Бомбы и бумеранги (сборник)

© В. Бакулин, Л. Демина, составление, 2015

© Бакулин В., Батхен Н., Белаш А. и Л., Венгловский В., Гелприн М., Давыдова А., Дробкова М., Золотько А., Камша В., Кокоулин А., О'Коннор Э., Минаков И., Остапенко Ю., Парфенова А., Перумов Н., Раткевич Э., Рэйн О., Сафин Э., Свержин В., Шаинян К., Ясинская М., 2015

© ООО «Издательство АСТ, 2015

* * *

Ник Перумов

Молли из Норд-Йорка

1

Трубы, изрыгающие черный дым, низкие облака – дымные столбы упираются в серую крышу, словно поддерживая. Облака переваливают через острые грани хребта Карн Дред, спускаются вниз, в долину, к берегам широкой Мьер. Река впадает в Норд-Гвейлиг, Северное море, а возле самого устья раскинулся Норд-Йорк.

Это он дымит трубами, сотрясает ночь фабричными гудками. Это в его гавани стоят низкие и длинные дестроеры с крейсерами, и здоровенные многотрубные купцы, и скромные каботажники. От порта тянутся нити рельсов к складам и мастерским, казармам и фортам.

Дышат огнем топки, жадно глотая черный уголь. Клубится белый пар вокруг напружившихся, словно перед прыжком, локомотивов; и породистые, словно гончие, курьерские; и пузатые двухкотловики, что тянут с Карн Дреда составы со строевым лесом, рудой, особо чистым углем, который единственный годится для капризных котлов королевских дредноутов.

Корабли увозят все это добро и из порта. Уползают, словно донельзя сытые волки от добычи.

Улицы в Норд-Йорке, в нижней его части, узкие, словно ущелья. По дну их пыхтят паровички, тащат вагонишки с фабричным людом, развозят грузы. Дома тут высоченные, в полтора десятка этажей и даже того выше. Окна узкие и тусклые, хозяйки не успевают отмывать стекла от сажи. В коричневых ящиках под окнами – отчаянно тянутся к свету узкие стрелки лука. Без лука никак – зимой в Норд-Йорке частенько гостит цинга.

Выше по течению и по склонам берега улицы становятся шире, дома – ниже. Здесь народ одет лучше, больше пабов, кофеен и лавочек. Здесь живут лучшие мастера, инженеры, офицеры королевского гарнизона, механики и машинисты бронепоездов, прикрывающих шахты, карьеры и лесопилки на склонах Карн Дреда.

И еще здесь, на Плэзент-стрит, 14, живет доктор Джон Каспер Блэкуотер с семьей. Доктор Джон работает на железной дороге, пользуя путевых рабочих и обходчиков, смазчиков, стрелочников, семафорщиков, телеграфистов, он вечно в разъездах на мелкой своей паровой дрезине – паровоз с полувагоном, где есть операционная, где можно принять больного и где в узком пенале купе спит сам доктор, когда не успевает за день вернуться обратно в Норд-Йорк.

– Фанни! Скажи маме, что я дома!

Молли Блэкуотер, двенадцати лет от роду, захлопнула дверь, помотала головой под низко надвинутым капюшоном. На улице валил снег. Через Карн Дред перевалила очередная масса облаков.

Фасад у таунхауса семьи Блэкуотеров узок, всего два окна с дверью. За парадными дверьми – длинный холл, дальше – гостиная, столовая с кухней. Слева от холла – папин кабинет. Он такой маленький, что там почти ничего не вмещается, кроме книжных шкафов да письменного стола. Тем не менее папа там тоже принимает больных – ну, когда оказывается дома.

Мебель в доме доктора Джона Каспера Блэкуотера темная, основательная, дубовая.

Молли наконец справилась с плащом и капором. Фанни, служанка, уже, по моллиному мнению, ужасно-преужасно старая, ей ведь уже тридцать пять лет! – появилась из глубины дома, приняла заснеженную пелерину.

– Ботики, мисс Молли. Смотрите, сейчас лужа натечет. Матушка ваша едва ли будет довольна.

– Не ворчи, – засмеялась Молли, скинула как попало теплые сапожки и устремилась мимо горничной к лестнице на второй этаж, лишь на миг задержавшись перед высоким, в полный рост, зеркалом. Кашлянула – она всегда кашляла, когда зимой над городом скапливался дым от бесчисленных плавилен, горнов и топок.

В зеркале отразилась бледная и тощая девица, с двумя косичками и вплетенными в них черными лентами. Курносая, веснушчатая, с большими карими глазами. И, пожалуй, чуточку большеватыми передними зубами. В длинном форменном платье частной школы миссис Линдгроув, южанки аж из самой имперской Столицы, – платье темно-коричневом с черным же передником и в черных же чулках.

Внизу – слышала Молли – Фанни потопала на кухню. Мама, наверное, где-то там. Молли сейчас приведет себя в порядок и спустится. Правила строгие – не умывшись, не смыв с лица угольную копоть, что пробирается под все шарфы и маски, нельзя появляться перед старшими.

Фанни, понятное дело, не в счет. Она прислуга. Перед ними можно.

Младшего братца Уильяма, похоже, еще не привели домой с детского праздника. Ну и хорошо, не будет надоедать, вредина. Всего семь лет, а ехидства и вреднючести хватит на целую дюжину мальчишек.

Молли распахнула дверь своей комнатки – как и все в их доме, узкой и длинной, словно пенал. Окно выходило на заднюю аллею, и девочка не стала туда даже выглядывать. Мусор, какие-то ломаные ящики, конский навоз и еще кое-кто похуже – чего туда пялиться? Приличные люди – и приличные дети – там не ходят.

В комнатке всего-то и помещалось, что умывальник, шкаф, узкая кровать да небольшой стол у самого окна. Книги, карандаши, машинка для их точки, резинки всех мастей и калибров. Огромная готовальня. Рисунки.

Рисунки были повсюду. На кроватном покрывале, на столе, под столом, на стуле, на шкафу, под шкафом – и, разумеется, покрывали все стены.

Но если кто думает, что юная мисс Блэкуотер рисовала каких-нибудь единорогов, пони, принцесс или котят с мопсами, он жестоко ошибается.

На желтоватых листах брали разбег невиданные машины. Извергали клубы дыма паровозы. Поднимали стволы гаубиц бронепоезда. Под всеми парами устремлялись к выходу из гавани дестроеры.

Пейзажи Молли не интересовали. Впрочем, как и люди. Да и машины на ее рисунках были не просто машинами – а их планами. Детально и тщательно вычерченными, проработанными по всем правилам. На столе, пришпиленный, ждал ее руки очередной механический монстр – уже неделю Молли, высунув от старания язык, пыталась изобразить сухопутный дредноут, бронепоезд, которому не нужна будет железнодорожная колея.

Поплескав в лицо водой и сменив форменное платье на домашние фланелевую рубаху и просторные штаны, Молли устремилась обратно на первый этаж.

Отвоевать право ходить так дома стоило ей нескольких месяцев скандалов и ссор, пока папа наконец не сдался.

– Здравствуйте, мама́. – Молли склонила голову.

Мать стояла посреди гостиной, в идеальном серо-жемчужном платье, скромном, но, по мнению Молли, в таком можно было хоть сейчас отправляться на королевский прием в Столице. Волосы стянуты на затылке в тугой узел, взгляд строгий.

– Молли. – Мама ответила легким кивком.

– Позволено ли будет мне сесть?

– Садитесь, дорогая. Папа задерживается, как всегда, так что обедать будем без него, когда вернутся Джессика и Уильям. Не сутультесь, дорогая. Осанка, девочка, осанка! И руки, Молли, где твои руки? Где и как держат руки приличные, хорошо воспитанные мисс?

– Простите, мама… – Молли поспешно развернула плечи, сложила руки на коленях.

– Вот так, дорогая. Хорошие привычки надлежит прививать с детства. Итак, милая, как дела в школе?.. Молли, не спешите, не глотайте окончания слов и не начинайте фраз со слова «потому». Прошу вас, золотко, я слушаю.

* * *

– Гляди, Молли, «Даунтлесс»! «Даунтлесс» пошел!

– Ничего подобного, – фыркнула Молли. – «Даунтлесс» с одним орудием, носовым. Это «Дэринг». Пушку на корме видишь? Двенадцатифунтовка. Недавно только поставили.

– Все-то ты знаешь, – обиженно прогундел рыжий мальчишка с оттопыренными ушами. Он и Молли сидели на карнизе высоко поднимавшегося над гаванью старого маяка. Маяк уже не работал – вместо него построили новый, вынесенный далеко в море.

– Разуй глаза, Сэмми, – отрезала Молли, – и ты все знать будешь. «Даунтлесс», «Дэринг» и «Дефенсив» – три систершипа. Только что пришли с Севера. С канонеркой «Уорриор».

– Эх, хоть одним бы глазком увидеть, – вздохнул Сэмми, – как они там, за хребтом, по берегу бьют…

Да. Хребет Карн Дред был северной границей Империи. За ним тянулись бескрайние леса, как далеко – не сказал бы ни один имперский географ. Когда-то давно страна, где жила Молли, была островом. Бриатаннией. Но потом – потом случился Катаклизм. Тоже очень, очень давно. И остров сделался полуостровом. Пролегли дальние дороги, зазмеились реки, озера раскрыли внимательные глаза.

И туда, за острые пики Карн Дреда, пришли невиданные раньше тут жители. Жители с непроизносимым именем Rooskie.

Молли вздохнула, поглубже натянула настоящий машинистский шлем. Его ей подарил папа, а ему он достался от механика, которому папа спас ногу, пробитую круглой пулей из додревнего мушкета этих самых Rooskies.

Порыв ветра швырнул в лицо жесткую снежную крупу пополам с угольной гарью; рыжий Сэмми чихнул, Молли закашлялась, заморгала, поспешно опуская на глаза здоровенные очки-консервы. Очки тоже подарил папа. Такими пользуются путевые обходчики на самых глухих ветках, подходящих к отдаленным карьерам и лесопилкам.

Сэмми глядел на подругу с неприкрытой завистью. Конечно, на Молли теплая кожаная курточка на меху, исполосованная застежками-молниями, штаны из «чертовой кожи» со множеством карманов, высокие ботинки с пряжками. В школе приходилось носить форму, но в прогулках по городу мама Молли уже не ограничивала. Особенно сейчас, гнилой зимою.

Сам же Сэмми дрожал в худом и явно тонковатом пальто, истертом на локтях почти до дыр. Ботинки тоже вот-вот запросят каши, а клетчатые брюки – испещрены заплатами.

Сэмми жил «за рельсами» – за Геаршифт-стрит, по которой к порту, заводам и вокзалу ходил паровичок. На Геаршифт кончался «приличный», как говорила мама, район и начинались кварталы «неудачников», как говорил папа. «Впрочем, – добавлял он неизменно, – лечить их все равно надо. Таков долг врача, не забывай об этом, Молли, дорогая».

Ни мама, ни папа Блэкуотеры не одобрили бы пребывания их дочери в компании мальчишки «с той стороны». Впрочем, Молли уже успела усвоить, что рассказывать и делиться надо далеко не всем. Даже с родителями. И особенно – с родителями.

– А моего папку отправили сегодня, – сказал Сэмми, провожая взглядом «Даунтлесс», который на самом деле «Дэринг». – Новую ветку тянуть. Через ущелье Кухир.

– Кухир? – удивилась Молли. – Это же… на ту сторону!

– Ага, – Сэмми шмыгнул носом. – А там эти… Rooskie.

Ага, подумала Молли. Rooskies очень не любили, когда на их границах начинали рубить лес, засыпать овраги, строить мосты через горные реки или пробивать тоннели.

– «Геркулес» отправили их защищать, во! – нашел наконец Сэмми повод для оптимизма.

– «Геркулес»?! Во здорово! – искренне восхитилась Молли. – Эх, жаль, я не видела…

– Ночью уехали, – чуть снисходительно сказал Сэмми. – Вы ж еще спите в такую рань. Только мы встаем, заводские.

– И «Гектор», наверное?

– Не, «Гектор» по-прежнему в ремонте. – Сэмми с важным видом почесал нос. – Не починили еще. «Геркулес» один отправился.

«Геркулес» был самым большим и мощным бронепоездом в Норд-Йорке. Два двухкотловых паровоза, самых сильных, что производили заводы Империи, шесть боевых броневагонов, два вагона-казармы, вагон-штаб с лекарской частью; Молли безошибочно перечислила бы количество и калибры всех до единого пушек и пулеметов, которыми щетинилась бронированная громада, сейчас, знала она, выкрашенная в смесь грязно-серых и грязно-белых изломанных полос.

Ходила с «Геркулесом» всегда и малая бронелетучка с краном и запасными рельсами-шпалами, на случай, если какая-то досадная причуда судьбы повредит пути. Зачастую страховать гиганта отправляли и старенький заслуженный бронепоезд «Гектор», пускали вперед, отчего тот и претерпевал регулярно всяческий ущерб.

Но на сей раз «Геркулес» отправился один. Значит, дело действительно срочное.

Молли не успела обдумать все это, потому что в порту заревел гудок. Два буксира осторожно тянули к причалам низко сидящую громаду «Канонира», тяжелого монитора береговой обороны. Он ушел из гавани четыре дня назад и – говорил папа за ужином – не ожидался раньше, чем через две недели.

Что-то и впрямь случилось.

– Молли, ты глянь! – аж задохнулся рядом Сэмми.

Солнце скрывали низкие тучи, к ним примешивалась всегдашняя дымка, висевшая повсюду в Норд-Йорке, сыпала снежная крупа, но Молли все равно отлично видела, что монитор сидит в воде почти по самую палубу, куда глубже, чем полагалось. Увидела следы гари на серых боках рубки и боевой башни с торчащими жерлами четырнадцатидюймовых орудий. Сбитые ограждения мостика, отсутствующие стеньги и леера; из окрестностей трубы исчезли выгнутые раструбы воздухозаборников, без следа сгинули оба паровых катера. Нет и пары скорострелок правого борта («QF орудие Мк II калибром 4⅝ дюйма, длина ствола 40 калибров, вес снаряда 45 фунтов», – тотчас произнес голос у Молли в голове) – на их месте выгнутые и перекрученные полосы металла, словно зверь драл лапами древесную кору.

Что случилось? Почему? У Rooskies же нету тяжелых пушек! Да и выглядел бы монитор после артиллерийского боя совершенно иначе.

Они смотрели на медленно проплывающую громаду. А это что еще такое?

– З-зубы как б-будто? – Сэмми широко раскрыл глаза.

И точно. Кормовую надстройку наискось прорезало нечто навроде когтистой лапы, а на крыше ее четко отпечаталась огромная челюсть, словно волчья или медвежья.

– Молли, что это?

– Осколки, наверное, – неуверенно предположила та. – Мина могла взорваться, в минном аппарате, например, у дестроера рядом… осколки разлетаются, а если, скажем, еще и мачта упала как-нибудь неудачно…

– Не, Молли. – Сэмми стучал зубами от страха. – В-волшебство это, Молли, точно тебе говорю!

– Тише ты! – оборвала его девочка. – Даже вслух такого не произноси!

Магия – страшное дело. Магия – ужас и проклятие Норд-Йорка, как и всей Империи. Магия появилась после Катаклизма, как, откуда, почему – никто не знал. Или, может, знал, но детям, даже таким, как Молли, из приличных семей, ничего не говорили.

Магия не поддавалась контролю. Ею нельзя было управлять. Ее не нанесешь на чертежи, не рассчитаешь на логарифмической линейке или даже на мощном паровом арифмометре. Она приходит и властно берет подданного ее величества королевы за горло, и остается…

И не остается ничего.

Нет, сначала все хорошо и даже не предвещает беду. Тебе просто начинает везти. Сбываются какие-то мелкие желания. Ты не выучила урок – а тебя не спросили, и вдобавок отменили контрольную. Ты опрокинула оставленные молочником бутылки – а они скатились по ступеням, не разбившись. Противное рукоделие как-то само собой оказалось сделанным. Порванная куртка – целой. А на носу у противной Анни Спринклс из параллельного класса, дразнилы, ябеды и задаваки, тоже сам собой вскакивал исполинский пламенеющий прыщ, стоило только пробормотать про себя пожелание.

А потом…

Потом ты бы испугалась. Постаралась бы ходить осторожно-осторожно, учить все-все уроки и даже помирилась бы с противной мисс Спринклс.

Но было бы уже поздно.

Ночью тебя стали бы будить жуткие сны и ты просыпалась бы вся в поту, от собственного крика. Ты сделалась бы в этих снах чудовищем, призраком, ангелом Смерти, Черным Косцом, пробирающимся ночными улицами Норд-Йорка. Ты забавлялась бы, оставляя криво выцарапанные кресты на дверях, а на следующую ночь приходила бы снова, одни касанием заставляя лопнуть все панически запертые замки и засовы, шла бы по темным комнатам и забирала жизни. Забирала бы жизни детей, прежде всего – детей. С тем, чтобы потом насладиться горем и отчаянием родителей.

Но этого мало. Магия, проникшая тебе в кровь, продолжала бы свою работу.

И в один прекрасный день ты перестала бы быть человеком. Перестала бы быть молодой мисс Моллинэр[1] Эвергрин Блэкуотер, дочерью почтенного и уважаемого доктора Джона К. Блэкуотера. Ты стала бы чудовищем, самым настоящем чудовищем.

А потом – потом ты бы взорвалась. Твое тело просто не выдержало бы жуткого груза. Кровь, текущая по жилам, подобно воде по трубкам парового котла, обратилась бы в пламя. И, словно перегретый пар, вырвалась бы на волю.

Там, где была девочка, взвился бы к небу огненный столб, словно от попадания четырнадцатидюймового снаряда. На добрые две сотни футов во все стороны не осталось бы ничего живого.

Поэтому в Норд-Йорке и несет службу Королевский Особый Департамент. Их черные мундиры знает весь город. Черные мундиры и эмблему – сжатый кулак, душащий, словно змею, рвущиеся на волю языки злого пламени. Мундиры черны. Кулак на эмблеме – серебряный. А языки пламени – алые.

У них есть особые приборы – досматривающие часто устраиваются в людных местах, на вокзале, например, на конечных остановках паровичков, что возят заводских к цехам и обратно. Приходили они и в школу Молли, разумеется. Класс замер, глядя на сумрачных мужчин в черном, с начищенными медными касками, словно у пожарных, украшенных черно-бело-красным гребнем.

Прибор, похожий на камеру-обскуру, с большим блистающим объективом, глядел холодно и устрашающе. Девочки одна за другой садились перед ним, досмотрщик крутил ручку сбоку, в объективе что-то мигало и мерцало, и ученице разрешали встать.

Почти всегда.

Один раз, в прошлом году, Дженни Фитцпатрик вот так же точно, как остальные, села перед объективом, робея и комкая вспотевшими пальцами края передника; так же точно закрутил ручку бородатый досмотрщик; так же засверкало что-то в глубине аппарата, за линзами – и вдруг все замерло.

Бородатый кивнул своему напарнику с серебряным угольчатым шевроном на рукаве. Тот плотно сжал губы, вскинул голову, шагнул к треноге, на которой возвышалась камера, глянул куда-то за отодвинутые шторки, скрывавшие от учениц бок прибора – и резко положил руку на плечо сжавшейся Дженни.

Молли помнила, как двое досмотрщиков рывком подняли ее со скамьи – ноги больше не держали мисс Фитцпатрик. Впрочем, уже и не мисс и даже не Фитцпатрик.

Больше Дженни никто не видел. Шепотом передавали слухи, что всех «выявленных» отправляют куда-то в Столицу, чтобы «сделать безопасными для окружающих», однако Дженни в их класс так и не вернулась. И на свою улицу не вернулась тоже, а родители, к полному изумлению Молли, вели себя так, словно ничего не случилось, а их дочь просто поехала погостить куда-то на юг к любимой тетушке.

От мыслей про магию Молли стало совсем зябко.

– Пошли по домам, Сэмми.

– Погоди! – возмутился тот. – Смотри, «Канонира» уже почти подвели! И прожекторами освещают! Гляди, гляди, ты ж у нас его знаешь лучше, чем, наверное, его капитан! Что ж его так изглодало-то? Если не… э… ну, это самое?

Сэмми не слишком хотелось идти домой, и Молли его понимала. Кроме него, в семье еще шестеро братьев и сестер, а жили они не в таунхаусе, как семья д-ра Блэкуотера, а в двух крошечных комнатках, где кухня с ватерклозетом приходились еще на восемь таких же.

Правда, и мать Сэмми не кудахтала над ним, отнюдь нет. И не смотрела, когда он возвращается домой. Правда, уже начала спрашивать, когда он перестанет болтаться без дела и начнет зарабатывать. Все старшие в его семье уже приносили домой когда шиллинг, когда два, а когда и все пять – в особо удачных случаях.

Они остались. И смотрели на тяжко осевший монитор, осторожно подводимый к причалу. К причалу, не в сухой док – значит, чинить особо нечего.

На палубе «Канонира» суетились люди. Суетились, на взгляд Молли, совершенно бессмысленно. Что она, не видела, как швартуются мониторы? А здесь что? Ну, чего приседать подле дырок, где надлежало быть воздухозаборникам? Чего там смотреть? От этого они обратно не вырастут. А ты, моряк в шапочке с помпоном, чего уставился на пустые киль-балки? Катер сам собой не вернется.

– Как ты думаешь, – с придыханием спросил Сэмми, – что у них там случилось? Куда катера подевались? И шлюпки?

– Может, спускали, чтобы к берегу подойти? А там что-то случилось? Сам ведь знаешь, какое там море…

Сэмми знал. Норд-Гвейлиг словно сходило с ума, там, к северу от Карн Дреда. Берег вздыбливался неприступными скалами с редкими проходами, прибрежные воды превращались в сплошные поля подводных рифов, чьи острые зубья все как один смотрели в сторону открытого моря.

На «Канонире» наконец завели концы, перебросили трап. Молли видела, как из подкатившего паровика выбрались несколько офицеров – серебряные погоны, аксельбанты, обязательные к ношению в «тыловых гаванях».

Следом за ним к причалам медленно и осторожно подводили нарядную паровую яхту, все иллюминаторы в кормовой надстройке радостно сверкают огнями. А по пирсу проползла целая вереница локомобилей, глухих, закрытых, черных.

– Кто-то из пэров приехал…

Молли кивнула. Пэры Королевства частенько навещали Норд-Йорк. Наверное, куда чаще, чем любой другой город в северной части страны, почему – Молли не знала. Может, оттого, что этот город оказался ближе всего к войне? Отсюда к Карн Дреду тянулись стальные нити путей, здесь выгружались батальоны горнострелков и егерей, здесь строили и ремонтировали бронепоезда.

Про пэров в городе знали все, однако вот держались они как-то тихо и незаметно: подружки Молли в школе наперебой обсуждали светские новости из Столицы, балы, наряды и все такое прочее; а в Норд-Йорке почему-то балы устраивались редко, и гости с юга на них не появлялись, к вящему разочарованию девочек в Моллином классе.

Израненный «Канонир» и роскошная яхта пришвартовались; становилось скучновато. Сам монитор Молли и впрямь знала как свои пять пальцев, все его кочегарки и машинные отделения, погреба с элеваторами, словно наяву видела круглый погон башни, ее привод, блестящие рычаги наводки, дальномеры, раскинувшие руки на марсах. Она рисовала «Канонир» и его систершип «Фейерверкер» множество раз, даже со счету сбилась, сколько именно.

– Идем домой, Сэмми. Меня мама заругает.

– А, ну да, конечно, – вздохнул рыжий мальчишка и потер оттопыренные уши. – Пошли. Завтра придешь?

– Не знаю. У меня рукоделье не сделано. Ни шитье, ни вышивка, ни вязание.

– Бррр! – помотал головой Сэмми. – Как ты только выдерживаешь? Я б лучше розгами в школе получил, чем за шитьем сидел!

– Я б тоже, – призналась Молли. – Прутьями что, потерпел чуток и все, а тут час за часом… пальцы все иголкой исколешь, нитки на спицах путаются, крючок у меня вечно заваливается…

– Пошли, короче говоря, – заключил Сэмми.

И они пошли.

Когда они спустились с маяка, фонарщики уже зажигали газовые фонари. Проехал, громыхая по булыжной мостовой, паровик с черно-бело-красной розеткой на дверях, и Молли с Сэмом невольно потупились – смотреть вслед паровикам Королевского Особого Департамента считалось у ребят Норд-Йорка дурной приметой.

На круглых афишных тумбах кое-где поверх всего наклеены были плакаты: «Разыскиваются Особым Департаментом». Кое-кто из одержимых магией пытался бежать, не понимая, наверное, уже в своем безумии, что являет собой страшную опасность для всех. Их приходилось отыскивать. И…

И они исчезали.

2

– Молли! Молли, дорогая!

– Да, мама. – Молли, как положено, слегка поклонилась, складывая руки внизу живота.

– Папа сегодня будет весь день в больших пакгаузах. Просил принести ему обед. Вот, возьми, Фанни уже все приготовила.

Молли видела свой субботний полдень совсем иначе, но с мамой не поспоришь. Мигом окажешься на хлебе и воде – «учит дисциплине и закаляет характер», как неизменно роняла мама, назначая это наказание. За розгу, надо сказать, миссис Блэкуотер не бралась никогда, поелику, будучи дочерью прогресса, полагала подобные «дикости» уделом прошлого. Впрочем, разрешения пороть Молли в школе она подписывала безо всякого трепета. Другое дело, что Молли хватало ума не попадаться.

С термосом в одной руке и стяжкой кастрюлек в другой Молли поскакала на улицу. Зима надвигалась на Норд-Йорк, надвигалась необычно рано в этом году, высылая передовые отряды снеговых туч, гневно обрушивающихся на дымный город твердой, словно град, ледяной крупой. Настоящего мягкого снега на улицах не было, он лежал далеко в горах и предгорьях, на полях, еще не ставших карьерами или шахтами.

Паровичок весело свистнул Молли, трогаясь от остановки. Она лихо повисла на задней площадке, ловко просунув руку с термосом под поручень. Верхний город, с его трех-четырехэтажными таунхаусами, сквериками на площадях перед церквями и даже фонтаном перед Малым рынком, уступил место городу Среднему, вагончик ворвался в узкое полутемное ущелье улицы, и Молли невольно сжалась.

Сам воздух, казалось, пропитан здесь угольной гарью до такой степени, что щиплет глаза. Брусчатка изрядно разбита, от люков поднимается зловоние. Дома потянулись к небу, дыры подъездов, какой-то хлам в аллеях, обшарпанные стены и столь же облупленные вывески магазинов с пивными.

Желтые стекла в окнах нижних этажей, и сами окна забраны частыми решетками. Молли увидела пару констеблей, они не прогуливались, улыбаясь и здороваясь с прохожими, как на родной улице юной мисс Блэкуотер – а, напротив, стояли парой, внимательные и напряженные, глядя по сторонам во все глаза. Высокие шлемы, круглые очки-консервы, как у самой Молли, кожаные с металлом доспехи, делавшие их похожими на рыцарей с картинок. Молли заметила и оружие. Увесистые дубинки, револьверы у поясов, а один из констеблей даже держал на плече короткий карабин.

Кого они тут сторожили, почему были так тяжело вооружены – Молли не задумывалась. Паровичок вновь весело свистнул, они покатили дальше, громыхая на стрелках, шипя, окутываясь паром, и смотреть на это было куда веселее, нежели по сторонам.

Большие пакгаузы были действительно большими. Под высокие железные арки, накрытые выгнутыми крышами, забегали полтора десятка железнодорожных колей; часть заканчивалась тупиками, часть следовала дальше, к заводам, и дальше, к порту. Очевидно, доктора Джона К. Блэкуотера вызвали сюда к пациенту – такое случалось частенько, когда фельдшеры не справлялись.

Молли соскочила с подножки, ловко балансируя и ухитрившись не перевернуть свои кастрюли. Огромные ворота пакгаузов широко распахнуты, стоят вереницы вагонов, пыхтят маневровые паровозы, сердито и нетерпеливо отвечают им низкими гудками их линейным собратья. Отдуваются, отфыркиваясь паром, подъемники и лифты, кипы тюков, мешков и ящиков исчезают в чреве складов. Суетятся люди, грузчики в изношенных комбинезонах и ватных куртках, машут жезлами диспетчеры в оранжевых жилетах.

– Доктор Блэкуотер! Как найти доктора Блэкуотера? О, простите, мистер Майлз, это я, Молли!

– Давненько не виделись, мисси! – толстый диспетчер ухмыльнулся, хлопнув девочку по плечу. – Эк вырядилась, ну ровно машинист, хоть сейчас на «Геркулес», кабы он уже вернулся! Доктор во-он там, за тем углом, ищи ворота четырнадцать. Туда его позвали.

– Мистер Майлз, спасиииибо! – уже на бегу крикнула Молли.

С платформы на платформу по узким лестницам, словно по боевым трапам вышедшего в море монитора; Молли ловко пробиралась между паровозами и вагонами, уворачивалась от сопящих паровых подъемников-самоходов, настойчиво пробираясь к «воротам № 14».

И, наконец, увидала их – алые цифры на серой стене, покрытой паровозной гарью. К ним тоже тянулись рельсы, но рельсы не совсем обычные – с обеих сторон высокие железные колья, в два человеческих роста, густо оплетенные колючей проволокой.

И там стояли солдаты. Горные егеря, тоже в шлемах, очках, крагах. Стояли густой двойной цепью, а между ними, выходя из высоких вагонов, со стенами сплошного железа, без окон – в «ворота № 14» тянулась короткая нитка людей.

Людей, со скованными за спиной руками.

Молли так и замерла, разинув рот и забыв даже об угольной гари и пыли.

Они были высоки, эти люди, выше даже рослых егерей. Все как один бородаты – мужчины Империи бороды брили, почитая достойным джентльмена украшением одни лишь усы, да и то должным образом подстриженные, а то и завитые. На ногах – что-то вроде серых сапог, сами же одеты в поношенные желтоватые длинные… меховики? Кожа наружу, мех внутрь. О, вспомнила Молли – touloupes!

Слово пришло первым. И только сейчас она сообразила, кого видит.

Пленных. Тех самых сказочных Rooskies, взятых в плен егерями.

За бородатыми мужчинами прошло несколько женщин, в намотанных на головы платках и таких же touloupes. Никто не смотрел по сторонам, строго перед собой, точно их нимало не интересовало, где они очутились и что теперь с ними будет.

Не в силах оторвать взгляд, Молли подходила все ближе к проволоке.

Другие вокруг нее – и грузчики, и машинисты, и смазчики, и сцепщики, и диспетчеры – один за другим тоже побросали работу, в упор пялясь на пленников. На юную мисс Блэкуотер никто не обращал внимания, так что она оказалась у самой проволоки, в нескольких футах от того места, где кончалась двойная цепь егерей, а пленники один за другим заходили внутрь пакгауза.

Молли, разинув рот, глядела на Rooskies, хотя, казалось бы, ничего в них особенного не было. Ну, высокие, ну, широкоплечие, ну, с бородами. Но хвосты ж у них не растут, да и рогов с копытами явно не наблюдается!

Ни один из пленных не бросил ни одного взгляда в сторону. Все смотрели строго перед собой.

Молли смотрела прямо в лицо совсем молодой женщины, предпоследней в цепочке – прямая, с такой осанкой, что заставила бы устыдиться даже их преподавательницу манер и танца, миссис О’Лири. Большие серые глаза, светлые брови вразлет; и она – единственная из всех – улыбалась. Улыбалась жуткой, кривой улыбкой, что так и тянуло назвать «змеиной». Не было в ней ни страха, ни дрожи, а что было – от того у Молли по спине побежали мурашки.

Женщина чуть скосила взгляд, столкнулась со взглядом Молли. Серые глаза сузились, задержавшись на девочке. С губ сбежала злобная усмешка, они сжались; а потом уголки рта женщины дрогнули, и она отвернулась.

Молли вдруг ощутила, что ее собственные колени ощутимо дрожат.

А последним в цепи пленных оказался мальчишка. Наверное, как Молли или самую малость старше. С пышной копной соломенного цвета волос, со здоровенным синяком под левым глазом, в таком же touloupe. Он тоже смотрел прямо, не опуская взгляда.

Это не было взгляд пленника. Юная мисс Блэкуотер прозакладывала бы свою новенькую готовальню – предмет зависти всего класса – так мог бы смотреть скаут, разведчик. Он не боялся, о, нет, видывала она взгляды даже самые отъявленных забияк, когда им бывало страшно.

Как и женщина, мальчишка поймал жадный взгляд Молли.

И, как и женщина до него, глаза его сузились. Казалось, он словно собирается сделать моментальную светографию, навечно впечатать Молли в собственную память – так пристально он глядел.

Его пихнул в спину конвоир-егерь, и мальчишка опустил голову.

Пленные скрылись в пакгаузе, и Молли поспешила к воротам.

– Куда, мисси?

– Простите, мистер мастер-сержант, сэр, я – Молли Блэкуотер, мой папа – доктор Блэкуотер, я принесла ему обед…

Немолодой усатый сержант горных егерей усмехнулся.

– Доктора Блэкуотера знаю, а вас, мисси, вижу впервые. Так что не обессудьте. Бдительность – она превыше всего, особенно когда имеешь дело с этими Rooskies. Эй, Джим! Хопкинс!

– Сэр, да, сэр!

– Сбегай отыщи доктора Блэкуотера. Он где-то внутри. Скажи, пришла его дочь с обедом. Спросишь его указаний. Если господин доктор занят, вернешься сюда, отнесешь ему еду. Нет, дорогая мисси, внутрь нельзя, – покачал он головой в ответ на невысказанный вопрос Молли. – Все понял, Хопкинс?

– Сэр, так точно, сэр!

Долговязый рыжеволосый парень в еще необмятой куртке и шлеме без единой царапины – верно, из новобранцев – проворно умчался.

– Простите, господин мастер-сержант, сэр, – с должным придыханием спросила Молли, изо всех сил хлопая глазами – по примеру миссис О’Лири, которая поступала так всегда, стоило ей заговорить с «душкой военным», как не очень понятно выражалась она, – а что, эти Rooskies были очень страшные? Очень дикие? Вы ведь поймали их всех сами, сэр, ведь правда?

– Э-э, гхм, ну-у, дорогая мисси, как тебе сказать… – Мастер-сержант подкрутил усы. – С известной помощью отдельных нижних чинов, но, да, сам.

И он гордо выпятил грудь, украшенную многочисленными нашивками.

– Rooskies, да будет тебе известно, дорогая мисси, очень любят джин. Джин, и виски, и другие крепкие напитки. У них есть и свои, но их вечно не хватает на всех. Поэтому они всегда стараются их у нас заполучить. Меняют на меха, на кожи… а еще очень хорошо приманиваются. Дело было так: положили мы, словно забыли, полдюжины бутылок старого доброго «Джимми Уокера», и…

– Сержант Стивенс, любезнейший, перестаньте забивать моей дочери голову своими сказками, – раздался из-за широкой спины егеря голос доктора Блэкуотера. Рядом с ним маячила длинная скуластая физиономия новобранца Хопкинса, разумеется, вся покрытая веснушками, в тон его огненно-рыжим волосам.

– Прошу простить, доктор Блэкуотер, сэр, – мигом подобрался сержант. – Не сердитесь, сэр, всего лишь хотел позабавить нашу любознательную мисс…

– То-то же, – беззлобно сказал доктор Блэкуотер, обнимая Молли. – А не то придете ко мне следующий раз с вашим коленом – узнаете, каково это, когда без анестезии, как положено герою-егерю!

– Сэр, умоляю, сэр, скажите, что вы шутите, сэр!

– Шучу, Стивенс, шучу. Молли, милая, спасибо за обед. Видишь, какая у нас тут чехарда, даже не поесть как следует. И тебя внутрь не пускают…

Досточтимый Джон К. Блэкуотер, M.D., был высок и худ, носил усы, как и почти все мужчины в Норд-Йорке. Когда работал, опускал на правый глаз подобие монокля, только разных линз там было полдюжины, на все случаи жизни.

– Беги домой, дорогая. А я поем и назад, надо осматривать пленных…

– Rooskies? Да?

– Их, стрекоза. А почему ты спрашиваешь?

– Девочка видела, как их заводили внутрь, – угодливо встрял сержант. – Должно быть, они ее испугали. Варвары, что с них взять…

– Испугали? Правда? – Папа чуть отстранился, посмотрел Молли в глаза. – Милая моя, они, конечно, варвары, но вовсе не такие страшные. Конечно, – быстро поправился он, кинув взгляд на мастер-сержанта, – когда не в дремучих своих лесах. Там-то да. Как любые дикие звери. А здесь – уже нет. Поэтому ничего не бойся, отправляйся домой. Кастрюли я сам принесу. Работы сегодня будет много – пока их всех осмотришь….

– И не боитесь же вы, господин доктор, сэр, – поспешил почтительнейше заметить Стивенс. – От них же неведомой заразы нахвататься можно, сэр!

– Современная наука, сержант, – суховато заметил доктор Блэкуотер, – создала вполне действенные средства защиты. Уверяю вас, мы все тут в полной безопасности. Если я и обнаружу какое-то заболевание, варвара поместят в карантин.

– И будут лечить, да, папа?

Доктор и сержант переглянулись.

– Конечно, дорогая, – сказал доктор, нагибаясь и целуя Молли в щеку. – В конце концов, мы же цивилизованные люди, не так ли? Ну, беги теперь. Стивенс, дружище – не отрядите ли кого-нибудь проводить Молли до паровика?

– Разумеется, доктор, сэр. Хопкинс! О, ты тут, как кстати. Слышал господина доктора? Проводишь юную мисс Блэкуотер до паровика и проследишь, чтобы она благополучно на него села. Все ясно?

– Сэр, так точно, сэр!

Молли не стала возражать, что она уже большая, что знает район пакгаузов уж явно не хуже долговязой дылды Хопкинса и прекрасно отыщет дорогу сама. Если папе что-то втемяшивалось в голову – его не могла переубедить даже мама.

– Счастлив быть вам полезен, мисс!

Рыжий Хопкинс улыбался, показывая щербатый рот, где не хватало одного переднего зуба.

– Спасибо, сэр, – церемонно сказала Молли, подбирая юбки в точности тем самым движением, что и миссис О’Лири. – Очень любезно с вашей стороны сопроводить меня.

Хопкинс, явно не привыкший к тому, чтобы кто-то называл его «сэр», весь аж прямо расцвел. И всю дорогу к остановке паровика с убийственной серьезностью охранял Молли, выпятив нижнюю челюсть так, что девочка забеспокоилась – как бы вывих не заработал. Им поспешно уступали дорогу – еще бы, горных егерей в Норд-Йорке уважали.

– Куда прешь, деревенщина! – рыкнул Хопкинс на какого-то зазевавшегося фермера, недостаточно быстро, по мнению Джима, убравшегося с их пути. – Простите, мисс Блэкуотер, здесь столько неотесанной публики…

Мимо прогромыхал паровой локомобиль с эмблемой Специального Департамента на дверцах и сзади, и Хопкинс тотчас вытянулся, отдавая честь ладонью в белой перчатке.

Сквозь темные окна было ничего не видать.

Локомобиль прогромыхал, поехал дальше.

– Вчера, мисс Моллинэр, взяли одного, – заговорщическим полушепотом оповестил девочку Хопкинс. Видно было, что умолчать об этом выше его невеликих сил. – Нас в оцепление поставили, а сами магика взяли.

– Не может быть! – Молли не понадобилось притворяться. – Настоящего магика? Малефика?

– Самого малефичного малефика! – уверил ее Джим.

– Как же его поймали?

– Соседи донесли, слава Всевышнему. Я слышал, все началось с того, что к нему молочные бутылки сами на порог взбирались. Молочник-то, чтобы в гору не тащиться с тележкой, оставлял на общей полке. Все соседи за своим молоком спускались, а этот, говорят, никогда. А потом кто-то заметил, как бутылки к нему сами – прыг, прыг, прыг и в двери. Ну, тут-то они и донесли.

Счастье, что он ничего натворить не успел. Надо ж, мисс Моллинэр, быть таким идиотом – волшебник-то этот, похоже, и впрямь надеялся всех умнее оказаться, магичность для себя приберечь, словно и не знал, чем это все кончается, и не ведал! А вот в мехмастерских паровозных сказывали, что на неделе у них там один возчик, того, рванул.

– Как рванул? – ахнула Молли, прижимая ладошки к щекам. – Ни в кого не превратившись?

– Да вот так и рванул! – надулся от важности Хопкинс, явно довольный эффектом. – Не, в чудище не обернувшись. Сказывают, такое тоже бывает. На него, говорят, и раньше поглядывали, но не так, чтобы очень. А тут, говорят, приехали за ним, а он ка-ак рванет! Побежит, в смысле. Особый Департамент за ним, а он прыг в коллектор, в трубу, значит, а там ка-ак бахнет! Дым столбом, огонь до неба! Все с ног попадали!

Молли не могла припомнить ни «дыма столбом», ни «огня до неба». Спорить с Хопкинсом она, однако, не стала. Тем более что они уже добрались до остановки, к которой подкатывал двухвагонный паровик.

* * *

Молли ехала домой, низко надвинув шлем и опустив на глаза очки-консервы – она взобралась на империал, однако ветер словно с цепи сорвался – прямо в лицо летели пригоршни жесткого снега, но вниз Молли упрямо не спускалась.

Паровик бодро пыхтел по все тем же улицам, узким и темным, все так же тянулись по обе стороны высоченные, нависающие стены со слепыми желтыми окнами, однако снег скрадывал все это, умягчал, набрасывал флер зимней сказки, и это, право же, стоило того, чтобы мерзнуть на открытом империале. Паровик этот был толкачом, дым весь летел назад, не мешая пассажирам империала.

Стрелка, другая, перекресток. Поднята лапа семафора, и паровик тормозит, пропуская другой, стучащий колесами по пересечной улице. Молли ехала домой, но думала сейчас не про дестроеры и мониторы в гавани, не про бронепоезда в депо – а исключительно про пленных Rooskies.

И про мальчишку того тоже. Ых.

Неправильно это.

И да, глядел он как-то… тоже неправильно. Одеты, конечно, как варвары. Одни touloupes чего стоят! И что теперь с ними сделают? Наверное, ничего плохого. Нет, не «наверное», конечно же, ничего плохого! Иначе зачем папе их осматривать?

Молли сердито помотала головой, поправила шлем. Задумалась, замечталась – этак и свою остановку пропустить недолго!

Лихо скатилась вниз по бронзовым перилам (по случаю непогоды на империале Молли оставалась единственной пассажиркой) и вприпрыжку поскакала к дому.

Но до самого порога ее не оставляло ощущение, что жесткие зеленовато-серые глаза мальчишки-пленника глядят ей прямо в спину.

Мама, само собой, велела переодеться «как подобает приличной девочке», а до того никаких рассказов выслушивать не стала. И лишь когда Молли, уже в платье, домашнем переднике, аккуратно сложив руки перед собой, вошла в гостиную, мама подняла на нее взгляд.

– Да, дорогая?

Молли принялась рассказывать. Мама любила подробности. Ее интересовало и то, не встретила ли дочь знакомых на паровике, кто был вокруг папы, чем он был занят.

– И там привезли пленных, мама, вы представляете? Настоящих Rooskies!

– Ужас какой, – мама поднесла к лицу платочек. – Молли, милая, вы очень испугались? Прошу меня простить, дорогая. Я никогда не послала бы вас туда, знай я о таких обстоятельствах. А ваш отец тоже хорош! Мог бы прислать посыльного, подумать о том, чтобы не подвергать вас опасности!

Молли вздохнула про себя. Она не любила, когда мама по мелочам выговаривала папе.

– Мама, так ничего ж страшного! Там егеря вокруг стояли! С оружием! В четыре ряда!

Насчет четырех рядов она, конечно, преувеличила, но что делать, приходилось выкручиваться.

– Все равно, – непреклонно сказала мама. – Папа обязан был позаботиться о вашей безопасности. Я непременно переговорю с ним, дорогая. Больше такого не повторится, можете быть уверены.

Молли ничего не оставалось, как вновь вздохнуть.

– Могу ли я пойти к себе, мама? У меня еще уроки оставались.

Это всегда служило универсальной отмычкой.

– Конечно, дорогая.

В комнате Молли рассеянно полистала учебник, уставилась в заданное на сегодня упражнение.

«Бронепоезд выпустил по варварам 80 снарядов, часть весом 6½ фунта, а часть весом 12½ фунта. Сколько было выпущено снарядов каждого вида, если всего вес бронепоезда уменьшился на 700 фунтов? Весом израсходованных угля и воды пренебречь».

Та-ак… 80 снарядов… шесть с половиной фунтов… это, конечно, морская легкая двухсчетвертьюдюймовка. На огромном «Геркулесе» таких пушек шесть в одноорудийных башенных установках, максимальный угол возвышения… тьфу! У меня ж совсем не это спрашивают!

А двенадцать с лишним фунтов, это, само собой, классическая трехдюймовка, самое распространенное орудие на легких дестроерах, миноносцах и прочей мелкоте. На «Геркулесе» таких четыре. Его основной калибр – тяжелые гаубицы в семь с половиной дюймов, а трехдюймовки и прочее – чтобы варвары даже и не мечтали подобраться к полотну.

Молли в два счета решила легкую задачку, аккуратно вывела оба уравнения, расписала – она такое щелкает в уме, но в школе требуют «должного оформления». И мама, когда смотрит на ее уроки, первым делом проверяет, чтобы не было клякс.

Ну, да, пятьдесят снарядов в 2¼ дюйма и 30 – трехдюймовых. Невольно перед глазами Молли возник белый заснеженный лес, и черная колея железной дороги, и громадная туша «Геркулеса» в зимнем камуфляже, и облака густого дыма над трубами, броневые башни, повернутые в сторону леса. Пламя, вырывающееся из орудийных стволов. Задранные к серому небу жерла гаубиц. И взрывы, взрывы, один за другим, снаряды, рвущиеся на краю леса, снопы осколков, летящие щепки от терзаемых древесных стволов.

Вся артиллерия «Геркулеса» вела беглый огонь.

Там, среди стволов, среди вздымаемых разрывами земли и размолотой в пыль древесины, метались какие-то фигурки. Падали, вскакивали, перебегали, укрываясь в источающих сизый дым воронках. Иные так и оставались лежать – в нелепых белых накидках, испятнанных красным.

«Геркулес» громил и громил лес прямой наводкой, извергая снаряд за снарядом.

Тридцать и пятьдесят, мутно подумала Молли, не в силах оторваться от картины, необычайно яркой и настолько правдоподобной, что куда там снам!

Фигурки в белых накидках, несмотря ни на что, не отступали. Упрямо и упорно они ползли по расчищенному предполью, самые ловкие или удачливые подобрались уже к самой колючей проволоке, протянутой в три ряда по низу насыпи.

На «Геркулесе» затараторили пулеметы. Правда, один из них, торчавший прямо из бронированного борта переднего вагона, неожиданно заглох. Молли слыхала – папа упоминал – что холщовые патронные ленты часто перекашивает, заклинивая все устройство.

Сразу несколько белых фигурок бросилось через непростреливаемое пространство. Двух или трех скосило очередью с другого пулемета; еще двое упали – из-за спешно отодвинутых бронезаслонок в них стрелял экипаж из ружей и револьверов.

Добежал только один.

Добежал и прижался всем телом к размалеванной грязновато-серыми разводами броне, испятнанной круглыми шляпками заклепок.

Молли затаила дыхание. Она не могла понять, спит ли она, грезит ли наяву и где вообще находится – все происходящее она видела с высоты птичьего полета.

Фигура прижималась к броне все плотнее и плотнее. Кто-то из экипажа «Геркулеса», выгнув изо всех сил руку, выстрелил из револьвера, попал человеку в бок – тот даже не дернулся.

А потом от рук и плеч фигуры в белом повалил густой дым, такой же белый. Тускло засветился багровым вмиг раскалившийся металл брони; Молли увидела, как в противоположном борту броневагона распахнулась дверца, как через нее стали выбрасываться один за другим люди в форме, в черных комбинезонах и черных машинистских шлемах.

Прижимавшаяся к броне фигура в белом совсем скрылась в белых клубах. Осталось только яростно пылающее пятно раскаленной стали, быстро расползавшееся по броне и вправо и влево. Молли с ужасом поняла, что нос броневагона стал вдруг оседать, словно таять, оплавляться.

Этого не могло быть. Это просто сон.

А в следующий миг вагон «Геркулеса» взорвался.

– Молли!

Она подскочила. Сердце лихорадочно колотилось, дыхание сбито. Что такое, почему? Она, конечно, задремала над учебником – а мама тут как тут, но все же…

– Милочка, что это за отношение к школьным заданиям?

– Я… – сердце у Молли по-прежнему бешено стучало, ладони и лоб покрылись потом, язык совершенно не слушался, – я сделала задание, мама… и написала… вот…

– Хмм… – поджала губы мама, придирчиво глядя на аккуратные ровные строчки. – Действительно. Что, это все с математикой? На понедельник?

– Н-нет…

Молли ожидала грозы, но мама лишь погрозила пальцем.

– Доделывайте, милочка. И покажете мне. Иначе рискуете остаться без сладкого.

– Да, мама, – поспешно пролепетала Молли, радуясь, что дешево отделалась.

…Бронепоезд «Геркулес» успел выпустить 50 2¼ дюймовых снарядов и 30 3-дюймовых…

Молли сидела, невидяще глядя в задачник.

Ей, конечно, все это приснилось. Но почему так ярко, почему она помнит все до мельчайших деталей? Камуфляжные разводы на бортах «Геркулеса». Круглые заклепки. Тяжелые броневые люки. Их петли. Клубы дыма над трубами паровозов.

Что с ней случилось?

А что, если она…

Тут Молли сделалось совсем дурно. Вечный страх подползал ледяной змеей, обвивался вокруг ног, спутывал щиколотки и колени.

А что, если это – магия? Если страшная магия тянет к ней свои холодные лапы? Вдруг вот она спустится к файф-о-клоку, а по улице, несмотря на холод, снег и ветер, помчится мальчишка-газетчик, выкрикивая осипшим голосом: «Срочные новости! Экстренный выпуск! Тяжкие повреждения бронепоезда «Геркулес»! Атака варваров отбита! Покупайте, покупайте экстренный выпуск! Читайте – бронепоезд поврежден, атака варваров отбита!»…

За окнами раздался какой-то шум, крики, и Молли чуть не подскочила. Бросилась к окну, прислушалась.

Нет, это не мальчишка-газетчик, и не специальный локомобиль с глашатаем и рупором, в который тот возвещал какие-то совсем уж срочные и неотложные известия. Просто констебль тащит в участок какого-то упирающегося бродягу, наверное, явившемуся в приличный район побираться.

Ф-фух. Молли прижалась лбом к холодному стеклу. Нет-нет, я просто испугалась. Просто… слишком яркий сон. Ничего больше.

…Но спросить, не случилось ли чего с «Геркулесом», все-таки следует. Ну, чтобы не мучиться.

В эту очень длинную субботу папа вернулся домой совсем поздно, но спать Молли все равно не могла. Вертелась, крутилась, то накрывалась одеялом с головой, то сбрасывала совсем, хотя радиаторы рачительная Фанни на ночь всегда «укручивала», как она выражалась.

Наконец, не выдержав, Молли, как была, в длинной ночной сорочке до пят и носках, поскакала вниз. Из гостиной доносились голоса, папа и мама разговаривали.

Мимоходом Молли позавидовала младшему братцу – спит себе, как сурок, и никакие «Геркулесы» его не волнуют.

– Молли! – мама аж привстала из-за чайного стола, сурово сводя брови. – Как вас понимать, мисс? Почему не в постели?

– П-простите, мама. – Молли поспешно сделала книксен. – Я только спросить… спросить у папы…

– Не сердись на нее, душа моя, – примирительно сказал папа. – В конце концов, дети должны видеть отца хоть изредка, и дома, а не на работе…

Мама недовольно поджала губы, и Молли поняла, что эта дерзость будет стоить ей лишнего часа рукоделья воскресным вечером, но остановиться все равно уже не могла.

– Я только хотела спросить, папа… «Геркулес» не вернулся? С ним все в порядке?

– «Геркулес»? – нахмурился папа, и сердце у Молли заколотилось где-то в самом горле. Нет-нет-нет, только не это, только не это, ну пожалуйста, только не это…

– Насколько я знаю, с ними все в порядке. – Папа принялся протирать свой знаменитый многолинзовый монокль. Дело это было трудное, требовавшее неспешности и аккуратности, как и специальной замшевой тряпочки. – Они телефонировали с разъезда… я справлялся, нет ли раненых, обмороженных – в предгорьях ударили вдруг лютые холода… Были какие-то мелкие стычки, «Геркулес», как всегда, разогнал варваров одним своим видом…

Молли облегченно вздохнула. Даже не вздохнула – выдохнула, словно после долгой и донельзя трудной контрольной. Ноги у нее, правда, предательски подкосились, так что ей пришлось плюхнуться в ближайшее кресло, не спросив разрешения.

Мама, разумеется, подобного непотребства стерпеть не могла.

– Кто вам разрешал садиться, юная леди? – поджав губы, бросила она ледяным тоном. – Совсем забываетесь, мисси!

– Простите, мама, – вновь заспешила Молли. С плеч поистине свалилась неподъемная тяжесть. – Простите, папа. Я… я могу идти?

– Завтра два часа рукоделья вместо одного, – по-прежнему поджимая губы, вынесла вердикт мама. – Пусть это послужит вам уроком, юная леди. Забывать о приличиях нельзя никогда, ни при каких обстоятельствах! Именно это – приличия и воспитание – отличает нас от варваров. Понятно вам это, мисс?

– Да, мама, – Молли решила, что будет нелишне сделать лишний реверанс.

– Дорогая, – пришел на выручку папа. – Ну, пожалуйста, не будь так уж строга к девочке. Она соскучилась, она беспокоится о героических солдатах, слугах Ее Величества… Лишние полчаса рукоделья будет, по-моему, вполне достаточно.

– Ты ее совершенно разбалуешь, дорогой мой Джон Каспер! Если бы я в детстве вот так ворвалась в гостиную к моей собственной мама́ – или тете Сесилии, – да еще и плюхнулась бы без спроса, то получила бы от папа́ таких розог, что неделю бы сесть не смогла. А тут только полчаса рукоделья! Ладно, мисси, благодарите вашего сердобольного отца. Полтора часа, а не два. Но чтобы как следует! – она погрозила пальцем. – Сама проверю! Со всей дотошностью!

– Да, мама. Спасибо, мама. Я могу идти, мама?

– Ступайте, мисс.

За спиной Молли папа сочувственно вздохнул.

* * *

В воскресенье, отсидев и службу, и проклятое рукоделье, и час присмотра за братцем, Молли наконец-то выбралась из дома. Выбралась, несмотря на пришедший с гор холод и валом валивший снег.

Низко надвинут машинистский шлем, очки-консервы, поднят воротник куртки из «чертовой кожи» на искусственном меху – толку от него мало, но не надевать же мамой предлагаемое драповое пальто до самых пят? Ватные штаны, высокие сапоги с застежками – настоящие егерские, как хвасталась она Сэмми.

Молли быстро перебежала дорогу, нырнула в узкий проход мусорной аллейки меж двух почти впритык сдвинутых таунхаусов. Перепрыгивая через засыпанные ящики с отбросами, которые из-за снега явно еще не скоро вывезут, проскочила на следующую улицу, взлетела по покрытым белым покрывалом ступеням на эстакаду экспресс-паровиков, ходивших далеко, к удаленным докам и плавильням, пробежала до стрелки, до ответвления, свернула – дело это не самое безопасное, экспрессы ходят быстро, а эстакада узкая – едва устоишь на краю, если застигнет поезд вне рабочей площадки.

Дома и проулки уходили вниз, эстакада становилась выше – зато это был самый быстрый способ добраться до квартала, где жил Сэмми.

Улицы сжались, сузились. Стены домов надвинулись на Молли. Тут и там кварталы рассекались эстакадами – здесь скрещивалось сразу несколько экспресс-линий.

Под мутным фонарем околачивался Билли Мюррей с дружками – всем известный на пять кварталов в каждую сторону драчун и забияка. Был он одних лет с Молли, но зато на голову выше и чуть ли не в два раза шире в плечах.

– Привет, мисс Блэкуотер! Куда собралась?

– Привет, Билли! Сэма не видел?

Как ни странно, Билли, чьих кулаков отведал, наверное, любой мальчишка в ближайших и не очень окрестностях, к Молли относился со странной снисходительностью. Ну, и к ее друзьям тоже, за кого она просила.

– Сэма-то? Не. Не выходил сегодня. А вот скажи, мисс Блэкуотер…

– Билли! У меня имя есть!

– Да имя-то есть, – Билли сдвинул худую шапку на затылок, показывая внушительную шишку на лбу. Судя по всему, досталось ему от дубинки констебля. – Но когда работу ищешь, говорят, надо по всем правилам.

– Работу, Билли? Какую работу? И я-то тут при чем?

Билли подошел ближе – руки в карманах латаного-перелатаного пальто, что до сих пор было ему длинно. Наверняка от старшего брата, что недавно завербовался во флот. Не своей волей, правда.

– Мамку рассчитали вчера, – вполголоса сказал он. Круглое лицо донельзя серьезно. – Говорят, какая-то паровая хрень будет теперь на фабрике вместо нее. Мне работа нужна. Любая, мисс Блэкуотер.

– Рассчитали? – растерянно повторила Молли. – Ой…

У Билли, как и у Сэма, было то ли пять, то ли шесть братьев и сестер. Старший служил и посылал какие-то деньги, но, само собой, какие особые деньги у новобранца? Папа говорил, что платят им сущие пенни.

– Так, Билли… – беспомощно сказала мисс Блэкуотер, – это тебе к мяснику надо, или там к зеленщику… или в депо паровиков, которые не экспресс… им смазчиков вечно не хватает…

– Был уже, – ровным голосом сообщил Билли. – Не берут. Говорю тебе, мисс, новую хрень на фабрике поставили. И не одну. Многих рассчитали.

– На «Железных работах Уотерфорда»?

– Угу. Мамка у меня там. Была. А еще у Джимми-дергунца родители, и у Майкла-ушастого папка, и у Уолтера-хриплого, и у другого Билли, ну, который конопатый… Многие и побежали, работу искать. А я припозднился.

– Так найдет твоя мама работу, Билли! Точно тебе говорю – найдет!

– Может, и найдет, – скривился мальчишка. – Где в два раза меньше платят. Прислугой какой или там поломойкой.

Молли опустила голову. Ветер швырял на них с Билли пригоршни снега.

– Слушай, – вдруг решилась она. – Ты тайны хранить умеешь?

Билли снисходительно фыркнул, указал на свою шишку.

– Видела? Бобби[2] отметил. Констебль Паркинс. А все потому, что я говорить не хотел, кто часовую лавку обнес на прошлой неделе.

– А ты знал разве?! – поразилась Молли.

– Не, – подумав, признался Билли. – Но бобке говорить все равно не хотел! Западло. Они мамке, когда ее с фабрики выкидывали, по бокам так надавали – еле до дому дотащилась… Так что если чего мне скажешь – могила!

– Поклянись! – потребовала Молли.

– Да чтобы угля наглотаться!

– Ладно. Вот тебе задаток… – Молли много читала про это в книгах. Строгий и рассудочный детектив посылает на задание помощника, который «свой» на городском «дне» и всегда вручает аванс. – Задаток, говорю! – сердито повторила она, видя выпученные глаза Билли. – Два шиллинга. Руку протяни. Раз, два. Получи. До двух-то считать они тебя научили?

Билли, скажем так, не слишком усердствовал в посещении школы.

– Что сделать надо, Молли? – хрипло сказал мальчишка, облизнув от волнения губы и позабыв про всяческих «мисс Блэкуотер». – Побить кого? Ты только скажи, так отделаю, маму родную не вспомнит!

– Побить? Не, бить не надо, – помотала Молли головой. – Надо пробраться на стоянку «Геркулеса», к механическим мастерским. И разузнать, что там и как. Все ли с ним… с «Геркулесом» то есть… в порядке. Сделаешь – еще три шиллинга дам.

В Норд-Йорке семья могла худо-бедно сводить концы с концами на пятнадцать шиллингов в неделю. Пять шиллингов – или четверть фунта – были дневным заработком опытного механика.

Правда, инженер получал четыре фунта в день, а добрый доктор Джон Каспер Блэкуотер – и того больше, целых десять. Двести шиллингов, в сорок раз больше хорошего рабочего…

– А у тебя есть? – жадно спросил Билли, вновь облизываясь.

Молли полезла в нагрудный карман, выудила монету в полкроны[3], прибавила шестипенсовик и повертела всем этим у мальчишки перед носом.

– Считай, ты уже все узнала. Скажи только, про что спрашивать?

– Н-нуу… не было ли боя, а если был, то что там случилось… не погиб ли кто… Я ведь девочка, девочке ни за что не расскажут, а тебе – завсегда! – подольстилась она, и Билли немедленно выпятил челюсть.

– Понял. – Билли ловко подбросил и поймал монеты. – На два дня харча хватит, а с тех пяти… Мамка порадуется.

– Ты те пять еще заработай сперва! – пристрожила его Молли, стараясь поджимать губы, как мама.

– Заработаю, не сомневайся!

– Тогда завтра? Здесь же?

– Угу, – кивнул Билли. – Побегу сейчас же, там когда вечерняя смена воскресная, пробраться легче. Ты Сэма-рыжего еще искать будешь?

– Буду.

– Он, говорю тебе, не появлялся сегодня. Может, мамка его куда послала. Ты к ним самим зайди. Если не испугаешься.

– Вот еще! – фыркнула Молли как можно убедительнее. – Сам-то не струсь, когда до мастерских доберешься!

Билли только рукой махнул, исчезая в падающем снегу.

Почему она это сделала?

Не поверила папе?

Хотела убедиться сама?

Она сама боялась ответов на эти вопросы.

Боялась и того, что с «Геркулесом» – беда, а это значит…

Боялась и того, что папа врет ей.

Трудно даже сказать, чего больше.

Молли прождала Сэма на их обычном месте – на остатках старой эстакады, которую по большей части снесли, когда строили доходные дома и прокладывали новые линии паровика; однако приятель так и не появился. Исчезли с засыпаемых снегом улиц и другие мальчишки с девчонками. Молли поколебалась – начинало темнеть – и нехотя повернула домой.

3

Билли принес ответ уже на следующий день, сияя, как новенький серебряный шестипенсовик.

Был вечер, и Молли уже с беспокойством поглядывала на фонарщиков, один за другим зажигавшим газовые фонари. Воскресный снегопад прекратился, на время скрыв зияющие раны Норд-Йорка; но сажа из бесчисленных труб уже оседала на белые покрывала.

Сэмми не появился вновь, и девочка начинала всерьез беспокоиться. Сидела на верху старой эстакады, где еще остались догнивающие остатки деревянных шпал, и ждала, хотя уже чувствовала – Сэмми не придет.

Зато явился Билли.

– Эге-гей, мисс Блэкуотер! – он замахал рукой.

– Опять «мисс», Билли?

– Ты мне работу дала. – Он быстро вскарабкался по выступающим кирпичам. – Я, того, сделал. Монеты при тебе? – добавил он заговорщически.

Молли позвенела полукроной и шестипенсовиком в кармане.

– При мне. Что смог узнать?

– Ух, и нелегко же было! – издалека начал Билли, как и положено. – У мастерских страсть что творится – проволоку новую натянули, да еще ярдов на двести отодвинули. Часть Ярроу и Бетельхейма отгородили, народ выселяют. Говорят, сносить будут, мастерские расширять. Стрелки стоят. С броневиками!

– Ух ты! А не врешь?

– Да что б мне в топке паровозной сгореть!

– Как же ты пробрался? – Молли распирало, но спрашивать впрямую было нельзя. Нельзя показывать, насколько тебе это важно.

– Да уж пробрался! – небрежно сплюнул мальчишка. – Ярроу-то они перекрыли, и вход мусорную аллейку, а что туда попасть можно через окно одно с соседней Назарет – забыли! Через окно в подъезд, а там черный ход как раз на аллейку между Назарет и Ярроу. И прошел! Аллейка-то как раз выходит на зады мастерских, там их дампстеры стоят. Забор высокий, да только что мне их заборы! Кирпичи так криво ло́жены, что и безрукий влезет.

– И тебя не увидели? – восхитилась Молли.

– Х-ха! – Билли вновь сплюнул. – Увидят они меня, как же, кроты слепые. Короче, перемахнул я через забор и ходу! Через пути. Там до черта старых броневагонов стоит, знаешь, по-моему, еще с прошлой войны. Ну, я под ними, до главного эллинга. Там огни горят, светло, как днем! Подлез чуток и заглянул…

– А чего ж заглядывал? Чего не спросил на выходе просто? – изумилась слушательница.

– Чего заглядывал? – надулся от важности Билли. – Да потому, что своими глазами увидеть должен был! Мастеровые-то болтали, что, дескать, уже совсем вечером пришел «Геркулес», и что много с ним работы будет.

– Работы… будет? – пролепетала Молли.

– Угу. Побили его сильно, говорили. Ну, я и решил – за такие-то деньжищи как же я мисс Блэкуотер дурные вести принесу? Не-ет, надо самому, все самому.

– Ну не тяни уже! – Молли чуть не стукнула мальчишку. Тот изобразил шутейный испуг, поглубже натягивая старую заношенную кепку. Уши у Билли были красные, но он, похоже, привык.

– Увидел я «Геркулес», – сообщил он торжественным шепотом. – Во втором эллинге стоит, на яме. Побит, ага. От головного вагона только тележки и остались.

– От головного… тележки… только… – Голова у Молли закружилась.

Белая фигура, прижимающаяся к размалеванной грязно-серыми и белыми разводами броне.

Вспышка, яркая, веселая, солнечная. Словно весной, когда ветер с гор относит в море проклятые тучи, что висят над Норд-Йорком всю осень и зиму.

– Угу, тележки. А остальное все цело. Обратно приползли, в общем. Бронепоздники злые ходят, как бульдоги. С мастеровыми лаялись, сам слышал.

– Молодец, Билли, – мертвым голосом сказала юная мисс Блэкуотер. – Вот, держи свои три шиллинга… – Она невольно взглянула на его ботинки, старые и грозящие вот-вот начать «спрашивать кашу». – Пусть мама тебе обувку новую купит.

– Обувку! – присвистнул Билли. – Да ты, мисс Блэкуотер, совсем того. Какие ботинки, если в доме жрать нечего? А мамка весь день вчера плакала. И Джоди с ней, и Кейти. Девчонки, что с них взять. – Он подбросил монеты и снова поймал. – Пойду к бакалейщику. На нас шесть шиллингов долг был записан. Отдам часть, на остальное муки куплю, масла, бобов, может, даже грудинки. – Он облизнулся. – А еще что-нибудь для тебя разузнать, Молли? Скажешь, я так аж в Правление залезу!

– И схватят тебя! Нет уж. Лучше вот чего, узнай, что с Сэмми, ага? Это нетрудно. Два шиллинга – идет?

– Полкроны!

Молли уже хотела возмутиться… но потом взглянула на кепку Билли, что никак не соответствовала погоде, на худые ботинки, старое драповое пальто и выцветший вязаный шарф – и не стала спорить.

– Без задатка тогда!

– Идет! – легко согласился Билли. – Я тебе верю.

* * *

Молли притащилась домой, выслушала упреки Фанни – хорошо еще, мамы дома не было, ушла, как поведала служанка, на какой-то чэрити-диннер, а то Молли влетело бы на орехи. Молодая гувернантка мисс Джессика уже уложила Уильяма спать и сама ушла, а папа пропадал в Железнодорожном клубе, хотя сегодня и был понедельник.

В своей крошечной длинной комнатке Молли, не зажигая газа, рухнула на кровать и с головой накрылась покрывалом. За такие фокусы – валяние на постельном белье в верхней одежде – полагалось самое меньшее оставление без сладкого, а если учесть, что Молли запрещалось вообще «валяться» – то и целый день на хлебе и воде.

«Геркулес» потерял первый броневагон. Остались одни тележки. Все так, как в видении. В точности так.

Ой-ой-ой мамочки…

Это неправильно. Этого не бывает. Такое случается, только если людей настигает она, страшная, гибельная магия, от которой нет спасения. Правда, подружка Эмили Данкинс уверяла, что порой люди «видят странное», когда у них начинается синяя диарея, но Эмили всей школе известная балаболка. Она хорошая, добрая, но язык совершенно без костей. А главное, потом сама же верит своим выдумкам…

Что с ней теперь будет?

Что делать, если Особый Департамент снова явится в школу со своей камерой-обскурой?

Куда бежать?

– Мисс Молли! Мисс Молли!

Это Фанни. Надо вставать. Фанни, она хорошая, но беспорядка не любит почти так же, как мама.

– Ваш ужин, мисс Молли.

Молли совершенно не помнила, что ела в тот вечер, не чувствовала вкуса еды. Фанни озабоченно на нее косилась, потом подошла, потрогала лоб. Что-то ворча себе под нос, скрылась в глубинах кухни и вернулась, вручив девочке тарелку с большим куском клубничного пудинга.

Клубнику выращивали в особых теплицах, и стоила она, по меркам семей Сэмми или Билли, целое состояние.

Обычно Молли обожала клубничный пудинг, но сейчас механически глотала мелкие кусочки нежного теста, не замечая ягод.

В прихожей квакнула паропочта.

– Кому там неймется, – разворчалась Фанни, направляясь к входной двери.

Там из пола выходил изогнутый патрубок пневматической, или, как ее называли в Норд-Йорке, паровой почты.

Шипение, чпок-чпок дверцы. И:

– Мисс Молли! – скандализованный голос служанки. – В-вам, мисс…

Письмо? Ей? А что, если… – у Молли подкосились ноги, – что, если Департамент уже обо всем проведал и точно знает, что она, Молли, – ведьма?

А ведьмам не место в Норд-Йорке.

Фанни рассказывала, дескать, давным-давно ведьм просто сжигали. Сжигали, пока они не успели никому причинить особого вреда, когда их тела исчезали в огненных взрывах. Правда, от этого ведьмы становились только злее и, прежде чем их успевали разоблачить или же они взрывались сами, ухитрялись натворить немало самого настоящего зла.

– Письмо, мисс Молли.

В доме доктора Джона Каспера Блэкуотера, M.D., взглядов придерживались свободных и либеральных, однако конверт Фанни подала по всем правилам, на серебряном подносе, сама – в белых перчатках.

Конверт был самым обычным конвертом. Налеплена марка, значит, отправлено с почтовой станции, а не из дома. Домовладельцы платят раз в месяц за каждое отправленное или полученное послание, на трубе установлен особый счетчик.

Mr. William S. Grafty

11 Holt Street, 25,

Nord York

NW 5 NY

The Kingdom

Miss Mollynaird E. Blackwater

14 Pleasant Street,

Nord York

NE 1 NY

The Kingdom

Dear Miss Blackwater,

Sammium was relocated two days ago with all of his family. The Special Department was involved. I cannot say anything else right now. I will meet you in person at the same place as before.

P. S. Destroy this letter immediately.

Being your most obedient servant,

William

Молли уставилась на письмо широко раскрытыми глазами. Хорошо еще рот не распахнула.

Билли никогда не усердствовал особо в школе, а тут – пишет, ровно Первый Лорд Адмиралтейства Ее Величеству Королеве. Сколько же он времени потратил, вырисовывая все эти буквы? Наверняка по шаблону делал, если на почтовой станции. Молли сильно сомневалась, что дома у Билли вообще бы нашлись перо и чернила.

И только тут до нее дошло, о чем же, собственно, писал Билли.

Сэмми попал в Особый Департамент.

Со всей семьей.

Билли не писал, у самого ли Сэма отыскалась склонность к магии или у кого-то из его многочисленных братьев и сестер. Может, скажет сам.

Черт, сказала про себя Молли. Вслух не рискнула – Фанни от такого подскочила бы до потолка и точно наябедничала бы маме. Ни чертей, ни ведьм, ни, тем более, магии служанка семьи Блэкуотеров на дух не переносила.

Черт, повторила она. В животе стало очень холодно, противно и неуютно.

Неужели Сэмми исчезнет так же, как исчезла Дженни Фитцпатрик?

Сейчас ей уже не выскочить. Мама вернется в любую секунду. Да и Фанни ни за что ее не выпустит.

Молли закусила губу. Билл не мог не понимать, что ей далеко не всегда удается выйти на улицу так легко и просто.

И весть не подашь. Счетчик крутанется, папа непременно осведомится, какую отправляли корреспонденцию.

Только ждать. Тем более что Сэмми уже ничем не поможешь – его и всю семью, скорее всего, давно уже отвезли на юг…

– Кто это вам пишет, мисси, хотела бы я знать?

Рядом с Молли возникла подбоченившаяся Фанни.

– Подружка. Ты ее знаешь, Фанни, – Эмили. Эмили Данкинс.

– А, такая с черными волосами, как сажа?

– Ага. Предупреждает, что завтра в школу не придет, извиняется, она мне книжку вернуть должна была…

И, болтая самым непринужденным образом, юная мисс Моллинэр Эвергрин Блэкуотер, номер 14 по Плэзэнт-стрит, проходя мимо камина, небрежно уронила туда мгновенно вспыхнувший конверт.

* * *

C этого вечера у Молли в соседях прочно обосновался страх. По-хозяйски завалился к ней в комнату, расселся и явно никуда не собирался уходить.

Молли замерла на постели, накинув одеяло на плечи. Ладони зажаты между колен, она застывшим взглядом смотрела на дрожащий огонек толстой свечи. Ни спать, ни даже просто лежать она не могла. Сэмми увезли. Смешного конопатого Сэмми, ее верного рыцаря. Почему, отчего? У него начала проявляться магия и Особый Департамент оказался тут как тут? Или не у самого Сэма, у кого-то из его родни? У братьев, у сестер, у мамы?

Неважно. Теперь их нет, никого, и они никогда уже не вернутся в Норд-Йорк. Даже если у самого Сэмми не отыщется ни грана этой самой магии, он останется на юге Королевства. В приюте, то есть – в работном доме. Или, в лучшем случае, в патронажной семье.

Молли попыталась представить, как она сама приседает перед чужой насупленной женщиной с полным красноватым лицом, как лепечет «пожалуйста, простите меня, мадам», а у мадам уже закатаны рукава серого уродливого платья, а ладонь сомкнулась на пучке розог.

Давно настал вечер, сгустилась тьма, вернулась со званого обеда мама, на локомобиле приехал из клуба папа; Фанни встретила их в прихожей, подала «поздний чай». Молли слышала приглушенные голоса родителей в гостиной, но даже не шелохнулась, хотя раньше наверняка побежала бы их встретить; сейчас она могла думать только о Сэмми. И о «Геркулесе».

Надо быть очень, очень осторожной. Никто ведь не знает наверняка, есть у нее эта самая магия или нет. В конце концов, могло ведь все это быть просто совпадением? Да и Сэмми не имеет к ней, Молли, никакого отношения, это совсем другое дело. Так чего же она трясется, почему приходится так себя успокаивать? Другу Сэмми уже ничем не поможешь, разве что самой отправиться на Юг его разыскивать – их ведь уже наверняка отправили из Норд-Йорка…

Молли так и забылась тревожным зыбким сном, сидя, привалившись к стене.

На следующий день вновь повалил снег. Повалил в таких количествах, что кое-где стали останавливаться паровики и локомобили. На улицы выехало несколько жуткого вида зверообразных снегоуборщиков, Молли раньше всегда любила смотреть, как их лапы ловко загребают сугроб за сугробом, отправляя снег на транспортер. Из трубы валит пар, снег растапливается – эта вода пойдет на всякие нужды в депо и мастерских.

У рачительных хозяев Норд-Йорка ничего не пропадает зря.

Голова у Молли после вчерашнего гудела и раскалывалась. Она попыталась было поканючить, но нарвалась на поджатые мамины губы и выразительное: Моллинэр Эвергрин! Пришлось, выслушав многословные воспитательные тирады, выползать за дверь и тащиться в школу.

За порогом по лицу сразу же хлестнула жесткая снежная крупа пополам с угольной гарью. Небо нависало, свинцово-черное, и дым из бесчисленных труб Норд-Йорка смешивался с низкими, перевалившими Карн Дред облаками.

До школы Молли последовательно налетела на констебля, едва увернулась от локомобиля и в последний момент выскочила из-под колес подкравшегося незаметно паровика. Вагоновожатый проводил ее возмущенным свистом.

В школе тоже все пошло сикось-накось и шиворот-навыворот.

На математике Молли долго и тупо пялилась в написанную на доске задачу – «Из гавани Дунберри и порта Норд-Йорк одновременно вышли навстречу друг другу дестроер и монитор…» Перед глазами немедленно появлялся изувеченный «Канонир», и Молли аж затрясла головой, пытаясь избавиться от наваждения.

– Мисс Блэкуотер! У вас горячка? Что за кривляния? Уже закончили задачу? Покажите… почему страница чистая? Что значит «еще не взялись»?.. Посмотрите, другие уже заканчивают!

Молли обмакнула перо, но видела вместо разлинованной бумаги и набухающей чернильной капли лишь низкие тучи, косые шеренги бесконечных волн и борющийся с ними низкий монитор. Слева по борту вздымались дикие скалы негостеприимного вражеского берега, над острыми вершинами то и дело что-то бесшумно вспыхивало – вернее, не совсем бесшумно, с коротким запозданием докатывались громовые разрывы.

Четырнадцать дюймов, не меньше. Четырнадцатидюймовые орудия BL Mk II, длина ствола 35 калибров, вес снаряда 1410 фунтов, максимальная дальность стрельбы…

– Мисс Блэкуотер!

Монитор с трудом удерживается на курсе. Оба его орудия главного калибра задраны вверх, с наибольшим углом возвышения. Вспышка, дым, вырывающийся из стволов, – корабельная артиллерия бьет перекидным огнем куда-то вдаль, за линию береговых скал.

Море возле самого борта монитора вдруг вскипает, черная вода сменяется вихрем белой пены, и могучий корабль вздрагивает, словно налетев на камни. Но нет, откуда здесь камни?..

По палубе под струями секущего дождя бегут матросы в штормовках, тащат нечто вроде здоровенного куска брезента. Из белой пены у борта возникает что-то иссиня-черное, не поймешь, то ли камень, то ли живое существо. Это черное вздыбливается до самых лееров, металл гнется, палуба опасно кренится, и монитор, отчаянно гудя – словно призывая на помощь, – дает задний ход. Инерция продолжает нести его вперед, правый борт сминается, словно не из крепчайшей стали, а из гнилой фанеры.

– Мисс Блэкуотер!

Молли подскочила.

– В кабинет директора. Немедленно. – Над ней нависала пышущая гневом математичка.

Директриса, миссис Линдгроув, к Молли вообще-то всегда благоволила. Еще бы, Молли всегда получала высшие баллы для школы на ежегодных испытаниях по математике, черчению и физике.

– Что случилось, Молли, дорогая? Ты нездорова? Миссис Перкинс подала на тебя уведомление…

– Д-да, госпожа директриса. – Молли разглядывала носки собственных ботинок. – Нездоровится. Да.

– Почему же ты не пошла к фельдшеру, мисс Найтуок? Почему не заявила учительнице перед началом урока?

– Д-думала, что справлюсь, госпожа директриса.

– Охо-хо, – вздохнула миссис Линдгроув. Она была уже немолодой и, несмотря на должность, не злой. В ее школе учениц секли, но так дело обстояло везде. – Иди-ка ты домой, Молли.

Это было совершенно неожиданно.

– Д-домой, госпожа директриса?

– Да, домой. Не до тебя сейчас. Ты отлично учишься, а каждый может почувствовать себя плохо. К тому же… – она встала, отодвинула штору, – к нам опять пожаловал Особый Департамент. Что-то зачастили они последнее время…

Ноги у Молли почти превратились в кисель.

А что, если это – за мной? Если они узнали, что я дружу… дружила… с Сэмом и теперь будут меня… того? А что, если Билли попался и выдал, что это я послала его разузнать, что случилось с Сэмми, а до этого еще и с «Геркулесом»?

– Беги домой. – Мисс Линдгроув поднесла ладонь ко лбу, как бы в крайнем утомлении. – Выспись как следует. Расскажи папе, доктор Блэкуотер – прекрасный врач, он, несомненно, разберется. Иди, Молли, иди. Мне надо встретить достопочтенных джентльменов Департамента.

Молли кое-как собрала книжки, накинула куртку, в два оборота замотала лицо шарфом. Швейцар мистер Баннистер как раз читал доставленную паропочтой записку миссис Линдгроув, что ученица мисс Блэкуотер отправлена домой распоряжением госпожи директрисы.

– Поправляйтесь, мисс. – Он вежливо приложил два пальца к козырьку вычурной фуражки.

– Спасибо, мистер Баннистер. Я…

Молли не закончила. Широкие двери школы распахнулись; пятеро или шестеро высоких мужчин в форменных кожаных пальто до самых пят, высоких крагах, кожаных же перчатках и круглых очках-консервах, как у самой Молли, шагнули через порог.

– Минутку, мисс, – жестяным голосом сказал шедший впереди, – покорнейше прошу задержаться. Проверка Особого Департамента. Пожалуйста, вернитесь в свой класс.

– Мисс нездоровится, она отпущена решением госпожи директрисы. – Отставной егерь, мистер Баннистер чтил дисциплину.

– Она не умирает и не истекает кровью, – сухо возразил департаментщик. – Вернитесь в свой класс, мисс.

На рукаве у него пониже эмблемы Департамента красовались три угольчатых шеврона. У остальных – по одному.

Делать нечего. Молли очень медленно повернулась на негнущихся ногах и потащилась следом за проверяющими. Один из них нес на плече треногу, двое других – камеру под холщовым покрывалом.

– Поторапливайтесь, мисс.

Мисс пришлось поторопиться.

…В классе шла уже знакомая процедура. Одна за другой девочки усаживались перед камерой, досмотрщик крутил ручку, другой – заглядывал куда-то во чрево камеры, и несчастной бледной ученице, к ее великому облегчению, разрешалось встать.

– Мисс Блэкуотер! Ваша очередь.

Ей показалось или досмотрщик с тремя шевронами как-то очень нехорошо на нее поглядел?

Ноги по-прежнему еле слушались, душа ушла в пятки, сердце бешено колотилось. Магия… папа… мама…

– Смотрите прямо в объектив, мисс, не вертитесь, – сухо бросил департаментщик.

Молли собрала все силы и взглянула прямо в тускло поблескивающие линзы. В тот миг они показались ей нацеленным прямо на нее орудийным стволом.

Рука в кожаной перчатке двинулась, Молли услыхала, как внутри камеры негромко шелестят зубчатые шестеренки.

«Их не смазывали, – подумала она. – Давно уже не смазывали. Наверное, некому. Они там все такие важные, ловят тех, у кого проявляется магия, а до шестеренок в камере ни у кого не доходят руки…»

Она вдруг стала с такой настойчивостью думать об этих несчастных шестеренках, остающихся голодными без доброго машинного масла, что досмотрщику пришлось повторить ей дважды, что она свободна и может встать.

Домой Молли летела. Слабость из ног ушла, словно… словно по волшебству.

Фанни, конечно, заохала и заахала. Из гостиной появилась мама, выразила некоторое беспокойство. Впрочем, у Молли не было температуры и вроде как ничего не болело.

– А, ну, понятно, – переглянулись мама с Фанни. – Идите ложитесь, Молли. Уроки сделаете после, если будете хорошо себя чувствовать.

К вечеру Молли совсем пришла в себя. Она должна, обязательно должна повидать Билли. Он небось уже второй день ждет ее на остатках старой эстакады; она была местом их с Сэмом, теперь, похоже, будет ее и Билли…

…Из дома она смогла выбраться только послезавтра. Ничего сверхъестественного с ней за это время не случилось, и Молли слегка воспряла духом. Она осторожно повыспрашивала у папы, что может случиться с теми, кого «отправили на юг» из-за магии, найденной у кого-то из их семей, а когда доктор Блэкуотер выразительно поднял бровь, торопливо рассказала об исчезнувшей Дженни Фитцпатрик.

– Ничего плохого, конечно же, – пожал плечами папа и тотчас принялся немилосердно тереть свой многолинзовый монокль. – Конечно, у кого нашли магию, тому не позавидуешь – их держат взаперти, в особых камерах… пока магия не достигнет… э-э-э…

– Джон Каспер Блэкуотер! – возмутилась мама. – Зачем вы ведете с Молли столь неподобающие разговоры?!

Папа немедля смутился и более не продолжал.

С Билли они встретились, когда на Норд-Йорк опять навалилась метель. Зима выдалась куда холоднее и многоснежнее обычного. Билли замотал лицо шарфом, то и дело заходясь в кашле.

– Они забрали Сэмми, всю семью. И отца его тоже, представляешь? Привезли под конвоем.

– Так, а у кого нашли магию-то?

Билли только махнул рукой и поспешно спрятал мерзнущие ладони обратно в рукава худого пальто.

– У двоих сразу, представляешь? У мамаши Сэммиума и у его младшего брата.

– Погоди, у Джорджа, что ли?

Билли покачал головой.

– Не смог узнать. Но у кого-то из младших, да. И всех забрали.

– А как узнали-то? – не отставала Молли. – В школе?

– У мамки-то его – на фабрике. Внезапная проверка. Приехало две команды с этими, как их, ну, которые на треногах. Людей просвечивают. Говорят, тогда магия видна становится. А потом, я узнал, и домой пришли, и давай всю ребятню просвечивать тоже. Ну и… братца зацепили.

– Это ж жуть какая-то, да, Билли? Живешь, никого не трогаешь, а потом ррраз, и говорят, что нашли у тебя магию. И… и все.

– Это как чума красная, – авторитетно заявил Билли, шмыгая носом и безо всяких церемоний утирая сопли рукавом. – Тоже вот живешь так, а потом ррраз! Сосед, старый Митч, рассказывал – в семьдесят шестом, в Петуарии, народ болел – то ж самое. Сегодня здоров, а завтра кровью харкаешь, а послезавтра и вовсе помираешь. Так что, мисс Молли, еще что-нибудь для тебя узнать?

– Нет пока, – вздохнула Молли. – Как мама-то у тебя, работу нашла?

– На биржу ходила, – скривился Билли. – Говорят, «мы вам сообщим». Завтра к старым докам пойдет, там поденную работу найти можно. И я вместе с ней, если ты, мисс, мне ничего не подкинешь. Ты подумай, точно никого поколотить не требуется?

Молли грустно покачала головой.

Никому уже не помочь. Ни робкой, молчаливой Дженни, ни верному другу Сэму. Остается только дрожать, вспоминая яркие пугающие видения – и с «Геркулесом», и с монитором.

И тогда, на последней проверке – теперь вспоминала она – старший из департаментских… как-то нехорошо он на нее смотрел. Или это уже, что называется, у страха глаза велики?

Мало-помалу приближалось Рождество. Молли старалась в школе – скоро дадут полугодовые табели, а мама не признает никаких оценок, кроме «AAE»[4], выведенных почерком миссис Линдгроув.

Билли крутился поблизости, но таким другом, как Сэм, все-таки не стал. «Геркулес» и «релокация» семьи Сэмми их сблизили, но не до тесной дружбы.

На развалины старой эстакады Молли больше почти не ходила. Только когда тоска становилась совсем уж черной.

Билли словно чувствовал, возникал из вечерних сумерек, садился рядом. Они молчали. Иногда мальчишка осведомлялся, нет ли у мисс Молли какой-нибудь работы. Молли становилось стыдно – она предложила как-то Билли несколько шиллингов «просто так», однако он отказался.

– Не, мисс Молли. Я так не привык. Мы с мамкой отродясь не побирались. Ничего, справимся.

…В тот вечер Молли уныло шагала домой. На остатках эстакады она просидела почти полчаса, но Билли не появился.

Снега валили с самого начала декабря. Улицы Норд-Йорка было некому расчищать, машины не справлялись.

И тогда Молли и увидела вновь тех самых Rooskies.

Трое. В ярких оранжевых жилетах поверх рубах – знаменитые touloupes куда-то исчезли – они грузили снег в кузов локомобиля.

Трое. Двое немолодых бородачей и… и тот самый мальчишка, которого она, Молли, впервые увидела возле «ворот № 14».

Работали все они легко, словно и не приходилось им ворочать пласты слежавшегося снега, перемешанного с угольной гарью. Наблюдал за ними один-единственный констебль, и притом непохоже было, что он особенно опасается побега его подконвойных.

Молли пригляделась – нет, ни цепей, ни каторжных ядер, ничего. Rooskies были свободны… ну, почти свободны.

Отчего-то это… разочаровывало. Варвары в книгах были дремучи, яростны, неукротимы и предпочитали смерть плену – ну, разумеется, до того, как главный герой – джентльмен Королевства или же леди – не объясняли ему его заблуждения.

Rooskies, загадочные обитатели северных стран, областей за Карн Дредом, которые королевским картографам так и не удалось нанести на чертежи, не должны были покорно грузить снег! Вот просто не могли, и все.

И уж в особенности не должен был старательно трудиться под присмотром одного-единственного констебля мальчишка с соломенными волосами и жестким, волчьим прищуром серо-стальных глаз.

Не волк он уже тогда, а… а…

Молли замедлила шаг. И вдруг поняла, что Rooski видит ее. И не просто видит, а знает, кто она, что узнает ее. Причем узнает, даже не повернувшись, не взглянув на юную мисс Блэкуотер.

Справа и слева по Плэзент-стрит горели газовые фонари, светились витрины приличных – здесь других не водилось – магазинов. Торопливо шагали леди и джентльмены, медленно проезжали тяжелые локомобили, невдалеке свистел, готовясь отправиться от остановки, местный паровичок. Линия пересекала Плэзент-стрит, помилуйте, разумеется, мама Молли никогда б не согласилась жить «с этими ужасными свистками и гудками под самыми окнами».

Тихо и мирно все. Стоит, позевывая, еще один констебль, глядит на карманные часы, верно, кончается смена.

– Стой! Куда! – Молли подпрыгнула – из часовой лавки Каннингхема и Прота, пригибаясь, вдруг вырвалась донельзя знакомая фигурка, бросилась через Плэзент-стрит, ловко нырнула чуть ли не под колеса локомобиля и бросилась дальше, к просвету меж домами, где начиналась мусорная аллейка, что вела на Геаршифт-стрит.

Билли. И что-то прижимает к груди.

Ой-ой-ой!..

– Стой, воришка! – Вдогонку за Билли мчались сам мистер Каннингхем, тощий, длинноногий, и двое его приказчиков. – Держите его! Полиция! Полиция! Держи вора!

Молли оцепенела, прижимая ладошку ко рту.

Очень удачно подкатывал паровик – Билли лихо проскочил прямо перед ним, несмотря на негодующие свистки машиниста, мистер Каннингхем и его приказчики поневоле замедлились – однако на другой стороне Билли нарвался прямо на констебля, что сторожил троицу Rooskies.

– Стой, паршивец! – И констебль ловко соскочил с кузова локомобиля, направляя на Билли револьвер.

Он не шутил.

Билли растерялся лишь на самый миг, но констеблю этого хватило. Рука его в кожаной перчатке немедленно и крепко вцепилась Билли в воротник.

С другой стороны Плэзент-стрит показался хорошо знакомый локомобиль в цветах Особого Департамента.

Билли забарахтался в воздухе, отчаянно пинаясь. Здоровяк-констебль легко удерживал его над мостовой.

– Держи… ах… ох… ух… вора!.. – подоспел запыхавшийся мистер Каннингхем. – Да, это он, это он, ух… ох… благодарю вас, констебль…

Двое старших Rooskies по-прежнему меланхолично закидывали снег в кузов. Они даже не обернулись, словно показывая, что происходящее их никак не касается.

Зато обернулся мальчишка. Впрочем, и он тоже смотрел отнюдь не на дергающегося Билли. Он смотрел на Молли, смотрел прямо в глаза, невежливо, нахально и совершенно, ну совершенно по-варварски!

Словно ждал чего-то.

Констебль отвлекся, однако никто из Rooskies не попытался бежать. Кидали себе снег, да и все. Равнодушные, покорные.

Мальчишка же стоял, опершись на лопату, и глазел на Молли.

Билли меж тем поставили на ноги, и мистер Каннингхем, уперев руки в боки, что-то возбужденно излагал констеблю. Тот, успев пристегнуть Билли наручником к длинной и тонкой цепи, приклепанной к форменной портупее, с важным видом записывал показания владельца лавки в книжечку, поминутно кивая. Потом грубо дернул отворот пальто Билли, запустил руку тому за пазуху, извлек на белый свет что-то золотисто блеснувшее. Карманный хронометр.

Молли мысленно застонала. Билли, Билли, ну какой же ты дурачок!..

Она должна что-то сделать. Попавшегося на краже малолетнего воришку закуют, как взрослого, отправят к судье. Присяжных ему, само собой, не полагается. Судья определит наказание – работный дом для малолетних. Впрочем, это только так называется – «работный дом», а на самом деле – чистая каторга.

Она знала, где в Норд-Йорке такой дом. В южной части, за старыми доками, зажатый меж двух дымящих трубами заводов – сталеплавильным и сталепрокатным. Видела тех, кто угодил «в работы». Правда, видела всего один раз, когда они с мамой ехали на локомобиле к Южному вокзалу. Мама поджимала губы и громко жаловалась, что на здешних улицах приличному джентльмену, не говоря уж о леди, и появиться страшно, а Молли, расплющив нос о стекло, смотрела, смотрела и смотрела на чудовищные здания фабрик, казавшиеся неведомыми чудовищами, обвитыми паропроводами, словно кровеносными артериями и венами.

Их соединяли арки эстакад, грубо склепанные из стальных ферм, по ним туда-сюда сновали паровики, иные, чем в городе, низкие и пузатые, даже на взгляд куда мощнее.

И рядом с ними, прямо по рельсам, тащилась длинная цепочка мальчишек в оранжевых жилетах поверх арестантских роб.

Вот туда и попадет Билли.

Он уже не сопротивлялся, шмыгал носом, глядя в землю.

Локомобиль Особого Департамента притормозил было, однако не остановился, медленно проехал мимо.

«Сейчас», – услыхала Молли.

Беги, Билли!

Она закричала. Или это ей только показалось? Однако она очень-очень четко вдруг представила, как у пыхтящего локомобиля, в который пленные Rooskies грузят снег, из топки вырывается сноп пламени, клапана срывает, из каждой муфты, из каждого золотника бьют струи свистящего пара, локомобиль судорожно дергается, словно лошадь под кнутом. Констебль от неожиданности взмахнул руками, как-то неловко задел пряжку собственной портупеи, и она расстегнулась. Билли, не будь дурак, в один миг подхватил упавшую цепочку от надетого ему на запястье браслета и кинулся наутек – в ту самую мусорную аллейку, оставив в руках констебля добычу.

– Держи! Держи-и-и! – хором завопили и констебль, и мистер Каннингхем, и оба его приказчика. Не успевший далеко отъехать локомобиль Департамента окутался паром и встал как вкопанный.

Констебль дернулся было вдогонку за Билли, но вовремя вспомнил о вверенных его попечению подконвойных. Мистер Каннингхем топал ногами, но, получив обратно свои часы, гнаться за кем бы то ни было явно не намеревался. Оба приказчика тоскливо переглянулись и, вяло крикнув «держи!» пару раз, затрусили следом за Билли ко входу в аллейку.

Не догонят ни за что, подумала Молли. Аллейка соединяла Плэзент-стрит с Амелиа-роуд, а следующей была уже Геаршифт с эстакадой скоростного паровика, за которой начинались совсем другие кварталы. Там Билли, если не знать, кто он, хоть год ищи, не сыщешь.

Молли очень осторожно повернулась. Локомобиль, где только что гордо восседал констебль, замер, накренившись набок, одно из колес как-то странно вывернуло. Облако пара окутывало его по-прежнему, а языки пламени, вырвавшись из топки, жадно лизали все вокруг, словно надеясь отыскать хоть что-нибудь годное в пищу, кроме холодного металла.

Локомобиль Особого Департамента дал задний ход.

– Вот ведь что за чертовщина! – Констебль сокрушенно всплеснул руками. – Мистер, вы, э-э-э…

– Каннингхем, констебль. Микаэль Дж. Каннингхем-младший, – с готовностью выпалил хозяин часовой лавки.

– Э-э-э, мистер Каннингхем, вы уведомление о правонарушении составлять желаете? – Судя по виду констебля, ему этого бы отчаянно не хотелось. И мистер Каннингхем все понял правильно.

– Уведомление о правонарушении, констебль? О, нет, к чему лишние бумаги? Мальчишка не нанес никакого ущерба, наверняка уже далеко, в своих трущобах. Вот благодарственное отнесение вашему начальству я бы составил с превеликим желанием, констебль!..

– Весьма признателен, мистер Каннингхем, весьма признателен!.. – подкрутил усы констебль. – Эй, вы, работай давай! – гаркнул он на пленных. – Что, непонятно? Raboutai! Trud, trud! Bistro!

Пленные задвигались чуть быстрее.

Мальчишка коротко оглянулся, вяло и как бы равнодушно скользнул глазами по улице. Плэзент-стрит уже возвращалась к обычной жизни – покачав головами и повозмущавшись падением нравов, шли себе дальше леди и джентльмены, няня в длинном пальто что-то наставительно втолковывала мальчику и девочке лет пяти-шести, нагибаясь к ним и указывая пальцем на аллейку, где скрылся Билли.

Молли столкнулась с мальчишкой-Rooski взглядом и тотчас отвернулась.

«Иди домой», – услыхала она.

Не задаваясь вопросом, кто это говорит и откуда, просто сделала, как сказано.

Позади нее локомобиль Особого Департамента замер возле вытянувшегося во фрунт констебля.

Трое Rooskies по-прежнему грузили снег. Пребывая во все той же меланхолии.

4

Молли понимала, что Билли должен исчезнуть. Во всяком случае, именно так поступали герои всех ее любимых книг. Конечно, юная мисс Блэкуотер прекрасно знала, что воровать очень нехорошо. Но… но мистер Каннингхем был, во-первых, и так богатый, во-вторых, очень вредный, и, в третьих, Билли надо было помогать маме. Благородные разбойники всегда грабили богатых и делились добычей с бедными. Об этом тоже писалось во множестве прочитанных Молли книг.

У Билли мама осталась без работы. Ему самому ее найти тяжко. «Кто не успел, тот опоздал». Даже если возьмут младшим смазчиком, платить будут хорошо если два пенни за целый день…

Не, не, нечего тут даже и сомневаться, – потрясла головой Молли. Билли скрылся. Не ищи его сейчас. Он тебя сам отыщет, если что. И вообще, вот-вот Рождество, оценки в школе хорошие, снова тянет чертить корабли и рисовать фантастические паровые шагоходы.

А магия… что магия? Привиделось что-то. Совпало так. Ее ведь просветили департаментские, просветили и ничего не нашли. Так что успокойтесь, мисс Моллинэр Эвергрин, и забудьте об этом.

А локомотив тот тоже сам подвзорвался.

Она сама не знала, откуда пришли эти спокойствие и уверенность. Может, из снов? Ей теперь почти каждую ночь снились сны, яркие, цветные – с расстилающимися бескрайними, уходящими за горизонт заснеженными лесами, белыми просветами покрытых льдом озер. Со вздымающимися горными пиками, что стоят неколебимой стеной, защищая лесную страну. С реками, с быстрыми водопадами, срывающимися со скал и не замерзающими даже в лютую стужу.

Это были просто леса, леса и ничего больше.

Но отчего-то Молли становилось покойно, тревоги уходили. И да, снова хотелось рисовать.

Однако теперь все чаще она рисовала не дестроеры с мониторами, не бронепоезда с орудиями, а горы. Просто горы. Срывающиеся с них серебристо-льдистые потоки, ускользающие, словно жемчужные змейки, куда-то на полночь. Низкое зимнее солнце над уходящими в бесконечность лесами. И еще одну гору, отдельную, черную, единственную из всех не одетую снегами, как иные вершины Карн Дреда. Собственно, она вообще не была частью хребта, отделявшего Королевство от Диких Земель. Молли рисовала ее всегда стоящую саму по себе, и лесное море билось, словно прибой, о ее иссиня-черные, словно закопченные, склоны.

Откуда это, что это и почему, Молли не задумывалась. Просто рисовала.

Ей почему-то казалось, что теперь все наладится. Вообще все-все-все. Жалко Сэмми и его семью, жалко Билли. Но последнего, похоже, все-таки не поймали. Молли несколько раз сходила в те кварталы, перебросившись парой фраз с полузнакомыми ребятами, о которых упоминал в разговорах Билли, – он исчез. Правда, его мать не особенно беспокоилась, а отвечала примерно так же, как родители несчастной Дженни Фитцпатрик: Билли уехал в поисках работы к дальнему родственнику, правда, не на юг, а на запад.

Все это, конечно, были просто уличные слухи; но так хотелось верить, что у Билли все хорошо! И что Сэмми, который, как утверждал тот же Билл, никак не был замаран с магией, попадет в хорошую приемную семью – бывают ведь хорошие приемные семьи, правда?

Живи и радуйся, Молли.

Рождество подкатывало, по улицам выставляли елки в витринах лавок и магазинов, богатые дома украшались гирляндами и венками из омелы. Зажигались большие цветные фонари со свечами. В газете изо дня в день рассказывали о неторопливом, но верном продвижении доблестных горнострелков и егерей к перевалам; весной, утверждалось, войска двинутся уже за Карн Дред. «Геркулес» получил новый броневагон, отремонтировали старичка «Гектора», и бронепоезда, оглашая паутину рельсовых путей пронзительным свистом, раз за разом отправлялись на север.

И мониторы с крейсерами и дестроерами тоже не отстаивались в гавани, несмотря на пронзающий ветер с гор. Все шло самым наилучшим образом. Папе, правда, теперь приходилось проводить все больше и больше времени в разъездах на своей паровой дрезине, пользовать больных и раненых.

Никакие видения больше Молли не посещали. Все, случившееся так недавно, стремительно начинало казаться просто дурным сном – все ее страхи, предвидения и так далее.

У нее ничего нет. Нет никакой магии. Совершенно не о чем беспокоиться.

Несколько раз она встречала на своей улице и на соседних все того же мальчишку из пленных Rooskies – он то грузил какие-то мешки и ящики, то, стоя на опасно покачивающейся лестнице, исправлял газовый фонарь, чему Молли несказанно удивилась – как это дикий варвар может что-то там исправить?

В общем, он тоже становился чем-то привычным, частью городского пейзажа, как и разносчики, трубочисты, зеленщики, молочники, вагоновожатые, извозчики и прочий им подобный люд.

В тот день – ровно за неделю до Рождества, когда Норд-Йорк наконец-то смог очистить улицы и площади от некстати нападавшего снега – Молли возвращалась домой по нарядной Плэзент-стрит. Соскочила с подножки пересекшего улицу паровичка и весело, вприпрыжку, побежала домой.

Между тротуаром и проезжей частью, то уворачиваясь от колес локомобилей, то кидаясь к ногам прохожих, металась большая, красивая кошка. Ухоженная и пушистая, явно домашняя. Металась, отчаянно мяукала, искательно глядя снизу вверх на людей: «А я точно не ваша кошка? Может, это вы меня потеряли?..»

Кошку Молли всегда хотелось. Но, увы, с мамой это выходило за грани возможного, и тут не помог бы даже папа.

Тем не менее шаг Молли невольно замедлила. Как же ты оказалась на улице, такая красивая, чистая, бело-палевая, совсем не похожая на тощих и облезлых обитательниц помоек?

По Плэзент-стрит среди других не шибко многочисленных локомобилей двигался и локомобиль с эмблемой Департамента. Мельком Молли подумала, что стала встречать их невдалеке от своего дома слишком уж часто – вспомнить хотя бы, когда чуть не попался Билли!

Кошка, едва не получив пинок от какого-то раздраженного джентльмена, обиженно и разочарованно взмяукнула и кинулась прямо на дорогу.

– Ой! – не успела испугаться Молли.

Локомобиль Департамента вдруг нелепо дернулся, из цилиндра ударила со свистом струя пара. Насмерть перепуганная кошка взвилась, только не в ту сторону, и Молли уже видела, как на нее накатывается массивное заднее колесо локомобиля.

– Нет-нет-нет-нет! – Молли сжала кулаки, прижимая их в ужасе к лицу. – Нет-нет-нет, увернись, пожалуйста!

И схватила кошку за шиворот.

Вернее, ей, конечно же, показалось, что схватила. Потому что где она и где кошка?

Тем не менее кошку и впрямь словно выхватила из-под колес и отбросила прочь чья-то невидимая рука. И она же, эта рука, резко дернула за рычаг у цилиндра в локомобиле, так, что тот заскрежетал, окутываясь облаками пара.

Донельзя похоже на то, как случилось с Билли.

Кошка очумело завертела головой, а потом бросилась прямиком к Молли.

Из накренившегося вдруг набок локомобиля поспешно выбрались двое в длинных кожаных пальто и сверкающих шлемах с черно-бело-красными короткими плюмажами.

Выбрались и решительным шагом направились прямо к Молли. Та замерла, оцепенев и разинув рот.

Кошка, мурлыча, принялась тереться ей о ноги. Похоже, она не сомневалась, что нашла себе новую хозяйку.

Молли, оцепенев, не чуя собственных колен, только хлопала глазами, глядя на приближающихся департаментских.

Кошка вдруг резко выгнула спину, хвост встал трубой, и она яростно зашипела – ей, похоже, сотрудники Особого Департамента чем-то очень не понравились.

Оба мужчины остановились, нависая над Молли. Очки-консервы опущены на глаза – как и у самой мисс Блэкуотер, – за ними не видно глаз.

– Как вас зовут, мисс? Имя, фамилия, место жительства?

Кошка неистово шипела.

«Соври!» – резко вспыхнуло в голове.

– М-мэгги, сэр, – пролепетала Молли. – Мэгги Перкинс. То есть М-маргарет. Маргарет Перкинс, сэр.

– Место жительства, мисс… Перкинс? – один из департаментских достал переплетенный в кожу блокнот с вытесненной эмблемой их службы.

– Пистон-стрит, двадцать один, квартира девятнадцать! – без запинки выпалила Молли и только потом сообразила, что назвала адрес Сэмми. И не только адрес, но и его фамилию. Больше того, у самого Сэмми имелась старшая сестра Маргарет.

– Благодарю, мисс Перкинс. Думаю, вам придется отправиться сейчас с нами, вашим родным мы сообщим по почте.

– М-мне? С-с вами? – Молли попятилась. В животе сжался ледяной липкий комок, ноги подкашивались самым постыдным образом.

– Да-да, с нами, – кивнул один из департаментских. – Покажите ей жетон, Джоунз…

«Беги!» – вновь раздалось в голове.

Однако ноги у Молли совершенно ослабели, она глядела на возвышающихся над ней мужчин зачарованно, словно птичка перед удавом.

«Беги!» – уже с каким-то отчаянием выкрикнул голос.

И вновь она не сдвинулась с места.

Раздался грохот. Справа, у стены, рухнула высоченная приставная лестница, а вместе с ней свалился…

Тот самый Rooskii. Тот самый мальчишка. Вместе с ним грохнулись мотки каких-то не то проводов, не то веревок, молоток, целый набор шлямбуров, отверток, гвоздей, дюбелей и шурупов. Все это богатство разлетелось по булыжному тротуару, а сам мальчишка, изо всех сил выкрикивая с диким акцентом: «Сорри! Сорри!» – метнулся прямо под ноги департаментским.

«Беги, дуреха!»

– Ты, бестолочь! – заорал один из них. Нагнулся, схватил мальчишку за шиворот.

– А… э… сорри, сэр… сэр, плииз… сэр… – жалобно заскулил он, умильно-униженно складывая руки.

У Молли словно что-то взорвалось внутри. Ноги сами сорвались с места.

Оба охотника смотрели сейчас только на неуклюжего мальчишку. Неподвижно застывшая робкая девчонка, конечно же, не способна никуда деться.

И вновь кто-то словно вколачивал в сознание Молли команду за командой:

«Первый шаг медленно. За локомобиль. Второй быстрее. Смотри, паровик! Паровик на пересечке! За ним! Быстрее! Прыгай!..»

…Со стороны это все выглядело вполне заурядно и обыденно. Достопочтенные джентльмены Особого Департамента задали какие-то вопросы прилично одетой девочке и явно разрешили ей уйти. Потому что она отнюдь не побежала от них сломя голову, а вполне спокойным шагом отправилась к паровику и, лишь видя, что он вот-вот отправится, побежала за вагоном.

– Уффф… – вырвалось у Молли. Она сунула кондуктору проездной, тот кивнул, сунул в пасть паровому компостеру, повернул рычаг.

Ничего вокруг себя не видя, Молли протиснулась вглубь паровика. Осторожно глянула в промежуток между пассажирами – оба департаментских судорожно озирались, явно ее разыскивая. Мальчишка по-прежнему ползал у их ног, надо полагать, бормоча извинения с жутким своим акцентом.

Паровик пересек Плэзент-стрит и локомобиль Особого Департамента и скрылся из виду.

Молли соскочила, не дожидаясь следующей остановки, когда кондуктор смотрел в другую сторону. Соскочила и сразу же бросилась в проем между домами, шмыгнула между мусорными баками, повернула раз, другой, третий…

Эти места она знала лучше, чем собственные пять пальцев.

Над землей здесь тянулись выгнутые наподобие огромных колен газопроводы, Молли одним движением взлетела по ржавым ступеням и залегла, забившись меж двух широченных труб.

Локомобиль Особого Департамента стоял все там же, а вот оба достопочтенных джентльмена в касках с черно-бело-красными плюмажами, словно безумные, бежали от него в разные стороны.

По-прежнему ползал на коленях, собирая свое добро, мальчишка-Rooskii.

Молли выждала. Сердце колотилось безумно, однако она выжидала. И, когда сияющие каски Департамента удалились достаточно далеко, быстро спустилась и перебежала дорогу.

– Мяу! – настойчиво сказала бело-палевая кошка, преспокойно входя вместе с Молли в переднюю. Через порог она махнула одним движением, так, что и не остановишь. Замерла на миг, огляделась, вновь уверенно сказала Молли «мяу!». Звучало это так, что, мол, «теперь я твоя кошка».

И взбежала на мягких лапках вверх по ступеням. Не пошла в кухню, откуда тянуло вкусными запахами, не сунулась к двери в подпол, где жили крысы, с завидной регулярностью пугавшие и маму, и Фанни, – нет, сразу махнула на второй этаж.

Молли бросилась следом.

– Мисс Молли! – раздалось возмущенное.

Фанни. Ну конечно же. Еще большая ревнительница приличий, чем мама.

Пришлось задержаться.

Молли изо всех сил старалась вести себя как ни в чем не бывало, весело отвечала что-то Фанни, не запоминая ни вопросов, ни собственных слов.

Зачем она потребовалась Департаменту? Куда ее хотели увезти, что с ней сделать? Ой-ой-ой, она ведь уже почти поверила, почти успокоилась, что никакого отношения к магии не имела и не имеет!

Они решили, что она – ведьма? Что… что вытащила кошку из-под колес благодаря этой самой «волшебной силе»?

Ой. Ой. Ой.

Молли поднялась наверх, к себе. Ничего не видя вокруг, плюхнулась на кровать. Рука погрузилась во что-то мягкое, шелковистое, довольно заурчавшее.

Кошка! Свернулась себе клубком на покрывале, словно целый век тут прожила!

– Что же мне с тобой делать… – прошептала Молли, глядя в большие зеленые глаза.

– Мррр! – решительно сказала кошка. И потерлась о Моллины пальцы.

«Тут чеши, хозяйка».

Молли почесала кошку за ухом.

– Пыррр! – сказала та, довольная, и прикрыла глаза.

Отчего-то с урчащей кошкой рядом становилось не так страшно.

Но ведь она теперь преступница! Убежала от дознавателей Особого Департамента. Конечно, узнать ее будет затруднительно. Низко надвинутый шлем, очки, нос и рот Молли обычно заматывала шарфом, но сегодня он сполз. Тем не менее – так просто ее не опознаешь. Конечно, адрес и фамилию они проверят… а там будет написано, что Маргарет Перкинс со всей семьей подпала под релокацию. Там наверняка светографическая карточка, но, опять же, так просто не установишь, кто есть кто. Начнут послылать сообщения, запросы, какое-то время потребуется, чтобы получить ответы, сопоставить, решить…

И тогда они, конечно, поймут, что кто-то назвался именем девочки, уже давно находящейся на Юге Королевства, в приемной семье… или в приюте, кто знает.

И только после этого они вновь вернутся на Плэзент-стрит.

Но они вернутся. Непременно.

Станут обшаривать дом за домом. Медленно, неторопливо и методично. Пока не найдут.

И что ей делать тогда?

И что ей делать, если… страшно даже подумать… если все-таки это та самая магия?

Она сидела, раскачиваясь вперед-назад, и гладила кошку. Гладила и гладила, слушая довольное пырчание, зарываясь пальцами в мягкую чистую шерстку.

«Кто же выбросил тебя, такую красивую, такую ласковую?» – невольно подумала Молли, несмотря на все беды сегодняшнего дня. Эх, хоть бы разрешили тебя оставить… но ведь не разрешат. Скажут – «чтобы дряни этой тут не было! Немедленно! Сейчас же!..»

– Мисс Молли! – в дверях застыла донельзя скандализованная Фанни. Застыла, словно монумент Обличающего Долга. – Что это? Вот это? На покрывале?!

В груди Молли шевельнулась глухая злость. Мне ничего нельзя, у меня никого не осталось. А теперь отберут и кошку…

– Это кошка, Фанни.

– Вижу, мисс, что не крокодил! – Горничная уперла руки в бока. – Ваша матушка, миссис Анна, будет очень, очень недовольна. Давайте-ка, по-хорошему, по-быстрому, выкинем эту тварь через заднюю дверь, и всего делов. А, мисс Молли?

– Это моя кошка, Фанни.

– Ну-ну, мисси, – сощурилась служанка, – посмотрим, что скажет миссис Анна. А я уж ей сообщу, не сомневайтесь. Потому как за этой дрянью убирать ничего не буду.

– Шшшш! – ответила кошка. И слегка подобралась.

– Ишь ты, еще шипеть на меня будет! – рассвирепела Фанни. – Ну все, мисси, я иду. К вашей матушке!

– Ступайте, Фанни. – Молли очень старалась, чтобы это прозвучало холодно и строго.

– Хм! – Служанка гордо задрала нос, повернулась и затопала вниз по лестнице. – Миссис Анна! Миссис Анна! Тут у нас такое…

– Сейчас нас выгонять будут, – шепотом сказала Молли кошке, словно та могла ее понимать. – Но ты не уходи далеко, хорошо? Я тебя подкармливать буду. Может, у нас на заднем дворе поживешь?

– Мррр, – задумчиво сказала кошка. И встала.

– Молли! – Это уже мама. И, естественно, вне себя от ярости. – Молли, как вы могли… как вы дерзнули… потрясающе… вопиющее непослушание… не будь я человеком современным, клянусь, выпорола бы вас так, что на всю жизнь бы запомнили!..

Молли очень захотелось спросить маму, пороли ли ее саму так, что она «запомнила на всю жизнь». Но испугалась – испугалась саму себя, поднимающуюся откуда-то из глубины холодную, ледяную злость, жестокую и рассудочную.

– Немедленно! Чтобы этой хвостатой… хвостатой гадости здесь не было! А потом лично, мисси, лично, ручками все тут отмоете и перестираете! Я не собираюсь заставлять делать это беднягу Фанни!

– Мр, – ободряюще сказала кошка, глядя на Молли. Та осторожно протянула руки, и кошка дала себя взять.

– Фу! – брезгливо отстранилась мама. – Помойкой-то как разит!

Это было неправдой. Кошка совершенно не пахла никакими помойками, но возражать было уже бессмысленно.

Молли медленно шагала вниз по ступеням. Словно конвой, позади спускались мама и Фанни.

– На улицу эту тварь! Быстро! – приказала мама.

Фанни, удовлетворенно ухмыляясь, протопала в кухню.

– С вашего разрешения, миссис Анна, пойду. У меня соус доспевает.

– Конечно, конечно, Фанни, милочка. А вы, мисси, – я кому сказала? Тварь – на улицу!

– Хорошо, – сквозь зубы сказала Молли. – Только можно тогда на задний двор? Не хочу, чтобы ее сразу же убили.

Молли опустила обязательное «мама», но это, похоже, прошло незамеченным.

– Ладно уж, – мама поджала губы. – Но только быстро! И чтобы я видела!

Она широким и быстрым шагом направилась через гостиную в кухню.

Молли плелась следом, держа на руках спокойно помуркивающую кошку.

Фанни с выражением нескрываемого удовольствия распахнула заднюю дверь, что вела к мусорным бакам и прочему.

– Быстро!

Молли вышла на середину кухни и остановилась.

Мама и Фанни обе глядели на нее.

А из угла кухни на них всех глядела крыса.

Огромная, отвратительная и наглая крыса. Серый крысюк.

Крыс в Норд-Йорке было немало. Их травили, но без особого успеха; мама, смертельно их боявшаяся, регулярно нанимала крысоловов и крысобоев, раскидывавших в подвале и на заднем дворе отравленные приманки. Правда, помогало это не очень. Если же честно – то не помогало совсем, по мнению Молли.

Крыса выбежала из угла, ничего не боясь, потрусила через кухню.

И тут ее заметили и Фанни, и мама.

Дальнейшее не поддавалось никакому описанию.

Фанни завизжала, кинулась к дверям, зачем-то их захлопнула. Заметалась бестолково, хватаясь то за угольный совок, то за щипцы.

Мама же – мама издала душераздирающий вопль, не крик даже, не взвизг, а именно вопль, пронзавший стены и перекрытия, и, не сомневалась Молли, слышимый во всем квартале. В следующий миг мама взвилась в воздух, совершив головокружительный прыжок – в длинных юбках до самых пят! – вскочив с пола прямо на высокий разделочный стол.

И затопала ногами, подбирая подол, словно крыса только и думала, чтобы по складкам ткани взобраться наверх и впиться ей в лицо или в руку.

– И-и-и-и-и! – визжала Фанни, тоже вспрыгивая на табурет.

– А-а-а-а-а! – вопила мама, все содрогаясь, так, что Молли испугалась, что ее сейчас хватит падучая.

– Мр! – коротко сказала кошка и бело-палевой молнией метнулась с рук Молли. Мягко извернулась, словно нечто текучее, постоянно меняющее форму; так же мягко, но очень сильно оттолкнулась – Молли аж отшатнуло назад – и взвилась в воздух.

Это был великолепный бросок. Бросок, достойный льва или даже тигра. Крыса дернулась было, кинулась наутек, но было поздно.

Кошка придавила ее лапами, впилась когтями. А затем стремительно вонзила зубы крысе в холку, вздернула и тряханула.

Крыса обвисла и даже не дернулась.

Кошка так и застыла, держа крысу в челюстях и выразительно глядя то на маму, то на Фанни.

– И-и-и… – наконец перестала визжать горничная. – М-миссис Анна…

– О-она м-мертвая? – совершенно серьезно спросила бледная как смерть мама у кошки.

Кошка, разумеется, ничего не ответила. Только потрусила неспешно к открытой двери на задний двор, скользнула через порог.

Несколько секунд никто не шевелился.

А потом в проеме вновь появилась бело-палевая пушистая кошка. Она вопросительно глядела на маму и словно чего-то ждала.

– Х-хорошая к-кошечка… – пролепетала мама слабым голосом.

– Видите, мама, какая от нее польза может быть! – тотчас кинулась в атаку Молли. Упускать такой момент было никак нельзя.

– Да, крысоловка отменная, – признала и Фанни, утирая пот. – Ох, и не люблю же я этих тварей – крыс, конечно! – быстро поправилась она, отчего-то странно взглянув на кошку. – Но как поймала-то, миссис Анна! Как поймала!

– Н-ну, мисс Моллинэр… – Мама глядела вниз, явно не понимая, как это она ухитрилась так высоко запрыгнуть. – Э-э-э… подайте мне стул, мисс, будьте любезны… что ж… кошка… да… может… быть полезна. Пожалуй… учитывая ваши отметки, кои весьма неплохи, весьма… можете ее оставить.

– Ура! – не сдержалась Молли.

– Но, мисс, вы будете целиком и полностью ответственны за чистоту, кормление и за…

Дальнейшая речь мисс Анны Николь Блэкуотер особого интереса не представляет.

…Ночью Молли лежала в постели. Рядом, на ее руке, обняв предплечье лапками, посапывала кошка. Оставалось только придумать ей имя…

– Ди. Диана. Я назову тебя Дианой, – сонно пробормотала Молли. Отчего-то помуркивающее пушистое существо, улегшееся на ее левой руке, успокаивало, отгоняло черные мысли. – Раз уж ты такая охотница…

Новоиспеченная Ди, она же Диана, приподняла круглую голову, раскрыла большущие зеленые глаза. Одобрительно сказала негромкое «мяу», поерзала, устраиваясь поудобнее на Моллиной руке, и мигом заснула.

