Кристина Лорен

Совершенство

Christina Lauren

Sublime

Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster Books For Young readers, an imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division и литературного агентства Andrew Nürnberg.

No part of this book may be reproduced of transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

Copyright © 2014 by Lauren Billings and Christina Hobbs. All rights reserved.

Благодарности

Дремота дух сковала мой.

Тревоги больше нет;

Казалось, что поток земной

Ее не смоет след…

Из произведения сэра Уильяма Вордсворта «Дремота сковала дух мой»[1]

Кажется, эта книга так долго пряталась в самых дальних уголках наших сердец, и вот теперь она явилась миру! (Мы надеемся, что ведет она себя прилично и не грызет крекеры в вашей постели).

Наш агент Холли Рут все время была рядом в этом долгом путешествии, и все мы втроем исполнили смешной танец счастья, увидев, как результат нашего любимого труда в первый раз вышел из печати. Наш редактор Зарин Джефри хотела заполучить эту историю уже давно – задолго до того, как наши другие книги увидели свет, и мы подготовили специальный постамент в Стране чудес Кристины Лорен для обожаемых Колина и Люси тоже довольно давно, и каждая редакторская правка делала их только сильнее. Наша признательность Лиззи Бромли за потрясающую обложку. Каждый раз при виде ее у нас захватывает дыхание. Мы благодарим всех в Simon & Schuster Books for Young Readers – и особенно Кэти Хершбергер, Крисси. Но и Джулию Магир, которые с таким энтузиазмом приняли нас.

Наши рецензенты видели эту книгу столько раз, что, кажется, даже запутались в том, какая же версия последняя. А мы любим вас бесконечно: Элисон Черри, Марта Хенли, Эрин Биллингс Сервис и Энн Джеймисон. Особая благодарность критическому взгляду Майры Макинтайр, Гретхен Копманис и Тони Ирвинг. Спасибо, Лорен Суэро, за то, что оказалась таким невероятным помощником, и Натан Брэнсфорд, за то, что снабдил писательский мир четкой дорожной картой и набором инструментов, и всегда наша благодарность Тахире Мафи за уверение в том, что нам нужно лишь немного больше времени. Мы тебя обожаем.

Спасибо Джону Донелло для подсказки и дружбу, за бесконечные подтрунивания и, конечно, за внезапную идею, которая стала книгой.

И, в конечном итоге, благодарим наших мужей и детей за то, что поддерживали наш энтузиазм, начиная с того, как мы написали первое слово этого романа, до этого самого момента.

Ло, до начала «Башни ужасов» осталось 13 минут.

Крис, тогда давай уже заканчивать здесь, и отправляемся.

Sublime (пер. с англ.)

1. (прилагательное) Прозрачный, совершенный, абсолютный.

2. (глагол) Переход вещества из твердого состояния сразу в газообразное.

Глава 1

Она

Очнувшись, она обнаруживает, что лежит в неестественной позе: руки и ноги вывернуты под странным углом. И как она могла спать вот так, одна, на тропинке, и вокруг только листья, трава, облака. Не с неба же она упала.

Она садится, вся в пыли, все еще ничего не понимая. Позади нее узкая тропка исчезает за поворотом – заступившие ее деревья переливаются яркими красками осени. Перед ней озеро. Оно синее и совершенно спокойное; ровную гладь нарушает лишь легкая рябь на отмелях у берега. Повинуясь внутреннему импульсу, она подползает к озеру и заглядывает в воду, и ощущает укол инстинктивной жалости к девушке, что с потерянным видом глядит на нее в ответ.

И только поднявшись, она замечает нависающие над парком здания. Серые каменные громады, они высятся над пламенеющими верхушками деревьев, в упор уставившись на нее и на то место, где она упала. У нее такое ощущение, будто вид у зданий одновременно приветливый и угрожающий, словно она пребывает еще в том пограничном состоянии между сном и явью, когда сны могут сосуществовать с реальностью.

Но она не боится. Вместо этого она ощущает вспышку радостного волнения. Как спринтер при выстреле стартового пистолета.

Вперед.

Скользнув по тропинке, она выходит на утоптанную дорожку которая внезапно упирается в тротуар. Она не помнит, чтобы одевала это платье – легкий шелк с неярким цветочным принтом плещется вокруг колен. Она смотрит на свои ноги, такие незнакомые в новых жестких сандалиях. Ей самой не холодно, но на проходящих мимо школьниках шерстяная серосиняя форма. Индивидуальность проявляется только в деталях: сапоги, сережки, или – вспышкой – ярко-алый шарф. Но мало кто обращает внимание на хрупкую девушку ссутулившуюся на ветру.

Ей знаком сырой запах земли, и звуки – как каменные дома подхватывают во дворах эхо и удерживают его, замедляя время, затягивая разговоры. И по тому, как неистовствует вокруг нее ветер – плюс ее первое бесценное воспоминание о деревьях вокруг озера, – девушке становится ясно: сейчас осень.

Но выглядит все совершенно иначе, чем вчера. И вчера была весна.

Впереди нависает арка; поверху идут медные, покрытые сине-зеленой патиной – будто вырезанные из неба над головой – литеры:

ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ ШКОЛА СВ. ОСАННЫ СО СМЕШАННЫМ ОБУЧЕНИЕМ

КЛАССЫ К-12

ОСН. 1814

Ниже раскачивается на ветру широкая железная табличка:

А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море.

Марк 9:42

Территория школы больше, чем она ожидала, но каким-то образом она знает, куда смотреть – направо, не налево – туда, где группкой теснятся кирпичные строения поменьше и, немного дальше – деревянный домик. Она ускоряет шаг, охваченная возбуждением иного рода – словно входишь в дом, где тепло, уже зная, что будет на обед. Предвкушение чего-то знакомого. Вот только она понятия не имеет, где находится.

Или кем является.

Из четырех главных корпусов она выбирает тот, что слева, у самого края рощи. На ступеньках полно старшеклассников, но никто не помогает ей справиться с дверью, которая, кажется, вознамерилась собственным весом выдавить ее наружу. Дверная ручка у нее в руке наливается свинцом; кожа на пальцах, сжавших ручку, будто мерцает.

– Дверь закрой! – кричит кто-то. – Холодно!

Девушка ныряет в холл, забыв на время о светящихся пальцах. Внутри тепло. Воздух знакомо пахнет беконом и кофе. Она мнется у двери, но никто на нее не смотрит. Будто она – всего лишь еще одна школьница, частица толпы; в оживленной столовой, ни на секунду не замирая, кипит жизнь, и в вихре движения совершенно неподвижно стоит она. Она явно не невидимка – в окне справа она видит свое отражение, но кто знает, так ли это.

Наконец, пробравшись сквозь лабиринт из столов и стульев, она подходит к пожилой женщине, которая держит в руках какие-то бумажки – та стоит в дверях, ведущих на кухню. Отточенными движениями женщина отмечает галочками пункты у себя в списке – ручка так и порхает у нее в пальцах. Каждая новая галочка в точности такая же, как и все остальные. Пока девушка ждет, чтобы женщина обратила на нее внимание, на кончике языка вертится один-единственный вопрос.

Девушке страшно заговорить. Она не знает даже, кто она такая, не говоря уж о том, как задать вопрос, чтобы получить ответ, который ей так нужен. Покосившись вниз, она замечает, что кожа у нее слегка мерцает под желтоватым светом ламп, и впервые ей приходит в голову, что она выглядит не совсем… нормально. Вдруг, стоит ей раскрыть рот, она превратится в стаю ворон? Вдруг вместе с прошлым она вообще потеряла дар речи?

Соберись.

– Простите, – говорит она, а потом еще раз, погромче.

Женщина поднимает взгляд, явно удивленная тем, что видит перед собой – так близко – незнакомого человека. К ее замешательству явно примешиваются смущение и неловкость, когда она замечает испачканное землей платье, листья в волосах. Она пристально вглядывается в лицо девушки, будто ждет, что в памяти вот-вот всплывет имя.

– Вы?.. Чем я могу вам помочь?

Девушке хочется спросить: «Вы меня знаете?» Но вместо этого она задает другой вопрос:

– Какой сегодня день?

Женщина сдвигает брови, пристально разглядывая девушку. Это явно неправильный вопрос, но она все же отвечает:

– Вторник.

– Но какой именно вторник?

– Вторник, четвертое октября. – Женщина показывает на висящий за ее спиной календарь.

И только в этот момент девушка понимает, что дата ей ничем не поможет, потому что, хотя эти цифры и звучат как-то незнакомо и неправильно, она понятия не имеет, какой сейчас год. Она делает шаг назад, бормоча благодарности, и возвращается к своему месту у стенки. Она чувствует, будто привязана к этому зданию, будто именно здесь ее должны найти.

– Это ты, – скажет кто-то. – Ты вернулась. Вернулась.

* * *

Но никто этого не говорит. На протяжении следующего часа столовая постепенно пустеет; только за круглым столиком в углу хихикает компания девушек-подростков. Теперь ей уже совершенно ясно, что с ней что-то не так: они ни разу не смотрят в ее сторону. Потому что даже ее редкие, обрывочные воспоминания подсказывают, как быстро подростки обращают внимание на того, кто чем-то от них отличается.

Из кухни появляется парень, на ходу завязывая на шее тесемки красного фартука. Буйные темные кудри падают ему на глаза, и он встряхивает головой, чтобы убрать их.

И в этот момент ее безмолвное сердце сжимается в пустой клетке груди. И она вдруг понимает, что до сих пор не чувствовала ни голода, ни холода, что это – ее первое физическое ощущение с тех пор, как она очнулась под небом, полным кружащихся листьев.

Ее глаза впитывают каждую деталь его облика, легкие жаждут глотнуть воздуха, который до этого ей словно и не был нужен. Он высокий и худощавый, но при этом каким-то образом умудряется выглядеть мощным. Зубы у него белые, но чуточку неровные. Серебряное колечко обвивает изгиб его полной нижней губы, и желание потрогать его обжигает ей пальцы. Нос у него явно был сломан, как минимум, раз. Но он – совершенство. То, как вспыхивают его глаза, когда он поднимает взгляд, пробуждает в ней желание разделить с ним себя. Но что именно? Личность? Тело? Как она может делиться чем-то, о чем не имеет ровно никакого понятия?

Когда он подходит к столику в углу, школьницы перестают болтать и обращают на него полные ожидания взгляды, задорные улыбки – наизготовку

– Приветики, – он машет им рукой. – Поздний завтрак?

Блондинка с ядовито-розовой прядью в волосах подается вперед и ленивым движением тянет его за завязку фартука, распуская узел.

– Так, зашли раздобыть чего-нибудь вкусненького.

Парень улыбается, но такой терпеливой ухмылкой – лицо его остается расслабленным, а губы лишь слегка растягиваются – и отступает, оставляя ее с пустыми руками.

– Давайте, берите, что хочется, – предлагает он, направляясь к буфетной стойке у дальней стены. – Мне тут скоро все убирать.

– Джей говорит, вы с парнями вытворяли вчера всякие безумные штуки на карьере, – говорит она.

– Угу, – он кивает медленным, небрежным движением и отбрасывает со лба густую вьющуюся прядь. – Прыгнули пару раз. Было довольно стремно.

Короткая пауза.

– Мой вам совет, девчонки, слопать что-нибудь поскорее. Кухня закрылась пять минут назад.

Девушка машинально бросает взгляд в сторону кухни и замечает пожилую женщину, которая, стоя в дверях, наблюдает за парнем. Женщина немедленно переводит взгляд на нее – настороженный и немигающий; девушка первой отводит глаза.

– Ты что, не можешь посидеть с нами минуточку просто так? – тянет Девушка с Розовыми Волосами, надувая губы.

– Прости, Аманда, у меня сейчас алгебра в Хэнли. Я здесь только, чтобы помочь Дот прибраться на кухне.

Его вид просто завораживает: неторопливая улыбка, разворот плеч, то, как непринужденно, сунув руки в карманы, он покачивается на пятках.

Понятно, почему этим девушкам так хочется, чтобы он остался с ними.

Но тут он поворачивается, отводит взгляд от сидящих за столом подружек и смотрит прямо на одинокую девушку, что наблюдает за ним. Она видит, как на шее у него начинает биться жилка, и чувствует, как ее собственный пульс эхом вторит этому биению.

И он видит ее: голые руки и ноги, весеннее платье в разгар октября.

– Ты пришла позавтракать? – спрашивает он. Его голос пронизывает ее насквозь. – Последний шанс…

Ее рот открывается вновь, и она никак не ожидает тех слов, что вырываются из него; но в стаю ворон она тоже не превращается.

– Мне кажется, я пришла за тобой.

Глава 2

Он

Неделю спустя

Колин мнется у двери, разглядывая собственные, торчащие из свеженаложенного гипса пальцы. Они выглядят большими и неуклюжими – некоторые из них кривые от прошлых еще переломов, которые он так и не удосужился вправить. Костяшки у него широкие, и кожа на пальцах вся в неровностях от царапин и ссадин, которые должны зажить сами по себе. Сегодня пальцы у него сильно распухли. Вид у них неважный. Ясно, что с ними плохо обращались. Когда, наконец, он открывает дверь, его босс смотрит прямо на него.

– Колин, – произносит Дот. Вид у нее мрачный, но решительный. – Джо звонил, сказал, ты все утро провел в медпункте.

Ей не нужно добавлять: «Можешь не оправдываться» или: «Я так и знала, что это произойдет опять».

Он делает прерывистый вдох, и выдох облачком повисает перед ним в холодном воздухе.

– Дот, прости, – говорит он, отпуская дверь, которая закрывается за его спиной.

– У меня-то чего прощения просить? Это у тебя рука в гипсе.

Кашлянув, она дотрагивается до гипса. Выражение лица у нее смягчается.

– Что, в этот раз перелом?

Он кивает.

– Так чего на работу явился?

Фартук у нее мокрый насквозь. Опять она посуду мыла, и Колин мысленно делает себе пометку намылить шею Дэну за то, что тот не закончил все как следует, прежде чем бежать на урок.

– Я зашел сказать, что не смогу работать следующие две недели.

– Всего две? – Она склоняет голову набок и глядит ему прямо в глаза – ловит на вранье.

– Ну, четыре. – Он мнется, делает движение, чтобы почесать шею сломанной рукой, и морщится, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ругнуться при Дот. Не хочется ее расстраивать.

– И на тренировки по баскетболу ты уже три недели не являлся, – продолжает она. Глаза у него расширяются. – Да-да, и об этом я тоже знаю. Говорила неделю назад с тренером Такером; он сказал, тебя из команды отчислили.

– Ну ладно тебе, Дот. Ты же знаешь, не мое это.

Дот щурится, внимательно его разглядывая.

– А что же именно тогда твое? Гонки со смертью? Хочешь, чтобы мы тут все спились от страха за тебя? Парень, мне всегда нравился твой драйв, но больше это безумие я терпеть не намерена.

– Да это не безумие, – возражает Колин вопреки здравому смыслу. – Это велосипедный спорт.

– А вот это уже явное вранье. Это опасные трюки и рискованные выходки, прыжки с вагонов на рельсы. Это поездочки по рельсам, а также по веревочным мостам через карьер.

Он удивленно поднимает глаза, и Дот яростно кивает.

– О да, я и об этом знаю. Ты же убиться мог. Когда, наконец, до тебя дойдет, что рисковать можно до определенного предела – пока еще не слишком поздно?

– Джо в курсе? – тихо вырывается у Колина.

– Нет. – Он улавливает в ее голосе нотку тепла, а также непроизнесенное «пока». – Притормози. Трюки, гонки. Все это. Я уже слишком стара, чтобы ночи не спать, беспокоиться за тебя.

Она замолкает, взвешивая слова, потом заговаривает вновь.

– Знаю, в семнадцать лет мальчикам кажется, что ничего с ними приключиться не может, но уж тебе-то лучше других известно, как легко потерять человека. Я не собираюсь позволить этому случиться с тобой.

Он слегка напрягается, и Дот притрагивается к его руке.

– Просто пообещай, что будешь осторожнее. Обещай, что подумаешь над этим. – В ответ он молчит, и на один долгий миг она закрывает глаза.

– Я урезаю твои карманные расходы и отзываю пропуск в парки штата. Твои передвижения ограничены территорией школы, пока я не разрешу тебе выходить. – Она бросает на него взгляд, должно быть, ожидая взрыва, но он знает – дело того не стоит. С тех пор, как не стало родителей Колина, Джо приютил мальчика под своей крышей и ведал официальными делами, касавшимися скудного наследства, но неофициально последнее слово всегда оставалось за Дот. Колина они держали на длинном поводке, и, когда он злоупотреблял этой возможностью – с предсказуемыми последствиями, – они всегда были рядом. Подобное положение вещей существовало уже довольно долго.

Он кивает, забрасывает рюкзак за плечо, идет в кухню, чтобы вычеркнуть свое имя из графика дежурств по кухне. Скрип маркера в тишине звучит как окончательный приговор, и он чувствует, как взгляд Дот сверлит ему спину. Он терпеть не может ее разочаровывать. Знает, как сильно она за него беспокоится; что тревожные мысли о нем постоянно вертятся у нее в голове, как заезженная пластинка. Именно поэтому вчера ночью он прятался со сломанной рукой у себя в комнате, вместо того, чтобы сразу пойти в медпункт. Именно поэтому Дот и Джо никогда, ни при каких обстоятельствах не узнают и половины тех глупостей, которые он успел наделать. Натянув на ветру капюшон, он хватается за перила и поднимается по ступенькам Хэнли-холла. Ощущает привычный холодок металла под ладонью – перила ощущаются холоднее, даже чем стылый осенний воздух, забирающийся под одежду. Белая краска на перилах уже шелушится, и вся поверхность исчерчена отметинами велосипедных шин и колес скейтбордов – большинство оставил он сам. По краям отметин уже начала расползаться ржавчина. Поспать этой ночью ему удалось недолго – он постоянно просыпался от режущей боли в руке. Теперь чувствует себя больным и уставшим и вообще не уверен, что сегодняшний день ему по плечу.

Он толкает дверь, и его приветствует пустота; тишина звенит от синхронного тиканья часов на противоположных концах длинного коридора.

Но коридор пустеет недолго. Раздается звонок, и, свернув за угол, он наталкивается на Джея, который тискает девушку у шкафчиков рядом с дверью в класс – в его русых волосах блуждает десяток алых акриловых ногтей.

Джей оглядывается на Колина и ухмыляется.

– Явился, наконец, прогульщик, – говорит он. – Пропустил самую заковыристую в мире алгебру. Я прямо чувствовал, как у меня мозги из ушей лезут.

Колин кивает в знак приветствия и помахивает гипсом.

– Я бы предпочел этому алгебру.

– Мне бы твою уверенность. – Последнее завоевание Джея нехотя удаляется, и парни заходят в класс. Кабинет постепенно заполняется учениками; Колин бросает рюкзак на парту и начинает копаться в нем в поисках папки с заданием.

– Так ты был прав, – спрашивает Джей, кивая на гипс. – Сломана?

– Ага, – Колин быстро, насколько это возможно с единственной действующей рукой, отыскивает папку и запихивает все остальное обратно в рюкзак.

– Что, Джо с Дот уже зачитали тебе твои права? Предъявили обвинение? – Джей ходил в школу Св. Осанны столько же, сколько и Колин – с детского сада, и ему прекрасно известно, что Дот никогда не одобряла тягу обоих мальчишек к приключениям.

Колин кидает на него серьезный взгляд.

– Это была Дот.

Джей напрягается:

– Плакали твои легкие денежки?

– Ага. И я заточен на территории школы на неопределенный срок. Хорошо еще, что ты спрятал велосипед у своих родителей – а то она бы и его забрала!

– Жестко.

Колин бурчит что-то в знак согласия и передает учителю папку с заданием. Обиднее всего то, что в этот раз ничего особо опасного не предполагалось. Неделю назад он прыгнул на велосипеде с края карьера на валун на самом дне, и ничего, ни царапины. А вчера, облажавшись, не смог выполнить элементарный прыжок на рампе.

– Капюшон долой, Колин, – говорит миссис Польцевски. Парень откидывает капюшон, отбрасывает волосы со лба и садится за парту.

И как раз в ту секунду, как звонит звонок, входит она. Девушка из столовой. Колин не видел ее неделю, и все это время он не мог перестать думать о том, что она сказала перед тем, как выбежать за дверь.

Мне кажется, я пришла за тобой.

Да кто вообще способен на то, чтобы сказать подобную фигню? Он собирался было окликнуть ее, но она исчезла прежде, чем он успел закрыть рот.

Проскользнув в кабинет, она занимает место в соседнем с ним ряду, кидает на него быстрый взгляд и так же быстро отводит глаза. В руках у нее ничего нет – ни учебников, ни тетрадей, ни рюкзака. Несколько человек наблюдают за тем, как она садится, но ее движения так легки и свободны, что, кажется, она уже влилась в общий ритм класса.

– Если тебе целый месяц нельзя будет ездить, надо продумать план, – шепчет Джей. – Вряд ли ты сможешь сидеть тут безвылазно целый месяц – свихнешься.

Колин только хмыкает в ответ – ему не до того. Это просто безумие: она как не из этого мира. Тонкая пленка света, кажется, обтягивает кожу ее обнаженных рук. В ее светлых, почти белых волосах уже нет листьев; на ней рубашка-оксфорд оттенка французской лазури, темно-синяя форменная юбка, на ногах эти вызывающие, до колен, черные сапоги со шнуровкой. Губы у нее полные и красные, ресницы густые. Выглядит она так, будто достаточно одного грязного словечка, вылетевшего из ее рта, и ты будешь готов сорвать с себя одежду. Словно почувствовав его взгляд, она вытягивает ноги чуть дальше под партой и стискивает ладони.

Джей тычет Колина в руку пальцем, прямо над гипсом.

– Ты ведь не позволишь этой маленькой повязочке помешать тебе развлекаться, а?

Тот отрывает взгляд от девушки, чтобы взглянуть на Джея.

– Ты что, шутишь? Да существует множество способов влипнуть в неприятности, не покидая школьной территории.

Джей ухмыляется и стукает кулаком о кулак Колина – на здоровой руке.

Миссис Польцевски сосредоточенно разбирается с бумагами у себя на столе, не обращая внимания на приглушенный шум и суету вокруг: кто-то открывает учебник, кто-то перелистывает страницы, кто-то хмыкает себе под нос, или кашляет, или точит карандаш. Девушка просто сидит и смотрит прямо перед собой, и выглядит это так, будто она изо всех сил старается остаться незамеченной.

Где она была все это время?

Краем глаза Колин замечает, как она берет своими тонкими пальцами карандаш, который кто-то оставил на столе. Она вертит его в руке еще и еще раз, будто делает упражнение, и рассматривает его при этом так пристально, словно подозревает, что это не карандаш, а волшебная палочка.

Нет, Колин, кажется, никогда не видел настолько светлых волос. Вот, изучая карандаш, она слегка наклоняет голову; солнечный луч запутывается в волосах, и они кажутся почти прозрачными.

Волосы струйками рассыпаются по слегка ссутуленным плечам, которые кажутся слишком хрупкими под рубашкой, которая явно велика. Не девушка, а тень. Тень в шапке из солнечного света.

Почувствовав его взгляд, она оборачивается, и невольная улыбка приподнимает краешек ее губ. Ямочка на щеке наводит его на мысли об озорном смехе, о притворных отказах, о вкусе сахара на языке. Его взгляд встречают темно-серые, почти черные глаза, и цвет этот кажется живым, переливающимся, будто океан в бурю – притягивающий, затягивающий.

И он позволяет себе утонуть.

Глава 3

Она

Единственный, кто глядит на нее – тот самый парень, чье лицо она не могла выкинуть из головы всю неделю: растрепанные темные волосы явно нуждаются в стрижке, рука в свежем гипсе, и яростные янтарные глаза, пронзающие ее насквозь.

– Привет, – хрипло произносит она, заставив себя перестать улыбаться. Голос у нее прерывается – за шесть недель она им воспользовалась в первый раз. Первый раз с тех пор, как она заговорила с этим парнем в столовой, а потом захлопнула за собой дверь, намереваясь бежать прямиком в полицию и сказать им, что ей нужна помощь. Однако могла добраться только до массивных ворот у выхода с территории школы. Но каждый раз первый шаг за ворота переносил ее обратно, прямо на ту тропинку, где она очнулась, будто раз за разом проигрывалась одна и та же песня. И так три раза.

Глаза парня сужаются; взгляд скользит по ее щеке, по носу, задерживается на губах. Он медленно моргает, раз, другой.

– Куда это ты пропала?

Никуда, думает она, вспоминая заброшенный сарай, который нашла на пустыре за школой. Сарай был совершенно пуст, как и ее память – идеальный дом для такой, как она: без имени, без прошлого.

Уже неделю каждое утро ее необъяснимо тянуло к этому корпусу и, наконец, она набралась достаточно храбрости, чтобы украсть форму, войти внутрь и сесть за парту

– Ты исчезла, – произносит он.

Она ерзает на стуле, бросает взгляд на его губы.

– Знаю. Просто не могла придумать ничего, что могло бы затмить впечатление от моей первой фразы.

– Держи, – смеется парень и подталкивает к ней свой раскрытый учебник.

Она моргает, и призрачное эхо пульса бьется у нее в горле от того, как его взгляд изучает ее лицо, от того, как он слегка надувает губы, прежде чем улыбнуться.

– Спасибо, – говорит она. – Но все нормально. Я могу просто послушать.

Он пожимает плечами, но не отодвигается.

– Похоже, сегодня мы проходим историю зарождения капиталистических отношений. Мне бы не хотелось, чтобы ты упустила хоть часть этого увлекательного занятия.

Девушке не совсем понятно, как себя вести. Физическая, почти болезненная тяга к нему заставляет ее заподозрить, что именно в нем причина того, что ее буквально тащит сюда каждое утро, как в тот первый день в столовой. Но он кажется таким милым, даже беззащитным, будто она – вымазанная медом липучка, а этот идеальный парень летает вокруг, ничего не подозревая. Ну что это за девушка, которой ни спать не нужно, ни есть, и которую каждый раз, как она пытается уйти с территории школы, притягивает обратно?

Он все продолжает на нее смотреть, и она поводит плечом, позволяя волосам занавесом упасть между ними.

– Колин? – Звучит женский голос, четкий и властный.

Давление от его взгляда исчезает.

– Простите, миссис Польцевски, – говорит он.

– Ты кто такая, детка? – спрашивает учительница.

Кабинет – как огромный пузырь, немой, пульсирующий ожиданием, и девушка осознает, что учительница обращается к ней. Но, пока вопрос повисает в воздухе, у нее в голове раздается мужской голос.

«Наверняка ты не знаешь, что твое имя означает «свет», – прошептал он; его губы слишком близко от ее уха.

«Я знаю», – хотела сказать она, но рука на горле не давала даже воздуха в грудь набрать.

– Люсия, – резко выдыхает она. – Меня зовут Люси.

Учительница кивает.

– Ты новенькая, Люси?

При звуках чужого голоса, произносящего ее имя, внутри у нее что-то сжимается. На один веский миг она чувствует себя настоящей, будто она – воздушный шарик, и кто-то, наконец, привязал к веревочке груз. Может, если у девушки есть имя, она не может просто так взять и улететь в небо?

Люси кивает, и призрачный жар обжигает ей щеку, там, где она опять чувствует вернувшийся взгляд Колина.

– Тебя нет у меня в списке, Люси. Можешь сходить в офис, чтобы тебя записали?

– Простите, – отвечает Люси, борясь с охватившей ее паникой. – Я только сегодня пришла.

Миссис Польцевски улыбается.

– Только не забудь занести мне твою карточку. Я в ней распишусь.

Люси опять кивает; ей хочется исчезнуть, раствориться, как тень в темноте.

Конечно, она знала, что ей велят уйти, но она не знает даже, где здесь офис, и, кроме того, не чувствует в себе решимости выйти на улицу, на ветер, который, кажется, весит больше, чем она сама. В любом случае ноги ее, кажется, приросли к полу, и выйти наружу она не может. Она садится на пол в конце коридора, подтянув колени к груди, и ждет, когда внутренний импульс вновь поможет ей подняться.

Слышно, как открывается дверь и снова закрывается с тихим щелчком.

– Люси? – Один из двух голосов в этом мире, и этот связан у нее с конкретным именем – Колин. Голос звучит тихо и неуверенно, но звук у него такой глубокий, что с легкостью долетает до конца коридора; а вот и он сам – его длинная фигура движется так же легко – прямо к ней.

– Эй. Тебе помощь нужна – найти офис?

Она мотает головой, жалея, что у нее совершенно ничего с собой нет, никаких вещей, которые можно было бы собрать, имея деловитый, а не потерянный вид, как у девушки, которая сидит на полу без всякой цели. Вместо этого она встает и поворачивается, наблюдая, как узоры на досках пола свиваются в тропинку под ее ногами. Ей ясно, что из этого выйдет: он пойдет с ней, заметит, как она борется с ветром, спросит, все ли у нее в порядке. И что она на это ответит? Я не знаю. Я свое имя только пять минут назад вспомнила.

– Эй, погоди.

Она дергает за ручку, но дверь заперта. Пробует соседнюю. Тоже заперто.

– Люси, постой, – говорит Колин. – Что ты ищешь? Сюда нельзя. Это шкаф для уборщиц.

Она останавливается и поворачивается к нему, оказываясь лицом к лицу, и он смотрит на нее. По-настоящему смотрит, будто ему хочется запечатлеть в памяти каждую черточку. Когда их глаза встречаются, он издает сдавленный звук, прищуривает глаза и подается вперед. Гтаза у нее неопределенного зеленовато-карего оттенка; она вглядывалась в них часами в найденном ею старом зеркале в надежде вспомнить девушку, которой они принадлежали.

– Что? – спрашивает она. – Почему ты так на меня смотришь?

Он мотает головой.

– Ты…

– Я – что?

Что он скажет? Что он видит?

Он вновь моргает, медленно, и тут она понимает, что это его особенная черта: неосознанный, неторопливый взмах ресницами, словно он вбирает в себя ее образ и проявляет его на обратной стороне век.

– Чересчур, – шепчет он.

И с этим словом в голове у нее опять звучит тот другой мужской голос, эхо того же страшного воспоминания.

«Ты же понимаешь, для меня это тоже чересчур».

Распахнув глаза, она отшатывается назад.

– Ты в порядке? – спрашивает Колин, но она уже отворачивается, уже убегает прочь.

Влажные губы прижимаются к ее уху, и он спрашивает:

«Ты боишься смерти?»

Ее отражение – вспышкой, очень четко – в серебряном зеркале лезвия. Дыхание, пахнущее кофе и сахаром, сигаретами и удовольствием. Холодная вода плещется у самой головы. Нож в крови, в ее крови, и она чувствует, как распахивается ее плоть.

Она вываливается из боковой двери, глотая холодный осенний воздух.

Так вот кто она такая. Она – девушка, которой нет больше в живых.

Глава 4

Он

– А вот и новая девушка, – говорит Джей набитым сэндвичем ртом.

Колин прослеживает его взгляд и бурчит под нос что-то неопределенное, наблюдая, как Люси плывет через футбольное поле. Когда она одна, она исключительно изящна – длинные ноги, тонкий силуэт. Когда рядом оказывается кто-то еще, она словно сжимается, погружаясь в себя: сутулится, голова втягивается в плечи.

Она напоминает ему самого себя после того, как родители умерли, а он – нет, и чувство вины и печаль тяжким грузом давили ему на ребра. Он не представлял, как с этим справляться. Сперва, когда люди пытались заговорить с ним, ему хотелось одного: раствориться в воздухе и исчезнуть сразу в тысяче разных направлений. Люси производит впечатление той же недоуменной хрупкости.

Прошло уже три дня с тех пор, как она объявилась в его классе, одарила его невыносимо уязвимой улыбкой, а потом сбежала опять. Никто с ней не разговаривает. Никто на нее не смотрит. У нее нет учебников, нет даже рюкзака. Она разглядывает каждый корпус так, будто пытается разобрать сквозь стены, что там внутри. Когда Люси проходит мимо статуи святой Осанны Андреази, стоящей в самом темном уголке двора, она всегда касается протянутой вперед каменной руки. И всякий раз сначала отдергивает свою руку будто обжегшись, а потом притрагивается к камню еще, очень осторожно. Никто кроме Люси никогда не трогает статую – говорят, она проклята. Колин никогда ни с кем не видит девушку. Люси даже не ходит каждый день на уроки. Она вроде как просто болтается по территории школы.

Он чувствует себя чуть ли не маньяком от того, что успел заметить все эти вещи, хотя все остальные, кажется, рады оставить ее в покое. Большинство новичков получают расписание уроков и включаются в школьную жизнь. Люси, кажется, твердо решила остаться неорганизованной.

По крайней мере, сегодня вид у нее безмятежный, будто она получает удовольствие от последних теплых деньков перед тем, как погода уйдет в суровый минус. Все же на улице довольно холодно, но она никогда не носит ни куртку, ни пиджак. Как она не мерзнет? Ну, наверняка она живет не на территории школы, успокаивает он сам себя. Может, она пальто дома оставила.

– Вообще-то она странная какая-то, – говорит Джей.

Это отвлекает Колина от раздумий, и он смотрит на Джея, пытаясь понять, что тот имеет в виду. Две ночи подряд Колин засыпал с мыслями о переменчивом цвете глаз Люси. Неужели Джей тоже это заметил?

– Странная в каком смысле?

Джей пожимает плечами и, откусив еще кусок сэндвича, задирает ноги, уперев их в стену художественного корпуса. Грязно-серые кроссовки сливаются с бетоном.

– Она была у нас на английском пару раз. Молчаливая такая.

– Да, и эти глаза…

– Глаза? – покосившись на Колина, переспрашивает Джей.

– Да неважно. Они… Я не знаю. Другие.

– Другие? Они ж у нее вроде как карие, или что?

– Может, серые… – бормочет Колин под нос, но сердце у него так и грохочет.

Он подозревает, что, скажи он: «они как расплавленный металл», Джей пойдет и закажет ему футболку с надписью Я – УТОНЧЕННЫЙ ПОЭТ поперек груди.

– Темные волосы, серые глаза, – говорит Джей, будто перечисляет составляющие понятия «обыкновенная». Колин замирает, не донеся свой сэндвич до рта. Он поворачивается к Джею, чтобы убедиться, что они смотрят на одну и ту же девушку. Да, это так.

– Темные волосы? – спрашивает Колин – Вон у той девчонки?

– Э-э, да, – отвечает Джей. – Вон у той, на которую ты пялишься, по крайней мере, последние двадцать минут.

Волосы Люси нельзя назвать темными. Даже с натяжкой. Колин опять смотрит на нее и ежится. Натягивает капюшон.

Интересно, не должно ли его пугать то, что Джей видит темные волосы там, где он видит почти белые. Но – и его охватывает странный жар при этой мысли – ему нравится, что он видит ее по-другому. Это кажется странным, нереальным, и ему приходит в голову, что эта реакция происходит из той же области его мозга, которая включается всякий раз, как он смотрит вниз со скалы и, вместо того, чтобы думать «Назад», думает «Жми на педали».

– Аманда сказала, что видела, как девочка шла к озеру, – продолжает Джей.

– К озеру?

– Ага. Она новенькая, откуда ей знать все эти истории, правда?

Колин кивает.

– Нет, конечно, она ничего этого не знает.

Истории эти такие же древние, как школьные корпуса: «ходоки», среди бела дна слоняющиеся по территории, ничего не понимающие и потерянные. Мужчина в военной форме, сидящий на скамейке у озера. Девушка, исчезающая между двух деревьев. Иногда кто-то из учеников рассказывает всем, что «ходок» пытался с ним заговорить или, хуже, схватить его. Все эти страшилки с привидениями, легенды, возникшие на почве мрачных школьных преданий. Католическая школа была выстроена на могилах детей первых поселенцев, которых выжившие похоронили, а потом отправились штурмовать горы, но в первую же неделю после открытия заведения при пожаре в часовне сгорели еще двое детей. Год за годом ученики школы рассказывали друг другу, что видели двух потерянных детей у статуи святой Осанны или на скамье в заново отстроенной часовне. Легенда продолжала жить, и со временем популяция «ходоков» в коллективном воображении школьников только выросла. Колин понимает: такие страшилки нужны каждому новому поколению учеников, чтобы в школе было что-то необычное, а сами они казались бы себе храбрецами. Но хотя все уверяют, что не верят в существование «ходоков», только обкурившиеся либо пьяные осмеливаются – если их возьмут на «слабо» на Хэллоуин – болтаться у самого озера или заходить подальше в лес. Или психи всякие вроде них с Джеем, которым нужно, чтобы никто не видел, чем они занимаются. И конечно, именно Аманда заметила там Люси.

Джей убирает ноги со стены.

– Она тебе нравится.

Колин нагибается завязать шнурки, которые и не думали развязываться.

– Да это круто, что девчонка тебе нравится. Она не уродина, ничего такого, но она… Я не знаю. Ъгхая. – Джей делает долгий глоток из бутылки с водой. – Может, это не так уж и плохо. Аманда вон никогда не затыкалась. Господи. Дай угадаю, она постоянно болтала, пока вы с ней…

– Чувак. – Колину не хочется думать о другой девушке, когда он смотрит на Люси. Это кажется неправильным, будто сравниваешь речную гальку с рубином.

– В точку, да? – усмехается Джей и изображает с помощью пальцев гавкающую пасть:

– О Колин, Колин, Колин, – произносит он притворно высоким и дрожащим голосом.

Колин не отвечает, засунув вместо этого в рот пригоршню чипсов. И, кстати, у Джея вышло очень похоже.

– Ты с ней говорил? – спрашивает Джей.

– С Амандой?

– С новой девушкой.

Колин пожимает плечами и вытирает ладони о джинсы.

– Пару раз. В последний раз она от меня сбежала.

– Это потому, что ты урод, – говорит Джей, ткнув его кулаком в плечо, – Симпатичный, конечно, но все же урод.

Помолчав, Колин собирает обертки, комкает их и зашвыривает в мусорку.

– Ты только что назвал меня симпатичным уродом.

Джей подмигивает ему, но две секунды спустя Колин опять получает тычок в здоровое плечо.

– Так ты собираешься с ней поговорить, или как?

Колин пожимает плечами, зная, что собирается.

– Ладно, любовничек, – вздыхает Джей, потягиваясь. – Приятно было поболтать, но я обещал Шелби, что мы встретимся за школой.

– Ты – ходячее клише.

Джей относится к девушкам примерно так, как Колин – к велосипедным шинам. Пара безумных поездок – и до свидания. Проигнорировав комментарий друга, Джей кивает подбородком в сторону Люси, которая уже идет обратно через двор метрах пяти от них.

– Она возвращается.

На какую-то секунду глаза Люси встречаются с его глазами. И, хотя Колину кажется, что она тоже за ним наблюдала, девушка вдруг меняет направление, ускоряет шаг, и расстояние между ними начинает увеличиваться.

– Вперед. – Джей покровительственно хлопает Колина по спине и удаляется.

Колин поднимается и широкими, быстрыми шагами идет через футбольное поле, стараясь ее нагнать. Он понятия не имеет, о чем говорить, с чего начать. Это совсем другое, чем с девчонками из школы, которые помнят его еще пятилетним, когда он еще толком и писать не умел. Девчонки, которые знают, что, когда ему было десять, он целую неделю носил одну и ту же футболку с Ханом Соло. Девчонки, которые потом, похоже, никогда не могли сказать «нет». Нет, это будто подкрадываешься к экзотической змее.

Явно почувствовав, что он рядом, Люси поворачивается и смотрит на него.

– Привет, – нервно произносит Колин, засовывая здоровую руку в карман. Не знает, куда девать вторую.

Она хмурится, но не останавливается.

– Ни разу не видел, чтобы ты ела, – продолжает парень, шагая рядом. – Ты что, не голодная была? Дот делает вкуснющий сыр на гриле.

Люси только едва заметно качает головой, но этого достаточно, чтобы он ощутил прилив робкой надежды.

– Тебе не холодно? У меня в комнате флиска есть… – Колин морщится. Звучит, как самая дурацкая пикаперская фраза.

Еще с минуту они молча продолжают идти, только листья шуршат под ногами. Молчание становится неловким, но, странное дело, ощущения, что его игнорируют, у Колина нет.

– Ты что, недавно сюда переехала? – он улыбается ей, склонив голову набок. – Ты будто просто – раз, и появилась.

Она слегка сбивается с шага, но это все. Колин изучает ее профиль: нежная бледная кожа и пухлые алые губы, как будто все время слегка надутые.

– А в какую школу ты ходила до этого? – интересуется он.

Люси ускоряет шаг, но ничего не отвечает. Парень уже решает сдаться, когда она почти останавливается и, показывая на его гипс, произносит:

– Как ты сломал руку?

Он бессознательно сжимает и разжимает пальцы на левой руке.

– Да на велосипеде. Прыжок не удался.

– Болит? – спрашивает она. Голос у нее хриплый, будто прошлым вечером она была на концерте и орала там так, что чуть голова не отвалилась. Он представляет себе, как она танцует одна, будто с цепи сорвалась, и ей совершенно наплевать, что о ней подумают.

– He-а. Бывало и хуже. Кости ломал, трещины, сотрясения мозга, вывихи. Все было. А это – фигня. – Тут он резко замолкает, осознав, что это звучит, будто он хвастает, как какой-нибудь типчик из студенческого братства, который треплется всем, как бьет о лоб пивные бутылки.

Люси хмурится вновь.

– Почему ты продолжаешь этим заниматься, если все время причиняешь себе боль?

– Ради острых ощущений, – даже не задумавшись, отвечает Колин. – Для адреналина. Ну, такое чувство, знаешь, когда делаешь что-то, и это напоминает тебе: ты жив?

Люси резко останавливается; лицо у нее теряет всякое выражение, и она обхватывает себя руками.

– Мне надо идти.

– Погоди, – просит он. Но уже слишком поздно. Она удаляется прочь быстрым, решительным шагом.

Глава 5

Она

Как только Люси вспоминает о том, что с ней случилось, в памяти всплывает еще несколько островков-воспоминаний, соединенных зыбкой сетью ассоциаций. Она вспоминает себя: громкий смех, тонкие руки и волосы настолько безнадежно-прямые, что постоянно выбивались из любой заколки или резинки. Ей легко давалась химия, а еще она любила искусство и запах апельсинов и боялась собак.

Она вспоминает лицо своей первой учительницы, но не лицо отца. Вспоминает любимые драные джинсы и толстовку с Куки-монстром, которую маленькой требовала надевать каждый день.

Другими словами, она не вспоминает ничего такого, что могло бы хоть как-то намекнуть на то, почему она здесь, а не раскатывает где-нибудь на облаке, или не танцует в пламени где-то там, внизу.

И этот самый вопрос – Зачем я здесь? – начинает потихоньку разъедать ее скромную защитную оболочку. Вопросы жгут ей язык. Но она знает – отвечать на них некому. С тех пор, как она очнулась, часами размышляла, пытаясь понять, кто же она такая. Если она вернулась на то место, где была убита, значит, она – призрак? И если это действительно так, то каким образом она может носить одежду, открывать двери – как ее могут видеть? Может, она – ангел, упавший, пробив облака, на тропинку у озера? Тогда куда девались крылья? Где чувство цели?

В груди – тянущее чувство постоянной тревоги, ощущение, что она может взять и исчезнуть так же быстро – и загадочно, – как появилась. Почему-то мысль о том, что она будет не здесь, а где-то еще, пугает Люси гораздо больше, чем возможность остаться здесь в качестве тени. По крайней мере, это место кажется знакомым. А какое-то другое может оказаться полным кошмаром: многоголовые монстры, иссиня-черная тьма, желтые клыки и тоска.

У стольких вещей в этом странном существовании просто отсутствует смысл. Во дворе стоит статуя – та, с простертыми руками, в плаще, падающем тяжелыми мраморными складками с плеч. Люси уверена – в прошлом она касалась статуи множество раз, но теперь это ощущение… какое-то неправильное. Или, скорее, оно более правильное, чем должно быть, когда трогаешь камень. Когда Люси в первый раз задержала руку на изящно вырезанных пальцах, она попыталась вспомнить в точности тот момент, когда она притрагивалась к ним раньше, и удивилась странной на ощупь бархатистой поверхности камня. Но в последний раз она резко отдернула руку: ей показалось – нет, она была уверена, – что ощутила легкое тепло под мраморной кожей и то, что один из пальцев шевельнулся. Остальные ребята огибали статую по широкой дуге, но Люси она манила.

И еще одна вещь, которая отличает ее от остальных: кожа становится почти прозрачной под лучами солнца. Обыденные предметы вроде карандашей и камней завораживают ее, но, когда она берет их в руки, вещи будто наливаются свинцом. Она достаточно материальна, чтобы носить одежду, но вещи весят гораздо больше, чем она сама, и никогда не дают о себе забыть: чересчур жесткая ткань постоянно трется о кожу. В голове у нее полно вопросов и почти нет воспоминаний. Такое ощущение, что ее обронили здесь, и вот она парит в подвешенном состоянии, ждет, когда раздастся грохот от ее падения.

Иногда полнейшая неизвестность, в которой она пребывает, добирается до ее сознания, и тогда она чувствует, что ей нечем дышать, как сжимается грудь и накатывает паника. В такие моменты Люси закрывает глаза и отгораживается от всего, погружаясь в тишину и покой. Вот она, здесь, призрак в девичьей одежде, не дающая покоя этой школе; ей просто нужно к этому привыкнуть. Но ей не хочется лишать покоя кого бы то ни было. Ей хочется стать осязаемой, реальной. Спать в общежитии, есть в столовой, флиртовать. С ним. Все, чего ей хочется – это быть рядом с ним.

И, похоже, ему хочется того же. Колин следует за ней повсюду, и если она – это сплошные вопросы и сомнения, он будто плывет по течению, счастливый уже тем, что может быть с ней рядом. Его присутствие отзывается теплой, мурлыкающей пульсацией под кожей. Он следует за ней по пятам, когда она идет по коридору из класса в класс. Иногда он идет рядом и говорит – обо всем, – хотя она редко отвечает на его вопросы. Он перестал предлагать ей свой обед. Перестал предлагать свои учебники. С того первого дня в коридоре он ни разу не попытался к ней прикоснуться. Но лишать ее своей компании он не спешит.

* * *

Она намеренно держит дистанцию со всеми остальными потому, что чувствует себя настолько другой. Она так и не нашла в себе сил выкинуть ту одежду, в которой она очнулась, но эти вещи – сиротливая стопка на полу в найденном ею сарае – кажутся зацепкой, привязкой к какому-то иному месту Каждый раз, как Люси смотрит на них, ей становится ясно: именно в этом она была похоронена, лежала где-то в оставленной ею могиле. Новая одежда – украденная униформа – уныло свисает с ее худых плеч. Она заставляет себя ходить на уроки, потому что – ну что еще у нее есть? По крайней мере, так она может быть рядом с ним. И чем он ближе, тем она чувствует себя спокойнее. Насколько это опасно – так сильно хотеть узнать кого-то, не зная при этом, кто есть она сама?

Она притворяется, что просто бродит по территории – не ищет его, нет. Но вот она натыкается на него у задних ворот – он выделывает всякие штуки на ВМХ-байке вместе с тем парнем, с которым она постоянно видит Колина рядом – и ее с головой захлестывает волна дикого, радостного возбуждения. Его друг – его зовут Джей, вспоминает она, – симпатичный, немного ниже Колина, но жилистый и с постоянной усмешкой на лице. Его взгляд скользит по ней, мимо и фокусируется на лице Колина, считывая его реакцию на приближение Люси. Потом Джей приподнимается на педалях и уезжает.

– Эй, – говорит Люси слишком, как ей кажется, тихо, но Колин, вздрогнув, поворачивает голову; его глаза расширяются. Каждый раз, как она закрывает глаза, она видит его лицо, но до сих пор реальность его присутствия ошеломляет ее.

Он подъезжает поближе – слишком длинные руки и ноги, слишком длинные волосы – и спрыгивает с велосипеда, резко остановив его в нескольких сантиметрах от ее ног. Похоже, на него произвело впечатление то, что она не отступила.

– Эй, Люси.

Она сглатывает – ее имя, сказанное его голосом, звучит так интимно, что это застигло ее врасплох.

– Как можно ездить со сломанной рукой?

Он пожимает плечами, но в глазах у него разгорается огонек, и она понимает, что это – радость.

– Да мы тут так, дурака валяем, хотим посмотреть, смогу ли я выйти на трассу на следующей неделе.

Тянущее чувство в груди, трепет.

– С одной рукой?

– Ага. – Он ухмыляется, и вид этих чуть неровных зубов в сочетании с кольцом в нижней губе заставляет ее моргнуть и отвести взгляд, прежде чем она может обдумать его ответ.

– Ноги у меня в порядке, а рука, чтобы управлять, нужна только одна.

Она кивает и приглаживает пушистые волосы, лезущие в лицо.

– Ты что, ходишь за мной?

Она ожидает, что он смутится или станет оправдываться, но он только хохочет, вытирая лоб рукавом здоровой руки.

– Я хожу за тобой? – Он переводит взгляд на байк, потом – обратно на нее и подмигивает. – Прямо сейчас – явно нет.

Она смущается, пытаясь сдержать улыбку.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – говорит он. – И, думаю, да, есть такое дело.

Он замолкает, вглядываясь в ее лицо.

– То есть мы оба знаем, что это так.

Тут его улыбка становится шире – улыбаются щеки, брови, лоб, все лицо – и, наконец, загораются глаза, так, что ей хочется глядеть на него бесконечно.

Медленно опускаются длинные ресницы, будто проявляя еще одно изображение. Ей так нравится, как он моргает. Странно, конечно, но ей ужасно хочется спросить, что он видит на обратной стороне век.

– Почему? – спрашивает она.

– Почему я за тобой хожу?

Она кивает, и его улыбка гаснет.

– Не знаю.

– Ты смотришь на меня иначе, чем все остальные, – говорит она.

Он внимательно ее рассматривает, неторопливо, как это делает только он: будто день состоит из тысячи часов, и спешить абсолютно некуда.

– И как же смотрят на тебя остальные?

– Никак.

Он пожимает плечами; взгляд его смягчается…

– Тогда они идиоты.

Каждым сантиметром кожи она тянется быть рядом с ним, но сомнения возвращаются, накатывают, как облака на серое осеннее небо. Инстинкт самосохранения у него явно отсутствует. Разве можно поверить, что он до сих пор не заметил, насколько она отличается от других?

– Ты не должен за мной ходить. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он закатывает глаза.

– Это, типа, очень драматично.

– Я знаю. Именно об этом я и говорю.

Он придвигается поближе.

– И что, ты пришла сюда, нашла меня – чтобы сказать перестать находить тебя?

Она пожимает плечами, сдерживая очередную улыбку.

– Зря истратила перерыв на обед. Могла бы просто подождать, пока я не найду тебя попозже. Такой у меня план, сразу после химии.

– Правда, Колин. Ты не должен…

– Это все не так просто, – прерывает он. Из его голоса исчезла всякая насмешка, и он страшно краснеет, осекается. Едва не шепотом добавляет: – Я сам не знаю почему, да? Просто хочу узнать тебя получше, и не могу остановиться.

Люси молча впитывает вид его полных губ, голодное выражение глаз, его искренний интерес, и старается сохранить все это где-то глубоко внутри.

– Колин.

Он резко выдыхает, и срывающимся голосом произносит:

– Что?

Она отводит взгляд, глядит в небо, на серые осенние тучи, которые явно вот-вот опять разразятся грозой.

– Как ты сказал, я девушка драматичная. – Она улыбается, чувствуя, как под кожей гудит электричество от того, с каким вниманием он впитывает каждое ее слово. – Разве ребят это обычно не отпугивает?

– Обычно – да. – Он облизывает губы, задевает кончиком языка серебряное колечко.

– Правда, серьезно, – говорит она, с усилием отводя взгляд от его губ. Боль в груди. – Я даже не знаю, что я здесь делаю.

Что-то в ее глазах не дает ему почувствовать горечь отказа. Он моргает, кивает медленно, будто это уже было ему известно.

– О’кей.

Когда она уходит, он неотрывно смотрит ей вслед; его взгляд – как горячее пятно у нее на спине. Неужели она только что велела ему держаться от нее подальше?