Молли тоже проваливалась в сон, и на сей раз это вновь был яркий, праздничный и очень спокойный сон. Она опять видела исполинскую черную гору, очень похожую на ту, что она рисовала, поднимающийся над сумрачным великаном дымок. Взгляд ее вновь скользил над заснеженными лесами, замечая то белого по зимнему времени зайца, то глухаря или тетерева. Лоси брели куда-то целым стадом, пробирались своими тропами волки, мышковали на открытых пространствах лисы. Жизнь, совершенно не похожая на узкие улицы Норд-Йорка, на эстакады и дымы, желтые окна и битком набитые паровики. Во сне Молли ничего подобного не было. Один лишь лес, великий лес, лес без конца и без начала, лес изначальный, лес, из которого все вышло и куда все вернется.

И Молли видела, как это случится: как деревья выбрасывают несчетное множество семян, как подхватывают их ветра, послушные воле лесов; как несут над острыми пиками Карн Дреда, как они оседают на землю – повсюду. На железнодорожных путях и заводских крышах, на улицах и площадях, на грязных мусорных аллеях и на громадных складах угля и стали, добытых в близлежащих шахтах или выплавленной в печах Норд-Йорка.

И как потом, когда с юга приходит тепло, эти солдаты армии Севера пробуждаются к жизни. Тончайшие корни, такие слабые, которые так легко вырвать, – находят самые мелкие трещины в кирпичной кладке или в булыжной мостовой. Несмотря ни на что, дотягиваются до земли, забитой в оковы улиц, заключенной в кандалы фундаментов. Дотягиваются и начинают расти с поистине дивной быстротой.

Выворачиваются из насыпей рельсы и шпалы, лопаются костыли, отскакивают гайки, срывая резьбу. Пар свистит из прободенных корнями паропроводов, сдвигаются с опор мосты, не в силах противостоять напору зеленого воинства. Иные деревья жертвуют собой – на заводах вспыхивают пожары, когда оказываются пробиты резервуары с газом. Но на смену сгоревшим встают новые; а другие, вырастая на крышах обычных домов, пускают корни аж до подвалов, расшатывают перекрытия и балки, стены трескаются, и в эти трещины врываются кавалеристы-вьюны, что поднимаются снизу, из замусоренных дворов.

И наконец все начинает рушиться. Над грудами камней, над железными балками, над рухнувшими мостами и эстакадами, прорастая, словно через ребра скелета, поднимается новый лес. Он не считает потери. Он пришел, чтобы победить.

Как ни странно, Молли это ничуть не пугало.

5

Утром она проснулась свежей и бодрой, выскочила из кровати даже до того, как Фанни принялась колотить в ее дверь. И за завтраком даже обычное нытье братца Уильяма, равно как и его дразнилки с подначками, не смогли испортить ее настроение.

Она думала про магию, но думала без прежнего ужаса. И даже обстоятельства ее знакомства с Особым Департаментом отчего-то уже не пугали, не повергали в панику.

Наверное, всему причиной была Ди. Спустившись вниз вслед за Молли, кошка поскребла лапкой в закрытую дверь подпола. Фанни поморщилась было, но Диана тихонько мяукнула, потерлась ей о ноги, искательно заглянула в глаза – и служанка, что-то беззлобно ворча себе под нос, приоткрыла створку. Ди молнией метнулась вниз и очень скоро появилась обратно, таща за загривок задушенную крысу.

Мама снова взвизгнула, но уже не столь громко. Молли сорвалась с места, распахнула заднюю дверь – Диана ровной трусцой выскользнула на улицу и вскоре вернулась, уже безо всякой крысы. Скромно мяукнула и скромно же отошла в уголок, где Молли поставила ей миску, и принялась вылизываться.

– Отличная крысоловка, миссис Анна, – одобрительно сказала Фанни.

Мама слабо кивнула, но на Ди уже смотрела безо всякой неприязни.

Братец Уильям с воплем «киса!» кинулся было тискать Диану, однако та ловко ускользнула, отбежав подальше.

– Не трогай ее, – вдруг сказала мама. – Кошке надо привыкнуть. Подожди, она сама к тебе придет.

– Но я хочу-у-у сейча-а-ас!

– Хочется-перехочется. Перетерпится, – невозмутимо сказала мама. – И вообще, мастер Уильям, у вас все щеки в каше. Немедленно умываться!..

Молли смотрела на маму, на брата, на Фанни, на Диану – и ей было хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, как не было уже очень, очень давно, с того самого дня, как исчезла Дженни Фитцпатрик, а в душе поселилась неизбывная тревога.

Наступали рождественские каникулы. Как по заказу, исправилась погода. Пришло время разматывать гирлянды, чулки для подарков над камином, вешать на двери венки из еловых веток и красно-белых листьев рождественской звезды – словом, делать то, от чего на душе становится светло и сказочно. За этой близкой сказкой Молли совсем позабыла про вчерашние тревоги.

День начинался замечательно, просто великолепно. И все оставалось великолепно ровно до того момента, как Молли пришлось выскочить на улицу по мелкой надобности – мама послала к зеленщику, – и она, не пробежав и двадцати ярдов, вдруг натолкнулась на собственную физиономию.

Ну, вернее, не совсем собственную.

На круглой афишной тумбе красовался новенький, только что расклеенный, как видно, плакат Особого Департамента.

С крупной картинкой, изображавшей некую девочку, в машинистском шлеме и надвинутых на глаза круглых очках-консервах. Нижняя часть лица открыта и даже несколько похожа на Моллину – подбородок с ямочкой, например, – но в остальном – никак не опознаешь.

«Разыскивается, – гласил плакат, – Ведьма».

Да, именно так. Ведьма.

BEÄÜMA

«Опасный уровень магии… нуждается в немедленной изоляции и релокации… подданным Ее Величества, обладающим какими бы то ни было известиями об оной ведьме, вменяется в обязанность незамедлительно сообщать в Особый Департамент…»

Все как обычно.

Она уже видела такие листовки, только на них всегда были совсем другие лица. Без очков.

Плохи у вас дела, Департамент, вдруг весело и зло подумала она. Не можете меня разыскать, не можете! Вот и клеите что ни попадя. Такие очки-консервы у всех! Да и шлемы не редкость, у многих отцы в горнострелках, в егерях или в железнодорожных экипажах.

Ищите-ищите. Клейте-клейте. Никогда вы меня не найдете!

И только теперь она заметила локомобиль Департамента и троих мужчин в форменных касках, стучащихся в двери дома по Плэзент-стрит, 8.

Ну конечно. Там живет Аллисон МакНайер, одних лет с Молли. Когда-то они играли вместе, пока были маленькие, а потом Молли стало неинтересно – ей нравились дестроеры, мониторы и бронепоезда, Алли же любила куклы, мягкие игрушки и сказки про принцесс.

Значит, Департамент проверяет все дома в округе, где они меня видели…

При этой мысли удаль, владевшая Молли, мгновенно съежилась и исчезла. Остался только страх. Прежний ледяной страх.

Департамент здесь. Они не те глупые злодеи из книжек. Осматривают все. Не оставляют ни одной прорехи.

Ноги подкашивались, дыхание пресекалось. В виски билась кровь, Молли почти ничего не видела перед собой. Бежать! Забиться с головой под одеяло, и пусть все это окажется дурным сном! Пусть папа, большой и сильный, пусть он это как-нибудь уладит!.. Он ведь все может!..

Но, несмотря на ужас, несмотря на заледеневшие внутренности, Молли не замедлила шаг, не побежала. Вместо этого быстро юркнула в аллейку между домами, мигом оказавшись на заднем дворе своего собственного.

Они будут здесь вот-вот, лихорадочно думала она. Узнают? Или нет? Лучше подождать, посмотреть, что случится, если они придут, а меня дома нету?

На заднем дворе Молли мигом взлетела по полуобвалившейся кирпичной стене туда, где проходили газовые трубы. Проползла по узкому гребню, затаилась – ее защищал верх перпендикулярной стены, она же могла видеть, что творится и в кухне, и в гостиной.

Мама и Фанни, как обычно днем, дома. Мама уходит обычно вечерами, когда начинаются званые мероприятия.

Молли стала ждать. В груди бухало, щеки горели, живот опять болезненно сжался.

О! Что это? Никак зашли?..

Точно. Прошли в гостиную; начищенных касок с плюмажами так и не сняли. Ого, и тренога с камерой при них! Мама им что-то втолковывает. Спина у мамы очень, очень прямая, руки она держит перед грудью, не то что сама Молли, вечно не знающая, куда их девать…

О, протянули маме какую-то бумагу…

Молли сощурилась. Ба, да это тот самый плакат!

Мама смотрит. Отрицательно качает головой. И еще раз. И еще. Один из департаментских ставит на пол треногу с камерой. Наверное, хотят снова проверять.

Ага, точно. Мама гордо вздергивает голову – Молли знает этот жест, мол, что за чепуха! – и с видом оскорбленного достоинства садится прямо перед объективом. Один из департаментских крутит ручку сбоку… замирает на миг… кивает.

Мама встает, гордо расправив плечи. И, не сомневается Молли, на лице у нее сейчас доступное только настоящей леди выражение «говорила же я вам!», от которого бледнеют и теряются даже закаленные норд-йоркские констебли.

А потом приводят Уильяма. Братец слегка напуган и жмется к Джессике. Всех сажают перед камерой – и отпускают. Не исключая и Фанни. Им остается проверить только папу, но его сейчас нет…

Молли уже почти убедила себя, что никакой магии у нее нет и быть не может. Локомобиль, когда убегал Билли, сам сломался. Кошка Ди сама в последний момент вывернулась из-под колес, а локомобиль, опять же, наверняка налетел колесом на вывернувшийся из мостовой булыжник.

Так чего же она боится? Почему благовоспитанная девочка, дочь уважаемого доктора Джона Каспера Блэкуотера сидит на верхотуре, не замечая холода и ветра, вместо того, чтобы гордо, с видом оскорбленного достоинства, зайти домой, сесть перед камерой, раз и навсегда посрамив Особый Департамент?

Но они уверены, что имеют дело с ведьмой. Почему? Отчего? Так просто? А вдруг не просто?

Но, сколько бы ты ни пряталась, они придут снова. И снова. Или оставят вызов с требованием явиться в Департамент самим. Что тогда сделают папа с мамой?

Молли не знала. И не знала, с кем посоветоваться. Билли исчез, как в воду канул, и по сей день она не имела от него никаких известий.

Так… Особый Департамент, кажется, удовлетворился. Забирают свою треногу… уходят… точно.

Молли мигом соскользнула вниз. Из мусорной аллеи она отлично видела, как трое мужчин в блестящих касках с черно-бело-красными плюмажами загрузили в локомобиль свою треногу с камерой и отъехали.

Молли провожала их взглядом, пока они не свернули на Азалия-стрит, и только тогда побежала домой.

Кошка Ди бросилась к ногам, тревожно мяукая.

– Мисс Молли! – На маме не было лица. Вся белая от ужаса.

– Мисс… Молли, дорогая моя, что делается? Почему тут ходят джентльмены из Особого Департамента? Разыскивают… разыскивают… – голос у мамы вдруг сломался, – д-девочку, к-которая… на улице…

– Мама, о чем вы? – неведомо как, но у Молли это получилось вполне удивленно, но в то же самое время и беззаботно. Внутри, правда, все заходилось от страха, а ноги едва держали. – Мало ли девочек? Я, вон, видела, они к Аллисон в дом заходили…

– Они… они ищут не просто девочку… ищут девочку, к-которая… – мама в ужасе закрыла лицо руками, – которая подобрала кошку! Бело-палевую уличную кошку! Как твоя Ди!

Молли ощутила, как ей словно со всей силы дали под дых.

Кошка. Ну конечно же, кошка! Большая, красивая, пушистая и… приметная.

Конечно, ее запомнили.

– Они спросили, не приводила ли ты последнее время кошек… – продолжала мама, – счастье, что Ди спряталась, как знала, и миску ее ты убрала как раз… Я… мне пришлось сказать, что никаких кошек у нас тут нет и не было…

– И я подтвердила, – мрачно заявила Фанни. – Не было, дескать, у нас тут никаких кошек отродясь, вот хоть у соседей спросите, миссис Анна их терпеть не может…

– О-они г-говорят… – стенала меж тем мама, заламывая руки, – что ищут в-в-ведь…

– Ведьму, – мрачно сказала Молли. – Ага, даже плакаты повесили. Разыскивается…

– М-молли… это… это ты? – пролепетала мама и пошатнулась.

Молли кинулась, схватила ее под руку. Вдвоем они доковыляли до кресла.

– Мой несессер… – Мама запрокинула голову, прижала ладонь ко лбу тыльной стороной. – Там… нюхательные соли…

Из кухни высунулась Фанни, тоже бледная как смерть.

– Мисс Молли… что ж это творится-то? И мистера Джона, как назло, дома нету…

– Все. Будет. Хорошо, – твердо сказала Молли, поднося маме к лицу ее флакончик с нюхательной солью. – Это просто недоразумение. Все разрешится.

– О-особый Департамент оставил бумагу… – Мама еле разлепляла губы. – Нам велено явиться с тобой туда завтра… проверка… на наличие… магии…

– Ну, значит, сходим, – пожала плечами Молли, собрав всю храбрость. А что еще она могла сейчас сказать? – Меня проверят и отпустят. Все как обычно.

– П-правда? – Мама совершенно по-детски схватила Молли за руку, искательно заглядывая ей в глаза. Словно это ей, а не Молли, было двенадцать лет.

– Конечно, правда, мама! Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Можно я пойду к себе?

– И-идите… мисс…

Фанни, тревожно поглядывая на Молли, засуетилась вокруг мамы.

– Позвольте, помогу вам, миссис Анна… вам надо в постель…

Молли на цыпочках поднялась к себе. Хорошо, что братец Уильям занят с гувернанткой и ни о чем, похоже, не подозревает. Его проверили, приключение закончилось, можно возвращаться к игрушечным паровозам и бронепоездам.

А ведь их всех станут проверять, вдруг подумала Молли. И… подвергнут релокации, если у меня… если со мной… если я окажусь…

Бежать, вдруг подумала она. Бежать, куда угодно, только бы их не тронули. Была такая Моллинэр Эвергрин Блэкуотер, а теперь и нет. На нет и суда нет, как говорил Сэмми. В конце концов, маму и братца проверили, с ними все в порядке.

Их не тронут. Конечно же, нет. Если Молли исчезнет, с ними все будет в порядке.

Исчезнет? Куда исчезнет? Зачем? Ведь, может быть, она еще не…

Угу. Как же. Особый Департамент не сомневается в том, что ты – ведьма. И они знают про кошку Ди. Значит, она должна исчезнуть вместе со мной.

Исчезнуть. Потому что она, Молли, как настоящая леди, должна быть уверена, что с ее мамой и папой, с братиком, с Фанни и Джессикой – что с ними все хорошо.

А значит, надо бежать.

Ой-ой-ой, как это так – бежать? Куда бежать? К кому бежать? Сейчас, зимой? Где она станет жить? Где добудет пропитание?

Вопросы бились в голове, словно мячи для лаун-тенниса.

Конечно, бежать некуда. Но… один выход у нее все же оставался. Не самый лучший, но все-таки.

И, если у нее нет никакой магии, она вернется. Потом. Когда-нибудь. Когда будет твердо уверена.

А если магия есть…

Что ж, пусть тогда она настигнет ее, Молли, где-нибудь в глухих лесах, там она никому не причинит вреда…

В глазах защипало.

Молли решительно достала из-под кровати свой скаутский рюкзак коричневой толстой кожи со множеством отделений и карманов.

Она знала, что делать. В конце концов, не зря же она дружила с Сэмом и поддерживала знакомство с Билли! И она не кисейная барышня, как Сэнди.

Теплые штаны. Рейтузы. Еще одни. Фуфайка. Свитер. Шарф. Маска. Запасные очки. «Вечная» зажигалка. Карманный нож, предмет дикой зависти братца Уильяма. Ремни. Шлем с теплым подшлемником. Мазь от мороза. Перчатки. Варежки. Компас. Книжечка топографических карт.

Молли лихорадочно собиралась. Надо бежать, надо бежать. Пусть потом сюда приходят. Девочка? Какая девочка? Нет никакой девочки. Ищите сколько угодно. Следите за домом. Проверяйте.

Носки, толстые и тонкие. Шерстяные гольфы. Теплые сапоги на застежках.

Свинья-копилка с дыркой в пузе, заткнутой круглой пробкой, – Молли жалко было разбивать смешную глиняную хрюшку. Монеты… несколько банкнот… все скопленное за последний год на большую модель дредноута «Орион» с настоящей паровой машинкой внутри.

Куртка.

Так, где они там все?

Ага, в спальне у мамы…

Молли тенью скользнула вниз по лестнице.

Гостиная. Кухня. Дверь на задний двор. Хорошо смазанные петли не скрипнули.

Порыв ветра в лицо.

Беги, Молли, беги!

– Мряу! – сердито сказала Ди, в последний момент проскочив следом за хозяйкой.

Молли только вздохнула. И бросилась наутек.

Продолжение следует…

Эльдар Сафин

Дикки Кейтс

Идея посещения Черного континента совместно с десятилетней дочерью изначально была не самой лучшей. Но моя жена Анна уехала в Китай бороться за права якобы обездоленных женщин. Ее родители принимали опиум и утверждали, что это – терапия, а не болезнь. Мои родители давно погибли при крушении дирижабля над Ла-Маншем.

В итоге из родственников на все Острова у меня оставался только брат, Джон Кейтс, доверить которому ребенка не смог бы и самый ужасный родитель. Джон возглавлял профсоюз портовых грузчиков в Глазго. Он много пил, гулял с продажными женщинами, брал деньги от руководства порта и платил взятки полиции.

К сорока годам он обзавелся гигантским животом, множеством врагов, скверным характером и уверенностью в том, что он – пуп земли. Меня Джон не выносил. Так же, как и я его.

Я мог оставить дочку в интернате, так она бы продолжала учебу, а у меня было бы больше свободы. Но все эти безумные современные теории о равенстве людей, независимо от их происхождения, цвета кожи и пола, меня чрезвычайно смущали. Учителя могли вложить в голову ребенку что угодно, и я никак не смог бы это проконтролировать.

В итоге Джоан поехала со мной.

В Бристоле меня нашел старший брат. Как всегда бесцеремонный и грубый, он дернул меня за плечо, подойдя сзади.

– Братец Дикки, займи-ка мне денег, – сказал он. – Мне нужно триста гиней. А через месяц я отдам тебе пятьсот.

Каким бы плохим человеком Джон ни был, но в том, что касается долгов – как карточных, так и любых других, – он был очень щепетилен. Но сумма велика, а Джон выглядел потасканным и каким-то запуганным, что ли? Из него, словно из надутого рыбьего пузыря, выпустили часть воздуха. Вечно лоснящийся и наглый, нынче он был подсдутым.

– Извини, братец Джонни, не сейчас, – ответил я.

– Тысяча гиней через месяц.

А вот это меня уже испугало. На тысячу вполне можно было безбедно существовать несколько лет, и такие деньги в близком доступе держали только богатейшие люди королевства.

– Тауэр ограбил кто-то другой, – усмехнулся я. – У меня нет такой суммы.

Буквально за неделю до нашей встречи кто-то влез в королевскую сокровищницу и что-то оттуда умыкнул. Что именно – никто не знал. Ни казначейство, ни Скотланд-Ярд о похищенном не распространялись, и газетчики выдавали версии одна сказочнее другой.

На этом мы расстались.

До Бисау из Бристоля ходил рейсовый дирижабль, не такой роскошный, как на континентальных маршрутах, но вполне пристойный. В нем, как минимум, была палуба для джентльменов, а также раздельные туалеты.

Из Бисау я полагал добираться до Фритауна кораблем, но к собственной радости встретил в порту сэра Гарри Митчелла, с которым не раз беседовал о политике в Осеннем клубе, принадлежащем Виндзорской ложе. Мы обменялись тайным знаком, после чего Гарри по большому секрету рассказал, что у него в подчинении – новейший подводный корабль, спущенный со стапелей Адмиралтейством всего полгода назад.

Он держал путь в сторону Индии совместно с двумя линкорами сопровождения. Как один из действующих членов Британской академии наук, о подводных кораблях я, конечно же, знал, но не очень много. В итоге, начав с оранжада, мы закончили чистым скотчем, и в ту же ночь я вместе с дочерью оказался на подводном корабле.

Джоан была в восторге – от множества приборов с бронзовыми ручками и рычагами, от возможности наблюдать глубины моря через небольшие иллюминаторы и от по-настоящему уважительного отношения моряков. И хотя среди них не было ни одного джентльмена по крови – кроме Гарри, разумеется, – все они были с Островов.

Фритаун, в отличие от Бисау, оказался городом куда как более крупным, но при этом и более грязным. Здесь не было автоматических кэбов, зато водились механические лошади, давным-давно изгнанные с Островов за ужасающую неэффективность и едкий ртутный пар, прущий из всех сочленений.

Кстати, сэра Генри Пиллера, изобретателя этих лошадей, я хорошо знал. Он до сих пор баловался со ртутью, и хочу отметить, что его работники часто сменялись – здоровья им хватало едва ли на год-полтора, потом начинались проблемы со зрением, с печенью, почками.

Коляска, запряженная парой металлических монстров, с унылой скоростью в полтора десятка миль в час провезла нас через весь Фритаун. Остановился я у добрейшей Мэри Гандсворт, милой дамы пятидесяти лет. Она выполняла некоторые поручения Британской академии наук и за это имела небольшое жалованье, которого, впрочем, в этих местах хватало на вполне нормальную жизнь.

Вообще, наличие даже пары гиней в кармане во Фритауне приравнивало последнего забулдыгу к джентльмену. В Лондоне, да даже в каком-нибудь Стратфорде, ты должен постоянно держать спину прямой. Ты должен помнить о бремени, наложенном на тебя многими поколениями предков, несущих свет цивилизации в отсталый мир. Здесь же даже вышколенные офицеры со временем ослабляли ремень.

Впрочем, я не собирался оставаться в Сьерра-Леоне настолько долго, чтобы это отпечаталось в моем – или тем более дочери – поведении.

Мой путь лежал дальше. Мэри Гандсворт нашла для меня пару носильщиков и помогла проложить лучший маршрут до точки назначения, не забыв предупредить о том, что местные ленивы и жадны.

Большая часть моего багажа, включая машинку для идеального смешивания джин-тоника и часть приборов, осталась во Фритауне. Сказать по чести, Джоан я хотел поручить заботам Мэри, но своевольная девчонка устроила настолько дикую истерику, что я сдался.

Еще через три дня под утро мы с дочерью и носильщиками оставили повозку и начали подъем в горы. Здесь, неподалеку от плато Футо-Джаллон, пики были совсем невысокими – но сами места скалистыми и не приспособленными для жизни.

Джоан мужественно переносила отсутствие горячей еды и необходимость самостоятельно совершать туалет. Сказать по чести, для меня это было, пожалуй, даже более тяжелым испытанием, чем для дочери. В конце концов я все свои двадцать девять лет провел в кабинете и лаборатории, редко покидая даже Лондон, – дважды был в Кале и один раз по неотложным делам Академии летал трансатлантическим роскошным дирижаблем в Бостон. Но в отличие от многих моих коллег, посещавших и Индию, и Канаду, и Австралию, заядлым путешественником себя не считал. Тот же сэр Генри Пиллер в свое время бывал и в Монголии, и на Тибете. Даже моя жена чувствовала себя как дома в скоростных, но не очень удобных дирижаблях, способных причалить чуть ли не к любому дереву.

Для меня комфорт и порядок значили много, а даже краткое путешествие выбивает из колеи. Но четырехлетние исследования подошли к концу, геомагнитная сеть оказалась выписана с высочайшей точностью и подтверждена испытаниями, проведенными по моей просьбе во Франции и Швеции. Настала пора проверить мою теорию о том, что многие свойства, считающиеся в научном мире константами, в определенных местах, которые я называл «узлами», сильно меняются.

Известно, что у нашей планеты есть магнитное поле. Равно известно, что оно неоднородно, на чем зиждутся многие кажущиеся нам обыденными вещи – к примеру, указывающая на север стрелка компаса. Но мало кто знает, что Северный и Южный полюса – всего лишь два крупнейших геомагнитных узла из восьми. Я несколько лет собирал информацию и изрисовывал глобусы, стараясь найти закономерности, и в итоге обнаружил, что наша планета буквально исчерчена магнитными линиями, хаотично пересекающимися между собой. На полюсах действительно имелось много пересечений, но больше всего их было в нескольких других местах. Четыре из них оказались посреди океанов и не годились для исследований, одно – в горах Южной Америки, и одно – здесь, в Сьерра-Леоне.

Мы шли едва ли часа три, когда носильщики начали выказывать недовольство. Английский язык они знали едва-едва, но из путаных объяснений я понял, что мы приближались к некоему проклятому месту. Я расценил это как доказательство моей теории и приказал им двигаться дальше.

Часа через полтора они встали и начали орать. Пришлось взять у одного из них мой саквояж, открыть его и достать револьвер. Оружие я не жаловал, но в подобной ситуации оно осталось единственным возможным доводом. Испуганные видом шестизарядного «Гассера», носильщики согласились продолжить путь. При этом я не питал иллюзий и понимал, что едва дам слабину, как они покинут нас – и хорошо, если не попытаются ограбить или убить.

Под вечер мне, несмотря на усталость и непритворную опасность, пришлось взять дочь на руки. Она так утомилась, что не могла больше передвигаться самостоятельно.

Мы пришли на место, когда уже стемнело. Я заставил носильщиков разбить лагерь и развести костер, но пока мы с Джоан распаковывали вещи, чернокожие парни сбежали. Я не сильно расстроился, так как предвидел и это, и то, что, скорее всего, после проведения исследований мне придется оставить здесь большую часть вещей.

– Мне страшно, папа, – сказала Джоан.

Я ее понимал. Места оказались тревожными. Жухлая зелень, каменистая почва, нерешительный огонь костра, требующий регулярной подпитки – нам с дочерью здесь было не место. Хорошо хоть животных поблизости не водилось – как я и предполагал в своих изысканиях, им не нравились места пересечения геомагнитных линий.

Джоан перед сном потребовала, чтобы я ее обнял, да так и заснула. Я ворочался недолго и тоже провалился в забытье.

Первое, что я увидел, открыв глаза, была голая чернокожая женщина. Высокая – почти шести футов, но при этом худая и мускулистая, она стояла над нами и смотрела, не мигая, на Джоан.

– Прошу вас одеться, – сказал я. – И сделать это, пока моя дочь не проснулась.

– Я не сплю, – Джоан высвободилась из моих объятий.

– Даже не собираюсь, – на чистом английском ответила негритянка. – Это мой дом, и это мои правила.

– Не смотри, – попросил я дочь.

При этом сам я отводить глаз не хотел – да по большому счету и не мог. Это гибкое тело приковало к себе мой взор. Я понимал, что совершаю нечто неприемлемое для джентльмена. Но смотрел и смотрел.

Хотя я был женат – и до свадьбы не был аскетом, – тем не менее обнаженной женщины при свете дня не видел ни разу. На вид я бы дал негритянке чуть больше двадцати лет. Крупная грудь с тонкими и длинными, почти в фалангу мизинца, сосками чуть свисала под собственной тяжестью. На животе виднелись линии пресса, бедра выглядели едва шире талии. Пах женщины зарос курчавыми жесткими волосами, икры выглядели излишне накачанными и совсем неженственными. И все же она была красива. Я поймал себя на этой мысли, и она меня неожиданно оскорбила. Я, действительный член Британской академии наук, родственник – пусть и дальний – половины пэров британского парламента, вдруг счел красивой туземную женщину?

– Как тебя зовут? – Я еще раз отметил неожиданно хороший английский.

– Ричард Кейтс, – ответил я и начал подниматься. Стесняться своей естественной мужской реакции, отчетливо заметной, несмотря на штаны, я не собирался. Джоан лежала, зажмурившись, и меня это устраивало.

– Я – Оми. Мой народ – фула, и я – марабута.

Фула – это, скорее всего, фульбе, одно из самых многочисленных племен Гвинеи. Что такое марабута, я не знал, но меня это и не интересовало.

– У тебя есть дом?

– Хижина, выше по склону.

Оми смотрела на меня и ехидно улыбалась. На какой-то момент я почти решился достать револьвер – просто чтобы показать, кто здесь хозяин, а кто – туземец. Но быстро подавил эту недостойную мысль. Тем более что девушка явно была умнее большинства моих знакомых, включая немало джентльменов.

– Я прошу тебя одеться, взять Джоан с собой и позаботиться о ней. Твои труды я оплачу.

– На первое – нет. На второе – может быть. На третье – деньги меня не интересуют.

Мы зашли в тупик.

– Папа, она меня не смущает. – Не знаю, в какой момент дочь открыла глаза.

– Идемте. – Оми решительно развернулась и пошла прочь.

Джоан посмотрела на меня. Требовалось срочно решить, что делать. Я чувствовал, что если сейчас промедлю, вера моего ребенка в меня может пошатнуться.

– Давай посмотрим, где она живет, – предложил я обыденным тоном.

Мы едва успевали за негритянкой, хотя она была босой и раздетой – а камни на земле выглядели острыми, не говоря уже о жестких ветвях раздвигаемых нами деревьев.

До хижины Оми пришлось пройти всего футов двести. Это был приземистый, но довольно длинный дом из глины, без окон и с крышей из необожженной черепицы. Сверху виднелась широкая круглая труба с остроконечным ржавым колпаком от дождя.

Внутри царила тьма. Оми разожгла огонь в очаге. Хотя печи как таковой не было, дым не скапливался в комнате, а сразу устремлялся к трубе в крыше. На стенах висели связки трав, маски, черепа животных и людей – в том числе и детские. Пол весь был выложен камнями. Когда пламя разгорелось, я обнаружил, что на полу – мозаика, проявляющаяся за счет разницы оттенков серого. Десятка два символов, среди которых я, к своему удивлению, обнаружил анх, кельтский и коптский кресты.

– Ты ведьма, – утвердительно сказал я.

– Марабута, – кивнула она. – Я же предупреждала.

Наука могла объяснить большую часть того, что творили колдуны и ведьмы. А то, чего она не могла объяснить сегодня, сможет завтра. В этом я был абсолютно уверен. Тем более что неграмотные люди даже компас считали магией.

Вообще, факт того, что в интересующем меня месте оказалась ведьма, отлично подтверждал мою теорию.

– Ты ешь людей? – прямо спросил я.

Согласно исследованиям брата Франческо из монастыря Святой Анны, есть некоторое количество глазных реакций, не контролируемых организмом. Я читал эти исследования и теперь внимательно смотрел на лицо Оми.

– Не ем, – рассмеялась она хриплым, глубоким смехом. – И вам не грозит опасность.

Она не лгала.

– Папа, я хочу есть, – заявила Джоан.

Так начались наши странные дни.

* * *

Люди и животные обходили эти места стороной. Но если они все же по какой-то причине добирались сюда, то стремились к узкой бездонной расщелине, из которой валил серный пар, садились на краю и через некоторое время умирали, а потом падали внутрь.

Я тоже испытывал на себе желание подойти и бездумно смотреть вглубь, не двигаясь. Пропитанная водой повязка, закрывающая нос и рот, спасала от этого – очевидно, наркотического – влияния.

Оми обходилась даже без повязки, а Джоан я строго-настрого запретил сюда подходить.

– Расщелина постепенно двигается, – сообщила мне ведьма. – Фута на три в год, в сторону севера. Иногда она закрывается – так было лет двести назад. Ее не существовало около двадцати лет, потом снова открылась.

Я выложил на краю четыре десятка колышков, пропитанных различными реактивами, и уже на третий день знал примерный состав дыма. В нем были сера, пары ртути, угарный газ, азот, гелий, немного водорода – так мало, чтобы состав не становился горючим.

Мой хронометр оказался здесь беспомощен – иногда он шел быстрее, чем должно, иногда медленнее. Но это меня не смутило – простые солнечные часы работали безотказно, а днем здесь всегда было ясно.

Я ставил опыты и записывал все результаты в дневник. Пищу и для меня, и для Оми готовила Джоан – неожиданно в ней раскрылся немалый женский талант. Она стирала и готовила еду, прибиралась в хижине и явно получала от этого удовольствие. В Лондоне у нее не было ни единого шанса на то, чтобы оказаться на кухне или на реке со стиральной доской в руках. Здесь же этим могли заниматься или я, или Оми, или моя дочь. Проще всего к этому относилась Джоан, ведь опыты и дневник наблюдений поглощали большую часть моего времени. Оми тоже делала что-то – выкладывала птичьи кости, напевала, иногда разрисовывала глиной себе ноги или руки. Я подозревал, что она тоже занимается исследовательской деятельностью – только результат, к которому она стремилась, был не научным, а магическим.

Я привык к ее манере ходить голой, хотя не могу сказать, что это не будоражило меня. Анна, моя жена, неохотно исполняла супружеский долг, а на данный момент прошло уже больше трех месяцев, как она уехала.

На четвертый день под вечер, когда Джоан уснула, а я вымачивал химический карандаш в воде, чтобы он лучше писал, Оми подошла и прямо сказала:

– Не стоит так отчаянно терпеть. Ты мужчина, я женщина, и на полсотни миль вокруг нет никого другого ни для тебя, ни для меня.

– Должен отметить, что я женат, – ответил я, хотя даже для меня было совершенно очевидно, что здесь и сейчас это не имеет значения.

Она настояла на том, чтобы я разделся донага. Подозреваю, в этом был какой-то мистический смысл, но в тот момент меня это не беспокоило.

– Такой нежный и такой грубый, – ехидно отметила она много позже, когда мы уже вымылись в ручье и я успел высушиться и натянуть свои одежды. – Но мне понравилось.

Я не собирался обсуждать произошедшее. Это случилось, и я не исключал возможности, что оно повторится, но в этом была лишь физиология, от которой никуда не деться.

А еще я отчаянно гнал от себя мысль, что Оми как женщина была куда интереснее моей жены Анны. В любом случае в тот вечер я долго еще записывал в журнал детали исследований, в том числе те, которые сам считал малозначащими и раньше не собирался вносить в дневник.

Еще через два дня Джоан застала нас с Оми. Она отнеслась к этому так легко, что я даже почувствовал себя несколько оскорбленным. На следующий день я обнаружил, что моя дочь впервые не надела платье, а ходит в рубашке от пижамы и панталонах.

– Оми вообще без ничего гуляет! – заявила она мне. – И она говорит, что так выражает уважение этому месту! И ты ей ничего не говоришь!

– Она мне не дочь, – ответил я.

– А кто? Кто она тебе?

Это был сложный вопрос. Мы были любовниками и жили практически как семья. Представляю, как бы отреагировал на это лейтенант королевского флота сэр Гарри Митчелл! А если бы о чем-то подобном узнали в Академии, я наверняка мгновенно бы лишился членства в ней и стал парией в научном мире.

Джоан в итоге согласилась надеть платье – но я видел, что тот миг, когда и я и она станем куда более небрежными в одежде, столь неуместной здесь, уже близок.

Каждый мой опыт, работа с ртутью, магнитами, химические и алхимические занятия – все это не только не приближало меня к разгадке, но и наоборот, подталкивало к новым и новым исследованиям, откладывая миг полной победы куда-то далеко за горизонт.

За одну неделю я выяснил о геомагнитных линиях и узлах больше, чем за год в собственной лаборатории. Уже сейчас я мог представить десяток промежуточных открытий, способных повлиять на химию, металлургию, мореплавание. Из кусков дерева я вырезал некоторое количество рычагов и шестеренок, приспособил к ним два колеса и футляр для серно-ртутного пара и на выходе получил не очень красивый, но вполне функциональный механизм, способный довольно долго кататься кругами вокруг расщелины. У меня было ощущение, что местный воздух делает меня умнее. Оми отчасти подтвердила догадку:

– Это место, в котором мир живых подходит вплотную к миру духов. Умелый марабута способен перенимать знания и опыт давно умерших магов.

До недавнего времени я не особо верил в модную нынче теорию ноосферы – то есть про некое окружающее нас пространство, в котором сохраняется вся придуманная когда-либо информация. Теперь же я понимал, что «мир духов» Оми – это и есть та самая «ноосфера», нащупать которую, сидя в Лондоне, почти невозможно, разве что почувствовать самое ее существование. Зато здесь она имела овеществленный вид – расщелину.

Я даже не заметил, как в определенный момент перестал воспринимать Оми некой голой туземкой, видя в ней вместо этого своего коллегу, неортодоксального ученого. Она много рассказывала, я, по мере сил и знаний, переводил ее откровения на язык науки, и в итоге они не входили в противоречие с тем, во что верили и что знали мои товарищи по Академии.

В начале третьей недели я перестал повязывать шейный платок и позволил Оми обрить мои волосы – мыть их в местном душном климате приходилось часто, а эффект от этого оказался неожиданно кратковременным. Джоан теперь купалась в ручье обнаженной, а ходила в рубашке и панталонах. Мои запасы еды – галет и солонины – подходили к концу, и мы постепенно перешли на растительную пищу, которую приносила Оби. Ее сбор не доставлял нашей хозяйке никакого неудобства. Она уверила меня, что эти места могли бы прокормить большую деревню, а нас троих здешняя природа даже и не замечает.

– Мы ведь правда останемся здесь навсегда? – спросила меня однажды дочь. К тому моменту прошло уже больше месяца с нашего приезда, и дни теперь проскальзывали совсем незаметно.

– Нет, конечно! – ответил я. Хотя внутренней уверенности уже не было. Расщелина открывала мне все больше и больше. Дневник наблюдений заканчивался – к счастью, в моем багаже на всякий случай было еще три таких толстых тетради, а также два блокнота поменьше в высоту – но при этом и потолще.

Однажды утром я не обнаружил Оби. Она вернулась под вечер, вся в мелких порезах и жутко уставшая.

– Чужой марабута, – пояснила она. – Это место – как приз, награда. Но сюда нельзя прийти, не победив прошлого владельца.

– И ты тоже кого-то… Побеждала?

– Конечно, – Оби пожала плечами. – Но это было так давно, что я уже и не помню.

Я еще раз посмотрел на нее. Она выглядела лет на двадцать с небольшим. Может быть – двадцать пять. Я заподозрил некую игру-мистификацию, но ввязываться в нее и уточнять не стал.

Следующие два дня Оби спала, просыпаясь лишь изредка – для того, чтобы попить или сходить в туалет. На третий день она вышла из дома и растянулась на большом камне, подставив тело солнцу.

– Приходи после полудня, – попросила она.

Проведя некоторые исследования, я вернулся к хижине. Джоан поблизости не было – она в последние дни часто играла у ручья или в лесу одна и это ей нравилось, а меня – к стыду моему – вполне устраивало.

Оби накормила меня острым салатом из каких-то мясистых листьев, а затем явно намекнула на возможность и даже необходимость близости. Потом мы некоторое время просто лежали на камнях и молчали.

– Что-то случилось, – вдруг встрепенулась она.

Я ничего не чувствовал, но успел уже убедиться, что Оби знает и ведает куда больше, чем я.

Мы побежали к расщелине – а там, на самом краю, свесив ноги в серых панталонах вниз, покачивалась Джоан.

Закусив губу, чтобы не заорать, я помчался к ней. Схватив ее, я отнес дочь подальше от серного тумана.

Дыхания и пульса не было. Согласно трудам доктора Пацельса, я попробовал вдыхать ей воздух через рот и ритмично давить на сердце, но за несколько минут это не возымело эффекта.

– Я вижу логику в твоих действиях, – тихо сказала наблюдающая за этим негритянка. – Но считаю, что нужно сделать иначе.

– Как? Как?! – заорал я, бросаясь к ведьме. – Скажи, как, и я отдам тебе душу!

– Ты путаешь меня со своим дьяволом, – скривилась Оби. – Нужно взять глиняную табличку, написать на ней кровью родственника имя того, кого хочешь вернуть, и положить в рот оживляемому. А потом задать ритм сердца – барабаном или как-то иначе.

– Можно на бумаге?

– Хоть на тряпке, – склонила голову набок марабута. – Надпись имени кровью родственника – маяк для духа. Вложи под язык, сунь в карман покойнику – просто чтобы дух узрел возможность вернуться. Но в рот все равно надежней.

Не помню, как я домчался до дома. Как писал имя дочери на клочке бумаги своей кровью. Как возвращался, раскрывал ее рот.

Потом Оби некоторое время выстукивала ритм прямо на своем бедре, при этом что-то напевая, а вера покидала меня.

Я был готов уже самостоятельно броситься в расщелину – возможно, на это влияло и то, что она была неподалеку, а я сидел без повязки, – когда Джоан открыла глаза.

– Жива! – заорал я как безумный.

А она тем временем сплюнула бумажку, встала, огляделась. Глянула на меня. Ткнула пальцем в Оби. Посмотрела на себя, потрогав пальцами панталоны так, будто видела их первый раз, и тонко, визгливо захохотала.

– Невозможно. Это невозможно! – крикнула Оби, падая на колени. – Чужой дух не мог…

Тем временем Джоан уверенно подняла с земли увесистый камень и, решительно шагнув к ведьме, огрела ее с размаху по голове.

Я кинулся к ним, но замер, когда дочь указала на меня пальцем и сказала каким-то неестественным голосом:

– Дикки, стоять. – Так меня называл только один человек. – Ты не посмеешь тронуть тело своей дочери, а я не дам тебе остановить меня. В какой стороне ваш лагерь?

Находясь в состоянии, близком к прострации, я указал рукой.

– Если ты пойдешь за мной, я занервничаю, могу упасть и разбить лоб. Понял намек?

В теле моей дочери был мой брат! И я ничего не мог сделать. Оби лежала на животе, и напротив ее головы расплывалось кровавое пятно.

– Верни мою дочь, – сказал я.

– Теперь я – твоя дочь! – расхохотался Джон. – Не иди за мной.

Он… – она? – рванул в сторону хижины. Я поднял выплюнутую бумажку и прочитал: «Джон Кейтс». Я пропустил букву! Я! Пропустил! Важную! Букву! Видимо, пока я был здесь, брат успел умереть – в кабацкой драке или еще как, совершенно неважно. Мы были рядом с расщелиной – порталом в мир духов. Перед ним приоткрылась дверца, он по привычке распахнул ее пинком и, откинув в сторону мою дочь, влез в ее тело!

Я потрогал пульс Оби. Пульса не было. Рана на голове выглядела ужасно. Вряд ли обнаженная марабута когда-либо еще пробежится по местным скалам…

За время, которое я потратил на то, чтобы осмотреть Оби и прийти в себя, Джон успел добраться до хижины, перевернуть там все вверх дном и сбежать.

Я проверил вещи – кроме револьвера и бумажника, на мой взгляд, ничего не пропало. Хотя нет – отсутствовало еще два платья и небольшой чемоданчик с личными вещами дочери. Я скрипнул зубами.

Дорогу вниз, к цивилизации, я преодолел за очень короткое время. Выйдя на торную тропу, я увидел далеко впереди светлое пятно – это был мой брат в теле Джоан. Теперь у меня не оставалось сомнений в том, что я смогу догнать его, – в конце концов, взрослый мужчина почти всегда может догнать десятилетнюю девочку.

Расстояние сокращалось – хотя и не так быстро, как мне того хотелось. У брата был револьвер, и он вряд ли задумается перед тем, как пустить его в ход. При этом он наверняка не подумает о том, насколько сильно отдача ударит по детской руке. Таким образом, мне надо будет только спровоцировать выстрел – желательно не в мою сторону, – а потом схватить тело дочери с бесноватым родственником внутри.

Тем временем на дороге появились новые люди – двое туземцев, а с ними механическая лошадь, тащившая в нашу сторону разбитую повозку. К моей радости, брат остановился перед ними, и теперь я сокращал расстояние совсем быстро. Прошло не более полутора минут, прежде чем я поравнялся с ними.

Девочка скрылась за спинами туземцев, причем в ее руках был только чемоданчик – револьвера я не видел, а в платьице спрятать его было некуда.

– Попался! – заорал я, не обращая внимания на пару чернокожих.

Это было моей ошибкой. Когда я пробегал мимо, один поставил мне подножку, а второй резко ударил сверху локтем, в результате я столкнулся с пыльной каменистой почвой и потерял сознание.

Возвращение к жизни было ознаменовано чудовищной болью в переносице.

– Ожил, любитель детей, – на хорошем английском сказал один из чернокожих.

– Вздернем его в деревне, – ответил второй.

Не то чтобы я сомневался, что мой родной язык достоин изучения. Но это были уже три дикаря – включая Оми, – которые говорили на языке Шекспира куда лучше многих коренных обитателей Островов.

Я лежал связанным на телеге поверх чего-то ребристого. Возможно, это были горшки – или же черепица. В любом случае что-то достаточно твердое и неровное для того, чтобы доставлять существенные неудобства.

– О чем вы говорите? – спросил я.

– Ты гнался за девочкой, чтобы изнасиловать ее и съесть, – ответил один из аборигенов.

– Это моя дочь, – сказал я как можно спокойнее. – И она одержима злым духом. Мы были в этих горах, как вдруг она заговорила чужим голосом, ударила одну хорошую женщину камнем и сбежала.

– Проклятое место! – воскликнул второй дикарь.

На удивление, они сразу поверили мне. Как оказалось, вместо того, чтобы остаться под их защитой, едва они повалили меня в пыль, девчонка сбежала. Они списали это на ее испуг, но вспоминая то короткое время, пока они общались с ней, мои чернокожие собеседники отметили несколько странностей, которые сыграли мне на руку: неожиданно грубый голос, приказной тон, нервозность.

– Откуда вы знаете английский? – спросил я, пока они развязывали меня.

– Мы говорим на языке народа фула, – ответили они. – И ты говоришь на этом языке, иначе бы мы не поняли друг друга.

Я не мог объяснить этого себе, а потому просто перестал думать об этом, отложив на некоторое время – пока не появится возможность разобраться в вопросе.

– Дайте мне свою лошадь, – попросил я. – Я обещаю оставить ее во Фритауне там, где вы скажете.

Они очень не хотели отдавать механическую скотину. Мне пришлось вспороть пояс и вынуть оттуда все спрятанные на всякий случай четыре золотые гинеи – и даже это могло не убедить их, если бы я не надавил на совесть, доказывая, что это они позволили злому духу в теле маленькой девочки гулять на свободе.

Поняв, что иначе они от меня не отделаются, и испытывая, видимо, чувство вины передо мной, они все же согласились и выпрягли стальное создание, передавая мне его повод.

Я нажал на левый бок лошади, смещая пластину. Там, привязанная бронзовой цепочкой, висела отвертка с пятиконечной битой на конце. Обнажился механизм – очень надежный и при этом достаточно простой внешне, но очень сложный в настройке, как и все, что изобретал сэр Генри Пиллер.

До поездки в Африку я вряд ли решился бы лезть в этот механизм. Но жизнь около расщелины – узла геомагнитных линий или же двери в мир духов – сильно изменила меня. Теперь я очень многие вещи если и не знал, то чувствовал интуитивно.

В одном месте я чуть ослабил, еще в двух основательно подзатянул, потом уверенно закрыл пластину и вскочил на «скакуна».

Не думаю, что за всю явно долгую жизнь этого механического животного из него выжимали такую скорость. Возможно, даже сам сэр Генри не предполагал подобного, но скакал я со скоростью миль сорок в час, не меньше. Мой копчик страдал невыносимо, а ягодицы стерлись до кровавых мозолей в первые полчаса, но я гнал вперед механического скакуна. Он шел очень неровной рысью. Это устройство не предполагалось для верховой езды, а лишь для перевозки карет или телег.

Сэр Генри Пиллер допустил одну существенную ошибку – не считая использования ядовитой ртути, конечно же. Он оставил основные идеи своего изобретения при себе, поначалу зарабатывая приличные деньги. Сэр Томас Кроу, человек, который изобрел автоматический кэб, поступил совершенно иначе. Он опубликовал чертежи в научных журналах, позволив всему исследовательскому сообществу включиться в работу. И именно его бронзовые машины – совершенно неэффективные на первых порах – в итоге победили на Островах и нынче ползают по улицам Метрополии, распространяя водяной пар и угольный дым. А десятки тысяч механических лошадей сэра Генри отправились в ссылку – в колонии, где их продавали в основном в кредит или в рассрочку, потому что те, у кого было достаточно денег, покупали все те же угольно-паровые машины. У механических лошадей было лишь одно преимущество: единственного солево-ртутного заряда им хватало почти на месяц, в то время как уголь в топку автоматического кэба приходилось закидывать каждый день. И все равно уголь в итоге выходил дешевле.

После пары часов безумной скачки у меня появилась уверенность, что я давно уже должен был догнать Джона. Как бы сильно я ни отстал от него, я уже преодолел больше половины дороги до Фритауна – а маленькой девочке такой путь не осилить и за день.

В итоге я слез с механической лошади и попытался подвести итог. Моя дочь была мертва. В ее теле жил мой брат, с которым мы никогда особо не ладили. И я потерял их.

В любом случае он наверняка попытается вернуться на Острова. Брат был не из тех, кому нравятся простые развлечения. Его тянули к себе власть, деньги и разврат во всех проявлениях. Я вновь скрипнул зубами.

Моей задачей было хотя бы изгнать брата и предать тело дочери земле, а лучше – оживить ее.

Вернуться он сможет только через порт. В Метрополию ежедневно уходили корабли с различными товарами, но маленькая англичанка без сопровождения – или в компании туземцев – не сможет не привлечь внимания. Я расставлю на нее засаду в порту и найду ее. Теперь я был в этом практически уверен.

С величайшей неохотой влез я на механического скакуна, бередя недавние раны, и поскакал вперед. Еще до ночи я въехал в предместья столицы Сьерра-Леоне.

В доме представительницы Британской академии наук было прохладно и спокойно, старинные портреты взирали со стен, тяжелые шкафы и серванты явно приехали сюда из Метрополии. Здесь, если не смотреть в окно, создавалось впечатление, что мы где-то в Британии. Например, в Йорке.

– И в теле Джоан теперь руководитель профсоюза грузчиков из Глазго? – повторила за мной Мэри Гандсворт, глядя на меня немигающим взором. – Тот самый, который смог пробить запрет на работу в порту механических кранов и погрузчиков?

Я не мог винить ее за то, что она мне не верила. Кроме всего прочего, я был одет крайне небрежно, у меня отсутствовали шейный платок и шляпа, а несло от меня, наверное, хуже, чем от пресловутых грузчиков.

– Местные ведьмы и колдуны обладают даром гипноза. – Мэри внимательно смотрела на меня. – Вам могли внушить все что угодно. Прошу простить мне столь ужасное предположение, но… Ваша дочь может уже быть где-то в центре континента, по пути в гарем какого-нибудь местного царька.

– Она здесь, и она скоро попытается сесть на корабль, – ответил я твердо. – Прошу предоставить мне возможность переодеться и вымыться, и после я смогу продолжить нашу беседу.

Я обгонял Джона как минимум на день пути – а скорее даже на два. У меня было время организовать все как надо. Но для этого требовалась помощь Мэри. Пожилая леди готова была одолжить мне денег, но мне требовалось, чтобы она организовала всех своих помощников, а она мне не верила.

Однако после того, как я вымылся, переоделся и не отступил от своих слов ни на дюйм, миссис Гандсворт сменила гнев на милость.

– Я все еще не верю, – подчеркнула она. – Но ваша убежденность действует заразительно, и я готова помочь, тем более что деньги я в любом случае верну, как только ваш вексель подтвердят в банке.

К сожалению, среди прислуги у нее не было ни одного представителя народа фула, и доказать свое знание их языка я не мог. Тем не менее с самого раннего утра были организованы дежурства в порту и на подступах к нему. Искали белую девочку, одну или в сопровождении чернокожих. В последний момент Мэри предположила, что девочка может прикинуться мальчиком, а также – замазать лицо темной краской.

Теперь от меня ничего не зависело. Заснуть я смог только ближе к обеду и спал всего часа два, после чего попросил хозяйку сопроводить меня на местный рынок. Там я продемонстрировал свое знание языка фула – это произвело на нее впечатление. А еще я нашел нескольких марабута – волшебников. Они сидели вшестером под навесом, оформленным черепами животных и связками трав. Все как один были старые, сморщенные и недоверчивые. Все как один они были из народности фула.

– Ты лжешь! – сказал самый младший из них, едва я начал рассказ. – Но продолжай.

И эти две фразы он повторял раз за разом, пока я описывал свое знакомство с Оби, расщелину и попытку воскрешения дочери – а потом чудесное обретение знания языка фула.

– И я спрашиваю – сможете ли вы помочь мне изгнать дух брата и вернуть дух дочери в ее тело? – сказал я в конце.

– Если вдруг ты не лжешь… – начал глубокий слепой старец, но его тут же перебили возгласами остальные, уверяющие, что я не могу не лгать. Старец взмахнул рукой, и все умолкли. – Если ты говоришь правду, мы мало чем сможем помочь тебе. Та, которую ты называешь Оби, не умерла. Ее пытались убить сильнейшие марабута на протяжении нескольких веков, но она легко отбивала их атаки. Маленькая девочка, одержимая даже самым злым духом в мире, ее убить не способна. То, что ты говоришь на нашем языке, объяснимо. Мы умеем вызывать память предков и закреплять ее. Кто-то в твоем роду был из фула…

– А откуда узнала язык моя дочь? – запальчиво спросил я, не подумав.

– Твой род – это ее род, глупец! – отрезал старик. – Изгнать злого духа возможно. Вернуть дух твоей дочери реально только у места, которое ты называешь «расщелиной», но мы туда не пойдем. Потому что самое удивительное в твоем рассказе – это то, что та, кого ты звал Оби, не убила тебя или не сделала своим рабом. Она обладает всеми знаниями и силами, которые может почерпнуть из мира духов, – а может она весьма немало. Итак, ты должен найти тело дочери, вернуть его к «расщелине», изгнать дух брата и вернуть дух дочери. Если что-то пойдет не так – просто столкни тело в «расщелину». Если Оби захочет помочь тебе, все удастся.

– Оби мертва.

Они сидели и смотрели на меня, изредка смаргивая. Им больше нечего было мне сказать. Я вдруг понял, что они могут считать меня загипнотизированным «рабом» Оби, которого ведьма послала к ним ради какого-то эксперимента. Мне пришлось уйти.

Вечером следующего дня помощники Мэри обнаружили и поймали моего брата в теле Джоан. Он переоделся мальчиком, намазал лицо сажей, смешанной с жиром, и пытался попасть на корабль, идущий в Бисау, вместе с полной негритянкой, которой он обещал поистине королевскую по местным меркам награду в восемь гиней.

– Ты действительно Джон Кейтс? – спросила его Мэри.

Он долго смотрел в пол, а потом поднял взор и ответил:

– Я предлагаю вам полторы тысячи гиней золотом. Не спешите с ответом. Этих денег вам хватит на то, чтобы жить в достатке до конца дней в любом месте, кроме Метрополии. Я даже не прошу убивать Дикки – достаточно просто остановить его на несколько дней. Например, запереть у вас в подвале.

Мне было крайне тягостно наблюдать, как такие вещи предлагает мой брат устами моей дочери.

– Мне интересно, – неожиданно ответила Мэри Гандсворт. Она посмотрела на меня пронзительным взглядом и добавила: – Ричард, я уважаю вас, но полторы тысячи гиней – это приз, которого можно ждать всю жизнь и так и не дождаться. Однако, Джон, я не вижу того места, из которого вы достанете такую сумму.

Брат в теле дочери сжал губы, а потом заявил:

– Мне некуда деваться. Я вынужден довериться вам. Откройте чемоданчик.

– Делайте, Ричард, – попросила миссис Гандсворт.

Я повиновался. Это был ее дом, полный слуг, достаточно крепких, чтобы у меня не было ни единого шанса на неповиновение.

Внутри были револьвер, два платья, два комплекта панталон, еще какие-то тряпки и довольно большая кукла.

– Достань игрушку, – потребовал Джон. Я повиновался. – Открути голову.

Внутри, в каркасе живота, оказались крупные обработанные драгоценные камни. Два из одиннадцати я узнал – Академия наук заимствовала их под роспись у Казначейства для неких экспериментов лет пять назад. Это были алмаз Шах и бриллиант Непоседа, каждый из которых стоил не меньше чем по две сотни гиней. В сумме эти камни тянули по меньшей мере на две тысячи.

– Как они оказались в кукле? – спросила Мэри.

– Думаю, надо рассказать все по порядку, – ответил Джон. Он лукаво улыбнулся – так, как это никогда бы не сделала Джоан. – Все началось семь лет назад, когда судьба свела меня с известным многим членом Британской академии наук сэром Генри Пиллером. Ему нужно было кое-что переправить за пределы Островов, а кое-что – наоборот, доставить на них. Я и раньше имел дело с контрабандой, и меня вовсе не удивило такое предложение.

Мы провернули несколько удачных дел. Тогда сэр Генри был в фаворе, но его звезда уже клонилась к закату – появились те паровые машины, которые нынче уже повсеместно заменили в Метрополии механических животных моего партнера. Его точила изнутри желчь. Родина отвергала его изобретения, хотя они, на его взгляд, были лучшими в мире. Он был не то чтобы жаден до денег, но ему очень хотелось получить то, что, как он считал, полагалось ему по заслугам.

Мои масштабы оказались малы для Пиллера. Он договорился с двумя адмиралами, и контрабанда, которая и раньше была немалой, по каналам военных перешла все разумные границы. Однако если у меня все было подвязано, то адмиралы оказались недальновидными. Около трех месяцев назад оба пошли под суд. Один повесился, второй держался, но было понятно – если ему предложат на выбор тихую отставку или судебный процесс и изгнание с флота с позором, он выберет первое и сдаст всех.

Генри обратился ко мне. Ему больше некуда было, а от сотрудничества со мной у него остались только лучшие впечатления. Он просил несколько ловких людей, готовых на что угодно. Я обеспечил ему их.

В Тауэре уже лет семьдесят держат только самых важных преступников – пэров, министров, членов королевской семьи. А еще там хранятся сокровища короны. Самые редкие и ценные – те, которыми можно не только удивить простолюдинов, но и похвастаться перед другими монархами.

Сэр Генри собирался ограбить Тауэр. Ему нужно было, чтобы кто-то убил адмирала, обрубая концы, а взамен взял бы то, что ему приглянется, из сокровищницы. При этом он обеспечивал взлом крепости, создав «камнежорку» – механизм, который расплавлял камень и поглощал его, продвигаясь вперед.

Однажды ночью двое моих людей с помощью этой машины проникли в Тауэр, инсценировали самоубийство адмирала, повесив старика на полосах из простыни, и украли одиннадцать ценнейших камней из коллекции. Но долго радоваться удаче им не пришлось – выяснилось, что все они отравлены.

– Ртуть, – догадался я.

– Ртуть и смесь из нескольких кислот, – согласился Джон. – Если бы я так же хорошо, как и ты, разбирался в науке и всех ваших тонкостях и сплетнях, я смог бы предусмотреть это. Но до того момента я не имел дела с сэром Генри в области его изобретений. В итоге мои люди умерли в страшных мучениях, а я получил камни. Не скажу, что такой исход сильно меня огорчил, но люди были проверенные, нужные, и я не мог простить ученому подобной жестокости.

Я приехал в Лондон и навестил его однажды под утро. У нас был нелицеприятный разговор, в результате которого старина Генри приложился лбом к столу, был завернут в собственный персидский ковер и скинут в Темзу.

Ни на следующий день, ни через день газеты не сообщили о его смерти. Зато я заметил, что кое-кто очень интересуется моей жизнью. Это была военная разведка. Убив старика, я привлек их внимание и с этого момента был обречен. Можно подкупить офицера полиции, прокурора или даже судью, но военная разведка никого не арестовывает. Если у них есть доказательства преступлений против Метрополии, они просто уничтожают такого человека.

Я предположил, что, если спрячу камни, они меня не убьют, пока не доберутся до них. Забегая вперед – я ошибался. Тем не менее в тот момент я был полон энтузиазма. Ты как раз собирался в экспедицию, и это было мне на руку, хотя, если бы не ты, подвернулся бы кто-нибудь другой, мне было без разницы. Я нашел тебя в Бристоле. Перед тем как подойти к тебе, я обратился к твоей дочери и подарил ей куклу. Я сказал ей, что мы с тобой не очень дружим, и если ты узнаешь о подарке, то выкинешь куклу. Джоан согласилась, что это было бы ужасно.

Потом я подошел к тебе и побеседовал. Это наверняка видели. Ты уплыл. Я собирался закончить некоторые дела и тайно последовать за тобой, но военная разведка пришла раньше. Они привязали меня к стулу и, используя такие простые вещи, как раскаленный прут, веревку с узелками и два ведра воды, за сорок минут разговорили меня до такой степени, что я рассказал им все. В том числе и то, что ты в достаточной степени педант для того, чтобы в журнале путешествий Британской академии наук записать точные координаты места, в которое отправился.

Как я уже говорил, джентльменов из разведки я недооценил. Узнав требуемое, они просто убили меня. А в следующее мгновение я очнулся в теле племянницы. Это было странно – но кто я такой, чтобы отказываться от второго шанса, даже если жить придется в теле девчонки? Дальнейшее вы знаете. Эти камни стоят около двух тысяч гиней. Я предлагаю вам, миссис Гандсворт, полторы тысячи, сам же удовольствуюсь пятью сотнями. Согласитесь, это честно. Я знаю человека в Бисау, который купит их и не обманет нас.

– Ричард Кейтс, вы видите нестыковки в рассказе вашего брата? – холодно поинтересовалась Мэри.

– Нет, – помотал я головой.

– В таком случае драгоценности отправятся в Тауэр, а вы вместе с Ричардом – к расщелине.

– Вы обманули меня, – скривил лицо моей дочери Джон.

– Конечно же. Вы вор, убийца, грубиян и предатель. Я не считаю, что в чем-то перед вами провинилась. – Миссис Гандсворт встала из плетеного кресла, выпрямив спину и гордо глядя на Джона в теле моей дочери. – Кроме того, вы обращаетесь к действительному члену Британской академии наук «Дикки», а это совершенно неприемлемо и не может быть оправдано никакими причинами.

На следующее утро я, вместе с Джоном в девичьем теле и двумя парнями из числа помощников миссис Гандсворт, отправился к расщелине. Повозку везли две механические лошади, отрегулированные мною, а потому дорога не заняла много времени – уже к ночи мы были у скалистых отрогов.

Чернокожие помощники, хотя и не относились к народности фула, наотрез отказались идти дальше. Так что я взвалил связанное тело дочери на плечо и пошел вверх в одиночку.

Иногда Джон мычал сквозь кляп. У него наверняка были отличные предложения, но я не представлял, что именно могло помешать мне продолжить борьбу за свою дочь.

Путь наверх с такой ношей занял почти всю ночь. Обессиленный, я ввалился в домик Оби и потрясенно замер. Она была жива. Более того – у нас были гости. Ведьма сидела у очага, связанная, а рядом с ней, с раскаленными железными прутьями в руках, стояли двое невозмутимых джентльменов – чернявый и светло-русый, в остальном – как братья.

В том, что это джентльмены, я совершенно не сомневался. Наверняка мы с ними пересекались на улицах Лондона, а возможно, и одевались в одних и тех же магазинах. Кстати, одеты они были, несмотря на духоту и глухую провинцию, идеально: камзолы, сорочки, шейные платки, шляпы. Тем более обидно было то, что на теле Оби вздувались страшные ожоги. Джентльмен не должен пытать леди, даже если она всего лишь обнаженная туземная ведьма.

– Вы из военной разведки? – спросил я, опуская тело дочери на пол. Бежать смысла не было, особенно с таким грузом. Поэтому оставалась только одна надежда – на то, что джентльмены всегда смогут разобраться между собой.

– Ричард Кейтс, именем Британской империи вы арестованы по подозрению в преступлениях против Королевы, – ответил тот, что повыше. Чувствовалось, что он говорит не просто заученные фразы, а получает удовольствие от каждого слога.

– Хочу отметить, что ваши драгоценные камни, которые были в кукле, уже едут на мониторе «Доблесть и честь» в сторону Бристоля, – сказал я. – Так что предлагаю просто оставить нас в покое.

Джентльмены переглянулись, а затем, не сговариваясь, пошли на меня. Я посторонился, и они спокойно прошли мимо. Я выглянул из дома – разведчики стояли футах в пятнадцати, и, глядя на дверь, тихо переговаривались.

Я развязал Оби. Она безучастно смотрела на меня.

– Как ты? – поинтересовался я.

– Как обычно после воскрешения, – тихо ответила она. – Совершенно обессилена и ничего не хочу.

Она и впрямь была на удивление апатична. Я понял, что с ее стороны помощи не дождусь.

Тем временем джентльмены вернулись.

– Прошу прощения, сэр Ричард, – сказал один из них куда более вежливо, – но я обязан убедиться в том, что вы говорите правду. Вам придется последовать с нами во Фрипорт до уточнения всех обстоятельств.

– Я готов, – ответил я. – Но моя дочь больна, и единственное лекарство находится неподалеку отсюда. Прошу дать мне два-три часа на решение личных дел.

Они не стали возражать, но попросили разрешения сопроводить нас туда. Я не смог отказать им. Несмотря на чудовищную усталость, требовалось завершить начатое.

Я сел на пол, кольнул иглой палец и написал кровью на бумажке «Джоан Кейтс». Раз пять проверил точность написанного. Затем взвалил тело дочери на плечо и пошел.

Джентльмены следовали за мной. Я отметил, что они не задали ни одного вопроса по поводу связанной дочери. Возможно, в их мире это было нормально – связывать больную дочь перед лечением и таскать ее в горы.

Расщелина совершенно не изменилась за прошедшие несколько дней. Я аккуратно положил тело перед провалом, убедившись, что оно не сможет скатиться. Джон отчаянно вращал глазами и пытался выплюнуть кляп, но у него ничего не получалось. Я отошел подальше от серного пара и прикрыл на мгновение глаза. Мне нужно было дождаться, когда брат умрет, освобождая тело дочери.

А когда я открыл глаза, был уже день, связанным на краю расщелины лежал уже я, рядом валялся еще один спеленутый джентльмен – чернявый, а русый был убит ударом ножа в спину – на это явно указывала торчащая оттуда рукоятка.

– Ты все проспал, Дикки, – сообщил мне Джон. Он стоял чуть в стороне и дышал через влажную тряпку. – Хочу отметить, что, едва ты вырубился, любезные джентльмены убрали кляп, и я смог доказать им, что ты – безумец, пытающийся убить собственную дочь, потому что в ней, якобы, засел злой дух. Они развязали меня и стреножили, если можно так выразиться, тебя – ты даже не проснулся. Забавно то, что насколько эти джентльмены были осторожны со мной, когда я был мощным мужчиной, настолько они были беспечны со мной-девочкой. Я вынул у одного из них нож и револьвер, нож воткнул ему в спину, а второго связал, угрожая револьвером. Это было на удивление просто, Дикки.

– И что теперь? – спросил я.

– Все просто. Маленькой девочке, чтобы выжить в нашем опасном мире, нужны самые лучшие союзники – деньги. Тот из вас, кто сможет дать больше и докажет, что сделает это максимально безопасным способом, останется жить. Второй умрет. В качестве бонуса – вы дышите парами, в которых я чувствую ртуть и серу, а значит, время ваше не бесконечно и тянуть его нет смысла. Начнем?

– Секретный счет в банке, – мгновенно отреагировал связанный джентльмен. Он говорил хрипло и медленно, чувствовалось, что отравление уже состоялось и ему стоило поторопиться. – По кодовому слову можно снять до двухсот гиней. Это ты сможешь сделать и без меня. По векселю с проверкой – до восьмисот. Я выпишу, ты оставишь меня связанным в укромном месте, получишь деньги и будешь свободен.

– Дикки, твоя ставка?

Я промолчал. У меня не было таких денег. То есть если продать дом, инструменты, приборы – я мог набрать и более существенную сумму. Но в банке после выписанного Мэри векселя у меня оставалось не более полутора сотен.

– Что ж, – Джон в теле моей дочери подошел поближе. – Думаю, аукцион закончен.

Он поднял револьвер и направил его мне в переносицу. Я смотрел на него, мысленно вспоминая молитву. Хоть какую-нибудь. Близость расщелины сыграла свою роль – внезапно я вспомнил десятки, если не сотни молитв. Разным богам, на разных языках. И желание молиться сразу отпало.

Брат взвел курок, а в следующий момент ему в голову прилетел камень. Покачнувшись, тело девочки переступило с ноги на ногу и рухнуло в бездонную пропасть, ответившую очередным клубом серного пара.

Я повернул голову. Там, чуть в стороне, стояла Оби. Голая, как обычно. Со страшными ожогами на груди и животе. И в левой руке у нее был еще один камень – видимо, на всякий случай.

Она подошла ко мне, развязала, помогла подняться. Я не чувствовал ни рук, ни ног – связывая, со мной не церемонились. Мы отошли от расщелины футов на сорок, когда я вспомнил про джентльмена и попросил Оби развязать и его.

– Он пытал меня, – ответила она. – Мне не жалко его.

– Хватит уже смертей. Пожалуйста.

И мы вернулись, но джентльмен был уже мертв.

Мы оттащили его недалеко. Кажется, у меня была мысль закопать его. Перед этим я наскоро обшарил карманы покойного, хотя смысла в этом не было: наверняка Джон сделал это до меня и забрал все ценное. Единственное, что нашлось, – бумажка с надписью «Джоан Кейтс» в левом кармане камзола. Возможно, джентльмен счел ее уликой, доказывающей мое безумие. И в тот момент, когда слезы от осознания потери – на этот раз окончательной – потекли у меня по щекам, джентльмен внезапно открыл глаза и неожиданно тонким голосом сказал:

– Папа?

* * *

Мы остались у расщелины втроем: я, Оби и Джоан в теле джентльмена. Оби постепенно отходит от воскрешения – ей пока мало что надо, иногда даже поесть или в туалет сходить приходится уговаривать.

Джоан не может осознать произошедшего. Она рассуждает о том, как вырастет и выйдет замуж. Еще она хочет платье и панталоны. Меня это все по-настоящему печалит.

В то же время сам я сильно продвинулся вперед в научном плане. Я научился «общаться» с расщелиной. Она действительно хранит в себе все знания человечества и готова делиться со спрашивающим – надо только правильно построить вопрос.

Я уже смирился с тем, что останусь здесь навсегда. В этом есть плюсы – и наука, и Оби, и отсутствие необходимости объяснять жене и миру, что же произошло с Джоан. Но меня беспокоит то, что я оставил в журнале путешествий точные координаты этого места. А значит, рано или поздно сюда придут новые экспедиции. Потому что Метрополия своих не бросает.

Даже если те хотят, чтобы их бросили.

Ника Батхен

Алоха Оэ

Первый шаг – в море. Подол рясы моментально промок, теплая вода охватила усталые ноги, пропитала ремешки и подошвы сандалий, тронула ноющие колени, подобралась к животу. Сестра Марианна неловко улыбнулась и тут же укорила себя за суетность. Ее ждал ад.

Вокруг стонали, орали, плакали. Дирижабль сбросил тросы и спустил трап, не долетев до суши, выплюнул обреченный груз прямо в волны. Вдоль прибоя тянулась полоса кораллового песка, но не у всех оставались силы пройти жалкую сотню метров. Одна большая старуха уже всплыла, словно оглушенная взрывом рыба. Привычным движением Марианна проверила пульс на шее – увы. Другая женщина споткнулась, но упасть не успела – соседи подхватили ее и повлекли к берегу. А вот у малыша-полукровки помощников не нашлось, кроме немолодой белой вахине. Усадив на бедро ребенка, монахиня побрела вперед. Тяжелый серебряный крест оттягивал шею, саквояж бил в бок, ноги вязли. Кудрявый мальчик доверчиво прижался к спасительнице, на переносице у него виднелась первая складка будущей «львиной морды».

…Раньше миссия представлялась совсем другой. В строгой приемной Ордена Марианна грезила о прелестных деревушках под сенью пальм, кротких девушках в белых одеждах, хоре миссии, возглашающем «Аве, Мария» под огромным иссиня-черным небом, под божьими фонарями – недаром именно на островах так ярко горит созвездие Южный крест. Нет, монахиня не была белоручкой – побывала и в приютах для брошенных матерей, и в рабочих кварталах, и в странноприимном доме, пересидев вспышку тифа вместе с паломниками. Но миссионерство виделось ей непаханой нивой, ждущей только семян. А оказалось все так же, как и в Нью-Йорке, только грязнее. И страшнее – смерть смердела из язв, помахивала культями, вываливала язык из гниющих ртов. Отец Дэниел уже болен проказой. И ее, Марианну Хоуп, ждет та же участь. Господи, сохрани!

– Сестра, скорее! Нужна ваша помощь!

Грузный мужчина в круглых очках, бесформенной шляпе и заношенном облачении вошел по колено в воду, приветственно махая беспалой рукой. Голос у него оказался звучным, как колокола Сен-Лазара. В лицо Марианна старалась не смотреть пристально. Запах… в тифозном бараке смердело хуже.

Истощенная туземка, скорчившаяся на песке, истекала кровью. То ли выкидыш, то ли поражение матки. Размер алого пятна не оставлял сомнений – положение очень серьезно.

– Отнесите ее в хижину! Женщина не собака, чтобы лежать на улице. Дайте мыла, воды, чистые полотенца!

– Прикажете подогнать карету, заказать операционную и вызвать анестезиста с наркозом? – В голосе священника прорезался нехороший сарказм. – Во всем Калаупапа вы не найдете ни одного полотенца и ни одного куска мыла.

«Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его», – подумала Марианна, но ничего не сказала.

В жалкой хижине не нашлось даже свежей подстилки. Выглянув наружу, монахиня подозвала женщин, попросила их нарезать веток. Услужливый подросток приволок откуда-то кусок тапы и натаскал три ведра пресной воды. Духота ударила в голову, острый запах крови и мятой зелени вызывал тошноту. Холод на живот не помог, больная быстро теряла силы. Повторяя про себя «Блаженны непорочные в пути», Марианна делала свое дело – обтирала потное лицо женщины, поила ее, меняла перепачканные листья. Она думала применить обезболивающую маску, но больная не слишком страдала. Улыбка, не сходящая с бледных, искусанных губ, поразила монахиню:

– Ты веришь в Христа, чадо? – спросила Марианна.

– Нет, – с трудом пробормотала туземка и снова выгнулась в мучительной судороге. – Тангароа даст мне тело акулы и вернет свободу. Я боялась, пока плыла, боялась долгой смерти, гнили, мерзости. А теперь ухожу легко. Алоха оэ, добрая женщина, ищи меня в океане.

Из последних сил больная приподнялась на постели и начала петь – легким голосом, маленькими словами, словно волны стучатся в гальку. Этого диалекта, в отличие от пиджин-инглиша и гавайского, Марианна не знала. Оставалось только твердить молитву, надеясь, что бог простит умирающую язычницу – она не ведает, что творит. …Отошла. Мир ее душе.

Монахиня обтерла кровь с тела, прикрыла ноги одеждой. Из-за стен хижины грянули барабаны. Священник заглянул внутрь:

– С похоронами лучше поторопиться. Здесь жарко, трупы разлагаются быстро.

– Откуда вы узнали, что больная отдала богу душу?

– Море сказало. Поживете здесь – и научитесь слышать.

Двое гавайцев с носилками протиснулись внутрь. Тело женщины усыпали цветами, оставив открытым только лицо. Процессия двинулась вдоль побережья, мимо медленной стаи акул, потом свернула к подножию горы. Барабаны стучали, девушки хором пели псалмы. Глядя на белые платья и изуродованные лица, Марианна едва не плакала.

– Позвольте помочь вам, мисси?

Давешний подросток протянул руку к ее саквояжу. Марианна разглядела его – нет не мальчик, юноша, почти мужчина. Чуть раскосые, кофейного цвета глаза, высокие скулы, приплюснутый нос, мягкий рот. Доверчивая улыбка – из-за нее подросток смотрелся младше своих лет. И никаких признаков болезни – пышные кудри, чистая кожа, свежий запах – здоровые юноши пахнут морем и молоком, а девушки – полевыми цветами. Что он делает в этом месте?

– Окей. Только будь осторожен – там внутри хрупкие… вещи.

Механические часы, пунктуальные, как отец настоятель. Стетоскоп из самого Лондона. Новомодная маска с длинной кольчатой трубкой и флаконом «газ-доктора» – двух-трех вдохов хватает, чтобы остановить самую страшную боль. Спиртовка и колба. Спринцовка. Скальпели. Бутыль бесценной карболовой кислоты. Йод, хина и каломель. Свертки бинтов. Карманное зеркальце – подарок человека, о котором следовало забыть двадцать лет назад…

– Это наше кладбище, сестра. Скромно, правда? – гулкий голос священника вывел монахиню из размышлений.

Длинные ряды холмиков, украшенные крестами или грубо обтесанными камнями, действительно выглядели непритязательно.

– Тринадцать лет назад мертвых бросали в грязь. Живые валялись в хижинах и ползали по улицам, пока не отдавали богу душу, крысы и свиньи пировали на трупах. Не было ни школы, ни госпиталя, ни церкви. Даже крещеные молились акулам и украшали цветами идолов.

– А теперь они несут цветы Мадонне? – вырвалось у Марианны.

– Да, – подтвердил отец Дэниел. – Не все, но многие. Видите – девушки прикрывают грудь, мужчины не расписаны глиной. Они знают «Отче наш» и больше не путают Христа с Тангароа. Я вчера исповедал двоих.

– И похоронили?

– С миром. Здесь остров смерти, сестра. И вы знали это, когда просились на Калаупапа. Впрочем, вас Бог спасет. Красивый крест…

– Узнав о нашем похвальном желании, генерал Ордена переслал его с Мальты как символ миссии.

– Где же остальные миссионерки? Основали школу для девочек или приют для кающихся грешниц? – В голосе отца Дэниела прозвучала обида.

– Одна не смогла подняться на борт дирижабля – никакие молитвы не защитили от страха перед полетом. Другую поразила тропическая лихорадка. Третья увидела лагерь для сортировки лепрозных на окраине Гонолулу и вернулась в Нью-Йорк, к своим беднякам. Сестры Пэйшенс и Эванджелина вняли призыву короля и основали больницу на Самоа – там ужасающая смертность и людям нужна помощь, – спокойно произнесла Марианна.

– Здесь помощь тоже нужна, – вздохнул отец Дэниел. – А вы, я вижу, крепкий орешек.

– Хрупкий бы уже раскололся под вашим суровым взором.

Священник протянул изувеченную руку, монахиня, не изменившись в лице, поцеловала пастырский перстень.

– Мы сработаемся, сестра Марианна Хоуп. Вы умеете дарить надежду. Такие люди нужны в колонии.

– Куда отнести вещи мисси, отец Дэниел? – раздался знакомый уже молодой голос.

– В новую хижину подле церкви, Аиту. Не играй в дурачка, ты же сам ее строил.

Юноша склонился в шаловливом поклоне и пустился бежать.

– Счастливчик, – сказал отец Дэниел и попробовал улыбнуться. – Из немногих здоровых на острове. Мы прибыли в один год, Аиту был с отцом и двумя братьями. Я заболел через четыре года. Семья мальчика уже на кладбище. А он вырос, как ни в чем не бывало. Добрый, честный, всем помогает.

– Господь справедлив. Он знает, кого спасти, – наставительно произнесла Марианна.

– Здесь нет справедливости, – возразил отец Дэниел. – Только муки и смерть… и жизнь вечная.

Хижина оказалась просторной и скудной. Ни парового отопления, ни газовых фонарей, ни плиты, ни, увы, канализации и умывальника. Последнюю в жизни ванну довелось принять в Гонолулу – облупленная и страшная, с темноватой водой, она все же была теплой и свежей. Здесь – лишь пара кувшинов, пара кокосовых чашек, пара циновок, стол. Стопка старых газет, отсыревших и тронутых плесенью. Новенькая Библия. Удивительно красивая раковина – крупная, розовая, словно сияющая изнутри. Марианна поднесла ее к уху и услышала перестук – внутри был жемчуг, десяток настоящих черных жемчужин. Подарок островитян – вряд ли священник оставил бы подношение сестре милосердия, тем паче, что он-то должен знать подлинную цену вещей. Горсть жемчуга. Лодка, полная мыла и полотенец, круп и муки, Библий и Катехизисов, нужных лекарств… Здесь должны быть контрабандисты, они как коршуны кружат там, где пахнет нуждой.

Марианна думала, что она сразу уснет, но усталость так истомила ее, что дрема не шла. Поворочавшись на жестком ложе, монахиня вышла навстречу жаркому вечеру. Густой аромат цветов скрадывал прочие запахи, ночные бабочки медленно порхали в воздухе, где-то плакал ребенок, кудахтали куры. Внизу за двумя витками дороги шумело море: раз-два-раз-два-раз-аааааааааххх. Услышав стон волны, Марианна поняла, о чем говорил отец Дэниел. Упокой, Господи, отлетевшую душу.

…Колокола подняли монахиню к заутрене. Привычка вставать затемно укоренилась с юности – Марианна выросла в католической школе и, за исключением года в Нью-Йорке, жила по строгому расписанию служб. Белая церковь оказалась уютной, а наивные иконы местной работы поразили до глубины души – недостаток мастерства полинезийцы возмещали яркими красками и сложными орнаментами. Марианну тошнило от новомодных церковных статуй, шагающих и поющих по мановению заводного ключика. Здесь же – чистая вера, незамутненная искренность.

У подножия святой Филомены красовались дары – лодочное весло, кукла, несколько костылей, маска в форме человеческого лица. Значит, не все так плохо?

Когда служба закончилась, Марианна обратилась с вопросом, и отец Дэниел подтвердил надежды монахини:

– Изредка болезнь отступает на годы или десятилетия. Язвы рубцуются, пятна сходят, раны покрываются новой кожей. Весло принес Мауи – Господь исцелил его, и еще восемь лет он ходил в море за рыбой для всей колонии, пока не утонул. А кукла – дар красавицы Таианы. Девочке уже семнадцать, и она до сих пор здорова.

– Что помогло? – перед отъездом Марианна читала журнал «Ланцет» и «Новости медицинского общества» – от проказы не помогали ни прививки, ни ампутации. Доктор Норелл предложил прогревание паром под давлением в аппаратах, похожих на «испанские сапожки» – симптомы ослабевали на время, но потом возвращались с утроенной силой.

– Я не знаю. Они мазались желтым бирманским маслом и кокосовым молоком, принимали морские ванны, грелись на солнце – как и многие сотни тех, кто не выздоровел.

– Вы не участвовали в лечении, святой отец?

– Нет, конечно же, нет. Я построил госпиталь, где беспомощные могут получить перевязки, еду и покой. Но исцеление тел не моя стезя. Вы, сестра, разбираетесь в этом лучше. Пойдемте!

Две длинные хижины, крытые соломой, выглядели неплохо. О кроватях для больных можно было и не мечтать, но подстилки оказались свежими, в комнатах жгли благовонную смолу, еду готовили в чистом котле, а помощники-гавайцы работали в меру сил. Заведовал ими белый фельдшер – Ян Клаас, бывший боцман с корабля с сомнительной репутацией. Он был одноруким, вместо левой носил железный протез, нарочито страшный, несмазанный, с торчащими винтами – туземцы страшно боялись «стального кулака», не понаслышке зная о его тяжести. Как выяснила впоследствии Марианна, епитимью до конца дней прислуживать прокаженным на боцмана наложили в Гонолулу. Чем провинился рыжебородый голландец, не ведал даже святой отец. Давешний мальчик Аиту тоже был здесь – разносил еду и помогал больным.

Первым делом – уборка. Лежачих вынесли в тень пальм, ходячие выбрались сами. Марианна собственноручно протерла щелоком полы и стены, проследила, как выбивают циновки и роют (о, эти белые!) две выгребные ямы для нечистот.

Лекарств почти не было. Сок плодов ноны, кокосовое масло, порошок из листьев ти, свежая зола, рыбий жир и несколько пузырей-грелок. Желтое бирманское масло в небольшой бутыли – Ян объяснил, что это дорогое лекарство, его дают за плату. Запасы из драгоценного саквояжа показались Марианне смехотворно бедными. Любыми способами следует наладить доставку помощи!

Приходящих больных оказалось немного. К вящей радости монахини случаи выглядели простыми. Марианна выпустила гной из огромного ячменя на веке у младенца, соорудила бандаж для грыжи изнуренному рыбаку, с помощью вездесущего Аиту успешно вправила вывих лодыжки старухе. Ампутация выгнивших пальцев пугала, но пациент держался спокойно – грузный мужчина неопределенного возраста, со стертым болезнью лицом.

– Я ничего не чувствую, мисси. Уже давно! Просто отрежьте их.

Пробормотав про себя «Отче наш», Марианна взялась за скальпель. Аиту крепко держал больного. Крови не было, словно нож кромсал вяленую рыбу. От смрада замутило, но тошнота быстро прошла. Не экономя драгоценный йод, монахиня обработала культи, не пожалев бинта, наложила повязку. Прием окончен!

С двумя лежачими вопросов не возникало – у одного вконец отказали ноги, другой ослеп и лишился пальцев. Им требовался лишь уход. У китайца, не знающего ни слова на пиджин, оказалась малярия – вот где пригодится хинин! А смуглая толстуха, с удивительным аппетитом поедающая больничную кашу, показалась монахине попросту симулянткой. Понаблюдаем… Одно радует – сегодня здесь никто не умрет.

Марианна надеялась отдохнуть в школе, но там ей стало еще хуже. Дети как дети – шумят, щипаются, ябедничают, хором повторяют за священником буквы алфавита. Если закрыть глаза, ничем не отличается от приходской толкучки в Бронксе. А открывать почему-то не хочется. Лишь несколько малышей выглядели здоровыми. Пока здоровыми.

Спустя несколько лет и ее тело превратится в груду гниющей заживо плоти. Марианна мечтала служить Господу изо всех сил. Теперь груз показался слишком тяжел. Но отцу Дэниелу приходилось тяжелее уже сейчас. Опытным взглядом монахиня видела знаки боли – сжатые губы, дрожь в пальцах, скованность движений. Когда последний ученик вышел из класса, священник буквально осыпался на пол. Слава богу, что саквояж всегда под рукой – надеть на больного маску Марианна могла бы и с закрытыми глазами. Она повернула клапан, отмеряя точную дозу «газ-доктора». После двух вдохов тяжелое тело расслабилось, дыхание стало ровнее. На несколько минут священник потерял сознание. Поверхностный осмотр не выявил ничего, кроме жара и желтизны кожи, а раздевать мужчину Марианна не рискнула. Она склонилась над ним, выслушивая дыхание. Отец Дэниел открыл глаза. Сел, осторожно потер правый бок, улыбнулся, на мгновение помолодев. И вспомнил.

– Вашего лекарства хватит на всех, сестра? На каждого, кто корчится на подстилке в хижине, сутками сидит в море, прыгает с Акульей скалы, чтобы смертью унять невыносимые муки?

– У меня около двадцати доз для самых тяжелых случаев.

– Тогда запомните, сестра Марианна, – никогда больше так не делайте! Я живу вместе с прокаженными, ем их хлеб, крещу их детей, рою им могилы, как они однажды выроют мне. И пока лекарств не хватает на всех, мне они не нужны.

Гордыня или ангельское смирение? Впрочем, святому отцу можно все. Утомленная Марианна не стала спорить, она вернулась в свою хижину, скоротала за молитвой сиесту, а после отправилась бродить по острову. Внимательный взгляд монахини выискивал лица особой, хищной и жадной породы. Закон есть закон, дорога на остров ведет только в один конец, но везде и всегда находятся хитрецы, пролезающие сквозь щели. За плату – достойную, щедрую плату, конечно же.

Чутье привело ее к главной площади поселка, где в тени отдыхали мужчины, беседовали о своем старики и копошились пыльные куры. Угрюмый, толстый как гора таитянин возлежал под навесом, пил перебродивший сок пальмы из разрисованного калебаса, плевал красным в красную пыль. Он отказался назвать свое имя, отказался брать деньги и назначил плату – любовь белой женщины. Так ли она нежна под одеждой, как рассказывают тане с летающих лодок? Будь на месте Марианны чопорная Эванжелина, она бы уже бежала к священнику, квохча и охая. Будь здесь Пэйшенс, дело бы кончилась оплеухой. Но монахиня не зря потратила годы на сорванцов Бронкса. В ее необъятном саквояже таились сокровища. Музыкальная шкатулка с лошадкой и всадницей, горсть разноцветных стеклянных шариков, механический заводной цыпленок, умеющий прыгать и верещать. И чудо чудное – калейдоскоп с объемными, переливчатыми картинками.

…Любовь белой женщины! Человек-гора хихикал, взвизгивал и хлопал в ладоши, поворачивая игрушку, ловя солнечные лучи, чтобы стеклышки ярче блестели. Заскорузлое лицо стало нежным, как ветка дерева, с которой сняли кору, глаза засияли. Господь на небе, изыщи он секунду взглянуть на островок в океане, тоже бы улыбнулся – в каждом мужчине до смерти живет мальчишка. Довольная Марианна достала из потайного кармана тощую пачку долларов, присовокупила две самые большие жемчужины и рассказала, куда именно стоит пойти в Гонолулу, чтобы продать товар и купить товар за честную цену. В маленькой лавочке на улице Колетт недалеко от госпиталя уже пятнадцать лет прятался от товарищей по оружию Джон Гастелл, бывший конфедерат, который так и не научился стрелять в людей. Плохой солдат оказался хорошим торговцем и заслужил доверие миссии. Он отправит телеграммы на материк, если кабель опять не повредили киты.

Пока человек-гора, пыхтя и охая, вытаскивал из сарая непрочную на вид лодку-каноэ и проверял снасти, Марианна устроилась в тени пальмы, занялась перепиской. Две «летучки» в Нью-Йорк – отцу Франциску с просьбой о вспомоществовании, и дорогуше Дейзи Кларк, подружке по пансиону и единственной дочери преуспевающего фабриканта – с той же просьбой. Два письма в Гонолулу – смиренное королю и гневное губернатору. Одно на Самоа – у сестер найдется чем поделиться. И список, точный подробный список, чтобы этот любитель белых женщин с пользой потратил деньги. Читать он конечно же не умеет…

К вящему удивлению Марианны, таитянин достал из необъятных складок набедренной повязки веревку и начал вязать узлы, неохотно поясняя: «ткань», «рис», «саго». Слова «хинин» и «йод», впрочем, звучали для него околесицей – отчаявшись объяснить, Марианна показала флаконы и оборвала с них этикетки для образца. Одутловатая физиономия посредника не внушала ей доверия, но честный контрабандист – оксюморон. На всякий случай монахиня припомнила витиеватое уличное проклятие и вдобавок пообещала своему Ганимеду, что акулы сожрут его за побег и обман. Брезгливое лицо таитянина перекосила усмешка:

– Я прокаженный, мисси. Мне некуда бежать. А акулы меня все равно сожрут, рано или поздно.

Проводив взглядом утлое суденышко, Марианна отправилась к хижине. «Домой» – в первый раз за множество лет у нее появилось место, которое позволительно назвать домом. Она шла, оскользаясь на влажной глине, оступаясь о корни, спотыкаясь о камни, и наконец поняла, что смертельно устала. Жара, путешествие, переживания навалились на спину тяжелым грузом. Обитатели колонии удивленно смотрели на пошатывающуюся, еле бредущую женщину, но никто не предложил помощи. И когда Марианна упала на серый песок у порога дома, ей показалось, что она больше не поднимется – голову сжало обручем, руки налились свинцом, по спине перетекала боль. Не хватало сил ни перевернуться, ни достать воды, ни заплакать. Только пестрые мошки ползали перед лицом, суетливо толкали песчинки, выискивали себе пищу, да взбалмошный попугай орал с пальмы.

Вскрытый кокос, полный свежего сока, показался ей даром ангелов. Заботливый Аиту успел и здесь – неужели выслеживал?

– Вы слишком долго были на солнце, мисси, и очень мало пили. Здесь нельзя не пить. Позвольте, я помогу.

Не успев возмутиться, Марианна почувствовала, как руки юноши прикоснулись к ее одежде. Аиту ослабил пояс и воротник рясы, снял головное покрывало, положил на ноющий затылок что-то прохладное. И начал разминать, растягивать и разглаживать ноющие бугры мускулов, ставить на место косточки. Дикое, странное ощущение. Марианна не помнила, чтобы кто-то когда-то прикасался к ее телу столь непозволительным образом. Но ничто в ней не возмутилось – наоборот, это было приятно, как погрузиться в купальню посреди жаркого дня. Кровь быстрей побежала по жилам, мышцы расслабились, боль ушла. Но подняться не получалось – тело стало расслабленным, легким как перышко, сладкая дрема отяжелила веки. Незаметно для себя монахиня провалилась в короткий сон. И проснулась здоровой, освеженной и полной сил.

Терпеливый Аиту сидел рядом с ней, прикрывая от солнца листом пальмы.

– Как ты это сделал, чадо?

– Ломи-ломи-нуа, лечение телом и духом. Мой род – кахуна, посвященные Тангароа с рождения. Прадед превращался в акулу, дед ходил босиком по углям, братья видели вещие сны, а отец исцелял руками. Он мял людей как глину и собирал заново, выдавливая болезнь вместе с потом. Он не успел научить меня всему, но я очень старался.

– Ты крещен, Аиту? Ты веришь в Христа, нашего спасителя?

– Да, мисси. Мое церковное имя На-та…

– Натаниэль?

– Да, мисси. Я ношу крест, выучил «Кредо», хожу в церковь по воскресеньям и не хожу без одежды – это грешно.

– И не зовешь демона Тангароа, когда лечишь руками?

– Нет, мисси. Только когда проплываю в лагуне над Глазом Свиньи – там злой водоворот.

«Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его». Марианна вспомнила житие святого Венсана де Поля – многотерпеливый преподобный учил священников не начинать службы с «Отче наш» и не спать со своими служанками.

– Прости, если вопрос причинит боль. Почему твой отец не смог исцелиться сам и помочь братьям?

По живому лицу Аиту пробежала тень.

– Он заразился, когда лечил соседей. Тангароа не в силах справиться с недугом белого человека.

– А с какими недугами умеешь справляться ты?

– Умею вправлять суставы, складывать сломанные кости, возвращать внутренности на место, унимать боль. Знаю, как вернуть сон, вернуть радость, прибавить сил. Отец провожал умирающих, я не умею.

– Пока не умеешь, чадо. Ты слишком юн для такого груза. Постой… ты помогаешь в больнице, чтобы учиться?

– Да, мисси. Я видел, как тане давал больному горькие пилюли и жар прошел. Я видел, как вы, мисси, надели второе лицо на отца Дэниела и ему стало не больно. И человека с отрезанной ногой видел – он должен был умереть от заражения, но умер спустя десять весен, от проказы.

Отвернувшись к морю, Марианна ухмыльнулась – она вспомнила, как подглядывала за сестрой Гоноратой, зашивающей рану бродяжке, и как умолила суровую монахиню обучать ее азам медицины. Жаль, женщинам запрещено получать патенты врачей.

– Как же ты очищаешь раны?

– Червями, мисси – они выедают больное мясо и не трогают здоровое.

– А если рана расположена на животе?

– Прошу у Тан… у Христа легкой смерти. А что делаете вы, мисси?

– То же самое. Но если кишки не повреждены, пробую обеззаразить рану и зашить ее шелковой ниткой.

– О-без-что?

Помянув царя Давида в третий раз, Марианна рассказала Аиту о невидимых зверюшках – микробах, живущих вокруг людей. Микроскоп бы сюда или хотя бы лупу… ничего, закажем в следующий раз. Ученик захлопал в ладоши и тут же удрал мыть руки. Что ж, все знания, которые есть у одной старой монахини, мальчик получит. Жаль, врачом ему не стать – математика и латынь. И «цветной» – в альма матер. Немыслимо! Но за неимением шелковой бумаги пишем псалмы на оберточной. Когда Аиту вернулся, Марианна уже достала из саквояжа анатомического Джонни – подвижную куклу, которую можно было раскрывать по слоям – кожа, мышцы, внутренности, скелет. И до темноты, с грехом пополам подбирая правильные термины на пиджин, рассказывала, как устроено изнутри тело человека.

Едва неуклюжий серпик луны поднялся над морем, к хижине прибежал перепуганный насмерть юноша чуть старше Аиту – у жены первые роды, а старухи отказались помогать чужачке. Помянув добрым словом акульего бога, Марианна подхватила саквояж и поспешила на выручку.

Маленькой китаянке пришлось нелегко – многоводие, крупный плод, страх. Но в свой срок на свет появилась красивая смуглая девочка. Внимательный осмотр не выявил никаких признаков проказы. Может быть, ей повезет? Марианна помолилась о здравии, убедилась, что роженица вне опасности, и отправилась отдыхать с легким сердцем. Проходя над скалистым обрывом, она посмотрела на море – смуглый юноша плавал в акульей стае, кувыркался в волнах, шлепал по спинам – голубым и серебряным, – и хищницы словно играли с ним. Страх кольнул сердце женщины горячей иглой, но Марианна удержалась от паники. Они одной крови.

Поутру монахиня проснулась к ранней мессе и целый день провела в трудах. И следующий день. И следующий за ним – словно кто-то влил молодое вино в старые меха. Марианна поспевала повсюду – лечила, утешала, молилась, показывала, как кроят платье и пишут буквы, убирала к венцу невесту, шила саван, варила суп в большом котле, сидела с отцом Дэниелом, когда воспаление печени снова свалило его. Силы били ключом, их хватало на все и еще оставалось на занятия с Аиту – юноша впитывал знания, как земля воду. За считаные дни он выучил четыре действия арифметики, подобрался к дробям и угольком на доске вывел первое «esse». Esse homo – не чета иным белым. Но кесарю кесарево, у Марианны давно уже хватало мудрости не менять то, что не менялось.

Через две недели приплыла лодка. Будь благословен, жирный старый жулик! Четыре Библии в переводе на гавайский. Два флакона «газ-доктора» – спасибо, спасибо вам, сестры. Бинты, йод, хинин, карболка, каломель, камфара, сахар, мука, рис, саго, мыло и простыни – пусть враги веры Христовой спят в тропической хижине без простыней и москитной сетки. Телеграмма от отца Франциска. Оскорбительное молчание от губернатора. И бочонок карибского рома – капелька алкоголя дезинфицирует воду, придает сил ослабевшим и останавливает злокачественный понос. Из-за бочонка, пузатого и соблазнительного, и начался бунт – на острове давненько не водилось спиртного, а любопытные туземцы тут же приметили выпивку.

Марианна перевязывала больного в мужской хижине госпиталя, когда раздался многоголосый шум. Разношерстная толпа подвалила из леса, вооруженная кто во что горазд – палки, пращи, камни, дубинки, утыканные острыми раковинами. Разгневанные мужчины орали на нескольких языках разом, Марианна понимала их через слово. Что-то про проклятых белых людей, которые привезли на острова китайских кули и приманили ненавистную проказу. Про месть и справедливость, о которых давно забыли. Про то, что добрая выпивка облегчает боль и радует душу, а жир, вытопленный из головы европейца, заживляет лепрозные язвы. Марианна захлопнула дверь хижины и торопливо подперла ее аптечным шкафом.

Снаружи разнеслись крики и страшная брань. Рыжебородый боцман Ян Клаас не стал искать правых и виноватых, его тяжелые кулаки равномерно отвешивали удары. На мгновение показалось, что страх перед грозной железной рукой отрезвит бунтовщиков. Но взметнулись и опустились дубинки, раздался жуткий хруст ломающихся костей. Потом сквозь плетеную стену просочилась тоненькая змейка дыма. Лежачие прокаженные взвыли от страха.

«Они сожгут меня заживо, вместе с больными», – отстраненно подумала Марианна. И вздрогнула – звонкий голос Аиту убеждал соплеменников опомниться, не карать тех, кто потратил жизнь на возню с обреченными, не гневить ни Христа, ни свирепого Тангароа. Справедливость существует, бог слышит нас и отвечает, как может. У нас есть друзья и родные, море и белый песок, цветы лехуа, песни птицы ививи, жемчуг и раковины. А у Христа на кресте никого не было, даже отец оставил его.

Звук удара прервал горячую речь. Упал. Убили! Одним рывком Марианна отодвинула шкаф от двери, выбежала наружу, готовая драться за юношу, как волчица бьется за своих щенков. Слава богу!

Отец Дэниел уже стоял над упавшим, протянув перед собой распятие, словно щит. Гулким и властным голосом он повторял псалом – ничего больше, только слова Давида.

– …Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой; извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои…

С каждой строкой вокруг становилось темнее. Ветер ударил в колокол, стрелы дождя хлестнули по обезумевшим людям, град заставил пригнуться. Заводилы отступили на шаг, на два… побежали, бормоча что-то о гневе белого бога. Марианна метнулась к Аиту, припала ухом к груди, выслушивая дыхание, погладила спутанные мокрые волосы. Жив. Жив!!! Сотрясение мозга, пара синяков, может быть небольшая горячка. Боцману Клаасу повезло куда меньше – осколки ребер проткнули легкое, несчастный харкал кровью. Оставалось впрыскивать камфару для поддержания сердца, менять холодные примочки и надеяться на благополучный исход. Будь здесь операционная, аппарат искусственного дыхания, кислородная подушка, хотя бы один хирург!!!

С помощью перетрусивших служителей-туземцев Марианна и Дэниел перетащили раненых в госпиталь. Одному из бунтовщиков Клаас свернул челюсть, другому нос, третий споткнулся на мокрой траве и вывихнул ногу. Гневные лица стали виноватыми и просительными, прокаженные устыдились.

– Они как дети, – сказал отец Дэниел. – Утром ломают игрушки, а вечером просят у них прощения. Пар вышел, теперь на острове надолго воцарится покой.

Взволнованная Марианна всю ночь просидела рядом с больными. Клаасу стало хуже, пришлось извести три дозы драгоценного «газ-доктора». К утру боцман впал в беспамятство. Аиту же, наоборот, спал здоровым сном молодости. Марианна не могла насмотреться на точеные черты лица, длинные пальцы, сильные мышцы шеи. Завиток волос, свернувшийся на щеке, соблазнял ее – поправить, убрать за ухо. Все равно же придется сменить компресс, обтереть горячую кожу, ощутить легкое дыхание, нежное, сладостное…

Утром Марианна бесстрашно прошлась по хижинам, поговорила с родителями и собрала группу из девяти подростков, желающих изучать медицину. Она заново начала лекции по анатомии, антисептике и латыни – с последней дела обстояли плохо. Но ученики компенсировали неуспехи старанием, они радостно бинтовали, накладывали лубки, промывали язвы и поочередно дежурили в госпитале.

С Аиту она больше не оставалась наедине и ничем не выделяла его из числа учеников. Юноша сперва стал стараться еще больше, потом отдалился, ушел в себя. А монахиня опасалась называть болезнь по имени, промолчала даже на исповеди – все уйдет, само сотрется из памяти. Время лечит. Тем паче, что появился новый повод для беспокойства. Через несколько дней после бунта, во время купания Марианна обнаружила плотные красные пятна на коже обеих молочных желез. Не оставалось сомнений – проказа добралась и до нее. Оставалось ждать следующих симптомов – болей в суставах, лихорадки, апатии, утолщения кожи на лбу. И смерти, постыдной, хотя и мирной.

Марианна так часто разглядывала себя в карманное зеркальце, что отец Дэниел невольно обратил на это внимание. Он задал вопрос – двусмысленный, кто бы спорил. Он был бы плохим священником, если бы не заметил взаимной симпатии Адама и Евы – какая разница, сколько им лет и что за пропасть их разделяет. Вместо правильного ответа Марианна указала на зловещие пятна. Отец Дэниел попросил посмотреть. Монахиня устыдилась – ни разу в жизни она не показывала мужчине грудь. Но священник ведь не мужчина…

Смех отца Дэниела напоминал хриплое карканье ворона:

– Сестра моя, бедная напуганная сестра! Это всего лишь опрелость, от жары и тесной одежды. Испросите у своего ордена разрешение носить легкое облачение, а до тех пор присыпайте больные места саговой мукой и промывайте дважды в день крепким чаем. А проказой вы заразиться вообще не можете.

Устыженная Марианна сперва не осознала, что именно сказал священник. Ей хватило ослепляющей радости: «Я здорова!» Но нужные слова колючками проросли из сознания.

– Почему вы уверены, что я не могу заболеть? Существуют люди, невосприимчивые к лепре? Как вы их выделяете, святой отец и почему до сих пор не рассказали об этом мне?

– Все проще, сестра. Искушение подстерегает нас там, где мы об этом даже не думаем. Двадцать с небольшим лет назад, когда я только собрался нести слово Божье в Калаупапа, меня вызвали к генералу Общества Иисуса. Петер Ян Бекс был бельгийцем, моим соотечественником и хорошим человеком, он хотел защитить меня. И предложил взять реликвию. Ту, что сейчас украшает вашу шею.

«Я владею святыней?» Марианна прикоснулась к тяжелому серебряному кресту. Старинная вещь дивной работы, но что в ней особенного?

– Вашей реликвии, сестра Хоуп, исполнилось семьсот лет. Внутри – подлинные мощи святого Лазаря и великая сила двух крыльев церкви. В 1170 году палестинский король Амори (вы даже не слышали о таком) заказал этот крест для единственного сына, Бодуэна. Девятилетнего наследника трона Святой земли поразила лепра – подлые египтяне прислали в подарок принцу красивый плащ, в котором прежде спал прокаженный.

Изготовил реликвию мастер Монфор, тот, что украшал Гроб Господень. За мощами отправились лазариты – восемь опоясанных рыцарей ушло в пустыню, один вернулся и умер у Верблюжьих ворот, сжимая в руке трофей. Сам папа римский помолился над крестом, и византийский патриарх помолился тоже – мачеха Бодуэна, королева Мария, была родом из Константинополя, она сжалилась над пасынком и попросила о помощи императора. И реликвия обрела огромную мощь. Тот, кто носил крест Лазаря не снимая, избавлялся от проклятой болезни, лепра отступала… как оказалось, на время.

Юный Бодуэн почувствовал себя лучше. Но у него был друг, паж из благородной семьи. Мальчик заразился, принц узнал и, не слушая никаких возражений, перевесил спасительную реликвию на товарища. Бодуэн вырос, получил трон, десять лет держал за глотку султана Салахаддина и умер от проказы. Паж вырос, стал рыцарем, женился, продолжил род. Крест передавался от отца к сыну, пока орден иезуитов не отыскал реликвию. Генерал настаивал, чтобы я защитил себя от страшного риска. Я отказался – это было бы не по-христиански. Генерал заявил, что однажды я передумаю. Он ошибся.

– Отец Дэниел, вы поступаете глупо, – сгоряча ляпнула Марианна. – Кто как не вы творит чудеса, кому еще доверяют несчастные, обездоленные люди! Живой и здоровый, вы сможете сделать для прокаженных намного больше.

– Христос тоже поступал глупо, – мягко улыбнулся отец Дэниел. – Он мог бы бродить по Палестине, проповедовать, учить и лечить. И никакого креста.

– Я прошу вас! – Марианна упала на колени. – Будьте благоразумны! Защитите себя и снимите с меня эту ношу.

– Нет.

Отец Дэниел развернулся и ушел из часовни. Марианна заплакала в голос и не могла унять слезы до ночи. Ни молитва, ни море, ни прогулка по горным тропам не дали успокоения – святая вещь пудовой гирей давила на грудь. Она, Марианна, может спасти любого человека на острове. Ребенка, женщину, старика. Самого отца Дэниела, если упрямца удастся уговорить. Страшные язвы зарубцуются и исчезнут, плоть станет теплой, душа оттает. Мальчик с гниющими веками начнет видеть, маленькая китаянка выкормит дочку грудью, жирный прокаженный жулик станет жирным здоровым жуликом. Или она сама продолжит помогать людям, облегчать страдания обреченных, не рискуя собой, не страшась болезни. Где справедливость? Кто должен решать, кто подбросит монетку? Господи, вразуми.

Не в силах справиться с переживаниями, монахиня отдалилась от людей. Она посещала госпиталь, утреннюю мессу и вечерние занятия по медицине. Все остальное время Марианна проводила на уединенном пляже, глядя на воду и круг за кругом читая псалмы. От «Блажен муж, иже не ходит на совет нечестивых» до «извлекши меч у него, обезглавил его и снял позор с сынов Израилевых» – и снова, и снова. У берега собирались голубые и серебряные акулы, покачивались на волнах, словно слушая Писание. Вдруг они и вправду были людьми, вдруг демон может освободить их души? «Святой Франциск ведь проповедовал птицам», – подумала однажды Марианна и тут же укорила себя за гордыню. А отец Дэниел не задумывался о таких мелочах. Он разговаривал с хищными рыбами, выходя по ночам к утесу Бабочек, разговаривал так же терпеливо и медленно, как с туземцами. И к священнику приплывала старая акула – огромная и уродливая, покрытая язвами, словно человеческая болезнь поразила холодное тело. Проповедь завершалась, двое сидели рядом – рыба в море, человек в лодке. Они молчали.

«Я хотел стать луддитом, – признался однажды отец Дэниел, когда они с монахиней украшали храм к Рождеству. – Ломать машины, ставить палки в колеса, подсыпать песок в бесконечно вращающиеся шестеренки. Чтобы мир оставался прежним, воздух чистым, дети природы жили и умирали в своем раю. Я боролся, потом смирился. И стал слугой Божьим». Марианна не нашла, что ему ответить.

Сухой сезон сменился дождливым, больных стало больше – малярия, трофические язвы, элефантиаз, воспаления легких и почек. Из Гонолулу прислали новых больных, новенький микроскоп и благодарственное письмо от короля, из Самоа – лодку от сестер, с лекарствами и бинтами. Щедрая приятельница из Нью-Йорка перевела на счет миссии целых сто долларов. А безвестная библиотекарша из Оклахомы самолично обошла город и собрала полторы тысячи. Впору было задуматься о строительстве нового госпиталя – не хижины, а нормального деревянного дома, с кроватями и тюфяками, с настоящей лабораторией и маленькой операционной. И выписать из Штатов хотя бы одного хирурга, опытного врача.

Отец Дэниел начал сдавать. Он уже не мог достоять службу, два мальчика-туземца поддерживали его под руки. Проказа распространилась на лицо, зрение таяло, гулкий голос стал невнятным, скрежещущим. И узлы на руках и ногах побледнели. Опытная Марианна знала, что этот признак сродни «маске Гиппократа» – священнику оставалось недолго. Еще два раза она пробовала переубедить отца Дэниела и всякий раз получала епитимью – пастырь хотел до конца разделить участь паствы. Тяжесть ноши пригибала Марианну к земле. Еще недавно она ощущала себя юной и полной сил, теперь же держалась исключительно на молитвах. В минуты слабости монахиня доставала зеркальце, разглядывала исчерченное ранними морщинами лицо, а затем открывала секретную крышечку, чтобы полюбоваться на старую фотографию. Он никогда не состарится. И не приедет в царство Аида. И не будет решать – кому жить долго и счастливо, избавленным от проклятия, а кому разлагаться заживо.

…Самоубийство Таианы потрясло общину. Девушку любили все в поселении, от мала до велика. Она сохранила здоровье, была отзывчивой, доброй, милой и могла бы взять себе любого мужа. Но предпочла прыгнуть вниз со скалы Камаку и разбиться об острые камни. Осматривая тело, Марианна поняла причину – страшную, глупую ошибку застенчивой девушки. Витилиго – безобидное и загадочное заболевание, при котором по телу идут белые пятна. Даже в Библии упоминается схожий симптом. Но Таиана едва умела читать и вряд ли смогла бы сопоставить цитату из скучнейшей книги Царств и собственную болезнь. И предпочла умереть до того, как «проказа» заберет свежесть и красоту.

Хоронить самоубийцу на кладбище по закону не полагалось. Отец Дэниел конечно бы отыскал выход, но он трое суток лежал в горячке. И жители проводили девушку как островную принцессу – усыпанное цветами каноэ с пробитым дном ушло в лагуну на радость акулам и демону Тангароа. Как водится на похоронах, юноши и девушки плясали и пели, потрясая гирляндами, сплетенными из душистых лахуа, люди постарше играли на барабанах и дудках, без устали отстукивали такт ладонями. Многие плакали, но тут же переставали – чем горше рыдать по покойнику, тем тяжелее ему спускаться в мир мертвых. Марианна обратила внимание на Аиту – юноша прыгал выше всех и пел громче других, его лицо застыло керамической маской идола.

Слезы пролились потом, на пляже, у корней старого дерева ти. Опасаясь за юношу, монахиня проследовала за ним, крадучись как заправский охотник. И услышала то, что обычно слышат на исповеди. Аиту и Таиана давно любили друг друга. Они собирались пожениться, ждали лишь выздоровления отца Дэниела, чтобы объявить о помолвке и через месяц перебраться жить в одну хижину. Но Аиту все испортил. Во время ловли тунца крючок намертво зацепился за губу глупой рыбы, и товарищи стали подтрунивать: дурная примета, у твоей вахине появился возлюбленный. Вернувшись в гавань, Аиту нашел Таиану в кокосовой роще и увидел, что та в слезах. Ослепленный ревностью, он задал вопрос. И девушка, захлебываясь рыданиями, подтвердила: да, появился повод, я разрываю помолвку и ухожу от тебя. Безумец, он поверил и от обиды пошел искать утешения у первой девчонки, носившей цветок за ухом. А Таиана солгала, она всего лишь хотела уберечь возлюбленного… Где справедливость, почему бог так жесток?

Ослепленный горем Аиту рыдал как младенец. И Марианна была ему матерью, она сидела с ним рядом, взяв на колени голову, гладя потные волосы – все пройдет, все однажды закончится. Мальчик, бедный мальчик, дитя мое… Чуткие пальцы монахини нащупали выпуклое пятно на лбу между бровей. Маленькое и плотное, размером с даймовую монетку – можно даже не брать анализ. Где справедливость?!

– Ты уезжаешь, Аиту. Сегодня. Сейчас. Я договорюсь насчет лодки, дам письмо и деньги. Ты здоров и выглядишь здоровым, никто не узнает, откуда в Гонолулу взялся еще один парень. Джон Колетт поможет подготовиться к колледжу и откроет подписку, чтобы оплатить обучение первого хирурга Гавайских островов. Не знаю, сможешь ли ты, но постарайся – твоим сородичам очень нужны врачи. И никаких возражений, никаких слез! Вставай, чадо.

Ошеломленный Аиту покорно поднялся.

– Я не хочу уезжать. Кто поможет тебе в госпитале, кто подаст руку, если ты упадешь? Кто станет кормить больных и менять им повязки? Разве я плохо работал, ленился, воровал, прикидывался больным? Это несправедливо! Зачем ты отсылаешь меня?

– Затем, что справедливость на свете все еще существует, – Марианна сняла с груди серебряный крест и надела на шею юноше. – Поклянись никогда не снимать, а на смертном одре передать сыну. И помни, что спас тебя Христос, а не акулий бог.

– Это слишком щедрый подарок. На него можно купить много еды и лекарств.

– Клянись или останешься гнить на проклятых островах, – рявкнула Марианна.

– Клянусь, – сказал Аиту. – Клянусь, матушка.

…Толстый жулик-таитянин опять попробовал завести песню про любовь белой вахине, но юла с музыкой его вполне устроила. Для гарантии Марианна добавила маленькую жемчужину. Набросать пару строк письма оставалось минутным делом. Монахиня пронаблюдала, как пройдоха демонстративно громко собирается на рыбалку к дальним скалам и громогласно зовет бездельника Аиту помочь с сетями. Как отплывает от берега хрупкая лодка-каноэ, как уродливая акула плывет следом, разгоняя волны, и крикливые чайки провожают суденышко к горизонту – прочь, прочь отсюда! Как поют девушки, сидя у полосы прибоя, выплетая розовые венки. Как хрипло дышит в темной хижине отец Дэниел, как жадно пьет кисловатый сок плодов ноны, утирает холодный пот с вздутого лба, читает Библию – наизусть, потому что строчек не разобрать. А вокруг утлой лачуги кружат усталые ангелы, вперемешку с птицами ививи и огромными пестрыми бабочками, и духи деревьев наигрывают на флейтах, унимают боль и тоску.

Aloha ‘oe, aloha ‘oe

O ka hali’a aloha i hiki mai

Ke hone a’e nei i

Ku’u manawa

Сладкие воспоминания возвращаются ко мне, снова принося привет из прошлого.

Вот только прошлого не существует. Есть сегодняшний день. Есть свобода. Есть божья воля и божья ладонь и возможность служить, трудиться, как подобает Марфе, молиться чистой посудой и выметенными полами. Ей, Марианне, никогда не давалось капризное богословие. Она умела только работать и собирать плоды, чтобы раздать их потом на площади.

Марианна раскрыла саквояж в поисках носового платка. Заветное зеркальце выскользнуло из рук, ударилось о нагретый валун и разбилось на тысячу мелких брызг. Не иначе, на счастье!

Отец Дэниел прожил еще два месяца и отошел в мир иной тихо, во сне, как праведники. В день похорон лагуну Калуапапа заполонили акулы, словно устраивали парад. В тот же год король заложил памятник «апостолу прокаженных». Если приедете в Гонолулу, можете увидать скульптуру на одной из площадей города – бронзовый постамент, толпа недоверчивых, осторожных детей и священник, благословляющий их.

У доктора медицины Натаниэля Хоупа, звавшегося когда-то Аиту, судьба сложилась тяжело, но успешно – здоровья и радости ему было не занимать. Юноша потратил шестнадцать лет, обивая пороги, зубря наизусть учебники, практикуясь под присмотром опытного ординатора в Нью-Йоркской клинике для «цветных». Но получил и защитил свой диплом, стал хирургом, вернулся на родину, преодолел все препоны и с годами возглавил госпиталь в колонии прокаженных. Филигранной работы крест на тяжелой серебряной цепочке островитянин носил всю жизнь и согласился передать сыну лишь на смертном одре. Сын Натаниэля, тоже известный врач, вручил украшение внуку. Внук вырос атеистом и однажды отдал крест в музей колонии, но в залах вещи никто не видел. Говорят, реликвия вернулась обратно, в подвалы Ордена, где и лежит, дожидаясь своего часа.

Акулы ушли от берега в тот день, когда на острове заработал первый завод по переработке копры. Больше никто не видел голубых и серебряных стай.

Упрямая Марианна дотянула до восьмидесяти трех лет. До глубокой старости она кормила, лечила, учила и слушала прокаженных. Еще долго ей пришлось в одиночку воевать с лепрой, лихорадками, переломами и малярией. Когда, наконец, в Калуапапа пришли врачи, опытная сестра оставила за собой женскую консультацию. Она приняла сотни детей и десяткам из них помогла обустроиться в жизни. Наконец возраст все-таки взял свое, и монахиня перебралась к францисканкам в обитель на Гонолулу. Последние месяцы Марианна вовсе не разговаривала, лишь улыбалась пространно, поводила в воздухе тонкими слабыми пальцами. Монахиня считала грехи, всякий раз сбиваясь со счета.

Проказа так и не коснулась ее.

Майк Гелприн

На посту

Сержант колониальных войск ее величества Джек Чиверс, обжигая ступни о песок, протрусил к берегу. Солнце пекло немилосердно и слепило глаза, и вода в лагуне была цвета неба и сливалась с ним на горизонте.

Чиверс перебросил из ладони в ладонь динамитную шашку, крякнул с досады. Расставаться с шашкой было жалко, динамита становилось все меньше, и Чиверс не хотел даже думать, что будет, когда выйдет запас. Он вздохнул, примерился и, размахнувшись, швырнул шашку от берега. Отплевываясь, поплыл по-собачьи к измаравшим лазурь лагуны серебристо-бурым пятнам. Доплыл и принялся лихорадочно набивать глушеной рыбой притороченный к набедренной повязке мешок. Быстро, еще быстрее, еще, пока не появились акулы.

Майор Пеллингтон ждал Чиверса на посту. Пост был на острове всего один – на склоне прибрежного холма, в укрытии с вмурованным в базальт паровым котлом, питающим резервную батарею из шести орудий. Вахту майор с сержантом несли по очереди, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Впрочем, счет неделям и дням был потерян уже давно. Поначалу, когда помощи еще ждали, майор делал зарубки на пальмовом стволе. Потом, когда ждать стало нечего, прекратил.

– Четыре крупные рыбины, сэр, – доложил Чиверс, – и с десяток помельче. Прикажете зажарить?

Пеллингтон, как обычно, долго молчал, раздумывая. Чиверс терпеливо ждал. Спешить некуда, а способ приготовления рыбы – дело важное. За исключением вахты на посту – самое важное из тех, что у них остались.

– Сварите, пожалуй, похлебку, сержант, – велел, наконец, Пеллингтон. – Пускай кто-нибудь из батарейцев поможет.

– Есть, сэр! – Чиверса передернуло, как случалось всякий раз, стоило майору заговорить о батарейцах. – Разрешите идти, сэр?

– Ступайте.

Сержант, закинув холщовый мешок с рыбой на плечи, покинул пост и спустился в низину. Здесь все было разворочено, искорежено и размолото снарядами и бомбами, передвигаться через сплошную мешанину из расколотых камней и остатков укреплений было нелегко. Чиверс порядком запыхался, когда, наконец, добрался до ручья. Здесь он первым делом напился, вода была хороша: студеная, чистая, хотя и с железистым привкусом. Отдышавшись, Чиверс вывалил в ручей рыбу, промыл, запихал обратно в мешок и отправился к Бриггсу.

С Ричардом Бриггсом сержант был в друзьях. Давно, еще с индийской кампании, которую оба тянули рядовыми. В Агре, когда восставшие сипаи осадили форт, рослый, краснолицый здоровяк Бриггс и мускулистый, жилистый, скуластый Чиверс вдвоем заперлись на пороховом складе с зажженными факелами в руках. Они просидели взаперти восемь суток и непременно взорвали бы склад с собою вместе, не поспей на помощь осажденным британский кавалерийский полк. Когда разбитые повстанческие батальоны откатились, Бриггс на себе вынес из складского погреба обессилевшего от голода товарища, но не устоял на ногах и повалился у порога ничком. На следующий день, в лазарете, Чиверс и Бриггс поклялись в вечной дружбе.

– Доброе утро, Дик, – поздоровался сержант, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. – Ну, как дела?

Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном. Сержант хоронил его лучше, тщательнее, чем остальных, и в отдельной могиле. Не то что бедолаг из пулеметной роты, которых разорвало ядрами, снарядами и картечью так, что было не разобрать где кто, и потому все легли в общую.

– Старикашка не в себе, – пожаловался Чиверс. – Ворчит, что устал воевать. Вчера, когда менял его, сказал, что желает в отпуск. В отпуск, как тебе это нравится, Дик?

Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.

– Ладно, дружище, – сержант поднялся. – Пойду. Загляну к тебе завтра, не возражаешь?

Чиверс вернулся к ручью, набрал воды в старый, тронутый ржавчиной и сплющенный по бокам солдатский котелок. Петляя между выворотнями, пересек низину. Там, где она заканчивалась и переходила в заросли кустарника напополам с чертополохом, раньше были полевой лазарет и склад. От них мало что осталось: по лазарету боши били прицельно и размолотили его вчистую вместе с ранеными и персоналом, а складу хватило одного попадания, от которого сдетонировала взрывчатка.

Пробравшись через развалины, Чиверс полез в заросли. Минут пять, бранясь, продирался сквозь шипастый, перевитый мандевиллой кустарник и, наконец, выбрался к глубокой снарядной воронке. На дне было кострище. Сержант натаскал туда мертвых веток и засохших лиан, высек камнем о камень искру и вскоре развел огонь. Пристроил котелок на перекладину, вывалил в него рыбу. Теперь можно было пойти и поговорить с Эвелин.

Они познакомились в Канпуре, куда изрядно потрепанную в стычках с повстанцами батарею отвели на переформирование. Эвелин была младшей дочерью клерка Ост-Индской компании и трудилась сестрой милосердия в британском военном госпитале. У тоненькой, легконогой, кареглазой красавицы со смоляными волосами до плеч недостатка в поклонниках не было. Бравые офицеры, волею случая оказавшиеся под госпитальной крышей и под присмотром Эвелин, залечить раны и отбыть по месту службы, как правило, не спешили, а, напротив, старались задержаться подольше. Поговаривали даже, что сам господин полковник наносит в госпиталь ежедневные визиты вовсе не из-за нужды в пилюлях от лихорадки, а исключительно чтобы взглянуть лишний раз на милосердную сестру.

Джек Чиверс угодил на койку в палате для нижних чинов с заурядным пищевым отравлением, избежать которого в местных условиях мало кому удавалось. На Эвелин он стеснялся даже взглянуть. И потому, что добиваться благосклонности такой девушки считал себе не по чину, и оттого, что сопутствующие заболеванию ежечасные походы в отхожее место амурным делам не способствовали.

Чиверс провалялся на койке с неделю и шел уже на поправку, когда в Канпуре вспыхнул, в считаные часы разгорелся, а затем и запылал мятеж. Взбунтовавшийся бенгальский полк захватил арсенал, желающим из мирных доселе горожан раздали оружие, и началась резня. Британцев разыскивали и истребляли вместе с семьями и слугами из местных. К полудню сотни распаленных кровью, вооруженных кривыми саблями и армейскими винтовками бунтовщиков подступили к госпитальным стенам.

Чиверс не помнил, что произошло после, потому что, когда нападающие ворвались вовнутрь, в него вселился дьявол. Впоследствии ему, произведенному за невиданное геройство в сержанты, рассказывали, как он рубился на саблях один против шестерых, пока не зарубил всех и не прорвался в крыло, отведенное для медицинского персонала. Рассказывали, как с обмершей от ужаса сестрой милосердия на плечах под пулями карабкался по приставной лестнице на стену. Как спрыгнул с этой стены с высоты десяти футов, умудрившись не зашибить девушку. Как уносил ее, отстреливаясь на ходу и рыча, словно подраненный тигр. Как хромал потом через мятежный город и был столь страшен и чумаз, что встречные шарахались в стороны, уверяя, что вот он, великий Шива-разрушитель, добывший себе новую наложницу и возвращающийся в небесный чертог.

– Не иначе, дьявол в меня вселился, – смущенно объяснял потом любопытствующим новоиспеченный сержант. – Клянусь здравием Ее Величества, ничего не помню.

Помнила Эвелин. Хорошо помнила, и полгода спустя в ответ на предложение робко переминающегося с ноги на ногу, путающегося в словах Чиверса сказала «да»…

Эвелин лежала неподалеку, под самой высокой из полудюжины уцелевших кокосовых пальм, там, где Чиверс нашел ее башмачок. Саму Эвелин найти не удалось, и поначалу это беспокоило сержанта, но со временем он убедил себя, что жена здесь, хотя бы потому, что в других местах ее не оказалось.

Чиверс опустился на землю, привалился спиной к пальмовому стволу – так, лежа, он чувствовал себя ближе к Эвелин. Закрыл глаза, подумал, повспоминал. Разговаривать с женой было не обязательно, они и так понимали друг друга – без слов. Понимали, когда он вел ее, тоненькую и легконогую, под венец. И когда спешил к ней, оттрубив дневную службу, уже здесь, на острове. Понимали и сейчас, хотя тонкой талии и легких ножек Чиверсу было больше не видно.

С Эвелин сержант провел с полчаса, затем простился и, сутулясь, двинулся обратно к костру. В сотне шагов спохватился, опрометью рванул назад, упал на колени, сунулся лицом в землю, задыхаясь, глотая скрутившие горло спазмы, заколотил по ней кулаками. Вновь поднялся и на нетвердых ногах пошел прочь.

* * *

Сдав вахту, майор Пеллингтон по узкой извилистой тропе спустился с холма и, шлепая босыми ногами по воде, побрел вдоль береговой кромки. Круговой обход острова майор проделывал ежедневно, обойти все было очень важно, хотя сейчас Пеллингтон уже не мог вспомнить, почему именно.

Необходимо что-то предпринять, размышлял майор, привычно ступая огрубевшими подошвами по острой прибрежной гальке. Страшно подумать, что будет, если боши обойдут их с тыла. Предпринять что-то следует обязательно, непреложно. Только вот сделать это некому. Он, Уильям Пеллингтон, устал, выдохся. Тридцать пять лет беспрерывной службы в Индии и Полинезии вымотают кого угодно. Ему пора в отставку, он поднакопил деньжат – весьма неплохую сумму, вполне достаточную, чтобы скоротать старость не среди варваров, грязи и насекомых, а в уютном кирпичном домике где-нибудь в Хэмпшире или Корнуолле. Ладно, пускай даже не в отставку – в конце концов, его опыт и выслуга дорогого стоят, а значит, Ее Величеству необходимы. В отпуск! Последний раз он был на родине… Майор попытался вспомнить, когда именно, и не сумел. Давно, заключил он. Очень давно.

Он провел бы недельку-другую в Девоне или в Уилтшире, пострелял бы зайцев утром на холодке, порыбачил бы. Возможно, съездил бы во Францию, у него дальняя родня под Гавром, двоюродную племянницу угораздило выйти за лягушатника. Пеллингтон сердито мотнул головой и укорил себя – пренебрежительное прозвище недопустимо, поскольку с французами они сейчас, кажется, в союзниках. Или не с французами?.. Может статься, Ее Величество заключила союз с Испанией или Голландией, следует почитать газеты, чтобы освежить память.

Неважно. Главное, что боши – враги, это майор помнил точно, наверняка. Поэтому, собственно, они и несут службу здесь, немыслимо далеко от цивилизованных мест, да и от не слишком цивилизованных тоже. Так или иначе, ему пора в отпуск, он сегодня же напишет рапорт и с ближайшим почтовым пароходом отошлет в Дели.

Майор сбился с ноги и вновь мотнул головой с досады. Оставлять гарнизон рискованно: боши могут атаковать, воспользовавшись его отсутствием. Справится ли Чиверс? Солдат он, конечно, отменный, но выполнять приказы – это одно, а командовать – совсем другое. Должен справиться, рассудил майор: офицеры и унтера в гарнизоне подобрались хорошие, помогут, если что. Капитан Хейворт, лейтенанты Донован и Грант, штабс-сержант Бобслоу, сержант Бриггс…

Майор внезапно споткнулся, чудом удержал равновесие и замер на месте.

– Их больше нет, – подсказал кто-то невидимый глумливым, надтреснутым голосом и засмеялся резко, отрывисто, почти залаял. – Их нету, нету, нету больше!

На этот раз Пеллингтон замотал головой отчаянно, пытаясь отогнать издевающегося над ним негодяя. Тот долго не хотел уходить, дерзил, цокал языком, подхихикивал. Потом, наконец, убрался, и майор двинулся дальше. Мысли вновь обрели стройность. С Чиверсом надо что-то делать, негоже, если у британского солдата глаза вечно на мокром месте. Британский солдат обязан быть бодр, здоров и предан короне. Майор всегда следил, чтобы боевой дух у подчиненных был на должной высоте. Он не намерен позволять солдатам распускаться, пускай даже ходить им всем приходится не в строю и не в мундирах, а черт знает где и в чем.

Пеллингтон с неудовольствием поправил набедренную повязку и пошагал дальше. Солнце, как всегда, палило немилосердно, от лагуны привычно тянуло затхлостью и гнилыми водорослями. Майор осмотрел причал, жмущиеся к мосткам сторожевые стимеры, стоящий на якоре парохват, позиции пулеметной роты на берегу, расположение первой батареи, второй… Перевел взгляд вглубь острова. Полюбовался каждодневным, приятным глазу зрелищем – казармами, кухней, штабом, полевым лазаретом.

– У тебя галлюцинации, старик, – вновь возник в голове незваный визитер. – Ты видишь миражи, фантомы. Боши о вас позаботились – стимеры и парохват ржавеют на дне, от причалов остались одни сваи. А от прочего вообще ничего не осталось, понял, ты, старый дурак?

Майор Пеллингтон схватился за голову. Ему хотелось разбить ее, расколоть, извлечь изнутри этого мерзавца, который непрестанно измывался над ним. Схватить негодяя за горло, удавить, растоптать армейскими сапогами, чтобы только не слышать! Не слышать больше…

Усилием воли майор заглушил внутренний голос. Пал на колени, погрузил под воду костистый череп с редкой порослью белесого пуха, обрамляющего прожаренную солнцем до кирпичного цвета плешь. Подавил и вытолпил из головы чудовищные, хворые, воспаленные мысли. Тяжело поднялся и побрел завершать обход.

– Ничего, парни, – бормотал на ходу Пеллингтон. – Ничего, как-нибудь обойдется.

Парни его любили, пускай и считали женатым на армии служакой, а за глаза называли Старикашкой. О парнях майор заботился, всегда, потому что кроме них и Ее Величества ничего ценного в его жизни не было. Любой новобранец знал: случись ему проштрафиться, попасться на самоуправстве, мелком воровстве или мародерстве, и тем же днем Старикашка напялит на костлявые плечи парадный мундир, выползет из штабной норы и потащится обивать пороги.

– Я немного посплю, парни, – завершив круговой обход и ни к кому особо не обращаясь, сообщил Пеллингтон. – Устал, нелегкий был сегодня денек…

Спален и постелей на острове не было. Поэтому майор выбрал местечко в отбрасываемой прибрежным холмом тени, натаскал жухлой травы и пальмовых листьев, затем, кряхтя по-стариковски, улегся.

* * *

Чиверс любовно погладил медный ствол третьей слева паровой пушки. Протер ветошью лафет, зарядник, подающий и откатный механизмы, улыбнулся пушке, как старой приятельнице, и перешел к следующей. Два часа кряду он смазывал, драил, полировал, потом подступил к котлу. В который раз подивился хитросплетениям труб, проверил запас угля в топке, гулко постучал кулаком по стальной оболочке и присел отдохнуть.

Если боши опять полезут, раскочегарить котел они вдвоем точно сумеют. А вот как будут потом стрелять, Чиверс не знал. Он и думать об этом не хотел – пускай Старикашка думает, ему положено. У сержанта полно других дел, и тратить время на размышления о том, как быть, если их вновь атакуют, он не собирался. Он лучше подумает об Эвелин, о том, как она улыбается, как смеется, как прижимается к нему во сне – теплая, податливая, родная. Все же ему неимоверно повезло, что посчастливилось жениться на такой девушке. И пускай завистники шепчутся за спиной, что Эвелин, дескать, вышла за него только лишь из благодарности. Он-то знал, что это не так. Ну да, сержант некогда спас ей жизнь, но что с того – на его месте всякий поступил бы так же. Эвелин согласилась стать его женой, потому что они полюбили друг друга. И любят до сих пор.

Чиверс стиснул кулаки, подался вперед и тяжело задышал. Он знал, понимал, что Эвелин больше нет с ним и никогда не будет. Он же не выживший из ума Старикашка Пеллингтон, умудряющийся вести себя так, будто ничего не случилось и две сотни покойников до сих пор в строю.

Что же ему с этим делать?.. Чиверс сморгнул, утер кулаком выступившие на глазах слезы, но справиться с ними в который уже раз не сумел. Минуту спустя он рыдал в голос, скуля, всхлипывая и судорожно хватая ртом раскаленный воздух. Затем его заколотило, затряслись, ходуном заходили руки, скуластое, мужественное лицо обрюзгло и скривилось – сморщилось, будто завяло.

Так больше нельзя, навязчиво думал Чиверс, когда, наконец, отревел. Нельзя так жить, невозможно. Ему следовало бы собраться и заставить себя уйти, насовсем, туда, к Эвелин. Сержант много раз был близок к этому, но в последний миг что-то неизменно его останавливало. Чиверс сам до конца не понимал, что именно.

Сержант поднялся, размял плечи, выглянул из укрытия и обмер. Пару мгновений он стоял недвижно, остолбенев, не в силах даже пошевелиться. Затем пришел в себя и закричал.

* * *

Сержантский крик выдернул Пеллингтона из беспокойного стариковского сна. Майор вскочил, заозирался, затем, не обращая внимания на боль в плохо слушающихся подагрических ногах, пустился бегом. Минутой позже он добрался до подножия берегового холма и по извилистой узкой тропе припустил, задыхаясь от натуги, вверх по склону. Майор уже знал, понимал уже, что произошло и отчего кричит на посту Чиверс.

Пеллингтон ввалился в укрытие.

– Зажигай! – прохрипел он. – Хейворт, Донован, Грант, к орудиям! Зар-р-р-ряжай! Бобслоу, Бриггс, снаряды! Сержант! К бою!

Чиверс в ответ промямлил что-то невразумительное. Тогда майор оттолкнул его и метнулся к котлу.

* * *

Главный врач делийского военного госпиталя устало протер глаза.

– Присаживайтесь, господин полковник, – предложил он посетителю и кивнул на кресло. – Увы, боюсь, что ничего утешительного сказать не могу.

– Говорите как есть. – Полковник остался стоять.

– Что ж… Хороших специалистов по психическим расстройствам у нас тут нет, но в данном случае базовых медицинских знаний достаточно. Оба неизлечимо больны. Майор не осознает действительности – у него тяжелая форма шизофрении, по всей видимости – последняя стадия. Сержант пока относительно вменяем, но его состояние ухудшается с каждым днем… Сколько они там просидели?

Полковник вздохнул.

– Без малого восемь лет.

– Это ужасно, – доктор поднялся, заходил по помещению. – Как это случилось?

Полковник опустил голову.

– Стыдно сказать. Остров, клочок земли в океане размером с… в общем, за пару часов можно кругом обойти. В десяти милях от Германского Самоа. Там был разбит полевой лазарет для британских подданных: больных и раненых пароходами свозили со всей Полинезии. При лазарете стоял гарнизон, а точнее – некое его подобие. Решением парламента ветеранам из офицеров и особо отличившимся нижним чинам перед отставкой позволили провести несколько лет на отдыхе, можно сказать – на курорте. Так что были там три батареи с прохудившимися орудиями, пулеметная рота с машинами образца полувековой давности, ветхий парохват, пара-тройка списанных стимеров. Когда началась война, германцы первым делом врезали по ним. Расстреляли с броненосцев, практически прямой наводкой. Размолотили все подчистую, а потом с аэропланов бомбами добивали. Там был ад, мы не думали, что кто-то мог уцелеть. А потом… – полковник запнулся, – потом про них забыли. Пока шла война, было не до них. С ее окончанием не до них стало.

– Не до них, значит, – задумчиво повторил врач. – Что они потопили?

– Австрийское торговое судно, трехпалубный пароход. Следовал в Японию, отклонился от курса по причине неисправности в котле. Капитан решил пристать к берегу для ремонта, судно вошло в бухту, и вот…

– Много жертв?

– Хватает, – полковник кивнул. – Знаете, есть во всем этом одна странность, господин доктор. Очень существенная странность, ее необходимо прояснить. Я хотел бы поговорить с ними.

Врач криво усмехнулся.

– С майором говорить бесполезно. У него в голове смешались времена, люди, правительства… Он считает, что на троне до сих пор Ее Величество королева Виктория, выражает желание встретиться с сослуживцами, которые давно уже на том свете, рвется командовать, стрелять, защищать… В общем, не стоит его беспокоить. Вы можете поговорить с сержантом Чиверсом, но помните: у него перманентная депрессия и неконтролируемые приступы внезапного бреда.

– Меня это устроит.

– Что ж… Я велю санитарам держаться поблизости.

* * *

Сержант Чиверс, ссутулившись, сидел на госпитальной койке и угрюмо смотрел в пол. С минуту полковник молча глядел на него. На потопленном пароходе три десятка жертв, моряков и пассажиров. Австрийцы требуют экстрадировать виновников в Вену, там их ждет быстрый суд. И расстрел.

– У меня есть к вам вопрос, сержант, – мягко проговорил полковник.

Чиверс безразлично пожал плечами.

– Я уже ответил на все вопросы, сэр.

– У меня особый вопрос. Вы говорили, что расстреляли судно вдвоем, в четыре руки. Полицейского детектива этот ответ удовлетворил. Но меня – нет. Огонь из шести орудий вдвоем вести невозможно. Тем более из не слишком надежных орудий. А одной или даже двух паровых пушек явно недостаточно, чтобы нанести повреждения, приведшие к затоплению цели.

Сержант долго, уставившись в пол, молчал.

– Что с нами будет? – глухо спросил он наконец.

Полковник замялся, затем сказал твердо:

– Будь моя воля, я представил бы вас к награде и позаботился о том, чтобы вы оба достойно провели остаток своих дней. К сожалению, это не в моей власти. Но клянусь: я сделаю для вас все возможное, все, что от меня зависит.

Сержант вскинул на посетителя взгляд.

– У меня осталась жена, сэр, – тоскливо сказал он. – Там, на острове. И Дик Бриггс. Я сам похоронил его, своими руками. И остальных похоронил, всех. А Эвелин не сумел, я не нашел ее, только ее башмачок. Я хотел бы вернуться, сэр. Туда, к ним.

– Я понимаю, – полковник сочувственно кивнул. – И все же. Кто потопил пароход?

Чиверс подался вперед. Пару мгновений смотрел собеседнику в глаза, пристально, оценивающе, будто решал, можно ли ему доверять.

– Так они же, – выдохнул он наконец. – Они все. Старикашка… Виноват. Господин майор дал приказ, и они встали в строй. Капитан Хейворт. Лейтенант Донован. Сержант Бриггс. И остальные.

* * *

– Вы удовлетворены? – доктор скрестил на груди руки.

Полковник с отсутствующим видом глядел в окно.

– Я сегодня же дам телеграмму в Англию, – ответил он невпопад. – У меня есть личные связи в Лондоне, я задействую их все. Этим несчастным необходима помощь.

Доктор скептически усмехнулся.

– Им ничем не поможешь. Они неизлечимы, оба. Война для них не закончилась, они так и остались жить в том, другом мире, где продолжают стрелять, убивать и хоронить убитых. Они бредят войной, взять хотя бы сержанта. Он…

– Достаточно, прошу вас, – прервал полковник. – Сержант Чиверс не бредил. Я думаю, он сказал правду.

* * *

Сержант Чиверс продрался через заросли перевитого мандевиллой кустарника, миновал снарядную воронку, на дне которой было кострище, ускорился, потом перешел на бег. Надрывая жилы, помчался к кокосовой пальме, самой высокой из полудюжины уцелевших. Широко раскинув руки, упал лицом вниз на землю.

– Вот и я, – прошептал он. – Вот и я, Эвелин.

Эвелин не ответила, но это было неважно – они и так понимали друг друга, без слов.

«Представляешь, Ее Величество умерла, – мысленно сообщил жене сержант. – На троне сейчас новый государь. Он оказал нам со Старикашкой великую милость. Велел не выдавать австриякам, а прервать отпуск и снова отправить сюда, дослуживать».

Сержант лег на землю щекой. Пролежал недвижно час, другой, затем поднялся. Глотая слезы, двинулся прочь. Вновь миновал воронку, продрался через кустарник, одолел развалины и запетлял по развороченной снарядами низине.

– Ну, здравствуй, Дик, – сказал он, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. – Долгонько меня не было.

Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном.

– Старикашка не в себе, – пожаловался другу Чиверс. – Отпуск не пошел ему на пользу. День-деньской сидит на посту, а чего сидеть, спрашивается?

Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.

– Котла-то нет, – сержант хихикнул. – Понимаешь? Боши украли котел, пока мы со Старикашкой были в отпуске. Теперь, если они снова сунутся, нам конец.

Сержант Чиверс вновь хихикнул, затем рассмеялся, захохотал в голос.

Слезы по-прежнему текли и текли у него по щекам.

Владимир Свержин

Участь белого человека

Надпись на жестяной вывеске гласила: «Частный детектив Шерлок Холмс». Наблюдательный взгляд отметил бы, что надпись многократно соскабливалась, но с потрясающим упорством восстанавливалась.

Молодой человек в заурядном официальном костюме, остановивший кэб как раз напротив дома на Бейкер-стрит, 22/1, вытащил из портмоне визитную карточку, сверил адрес и лишь затем протянул руку к дверному молотку. Слуга-индус отворил зарешеченное оконце тяжелой двери и вопросительно уставился на гостя.

– Здесь ли проживает мистер Стивен Шейли-Хоупс, эсквайр?

– Здесь, – подтвердил слуга.

– Мое имя Сэмюэль Смит, помощник нотариуса. Вот, прошу…

Человек в костюме протянул сквозь решетку визитную карточку и объявил:

– Моему патрону необходимо встретиться с мистером Шейли-Хоупсом.

Лязгнул засов, дверь отворилась, и слуга в зеленой чалме и полевой форме одного из полков британской армии, но без знаков различия, указал посетителю лестницу на второй этаж.

Хозяин дома, широкоплечий, коренастый, с лобастой головой валлийца, хмуро уставился на посетителя. По всему было видно, что к нотариусам, их помощникам и прочей чернильной братии он испытывает смешанные чувства, и эта смесь в изрядной степени взрывоопасна. Однако любопытство пересилило неприязнь – мистер Хоупс предложил визитеру кресло и холодно спросил:

– Чем обязан?

– Мистер Уэсли Кларк, королевский нотариус, просит вас немедля прибыть по адресу Крисчен-роуд, семнадцать, где состоится оглашение завещания вашей родственницы, миссис Агаты Хоупс. – Сэмюэль Смит вытащил из внутреннего кармана пиджака опечатанный пакет. – Вот, прошу вас.

– Должно быть, это какая-то ошибка, – не без удивления рассматривая заверенное нотариусом приглашение, сказал частный детектив. – Я не знаю никакой миссис Агаты Хоупс.

Гость чуть заметно пожал плечами.

– Согласно завещанию, достопочтенный Уэсли Кларк является душеприказчиком покойной леди, а я лишь выполняю его распоряжение. Мне поручено обеспечить присутствие вас и вашего слуги, или, если пожелаете, ассистента, Раджива, при оглашении завещания. Кэб ожидает на улице, сэр. Если мы не поспеем к обозначенному в приглашении часу, оплата экипажа будет произведена из моего жалованья. А оно, смею вас уверить, не таково, чтобы…

– Это довольно странно, – пробормотал сыщик, внимательно разглядывая приглашение в поисках скрытого смысла. – Если даже какая-то моя дальняя родственница вздумала, отходя в мир иной, вспомнить милого шалунишку Стива, которого лет тридцать тому назад угощала яблочным пирогом, то причем здесь Раджив?

– Не имею ни малейшего представления, но буду весьма признателен, если вы поторопитесь.

– Ладно, – недовольно буркнул здоровяк и промокнул вспотевший лоб клетчатым платком. – Ожидайте в кэбе. Я переоденусь, и мы последуем за вами.

Дверь дома, где помещалась нотариальная контора Кларка, отворилась, пропуская мистера Шейли-Хоупса в парадном мундире лейтенанта девонширских стрелков с пятью медалями и крестом Виктории на груди, а следом его молчаливого слугу. На рукавах у обоих красовались траурные повязки, и лица имели подобающий случаю официально скорбный вид. Сэмюэль Смит зачем-то оглянулся и только тогда аккуратно запер входную дверь.

Нотариальная контора оказалась совершенно безлюдна: не было даже секретаря, цепным псом охраняющего подступы к кабинету. На всякий случай мистер Шейли-Хоупс поудобнее перехватил массивную трость с металлическим набалдашником.

– В этом нет нужды, – заметив движение безутешного родственника, чуть насмешливым тоном проговорил Сэм Смит. – Входите, вас ждут.

Кабинет мистера Кларка походил на сотню других таких же помещений, о которых можно заранее сказать, сколько там должно быть кресел, какой стол и что за тома расставлены на книжных полках.

Хозяин кабинета, высокий, по-военному подтянутый, с легкой проседью на висках и с лицом, одинаково хорошо подходящим к обстановке Букингемского дворца и джунглям отдаленных колоний, уверенным жестом указал вошедшим на кресла.

– Как я понимаю, – настороженно оглядываясь, хмыкнул частный детектив, – я единственный наследник бедной миссис Хоупс?

– Должен вас разочаровать, сэр, – усаживаясь за стол, объявил нотариус. – Поскольку эта дама никогда не существовала, то ее наследство составляет кругленькую сумму. – Он сложил большой и указательный пальцы. – Ноль фунтов, ноль шиллингов, ноль пенсов.

– Нечто подобное я и предполагал, – не меняясь в лице, кивнул разочарованный претендент на наследство. – Я не стану возмущаться по поводу идиотской шутки, однако хотел бы получить объяснения.

Уэсли Кларк, выдерживая паузу, смерил гостей долгим взглядом, словно решая для себя, заслуживают ли они доверия. Похоже, наблюдения его удовлетворили.

– Вам ли не знать, сэр, что для всего на свете существуют веские причины. Как я уже сообщил, никакой миссис Агаты Хоупс не существовало, но вы все же имеете неплохой шанс получить от нее тысячу фунтов.

Грубоватое лицо частного детектива осветилось кривой усмешкой:

– И на каких же условиях милая тетя Агата окажется столь щедра ко мне?

– Во-первых, если вы получите эти деньги, то будете придерживаться именно такой версии их происхождения. Можете не сомневаться, все нотариально заверенные бумаги о получении наследства у вас будут, и другие наследники не объявятся вплоть до Судного дня.

– Стало быть, мне предстоит работа на правительство? – еще раз внимательно оглядев собеседника, не слишком похожего на въедливого крючкотворца, предположил сыщик.

– Вы совершенно правы.

– Это многое объясняет. Но почему бы вам тогда не пригласить меня…

– Потому что официально, – перебил его Кларк, – никакого дела нет. Нам известно, как быстро и успешно вы нашли общий язык с призраком коммодора Улфхерста. Пожалуй, во всей Британии сегодня не найдется другого детектива, способного работать с призраками. А учитывая ваш боевой опыт…

Шейли-Хоупс оглянулся на своего молчаливого спутника в попытке скрыть страдальческое выражение лица.

– Должен сразу предупредить, – продолжал лже-нотариус, – вас ожидает встреча с, как бы это так выразиться, существом не менее эфемерным, но куда более гнусным, нежели покойный коммодор.

– Вы меня заинтриговали.

– Скажите, мистер Шейли-Хоупс, что вам известно о ханстве Канджут?

– Немного. Во время моей службы в Кашмире местные жители рассказывали, что эта горная страна – пристанище отъявленных негодяев, главное ремесло которых – разбой и работорговля.

– Суть передана верно. Справедливости ради добавлю, что в тех краях издревле добывают золото и куют отменные клинки. Правда, выковав новое оружие, канджутцы считают необходимым тут же напоить их кровью врагов, каковыми испокон веков считают всех окружающих. Свирепые и дикие нравы. Сам Бог велел нашей великой цивилизованной державе положить конец бесчинствам тамошних изуверов. Но, увы, на сегодняшний день это имело бы нежелательные политические и стратегические последствия. Дело в том, что Канджутское ханство расположено в узкой долине между Памиром и Гималаями. Если вы следите за политическими новостями, то легко можете понять: для России, активно расширяющей свои границы на востоке, Канджутское ханство – отличная калитка в нашу Северную Индию. Из-за того же, что канджутцы испокон веку совершают набеги в земли Бухары, ныне присоединенной к России, у русского медведя есть отличный повод высадить упомянутую «калитку» и с удобствами расположиться прямо на нашей границе.

– Все это весьма познавательно, однако же, быть может, перейдем к делу?

– Я вам рассказываю все это, – с плохо скрываемым высокомерием поморщился «нотариус», – чтобы вы поняли, что сегодня поставлено на карту. И, будучи человеком неглупым, к тому же боевым офицером, сами догадались о причинах абсолютной секретности расследования. Каждому британцу, кто хоть в малой степени интересуется вопросами колоний, известно, что мы враждебно настроены к Канджутскому ханству, и потому общественное мнение неоднозначно воспримет сообщение о наших с ним переговорах, пусть вынужденных и пока тайных. Новость же о гибели наследника тамошнего престола, для всех прочих – заезжего афганского генерала Алаяр-хана, и вовсе может привести к грандиозному скандалу в парламенте и правительственному кризису!

Неделю назад этот предводитель разбойничьих орд прибыл в Лондон на переговоры. Чтобы не привлекать лишнего внимания, ему была предоставлена резиденция Оукбридж неподалеку от столицы. А сегодня за полночь принц был найден мертвым.

– Причина смерти? – Стивен Шейли-Хоупс напрягся, как борзая, взявшая след.

– Проломлена затылочная кость.

– Вот как? Интересно. Орудие убийства?

– Находится там, на месте. Это мраморная колонна со следами крови на высоте шести с лишним футов. Словно некий гигант поднял Алаяр-хана и от души приложил затылком о камень.

– Очень интересно. Насколько я понимаю, свидетелей нет?

– Отчего же. Свидетелей почти целая дюжина. Вернее, свидетельниц. Я имею в виду жен покойного. Лопочут без остановки, как сороки, но я не владею сорочьим наречием. И никто из наших специалистов по хинди не может понять ни слова из той околесицы, что несут эти гурии.

– Если мне будет позволено, саиб, в Канджуте разговаривают на языке бурушаске, – с поклоном заметил Раджив. – Им владеют лишь несколько тысяч человек в самом ханстве и на севере Кашмира. Это наречие не похоже ни на одно другое.

– Весьма занятно, – кивнул сыщик. – Не сомневаюсь, что у принца был переводчик. Где он сейчас?

– Куда-то скрылся, – недовольно поморщился Кларк. – Бросив все свои вещи. Полагаю, этот тип напрямую причастен к убийству, хотя это уж вам предстоит выяснить.

– Час от часу не легче. Но позвольте узнать, при чем здесь мое общение с призраками?

– Видите ли, дражайший мистер Шейли-Хоупс, всю прошлую ночь и нынешний день призрак этого чертова разбойника с проломленной головой носится по Оукбриджу, потрясая саблей и выкрикивая что-то явно недружелюбное на своем тарабарском наречии. Коронеры, забирая его бренные останки, едва сами не отправились на прием к святому Петру. Дух проклятого туземца вылетел невесть из какого угла и начал рубить все на своем пути. Так что пока один коронер вытаскивал на спине труп, другой прикрывал коллегу стулом от сабельных ударов.

– Покойника можно понять, – иронично хмыкнул сыщик. – Смерть – достаточный повод для обиды.

– Его нужно понять, – тоном, не терпящим возражений, подчеркнул «нотариус». – С прискорбием должен сообщить, что мы уже потеряли двух констеблей, охранявших место преступления. И нельзя исключить, что это только начало. Мы представления не имеем о намерениях этого проклятого призрака. Могу вам сказать лишь одно – от него необходимо избавиться. По официальной версии, смерть генерала Алаяр-хана – несчастный случай. Нам же необходимо срочно расследовать это дело и понять, кто, для чего и как прикончил этого гнусного выродка еще до того, как мы сами решили сделать это?

Все затраты берет на себя Форин-офис, любые сотрудники полиции, да и вообще любые подданные Британской империи, буде то потребуется, в полном вашем распоряжении. Майор Керстейн… о, простите, мистер Сэмюэль Смит, проследит, чтобы вы получили все необходимое. – Стоявший у дверей «помощник нотариуса» по-военному щелкнул каблуками. – От вас же мы ждем полной конфиденциальности и, несомненно, конечный результат.

…Мистер Смит, пожалуй, чересчур моложавый для звания майора, смерил заинтересованным взглядом временного начальника.

– Какие будут распоряжения, сэр?

– Расплатитесь с кэбменом, – буркнул частный детектив.

– На этот счет можете не беспокоиться. Сержант Эшли и его экипаж в полном нашем распоряжении.

– Я почему-то так и думал.

– Желаете проехать на место преступления?

– Нет. Я желал бы проехать на представление в «Ковент-Гарден». А к месту преступления съездить мы просто обязаны.

– Осмелюсь напомнить, сэр, что входить в здание смертельно опасно: призрак носится по дому в поисках убийцы и нападает на всех и каждого.

– Будет ли позволено мне сказать? – почтительно заговорил стоявший за спиной детектива Раджив.

– Мы внимательно слушаем, – кивнул сыщик.

– Полагаю, отсюда до Оукбриджа не более двух часов езды. Уверен, если мы приедем к четырем тридцати пополудни, то сможем беспрепятственно войти в дом.

– Откуда вам это известно? – насторожился майор Керстейн.

– Не стоит так волноваться, Сэм, – ухмыльнулся сыщик. – Все очень просто. Убитого звали Алаяр, что означает – «Идущий вослед Аллаху». Следовательно, он мусульманин. Даже будучи призраком, истинный правоверный не пропустит времени молитвы, а мы поспеваем как раз к намазу Аср.

* * *

Бруэмовский кэб, вместительный и, благодаря рессорам, мягкий на ходу, быстро катил по старой римской дороге.

– Полагаю, это дело рук проклятых русских. Сейчас в Лондоне их полномочный представитель. Я лично видел людей из его свиты. Это настоящие медведи, они готовы в клочья порвать всякого, кто встанет у них на пути, – разглагольствовал майор.

– Предположим. Но как могли русские узнать о тайном визите?

– Конечно, Алаяр-хана и его свиту в обстановке полной секретности привезли на своем корабле люди Ост-Индской компании, однако исчезновение наследника престола из горного княжества не могло остаться незамеченным.

– Возможно, и так. Но известно лишь, откуда он пропал, а вовсе не куда девался. Кстати, что известно о переводчике Алаяр-хана?

– Увы, немного. Владеет английским, французским, хинди. Этим самым, – Керстейн выразительно поглядел на Раджива, – канджутским наречием и некоторыми другими местными языками. Должно быть, такой же туземец, как и его господин.

Раджив отвернулся и принялся разглядывать заросшую кустарником обочину за окнами. Шейли Хоупс едва заметно покачал головой и задал новый вопрос:

– Толмач также обитал в доме?

– Нет, во флигеле.

– Это хорошо. Значит, мы без помех сможем осмотреть его комнаты. Думаю, переводчик вовсе не одного рода, и, вероятно, даже разного племени с Алаяр-ханом. Иначе бы он непременно жил в его доме.

На лице майора отразился дежурный интерес, какой бывает у чиновников, совершенно не желающих вникать в суть вопроса и давным-давно составивших условно правильное мнение.

– Да? Занятно, занятно… Кстати, – вспомнив нечто важное, добавил «Сэм Смит», – на месте преступления, посреди лестницы, были обнаружены мусульманские четки из оникса и серебра. Не исключено, что их обронил убийца. Переводчик, как водится у восточных туземцев, наверняка продал своего господина, провел убийцу в дом и сбежал вместе с ним. Попомните мои слова, лейтенант, – майор Керстейн смерил детектива высокомерным взглядом, – в результате так и окажется!

Решив поберечь запасы бисера и не метать его перед кем попало, Шейли-Хоупс перевел разговор на другую тему:

– Давайте поразмышляем, кто еще мог желать смерти его высочества?

– Боюсь, таких нашлось бы преизрядное количество. Алаяр-хан был известным головорезом. Не так давно он счел, будто жители соседнего княжества Рашан предупредили купцов из некоего каравана о подготовленной им засаде. Подозрения было вполне достаточно, чтобы устроить набег, убить сотни жителей и сжечь мирные селения. А совсем недавно этот воинственный азиат получил звание генерала от нынешнего эмира Афганистана. Он привел тысячу сабель, чтобы сражаться против мятежного кузена афганского повелителя – Исхак-хана. В землях Термеза он пролил реки крови, чем заслужил огромную благодарность эмира Абдурахман-хана и ненависть выживших. Но должен напомнить, что Исхак-хан поднял оружие при деятельной помощи русских. Уверен, вы быстро найдете на месте преступления их следы.

– Быть может, быть может. Но предположим все-таки, что это сделали не они. Кто еще?

– Мне непонятно ваше странное упорство в нежелании принять очевидное, – нахмурился майор. – Однако если вы хотите играть в шарады, пожалуйста: смерти Алаяр-хана могли искать китайцы. Цинская империя тоже не против прибрать к рукам Канджутское ханство… Ну, вот мы и приехали. Осматривайте все, что пожелаете. Я жду ваших указаний.

Поместье Оукбридж, обнесенное высоким чугунным забором, увенчанным сотнями острых пик, было прекрасным образцом имперской архитектуры. У крыльца в кадках из резного камня высились пальмы в человеческий рост – память о заморских территориях. Мраморные львы над лестницей, водрузившие лапы на земной шар, символизировали владычество островной империи.

Стивен Шейли-Хоупс достал из левого нагрудного кармана массивные часы, звякнул крышкой и резюмировал одобрительно:

– Быстро добрались. У нас есть двадцать минут, чтобы осмотреть жилище переводчика.

Майор Керстейн дернул за шнур колокольчика у ворот. Широкоплечий коренастый привратник с огненно-рыжими бакенбардами появился на крыльце сторожки и, увидев гостей, быстро, хотя и несколько подволакивая ногу, бросился к воротам. Едва следственная группа вошла во двор, он вытянулся перед мистером Шейли-Хоупсом и, поедая почтительным взглядом его офицерский мундир, отрапортовал, прижав руки к бокам:

– Господин лейтенант, во вверенном моему попечению имении Оукбридж без происшествий.

– Призрак? – не вдаваясь в расспросы, поинтересовался частный детектив.

– Бесится в своих апартаментах.

– Свидетельницы?

– Сидят тихо вон в том флигеле, под замком.

– Переводчик жил там же?

– Никак нет, во флигеле напротив.

– Один?

– Да, сэр!

– Проводите нас туда.

– Есть, сэр! – И привратник указал на посыпанную мелким гравием дорожку. – Сюда, сэр.

– Вы, я так понимаю, служили в армии? – шагая рядом с провожатым, спросил детектив.

– Так точно, сэр. Капрал девяносто второго Шотландского полка.

– Хайлендеры Гордона?

– Так точно, господин лейтенант.

– Довелось сражаться, и были ранены?

– Дважды, сэр. Под Кабулом и в злополучной битве при Майванде.

– Почтенно, весьма почтенно. А здесь, в Оукбридже, чем занимаетесь?

– С тех пор, как имение отошло в казну, – и за привратника, и за садовника, и за конюха, и в доме что поправить – все, стало быть, ваш покорный слуга Джордж Оуэн Мюррей Мак-Леод, то есть я, сэр.

– Понятно. А где вы были в момент убийства? – Стивен Шейли-Хоупс пристально поглядел на бывшего солдата. На лице у того отразилось замешательство.

– Не могу точно сказать, в каком часу произошло убийство, но весь прошлый день я находился в усадьбе.

– Свидетельницы же кричали?

– Смею заметить, сэр, его гурии орали частенько.

– Кто обнаружил тело?

– Я, сэр.

– Стало быть, они все же вас позвали?

– Нет, сэр. Обходя здание дозором, я обратил внимание, что стихла музыка, и на всякий случай зашел в дом. – Лицо бывшего солдата исказила болезненная гримаса отвращения, и массивные кулаки сами собой крепко сжались. – Тогда-то и услышал их вой.

– А до того?

– До того дурацкое подвывание и дилиньканье замолкало лишь под утро… Прошу вас, сэр, мы пришли.

Мак-Леод достал из сумки на поясе ключи и отпер дверь флигеля.

– Мистер Смит, правильно я понимаю: имение под охраной? – детектив повернулся к представителю Форин-офис.

– Непременно.

– Будьте так любезны, проверьте посты и расспросите, не было ли чего-нибудь подозрительного.

– Вы полагаете, что убийца может вернуться на место преступления?

– В утренней «Таймс» о смерти Алаяр-хана не сообщалось. Удар головой о колонну, даже сильный удар, не всегда приводит к смертельному исходу. Вряд ли в комнате, полной свидетельниц, у убийцы было время удостовериться в смерти принца. Если, как вы полагаете, действовал профессионал, то он должен убедиться в выполнении задания. И, черт побери, выясните, куда исчез переводчик! Он не мышь! Тем более, не летучая мышь, прости, господи! Пошлите опросить местных бобби, может, кто из них видел чужака. Действуйте, сэр! Жду от вас результатов.

Майор Керстейн, не слишком довольный перспективой выполнять команды какого-то армейского лейтенанта, скривился, метнул недобрый взгляд на стоящего без движения Раджива, но все же отправился выполнять приказ.

– Я еще нужен, сэр? – поинтересовался капрал Мак-Леод.

– Пока нет. Впрочем, сделайте любезность, опишите переводчика. Вы же, разумеется, видели его?

Смотритель здания надул щеки и выпустил из приоткрытых губ струю воздуха, собираясь с мыслями.

– Роста, пожалуй, не больше пяти с третью футов, телосложения худощавого, тощеватый, одним словом. Лицо восточное, смуглое. Глаза раскосые и узкие. Волосы черные. Ближе к китайцам, чем к индусам или афганцам. – Хайлендер задумчиво пожал плечами. – Ну что еще сказать? Тихий, скромный такой. Все в доме сидел, когда хозяин его к себе не звал.

– В тот вечер звал?

– Не могу знать. Из покоев генерала во флигель проведен электрический звонок, так что я не имел возможности отслеживать, когда он его к себе зовет.

– Негусто, – вздохнул сыщик. – Ладно, оставайтесь здесь, мы осмотрим комнаты беглеца.

Привратник браво вытянулся и остался стоять у входной двери.

Личные покои скромного полиглота радовали глаз порядком и изысканной восточной роскошью, тем более впечатляющей, что она свидетельствовала о тонком вкусе обитателя покоев, а не просто характерной для азиатов любви к ярким цветам и обилию золота.

– Ну, что скажешь, Раджив? – убедившись, что шотландец не подслушивает, с неподдельным интересом спросил сыщик.

– Есть основания предполагать, что исчезнувший бог весть куда знаток языков родом из Бухары. Или, как минимум, прожил там много лет. На стенах и на полу – чрезвычайно дорогие бухарские ковры. И здесь их аж четыре штуки.

– Надо признать, это не соответствует образу безликого переводчика, каким его представляет Керстейн.

– При всем уважении к майорскому чину, должен заметить, что знаток языков вовсе не должен быть ни бедняком, ни аскетом. В Канджуте не существует письменности. Единственный грамотный человек там – секретарь могущественного Сафдар Али-хана, владыки княжества. Таким способом в ханстве препятствуют фальсификации документов. Так что переводчика дипломатической миссии, хочешь не хочешь, пришлось нанимать со стороны. И он составил всю личную канцелярию престолонаследника. А это уже не простой туземный толмач, как думает майор. Скорее всего, представитель знатного бухарского рода с университетским образованием… Смотри-ка, на кровати бухарский пчак.

– Я видел такие в Афганистане. – Шейли-Хоупс взял нож, поднес его к глазам. – Вот, кстати, и герб эмирата.

– Верно, и все же это именно бухарский пчак. На афганском заклепки на рукояти стоят полуконвертом, а здесь – прямой линией. Возможно, он был откован для кого-то из свиты Исхак-хана.

– Ты хочешь сказать, переводчик входил в его свиту?

– Вполне возможно.

– Даже если это так, вряд ли именно он убил Алаяр-хана. Уж во всяком случае, не этим оружием. Хотя, быть может, очень этого хотел. – Шейли-Хоупс коснулся лезвием волос на запястье. – Точно бритва.

– На тумбочке возле кровати – точильный камень, а вот и лист войлока, на котором переводчик правил лезвие. Ясно видны следы веревки и глубокие прорезы. Вероятно, он закреплял лист на одном из столбиков надкроватного балдахина и тренировался наносить короткий смертельный удар. Если приставить свернутый лист на спинку кровати, все следы окажутся примерно в одном месте – на уровне горла. Однако вряд ли переводчик хотел прикончить кого-либо из жен хана или сотрудников Форин-офис. Судя по рассказу Мак-Леода, наш пропавший полиглот вовсе не боец, так что рассчитывал на единственный удар. Как верно говорил Керстейн, многие желали гибели хана, и по очень разным причинам. Можно предположить, что переводчик смог втереться в доверие к Алаяру, чтобы в удобный момент прикончить его. Но удобный случай все не представлялся, а может, просто не хватало решимости. Судя по состоянию камня, толмач уже целый месяц день за днем точил нож, так и не решаясь полоснуть им по горлу своего господина. Если так, вряд ли в последний момент он решил отложить нож и попытаться разбить голову поднаторевшему в схватках разбойничьему атаману. Тем более этак швырнуть его.

– Он мог впустить убийцу.

– Теоретически – да. Но была ли такая возможность в реальности? Как он мог сноситься с заговорщиками, если постоянно сидел в поместье и не выходил из этого флигеля никуда, кроме как по вызову хана?

– Хорошо, эти вопросы пока останутся без ответа. Как и то, куда он делся после убийства, – напомнил частный детектив.

– Это верно. Но тебе ли не знать: охрана всегда больше следит за тем, чтобы враг не проник в крепость, чем примечает, кто ее покинул. Думаю, бедолага скоро отыщется. Тем более вот его бумажник лежит на каминной полке.

– Думаешь, переводчик исчез… не по своей воле?

– Пока утверждать рано. Но если он не появится, можно предполагать двойное убийство. На всякий случай я бы приказал мистеру Смиту тщательно обследовать сад, конюшни и местные подвалы. Это не лишено смысла и помешает ему вертеться у нас под ногами.

– Хорошо. Переводчика пока исключаем из числа подозреваемых. А что ты думаешь о китайцах?

– Признаться, я о них не думаю вовсе. Они великие мастера своего дела и в столь щекотливых случаях не посылают людей крушить врагам черепа. Их почерк – касание отсроченной смерти. Если бы мы имели дело с китайцами, Алаяр-хан умер бы еще в море, на корабле, от внезапной остановки сердца или паралича легких. И оставалось бы только гадать, пьяный ли китайский грузчик-кули в порту случайно толкнул высокого господина, или прелестная наложница легко и нежно помассировала нужную точку в нужное время.

– Значит, все же русские? Но они не успели бы провернуть все так быстро!

– Пожелай русские захватить Канджут, они уже давно были бы там.

– Стало быть, их мы тоже не принимаем в расчет?

– Мы не считаем Россию априори виновной, – уточнил Раджив. – Но сейчас я бы хотел посмотреть на свидетельниц и, – он глянул на тикающие каминные часы, – на место преступления. Думаю, следует поторопиться и начать со второго.

Бравый шотландец вытянулся в струнку перед высокими гостями.

– Приятель, а не проводите ли вы нас к месту убийства?

Лицо хайлендера исказила такая гримаса, будто он только что съел живую сколопендру.

– Прошу извинить меня, сэр, но этот дух… Мы, шотландцы, страсть как не любим иметь дело с призраками. Да и отыскать там нетрудно. Как по лестнице подниметесь, будет большой зал. Там-то его танцовщицы и ублажали.

– Танцовщицы? – переспросил Шейли-Хоупс.

– Так точно. Этот принц с собой множество девиц привез. Одни, стало быть, их чертову музыку играли, другие же в непотребном виде перед ним выплясывали – срамота, я вам скажу!

– Значит, вам не нравилось?

Лицо Мак-Леода вновь стало непроницаемо-суровым, точно он желал упрятать под каменной маской клокочущую лаву.

– Я добрый христианин, сэр! И этих бесовских завываний да завлекательных кривляний не переношу. Коль прикажете, я, как велит солдатский долг, пойду с вами, а то позвольте остаться тут.

– Ладно, ступайте, найдите пока мистера Смита. Пусть как можно скорее выяснит в местном полицейском управлении, не встречался ли кому из полисменов мужчина восточной наружности. Опишите им переводчика… но, впрочем, меня интересуют все мужчины восточной наружности. А затем пусть тщательно проверит, не лежит ли сей знаток языков где-нибудь тут, в имении, уже совершенно безъязыкий.

– Есть, сэр! – снова вытянулся капрал и, не мешкая, бросился выполнять приказ.

Как и обещал Мак-Леод, место преступления обнаружилось без труда: кровавое пятно на колонне было обведено мелом. Ничего не мешало осмотру, лишь на фоне полного безмолвия где-то под высоким потолком слышалось унылое завывание. Раджив поднял руку, едва не касаясь страшного отпечатка, затем поглядел на смятую кошму, все еще валявшуюся на полу, и перевернутый кальян рядом с ней.

– Занятно. – Индус задумчиво осмотрел залу и показал чуть в сторону, на низкую кушетку, возле которой валялись восточные музыкальные инструменты. – Здесь сидели музыкантши. А тут резвились танцовщицы.

– И что это нам дает? – поинтересовался Стивен.

– Довольно много. Посмотри, канделябры расположены за танцовщицами, а вон сверху люстра. Свечи на ней, сам видишь, не зажигались.

– То есть Алаяр-хан сидел в темноте, глядя на освещенных девушек?

– Именно так. И музыкантши тоже глядели на своих подруг из темноты. Так что преступнику не составило труда вбежать, совершить убийство и броситься наутек.

– Но само убийство? Такое впечатление, что душегуб подхватил Алаяр-хана с пола и с силой ударил затылком об колонну. Но тогда, судя по отметине, этот неизвестный должен быть как минимум семи футов ростом.

– Может быть, может быть, – согласился Раджив, разглядывая кровавое пятно. – Однако хорошо бы глянуть на покойного. В тех горах рослые люди – большая редкость.

Завывание под высоким потолком на миг стихло, и, словно на зов Раджива, из пустоты и пыли совсем рядом сгустилась мужская фигура с разбитой головой. При абсолютном безветрии шелковые одеяния мертвеца развевались, и на обнаженной сабле хищно плясал яркий солнечный блик.

– Аллах Акбар! – яростно взревело привидение, добавив к традиционной формуле длинную тираду на родном наречии.

– Отступаем! – рявкнул Шейли-Хоупс и, отмахиваясь клинком от наседающего призрака, попятился к выходу.

Пользуясь моментом, хладнокровный сикх отскочил к кушетке, схватил брошенный среди прочих музыкальных инструментов барабан и ладонями начал громко выстукивать полковой марш девятнадцатого Девонширского полка. Призрак скривился, оскалил длинные, отросшие, видимо, от лютой злобы, клыки, волчком крутанулся в воздухе и растворился, выронив на пол саблю.

– Бегом! – закричал Шейли-Хоупс, стремглав бросаясь к лестнице. – Он сейчас вернется!

И верно – едва смолк барабан, Алаяр-хан вновь материализовался и бросился вслед детективу и его спутнику. Те стремительно, едва не скатившись по ступеням, помчались к выходу, спасаясь от свистящего за спиной клинка.

Распахнувшаяся дверь чуть было не треснула по лбу капрала Мак-Леода, а сыщики поспешили обезопасить внешний мир, всем весом навалившись на единственную резную преграду. Из здания тут же послышался вопль праведного негодования, а вслед за тем сабельный клинок, пронзив весьма плотную древесину, на полдюйма вылез близ уха сыщика.

– Так он нас тут поубивает. – Стивен Шейли-Хоупс с опаской покосился на торчащее острие. Судя по тому, как оно подрагивало, привидение силилось извлечь саблю обратно. – Нужно запереть дверь! Мак-Леод, ключи у вас?

– Никак нет! – гаркнул бравый служака. – Мистер Смит забрал связку. Как и было приказано, он сейчас осматривает каретный сарай, конюшню и сеновал.

– Тогда дверь нужно подпереть чем-нибудь тяжелым. Вы могли бы поднять ту пальму? – Стивен указал на дерево, растущее в массивной кадке резного камня.

– А как же! – Хайлендер гордо расправил плечи, бегом спустился с лестницы, и, пыхтя, потащил наверх увесистую бадью.

– Скорее! – вдруг надсадно завопил Раджив. – Он ломится!

Бывший капрал напрягся и, резко выдохнув, с силой вытолкнул дерево вверх и вперед. Крак-к! От удара о край верхней ступени вазон раскололся и засыпал крыльцо землей.

– Другую пальму! – властно гаркнул Шейги-Хоупс. – Хорошо, что на двери вырезаны кресты, а значит, призрак не сможет пройти сквозь нее.

Приободренный Мак-Леод расправил плечи.

– Я как раз шел сообщить, вы были абсолютно правы. Констебль Ричардс задержал сбежавшего переводчика на вокзале Кинг-Кросс. Он пытался узнать у прохожих, как добраться до российского посольства.

Детектив с плохо скрываемым удивлением поглядел на своего помощника, однако смуглое лицо Раджива выражало не больше, чем статуя Будды.

– Капрал, будьте так любезны, принесите еще одну пальму, – напомнил Шейли-Хоупс. – Только не кидайте: кажется, его высочество сменил гнев на уныние. Но все же пока мистер Смит не доставит сюда ключи, лучше подпереть дверь покрепче. И сообщите ему, что переводчик нашелся.

– Да, сэр! – рявкнул Мак-Леод.

– Пожалуйста, не шумите.

Хайлендер бросился за второй кадкой и спустя три минуты уже стоял у дверей с экзотическим деревом в руках.

– Вы в отменной форме, Мюррей! – утирая пот со лба, улыбнулся детектив. – Даже удивительно, что столь бравый и храбрый мужчина покинул армию в столь малом чине.

– Давняя история, сэр. Но поверьте, мне не в чем себя упрекнуть. Как и командованию. Лорд Тоутон, любивший послушать мою волынку еще в бытность своего губернаторства в Пешаваре, дал мне хорошее место в Оукбридже. Поместье стало мне вторым домом, и я очень дорожу этой работой.

Между тем удары становились все реже, и ругань за дверью постепенно стихла.

– Утихомирился, наконец… Капрал, оставьте здесь растение и проводите нас, – Шейли-Хоупс замялся, подбирая слова, – к свидетельницам.

…Двухэтажный флигель, построенный еще во времена первых Тюдоров и, вероятно, перестроенный в Елизаветинскую эпоху, еще совсем недавно использовался как домовый театр. Весь его второй этаж был разбит на маленькие комнатки-гримерные. На первом же располагался зал на полсотни мест. Вдовы Алаяр-Хана были выстроены на сцене, а в зале, наблюдая за робко переминающимися с ноги на ногу восточными красавицами, сидели два зрителя. Отставной капрал Мак-Леод, сославшись на многочисленные дела по хозяйству, сбежал, пообещав вернуться, как только привезут бедолагу переводчика.

О красоте стоявших перед детективом и его помощником женщин судить было трудно. Лица их скрывали плотные покрывала, но вид одной из жен все же радовал глаз Раджива.

– Судя по вашей сальвар-камизе, вы из Кашмира, почтенная госпожа? – переходя на кашмири, спросил он.

– Да, да! – услышав родной говор, заметно оживилась женщина. – Меня зовут Амала. Я родом из окрестностей Анантнага.

– А я из Пенджаба. Раджив из рода Сингхов. Если вы в силах, давайте поговорим о происшедшем вчера.

– Прости, – Стивен тронул руку боевого товарища, – может, ты все-таки будешь переводить мне ваш разговор?

– Да, саиб, это мое упущение. Но мы пока еще не коснулись существенных предметов.

– Узнай, есть ли среди женщин говорящие на индийских наречиях? Урду, панджиби?

Женщина покачала головой.

– Нет. Остальные – канджутки и киргизки, одна узбечка. Ну а я… меня привезли в Канджут из набега.

– Все же это удача. Нотариус из Тайной службы, помнится, утверждал, что свидетельницы попросту бестолково стрекочут без умолку.

– Обычное заблуждение для того, кто мнит себя цивилизованным человеком, – считать всех прочих дикарями. Следовало бы понимать, что мусульманские женщины в любом случае не стали бы говорить о покойном супруге с чужим мужчиной, – пояснил Раджив. – А леди из Кашмира, скорее всего, и вовсе бы уклонилась от разговоров с англичанами. Извини, Стив, но в наших землях вас не жалуют.

Шейли-Хоупс пожал плечами, будто недоумевая, чем вызвана подобная неприязнь.

– Мне это совершенно безразлично. С тобою-то она говорить будет?

– Пока что, как видишь, говорит.

– Спроси, готова ли она помогать следствию?

Выслушав слова Раджива, Амала печально вздохнула.

– Я бы не хотела. Как и все они, – женщина кивнула на товарок, – я не испытывала к нашему властелину искренней любви, и от того печалюсь о его смерти не больше, чем мне положено. Но было бы неразумно отягощать свою карму ложью.

– Так она готова помогать или нет?

– Да, – кивнула вдова. – Хотя не знаю, чем могу помочь. Когда это случилось, я не успела разглядеть убийцу. Я как раз играла на домбре и смотрела на танцующих.

– Но потом вы не преминули выскочить из зала на лестницу.

– Откуда вы знаете? – удивилась Амала.

– Это мое предположение. Я был на месте преступления, домбра лежала примерно в полутора шагах от кошмы. Если бы вы просто вскочили от ужаса и выронили музыкальный инструмент, он бы лежал значительно ближе. Вот я и подумал, что вы бросились вслед за душегубом.

– Да, так и было.

– Что вы увидели?

– Господина переводчика. – Лицо женщины погрустнело. – Кажется, его зовут Искандер.

– Ну, ну, – заторопил Стивен Шейли-Хоупс, – пожалуйста, как можно подробней, не упуская деталей.

– Даже не знаю, что сказать. Он стоял на лестнице. Увидев меня, быстро закрыл лицо и, как будто испугавшись, побежал вниз и дальше, прочь из дома.

– То есть до этого он стоял к вам лицом? – уточнил Раджив.

– Да. Вернее, он стоял немного боком, опустив глаза.

– О, я вижу, вам удалось разговорить одну из этих туземных куриц? – раздалось у входа в театральный зал. Мистер Смит двигался между кресел широкой походкой увенчанного лаврами победителя. За его спиной маячил шотландец с ключами в руках. Перевод слов Амалы успел достичь слуха «триумфатора». – Как видите, я был прав, господин лейтенант, это все козни русских.

Стивен Шейли-Хоупс помрачнел, вытащил из кармана синий клетчатый платок, вытер им бритую макушку и спросил, точно учитель арифметики, получивший ответ «восемь» на вопрос «сколько будет два плюс два?»:

– Вы можете это доказать, майор?

– Что тут доказывать? Этот туземец не придумал ничего лучшего, нежели с перепугу начать разыскивать хозяев в российском посольстве.

– Это ровно ни о чем не говорит, сэр. Господин Искандер родом из Бухары. Полагаю, для вас не секрет, что Бухарский эмират сейчас входит в состав Российской империи. Куда же еще стремиться подданному иной державы, как не в посольство своей, пусть и не самой родной, страны?

– Что с того? В убийстве прослеживается отчетливый русский след! Ваша свидетельница также подтверждает, что видела переводчика рядом с местом преступления сейчас же после убийства.

– Еще до того, как увидеть господина Искандера, она видела их всех, – детектив указал на оробевших гурий. – Быть может, их также стоит обвинить в убийстве?

– Не говорите ерунды!

– Отчего же? – насмешливо ухмыльнулся сыщик. – Уверен, что вдесятером они бы могли поднять Алаяр-хана и хорошенько двинуть его головой об колонну. А может, стоит обвинить вас? Насколько я понимаю, вы знали о местонахождении Алаяр-хана, вовсе не питали к нему дружеских чувств и без труда могли пройти сквозь охрану.

– Похоже, сэр, вы симпатизируете русским! – бледнея от плохо скрываемого негодования, сквозь зубы процедил Керстейн.

– Майор, если тете Агате угодно назначить виноватого, то не думаю, что она нуждается в моих услугах. Если же мы желаем найти истинного убийцу, позвольте нам с Радживом делать свое дело. Мистер Искандер уже в Оукбридже?

– Да, его только что доставили, – с неохотой откликнулся «Сэмюэль Смит», теряя былой гонор. – Я как раз пришел сообщить об этом.

– Тогда будьте любезны, сэр, проводите господина переводчика в его флигель. Мы сейчас закончим и придем туда.

Керстейн молча щелкнул каблуками, четко развернулся и, выражая спиной бурное негодование, вышел из зала.

– Больше вы никого не видели? – вернулся к расспросам Шейли-Хоупс.

– Нет.

– Еще один, последний вопрос: как, по-вашему, Искандер относился к Алаяр-хану?

– Мне трудно об этом судить. Жены всегда держались отдельно от прочих слуг. Но, по-моему, Искандер его ненавидел.

– Почему вы так решили?

– Женское чутье. Я не раз услаждала музыкой слух господина, когда он давал секретарю распоряжения. Искандер всегда молчал, только слушал и смотрел. Так смотрят на кусок мяса, желая разрезать его на части.

– Благодарю вас, мэм. Покуда вопросов больше нет. Прошу вас и всех прочих дам проследовать в свои комнаты.

Переводчик сидел в мягком кресле, безвольно сгорбившись и положив на колени скованные наручниками запястья. Пара рослых полисменов высилась над ним вестниками неумолимой кары.

– …Если ты честно расскажешь, кто твои соучастники и какое задание дали русские, я обещаю, что замолвлю за тебя слово и наказание не будет чересчур суровым.

– Сэр, – входя в комнату, оборвал допрос Стивен Шейли-Хоупс, – благодарю вас за столь неожиданную помощь, но позвольте уж мне вести дело. А вы займитесь чем-нибудь полезным. Или погуляйте по саду.

– Как это понимать? – нахмурился майор.

– А так и понимать. – Детектив прошел к констеблям и протянул руку: – Ключ от наручников.

– Но, сэр? – полисмен неуверенно глянул на Керстейна.

– Снимите оковы, – с неохотой буркнул тот.

– Благодарю вас, – повернувшись, кивнул детектив. – А теперь, если прогулка вам не по душе, сделайте любезность: возьмите этих молодцов, совершите вояж по округе и узнайте у местных жителей, не видели ли они поблизости китайцев.

– Китайцев? – переспросил Сэм Смит.

– Майор, это у меня плохо с дикцией или у вас – со слухом? Извольте выполнять! – командным тоном рявкнул отставной лейтенант.

– Есть, сэр! – нехотя вытянулся старший офицер и, кивнув сопровождающим, вышел из кабинета.

– Отчего ты вдруг решил, что к этому делу все же причастны китайцы? – недоуменно глядя на приятеля, спросил Раджив. – Я что-то пропустил?

– Не думаю. Но нужно же было как-то удалить отсюда этого въедливого осла. Пусть отрабатывает свою же версию. А кроме того, – Стивен усмехнулся, – еще там, в Индии, мне чертовски хотелось что-нибудь вот этак скомандовать майору, чтобы он вытянулся и побежал исполнять мой приказ. Так что душка Керстейн в любом случае отправился бы что-нибудь проверять, например, не видел ли кто поблизости драконов. А теперь, – он поглядел на тщедушного переводчика, разминающего запястья, – поговорим о вас.

– Плохого следователя сменяет хороший? – на безукоризненном английском поинтересовался тот.

– У вас отличное произношение, – не отвечая на вопрос, констатировал сыщик. – Вы прежде жили в Англии?

– Да, изучал древние языки в Бирмингеме. Я, увы, последний в нашей ветви древнего, некогда могущественного рода караханидов. Отец был щедр и оплатил мою учебу.

– Если не ошибаюсь, – вклинился в разговор помощник детектива, – караханиды до недавних пор правили в Термезе.

– Да, но я вырос в Бухаре у дяди, служившего в свите эмира.

– Ваш отец участвовал в недавнем восстании Исхак-хана?

– Да, – печально вздохнул Искандер. – И погиб там, повергнув семью в бесконечную скорбь.

– Пчак, который мы нашли в этой комнате, принадлежал ему? – спросил Шейли-Хоупс.

– Да, – не спуская печального взгляда с детектива, кивнул последний из караханидов.

– И к смерти вашего отца причастен Алаяр-хан?

– Отец попал в засаду канджутцев и, на беду, угодил в плен живым. Мне не хочется ни говорить, ни даже вспоминать, что с ним сделали эти негодяи. Пчак мне передал один из немногих выживших. Я поклялся, что этим клинком перережу горло гнусному выродку шайтана Алаяр-хану.

В то время я жил в Париже. Когда страшные вести дошли до меня, я вернулся в Бухару и стал искать способ подобраться к Алаяр-хану. Аллах благоволил мне: я узнал, что канджутцы срочно ищут грамотного человека, владеющего языками и хорошо знающего повадки англичан. Простите, сэр, но слова имели именно этот смысл. Прикрывшись чужим именем, я нанялся на службу, но, к стыду должен признать, у меня не хватило решимости прирезать этого мерзавца. Хотите, верьте, хотите – нет, я очень хотел, но я не убивал его.

– Это было понятно еще до того, как вас доставили сюда, – проговорил Раджив. – Остается только доказать это. Как вы сами понимаете, факты складываются не лучшим для вас образом. Смит уверен, что вы работаете на русских. Амала видела вас на лестнице сразу после убийства.

– Я действительно там был, это чистая правда. Как раз шел на зов Алаяр-хана, призывая кары на свою голову, ибо снова не взял отцовский пчак. Конечно, в рукопашной схватке мне было не одолеть этого разбойника, но он любил курить опиум на ночь глядя, так что в такое время обычно уже лежал бревно бревном. А у меня все равно не хватило духу перерезать ему горло… Я брел, досадуя на себя. Вдруг сверху раздался оглушительный визг, а затем крик: «Господин мертв!» От неожиданности я выронил четки. Дверь распахнулась, кто-то выскочил, затем появилась Амала. Я не знаю женщин по именам, но вы называете ее так…

– Почему вы решили, что кто-то выскочил до нее?

– Мне так показалось. От момента, когда я услышал стук открываемой настежь двери, до появления Амалы прошло какое-то время. – Искандер замялся. – Это произошло не сразу. Она выскочила, закричала то ли «убит», то ли «убийца». Я испугался и бросился наутек.

– Ответьте, только честно: если вы непричастны, то чего испугались?

– С самого первого дня мне казалось, что замысел, как это говорится, написан у меня на лбу. Что все, даже сам Алаяр-хан, подозревают меня. Я боялся как-то выдать себя и в каждом шорохе видел угрозу. А тут вдруг такое… Я тотчас сообразил, что если меня арестуют, то Скотланд-Ярду не составит труда установить мою личность и докопаться до истории с моим покойным отцом. Кровная месть у нас в обычаях, остальное же несложно додумать. Да, я испугался. Даже сейчас, господа, нет никого, кто может подтвердить мои слова. Разве что сам Алаяр-хан, – горестно усмехнулся караханид. – Но он мертв.

– И слишком буен для мертвеца, – задумчиво проговорил Раджив. – Впрочем, оно и к лучшему.

– Джентльмены! – отставной капрал Мак-Леод махал руками, стараясь привлечь к себе внимание идущих к особняку сыщиков. – Мистер Смит велел разыскать вас! Он приехал злой, как рой потревоженных ос.

– Он не нашел в округе китайцев? – деланно удивился Стивен Шейли-Хоупс.

– Прошу извинить, сэр, мне о том ничего не известно. Но он высказывает предположение, что вы держите его за дурака.

– Подобное умозаключение делает честь его проницательности. Однако поскольку он прав, то не так глуп, как представляется, а следовательно, не прав.

Несколько огорошенный словами лейтенанта, Мак-Леод часто заморгал рыжими, как огонь, ресницами и выдавил:

– Он велел сказать, что ждет вас в экипаже, сэр.

– Благодарю за информацию. Пусть и дальше остается при лошадях. Мы тут еще немножко походим и поедем в Лондон.

– А как же переводчик?

– Распорядитесь доставить ему обед. И если уж мистер Смит притащил сюда обоих констеблей, пусть выставит их у дверей покоев нашего главного подозреваемого.

– Есть, сэр! – браво отчеканил хайлендер и бросился выполнять приказ.

– Он по-прежнему главный подозреваемый? – недоуменно глядя на приятеля, спросил Раджив.

– Нет. Но пусть бобби хорошенько его стерегут. Так будет лучше для всех.

Майор Керстейн прохаживался рядом с кэбом, грызя длинную кубинскую сигару.

– Вы что же, издеваетесь? – увидев Стивена и его напарника, процедил он. – По-вашему, я мальчик на побегушках?!

– Как можно! Был поставлен вопрос, нужно ли прорабатывать дальше вашу же собственную версию с китайским следом. Как я понял, вам удалось исчерпывающе ответить на него.

– Я буду вынужден доложить шефу о ваших методах расследования.

– Да, разумеется. И непременно передайте ему, что завтра нам понадобятся пятьдесят шесть крепких полисменов. Для верности – даже шестьдесят.

Глаза сотрудника тайной службы Форин-офис полезли на лоб.

– Это еще зачем?

– Выполнять приказ! – без тени сомнения отрезал Шейли-Хоупс. – Но сперва, мистер Смит, велите сержанту Эшли гнать кэб в цирк Барнума и Бейли. Давайте, давайте, поторопитесь!

Майор Керстейн скривился, будто обнаружил, что любимый кот Ее Величества обновил его парадные туфли, но отправился выполнять приказ.

– Ну что? – кивая на оставленных полисменов, заметил он, закрывая дверцу кэба. – Теперь-то вы и сами убедились, что всему виной переводчик?

– Ни в малейшей степени, – глядя на осанистых бобби, покачал головой детектив. – Просто я хочу, чтобы завтра, когда мистер Искандер понадобится следствию, он был жив и здоров. Так что потрудитесь, сэр, приехав в Лондон, прислать еще пару человек для его охраны.

Глаза Сэма Смита резко сузились. Он скрипнул зубами, понимая, что отставной лейтенант просто глумится над старшим по званию.

– И еще. К завтрашнему утру мне понадобится команда плотников. Лучше всего – корабельных, они умеют работать быстро.

* * *

В тот день посетители с некоторым разочарованием увидели табличку «Закрыто» на дверях «Замка иллюзий» в цирке Барнума. Попади они внутрь, то с удивлением отметили бы, что большая часть кривых зеркал, создающих диковинные хитросплетения отражений внутри замка, исчезли. Еще больше посетители удивились бы, выяснив, что зеркала уехали из Лондона в поместье Оукбридж, принадлежащее столь далекой от развлечений организации, как Форин-офис.

К моменту, когда посланный на Бейкер-стрит кэб вернул мистера Шейли-Хоупса и его помощника к месту преступления, там уже вовсю кипела работа. Судовые плотники сколачивали по чертежу деревянные конструкции, устанавливали короба в специально заготовленные рамы, собирали что-то вроде средневековых метательных орудий вокруг дома прямо напротив окон. Возле импровизированных катапульт в ожидании приказа в недоумении переминались с ноги на ногу полисмены. Среди всего этого столпотворения, опасливо поглядывая на непонятную суету, бродил Мак-Леод, причитая, что этакая орава непременно вытопчет лужайку и газоны и вообще разнесет усадьбу. Завидев сыщиков, он в гневе бросился к ним:

– Что это вы такое задумали, джентльмены?!

– Не стоит шуметь, капрал. Мы же все тут заинтересованы в установлении истины, не так ли?

– Я обязан следить за этой усадьбой и беречь ее от разрушения. Вот моя истина! – Мак-Леод поднял к небесам указательный палец.

– Только в этом? – усмехнулся Раджив. – Жаль. Вчера вы проявляли куда больше рвения. И не только рвения, но и истинной ловкости. Признаться, меня восхитил тот бросок.

– У нас, шотландцев, подобные броски – одно из любимых развлечений по праздникам. Метание бревен на дальность. В полку хайлендеров мне пять лет не было равных!

– Заслуживает всяческого одобрения, – склонил голову Раджив.

– И все же мне будет позволено узнать, что здесь происходит?

– Видите ли, почтеннейший мистер Мак-Леод, нам следует допросить потерпевшего. А у него, как вам известно, на редкость скверный нрав… О, а вот и мистер Искандер. Надеюсь, вас не затруднит перевести бывшему господину обращенные к нему слова?

– Не затруднит, – кивнул переводчик.

Раджив кинул заинтересованный взгляд на Шейли-Хоупса, объясняющего полисменам их задачу. Чуть поодаль, недовольно поджав губы, стоял майор Керстейн, всем своим видом демонстрируя негодование и категорическое несогласие с происходящим. Наконец, удостоверившись, что все участники «мистерии» должным образом уяснили план действий, детектив поглядел на часы, убедился, что наступило время очередного намаза, и скомандовал:

– Начали!

Дюжие полисмены, взявшись за тросы, рванули в разные стороны ставни, закрывавшие окна, и вслед за этим выбили стопорящие клинья импровизированных катапульт. Те взметнули ввысь короба с кривыми зеркалами, и стеклянное великолепие «Замка иллюзий» моментально встало на место ставней, заслоняя оконные проемы. Изнутри раздался отчаянный негодующий вопль.

– Что здесь происходит?! – ошарашенный сотрясающим здание ревом, закричал Сэм Смит.

– Видите ли, майор, – насмешливо ответил детектив, подходя к офицеру тайной службы Ее Величества, – призраки, в отличие от вампиров, прекрасно видят свое отражение в зеркалах. Впрочем, и вампиры тоже отражаются, если на зеркале не серебряная амальгама. Я специально уточнял. – Шейли-Хоупс поманил к себе переводчика. – Мне неизвестно, видел ли когда-нибудь Алаяр-хан зеркало, но вряд ли ему доводилось смотреться в кривые зеркала. Поскольку он имеет обыкновение носиться, размахивая оружием, сейчас его атакуют почти три десятка существ устрашающего вида. Найти укрытие от них он не может. Расправиться с ними тоже – перед каждым зеркалом выставлен освященный крест. Так что мы – его единственная надежда избавиться от этой напасти. А теперь, майор, извольте обеспечить безопасность поместья. Зевак нам тут совершенно не нужно, – закончив тираду, он повернулся к бухарцу, всем своим видом давая понять Керстейну, что разговор окончен. – Мистер Искандер, будьте любезны, крикните Его Высочеству: если он расскажет нам, кто и почему убил его, мы сможем его спасти от этих порождений шайтана.

– Чудное дело… – Мак-Леод с опаской глядел на здание, которое едва заметно вздрагивало, будто ходило ходуном. – Вы позволите мне удалиться? Надо бы распорядиться ланчем, вон сколько народу понаехало.

– Чуть позже, капрал. Мне понадобятся ваши консультации.

– Как скажете, – с неохотой отозвался ветеран. – Но как же ланч…

Ответа не последовало.

Между тем голос Искандера, вещавшего через рупор, стих, и тут же из дома донеслась гулкая, будто из пустой бочки, речь Алаяр-хана.

– Он согласен иметь с нами дело, но говорит, что никуда не уйдет из дома, покуда не получит кровавого удовлетворения. Он жаждет видеть, как отпилят голову и выпустят кишки виновнику его гибели, – сообщил Искандер.

– К этому вопросу мы вернемся позже, – заверил Стивен Шейли-Хоупс. – Пусть опишет момент своей гибели.

– Он говорит: я плыл в облаках, услаждая слух божественной музыкой и взор танцем гурий, когда вдруг ледяной ветер сковал мое тело и глаза узрели чудище, объятое неопаляющим пламенем. Огонь подхватил меня, будто пушинку, и бросил головой о скалы, лишая жизни, лишая права вознестись к престолу Аллаха, ибо преступил я закон в смертный час и не избыл вины своей в последний миг.

– По-вашему, эти бредни нам чем-то могут помочь? – в недоумении скривил губы Мюррей Мак-Леод.

– Несомненно, капрал, – чуть слышно произнес Раджив. – Я еще со вчерашнего дня хотел спросить: не желаете ли вы добровольно сознаться в убийстве?

– Я?! Но… с чего вы взяли?

– Капрал, либо правду, либо ничего! Я специально не дал вам уйти, чтоб вы послушали мертвеца, а я на вас посмотрел.

– И что такого вы увидели? – недобро хмурясь, поинтересовался суровый ветеран. По своему обыкновению, он надул щеки и долгим выдохом сквозь неплотно сжатые губы вытолкнул из груди воздух.

– Все, что хотел увидеть. Когда вы напали на Алаяр-хана, он курил опиум, совершая, с точки зрения Корана, большой грех, ибо пророк запретил правоверным использовать одурманивающие средства. Как бы то ни было, принц плыл в облаках, любуясь своим «цветником» и слушая милую сердцу музыку. Следует уточнить – его сердцу. Вам, как я вижу, такая музыка не по вкусу. Так ведь? Я прав?! Можете не отвечать, гримаса на вашем лице – сама по себе прекрасный ответ.

– А я и не скрываю, – сквозь зубы рыкнул Мак-Леод, – только черти в аду могут без содрогания этакое гнусное завывание слушать!

– А еще говорят, волынщики не имеют слуха и им все равно, что звучит вокруг. Вы ведь служили волынщиком, не так ли?

– Служил, да. Что с того?! – Старый вояка негодующе вскинул кулаки, точно собираясь боксировать. – Сэр, подобные россказни о нас – гнусный поклеп!

– Не стоит так волноваться. Я не верю в эти нелепые мифы. Более того, во многих отношениях я вполне разделяю ваше негодование относительно особы этого разбойника, – чуть заметно улыбаясь, будто кот, повидавший английскую королеву, согласился Раджив. – Но в остальном… Чудовище, объятое пламенем, огонь, который подхватил Алаяр-хана и метнул о скалы, – это вы, не так ли? Именно ваши рыжие бакенбарды и шевелюра вселили в его затуманенное наркотиком сознание видение огня… Если желаете, могу рассказать, что было дальше.

Совершив расправу, вы опомнились и бросились вон из зала. Но именно в этот момент в здание вошел мистер Искандер. У вас было преимущество: лестница расположена таким образом, что обороняющийся на верхней площадке может видеть и целиться во входящего, а тот – нет. Так что там, на лестнице, вы моментально оценили позицию и приняли верное решение. Путь к выходу был отрезан, однако ничего не мешало подняться выше, а затем, пропустив в зал переводчика, устремиться прочь из дома.

Однако мистер Искандер не стал заходить внутрь. Он не видел вас, поскольку от женского крика и визга выронил драгоценные четки и высматривал их на полутемной лестнице. Зато переводчик услышал, что кто-то выскочил из дома до появления на лестнице Амалы. Быстро сообразив, какие неприятности может навлечь на него смерть высокого господина, он бросился наутек, не слишком, впрочем, отдавая себе отчет в том, куда и зачем бежит. Господин переводчик, как вы сами могли заметить, человек не храброго десятка. В свою очередь, вы своевременно пришли «на помощь» и, как положено разумному британцу, вызвали офицеров тайной службы. Я в чем-то ошибся?

– Вы точно в воду глядели, мистер, – с невольным почтением глядя на Раджива, пробасил хайлендер. – Но, клянусь, я был доведен до крайности! Извольте понять: он будто нарочно измывался надо мной! Изводил каждый день и каждый час! Утром безбожно храпел на перине, однако требовал, чтобы ему играли бесконечные заунывные колыбельные напевы, от которых самому хочется лечь в могилу; днем изволил обедать под музыку, а у меня от нее зубы ныли и кусок не лез в горло. К вечеру же у него просыпалась отменная телесная бодрость: когда честному христианину следует ложиться спать, там, в его горах, как раз наступает утро! И он снова требовал своей гнусной, выворачивающей кишки музыки! Вот так, день за днем, ночь за ночью он терзал меня завываниями, столь дикими и заунывными, что у самого дьявола брюхо бы свело! Я стойко держался, но всякому терпению есть предел. Я дошел до полного безумия!

– Я верю вам.

– Ну что, переговорили? – подошел к Радживу частный детектив. – Я пока спровадил майора, но, когда он вернется, лучше бы вам признаться.

– Я не хотел, право слово, не хотел, – пригорюнился ветеран. – Прошу извинить меня, сэр. В прошлый раз я не все сказал о моей ране. Под командованием генерала Берроуза я дрался в злосчастной битве при Майванде. Аюб-хан растерзал нашу бригаду в клочья. Жуткое побоище! Тени не было вовсе, солнце палило так, что яичницу с беконом можно было жарить прямо на орудийных стволах, а ружье не обжигало рук, только если обмотаешь его тряпкой! Я получил увесистую пулю в бедро и свалился на кучу трупов. Каким-то чудом, сам не осознавая как, смог ночью выползти и добраться под стены аула Хиг.

Нас учили: «Если у английского солдата есть шанс попасть в плен к афганцу, лучше приставить ружейный ствол к подбородку и вышибить себе мозги. Бог поймет, а мук будет куда меньше». Я же и палец не мог поднять, когда меня нашел местный пастушонок. Я ни слова не понимал из его речей, он – из моих. Но мальчишка был добр. Он пожалел обожженного, полуживого вражеского солдата, спрятал меня в кошару, как мог, лечил проклятую рану, приносил воду, а порой даже и лепешки с овечьим сыром.

Только потом, когда генерал Робертс форсированным маршем бросился к Кандагару, чтобы деблокировать Берроуза, я снова увидел английские мундиры. В благодарность за спасение моей жизни генерал Робертс велел не трогать селение и наградил пастушка золотым совереном. Ногу мою с трудом, но удалось спасти. Когда б не мальчишка с его дикарскими снадобьями и овечьей шерстью вместо бинтов, я бы умер или шкандыбал на деревяшке.

Так вот. Там, в селении Хиг, совсем рядом с кошарой был дом, в котором всякую ночь, изматывая мою душу и терзая слух, завывала подобная, с позволения сказать, музыка. В те немногие часы, когда я приходил в себя, ее звуки доводили меня до полного исступления, и я молил Всевышнего прибрать несчастного Мак-Леода или же обрушить на музыкантов серный дождь. Но у Него на все свои планы. И вот… Я же верой и правдой… А он, он… – Старый воин обреченно махнул рукой и утер кулаком непрошеную слезу.

– И опять верю. Более того, если заставить присяжных в течение хотя бы нескольких часов, а тем более дней, слушать эту музыку, они наверняка сочтут, что вы действовали в рамках необходимой самообороны и потому невиновны. Вот только принимать какие бы то ни было решения не в моей компетенции. Вам же рекомендую сознаться добровольно. Я расскажу, как лучше написать. Полагаю, у Форин-офис достаточно причин не афишировать столь пикантное происшествие и ваше наказание не будет чересчур суровым.

– К тому же необходимо еще избавить Британию от призрака, и при жизни имевшего скверный характер, а после смерти, судя по всему, лишь отпустившего на свободу свой премерзостный нрав, – напомнил индус, вновь придавая лицу вид почтительного смирения. – И именно вы можете помочь в этом.

– Я-то с радостью. Только скажите, как?

– Этот наглец посмел уверять нас, что жаждет кровавого отмщения и никуда не уберется. Он не знает, что такое английское упрямство! – склонив лобастую голову, хмыкнул валлиец.

– Я шотландец, сэр! – напомнил Мюррей Мак-Леод.

– Тем более. Ваша славная волынка при вас?

– Да, то есть нет. Она в моей комнате.

– Тогда поспешите за ней и отплатите хану той же монетой, – хищно улыбнулся детектив. – С процентами! И напишите-ка всем приятелям волынщикам, да и всем иным, о ком приходилось слышать. Пусть съезжаются сюда как можно быстрее. Вам надлежит играть здесь без остановки девять дней. Это обязательно должно сработать! Ишь, как его скрючило от девонширского марша! Так что уж расстарайтесь.

– Есть, сэр, играть девять дней без остановки! – с великой готовностью расправил плечи отставной капрал.

* * *

Стивен Шейли-Хоупс откупорил бутылку виски «Хайленд-парк» и разлил его по стаканам.

– Угощайся, Радж. Подарок от Шотландской Лиги Волынщиков.

– Недурно, весьма недурно, – пригубив из стакана, чуть склонил голову Раджив. – Интересно, как тетя Агата решит дальнейшую участь бедолаги Мак-Леода? И выводка безутешных вдов?

– Затрудняюсь ответить. Я, конечно, настоял, чтобы мистер Смит лично доставил беднягу Искандера к воротам российского посольства. А уж что станут делать там, нам не узнать. Относительно Амалы и ее подруг… Вот сегодняшняя утренняя «Таймс». Там черным по бумажному напечатано, что на борту клипера «Тристан», направляющегося в Нью-Йорк и прибывшего вечером в порт Дувра, умер от болотной лихорадки принц Канджута Алаяр-хан. Следовавшие вместе с ним жены будут отправлены на родину после соблюдения всех подобающих траурных церемоний. Так что формально наказывать нашего меломана не за что. В остальном же оставим Форин-офис делать их работу.

Внизу тяжелый бронзовый молоток ударил в звонкий чеканный гонг, призывая хозяина открыть входную дверь.

– Похоже, у нас клиенты, – Стивен Шейли-Хоупс выразительно поглядел на Раджива.

Тот молча встал, застегнул пуговицы на кителе и, придав лицу уважительно-отсутствующий вид, спустился по лестнице. Его не было всего пару минут. Когда же он вновь появился, на губах у хладнокровного сикха красовалась широкая улыбка.

– Сэр, прибыл капрал Мак-Леод.

– Легок на помине. Чего же он хочет?

– Просит замолвить слово перед тетей Агатой, чтобы позволить волынщикам и далее играть в Оукбридже.

– Думаю, мы сможем убедить мою покойную родственницу продлить этот фестиваль до сорока дней, – ухмыльнулся частный детектив.

В тот же миг из воздуха сгустилась пара ладоней и звонко хлопнула. Там, где заканчивались обнаженные запястья, красовались рукава морского офицерского кителя, украшенного коммодорским золотым шитьем.

– Коммодор Улфхерст?! – вскочил с места Стивен Шейли-Хоупс и, точно ища поддержки, оглянулся на старого приятеля, замершего с открытым ртом.

– Вы правы, друзья мои! Рад, что сразу узнали меня! – в воздухе проявилось призрачное лицо. – Поставьте-ка виски поближе, я вдохну аромат. Превосходный «Хайленд-парк»! Жаль, не могу отхлебнуть. Но я не о том. У меня для вас появился отличный клиент…

Анастасия Парфенова

Мост над рекой

Мост должен был простоять века.

Инженеры Ее Императорского Величества Института проектирования к вопросу подошли основательно – расчеты и исследования велись не один год. В проекте учли все возможные нагрузки. Не забыли о перепадах температур, от одной мысли о которых ломило зубы. Подумали о грунтах, промороженных на несколько метров в глубину. Сделали допуски на неустойчивость магического фона. Даже защиту предусмотрели на случай артиллерийских обстрелов и тяжелых проклятий.

Мост должен был стоять, даже если б река вышла из берегов, если б земля затанцевала, следуя ритму шаманских бубнов. Должен.

Но не стоял.

Вот уже второй год подряд весенний ледоход сминал возводимые за лето опоры, будто хрупкое папье-маше. Мимоходом. Небрежно.

В умах высокого столичного начальства начали бродить сомнения. Посланники от институтов и транспортных компаний обивали пороги, доказывая, что уж они-то, они! Все сделали наилучшим образом!

Кажется, доказали.

Далее возник закономерный вопрос: если проект технически грамотен и материалы поставляются самые лучшие, то что же, собственно, сваяли на месте господа строители? И куда, к слову, подевались выделяемые казной средства?

На расследование неудач в строительстве моста бросили едва ли не больше сил, нежели на само строительство. Во всяком случае, такого наплыва столичных чиновников и редких специалистов в дальнюю и нелюдимую провинцию ранее не отмечалось. Следователь финансового отдела, следователь техно-магического департамента, следователь коллегии по борьбе с коррупцией, целая команда следователей в гражданских мундирах, но с отчетливо военной выправкой… Наблюдатель от канцелярии, наблюдатель от казначейства, от Императорского Транспортного общества и Добровольного товарищества путей сообщения. Помощники наблюдателей. Секретари помощников наблюдателей. Ассистенты секретарей помощников…

Глядя на этот ажиотаж, забеспокоилось и начальство в родном Институте. Проектное решение было верным. Безусловно. Абсолютно. Да какие тут вообще могут быть сомнения?!

Но вдруг… А вдруг… Позору ведь не оберемся!

Треклятые опоры упрямо не желали стоять, как им положено по расчетам, – нерушимо и твердо. Высланные на место конструкторы и инженеры не в силах были объяснить – почему.

В Институте посовещались. Пересчитали нагрузки. Разругались. Пересчитали убытки. И все же отправили в забытый Разумом и Просвещением медвежий угол менталиста. Из тех, что помоложе.

Похоже, только его-то там и не хватало.

Меня, то есть.

* * *

Из транса я вышел резко: от темноты к свету, будто вынырнул из затопленного колодца. Выпрямился, едва не свалившись со стула. Моргнул по-совиному, с некоторым недоумением глядя на разбросанные вокруг бумаги.

На столе предо мной развернут был выполненный в Институте чертеж. Ослепительно белое совершенство бумаги. Четкие линии, каллиграфические подписи, бисерная вязь расчетов. Поверх – точно курица лапой, мои кривые карандашные каракули: диаметры сечений, узлы, характеристики материалов…

Как и почему я это писал, вспомнить не выходило: проведенные в трансе часы в сознании не задерживались, оставляя после себя лишь эмоциональный отклик и готовое решение. Вот и сейчас: идеально ровные линии чертежа, перечеркнутые стрелочками, формулами и закорючками, складывались в общее ощущение правильности, какой-то внутренней инженерной соразмерности и красоты. Я чувствовал, что схемы и исчисления будто расступаются перед взглядом, затягивают в черно-бело пространство листа, поднимаются вокруг узорными стенами логики…

Прикосновение к плечу. Я снова дернулся, вспоминая, что и в первый раз вышел из транса не просто так. Обернулся.

Илья Павлович терпеливо ожидал за плечом. Мощный такой дед, широкоплечий и обманчиво медлительный, с выправкой отставного унтера. Роскошные седые бакенбарды, грозные брови, пристальная цепкость глаз. О таких принято говорить: не состарился, а заматерел.

Он привычно дождался, пока я окажусь способен узреть окружающую действительность. Щелчком распахнул крышку карманных часов, продемонстрировал циферблат. Половина шестого.

– Я же просил: до ужина – не беспокоить!

– Ваше благородие, ужин на борту подают в шесть.

Ах, да. Все время забываю.

Я со вздохом поднялся. Покачнулся, не сразу обретя равновесие.

– Осторожнее, ваше благородие. Почитай, четыре часа сидели, совсем не двигаясь.

Я сполоснул лицо холодной водой, пытаясь прогнать шумевшие в ушах отголоски транса. Илья Павлович дотошно убедился, что на сей раз подопечный не собирается падать лицом в умывальник или разбивать об острые углы бесценную свою голову. Подал свежую рубашку и тщательно выглаженный вечерний сюртук. Только подал – как и все, кто прошел подготовку менталиста, я весьма нервно относился к чужим прикосновениям и одеваться предпочитал сам. Даже если это означало восемь с половиной минут сражения с шейным платком.

Наконец, пригладив волосы и одернув рукава, я коротко взглянул в зеркало. Нескладность высокой фигуры не скрыть было строгим кроем костюма. Худое лицо, обведенные тенями серые глаза. Знакомый рассеянный взгляд, с прячущимися в глубине искрами безумия. Менталист, он и есть менталист. Не грызу ногти и не хихикаю под нос – и ладно. Можно являть себя свету.

Насколько крохотной была выделенная нам каюта, проходы и лестницы на судне были еще хуже – узкие, увитые проводами и трубами. Кое-где широкоплечему Илье Павловичу пробираться приходилось боком. Что, впрочем, не особенно ему мешало.

– Кают-компания палубой ниже, ваше благородие.

Ах, да. Опять забыл.

– Здесь направо.

Может, дело в расчетах по ледовой нагрузке? Речной бассейн относится к зоне вечной мерзлоты, что отнюдь не облегчает задачу что-то на нем возводить. Расчетная толщина речного льда – два с половиной метра, при вскрытии могут образовываться заторные скопления длиной до ста километров. Та еще инженерная задачка.

Изначально проект предусматривал восемнадцать пролетов по сто пятьдесят метров – и первый же ледоход наглядно продемонстрировал несостоятельность такого решения. Проектировщики посыпали головы пеплом и принялись пересчитывать. Новомодные идеи вантовых и подвесных мостов были отвергнуты, как авантюрные. То же с раздвижными конструкциями – климатические условия, в сочетании с масштабом проекта, были признаны не подходящими для инженерных экспериментов. Глубоководную часть русла было решено перекрыть всего четырьмя проемами – опасно длинными, более трехсот метров каждый. Это должно было снять угрозу катастрофических заторообразований. Но до возведения самих пролетов дело – опять! – не дошло…

– Сюда, пожалуйста. Осторожно. Держитесь за поручень.

Илья Павлович благополучно довел нас до широких дверей кают-компании. Распахнул створки, окинул наполненное светом, музыкой и гомоном голосов помещение цепким взглядом. Шагнул в сторону, позволяя мне войти.

Атмосфера светской элегантности окатила с головой, заставляя спину напрячься, а ладони вспотеть. В обществе я чувствовал себя привычно неуютно. Глаза скользнули мимо увлеченных беседой попутчиков, в памяти всплыли параметры механизмов, что скрывались за декоративными панелями и решетками. Салон был оформлен в модном сейчас «новом» стиле: растительные и цветочные мотивы, текучесть узоров, вьющиеся непрерывные линии. Как будто, если скрыть систему вентиляции за экраном из железных цветов, можно забыть о ее существовании.

Илья Павлович чуть кашлянул, напоминая мне, что следует поздороваться с собравшимся обществом. Официально в реестрах Института он числился как мой «денщик», однако денщик при менталисте – должность особая. Он должен быть способен вытащить подопечного из любой передряги, в которую только может завести излишняя гениальность. Действительно любой – будь то на поле генерального сражения или же на великокняжеском балу. Происхождение Ильи Павловича было весьма скромным, и на военной службе он поднялся лишь до старшего фейерверкера, однако знаний по баллистике и артиллерии за время службы собрал поболе, чем иные выпускники университетов. Да и после выхода в отставку проявил себя человеком незаурядным. А далее за него уже всерьез взялись наставники родного Института. В результате седой ветеран прекрасно ориентировался в обществе и знал, как себя вести на приеме хоть у самой императрицы. Но главное – мог проследить, чтобы доверенный ему менталист на высочайшем приеме не выкинул чего-нибудь такого … по-менталистски характерного.

Коротко раскланиваясь со знакомыми, Илья Павлович нашел предназначенный для нас стол. Ненавязчиво усадил меня. Затем со всем возможным почтением усадил случившуюся рядом даму. Уселся сам.

И все-таки, что-то с расчетом нагрузок было не так. Схема моста в должной степени гибка: (2 × 154 м) + 4 × 308 м + 5 × (2 × 154) м. Всего 3018 метра, то есть длины хватит даже при образовании ледяного затора.

На материалах не экономили, даже наоборот. И все равно выходит, эластичность недостаточна, чтобы компенсировать колебания магических полей. С другой стороны, куда уж больше, и без того все нормативы перекрыты вдвое!

Я невидящим взглядом смотрел в широкий иллюминатор. Небо за стеклом было свинцово-серым, далеко внизу проплывала под кормой тайга – такая же, как вчера, и позавчера, и позапозавчера. Полет длился уже вторую неделю, и новизна путешествия на царственно-великолепном воздушном корабле успела изрядно поблекнуть. «Княгиня Татиана» относилась к числу «золотых» цепеллинов – судно повышенной комфортности и надежности, предназначенное для перелетов на сверхдальние расстояния. Взятие новых рекордов скорости к числу ее достоинств не относилось.

Палуба под ногами чуть дрогнула, повинуясь порыву ветра. Северо-западного, что было довольно неожиданно. Я машинально отметил ощутимый на пределе слышимости гул винтов – ровный и без перебоев. Сложил легкое ощущение заложенности в ушах, наклон воды в стоящем на столе стакане, свинцовую темноту дальней тучи. Погодные условия неблагоприятны, но полет стабилен, и, с высокой долей вероятности, останется таковым в обозримом будущем. Можно было бы подсчитать точный процент, а заодно вычислить, какова вероятность внезапной поломки, но признаться, меня куда больше занимал злосчастный мост. Риск разбиться вдребезги или отдрейфовать в сторону враждебного воздушного пространства можно будет оценить, если в том возникнет реальная необходимость.

Илья Павлович под прикрытием скатерти легонько пнул ножку моего стула. Я моргнул, оглядываясь. За последние несколько минут собравшиеся пассажиры успели рассесться по своим местам, стюарды выстроились за спиной. За соседним столом капитан взял в руки приборы, сигнализируя, что можно приступать к трапезе.

Увы, помимо перемен совсем недурственных блюд к ужину прилагалась также и обязательная застольная беседа. Справа от меня, хвала Просвещению, сидел Илья Павлович, о нем можно не беспокоиться. Но место по левую руку было отведено даме, к тому же юной и впечатлительной. Даму следовало развлекать.

К великому моему счастью, напротив нас восседал бравого вида чиновник из департамента путей сообщения, а также один из группы господ, что одеты были в подчеркнуто штатские мундиры, но даже не пытались скрывать свою военную выправку. Этих двоих обычно хватало, чтобы удерживать внимание восторженного юного создания. А заодно и друг друга.

– Но как же так? – в который раз за неделю восклицала наивная дева. – Ведь этот мост столь важен для всего региона! Неужели кто-то стал бы злонамеренно мешать строительству?

Нужно ли говорить, что являлось основной темой для разговоров во время этого перелета? И у каждого, абсолютно у каждого, имелась собственная теория. Ничем, кроме пустых измышлений, не подкрепленная.

– Ох, Вера Никандровна, – многозначительно топорщил усы транспортный чиновник. – Хотелось бы верить в людскую честность! Но если строитель или поставщик увидит возможность сэкономить на материалах прямо сегодня, задумается ли он о завтрашнем дне? А местное купечество? Все те, чье состояние сделано было на контрабандных речных перевозках да незаконных шахтах? Им такой мост – самое прямое разорение.

– Вы ведь не думаете, – девушка чуть подалась вперед, доверительно понижая голос, – не думаете, что тут замешаны губернские власти?

– Как сказать, – многозначительно кивнул ее собеседник. – Как сказать, Вера Никандровна. Кто может знать, что твориться в этой глуши. Кругом лед да тайга. Здесь медведь – прокурор!

Про грозного медведя и его всеобъемлющие судебные полномочия в рамках отдельно взятой губернии я был наслышан. Честно говоря, за последние недели об этом мифическом звере я слышал уже столько, что и сам готов был зарычать. Из солидарности.

Вера Никандровна, судя по сжавшихся на ножке бокала изящных пальцах, – тоже. Я задумчиво смотрел на ее руку. На запястье можно было заметить бледное, не до конца отмытое чернильное пятно. На среднем пальце, чуть ниже ногтя, виднелся бугорок мозоли – от перьевой ручки или карандаша. Чтобы получить такую, недостаточно лишь полагающихся каждой воспитанной барышне школьных занятий – нет, эти руки сжимали перо день за днем, каждый день, в течение долгих лет.

Тут, пожалуй, следует заметить, что прелестное пустоголовое создание официально состояло в свите властной столичной дамы – императорского советника от казначейства. Соседи наши по столу с первого дня решили, что «Верочку» в штате держат исключительно за романтичные льняные локоны да красоту синих глаз. Я не был столь уверен.

Конечно, никто не стал бы подвергать девушку всем тягостям обучения менталиста. Да и не похожа Вера Никандровна на нашу косноязычную братию: слишком легка и тактична, слишком умело манипулирует окружающими. И в то же время было в ее манере держаться что-то знакомое. Не наша навязчивая цепкость к деталям и цифрам, но нечто родственное. Намекающее, что вот это пустоголовое создание считать умеет не намного хуже меня. По крайней мере, если считать приходится деньги.

Казенные, что особенно примечательно.

Тем временем дал о себе знать второй кавалер, радовавший взор дамы поистине гренадерским размахом плеч и столь же гренадерскими взглядами на жизнь.

– Не стоит видеть лишь жадность и некомпетентность там, где замешана, может быть, злая воля, – пробасил упомянутый гренадер. – Не будем забывать об иностранных агентах. Граница Запретного царства находится довольно далеко на юге, но нашему усилению в регионе при Запретном дворе не обрадуются. Новые торговые пути означают новых переселенцев, новые форпосты, новые гарнизоны. Чем плотнее мы закрепимся на этих землях, тем сложнее нас будет отсюда выбить.

– Но ведь новые торговые возможности выгодны прежде всего для самого Запретного Царства! – распахнула небесные очи ангел от казначейства.

– Зато они не выгодны тем, кто через море торгует и с Царством, и с Империей, – последовал многозначительный намек. – Островным державам куда как удобна была бы наша ссора с великим южным соседом.

– О! – выдохнула девушка, словно представляя идущие на штурм вечной мерзлоты несметные орды. И вдруг повернулась ко мне. – А каково ваше мнение, Нестор Вольгович?

Вот еще одна причина, по которой подобные застольные беседы являлись настоящей пыткой: полной и достоверной информацией по вопросу никто из присутствующих не владел. Или, по крайней мере, не желал делиться. Зато все, абсолютно все, от императорского советника до корабельной кошки, норовили сделать арбитром своих споров подвернувшегося под руку менталиста!

Илья Павлович снова пнул ножку моего стула – но в кои-то веки я следил за разговором.

– Увы, Вера Никандровна. – Я пожал плечами. В восемнадцатый раз за эту неделю. – Данных недостаточно для достоверных выводов. Это может быть естественное явление. Или саботаж местных властей. Или вражеская диверсия. Я не знаю. И именно поэтому направляюсь к месту действия.

Дама воззрилась на меня с немым укором, явно не собираясь удовлетворятся подобным ответом. Я тоскливо косился на тарелку, прикидывая, как избежать дальнейших расспросов. Ситуацию спас пронесшийся по салону низкий рокот.

Присутствовавшие встрепенулись, заоглядывались. Я покосился в сторону окна: чернильно-свинцовая туча за последние полчаса изрядно приблизилась, налилась тьмой. Вот в ее подбрюшье полыхнуло светом. Точно в ответ, свет в нашем салоне замерцал, где-то наверху натужно завыли машины. Наклон пола под ногами стал ощущаться уже совершенно отчетливо – корабль явно боролся с изрядным ветром.

Вокруг раздались встревоженные голоса, заохали дамы. Я же, напротив, удовлетворенно кивнул: рокот гидравлических систем означал, что команда запустила аварийные механизмы, призванные обеспечить стабильность. Перебои со светом намекали на дополнительную защиту от молний. Танец ветра и грома за окном был весьма впечатляющ, но разум говорил, что угрозы они не представляют.

К сожалению, немногие люди обладают способностью менталистов прислушиваться к доводам разума вопреки тому, что сообщают им органы чувств. Чиновник, сидящий напротив, нервно поправил ставший вдруг тесным галстук.

– Нестор Вольгович, – обратился он ко мне. – Ветер, похоже, совсем ураганный. Вам не кажется, что команде стоило бы приземлить корабль и переждать эту бурю?

Словно в иллюстрацию его слов за окном ослепительно полыхнуло. Свет в кают-компании потух на добрых две секунды, а затем стал разгораться – медленно, будто неохотно.

– Ни в коем случае, э-эээ… – Как же его зовут?

– Не стоит беспокоиться, Александер Каллистратович, – пришел на помощь денщик. Пнул ножку моего стула, намекая, что за неделю можно было б и выучить имена сотрапезников. – Если вы взглянете направо, то увидите, что капитан наш даже не счел нужным подняться на мостик. Будь судно в опасности, волнение проявил бы если не он, то хоть кто-нибудь из присутствующих членов команды. Однако же господа воздухоплаватели совершенно спокойны.

Корабль изрядно тряхнуло. От ударившего набатом грома задрожали бокалы. Пожалуй, с ужином следует поторопиться.

И все-таки что-то в расчете нагрузок для моста не давало покоя. Свойственное всем менталистам любопытство за время полета успело смениться отчетливо злым азартом. Ну ничего. Лететь, особенно с учетом подгонявшего нас ветра, оставалось всего ничего. Скоро я окажусь на месте. И вот тогда за расследование можно будет взяться всерьез.

* * *

Подстегиваемый накопившимся нетерпением, я готов был погрузиться в работу, едва только ступлю на твердую землю. Увы, окружающие на мое вполне логичное рвение реагировали достаточно вяло.

«Княгиня Татиана» пришвартовалась к причальному шпилю, единственному на всю округу. У трапа нас с Ильей Павловичем встречала делегация представителей родного Института. Вот как домой попал! Что ни спросишь – все-то они не в курсе, да сказать не могут, да надобно мне прежде подписать вон ту бумажку. Ну как, как можно не знать, по какой методике были откалиброваны их собственные измерительные приборы? Чем эти, с позволения сказать, инженеры здесь вообще занимались?!

– Так! Довольно. Отправляемся на стройку – прямо сейчас!

– Нестор Вольгович…

– Где ваш извозчик? Поживее, милейший. Световой день уходит.

– Нестор Вольгович, световой день в этих широтах – понятие растяжимое. А стройка наша – закрытый объект. Вам необходимо оформить пропуск…

– Что значит «необходимо оформить»? Вы хотите сказать, что его до сих пор для меня не оформили?!

– Ваше благородие, – Илья Павлович с самого утра смотрел со знакомым укором гувернера, что терпеливо сносит выходки шустрого карапуза, – выгружают ваш багаж. Не изволите проследить?

– При чем здесь… Мой багаж! – Мой именной магический барометр! Мой измеритель поля Оводова-Лелурье! Варвары, дикари и варвары! – Стоять! Не смейте швырять этот кофр! Отдайте. Нет уж, дайте сюда. Пока я вас самого куда-нибудь не вышвырнул!

Ради спасения бесценных инструментов от угрозы, которую являли собой местные грузчики, пришлось отказаться от немедленной поездки на стройплощадку. Прижимая к груди кофр, я лично проследил за доставкой багажа к снятой для нас Институтом квартире. Расположена она была в двухэтажном каменном доме. Хозяйка, немолодая купеческая вдова, с порога обрушила на квартирантов лекцию, как следует вести себя в ее доме. А как – не следует.

– …не ломать, не царапать, не двигать мебель, особенно же расписные ширмы и парадный буфет, привезенный из Запретного Царства безвременно почившим супругом…

Я несколько ошарашенно бродил меж упомянутых ширм, в третий раз соотнося объемы помещений. И в третий раз приходя к выводу, что прямо под «буфетом» находится проход в скрытое убежище. Внушительных таких объемов тайник, с укрепленными стенами, оснащенный отдельной вентиляцией, системой обогрева и вытяжкой. Прячут кого-то? Плавят золото?

Посмотрел на шелковые обои, на сдержанно сияющий фарфор, на брошенную на пол полосатую шкуру. Жить мне, судя по всему, предстояло в гнезде местных контрабандистов и – с вероятностью где-то в восемьдесят шесть процентов из ста – незаконных золотодобытчиков. Под присмотром дамы, которая – вероятность семьдесят два или даже семьдесят пять из ста – своего «безвременно почившего» супруга сама же на тот свет и отправила.

Неожиданно. Это что же, в Институте новый подход к «содействию в сборе информации»?

Пока горничная с примечательной туземной внешностью и смеющимися глазами помогала разместить чемоданы, я уточнил у сопровождающего: а не перепутал ли тот адрес? Мне вполголоса объяснили: в связи с наплывом столичных гостей найти свободное жилье в городе стало изрядной проблемой.

– По крайней мере, это не прохудившаяся изба, – заключил провожатый.

Ну не изба так не изба. Буду расширять круг общения.

– Благодарю вас, э-эээ…

– Дмитрий Расулович, – представился он – кажется, в третий раз за сегодняшний день. Илья Павлович за моей спиной только вздохнул. – Саянов Дмитрий Расулович, отдел сопровождения строительства. Я геодезист. Коллега, что ожидает нас в приемной генерал-губернатора, – старший проектировщик. Уверен, он сумеет куда полнее ответить на ваши вопросы…

В общем, к губернатору все же пришлось заехать. Проектировщик действительно оказался более осведомленным, и по части вопросов наконец-то удалось услышать что-то конкретное. Ну и пропуск заодно выписали. Пришлось, правда, пообещать на следующей неделе появиться на званом ужине.

Снова придется изображать из себя фокусника-менталиста. Но это – в будущем. Пока же меня, наконец, ожидала работа!

На строительной площадке, разумеется, первым делом следовало осмотреть речной берег. Однако Илья Павлович и Дмитрий Расулович с удивительной синхронностью подхватили меня под руки и доставили к высокому срубу с табличкой «Администрация». Оказалось, чтобы подступиться к рухнувшим опорам и пролетам, мало было пропуска – следовало быть еще представленным руководителю строительства Волынскому. Но это ничего. Для этого достойного господина у меня тоже подготовлены были вопросы.

Волынский оказался изрядно издерганным и рано поседевшим инженером с тяжелым взглядом и несколько излишне крепким рукопожатием.

– Значит, вы и есть тот обещанный императорским институтом чудо-менталист?

– Совин Нестор Вольгович, – представился я, тряся онемевшей рукой.

– Совин? – Судя по опустившимся бровям, собеседник быстро сообразил, что «тем самым» Совиным я быть никак не могу – хотя бы в силу возраста. – Сын?

– Внук, – со вздохом отрекомендовался я. – Надеюсь, отсутствие высочайших орденов и дюжины академических премий не помешает мне пройти на площадку?

Волынский окинул меня пристальным взглядом: с ног до головы и обратно. Чему-то хмыкнул.

– После того, как смените обувь. И головной убор.

Только после того, как на ногах у меня оказались сапоги с железными носками, на голове – защитная каска, а на плечах – казенный жилет, нам позволено было пройти на берег.

Минут десять я просто стоял, впитывая открывшийся вид.

Река была огромна. Нет, я знал, конечно, что это самый длинный и самый полноводный поток на континенте. Знал, что пролеты моста должны были перекрывать магически активную среду «текущей воды» шириной почти в два километра. Однако реальность ударила по разуму звонкой пощечиной. Неукротимая сила несла свои воды с юга на север, буквально пронзая ткань мира. И заставляла, как никогда остро, ощущать собственную смертность. Неудивительно, что в расчетах все допуски на колебания магического потока просто зашкаливали. Бедные маги! Как они вообще способны находиться, и тем более работать, рядом с подобной энергетической вакханалией?

Ураганный северный ветер гнал с моря отнюдь не летнюю прохладу. Свинцовое небо, свинцовые волны, далекий, тающий в дымке берег. И, точно поднимающиеся из воды сгнившие зубы, – обвалившиеся опоры моста.

Я резко выдохнул. И решительно направился к воде.

Весь этот день я лазил по строительной площадке. Заставил Дмитрия Расуловича поднять команду геодезистов и перемерить заново все привязки. Вечером распаковал заботливо привезенные из столицы приборы, установил, стараясь как можно четче поймать момент заката и связанные с ним энергетические преобразования. Всю короткую сумрачную ночь колдовал над ними, пристально следя за показателями. На рассвете буквально дышать забыл, не веря, что первый солнечный луч породил такой энергетический всплеск.

Илья Павлович с намеком говорил о внимании, которое от усталости неизбежно рассеивается, и о необходимости здорового и регулярного сна. Однако я уже закусил удила. Наутро второго дня решительно направился к строителям и потребовал провести меня к опором.

Добираться нам предстояло на строительном роботе. Устройство это более всего напоминало гигантского краба, что отрастил себе огромные страусиные ноги. Повинуясь взмахам сигнальных флажков, железные ходули согнулись, опуская до уровня земли впечатляющий набор клешней, ковшей и ухватов. С тихим свистом вырвались из отверстий струи пара.

В центре, где у «краба» должна была находиться голова, примостилась круглая кабина управления. Поднялся прозрачный экран, и мне, вместе с мешком оборудования, помогли устроиться на втором кресле, расположенном позади пилота.

Илья Павлович, которому места в тесной кабине не хватило, озабочено хмурился.

– Отключите второму пилоту доступ к управлению, – инструктировал мой денщик оператора строительной машины, – Совсем отключите. То, что Нестор Вольгович не умеет этой штукой управлять, еще ничего не значит, – научиться такому делу менталист может за пару минут. А вот понять, что делать этого не следует, ему не по силам. В принципе.

Ну что за нянька, честное слово!

С плавным шелестом опустилось на место стекло. Взвыли гидравлические усилители. Кабина дрогнула и рывком поднялась вверх – примерно на высоту небольшой колокольни. Желудок мой, с абсолютной синхронностью, провалился куда-то к пяткам.

Потребовалось несколько минут, чтобы призвать к порядку бунтующий вестибулярный аппарат. Взяв себя в руки, я принялся с интересом оглядываться по сторонам. Устроил перед собой журнал наблюдений и косился на привинченный снаружи магический барометр, готовясь снимать показания.

Вот толчком ушла вперед одна лапа. Вторая. Машина сделала широкий, чуть дерганый шаг. Берег реки приближался рывками. Вот растопыренные, устойчивые «когти» зарылись в ил. Энергетика текущей реки ударила наотмашь, отозвалась звоном в ушах. Робот, высоко задирая лапы, шел по мелководью.

Я заставил водителя остановиться у каждой из опор. Затем, не веря собственным глазам и показателям прибора, потребовал вернуться назад и повторить обход, на сей раз более обстоятельно.

Мы потоптались вокруг покореженного камня с торчащими из него железными штырями. Машина присела, наполовину опуская кабину в воду. Снова поднялась.

Чертовщина какая-то.

– Так, – принял я волевое решение. – Это надо смотреть в динамике. Будем устанавливать датчики.

Пилот не хотел выпускать меня из кабины. У него, видите ли, правила безопасности и высочайшие инструкции. А за потерянного менталиста Волынский сам тут всех утопит и скажет, что так и было. Пришлось пережать несколько проводов, перехватывая управление. Зафиксировал пилота на месте, отсекая его от излишней активности, открыл кабину. Тяжкий вздох Ильи Павловича, казалось, слышно было с самого берега.

Над водой разлилась отборная ругань. Все-таки по многообразию и образности лексического запаса строители способны поспорить с кем угодно. Хотя господа морские офицеры тоже, помнится, такие идиомы разворачивали – заслушаешься.

Не обращая внимания на возмущение пилота, я подтянул поближе один из манипуляторов. Перебрался по нему на полуразрушенный камень. Зависнув над волнами, собственноручно установил датчик. Ту же операцию повторил еще семь раз – от остальных опор после половодья просто ничего не осталось. Ничего страшного, восьми точек отсчета мне хватит.

Ногу вот еще распорол арматурным штырем. Но это, право же, мелочи. Довольный собой и окружающим миром, я направил робота на твердую землю.

Пилот, которого, наконец, выпустило из-под защитной рамы, задыхался от злобы. Выволок меня из кабины, будто изгоняя из машины нечистого беса. Отшвырнул подальше от ни в чем не повинного робота и всерьез уже примерился бить морду, однако занесенную руку его со всем возможным сочувствием перехватил Илья Павлович.

Примчавшийся на берег Волынский тоже принялся орать. Громко и, пожалуй, даже непечатно. Что-то про ценнейший ресурс империи, который едва не утопили прямо у него на глазах. Я, поджимая кровоточащую ногу, только морщился. Ну не думают же они, что менталист мог не справиться с управлением?! Опыт, тем не менее, подсказывал, что озвучивать собственное недоумение сейчас не стоит. Вместо этого позволил себя усадить и обработать рану.

Погруженный в свои мысли, я почти не обращал внимания на то, как именно Илья Павлович всех успокаивал. В легком полутрансе разрешил вывести себя со стройки и погрузить в возок. Уже почти перед самым отправлением вдруг встрепенулся и вцепился в обеспокоено хмурящегося Волынского.

– А вы как считаете: почему он упал?

– Просите, что? – недружелюбно прошипел тот.

Я попытался сесть ровнее.

– Мост. У всех тут имеется собственная теория, что ж такого случилось с вашим мостом. Но при этом вы – человек, видевший всё происходящее собственными глазами. У вас информации едва ли не больше, чем у всех остальных вместе взятых. Каково ваше предположение?

Волынский выпрямился и попытался освободить зажатый в моих пальцах рукав.

– Я готов полностью разделить выводы высочайшей комиссии…

– Я сейчас не о выводах. А о ваших личных, ничем не подтвержденных, абсолютно нелогичных догадках. Почем он упал?

– Он не падал, – огрызнулся Волынский, прекращая попытки вырваться. – Его пока что так и не удалось возвести.

– Почему?

Старший инженер глубоко вздохнул. И, будто отряхиваясь, передернул плечами.

– Когда первопроходцы впервые пришли в эти земли и объявили их собственностью императора, на местных жителей наложен был богатый ясак. Чтобы получить его, брали в заложники семьи влиятельных туземцев. В том числе был захвачен и внук тогдашнего великого шамана.

От удивления у меня даже в голове прояснилось.

– И?

– И парнишка простудился в ледяном остроге и умер, даже после того, как его дед выплатил запрошенную цену. Шаман же в ответ проклял пришельцев. Проклял все их начинания, проклял свою землю, чтоб та отвергла само наше присутствие. Чтоб ни одно деяние империи на берегах Великой реки не имело успешного завершения.

Волынский выпрямился, явно ожидая, когда возмущенный менталист примется высмеивать невежество и суеверия. Это он зря.

Простейшая логика давала понять: магия дикарей отнюдь не столь примитивна, как ее любили представлять высокоученые академики. Туземный шаманизм опирался в своей силе на кровавые заговоры и ритуалы смены времен года, на призывы к духам и договоры с нечеловеческими сущностями – в общем, все то, что в среде просвещенной магической общественности было принято огульно объявлять шарлатанством и тут же, не переведя дыхания, огульно запрещать. За нарушения, что характерно, грозя отнюдь не шарлатанскими карами.

В общем, в то, что проклятие великого шамана – это более чем серьезно, я верил. Но…

– …но двести лет? Вы полагаете, спустя два века после смерти колдуна его сил хватает на такое воздействие?

Волынский фыркнул сквозь усы:

– А силы не обязательно должны принадлежать мертвому колдуну. У туземцев вполне хватает живых шаманов, способных развить и углубить славные начинания предков. А еще у них вполне хватает поводов не любить губернские власти и их… деяния.