Позади нее – будто магнит, а она состоит сплошь из металлической стружки. Ее почти непреодолимо тянет назад. Впереди – бревенчатый домик, примостившийся на отшибе; на крыльце стоит человек в тренировочном костюме и делает растяжки на холодном ветру. Небольшая табличка у тропинки, ведущей к домику, гласит:

МЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОМ

УИЛЬЯМА И. ВЕРНОНА

Джозеф Веласкес, директор

Когда она проходит мимо тропинки, ведущей к этому дому, человек на крыльце не улыбается, не приветствует ее – вообще никак не реагирует на ее присутствие. Его внимание сосредоточено на парковке у ворот позади нее, где Колин и Джей продолжают крутиться на велосипедах. Он прищуривается, плечи его опускаются, и что-то похожее на отчаяние мелькает в его глазах.

– Колин Новак! – кричит он с раздражением, – Врач сказал: никаких велосипедов!

Она ощущает в груди растущее давление, словно воздушный шарик, раздувающийся от некой потребности, нужды настолько сильной, что она даже боится, как бы у нее не треснули ребра. Она чувствует ярость. Но понятия не имеет, почему. И, пока отзвуки его голоса эхом бродят между корпусами, человек на крыльце взглядывает на нее, и на его лице отражается ужас, а потом такое крепкое на вид крыльцо издает ужасающий скрип, и доски проламываются. Это происходит почти мгновенно, и все же Люси видит происходящее как бы на замедленной перемотке: вот трескается дерево, вот Веласкес сначала наклоняется вперед, а потом – назад, когда его ноги пробивают крыльцо и он проваливается вниз.

Его удивленный вскрик разносится над лужайкой.

Шарик лопается, и она ощущает облегчение – каждой клеточкой тела. Она опять может дышать, и она глотает воздух, будто в первый раз. И ей страшно. Люси, спотыкаясь, взбегает по ступенькам и тянется было взять его за руку, но тут же отскакивает. Она никогда ни к кому не прикасалась, не в этом теле. Она даже не знает, может ли она к кому-то притронуться. Какой-то инстинкт удерживает ее. Он провалился по пояс и глядит на нее снизу вверх. Лицо его искажено болью.

– Уходи, уходи, – умоляюще произносит он.

Она делает еще шаг назад, руки ее взмывают ко рту, взглядом она просит о прощении. Но она не может узнать собственное лицо под пальцами, будто внутренний жар и гнев сорвали с нее кожу, расплавили ее черты.

– Мне кажется, я не смогу вас вытащить, – говорит она слишком тихо, раздираемая чувством вины и нежеланием подходить ближе к раненому – будто между ним и ею выросла невидимая стена. Он смотрит на нее с ужасом, и она опять отступает назад, поднимая руки:

– Боюсь даже пробовать, вдруг…

От ворот доносятся крики, быстрый топот по лужайке, вниз по склону. Колин и сразу за ним – Джей бегут и кричат:

– Джо! О господи, Джо!

Колин падает на колени у зияющей дыры в крыльце, и они с Джеем с трудом вытаскивают покрытого пылью, раненого мистера Веласкеса.

Порванная одежда, кровь… И Люси странным образом завораживает, как алое пятно расцветает на ткани штанов, расползается у ног Колина на досках крыльца.

– Я пойду… Позову кого-нибудь, – говорит она.

– Зови Мэгги, – бросает Джей, отрывая кусок собственной рубашки и повязывая вокруг ноги мистера Веласкеса.

– Мэгги?

– Медсестра. Погоди. Я с тобой пойду. Ты здесь справишься, Кол?

Колин растерянно кивает и смотрит, как она отступает и начинает спускаться по ступенькам.

– Что произошло, Люси?

– Он провалился, – оторопело отвечает она.

Алая лужа подбирается к ноге Колина, и он отодвигается. Повернувшись обратно к раненому, он тихо произносит:

– Мы тебя починим, Джо.

Люси поворачивается, чтобы идти; ей не дает покоя непонятное чувство вины, которое охватывает ее при воспоминании об ужасе, проявившемся на лице мистера Веласкеса – будто он понял, что вот-вот случится что-то страшное. Рядом Джей уже прокручивает список имен на ярком, красочном экране, как она поняла, телефона.

– Я пойду с тобой, – говорит он.

Сперва Люси приводило в недоумение, когда она видела, как другие старшеклассники сидят, уставясь в экран чего-то, напоминающего маленький телевизор, да еще стучат по нему пальцами. Она в жизни ничего подобного не видела. «Я не отсюда, – думала она. – Я не из сейчас». Она задумывается, что произойдет, если она возьмет один такой телефон и попытается позвонить в город. Звонок тоже отбросит обратно на территорию школы?

Они идут по дорожке обратно в таком темпе, что, хотя Джей на ходу рассказывает Мэгги о ситуации, Люси еле за ним поспевает – ей трудно подстроиться под его неровный шаг. Перед ними расстилается лужайка, такая ровная и зеленая, что кажется ненастоящей. Неужели они войдут в медпункт вместе? Что, если у нее потребуют объяснений, как могло произойти, что совершенно прочное на вид крыльцо вдруг не выдержало веса не очень высокого человека? В первый раз Люси хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, девушку без ответов.

Она оборачивается и смотрит назад на Колина, который, склонившись над мистером Веласкесом, что-то негромко ему говорит.

– Почему он так расстроен?

– Ты что, не рассмотрела как следует? – спрашивает Джей с ноткой сарказма в голосе. – Человек в крыльце по грудь. Повсюду кровь.

Люси кивает, опустив голову и разглядывая невозможно зеленую траву у себя под ногами. Травинки едва гнутся под ее весом. Собственные слова начинают казаться ей ужасно глупыми.

– Конечно. Я вовсе не имела в виду, что он не должен быть расстроен.

– Да нет, я понимаю, что ты имела в виду. Он, наверное, расстроился сильнее, чем кто-нибудь другой на его месте. – Джей низко наклоняется, чтобы встретиться с ней взглядом. – Просто Колин чудом выжил в той страшной аварии, когда погибли его родители. Так что несчастные случаи несколько выводят его из себя. А Джо – еще его крестный и, типа, его единственный на планете оставшийся в живых полуродственник.

Глава 6

Он

В медпункте Колин бывал уже столько раз, что и не сосчитать, но редко случалось так, чтобы это он сидел у койки, на которой кто-то другой несет всякий бред под действием обезболивающих.

– Как демон. Или привидение. Или… у него лицо плавилось, – бормочет Джо.

– Да все уже в порядке, – успокаивает крестного Колин. Джо всю ночь трепался о демонах. – Это все морфий.

Открывается дверь, и входит Мэгги со свежими бинтами и стаканом воды. Ей немногим больше двадцати, но в глазах, полных заботы, в усталых морщинках на лбу читается мудрость гораздо более зрелой женщины.

– Как он? – спрашивает она у Колина.

– Все несет какую-то фигню насчет демона с расплавленным лицом.

Сжав губы, Мэгги мычит что-то неопределенное и откидывает с Джо простыню, проверить состояние повязки.

– Его надо бы в больницу отвезти, так надежнее будет.

– Да в порядке я, – ворчит внезапно очнувшийся Джо. – Вот еще, два часа езды ради того, с чем ты сама справишься получше.

– Я могу тебя зашить, но рана глубокая. Шрам будет, и немаленький.

– Я остаюсь. Перед кем мне тут щеголять безупречной кожей.

– Шрамы украшают мужчин, – говорит Колин, стараясь его отвлечь.

Джо стонет, когда Мэгги снимает с раны пропитанную кровью повязку. Колин, внутренне сжимаясь, отводит взгляд. Порез глубокий, но чистый, и Колин уверен, что в ране мелькнула кость. Мэгги прогоняет его на другой конец комнаты, пока она накладывает швы. У него все внутри переворачивается, когда он видит Джо таким: старым и уязвимым.

– Иди отсюда, парень, – говорит Мэгги, кивая на дверь. – Ты зеленый совсем.

– Я… никогда его таким не видел.

– Угу. А как ты думаешь, что чувствовал он, наблюдая тебя в гораздо худшем виде, не знаю даже сколько раз?

Колин знает, что она права. Ему вспоминается, как он, бывало, лежал здесь или в больнице после очередного падения: сломана пара ребер плюс огромная дыра в скальпе. Он тогда еще гадал, сумеет ли выжить. Все казалось так просто: либо умрет, либо нет. Ему и в голову не приходило, что могут чувствовать другие при мысли о том, что могут его потерять.

– Иди давай. Поспишь хоть. Я тут пригляжу, – говорит Мэгги.

Колин смотрит на человека в койке.

– Ты как, Джо?

Джо кряхтит, пока Мэгги обрезает нить.

– Завтра на работу пойду, – говорит он.

– Черта с два, – смеется медсестра.

* * *

Колин резко просыпается, когда Джей возвращается в их с Колином общую комнату. Скользнув по стене, тусклый свет из коридора исчезает опять.

– Надеюсь, ты один, – бормочет Колин в подушку. Это был безумный день, и последнее, чего ему хочется – иметь дело с одной из девушек Джея, потихоньку проникшей к ним в комнату Если их поймают, выговор получат все трое.

– Я один. Чувак, как же я устал.

Колин слышит, как шуршит одежда, как, споткнувшись, ругается Джей, и приглушенный стук об пол – ключи, потом кроссовки. Жалобный стон матраса, когда Джей с размаху падает на кровать. Промычав что-то, он переворачивается на живот.

Дыхание Джея выравнивается, и Колин приоткрывает один глаз, пытаясь разглядеть часы рядом с кроватью. Четыре утра, с одной стороны, слишком рано, с другой – слишком поздно; где был Джей, не угадаешь.

– Ты где пропадал? – спрашивает он. Джей не отвечает, и он задает вопрос опять, погромче, потянувшись при этом здоровой рукой за пустой бутылкой из-под воды, которую швыряет в направлении Джея.

Джей вздрагивает, поднимает голову, потом снова роняет ее на подушку.

– Слушай, чувак, я сплю.

– Шелби? – спрашивает Колин.

– Не. С ней вечно сплошные драмы. Не говоря уж о том, что она психованная.

Колин закатывает глаза, а также фыркает, чтобы его неодобрение уж точно дошло до Джея, пусть он его и не видит.

Все девушки, с которыми встречается Джей – психованные.

– Как там Джо?

– Серьезный порез на ноге, – отвечает Колин, потирая лицо. – Но в остальном, когда я уходил, вроде все было нормально.

– Ему ж поди семь тысяч лет, – удивляется Джо. – Но все нипочем. Даже когда все это гребаное крыльцо под ним обвалилось.

– Ему семьдесят два, – ворчит Колин. – И ему просто повезло. Пару сантиметров левее, и он бы истек кровью до смерти.

На это Джей отвечает соответствующим случаю молчанием. Иногда, при удачном положении планет, даже до него доходит, что остроумные комментарии могут быть и не к месту.

– О, – произносит он с большим энтузиазмом. – Я тут твою девушку видел.

– Что?

– Люси. Видел ее по пути сюда. Она сидела пред Этан-холлом. Я ее спросил, не нужно ли ей чем помочь, но она сказала «нет».

– Для начала, она – не моя девушка…

Джей стонет в подушку.

– Поверь мне, – отвечает Колин и, открыв глаза, пялится в потолок: ему теперь не до сна. Над ним в темноте – россыпь звезд из светящейся в темноте пластмассы и модель Солнечной системы. Папа сделал для него эту модель незадолго до смерти, и она переезжала вместе с Колином в каждую новую комнату, где ему доводилось жить. Он вздыхает, опять трет руками лицо и думает, кто же эта странная девушка, и какого черта она делает снаружи, одна, в четыре часа утра. – Она сказала мне оставить ее в покое.

– Господи, – стонет Джей. – Да ты вообще хоть что-нибудь в женщинах понимаешь? Они все говорят подобную хрень. Да они и не могут иначе. Это, типа, прошито у них в мозгу или вроде того. Они так говорят, чтобы не грызть себя потом за то, что им хочется, чтобы мы на них накинулись. Я думал, это всем известно.

– Подобного рода рассуждения приведут к тому, что твоим будущим «сокамерником» будет твой же «малыш», – фыркает Колин.

– Если я не прав, тогда почему мне довелось перепихнуться, а ты лежал тут один в обществе собственной руки и кучи грязного белья?

– Я думаю, ко мне лично это имеет меньше отношения, чем к полной неспособности учениц данной школы делать правильный выбор.

– Ага, ну да, – тянет Джей, который уже почти спит. Он замолкает, и вскоре его дыхание становится ровным. Но у Колина внутри бушует торнадо. Он не в силах прекратить думать о Люси и о том, почему она сидит одна на улице в такую холодную ночь.

В тот первый день она сказала, что она пришла за ним, и хотя он так и не понял, что это значит… Может, какая-то его часть все же в курсе. Совершенно очевидно, что Колин видит ее совершенно по-другому, чем Джей, и трудно притворяться, что это ничего не значит. Если честно, он изо всех сил старается подавить в себе пещерные инстинкты, которые просыпаются в нем всякий раз, как он думает, что она – каким-то образом – его. Но ведь это она сама все начала, она посадила эту идею к нему в голову, как маленькое темное зернышко.

И теперь он не может заснуть. Просто здорово. Действуя потише, чтобы не разбудить Джея, он подхватывает две толстовки и выскальзывает из комнаты.

Он находит Люси именно там, где сказал Джей: она сидит на скамье перед Этан-холлом спиной к Колину, лицом к пруду. В тусклом лунном свете вода кажется странно притягательной – темное, неподвижное зеркало, в которое смотрятся луна и звезды. У берегов курится туман, будто пальцы, заманивающие жертв в ледяную черноту.

Он делает глубокий вдох и приближается к ней.

– Привет, – говорит она, не поворачивая головы.

– Привет…

Наконец она искоса, краешком глаза, бросает на него взгляд.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Заснуть не мог. А ты? – Как он и ожидал, ответа нет; он кладет толстовку на скамейку рядом с ней.

– Джей сказал, он видел тебя здесь. Я подумал, ты, наверное, замерзла. – Она до сих пор носит один только синий «Оксфорд»; просто быть не может, чтобы ей не было холодно в одной рубашке.

– Ты поэтому сюда пришел?

– Может быть. – Он растирает руки, дышит на них и косится на нее.

– Как там мистер Веласкес?

Колину хочется петь от радости, что она с ним разговаривает.

– С ним все будет в порядке. Когда я уходил, он уже вел себя, как обычно – заявил, что мог бы работать в кровати, если бы Мэгги ему позволила. Уверен, скоро в медпункт явится Дот и каждые двадцать минут будет запихивать в него еду.

Несколько мгновений Люси молча глядит на озеро, и Колин думает, уж не вернулись ли они к игре в молчанку, но тут она произносит:

– Дот – твоя начальница, верно? У вас с ней, похоже, неплохие отношения.

– Да, начальница. – Он улыбается ее неуверенной попытке поддержать разговор. – Но она всегда была мне кем-то вроде бабушки.

– Значит, твоя вроде-как-бабушка заправляет кухней, а твой крестный отец – директор школы?

– Кррррестный отец, – говорит Колин, подражая Марлону Брандо, но Люси только одаривает его одной из своих снисходительных улыбок с ямочками. – Родители у меня умерли, когда я был совсем маленьким. Они оба были учителями и дружили с Дот и Джо, который тогда работал тут учителем истории. Дот взяла меня на работу на кухне, когда мне было четырнадцать, но она подкармливала меня с пяти лет. Я стараюсь помогать ей, как и когда могу – ну, там, в по вечерам, когда выпечку надо делать, и все такое.

– Жалко твоих родителей.

Он кивает. В животе у него все сжимается; он надеется, что с этой темой покончено. Ему не хочется вспоминать о том, как у матери случился нервный срыв, не хочется вспоминать об аварии, не хочется вспоминать ни о чем. Да почти всем здесь известна его история, и он рад, что ему ни разу не приходилось ее пересказывать.

– И ты живешь здесь с пяти лет?

– Мы переехали из Нью-Гемпшира, когда родители получили здесь работу. Они умерли, когда мне было шесть, и я жил у Джо до девятого класса, пока не переехал в общежитие. – Он наклоняется, чтобы лучше видеть ее лицо. – А ты? Твоя семья в городе живет? Я думал, что ты в школу из дома каждый день приезжаешь, но… – он замолкает, и тишина звенит в ответ.

– Колин… – произносит она наконец.

Странные вещи творятся с ним, когда он слышит, как она выговаривает его имя. Например, он начинает думать о том, что нужно сделать, чтобы она повторяла его вновь и вновь, громче.

Она смотрит на него.

– Насчет того, что я сказала вчера…

– Это ты о том, что попросила меня держаться от тебя подальше, и вот я выследил тебя среди ночи?

– Нет, не это, – вздыхает она, задирает голову, чтобы посмотреть в небо. – Я рада, что ты здесь.

Н-да, полная противоположность тому, что он ожидал.

Легче китайский понять, чем эту девушку.

– И?..

Люси с таким вниманием разглядывает звезды, что Колин начинает сомневаться, уж не собирается ли она их все пересчитать. Или, может, она видит там что-то, что недоступно ему?

– Не надо мне было говорить это вчера. Мне хочется, чтобы ты был рядом. Просто я не думаю, что тебе должно хотеться быть рядом со мной. – Она делает глубокий вдох, словно готовясь к ответственному признанию. – Вот теперь ты точно решишь, что я сумасшедшая.

Он смеется.

– Есть немного.

– Думаю, то, что я собираюсь сказать, и есть полное безумие.

Он глядит на нее, фокусируясь на том, как она слегка задевает зубами за нижнюю губу, когда разговаривает. Он уже знает, что в ней есть что-то странное. И уж точно странно то, что происходит между ними. И только сейчас, в этот самый момент Колин осознает, насколько тщательно он избегал думать обо всех этих странностях. После срыва матери, ставшего причиной смерти обоих его родителей, он приучился тщательно охранять собственный рассудок, никогда чересчур не углубляться в мысли о своем мрачном прошлом или – со временем – обо всем, что могло его обеспокоить. Рассказы о странностях школы Св. Осанны Колин всегда считал легендами, способом приструнить новичков и заманить летом хоть сколько-то туристов в городок по соседству. Но в ночных посиделках со странной незнакомкой на берегу туманного пруда есть нечто, что парадоксальным образом прочищает мозг.

И все же он борется всем своим существом, не желая признать очевидное. Колин буквально чувствует, как его мысли разбегаются, отталкиваясь от реальности, вроде как ему должно быть наплевать на все эти странности. Но в этот раз он сопротивляется, вслушиваясь в то, что говорит ему рациональная часть мозга. Он всегда знал, что Люси – необычная девушка. Ее волосы для него – светлые, а не темные. Ей, кажется, никогда не бывает холодно; она, похоже, никогда не ест. Она такая… другая. И когда он встречается с ней взглядом, цвет ее глаз – текучий, грозовой, тревожный серый, лед и металл, отчаяние и надежда – совершенно не похож ни на что, когда-либо посещавшее его воображение. И на мгновение он задумывается, реальна ли Люси вообще.

Глава 7

Она

Горло у нее будто сжимает невидимая рука, не желающая выпускать слова наружу Но это вовсе не какие-то загадочные сверхъестественные силы. Это самый обыкновенный страх. То, как ее убили – кровь, смерть, беспомощные крики, – самое яркое воспоминание в ее жизни. Она не имеет представления, сколько времени прошло с момента ее смерти и остался ли в городе кто живой из тех, что жили тогда. Парень, с которым она целовалась? Любимый учитель? Ее родители? Прошла неделя блужданий по территории школы. Неделя полного неведения относительно собственного имени или даже того, кто купил обувь, что была у нее на ногах. Неделя нарастающей паники, вызванной ощущением абсолютной внутренней пустоты. Спустя неделю узнать хоть что-то о своей жизни, пусть даже то, что она окончена – стало своего рода облегчением.

Но если правила в мире живых просты и понятны: собственно, главное – это оставаться в живых, то правила загробного существования – полная загадка. Есть ли ее вина в том, что случилось с Джо? Такое ощущение, что да. Тревога леденящим холодом заполняет пустоту в груди при мысли о том, что она могла причинить кому-то боль.

Уверена она только в одном: единственное, что стоит между ней и полнейшим одиночеством в этом мире – парень, который, явно нервничая, сидит рядом. И у нее и правда есть, о чем рассказать. Может, ее рассказ и будет коротким, и неправдоподобным, и с массой белых пятен, но она больше не может скрывать от него правду. Вопрос в том, захочет ли он вообще иметь с ней дело после этого.

– Люси? – спрашивает Колин, пригибаясь, чтобы опять заглянуть ей в глаза. – Я не имел в виду на тебя давить. Не хочется говорить – не надо.

– Нет, я просто пытаюсь подобрать слова, – слабо улыбается она ему и, затолкав поглубже дурные предчувствия, начинает:

– Я проснулась у озера пару недель назад. – Она указывает назад, за плечо. – Помнишь тот день, когда я тебя увидела? Я тогда только что пришла оттуда по тропинке.

Первая его реакция – молчание, ватная тишина между ними. Она украдкой косится на его профиль; он щурится, будто пытаясь перевести что-то с другого языка у себя в голове.

– Прости, не понимаю, о чем ты говоришь, – произносит он наконец. – Ты что, заснула там? Посреди леса?

– Я там появилась, – подчеркивает она последнее слово. – Не знаю, упала я с неба, или из воздуха материализовалась, или я спала там сто лет или один день. Проснулась – ни воспоминаний, ни вещей, ничего.

– Правда? – спрашивает он высоким, неровным голосом. Он опять смотрит ей в глаза – изучающим взглядом. Она видит, как по его лицу проходит тень. Тревога или, может быть, страх.

– Пожалуйста, не бойся, – шепчет она. – Я не причиню тебе вреда.

По крайней мере, я так думаю. Она зажимает ладони между коленками, словно ее руки способны на такое, о чем она пока даже не догадывается.

Он откидывается на спинку скамейки, под высокими скулами ходят мышцы, и по его выражению совершенно ясно, что подобная мысль ему в голову до сих пор не приходила.

Она мотает головой.

– Прости, плохо я объясняю. Понимаешь, мне кажется, я знаю, почему я ничего не помню, и почему мне трудно взять что-то в руки, и почему мне не нужны ни сон, ни еда, ни… твоя куртка. – Она взглядывает на него снизу вверх, ожидая, что он скажет, но Колин молчит. Люси облизывает губы – глаза полны тревоги – и говорит:

– В общем, я уверена, что я мертва.

Глава 8

Он

Колин глядит на нее широко распахнутыми глазами, в голове ужас и полный сумбур.

– Так… – бормочет он, в то время как брови у него медленно ползут вверх; на губах – неуверенная полуулыбка. – Мертва…

Он моргает, прижимает ладони к глазам. Все, диагноз готов. Он спятил.

– Угу. – Она встает и делает пару шагов к пруду. Колин смотрит, как она вглядывается в свое отражение, и думает, бывает ли вообще отражение у мертвых девушек.

– Так значит, когда ты сказала, что ты пришла за мной, то имела в виду, что вернулась за мной из мертвых?

Ему видно, как она кивает, хотя она стоит к нему спиной.

– Да, именно это.

Страх, тяжелый и холодный, поднимается между ребрами. Нет, пожалуйста, нет.

– Но если ты мертва, как у тебя получается двери открывать, или… – он указывает на свою толстовку у нее в руках – держать в руках мою одежду, или даже форму школьную носить?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Мне кажется, выгляжу я так же, как и раньше. Все такая же долговязая. Но менее неуклюжая. – Она оглядывается и грустно улыбается, потом опять отворачивается. – Но чувствую я себя по-другому я менее плотная, менее…

Она замолкает и трясет головой:

– Просто менее. Я помню, как умерла, но я здесь. Вот и все, что я могу тебе рассказать.

Длинные, почти белые волосы свисают ниже подола ее синей рубашки, и она выглядит такой нереально прекрасной на фоне пруда под идеальным ломтиком полумесяца прямо над головой. Внезапно мысль о том, что он сходит с ума, не кажется такой уж абсурдной. Колин задумывается: а существует ли Люси на самом деле?

– Люси, какого цвета у тебя волосы?

Она поворачивается, на лице – непонимающая улыбка:

– Темно-русые?

При этих словах он роняет голову на руки и издает стон.

Люси подходит, садится рядом на скамейку:

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Да так, ничего.

Она тянется, берет его за руку, но он сразу же отдергивает ее, вскакивает, как ошпаренный, со скамейки и трет ладони о джинсы.

– Какого черта?

Руку все еще покалывает там, где коснулись ее пальцы, и ощущение постепенно сходит на нет, оставляя щекотное тепло. Ее прикосновение – как статическое электричество, будто она – облако заряженных частиц в форме девушки. Колин глядит на нее, потом тяжело вздыхает.

– Да что происходит? – шепчет он, глядя мимо нее, в небо. Внезапно ему вспоминаются все эти «крутые» ребята, которые возвращались из леса с историями о том, что они там видели. И как мама, бывало, говорила о… Господи, только об этом не думать. Люси – «ходок»? Невозможно. «Ходоки» – это реальность? Тем более невозможно. Оба варианта заставляют его задыхаться от паники. Потому что, если «ходоков» не существует – значит, он сошел с ума. А если они существуют… Значит, есть вероятность, что его мать все-таки не была сумасшедшей.

Но в этот момент во всех остальных отношениях он явно в здравом уме. Это точно. Он не забыл прихватить куртку, когда выходил, вон и обувь на нем. Мыслит вполне последовательно… вроде как. Когда он смотрит вокруг, то не видит ничего необычного – пауки по нему не ползают, звезды в небе не пляшут. Просто девушка с темными волосами, которые ему кажутся светлыми, говорит, что она – призрак, а на ощупь она – как статическое электричество.

Ну вот. Он сошел с ума.

– Почему я раньше-то об этом не подумал?

– Не подумал о чем?

Он машет рукой в направлении ее головы.

– Волосы у тебя светлые, а Джей говорит, они темные. А твои глаза? О, Господи. Что происходит?

– Мои глаза? Мои волосы? – Люси наклоняется, чтобы поймать его взгляд. – Ты что, видишь меня по-другому?

Он пожимает плечами. В груди будто несется галопом табун лошадей.

– Ты видел меня иначе, чем остальные, и раньше это тебя не беспокоило?

– Нет, до этого момента, – стонет Колин. – Наверное, мне тогда просто не хотелось об этом думать. Мне никогда не хотелось бы об этом думать.

– Думать о чем?

– Ни о чем. Забудь. – Он вцепляется руками в волосы.

– Моя рука – какая она на ощупь? – спрашивает она настойчиво.

– М-м-м?.. Как… – он трясет головой, пытаясь подобрать слова. – Энергия… и электричество…

Она опять протягивает ему руку. Он смотрит на нее некоторое время – кажется, вечность, – потом шагает вперед, тяжело дыша, и берет за пальцы. Между ними проскакивает разряд, который переходит в мягкую, мурлыкающую пульсацию. Нетвердым голосом он произносит:

– Как энергия и воздух? М-м-м… – Это мурлыканье пробуждает в нем странную жажду, настолько сильную, что у него кружится голова. Он снова отпускает ее руку и отступает назад, неистово тряся руками, будто пытаясь стряхнуть воду.

– Это безумие, Люси. Это безумие.

Она шагает ему навстречу, но он отступает назад, чувствуя, что ему нечем дышать. Кажется, когда она так близко, у него словно весь воздух из легких куда-то девается. Будто читая его мысли, она прячет руки в рукава рубашки.

Но спустя еще несколько долгих секунд любопытство одерживает верх. Он протягивает руку и высвобождает ее кисть из рукава, тянет к себе. Кончики его пальцев скользят по ее ладони, он поворачивает ее руку и прижимает к своей. Треск разряда, а потом – ровное, жужжащее, чудесное тепло, как облегчение после некой глубокой внутренней боли. Ее рука имеет четкие границы, но сомкнуть пальцы вокруг ее запястья у него не получается. Когда он нажимает слишком сильно, ее энергия, кажется, начинает отталкивать его пальцы.

Неужели это всего лишь работа его воображения?

– Вот это да, – выдыхает он. Она пытается высвободить руку, будто его прикосновение почти болезненно для нее. – Ты в порядке?

– Да… – кивает Люси. – Столько впечатлений. Твоя рука на ощупь такая горячая и… живая? Ощущения немного… слишком сильные.

Колин морщится, отводит взгляд и отпускает ее руку, бормоча извинения.

– Меня вроде как вообще не было, и вдруг внезапно я обнаружила себя там, на тропинке, – пытается объяснить она. – А то платье, которое на мне было? То, с цветочками? И сандалии, как у маленькой девочки?

Она замолкает, и он поднимает на нее глаза, ждет.

– Думаю, это то, в чем меня похоронили.

Да она боится, доходит до него. Глаза у нее глубокого, неистово-фиолетового цвета, в котором играют алые металлические отсветы. Надежда и страх, думает он, но страха больше. Колин крепко зажмуривается. У нее настроение по глазам видно.

– Колин, ты как?

Он прижимает ладони ко лбу и только стонет в ответ. В общем и целом он никак. Она пододвигается поближе.

– После того, как я увидела тебя, у меня было такое чувство, что я должна была тебя найти. Понимаю, что ты подумал. Поэтому я убежала.

– Я почти побежал за тобой, – бормочет он и сразу жалеет об этом. Весь этот разговор – все равно что нестись, сломя голову, в полной темноте к крутому повороту, да еще на незнакомой трассе. Он понятия не имеет, как тут ориентироваться.

– После того первого дня я все время чувствовала, что меня тянет к школе. Я все сидела снаружи и… – Краем глаза он видит, как она поднимает на него взгляд. – Знаешь, когда дыхание задерживаешь, все внутри будто натягивается до предела, и ты думаешь, от чего так жжет в груди? Конечно, это же всего лишь кислород и углекислый газ, которым ты не даешь попадать в легкие и выходить наружу, но все равно жжет, правда?

У него распахиваются глаза, и он еле заметно кивает. Он в точности знает, о чем она говорит.

– Увидеть тебя – это было как снова начать дышать. – Она вглядывается ему в лицо. – Это, наверное, по-дурацки звучит, но когда я с тобой, – даже когда во всем остальном нет никакого смысла – я рада, что вернулась.

Это уже чересчур, и Колин не знает, как сказать ей: это совершенно невозможно, чтобы она была мертва, и весь этот разговор – игра его воображения. Но опять же, если все происходит у него в голове, стоит ли вообще переживать из-за того, что она несет полную чушь? Как вообще люди борются с подступающим безумием? Его мать точно не боролась.

Наоборот, после смерти его сестры она скатилась в депрессию настолько глубокую, что она могла не есть и вообще по нескольку дней не двигаться. Наконец, она стала уверять, что видела свою мертвую дочь на территории школы, потеряла рассудок и бросилась с моста на машине, в которой находились все оставшиеся в живых члены ее семьи.

Он глядит на Люси, и у него такое чувство, будто его вот-вот стошнит. Ее глаза – жидкий металл с искорками цвета. Ее волосы – светлые, почти белые, но только для него. Она говорит ему, что вернулась из могилы и что она пришла за ним.

– Я… Мне нужно…

– Это сумасшествие какое-то. Ты думаешь, я сумасшедшая. Я совершенно…

– Прости. Я должен…

– Пожалуйста, Колин, верь мне. Я бы никогда…

На середине фразы он встает, застывшим телом поворачивается и так быстро, как только может, шагает обратно к общежитию.

Глава 9

Она

Она смотрит, как Колин уходит прочь, и почти физически ощущает его смятение. Кажется, воздух становится холоднее с каждым его шагом, отделяющим их друг от друга, но на ладони до сих пор горит отпечаток его пальцев. Разговор прошел и хуже, и лучше, чем она ожидала. Лучше, потому что ей и вправду удалось все объяснить. Хуже потому, что он ушел… и то, как он ушел.

Встав со скамейки, Люси закутывается в куртку Колина. Она закрывает глаза, вдыхая его запах. Что ей еще остается, кроме как ждать? Разве она может винить его за панику, за страх, который она так отчетливо прочитала в его глазах? Единственный способ заслужить его доверие – показать ему, что все, что ей нужно – это быть рядом. Время у нее есть. Может быть, у нее есть даже вечность.

Бросив ему вслед последний взгляд, она отправляется в долгую одинокую прогулку обратно к сараю.

* * *

Следующим утром она сидит у статуи святой Осанны, крепко обняв колени руками. Она свыклась со странностями статуи; это единственная вещь, которая здесь, в мире живых, кажется такой же чужой, как она сама. Самые ранние пташки проходят мимо нее в стылом утреннем воздухе; болтают, смеются, что-то жуют. Едва ли не спят на ходу. У кого-то раскрасневшиеся щеки. У кого-то – рыжие волосы. У кого-то – темная, блестящая кожа. Несмотря на различия, девушку просто поражает, насколько разница между ними мала. Пространство вокруг каждого из них кажется пустым и тусклым.

Люси размышляет о том, что Колин, должно быть, ненавидит такую погоду. Интересно, станет ли он кататься на байке в такой день, как сегодня, прыгая с бревна на бревно, отрицая закон притяжения с помощью этого хлипкого достижения человеческой мысли – даже в такой дождь? Хотелось бы ей увидеть его таким – полностью поглощенным тем, что он любит.

И когда солнце добирается до верхушек корпусов, появляется Колин. Он выходит из-за угла, направляясь в Этан-холл на утренние занятия: длинные ноги, длинные шаги, все еще слишком длинные, взлохмаченные волосы. Он смахивает их со лба и кидает взгляд на часы, а потом пускается бегом. Люси ныряет обратно в тень, натягивая на голову капюшон его куртки. В отличие от прочих учащихся святой Осанны пространство, кажется, сгущается вокруг Колина. Воздух вокруг него, будто нагретый, слегка искажает контуры; кажется, потоки воздуха устремляются к нему, вовнутрь, будто желая быть как можно ближе к Колину – как и она.

– Доброе утро, – шепчет она в воздух, надеясь, что тот передаст ее приветствие.

Глава 10

Он

– Говорил ли я тебе, Дот, что ты – потрясающая? – спрашивает Джей, несмотря на то, что рот у него забит второй порцией тоста по-французски. Они сидят за столиком в самой кухне, наблюдая, как Дот и другие повара готовят завтрак для сотен старшеклассников, которые вот-вот заполонят собой столовую. Здесь они могут поесть в тишине и покое, да еще есть шанс стащить лишнюю порцию вкусного бекона.

Но сегодняшним утром Колин еле ковыряется в тарелке.

– Если я такая потрясающая, почему мне вечно приходится носить за тобой посуду в раковину? – бросает она через плечо.

Джей немедленно меняет тему.

– Собираешься куда-то вечером после работы?

Дот, проходя за стулом Колина, ставит на стол пакет апельсинового сока, а потом разворачивается к плите и за десять секунд переворачивает семнадцать тостов по-французски на другую сторону.

– Ага. Еду на турнир по покеру в Спокейн. В прошлый раз мне флеш-рояль выпал. Лучший выигрыш вечера. – Она улыбается и слегка пританцовывает на месте, нарезая апельсины.

– Не нравится мне, Дот, что ты едешь в такую даль совершенно одна, – беспокоится Джей.

– Ой, ладно, – фыркает та. – Зрение у меня получше твоего, парень. Видала я некоторых твоих девушек.

При слове «девушки» она показывает в воздухе кавычки.

– Неужели ты предпочтешь компанию старых леди нашему обществу? Обидно мне, Дот. Будь я лет на десять постарше… – Джей замолкает, поигрывая бровями в ее направлении.

– Джей, ты меня иногда пугаешь. – Колину не нужно дополнительных стимулов, его и так тошнит этим утром. Он не спал – вообще. Он практически не рискует поднимать глаза, из страха, что увидит еще какие-то доказательства своего сумасшествия.

Он разваливается на части.

Дот вновь наполняет тарелку Джея и вытирает руки о фартук с надписью «БЕКОН ГОЛЫШОМ НЕ ЖАРЯТ».

– Вы же знаете, я с ума сойду, если буду безвылазно сидеть в этом месте.

Тут все замолкают, и Колин прямо чувствует, как оба впиваются в него взглядом, ожидая, как он отреагирует на оговорку Дот. Тот самый сирота Колин, который понятия не имеет, что ждет его в будущем, и, наверное, никогда не уедет из этого маленького городка.

Чтобы сменить тему, он спрашивает первое, что приходит на ум:

– Дот, скажи, а ты когда-нибудь «ходока» видела? – И сразу же жалеет об этом.

Она останавливается с зависшим в воздухе ножом. Сквозь стену кухни Колину слышен топот – из коридора в столовую врываются голодные старшеклассники.

– Надеюсь, что нет, но иногда… Я не уверена.

Ее словам требуется несколько секунд, чтобы преодолеть путь от ушей Колина до той части его мозга, которая способна отыскать в них смысл.

– Так ты думаешь, они все-таки существуют?

Она поворачивается и нацеливает на него лопатку

– Ты опять насчет твоей мамы? Ты же знаешь, я ее любила, как родную дочь.

Джей молчит, вновь обратив все свое внимание на тост по-французски. Ему известно о Колине практически все. И уж точно ему известна история о том, как умерли его родители, и, больше того, ему известно, насколько Колин не любит разговоры об этом,

– Мне просто интересно, – бормочет Колин.

Отвернувшись обратно к плите, в нависшем молчании женщина переворачивает еще пару тостов, а потом говорит:

– Иногда мне кажется, что они – среди нас, вот только мы их видеть не хотим.

Джей смеется, будто Дот пошутила. Но не Колин.

– Может, в остальном я – старая сумасшедшая, но здесь, думаю, я права.

– Что ты имеешь в виду? – Колин начинает разрывать школьную газету на узкие полосочки; он пытается сделать вид, что это – самый обычный разговор. И он не ловит каждое слово. – Ты веришь во все эти истории?

– Не знаю. Все мы слышали о солдате на скамейке и девушке, исчезающей в лесу. – Она задумчиво щурится. – Газетчики любят порассуждать о том, какое это странное место. И школа выстроена прямо там, где похоронили тех детей. Пожар в ту же неделю, как школа открылась. Все мы знаем, что люди кое-что видели, и не раз. Кто-то видел яснее, чем другие.

Потом она тихо добавляет:

– Да кто теперь вообще знает, что реально, а что – нет?

Колин ковыряется у себя в тарелке.

– Так что, ты думаешь, они вообще везде есть? Призраки, духи и все такое? Не только здесь?

– Ну, может, не «вообще везде», но уж наверняка пара-тройка всегда рядом. По крайней мере, так люди говорят. – Колину кажется, что она при этом смотрит в окно, в направлении озера, но он не уверен.

– Если ты их не видела, то откуда ты знаешь? – присоединяется к разговору Джей. – Я такое слышал, закачаешься. Нужно быть совсем сумасше…

Он резко замолкает, быстро косится в сторону Колина и опять набивает себе рот тостом по-французски.

– Если ты думаешь, что в мире мало вещей, которых ты не понимаешь, тебе и вилку доверить нельзя. – Тихий смешок Дот смягчает ее слова.

У Колина вдруг появляется мерзкое ощущение в животе, будто у него все внутренности растворились. Он не знает, что хуже: если бы он потерял рассудок или если бы истории, от которых он отмахивался всю жизнь, на самом деле оказались правдой. И если Люси может быть мертва.

– Что они здесь делают, как ты думаешь? – спрашивает он тихо.

Она взглядывает на него через плечо, молча поднимает бровь.

– А ведь ты все это всерьез принимаешь, парень. – Она отворачивается обратно и не сразу отвечает на его вопрос, переключив внимание на огромную кучу сушеной клюквы, которую начинает крошить. Сильный свежий аромат ягод заполняет комнату.

– Кто знает? Может, они присматривают за нами, – говорит она, пожимая плечами. – Или ждут нас, чтобы встретить, когда мы умрем. – Она разом смахивает нарезанные ягоды в миксер.

– А может, они просто тут застряли. Может, у них остались незавершенные дела.

– Незавершенные дела вроде мести? – спрашивает Колин.

– Ну, да, если они плохие. И это довольно просто понять. Мне всегда казалось насчет той стороны: там все либо хорошие, либо плохие. В жизни все серое. Уж смерть-то должна вносить ясность – черное или белое.

Она достает тесто и начинает лепить плюшки, и Колин смотрит, как она это делает – в сотый, наверное, раз. Но сейчас каждое ее движение кажется словно более весомым – словно он и не замечал никогда, насколько опыт придает им смысла.

– Спасибо, Дот.

– За что? За высокопарную болтовню насчет мертвых?

– Ну, когда ты не рассуждаешь часами о симпатичном бариста из той кофейни или о благотворном влиянии ананасов на твою сексуальную жизнь, с тобой правда можно дело иметь.

– Стараюсь, как могу. – Она кивает на шкафчик над столом. – Достань-ка мне бумагу для выпечки.

Даже от привычного дела – помогать Дот с выпечкой – Колину не становится лучше. Напротив, ему становится только хуже. За последние десять лет можно по пальцам пересчитать те случаи, когда он настолько раскисал. Но Дот не сказала, в общем-то, ничего нового; всю свою жизнь он слышал одно и то же: общие фразы насчет посмертного существования и что «ходоки», может, и существуют, и что его мать, возможно, не сошла с ума. Подобного рода утешения недорого стоят, потому что, в общем и целом, какая разница, была ли она сумасшедшей. Ее больше нет.

Ее нет, и отца тоже, а его сестры Каролины нет еще дольше. А теперь, похоже, и для Колина время настало. В первый раз с тех пор, родители умерли, Колину настолько очевидно его полное одиночество в этом мире. Как бы ни любили его Дот, Джо и Джей, с этим они ему помочь не могут.

Дот находит его снаружи у задней двери. Он сидит на ступеньках и здоровой рукой чертит что-то палкой на стылой, покрытой изморозью земле. Она приоткрывает дверь, и поток теплого воздуха шевелит ему волосы на затылке.

– Что ты здесь делаешь?

– Думаю. – Он вытирает лицо, и она это замечает; выходит и садится рядом.

– Ты чем-то расстроен, ребенок?

– Все в порядке.

– Не надо мне врать. У тебя ж обычно улыбка с лица не сходит. Легко заметить, когда что-то не так.

Колин поворачивается, чтобы взглянуть на нее, и выражение ее лица смягчается, когда она видит его обведенные красным глаза.

– Все, Дот, со мной покончено. Я серьезно не знаю, сошел я уже с ума или нет.

Ему просто невыносимо видеть, как она меняется в лице, какой виноватый у нее делается вид, будто это она в ответе за его несчастную жизнь.

– Не сошел.

– Ты даже не знаешь, почему мне так кажется.

– Могу попробовать догадаться, – отвечает она тихо. – Хочешь об этом поговорить?

– Да, в общем, нет, – слабо улыбается он ей. – Но спасибо.

– Я на своем веку немало повидала безумия. И, прости Господи, уж у тебя-то больше причин, чем у всех нас, искать дыры в собственном рассудке. А тебе поможет, если я скажу, что знаю точно: ты совершенно нормален?

Колин невесело смеется.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – говорит она с абсолютной уверенностью.

– Может, это мне только кажется, что ты так говоришь. Да все в порядке, Дот. Со мной все в порядке.

Она молча глядит на него, а потом очень сильно щиплет за руку. Он вскрикивает, потирая больное место. У Дот исключительно мерзкий щипок.

– Какого черта, Дот?!

– Видишь? – посмеивается она. – Это тебе не показалось. А уж если вспомнить, что ты перенес – а любого другого это отправило бы в могилу, – но при этом живешь так, будто завтра не существует, то да, иногда у меня есть причины считать тебя абсолютным психом. Но если ты сумасшедший, то я – молодая и уродливая, а мы оба знаем, что это не так.

Колин урывает минутку перед началом занятий проверить, как там Джо. Он испытывает облегчение, увидев, что его крестный уже сидит, уминая огромную порцию тостов по-французски с беконом.

– Доставка Дот? – интересуется он.

Джо кивает и тычет вилкой в сторону стула рядом с кроватью.

– У тебя есть время посидеть?

– Пара минут.

Колин садится, и теплое молчание заполняет пространство между ними. Это так привычно – их тихие посиделки почти без слов. Пока Джо ест, Колин смотрит в окно на ребят, спешащих на уроки.

– Хорошо спал? – спрашивает Джо, прожевав очередной кусок.

– Это мне у тебя надо бы спрашивать.

– Спал как мертвый, – говорит Джо. – Мэгги меня до ушей накачала обезболивающим.

– Да уж, что ты там нес… – кивая, говорит Колин.

– Кто та девчонка?

Когда до Колина доходит смысл вопроса, сердце у него замирает, а потом пускается в галоп.

– Какая девчонка?

– Та, которая подошла ко мне на крыльце. Ну с темными волосами. Хотела помочь, но сказала, что не может.

– Она так сказала?

Потягивая кофе, Джо смотрит на Колина.

– Я, наверное, с ума схожу, парень, но мне надо знать: она прекрасная или ужасная?

– Что? – Колин придвигается ближе.

Быстро взглянув на дверь, чтобы убедиться, что они одни, Джо шепчет:

– Та девчонка. Она прекрасная или ужасная?

– Прекрасная, – шепчет в ответ Колин.

– Я подумал… Ее лицо прямо расплавилось, и она стала самой поразительной вещью, что я когда-либо видел.

У Колина вдруг начинает кружиться голова, да так сильно, что ему требуется несколько секунд, прежде, чем он может ответить.

– Это, наверное, обезболивающие, – говорит парень, сглотнув. – От них чего только не увидишь.

– Нет, парень, – ворчит Джо, не сводя глаз с Колина, – Это было до того, как я упал.

– Я… – Колин почти не чувствует кончиков пальцев; мир будто смыкается вокруг него. – Ты, наверное, не так все запомнил.

Джо не отвечает, и Колин неохотно продолжает:

– Ее зовут Люси

Джо закрывает глаза и трясет головой.

– Ну, будь я проклят.

У Колина к горлу подступает тошнота.

– Джо?

– Люси… Так звали девушку, которая была убита здесь, в школе. Плохие здесь были времена лет, наверное, десять уже назад. То же самое лицо. Я уж думал, у меня с головой что-то не так. – Он смеется, съедает дольку апельсина. – Наверное, все-таки обезболивающее виновато.

* * *

Колин ныряет в компьютерную лабораторию, не включая света, чтобы не обнаружить себя.

Он вспоминает, как сделал это в первый раз: они напились тогда с Джеем на школьном костре, были посиделки на краю леса и истории про призраков – и он решил проверить, есть ли доля истины во всех этих страшилках. Поисковый запрос выдал гораздо больше ссылок, чем он мог предположить, учитывая, что большинство людей списывали все это на местный фольклор. Истории о месте, где уровень смертности среди учеников был выше, чем в любой другой школе-интернате страны. Но какая еще школа может похвастаться такими суровыми зимами и огромной территорией, заросшей лесом? Колин никогда не понимал, почему кого-то удивляет, что дети умирали или исчезали здесь чаще, чем где-либо еще, от таких вещей, как холод, воспаление легких и самоубийство. Даже будучи под кайфом, он не мог поверить во все это.

Он смутно припоминает, что встречал где-то историю, о которой говорил Джей, про погибшую девушку. На большинстве сайтов есть информация об убийце, о суде над ним и последующей казни; но, поскольку убийство произошло лет десять назад, он находит только два новостных сюжета, посвященных убийству. Колин кликает на ссылку с фото, и зажимает рот рукой, чтобы не вскрикнуть, когда видит ее лицо.

Волосы у нее темные, и черты лица кажутся не такими хрупкими, но это – она. Под фотографией – статья из газеты «Кер Д’Ален».

В понедельник начались слушания по делу Херба Августа Миллера, задержанного по подозрению в убийстве семнадцатилетней Люсии Рейн Грей, а также еще семи подростков, убитых за последние восемь лет. Слушания будут продлены до 1 июня.

Обвинение предполагает, что бывший директор школы Св. Осанны, находящейся вблизи Кер Д’Ален, 42-х лет, преследовал Люсию в течение нескольких недель перед убийством. То, что преступление было совершено в стенах школы, где работал Миллер, – притом, что прошлых своих жертв он выбирал за пределами штата – указывает на возросшую уверенность убийцы в собственной способности избежать наказания. Предположительно, Миллер вызвал жертву к себе на служебную квартиру, накачал наркотиками и унес в лес, где перерезал ей горло, а потом вскрыл грудную клетку. После этого Миллер извлек сердце жертвы – как становится очевидным, эта мрачная деталь характерна для его «почерка».

Полиция застала Миллера за попыткой похоронить тело в лесу около школы после того, как мальчик, учащийся школы, увидел, как Миллер уносит сопротивляющуюся девушку в лес. Мальчик сообщил одной из служащих школы, которая сразу позвонила 911.

«Этого человека мы выслеживаем вот уже восемь лет. Стольким семьям по всей стране он причинил невыразимую боль. И вполне возможно, что он продолжил бы совершать преступления в нашей школе, если бы не храбрость мальчика, позвавшего на помощь, – сказал Мо Рокфорд, шериф Кер Д’Алена, на пресс-конференции в пятницу утром. – Захват Херба Миллера снял огромный груз с плеч правоохранительных органов, и наш город в долгу перед мальчиком и перед работником школы, совершившим звонок.

Миллеру предъявлены обвинения в семи случаях убийства первой степени. Штат будет выступать за вынесение смертного приговора в свете отягчающих обстоятельств – жестоких пыток и последующего расчленения жертв. Семнадцатилетняя Грей была самой юной среди убитых Миллером.

Это не первая трагедия в истории школы, выстроенной на месте захоронения первых поселенцев, двигавшихся на Запад; стоит вспомнить и пожар 1814 года, унесший жизни двух детей через два дня после того, как школа была открыта. Несчастья преследовали школу Св. Осанны многие годы: еще несколько человек из учеников школы и ее посетителей стали жертвами глухих лесов, ледниковых озер и сурового климата здешних мест.

Колин прекращает читать и закрывает окно браузера, чтобы никто не мог проследить историю его поисков.

– Люсия Рейн Грей, – вслух произносит он. Позволяет сердцу завладеть всеми чувствами тела, слушает неистовый грохот в груди, в горле, в ушах. Люси говорила правду.

Весь день ее нет. Она не появляется на уроке истории, и на ланче Колин не встретил ее. Он не может найти Люси нигде на территории школы, и его тревога постепенно растет, пока он обходит каждый корпус, заглядывает в каждый кабинет. Он говорит себе, что перестанет искать после этого первого обхода, но после урока физкультуры сдается, быстро одевается и уходит с намерением до седьмого урока прочесать прилегающий к школе лес.

Дни проходят один за другим, и Джей рассказывает ему, что она перестала ходить и на английский тоже. Парта, за которую она села в тот первый день, остается пустой. Непонятно почему, но для Колина – это как удар под дых. Если эта ситуация настолько безумна, как он не устает себе повторять, почему тогда ему не все равно? Почему он не может перестать тереть ладонь, пытаясь вспомнить, каково это – касаться ее? Почему он хочет повторить это?

Ему хочется помнить: ее кожа – теплее, чем воздух, но лишь чуть-чуть. Ее глаза переменчивы, как озерная гладь. Ей никогда не холодно, даже на самом сильном ветру. Он ни разу не видел, чтобы она к чему-либо прикасалась, только к тому карандашу в первый день. И даже карандаш держать ей, кажется, было непросто. Выглядело так, будто ей для этого требовались определенные усилия. Ее глаза, когда она спросила о Джо, поменяли цвет – от темно-серого до пронзительного искреннего синего.

Он раздумывает, не продолжить ли поиски за пределами школы, но совершенно непонятно, куда она уходит, когда ее здесь нет. Растворяется в воздухе?

К вечеру пятницы состояние у Колина такое же, как бывает, когда он подолгу не ездит на своем байке: ему не сидится, и ощущение, будто внутри что-то растет, задвигая жизненно важные органы в крошечный уголок внутри грудной клетки. Он боится, что Люси ушла, но еще страшнее то, что она могла просто испариться. Что, обратившись к нему и получив отказ, она каким-то образом была вынуждена вернуться. Он ездит на велосипеде по лесу, по тропинкам, по хлипким узеньким доскам, которые они с Джеем накидали еще несколько лет назад. Он прыгает через камни, через ручьи, обрушивается вниз со склонов. Проверяет на прочность и байк, и себя, пока весь не покрывается синяками и ссадинами. Делает все, чтобы прочистить мозги, но ничего не работает. Обедает, не чувствует вкуса. Комната в общаге кажется удушливо жаркой и тесной.

Сидя на кровати, он, не глядя, пролистывает велосипедный журнал, швыряет на пол и падает на спину, прижав кулаки к глазам.

На другой стороне комнаты Джей прекращает кидать теннисный мячик о стену.