Вот как. Я медленно выпустил шитый серебром рукав мундира. Прикрыл глаза, прокручивая в памяти свой осмотр площадки. Ни разу за эти два дня я не встретил на стройке рабочего с приметной туземной внешностью. Ни одного подсобника или хотя бы грузчика. Учитывая, сколь скупо населена губерния и как мало здесь «титульных» имперцев, подобное упущение было в буквальном смысле невозможно. Вывод? Туземцы на стройке работали. Раньше. А после катастрофы со сметенными льдом опорами Волынский их разогнал и ввел драконовский пропускной режим. Значит, принимаем во внимание, что это не просто красивая сказка для надоедливого менталиста. К своей теории руководитель строительства относится как минимум серьезно.

Интересно.

Я откинулся на возке. Повинуясь зычному окрику, тронулись кони. Дергающая боль в ноге будто отдалилась, поблекла. Реальность вокруг расплывалась под наплывом роящихся в голове мыслей и формул.

Так же погруженный в пространство чисел и противонаправленных векторов, я зашел в дом. Съел все из поставленных передо мной тарелок, в бане вылил на себя пару ушатов воды, смывая речную грязь. Позволил Илье Павловичу перебинтовать ногу. Когда голова коснулась подушки, я и сам не понял: провалился ли в сон или в сплетение пространственных формул.

* * *

Просыпаться было трудно. Память смутно сохранила воспоминания об Илье Павловиче, который удерживал мои плечи, пока сутулый незнакомый медикус ковырялся в ноге. На губах горчил вкус обезболивающей настойки, мысли ворочались в голове, будто замороженные.

Я побрюзжал в сторону Ильи Павловича, стребовал с него кофе в постель и отчет. Выяснилось, что проспал я почти двое суток. Однако. Что с показаниями установленных датчиков?

А датчики, оказывается, с опор еще не сняли.

– Как не сняли? – подскочил я на подушках, едва не обварив себя кофе. – Почему не сняли?! Зачем я вообще устанавливал эти приборы, если теперь не могу получить с них данные? На площадку. Сейчас же. Немедленно! Где мой мундир?

Илья Павлович едва не силой усадил меня обратно. Взяв в заложники сапоги с мундиром, убедил, что с изъятием датчиков он справится сам. И даже лучше, потому как меня, в свете недавних событий, могут на площадку просто не пустить.

Я с недоумением посмотрел на предательски подвернувшуюся ногу и все же пообещал сегодняшний день провести дома. Видимо, был при этом достаточно убедителен, потому что Илья Павлович, устроив меня в кресле в гостиной и отдав распоряжения о завтраке, отправился добывать необходимую информацию.

Дождавшись, пока за ним хлопнет дверь, я ссутулился в кресле и закрыл лицо руками. Затем с силой провел пальцами по волосам, пытаясь сбросить сонную одурь.

Верный надсмотрщик зря беспокоился. Все опасные эксперименты и самоубийственные выходки, отмеренные на сегодняшний день, я намеревался совершить, не сходя с удобного кресла.

Мне нужно было о многом думать.

Но пока – еще один недостающий кусочек мозаики. Тем более что на сей раз носителя нужной информации искать не нужно – она сама ко мне сейчас подойдет.

Скрипнула дверь, и я выпрямился в кресле, приветливо улыбнувшись заглянувшей в комнату горничной. Ну, по крайней мере, с моей точки зрения улыбка была приветливой. Девушка же почему-то неуверенно застыла.

– Барин, завтрак?

– Подавайте.

Все то время, пока горничная суетилась вокруг стола, расставляя тарелки с блинами и соусники с различными видами варенья, я пристально ее разглядывал. Смуглая гладкая кожа, поднимающиеся к вискам узкие глаза, спрятанные под чепцом черные косы. Тонкие морщинки на переносице и в уголках глаз. Похоже, девушка не так молода, как показалось мне сначала. Внешность туземцев и застывшее, точно маска, выражение лиц сбивали с толку.

– Барин?

Девушка, спрятав руки под передник, нервно замерла рядом. Я, похоже, слишком долго и пристально ее рассматривал.

Не глядя ухватил ложку, кивнул на свободный стул.

– Аяана, дочь Эрхана, правильно?

Осторожный кивок.

– Присядьте, пожалуйста, Аяана Эрхановна.

– Как можно, барин…

– Садитесь, – сказал с напором. – Вы голодны?

– Никак нет, барин.

– Ну, налейте себе хотя бы чаю.

Под моим взглядом она неуверенно потянулась к самовару. Хм, с чего бы начать… Лучше всего просто спросить напрямую. А то решит еще, что угрожаю девичьей чести. Как-то в похожей ситуации от меня уже пытались отбиваться. Табуреткой. Голова потом неделю болела и пары мыслей связать не могла.

– Вы ведь слышали о мосте, который желают построить через Великую реку?

– Барин прибыл, чтобы узнать, почему мост построить нельзя? – осторожно сказала она.

Вот так сразу – нельзя. Не «кто помешал» и не «почему рухнул», а – «нельзя». Я снова кивнул своим мыслям.

– Расскажите, пожалуйста, что говорят о мосте среди коренных жителей?

Она взвилась на ноги. Отброшенный стул с грохотом отлетел в сторону.

– Барин! Мы не портили! Мы не проклинали! Большой начальник ошибся, послушал навета. Люди не вредили…

– Я знаю, – успокаивающе поднял руки я. Убедился, что девушка вроде не собирается хватать со скатерти ножи или вилки. Кое-как поднялся, вернул на место стул (пусть лучше на другой стороне стола будет, от греха подальше), поставил. – Знаю. Я не спрашиваю, кто рушил. Я спросил – что о мосте говорят? Ведь ходят же, наверное, среди ваших родичей какие-то слухи, догадки? Я мог бы допросить рабочих на переправе или рыбаков, что живут у реки. Но, видите, поранил ногу и не могу пока далеко ходить. Поэтому спрашиваю вас. Расскажите. Пожалуйста. Я заплачу.

Она рассказала. Я методично уничтожал блинчики, не забывая подливать себе и собеседнице чаю, и запоминал каждое слово, каждый оттенок интонации. Со слухов незаметно перешли к легендам, затем к сказкам. О Великой реке, о дороге дорог, о земле, что заперта за ночными снегами и населена духами. О девочке-рыбачке, что по светлой воде проплыла на лодке в мир мертвых, дабы найти лекарство для больной матери. Аяана говорила и говорила, сбиваясь с имперского языка на наречие своих предков, жестикулируя, напевая низким голосом тревожный речитатив.

– Великая река течет из гор к холодному морю. И Великая река течет между миром людей и миром старых богов. Человеческими руками не выстроить дороги к стране духов. Духи разгневались. Духи покарали людскую гордость.

Когда Илья Павлович отворил дверь, я не без удивления понял, что проговорил с горничной более двух часов. Под недоуменным взглядом денщика девушка вскочила, принялась поспешно убирать со стола.

– Илья Павлович, позвольте одолжить ваш кошель?

Тот, не изменяя выражения лица и никак не комментируя происходящее, протянул требуемое. Я щедрой рукой выгреб все наличные деньги и сунул их горничной. От души поблагодарив, выставил Аяану за дверь.

– Ну?

Илья Павлович, хмыкнув, поставил на освобожденный стол кофр. Внутри, тщательно обернутые в войлок, лежали снятые с обрушенных опор датчики. Остаток утра ушел на то, чтобы скрупулезно, не позволяя себе торопиться, снять собранные за двое суток показания. Я занес в расчерченную в журнале таблицу последнюю цифру. Мрачно обозрел расстилающуюся перед мысленным взглядом аномалию. Затем убил еще несколько часов, чтобы составить графики и зарисовать, в меру своих художественных возможностей, энергетические кривые.

Ментальный транс, вопреки обыкновению, отдавался в висках не эстетическим удовлетворением от правильно решенной задачи, а упрямой тупой болью. Полученные данные были невозможны. Ответы, из них выводимые, – невероятны. И, да, я в курсе, что если отбросить все неверные решения, то оставшееся, сколь бы невероятным оно ни было, и будет правильным. Но во имя Разума и Просвещения! Всему должен быть предел! Обязаны существовать какие-то… не знаю, границы невероятности. Потому что – ну не может ведь быть. Никак. Совсем.

Однако есть. Реальность, данная нам, так сказать, в ощущениях. В раскрошенном камне, в смятой арматуре, в потраченных казенных миллионах.

И что теперь прикажете с этой реальностью делать?

За окном клубилась сумрачная мгла. Крайний Север. Начало лета. Здесь и сейчас это называют ночью.

Ильи Павловича не было – не без труда заставив меня проглотить ужин, он с чувством выполненного долга отправился спасть. Как неудачно. В кои-то веки мне могло пригодиться его мнение. Отставник обладал именно теми качествами, которых не хватало мне: практичностью, чутьем на опасность и огромным опытом по части взаимодействия с непредсказуемым родом человеческим. Может, разбудить?

Я со стоном выбрался из кресла и принялся, сильно прихрамывая, ходить по комнате. Зачем-то зажег старую керосиновую лампу – пламя бросало на стены причудливо танцующие отблески. Пол скрипел.

Вопреки распространенному мнению о менталистах, мы, вообще-то, в курсе собственных «слепых пятен». Более того, построив несколько несложных логических цепочек, несложно было проследить истоки своих особенностей. Частично дело было во врожденных качествах – для обучения отбирали детей, демонстрировавших определенные склонности. Ну и, конечно, само… обучение.

Методики и принципы воспитания менталистов были разработаны жрецами Древнего Египта. И вместе с этими жрецами тысячелетия назад канули в Лету. Заново открыл древние секреты некий амбициозный завоеватель во время своего знаменитого Египетского похода. Правда, по-настоящему использовать их смогли уже его враги, и значительно позже.

С тех пор человечество довольно далеко продвинулось в понимании возможностей дарованного нам Разума, однако основные методы обучения оставались неизменны со времен фараонов. Магические настойки, ритуалы, введение в трансовые состояния. Крокодилами нас на экзаменах не травили в силу технических причин – в любезном отечестве отсутствовали крокодилы. А вот решать геометрические задачки, сидя в постепенно затапливаемом каменном мешке и зная, что единственная возможность выбраться – найти и собрать из реек верный ответ, – это да, это приходилось. Регулярно.

Результатом обучения становился инженер, способный думать, как прирожденный воин способен сражаться – инстинктивно, стремительно и безошибочно. Правда, обратной стороной процесса было то, что некоторые слои психики, которые обычные люди в себе либо не замечают, либо считают само собой разумеющимся, оказывались перекошены. Инстинкт самосохранения, например. Или социальные навыки.

Менталист может в уме рассчитать время и траекторию движения небесных тел– но он не способен вовремя поесть или хотя бы осознать такую потребность, пока не свалится в голодном обмороке. Менталист за пару минут выполнит технический проект, над которым команда математиков сидела бы неделями, – но задание «считать вот это» ему, скорее всего, даст кто-то со стороны. Металист – это такой возведенный в абсолют инженер, что гениально решает задачи, которые перед ним ставят старшие жрецы. Ну или кто там за них выступает в наш век пара и Просвещения.

Самостоятельно понять, какие именно задачи надо решать, а какие – лучше оставить в стороне, менталист… Нет, в принципе, может. Если ему придет в голову вообще над этим задуматься.

И, возвращаясь к решению, которое касается одного конкретно взятого моста. Может, стоит его «потерять»? Сделать вид, что не разобрался? Уж больно последствия вырисовываются… социальные. И просчитать их с хоть какой-то степенью достоверности у меня не получалось.

Мечущиеся по кругу мысли прервал тихий стук в дверь. Я бросил короткий взгляд в сторону окна. Утро? Ну, солнце, по крайней мере, встало.

– Входите.

Заглянула Аяана.

– Барин, к вам большой гость. Хозяин стройки, господин Волынский. Пригласить?

Плечи девушки были напряжены, из взгляда исчез запомнившийся мне по первой встрече смех. А ведь она действительно умна, эта черноглазая туземная дева. И в столь интересном доме у столь примечательной хозяйки она оказалась не случайно.

Народ Аяаны за тысячи лет путешествий вдоль Великой реки накопил немало мудрых преданий. Какова вероятность, что к ним прислушаются губернские власти? Пожалуй, раза в два выше, чем на благосклонное внимание со стороны императорского двора. Ноль, умноженный на два, равняется нулю. Такая вот занимательная арифметика.

– Барин?

– Попроси господина Волынского подняться.

– Слушаюсь, барин.

Руководитель строительства в несусветную рань был бодр, выбрит и затянут в безупречный парадный мундир. Заскочил ко мне по дороге к более высокому начальству. Что ж. Так даже лучше.

Я принялся перебирать сваленные на столе чертежи, ища нужные.

– Доброе утро, Нестор Вольгович. Как ваша нога?

– Что? – Я с недоумением посмотрел на ноющую и дергающую жаром конечность. – Болит. Вот, возьмите вот эту папку. И этот чертеж. Помогите свернуть. – И, несколько запоздало: – Вам тоже доброго утра.

Волынский мрачно, с явным подозрением, посмотрел на врученный ему ворох бумаг.

– Вы нашли ответ?

– Буду его моделировать. На основе вот этого плана вы построите понтонную переправу. По ней проведете кабель, но на противоположном берегу не фиксируйте. В точках, где, согласно проекту, должны находиться опоры моста, установите преобразователи магической энергии. Дюжина у вас должна быть в качестве запасных деталей для строительной техники, остальные можно реквизировать у экипажа «Княгини Хельги» или «Княгини Татианы». Настройки для преобразователей я рассчитаю и поправлю самостоятельно. Тут главное – не затягивать.

– Что? Послушайте…

– Все должно быть готово к двадцать первому июня. К утру. То есть закончить подготовку нужно двадцатого. Опоздаем – ничего не получится. Времени почти не осталось. Приступайте немедленно.

– Нестор Вольгович, вам не кажется…

– Вам нужен ответ? – неожиданно жестко перебил я. – Сделаете понтонный мост к астрономическому солнцестоянию – будет вам ответ. Не сделаете – объясняйтесь с императорской канцелярией сами.

Волныский посмотрел мне за плечо и коротко, по-военному кивнув, вышел.

Я сжал пальцами нос. Не оборачиваясь, пробормотал:

– Доброе утро, Илья Павлович.

И, не дожидаясь его напоминания о ноге, сел в кресло.

* * *

Первое свидетельство того, что требования мои были донесены до руководства, подоспело как раз к обеду. Явился вестник с заоблачных начальственных вершин в сопровождении самого Волынского, а также его инженера-строителя и старшего инженера-проектировщика. Звали вестника Верой Никандровной.

Вот кто бы сомневался.

– Но, Нестор Вольгович, – тряхнуло льняными кудрями прелестное создание, – установка временной переправы длиной в два километра – это очень дорого. А преобразователи магической энергии? Ведь после перенастройки их придется заново отправлять на завод. Вы знаете, сколько стоит один-единственный такой трансформатор? Сколько стоит его доставка по воздуху с другого конца империи?

Уверен, сама она эти суммы могла озвучить вплоть до последней копейки. С учетом инфляции. И прогнозируемого падения цен на гелий.

– Вера Никандровна, мне нечего добавить. Для того, чтобы показать причины обрушения моста, необходимо построить модель. Другого пути у меня нет, – хотя бы потому, что по-другому мне никто не поверит.

Она вздыхала и скорбно опускала ресницы. Бездонные синие глаза полны были вселенского упрека. Если бы ученый менталист только изволил объяснить! Видите ли, господа инженеры рассмотрели предоставленный чертеж, но не смогли определить, в чем смысл создания временной переправы, когда ниже по течению работает прекрасный паром. Казна не может позволить себе выбрасывать на воду лишние суммы. Бюджет проекта превышен…

Мы мотали друг другу нервы добрых два часа, но в конце концов цербер, охраняющий недра отечественного казначейства, все-таки уступил. Вера Никандровна подписала смету. При условии, что будет лично присутствовать во время эксперимента.

Теперь оставалось ждать. И раз за разом пересчитывать модель. Может, конечно, ничего не получится, но взрыва быть не должно. Я уверен.

Почти.

* * *

Полдень двадцать первого июня выдался солнечным, и, по местным меркам, теплым.

Я в который раз перепроверил калибровку преобразователей. Едва ощутимо коснулся реле, корректируя подачу энергии на сотую долю процента. Опустил защитный щиток и собственноручно, педантично завинтил болты, закрепляя его на месте. Посмотрел в сторону ожидающего на берегу высокого общества. Волынский со свитой своих инженеров. Дмитрий Расулович с парой подчиненных. Министерство путей сообщения представлял чиновник – как его? Кто-то-там Калистратович. Радовала взгляд Вера Никандровна – темно-синяя строгая амазонка шла ей невероятно. Сопровождавшие даму молодцы из казачьей стражи глаз отвести не могли.

Я выдохнул. Посмотрел на положение солнца на небе. Мысленно воззвал к Разуму и Просвещению.

И опустил рубильник, запуская трансформаторы.

На первый взгляд ничего не изменилось. Несла темные воды река. Противоположный берег терялся вдали. Я поднял к глазам висящий на шее бинокль, внимательно изучил переправу. Все было абсолютно нормальным. Ничего странного или неожиданного.

Пожалуй, на всякий случай все же стоит подождать. Минут пятнадцать. Или двадцать. Или полчаса.

Когда гости стали проявлять уже отчетливое нетерпение, я предложил им прогуляться по временному мосту.

– Но зачем?

– Посмотреть, что находится на другом берегу.

И, не дожидаясь ответа, первым шагнул вперед.

Переправу сколотили наскоро, из спущенных на воду плотов. Мокрое дерево опасно скользило под сапогами. Припекало полуденное солнце. Это были самые длинные два километра в моей жизни. Во всех смыслах.

Похоже, напряжение передалось и спутникам, потому что к противоположному берегу все вышли непривычно собранными. Волынский первый заметил, что что-то вокруг не то. Ну да ему и положено.

Я, торопясь, подхватил катушку с кабелем и, вытащив ее на твердую землю, зафиксировал. Пусть будет привязка. А то мало ли.

– Нестор Вольгович, – пятясь назад, спросил Волынский. – Где мы?

Начавшиеся было разговоры стихли.

– А вот это, – я выпрямился и отряхнул руки, – очень хороший вопрос.

– Господа? – требовательно спросила Вера Никандровна, – Что происходит?

– Здесь нет дороги, – начал перечислять Волынский. – Нет каменных складов, которые должны стоять к югу. Выше по течению не видно причалов. Вот этот лесок, господа, был вырублен три года тому назад. На его месте я лично строил времянки и бараки для рабочих. Которых здесь тоже нет.

Вот теперь их, кажется, проняло. Вера Никандровна медленно обернулась вокруг своей оси. Попыталась разглядеть покинутый нами противоположный берег. Тщетно.

– Такое ощущение, – тихо сказала она, – что ранее здесь не ступала нога человека.

– Ну, если верить местным преданиям, все же ступала, – педантично поправил я. – Возвращались обратно, правда, отнюдь не всегда.

– Где мы?

– По туземным поверьям – в мире духов. Согласно моим предположениям – просто в другом мире. Через русло реки проходит пространственная аномалия. Вызванная, суда по всему, преломлением мощнейшего на континенте энергетического и водного потока. Всплески активности коррелируют с солярными циклами. Хотя, полагаю, проход можно будет закрепить с помощью правильно настроенных преобразователей энергии. Естественным образом путь открывался во время солнцестояний. Но и мелких энергетических пиков, в сочетании с ледовыми заторами, оказалось достаточно, чтоб раздавить между реальностями все, что мы тут понастроили.

– То есть мы сейчас… Мы ступили… Мы находимся в новой, никому в нашем мире не известной колонии? – Вот она, достойная дщерь казначейства. Мгновенно оценила открывающиеся перспективы.

– Не обязательно, – предупредил я. – По легендам, место это не слишком дружелюбно. И не сказать, чтоб так уж необитаемо.

Илья Павлович поправил висящий на плече карабин. Военные, с самого начала удерживавшие вокруг дамы защитное построение, подтянулись поближе.

– У нас около пяти часов, чтобы осмотреться. – Я кивнул геодезистам и, запрокинув голову, стал изучать кажущееся таким знакомым небо. – Можно взять образцы пород и растений. Далеко не отходите. Не теряйте друг друга из виду.

Я снял с шеи бинокль, поднес к глазам. Парящая в небе птица оказалась не птицей, а вовсе даже ящером. И размах крыльев там был не менее четырех метров.

Я несколько ошарашенно потер глаза. Однако.

Илья Павлович отобрал бинокль. Всмотрелся.

– Мы отправляемся назад, – вынес он свой вердикт. – Немедленно. Подобные экспедиции так не организовываются.

После недолгих переговоров геодезисты с геологами, строителями и военным решили все-таки задержаться. А вот нас с Верой Никандровной под конвоем хмурого Ильи Павловича отправили обратно. Во избежание.

Дама была необычно молчалива. Опираясь на мою руку, осторожно вышагивала по мокрым доскам и о чем-то сосредоточенно размышляла. Мне, в принципе, тоже было о чем подумать.

Вдруг, примерно на середине пути, Вера Никандровна остановилась. Обернулась. Требовательно сжала пальцы на моем запястье.

– А как же мост? – спросила. – Нестор Вольгович, если русло реки – это пространственная аномалия, не позволяющая на ней строить, как нам возвести мост? Ведущий на тот, на наш берег?

Это был интересный вопрос.

– Ну, – вслух задумался я, – всегда можно построить тоннель.

Хотя тут тоже надо считать.

А то мало ли куда он выведет.

Элеонора Раткевич

Вору требуется судья

– Да, я разграбил свою гробницу! – склочным тоном заявил фараон. – В конце концов, жить на что-то надо!

Патрик глаз не мог отвести от этого субчика.

Когда Тэлбот сказал Патрику, что собирается познакомить его со старейшим вампиром Лондона, да вдобавок еще и фараоном, ирландец ожидал увидеть нечто если и не величественное, то хотя бы благовоспитанное. Напрасно ожидал. Фараон оказался обладателем оттопыренных ушей, тощей физиономии, подвижной, как у актера варьете, и пары великолепных черных глаз, в которых читалась радостная готовность уязвить собеседника в любую минуту.

– Патрик Шенахан, – представился детектив, смутно предощущая какую-нибудь выходку.

Что ж, на сей раз его ожидания не были обмануты.

– Ну зачем так официально, джентльмены! – возгласил фараон, картинно отмахнувшись. – К чему все эти сложности, право? Какие между нами могут быть церемонии! Ведь я не могу оказать вам ответную любезность. Какая вам разница, как меня зовут, Хотепсехемуи или Несубанебджед – да хоть бы и Неферерикара! – вы ведь все равно не сможете этого выговорить.

Тэлбот ответил на эту тираду невозмутимой улыбкой.

– Впрочем, если вам так уж необходимо, – пошел на уступки фараон, – вы можете называть меня мистер Кинг. Рекс Кинг, эсквайр.

Патрик нахмурился. Во-первых, он был уверен, что его собственная фамилия может составить непроизносимому Хотепсехемуи достойную конкуренцию. В конце концов, ирландец он или нет? А во-вторых, он решительно не понимал, с какой стати он должен называть наглого фараона этим дважды царственным именем, если на бронзовой дверной табличке честь-честью значится: «Мистер Дональд Дикинсон. Антиквар. Древности и редкости».

– Не паясничайте, Досси, – небрежно промолвил Тэлбот. – Вам не идет. С тех пор, как вы разграбили свою гробницу, у вас было достаточно веков научиться прилично себя вести.

В ответ фараон воздел руки к небесам. Вероятно, при древних регалиях он бы выглядел величественно и устрашающе. Однако облачен он был в твидовый пиджак, и казалось, что фараон-антиквар пытается снять со стены невидимую картину. Как и подобает антиквару, картины, пусть и несуществующей, он не выпустил из рук в течение всего дальнейшего монолога. Длилось это действо около получаса, и Патрик узнал много нового о несчастной участи фараонов вообще и вампиров в частности. Мало того, что нужно заранее объяснить бальзамировщику его задачу, надо ведь и пройти через эту малоприятную медицинскую процедуру – риск, джентльмены, риск-то какой! – а потом приходишь в себя один-одинешенек, рядом ни души, закусить и то некем… ох, простите, нечем… да пока найдешь тайный выход из гробницы, пока его размуруешь… а тут еще некоторые, не будем показывать пальцем, отказывают многострадальному фараону в священном праве разграбить собственную гробницу!

Закончив пламенную речь, фараон задрал голову, посмотрел на свои воздетые руки так, словно никогда ничего подобного раньше не видел, опустил их и скучным тоном осведомился:

– Чаю, джентльмены?

– Благодарю, – учтиво отозвался Тэлбот, – с удовольствием.

– Неужели все так страшно? – украдкой спросил его Патрик.

– Ну, не совсем, – тихо ответил Тэлбот. – Вообще-то бальзамирование полностью снимает жажду крови недели примерно на две после пробуждения. Но Досси любит преувеличивать.

– Итак, джентльмены, чему обязан честью вашего визита? – благовоспитанно осведомился фараон, хрустя печеньем.

– Проклятию, – сообщил Тэлбот, отпив глоток чаю.

Фараон неодобрительно поджал губы.

– Ай-яй-яй, мистер Тэлбот, – вздохнул он. – Как вам не стыдно! Вы же современный человек! Я еще понимаю – какой-нибудь невежественный издольщик из глухого захолустья… но вы! Никогда бы не заподозрил вас в склонности к суевериям. Неужели вы и в самом деле верите в проклятия?

– Нет, конечно, – невозмутимо отозвался Тэлбот. – А разве вы, Досси, верите в то, что дважды два – четыре? Я не верю. Я знаю.

События, которые привели Шенахана и Тэлбота на чаепитие к склочному фараону, начались некоторое время тому назад вполне прозаически – просьбой о помощи. Во всяком случае, для частного детектива это не экзотика, а самая что ни на есть проза жизни. Единственное, что выделяло эту просьбу из множества других – изложена она была не лично, а письменно, и передана с нарочным. Впрочем, и в этом нельзя усмотреть чего-то совсем уж необычного. Случается. Может, клиент напуган, боится слежки и не рискует прийти в открытую. Может, клиент сноб и дурак и считает, что навеки запятнает свое достоинство, снизойдя до посещения какого-то там частного сыщика лично. А может, клиент как раз умный и вызывает сыщика прямиком на место преступления, покуда след не остыл. Хотя на подобную удачу рассчитывать трудно.

Письмо было написано на очень хорошей, очень дорогой бумаге. Рукой, несомненно, мужской – решительной и властной. Ничего общего с безликой правильностью и разборчивостью, отличающей профессиональный почерк секретарей и мелких клерков. Иной раз Патрик сердито думал, что нет на свете никаких секретарей, есть только один секретарь, размноженный типографским способом, как утренний номер «Таймс». Неизменная улыбка, неизменный поклон, интонации, почерк… нет, это написано никак не Секретарем Вездесущим. Прибыть в особняк Эшвудов как можно скорее частного детектива Шенахана призывал не наемный служащий, а явно сам лорд Эшвуд. Почему? Не доверяет секретарю? Или дело настолько срочное, что не до диктовки? В обоих случаях Патрику следует поторапливаться. Неизвестно, что стряслось в особняке Эшвудов, но можно смело голову прозакладывать – речь пойдет никак уж не о пропавшей болонке и не об усах, пририсованных на фамильном портрете прабабушки неведомым оскорбителем.

Предположения Патрика переросли в уверенность, когда оказалось, что добираться до особняка своим ходом ему не придется. Его ожидал экипаж. Похоже, дело предстоит и впрямь скверное.

Патрик еще не догадывался, насколько.

Он думал, что его проведут в кабинет хозяина особняка – и ошибся. Лорд и леди Эшвуд встретили мистера Шенахана в гостиной – как если бы он просто явился со светским визитом. В девять часов утра, ну кто бы мог подумать! Патрику поневоле сделалось не по себе: что, во имя всего святого, стряслось в этом доме, если Эшвуды пускаются на такие нелепые ухищрения?

Лорд Генри Эшвуд старался выглядеть невозмутимым, и у него почти получалось – если бы пальцы не дрожали. Эта мелкая нервическая дрожь до странного не вязалась с его внешностью. Высокий лоб, густые дуги бровей, надменный даже и сейчас взгляд из-под тяжелых век, крупный нос, отчего-то вызывающий из глубин памяти слово «бушприт», а следом и мысли об абордаже, а затем и морской мощи Великобритании. Сухопутную мощь олицетворяли собой усы военного образца. Жесткий рот и округлый подбородок довершали облик хладнокровного и сдержанного джентльмена. Вот только проклятые пальцы…

Зато леди Френсис Эшвуд не только старалась, но и выглядела невозмутимой. Патрик хорошо знал этот тип женщин. Никто и никогда не должен догадаться, что их терзает тайное горе или смертельный страх, никто не должен знать о беде или болезни! Чем мучительнее страдание, тем безупречнее должно быть платье, тем свежее – цвет лица, тем восхитительнее – прическа. Только тогда ни одна живая душа нипочем не заметит нестерпимой боли. Леди Френсис выглядела настолько безукоризненно и вместе с тем совершенно естественно, что Патрика мороз продрал по коже.

– Мистер Шенахан, – произнес сэр Генри, – благодарю вас за то, что вы откликнулись без промедления.

– Садитесь, прошу вас, – учтиво улыбнулась леди Эшвуд.

Патрик опустился в кресло.

– Видите ли, мистер Шенахан, – начал было лорд Эшвуд, но сбился, замолчал и старательно переплел пальцы, стараясь хоть так унять их дрожь.

Патрик молчал, выжидая.

– В нашем доме случилось несчастье, – сказала леди Френсис. – Две недели назад пропал наш старший сын, Рональд.

В первый момент Патрик растерялся – да и было отчего. Рональд Эшвуд пропал две недели назад – а его вызвали только сегодня, да еще и срочно! Что же это за исчезновение такое, если сначала до него никому нет никакого дела, а потом вдруг надо бежать на поиски сломя голову?

– Не думайте, что мы не приняли никаких мер, – угрюмо произнес сэр Генри. – Просто мы не сразу поняли, что произошло. Рональд исчез при таких странных обстоятельствах…

Лорд Эшвуд вновь замялся. И опять Патрик не стал поощрять его наводящими вопросами. Рано еще.

– Он исчез из запертой комнаты.

– Простите, в каком смысле?

Удивление Патрика было совершенно искренним. Пресловутая запертая комната с легкой руки авторов детективных романов попадалась вымышленным расследователям буквально на каждом шагу. Пожалуй, криминальный роман без запертой комнаты был чем-то почти неприличным – примерно как коричневые ботинки при черном костюме. В реальной жизни покойники не имели привычки закрываться на ключ, чтобы досадить полицейскому инспектору или частному сыщику. И даже в упомянутых романах описывалась все-таки комната с трупом, а не комната ни с чем.

– В самом прямом, – раздраженно ответил сэр Генри. – Рональд лег спать примерно в одиннадцать и закрыл свою спальню на ключ изнутри. Утром он не вышел к завтраку. Я поднялся наверх, позвал его, но он не ответил. В конце концов мы взломали дверь. Но его там не было. Окно закрыто, дверь закрыта изнутри – и никого. Постель смята.

– Следы борьбы? – не удержавшись, перебил Патрик.

– Нет, – покачал головой сэр Генри. – Даже одеяло не откинуто в сторону. Как будто он лег спать, а потом не вставал, а исчез прямо из-под одеяла. И одежда вся на месте.

Дичь какая-то.

– И что, по-вашему, мы должны были подумать? – сердито вопросил сэр Генри так, словно именно Патрик должен был не просто знать, а еще и суметь каким-то неведомым образом вернуться на две недели назад и подсказать лорду Эшвуду правильные умозаключения.

– Не знаю, – ответил Шенахан. – Я не знаком с мистером Рональдом. А что вы подумали?

– Что он… ну… решил подшутить над нами, – с трудом выговорил сэр Генри.

– Он был склонен к шуткам подобного рода? – ровным голосом осведомился Патрик.

– Нет. – Лорд Эшвуд опустил голову. – Нет.

– У Рональда недостало бы чувства юмора для такой проделки, – негромко произнесла леди Фрэнсис. – Да и изобретательности тоже. Он хороший мальчик, но… звезд с неба не хватает.

Иначе говоря – молодой балбес благородного происхождения, перевел для себя мысленно Патрик.

– Но что мы еще могли подумать? – настаивал сэр Генри.

– Пока не знаю. А кстати – почему именно вы отправились звать мистера Рональда?

И в самом деле – почему? Почему не лакей, не дворецкий, не горничная, почему никто из слуг не попытался стуком в дверь разбудить заспавшегося шалопая и лишь потом позвать его лордство?

– С ним случалось, – насупился сэр Генри, – запираться у себя, если у нас с ним были… разногласия.

Могу себе представить, мимолетно подумал Патрик.

– А накануне между вами были… разногласия? – он в точности скопировал интонацию лорда Эшвуда.

– Нет, – отрезал сэр Генри.

– Все было как обычно, – поддержала мужа леди Фрэнсис. – Никаких споров, резкостей. Ничего даже отдаленно подобного. Поэтому то, что случилось утром, было так… странно.

Странно. Что ж, хорошее слово. Им можно назвать все что угодно.

– Итак, вы решили, что это шутка, верно? И мистер Рональд вот-вот появится?

– Да, – не сразу ответил сэр Генри. – Я был очень сердит на него. Просто места себе не находил. Думал, вот пусть только вернется – я его отучу такие штуки выкидывать. Молодость молодостью, но надо же знать хоть какие-то границы!

– Но он не вернулся, – произнес Шенахан.

– Да, – все так же негромко откликнулась леди Фрэнсис.

– Мы всю ночь не спали, – хмуро сказал сэр Генри. – Я был готов шею ему свернуть. А наутро Фрэнсис потребовала начать розыски.

– Вы обратились в полицию?

– Сначала – нет, – покачал головой сэр Генри. – Мы вызвали частного детектива. Некоего Джона Николса… возможно, вы его знаете?

Шенахан слегка поморщился. Николса он знал – и не питал на его счет и тени сомнений.

– Кто вам его посоветовал? – Патрик очень постарался, чтобы в его голосе не ощущалось презрение, которое он испытывал к Николсу, лощеному снобу невеликого ума с непомерными амбициями.

– Он нашел пропавшую собачку леди Карфекс, – пояснил сэр Генри.

Ну да. А для вашего лордства что чужая собачка, что родной сын – разница невелика? Все едино пропажа? Ох, не думаю…

– Понятно, – сухо заметил Патрик. – Но почему вы не обратились в полицию?

Сэр Генри смолчал.

– Боялись, что выплывет что-то неблаговидное? – это был не столько вопрос, сколько утверждение. Патрик был совершенно уверен.

– Да как вы смеете! – судя по градусу гнева в голосе лорда Эшвуда, Патрик не ошибся.

Лорд Эшвуд устремил на него тяжелый давящий взгляд. Наверное, на его подчиненных это действовало. Но частного детектива сложно напугать игрой в гляделки.

– Сэр Генри, – твердо произнес Шенахан, – давайте договоримся. Вы не удав, а я не макака. Не надо меня гипнотизировать. Если я должен найти вашего сына, мне нужно задавать самые разные вопросы. В том числе и неприятные. И что важнее, получать на них честные ответы.

– Мистер Николс не задавал бестактных вопросов, – с упреком возразил сэр Генри.

– Разумеется, – согласился Патрик.

А зачем, спрашивается, Джону Николсу задавать неудобные вопросы их светлостям и милостям? Болонки не делают карточных долгов, не пьянствуют, не совершают растрат, не клевещут на сослуживцев, не подделывают чеков. Надо отдать справедливость Николсу – искать пропавших болонок он умел. Но пропавшие люди – дело иное.

Лорд Эшвуд еще раз свирепо взглянул на Патрика и отвел глаза.

– Спрашивайте, – глухо сказал он.

Согласие, выраженное на словах, само по себе еще ничего не значит – особенно если это слова дипломата. Патрик отлично понимал, что уступать сэр Генри и не подумал. Конечно, к расспросам Шенахан приступил. А можно было и не трудиться. Услышанное не стоило потраченных усилий. Исчезнувший Рональд Эшвуд не имел карточных долгов, каких бы то ни было врагов, брошенных любовниц, тайных соперников, вредных привычек, проблем и затруднений. Его не преследовали ни кредиторы, ни шантажисты. За ним не числилось ни упущений, ни оплошностей. Он ни с кем не ссорился. Он был чист и безгрешен, как болонка, – только Николсу и впору искать столь безобидное создание. И почему он не нашел юного Рональда?

Спустя минут десять Патрик поднялся.

– Не смею более злоупотреблять вашим временем, – холодно произнес он.

– Мистер Шенахан, – выдохнула леди Эшвуд.

– Сядьте! – рявкнул сэр Генри.

– Милорд. – Патрик и не подумал повиноваться. – Если вы зачем-то вздумали мне голову морочить, воля ваша. Но если вы мне настолько не доверяете, зачем вы обратились ко мне?

– Господин министр отзывался о вас с большим одобрением, – выдавил сэр Генри.

Патрик улыбнулся краешком рта.

– Господин министр мне не лгал, – сообщил он опешившим от такого нахальства Эшвудам. – Он посчитал возможным довериться мне. И получил результат. Как я могу искать вашего сына, когда вы все время пытаетесь что-то от меня утаить?

– И что же, по вашему мнению, мы скрываем? – желчно осведомился лорд Эшвуд.

Как он мог столько лет пробыть дипломатом? Сэр Генри не просто врал, а врал неумело и агрессивно, он держался как провинциальный актер, играющий в дурно написанной пьесе, – нарочито и неуместно. Впрочем, не только его речи – все здесь было неуместным, неправильным. И сэр Генри с волевым подбородком и дрожащими пальцами, и прямая спина и негромкий голос леди Фрэнсис, и преисполненный вранья разговор в гостиной в девять утра, и даже сама эта гостиная, выполненная в стиле art nouveau. Патрик ожидал увидеть нечто куда более консервативное, но его окружала лепнина, скругленные углы и прихотливые завитушки. Не только Шенахан, но и Эшвуды казались чужаками в собственной гостиной, они не сочетались с ней. С ее затейливыми арабесками сочетались разве что великолепные китайские вазы – Патрик хоть не был знатоком, но не мог ошибиться. Это была не английская «китайщина», пусть и искусно выполненная, не спод, не веджвуд, не вустер. Вазы были подлинными – и чувствовали себя куда вольготнее людей.

Вероятно, именно вазы и взбесили Патрика окончательно. В доме, где вещи привычно не церемонятся с людьми, доводами разума ничего не добьешься. Следует бить, и бить наотмашь. Иначе этих людей не проймешь.

– Например, почему вы отказались от услуг мистера Николса, – жестко и спокойно произнес Патрик. – Почему вы обратились в полицию. Почему вы обратились ко мне – две недели спустя, сэр Генри! Нет, я не спрашиваю, кого подозревал Джон Николс и полиция. Я спрашиваю, кого подозреваете вы, милорд? В конце концов, правила «cui prodest» никто не отменял. Кому выгодно исчезновение Рональда Эшвуда?

И по тому, как мгновенно сник лорд Эшвуд, Патрик понял, что попал в десятку.

– Это нелепо… так нелепо… – почти простонал сэр Генри и с силой потер лоб. – Это просто невозможно.

– Мистер Николс сам отказался от расследования, – опустив глаза, сказала леди Фрэнсис. – Мы сначала не поняли, почему. Но потом полицейский инспектор сказал, что от исчезновения Рональда выигрывает в конечном итоге только один человек. Наш второй сын Александер Эвери.

Интересно. Очень. Николс, конечно, умом не блещет, но такой очевидной версии он не заметить не мог. И не понять, что клиент такой версии не порадуется, тем более. Вот он и сбежал, пока разъяренный сэр Генри не спустил его с лестницы за клевету на младшего сына. Хотя стоп, леди Фрэнсис назвала Александера Эвери Эшвуда не младшим, а вторым. Очевидно, есть и другой сын, а то и сыновья.

– К тому же он досконально знаком с домашним распорядком, – кивнул Патрик, – чтобы подстроить таинственное исчезновение. Постороннему человеку это едва ли под силу.

– Именно, – почти с ненавистью произнес сэр Генри. – Именно так этот полицейский и сказал. Почти слово в слово. Но это же смехотворно!

– Однако вы и сами так думали, – предположил Патрик.

– Нет, – без колебаний ответила леди Фрэнсис.

– Да, – одновременно с ней вымолвил лорд Эшвуд.

Вот она, та правда, которую сэр Генри так старался скрыть. И не от сыщика, а от жены. Скрыть, что Александера подозревает не только полиция. Отступничество – вот в чем он не хотел признаваться. Карточные долги Рональда, его женитьбу на актрисе или безудержное пьянство отец не стал бы прятать от приглашенного им детектива так тщательно – в конце концов, чья репутация без пятен? К тому же Рональд еще так молод… Нет, не его грехи прикрывал лорд Эшвуд и даже не возможную вину Александера, а свою веру в эту вину.

– Это немыслимо, – с трудом проговорил сэр Генри. – Я не мог так думать… и не мог не думать. Это сводило меня с ума.

Его пальцы были не просто сплетены – сжаты до костяной белизны. И он непонимающе уставился на свои руки, когда узкая ладонь леди Фрэнсис легла сверху, пряча его стиснутые пальцы, защищая, прощая…

– И вы решили, наконец, развеять ваши подозрения – или даже подтвердить, чтобы не мучиться сомнениями? – спросил Патрик.

Лорд Эшвуд покачал головой.

– Нет, – очень тихо и очень просто произнес он. – Я боялся. Но сегодня… Алек просил разбудить его утром в семь часов. На стук в дверь никто не ответил. Ее пришлось взломать. И там… понимаете, там никого не было.

– Полицию уже известили? – коротко спросил Патрик.

– Пока нет.

– Распорядитесь известить. А я тем временем осмотрю спальню. Может, что-нибудь удастся понять.

…До того, как взломали дверь, спальня Алека Эшвуда была полностью заперта изнутри. Это не вызывало никаких сомнений – как и то, что ее обитатель не прячется в шкафу, чтобы выскочить оттуда в самый неподходящий момент. Он и вообще нигде не прятался. Он не вставал с постели, чтобы уйти. Он просто исчез. Одеяло еще хранило очертания спавшего под ним человека – но самого человека не было. Словно оболочка куколки сброшена бабочкой за ненадобностью – вот только где сама бабочка?

Опустевшая постель производила жуткое впечатление. Куда более жуткое, чем, к примеру, окровавленный труп. В конце концов, покойник – явление обыденное, тем более для частного детектива. А кровать, откуда исчез спящий… если это инсценировка – то чей извращенный ум придумал и воплотил ее? А если нет…

– Вы будете снимать отпечатки пальцев? – спросил сэр Генри.

Патрик покачал головой.

– Нет. В этом нет нужды. Оставьте это полиции. Уверяю вас, они откатают отпечатки ничуть не хуже, чем я. И ни одного не упустят.

– В спальне Рональда было много отпечатков, – не без язвительности произнес сэр Генри. – И ни одного постороннего. Сплошь домочадцы.

– Не думаю, что предоставить в качестве посторонних отпечатков мои – это хорошая идея, – почти отсутствующим тоном отозвался Патрик. – И предъявлять полиции залапанное место происшествия я бы не стал. В лучшем случае это помешает следствию. А в худшем еще и вызовет подозрения.

– Какие еще подозрения? – возмутился сэр Генри.

– Ну, например, – бесстрастно произнес Патрик, – что мистер Алек действительно виновен в исчезновении старшего брата и скрывается от правосудия, а вы ему помогаете и нарочно наследили в его спальне, чтобы скрыть улики. И не просто так, а под руководством частного сыщика.

Лорд Эшвуд гневно засопел, но Патрика его переживания не интересовали. Равно как и отпечатки пальцев. Во всяком случае, сейчас. Потом, после ухода полиции, он еще раз осмотрит и эту спальню, и комнату Рональда – скорее для очистки совести, нежели надеясь что-то найти. Он смутно ощущал, что никакие отпечатки не помогут ему обнаружить, как именно покинули свои постели сыновья лорда Эшвуда. А предчувствиям своим Патрик умел доверять. Пускай мистики сомневаются, какая сила ниспослала им прозрение и не лживо ли оно. Практики, к которым ирландец причислял себя не без оснований, знают твердо: предчувствие – дитя опыта. А к опыту следует прислушиваться. Не папиллярные узоры в эту минуту нужны Патрику – другое, совсем другое. Ему нужно понять, что за человек обитал в этой спальне. Понять, почувствовать. Найти не отпечатки пальцев – отпечатки души. Те, что остаются на самых обыденных вещах. Сброшенный перед сном халат, домашние туфли, недочитанная книга со старым конвертом вместо закладки, смешные фарфоровые фигурки на каминной полке, небрежно раздвинутые занавески, тяжелый ключ в дверном замке…

Ключ.

– Сэр Генри, – спросил Патрик, – а почему в обоих случаях двери были закрыты? Ваши сыновья опасались кого-то?

– Не то, чтобы… – смущенно произнес лорд Эшвуд. – Не в том смысле, который… понимаете, между Рональдом и Алеком два года разницы, и они… знаете, как между братьями водится? – почти умоляюще вымолвил он. – Каких только они друг другу каверз не устраивали! Щетку в постель подложить или там лягушку подсунуть… стоило зазеваться и оставить дверь открытой, и уж точно жди сюрприза! Так что они сызмала привыкли запирать двери. Уже и выросли, и давно никаких проделок не было, а привычка осталась. Понимаете?

Патрик кивнул.

– Но вы не подумайте, – спохватился сэр Генри, запоздало сообразив, как можно истолковать его откровения, – это все дело давнее. И это было… ну, не всерьез. Дети есть дети.

Не всерьез? Очень может быть. А может, и нет. В конечном итоге дети всегда вырастают – но не всегда забывают…

– Мистер Шенахан, – окликнула Патрика леди Фрэнсис, – что именно вы собираетесь предпринять?

– Выяснить, что успел узнать Джон Николс, а по возможности, и полиция. Чтобы не идти второй раз по уже отработанному следу. Времени и так в обрез.

– Боюсь, вы даже не представляете, насколько в обрез, – сказала леди Фрэнсис. – Через десять дней на пасхальные каникулы приезжает наш третий сын, Бобби.

Прямая спина, ровный голос – настолько ровный, что нельзя не понять: леди вне себя от ужаса.

– Мне страшно, Шенахан, – признался сэр Генри. – Неужели кто-то ополчился на моих детей? Но почему?

– Это нам и предстоит выяснить, – ответил Патрик. – И как можно скорее.

Казалось бы, нет никаких разумных оснований считать, что юному Бобби тоже непременно грозит опасность. Умом Патрик это понимал. Но согласен был не с умом, а с Эшвудами. Он был уверен, рассудку вопреки, что если Рональд и Алек не будут найдены до приезда младшего брата, то и Бобби исчезнет из своей постели.

– Скажите, – произнес Патрик, внимательно глядя на чету Эшвудов, – вы от меня больше ничего не утаили? Есть ли еще что-то такое, что мне следует знать?

– Нет, – без колебаний ответил лорд Эшвуд.

– Да, – одновременно с ним вымолвила леди Фрэнсис.

Лицо ее выражало спокойную решимость.

– Мистер Шенахан, – сказала она, – Генри не знает, что мне известно, что его стипендиат Артур Линдон на самом деле его внебрачный сын. И лучше вам узнать это сейчас от нас.

Лорд Эшвуд так и окаменел.

– Я давно знала. Еще до свадьбы. Мой старший брат мне рассказал, что у Генри есть ребенок и он о нем тайно заботится. Юстэс не хотел этой свадьбы, он мне это рассказал, чтобы ее расстроить, но добился как раз обратного. Я бы никогда не вышла замуж за человека, способного бросить своего ребенка. Даже внебрачного.

Она улыбнулась мужу грустной понимающей улыбкой и вновь повернулась к Патрику.

– Я хочу, мистер Шенахан, чтобы вы поняли меня правильно. Рано или поздно этот секрет был бы раскрыт. Очень вероятно, что так оно и случится. Я хочу, чтобы это не стало для вас неожиданностью. И я прошу вас, если это произойдет, защитить Артура Линдона от возможных подозрений. Уверяю вас, он не может иметь к этому несчастью никакого отношения.

Патрик испытующе поглядел на нее.

– Вы уверены, миледи?

– Да, – твердо ответила леди Фрэнсис. – Артур – хороший мальчик.

…– И, верите вы мне или нет, он и в самом деле хороший мальчик, – почти со злостью произнес Патрик.

Злился он не на Артура Линдона, а на впустую потраченное на проверку время. Даже если ты считаешь какую-то версию маловероятной, ее нельзя оставлять непроверенной.

– Ну почему же, – мягко произнес доктор Мортимер, – я вам верю. Какое впечатление он на вас произвел?

Как и подобает уважающему себя ирландцу, Патрик был упрямцем. Но он не был ослом. Там, где речь идет о спасении человеческой жизни, отступает любое упрямство и любая гордость. Остается только профессиональный долг. А если твое упрямство не позволяет тебе обратиться за помощью в его исполнении, если твоя гордость от этого пострадает, значит, ты выбрал не ту профессию. И Патрик, не колеблясь, засунул свое самолюбие в самые дальние закоулки души и попросил о помощи Роджера Мортимера и Дэвида Тэлбота. Вампир больницы Чаринг-Кросс и истребитель вампиров, забывших о законе, могут проведать то, чего частный сыщик не узнает никогда – или узнает слишком поздно. А опоздать Патрик права не имел.

– Хорошее, – с досадой вздохнул ирландец. – Знать бы заранее, не стал бы и время тратить. Умный парень, доброжелательный и совершенно не завистливый. Не скажу, что в нем так уж и нет ни горечи, ни самолюбия – но оно совершенно иного рода. Он не желает зла своим законнорожденным братьям. Он желает их превзойти только за счет личных способностей. Если с ними что-то случится, он лишается возможности одержать победу. Кстати, стипендию лорда Эшвуда он получил абсолютно честно – как лучший ученик в своем выпуске. Сэр Генри не имеет к этому никакого отношения. Нет, Линдону нет никакого резона похищать или тем более убивать Рональда и Алека. Другой у него интерес – и сам у себя красть свое торжество он не станет. Идиотская была версия.

– А не идиотская есть? – осведомился Тэлбот, истребляя лимонный кекс.

– Нету, – мотнул головой Патрик. – Зато дурацких – сколько угодно.

– Например? – поинтересовался Мортимер.

– Например, один из братьев – на выбор, кому который больше нравится – похитил или убил другого, а свое исчезновение инсценировал.

– Исключено, – фыркнул Мортимер.

– Или еще – оба брата в сговоре и исчезли по доброй воле.

– А зачем? – придрался Тэлбот.

– Чтобы досадить родителям. Чтобы спастись от шантажиста. Чтобы самим заняться шантажом. Или еще чем-нибудь…

Тэлбот красноречиво пожал плечами.

– Я же говорю – дурацкие версии, – не обиделся Патрик. – Но это ведь они сейчас дурацкие, когда я их отработал до последней закорючки. Перевернул все камни и покидал их по всем кустам. И вытянул пустой номер.

– У нас тоже, – признался Роджер Мортимер.

– Лондонские вампиры ничего не знают о лорде Эшвуде? – поразился Патрик.

– Лондонские вампиры знают о лорде Эшвуде все, – возразил Мортимер, – вплоть до того, как именно он в три годика звал свою любимую игрушечную лошадку. Но толку от этих знаний никакого. За ним не числится ни растоптанных судеб, ни разоренных сироток, ни тайных убийств. Он не продавал секретных документов и не разбивал сердец. Он даже в карты не мухлюет. Единственная его ошибка – это Молли Хэттер, в замужестве миссис Линдон. Но тут еще вопрос, кто кого соблазнил. А на брак с ним Молли и не надеялась. Обычная история для неопытного юнца из хорошей семьи.

– А почему тогда брат леди Фрэнсис был против ее брака с сэром Генри?

– Юстес Форстер был бы против любого брака, – усмехнулся Мортимер. – По завещанию деда он получал кругленькую сумму, если Фрэнсис не выйдет замуж до двадцати трех лет. А если выйдет, наследство делится пополам.

– Так, может быть, он… – воспрял духом Патрик.

– Не может, – отрезал Мортимер. – Форстер вдов, богат и бездетен. И назначил племянников своими наследниками.

– Это во-первых, – заметил Тэлбот. – А во вторых, он глуп, как пробка. Ему просто ни ума, ни фантазии не достанет такое выдумать.

– К тому же его проверили, – добавил Мортимер. – На всякий случай. Версия, как говорит Шенахан, должна быть отработана. И только тогда ее можно с чистой совестью назвать дурацкой.

– Значит, Юстес Форстер на роль тайного врага не годится? – вздохнул Патрик.

Он и не думал спорить. Вампиры, хоть и знают многое, не слишком охотно делятся сведениями с посторонними. Однако уж если они все же соглашаются это сделать, их информация абсолютно надежна. Да и Патрик, если вдуматься, после дела «Солнца бессонных» не такой уж и посторонний.

– На эту роль никто не годится, – с досадой произнес Мортимер. – Сэр Генри Эшвуд за свою жизнь не снискал настолько неутолимой ненависти ни от кого. Нет, у него, конечно, есть недоброжелатели. Есть те, кто был бы рад подстроить ему пакость. Есть завистники. Все как у людей. Но и только. Всех этих недругов проверили. Они тут ни при чем. А кроме них – никого. Эшвуд, в сущности, зауряден. Лорд как лорд. И как дипломат он не особо блистал. В Индии – добросовестный служака, не более того. В Китае повезло несколько больше, там он участвовал в разработке соглашений о контрибуции во время боксерского восстания. Добра оттуда вывез на небольшой музей – ну, так не он один. Просто обычно в колониях и протекторатах к рукам золото липнет, камни драгоценные – а лорд Эшвуд к художеству неравнодушен. Коллекция его на самом деле ценности немалой – ну, так это понимать надо, чтобы позавидовать от души. Таких понимающих в Лондоне – раз-два, и обчелся. Кое-кто, пожалуй, мог бы пойти на воровство. Но похитить таким диким образом сыновей, чтобы потребовать взамен какую-нибудь нефритовую Гуаньинь, – увольте.

– Тем более, что выкупа пока никто не требовал, – напомнил Тэлбот.

– Вот именно, – подхватил Патрик. – И мы до сих пор не знаем, зачем это было проделано. Кому это могло быть нужно. А время работает против нас. Бобби Эшвуд приезжает послезавтра. А у нас на руках ни одной толковой версии. Сплошной туман. В неограниченном количестве. По всем трем основным вопросам. Зачем. Кто. Каким образом. Я надеялся, что если мы поймем, кто или зачем, то выясним, как. А получается, что никто – и низачем.

– Остается попробовать вернуться к вопросу, каким образом, – предложил Тэлбот.

– А я от него и не уходил, – сказал Патрик. – Как бился об стену головой, так и бьюсь. Тэлбот, это немыслимо. Я сам осмотрел комнату Алека вместе с полицейскими – уж не знаю, как их леди Эшвуд уломала на такое нарушение процелуры. Я осматривал комнату Рональда. Оба замка действительно были закрыты изнутри на ключ. И над ними никто не изощрялся, чтобы снаружи втащить ключ в скважину с другой стороны. Окна действительно были закрыты и занавешены. Никаких вынутых и потом вставленных стекол. Две запертые комнаты. И это нас никуда не ведет.

– Почему? – полюбопытствовал Мортимер.

– Потому что это бесцельно. Роджер, поймите. – Патрик называл доктора Мортимера по имени крайне редко – разве что в минуты сильного волнения. – Если вывести за скобки самоубийство и несчастный случай, то труп в запертой комнате – это всегда трюк. Подлог, фокус – называйте как хотите. Отвод глаз. Манипуляция с временем. Манипуляция с местонахождением. И у всех этих маневров есть цель – алиби для убийцы. Закрыть дверь снаружи, первым поднять тревогу, взломать дверь и уже тогда сунуть украдкой ключ в замок с внутренней стороны, к примеру. Создать видимость того, что жертва была еще жива спустя хоть четверть часа после убийства. Неважно – главное, что все эти уловки имеют смысл только в том случае, если в запертой комнате лежит труп и можно определить время смерти. А у нас нет тела! У нас есть две пустые кровати, а по ним не скажешь, когда именно исчезли Рональд и Алек. Трюк выполнен безупречно – и ни к чему. Где нет точного времени, нет и алиби. Это все до глупости избыточно. К чему такие сложности, если организовать исчезновение можно куда проще и при этом обеспечить себе вполне приличное алиби? Если можно пустить сыщиков по ложному следу – зачем убирать вообще все следы, как будто молодых Эшвудов феи похитили!

– Может быть, и феи, – бесстрастно произнес Тэлбот.

Патрик застыл от изумления. Кому другому он бы живо объяснил насчет неуместного юмора – но Дэвид не шутил. Убийца вампиров отлично знал, где и когда, а главное, чем шутить не следует.

– А может, и не феи, – тем же тоном продолжил Тэлбот. – Мы сделали большую ошибку. Я должен был осмотреть место происшествия сразу. Это сберегло бы нам много времени. Надеюсь, еще не поздно. Шенахан, вы можете это устроить?

…Ни в каких фей Патрик не верил. Ирландский здравый смысл не позволял. Ну и что же, если Шенахану довелось познакомиться с вампирами и признать, что они существуют на самом деле? Вампиры – одно, а феи – совсем другое, и нечего путаницу устраивать.

Но Патрик верил Дэвиду Тэлботу. И неважно, какую именно чертовщину убийца вампиров именует феями. Главное, что он в чертовщине разбирается. Такая у него работа. И раз уж Тэлбот считает, что ему нужно увидеть комнаты, из которых исчезли Рональд и Алек, он их увидит. Даже если не найдет там ни фей, ни эльфов, ни брауни. Тогда можно будет с чистой совестью забыть о всевозможной мистике и вернуться к поискам обычного преступника.

Разговор состоялся вечером восьмого дня этих самых поисков – а утром девятого Тэлбот вошел в особняк Эшвудов следом за Шенаханом. Сэра Генри не было дома. Беседовать пришлось с леди Фрэнсис – еще более безупречной, чем в прошлый раз. Она так спокойно и приветливо улыбнулась им обоим, что у Патрика защемило сердце.

– Этот джентльмен, – сказал он после того, как представил ей Тэлбота, – в некотором смысле мой коллега. Я прошу у вас дозволения показать ему обе спальни ваших сыновей.

Патрик умышленно избегал слов вроде «жертвы» или «исчезнувшие». До тех пор, пока Рональд и Алек продолжают быть просто сыновьями – без всяких определений, – у леди Фрэнсис есть хотя бы тень надежды.

– Да, конечно, – кивнула леди Фрэнсис. – Там все осталось, как было. Никто ничего не трогал после ухода полиции.

В комнате Алека все и впрямь осталось в точности таким, как Патрик запомнил.

– Я здесь осмотрел все, что мог, – сказал он. – И если что-то пропустил, то представить себе не могу, что именно. Теперь ваша очередь.

Тэлбот медленно кивнул. Ноздри его чуть расширились и напряглись, как если бы он пытался уловить очень слабый, почти незаметный аромат. Кровь резко отхлынула от лица. Зрачки расширились. Кончик языка мгновенно мелькнул и вновь исчез – так змея касается жалом воздуха, нащупывая не только и не столько предметы, сколько их незримый след, их запах. Даже странно, что язык у Тэлбота не раздвоен… тьфу, вот же придет в голову всякая ерунда!

А попробуй не пустить в свои мысли эту ерунду, если хороший знакомец выглядит сейчас пугающе чужим и чуждым. Роджер Мортимер – даже и в своей вампирской ипостаси, с клыками – куда больше похож на человека, чем этот нынешний Тэлбот с его собачьим нюхом, кошачьим взглядом и змеиными повадками!

Плавным текущим движением – змей, как есть змей! – Тэлбот оказался возле постели, опустился на колени и начал ощупывать ее кончиками пальцев. Он не закрывал глаз, но его быстрые легкие касания были какими-то незрячими, будто он внезапно ослеп и теперь пытается на ощупь распознать, что же это за предмет.

Тэлбот наклонил голову к постели. Поднял и замер. Слегка качнулся из стороны в сторону, будто старался уловить источник звука, недоступного для обычного слуха. Прошептал что-то. Еще раз беглыми движениями пальцев ощупал кровать.

Патрик смотрел как завороженный, боясь и слово молвить, чтобы не помешать Тэлботу. Он понятия не имел, что и зачем делает убийца вампиров – но тот, вне всякого сомнения, отлично это знал.

Тэлбот поднялся с колен и, не отряхнув брюки, что сделал бы любой обычный человек, встав с пола, который никто не подметал вот уже восемь дней, направился к ближайшей стене. Движения его были по-прежнему незрячими и вместе с тем безошибочными. Исследовав стену тем же образом, он принялся за каминную полку. Пальцы его погладили китайскую фарфоровую фигурку и замерли.

Несколько мгновений в комнате было невыносимо тихо. Патрик затаил дыхание, а Тэлбот, казалось, в нем и вообще не нуждался. Наконец голова Тэлбота чуть запрокинулась, и он сделал длинный глубокий вдох. Краска вновь вернулась на бледные обескровленные щеки, взгляд приобрел привычное выражение. Пугающий незнакомец исчез. Перед Патриком снова стоял прежний Тэлбот.

– Что-нибудь прояснилось? – хрипловато спросил Патрик.

Он не понимал, почему Тэлбот никакого внимания не уделил двери и окнам. Почему он даже не помышлял искать возможные пути проникновения в комнату. Зачем ему кровать или фарфоровая чепуховинка. Однако для Тэлбота все это явно имело смысл – и Патрик хотел узнать, какой.

Истребитель кивнул.

– Это не феи, – бесцветным от усталости голосом произнес он. – Это проклятие.

Патрик изрядно опешил. Переспрашивать: «А вы уверены?» – не имело смысла. Тэлбот был уверен, и неведомое от этого делалось невыносимо повседневным. Одно дело – салонная болтовня о мистике, и совсем другое – когда никакой мистики нет и вовсе, а есть костяная бледность и слепые прикосновения, есть сосредоточенное усилие и мимолетное чудовище, а потом – усталость и уверенность профессионала.

– Вы можете с ним что-то сделать? – спросил Патрик.

Уголки губ Тэлбота раздвинулись в одобрительной улыбке.

– Для человека, который на своем веку никого страшнее вампиров не видывал, вы держитесь неплохо.

– Ну почему же никого? – в тон ему отозвался Патрик. – Разве я мало людей повидал?

Шутка была, возможно, не самого лучшего толка – но она была необходима. Она помогала принять действительность такой, как есть.

– Ваша правда, – усмехнулся Тэлбот. – Человек – страшное создание. И то, что здесь случилось, в некотором смысле творение рук человеческих. Но мне оно не по плечу. Это очень сильное проклятие. Сильное, старое, злобное. И нездешнее. Не британское, вообще не европейское. Я с ним не справлюсь.

– А кто справится? – Патрик не мог смириться с возможностью поражения. – Мортимер?

Тэлбот покачал головой.

– Во-первых, милейший доктор не совсем по этой части. Это все равно, что пригласить глазного врача лечить перелом. Можно, если нет другого выхода, – но зачем? Во-вторых, он после крестовых походов не покидал Европы – а сила, захватившая этот дом, пришла издалека. Даже я разбираюсь в этом больше Мортимера, но мне оно не по зубам. В самом крайнем случае мы попробуем с доктором управиться вдвоем. Но лучше обратиться к специалисту.

– Мы будем искать колдуна? – непритворно удивился Патрик.

– Нет, – возразил Тэлбот, – колдуна мы искать не будем. И ведьму тоже. Да, по логике вещей обычные проклятия – их вотчина. Но с этой силой они ничего не смогут сделать. С тем же успехом можно охотиться на медведя с болонкой. Нет, Шенахан, нам нужен не колдун, а антиквар.

– Кто?!

– Антиквар, – повторил Тэлбот. – Этакий жизнерадостный склочник. Надеюсь, нам удастся его упросить. Исключительно привередливое существо. Но в проклятиях разбирается, как никто. В конце концов, он – старейший вампир Лондона, да и вообще всей Британии, и к тому же фараон.

– Какой фараон?! – взмолился окончательно замороченный Патрик.

– Древнеегипетский, – ухмыльнулся Тэлбот. – Жулик несусветный. Вам понравится, Шенахан.

Тэлбот ни капли не прилгнул – фараон и вправду оказался склочником и пройдохой. Патрик был почти уверен, что он откажет – просто из удовольствия отказать. Чтобы продемонстрировать, что он сам себе хозяин, и никто его не сможет ни к чему принудить. Но Тэлбот был не из тех, кто заставляет лошадь пить насильно. Нет, он вел лошадь к водопою долгими окольными тропами, то и дело петляя и невозмутимо сворачивая в сторону всякий раз, когда строптивое создание чуяло воду. Заставить лошадь захотеть пить истребитель умел виртуозно.

– И на что похоже это ваше проклятие? – спросил фараон словно бы нехотя, но его выдавали глаза – живые, умные, полные властного сосредоточенного интереса.

– На бутылку Клейна, – незамедлительно отозвался Тэлбот. – Не трехмерную модель с самопересечением, а настоящую. С выходом в четвертое измерение.

Патрик вытаращил глаза. Он многое знал о Тэлботе, но даже не предполагал, что убийца вампиров увлекается высшей математикой.

Мгновением спустя ему предстояло удивиться еще сильнее.

– Очень похоже на правду, – раздумчиво произнес фараон, глядя на свое отражение в чашке с чаем. – Мне случалось иметь дело с такими структурами.

Час от часу не легче. Ладно бы еще Тэлбот – но фараон со склонностью к топологии решительно не соответствовал никаким понятиям о должном порядке вещей.

– Мне тоже, – сообщил Тэлбот. – Но не в Европе.

– Вам тоже? Вот как, молодой человек? – желчно проскрипел фараон. – Ну-ну. Хотите сказать, что вы и в самом деле в этом разбираетесь?

– В достаточной мере, чтобы понимать, что я могу, а чего не могу. Определить свойства проклятия я в состоянии.

– Ну-ну, – повторил фараон. – Сделайте милость, расскажите старому Досси, что вы там определили.

Он явно напрашивался на ссору, но истребителя не могли смутить такие мелочи.

– Проклятие охватывает собой весь дом, – произнес Тэлбот. – По сути, он сейчас являет собой одну огромную ловушку. Однако ее построение довольно необычно. Как правило, в такой структуре наиболее опасны двери, иногда окна. А наше проклятие двери игнорирует.

– Каким же образом жертвы покинули свои спальни? – осведомился фараон, воинственно помахивая чайной ложечкой.

– Они их не покидали, – возразил Тэлбот. – Можно сказать, что на свой лад жертвы все еще там.

– Живые? – придирчиво осведомился фараон.

– Безусловно.

Фараон скривился.

– Признайтесь честно, Тэлбот, – недовольно потребовал он, – зачем я вам нужен? Вы и сами неплохо поработали.

– Чтобы найти материальный носитель проклятия, – ответил Тэлбот. – Я не могу его определить. Он точно в доме, но я не могу уловить даже приблизительно, где он и что собой представляет. Вероятнее всего, этот предмет был привезен откуда-то с Востока. Предположительно из Китая – я ощутил проклятие намного сильнее, когда дотронулся до фарфоровой фигурки. Но определить, где источник проклятия, я не смогу – даже если перетрогаю всю коллекцию лорда Эшвуда. На это у меня ни сил, ни знаний не хватит.

– А вот тут вы правы, Тэлбот, правы, – почти промурлыкал фараон. – Древности и редкости оставьте старому антиквару.

Тэлбот склонил голову в знак почтения.

– Хорошо, джентльмены, – внезапно согласился фараон. – Я поеду с вами.

Насколько Патрик успел понять древнеегипетского проходимца, его последняя фраза означала: «Имейте в виду, экипаж нанимаете вы».

На сей раз объясняться пришлось не с леди, а с лордом Эшвудом, и это оказалось не в пример труднее. Найти сколько-нибудь правдоподобную причину показать пресловутую коллекцию не только частному сыщику, но еще и его невесть откуда взявшемуся коллеге, а заодно и подозрительному антиквару, оказалось почти невозможно.

– Мы предполагаем, что исчезновение ваших сыновей может быть связано с вашей коллекцией, – кое-как выкрутился Патрик.

Хорошо сказано. Главное, чистая правда. И ни слова о проклятии – в которое лорд Эшвуд все равно не поверит.

– В самом деле? – усомнился сэр Генри. – И каким же образом, позвольте узнать?

– Именно это нам и предстоит выяснить, – безмятежно сообщил Досси.

Ушлый фараон развлекался вовсю и никоим образом не собирался облегчать Патрику уговоры.

Сэр Генри нахмурился.

– Если вы полагаете, что я впущу в свой дом под вымышленным предлогом…

– Генри, – тихо и с силой произнесла леди Фрэнсис.

Лорд Эшвуд замолк так резко, словно его ударили по губам.

– Если бы ради возвращения наших мальчиков, – сказала леди Фрэнсис, не повышая голоса, – мне предложили впустить в дом эскадрон страусов верхом на верблюдах, я бы впустила и страусов, и верблюдов. И даже слонов.

И сэр Генри сдался.

– Хорошо, – произнес он, грузно вставая. – Пойдемте, джентльмены.

Коллекция расползлась во всему дому. Блюда, вазы, фигурки, шкатулки и прочие безделушки попадались на каждом шагу. Тэлбот иногда дотрагивался до них, иногда скользил по ним безразличным взглядом, а иногда и вовсе не удостаивал внимания. Фараон, напротив, вел себя, как и подобает антиквару, – рассматривал каждую вещицу, ощупывал, выискивал возможные изъяны, то и дело что-то бормоча себе под нос. Патрик мог бы поклясться, что несносный Досси вовсе не проклятие ищет, а попросту любуется, раз уж ему случай предоставился.

Все переменилось, когда перед гостями распахнулась дверь в святая святых – туда, где на специальных полках и полочках томились под стеклом лучшие экспонаты коллекции.

Они были прекрасны. Несбыточная мечта о совершенстве оделась фарфоровой, нефритовой, яшмовой плотью, растеклась тушью по бумаге, засияла перламутром, зашелестела шелком. Любой мало-мальски сведущий антиквар душу бы продал за право полюбоваться этой красотой и умер бы с умиленной улыбкой на устах. Вот только Досси не спешил ни умирать, ни умиляться.

– Так-так-так, – проскрипел фараон, – и что тут у нас?

Он бочком подобрался к одной из витрин и открыл ее.

– Ну как же интересно… – выдал он, впиваясь цепким взглядом в странный предмет.

Поначалу Патрик принял его за шкатулку – но шкатулки должны открываться, а эта вещь была цельной, без малейших признаков крышки или замка. Назначение ее было непонятным – но для чего-то она, несомненно, предназначалась. Слишком много мастерства было вложено в это изделие, чтобы предположить в нем бессмысленную шутку. Даже если оно больше всего походит на фарфоровый кирпич со скругленными углами и темно-красной цветочной росписью.

– Очаровательно, – изрек фараон. – Восхитительно. Беспрецедентно. И давно вы спите в шкафу, милорд?

Если до сих пор лорд Эшвуд мог только предполагать, что антиквар повредился в рассудке, то его вопрос уничтожил любые сомнения на сей счет.

– Мистер Дикинсон, – осторожно поинтересовался сэр Генри, – что заставляет вас так думать?

– Логика, – отрезал фараон. – Если я вижу, что подушка лежит в шкафу, а не в постели, вывод напрашивается сам собой.

– Подушка? – удивился Патрик. – Это?!

Фараон обернулся к нему.

– Именно так, молодой человек. Это изголовье.

– Для Китая это обычное дело, – пояснил лорд Эшвуд. Он решил относиться к словам антиквара, как к эксцентричной выходке, не более того, но это не помогало ему унять раздражение.

– Я бы не сказал, – возразил фараон. – Не думаю, что в Китае найдется еще хоть одно такое изголовье – или хоть один китаец, который осмелится на нем заснуть. Я удивлен, что оно и вообще существует. Впрочем, я и в этом не уверен.

– Но ведь вы держите его в руках! – запротестовал Патрик.

– Разумеется. – Фараон щелкнул ногтем по фарфору и с отсутствующим видом прислушался к звуку. – Дело в том, что этот предмет не может существовать. Это очень древняя вещь. Старше любого фарфора, который вы могли видеть. Другой состав, другая температура спекания. Сейчас так не делают. Секрет утерян. Но даже и тогда из такого фарфора никто не делал повседневной утвари. Только ритуальную. Вам это что-то говорит, сэр Генри? Нет? А ведь вы – знаток. И вам должно быть известно: сейчас никто не делает такого фарфора – а тогда никто не пользовался для росписи пигментом «чи-ин». Его просто не знали. На тогдашних изделиях не может быть рисунка цвета «бычьей крови». И уж точно ни тогда, ни потом никто не изображал на фарфоре опиумный мак.

– Вы хотите сказать, что это подделка? – выдавил сэр Генри.

Фараон наградил его уничтожающим взглядом.

– Несуществующее не может быть поддельным. А этот предмет не существует в обычном смысле слова. Он создан сразу в нескольких временах – и ни в одном из них. Откуда он у вас?

– Это подарок, – ответил сэр Генри, не очень понимая, с какой стати он отчитывается перед этим странным и неприятным гостем.

– Подарок, – протянул фараон таким тоном, что становилось ясно – сэру Генри он не поверил ни на йоту. – Скажите, милорд, вам доводилось слышать о людях, уснувших на волшебном изголовье?

– Что все это значит?! – запоздало возмутился лорд Эшвуд.

– Это значит, – произнес до сих пор молчавший Тэлбот, – что нам необходимо оставить на ночь в спальне одного из ваших сыновей этот предмет. Можете не опасаться за его сохранность. Мы будем караулить его неотлучно.

Трудно сказать, почему сэр Генри дал свое дозволение. Возможно, он принял спутников Патрика за опасных сумасшедших, которым лучше не перечить. А возможно, ощутил в их мнимом безумии странную и страшную истину.

– Скажите, – промолвил он почти умоляюще перед тем, как выйти из спальни Алека, оставив там своих гостей. – Мои мальчики… они хотя бы живы?

– Да, – без колебаний ответил Тэлбот.

Сэр Генри вздохнул и тихо закрыл за собой дверь.

– Это ненадолго, – сухо сказал фараон, когда шаги лорда Эшвуда окончательно затихли. – Волшебные изголовья – существа с норовом. Человек за полчаса сна целую жизнь проживает, а то и не одну. Мы не знаем, как течет время для Эшвудов в их сновидении.

– Но ведь они не спали на этом изголовье, – удивился Патрик.

– Это не обязательно, – поморщился фараон. – Довольно и того, что лорд Эшвуд сам принес это создание в свой дом. Обычное волшебное изголовье мирно лежало бы под стеклом. Но это изголовье проклято. Ему понадобилось не так уж и много усилий, чтобы подчинить себе весь дом. Для Рональда и Алека любая подушка была частью проклятия. А вот вам, Шенахан, придется спать именно на этом изголовье.

– Зачем? – ахнул Патрик.

– Чтобы вернуть исчезнувших, – объяснил Тэлбот. – Вы не Эшвуд, проклятие не имеет к вам отношения. Просто заснуть в этом доме и даже в этой спальне недостаточно.

Патрик поежился. Исчезать из-под одеяла ему не хотелось. Но выхода не было.

– Вы уверены, что я справлюсь? – помолчав, спросил он.

– Если кто и справится, так только вы, – уверенно произнес Тэлбот. – Сэр Генри не сможет вернуть сыновей. Проклятие проглотит его и не поперхнется. Поэтому мы даже и не пытались ему предлагать. А меня или Досси изголовье вообще не пропустит.

– А меня пропустит?

– Вас – да. Шенахан, я вампир, мы спим не так, как люди. Наш сон… поверьте, у него иная природа. Я вообще не смогу войти вслед за Эшвудами.

– А я мог бы, – сказал Тэлбот. – Но не для того, чтобы вернуть Рональда и Алека, а чтобы их убить. Я ведь убийца вампиров, не забывайте. И там, куда приведет меня сон, я буду только убийцей.

– А кем буду я?

– Самим собой, – неожиданно улыбнулся Тэлбот. – Вы ведь детектив. Искатель истины во имя справедливости.

– Что я должен буду сделать? – произнес Патрик, стараясь говорить твердо.

Все-таки ему было страшно. До сих пор нелегкая заносила его в трущобы и особняки, в притоны и министерства, иногда это бывало опасно, иногда – противно. Однако в такую переделку он еще не попадал ни разу.

– Искать Эшвудов, – очень серьезно сказал Тэлбот. – И учтите, что это будет нелегко. Их фотокарточки вам не помогут. Они могут выглядеть как угодно.

– А для этого, – подхватил фараон, покуда Патрик молча переваривал неожиданные сведения, – вам надо будет лечь и уснуть. Не скажу, что это полностью безопасно. Но проклятие нацелено не на вас. По крайней мере, из нашего мира вы не исчезнете. Это Эшвудов проклятие утащило вместе с телом через черный ход – а вы войдете в главную дверь.

Патрик сосредоточенно разглядывал каминную полку. Фарфоровые безделушки на ней больше не казались забавными.

– На вашем месте я бы тоже боялся, – признался Тэлбот. – Это естественно. Однако постарайтесь не думать о своем страхе, когда будете засыпать. Он может привести вас неверным путем. Думайте о том, что вы хотите спасти невинных и восстановить правильный порядок вещей.

– Постараюсь, – кивнул Патрик. – Есть еще что-нибудь, что я должен знать?

В течение двух ближайших часов Тэлбот и фараон наперебой пичкали его всевозможными познаниями и рассуждениями. Патрик узнал о Китае едва ли не больше, чем обо всех тонкостях собственной профессии, вдоволь наслушался соображений о природе и причинах проклятия, и когда фараон объявил, что пора засыпать, был почти рад, что пытка информацией наконец-то завершилась. Он был так заморочен, что сил бояться уже не оставалось. Не для того ли Тэлбот с фараоном и затеяли этот разговор? Если Патрик чего и опасался сейчас, так разве того, что не сможет уснуть.

– И как на этом спать? – с сомнением произнес Патрик, дотрагиваясь до холодного фарфора.

– Без снотворного, – отрезал фараон. – Никакого лауданума. Вообще никаких производных опия. Просто ложитесь и засыпайте.

Патрик послушно опустил голову на твердую поверхность.

– Жестко, – вздохнул он.

– Если хотите, могу спеть колыбельную, – предложил фараон.

Патрик представил себе поющего Досси и вздрогнул.

– Какую колыбельную? – жалобно спросил он.

– Древнеегипетскую, естественно, – хладнокровно заявил фараон.

Нет уж, спасибо. Еще приснится, чего доброго…

– Не думаю, что это мне поможет, – возразил Патрик, старательно елозя щекой по фарфору в попытке устроиться поудобнее. – Мне же все-таки не в Древнем Египте искать предстоит. Вот если только китайскую…

И тут Тэлбот запел.

Слова незнакомого языка обступали со всех сторон, обволакивали, таяли в воздухе… – нет, они сами были воздухом, и Патрик вдыхал их. «Ах да, Тэлбот ведь бывал в Китае», – успел подумать он прежде, чем сон крепко сомкнул его веки.

Когда Патрик проснулся, в спальне Алека он был один. Солнечный свет настойчиво пытался пробиться сквозь шелковые занавеси. Фарфоровый божок безмятежно улыбался с каминной полки.

Не получилось.

Патрик снова прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. А главное, чтобы изгнать подлое отчаяние пополам с облегчением. Ничего еще не закончено. Если нужно, он будет пытаться снова. И снова. И еще раз.

– Господин судья! Ваша светлость! Господин судья!

Женский голос был таким пронзительным, что Патрик поневоле открыл глаза.

Более британской физиономии Патрик в жизни не видывал. К тому же девица была белобрысая и в конопушках. Однако одета она была, как китаянка… ну, или нарисованные китаянки на свитках и вазах из коллекции сэра Генри были одеты именно так.

– Ваша светлость!

Ни светлостью, ни судьей Патрик не бывал отродясь, но поскольку в спальне никого, кроме него, не наблюдалось, вывод напрашивался однозначный.

– Господин судья, ваш завтрак уже готов. И вода для умывания. Что желаете?

– Умыться, – принял решение Патрик и откинул одеяло.

Только теперь он сообразил, что девица говорит на незнакомом ему языке, а сам он не только понимает, но и отвечает ей на том же чужом наречии. Все верно – ведь это сон, а во сне возможно всякое…

Во время умывания Патрик взглянул на себя в зеркало – и не слишком удивился, увидев там совершенно незнакомого китайца с длинными тонкими усами и редкой бородкой.

Они могут выглядеть как угодно.

Поправка, Тэлбот, – я тоже. И не только я. Это сон, а во сне все может выглядеть как угодно.

Продолжая выглядеть как угодно, Патрик приступил к завтраку. Это оказалось неожиданно нелегким делом, и не потому, что ирландец не знал, чем это все едят – вилкой, ясное дело, вот же она! – а потому, что не всегда мог понять, какие из этих блюд съедобны. Пришлось довольствоваться чашкой риса и парой маринованных слив: все остальное выглядело слишком странно. В реальности Патрик, вероятно, все же попробовал бы неведомую снедь, но во сне он не хотел рисковать.

Впрочем, настоящие мытарства наступили, когда Патрик принялся облачаться в одежды китайского судьи. Он ведь понятия не имел, как это все надевается и затягивается! По счастью, на стене обнаружился свиток с изображением какого-то божества, одетого, как чиновник. Сообразуясь с этой картиной, Патрик и придал себе подобающий вид. Упихивая волосы под черную шапку с «крылышками», он едва удержался от смеха: Тэлбот рассказывал вчера, что какой-то из императоров повелел сделать эти «крылышки» чуть ли не в пару футов длиной, чтобы не давать чиновникам перешептываться между собой. Мол, нечего болтать о постороннем, когда должно слушать императорскую речь с надлежащим тщанием.

– Ваша светлость, кэб подан!

Кэбом, разумеется, оказался паланкин. Сопровождающий его стражник, в противоположность служанке, с лица был китаец китайцем, зато сон обрядил его в форму британского «бобби», только при алебарде. Патрика так и подмывало назвать его констеблем.

Вздохнув, Шенахан полез в переносную коробку. О, теперь он в полной мере понимал несчастных чертиков на пружинке, которых упрятывают в шкатулки с сюрпризом! И неудивительно, что бедолаги выскакивают прямо в нос неосторожному, который откроет шкатулку. Патрик бы тоже выскочил из своего заключения – вот только крышку никто открывать не собирался. Единственное отличие от чертика, которое отчасти утешало Патрика, – он хотя бы мог смотреть в окошко.

А посмотреть было на что.

Лондонский Биг-Бен горделиво вздымался над облепившими его домиками-фанзами. Одинокая пагода, приткнувшаяся у дороги, выглядела и вполовину не так импозантно. Буддийский бонза учтиво поклонился проезжающему мимо судье, приподняв котелок и зажав под мышкой зонтик.

Мимо сновал разнообразный люд в совершенно невероятных одеяниях. Из-под расшитого утками-мандаринками халата вызывающе торчали белоснежные манжеты с запонками и крахмальный воротничок. Дама в бальном платье с турнюром и шлейфом семенила, покачиваясь, кокетливо выставляя то и дело крохотную ножку в «лотосовой» туфельке. Рыжий парень с мрачной физиономией лондонского докера щеголял огромной туго заплетенной косой.

Постепенно встречных становилось все меньше; городские виды сменились прямоугольниками рисовых полей. Кое-где на них трудились люди, но Патрик издалека не мог разглядеть, как они выглядят и что делают.

Внезапно где-то совсем рядом раздались вопли и звуки ударов. Патрик высунулся из паланкина едва ли не до пояса, опасно накренив переносной короб. Носильщики мигом остановились и опустили паланкин на землю.

– Что здесь происходит? – спросил Патрик.

– Дорожные работы, – с готовностью пояснил стражник-констебль.

Дорожные работы? Здесь? На рисовом поле?! И все же стражник был прав. Присмотревшись, Шенахан увидел, что в руках у работников не рассада, не серпы для жатвы, а шпалы. Люди сноровисто укладывали их прямо посреди поля. Шпалы приминали собой не только нежные ростки риса, но и воду, она прогибалась под их тяжестью.

– Кто распорядился? – отрывисто спросил Патрик, вылезая из паланкина.

Стражник принялся докладывать, но Патрик понял, что ему нет никакого дела до имени идиота, мановением кисти проложившего рельсовый путь через поле.

– Убрать все это, – распорядился он. – Нечего Небеса гневить. Проведите путь вдоль дороги.

Люди заголосили хвалы мудрому судье, кланяясь с привычной сноровкой. Патрику сделалось нехорошо. Да что же тут за безобразия творятся…

Снова послышались крики и удары, перемежаемые бранью. Патрик обернулся. На краю поля стояли на коленях двое тощих работников. Дюжий надсмотрщик поочередно лупил их палкой.

– Прекратить бесчинство! – рявкнул Патрик. – Немедленно!

Надсмотрщик, до этой минуты слишком поглощенный своим занятием, чтобы обращать внимание еще на что-нибудь, оглянулся, ахнул и заторопился к паланкину, старательно кланяясь на ходу.

– Что это значит? – сурово вопросил Патрик, дернув подбородком в сторону тощих парней. – В чем они провинились?

– Так что сбежать хотели, ваш-свесссь, – ответил надсмотрщик с таким густым простонародным выговором, что Патрик понимал его с трудом. – Лодыри как есть, лежебоки. А сегодня еще и сбежать хотели. А дорожная повинность, она на всех дадена…

– Ко мне, – перебил его Патрик, не дослушав. – Обоих.

Надсмотрщик развернулся с поклоном и быстро зарысил обратно.

– Эй, вы, двое! К судье, оба! Да поторапливайтесь, черепашьи головы!

Несчастные кое-как встали и, спотыкаясь на каждом шагу, поплелись к паланкину.

– Кланяйтесь господину судье! Кланяйтесь, недоумки! – злобно шипел им вслед надсмотрщик.

Тощие парни послушно завалились носом в землю, явив Патрику голые спины, сплошь покрытые кровоподтеками.

– Поднимитесь, – велел Патрик.

Парни выполнили распоряжение, испуганно глядя на высокое начальство – уж оно-то может обрушить на них такие кары, о каких обычный надсмотрщик и помыслить не смеет.

– Кто такие? – спросил Патрик – и не успел еще вопрос слететь с его уст, как он с несомненностью понял ответ.

Они могут выглядеть как угодно?

Разумеется.

Но в соответствии с логикой сна.

А она оказалась безжалостной.

Морок не пощадил юных Эшвудов.

В их лицах не было ничего английского. Самые настоящие китайцы. А вот выражение этих лиц выдавало в них чужаков. Они исполнены страха и отчаяния – но не того, что въедается в плоть и кровь сызмала от жизни в нищете и унижении, а свежего, острого. Руки, непривычные к труду, содраны до голого мяса. Нежная кожа до волдырей обгорела на палящем солнце. Щеки запали, губы обветрились и потрескались.

Патрик знал, что не ошибается.

– М-ммое ничтожное имя… – начал было неверным голосом старший из двоих.

– Рональд, – тихо, почти шепотом произнес Патрик, и юноша вздрогнул. – Алек.

Опуская голову на фарфоровое изголовье, Шенахан еще не знал, что он будет делать, когда найдет затерянных в сновидении Эшвудов. А теперь, когда он отыскал их, догадка вела его единственно верным путем.

Он положил руки на плечи Рональда и Алека.

– Просыпайтесь, – велел он.

И открыл глаза.

В спальне было темно. На каминной полке горела свеча, зажженная фараоном незадолго до того, как Тэлбот начал петь. А сейчас он заканчивал колыбельную – и Патрик вновь не понимал ни слова.

Он лежал на кровати, ощущая щекой твердый холод фарфора.

А на полу возле постели сидели Рональд и Алек – чумазые, заплаканные, всклокоченные.

– Три минуты, – констатировал фараон. – Вы всегда так быстро спите, Шенахан?

Трудно верить в сверхъестественное, когда о нем разглагольствует светский хлыщ, помахивая тросточкой. Но когда оно оставляет следы на теле исчезнувших и чудом возвращенных сыновей, приходится поверить.

Лорд Эшвуд поверил.

– Что же мне теперь делать? – тихо и безнадежно спросил он.

– Вернуть украденное, – без колебаний ответил Патрик. – И я не только об изголовье говорю.

Единственным свидетелем разговора был Досси. Леди Фрэнсис под присмотром Тэлбота увезла наспех умытых и накормленных сыновей к доктору Мортимеру: хотя и измученные донельзя, Рональд и Алек до нервического припадка боялись уснуть, и уж точно никакая сила не заставила бы их сомкнуть глаза в ставшем ловушкой родном доме.

– Отослать вашу коллекцию назад, и немедленно. Иначе Бобби станет следующим, а потом и вы.

– Имейте в виду, – скучным голосом произнес фараон, – попытка покинуть дом вам не поможет. Теперь уже не поможет. У ваших старших сыновей в запасе разве что несколько дней. У вас и того нет.

Прежний лорд Эшвуд разнес бы Патрика и Досси в пух и прах. Нынешний смолчал.

– Вы сказали, что это подарок, – напомнил Патрик, кончиками пальцев коснувшись темно-красных маков на изголовье. – Но это в лучшем случае взятка. А после того, как вы увезли эти вещи в Англию, – кража.

– Вы никогда не слышали об истреблении девяти поколений? – буднично осведомился фараон. – Казнили всех родственников по вертикальной линии – родителей, дедов, всю их родню, даже двоюродную, – с семьями, заметьте. Всех по нисходящей линии, кроме совсем уж сущих младенцев. Всех по боковой линии – братьев, сестер, и опять-таки с семьями. Ну, и самого виновника, разумеется. Такой казни подвергали за десять тягчайших преступлений. Ущерб императорским храмам и святыням считается вторым по степени тяжести. Он вредит императору и нарушает гармонию Земли и Неба, а это подвергает опасности всю страну. Кража ритуальной утвари нарушает эту гармонию, не сомневайтесь. Я вижу в вашей коллекции много таких предметов. И в особенности это изголовье. Оно ведь не могло принадлежать кому попало. Слишком страшной силой оно обладает. Что вы сделали, чтобы его заполучить?

Лорд Эшвуд опустил голову.

– Но ведь ученые иногда… – бормотнул он беспомощно и жалко.

– Ученые? – жестко переспросил Патрик. – Разве вы привезли эти вещи в дар музею или университету?

– Вы привезли их для себя, – вздохнул фараон. – И проклятие настигло вас. Не огорчайтесь, милорд, не вы первый, не вы последний. Просто вам не повезло. Вы нарвались на древнее волшебство – а оно не желает знать ни отговорок, ни оправданий.

– Я отошлю коллекцию, – хрипло сказал сэр Генри. – Это поможет?

– Да, – ответил Патрик. – А теперь разрешите откланяться.

– Просто не понимаю, чем некоторые люди думают, – бухтел фараон по обратной дороге. – Это же догадаться надо – красть ритуальные предметы!

– А как насчет ритуальных предметов из вашей гробницы? – поддел его Патрик.

– Не забывайтесь, молодой человек! – возмутился фараон. – В конце концов, это была моя гробница!

Эйлин О’Коннор

Храм одного

Когда стало ясно, что мы застряли в этих богом проклятых болотах, капитан раздал остатки продовольствия и произнес краткую речь. Я бы лучше запомнил, о чем она, если бы не пытался в это время отцепить от ляжки пиявку толщиной с чубук моей трубки. Но если судить по приободрившимся солдатам, капитану удалось вдохнуть в них боевой дух.

Шел двадцать четвертый день нашего похода. Там, впереди, за болотами, где густая вода и жидкая земля смешались в похлебку почище капустного броуза, похлебку, в которой мы бурлили вот уже две недели, и господня кухарка помешивала наш отряд вместе с остальными ингредиентами этого адского варева, там, где болезненные рассветы были неотличимы от закатов, а ночи обрушивались внезапно, будто сверзившийся со скалы камень, и придавливали своей тяжестью так, что нечем было дышать, там, где деревья с ядовитыми корнями наконец расступались, а склизкая тропа выводила на твердую дорогу, нас ждал храм Одного.

Откуда я это знаю? Потому что под пытками не лжет никто, даже байдо-шини.

Тут надо пояснить, что они напали первыми.

После того, как мы разбили Сираджа-уд-Даула, казалось, нам не будет препятствий на этом континенте. К югу от реки Сатледж отныне правила Ост-Индская компания. Приказ отправляться на восток пришел тогда, когда отряд уже начал скучать, и сердца наши вспыхнули ликованием.

Богатство!

Слава!

В конце концов, мы жаждали принести пользу своей стране!

Отряд в восемьдесят пять человек выдвинулся из Чендеши и углубился в леса.

Я слышал шепотки, пророчившие, что в болотных землях белого человека ждет суровая кара. Местные косились на нас, как на прокаженных, – и молчали. В их взглядах, кроме страха, было что-то еще… Какое-то странное уклончивое чувство, исчезавшее, если вы смотрели им прямо в глаза. В то утро, когда мы покидали город, с улиц исчезли даже нищие. Нас сопровождала гнетущая тишина, словно мы уходили из местности, пораженной чумой.

Лишь позже я осознал, что чумными считали нас: с того самого мига, как новость о нашем выдвижении на восток разнеслась по окрестностям.

В первом же поселении от нас сбежали сипаи. Прекрасно обученные воины, сражавшиеся с нами плечом к плечу, исчезли в одну ночь, словно небесная корова языком слизнула. Трусливые сукины дети.

А на следующую ночь местные напали на оставшихся.

От их факелов ночь была яркой, как шкура тигра, и я видел все своими глазами. Этих безумцев было не больше дюжины. В руках они держали маленькие, с виду игрушечные копья, на острие которых поблескивала какая-то зеленая пакость с тошнотворным запахом. Представьте себе протухшую тину. Солдаты, которых они ранили… нет, не умирали. Они переходили на сторону байдо-шини.

Я не шучу, хотя многое отдал бы за то, чтобы все это оказалось дурной шуткой. Зеленая слизь проникала в их кровь, и глаза их становились как белый камень, изглоданный зубами северного ветра и облизанный ледяными языками воды. Они нападали на нас и убивали – ошеломленных, растерянных – одного за другим.

Спас нас капитан. Быстрее всех сообразив, что происходит, он заорал: «Прикончите их!» Такая свирепая ярость звучала в его голосе, что мы беспрекословно подчинились. Еще миг назад в моей голове бушевал пчелиный рой, а все потому, что мой боевой товарищ Захария Прайс стоял напротив меня с каменными мертвыми глазами и тянулся за ружьем. А потом я услышал рев капитана – и, не раздумывая, бросился на Прайса.

Смыкая пальцы на его шее, я был готов к тому, что почувствую холод и твердость скалы. Но его шея была шеей живого человека, и я задушил своего друга.

Когда рассвело, мы насчитали одиннадцать убитых байдо-шини. Семнадцать наших людей восхода так и не увидели.

– Счастье, что эти отродья не умеют стрелять из луков, – мрачно сказал капитан. – Тогда нам быстро пришел бы конец.

«Нет, не быстро, – подумал я. – Мы бы бродили с бесцветными глазами следом за байдо-шини и делали то же, что они, пока милосердная смерть не забрала бы нас одного за другим».

Один из нападавших остался в живых. Уверен, он горько пожалел об этом. Потому что капитан хотел знать, откуда воины взяли свой дьявольский зеленый состав, а когда капитан чего-то хотел, противостоять ему было очень трудно.

Что это за вещество, терпеливо спрашивал он.

Где вы его раздобыли?

Вы не могли сделать его сами.

Кто вам его дал?

И наконец, несчастный исторг из себя ответ. В храме, простонал он, в храме розовых болот.

Будь я проклят, если в этих болотах есть хоть капля розового цвета. Моя невеста носила розовый капор, и этот оттенок лепестков шиповника, зацветающего ранним летом, я никогда не забуду. Но капитан кивнул так, будто слова умирающего байдо-шини что-то говорили ему.

– Покажи. Покажи на карте.

И байдо-шини показал.

Жрец явился вечером того же дня. На голову нацепил рог из слоновой кости, в уши повесил миниатюрные бивни. Маленький, безбровый, с длинным лягушачьим ртом и совершенно гладкий, точно слепленный из грязи.

– У вас есть огненные шары, – сказал он. – И ружья. И машины, которые ломают деревья. И железные пузыри, способные подниматься в небеса. У нас есть только наши мы и наши боги.

Я бы послушал, что он предложит, но надо знать капитана. Кто-то из нас презирал местных. Кто-то считал байдо-шини людьми второго сорта. Капитан не держал их за людей вовсе. Кажется, даже к визжащим на лианах обезьянам он относился с большим уважением. Обезьяны представляли собой животных в чистом виде, были ясны и, если можно так выразиться, определены. Место их было понятно: на лианах. А байдо-шини находились на промежуточной стадии, уйдя от обезьян, но не добравшись до хомо сапиенсов.

Капитан был человеком ясных позиций.

– Пошел вон, – брезгливо сказал он.

Жрец стоял неподвижно, как кукла. Как глиняный болванчик с желтым рогом, растущим из макушки.

– Есть храмы многих богов. Есть храм Одного. Один больше, чем много.

– О чем щебечет это существо, Милтон? – небрежно осведомился капитан.

– Об арифметике, сэр.

– Не уверен, что они имеют о ней хоть какое-то представление. Но даже этот безмозглый бурдюк должен понимать, что десять пинков под зад чувствительнее, чем один.

Жрец внимательно посмотрел себе под ноги. Икры у него были в черных разводах, и я ухмыльнулся, соотнеся длинный рог на макушке и грязь на его коже. На войне вы быстро приучаетесь видеть курьезное во всем, даже если это вспоротое брюхо какого-нибудь бедолаги. Смерть – презабавнейшая штука, когда перестаешь отворачиваться от нее.

– Вы не должны идти в розовые болота, – сказал жрец, не поднимая взгляда. – Мы никогда не будим этого бога.

И вдруг заговорил очень быстро, умоляющим тоном. Ореховые глаза его блестели, бивни раскачивались в ушах, маленькие руки, сложенные лодочкой, порхали перед лицом. Казалось, он вошел в какой-то транс и пытался увести за собой и нас. Я улавливал из его бормотания, что никакой зеленой смеси в храме нет, что это колдовство, которое исчерпало силу и больше никогда не повторится, что храм пуст с того дня, как возник, что бог станет судить всякого, кто явится к нему…

Но с капитаном такие шутки не проходят.

– Милтон, скажите, чтоб убирался ко всем чертям.

Жрец понял и без моего перевода. Он попятился и вдруг остановился и сказал по-английски с ужасающим акцентом:

– Вы превратитесь в байдо-шини.

– Что?

– Байдо-шини, – твердо повторил он. От убежденности в его голосе мне на миг стало не по себе. – Тот, кого судит бог, перестает быть собой.

– То есть вы измажете нас своей вонючей дрянью, и у нас помутится в мозгах? – усмехнулся я.

Но этот гладкий чурбан медленно покачал головой.

– Нет. Великий Бай-Шин всегда оставляет выбор.

Он наклонился вперед, и серьги в его ушах закачались утвердительно: всегда, всегда, всегда.

Капитан снизошел до улыбки.

– Чтобы я по собственной воле перешел на сторону дикарей! Капрал, вы слышали?

Я рассмеялся – искренне и от души. Капитан из тех людей, чья сторона предопределена с рождения.

Меня не оставляло ощущение, что жрец смотрит на нас с затаенной жалостью. Но ведь это он пришел к нам с мольбой, а не мы к нему.

– Вы думаете, ваши боги будут вас защищать, – напоследок сказал он на своем чудовищном английском. – Но это люди защищают богов. Мы защищаем своих. Пока это так, они улыбаются нам.

И тут он сам улыбнулся. Зрелище было жутковатое: словно тыкву рассекли топором, и она пытается развалиться на две части. Потом эта щель, которую он считал своим ртом, опять сомкнулась, и жрец исчез.

Мы выступили на следующее утро. Не стану описывать наш поход. Скажу лишь, что лучше бы мы послушались эту рогатую обезьяну. Иногда мне казалось, будто мы попали в чей-то кошмар, и он все снится и снится какому-то помешанному, а мы все барахтаемся и барахтаемся в нем, точно мошки в прокисшей браге.

Поначалу мы ждали нападения местных. Я не верил, что племя откажется от затеи остановить нас на пути к храму. Однако день шел за днем, а воинов не было и следа.

К концу пути каждый из нас точно знал, отчего они не удосужились напасть. Потому что джунгли и болото убивали нас вернее.

Мне никогда не забыть наш путь. Ветви погибающих деревьев, грязные и вонючие, как лохмотья нищих. Сонная вода, мутная, точно глаза помешанной, с безумием в глубине черных зрачков. Когда лес закончился, перед нами растеклось болото. День, второй, третий… Мы шли и шли, но оно как будто двигалось вместе с нами. По вечерам мы находили местечко посуше, развешивали одежду на сучьях, тощих и пятнистых, как старческие руки. Все было мертво вокруг – и все полно жизни. Странной жизни, неведомой нам. По ночам доносились крики лягушек. Во всяком случае, когда рядовой Эштон попытался сбежать, я убедил его, что это лягушки, и с тех пор мы твердо стояли на этой версии.

Иногда в мои мысли приходила Иветт. Тогда я против воли начинал думать о ее коже, нежной и сияющей, как изнанка раковины. О ее голубых глазах. О ее платьях, ее комнате, о стрельчатых окнах ее дома, о вязе посреди поля, где мы встречались посреди цветущей люцерны… О запахе ее прекрасных волос.

Следующий день вываливал себя, как прогорклую кашу на тарелку, и от непрошеных воспоминаний не оставалось ничего, кроме ускользающего солнечного пятна на внутренней стороне века.

Две вещи ценил я всегда: твердость духа и верность слову. Если спросить солдат, кого они уважают, мое имя прозвучит сразу за капитанским. Нам был отдан приказ идти к храму – и я шел, вот и вся история. Жизнь проще, чем пытаются показать ее сочинители. Порой на ум мне приходили слова жреца. «Вы станете байдо-шини!» Я оглядывался на своих товарищей и видел хмурые исцарапанные рожи. В приличном обществе нас бы на порог отхожего места не пустили. Но вместе с тем я видел честь, бесстрашие, готовность умереть за великую страну; видел волю и праведную ненависть. В такие мгновения я отчетливо понимал, что никакая сила не сделает из меня байдо-шини, и дух мой ликовал. Мы ощущали себя острием империи, наконечником копья прогресса, брошенного в дремучие заросли невежества. Чудовище таилось в тех зарослях. Чудовищу надлежало быть мертвым.

На исходе двадцатого дня пути вода вокруг нас начала вскипать редкими пузырями. Много сюрпризов преподносило нам болото, но такого мы еще не видели. Отряд замер.

– Уж не собираются ли нас сварить как раков? – шепотом пробормотал я. Кое-кто из солдат нервно засмеялся.

Сперва пузыри были мелкими. Мы шли, а они негромко потрескивали вокруг. Но очень скоро каждый из них вырос с голову младенца. Грязевая пленка натягивалась, натягивалась – и, наконец, взрывалась, словно бы с натугой. Болото тяжело ахало, затихало, а затем все начиналось заново.

Капитан велел ускорить шаг, но мы все равно не успели. Пузыри все увеличивались и увеличивались в размерах, и когда они стали в половину человеческого роста, я увидел его.

Воина, стоящего внутри пузыря с занесенным копьем.

Я выстрелил прежде, чем кто-то успел сообразить, что происходит. Пузырь лопнул, птицы-падальщики взлетели с деревьев, оглашая небо тревожными воплями. А на месте воина осталась одна пустота.

И тотчас поверхность болота вспучилась и вытолкнула из своего чрева десятки пузырей. В каждом стоял байдо-шини. Кто-то ухмылялся, иные молча смотрели с непроницаемыми лицами.

– Не стрелять! – рявкнул капитан.

Он вглядывался в ближайшего байдо-шини, прищурившись. Я присмотрелся и узнал того, кто умер последним под пытками.

Мы стояли, окруженные мертвецами.

– Как они это делают? – прошептал кто-то.

– Призраки! – сипло отвечали ему.

Черт возьми, я не был уверен, что ответивший прав. Воины выглядели зримо, и чем больше раздувался пузырь, тем сильнее они напитывались жизнью. Я бы не удивился, если бы кто-то из них прорвал рукой пленку и выбрался наружу живой и невредимый.

– Что, если они вылупятся?..

– Не вылупятся, – хладнокровно возразил капитан. – Стреляйте.

Чпок! Чпок! Чпок! Пузыри взрывались на наших глазах, оставляя за собой лишь брызги и гладкие кратеры на поверхности болота. Никаких воинов в них не было.

Следующие четыре дня дались нам тяжелее, чем предыдущие двадцать. Мы входили в туман, расплывавшийся перед нами уродливыми гримасами, мы отстреливались от макак с обезумевшими красными глазами, блуждали по тропе, свивавшейся в кольцо. Хохот и плач сопровождали нас. Мы полагали, что привыкли к диким воплям неизвестных тварей.

А потом болота заговорили. Вокруг зазвучали детский плач и всхлипы, крики наших любимых, песни умерших. Я услышал нежный голос моей прекрасной Иветт, далекий, приглушенный, и пошел на этот голос, свернув с тропы, словно на пение сирены. Остальные последовали моему примеру. Болота плакали на тысячу голосов, и душа рвалась успокоить рыдающих.

Среди солдат был некий Фельтон. Фельтон был глух последние десять лет, после того как рядом с ним взорвалась бомба. Капитан приспособил для дела свисток, который слышал только Фельтон, и тот оборачивался на звук, а приказ читал по губам. Он был огромный, как медведь, и преданный, как дворняга. Капитан на свой страх и риск оставил его в отряде и этим снова спас нам жизнь.

Потому что он успел дунуть в свою свистульку, прежде чем сам слепо двинулся на зов болот. И Фельтон, который остался глух к их плачу, вытащил сперва его, а затем и всех остальных… кого успел. Трое наших товарищей навсегда сгинули в трясине. Очнувшись от морока, мы прошли с баграми в том месте, где их видели. С таким же успехом можно было вылавливать половником мясо из овощного бульона.

Не стану рассказывать об остальном. Наш отряд уменьшался изо дня в день. От усталости и отчаяния мы стали бесстрашны до безумия, и когда рано утром вокруг снова начали вздуваться пузыри, солдат по имени Брэд О‘Шоннел сунул в один из них голову. Как в приоткрытое окно, понимаете ли.

Пузырь лопнул, а вместе с ним лопнула и его башка. Обезглавленное тело покачнулось – и рухнуло в радостно хлюпнувшую трясину.

– Оно ему голову отрезало! Голову отрезало! – заорал Эштон.

В конце концов мы решили, что в пузыре сидела какая-то хищная местная тварь с зубастой пастью. И вот поди ж ты: эта мысль должна была здорово нас напугать. Водись в болоте подобные существа, они слопали бы нас быстрее, чем щелкнешь пальцами. Ан нет, мы приободрились и пошли дальше, перебрасываясь шуточками насчет безголового Брэда.

Отчаяние сделало нас весельчаками. И пускай это был юмор висельников, мы смеялись как дети, и капитан смеялся вместе с нами.

А на двадцать восьмой день пути тропа вывела нас к розовому болоту.

Мы встали на краю, не в силах вымолвить ни слова. Оно было цвета атласной ленты на шляпке юной девушки. Оно пузырилось и лопалось, как взбитые сливки на клубнике. Никогда я не видал подобной красоты. Словно облака, подкрашенные закатом, опустились на землю. Клянусь, мне хотелось упасть в эту нежнейшую пену, в ее пушистую мягкость, как в объятия любимой, и остаться там навсегда.

Меня остановил капитан. А вот Фельтона задержать не успел. Глухой солдат раскинул руки, прыгнул, улыбаясь радостно и широко, как дитя, навстречу розовой пене – и расплылся по ней алым пятном. Пятно недолго колебалось на поверхности, растекаясь все шире и шире, словно выплеснутое варенье, а затем смешалось с пеной и пропало навсегда.

Да, вот так погиб Фельтон. Господи, упокой его душу и выслушай то, что она не могла сказать при жизни.

Мы обошли розовое болото по широкой дуге. Нам оставалось совсем немного, и я уже стал надеяться, что все испытания позади. Но в десяти шагах от твердой земли под навесом деревьев я споткнулся, и взгляд мой коснулся поверхности болот.

Пену словно ветром сдуло. Под ней открылось ровное серебристое стекло, и в нем было то, чего я не хотел видеть.

Иветт в ее розовом капоре, лежащая посреди поля люцерны, с невидящим взглядом, устремленным в небеса, и землистыми пятнами на тонкой шее.

Я заставил себя закрыть глаза. Когда я разомкнул веки, зеркало исчезло бесследно. Но каждый из нашего отряда смотрел на розовое болото, и лица у них были как разинутый рот немого калеки, что тщится закричать – и не может.

Ты способен победить, сражаясь с чужими призраками. Но когда на бой выходят твои собственные, дела плохи.

– Пора идти! – хрипло сказал я.

Капитан первым овладел собой.

– Вперед! – скомандовал он. – Вон обезьяний храм!

Я непроизвольно шагнул вперед и за расступившимися деревьями увидел место, куда мы так стремились.

Храм разочаровал меня. Он был совсем невысок и сложен из тусклого серого камня. В расщелинах зеленела трава, по стенам вились лианы. Между двух колонн темнела арка входа.

На левой колонне были вырезаны звериные морды, с правой взирали человеческие лики. В одном из них мне почудилась физиономия жреца, и я вздрогнул. Предостережение снова всплыло в памяти. Но сколько я ни прислушивался к себе, не мог найти ничего похожего на готовность предать своих братьев. Мы потеряли многих, и путь наш – я понимал это ясно, оглядываясь назад, – был самоубийственным. Но разве это что-то меняло?

«Бай-Шин всегда оставляет выбор». Что ж, мой был сделан много лет назад.

Я поднял факел повыше и шагнул в арку.

Прохладная темнота объяла нас, а миг спустя разомкнула объятия. Отблески огня заплясали на золоте. Вокруг возвышались горы монет. Я никогда не видел столько – весь необъятный зал храма, казавшийся изнутри в десять раз больше, чем снаружи, был завален ими. Самое странное, что они не выглядели тусклыми. Словно армия обезьян только и делала, что полировала их с утра до ночи. Золото, золото, золото…

Святые боги! Если бы у меня было столько золота, Иветт никогда бы…

– Фальшивки! Все до единой!

Капитан прикусил монету, вторую, третью и показал мне следы от зубов на каждой. В воздухе сверкнул кругляш, я поймал его. Это была даже не медь. Какой-то мягкий материал, прежде никогда мне не встречавшийся.

Никакого зеленого зелья не было и в помине. Не знаю, что я ожидал найти, – чаны с варевом? Старух, трясущих скрюченными пальцами над отравой? «Колдовство», – сказал жрец. Если оно и творилось, то не в этом месте.

– Здесь сбоку коридор! – крикнул кто-то.

Ошеломленный и подавленный увиденным, я пошел на зов. Коридор показался мне норой, бесконечным лазом, уводящим под гору. Но ведь не было никакой горы за храмом! Мы шли вниз, из ответвлений тянуло влажным холодом, я искал глазами статуи и не находил, а какой местный храм без статуй? Но здесь стены были голыми, как брюхо червя. В какой момент они начали сжиматься и разжиматься? Не знаю. Я долго уговаривал себя, что это игра света, но когда в голове у меня помутилось окончательно, пришлось привалиться к стене.

«Храм Одного», – колотилось в голове.

Одного – кого? Бога? Что это за бог такой, чье имя не называют, чьими изображениями не украшены стены? Бог, которому приносят в жертву фальшивые монеты?

Не могу объяснить, как вышло так, что я остался один. Вдалеке слышались голоса, но иногда в них врывался женский смех. Откуда здесь женщины? И когда я решил, что нужно идти отдельно от своих?

Перед глазами тянулась мутная пелена, сам я словно погружался в ил. Что-то мягкое и теплое обхватывало меня со всех сторон, будто стены, наконец, сомкнулись возле моего тела и готовились протолкнуть внутрь… Внутрь чего?

Я догадывался.

Любой выбор тянет за собой следующие поступки, как закинутая в реку удочка цепляет на крючок тину, водоросли или старый башмак, а если повезет, то увесистую щуку. Говорят, каждое наше дело – камень в воде, от которого пойдут круги. Это неправда. Вы бросаете не камень, а удочку, и когда-нибудь вам придется вытащить ее и посмотреть, что на крючке.

Кажется, для меня этот час настал.

В конце перехода, где я оказался, тускло замерцал свет. Я поднялся, не чувствуя обволакивающих стен, и медленно пошел туда. Факел давно потух, я бросил его, и что-то прозвенело, когда он ударился об пол. Я больше не смотрел вниз. Здесь все было обманом, кроме того, что ждало меня в комнате с тусклым светом.

В глубине ее стоял человек. Он обернулся, и я узнал себя. Я стоял напротив меня, и лицо мое было печально.

– Ты – тот самый один? – спросил я, хотя уже понял ответ. Храм Одного: одного человека, одной души. Стоявший напротив знал про меня все, потому что он был мною. Я сам себе бог, и сам себе милость, и сам себе судия. В миг прозрения я осознал, что не может быть ничего страшнее, чем судить самого себя.

– Ты убил ее, – спокойно сказал он мне.

– Я убивал многих! – возразил я и не узнал собственного голоса. Можно оправдаться перед другими, но не перед собой. Она хотела бросить меня, моя Иветт, испугавшаяся однажды ярости в моих глазах. Влюбленный белокурый юноша покорил ее сердце, когда-то отданное мне, и она призналась в этом. Тогда я задушил ее, а сам бежал. Бежал долго и далеко, чтобы в конце концов оказаться в храме Одного.

Этот один – я.

– К чему ты приговариваешь себя? – спросил меня тот, второй. – Ты можешь быть к себе милосердным. Можешь быть жестоким. Любой твой выбор будет принят.

– Ты – Бай-Шин?

Он молча улыбнулся. Он ждал моего решения.

Я провел пальцами по пыльным стенам, удивляясь, что не слышу биения собственного сердца. Казалось, оно должно выскочить из груди. Но мне было спокойно и почти безразлично, словно я уже умер.

«К чему я приговариваю себя? – думал я. – К жизни? К смерти? К ужасам войны, которые быстро перестают быть ужасами и становятся лишь делом, не слишком приятным, довольно однообразным и весьма предсказуемым? Либо ты убиваешь, либо тебя убивают. Война – лишь концентрат жизни, который ты глотаешь, морщась и плюясь, за две куцых минуты вместо обычных отведенных полутора часов на ланч».

– Выбирай, – повторил он.

– Ни к чему, – покачал головой я. – Я ничего не выбираю для себя. Мой выбор был сделан много лет назад, когда я убил женщину, которую любил, и с тех пор вся моя жизнь свернулась в точку вокруг нее, смотрящей в небо посреди поля люцерны.

– Думаешь, ты искупил свою вину?

Я вновь покачал головой. Мне неведомо, что такое искупление. Все, что ты сделал, остается с тобой, и дурное и хорошее. Поступки – не карандаш, которым можно заштриховать предыдущий рисунок. Я убивал врагов, но спасал своих друзей и вовсе незнакомых мне людей. Однако даже если бы я уберег от истребления целую страну, это никак не отменяет того, что я совершил в местечке Дорсмит.

– Я отказываюсь выбирать.

Другой я улыбнулся:

– Что ж, это тоже выбор.

Факел вспыхнул, и я очутился среди своих. Коридор вел нас вокруг главной залы, и теперь мы приближались к выходу.

– Ничего тут нет, – сказал кто-то рядом со мной.

– Пустота, – поддержал другой.

Я обвел их взглядом, и сердце мое остановилось. Все эти люди были – я. Я смотрел на нашего капитана и видел себя. Я был погибший Фельтон, и когда мне открылось, что болото сделало с моим телом, я мстительно захохотал: кара была справедлива. Я был выживший Эштон и безголовый О‘Шоннел. В каждом из тех, кто окружал меня, я узнавал свои гнусные черты, и в миг озарения понял, что весь мой мир – это я и подобные мне. Ужас охватил меня, ибо в каждом я узнавал того, кто был ненавистен моему сердцу. Я готов был сражаться за них до тех пор, пока видел, насколько они другие. За подобных себе я сражаться не желал.

В глубине души я всегда знал, что заслуживаю смерти. Или, вернее сказать, не заслуживаю существования.

«Иди, – сказал мне голос Бай-Шина, – ты свободен».

Да, черт возьми, я был свободен в своем выборе.

И я вытащил нож.

Я сражался так ожесточенно, как можно сражаться только с тем, кого ненавидишь больше врага, – с самим собой.

* * *

…Да, сэр, восемнадцать. Он убил всех, кроме меня. Капитана? Одним из первых. Но он напал неожиданно, сэр! В него словно дьявол вселился! Он убивал нас так, словно мы были гнуснейшими отродьями, и я видел торжество в его глазах, клянусь вам! Все наши полегли за несколько минут, вокруг стояли крики и стоны, и воздух пах как на скотобойне. Да, мне удалось… Нет, по чистой случайности. Потом, когда я осмелился выползти, то нашел его неподалеку. Он лежал на берегу… Только медальон с прядью волос, больше ничего.

Что? Храм? Бог с вами, сэр, то есть простите, сэр, нет там никакого храма. Ничего там нет, кроме бесконечных болот. Никак нет, сэр, местные туда никогда не ходят. Они говорят, в болотах можно найти самого себя, а встретить себя – это худшее испытание для человека. Они говорят, только богу под силу выдержать встречу с самим собой.

Отчего? Никак нет, не знаю. Дикари, сэр, что с них взять.

Вячеслав Бакулин

Дом на болотах

Говорят, когда-то давно первые европейцы, покорившие этот край, узнали от цветных невольников легенду о Доме. Доме, что стоит на холме из гниющих листьев камыша посреди бездонного болота в непролазном лесу. Путь к тому Дому отмечают огромные черные лотосы, чей аромат смешивается с гнилостными испарениями, несущими лихорадку. Гигантские кошки-убийцы стерегут его, и у каждой на желтой шкуре столько пятен, сколько неосторожных глупцов нашли смерть в ее когтях. Лианы густо оплетают его крышу и колонны у входа, и каждая может ожить, впиться в неосторожную руку острыми клыками, сочащимися ядом. Невидимые птицы кричат там по ночам, точно духи грешников, рвущиеся из ада, и молочно-белые крокодилы с человечьими глазами выползают навстречу смуглокожим туземкам, до утра забывающим о свете истинной веры ради кощунственных обрядов. Там до самого утра глухо бьют барабаны, и в такт им пульсирует темное сердце джунглей, там вершатся дела, о которых не стоит знать белому человеку, если ему дороги жизнь и рассудок.

Первые белые хозяева этой земли были достаточно благоразумны для того, чтобы оставить цветным ночь, а болотам – их тайны. Но время шло, и вот далеко-далеко, в Старом Свете, один король небрежным росчерком пера передал часть своих заокеанских владений другому.

Новые хозяева были совсем иными. Они точно так же, как и прежние, расчищали место под свои дома и плантации, точно так же выращивали какао и табак, добывали каучук и благородный палисандр, разводили породистых коней и могучих быков. Но, в отличие от первых, они хотели – знать. Знать во что бы то ни стало. Знать все и обо всем. А узнав, решали раз и навсегда, способно ли это знание принести выгоду в дальнейшем. Ведь на их языке «выгода» и «смысл» происходили от одного слова.

Шли дни и складывались в года. Белые вырубали все больше лесов, прокладывали все больше дорог и строили все больше универсальных магазинов, церквей и казарм. Иногда вместо магазина или церкви появлялась больница или школа, но казармы были всегда. Они называли это – преобразованием. Они называли это – цивилизацией. Они называли это – прогрессом.

А годы шли, пока Губернатор этого края, наместник бога и короля, как он любил именовать себя между делом, не обнаружил однажды, что ему почти нечего больше преобразовывать. Осталось лишь болото. Болото было невыгодно, а значит – бессмысленно. Болото решено было осушить.

«Нельзя», – сказали цветные.

«Мы не пойдем», – сказали цветные.

«Только не туда», – сказали цветные.

Надо ли говорить, как разгневался Губернатор? Но и кнут, и колодки, и даже острые штыки солдат оказались бессильны. Более того, в воздухе, напоенном сладостным благоуханием цветов и плодов, вдруг отчетливо, точно тухлым мясом, запахло бунтом.

И тогда Управляющий Торговой компании, главный жрец Выгоды, единого истинного бога всех белых людей (что бы там ни говорили их священники), попросил разрешения попытаться.

Он собрал вожаков цветных и говорил с ними ласково, суля им благосклонность самого Губернатора, и щедрые кредиты в универсальных магазинах, и много-много прекрасного, крепкого виски.

– Чего вы боитесь? – спрашивал их Управляющий. – Разве у нас, ваших господ, нет огромных летающих машин, и плавающих машин, и машин, ездящих по рельсам? Машин стремительных и неукротимых, как дух белого человека? Железных машин с ужасными пушками, кошмарными пулеметами, жуткими бомбами? Ужели найдется что-то страшнее их?

– Это болото, – отвечали ему цветные, качая головами. – Ни одна железная машина белого человека не пролетит, не проплывет и не проедет туда. Палите из пушек, стреляйте из пулеметов, кидайте бомбы – ему все нипочем. Потому что там, в самой его середине, высится холм, а на холме стоит Дом. И до тех пор, пока он стоит, все хитрости белого человека бесполезны. А мертвым ни к чему благосклонность и кредиты. Даже виски – прекрасный, крепкий виски – им совсем ни к чему.

– Прекрасно! – возликовал Управляющий, ибо теперь он знал, что нужно делать.

– Прекрасно! – подтвердил Полковник королевской армии, полностью разделявший мысли Управляющего. Он собрал сотню своих лучших солдат, и дал им самое лучшее, самое современное, самое дорогое оружие, и поставил над ними самого лучшего своего офицера – краснорожего Майора, отчаянного рубаку, богохульника и пьяницу. Отряд ушел на болота с приказом найти проклятущий Дом и сровнять его с землей, а если надо, то и холм сровнять.

Ушел и не вернулся.

Когда всем белым стало понятно, что дальше ждать возвращения солдат бессмысленно, Епископ сказал:

– Что ж. Видимо, настал мой черед.

И он уже собрался было разжигать курильницы и расставлять свечи, но Губернатор остановил его.

– Нет, святой отец, – сказал он. – Раз и трезвый расчет, и скорострельная митральеза оказались бессильны, то спасти нас может только чудо.

– И имя тому чуду… – торжественно провозгласил Епископ, набрав в грудь побольше воздуха.

– Кондотьер, – прозвучало от входной двери в личные покои Губернатора, где сидели все первые лица колонии. – Вы можете звать меня Кондотьером.

О его происхождении ничего не было известно доподлинно, хотя молва приписывала ему князей в отцы и княгинь – в любовницы. Он сражался с дикарями всех оттенков кожи на всех континентах. Добывал золото и пушнину на севере, а алмазы и слоновую кость – на юге. Охотился на самых опасных зверей и людей. Усмирял мятежи и свергал правителей. Не верил ни в бога, ни в черта и не боялся ни черта, ни бога.

И вот он стоит перед ними: на голове исцарапанный пробковый шлем, на плече – крупнокалиберный карабин, на правом бедре – кобура с длинноствольным револьвером, на левом – тяжелый старинный палаш. Длинный узкий шрам змеится по левой щеке, теряясь в густой бороде a la Souvarov, а холодные серые глаза излучают спокойствие и уверенность.

– Итак, господа, что я должен сделать?

Губернатор, Управляющий, Полковник и Епископ, перебивая друг друга, рассказали ему о болоте и о Доме. За все то время, пока длился рассказ, Кондотьер не проронил ни слова. А выслушав, встал и объявил:

– Мне нужна неделя. Ровно через семь дней ждите меня с добрыми вестями. Если только…

– Если только? – в величайшем волнении переспросил Губернатор, но человек-легенда лишь усмехнулся, покачав головой, и зашагал в сторону болот.

* * *

Ни-че-го не понимаю!

Я еще раз пристально вглядываюсь в свое отражение. Поворачиваю голову то так, то эдак, приближаю лицо к зеркалу почти вплотную, едва не касаясь его кончиком носа. Потом, не выдержав, принимаюсь ощупывать левую скулу и щеку. Увы, пальцы подтверждают – мне не показалось. Он действительно исчез.

Но ведь так не бывает! Готов поклясться чем угодно, что вечером, перед сном… Не то чтобы я так уж им дорожил, но подобные отметины не должны пропадать сами собой, да еще за одну ночь. Это противоречит человеческой физиологии. Даже пошлому синяку или привычному для каждого мужчины порезу от бритвы нужно некоторое время, чтобы исчезнуть вот так, без следа…

Может, зеркало негодное? Кривое или вогнутое, вроде тех, что я видел в цирке мистера Барнума, в Америке…

В Америке? Разве я был в Америке?!

Медленно, с нажимом провожу по блестящей поверхности сверху вниз и морщусь от противного резкого скрипа. След от пальца – остался. Отражение – ничуть не изменилось. А его – как не было, так и нет. Просто шаманство какое-то, прости господи! Знать бы еще того шамана…

Воображаю, как будут смеяться друзья! То есть, разумеется, вслух не станут, и даже, вполне вероятно, вежливо посочувствуют моей очередной пропаже, но про себя… Впрочем, их вполне можно понять. Не каждый день ваш знакомый заявляет, что у него-де исчез шрам на лице. Еще вчера наличествовал, подлец, а сегодня – привет, шлите срочную депешу мистеру Пинкертону!

Очень хочется грязно выругаться. Громко и раскатисто, как старина Зеф Янссен, когда с его фургона слетело колесо, и…

Какое колесо? Какой Зеф Янссен? Кто это вообще такой?!

В смятенных чувствах я усаживаюсь в свое любимое кресло и тянусь за сигарой. Никак не могу прикурить – пальцы унизительно дрожат, роняя или ломая спички. Наконец, с четвертой попытки, цель достигнута. Глубоко затягиваюсь, откинувшись на спинку кресла, и закрываю глаза.

Сейчас-то еще ничего, попривык немного, а поначалу я здорово пугался от постоянного изменения всего и вся. Взять, к примеру, кресло, в котором я сейчас так уютно устроился. Вчера (если это и впрямь было вчера) оно было куда выше и, прямо скажем, неудобнее. Резное черное дерево, высокая прямая спинка, да и сидеть несколько жестковато. Сейчас же – пожалуйста: чуть ли не вдвое ниже, с изящно выгнутыми подлокотниками, обитое каким-то приятным на ощупь, одновременно мягким и упругим голубоватым материалом. Век бы не вставал… А освещение! Сперва это были самые настоящие факелы на стенах, будто в каком-то средневековом замке, но очень скоро их сменили канделябры и люстры со свечами, потом… как же это называла жена?.. ах да, газовыми рожками. А сейчас теплый желтый свет льется из стеклянного шара. Правда, для этого, если я ничего не путаю, надо нажать что-то на стене. Или повернуть…

Мне говорили, что всему виной тяжелая черепно-мозговая травма. То ли я откуда-то упал, то ли меня ранили на войне…

На войне? Я что, воевал?!

Вроде бы проблеск мысли: какие-то мечущиеся тени, разрывающий уши грохот, вспышка… Нет, не помню…

В общем, какова бы ни была причина, в моей бедной голове что-то нарушилось – на этом сходятся все, и я соглашаюсь. Именно нарушилось, и нарушилось, похоже, серьезно. Как иначе объяснить, что я не узнаю вещей, забываю даже самые простые бытовые навыки, а моих лучших друзей и родственников мне нужно представлять каждый день заново? Я бы, наверное, давно свыкся с мыслью о собственной неполноценности и спокойно доживал свой век тихим, безобидным инвалидом, благо, проживание мое очень комфортно и беззаботно. Если бы не одно «но».

Кроме вещей и обстановки меняюсь я сам, и пропавший шрам – это еще цветочки!

Как бы я ни относился к своей многострадальной голове, но кое-что в ней держится весьма прочно и незыблемо, если в моем состоянии вообще можно оперировать такими категориями. Поверьте, совсем недавно ваш покорный слуга был выше, значительно шире в плечах и без этой отвратительной сутулости. Вон то странное приспособление в углу, все забываю, как оно называется (еще бы, вчера его не было!). Совсем недавно мог запросто поднять эту штуку одной рукой. Сейчас этого не удастся сделать и двумя…

Докурив, я тушу остатки сигары в пепельнице и некоторое время раздумываю, не выпить ли бокал хереса, а то и чего покрепче. Алкоголь все здорово упрощает и помогает мириться с вывертами сознания. Опять же, после определенной дозы ты уже не столь уверен, действительно ли поменялся рисунок обоев в спальне, или это тебе только кажется. А когда отключаешься и, проснувшись наутро, не помнишь вообще ничегошеньки из того, что с тобой происходило вчера, этому есть нормальное объяснение. Все не так обидно.

С другой стороны, не слишком ли часто я стал прибегать к этой «анестезии»? Так ведь и спиться недолго.

Спускаюсь по лестнице на первый этаж. Куда я иду? В конюшню. Жена полагает, что конные прогулки по поместью для меня полезны, и я с ней не спорю. Она всегда все знает лучше, а я, к тому же, люблю лошадей.

Проходя по двору, я почти без удивления наблюдаю за очередной переменой внешнего вида нашего дома. Наверное, удивляться скоро я вообще разучусь. Это чувство у меня… черт, слово забыл… о! Атрофируется.

С некоторым трудом отодвинув в сторону массивную железную дверь конюшни – она опять другая, богом клянусь! – я сразу же чувствую резкий запах. Чем пахнет – непонятно. Не лошадьми. Не кожаной сбруей. Не сеном. Ощущение такое, будто за этой дверью то ли завод, то ли химическая лаборатория.

Ладно, чего уж там! Несколько раз энергично вдохнув и выдохнув, словно перед тем, как ринуться в горящий дом (откуда такие странные ассоциации?), вхожу внутрь.

Не может быть! Где мои лошади? И что это такое, во имя всех демонов ада?!

На каменном полу стоят совершенно неведомые мне механизмы на четырех толстых низких колесах. Более всего они похожи на паромобили, если вообразить паромобиль без емкости для воды, котла, горелки, топливного бака и собственно паровой машины. Для всего этого в низенькой, сплюснутой, закрытой со всех сторон коробке – как в нее забраться человеку, интересно знать? – просто нет места. В задумчивости обхожу вокруг ближайшую ко мне… э… повозку? ярко-красную и глянцевую, как кожица спелой вишни. Спереди, сзади и с боков в ее металлическом корпусе имеются окошки, но в помещении довольно темно, и, что там внутри, не больно-то разглядишь. Нагибаюсь, для устойчивости положив ладонь на крышу. И тут…

Гнусный, пронзительный и какой-то неживой звук, в котором смешались пароходный гудок, расстроенный кларнет и вопль попугая, многократно усиленные пустым пространством вокруг, бьет меня по ушам. Повторяется вновь и вновь с дьявольской ритмичностью, терзает слух. Мне удается выдержать не более минуты, после чего я самым постыдным образом пускаюсь в бегство, оставив дверь нараспашку. Скорее! Скорее прочь отсюда!

Сам не помню, как оказываюсь в своей комнате. Колет в боку, отчаянно колотится сердце, рубашка на спине и под мышками совершенно мокрая от пота.

– Милый! Что с тобой?

Оказывается, в комнате была жена. Стояла у окна, возможно, наблюдая, как я мечусь по двору, точно курица с отрубленной головой. Боже, какой стыд!

Я закрываю лицо ладонями и чувствую, как на мои плечи ложатся теплые, нежные руки.

– Ну-ну, успокойся, – приговаривает она. – Все хорошо, любимый, я рядом. Я с тобой. Не бойся. Должно быть, это опять приступ.

Киваю, всхлипывая, точно ребенок. А она гладит меня по спине, по волосам и приговаривает, словно заклинание:

– Все пройдет. Все скоро пройдет. Все-все-все…

Наконец, я чувствую, что в силах поднять на нее глаза.

– Итак, что произошло, дорогой?

– Я пошел в конюшню, а там…

В ее глубоких и бархатных, как тропическая ночь, карих глазах мелькает тень беспокойства:

– Прости, пожалуйста. Куда ты пошел?

– В к-конюшню… – запинаюсь от недоброго предчувствия. Как в воду глядел!

– Но у нас нет никакой конюшни, дорогой. Да и зачем она нам?

Страх, только что свернувшийся колючим клубком где-то на задворках души, тут же радостно лезет вперед, топорща иглы.

– Нет? Но как же… ведь я каждый день езжу верхом… ты же сама говорила…

– Тссс! – ее пальчик ложится на мои губы, мешая продолжить. – Приступ. Просто приступ. Я так и знала. Не бойся, сейчас я поцелую тебя в лоб, и все пройдет. Вот так. Вот так.

И она действительно целует меня. Снова и снова. В лоб. В виски. В скулы. В щеки. В губы. Легко… нежно… страстно… обжигающе… Мои руки смыкаются у нее за спиной, гладят, пальцы ищут пуговицы ее платья…

– У нас сегодня… не очень много времени… – шепчет она между поцелуями, увлекая меня на постель. – К ужину… обещали прийти Джон и Эмми… Ты же помнишь… Джона и Эмми, милый… правда?..

Я торопливо киваю, путаясь в рукавах рубашки. Сейчас я готов вспомнить что угодно, даже то, чего никогда не знал. Как, например, этих двоих. Но это не важно, не важно…

Когда я просыпаюсь, за окнами ночь. Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату льется лунный свет, серый пушистый ковер на полу кажется покрытым инеем.

«Какая глупая луна на этом глупом небосводе», – отчего-то приходит в голову стихотворная строчка. Разумеется, ее источник для меня загадка.

Следующая мысль: «Кто бы ни были Джон и Эмми, насчет ужина они явно передумали. Должно быть, заботятся о фигуре. А может…»

По коже словно пробегает поток холодного воздуха. Быстро поворачиваю голову. Уф! Нет, не померещилось. Вот она, моя радость, крепко спит рядом. Блестящий водопад волос струится по подушке – ярко-черное на ярко-белом. Очень красиво!

Некоторое время любуюсь, а потом тихонько выбираюсь из постели и начинаю одеваться, стараясь не шуметь. Какой там сон! Бодрость переполняет меня, настроение восхитительное, и даже очередные изменения фасона одежды и обстановки в комнате не могут его испортить. Как хорошо, что в мире есть эта восхитительная женщина! Как хорошо, что она любит меня, невзирая на все мои странности!

Перед тем, как обуться, я подхожу к зеркалу в углу комнаты, чтобы привести в порядок прическу, и гляжу в него даже с некоторым вызовом. Дескать, ну-с, многоуважаемое, чем ты меня еще удивишь?

Не может быть!

Мои волосы! Ведь они были длиной до плеч, а сейчас едва-едва доходят до ушей. И почему так плохо видно? Все словно затянуто легкой дымкой? А еще в отражении комнаты за спиной мне на миг кажется…

– Дорогая? Милая?

Нет. Не кажется.

Ноги – точно две негнущиеся деревянные колоды, но я все-таки делаю эти несколько шагов. Наклоняюсь над постелью, откидываю с любимого лица тяжелые, густые пряди.

Эхо разносит по спящему дому отчаянный крик. И причиной ему – не только то, что моя жена мертва.

Просто не могу позвать ее по имени…

…потому что я не помню ее имени…

…не помню ее лица…

Я ничего не помню!!!

Пячусь, не в силах повернуться к телу спиной, пока не утыкаюсь в дверь. Ладонь слепо шарит по ней, нащупывает ручку. Нажимаю и все так же спиной вперед вываливаюсь в коридор.

При мысли о том, что сейчас придется опять блуждать по совершенно незнакомым комнатам в совершенно незнакомом доме, где лежит совершенно незнакомая мне – мертваямертваямертвая – женщина, меня накрывает душное, колючее одеяло паники. Сгибаюсь в приступе рвоты, но спазмы лишь сдавливают пустой желудок. С трудом выпрямившись, вытираю рот рукавом. Глаза невидяще шарят вокруг. Куда бежать? Где спрятаться?

«Библиотека!» – озаряет голову спасительная мысль. Ну конечно! Мое любимое место в доме. Оно почти никогда не меняется и всегда находится в том же месте, на самом нижнем этаже (сколько бы их ни было), вторая дверь по левую руку. Скорее туда!

Несусь вниз по лестнице, судорожно цепляясь за перила, перепрыгивая через две ступеньки и стараясь не смотреть по сторонам. Кажется, внезапное нарушение четкости зрения может быть и во благо, как и отсутствие ботинок. Разумеется, я хотел бы положить конец своим мытарствам, но только не сломав себе шею на этой проклятой лестнице. Да будет ли ей когда-нибудь конец?! Уф!

Рывком распахиваю дверь в библиотеку и, оказавшись внутри, тут же задвигаю засов. Прекрасный, чудесный, широкий засов в надежных железных пазах. И сама дверь тоже замечательная: тяжелая, из цельного массива дерева, дополнительно укрепленная фигурными коваными накладками. Вот так! Я самый хитрый поросенок, мой дом из надежных кирпичей, и сколько ни дуй, сколько ни плюй, никакому волку сюда не добраться!

Теперь успокоиться, немного восстановить дыхание и осмотреться.

Хорошо. По крайней мере, на первый взгляд все по-прежнему. Ровные ряды книжных корешков в шкафах вдоль стен, в центре – широкий овальный стол и несколько стульев, в дальнем углу возле единственного окна – большущий декоративный глобус…

В этот момент раздается удар в дверь снаружи, а следом за ним – мужской голос, громкий, уверенный:

– Откройте, именем закона! Полиция!

Полиция! А где-то там, наверху, лежит в постели мертвая женщина! Я не знаю ее имени, не знаю, кто она, не знаю, отчего она умерла, но это совершенно неважно.

«Вы осуждены и будете оставаться в тюрьме, где находились до сих пор, и выйдете оттуда к месту казни, где будете повешены за шею, пока не умрете!» – гремит в моих ушах, заглушая грохот кулаков по двери.

Подбежав к окну, я рывком отдергиваю тяжелую штору. Луна издевательски подмигивает мне сквозь частую металлическую решетку. Прутья вделаны глубоко в камень, тряси не тряси – она даже не шевелится.

– В последний раз предлагаю вам сдаться! – звучит из коридора. И, через небольшую паузу, роковой приказ: – Ломайте!

Я затравленно оглядываю комнату-ловушку в поисках спасения. Увы, тут нет ни другого выхода, ни места, где можно спрятаться, ни ору…

Меч.

Медленно перевожу соскользнувший было взгляд обратно.

Странно, но я отчего-то не сомневаюсь: как бы ни играл со мной мой рассудок, этот меч в истертых ножнах висел тут всегда.

Игнорируя непрекращающиеся удары в дверь, я медленно, почти крадучись, подхожу ближе. Не удивлюсь, если меч сейчас исчезнет или превратится во что-нибудь другое. Даже подсознательно жду этого. Но нет, он висит как висел, словно бросая вызов окружающему меня безумию. А значит, только в нем мое спасение.

Подтащив к стене ближайший стул, я взбираюсь на него, от волнения и страха едва не упав. Протягиваю к мечу руки, тянусь изо всех сил.

Слишком высоко.

Из моего горла вырывается полурык-полустон. Глаза вновь лихорадочно обшаривают библиотеку, на этот раз – в поисках дополнительной подставки. Но кругом только шкафы с книгами. Книгами? Ну конечно!

Три пухлых тома ложатся на стул, один поверх другого. Я взгромождаюсь сверху, отчаянно балансируя. Вновь поднимаю руки и наконец-то снимаю тяжеленный клинок с крюков, на которых он покоится. Неловко спрыгиваю, с грохотом врезавшись боком в стол. В глазах на миг темнеет от резкой боли, но драгоценная добыча крепко прижата к груди. Конечно, смешно даже подумать, что я буду отбиваться старинным мечом от полицейских, когда они ворвутся сюда. Так зачем он мне? Покончить с собой?

И все же пальцы ложатся на рукоять.

Ощущение такое, будто из двери, раскрытой куда-нибудь на Юкон в середине февраля, меня обдувает ледяным ветром.

Непроизвольно вздрогнув, разжимаю пальцы и, по-прежнему не выпуская меча, зачем-то осматриваю себя.

Так-так, дружище-мозг, по-прежнему шалим? Но эту одежду – укороченные штаны для гольфа, длинные чулки, свитер «Fair Isle», под который надета белая рубашка с узким черным галстуком, я, кажется, уже носил когда-то раньше… Да и видеть снова стал так же хорошо, как и прежде.

Что-то щекочет мне шею. Я поднимаю руку.

Мои волосы вновь до плеч.

Это что, какая-то новая игра?

Ладонь вновь медленно ложится на рукоять. И снова – холодный ветер. И снова разжать пальцы, хотя этого почему-то совсем не хочется делать. Особенно если учесть, что теперь удары по двери явно наносятся топором – она содрогается, по ней во все стороны бегут трещины. Но поздно! На мне опять новая одежда: китель с накладными карманами, бриджи, кожаный пояс, портупея-патронташ через плечо…

По какому-то наитию я касаюсь кончиками пальцев левой щеки.

Шрам. Узкий длинный шрам, теряющийся нижним концом в густых бакенбардах.

Удары в измочаленную дверь как по волшебству прекращаются, когда я твердым шагом подхожу к ней, уверенно сжимая рукоять старого меча и ощущая с восторгом, как мое тренированное, сильное тело сладко трепещет в предвкушении доброй драки. Засов со скрежетом выходит из пазов.

За распахнутой дверью – лишь беспросветный мрак, наполненный странными звуками и запахами. В нем может таиться все что угодно. Но кто бы ни были вы, решившие встать у меня на пути нынче ночью, лучше откажитесь от этой затеи!

Миг спустя меня со всех сторон обступает тропический лес. Под моими босыми ногами негромко чавкает вода, в темноте светятся желтыми огоньками чьи-то глаза. Невидимый хищник негромко угрожающе рычит, и я, с издевательским хохотом, рычу ему в ответ, приглашающее взмахнув клинком. Делаю вперед шаг, другой, но зверь не принимает боя и бесшумно растворяется в ночи.

Я снова хохочу, запрокинув голову. Одинокая яркая звезда приветливо подмигивает мне сквозь прореху в сплошном переплетении ветвей. Расправив плечи, я громко запеваю:

We are a band of brothers

And native to the soil,

Fighting for our Liberty,

With treasure, blood and toil[5].

Не знаю, что ждет меня впереди, но я встречу это как истинный белый джентльмен, сын своего народа. И я ухожу в ночь, распевая во все горло и отбивая такт взмахами меча:

Hurrah! Hurrah!

For Southern rights hurrah!

Hurrah for the Bonnie Blue Flag

That bears a single star!

А за моей спиной скрываются в темноте очертания старого дома.

* * *

– Он не вернется, говорю вам!

– А я говорю – подождем!

– Мой бог! Неужели вы и вправду верите…

Дверь протяжно скрипит, разрезая последнюю фразу пополам. Четверо представительных господ вскакивают, с суеверным ужасом разглядывая ввалившегося в гостиную губернаторского особняка человека. С ног до головы его покрывает корка из дурно пахнущей грязи, он бос и оставляет на чисто вымытых полах черные следы.

Прихрамывая, человек подходит к столу, без спроса берет чей-то недопитый бокал и осушает его несколькими жадными глотками, а потом устало улыбается:

– Добрый вечер, господа! Вы, верно, заждались? Я уж и сам начал сомневаться, что поспею к сроку, а вот гляди ж ты!

Управляющий чувствует, что еще немного, и он потеряет сознание. Епископ трясущимися пальцами творит крестное знамение. Полковник, судорожно сглотнув, тщетно пытается расстегнуть ворот мундира, внезапно ставший чересчур тугим. Лишь Губернатор, наместник бога и короля, хоть и побледнев, держит себя в руках.

– Кондотьер, – медленно произносит он. – Все-таки я был прав.

– Вам удалось?

– Что с домом?

– Вы выполнили задание?

Три вопроса звучат почти одновременно. Человек, названный Кондотьером, невесело хмыкает и качает головой:

– Увы, господа, мне нечем вас порадовать. Скажу больше: я отказываюсь от вашего задания и искренне советую оставить этот Дом в покое. Живите так, как жили прежде, и…

Не договорив, он машет рукой и разворачивается, чтобы уйти.

– Вот! Что я вам говорил?! – хрипит Полковник, пытаясь скрыть за нарочитой грубостью страх. – Знаменитый Кондотьер! Великолепный! Неподражаемый! Непобедимый! Да вы только взгляните на него! Ведь он же перепугался до одури… ааа…

Столь странно оборвавшейся речи бравого вояки, разумеется, есть причина: длинная полоса острой стали в руке грязного оборванца. Ее кончик справился с упрямой пуговицей на воротнике щегольского мундира, и теперь едва-едва прикасается к коже на горле.

– Полковник, – в голосе Кондотьера, негромком, но кажущемся оглушительным во внезапно наступившей тишине, нет угрозы, только бесконечная усталость. – Знаете, Полковник… а ведь вы правы!

Александр и Людмила Белаш

Бог пустыни

При виде смуглой полунагой девушки Мельников подумал: «Фата-моргана. Перегрелся. Так и уйду в забытьи. Но хоть приятное виденье напоследок».

Адова жарища Калахари, жалкие остатки воды в канистре, третьи сутки безнадежных поисков колодца, как вдруг на пути возникает красотка. В переднике из тонких ремешков и накидке вроде бушменского каросса. С головы ее свисали тонкие бессчетные косички. На плече кожаный мешок – не иначе, для душ тех, кто сгинул в пустыне.

Впрочем, мысли о смертном часе не лишили Мельникова навыков и ясности рассудка. Привестись к ветру было некогда – он зарифил грот, повернул гик вдоль машины, опустил тормоз и остановился в трех саженях от девицы.

Подняв на лоб шоферские очки, стянув вниз повязку-пыльник, поручик пересохшим горлом просипел по-русски:

– А я думал, ты с косой и в черной рясе.

И заметил, что она испугана до столбняка. Так, что не в силах сойти с места и открыть рот.

Было, отчего онеметь – к ней по ветру прикатил гроб на колесах, с большим полотнищем на мачте. А в гробу сидел демон без лица, с выпученными стеклянными глазами. Лишь когда он снял очки и маску, стал виден небритый усатый молодчик, опаленный солнцем, изможденный жаждой.

Фия собралась с духом, чтобы вымолвить:

– Вы говорите по-английски?.. Понимаете голландский? африкаанс?

Тут и Николая отпустило.

Какая бабка с косой? Взбредет же дурь в голову. Просто девушка-туземка, знающая языки.

– О, да! Мне нужна вода. Могу дать сухари, билтонг, табак. Где колодец?

– Рядом. Я покажу.

– В какой стороне? Садись передо мной в кокпит. Сюда, сюда, – показал он рукой. – Чего ты боишься?

– Таких повозок не бывает…

– Это колесный буер. Движется под силой ветра. Я еду с запада. Колодцы на карте неверно указаны. Залезай же, он увезет двоих… ты легонькая.

С опаской Фия подступила к дощатому корыту, в котором сидел молодой усач. От ездока пахло едким мужским потом. На его военной рубахе и форменных серо-зеленых штанах змеились белесые соляные разводы. Просолилась и фуражка с полотняным назатыльником. Справа от мужчины, под рукой, Фия заметила пистолет в открытой деревянной кобуре и чехол, из которого торчал приклад карабина. Это ее обнадежило и слегка успокоило.

«Ого! Вон и тесак… Он здорово вооружен. На такого можно положиться».

– Вы… немец из колонии?

Николай тоже разглядывал девицу. Откуда здесь такая? С виду белая – не бечуанка, не бушменка. Рослая и стройная, темноволосая, атласно лоснящаяся. Почему одета по-дикарски?..

– Русский. Николай Мельников, Его Императорского Величества отдельный Африканский корпус.

От его слов Фия подалась назад, теряясь и робея. Все давнее, что говорили у костра в краале, вскипело в памяти, как молоко на огне:

«Русские идут! Они там, за рекой Вааль. Бородатые, скачут без поводьев и стреляют на скаку, рубят англичан саблями. Ка-зак, Тур-ке-стан! Страшнее, чем буры».

– Николас?.. Туркестан, казак?

К удивлению Фии, молодчик с потрескавшимися до сукровицы губами… рассмеялся:

– Пехотинец.

– У меня есть немного воды…

Он промолчал; тогда Фия вынула заветный бурдючок:

– Пожалуйста.

Должно быть, пить он хотел нестерпимо, но утолил жажду с достоинством, отхлебнув лишь несколько глотков.

– Я Фия ле Флер из Кхейса.

Смакуя вкуснейшую в мире водичку, Николай вспоминал карту. Кхейс, где это?.. Кажется, на реке Оранжевой, между землями гриква и бушменов. Одно из пропащих селений в краю вечной засухи.

– Барышня, вы же дочь буров?..

– Да, – соврала Фия, стараясь не отводить глаз.

Николас выбрался из корыта, отстегнул тент позади своего седла и, порывшись в багаже, протянул ей сверток:

– Все, что могу. Чистая исподняя рубаха, вам вместо блузы. Обернитесь кароссом как юбкой. Переоденьтесь, я буду смотреть в сторону.

«Хороший ли подарок – смертное белье?.. А что еще предложить? Нельзя же барышне ходить с голой грудью».

Тем временем Фия за ветрокатом облачалась быстро, как умеют лишь солдаты и девицы. Почти с яростью ножом порезала срамной передник на отдельные полоски кожи, связала из них опояску для юбки. Ощутить на теле ткань рубахи было так сладко, словно годы и беды умчались, мир и дом вернулись. Отвыкла от одежды. Но вещь слишком просторная. Руки тонут в рукавах, придется подвернуть. Закончив одеваться, она украдкой оглянулась – не подглядывает ли русский?

Стоит, дымя папироской. Спина широкая.

«Зачем ему? Он и так меня видел. – Фия попыталась устыдиться, но не удалось. Перекрестилась. – Господи Иисусе, прости мне ложь и непотребный вид. Да, я лгунья. Но иначе он бы погнушался мной и вел себя по-другому».

– Готовы, юффру Фия?

Почтительное обращение «барышня» прозвучало в ушах Фии райской музыкой. Она старалась идти красиво, словно к первому причастию. Голос сам стал певучим:

– Вполне, менеер Николас.

– Тогда слушайте. Сидеть в яхте молча, держась за борта. Скажу: «Направо» – наклоняйтесь вправо, так же и налево. Скажу: «Пригнись» – прячьте голову, не то гиком ударит. Следите, что и как я делаю – пригодится. Отвечать лишь на спрос. Мне говорить будет некогда, я занят рулем и такелажем. Итак, в какой стороне колодец?

– Там могут быть бушмены, слуги бечуанов. У них отравленные стрелы.

– Мне есть чем их попотчевать.

Часто хлопая и трепеща, расправилось полотнище паруса. «Пригнись!» – и балка гика пронеслась у Фии над макушкой. «Держись!» – скрипнул тормоз, и нелепое корыто на колесах покатило с неожиданной для Фии скоростью.

– Скажите им – я угощаю табаком, – краем рта молвил Николай, незаметно для бушменов держа ладонь на рукоятке «маузера».

Стоило Фии повторить это на щелкающем языке исконных жителей пустыни, как низкорослые курчавые людишки цвета опавшей листвы заулыбались и отложили свои луки. О, табак белых людей!.. Лучше него лишь дагга, табак черных людей, от которого начинаешь видеть двухголовых страусов и смеяться, будто тебя щекочут.

Искомый колодец оказался ямой, от наносов песка обложенной камнями. На затененном дне поблескивала лужа сравнительно чистой воды. Двое туземцев в узких набедренниках с кошелями прилагались к водопою, как изжога к индийскому перцу. Повозка с парусом их удивила, но не напугала.

– Они подстерегали меня, – тихо пояснила Фия. – Вождь тсвана послал их.

– Если б не я, вы пошли бы к другому колодцу?

– Он дальше и хуже. В нем вода солоноватая и грязная.

– Переведите, что они говорят.

– Что вы щедрый и добрый баас. Вы не грозили им ружьем. Благодарят. А еще… все равно они скажут вождю о нас. За службу тсвана кормят их, дают молоко, приплод коз. Бушмены очень честные.

Тот из пустынных, на чьем поясе висело больше кошелей – наверняка старший, – указал в сторону и произнес краткую речь, из-за цоканья и щелканья похожую на трель охрипшей канарейки.

– Завтра к полудню тсвана будут здесь. Это умелые охотники. У них не только ассегаи – есть и винтовки. Англичане, уходя на юг, раздали ружья и патроны, чтобы посеять раздор и разбой. Теперь здесь власти нет совсем, и бечуаны распоясались. И он сказал – лучше бы вы… – тут Фия смолкла.

– Что?

– Корова должна быть в стаде. Поговорка такая. Кто добром вернул корову, тот не враг.

– Вряд ли тсвана бегают быстрее «Ягвы», – поглядел Мельников на буер.

Имя машине он подбирал долго, а выбрал бурское «Jagwa» – «Яхта-повозка». Это звучало ветхозаветно, почти как имя Господне, и умиляло всех, кто помогал ему в колонии – немцев-лютеран из Виндхука и «цветных» кальвинистов с пограничья. Эти последние, метисы от голландцев и бушменок, за два века так сроднились с белыми баасами, что уже трудно отличить. Одни – вылитые малороссы, другие – как мордва или рязанцы, все одетые по-европейски и вооруженные. В Трансваале их звали гриква – дружные с бурами, они даже государство создали рядом с алмазным Кимберли.

«Все ж надо было самокат назвать «Шайтан-арба», как на усмирении в Коканде. Эх, и разбегались от нее кыргызы!.. Правда, та арба была снаряжена картечницей…»

– Вашей «Ягве» нужен ветер, а он слабеет. Со мною и водой машина стала тяжелее. Вы сможете завтра поехать?

– Здешние ветры я изучил. Через пару дней северо-западный окрепнет, можно будет покрывать миль семьдесят в сутки, при удаче – сотню. Значит, пока нам нужно укрытие. – Взгляд его обратился к ограждению колодца. Похоже на бруствер, но низко, ненадежно. – Спросите бушменов, вдруг дадут добрый совет. Табака не пожалею.

Выслушав Фию, голый лучник закивал и опять протянул руку – уже в другую сторону. Но после его речи девушка возмутилась, сердито зацвикала, зацокотала.

– Какую там глупость он ляпнул?

– Идти к горам Цагна! Наверное, сам бы туда не пошел!..

– Надежное место?

– Безопасней некуда. – В голосе Фии слышалась издевка. – Даже воины тсвана редко там бывают… Но мы – белые, не из их мира, нам можно. Так он считает.

– Вода там есть?

– Говорят, да. Каменная стена и… это бредни дикарей.

– Тогда бояться нечего. Переночуем здесь, с первым ветерком поставим парус. Спим по полночи, сначала вы, потом я.

Ужин был по-походному скудный – билтонг, то есть вяленая по-бурски говядина с приправами, и русские ржаные сухари. К этим черным сухарям Фия присматривалась с недоверием, потом куснула, погрызла – и увлеченно втянулась.

– Вкусно! И вся ваша армия это ест?

– В походе. Свежего ржаного тут не сыщешь – вы же рожь не сеете. Нам муку завозят пароходами – через Лоренсу-Маркиш и Дурбан, только для полковых пекарей. Дороговато везти – сперва через Каспий, потом по Персии, вдоль Аравии и Африки…

Под звездным небом Калахари в оранжевом неровном свете костерка офицер с волосами пшеничного цвета рассказывал ей о дальних странах. А она, очарованная, вся обратилась в слух, и менеер Николас отражался в ее широко открытых карих очах.

До сего вечера кругозор Фии ограничивался вельдом и пустыней, библейским Вавилоном и евангельской Святой землей. Но тут наскочил на своей «Ягве» русский – не чудовищный казак, как их описывают, а истый джентльмен, – и заговорил, словно запел…

Где-то за пределами вероятия правил царь Александр, плотный, бородатый и упрямый, почти как президент Крюгер. По небу летали дирижабли, будто ангелы.

«Вот бы их увидеть!»

– Могу я попросить вас?..

– Конечно, юффру.

– Есть у вас что-нибудь для чтения?

– О… молитвенник, но он на русском. Хотя… я брал газеты для розжига. Лондонская «Таймс» устроит? Двухмесячной давности.

– И гребень, пожалуйста.

Костер уже давал мало света. Фия поняла, что крепко помнит грамоту. После долгой разлуки вчитаться в печатные строки – словно насладиться разговором с близкими. Пусть даже газета из проклятой Англии и дышит жаждой мести.

С первой страницы ее ошарашило: «Мировая война проиграна?»

«Какая “мировая”? Наши с англичанами дрались – и все!»

«Выстрел “Авроры” разрушил твердыню британского мира. Пока дипломаты играли в политику, кайзер и царь уже делили мир. Царская база в Персидском заливе, приготовления Германии – нам следовало быть настороже! Но мы очнулись, лишь когда груз оружия под защитой “Авроры” прибыл в Мозамбик и по узкоколейке отправился к бурам…»

Со стороны донеслась непонятная песня: закончив обходить окрестности колодца, возвращался менеер Николас с карабином и охапкой сушняка в костер:

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся,

Я тебя не трону, ты не беспокойся.

– Холодает! Вам будет одеяло, мне – тент с машины. Стрелять умеете?

– Училась. – Для дочки фермера дело обычное, особенно в глухом краю.

– Тогда позвольте вам представить моего приятеля – пистолет-магазинка Маузера, валит лошадь за двести шагов. Отложите «Таймс», и начнем краткий курс обучения. А завтра покажу, как управляться с парусом. Мне матрос на «Ягве» ой как нужен…

«Бог свидетель – русский знает, чем прельщать девиц».

На дрова он наломал веток бушменского табака. От костра пряно запахло камфарой с примесью цветочных ароматов.

У Фии защекотало в носу, а на душе стало мирно и мягко. Пистолет в два с половиной фунта весом показался ей игрушкой. Наверно, этот куст и вправду дурманит. Снять курок с предохранителя, взвести курок, прицелиться, плавно нажать на спусковой крючок… а на уме грезы, от которых впору откреститься.

И снилось что-то упоительное, пока менеер Николас не растолкал ее посреди ночи. Вручил «маузер» и завалился в корыто. Так она и посидела до зари, сняв курок с предохранителя, завернувшись в одеяло и стуча зубами.

Напрасно она опасалась – с восходом солнца ветра хватило, чтобы «Ягва» тронулась. Тут бы Николасу взять курс на восток, к землям гриква и буров, но он решил достигнуть гор Цагна, что северней.

– Так мы потеряем время, – причесываясь, пробовала возражать она. Сладить с надоевшими мелкими косичками проще, чем с мужским упрямством.

– Если тсвана боятся тех мест, то будут стеречь нас на пути к Ваалю, а не пустятся в погоню. Дождемся хорошего ветра у гор и пролетим мимо засады в бакштаг. Один на руле и парусе, другой с карабином – пробьемся.

– Вы… настоящий сорвиголова! – в сердцах выпалила Фия, укладывая толстую косу бубликом и закалывая деревянными шпильками. – Пуститься в одиночку через Калахари, полагаясь лишь на ветер – виданное ли дело!.. Бог сжалился, послал меня – но сколько можно искушать Всевышнего?

– Торопитесь попасть домой? – спрашивая, Николас закреплял тент и не обернулся.

– Да!

– Все мы стремимся домой. Но смысл в том, чтобы познать мир. Даже ценой жизни. А еще лучше – познать и выжить, рассказать другим.

Теперь Фия совсем убедилась, что его давешние слова «Турист я, путешественник. Захотел в отпуске проехать от Виндхука до Вааля» были лукавством.

– Вы военный разведчик. Верно?.. Вчера солнце измеряли, в хронометр смотрели, а потом записывали в книжечку.

– Определял координаты, если говорить точнее. Дорогая юффру, кроме охотников и пастухов все в Калахари чьи-нибудь разведчики.

– Но что вам здесь нужно? Тут еле скотину прокормишь…

«Золото, алмазы, – подсказывал разум, пока они с Николасом смотрели друг на друга. – Пути для армий с водными источниками. Будущие железные дороги. Мировая война…»

– Учимся ставить парус. Наденьте мои перчатки – снасти могут порезать руки.

– А почему вы не на дирижабле? – сопела Фия, изо всех сил неумело управляясь с тросами и блоками.

Николай расхохотался.

– Это в сто раз дороже паровоза!.. В Виндхуке я видел цеппелин «Вильгельм Великий». Он прибыл из Берлина напоказ – с тремя поломками, чуть на стоянке в Камеруне не сгорел… Ей-богу, «Ягва» надежнее. Стоп! Снимаю яхту с тормоза… Смелее, в случае чего я помогу.

Внезапно Фии стало ясно, что она сама поймала ветер в полотнище и колеса бегут по красному грунту ее волей. Шуршал парус, свистел воздух в снастях, колеса подпрыгивали на дерновинах, с треском сшибали камфарные кустики и трехколючники. Тросики в руках пели, вибрировали.

Эх-ха! Это не мотыгой махать без роздыха, покуда пальцы не опухнут!..

Для готовности к маневру руки пришлось держать поднятыми на борта, а бока Фии сжимали ноги Николаса. Сроду бы она себе такого не позволила, но тут иначе невозможно. Да и совсем не страшно. Даже наоборот.

К полудню – где там тсвана? у колодца лаются? – она и думать позабыла о приличиях, до того руки ломило. Они чуть из плеч не вывернулись, перемахивая гик туда-сюда, а поясница одеревенела. Зато усвоила, что такое курс бейдевинд, боковой дрейф и лавирование. Николас помог ей выбраться из «Ягвы», постелил одеяло в тени корпуса и дал фляжку.

– Надеюсь, те высоты впереди и есть горы Цагна. Час пути, и мы там.

Сделав ладонь козырьком, всмотрелась и она. Над гребнем низкой розоватой дюны виднелось бурое возвышение.

– Не знаю. Я их никогда не видела. Туда почти не ходят.

– Даже поить коров? Источники здесь редкость…

– Да, и переходят к сыну от отца или вождя. Но дело не в воде. Там жить нельзя.

– За каменной стеной-то? – хмыкнул Мельников. – На месте тсвана я бы там устроил крепость и держал округу в страхе. Тем более сейчас, когда в Бечуаналенде нет закона.

– Все уже есть – и страх, и крепость, – утолив жажду, Фия с кивком вернула флягу и раздумывала, как бы попристойней вытянуться на подстилке. От вынужденной позы в «Ягве» тело ныло и просило отдыха. – Если бушменам дать миску жареного мяса, набить трубки даггой и велеть им рассказать про Цагна, они будут трещать до утра.

– А, так Цагн не что, а кто?

– Он бог… то есть дьявол, – благочестиво поправилась Фия. – Богомол, царь дюн и камня. Это у нас крест и вера, а в Калахари Христос не дошел. Есть поверье о трех реках. Оранжевая – в ней Христос омылся весь, как в Иордане. Куруман, где миссия, – там только ноги омыл, так мелко было. А в Молопо воды вовсе нет, сухое дно. Тогда Он изрек: «От воды до воды здесь угодье нечистого».

«Сказочка-то негрская, – смекнул Мельников, – и поздняя, времен английских миссий. Одичали буры в Кхейсе, повторяют байки кафров».

– …и Цагн поклонился Ему, и занял безводные земли. А для бушменов он всегда тут жил, еще при древнем народе, который ушел.

– Надеюсь, нам в его горах найдется место для стоянки.

– Вот вы шутите, – заговорила Фия с укоризной, – а я видела, что Цагн творит. Однажды делянку мотыжила, а мимо парни тсвана шли с охоты – им вздумалось бить антилоп у тех гор. Ничего не добыли, а одного парня несли с собой, накрытого плащом. Подозвали меня: «Смотри, коза белая, как богомол наказывает. Если захочешь скрыться за его камнями – в ветер обратишься, к древним улетишь». Мертвый выглядел, словно из него душу вынули. Он слишком близко подошел и не почтил Цагна.

Мельников через бинокль приглядывался к каменной гряде. Та напоминала китайскую стену, местами разрушенную землетрясением.

– Богомол требует жертв?

– Он берет одного из пришедших в уплату за воду и дичь. Когда вождь хочет показать себя могучим, он отдает Цагну пленника, обычно ребенка, и пьет, охотится без страха… почти. На моей памяти увели двоих.

– Вам повезло.

– Не очень, – Фия села, обняв свои колени. – Иногда мне казалось, что лучше стать ветром, чем так жить. Словно богомол нашептывал. Я молилась, чтобы не поддаться соблазну. Это обман, мираж. Цагн берет кафров и бушменов, мы ему чужие.

– Тогда вперед.

Она спрятала лицо в коленях:

– Все равно я боюсь.

– Нас двое, мы с оружием. Юффру, я не могу ни бросить вас, ни вести силой. Пока есть ветер, можно дойти до гор, иначе будем тащить «Ягву» как бурлаки. Это такое бремя белых, что оба вымотаемся. Если кто-то идет по колесным следам, он нас догонит на открытом месте, где отстреливаться трудно. Отдыхаем еще полчаса, потом решаем, как быть.

– Едем сейчас, – решительно поднялась она, представив, каких терзаний будут стоить эти полчаса.

Здесь вода явно была близко к поверхности – на это указывали в изобилии росшие акации и пастушьи деревья, кусты дерезы и сумаха, довольно густой травянистый покров.

Но умолкнуть от восхищения Мельникова заставило другое.

То были не горы, а город.

У каменных высот ветер стих. «Ягву» пришлось катить вручную, чтобы скрыть ее в зарослях и опустить мачту, выдававшую путников с головой. И чем ближе они, запряженные парой, подходили к горам, тем явственнее виделись признаки циклопической кладки, обрушенные башни, полускрытые в наносах бастионы.

Сколько тысяч лет город ветшал и осыпался в прах? Ветры, сезонные дожди, раскаленное солнце дня и холод ночи веками медленно крошили глыбы, придавая им вид дикого камня. Но величие и мощь строений были настолько грандиозны, что стереть их с лица земли мог только Страшный суд.

Немудрено, что бушмены и кафры считали эти нагромождения горами. Они сроду не видели построек больше шалашей и хижин, а саманный крааль черного царька был в их глазах вечным Римом. Даже жалкой крепостце Зимбабве они поклонялись, словно та построена богами, а рукотворность гор Цагна не вмещалась в их сознание.

– Вы видели? – наконец вымолвил Николай.

– Оно допотопное, – тихо отозвалась Фия. – От тех времен, когда гнев Божий пал на землю.

– Держите мачту. Мне надо открутить винты… Осторожнее!.. Лет двадцать назад тут проходил американец Фарини…

– Тоже шпион?

– Авантюрист и балаганщик. Возил бушменов, как зверей, по миру напоказ. Он описал Забытый город, но с координатами ошибся. Надо поискать воду.

– На Фарини никто не напал? – спросила Фия, озираясь.

– Вроде бы, нет. Умер один из его слуг, туземец, тут его и схоронили.

«Напал», – поняла девушка.

– Менеер Николас, нам надо держаться вместе, с оружием наготове, не упуская друг друга из вида. И спать по очереди, как у колодца.

Ее не по-женски серьезный, твердый тон мало вязался с нежным обликом стройной смуглянки. Наблюдая, как Фия примкнула к «маузеру» кобуру-приклад и для пробы вскинула магазинку к плечу, он невольно залюбовался ее сосредоточенным, даже мужественным лицом.

«Настоящая казачка».

– Так и сделаем. Сперва поднимемся на ту стену и осмотрим округу. Из-за гряды к нам не сунутся, а с ровного места жди беды.

Толстая невысокая стена давала широкий обзор подступов. Справа редкие выступающие камни – отсюда напасть трудно. Слева часто стоящие купы кустарника, кое-где сливавшиеся воедино, – эта сторона опасна. За ветвями враг не виден, может подобраться близко.

– Пока никого, – опустил он бинокль.

– Они намного отстают. – По нажитой в плену привычке Фия опустилась на корточки. – Но их путь – прямой, а бегают они проворно. Как охотники тсвана умны – смекнут, куда мы могли направиться. Соленый колодец, крааль вождя и горы – ближе воды нигде нет, всюду смерть. Много у нас патронов?

– Сколько бойцов пошлет вождь?

– Две дюжины. Из них половину к Соленому, они задержатся на сутки.

– Пойдемте за водой. Нас могут отрезать от ручья.

Шагая к зарослям с канистрой, Николай мельком пожалел, что не захватил фотографического аппарата. Хотя – сложно будет доказать ученым археологам, что на пластинках запечатлен именно Забытый город. Злое время потрудилось над строениями допотопных жителей, уже мало похожими на следы цивилизации. Их надо наблюдать воочию, а не фотографировать. То-то снимкам Фарини никто не поверил!..

«Зарисую, нанесу на карту, и достаточно. Я был прав, взяв патронов с лишком вместо коробки стекляшек».

– Мы идем по мощеной улице, – донесся сзади голос Фии.

Под ногами она разглядела стыки плит, на которых за бессчетные столетия из пыли и отмерших трав образовался тощий слой земли.

Вслед за ней и Николай стал различать, как из окружавшего их хаоса, подобно теням, проступают черты сгинувшего города – скошенные ограды, вогнутая мостовая с канавкой стока посредине. Рядом утопленные в землю наклонные мегалиты – то ли алтари, то ли надгробия.

Стоило оглянуться – на поросшей камнеломками скале заметен барельеф в виде громадной головы, увенчанной подобием короны. Но лик напоминает муравья или медведку под увеличительным стеклом. Выпуклые глаза, торчащие вперед челюсти…

– Не люди жили здесь, – вырвалось у него.

– Как тихо… – прошептала Фия. – Птиц не слышно, а ведь на кустах полно ягод.

В безветрии мертвого города каждый шаг был неуместным звуком, чуждым гнетущей тишине. Словно весь каменный оазис терпеливо ждал, когда они уйдут. Даже журчание ручейка в тени акаций было слабым, приглушенным. Вода струилась боязливо и старалась побыстрее исчезнуть между обомшелых валунов.

– Я начинаю понимать бушменов, – поделился мыслями поручик, набирая воду. – Даже если это священное место, как писал Фарини, я воздержусь гадать, кому тут поклонялись.

Фия напилась с колен, низко склонившись к ручью. Утерлась и молвила:

– На обратном пути к «Ягве» я покажу камень. Там что-то нарисовано, но мы шли рядом, отойти я побоялась. Приближаться к камню – тоже.

«Такой глазастой – верный путь в медички, – убедился Николай, когда дошли до названного камня. – Даже искоса любую мелочь заприметит. Но отдают ли буры дочерей в учебу? Кажется, только замуж».

Уродливый рисунок на боку камня изображал черный силуэт, весьма отдаленно схожий с человеком, склоненный к маленьким фигуркам цвета охры, с луками в ручонках. Словно длинный, худущий нагнулся над малыми детьми, один из которых лежит ничком.

Сверху на камне Мельников увидел высохшие черно-красные потеки. Большей частью они были смыты дождем и сметены ветром, сохранившись в лунках и выщерблинах. Позади монолита лежал череп газели, объеденный жуками и крысами.

Как сговорившись, Николай и Фия дружно промолчали о том, что пришло на ум.

Хлопоты с яхтой и блуждание по вымершему городу заняли немало времени. Запасшись водой, сделали вылазку за ползучими дикими дынями цамма – те местами разрослись как на бахче, их сладковатая сочная мякоть стала добавкой к ужину.

Восточный склон колоссальной стены-гряды покрылся тенью. Она сгустилась и поползла от подножия к ним, сидящим у «Ягвы», – тяжелая, бесшумно движущаяся. Фия едва успела прожевать билтонг и отвлечься от тревожных дум чтением «Таймс», когда темнота накрыла стоянку.

В забытый всеми Бечуаналенд не долетали ни дирижабли, ни пули – лишь смутные пугающие слухи. Пока Фия делянки мотыжила, важные господа перекроили мир. Те, кто проиграл, винили во всем Россию.

«Груды винтовок Мосина, тонны патронов, пулеметные орудия – и так называемые волонтеры, закаленные головорезы Туркестана во главе с раскосым калмыком Лавром Корниловым. Континентальные державы нанесли нам подлый удар по-азиатски, направив силы флотов к берегам Англии и Индии…»

Какой-то Черчилль из Палаты общин крыл почем зря пруссаков и казаков, именовал Корнилова кровавым Чингисханом, усеявшим вельд костями храбрых «томми». Досталось и кайзеру Генриху, и Александру III, что сообща свели в гроб королеву Викторию.

– Так королева умерла?..

– Да уж давненько, пятый год пошел. Как раз мы взяли Дурбан и поставили условие по перемирию – убрать войска из всех земель севернее Оранжевой реки, иначе пойдем на Кейптаун. Тут бабушка и окочурилась.

– И вы все эти годы воюете в Африке?

– Только дважды дома побывал. На побывку ехать – долог путь. Туда, обратно – весь отпуск проведешь на пароходе.

Фия поджала губы, чтобы не сказать: «А вы помолвлены или женаты?» Нескромно так спрашивать. Даже в краале тсвана есть приличия, а уж среди белых тем более.

«Ну и что, если мы вместе? Он только исполняет долг мужчины – беречь и уважать девушку. Отец отблагодарит его. Я – кальвинистка, он – греческой веры, и еще… А дома спросят: “Дочь, ты сохранила себя в чистоте?” А я отвечу: “Он царский офицер и дворянин. Мама, какие могут быть сомнения в его порядочности?” Боже, о чем я думаю?.. Почему он ко мне равнодушен? Неужели чувствует, что я солгала?»

От мучительных сомнений ее оторвал шорох в кустах. Мгновение спустя они оба были на ногах. Он с карабином, она с «маузером». Щелчок взведенного курка и клацанье затвора раздались почти одновременно.

– Должно быть, медоед, – после затишья молвил Николай. – Пчелы есть, значит, и он будет.

Ночь обступила их. Полнеба закрывала темная громада каменного гребня. Со стороны довременной стены веяло теплом и близкой бесплотной угрозой.

«На нас смотрят», – собиралась сказать Фия, но с языка слетело совсем иное:

– Хотите проложить сюда железную дорогу?

– Хм… Она оживит пустыню. Пробурят скважины, появится вода, посевы, пастбища. Придет конец разбою бечуанов. Всюду так происходит, это к лучшему.

– Здесь угодье нечистого. Мы в его городе. Я была в Кимберли, он построен по-другому. Эти улицы, – она провела рукой по воздуху, – слишком широкие… тут все изогнутое, перекошенное. Ни одной прямой стези и линии. На здешние ступени еле ногу вскинешь… Можете представить, кто по ним ходил?

Про себя Мельников признал, что девушка права. Словно архитектуру Забытого города создали, глядя в кривое зеркало.

– Могу. «Были на земле исполины», – на память прочел он из Бытия. – Рядом с которыми мы – как саранча.

– Я тоже так подумала, – еле слышно согласилась Фия. – Сыны Енаковы от исполинского рода…

– Спать пора.

– Какой тут сон!..

– Их нет. Смыло потопом. Просто… место плохое. Помолитесь – и спите спокойно.

Девушка долго ворочалась в яхте, вздыхала и, наконец, затихла, изредка постанывая от недобрых сновидений. Сидя прислонившись к колесу спиной, Мельников покуривал, вслушивался в ночные звуки. Нет-нет да шуршали осторожные зверушки, издали принюхиваясь к запахам костра и табака, приглядываясь к колеблющимся языкам огня – может, снова медоед явился, или ушастая лиса пожаловала.

«А то и вовсе бурая гиена, догрызать газелью голову. Ох, неспроста тут наклонные камни поставлены… Жертвенники, как пить дать. Окроплены кровью… Выходит, кто-то чествует еще сынов Енаковых. Значит, не забыты шестипалые. Или живы?.. Возможно ли? Потоп-то давно схлынул… Но они и после жили. Тот же Голиаф. Вот и не верь сказкам».

К середине ночи от гряды потянуло влажной, почти осязаемой прохладой. По тому, как временами затмевались звезды, стало видно – проплывают облачка. Идущий на спад сезон дождей готовился к последним грозам – оросить напоследок вечно жаждущую Калахари. Потом настанет нестерпимая безводная зима, зверье откочует к северу, к озеру Нгами и болотам Окаванго, к хранящим остатки воды зеленым низинам, пэнам и влеям.

«Утром поднимется ветер, – улыбнулся Мельников первому, еле заметному свечению зари на востоке. – Пусть Фия выспится. Прихватим еще дынь в дорогу и поставим парус. Кому из нас больше повезло?.. Я получил милую попутчицу, она – свободу… Славная девушка. А я – только разведчик империи, и все».

В скудном негрском наряде, при первой встрече, она была великолепна, как Ева пустыни. Так лишь дамочка без предрассудков наедине встречает милого, а среди дня разгуливать – немыслимо.

«А хороша!»

Убедившись, что Фия дышит спокойно, Николай для разогрева – ночью в каменном городе холодновато! – направился к руине, названной им «бастионом». Легко поднялся на стену, чтобы полюбоваться рассветом.

И тотчас залег, припав к камню, вспомнив из Козьмы Пруткова: «Петух просыпается рано, а злодей еще раньше».

Тсвана вышли затемно, слуги-бушмены вели их кратчайшей тропой. Силуэты вражеского отряда четко виднелись на подступах к городу Цагна – череда мелких, как мухи, фигурок.

– Просыпайтесь, юффру, у нас гости.

– Один патрон, – повторил он для верности. – Пусть залягут подальше от зарослей, а я прослежу, чтобы они до них не добрались.

Молча кивнув, Фия поводила стволом, выбирая цель. Бушмена?.. Нет, грех губить честного дикаря, пока не подошел на выстрел, лук не натянул. Вожака воинов?.. Вон он, в пернатом венце. И этого не след. В пустыне каждое убийство влечет месть. Кто знает, когда тсвана нагрянут на ферму с ответом? Одно известно – придут ночью.

Хотя жаль зря тратить пулю, Фия пустила ее поверх голов.

Сухой и резкий звук разом свалил всех идущих. Ползком, стремительно, как ящерицы, заскользили они прятаться за камни. Секунды спустя с двух сторон коротко вспыхнуло – бах! бах! Пальба английских «лиметфордов» была знакома Мельникову словно музыка. Одна пуля с визгом рикошетировала от кладки бастиона, другая свистнула и унеслась к стене-громаде, где таращил слепые глаза каменный лик медведки в короне.

«Кто ниже цели, кто выше. Толковые стрелки, мимо слона не промажут. Позиция у нас невыгодная, – думал Николай. – С восходом будет слепить солнце… и подсвечивать нас, если тучки не помогут. Ну же, милые, давайте, налетайте, и погуще…»

Небо мало-помалу хмурилось, но не затягивалось тучами сплошь. Он даже свистнул легонько, накликая сильный ветер. Где-то сзади пророкотал далекий гром, как эхо выстрелов, ворчливое и запоздалое. По воздуху прошла дрожь.

– Эй, белый! – закричали от камней на ломаном африкаанс, махая вздетым на копье платком. – Говорить! Нет стрелять!

– Спроси, чего они хотят.

– Известно, чего… – буркнула Фия, но набрала в грудь воздуха и что-то выкрикнула на туземном языке. Слова походили на знакомую Мельникову речь зулусов, хотя понимались с трудом. Но хоть не птичий бушменский язык.

Ей ответили:

– Мы не хотим боя! Зачем убивать друг друга? На баасе нет вины! Пусть он вернет нам белую козу, даст табаку и денег – разойдемся миром!

– Даже переводить незачем, – зло бросила Фия, готовая к стрельбе. – Они обманут. Им нужно все – и я, и ваше имущество.

– Да, я немного понял. Насчет денег с табаком – согласен. Если положат ружья и луки на камень, стрелы и патроны на другой, а сами отойдут подальше, куда я скажу. Так договоримся. Нет – пусть молятся своему Цагну…

Вновь глухо прогремело за спиной. Тут Николай осознал – это не гром.

И не ворчание, а рык.

Это двигались камни стены, подобной горному хребту.

Вместе с ним обернулась Фия. Исполинские плиты двигались, открывая угловатый черный вход, похожий на жерло тоннеля. Эта искривленная, скошенная набок огромная дверь возникла прямо под устрашающим барельефом. Громыхание, скрежет и скрип каменных створок становились все громче, а ветер нес от разверзшейся пещеры тяжкий неживой запах.

Едва створки замерли, как нечто вылетело из жерла с хлестким звуком – будто щелкнул по воздуху бич величиной с железнодорожный рельс. Темная масса ударилась о землю возле бастиона, отчего камни вздрогнули, и раскрылась, как японский зонт, – из бесформенного кома развернулась великанская фигура на причудливо изогнутых ногах. Тело, отливающее вороненой сталью, крючья многопалых лап и голова-котел, горящая багровыми огнями глаз. В стороны от плеч, как зачатки крыльев, торчали выросты, а на их концах вращались радужно мерцающие сферы.

Видение длилось миг – следующим прыжком гигант перемахнул бастион и половину расстояния до тсвана. Те уже разбегались в стороны, лишь трое устояли, взяв наизготовку ассегаи и винтовку, да малорослые бушмены подняли натянутые луки.

Мельников был в замешательстве не дольше, чем сказать «О, Боже!»

«Да он же их порвет на тряпки. Лапы-то какие!»

После ошеломления сработал глазомер – тварь из норы велика и сложена не по-людски, а ростом в два бушмена или полтора кафра. Все-таки не облака макушкой задевает.

Это мелькнуло в его мыслях, когда он уже спрыгнул с бастиона и бежал на помощь тсвана. А чудище, сделав новый скачок, оказалось рядом с черными и махом отшвырнуло саженей на десять зазевавшегося парня; бедняга не успел выстрелить. Другой лапой – бушмена. Против него остались оробевший лучник да двое с копьями.

Если лев напал на кафров и терзает их, закон белого ба-аса – защищай слабых. Струсил – иди в крааль доить коров, ни на что другое ты не годен.

– Ко мне! – гаркнул Мельников, для верного прицела пав на колено.

Безобразный гигант повернулся в поясе, как голова совиная, а сфера на его плечевом выросте испустила бледный луч, с шипением бежавший по земле и поджигавший кустики.

В сферу-то Николай и выстрелил. Та разорвалась с грохотом, окутав голову-котел рыжим облачком. Раздался рев, гигант пошатнулся, загорелся второй луч.

Рядом с Мельниковым опустилась на колено Фия, и они продолжили беглым огнем с двух стволов. Опорожнив магазин – с «маузером» при частой стрельбе это происходит быстро, – Фия ударила женским оружием, то есть истошно завопила:

– И это воины тсвана, что ходят на льва в одиночку? Вы трусливей бушменских старух!

Они презирали смерть, но страшились позора. Первым опомнился вожак и прянул на гиганта с ассегаем, крича:

– Эй, дети шакалов, сюда! Умирать, так в бою!

Гигант отбросил его, вожак отлетел и шмякнулся, но дал Мельникову время заменить обойму и приблизиться. А пуля мосинского карабина на малой дистанции – страшная штука.

Начало накрапывать. Чреватое ливнем небо нависло над Забытым городом, как черное брюхо дракона, то и дело вспыхивая зарницами.

– Хорошая охота, – прохрипел вожак, от боли в сломанных ребрах едва способный дышать. – Внукам расскажу, если останусь жив. Эй, баас, твое право отрезать ему голову и показать всем.

Николай представил себя Давидом с гравюры Доре. Его замутило.

– Он дышит, – наклонившись, Мельников потрогал жесткий торс поверженного великана, словно свитый из колец. Невозможно понять, кожа это или панцирь. – Наш закон – лежачего не бьют.

Редкое, сиплое дыхание гиганта доносилось еле-еле, а немигающие глаза его едва тлели багряным огнем, словно готовые угаснуть. На жесткой муравьиной голове виднелись вмятины и дыры – следы попаданий от пуль и осколков взорвавшихся сфер.

– Похоже, тяжело контужен. Крови мало вытекло. – Николай оглядел свою руку, запачканную в крови великана. Серая с синеватым отливом.

«Богомол. Древний народ, который ушел… Если все голиафы такие, то потоп был неминуем, – подумалось ему. – А кто выплывет – на тех Давид с пращой».

Защебетал, защелкал уцелевший бушмен. С вопросительным видом Мельников обернулся к Фии – ту слегка трясло, хоть она старалась держать себя в руках, – и дождался перевода:

– Цагн воскреснет. Он колдун. Даже если останется один ноготь, капля крови – он вырастет вновь из капли. Если ты хочешь избежать его мщения – сожги Цагна целиком, до пепла.

– Что я, зверь, живьем жечь?.. Слушай меня, – присел поручик возле головы гиганта. – Не знаю, кто ты и откуда, но запомни мои слова. Мне не нужен твой город, будь он проклят с его алтарями. Живи в нем и дальше. Но если услышишь «Русские идут», мой тебе совет – прячься в свою нору, накройся камнем и молись, чтобы мы прошли мимо. Иначе мы займемся тобой, и ты уже так легко не отделаешься. Понял?

В глазах лежащего гиганта полыхнуло, и окруженные лучами огненные точки, заменявшие зрачки, повернулись к Мельникову.

Потом поручик обратился к восхищенно наблюдавшим за ним тсвана:

– Тащите его в ту нору, откуда взялся. А девушка пойдет со мной.

– Забирай, – с болезненной гримасой выдохнул вожак. – Нам нужна была коза, а эта – воин. Ее место – рядом с вождем, чтобы рожать героев.

Под разгулявшимся дождем, хохоча, гикая и ругаясь, кафры волокли побежденного бога. В сполохах молний донесли до порога пещеры и ногами столкнули вниз по ступеням, слишком большим для человека. Едва успели отскочить, когда стали смыкаться каменные створки-челюсти.

А когда небо очистилось, установился ровный северо-западный ветер. На «Ягве» поставили парус, и буер покатил к востоку. Тот же путеводный ветер подхватил и разметал мелкие клочки бумаги – вырванный лист из блокнота поручика с координатами города Цагна.

– Мы там не были, – отъехав с полсотни верст, сказал он Фии, сжатой между его колен, и она согласно кивнула.

Зачем слова? Нельзя указывать дорогу в город дьявола.

Чем дальше от него, тем больше все случившееся казалось ей давним сном. И близость Николаса тоже была сном, но просыпаться не хотелось.

– Пожалуйста, заверьте день прибытия, – попросил Мельников.

Молодой телеграфист с изумлением таращился в потертый на сгибах бланк. Если верить записи на немецком языке и печати, русский путешественник выехал из Виндхука три недели назад.

Прикатив под парусом с запада, русский уже произвел фурор в крохотном городишке на железной дороге между Мафекингом и Кимберли, ныне принадлежащей Трансваалю. Под детский крик и ржание встревоженных коней он подкатил прямо к телеграфной станции, где с большой галантностью помог выбраться из своего диковинного экипажа девушке в юбке из шкур и мужской рубашке. Все наперебой обсуждали его манеры и девицу, позволившую себе так ездить с мужчиной.

– …и отправить две телеграммы – в штаб Африканского корпуса и в Йоханнесбург, в редакцию газеты. Есть у вас гостиница, цирюльник и корыто для мытья?.. Отлично. Видите девушку за окном? Это барышня из Кхейса, она была в плену у бечуанов. Найдите достойную даму, пусть поможет ей привести себя в порядок.

– Барышня?.. Из Кхейса? – потирая подбородок, переспросил парень.

– Что-то не так? – спросил русский, насторожившись.

– О, нет! Дама сейчас будет.

Явилась почтенная бурская тетушка, крепкая в вере и морали, способная поднять за ось груженый фургон и кулаком остановить взбесившуюся лошадь. Услышав про Кхейс, она слегка нахмурилась, но, с нескольких слов поняв историю Фии, бережно обняла девушку за плечо:

– Идем, милочка. Ты много пережила. У меня найдется все, чтобы одеть тебя прилично. Менеер офицер, будьте уверены – я позабочусь о ней.

– Спасибо вам, спасибо, менеер Николас, – только и проговорила Фия, пока тетка тянула ее за собой. – Я никогда вас не забуду.

Приняв ванну, побрившись, переодевшись и отобедав, Николай справился о девушке, но с огромным удивлением услышал:

– Барышня с первым же поездом уехала в Кимберли. Мы собрали для бедняжки кое-какой гардероб и немного денег. Бог велит заботиться о несчастных. Она просила постирать вашу рубашку и вернуть. И еще просила не упоминать, что у вас был попутчик. Репутация барышни – это святое.

Едва он вознамерился отправиться вдогонку, как со следующим поездом прибыли соратники из корпуса, репортеры, фотографы и, как пишут фельетонисты, «все заверте…» Что вы хотите – первый в мире человек, проехавший Калахари на колесной яхте! Слава, шумиха, газетное прозванье «Бог пустыни», брызги шампанского и море капского вина. Все девушки от Блумфонтейна до Претории млели, видя портрет Николая Мельникова, а на балах он отбоя не знал от прелестниц.

Но на уме была одна – смуглая, в юбке-кароссе и его белой рубахе, с «маузером» в тонких и сильных руках.

Четыре месяца спустя, в разгар палящей, изнурительной зимы, балы сошли на нет, а служба вернулась в свое русло. К Мельникову примчался бой-вестовой и, сверкая белой улыбкой на черном лице, откозырял, рапортуя на плохом русском:

– Ваш благородия, к вам гости, много, три человек!

Пришлось выйти к воротам военного лагеря. Там ожидал его празднично одетый фермер-бородач с широкополой шляпой в руках. А рядом, похоже, женушка и дочка, обе в строгих темных платьях до земли и старомодных капорах, принятых у бурских женщин из глубинки.

– Менеер лейтенант, я Хендрик ле Флер из Кхейса. Мы с супругой вам премного благодарны за возвращение дочери…

Больше поручик ничего не слышал, хотя трудяга Хендрик говорил что-то про стадо овец, которое записано на Мельникова – «И приплод тоже!» Он смотрел только на лицо девицы, полускрытое капором, – глаза опущены долу, губы скромно поджаты, пальцы переплетены.

– Теперь и ты скажи слово, Фия!

– Батюшка, могу я переговорить с менеером лейтенантом наедине, в сторонке?

– Конечно, милая.

Отошли. Николай заметил, что пальцы она сплела, чтобы не дрожали. Но с губами не справлялась, и глаза слишком блестели, поэтому она их прятала, отворачивала лицо.

– Мне следовало объясниться с вами раньше… Я вас обманула. Я не белая, я гриква, «цветная», мои предки были готтентоты. Простите меня. Между нами не может быть ничего общего. Прощайте!

– О чем вы, юффру? – Николай удержал ее. – Какие пустяки… Мы вместе прошли пустыню, бились с Цагном…

– Тсс! – Она чуть приблизилась, их ладони соединились.

– …и после всего вы мне внушаете основы вашего расизма. Оставьте и не повторяйте впредь. Мы судим о людях лишь по их достоинству. Я искал вас, но служба… Поймите, я же человек армейский…

– Да, да.

– …искал, чтобы сказать нечто важное.

К чете ле Флер они вернулись рука об руку. Фия сияла и не чуяла под собой земли.

– Менеер лейтенант сделал мне предложение. Я приму греческую веру и поеду в Россию, представиться его родителям. Матушка, что с вами? Матушка!.. Воды!

Разумеется, возник скандал. Не первый и не последний скандал такого рода в славной боевой истории Е. И. В. отдельного Африканского корпуса. Речь шла не о родословной юффру ле Флер – дело касалось церковных догм. По этой части буры и гриква чрезвычайно щепетильны. Но слезы, увещевания и угрозы проклясть непокорную дочь были напрасны – трудно уломать девицу, которая сражалась с допотопным исполином.

Став Софией Мельниковой, она решила взять с новобрачного особую клятву. Выбрала тот момент, когда их счастье было шире небес над Калахари.

– Ради тебя я оставляю и родных, и кальвинистов. Отныне мы муж и жена – одно целое. Я всегда буду с тобой, хоть в снегах, хоть в песках. Ты мне ближе всех. Поклянись жизнью и спасением души, что никогда не покинешь меня, что мы всегда и везде будем вместе.

– Клянусь!

Тут Николас, обычно прямой и решительный, как-то замялся:

– Я хотел сделать еще один рейд…

– Как? – ахнула она и вмиг догадалась – куда. – Опять в город?.. Ты… уже тогда знал, что поедешь вновь?

– Надо убедиться, все ли спокойно. Изучить механизмы, камни – это важно. Наконец, сам Цагн – не животное. Значит, поймет и разумную речь. Есть смысл попытаться…

В испуге Фия прижалась к нему, боясь потерять своего единственного:

– Мстить будет!

– Остережется. Уже знает нашу силу, а мы – его слабости.

– Одного не отпущу. Едем вдвоем? В краалях тсвана тебя зовут великим воином. Любой вождь будет горд принять нас.

Ей вспомнились снасти в руках и ветер, гонящий буер по красным пескам. Алый рассвет, сиреневый закат, билтонг на зубах и сладкие дыни цамма у костра. Шорох медоеда в кустах дерезы.

– Так и быть, милая.

– А справимся? Цагн силен…

– Ты да я – собором и черта поборем.

Александр Золотько

Отрицание

Перевалить через отрог можно было еще до вечера, но Егоров, посоветовавшись с урядником, решил заночевать на этой стороне. Казаки привычно быстро разбили лагерь, после чего молодые отправились за дровами, а старшие занялись приготовлением ужина. Оба эвенка, Делунчи и Тыкулча, устроились чуть в отдалении, как обычно во все десять дней путешествия.

– И почему остановились? – поинтересовался Никита Примаков у Дробина, когда они ставили палатку. – То шли как можно быстрее, а теперь… Уже не спешим никуда?

Тот молча пожал плечами.

– Нет, правда, – Никита дернул веревку, палатка, уже почти поставленная, завалилась на бок. – Черт! Никак не могу привыкнуть к этому безобразию…

– Это вы о своих талантах путешественника? – осведомился Дробин, невозмутимо поднимая палатку. – Умению обустроить жилье?

– Не язвите, – отмахнулся Примаков. – Человеку должно не шляться по горам и болотам, а жить в нормальных человеческих условиях…

– …независимо от социального происхождения и имущественного ценза, – подхватил Дробин. – Никита, я вполне понимаю ваше революционное настроение, но не кажется ли вам, что вы ведете свою пропаганду, как бы это помягче выразиться, несколько не в том месте и не перед той аудиторией?

Примаков хотел заявить о праве и свободе голоса, но вовремя вспомнил, что Сергей Петрович хоть и старше его всего на пять лет, но срок высылки на поселение у него раза в два больше, чем у самого Никиты. И выслан он не за участие в студенческих беспорядках, а за принадлежность к революционной организации. И даже, кажется, чуть ли не за подготовку террористического акта против царского чиновника.

Сам Дробин об этом не говорил – он вообще не отличался особой разговорчивостью, – а спросить прямо Никита все не решался. Так, без вопросов – ответов они были вроде как на равных, а начнешь расспрашивать, и вдруг окажется, что отношение к революции у Дробина куда как серьезнее, чем у Примакова? Тут придется… Что именно придется в этом случае, Никита старательно не думал. Свое положение ссыльнопоселенца бывший студент Харьковского Императорского Университета, отчисленный с первого курса медицинского факультета, предпочитал оценивать как своеобразное отличие, доказательство своей избранности и почти как награду.

– Нет, мне все же интересно, – сказал молодой человек, когда палатку они все-таки поставили. – До захода солнца еще как минимум два часа, а мы уже…

– Спросите у Егорова, – посоветовал Дробин. – Или сейчас сходите, или когда сядем ужинать. Антон Елисеевич вам ответит, я полагаю.

– Как же! – Никита забросил вещевой мешок в палатку. – Ненавижу всяческие тайны! Я даже у Яшки Алехина спросил, когда ему вывих вправлял: зачем мы вообще идем в эти дебри? Так, представьте себе, вообще никто из казаков не знает. Приказали сопроводить господина из столицы, вот и сопровождают…

Потянуло дымом – казаки разожгли костер, кто-то уже принес воды в котле, вырубили рогатины и водрузили котел над огнем.

– Смотрите, смотрите! – Примаков указал в сторону палатки Егорова. – А ведь Антон Елисеевич, вроде, не желает отдыхать.

И вправду, было похоже, что Егоров намерен идти дальше. Он стоял возле палатки с неизменным посохом в руке, полевая сумка и маузер в деревянной кобуре были при нем, на груди кожаный чехол бинокля, на голове – шляпа с накомарником. Егоров что-то говорил казачьему уряднику, а тот уважительно кивал, раз или два что-то переспросил, потом повернулся к казакам и позвал двух молодых – Игнатова и Алехина.

– Уходит куда-то Антон Елисеевич, – пробормотал Никита. – Куда? Зачем? Кстати, как полагаете, кто он? Ну, по профессии…

– Антон Елисеевич Егоров, тридцати двух лет, холост, если судить по отсутствию обручального кольца, – с флегматичным видом сообщил Дробин. – И совершенно в своем праве идти куда угодно и с кем угодно. А я, пожалуй, поинтересуюсь у казачков, где они воду набрали. Очень хочется смыть пот и пыль. И вам, кстати, рекомендую. Вчера и третьего дня вы, как я смог заметить, пренебрегли водными процедурами…

– Я сам способен решать…

– Да, но спите-то вы со мной в одной палатке, – резонно заметил Егоров. – Посему…

– Вы зануда, – насупился Примаков. – И вы – безжалостный человек. Я смотрел на термометр Егорова, на нем в полдень было пятнадцать градусов Цельсия, – глядя, как Егоров с казаками двинулись вверх по склону, он предложил: – А не пойти ли нам к костру? Заодно и комаров попытаемся отогнать…

Комаров, к счастью, было немного, но надоедали они немилосердно.

– Разрешите присесть к костру? – спросил Дробин казаков.

– Отчего же нет? – кашеваривший Перебендя указал большой деревянной ложкой на бревно, лежавшее недалеко от костра. – Вот и диван приготовлен. Милости просю! Не устали сегодня?

Вопрос адресовался Никите, который на третий день пути настолько выбился из сил, что хотел отказаться идти дальше, и казакам пришлось погрузить его вещи на вьючную лошадь, а самим чуть ли не под руки вести беднягу в гору. Потом студент пообвык и приноровился, но шутки остались.

– Вашими молитвами, – дежурно ответил Никита на дежурную шутку и вытянул ноги к огню. – Еще шел бы и шел, а тут вдруг привал… Почему остановились так рано, не знаете?

– Отчего же? Знаем, конечно… – Перебендя помешал ложкой в котле и искоса глянул на студента. – Мне Антон Елисеевич доложил. Вы как раз отстали малость на склоне, а он подошел ко мне, стал во фрунт да отрапортовал, что желает сделать привал пораньше, чтобы лошади и другие слабосильные отдохнули.

Никита неодобрительно кашлянул.

– Никак простудились? – удивился Перебендя. – Это ж как вас угораздило? Вы дохтур…

– И в холодной воде, вроде, не мылись… – подхватил Афанасий Озимых.

– Послушайте, любезный!.. – Примаков попытался встать с бревна, но стоявший рядом Дробин незаметно надавил ему на плечо. – Вам не кажется…

– Да вы простите его, Никита Степанович, – вмешался незаметно подошедший урядник. – Он ведь человек простой, о чем думает, то и говорит. Мы через гребень должны были перевалить еще вчера поутру, но идем чуток медленнее, чем нужно. То лошадь захромала, то… сами понимаете. Вот Антон Елисеевич и пошел вперед на разведку: глянуть, как можно перебраться и… Посмотреть, в общем.

– Зараз сбегают, – со смешком сказал Головатый. – Тут всего-то верст десять в одну сторону. А то бы и вы с ними, Никита Степанович…

– Не, Никита Степанович бегать никак не может, он все больше на кораблях да на пароходах… Третьего дня рассказывал, как в самом Париже бывал. Ведь бывал же?

– Да, бывал. И да, на воздушном корабле Добровольного Воздушного флота. В каюте первого класса! Вылетели мы из Киева утром, обедали уже над Варшавой, а к утру были в Париже. Прилетели бы и раньше, но встречный ветер над Альпами…

– Это да, – протянул Головатый. – Встречный ветер – это плохо. Я вот против ветра никогда не плюю…

Казаки засмеялись, Никита насупился.

– А у нас часто корабли летают, – вмешался в разговор Андрюха Бабр, закончивший таскать и рубить дрова. – Прямо над головами – шасть да шасть. Каждый день раз по пятьдесят. Туда-обратно, туда-обратно. Прямо покоя от них нет. Мы вот со станичниками поспорили: если кому там, наверху, на корабле, значит, слабиться захочется или малую нужду справить, они с собой в горшке дальше повезут или отправят все прямо вниз? А если на голову кому? Вы, Никита Степанович, не знаете? Сами-то как?

– А это вы у господина Дробина спросите, он у нас инженер, Санкт-Петербургский политехнический закончил, вроде бы даже участие принимал в проектировании. Он все досконально знает: и про малую нужду, и про большую… Правда, Сергей Петрович?

Дробин не ответил, докурил папиросу и бросил окурок в костер.

– Кстати, – Примаков вдруг оживился. – Чего это мы с вами пешком идем? Ведь если господин Егоров из самой столицы и по важному, не терпящему отлагательств делу, так почему не на воздушном корабле? Тут же всегда их было предостаточно по причине прохождения коммуникационной линии, соединяющей европейскую часть России с Дальним Востоком. Корабли, пусть не над самыми головами, пусть и не пятьдесят раз в день, но должны бы пролетать регулярно. Но за десять дней путешествия я не видел ни одного.

– Действительно, странно, – согласился Дробин, выслушав студента. – Я как-то не обратил внимания. Ну, регулярная линия проходит восточнее, отсюда мы бы кораблей не заметили, а вот почтовые хотя бы раз в неделю здесь появляться должны…

Никто из казаков, как выяснилось, тоже не видел воздушного корабля за все путешествие. Андрюха Бабр сказал, что и дня за два до отправления обратил внимание – нету кораблей. Как ветром сдуло.

– Что же могло случиться, Сергей Петрович? – нахмурился Никита. – Так же не бывает, чтобы вдруг закрыли сообщение?

– А три года назад, помните? – спохватился Бабр. – Тоже ведь, вроде, не летали… Ну, мы еще когда колдунов да магов у тунгусов ловили…

– Это точно, – степенно кивнул Афанасий. – Перестали летать корабли. Их и не так много было, как сейчас, но летать перестали вовсе. И казаки, и солдаты пешком по лесам и горам шастали за колдунами. Это точно.

– За колдунами? – не поверил своим ушам Никита. – За какими колдунами?

– За обыкновенными, – спокойно ответил Головатый. – За теми, что у бурятов да у тунгусов. Даже у русских в селах нашли нескольких.

Никита недоверчиво оглянулся на Дробина.

Каждому разумному человеку известно, что колдовство – обман. Ловкость рук, мошенство, ложь. Выдумки и сказки. Нет, какие-то слухи доходили и до Никиты. Три года назад говорили, что полиция и жандармы ищут членов какой-то тайной секты, чуть ли не поклонников сатаны. Перетряхивали цыганские таборы, проводили обыски у гадалок, допрашивали членов спиритических обществ. Сколько насмешек обрушилось на жандармов и полицейских с газетных страниц и эстрадных площадок! На карикатурах толстые усатые городовые гонялись за Бабой-Ягой, сражались со Змеем-Горынычем, рубили шашками Кащея Бессмертного…

А теперь вот казаки как о чем-то простом и обыденном говорят, мол, да, ловили колдунов.

– Но ведьм-то хоть не сжигали? – неуверенно усмехнулся Никита.

– Так и колдунов не сжигали, – пожал плечами Головатый. – Приходили в деревню к тунгусам. Брали шамана, везли в город. И шамана брали, и семью его – тоже брали. Бурятов, опять же. Хотя некоторых и убили, не без того. Помнишь, Перебендя? Ну того, что у Перекинутой Горы?

– Забудешь тут. Мне потом почти год снилось, будто это не Савелий в ловушку попал, а я… – Перебендя перекрестился и сплюнул через левое плечо. – Я его крик век помнить буду. Когда с живого человека кожа слазит, да кровь как пот… Сколько тогда погибло? Пятеро?

– Это если только из наших, – Головатый подкинул дрова в костер. – И то еще бог миловал, а возле Якутска… Три сотни казаков… с пушками и этими, как их… пулеметами. Никто, говорят, не ушел.

Про Якутск Никита тоже слышал. Газеты ничего не писали, но ходили слухи о восстании коренных жителей Сибири, о небывалых зверствах царских войск. А вот про колдунов и магию ничего слышно не было. Да и попробовал бы кто-то об этом заговорить! Двадцатый век на дворе, пар, электричество, воздушные корабли и бомбы из обогащенной термогеном нефти – прогресс, а вы, батенька, про каких-то нелепых колдунов.

– А можно подробнее рассказать? – Никита обвел взглядом казаков. – Почему вы решили, что это были колдуны? Вам так сказали? А на самом деле…

– И на самом деле, – отрезал Головатый. – И камни горящие были, и мор, и мертвецы живые – все было. Кто сдался – тех просто уводили, а если деревня или поселок упрямились, не отдавали, тогда… Тогда вся деревня и отвечала.

– А как же вы – против колдовства?

– Да колдуны не такие, чтоб очень сильные… И колдовство, оно все-таки не быстрое… Пока приготовит травы нужные, или заклинание, или обряд какой… Выпустит его в нас, значит, и новое начинает наговаривать… вот тут нужно и не мешкать – вперед! А опоздаешь… Савелий вот не успел. Мы пока пробились, пока деревенских разбросали… Я поначалу старался баб особо не бить… баб, девок, детей, опять же… А потом…

– А потом во вкус вошли? – резко спросил Никита. – Понравилось?

– А ты бы не вошел, касатик? – почти ласковым тоном поинтересовался Перебендя. – Ты бы не стал стрелять в баб, когда они вилы в брюхо твоему земляку всадили? Дитенок лет десять… с ножом… Как его остановишь? Добрым словом и лаской?

– Значит, и детей убивали?

– Никита, пойдемте к палатке, – сказал Дробин.

– Нет, я хочу знать…

– Никита, встаньте и идите за мной, – Дробин схватил Примакова за воротник куртки и рывком поставил на ноги. – Если вы сейчас не замолчите, я вас ударю.

– Ах этот ваш бокс… Но как же так, Сергей Петрович? Вы же против царизма боролись, вроде даже бомбы…

Удар под вздох – Никита захрипел и согнулся вдвое. Еще удар – отлетел к палатке, хотел встать, но снова упал. Застонал, прижимая руки к животу. Дробин схватил его за одежду и потащил к палатке, прочь от костра.

– Мерзавец, мерзавец… мерзавец-мерзавец-мерзавец-мерзавец… – шептал Никита, пытаясь восстановить дыхание. – Подонок…

Дробин положил Примакова на землю, сел возле него, перехватил правую руку Никиты, которой тот вознамерился нанести удар, сжал.

– Успокойтесь, Никита!

– Да я… Я больше ни минуты не желаю находиться здесь! Ни минуты! Я уйду отсюда. Я доберусь до цивилизации, я все узнаю… все сообщу людям… человечеству! – Никита силился встать или хотя бы сесть, но не мог.

– Что вы сообщите? – устало вздохнул Дробин.

– Об убийствах. Чтобы прикрыть свои преступления, были придуманы эти… эти сказки… И казачки поверили… Ладно – казачки, но вы-то? Что вас заставляет их защищать? Хотите примерным поведением срок ссылки себе скостить?..

– Вы много болтаете, – сказал Дробин тихо. – А мой жизненный опыт подсказывает, что много болтают те, кто хочет вызвать собеседника на откровенность. Или спровоцировать его на какие-нибудь необдуманные действия или слова…

– Вы… – задохнулся снова Никита, только на этот раз не от боли, а от ярости. – Вы намекаете, что я… что я – провокатор?!

Последнее слово он произнес с трудом, словно эта мерзость цеплялась колючками за язык и губы.

– Я – провокатор?

– Вы ведете себя, как дурак, – Дробин снова перехватил руку студента. – Настраиваете против себя казаков, которые вам ничего плохого не сделали. Вот сейчас, возле костра, чего вы хотели добиться? Полагаете, что, называя их детоубийцами, просто поддержали светскую беседу? Они и сами не в восторге от того, что пришлось пережить… и совершить. Но ведь они это сделали и, если понадобится – сделают снова. Потому что… – Дробин замолчал на минуту.

– Почему? – воспользовался паузой Никита. – За веру, царя и отечество? Как там еще – народность, самодержавие… – Он сел. – Вы же разумный человек с высшим техническим образованием и знаете, что всё… всё вокруг имеет рациональное объяснение. Паровые двигатели, телеграф, радио – это реальность, в них нет места мистике и прочему мракобесию. А бред о колдунах, магах и волшебниках – только повод. Повод, понимаете? Вы не можете не понимать. Когда национальное самосознание коренных жителей Сибири… оккупированной Сибири, между прочим, захваченной русскими угнетателями… И не нужно ухмыляться, господин Дробин… почему вы смеетесь?

– Вы так забавно произносите все эти глупости… Только колдуны здесь и вправду были, – Дробин прихлопнул на щеке комара. – И шаманы, вызывающие молнии с неба, – тоже были. Я сам это видел.

– Вы? Лично?

– Представьте себе. Не хочу вдаваться в подробности, но поверьте мне на слово, прошу вас. И не пытайтесь впредь оскорблять казаков. Желание уйти отсюда пешком – смешно. Вы его мне высказали и забудьте. Вы-то и с нами сюда еле дошли, а уж обратно…

– Я не боюсь!

– Так я и не подозреваю вас в трусости. В глупости и слабости – да, но отнюдь не в трусости. Вы можете ненавидеть меня, сколько вам будет угодно, можете по возвращении домой писать друзьям в Европу, рассылать письма с разоблачениями по всему свету и даже начать свое собственное расследование. Только результаты вас наверняка разочаруют.

– Подите вы к дьяволу! – выкрикнул Никита и встал. – Я…

– Вы сейчас отправитесь под моим присмотром к ручью и помоетесь, – сказал Дробин.

– Я!.. Я и сам прекрасно…

– И с росомахой справитесь, если она вас застанет с намыленной головой? – поинтересовался Дробин. – Тут, между прочим, и волки имеются, и медведи… Вы смелый человек, повторюсь, а я вот попрошу у казачков винтовку… или двустволку. Прекратите дуться и пойдемте, Никита. И научитесь как-нибудь на досуге держать удар. Ну просто неловко было вас бить. Ни попытки отразить, ни увернуться… Как же вы будете царское правительство свергать и устанавливать в мире социальную справедливость? Хотите, я вас потренирую?

– Вот еще великое искусство – бить ближнего своего! – дернул головой Никита. – В наше время технического прогресса… И царское правительство будет низвергнуто не кулаками, а боевыми машинами и восстанием масс. Грядет война с японцами, сами же говорили прошлым вечером, вот и станут вооружать народ. А потом… Хорошо бы еще проиграла Россия-матушка в этой войне… Вот это было бы славно… А ударов ваших и унижения я все равно не прощу!

Когда они вернулись от ручья к костру, уже почти стемнело. Казаки, поужинав, сидели кругом и беседовали, нещадно дымя трубками. Курили они какой-то местный самосад, настолько ядреный, что даже привычный ко всякому куреву Дробин, попробовав раз, сказал, что слишком слаб для такого испытания.

– …и снова война будет, – как раз говорил Андрюха Бабр, когда Дробин и Примаков подошли с мисками к костру. – Вот вам крест святой – будет. Вот уж мы япошкам-то надаем… Припомним, как их городовой нашему государю-императору саблей чуть голову не срубил…

– Ему не срубил, а тебе – срубит, – усмехнулся Перебендя, накладывая Дробину и Примакову каши. – Да и не жалко будет – такую дурную-то…

– Это чего же дурную? – обиделся Андрюха. – Не дурнее тебя, Ванька!

Примаков сел в сторонке, зачерпнул ложкой кашу, глянул на нее в неверном свете костра и принюхался. Пшено с салом. Как, впрочем, вчера и позавчера, и все дни путешествия, за исключением двух первых, когда ели картошку. Никита не любил ни пшенки, ни сала, ни жареного лука, но Егоров запретил охотиться. И шуметь. И наказал тщательно убирать за собой при уходе со стоянки, словно прятался от кого-то.

– Так не дурнее, – не стал спорить Перебендя, – только я эту твою войну… Ни к чему она мне. Я, вишь ты, дитенков хочу вырастить, внучков дождаться. Потому мне рубиться с японцами или еще с кем – даром не нужно.

– Никак боишься? – засмеялся Андрюха. – Струсил, казак?

– И опять ты дурак, Бабр. Не струсил, а за понюх табаку погибать не желаю. Жизнь для чего человеку дадена? Чтобы жить, а не зазря ее тратить. Я, может, еще хочу и мир повидать. На том же корабле воздушном полететь. Вон, Антон Елисеевич говорил, что вскорости за человека все машина делать будет. И даже воевать. Вроде, сказывал, такую хитрую хитрость удумали, что паровоз весь в броне по земле едет, да не по рельсам, а куда пожелает. По болоту, по горам… Сам себе дорогу проложит и за собой приберет. Так если такую хреновину на войну направят, зачем тогда мне идти? Я дома, в станице останусь.

– Не с твоим счастьем, Ваня, – тихо сказал урядник Седых. – И не с моим. И паровозы эти твои на войну пойдут, и ты пойдешь. Там всем места хватит. Думаешь, когда эти самые корабли появились, не говорили казачки прямо как вот ты сейчас: без нас воевать теперь будут. Как же, без нас! Под Пекином как было? Нас привезли на кораблях, выкинули под стенами. Кому сильно повезло, кому меньше – прямо в город. Ну а кому не повезло совсем… – урядник вздохнул и махнул рукой.

– Так вы были в Пекине? – спросил вдруг Дробин.

– Был. В десантной команде на воздушном корабле второго класса «Святой Владимир». Вначале у Харбина воевали, а потом, как остальные державы корабли прислали, так и на Пекин полетели… Красивый город… был… пока гореть не начал, да нас в него не послали… Китайцы – они большие мастера: и нарисуют, и вырежут чего… дома, опять же и церкви их – очень даже красивые.

– А колдунов там не видели? – не сдержался Примаков. И даже не осознал, что могут подумать казаки, будто он снова их решил обидеть. – Китайских? Чтобы на войска союзников магию напустили?

Но Седых не обиделся. Пыхнул трубкой, подумал немного.

– И опять – как посмотреть. Пушки у них были, ружья, как у нас. Корабли, опять же, воздушные. А когда дело до рукопашной доходило… Нет, солдаты, которые за императрицу тамошнюю, те воевали обычно, кто лучше, кто хуже, но по-людски… А вот эти, как их… Как-то на «бо»…

– Боксеры, – подсказал Дробин.

– Вот-вот, боксеры, значит. Вот с этими беда была… Не со всеми, конечно, но были такие, что прямо ужас. Голой рукой ударил – человека насквозь пробил. Я сам видел. И еще, один такой выскочил перед японскими солдатами, рукой махнул… даже не махнул, а как бы толкнул от себя чего-то… так будто кто оглоблей солдатиков ударил. Человек с десять упало, троих насмерть. Крови, крику, а он снова руками замахал, ну как крыльями… и опять ударил. А потом японский офицер опомнился, приказал стрелять. Только пули его не брали. Вот богом клянусь – не брали. Я сам видел, как две прямо в грудь ему ударили. Одежонку пробили, а от тела отскочили.

– Кольчуга? – предположил Бабр, который наверняка эту историю слышал уже неоднократно, но не мог снова не высказать своей догадки. – Кольчуга или панцирь какой?

– Не было там ни панциря, ни кольчуги. Да и какая кольчуга выдержит винтовочную пулю с десяти шагов? Офицер не растерялся, саблей своей боксера этого по шее. Вначале просто на землю сшиб, не взяла сабля голую шею, отскочила. А вот со второго раза, да с третьего – отрубил японец голову…

Никита набрал воздуха в легкие, но бдительный Дробин сжал ему плечо и заставил промолчать.

– Но ведь победили китайцев. Значит, колдовство это… людишки волшебные, супротив пушек и пулеметов не выстоят, – подвел итог Перебендя. – И японцев побьем.

– О! – сказал вдруг один из эвенков, сидевших вдалеке от костра и совершенно невидимых в темноте. – Пришел.

– Пустите к костру? – спросил из темноты голос Егорова. – И кашки бы нам, изголодались совсем…

Через минуту и Егоров, и оба молодых казака, ходивших с ним, сидели у огня и живо стучали ложками о миски.

Все молчали, глядя на Антона Елисеевича и ожидая новостей.

– Ну что, – доев кашу и вздохнув удовлетворенно, произнес Егоров. – Завтра уже будем на месте. Дорога несложная, есть в одном месте загогулина, но проходимая. И лошади пройдут и… и все остальные.

Примакову показалось, что Егоров посмотрел на него. Наверное, показалось.

– Значит, завтра пораньше выдвигаемся. С восходом вперед ухожу я, Делунчи, Тыкулча, господин урядник и… Вы уж сами выберите, Никита Артемьевич, кого с собой возьмете. Господин Дробин, могу я просить вас составить мне компанию?

– Естественно, – ответил Дробин. – Вы же меня с собой взяли не просто так, воздухом подышать.

– Не просто так, – кивнул Егоров. – Значит, пока все остальные снимают лагерь, мы уходим вперед. Там, на месте, и встретимся. А сейчас рекомендую всем укладываться спать, день завтра будет непростой. И Никита Артемьевич, вы на сегодня часовых поставьте. Так, на всякий случай… Хорошо?

Егоров встал, потянулся и, не торопясь, двинулся к своей палатке.

– Антон Елисеевич! – неожиданно для себя выкрикнул Примаков. – А можно и я завтра с вами пойду?

– Мы пойдем быстро, – предупредил Егоров. – Отстанете – будете дожидаться остальных.

– Не отстану, – пообещал Никита. – Честное благородное слово – не отстану.

И не отстал.

Это было непросто: поднятый еще затемно, Никита не успел толком проснуться, как уже шагал вслед за Дробиным в гору, время от времени спотыкаясь о камни и корни. Хотелось остановиться и отдохнуть – десять предыдущих дней не подготовили Никиту к такому быстрому передвижению, но остальные двигались без привала, и Примаков, сцепив зубы, терпел. Пот заливал глаза, рубаха и куртка промокли насквозь, но он шел-шел-шел… А потом подъем вдруг закончился, и перед ним открылась широкая долина. Деревьев на ней почти не было – небольшая рощица из чахлых березок, кустарник и камни. А еще…

Никита, собиравшийся присесть на камень, замер в неудобной позе, потом выпрямился и стал всматриваться вниз, прикрыв глаза от солнца рукой.

Широкая полоса вырванных с корнем кустов и сломанных деревьев тянулась вдоль долины, словно кто-то решил пропахать ее каменистое дно гигантским плугом. Кто-то громадный, сильный, но не слишком старательный: плуг только скользнул по самой поверхности, а глубоко не проник.

– Что это? – спросил отчего-то шепотом Примаков.

– Это? – Егоров указал рукой вниз. – Это то, что раньше было воздушным кораблем третьего ранга Его Императорского Величества флота «Малахит».

Левый нагревательный корпус «Малахита» казался практически целым, во всяком случае, издалека. Громадный баллон возвышался над поваленными деревьями, вязь мостиков, переходов и коммуникаций была скомкана, порвана и разбросана вокруг него. Солнце отражалось во множестве стеклянных осколков, рассеянных между камнями, рубки и надстройки корабля были смяты и свалены в кучу. Правый нагревательный корпус раскололся, и полосы металла, сорванные с обшивки, свисали со шпангоутов, как обрывки плоти на скелете гигантского животного.

– Сколько на нем летело? – спросил шепотом Никита.

– По списку – семьдесят восемь душ.

– И все погибли?

– Не знаю, – сказал Егоров. – Связь с кораблем прервалась шестнадцать дней назад. «Малахит» проследовал наблюдательную станцию «Средняя», передал сообщение, что на борту все нормально. Радио со станции подтвердило: корабль следует по курсу согласно расписанию, а потом… Если бы кто-то выжил, то, наверное, смог бы добраться до одного из поселков. Мы же шли, тут нет непроходимых участков. Да и… Корабль нашли тунгусы…

– Эвенки, – автоматически поправил Примаков.

– Да, конечно, эвенки. Вот, наш Делунчи и нашел. Пришел к городу, рассказал. Оттуда дали телеграмму… В общем, сообщение так или иначе попало в Адмиралтейство.

Егоров оглянулся по сторонам, увидел стоявших неподалеку эвенков, позвал жестом, а когда они подошли, то попросил осмотреть все вокруг, нет ли чьих следов.

– Чужих, понимаете?

Делунчи посмотрел на Тыкулчу, тот улыбнулся и кивнул.

– Посмотрим, почему не посмотреть…

Эвенки двинулись вдоль гребня, потихоньку спускаясь в долину.

– Позволите бинокль? – Дробин протянул руку. – Не совсем понимаю, чего именно вы ждете от меня…

– Заключения о причинах крушения, – Егоров отдал бинокль и теперь рассматривал обломки корабля из-под руки. – Предварительного заключения…

– Нельзя было привезти настоящего специалиста? – спросил Дробин, не отнимая бинокля от глаз. – С завода. Или из Политехнического института.

– Нельзя, – коротко ответил Егоров, не вдаваясь в подробности. – Мы должны провести осмотр, сделать предварительное заключение, на основании которого потом будет принято решение… В общем, мы пришли. Теперь…

– Вниз пойдем, Антон Елисеевич? – спросил урядник.

– Как скажет Сергей Петрович, – Егоров еле заметно поклонился в сторону Дробина. – Он теперь тут главный. Как скажет – так и будет.

– Так мы перекурить-то успеем? Сергей Петрович!

– Успеете, – пробормотал Дробин. – Курите…

– Вот и ладно, – урядник скинул с плеч вещевой мешок, сел на камень, винтовку положил на колени, достал трубку, кисет и кресало. – Вот и хорошо…

Озимых и Яшка Алехин сели прямо в траву, даже не снимая мешков, тоже закурили. Никита отошел подальше, чтобы не чувствовать вони самосада, и без сил повалился на землю.

Все. У него больше нет сил, он останется здесь до тех пор, пока к долине не доберутся остальные, с палатками, вьючными лошадьми и припасами. Хотя, Никита даже есть не хотел. Успел перекусить лишь сухарем на ходу, но есть совершенно не хотелось. Более того – мысль о еде, о неизбежной пшенке с салом вызывала приступы тошноты.

Лечь и уснуть.

Никита не спал почти всю ночь, ворочаясь с боку на бок и переживая свое прилюдное унижение. Не имел права Дробин его бить. Это мерзко и подло, он даже не предупредил… Хотя нет, сказал, что может ударить, но ведь ударил потом без дополнительного предупреждения… С другой стороны, он должен был остановить Никиту, пока тот не наговорил совсем уж глупостей и не испортил отношения с казаками – и без того не слишком теплые – окончательно.

Перебирая все «за» и «против», Никита так и не пришел к окончательному выводу – общаться с Дробиным или игнорировать его. Спать… Пять минут, десять минут – спать…

Он задремал и тут же был разбужен.

– Что-то не так?

Егоров спросил тихо, почти шепотом, однако Никита отчетливо услышал каждое слово. «Но я ведь не подслушиваю, – сказал он себе. – Просто начали разговор в неподходящем месте… Или разговор все равно не имеет никакой секретности и приватности».

– Странно, – задумчиво нахмурился Дробин. – Вроде бы все понятно: корабль упал, возможно, зацепившись за гребень отрога. Снизился слишком, и дежурные, или как там у них на воздушных кораблях это называется, недоглядели. Бывает… Хотя вот на Кавказе катастрофа произошла в тот период, когда все принялись ловить колдунов, и вполне могли соврать, что случайно натолкнулись на гору. Могли?

– Вряд ли, – ответил Егоров. – Насколько я знаю, ни один воздушный корабль не погиб из-за вмешательства так называемых магов и волшебников. Даже британский «Нот» в Южной Африке погиб в результате диверсии. Да, основанной на внушении и подчинении человека чужой воле, но в результате выведения из строя охладителей… Магия – нетороплива. И, к счастью, сила нынешних магов никак не позволяет действовать на большие расстояния, на большие массы и на большие скопления людей. Может быть – пока. Все государства стараются взять колдунов под контроль, придуманы даже особые льготы и выплаты магам за сотрудничество с властями… Вы же понимаете, что тут есть всего два варианта – убивать или подкупать. Держать в тюрьме или гноить на каторге колдунов бессмысленно, так или иначе они… Но мы уклонились от темы. Вам, похоже, что-то не нравится?

– Мне что-то должно понравиться на месте крушения корабля и гибели восьмидесяти человек?

– Семидесяти восьми, – поправил Егоров. – И да, вы правы, я неверно выразился. Вы обратили внимание на что-то необычное?

– Ну… Я ведь не специалист… – неуверенно протянул Дробин. – Так, немного знаком с техникой, а вот о крушениях имею самое смутное представление… Но тут вы правы. Именно необычное. И я бы сказал – странное. Вы помните, что такое День Преображения?

– Помнить, естественно, я не могу, но что это такое – представляю.

– Да? Вы счастливый человек! – коротко засмеялся Дробин. – Ни один ученый в мире не знает ничего по этому поводу наверняка, а вы…

– Возможно, я некорректно выразился. Я помню, что в этот день по всему миру произошли катастрофы, вызванные внезапным изменением законов природы: химии, физики… Вдруг оказалось, что все материалы органического происхождения содержат куда больше энергии, чем от них ожидали… и собственно, имели до Дня Преображения. Керосиновые лампы взрывались, словно бомбы, места добычи нефти превратились в факелы, некоторые горят и до сих пор, хотя прошло почти шестьдесят лет. Зато стало возможно строить очень эффективные паровые двигатели на твердом топливе, что, в свою очередь, привело к ускорению технического прогресса… Я надеюсь, вы не хотите заставить меня делать доклад на эту тему?

Никита, лежа с закрытыми глазами, подумал, что сейчас Егоров, наверное, улыбнулся. Судя по интонации – точно улыбнулся. У него, кстати, очень приятная улыбка, скупая, но добрая и искренняя.

– Нет, конечно. Просто чтобы объяснить мою мысль, мне нужно быть уверенным…

– …в том, что я хоть что-то вынес из гимназии, – закончил за Дробина Егоров. – Я еще даже помню слово «теплород» и его синоним «термоген». И помню, что энергия органических веществ зависит от содержания в них теплорода. И что существуют способы насыщения термогеном этих самых веществ органического происхождения, позволяющие создавать все более эффективные паровые машины. И компактные одновременно.

– А военные, насколько я знаю, используют технологию термогенонасыщения, чтобы создать нефтяные бомбы. Я изучал это вопрос подробно.

– Я знаю, – тихо сказал Егоров. – Читал ваше дело.

– Даже так? Вы что же, из жандармского сословия? – В голосе Дробина холод и отвращение.

– Ну что вы, не имею чести, – ответил Егоров. – Подполковник Генерального штаба. Или вы и к моему ведомству имеете претензии? Наш милейший доктор, насколько я знаю, относит к малопочтенной породе сатрапов и военных. А вы как?

– Наш милейший доктор много всяких глупостей хранит в своем сердце. Я же полагаю, офицер… В общем, это не жандарм. А мое дело вы читали…

– …чтобы убедиться, что вы знакомы с устройством воздушных кораблей и со взрывными устройствами. В официальном заключении по устройству, которое вы почти создали, степени все больше превосходные. Остается порадоваться, что вас вовремя остановили.

– Лет пять назад я бы послал вас к черту, а сейчас… сейчас скажу: не знаю. Наверное, вы правы. Мои бомбы на улицах городов не принесли бы счастья человечеству. Но дело не в них. Суть устройства воздушных кораблей заключается в применении именно термогенонасыщения. Уголь в брикетах находится в специальных хранилищах на борту и совершенно безопасен, его можно хоть бить, хоть ронять – брикеты лишь сломаются и превратятся в пыль. Термоген находится в баллонах в сжатом состоянии, нуждается в особых условиях хранения, в охлаждении и еще многих приспособлениях. В целом все это обеспечивает безопасность всего процесса. Я не слышал ни об одной аварии этой системы по технической причине. Разве что пассажирский воздушный корабль в Париже несколько лет назад…

– «Луиза», там точно была диверсия. Анархисты.

– Может быть. Так к чему я это все вам рассказываю. Воздушные корабли – очень надежные сооружения. Но… – Дробин сделал паузу, – но если уж они падают или ударяются о препятствия – горы, например, то… Вначале взрывается тот термоген, который находится в обогатительных установках. Взрыв очень мощный, в реакцию вступает и сам термоген, и насыщенные им брикеты угля. Термоген стараются хранить как можно дальше от обогатительных установок, но в ограниченном пространстве корабля «подальше» – понятие весьма условное. Так вот, вначале тот термоген, что в обогатителях…

– В нагнетателях, – поправил Егоров.

– Что? Ах да, верно, на флоте их называют нагнетателями. Вы в курсе, я вижу… Так вот, взрываются нагнетатели, потом неизбежно – баллоны с термогеном. И вот это уже настоящий взрыв. Чудовищный! Металлы плавятся и горят, все остальное просто испаряется.

Дробин замолчал, словно давая возможность собеседнику самому прийти к какому-то выводу. Молчал и Егоров, обдумывая услышанное.

«На что именно намекает Сергей Петрович? – подумал Никита. – Корабль погиб, это явно. Обломки свалены в кучу, стекла разбиты, хребет у летучего Левиафана сломан. Что еще умудрился разглядеть Дробин?» Никита совсем уж было решил открыть глаза, встать и снова посмотреть на корабль, но решил, что успеет это сделать потом. А придумать свою версию, вот так, с закрытыми глазами, ему показалось куда интереснее.

«Сергей Петрович намекает, что корабли просто так не падают? Диверсия? Или он действительно ударился о скалы и упал? Нет, Дробин говорит не об этом, это слишком просто и понятно. Даже наглядно».

– Если позволите, – тихо проговорил Егоров, – то я попытаюсь привести нашу задачу к общему виду. Имеем воздушный корабль, который разрушился от удара об землю. Так?

– В общем виде – так. Взрыва здесь не было – металл смят, а конструкции корпусов и надстроек, насколько я могу видеть, разрушены, скорее, механическими нагрузками. Будто корабль упал… как камень, ударился правым корпусом о скалы, силой инерции его поволокло дальше. В бинокль видны даже остатки мебели и внутренней отделки. Во всяком случае, висят какие-то тряпки – на обломках, на деревьях…

– Значит, корабль просто упал. Полагаете, он не зацепился за горы, а просто рухнул?

– Как камень, – повторил Дробин. – Большая скорость падения. Левый корпус уцелел только потому, что правый сыграл роль амортизатора.

– Понятно. Но такое могло случиться только в том случае, если механики выключили нагреватели?

– В принципе – да. Только это невозможно. Даже при всеобщем помешательстве экипажа. Невозможно так быстро погасить топки. Но и это неважно. При выходе из строя нагревателей или нагнетателей одного из корпусов, достаточно включить систему перекачки, перебросить энергию со второго нагревательного корпуса, уравнять корабль и мягко… относительно мягко его посадить. Если высота полета достаточно большая, то можно даже успеть починить все поломки за время спуска и лететь дальше, – Дробин вздохнул.

Он будто бы знал ответ на свои вопросы, но не хотел их произносить вслух. Хотел, чтобы это за него делал собеседник. Это Никита как раз понял, не понимал только, что именно хочет услышать Дробин.

– Получается, при любом падении корабль должен был взорваться, – сказал, наконец, Егоров.

– Но не взорвался. Нигде не видно следов взрыва, не было пожара, деревья стоят с листьями и не обгоревшие.

– Так точно.

– А это возможно только при полном отсутствии термогена. Я правильно вас понял? На борту «Малахита» не было термогена. Но внезапно он исчезнуть не мог.

– Скажем, баллоны сбросили по приказу капитана, а тот, что был в коммуникациях, оказался израсходован, и корабль упал. Но это, как мы все понимаем, ерунда. Но и версия о том, что термоген просто исчез – не версия, а бред. Фантазия.

– И, тем не менее, – вздохнул Егоров.

– Ну, мы спустимся, посмотрим. Как мне кажется, ничего мы не найдем, кроме обломков и, возможно, трупов. Потом вернемся и вы вызовете сюда корабль с техниками и учеными, которые…

– Я не смогу вызвать сюда корабль, – перебил Егоров. – «Малахит» и был тем кораблем, который вез ученых и техников.

– Простите, не понял?

– «Малахит» следовал к месту катастрофы. Почтовый корабль «Апостол» пропал без вести немного севернее. Место гибели установили старатели. Там тоже не было взрыва. Разбитый корабль – и ни малейшего намека на детонацию термогена. «Малахит» оказался ближайшим подходящим кораблем, принял на борт ученых и… Два погибших за месяц корабля – это много. А два корабля, погибших при странных обстоятельствах, – это еще и опасно.

– Егоров! Егоров!

Никита вздрогнул, открыл глаза и сел – эвенк Делунчи бежал по склону, размахивая руками, и звал Егорова.

Казаки тоже вскочили на ноги – проводники обычно не позволяли себе такие энергичные движения и крики. Только что-то из ряда вон выходящее могло привести их в такое возбужденное состояние.

– Чужие были, Егоров, – доложил Делунчи. – Там, со стороны горы. Много чужих.

– Люди с корабля?

– Нет, не с корабля. Совсем чужие. Пришли от перевала, стали лагерем возле корабля. День-два-три стояли. Потом ушли. В сторону солнца ушли, – Делунчи махнул рукой. – Тыкулча пошел смотреть.

– Хорошо, – кивнул Егоров. – Сколько чужих было, можешь узнать?

– Двадцать. Или даже еще больше. Кострища есть. Мусор есть. Вот, – эвенк протянул бутылку, которую держал в левой руке.

– Виски. Вот уж чего не ожидал… – Егоров подбросил бутылку на ладони. – Двадцать или больше…

Егоров достал из полевой сумки карту, развернул на земле.

– Мы вот здесь, – карандаш коснулся точки на карте. – Чужие ушли куда-то в этом направлении. Что там, Делунчи?

– Деревня там. Эвенки там. Белый Шаман там.

– Белый Шаман? – вмешался Озимых. – Это которого наши два года назад ловили да не поймали?

– Белый Шаман… – задумчиво протянул Егоров. – И он там живет, Делунчи?

– Там живет. Там. Только он больше не шаманит. Сказал, шаманить – зло. Нельзя шаманить: придут люди Белого Царя и накажут. Убивать будут. Всех убивать. Он и сам шаманить перестал, и другим запретил. Один не послушал, так Белый шаман заставил – силы лишил.

Никита потряс головой. Ведь только что Егоров и Дробин рассуждали о науке, говорили о термогене, паровых машинах и прочей сложной механической ерунды. И вдруг… Колдун. Шаман. Нелепица!

– Значит, так, – сказал Егоров решительно. – Сейчас я напишу записку, и Яков отнесет ее в город, на станцию. Только пусть возьмет с собой еще кого-нибудь из казаков, в одиночку чтобы не шел, опасно.

– Слышал, Яшка? – спросил урядник.

– Слышал, Никита Артемьевич. Илюху заберу и побежим. Дней за пять… ну, за неделю там будем.

– Хорошо. А мы, значит…

К вечеру они добрались до деревни Белого Шамана.

Никита так и не понял, откуда у него взялись силы. Казалось, все оставил по дороге к долине, но когда пришлось почти без отдыха двигаться по следам чужаков, Примаков держался вместе со всеми.

По дороге он даже нашел в себе силы спросить у Дробина что-то о термогене, тот отмахнулся, но на повторный вопрос ответил, что термоген вообще не должен был существовать. До середины прошлого века о нем говорили, как о возможной разновидности эфира – о возможной и не более того, – а потом, в один день, вдруг оказалось, что этим невозможным термогеном пропитано все вокруг в разной степени концентрации. И мир изменился полностью. И в тот же день и магия с колдовством вдруг перестали быть сказкой, а начали влиять на реальность… как дождь, ветер, снег. Может, и не в тот же день возродилась магия, но вследствие него – совершенно точно. О колдовстве старались не говорить… официально, во всяком случае. Даже делали вид, что оно не существует, однако после того, как по всему миру носители магии попытались… В Африке, в Америке, в Сибири. Заговорили пушки и пулеметы. Посыпались нефтяные бомбы. Цивилизация победила.

А вот теперь…

К деревне сразу не пошли. Остановились, как сказал Тыкулча, в двух верстах. Отправили Делунчи и Озимых с Перебендей в разведку. В отряде теперь людей было немного – двое казаков ушли с письмом к станции, Головатый остался с лошадьми в долине. Под деревом в ожидании разведчиков сидели пятеро: Егоров, Дробин, Никита, урядник с Бабром и эвенк.

– Может, расскажете мне про Белого Шамана? – спросил Никита, ни к кому особо не обращаясь. – Ну хоть кто-то…

– Белый Шаман – очень хороший, – уверенно произнес Тыкулча. – И сильный. Мог наколдовать охоту. Мог позвать дождь или прогнать. Мог вылечить человека рукой. Просто дотронулся вот так – и всё. Еще лекарства делал. Денег не брал, ружья не брал – так лечил. Когда солдаты и казаки шаманов ловили, его эвенки не отдали. Даже стреляли в солдат, когда они за ним пришли. Старики ходили к солдатам, просили. Шкурки предлагали, золото. Не злой Белый Шаман, говорили. Всех шаманов забирайте, его оставьте. Белый Царь даже летучий корабль присылал, только Белый Шаман туман позвал, деревню закрыл, вот его и не нашли. А потом искать перестали.

– А он так и колдует? – Никиту даже в озноб бросило от мысли, что сегодня или завтра он может увидеть настоящего колдуна. Шамана. Белого Шамана.

– Нет, не так колдует, – сокрушенно покачал головой Тыкулчи. – Совсем мало колдовать стал. Охоту не делает. Дождь не прекращает. Говорит: нельзя, обещал Белому Царю. И еще говорит: глупые люди колдуют. Совсем глупые. Только зло от колдовства. Что вы – не охотники? Сами на охоту ходи́те. Оленей пасти не можете? Сами пасите. Только лечит сейчас Белый Шаман. И лекарства варит. Хорошие лекарства. И еще говорят, шаманов приказал ловить. Тех, которые не перестали колдовать. С ними разговаривает и колдовство забирает. Совсем забирает… Нельзя Белого Шамана обижать, – подумав, добавил Тыкулчи. – Совсем плохо будет.

Никита много еще чего хотел спросить, но тут вернулись разведчики. Сказали, в деревне тихо, даже собаки не лают.

– Мы у реки сидели, бабы несколько раз по воду пришли, и всё, – Перебендя достал, было, кисет из кармана, но урядник молча показал ему кулак, и курить не стали.

– Значит, тихо… – Егоров вынул из кобуры маузер, проверил работу механизма, щелкнул курком. – И до границы верст двести… Самое правильное – уйти отсюда.

– Само собой, – подтвердил урядник. – Их же больше двадцати, а у нас – я сам-четвертый, да вы, Антон Елисеевич. Тунгусов можно не считать, они охотники, вояки из них никакие. Если до стрельбы дойдет – не сладим.

– А у нас что получается? Пока Яков с Ильей доберутся до станции – неделя пройдет как минимум, да оттуда с отрядом не меньше недели. Я написал, чтобы границу перекрыли, но… Не успеют. Конечно, чужие в деревню могли даже не зайти. Хотя вряд ли. К ней шли. Очень уж показательный маршрут – от места крушения к деревне. Но прошло три дня, так?

– Тунгусы говорили, может, и два.

– Что делать будем, Никита Артемьевич? – спросил Егоров.

Урядник не ответил.

«Что интересно, – подумал Никита, – никто даже не вспомнил, что можно прислать корабль». Останки «Малахита» произвели на всех сильное впечатление.

– Ладно, – сказал Егоров, приняв решение. – Схожу-ка я, пожалуй, в деревню. Давно хотел познакомиться с Белым Шаманом.

– А если чужие еще там?

– Значит, познакомлюсь и с ними. Поговорим, чайку попьем… А вы, господа, вместе с Никитой Артемьевичем и казаками уходите к месту катастрофы, забирайте Головатого и – домой, через горы. Все, ваши приключения закончены.

Никто спорить не стал – не та обстановка и не тот случай. Попытались уговорить Егорова уходить вместе со всеми, но тот отказался.

– Я попробую, – улыбнулся только. – А там – как получится. На свете происходит много разных чудес. Разве что… подождите меня здесь часа два, потом уходите к «Малахиту» и там ждите еще сутки. Сутки я, пожалуй, выдержу, даже если все пойдет плохо и неправильно. Хотя, нет, не нужно. Уходите сразу, я постараюсь вас догнать. Или обеспечить вам сутки-другие времени.

– Что он имел в виду, когда говорил, что выдержит? – спросил Никита, когда Егоров, попрощавшись, ушел.

– Когда человека пытают, – объяснил Седых, – то никто не может выдержать и молчать. Рано или поздно всякий заговорит. Так Антон Елисеевич полагает, что выдержит день и ночь. А там – как бог даст.

– День и ночь, – повторил за урядником Никита.