– Ты хоть примерно представляешь, где она может быть?

– Нет. В последний раз я видел ее… – тут он замолкает: ему приходит в голову, что, может, не так уж важно, где он ее видел в последний раз. Может, важнее, где все это для нее началось.

– Колин?

– Думаю, мне кажется – я знаю. Увидимся.

Джей бросает обеспокоенный взгляд в окно – на улице уже темнеет, – но свои возражения оставляет при себе.

– Ладно, просто поосторожней там, чувак.

Колин идет по тропинке к парку, потом ныряет в дыру в заборе, проделанную им и Джеем еще года два назад и до сих пор не обнаруженную сторожами. И вскоре он уже на том месте, где, как он думает, Люси впервые очнулась у озера.

Идти пришлось всего около пары километров, но к тому времени, как он добирается до места, у него стучат зубы. Теперь, когда он знает, что по крайней мере часть легенд может быть правдой, к воде подходить страшновато. Когда замирает шорох гравия под подошвами его кроссовок, наступает жутковатая тишина. Мысль о том, что Люси сидит где-то здесь совсем одна, заставляет его руки трястись – совсем не от холода. Может, это от того, что он боится не найти ее и здесь.

Он оглядывается, сутулясь на сильном ветру. Над головой низко нависает тусклое небо, облака настолько густые, что невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое.

Неподалеку от того места, где тропинка упирается в воду, сохранился старый причал. Досок кое-где не хватает, а те, что остались, наполовину сгнили. Несмотря на то, что к озеру подходить запрещено, самые отчаянные сорвиголовы проникают сюда летом, чтобы подурачиться. Сейчас старые доски припорошены тонким слоем снега, но почему-то Колин совсем не удивляется, увидев Люси: она сидит на самом краю, на обломанных, ненадежных досках. Длинные светлые волосы падают ниже пояса, и ледяной ветер с озера перебирает их, играя прядями.

Старые доски поскрипывают под его осторожными шагами. Она переоделась, но ее «фирменные» ботинки, расшнурованные, стоят на причале рядом с ней. Его куртка лежит у нее на коленях.

Теперь, когда он здесь, он вдруг понимает, что все это время думал о том, как ее найти, а не о том, что он ей скажет.

Глядя ей в спину, Колин лихорадочно ищет подходящую фразу. Ему нужно попросить прощения, сказать, что он – глупый подросток, который не знает, как вести себя и с живыми девушками, не говоря уж о мертвых. Может, стоит сказать ей, что он сирота, и опора в этом мире нужна ему не меньше, чем ей.

Он медленно подходит к ней.

– Люси? – говорит он и замолкает, пытаясь переварить то, что он видит. Она подтянула юбку повыше коленей, и ее кожа кажется абсолютно белой, безупречной в угасающем свете – нигде ни шрама, ни родинки.

– Совсем не холодно, – откликается она, глядя на ноги, которыми она болтает в воде под мостками. Уже, наверное, ниже нуля, и вода в озере с виду похожа на сироп, нечто среднее между жидким и твердым состоянием. У Колина ноги ноют от одного вида ледяной ряби, которая гладит ее кожу.

– То есть умом я понимаю, что холодно, – продолжает она. – Но ощущения такого нет. Я чувствую, что вода холодная, но это совсем меня не беспокоит. Странно, правда?

Ветер, похоже, унес все его слова, и он не уверен, что тут можно сказать. Вместо этого Колин протягивает руку и кладет ладонь ей на плечо. От этого прикосновения ее глаза широко распахиваются, но она ничего не говорит.

– Я не знал, где ты, – говорит он. – Ты как?

– Все хорошо, – шепчет она в ответ.

В изумлении он смотрит на свои руки. Он чувствует вес ее волос у себя на пальцах, фактуру кожи на ее шее, но там, где должно бы быть тепло, есть только покалывающее ощущение, будто движение, будто дуновение ветра. Словно бы силы, которые питают ее, поддерживая ее форму, отзываются пульсацией под кончиками его пальцев.

Они долго глядят друг на друга, потом он говорит:

– Прости.

Улыбка прокрадывается в уголки ее губ, на щеке появляется милая ямочка, и вот она уже широко усмехается. В свете полной луны ее глаза меняют цвет – от темного до светло-желтого.

– Да за что?

Он не знает, что на это ответить, потому что он чувствует себя полным придурком за то, что сбежал тогда – хочет она извинений или нет.

– Хочешь, пойдем погуляем? – спрашивает Люси.

Он улыбается, делает шаг назад, освобождая ей место; она вытягивает ноги из воды, и он вытирает их все той же курткой. Ноги на ощупь, как лед. Она опускает взгляд, и – охренеть – такое ощущение, что она смотрит на его губы. Внезапно в голове у него возникает куча вопросов: как, интересно, это будет – поцеловать ее? Интересно, ее кожа везде одинакова на ощупь? А на вкус?

– А когда ты это сделал? – спрашивает она, натягивая ботинки. Он спешно старается привести мысли в порядок. Рефлекторно облизывает губы и только тут понимает, что она имела в виду его пирсинг.

– Ты про губу?

– Ага.

– Прошлым летом.

Она молчит, и это дает ему возможность рассмотреть, как ветер треплет ее волосы во все стороны, будто они легче, чем воздух. Она все еще медлит с ответом, и он глядит, как она с задумчивым видом завязывает ботинки.

– А что, школьные правила это не запрещают?

– Правила такие древние, что у пирсинга просто не было шанса в них попасть. Но лучше даже не пытайся явиться на урок в коротких штанах. Дот и Джо говорят, что я могу выглядеть, как «никчемный раздолбай», пока веду себя, как джентльмен. Тебе не нравится?

– Нет, нравится. Просто…

– Ты будто удивлена, что тебе нравится, – смеется Колин, глядя, как Люси встает.

– Мне кажется, когда я училась в старших классах, парни такого не делали. По крайней мере, такие, как ты.

– Такие, как я?

– Ну, хорошие. Хулиганы – да, те были бы все в татуировках и в пирсинге, буйные такие.

– О, я определенно буйный.

Ее губы изгибаются в полуулыбке.

– Я в этом не сомневаюсь.

– И откуда ты знаешь, что я хороший? Может, я хулиган с фетишем насчет призраков.

Она смотрит на него в изумлении, раскрыв рот, и ему хочется схватить камень и дать как следует себе по башке. Но тут Люси закидывает голову и издает до смешного громкий, фыркающий смешок. Колин облегченно выдыхает. Похоже, шутки насчет призраков здесь катят.

– Ты хороший, – все с той же широкой усмешкой утверждает она. – У тебя это на лице написано. Ты просто не можешь ничего скрывать.

Он смотрит, как ее глаза меняют цвет с зеленого на серебристый, как ее губы складываются в его любимую шаловливую улыбку. Он думает о ее волосах, о глазах, о том, как она сливается с фоном для всех, кроме него:

– Ты тоже.

– Правда?

– По крайней мере, не от меня.

Улыбка исчезает с ее губ, но остается в глубине глаз, даже когда она отводит взгляд.

– Хорошо.

Птица хлопает крыльями в зарослях тростника рядом с тропинкой, ведущей вглубь леса, и последние забытые листья хрустят под ногами. Они идут в ногу, но шаги Люси как будто легче, тише.

И теперь, когда он разрешил себе верить, в глаза бросаются и другие различия. Ее щеки не раскраснелись от холода. Каждый его выдох облачком замирает перед лицом, но воздух у губ Люси совершенно прозрачен. Идя рядом с ним, она оглядывается, будто способна разглядеть любую деталь в лунном свете, и он задумывается – может, она как кошка? Темнота для нее не помеха? Странно, конечно: вроде теперь, когда они оба признали, что она мертва, а он – нет, запретных тем быть не должно, но ему кажется, что спрашивать ее, на что это похоже, не стоит.

– Так значит, ты мне веришь? – спрашивает девушка.

Парень раздумывает, нужно ли передавать ей рассказ Джо, но решает, что сейчас не время вдаваться в подробности.

– Я нашел твою историю. Видел твою фотографию. Тебя убил бывший директор школы, там, у озера.

Она кивает, глядя в сторону, на воду; вид у нее не особенно заинтересованный.

– Интересно тогда, почему мне там так нравится. Должно бы быть наоборот.

– Это странно – помнить не все?

Она подбирает лист и внимательно его разглядывает.

– Да, наверное. Самое странное – либо все, либо ничего. Я в мельчайших деталях помню букет, который подарил мне папа на какой-то праздник, но не помню его лица.

– Ничего себе… – звучит по-дурацки, но, правда, что еще тут можно сказать?

– Я тут как-то вечером думала над этим. Знаешь эти игры по телевизору, когда кто-нибудь стоит в телефонной будке, и с пола фонтаном бьют деньги, и сколько он поймает за минуту, столько ему и достанется?

Он понятия не имеет, о чем она говорит, но решает рискнуть:

– Конечно.

– Ну, и часть банкнот – это двадцатки, может, пара сотенных тоже есть, но в основном это бумажки по доллару Так что кажется, что внутри будки летает куча денег, но на самом деле это не так. Однако какая бы там ни получилась сумма, ты все равно будешь рад, что у тебя в руках деньги.

Она легко огибает валун, торчащий посреди тропинки; он вскакивает на камень, потом перепрыгивает на длинное трухлявое бревно. Он чувствует, что она краешком глаза наблюдает за ним.

– В общем, у меня такое ощущение, что в какой-то момент после смерти у меня была минута в такой вот будке с воспоминаниями, и я успела ухватить несколько пятерок, но в основном это были бумажки по доллару.

– То есть, другими словами, ты рада, что у тебя есть хоть что-то…

– Но то, что у меня осталось, практически никуда не годится, – заканчивает она, криво улыбаясь.

– На эти бабки ничего не купишь, да? Вроде того, кем ты была, или почему ты здесь?

Она смеется, в глазах светится облегчение.

– Да, точно!

Это просто добивает его, потому что ему начинает казаться, что именно ему и никому другому нужно было понять ее с самого начала.

– Прости меня, я был придурком.

– Да не был ты придурком, – Люси опять фыркает. – Господи, я уже и забыла, как я люблю, когда так выражаются. А еще «урод» есть.

– Это тоже про меня. Ты такая: «Эй, я мертва», а я в ответ: «Вау, это отстой. Все, я пошел».

Она опять смеется, на этот раз громко, так, что эхо отскакивает от обступивших их деревьев. Он просто обожает этот звук, ему нравится, что такое хрупкое с виду существо способно быть настолько громким.

– Ну а как ты должен был отреагировать? На самом деле, думаю, меня бы больше напугало, если бы ты остался совершенно спокойным. Я бы, наверно, подумала: «Может, у этого типа фетиш насчет призраков».

Теперь очередь Колина смеяться, но он быстро замолкает.

– Моя мама начала видеть всякое такое. Так она и… – Он останавливается, поворачивается к ней. – Понимаешь, после того, как мы сюда переехали, пару недель спустя… Мою старшую сестру, Кэролайн сбил грузовик по дороге в школу. Она на велосипеде была. Машину, наверное, даже не заметила. Мама не выдержала, она сорвалась. Потом, где-то месяц спустя, она начала говорить, что пару раз видела Кэролайн на дороге. Однажды вечером посадила нас всех в машину, сказала, поехали в город мороженое есть, а потом, на мосту, крутанула руль в сторону.

– Колин, – шепчет Люси, – Это ужасно.

– Родители погибли. Я выжил. Так что, когда ты сказала мне, что думаешь – ты мертва, я с катушек слетел.

– Господи, конечно! – Она убирает с лица волосы, обнажая гладкую, бледную кожу. Она такая красивая; как ему хочется прижаться щекой к ее щеке. – Прости меня, пожалуйста.

Он отмахивается; продолжать этот разговор было бы мучением.

– А где ты была эти несколько дней?

– Что я делала, точно не помню, но точно была где-то здесь. Либо тут, либо на площадке. Я не могу выйти за пределы территории.

– То есть совсем?

Она мотает головой, смотрит на него еще с минуту, потом роняет лист на тропу Тот почти сразу же исчезает в грязи. Теперь его очередь смотреть; он изучает ее профиль, пока ее взгляд блуждает над водой.

– Люси?

Она поворачивается к нему с улыбкой:

– Мне нравится, когда ты зовешь меня по имени.

Колин улыбается в ответ, но его улыбка быстро гаснет.

– Ты знаешь, почему ты здесь? Почему вернулась?

Она качает головой.

– Ты меня боишься?

– Нет. – А ведь должен бы. И ему хочется продолжить, рассказать ей о школе, об окружающих ее легендах, про «ходоков» и про то, что, может быть, она – одна из них, и спросить, может, все они – пленники внутри школьной ограды? Уж конечно, он должен быть напуган. Но прямо сейчас, когда он с ней рядом так близко, что можно прикоснуться, все, что он чувствует – облегчение и ту странную, пьянящую тягу к ней.

Внезапно просто идти рядом – уже недостаточно.

– Возьми меня за руку, – просит он.

Она обхватывает его ладонь своими длинными пальцами: холод и тепло одновременно, давление и пустота. Прикосновение то есть, то нет, и ощущение никогда не задерживается в одном и том же месте подолгу. Когда он сжимает ее пальцы, по ним будто пробегает рябь, и его мышцы расслабляются. Она – будто созвездие, живое биение тысяч крыльев о его кожу.

Он поднимает на нее взгляд и видит, что глаза у нее закрыты и что она прикусила губу.

– Что-то не так? – спрашивает он. – Тебе больно?

Она распахивает глаза – водовороты зеленого и красновато-коричневого: желание и радость.

– У тебя бывало когда-нибудь, вот ты в бассейне, а потом прыгаешь прямо в горячую ванну?

Колин смеется. Ему в точности знакомо чувство, которое она описывает: яркая вспышка ощущений, потрясающих, но настолько интенсивных, что кажется, будто нервные окончания поджариваются.

– Ага. И как потом все успокаивается, и становится просто приятно жарко, вместо: «о-Господи-да-как-жарко».

Она кивает.

– Вот я и жду, когда все успокоится. – Ее веки смыкаются опять. – Но этого не происходит. Когда ты касаешься меня, это как первый момент после прыжка в ванну, и он не проходит. Такое огромное облегчение, что даже дышать трудно.

Сердце Колина грохочет, бьется о грудную клетку. Она неуверенно протягивает руку, дрожащим пальцем прикасается к кольцу у него на губе.

– Больно было?

– Немного.

– Металл холодный, наверное, – шепчет она, и он ловит себя на том, что тянется к ней. – На что это похоже?

– Для меня или для тебя? – спрашивает он, улыбаясь во весь рот.

Глава 11

Она

– Для меня, – отвечает она и кончиком пальца касается холодного металла.

– Обхватите руками обе трубы, – сказал учитель. – Холодное и горячее в сумме дадут обжигающее ощущение.

Вскрикнув, она отдернула руки и подняла на учителя удивленный взгляд.

– Часть рецепторов кожи ощущает тепло, часть – холод. Когда противоречивые сигналы поступают в мозг, он трактует их, как сильный жар. Эта форма восприятия называется «парадоксальное ощущение тепла».

* * *

Воспоминание настолько яркое – и ощущение от прикосновения тоже, – что Люси еле удерживается, чтобы не вскрикнуть, и отдергивает палец.

Кольцо Колина было холодным от ветра, а его кожа – горячей, и, как с теми трубами, прикосновение его губ, казалось, обожгло ей пальцы. И, хотя она знает, что у эксперимента с трубами есть научное основание, объяснить то, что только что произошло между ними – невозможно. На мгновение – какие-то несколько секунд – ей показалось, что воздух между ними воспламенился.

Колин сглатывает; кажется, он не в силах оторвать глаз от ее губ. Он собирается ее поцеловать? При мысли об этом ее кожа теплеет, и, чем ближе он наклоняется, тем сильнее становится чувство всепоглощающего облегчения. Оно захлестывает ее с головой, как волна.

Люси знает, что это будет не первый ее поцелуй, она знает даже, что уже не невинна, но это просто невозможно ни с чем сравнить. Воспоминания о тех бледных прикосновениях тускнеют в сравнении с яркостью ощущений от его кожи. Но подобная реакция настораживает ее. Если простое прикосновение пальцев к его губам вызывает настолько острые ощущения, что же будет, если они поцелуются по-настоящему? Ей страшно, что она может просто не справиться с волной впечатлений. Поэтому она отворачивается и идет дальше по тропинке, закрыв на секунду глаза, вызывая в памяти, смакуя холод металла и жар его дыхания на кончиках пальцев.

Она успевает сделать несколько шагов прежде, чем Колин догоняет ее. Если ее реакция его удивила, парень ничем этого не показывает, и они продолжают идти дальше в молчании. Каждые несколько шагов пальцы Колина задевают ее руку. Наконец, он бросает свои ухищрения и опять берет ее за руку. Очень осторожно, как в тот первый раз.

Наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Все в порядке? – спрашивает он самым трогательным образом, умудряясь выглядеть одновременно решительно и неуверенно. Она может только кивнуть – его прикосновение ошеломляет ее. Его рука на ощупь такая горячая и живая – она будто физически чувствует каждый удар его сердца по пульсации крови в жилах под ее пальцами.

Он широко улыбается:

– Значит, ты не можешь уйти с территории школы – но где же ты живешь?

* * *

Люси показывает ему свое скромное жилище, и на нее производит впечатление, что его, кажется, совсем не шокирует, что она обитает в заброшенном сарае за школой. Она зажигает маленький газовый светильник в углу, раскидывает руки в стороны, почти касаясь стен:

– Вот он, дом родной.

Он садится на перевернутое ведро, для чего ему, при его росте, приходится сложиться чуть не в трое; она садится на другое и говорит – рассказывает ему все, что она помнит. Разрозненные фрагменты воспоминаний об ее человеческой жизни случайны и бессмысленны, но он слушает так, будто каждая история – это часть чего-то большего. Когда она переходит к рассказу о том, что помнит с тех пор, как очнулась на тропинке, она замечает, что его лицо словно накрыла тень, будто ему грустно от того, что от ее прошлой жизни осталось так мало. Но ее воспоминания о нынешней жизни настолько выигрывают, что она относится к ним, как к чему-то драгоценному. Привалившись спиной к покосившейся стене сарая, он смотрит и слушает.

Она рассказывает ему, как сидит на школьном дворе и смотрит на тех, кто спешит мимо, совершенно не испытывая к ним зависти, только чувство, будто она чего-то ждет. Рассказывает, что совсем не ощущает стремления найти родителей, хотя они, может быть, еще живы, и что эта странность ее беспокоит. Любая другая на ее месте, конечно, хотела бы повидать родных? Отправилась бы, наверное, прямиком к ним?

Заканчивает она просто:

– Я сказала тебе, что умерла. Ты сорвался. А я бродила вокруг, заставляла себя держаться подальше от школы, а потом… Ты пришел и нашел меня. Конец.

Он смеется:

– Вот уж не думал, что ты способна столько говорить.

– Мне ни с кем другим говорить не хотелось.

Его улыбка тускнеет, и он оглядывается вокруг, будто видит все впервые, с тех пор как вошел.

– Тебе разве не хочется жить где-нибудь в более уютном месте? – спрашивает он. – Странно как-то, что ты тут совсем одна.

– Мне нравится. Теперь это вроде как мое место, тут чисто, и тихо, и никто никогда сюда не ходит.

Он колеблется, потом бросает взгляд на свой телефон.

– Мне надо идти.

Она смотрит, как он отряхивает штаны от листьев и сосновых иголок. Потом он, морщась, поднимает взгляд:

– Просто не могу оставить тебя здесь.

– Да я здесь уже почти три недели.

– Ну, пойдем со мной, хотя бы сегодня. – Он чувствует, что она колеблется, и добавляет: —Хотя бы пока мы не раздобудем пару одеял, чтобы сделать это место не таким…

– Простым? – подсказывает она.

– Я собирался сказать «страшноватым». Простота – это то, к чему мы стремимся.

Мы.

Она идет следом за ним по тропинке, и даже при том, что она практически ничего не весит, невозможно состязаться с ним в легкости и грации, с которой он преодолевает поваленные деревья или камни. От всех этих разговоров слова у обоих, кажется, закончились, и они просто идут сквозь лунный свет в непринужденном молчании, пока над верхушками деревьев не показываются угрюмые серые корпуса школы. Комната в общаге, теплый плед, ковер на полу и стены, ограждающие от воздействия стихий, – все это кажется почти роскошью.

В комнате Колина все буквально кричит «парень». Приглушенные коричневатые тона, журналы по велоспорту груда грязного белья. На столе – промасленные детали, банка из-под газировки, ряды спортивных наград. Под всеми этими напластованиями все же проглядывают архитектурные особенности помещения: оконные переплеты темного дерева, блеск полировки. Полки встроенных стеллажей завалены бумагами, тетрадями, велосипедными деталями, там же стоит несколько фотографий.

– Настоящее мужское логово, – комментирует она. Колин шлепается на кровать и издает довольный стон, но Люси сидеть не хочется. Ей хочется рассматривать его вещи. У нее есть два комплекта формы, пара ботинок, и сарай. Такое количество имущества ее просто завораживает.

– Коричневый плед. Скромно, но со вкусом? – улыбаясь, она проводит рукой по краю матраса.

– Люблю представлять себе, что сплю в грязи, – острит он.

Рассматривая груду скомканной одежды, брошенной у дверцы шкафа, она чувствует на себе его взгляд. Он закрывает руками лицо, бормоча:

– Мы с Джеем… Не очень ладим с уборкой.

– Ага… – Она сдвигает в сторону пару носков, чтобы разобрать, что написано на переплетах на книжной полке.

– По крайней мере, простыни у меня чистые, – от этого признания он неловко закашливается, девушка же продолжает рассматривать его книги. Неловкое молчание заполняет комнату, как тягучий гель. – Я не это имел в виду. То есть, конечно, простыни у меня чистые, но… для того, чтобы спать. О, Господи, все, замяли.

Люси уже хохочет.

– Я же не сплю.

– Да. Конечно. – Снова повисает пауза, после чего Колин спрашивает: – А тебе не будет скучно?

– Мне приятно будет посидеть рядом с кем-то. Обещаю не рисовать тебе усы, пока ты спишь.

Тут он вдруг широко зевает.

– Ну если все-таки надумаешь, давай уж сразу, как у Фу Манчу. Все или ничего. – Он встает, потягиваясь, и между рубашкой и джинсами проглядывает полоска обнаженной кожи. Ее обдает волна пульсирующего жара, и она думает, заметил ли он, как вся ее фигура на мгновение словно подернулась рябью. Ткнув большим пальцем куда-то за спину, он говорит, что идет чистить зубы. Теперь, когда Люси не чувствует на себе постоянное давление взгляда Колина, она может спокойно осмотреться. Конечно, она и не собиралась копаться к него в шкафу или под матрас заглядывать, но ей хотелось бы разглядеть как следует фотографии у него на столе и спортивные награды на полках.

Он выигрывал гонки и состязания ВМХ. Сноубордингом он тоже занимается, и, похоже, играл когда-то в хоккей. Ленточки и грамоты занимают две полки, их столько, что она быстро сдается, отчаявшись прочитать каждую из них.

На письменном столе стоит фотография маленького мальчика с мужчиной, который, как ей кажется – вылитый Колин, когда ему будет лет тридцать: темные густые взлохмаченные волосы, ясные глаза. Еще на столе валяются тетрадки, яркие липкие бумажки для заметок и несколько талончиков – видимо, из столовой, решает она. Из-под клавиатуры торчит фотография, липкая от пролитой газировки – Колин на школьном балу с маленькой брюнеткой. Его руки лежат у нее на талии; она откинулась назад, опираясь на него, и они не просто улыбаются, как обычно улыбаются на камеру. Они смеются вместе.

У нее в груди застревает твердый комок, поднимается выше, в горло. Невозможно оторвать глаз от его рук у нее на бедрах – они словно говорят: вот она, и она моя, и она здесь. Люси даже не знает, станет ли когда-нибудь его прикосновение чем-то нормальным, и сможет ли она быть близка с ним так, как, наверное, была эта девушка.

Ощущение покалывающего тепла на затылке подсказывает ей, что Колин возвращается, и она быстро засовывает снимок обратно. Ей кажется, что он заметил, но парень ничего не говорит – и она тоже. Для разговора, кем они друг другу приходятся, еще слишком рано, не говоря уж о том, чтобы выяснять насчет других девушек. И все же она не может не обращать внимания на костерок ревности, который жжет ее изнутри при мысли о Колине рядом с кем-то еще.

– Звучит, конечно, отстойно, – смущенно произносит он, – но, вообще-то, я ужасно устал.

Она бросает взгляд на часы: два ночи.

– Господи. Конечно, ты хочешь спать! Прости…

Улыбаясь, он забирается под одеяло и хлопает по матрасу рядом с собой. Люси усаживается по-турецки у него в ногах – поверх одеяла – лицом к нему.

– Что, будешь за мной наблюдать?

– Подожду, пока ты не заснешь, и свистну у тебя из стола несмываемый маркер.

Он улыбается, и, повернувшись на бок, сворачивается клубочком.

– Договорились. Спокойной ночи, Люси.

И пока она сидит вот так в темноте, в голове у нее теснятся вопросы, и каждый настойчиво требует ответа. Про себя, про него. И почему вселенная послала ее сюда, назад, и почему он – единственное, что имеет значение.

– Спокойной ночи, Колин.

* * *

– Ну, приветики, Новая Девушка. – Джей ухмыляется, вытягивает из-под стола стул рядом с собой и приглашающе хлопает по сиденью.

Не обращая внимания на действия друга, Колин вытаскивает стул рядом с собой, напротив Джея.

– Люси, Джей. Ее зовут Люси.

– Люси – хорошее имя, но Новая Девушка круче. Загадочнее. Можешь быть кем тебе угодно. – Подавшись вперед, Джей выдает Люси свою лучшую улыбку сердцееда. – Кем ты хочешь быть, Новая Девушка?

Люси задумывается, пожимает плечами. Ей никогда не приходило в голову посмотреть на свое положение с этой стороны: ни привязанностей, ни обязательств, ни ожиданий. Все, что она делала до сих пор, было не задумываясь, инстинктивно. Она глядит через открытую дверь в зал столовой, где едят большинство учеников. Все девочки сливаются в одну серую, скучную массу.

– Я играю на «басу» в женской рок-группе «Бешеные потаскушки», у меня фетиш насчет математики, и я могу открыть пивную бутылку зубами. – Люси расплывается в широкой улыбке. – Одно из этих утверждений – правда.

Джей прищуривается.

– Пожалуйста, скажи мне, что это группа.

– Я голосую за зубы, – говорит Колин.

– Мне очень жаль, – говорит она покаянным тоном, – но это математика.

Джей пожимает плечами, отправляет в рот кусок бекона.

– Тоже круто. То есть не так важно, играешь ты на «басу» с «потаскушками» или нет, – тебе нравится озеро. Вот это действительно интересно.

– Что такого интересного в том, что мне нравится озеро? – Люси поворачивается к Колину, вглядываясь в его лицо в поисках объяснений. – Что в нем может не нравиться?

– Обожаю озеро, – откликается Колин, тоже улыбаясь: он явно наслаждается ситуацией. Вокруг – один сплошной трек для байка, и никто не шляется понапрасну. И, подмигнув, он добавляет: – Того, что на озере, я не боюсь.

– Да мне плевать на истории, – отмахивается Джей. – Оно выглядит мерзко. Летом там жарища и воняет тиной. Зимой озеро замерзает, все кругом синее и вообще тоска. – Подцепляя кусок яичницы, он тычет вилкой в сторону Люси. – Ты же о «ходоках» слышала, да?

Люси трясет головой, чувствуя, как вверх от кончиков пальцев расползается холод. Инстинктивно она придвигается поближе к Колину.

– Говорят, в нашей школе призраки водятся. Потому и к озеру никто не ходит; народ тут рассказывает, как своими глазами видел девушку, которая расхаживала в озере, под водой. Да здесь везде вроде как призраки.

Люси вздрагивает, но это замечает только Колин. Он потихоньку кладет руку под столом ей на колено.

– Но если хотите знать мое мнение, – продолжает Джей, и кусок яичницы шлепается обратно в тарелку. – Народу просто неохота так далеко тащить свои ленивые задницы, им бы лучше торчать у себя в общаге и открывать пиво зубами.

– Ясно, – тянет Люси. А Джей с непонятным выражением лица наблюдает за ее реакцией.

– Мы с Джеем призраков не боимся, – заверяет Колин.

Люси смотрит на него, а он улыбается во весь рот – их тайна в его глазах.

* * *

Люси составляет собственное расписание занятий, исходя из того, какие учителя никогда не проводят перекличку. У них с Колином совпадает только один урок – история, но он в середине дня, именно тогда, когда ей особенно нужно видеть его улыбку краешком рта, пальцы, выстукивающие нетерпеливый ритм по парте, пальцы, которые – она знает – хотят прикоснуться к ней.

Это труднее, чем она думала: быть… ну, в общем, ничем. Она постоянно наблюдает за людьми, пытаясь понять, может, какая-то фраза, какой-то незаметный жест или поступок послужат ключом к воспоминаниям о том, кем она была, и как ей остаться здесь, на этом свете, и в один прекрасный день уйти из школы вместе с Колином.

Она вновь и вновь возвращается в мыслях к тому, что сказал Джей о «ходоках» и об историях, связанных со школой. Она понимает: ей нужно было задать побольше вопросов, ей все еще нужно их задать, но постоянная тяга к Колину – как шум статических разрядов у нее в ушах, который заглушает все остальное. Вопросы, сомнения, смысл ее пребывания здесь – все кажется неважным по сравнению с ритмом, пульсирующим под ее кожей всякий раз, как он оказывается рядом. Ее физически тянет к Колину, так же, как ее физически отталкивают ворота.

– Люси? – Вздрогнув при звуке своего имени, она поднимает взгляд, сразу забыв о «ходоках». Она не сразу вспоминает, где находится – на французском, у мадам Барбар, которая, как кажется Люси, до сих пор никогда ее не замечала. Как и большинство учителей в школе, мадам Барбар уверена, что, если уж вас пропустила охрана и если вы носите школьную форму, вы точно имеете право посещать ее класс. Даже если вас нет в списке.

Ее голос эхом отдается в голове у Люси, резонирует внутри черепной коробки, вызывая неуютное ощущение. В первый раз кто-то, кроме Колина, назвал ее по имени.

– Д-да?

Только наткнувшись на взгляд Люси, учительница сосредотачивает на ней свое внимание, и Люси становится понятно, что ее имя ровно ничего не говорит мадам Барбар.

– У меня записка: в ней говорится, что тебе надо зайти в кабинет психолога? – «француженка» произносит это с вопросительной интонацией, словно ждет от Люси подтверждения. Люси встает, болезненно ощущая внимание всего класса, на сей раз направленное на нее, и берет записку.

Отправьте Люси в офис мисс Проктор.

Кто-то явно заметил девушку в украденной форме.

Иногда Люси видела мисс Проктор в коридоре – она могла запросто беседовать с учениками, но могла и прикрикнуть на тех, кто затевал буйную возню. Мисс Проктор молодая и хорошенькая, и ребята пялятся ей вслед, когда она проходит мимо. Но женщина, которая сидит сейчас в кабинете мисс Проктор – вовсе не она.

Эта женщина – полная, низкого роста; она сидит сбоку от стола и просматривает какие-то бумаги, лежащие перед ней. На ней голубой костюм цвета весеннего неба, каким оно помнится Люси, и этот цвет странным образом не сочетается с темной комнатой и грузной, бесформенной фигурой женщины. Та поднимает глаза и смотрит, как Люси идет от двери к столу.

– Здравствуйте, – проговаривает, наконец, Люси. – Люси – это я.

– Я – Аделаида Болдуин. – Голос женщины гораздо мягче и глубже, чем можно судить по ее внешности.

– Здравствуйте, – повторяет Люси.

– Я возглавляю психологическую службу школы. – Мисс Болдуин кладет бумаги на стол и сплетает пальцы на коленях. – Похоже, тебе удалось, так сказать, уйти от радара. – Тут она останавливается. Люси не делает попытки объясниться, и женщина продолжает: – Я предпочитаю проверить, как идут дела, каждый месяц или два, чтобы понять, не появился ли у нас кто-то… что-то странное. Сегодня утром мисс Польцевски упомянула, что видела в школе девушку, которая, как ей показалось, не числится в списках. Как правило, мы предпочитаем улаживать подобные дела самостоятельно, прежде чем обращаться к властям.

У Люси такое ощущение, будто у нее в горле застрял кирпич.

– Ох, – произносит она шепотом.

– Где твои родители?

У Люси ответа нет. Нервно перебирая пальцами скрепки на намагниченной подставке, она чувствует на себе внимательный взгляд мисс Болдуин. Так странно быть наедине с кем-то, кроме Колина, да к тому же чувствовать к себе такое пристальное внимание.

– Люси, посмотри на меня, – Люси поднимает глаза на женщину и встречает исполненный заботы взгляд. – Ох, детка.

Что-то похожее на надежду трепещет у Люси внутри, когда до нее доходит, что здесь у нее нет секретов и каким-то образом Аделаиде Болдуин известно: Люси нельзя назвать обыкновенной ученицей этой школы.

– Вы знаете, кто я? – Люси нервно теребит рукав рубашки.

Ей кажется, что этой репликой она необратимо развернула разговор в сторону от официального русла – о том, когда ее зачислили в школу, и так далее – к совершенно неофициальной беседе о том, как ей и дальше оставаться незамеченной.

– До того, как тебя убили, ты была местной звездой, собиралась в Гарвард поступать.

Проглотив комок страха, застрявший в горле, Люси умудряется выдавить:

– Если вы знаете, что я умерла, почему вас не удивляет, что я здесь?

– Когда ты вернулась в школу? – спрашивает мисс Болдуин вместо ответа.

– Пару недель назад. – Люси глядит мимо нее, в окно, на ребят и девчонок, которые выходят из здания и идут кто куда: на главный двор, или к общежитию, или к столовой.

– Я хожу на те уроки, где учителя меня не замечают. Почему это так? – спрашивает она. – Почему никто меня не замечает?

– Потому, что они не смотрят. Им не нужно видеть тебя, Люси.

– Не нужно меня видеть? Я не понимаю, – мотает головой Люси. Нужно ли Колину ее видеть? И зачем? – Так, значит, есть и другие? Здесь, в школе? Джей сказал что-то насчет «ходоков»?

– Да, так их иногда называют. Они ходят по территории школы, по той или иной причине привязанные к этому месту, и не могут уйти. Для всех все по-разному.

Мисс Болдуин начинает собирать бумаги со стола и складывать к себе в сумку. Их разговор явно окончен.

Люси чувствует, как у нее внутри, подобно приливу, поднимается паника.

– Я не знаю, зачем я здесь, – быстро произносит она. Станет ли мисс Болдуин доносить о ней властям, как она угрожала? И какие-нибудь охотники за привидениями отправят ее обратно? – Мне казалось правильным прийти сюда.

– Я знаю.

– А вы знаете, зачем я здесь?

– Нет, – отвечает мисс Болдуин. – Ты не первая, кого я встречаю.

– Где же остальные? «Ходоки»? Это и я тоже?

Мисс Болдуин молчит, только слегка качает головой, будто уже перешла в какую-то новую реальность, где проблема Люси решению не подлежит.

– Я могу остаться здесь? В школе?

Психолог кивает:

– Не думаю, что у нас есть выбор. Экзорцизм не работает. Ничто не работает. Нам просто придется подождать, пока ты не исчезнешь. – Она отводит взгляд, бросает в сумку ручку. – К счастью, в большинстве случаев так и происходит рано или поздно.

У Люси в груди все сжимается, и она отворачивается к окну, невидящими глазами снова глядит сквозь мутное секло. Исчезнешь? Куда она исчезнет? И как ей это предотвратить?

Голос мисс Болдуин вырывает ее из потока мыслей:

– Деньги у тебя есть?

У Люси пока не возникала нужда в деньгах – за пределы кампуса она выходить не могла и, к счастью, не нуждалась ни в воде, ни в пище. Никто в прачечной не заметил девушку-призрака, которая потихоньку таскает чужие ботинки, носки и старую форму.

– Нет.

Мисс Болдуин роется в сумке, достает конверт и вынимает из него несколько двадцаток.

– Не думаю, чтобы кто-то заметил, но мне не хочется, чтобы тебя поймали на том, что ты что-то взяла. Где ты живешь?

Люси берет деньги и сжимает их в кулаке. На ощупь купюры теплые после сумки и царапают ей кожу.

– В сарае.

Мисс Болдуин кивает, как будто этот ответ ее устраивает.

– Кто-нибудь еще о тебе знает?

– Мальчик.

Женщина издает смешок и прикрывает глаза, но это невеселый смех. Этот смех говорит: «Ну да, конечно, и спрашивать не стоило».

Мисс Болдуин решительно встает:

– Ну, желаю тебе всего хорошего, детка, – кивает она и вешает сумку на свое пухлое плечо.

– Спасибо.

Аделаида Болдуин смотрит ей в глаза и слабо улыбается, потом поворачивается к двери. Уже коснувшись дверной ручки, она произносит, не оборачиваясь, так, что Люси не видно ее лица:

– Другие дети, такие, как ты, все они, похоже, хотят забрать кого-то с собой. Пожалуйста, постарайся не делать этого, Люси.

Глава 12

Он

– «Эта девушка, эта девушка», – подпевает она фальшиво песням, которых, как говорит, не помнит. Она творит безумные вещи со своей формой и волосами, вплетает ленточки и листья в свою длинную косу Она громко смеется над его шутками, когда они вместе идут по коридору, и ей, похоже, плевать, что никто никогда не обращает на нее внимания. Но это так. Словно для них ее лицо – это только часть фона. Обычное. Незаметное.

Но Колин замечает все.

Все эти мелочи – ее неосознанная уверенность в себе, кокетливая улыбка, заразительный смех… Он просто одержим желанием прикасаться к ней так, как ему этого хочется. Она выражает свои чувства, не задумываясь: берет за руку, кладет голову ему на плечо. Но он настолько заворожен ею – ее мыслями, и губами, и руками, что все эти простые прикосновения вызывают в нем неутолимую жажду; будто его собственная кожа стала ему мала.

Люси просит его пойти погулять с ней по школе и в лесу и рассказать о том, каково это – жить в маленьком городке при престижной школе-интернате, где работает практически все население.

– Люди думают, что все из-за детской травмы – думаю, доля истины тут есть, но в основном дело в том, что я – просто сумасшедший, который вытворяет всякие безумные штуки. Здесь столько людей заботилось обо мне, что просто нереально чувствовать себя одиноко.

Она смотрит на него, улыбаясь, но глаза у нее сочувственно-синего цвета. Колин впивается взглядом в ее лицо, впечатывая в память каждое выражение. Его тянет к ней настолько сильно, что хочется орать, швыряться ветками, камнями, хочется каким-то образом заявить на нее права.

– Так, значит, ты всегда был Ребенком-у-которого-умерли-родители? – спрашивает она.

Он смеется – она очень точно ухватила, что в этом городке у каждого есть неофициальный титул.

– Думаю, раньше – да. Теперь я Тот-парень-который-прыгнул-с-пяти-метров-на-дно-карьера-и-остался-жив. Это даже Дот слышала.

Она качает головой:

– Ты просто псих такое сделать. – Но глаза у нее переливаются металлическим карим.

– И ты туда же. Только не это!

– Колин. Совершенно объективно, это сумасшествие.

– Это не сумасшествие, – говорит он. – Это вопрос страха. Физически у нас у всех одинаковые возможности, по крайней мере изначально. Разница в том, что я не боюсь попробовать.

Та выходка помнится Колину лучше всего: он подкатил велосипед к краю обрыва, сделал глубокий вдох, поймал равновесие – глаза сосредоточены, мышцы напряжены – дернул на себя руль и прыгнул. Байк прорезал воздух, как бритва, прямо вниз, к валуну. Оба колеса слегка коснулись камня, а потом покатились по каменистой тропе вниз, на самое дно. Он приземлился рядом. Тело в синяках, рука сломана.

– На следующий день я встретил тебя, – добавляет он. Пьянящее чувство от вчерашнего прыжка было еще свежим, и тут появилась она: самое красивое существо, какое он видел в жизни. Второе настолько же ясное воспоминание. Она хмыкает, задевает пальцами его руку, и щекочущий разряд взлетает вверх по руке прежде, чем погаснуть. Ему нужно большего. Он до боли жаждет ее прикосновения. И это не просто гормоны. Словно Колина физически тянет к ней, как магнитом, и ему приходится прилагать силы к тому, чтобы удерживаться на мало-мальски приличном расстоянии. Он медленно убирает руку, сжимает ее в кулак.

– Интересно, как называли тебя, – говорит он, стараясь отвлечься от внезапного импульса швырнуть ее на землю и накрыть собственным телом. – Девушка-которая-громко-фыркает?

Она фыркает, потом шлепает его по руке, будто это он виноват.

– Может быть.

– Девушка-с-дурным-глазом?

– Это только для тебя. – Коронное появление ямочки.

– Ну да, – усмехается он. – Девушка-которая-сделала-всех-парней-на-химии?

Она уже начинает отвечать, сияя и с гордым видом, но тут ее взгляд падает не его руки, судорожно сжатые в кулаки, и сразу настораживается:

– Что-то не так?

Он встряхивает руками. Нервный смешок.

– Ничего.

– Ты чем-то расстроен?

Колин опять начинает идти, качнув головой в знак приглашения в сторону тропинки. Он не представляет, как это сделать, как вообще он сможет это сделать. Она ему нравится. Он хочет, чтобы Люси была его девушкой во всех отношениях, в том числе, чтобы он мог ее коснуться. Потребность поцеловать ее становится удушающей.

– Колин?

Он останавливается, разворачивается к ней:

– Что?

Смеясь над этой внезапной остановкой, она идет к нему:

– Что случилось?

– Ты мне нравишься, – вырывается у него. – Очень.

Сердце у него сжимается, а потом начинает неистово биться, и Колину хочется повернуться и бежать сломя голову вниз по тропинке. Вместо этого он стоит и смотрит, как на ее лице удивление сменяется радостью.

– Да?

– Да. И очень трудно быть все время рядом и не иметь возможности прикоснуться к тебе, – говорит он тихо.

– Для меня тоже, – встав на цыпочки, шепчет она: – Но я хочу попробовать.

Кончиком языка она прикасается к пирсингу на нижней губе.

– Я думаю об этом, – говорит она, и ее дыхание пахнет дождем и цветочными лепестками. – Я хочу целовать тебя, пока голова у тебя тоже не закружится от желания.

– Ты хочешь сказать, что у тебя от желания кружится голова? – удается выдавить Колину только с четвертой попытки.

Она опять приподнимается на носочках, и он ловит ощущение, похожее на прикосновение губ на щеке. Он поворачивается к ней, но его встречают не губы, а быстро опущенная голова. Немного смутившись и совсем ничего не понимая, он уже готов отступить, но тут ее рука ложится ему на грудь.

– Подожди, – просит она. – Просто не торопись.

Еле касаясь ее губ сначала щекой, потом носом, он придвигается ближе, надеясь, что дрожит она от нетерпения, а не от чего-то еще, гораздо менее приятного. Она поднимает лицо ровно настолько, чтобы их губы соприкоснулись, и, сдерживаясь, он, что есть силы сжимает кулаки. Все по-другому; ее губы ощущаются по-другому. Как энергия, как электричество; и есть ощущение, будто стоит ему прижаться сильнее, и она испарится. Но все же это – губы: полные, улыбающиеся и теперь немного влажные. Когда он вновь наклоняется к ней, пробует их на вкус, она испускает тихий стон удовлетворения. Это звук страсти, звук воздуха и огня, и Колин чуть не теряет контроль, чуть не хватает ее, впиваясь пальцами. Но вместо этого он делает шаг назад, прерывисто дыша, и смотрит на нее.

– Ладно, это было неплохо для начала.

– Неплохо для начала? – смеется Люси. – Память у меня – одно большое решето, но я вполне уверена, это лучший первый поцелуй в истории этого города.

Он осторожно берет ее под локоть, чтобы вести дальше по тропинке. Этот поцелуй для него – это огромный шаг в нужном направлении и все же лишь малая толика того, что ему от нее нужно. В груди – будто взведенная пружина, которая скручивается все туже и туже.

* * *

Гипс Колину сняли уже два дня назад, и, кажется, никогда он еще не был так рад возможности помыть посуду. Они с Дэйном закончили уборку на кухне, и Колин задержался, чтобы побыть с Дот. Она сегодня какая-то тихая. Не насвистывала во время готовки, никому даже лопаточкой по рукам не досталось. Просто тихая, задумчивая Дот, и это реально начинает его тревожить.

– Долгий день? – спрашивает он.

Она пожимает плечами.

– Ну, ты же знаешь, как оно бывает перед грозой.

– Что, твои коленки-синоптики снова выступают?

Оглянувшись, она корчит свирепую гримасу:

– Очень смешно, умник.

Когда она поворачивается обратно к раковине, ему видно ее отражение в окне: она смотрит на задний двор. Вид у нее встревоженный.

– Не могу понять, в чем дело, – неуверенно начинает она, словно пытаясь найти правильные слова. – Что-то как будто не так. Не могу понять, что именно.

Колин сглатывает комок в горле и принимается складывать тарелки.

– Слушай, Дот, а ты помнишь девушку по имени Люси?

Она молчит, развязывая фартук, потом все же отвечает:

– Конечно. Здесь все ее имя помнят.

– Да. – Колин вдруг чувствует, что ему не хватает дыхания. – Так ты была здесь… Когда все это с ней случилось?

– А почему ты вдруг об этом спрашиваешь?

Он пожимает плечами, берет у нее тяжелый мешок с мукой и ставит на кухонный стол.

– Да так. Кое-кто из ребят был у озера, и за обедом об этом разговаривали.

Она кидает на него пронзительный, серьезный взгляд:

– Смотри, если поймаю тебя там!

– Конечно, нет. – Это ложь, и, как правило, он Дот не лжет. Но Колин бывает на озере постоянно, и он решил, что единственная ложь, повторенная много раз, может все-таки считаться за одну.

– Ты-то помнишь об этом, хоть что-то? – спрашивает она.

– Я? – Колин тыкает в себя зажатыми в ладони вилками.

Она кивает.

– Что? Нет.

– Ее убили, когда тебе было шесть.

Он тогда жил на территории школы. Только что потерял родителей. От того времени в памяти мало что осталось, кроме постоянного, странного желания раствориться, исчезнуть без остатка.

– Совершенно ничего об этом не помню.

Она кивает и опять поворачивается к окну, стиснув руки:

– Да, верно, как ты можешь помнить… Думаю, тебе было тогда не до того. Это был ужас, Кол. Просто… – опустив взгляд, она качает головой. – Просто кошмар.

Ему не хочется слушать ее рассказ, но какая-то темная часть внутри него желает знать все.

– Твои родители умерли, и ты тогда жил у Джо. Думаю, тем вечером ты не мог заснуть, а Джо был на собрании начальников общежитий. Ты сидел на крыльце один и играл со своими солдатиками. – Она поворачивается, чтобы взглянуть на него, и грустно улыбается. – Ты увидел, как он уносит девушку в лес. Побежал и нашел меня. Ее это не спасло, но благодаря тебе его поймали. Мы и понятия не имели, что это чудовище живет среди нас. А ведь он убил… Господи, думаю, он убил еще семерых детей.

Колин вскакивает и бросается вон из кухни, чувствуя, что его обед вот-вот вернется обратно наружу.

Глава 13

Он

Помимо смутных воспоминаний о похоронах в памяти у Колина почти не ничего не осталось о родителях или о той аварии, которая унесла их жизнь, а его странным образом оставила без единой царапины. Их гробы стояли рядом перед церковью, и так пахло лилиями, что его чуть не вывернуло. У отца грудная клетка была раздавлена о приборную панель, и похоронной конторе пришлось ее восстанавливать: заменить мышцы и кости металлической проволокой и воском. Колину помнится только яркий фиолетовый синяк, выглядывавший из-под рукава папиной белой накрахмаленной рубашки. У мамы оторвало руку совсем – об этом он узнал годы спустя, – и рукав ее любимого розового платья просто был пуст. Вроде как никто и не заметит.

Он тогда еще удивился, зачем это вообще кому-то надо – запоминать тех, кого любишь, такими: неестественного оттенка кожа, глаза, которые никогда больше не откроются.

Не так, как хотелось бы помнить ему.

Ему хочется вскрыть себе мозг, вырвать оттуда уродливые страницы и заменить их новыми, счастливыми. Мамы и папы не умирают и где чудовища не уносят девушек в лес посреди ночи.

С тех пор ему еще ни разу не было так плохо – пока не появилась Люси. Ему казалось: узнать о ней больше будет облегчением: еще один кусочек пазла встанет на место. Вместо этого понимание того, что он был последним человеком, видевшим ее живой, заполнило пустые страницы ужасом и печалью.

Но, живая или нет, сейчас она здесь – Колин открывает дверь, и она стоит за порогом. При виде ее улыбки легко забыть все остальное. По крайней мере на пару часов. Прошло три дня с тех пор, как Дот открыла правду о его роли в событиях, сопровождавших убийство Люси. И каждый вечер, когда он было уже решался ей рассказать, у него просто перехватывало горло.

Как обычно, Люси стягивает свои ботинки, направляется прямиком к окну и раздвигает занавески. Весь день казалось, что вот-вот выпадет снег; редкие снежинки перед тем, как на землю, иногда посверкивают в свете фонаря. И хотя на улице темно, небо кажется светлым, даже ярким; оно сплошь застлано облаками, будто подсвеченными изнутри.

– Звезд сегодня нет.

– Это снежное небо, – говорит Люси, прижимаясь носом к оконному стеклу. Там, где ее кожа касается поверхности окна, нет ни пятнышка. – Будто кто-то в небесах оставил включенным телевизор. Так моя бабушка говорила. – Она смеется, потом замолкает и поворачивается к нему. – Как это я вспомнила такое?

– Не знаю. Может, это как у жертв амнезии. Определенные вещи пробуждают отдельные воспоминания.

– Да, наверно.

Девушка вновь отворачивается, смотрит в небо, а он закрывает глаза, пытаясь отгородиться от образов, навечно выжженных на его сетчатке. Колину хочется рассказать ей о ее смерти и его роли во всем этом. Но есть что-то еще, голос у него в голове, который раз за разом повторяет, что это – плохая идея.

Дот сказала, что призраки возвращаются сюда потому, что у них остались незавершенные дела. Может, Люси здесь из-за этого. И это должно как-то его насторожить, и нужно бы отнестись к этому серьезнее. Вряд ли кто-то вернется из мертвых только потому, что забыл книгу в библиотеку вернуть или, скажем, соскучился по школе. Это должно быть что-то более масштабное. Расплата? Месть? Колин отмахивается от этих мыслей: Люси никогда бы не причинила ему вреда. Он знает это. Но оставшиеся незавершенными дела – это точно о Люси. Можно ли придумать что-то более незавершенное, чем твое собственное сердце, вырезанное из груди человеком, которому тебя доверили родители?

Он вздрагивает, и тут Люси поворачивается обратно к нему.

– Замерз? – спрашивает она.

– Не, просто дерганый какой-то.

Люси подходит ближе и останавливается, только когда кончики пальцев ее ног касаются его. Он изо всех сил борется с чувством, что все атомы его тела, сговорившись, тянутся к ней. Ему хочется поцеловать ее снова.

Стоит такая тишина, что трудно поверить, будто выше и ниже, по ту сторону стен – другие комнаты, в которых полно народу. И Люси совершенно безмолвна. Она не переминается с ноги на ногу, не кашляет, не поправляет беспрестанно волосы и одежду, как другие девушки. Ему, кажется, слышно, как падает снаружи снег.

Но, если не отвлекаться на все это, есть что-то еще, что-то в воздухе между ними, отчего все его чувства становятся будто сверхъестественными.

Когда она протягивает руку, касается его нижней губы, прослеживает пальцем изгиб металлического кольца – будто весь воздух вокруг них двигается вместе с ней.

Колин не знает, куда деваться от неистовой нужды в ней. Глаза у него делаются как расплавленный янтарь.

– Поцелуй меня, – просит она. – Все в порядке.

Он наклоняется ее поцеловать, едва касаясь ее губ своими. Каждый короткий, осторожный поцелуй сопровождается взглядом в глаза и тихим шепотом:

– Все в порядке?

И ее ответом:

– Да.