«Но ведь все будет хорошо, – подумал он. – Не может быть, чтобы все было настолько плохо. Эти чужаки… Местные бродяги не станут пить виски, ведь правда? Во всяком случае, не станут таскать с собой бутылку. И курить сигары – тоже не станут. Значит, это кто-то из цивилизованной страны. И, значит, с ними можно договориться. Обязательно можно договориться…»

Прошло два часа, Седых приказал трогаться. Вперед, в дозор, пошел Озимых, сзади, охраняя, шел сам урядник с Перебендей.

– Но ведь с Антоном Елисеевичем ничего не случится? – спросил Никита у Дробина. – Ведь так?

Ответить Сергей не успел – раздался выстрел, и Афанасий Озимых рухнул навзничь. Пуля ударила его в грудь, прошила тело насквозь и застряла в стволе осины.

– Ложись! – крикнул Седых, вскидывая винтовку.

Дробин толкнул Никиту в спину, упал рядом.

Снова выстрел, – на этот раз стрелял урядник. Передернул затвор, припав к дереву, снова выстрелил. Никита смотрел на него снизу вверх, видел, как дымящаяся гильза вылетела из трехлинейки, описала дугу и звякнула о дерево.

Два выстрела, один за другим. Наверное, это стреляли Бабр и Перебендя, но Никита их не видел: лежал, как упал, когда его сбил с ног Дробин, на боку, и видел только урядника. Вот Никита Артемьевич снова открывает затвор винтовки. Летит гильза, затвор скользит вперед, досылая патрон… вражеская пуля, прилетевшая из-за кустов, вырывает щепу из ствола дерева прямо возле лица Седых, тот отшатывается в сторону… другая пуля бьет его в спину… Точнее, Никита не видит, как она бьет, но из груди урядника вырывается фонтан крови, брызги бьют по прошлогодней листве перед самым лицом у Никиты. Седых еще не мертв, он пытается удержать свою винтовку в руках, медленно опускается на землю, скользя по стволу осины плечом… Становится на колено… Еще одна пуля бьет его… без жалости, в лицо… Винтовка летит в сторону, урядник Седых падает на спину… Замирает.

– Всё, – шепчет Никита. – Всё-всё-всё…

Он зажал уши ладонями, чтобы не слышать выстрелов и криков умирающих. Он закрыл глаза. Он вжался в землю. «Жить-жить-жить! Все остальное – чушь, ерунда». Он видел, как умер Никита Артемьевич, и не хочет идти вслед за урядником… и за Афанасием Озимых… и за кем еще? Кто-то вообще уцелел?

«Пусть все закончится прямо сейчас, – попросил Никита. – Пусть все прямо сейчас закончится, и я… я должен выжить. Мне нужно жить… мне всего двадцать один год… И…»

Никиту схватили за шиворот, заставили подняться на ноги. Он не отрывал рук от лица и все бормотал это свое: «жить-жить-жить-жить…» Его ударили в лицо, он снова упал. Ударили ногой. Не сильно, так, чтобы заставить замолчать. Никита замолчал.

Его снова поставили на ноги. Он открыл глаза.

Мертвый урядник.

Никита медленно оглянулся – Афанасий Озимых лежит на спине, раскинув руки. Глаза открыты и смотрят в небо. Кровь на груди и алая струйка в уголке рта. Бабр жив, стоит на коленях, лицо залито кровью – Андрюха закрывает его руками, кровь течет между пальцев, на одежду, тяжелыми каплями падает на землю… не понять, ему просто разбили нос, или рана тяжелая… не понять… Бабр медленно валится на бок, кто-то подходит к нему, приставляет винтовку к груди казака… Выстрел, ноги Андрюхи дергаются и замирают.

Никита снова закрыл глаза.

Сейчас наступит его черед. Они убьют всех, никого не отпустят. Зачем им отпускать свидетелей? Вот и его, и Дробина…

Никита спохватился, открыл глаза, оглянулся – Сергей Петрович тоже стоял на коленях возле Перебенди. Тот был еще жив, кровь хлестала из раны у него на шее, Дробин пытался ее остановить: руки, лицо, одежда, – все было в крови.

«Перебита артерия, – подумал Никита. – Ничего не получится у Дробина. Перебендя сейчас умрет. Вот прямо сейчас».

«…Я вон дитенков хочу вырастить, внучков дождаться», – сказал Перебендя.

«Жизнь для чего человеку дадена?» – спросил Перебендя.

«Чтобы жить, а не зазря ее тратить. Я, может, еще хочу и мир повидать», – сам себе ответил Перебендя. Там, у костра, за отрогом. Сутки назад.

А сейчас умирает. Умер.

Дробин посмотрел в лицо Перебенди, окровавленными пальцами опустил ему веки. Встал. Два темных силуэта заломили ему руки, быстро опутали их веревкой. Два темных силуэта. Просто две фигуры, вырезанные из черной бумаги. Никита вдруг понял, что специально отводит глаза в сторону, не смотрит им в лица, будто это может ему как-то помочь. Его в детстве учили не смотреть в глаза собакам, они от этого злятся, звереют…

– Я не смотрю в ваши глаза, – прошептал Никита.

Его тоже связали. Толкнули в спину и погнали по тропинке в сторону деревни. Несколько раз Никита падал, споткнувшись, с ужасом ожидал выстрела, но его только поднимали и гнали дальше. Все быстрее и быстрее. В деревню он уже почти вбежал, задыхаясь. Перед глазами плавали цветные пятна, легкие горели.

– Почему только двое? – спросил кто-то по-английски. Никита понял вопрос, он учил английский в гимназии и потом в университете. Мог говорить и все понимал. Хотя произношение у спросившего было странное. «Не островное», как говорил его преподаватель.

Ответ прозвучал тоже, наверное, на английском, но с таким диким акцентом, что Никита не смог ничего разобрать. Понял только слово «оружие».

– Вы идиоты! – крикнул первый. – Вам же было сказано – всех! Убивать только тех, кто сопротивлялся…

– Они сразу начали нас убивать, – прошептал Никита по-английски и повторил громче то же самое. И добавил: – Афанасия застрелили. Из-за дерева. И добили… Андрюху Бабра добили… он еще жив был…

Удар, вспышка перед глазами, падение… Никита не потерял сознания, сразу попытался встать. Как будто это было очень важно – встать.

– Пошли прочь! – крикнул первый. – Вон отсюда!

– Они убили урядника… – сказал Никита.

– Мне очень жаль, – неизвестный подошел ближе, держа в руке факел. – Мне на самом деле очень жаль, что так все получилось. Это хунхузы, джентльмены. Иметь с ними дело – все равно что спать в кровати, полной гремучих змей. Я приказал брать пленных, а они…

– Пленных? – спросил Дробин. – А разве мы не на территории Российской Империи?

Никита рассмотрел наконец чужака. Высокий, крепкий, с пышными усами. Возраст по внешнему виду определить трудно, с одинаковым успехом ему могло быть и сорок, и семьдесят – дубленая, красноватая в отсветах факела кожа, короткая военная прическа, волосы – полностью седые.

Нет, это не англичанин. Скорее – американец.

– Ну, если смотреть с этой точки зрения, то, конечно, все выглядит несколько… э-э… экстравагантно. Но все складывается так, что, хоть мы и в Российской Империи, но вы – в плену.

– Может, представитесь? – Дробин подошел ближе и почти в упор посмотрел в глаза американцу.

– Что? Да, конечно. Полковник Конвей. Джошуа Конвей, – американец пожал плечами. – Теперь вам стало легче? Значит, мы можем пройти в дом и спокойно поговорить. Вы, кстати, не хотите чаю? Я слышал, у вас это национальный напиток…

В дверях Дробин остановился. Замер на пороге. Потом медленно, словно нехотя, прошел внутрь, и Никита, шедший за ним, увидел Егорова.

Комната была освещена несколькими свечами, и было хорошо видно, что Антон Елисеевич сидит за накрытым столом. Руки не связаны, перед ним – чашка с чаем, самовар, блюдце с колотым сахаром, заварник и какие-то вполне съедобные на вид плюшки.

– Вечер добрый, – медленно произнес Дробин.

– Добрый, – совершенно без выражения ответил Егоров. – Кто еще остался в живых?

– Только мы.

Желваки вздулись на лице Егорова и пропали.

– А я предупреждал, – Конвей сел за стол и подвинул к себе чашку. – Я же говорил, что засада там стоит сразу с того момента, как вы прошли к деревне. И я приказал брать живыми всех, кто не сопротивлялся. Не смотрите на меня так. Есть правила игры. Проигравший почти всегда умирает. Короля не бьют, а вот пешки, слоны и прочая мелочь слетают с доски.

– Вы себя полагаете королем? – сухо поинтересовался Егоров. – В самом деле, Джо?

– Ну… В нашей игре не то что в шахматах, никогда нельзя быть уверенным, кто есть кто. Может, я и вправду король. А, может, всего лишь конь. Или даже пешка. В любом случае я не игрок. Кто-то большой двигает меня по шахматной доске. Как, собственно, и моего коллегу, Энтони Егорофф. Мы же не будем корчить из себя девчонок перед этими джентльменами, правда, Энтони? Мы прямо скажем, что уже который месяц рыщем в этих местах в поисках Белого Шамана? Скажем ведь?

Никита почувствовал, как к горлу подкатился комок.

– Но у Энтони, как и у меня, нет выбора. Ему приказали. – Конвей налил из самовара кипяток в чашку, потом плеснул заварки и бросил несколько кусков сахара. – Варварский способ пить чай, но я привык следовать обычаям аборигенов. Вы присаживайтесь на лавку, джентльмены, присаживайтесь. Руки пусть пока будут связанными. Сами понимаете, вы сейчас в таком возбужденном состоянии, что можете наделать глупостей, а мои парни могут грубо отреагировать на любое резкое движение…

Конвей неопределенно мотнул головой, и Никита только сейчас заметил возле стены напротив стола трех вооруженных мужчин. Смуглые лица, раскосые глаза, в руках – «маузеры».

– Таким образом, ситуация обрисована, и мы можем продолжить разговор, – Конвей помешал чай, зачерпнул ложкой со дна не растаявший сахар, вздохнул и принялся снова мешать.

– Вы нас убьете? – спросил Никита.

– Вот так сразу? – удивился Конвей. – Надеюсь, нет. С другой стороны, я вовсе не уверен, что мой приятель Энтони не собирался вас отправить в мир иной после проведения операции. Секретность – штука неприятная, особенно когда на весах интересы родины.

Никита оглянулся на Егорова, но тот был невозмутим.

– Так о чем это я? Ах, да, о нашей работе. Вы, наверное, знаете, господа, что в этих местах уже лет десять живет Белый Шаман. А вы знаете, что он…

– Русский, – перебил Егоров. – Профессор Московского университета и почетный профессор дюжины университетов иностранных, Силин Иван Лукич. Этнограф, географ и много еще чего. Самоотверженный человек, вслед за Миклухо-Маклаем решил совершить подвиг ради науки – поселиться среди тунгусов, изучить их быт, обычаи, верования…

– Да-да, очень мужественный человек. Отказался от всех достижений цивилизации, был учеником у какого-то шамана, – подхватил Конвей. – И достиг известных высот. Самый уважаемый и сильный шаман на много миль вокруг. Когда началось то безумия с колдунами, вспомнили и о профессоре: писали ему письма, просили прекратить это все, ведь он подавал дурной пример аборигенам. Если уж взялись выкорчевывать колдовство и магию, то нельзя делать при этом исключения. А он решил, что не может оставить бедных тунгусов без своей опеки… Кстати, хотите узнать у него подробности? Его прятали даже от нас. Мы пришли в деревню, а тунгусы как один клялись и божились, что нет никакого Белого Шамана, ушел Белый Шаман. Уж как мы их не спрашивали… знаете, хунхузы, которых мне начальство навязало в качестве боевой силы, умеют спрашивать. Лично я это – пытки и все такое – не одобряю, вот и Энтони подтвердит, но если для дела нужно, я могу и попридержать свои принципы. Так вот, тунгусы не отвечали. Трое умерли, но ничего не сказали. А вот когда мои хунхузы взялись за ребенка, его мать не выдержала. Оказалось – тут же в деревне он и был. И даже мог в щели сарая наблюдать, как за него умирают тунгусы. Большой гуманист этот ваш профессор. Все выдержал, не сломался, сидел в сарае и ждал, пока либо тунгусы закончатся, либо у нас терпение лопнет. И ужасно обиделся на ту женщину… Ужасно.

«Вот сейчас меня вырвет», – подумал Никита.

– Эй, кто там? – крикнул Конвей в сторону двери. – Приведите Белого Шамана…

Невысокий, сухощавый, лет шестидесяти на вид. Или семидесяти. На лице багровел синяк, губа напухла. Одет в кожаную одежду эвенков. Рукава и колени выпачканы землей.

– Здравствуйте, господин профессор, – сказал Конвей. – Мы рады вас видеть.

Радости, правда, у него на лице не было. Совсем не было.

– Вы не смеете! – профессор вскинул голову. – Вы ведете себя недостойно звания цивилизованного человека!

– Скажите, профессор, – Конвей отхлебнул чаю и взял из миски плюшку. – Вот вы отказались от мира, от общества, посвятили себя изучению жизни этих… человекообразных… Даже стали шаманом и волшебником. Зачем вы тогда статьи продолжали писать в научные журналы? В российские, британские, французские… Когда вам присуждали премии и медали, вы не приезжали за ними, отказывались от денег, но все равно и дальше присылали свои материалы. Зачем?

– Я не хотел, чтобы мои исследования пропали даром…

– Ну, так и не подписывали бы их, честное слово! Собрали материалы, отправили их с аборигеном к станции и наслаждались бы мыслью о том, что внесли свой вклад в… – Конвей крутанул в руке чайную ложку, – …сокровищницу науки. Но вы же всегда указывали свое имя, со всеми званиями и регалиями, даже с теми, которые отказывались получать. И найти вас после этого было не слишком сложно. Поначалу русские послушали тунгусов. Эти русские такие сентиментальные, просто ужас. Выкури они вас из этих дебрей три года назад, ничего этого, – он постучал ложкой по столу, – не было бы. Вы бы стали сотрудничать с властью, не тратя время на раскопки древней напасти. Да, вы понимали всю опасность информации об антимагии – так вы ее, кажется, назвали? Но ведь какая замечательная получалась статья. В публикации вы сообщили о своем желании на практике убедиться в своей правоте и понимали, что к вам постараются добраться. Может, даже хотели этого… Сведущие люди статью прочитали, сообщили о ней моему боссу. Тот вызвал меня и сказал: «Джо! Ты у нас старый пес, знаешь, с какой стороны из ружья вылетает пуля. Нужно найти в Сибири некоего господина…» Я отправляюсь в Китай, благо там уже есть некоторый порядок, вступаю в командование бандой хунхузов и пробираюсь через границу сюда. Сразу найти вас не удалось, но вскоре мне сообщили, что без вести пропал сначала один корабль, потом второй… И я отправился сюда, рассудив, что если происходит нечто странное, то… А вы, Энтони, почему оказались здесь? Я все сказал, теперь ваша очередь.

– Почти то же самое. Только мое начальство решило, что нужно вначале приказать почтовику уклониться от маршрута и высадить поисковой десант, – Егоров говорил ровно, словно наговаривал текст на фонограф. – Почтовик не вернулся. Его обломки нашли старатели, сообщили. Был послан второй корабль, военный, и даже с колдуном на борту. С одним из тех, кто стал сотрудничать. «Малахит» поддерживал связь постоянно, и когда сигнал его радио пропал, стало понятно, что… Ну или не понятно, а заподозрили. Наш Белый Шаман как-то воздействует на корабли. Причем быстро, словно удар молнии.

– А это ведь оружие, – сочувственно покачал головой Конвей. – И если еще кто-то из дикарей сделает такое же открытие, как мы будем их побеждать? И так чуть не продули эту войну вчистую… Никто не может рисковать, господа. Не имеем права. Но знаете, что самое смешное в этой истории, Энтони? Нет здесь никакой магии. Представляете? Даже сам наш уважаемый профессор больше не может колдовать. Правда смешно? Он-таки нашел это заклинание или что там – совокупность трав и минералов, которые полностью исключают всякую магию. Поспешил применить, а когда понял, что обратной дороги нет, немного огорчился. Он мне так при первой же беседе и объявил.

– Я хотел защитить этих несчастных, – проговорил профессор. – Они не понимали всей опасности магии. Их отлавливали казаки, их расстреливали из пулеметов с летающих кораблей, но они все равно пытались возродить колдовство. А так… Так я смог их защитить. Они ведь словно дети…

Никите показалось, что профессор говорит искренне. Он не мог лгать, наверное. Никита хотел верить, что слышит сейчас правду о подвиге и самопожертвовании человека. Добровольно отказаться от магии. Какую силу духа нужно иметь, какие чистые и высокие помыслы!

– Не врите, профессор! – зло бросил Конвей. – Вы просто хотели стать самым сильным колдуном, раз и навсегда покончить с конкурентами. Да, вы не могли колдовать, но все равно остались великим Белым Шаманом, и никто не посмеет оспаривать ваше исключительное место среди дикарей. Это гордыня, господин профессор. Смертный грех. Первый из смертных грехов… Однако вам и тут не повезло, правда, Энтони? Ты ведь тоже все понял там, у разбитого корабля? Или даже раньше догадался. Так ведь?

– Так.

– Что? – тревожно оглянулся профессор. – О чем вы?

– О термогене, как ни странно это слово звучит в присутствии Белого Шамана, – усмехнулся Конвей. – О простом и обычном термогене. Наш дурацкий мир устроен с большой иронией, господа. Я пережил в детстве этот идиотский День Преображения. И название это, которое ему дали идиоты, я тоже считаю идиотским. День насмешки над здравым смыслом. Вселенский праздник дурака! Мы все старательно делали глупости. Инженеры и техники презирали колдовство, а маги-колдуны-шаманы смотрели и придумывали, как же добраться до нас. Свергнуть с небес, задавить. Прервать это самодовольное шествие прогресса. Да некоторые из цивилизованных людей были готовы отбросить от себя все эти гайки, молотки, паровые котлы. Замахнуться и зашвырнуть подальше… Вы не бывали в Австралии, господа? – вдруг изменив тон на самый обыденный, спросил он. – Там тоже пока живут дикари. И вот они изобрели странную штуку – бумеранг. Кусок дерева, и всё, но если его правильно обстругать и правильно бросить, то он всегда вернется к вам. И боже вас упаси зазеваться в этот момент – заточенная деревяшка может свободно снести вам череп или выпустить кишки. Вот мне почему-то наш мир, наша цивилизация, даже наша магия напоминает этот самый бумеранг. Как бы мы ни пытались их отбросить, как бы широко ни замахивались – ничего у нас не получится. Все равно эта штука прилетит обратно, и нужно быть к этому готовым.

Конвей встал и подошел к Силину. Взял того за бороду, тряхнул. Голова профессора мотнулась и замерла.

– Ваше проклятое заклинание кроме магии уничтожает еще и термоген. Представляете? Кто бы мог подумать! Мы так хотели уничтожить магию, чтобы всякие грязные племена даже подумать не могли о реванше над белым человеком! Колдуны были готовы душу продать за торжество над машинами, пулеметами и бомбами. А оказывается… Оказывается, все это – одно! Змея, кусающая себя за хвост. Разве это не божественная ирония? Черт бы вас побрал, господин Силин! – Конвей отшвырнул профессора в сторону и вернулся к столу. Профессор остался лежать, оглашая комнату стонами.

– Профессор выбрал неудачное место для своего эксперимента, – вздохнул Егоров. – Катастрофически неудачное. Тут проходит линия регулярных рейсов на Дальний Восток, и для России ее перекрытие накануне войны с Японией…

– Я… Я не знал! – простонал профессор. – Я не хотел… Так получилось… Давайте, я уйду, господа? Соберу племена и уведу их севернее…

– К Якутску? Отрежете тамошние коммуникации?

– Ну хорошо, не на север, на юг. В степи… – профессор поднялся на колени, будто вознося молитвы. – Есть же на Земле место, которое не нужно нашей цивилизации? Должно быть! Вы не имеете права! Всегда есть исключение из правил. Всегда! Послушайте, Конвей, или как вас там… Вы же можете убить этого… – Профессор указал пальцем на Егорова. – Их всех можете убить… Я пойду с вами, куда вы скажете. Я все расскажу, могу сам все организовать. Ваши Североамериканские Штаты станут самой великой державой!

– Не думаю, что это правильно, – серьезно отозвался Конвей. – Это ведь просто – собрать травки, приготовить отвары, устроить камлание… я правильно произнес это слово? И получить возможность уничтожать и магию, и технологию. Не прилагая ни малейших усилий. Не тратя денег и бомб. Но что потом? Этот секрет долго не просуществует, господа. Его либо украдут, либо купят… и тогда все рухнет. Мы оказались в измененном мире в тот чертов День Преображения. Нам сунули в руки эту проклятую игрушку, и мы к ней уже приноровились. Нет, правда! Мы построили мир, в котором летают корабли, бороздят моря гигантские пароходы, по рельсам несутся паровозы. Паровые машины крутят электрогенераторы, снабжая наши города светом и теплом… Да, к этому прилагаются тупые людишки, готовые насылать порчу, проклятия, бормотать заклинания и варить колдовские зелья… но мы к этому уже почти привыкли. Нашли способ бороться и даже сотрудничать. И если не будет магов, то не будет и техники. Это значит – не будет цивилизации. Нас отбросит не ко Дню Преображения, а значительно дальше. В Средние века, к первобытным людям. Вы со мной не согласны, господа?

Профессор уже не пытался спорить, он просто плакал. Никита сидел на лавке, глядя в стену перед собой. Дробин опустил голову.

– Я сижу тут почти сутки, – тихо сказал Конвей усталым голосом. – Наверное, мои шефы поначалу будут счастливы заполучить этого мерзавца, отвалят мне немного долларов. Но я уже старый человек, у меня есть дети и внуки. Я могу отшвырнуть этот бумеранг так далеко, что буду уже в могиле к тому времени, когда он вернется. На моем месте будет стоять мои сыновья и их дети. Они смогут увернуться?.. Я не в силах принять такое решение в одиночку, господа. Эта ноша слишком тяжела для меня. Мы преобразим весь мир… или уничтожим его. Может, без магии… и без треклятого термогена будут лучше? Может, мы найдем замену углю и обогащенному навозу? Но для этого нужно совершить простую вещь, – Конвей достал из кобуры револьвер, прокрутил пальцем барабан. – Выстрелить в голову этому старику. Кто-нибудь хочет взять на себя эту миссию?

Профессор закричал что-то неразборчивое, вскочил, дернулся к двери, но один из охранников молча ударил его ногой в живот. Силин упал.

– Прикажите одному из ваших хунхузов.

– Нет. Это не дело для дикарей. Это выбор белого человека! Вы так не считаете? Сейчас здесь, в глухомани, сидят за столом четыре белых джентльмена и решают судьбу человечества!

– Если я скажу, что его нужно отпустить… или отвезти в Петербург, вы его отпустите? – спросил Егоров.

– Я? Отпустить? – Конвей постучал пальцами по столешнице. – А, пожалуй, и отпущу.

– Пожалуйста! – вскрикнул профессор. – Я… Я не хочу умирать!

– Я шел сюда за антимагией, а не за средством против своей цивилизации! – Конвей ударил по столу кулаком так, что чашки подпрыгнули. – Я всего лишь тупой техасец, умеющий убивать и врать не краснея. Раньше этих талантов хватало для того, чтобы справляться с моей работой. Но сейчас…

– Но вы понимаете, что если я все-таки привезу профессора…

– Не привезете, – вдруг перебил Егорова Дробин. – Как вы его доставите? По железной дороге? Попутно загасив сотни и тысячи паровых котлов? Возьмем хотя бы Урал – встанут заводы, рудники могут быть затоплены, ведь отключатся насосы… Вы представляете, какие убытки понесет ваше государство? Вы же сами говорили, что скоро война. Вы не сможете доставить этого человека в столицу и не вызвать хаоса. Если только отправить его каким-нибудь образом в Японию в самом начале войны… Не знаю, как, но можете попытаться. Я не хочу, чтобы моя страна…

– И это говорит человек, собиравшийся снабжать террористов нефтяными бомбами? – невесело усмехнулся Егоров.

– Так вы хотите его убить? – тихим голосом спросил Никита. – Просто так взять – и застрелить?

– Можете зарезать, – предложил Конвей.

– Но так же нельзя! Мы не имеем права решать за миллионы людей… Не имеем права…

– А революцию вы собирались делать путем поименного голосования российского народа? – усмехнулся Дробин.

– Но ведь это – убийство!

– Разве? – удивился Конвей. – Мне кажется, Энтони, вам лучше вернуться домой без этого молодого человека. У него очень странные понятия о добре и зле, и боюсь, его версия происходящего будет сильно отличаться от правильной. Вы можете пострадать, подполковник Егорофф.

– Ничего, пусть говорит, – тихо сказал Егоров. – Имеет право. А вы, полковник Джо Конвей, – человек непорядочный.

– Я знаю. Мне об этом говорили в Нью-Йорке, – также тихо ответил Конвей. – Но помните, как мы там, в Африке, плечом к плечу сражались за цивилизацию?..

– За свои жизни мы сражались, если честно.

– Одно другому не помеха, – пожал плечами Конвей, и возразить ему никто ничего не смог.

Даже Никита молчал, не в силах осознать и принять то, что происходит в этой крохотной комнате, в деревеньке, затерянной в сибирской глухомани.

«Это все решительно невозможно. Это все неправда…»

Никита пытался заставить себя не верить в реальность происходящего, как тогда, в шестнадцать лет, когда ударил на катке гимназиста. За дело ударил, тот поступил бесчестно и подло, все потом признали, что Никита не мог не ударить. Но когда после удара гимназист упал и ударился затылком о лед, когда вдруг стало понятно, что он умер, что стекленеющие глаза его – мертвы, когда закричавшие в ужасе девушки бросились прочь… Никита стоял на коленях возле мертвого тела и просил… просил-просил-просил-просил, чтобы все это было неправдой, чтобы этот мерзавец и подлец встал, чтобы случилось чудо…

– Этого не может быть, – пробормотал Никита, глядя на револьвер в руке Конвея.

Вот так просто? Или все-таки американец прав? Так и нужно поступить? Этот профессор и впрямь угрожает всему человечеству? Может уничтожить этот мир? Воздушные корабли? Океанские лайнеры? Электрические лампочки на новогодних елках? Просто самим фактом своего существования разрушить многовековое здание цивилизации? Если это так, то, возможно… Или все-таки нет? И стоит ли этот мир того, чтобы спасать его ценой жизни пусть даже одного человека?

– Я не буду стрелять, – Егоров скрестил руки на груди. – Можете это сделать сами.

– Энтони, вы меня поражаете. И даже огорчаете, – покачал головой Конвей. – Это – территория Российской Империи. Вы – офицер Российского Генерального штаба, человек, работа которого заключается в охране и защите отечества. В том числе – и убивая его врагов. Хорошо, пусть профессор не враг, пусть только угроза. Но вы ведь согласны с тем, что он – страшная угроза? Оружие сокрушительной силы?

Егоров не ответил.

– Можно я?

Никита вздрогнул и оглянулся на Дробина, который сидел рядом с ним на лавке.

– О! – воскликнул Конвей и ткнул стволом револьвера в сторону Дробина. – Штатский молодой человек готов взять на себя ответственность там, где пасует кадровый офицер? Браво! Что же вас подвигло на это?

Дробин усмехнулся, и усмешка получилась невеселая. А еще кривоватая из-за теней, рожденных неверным огнем свечей.

– Я – инженер, – сказал, помолчав, он. – Я знаю, как сложно устроены машины, как был создан этот гигантский механизм – наше технологическое общество. И лучше многих осознаю, к чему приведет выбитая шестеренка. Пусть даже только одна. Я давно уже смирился с мыслью, что придется кого-то убить – бомбы ведь создаются не для праздничных иллюминаций.

Американец подумал, оглянулся на охранника и указал на Дробина пальцем.

– Разрежь.

Китаец молча подошел к Дробину, и куски веревки упали на пол.

– Как вас, кстати, зовут, молодой человек?

– Сергей Петрович. Сергей, – Дробин принялся растирать запястья.

– Серж… Симпатичное имя. Если захотите, сможете уехать со мной и моими хунхузами в Штаты. Чтобы ни у кого не было соблазна переложить ответственность за… – Конвей посмотрел на профессора, подбирая удобный в этом случае термин, – …за спасение человечества.

– Я подумаю, – кивнул Дробин. – А могу я кое-что спросить у Белого Шамана?

– Да, конечно. Он в вашем распоряжении… до самой смерти, – усмехнулся Конвей и добавил, посерьезнев. – Извините за неудачную попытку шутить.

Сергей Петрович встал со скамьи, медленно подошел к профессору, который все также лежал на полу, закрыв лицо руками. Он даже не пытался встать, словно его придавил невидимый многотонный груз.

– Скажите, Иван Лукич… – Дробин присел на корточки возле Силина и тронул его пальцами за локоть – профессор вздрогнул и попытался отползти. – Скажите, это была очень сложная процедура? Я про… э-э… включение антимагии. Сам процесс был сложен?

– Н-нет, – простонал Силин. – Я потратил много времени и сил, чтобы найти способ, восстановить обряд и рецептуру… А когда… когда все собрал… оказалось, что это дело пары часов. Не нужно никакой специальной подготовки, никаких особо сложных ингредиентов…

– То есть каждый может…

– Каждый, – быстро подтвердил профессор. – Но никто, кроме меня, не знает рецепта… Никто не смог… Да и я – чудом, просто чудом…

– Значит, если вы попадете к людям… или даже расскажете своим тунгусам… Вы понимаете, что это катастрофа? Катастрофа, равной которой еще не было в истории человечества? – Дробин ударил профессора по лицу ладонью. – Вы не поняли, что сотворили, Иван Лукич? Вы что, и в самом деле не поняли?.. Боже, какое ничтожество! – Он протянул руку к Конвею ладонью вверх. – Дайте мне уже этот «смит-вессон»!

За окном кто-то закричал, пронзительно и тонко. Что-то грохнуло. Выстрел? Никита удивленно посмотрел на темное окно за спиной у охранников. Стреляют? Хунхузы снова жаждут крови?

Еще выстрел. И еще. И целая россыпь, будто с десяток человек торопливо опорожняли магазины своих винтовок. Или автоматических пистолетов.

– Проклятье! – Конвей вскочил на ноги. – Посмотри, что там!

Один из охранников выбежал из дома. В распахнутую дверь пахнуло холодной влагой и сгоревшим порохом.

Выстрелы не стихали.

– Вас нашли сегодня утром? – спросил Егоров и, увидев, что Силин никак не реагирует на вопрос, повысил голос. – Профессор, вас сегодня поймали?

– Да, мы нашли его сегодня утром, а что? – Конвей стоял у окна и силился рассмотреть что-то снаружи, но сквозь мутный пузырь увидел только вспышку выстрела неподалеку.

– Эвенки очень уважают Белого Шамана, – сказал Егоров. – Джо, вы действительно полагали, что они просто так позволят его убить? Или увести? Днем у них не было шансов справиться с вашими головорезами, а ночью… Думаю, они еще и подкрепление получили из соседних поселков. Они могли собрать сотни две-три охотников, дорогой мой Джошуа. Сколько там у вас бандитов? Два десятка? Три? Полагаете, они справятся?

Выстрелы гремели, не переставая, в открытую дверь влетела пуля, разбила чашку на столе прямо перед Никитой. Тот шарахнулся назад, ударился спиной о стену.

– Дверь закрой, – приказал Конвей охраннику. – И стой там.

Китаец скользнул вдоль стены к дверному проему, левой рукой осторожно потянул дверь на себя, правой держа «маузер».

– Черт! Нужно драться, – Конвей взял с лавки кобуру с «маузером», револьвер сунул себе за пояс, достал пистолет и передернул затвор. – Не желаете принять участие, подполковник?

Егоров молча покачал головой.

– Что же так? Гуманизм? Забыли, как вместе со мной отправили на тот свет несколько десятков черномазых? Давайте, вспомним былые героические дни! – Конвей пытался шутить, но получалось у него это не слишком весело, и он обернулся ко второму китайцу: – Ты, давай к тому окну! Свечи погаси только.

Хунхуз шагнул к столу, задул свечи. Наступила темнота.

– Ничего, – напряженным голосом проговорил Конвей. – Ничего. Сейчас постреляют, и начнутся переговоры. Им нужен живой Белый Шаман? Отлично. Я его отдам. В конце концов – это ваше дело. Вы же не в обиде на меня, профессор? Профессор!

– Да? Да-да, я не в обиде! Хотите, я выйду к ним, успокою? Вас отпустят… – зачастил Силин. – Честное благородное слово!

– Прикажет убить, – сказал Дробин глухо. – Когда интеллигент пугается, то способен на любые подлости. Правда, Иван Лукич? Вы же понимаете, что вас теперь не оставят в покое? Если кто-то из нас доберется до станции, то сюда пойдут войска. Если понадобится – выжгут здесь все леса, лишь бы добраться до вас. Воздушные корабли не прилетят, правда, но пулеметы и пушки прекрасно справятся со всем, а местные уцелевшие шаманы вам помогать не станут, вы и для них опасны. Поэтому…

– Господи, за что? За что?!

– За гордыню, – отрезал Дробин. – И за глупость. Вам нужно было не прятаться, а немедленно обучать других людей, делать их центрами антимагии. И рассылать их все дальше и дальше с приказом обучить как можно больше людей. В начавшемся хаосе вас бы никто и искать не стал. Доживали бы свой век среди этих человекообразных, даже занимаясь скотоложеством с самками этого вида… Вы же их лечили? И дальше лечили бы. Еще господин Пирогов, великий хирург, открыл, что если оперировать пациента чисто вымытыми руками, то смертность снижается во много раз…

Дробин говорил и говорил, Никите казалось, что инженер не стоит на месте, что он ходит по комнате, вот будто бы приблизился к столу… Точно приблизился. Что-то звякнуло, потом невидимая рука коснулась руки Никиты, и нож бесшумно разрезал путы. Пол в доме был земляной, и Дробин ступал по нему совершенно бесшумно.

– Окно! – крикнул Конвей и выбил оконную раму. Китаец, стоявший у второго окна, поступил так же.

Выстрелы на улице стихли.

– Отступили? – спросил Конвей, ни к кому не обращаясь.

– Или ваши убежали, – предположил Егоров. – Вы обратили внимание на то, что ваш человек не вернулся?

– И черт с ним… черт с ним…

Скулил профессор, возился где-то внизу, но на ноги не вставал. Никита вслушивался, пытаясь определить, где сейчас находится Дробин. Кажется, он двинулся к тому окну, возле которого стоял китаец. Или это Никите показалось?

– Вы бы дали мне оружие, Джо, – глухо, словно прикрывая рот рукой, произнес Дробин. – Вам сейчас понадобятся все способные стрелять.

– Да? Вон, Энтони не горит желанием…

– Так он лицо официальное. А я и Никита… Мы сосланы сюда. В Нерчинск, классика! Мы не имеем нежных чувств и обязательств перед правительством. Только перед своей совестью.

За окном снова грянул выстрел. И в ответ ему – еще несколько. Три или четыре. «Ненадолго же хватило трех десятков страшных хунхузов, – подумал Никита. – Это вам не из засады людей расстреливать. И не добивать раненых».

Истошный крик за окном прозвучал неожиданно близко, потом перешел в хрип. И тишина, словно люди замерли, испуганные ужасом и болью, которыми был этот крик пропитан.

– Черт-черт-черт! – бормотал Конвей. – И ничего ведь в голову не лезет… Вы мерзавец, Серж, и дурак! Ну зачем было все объяснять этому вашему профессору? Был ведь шанс…

– Так вы дадите мне оружие? – спросил Дробин. Он уже, похоже, был у самого окна. – Смотрите, что там?! – вдруг вскрикнул он. – Там, у сарая!

«Говорит по-английски, – отметил Никита. – Все время говорил по-русски, а тут вдруг…»

Китаец, стоявший у окна, издал странный звук.

– Да вот же, смотрите, смотрите! – Дробин кричал, перекрывая этот странный звук, похожий на хрип или всхлип.

– Ваш китаец безмозглый ни черта не понимает!

Конвей шагнул ко второму окну.

«Запах, – вздрогнул Никита. Появился запах, очень хорошо знакомый ему по дежурству в больнице. – Кровь. Свежая кровь. Откуда? И почему Конвей не ощущает этого запаха?»

Глухой удар. Тяжелое тело упало на пол. Выстрел! Вспышка осветила комнату. Выстрел-выстрел-выстрел-выстрел…

Словно кадры синематографа: американец лежит на полу, над ним стоит Дробин с «маузером» в руке. У окна, свернувшись в комок, замер китаец. Вспышка выстрела отразилась в алой лаковой луже. Вспышка: китаец у двери начинает поворачивать голову. Вспышка – Дробин целится в него. Пуля бьет в стену возле двери. Еще одна. Китаец начинает поднимать свое оружие. Вспышка – китаец вскидывает руки, «маузер» повис в воздухе, лицо хунхуза залито кровью. Вспышка – охранник лежит на полу.

Тишина. Темнота. Перед глазами плавают разноцветные пятна, в ушах – звон от грохота выстрелов. В горле першит от сгоревшего пороха.

– Вот так, – прозвучало в темноте. Потом Дробин не удержался и хихикнул. На грани истерики. – Надеюсь, я американца не убил, – немного успокоившись, сказал Сергей Петрович. – Хотел убить, но рука не поднялась. Белый человек в этих диких местах – почти родственник. Никита!

– Да?

– Ты не можешь зажечь свечу на столе? Там, справа от самовара, спичечный коробок.

Никита нашел коробок, чиркнул спичкой.

Егоров все так же сидел за столом, держа руки на столешнице.

– Это вы правильно, господин подполковник, – кивнул Дробин. – Я, в принципе, и так бы в вас попал, в темноте, но мог задеть Никиту, настоящего революционера… Зажег свечи? Хорошо.

За окном снова раздался выстрел, похоже, пистолетный. Еще три. Ударила дуплетом двустволка, ей ответили две винтовки. «Бой все еще продолжается», – подумал Никита.

– И совершенно непонятно, кто победит, – словно услышав его мысли, проговорил Дробин. – Может, крикнуть тунгусам, что Белый Шаман в безопасности? Вы же в безопасности, господин профессор?

– Я? Наверное, да… – пробормотал Силин.

– Никита, ты там еще веревочку подбери, сооруди путы для господина подполковника. Крепко вяжи, чтобы глупостей не наделал, спаси ему жизнь. А потом то же самое проделай с американцем. Только ему – руки за спину. Сделаешь?

– Да, – Никита торопливо связал Егорова, сломав о веревку ноготь. Потом пошел к Конвею, стал возле него на колени.

– Такие дела, Антон Елисеевич, – сказал Дробин. – Мы сейчас немного подождем, пусть там, за стеной, определятся с победителем. Если победят хунхузы, в чем я очень сомневаюсь, придется обороняться некоторое время. Полагаю, их уцелеет не слишком много, да и чего им штурмовать домик, правда? А если победят тунгусы, то мы им предъявим спасенного Белого Шамана. Я дам вам шанс, Иван Лукич. Вы останетесь жить. Вначале вы научите меня, а потом вместе заразим антимагией тунгусов. И двинемся на восток и на запад. В Китай и в Матушку-Русь. И везде… кстати, для обряда обязательно желание клиента?

– Что? – потрясенно выдохнул профессор.

– Человек, которого заряжают, должен хотеть этого?

– Не знаю… Нет, наверное… Там нужно принять снадобье, совершить простой ритуал…

– То есть, если приставить к голове «маузер», то…

– Сделают. Точно – сделают, – окрепшим голосом сказал профессор.

– Вот и славно! – засмеялся Дробин.

– Вы собрались уничтожить цивилизацию? – уточнил Егоров.

– А почему нет? Я, между прочим, всегда хотел разрушить мир. Только собирался сделать это понемногу, небольшими порциями. Сколько там взорвешь нефтяной бомбой? О чем мечтает каждый бомбист? О свободе? Равенстве? Чушь! Каждый бомбист мечтает сделать такую бомбу, чтобы она разрушила всё – всё! – вокруг. Город – в руины! Завод – в руины! Вы представляете? Иду я по миру… Или даже просто сижу, пью «Абрау-Дюрсо» или «Вдову Клико», а вокруг меня падают утыканные оружием воздушные корабли, гаснут топки паровозов и бронеходов, захлебываются угольной пылью топки… Разве это не всемогущество? Разве это не супервзрыв?!

Выстрел.

Пуля ударила Дробина между лопаток и вылетела из груди, выплеснув струйку крови. Сергей Петрович упал лицом вниз. Вторая пуля пролетела над ним и ударилась в стену. Третья нашла затылок Дробина, раздробила кость.

– Всё, – шепнул Никита, опуская «маузер» Конвея. – Всё.

Он огляделся по сторонам, словно в бреду, повторяя:

– Всё-всё-всё-всё…

Взгляд его остановился на профессоре Силине. Стал осмысленным и жестким. Рука медленно подняла пистолет.

– Нет! Не-ет! – закричал профессор, пытаясь заслониться рукой от пули.

– Вот теперь – точно всё, – Никита положил пистолет на столешницу. – Чаю хочу…

Он, походя, разрезал веревки на руках Егорова, налил себе из самовара остывшего чаю, бросил в рот кучек колотого сахара.

Егоров взял «маузер», прошел по комнате, приоткрыл дверь и выглянул наружу.

– Счастлив ваш бог, – сказал он, прислушавшись. – Хунхузы, похоже, ушли. Те, кто уцелел, естественно. Счастлив ваш бог…

– Я знаю, – ответил Никита, даже не удивляясь своему спокойствию. – Мне всегда говорили, что я – счастливчик. Всех из нашего кружка отправили на каторгу, а я отделался ссылкой… Как думаете, мне за убийство ничего не будет? Не хотелось бы…

– Не будет, – уверенно качнул головой Егоров. – Вы же, вроде, весь мир спасли…

На полу завозился Конвей, застонал.

– Его развязать? – спросил Никита.

– Не нужно, иначе эвенки решат, что мы с ним заодно. А так, может, получится ему жизнь спасти… Что будем говорить по поводу Белого Шамана?

– Кому? Тунгусам? Скажем, что Дробин убил. Думаете, не поверят?

Эвенки поверили. К тому же уцелевшие Делунчи и Тыкулча объяснили, что Егоров – большой начальник, и за его спасение всех ждет награда. Кстати, эвенки напали на хунхузов не столько из-за Белого Шамана, сколько по просьбе Делунчи и Тыкулчи. Егоров подтвердил их обещание и со своей стороны добавил, что за укрывательство профессора эвенков наказывать не будут. Если они, конечно, отдадут все вещи Белого Шамана, каждую книгу, каждый листок бумаги.

Через три дня у костра, когда Никита с отвращением доедал пшенную кашу с салом, а Егоров курил в стороне трубку, Конвей сказал:

– Ну ладно, парни. Я понимаю, почему Серж решил спасти профессора. Вы объяснили, спасибо! Нелепое поведение подполковника я тоже могу понять. Но вы, Никита! Вы же революционер. Вас сослали сюда, в эту глушь, дикость! Почему вы не поддержали Сержа? Я не очень хорошо знаю русскую философию, но граф Толстой, если не ошибаюсь, призывает к простой жизни… Ваши революционеры – народники и анархисты – тоже говорили и говорят о пагубном влиянии цивилизации. У вас был шанс. И какой шанс! Почему вы этот шанс уничтожили? Не говорите только, что на вас произвели такое воздействие мои слова про бумеранг и внуков. У вас ведь еще даже детей нет. Ну ведь не абстрактный же гуманизм подвиг вас на то, что вы совершили? Не знаю, как поступит Энтони, а я буду ходатайствовать перед нашим правительством о награде для вас. Понимаю, что это будет награда за спасение человечества, но за какое чувство? За какую черту характера? За мужество? За самопожертвование?

– За любовь к комфорту, – подумав пару секунд, ответил Никита. – Десяти дней путешествия с подполковником Егоровым мне хватило, чтобы возненавидеть все эти разговоры о простой жизни простых людей на простой земле. Я предпочитаю путешествовать в комфорте. Мне нравится каюта первого класса, и я надеюсь, что медицинская практика позволит мне заработать денег на такую каюту. Наверное, мне должно быть стыдно за такой эгоизм, но я стрелял в Сергея Петровича и в профессора не за человечество, не за прогресс, не в ужасе перед тем вашим бумерангом. Я стрелял ради каюты первого класса, ради горячей воды и парового отопления. Назовете меня циником?

– Да какая вам разница, как я вас назову? – отмахнулся Конвей. – Вы просто придумайте более возвышенные аргументы, когда будете общаться с газетчиками. А вам придется с ними общаться: это дело нельзя будет закончить тайно, все в мире должны услышать о случившемся в этой глухомани, должны знать, что все честно и чисто, что этому миру не угрожает катастрофа и хаос.

– Хорошо, – кивнул Никита. – Я подготовлю речь.

Он встал и, не торопясь, отправился к ручью мыть миску и ложку.

– Не нужно было ему меня бить, – тихо сказал Никита, наклоняясь к воде, в которой отражались звезды. – Я же говорил, что не прощу.

Ольга Рэйн

Последняя смерть Ивана Араутова

Когда нам было по восемь лет, отец привез Зое из Лондона очень дорогую и редкую игрушку – клетку для зверьков, от бегового колеса в которой крутилось динамо. В зарядной камере помещался кубик серандита, совсем маленький, с ноготь. Если динамо крутилось активно, за день зарядки серандит краснел, наполнялся электром, и кубик можно было вставить в фонарь или в механическую куклу.

Кукла тогда вертела головой, моргала, открывала рот, поднимала и опускала руки. Зоя ее ужасно боялась, на ночь прятала в сундук, а утром доставала и сажала на кровать, чтобы не огорчать отца.

Розового света фонаря хватало на чтение трех-четырех глав очередного романа, которые Зоя потихоньку таскала у своей старшей сестры Ольги, большой любительницы изящной словесности. У нас было много героев, но я помню только жестокого и справедливого разбойника Пелагатти и отважного, легкого на любовь капитана пиратов Арауто.

Зоя обычно роняла голову и засыпала скорее, чем заканчивался электр в фонаре, и я дочитывал про себя, отодвигая со страницы ее рассыпавшиеся темные волосы. Потом накрывал ее одеялом, выбирался в окно и бежал домой – через сад, сквозь дырку в заборе, через улицу, на яблоню, в чердачное окошко.

Я спал на чердаке, на соломенном матраце у окна. Зимой там было холодно, а летом жарко, мыши шуршали и топали, но мне и в голову не приходило попроситься в избу, ближе к печке, и пожертвовать свободой своих ночных вылазок.

Колесо крутили две ученых крысы – серый Арауто и белый Васька. Васька был рьяным бегуном и накручивал динамо так, что серандит казался раскаленным. Потом Арауто издох, а Васька сбежал, воспользовавшись смятением во время похорон товарища. Зое купили хомяков, но те были ленивы и в колесе бегать отказывались. Зоя иногда просила, чтобы меня отдавали ей в услужение на день, и она читала мне вслух, а я крутил колесо, просунув руку в клетку и уворачиваясь от желтых длинных зубов одного из хомяков, все норовившего меня цапнуть.

Почему я сейчас думаю об этом колесе? Наверное потому, что сижу на скамье набережной Темзы и смотрю через реку на «Глаз Лондона» – сооружение прекрасное и уродливое одновременно – гигантский обруч, в котором две тысячи человек идут в никуда по рубчатой резине внутренней поверхности, накручивая самое мощное в мире динамо, а в подземной зарядной камере тысячи пудов серандита впитывают энергию их движения, медленно меняя цвет с темно-янтарного на красный, готовясь кормить электром двигатели механических повозок, аэростатов, поплавков, всех фабричных механизмов, двигающих нас от средневековья к прогрессу.

«Глаз Лондона» – символ развития колеса сансары, о котором так много говорит М.? Или пыточное колесо, которое тащит человечество к испытаниям и боли? Не могу решить, мысли путаются.

Ах да, на внутреннем ободе «Глаза» подвешены стеклянные кабинки, поднимающие пассажиров на немыслимую высоту в небо, к тому, как видят Лондон птицы. Есть дешевые, куда набивается простой люд – рабочие, извозчики, приказчики магазинов. Есть дорогие, со столиком, мягкими диванами и холодильным коробом, забитым вином и деликатесами. Пикник на высоте в сто саженей. Глоток изысканного вина в то время, как кто-то внизу крутит, крутит это чертово колесо.

– Не наша вина, что люди рождаются к разным судьбам, – говорила Зоя.

О, как я любил ее! Всегда, с тех самых пор, как она застала меня ворующим в барском саду недозрелые кислые абрикосы. Она залезла ко мне на дерево легко, как кошка. Мы поговорили о важном – о фруктах, червяках, быть ли дождю сегодня или завтра. Она очень ждала возвращения отца из далекого Лондона. Я ничего не ждал – мои родители умерли два года тому, когда мне было пять, и меня взял к себе дядька Егор. Любить не любил, но не обижал.

– Папенька добрый, – сказала Зоя. – Он нас с Ольгой очень любит. И мама нас любит – с небес. Твои папка с мамкой, наверное, тоже.

Мы ели абрикосы и нас обоих тошнило ими весь следующий день.

Вот с этой минуты и до последнего вздоха она – моя Зоя. Не барыня, не госпожа Мамонтова, не леди Спенсер. Даже когда она убивала меня – я любил ее каждой частицей своего существа.

О чем я? Где я? Почему мне больно? Что за город вокруг? Как я добрался до этой скамьи после того, как Зоя нажала на спусковой крючок?

Подо мною тепло и мокро. Я быстро теряю кровь, мои пальцы и лицо начинают холодеть, сильно хочется пить. Мимо идут люди, они не оглядываются на хорошо одетого джентльмена, отдыхающего от ночных трудов, клюющего носом на набережной. На темном, почти черном сукне моего костюма кровь не видна. Я мучительно сглатываю и зажимаю рукой в черной лайковой перчатке рану в верхней части живота.

Я умираю, я узнаю это ощущение, оно случается в моей жизни уже в который раз, так что ничего нового как бы и не происходит. Полагаю, в сознании мне осталось минут двадцать.

Колесо крутится.

Я расскажу тебе о своих смертях.

Впервые я умер еще в детстве, когда мне было десять лет, а в губернии свирепствовала страшная манчжурская чума.

Болезнь принесли степные охотники, кочевавшие вслед за стадами монгольских пушных сусликов, чей мех стал цениться выше, когда перебили всех куниц. Охотники ловили и свежевали зверьков сотнями, ели их зараженное мясо, а раз в месяц приходили в поселения, чтобы продать добычу. Чума покатилась по городам и весям. Суслики отомстили людям.

Заболевали только дети, при обычном лечении не выздоравливал никто.

Илья Владимирович Мамонтов, семье которого с незапамятных времен принадлежала наша семья и еще пятьсот душ населения деревни Мамонтовки Смоленской губернии, был человеком умным, образованным и довольно добрым. Он, единственный из губернских помещиков, содержал хорошую школу для крепостных, где в семь лет всех выучивали читать-писать-считать, а позже, в десять, преподавали начала естественных наук и Закон Божий. Когда слухи об эпидемии подтвердились, он не стал медлить и скупиться и сразу заказал с доставкой из Гамбурга чудо медицины и техники – парокамеру. Серандитовое ядро превращало воду, лекарство и снотворное в холодный пар, и под давлением подавало эту смесь в стеклянную капсуль, куда клали больного ребенка. Вдыхая эту смесь во сне, дети в парокамере выздоравливали за неделю. Без парокамеры дети за три-четыре дня захлебывались кровавой мокротой и отправлялись душою прямиком на небо, как утешительно обещал на проповеди отец Николай.

Мы с Зоей сидели на теплой черепице за трубой и смотрели, как с оранжереи снимают крышу, как бабы вытаскивают на улицу горшки и кадки с растениями, как деловитые немцы разгружают огромные ящики, лебедкой поднимают их через стену и, наконец, собирают волшебную камеру.

– Сверху на цветок похожа, – сказала Зоя. – На ромашку.

Она была права – от огромной шарообразной сердцевины лепестками расходились шесть прозрачных капсуль. Я упоминал, что барин был добр? Он купил дорогую парокамеру на шесть детей, хотя у него было лишь две дочери.

– Они ее сразу включат? – спросил я. Мне было интересно посмотреть на цветной пар.

– Конечно, нет, – отмахнулась Зоя. – Только если кто-то заболеет. Серандита у нас всего четыре куба, от каждого работает полевая махина. На парокамеру нужно три. А поля как пахать будем? Лошадками, как раньше?

Зоя опять заглянула вниз. Тогда я впервые понял, какая она красивая. На ней было синее платье, лицо запачкалось сажей от трубы, на щеке подживала царапина, короткая коса растрепалась.

По желобу прошла большая белая крыса – с тех пор, как сбежал Васька, их в округе становилось больше с каждым годом.

– Надеюсь, мы не заболеем, – сказал я и взял Зою за руку.

– Угу, – ответила она, отняла руку и поползла по крыше ловить крысу – она все мечтала заселить свою динамо-клетку Васькиным потомством.

…Барин принял меры, очень разумные – отменил занятия в школе, запретил приводить детей в церковь, собираться большими группами и вообще пытался заставить отца Николая служить на свежем воздухе.

– Чума скапливается в закрытых помещениях, – говорил он.

– Господь защитит, – отвечал отец Николай. – Церковь – его дом. Что же нам, не в доме, а во дворе у отхожего места ему молиться? Оскорбится ведь, Илья Владимирович!

По странной прихоти судьбы, первой заболела Зоина сестра Ольга, девочка мечтательная, спокойная, почти все время проводившая в доме.

– Все в руце божьей, – пожевал губами отец Николай, раздуваясь от важности.

Три махины сняли с полевых работ, динамо крутили днем и ночью всей деревней, чтобы побыстрее включить парокамеру. Барина любили, за девочку беспокоились.

Ольга лежала в постели, смотрела в потолок красными безумными глазами, тяжело дышала, а на второй день начала плакать от боли. Зоя громко читала ей книжки, сидя под дверью. Она была очень бледна и ничего не ела. Я был бы с нею, но всех, кто мог управляться с лошадьми и косами, отправили косить сено, пока взрослые крутили динамо.

К вечеру прямо в свежий стог свалился одиннадцатилетний Клим, чудом не попав на сложенные рядом острые косы. Он почти не успел помучиться – серандит покраснел достаточно, чтобы пару недель питать парокамеру, и ночью его и Ольгу уложили в стеклянные капсули и пустили пар, он оказался ярко-розовым.

Через пару дней пять капсул из шести были заполнены, родители в ноги кланялись Илье Владимировичу, а чума, казалось, остановилась и задумалась.

Потом опять взялась за свое.

Я плохо помню первые часы болезни. Я очень устал после сушки сена. Ломовой конь Динар злился, что его заставляют много работать, и больно укусил меня за руку. Рука болела. Мыши громко топали. Я уснул на чердаке, а когда проснулся, рядом сидела мама. Она светилась в темноте.

– Мамочка, – хотел я сказать, но язык не послушался.

– Тсс, Ванечка, – сказала мама. – Я пришла сказать, чтоб ты не боялся. Нету в смерти страха.

Я хотел спросить, почему я умру, но начал кашлять и почувствовал во рту горькую кровь. Тут мне стало понятно, хоть и обидно, конечно.

– Не могу, – говорил Илья Владимирович дядьке Егору. – Пойми, Егор, у меня вторая дочь есть. Вот положу я Ваню в парокамеру, а завтра Зоя заболеет. И что мне делать? Кого выкидывать? Нет уж – последняя капсуль – для Зои. Остальным – как бог даст.

– Ваша правда, барин, – отвечал дядька. – А в доме я его держать не буду, у меня своих трое, куда мне заразу?

Меня положили в оранжерее, на полу, на тюфяк рядом с парокамерой. Я видел металлическое подбрюшье капсулей и искаженное лицо Зои, смотревшей на меня снаружи сквозь запотевшую стеклянную стену. Дышать становилось все больнее, я оттягивал до последнего, но все-таки вдыхал и корчился. Потом воздух почти перестал проходить, в груди булькало и горело, будто я дышал водой. Со мною сидела мама и иногда клала мне на лоб прохладную руку.

Я хорошо чувствовал, как жизнь выходит из меня, и пустота тут же заполняется смертью. Это было очень тоскливо.

Когда Зоя встала на край крыши и прокричала отцу и всей дворне, что если меня сейчас же не положат в капсулю, то она прыгнет вниз, а если не разобъется, то утопится в реке при первой возможности – к этому моменту я был мертв уже на девять десятых. По правилам математики это округляется до «мертв».

Барин хорошо знал свою дочь. Меня тут же подняли в парокамеру. Боль ушла, я уснул, и обмен жизни и смерти во мне пошел в обратную сторону.

Я проснулся через неделю, ужасно голодным. Меня отвели на кухню, я жадно ел и пил, а Зоя сидела рядом и смотрела на меня странно. В деревне умерло трое ребят, заболели еще четверо, но места в парокамере уже освободились и сейчас они спали там.

– Спасибо, Зоя, – сказал я и, улучив мгновение, взял ее за руку.

Она вырвала руку и убежала.

Тут же вернулась, поцеловала меня в щеку и снова убежала.

…Второй раз я умер в восемнадцать лет.

Зоя с отцом вернулись из Санкт-Петербурга, где дебютантка Мамонтова пять месяцев производила впечатление на аристократическое общество, сама оставаясь к нему вполне равнодушной. Ну, по ее словам.

– Глупо там все, – говорила она. – Бесцельно. Слоняются целыми днями, переливают из пустого в порожнее.

Мы сидели вдвоем на широкой, как скамья, ветке старого дуба в перелеске за усадьбой, мы часто сюда прибегали детьми.

– Хотя, – Зоя оживилась, – музеи замечательные, а здания настолько величественны, что и не передать. Ах, если бы ты, Ваня, видел Казанский собор! А еще строят собор святого Исаакия Далматского – он не закончен, но английский посланник, лорд Спенсер, дружен с архитектором, он провел нас по зданию и на смотровую площадку. Его племянник, сэр Томас, сказал, что даже Лондон не настолько красив, как Санкт-Петербург с этакой высоты… Ваня, ты чего?

Мне стало трудно дышать, как тогда, во время чумы. Я вдруг понял, что никогда не увижу Казанский собор. Никогда не увижу Москву или Лондон, ни один из тех городов, о которых мы столько читали, не нырну в море, не побываю в театре. Что я раб, крепостной, деревенщина, который всю жизнь будет крутить колесо динамо и водить по полю махины – то с плугом, то с косилкой.

Все эти месяцы я отчаянно скучал по Зое и мечтал, чтобы она ко мне вернулась, а она уходила от меня по хрустальному мосту между нашим детством и своей новой взрослой жизнью. Мост рассыпался вслед за нею, и сейчас осколки летят на меня с высоты и больно режут, до кости.

– Зоя… – сказал я медленно. И не знал, как продолжить.

– Я знаю, Ваня, – вздохнула она. Взяла меня за руку. Положила мне голову на плечо.

Мы долго так сидели, пока солнце совсем не село за лес, хоть я и знал, что дядька будет очень зол, что я не пришел чинить вставшую днем махину.

Англичане прилетели свататься на бело-золотистом дирижабле, прекрасном, как мечта, формой похожем на абрикосовую косточку.

– По семьдесят миль в час дает при попутном ветре, – небрежно сдвигая на затылок белую фуражку, говорил высокий матрос, посматривая на толпу баб и девок, собравшихся взглянуть на дивную махину поближе. – За полдня долетели из самой столицы. Красивые тут у вас… места.

Он смотрел прямо в глаза черноглазой Яринке, осторожно трогавшей шелковистый борт дирижабля, и та краснела, улыбаясь.

Илья Владимирович давал за дочерьми почти по сто тысяч приданого, но стоило лишь взглянуть на молодого Томаса Спенсера, чтобы понять – не за деньгами сватается. Наверное, мне было бы легче, будь он неприятным, старым, кривобоким. Но сэр Томас был вылитый благородный капитан Арауто – красивый, высокий, веселый. С Зои глаз не сводил. К вечеру и сговорились уже, вышли во двор рука об руку, Мамонтов сзади шел с семейной иконой – благословлять при всем народе.

Зоя меня в толпе глазами искала, а я на них смотрел сквозь маленькое грязное окошко зарядной камеры под колесом динамо – нужно было в механизм смазки добавить и пару ремней поменять. Я подумал-подумал, потом все же вышел на ступеньку – весь измазанный, вытирая руки грязной тряпкой. Смотрел Зое в глаза, не отрываясь. Она тоже смотрела, но тут ее англичанин за руку потянул обратно в дом.

Дядька мне выставил бутыль самогона тем вечером. Я долго сидел перед стаканом с мутной жидкостью, потом поднялся, не выпив, и ушел бродить. Дошел до нашего с Зоей дуба, сел между корней. Хотелось то ли рыдать, то ли умереть, то ли поджечь усадьбу.

Тень скользнула сквозь темноту, присела рядом.

– Мы обвенчаемся в Лондоне, – сказала Зоя. – Жить будем и там, и в Африке, Томас получил крупную должность в колонии Сомалия, где серандит добывают. Скажи мне, что ты думаешь, Ваня?

– Какая разница, Зоя, – сказал я, – что думает раб? У капитана Арауто тоже был полный трюм гребцов, помнишь? Ни капитан, ни красавицы никогда не спрашивали, о чем они там думают. Приключения от этого стали бы только хуже. Не оглядывайся, улетай.

– Нет, – сказала Зоя, – нет, не так!

Обняла меня, задрожала. Она была очень горячая и пахла ландышами и земляникой.

– Ты не раб, Ваня, – зашептала она. – Пожалуйста, не думай так. Не наша вина, что люди рождаются к разным судьбам, Ванечка…

Ее рот накрыл мой, ее тело прижалось к моему, опалив темным жаром, ее рука двинулась вниз. Она сжала ладонь и я задохнулся. Толкнула, опрокинула на траву, потянула, погладила, прижала мое тело своим, не прекращая двигать рукой. Я хрипел, плавился, стонал, исчезал в раскаленной бесконечности. Сквозь листву дуба над нами сияли звезды, все ярче с каждым дыханием, пока не взорвались в моих глазах, выжигая меня в абсолютное ничто.

Зоя замерла на мне, потом поднялась, посмотрела сверху вниз.

– Помни, как я тебя люблю, Ваня, – сказала она. – Отец, как вернется, даст тебе вольную и отправит в Инженерное училище в столице. Ты увидишь Санкт-Петербург, все в мире увидишь, что захочешь. Прощай. Не приходи утром к дирижаблю.

И она оставила меня в темноте опустошенного, разбитого, умирающего.

Я не пошел прощаться. Я взял в кладовой моток веревки, сделал петлю и приладил к дубу. Сидел на ветке, ждал, когда полетят. Дирижабль поднялся над усадьбой плавно, величаво, белоснежные борта сияли на солнце. Набирая высоту и скорость, он уносил от меня мою Зою и надежду, которой, если разобраться, и не было никогда.

Я смотрел до рези в глазах, пока он не стал лишь темной точкой далеко в небе.

– Я – раб, – сказал я сквозь слезы. – Твой раб навсегда, Зоя.

И соскользнул с ветки вниз. Шею обожгло, будто кто-то меня полоснул огненным ножом, но веревка тут же лопнула, я грохнулся плашмя, выбив из груди воздух.

Я лежал под дубом как мертвый, и перед моими глазами клубились темные точки, будто сотня Зой навсегда улетала от меня в сотню Англий.

Шел тысяча восемьсот пятьдесят второй год, Россия развертывала турецкую кампанию одновременно в Крыму и на Кавказе. Царским указом рекрутский набор проходил теперь дважды в год, и брали не по возрасту, как в мирные годы, а по росту – выше двух аршин и четырех вершков.

Дядька Егор сильно затосковал, когда жребий выпал его среднему, Федоту, парню рослому и крепкому, которого по осени собирались женить. Я сказал, что пойду в солдаты вместо него, и в три дня до проводов получил от семьи больше любви, чем в предыдущие тринадцать лет.

Возможно, другой староста и побоялся бы гнева Ильи Владимировича, когда тот вернется и обнаружит, что его лучший механик и детский друг Зои, за которого она просила, будет, если повезет, двадцать лет тянуть вдали солдатскую лямку. Но старостой был сам дядя Егор, и через неделю я уже подсаживался на телегу вместе с Алешей, младшим поповским сыном.

Попадья плакала, а отец Николай смотрел сычом, не утешаясь тем, что все в руце божьей, и особенно солдатский жребий.

– Надо было сказать, что в семинарию собираешься, – сказал я. – По духовной линии кто идет, те жребий не тянут.

– Знаю, – вздохнул Алеша. – Но призвания не чувствую. Так лгать – душу губить. Пирожок будешь? Еще теплый.

Мы ехали на станцию, ели пирожки – мне тоже напекли в дорогу, но Алешины были вкуснее. Разговаривали про серандит, про то, насколько быстрее шел бы прогресс, если бы его можно было добывать больше, чтобы всем и на все хватало. Как его по всему миру ищут, но, кроме Сомалии, нигде найти не могут, да и там все меньше с каждым годом.

Писарь на станции спросил, как меня записать – у крепостных фамилий не водилось, а солдату нужна была.

– Мамонтовым будешь? – спросил Алеша. – Обычно фамилию помещика берут.

Тут во мне впервые что-то затеплилось живое – искра гнева и злости.

– Нет, – сказал я. – Арауто.

Записали Араутовым. Отправили в Грузию.

Пару лет назад отменили правило брить рекрутам полголовы – «лоб забривать», чтоб, если сбегут, ловить было легче, но я каждую неделю ходил к полковому цирюльнику, грустному большеглазому армянину, и брил всю голову наголо.

Я был уже не прежний Ваня из Мамонтовки, а Арауто – суровый, одинокий, умеющий обращаться с оружием. Стрелять я сразу выучился хорошо. Также голая голова спасала от вшей, которых в казарме было никак не извести.

В первый бой нас повели через полгода муштры, я к тому времени уже успел слегка ожить, настолько, чтобы начать бояться. Выдвинулись через перевал под поселок с чудным для русского уха названием Хуло, так я и не узнал, что это по-грузински означало. Ребята у костров шутили про «великий бой под Хулем», пару букв поменяешь – и смеешься, как дурак, чтобы страх забыть, что утром в атаку.

Рассвело поздно, неохотно, было очень холодно. Стояли на холме над огромным полем, заросшим короткой подмерзшей стерней, я по старой крестьянской привычке тут же стал прикидывать, сколькими махинами его пахать и сколько дней, и сколько крестьян надо на динамо поставить, чтобы серандит ночами заряжать. Досчитать не успел – прапорщик прокричал сигнал к атаке. Турков видно не было, но мы и до середины поля добежать не успели, как их артиллерия ударила. Стреляли шрапнелью, но неметко, положили пару десятков, остальные бежали лавиной.

И тут из-за холма с их стороны выехали четыре невиданных боевых махины – каждая размером с ярмарочный шатер, все в тяжелой броне, с шестью пушками, ощетинившимися кругом. Эти стреляли мощно, шли быстро, воздух наполнился криками раненых и умирающих. За ними виднелась турецкая пехота, наступавшая медленно, не сбивая строя. Когда до нас дойдут, то им останется лишь перешагнуть через наши трупы, выкошенные прицельным огнем бронированных пушек. Наша артиллерия тоже открыла огонь, но пехота была еще слишком далеко, а у новых махин броня была крепкой.

Это была английская новинка, названная «черсиной» по имени африканской черепахи с крепким панцирем. Такие чертил еще Леонардо да Винчи, двигать ее должны были изнутри четверо силачей. Но столетия назад силачей не хватало, махины не построили. Теперь в них стоял новейший серандитовый движитель и весь экипаж в промежутках между залпами накручивал ногами рычаги зарядного динамо.

Англия, играя в свою Большую Игру в Европе, продала Турции пробную партию «черсин» – и они нас убивали. Политика, дипломатия, прогресс, мощь человеческого разума – все они сошлись в одной точке, чтобы я лег сейчас на эту стылую, чужую землю и залил пожухлую стерню своею кровью, как это делали товарищи вокруг меня.

– Отступаем, – крикнул прапорщик, – отсту…

И не закончил, потому что грудь ему прошило шрапнелью, я видел, как ткань выворачивалась, разрываясь. Рядом скосило Алешу, щека его лопнула, глаза полезли из орбит, и тут меня самого будто развернуло невидимой рукой и вниз толкнуло. Земля поднялась стеной и ударила меня по лицу – колкая, холодная. Потемнело всё, будто ночь упала, и в груди огонь занялся, все сильнее жег, как уголь из печи, казалось, вот-вот запах паленой плоти почувствую.

Рядом свистнуло, ударило, глаза грязью забило. Я проморгался, вижу – бомба, фитиль дымится. Такими уже редко стреляли, видно турки в этот бой и самое новое, и самое старое оружие бросили.

И тут мне будто в ухо кто-то шепнул: «Подними голову». Я поднял – а в пяти вершках, чуть ли не мне по пальцам «черсина» проезжает. Хорошо рассмотреть можно, какие у нее колеса маленькие и широкие, как они на тела наезжают, и сквозь шелест движителя слышится отвратительный хруст и стоны. На ногах в этой части поля уже никого не оставалось – всех покосили, и в стенке махины приоткрылось круглое окошко под смотровой щелью. Бомба в яме рядом со мною почти догорела. И по наитию, будто меня вверх кто-то потянул, как мамка в детстве, я поднялся, не думая о теле и о жарящихся ладонях – схватил бомбу и зашвырнул прямо внутрь «черсины».

Тут все ухнуло, полыхнуло огнем и исчезло. И я тоже.

Так я умер в третий раз.

И опять не до конца.

Мир покачивался, баюкал меня, что-то рокотало и шипело. Моя грудь не двигалась, но я почему-то не задыхался. Разум мчался по реальности, как мальчишка по ледяной горе на салазках.

– Убил ты меня, Ваня, – говорил молодой турецкий солдат. – И товарищей моих, пять душ. Матери плакать будут…

Капитан Арауто шагал по доске с борта бригантины «Зоэ», а позади него раздавались злобные выкрики – боцман подбил команду на бунт. В воде кружили акулы, руки капитана были связаны, но ни боцман, ни акулы не знали, что в каждом сапоге у него – по длинному ножу дамасской стали…

– В смерти нет страха, Ванечка, – говорила мама. – Вот увидишь.

Зоя целовала меня, прижималась голым горячим телом, мы лежали в кровати с шелковыми простынями, а за окном рассвет вставал над незнакомым мне огромным городом…

– Ты очень храбр, мальчик, – сказал господь бог. Он был смугл и бесконечно прекрасен, он склонился надо мною и улыбался золотыми губами. Веки его тоже были из золота. – Мне нужны такие храбрые. Не умирай сейчас, потерпи. Увидишь, оно того стоит.

Я поверил богу и стал терпеть.

– Терпеть придется всю жизнь, – сказал он мне, когда месяц спустя, шатаясь и держась за грудь, я вышел из высоких дверей лазарета и впервые увидел белый песок, зеленые вершины и ярко-голубой океан Сокотры. – Твое сердце перестало биться. Я вживил тебе в грудь крохотный серандитовый движитель, он сокращает сердечную мышцу электром. Я знаю, что это больно. Больно?

– Да, – ответил я и упал рядом с ним в плетеное кресло под белым парусиновым шатром.

– Каким будет твой первый вопрос? – спросил он. Русские слова он выговаривал очень мягко, чуть пришепетывая.

Я собирался спросить: «Кто вы?», или «Где мы?», или «Как я здесь оказался?», но неожиданно спросил, как заряжается серандит в моем сердце.

Человек – не бог – с золотыми губами улыбнулся.

– Его там совсем немного, крупинка, – сказал он. – Ток крови крутит динамо размером с пшеничное зерно. Ты начал с хорошего вопроса. Я очень доволен тобой и об остальном расскажу тебе сам. Ты можешь называть меня «М.».

Его звали Муктидата, «Освободитель». Он не был рожден с этим именем, но пришел к нему путем длинным и трудным.

Он был поздним сыном мелкого индийского князя от французской актрисы. Отец называл его Ракеш – «господин ночи». Мать звала – Франсуа. Князь поднял восстание против англичан и был казнен. Мать зашила свои лучшие драгоценности в старое муслиновое платье, в котором еще девочкой приехала в Париж. Когда отцу вынесли приговор, она надела это платье, взяла за руку пятилетнего Франсуа и поднялась на борт первого же дирижабля в Европу. Тогда, сорок лет назад, дирижабли только начинали строить, они были огромны, как горы, и в них нужно было долго подниматься по лестнице внутри причальной мачты.

С самого детства М. увлекался медициной и механикой. Он учился в Сорбонне и в Кембридже, придумывал по сто изобретений в год, с друзьями-студентами воровал с кладбищ свежих покойников, у семей которых недоставало средств, чтобы поставить над могилой железную клетку, способную остановить ретивых любителей анатомии. С годами он делался все смуглее, все больше походил на отца, ловил все больше взглядов искоса и шепотов «полукровка». Любимая девушка разорвала их помолвку. Ему предложили должность врача в британской колонии Сомалия. Это означало – рабы и серандит. Медицина и электровая механика.

Пока М. не задумывался – он был счастлив. Но безмяжежные радости исследований и открытий были скоро сметены открывшимся молодому врачу мутным, бесконечным потоком человеческого горя и несправедливости, совершенно невидимым из Европы. Он видел людей, горевших, как хворост, в растопке прогресса цивилизации. Он встречал поставки новых рабов на серандитовые копи. Говорил с ними, смотрел в их глаза, лечил их и не мог, никак не мог объяснить, почему их жизнь должна проходить именно так.

Он думал, что течение его жизни определено – по горло в чужой крови и слезах латать текущий трюм суденышка «Человечность». Но умерла его мать, и, разбирая ее бумаги, в предсмертном письме отца он нашел стихотворение на французском, озаглавленное «Лорду Ночи». Стихотворение было очень, очень плохим, но, бесконечно перечитывая корявые строки, М. постепенно понял, что в нем зашифровано описание места в предгорьях неподалеку от их старого дворца. Отец пару раз брал его, четырехлетнего, на охоту в джунгли, и М. вспомнил плато рыжего камня, скалы, оплетенные лианами, и расщелину между ними.

М. отправился в Индию. В той самой расщелине замазанные известкой, чтобы не отличаться по виду от обычного камня, были сложены блоки серандита – больше двух тонн, а под ними – плоские просмоленные ларцы с драгоценностями династии раджей Сарвасена…

М. долго молчал, прикрыв золотые веки. Я пытался справиться с ощущением, что все это – сон, приснившийся мне после смерти на поле под Хулем, на залитой ведрами русской крови холодной земле.

– Как я оказался здесь? – спросил я.

– Случайно, – пожал плечами М. – Я наблюдал за битвой с воздуха. «Черсины» меня заинтересовали. Я видел, что ты сделал. Опустился и подобрал тебя, почти мертвого.

– В небе никого не было, – сказал я. – Вас бы сбили из пушек.

– У моего дирижабля зеркальная обшивка, – усмехнулся М. – С земли он не отличается от кусочка неба. Меня непросто заметить, когда я того не желаю.

Он поднялся.

– Пойдем, мальчик, я покажу тебе Сокотру. Этот остров – наша крепость, наше сердце, плод моих неустанных трудов в последние десять лет. Каждый плод несет в себе семя, и я верю, что Сокотра – семя свободного будущего всего человечества. Сейчас нас здесь чуть больше двадцати тысяч, большинство – бывшие рабы, как ты. Но нас станет больше, мы будем все сильнее, рано или поздно мы изменим мир. Как ты хочешь здесь называться?

Нетрудно догадаться, какое я выбрал имя.

Остров Сокотра лежит в океане к востоку от Рога Африки. Он прекрасен, как земное преддверие рая.

Его высокие скалы пронизаны карстовыми пещерами, словно гигантские древние черви веками грызли его желтый известняк. В этих пещерах теперь жил и дышал город свободных людей всех цветов кожи. Здесь шилась одежда, делалось оружие, готовилась еда, мычали животные. Тысячи людей накручивали дюжины колес динамо, заряжая серандит. С Сокотры разлетались дирижабли – в Сомалию, в султанаты Аравийского полуострова, возвращаясь с едой, материалами, книгами. Часто – с новыми жителями для города, с целыми семьями. В городе было много детей, работали школы, часто устраивались праздники.

– Люди не созданы равными, – говорил М., – но они созданы свободными. Рабство – уродливый нарост на душе человечества, опухоль, которая никогда не исчезает до конца. Владение себе подобными, эта универсальная власть, во все века отвечало потребностям многих людей. Некоторые общества прикрываются фиговыми листками объяснений, почему одним людям позволено властвовать над другими – потому что они лучше качеством или умнее, или таково их историческое бремя. Но это ложь, жадность, кусок металла, подложенный под моральный компас и отклоняющий его стрелку…

Я полюбил М.

Я верил в него так, что прошел бы за ним по воде, не омочив подошв.

– Рабство бывает и внутренним, – говорил М. – Знания и системный подход к собственному уму позволяют человеку не быть рабом своих страстей и несовершенств. Дают силу опираться на себя, не ища вовне доброго умного хозяина, который будет принимать трудные решения. А общение с большим количеством людей не дает закоснеть в гордыне и себялюбии…

И я посещал курсы европейских университетов, учил языки, подрабатывал в городах. Я рыл тоннели, продавал духи, водил дирижабли и тачал сапоги. Я узнавал людей, осваивал ремесла, читал книги.

Я бродил по улицам городов, которые не чаял когда-либо увидеть, смотрел на великие соборы и прекрасные дворцы и мысленно рассказывал о них своей Зое.

А потом возвращался на Сокотру и работал для нашего города будущего.

– Русским тяжелее, чем в других странах, – говорил М. – Плантаторы Америки, колонизаторы Африки властвуют над другой расой и могут приписывать ей слабости и несовершенства, оправдывающие свое правление. Но раздень помещика и крепостного, поставь их рядом – и не отличишь. Таким было рабство и в древнем мире, но над ними не было Христа, им не полагалось искать внутренних оправданий…

Я по году жил в Москве и Атланте, помогая налаживать подполье, спасающее беглых рабов с плантаций и крепостных из деревень. Многие из них добирались до Сокотры.

Я убивал.

Каждый раз иначе было нельзя, за каждого убитого я платил куском своей души. И если задуматься, то за минуту любой войны каждый из экипажа «черсины» убивал больше себе подобных, чем я за десять лет.

– Лучшие из людей и наций способны на худшие и невероятнейшие злодеяния, если перед ними маячит высокая и прекрасная цель, – говорил М. – Помни об этом, Арауто.

Я помнил.

– Нам нужен серандит, – сказал М. – Сокотра достигла предела, мы растем слишком медленно. Тонна – и мы сможем качать из источников втрое больше воды. Мы достроим поплавки, каждый из которых сможет взять на борт триста освобожденных рабов за одно плавание. Еще тонна – и эскадрильи наших дирижаблей поднимутся в небо. Мы станем силой, мы перестанем прятаться, мы будем свободной страной, примером для мира, а не тайной, затерянной в океане. Но серандит нельзя купить в таком количестве. Мировые запасы слишком малы.

– Сомалия, – сказал я, перебирая карты на низком каменном столике. – До рудников лишь двести миль. Мы возьмем под контроль копи, освободим и вооружим рабов – у нас есть контакты, схемы выработок…

– Нет, – вздохнул М. – Колонии не выстоять против военной мощи Британской империи. Нарастив силу, мы перестанем прятаться, но сейчас нам нужно действовать тайно. Дерзко. Преступно. И рискнуть своими лучшими людьми.

Он положил передо мною на стол газету «Лондон таймс» с гравюрой «Глаза Лондона» на передовице и описанием новых зарядных камер под городом. Я ахнул от беспрецендентной наглости того, что предлагал М., но сразу же начал подсчитывать, сколько нам понадобится дирижаблей и пройдут ли поплавки так высоко в устье Темзы.

– Империя охраняет свои запасы, – сказал М. – У Скотланд-Ярда обширная сеть информантов и агентов. Они знают о нас. Это будет намного опаснее всего, что ты делал в последние десять лет.

Я кивнул. Я понимал.

– Ты храбр, Арауто, – сказал М., наклонился и поцеловал меня в лоб золотыми губами.

Любим ли мы все, что любим, одинаково? Можно ли одними и теми же душевными мускулами любить женщину, музыку, родину, учителя, друга, ребенка, истину, родителей или справедливость?

Не знаю.

Знаю лишь, что сейчас я умираю за них обоих – за М. и за Зою.

Светлые вечера, в которые сгущаются погожие дни поздней весны, прекрасны в любой точке мира.

В густой сочной зелени русской деревни из открытых настежь окон пахнет дымом, свежим хлебом и вкусным кашным варевом, лениво перелаиваются между дворами разомлевшие от тепла собаки, бабы не спешат домой, неторопливо обсуждая важное у колодца, с лугов прохладный ветерок приносит запах первого скошенного в этом году сена, цветет сирень, а неподалеку шелестит огромный лес, обещая щедрое лето, добрую жизнь.

По лондонским мостовым цокают копыта лошадей, шуршат шины повозок, хозяева которых достаточно богаты, чтобы позволить себе серандит. Раскачиваются ветки лип на набережной, начиная одеваться в нежную пахучую листву. Отзванивают время колокола Вестминстера и законченной три года назад высокой часовой башни, прозванной Биг Беном. Кричат чайки на реке. Крутится «Глаз Лондона» от неслышного снаружи мерного топота тысяч ног. Высшее общество съезжается на один из первых балов светского сезона – с апреля по август их будет еще много. По ступеням Сити-Холла поднимаются юные дебютантки, светские львы, отцы семейств и экзотические гости из далеких стран.

Я, таинственный русский граф Иван Кречетников, талантливый изобретатель-самоучка, уже принес пользу Её Величеству, передав англичанам патент на устройство ускоренной зарядки серандита.

Небезвозмездно – это было бы подозрительно. На сдачу с благодарности и авансом за будущие изобретения меня провели по усиленно охраняемым подземным хранилищам, я увидел достаточно, чтобы понять, как непросто будет в них проникнуть.

Сегодня на балу мне предстояло сделать слепки с двух ключей от подземных хранилищ, с которыми не расставались лорды-ключники. Цветистость английских должностей не переставала меня забавлять с тех пор, как пожилой адмирал был представлен мне как Первый властелин Морей.

– Вы знакомы с леди Спенсер? – спросила меня красивая жена третьего из лордов-ключников, графиня Портлендская. Наедине я называл ее Джейн. – Она тоже русская по рождению.

Мое сердце замерло, я оборачивался, казалось, целую вечность, хотя изначально знал, что могу встретить Зою и что она может меня погубить.

Она чуть пополнела, ее темные волосы были забраны вверх, улыбка на губах застыла при виде меня. Она была невыносимо, ослепительно прекрасна, я обжегся об ее лицо. Зоя несколько раз моргнула, когда меня ей представляли, потом подала мне узкую белую руку.

– Рада встрече, граф, – сказала она медленно, будто во сне. – Я слышала о вас и о вашем необыкновенном инженерном таланте. Заезжайте ко мне с визитом, завтра же.

Она подала мне узкий белый треугольник карточки – в этом сезоне в моде были треугольники. Джейн повлекла меня дальше, знакомить и представлять другим, но я чувствовал взгляд Зои на своей спине весь вечер, хотя позже выяснилось, что она уехала с бала почти сразу после нашей встречи.

Лорды-ключники по традиции носили ключи от подземных хранилищ на толстой золотой цепи на шее. Русский граф – широкая душа – выпив несколько бокалов вина, пошел обниматься со всеми подряд, хлопая ошеломленных англичан по спинам и прижимая к своей широкой груди, на которой незаметно появлялся и исчезал кубик пластичной пасты, в точности отпечатывавший рельеф ключа и нескольких верхних пуговиц.

– Томас умер три года назад в Сомалии, – Зоя откинулась на спинку кресла. Годы не сгладили порывистой страстности ее движений, она просто научилась лучше ее контролировать, когда считала нужным. Сейчас, со мной, в ее дорогой черно-сине-белой гостиной, в этом нужды не было.

– Восстание в Северных копях? – спросил я. Я помогал его организовать, мы освободили и забрали на Сокотру больше полутора тысяч рабов, изначально – из трех разных племен Сомалии и Эфиопии. Погибло человек десять британских солдат и офицеров, кто-то из руководителей колонии был застрелен.

Зоя остро взглянула на меня.

– Нет. Лихорадка. Было дождливое лето, комары, эпидемия.

– Я помню, – сказал я. – Ты горюешь? Ты его любила?

Она пожала плечами.

– Любила первые несколько лет. Не так, как тебя. Мы были очень разные. В восемнадцать лет этого не видишь. А потом уже поздно. У нас сын, он в школе до июля. Он похож на тебя. Можешь мне не верить, но это почему-то так…

Начинало темнеть. Зоя поднялась и зажгла лампы.

– Я отпустила всю прислугу, – сказала она.

Я кивнул. Я уже заметил.

– Отец умер в прошлом году, – сказала Зоя. – Он совсем разорился, имение продано. Я не была в Мамонтовке много лет. Не знаю, как там твоя семья.

– У меня теперь другая семья, – ответил я. – большая и настоящая.

– Я знаю, Ваня. И Скотланд-Ярд этой семьей очень заинтересован. И вашим… семейным поместьем.

– Ты связана со Скотланд-Ярдом?

– Томас был игроком, – вздохнула она. – Пять лет назад мог случиться большой скандал, но его замяли. Я… оказываю сыщикам услуги. Продаю свою волю за сохранность доброго имени для нашего сына. Иногда меня коробит то, о чем они просят. Иногда я согласна с ними.

– А в моем случае?

Зоя прошлась по комнате. Она нервничала и крутила кольца на пальцах.

– Когда человек болен, ему дают отлежаться, преодолеть болезнь, – сказала она. – Его не колют иголками в больные места, не трут их кислотой, не режут ножом. Человечество избавится от рабства и притеснений. Само. В Петербурге готовят манифест об эмансипации крепостных. В Америке Север давит на плантаторов Юга – рабству осталось существовать недолго. Зачем вы стегаете лошадей, Ваня? Они могут понести, и бог только знает, куда!

– Они знают, зачем я здесь? – спросил я.

Зоя покачала головой.

– Нет. Мне поручено выяснить. Они же знают, что я тоже из России. Вот, я втираюсь к тебе в доверие, Ваня. Ты мне доверяешь? Пойдем. Говорить не будем.

Она взяла меня за руку и повела по темному коридору. Мое сердце билось так, что серандит в нем, наверное, раскалился докрасна. В груди кололо и плавилось, как перед прыжком в пропасть. Была дверь, потом еще одна, потом спальня, сквозь занавески сочились сумерки.

– Расстегни, – сказала Зоя, поворачиваясь ко мне спиной. – Ты же умеешь?

Я умел.

Я поднял ее на руки, но до кровати не донес – ковер был мягким, в камине тлели угли. Мы не разговаривали. Она проводила губами по моим шрамам, я чувствовал кожей ее слезы. Ее волосы были как сыпучий шелк, я вспомнил пальцами, как убирал их со страниц книг, над которыми она засыпала. Она так кричала, что я закрывал ей рот ладонью, и она до крови впивалась в нее зубами.

– Я знала, что ты не погиб в той войне, – вот единственное, что она мне сказала ночью. – Когда ты умрешь, я почувствую.

Я проснулся и долго лежал не шевелясь. Зоя прижималась ко мне голым горячим телом, простыни были из шелка, в окне рассвет занимался над огромным городом. Когда-то, умирая, я уже видел и чувствовал это.

Я потихоньку выбрался из кровати, оделся и прошел в гостиную. Зажег свечу и писал, чертил, делал наброски, пока из комнаты не вышла полностью одетая Зоя. Тогда я осознал, что утро уже в разгаре и пора начинать мой последний день. Если я сегодня погибну от рук агента Скотланд-Ярда, меры безопасности останутся прежними, и в конце недели М. совершит кражу века, Сокотра получит серандит.

Я взял со стола кожаный портфель, сложил в него бумаги и оттиски ключей.

Зоя стояла передо мною – страстная, нежная, сильная. Безмерно любимая.

– Ты – моя с той минуты, как залезла со мной на абрикосовое дерево. А я – твой. Твой раб, Зоя, и это единственный вид рабства, существование которого в мире я могу принять. Двое людей, принадлежащих друг другу.

– Скорее всего, сегодня тебя застрелят или арестуют, – тихо сказала она. – Агенты, наверное, уже ждут.

– Вот то, зачем я в Лондоне, – сказал я, отдавая Зое портфель. – В среду, в полдень, высокий человек с седыми волосами подсядет к тебе на третью скамейку от южного входа в Кенсингтонский парк. Ты отдашь ему портфель – это моя последняя просьба. Если ты захочешь, то сможешь попасть на Сокотру. Это будет дело по тебе.

– За мною будут следить, – сказала Зоя. – Проведя с тобою ночь, я вышла из доверия.

– Не будут, – ответил я. – Потому что ты сейчас застрелишь террориста Арауто. Потом отдашь им вот этот блокнот. Здесь планы ограбления четырех лондонских банков. Доверие к тебе будет абсолютным.

– Нет, – сказала она. – Ванечка, нет!

– Есть идеи, за которые можно и нужно умирать, – сказал я. – Ты сама сказала – это неизбежно случится сегодня. Если это сделаешь ты, моя миссия в Лондоне будет исполнена. Слежка ведется из сада? Пойдем на балкон.

Я взял из бюро и вложил ей в руку пистолет. Зоя дрожала, но шла за мною, пряча его в складках юбки.

День был ясным, теплым, полным жизни. Она стояла в дверях балкона, закрыв лицо рукой, я отошел к краю.

– Давай, Зоя, – прошептал я. – Пожалуйста. Выстрелить в человека – это как прыгнуть с крыши.

– Ты прыгал?

– Да, – сказал я. – Четырнадцать раз.

Она открыла глаза, сухие, полные боли и тоски. Мы оба знали, что она прыгнула бы с той крыши, тогда, в десять лет. Зоя подняла руку с пистолетом и выстрелила.

Меня развернуло и отбросило назад, к низким перилам. Я почувствовал, как смерть взорвалась в животе, прошла по телу черной немотой. Я перевернулся и упал со второго этажа в пружинистый жасминовый куст.

Наверное, многие тут бы и умерли от болевого шока и падения. Но мое сердце не могло перестать биться, в нем стоял серандитовый движитель.

Зоя склонилась над краем балкона и смотрела на меня, вцепившись в перила.

Я знал, что она сделает, как я сказал.

Ко мне уже бежали двое в неприметных серых костюмах. Шатаясь, я выбрался из куста, запахнул пиджак, чтобы скрыть кровавую рану и побрел вдоль дома в парк, где были люди, потом на набережную.

Упал на скамью.

Меня не трогают, наверное, ждут, когда я потеряю сознание.

Я смотрю, как крутится колесо.

Мама поет мне колыбельную, укачивая меня у груди.

Зоя, совсем еще девочка, смеется и машет мне рукой.

М. поднимает глаза от книги, улыбается мне и говорит, что душа человека бесконечно перерождается между смертными формами в поисках пути из этого мира в следующий, более совершенный, где нет страданий и тлена, где все – свет и покой.

Я умираю, опять умираю.

И ты, мой воображаемый собеседник, которого я, как юное дитя, уже успел полюбить, ни на секунду не забывая, что сам же и придумал, чтобы отвлечься от предсмертного беспокойства – помолись за меня, неверующего, прости меня, виноватого, понадейся вместо меня, что мир станет лучше, что впереди у меня – новая жизнь.

Я передаю свое право надеяться тебе. Сам я уже не могу.

Карина Шаинян

Посланцы и послания

Здесь никого – лишь тлен, гниль, мертвенно светящиеся во тьме шляпки ведьминых грибов. Липкий влажный холод пронизывает до костей – на Лу ночная рубашка, распущенные волосы разметались по плечам темными змеями. Ноги босы, и толстый ковер влажных листьев поглощает звук шагов. Гигантские колонны стволов рядами уходят в сумрачную бесконечность, и кажется, что между ними вот-вот мелькнет призрак.

Лу не помнила, как оказалась здесь. Лицо лихорадочно горело, тело содрогалось в ознобе. Глаза постепенно привыкали к темноте, подсвеченной бледной, затянутой дымкой луной; стала заметна вьющаяся между деревьями тропа, и Лу наконец узнала место. До холма, где стоит усадьба начальника округа, не больше полумили. Поверни назад – и вскоре окажешься дома, в безопасности и тепле. Но непослушные ноги понесли Лу вниз по тропе, к оврагу, где клубились мерцающие щупальца тумана. Будто чья-то злая воля толкала ее вперед. Лу пыталась воспротивиться, но тело не слушалось. Она шла, как сомнамбула, не владеющая собой, пустая оболочка, подчиненная чужому и чуждому духу.

Теперь Лу знала, что лес не так уж пуст. Ее окружали звуки – быстро удаляющиеся шаги, торопливый шепот, тяжелое дыхание и всхлипы. «Может быть, кто-то в беде, – подумала она. – Может, кто-то болен или ранен, и Бог послал меня сюда, чтобы помочь». Кто-то ворочался и сопел на дне оврага, хрипел, срываясь на стон. Лу слышала невыносимое влажное чавканье, сводящее с ума, – и шла на звук, не в силах остановиться, туда, где ее поджидало… нечто.

Кошмарное лицо с вывороченными губами вынырнуло на нее из темноты неожиданно, и Лу тихо всхлипнула. Старик-африканец лежал прямо на тропе. Ребра часто вздымались, и хрипы заглушали тонущий в ватной тишине шелест быстрых ног, чьи-то еще натужные, с присвистом вздохи. Беззубый рот старика кривился. Черная морщинистая кожа блестела от пота. Редкая серебристая поросль липла к огромному черепу. Лу узнала этого человека – и застонала от ужаса.

Колдун. Старый колдун из Матоди. Его дух вернулся, чтобы напоминать о страшном убийстве. Призрак, взывающий об отмщении… На другой стороне оврага туман был гуще – или это таяли в холодном воздухе облачка пара? Дыхание убийцы. Стоит побежать следом – и станет ясно, кто это; но Лу не смела. А может, не хотела знать.

Лу склонилась над колдуном, и в ноздри ударил чудовищный запах крови, пота и испражнений. Она отшатнулась, задохнувшись. Выпученные глаза старика с яркими, как две луны, белками смотрели в пустоту. Она сама – призрак, поняла вдруг Лу. Это она – бесплотный дух, клочок тумана, плывущий сквозь колоннаду леса, недоступный взору живых.

Колдун со всхлипом втянул воздух, и Лу наконец закричала.

Москитная сетка над кроватью, отяжелевшая от влаги, свисает мертвыми полотнищами. Воздух неподвижен и вязок, как бульон, несмотря на распахнутое окно; пахнет розовым деревом, цветами и кисловатым ночным потом. Бледный прямоугольник пасмурного света лежит на каменном полу. За окном – маленький сад в тени огромного авокадо, чахлые кусты роз – предмет забот и отчаяния миссис Кулхауз, жены начальника округа. На прикроватном столике – кувшин воды и заложенный увядшим цветком томик «Джейн Эйр». Стопка дешевых, коряво исписанных тетрадей на столе.

Сегодня воскресенье, – слава богу, Лу не надо идти в Матоди. Не надо смотреть в эти непроглядно черные глаза, пытаться вложить знания в курчавые, непонятно чем занятые головы. За жизнерадостными улыбками учеников кроется абсолютная темнота, и все, что остается Лу, – это быть храброй, делать свое дело и сохранять достоинство перед лицом этой великой тьмы.

Только невысокая каменная стена усадьбы отделяет тесный мирок европейцев. За ней бьется чуждая, непонятная жизнь, сотни босых ног шаркают в пыли, танцуя в свете костров, тощие козы влезают на крыши, спасаясь от жары и москитов, а в горных лесах скрываются колдуны. Колдуны и злые духи.

Мир за стеной настолько непостижим и непроницаем, что кажется Лу царством мертвых. Овраг окружает усадьбу, как Стикс.

Смятая ночная рубашка липнет к телу. В голове гудит – или это жужжат насекомые? Басовитый гул, похожий на жужжание шмеля, все нарастает, и уже кажется, что дрожит и вибрирует сам воздух. Целые полчища насекомых. Прозрачные крылышки двигаются так быстро, что сливаются в призрачное мерцание, как стремительно вращающиеся винты…

– Почта! – вскрикнула Лу и сбросила простынь.

Гул винтов затих – дирижабль, сбросив корреспонденцию, ушел в сторону Лагоса. Пакеты и коробки уже внесли на затененную гибискусом веранду, где обычно накрывали к завтраку. Лу тихо скользнула за стол, пододвинула пачку писем. Отвлечься на досужую, такую обыденную болтовню подруг и родственников…

Завтракать не хотелось: Лу чувствовала себя разбитой, почти больной. Рассеянно кроша хлеб, она глядела через перила на уходящий вниз склон холма. Вдали поблескивала медленная река – вода в ней была цвета кофе с молоком, в зарослях тростника на берегах прятались цапли и кулики, а на отмелях россыпями гигантских шоколадных конфет толпились стада бегемотов. Невысокие горы в черной шкуре джунглей сливались за рекой с набухшими дождем кучевыми облаками. Обычно вид с веранды нравился Лу: в нем была своя мрачная красота. Но сегодняшний сон все не отпускал, и привычный пейзаж навевал глухой страх. Там кроется зло, думала Лу. Оно не пощадило колдуна; рано или поздно оно одолеет низкую каменную ограду усадьбы.

Монотонно поскрипывало механическое опахало, установленное над столом, – сейчас, в сезон дождей, оно создавало скорее промозглую прохладу, чем желанную свежесть, но без него даже на открытой веранде было слишком душно. Громкий треск бумаги, когда кто-нибудь вскрывал очередной пакет, невнятные возгласы и обрывочные монологи, – зарывшись в долгожданные посылки, все на время утратили способность к связному разговору. Начальник округа, которого домашние и подчиненные за глаза звали Додо, уткнулся в газету, поеживаясь и слепо тыча вилкой в тарелку с яичницей; рядом миссис Кулхауз жадно поглощала журнал по садоводству и тосты с джемом. Чарли тревожно посматривал то в журнал, то вниз, во двор, где у самой ограды прятался за банановыми кустами сарай, в котором инженер оборудовал мастерскую. Чарли проводил там все время, не занятое строительством и ремонтом дорог, и в сарае вечно что-то гудело, визжало, пыхало паром и пахло раскаленным металлом и смазкой.

Доктор Саймон Хилл, молодой человек с блестящим образованием и сомнительной репутацией, безмятежно читал, задрав ноги на журнальный столик. На грубые ботинки налипли комья грязи. Глаза воспалились и покраснели после бессонной ночи. Доктор был небрит и растрепан, рубашка пропотела, брюки испачканы глиной, – видно, даже не переоделся после ночного вызова. Почувствовав взгляд Лу, Саймон поднял глаза, и девушка поспешно отвернулась. Краем глаза заметила его ухмылку. Такой блестящий молодой человек… и такой несерьезный. Неудивительно, что Додо мечтает отослать его из округа – вот только не может добиться замены.

– Есть новости из дома, доктор? – проскрежетал с затаенной надеждой майор Раст. Ему, отвечавшему за соблюдение закона и порядка в округе, доктор Хилл был что камешек в ботинке. – Вы вроде бы подумывали вернуться в Англию.

Саймон отложил письмо:

– Лорд Хилл желает, чтобы я оставался в Африке. Готов увеличить мое содержание при условии, что я не буду показываться на глаза его друзьям и знакомым, а также вступать в переписку с ними или самим лордом Хиллом.

Седые усы майора задрожали от негодования. Саймон состроил комическую мину; в глазах миссис Кулхауз загорелся хищный огонек, ее ноздри раздулись в предвкушении; Лу внутренне сжалась и сделала вид, что внимательно читает письмо: постоянные перепалки майора и доктора приводили ее в мучительное смущение. Майор уже открыл рот для гневной нотации, но его прервали крики и бурный спор, донесшиеся со двора.

Майор, хрюкнув, скрылся за газетой. Лу вздрогнула и подалась вперед, выглядывая источник шума. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что самые яростные вопли здесь могут не значить ничего серьезного. Так было и в этот раз: трое здоровенных туземцев, обливаясь потом и азартно переругиваясь, тащили к мастерской Чарли исполинский ящик.

– Ваши железки, Чарли, опять раздавили клумбу с маргаритками, – заметила миссис Кулхауз. – Однажды этими ящиками кого-нибудь убьет.

Чарли подавился овсянкой, покраснел и закашлялся.

– И правда, когда мы начнем получать почту по-человечески? – подхватил Додо. – Эти ваши самоходные механизмы… Занялись бы уже дорогами.

– Делаю все, что могу, – пробормотал инженер, обращаясь к тарелке. – Может, к середине сухого сезона… Туземцы… вы понимаете…

– Вчера встретил в деревне красотку – щеголяла в бусах из телеграфного провода, – с наслаждением сообщил майор.

– Ну вот, видите, – окончательно расстроился Чарли. – И как тут работать? Дорогу на Эхаби опять размыло… – казалось, он вот-вот заплачет.

– Даже стройка подъезда к усадьбе встала, – укоризненно вздохнул Додо. – Слышали новость? – повернулся он к остальным. – Рабочие сегодня отказались выходить: боятся то ли злых духов, убивших колдуна, то ли его самого. Ходить нам в Матоди пешком до конца времен. Рабочие говорят, колдун так и будет теперь бродить по тропе.

Лу вздрогнула, обхватила себя руками, – будто дохнуло промозглым холодом ночных джунглей. Умирающий старик, лежащий на тропе… Стыдно признаться, но она от всей души сочувствовала страхам несчастных суеверных дикарей.

– Бред сивой кобылы! – рявкнул майор. – Вот увидите, они успокоятся, как только мы повесим пастуха, – он набычился и ткнул пальцем в грудь Саймона: – И не смейте мне снова возражать! – доктор пожал плечами, вежливо улыбнулся. – Полдеревни слышало, как они друг на друга орали. Пастух уверен, что колдун нарочно извел его коз. Да он не признается попросту из упрямства.

– Туземцы все время орут и размахивают мачете, – легкомысленно возразил Саймон. – Пара дохлых коз – это, конечно, серьезный повод, но… Вы же не станете вешать невиновного.

– Дайте мне спокойно работать, Хилл, – пробурчал майор. – Набедокурил – отвечай, верно?

– Их представление о том, что такое «набедокурить», довольно сильно отличается от нашего, – негромко заметил Саймон, покосившись на Чарли.

– Ничего, пусть привыкают. Для их же блага стараемся. Закон запрещает подданным королевы выпускать друг другу кишки – что в Лондоне, что в Матоди.

– Мы можем хотя бы за столом об этом не говорить? – взмолился Додо. – Чарли сейчас стошнит. И меня тоже.

– Ну наконец-то! – воскликнула вдруг миссис Кулхауз, вскрыв очередной пакет. – Смотрите: «Пробудите свою Духовную Энергию и войдите в контакт с Высшими Сущностями… Простой набор, который позволит любому открыть в себе Духовные Способности… Электрическая Сила Великих Пирамид…», – она извлекла из пакета большой лист плотной бумаги, испещренный загадочными надписями в окружении виньеток, и круглый прибор в медном корпусе, похожий на компас. – Я заказала это еще два месяца назад. Надо будет сегодня же устроить спиритический сеанс! Пригласим вашу супругу, майор, и ту невзрачную медсестру, и его преподобие… А из нашей милой Лу выйдет прекрасный медиум. Она такая чувствительная…

У майора сделалось такое лицо, будто ему предложили съесть вареную жабу, но никто этого не заметил.

– Какой смысл бороться с суевериями, – жалобно заговорил Додо, – если мы сами станем… – он пошевелил пальцами.

– И то верно, – подхватил майор и насмешливо предложил: – Если уж вам так охота тормошить покойников, вызовите дух колдуна: пусть скажет, кто его прихлопнул. Все польза.

– Но он же не говорил на английском, – удивленно возразила миссис Кулхауз.

Саймон открыл было рот, но, взглянув на ее неумолимо одухотворенные лицо, только коротко пожал плечами и уткнулся в тарелку, пряча загоревшиеся нехорошим весельем глаза.

– Прекрасно он говорил по-английски, когда хотел, – проворчал майор. – Я сам недавно слышал, как он скандалил с…

– Вы сегодня какая-то бледная, Лу, – перебила его миссис Кулхауз. – Лу? Лу, вы в порядке?

Дух, взывающий об отмщении…

– …Лу? мисс Луиза! Доктор Хилл, сделайте же что-нибудь, у нее обморок!

– Ты сегодня тихий, – заметил Саймон, устроившись на верстаке Чарли и болтая ногами.

– Просто устал, – пробормотал Чарли и уставился в угол, где под брезентом стояли Заяц и Болванщик.

– А я три дня шатался по деревне и окрестностям. Искал для пастуха алиби. Зря только время потерял, – пожаловался Саймон. – Не повезло парню – майор твердо намерен его повесить, а этот слабоумный даже оправдание себе найти не может.

Саймон взял с верстака хитроумное переплетение медных потрохов, машинально повертел в руках, попытался согнуть, не сознавая, что делает. Чарли со страдальческим видом пробормотал что-то и аккуратно вынул деталь из рук приятеля. Саймон вздохнул.

– Знаешь, что самое интересное в этом преступлении? – сказал он. Чарли механически покачал головой. – Нечеловеческая, бездушная жестокость. Нет, правда. Даже очень рассерженный человек старикана бы так не изуродовал, – он помолчал. – Заяц или Болванщик?

Чарли судорожно вздохнул и вдруг разрыдался, уткнувшись в испачканные смазкой ладони.

Когда-то в Матоди прислали радио. Прибор в красивом полированном корпусе стоял на почетном месте в гостиной; изредка он разражался хрипом и сипением, от которого пожилая служанка всякий раз прикасалась к сушеной куриной лапке, висящей на обширной черной груди. Еще два аппарата бессмысленно пылились в мастерской Чарли, ожидая, пока Додо решит, в какие именно деревни их отправить и кого назначить радистом.

Изредка отдаленные районы облетали патрульные дирижабли, но связь требовалась намного чаще. Ловким парням из Матоди ничего не стоило отмахать сотню миль по размокшей тропе, и в курьеры они нанимались охотно. Но увы – представления о срочности у них были самые неопределенные. Отправляя письмо с гонцом, вы знали только одно: оно дойдет. Рано или поздно. После того, как почтальон посетит многочисленных родственников, живущих в радиусе тридцати миль от места назначения, а заодно хорошенько поохотится.

Полтора года назад Чарли отправил пакет с чертежами особенно сложного участка дороги в отдаленную деревню. Неделей позже он сам явился на стройку и выяснил, что его распоряжений никто не получал. Гонца обнаружили в хижине на окраине, парализованного несколькими галлонами пальмового вина. Срочный пакет красовался на почетном месте в центре стола. Чертежи были изрядно захватаны жирными пальцами – видимо, приятели почтальона благоговейно разглядывали эти реликвии.

И тогда Чарли, доведенный до полного отчаяния, придумал Зайца и Болванщика, гонцов Туда и Обратно.

Первый Заяц был простой самоходной тележкой, которая сразу же взорвалась. Два лучших розовых куста миссис Кулхауз были уничтожены, а Лу хохотала так, что едва не упала. Чарли слегка контузило, но он не сдался, – хотя и, по мнению окружающих, слегка тронулся умом. Нынешние механические гонцы, сверкающие медью и полированным железным деревом, больше всего напоминали пауков размером с крупную корову; паровые котлы, установленные на спинах, придавали им сутулый вид. Толстые ноги покрывали мелкие каучуковые камеры; перемена давления в них запускала работу многочисленных шестеренок. В начинке массивных корпусов Чарли уже и сам с трудом разбирался. Он вытребовал себе копии архивов мистера Бэббиджа и миссис Лавлейс и просиживал над ними все время, которое не проводил в сарае. Он переписывался с американцем Холлеритом. Заяц и Болванщик должны были уметь не только пройти заданный путь, не отвлекаясь на посещения родственников, но и преодолевать препятствия. Они должны были стать совершенными.

За полтора года Чарли вбухал в гонцов небольшое наследство. Скромной зарплаты дорожного инженера не хватало на детали и материалы, и Чарли наседал на начальника, убеждая его вложить в гонцов деньги, выделенные на постройку дорог и мостов: все равно их смывает каждый год, а Заяц и Болванщик хотя бы решат проблему почты. Дошло до того, что, едва заметив всклокоченного инженера, Додо, взмахнув зачитанным журналом, скрывался в уборной.

И ничего не получалось. Ничего. Не. Получалось.

А потом вдруг решилось… ну, само собой. Три дня назад Чарли решил, что гонцы готовы для испытания. Опасаясь повторения истории с первой моделью, он не желал свидетелей. Все рычажки были выставлены в нужное положение, топки забиты лучшим углем, сочленения тщательно смазаны. Из разогретых котлов нетерпеливо вырывался пар. Заяц и Болванщик должны были выйти из ворот усадьбы, спуститься с холма и остановиться на окраине Матоди.

Ровно в полночь Чарли распахнул двери сарая и плавно перевел главные рычаги в рабочее положение.

«Я старался, – подумал Чарли. – Я старался изо всех сил и сделал все, что мог, и я не виноват, что… Я нечаянно!»

– И? – подтолкнул Саймон.

Чарли моргнул, его остекленевший взгляд стал осмысленным. Он сердито вытер щеки ладонью.

– Они раз за разом бросались на несчастного старика, а я абсолютно ничего не мог сделать, – неестественно ровно сказал он. – Все рычаги заклинило, я не мог ни выключить их, ни удержать… В конце концов один из них… – он отвел со лба волосы и продемонстрировал подсохшую ссадину.

– И ты сбежал.

– Да. – Чарли судорожно вздохнул. – Они будто взбесились, Саймон. Словно в них вселился злой… – инженер осекся и обхватил голову руками.

– Но как такое могло случиться?!

– Не знаю! – вскричал Чарли. – Не понимаю! – он потряс головой и жалобно проговорил, пряча глаза: – Наверно, в контур сопротивления попала вода, или еще что-то замкнуло…

– Мда, – вздохнул доктор. – Машины-убийцы наводнили округу, туземцы…

– Тише ты!

– …в панике бегут в джунгли, ее величество высылает канонерки для борьбы с механическими чудовищами… Брось. Старикан и без твоей чудо-машины дышал на ладан. С тем же успехом его могло зашибить кокосом. К тому же его никто не любил: вечно пророчил глад и чуму.

– Я должен признаться, – Чарли запустил пальцы в и без того всклокоченную шевелюру.

– Еще чего! – оборвал Саймон. – Тебя переведут в какую-нибудь дыру, мне не с кем будет играть в шахматы, а Лу и вовсе возьмет меня в оборот. Считает, что я недостаточно серьезно отношусь к своему долгу. Мы, мол, страдаем, чтобы любой ценой вытащить дикарей из нищеты, невежества и безнравственности, а я имею наглость веселиться… Что взять с учительницы! Но, кажется, она твердо решила меня спасти. Убийство на фоне этой трагедии – детские игрушки.

Чарли не слушал.

– Я мечтал принести пользу этим людям, понимаешь? – тоскливо проговорил он. – А вышло… Я должен все рассказать. Я серьезно.

Инженер решительно встал. Саймон прищурился.

– Хочешь серьезно? – процедил он. – Давай серьезно. Я не знаю, потянут ли тебя в суд, но отсюда точно уберут с треском. Сколько, по-твоему, времени пройдет, пока пришлют нового инженера? Пока он вникнет в курс дела? Все, что ты тут понастроил, смоет к чертовой матери. А если о машинах узнают в Матоди? Ты об этом подумал – что будет, когда узнают, что колдуна убил белый человек? Или, еще хуже, – злой дух, натравленный белым человеком?

– Но я не…

– О чем я тебе и толкую, – кивнул Саймон. Чарли неуверенно сел. – Ну что, уговорил я тебя? Полегчало?

Чарли несмело улыбнулся.

– А знаешь… – пробормотал он, – ты прав. У меня есть долг. Лу правильно говорила. И если… – он покачал головой, думая о чем-то и не видя понимающей ухмылки Саймона. Потом вдруг очнулся. – Но пастух? Как-то… нехорошо?

Саймон пожал плечами и вытащил из кармана похожий на компас диск с циферблатом, расписанным загадочными знаками.

– Как тебе штуковина? Прогресс: люди уже не хотят общаться с духами посредством блюдца с кухни тетушки Салли, им подавай специальный прибор. Стащил за завтраком у миссис Кулхауз.

Чарли, недоумевая, повертел устройство в руках, хмыкнул, аккуратно поддел лезвием ножа затейливо украшенную крышку.

– Но это же просто пустой корпус со свободно закрепленной стрелкой, – растерянно сказал он. – Она даже не магнитная, вертится как попало от малейшего колебания.

– Ага, – радостно ухмыльнулся Саймон. – Но если ты над ней поколдуешь…

Чарли просиял и тут же нахмурился:

– Майор не поверит.

– Конечно, не поверит, он же не настолько идиот, – согласился Саймон. – Зато дамы поверят. Майору придется отпустить пастуха, чтобы не оказаться запиленным насмерть.

Душная тьма джунглей. Блестящее от пота лицо. Частое дыхание загнанного зверя. Пар стоит над оврагом, и кровь пахнет перегретым железом. Стук металла о дерево – это чьи-то ноги задевают корни, что гигантскими змеями наползают на тропу, пытаясь схватить убийцу. Нет. Всего лишь кто-то деликатно стучит кольцом в дверь Лу, разгоняя тягостную дрему…

– Мисс Луиза! Вы уже оправились? Ну, конечно, оправились! Ах, этот климат… Представляете, миссис Раст любезно одолжила нам для сеанса те чудесные канделябры, которые купила в Дар-эс-Саламе.

В близоруких серых глазах миссис Кулхауз – забота, смешанная с раздражением.

– Как, вы еще не оделись?!

– Я еще… – Лу смущенно откашлялась, – еще не вполне хорошо себя чувствую…

– Глупости! Вам надо развеяться. Вот увидите, мы проведем чудесный вечер!

Почему же Лу кажется, что ее ведут на казнь?

На сеанс собрались все, кроме пастора, – тот вежливо отказался, сославшись на то, что ему нужно писать проповедь. Устроились в просторной столовой, которой пользовались лишь изредка, во время нашествий губернатора или инспекторов из столицы. Огромный стол черного дерева, тяжелые стулья с высокими спинками, узкие окна, неуловимый налет заброшенности… Загадочно поблескивали резные канделябры миссис Раст. Медные отблески свечей метались в темных углах.

Лу бессознательно оттянула воротник. Плотная ткань скромного и практичного платья отвратительно липла к телу. Боже, как же здесь душно… Воздух мертвый и неподвижный, как в склепе. Зачем эти пожирающие остатки кислорода свечи, зачем эта зловещая атмосфера? Неужели они не чувствуют, как над головами и так сгущается плотный, пронизанный электрическими разрядами ком тьмы? Задыхаясь, Лу оглядела подсвеченные снизу лица собравшихся, похожие на уродливые туземные маски.

Миссис Кулхауз, близоруко щурясь в полутьме, сосредоточенно читала какую-то брошюру. На физиономии Саймона – веселый интерес энтомолога. Чарли нервничал и все норовил зачем-то заглянуть под стол; его лоб блестел от пота. Толстые круглые очки сестры Джойс – два озера, полные расплавленной лавы, и лицо ее – невозмутимый лик Будды. Зато физиономия миссис Раст была подвижна, как поверхность пруда в ветреный день. Саймон вызывал у нее сдержанное негодование; причудливый диск со стрелкой в центре стола – экзальтированный восторг духовидицы; подсвечник – простодушную гордость владелицы красивой вещи; возмущение и стыд… Лу проследила за блуждающим взглядом майорши и плотно сжала губы, чтобы не улыбнуться. Ярость миссис Раст предназначалась мужу, но не могла его задеть: майор мирно дремал, отодвинув свой стул поглубже в тень. А вот Додо, похоже, готов был провалиться сквозь землю – до того ему неловко было от нелепой затеи жены.

Смущение начальника округа, искренне страдающего ради мира в семье, окончательно ободрило Лу. Просто безобразие – так распустить нервы. Еще немного – и она начнет бояться темноты, как суеверный дикарь. Пора взять себя в руки. Лу украдкой поправила воротник, чтобы меньше давил (но до чего же как душно… наверное, собирается гроза), вздохнула и решительно села на оставшийся стул. Миссис Кулхауз отложила инструкцию, прилагавшуюся к Набору Медиума, и сняла пенсне. Негромкие разговоры затихли, и в повисшей тишине все отчетливо услышали, как всхрапнул майор Раст. Додо отчетливо хихикнул. Миссис Раст нервно улыбнулась.

– Ну так, пожалуй, стоит начать, не так ли? – предложила она. Миссис Кулхауз поджала губы, но кивнула.

– Здесь сказано, что мы все должны возложить руки на эту штуковину и попытаться уловить Духовные Вибрации, – сообщила она. – Что ж… – она храбро потянулась к медному диску, торжественно лежащему посреди исписанного и разрисованного листа. Руки остальных – бледные, как у мертвецов, на фоне черного стола – потянулись следом.

Минутная отсрочка закончилась; Лу чувствовала, как ее неумолимо затягивает в глубины кошмара, который она не может ни назвать, ни даже представить. «Не надо!» – хотела крикнуть она, но горло будто сдавили чьи-то костистые ледяные пальцы. Лицо онемело; будто издалека, Лу увидела, как ее слабая рука ложится на металлический диск рядом с короткопалой лапой майора. Почти теряя сознание, она встретилась взглядом с доктором Хиллом, – и тот вдруг подмигнул ей, весело и нахально.

– Гхм… – трубно откашлялся под ухом майор, и Лу дернулась, едва не завизжав. – И что дальше?

– Дальше мы должны призвать духа, – недовольно ответила миссис Кулхауз. – Должны направить свою Психическую Энергию…

– Да, но как? – упорствовал майор. Миссис Кулхауз сердито пожала плечами.

– Давайте я попробую, – влез Саймон. – Я чувствую эти, как их там… вибрации.

– Валяйте, – добродушно кивнул майор, игнорируя разъяренный взгляд жены. – Вибрируйте.

Доктор Хилл состроил серьезную мину и закатил глаза. Белки сверкнули в темноте, как две маленькие злые луны, и Лу едва не стошнило. «Пожалуйста, пусть это скорее закончится, – взмолилась она. – Пусть он скажет что-нибудь гадкое, отпустит одну из своих наглых шуточек… пусть дамы обидятся и перестанут…»

– О великий дух, – завывая, заговорил Саймон. – Слышишь ли ты нас?

Мгновение ничего не происходило – но вдруг под столом что-то глухо стукнуло, и Чарли вздрогнул, как от удара; секунду спустя стрелка на диске завертелась волчком и замерла. Миссис Кулхауз склонилась над столом и машинально нацепила пенсне.

– «Да», – благоговейно прочла она. – Да! Мы вступили в Духовный Контакт!

Саймон взял быка за рога. Стрелка бодро крутилась, подтверждая: да, их посетил дух великого колдуна; да, он жаждет справедливости; нет, убийца до сих пор на свободе; нет, не козы стали причиной трагедии… Додо украдкой зевнул.

– А я предлагала вызвать дух Байрона, – отчетливо произнесла сестра Джойс. – Он хотя бы не делал грамматических ошибок.

Чарли слегка покраснел. На сестру зашикали. Сеанс шел своим чередом. «Пастух невиновен», – показала стрелка. Дамы дружно ахнули; скептически хрюкнул майор. Лу сидела в полузабытьи, зажатая между уныло вздыхающим Додо и экзальтированно вскрикивающей миссис Раст. Рука на диске онемела; казалось, эта вычурная вещица становится все холоднее, будто нечто высасывает из нее живое тепло человеческих рук. Предчувствие беды не покидало Лу; не в силах больше испытывать ужас, она впала в тоскливое смирение. Подступающий кошмар невозможно было остановить. Пламя свечей металось все тревожнее; постукивали ставни на узких высоких окнах; над оврагом отчаянно вскрикнула птица.

Стрелка послушно заметалась, выписывая снова: «пастух невиновен». И еще раз.

– Трижды, – благоговейно прошептала миссис Раст. – Какие доказательства тебе еще нужны, дорогой? Ну же, перестань упрямиться.

– Это не дело, – рассердился майор. – Дайте мне другого подозреваемого, раз уж этого вы оправдываете.

– Назови же, о дух колдуна, своего убийцу, чтобы наш бравый майор мог покарать его, – торжественно провыл Саймон, уже не трудясь изображать серьезность, кривляясь и насмешничая, – но никто не заметил его уродливых гримас.

– О-н-б-е… – начала читать миссис Кулхауз, но тут стрелка вдруг перестала вращаться, затряслась, задергалась, будто что-то мешало ей повернуться. Саймон раздраженно покосился на Чарли. Инженер закусил губу, на потном лбу выступила жилка, глаза слепо смотрели в пустоту. Перекошенные плечи напряженно двигались; вот Чарли бросил на доктора испуганный взгляд и еле заметно качнул головой.

– Наверное, уважаемый дух хочет сказать, что его убийца бежал, – выкрутился Саймон. Стрелка перестала дергаться, плавно качнулась, и доктор едва заметно выдохнул. – Наверное, в Лагос. Они все норовят затеряться в городе.

– «Нет», – объявила миссис Кулхауз.

– Нет? – переспросил Саймон и с искренним изумлением посмотрел на Чарли. – Как это – «нет»?

Тот испуганно моргнул; правая рука инженера вынырнула из-под стола, чтобы утереть заливавший глаза пот.

– Может, скрылся в горах? – предположила сестра Джойс.

«Нет» – показала стрелка.

Чарли шумно втянул воздух и уставился на свои руки, как на чужие, – одна лежит на диске, другая сжимает мятый носовой платок. Доктор Хилл издал неопределенный звук.

– Атмосферное электричество, – выговорил бледный как призрак Чарли. – Помехи…

Будто в ответ, вспышка молнии прорезала комнату мертвенно-белым лучом. Дико закричала миссис Раст, указывая пальцем за окно; грянуло, и она захлебнулась воплем, задыхаясь и пуча глаза.

– Он здесь, – громко сказала Лу и убрала затекшие руки со стола.

Казалось, вспышка молнии выжгла сетчатку. Лу зажмурилась, и перед глазами поплыли зеленые в пурпурном ореоле пятна, а на их фоне – то, что увидела на мгновение несчастная миссис Раст: лицо старого колдуна, перекошенное то ли беззвучном криком боли, то ли злобной ухмылкой. Зеленые пятна все не исчезали; напротив, они становились все плотнее, и вот уже Лу видела освещенные утренним солнцем кусты пурпурных роз между мастерской и стеной, окружающей усадьбу, и Чарли, копавшегося в механическом курьере. Она смотрела на него из-за стены. Смотрела глазами туземного колдуна…

– Не мочь, – сказал колдун со странной смесью сочувствия и удовлетворения. Чарли вздрогнул от неожиданности, чуть не уронил отвертку в недра Болванщика и уставился на старика снизу вверх, задумчиво шевеля челюстью. – Сами не ходить, – развил мысль колдун.

– Не ходят, – машинально поправил Чарли.

– Могу сделать, чтоб ходить, – заявил колдун. – Хочешь?

– Еще чего, – пробормотал Чарли и на всякий случай спрятал отвертку за спину.

– Это не трогать, – ткнул пальцем колдун. – Магия. Сами ходить, как хочешь. Хочешь?

– Хочу, хочу, – нетерпеливо ответил Чарли, теряя интерес к разговору.

– Я помочь мастер Чарли. Договор?

– Угу, – кивнул Чарли и погрузился в потроха механического курьера.

Все тот же вытоптанный, отравленный машинным маслом пятачок на заднем дворе, – другой день, пасмурный, и розы почти отцвели, но Чарли по-прежнему ковырялся в механизме. Только теперь в его глазах была не безнадежность, а азарт и нетерпеливое ожидание. Что-то наконец сдвинулось в запутанных механизмах. Он чувствовал, что вот-вот найдет решение, которое сдвинет его с мертвой точки.

– Ты платить за коз, – донеслось из-за стены.

Чарли дернулся и прищемил палец. Что за манера – подкрадываться так тихо?! Инженер досадливо дернул плечом – он совершенно не собирался отвлекаться на навязчивого старика.

– Платить за коз, мастер Чарли, – терпеливо повторил колдун, удобно опираясь на серую каменную кладку и явно собираясь задержаться надолго. – Я помочь.

– Что за бред, – пробормотал Чарли.

– Козы уметь ходить везде. Твои машины ходить везде – духи коз внутри. И чуть-чуть дух носорог, и дух гепард. Но нет дух – нет жизнь, козы сдохли. Я тебе помочь, ты платить пастух.

Чарли наконец разобрал, что несет старик, и рассмеялся:

– Как мило! Вы считаете, что помогли мне с помощью магии?

– Ходить? – колдун ткнул пальцем в автомат.

– Скоро ходить… тьфу, начнет ходить. Но это – наука. Спасибо, конечно, что позаботились, но…

– Платить?

– Еще чего!

– Две коза! Пастух сердится.

– Послушайте, вы, наверное, славный старикан, и я не хочу вас обижать, но…

Ночь. Тропа на Матоди. Заяц и Болванщик пыхтят, готовые к первому старту, и пар белесыми щупальцами вьется в овраге. Чарли подтягивает последние винты, но на его лице – ни радостного ожидания, ни энтузиазма. Глаза бегают, как у нашкодившего мальчишки, и когда на тропе появляется колдун, Чарли виновато втягивает голову в плечи.

– Принести кровь? – тревожно спрашивает колдун. Чарли, встряхнувшись, упрямо выпячивает челюсть и качает головой.

– Слушайте, я рад, что вы так интересуетесь механикой, – цедит он, – я даже готов поучить вас кое-чему на досуге. Но сейчас…

– Без крови нет, – перебивает колдун. Он напуган, напуган всерьез, он с ужасом косится на мощные сочленения металлических лап, на блестящие медью котлы, на торчащие рогами рычаги управления. – Мне не платить, не надо. Платить духам кровь. Не платить – взять сами.

Чарли сердито выпрямляется.

– Послушайте, не надо меня запугивать. Я образованный человек, инженер. Я не собираюсь тайно резать на кухне кур, как… как…

Чарли машет рукой и, решительно нахмурившись, сдвигает рубильник.

Лу видит это глазами колдуна. Она видит, как духи просыпаются в недрах машин – духи коз, умеющих пролезть где угодно, и дух носорога, которого невозможно остановить, и дух гепарда, быстрее которого никого нет на свете. У них мощные скелеты из меди и стали, у них раскаленные поршни вместо сердец, их мускулы вырезаны из крепчайшего в мире дерева. Они голодны. Они очень голодны. Их пробудили, но не позаботились накормить, но они могут добыть себе кровь сами…

Лу чувствует, как немощное тело колдуна надрывается в последнем усилии – бежать, бежать… тощие ноги слабеют, сердце беспорядочно колотится о ребра. А потом чудовищная лапа заточенного в машину духа обрушивается на его хрупкий лысый череп.

…– Ты!

Лу забилась в последней судороге и обмякла, вжимаясь в угол столовой. Бессвязные выкрики затихли, и теперь она только тихо всхлипывала. Саймон взял ее безвольную руку, нащупал пульс.

– Успокойтесь, Луиза. Это всего лишь гроза. У всех у нас разыгрались нервы. Слышите, она уже уходит, и дождь скоро стихнет…

– Нет!

– Это совершенно неприлично, – проскрежетала миссис Кулхауз. – Ваши обвинения абсолютно неприемлемы, даже непристойны.

– А ты говорила, что будет забавно, – укоризненно сказал жене Додо, и та ответила ему яростным взглядом.

– Он говорит, Чарли знал, – речитативом проговорила Лу, глядя в пустоту. – Он говорит, Чарли все это время знал, что ему помогает магия, просто не хотел платить…

– Конечно. Зажал пару шиллингов за дохлых коз, – фыркнул Саймон. Лу переплела пальцы, стиснула изо всех сил. Боль отрезвляла. Она снова чувствовала свое тело, могла управлять своими мыслями и действиями – но по-прежнему не владела собой. Дух колдуна, пробужденный глупой шуткой, жил в ней, и совершенно невозможно было слушать его. Но и ослушаться – невозможно.

– Он говорит, Чарли принял его помощь. Они работали вместе, хотя Чарли делал вид, что нет. Он говорит – Чарли ни разу не спросил, почему он помогает. Принимал это как должное. Он говорит… – Лу застонала, закусывая губу, но нечто внутри было сильнее. – Вы думаете, что духов не существует, что бог один и он белый. Вы учите этому детей. Но эти машины, магические машины – заставят вас перейти на нашу сторону, – она болезненно замотала головой. Прядь волос выбилась из прически и прилипла к влажной от пота и слез щеке. – Его сторону, – сдавленно поправилась она.

Саймон вдруг расхохотался – громко, искренне, как школьник, хлопая себя ладонями по коленям. Он хохотал, топоча и утирая слезы, в зловещей, осуждающей тишине, пока наконец не смог выговорить:

– А старикан и правда был идиотом. Он говорит – магия, а Чарли – наука. Да кто ж заметит разницу?! А поверят-то Чарли.

– Вот только не надо выставлять нас невеждами, – насупился Додо.

– Да уж, – подхватила миссис Раст и тут же непоследовательно добавила: – Чарли, милый, ну что вам стоило зарезать пару кур?

– Чего?! – задохнулся Чарли. До сих пор он сидел, вцепившись в стоящие дыбом волосы, и, казалось, был близок к безумию, но упрек миссис Раст как будто привел его в себя. – Да… да – всего! Уподобиться этим… Кем бы я был, послушай я бредни старого маразматика? Кем бы мы все были?! Вы что, не понимаете? Все, что мы делаем… – он решительно встал и официально обратился к Расту. – Майор! Возможно, пытаясь не допустить сомнительной ситуации, я повел себя не вполне как джентльмен. Если вы считаете, что должны предъявить мне обвинение…

– Бросьте, Чарли, – отмахнулся тот. – Джентльмен – не джентльмен… мы ж о туземце говорим, в конце концов. Старикан, наверное, сам нажал на какую-нибудь кнопку. Неосторожное обращение со сложными механизмами… Невесело, конечно, но состава преступления нет. Сам виноват.

Лу болезненно всхлипнула. Ее разум метался, как загнанный зверек, – все смешалось в кучу: представления о долге, о справедливости, о приличиях, и о том, как вести себя в обществе… Этого само по себе хватило бы, чтобы разорвать душу на части, и спастись можно было только одним способом: поступить так, как велит долг. Извиниться за необъяснимый припадок, вызванный грозой. За излишнюю чувствительность и слабые нервы. Этого требовала от себя Лу; этого требовали от нее люди, с которыми она жила и работала бок о бок не один год, – люди, смотревшие на нее сейчас с осуждением и тревогой. Саймон был прав: гроза уходила, и дождь почти закончился. Беда была в том, что разъяренный, растерянный колдун, крушащий разум Лу, никуда не делся и вопил от гнева и бессилия. Лу закрыла глаза, но его крик не стих. Дух, взывающий об отмщении…

– Мастер Чарли убил меня, – произнес колдун ее губами. Лу со стоном зажала себе рот, но слова рвались сквозь пальцы. – Вы должны наказать мастера Чарли.

– Вам надо принять успокоительное и лечь в постель, – сухо сказала миссис Кулхауз. – Завтра, когда вы придете в себя, мы обсудим ваш отъезд. К сожалению, после сегодняшнего инцидента мой супруг не сможет дать вам рекомендации. Я считаю, что благоразумие – неотъемлемое качество преподавателя, а вы не обладаете им в полной мере. Так что, думаю, вам надо поразмыслить над тем, чтобы сменить профессию. Сестра Джойс вас проводит.

– Спасибо, – тихо ответила Лу.

Через полчаса мужчины расположились на веранде. Кресла-качалки, увесистая бутыль, сигары, – то, что надо, чтобы по-человечески завершить нелепый день. Слуга налил виски и беззвучно удалился.

– Ну и вечерок, – выдохнул Саймон и вытянул ноги. Отхлебнул виски, зажмурился. – Ну и вечерок.

– Зайца с Болванщиком, наверное, придется разобрать, – пробормотал Чарли.

– Да уж, пожалуйста, – беспокойно откликнулся Додо. – А то мало ли, котел взорвется… эта современная техника – опасная штука.

– Пожалуй, пойду спать, – пробормотал Чарли и залпом прикончил стакан. – Что-то устал.

Он кивнул и деревянной походкой вышел с веранды. Какое-то время было слышно, как он возится и чертыхается, пробираясь по темному коридору. Потом все стихло.

– Надо дать ему отпуск, – пробормотал Додо.

– Нам всем надо дать отпуск, – откликнулся майор. – Скоро совсем здесь обалдеем… Что за черт! – он резко подался вперед, расплескав виски. Из тьмы выступил колышущийся бледный призрак. Додо с нелепым привизгом вжался в спинку кресло, но тут же выдохнул, всплеснул руками:

– Мисс Луиза! Доктор Хилл, что ж такое, вы же обещали… а она опять… – он огорченно покрутил руками.

– Она не может ходить после такой дозы успокоительного, – вскинулся Саймон. – Она даже в сознании быть не может! – Однако Лу была здесь: босая, в батистовой ночной рубашке до пят, с распущенными волосами.

Ее мысли ворочались тяжело, как булыжники. Ее не покидало чувство, что все это уже было с ней – она уже шла однажды через населенные злобными тенями джунгли, ведомая чужой волей, босая, не зная, куда и зачем… Она знала, что ей суждено снова пройти этот путь. Она знала, что ее окружают злые духи, и на этот раз бежать не удастся. Старый колдун из Матоди получит свое мщение, – чего бы это ни стоило Лу.

– Он говорит, я должна рассказать все своим ученикам, – бесстрастно сообщила она. – Рассказать, что учила их неверно… – Лу покачнулась, оперлась на стенку. – Боюсь, мне придется это сделать прямо сейчас, – слабо добавила она.

Неверными шагами она удалилась во тьму. Потрясенные мужчины с минуту смотрели ей вслед; потом Додо сердито пожал плечами, налил себе еще.

– На вашем месте, доктор, я бы что-нибудь сделал, – недовольно сказал он. – Мы не можем позволить ей так разгуливать.

– В округе Нгумо, – задумчиво сказал майор, – был случай: один молодой человек, из хорошей семьи, но изрядный шалопай, вообразил с перепою, что местный колдун навел на него порчу, ну и пристрелил сгоряча.

– Нгумо? – переспросил Додо. – Помню, как же. Два полка стрелков Ее Величества… но, кажется, опоздали. Туземцы даже больницу разгромили. Возишься с ними, возишься…

– Доктора, кажется, съели, – заметил майор. – Раненых было много, так они решили, что смогут стать лекарями, если закусят правильной головой.

Саймон потянулся и выбрался из кресла.

– Пойду посмотрю, как там что…

– Право, вы не обязаны, но моя благодарность…

– Ну что вы, мистер Кулхауз, – криво усмехнулся Саймон. – Это мой долг.

Додо и майор Раст сидели неподвижно, прислушиваясь к доносящимся на веранду ночным звукам. Шелест листвы и вслед за ним – легкие удары капель дождя, сбитых ветерком. Стук двери в сарай, пыхтение парового котла, затихающее, удаляющееся вниз по склону. Слабый девичий вскрик. Майор Раст сжал стакан с виски так, что его загорелые пальцы побелели от напряжения. Додо наклонился вперед, упершись в колени кулаками. Снова шелестит листва… или это шуршат по тропе суставчатые ноги? Снова женский крик – на этот раз он прозвучал громче, отчаяннее… и оборвался. А в следующий миг глухо ударил взрыв.

Додо резко откинулся назад. Стакан с виски дробно покатился по деревянному полу. Посыпались листья и мелкие ветки с гибискуса, окружающего веранду.

Тишина. Тяжелые мужские шаги. Льющаяся из крана вода плещет в ладонях. Едва уловимое шуршание полотенца.

Наконец Саймон вышел на веранду, бессознательно вытирая ладони о брюки. С усилием согнал с лица отвращение. Сказал спокойно:

– У нас беда. Мисс Луиза, видимо, пыталась воспользоваться механическим курьером, чтобы навестить заболевшего ученика, но не справилась с управлением. Бедняжку разорвало на куски.

– Как жаль, – огорчился Додо. – Она была такой славной, так старалась… Но в последнее время ее рвение стало как-то немного даже неприличным, не правда ли?

– Здесь многие не выдерживают, – вздохнул майор. – Бедная девочка.

Саймон снова машинально обтер ладони.

– Что-то я устал, – сказал он.

– Как насчет перевода в Нгумо? – сочувственно откликнулся Додо. – Широкое поле деятельности… восстановите наконец больницу…

– То, что надо, – кивнул Саймон.

– И смотри, никуда не сворачивай! – строго сказал Чарли гонцу. – Никаких родственников. Никакой охоты. Никаких приятелей! Ясно тебе? Никаких…

Он оборвал сам себя. Зачем морочить парню голову? Чертежи в пакете настолько плохи, что лучше бы строителям обойтись без них. Механические курьеры? Да он не способен перекинуть доску через ручей так, чтобы она продержалась дольше часа!

Высокий туземец сверкнул широченной улыбкой.

– Не беспокоиться, мастер Чарли. Видите? – он поднял руку, демонстрируя замысловатый браслет. – Мне один хитрый человек продал, богатый человек. Раньше коз пас, был бедный. Теперь амулеты делает, стал богатый. Я тоже буду богатый – пройду везде, как коза, несокрушимый, как носорог, быстрый, как гепард.

Чарли тоскливо покосился на обломки тончайшей начинки Болванщика, ловко вплетенные в кожаные ремешки вместе со стеклянными бусинами, украдкой плюнул через плечо и сунул руку в карман, чтобы дотронуться до сушеной лапки черной курицы.

– Смотри мне, – безнадежно пригрозил он и вручил курьеру пакет.

Владимир Венгловский

Шепот бриза, крик урагана

– Вы в первый раз на цеппелине? Не боитесь лететь?

Молодой человек, совсем недавно подсевший за столик к Леонтине и представившийся Джервисом Рэнделлом Бутом, программером, спросил это непринужденно, так, словно они были давно знакомы. Леонтина запомнила его еще при посадке. Рабочие грузили на борт цеппелина два тяжелых ящика с эмблемами «Хардсофта», а Джервис суетился вокруг них: «Осторожнее, здесь программаторы, ювелирная настройка!» и казался офисным планктоном, технофилом, которого оторвали от стола с инструментами и отправили сопровождать ценный груз. Теперь, когда он сидел рядом, заняв место ушедшего в каюту Бенедикта, то с каждой минутой нравился Леонтине всё больше, и это ее смущало. Черт возьми, она же содержанка миллионера, а тут какой-то молодой выскочка начинает ни с того ни с сего кружить ей голову! Такого с ней не случалось уже много лет, со времен жарких объятий Рене. О, Рене! Его руки, его ласковый шепот на ухо, от которого по телу пробегала дрожь, словно эфирные волны.

Только сейчас Леонтина поняла, кого напоминал ей собеседник. Пусть они с Рене были не похожи внешне, но глаза, глаза! У Джервиса был тот же небесно-голубой взгляд, в котором горел огонек одержимости.

«Олимпик» качнуло, и несколько капель вина выплеснулись из бокала, оставив красные пятна на белой скатерти.

– Нет, – ответила Леонтина, – не боюсь.

И улыбнулась – сдержанно, как раз достаточно для того, чтобы на щеках появились ямочки, которые так ее красят. «Неужели я начинаю заигрывать?» – проскочила мысль, от которой сердце забилось быстрее.

– Бояться не стоит, – улыбнулся в ответ Джервис. – Мы на самом лучшем цеппелине из ныне существующих. Две группы четырехцилиндровых паро-эфирных вибродвигателей Кили, прочная обшивка… Считаю, что это единственный летательный аппарат, способный противостоять даже Дракону.

Как есть – технофил. Такой даже в разговоре с женщиной будет описывать достоинства того или иного механизма. Леонтина смотрела на собеседника, и его слова расплывались гулом камертонов. Вместо них слышался страстный шепот Рене.

«Я хочу снять с тебя платье, оно лишнее на твоем теле, моя Леонтина».

– Что? – переспросила она, когда Джервис перестал двигать губами и вопросительно посмотрел на нее.

– Вам плохо? – спросил он, нахмурившись.

– Нет-нет, всё в порядке. – Леонтина достала из сумочки платок и промокнула вспотевший лоб.

– Я спрашивал, вы с мужем летите? Этот мужчина, которого укачало, он вам кто?

– Да, Рене. Нет! Я лечу не с мужем. Это… просто Бенедикт.

– Ясно, – сказал Джервис, опустив взгляд в свой бокал. – Просто Бенедикт.

Он словно прислушивался к чему-то, что-то ждал, но что именно – Леонтина не знала. Джервис был поглощен своими мыслями настолько, что не заметил, как его назвали другим именем.

Где-то в глубинах цеппелина послышался хлопок, и пол слегка вздрогнул.

– Что это? – забеспокоилась Леонтина.

– Двигатели издают разные звуки, – пожал плечами Джервис. – Сложная машина. Не стоит беспокоиться.

В ресторане на борту «Олимпика» сейчас сидело много посетителей, но Джервис выделялся среди сливок общества своей… дикостью, что ли? Всклокоченные волосы, костюм с биркой, которую позабыл снять; его тонкие длинные пальцы находились в постоянном движении – то обхватывали бокал, то перемещались по столу, будто их владелец чертил что-то воображаемое на скатерти. Иногда они ненароком касались руки Леонтины, но она не убрала ее, а наоборот, подвинула ближе. Чтобы замять неловкость спросила:

– Вы говорили о Драконе?

– Да, о Драконе! – встрепенулся Джервис. – Корабли, аэропланы, дирижабли – ничто его не преодолеет. Ветер, несущий камни и лед, растерзает корпус, а бушующий океан скроет обломки. Но у «Олимпика» есть шанс. Только надо знать, как лететь. Куда лететь. Чувствуете, как воет ветер? Всего каких-то триста миль на запад, и мы окажемся в полосе урагана.

– Вы так говорите, будто мы собрались за океан, а не в Гренландию, – грустно улыбнулась Леонтина. – Как десять лет назад те, кто не вернулись. Но тогда Дракон ненадолго утихал.

– А почему бы и нет? В смысле, почему бы не полететь через океан? Вот возьму и украду вас у вашего миллионера. Угоним вместе «Олимпик». Высадим остальных пассажиров на необитаемом острове, а сами полетим открывать новые земли.

«Как Рене», – подумала Леонтина.

Рене всё еще стоял у нее перед глазами, радостно машущий красным армейским платком на корме корабля, отправляющегося за океан.

«Я вернусь и заберу тебя с собой, Леонтина!»

С тех пор прошло целых десять долгих лет. Ни сообщений, ни весточек. Говорят, что сквозь ураган, преграждающий путь к далекому материку, летают лишь штормовые ласточки – символ бесстрашия и безрассудства.

– Вы мечтатель, – вновь улыбнулась Леонтина. – Мечтатели не выживают в этом мире. Поэтому я с вами никуда не полечу.

– Жаль, тогда придется лететь самому. – Джервис продолжал шутить, не замечая охватившей ее грусти. Его длинные пальцы выводили по скатерти замысловатые замкнутые фигуры. – В любом урагане есть свои линии колебаний, если верить расчетам Жюля Лиссажу… Ведь ласточки как-то пролетают, правда? Они находят безопасный маршрут. И вы знаете – я прав! Птица! Она прилетела с той стороны!

Он выхватил из кармана механическую птицу с выгравированной на спине единицей. Крылатый автоматон походил на голубей из британской голубиной почты, но даже Леонтина могла сказать, что его механизм переделан. Тело птицы было более вытянуто, а длинные крылья навевали мысли о стремительности полета.

– Ее программатор настраивал гениальный человек! – сказал Джервис. – Механическая ласточка создана, чтобы находить путь в урагане.

– Она с Нового Света?! – вскрикнула Леонтина. – Но почему птица у вас?! Кто вы?

– Я? Всего лишь создатель программ для автоматонов. А птицу я нашел в Кембридже, как раз приходил к одному профессору. – Джервис усмехнулся. – Так что это моя добыча.

– Как же так, – растерялась Леонтина. – Но ведь это очень важно. Значит, колонисты живы! Нужно послать к ним помощь!

Где-то в трюме послышались новые хлопки и гудение камертонов, влившееся в шум двигателей «Олимпика». Между столами к выходу из ресторана пробежал стюард. Дородная дама в красном платье и большой шляпе с пером попыталась его остановить, но стюард лишь обеспокоенно отмахнулся. Джервис нагнулся через стол и приблизил лицо к Леонтине. Теперь его глаза не выглядели похожими на глаза Рене – они казались пугающими.

– Им никто не поможет. Славная Британия их списала, как ненужный материал. А вот мы с вами сможем пробиться через ураган с помощью программатора этой птахи.

Входные двери распахнулись, одна из их половинок слетела с петель и упала на пол. В проеме показался боевой автоматон, ощетинившийся пушками Кили. Сделал несколько шагов и остановился. Камертоны в его двигателях взвизгнули и перешли в легкое гудение. Леонтина закричала первой. Затем по залу прокатилась волна криков, посетители вскакивали с мест, падали стулья. Дама в красном платье замерла с открытым ртом, загородив собою проход.

Во вторые двери с противоположной стороны ресторана вбежали двое офицеров из экипажа. В руках у одного было «кили», второй офицер целился из обычного порохового револьвера, но стрелять им мешала загородившая проход дама.

Автоматон успел первым. «Тум, тум, тум» – негромко заработали торчащие из его манипуляторов «кили», и разогнанные энергией эфира пули прошлись по залу смертельным роем. Вскрикнула и упала дама в красном платье. Кровь на ее одежде была почти не видна, только от пуль остались сквозные прорехи. На землю опустилось срезанное перо. Шляпа покатилась под ноги падающим офицерам. Один из них, смертельно раненый, успел выстрелить из своего «кили», но пуля лишь чиркнула по броне автоматона, не причинив ему существенного вреда.

Автоматон развернул туловище на пол-оборота, наставив оружие на оказавшегося среди гостей полковника. Полковник, побледневший, испуганный, не собирался геройствовать, у него с собой даже не было пистолета, но парадная военная форма подписала ему смертный приговор. Зрительная информация по системе линз поступила в программатор автоматона, защелкали механические триггеры, переключая настройки, и полковник был определен, как враг. Боевые автоматоны не отличались меткостью, их сила была в скорострельности и кучности огня. Пули нескольких «кили» прошили тело полковника, и тот рухнул на пол, опрокидывая стол с посудой.

– Всем сохранять спокойствие! – выкрикнул Джервис, подходя к упавшим офицерам. – Всем! И никому не причинят вреда. Автоматоны под моим контролем!

Он поднял «кили», проверил наличие воды в его либераторе.

– Я же говорил, мадам, – обернулся Джервис к Леонтине, – вам всё равно придется лететь со мной. Или вы предпочитаете необитаемый остров?

* * *

«Таймс»

Лондон, 21 мая, 1910 г.

Убийство в Кембридже!

Джеймс Олдридж, профессор механо-протезирования, найден мертвым в собственном кабинете. Револьвер, из которого его застрелили, оставлен на месте преступления. Из ценных вещей ничего не пропало. «Это месть!» – сообщает безутешная вдова. Полиция подозревает бывшего ученика профессора, до недавнего времени работавшего в корпорации «Хардсофт» Дж. Р. Бута. Скотланд-Ярд ведет поиски подозреваемого, который скрылся в неизвестном направлении.

Кража на военном складе

Из лондонского арсенала похищены два боевых автоматона. Механизмы ушли сами, проломив ворота и ранив охранника. Лучшие полицейские умы помогают военным вести поиски. «Не исключено, что кража произведена с помощью внедрения вирусной настройки в программаторы автоматонов, – заявляет инспектор Скотланд-Ярда Джереми Хопп. – Мы проверим всех кракеров, обшарим каждый уголок Лондона, но найдем пропавших. Виновные будут наказаны».

* * *

Я проснулся, ощущая, как колотится сердце. Встал, потянулся, подошел к открытому окну и раздвинул шторы, пропуская в комнату утренний свет. Перед глазами всё еще стояли боевые автоматоны и захваченный цеппелин… Приснится же такое! Сон был ярким и красочным, будто я сам присутствовал при тех событиях. Жюли говорит… говорила, что когда сознание чисто, можно услышать голос ветра, воспринять истории и события, которые происходят где-то далеко. Возможно, так и случилось? Хотя это слишком похоже на сказку.

– Эгей, мистер Линдси! – прокричал подметающий улицу Фердинанд. – Чудное утро!

Он произнес, как обычно, «чудно́е» с ударением на «о», отчего это слово приобретало у него иной смысл. За Фердинандом шагал Безликий – автоматон, неоконченное творение Оливера. Оливер не успел нацепить на него маску человека, вместо лица был лишь отполированный кусок металла. Когда дворник остановился, автоматон тоже замер и попытался скопировать его жест – помахал мне механической рукой. Безликий уже несколько дней ходил за людьми, словно привязанный. Его прогоняли, но он всегда возвращался, отыскивая новый источник для подражания.

– Действительно, чудно́е, – повторил я, разглядывая небо над крышами города.

У горизонта, где гигантскими черепахами возвышались зеленые холмы, воздух приобретал изумрудный оттенок. Облака отсвечивали розовой утренней корочкой. Под ними, словно в кривом зеркале, зелень холмов и голубизна неба искривлялись, порождая фата-моргану. Огромные башни устремлялись в небеса, чтобы через мгновения смениться плывущим в небе кораблем. Мигни – и корабля не существует, на его месте уже крутятся крылья ветряных мельниц. Возможно, это лишь отражение нашего города, возможно, стоит добраться до холмов, чтобы изучить подробнее оптическую иллюзию, но из города уходят лишь измененные.

Люди остаются жить здесь.

Как быстро бежит время. Прошло уже десять лет с тех пор, как мы высадились на скалистом берегу и нашли город. Просто город, без названия, ведь имя ему мы так и не придумали. Кто-то именует его Селением тысячи рас, кто-то – Большой свалкой, оставленной множеством поселенцев, что жили здесь на протяжении веков. Испанские конквистадоры терялись за полосой Дракона в поисках своего золотого города. Здесь высаживались норманны, чьи драккары смогли преодолеть ураган в момент затишья. Пропавший римский легион добрался до этих берегов, чтобы навсегда лишиться родины. Словно ворота в иной мир, город принимал поселенцев, но никогда не выпускал их обратно.

Я поджарил себе яичницу с ветчиной и с аппетитом съел. Затем улыбнулся портрету Жюли на стене, переоделся и вышел на улицу. Безликий сделал попытку увязаться за мной, но я его прогнал. Автоматон обиженно загудел. Я пожал руку Фердинанду и посмотрел на разрастающуюся по ней паутину оранжевых прожилок.

– Вы не боитесь подать руку старику, мистер Линдси, – печально улыбнулся дворник. – Спасибо.

Ему оставалось не более нескольких месяцев. К осени, когда далекие холмы окрасятся в багряные тона, Фердинанд покинет наш город. Тогда Оливер создаст нового автоматона с неподвижной маской Фердинанда на лице и попытается запрограммировать все повадки оригинала. «Город не должен быть пустым. Пустота не свойственна миру. Она меня пугает», – говорил мой друг, населяя окружающий себя мир механическими актерами.

– Мне незачем бояться, – сказал я. – Наверное, я невосприимчив к изменениям.

– Как вы думаете, там, куда они… мы отправляемся, хорошо? – вздохнул дворник.

– Думаю, что там хорошо, – сказал я, вспоминая Жюли.

Зеленые холмы, чистый воздух, чужая жизнь. Интересно, кем бы мог стать я, если бы изменение смогло меня коснуться? Может быть, жителем земли, копающимся среди камней и выращивающим коренья? Или беззаботным воздушным существом, как моя Жюли, которую изменение захватило одной из первых?

– Там хорошо, – тихо повторил я.

Аборигены не жили в городе. Они лишь приходили сюда для того, чтобы совершить обмен – странные, непонятные, будто и не люди вовсе, – а в остальное время почти не обращали на нас внимания. Они появились после того, как мы уже освоились в городе, и вместе с ними пришло изменение.

Первым почувствовал это Альвин – сын старой Люси, булочницы, родившей ребенка в уже не молодом возрасте. Пятно оранжевых прожилок появилось у него на груди и принялось разрастаться, меняя цвет кожи, через некоторое время делая ее тонкой, как пергамент, и почти прозрачной, с проступающим сквозь нее едва заметным свечением. Альвин ушел из города через три месяца, но перед уходом его было не отличить от аборигенов. Даже говорил он уже на их языке, щебечущем, как пение птиц. Люси убивалась не долго. Прошло еще несколько месяцев – и новая, измененная, отправилась следом за сыном.

Третьей была моя Жюли.

Нас осталось совсем мало. Мы обречены. Минует еще несколько лет, и город вновь опустеет. Теперь по его улицам ходят созданные Оливером автоматоны, не живут, а изображают жизнь.

Я шел по главной улице, и Безликий упрямо следовал за мной.

– Кто ты? – спросил я у него. – Чья маска была уготовлена для тебя? Впрочем, можешь не отвечать.

Булочная Люси была уже открыта, и из ее дверей доносился вкусный запах готовящейся сдобы.

– Здравствуйте, миссис Люси! – поздоровался я, проходя мимо.

Люси за окном помахала мне рукой. Изображающий ее сына автоматон вышел из дверей походкой марионетки и протянул мне булку. На его фарфоровой маске застыла неизменная улыбка.

– Спасибо, Альвин, – улыбнулся я в ответ.

Автоматон развернулся и прошагал в дом. Я откусил кусочек булки. Ее вкус не менялся на протяжении десяти лет. Человек может импровизировать, ошибаться, творить что-то новое, но механическая Люси действует по строго заданной программе.

Однажды Оливер хотел создать копию моей Жюли, но я вовремя остановил его работу.

– Приветствую вас, мистер Колдуэлл, – кивнул я автоматону, который сидел на скамье и кормил голубей.

Механические движения: рука опускалась в мешочек, набирала пригоршню зерен и сыпала на брусчатку. Пауза. Через несколько минут действия повторялись вновь. Исключение составляла лишь ночь, когда автоматон поднимался и шел в свой бывший дом, и когда заканчивался корм. Тогда автоматон шагал в лавку к Люси и покупал у нее зерно. Голуби давно воспринимали мистера Колдуэлла как автоматическую кормушку. При жизни он был доктором. Не знаю, что заставило врача, имеющего свою практику, отправиться на новый континент: возможно, несчастный случай на работе, возможно, неразделенная любовь, но на фарфоровой маске автоматона застыло выражение мировой скорби.

При жизни в человеческом облике мистер Колдуэлл успел доказать, что изменение – это не вирус, так как он не нашел возбудителя болезни.

Внезапно раздался хлопок выстрела из «кили», в голове автоматона образовалось сквозное отверстие, и части программатора вылетели наружу, зазвенели по брусчатке. Мистер Колдуэлл сполз на землю. Голуби бросились врассыпную. Невдалеке я увидел Майора с эфирным ружьем в руках.

– Порождение Люцифера! – прорычал он, выплевывая слова.

Ружье ходило из стороны в сторону. Безликий за моей спиной попятился, оценив опасность.

– Слава Британии! Смерть врагам короны!

Майор щелкнул спусковым крючком, но выстрела не последовало – видимо, в либераторе «кили» оставалось совсем немного воды. Безликий прибавил ходу, скрываясь в подворотне.

– Боже, храни королеву, – прокричал Майор, заглядывая в дуло. – Дай ей ратных побед. Ты! – Он ткнул пальцем в мою сторону. – Ты изменник, предавший людей! Вы все, все, перешли на сторону врага.

Я помню, как здесь гуляло эхо далеких выстрелов, когда Майор объявил о том, что хочет уничтожить аборигенов. Тогда прибывшие вместе с нами драгуны еще были людьми. Аборигены почти не сражались. Только загнанные в угол жители земли порой безрассудно кидались в бой, и пули эфирных ружей пробивали их толстую кожу. Дети воздуха погибали легко, как мотыльки. Аборигены просто перестали приходить в город. Зона отчуждения ширилась, но изменения не прекращались.

Прежде чем изменение коснулось Майора, он отправил запрос в Метрополию с просьбой прислать армию для полной зачистки территории. Но Дракон проснулся, и помощь оказалась невозможной.

Шлем с разбитым монокуляром полностью скрывал лицо Майора. Майор никогда его не снимал, и все уже забыли, как он выглядит. Как и забыли его имя. Погнутые пластины на груди Майора носили следы былых сражений, перчатки были прикручены к металлическим нарукавникам проволокой, один сапог изорван и лишен подошвы, поэтому при ходьбе Майор издавал цокот когтей. Из-под доспехов на землю спускался толстый крысиный хвост – то отличие, которое стразу бросается в глаза при взгляде на жителей земли.

Обычно измененные мало что помнят из своей старой жизни, но некоторые из них упрямо цепляются за прошлое и противятся зову, оставаясь в городе.

– Счастья и славы, и долгого царствования над нами, Боже, храни Королеву, – сказал Майор.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь пристрелишь, – покачал я головой.

Майор посмотрел на меня сквозь разбитый монокуляр так, будто впервые увидел.

– Слава королеве, – сказал он и поковылял следом за Безликим, царапая по мостовой когтями и волоча за собой хвост.

Я хмыкнул и отправился к маяку. Сегодня дул северный ветер, со стороны холмов, поэтому я мог надеяться, что вновь увижу свою Жюли.

Океан бушевал. Волны бились о скалистый берег, поднимая тучи брызг. Над водой кричали чайки. Здесь почти не бывает тихо – отголоски Дракона дают о себе знать, влияя на погоду. На берегу одиноким стражником возвышался мой маяк. Его открытая дверь скрипела под порывами ветра. Я постоял, прислушиваясь к шепоту холодного бриза, затем повернулся к Безликому, который, словно призрак, вновь появился за моей спиной.

– Ты в гости?

Автоматон замер, будто обдумывая мое предложение.

– Не сто́ит, – сказал я, – он не позволит тебе выбирать, навяжет новую личину. Впрочем, как хочешь.

Конечно, автоматон не может ничего хотеть – это всего лишь машина, управляемая механическим программатором. Хотя от творений Оливера можно ожидать чего угодно. Изображение сквозь систему линз попадает на светочувствительные пластины, звук через слуховые трубки – на мембраны, далее внешние раздражители изменяют положения тысяч металлических триггеров. Настройка программаторов – сложная задача. Я как-то спускался во владения Оливера и видел, как он мастерит своих автоматонов.

Бывший военный механик, Оливер, как и Майор, упорно цеплялся за свою человеческую оболочку.

Я вошел в маяк, и Безликий направился следом за мной. Уже возле винтовой лестницы в полу открылся люк, и высунувшиеся оттуда руки, одна из которых была механическим протезом, схватили взвизгнувшего Безликого.

– Попался! – прокричал Оливер из-под земли. – Бегун! Или беглец? Роберт, как правильно, бегун или беглец?

– Беглец, – сказал я.

Безликий исчез под землей, люк захлопнулся. Ступени лестницы, ведущей наверх, к комнате и фонарю, заскрипели под моими ногами. Все мы бежим от чего-то. Кто-то – от своего создателя, кто-то от воспоминаний, а кто-то – от своей новой сущности.

В комнате наверху на подоконнике у открытого окна сидела Жюли. Она почти не изменилась, только воздух дрожал у нее за спиной, будто от быстрых взмахов прозрачных крыльев.

– Ты пришел, – улыбнулась она и вспомнила мое имя, – Роберт.

Затем засмеялась и защелкала, защебетала, словно канарейка.

– Я ждал тебя, – сказал я, осторожно садясь на стул рядом с ней. – Ведь сегодня ветер дует с холмов.

Обними, прижми к себе – и ее тонкая кожа порвется, а кости хрустнут под моими руками.

– Да, – звонко рассмеялась Жюли. – Я вспомнила тебя сегодня утром. Странно, да? Почему меня тянет сюда, ведь я почти тебя не помню? Роберт, – произнесла она по складам.

– Потому что ты моя жена.

– Роберт. Это мой портрет? – указала она на фотографию в рамке на столе.

Она повторяет этот вопрос каждый раз, когда его видит. Фотография была цветной и стоила кучу денег – чудо новой техники, когда фотограф снимал трижды, накладывая на камеру цветные стекла, а затем соединил получившиеся снимки в один портрет.

– Странно, – продолжила Жюли. – Во мне будто живет множество воспоминаний, они переплетаются, и трудно выбрать нужную нить. Да и какая из них нужная?

Она спрыгнула с подоконника в комнату и прошлась вокруг меня, дотрагиваясь кончиками пальцев. Прикосновения почти не чувствовались, будто щеки касался теплый ветер. Я затаил дыхание, боясь вспугнуть момент. Наконец Жюли остановилась и посмотрела в окно.

– Я помню черное пространство, наполненное звездами, – сказала она. – Вспоминаю, как мы летели сквозь него. Нет, всё было совсем не так. Я жила в городе, где по улицам ездили паровые коляски и где мой муж со странным именем Роберт проиграл много каких-то бумажек и предложил уехать в Новый Свет. Что из воспоминаний правда и кто я?

– Ты моя жена.

– Тогда почему ты не со мной?

Я не смог ей ответить. В возникшей тишине было слышно, как работают шестеренки механизма, вращающего фонарь маяка.

– Я помню, как мы с тобой стояли на берегу океана и слушали шепот ветра! – неожиданно сказала Жюли. – Это была наша с тобой сказка. Но сейчас я действительно слышу ветер! Он рассказывает мне истории, который были когда-то, которые только могут случиться и которые не произойдут никогда. Разве ты его не слышишь? – повернула она ко мне голову.

– Нет, – сказал я. – Расскажи мне.

Жюли подошла к окну и села на подоконник, свесив ноги вниз. У меня всегда замирало сердце, когда я видел ее на краю пропасти.

– Сквозь ветер сюда летит большой корабль, он шумит, клокочет, и ветер разбивается о его бока. Ветер сердится, хочет развернуть корабль, но тот упрямо летит вперед. Его ведет металлическая ласточка и человек, которого бросает вперед его безумие.

* * *

– Я просил меня слушаться! – сказал Джервис. – Ведь просил же!

Леонтина не могла оторвать взгляд от лежащего на полу механика, на груди которого расплывались пятна крови.

– Не надо… – прошептала она.

Джервис с омерзением отбросил «кили» в сторону.

– Теперь всё придется делать самому.

– Не надо больше никого убивать.

– Да замолчите вы наконец! – прокричал Джервис.

Леонтина замолчала. Джервис стоял перед ней безоружный – можно наброситься на него, ударить… Но сил для этого не было. Да и зачем, когда боевые автоматоны на борту убьют любого, кто отважится воспротивиться планам безумца.

– Спасибо, – улыбнулся Джервис. – Хорошая девочка.

Они находились в зале управления цеппелином. Члены экипажа вместе с пассажирами были заперты в ресторане под присмотром одного из автоматонов. Второй находился снаружи на смотровой площадке.

– Теперь нам предстоит аккуратная работа, – сказал Джервис, разглядывая зал управления. – Мне и вам – мы хорошая команда. Ага! Вот здесь у них программатор. – Он подошел к металлическому шкафу справа от штурвала, сорвал пломбу и раскрыл дверцы. – Та-а-ак… Подайте мне разводной ключ. Быстрее!

Леонтина взяла из руки мертвого механика тяжелый разводной ключ, несколько секунд подержала и протянула Джервису.

– Спасибо, – сказал тот и выкрутил четыре гайки, снял металлическую крышку с небольшого ящика внутри шкафа. – Видите, вот основной программатор, разрушь его, и цеппелин лишится управления. А вот это – автопилот. Сейчас мы заменим его на программатор птицы.

Джервис развернул набор с миниатюрными инструментами.

– Сейчас…

Он погрузился в работу. Эфирное ружье лежало неподалеку на полу. Стоит кинуться, схватить… Но сумеет ли она выстрелить? Леонтина представила затылок Джервиса, взорвавшийся от пули, и ей стало нехорошо. Будь на ее месте мужчина…

– Не советую, – сказал Джервис, не прекращая работы. – У вас всё равно не получится. Ладно, чтобы вас не смущать…

Он поднялся, взял ружье и повесил себе за спину. Леонтина неожиданно бросилась на Джервиса, попыталась вцепиться ногтями ему в лицо. Джервис сбил ее с ног звонкой пощечиной.

– Дура, – сказал он. – Ну, дура же, извините.

Джервис вернулся к работе. Леонтина сидела на полу рядом с мертвым механиком и смотрела на своего врага.

– Знаете, – как ни в чем не бывало продолжил Джервис. – Джон Кили был умным человеком. Это здорово – догадаться получать энергию эфирного пара из воды и воздуха. Представляете нашу жизнь без всех этих машин? А ведь он был обычным исследователем. Можно даже сказать, заурядным. Вот так живешь, живешь, и становишься великим человеком. Главное, не упустить свой шанс. Готово!

Он выпрямился в полный рост.

– Теперь мы полетим по пути ласточки. Вставайте, сударыня, – протянул он руку Леонтине.

– Вы сумасшедший, – сказала она. – Вы погубите всех.

– Может быть, – пожал плечами Джервис. – Но иногда приходится рисковать, а умирать не входит в мои планы. Они смеялись надо мной, все эти профессора, когда я рассказывал им, что не могли люди сами до такого додуматься, – кивнул он на шкаф с оборудованием, и его глаза зло сузились. – Просто не могли совершить настолько резкий технологический скачок за столь короткое время без вмешательства извне. Есть куча подтверждений тому, что наш мир посещали пришельцы со звезд. Не все экспедиции сквозь Дракона бесследно исчезали. Нет. Были путешественники, которые вернулись и рассказали о новом континенте. Где книга «Новый Свет» о путешествии Альберико Веспуччи? Ее следы утеряны, но на самом деле она существует! В ней сказано о потерпевшем крушение корабле со звезд, о странных людях, прилетевших на нем. О чудесном устройстве того корабля, которое создает природные аномалии. Они защищаются от нас, те, кто прибыли со звезд. Но им нужен приток новой крови. Знаете, что такое мировой заговор? Это когда людей отправляют за океан, как жертву, как агнца на заклание, зная, что обратно никто не вернется.

– Вы сумасшедший, – повторила Леонтина.

Перед глазами снова появился Рене в парадной форме драгуна. В руках он держал нашейный платок цвета крови.

– Вы так думаете? Разве сумасшедший найдет в архивах экземпляр запретной книги? Веспуччи записал всё, что знал. Даже о хранителе, которого выбирает программатор корабля. Представляете, если сила межзвездных путешественников окажется в руках нужного человека?

Цеппелин качнуло, и Леонтина едва устояла на ногах. Если бы Джервис не удержал ее за руку – упала бы. К «Олимпику» приближались три аэроплана. Сквозь обзорное окно были хорошо видны ягуары на их боках – эмблемы английской морской полиции.

– Ч-ч-черт! – выругался Джервис. – Необитаемый остров отменяется.

Послышались хлопки выстрелов «кили» – это находящийся на смотровой площадке автоматон открыл стрельбу.

* * *

«Таймс»

Лондон, 25 мая, 1910 г.

Воздушные террористы.

Экстренные новости.

Захватившие цеппелин «Олимпик» преступники, во владении которых несколько боевых автоматонов, оказали отчаянное сопротивление морской полиции. Один из полицейских аэропланов сбит, есть жертвы. Преступники не отвечают на сообщения и на контакт не выходят. «Олимпик», на борту которого около двухсот заложников, следует по направлению к Дракону. Полицейский крейсер «Королева Виктория» продолжает преследование.

* * *

В дверь тихо постучали, и я открыл глаза. Жюли в комнате не было, ветер шевелил занавески у открытого окна. На горизонте сгущались тучи, и отблески молний отражались в черной воде.

– Входи, давай, – сказал я.

Дверь открылась, и в комнату робко заглянул Оливер.

– Она уже ушла?

– Да, что ты хотел?

– Вот. – Оливер вынул из кармана механическую птицу и протянул мне. – Сто четвертая.

– Всё ждешь помощи?

Оливер пожал плечами, глядя в пол.

– Если бы эфирные передатчики Герца работали на таком расстоянии…

Правое плечо Оливера, как и обе его ноги и левая рука были заменены металлическими протезами. Оливер изо всех сил пытался остановить начавшееся изменение. Когда пятно оранжевых прожилок появилось на левой руке, он избавился от нее и заменил мехо-протезом. Действия повторялись и с другими частями тела. Местный наркоз, замена… Оливер проводил операции на себе сам, не доверяя автоматонам.

– Ты долго не появлялся, – сказал я. – Заменил плечо? Что будешь делать, если изменение начнется с головы?

Оливер не ответил, стоял и протягивал мне птицу. Его крылатые автоматоны не могут взлететь с земли, и Оливер запускал их с вершины маяка. Только через ураган пролетела лишь первая ласточка. Та, которую я упустил.

Вскоре я спущусь к берегу, где шумят волны и шепчет ветер, войду в пещеру со ступенями и тусклыми светильниками, окажусь в зале управления кораблем пришельцев. Я сяду в ожидающее меня кресло, опущу руки на металлические полукольца. «Здравствуй, хранитель», – поприветствует меня корабль. И я стану им. Стану ураганом и городом. Почувствую весь этот замкнутый мир, огражденный стихией, которую я сам вызвал на свободу, защищая Жюли. Ведь я не мог позволить появиться здесь новым военным. Корабль не может принимать действия сам, ему нужна команда извне.

Впервые я попал на корабль пришельцев, когда изменение коснулось Жюли и я метался в поисках ответа. Но вместо ответа я нашел межзвездный корабль и кресло со скелетом бывшего хранителя. Наверное, меня тоже ожидает такая участь.

Я выпустил ласточку под номером сто четыре, и мы вместе с Оливером долго смотрели ей вслед.

– Эту ты тоже не пропустишь? – спросил мой друг, и я вздрогнул. – Я знаю… Ты делаешь то, что должен, я – тоже. Когда-нибудь кто-то из нас выиграет.

– Что с Безликим? – ушел я от ответа. – Чья маска предназначалась автоматону?

– Ты хочешь это узнать? – прищурится Оливер. – Спустись сам и посмотри.

Я спустился в его подземную мастерскую. Безликий со вскрытой головой лежал на столе. Триггеры щелкали в его программаторе. Рядом находилась фарфоровая маска, в чертах которой я узнал свое лицо.

– Зачем? – спросил я у Оливера, когда вернулся обратно. – Ты же создаешь образы только изменившихся.

– А ты уверен, что ты еще человек? – посмотрел мне в глаза Оливер. – Иди, делай, что должен, я не буду тебя отговаривать.

Я вышел из маяка и под начавшимся дождем спустился в пещеру.

«Здравствуй, хранитель».

Я сел в кресло, опустил руки на металлические полукольца и снова стал ураганом. Но на этот раз я почувствовал не только ласточку – сквозь Дракона летел цеппелин. Жюли была права! Воздушный корабль был обречен – там, где проскользнула быстрая птица, нет пути для тяжелого и неповоротливого дирижабля. Он просто не успеет за изменением воздушных потоков. К сожалению, назад поворачивать слишком поздно.

Зачем?! Безумцы!

Тогда я сделал единственное, что было возможно в этой ситуации. Нет, я не мог полностью отключить ураган – такая система обладает большой инерцией, и на ее деактивацию требуется несколько дней, я лишь замедлил некоторые воздушные потоки. Совсем немного, но этого было достаточно, чтобы цеппелин смог проскользнуть среди убийственного ветра и летящих камней.

– Ты прав, хранитель! – кричал безумец в зале управления цеппелином.

Как его звали в моем сне, рассказанном ветром? Джервис? Он держал ствол ружья у подбородка Леонтины.

– Ты всё правильно делаешь! Ты же не хочешь, чтобы она умерла? На борту еще несколько сотен человек, и их смерть будет на твоей совести!

Ураган замедлял свою круговерть, разрастался бурями-отростками, одна из которых накрыла наш город. Она вынесла цеппелин – изувеченный, иссеченный камнями и льдом, с пробитыми отсеками, бросила в прибрежную пену. Во вспышках молний он казался упавшим на отмели раненым Левиафаном. Волны разбивались о его бока с торчащими ребрами шпангоутов.

Джервис спрыгнул на берег, всё так же не отпуская Леонтину. Женщина выглядела послушной куклой в его руках. Дождь хлестал, как из ведра.

– Теперь веди меня на корабль, хранитель! – прокричал Джервис. – Быстрее!

Темные пряди волос слиплись и спадали ему на лоб, закрывая глаза.

– Ну же!

Я неподвижно сидел, не зная, что делать. Я не мог допустить, чтобы безумец захватил управление кораблем – страшно предположить, что он может натворить, заполучив такое оружие, но и бездействовать тоже нельзя. Послушается ли корабль нового хранителя?

Сквозь дождь со стороны города приближались серые тени.

– Кто здесь? – закричал Джервис.

Вначале мне показалось, что это измененные – жители земли и воздуха, и на мгновение испугался увидеть среди них Жюли. Но это оказались автоматоны. Они шли молча, с муравьиным упорством. Фарфоровые маски улыбались замершими улыбками. Впереди шествовал Безликий. Вспышки молний освещали доспехи Майора, идущего среди автоматонов – враги объединились против общего противника.

– Не подходите!

Джервис вскинул ружье, выстрелил, и одна из фарфоровых масок разлетелась осколками. Автоматон упал, и его тело тут же исчезло под ногами других механизмов. Новый выстрел, еще и еще. Автоматоны падали, но их строй подступал всё ближе.

– Слава Британии, смерть врагам короны! – раздался крик Майора среди механической толпы.

Леонтина вздрогнула, оттолкнула от себя Джервиса, и в это время прозвучал хлопок «кили». Джервис упал. Приподнялся на руках, чтобы через секунду уронить окровавленную голову на камни уже навсегда.

– Боже, храни королеву, – произнес Майор, ружье выпало из его рук.

Он сделал шаг вперед и сорвал с головы шлем.

– Рене? – робко спросила Леонтина, а затем закричала и бросилась Майору на шею.

Когда тучи развеялись, мы вместе с Оливером сидели на берегу океана. Оливер щурился от солнца и кутался в меховой воротник куртки, наблюдая, как его автоматоны чинят «Олимпик». Невдалеке от нас сидел Безликий. Берег был всё еще засыпан деталями автоматонов, но тело Джервиса уже унесли.

– Ты уменьшишь ураган, чтобы люди могли улететь обратно? – поинтересовался Оливер.

– На это уйдет несколько дней, – согласился я. – И всё будет по-старому. Улетишь с ними?

Оливер молча распахнул куртку, показав разрастающееся на груди пятно оранжевых прожилок. Затем так же молча закутался обратно, став похожим на нахохлившегося воробья.

Значит, всё точно останется по-старому. Вскоре подует северный ветер со стороны зеленых холмов.

Безликий, копируя меня, засмеялся.

Марина Дробкова, Игорь Минаков, Марина Ясинская

Черная звезда

Герен стоял на перроне, завернувшись в плащ и надвинув цилиндр на глаза, чтобы защититься от холодного северного ветра. Говорят, с апреля по ноябрь в Индокитае очень жарко. Но не теперь.

Тикали часы. Он носил подарок жены в кармане, с цепочкой навыпуск. Часы были очень красивые и дорогие – с зубчатым силуэтом крепости на крышке циферблата. И совершенно бесшумные. Тикали не они. Секунды – иногда долгожданные, как ливень в субтропиках, иногда назойливые – бились у него внутри. Другая жизнь навсегда научила его чувствовать время.

Поезд задерживался: вышел из строя участок путей. Герен вздохнул и направился под навес, крытый пальмовыми листьями. Здания вокзала в Ханое еще не было, но обещали построить, если только Французская империя выделит необходимые средства. Рядом, прямо под открытым небом, расположились торговцы местной едой. Над котлами и жаровнями витал стойкий запах рыбы и еще чего-то невообразимого. Этот запах вызывал у Герена тошноту.

С края на деревянном настиле сидел одноногий инвалид, вероятно, еще времен франко-сиамского конфликта, с потускневшим орденом Дракона Аннама в руках. Он протянул Герену орден – звезду с грязно-серыми лучами и ярко-синей сердцевиной, вероятно, предлагая купить.

Герен отказался.

Народу под навесом было достаточно. В основном местные, узкоглазые, в характерных треугольных шляпах, с узелками, надетыми на палку. В дальнем углу сиротливо жалось несколько французов: католический священник средних лет, худощавый молодой человек в шлеме, похожем на стимкерский, и две миловидные, но стареющие дамы с крашеными волосами. «Что они все здесь забыли?» – подумал Герен, не забыв, однако, слегка поклониться и дотронуться до шляпы. Глаза одной из женщин смотрели выразительно и печально. Такие же глаза были у мадам Герен перед его отъездом.

«У тебя – другая женщина!» – кричал ее взгляд.

Она ошибалась.

Впрочем, с некоторых пор в жизни Герена действительно появилась женщина. Но не любовница, как считала жена.

Герен тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и бегло оглядел посетителей. Взгляд остановился на молодом человеке. Болезненный на вид, вокруг глаз – следы от плотно прилегавших очков, которые сейчас были надеты поверх шлема, расстегнутый френч, из-под которого виднелась некогда белая рубашка, перчатки. Он стоял, прислонившись к опоре и вытянув ноги в остроносых сапогах. Пальцы его рассеянно выстукивали военный марш.

«Стимкер, – подумал Герен. – А может, музыкант».

Было в этом юноше что-то пугающее: не то почти прозрачная бледность, не то отрешенность. Герен, повинуясь интуиции, направился прямо к нему.

– Вы позволите? – Герен втиснулся на свободное место между молодым человеком и дамами. Последние опасливо посторонились.

Юноша с любопытством уставился на незнакомца.

– Да, конечно, прошу вас, – наконец сказал он. Выпрямился и, стянув перчатки, подал руку (на манжете недоставало пуговицы). – Александр Омбре.

– Герен.

Он ответил на рукопожатие.

– Вы здесь впервые? – спросил Александр и, не дожидаясь ответа, предложил: – Не желаете ли, кстати, отведать изысков местной кухни?

Он махнул торговке.

Она тут же заспешила к ним – низенькая улыбчивая девушка в темном запахнутом балахоне. На плечах она удерживала деревянную палку, с обеих концов которой свисало нечто вроде лотков. На то, что было разложено на них, Герен даже смотреть отказался. А уж смердело это подобие еды невероятно.

– Нет, благодарю – сдержанно произнес Герен, прикрывая носовым платком рот и нос.

– А я, с вашего позволения, побалую себя, – оживился Александр, одной рукой протягивая девушке серебряный юань, а другой аккуратно беря у нее глиняную миску с варевом. – Не возражаете?

– Ничуть… А вы тут, похоже, не в первый раз, – усмехнулся Герен.

– Я местный, – отчего-то погрустнел Александр. – Мой отец – французский офицер. Мать была гувернанткой, умерла от лихорадки.

Герен пробормотал что-то сочувственное.

Странный собеседник кивнул и молча принялся за еду – судя по всему, оказавшуюся всего-навсего рыбной похлебкой.

Наконец, он закончил трапезу и оставил миску прямо на земле. Девушка тут же подскочила и, кланяясь, забрала ее.

Юноша достал сигару и компактное кремниевое огниво. Герен разглядел на металлическом корпусе гравировку в виде дракона и чуть поморщился от дыма.

– Прошу меня простить: я был невнимателен, – Александр моментально затушил сигару. – И поскольку я провинился, полагаю, мне следует рассказать историю для вашего удовольствия. Все равно поезд задерживается.

– Как вы догадались, что я не переношу дым? – в упор спросил Герен.

Александр помедлил, но все же ответил:

– Я вижу, кто вы.

– Вы – стимкер? Другой?

– Я – тень.

Рука Герена, потянувшегося за носовым платком, застыла в воздухе.

– Да что вы говорите! – пробормотал он. – А выглядите как…

– Как живой? – весело подхватил Александр и захохотал так искренне и заразительно, что его собеседник тоже невольно улыбнулся.

– Сегодня день моего рождения! – внезапно заявил он, откинулся назад и широко развел руки в стороны.

Герен поднял брови:

– Вот как? Поздравляю! Чего бы вам хотелось?

Александр сразу посерьезнел и опустил взгляд.

– Пожелайте мне увидеть Черную Звезду, – тихо сказал он.

– Вы верите в сказки? – изумился Герен.

Александр одарил собеседника долгим тяжелым взглядом.

– Эту, как вы изволили выразиться, «сказку», – пробормотал он, – я сотворил собственными руками.

…Он называл ее Суфат-Ту. Второе было именем и означало: «Звезда» Первое же – странным прозвищем, которое придумала себе она сама. В этом прозвище ему мерещилось что-то загадочное, под стать ее узким черным глазам. Она же называла его по-французски Кентавром – он казался неотделимым от своего пароцикла – стимка, как говорила образованная молодежь.

– Кентавр наполовину конь. Конь! А вовсе не стимк, – хмурился порой он.

– Какая разница, – улыбалась Суфат-Ту.

Прозвище прижилось, друзья сократили до Кента.

Суфат нравилась Кенту. Красивая, гибкая, носившая расписную одежду и восхитительно танцующая с веером. И храбрая. Когда он, как сумасшедший, гнал на пароцикле по немощеной дороге вдоль рисовых полей, она смеялась, обхватив его сзади за талию…

Наверное, он любил бы ее. Если бы не боялся. Сам толком не понимая, чего.

– Что ты так смотришь на меня? – спрашивала иногда девушка. – Словно стараешься разглядеть, что у меня внутри.

Кент отшучивался и смущенно отворачивался. Он и впрямь старался разглядеть. Найти отличия.

«Что я буду делать, если она – другая?»

Кенту хотелось верить в свое благородство и готовность в нужный момент совершить настоящий Поступок! Но он не знал, окажется ли на него способен.

В пять лет маленький Александр послушно перестал играть на улице с мальчиками-другими, когда няня сказала, что дружить с ними нельзя. В католической миссионерской школе приятели частенько насмехались над его соседом по парте, который в моменты сильного испуга превращался в мышь. Как-то раз того окружили в коридоре; один из мальчишек держал в руках огромного пятнистого кота, а остальные кричали: «Ну, превращайся, превращайся, живее!» Александр стоял среди них – и не вмешивался.

Уже студентом Сорбонны Кент выпивал с приятелями в кабаке, обсуждал статьи из газет о зачистке горной деревушки, где обосновались якобы нападавшие на людей вурдалаки, и молча поднимал бокал под вызывающий шумное одобрение тост: «Чтоб всю эту нечисть повывели!»

– Ты правда любишь меня, Кентавр? – нередко спрашивала Суфат-Ту в тихие вечерние часы.

– Очень, – не совсем искренне выдыхал он, гладя ее волосы.

Он любил эти минуты – когда в мире словно не было никого, кроме них двоих. Но потом возвращалась реальность – разговоры о волнениях и беспорядках, газетные статьи о подозрительных убийствах, осторожные замечания политиков о необходимости резервации, демонстрации протеста с кровожадными призывами…

Кент снова и снова пристально вглядывался в Суфат, с замиранием сердца, со страхом, пытаясь понять, что же в ней не так, и вновь и вновь задавался вопросом – а если?..

Чутье, обычно позволявшее Кенту распознавать других с первого взгляда, подвело его в случае с девушкой. Может быть потому, что раньше таких, как она, не было. Может быть потому, что он не хотел видеть.

Александру «открыли глаза» родители. Как-то раз за ужином отец, тяжело положив ладони на стол, сообщил:

– Ты, сын, конечно, уже взрослый, не нам с матерью тебе указывать. Но только послушал бы старших, у нас все-таки опыта побольше… Бросал бы ты эту свою другую, пока не поздно.

– Другую? – механически переспросил Кент, не сразу поняв, о ком речь.

– Ну, да. Эту твою Суфат.

– Так она все-таки другая! – против воли вырвалось у него. И он замолчал, пытаясь осознать услышанное.

А потом выскочил под дождь, оседлал пароцикл и погнал по мокрой проселочной дороге. Холодный ветер бил в лицо, Александр дрожал – от холода или от ярости, он не понимал. Ведь можно было догадаться! Суфат никогда не сторонились другие, а ведь те всегда держались от людей подальше. Некоторые другие даже были ее друзьями. Но Кент ничего не замечал.

Не замечал – или Суфат не позволяла ему заметить?

Девушка ждала его.

– Ты знала?

– О чем?

– Ты знала! – отчаянно выкрикнул Кент. – Так зачем обманывала? Зачем притворялась? Зачем скрывала от меня, что ты?.. Кто ты, Суфат? Дракон? Химера? Вурдалак? Ну?

Темные глаза Суфат широко расширились и стали совсем круглыми.

– Кент, я не понимаю, о чем ты, – растерянно проговорила она.

– Зачем ты лжешь? – выплюнул он. – Зачем ты даже сейчас лжешь?

– Ты думаешь, я – другая? – сообразила девушка, и на ее глаза навернулись слезы обиды. – И ты решил, что я лгала тебе? Неужели ты совсем меня не знаешь?

– Теперь уже не знаю!

Он не хотел никаких объяснений – и так все ясно. Чуть ли не силой он усадил ее на пароцикл, завел мотор и рванул с места. Не думая, не сомневаясь. Просто вперед, без дороги, по еще не просохшей после дождя земле.

Куда, зачем, почему?.. В голове пусто, только звенела ярость и метались обрывки несвязных мыслей.

Вот тебе ответ на вопрос. Вот тебе и Поступок. Вот почему, оказывается, не жили долго и счастливо Тристан и Изольда – люди испокон веков не отличались терпимостью друг к другу…

Вихрем мимо соломенных лачуг.

Темные облака с плачем смотрят вниз.

Лужи, цветные от света фар.

Ветер, хлещущий по щекам.

Скорость – чтобы погасить ярость.

И мокрая резина колес пароцикла на резком повороте.

Александр не справился с управлением, их швырнуло на землю.

Кент отделался сотрясением мозга и переломом ключицы. Так она думала поначалу.

Суфат вообще не пострадала, только очень испугалась – за него. Так поначалу думал он…

Александр умолк и уставился на проплывавший в небе дирижабль, словно пытался разглядеть в нем свою судьбу. Герен перевел дух.

– Что же было потом?

– Больше ничего не было…

Александр мотнул головой, с усилием отрываясь от воспоминаний, тыльной стороной ладони смахнул пот со лба.

– Теперь, сударь, ваша история.

Герен с полминуты молчал.

– Что ж, слушайте, – произнес он наконец.

…Пять лет назад Герен стоял на перроне в Париже, завернувшись в плащ и надвинув цилиндр до самых глаз. Ждал поезда – его пригласил в гости приятель, отдыхавший в загородном имении.

Составы прибывали один за другим. Люди спешили, проходили мимо безликой толпой.

Среди нее ярко выделилась девушка с красным зонтом и красной шляпной коробкой в руках. Девушка словно почувствовала взгляд Герена, обернулась, внимательно оглядела и уронила поощряющую улыбку. И ярко-синюю картонку билета.

«Хочешь – поднимай», – поддразнили ее глаза.

Обручальное кольцо на его пальце ее явно не смущало. Впрочем, его тоже – он уже давно носил его просто по привычке. Однако сейчас ему хотелось не женщину, а простого, душевного человеческого общения. Или вообще тишины. Герен заранее морщился, представляя возможных соседей по купе – шумных и назойливых.

Билет поднимать не стал.

Судьба порадовала: единственный попутчик спал на противоположной полке и тихо похрапывал. Герен достал припасенную в дорогу фляжку с коньяком. Не заметил, как прикончил ее. Он не пил уже очень давно – не хотелось. Но поезд… Он будто создан для того, чтобы пить и ждать. Ждать перемен.

Девушка появилась, когда фляжка уже опустела. Он даже не был уверен, что она реальна. Брюнетка с узкими глазами в наглухо застегнутом черном платье. Симпатичная, но слишком грустная. Села рядом. Сложила руки.

Покачиваясь и стуча колесами, мчался курьерский; спал, похрапывая, сосед…

Должно быть, девушка что-то рассказывала, но Герен совершенно этого не помнил. Говорил в основном он сам. Такое, что не рассказывал никому в жизни. В чем не признавался даже себе.

Два часа почти непрерывного монолога – а потом он просто выключился.

Когда очнулся, был в купе один. Соседа не было.

Не было и черноглазой незнакомки.

…В сельском имении друга Герена настиг первый приступ.

Он не успел ничего понять, ничего предпринять: судорога накатила внезапно, и он потерял сознание. Очнувшись, обнаружил, что лежит на земле. Все тело ломило, словно он только что упал с высоты.

Мадам Герен он рассказывать не стал. Она ничего не заподозрила.

В следующий раз Герен почувствовал приближение приступа заранее, тут же отпросился на службе и умчался за город, в лес. Супруге сказал: срочно потребовался другу.

Еще через месяц Герен отправил жену к родителям, а сам остался в городском доме. На службе сказался больным. Да он и впрямь был разбит – часы, проведенные в закрытом помещении, показались ему кошмаром, и он поклялся, что больше никогда так не сделает. Уж лучше бежать куда угодно. Лишь бы на свободе.

Наконец, однажды Герен уехал в Нормандию. Ждал, как и раньше, боли и наступления усталости, но… После суток, проведенных в объятиях дикой природы, пьяный от морского воздуха и безудержного бега, помолодевший лет на десять, он понял, что раньше и не жил вовсе. И когда пришло время возвращаться домой, он вдруг почувствовал, что не хочет.

Но все-таки вернулся.

Так прошло пять лет. Пять лет напряженного ожидания приступов – и предвкушения пьянящего восторга тех редких дней, когда он безоглядно отдавался своей другой природе. Убегал к морю или в горы. Становился собой…

– Вот с тех пор так и живу, – признался Герен, вздохнув.

– Занимательно, – в тон ему отозвался Александр. – Значит, и вас она настигла?

– Она?

– Черная Звезда.

– Черная Звезда? – переспросил инспектор. – Не смешите меня! Это же сказка. Байка. История из грошовых ужасов. Мис-ти-ка, – по слогам произнес он.

– Кто бы говорил, – насмешливо протянул шеф Спецотдела императорской уголовной жандармерии, откидываясь на спинку массивного кресла. – Наше время – и так, мать твою, одна сплошная мистика. Тебе ли этого не знать!

Инспектор отвел взгляд. Он вернулся только вчера, и ему было худо.

– Посмотри лучше на это досье.

Шеф толкнул к нему два исписанных листа и фотографию, увидев которую инспектор вздрогнул.

Узкие глаза, черные волосы, черное, наглухо застегнутое платье. Грустная улыбка. Знакомая улыбка…

– Это она?

– Да, это и есть Черная Звезда, – припечатал шеф. – В колониях творится черт знает что. Она превращает любого, кого ей вздумается, в другого. Или другого – в человека.

Несказанное повисло в воздухе.

Когда случился Всплеск, французские ученые не смогли объяснить, что произошло в Индокитае. Но не сдавались, обещали обязательно понять природу других, найти в непонятных, кажущихся мистическими процессах естественные закономерности, на которых держится бытие. Им только нужно было время.

Время и объекты для исследований. А тут такая удача: инспектор уголовной жандармерии – и другой. Кто лучше поймет природу других, если не они сами?

– Я должен ее найти? – спросил инспектор.

– Да, – отозвался шеф. – И не только ради потрошил из Имперского университета. И раньше-то, еще до Всплеска, Черная Звезда будоражила особо впечатлительные умы. «Померкшее солнце», «трагичные перемены», «конец света», – проблеял начальник Спецотдела, подражая мальчишкам-газетчикам. – А уж теперь, когда все эти мифы ожили, сведения о том, что появилась Черная Звезда, вызовет среди населения настоящую панику, которую мы не должны допустить… Ну так – берешься?

– Берусь, – понурился инспектор.

Издалека послышался громкий гудок паровоза – приближался поезд.

Герен отложил вилку, вынул из кармана несколько банкнот, оставил на столе.

– Что ж, благодарю за историю. Прощайте, человек-тень.

– Прощайте, – откликнулся Александр, не поворачивая головы.

Герен расправил плащ и решительно вышел на промозглый перрон. Локомотив, пыхтя перегретым паром, подтаскивал длинную вереницу лакированных вагонов. Герен не спешил. Ему повезло, он нашел человека, который знал Черную Звезду. Теперь главное – его не упустить.

Герен понюхал воздух и насторожился – стимкер не спешил трогаться с места. И что ему нужно на станции? Ведь он же местный. И где, интересно, его пароцикл?

– А вот и я! – раздалось за спиной Герена.

Он оглянулся, заранее натягивая улыбку.

– Александр, – вежливо прикоснулся он к краю цилиндра. – Провожаете или встречаете?

– Сам еду, – ответил тот.

– На курьерском?

– На нем, – кивнул стимкер. – Хотя мне это не принципиально.

– Разумеется, вы же Тень, – кивнул Герен. – Вам и билет не обязателен… Что ж, приглашаю в свое купе – если оно не занято.

– С удовольствием.

У вагона нес пост могучий усатый дядька-кондуктор. Протягивая свой билет, Герен краем глаза наблюдал за стимкером – Александр медленно растворялся в тусклом свете газовых перронных фонарей.

– Разбудите меня в шесть утра, – сказал Герен кондуктору, вкладывая в мозолистую ладонь монету.

– Обязательно, сударь! – откликнулся тот. – Гладкого пути, сударь!

– И принесите вина… какое есть, – добавил он, морщась.

Александр уже был в купе. Выглядел он даже бледнее обычного. Видимо, преображения давались ему с трудом. Впрочем, Герен хорошо его понимал. Сам столько лет мучился, пока две природы не слились в нем в одну. В нерасторжимое единство зверя и человека.

– Что, худо? – спросил он на правах старого знакомого.

– Ест-ть… н-немножко, – процедил Александр, стараясь не стучать зубами.

– Ничего, – утешил Герен. – Сейчас выпить принесут, сразу полегчает.

В дверь постучали. Герен чуть приоткрыл дверь, взял у кондуктора две запотевшие кружки. Вечер обещал быть долгим…

Они улеглись заполночь, устав от разговоров и осоловев от мерзкого пойла, которое в этом поезде выдавали за бургундское.

Скрежеща сцепками на поворотах, поезд мчался сквозь туманную мглу мимо каучуковых плантаций. Незримая в этой мгле расстилалась долина Транг Ан – место, где старший инспектор Спецотдела императорской уголовной жандармерии Антуан Герен – преданный делу служака, образцовый гражданин Французской Империи – уже успел побывать в личине другого.

Впрочем, последнее не указано в официальной характеристике. Даже само существование «Специального отдела по борьбе с преступлениями, совершаемыми другими» не признавалось на официальном уровне.

Однако спецотдел существовал, хотя после закрытия дела передавались в общий суд. И на процессах над стимкерами не упоминалось ни словом об их истинной природе. Да никто толком и не знал истинной природы других. Наука выдвигала множество гипотез. Выбирай любую. На свой вкус.

Герену больше всего нравилась та, что объясняла Всплеск как соприкосновение со Вселенной другого измерения. Якобы перепутались человеческая природа и природа тамошних животных, и произошло «сращение». Красивая гипотеза, однако, не могла объяснить, с чем же срослись в таком случае природы людей-теней, людей-кристаллов, людей-смерчей… И уж тем более она не могла объяснить природы Черной Звезды. Правда, Герен не слишком ломал над этим голову. Лично ему его другая природа нравилась. Даже сейчас, когда не было ни малейшей возможности хоть на недельку вырваться в горы, инспектору приятно было ощущать в себе Зверя. Странного, никем в этом мире невиданного, дикого и опасного, но по-своему великолепного.

Скрипнула противным голосом птица-пустышка. Герен вздрогнул, возвращаясь из напоенного свежестью горного леса в душное купе курьерского поезда. Еще не открыв глаза, он понял, что пассажиров прибавилось. Судя по голосу – женщина. Где же она села? До утра остановок быть не должно.

Герен скосил глаза на соседнюю полку, где расположился его попутчик, человек-тень Александр. И с трудом удержался, чтобы не вскочить.

Смуглая девушка с грустными глазами, в черном наглухо застегнутом платье. Совсем не изменившаяся. Как будто только вчера они с ней сидели в таком же купе и разговаривали неизвестно о чем.

Сейчас они тоже говорили, Александр и незнакомка. Говорили тихими голосами. Наверное, боялись его разбудить.

И правильно боялись. Они даже не подозревают, несчастные другие, как им не повезло. Зато повезло ему. Шеф будет доволен.

– Я уже пятый поезд меняю, а тебя все нет и нет…

– Знаю, милый, прости. Я не всегда могу выбирать. Они все садятся в разные поезда. И едут. Сами не знают, куда и зачем. Бегут от самих себя, не понимая этого. А бежать им надо не от себя, а – к себе. И пока их всех найдешь, пока объяснишь… Их много, а я одна…

– Разве ты не можешь отказаться, Суфат? Разве не можешь быть только со мной?

– Могу, Кент. Могу, но только… Только тогда им никто не поможет… Знаешь, какие у них глаза? Тоскливые, испуганные, недоверчивые… Ты же знаешь, если другой не осознает своей сути, он умирает. Умирает от Невоплощения. Хотя для всех остальных он будет казаться живым.

– Да, да, я помню, ты говорила… А ему ты тоже помогла?

– Да, и ему тоже. Хотя он и полицейский.

– Что ж ты сразу не сказала?! А вдруг он из этих, из специального отдела?

– Ну и что? Я знаю, они за мной давно охотятся. Чудаки. Другие ловят других…

– Уйдем отсюда?

– Ну, если хочешь… Только это ничего не изменит…

– Куда! – сорвавшись с полки, Герен выхватил из внутреннего кармана жетон. – Стоять!

Александр и Черная Звезда – Кентавр и Суфат смотрели на него, как на неопасного сумасшедшего. С презрением и жалостью. А может быть – только с жалостью.

– Именем закона вы арестованы! – выдохнул Герен. – В случае сопротивления имею право применить крайние меры!

– Пойдем, Кент, – вздохнула Черная Звезда, поднимаясь. – Ему надо побыть одному.

– Я сказал – стоять! – Герен выхватил револьвер и направил короткий ствол на девушку.

– Не смей! – выкрикнул Александр-Кентавр и, оттолкнув Суфат, бросился на Герена.

Тот не успел уклониться. Стимкер нанес ему вполне профессиональный хук слева. Неприятно хрустнула челюсть. Инспектор рухнул в проход, на мгновение ослепнув от удара.

«Зверь! – мелькнуло в его голове. – Где ты?!»

Но полицейские рефлексы оказались проворнее инстинктов дремлющего где-то глубоко в Геренской душе Зверя. Зверь нежился в предрассветных сумерках, и его не разбудил ни гром отдаленного выстрела, ни звон пробитого навылет оконного стекла. Ни тем более хруст грудной клетки.

Кентавра швырнуло на ту же полку, где еще недавно он то ли спал, то ли грезил в ожидании возлюбленной, которая стояла рядом и смотрела на него спокойными черными глазами. Глазами Звезды.

– Вы арестованы! – отчаянно прохрипел Герен, в бессилии глядя, как тает, растворяется на залитой кровью полке Александр.

– Я же сказала, это ничего не изменит, – произнесла Черная Звезда. – Все уже давно произошло. Произошло в тот момент, когда каждый из нас стал самим собой. Только теперь Тень окончательно стал тенью. А ты – Зверем.

– А ты? – прорычал Герен. – Кем стала ты? Ведьмой! Чудовищем!

– Черной Звездой, – ответила она и пропала.

Герен взвыл – проснувшийся наконец Зверь понял, что его провели, – выскочил из купе, отпихнул перепуганного шумом кондуктора, дернул дверь другого купе. Сорвал защелку. Наткнулся на чей-то перепуганный взгляд, отпрянул, бросился в хвост вагона, кренящегося на повороте, выбежал в тамбур, распахнул дверь.

Холодный утренний ветер радостно взъерошил волосы, обдал запахами локомотивной гари, перестоявшегося за ночь тумана и лиственной прели с уже совсем близких лесистых предгорий. Инспектор вдохнул эту смесь полной грудью – и вдруг засмеялся. Окинул счастливым взглядом разворачивающийся пейзаж.

Часы стояли.

Зверь, пробудившийся в нем, сладко потянулся и принялся вылизывать снежно-белую манишку, испачканную кровью недавней добычи.

На миг ему показалось, что на самом верху пожелтевшей макушки горы, выглядывающей из туманного одеяла, он увидел манящую его Черную Звезду…

«Ну что ж, – подумалось Герену, – в конце концов, мы тогда так и не договорили…»

Инспектор засмеялся, отшвырнул в несущиеся вдоль поезда полосы низкого кустарника пистолет и шагнул следом.

Юлия Остапенко

Поселение

Через поле ползла огромная гусеница – футов двадцати в длину и не менее десяти в обхвате. Ее членистое тело сверкало и переливалось на солнце, яркие блики скользили по выпуклым медным заклепкам, трубам и пучкам никелевых проводов, обнажавшихся между сочленениями, когда гусеница вытягивалась во всю длину. Несмотря на поистине чудовищные размеры и вес, она двигалась на удивление шустро и при этом почти беззвучно, лишь немного пофыркивая и изредка стрекоча. Там, где она проходила, густые заросли амаранта исчезали – стебли сминались, складывались в идеально ровные снопы, а увенчивающие их темно-бурые гроздья семян исчезали в необъятном брюхе машины.

– Поразительно, – сказал Эмерсон, даже не пытаясь скрыть охватившее его изумление. – Это просто поразительно. Мистер Дженкинс, когда вы писали, что используете на плантациях новейшие индустриальные достижения, я ожидал многого – но чтобы такое!

Мистер Дженкинс, управляющий, улыбнулся скромно и гордо, крайне довольный произведенным впечатлением.

– Благодарю вас, сэр. Этот механизм мы используем первый сезон, но он уже превосходно себя показал. Как вы можете видеть, машина обеспечивает одновременно жатву, отделение колосьев от стеблей и обмолот, так что на выходе мы имеем чистый сбор с ничтожным количеством мякины и зерновых потерь. При этом скорость обработки поля достигает двух акров в час.

– То-то я смотрю, ваши рабочие прохлаждаются в тенечке, – сказал Эмерсон весело, не желая, чтобы Дженкинс решил, будто новый хозяин придирается в первый же день.

– О, у них достанет работы, когда будут доставать зерно и перевозить его на мельницу. Между прочим, просев, очистка, сушка и сортировка зерен у нас также механизированы. Не угодно взглянуть?

– Позже непременно. Все это очень интересно, правда, Мэри?

– Да, чрезвычайно, – отозвалась та.

Они стояли в тени под раскидистыми ветвями гигантского баньяна, дававшего хоть какое-то укрытие от тяжелого полуденного зноя. Жара в Ост-Индии была не такой, как в других частях света – воздух не просто накалялся, но плавился, заползал в легкие, словно раскаленное золото, обжигал, давил и душил одновременно. Эмерсон не знал, сможет ли когда-нибудь к этому привыкнуть, но, впрочем, сейчас он забыл о жаре, лишь только глянув на свою жену. Мэри была удивительно хороша сегодня – в голубом ситцевом платье, с голубым же тканевым зонтиком, небрежно закинутым на плечо. Ему стоило немалых усилий убедить ее сменить тяжелые европейские платья, привезенные из Англии, на более легкий ситец, в котором мучительная тропическая жара переносилась легче. Это платье для Мэри пошили во время их остановки в Бомбее, и, когда она надевала его, Эмерсон не мог отвести от нее глаз. Разумеется, рукава плотно охватывали руки до запястий, подол был достаточно длинен, а шея закрыта до самого горла, у которого поблескивали две перламутровые пуговки. Но, если напрячь воображение, сквозь тонкую ткань угадывалась батистовая нижняя сорочка и стройный стан, и когда Эмерсон думал об этом, у него перехватывало дыхание.

Он мог бы стоять здесь и любоваться ею часы напролет, а она едва бы это заметила; но рядом был Дженкинс, поэтому Эмерсон опомнился. Нежная и строгая красота Мэри так контрастировала с ее холодным скучающим тоном, что Эмерсон порывисто обернулся к управляющему, спеша возобновить разговор.

– Я одного не пойму, Дженкинс, где же кабина? Эта махина выглядит по всей длине одинаково, я даже гадать не возьмусь, куда помещается человек.

– Это очень просто, сэр. Никуда. Там нет человека.

– То есть… Вы хотите сказать, что она работает автономно? Сама по себе?

– Именно так. Как и все наши машины.

– Но на какой же она тогда тяге? Паровой? Или на вечном двигателе? – Эмерсон засмеялся собственной шутке, и Дженкинс любезно улыбнулся в ответ.

– В сущности, – проговорил он, растягивая слова, как делали многие англичане, давно живущие в Ост-Индии, – принцип работы этих механизмов неизвестен. Нам поставляют их в рабочем виде и предоставляют ремонтников в случае неисправности. Вот и все.

– Кто поставляет? Австралийцы? Я слышал, Джон Ридли недавно создал в Мельбурне революционную уборочную машину, – оживленно добавил Эмерсон, радуясь случаю блеснуть своими познаниями в аграрной индустрии.

Но Дженкинс остался к его познаниям равнодушен. Он покачал головой.

– Нет, сэр, не австралийцы. Их производят местные. Поселенцы.

– Что? Туземцы? Вы, должно быть, шутите?

– Нет, сэр. И я не сказал – туземцы. Я сказал – поселенцы. Вы непременно вскоре с ними встретитесь. О, да вот и один из них, легок на помине.

Дженкинс указал вперед, на дорогу, идущую вдоль поля. Эмерсон приложил ладонь щитком к глазам и в самом деле увидел человека, направляющегося к ним. Слепящее солнце светило прямо на незнакомца, и казалось, что вся правая сторона его тела сверкает и искрится в лучах, в точности как медное тело механической жатки, ползущей по полю.

Дженкинс приподнял шляпу, сказал: «Сэр, мэм» и поспешил вперед, навстречу гостю. Эмерсон почувствовал, как Мэри взяла его сзади под руку, и инстинктивно прижал ее к себе.

– Поразительно, – повторил он. – Я слышал, что дядя Джордж развел тут бурную модернизацию, но это поистине нечто невиданное. Никогда не встречал подобных машин, даже в газетах.

Мэри промолчала. Эмерсон бросил на нее обеспокоенный взгляд. Завитки соломенно-русых волос, взмокнув от испарины, облепили гладкий белый лоб его жены, и Эмерсону захотелось сдуть один из них. Но он не посмел.

– Все хорошо? – спросил он. – Ты устала? Хочешь, вернемся в дом.

Она покачала головой. Взглянула на него отчасти смущенно, отчасти – с жалостью. Она понимала, как ему тяжело. Слишком хорошо понимала, но ничего не могла поделать.

– Все в порядке, Чарльз. Побудем еще немного, – негромко сказала Мэри, и Эмерсон благодарно обнял ее за талию. А потом, не сдержавшись, поцеловал в темя, прямо в аккуратный пробор.

– Мы будем очень счастливы здесь, – сказал он.

Тем временем Дженкинс поприветствовал вновь прибывшего и повел его к чете Эмерсонов, ожидавшей под баньяном. По мере того, как они приближались, Эмерсону все больше казалось, что он перегрелся на солнце или, быть может, здешний жестокий климат сыграл с ним злую шутку. Но вот они уже стоят лицом к лицу, и Эмерсону пришлось употребить все свое самообладание, чтобы не позволить глазам расшириться в изумлении.

Когда ему чудилось, будто свет играет на человеке, как на машине, – это вовсе не было иллюзией. На человеке была рубаха без рукавов и короткие, до колен, штаны, что открывало взгляду его правую руку и правую ногу, сделанные из меди, с точно такими же заклепками, проводами и блестящими сочленениями, как и тело механической гусеницы на поле.

Пальцы Мэри, лежащие у Эмерсона на предплечье, вдруг судорожно сжались, сгребя ткань его сюртука в горсть. Но Эмерсон не взглянул на жену, не в силах оторвать взгляд от странного посетителя.

– Мистер Эмерсон, сэр, – церемонно проговорил Дженкинс. – Разрешите представить вам Говарда. Он полномочный представитель Поселения, все наши дела мы ведем преимущественно через него. Говард, это мистер и миссис Эмерсон, наши новые хозяева.

– Это честь для меня. Как поживаете? – сказал тот, кого Дженкинс представил Говардом (не прибавив «мистер», так что осталось неясным, имя это или фамилия).

Речь его звучала правильно, но голос казался странно невыразительным, блеклым. Он точно не был туземцем: за время путешествия через Ост-Индию Эмерсон достаточно повидал индусов, и уже ни с чем бы не спутал их характерные крупные черты, густые брови, большие блестящие глаза. У Говарда же черты лица были вполне европейскими, пожалуй, даже английскими – вытянутая форма черепа, тонкий нос с длинными ноздрями, острый подбородок. Но кожа его была оливкового цвета, а глаза – ярко-серого, именно ярко-серого, так, что казались серебряными. Уже одного этого хватало, чтобы признать внешность «поселенца» в высшей степени неординарной, а механические рука и нога довершали картину и превращали Говарда в самого необычного человека, какого когда-либо видел Эмерсон.

– Мы узнали, что в поместье новый хозяин, – проговорил Говард, глядя Эмерсону в лицо почти немигающим взглядом серебристых глаз, но обращаясь как будто к Дженкинсу. – Надеюсь, с ним не будет никаких проблем.

– О, разумеется, никаких. Ни малейших! – живо отозвался Дженкинс, улыбаясь очень широко, очень любезно, но, как показалось Эмерсону, не вполне искренне.

Он вдруг осознал, что Мэри все еще судорожно стискивает его локоть. Он посмотрел на жену, но, как обычно, ничего не смог прочесть на ее лице. Она казалась такой же спокойно и равнодушной, как когда Дженкинс показывал им механическую жатку. Вот только пальцы ее все так же сжимали в горсти ткань мужниного сюртука.

Говард кивнул раз, потом другой. На Мэри он не взглянул, и Эмерсон подумал, что рад этому. Затем Говард повернулся к Дженкинсу.

– Я могу забрать нашу часть?

– Да, конечно. Сейчас как раз кончается цикл. Простите, сэр, мэм, – Дженкинс снова приподнял шляпу и поспешил вместе с гостем к полю, по которому, фырча, как живая, и оставляя за собой идеально ровные снопы выпотрошенных стеблей, сноровисто ползала гигантская машина.

Эмерсон с Мэри стояли какое-то время, молча глядя им вслед. А потом вернулись в дом.

Они должны были уехать из Англии. Никакого другого решения не существовало. Эмерсон не уставал повторять себе это, страдая от жары даже по вечерам и отмахиваясь от толстых злобных москитов. Вечер не приносил ощутимого облегчения – напротив, от джунглей, раскинувшихся в полумиле от поместья, начинало тянуть болотистой сыростью и гнилью, навевавшей мысли о кладбище. Говоря начистоту, Эмерсону не нравилась Ост-Индия. И поместье дядюшки Джорджа, этот дом, довольно-таки запущенный, темный и неожиданно тесный – всего на шесть комнат, – не нравился тоже.

Но не уехать они не могли. Год назад Мэри потеряла ребенка. Их первенца, сына, которого они так радостно ждали… Но Бог рассудил, что они недостойны такого счастья. Мэри сама едва не погибла, и доктор сказал, что она не сможет больше иметь детей. Эта весть едва не убила ее. Мэри, его Мэри, раньше такая веселая, смешливая, живая, превратилась в бледную тень себя самой. Она сохранила свою красоту, и даже – хотя Эмерсону было больно признавать это – стала еще прекрасней, чем прежде, ибо страдание привнесло утонченность в ее черты. Но она перестала улыбаться и почти совсем перестала говорить. Она стала сдержанной, чопорной, немногословной – словом, такой, какой и должна быть настоящая леди. Вот только если бы Эмерсону нравились подобные женщины, он бы женился на Патриции Прескотт, как настаивали его родители, а не на этой девушке, которую полюбил когда-то всем сердцем. Он и сейчас ее любил и неоднократно говорил ей, что потеря не разрушит ни их брак, ни их счастье. Он повторял это каждый день уже целый год, и поначалу даже сам в это верил. Он надеялся, что время все излечит.

Но время ничего не излечило. А тут еще мать Эмерсона стала подливать масла в огонь, намекая, что хорошо бы ему развестись – да, это довольно хлопотно и отчасти скандально, но старая леди готова была пойти на такие жертвы во имя продолжения своего рода. Да и Патриция Прескотт все еще не замужем, и кто знает… Все эти бесконечные намеки и разговоры сводили Эмерсона с ума. Тем сильнее, чем чаще он сам ловил себя на подобных мыслях, лежа в холодной постели с молодой женой, отвернувшейся к стене.

Поэтому когда пришло сообщение о том, что дядя Джордж умер, не оставив наследника, Эмерсон воспринял это как знак свыше. Он никогда не мечтал бросить Англию и сделаться фермером в Ост-Индии, но сейчас готов был ухватиться за любую возможность, сулящую перемены. Быть может, смена обстановки пойдет на пользу Мэри, пойдет на пользу им обоим. Они купили два билета на корабль, и через несколько месяцев причалили в Бомбее. А потом их ожидало длинное, утомительное, но по-своему захватывающее путешествие по суше, полное бурных впечатлений и новых открытий. Увы, Мэри осталась равнодушна и к величественной красе Тадж-Махала, и к вычурной роскоши храмов Мурдешвара. Стоило ли ожидать, что ее впечатлит какая-то механическая жатка, пусть и движущаяся по полю сама собой.

Но чего не смогли сделать Тадж-Махал и механическая жатка, то, очевидно, совершил человек с серебряными глазами и протезами вместо руки и ноги. Тем вечером, сразу после ужина, Мэри пошла к себе и почти тотчас вернулась, неся мольберт и коробку с красками и кистями. Эмерсон, увидев это, едва удержался, чтобы не вскочить от волнения.

– Хочу немного поработать. Ты не против? – спросила она, словно робея, и Эмерсон, воскликнув: «Разумеется, нет!», дал ей место у окна, выходящего на поле.

Мэри была превосходной художницей, до свадьбы ей, кажется, даже прочили успех. Будучи беременной, она также часто бралась за кисть, но, потеряв ребенка, совершенно утратила интерес ко всему, в том числе и к рисованию. За время их путешествия по Ост-Индии она несколько раз делала карандашные наброски, но ни один не довела до конца. А вот сейчас вспомнила о мольберте. Эмерсон верил, что это добрый знак.

Он устроился в плетеном кресле с трубкой и газетой месячной давности (других в этой глухомани было не сыскать). Радхика – пожилая индианка, служившая еще дяде Джорджу, – принесла кофе, и Эмерсон пил, курил и любовался поверх газеты женой, наносившей краску на холст быстрыми, отрывистыми мазками. Она стояла к Эмерсону лицом, повернув мольберт к себе, и он не видел, что именно она рисует, зато видел напряженную складку, пролегшую между ее бровями, и сосредоточенно поджатые губы. Мэри никогда не выглядела счастливой, когда рисовала, но Эмерсон знал, что это лишь оттого, как глубоко ее захватывает работа. Отчасти за это – за способность столь полно отдавать себя любимому делу – он ее когда-то и полюбил.

– Взгляни, – сказала она часа полтора спустя, отступая от холста.

Солнце уже село, Радхика недавно принесла свечу – всего одну, и Эмерсон собирался отчитать ее за это. Если дядя Джордж любил сидеть вечерами в потемках, это не значит, что так теперь будет вечно. Эмерсон обошел мольберт, обнял Мэри сзади за талию – и посмотрел.

Она нарисовала Говарда. Человека с механическими протезами.

– Я весь день думаю о нем, – сказала Мэри после минуты напряженного молчания. – Это дурно?

– Нет. Думаю, что нет. Он действительно… впечатляет, – проговорил Эмерсон. Портрет получился довольно условным, но в то же время очень точным. От картины, сделанной наспех, исходило то же ощущение, что и от ее прототипа: ощущение непонятной силы и… инаковости. Да, пожалуй, именно инаковости.

– У него такие странные глаза, – сказал Эмерсон, и Мэри встрепенулась.

– Правда? Мне тоже они запомнились больше всего. Боюсь, у меня не получилось передать как следует.

– У тебя очень хорошо получилось, – признал Эмерсон, но почему-то это не прозвучало как похвала.

Мэри почувствовала это – они очень хорошо понимали настроения друг друга, до сих пор понимали, несмотря на все случившееся. Она живо обернулась, обхватила Эмерсона за шею руками. Пристально, почти требовательно всмотрелась в его лицо.

– Если не хочешь, я не буду больше его рисовать, – решительно сказала она.

«А ты собиралась еще? Одного портрета разве мало?» – едва не вырвалось у Эмерсона. Но вместо этого он сказал:

– Нет. Если это вдохновляет тебя, рисуй. Что угодно, лишь бы тебе было хорошо.

Он сказал это, немного покривив душой, потому что Мэри не было хорошо. Она смотрела на него ясно и прямо, ее губы подрагивали от возбуждения, а в глазах появился блеск, но… это был не вполне здоровый, почти лихорадочный блеск. И Эмерсон не сомневался, что ей не хорошо.

Но она ожила. Слава богу, она ожила, в первый раз за полтора года. Как он мог ей отказать?

Он жарко поцеловал ее, и она ответил на поцелуй.

На мельнице – хотя вернее назвать это помещение зернообрабатывающим цехом – было темно и еще более душно, чем снаружи. Воздух полнился специфическим запахом свежемолотой амарантовой муки и неровным гулом, который издавали несколько установленных внутри машин. Они составляли единую систему и работали слаженно, но стучали, ухали и трещали вразнобой, что создавало неприятную какофонию, режущую слух. Дженкинс подробно объяснил Эмерсону принцип действия каждой из машин, особо подчеркивая их высочайшую точность, впечатляющую производительность и почти полную автономию от человека. В самом деле, сейчас в цеху, кроме них, находился лишь один рабочий-индус, чья задача состояла в том, чтобы вовремя сменять мешки, в которые сыпалась из большого медного раструба первосортнейшая мука.

– Все же мне непонятно, на каком топливе они работают, – крикнул Эмерсон, заглушая стрекот машин.

– Никакого топлива, сэр! В том-то и дело! Одновременно с повышением производительности и снижением издержек на ручной труд мы получаем еще и полное отсутствие сырьевых затрат, что, в свою очередь…

И он опять залился соловьем. Эмерсон слушал его какое-то время, а потом, не утруждая более голосовые связки, кивнул на выход.

Они вышли из цеха, и Эмерсон закурил. Предложил Дженкинсу, но тот вежливо отказался, хотя Эмерсон не сомневался, что он смолит что есть мочи. В Ост-Индии курят все, это хоть немного отвлекает от изнуряющей жары и вездесущих москитов.

– Дженкинс, расскажите мне о поселенцах. Откуда они взялись?

– Это сложно объяснить, сэр. Они не туземцы, это я могу утверждать определенно. Более того, в их жилах течет европейская кровь. Они появились здесь задолго до Британии и долгое время существовали сами по себе.

– А как они производят свои машины? У них есть завод или что-то вроде того?

– Не знаю, сэр. Видите ли, я никогда не бывал в самом Поселении. И никто из местных не бывал.

– Вы не находите странным, что они достигли таких впечатляющих результатов в развитии технологий, находясь в полном отрыве от цивилизации? Ведь то, что о них не слышал никто в континентальной Европе, своего рода нонсенс. В наше время газетчики кидаются на любую сенсацию, точно свора собак на падаль. А это – истинная сенсация, Дженкинс.

– О, бесспорно, сэр. Но здесь не любят газетчиков. Думаю, дело в этом, – сказал Дженкинс так, словно это все объясняло.

Они помолчали. Эмерсон наблюдал за Говардом и еще одним человеком, тоже поселенцем. Они возились у задней части диковинной самоходной машины, которая привезла их сюда, катясь так бойко, точно была запряжена четверкой лошадей. Сейчас они сгружали в нее тюки с амарантом. Дженкинс объяснил Эмерсону, что поселенцы не признают никакой валюты, и между ними и владельцем поместья налажен натуральный обмен: поселенцы дают машины и обеспечивают их работоспособность, а взамен забирают половину урожая.

– Половину? Не многовато ли?

– Нет, сэр, в самый раз. В этих краях амарант поспевает рано, а благодаря механизмам поселенцев мы обрабатываем почву и засеиваем ее значительно быстрее, чем какое-либо фермерство Ост-Индии. То же касается сбора и обработки зерна. На выходе мы производим вчетверо больше чистого продукта, чем любой фермер мог бы получить с такой посевной площади, и первыми поставляем его на рынок. Наша мука считается лучшей, ее поставляют на личную кухню самого господина губернатора. Доходы достаточно велики, заказы от поставщиков расписаны на три месяца вперед, а наша репутация безупречна.

– Вы, я вижу, очень гордитесь успехами дядюшкиной фермы.

– О да, сэр. Весьма. Только теперь это ваша ферма.

Эмерсон не ответил. Он смотрел на второго поселенца, который со спины казался вполне обычным человеком – и руки, и ноги у него были на месте. Вот только стоило ему повернуться, и становилась видна чудовищная жестяная маска, закрывающая большую часть лица и часть темени. Вместо левого глаза торчал окуляр с выпуклой линзой, непрерывно вращавшейся в металлической глазнице.

– Они все такие? – негромко спросил Эмерсон. – Я имею в виду их протезы.

– Насколько мне известно, да, сэр. Я мало кого из них видел вблизи.

– Это несколько… необычно и даже пугающе.

– Совершенно с вами согласен.

Эмерсон докурил трубку как раз к тому времени, когда Говард со своим спутником закончили погружать мешки, сели верхом на своего странного железного коня и исчезли в джунглях.

Эмерсон вернулся в дом в муторном, почти что скверном настроении. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше: ему достался в наследство не просто кусок запущенной земли, но процветающее хозяйство, оборудованное по последнему слову техники. И Мэри наконец оживилась, теперь ее не узнать. Она не стала прежней, но это было уже и не то бледное, вялое создание, которое Эмерсон одновременно любил, жалел и которым втайне начинал тяготиться. Теперь в Мэри снова бурлила жизнь. Каждое утро и каждый вечер она брала мольберт, корзинку с едой и в сопровождении старой Радхики шла в джунгли. Не слишком далеко, разумеется, но Мэри утверждала, что там, среди неподвижных пальм и низко нависающих лиан, ей работается лучше. Она больше не показывала Эмерсону свои рисунки, но он предполагал, какого они могут быть содержания, и это его тревожило. Вот и сейчас – он пообщался с рабочими, осмотрел мельницу и уже вернулся, а она по-прежнему где-то бродит. Эмерсон вздохнул и со скуки уселся за расходные книги, которые представил ему Дженкинс в первый же день и до которых у него никак не доходили руки.

Изложенная в цифрах история дядюшкиной фермы, еще десять лет назад еле сводившей концы с концами, а теперь превратившейся в сверхдоходное предприятие, оказалась неожиданно увлекательной. Изучая отчеты, Эмерсон потерял счет времени и опомнился, лишь когда за окном начало смеркаться. В джунглях темнеет рано, и все же он бросил озабоченный взгляд на настенные часы. Половина восьмого! О Господи. Где же Мэри?

Снедаемый дурным предчувствием, Эмерсон вышел во двор. Немногочисленные рабочие уже разошлись, плантация стояла пустой и тихой, и лежащая без дела гигантская гусеница-жатка казалась дремлющим чудовищем. Эмерсон сбежал с крыльца, готовый кинуться в джунгли на поиски жены, и тут увидел Радхику, неторопливо идущую по дороге к дому.

Идущую в одиночестве.

Эмерсон мгновение стоял неподвижно, а потом бросился вперед. Через миг он схватил пожилую индианку за плечи и встряхнул, точно тряпичную куклу.

– Где Мэри? Почему ты одна?!

– Простите, сэ-эр, – протянула Радхика на ломаном английском. – Уж так оно вышло, сэ-эр.

– Как вышло? Господи, что ты несешь?! Где моя жена?

– Там, – сказала индианка совершенно невозмутимо и указала рукой на лес.

Эмерсон мгновение смотрел на нее, точно безумный. Чувство, что его жена попала в большую беду, стало огромным, как морской вал, и захлестнуло его с головой. Он не стал тратить больше время на расспросы женщины, хоть она и вела себя совершенно дико. Вместо этого Эмерсон сорвался с места и кинулся туда, где, как он знал, обычно коротала за мольбертом дни его жена.

Он нашел то место довольно быстро – следуя его просьбам, Мэри не отходила слишком далеко и держалась широкой тропы, проложенной в этой части джунглей. Ее мольберт, зонтик и шляпка валялись на смятой траве, рядом с рассыпавшимися булочками, которые Мэри взяла с собой, чтобы подкрепиться. Листы бумаги белели в изумрудной траве, усеянной ядовито-желтыми цветами. Эмерсон упал на колени в траву и сгреб руками эти листы.

Там были поселенцы. На всех рисунках. Говард, и тот второй, с окуляром вместо глаза, и другие тоже. Всех объединяло одно: механические части тел, темная кожа и серебряные, неподвижные, глядящие в самую душу глаза. И еще Мэри рисовала машины. Не только те, которые могла видеть на ферме.

– Боже, что это. Что это, черт подери, такое, – прошептал Эмерсон.

Его взгляд упал на последний рисунок, незаконченный – она, наверное, работала как раз над ним, когда на нее напали. Рисунок изображал конструкцию наподобие крепостной стены, усеянную бойницами, выдвижными пушками, еще какими-то непонятными и угрожающими компонентами. Она видела что-то. Эта чертова индианка завела ее в джунгли, и Мэри увидела что-то, что ей видеть не положено.

Эмерсон судорожно стиснул последний рисунок, вскочил на ноги и помчался обратно.

– Дженкинс! Дженкинс! Выходите сейчас же!

Дженкинс на правах управляющего жил в поместье, в небольшой пристройке позади дома. На бешеный крик Эмерсона он вышел не сразу, но на его лице была написана неподдельная тревога.

– Мистер Эмерсон, сэр? Что-то случилось?

– Эти твари… из Поселения… они забрали мою Мэри! – крикнул Эмерсон, задыхаясь.

Тревога тотчас исчезла с лица мистера Дженкинса.

– О, – произнес он. – Вот как.

– О, вот как?! И это все, что вы можете сказать?!

– Мне очень жаль, сэр. Я не мог подумать, что юная миссис может представлять для них интерес. Обычно они не трогают хозяев, я хочу сказать, что такого прежде ни разу…

Он осекся, когда Эмерсон сгреб его за грудки.

– Вот что, – прохрипел Эмерсон. – Я понятия не имею, что ты бормочешь, но ты немедленно отправишься за рабочими. Даю тебе на это полчаса. Потом мы выступаем в лес искать мою жену.

– Нет, сэр. Боюсь, это невозможно.

Эмерсон отпустил его. Дженкинс отступил на шаг и аккуратно расправил смятый воротничок. Опустил взгляд – и тут заметил рисунок Мэри, который Эмерсон все еще инстинктивно сжимал в кулаке, словно путеводную карту. Дженкинс нахмурился. Его голос зазвучал сухо:

– Я, конечно, могу послать за рабочими, но они откажутся приходить. Даже если вы пригрозите уволить назавтра их всех. Никто из местных не пойдет в Поселение, в этом я вам ручаюсь.

– Плевать, – выдавил Эмерсон, трясясь от бешенства, от страха за участь жены и от бессильной злобы, которую будил в нем этот любезный и безжалостный человек. – Без вас обойдусь.

– Это было бы опрометчиво. Видите ли, они не подпустят вас близко к стене. А сама стена заперта механическими воротами, которые невозможно открыть снаружи.

Эмерсон не удостоил его ответом. Он пошел на конюшню, седлал коня и вскочил на него, разворачиваясь спиной к джунглям. Дженкинс следил за его действиями с вновь появившейся тревогой. Вот только Эмерсон уже понимал, что тревожится он вовсе не за Мэри.

– Что бы вы ни задумали, сэр, не стоит, право! – крикнул Дженкинс ему вслед.

Но Эмерсон уже пришпорил коня.

Поместье располагалось в десяти милях от деревни индусов. Когда Эмерсон добрался туда, стояла уже глухая ночь, деревня была погружена во тьму и казалась вымершей. Но быстро проснулась, когда в нее ворвался всадник, выкрикивающий что-то на языке британцев. Этого языка в деревне никто не знал, включая старосту, разбуженного и выбежавшего на шум. С большим трудом, изъясняясь красноречивыми знаками и подкрепляя свои требования грозным видом, Эмерсон сумел наконец объяснить, что случилось. Едва индусы поняли, что он говорит о проклятом Поселении, как улицы тотчас опустели снова. Люди просто развернулись и ушли обратно в свои дома, совершенно перестав замечать Эмерсона. Староста остался немного дольше, но и от него Эмерсон добился лишь виноватого «нахи, нахи, манахай», что означало недвусмысленный отказ. Дженкинс сказал правду: никто здесь не желал и помыслить о том, чтобы вторгнуться в Поселение. Тем более ради белого плантатора-британца, который приехал сюда всего неделю назад.

Эмерсон уже стал отчаиваться, как вдруг ему наконец повезло. Из темноты выступило несколько небритых лиц – пять или шесть мужчин, плохо одетых, дурно пахнущих и крайне подозрительно выглядящих. Зато они говорили по-английски. Их вожак, плечистый громила с изрытым оспинами лицом, сказал, что ежели у мистера есть работенка и мистер готов заплатить вперед, то они согласны хоть к черту в пасть, потому как туземные суеверия для них значат не больше плевка. Эмерсон не сомневался, что это беглые каторжники или еще какие-то головорезы в этом роде. Более того, он понимал, что если отправится с ними в свое поместье, то они вполне могут ограбить и убить его по дороге. Но у него не оставалось выбора. Если Бог послал ему этих людей именно сейчас, когда он так нуждается в помощи, – не может быть, чтобы они его предали.

Он согласился на все их условия и вскоре уже скакал через лес обратно к плантации во главе небольшого отряда, с шумом рассекавшего качающиеся на пути лианы.

Как ни странно, наемники сдержали слово. В поместье Эмерсон направился прямо к сейфу, вынул из него тридцатьфунтов золотом и, выйдя во двор, вручил главарю. Тот пересчитал, кивнул и, быстро поделив оплату между подельниками, сказал, что можно ехать. Эмерсон выдохнул от облегчения. Теперь, с этими молодчиками, он был уверен в успехе. Он спасет Мэри из лап этих чудовищ, непременно спасет!

Та часть джунглей, что вела к Поселению, казалась почти непролазной. Но, углубившись в лес, Эмерсон обнаружил дорогу – широкую и столь тщательно укатанную, что она казалась вымощенной. По этой дороге поселенцы ездили на своих машинах, они, видимо, и проложили ее. Сейчас это сыграло Эмерсону на руку. Ночь стояла темная, лишь редкие звезды скупо поблескивали на небе, джунгли поднимались по бокам от дороги высокой душной стеной, волновались и дышали, точно живое, враждебное существо. Время от времени раздавались резкие вскрики обезьян и вопли неведомых птиц, неприятно похожие на плач человеческих младенцев. Но наемники держались бодро, не выказывая и тени страха, так что отряд продвигался через лес, все больше углубляясь в джунгли.

Туча, закрывавшая луну, рассеялась, и Эмерсон наконец увидел стену. Точно такую, как на рисунке Мэри. Только по рисунку невозможно было даже предположить, как она огромна. Футов пятнадцати в высоту, она тянулась на запад и на восток, нигде не образовывая углов или изгибов. Дорога упиралась прямо в нее, а по бокам стоял непролазный лес. Впрочем, Эмерсон не сомневался, что стену не удастся обогнуть или обойти. Он придержал коня в двадцати ярдах от стены и туго натянул поводья.

– Эй, вы! Там, за стеной! Мое имя Чарльз Эмерсон, и я пришел за своей женой.

Стена молчала. Во тьме невозможно было различить ее цвет и разглядеть конструкцию во всех подробностях. Эмерсон видел только, что это вновь сплав жести и меди, широких раструбов и клепаного металла, навесных карнизов и проводов – наподобие того, что он уже видел раньше. Стена не выглядела стеной – она выглядела еще одной машиной. Самой огромной и самой страшной из всех, какие можно представить. И непроницаемая тишина, которая ее окутывала, лишь усиливала это чувство.

– Если она цела, обещаю, что мы обо всем забудем. Я лишь хочу, чтобы она вернулась домой. Иначе вам не поздоровится. Я пришел не один! Мои люди…

– Да что тут лясы точить, – проворчал один из головорезов у него за спиной и, сдернув с плеча ружье, выстрелил в стену.

Сложно сказать, чего он хотел этим добиться, – возможно, просто заявить серьезность своих намерений. Раздался краткий металлический лязг, когда пуля, расплющившись о металл, упала в траву. А потом полыхнуло пламя. Эмерсон успел увидеть две яркие горизонтальные вспышки справа и слева, осветившие массивные ворота, увенчанные гигантским механическим поворотником. По бокам от ворот находилось нечто вроде бойниц, и эти-то бойницы выплюнули две струи огня, ударившие ярдов на двадцать вперед. Ударной волной Эмерсону сорвало с головы шляпу, волосы и брови опалило жаром. Он услышал истошное конское ржание и дикие вопли, и медленно, едва осознавая происходящее, поглядел по сторонам. Четверо наемников, стоящие по бокам от него, корчились на земле, объятые пламенем. Еще один убегал в лес, а шестой, точно обезумев, побежал прямо к стене, паля в нее из ружья на ходу и что-то неистово крича.

На стене коротко свистнуло, и туча стальных дротиков вонзилась в тело бегущего, проткнув в десятках мест с головы до ног. Человек рухнул в траву и больше не шевелился.

Эмерсон стоял среди дыма, огня и трупов. И среди тишины. На стене, как и за ней, по-прежнему было очень тихо.

Эмерсон сидел на крыльце, на нижней ступеньке, и смотрел на поле. Он не знал, долго ли так просидел. Солнце давно взошло и нещадно палило его обнаженную голову. Он потерял шляпу, и ружье, и лошадь, только не помнил, где. Никто из рабочих сегодня утром не явился на поле, горячий тропический ветер шевелил остатки зарослей несобранного амаранта на северной оконечности плантации. Дженкинс тоже не показывался. Над головой Эмерсона, очень низко, пролетел попугай с ярко-красным оперением, насмешливо и пронзительно крикнул и исчез.

День стоял на пике зноя, и дальняя сторона дороги подернулась дымкой. Поэтому когда Эмерсон увидел там человеческую фигурку, то сначала подумал, что это мираж. Он был измучен, ошеломлен всем случившимся, и не удивился бы, если бы у него помутился рассудок. Должно быть, так оно и случилось. Потому что чем ближе подходил человек, шагающий по дороге, тем больше Эмерсону казалось, что это… это…

Это была Мэри. Она шла неспешно, не теми легкими шагами, как когда-то, и не той тягучей, почти шаркающей походкой, что появилась у нее после болезни. Она шла так, точно несла на себе некий груз, который не тяготил ее, но который она не хотела бы повредить по пути. Ее платье исчезло, вместо него была просторная хлопковая рубашка с короткими рукавами и холщовые брюки, точно такие, как Эмерсон видел раньше на Говарде и том втором человеке из Поселения. Распущенные волосы Мэри свободно струились по плечам – Эмерсон уже и забыл, когда видел их такими, она всегда затягивала их в узел и прятала под чепцом или шляпкой. А сейчас ветер играл ими, забрасывал соломенные пряди ей в лицо, и они сияли на солнце.

Но самым невероятным было то, что она улыбалась.

Эмерсон встал и, покачиваясь, сделал шаг. Если это мираж, стоит рассеять его как можно скорее. Он пошел вперед, а потом побежал, когда понял, что мираж не исчезает. Он бежал и кричал: «Мэри, Мэри!», а она улыбалась и шла ему навстречу.

И только подбежав к ней почти вплотную, он понял, что еще изменилось в ней.

Ее кожа стала оливковой. Не столь темной, как у поселенцев, но… И еще глаза. Серебряный блеск в этих милых, нежных серых глазах.

– Мэри, – прошептал Эмерсон.

– Здравствуй, Чарльз, – ответила она.

Ее голос звучал любезно, как на светском рауте, и совершенно невыразительно. Эмерсон слишком хорошо помнил этот тон – именно так говорил с ним Говард. Пот, заливающий спину Эмерсона, вдруг сделался ледяным. Эмерсон схватил жену за плечи, притянул к себе, обнял…

И отшатнулся с криком, застрявшим в горле.

Ворот ее рубашки был распахнут намного смелее, чем могла себе позволить прежняя Мэри. И в прорези этого ворота Эмерсон увидел медь. Медь и жесть, склепанные между собой и затянутые тугими новенькими болтами. Эмерсон схватил ворот рубашки и рванул, обнажая грудь жены. То, что раньше было прекрасной девичьей грудью, теперь стало чудовищным куском мертвого металла.

У всех поселенцев есть протезы. Они не стали менять ей руки, ноги, глаза. Они заменили ей сердце.

Эмерсон рухнул на колени с клочками ткани в руках. Что-то необратимо менялось в этот миг в нем самом, в его разуме, неспособном сполна охватить и принять происходящее. Он посмотрел на Мэри снизу вверх, а она стояла все так же неподвижно, улыбаясь ему мягко и безразлично, как Мадонна с иконы.

– Почему? – только и смог выдавить Эмерсон.

– Потому что они позвали меня. Так нужно, Чарльз.

Он протянул к ней руку, коснулся мягкого, теплого бедра. Провел выше – и пальцы ткнулись в металл там, где живая плоть стыковалась с пластинами меди. Эмерсон отдернул руку, точно ошпарившись.

– Но это несправедливо, – простонал он. – Несправедливо!

– Я пришла сказать тебе, что ты сможешь остаться, только если будешь следовать правилам. Ночью ты получил предупреждение. Второго не будет.

Ночью? А что случилось ночью? Он уже не помнил. Его разум уже начал распадаться на куски.

– А можно я… можно мне тоже… с тобой…

– Нет, Чарльз. Тебе нельзя. Но мы будем видеться. Я иногда буду приходить.

– Правда?

– Конечно. Спроси у мистера Дженкинса.

Она смотрела на него еще какое-то время все с той же механической улыбкой, такой же искусственной и холодной, как ее новая плоть.

Потом повернулась и пошла по дороге обратно к джунглям.

– Хорошо, что вы ее отпустили, – тихо сказал Дженкинс у Эмерсона за спиной.

Эмерсон не слышал, как он появился. До сих пор он считал, что остался в поместье один. Он не повернул к Дженкинсу головы и не встал с колен. Его взгляд был прикован к Мэри, которая шла по дороге прочь, неторопливо и безмятежно, точно прогуливалась в парке.

– Вы знали, – спросил Эмерсон, не оборачиваясь, – что они это сделают с ней?..

– Я говорил, что вы ничего не можете изменить, сэр. Вам стоило меня послушать.

– Вам легко говорить.

– О нет, сэр. Совсем нелегко. Я понимаю вас, как никто иной. Ведь Говард – мой сын.

Эти слова заставили Эмерсона наконец поднять взгляд на управляющего. Пожилой джентльмен смотрел на него серьезно и печально.

– Ваш сын, – прошептал Эмерсон. – И вы позволили…

– У меня не было выбора. Как нет его и у вас. Вы можете лишь уехать – или остаться, чтобы видеться иногда… Только помните, всегда помните, что это больше не ваша жена. Что это – Поселение.

– Дженкинс, кто они такие?

Фигурка Мэри продолжала отдаляться. Вот ее снова подернула дымка, и опять кажется, будто это только мираж. А была ли Мэри для него чем-либо, кроме как миражом? Хоть когда-то?

– Они… – проговорил Дженкинс, тоже глядя вслед Мэри Эмерсон. – Скажем так: они – нечто принципиально новое. Нечто большее, чем новая человеческая раса. Может быть, новый вид. Их пока еще очень мало, они скрываются здесь, в дебрях джунглей, где их никто не может потревожить. А те, кто знает о них… что ж, у нас есть свои причины молчать. Ведь вы хотите снова увидеть ее? Даже такой.

– Не знаю.

– Разумеется, хотите. А если сюда забредут полицейские Британской короны, сыщики или газетчики, то вы убьете их. Убьете не задумываясь. Если, конечно, Поселение не преуспеет в этом до вас.

– Но чего они хотят? Что им нужно? Зачем они… о Господи… зачем? – спросил Эмерсон и заплакал.

Управляющий долго молчал, и в тишине разносились лишь глухие рыдания стоящего на коленях мужчины. Потом Дженкинс вдруг тронул Эмерсона за плечо:

– Глядите.

По небу летела птица. Только птицей она была не более, чем гусеница, лежащая в дальнем конце поля, была насекомым. Это была машина, раскинувшая по ветру громадные металлические крылья. Она парила над их головами, и ее огромная черная тень ползла по земле.

– Они еще очень юны, – сказал Дженкинс, глядя на птицу. – Еще не вошли в полную силу. Но они много работают. Они трудятся. Созидают. Растут. И придет день, когда они выйдут на свет Божий – о, я верю, сэр, что мы с вами оба доживем до этого дня. Они выйдут, и мир содрогнется. Мир содрогнется, сэр.

Дженкинс вдруг сорвал с головы шляпу и неистово замахал ею вслед механической птице, словно салютуя ее полету.

Птица описала еще один круг над поместьем и исчезла за стеной джунглей.