Когда он сосредотачивается чересчур сильно, то уже не уверен, касается ли он ее вообще. Физически ее поцелуи несравнимо меньше, чем все, что у него было до этого, но внутри он, кажется, готов взорваться. Его руки находят ее талию, ее бедра, подтягивают ее ближе.

Она вздрагивает, морщится. Это уже чересчур.

– Черт. Прости, – говорит он.

Но она дергает его за рубашку и смотрит на него с такой решимостью в глазах, что он, тихонько рассмеявшись, целует ее опять – еле коснувшись.

Ему не хочется быть, как те парни, которые давят и давят, добиваясь все большего, потому что парень знает: каждое прикосновение ошеломляет ее. Но он просто умирает от желания узнать, какова ее кожа на вкус, каковы ее губы. Жадность поглощает его без остатка.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

– А можно? – спрашивает она. – Джей не вернется на ночь?

– Думаю, нет.

Откинувшись, она ложится к нему на кровать, и он склоняется над ней, прочерчивает пальцем по горлу невидимую линию, потом между ключицами, прежде, чем расстегнуть три верхних пуговицы ее рубашки. Ни шрама на бледной коже. Ни стука сердца под его пальцами, но, кажется, что-то еще вибрирует под ее грудной клеткой.

Ее быстрые поцелуи тают, как сахар, у него на языке, и, будто порыв ветра, она перекатывает его на спину Он чувствует ее вес у себя на бедрах, ощущает выпуклости ее фигуры. Она теплая, но, в то же время – и нет. Самая сладкая пытка: тень прикосновения, вот оно есть, а вот его нет – еще прежде, чем он успел его ощутить.

Это как во сне. Все – только в воображении, никакого реального облегчения – а он хочет ее так сильно.

– Колин…

– Да?

– Сними рубашку.

Он глядит ей в глаза и, не видя ни тени сомнения, заводит руки за голову. Рубашка исчезает в миг. Ее руки, иллюзия ее веса, давят ему на грудь; дразнящее ощущение, от которого у него по коже бегут мурашки.

Но каждое ощущение проходит слишком быстро, и он лежит под ней, боясь прикоснуться, боясь, чтобы это не было для нее слишком.

Она шепчет, впечатывая слова ему в шею, в уши, в скулы. Мне нравится вкус твоей кожи. Ты пахнешь мылом, и травой, и океаном. Дразнящее прикосновение зубов – она тянет за кольцо в его губе; ее руки – повсюду.

Он больше не может сдержать собственные руки – они стягивают с ее плеч рубашку, прикасаются к животу, к груди, прослеживают, запоминая, каждый изгиб.

– Слишком сильно, – хрипло всхлипывает она на вдохе. Ему страшно, что она пытается не показать, что он сделал ей больно.

– Прости, прости, – бормочет он, запуская пальцы себе в волосы. Он закрывает глаза и тянет что есть сил, испытывая благодарность за это определенное, знакомое ощущение. Он не садился на велик уж несколько дней, не бегал, не делал ничего, и внезапно он чувствует себя медведем, который пытается нести в лапах хрусталь; мышцы, кажется, готовы взорваться от напряжения. Интересно, не это ли люди имеют в виду, когда говорят, что иметь что-то почти – гораздо хуже, чем не иметь совсем.

Ее ладонь скользит, пульсируя, по его щеке.

– Посмотри на меня.

Он взглядывает в глаза цвета крови, цвета ночи и неба. Темные оттенки синего и красного; крапинки индиго.

– Тебе нужно… Потрогать себя, если… – Она даже не моргнула ни разу. Ни одного стеснительного жеста, ни одной попытки изобразить скромность – волосы потеребить или прикрыть лицо руками, как на ее месте сделала бы другая. Она просто смотрит и ждет.

– Ты имеешь в виду… – Он чувствует, как брови у него ползут вверх. – Мне самому?

– Да. – А потом она улыбается. Это та самая, милая улыбка с ямочками, которая просто приканчивает его – одновременно уязвимая и требовательная. И ощущение абсурдности ситуации исчезает напрочь вместе с инстинктивной потребностью прикрыться.

Он делает то, что она попросила, резким движением стягивает вниз джинсы и прикрывает глаза, только когда она произносит его имя. Все быстро и знакомо, и волна жара прокатывается по коже, и он пытается перевести дыхание. Но это не то, что ему по-настоящему нужно. Она смотрит на него, не отводя горящих грозовых глаз. И, несмотря на то, что вид нее совершенно завороженный, ему ясно, что и для нее это – не то, что нужно по-настоящему.

Колин укутывает ее одеялом и укладывает рядом, повернувшись боком, ее спина – к его животу.

Ее тяжесть то кажется реальной, то вдруг почти исчезает, то давит, то отступает, как ветер, дующий в окно.

Они желают друг другу «спокойной ночи», раз, другой, не в силах отпустить друг друга. И тут он понимает, что она дышит. Короткие вдохи и выдохи, в том же ритме, что и у него, и этот ритм начинает его убаюкивать. Грустная радость болью отдается в груди. И, когда сон уже накрывает его с головой, он больше не может бороться со страхом, что, чем больше он будет нуждаться в ней, тем труднее будет для нее остаться.

Его веки наливаются тяжестью, мышцы расслабляются, и он чувствует, как проваливается в небытие.

Колину снится Люси; на ней платье в цветочек и белые сандалии, руки сложены на груди, а вокруг – море лилий.

Глава 14

Она

Пока он засыпает, она старается лежать совершенно неподвижно, вслушиваясь в ритм его дыхания. Колин уже несколько дней не садился на велосипед, не изматывал себя, как обычно. Колин, к которому Люси уже успела привыкнуть – постоянно в движении, полон кипучей, еле сдерживаемой энергии. Но сейчас, когда он почти заснул, то кажется странно спокойным. От этого ей как-то не по себе, хотя у него такие твердые и сильные руки, и спиной она чувствует прижавшуюся к ней широкую грудь.

Колин вздыхает, бормочет что-то, а потом его тело расслабляется, будто сдувшись, излучая расслабленность и усталость, и будто даже делается теплее. Ей так не хватает этой полной физической расслабленности, способности отпустить себя во сне.

Люси здесь уже два месяца. Шестьдесят пять закатов, и только сегодня она в первый раз ощущает, как ее затягивает темнота. Наверно, думается ей, для тех, кто любит спать, эта часть – самая любимая: уход в покой.

Расслабившись, она чувствует, будто опять вернулась на тропинку, но в этот раз – только мысленно, и все вокруг какое-то другое. Она под водой. С каждым выдохом с ее губ срываются пузырьки, и, поглядев вверх, она видит, как они превращаются в звезды в фиолетовых небесах. Водоросли становятся ветвями; они тянутся, стремясь прикоснуться к каждой крохотной искорке света. Перед ней расстилается все та же пыльная тропинка, но в темноте она странного темно-коричневого цвета. Кажется, земля покрыта не то илом, не то опавшей корой.

Тропинка не бесконечна, как это иногда бывает во сне. Она просто обрывается там, впереди, где нет ни поворота, ни подъема, – одно только мягкое, черное ничто. Пустота. В этом мире, где девушка-призрак может ходить и трогать других людей, и смеяться, чернота – это не что-то пугающее. Это просто другая сторона белого.

Она продолжает идти, а потом это, собственно, уже не ходьба – она просто движется. Поворачивает налево, потом направо, и опять налево, и вот она опять на своей тропинке, в ожидании. Краешком сознания она еще раз ощущает изгиб тела, спину, прижатую к Колину, а потом отпускает себя в черноту.

Глава 15

Он

Ему никогда не приходилось оставаться у девушки на ночь, так что, может, и было какое-то, пока незнакомое ему чувство неловкости. Но у самого Колина девушки, бывало, ночевали, и никогда ни одна из них не уходила потихоньку еще до того, как он проснется.

Когда он открывает глаза, Люси уже нет, и хотя он понимает – это, скорее всего, от того, что ей было скучно до слез, он все же чувствует себя немного брошенным.

Взглянув в окно, он видит, что ночью шел снег. Много снега. Небо тяжелое, низкое и серое, и практически невозможно сказать, где оно заканчивается и начинается земля. Взглянув в сторону садика Дот, он издает стон. Руку он сломал накануне того дня, когда должен был там все подготовить к зиме. На земле все еще осталось несколько тыкв, а побеги помидоров побурели и увяли, поникнув под тяжестью снега. Так и не собранные плоды ярко выделяются на фоне покрытых инеем стеблей, будто рассыпанные по белому одеялу маленькие сморщенные сердца.

Колин спускается вниз, чтобы помочь расчистить и посыпать солью дорожки позади кухни, и все время гадает, вернулась ли Люси к себе в сарай. Трудно даже представить себе, каково кому-то настолько легкому ходить по мокрому, липкому снегу.

Он старается не беспокоиться о том, что она, может быть, застряла где-то, – нога провалилась в сугроб, и она не в силах ее вытащить. В миллионный, наверное, раз жалеет, что не знает, что же, черт возьми, она такое. Он уж весь в поту, но пальцы, кажется, холодные, как ледышки. То, о чем он так упорно избегал думать – страх, что Люси может исчезнуть также быстро, как появилась в его жизни – нависает над ним.

– Привет, незнакомец, – окликает его Дот.

– Привет, – рассеянно отвечает он.

– Как ты сегодня утром, малыш? – спрашивает она, пока он отряхивает с ботинок снег. Почти исчезнув в одном из нижних шкафов, она роется в поисках большой кастрюли.

– Все хорошо. – Колин заходит в кухню, открывает дверцы шкафа и сразу шумно захлопывает. У него такое ощущение, будто его нервную систему закоротило и в мышцах непрерывно пульсирует энергия. Сегодня не его очередь работать на кухне, но каким-то образом утренняя суета и перебранка кухарок действуют на него успокоительно в отличие от тишины его комнаты.

– Ты какой-то встревоженный.

– Я в порядке.

Она кидает на него скептический взгляд.

Отвернувшись, он начинает загружать хлеб в огромный промышленный тостер.

– Просто думаю, может, нужно еще соли подсыпать, – находится парень, показывая в сторону окна: лужайки и дорожки, кусты и деревья – все покрыто толстым слоем свежевыпавшего снега.

– Не отнимай у дворников их работу. – Дот подходит к нему сзади и, чтобы смягчить свои слова, похлопывает его по плечу.

– Хороший ты парень, ты ведь знаешь это? – вздыхает она, делая попытку пригладить его шевелюру. – И последнее время ты как будто успокоился. И в медпункте уже больше месяца не появлялся.

– Ха-ха, очень смешно, – бросает он и откусывает кусок тоста. Он и не заметил, что прошло уже столько времени.

– Так что либо твой велосипед, скейт и каяк сломались одновременно, либо ты нашел себе новую девушку. – Она медлит рядом с минуту, потом отходит, но Колин так ничего и не отвечает. Теперь, когда он знает правду, ему интересно – что бы сказала Дот, если бы увидела его вместе с Люси.

Она занимается обычными утренними делами, а он, вслушиваясь в знакомое шарканье ее туфель по кафельному полу, гоняет еду по тарелке. Если он не позавтракает – Дот пустит в ход тяжелую артиллерию. Но каждый кусок застревает в горле, будто застывший клей.

Когда он заканчивает, в голове бьется единственная мысль – найти Люси. Может, это и правда, что она здесь ради него, но правда и то, что для него теперь что-то сместилось в окружающем мире, словно, когда эта невесомая девушка ушла из его комнаты посреди ночи, вся вселенная последовала за ней.

Первое, что замечает Колин, добравшись до луга Люси, – это то, что следов нет. В этом нет ничего страшного, говорит он себе. Он вообще не знает, оставляет ли Люси следы. Но почему-то догадывается – она не возвращалась.

* * *

Тяжело дыша, он рвет на себя дверь сарая. Покрывало на старом матрасе, брошенном на пол – гладкое, без единой морщинки. Книга Люси лежит, нетронутая, на столе с засушенной веточкой лаванды в виде закладки.

Адреналин продолжает толкать его вперед, и вот он уже взлетает по ступенькам Этан-холла – как он там оказался? Звонок уже прозвенел, в коридорах пусто, и его охватывает странное ощущение дежавю.

Он заглядывает в каждый кабинет на первом этаже, потом мчится наверх. В библиотеке он проверяет маленькую нишу за шкафами, где она так любит тихонько сидеть, дожидаясь, пока он закончит.

Ее там нет.

Колин проверяет туалеты на втором этаже, заглядывает в каждый класс, даже в шкаф для уборщиц. Ничего.

Он отправляет Джею эсэмэску, просит друга встретиться с ним у актового зала. Джей подходит, насвистывая, но, стоит ему увидеть Колина, как он становится совершенно серьезным.

– Ого. Что случилось?

– Ты не видел Люси?

– Нет – со вчерашнего дня.

Колин прислоняется лбом к оконному стеклу.

– Кол, что…

– Ее больше нет. – Голос у него звучит как-то плоско и странно, будто принадлежит кому-то еще; его дыхание оставляет туманное облачко на стекле. – Она со мной была прошлой ночью, и когда я проснулся… Ее уже не было.

– Да расслабься. Она, наверное, с…

– У нее больше нет никого, кроме меня. – Он глядит Джею в глаза, желая, чтобы он понял то, что Колин пытается сказать, без того, чтобы произносить это вслух.

– Похоже, у нас тут намечается момент истины, – говорит Джей, пытаясь как-то облегчить страдания Колина. Это срабатывает – тот почти улыбается.

Потом Джей добавляет уже серьезно:

– Необычная она девушка, правда?

– М-м-м, да.

– Ладно, чувак. Пошли, найдем твою Люси.

Но они ее не находят.

Когда они тащатся по тропинке до озера, Джей всю дорогу не говорит ни слова. Когда они обходят кругом все озеро, он молча следует за Колином. Когда они пересекают заснеженный луг, заходят в заброшенный сарай и никого там не находят, он не задает Колину ни единого вопроса.

Этим вечером Люси не возвращается.

И когда на следующий день Колин пропускает утренние уроки, чтобы подождать ее в сарае, но она так и не показывается.

Десять дней он ее ищет повсюду. Он ходит на занятия, работает, когда надо, и то и дело навещает то место на тропинке, где она проснулась, в надежде найти ее там вновь. Может, она выйдет к нему навстречу в своих тяжелых ботинках и краденой униформе, которая ей велика.

Он думает, не нужно ли кому-то сообщить, что она пропала, но потом понимает, что сообщать-то некому. Никто даже не заметил, что исчезла красивая девушка с переменчивыми глазами и волосами цвета снега.

Наконец, он просто уже больше не может выносить общежитие, школу, сарай – все обрыдло. На каждой стене – отпечаток ее тени, ее хрупкого силуэта. Он вырывается с территории, крутя, что есть сил, педали, прыгает с тротуара, оставляя в снегу глубокую борозду.

Ноги работают, сердце колотится, как бешеное, кровь кипит-кипит-кипит в груди, в ногах, руки сжимают руль так крепко, что боль отдается ударами тока в недавно зажившей руке.

Он прыгает с тротуаров и с вагонов, проезжает по обледенелому веревочному мосту, где ему раньше никогда не удавалось удержать равновесие, по узким железнодорожным рельсам – и падает только дважды. Стук колес приближающегося поезда, рев локомотива, звучащий все ближе и ближе, только обостряет чувства, и ему будто дышится свободнее. Он чувствует себя живым. Он совершает обратные сальто там, где этого делать категорически нельзя. Он катается, пока не начинает чувствовать себя таким же измочаленным снаружи, как и внутри.

Он пытается притвориться, будто не вглядывается в каждую тень. Он решает, что это не важно. Ничего не важно. Смерть поджидает в машинах, в тихих школьных корпусах, под стылой поверхностью земли. Смерть повсюду, и только его призрака больше нет.

Когда поздним вечером он добирается, наконец, до своей комнаты, он весь покрыт ссадинами и синяками. Он даже подозревает, что в одном из ребер есть трещина, но он жив, а Люси теперь – только воспоминание.

Глава 16

Она

Люси медлит на грани сна и яви, и тут воздух будто становится другим. Под опущенными веками царит восхитительная темнота, но так просто открыть глаза и впустить в себя тусклый рассвет, который медленно вползает в комнату Колин здесь, теплый и сонный. Каким-то образом ночью они успели поменяться местами. Она теперь у него за спиной, руки обвивают его вокруг ребер.

– Тебе разве не нужно вставать? – Она кидает взгляд на часы. – Ты опоздаешь.

Он поворачивается быстро, как кошка, и глаза у него полны страха и облегчения. И ярости.

– Люси.

Ярость?

Он хватает ее и притягивает к себе с такой силой, что она ахает, и прижимается лицом к шее. Она закрывает глаза, и быстрый стук его сердца отдается внутри ее пустой, безмолвной груди, и она чувствует себя наполненной, в крови будто пузырьки танцуют, как в шампанском. Он издает разочарованный звук, почти вой, будто он не может обнять ее достаточно крепко, не может заключить ее в объятия всю, целиком. Она смеется, толкает его на спину, но, когда она опускает взгляд, становится ясно: ему не до смеха.

– Что такое? И что с тобой произошло? – Она притрагивается к ссадине у него на лбу, к кровоподтеку на подбородке.

Раньше их не было.

Он резко садится, так, что она соскальзывает с его колен к краю кровати, в метре от него. Его ярость только увеличилась. В карих глазах огня теперь больше, чем нежности.

– Где ты была?!

– О чем ты? – спрашивает она и тянется к нему опять. – Ты спал. Прошлая ночь была… – Она замолкает, вдруг испугавшись, что все, что они делали, было только частью того странного, темного сновидения.

– Прошлой ночью ты трогал меня и… я думала…

– Прошлой ночью? Прошлой ночью, Люси?! Прошлой ночью тебя тут не было. Ты исчезла почти на две недели.

Будто холодные пальцы скользят вниз по горлу и обхватывают пустоту в том месте, где когда-то было ее сердце.

– Что?

Нам просто придется подождать, пока ты не исчезнешь.

К счастью, в большинстве случаев так и происходит.

– Где ты была?

Только теперь она замечает их – эти почти незаметные перемены, которые происходят с живым человеком всего за несколько дней: его волосы стали самую чуточку длиннее. Порез на костяшках пальцев зажил: побледневший след в окружении свежих ссадин.

– Я не знала, что меня не было!

Он что есть сил дергает себя за волосы, потом вскакивает и идет к шкафу. Трусы на нем уже другие; он начинает вытаскивать из шкафа одежду, будто ему не хочется, чтобы она на него смотрела. Мятая рубашка, блейзер. Школьный галстук вокруг той самой шеи, которую она, наконец, поцеловала. Один слой за другим отделяет его от нее.

– Люс, я видел тебя десять дней назад. Это было седьмое декабря, сегодня – семнадцатое.

Ее желудок будто проваливается в черную дыру

– Не понимаю, – говорит она.

– Я искал тебя – в школе, на тропинке, в сарае… – он осекается, впечатывает сжатый кулак себе под горло, будто у него там болит так же, как у нее. – Вот ты только что была здесь, а в следующую минуту тебя просто нет. Куда ты ушла?

Он делает шаг в ее сторону, потом отступает, сжав кулаки. Кажется, он разрывается между желанием броситься к ней – или ударить кулаком в стену.

– Ты заснул. И в первый раз у меня получилось просто закрыть глаза и заснуть, видеть сны. Мне не показалось, что прошло так уж много времени. Я… видела ту тропинку в темноте, под водой. Я дошла до самого конца, там было темно и… спокойно. А потом я проснулась – только что.

– Ну, – произносит он, подхватывая что-то, лежащее в углу, и бросая это на кровать. Ее одежда, еще с того вечера. Она даже не замечала, что на ней нет ничего, кроме нижнего белья. Внезапно смутившись, она прижимает руки к груди. Он морщится, но добавляет: – Я рад, конечно, что ты там наслаждалась суперпокоем на подводной супер дорожке. Я-то тут с ума сходил, думал, никогда тебя больше не увижу.

– Колин, мне так…

– У меня занятия.

Дорога до корпуса становится сущей пыткой. Он с ней не разговаривает; он на нее не смотрит. Что еще хуже, он к ней не прикасается.

Она робко тянется к его руке, касается пальцев, но он отдергивает руку, будто ощущение от ее прикосновения застало его врасплох, как в первый раз. Она-то надеялась, что знакомое ощущение успокоит его. Но, наверное, пульсация энергии в пальцах только напомнила ему, насколько она эфемерна.

– Я понятия не имела, что исчезну. – Она неосознанно замедляет шаг, потом и вовсе останавливается, и расстояние между ними сразу увеличивается.

Он медленно выдыхает, потом тоже останавливается, поворачивается к ней:

– Я знаю.

Что, вот так люди и расстаются? Кто-то исчезает – в буквальном смысле или в переносном, – и они просто перестают совпадать?

– Я бы просто не выдержала, если бы то же самое случилось с тобой.

Он было тянется к ней, но потом опять запускает пальцы в волосы.

– Я не нарочно. Я, правда, думал, что ты исчезла навсегда. Я просто реально сорвался.

Что ж, если они и помирятся, до успокаивающих прикосновений пока далеко, и от этого ей становится невыразимо грустно.

Она просто ненавидит вопросы без ответов. Она умерла, потом вернулась, и теперь ей хочется быть с ним – каждой частичкой ее странного тела. И все же в этом нет никакого смысла.

– Я здесь, – говорит она невпопад.

Он хмурится; глаза становятся на оттенок темнее.

– Надолго ли? То есть откуда мы можем это знать?

Она пожимает плечами и глядит мимо него на деревья, так крепко вцепившиеся корнями в обледенелую землю, на школьные корпуса, которые стоят здесь вот уже больше столетия. Призраки населяли этот мир с начала времен, и внезапно ей страшно хочется знать, как стать правильным призраком.

Глава 17

Он

– Так, значит, она просто вот так… вернулась? Типа, без объяснений, где была? – Джей вытянулся у себя на кровати, листая старый журнал, который нашел у себя под подушкой.

– Да. Это, вроде как… – Колин лежит, уставившись в потолок. – Сложно объяснить.

– Сложно объяснить. Чувак, ты разговариваешь с человеком, который пригласил на школьный бал двух телок одновременно, и ему сошло это с рук. Думаю, я как-нибудь допру.

– Джей, мне не до шуток.

Со скучающим вздохом Джей садится, перекидывает ноги через кровать и смотрит на Колина.

– Слушай, я понимаю, что тебе не до шуток, да? И я понимаю, что Люси… не такая, как другие девчонки. Никогда не видел, чтобы ты настолько на чем-либо заморачивался, – говорит он, поднимая для пущего эффекта бровь. – Я просто хочу убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке, – отмахиваясь, врет Колин, понимая, что и Джей не купился на это. Если бы он был в порядке, то рассказал бы Люси обо всем, включая его роль в поимке ее убийцы. Включая тот факт, что он был последним, кто видел ее живой, но не смог ее спасти. Где-то внутри у него сидит суеверное убеждение, что, стоит ему рассказать все, до последней детали, это будет все равно, что отпустить воздушный шарик, а потом смотреть, как он уплывает в небо.

– Может у нее… может у нее, типа, запой был?

– Нет, не было.

– Ну, или… Не знаю, Кол. Может, смоталась обратно к бывшему в Портленд на недельку. Я же не шутил, когда назвал ее загадочной. Никто, буквально никто здесь ее не знает, кроме нас с тобой. Скажи я: «Люси, которая с Колином встречается», – минут пять будут вспоминать, как она вообще выглядит.

Колин просто глядит на него, надеясь взглядом пробуравить ему дырку во лбу.

– Я как-нибудь справлюсь.

– Ты уверен? Потому что когда она исчезла, ты с катушек слетел. Знаю, ты всю семью потерял, но я тебя таким никогда раньше не видел. Ты не говорил ни со мной, ни с Дот, ни даже с Джо. Когда ты в последний раз с Джо говорил? – Колин молчит, и Джей продолжает: – И я… Что, если это случится опять? Тогда ты тоже будешь «в порядке»?

Колин откидывается на спинку стула и трет руками лицо. Ответ на этот вопрос достаточно ясен – одно большое «НЕТ», но сказать об этом Джею совершенно невозможно.

– Мы над этим работаем. Этого больше не случится. У нас все хорошо.

Это один из тех моментов, когда становится ясно, почему они друзья. Джей знает, что Колин врет напропалую, но он также знает, что это – единственное, что не дает ему распасться на части.

– Видишь, поэтому я «отношениями» вообще не занимаюсь – Джей показывает пальцами в воздухе кавычки, и Колин закатывает глаза:

– Ну конечно, поэтому.

– Ну ладно, – заключает Джей. – И где же сама неуловимая девушка-призрак?

Колин резко вскидывает голову, вглядывается в лицо друга – уж больно точно он попал в цель, – но тот, снова углубившись в журнал, выдувает из жвачки пузырь. Нет, ложная тревога.

– Она вот-вот должна прийти. – Колин закрывает учебник по математике и кидает взгляд на часы, стараясь не показать, что ему сильно не по себе.

Джей встает, поправляет бейсболку, подходит к окну, идет обратно и опять плюхается на кровать. Ему также не терпится выбраться на улицу, как и Колину.

– Мы точно не можем идти, пока она не придет? Мне скучно.

Колин мотает головой:

– Я хочу, чтобы она пошла с нами.

Вечером накануне того дня, когда Люси вернулась, когда на своем байке он оказывался на волосок от смерти, – тем вечером он впервые за много дней смог справиться с гложущей его тревогой. Им с Джеем случалось проделывать довольно сумасшедшие штуки, и некоторые из них были по-настоящему опасными, но, когда он на своем байке или на скейте, все вокруг словно начинает расплываться, пока в голове не остается только одна мысль: «дыши». Чем круче трюки, тем спокойнее он себя чувствует. С этим парадоксом он может жить. Только теперь ему хочется, чтобы Люси была рядом.

– Тебе еще повезло, что Люси – классная девчонка, а то надрал бы я тебе задницу, – бурчит Джей. – Так куда мы идем? На треке, кстати, установили тот безумный трамплин, но на прошлой неделе там было полно этих пижонов на Xavier’ах, так что этот вариант отпадает.

Колин возится со шнуровкой на велосипедных ботинках и вспоминает, как Люси сидела тем вечером на краю причала, болтая ногами в ледяной воде. Похоже, ей нравится вода – пруд, озеро, этот ее безумный сон про тьму под водой.

– Озеро, наверное, замерзло. И там совершенно точно никого. Попробуем парочку трюков?

Джей соглашается и отправляется вниз, повозиться с байком, пока Колин роется в куче чистых вещей в поисках чего-нибудь теплого.

Люси возникает в дверях; на ней – очередная свежеукраденная форма. Этот вариант включает в себя уродские синие брюки, – их, наверное, легко было стянуть так, чтобы никто не заметил: из девчонок такие практически никто не носит. Но ее черные ботинки зашнурованы почти до колен, а волосы собраны на затылке в пучок, перетянутый ярко-красной лентой. Он понятия не имеет, где Люси ее раздобыла, но выглядит она как панк-рокерша, пытающаяся вернуться на путь истинный. Колин все еще не свыкся с мыслью, что она вернулась, и испытывает при виде нее гигантское облегчение. По сравнению с этим все неудобства, связанные с тем, что его девушку едва можно целовать, кажутся несущественными.

– Это трудно назвать стандартной школьной формой, – дразнит он ее, дергая за «хвостик» оксфордки, торчащий из узла, который она завязала под ребрами как бы в насмешку над холодом.

Ее губы изгибаются в озорной улыбке:

– Никто не запрещает администрации заметить и исключить меня. Неофициально.

Он смеется. Люси находится в школе вот уже два месяца, и до сих пор никто из учителей не задавался вопросом, что она тут делает, не говоря уж о том, чтобы цепляться к ее явно неформенным ботинкам.

Она изучает велосипедные ботинки, которые он держит в руках.

– А куда мы идем?

– В твое любимое место: на озеро.

– Ладно. Чтобы… ездить? – вид у нее скептический.

Ухмыляясь, он притягивает ее к себе и увлекает за порог.

– Будет весело, уж поверь.

Глава 18

Она

Люси не была у озера вот уже несколько недель, с того самого дня, как Колин обошел с ней вокруг всего водоема и она узнала, что убили ее в этом самом месте.

Поэтому, пока Колин и Джей налаживают велосипеды, она отходит в сторонку, чтобы как следует осмотреться. Зима глубоко запустила клыки в эту часть мира, и все вокруг выглядит безжизненным, но в то же время кажется мягче. Повсюду снег; четкие линии голых деревьев смягчаются белыми полосками пороши с голубоватыми отблесками, которые отбрасывает озерный лед. В памяти у нее оживают огненные осенние листья, собственное смятение после пробуждения у озера – ад, давно оставшийся позади. Она находит то место, где упала на землю, и почему-то удивляется тому, что следов совершенно не осталось. Ни синяка в форме девушки на поверхности земли, ни контура, очерченного мелом. Она упала, она здесь, пора двигаться дальше.

Вернувшись к озеру, она видит, что Джей и Колин уже вовсю выписывают зигзаги на льду.

– Погодите-ка! – восклицает она. – Вы что, по озеру ездите?

– Ага. Оно замерзло, – говорит Колин, прыгая вместе с байком. Шины скрипят по льду, будто в знак согласия. – Как камень.

– Вы психа, да?

– В точку! – кричит Джей.

Прежде, чем она успевает ответить, Колин поднимает руки в примирительном жесте.

– Нет-нет, правда, это безопасно. Толщина по крайней мере сантиметров семь, да мы постоянно это делаем.

Он явно ожидает, что она придет в ужас – да любой, услышав это, просто обязан прийти в ужас – но с Люси этого не происходит. Все, что она ощущает – это любопытство, и девушка поддается внезапно охватившему ее странному возбуждению. Ей почти кажется, что, посмотри она себе на руки, увидела бы алую кровь, текущую по настоящим венам. Сидя на сугробе на берегу озера, Люси смотрит, как ребята вычерчивают причудливые следы на хрустящем снегу, еле прикрывающем лед.

Она никогда раньше не видела Колина таким. Ей нравится, как свободно он двигается, как он позволяет велосипеду быть жестким, оставляя себе гибкость, будто вливаясь в движения механизма, приподнимаясь на педалях, соскальзывая с седла на крутых поворотах. Он вычерчивает ее имя на льду, потом прыгает с берега на лед на передней шине, мягко приземляется, стоя на педалях.

– Хочешь попробовать?! – кричит он.

Помотав головой, она отвечает:

– Нет.

Рассмеявшись, он подъезжает к ней, осторожно целует в щеку. Смотрит на нее удивленно. Здесь, среди снега, на воздухе, насыщенном влагой на грани замерзания, ощущения совсем другие. Когда он отходит, она прижимает пальцы к щеке, стараясь загнать поглубже память о прикосновении.

Джей некоторое время возится со снегом, сгребая его в трамплин, и они начинают прыгать. Лед трескается в том месте, где больше всего отметок от шин, и они, не задумываясь, меняют угол прыжков, чтобы не попадать по этому месту Несмотря на то, что они осторожны и явно не новички, она вдруг опускает взгляд, не в силах больше смотреть. Вместо этого она сосредотачивается на том, как переливается ее кожа в этом странном голубоватом свете. Крошечные кристаллы льда опускаются на руки и погружаются вглубь, становятся ее частью. Подъезжает Колин и целует ее опять; из его губ вырывается облачко и исчезает, коснувшись ее щеки.

– Трамплин готов! – орет Джей с середины озера. Колин отъезжает от нее, набирает скорость, изо всех сил давя на педали, въезжает на трамплин и взмывает вверх. Он изгибается в воздухе, переворачиваясь, и глядя, как он закрывает глаза, охваченный эйфорией, она на какую-то секунду может представить себе, каково это было бы – увидеть это лицо рядом с собой. Вот его руки напрягаются, сжимают руль, и колеса вновь касаются поверхности льда.

С громким «Есть!» он поворачивает назад, в то время как Джей совершает свой прыжок. Снова и снова они заезжают на трамплин, и с каждым разом их прыжки становятся все более дерзкими, приземления – более жесткими, а щеки все сильнее краснеют на холодном ветру.

– Жрать хочу, умираю! – орет Джей, откатываясь к краю озера и доставая из кармана телефон, чтобы посмотреть время.

– Ты всегда хочешь жрать. Еще десять минут. – Колин подъезжает к Люси. – Тебе не скучно?

Она трясет головой, и он снова мчится к трамплину. Но в этот раз – это, наверное, уже двадцатый его прыжок, – Люси сразу видит, что что-то пошло не так: он слишком забрал вправо, и, когда он приземляется, лед с оглушительным треском раскалывается. Вода, как синие стрелы, вырывается наружу, бурлит над поверхностью льда. Колин исчезает, будто озеро засасывает его; у него нет даже секунды, чтобы вцепиться во что-то, кроме руля. Все происходит так быстро, но зияющая пауза после того, как он погружается в воду, кажется, длится год, и никогда раньше в мире не было настолько тихо.

Он исчез. Под толстым слоем снега и льда. Люси кричит, Джей кричит, неистово шарит руками в воде, пытаясь дотянуться до Колина. Первая мысль падает в ее рассудок, как черная тень: когда он будет мертв, сможет ли он ее найти?

– Колин! – надрывается Джей; он плашмя лежит на льду, шаря в зияющей проруби опять и опять, пытаясь нащупать хоть что-то. Лед под ним стонет, начинает трескаться, и он отползает, как раз когда Колин всплывает подо льдом и бьет изнутри по толстой прозрачной корке. Джей пытается схватить его за руку, но не достает.

– ДЕРЖИ ЕГО! – орет Люси, бросаясь к проруби. – Джей, держи его! Держи! Держи!

Джей тянется изо всех сил, но Колин слишком далеко; теперь он движется подо льдом в неверном направлении. Люси отпихивает Джея в сторону и, не думая, прыгает в прорубь, но вода выталкивает ее, и она бесполезно болтается на поверхности, прижатая ко льду. Бороться с давлением не хватает сил. Колин теряет сознание, и лицо его приобретает потусторонний синеватый оттенок, будто он уже мертв. Он начинает тонуть. Рванувшись с неистовой силой, она тянется, и успевает схватить его за руку, подтянуть ее достаточно близко, чтобы Джей смог тоже за нее ухватиться. Он орет на нее – так много слов, – вытягивая Колина из воды, но она не слышит ничего, потому что уже бежит, спеша привести помощь. Бросается вверх по тропинке, кричит, как сумасшедшая, – она собирается бежать на кухню, или к общежитию, или куда-то еще, где могут быть люди. Падает в снег, вскакивает; одежда, пропитанная водой – как свинец, и быстро превращается в лед.

– Люс?

Это, наверное, галлюцинация. В его голосе ей слышится облегчение. Но это же невозможно – она оставила его там, на озере, без сознания, умирающим, замерзшим.

– Люс, остановись!

Она резко разворачивается и видит Колина позади себя, на тропинке. Каким-то образом он умудряется выглядеть одновременно радостным и виноватым.

– Остановись, – просит он. – Пожалуйста.

Нет, это ей не мерещится. Он здесь, и он еще раз произносит ее имя и, сжав кулаки, ждет ответа.

Захлестнувшее ее облегчение настолько сильно, что она давится словами, не в силах говорить. Все, на что она способна – повернуться и бежать к нему изо всех сил. Она бросается к нему на грудь, и он ловит ее на лету, и если раньше он казался чересчур твердым и плотным, то теперь он теплый и просто идеальный на ощупь. Его руки обвиваются вокруг нее, притягивают к себе, и он прижимается лицом к ее шее. Его дыхание не чересчур жарко, вообще все – не чересчур. Просто Колин – его глаза, губы, нос, подбородок, прижимающиеся к ее шее. Она чувствует его поцелуй, чувствует, как раскрываются его губы, как он пробует ее на вкус, прежде, чем прошептать:

– Привет.

Странно, но так здорово. Такое ощущение, будто они одинаковые.

Ей хочется кричать от облегчения. Первый вопрос:

– Как тебе удалось выбраться? – вырывается виде какого-то писка, и в конце ее голос срывается.

Не отвечая, он наклоняется и целует ее в ямку у основания шеи.

– Где мы? – потрясенно шепчет он. – Неужели для тебя это всегда выглядит вот так?

– Где Джей? – спрашивает она, глядя через его плечо на тропинку. С озера доносятся приглушенные расстоянием крики, и тут Люси вдруг становится отчетливо ясно, что Джей все еще там и что он в панике. А Колин здесь. И он сухой.

Понимание медленно затапливает ее, как тягучая смола. На ощупь его кожа – такая же, как у нее самой. Знакомая. Теплая. И он не мерзнет. Там, позади, за скорчившейся на льду фигурой Джея, Люси видны мокрые волосы Колина, его неподвижная рука.

Ей становится страшно.

– Эй, – произносит она и легонько тянет его за волосы, чтобы заглянуть в глаза. И тут она, наконец, видит то, что видит он, когда смотрит на нее: его зрачки переливаются разными цветами, будто язычки пламени. Если раньше эти глаза были цвета темного янтаря или меда с золотистыми крапинками, то теперь его зрачки будто расплавлены. Он боится, он взволнован и полон надежды.

А еще ей ясно: он знает – что-то не так. Он знает – и ему плевать.

– Просто прикоснись ко мне. – Он оглядывается вокруг и качает головой, будто попал в совершенно незнакомый мир. – Просто сделай вид, что все в порядке.

Она кивает, приподнимается на цыпочки и целует его. Их губы соприкасаются, потом языки – и, наконец, их поцелуй становится глубоким. Жар и влага настоящего поцелуя; издаваемые им звуки отдаются во рту, и она ощущает, как неистовая жажда Колина, наконец, находит себе выход. Он делается нетерпелив, и жар волной расходится по ее коже, по шее, захлестывает грудь. Жар пульсирует на кончиках пальцев, на руках и на ногах. Но даже когда он закрывает глаза, она этого сделать не может. Настолько происходящее завораживает ее. Он выдыхает через нос, издает звук, исполненный жажды настолько неистовой, что она, запустив в его волосы пальцы, обвивается вокруг него так тесно, как только может.

Но все же этого мало; пока этих сил недостаточно, чтобы его удержать.

Каким-то образом она чувствует это – за долю секунды до того, как оно происходит. Легкий толчок в его спину – это жизнь насильно вливается в него обратно. Или это он вливается обратно в жизнь.

А потом он исчезает: его уносит обратно, спиной вперед, в панике, ничего не понимающего – притягивает за невидимый ремень, захлестнувший грудь. А Люси остается одна на тропинке, где – всего на один невозможно-прекрасный момент – он был совершенно таким же, как она.

Глава 19

Он

Перемены надвигаются медленно: тишину нарушает ритмичное попискивание. Темнота уступает свету Отсутствие ощущений перетекает в боль.

Он где-то посередине между явью и сном. Или, может, между жизнью и смертью.

Колину всегда казалось, что самое сложное – это умирать. Но чувствовать, как жизнь медленно, по капле возвращается в тело – это такая боль, какую он раньше себе даже вообразить не мог.

Будто что-то жжет изнутри. Кажется, пальцы зажаты в тяжелые, раскаленные докрасна свинцовые тиски. Каждый квадратный сантиметр кожи словно бьет током; боль настолько сильна, что он ее слышит – будто охвачен пламенем, которое трещит и стреляет у него в ушах.

Он что, спит? Только во сне возможно за считаные секунды попасть из рая в ад, и вот ты готов отдать что угодно, только бы это повторилось. Ведь всего пару секунд назад он был где-то еще? В месте, где было одновременно слишком ярко и слишком темно – в мире, будто собранном из ритмично пульсирующих цветами радужных призм, где все вокруг словно насыщено энергией. В голове на мгновение мелькает воспоминание: каждый волосок на теле встает дыбом от самого неистового предвкушения, которое он когда-либо чувствовал.

В пустоте между воспоминаниями то и дело возникает одно лицо. Холодные губы, теплеющие под его губами; водоворот цвета, пляшущий в глазах, рассказывает историю, которую он не хочет забывать. Наконец-то он смог к ней прикоснуться.

Может, если он опять заснет, то вернется. Может, она тоже будет там.

Голоса медленно проникают в окружающую его тишину, и он открывает глаза, моргая от тусклого света. Вокруг – голые стены; тошнотворный запах антисептика и остывшего кофе висит в спертом воздухе. Никаких признаков жизни.

Медпункт.

Он пытается согнуть руки, но движение выходит каким-то дерганым. Пальцы не гнутся и ничего не чувствуют, будто вместо них ржавые крючья. Колин пытается сесть, но быстро понимает, что это неудачная идея. Палата вокруг него поворачивается, наклоняется, и он падает обратно на чересчур мягкую подушку, ударившись головой о спинку кровати. Руки сплошь опутаны трубками и проводами, и каждый вдох дается больнее предыдущего. Будто он вдыхает пропан и выдыхает огонь, и все же его трясет от холода. Какая-то девушка за дверью просится его повидать. Услышав свое имя, он поворачивает голову на знакомый голос. Его губам привычно ее имя, но, когда он пытается его произнести, не раздается ни звука.

– Обещаю, я всего на минутку, – убеждает она.

– Я же сказала, не могу тебя туда пустить. – Голос другой женщины тоже ему знаком, но вместо привычных ему ласковых ноток в ее голосе звучит сталь.

– Я никуда не уйду, – не отступает девушка. – Пожалуйста, скажите ему, что Люси здесь.

Люси. Светлые волосы, глаза, меняющие цвет. Озеро. Лед. Холодно, как холодно. Страх смерти, а потом – те несколько моментов, когда ему было все равно.

– Ты что, думаешь, я не знаю, что ты такое? – Голоса теперь звучат ближе, приглушенно. – Да я ни за что не пушу тебя к этому мальчику.

За пределами палаты наступает тишина, такая глубокая, что духота становится просто невыносимой. Он открывает рот и выдыхает ее имя, но получается слишком тихо, чтобы кто-нибудь услышал.

– Вы что, знаете других? Где они? – спрашивает девушка.

– Тебя и одной слишком много. Ты мальчику сердце разобьешь. Или еще что похуже.

Мэгги. Колин вспоминает имя, и тут к нему возвращается все остальное, образы и звуки: сколько раз он лежал на этой кровати, сколько раз Мэгги вправляла ему вывихнутое плечо, зашивала щеку, давала разные лекарства – от аспирина до морфия.

– Пожалуйста, – умоляет Люси, – всего минуту. Обещаю, я совсем ненадолго…

– Слушай, – голос Мэгги смягчается. – Ничего хорошего из этого выйти не может. Оставь мальчишку в покое. Попробуй являться где-нибудь еще.

Являться.

Дверь распахивается, и входит Мэгги – одна. Она подходит к кровати, и ее длинная тень скользит по стене следом за ней. За ее спиной – Люси, которая все еще торчит в коридоре. Она ловит его взгляд и машет рукой:

– Привет!

В ответ он умудряется чуть приподнять руку.

Люси кажется очень бледной, и ее кожа почти светится в искусственном освещении. Она кажется нереальной. Монитор отмечает, как сжимается его сердце, когда – в первый раз – он вдруг понимает, что она выглядит именно так, как должна.

Еще одна виноватая улыбка, и она исчезает в коридоре.

– Смотрите-ка, кто проснулся.

Колин переключает внимание на Мэгги, которая поправляет трубки и проверяет показания монитора. Ему хочется спросить у нее, что происходит с Люси, и откуда Мэгги знает, что Люси – призрак, и что она имеет в виду под «являться». Ему хочется спросить, был ли галлюцинацией тот мир, сотканный из света и тени, серебристый огонь ее прикосновения. Его сердце болезненно сжимается при мысли, что все это ему только привиделось. Но когда он встречается взглядом с Мэгги, то понимает, что та ждет его ответа на какой-то вопрос.

– Прости, что? – переспрашивает парень.

– Я спросила, больно ли тебе, малыш.

Он вытягивает руки. Они болят. Голова болит. Ноги болят.

– Есть немного, – выдавливает он.

– Цифру назовешь? – Она указывает на плакат со смайликами, от смеющегося до печального: под каждым – цифра, от одного до десяти.

– Э-э, я бы сказал – восемь? – Его кожа кричит «десять». Кажется, будто она отваливается кусками, начиная с кончиков пальцев и заканчивая спиной.

Кивнув, она впрыскивает содержимое шприца в капельницу:

– Так я и думала.

Колин смотрит, как бесцветная жидкость исчезает внутри его руки. Он вспоминает жгучий холод и странные цвета, и девушку.

– А что ты мне дала? – Что бы это ни было, он хочет еще.

– Не бойся, малыш. Это фентанил. Ты кричал от боли, когда тебя принесли. Надо было тебя в больницу отправить.

– Можно мне повидать ее? Люси?

Колину кажется – или нет? – что при этом вопросе она вся напрягается.

– Тебе сейчас отдыхать надо, малыш. Джо пошел поужинать, но скоро он вернется.

Он засыпает еще до того, как Мэгги уходит из комнаты.

* * *

Кажется, машину было бы легче поднять, чем открыть глаза. Сон свинцовой тяжестью лежит на веках, и только, когда Колин слышит, что вместе с Мэгги пришел Джо, ему удается превозмочь притяжение сна, сладость воспоминаний о Люси и ее сияющем мире.

Джо рассказывает Колину о том, что тот и так знает: он упал в озеро, и переохлаждение привело к тому, что его сердцебиение сильно замедлилось. К счастью, воздействие экстремальной температуры было недолгим, – это плюс его молодость и здоровье давало надежду на то, что все обойдется без последствий.

Естественно, слух о происшествии уже разошелся по всей школе, и кое-кто из учеников похрабрее уже выбрался на лед, чтобы поглазеть на место происшествия. Джо прекращает говорить, только когда входит Дот, которая с деловым видом оглядывает развернувшуюся перед ней сцену: Колин в кровати, весь в ссадинах и синяках, и Джо, который не может перестать говорить из страха, что начнет орать. Рядом с кроватью – монитор, то и дело издающий писк.

– Колин. – Это все, что произносит она.

– Привет, босс.

– Дот останется здесь, пока ты не уснешь. Хорошо? – Лоб у Джо собирается в тысячу морщинок, и тут до Колина доходит, что этого человека, впервые в жизни взявшего больничный после того, как под ним рухнуло крыльцо, может доконать какой-то безмозглый пацан, вызвав у него сердечный приступ.

– Мне пора обратно, надо бы убедиться, что на озере никого не осталось.

У Колина сводит желудок от чувства вины.

– Ладно, – бормочет он.

Джо наклоняется и целует его в лоб – совершенно нехарактерный для него жест:

– Как я рад, что с тобой все в порядке.

И он уходит, перекинув через руку аккуратно сложенное старое синее пальто. Как только он скрывается за дверью, Колин переводит взгляд на Дот.

– Где мой велосипед? – На последних двух словах голос ему изменяет.

– В озере, так я думаю, – отвечает она, поглаживая его по плечу. Любой другой на ее месте использовал бы этот момент для обязательного «я же тебе говорила», но вместо этого он видит на ее лице виноватое выражение. Он попал сюда, в медпункт, потому, что разъезжал на велике по озеру, по тонкому декабрьскому льду – то, что он ни в коем случае не должен был делать. Вообще непонятно, когда он сможет вернуться к работе. А Дот еще так беспокоится, будто его могут убить новости о том, что его любимый байк потерян.

– Знаю, мы не говорили толком последние пару недель, но ты бы ведь сказал мне, если бы что-то произошло, да? Что могло толкнуть тебя на эти безумные трюки на льду?

Ему ясно, что она с огромным трудом подавляет желание подвергнуть его настоящему допросу, и он только кивает с натянутой улыбкой.

По ее лицу видно, что ответа она так и не получила.

– Готов принять еще одного посетителя?

Не успевает Колин кивнуть, как в палату входит Джей, подходит к кровати и смотрит на Колина так, будто видит привидение.

– Напугал меня так, что я чуть не обделался, Кол. Думал, ты уже не выкарабкаешься.

– Спасибо, что вытащил меня.

– Тебя Люси вытащила, – отвечает он, и глаза у Колина удивленно распахиваются. Люси? Та самая девушка, которая с трудом могла его поцеловать, вытащила из озера его бесчувственное тело? Джей начинает кивать, и его губы разъезжаются в ухмылке: оба они одновременно представляют себе Люси, открывающую зубами пивную бутылку

– Круто, да? Это было просто потрясающе. Я себе чуть руки не отшиб, пытаясь заставить тебя снова дышать. – Он щурится, и Колину видно, что он сдерживает еще одну ухмылку. Джею трудно подолгу оставаться серьезным, но он явно старается ради Дот. Колин прямо видит, как у нее в голове крутятся колесики, но не в состоянии думать об этом прямо сейчас. Не в силах смотреть ни на одного из них, она не сводит невидящего взгляда с ног Колина под грудой одеял.

– Так вот почему у меня вся грудь в синяках, – говорит Колин.

– Правда? – Это явно производит на Джея впечатление.

Колин распахивает ворот больничной рубашки и демонстрирует синие отпечатки кулаков у себя на ребрах. Джей издает смешок, который под укоризненным взглядом Дот быстро превращается в кашель. Бывает у Дот настроение, перед которым бессильно все обаяние Джея. Например, когда она переходит в режим «Дот-защитницы».

– Слушай, а ты не знаешь, где Люси?

Джей опять косится на Дот; видимо, замечает, как у нее напряглись плечи, потом переводит взгляд на Колина и одними губами произносит:

– Здесь.

Она не ушла.

Только когда лунный свет заполняет окно, проливается на пол, Колин окончательно приходит в себя. Дот уже ушла, и у дальней стены пусто, если не считать смутных геометрических очертаний медицинских приборов. Все окружающее выглядит каким-то… некрасивым. Даже тени кажутся плоскими, что ли, в сравнении с теми, что теснились там, вокруг странной тропинки.

В палату заходит Мэгги еще раз проверить показания приборов.

– Как самочувствие?

Он пожимает плечами и, в ответ на ее вопрос об уровне боли, отвечает:

– Около шести.

Она достает из кармана упаковку таблеток и дает ему несколько и стакан воды.

– Она еще постарается зайти?

Колин заглядывает ей в лицо. В темноте трудно разобрать его выражение, и Мэгги не смотрит на него – делает пометки в карте, но он знает, что речь идет не о Дот.

– Наверное. Почему ты ее не пускаешь?

Она вздыхает, расправляет складки одеяла у него в ногах.

– Я скажу тебе то же, что и ей: ничего хорошего из этого не выйдет.

– А как ты поняла, что она такое?

– А ты как?

– Она мне сказала, – отвечает он. – Но тебе-то она не говорила. Ты просто сразу это поняла.

Мэгги кивает, потом смотрит ему прямо в глаза.

– Ее убили практически сразу после того, как я поступила в школу. Мы никогда не были знакомы, но ее лицо тогда было во всех новостях. – Она замолкает, изучая его лицо, и глаза ее наполняются болью. – Но ведь ты не об этом спрашиваешь, правда? Да, я видела здесь таких, как она.

Колин сглатывает, но вопрос, который ему хочется задать, не так-то просто сформулировать.

– Скажи, – говорит Мэгги, – когда она сообщила тебе, что мертва, ты ведь решил: неважно, насколько это странно, неважно, что, когда ты целуешь ее, это совершенно не так, как с любой другой девушкой?

Она наклоняется ближе, опершись рукой о кровать.

– Было у тебя такое ощущение, будто она появилась на этой планете специально для тебя?

Этот разговор становится слишком личным, затрагивает слишком интимные вещи. Будто она ему под кожу заглядывает. И ему противны ее слова, все еще звучащие у него в ушах: «Ты мальчику сердце разобьешь. Или еще что похуже». Парень натягивает одеяло повыше.

– Что ж, – вздыхает Мэгги, подхватывая бумаги и засовывая их под мышку. – Я была на твоем месте, Колин. Этой девушке что-то нужно, и ее ничто не остановит, пока она это не получит. Подумай об этом.

Она поворачивается, чтобы уйти, но останавливается перед дверью.

– И, может, она действительно появилась здесь специально ради тебя. И ты будешь отдавать и отдавать, пока внутри не останется ничего. Но когда эта девушка исчезнет неожиданно, бесследно, ты еще спросишь себя – сколько ты сможешь продержаться, пока не сломаешься?

* * *

За дверью палаты тихо, и единственное, что указывает на то, что прошло какое-то время, – появление незнакомой ему седоволосой медсестры: она возникает у кровати словно бы ниоткуда и начинает снимать показания приборов.

Она проводит рукой вдоль трубки капельницы, проверяя, нет ли где перегибов.

– Я – Линда. Работаю в городском хосписе, пришла подменить Мэгги, чтобы она могла отдохнуть. Как болит?