Андрей Кокоулин

Радость солнца

Когда Аджай привел к каменным ступеням крыльца девчонку лет двенадцати-тринадцати в грязно-зеленом сари, Даблдек только вздохнул.

– Ты хочешь оставить ее у нас?

Аджай поклонился.

– Да, сахиб.

Он упал на колени, потянув девчонку за собой.

Даблдек, наоборот, поднялся. Прабхакар, бородатый, насупленный, постелил на широкие перила открытой веранды белую ткань, и владелец поместья поставил на нее локти.

– Она говорит по-английски?

– Совсем немного, сахиб, – Аджай коснулся лбом земли.

– Откуда она?

– Бардхаман. Там волнения. Оттуда бегут многие.

Даблдек кивнул.

– Да, я знаю.

Он посмотрел на рододендроны, посаженные слева и справа от особняка и расцветшие пышными красными цветками, затем перевел взгляд на девочку. Непокрытая голова, черные волосы уложены в косу, тонкая ниточка пробора. Грудь едва оформилась. Кофточки-чоли под сари нет.

– Почему она пришла сюда, Аджай?

– Она шла куда глаза глядят.

– Ты подобрал ее здесь?

– Нет, сахиб, по дороге в Калькутту.

Высоко в небе, справа от солнца, висела точка воздушного шара.

– Ну и шла б она… в Калькутту.

– Я знаю, что вы добрый господин, сахиб, – Аджай снова приложился лбом к земле. – А у нее нет ни родственников, ни кого-нибудь, кто смог бы за нее заступиться.

Даблдек взял со стола чашку из тонкого, почти прозрачного фарфора, прищурился, глотнув, покатал на языке послеобеденный чай с молоком.

– Переведи ей, – сказал он Аджаю, чувствуя, как влажнеют от пота виски. – Обещает ли она слушаться и беспрекословно выполнять мои указания?

Аджай кивнул и, обращаясь к девочке, перевел сказанное на хинди. Ответа Даблдек не услышал, но Аджай сказал:

– Да, она обещает, сахиб.

– Что она умеет?

– В ее деревне выращивали рис и хлопок.

Даблдек помолчал. Пряно пахнущий Прабхакар придвинулся к нему с перекинутым через руку платком. Белое на ослепительно-белом. Даблдек, кивнув, взял платок и промокнул им лоб и щеки.

– Где ее родители? – спросил он.

Аджай замялся.

– Сахиб…

– Аджай, – сказал Даблдек, – ты еще ни разу не давал мне повода усомниться в твоей верности. Повторить вопрос?

– Они убиты, – грустно сказал Аджай.

– Англичанами?

– Да, сахиб.

Даблдек не ожидал иного. Отдав платок и чашку Прабхакару, он спустился с веранды к стоящим на коленях просителям. Скрипнул под туфлями песок. Короткая тень, пометавшись, обреченно замерла под ногами.

Солнце. Убийственное солнце. Как мираж, как мечта мелькнули перед внутренним взором дождливые, мрачные улочки Сохо.

Электрический свет. Паровые омнибусы. Механическая лошадь Атомик выигрывает первые скачки. Где это все, где? За тысячи морских миль.

Даблдек присел на корточки.

– Апна нам чоти ларки ка хэ? – коверкая хинди, спросил он девочку.

Он был уверен, что произнес верно. Но Аджай все равно шепнул, поясняя. Девочка подняла на Даблдека черные глаза. В них не было ни страха, ни тревожного ожидания участи. Но что-то мерцало там, на дне, потаенное.

– Дивья. Дивья Чаттерджи.

У девочки был очень мягкий, ласковый голос.

– Вот что, – сказал Даблдек. – Я возьму тебя работником в свое поместье, Дивья. И, надеюсь, мне не придется жалеть о своем решении. Настоятельно рекомендую забыть о прошлой жизни и о ненависти к моим соотечественникам. Аджай покажет тебе, где что находится. Первое время будешь помогать Ратне на работной кухне, затем я придумаю, как тебя лучше использовать. Переведи!

Он поспешил спрятаться в тень веранды, пока Аджай объяснял девочке правила ее новой жизни.

– Согласна? – спросил Даблдек, когда Аджай замолчал.

– Да… сахиб, – сказала девчонка.

Пауза между словами была едва заметна, но уловил ее не только Даблдек, но и верный Прабхакар.

– Я прослежу за ней, сахиб, – сказал он.

– Будь добр.

Так в поместье «Радость солнца» появилась Дивья Чаттерджи.

Неделю Даблдек не справлялся о девочке, занятый на джутовых и чайных плантациях, а также на строительстве чайной фабрики. От «Уайта и сыновей» прибыли паровые сушилки и измельчители листа, их надо было хотя бы определить под навес, пока не возвели крышу. Строительство двигалось ужасно медленно, индийцев постоянно приходилось подгонять, а их лень и бестолковость Даблдек проклял десять тысяч раз. Но боги у них были иные, и христианские проклятия не имели над ними власти. Помогала плетка Прабхакара. Когда он вставал на строительной площадке, в дхоти и в рубашке с красной каймой, шудры вдруг превращались в трудолюбивых и понятливых рабочих. А щелчок плеткой поднимал не только пыль, но и скорость перемещения всего вокруг.

Убедившись, что стены фабрики наконец пошли в рост, Даблдек на паровой коляске вернулся в поместье. Погода стояла сухая. Солнце старалось испепелить мир. Думалось, что когда-нибудь это ему удастся.

По пути Даблдеку встретился конный отряд, вяло трусивший в сторону Калькутты, окутанной дымами, но все же слабо похожей на Лондон. Через седло одного из солдат была перекинута женская фигурка в темном сари. Фигурка напомнила ему о Дивье.

Аджай встретил с докладом.

Фунты собранного чая, фунты высушенных джутовых волокон, поощрения и наказания, текущие расходы, количество закупленных мешков риса на следующий месяц, почты из метрополии нет, счет в банке пополнился, видимо, рассчитался Гертмюллер, последний груз отправлен клипером «Толливер».

Веранду освещали керосиновые лампы. За кругами желтого света царила тьма. Со стороны дома для работников и слуг доносилось пение, кто-то негромко постукивал на барабанах-табла.

Даблдек ел сочную свиную отбивную и делал вид, что внимательно слушает.

– Аджай, – сказал он, – а что там с девочкой, которую я приютил? Она справляется?

– Да, сахиб, – подозрительно быстро ответил Аджай.

Даблдек качнул головой.

– Аджай, Аджай…

Слуга опустил глаза.

– Ей тяжело, сахиб, она еще маленькая для работы на кухне, а Ратна почему-то невзлюбила ее и не дает роздыха.

– Почему же?

Даблдек провел ножом, отрезая от отбивной тонкую полоску. Мясо горело во рту. Индийцев следовало бить по рукам, когда они тянутся к специям.

– Она говорит, что у Дивьи черное сердце и что мы еще с ней наплачемся.

Даблдек запил мясо вином.

– Завтра приведи ее в дом, – сказал он Аджаю. – Думаю, прислуживать мне будет легче, чем мыть сковороды.

– Хорошо, сахиб.

Даблдек посмотрел в темноту, не торопясь отпускать слугу.

– Скажи мне, Аджай, – медленно проговорил он, – стоит ли мне ожидать неповиновения? Я слышал, севернее Бардхамана сожгли несколько английских хозяйств. Мне предложили разместить у себя два взвода сикхов для моей же безопасности.

Аджай упал на колени.

– Сахиб…

Его лоб привычно коснулся земли. Воистину, подумал Даблдек, падать ниц – любимое занятие индийцев.

– Я слушаю тебя, – сказал он.

Служанка подлила вина ему в бокал.

– Вы – добрый хозяин, сахиб, – сказал Аджай. – Если наказываете, то справедливо. Если злитесь и бьете, значит, есть за что. Люди привыкли к нормам и рабочим часам. У них есть одежда, еда и крыша над головой. Есть время для молитв и воскресенье. В других поместьях живут куда как хуже. Чего им еще желать?

Даблдек провел пальцем между шеей и воротом рубашки. Жарко. Тьма загустела, теряя всякие оттенки.

– И больше ты не хочешь ничего добавить?

– Два дня назад приходил человек из раджбанси, назвался Викрамом Вакшьявани, говорил, что у него есть земли на востоке, говорил, что каждому даст надел и установит низкий налог. Говорил, что работать они будут только на себя, а не на англичан.

– М-да… – Даблдек взмахом руки отпустил служанку. – Дурное прошлое ничему не учит людей. А я еще помню восстание сипаев, принцессу Лакшми… Казалось бы, десять лет, а как вчера…

Он поднялся и заходил по веранде из стороны в сторону.

– На месте индийцев я бы радовался, что могучая Великобритания взяла их под свое крыло. Что сама королева Виктория спасла их от разграбления Ост-Индийской Компанией. Они, по сути, стали частью европейской цивилизации. Да, на правах меньших и зависимых компаньонов, но не все и не всегда дается в жизни сразу. Я, третий сын своего отца, приплыв сюда, не имел за душой и фунта! Ты слышишь, Аджай?

Слуга на мгновение оторвал лицо от земли.

– Да, сахиб.

Свет лампы обрезал его фигуру по плечи. Все, кроме шеи и головы, увенчанной тюрбаном, пряталось во тьме.

– Мы несем вам газовый и керосиновый свет новой жизни, – сказал Даблдек. – Кто вы были, Аджай? Дикари, едва покинувшие джунгли. А что вы имеете сейчас? Километры железных дорог, паровозы, текстильные фабрики, станки и паровые машины. Дирижабли! Ты знаешь, что строятся две водородные станции для того, чтобы их заправлять? Каждый месяц дирижабли будут летать из Дели в Джайпур. Кто это все сделал? Мы, англичане! Справедливо ли, что мы берем за это плату? Справедливо ли, что мы пока не считаем вас равными? Определенно. Как брахман не равен кшатрию, а вайшьи – шудрам. Но если это неравенство варн вечно, то в будущем, я считаю, обученные, принявшие английский порядок индийцы вполне могут стать с нами на одну ступеньку развития. Надо только работать, а не ныть и не сетовать на свою участь. Ты понимаешь, Аджай?

– Да, сахиб.

– Я надеюсь, ты растолкуешь это моим работникам. Свободен.

Стоило Даблдеку отвернуться, Аджай пропал во тьме.

Дивья появилась в господском доме утром. Все в том же, правда, вымытом и заштопанном сари. В волосах – простенькое украшение. Даблдек не знал точно, как оно называется. То ли джумри, то ли тика. То ли вообще шрингар-патти. Но красивое, с камешками.

Аджай привел девочку, когда в особняке раскрыли окна, наполняя комнаты свежестью. Один из слуг закончил подстригать Даблдеку усы, и он, разглядывая себя в подставленном зеркале, длиннолицего, с выпуклым лбом, тяжелой челюстью и светло-голубыми глазами, подумал, что должен производить впечатление. Настоящий белый сахиб. Уверенный, строгий, справедливый.

– Тебе надо переодеться, – сказал он Дивье. – Это английский дом, женская прислуга здесь ходит в платьях и передниках.

Аджай перевел. Дивья, сложив ладони, поклонилась.

– Да, сахиб.

Смотрела она в пол, и Даблдека укололо раздражение.

– Дивья, – сказал он. – Посмотри на меня.

Девочка подняла голову.

– Я могу надеяться, что ты не совершишь никакой глупости? – спросил Даблдек, принимая жилет из рук слуги.

– Да, сахиб.

– Ситха тебе все объяснит.

Даблдек смотрел на девочку в упор, пока на смуглых щечках Дивьи не появился смущенный румянец.

– Аджай, ты займешься с ней английским, – сказал он, поднимаясь.

– Да, сахиб.

– Ситха!

Полная индианка в европейском платье, фартуке и с чалмой на голове, пахнущая всеми специями мира, застыла в дверном проеме.

– Да, сахиб.

– Сегодня завтрак мне подаст Дивья, – сказал Даблдек. – Теперь она будет твоей помощницей.

Ситха смерила девчонку взглядом.

– Как скажете, сахиб.

– И переодень ее.

– Пошли со мной, – Ситха взяла Дивью за руку.

Они, поклонившись, удалились. Даблдек застегнул жилет, поправил манжеты сорочки, вспоминая, как лежали складки сари, подчеркивая тонкую детскую фигурку, на мгновение зажмурился и тряхнул головой.

– Какие-нибудь происшествия, Аджай?

– Нет, сахиб.

Смуглокожий слуга поправил Даблдеку завернувшийся ворот.

– А на севере? Есть какие-то новости?

– Говорят, туда послали два пехотных полка. А еще в Гапхондотти, к западу отсюда, видели паровые машины с пушками.

– Да, похоже, все серьезно.

– И много людей идет из окрестностей Шантипура в Калькутту.

Даблдек в белых легких брюках, в белой сорочке и бежевом жилете пересек прихожую, полную цветочных гирлянд и мебели из сандала, и, хмурясь, вышел на веранду.

Под крышу задувал ветерок, но обманываться не стоило – через полчаса солнце выжмет из него всю прохладу.

– Мне нужна карта, Аджай.

Даблдек присел на скамейку, давая Ситхе возможность застелить стол скатертью.

– Где Дивья? – спросил он индианку.

– Малати подгоняет ей платье.

Морщинистые руки разгладили ткань, одернули, поставили в центр кувшинчик с лимонной водой.

– Хорошо, – кивнул Даблдек. – Я жду ее со своим завтраком.

Он откинулся на резную спинку, наблюдая, как Прабхакар обходит границы поместья, пропадая за рододендронами.

– Вот, сахиб.

Карта развернулась перед Даблдеком. Выпущенная королевским картографическим бюро три года назад, она пестрела давними пометками. Аджай придерживал ее за края, пока палец хозяина плыл по плотной бумаге и находил Калькутту, а затем Бардхаман и Шантипур.

– Ты видишь? – спросил Даблдек.

– Да, сахиб.

– Мы в центре треугольника, – Даблдек постучал ногтем. – Если восставшие двинутся на Калькутту, боюсь, нам придется защищаться.

– Но мы находимся в стороне от дорог.

Даблдек усмехнулся.

– Разве твоим соотечественникам нужны дороги, Аджай?

– Но два бенгальских полка…

– Это всего лишь полторы тысячи человек. И я не думаю, что восставшие, наученные прошлым горьким поражением, будут искать с ними открытого противостояния. Впрочем, об этом мы поговорим после.

Даблдек заметил в дверях Дивью и перебрался за стол.

– Ты свободен, Аджай, – сказал он.

Слуга свернул карту и поспешил к сборщикам чая, готовящимся идти на плантацию. По ступенькам крыльца степенно поднялся Прабхакар, и Даблдек неожиданно ощутил неприязнь к пузатому сикху. Делить время, проводимое с Дивьей, ему не хотелось ни с кем.

– Все в порядке, сахиб, – сказал Прабхакар, застывая в поклоне.

Даблдек кивнул, спиной, затылком ощущая движение девочки. Шаги босых ног, шелест ткани, постукивание камешков украшения.

Дивья возникла справа от него, в светлом платье с белоснежным фартуком, слегка мешковатом, видимо, сколотом по фигуре булавками. Звякнул серебряный поднос. Любуясь девочкой искоса, Даблдек дождался, когда тарелка с овсяной кашей опустится перед ним, и только затем позволил себе повернуть голову.

– Обернись вокруг себя, – сказал он Дивье.

Повинуясь его жесту, девочка неуверенно переступила ногами. Она была удивительно хороша. Тоненькая, грациозная. Жирный мерзавец Прабхакар смотрел во все глаза.

– Тебе сошьют новое платье, – сказал Даблдек, смиряя прилив болезненной, до слабости, нежности к маленькой индианке. – Это тебе велико.

Подрагивающими пальцами он заложил салфетку под горло. Сердце билось о ребра, словно в поисках выхода.

– Я идти? – спросила Дивья.

– Нет, – Даблдек взялся за ложку. – Будешь прислуживать.

Он поздно сообразил, что в овсяной каше не должно быть никаких вкраплений, ни черных, ни серых, ни коричневых. А когда на языке взорвалось огненное ядро и рот распахнуло будто от подожженной внутри газовой горелки, соображать, собственно, было уже поздно.

– О-о-о!

Карри!

Вытаращив слезящиеся глаза, Даблдек распрямился над столом. Дьявол! Где? Где же!? Ага! Схватив кувшинчик с лимонной водой, он в несколько глотков осушил его до половины и упал обратно, казалось, дыша горячими углями.

Прабхакар хищно навис над Дивьей. Пальцы его сомкнулись на узких плечах.

– Погоди, – остановил его Даблдек.

Он допил воду и утер глаза.

Вот тебе и благодарность! За всю его доброту и хорошее отношение. Вся Индия такова! Дикие загорелые обезьяны, а не люди!

Даблдек посмотрел на девочку. Нежность превратилась в ноющую обиду.

– Зачем? – спросил он.

Дивья улыбнулась и промолчала.

– Дашь ей десять плетей, – сказал Даблдек Прабхакару. – Но смотри, не перестарайся.

– Слушаюсь, сахиб, – кивнул сикх.

Он повлек девочку с веранды.

– И Аджаю – пять плетей, – догнал его холодный голос хозяина.

После обеда Даблдек планировал выехать в Калькутту. Хотелось присмотреть склад под лишние объемы чая и прицениться к местному текстилю, который, по слухам, входил в моду в метрополии. Но сбыться этому было не суждено. Аккурат к концу ланча, когда Даблдек, думая о коварной Дивье, цедил чай, в белом дыму на паровом броневике прибыл капитан со взводом королевских стрелков.

Броневик, оставляя ребристые следы, развернулся у ворот. Кузов его ощетинился «энфилдами». Из кабины вылез подтянутый молодой офицер в пробковом шлеме и, с интересом оглядываясь, прошел к особняку.

Даблдек встретил его на крыльце.

– Чем могу быть полезен?

Офицер посмотрел на выросшего за плечом владельца бородатого индийца и, чуть твердея глазами, представился:

– Капитан Френсис Китчнер, сэр. С конфиденциальным делом.

– На броневике?

Капитан позволил себе улыбнуться.

– Всего лишь проверка проходимости. Машина новая, с новым усовершенствованным котлом. По хорошей дороге – десять миль в час!

– Прошу!

Даблдек провел Китчнера в кабинет. Капитан оглядел сандаловую отделку, занавеси и ковры, щелкнул по носу чучело леопарда и расположился на массивном, устроенном у окна диване.

– Смотрю, вы даете много вольности индийцам.

– Разве?

Даблдек занял кресло сбоку от дивана.

– Они шастают у вас по поместью, как тараканы.

– Они на меня работают, сэр.

Капитан посмотрел в окно на застывшего у крыльца Прабхакара.

– Работают. Пока в один день не решат перерезать вам горло, – сказал он, расстегнув верхние пуговицы на красном мундире. – У меня предписание: занять поместье и приготовить из него наблюдательный и оборонительный пункт.

В его руке появился узкий конверт коричневой бумаги.

– Чье предписание? – спросил Даблдек, не торопясь брать конверт.

– Генерала Симмонса, действующего по поручению генерал-губернатора и вице-короля Индии лорда Ричарда Бурка. В случае разрушений вам будет положена компенсация.

– Разрушений? Значит, возможны и разрушения?

– Да, сэр, – кивнул Китчнер.

Даблдек взял конверт и, вскрыв его, пробежал короткий текст глазами. «Дорогой сэр! – значилось там. – В связи с угрозой восстания подразделения Британской армии будут размещены в границах ваших владений. Прошу оказывать им всяческое содействие. Генерал Симмонс».

– Черт-те что! – сказал Даблдек.

Китчнер пожал плечами.

– Мы можем эвакуировать вас в Калькутту.

– Я предпочитаю остаться в своем хозяйстве, – холодно ответил Даблдек.

– Как вам угодно. Но индийцев, как вы понимаете, придется или выселить, или запереть в помещениях. Много ли их у вас?

– В особняке – шесть человек прислуги, и три сикха во главе с Прабхакаром – моя, скажем так, охрана. В доме для работников – до полусотни человек. Но часть из них вечером уходит в свои деревни.

– Как вы понимаете, я не могу позволить им бродить по позициям, – сказал Китчнер, поднимаясь. – Кроме того, среди них могут быть сочувствующие или – того похлеще – родственники восставших. В этой Индии каждый может оказаться чьим-нибудь родственником.

– И где вы намереваетесь поселиться? – спросил Даблдек.

– Здесь, – просто ответил Китчнер.

– В моем кабинете?

– Зачем же? Думаю, у вас найдется для меня комната.

Капитан шагнул к двери.

– Постойте, сэр, – Даблдек снизу вверх посмотрел на Китчнера. – Что вообще происходит?

На мгновение лицо Китчнера утратило твердость и уверенность.

– Не знаю, сэр. Но оба полка, кажется, разбиты. Мне отдан приказ взять под контроль дороги на Калькутту и держать их, сколько возможно. Бегущие индийцы говорят о стаях обезьян и гигантской синей женщине с четырьмя руками…

– Что?

– Я думаю, это какой-нибудь механизм…

– У индийцев? Не смешите меня.

– Да, сэр. Год назад индийский подводный корабль потопил броненосец «Нортамберленд». Двенадцать моряков спаслись.

– Господи!

– Об этом особо не распространяются, сэр. Так что вполне возможно, что это какая-то механическая статуя. Но ничего! У меня под командованием артиллерийская батарея в четыре пятнадцатифунтовых орудия и четыре шестидюймовых гаубицы, а поместье очень удачно расположено на небольшом возвышении.

Весь оставшийся день Даблдек наблюдал, как прибывшие артиллеристы вырубают рододендроны и ставят походные палатки. Солнечный свет струился на цветки и шлемы, блестел на лезвиях лопат и лафетах гаубиц, выступал пятнами и каплями пота. Паровой трактор, одеваясь белыми клубами, ровнял площадки.

Индийцев, кроме прислуги, Аджая и Прабхакара, заперли в доме для работников. В последний момент Даблдек пожалел выглядывающую из дверей Дивью и взял с собой в особняк.

– Ты поняла, почему я наказал тебя? – спросил он девочку.

Дивья улыбнулась.

– Ты поняла? – повторил Даблдек.

– Ты любить… – сказала Дивья.

Даблдек сглотнул, меняясь в лице.

– Нет.

– Ты любить наказывать.

Он рассмеялся. Облегченно. Вымученно. Идиотски.

– Прибавляй «сахиб» в конце каждой фразы. Я не люблю наказывать, я вынужден наказывать. Потому что без наказания нет порядка.

Перевести было некому.

Они встали в двадцати шагах от крыльца, наблюдая, как под командованием Китчнера двое инженеров-воздухоплавателей у каменной стены ограды с помощью водородных газобатарей через клапан надувают воздушный шар. Светлая, схваченная веревками ткань вспучивалась и рвалась в небо. Рядом, будто от нетерпения, подрагивала корзина.

– Когда вы ожидаете восставших? – крикнул Даблдек Китчнеру.

Капитан повернулся, взгляд его зеленоватых глаз сконцентрировался на девочке.

– Сегодня вечером, – сказал он. – Или завтра утром.

– Уже?

– Вы думаете, они медлительны, как черепахи? – Китчнер покинул воздухоплавателей и, обойдя свежую земляную насыпь, оказался рядом с Даблдеком.

Дивья сделала маленький шаг назад.

– Какая славная девочка.

Офицер присел. Даблдеку захотелось ударить его коленом – слишком уж мертвые были у Китчнера глаза.

– Как тебя зовут? – спросил капитан, поймав девочку за оборку платья.

– Она не говорит…

Даблдек не успел сказать: «…по-английски».

– Дивья. Дивья Чаттерджи, – наперекор ему раздался тихий детский голос.

Китчнер улыбнулся Даблдеку.

– Ты очень красивая, – подергал он оборку, снова переключив внимание на девочку. – Ты отсюда? Кажется, я тебя где-то видел.

– Она отсюда, – сказал Даблдек.

– А может из Бардхамана? Я был в Бардхамане две недели назад, когда все началось. Там, в небольшом местечке, в полумиле к западу, есть железная колонна. Говорят, ее оставил Рама перед возвращением на небо, чтобы народ Индии вызвал его в случае большой беды. И эти ушлые индийцы зачем-то приспособили к ней электрический провод и подключили динамо-машину. А сотни две девочек и женщин сидели вокруг колонны и как будто вызывали дьявола. И пока мы не разогнали их, порубив большинство… – Китчнер прищурился. – Так ты из Бардхамана?

Дивья посмотрела на Даблдека. Он чуть качнул головой: молчи, девочка.

– Ну же, – поторопил Китчнер, – ты ведь из Бардха-мана?

– Я…

Даблдек замер.

– Я жить «Радость солнца», – сказала Дивья и просунула сухую ладошку ему в пальцы. – Это мой сахиб.

В доме Даблдек поспешно отпустил руку девочки и вытер влажные пальцы салфеткой.

Все, кто мог, глазели на приготовления военных. Фырканье и лязг паровых машин, гудки, стук поршней вызывали тревожный звон стекол.

Воздушный шар взмыл на двадцатифутовую высоту. Дно привязанной к нему корзины покачивалось в нескольких дюймах над землей. Однако два якоря и тиковое бревно не давали шару окончательно презреть тяготение Земли. Рядом была вкопана громоздкая катушка с канатом. Газобатареи стояли под тентом.

Гаубицы, задрав короткие рыльца, смотрели в выцветшее небо. Возле них возились расчеты, то подсыпая землю, то подворачивая колеса и лафет. Поодаль, в углублениях, покоились саржевые мешки с порохом, прицеп с запасом гранат и ядер стоял у стены на месте площадки, которую когда-то Даблдек намеревался сделать крикетной.

Пушки обустраивали за границей поместья, на склонах. Оттуда тоже взвивались клубы пара и раздавался машинный грохот.

От мелькания красных мундиров рябило в глазах.

В другое время Даблдек испытал бы гордость за соотечественников, которые слаженной работой и деловой армейской суетой, британским порядком подтверждали свое превосходство над индийцами да и, пожалуй, над всеми остальными народами. Но в голове его прокручивались цифры убытка и часы, необходимые для будущего возвращения поместью привычного, демилитаризованного вида.

Всюду были посты. Паровую коляску Даблдека приспособили для расчистки зарослей, мешающих артиллеристам.

Ближе к вечеру с ужасающим свистом в поместье въехала повозка, со всех сторон обшитая броневыми листами и с пушкой за коротким щитом.

Солнце, умирая, плеснуло на небеса кровью, и этот закат, торжественно-мрачный, полный кипения огня, поселил в сердце Даблдека тревогу.

Он вдруг решил срочно покинуть «Радость солнца».

– Я уезжаю, – сказал он Прабхакару, собирая саквояж. – Позови Аджая и Дивью.

– Слушаюсь, сахиб.

Сикх исчез, а Даблдек занялся бумагами, отделяя нужные от ненужных, словно агнцев от козлищ. Купчая, расписки Стенфорда и Маклоя, отчеты по чаю, банковские документы и векселя, письма от отца и братьев, бухгалтерская книга, счета от «Парберри и компании», благодарность от городской администрации, выписки из книг грузового учета. В процессе сортировки он не сразу заметил, что и Дивья, и Аджай какое-то время уже находятся в кабинете.

– Так, – сказал Даблдек, покашляв, – думаю, в поместье скоро будет жарко. В смысле, будут стрелять…

Он смотрел только на девочку, руками уминая в нутро саквояжа нужные листы.

– Вы поедете со мной.

– Да, сахиб, – склонил голову Аджай.

Дивья промолчала.

– Дивья, – Даблдек щелкнул застежкой, – ты поняла? Мы едем в Калькутту.

Девочка улыбнулась.

– Она придти и туда, – сказала она.

– Кто?

Аджай сквозь зубы произнес что-то на хинди. Дивья плюнула в его сторону.

– Кали, – сказала она. – Вы все умереть.

Аджай бухнулся на колени.

– Не слушайте ее, сахиб!

Даблдек прищурился.

– И я умереть?

– Англичане умереть, – кивнула Дивья. – Мы вызвать Кали.

Она рассмеялась громко, вызывающе. Даблдек ударил ее по щеке. Обиженно стукнули камешки украшения.

– Ты должна добавлять «сахиб»! – крикнул Даблдек. – Поняла? Я – твое будущее! Господин, хозяин, жизнь, наконец!

– Умереть! – прошипела Дивья.

Что-то в сердце Даблдека сломалось.

– Прабхакар! – позвал он и, когда сикх появился на пороге, еле сдерживаясь, сказал: – Свяжи ее. Она поедет со мной в Калькутту. Как рабыня.

– Нет, – сказал Китчнер, – никто никуда не поедет. Поздно.

Было темно. У палаток жгли костры. Поблескивал, ловя отсветы, металл гаубиц. Мрачный багрянец не сходил с неба. Даблдеку подумалось, что это не что иное, как предвестие конца света. Глупые мысли.

– Почему? – спросил он.

Китчнер посмотрел на него как на слабоумного.

– Вы разве не слышите?

– Чего не слышу? – удивился Даблдек, прижимая к груди саквояж.

Он замер.

Легкая щекотка возникла в районе пяток – оказывается, земля мелко подрагивала и гудела. А затем до слуха Даблдека сквозь привычные звуки индийской ночи донеслось отдаленное ворчание, перебиваемое ленивыми стукотками. Несколько напряженных мгновений, и он сообразил – стрельба. Пушечная и ружейная.

Господь всемогущий!

– Слышите? Так что никто и никуда, – повторил Китчнер. – Я до последнего не хочу выдавать позиции.

– Это где уже?

– Это впереди. И, возможно, сзади.

– Но ведь ночь!

– Я не знаю! – заорал Китчнер. – Идите в дом, сэр.

– А вот эта женщина, механическая…

– Заткнитесь, сэр.

– Но погодите… как же… вы должны…

Капитан развернулся и, игнорируя возгласы Даблдека, пропал во тьме.

Ночью никто не спал.

Земля содрогалась все сильнее. Фитили свечей дергались, гоняя тени по углам и потолку комнаты. Даблдек кутался в плед на кожаном диване и то соскальзывал в дрему, полную неясных видений и прозрачных нитей, то выныривал из нее, с трудом соображая, где он и что с ним. В саквояже, поверх бумаг, лежал револьвер. Аджай стоял у окна, подсвеченного отблесками костров и, кажется, за всю ночь ни разу не пошевелился. Связанная Дивья хихикала на кушетке и что-то шептала. После ее слов все больше мрачнел Прабхакар.

– Что она говорит? – вскинулся Даблдек после очередной фразы на хинди. – Скажите мне. Мне нужно знать!

– Она сумасшедшая, сахиб, – буркнул сикх.

– Аджай, скажи.

Молодой слуга обхватил себя за плечи.

– Она говорит о Кали, сахиб. О том, что чувствует ее, чувствует ее гнев, что меч ее еще недостаточно обагрен кровью иноземцев.

– Кали – это прошлое, – проговорил Даблдек. – Даже если из нее сделали механизм.

– Это не механизм, сахиб.

– А что? Статуя? Восставшие тащат статую богини за собой? Они настоящие безумцы! Вот уж не ожидал такого слепого поклонения!

Даблдек расхохотался.

– Это не статуя, – тихо сказал Аджай.

– Как не статуя?

Даблдек умолк. Даже под пледом ему вдруг сделалось холодно. Если не статуя, закрутилось в его голове, то что? Неужели они подразумевают нечто…

– Умереть, – произнесла Дивья. – Все умереть.

– Заткните ее кто-нибудь! – крикнул Даблдек истерично. – У нее – поганый язык!

– Нет, сахиб, – печально качнул тюрбаном Прабхакар, – нельзя заткнуть голос шакти Шивы, как нельзя перекрыть Ганг.

– Идти. Она идти, – засмеялась Дивья.

– Я сейчас застрелю ее! – Даблдек задергал застежку саквояжа.

Снаружи внезапно вспыхнула стрельба, звонко лопнуло одно из стекол, вскрикнув, упал на пол Аджай. Головнями разлетелся один из костров, брызнули искры, какие-то подвижные, вертлявые тени, покрутившись, перепрыгнули через стену, ограждающую поместье, и пропали в ночной тьме. Даблдеку почему-то привиделся у одной из теней длинный, заворачивающийся колечком хвост.

Прабхакар, потянув саблю из ножен, выбежал из комнаты.

– Куда? – запоздало крикнул Даблдек.

– Хануман, сахиб, Хануман!

– Какой Хануман?

Но Прадхакар его уже не слышал.

Даблдек беспомощно огляделся. Постанывая, ворочался Аджай.

– Какой Хануман? – спросил его Даблдек.

– Бог-обезьяна, сын ветра.

– Откуда? Это что? Разве это возможно?

– Это Индия.

– К дьяволу! – воскликнул Даблдек, поднимаясь. – Ничего этого нет! Ничего! Я не верю! Какая-то бессмыслица! Хануман! Кали истребляет англичан!

В дверях он столкнулся с Китчнером.

– Вы живы?

– Жив, как видите.

Лицо капитана было в крови, клок волос у виска выдран, один глаз закрылся, и вообще зрелище он представлял из себя жуткое.

– Все плохо? – спросил Даблдек.

Китчнер оскалился.

– Пропали два инженера и еще семь человек. И четыре трупа. Связи с орудиями на склонах нет. Какие-то твари… – он поморщился, прижав ладонь к голове. – Даблдек, вы мне нужны.

– Зачем?

– Подниметесь на шаре.

– Я?

– Не бойтесь, не высоко. Я размотаю канат, чтобы вы поднялись чуть выше особняка. Мне нужен хоть какой-то корректировщик огня. Правее, левее, недолет, перелет.

– Говорят, это Кали…

– Мне без разницы, кто это, – решительно сказал Китчнер. – Даже если там, в Бардхамане, у них получилось с помощью какой-то дьявольщины оживить свои поделки. Пока есть порох и ядра, сэр, мне, честно говоря, наплевать.

Даблдек оглянулся в комнату.

– Аджай, присмотри за Дивьей. Ты понял?

Затем он внушил себе, что услышал в ответ: «Да, сахиб».

Она была около сорока футов ростом.

Кали. Богиня с голубой кожей. Как если бы особняк Даблдека имел не два, а четыре этажа. Худая, четырехрукая, она медленно брела через джунгли, изредка взмахивая кривым мечом. Солнце обливало ее липким рассветным багрянцем, заставляя кожу искриться, будто рыбью чешую.

Даблдек подумал, что она не похожа на механизм. Но другой версии он боялся. В дыхании ветра ему чудился смех Дивьи.

Воздушный шар висел прямо над особняком – его слегка снесло с первоначального места. Дно корзины опасно продавливалось, и Даблдек так и видел, как проваливается вниз в треске сплетенных волокон.

– Что там? – крикнул Китчнер.

Сверху он казался маленьким и беспокойным.

– Идет! – напрягая горло, ответил Даблдек и приставил к глазам бинокль.

– Расстояние?

– Я думаю, около двух тысяч ярдов.

– Направление?

– Градусов на пятнадцать влево от особняка.

Обернувшись, Даблдек увидел, как по команде Китчнера артиллеристы подвернули гаубицы, расположенные в небольших углублениях. Наводчики приникли к измерительным трубкам. Слаженная работа расчетов пробудила в нем слабую надежду.

Он снова поймал Кали в окуляры бинокля.

Движения богини были замедленно-плавны. Она покачивалась. Направо-налево. Взмах меча срезал кроны. Рядом с ней, на открытых участках, муравьями копошились индийцы. Или это были обезьяны? Зеленовато-коричневые джунгли рассыпались, раздавались в стороны. Стаи птиц описывали большие круги в небе.

– Не механическая, нет, – прошептал Даблдек.

Он видел чудовище, древнее, уродливое, безжалостное, лишь в силу дремучести и страха выбранное индийцами предметом поклонения. Еще есть Шива, Вишну, кажется, Яма. Хануман! Конечно, он забыл Ханумана. Всех ли их вызвали? Все ли они восстали? Или каждому нужна железная оболочка?

Залп гаубиц Даблдека оглушил.

Смертоносный металл пробуравил пространство. Шар дернулся, корзина подскочила, саквояж, зачем-то прихваченный, шлепнулся с лавки на дно.

Несколько мгновений Даблдек раскрывал и закрывал рот, затем сообразил, что надо же посмотреть, куда попали снаряды. Он поймал бинокль за ремень.

Два снаряда легли правее Кали, один недолетел, взметнув вверх фонтанчик ветвей и листьев. Четвертый канул безвестно.

Нет, подумал Даблдек, это все не правильно. Я вижу мираж, игру воздуха и солнца. Будущее за нами. Правь, Британия! Подлые индийцы!

Мысли его смешались.

Он обнаружил вдруг, что дрожит. Весь, от кончика носа до пяток. Такой страх он испытывал всего раз, в детстве, когда, нырнув в пруд, увидел утопленника в мутноватой илистой воде. Глаза мертвеца были открыты и белёсы, а скрюченные пальцы, казалось, тянулись к Даблдеку, чтобы утащить его на глубину.

Жалко, что он не умер тогда. Ах, как жалко!

Даблдек зажмурился и сполз на дно корзины. С земли донеслось какое-то звяканье, хрипы, звериное уханье. Грянул одинокий выстрел.

Даблдек начал было молиться, но скоро понял, что слова его напрасны.

Кали приближалась. Она вырастала, высилась в древесном треске и рокоте собственного дыхания. Шаги ее порождали утробный гул.

Даже с закрытыми глазами Даблдек видел ее гневное лицо и синие груди с коричневыми сосками. Ближе, ближе.

«Как же так? – думалось ему. – Как же они не понимают собственной глупости? Вместо того, чтобы держаться прогресса, они оживляют собственное кошмарное прошлое! Воистину, мы мало их наказывали. Воистину, британец должен быть злее и беспощаднее, поскольку ему с высоты его цивилизационного ро…»

– Сахиб, – раздался детский голос.

Даблдек вздрогнул.

В одну их щелей корзины он разглядел лежащего на земле Китчнера с мертвым, запрокинутым лицом, а в другую – фигурку в зеленом сари.

– Дивья! – он перегнулся через борт, рискуя выпасть. – Дивья, спаси меня! Я же был хорошим хозяином!

Звонкий смех был ему ответом.

Девочка пробежала мимо мертвых британских солдат по запятнанному кровью песку к катушке с канатом.

– Жить? Умереть? – крикнула она.

– Жить!

– Тогда не возвращаться!

В ее руке золотой рыбкой сверкнул нож.

Канат был толстый, но Дивье хватило нескольких мгновений, чтобы его перепилить. Воздушный шар, получивший свободу, рванул вместе с Даблдеком вверх.

Вознесшееся над особняком грубо склепанное, железное лицо Кали, мелькнув, утянулось вниз, сжалась в точку Дивья, в кривые черточки превратились трупы, поместье, уменьшаясь в размерах, быстро заплыло сплошным зелено-коричневым растительным ковром, и у Даблдека осталось только солнце.

Скоро шар отнесло к океану, и слабый хлопок револьверного выстрела потерялся среди стремящихся к индийским берегам волн.

Вера Камша

Треугольник ненависти[6]

– В нескольких милях отсюда живет старый негр. Хочу с ним потолковать. То, с чем мы столкнулись, выходит за пределы понимания белого человека. Черные в таких делах разбираются лучше.

Роберт Говард, «Голуби ада»

И умер Петро.

Н. В. Гоголь, «Страшная месть»

Дверь кофейни распахнулась, и Адам Шиманский, за глаза чаще именуемый Хлюпом, возрадовался. Гость – отличный повод не закрывать заведения, а значит, не подниматься в квартиру, где с самого утра распоряжается теща. Хлюп всегда любил праздники, а сочельник с запеченным карпом и подавно, но пани Янина портила все, к чему прикасалась, а прикасалась она ко всему. Пока был жив тесть, бедствие переносилось сравнительно легко, но весной случилось непоправимое, и чертова перечница принялась портить жизнь дочерям и зятьям. Рождество – праздник семейней не бывает, в это время по кофейням не сидят, а, значит, закрыть их до срока не в убыток, но Адам тянул и дотянулся.

Посетитель сбросил пальто, тускло блеснули чужие эполеты, однако Шиманский узнал бы гостя пана Бурульбашева и без них. Данилув – город немаленький, но худой, высокий подполковник был фигурой примечательной, и городские газеты не обошли его появление своим вниманием. Начитанный Хлюп помнил, что проведший всю жизнь на востоке русский состоятелен, холост и не переносит кофе по-венски.

Журналисты любят приврать и приукрасить, но на сей раз они написали истинную правду. Подполковник, его звали Сергей Юрьевич Волчихин, в самом деле любил крепкий кофе. Еще он любил жару, непривычные славянскому уху наречия и черные глаза, а вот угодливости и слякоти не терпел. Увы, в славном городе Даниэльберге, бывшем польском Данилуве и еще более бывшем червонорусском Данилове сырости и угодливости хватало. Электрический трамвай, телефоны и прочие выдумки сего никоим образом не искупали, но здесь была Ривка и здесь было дело. Единственное, подошедшее изрядно поистрепавшему здоровье подполковнику.

Девятнадцать лет из своих сорока четырех Сергей Юрьевич отдал диким азиатским краям. Счастье Серги-бея составлял риск, причем отнюдь не всякий. Сын небогатого тамбовского помещика, заядлого охотника и отъявленного задиры не находил удовольствия в драке ради драки, а к бретерам относился с презрением. Впрочем, задирать «тамбовского волка» желающих не находилось даже в провинциальном юнкерском училище. Товарищи балагурили и радовались жизни, Волчихин учился.

Проявляя недюжинные способности к экзотическим языкам, он по собственной инициативе выучил с дюжину, включая узбекский, и смог добиться назначения в отряд генерала Черняева. Неоднократно проникал во вражеский тыл в качестве лазутчика, поначалу вместе с опытными старшими товарищами, затем сам. Участвовал во взятии Ташкента и разгроме бухарской армии в Ирджарской битве, был дважды ранен и награжден двумя офицерскими георгиевскими крестами. В дальнейшем участвовал в походе против Хивинского ханства и, сумев проникнуть в Хиву, способствовал взятию города 29 мая 1873 года, за что был награжден уже Святой Анной и произведен в штабс-капитаны. После чего прогремел на весь Туркестан, набив морду старшему по званию, пытавшемуся влезть в гарем дружественного бека.

Военный суд Волчихина полностью оправдал – сказалось заступничество командующего Туркестанским военным округом, но побитый оказался злопамятным и к тому же имел влиятельную родню. От предложенной по всем правилам дуэли прохвост уклонился, но пакостить начал. Черняев, узнав об этом, предложил толковому офицеру уйти в длительный отпуск «для поправки здоровья» и отправиться на Балканы. Разумеется, Волчихин согласился. Во время разгрома сербской армии под Джунисом попал в плен, но успешно бежал, убив турецкого солдата и переодевшись в его форму. Когда в войну вступила Россия, успевший заговорить по-сербски и болгарски Сергей Юрьевич присоединился к Рущукскому отряду цесаревича Александра и под Еленой, когда пять тысяч русских были атакованы двадцатью пятью тысячами турок, умудрился обратить на себя внимание будущего императора.

Майорский чин, Святая Анна уже третьей степени и золотое оружие не заставили ждать, но главным для Волчихина стало возвращение в любимый Туркестан. Недоброжелатели дружно поджали хвосты, зато появились серьезные люди из Петербурга. Встречи с ними дурно сказались на волчихинском здоровье, которое следовало немедля поправить.

Майор лечился, поставляя оружие афганцам во время англо-афганской войны, после чего участвовал во взятии Геок-Тепе, причем сумел отговорить несколько влиятельных кланов от выступления на стороне защищающих крепость текинцев. К Аннам прибавился Владимир, после чего здоровье Сергея Юрьевича вновь пошатнулось. Лечиться пришлось испытанным способом, чем майор, а затем подполковник и занимался, пока очередная пуля и малярия не превратили черняевскую выдумку в правду.

Белые пески, синие горы, смуглые бородачи, горбоносые тонконогие кони – все это стало прошлым. Остались ордена, высочайшее расположение и некоторое количество лет, которые следовало к чему-либо приспособить. Перебраться в столицу, объехать вокруг земного шара, выучить еще с дюжину языков, написать роман, жениться, наконец…

Восторженные девицы и дамы не обошли бы благосклонностью героя многих войн и походов, а солидные отцы были бы не прочь увидеть зятем военного, угодного самому государю. Увы, Сергей Юрьевич не стремился ни к розовому семейному счастью, ни к государственной карьере, ни к большим деньгам. Спасение явилось в лице генерала Потрусова, что, еще будучи в полковничьем чине, раз за разом доводил вернувшегося с Балкан майора до всяческих «хворей».

За время разлуки серьезный человек лишился даже той чахлой растительности, что прежде украшала его череп, но в остальном почти не изменился. Разве что вырос в чинах, о коих тотчас попросил забыть.

– Общая младость стирает морщины с лиц и звезды с эполет… О делах твоих наслышан, что надумал?

– Я не думаю, – негромко откликнулся подполковник, – я надеюсь. На вас.

– Мы на тебя тоже надеемся, хотя дело для тебя, ежели согласишься, новым будет. Ты Балканы средь песков не забыл? Антона Бурульбашева помнишь?

– Помню.

– И он тебя помнит. Не любопытно, с чего их сиятельство встречи ищут, да не напрямую, а с вывертом?

– Любопытно. Как меня выверт сей от министерства с академией избавит.

– Так и мне любопытно. Дело у Бурульбашева, если оно в самом деле есть, странное, что-то он сам расскажет, что-то прочитаешь, а начало – с меня. Антон Данилович о том знает, с того и запаздывает. Семейное белье приличные люди перетряхивать не любят, а без этого толку не добьешься.

Бурульбашевых графами за немалые заслуги матушка Екатерина сделала, и не прогадала. Толковые люди были, захочешь, почитаешь про них. Антоша тоже молодец, а вот брат его старший по младости отличился.

Дурь его, впрочем, была самого безобидного толка. Карбонариев Федор Данилович не одобрял, но полагал своим долгом искупить хотя бы часть страданий, что принесла знать народу. Особое впечатление на юный ум произвела малороссийская поэма о девице, соблазненной и брошенной молодым офицером. Ничего нового в сравнении с «Эдой» Баратынского или пушкинскою «Русалкою» сей опус не являл, однако наследник Бурульбашевых вознамерился связать свою судьбу с обесчещенной девицей низкого звания и обязательно из Малороссии. Семейство не отнеслось к сему серьезно и ошиблось – Федор за свои слова отвечал. Невесту он подбирал придирчиво: мещанки и тем более дворянки, какие бы несчастья на них ни валились, безжалостно отвергались. Наконец, в Полтавской губернии ему сказали о юной поселянке, пытавшейся утопиться в мельничном омуте. Несчастную откачали, а мельник оказался настолько добр или же настолько виновен, что взял ее в дом. Спустя полгода грешница, кою, словно по заказу, звали Катерина, благополучно разрешилась от бремени ребенком мужеска полу, окрещенным Петром. Молодая мать осталась на мельнице, где ее и нашел Бурульбашев.

Скандал вышел отменнейший, однако таинство брака свято. Старый граф, смирившись, истребовал из армии младшего сына, коему отныне предстояло служить отечеству на партикулярном поприще, но за двоих. Молодые же оказались в весьма щекотливом положении: Катерина не только встретила бы холодный прием, она просто не могла войти в общество по причине полнейшей неграмотности и неумения себя вести. Федор это понимал и не стал подвергать семейство подобному испытанию. Он увез жену с пасынком, заботу о котором взял на себя, за границу. Супруги объехали всю Европу и наконец осели в Галиции.

«Похоже, теперь будет Австро-Венгрия, – промелькнуло в мыслях внимательно слушавшего подполковника. – Не бог весть что, но хотя бы не Генеральный штаб».

– Брак на удивление оказался удачным. – Генерал неожиданно и весело улыбнулся. – Не знаю, слышал ли ты в своих пустынях о юродивых, пытавшихся, по их собственному выражению, идти в народ, но вылетали данные господа из оного, как пробка из дурно охлажденного шампанского. Графиня Катерина, однако, явила мужу тот народ, коего он искал. Она позволяла себя учить и училась, не забывая, кем родилась, и не пытаясь стать светской дамой. Супругам вдвоем не было скучно, а ведь скука и привычка гасят самое яркое пламя. Имело место и взаимное влечение, брак дал обильные плоды, причем, проживай Бурульбашевы в Петербурге или же Малороссии, они вряд ли бы вырастил своих детей столь верноподданными.

– С ними что-то случилось?

– Угадал. Год назад погиб старший сын вместе с сестрою. Графиня после этого напрочь отказалась видеть своего первенца. Более того, мать настояла на том, чтобы сын не получил никакой выгоды от смерти других членов семейства. Бурульбашев, однако, выделил Петру хорошее содержание, кое должно уреза́ться с каждой смертию в семействе и вовсе прекратиться со смертию самого Федора Даниловича. Желаешь что-то спросить?

– Позднее.

– Хозяин – барин… Если старшая ветвь Бурульбашевых увянет, наследство перейдет к Антону Даниловичу, чье состояние сейчас значительнее братнего, а положение, кое он занимает, и отношение к нем государя исключают саму мысль о чечевичной похлебке. Младшие сыновья Федора не вошли в приличествующий убийцам из корысти возраст, кроме того, несчастие произошло в их отсутствие. Если б не два обстоятельства, я бы счел поведение графини следствием помешательства.

Потрусов замолчал, вперив пристальный взгляд свой в собеседника. Он ждал и дождался.

– Первою из причин, – начал Волчихин, – является интерес, коий к сему делу не может не проявлять Вена. Разговор же наш предполагает, что я гожусь для разрешения сего дела, хоть и не знаю местных наречий, а по-немецки изъясняюсь не лучшим образом.

– В Галиции, если ты там задержишься, твое собрание языков прирастет самое малое польским, но в главном ты прав. Трагедию в семье Бурульбашевых местные власти без внимания не оставили. Наша же сторона итогами расследования не удовлетворена. Антон Данилович желает направить к брату надежного человека, который сможет охранить его жизнь. Твой приезд будет выглядеть совершенно естественно. Мало того, ты получишь возможность не только ознакомиться с выводами местных чиновников, но и провести собственное расследование. Возможно, ты женишься или же случится нечто иное, что заставит тебя под тем или иным предлогом остаться в Австро-Венгрии на длительный срок.

– Я бы предпочел если уж не Туркестан, то колонии. Английские. Не все им к туркестанским границам подползать… С туземцами я через пару месяцев объясняться смогу, так почему бы мне не поправить здоровье, к примеру, на Цейлоне?

– Римские колонии частенько возникали вдали как от моря, так и от самого Рима. В Галиции ты будешь не столь уж далеко от столицы Римской Дакии.

– Со времен Рима мир изрядно вырос.

– Эти места так и остаются захолустьем[7], хоть из Вены смотри, хоть из Петербурга… В них только и смысла, что плохо лежат. Между нами лежат и, черт ее бей, Европой, а государь не исключает в не столь отдаленном будущем войны, в которой против нас вновь объединятся двунадесять языков.

* * *

Кофе Хлюп варил с особым тщанием, и получилось отменно. Подполковник оценил и сорт, и крепость, а пан Адам оценил польский гостя, получил заказ на вторую порцию и ушел. Кофе в самом деле удался, но особый вкус напитку придавало то, что был он в жизни подполковника, скорее всего, последним. Вот на пару папирос Сергей Юрьевич рассчитывать еще мог. Волчихин пил медленно, смакуя каждый глоток. В своем выборе, как и в своих выводах, он не сомневался, хотя в Петербурге предпочли бы живого полковника уничтоженному упырю. Если это, конечно, упырь.

Серый день неотвратимо кончался, приближая прогулку, поединок, бросок на вокзал, где уже дожидаются вещи и куда подъедет сообщник. Тадик, пан Тадеуш, русского царя ненавидел почти так же, как императора, но речь шла о нечисти, сожравшей тадикового дядю. Хуже, чем сожравшей.

– Надеюсь, пан поймет. Я скоро закрываю.

– Хорошо.

– Пусть пан не торопится, я сказал заранее. Кофе не терпит спешки.

– Несомненно.

Стучит дождь, и часы в углу тоже стучат. Хозяин уселся и развернул газету… То-то было бы шуму, напечатай она, что случилось с Петром Хыжамлынским. Что в самом деле с ним случилось?

Сперва все казалось простым, да оно и было простым – зависть сложной не бывает, проще ее разве что голод. Проще и чище: голодный может остаться человеком, завистник вряд ли, Сергей Юрьевич, по крайней мере, таких не встречал. Петруша, как называл приемыша Бурульбашев, исключением не стал. Учили и кормили его не хуже, чем единоутробных братьев, а спросу было даже меньше, только корм оказался не в коня: с науками Хыжамлынский не сдружился, ростом и лицом тоже не вышел. Мать его и на склоне лет оставалась удивительной красавицей, а Петруша напоминал блеклого суслика. И держался он, как суслик, тихо, только не хотел числиться крестьянином, а так и не растерявший идеалов Бурульбашев не считал верным отсекать Петра от живительных народных корней. Молодой человек без спроса съездил в Петербург представиться родне и получить протекцию. Не преуспел – Антон Данилович подобных тихонь не терпел, серьезные люди Хыжамлинским тоже не прельстились. Петруша вернулся в Галицию, попытался жениться, получил два отказа: от красавицы и от богачки, предложил себя уже Вене, оскорбился на ничтожность вознаграждения и отравил брата с сестрой. Убийство доказано не было, и отравитель, войдя во вкус, отомстил отвергшей его красивой паненке. Улик и на сей раз не осталось, но Катерина Бурульбашева обвиняла сына открыто. Резун-Кробатковский, узнав об этом, решил выяснить правду, как выясняли ее во времена Речи Посполитой. Застигнутый врасплох тремя решительными шляхтичами, мерзавец попытался отравиться; яд не подействовал, зато наконец взялись за дело власти. Хыжамлинского, чтоб чего не вышло, взяли под стражу, но до суда он не дожил. Смерть списали на сердечную болезнь, умершего тихо похоронили, а через неделю Катерина захотела, чтоб могилу вскрыли. На Балканах, заподозри кто упыря, все бы решилось мгновенно, но в просвещенной империи пошла бумажная канитель, прерванная смертью одного из мстителей. Очень странной смертью.

Похороны выпали на день приезда Волчихина. Бурульбашевы гостю обрадовались не слишком, но приняли, как положено. Вечером к гостю пришла графиня.

– Вас, добродию, послал мне Господь, – сказала женщина. – Если вы не поверите, не поверит никто, но убивает Петрусь. Я всегда его боялась, всегда!

– Почему, Катерина Афанасьевна?

– Просто Катерина… Не живой он, хоть и крещен, и солнца не боится. Тому и бледный такой… Не в меня, не отца своего.

– А кто был его отец? Мельник?

– Як бы! Сын головы нашего. Красивый хлопец был, в старости как пан Резун, мабуть, стал. Любила я его, только заказали ему с голотой знаться. Да я и не ждала другого… А как заслал мой милый сватов к другой, пошла к дурному омуту, про дытыну не подумавши. Сама жива осталась, а Петро умер, а заместо него кто-то другой стал. Кто – не знаю, при мельнице всякое кормилось… Видела я их, страшные такие, мерзли, тепла просили. Пане Сергию, вы ж от деверя приехали, вас послушают. Пусть Петра с кладовища освещенного уберут. Филипп Данилович не верит мне, так хоть вы поверьте.

Вскрытия могилы Волчихин добился, там было пусто. Подполковник обживался в Данилуве, по своему обыкновению канув в новый язык и не забывая приглядывать за двумя выжившими мстителями. Тогда он и обратил внимание на молодого человека с внешностью суслика. Таких редко замечают и еще реже помнят, но Волчихин запомнил, и графиня подтвердила, а дальше все понеслось, как с горы…

Спешный отъезд Бурульбашевых в кругосветное путешествие, смерть второго мстителя, разговор с Кробатковским, где тот явил себя редким храбрецом и редчайшим болваном, и поиски, поиски, поиски… След отыскался, но лишь потому, что, совершенствуясь в польском, Сергей Юрьевич вслушивался во все разговоры. Вот и разобрал сетования расклейщика афиш на «поганую рожу», что «опять заявилась с заморской чертовщиной». Отыскать проныру, колесившего по Европе с лекциями о всяческой потусторонней ерунде, было проще простого. Магистр оккультных наук, великий жрец Анубиса и потомок Клеопатры квартировал в лучшем отеле, однако принять визитера не мог, ибо был пьян в стельку. Зато сообщивший об этом ассистент магистра, молодой негр со смышлеными глазами, оказался истинным кладезем информации. Когда понял, что неприятности будут не из-за длинного языка, а из-за короткого.

– Я не узна́ю джентльмена, который желал овладеть вуду, – негр ослепительно улыбнулся, – но он был готов хорошо заплатить, а мистер Сальтаформаджо всегда нуждается в деньгах. Мистер Сальтаформаджо, если нужно, представляет меня гаитянином и внуком великого черного жреца. Я диктовал, а джентльмен записывал, вот и все.

– Что именно вы диктовали?

– К моему сожалению, я не запомнил. Мистер Сальтаформаджо сказал, что нужно не меньше двадцати страниц, мне пришлось импровизировать.

– Вы в самом деле с Гаити и знакомы с вуду?

– Что вы, сэр! Я родился в Канаде и намерен изучить медицину, но это очень дорого. Мистер Сальтаформаджо предложил мне хороший заработок, я согласился, но я – убежденный материалист. Меня удивляет, что в просвещенных государствах столь популярны дикарские верования. Это оскорбительно для человечества.

– И все же постарайтесь вспомнить, что вы насочиняли.

– Боюсь, сэр, это невозможно. Обычные глупости, что-то из бульварных статей, что-то из лекций хозяина, что-то из мифологии и мистических романов. Джентльмен, о котором вы рассказываете, что-то сделал?

– Он отравился.

– Это невозможно, сэр. Я придерживаюсь принципа «не навреди», ингредиенты, которые я включаю в рецепт черного зелья, совершенно безвредны, хоть и несколько экстравагантны…

– Пан, мне очень жаль.

– Не стоит жалеть, особенно в Сочельник. Прощайте.

– Вам не понравился мой кофе?

– Понравился, и очень.

– Тогда до свидания, пан подполковник. Для вас я заварю новый сорт.

– Спасибо. Счастливо встретить…

Темнеющие улицы, сырость, а окна светятся радостью. Снега бы сюда, а не снега, так белых песков и солнца. Было у него и такое Рождество, чего у него только не было. Напоследок даже любовь приключилась. Ривка… Кудри дыбом, ястребиный носик, и характер впору фельдмаршалу. Случайная встреча, перевернутое на старости лет сердце, твердое решение обходить десятой дорогой и звонок на квартиру Бурульбашевых.

– Пан Сергей, вас.

– Слушаю.

– Пан Волчихин, это Ривка Шевич. Мой отец лечит пани Бурульбашеву, он хороший врач. Лучший в городе. Вы перестали бывать в парке, вы больны?

Он болен и будет болеть, пока жив, болеть счастьем, но это не повод дать волю упырю, да еще такому! И ведь как сошлось… Убитый в утробе ребенок, дурное место, мельник со своими «приятелями», жаждущий справедливости знатный осел, изобретательный итальянец, нахватавшийся с бору по сосенке всякой чертовщины негр, панская дурь и подлость, в которой не виноват никто, кроме подлеца. Вот оно, черное зелье, и ни в каких-нибудь вест-индских болотах, а на задворках пары империй. Ну что б пану Амброзию послушаться и уехать, так ведь нет! Полоснул нежить саблей, закончив сросшееся из совпадений колдовство. Спасибо, хоть Тадик сообразил, что дядю подменили. Он много чего сообразил и взялся помочь.

– Я все проверял, пан Сергий. Эта тварь помнит, как дядька Амброзий, а вот про себя знает только то, что уже делала. Убивать и издеваться она будет, но смерти боится точно. Дядька не боялся, а теперь трусом стал. Я вроде как случайно курок спустил, видали б вы, как он дернулся!

– Отлично. Память пана Амброзия заставит его бросить русскому наглецу вызов, а желание поглумиться – подобрать место потише. Я его убью, но тварью становятся постепенно. Если заранее заказать билеты, когда начнется по-настоящему, мы будем посредине океана. Я успею застрелиться, заперев тварь в трупе, ведь убийцей буду тоже я. Ты отправишь то, что вышло из гнилой воды, в воду соленую, а когда вернешься, отошлешь мои письма.

Письма… Рапорт Потрусову Сергей Юрьевич написал сразу, но объяснить Ривке не получалось хоть убей, а врать Волчихин не собирался. И не соврал. Ни единым словом.

– Ривка, – может, некоторым женщинам и нужно врать, но только не этой! – Все к лучшему. Ты не станешь мерзнуть, тебя никто не назовет жидовкой, я никого за это не убью, моим друзьям не придется, вытаскивая меня, нарушать закон. И потом придет конец этому упырю.

– Когда? Когда ты хочешь… То есть…

– У нас осталась неделя, но соблазнять тебя я не стану. Не мечтай.

– Тогда что мы будем делать?

– То же, что и сейчас, – гулять и болтать. А если мне станет невмоготу, я всегда смогу зайти в заведение пани Розы. Или какой-нибудь другой пани.

– Нет.

– Да. Ривка. Я хочу спокойно и с чистой совестью застрелиться, а ты мне будешь мешать.

– Не буду. Но я скажу дяде, это такой человек, такой…

– Мудрый, как сам Соломон.

– Ну да… Но как пан догадался?

– Есть такая повесть. Господина Гоголя сочинение, но читать тебе ее не нужно.

Они гуляли. Каждый день гуляли и ни разу не вернулись к тому, что случится в Сочельник, а город радовался и ждал праздника. Дождался.

* * *

Виденский проезд встретил их тишиной и молитвенно сложенными руками. Лесом молитвенно сложенных рук. Чужие святые, ангелы и ангелочки выстроились вдоль ведущей к старому костелу аллеи, придавая ей кладбищенский вид. «Все бренно, – напоминали они, – а значит, годом раньше, годом позже, все едино… Главное, покаяться и принять свою судьбу с кротостью и благодарностью… Покаешься – будешь спасен для жизни вечной, а здесь все бренно, бренно, бренно… И вообще мжичка[8]!»

– Тоже мне, Рождество, – буркнул Волчихин мраморному бородачу с раскрытой книгой и возведенными горе очами. Подполковник, как и всегда на пороге передряги, был слегка раздражен, однако не более того. Решение принято, так к чему метаться? Сие пристало герою романа, на худой конец – столичному гимназисту, а Сергей Юрьевич и так прожил много больше, чем мог рассчитывать. Судьба Волчихина десятилетиями честно висела на его шее, прикрывая своего обладателя от пуль, ножей и чумы, но больше ее услуги не требовались, больше не требовалось вообще ничего. Ривка это уже поняла, поймет, получив рапорт, и начальство: Потрусов о своих ревельских похождениях не распространялся, но тамошняя тварь из Башни, прежде чем ее загнали в огонь, кровушки попить успела во всех смыслах. Данилувская будет поплоше, но оставлять в покое нельзя и ее.

Сергей Юрьевич вытащил часы – чувство времени не подвело: десять с четвертью. Странный выбор – не полночь и не закат, но ведь и упырь, или как там его по вест-индски, неправильный. Ладно, вперед, то есть направо.

Власти славного города Данилува, обустраивая парк для общественных гуляний, постарались потрафить всем. Святость в верхней части, цветники, озеро с лебедями и манеж для верховой езды – в нижней, а между ними на склоне почти лес, прячущий то живописный источник, то беседку, то подобие руин. К ним Волчихин и направился. Пара соединенных стеной зубчатых башен старательно изображала средневековые развалины. На верху той, что поближе к аллее, летом играл оркестр, в дальней подавали кофе, шоколад и прохладительные напитки, но по осени рестораторы свое добро вывезли, оставив разве что неподъемного каменного лыцаря в странных доспехах. Охраняемый «преславной стату́ей» замок затих до лучших времен.

Тадеуш полагал парковую игрушку пошлой, Ривка – смешной, однако в этот вечер подделка решила изобразить величие. Морось вкупе с уныло горящим над якобы подъемной решеткой фонарем превратили уголок выстывшего парка в новомодную картину, где все размазано и перекручено. Местная галерея не так давно купила одну такую, где на первом плане томно изгибался труп. Безобразие сие называлось «Ты заплачешь», а буклет на немецком, польском и французском с придыханием извещал, что «…художник черпал вдохновенье в некогда потрясшей Данилув трагедии, когда несчастный молодой человек застрелился на месте первой встречи с предметом своих возвышенных чувств». Посетители при виде покойного страдальца испускали вздохи, но Ривка жалеть дурака не собиралась, о чем и объявила. Волчихин как мог ее поддержал, заодно объяснив, что развороченные выстрелом в упор головы выглядят иначе. Случившийся рядом господин с моноклем заметил, что искусство должно не отвращать, но облагораживать, подполковник ничего облагораживающего в дурацком самоубийстве не нашел, Ривка засмеялась. С этого у них и началось…

– Динь-динь-динь! – напомнили часы, и Сергей Юрьевич прибавил шагу: он намеревался опоздать на две-три минуты, и это ему удалось, однако кукольный замок оказался пуст. Волчихин неторопливо обошел место предполагаемой схватки, затем встал под фонарем и закурил. Со стороны он казался глубоко задумавшимся, однако застать Серги-бека врасплох существу из плоти и крови пока еще не удавалось. Что до нечисти, то здесь можно было лишь ждать, и подполковник ждал.

Без четверти одиннадцать послышались шаги – со стороны лебединого пруда, не скрываясь, поднимались двое. Один оступился, второй что-то раздраженно и коротко буркнул; с ровней говорят иначе, с друзьями и подавно. Загадка вскоре разрешилась – Резун-Кробатковский явился с лакеем, и это было, мягко говоря, странно.

– Вы опоздали, – удивление удивлением, а лишний раз проверить свой польский не помешает.

– Тому была причина. – Пан Амброзий приподнял цилиндр. – Вечерний листок наверняка сообщит о странном происшествии на Верхувской, оно меня и задержало. Вас не удивляет, что со мной лакей?

– В некотором роде. – Резун не только прихватил лакея, он озаботился надеть галоши, и вот тут-то Волчихин почти испугался. Того, что на старости лет уверовал в бабий вздор, а на самом деле его противник по-прежнему пан и дурак, из которого умники изготовили приманку. Возможно, с подачи англичан – эти в пошатнувшееся здоровье своей вечной помехи не верят уже лет двадцать, а тут такая оказия! Избавиться от Серги-бека, даже не запачкав перчаток. Дескать, сцепился русский с поляком, пустил по скверной привычке в ход оружие, а в просвещенных странах подобная дикость наказуема. Австрияки своей выгоды тоже не упустят – либо заявят протест, либо «войдут в положение» и начнут торговаться. Вот вам ваш впавший в помрачение герой, а вы нам в ответ что-нибудь или кого-нибудь. Хоть бы и Ратко Здравича с братьями, у вас они, точно знаем… И ведь знают, сукины дети.

– Скоро вы меня поймете, – пообещал пан.

Сергей Юрьевич отчетливо видел пальто с отворотами и холеные усы, а тень от ясновельможного была не хуже, чем от самого подполковника. Правда, и не лучше – теням нужен свет, в морось они блекнут, а в темноте мрут.

Волчихин небрежно затянулся – поддерживать разговор он не собирался. Если Резун-Кробатковский жив по-настоящему, он таковым и останется, нет – значит, нет, на это и закладывались, а вот чего хочется, так это солнца и горячего сухого ветра. И чтобы все решали ружье и выдержка, хотя выдержка решает всегда. Пан Амброзий окинул взглядом окрестности фонаря и, кажется, остался доволен.

– Антось, – велел он, – ко мне. На колени. Вот здесь! Целуй ручку.

Лакей подчинился, а чего бы не подчиниться? Паны и не такое требуют, главное, чтоб платили, а Резун по праву слыл щедрым. Антось поспешно и при этом ловко опустился в омывающую хозяйские галоши лужицу. Господин небрежно приподнял руку, слуга наклонил голову, готовясь припасть к дорогой перчатке… Что-то тоненько, почти нежно засвистело, Антось схватился за лицо, будто сдирая паутину, заорал, почти взвыл, и забился в корчах у ног все-таки упыря. Ноздри Резуна раздувались – ему нравилась агония, Волчихин же повидал слишком много, чтобы вмешиваться в то, что нельзя изменить.

Пан любовался издыхающим холопом, подполковник, насколько позволял желтоватый свет, разглядывал пана и заметил-таки, что правая перчатка у того лопнула по шву. Ответ на вопрос «как» был найден, ну а «что», Сергей Юрьевич и так понял сразу.

– Гха-а… гха… ххх! – выкашлял чуть ли ни вместе с легкими Антось, замолотил по стылой воде ногами, изогнулся, как в дикарской пляске и, наконец, умер. Резун-Кробатковский соизволил оторвать взгляд от ставшего неподвижным тела.

– Вы поняли, не так ли?

– Что вы убийца? Сие касается вас и, видимо, здешних властей. – Волчихин еще раз затянулся и бросил окурок. – Все равно будут убирать… Я не вижу при вас сабли. Раздумали рубиться?

– Сейчас узнаете!

То ли мжичка потихоньку становилась туманом, то ли фонарь над головой мерк, подтверждая, что вест-индская погань вольно или невольно гасит рукотворный свет. Раз иезуит не наврал с этим, он не должен ошибиться и в другом – свинец и сталь нечисть возьмут, а вот на серебро, осину, чеснок и крест ей, скорее всего, плевать. И то сказать, откуда в Караибском море осина?.. Вновь нежный свист на пределе слуха, как сигнал, как предупреждение, но полковник бы и так успел. Потому что ждал, потому что клинок порой может больше и пули, и молитв. Города это забыли, пески и горы все еще помнят.

Вскрик рассеченного воздуха, располовиненная мерзкая смерть, дикий вопль. Ошибки можно не бояться, остального бояться нельзя.

– А-а-а! – господин в пальто трясет покалеченной рукой. Крови нет, пальца тоже нет – эта дрянь заморская таки не делает неуязвимым!

– Не терплю змей. – Саблю подполковник отряхнул с истинно восточным шиком. Тело упыря исчезнет, но куда, черт его бей, девать слугу?

– Пан! Пан… Волчихин… – Ясновельможный валится на колени прямехонько в лужу, вот ведь погань! – Меня нельзя! Нельзя меня!.. Сергей Юрьевич, благодетель, выслушайте! Я все объясню! Как на духу… Этот пшек меня убить хотел, они же нас ненавидят, вы же слышали, что он про государя говорил! Они все тут такие, только бы нож в спину всадить! Ксендзы велят нам вредить, и из Вены тоже. Мы для них хуже индианцев черных, а все потому, что в костел их подлый не ходим… Вот и ненавидят нас, вот и хотят извести…

Бубнит, клянчит, жалуется. Как был, в шикарном пальто и галошах, только без пальца и без себя.

– Назвать бы тебя трусом, да ты про себя это и так знаешь. Как у вас тут говорят? Байстрюк, что ли?

Незнакомая злость на знакомом породистом лице – Петруша ярости не выказывал никогда, а Кробатковский зверел иначе. Кто бы сказал, что дурного пана будет так жаль… Кого видел перед собой бедняга, парой недель назад прикончив, как он думал, мокрицу? Что он сам увидит, когда все случится, что запомнит, и надолго ли хватит памяти и воли? Пустое – Тадик, если что, напомнит. С ляхами можно не только собачиться, но для этого нужна нечисть и, желательно, хотя бы наполовину заморская, а поганец опять трясется и канючит. Мерзость, но такое по доброй воле не застрелится, ему существовать хочется. Вот Резун бы удавился, а на колени перед русским не встал. Значит, от Амброзия ничего не осталось, все сожрал то ли Петруша, то ли вовсе ни пойми что. Его в узде и держать, самое малое до Канар. А пан уже и не пан: ястребиные черты кривятся, расплываются, будто дурной скульптор переделывает хищную горбоносую птицу в суслика.

– Защищался я, ваше превосходительство, и честь нашу защищал, и веру. – Холеные седые усы на незначительной молоденькой рожице, повисшее мешком пальто. Уж лучше б рога козлиные, все не так тошно – черт и черт. – Что ж это будет, если ксендзы верх возьмут, а жиды им помогут? Никак нельзя, чтоб такое было… Вы ж сами, милостивый пан, за то кровь проливали и государем обласканы. Вы ж…

Пора было кончать, но Волчихин медлил, вбирая в свою пока еще человеческую память кусок башни, съежившийся свет, даже раскисшую аллею и тело дурня, которому посчастливилось просто умереть. Гад ныл, но удирать не пытался, топтался в лужице, чуть ли не упираясь в подползающую мглу. Ладно, перед смертью не надышишься, а перед этим – тем паче. Хоть бы луна напоследок проглянула, что ли…

– Пан Волчихин! – дребезжащий, высокий голос из мутной тьмы. Немолодой, словно бы надтреснутый. – Стойте! То ж вы не понимаете… лизрок тамид наспик, лама шело ненасэ кодэм летакен? Рак ше ло йиду ше ата мевин оти!

Сергей Юрьевич понял, пусть и через пень-колоду. Не забывая краем глаза следить за нечистью в луже, он рывком обернулся к весьма нелепой, долговязой фигуре в шляпе.

– Если я знаю албанский, милейший, это не значит, что я разбираю вашу тарабарщину. Если это, конечно, она…

– Это древний язык, милостивый пан, ой-ей какой древний! – затарахтел вновь прибывший. – Сам Соломон на нем говорил…

– И что же он говорил? – Теперь хотелось жить. Зверски, неистово, даже больше, чем под Джунисом. И все из-за проснувшейся надежды. – Тише ты… зомбырь! Так что там Соломон?

– Много говорил, милостивый пан, – сверкнул очками гость, он и впрямь был очень немолод. – Чего б и не сказать, если ты такой мудрый, да еще и царь? Вы ведь желаете этого мертвого пана зарезать?

– Зарубить, – уточнил Волчихин и тряхнул саблей. Вышло несколько по-польски. – И почему бы милостивому пану такого не зарубить?

– Ой, да если б это был то, что ваши глаза видят, его бы обязательно надо было зарубить. – Очкастый, который мог быть только ривкиным «Соломоном», поднял указательный палец. – Идьот со злости сварил и выпил такую дрянь, что просто тьфу! Теперь, кто негодника убьет, сам им станет, вот как бедный пан Амброзий стал. А ведь какой пышный да важный был… На одни троянды для паненок, да на коньяки для панов многие тысячи спускал, а теперь что? Одежда одна.

– Пожалуй, – поморщился Сергей Юрьевич и пустил пробный шар. – Лучше б эта погань и дальше в первой своей шкурке ходила. Молью траченой. Пойти к Хлюпу кофе выпить, что ли? Или покрепче чего? Сыро тут.

– Никуда ты не уйдешь! – прошипело сбоку. – Ты меня не убьешь, это я тебя убью… Со всеми твоими орденами! Только не сразу убью, не надейся, и за шашку свою подлую не хватайся, не поможет она тебе. Или хватайся, и я стану тобой. Сперва испорчу твою жидовку, а потом поеду в Петербург и получу аудиенцию… Меня не пустили даже к министру двора, а подполковника Волчихина царь примет, и тогда я его убью… Или он меня, и тогда все будет мое. Не вшивое имение, а вообще все! Федора Платоновича я в Сибири сгною, а…

Такое Волчишин видел не раз. Те, кто надо – не надо валится на колени, спит и видит швырнуть в грязь других, и чтоб за это ничего не было, кроме удовольствия. Счастье гиены почувствовать себя львом. И ведь чувствуют…

– А ну слезай с трона! – прикрикнул «Соломон». – Твое место в тюрьме, и ты там будешь, шандар[9] тебя как раз за воротник и ухватит… И спросит, кто это такой в доме пана Амброзия живет и за квартиру не платит? А я и скажу, кто. Байстрюк, скажу, с милости великой паном графом из лужи поганой вынутый.

– Ах ты ж!..

Зомбырь с перекошенной рожей шагнул к «Соломону», широко расставив руки. Живой ли, мертвый ли, застрявший ли меж пеклом и черными чужими болотами, он желал одного. Растерзать мерзкого жида, раздавить, размазать по стене, упиться смертным ужасом, растянуть агонию до третьих петухов, до паршивого местного рассвета. Покалеченная кисть шевельнулась, выбросила неправдоподобно длинный палец с длинным же ногтем. Уже не палец – змея, гадюка все с тех же болот, готовая стать стрелой. И ведь убьет сейчас старика, погань.

– Без двух останешься, – пригрозил подполковник, рассекая саблей морось. – Хоть бы и отросло потом, больно-то сейчас будет… А еще я тебе уши отрежу; там где я бывал, швали режут уши. И не только.

– Сам шваль, чухна тамбовская…

Повернулся! От жида к москалю. Все больше злобы, все меньше разума, все проще убить, во всех смыслах проще. Ну, прыгнет гадина или нет? Лучше бы прыгнула… И тогда от плеча, со всей силы! Сперва палец, потом руку, потом – башку. Для разгона, и второй раз, чтобы наверняка. Вместе с собой, с Ривкиной любовью. Все равно ведь ничего не выйдет…

– Стой! – дребезжит «Соломон», – Ради Ривки – стой!

– Бей… Как раз мной станешь. Тебя возьму и твое возьму…

Сердце заходится, будто на хорошем галопе, и еще эта ярость, будь она неладна. Нельзя! Нельзя, подполковник. Да что с тобой такое?! Стоять! Смирно!

Фонарь пытается гореть, блестят «Соломоновы» очки. Время встало, подернулось льдом, обросло мхом, околело.

– Без всего оставлю! – грозит тварь. – Себя забудешь, мной станешь… В Киеве сяду, а Петербургу быть пусту. И Варшаве с Веной!

– Быдло! – смеются в ответ на аллее. – Только б в чужое пальто влезть. Плевать, что с покойника, драное, и сидит, как на корове седло, – панское же! Надел панские галоши и сам паном заделался? Только с хама не будет пана, а ты хам, Петро Катеринич. Хам и байстрюк, хоть плюйся, хоть шипи…

Ответный вой башни не обрушил, но уши подполковнику заложило. Тадик, небрежно поигрывая хлыстом, глядел на зомбыря. «Соломон» отступил к стене и утер лоб, Волчихин сильней сжал эфес.

– Катеринич, значит? И как я не догадался? По имени-отчеству звал, а ты Катеринич…

– А как его еще, урода такого, звать? Не ясновельможным же!

– Нет, пан Тадеуш, ясновельможным его звать никак нельзя!

– Убью жида!

– Лучше жидом родиться, пся крев, чем жабой. Дохлой жабой с дохлых болот!

– Лях чертов! Мало вас, подлых, гайдамаки конями топтали.

– Мало вас топтали! Ничего, исправим…

– Тадик, убирайся!

– После вас, пан Сергей!..

– И чего из-за эдакой дохлятины два таких славных пана спорят? Не золото ведь, не девица, даже не вино, а так… назвать стыдно!

– Тебя первым, пархач! Вторым собаку царскую…

Кружится безумная карусель, сам сатана ее крутит, не иначе. Ярится, исходит злобой погибель в пальто с отворотами, мечется между тремя жизнями. Выбирает и не может выбрать. Извиваются змеи-пальцы, тянутся к чужому теплу. Разок коснутся – и все! Смерти гаже не придумать, разве что впустить в себя зомбаря. И тащить его с собой до Вены, Парижа, Гавра…

– Пан Амброзий умел драться, а этот…

– И не говорите, пан подполковник…

– Быть тебе без ушей, Катеринич!

Света уже почти нет, это плохо… Тадик в темноте не вояка, а «Соломон» и на свету не орел.

– Лех микан! – вот ты и заговорил на языке давидовом, даже не заговорил – заорал. Только как ляха-то назвать, чтоб поняли? – И… этого… уводи! Филистимлянина, пся крев! Я… управлюсь!

– Вы мои! Все! Не пущу!

– Твои? Да что у тебя есть своего, холера?

– Калоши – и те чужие.

И опять метанья во тьме. Тадик с «Соломоном» дышат по-разному. Тварь не дышит, но по грязи шлепает не хуже других… Где не дышат, а чмокает, там и оно.

– Чмо… болотное!

– Тише, тише, паны… Ой, не пристало мне о таком говорить, но слушайте!

Звон дальних часов, или колоколов, или звезд… Старый костел сзывает добрых людей на добрый праздник.

– Пастерка! – звонко кричит вольнодумец Тадик. – Хрыстус се родзив!

«Хрыстус се родзив!» – подтверждает вновь обретший силу фонарь, становясь почти звездой. Снова радостный звон… Там горят свечи, радуются и поют люди, здесь, у фальшивых руин – молчат. Мертвый Антось валяется темной грудой, а трое живых не могут оторвать взгляда от корчащегося между ними ужаса. Нечто вроде бледной змеи без чешуи, не то желтоватой, не то сизой, разевает губастую африканскую пасть, все еще пытаясь грозить.

– Вернусь… заберу… …рок лет… ждые… жды…

Раздвоенный, будто у заморского сцинка, язык уже бессловесен, а сам бледный змей усыхает, выцветает, слабеет, но это все еще он. Петр Катеринич, крестьянин деревни Хыжий Млын, графский приемыш, завистник, убийца, трус, смертельно опасный в своем ничтожестве. Ничтожный в своей опасности. Зомбырь.

– Жд… шд… жш…

Издыхающая гадина вскидывается, встает на хвост. Она большая, выше человека, выше каменного лыцаря в нише, она здесь, она ненавидит… и ее больше нет. Змея скручивается во что-то несусветное, становясь вихрем на манер пустынных смерчей, и тут же оседает, рассыпается в пыль. Но пыли в декабрьском Данилуве не житье: раскисшая земля вбирает прах, словно его и не было. Только валяются у лужи галоши с цилиндром, да распласталось, будто в полете, пальто, накрыв полой мертвого Антося.

– И куда, хотел бы я знать, – бормочет «Соломон», – подевались туфли? Отличные туфли, впору самому бургомистру. У него такие мозоли…

Пропажа Волчихина занимала не слишком, а бургомистровы мозоли и вовсе не волновали.

– Я тоже хочу знать, – полковник вытащил портсигар. – Что мы здесь натворили? Вы, судя по всему, дядюшка Ривки. Она все же спросила у вас совета…

– Это называется спросить совета? – «Соломон» извлек преогромный носовой платок и тщательно вытер лицо. – Она ворвалась ко мне в дом и объявила, что либо я решаю этот вопрос, либо она едет топиться, потому что вы едете стреляться. И что мне оставалось делать? Ривка – хорошая девочка, самоубийство – непростимый грех, а любовь в наше время такая редкость! Ее надо показывать за деньги, как жираф, и люди станут лучше. Я стал спрашивать про пана и узнал много красивого. Потом я спросил наших про пана Амброзия и узнал, что тот изменился. Он никогда не был умным, но он был паном, а стал тьфу! Шавкой.

Если бы я был Ривкой, а пан застрелился из-за такой дряни, я бы тоже поехал топиться. Сперва я сказал, что никак не можно… Не можно?.. А попробовать! Я отпустил клиентов магазин и сел думать. Проще убедить кота не кушать рыбу, чем отговорить ваших красиво умирать из-за чужих упырей, и потом мне не улыбалось, чтоб в Данилуве осела такая подлая нечисть. Лучше всего было бы найти вам замену, но мы не в Тамбове и даже не в Одессе, здесь дурных мало. И тут я вспомнил про осла. Хозяин дал ему две охапки сена, осел принялся выбирать и сдох с голоду, а в самом деле от глупости и жадности. Тот, кто сидел в пане Амброзии, был не только глуп и жаден, но еще и зол на весь свет, и особенно на ваших, наших и, прошу прощенья у пана Тадика, поляков.

– А нас-то за что? – не понял Тадеуш. – Я этого Петра сколько раз видел, а так и не запомнил.

– О! – «Соломон» опять поднял палец. – В том все и дело. Лях ноги вытрет и не заметит, жиды в обман не даются, а москаль отдает не все. Как же тут не озлиться? Дурак сварил зелье, получил силу, но не мозги. Людоеды придумали такую пакость тоже не от ума, а от злости. Подобное растворилось в подобном, и вышло, как вы верно заметили, не зомби и не упырь, а…

– Зомбырь! – хохотнул Тадик. – Он и здесь оказался ублюдком.

– Именно, пан! Силу и привычки зомбырь взял от черных дикарей, но что-то ведь должно быть и родное, и почему не погибель? Время и место вы выбрали очень удачно, оставалось протянуть до начала праздника и посмотреть, что получится. Петро, хоть и в панском обличии, остался мелкой пакостью.

– И вы сперва объяснили, что ему ничего не будет, а потом заставили метаться между москалем, жидом и поляком. В рассуждении, кого убивать первым. Мне следовало бы догадаться.

– Вы очень умный человек, пан подполковник, но вы видели мало подобных и не знаете, что с ними делать. Я знаю, и как бы я не знал, родившись в Данилуве? Они хотят быть самыми большими панами, но никогда не станут даже мелкими. Можно украсть деньги и предков, можно повесить саблю, можно перебить настоящих панов, толку-то? Алхимики так и не выучились делать золото, а переделать пустую душу может только Он, но зачем Ему такая морока?

– Несомненно, – рассеянно кивнул подполковник, которому что-то не давало до конца обрадоваться. – Вряд ли сюда кто-то забредет раньше утра, но лучше бы нам уйти.

– Я вам вот что скажу, молодые люди, – сверкнул глазами «Соломон», – вам надо срочно вернуть билеты. Вы никуда не едете, а делать такой подарок господину Кауфману с его паровозами я не советую. Вы вернете свои деньги и получите свое уважение. Кто уважает тех, кто разбрасывается деньгами? Ривка тоже не будет. Любить будет, это да, это она уже…

– Хорошо, – пообещал Волчихин, пытаясь отшвырнуть скверную мыслишку. – Мы съездим на вокзал.

– Немедленно, – уточнил будущий родич. – И не забудьте зайти в буфет первого класса. Одинокая девица в публичном месте рискует репутацией, хотя зачем Ривке теперь репутация? Мужу моей сестры вы не понравитесь, можете мне поверить, но разве Суламифь спрашивала родителей?

– Соломон тоже не спрашивал, но… В море было бы и честно, и наверняка. А так? Отлежится еще и за старое возьмется.

– А это уже будет не пана забота. Пан двадцать лет воевал, но Париж брал не он, и через двадцать лет воевать не он будет.

– Я и сейчас вряд ли смогу. Он говорил про сорок лет или мне послышалось?

– Да ну его к черту, – махнул рукой Тадик, – сдох и сдох. Слышите, вы, москаль с жидом? Хрыстус се родзив! Радуйтесь!

Александра Давыдова

Украденный саквояж

У лежащего на столе тела отсутствовали документы, правый рукав и верхняя половина головы. Сигизмунд зачем-то потянулся к трупу и ткнул пальцем в его доверчиво раскрытую ладонь с багровыми точками – следами от игольного замка. За последний год ему уже трижды приходилось видеть такие пятнышки: мода на «Охранные ручки для дорожных саквояжей» от братьев Горовиц и К обуяла половину Европы. Стоило не с той стороны ухватиться за чужую поклажу, потайные иглы выскакивали наружу и клеймили незадачливого вора. Правда, в половине случаев страдали сами хозяева новомодных ручек, забывшие об их коварной особенности.

Однако в комнате не было самого саквояжа, и это волновало сыщика гораздо больше, чем отсутствие любой части тела у покойного.

– …Наверняка он! Умный больно, и имя того, нерусское!

– Что? – Сигизмунд отступил от стола, рассеянно потер вспотевший лоб. Запоздало изобразил на лице брезгливый ужас. Здесь, в глуши, он старательно изображал наивного путешественника – такой должен пугаться при неожиданной встрече с трупами. В отличие от сыщика, которого, в силу богатого опыта, не смущают объекты, распрощавшиеся с жизнью. Обычно те, что крепко цепляются за нее, гораздо опаснее.

– Бенедикт, говорю! Точно он руку приложил!

– Какой Бенедикт?

– Да китаец наш! – хозяин постоялого вагона, стоя на четвереньках рядом с криво торчащей лежанкой, обвинительно бубнил и шарил под ней в пыльной темноте. – Чаем торгует. Из леса натащит дряни, простигосподи, насушит и травит честных людей, только отплевываться успевай. Ишь, куда закатилась, а?

Он разогнулся и победно взмахнул окровавленным кумполом покойного Казимира. Если быть точнее – банковского клерка Казимира Шостака, месяц назад внезапно отошедшего от дел и уехавшего в глушь. Жене его хватило ума – а, главное, денег – нанять хорошего сыщика. По ходу расследования тот возымел личный интерес к делу, прознав о том, что Казимир отправился в места, далекие от цивилизации, не с пустыми руками…

На пол шмякнулся глаз.

– Больше некому. Ишь, как ровно обрезал! Небось катаной своей.

Китаец, значит. По прозванию Бенедикт. Сигизмунд почувствовал неодолимое желание выбраться наружу, сесть на лавочку – хотя нагретые солнцем ступени тоже сгодятся – и обдумать возникшую проблему. В комнате больше делать нечего. Убийца, кем бы он ни был, утащил с собой саквояж, и грядущая неминуемая смерть вора занимала все мысли Сигизмунда.

Кроме одной.

– С Бенедиктом я разберусь, – он мило улыбнулся хозяину. – А не будет ли у вас кофе?

– Кофе? Да хоть два стакана!

«Наглеть так наглеть», – решил Сигизмунд.

– Три, если можно. И покурить.

Он присел на нижнюю ступеньку, – теплую, отполированную до блеска, пахнувшую дымом и сосновой смолой, – тщательно набил трубку вишневым табаком и огляделся по сторонам, щурясь от закатного солнца и мошкары. Раньше, наверное, здесь был деревенский полустанок из тех, где паровозы с пассажирскими вагонами останавливались на минуту-две, а грузовые прибегали раз в месяц – за длинными душистыми бревнами. Вдали горбились останки лесопилки, над ней шумели, будто посмеиваясь, высоченные сосны. Тропинки здесь были мягкие, усыпанные стружкой и щепками, так что нога ступала упруго, будто по толстому ковру.

Потом узкоколейка обезлюдела, старики перемерли, молодые разъехались по крупным городам – поближе к паромобилям, модным изобретениям Теслы и аэропричалам, вокруг которых внушительно раскачивались громадные «цеппелины». Покатаешься разок на таком, и паровоз потом видеть не захочешь! А если и захочешь, то в ущерб светской жизни и личным увлечениям – дамы нынче стали привередливы. На железной дороге, мол, дым и копоть, грязь и «старье-старье! Какой прогрессивный человек захочет дышать гарью, чтобы добраться из пункту А в пункт Б?» Так и говорили, «пункту», поправляя на изящных носиках проволочные оправы с цветными стеклами. Продаются в любой аптеке без рецепта, «со сменным набором линз из горного хрусталя, раухтопаза и хризолита – вдвойне выгодно!».

Сигизмунд усмехнулся. Тут уж точно таких фиф в очочках не встретишь. Ему и самому было несколько неуютно – будто выгрузился с палубы парохода в Бостоне, и вместо расторопных носильщиков повстречал толпу раскрашенных индейцев. Словно бы веком ошибся. Бывшую станцию в укромной альпийской долине облюбовали старостимы. Те самые, что грудью ложатся на рельсы, не давая их демонтировать. Романтики паровозного дыма, уверенные, что путь прогресса лежит не в сторону облаков и капризной искры, а прокладывать его стоит по шпалам. Они устраивали заговоры, взрывали цеха по переработке металла, не давали списывать в утиль старые локомотивы. Сигизмунд понимал их ностальгию, но не разделял взгляда на уместность подрывной деятельности и воровства.

Местные старостимы, должно быть, тоже не совсем честным путем свой быт обустроили. Пригнали жилые вагоны, установили в три ряда – сколько путей хватило, подпустили лес поближе; и все подходы к их логову заросли. Разве что по узкоколейке придешь, если кто из городских правильную дорогу нашепчет. А то ведь по стрелке неверной и на обрыв, и в чащобу забрести можно. Поговаривали, будто горный дух путников кругами водит, и лучше бы в долину эту не соваться. Сигизмунд небезосновательно подозревал, что авторами идеи выступали старостимы, желающие оградить селение от любопытствующих туристов и владельцев украденной техники.

А Казимир-то молодец. Гляди ж ты, не заблудился. Дошел сюда. Знал, то есть, куда бежать. Цель имел…

Сигизмунд поднес ладонь к лицу и медленно выдохнул дым через нос, аккурат на комара, который уютно пристроился поужинать. Тот обалдел и медленно отвалился.

– Туда тебе и дорога, – наставительно пробормотал сыщик, обращаясь то ли к мертвому Казимиру, то ли к незадачливому насекомому.

– Эй-эй! – надоедливый хозяин высунулся из двери. – Не подсобите, спрашиваю?

– Чем подсобить?

– Трупа закопать. А то он мне все комнатки гостевые провоняет, и людьми прирастать не будем. Унюхают вновь пришедшие смерть – и сбегут. Беда ведь?

– Ох, беда, – согласился Сигизмунд.

– Ты-то хоть не сбежишь?

– Не сбегу.

Сигизмунд обтер ладони о штаны и поднялся. В пояснице противно хрустнуло. Проклятый Казимир так и норовил доставить проблемы даже после собственной смерти.

Земля в погребе была сырая, тяжелая и скользкая, но лопата ее резала легко. Ушлый хозяин, указав уголок для ямы, отбежал вверх по лестнице «на секундочку» и отсутствовал уже полтора часа.

Сигизмунд махал лопатой, потирал ноющую спину, шепотом возмущался, мерз, дул на руки, воровал из банки маринованные патиссоны и под вкусный хруст раздумывал, как искать саквояж в логове старостимов. Тут ведь как: если Казимир пришел из города прямой дорогой неслучайно – он не петлял, точно не петлял, даже следы не путал, уж Сигизмунд почуял бы это во время слежки! – значит, правильную ветку ему указали. Указание же можно было заполучить двумя способами.

Первый – долго и самозабвенно декларировать сомнения по поводу прогресса, посещать фестивали локомотивов, там любоваться дамами в кожаных корсетах, блестящих ботиночках и без просветительской мишуры в кудрявой голове, пускать ностальгическую слезу при упоминании о «Пыхтящем Билли», «Ракете» Стефенсона или «сухопутном пароходе» Черепанова. Тем самым заполучить репутацию городского сумасшедшего – безобидного, но вдохновенного, ходить на сборища старостимов, хаять веяния нового времени и впадать в священное негодование от фразы «Дорогу воздушному транспорту!» Тогда рано или поздно на улице к тебе подойдет владелец тайного знания и подарит счастливый билетик в селение, не тронутое прогрессом. Именно таким билетиком воспользовался Сигизмунд, задушив его свеже-счастливого обладателя и оставив того без одежды и паромобиля под мостом через Дунай неподалеку от Братиславы.

Второй способ – найти старостима и тупо ему заплатить. В случае с банковским служащим Казимиром – именно тупо. Сначала сглупил, украв четыре миллиона, а потом еще раз проявил ноль интеллекта, продемонстрировав старостимам наличие у себя денег.

Сигизмунд сплюнул, запихал Казимира в неглубокую яму и принялся закидывать землей. Потом вылез наверх, употребил четвертый ковшик кофе за день и завалился спать в узком гостевом купе. Всю ночь ему снились узкоглазые китайцы с катанами, игравшие в салочки посреди поля с гигантскими стогами. Они убегали друг от друга с задорным визгом и ныряли в сено.

– Это ж не сено, это чай! – наставительно произнес чей-то голос.

– Что? – он поднял голову, встрепанную со сна, и обнаружил присевшую в ногах растрепанную белокурую леди с круглыми глазами и в длинном клетчатом платье с кружевным воротничком. Романтический образ несколько портили ботинки с грязными квадратными носами, выглядывающие из-под подола, и заткнутый за пояс разводной ключ.

– Чай, говорю, будете? – леди помахала пузатым чайником. Ни в интонации, ни в жесте не было ни капли изящной воспитанности и скромности, свойственной большинству дам, с коими Сигизмунду приходилось ранее иметь дело, но он привык держать себя по-джентльменски даже с горничными и кухарками. А чтобы искренне вести диалог с собеседником, нужно не только вслух, но и в уме называть его соответственно. В данном случае – «леди».

– Лучше кофе, – в горле першило и скреблось. То ли в погребе перемерз, то ли свежим воздухом передышал. – Будьте так любезны. Хотя не стоило беспокоиться.

– А чего это Мак не предупредил, что вам кофе заварить надо?

– Мак?

– Ну, хозяин вагона, Максимилиан. У нас куда ни плюнь – всё начальство Максимилианы. Не ошибешься. И начальник поезда, и начальник станции. И староста селения. Как в должность вступают – сразу имя меняют. Говорят, чтобы соответствовать.

Сигизмунд крякнул и сел на узкой лежанке, подобрав с пола дырчатую застиранную простыню, любезно выделенную накануне хозяином, – Маком, чтоб его, – и поглядел на гостью сквозь прореху.

– А вас, леди, как звать?

– Каролина. Но можно просто Линн. Я вас переводить буду.

– Куда?

– Не куда, а кому. Вы же к Бенедикту пойдете?

Сигизмунд стиснул зубы. Проклятые китайцы из давешнего сна. И когда разболтать успели?

– Пойду.

– Тогда вам переводчик нужен. С эсперанто на эсперанто. А то ни он вас, ни вы его не поймете.

Сигизмунд хотел спросить, почему не с китайского, но только махнул рукой и принялся нашаривать под лавкой ботинки. Белокурая леди ждала его, нетерпеливо притопывая и отколупывая краску с дверного косяка.

Они шли вдоль длинного товарного поезда – Сигизмунд насчитал уже двадцать шесть вагонов. Ноги мокли от росы, из-под поездного брюха орали кузнечики, сверху им в ответ чирикали птицы, непривычно кружилась голова от утренних негородских запахов, а Линн трещала без умолку.

– …За «нежелание соответствовать приметам современного общества», представляете? Всем поэтическим кружком за эту глупость в ссылку попали – обхохочешься. А всего-то стишок сочинили про девицу, которая всю жизнь мечтала быть пилотом дирижабля и во время первого же полета уронила его на шпиль Кельнского собора, испугавшись вороны.

Сигизмунд сочувственно вздохнул. Его тоже изрядно бесили современные реалии, в которых лозунгом «дорогу прогрессивным феминам!» пугали еще в школьных страшилках. Тех самых, которые рассказывают в темном классе шепотом, заперев дверь на рукоятку швабры. «В темной-темной комнате стоит черный-черный стол, а на черном-черном столе лежит черный-черный человек. И если ты дотронешься до него случайно, а он девочка, то кааак закричит!.. Потому что женщины должны иметь право голоса…» Или вроде того. Глупость ведь совершенная, если так поглядеть.

Хотя Казимир, вон, тоже на столе лежал. Не девочка, но без головы. Не менее страшно.

– За декольте, – продолжала Линн. – За бюст в кружевах. Безо всяких там фривольных подробностей, между прочим. Я вас уверяю! Всё прилично. Игривая такая открыточка получилась. Девица в ужасе, ворона в ужасе, на заднем плане горящий дирижабль. Послушайте, неужели люди в наше время шутки перестали понимать? Всего-то с несколько сотен на празднике раздали, а кто-то в полицию доложил. А кому хочется на допросы ходить? И вот мы тут. Другим-то ничего – наш художник, Боб, на природе расцвел просто, рисует пейзажи в свое удовольствие. А у меня не получилось ни одного приличного платья с собой захватить. Ни с кружевным декольте, ни с шелковыми поясками. И где справедливость?

Сигизмунд придумал было рифму, но интеллигентно смолчал. Линн ему нравилась, хотя и болтала слишком много. К тому же он сам не ободрял это новое веяние – пускать леди в те сферы, где от них больше вреда, чем пользы, и услышать подтверждение собственных мыслей из уст симпатичной девушки было приятно.

– Я бы для усиления эффекта нарисовал стул, взобравшуюся на него леди и крысу – под стулом.

– Это была следующая задумка, – просияла Линн. – Чувствую, мы с вами поймем друг друга.

Сигизмунд сохранил на лице серьезное выражение, однако покраснел мочками ушей и возымел надежду на приятный вечер. В конце концов, дама из поэтического кружка, сбежавшая от полиции в селение старостимов, – это достаточно романтично… Хотя бы для того, чтобы стать частью истории. А там уж – как сложится.

Перед землянкой Бенедикта из травы торчали маленькие кривые деревца и белая табличка с каллиграфически грозным предупреждением: «Бонсаи не вытаптывать, иначе древние проклятия падут на вас!» Для того чтобы разобрать написанное мелкими ровными буквами, Сигизмунду понадобилось низко наклониться и прищуриться. Сомнительно, что остальным хватало на это терпения – некоторые деревца носили следы сердечной черствости и грубых подошв.

– Он у вас что, отшельник? Вагонами брезгует?

– Он у нас эстет, – Линн пожала плечами. – Вагонов двадцать перепробовал, прежде чем сюда переселился. В одном потолок неровный, в другом пол скрипучий, в третьем столик на одном болте трепыхается, в четвертом дверь заедает. Потому и сказал – мол, лучше я в рукотворном несовершенстве жить буду, полностью неся ответственность за выровненный собственными руками уродский потолок.

– Порядок любит, значит, – понятливо кивнул Сигизмунд и предусмотрительно обошел бонсаи за полметра. Зачем загодя создавать повод для ссоры с хозяином землянки? Хотя… кажется, было поздно.

Из жилища тянуло нехорошим, тяжелым духом. Сыщик потянул носом. Сморщился. Хотел было предупредительно выругаться, но потом решил проявить вежливость и пропустил даму вперед, в полуоткрытую дверь.

Линн в ответ на вежливость шумно икнула и отдавила Сигизмунду ногу, выбегая наружу.

Прозванный китайцем, но выглядящий абсолютным европейцем Бенедикт, скорчившись, сидел за столом перед раскрытой книгой. Над головой у него, потрескивая, чадила маленькая керосиновая лампочка с грязно-желтым светом. Гудели мухи. Книга и бенедиктово плечо были разрублены – до стола и до живота соответственно – длинной ржавой катаной. Лезвие застряло в столешнице и щерилось на вошедших кровавыми потеками. Вдоль стен в ажурном порядке громоздились пакетики и мешочки с чаем. Саквояжа в землянке не было.

«Пока победа за вором», – отстраненно подумал Сигизмунд. Они с Линн устроились на рельсах у границы селения, краем глаза держа в видимости землянку. Другим краем глаза Линн плакала, а сыщик методично осматривал окрестности. В лесу никого не было видно, кроме трясогузок, вдали между вагонами изредка мелькала тень старостима. Но без суеты.

– Это ведь похоже на шутку? – Линн потерла глаза кулаками, вытерла лицо клетчатым подолом и шумно высморкалась. После потрясения она казалась гораздо красивее, чем раньше: волосы растрепались, щеки зарозовели, а слезы в глазах придавали «интересный блеск». В другой ситуации Сигизмунд залюбовался бы, но профессиональная выдержка не давала тратить внимание попусту. Потом. Всё потом. Сначала четыре миллиона, потом галантные игрища.

– Что именно похоже на шутку?

– Глядите. Бенедикт очень любил свои книги. Даже больше, чем коллекцию чая. Ныл всё время, просил из города ему новинки привозить. А тут кто-то их двоих зарезал. Бенедикта и его последнее приобретение. Остроумно ведь?

– Можно и так сказать, – особенно остроумным в данной ситуации Сигизмунд находил, что перед смертью «китаец» наслаждался «Клубом самоубийц» Стивенсона. Иногда судьба выкидывает такие изящные фортели, что никакому вору-убийце за ее шутками не угнаться. Остается довольствоваться лишь тенью славы.

– Тогда я, возможно, знаю, кто это сделал. Есть у нас один машинист бывший, Александер. Почти как русский Александр Сергеевич, но только не в поэзии, а в локомотивах. Никого веселее его среди старостимов нет. Шутит, как бог.

Сигизмунд молча встал, подал Линн руку – но она вскочила сама, без помощи и смешно замахала руками, будто пыталась взлететь.

– Ну, бог, который из машины! Появляется в конце пьесы на сцене, и всё разрешается. На веревочках с неба спускается или из куста с роялем выезжает.

– Думаю, куст в нашем случае вероятнее, – Сигизмунд все еще был вежлив, но жестокая телесная природа все громче заявляла свои права. Хотелось, грубо говоря, жрать, ковшик крепчайшего кофе и, наконец, проснуться от этого бреда, который недалеко ушел от китайцев и стогов сена во сне. Машинист, как Пушкин, – ведь это же ни в какой тоннель не лезет. Если мыслить логически.

Александер нашелся на пасеке, с той стороны вагонного поселка, где лес желто-синим цветочным полукругом отступал от рельсов. Низко гудели толстые мохнатые пчелы, тянуло сладким цветочным духом. У Сигизмунда нестерпимо зачесалось в правой ноздре.

– Любишь медок – люби и холодок, – вместо приветствия веско заявил машинист-пасечник, выслушав сбивчивые объяснения и подозрения Линн.

– Мне кажется или вы пытаетесь уйти от темы? – Сигизмунд подошел поближе и уставился в честные глаза Александера.

– Вообще, это была шутка, – тот обиженно вскинул брови, и его простецкое лицо потеряло любые признаки возможной виновности.

«Это не он», – шепнула интуиция Сигизмунду.

«Но проверить пасеку на наличие саквояжа не помешает», – ответил здравый смысл.

– Линн, не проводите ли вы Александера к Маку, здешнему старосте? – сыщик моргнул правым глазом несколько раз, надеясь на догадливость белокурой леди. – А я сбегаю до постоялого вагона… за кофе и сразу к вам присоединюсь.

– Конечно-конечно, – понятливая Линн сделала руку крендельком, подхватила Александера и потащила за собой, живописуя ужасы бенедиктовой землянки.

Пчелы загудели чуть подозрительнее и, кажется, начали обращать излишнее внимание на Сигизмунда, который, надвинув цилиндр поглубже, принялся заглядывать в ульи.

– Я айсберг, айсберг, айсберг, я вовсе не медведь, – забормотал тот заклинание, купленное за почти новое кожаное пальто у голодного чукчи-шамана во время прошлогодней зимовки за полярным кругом. Шаман утверждал, что если свято верить в произносимые слова, можно из лунки ловить рыбу прямо руками. Ибо кто будет бояться обычного куска льда, пусть даже очень большого? Оставалось лишь надеяться, что пчелы готовы разделить эту железную рыбью логику. Вдобавок к заклинанию сыщик закурил сигарету. В конце концов, рядом с айсбергом может быть гейзер, а насекомые боятся дыма.

После шестого улья Сигизмунд и сам поверил в то, что он – айсберг, а не медведь, занозил все пальцы на правой руке и получил укус в запястье от самой недоверчивой пчелы. Саквояжа на пасеке не было.

…На центральной площади селения, возле здания бывшей станции, громоздился забор из листов паровозной обшивки. По совместительству он выполнял роль памятника уходящей эпохи – по всей видимости, старостимы всячески почитали эту «шкуру локомотивов», начищали до зеркального блеска и складывали рядом букетики полевых цветов. На заборе, балансируя длинными ногами, сидел бородатый старик с длинным унылым лицом и взирал на небо. Когда Сигизмунд подошел к нему поближе, тот, не оглядываясь, захрипел, как плохо отлаженный рупор на вокзале:

– Поезда, все поезда им подавай! Будто эти железные коробки могут быть пригодны для людей. Для прозябания – да, но не для жизни. В мои бы молодые годы, иеххх!.. – и старик сложил руки на груди, всем видом демонстрируя презрение к окружающему миру.

Под забором, не обращая на него внимания, тихо переговаривались Мак, хозяин постоялого вагона и человек в тужурке с плечевой нашивкой «начальник поезда». Наверняка, тоже Мак.

– Это он чего? – спросил Сигизмунд.

– Это он мечтал пилотом быть, но по состоянию здоровья в училище не попал. Комиссия забраковала. В детстве его, видите ли, паровоз чуть не сбил. Отпрыгнуть-то бедолага успел, но нервы с тех пор подводят: тик, бессонница, реакции ни к черту, – ответил один Мак. Второй продолжил:

– Неудивительно, что он паровозы возненавидел. А теперь вынужден с нами жить. С одной стороны, свобода, не под смогом городским, небо видно. Полицейские сюда не заглядывают. За попытку угнать дирижабль не накажут. С другой стороны, вокруг вагоны ненавистные. Заходить в них приходится. Опускать до общения с простыми смертными. Да, Иван?

– Нет! – огрызнулся Иван с забора.

– Где Линн, кстати? Я ее еще утром к тебе с кофе посылал, – радушный хозяин подошел к Сигизмунду и бесцеремонно повертел пуговицу у него на пузе. В любой другой момент сыщик изрядно возмутился бы по поводу такого нарушения личного пространства, но тут даже не стал бурчать и благоразумно пропустил такт «ой, а она с Александером вас пошла искать». Спешно раскланялся и поспешил вдоль поездов, заглядывая в открытые двери вагонов и крутя головой по сторонам, как одуревшая кукушка из часов.

…Ноги Александера торчали из-под куста. Рояля рядом не было, зато наблюдался грустный человек с изящной бородкой, которая сразу выдавала человека искусства.

– Я Боб, – протянул он руку в разноцветных пятнах от въевшегося краски. – Слышал, вы были дружны с Казимиром.

– Вовсе нет, – вежливо отозвался Сигизмунд, пытаясь сохранить невозмутимость лица в ситуации, которая требовала беготни по потолку и ругани, не употребляемой в приличном обществе. – На самом деле я шел к Бенедикту. Пешком, из Порт-Артура. Слава о его бонсаях докатилась и до наших мест.

– Ах, вот оно что. Просто Мак сказал, что вы вызвались найти убийцу, потому я и решил, что у вас личный интерес.

Сигизмунд сглотнул. Быстро пролистал в уме события прошедших суток, пытаясь понять, в какой момент успел выдать себя. Момента такого не было. Они что тут все, спиритизмом да чтением мыслей балуются? Где-то в уголке сознания возникла предательская трусливая идея о том, что слухи про горных духов и мистическое безумие старостимов могут оказаться правдой.

– И если вы вдруг подумаете, что мы балуемся чтением мыслей, вы ошибаетесь, – Боб задумчиво закусил губу и уставился поверх головы собеседника в облачное предгрозовое небо. – Иначе мы бы… я бы сумел предотвратить его смерть. Александер отлично шутил. И был хорошим другом. Не поможете?

– В погреб? – спросил понятливый Сигизмунд.

– В него, – пробормотал Боб и ухватил машиниста-пасечника за ноги покрепче.

Под кустом и в обозримом пейзаже в целом саквояжа не наблюдалось.

В погребе, под полкой с маринованными патиссонами, обнаружился хозяин вагона. В руках у него был намертво зажат пакет с заморским кофе, которым он то ли отбивался, то ли до последнего не отдавал нападавшему. Тому сопротивление, по всей видимости, не сильно понравилось, потому что в глазнице у Мака красовался железный штырь, не совместимый с жизнью.

«Хоть далеко тащить не придется, – устало подумал Сигизмунд. – Прямо тут зароем». Ему очень хотелось на воздух, подальше от мертвецов, лопат и от деловито копающего Боба – тот еще человек искусства! – но снаружи с треском раскатывался гром и воздух трещал от разрядов. Молнии били в громоотводы над кабинами паровозов, искры плясали над селением – казалось, само небо вглядывается в незадачливого сыщика и покатывается над его попытками найти украденные четыре миллиона.

«Ну, найду я их – и что дальше? – Сигизмунд дернул плечом и со свистом выдохнул сквозь зубы. – Тут их не потратишь… Стоп. – Он затряс головой, отгоняя чужую, будто навязанную извне мысль. – Я же не собираюсь здесь оставаться. Что за бред. С чего эта мысль вообще могла прийти в голову?»

– Надо найти того, кто Мака прикончил, – пробормотал Боб. – У него отличный кофе был. И амбиции. Еще немного, и в начальники паровоза выбился бы. Чуть выше по ущелью отогнали бы вагоны – и зажили. И только Антуан говорил – зачем, нам и тут хорошо…

– Значит, идем к Антуану, – Сигизмунд грязными пальцами вытащил из банки последний патиссон и сунул его в карман жилетки. – И пусть только попробует не ответить по совести.

Антуана они нашли на кладбище возле свежей могилы.

– То есть вы не всех в подполе закапываете? – уголком губ прошептал Сигизмунд.

– Нет, только тех, кто рядом с бабушкиным погребом умер, – ответил Боб.

– Понятно.

Хотя, черт возьми, ничего не было понятно.

Что за бабушка? Откуда погреб в вагоне, который стоит на рельсах? Не поспособствовал ли только что Сигизмунд сокрытию улик? Не пора ли брать себя в руки и уходить по рельсам прочь, договариваться с шефом полиции в Ульме и снаряжать сюда отряд? Дело явно оказалось чуть сложнее, чем поиск сбежавшего мужа Казимира по заказу безутешной жены… то есть, уже вдовы.

Останавливали сыщика жадность и стыд. Четыре миллиона на дороге не валяются. Ими ни с кем не хочется делиться. Вернешься без денег в свою варшавскую квартиру, усядешься в кресло, закуришь трубку, отхлебнешь кофе с молоком. С одной стены портрет Дюпона тебе подмигнет, а с другой портрет Шерлока ухмыльнется – мол, какие же мы авторитеты, если ты, дорогой наш вдохновенный ученик, прибыл домой ни с чем? Проморгал звездный час, упустил свою удачу, не сумел поймать момент. Как же так? Мол, метод дедукции подсказывает нам, дорогой Сигизмунд, что ты выставил себя дураком. А хуже этого и быть ничего не может.

– Вы тут патиссонами хрустите, – Антуан скрипучим голосом прервал скорбные размышления, – а у меня механик умер сегодня утром. Самый упорный. По инструкции умел работать. Как машина. Не как человек недоделанный, а как нормальный автоматон. Прототип мой ненаглядный. Где теперь такого же возьмешь?

Мозг подкинул Сигизмунду очередную рифму, но тут уж она была совсем не к месту.

– Скажите, Антуан, – сыщик решил отбросить условности и действовать прямо. – Мне тут Боб рассказал, что вы лучше всех решаете задачки про паровозы. Ну, те, которые из пункта А в пункт Б выходят.

Боб удивленно поглядел на сыщика, но, слава небу, решил не перебивать мистификацию.

– Есть такое, – Антуан вытер о колени грязные ладони.

– А еще вы все отлично знаете про жизнь в лесу, потому как в детстве в деревне проживали.

– Так… – Антуан выжидающе уставился на Сигизмунда. Тот, решив, что достаточно польстил собеседнику и усыпил тем самым его возможные подозрения, начал рубить с плеча:

– Вы не видели вчера или сегодня саквояж? Маленький, клетчатый. С блестящей такой ручкой.

– Видел. Полчаса назад. Каролина несла. Вроде бы, к начальнику паровоза. По крайней мере, она именно так говорила.

– Скажи, а Мака ты убил? – Боб выступил из-за спины Сигизмунда и замер в третьей позиции, будто на сцене, знаменуя всей своей фигурой продолжение вечера неудобных вопросов.

– Боб, тебе молния в голову попала? – возмущенно ответил Антуан, но Сигизмунд уже не слышал его: он бежал, поскальзываясь и оступаясь на жидкой грязи, к паровозу, где квартировал начальник.

…Линн он нашел под сцепкой между тендером и кабиной машиниста. Мокрые волосы облепили лицо, глаза все такие же круглые, а в спине торчит железный лом.

– Это шутка такая, приземленная, пошленькая, – проскрипел кто-то за спиной у Сигизмунда.

Иван.

Снизошел с забора на землю, подошел к составу, присел на корточки и потрогал кукольную белую руку. Мертвую.

– Если бросить лом в унитаз движущегося состава, можно остановить поезд. Не пробовали?

– Не доводилось, – Сигизмунд встал, отряхнул колени. – Интересно, за что ее так?

– Болтала много. Как ворона. Кар-кар-кар.

– Звучит как правда, – сыщик сузил глаза и снова упал на четвереньки, быстро осмотрел ладони Линн – одну, вторую… Ни на одной не было следов замка. А это значит, что…

– Вежливости вас, городских, не учили. Что здесь старостимы невоспитанные донельзя, что вы, туристы, приезжаете и – тьфу! – этикета ни шиша, – Иван харкнул на землю вслед поспешающему Сигизмунду, который несся обратно, к свежей могиле упорного механика.

Того самого, из которого хороший автоматон получился бы.

Но он не успел.

Антуан и Боб лежали крест-накрест, друг на друге, пялясь слепыми мертвыми глазами в голубеющее после дождя небо. По ресницам Боба полз деловито бурчащий толстый шмель.

– Да вы все сговорились, что ли? – Сигизмунд тоже поднял лицо к небу и запустил в него липким комком грязи. – Все решили сдохнуть, пока я не найду четыре миллиона? МОИ четыре миллиона? Чтобы ни с кем их не делить?

«Правильно, – пробормотал чей-то голос в голове. – Правильно, сыщик. Не дели их ни с кем».

Сигизмунд протер глаза, сделал шаг, другой в направлении голоса… Из-под низких ветвей ели виднелось серебристое пузо.

– Богородица дева. Ты ж погляди, что делается, – пробормотал он. – Это же дирижабль. И как я тебя раньше не заметил-то?

Он медленно подошел к гладкому боку небесного яйца, погладил его, как живое, и забрался по перекореженным ступенькам в гостеприимно распахнутое жерло лежащей рядом гондолы. Пробежал ладонями по сломанным циферблатам, прислушался к молчанию приборов. Нет, они не мертвые, они спят. Пока спят.

Над головой у Сигизмунда гудели провода. Перемигивались фиолетовыми искорками, напитавшись энергией от грозы. Искусственный пилот-автоматон магнетически пробирался в голову гостя, деловито ворочал там мыслями – радовался. Что появился новый. Еще один человек-рад, который поможет ему когда-нибудь выбраться из этого захолустья и взлететь. Стать повелителем неба и не делить его ни с кем.

– Да, ты прав. Тут четырьмя миллионами на ремонт не обойдешься. Придется тебе подождать. Но ничего-ничего. Дураков таких, как Казимир, по Европе много бродит. Наверняка заманим еще господ с деньгами. Новые детали для тебя закажем. Будешь лучше всех… куда там, паровозикам! – кивнул Сигизмунд и выбрался наружу.

Он дошел до центральной площади, взгромоздился на забор рядом с Иваном и дружески ему улыбнулся.

– Господа, вы Линн не видели? – начальник станции Мак подошел к забору и задрал голову. – С утра ее ищу.

– Нет, – синхронно ответили два Ивана (просто Иван и свежепереименованный Сигизмунд – автоматону ужасно не нравились длинные имена), не оборачиваясь на глупого приземленного человека и глядя в сиреневую вечернюю даль. Они думали, что все еще только начинается. На ладонях, сложенных козырьком, багровели точки от замка на модной охранной ручке дорожного саквояжа производства братьев Горовиц и К. Со всего четырьмя миллионами.

Сноски

1

Автору известно, что имя Молли – уменьшительно-ласкательное от «Мэри» или «Маргарет». Но у нас, как-никак, события происходят после Катаклизма…

2

Бобби – презрительное прозвище полицейских.

3

Полкроны – два шиллинга и шесть пенсов. В одном шиллинге 12 пенсов, в одном фунте – 20 шиллингов.

4

AAE – Above All Expectations, Сверх Всяких Ожиданий.

5

«The Bonnie Blue Flag» – неофициальный гимн американских конфедератов во время гражданской войны 1861–1865 гг.

6

Печатается в сокращении.

7

Статус колонии обычно предоставлялся крупному или стратегически значимому городскому поселению, которое было основано по постановлению римского сената или же волей римского народа. Постановление о наделении города статусом колонии выдавали специально назначенные триумвиры или, реже, квинквевиры (triumviri или quinqueviri coloniae deducendae).

8

Мелкий обложной дождь при высокой влажности воздуха.

9

Жандарм.

Content

Бомбы и бумеранги (сборник)

Ник Перумов Молли из Норд-Йорка

Эльдар Сафин Дикки Кейтс

Ника Батхен Алоха Оэ

Майк Гелприн На посту

Владимир Свержин Участь белого человека

Анастасия Парфенова Мост над рекой

Элеонора Раткевич Вору требуется судья

Эйлин О’Коннор Храм одного

Вячеслав Бакулин Дом на болотах

Александр и Людмила Белаш Бог пустыни

Александр Золотько Отрицание

Ольга Рэйн Последняя смерть Ивана Араутова

Карина Шаинян Посланцы и послания

Владимир Венгловский Шепот бриза, крик урагана

Марина Дробкова, Игорь Минаков, Марина Ясинская Черная звезда

Юлия Остапенко Поселение

Андрей Кокоулин Радость солнца

Вера Камша Треугольник ненависти

Александра Давыдова Украденный саквояж

Сноски