– Получше. Около трех. – Колин тянется, чтобы нажать на кнопку, поднимающую изголовье, и садится.

– Это твоя девушка в коридоре? Темноволосая такая? Высокая, но тоненькая?

Монитор Колина издает звук, и медсестра косится на экран.

Темноволосая.

– Да, – кивает он. – А можно мне ее повидать?

Она улыбается ему поверх папки с бумагами.

– Мне было сказано, что тебе необходим покой.

Он молча глядит на нее, пытаясь каким-то образом внушить ей, чтобы она впустила Люси. Что он никому не скажет. Она поднимается, чтобы уйти, но у самой двери оглядывается и, не оборачиваясь, говорит ему:

– Тридцать минут.

– Тридцать, – повторяет он с жаром. – Я обещаю. Спасибо.

Бледный желтый свет проникает в палату из коридора, когда она выходит. Он успевает досчитать до восьмидесяти трех прежде, чем дверь открывается вновь и входит Люси.

– Колин? – шепчет она.

Он подвигается, чтобы освободить для нее место на кровати.

– Я не сплю.

Он ощущает движение воздуха, и она садится рядом – удивительное дело, матрас довольно сильно прогибается под ее весом. Они сидят бок о бок в напряженном молчании. Колин не представляет даже, с чего начать разговор о мире, который он видел, о том, что он чувствовал, и что из этого было на самом деле.

– Ты в порядке? – спрашивает она наконец.

– Думаю, да. А ты?

Она кивает.

– Хочешь поговорить о том, что произошло?

– Это правда было?

Она внимательно смотрит на него, но, похоже, дальнейшие объяснения ей не нужны.

– Думаю, да.

Колин чувствует, что у него вспотели ладони. Насколько проще было бы все объяснить, если бы все произошло только у него в голове.

– Мир вокруг – он был не похож… ни на что. Никогда не видел ничего подобного. Было так светло и… Будто все вокруг состояло из множества слоев. Звучит бессмысленно, но я никогда не видел таких цветов. И ты… – Он быстро вскидывает на нее глаза. – Я чувствовал тебя, Люси. То есть мы были похожи.

Воспоминания медленно проникают в его мысли: сосульки, свисающие с серебристых ветвей, мерцающее хрустально-голубое небо, будто пронизывающее все вокруг. Мир, о котором стоит мечтать. Бгаза у него темнеют; янтарный оттенок перетекает в цвет красного дерева.

– Как это было, когда ты падал? – Робко звучит ее голос.

В голове у него сохранилась только пара обрывочных образов.

– Я заметил воду на поверхности льда, как раз перед тем, как он треснул, – вздыхает он. – Но было уже слишком поздно. Как все это вообще возможно, Люси? Я что, умер?

Она берет его за руку, и его поражает, насколько плотными кажутся ее пальцы:

– Не знаю.

Больше она ничего не говорит, и он откидывается на спину, закрывает глаза. Он устал, ему больно, но по большей части он чувствует себя как после реально долгой поездки и пары жестких падений. Вынужденное купание в замерзшем озере всегда казалось ему делом экстремальным; странно, что он не в таком уж плохом состоянии.

Они совсем не говорят о том, как это было – впервые прикоснуться друг к другу Он не рассказывает ей о предупреждении Мэгги, не рассказывает, что, даже когда он осознал, что происходит, он совсем не беспокоился, что может умереть.

И уж точно он не говорит ей о том, как страшно ему хочется вернуться обратно.

Глава 20

Она

Весь следующий день Колина не выпускают из медпункта, и Люси, бродя по территории, с каждым шагом чувствует себя все более потерянной.

В ушах у нее звенят полученные ею предупреждения. Уже два человека заметили ее и отреагировали так, будто ничего хорошего от нее ждать не приходится.

Все они хотят забрать кого-то с собой. Пожалуйста, постарайся не сделать этого, Люси.

Попробуй являться где-нибудь еще.

Эти слова, высказанные с такой убежденностью, кажутся лишенными смысла. Ну куда бы она могла «забрать» Колина, даже если бы и могла? И как она может «являться где-нибудь еще», если она не может даже шагу ступить за ворота школы?

Она идет по гравиевой дорожке, ведущей к воротам, и величественные здания школы остаются за спиной. Но, даже когда они исчезают из вида, она продолжает чувствовать их подавляющее присутствие. Школа – ее якорь в этом мире, но больше всего – это тот парень, который лежит сейчас в медпункте, весь израненный и избитый.

Люси прижимает ладони к холодному железу ворот и наклоняется вперед, касается их лбом. Она чувствует холод. Холод пронизывает каждый квадратный сантиметр ее кожи, но не причиняет ей ни малейшего дискомфорта. Ни одно ощущение в этом мире не способно затмить память о вчерашних прикосновениях Колина.

Тепло его кожи, влага на губах, желание большего в каждом его стоне. Это было так, как она всегда надеялась, как оно должно быть. Быть с ним в теле призрака, пока он – в человеческом теле – это все равно, что пытаться смешать огонь и лед. И дело не только в прикосновениях. Дело в глубине ее желания. Он нужен ей. Внутри – будто сосущая пустота, даже когда он рядом, только руку протяни. При этом на самом деле им не известно ровно ничего: ни почему она здесь, ни когда ей придется вернуться обратно, ни даже почему она исчезла две недели назад. Сколько еще времени им отпущено вместе? Недели? Месяцы? Год? Может, она здесь для того, чтобы просто быть с ним, а может – чтобы искупить какие-то грехи из прошлой жизни?

По ту сторону ворот раздается шорох шагов по гравию дорожки, и Люси открывает глаза, удивленно отшатывается назад, когда видит Мэгги, которая спешит на работу.

– Уйти пытаешься? – подозрительно прищурившись, спрашивает Мэгги.

Внутри Люси врожденная вежливость борется с раздражением. Ей вспоминается: каждый раз, когда она пытается выйти из ворот, мир сокращается, будто резинка, и отбрасывает ее обратно, в самое начало пути.

– Вы же знаете, что я не могу.

Мэгги издает резкий смешок.

– Я надеялась, что для тебя это будет по-другому. – Она изучает Люси с минуту. – И что ты, девочка, здесь делаешь?

– Я думаю, – отвечает Люси. – Решила прогуляться. За Колина беспокоюсь и вообще ничего не понимаю.

– Уж конечно, не понимаешь. Но у меня ты сочувствия не ищи.

У Люси появляется ощущение, будто она – жертва амнезии, которая вдруг обнаружила, что совершила какое-то ужасное преступление, которого, естественно, не помнит. Она бы с удовольствием перестала быть ходячим кошмаром, если бы только кто-то сказал ей: как.

– А почему вы не удивились, увидев меня? Все остальные, кто здесь работает, то есть те, кто вообще потрудился меня заметить, вели себя так, будто я – это что-то ужасное. Вы меня чуть ли метлой выгоняли.

– Думаю, страх – это самая распространенная реакция на появление призрака.

Ответ Мэгги настолько банален, что Люси чувствует, как внутри закипает отчаяние. Но тут Мэгги поднимает руку, удерживая ее от ответа, и продолжает:

– Я была здесь, когда ты погибла. Это было не так уж давно, девочка. Дот, Джо – все они знали тебя, когда ты тут училась, и все же они до сих пор не до конца верят, что ты – та самая девушка. Я еще в первый раз пыталась сказать им, что в этом месте появляются призраки, но никто, похоже, мне не верил, пока не появилась ты.

– А что за призрак здесь был до меня?

– Ну уж нет, – Мэгги трясет головой. – По этой дорожке нам с тобой не по пути.

Люси кажется, что под внешней суровостью Мэгги скрывается боль.

– Скажите мне хотя бы, зачем мы возвращаемся.

На этот раз Мэгги смеется.

– Подозреваю что ты здесь – из-за этого мальчика. Он для тебя как магнит.

– А почему это так плохо?

– Уж не знаю, почему тебе нужен именно он, – прищуривается Мэгги. – Но мне хотелось бы знать,

Люси. А ты подумай – подумай хорошенько, – что ты ощутила, когда увидела Колина на больничной койке. Радость от того, что он жив? Или разочарование от того, что тебе не удалось его убить?

Это уж слишком. Медсестра зашла слишком далеко, и, как бы Люси ни хотелось понять происходящее, всплеск страха и гнева настолько силен, что она поворачивается и, ни слова не говоря, идет обратно к школе. Она не оборачивается, но – она практически уверена – слышит, как лязгают позади ворота.

* * *

Убить его? Да как Мэгги вообще могла такое предположить? Да это же Люси вытащила его из воды, это она побежала за помощью. Мэгги же сама признала, что все знать она не может, но хоть какие-то знания – это гораздо больше, чем то, что есть у Люси. Все, что ей известно, – она влюблена в Колина и сделает все, чтобы не исчезнуть опять.

* * *

Очевидно, были еще другие, кто вернулся. Джей говорил о «ходоках». У Мэгги явно есть своя собственная история. И Люси вспоминает, как мисс Болдуин сказала, что люди просто не смотрят. Что большинству просто не нужно видеть. Неужели все настолько просто? Люси провела бессчетные часы, наблюдая за другими учениками, надеясь на проблеск в памяти, ожидая увидеть хоть что-то знакомое, но, может, она не на то обращала внимание. Может, ей нужно было искать не что-то, а кого-то.

Она продолжает идти, куда глаза глядят, сворачивая то направо, то налево, по тротуару, по покрытой снегом лужайке, опять по тротуару. Доверившись инстинкту, будто карте, возникающей у нее в голове.

Она обнаруживает себя у статуи, проводит пальцами по гладкому мрамору простертой руки Святой Осанны. Камень словно гудит под ее рукой, и Люси сжимает пальцы, ощущая, как под ними расцветает тепло. Каким-то образом она знает, что здесь есть жизнь – в той или иной форме, может быть даже такая, как у нее. Если Люси смогла вернуться, собрав тело из окружающих стихий, почему бы статуе не стать прибежищем души?

Позади раздается скрип шагов по снегу, и она оборачивается – как раз вовремя, чтобы перехватить Джея, который уже было прошел мимо, не заметив ее.

– Джей.

Он останавливается и рассеянно смотрит на девушку, потом смаргивает, сосредоточившись.

– Привет, рокерша!

Он подходит к ней, по пути одарив скептическим взглядом статую, и садится рядом на скамейку. Несколько секунд они оба молчат, потом парень спрашивает:

– Как он там был, когда ты уходила?

– Похоже, все в порядке, – отвечает Люси, заправляя волосы за уши. – Все думаю о том, что он действительно мог умереть.

Джей яростно трясет головой.

– Ты просто не знаешь Колина, как я. Колин никогда не спрашивает себя, может он то-то сделать или нет. Он просто делает это. То, что ты на озере видела – это еще цветочки. Прошлым летом мы на парашютах прыгали с моим папой, так он за кольцо дернул в самый последний момент и приземлился легче, чем мы все. Звучит безумно, конечно, но Колин вообще не знает, что такое смерть.

Пальцы у Люси сжимаются в кулаки; ей хочется расспросить Джея обо всех случаях, когда Колин подвергал опасности свою жизнь. Но у нее есть подозрение, что в таком случае говорить они будут не один час.

– Он хороший парень, – произносит Джей, поворачивая лицо навстречу леденящему ветру.

Люси готова поклясться: она чувствует, как при одной мысли о нем кровь начинает биться у нее в венах.

– Я бы сказала, самый лучший.

Джей, улыбаясь, смотрит на нее:

– Да, что-то вроде этого я и имел в виду.

Морщась от холода, он поднимает воротник куртки.

– Что ты здесь делаешь на таком ветру?

– Жду кое-кого.

Он встает, засовывая руки поглубже в карманы, и кивает головой в сторону общежития.

– Ты, конечно, закаленная девушка, но я-то уже замерз. Пойду обратно в общагу. – Наморщив лоб, он задумывается. – Ты ведь тоже в школе живешь?

Люси неопределенно кивает.

– Я тебе скажу, если будут какие-то новости насчет Колина.

– Конечно. Я тоже.

Она смотрит, как он удаляется, пригнув голову и подняв плечи, семеня короткими шажочками, будто вонзая ноги в обледенелую дорожку. Ей кажется, что разговор с Джеем вышел какой-то скомканный – ни слова о том, каким было чудом то, что Колин выжил, ни о том, какой это был страшный опыт для них для всех – но для него будто ничего необычного не случилось.

На улице очень холодно – это заметно по тому, как другие прячут голову в плечи, кутаются, стараются держаться поближе друг к другу. Стараются поскорее попасть внутрь зданий, в тепло, но Люси стоит на самом ветру, и, удивительное дело, ей больше не приходится с ним сражаться. Она закрывает глаза и наклоняется навстречу ледяному потоку воздуха. Она полна решимости остаться здесь, на земле. Не исчезнуть и не забрать Колина с собой. Найти других, таких же, как она.

Темнеет, начинается снегопад. Люси бросает взгляд за деревья и в сгущающейся тени Этан-холла замечает какие-то фигуры. Двое ребят склонились над чем-то у них в ладонях. Один смеется, другой кладет руку ему на плечо.

У Люси перехватывает дыхание.

То, как тот парень прикасается ко второму, кажется очень знакомым. Именно так Колин притрагивается к ней – медленно, осторожным движением, будто боится напугать. Сощурившись, она вглядывается повнимательнее. Тот, осторожный – высокий и широкоплечий, атлетически сложенный парень. Ветер треплет волосы над загорелым лбом – этой коже явно привычно жаркое солнце, которое светит круглый год. Даже издалека ей видно, что у другого парня, у того, к которому только что прикоснулся первый, – белая, идеально гладкая, как фарфор, кожа. Как и у Люси, на нем нет ни царапинки, ни шрама, ни малейшего изъяна, какие всегда есть у любого живого человека.

Он такой же, как она.

Мысли начинают неистово метаться у нее в голове в поисках объяснения. Она бросается вперед, преодолевает разделяющее их расстояние за несколько шагов и кричит:

– Простите, пожалуйста!

Она осознает свою ошибку, когда они, подняв головы, испуганно отшатываются друг от друга. Это явно влюбленные, укрывшиеся в тени, чтобы поговорить наедине. Повисшее молчание пропитано страхом разоблачения; живой закрывает руками лицо.

Но призрак молча смотрит на Люси, и глаза его распахиваются все шире. Оттолкнувшись от стены, он шагает к ней навстречу с улыбкой на лице.

Она смотрит на него во все глаза, не в силах оторвать взгляд. У него совершенно неземной, нереальный вид. Но она уверена, что никогда раньше его не замечала.

– Я не хотела… – произносит, запинаясь, она, протягивая ему трясущуюся руку.

– Я – Генри Мосс. – Он пожимает ей руку, которая тут же перестает трястись. – Как ты тут?

Пальцы у него теплые и на ощупь – как гладкое стекло. Отпустив их, Люси делает несколько шагов назад, поворачивается и чуть не падает обратно на скамейку у ног своей любимой статуи. Она не знает, что и думать. Как так получилось, что ей до сих пор не приходило в голову просто посмотреть, подумать, что здесь могут быть другие, такие как она, прямо сейчас.

После короткого молчания ребята подходят к девушке и садятся по обе стороны от нее, и Люси чувствует, как они обмениваются взглядами поверх ее головы, хотя ей даже представить сложно, о чем они при этом думают, учитывая, что творится в голове у нее самой. И заметили ли они, как от этого открытия у нее пошла рябью поверхность кожи.

– Это были самые безумные двадцать четыре часа моей… жизни, – усмехается она.

– Давай начнем с того, как тебя зовут. – И Генри легонько толкает ее плечом.

– Люси. – Она вглядывается в его лицо в поисках хоть каких-то признаков жизни и не находит их. На горле не бьется жилка, нет ни веснушек, ни шрамов. Ничего, кроме совершенства. Кажется, будто он нарисованный. – Ты ведь такой же, как я, верно?

Генри улыбается так широко, что в уголках глаз появляются морщинки.

– Думаю, да.

– Есть ли еще такие, как мы, здесь? – она колеблется. – «Ходоки»?

– Последнее время никого не видел, – шепчет он, качая головой. – Никогда раньше не пользовался этим словом применительно к себе.

– В последнее время? А сколько ты уже здесь? – Ей хочется попросить прощения за град вопросов, но Генри, похоже, совершенно не удивляет ее неистовая жажда узнать как можно больше. Ей приходит в голову, что, может быть, она тоже видела Генри сотни раз на протяжении этих нескольких месяцев – видела, не замечая.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что я был здесь всегда. Но помню я себя здесь только около полутора лет.

– Но ты ведь слышал о «ходоках»?

– Истории я, конечно, слышал, – кивая, говорит он. – Поэтому ученикам велят не ходить на озеро, поэтому у школы такая зловещая репутация, и поэтому Хэллоуин тут отмечают, как нигде.

Он мягко улыбается, прижав руку к груди.

– Просто нас совершенно неправильно воспринимают.

Люси тоже улыбается в ответ, но тут вспоминает о самом кошмарном своем страхе, и вопрос вырывается сам собой:

– А ты когда-нибудь исчезал?

Он сочувственно морщится:

– Да, бывало пару раз, когда я еще только тут появился. Это было самое страшное. Но такого давно уже не происходило. – Он поворачивается к сидящему рядом второму парню. – С год, наверное уже, да, Алекс?

– По крайней мере, год, – соглашается Алекс.

– Правда? – Голос девушки звучит сипло от любопытства и сдерживаемой надежды.

– Мне кажется, это дело привычки, – пожимает плечами Генри.

Облегчение захлестывает ее с головой так быстро, что на секунду она теряет ощущение реальности. Ее взгляд вновь обращается к Алексу. В этом живом парне есть что-то завораживающее. Генри не слишком похож на человека, но в Алексе тоже есть нечто странное. Она ощущает странную тягу к нему. Конечно, это совсем по-другому, чем с Колином, но воздух вокруг Алекса не кажется пустым, как вокруг других людей. Пространство вокруг него, кажется, гипнотически вибрирует.

Кожа у него смуглая от солнца, но теперь, когда он совсем близко, девушка различает круги у него под глазами. И есть что-то еще – усталость, которая сквозит во всех его жестах, синяки, просвечивающие под кожей, скованность движений. Люси будто может видеть его насквозь, различая глубоко внутри нечто, что опустошает его, вытягивая из него силы.

– Люси, а где твой Подзащитный? – спрашивает Генри. И Люси заставляет себя вновь включиться в разговор. Она вглядывается в его лицо, пытаясь понять вопрос.

– Мой подзащитный?

Он улыбается.

– Прости. Так я думаю об Алексе. Я имел в виду – человек, ради которого ты вернулась?

– Это ты о Колине?

Рассмеявшись, Генри распрямляется, отряхивает руки о джинсы.

– Нам с тобой, наверное, лучше начать с самого начала, да?

Она прижимает ладони к щекам – рефлекторный жест, который явно остался с тех полузабытых времен, когда она была способна краснеть.

– Прости. Мне трудновато все это переварить. Я знала, что были и другие, видимо, до меня. Я просто не думала, что могу взаправду кого-то встретить.

– Ну, отчасти это потому, что ты здесь ради Колина. Думаю, это естественно для Хранителей не думать о ком-либо, кроме своего Подзащитного. Но подозреваю, что нас здесь полно. Мы – те ребята и девчонки, которых никто не помнит. О нас никто не вспоминает на встречах одноклассников. Даже я никогда раньше тебя не замечал.

Потому что он не смотрел, думает она.

Его слова повисают в воздухе, но Алекс и Генри продолжают наблюдать за ней с одинаковыми легкими терпеливыми улыбками на лицах. Она издает короткий смешок, вздыхает.

– Ты думаешь, мы – хранители?

– Да, думаю, – кивает Генри. – И кто мне скажет, что я не прав? Я вообще ничего не знал, когда попал сюда. Бродил без цели туда-сюда. Но когда я нашел Алекса, находиться рядом ощущалось не просто правильно, это было необходимо. Если я оставлял его одного, у меня появлялось ощущение, что я делаю что-то плохое.

– Да, – шепчет Люси, ощущая покалывание в самых кончиках пальцев.

– Не знаю, почему он нуждается во мне, может, потому, что он был болен, а я делаю его здоровым, или почему еще. Но теперь я чувствую, будто у меня, наконец, появилась цель, смысл, и в последнее время я с каждым днем чувствую себя сильнее. И ты только посмотри на него; ему тоже гораздо лучше. Это по глазам видно… Я знаю, что делаю то, ради чего здесь появился.

Люси вновь переводит взгляд на Алекса. Так вот что она видит в нем – его болезнь? Интересно, замечает ли это Генри? Когда она смотрит на Алекса, его состояние не кажется ей таким уж хорошим. И в глазах его нет ничего особенного. Ну, синие. А у нее – карие. Только не для Колина.

– Ты болен? – спрашивает она.

– Острый лимфобластный лейкоз, – спокойно отвечает Алекс, будто это что-то само собой разумеющееся. – Генри нашел меня в ту неделю, когда мне поставили диагноз. У меня сейчас ремиссия.

– Я очень рада за тебя, – кивает Люси. – Но – кто? Кто послал нас назад? Почему к Колину и Алексу?

Генри кладет ей руку на колено, и она замолкает.

– Задавать вопросы – только время терять. Я думал о том же целый год, каждый день. Уж поверь, никто не спустится с облака, чтобы вручить тебе разъяснительный буклет.

Люси становится завидно – у Генри столько уверенности, но, может быть, со временем ей удастся достигнуть того же. При мысли об этом ей становится радостно, но и немного грустно.

– А ты что-то помнишь о своей прежней жизни?

– Не особо много, – вздыхает Генри. – Мое имя. Знаю, что любил спорт, потому что сохранились какие-то картинки в голове: как я играю сам или смотрю. Но помимо таких вот обрывков – лицо, эмоция, образ, – нет практически ничего. Здесь мне ничего знакомым не кажется.

Люси вспоминает, как она очнулась на тропинке, и то инстинктивное чувство – знание: где нужно кого-то искать.

– Значит, ты тут никогда не учился?

– Не думаю, нет.

– Мы тут все альбомы выпускников перебрали, – добавляет Алекс.

– И ничего.

– Надо же. – Люси в задумчивости дергает себя за губу.

– Что «надо же»? – настораживается Генри, наклонившись, чтобы перехватить ее взгляд.

– Я здесь училась. И умерла тоже здесь. Колин нашел статью, и там говорится, что меня убили, у озера. Там-то я и проснулась. И я решила: это и есть то, что нас связывает, это объясняет, почему я пришла сюда ради него.

– Ох. Вау. – Глаза Генри расширяются. – Прости, пожалуйста, Люси.

– Но тогда в чем же связь? Почему мы оба оказались здесь? И почему не можем уйти?

Генри и Алекс смотрят друг на друга и молча трясут головами. Что-то не складывается. Люси втягивает руки в рукава. Нет, ей не холодно, но какое-то странное ощущение карабкается вверх по пальцам.

– Почему ты так уверен насчет Хранителей? Ты никогда не боялся того, что мы… плохие?

Взрыв смеха со стороны Генри застает ее врасплох. Люси даже отшатывается от него.

– Так ты думаешь, что вернулась, чтобы причинить ему вред? И как ты себе это представляешь?

Нет, она не представляет. Она трясет головой и нервно вздыхает, все еще не в силах забыть страшное предупреждение Мэгги.

– Но ты же здесь, а Алекс все еще болен. – И прежде, чем Генри успевает возразить, она добавляет: – А вчера Колин под лед на озере провалился и чуть не погиб. Мне хотелось бы думать, что это совпадение, но ведь это был первый раз, как я с ним пошла. У меня такое ощущение, что я приношу неудачи или вроде того.

Генри становится серьезным.

– Во-первых, может, Алекс и был болен, но теперь он выздоравливает. Этот парень, который в озеро упал – так это он твой Подзащитный?

Она кивает:

– Да, он упал, и… – Она уже готова рассказывать им о том, что случилось на тропинке, но почему-то останавливается. Уж слишком хорошо все складывается, будто от этого происшествия она только выиграла.

– И я думала, что он умирает, – вместо этого заканчивает она.

– Но ведь не умер? – спрашивает Генри, улыбаясь загадочной улыбкой, от которой Люси становится не по себе: будто они разгадывают головоломку, и решение очевидно всем, кроме нее.

– Ну, нет, но ведь мог.

– Я о нем слышал, – снова вступает в разговор Алекс. – У нас с ним разные компании, но все говорят, что он сумасшедший. У него же вроде как ни одной кости непереломанной не осталось.

Он смеется:

– Неудивительно, что у него появилась ты.

– Ну, да, но…

– Люси, да хватит уже, – мягко обрывает ее Алекс. Его рука зависает над ее пальцами, еле касаясь: привычное движение. – Колин здесь. Он в безопасности. Тебе не приходило в голову, что, может, он не умер благодаря тебе?

Глава 21

Она

В этот раз, когда Люси бредет между школьными корпусами, она почти не замечает, что ветер больше не в силах сдуть ее с тропинки. Длинные пряди волос хлещут ее по лицу, и она рассеянно собирает их в хвост, не переставая думать о том, что сказали ей Алекс и Генри.

Хранитель.

Он чуть не умер.

Но ведь не умер?

Ей приходит в голову, что Колин, наверное, и понятия не имеет о том, что его история прогремела по всей школе. Когда машина мистера Веласкеса тормозит перед дверями общежития, перед входом собрался, кажется, весь состав учащихся школы. Когда Колин выбирается из машины, вид у него неважнецкий. Пошатываясь, неуверенной походкой он направляется к дверям, и директору приходится чуть ли не расталкивать перешептывающуюся толпу, чтобы расчистить ему путь. Люси поворачивается спиной к озеру, на берегу которого она стояла, и садится на скамейку, ту самую, где впервые сказала Колину о том, что умерла. Хотелось бы ей иметь хоть каплю уверенности Генри, потому что, если она все-таки решит ему не верить, определенности в ее жизни точно не прибавится.

* * *

Как хорошо, что зимой дни короче. Солнце садится в 18:08, а в 16:30 Колин тихо отворяет дверь, чтобы впустить ее.

– Ты ел? – спрашивает она, когда они оказываются у него в комнате, и дверь за ними закрыта. Тихо играет музыка. Джей приходил, потом ушел опять, чтобы дать им побыть наедине. Колин кивает, пристально глядя на нее, как он иногда делает. Будто надеется, что если как следует сконцентрируется, сможет проникнуть в ее тайны.

– Дот мне раз пять еду приносила.

И только сейчас Люси приходит в голову, что Колин тоже может быть болен, как Алекс, и, может, это-то их и связывает, объясняет, почему каждый из них привлек призрака. Но, хотя она видит и чувствует Колина совсем иначе, чем всех других людей, она не замечает в нем той глубинной усталости, которую ощутила в Алексе. Нет в нем никакой болезни, которая высасывала бы из него силы прямо у нее на глазах. Несмотря на недомогание, Колин, кажется, кипит жизненной силой. Воздух вокруг него пульсирует энергией.

– Ты не устал? – спрашивает она, переминаясь с ноги на ногу.

– Нет. У меня такое ощущение, будто я спал два дня подряд.

Он садится на край кровати и натягивает на плечи толстое коричневое одеяло.

– И я все не могу перестать думать об озере.

– У меня постоянно перед глазами стоит то, как ты падаешь. И потом, на тропинке… – Она пытается сделать так, чтобы ее голос не звучал слишком уж мечтательно, но при одном этом воспоминании по коже пробегают теплые мурашки.

Он отводит взгляд, смотрит в окно. Снег идет крупными хлопьями, собирается на подоконнике.

– Если я не умер, но при этом смог к тебе прикоснуться, значит, ты тоже должна быть где-то посередине.

– Понятия не имею. – Она было придвигается поближе, но останавливается, когда он еле заметно вздрагивает. – Мне кажется, в школе есть еще такие, как я.

Колин поворачивается посмотреть на нее, и тень падает ему на лицо. Глаза у него обведены темными пятнами, но в них сквозит живой интерес. Его губы складываются в полуулыбку. Она рассказывает ему о том, как она искала других и как, наконец, нашла Генри и Алекса.

– Они как мы. Генри тоже умер – и вернулся.

Колин хмурит брови, потом его выражение быстро меняется – несколько раз, и, наконец, он говорит просто:

– А другой парень, Алекс – это… я в этом сценарии?

– Ну да, они вместе.

– Алекс Бродерик? Такой высокий блондин? – уточняет Колин, и Люси кивает. – Так он гей?

– Ты его знаешь? – спрашивает она.

– Ну, не то что бы знаю, но видел пару раз. Он раньше в лакросс играл, до того, как заболел. Рак, кажется.

– Лейкемия. Я так поняла, тогда-то он и нашел Генри, сразу, как ему диагноз поставили.

Колин поворачивается под одеялом; глаза у него совсем сонные.

– И вот я подумала, если я – призрак, как тогда я могу вещи брать, носить одежду, прикасаться к тебе? Но если я не из одного тумана состою, откуда мне знать, что я не какой-нибудь демон? И кто меня сюда послал?

Колин, сидя рядом, борется со сном.

Она рассказывает ему о том, сколько времени Генри уже находится здесь, и о том, что Генри уверен: он был послан сюда ради Алекса, из-за его болезни.

– У меня всегда было ощущение, что сердце, которое у меня забрали, каким-то образом очутилось в тебе. Думаю, Генри чувствует примерно то же, будто он охраняет Алекса.

– Я рад. – Парень наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку. – С тобой я всегда чувствую себя в безопасности. Интересно, может, призраки вообще повсюду, охраняют людей.

– Ты совсем не удивился.

– А чему тут удивляться, – бормочет он, уже совсем засыпая.

Отвернувшись, Люси смотрит в окно, думая о том, что она, похоже, единственная, кого это удивляет.

* * *

Посреди ночи Колин спихивает с себя электрогрелки и выбирается из кровати. Даже натянув на себя четыре свитера, он все равно дрожит крупной дрожью. Он садится на скрипнувший стул и начинает что-то набирать на клавиатуре. Время на экране – 2:14 утра.

– Что ты делаешь?

– Хочу посмотреть одну штуку.

– Какую штуку?

– Насчет призраков. И как умирают.

– Хочешь поговорить об этом?

Он потирает затылок и кидает через плечо виноватый взгляд.

– Пока нет. Извини.

Она ложится обратно, уставившись в потолок, на миниатюрную солнечную систему над ее головой. Ей нравится представлять, как Колин скрупулезно собирает ее опять и опять, каждый раз, как переезжает.

– Ты в порядке?

Он только утвердительно хмыкает, и она перекатывается на живот. Ей хочется, чтобы он был поближе. Теперь она лучше понимает, что Колин чувствовал, когда она исчезла; и сейчас, когда вокруг темнота, и он сидит так далеко, ей почему-то страшно хочется поговорить еще о том, что он чувствовал там, на тропе, и что, как он думает, вообще произошло. Такое ощущение, что в груди у нее – туго свернутая пружина, которая начинает медленно раскручиваться.

– Ты знаешь, сколько человек пережили состояние, близкое к смерти? – спрашивает Колин, явно не замечая ее взбудораженного состояния.

– Сколько?

– Да тысячи. Даже больше. Большинство материалов касается религии. Но не все. Некоторые считают, что околосмертные переживания – это некая форма галлюцинации, но, поскольку мы знаем, что ты тоже все чувствовала, я уверен, что у меня это галлюцинацией не было.

Она перекатывается поближе, и, стараясь говорить непринужденным тоном, уточняет:

– Ты что, на NearDeath.org сидишь?

– Нет, – без улыбки отвечает он. – Серьезно, Люси. Столько народу почти умерло, или совсем умерло, и они видели или переживали что-то похожее на то, что было со мной, и все они остались живы. Есть даже специальный журнал, «Исследования околосмертных переживаний». Есть Организация по изучению околосмертных переживаний. Это же целая наука.

– Псевдонаука.

– Люси, в таком случае ты – тоже псевдонаука.

– Я не около смерти, Колин. Я уже по ту сторону. Мертва.

Он никак не реагирует, и девушка вслушивается в стук пальцев по клавиатуре. Пальцы, похоже, не желают слушаться, и он периодически ругается себе под нос.

– Ты не мертва и не жива, – все же отвечает он. – Тебя прислали обратно. Или, может, твое сознание отделилось от тела, где бы оно ни было, и нашло способ вернуться и стать моим Хранителем. И я могу становиться таким, как ты. Теперь мы это знаем.

– Не так-то это просто, – возражает она, но ощущает при этом, как ее странным образом переполняет радостная энергия. Она вскакивает; ей будто хочется куда-то бежать. – И скорее всего, повторить это не удастся.

– Я чувствовал тебя, Люси. И ты меня тоже. И не так, как обычно, «чересчур-много-чересчур-мало», от чего с ума можно сойти.

Что-то в его голосе заставляет сильнее пульсировать переполняющую ее энергию. В нем звучит стальная решимость, какой она раньше не слышала:

– Хочешь сказать, тебе не понравилось?

Она молчит, не в силах вымолвить ни слова из-за этой странной пульсации в груди. Что притворяться: она и вправду почувствовала его, и это было лучшее, что она когда-либо ощущала.

– Вот с этим человеком произошло то же самое. Упал в озеро, гипотермия, и он увидел мир таким, каким никогда раньше не видел. Один к одному.

– Ух…

– Ага, и он тут на форуме говорит, что проделал то же самое еще раз, хотел убедиться, что он действительно это видел.

– Тебе выздоравливать надо. – Она переводит разговор на другую тему. – Ты ведь не всерьез об этом думаешь, правда?

Ответная тишина заполняет комнату, подобно приливу. Люси подходит к Колину, наклоняется над ним, читая посты поверх его плеча. Да здесь тысячи записей! Он кликает на ссылку, создает новый ник и пароль.

Она наклоняется, целует его в щеку, в шею, надеясь отвлечь, но только чувствует, как он напрягается от ее прикосновений.

– Тебе поспать надо.

– Сейчас пойду. Хочу стать участником этого форума.

– Думаю, кодекс Хранителей это воспрещает. – Она пытается говорить шутливым тоном, но выходит как-то формально и сухо. Ей совсем не хочется быть ему надзирателем. Кроме того, ей непонятно это охватившее ее странное возбуждение.

– Этот сайт меня пугает, – признается она. Он смеется: девушка-призрак боится историй с привидениями.

– Вот тут один считает, что гипотермия – это практически экстремальный вид спорта. Из-за того, что клеточная активность практически замирает, смерть мозга наступает только в самом крайнем случае. Этот тип, КолдСпорт, думает, что это можно сделать в качестве вызова собственному организму, все равно, что взобраться на гору или марафон пробежать.

Он явно не шутит. Она вглядывается в участников форума, на котором сидит Колин. Большинство постов сделано под тремя «никами». Трое сумасшедших проповедуют своей маленькой, но безумной пастве. Она подсовывает ладони под его свитер, проводит ими по коже:

– Колин, прекрати.

На ощупь он обжигающе горячий; у него явно жар. Он снова вздрагивает от ее прикосновения и неохотно позволяет отвести себя обратно в кровать. В голове у нее непрерывно пляшут мысли; когда он, наконец, засыпает, она выскальзывает из кровати, садится за его стол и, яростно сосредоточившись, принимается нажимать на клавиши – одну за другой, – вбивая слова в поисковую строку.

Она находит сотни историй, но ни одной, похожей на ту, что произошла на озере. Осознав это, она выключает компьютер.

Глава 22

Как тяжелый занавес, между ними повисло молчание. Колин, как может, моет посуду и – сквозь невидимую стенку неловкости – передает чистые тарелки Дот, которая вытирает их и ставит на место.

– Что-то ты все молчишь, – говорит он, погружая руки в теплую мутную воду Руки сегодня чувствуют себя гораздо лучше: пальцы гнутся, и предметы почти не выскальзывают.

– Ты тоже, – парирует она.

Он роняет противень, который оттирал, обратно в воду и поворачивается к ней:

– Господи, Дот. Да скажи уже, что ты там надумала.

– Ты собираешься рассказать мне о Люси?

Колин издает стон, отворачивается и смотрит в окно. Он ждал этого с того самого момента, как Дот услышала имя «Люси» в медпункте. Дот помнит убийство Люси так, будто оно случилось вчера, но, насколько он знает, Дот никогда не видела их вместе. Все, что ей известно, это просто еще одна девушка.

– Она девчонка из моего класса, – отвечает он, возвращаясь к мытью посуды.

– Знаешь, я ее видела. Она очень похожа на одну девушку, которая училась здесь много лет назад. Более того, – продолжает Дот, подступая ближе: – Она очень похожа на мертвую девушку, о которой ты расспрашивал пару недель назад.

Колин стоит, молча уставившись на свои руки в мыльной воде. Они начинают трястись, но это явление не имеет ничего общего с инцидентом на озере.

– Я же тебе говорила, что всегда слышала рассказы, – шепчет Дот. Голос у нее дрожит. – То один, то другой начинает утверждать, что видел девушку в озере, человека в форме на скамейке или человека, который расхаживает по территории с метлой, подметая дорожки. Мэгги годами твердила нам, что в этом месте водятся призраки. Но Люси… ставшая частью твоего мира…

Колин бросает ей умоляющий взгляд.

– Дот, помнишь, ты говорила нам с Джеем, что в мире есть вещи, которых нам не понять?

Дот кивает, не отводя от него взгляда.

– И помнишь, ты поклялась, что я не сумасшедший. Ты и сейчас так считаешь?

Рассмеявшись, она гладит его по щеке теплой, мягкой ладонью.

– Конечно.

– Тогда можешь мне верить?

Слегка качая головой, она тихо отвечает:

– Не знаю. Мне кажется, неправильно все это.

– Тебе так кажется потому, что ты этого не понимаешь, а не потому, что это неправильно, – убеждает он. – Впервые в жизни я точно знаю, чего хочу.

По ее глазам Колин видит, что Дот собирается позволить ему больше свободы, чем когда-либо.

– Просто такое ощущение, что я теперь никогда тебя не вижу, – говорит она, улыбаясь сквозь слезы.

Колин переминается с ноги на ногу и снова сосредотачивается на своих руках в мыльной пене.

– Да я просто занят был последнее время, больше чем обычно. Школа… Друзья, – оправдывается он и сглатывает застрявший в горле комок, отгоняя чувство вины.

Наступает молчание, потом Дот откладывает в сторону полотенце и кладет руку ему на плечо.

– Пообещай мне, что не будешь делать ничего опасного.

Колин кивает, и только потом до него доходит, что это обещание он выполнять не собирается.

* * *

Колину не привыкать находиться в центре внимания. Он участвовал в самых разных велогонках и соревнованиях чуть ли не с того момента, как научился ходить. Он высокий; никогда не страдал от застенчивости. И когда его родители умерли, его годами не оставляли в покое.

Но сегодня прикованное к нему всеобщее внимание вызывает только чувство неловкости. На школьной стоянке припарковано два автобуса новостных агентств, и группа журналистов начинает осаждать Колина с вопросами, пока Джо не вызывает охрану. Одноклассники в истерике. Одни верят в то, что его утянул под воду призрак озера. Остальные пялятся на него, словно он какое-то мифическое создание. Учителя тоже явно не в своей тарелке, а в спортзале проводят лекцию по безопасности в зимнее время, присутствие на которой обязательно. Он физически чувствует на себе давление всех этих взглядов: каждый желает убедиться, что он в порядке, что руки-ноги у него целы, что, когда он идет, его не шатает и что мозги у него работают нормально. В разговорах постоянно звучит: «трагедия», «еле обошлось» и «забор». Но вот в чем штука: это не было трагедией. И все обошлось просто прекрасно. И если вокруг озера выстроят забор, он своими руками снесет его на хрен. Он хочет обратно. Хочет убедиться: картины того, что он видел – реальность, а их с Люси прикосновения друг к другу не были плодом его воображения. Его ощущения, испытанные с Люси в том мире, были круче, чем от любого сумасшедшего трюка, они затронули его глубже, чем что-либо, происходящее вокруг. Может, тело его и умирало, но он чувствовал себя живым. По-настоящему живым.

Он знает, что это должно бы его пугать, но оно не пугает.

– О. Боже. Мой. Колин! – Пронзительный голос слышится позади него, и он инстинктивно пригибает голову, ожидая, что вот-вот в него сзади вопьются когти.

Аманда хватает его за шею и, крепко вцепившись ногтями в кожу, притягивает к себе в объятия.

– Я слышала, ты был мертв в течение часа!

– Да не умирал я.

– Я чуть с ума не сошла, Колин. Чуть. Не. Сошла. С ума.

– Прости, – говорит он, высвобождаясь из ее когтей.

И конечно, Люси выбирает именно этот момент, чтобы выплыть в коридор и устроиться рядом с ним. Она бросает взгляд на Колина, потом на Аманду, и парень ожидает увидеть поднятую бровь, но вместо этого получает только усмешку, будто ситуация ее забавляет.

– Привет, – говорит она.

– Привет. – Он улыбается ей и не отводит взгляда от ее губ, пока она не улыбается в ответ. – Так-то лучше.

Аманда продолжает вести себя так, будто Люси здесь нет.

– Шелби позвонила мне вчера вечером и рассказала о том, что произошло. И, о господи, я думала у меня будет нервный срыв. Что, если бы ты умер? Что, если бы ты умер, Колин? Мы бы тут с ума…

– Аманда, ты знакома с Люси? – обрывает он ее, надеясь, что в какой-то момент та остановится, когда ей понадобится воздух. Ему стыдно, во-первых, за Аманду, которая просто не умеет себя вести, и во-вторых – за Колина из прошлого, который спал с этой девушкой.

Аманда глядит на Люси так, будто видит ее впервые.

– Привет, – небрежно бросает она и сразу поворачивается обратно к Колину.

– Это больно было? И тебе стало жарко? И ты разделся?

Он поднимает бровь – так, как это нравится Люси – и чувствует, как она придвигается поближе.

– Я не раздевался, – отвечает он.

Аманда имеет наглость напустить на себя разочарованный вид.

– Ой, это хорошо, а то я слышала, что многие так делают, когда у них гипертермия.

– Гипо… – бормочет он себе под нос.

– Я почти успела сделать это за него, – вступает в разговор Люси, улыбаясь Колину. – Времени чуть-чуть не хватило.

Колин, прижав пальцы к губам, изображает оскорбленную невинность. Уголком глаза он видит, что Аманда явно складывает два и два. Она делает вдох, стараясь подавить раздражение и злость, и напускает на себя равнодушный вид.

– Ты что, была там?

Люси скромно кивает и тянется поцеловать его в уголок губ.

– Еще увидимся.

Он машет ей рукой, тихо проклиная Люси за то, что она бросила его наедине с бывшей девушкой, но винить ее за то, что не захотела остаться, не может. И тут, как раз вовремя, с сочувственной улыбкой на лице подходит соседка Аманды по комнате.

– Привет, Колин, – приветствует его она. – Как ты?

– В порядке, – отвечает он, наверное, уже в тысячный раз за сегодня. Но в этот раз он не так уж и против. Ему всегда нравилась Лиз. Он чувствует, что до сих пор у нее в долгу за эффективный антикризисный менеджмент после его разрыва с Амандой. – А ты как?

– Хорошо, – просто отвечает она. И когда он думает, что разговор завершен, продолжает: – Один мой кузен как-то провалился под лед. В Ньюфаундленде.

Он кивает, разочарованный, теряя к разговору всякий интерес. Сегодня, после, наверное, каждого второго «как ты?» он выслушивал все ту же историю в разных вариантах. Дальше обязательно последует: «Тебе повезло, что остался жив». «Он никогда уже не был таким, как прежде». «Она потеряла большой палец на левой руке, плюс неизлечимое повреждение лицевого нерва».

Мог бы догадаться, что уж Лиз-то отступит от сложившегося канона.

– Он провел на льду несколько часов без сознания и остался жив.

– Что? – Забыв об Аманде, он делает шаг к Лиз, так, что от удивления она отшатывается, ударяясь о стену.

– Он провалился и сумел выбраться, но прошло четыре часа, прежде чем его нашли, и пульс у него не прощупывался. По крайней мере, так казалось.

– И что, он теперь в коме?

– Нет, и в этом-то самое удивительное, – добавляет она, улыбаясь странной улыбкой, от которой у него по коже бегут мурашки. – Он в полном порядке.

Под конец дня Колин чуть не разрывается от желания поговорить с Люси. И вот он видит ее – она плывет к нему мимо толпы ребят и девчонок в пестрых праздничных шарфах и шапках, которые направляются к тропинке, ведущей к озеру. И только тут он вспоминает, что «Зимняя вечеринка» назначена на сегодня.

– Куда это все идут? – подходя, спрашивает, Люси и отворачивается понаблюдать за всеобщей миграцией.

– Каждый год перед зимними каникулами старшеклассники устраивают эту адскую тусовку под названием «Зимняя вечеринка». Все кроме нас, местных, раскисают от ностальгии и перспективы не видеть друг друга аж целых две недели. Старшеклассники украшают обзорную площадку над озером и…

– Над нашим озером?

Он опускает взгляд, чтобы заглянуть ей в глаза, и улыбается собственнической нотке в ее голосе.

– Ага. Но ты не беспокойся. К самому озеру они точно подходить не будут. Никто никогда этого не делает, – добавляет он, надеясь, что в его голосе звучит та же нотка. – Они украшают площадку на холме над озером, ставят кошмарный поп, и все со всеми целуются, а потом народ начинает драться, потому что все упились; короче – одна сплошная драма.

Люси ухмыляется:

– Звучит весело.

– Такие вечеринки в школе-интернате. В общем и целом, ты тусуешься с теми же людьми, только в паре километров от того места, где ты с ними обычно тусуешься.

– И уже пора бы тебе меня на свидание пригласить, – словно не слыша его, продолжает девушка.

– Поверь, Люси. Это не для тебя.

– Тебе-то откуда знать? – Теперь это улыбка соблазнительницы. – Целоваться с тобой у озера – это точно для меня.

Совершенно ясно, что с этим не поспоришь.

Длинная, извилистая дорожка, увешанная фонариками, ведет на смотровую площадку, где фонариками покрыто буквально все: кажется, их тысячи. В свете фонариков десятки танцующих извиваются под музыку, которая гремит из четырех колонок по углам площадки. По краям площадки висят венки из остролиста, а вокруг – сплошной снег, лед и лунный свет.

Даже не верится, насколько они близко от того места, где все произошло, и Колин ловит себя на том, что смотрит с холма вдаль, на другую сторону озера, туда, где лед накрывает черная тень. Отсюда не разобрать, но он представляет себе неровную полынью, ограждение из желтой ленты и знаки, запрещающие приближаться к воде. Ему вдруг становится интересно, как характеризует его то, что он совершенно не боится – при воспоминании о поглощающей его бездне он чувствует не ужас, а только нетерпение, дразнящий шепоток адреналина в крови.

Подходит Джей, становится рядом, потягиваясь.

– Озеро отсюда кажется таким маленьким.

Кажется, мир вокруг них на секунду замирает, потом Джей кашляет, и напряжение испаряется. Колин переключает внимание на окружающих.

– С тебя поцелуй, Люси. Мы под остролистом. – Джей приглашающе чмокает губами, указывая на одну из многочисленных веток, увитых пластиковыми листьями, у него над головой. Люси притворно тянется к нему, а потом уворачивается и убегает, изображая отвращение. Колин в изумлении наблюдает, как Джей преследует ее вниз по склону холма, как она прячется за деревом, хохоча и визжа, когда он пытается ее схватить. Колин понятия не имеет, как Джей отреагирует на прикосновение Люси, более того, он не представляет, как отреагирует она, если тот и вправду умудрится ее поймать. Но в этот момент, кажется, все это совершенно ее не беспокоит. В первый раз Колин видит, как Люси ведет себя соответственно своему возрасту.

– Что, весело? – спрашивает он, когда она возвращается. Нет, ему не привиделся румянец, розовеющий на ее щеках, или то, как она слегка задыхается от радости. Ощущение тяжести ее тела, прижавшегося к нему – не игра его воображения. Будто под туманным покровом ее кожи проявляется вполне материальная девушка.

– Очень! Вот только драк, поцелуев и прочей драмы я так и не увидела.

Колин смотрит, как Люси нагибается завязать шнурок на ботинке. Ботинки у нее черные, но в снегу, при свете праздничных фонариков, на них будто играют радужные отблески. Он задумывается, может, любой предмет рядом с ней кажется немного неземным.

– Готов потанцевать?

– Совершенно не готов, – отвечает он, следуя за ней.

Люси танцует, и Колин поражается, как никто ее не замечает – она выделяется, как факел в ночи, на фоне остальных, менее грациозных танцоров. Руки взлетают над головой, ноги скользят, почти не касаясь земли. Кажется, она порхает вокруг него, искрясь от смеха. Никогда раньше он не видел ее такой, и ему почему-то легче становится противостоять притяжению озера там, под холмом.

Но потом ее улыбка на секунду тускнеет, и глаза смотрят мимо него, за край площадки, вниз. Озеро – будто пульсирующий магнит там, внизу. Ее глаза становятся того теплого янтарного оттенка, как бывает, когда они лежат рядом, и он может думать только о том, как сильно ему хочется ее поцеловать. Люси отводит взгляд от озера и видит, что Колин смотрит на нее, понимает, что он заметил.

– Вспомнила вдруг, как это было, – оправдывается она, и чувство вины окрашивает ее глаза в серебристо-серый. И добавляет: – Я так рада, что с тобой все в порядке.

Последнюю фразу она произносит тихим голосом, и он в точности знает, почему. Если Люси чувствует то же, что и он, сейчас ей хочется только одного – пойти вниз по склону, туда, где сгустилась темнота, хотя бы просто взглянуть на трещины во льду, на черную холодную воду внизу.

Глава 23

Она

Она сидит на нем верхом и то застегивает, то расстегивает верхние пуговицы у него на рубашке, опять и опять; ее завораживает, какой концентрации требует это простое занятие. Она видела, как он делает это за пару секунд, одной рукой. Но после того, как он упал в озеро, его пальцам понадобилась неделя, чтобы восстановить былую ловкость.

Она смотрит на свои пальцы, как они скользят по его груди вниз, по подтянутому животу. Ее плоть будто мерцает, принимая то оттенок слоновой кости, то нежно-персиковый цвет. На ней нет ни шрамов, ни веснушек, ни синяков. Если не считать того, как ее кожа то тускнеет, то будто светится изнутри, ее будто пропустили через Photoshop. У Колина руки все в ссадинах. Родимое пятнышко на тыльной стороне левого запястья, шрамы на костяшках двух пальцев на правой руке. Все в нем кричит о том, что он – человек, в то время как в ней нет ничего человеческого. На секунду она задумывается о том, каково ему видеть эти различия теперь, после озера, после снега, после того, как их кожа была одинаковой на ощупь.

– Как ты думаешь, из чего я сделана? – спрашивает она.

– Я думаю, ты сделана из чистой обалденности.

– Нет, понимаешь, ты – это в основном углерод. Азот. Кислород. Водород. Ну, еще что-то.

– Уж, наверное, еще много чего, – смеется он. – Постоянно ем всякую дрянь.

– Но из чего состою я? – Она опять опирается ладонями ему на грудь, убирает волосы со лба. Даже когда она изо всех сил старается сохранять неподвижность, у нее стойкое ощущение, что внутри постоянно сталкиваются тысячи молекул. – Мне кажется, что мое тело – некая плотная масса, но… настолько другая. Будто я сделана из частиц, которые оказались в воздухе неподалеку, в каждый отдельный момент времени.

Он медленно поднимает на нее глаза и улыбается.

– Ты совершенно определенно здесь, и совершенно определенно ты – другая. Думаю, мне нравится твоя теория. – Глаза у него вспыхивают. – Так, значит, нам надо радоваться, что ты не появилась где-нибудь в районе Чернобыля. Ты была бы еще более горячая штучка.

Она хохочет, и он ухмыляется собственной остроте, но их улыбки медленно гаснут, пока они продолжают смотреть друг на друга.

– Когда я поцеловал тебя в щеку на озере, перед тем как провалился, ты как будто была плотнее на ощупь, – говорит он.

Она тоже это ощутила. Она чувствовала себя сильнее, увереннее.

– Может, это из-за влаги в воздухе. Здесь, у тебя в комнате, гораздо суше из-за обогревателя. Если в воздухе больше воды, то у моего тела элементарно больше «строительного материала».

Он издает низкий горловой звук, явно означающий согласие.

И тут у нее вырывается вопрос:

– А о чем ты думал, когда нашел меня там, на тропинке, но ты все еще был на озере?..

Он моргает, отводя взгляд, смотрит в окно.

– Мне не было холодно, или жарко, и страшно тоже не было. Мне только хотелось найти тебя.

– Тебе явно не хочется об этом говорить. Почему?

– Потому что я хочу сделать это еще раз.

Эта фраза, произнесенная, наконец, вслух, эхом проносится по комнате и повисает между ними на долгий момент странной, тяжелой тенью. Ее непосредственная реакция на его слова, как ни странно – облегчение, и потому ответ вырывается слишком быстро, будто через силу:

– Колин, это безумие.

– Да что ты говоришь? – спрашивает он и садится, так что ей приходится слезть. – Я очутился на той самой тропинке, под твоим деревом, Люси. Тот мир был совсем другим, более совершенным. И ты была там. Это – не безумие.

Она садится, подогнув под себя ноги, и молча смотрит на него. Какая-то ее часть – маленькая, темная и очень опасная – ощущает при этих его словах неистовый восторг. Он прав, это не было безумием. В эти несколько коротких минут она могла касаться его, целовать. Он принадлежал ей. На той тропинке он был таким, как она.

А потом она вспоминает, что она должна быть его Хранителем, и острый укол боли пронзает ее насквозь.

– Мне легко было тебя найти, – говорит он. – Будто нам предназначено быть вместе.

– Колин, я знаю, что Генри говорит насчет того, как я тебя защищаю, но… Понимаешь, ты ведь мог до смерти замерзнуть. Ты утонуть мог.

Он наклоняется и бережно целует ее в обнаженное плечо рядом с бретелькой топика. Отодвигает ткань в сторону и целует ее туда, где должно биться ее сердце. Ей кажется, будто ее пронзает молния. Ей хочется запустить руки ему в волосы и удержать там, где он есть.

– Я так не думаю, – возражает он. Люси было открывает рот, чтобы начать отстаивать очевидное, но слова просто не выходят у нее изо рта, и Колин качает головой: – Просто послушай. Ладно?

Она кивает, не в силах найти убедительные аргументы. Она понятия не имеет, сколько еще времени им отпущено вместе. И от этого каждая минута становится бесценной. Она хочет, чтобы он оказался в воде, на тропинке, в подводном звездном небе, с ней.

– Что, если я опять попаду в озеро, и мы проведем вместе часок-другой? Только я и ты, уютно устроившиеся в снегу. Люс, мир там был… просто сумасшедший. Свет и серебро… И все вокруг будто… живое. – Колин замолкает, а она все еще не может найти нужных слов, и, обнадеженный, он продолжает: – Я должен увидеть это вновь. Джей пойдет с нами и быстро меня вытащит…

Она вспоминает, каково это было, ощущать его кожу, его губы, его смех. Вспоминает, как пробовала на вкус его звуки, чувствовала, как их тела подходят друг к другу. Он целовал ее, будто открывал для себя новый, потрясающий цвет. Она вспоминает другие поцелуи, улыбки, прижавшиеся к ее улыбающимся губам, и она знает: такого не было никогда. И все же у соблазна, как бы он ни был силен, есть неприятный привкус: будто кусочек сахара, пропитанный уксусом.

– Не думаю, что он согласится… – Тут голос ее подводит, и она замолкает.

– После того, как ты ушла тогда, в коридоре, появилась та девчонка, Лиз. Она сказала, ее кузен упал в озеро в Ньюфаундленде. Он выбрался, но провел на льду, без сознания, четыре часа.

Она вскидывает на него глаза:

– Что?

– Четыре, – повторяет он, радуясь ее реакции, будто она уже согласилась.

Она встает, придвигается к столу и начинает возиться с большой кружкой, в которой стоят карандаши и ручки. Кружку она поднимает легко, будто предмет ничего не весит. Прежде, чем она успевает удивиться этому достижению, он тоже встает и подходит к ней, застегивая рубашку

– Я читал об этой истории, Люс. Это правда. Во всех местных газетах было. И раньше такое тоже случалось. Практически каждую зиму происходит где-то по одному такому случаю. Репортер, который это раскопал – один из этих парней на форуме. Он просто одержим этим.

Он кладет горячую руку ей на плечо и легонько сжимает, но в этот раз она едва замечает его прикосновение. Ей нужно узнать больше.

– Думаю, если мы будем осторожны, все сработает. Плюс, – добавляет он уже тише, – у того парня не было Хранителя.

– Какой из меня Хранитель, если я позволю тебе сделать это, – протестует она, делая шаг назад, выскальзывая из-под его руки. – Это же плохо.

Она старается говорить веселым, непринужденным тоном, но правда обнажает смысл слов, как ветер – осеннее дерево.

– Что ты не плохая, это точно, – говорит он с убежденностью, которой – она уверена – у нее не будет никогда. – Знаешь, почему я это знаю?

Она вскидывает взгляд – и тает. В полутемной комнате его глаза – как темный янтарь, ресницы такие длинные, и тут он моргает – медленно, терпеливо.

– Почему?

– Потому что я потерял всех, кого я любил. Вместо этого у меня теперь есть ты. Вселенная, может, и забрала у меня остальных, но вернула обратно тебя.

– Но неужели тебе совсем не интересно, почему тебе нужен Хранитель и почему это – я?

– Раньше – да, было. – Он бросает взгляд в окно, потом вниз, себе на ноги. Пинает что-то на полу.

Она пристально за ним наблюдает. Под ребрами легонько шевелится тревога, когда она понимает, что он что-то от нее скрывал.

– Что изменилось?

Он опять поднимает глаза, встречает ее взгляд.

– Мне кажется, между нами есть связь, потому что я был тем ребенком, который увидел, как убийца уносит тебя в лес. Я рассказал Дот, и она вызвала полицию.

Люси застывает, стиснув руками спинку стула у себя за спиной.

– Почему ты не рассказал мне об этом?

Колин отвечает торопливо, виноватым тоном:

– Я боялся, если ты все узнаешь, тебе незачем будет оставаться, и ты исчезнешь. – Он тянется к ней, прикасается к руке, будто ему необходимо убедиться, что она и в самом деле здесь.

– Так, значит, они поймали того типа благодаря тебе?

Он пожимает плечами.

– Думаю, да. В статье говорится, что это так.

Она чувствует, как улыбка появляется на ее лице, ширится, достигает груди, где, когда он рядом, она никогда не ощущает пустоты.

– Может, у меня и не осталось никаких мало-мальски полезных воспоминаний, но одну вещь я знаю совершенно точно.

– Какую?

– Ты, значит, первым стал моим Хранителем.

Он улыбается так же широко, как она, но гораздо нахальнее:

– Мне тоже нравится так думать.

Глава 24

Он

Колин уверен, что Люси нравится идея вернуться в озеро. Глаза у нее становятся того безумного оранжевого оттенка, будто у нее весь мозг в огне от открывающихся возможностей, и свет, проникающий сквозь зрачки, словно шлет ему сигналы: «Сделай это. Сделай».

– Ничем хорошим это кончиться не может. – Голос у нее слегка дрожит, и ему кажется, что она имеет в виду что-то еще.

Дни складываются в недели, и снег продолжает падать, укутывая белым все неподвижные предметы. Колин не давит, не настаивает, вообще не заговаривает с Люси об озере. Вместо этого в их разговорах все больше ощущается вес невысказанных слов.

Однажды утром она спрашивает его, о чем он думает, и он отвечает – с беспощадной искренностью:

– Думаю, как это было – прикасаться к тебе там, на тропе.

От этих слов она разворачивается и уходит, обхватив себя руками, будто боится, что рассыплется.

Но потом она находит его после уроков с виноватой улыбкой, глазами просит прощения.

Он произносит это вслух:

– Прости. Я знал, что тебе не нравится эта идея.

Он берет ее лицо в ладони, повторяет еще раз – губы в губы.

Они возвращаются в общежитие вместе, рука в руке. Пока он делает задание, она читает на его кровати, лежа на животе и болтая ногами в воздухе. Колин быстро перестает хотя бы притворяться, что читает учебник, и просто смотрит на нее, вспоминая тропинку, ее голодные поцелуи, ее ощутимый вес. В том поцелуе не было ничего бесплотного, ничего незавершенного. Он ощущал ее смех.

– Люси.

Она не сразу поднимает взгляд, будто колеблется, будто почувствовала что-то в его тоне.

– М-м-м?

Он смотрит, как ее пальцы тянутся к ключице, когда она смотрит на его руки. Глаза вспыхивают теплым янтарным светом, и тут она замечает, что он смотрит на ее горло, на то место, где он впервые попробовал ее кожу на вкус. На вкус она была сладкой и чуточку соленой. На вкус она была, как женщина, как дождь, как радость. Он больше не говорит ничего, только продолжает смотреть и думать: «Пожалуйста. Пожалуйста».

– Я не могу, – говорит она. – Ты не можешь.

– Почему?

– Я не смогу жить сама с собой, если мы это сделаем.

Когда она это говорит, он улыбается, – ничего не может поделать. И у нее чуть приподнимаются уголки губ.

– Колин, я серьезно.

Но мысль о том, что этого больше никогда не произойдет, невыносима. Ему кажется, что от любопытства у него вся кожа зудит.

– Мне нужно знать, правда ли я видел то, что видел.

Глаза у нее делаются цвета теплого меда, но тут она отворачивается обратно к книге, крепко зажав в кулак складки его одеяла.

– В мире нет ничего лучше того, что случилось на тропе, – настаивает он.

Она взглядывает на него, и вид у нее абсолютно несчастный:

– Я знаю.

– Но здесь у нас этого нет, – шепчет он. – Это совсем не то же самое.

Она ерзает на кровати, перекидывает волосы через плечо и, щурясь, вглядывается в книгу. Он игнорирует ее попытки изобразить отсутствие интереса, медленно подбираясь к ней, как хищник, караулящий добычу.

– Люси.

Ее глаза, не отрываясь, смотрят на страницу.

– Что?

– Позволь мне попробовать.

– Попробовать что?

Он протягивает к ней руки, нежно переворачивает на спину, укладывает на подушки.

Раздеть ее так легко. Пуговка здесь, молния там. Стянуть через голову мягкую ткань. Он расстегивает простой крючочек, и вот перед ним целый мир мягкой обнаженной плоти.

– У меня идея, – говорит он ей, стягивая по ее ногам трусики. – Просто доверься мне, ладно?

– Ладно, – кивает она, глядя на него глазами цвета черного кофе.

– Я все хорошенько обдумал.

Она издает низкий, хрипловатый смешок:

– Это уж наверняка.

Он пробует ее кожу на вкус у щиколотки, у колена. У бедра. Легкий выдох в нежный сгиб под коленом.

– Так можно?

Она кивает; никогда он не видел у нее таких широко распахнутых глаз. И он просто выдыхает прямо между ее ног. Ему даже не приходится думать о том, что нужно дышать почаще. Он и так с ума сходит от желания, когда видит, как она изгибается под ним. Ее пальцы находят его волосы, вцепляются в них. Спина выгибается, и когда он выдыхает в последний раз, то слышит звук, который ни разу не слышал ни от одной девушки – что-то среднее между всхлипом и мольбой. И все же после, когда он садится и целует ее, он просит прощения.

Свернувшись калачиком у него на груди, она просит прощения в ответ.

– В следующий раз мне хочется хотя бы прикоснуться к тебе, – говорит он ей в душистый затылок.

Она прижимается лицом к его плечу и просит прощения еще раз – беззвучно.

* * *

Как она и просила, он держится подальше от озера, от таинственных троп, ото льда. Снег все падает, и ему кажется, что он тоже погребен под сугробом. Каждой костью он чувствует его тяжесть; на ногах – будто цементные блоки. Но внутри у него все кипит. Колин с Люси ходят в школу, он работает в столовой по расписанию, и они проводят долгие ночи вместе, завернувшись в одеяла, обнявшись так тесно, что трудно сказать, где заканчивается один и начинается другой. Но это не то.

Он говорит ей, что это – как сбывшаяся мечта.

Говорит ей, что влюблен.

Просит не уходить никогда.

Но она уходит.

* * *

Когда он открывает глаза в серо-синем утреннем свете, воздух неподвижен. Нет привычного легкого мерцания рядом, ни призрачной тяжести у него груди. Он медленно садится, проводит рукой по вол осам и встает. Надевает первые попавшиеся чистые вещи. Не оглядывается назад, на пустую кровать.

Ему предстоят восемь часов занятий, и он не представляет, как сможет продержаться, постоянно ощущая в себе жажду отправиться ее искать, зная, что это бесполезно. Он просто не может думать о том, сколько ее не будет на этот раз. Дни? Недели? Или еще дольше? Думать о ней – все равно, что притрагиваться к синяку: в этом есть что-то завораживающее, даже приятное. И боль.

По дороге на работу он вспоминает, что сказал ей перед тем, как заснуть. «Не уходи». Ему кажется, что он уже тогда почувствовал, как она тает в его пальцах, как становится легче, когда она прижималась к нему, будто перо, подхваченное ветром.

Он сделал все, как она просила, и этого оказалось недостаточно.

На следующий день Колин уговаривает Джо пропустить школу. Они забрасывают велики в кузов его пикапа и отправляются к озеру, туда, где какие-то сорвиголовы на снегокатах оставили утрамбованные дорожки.

На пару часов ему почти удается забыть. Они катаются, несмотря на холод, пока он не чувствует, что весь взмок: он выматывает себя так, как давно уже не делал. Они преодолевают препятствия, совершают прыжки, и каждый по меньшей мере десять раз преодолевает импровизированный трамплин, который они соорудили из снега.

Колин балансирует на спинке скамейки у озера, когда Джей, наконец, задает вопрос, который – это Колину ясно – гложет его уже несколько часов:

– Что, опять она исчезла, да?

Колин приземляется, мягко скрипнув шинами по снегу, и поворачивается к Джею, щурясь от яркого солнца.

– Ага.

– Черт. Чувак, тебе не кажется, что она сбегает, чтобы где-то наширяться?

– Она не употребляет наркотики. – Колин свирепо косится на приятеля, потом опускает взгляд и смахивает с руля сухой лист. Обступившие их холмы хранят молчание, но завывает ветер вокруг, сдувает с сугробов снег, кружит и роняет обратно.

– Думаю, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Джей пинает сугроб и ждет.

– В общем, Люси… Господи, не знаю даже, как начать.

Колин смеется над абсурдностью ситуации и задним числом ощущает прилив сострадания к Люси, вспомнив тот вечер, когда она рассказала ему правду, и свою реакцию. Но, Господи, ему просто необходимо кому-то рассказать. Он не знает, сможет ли продержаться еще хоть один день, пока тяжесть ее отсутствия давит целиком на его плечи.

– Она мертва, – в конце концов просто говорит он.

Ноги у Джея подгибаются, но он успевает ухватиться за спинку скамейки.

– Какого черта? И ты мне это говоришь вот так…

– Нет! Все не так. Я имею в виду, она всегда была мертва, Джей. Ну, не всегда. Но, по крайней мере, все время, пока мы знакомы.

Сузив глаза, Джей раздраженно бросает:

– Это не смешно.

Колин не отвечает; он продолжает смотреть вниз, на ботинки, медленно впитывающие снежную жижу, набравшуюся вокруг.

– Ты же видел, она другая.

– Ну да, другая. Ее адские ботинки, и то как она форму носит, чуть не задом наперед, и как она не смотрит ни на кого, кроме тебя. Не мертвая.

– Я знаю, это звучит безумно…

– Ты так думаешь? – Между ними плывут долгие секунды, а потом Джей добавляет: – Да ты это серьезно.

Колин твердо встречает его взгляд и кивает.

– Так она что? «Ходок»?

– Ну да, по сути.

– Но я же помог ей как-то пальто одеть. Я… – Джей замолкает, недоуменно моргая.

– Мы не все понимаем. Она познакомилась с другим призраком здесь, в школе, и он считает, что они вроде духов-хранителей или что-то в этом роде.

– Да ладно? – Джей потирает шею; он явно совершенно запутался.

– Ты просто послушай, ладно?

Джей кивает, и Колин, отломив с дерева веточку, начинает тыкать ею в снег, проделывая глубокие дырки рядом с задней шиной велосипеда.

– В тот день, когда я в озеро провалился, думаю, у меня был вроде как опыт пребывания вне тела. Я стоял прямо за тобой, видел, как ты с ума сходишь. Потом, не знаю даже почему, я пошел прочь, по тропинке. Я, типа, вообще не боялся и не из-за чего не тревожился. Впереди меня бежала Люси, и я крикнул ей остановиться. Она подумала, что я каким-то образом выбрался. Понимаешь, она меня видеть могла, хотя мое тело было с тобой, на льду. И Джей, я мог к ней прикоснуться. – Колину трудно сказать, верит ли Джей хоть чему-то, потому что лицо его бесстрастно словно маска. И Колин решает продолжать. – До того, как я провалился, и сейчас тоже… Я не могу… ее потрогать. То есть могу, но для нее это слишком сильные ощущения. А когда она меня трогает, этого никогда не достаточно.

Колин чувствует, как у него горят щеки: они с Джеем никогда не обсуждали между собой такие вещи в деталях.

– Прости, я понимаю, слишком много всего, но мне надо было выговориться.

– Да ладно, не напрягайся. То есть тут я вроде как твой должник. Я практически уверен, что ты не спал в тот раз, когда Келси на ночь оставалась…

– Не спал, – признается Колин, отмахиваясь от неловкого воспоминания. – Когда Люси меня касается, это просто с ума сводит, потому что этого всегда почти достаточно, чтобы почувствовать удовольствие, а потом все прерывается.

Он морщится, потирая шею:

– То есть мы не можем… Просто невозможно быть вместе вот так. Да дело даже не в этом. Дело в ней и в том, как все вокруг выглядело, когда я туда попал… Правда, Джей, это была самая потрясающая штука, какую я видел в жизни.

Джей моргает, отводя взгляд, смотрит в сторону деревьев, закрывающих вид на озеро:

– Это звучит бредово.

– Я знаю.

– Нет, понимаешь, меня теперь всерьез беспокоит, может, все-таки мозг у тебя и правда повредился.

– Не повредился. Я не псих, Джей.

Джей опять смотрит на него. И Колин понимает, что его лучший друг ему верит, потому что лицо у него совершенно потерянное, и выглядит он ужасно расстроенным – будто повреждение мозга было бы гораздо лучшим вариантом. Колин смеется, потому что у него в свое время была точно такая же реакция.

– Это что, смешно? – Смущение Джея перерастает в раздражение.

– Нет, не смешно, конечно. Просто я в точности знаю, о чем ты думаешь. Уж лучше бы я и вправду был психом.

– У меня нет большого опыта общения с сумасшедшими. Я пока этой возможности не исключил.

– Ладно. Что ж, давай-ка я уж доскажу все до конца. – Он замолкает, изучающе смотрит на Джея, а потом опять опускает взгляд на палку, которую только что воткнул в сугроб. – Думаю, мы можем сделать это снова.

– Сделать снова что? – уточняет Джей медленно, по слогам.

– Погрузиться в озеро. – Прежде, чем Джей успевает вставить хоть слово, Колин очертя голову бросается вперед: – Я тут начал изучать, что такое гипотермия, и прежде, чем мозг отключится окончательно, проходит уйма времени. Понимаешь, между «замерз» и «умер» – еще куча места.

– Ты и вправду псих.

– Нет, Джей, послушай. Я это понимаю. Метаболизм замедляется. Тело отключается, чтобы не тратить энергию. Но сознание все еще работает, и в это время я каким-то образом могу быть таким, как она. До того, как Люси исчезла, я обещал об этом больше не заговаривать, но это не помогло. То, что я держался от озера подальше, не удержало ее здесь.

Джей издает стон, трет ладонями лицо, и в этот момент Колину становится ясно, что друг ему поможет.

– Так мы делаем это сейчас или когда она вернется?

– Когда вернется. Не уверен, смогу ли я найти ее сейчас. Вообще не знаю, где она.

– Ты уверен? Это тебе не проехаться над карьером по досочкам, Колин. Когда ты провалился, это было реально страшно. Я думал, ты погиб.

– Ну вот я здесь, и я в порядке. – Колин рассказывает о кузене Лиз, который провалился под лед и пролежал четыре часа без сознания. Как он остался жив и даже не пострадал. Он рассказывает Джею про форумы, где люди рассматривают гипотермию как квинтэссенцию экстремального спорта. – Ты единственный, кому я могу доверять.

– Так как это работает? Мы что, типа, разработаем план? Возьмем оборудование? Лимит по времени?

– Именно. – Сердце начинает колотиться у Колина в груди; по жилам разливается возбуждение, почище, чем любой адреналин. Он рассказывает свой план: он разденется, погрузится в воду на время, достаточное, чтобы у него замедлился пульс и понизилась общая температура тела, а потом Джей его вытащит. – Мы рассчитаем время до секунды, и ты меня реанимируешь. Можно будет взять оборудование из медпункта. После того, что случилось на озере, не думаю, что кому-то понадобится зимняя аптечка. Люси будет стоять на тропинке, там же, где и в прошлый раз, и мы посмотрим, что у нас получится.

Закончив, Колин поглядывает на Джея и с удивлением обнаруживает что тот совсем не выглядит шокированным, даже когда добавляет:

– «Посмотрим, что у нас получится» – имеется в виду, если ты не умрешь?

Колин улыбается.

– Джей, да не умру я.

Джей молча смотрит на него, и Колин ощущает, как проходят секунды – одна за другой. Ему не хочется принуждать Джея к чему бы то ни было, но врать ему он тоже не желает.

– Тебе не обязательно на это подписываться, – говорит он, надеясь, что Джей расслышит, как он просит прощения каждым словом. – Но я сделаю это и без тебя. Иначе никак.

Джей никак на это не реагирует, только кивает, будто не услышал ничего для себя нового.

– Ты же понимаешь, что это будет самое безумное из того, что мы с тобой делали.

– Ага.

Джей вздыхает.

– Ладно, ты, сумасшедшая задница. Я с тобой.

Глава 25

Она

В этот раз возвращаться было так же легко, как и в прошлый. Взмах ресницами. Тьма становится светом. Но если в тот раз ей было тепло и уютно – кажется, она ждала его на тропинке, – то в этот раз ей ужасно жарко. Она опять очнулась, обнимая Колина со спины.

И в этот раз она знает, что ее не было, потому что ощущение такое, будто она проснулась, а Люси известно, что она не спит. Она исчезает.

– Привет, – шепчет она ему в спину.

Спина напрягается.

– Люси? – Голос у него хриплый со сна.

– Сколько?

Он расслабляется.

– Всего два дня.

– Ты в порядке?

– Нет.

Тут срабатывает будильник, и он хлопает по нему, чтобы заставить замолчать, и перекатывается на другой бок, к ней.

– Прости.

– Тебе не за что извиняться.

Она отбрасывает волосы за спину.

– Есть за что. Я старалась чересчур не расслабляться.

Он целует ее так осторожно, будто боится, что она испарится. Его язык касается ее губ, языка, шеи. Его пирсинг холодный; его кожа – горячая. Он притягивает ее поближе; обводит руками контуры ее фигуры.

– Соскучился, – шепчет он.

В прошлый раз, когда она вернулась, Колин был зол. Сейчас он выглядит каким-то смирившимся. Она слегка отодвигается, чтобы получше разглядеть его. За последний месяц веснушки у него почти исчезли, но она заметила это только сейчас. В полумраке комнаты его глаза кажутся не такими яркими, но что-то яростное бьется за его зрачками, в такт пульсу на горле.

Он сглатывает.

– Я сказал Джею.

– Сказал ему что?

– Что ты – «ходок».

Это прямое признание заставляет ее замолкнуть.

– Я тут с ума сходил, боялся, что я все себе вообразил. Мне нужно было, чтобы кто-то выслушал меня – и поверил. – Он издает сухой смешок.

Она кивает, думая о том, что не имеет права сердиться на него больше, чем он – на нее, после ее исчезновения.

– Ладно, – осторожно выдыхает она. – И как он это принял?

Он перекатывается на спину, смотрит в потолок. Рубашки на нем нет, взгляд Люси инстинктивно устремляется на его обнаженную кожу, следует вдоль гладких линий груди, по подтянутому животу и ниже.

– Сначала он мне не поверил. Но мы быстро оставили эту тему. Стали говорить о том, как мне опять попасть в озеро.

У Люси начинает покалывать кожу, будто все частицы в ее теле поднялись к поверхности: кажется, словно она закована в какой-то колючий панцирь.

– Колин.

– Он согласился, Люси. Сказал, что сделает это для меня.

– А ты делаешь это для меня? – спрашивает она. Это прозвучало жестко, и она ощущает прилив гордости: этого она и добивалась. – Потому что спасибо, не надо.

– Я делаю это для нас обоих. Я знаю, это сработает. – И опять этот его медленный взмах ресницами, сплошная самоуверенность, но в этот раз все неправильно. Он делает это потому, что она никогда бы не попросила его об этом, хотя он наверняка видит ее насквозь, видит ее предательскую радость.

– Не самое лучшее время для этого разговора, – говорит она тихо. – Я только что вернулась, и я понимаю, ты был напуган, когда я исчезла опять. Очень трудно сказать тебе нет, но мне хочется сделать именно это.

Ложь обжигает ей горло.

Он садится спиной к ней и погружает лицо в ладони.

– Значит, поговорим об этом после.

* * *

«После» настает, когда они сидят в переполненной столовой в окружении четырех сотен других старшеклассников. «После» случается при Джее.

– Я сказал Люси, что ты в курсе, – говорит Колин прежде, чем запихнуть в рот огромный кусок пиццы. Внезапно гул сотен голосов становится оглушительной тишиной.

Джей и Люси молча смотрят на него несколько секунд, прежде, чем встретиться глазами друг с другом.

– Ага, – кивает Джей. – Он мне сказал. Мне жаль, что… ну, насчет того, то ты умерла.

Люси слабо улыбается и машет руками над головой:

– Та-да-а-а…

Правда, наконец, выплыла наружу, и Джей позволяет себе посмотреть. По-настоящему Не то, чтобы Люси никогда не чувствовала на себе внимательных взглядов. Колин смотрит на нее пристально практически все время: может, пытается понять, как она устроена, а может, старается убедить свой рассудок в том, что видят глаза и чувствует сердце. Но кроме Колина, на нее вообще никто не смотрит. Во всяком случае, не так. Изучающий взгляд Джея заставляет ее почувствовать себя неуютно.

– Чувак, ты не в музее восковых фигур. Смотри, она уже ерзает.

Джей откидывается на спинку стула и балансирует на двух ножках.

– Я бы и не сказал.

Колин подается вперед:

– Что?

– То есть, пока не приглядишься, она выглядит, как девчонка.

– Она и есть девчонка, – говорит Люси. Ее бесит, что разговор происходит так, будто ее тут нет.

– То есть, ну да, кожа у тебя супергладкая, и смотришься ты…. вроде как лаком покрыта. Но выглядишь, как девчонка.

Она строит рожицу.

– Может, стоит поговорить об этом где-нибудь еще, кроме как в столовой в разгар перерыва.

– На случай, если ты не заметила, никто на тебя не смотрит, – отвечает Джей, с громким треском опуская стул на все четыре ножки и протягивая руку за яблоком. – Так что за нами тоже никто не смотрит.

Она вздыхает и отводит взгляд, смотрит в окно, за которым с серебристо-серого неба снег валит густыми хлопьями. Пару минут слышно только, как ребята с энтузиазмом поглощают обед, а потом Джей говорит:

– Колин сказал, ты против насчет этой затеи с озером.

Она вскидывает голову, прищурившись, смотрит на Колина.

– Я думаю, он прав, – продолжает Джей, ловя ее взгляд. – Я думаю, это похоже на экстремальный спорт. Он молод и здоров; мой отец – заядлый охотник – вколотил в меня основы первой помощи. В медпункте полно оборудования. И в прошлый раз мне удалось запустить Колина, можно сказать, голыми руками.

– Это просто нам всем повезло, – возражает она. – Что, вчера, когда он тебе это только предложил, ты вот так сразу и ухватился?

– Не-а, – ухмыляется Джей. – Я решил, что все эти удары по черепушке не прошли для него даром. Но, в конце концов, он меня убедил.

Люси только качает головой при этом странноватом проявлении дружеской преданности.

– Почему ты на это подписался?

Джей откусывает кусок яблока и пожимает плечами.

– Колин много кого потерял в жизни. Мне нравится идея о том, что он делает все, чтобы не дать тебе уйти.

Люси встречается взглядом с Колином, и в глазах у него столько уязвимости и надежды, что ей становится физически больно. Он щурится, вглядываясь в ее глаза, а потом улыбается. Ей не понятно, какого они сейчас цвета, или что он в них увидел, но каким-то образом он знает, что она согласится.

* * *

Она было стала настаивать на том, чтобы выбрать денек потеплее, но январь в округе Баундари не слишком щедр на теплые дни. И вот троица отправляется к озеру, прихватив с собой одеяла, дефибриллятор и большой баул с разнообразным оборудованием и медикаментами, стащенными в медпункте, который затолкали к Джею в рюкзак.

По пути Джей трещит без умолку, и Люси думает, это он на нервной почве или всегда ведет себя так, когда отправляется делать что-либо совершенно безумное. И она, и Колин в нужных местах хмыкают в знак согласия или возражения, но Люси ясно, что Колин тоже не слушает. Он очень осторожно держит ее за руку, и она что есть силы сжимает его пальцы в ответ. Она чувствует, как его плоть поддается под ее нажимом, и встречает его удивленный взгляд.

По скрипучему снегу они подходят к огромной полынье во льду и разгружают оборудование. Вокруг стоит звонкая тишина, как бывает в последние минуты перед опасным приключением.

Она оглядывается вокруг. Неудивительно, почему у озера сложилась репутация чего-то паранормального. В сине-сером зимнем свете, с полосами тумана, льнущими к поверхности, озеро выглядит совершенно нереальным. Совсем нетрудно представить себе призраков, бесцельно бредущих по берегу, или безумца, который тащит юную девушку навстречу ее смерти. Люси рассматривает сосульки, застывшие на ветках кленов – тяжелые, безвкусные фестоны, подсвеченные солнцем. Смотрит на свое дерево, то, что нависает над скамейками у края озера. Кажется, у нее никогда раньше не было времени изучить его как следует. Но теперь она это делает, и по ее позвоночнику пробегает холод, не имеющий ничего общего с январским ветром, что играет промерзшими прядями ее волос. Ветви пальцами тянутся вверх, к небу, будто надеясь выхватить оттуда еще одного призрака.

Джей громко дует себе в ладони, и она поворачивается к нему, испытывая облегчение, что ее отвлекли.

Люси и сама не знает, чего она ожидала – может, думала, что Колин походит немного вокруг полыньи, как-то подготовит себя для начала – но как бы то ни было, она уж точно не думала, что, как только оборудование будет распаковано, он просто разденется до трусов и прыгнет вперед ногами в ледяную воду.

У нее едва хватает времени на панику: кажется, каждая частица внутри нее судорожно дергается туда, где когда-то билось ее сердце. Его голова исчезает под водой, а потом он выныривает, ругаясь и отплевываясь; руки что есть сил цепляются за страховочный трос, который они прицепили к нему на запястье.

– Холодно! Господи, холодно-то как!

Джей чуть не прыгает у самой кромки льда, не зная, на что решиться:

– Ты все? Хочешь вылезать?

– Нет, нет, нет, нет! – орет Колин. – Просто… Холодно, блин.

Его бьет крупная дрожь.

– Колин! – кричит Люси. У нее распирает грудь от ощущения, будто в пустоту на месте ее сердца хлынул стремительный, горячий, бурлящий поток. Это головокружительное, пьянящее чувство захватывает ее врасплох, оно идет совершенно вразрез с паникой, которую, как говорит ей рассудок, она должна испытывать. – Вылезай, быстро!

Все кончено.

Это безумие.

Я этого не хочу.

Она тянется нему, но Джей чуть не шлепает ее по рукам:

– Люси, спокойно, я все контролирую. Это то, что он хочет делать.

Колин кивает, стуча зубами, а потом опять ныряет в ледяную воду с головой, чтобы волосы тоже были мокрыми.

– Это неправильно, – шепчет Люси. – Джей, это его убьет.

– Не убьет, – отвечает он спокойно. Откуда у него такая уверенность при том, что у Люси внутри все переворачивается?

– Я в порядке. Я в порядке, Я в порядке, – шепчет Колин снова и снова. – Я в порядке.

Кажется, проходит вечность, заполненная плеском воды о лед, прерывистым дыханием Колина и успокоительным бормотанием Джея:

– Ты сможешь; давай, держись, друг, держись. Еще пара минут, и ты сможешь прикоснуться к своей девушке. Ты сможешь это сделать.

Колина сотрясает дрожь, потом у него закатываются глаза, и он неподвижно повисает в воде лицом вниз.

Джей мгновенно переходит к действию: хватает Колина за руку и вытягивает его из воды, на термическое одеяло, разложенное на льду. Проверяет время, а потом просто смотрит на неподвижно лежащего Колина.

– Искусственное дыхание, быстро! – орет она, что есть сил шлепая Джея по плечу. – Почему ты ничего не делаешь?

Она смотрит на свою руку, наливающуюся красным, и, кажется, почти видит кровь, пульсирующую под кожей. Что-то стучит у нее в ушах – сердце.

– Просто дай ему минуту, – говорит Джей так спокойно, что это просто не укладывается у нее в голове. – Мы все проверили. На некоторое время он в порядке.

Полумертвое тело Колина, иссиня-бледное, почти полностью обнаженное, распростерто на термическом одеяле. Он кажется более худым, чем ей помнится. Его колотит дрожь; после того, как Колин откашлялся, избавившись от воды, попавшей в легкие, Джей просто сидит и смотрит, как он дрожит на одеяле.

Джей кажется таким спокойным. Это безумие – явно его стихия, никаких нервов, никаких колебаний.

Как раз, когда она уже на грани того, чтобы заорать от паники прямо в тусклое серое небо, она слышит:

– Люс. Повернись.

Она резко разворачивается на голос Колина, и сердце у нее тает.

Глава 26

Он

Люси бросается к нему в объятья, повисает на шее, тяжелая, теплая, ощутимая; ее губы находят его шею, челюсть, его рот. Он мог бы просто съесть эту девушку, думает он. Утонуть в ней. Пгядя на ее обнаженную шею, на улыбку шире неба, Колин вдруг понимает: он ожидал, что они просто повалятся в пушистый снег, разденутся и приступят к делу. Но когда она поднимает голову и смотрит на него глазами, полными облегчения, и радостного волнения, и страха, и желания, единственное, чего ему хочется – просто быть здесь вот так. Мир вокруг него так ярок, так подробен, что ему даже моргнуть трудно. Мир вокруг в точности такой, каким он его помнит.

Она подчиняется этому настроению: положив руки ему на плечи, она ждет его решения, куда ему захочется пойти. Колину понятно одно: ему совершенно не хочется присутствовать, когда Джей начнет восстанавливать его жизненные функции. Колин берет Люси за руку и ведет по их тропинке к скамейке в паре сотен метров от озера.

Ему вспоминаются уроки фотографии, которые были у них в десятом классе – как экспозиция измеряется в люкс-секундах, яркость, умноженная на время. Фишка была в том, чтобы точно рассчитать, когда изображение еще видно, но до того, как слишком много света проникнет через диафрагму, стирая детали. Здесь, в этом мире, кажется, что количество света не имеет значения, его может быть сколько угодно, и чем больше света, тем больше всего он может видеть. Больше света – больше деталей. В каждом листике даже за несколько метров виден ажурный скелетик, сотканный из жилок. Облака исчезли. Небо голубое, да, но еще оно зеленое, желтое и даже красное. Когда он делает вдох, кажется, он чувствует каждую молекулу у себя в легких.

Они садятся. Улыбаются друг другу. Это самая странная штука, которая когда-либо случалась во вселенной; он твердо в этом убежден. Может, его тело и умирает сейчас там, на озере, но то, что делает его живым – душа там или что, – вне себя от радости, просто от того, что он – здесь. Люси накидывает одеяло ему на плечи. Забирается к нему на колени, садится верхом, лицом к нему, и заворачивается в одеяло вместе с ним, так, что у них только макушки торчат.

– Мне не холодно, – говорит он.

– Я знаю. Просто неуютно как-то видеть тебя так, без одеяла.

Она улыбается и наклоняется поцеловать его в уголок челюсти. Он закидывает голову и погружается в ощущения.

Ее руки скользят по его телу,

твердые

твердые

твердые прикосновения. Его грудь вздымается навстречу ее пальцам. Она шепчет тихо-тихо, целуя его в шею, в лицо, в уши:

– Ты в порядке?

Он кивает. Это место – самое сильное впечатление за всю его жизнь, и нет ничего лучше прикосновений Люси, ничего, даже ощущение теплой воды на холодной коже, даже первый вкус сахара на языке. Лучше, чем быстрый секс или еще более быстрый спуск на байке.

– Ты будто что-то напеваешь, – смеется она.

– Я в раю.

Она застывает, ее руки замирают у него на груди.

– Нет, ты не в раю.

– Да я не в этом смысле. Успокойся. Я имел в виду метафорически.

Отклонившись назад, она внимательно его разглядывает.

– Ты думаешь, я сошел с ума, правда? Думаешь, это все безумие, – говорит он: внезапно ему становится неуютно под ее пристальным серо-зеленым взглядом.

– Да, – отвечает она, опять прижавшись к нему. Легонько кусает за ухо. Тянет за волосы. – Нет.

Поерзав, она придвигается поближе:

– В наших отношениях полно абсурда.

– По большей части никакого абсурда нет, – отвечает он, почему-то задетый. – Мы не абсурдны. Просто…

Он задумывается в поисках подходящих слов, потом сдается, смеясь:

– … Ты мертва, а я в данный момент типа где-то посредине.

– Ах, это, – произносит она ему в шею. – Пустяки, ни разу не абсурдно.

Его руки находят талию, ребра, грудь. Они просто чешутся от дикого нетерпения ощутить ее всю.

Какая-то его часть понимает, что Люси на ощупь такая, какой и должна быть девушка – мягкие изгибы, и кожа, которая откликается на его прикосновения, и полуслова-полувздохи, слетающие с ее губ – но в целом он думает, что Люси невозможно сравнить ни с какой другой девушкой. Она мягче; и голос у нее самый лучший. Он хватает ее за бедра, сжимает. Помимо воли с его губ срывается стон наслаждения.

Но она вдруг улыбается.

– А ты любишь тискать за бедра.

– Что? – Он поднимает голову, пытаясь прочитать настроение в ее глазах. Они голодного, медово-коричневого цвета.

– На фотке с твоей бывшей девушкой?

– Ты имеешь в виду фото с Тринити с зимнего бала?

Она кивает.

– Ты там ее за бедра держишь. Держишь их так, будто ты их познал.

Он чувствует, как улыбка расползается по лицу:

– Господи, какая же ты девчонка. «Будто я их познал». Да что это вообще значит?

– Будто ты держишься за них далеко не в первый раз.

– Давай не будем сейчас говорить о моей бывшей девушке, пожалуйста.

– Я серьезно. Ты не скучаешь по девушке, которую можно было бы хватать?

– Нет.

Недоверчивый взгляд.

– Мне хочется этого с тобой, это правда. Но секс сам по себе не нужен мне настолько, чтобы отправиться за ним куда-то еще.

Она явно сдерживает улыбку, хотя Колину непонятно, почему.

– Давай, смейся, – бурчит он. – Я с ума схожу по тебе и по твоим бедрам, которые нельзя потискать.

Люси улыбается так, что заряда хватило бы на освещение небольшого городка.

– Ты очень горячая девушка.

Чтобы доказать, что он ошибается, она сгребает пригоршню снега со спинки скамейки и прикладывает к груди. Снег так и лежит там, мерцая и переливаясь в неземном голубом свете. Мало-помалу ее кожа впитывает снег. Он решает, что их тела, должно быть, похожи на воров или на старьевщиков, собирающих все, что плохо лежит, чтобы поддерживать форму. И теперь его девушка состоит из снега и красоты.

– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.

Он смотрит в необъятное небо, и тут в его голове возникает картинка.

– У моих родителей была такая огромная двуспальная кровать. В ногах стоял деревянный сундук, который бабушка им прислала из Тьбета или Таиланда, в общем, откуда-то оттуда. Я скакал на кровати и сломал себе ключицу об угол этого сундука.

Люси страдальчески морщится, будто сама сломала ключицу, и ему становится смешно: ну как она может себе что-то сломать?

– И вот мама потащила меня в больницу, и меня засунули в самый неудобный на свете гипс. Мне было почти шесть, и мы прозвали эту штуку Полкой. Это было как раз перед тем, как они погибли.

Все, слова кончились. Не слишком содержательный рассказ и короткий к тому же. Ключицу он потом ломал еще не раз. Он начинает возиться с ее волосами, завязывая узелки на прядках, а потом наблюдая, как они распускаются.

– Ты скучаешь по родителям?

– Иногда. Я не так уж хорошо их помню. Иногда мне хочется помнить их получше, чтобы больше скучать. – Почему-то кажется правильным, что на самые непростые темы они разговаривают здесь, где возможны прикосновения.

– А что ты помнишь?

Он понимает, почему Люси так интересует, что, возможно, часть его жизни настолько же фрагментарна, как все ее воспоминания. У Колина от родителей в голове остались только разрозненные картинки плюс фотографии и рассказы Дот и Джо.

– Я не слишком много помню. В основном – по рассказам. Папа был немного раздолбаем. Уверен, сейчас я бы его дико стеснялся иногда. – Он смеется. – Но с ним было весело, мы вместе возились на полу. Он на плечах меня носил. Рассказывал про животных в зоопарке с кучей подробностей. Такой вот папа. А мама была осторожной. Ну они оба, конечно, осторожничали, особенно после того, как умерла Кэролайн. И, по крайней мере, пока у нее не начались проблемы, мама была спокойным человеком, любила читать и писать, обдумывать все как следует. Всегда боялась, когда я бегал, что я себе что-нибудь расшибу. Дот говорит, поэтому я теперь такой псих. Говорит, я как они, только наизнанку. Вся осторожность у меня внутри. Она говорит, поэтому со мной так легко просто быть рядом, но так сложно узнать меня по-настоящему.

Люси чертит что-то у него на груди. То ли буквы, то ли рисунок. Наконец он понимает, что она рисует сердце. Не сердечко, как на валентинке, а сердце. И тут он понимает, что у него отсутствует пульс, и ощущает странную пустоту внутри, там, где должны быть органы, и вдруг до него доходит, что он бесплотен. Внезапно ему кажется, что грудь у него медленно проваливается внутрь, как пустой бумажный пакет. Он прижимает ее ладони руками.

– А у них хорошие были отношения? – спрашивает она.

– Думаю, да. То есть они умерли, когда мне было шесть, так что… – Он смотрит на невозможносинее озеро вдали. – Кэролайн умерла сразу после того, как мы сюда переехали. Уверен, это их отношений не улучшило.

Он продолжает глядеть вдаль поверх ее плеча невидящими глазами.

– Я тут много думал в последнее время. Мне было мало лет, конечно, но я знаю, что мама иногда пила понемногу, еще до того, как потеряла мою сестру. А потом это стало гораздо хуже. И кто мог ее винить? Если ее девятилетнего ребенка сбил грузовик. Я, в общем-то, уверен, все понимали, от чего у нее начались проблемы с головой. Но что если она вовсе не сошла с ума? Что если она действительно видела Кэролайн? Может ли быть, что она и вправду там была?

– Это возможно, – говорит Люси. – Я-то здесь.

– Я так никогда и не узнаю, верно?

– Не знаю. Но ты их еще увидишь.

Он замолкает; взглядывает вверх, на нее:

– Ты правда так думаешь?

Она с секунду изучает его лицо, потом отвечает:

– Да, правда.

Он целует ее за это. За ее абсолютную убежденность в том, что когда-нибудь он найдет свою семью. За то, что она знала – это именно то, что ему необходимо было услышать, даже если он в этом не уверен.

Она осыпает его легкими, сладкими поцелуями, тихо целует в нижнюю губу, будто пробует на вкус леденец, и, наконец, вот те глубокие, ненасытные поцелуи, которых он жаждет.

– Я рада, что ты здесь, – говорит она. Она рада, что он здесь. Не тому, что она сама вернулась в его мир плоти и крови. И он понимает, что чувствует то же самое.

Каждое слово звучит гораздо интимнее, когда чувствуешь под пальцами плоть. Колин никогда не ощущал подобной близости к кому-либо, даже на той стадии отношений, когда парень обычно представляет собой одну ходячую эрекцию. Сейчас, когда он ее целует, его ощущения почти чересчур остры, и все, что ему хочется – проникнуть как можно глубже ей под кожу губами и пальцами, каждой неистово-голодной частью себя.

Разговор прекращается сам собой, и его прикосновения становятся почти отчаянными, потому что он чувствует странное ритмичное давление в груди и знает, это Джей, там, позади, пытается оживить его тело. Изнутри разливается тепло.

Колин скатывается вместе с Люси со скамейки на тропу и начинает трогать ее все ниже и ниже: вот бедра, вот – потайная гладкость кожи, вот, под тоненькой тканью, где она становится влажной, шелковистой. Ее руки тянутся вниз и обхватывают его, сжимают как раз, как нужно, и на долю секунды он расстраивается, что они зря потратили столько времени на разговоры, но потом он смотрит вниз, на нее и видит ее счастливую улыбку, такую широкую, что она едва помещается на лице, и улыбка эта становится все шире, даже когда он начинает таять прямо у нее в объятьях.

Он не готов уходить, но он знает, что она все равно будет с ним, и каждая секунда сегодняшнего дня была лучше предыдущей. Колин исчезает, унося с собой образ Люси, полураздетой, растрепанной, ее переливчатые глаза и алые губы, которые, улыбаясь, произносят: «Прощай».

Глава 27

Она

Люси совсем не обязательно помнить всю свою предыдущую жизнь, она и так знает, что никогда раньше не глядела так подолгу на мужские пальцы.

Они дергаются, будто их приводят в действие металлические шестеренки, загибаются и разгибаются какими-то рывками.

Колин сжимает пальцы, разжимает их опять, а потом, поймав ее взгляд, сжимает в кулак.

– Люс.

Она взглядывает в его нахмуренное лицо.

– М-м-м?

– Я в порядке.

– Твои руки… – Она воспроизводит дерганые движения, не желая произносить «повреждены», или «плохо двигаются», или, самое худшее: «какие-то не такие».

– Иди сюда. Я покажу тебе, как они хороши.

У нее, наконец, вырывается облегченный смешок, но звучит он странно. Скорее похоже на всхлип. Она просто поверить не может, что он здесь, и нормального человеческого цвета, и теплый. И что сейчас, пять часов спустя после погружения в ледяное озеро, единственное, что немного не так – это движения пальцев.

– Не так уж это было и страшно. Ну, возвращаться. – Слышится его шепот в темноте комнаты. Он лежит, погребенный под несколькими слоями одеял, и тишина кажется необычно глубокой, после того как Джей истратил весь заряд энтузиазма по поводу успешной реанимации и отправился провести ночь где-то еще.

Такое ощущение, что они пробыли вместе несколько дней. Целые дни разговоров и прикосновений, и объятий настолько тесных, что между ними даже воздуха не оставалось. На самом деле прошло всего пятнадцать минут. Джей сказал, он испугался, когда Колина начала бить такая крупная дрожь, что он почти скатился с одеяла. Но время тогда казалось таким щедрым: каждая минута растягивалась, казалось, на двадцать.

– Люси, прекрати пялиться на мои руки и иди сюда.

Она проскальзывает к нему под одеяла, и он притягивает ее поближе, в глубокие теплые объятья. Она чувствует себя сильнее, телеснее, чем когда-либо, и Колин довольно бормочет ей что-то в спину.

– Что?

– Ты, – говорит он сонно. – Просто интересно, то ли ты на ощупь какая-то другая, потому что ты другая, или это потому, что я чувствую тебя по-другому.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты кажешься более плотной. Ощутимой.

– Как это – более ощутимой? – Ей хочется знать, почувствовал ли он то же, что и она, словно ее присутствие в этом мире становится более постоянным.

Вместо ответа он отвечает просто:

– Я хочу туда опять.

* * *

Если раньше Люси казалось, что у Джея с Колином крайне организованный подход к делу, то теперь они делают все чуть ли не с армейским фанатизмом. Новое реанимационное оборудование и препараты разложены перед ними на ковре. Они выбирают оптимальное время суток, основываясь на прогнозах и данных прошлых лет. Они запаковывают, потом перепаковывают все заново, готовясь к любому варианту развития событий.

Это успокаивает… В каком-то совершенно извращенном смысле. Она знает, что, если она будет уж слишком протестовать, Колин услышит в ее голосе ложь. Она не хочет, чтобы он рисковал жизнью, но какая-то ее часть крепнет и расцветает всякий раз, как он говорит об озере. Это что, жадность? Она не уверена, как ей истолковать это чувство, ту странную завороженность, которую она испытывает, глядя, как любимый человек без оглядки подвергает себя опасности.

– В прошлый раз я поддерживал твою температуру на уровне тридцать три и три, – Джо хихикает и добавляет: – Конечно, данные были бы точнее, если бы я измерял ректально.

– Сколько раз говорить, что туда ты никогда не заберешься.

Люси некоторое время наблюдает, как они хихикают, словно им двенадцать лет, а потом возвращается к блокноту у себя на коленях. Она рассеянно выводит круги и квадраты, цветы и облака, пытаясь вспомнить свои любимые слова и как они выглядели когда-то под кончиком ее карандаша.

Кристаллизация. Кристаллическая решетка. Инерция. Сублимация. Энтальпия.

Слова врываются в ее мысли и приносят с собой воспоминания о классе, об учебных поездках в университет во влажные летние месяцы, о стипендии, которая должна была достаться ей. Взглянув на бумагу, она удивлена, увидев идеальные буквы, выписанные ровным почерком, никаких прерывающихся линий. Она сидит и глядит на них, тихо радуясь возвращающимся способностям. Ей никогда не удавалось удерживать карандаш подолгу, не говоря уж о том, чтобы передавать свои мысли на бумаге. Так что смотреть за тем, как слова появляются из-под ее карандаша, не менее увлекательно, чем наблюдать за парнями, одержимыми своей околоозерной деятельностью.

– Вот черт, Люс! – орет Колин, и она сразу же замирает; грифель ломается о бумагу.

– Что?

– Ты пишешь. – Он восхищается так, будто она— ребенок, только что сделавший свой первый шаг.

Джей в знак одобрения неторопливо хлопает в ладоши и свистит. Колин встает, поворачивается спиной к разложенным на полу гаджетам, книгам и одеялам и садится рядом с ней на кровать.

Он протягивает руку, гладит ее по плечу и объявляет:

– Мне кажется, ты последнее время более плотная. Ощутимая.

Она глядит на него во все глаза. Он повторяется, и его речь кажется немного заторможенной, будто ему каждый раз требуется время, чтобы собраться с мыслями. Но прежде, чем она успевает сказать ему, что он уже говорил то же самое прошлой ночью, окно внезапно распахивается, и в комнату врывается поток ледяного воздуха, прервав взволнованную речь Колина. Он закрывает окно, и, когда он возвращается к ней, руки у него такие же холодные, как у нее. Но его прикосновение обжигает ее предчувствием, намеком на будущий, настоящий холод.

* * *

Она задумывается, может, именно так чувствует себя тигр, когда ветер приносит ему запах добычи, или бегун на длинные дистанции, когда пальцы его ног касаются стартовой линии. Она чувствует себя так, будто вот-вот взорвется и разлетится миллиардом сверкающих ледяных частиц. Может, эта легкость, это пьянящее возбуждение, которое она чувствует, когда Колин раздевается на льду, значит, что она может просто улететь?

В прошлый раз Колин разделся и сразу прыгнул в воду, словно, если бы он дал себе время подумать, он бы на это не пошел. В этот раз он смотрит на нее, и его улыбка становится все шире. Медленный взмах ресницами. Она делает шаг назад, еще один, потом поворачивается и идет к тропинке, не дожидаясь даже, когда он погрузится целиком.

* * *

Все именно так, как она ожидала. Они встречаются на их месте на тропинке и бегут, смеясь, наперегонки с ветром, к ее сараю.

Джей сказал, он может дать им час.

Час.

Снаружи сияет утреннее солнце, но такое ощущение, что в сарае ночь. Лучи света из щелей играют со звездочками пыли, танцующими в воздухе, и кажется, будто кожа у Колина светится изнутри, словно теперь это он – гость из иного мира.

– Черт, – произносит он шепотом, удивленно и восхищенно, берет ее лицо в ладони и целует жадно, неистово, а потом они пятятся и он опускает ее на надувной матрас, смахнув в сторону стопку одеял. Вокруг них – облака пыли, под ногами – сухие листья, но все это не важно. Его кожа, ее кожа, их тела соприкасаются, скользят, давят: горячие, гладкие. Не чересчур сильно, не чересчур слабо. Идеально.

Они целуются, стягивая друг с друга остатки одежды, а потом он входит внутрь нее, и движется над ней, и говорит что-то, и ей плевать, что это закончится, потому что это чувство – это чувство – именно то, чего им не хватало. Глубинная связь через прикосновение, уровень коммуникации, которого никогда не достичь словами.

Колин шепчет о любви ей в шею, вздрагивая над ней. Она льнет к нему, вжимаясь лицом в его кожу, и слышит, как шуршат в изголовье одеяла, которые он выпустил из стиснутых кулаков. Люси не хочется уходить отсюда, может быть, никогда.

– Ты в порядке? – спрашивает он тихо, прокладывая поцелуями дорожку от ее горла к уху. Когда она кивает, он шепчет: – Не очень-то мне нравится, что наш с тобой первый раз был в пыльном сарае.

Она смеется:

– Да плевать мне на обстановку!

Он чуть отодвигается и смотрит на нее с шутливой обидой, явно очень довольный, а потом моргает медленно, томно, только для нее.

– Мне тоже плевать.

Секунды тянутся, тягучие, как мед. Колин, нависнув над ней, целует ее, не закрывая глаз, с такой поглощенностью, что у нее в груди сладко ноет.

Ему не нужно говорить, что он ее любит, но он это делает.

Потом его уносит. Он потихоньку улетает от нее прочь, спиной вперед, будто что-то тащит его за спину; рот у него раскрыт в безмолвном отчаянном крике: ее имя. Он минует полосы солнечного света с танцующими пылинками, потом с такой же легкостью проходит сквозь стену сарая.

* * *

Несколько часов. Кажется, у нее занимает несколько часов, чтобы одеться, чтобы пробежать, сломя голову, по тропинке туда, куда Джей вытянул его слишком рано, туда, где Колин скоро очнется. Люси спотыкается о корни, застревает у берега в рыхлом, влажном снегу. Она понятия не имеет, как управляться с этими новыми, странно тяжелыми конечностями.

И, наконец, она здесь, она падает на его синюю от холода грудь, просит прощения и целует его в бесчувственные губы.

– Что случилось? Почему ты вернул его раньше?

– Не раньше, Люси. Я подождал ровно час. – Джей отпихивает ее в сторону и продолжает накачивать воздух в грудь Колина и давить ему на ребра.

– Давай, Колин, вставай, блин.

Руки у нее сжимаются в кулаки, и волна гнева проносится по коже. Она отбрасывает руку Джея прочь; он вскрикивает от неожиданности и с ужасом смотрит на нее.

– Что это с тобой? – спрашивает Джей трясущимся голосом. Он зажмуривается, потом взглядывает на нее опять, прежде, чем сунуть еще одну грелку для рук Колину в варежку. – Что это у тебя с лицом?

– С лицом?

Он трясет головой.

– Да ничего. Мне, наверное…

Люси игнорирует болтовню Джея; она склоняется над Колином и обнимает его поверх тяжелой груды одеял:

– Я здесь. Все будет хорошо. Я здесь.

Глава 28

Он

Так странно быть в этом месте опять, пойманным между жизнью и… иной жизнью. Колин чувствует легкое обжигающее прикосновение снега на коже, но ему не холодно. Вспышки света пульсируют под сомкнутыми веками; воздух звенит эхом его имени, которое все повторяют встревоженные голоса, но у него недостаточно сил, чтобы открыть глаза. Несмотря на шум в голове, в груди у него – странная тишина. Время все идет и идет, и инстинкт, повелевающий ему вернуться, становится все слабее.

Он ощущает легкий укол страха, но это чувство быстро проходит; так легко скользнуть обратно в темноту, завернуться в нее, как в уютное одеяло. И Колин с отчаянной ясностью понимает, что эта тяга вернуться обратно в озеро так сильна потому, что это озеро Люси. Его глубинное знание о том, что Люси – призрак озера, удивляет его гораздо меньше, чем то, что, как он уверен до самого мозга своих промерзших костей: она ждала именно его. Потому что здесь у него уже так давно ничего нет, а в озере для него есть все. Вернуться обратно и уйти по тропинке к Люси будет так просто.

Это все, что ему нужно сделать.

Глава 29

Она

Глаза у него распахиваются внезапно. Она ожидала тихого, спокойного пробуждения, трепета ресниц, но вот он лежит синий и неподвижный, а в следующую секунду – глядит на нее во все глаза, судорожно глотая воздух, и лицо у него горит.

– Люс, – выдыхает он. Потом делает еще один судорожный вдох, будто тянет воздух через соломинку.

Она прижимает пальцы к его шее, нащупывая пульс.

– Колин. – У нее миллион вопросов. – Ты меня чувствуешь? Ты помнишь? Тебе больно? Двинуться можешь?

– Мне кажется, я знаю, куда ты уходишь, – говорит он ей в шею, еле ворочая языком. Тут все его тело охватывает неистовая дрожь, и ему требуется несколько секунд на то, чтобы суметь выговорить: – Мне кажется, ты живешь в озере.

Ее вены наливаются холодом при мысли о том, что ее дом – эта холодная, одинокая бездна. Что именно она – призрак этой школы. Но что-то подсказывает ей, что это – правда; на озере ей спокойнее, чем где-либо еще. И ни реки, ни ручейка не связывает озеро с внешним миром; оно так же изолированно, как она, заперто в своих берегах.

* * *

Солнечный свет потихоньку, сантиметр за сантиметром, крадет темноту из комнаты Колина и, наконец, бросает луч на его теплую, вздымающуюся грудь. В сотый раз она впитывает в память его лицо, шею, то, как кудри падают ему на лоб.

– Просыпайся. Поговори со мной, – просит она. Это была одна из самых долгих ночей из тех, что она с ним провела, в ожидании, когда же он проснется, и станет ясно, что он не пострадал. И не заболел. И что его мозг остался прежним.

Он сонно бормочет что-то, просыпаясь, и поворачивается к ней.

– Твоя кожа в последнее время совсем другая на ощупь. – Он замолкает, и Люси надеется, что сейчас этот разговор покажется ему знакомым.

– Думаешь, это имеет отношение ко мне? – спрашивает он вместо этого.

Она отклоняется, чтобы посмотреть на него. Посмотреть по-настоящему, а именно, проверить, как зрачки реагируют на свет и приняла ли кожа нормальный оттенок. Он что, не помнит, что они разговаривали на эту тему уже два раза?

– Может быть.

– Думаешь, то, что я рядом с тобой или даже то, что в озере я становлюсь, как ты, делает тебя более?.. – Он трясет головой, трет лицо. – Типа более реальной?

Она улыбается, стараясь не обращать внимания на странное, щекотное чувство в позвоночнике, которое она ощущает, глядя на его невинное, удивленное выражение.

– Я хочу стать настоящей девочкой, Джузеппе.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Может, нужно переместиться в какое-нибудь другое измерение, чтобы узнать, как нам опять сделать тебя человеком? – размышляет он. – Если попрактиковаться…

Она кидает на него свой самый суровый взгляд из серии «что-за-пургу-ты-тут-несешь»:

– Думаю, с перемещениями по измерениям нам пора завязывать. Боюсь, ты использовал свой последний билет.

Он мотает головой, немедленно приготовившись к обороне, и, хотя умом она знает, что нужно испытывать тревогу, в сердце безмолвно поют электрические разряды. Внутри нее что-то начинает биться. И вот это тревожит ее по-настоящему. Если она – его Хранитель, почему ей тогда так хорошо, когда он кидается навстречу собственной гибели?

* * *

Люси никогда раньше не видела Джея выбитым из колеи. По крайней мере, выглядит это именно так; за обедом он молчит и все время дергается. Не кидает, как обычно, по сторонам пронзительных взглядов, а уставился вместо этого себе на ботинок, где черным маркером корябает что-то поверх старых, потускневших надписей. Свежие черные линии выделяются на сером фоне.

Поверх grenouille он пишет: eau. Поверх papillon он пишет froid. Потом, подумав, пишет CHAUD, поверх всего остального, заглавными буквами.

Лягушка и бабочка становятся холодной водой, потом горячей.

Она принимается яростно копаться у себя в мыслях в поисках других французских слов, но словно натыкается на стену. Ее воспоминания не поддаются расшифровке; кажется, они заперты где-то в укромных местах, и нужен внешний импульс, чтобы они вдруг вырвались наружу. Ей становится интересно, что еще может вырваться наружу и от каких внешних импульсов. Может, хоть какое-то объяснение, куда она уходит, когда исчезает, и что за Хранитель может позволить своему Подзащитному раз за разом нырять в ледяное озеро только ради того, чтобы она могла его потрогать.

– Не знала, что ты учишь французский, – говорит она. Сидящий рядом с ней Колин полностью погружен в книгу о последствиях гипотермии.

– Я и не учу, – отвечает Джей, будто защищаясь, словно она поймала его на чем-то. Словно это он должен объясняться.

Странную они представляют собой троицу, объединенные тайной размером с Тихий океан, ведущие нормальную с виду жизнь в причудливом мирке частной школы. С баскетбольной площадки неподалеку доносится скрип кроссовок по асфальту. Низкорослый пухлый парень забрасывает три раза подряд с трехочковой линии. Люси хочется спросить Джея, откуда он знает, как по-французски будет «лягушка», если не учит язык, но вопрос кажется совершенно несущественным по сравнению с тем, что произошло в эти выходные.

– Ты в порядке, Джей?

– Моя мама – француженка, – говорит он вместо ответа.

– Так вот откуда взялась grenouille, – догадывается она, и он ухмыляется и шепотом, себе под нос, поправляет ее произношение. – Но это не объясняет, почему от тебя сегодня слова не дождешься. Все это было чересчур?

Он пожимает плечами, расслабленно, неторопливо. Совершенно нехарактерный жест для Джея с его резкими, импульсивными движениями.

– Да я думал просто. – Он запускает руку в сумку, достает журнал. Обложка вся помята и покрыта криво нацарапанными надписями, рисунками и какими-то разводами. Страницы обтрепаны; у некоторых загнуты уголки, а на обложке корявыми зелеными буквами написано DIRT RUG.

– Джей, – осторожно начинает Люси. Его настроение ей непонятно, и она не знает, как получше выразить свои мысли. Она взглядывает на Колина, который, к счастью, увлеченно читает. – У тебя в голове никогда звучит такой голос, который говорит тебе: то, что вы собираетесь сделать – чистое сумасшествие

– У меня-то звучит, – отвечает он. Потом кивает на Колина. – А вот у него – никогда.

Уж конечно, Колин выбирает именно этот момент, чтобы поднять взгляд от книги:

– Чего это у меня нет «никогда»?

– Инстинкта самосохранения. Ты никогда не сворачиваешь перед спуском или прыжком. Не значит, что у тебя всегда получается, но пробуешь ты всегда. Ангела у тебя на плече точно не сидит.

Вновь склонившись над журналом, Джей тихо добавляет:

– Только дьявол.

Колин смеется, и Люси кажется, будто кто-то сжал ее сердце в кулак.

Джей продолжает:

– Поверить не могу, как все прошло у озера.

– А как оно прошло? – осторожно спрашивает Колин.

Люси начинает составлять в голове извинение, подбирая простые, но действенные слова, чтобы Джей понял, насколько она ценит то, что он для них сделал – больше, чем он думает. Она думает, что надо бы добавить – они больше никогда не попросят его об этом, но слова никак не желают вставать на место.

Но вместо того, чтобы выразить свою озабоченность, Джей ухмыляется Колину, медленно, до ушей.

– Оно сработало. То есть ты только посмотри на себя. Ты в порядке. С ума сойти можно, мы в самом деле можем это сделать. Я просто в себя прийти не могу. И почему народ этим не занимается? Мне самому хочется этим заняться.

Колин уже кивает и, стоит Джею кончить, включается в разговор, который тут же переходит в узкоспециализированное русло. И, хотя Люси знает, что ей бы надо беспокоиться, все внутри нее поет от облегчения. Ясное дело, прыгать в замерзшее озеро – это как любой другой экстремальный спорт. Думаешь, что вот-вот умрешь, но вместо этого получаешь адреналиновый приход всей своей жизни.

Она ненавидит свою реакцию, ненавидит это спокойствие. Ненавидит то, как ей хочется опять заполучить Колина в озеро. Ненавидит ничего не понимать.

Поэтому Люси не может слушать, как они увлеченно планируют очередное погружение; слишком уж похоже на соучастие в преступлении, а поощрять это безумие ей не хочется. Так что она встает и, похлопав Колина по коленке, сообщает ему, что идет прогуляться. Несмотря на всю свою внутреннюю борьбу, при одной мысли о том, как Колин будет погружаться в воду, или о том, как они снова встретятся на тропинке, она чувствует прилив сил, энергию, обволакивающую кости, пульсирующую в мышцах. Ей не хочется, чтобы он узнал об этой ее странной силе, но она знает, что, сколько бы она ни убегала, от себя самой ничего не скроешь.

Может, это из-за того, что она умерла рядом с озером? В этом и есть связь между ними? Может, если бы она узнала, что происходит с другими призраками школы, ей стало бы понятнее, почему она вернулась и почему она способна брать Колина с собой, в свой мир. Сестренка Колина погибла на школьной дороге, и ее мать съехала с моста со всей семьей, вероятно, пытаясь ее найти. Теперь, когда Колин знает, как войти в ее мир, будет ли у них все по-другому? Смогут ли они поддерживать равновесие между двумя мирами? Где умер Генри, и куда он уходит, когда исчезает?

В библиотеке Люси прочесывает архивы в поисках любой информации о Генри Моссе. Имя всплывает несколько раз: дантист в Атланте, звезда футбольной команды в старшей школе Августы. А потом – история о двадцатидвухлетнем студенте колледжа из Биллингса, убитого во время похода случайной охотничьей пулей в лесу на территории школы Св. Осанны. Откинувшись на спинку стула, она глядит на фотографию Генри, сделанную незадолго до его гибели, где он улыбается такой знакомой широкой улыбкой.

Кэролайн Новак была сбита грузовиком, следовавшим в школу. Генри погиб в лесу. Люси умерла у озера.

Все они вернулись, и не просто так, а ради кого-то: безутешная мать, мальчик, больной раком, и сирота, помешавший убийце найти себе кто знает сколько жертв.

– Но почему мы исчезаем? – спрашивает она вслух, рассеянно потирая ставшую вдруг ощутимой руку. Она начинает подозревать, что возвращается в озеро и что всегда была там. Что насчет остальных? Может, они тоже блуждают в неком зеркальном отражении этого мира, каждый раз, когда исчезают?

Ей надо найти Генри. Ей нужно спросить его, в какие моменты он ощущает себя сильнее и плотнее, и чувствовал ли он нечто противоположное прямо перед тем, как исчезнуть. Но все это нужно выяснить, не выдавая, что она сама чувствует себя лучше всего каждый раз, как Колин чудом избегает гибели.

Найти его оказывается совсем не трудно; он сидит и читает на скамейке под большим кленом у здания арт-студии. Завидев ее, Генри встает, зовет ее по имени и жестами зовет присоединиться. Они поднимаются по лестнице и вместе проходят через тяжелые двери, как раз когда за их спиной начинает падать снег.

– А где Алекс? – спрашивает она.

Генри машет рукой назад, в сторону школьного двора.

– На английском. Мне надоели уроки по истории, на которых я сижу в этом семестре. Воспоминаний о прошлом у меня особо не сохранилось, и такое чувство, что я все это уже слышал.

Подмигнув, он тянет ее за рукав, и она следует за ним в просторный актовый зал, вниз по длинному центральному проходу в оркестровую яму. Их шаги отдаются эхом в рукотворной пещере для музыкантов, и все же легко можно сказать, что они совершенно одни. Упади на сцене иголка – им было бы слышно.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит она, теребя рукав форменной рубашки. – Я знаю, как ты умер, по крайней мере, знаю, кто именно тебя убил.

– А. Так меня тоже… убили?

– Да. Ну, может, будет правильнее сказать, убили ненамеренно. Я думаю, что ты приехал сюда на отдых во время каникул в колледже, и тогда тебя и застрелили.

Генри встает и делает несколько шагов в сторону, потом садится опять, и Люси старается сдержать улыбку: так ей это знакомо. Если бы Колин не сказал ей о ее собственной смерти, она бы и сейчас, наверное, пребывала в неведении. Генри кидает взгляд в потолок, выжидает пару секунд, потом опять смотрит на Люси.

– Я всегда немного беспокоился, что, если у меня будет этот последний кусочек информации, то ба-бах, небеса разверзнутся и меня освободят, или заберут обратно, или чего там еще мы ждем.

– Вот поэтому Колин сначала не говорил мне, как я умерла, он беспокоился, что от этого я могу исчезнуть навсегда. – Люси вздрагивает; она ненавидит это ощущение, словно у нее внутри бомба тикает, эту вечную неизвестность. Она все еще может исчезнуть навсегда, но от чего? Она колеблется, потом продолжает: – Я думаю, дело в школе. Будто что-то удерживает нас здесь. Все, кого я знаю, кто умер здесь, так или иначе погибли на территории школы. Я думаю, были и другие, кроме нас, может даже, они здесь сейчас.

– Ты кого-то видела?

Она трясет головой.

– Нет, но мать Колина клялась, что она видела призрак своей погибшей дочери, Кэролайн. Она бросилась в машине с моста вместе с Колином и его отцом, и я думаю, может, она нашла способ сделать так, чтобы вся семья снова была вместе? Колин чудом выжил после аварии. Что, если его мать действительно видела свою дочь? Что, если мы призраки, и мы просто… здесь?

– Безо всякой цели?

Люси кивает.

– Без цели. Просто являемся здесь. Потому что застряли.

Генри явно не нравится эта идея; он решительно трясет головой.

– Если Кэролайн была, как и мы, Хранителем, она не могла заставить свою мать съехать с моста.

Тревога стискивает грудь Люси.

– Ну да, наверное.

Он пристально смотрит на девушку своим проницательным взглядом, будто способен читать ее мысли.

– Как Колин в последнее время? – спрашивает Генри.

– Хорошо, – говорит она, не добавляя, какое это чудо.

– Что там еще у тебя на уме, сестренка? – Генри разворачивается на стуле к ней лицом, уперев локти в колени.

– У тебя не бывает, чтобы ты время от времени чувствовал себя сильнее?

– Что значит «сильнее»? Ты имеешь в виду – более плотным?

Она кивает, теребя ниточку на рукаве.

– Знаю, это довольно личное, но иногда Колин едва может ко мне притронуться, а в другое время я чувствую себя будто… – Люси вспоминает фото с бала, где рука Колина так удобно лежит на бедре земной девушки. – Будто он может взяться за меня. Но не думаю, что могу понять, как мне этого добиться. Мне очень хотелось бы знать как, чтобы делать это почаще.

– Боюсь, совета я тебе дать не могу, потому что у меня таких перемен никогда не было, – говорит Генри виновато. Потом кидает на нее шутливый, преувеличенно сальный взгляд: – Кому-то повезло.

– Но когда Алекс прикасается к тебе, у него получается дотронуться до тебя по-настоящему?

И тут, будто по заказу, появляется Алекс собственной персоной. Шаги его тяжелых башмаков эхом отдаются по центральному проходу, вниз по ступенькам оркестровой ямы, а потом он падает на стул рядом с Генри. Он смотрит по очереди на них обоих; в полутьме синяки вокруг его глаз кажутся почти черными.

– Как тут у вас дела?

Генри тянется вниз и забрасывает ноги Алекса себе на колени.

– Люси спросила, нравится ли тебе меня трогать.

Она со стоном прячет лицо в ладонях.

– Я вовсе не это спрашивала. Я спросила, получается ли у тебя его потрогать. Подробности мне знать не обязательно.

Алекс ухмыляется.

– Ага. Но такое ощущение, что он весь покрыт статическим электричеством.

Генри еще с секунду наблюдает за Люси, потом спрашивает:

– Уверен, ты уже думала об этом, но что именно происходит, когда ты сильнее всего?

Она возвращается мыслями к тем моментам, когда она это замечала: у озера, но еще когда Колин вернулся из медпункта. Ткнуть пальцем в какое-то конкретное настроение или событие у нее не получается.

– Бывает, я замечаю это, когда мы на улице вместе или когда он на велосипеде ездит. Я думала, это происходит, когда он чем-то доволен, но потом почувствовала то же самое, когда он только приходил в себя.

– Даже если он только приходил в себя, вполне может быть, он был счастлив, что жив и что он в спальне, наедине со своей красавицей-девушкой, так что я бы пока не отказывался от этой теории.

Люси опускает голову, не в силах сдержать улыбки:

– Ну да, наверное.

– Но какая теория у меня? Tki чувствуешь себя сильнее всего, когда ты на верном пути, когда делаешь то, ради чего ты здесь появилась. Может, это – когда Колин счастливее всего, а может – нет. Вспомни один момент, когда ты ощущала себя сильнее всего, реальнее, и сделай то, что ты делала, еще раз.

Она взглядывает на прихотливо украшенный потолок над головой, расписанный алым и золотом, с вычурной лепниной. Она чувствовала себя почти совсем плотной как раз перед тем, как Колин решил погрузиться в озеро. «Может, это неправильно, – думает она, – Держать такое в секрете от Генри? Ему же, наверное, хотелось бы знать, что есть способ им с Алексом побыть вместе?»

– Понимаешь, – говорит Генри, прерывая ее внутреннюю борьбу, – Мне кажется, я чувствую себя сильнее день ото дня. И у Алекса до сих пор ремиссия. Это говорит мне, что я все делаю правильно для него.

Это помогает Люси принять решение. Она никогда не сможет рассказать Генри о том, что позволяет делать Колину.

– Поняла.

– Я это, собственно, к чему. Посмотри на Колина. Понаблюдай за ним. Если ты делаешь что-то, что делает его счастливым, ты должна ощущать прилив этой внутренней силы. Если сильной тебя делает что-то еще, ты обязательно заметишь. Видел твое имя на табличках в кабинете химии, – добавляет он, широко улыбаясь. – Так что давай, проведи парочку экспериментов.

Она встает, чтобы уйти, но потом решает начать прямо сейчас.

– Генри, какого цвета у меня волосы?

Он слегка наклоняет голову набок, потом тихонько смеется:

– Не самый странный из твоих вопросов, ну да ладно, считай, я повелся. Темно-русые.

Глава 30

Он

Стоит адский холод, и Колин, сложив ладони чашечкой, дышит на пальцы, пытаясь хоть немного согреться. Ветер свистит вдоль стены библиотеки, пронизывая до костей – сквозь флиску, две футболки, лыжную шапку и его любимую куртку Поежившись, Колин надвигает пониже капюшон и слегка покачивается вперед-назад на своем скейтборде, наблюдая за тем, как Джей совершает спуск на байке по длинной библиотечной лестнице. По сторонам лестницы возвышаются огромные грязные сугробы, и небо кажется тяжелым и каким-то опухшим, будто вот-вот лопнет и упадет им на голову.

Соль, рассыпанная по дорожке, хрустит под колесами скейта, когда Колин подъезжает к Джею.

– Я думал, дело уже к весне. Откуда такая холодрыга? – ворчит Джей.

Колин не отвечает, потому что ему не хочется думать о том, что будет, когда лед на озере растает. Вместо этого он радуется морозам, тому, как с каждым вдохом холод обжигает ему легкие, тому, как остальные стараются побыстрее добраться до тепла, чуть не наперегонки взбегая по ступенькам.

– Слава тебе, Господи, мы сегодня на озеро не пошли, – говорит Джей, стуча зубами. – Мы бы себе оба яйца отморозили. Буквально.

Колин смеется.

– Это же не ты голышом лезешь в воду.

– Ага. Это ж не ты сидишь час на берегу замерзшего озера, пока другие ловят кайф.

Колин фыркает; его забавляет, что Джей имеет в виду под «кайфом». Их идея о приятном времяпрепровождении всегда находила мало единомышленников. Но только Джей способен назвать «кайфом» прыжки в прорубь, притом так, что это прозвучало совершенно естественно.

– Думаешь, она захочет повторить еще раз? – спрашивает Джей. – Сегодня она так решительно удалилась.

– Понятия не имею, – отвечает Колин на выдохе. Конденсат повисает перед ним маленьким облачком. Он вспоминает, как они с Джеем, когда еще были маленькими, воображали себя очень крутыми и притворялись, будто курят невидимые сигареты. Он знает, что крошечные частицы влаги в его дыхании мгновенно замерзают на морозе, переходя от газообразного состояния к жидкому, и сразу же – к твердому, образуя ледяные кристаллы прежде, чем вновь вернуться к невидимому состоянию. Ему неприятно думать о том, что они напоминают ему о Люси, будто каждое облачко – это метафора; предвестие того, что случится, когда настанут жаркие, сухие дни, и в воздухе не останется ничего. Может ли быть, что она исчезнет вместе с морозами?

Джей вскидывает переднее колесо на ступеньку и опирается о перила:

– Так это что, все? Мы с этим покончили? Как раз когда начали врубаться?

– Не знаю, – качает головой Колин. – Она говорит, что не хочет продолжать, но…

– Господи, я все поверить не могу, что это сработало. Ты хоть раз задумывался над тем, что ты делаешь? Выходишь из собственного тела, чтобы пообжиматься с призраком. Полное безумие, ну да ладно. Ты хоть понимаешь, что ты смерть обманываешь, Кол? Опять! Это просто потрясающе.

– Ты только смотри, при Люси такого не ляпни, – отвечает Колин. Поднимается по ступенькам и смотрит вниз, на школьный двор. Он всегда ненавидел эту фразу, которую слышал не раз, пока рос – «обмануть смерть», – будто он был похитрее родителей, такой молодец, сумел вытащить вовремя туз из рукава. – Никого я не обманываю. Люди вон каждый день в машины садятся, в самолеты, в лодки. Ходят в походы, летают на дельтапланах и съезжают на лыжах чуть ли не в пропасть. Довольно много народу все это проделывали и остались живы; и мы даже не задумываемся, когда вставляем ключ в зажигание и выезжаем на шоссе номер семь, где каждый день разъезжает всякая пьянь и водители грузовиков под дозой. Может, то, что я делаю, не опаснее, чем съехать на лыжах по «черной» трассе? Ты этого не знаешь, Джей. Никто этого не делает, и вот ты думаешь, что это дикость. А может, это вовсе не так.

Джей кивает практически все время, пока длятся эти ворчливые рассуждения, и, когда он заканчивает, поднимает руки вверх.

– Да я понимаю. Первый раз я согласился на это в основном потому, что практически перестал тебя видеть. Но теперь я думаю, что это круто. Уж конечно, кто еще, кроме тебя, мог догадаться, что отмораживать себе все дела окажется так интересно.

Колин встает на доску и отталкивается, пригибается и прыгает, наступив на конец доски, так, чтобы она подлетела вместе с ним. Даже при том, что у него ноет каждая косточка, он ловит тот единственный момент, когда зависает в воздухе, когда мозги проясняются и рев адреналина в ушах заглушает ветер, заставляя забыть о морозе, щиплющем щеки. Передняя ось скрежещет по перилам и – чересчур быстро – колеса врезаются в асфальт.

Колин изгибается, пытаясь все же приземлиться гладко, и, в конце концов, хватается за перила, чтобы не упасть.

– Мило, – говорит Джей. – Приземление – просто класс. Чувак, ты же только вчера гипотермию перенес. Не напрягайся так.

Колин подъезжает к нему, останавливается.

– То, что ты сказал тут Люси насчет дьявола у меня на плече… Ты же понимаешь, что я не ищу способа себе навредить, правда?

– Понимаю. На самом деле я думаю, что у тебя просто шило в заднице длиннее, чем у любого из нас.

– Нет, послушай. Знаешь это чувство, когда съезжаешь вниз с двадцати футов? Или смотришь вниз с пятнадцати, готовишься к прыжку, думаешь: «Ну ка, сделаем это»? Работает только в том случае, если у тебя нет никаких сомнений. Когда я стою там, на льду, я чувствую себя в полной безопасности.

– Предельный контроль, – говорит Джей.

– Именно.

– Но тебе придется еще убедить Люси.

– Угу.

– Ну так давай убеждай скорее, ты, счастливчик. У меня-то нет девушки-призрака. Дай хоть через тебя получу представление об этом опыте.

Глава 31

Она

Вернувшись, Люси находит Колина и Джея у черного хода библиотеки – они прыгают с перил на ступени. Колин подходит к ней медленно, осторожно, будто опасаясь, что она зарычит; сначала изучает ее глаза, потом берет за руку:

– Ты сердишься?

– Я вовсе не сердилась. – Она целует его пальцы.

– Сердилась-сердилась, – говорит Джей, резко тормозя рядом с ними. – Но ты просто обязана понять: у нас все схвачено. Мы эксперты по приключениям.

– Все схвачено? – Она качает головой, едва сдерживая улыбку. – Ой, не надо, Джей. Только не изображай из себя гангстера девяностых, у тебя плохо выходит.

– Не обращай на него внимания, – просит Колин, упираясь ладонью на грудь Джею и легонько отталкивая его. – Я хочу, чтобы у тебя все было в порядке.

– Мне нужно было подумать. Я говорила с Генри.

– Ты рассказала ему об озере?

– Нет-нет, – быстро отвечает она. – Я только хотела узнать, почему я себя чувствую настолько по-другому в последнее время. Но с ним ничего такого не происходит. Он говорит, что всегда чувствует себя одинаково.

Колин явно расстраивается, но торопится это скрыть:

– Ничего, мы еще догадаемся, как и что. – Он целует ее в щеку, а потом смотрит, как Джей в очередной раз съезжает по лестнице.

Люси, в свою очередь, смотрит на Колина и размышляет о том, что сказал ей Генри в актовом зале. Она кладет руку себе на предплечье и ощущает под рукавом водоворот энергии.

– Ты как сегодня себя чувствуешь?

Он взглядывает на нее, потом опять смотрит на Джея:

– Прекрасно. Клянусь. Пальцы больше не колет. – В качестве демонстрации он перебирает пальцами в воздухе, но Люси чувствует только, как у нее сжимается грудь. Она чего-то не понимает. Она все еще чего-то не понимает, а больше исчезать она не может.

– И ты правда хочешь вернуться обратно в озеро?

Теперь он разворачивается к ней всем телом, с горящими глазами:

– Да, хочу.

Люси сжимает себе руку. Ноль реакции. Колин глядит на нее с безумной надеждой, но она ощущает себя все так же: где-то посередине между твердым и газообразным состоянием. На этой странной нейтральной территории, на грани сублимации.

– И тебя это устраивает – погружаться в одиночестве, и чтобы потом Джей вытаскивал тебя?

– Конечно. – Теперь Колин чуть не вибрирует от радости, но Люси по-прежнему не замечает в себе никаких перемен. Нет, это никак не может быть связано исключительно с его настроением. Она по-прежнему что-то упускает.

– И никакого другого способа сделать это нет?

– Кроме как набить мою постель льдом и лежать там вместе, обнявшись? – говорит он, смеясь. – Нет. Это работает.

Вместе.

Это слово высекает искру озарения, такого яркого, что ей требуется лишняя секунда на то, чтобы вернуться к реальности, к сейчас, где Колин опять отводит от нее взгляд. Она вышла из озера, чтобы быть с ним, и вот она посылает его в воду совершенно одного. Каждый раз, как он погружается, она становится сильнее… Она стала сильнее, чтобы помочь ему.

– Хочешь, я пойду в воду вместе с тобой?

Ее собственная кожа под пальцами отзывается таким разрядом энергии, что она отдергивает руку, будто сунула пальцы в розетку.

Колин придерживает ее за плечо, не давая потерять равновесие. Ей вспоминается первый день, в столовой, когда она увидела его и поняла, что умирает от жажды узнать его, рассмотреть вблизи черты лица, услышать голос, почувствовать его кожу под своими пальцами. И вот оно, это лицо, совсем рядом, наклоняется к ней и целует так, будто она сделана из стекла.

– Да, – отвечает он. – И ты это сделаешь?

– Конечно, сделаю.

– Я пойду за тобой куда угодно, Люси. Ты только путь укажи.

– Тогда пошли купаться. – Она, наверное, улыбается всем своим телом.

– Когда? Когда мы пойдем?

Она отступает и глядит Колину за спину, туда, где Джей изо всех сил не смотрит на то, что они делают.

– Джей, ты завтра свободен?

Джей издает восторженный вопль, подходит к Колину, и они стукаются кулаками.

– А то.

* * *

Еще совсем рано; едва рассвело. Небо из последних сил цепляется за ночь, пока в дело не вступают облака, которые начинают сеять пушистые снежные хлопья.

Колин и Джей запихивают в рот сэндвичи с мармеладом и арахисовым маслом, проверяя в последний раз, все ли на месте.

– Ты уверена? – спрашивает у нее Колин, забрасывая на плечо тяжелую спортивную сумку.

Люси молча кивает; она боится, что изо рта у нее вылетит признание в том, насколько сильнее она стала в последнее время. Или в том, что никогда у нее не было большей уверенности в чем-либо еще.

К тому времени, как они выходят, пройдя по лесной тропинке, на берег, поверхность озера сияет, купаясь в утреннем свете: ослепительно-белое пространство, прерываемое только крошечными темными крапинками палой листвы. Место, где Колин провалился в первый раз – неровный кусок тонкого льда в самой середине, – отсвечивает ярко-синим. Теперь, когда она видит острые края, словно стрелы, указывающие в середину, падение Колина оживает в памяти Люси как нечто идиллическое и прекрасное. Как в замедленной съемке, она видит, как он скрывается под водой, и лицо у него не испуганное, а радостное. Она вспоминает, как он позвал ее по имени на тропинке, их первое настоящее прикосновение, и то, как он взглядом умолял ее не портить это ощущение своими страхами.

Присыпанный снегом лед хрустит у них под ногами, и она слышит, как Колин поскальзывается, и они с Джеем смеются над его неуклюжестью. Но она даже не оглядывается, потому что ей так хочется поскорее оказаться там. Теперь, когда они решили нырнуть вместе, все по-другому. Она ощущает внезапную тяжесть в груди, тягу к чему-то невидимому, скрытому под водой.

Она поворачивается и смотрит на него, и думает, правда ли, что она так долго жила в озере. Видела ли она его? Что это за голод, который пронизывает все ее мысли? Там, под толщей синего льда, в глубине, лежит нечто, место, созданное специально для них. Она еле удерживается, чтобы не потащить его в воду вместе с собой. Руки ее – магниты, и кожа его – железо, и их место – друг с другом рядом, прямо под поверхностью льда.

Пока Джей расстилает термическое одеяло и распаковывает оборудование, Люси раздевается до нижнего белья – она не желает ждать ни единой лишней секунды. Ботинки, брюки, свитер, рубашка ложатся неровной кучкой у ее ног. В ярком солнечном свете ее кожа кажется ослепительно-белой, почти совсем непрозрачной, с радужным отливом.

Она взглядывает на Колина, который смотрит на ее, как завороженный. Несколько секунд он не двигается, потом начинает поспешно возиться с собственными пуговицами.

– Никогда не видел тебя… такой, – говорит он с горящими глазами; щеки у него вспыхивают румянцем.

Люс косится на полынью и говорит:

– Ну что, на раз-два-три?

* * *

Они прыгают; прозрачная синяя вода серебрится между пальцев вытянутых рук; давит на каждый квадратный сантиметр ее тела. Они подныривают под ствол упавшего дерева, и пряди мха, покачиваясь, высвобождают тысячи крошечных пузырьков, которые устремляются к поверхности. Люси не знает в точности, куда они направляются, но она ощущает притяжение дальнего, глубокого конца озера, где под толстым слоем льда густеют тени.

Она чувствует, как пальцы Колина задевают ей за лодыжку, его волосы скользят по ее бедру, когда он отталкивается посильнее, чтобы нагнать ее. Позади них его бесчувственное тело поднимается к поверхности.

– Расслабься, – говорит она ему так ясно, будто они на воздухе. Она берет его за руку, притягивает поближе. Теплые, плотные, такие знакомые пальцы. На поверхности Джей вытягивает тело Колина из озера. – Джей тебя вытащил.

Секунду он борется сам с собой, тень страха мелькает за его зрачками, пока он не справляется с инстинктом, заставляющим его дышать. Она тянет его за руку, ведет за собой все дальше и дальше, туда, где глубокая синева становится все темнее, и вскоре они уже плывут в туннеле черного бархата.

– Люс, – шепчет позади нее Колин. – Где мы?

– Я не очень понимаю, – отвечает она. И это так. Быть здесь, в озере – в этом есть что-то знакомое, но ей вдруг становится понятно – она никогда не понимала, что это за мир. Это не рай и не ад. И не другая вселенная.

Сверху пробивается свет; они оба поднимают головы навстречу белому сиянию и плывут вверх сквозь кристально-синюю воду; и вот они выныривают на той, другой, странной стороне. Это не похоже ни на что, виденное Люси со времени ее возвращения, но вместе с тем все кажется таким знакомым, что некий инстинкт в глубине ее сознания подсказывает: именно сюда она возвращается всякий раз, как исчезает.

Сначала она чувствует вспышку разочарования: все совершенно такое же – и деревья, и камни, и их тропинка, – но потом Люси вдруг понимает, что эти берега совершенно иные, чем те, что они только что оставили.

Это, скорее, зеркальное отражение, копия заснеженной страны там, наверху, но это и нечто гораздо большее. Больше красок, больше света, больше отражений в каждой поверхности. Входя в этот мир, чувствуешь себя так, будто вступаешь в сердцевину алмаза.

Люси и Колин выбираются из воды на песок, настолько кристально-чистый, что он переливается в рассеянном солнечном свете, пробивающемся сквозь ветви деревьев. Янтарные стволы, листья серебристой зелени, такие яркие, что Люси приходится отвести взгляд, чтобы глаза смогли привыкнуть.

Колин молча стоит рядом, и, когда она поворачивается посмотреть на него, то понимает: он наблюдает за ее реакцией и ждет. «Тот мир был совсем другим, более совершенным», – сказал он тогда. Он видел это каждый раз, как бывал здесь. Это она забыла, на что это похоже, потому что до сих пор она не погружалась в озеро вместе с ним.

– Ты тоже это видишь? – спрашивает она, глядя в небо, настолько синее, что, кажется, ему требуется другое название. Будто озеро, отразившееся вверху, целая галактика, неимоверный океан – и все это за один-единственный взгляд.

Он кивает, берет ее за руку и тянет к тропинке. Она ожидает, что он поведет ее к сараю, но, к ее удивлению, он направляется в другую сторону, прочь от школьных корпусов, вглубь леса.

Листья у них под ногами хрустят, будто крошка драгоценных камней. Снег просто завораживает, переливаясь тысячью оттенков синего, играя с отражениями неба и озера. Кажется, будто она способна видеть одновременно каждый сверкающий ледяной кристалл в сугробах, укутывающих землю, деревья и холмы вдалеке.

Воспоминания возвращаются к Люси медленно, словно давая ей время свыкнуться с ними, так же, как ее глаза привыкали к здешнему свету: сначала успокоиться. А потом увидеть: увидеть мир который был ее домом на протяжении десяти прошедших лет.

– Это как отражение, – говорит она Колину, следуя за ним по тропинке. – Все что есть наверху, есть и внизу. Дома, деревья. Даже само озеро. Как в Стране чудес.

Она машет в сторону виднеющейся позади водной глади, блещущей подобно сапфиру в оправе из кварца.

Наверное, он расслышал в ее голосе благоговение, потому что он останавливается и поворачивается к ней.

Люси переминается с ноги на ногу:

– Ну, кроме людей. То есть, мне кажется, я была тут совсем одна и просто смотрела.

Его темные брови сходятся вместе, и он шепчет:

– Мне это просто невыносимо.

Ей совсем не хочется его расстраивать, и она добавляет:

– Мне кажется, время здесь течет как-то по-другому. Понимаешь, я помню, что была здесь, но мне не кажется, что я просто сидела, сложа руки, и отчаянно скучала все десять лет. – Лицо у него разглаживается, и она продолжает: – Помню, как смотрю вверх, будто я могу видеть все, как сквозь стекло. Думаю, я ждала. И я помню, как наблюдала за тобой.

– Правда?

Кивнув, Люси берет его за руку и на этот раз сама ведет дальше по тропинке; что-то тянет ее вперед, побуждает двигаться, не стоять на месте.

– Помню, как видела тебя на холме, во время зимней вечеринки. Вы с Джеем раскачивались на ветке, а потом прыгнули вниз, на лед.

Колин смеется, качая головой:

– Я и забыл об этом. Нам двенадцать было. Я сломал лодыжку. – В его голосе звучит нотка гордости, и она улыбается.

– Видела, как ты в первый раз ездил здесь по льду, – говорит она. —Ты немного боялся, но азарт был явно сильнее.

Она улыбается во весь рот, вспомнив его раскрасневшиеся щеки, смеющееся лицо и как он все смотрел через плечо, будто боялся, что вот-вот его поймают.

– Поначалу кроме вас двоих никто сюда не приходил, но непохоже было, чтобы вы искали меня.

– Я помню это! Джей подначил меня походить по льду, когда нам было семь. Сам же и пострадал – поранился тогда о пристань, и пришлось ему делать противостолбнячный укол. Господи, и досталось же нам тогда.

Они держатся за руки и раскачивают ими на ходу. Колин то и дело подносит ее руку к губам и целует в запястье. Губы у него теплые. И каждый раз она чувствует облачко дыхания на своей коже.

– И, как мы видим, это вас не остановило.

Он ухмыляется.

– Как же. Мы выросли под бесконечные истории об этом месте. О «ходоках», об исчезновениях, и как люди уверяли, будто видели девушку, бродившую вдоль берега, или слышали голоса. – Он нагибается поднять лист, вертит его в пальцах. – Но не все на это покупались. Ясное дело, взрослым просто было не нужно, чтобы психи-подростки пили и предавались разврату на озере. На самом деле так нам казалось даже круче.

Люси фыркает и качает головой.

– Уж конечно, рассказы об опасности только подзуживали тебя. И даже до того, как я умерла, не думаю, чтобы нам особенно позволяли бывать у озера. Слишком далеко от корпусов, слишком много возможностей впутаться в неприятности.

Они останавливаются, и он шепчет, улыбаясь, прямо ей в губы:

– Мне известно немало способов впутаться в неприятности в этих местах.

– Сколько мы уже здесь? – спрашивает она, закидывая голову, пока Колин прокладывает поцелуями дорожку от ее подбородка вниз по шее. Он бормочет что-то неразборчиво, и она собирается уже переспросить, но тут вдруг птица проносится в небе над его плечом. Ворон. Такой красивый, с крыльями, будто вырезанными из черного дерева. Он пролетает над их головами, и в тишине, царящей вокруг, разносится крик. Потом птица делает круг и садится где-то впереди.

Люси поворачивается, чтобы найти его, показать потрясающе красивую птицу Колину, но тут замирает, и слова застревают у нее в горле, когда она вдруг понимает, насколько далеко они зашли.

Позади, в отдалении, она видит громаду Этан-холла; а впереди них – ворон, и сидит он на верхней перекладине высоких узорных ворот, ведущих наружу из школы.

Но что-то изменилось. Если раньше она ощущала невидимый пузырь, будто давящий ей на грудь, отталкивающий обратно на тропинку, то теперь она – как рыбка на крючке. И ее медленно вытягивают наружу.

Она делает шаг вперед.

– Люс? – спрашивает Колин. – Ты в порядке?

– Не знаю, – отвечает она, продолжая идти, убыстряя шаг. Словно у нее появилась цель. Подойдя к воротам, она поднимает глаза и встречает пристальный взгляд ворона, видит свое отражение в черном, блестящем птичьем глазу.

– Что-то… что-то изменилось.

Она слышит хруст снега под ногами Колина – он подбегает, нагоняя ее – и чувствует биение пульса в пустых венах. Колин встает рядом, и притяжение становится сильнее.

– Ты это чувствуешь?

– Чувствую что? Люси, что происходит?

– Это как будто меня засасывает? Словно я – металл, а там, на той, стороне – гигантский магнит? Ты этого не чувствуешь?

Колин мотает головой, переводя удивленно распахнутые глаза с Люси на ворота и обратно.

– Думаешь, ты сможешь выйти наружу?

– Не знаю. – Внезапно у нее пересыхает во рту, сильнее, чем когда-либо. В первый раз с тех пор, как она очнулась на тропинке, ей хочется пить; она почти может представить себе, как прохладная вода бежит вниз по горлу.

– Прикоснись к ним, – слышит она шепот Колина. – Люси, прикоснись к воротам.

Дрожа, она облизывает губы, поднимает руку и трясущимися пальцами прикасается к холодному металлу. Ни малейшего сопротивления. Затаив дыхание, она смотрит, как ее рука проходит между двумя фигурными балясинами – на ту сторону.

– О, Боже, – выдыхает она. – О, Боже!

Ее руку покрывает легкий загар; голубые вены, как карта рек, разбегаются по ладони, вверх по запястью. Вот шрамик. Веснушки. Маленькие несовершенства. Она сжимает пальцы в кулак, чувствуя тепло собственной кожи.

– Колин!

Но ответа нет. Колин исчез.

Глава 32

Он

В какой-то момент ночью он чувствует, как к нему в кровать скользнула Люси. Матрас прогибается под ее весом; она зарывается под груду одеял и электрогрелок и обвивает его руками. Похоже, Люси и Джей каким-то образом умудрились протащить его в общагу и наверх, в его комнату, так, что никто не заметил. На нем – его старая фланелевая пижама плюс куча одеял. Джея нет; наверно, его вахта была первой. Колин не помнит ничего с тех пор, как покинул подводный мир Люси.

– Привет, – бормочет она не очень разборчиво ему в спину.

– Привет, – отзывается он. Голос у него скорее похож на карканье, и глаза жжет. Он опять зажмуривается. Горло тоже жжет, будто он огонь ел. —Ты давно здесь лежишь?

– Нет. Я здесь всего пару минут. Пришлось подождать, пока Дот уйдет спать. Она сидела внизу, в общей комнате, больше часа, мешала в кофе в одной и той же чашке и смотрела в пустой экран телевизора.

Ему совсем не хочется, чтобы Дот увидела его таким, и чувство вины, которое он до сих пор успешно подавлял, подступает к горлу.

– Она ведь тебя не видела, нет?

– Нет, – успокаивает его Люси. – Она бы никогда не пропустила меня на лестницу.

Значит, Дот пришла к нему в общагу, чтобы быть поближе? Он трет руками лицо, издает стон.

– Она так беспокоится. Чувствует за меня ответственность.

– Да.

– Думаю, она догадывается, что я делаю что-то безумное. Про тебя она знает. – Его пробирает дрожь, и он покрепче прижимает грелку к груди.

– Я так и подумала – Люси игнорирует волну тревоги, поднимающуюся в груди, и подтыкает одеяла вокруг него. – Тебе тепло?

– Угу-м. Но если ты собираешься меня соблазнить, имей в виду, носки придется оставить на мне, – говорит он, пытаясь разрядить атмосферу.

Ему совсем не хочется думать о неприятной стороне того, что они делают. Нет, ему хочется только чувствовать, как она прижимается к его спине, свернувшись калачиком, и вспоминать мир под водой. Какой-то долей рассудка он понимает, насколько это безумно, что стороннему наблюдателю может показаться, что он стремится к самоубийству. С болезненным уколом в груди он понимает, что, вероятно, именно так чувствовала себя его мать. Она, наверное, делала все возможное, чтобы провести еще хотя бы день со своей дочерью. Никогда еще Колин не чувствовал большей уверенности, что его мать вовсе не была сумасшедшей. Она просто хотела, чтобы семья опять была вместе.

Еще совсем рано – до восхода солнца и до того времени, как школу затопят толпы старшеклассников, осталось еще несколько часов – и Колину слышно, как снаружи маневрирует один из школьных грузовиков, доставивший в кухню продукты. Слышно, как он сдает назад: прерывистые гудки, отражаясь от высоких каменных стен, эхом заполняют пустой школьный двор.

– Эй, а как вообще-то вы двое умудрились затащить меня сюда?

– Это все Джей. Оказалось, он просто спец по отвлекающим маневрам и гораздо сильнее, чем кажется.

– Как он?

– В порядке, – отвечает она, и он чувствует, как она легонько пожимает плечами. – То есть, понимаешь, ему страшно нравятся подобные вещи. Мне это непонятно, но я рада, что он так к этому относится. То, что он делает для нас – просто потрясающе.

– Я знаю.

– Интересно, смогли бы мы делать это без него. Смогла бы я как-нибудь сама вытащить тебя из воды. – Она замолкает, изучая его реакцию. – Интересно, может поэтому у меня теперь столько сил.

Колин молчит. Он уж не раз об этом думал. Если до того, как найти его, Люси жила в озере, и если именно туда она возвращается, когда исчезает, то почему бы ему просто не отправиться туда, чтобы ее найти. Он не совсем уверен, как именно они добрались на другую сторону, но ему нравится думать, что, если понадобится, он сможет найти дорогу один.

– Расскажи мне, что произошло, – просит он. – Мне ведь не показалось, правда? Тебе удалось пройти за ворота.

– Ты это помнишь?

Он кивает.

Он чувствует, как она вздрагивает рядом с ним.

– Никогда не чувствовала такой тяги к чему-нибудь, кроме как когда нашла тебя. Я посмотрела на свою руку, и она выглядела живой, Колин. У меня было такое чувство, будто мне необходимо на ту сторону, за ворота.

– Ты думаешь, дело именно в этом? Нам нужно вытащить тебя за ворота? Это и есть ключ к разгадке?

– Не знаю. Мне почему-то кажется, что это не может быть так просто.

– Может, ты просто чересчур об этом задумываешься.

Она не отвечает, просто прижимается щекой к его спине, вновь напоминая себе, что он теплый, и живой, и правда здесь.

– Так это там ты была до того, как вернулась? – спрашивает он.

– Думаю, да. Такое чувство, что я хожу туда-сюда, будто в клетке, гляжу наружу из озера и жду, когда смогу выйти и быть с тобой.

– И ты думаешь, это туда ты возвращаешься, когда исчезаешь? – Ее руки сжимаются теснее вокруг него, когда он это говорит.

– Да, но больше исчезать я не собираюсь.

Может, и нет, думает он. Но, по крайней мере, теперь я знаю, где тебя найти. Колин расслабляется. С этим знанием он сможет гораздо спокойнее относиться к неизбежному кошмару надвигающейся весны.

Глава 33

Она

Над головой трепещет темно-пурпурное водяное небо, как звездами, усыпанное миллионами крошечных пузырьков. Иллюзорная земля – озерное дно – под ними медленно превращается в мягкую, зовущую черноту Люси чувствует мощный прилив внутренней энергии и начинает грести быстрее.

– Господи, скорей бы уже оказаться там, – говорит Колин, плывя следом. – Надеюсь, в этот раз мы сможем остаться подольше. Хочется опять попробовать ворота.

Люси не отвечает, просто отталкивается ногами в холодной чистой воде. Она просто не в состоянии думать о чем-либо еще: как ее кожа вдруг стала похожей на настоящую плоть, как она почувствовала, что от мороза у нее щиплет кончики пальцев. Но ей страшно, что они упустили из виду что-то еще.

Так странно ничего не видеть, но при этом в точности знать, где и как нужно свернуть. Будто мышцы сами помнят дорогу. Он тоже это чувствует?

– Ты сможешь найти? – спрашивает она, останавливаясь.

– Что? – Он замирает с ней рядом, касаясь ее рукой, плечом.

– Ты помнишь, как сюда добираться? Смог бы найти сам?

Он оглядывается туда, где позади них вода сгущается в сплошную темноту потом опять смотрит вперед:

– Так, как сейчас – нет Я ничего не вижу Мне кажется, раньше мы попадали сюда как-то по-другому.

– Да неважно, – говорит она, берет его за руку и притягивает поближе. – Думаю, это дело привычки. Может, придет само, после того, как ты побываешь тут несколько раз.

– Может быть, – говорит он, но уверенности в его голосе нет.

Несколько секунд спустя внутреннее чувство подсказывает ей, что пора сворачивать. Свет в отдалении становится все ярче.

Глазам требуется немного времени, чтобы привыкнуть, но все кажется в точности таким же, как было. Над ними колышется полог хрустальной листвы. Солнце – трапециевидное желтое сияние, блещущее на замерзших берегах. Оранжевые, синие, красные и пурпурные цветы расцветают и тут же замерзают, оставляя в воздухе волны цвета, похожие на витражи. Идет снег, и, когда Колин протягивает руку, ему на ладонь садится снежинка, похожая на самые сложные кружева.

Она улыбается, наблюдая, как он осматривается вокруг. Здесь все происходит одновременно: яркие краски, сверкающий лед. Они чувствуют, как пахнет влажная земля под снегом, и слышат, как у дальнего берега замерзает вода. Обилие впечатлений ошеломляет, выбивает почву из-под ног, и она понимает, когда для Колина все это становится чересчур – он садится на берегу и прикрывает глаза.

– Ты в порядке?

– Я люблю тебя, – говорит он тихо и, глядя в небо, медленно моргает.

Она улыбается так, что несколько секунд не может даже говорить:

– Я тоже тебя люблю.

Он берет ее за руку, разминает ей пальцы:

– Я думал раньше, что знаю, что такое любовь.

– А я – нет. – Она наклоняется, целует тыльную сторону его ладони.

Колин взглядывает на нее, и в его глазах стоит тот же голод, который испытывает она. Люси толкает его спиной в пушистый снег.

– Холодно? – спрашивает она, садясь на него верхом.

Он мотает головой; руки скользят вверх от ее талии, одним движением снимая рубашку:

– Ничуточки.

Ее волосы занавесом падают вокруг них, и он отводит их в стороны, целуя ее так, будто она – обычная девушка, которую можно хватать и тискать, не боясь ее хрупкости.

Время тут, похоже, застыло: кажется, уже через мгновенье одежды на ней совсем нет, и Колин улыбается, глядя на нее сверху вниз, и в волосах у него снежинки, и на ресницах тоже, снежинки медленно тонут на его обнаженных плечах. Прикусив губу, он движется над ней, и его пальцы будто хотят запомнить каждый сантиметр ее кожи, ищут и находят то место, где их тела становятся единым целым.

На их обнаженных телах оседает иней и тут же исчезает вновь. Под ее сомкнутыми веками взрывается свет, и Колин сжимает ее трепещущие пальцы в своих. Он шепчет ее имя, губы в губы, и что он любит ее, и что, даже когда она всецело его, этого никогда не будет достаточно. Он стонет, уткнувшись ей в шею, а потом, когда они лежат неподвижно, его безмолвное сердце у ее груди, ей становится слышно, как вокруг падает пушистый снег.

* * *

– Как это может быть, что я хочу быть здесь, с тобой, но одновременно у меня такое чувство, что я не должен? – спрашивает он. Они опять на тропинке, идут рука об руку, направляясь к передней части школы. Люси пыталась сказать «нет» – отвлечь его, – но ее словам не хватило убежденности.

– Не знаю, – отвечает она. – Но у меня такое же чувство от того, что я привела тебя сюда. Чувствую себя эгоисткой.

– Люси? – говорит он, и она видит, как облачко тревоги проносится за его зрачками. – Мне кажется, именно это мы и упустили. Как ты думаешь?

Она взглядывает вверх, смотрит, как быстро солнце движется по снежному небу. Она чувствует это с каждым шагом: ей необходимо идти дальше; ей необходимо спастись.

Они останавливаются перед массивными железными воротами – угрюмыми, нелепыми, словно шрам на безупречно-белом снегу. Люси замечает, что Колин потирает грудь.

– Джей вызывает меня обратно. Грудь болит, – признается он. – У нас мало времени, Люс.

Он привлекает ее к себе с улыбкой, которая не добирается до его глаз. Губы у него мягкие, но настойчивые, влажные и теплые.

Она поворачивается – жажда переполняет ее грудь, как теплый туман – и чувствует, как что-то внутри ребер неотвязно тянет ее на ту сторону изгороди.

Все то же чувство предвкушения обволакивает ее кожу, и она протягивает руку, чтобы поднять щеколду. Старые ворота стонут, петли скрипят, и Люси отступает назад, когда створка распахивается.

Она берет его за руку и, будто повинуясь инстинкту, ступает за ворота первой.

Еще даже не повернувшись, она слышит, как у него перехватывает дыхание. Он улыбается. Слезы текут по его лицу, и он смотрит на нее, будто она – самое прекрасное, что он когда-либо видел.

– Твои волосы, – говорит он. Она взглядывает вниз. Ее волосы русые, всех оттенков русого одновременно.

– И твои глаза, – теперь он смеется, будто не может поверить тому, что он видит. – Они зеленые!

– Иди сюда, – говорит она и тянет его вперед.

* * *

Она опять на старой тропинке. Ее ноги легко погружаются в пропитанную снегом землю, но она чуть не падает, увязнув в сугробе, когда вдруг замечает Джея, который согнулся пополам в нескольких шагах от тела Колина. Его рвет.

Губы у Колина синие, и, когда она подбегает поближе, то видит, что глаза у него открыты, но совершенно пусты, распахнуты в тяжелое серое небо. Грудь сотрясают короткие, прерывистые вздохи, но, когда он слышит хруст ее шагов по льду, то поворачивает голову и пытается улыбнуться ей. Дыхание у него становится все прерывистее; глаза, закатившись, закрываются.

– УЙДИ ОТ НЕГО ПРОЧЬ! – орет Джей, вытирая рот рукавом. Шатаясь, он бросается к Колину, отшвыривая Люси с дороги. – Я только что смог его вернуть, Люси. Держись от него подальше!

– Что случилось, Джей? Почему ему настолько плохо?

– Я не знаю. Я не знаю. – бормочет он. – Это не работает.

И все же он, не поднимая на нее глаз, торопливо сует химические грелки для рук под одеяла, прикладывает к холодной коже Колина.

Ужас пробегает по ее жилам.

– Ты что, меня боишься?

– Когда он возвращается, ты, блин, выглядишь так, что просто пугаешь, – отвечает он дрожащим от холода голосом. Указывает, не глядя на нее, себе за спину. – Возьми ту сумку; там перчатки.

На онемевших ногах она идет за сумкой; слова Джея эхом вновь и вновь проносятся в голове. Он уже говорил это раньше: «Когда он возвращается, ты просто пугаешь».

Та же самая реакция была у Джо, когда под ним провалилось крыльцо. Он сказал Колину что она была похожа на демона. Люси чувствует, как пьянящая радость, которую она испытывала с Колином под водой, начинает испаряться.

– Вот, – говорит она, осторожно вручая Джею перчатки. – Что я могу сделать? С ним будет все хорошо?

Ее голос звучит совершенно без выражения, будто ей все равно. Она крепко зажмуривается, не в силах избавиться от образа Колина, как он улыбался, глядя в небо, как раз перед тем как исчезнуть.

– Он уже больше часа не приходит в сознание, Люси! Никакой реакции, и пульс тридцать. Тридцать! Его нормальный пульс в состоянии покоя – шестьдесят четыре. Ты хоть вообще понимаешь, что это значит? Он умереть может!

– Просто дай мне подойти поближе; ему станет лучше, когда я буду рядом. – Она настолько в этом уверена, что сначала до нее даже не доходит: только она касается его руки, маленький монитор на его боку начинает издавать непрерывный тонкий писк.

– Люси! – ахает Джей, начинает оттаскивать ее за руку, удивленно смотрит на свои пальцы, твердо обхватившие ее запястье.

– Уходи. Уходи. Уходи. – шепчет он снова и снова. Она понимает, что была совершенно не права, когда решила, что Джей паникует молча. Вот он, Джей в панике, Джей, который постоянно шепчет что-то себе под нос, не в силах остановиться. Он как натянутая резинка, которая вот-вот оборвется.

– Давай пойдем в общежитие, – говорит она. – Мне кажется, я смогу помочь тебе нести его. Я чувствую себя такой сильной.

– Нет. Не прикасайся к нему больше. Не думаю, что ты можешь помочь.

– Конечно, могу! Джей, нам нужно унести его отсюда. И ты не сможешь нести его один!

В отдалении слышится завывание сирен, и тут Джей встречается с ней глазами, в которых плещутся вина, и страх, и гнев:

– Я позвонил девять-один-один. Не знал, что тут еще можно поделать.

«Скорая» хрустит шинами по тропинке, резко останавливается. Парамедики выскакивают из дверей, бросаются к распростертому телу Колина, вытаскивая на ходу одеяла и грелки, проверяя признаки жизни. Они заворачивают его в какой-то специальный мешок и засыпают Джея вопросами. Как он попал в воду? Как долго там находился? Он что-нибудь говорил? Джей отвечает одеревенелым голосом. Никто не смотрит на Люси.

Она глядит, как двое медиков поднимают Колина на носилки. Его рука слабо тянется к ней, и она машет в ответ.

– Встретимся там! – Уж как-нибудь, думает она. Ее мысли затопляет паника, и они начинают путаться, когда «Скорая» отъезжает, сдавая задом по тропинке; громкие равномерные гудки далеко разносятся над молчаливым озером. Ну как она сможет последовать за ним?

Она бросается к школе и в отдалении видит Джо и Дот, которые бегут по направлению к парковке. Блестящий синий пикап мигает тормозными огнями, когда Джо еще издали жмет на брелок.

Без единой мысли Люси подбегает к пикапу, пригибается за задним бортом. Как только пассажиры закрывают за собой двери, она прыгает в открытый кузов.

Гравий брызжет из-под колес, и они выезжают с парковки; пикап бросается следом за «Скорой», которая следует по проселку, ведущему из школы.

Только когда они проезжают через железные ворота, до Люси доходит, что ее не отшвырнуло опять назад, на тропинку. Впереди них по двухрядному шоссе несется, завывая, «Скорая». Но почему именно сейчас? Что изменилось? Она взглядывает вперед, где мечутся огни мигалок, где ее сердце лежит, привязанное ремнями к каталке внутри мчащейся «скорой». Куда ты, туда и я, думает она.

Навсегда.

* * *

– Восемнадцать лет, мужчина, тяжелый случай гипотермии. Давление девяносто на пятьдесят четыре. Температура тридцать четыре и девять на данный момент, частота дыхания четырнадцать. Введение физраствора сто пятьдесят миллилитров в час. ЭКГ стабильная, синусовый ритм нормальный. Вот результаты рентгена. Анализы крови уже в лаборатории.

Люси проталкивается в угол, метрах в трех от врача, который смотрит в карту Колина, пока один из парамедиков ставит галочки в списке показателей жизнедеятельности. Люси удалось дойти до приемного покоя без того, чтобы кто-то сказал ей хоть слово.

Дежурный врач выслушивает отчет парамедиков: подростки играли у озера, Колин оказался в воде, у них с собой было оборудование для реанимации – похоже, это было сделано намеренно.

– А это разве не тот парень, о котором говорили в новостях? Где-то на Рождество?

– Колин Новак. Из школы Св. Осанны.

– Да. – Доктор мягко отводит волосы со лба Колина. – Это он.

Люси отворачивается, когда они увозят его через двойные двери в другом конце комнаты. Она блуждает по коридорам, пока больше уже не может выносить постоянного писка приборов, запаха антисептика и болтовни медсестер. Она, конечно, рада за них, что уровень стресса при работе в реанимации, оказывается, не выше, чем на любой другой работе, но их разговор о недавно прошедшем Дне святого Валентина слишком мало затрагивает тему здоровья Колина, о котором она хотела бы услышать. Было бы неплохо, если бы новости о нем регулярно передавались по интеркому.

Хотелось бы ей быть призраком вроде тех, которых показывают по телевизору, вроде голограммы. Он бы тогда смогла проходить сквозь стены, в любое помещение, высунуть из стены голову и наблюдать, как на щеки Колина возвращается цвет.

На седьмом круге по коридорам она заглядывает в комнату ожидания для родственников. Джей уже ушел, но Дот здесь и смотрит невидящим взглядом в большое окно, выходящее на парковку. Рядом нет никого, кто мог бы ее поддержать, и у Люси тоже нет никого, кто мог бы поддержать ее. Она делает шаг в темную, заполненную тишиной комнату, готовая разделить свое одиночество.

Дот настолько поглощена печалью, что даже не поднимает глаз, когда входит Люси. Она просто смотрит в книгу, которую явно даже не пытается читать. Люси хочется заговорить с ней, объяснить, что произошло, сказать, что с Колином все хорошо и что они практически разгадали тайну, но слова обращаются в пыль у нее в горле. Вместо этого она садится на диван в темном углу и ждет.

В следующие двадцать минут Дот четыре раза просит дежурную сестру дать ей повидать Колина, семь раз проходит по комнате из угла в угол, а все остальное время сидит и смотрит в книгу, но ни разу не переворачивает страницу.

Дот высокого роста – кое-кто даже назвал бы ее внушительной – и кожа у нее на удивление свежая; она ничего не делает с волосами, и серебра в них больше, чем темных прядей. Волосы явно наспех стянуты в хвостик на затылке; и от этого становится заметней, какие у нее большие синие глаза. Люси замечает, что, несмотря на внушительную внешность, внутри Дот чувствует себя маленькой. Беспомощной. Она пульсирует постоянной нервной энергией, тревогой, все время в движении. Потом Дот вдруг замирает. Ее рука, нервно потиравшая бедро, останавливается на середине движения, и она поворачивается к Люси. К своему ужасу, на лице ее Люси видит смесь понимания и страха.

– Знаешь, а ведь я тебя помню, – говорит она тихо, мягко, но в ее голосе звучат обвиняющие нотки. – Ты та девушка, которую я видела в столовой, ты еще вся была в пыли.

Она поднимает трясущуюся руку, убирает за ухо выбившуюся прядь:

– Но я помню тебя еще до этого.

Люси чувствует, что в этой фразе гораздо больше недосказанного, и отводит взгляд, но потом кивает, не в силах вынести тревоги и невысказанных обвинений, которые сквозят в каждой черточке на лице Дот.

Проходит не одна минута, прежде чем Дот заговаривает опять:

– Скажи свое имя.

– Люси.

Дот повторяет имя еще раз, потом, трясущимся голосом, добавляет:

– Люсия Грей.

– Да, мэм. – Руки и ноги у Люси будто наливаются холодным свинцом, когда она видит выражение на лице Дот. Это страх. Под страхом – гнев.

– И он тебе небезразличен? – спрашивает Дот, наклоняясь, чтобы получше видеть Люси в полумраке комнаты.

Люси опять кивает, но опускает глаза в пол.

– Скажи мне.

– Я его люблю.

– Я не это имела в виду.

– Простите, – говорит она, взглядывая, наконец, прямо в лицо Дот. – Да, он мне небезразличен. Я хочу, чтобы он был в безопасности. Я ничего не знаю о том, зачем я здесь, кроме как для того, чтобы его защищать.

Хмыкнув себе под нос, Дот захлопывает книгу у себя на коленях и молча глядит в стену. Люси чувствует, как тревога Дот падает между ними, как тяжелый занавес.

– Он небезразличен тебе настолько, что вы взяли с собой на озеро одеяла и оборудование для реанимации?

– Я никогда не хотела, чтобы с ним что-то случилось, – начинает было Люси, но слова ее звучат фальшиво на фоне доносящегося из коридора шума больничного оборудования. – Мы пытались понять, как вернуть меня обратно.

– Вернуть тебя обратно? – Дот недоуменно вздыхает и качает головой. – Всегда знала, что прошлое его догонит рано или поздно. Просто не думала, что это будет настолько рано или что это он будет за ним гоняться.

Прежде, чем Люси успевает спросить, что это значит, в комнату в сопровождении Джо входит медсестра и зовет Дот за собой. Бросив последний долгий взгляд в угол, где сидит Люси, Дот оставляет ее одну.

Подождав пять минут, Люси идет следом. Она никогда не поверит, что Люси достойна быть его Хранителем. Вот что ей нужно было сказать Дот. Нужно было сказать ей – она сделает все, что угодно, чтобы быть с ним рядом, и спросить ее, что именно она должна сделать.

Дот сидит в его палате, говорит что-то нежным голосом, а Джо уже идет по коридору, опустив голову, вперив усталые глаза в блестящий линолеум у себя под ногами. Так и не подняв глаз, он заходит в лифт, и двери закрываются за ним. Люси, присев на краешек стула за дверью палаты, ждет, когда можно будет увидеть Колина, прикоснуться, попросить прощения.

– Колин, – говорит Дот виновато. – Я познакомилась с твоей девушкой.

– Ты познакомилась с Люси? – Голос у него гораздо хуже, чем она могла вообразить. Охрипший и очень слабый.

– Да, милый. – Она ненадолго замолкает, и Люси слышит тихий ритмичный звук – должно быть, она взяла его за руку и тихонько похлопывает, чтобы успокоить. – Я не знаю, что происходит. Мне и не нужно. Но мне нужно, чтобы ты пообещал: больше ты к этому озеру не подойдешь.

Долгое время Люси не слышит ничего, кроме равномерного писка его монитора и приглушенной болтовни и смеха с сестринского поста.

Наконец, Колин прочищает горло:

– Дот. – Голос у него такой, будто он наглотался толченого стекла. – Я не могу тебе этого пообещать.

– Я знала, что ты это скажешь, но, боюсь, пообещать все равно придется.

– Это не то, что ты думаешь. Я знаю, что делаю.

– Я не знаю, что мне думать, малыш. Все, что я знаю – это был не несчастный случай. Я не доверяю этой девушке.

Люси слышит шорох, и, кажется, Колин говорит что-то вроде: «Не плачь, пожалуйста».

– Ты стараешься убить себя? – спрашивает Дот.

– Что? Дот, нет. Нет. Я стараюсь помочь ей вернуться. И это действует. Она уже сильнее, и я…

– Хватит, Колин. Потому что это действительно тебя убьет. Ты же понимаешь это, правда? Трое место – здесь, а не там. Ты не можешь вернуть ее, малыш. Ты не должен умереть.

Люси чувствует, как ее сердце начинает стучать в такт писку монитора в его палате. Будто все те же часы тикают под кожей.

Минуты проходят.

Не заставляй меня бросать его. Не заставляй меня бросать его.

Она вспоминает его пальцы на своих руках, теплое облачко поцелуя на плече. Созвездие веснушек у него на носу, холодок кольца в его теплой нижней губе. Вспоминает их первое робкое прикосновение, и лихорадочные последние.

Она молча умоляет его не отпускать ее. Не обещать, никогда, – и ненавидит себя за это.

– Ладно, ладно, Дот. Не плачь. Пожалуйста. – он вздыхает, признавая свое поражение. – Обещаю, я больше не буду.

Тиканье прекращается, и Люси закрывает глаза, чувствуя, как расползается по швам.

– Обещаю, больше в озеро я не полезу.

Глава 34

Он

Колину кажется, что он спит уже не один день. Когда, наконец, он открывает глаза, ощущение такое, будто веки у него сделаны из наждачной бумаги. В комнате слишком светло: солнечные лучи прорываются в щель между занавесками, заливая ослепительным светом дальний конец кровати и его ноги под одеялом. На тумбочке – ваза с цветами, его спортивная сумка и небрежная стопка каких-то учебников – на диване.

– Ну, вот и мы, – говорит Дот, вставая со стула у двери. Она сует потрепанный томик в бумажной обложке к себе в сумку и идет к нему. Она кажется оживленной, веселой, и на один-единственный момент Колин почти не может вспомнить, почему.

– Я так понимаю, что тебе просто нужно было хорошенько выспаться, да? – Гладкая рука прикасается к его щеке, потом пытается хоть как-то пригладить ему волосы – такое знакомое движение.

– Сколько времени? – спрашивает он, морщась от звука собственного голоса.

Ему не сразу, но, опираясь на подушки, удается сесть немного повыше. Дот подносит к его губам пластиковую соломинку, и он пьет. Пустой желудок, бунтуя, сжимается. Комната покачивается, потом начинает вращаться.

– Около одиннадцати. А теперь ложись-ка ты обратно, – говорит она ему.

– Одиннадцать утра? – спрашивает он, удивленно распахнув глаза.

Она улыбается.

– Да, одиннадцать утра, пятница, восемнадцатое февраля.

Колин пытается вспомнить, какое, по его расчетам, сегодня должно быть число, и ощущает прилив тошноты, когда ему это удается. Он проспал два дня.

– Где Люси? – спрашивает он с колотящимся сердцем, и все вокруг окрашивает ужас.

– Не знаю, милый, – отвечает Дот, и облегчение на ее лице тает. – Не видела ее с того вечера, как они тебя сюда привезли.

* * *

Колина выписывают из больницы на следующий день. По пути обратно в школу Джо и Дот не слишком много разговаривают с ним – или между собой, – и долгое время тишину разбавляет только шорох шин по асфальту. Колин понятия не имеет, как развеять это странное напряжение, висящее в воздухе, но ясно, что сейчас не лучшее время излагать свою версию событий. Джо с Дот вряд ли поймут, что ему довелось испытать, даже если постараются. Колин практически уверен – теперь уже они оба считают, что он так или иначе стремится умереть, что он нарочно пытался причинить себе вред. Но он скорее рад, что Джо не задает ему вопросов; большинство людей не способно понять, насколько большая разница существует между стремлением к опасности и стремлением к смерти.

Когда Джо, наконец, открывает рот, разговор выходит коротким. Джо спрашивает, как он себя чувствует; сообщает, что еще несколько дней Колин в школу ходить не будет и что он поживет пока у него. Колин бубнит что-то в ответ в нужных местах. Он разочарован, но не удивлен.

Люси он не видел с тех пор, как его вытащили из воды, и у него нет особой надежды на то, что она ждет в общежитии. Или в школе, или в сарае. Каким-то образом он знает, что она снова исчезла. Будто он способен чувствовать ее отсутствие в каждой частице каждого предмета, мимо которого они проезжают. Деревья выглядят более голыми; воздух кажется более пустым.

Он закрывает глаза и представляет ее во тьме, за секунду до того, как она выныривает на поверхность. Он прямо видит ее на их тропинке под зеркальными небесами, и задумывается, смогла ли она пройти через ворота без него.

Сначала Колин говорит себе, что ему надо набраться терпения и ждать. Она не может исчезнуть надолго, только не сейчас. Поэтому он делает все, что ему говорят. Ходит в школу; с уроков идет прямо домой. Беседует с психологом по нескольку часов в день, потому, что Дот сказала: это для нее важно. Не влипает в неприятности. Ждет.

Но шторм всегда где-то рядом, собирает силы. Он чувствует, как буря все ширится, как ветер, что крадется над озером, словно ледяные пальцы, все сильнее стискивающие его легкие, пока он едва может дышать – и вот он уже места себе не находит: ему нужно ее найти.

Дни оборачиваются неделями, и лед на озере становится все тоньше. Ему все кажется, что он тонет – тает, уходит в воду вместе со льдом. Он изо всех сил старается, чтобы другие не заметили его состояния, старается не срываться ни на Дот, ни на Джо, которые в последнее время наблюдают за ним, как орлы. Колин гадает, что же такое они сказали Джею: он так перепуган, что немедленно обрывает любую дискуссию, ведущую к разговору об озере.

Три недели спустя после того, как он очнулся и обнаружил, что Люси нет, Колин понимает: больше не может сидеть, сложа руки. Он устраивает целое шоу – убирается у себя в комнате, делает уроки на кухне за столом у Дот и сам вызывается помочь ей с десертом.

Вечером, когда уже темнеет, Колин устраивается на диване рядом с Джо, тот поднимает бровь. Снаружи доносятся веселые крики – ребята возвращаются с уроков.

– Приятно видеть, что ты не сидишь без дела, – говорит Джо. Он отпивает из дымящейся кружки, аккуратно отставляет ее на столик со своей стороны.

– Мне и самому это приятно, – отвечает Колин, и несколько минут они сидят молча, Джо – погрузившись в вечернюю газету, а Колин – уставившись в телевизор.

– Вообще-то, я тут подумал, нельзя ли мне на завтра вернуть свободу передвижения? Хочется развеяться, может, в город поехать хоть на пару часов.

Джо одаривает его скептическим взглядом:

– И что же конкретно ты собираешься делать?

– Да ничего, – отвечает он, заставляя себя расслабиться и стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. – Кино посмотреть, может, заверну в магазин, велики поглядеть.

Для пущего эффекта он пожимает плечами:

– Было бы здорово выбраться куда-то из школы.

Джей изучающе смотрит на него. Колин почти видит, как расслабляются его напряженные плечи, какое облегчение для него слышать, что Колин говорит о каких-то совершенно обычных вещах.

– Вообще-то я думаю, что это – великолепная идея, – говорит, к его удивлению, Джо. – Оценки у тебя хорошие. И неприятностей никаких. – Он взглядывает на Колина поверх газеты, внезапно становится серьезным. – Но дома ты должен быть до темноты. Железно.

– Да, сэр, – отвечает Колин, улыбаясь. Джо качает головой, но Колин видит, как у него подрагивают уголки губ.

– Утром дам тебе ключи от машины.

Довольный Колин откидывается на спинку дивана. Глаза его следят за игрой, но мысли бродят совершенно в другом месте.

* * *

Ступеньки медпункта покрыты слякотью, и Колин тихонько смеется, вдруг осознав, что это в первый раз, как он а) попадает сюда без посторонней помощи, и б) не истекая кровью.

Он отпускает дверь, и та тихо закрывается сама собой у него за спиной. Вытирает ноги и идет на звуки, доносящиеся с того конца коридора. Здесь очень тихо, и скрип его кроссовок по линолеуму разносится по всему коридору, эхом отскакивая от голых стен. Колин был здесь уже столько раз, что ему в точности известно, куда идти, где какое находится оборудование и в какой палате стоит кровать с выпирающей пружиной, которая вечно втыкается тебе в спину. Ему также известно, что Мэгги не слишком обрадуется грязным отпечаткам его кроссовок на ее чистом полу.

И тут, как по сигналу, она высовывает голову из полуоткрытой двери и с кислым видом наблюдает за его приближением.

– Что-то незаметно, чтобы ты истекал кровью.

Он смеется:

– Я и не истекаю.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Он следует за ней в палату, где она начинает менять постельное белье. На другой койке спит какой-то парень, которого он прежде не видел.

– Мне хотелось расспросить тебя о Люси, – шепотом говорит он.

Она бросает взгляд на спящего пациента, потом на него:

– Я так не думаю.

Мэгги подхватывает корзину с простынями и направляется в следующую палату. Колин идет следом.

– Я очень тебя прошу, – умоляет он. Голос изменяет ему на середине фразы. Она не смотрит на него. Лицо у нее каменеет, и ему становится ясно, что она возводит внутри себя стену, чтобы слезы не хлынули наружу. – Пожалуйста.

Долгая пауза, а потом:

– Почему именно сегодня?

– Потому, что я не могу ее найти.

Она смотрит на него, сузив глаза:

– Слышала, ты сделал редкую глупость. Такую, что попал в больницу. Такую, что тебе повезло, что ты вообще тут стоишь.

Колин пытается обратить все в шутку.

– Ничего нового, правда?

Мэгги явно не находит в этом ничего смешного.

– Это… Ты и раньше глупости делал, но уж это…

Он кивает, стыд и чувство вины борются в нем с неотступной необходимостью найти Люси.

– Так ты слышала подробности, э-э?

– Да тут нет никого, кто бы не слышал.

– Мэгги, ты сразу поняла, кто такая Люси. Но как, расскажи мне?

Она продолжает делать свое дело, и Колин, обогнув койку, берется за другой конец простыни и помогает натянуть на матрас.

– Чуть не умер, и хрен чему его это научило. Diy-пый ребенок, – бормочет она себе под нос.

Колин молча ждет; тут особо не поспоришь.

– Все это может закончиться только одним, Колин. Ты ведь понимаешь это, правда?

– Я не верю в это, Мэгги. Просто не могу.

– Конечно, не можешь. – Плечи у нее поникают; она вздыхает, сдаваясь. Потом выпрямляется, выглядывает в коридор и закрывает двойные двери. – Надо было мне пинками выгнать отсюда твою задницу.

Колин чувствует, как к горлу у него подкатывает волна, как щиплет глаза, но заталкивает все обратно, внутрь:

– Спасибо.

Присев на краешек кровати, она судорожно сглатывает и говорит:

– Я встретила Алана здесь, когда мне было девятнадцать. Я не всегда была правильным человеком, Колин. Была молодой и глупой, и некоторыми своими поступками я гордиться не могу. Поддерживать меня было некому, и я должна была успевать и на медицинских курсах учиться, и домашние задания делать, да плюс еще работа на полную ставку. Как раз перед тем, как я начала здесь работать, один друг заметил, что мне тяжело, и дал кое-что, ну, чтобы я лучше справлялась.

Она кладет себе на колени наволочку, теребит выбившуюся нить.

– Незадолго после этого я шла от общежития к своей машине, и он был там. Подметал тротуар, и взглянул на меня, и улыбнулся, будто радугу после грозы увидел. И я увидела его так, как не видел никто другой. Увидела эти глаза сумасшедшие, и почувствовала то, что никогда прежде не чувствовала. Он был мой; понимаешь, что я имею в виду?

Клин кивает; ему в точности известно чувство, которое она описывает.

– Нашел он именно меня потому, – продолжает она, – что была совсем одна в этой огромной школе, и мне отчаянно был кто-то нужен. Он был таким одиноким. Ни семьи, ни друзей, практически невидимка для всех остальных. Он заботился обо мне, видел, сколько у меня стресса, и понимал, почему каждый день мне необходимо что-то, чтобы продержаться до вечера.

Колин кивает; он обнаруживает, что по лицу у него слезы катятся, но это его уже не смущает.

– И когда я поняла, что он такое, – покачав головой, она издает смешок. – Когда я узнала, что он уже умер? Здесь? Что он – призрак этого места? С этим я справиться могла. Но исчезновения? Вот это меня сломало, – шепчет она. – Сколько уже нет твоей Люси?

– Двадцать четыре дня.

Она вздыхает с сомнением, качает головой:

– Двадцать четыре дня – к этому можно привыкнуть. Двадцать четыре – с этим можно жить.

В горе у Колина поднимается тошнота при мысли о хотя бы еще одном дне.

– Он исчез, потому что ты была несчастлива? – спрашивает он.

– Не знаю, почему он ушел. Я пошла на реабилитацию, и он не навестил меня ни разу. Начала употреблять опять, и вот он тут. Говорит, что все в порядке, что мне это нужно. Чуть ли не уговаривает. В первый раз он исчез на шесть дней. Во второй я не видела его сорок три. И это еще был не предел.

Колин не может больше сидеть, ему необходимо двигаться, каким-то образом избавиться от этого чувства, вцепившегося в его внутренности. Он вскакивает, шагает к другой стене палаты, вжимая кулаки в живот:

– Как долго?

– Два года. У меня было два года с ним, а потом на два года он исчез. Я к тому времени давно уже завязала, но тут пошла тяжелая полоса. – Мэгги устало прижимает пальцы к глазам, делает глубокий вдох. – Взяла в медпункте таблетки. Когда вернулась к себе, он был там, сидел за кухонным столом, как ни в чем не бывало. Будто я вышла за чашечкой кофе, а он сидит, ждет, когда я вернусь. Но времени прошло слишком много, Колин. Я не смогла.

– Два года? – Ужас стискивает ему легкие ледяным кулаком, тянет вниз, и его охватывает ощущение, будто он сейчас провалится внутрь себя самого. Он пойдет за Люси куда угодно. Он вообще больше не представляет, как без нее быть. Мэгги все стоит перед ним, но ее фигура будто пошатывается, подернувшись дымкой. Он протирает глаза.

– Он до сих пор жил в воспоминании о том вечере. А я-то успела за это время прожить два года – ходила на учебу, возвращалась домой, искала его, боролась с зависимостью. Каждый день, все два года. И тут появляется он. Моя жизнь катится псу под хвост, а он сидит, сияет, будто в лотерею выиграл. Так что я от него ушла. Жаль, надо было сказать ему оставить меня в покое, еще когда он вернулся в первый раз.

Колин не знает, смог бы он это сделать. Вряд ли для него возможно было бы отказаться от Люси, неважно когда.

Он понимает, что произнес это вслух, только когда Мэгги грустно отвечает:

– Ты еще дойдешь до этого. Найдешь в себе силы. Может, когда она в первый раз исчезнет больше, чем на месяц. Может, когда вернется домой на час, а потом ее опять не будет рядом много дней. Или, может, она добьется своего, и ты все сделаешь для нее сам, своими руками.

Он едва понимает, что она говорит, но заставляет себя сказать:

– И он исчез навсегда?

Она закрывает глаза; несколько беглых слезинок скатываются по щеке:

– Я не знаю.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Вскоре после того, как он вернулся. Эти истории… Тут их рассказывали всегда. Я далеко не сразу поняла, что мертвые здесь не могут покинуть школу, выйти за ворота. Я… перестала смотреть.

Она выпрямляется, встряхивает головой и достает салфетки из нагрудного кармана своего халата.

– Не знаю, что труднее. Вынести все это или отпустить его. Не знаю. Просто не знаю.

Где-то звонит телефон, и магия рушится; лампы дневного света будто опять загораются в полную силу; падает звонкая тишина.

Она идет к выходу, вернувшись в привычный рабочий режим, уже на ходу говорит ему поберечь себя. Но он обнимает ее крепко-крепко и говорит «спасибо».

* * *

Всю дорогу до кладбища Хиллкрест Колин твердит себе, что увидеть могилу Люси – совсем не то же самое, что увидеть ее саму. Но ему нужно по-настоящему выговориться, а ему ясно, что прямо сейчас она – единственная, кто способен понять абсолютно все.

Он паркует машину и начинает путь по тропинке, которая вьется через ухоженные лужайки, которые когда-нибудь – через несколько месяцев – будут оглушительно-зелеными, а пока спят, бурые, обнаженные. Смотрит на знакомую узенькую дорожку, которая ведет сквозь рощицу голых, узловатых деревьев. Могилы в той стороне лежат в тени гигантского дуба; осенью земля там покрыта желудями, а летом – пятнами света и тени. Но даже когда здесь сияет солнце и зеленеет трава, Колин всегда ощущает странный вакуум в этом месте. Он давно не ходил этой дорожкой туда, где лежат его родители и сестра – не бывал на их могилах уже больше двух лет.

Но стремление увидеть Люси – это совсем другое; оно жжет ему грудь, гонит вперед. Сверяясь с картой, он идет прямо, потом сворачивает к участку, отделенному от прочих кованой изгородью. Он сам не знает, что ожидает увидеть, но с каждым шагом сердце все тяжелее в груди; под ногами чавкает слякоть.

На ходу он сравнивает надписи на надгробьях с картой:

Мэри Джорджи Стивенсон,

любящая жена, мать, сестра.

1923–1984.

Джеремия Хансен,

наш отец.

1901–1976.

Имена, слова, даты. Целые жизни, сведенные всего к паре фраз.

А потом, посреди большого участка, обнесенного узорной изгородью, он замечает одно-единственное надгробие. Странно видеть ее здесь совсем одну, в стороне от других могил. И тут до него доходит, что места рядом с ней, должно быть, пустуют в ожидании ее родителей.

Руки у него сжимаются в кулаки, и он стоит, глядя на простую надпись, на хрупкие очертания цветов, выбитые в полированном граните. У него зудят пальцы от желания прикоснуться к буквам, составляющим ее имя, понять, такие же ли они настоящие на ощупь, как она сама; понять, осталось ли от нее хоть что-нибудь – здесь.

– Привет, – говорит он каменной плите, – Люсия Рейн Грей. С 1981 по 1998. Любимая дочь и подруга.

Он чувствует непонятную ярость при виде этого, такого обычного памятника, и с его губ срывается несколько отборных ругательств. Вздрогнув, он оглядывается. Он по-прежнему один, но его наверняка было слышно на другой стороне холма.

– Вы что, шутите? Могли бы и постараться немного.

Он запихивает замерзшие руки поглубже в карманы и смотрит вдаль, поверх могил. Ни деревьев, ни домов, – ничего, что могло бы сдержать ветер, впивающийся холодом ему в бок, подхватывающий с могил увядшие цветы и несущий их, завывая, вниз по холму, прочь от тех, кому они предназначались. При всех стараниях ветра здесь царит почти сверхъестественная тишина. Колин садится на мокрую жесткую траву, растушую на ее могиле.

– Прошлым вечером танцы были, – говорит он. – Джей пошел с Амандой.

Он улыбается, в точности представив себе ее реакцию.

– Я собирался тебя пригласить, но… – Он подбирает камешек, поворачивает в ладони. Низ камешка мокрый и блестит, как оникс, но верхушка сухая и белая, непрозрачная. Просто удивительно, как вода способна преобразить простой камень так, что он выглядит драгоценностью с одной стороны и осколком цемента – с другой. Прямо как озеро.

– Я тут, на этой стороне кладбища, в первый раз, и да, тут жутковато. Ты знала, что мои родители – прямо вон там? Подумать только, как это странно: для меня уже было приготовлено местечко на семейном участке, когда тебя хоронили. – Колин качает головой, и холод, воспользовавшись этим, пробирается к нему под одежду. – А ведь правду говорят, что на кладбищах жутко. Можно подумать, тут полно призраков и смерть повсюду, но они просто… такие пустые. Это-то самое странное и есть, ощущение, что это место – совершенно пустое и заброшенное. Да кому надо тут болтаться? Не удивительно, что ты решила появиться вновь на тропинке, где деревья есть, и вода…

Он опять замолкает, подняв взгляд к низко нависшему белому небу. Между тучами виднеется прогал, похожий на водоворот, и он представляет, что именно туда засасывает улетающие души.

– Странно, конечно, но я рад, что это именно я его увидел, как он тебя забрал. Мне хочется думать: то, что его поймали тем вечером, было не зря. Вселенная – твой должник, Люси. Ты заслуживаешь вернуться.

Он прочищает горло, делает глубокий вдох, пытаясь сделать так, чтобы узел в животе развязался.

– Ну, в общем, я понимаю, что разговариваю сам с собой. Тебя здесь нет, потому что иначе ты давно бы уже сообразила, как создать себе тело из всего этого. Но я знаю, где ты. Думаешь, это странно, что я понимаю – все эти люди здесь, на кладбище, их действительно больше нет, но то, что нет тебя – я принять не могу? На маминой могиле я ни слова не сказал, потому что какой смысл? Она ушла уже давным-давно. Ты знаешь, что я даже лицо ее едва помню? – Он пожимает плечами, бросает камешек на землю. – Но не твое. Я помню каждую твою улыбку, и прошлой ночью я, наверное, полчаса представлял себе во всех подробностях выражение, какое бывает у тебя, когда ты заплетаешь косу. Я знаю, как ты держишь карандаш, и ты всегда кладешь правую ногу на левую и почти никогда – наоборот. И я знаю, где ты, Люси. Никогда раньше я не чувствовал, что кто-то ждет меня, Люси, ни сестра, ни мама с папой. Это всегда была только ты.

Он глядит вниз, на мертвую траву у себя под ногами, и срывает один стебелек. Корень у него нежный и зеленый, несмотря на то, что верхняя часть – сухая и желтая. Трава все еще жива там, под землей.

– Последние пару недель я все думал, как такое могло произойти, и, мне кажется, теперь я понимаю. Меня здесь быть не должно. Дот мне это не раз говорила – шутила, что у меня девять жизней, – но я никогда особо об этом не задумывался, понимаешь? Я должен был погибнуть вместе с родителями – и, по крайней мере, еще раз десять после этого. Даже карьер меня не пугал. Когда я упал и сломал руку? Вот тогда в первый раз я подумал: вот и все. Это конец. Но это был не конец. Ты смотрела за мной, ждала, и мне кажется, что эта самая мысль, наконец, призвала тебя сюда. Для меня не все было кончено, и для тебя тоже не все кончено. Мы связаны так, как никто другой в мире. Я не дал человеку, который убил тебя, уйти, а ты вернулась обратно, потому что знала, сколько я потерял.

Он роняет травинку и проводит рукой по другим пожелтевшим стеблям, крепко сидящим в земле.

– Думаю, я пытаюсь тут сказать – я надеюсь, что ты ждешь меня, Люси. Потому что в этот раз я проведу тебя через ворота, а не наоборот.

Глава 35

Она

Люси делает вдох. Выдох. Открывает глаза навстречу сверлящему желтому свету больничных ламп. Она в коридоре медпункта.

Из дверей палат не доносится ни звука, и тут ее охватывает паника: она опять исчезла.

Как долго ее не было?

Она встает, тихо подходит к ближайшей двери.

Осторожно заглядывает в палату и видит Колина, спящего на боку. Облегчение затапливает ее теплой волной. Трубки, идущие от капельницы, ныряют под одеяло, и ей видна только лохматая макушка, торчащая наружу. Такое чувство, что только теперь она может снова дышать, зная: у него все хорошо, настолько, что его переправили сюда из больницы.

Ей не хочется будить его своим холодным прикосновением, так что она садится у койки и ждет.

Она обещает никогда больше не возвращаться в озеро. Обещает не дать Колину вернуться туда тоже.

Все в порядке, говорит она себе. Именно этого она и хотела, чтобы Колин был в безопасности; это – прежде всего. С каждым вдохом она чувствует себя все сильнее, будто воздух, минуя легкие, напрямую встраивается в ее тело, клетка за клеткой.

– Прошу прощения? – Слова и тон совершенно не совпадают; вот она, ледяная вежливость, только «лед» здесь уместнее заменить «кислотой».

Люси вскидывает голову и натыкается на взгляд знакомых темно-карих глаз Мэгги. Она не думала, что медсестра встретит ее с распростертыми объятьями, но откровенную злость на ее лице Люси увидеть не ожидала.

– Какого дьявола ты тут делаешь? – шипит Мэгги, бросая быстрый взгляд на кровать.

– Жду, когда он проснется.

Мэгги опять смотрит на укутанную фигуру, потом снова – на Люси, так, будто она явилась сюда голой.

– Девушка, вы с ума сошли? Это не Колин.

Стул со стуком падает на спинку, когда Люси встает.

– Где он? Я оставила его в больнице, но очнулась здесь. Я думала…

– Оставила? – спрашивает медсестра все тем же злым шепотом и тянет Люси к двери. – Оставила – типа вышла на минуточку? Воздухом свежим подышать? Люси, Колина выписали из больницы три недели назад.

– Три недели? – переспрашивает Люси, чувствуя, как свинцовый шар страха давит ей внутренности. Мэгги кивает и берет карту с койки спящего незнакомца. Ее слова становятся на место у Люси в голове, как куски головоломки. – Какой сегодня день?

– Воскресенье. И он только что был здесь, искал помощи, чтобы тебя найти. У мальчика было такое лицо, будто он каждый камешек готов перевернуть, если понадобится. – Мэгги качает головой, и Люси понятно – она считает, что он зря старается. – Будто это имеет значение. Я сказала ему, что это произойдет, что ты исчезнешь без следа, а он останется здесь, пытаясь собрать себя по кусочкам. Такие, как ты, годятся только сердца разбивать. Счастливыми и здоровыми мы вам не нужны, нет. Вам нужно сломать нас, до крайности довести, взять с собой туда, где нам делать совершенно нечего. Будем надеяться, он умнее, чем была я.

Мэгги выходит из палаты и направляется в кладовку.

– Когда? – спрашивает Люси, следуя за ней, чувствуя, как внутри постепенно нарастает гнев.

– Я занята, – отвечает Мэгги через плечо. – А теперь прошу меня простить.

В этот раз Люси сама хватает ее за руку, чтобы остановить. Вгаза Мэгги распахиваются, и Люси сразу становится понятно: что-то изменилось. Мэгги отводит взгляд от руки Люси, стиснувшей ее запястье – костяшки белые от напряжения, кожа плотная и теплая, – чтобы взглянуть ей в глаза.

– Оставь ты мальчика в покое. – В ее голосе звучит гнев, но не только. Еще страх.

Глаза у Люси застилает красным, воздух начинает волнами ходить по комнате. Мэгги ахает; ее рука взлетает к лицу как раз, когда из носа вдруг появляется алая струйка крови.

– Когда! – к собственному удивлению, орет Люси.

Мэгги вырывает руку; вид у нее испуганный и растерянный.

– Где-то… Где-то полчаса назад, – говорит она, пошатываясь.

Ярость исчезает так же быстро, как и появилась, и Люси в ужасе смотрит на собственные пальцы. Она протягивает руки к Мэгги.

– Простите, – начинает она, думая как-то помочь. – Я не знаю…

– Уйди от меня, – говорит Мэгги, отшатываясь назад, и падает на пол. Ее темная кожа становится неестественно-бледной, и кровь течет все сильнее, пятная ее белый сестринский халат. Когда она падает, то задевает металлический столик, и лежавшие на нем предметы с грохотом падают на пол. На шум из коридора прибегает женщина. На ней пальто и перчатки – она явно только что вошла сюда с улицы.

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, – бормочет Люси, сжимаясь, пятясь обратно в тень. Женщина пытается справиться с телефоном, стараясь одновременно помочь Мэгги, которая лежит в расползающейся луже крови.

Никто даже не замечает Люси, которая, пошатываясь, выходит из комнаты, даже когда она спотыкается в коридоре о стул, который с грохотом летит по линолеуму.

Что происходит?

* * *

Правду говорят о велосипедах. Поскольку денег ни на такси, ни на телефон у нее нет, Люси берет без спросу велосипед, который кто-то оставил у медпункта, и без проблем вспоминает, как садиться и как держать равновесие. Уже на полпути через двор ее осеняет, что все равно она не знает даже номера его сотового. Руки у нее ходят ходуном, но она только крепче стискивает руль, не смея оглянуться, не смея даже подумать о том, что только что произошло. Ей необходимо добраться до Колина.

К тому времени, как Люси добирается до общежития, она уже совсем запыхалась. На парковке стоят две полицейские машины, и там же она замечает машину Дот, но заглянуть на кухню, чтобы спросить, не видела ли она Колина, Люси не рискует.

Она едет дальше, замечая, что народу на дорожках как будто больше обычного. Ребята и девчонки толпятся группками, обмениваясь тихими, но встревоженными репликами, и Люси лавирует между ними, потом прислоняет велосипед к стене Этан-холла. Она замирает, заметив охранника, который разговаривает со знакомым ей учителем. Это кажется невозможным, но чувство вины твердит ей, что ищет он именно ее. А прямо сейчас Люси ощущает себя настолько живой – будто каждая клетка пульсирует в такт биению собственного сердца, – что, наверное, надежды проскользнуть незамеченной у нее нет. Она кажется самой себе чем-то вроде рекламного плаката с подсветкой.

Группка болтающих между собой девушек подходит к дверям. Они движутся подобно косяку рыбок, затерявшись в потоке перешептываний. Люси старается незаметно присоединиться к группе, и, наверное, у нее выходит, потому что вот она проходит через дверь, а вот – несется вверх по лестнице, молясь, чтобы Колин был у себя. Пульсация музыкальных ритмов доносится до нее еще с лестничной площадки.

Она бежит по коридору, и, не желая тратить время на стук, врывается в комнату. Джей сидит у компьютера, положив подбородок на руки.

– Я уже слышал, – говорит он мягко, но очень серьезно.

Люси резко тормозит и начинает озираться в поисках Колина.

– Что?

– Он умер вчера ночью.

Ничего не понимая, она трясет головой.

– Кто умер вчера ночью?

– Твой друг Алекс.

У Люси больше нет ног. Они подгибаются под ней, и она садится прямо кучу грязного белья, наблюдая, как мир вокруг вращается чересчур быстро, чтобы взгляд мог за что-либо уцепиться.

– Что?

– Да, прошлой ночью. Ремиссии у него никогда не было, просто он никому не сказал. – Джей указывает на экран, где открыта страничка с новостями – он читал их, когда она вошла, но она уже ползет к двери, ощущая внезапно нахлынувшие ужас и тошноту. Страх сковывает ей ноги, потому что, если Джей здесь, а Колин – нет… Люси смотрит вниз, на свои руки. Она настолько плотная, что видно, как кожа перекатывается у нее между пальцами, когда она щиплет себя за руку.

Мое присутствие помогает ему бороться с раком, и с каждым днем ему становится лучше. И я с каждым днем чувствую себя все сильнее.

Другие дети, такие, как ты? Все они хотят забрать кого-то с собой. Постарайся не сделать этого, Люси.

– Где Колин? – спрашивает Джей, заглядывая ей за спину. – Не уверен, что он уже знает. Но может быть, поскольку он теперь у Джо обретается, и…

– Джей, я думаю, что Колин пошел на озеро, чтобы меня найти.

* * *

Джей начинает швырять оборудование в сумку, кричит Люси подождать секунду, пока он наберет 911. Но она не может ждать. Каждая частичка ее тела стремится за дверь, вниз по ступенькам, скорее туда, где, как она знает, сейчас находится Колин.

У нее жжет в груди от того, что она бежит, увязая в снегу, но, взглянув себе под ноги, она видит две переплетающиеся цепочки следов. Одинаково глубоких. Ее и Колина. Лед предупреждающе стонет под ее весом, и в первый раз она падает, поскользнувшись, треснувшись своим новым твердым бедром. Ближе, еще ближе.

Люси охватывает ужас при мысли о том, насколько она стала сильной. Единственное, что заставляет ее двигаться дальше – это то, что она все еще здесь. Если бы Колин умер, она бы просто исчезла, правда?

– Я уже почти здесь. Пожалуйста, не надо меня искать. Я здесь.

У кромки льда лежит кучка одежды. Джинсы, ботинки, его любимая синяя толстовка. В воде – ни пузырька, ни ряби, ни движения. Только синяя вода, сгущающаяся в темноту.

Ее крик разносится под деревьями, отражается от поверхности воды. Отчаяние разрывает ее пополам, прижимает к тонкому, хрупкому льду.

Последний кусочек головоломки встал, наконец, на место.

Я не Хранитель. Я приманка.

Она чувствует, как по щекам текут горячие струйки – ее первые слезы с тех пор, как она пробудилась здесь. В отдалении воздух сверлят сирены, разносясь далеко в пустой тишине над озером. Ближе. Ближе.

На ее глазах кучку одежды начинает заносить пушистыми хлопьями снега. Она поднимает взгляд к небу, но туч нет, только сияющая синева. Подняв к лицу руки, Люси видит, как ее плоть распадается на снег, и пепел, и чистый воздух. Смотрит, как ее подхватывает и разносит ветер.

Эпилог

Не все было так просто, как она ожидала: погружение во тьму, а потом – вот он, ждет ее на той стороне. Она двигалась, повинуясь тому же инстинкту, что вел ее в прошлый раз. Но очутилась в своем зазеркальном мире одна, только на этот раз больше сознавая саму себя. Ей никогда раньше не было здесь одиноко, потому что стоило ей только взглянуть в небо – и она видела его. Но когда она вернулась одна, она помнила каждую минуту с Колином, каждую улыбку, каждое прикосновение.

Время стало ее единственным, не слишком веселым товарищем. Оно вилось, как ленивая река, то почти совсем останавливаясь, то летя мимо в те моменты, когда Люси позволяла себе насладиться воспоминаниями о том, как они были вместе. В озере минуты текли совсем по-другому, чем над ним. Минута здесь могла стать секундой на земле, или годом, или больше. Сколько времени у него уйдет, чтобы добраться сюда? Сколько времени уже прошло?

Каждый раз, как всходило солнце, она думала: сегодня – тот день, когда мы, наконец, опять будем вместе. Каждый день она шла к воротам, но стремление пройти насквозь, наружу, угасло, будто ветер унес его вместе с ее телом, обратив в снег.

А потом все изменилось.

Настало утро, и оно было каким-то другим, холодным, как в тот день, когда он впервые погрузился в озеро: воздух – как нож, и ты колеблешься, прежде чем впустить его себе в легкие, даже если именно это придает тебе форму, и самые холодные частицы – это то, из чего ты состоишь.

Этим утром у нее было необъяснимое чувство, что произойдет что-то хорошее. В такую погоду глаза у Колина, бывало, светились золотом, и она знала, что он думает о том, как упадет в воду и будет касаться ее теми же, что у нее, руками, теми же губами, той же кожей.

На тропинке, конечно же, никого не было. Пушистый снег укрыл землю и траву. Яблоки, что висели, спелые, на ветках днем накануне, теперь лежали, сияя, как рубины, в снегу. А потом появился он.

В его глазах плескалось замешательство. Он посмотрел на свои руки, на яблоки в снегу, на голубое, как лед, небо, на лежавшую перед ним тропинку. Когда он увидел Люси, лицо у него прояснилось, и он моргнул, раз, другой, и во второй раз на его лице была ее любимая улыбка.

Примечания

1

Перевод Валентина Савина.

Content

Кристина Лорен
Совершенство

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания