Михаил Федоренко

ТУМАН-ОЗЕРО

Рассказы о пограничниках

Портрет героя

1

Ивана Терехина до самой заставы провожал дождь. Связисты показали молодому бойцу дом, обнесенный зеленой оградой, а сами заспешили дальше: на линии повреждение.

Новичок осторожно открыл калитку и заулыбался, — на него так и пахнуло давно знакомым, домашним.

Двор заставы мало чем отличался от обыкновенного сельского двора. На конюшне мирно пофыркивали лошади. У коровника по-весеннему исходил паром навоз. В будках лежали калачиками собаки. Одна из них вылезла из конуры, потянулась… Казарма — обыкновенная сельская хата. Над ее черепичной крышей свисал мокрый флаг. Сквозь открытые окна виднелись кровати.

Терехин невольно зевнул до хруста в скулах. В отсыревшем воздухе он уловил теплый запах стиранного в хвое, разогретого спавшими пограничниками постельного белья, всем телом ощутил прохладу простыни…

Во дворе послышался смех. Иван понял, над кем смеются. У него за плечами неуклюже горбился вещевой мешок, зеленая фуражка, в дороге измятая и размокшая, осела блином, шинель в грязи чуть ли не до колен… А тут еще Амур уперся, натянул поводок, в ворота идти не хочет.

— Ну, давай, давай… — подбадривал Иван щенка, но тот еще пуще заупрямился.

Два пограничника, Очкасов и Сизов, почистив коровник, прятались в нем от дождя и, честно говоря, от старшины.

— Спать заявился на заставу, — подмигнул Очкасов своему напарнику. — Это уже из остатков пополненьице… — добавил он, указывая на новичка.

Очкасов всего с месяц, как прибыл из учебного пункта, но старался придать себе независимый вид. Вот и сейчас, с перевязанным горлом, озябший от «работы», он стоял в небрежно распахнутом плаще.

— Да, ты угадал. Это завершающий, — согласился Сизов, старослужащий пограничник. — Как раз будет тебе под пару: ты — Пат, а он — Паташон.

Очкасов пропустил реплику товарища мимо ушей.

— А пополненец что-то совсем скис, — кивнул он в сторону Терехина.

Сизов усмехнулся.

— Понятно. Встречаем без барабана…

— Эй, товарищ боевой резерв!.. Начальник заставы идет… Доложи о прибытии!.. Да полы подбери! — крикнул Очкасов новичку.

Терехин вместо того, чтобы повернуться в сторону капитана, стал водить взглядом по белой с зелеными ставнями казарме.

— Считает окна, что ли!.. Их уже сосчитали до него… — втаптывая в навоз окурок, проговорил Сизов.

— Просто хочет носом определить под каким азимутом находится кухня, — возразил Очкасов.

В это время в калитке появился, наконец, неказистый щенок-овчарка. Уши у щенка поднялись, шерсть, взбитая в мокрые сосульки, на шее встала торчком.

— Э-э, резервист еще и с пуделем!.. А я думал: зачем поводок!.. — протянул Очкасов.

— Пес не кадровый, а не дурак. Знает как начальство встречать… — усмехнулся Сизов.

— А как же, — глазами ешь, а хвост ногами топчи… — Очкасов осекся.

Капитан и старшина вышли на середину двора. Намокший плащ старшины сразу же приковал к себе внимание щенка.

Терехин тоже повернулся в ту сторону, куда тянулась овчарка. Увидев начальника заставы, он расплылся в улыбке и даже не заметил, как выпустил из руки поводок. Молодая овчарка рванулась, но не рассчитала прыжок и зарылась носом у самых ног старшины.

— Сидеть! — скомандовал капитан и поднял вывалянный в грязи поводок.

К удивлению Терехина, щенок выполнил приказание.

— Заждались мы вас, Терехин. Болели? — улыбнулся капитан.

— Болел, товарищ… товарищ… — лицо Терехина приняло восторженное выражение. Как, начальник заставы уже знает его? На радостях Терехин даже не мог определить звание командира.

На пороге кухни, точа друг о дружку ножи, в белом фартуке и халате, появился повар.

— Иждивенцы новые прибыли! — подмигнул он пограничникам.

Вокруг Терехина собрались бойцы. Капитан намотал на палец поводок и снова поглядел на новичка внимательными серыми глазами, в которых затаился смех.

— Что же будем делать дальше, товарищ Терехин, — ваш подопечный-то у меня?

Боец переступил с ноги на ногу, втянул в себя непреодолимый запах лаврового листа и еще пуще расплылся в улыбке.

— Есть хочу, товарищ капитан…

Раздался оглушительный хохот. Уж очень это простодушное признание подходило к внешности «пополнение».

— Кто увидит нашего повара, тот сразу заболеет аппетитом, — поддержал новичка Сизов.

— А в секрет мне сходить сегодня можно? — неожиданно выпятил грудь Терехин.

На этот раз в смехе пограничников послышалась явная насмешка.

Горбатый вещевой мешок, фуражка блином, шинель в грязи чуть ли не до колен, неказистый щенок, — ну какой из новичка страж границы?!

— Теперь держись, нарушители… Изведет всех со своим мокрохвостым зверем, — съязвил Очкасов, вытягивая перевязанную шею.

— Да-а… — покачал головой начальник заставы. — Как кличка шейка?

— Амуром назывался, — ответил новичок упавшим голосом.

— Ну что ж, держите своего Амура! Да покрепче, — капитан передал новичку поводок и осмотрелся по сторонам, ища, чем бы вытереть руки.

Терехин съежился и тоже осмотрелся; с его растерянного лица не сходила жалобная улыбка. Теперь она была так же уместна, как белый колпак повара в строю, на боевом расчете. Это понимали все, чувствовал это и Терехин. В довершение всего оставленная без внимания овчарка снова с яростью бросилась на старшину.

— Аттестат на собаку есть? — взревел тот и пустил в ход сапоги.

Терехин сердито дернул к себе щенка и отвернулся.

— Да… — покачал головой начальник заставы. — А все же нам придется делать из них пограничников… Сумеем? — оглядел он стоящих бойцов.

— Первейших сделаем! — дружно грянуло в ответ.

А старшина подумал: «Мало Очкасова… на заставе будет еще экземпляр № 2».

«Экземпляром № 1» считался Очкасов.

— Так что же со щенком?.. — желая, как говорят, решить вопрос на месте, спросил старшина начальника заставы, который повернулся было, чтобы идти.

— Приобщайте… пока — к пищеблоку.

2

Вырос Иван Терехин в лесной глухомани. Но и в его село время от времени доходили вести о делах пограничников. Знал он и о подвиге Андрея Карабицына, читал и перечитывал о героях-хасановцах и о младшем Котельникове, который сменил своего старшего брата, убитого на дальневосточной границе. Кинокартины «Тринадцать», «На Востоке» Терехин видел несколько раз. А посмотрев «Джульбарса», он пошел за пятнадцать километров к бойцам, охранявшим мост, и принес оттуда маленького, еще слепого щенка-овчарку. В те времена не один сельский мальчонка рядил своего дворнягу в Джульбарсы.

Приехавший на побывку красноармеец, посмеиваясь, даже похвалил Терехина за основательную подготовку к службе.

Однако Ивану попадало от сестры Кати. Она была всего на два года старше брата, но уже успела потерять мужа на Хасане и смотрела на жизнь не так романтично, как Иван.

Наблюдая, как брат поит из соски своего будущего «следопыта», Катя уверяла, что уж теперь-то «граница будет на замке», стоит только Ивану и его Амуру появиться там.

Терехин на все насмешки сестры только улыбался. Выведенная из терпения, Катя высказалась однажды начистоту. Она заявила, что толстопузый «следопыт» нужен Ивану только затем, чтобы «расслезить» комиссию… Что так делать нечестно, что из Ивана никакого пограничника не выйдет, потому что у него душа, как мякина, а сам он увалень неповоротливый.

Призывную комиссию Терехин проходил вместе со своим «следопытом», — так и шествовал с собакой от одного врача к другому.

Председатель потрепал по шее его пузатого Амура, переглянулся с членами комиссии и сказал: — В следопыты, ничего не попишешь…

Иван получил назначение в погранвойска и принял это как должное.

Во время проводов Катя, глядя на брата и на его жалобно повизгивавшего щенка, бросила, как бы между прочим, что будет аккуратно следить за газетами, чтобы не пропустить портрета героя…

По в последнюю минуту глаза у сестры наполнились слезами. Вероятно, она вспомнила, как провожала мужа.

Перед тем, как попасть на границу, Терехин должен был пройти трехмесячную подготовку. В учебном подразделении ему не повезло. Перед самыми зачетами он сломал ногу. Все его сверстники разъехались по местам «дальнейшей службы», а Терехин лежал в лазарете. От того, как срастется кость ноги, удачно пли неудачно, зависела дальнейшая судьба Ивана.

Терехин не приставал с вопросами к врачам. Однако он так беспокоился об Амуре, что никто иной, как лечащий врач, взял на себя попечительство и над собакой.

Терехин стоически переносил различные манипуляции над ногой не только со стороны своих врачей, но и приглашенных консультантов.

В конце концов всем помогающий добрый доктор проникся к Ивану уважением, узнал его тайные помыслы и уверил начальство, что именно такому, как Терехин, только и служить на границе.

Терехин перед отправкой к месту своего назначения написал сестре, что так, мол, и так, нога подвела, но теперь, не завтра так послезавтра, он увидит настоящую боевую заставу.

«Амур стал ростом с овцу, но сильно тощий. Видеть его приходилось раз в неделю и то через окно. Врач говорит, что собака стосковалась…».

Вместе с письмом Иван вложил сэкономленные за время службы две десятирублевки.

Подумал. Опять вынул письмо. Улыбнулся и написал, что теперь, мол, Катя может посматривать в газеты.

3

Место на. заставе для Терехина определилось сразу и прочно: в числе самых отстающих. «У Очкасова на левом фланге», — шутили пограничники.

К «экземпляру № 1» обстоятельства припрягли «экземпляр № 2».

Очкасов признавался неоднократно, что попал в «пограничники-горемычники» из-за писарской ошибки, из-за путаницы на призывном пункте, уверял, что ему служба на границе, да еще в таком адском климате противопоказана, жаловался на «бездушную медицину», сипло кашлял, давал всем слушать, как у него «свистит» в груди.

Терехин чуть ли не с малолетства спал и видел заставу, соской выкормил щенка, в лазарете не оставлял свою мечту, дождался направления на боевую заставу. И вот теперь шел «в паре» с Очкасовым.

После первой встречи с Терехиным начальник заставы капитан Светлов не раз думал о новичке, с удивлением замечая, что чувствует себя в чем-то виноватым перед ним… Он ловил на себе невольные взгляды Терехина, в которых сквозили укор, растерянность, удивление.

Как-то в часы массовой работы Светлов зашел в комнату политпросвет работы.

— Говорят, вы академиком стали? — обратился он к Терехину, стоявшему с указкой в руке возле карты мира.

— У него большие сдвиги, — заверил капитана замполитрук, а сам покосился на сидевших бойцов: там послышался смешок.

— Терехин может показать на карте новостройки, угольные бассейны, границы Советского Союза обвести, назвать государства, с которыми мы в соседстве, главных агрессоров выделить, — доложил замполитрук. — Правда, с наводящими вопросами… — добавил он.

— Неплохо для начала, — обрадовался капитан. — Давайте потолкуем. Расскажите, Терехин, о своих краях, о новостройках, которые сами видели.

Иван вспыхнул, удивленно посмотрел на капитана, опустил голову.

«Посмеяться пришел надо мною», — мелькнула у него мысль.

— О своей области расскажите, — подбадривал бойца Светлов.

«Хочет отправить домой… Ну что ж… Не гожусь»…

Терехин почему-то вспомнил, как его, совсем маленького, чуть не переехал фургоном зажиточный односельчанин Стенька Копчик. Вырвала брата из-под копыт лошадей Катя. Фургон прогрохотал, едкая пыль закрыла улицу, а Иван и сестренка, катались у плетня, обожженные навощенным кнутом…

— Товарищ Терехин, вы не забыли вопрос? — капитан внимательно всматривался в хмурое лицо бойца.

Терехин облизнул пересохшие губы.

Опять представил свое появление на заставе, первую встречу с капитаном… так опозориться!.. Боец выронил указку и заспешил к двери.

— Что с вами, товарищ Терехин?.. — взволновался замполит. И тут же «подарил» многообещающий взгляд одному из бойцов, который хохотнул в кулак.

— Пусть идет, — спокойно сказал капитан. — К заставе нелегко привыкнуть. А смеяться тут нечего. На первых порах многие лыка связать не могли.

— Он все понимает, чувствует, а высказать не может… — заговорили другие бойцы.

— Чувствует — хорошо, но нужно, чтобы знал, особенно умел. От этого «умел» часто зависит жизнь пограничника.

Капитан задумчиво поглядел в окно. К казарме уже подползла, полная неожиданностей пограничная ночь.

— Кому в наряд — приготовиться! — приказал начальник заставы и вышел.

4

Очкасов и Терехин так и шли «в паре». «Слава» Очкасова была невольно перенесена и на Терехина. Да и сам новичок немало способствовал этому своими выходками.

Однажды старшина, заметив как «упорно» овладевает снарядной гимнастикой Очкасов, подозвал Терехина.

— Видели, как старается Очкасов? А вы почему на турнике плохо работаете?

— Амур не пускает.

— Как же это так? — вскипел старшина.

— Я поднимаю ноги, хочу на турник закинуть, а он меня за штаны и вниз, не лезь, мол, опять ногу сломаешь!

— Что? Как вы сказали?

— Собака мне мешает…

— Так вы не берите ее. Тоже мне тренера нашли.

— А я и не беру. Это мне чудится, будто он хватает меня за ноги… — объяснил Терехин и глаза его сердито заблестели.

— Этого еще не хватало! Если вам чудится — лечиться надо! — вышел из себя старшина.

— Это вам, товарищ старшина, чудится, что собачонка мешает на заставе и ее можно не кормить!.. — одним дыханием выпалил всю свою обиду Терехин.

— А! Вот куда! — старшина удивленно посмотрел на бойца, как будто увидел его впервые. — Этак вы, значит, разговариваете со старшиной? Придется вам с картошкой на кухне подискусировать…

5

Терехин любил хозяйственную работу, не увиливал от нее. Старшине это пришлось по вкусу. Как-то, уезжая за фуражом и продуктами, он взял бойца с собой. Но по дороге вспомнил, что начальник заставы в двенадцать часов дня будет проверять подготовку служебных собак и в первую очередь Амура, выросшего на заставских харчах благодаря щедрости повара.

— Возвращайтесь на заставу. Вечно с вами канитель! — напутствовал старшина Терехина.

Старшина вернулся из поездки ночью, а бойца все еще не было.

— Опять выкинул номер! — злился старшина.

— Седлать коней, — приказал капитан: — Мне тоже коня! Захватите какие-нибудь вещи Терехина, чтобы дать понюхать Амуру… Старшина, вы укажите место, где ссадили бойца с брички.

Амур отыскал Терехина к утру в болотах «Гнилого Леса». Боец попал в трясину. Она засосала его по самую голову. Одной рукой он держался за надломанную толстую ветку, свисавшую от дерева, а в другой сжимал карабин.

— Хотел на ветке перепрыгнуть через «окно», а она не выдержала, — доложил Терехин, когда его вытащили. Счищая с обмундирования болотную ряску, он ласково отпихивал Амура, который бил его лапами, хватал зубами, фыркал и радостно урчал.

— Зачем вы забрались в лес? — спросил Терехина капитан.

— Хотел напрямик. — ответил боец, выжидательно поглядывая на Светлова.

Капитан ничего не сказал, молча вскочил в седло.

Старшина подумал, что начальник напрасно няньчится с Терехиным.

— На него взыскание нужно наложить за самовольство, — сказал он по дороге на заставу.

— Наложим на него, да и не только на него.

Старшина помрачнел.

В тот же день капитана срочно вызвали на сборы.

А у Терехина новая беда. Амур сорвался с привязи и передрался со всем заставским «окружением». «Арату» лапу повредил, черному петуху старшины вырвал хвост. Теленка Лыска гонял по двору до тех пор, пока тот, ошалев от страха, не влетел в кухню и не попереворачивал все кастрюли и тарелки. Хорошо еще, что в котел не угодил.

Старшина вызвал Терехина в каптерку и без обиняков приказал застрелить Амура.

— И доложите об исполнении.

Терехин побледнел и быстро вышел.

— Ну, наш Тереха совсем скапустился, — покрутил головой Очкасов. — Зима наступает, в секрете и холодно и боязно, был бы себе истопником на заставе, на своем Амуре дровишки возил… Так надо же: расстрел вышел кобельку от старшины.

— Отстань, глотошник! Лучше чулок с шеи сними! — сердито огрызнулся Терехин.

Вечером вернувшийся со сборов капитан зашел в казарму и при бледном свете ночника увидел Терехина. Тот стоял у окна в одном белье, прижавшись лбом к замерзшему стеклу, и всем своим видом выражал скорбь.

— Терехин! Зайдите ко мне, — пригласил Светлов и первый пошел к выходу.

6

Выслушав бойца, Светлов достал папиросы и переложил их из пачки в портсигар.

— Закурите? — предложил он Терехину.

— Спасибо, товарищ капитан, закурю.

Оба молча задымили:

— И вы выполнили приказание старшины? — спросил начальник.

— Заместитель по политической части приказал отставить самосуд над Амуром.

— Так в чем же дело? Почему переживаете, не спите?

— Ну, как же можно, товарищ капитан? Ведь я Амура совсем махоньким с моста принес, молоком поил, соской, считайте, выкормил. В военкомате мне разрешили взять его на границу. Потом в лазарете лежал — не бросил, а здесь — застрели, да еще сам, своими руками.

Терехин опустил голову и дрожавшими пальцами мял папиросу.

— Садитесь. И возьмите другую папиросу. Ту вы, кажется, уже сломали. — Начальник заставы снова протянул портсигар.

— А все же вы не совсем правы, — он захлопнул портсигар и положил в карман. — Я хочу помочь вам разобраться во всем происшедшем. Скажите честно: почему вы углубились в лес, а не пошли по дороге, когда вас вернул старшина на заставу?

— Думал нарушителя встретить… — тихо ответил Терехин.

— Я так и знал. Хорошо, что вы его не встретили.

Терехин удивленно поднял глаза.

— Да, просто счастье, что вы его не встретили… — повторил капитан. — А почему вы оказались по горло в «окне»?

— Не рассчитал…

— А нарушитель рассчитал бы. Все рассчитал бы. Он — подготовлен. А вы совершенно не подготовленный боец.

— Мне сестра говорила, чтобы я не шел в пограничники… — вставил Терехин.

— Серьезно? — улыбнулся капитан.

— Она надо мной раньше так смеялась. Вот и старшина считает, что я несознательный… У тебя, Тереха, говорит, и душа стоит торчком, как шинель.

— У первогодков часто так… Когда я сам на границу пришел, тоже не все ладилось. Помню, был такой случай…

Поздно в эту ночь ушел Терехин от капитана.

7

Как-то начальник заставы, возвращаясь с участка, заехал по пути на стрельбище.

Бойцы уже собрались домой.

— А где Терехин? — оглядев строй, спросил капитан молодого лейтенанта.

— На огневом рубеже, тренируется холостыми патронами… Я разрешил.

— Не получается у него?..

— Все приборы перепробовали, все методы… Видно, правила стрельбы составляли не для Терехина, — вздохнул лейтенант. — Вместо того, чтобы целиться в мишень, он улыбается мне, будто я девица красная. Не втиснуть нам его в правила стрельбы, слишком рамки узки.

Капитан из практики знал, что порой не грех отступить от правил стрельбы при обучении таких «оригиналов» как Терехин.

— Товарищ Терехин!.. Не надо вставать. Лежите. Перед вами не мишень, а, считайте, живой фашист! И не убьете вы его, так он вас… не пожалеет. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан. Убьет он меня, — вздохнул Терехин.

Старшина только передернул плечами: что, мол, поделаешь с ним?

— Почему? — лицо капитана сделалось строгим.

— Холостыми не достанешь, товарищ капитан…

Начальник заставы даже приподнял козырек фуражки, неожиданно рассмеялся.

— Выдайте Терехину три боевых патрона, — приказал он.

Когда боец зарядил карабин, Светлов сказал:

— Слышите песни? Мы уходим со стрельбища. Вы останетесь с «фашистом» один-на-один. Отстреляетесь — позовете нас.

Боец выждал, потом все же оглянулся через плечо: ушли или нет? Раньше всегда кто-нибудь стоял над ним. Успокоившись, он поудобнее улегся, зажмурил левый глаз, стал наводить карабин в цель, и ему показалось, что перед ним не тонкий щит разрисованной фанеры, а звериное лицо живого врага.

Прозвучали выстрелы.

Терехин бросился к мишени и, забыв, что рядом никого нет, закричал:

— Попал, двумя попал, товарищ капитан!..

В эту минуту можно было подумать, что он и в самом деле «извел» фашиста.

8

Терехин встретил зиму в том же «звании» отстающего.

Однажды, почистив коровники и нарубив старшине дров, он отогрел в казарме руки и занялся винтовкой.

— Терехин! — позвал его дежурный по заставе. — Капитан оставил тебе газету. Тут заметка и портрет. Терехина Катя… Не твоя ли сестренка?

Обожженные морозом щеки Ивана побелели. Он почти вырвал газету у дежурного, который уже отвечал по телефону.

— Двух бойцов… с оружием и топором в район впадения Холодного Гирла в реку Бурунча!.. Есть! Разрешите выполнять, товарищ лейтенант? Есть!

Сержант положил трубку, почесал затылок.

— Кого же послать? Одни в наряде, другие — только из наряда… — рассуждал он вслух.

— Я пойду, товарищ сержант! — выпрямился Терехин, продолжая сжимать в руке газету. Его лицо постепенно заливала краска смущения.

Хорошенькую шутку сыграла с ним Катя: обещала искать его портрет — при этом воспоминании Иван еще сильнее покраснел, — а получилось…

— Правильно! Топором ты умеешь орудовать. Напарником пойдет Очкасов, больше некого. Так, значит, капитан угадал: сестра?

— Катя, — ответил боец и глаза у него радостно заблестели.

На месте, куда прибыли Терехин с Очкасовым, лейтенант объяснил обстановку.

— Ожидается в наш тыл банда. С наступлением темноты бандиты группой или поодиночке попытаются прорваться через границу. В каком месте? Об этом знают только они, — зябко улыбнулся он.

— Ваша задача сделать в реке прорубь, лед затопить. Преграду замаскировать снегом. Прорубь сделать так…

Лейтенант провел сапогом по рыхлому снегу дугу, закрывавшую вход в Гирло со стороны реки Бурунча.

— После выполнения задания вернетесь на заставу. В случае чего, действовать по обстановке. Старший наряда… Терехин!

Бойцы работали до сумерок. Сделанная ими прорубь полумесяцем окаймляла вход в Гирло. Оставалось только раздробить лед, но Очкасов, перехватывая из одной руки в другую топор, уронил его в воду. Полосу льда повернуло течением поперек проруби, образовался как бы мост, ведущий в Холодное Гирло. Получилось то, чего не нужно было пограничникам. К тому же началась пурга. Окрестность окутало снежной пылью, мороз к ночи усиливался.

— Пошло все насмарку, — буркнул Терехин, глядя на своего напарника, который дул на окостеневшие руки.

— Сами останемся за наряд? — спросил Очкасов и поежился под порывом ледяного ветра.

— А кто же? Задачу не выполнили.

Пограничники расположились за трехпалой корягой, над обрывом Холодного Гирла.

Вырубить прорубь и затопить лед — задача простая. Но и она не выполнена. Досада одолела Ивана. Он осмотрелся, раздумывая, что бы предпринять.

Чужой берег был не такой обрывистый, но зато густо поросший лозняком, он курился снежной пылью, как дымом, словно кто-то невидимый потягивал там гигантскую папиросу, из-за укрытия посматривая на пограничников.

— Вот мы и в секрете… — сипло проговорил Терехин и немного поддал локтем в бок своему напарнику.

Вокруг коряги ютились чахлые пагонки вербы. Под напором свистящего ветра они с мерзлым хрустом клонились к коряге, словно моля о защите. В них было что-то жалкое. Очкасов показался самому себе одним из этих ломких прутиков, — так тоскливо и одиноко стало ему в ревущей снежной замяти.

— Ты не заметил, за нами никто не наблюдал с той стороны… когда мы работали? — неожиданно спросил его Терехин.

— Нет. А что? — с беспокойством поднял тот серую от снега голову.

— Надо глядеть в оба. Может, и заметишь…

Очкасов прикрыл перчаткой лицо от ветра и снежной пыли и стал наблюдать за тем берегом. Вскоре он повернулся, глаза его слезились.

— За работой вспотел, а сейчас руки и ноги, как деревянные. Все от проклятой ангины… Валенки промочил… — смотрел он на Терехина с жалобным видом.

Терехин знал, что в такой мороз валенки промочить не так-то легко, вода едва коснется, как сразу же превращается в ледяную корку. Однако Иван постарался придать своему голосу сочувственные ноты.

— Сам до заставы дойдешь?

— Дойду, не маленький… — откровенно обрадовался Очкасов и стал быстро подниматься.

Эта поспешность задела Ивана.

— Скажи дежурному, что нужно смену… — сказал он уже вдогонку Очкасову, но тот, согнувшись, быстро уходил.

— Постой! Я передумал… — окончательно озлился Терехин.

Очкасов повернулся, хотел выругаться, но ему ветер забил снегом рот.

— Обоим нельзя. Нам попадет… задание не выполнено! Нужно действовать по обстановке… — выплевывая снег, быстро заговорил Очкасов, видя, что Терехин тоже встал.

— Ничего. Старший наряда отвечает… Идем.

Терехин явно что-то задумал, но что — Очкасов не мог понять.

Вскоре они вышли на высоту «Голова Собаки». Вьюга подгоняла их в спину.

— Иди медленней… Еще медленней!.. — командовал Терехин своему напарнику.

— Зачем? Зачем медлить? — преодолевая ветер, злился тот.

— Чтобы с той стороны увидели, что мы уходим. Поняла глупая твоя голова?

Пограничники спустились в лощину, затянутую предвечерними сумерками. В ней было тихо, хотя вверху выл ветер.

— Сядем! — предложил Терехин и, не обращая внимания на недоумение напарника, стал рассуждать — Сейчас мы по лощине обойдем высоту. Потом по Гирлу незаметно вернемся к коряге. Пусть думают, что мы ушли… — кивнул он головою в сторону реки.

— Ты что, Иван? — совсем побледнел Очкасов. — Окоченеем. Оставаться в секрете нам никто не приказывал. Там всю душу из тела за ночь выдует…

— Значит, без души жить будем.

Терехин снял перчатку, вывернул ее наружу теплой влажной от пота шерстью, поднес к носу.

— Обойдусь без тебя… Дашь понюхать Амуру. Понял? — Иван бросил на своего напарника неприязненный взгляд.

— Да этот зверь меня разорвет! — испугался Очкасов. Потом что-то сообразил и зашарил по карманам. — Нужно волочь перчатку за собою по снегу… У меня где-то была бичевка…

— Знаю… У меня тоже разные канаты водятся.

Терехин достал из кармана тонкую, но прочную бичевку метров двух длины и крепко привязал перчатку.

— Не отрывай от земли до будки… Амур поймет в чем дело и тебя не тронет… Только не трусь.

Очкасов спешил уйти. Он боялся, как бы Терехину опять что-нибудь не взбрело в голову.

— Ступай! — сказал тот и бросил перчатку на снег. — Оставь мне свою! Эх!.. Обрадовался…

Но слова Терехина заглушил свист ветра. Очкасов даже не оглянулся.

9

Пограничник лежал за трехпалой корягой. Вьюга то с одной, то с другой стороны набрасывалась на бойца, слепила глаза, жгла лицо.

Коряга содрогалась всем своим задубевшим на морозе причудливым телом и временами, казалось, кричала человеческим голосом. Терехин еще никогда не испытывал такого чувства, как сейчас. Он готов был поверить, что не коряга ревет, а он сам кричит неистово и вызывающе.

Терехин не переставал вглядываться в сторону проруби, которая в ночном сумраке напоминала заскорузлый шрам на смутно видневшемся льду реки.

Ветер, перед тем как стихнуть, обычно меняет направление.

Раньше он дул Терехину в лицо, а потом стал заходить в спину.

Где-то к середине ночи вместе с порывами вьюги донеслись с левого фланга заставы отдаленные выстрелы.

«Банда уже орудует там», — подумал Терехин и весь напрягся. Сильнее приник к коряге. Ему почудилось, что лед на реке словно постанывает… Пограничник пристально всмотрелся в темень. И тут же почувствовал, что рубаха прилипла к спине. Стало жарко. Из ночной мглы одна за другой на Бурунче появились человеческие фигуры, смутные и непередаваемо зловещие.

«Амур, ты балуешь? Всегда с фокусами… Ну, сиди, сиди. Знаю, что ты уже здесь и не подведешь меня», — мысленно успокаивал себя Иван, стискивая зубы. Бойцу казалось, что его кто-то трогает зубами за шинель на спине.

Неизвестные двигались гуськом. Невдалеке от входа в Холодное Гирло они остановились. Постояли. Один — выше остальных на целую голову — шагнул к проруби, постучал о лед каблуком. Подумал и повел группу в обход, к такому же утесистому выступу берега как и тот, на котором притаился Терехин.

Вскоре из-за берегового выступа донеслись глухие удары топоров.

«Главарь приказал рубить лозу… Подождем, Амур, и приготовимся», — Терехин неторопливо вытер с казенной части винтовки снег, подумал: снять со ствола колпачок или нет? Снял, ствол прикрыл перчаткой.

Терехин делал все это машинально. Перед глазами маячили знакомые картины: то он рубит дрова, то стоит перед капитаном и ничего не может рассказать про свою область…

Неизвестные показались опять. Они приволокли что-то похожее на мат и перекинули через прорубь; двое осторожно перешли по настилу на лед Холодного Гирла.

— Больше ждали, а теперь не долго осталось… Сиди, торопыга, — уговаривал Терехин Амура, хотя твердо знал, что уговаривает только себя одного.

Все нарушители уже перебрались через прорубь.

«Приготовься, Амур!» — Терехин подтянулся на локтях поближе к коряге и стал медленно выдвигать винтовку.

Главарь махнул рукою, темная кучка шевельнулась бандиты кинулись врассыпную.

— Стой! — приказал Терехин, как это требовалось по уставу.

Но нарушители имели, видимо, свое особое мнение насчет устава. Двое из них бросились к обрыву и поползли вверх, остальные открыли стрельбу. О корягу звонко шлепались пули, лицо Терехина обдали осколки льда и щепки дерева.

Двое бандитов на обрыве! Иван нажал крючок. Грянул выстрел. Один из врагов скатился вниз. Его спутник с топором в руке, припадая к снегу, подползал к пограничнику… Терехин суматошно дергал рукоятку затвора, перезаряжал винтовку.

Вот локти нарушителя поднялись на уровень косматого треуха, а лезвие топора взлетело еще выше!..

В последнюю долю секунды Иван увидел Катю. Ему даже почудилось, что односельчанин Стенька Копчик занес над головою… только не кнут, а топор!..

— Гах!.. — выдохнул нарушитель. И сталь о сталь выкресала искры!

В тот самый момент, как лезвие топора начало опускаться, Терехин рванулся вперед и вонзил штык в приподнявшегося врага. Но и топор сделал свое дело: скользнув по винтовке, снес рукоятку затвора и как огнем обжег Терехину кисть правой руки…

С шинели вскочившего бойца, как мерзлые воробьи, посыпались отсеченные пальцы, онемевшая рука беспомощно скользнула по прикладу.

Как мешает плащ! — чуть не заплакал Иван.

Трое нарушителей уходят, а он бессилен…

Пограничник взял винтовку между колен; левой рукой надел брезентовый капюшон на один из отрогов коряги и присел, — плащ послушно сполз. Обрадованный боец приник всем туловищем к коряге. «В патроннике есть патрон!!» — вспомнил Иван.

На беспомощную, истекающую кровью правую руку Терехин положил винтовку, как на упор, и стал целиться. «Один патрон! Всего один патрон!»- звучало в сознании. Трое нарушителей бежали вверх по Гирлу; вот-вот их скроет темная грива камышей. Пограничник ловил па мушку среднего.

Гирло было узкое, убегающие почти касались друг друга плечами… Выстрел!.. Винтовка дернулась в сторону раненой руки; крайний справа нарушитель свалился.

— Амур, наперерез! — закричал каким-то совершенно незнакомым голосом Терехин и не сошел, а съехал с обрыва. Он в это мгновение твердо верил в присутствие своего четвероногого друга.

Лед стонал под сапогами бойца. Иван остановился…

Двое бандитов, суматошно цепляясь друг за друга, лезли на крутой обрыв. Они, видимо, решили, что стрельба привлечет наряды и поэтому углубляться по узкому гирлу невыгодно: оно может оказаться ловушкой.

— Стой! — крикнул Терехин. В нем окрепла странная уверенность, хотя рукоятка затвора отбита и нечего было и думать перезарядить винтовку одной левой рукой.

Над головами нарушителей что-то темнело, свисая с обрыва. Потерявшему много крови Ивану это «что-то» показалось притаившейся собакой.

— Амур! Взять их! — крикнул боец. Оба бандита, как по команде, выстрелили: один вниз, в Терехина, а второй — вверх, в темный выступ.

Иван ухватился за грудь, а бандиты с засыпанными землею и снегом глазами упали на лед.

— Руки вверх! — пересиливая в груди жгучую боль, скомандовал Терехин. Нарушители во время падения потеряли оружие; они поспешно встали па ноги: один повис над Иваном своими вылезшими из рукавов и угрожающе шевелящимися руками, другой выбирал момент, чтобы броситься пограничнику под ноги.

На какую-то долю секунды Терехин повел глазами. Только теперь он понял, что он один, совершенно один.

Он поник. Этим воспользовались враги: один бросился пограничнику под ноги, а второй изготовился навалиться на него сверху.

Терехин, как бы удивленный их поступком, спокойно отступил и на голову низкорослому опустил приклад винтовки; чтобы не быть придавленным вторым нарушителем, истекающий кровью боец присел, прижался всем телом к поставленной торчмя винтовке…

Холодное Гирло огласил крик ярости и боли…

Вероятно, уже было близко к утру, потому что вьюга давно стихла; на сером небе, как на вытертой до дыр шинели, серебряной медалью высветилась луна. На ее круглом диске, словно в память о проходившей на земле схватке, были как бы высечены человеческие фигуры: одна неуклюже держала другую на штыке!..

10

Во второй половине ночи наряды задержали двух нарушителей. Капитан приказал своему помощнику собирать участников поимки, а сам, со связным, поспешил на заставу. Только послышался скрип его лыж во дворе, как стал выть и рваться Амур.

— Терехина! — приказал начальник заставы.

— Его нет, товарищ капитан. Он в районе Холодного Гирла, — доложил дежурный. — Очкасов только что прибыл за сменой. — Терехин дал ему свою перчатку, просил отвязать Амура, но Очкасов в темноте потерял перчатку по дороге…

— Всех свободных на лыжи! — крикнул начальник заставы.

Капитан вонзил шипы лыжных палок в утоптанный снег и одним прыжком повернулся к воротам. От него не отставал Сизов.

Пограничники спешили к устью Холодного Гирла по той же дороге, по которой ночью возвращался на заставу Очкасов.

Начальник заставы, увлекаемый Амуром, бежал изо всех сил. Он за ночь не сомкнул глаз, все время был на ногах, но сейчас некогда было думать об отдыхе.

— Амур, вперед! — скомандовал Светлов, но собака тянула его в сторону. Там лежал какой-то предмет, вроде куска овчины, припорошенного снегом. Шедший рядом Сизов нагнулся.

— Смотрите, товарищ капитан! — он отворачивался от наскакивавшего и жалобно скулившего Амура и показывал перчатку, вывернутую наружу мехом и привязанную к бичевке.

— Перчатка Терехина! — вскрикнул Сизов. — Вот инициалы химическим карандашом…

Амур вырвал у Сизова перчатку хозяина, взвыл на весь заснеженный мир и побежал по вчерашнему следу Очкасова.

* * *

На востоке заалело небо. Но еще мерцали, как искры мороза, звезды, готовые вот-вот исчезнуть. Кустистые берега Бурунчи, подобно овчине, забиты снегом, лед отливает холодной синевою.

Тишина. На коряге висит задубевший плащ. Рядом с ним, над самым обрывом Гирла остановились пограничники. Пораженные увиденным, они сняли винтовки, словно готовясь дать салют.

Внизу, на вылизанном ветром льду Холодного Гирла виднелись продолговатые серые сугробы… Один из них похож на сидящею в раздумье человека. То к нему, то к пограничникам с жалобным воем бросался Амур. Глаза его, казалось, о чем-то умоляли.

— Ав-ав-у-гу-у! — взвыл он, и эхо пошло по Гирлу, пронеслось над ледяной броней реки Бурунча.

Амур разгребал лапами сугроб. Сухой и сыпучий снег летел белым куревом. Из сугроба показалась поникшая голова бойца.

Пограничники сбежали на лед.

— Ах, Терехин… А мне хотелось порадовать тебя, товарищ Терехин… — Светлов наклонился и осторожно вынул из-за обшлага шинели, туго застегнутой на груди бойца, газету, ту самую газету, которую дал Ивану дежурный. На ней жарко алела кровь.

Капитан выпрямился и с силой рванул с головы шлем. Подержал его, крепко прижимая к глазам, провел по лицу и опустил. Пограничники тоже сняли головные уборы.

— Товарищ Сизов! Вам боевая задача… — начальник заставы передохнул. — Боевая задача! — повторил он. — Вы станете часовым у тела пограничника Терехина, отдавшего свою жизнь за Родину.

Одев шлем, капитан осмотрел остальные сугробы. Из-под снега выглядывали сапоги, желтели полы полушубков.

Скрюченные пальцы одного из врагов, казалось, судорожно тянулись к чужому горлу, да так и не дотянулись.

С одной стороны от Ивана стоял на карауле Сизов, с другой — лежал Амур, уронив голову на лапы. Часто мигая умными глазами, он смотрел на Светлова. Капитан отвел взгляд, отошел в сторону и торопливо стал доставать папиросу.

У его ног на льду ярко горели мазки крови. Они рваным красным пунктиром тянулись от сугроба Терехина. Бережно обходя их, Светлов пошел вверх по руслу. Перед его глазами оживала ночная схватка: одного против пяти.

* * *

Спустя три месяца после похорон Ивана Терехина, все свободные от наряда пограничники собрались в ленинскую комнату. На улице звенела солнечная весна, по стенам прыгали «зайчики»— отражение луж.

— Смирно! — скомандовал лейтенант.

Вошел капитан Светлов, принял рапорт, заговорил, и голос его зазвучал необычно торжественно.

— Товарищи! Указом Президиума Верховного Совета СССР нашей заставе присвоено… имя…

Капитан глотнул воздух и повернул голову к большому, во весь рост портрету молодого пограничника. Оттуда, на свое бессмертие, живыми глазами смотрел Иван Терехин.

Туман-озеро

1

На заставу «Зеленая Падь» спешил новый начальник.

— Но, Машки, но!.. — сидя рядом с лейтенантом, весело покрикивал на лошадей сержант Лысогор, командир отделения, комсорг, который в особых, так сказать, «парадных» случаях исполнял обязанности ездового.

Пока лошади бежали бодро, лейтенант Вьюгов сидел молча, хмурясь и думая о чем-то своем. Но вот подвода выехала на длинную песчаную косу. Постромки дернулись, лошади напряглись, окованная железом заставская бричка, сразу отяжелев, словно дном поволоклась по сыпучему песку, со скрежетом, от которого зубы сводило.

«Ну, теперь он характер покажет», — покосился сержант на Вьюгова. Но тот, охватив руками колено, не проявлял никакого беспокойства.

— А вы как там? — посмотрел Лысогор назад.

На заставу ехали еще и две женщины: занявшая почти всю бричку толстая продавщица ларька со своими свертками и кульками, и пригорюнившаяся Валя, жена недавно раненого капитана Сорокина.

— Ничего, скорее бы доехать, да товары распродать, — продавщица с трудом выпрямила отсиженную ногу.

— А вы, Валя? — каким-то вдруг упавшим голосом спросил сержант жену бывшего начальника заставы.

Валя вздрогнула, но, поглощенная своим горем, видно не расслышала вопроса и промолчала.

Под колесами «зубовный скрежет» не прекращался.

— А, черт, пройдусь пешком! — вдруг нетерпеливо хлопнул по колену лейтенант и соскочил с брички.

— Не надо, коса скоро кончится… — начал было Лыcoгор.

— Ладно уж… — Вьюгов провел рукою по горячей спине запотевшей коренной и, увязая в песке, побежал впереди лошадей.

Слепило солнце, желтизна песчаной дороги, вливаясь в зелень озими, расплывалась, и сержанту чудилось, что вместе с колеблющейся спиною бежавшего лейтенанта все вокруг колеблется.

«Эх, и дела же на заставе», — с досадой подумал Лысогор и завертел над головой кнутом.

— Но, Зойки, но!., поднажмем еще немножко…

Не так давно по этой же дороге сержант вез Валю и капитана Сорокина. Капитан тоже, как сейчас Вьюгов, торопился принять «Зеленую Падь», тоже бежал по песку, и вот — загруз… Пять пуль вынули из тела Сорокина в госпитале. Диверсанты не захотели его убивать совсем. «Свои доканают», — злорадно бросил главарь.

«Свои» — здорово придумано. За пистолет и планшет с документами Сорокину действительно не поздоровится. Спасти его может только быстрая поимка Косача и Моцко. Это будет зависеть от нового начальника…

— Но, Зойки, но! — подбадривал лошадей и самого себя сержант. Он вспомнил, как однажды к Вьюгову робко подошла Валя и что-то сказала.

«Оставь меня в покое», — отмахнулся Вьюгов. Видать, нелегкая предстоит лейтенанту задача. Как бы он тоже не «загруз»… Кстати, непонятно, почему он злится на Валю.

Песчаная коса так же неожиданно оборвалась, как и началась. Постромки ослабели, бричка со звонким цокотом покатилась по накатанной дороге. Заиграл встречный ветерок. Все с облегчением вздохнули. Валя тоже немного приободрилась.

— Теперь совсем другое дело. Машки… — вслух обрадовался сержант.

— Да кто же они все-таки, — Машки или Зойки? — усаживаясь на свое место, спросил Вьюгов.

— Когда еле плетутся — Зойки, когда бегут, как сейчас, — Машки. — усмехнулся Лысогор. Он был рад, что новый начальник, наконец, заговорил.

Влево горизонт отступил далеко, прямо впереди небо закрывалось вершиною плоскогорья, на которое поднималась подвода.

Белорусскую природу, словно политую маслом и разрисованную яркими красками, трудно представить без аиста. Вот и сейчас одна из этих птиц застыла на зеленой макушке одинокого, буквально выраставшего перед глазами кургана. Стоя на одной ноге, аист тоже, казалось, вырастал вместе с курганом.

— Вестник счастья, — кивнул головой сержант в сторону птицы. — Старые люди уверяют, что если аисту разрушить гнездо, он подожжет дом обидчика, — добавил Лысогор, надеясь, что уж на этот раз лейтенант разговорится.

— Возможно, — задумчиво согласился Вьюгов, глядя прямо перед собою.

«Боится прозевать „Зеленую Падь“»… — понял Лысогор. Ему захотелось скорее добраться до заставы.

Через несколько минут на ясной голубизне неба показалась зеленая пограничная вышка; вслед за нею целой стаей взлетели островерхие, со скошенными углами крыши.

Среди группы построек выделялось похожее на старинный замок серое каменное здание.

Подвода вышла на вершину плоскогорья и стало видно, как от каменного здания раскрытым веером сбегают вниз приземистые яблони. Словно чем-то удивленные, останавливаются они над крутым оврагом.

Лысогору обидно было: лейтенант видит заставу, а молчит.

— Это и есть «Зеленая Падь»? — наконец спросил Вьюгов.

— Она, — с напускным равнодушием ответил сержант и потянулся за винтовкой. — Соседи иногда балуют, — кивнул он на запад.

Там, отливая чистым матовым светом, километра два шла озимь, дальше как бы срезанная ножом; за нею то лес дыбом, то кусты островками, то полосатым арбузом бугор, то мелькнут и скроются черепичные крыши.

Германия, — пояснил сержант.

— У-гу, — согласился Вьюгов.

— Вы замечаете, с ее стороны будто какая-то тень нависла?..

— Да? Никакой тени, просто ощущение близости границы… И только.

— Здесь всегда ощущение, будто кто-то смотрит на тебя или берет на мушку, — настаивал на своем Лысогор, время от времени поглядывая на Валю, которая чем ближе подъезжали к заставе, тем заметней нервничала.

В воздухе стоял какой-то странный шум, отдаленно напоминавший комариный звон. Над линией границы на большой высоте шел самолет. За ним тянулся кудрявый след.

— Проверяют нервы… — вскинул голову сержант. — Ежедневное занятие. Достать бы его.

— У-гу, — снова отозвался Вьюгов.

— Что вы, товарищ лейтенант, в самом деле?.. — вспыхнул Лысогор. — Тпру, Машки! — Лысогор внезапно придержал лошадей и показал лейтенанту на аиста. Аист кидал тревожные взгляды в сторону темных кустов, видневшихся на чужой стороне. Вдруг птица взлетела, метнувшись в сторону. В тот же миг донесся лающий выстрел немецкого карабина.

Сержант поднял было винтовку, по тут же опустил ее.

— Вот вам и ощущение близости границы, — сказал он, когда в озимь, как в воду, плюхнулся подбитый аист.

— У вас всегда так?

— Последнее время так. Балуют. Попала пуля в птицу, попробуй докажи, откуда она прилетела.

— Птица или пуля прилетела?..

Лысогор пристально посмотрел на лейтенанта.

— «Соседи» охоту устраивают через границу… А мы… Преследуешь иной раз нарушителя, но стрелять по нем— черта с два! Попадет пуля на территорию Германии — неприятностей не оберешься. Выкручивайся, как хочешь.

— Стреляйте так, чтобы пуля попадала в нарушителя, — хладнокровно посоветовал лейтенант.

— Не все же у нас ворошиловские стрелки… — сержант многозначительно покосился на лейтенанта.

— Поэтому и Косача упустили, — так же спокойно отрезал лейтенант.

— Но, Машки, поехали!.. — прикрикнул сержант, стремясь скрыть смущение.

Подвода загрохотала по дороге. Возле кургана, словно утопающий, забился в озими аист.

— Постойте! — неожиданно воскликнула Валя, — Нельзя бросать раненого, даже если это птица.

Лысогору почудился в словах молодой женщины скрытый упрек.

Валя на ходу спрыгнула с брички. Сержант остановил коней. Когда Валя возвратилась с окровавленной птицей в руках, Вьюгов подвинулся, уступая женщине место, но ничего не сказал.

2

«Зеленая Падь» располагалась в бывшем поместье пана Густава Шкетуша. В дни освобождения западных областей он бежал в Германию. С недавних пор его гайдуки стали часто появляться в окрестностях поместья. Особенно усердствовали Косач и Моцко. Это они подстерегли начальника «Зеленой Пади», когда тот беседовал с жителями села Костувки; вывели на площадь и начали издеваться.

Когда подоспел пограничный наряд, диверсанты скрылись: Моцко где-то на нашей территории, а Косач— за границей.

Известный своей строгостью подполковник Громатюк лично приезжал на заставу расследовать этот случай. Он никого не разносил, не грозил различными карами, но, уезжая, как бы между прочим обронил фразу о том, что такого позора не помнит за всю свою службу на границе.

На «Зеленой Пади» со дня на день ждали нового начальника. Сержант Лысогор вторые сутки дежурил с подводой, чтобы сразу же доставить его на заставу.

Свободные от службы бойцы собрались возле турника на спортивной площадке. Ефрейтор Хвостиков, без фуражки, с раскудлаченными волосами, заспанный и, как всегда, чем-то недовольный, ораторствовал:

— Слышали новость? Фамилия нового не то «Вьюга», не то «Завирюха». У самого «Грома» в курсантах отличником был. Молодой, но — бритва. Даже на Валентину Сергеевну покрикивает, вроде как на свою супругу… Перед ней сам «Гром» в конфетку превращается, хоть за щеку клади. А новый — нос кверху. И фамилия-то— Вьюга! Нагонит холоду…

— Не мешало бы… А то некоторые совсем от жары разомлели, — бросил один из бойцов.

— Кто-кто, а Хвостиков холодка дождется, — поддакнул второй.

Хвостиков криво усмехнулся, скашивая тонкие губы.

— Не пугайте, я не рожаю. А то, помню, такой случай. У одного начальника, это еще было на старой границе, убирал я канцелярию. Начальник сидит и скрипит пером, а сам маленький, сутулый, невыспавшийся. Вдруг вбегает старшина… «Товарищ старший лейтенант, ваша жена рожает!»… «Пусть подождет», — отвечает начальник заставы, а сам продолжает скрипеть пером. Я чуть было веник не проглотил!..

— Жаль, что не проглотил, — отозвался первый боец.

— Почему? — вырвалось у Хвостикова.

— Язык бы поколол, может, меньше болтал…

— Едут! — вдруг послышался зычный голос откуда-то сверху. Все посмотрели на вышку. Наблюдатель с карабином у ноги и биноклем в руках еще раз крикнул во двор, как в колодезь — Едут!

Бойцы притихли. Как ни как, едет человек, от которого будет зависеть не только их служба, но и жизнь.

Вдруг открылась калитка и во двор, вместо ожидаемого начальника, опираясь на сучковатую палку, вошла старуха в сереньком платке.

— Вы откуда, бабушка? — обступили ее пограничники.

— Из Кустувки, — в голосе старухи послышались слезы.

Она с трудом рассказала, что дедушка Соснувец, ее муж, в эту ночь повесился. Холодного сняли с ворот элеватора.

— Хотя бы вы труну зробылы, да яму выкопалы. Он весь час служил советам… хлеб охранял…

— Мы поможем, бабушка, начальника еще нет, но он не откажет, — пообещали пограничники.

— Тут у самих хуже похорон! — сердито буркнул старшина, выглядывая из окна казармы. Он целую ночь просидел в засаде и, разбуженный дежурным, собирался встречать нового начальника заставы.

Старушка вздохнула, поклонилась в сторону старшины, как на портрет Николая угодника, и направилась, сгорбленная и жалкая, к калитке.

Пограничники провожали ее сочувственными взглядами. Старшина собрался было вернуть старуху, но в это время в ворота резко постучали. Дежурный с ключами метнулся к замку.

Железные створы ворот распахнулись и во двор вошел новый командир.

Выше среднего роста, стройный, в хромовых сапогах и легком летнем обмундировании, перехваченном по гимнастерке боевыми ремнями, он выглядел очень молодо.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он просто, как старым знакомым.

— Здравствуйте!.. Здравствуйте!.. — ответили бойцы нестройно и вразброд.

Но это, видимо, особенно не заботило лейтенанта. Он снял фуражку и, вытерев платком лоб, оглядел двор.

— Ворота выходят на запад. Так. Слева казарма. Справа трехстенный сарай. Под навесом сарая — будки служебных собак. Прямо — коровник. На линии ворот— конюшня. Дальше флигелек… Ага, не иначе, как хоромы начальника заставы! Правильно, товарищи, я сориентировался? — весело спросил он.

— Правильно, все правильно… — рассмеялись бойцы.

Дежурный подал команду «смирно» и подошел к Вьюгову, чтобы доложить. Тот сказал:

— Ладно! Вот приму заставу — тогда. Где-то там наши отстали, везут ларек. Небось заждались?

Грохоча по булыжнику, въехала подвода. Взбудораженные собаки натянули поводки и дружно залаяли. «Лебедь», белой масти дончак, которого чистил ефрейтор Каламбет, заржал и стал на дыбы.

В руках Вали, сошедшей с брички, затрепыхался аист. Лошади дернули, привставшая продавщица упала на чувалы. Из ее рук вывалились коробки, свертки, посыпались конфеты, пуговицы…

— Торговля началась! — сострил Хвостиков.

Грянул смех.

— Тише, вы! — спрыгнув с брички, прикрикнул на всех Лысогор и повел глазами в сторону Вали — капитан, мол, при смерти, а вы ржете.

Валя взяла на руки аиста, широко и странно, не то от боли, не то от жажды раскрывшего клюв, и направилась к флигельку. Поравнявшись с лейтенантом, остановилась.

— Ты где будешь жить, — в казарме или у нас поселишься? — в голосе ее прозвучала усталость, а неожиданное «ты» поразило бойцов.

— Не беспокойся, устроюсь, — Вьюгов передернул плечами и направился к старой костувчанке, которая по-прежнему стояла у ворот, не отнимая от глаз платка. Валя нагнула голову и пошла к флигельку. С порога еще оглянулась.

«Вот ото да!.. Они, видно, старые знакомые», — хмыкнул Хвостиков.

— В чем дело? Что случилось, бабушка? — спросил лейтенант крестьянку.

— Горе случилось, сынку…

Вьюнов внимательно выслушал рассказ женщины.

— Значит, повесился и никакой записки не оставил? — задумчиво спросил лейтенант и больше не проронил ни слова.

Полчаса спустя два пограничника на одноконной повозке повезли старушку домой.

— Лысогор! — появился лейтенант на пороге казармы.

— Есть! — подбежал сержант.

— Подседлайте-ка, пожалуйста, тройку Зоек посвежее. Мне бы вон ту Зойку, мужского рода… — лейтенант показал на белого красавца жеребца, которого сосредоточенно чистил Каламбет.

— Лебедя?

— Да. Захватите и…

— Каламбета? Есть!

— Насчет врача я позвонил — пришлют на место происшествия.

Через несколько минут со двора заставы выехали; всадники. В лучах садившегося солнца они выглядели очень картинно.

Вьюгов — стройный и сосредоточенный; Лысогор — залихватский и повеселевший; Каламбет гибкий, с ястребиной осанкой.

— На боевой расчет! — как только закрылись ворота, скомандовал дежурный засмотревшимся бойцам.

Все побежали в казарму. Один Хвостиков «застрял» возле разъездного ларька. Он приценивался к безопасной бритве и вел игривый разговор с продавщицей.

Подошла Валя.

— Новый начальник уехал?.. — спросила она Хвостикова, который, отложив свою покупку, сразу же навострил уши.

— На похороны уехал, — охотно затараторил ефрейтор. — Я слышал или мне так показалось, что… какое совпадение!.. Лейтенант вроде как бы ваш старый знакомый.

На черепичных крышах заставских построек от лучей садившегося солнца пухли яркие рыжие пятна. Лицо Вали тоже словно распухло. Она, казалось, сейчас расплачется навзрыд.

— Что?.. Как вы сказали?.. Какой же вы… — Валя круто повернулась и направилась к флигельку.

— Хм, выстрел попал в цель… — проговорил ей вслед Хвостиков. Довольный своей проницательностью, он крикнул продавщице:

— Я беру безопаску!.. Заверните!..

— Хвостиков! Кончай базар. Тебя хотят видеть ясные очи старшины! — послышался отрезвляющий голос дежурного из раскрытых дверей казармы, уже затянутых вечерней тенью.

* * *

Поездка на «похороны» оказалась не напрасной. Врач осмотрел тело и установил, что смерть дедушки Соснувца — работа преступных рук.

В тот же день Вьюгов вызвал с заставы по разным маршрутам несколько нарядов. Еще по пули в Костувку один из них обнаружил в лесу израненного ножом человека. Он оказался местным крестьянином и рассказал, что одно время находился на службе у «дефензивы», об этом проведал Моцко и заставил его участвовать в убийстве «дедка» Соснувца. Моцко еще велел готовить поджог элеватора. Застава побежит на пожар, этим воспользуется Косач и принесет из Германии много советских «грошей».

— Я не захотив запалюваты будивлю… Там робыть мий брат. И Мацко кинувся на мене з ножом… — прошептал напоследок умирающий.

* * *

Вьюгов с Лысогором вернулись из Костувки на третий лень под вечер. Через полчаса по приезде начальник заставы сидел в ленинской комнате.

Бойцы входили шумно, но увидев уставшего лейтенанта, затихали и поспешно занимали места.

— Уселись? — спросил лейтенант. Некоторых он уже мог выделить из общей массы. Вот Ковалев, угловатый, с перевязанной рукой, сидит, будто не знает куда себя деть. Ну, Лысогор и Каламбет — эти вообще заметные. Сомкни, говорят, не только хороший служака, но и труженик: первым взялся приводить в порядок заставский сад. В углу Вильченко… Ноги прячет — одна в сапоге, а другая, забинтованная, в тапочке. Старшина. У того все «на пять». И ежик брусиловский и начищенные до блеска сапоги. Животик под ремнем двоится. Видно, не лишен житейской мудрости — сверхсрочник.

Кто же это? Кажется. Хвостиков. Смотрится в зеркальце, приглаживает ладонью торчащий вихор; у него не прическа, а настоящее сорочиное гнездо… Что только старшина смотрит?

— Как вы думаете, кто виноват в смерти Соснувца? — неожиданным вопросом начал беседу Вьюгов.

Сорокин беседы начинал с международного положения. Вдоволь наговорившись, он переходил к делам заставы. А новый… Бойцы удивленно переглянулись. Хвостиков же встал и засунул в карман гимнастерки зеркальце.

— Разрешите, товарищ лейтенант… Моцко и Косач виноваты… Неясно только, кто из них больше… Об этом вся округа знает…

Вьюгов пристально смотрел на ефрейтора.

— Вы, наверно, новичок?..

— Товарищ лейтенант, Хвостиков третий год на границе, — доложил кто-то из задних рядов.

— Да?.. А я думал… Тогда для чего же пограничники, если вся округа знает виноватых?

Хвостиков замялся.

— Ну что ж, пожалуй, садитесь.

Начальник заставы перевел взгляд на Ковалева и Вильченко. Те, несмотря на повязки, вскочили.

— Тоже виноваты Косач и Моцко? Обижают «бедных», из строя выводят? — «посочувствовал» им лейтенант.

— А мы из строя не вышли… службу несем, — буркнул Ковалев.

— Не большая честь волочить за собою перевязанные руки и ноги…

При этих словах начальника заставы Хвостикова, как всегда, обуял дух противоречия.

— А если товарища Сорокина ранили, значит, и ему не велика честь?..

— О Сорокине поговорят другие, — отрезал Вьюгов. — Раненые — комсомольцы? — повернулся он к Лысогору.

— Да, товарищ лейтенант, и неплохие, — встав, подтвердил комсорг.

— Садитесь. Ради первого знакомства оставим неприятный разговор. А вообще здорово получается: два диверсанта, а перекалечили столько людей…

Ковалев и Вильченко, красные от смущения, сели, Лысогор остался стоять. Рослый, плечистый, с продолговатой стриженой головой, крепко посаженной на круглой шее, одетый в летнее опрятное обмундирование, он выжидательно смотрел на лейтенанта, видимо, собираясь что-то сказать; вдруг он мельком взглянул в окно.

— Яковенко с границы! Опять что-нибудь случилось. — доложил он встревоженно.

Действительно, мимо окон торопливо прошел пограничник. Из дежурки донеслись голоса.

— А как отнеслись к старушке из Кустувки… — продолжил разговор начальник заставы и с досадой покрутил головой.

— Виноват, товарищ лейтенант! — вскочил старшина. И, сделав шаг вперед, хлестко стукнул каблуками.

— Старшина Коловорит! — представился он и быстро заговорил:

— Как есть, товарищ лейтенант, я виноват. Не сообразил, не понял. Как есть. А то помогли б… И трубу б соорудили и яму выкопали б. Кто б отказался? Разрешите сесть?.. А насчет Ковалева и Вильченко, так не идут в санчасть… Пока Косача не приведем, говорят…

— Да? — усмехнулся Вьюгов. — Кто же раненых на задание пустит?

В дверях показался Яковенко. Остановившись на пороге, он смахнул рукавом пот с лица, одернул гимнастерку и, разгоряченный, с винтовкой в правой руке, направился к начальнику. Хвостиков тем временем прикидывал, как придется выбираться из комнаты в случае команды «в ружье!»

Яковенко доложил, что на левом фланге, с «сопредельной» стороны ведется назойливое наблюдение. Фашист то хорошо замаскируется, то будто невзначай выдаст себя. По-видимому, сам Косач хитрит.

— В догадках наряда есть смысл. Хвостиков, вы можете объяснить такое поведение врага? — Лейтенант не отводил пытливого взгляда от ефрейтора.

— Разрешите послушать, товарищ лейтенант, — встав, слукавил пограничник.

Вьюгов молча уставился на его «сорочье гнездо».

— Сегодня постригусь, — чувствуя, что вот-вот раздастся хохот, пообещал Хвостиков.

— Вы понятливы.

— Я понятливый… — усмехнулся ефрейтор, припомнив как Валя называла Вьюгова «Сашей» и приглашала к себе.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — обратился стоявший Лысогор. — Косач хочет, чтобы ему поверили, что именно в том направлении, где он наблюдает, готовится нарушение границы. А сам пойдет в другом месте…

— Так что ж, приготовимся и там, где хотелось бы Косачу и еще кое-где, а? — спросил начальник заставы, вставая.

— Приготовимся!.. — ответили бойцы и тоже встали.

— На боевой расчет! — приказал лейтенант. Он посмотрел в окно и слегка нахмурился: по двору заставы шла Валя…

3

Небольшие водоемы часто сравнивают с зеркалом, вправленным в землю.

Когда смотришь на Туман-Озеро, тут уже не до зеркал. Завязшее в трясинах и зарослях, оно почти всегда курится туманом. В нем не только дна, как это обычно бывает в мелководных озерах, своего отражения не увидишь… Но стоит подняться солнцу, как Туман-Озеро превращается в настоящий серебряный родник.

С запада над ним дыбится высота, покрытая темным лесом. Там чужая сторона.

Вьюгов заинтересовался своим берегом. Он с Лысогором и Каламбетом пробрался на длинный я низкий, почти вровень с поверхностью воды полуостровок.

Восточный берег озера окаймляла сизая полоса тины. В ней тонул редкий камыш. Над камышом стояли цепью я хмуро смотрели в воду высокие холмы. Между холмами чернели гирла сырых и глубоких оврагов. Вьюгов насчитал их целый десяток, а холмов — одиннадцать. Лениво вытекавшие из оврагов ручьи, еще до впадения в озеро расползались серой жижей, образовывали болотные заводи.

«Да, здесь не всякий пройдет. Но Косач есть Косач», — подумал начальник заставы. Он вдруг заметил еще одну небольшую заводь. Она не подходила к устью оврага, как ее соседки, а врезывалась в полосу камыша. У нее был такой вид, будто па ее месте когда-то стояла широкая плоскодонная лодка, потом лодку столкнули, а ложбину заполнила вода и тина. Если над всеми остальными заводями образовалась зеленая плесень, то здесь вода свежо поблескивала…

Вернувшись на заставу, Вьюгов потребовал о Туман-Озере подробные данные. Ему доложили, что оно совершенно непроходимо и там нарушения не было «зафиксировано» со дня выхода заставы на новую границу. Это еще больше насторожило лейтенанта.

Несколько свободных от наряда пограничников изъявили желание разведать озеро по-настоящему. Старшина Коловорит доложил, что «добровольная инженерная команда» готова к выходу.

— Отставить, пусть отдыхают… — сказал начальник заставы, устало отбросив со лба волосы. Он строго требовал, чтобы бойцы каждые сутки спали не менее семи часов без перерыва, сам же отдыхал — четыре-пять, не больше, и то урывками. — Вы лучше со своими хозяйственниками готовьте из жердей кладки-мостки, переплетите прутьями… Будет готово — доложите, — приказал лейтенант.

* * *

В сумерках наряд направился к восточному берегу Туман-Озера, чтобы проложить там кладки через топкие выходы из оврагов, только не на поверхности, а скрыто, в тине. К утру все было готово.

Одно дело сделано. Осталось вымануть Косача, но не поджигать же ради этого элеватор, и не ждать пока его подожжет Моцко.

Проезжая с Лысогором мимо железнодорожного полустанка, лейтенант задержался возле старого здания — развалины. Оно стояло на одном пригорке, а за ложбиной, на другой — возвышалась вся в лесах новостройка элеватора.

— Едем в район, — убедившись, что старое здание насквозь прогнившее и вот-вот рухнет, сказал Вьюгов сержанту.

На заставе чувствовалось, что Косачу и Моцко готовится ловушка. А так как душою этого дела был лейтенант, то невольно, может, даже помимо своего желания, он всякий раз привлекал к себе мысли бойцов.

Пограничники нет-нет да и сравнивали его с Сорокиным. И тут-то начали всплывать на поверхность грешки капитана. Прошел слушок, что Сорокин навещал Костувку один не случайно: там у него завелась «паненка».

На фоне сорокинских похождений новый начальник заставы выглядел очень выгодно. И вдруг вера в него, не как в начальника, а как в человека, заколебалась, и с очень неожиданной стороны.

Валю на заставе все любили. Во-первых, потому, что она не строила из себя начальницу, всегда сочувствовала бойцам в их трудной и опасной службе, чем могла помогала им. С нею можно было пошутить и посмеяться.

С приездом нового начальника все изменилось. Со стороны глядя, можно было подумать, что Валя духу его боялась. Стоило ему где появиться, как она при первой возможности исчезала.

Вьюгов же или вовсе не замечал жену Сорокина или относился к ней с каким-то обидным пренебрежением.

Лысогор, как комсорг, даже собирался поговорить с лейтенантом начистоту.

Но Валя неожиданно заболела. И Вьюгов пошел к ней, да еще и поздним. вечером. Лампа горела где-то в глубине комнаты, наверно, возле кровати больной. В окнах, попеременно то в одном, то в другом появлялась и исчезала высокая тень. Это ходил лейтенант. Вот он остановился. Потом, наверно, подошел к кровати больной, потому что его тень потянулась вглубь комнаты и как бы сгорбилась. Свет в окнах сначала замигал, потом упал почти наполовину. Видно, лейтенант или сама больная переставила лампу с табуретки на стол и вкрутила фитиль.

К коровнику, где в потемках сидели на завалинке бойцы, потянулась серебристая дорожка. Над черепичной крышей флигелька, в котором жила Валя, поднялся молодой месяц.

— А ведь кстати он там вырос… Смотрите, как выпрямляет рожки, — злорадно рассмеялся Хвостиков.

— Знаешь, о чем я жалею? — обжигаясь недокурком, вдруг резко поднялся Лысогор.

— О чем, товарищ сержант?

— Что не могу дать тебе по уху, — шутя сказал сержант. — так дать, чтобы рожки с месяца свалились и глупые мысли из тебя выскочили!..

— А вы дайте, — рассмеялся Хвостиков, — рожки поотвалятся или нет, а звание вам придется опять подсчитывать с рядового.

— Сержант Лысогор, ефрейтор Каламбет! — раздался требовательный голос дежурного. — Готовьтесь в наряд! Остальные спать!

Лысогор бросил окурок и с ожесточением стал затаптывать его каблуком.

4

Ночь. Мрачная заводь Туман-Озера. В прибрежном камыше залег наряд. Ни ветерка, ни шороха. Только слышится неумолкающий звон болотной мошкары.

«Огромный провал, залитый темнотою, — неужели это озеро? — подумал Лысогор. — Ну и ночь: холмы рядом, а не видать их».

И припомнилось сержанту услышанное от старого Соснувца предание об этих холмах.

Одиннадцать братьев были угнаны тевтонами. Пленники отказались служить врагам. Ночью их утопили в Туман-Озере. К утру они вышли из воды и встали на родном берегу цепью холмов.

«Вот они!»— оглянулся Лысогор на песчаные вершины, заблестевшие против луны, точно непокрытые головы великанов.

Лысогору не долго пришлось увлекаться преданиями. Вскоре началось то, что нередко случается в пограничной полосе.

«Спешите на помощь!» — призывал невидимый наряд пачкой зеленых ракет.

«Сигнал принят!» откликнулась застава ракетами красными.

Вдруг невдалеке от того направления, в котором вспыхивали «вопросительные знаки», замигали густые и частые отсветы пожара.

«Горит элеватор?! Вот так дело!..»

Огни ракет и пламя пожара сначала отражались в небе, а от него, словно уходя вглубь, в черной мути озера.

Залегший у берега сержант, если бы он мог посмотреть на себя со стороны, показался бы сам себе маленьким сказочным чародеем, который колдует над огромным казаном, наполненным расплавленной смолой.

«Да, элеватор!» — решил пограничник.

Где-то со стороны левого стыка участка заставы донеслась автоматная трескотня.

«Что же будем делать, братки?» — повернулся Лысогор к Одиннадцати Холмам. Подумав, он пополз к старшему наряда.

— Обстановочка, товарищ лейтенант… Что делать?

Лысогор не торопился с ответом. Он смотрел на озеро, в котором отсветы зеленых ракет отражались несколько по-иному. Если вначале они отдаленно напоминали лилии, уходившие головками вглубь озера почти отвесно, то сейчас эти лилии будто сносило быстрым течением воды.

Ясно: наряд бросает ракеты вдогонку, по пятам нарушителя, а тот изо всех сил спешит к границе, в промежуток между Туман-Озером и тем местом, откуда доносится автоматная трескотня.

— Обстановка изменилась, — прошептал Вьюгов. — Пожар пусть вас не беспокоит. Вы останетесь встречать Косача… Я пойду навстречу Моцко.

Зашуршал камыш; в нем вырос темный силуэт. Это встал начальник заставы.

— Товарищ лейтенант, одному идти нельзя. Еще что-нибудь случится, как с товарищем Сорокиным…

— Учтите, Косач обязательно пойдет, — проговорил Вьюгов. После напряженного молчания сухо добавил — Одному нельзя идти в наряд, а на задержание или преследование— другое дело.

Снова раздался легкий шорох; там, где только что стоял лейтенант, жутко и пусто подрагивала черная сетью косых теней, падавших от камыша. У Лысогора вдруг что-то заныло под ложечкой.

«Неужели этот человек п Валя… как говорит Хвостиков… А, к черту все!»

— Каламбет, Каламбет! — шепотом позвал сержант своего напарника.

— Я здесь! — откликнулся тот.

«Братушки, а вы тоже здесь?»— подмигнул холмам Лысогор.

Поежившись, он хотел было вытереть за воротником ледяные капли росы, упавшие с камыша, но его рука сначала замерла, а потом потянулась к карабину. Лунную дорожку пересекла лодка!.. Она казалась непомерно большой и с двумя темными горбами.

Лысогор с силой сжал оружие. Что же предпринять?.. А лодки уже не было… Канула в темноту…

Сержант взглянул на часы. На черном циферблате фосфорились стрелки, минутная показывала «десять», часовая — «двенадцать».

«Устроим Косачу рожки», — презрительно ухмыльнулся сержант, глядя на маячившую между остриями стрелок цифру «одиннадцать». Даже в эту критическую минуту от него не уходило неприятное воспоминание о…

«Не подведешь? Все от тебя зависит?»— покосился он на молодой месяц, от которого через все озеро был перекинут серебряный мост. Лысогор подполз к Каламбету и объяснил замысел.

— Понял?

— Ты вправо свою дорожку берешь, я здесь останусь… и не выпускать лодку с дорожек… — проговорил Каламбет и глаза его сверкнули в темноте.

— Тсс. Хорошо. Смотри только: может, появится и другая лодка. Знаешь, где мостки из жердей?

— Сам прокладывал…

Сержант бесшумно пробрался сквозь заросли и перешел по скрытой кладке зыбкую трясину.

Весь в грязи, он остановился. Вытер руки и снял из-за плеч карабин, отвел предохранитель. Прислушался. Еще немного прополз по скользкой бровке берега и вдруг снова увидел лодку.

Она устремилась к берегу. И в тот же миг скрылась луна! Лысогор грудью приник к затвердевшей прибрежной тине. Как бы ему пригодились в эту минуту тысячи ушей и глаз!

«Что-то булькает, Косач пошел вплавь!» — сержант приник к земле.

«Приближается к берегу. Ткнулся в камыши!» — старший наряда з волнении чуть привстал.

— Руки вверх! Выходи из воды! — четко, как выстрел, разорвало тишину. Лысогору показалось, что от его крика озеро встало дыбом, а лес зазвенел.

«У-у-у! Трюк!» — чуть не взвыл пограничник. Он увидел у берега длинное, качнувшееся на волне бревно.

Подавшись первому порыву, Лысогор вскинул карабин, чтобы выпалить все патроны в темноту, туда где рвет живот от злорадного смеха Косач.

Советские пограничники любят, когда нарушитель идет на штык. Вот и пошлем на штык… Вот на что, должно быть, рассчитывал Косач, отталкивая бревно. Что он делает сейчас? Спешит высадиться в другом месте!.. Лейтенант прав!..

Одев на шею карабин, чуть ли не на четвереньках сержант юркнул в камыш.

Только он добрался до своего насиженного места, как озеро вытолкнуло к берегу две черные фигуры. Они появились из темноты так же неожиданно, как появляются из блиндажа мишени; они и напоминали две сгорбленных «поясных», только не фанерных а словно свитых из самой что нм есть косматой и черной жути.

«Приготовиться!»— условным знаком потребовал Лысогор от своего напарника.

Один «горб» вдруг распрямился и вырос в «ростовую мишень». Она повернулась на своей оси и ступила на берег.

«Он! Косач!.. — подумал сержант. — Братки, где вы там?»

Запас юмора у сержанта, видно, еще не исчерпался.

Косач сунул руку в карман и, не оглядываясь, оттолкнул ногою легкую шлюпку.

«Переправщик пусть катится, черт с ним».

Нарушитель, наступая на свою огромную тень, пошел. К его черному затылку, казалось, так и прилипла луна с двумя рожками. Она так и шла сзади за нарушителем.

Косач вынул из кармана руку.

«Пистолет!» — мелькнуло в голове сержанта. Он легонько коснулся Каламбета:

«Занимай свое место. Братушки, не выдайте!..»

Диверсант приостановился, повел вправо-влево головой и шагнул в камыш. Вот уже шорох приближается. Лысогор привстал.

— Стой! — тихо, но до жути отрывисто и резко скомандовал он, вмиг оказавшись на ногах.

«А!»— вздрогнул Косач, напоровшись на холодное лезвие штыка. Его черная тень нависла над выросшим из земли пограничником и закрыла луну. Вдруг темнота прыгнула. Из нее грянул выстрел. Сержант шагнул с правой ноги. По камышу прозвенела винтовка. Т-трах!.. Вскинутая рука бандита от удара снизу прикладом дернулась и пистолет, тускло блеснув, закувыркался в воздухе.

Пока шла эта секундная схватка, темнота, мешаясь с лунным светом, рвалась, как овчина, и клоками летела во все стороны…

Наступила заминка. Косач, угрожающе выставив вперед руки, отступал назад.

«Гах!» обрушился ему на спину Каламбет, сдавил шею и зажал рот.

Пятясь назад и хрипя, нарушитель выгибался, выгибался… и рраз!.. Опять во все стороны полетели клоки темноты и осколки света. Получив двойной удар — в грудь и голень, — Каламбет упал навзничь в одну сторону, а Косач — в другую, прямо под сержанта. Или он плечами переломает колени пограничнику, или ухватит за ноги и ударит затылком об землю. То и другое — самые коварные приемы.

Темнота натянулась. В глазах сержанта зарябило. Сама луна, казалось, прыгнула и кинула его, но не назад а в сторону.

— Спокойно! — прохрипел Лысогор, оказавшись сбоку Косача, упавшего на живот. Враг, видно, еще не думал сдаваться. Круша камыш, он с маху перевернулся и, опираясь на отставленные назад руки, сел. Луна забивала ему светом пасть, глаза, ноздри. Косач метался. Его грудь поднималась, как меха, зубы были оскалены. Он водил темными глазницами, выискивая, куда бы кинуться. во что бы вцепиться.

— Спокойно! — повторил сержант, не отнимая штык, на этот раз неотвратимо готовый вонзиться в живот нарушителя.

— Предал! Предал! — взвыл Косач, потрясая в бессильной злобе пучком вырванного камыша…

Когда диверсанта связали, Каламбет сунул ему в рот кляп.

— Чтобы не выл на луну, — пояснил молчаливый ефрейтор и, волоча ногу, отошел в сторону.

* * *

Пограничники с задержанным поднялись на восточный скат самого высокого из «Одиннадцати Братьев». Занималась заря. По оврагам к озеру уползал густой туман.

— Вот и переночевали, — проговорил Лысогор. Осмотревшись, он добавил — Хотел бы я знать, кого еще в эту ночь не досчитаются наши соседи.

— Шире шаг! — скомандовал он, больше для порядка, потому что Каламбет волочил перебитую ногу. Да и Косачу торопиться некуда.

От Туман-Озера до заставы было недалеко. Едва, только рассвело, как сержант уже барабанил в ворота. Ему хотелось ввести Косача с парадного хода. «Если есть неспящие, пусть посмотрят на „улов“!»

На стук выглянул в калитку дежурный.

— О, для такого гостя — ворота настежь! — сказал он и, взглянув на задержанного, торопливо зазвонил ключами.

Только дежурный увел Косача, как во двор въехал Семкин на мокрой от пота и росы лошади. Словно ка что-то жалуясь, лошадь жалобно заржала.

С плеча Семкина свисало командирское снаряжение. Поясной ремень сложился обручем, из кобуры выглядывала тусклая крышка магазина. Планшет был перехвачен желтой резинкой.

«Лейтенант!»— подумал Лысогор и в его ушах опять послышалось жалобное ржание. Мороз прошел по коже. Он вспомнил, что лошадь так же вела себя, когда был ранен Сорокин.

— Товарищ Лысогор! Вам поручение, — взволнованно начал Семкин. Он посмотрел в двери флигелька и замолк: там стояла Валя!.. В длинной рубахе, с распущенными волосами, она нервно теребила халат, который свисал с ее вздрагивавших плеч.

Семкин соскочил с лошади и, минуя Лысогора, подошел к молодой женщине.

— Это вам… — протянул он снаряжение.

Глаза у Вали расширились. Она ухватилась обеими руками за ворот рубахи, собранной у шеи сборкой.

— Лейтенант?! — выкрикнула Валя безголосо.

— Это снаряжение вашего мужа. Снято лейтенантом с Моцко.

«С каких это пор он стал таким заботливым?»— поняв, что лейтенант жив, уже с неприязнью подумал о нем Лысогор.

— Правда?.. Он передал мне? — в охрипший голос Вали ворвались неожиданные нотки. Она опять подняла к лицу руки. Молодая женщина как бы не могла себе чего-то простить. Она повернулась и быстро ушла.

— Где лейтенант? Что он приказал? — повернулся Лысогор к Семкину, который в одной руке держал повод своей взмыленной лошади, а в другой сиротливо висевшее снаряжение Сорокина.

— Велел вам с Валей ехать в госпиталь, отвезти оружие… Стоять! — прикрикнул боец на заржавшую в сторону открытых ворот лошадь. Потом добавил — Лейтенант задержался с конем, тот прыгал через канаву и растянул ногу.

Пока Лысогор раздумывал, как ему быть, в воротах показался начальник заставы с Лебедем в поводу.

— Валя уехала, не застали ее? — спросил лейтенант сержанта.

— Она и не собиралась ехать, — ответил Лысогор.

— Ну, тем лучше. — начальник заставы вытер с лица пот и к удивлению Лысогора рассмеялся без тени озабоченности.

— Косача уже определили? Почему такой кислый, товарищ комсорг? — почти весело спросил Лысогора лейтенант.

— Разве не знаете — неприятность.

— Какая? — взволновался начальник заставы.

— Ну как же — элеватор сгорел…

— Вот что вас тревожит… А еще старый пограничник… Косача сумел скрутить, а простой вещи не понял. Мы же с вами ездили в район на счет старой развалины, что стояла против элеватора. Теперь ее уже нет…

— Так это она горела всю ночь, не элеватор? — обрадовался сержант. — Вот это здорово!

— Как там сестра?.. Возьмите, Семкин, Лебедя. — протянул повод своего коня Вьюгов.

— Какая сестра?! — воскликнул Лысогор, пораженный мелькнувшей в голове догадкой.

— Ну, как какая? Моя сестра, Валя. Наделала она себе хлопот… Ну да ладно… Этого всего вы можете и не знать… Это не обязательно знать даже пограничнику… — лейтенант задумчиво усмехнулся и направился в флигелек.

Приятно удивленный, обрадованный, Лысогор смотрел ему вслед и не мог совладать со своим лицом, на котором все шире расплывалась улыбка.

Подошли бойцы. Появился Хвостиков, как всегда, заспанный, но готовый на любые выдумки.

— Опять туда же… Спозаранку!.. — кивнул он в сторону флигелька, вслед Вьюгову. — Знаете, где тут собака зарыта? Собирался на Вале жениться наш новый… Но Сорокин перехватил у сослуживца рыбку… Потом сопоставление сторон в одну лунную ночь… Помните? — говорил он вполголоса.

Лысогор переглянулся с Семкиным, передернул плечами. У сержанта было хорошее настроение и он не хотел никому грубить, даже Хвостикову. Но тот сам его задел.

— Как там наше Хасан-Озеро? Не передавало привет? Говорят, при вашем появлении и туманы рассеялись над ним, правда это?

— Не видать тебе Туман-Озера ясным, — покачал головой Лысогор. — А что касается Вали и лейтенанта, то они — брат и сестра.

— Что? — удивился Хвостиков. Его стриженая голова смешно и неприятно клюнула вверх.

— А то самое! — под общий смех сказал кто-то из подошедших бойцов.

Вдруг с левого фланга заставы донеслись гулкие, как лай догов, очереди немецких тяжелых пулеметов. В той стороне фашисты стреляли бывало и раньше.

— Для действий в Африке готовятся на песчаном полигоне, — рад случаю перевести разговор на другое, веско заявил Хвостиков.

— Это тебе фюрер по секрету сообщил?.. Насчет действий в Африке? — переспросил Лысогор и лицо его стало серьезным.

— Фюрерша, — пробормотал Хвостиков, примирительно заулыбавшись.

— В ружье! — прогремела из дверей казармы команда.

Затопали сапоги бойцов, изредка бряцало оружие, приглушенно заржала лошадь — застава строилась по тревоге.

Бывает, покажется из-за туч луна и опять спрячется. Так и у пограничников: блеснет на их небе что-нибудь от мирной жизни — приятное или неприятное, — и вот уже его нет.

Случай на фронте

Знойный, томительный день первых чисел июля тысяча девятьсот сорок первого года. Истоптанная, исковерканная тысячами ног, колес, гусениц дорога устало курится пылью. По ней только что с запада на восток прошли последние колонны. Бойцы устало переставляли ноги. По их пыльным лицам ручейками струился пот… Иной боец внезапно остановится, постоит в немом раздумье, потом спохватится, словно после тяжелого сна, торопливо вытрет рукавом лицо и пойдет дальше. И кто знает, вытер ли он с лица пот или скупую солдатскую слезу…

Лейтенантом Русановым владело то же чувство, что и проходившими мимо бойцами. А когда живая лавина внезапно разорвалась и, обтекая военный городок с запада и востока, скрылась в просеках, на лесных дорогах, и шоссе опустело, ею душу еще больше сковала гнетущая тяжесть.

На западе, где дорога опустевшим жолобом подходила к реке и пересекала ее, все кипело. Над переправой беспрерывно висели фашистские самолеты.

Русанов повернулся, кинул торопливый взгляд на городок, представший перед ним в хаосе свежих еще разрушений. и на мгновение задержал глаза на небольшой группе своих бойцов, собравшихся посередине двора. Бойцы тихо переговаривались, точно кто мог их подслушать, и с волнением посматривали вверх, на чудом уцелевший репродуктор, прикрепленный на телеграфном столбе.

— Товарищ лейтенант, вас к телефону, — доложил подбежавший сержант Брылунов.

Лицо сержанта было возбужденно, глаза лихорадочно горели, брови круто сошлись под плотным обручем марлевой повязки.

— Русанов слушает, — произнес лейтенант, чувствуя как кровь бьет о холодный металл прижатой к виску трубки и как взволнованно дышит за его спиной Брылунов.

— Полковник Головин, — раздалось в телефоне. — Подтвердите получение пакета «ноль один ноль» и немедленно принимайте меры к исполнению. Один экземпляр приказа направьте непосредственно исполнителю, минеру Акимову. По выполнении следуйте указанным маршрутом.

Наступила пауза. Русанов замер в немом оцепенении. В телефоне опять забилось что-то живое и, как показалось лейтенанту, тревожное.

— Обстановка изменилась. Южнее Казенного бора враг прорвал фронт, мосты в тылу взорваны. Создалась угроза захвата объекта. Вот так… — словно отвечая на немой вопрос Русанова, произнес Головин.

— Будет выполнено, товарищ полковник, — ответил Русанов, не слыша собственного голоса.

Внимание начальника, выраженное как сочувствие, не официальным тоном, наполнило душу лейтенанта теплотой. В то же время стало ясно, почему фашисты не бомбят объект в Казенном бору и почему так внезапно свернули на север наши отходившие войска.

— Вот что, — еще тише и задушевнее прозвучали в телефонной трубке слова полковника, — по радио будет передано правительственное сообщение, послушайте со своими людьми. Думаю, успеете. Вам все понятно, товарищ Русанов?

— Да, товарищ полковник. Все понятно.

— До свидания, товарищ Русанов. Желаю мужества.

Лейтенант продолжал держать руку на аппарате, словно не веря в реальность этого разговора. В сознание ввинчивалась одна мысль — взорвать склады! Русанов смотрел прямо перед собой, пока не заметил, что у сержанта через туго стянутую марлю проступила свежая кровь.

— Позовите связного! — почти шепотом произнес лейтенант. — А вам необходимо перевязаться.

Через несколько минут связной, вложив за пазуху конверт, с места пустил коня в галоп.

Отправив двух красноармейцев с другим пакетом к тому же исполнителю более безопасным маршрутом, чтобы продублировать распоряжение полковника Головина, Русанов облегченно вздохнул и посмотрел в сторону не отходивших от репродуктора бойцов.

— Откуда они узнали, что будет правительственное сообщение? — спросил он стоявшего рядом сержанта.

— Эх, товарищ лейтенант… — многозначительно произнес сержант, прижав кулак к перевязанному виску.

— Сильно болит? — озабоченно спросил Русанов.

— Болит, — откровенно признался Брылунов.

— Крепко смазал проклятый парашютист. А знаете, кто будет говорить? — снизив голос до шепота, спросил он. Брылунов, сдерживая горячее дыхание, потянулся к уху лейтенанта и что-то тихо шепнул. Взгляд лейтенанта загорелся.

— Вы откуда знаете?!

— Солдатская душа если чего и не знает, так чувствует, товарищ лейтенант.

— Это верно, — согласился Русанов, о чем-то думая.

Ждали начала радиопередачи. Русанов стоял среди бойцов, временами поглядывая в сторону ворот. Что-то долго не возвращался конный связной. Да уже время быть взрыву… Лейтенант с беспокойством взглянул на Казенный бор и увидел на его фоне, в раме ворот, группу военных. Красноармейцы притихли. Впереди военных шел капитан.

— Вы лейтенант Русанов? — резко, как выстрел, прозвучал его голос.

По лицу капитана, как и по лицам ею спутников — еще одного офицера и рядовых, — градом катил пот. Капитан снял фуражку, вытер ослепительно белым платком русый ежик волос. В теле он был худощав, но фигура его как-то странно расширялась к шее. его костлявые плечи были высоко вздернуты вверх.

— Я лейтенант Русанов. — взяв под козырек, ответил озадаченный командир взвода.

— Очень хорошо. Дело в том, что приказ, который вы оставлены выполнять, — отменяется. Вы знаете, о чем я говорю, — о приказе ноль один ноль…

У лейтенанта зарябило в глазах.

— Наши войска закрепились на восточном берегу. Обстановка изменилась, понимаете? Торопитесь! — произнес капитан.

Русанов просветлел было от радости, что отступление прекращено, но сейчас же помрачнел снова и с беспокойством посмотрел на своих бойцов. Ему вспомнился заботливый голос полковника Головина. Как же он не сообщил об изменении в обстановке и не отменил свой предыдущий приказ?

Капитан, перебрав колючим взглядом насторожившихся красноармейцев, остановился на сержанте.

— Уведите рядовых, когда здесь разговаривают старшие!

Его хрящеватый кадык мотнулся по широкой шее вверх-вниз и, распирая ворот гимнастерки, угрожающе остановился. Брылунов хмуро молчал.

— Надеюсь, вы разрешите мне связаться с моим командованием? — сказал Русанов и, не дожидаясь ответа, заспешил к телефону.

— Торопитесь, лейтенант, — послышалось ему вслед.

От этих слов, вернее от тона, каким они были сказаны, по спине лейтенанта прошла дрожь. В них звучало что-то злорадное, холодное.

Русанов торопливо покрутил ручку аппарата, приложил трубку к уху. Она молчала.

— Я уже ничего не могу сделать, но… — произнес Русанов упавшим голосом и замолчал. Он хотел было сказать, что ему достоверно известно о переправе фашистов южнее Казенного бора на восточный берег, что нет, таким образом, никакой логики отменять приказ, но больше ничего не сказал.

— Какие там еще «но»! — раздраженно воскликнул капитан. — Немедленно и без рассуждений выполняйте… Я несу ответственность, как старший по званию… Вот мои документы.

Он повернул голову к своим спутникам, как-то по-особенному ощупывая их своими холодными глазами, и приказал:

— Старшина Краснов, постройте и отведите бойцов в сторону, им здесь делать нечего.

«Что он так смотрит?»— подумал Русанов, еле сдерживая вскипевшее негодование и, встретив упорный взгляд сержанта Брылунова, чуть было не вскрикнул от внезапной догадки.

— Я должен связаться со своим командованием, — мягко, к удивлению Брылунова, даже просительным тоном произнес Русанов, — иначе я не могу, сами должны понимать…

Капитан, сжав челюсти, с минуту стоял в той же позе и зловеще молчал. Потом, резко повернувшись к своим спутникам и присев, как для взлета, вдруг выпрямился.

— Дискредитировать приказ, издеваться над капитаном! Расстрелять! — указал он судорожно вытянутой рукой на Русанова и кинул взгляд на старшину Краснова.

— Двое с правого фланга — шагом марш, остальные кру-гом! — скомандовал Краснов.

Лицо лейтенанта стало меняться, он будто даже выше стал.

— Повторяю, — сказал он спокойно, — красноармейцы остаются на месте. Они бойцы моего подразделения и по нашим уставам все команды передаются через их командира, то есть через меня. Это же вы должны знать? — спросил Русанов после паузы, внутренне удивляясь и радуясь своему спокойствию и продолжая вглядываться в лицо капитана.

«Как лежит гимнастерка на нем, будто только со склада», — думал лейтенант. С того момента, как он убедился, что его бойцы насторожились и тоже что-то подозревают, к нему вернулась уверенность. Он видел, как Брылунов весь напружинился, точно готовясь к прыжку.

— Что вы стоите, черт вас возьми! — скрипнул зубами капитан и вдруг вздрогнул. Над ним раздался резкий металлический треск.

Бойцы, услышав шорох в репродукторе, затаив дыхание, подались вперед. Скрипнул песок, колыхнулось оружие, и все замерло.

«Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

«Он!» — пронеслось, как вздох облегчения, от сердца к сердцу.

Капитан и его группа стояли, как парализованные.

«…Все имущество…, которое не может быть вывезено, должно, безусловно, уничтожаться», — спокойно звучал знакомый голос.

Словно в ответ на эти слова донесся потрясающей силы взрыв. В просвет арки ворот, над серединой Казенного бора поднялась и повисла огромная огненная туча. Сразу, вслед за первым, раздались еще три взрыва.

Русанов будто взобрался на высокую гору. Переполненный нахлынувшим на него чувством, он с облегчением прислонился к столбу, на котором продолжал звучать репродуктор.

… «Уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов…»

Капитан, втянув шею, потянулся рукой к пистолету. Сухо захрустела кожа кобуры. Бойцы угрожающе колыхнулись. Лейтенант повернулся и посмотрел на капитана тяжелым и презрительным взглядом.

— Опустите руку, герр капитан, или как вас там! — сдавленным голосом произнес лейтенант.

Опалив щеку, пуля врезалась в столб у виска Русанова. В тот же миг лейтенант увидел как Брылунов бросился вперед и схватил руку с дымившимся пистолетом.

Скрип песка, бросок оружия, свист вскинутых штыков, и кольцо бойцов сомкнулось.

Русанов сейчас не видел врагов, они были в кольце, но представлял их до поразительной остроты: их хрящеватые кадыки, застывшие, как у ящериц, глаза, слежалая необношенная форма на них, видно, взятая с ограбленного склада.

— Вы ранены?! — бросился к Русанову Брылунов и, увидев на уровне головы лейтенанта в столбе свежую пробоину, успокоенно добавил:

— А все же у нас нервы покрепче!..

Яснов

На рассвете по пересохшей южной степи пробежал дождь. Планета Земля, казалось, вдруг вспыхнула: где заря, а где отсвет фронтовых пожарищ, — трудно разобраться.

Наше орудие притаилось прямо возле указателя дорог. На прибитой к столбу фанерной стрелке какая-то добрая душа нарисовала красную звездочку, а ниже, во всю длину фанерки вывела название города.

Тогда все фронтовые стрелки показывали на восток…

Вот-вот должно начаться то. что уже повторялось несколько дней — новая атака на город. От нарастающего, будто подземного гула указатель дорог вздрагивает. При каждом взрыве с фанеры соскальзывают скупые, еще не успевшие испариться дождевые капли.

Началось!.. Где-то справа трещат мотоциклы, «юнкерсы» ходят колесами по самым головам, а в перекрестие оптического прицела ползет брюхатая махина. Она неуклюже переваливается через бугры, взбивает волны пыли и несется прямо на орудие.

Я выбираю точку в ее бронированном теле, подвожу, подвожу… сейчас будет выстрел… и вдруг!..

Лучше бы вообще в природе не существовало «вдруг!..» Старая женщина прямо на перекрестии прицела!.. Седые волосы распущены, лицо возбуждено, она смотрит мне в глаза, идет на ствол орудия да еще смуглолицого мальчика тянет за собою.

Судите сами — каково мне было тогда.

Стою перед командиром полка и комиссаром. От взрывов землянка трясется и осыпается. Майор сердито кричит в телефон, а батальонный комиссар дает мне взбучку. До меня доходят только отдельные слова и отрывочные фразы.

«Противник»… «подавить волю к сопротивлению»… «первая жертва». «Нельзя доверить орудие»…

«Это, наверно, я первая жертва».

Командир полка резко бросает трубку.

— Перед второй батареей опять танки…

Это моя батарея.

— Струсил? — окинув меня уничтожающим взглядом, спрашивает он комиссара.

— Вместо того, чтобы бить по врагу, побежал… — спокойно говорит тот.

— Лучший наводчик? С поля боя?! — передергивает плечами майор.

— Вместо того, чтобы скомандовать «выстрел», забежал перед стволом орудия… — говорит комиссар.

— Тьфу! Что же он там увидел?.. Муху на стволе?.. — уже кричит командир.

— Беженка с мальчишкой оказались перед пушкой… поторопился их спрятать в укрытие…

— А-а-а, это другое дело, — говорит майор. — Это совсем другое дело…

— Хорошо еще, что номерные не растерялись. Танк бы проутюжил и расчет и орудие… Пожалуй, оставлять командиром…

Землянка тряслась и гудела, телефон дребезжал, и майор, наверно, не расслышал последних слов комиссара.

— Ясно! — воскликнул он нетерпеливо. — Отправляйтесь в свой расчет! — приказал мне. — Да хорошенько запомните слова батальонного… Лучший наводчик… — Последние слова прозвучали иронически.

Да, я был лучшим наводчиком. На учебных стрельбах занимал первые места, в общей суматохе боя тоже вел себя будто не хуже других. Так то же расчет какой был!..

В ночь перед этой неудачей меня перевели в другую батарею на место раненого сержанта Яснова. Утром дай, думаю, я покажу своим подчиненным, как нужно бить по движущимся целям… И вот показал…

«Хорошо еще, что так обошлось», — раздумываю, подходя к огневой позиции нашей батареи.

Атака танков отбита, тишина. По ходу сообщения приближаюсь к укрытию своего орудия. Слышу, мои подчиненные не иначе как меня «прорабатывают»…

— А зачем мальчик возвращался да еще с таким грузом за плечами? — с добродушным смешком спрашивает хриплый бас в землянке.

— Узнать фамилию нашего командира… — не без ехидства отвечает тенорок.

— А зачем фамилию?

— Представить вояку к награде… За геройство… Хи-хи!.. — это я «вояка».

— И ты дал позывные?..

— А как же, дал, еще какие… Полевая почта — такая-то… Сержант Яснов, Устим Федорович.

— Так это же наш бывший командир…

— Ну и что?.. Он нами пока руководит… А новый… наперегонки со снарядами бегает.

«Еще неизвестно, как бы ваш Яснов вышел из такого положения», — с досадой думаю и вваливаюсь в землянку.

— Смирно!.. расчет в полном составе… немцы решили пообедать, а потом наступать!.. — докладывает хозяин тенорка, наводчик. В его глазах поблескивают плутоватые огоньки. Чувствую, мой авторитет в этом расчете умер, не родившись. А все из-за этой старухи и ее мальчика…

Оставляем город. Опять цепляемся то за реку, то за высоту. Номерные побаиваются как бы их бывший командир не застрял где-нибудь вместе с медсанбатом. Они все же надеются, что сержант вернется. Не понимаю: чего он им так дался. Все меряют его аршином. Только и слышно: сержант то сделал бы так, а это этак…

— Выходит, Яснов сам за вас все делал? — спрашиваю их однажды. — Пушка неделю не чистится, банник отдали соседу внаймы, «Явдоху» на дрова употребили… Встать! — командую и тут же приказываю, кому чем заняться.

Делают, а сами то один, то другой, нет-нет да и посмотрят на меня этаким хитрым взглядом.

«Песочил вас, наверно, Яснов как следует, спуску не давал, вот вы и не можете его никак забыть», — думаю. Я и раньше замечал, что требовательного командира подчиненные начинают по-настоящему ценить, когда того уже нет с ними.

— Кто «Явдоху» пустил на дрова? — спрашиваю.

— Ну я… — улыбается наводчик, стоя возле орудия.

— Яснов бы вам благодарность вынес за это?.. Так, да? — прискипался я к своему заместителю.

— Другую «Явдоху» приказал бы сделать и не волынил бы…

— Так вот, сделайте. Сейчас же.

Речь шла о деревянной «пушке». Мы ее выставляли в ложном окопе «приманкой» для «юнкерсов». Тоже, между прочим, изобретение Яснова.

Однажды мы укрылись в кустарнике и вели огонь по скоплению мотопехоты противника. Фашистская батарея исковыряла всю землю, а накрыть нас не могла.

Когда я сделал «отбой», все так и повалились от усталости. Смотрим, «рама» висит над нами.

— Как бы поступил Яснов в таком случае?.. — не без ехидства спрашиваю своих хлопцев, которые лежат без задних ног.

Улыбаются, устало глядя на небо.

— «Рама» пошла докладывать наши координаты. Нужно подрывать, пока не поздно… — говорит замковый.

— К орудию!.. На запасную!.. — командую.

Теперь уже я сам, как только что, завожу разговор о Яснове. Оказалось, он не кадровый артиллерист. Билась в окружении застава. После того, как гитлеровцы все же ее взяли, на батарею прибежал с обломком винтовки, весь израненный, в изорванной одежде младший сержант-пограничник. Он на заставе командовал минометами, а потому попросил, чтобы дали ему пушку. На батарее были большие потерн и Яснова взяли в расчет…

— Яснова копируете! — подначивал меня наводчик, когда я напускал на себя строгость.

— Да, стараюсь, чтобы вы о нем меньше скучали.

— Не всякий стоит того, чтобы за ним скучать, — однажды заявил наводчик, и мне ничего не оставалось, как проглотить пилюлю.

В Приазовья наш полк отводят в тыл. Приводим в порядок себя, материальную часть. Тут уж я, что называется, пришпорил своих хлопцев, наводчику же не давал покоя особенно. Вдруг ночью тревога. Катим всем полком к реке Донец. Там трещит фронт. В ту же ночь устанавливаем орудия, маскируем. Как только за нашими отходившими частями покажется противник — обрушиться на него огнем!.. Такая задача. Три раза налетали «юнкерсы». На четвертый все же разбомбили пушку! Не обошлось и без жертв: убит подносчик снарядов, а правильный ранен.

Расчет с огневых позиций сняли. Сидим в запасной штабной землянке и в глаза друг другу не смотрим. Направят всех в пехоту, — пошли разговоры.

— Нужно готовить обмотки, накрасовались в кирзоступах. Хватит. — переобуваясь, бурчит замковый.

— Дали бы взвод пехотушки, тогда бы ничего, — подает голос наводчик.

— Вот так зафугасил!.. — смеются номерные…

— А что? Вот наш командир всего ефрейтор… А руководит расчетом… Правда, безпушечным.

Наводчик опять обнаглел, опять смеется мне прямо в глаза. Хочу оборвать его, но меня опережает наш правильный, не ахти грамотный, но прямой и честный боец.

— Орудию не уберегли, а языками чесать мастера. Яснов, сержант, тот пушку без малого на руках не нашивал… вокруг кургана в прятки с «юнкерсами» играл, а под бомбы не давал…

Вот те на: оказывается Яснов еще и в прятки играл с «юнкерсами» вокруг курганов.

— Хватит болтать! — вскакиваю. И кстати: входит сам командир полка в сопровождении командира батареи.

— Смирно! Расчет в полном составе! — докладываю, а сам аж дрожу от злобы, так допекли.

— Вижу, что в полном составе! — махнул рукой майор. Я понял, что он хотел этим сказать. Стою, потупившись. Номерные тоже, как приговоренные.

— Ладно, не вешайте носы, вояки. Пушка будет! — говорит командир полка. — Но уж эту берегите. Новинка!.. прошибает танк насквозь.

Мы совсем растерялись. Даже не знаем, что ответить майору.

Он оглядел наше жилье и говорит командиру батареи.

— На днях возвращается из медсанбата сержант Яснов… Наводчика переведите в другой расчет, — показывает он на нашего хвастуна. — На его место станет ефрейтор… — Это я, значит. — Новая система орудия, новые оптические приборы… Освоить нужно немедля.

Пока майор говорил, я, грешным делом, ловил на перекрестие воображаемого прицела вражеский танк. Вдруг ноги мои похолодели будто в голенища кто ледяной воды налил. За перекрестием представляемого мною прицела, как за крестовиной окна, я увидел старуху и мальчика!.. С тяжелыми котомками за спинами, они смотрели мне прямо в глаза…

«Какая чепуха!.. Нервы сдали… Пройдет! — успокаиваю себя и тут же думаю — А вдруг я опять подведу расчет… Как возле указателя дорог».

Хочу доложить о своей опаске командиру полка, но встречаюсь с злорадными глазами наводчика, он, конечно, доволен, что меня снизили, и молчу.

Наводчик в тот же день рассчитался. Я вызвался его проводить.

— Теперь нас сравняли… Почему ты так взъелся на меня с первого же дня? — спрашиваю своего бывшего подчиненного.

Улыбается:

— Война… Кому охота быть мишенью раньше времени…

— Это как же?

Опять улыбается.

— Тебе приходилось когда-нибудь пересаживаться с боевого коня на пугливого меринка, который на каждый куст храпит?

— Значит, я пугливый меринок?.. А почему ты назвал фамилию Яснова, а не мою, когда тебя мальчик спрашивал?

— Просто так, ради шутки…

— Скажи, из зависти, да?

— К кому? — ухмыльнулся наводчик. — Вот Яснов станет на расчет — еще не раз убедишься, стоит ли тебе-завидовать.

Этот намек на меня особенно не подействовал. Но вскоре я узнал, что на войне плохие предсказания сбываются, а хорошие обходят стороною.

Вечером выходим в «парадной» форме на построение. Присматриваемся: делегаты из всех батарей! Внутри строя, похожего на букву П, новенькая пушка, полуприкрытая брезентом. Просто не верится: нас прямо к ней вместо номерных. За какие заслуги?! Я даже слышу приятный запах металла. Так и хочется прикоснуться рукой к орудию.

Через несколько минут раздается команда «смирно». Пришли командир и комиссар полка.

Командир полка откинул с орудия брезент, улыбнулся нам. Теперь пушка видна вся. Окрашенная в свежий зеленый цвет, она не блестит при луне, а словно вбирает в себя свет. Низка — для меньшей уязвимости, колеса маленькие, части расчетливо подогнаны, от рамы — две разводные станины, ствол длинный, с ноздреватым пламегасителем — не орудие, а игрушка. Да так браво смотрит. что у нас прямо дух захватывает.

Комиссар положил руку на щит и начал речь. Он говорил, как трудятся рабочие и колхозники, ничего не жалеют, все отдают, только бы мы хорошо дрались и отстояли свою Родину от проклятых захватчиков. Потом стал рассказывать о мальчике, который нашел в развалинах много ценностей, перешел с ними через линию фронта и попросил, чтобы Верховный Главнокомандующий разрешил в счет этих ценностей отлить пушку. Ничего удивительного — тогда многие делали подарки фронтовикам. Но когда комиссар упомянул о мальчике, перешедшем линию фронта, я насторожился.

Майор щелкнул электрическим фонариком. На щит орудия упал огонек. И мы увидели металлическую табличку. На ней блестела надпись:

УСТИМУ ФЕДОРОВИЧУ ЯСНОВУ!

БЕЙТЕ ФАШИСТОВ! ГОНИТЕ ИХ С НАШЕЙ ЗЕМЛИ!

Так обычно заканчивались письма, которые мы получали из дому. Но мне в этих словах послышался отчаянный детский крик, живой крик. Я опять увидел старуху и ее смуглолицего мальчика, которых я без малого не расстрелял из собственного орудия…

Мальчик спрашивал фамилию командира расчета. Вместо меня ему назвали Яснова… «Не в этом ли все дело?» — подумал я, пораженный неожиданной догадкой.

Орудие мы в ту же ночь выдвинули на огневые позиции. Настоящий артиллерист так же легко узнает «голос» своей пушки, как голос близкого друга. И когда ударило наше «подарочное», артиллеристы сразу запомнили его «разговор». Минут десять оно «пело» в одиночку. Потом «заговорил» весь полк.

Наступило утро. Кругом — сухая степь. На западе, извиваясь в извилинах русла, поблескивает река. До нее километров семь. На нашей стороне курган, и за рекою, на серой возвышенности, — тоже курган.

Мимо кургана с запада на восток идет дорога, над дорогой стоит непроглядная рыжая полоса пыли. К реке она провисает, а над переправой клубится охровым туманом… Туда изо всех стволов бьет наша батарея.

«Новинка» чуть ли не упирается лафетом в курган. Осеннее солнце не грело, но нам было жарко. В расчете каждый работал за двоих и с двойной энергией. Нужно было помочь пехоте стряхнуть с себя противника, который повис у нее на плечах. Войска идут и идут. Над ними дымовой завесой повисла пыль. И вот, видим, вынырнул из-под этой завесы и, прихрамывая, торопливо зашагал к нам не то боец, не то командир. Он всматривается в нас и спешит. Только взлетают полы его серого халата, да мелькают истоптанные сапоги.

«Убежал из госпиталя, раненый», — думаю я. Тогда такие случаи бывали. Не доходя метров десяти, он оглянулся на дорогу. Потом провел рекой по круглой стриженой голове и крепким скулам. Щетина будто задымилась — такая поднялась из нее пыль.

В эту ночь мы огневую позицию готовили наскоро. Вырыли узкую яму, с отлогим въездом для пушки, и только. Стреляли на дальние дистанции и ствол орудия торчал вверх градусов на сорок.

— Вот почему вас не узнать, — приостановился вояка в госпитальном халате. — У вас большие перемены, — добавил он.

«Яснов!» — догадался я.

— Похоронили нашу старушку… — говорит сержант сокрушенно.

Номерные посмотрели на меня и заухмылялись. Было ясно, о чем они думали. Перевариваю их взгляды — что делать, хорошо еще, что ехидного наводчика нет.

— Уже санбат снимался, когда я узнал ваши координаты, — передохнув, Яснов продолжал: — Пристроился на крыло полуторки… держусь за кабину… Слева фрицы катят наперегонки… Буду искать своих возле кургана… Еще в пути решаю. Характер мне ваш известный. И вот не ошибся… И вот не ошибся… — глядя на дорогу, повторяет сержант переменившимся голосом.

Прямо против нашего кургана пыль заклубилась и поднялась к небу, как от взрыва. Из-под нее боком вылетела автомашина. Разбрасывая по сухому придорожью людей, она рухнула вниз кузовом.

— Все же пожаловали!.. — говорит Яснов. А сам так и сучит пальцами.

Раздавив полуторку, прямо к нам мчится вражеский танк. Со ствола его орудия свисают обломки растрощенного кузова. За первым второй, третий танк…

Я и Яснов стоим над окопом. Остальные — внизу, возле орудия. Чтобы хоть что-нибудь сделать, нужно пушку выкатить… Миг, легкая и приземистая, она уже смотрит стволом в сторону дороги.

— Действуйте! — торопит меня Яснов. — Действуйте!

Я не увидел старуху л ее мальчика, а только подумал о них; рванулся было к пушке, но Яснов меня опередил.

— Расчет! — потряс сержант кулаками. — Орудие! — закричал он и, путаясь без привычки руками, заработал механизмами; стал целиться в танк прямо через ствол.

«Скорее бы выстрел!.. Скорее бы!.. Сейчас танки!.. Сейчас!.. Скорее!» — мысленно тороплю я сержанта.

— Снаряд! — кричит он.

— Есть снаряд! — отвечаю, как новичок на учении. Глазам не верю: первый танк стоит, а с его пушки растерянный фашист сбивает ногой обломки кузова…

«Вот так выстрел упустил я!»

— Tax! — бьет наше орудие.

Нужно спешить за снарядами… Делать больше нечего.

Возвращаюсь — нет пушки! Держу на бедрах по снаряду и мечусь, как мышь в решете. Один танк обходит курган с запада, второй, тот что остановился было, волчком крутится на месте. Из него валит во все стороны черный дым. Теперь не видно ни фашиста, сидевшего верхом на стволе орудия, ни обломков кузова; третий крадется к кургану с востока.

«Пушка укрылась с южной стороны!» — наконец, соображаю и бегу.

— Ложись, ложись! — бьет мне команда прямо в лицо, а орудие смотрит в грудь. Метрах в сорока за ним уже горит второй танк, что обходил курган с запада. Корпус у него разворочен, башня свисает набок.

Tax!.. Тах!.. — слышу над головой. Ползу на животе под стволом пушки и думаю с досадой: и мне нужно было положить бабушку с ее внуком, как меня положил Яснов. Потом извинился бы…

— Учту!.. Учту!.. — дежу сквозь зубы и выползаю из-под орудия.

— Отбой! — командует Яснов. Потом срывает с себя халат и вытирает рукавом лицо. Выцветшая гимнастерка у него разлезлась, из нее выпирает лопатка.

— У вас новый хозяин, — поворачиваясь ко мне, говорит он. С номерных ручьями течет пот, но они только улыбаются. Разве не показал себя сержант? — читаю у них в глазах. Я похож на пареного рака. Такое во мне растет против самого себя зло, что хоть сквозь землю провались.

— Ну, будем знакомы, — протягивает мне руку Яснов. — Как там у вас, локотки не пооблезли? Не падайте духом, я тоже не сразу' привык смотреть танку в ствол. Теперь и у вас дело пойдет не хуже моего, — подбадривает он меня, не иначе как из вежливости.

— Все решили первые выстрелы, — говорю я.

— Решил снаряд, который вы мне подали, — уточняет сержант. — А если бы не этот снаряд…

— Нашелся бы другой.

Скриплю зубами, но упрямлюсь.

— Был бы нам гроб с музыкой, если бы фашисты не затеяли возню со своей «бертой». Переднему танку нужно было идти на таран. А он сам остановился и остальных задержал.

Ясное передернул плечами.

— Ну, я пошел к командиру батареи, может и мне такую дадут, — говорит он, окидывая любовным взглядом пушку.

Теперь номерные не вытерпели.

— Она же вам дадена! Посмотрите, товарищ сержант! — закричал громче всех правильный.

— Что?.. Вижу, арапа заправлять вы так и не разучились и при новом начальнике? — сердится сержант.

Тогда взял я его за локоть, подвел к щиту и показал на табличку. Сержант читает, а рука его шарит за плечами, будто он хочет натянуть на себя халат, которого на нем нет. Бледный, как стена, смотрит на нас непонимающими глазами.

Я стараюсь поймать взгляд кого-нибудь из номерных, но те отворачиваются.

«Удружили, называется… все это наводчик».

— Меняем позиции!.. — как всегда с насмешкой объявляет связной. Тут и грузовик подходит за орудием.

Вскоре Яснов получил письмо от мальчика.

Вот что значит один раз оплошать. Все в полку, да не только в полку, знали, что орудие мне предназначалось в подарок, а попало Яснову за здорово живешь, из-за коварной шутки наводчика, которого и след простыл.

Я ходил сам не свой.

Слава Яснова и его орудия росла с каждым днем.

Чтобы не видеть мою унылую физиономию, командование послало меня в артиллерийское училище…

После окончания школы пошли фронты, госпиталя, опять фронты. Наступать мне посчастливилось по тем же дорогам, что и отходить.

После одного из ранений, как только срослась ключица, меня назначили в новую часть командиром батареи. В Бендерах узнаю, что мое подразделение где-то западнее города. Стараюсь выбраться с площади, заваленной танками, пушками, легковыми, грузовыми, штабными и еще черт знает какими машинами, отмеченными орлами да крестами. Иду, под ногами чвакает. Спотыкаюсь. Это указатель дорог повалился набок и выглядывает из грязи. На нем орел со свастикой в когтях кажется издыхающим.

А вот и красная звезда на белой фанерке выглянула из-за угла дома.

Теперь все фронтовые стрелки на запад показывают!

Вспомнились мне те дни, когда они показывали на восток.

«Где теперь Яснов? Наверно, командир дивизиона, не меньше».

Прихожу в батарею и знакомлюсь с людьми и материальной частью, и вдруг… Вдруг читаю табличку на пушке и не могу унять дрожи в сердце.

— Вы знали Яснова? — спрашиваю командиров огневых взводов и бойцов.

— Как же, знаем, — говорят те. — Это наш командир расчета. А вы его знаете? — спрашивают.

— Я ли знаю Яснова?!

Показали мне шинель в скатке, стоптанные кирзовые сапоги, пилотку, защитную пару обмундирования, выбеленного солнцем и дождем. В гимнастерке не хватает рукава, выгорел бок.

— Минуточку, товарищи… Я сейчас. Я сейчас… — извиняюсь и, стиснув до боли зубы и сжав кулаки, иду в сторону. Борюсь с собой… И не могу. В груди клокочет, горло перехватило, накипают слезы.

— Не сметь плакать! Назад! К орудиям!.. — шепчу, а перед глазами седая женщина, мальчик, Яснов, как живой…

«Не сметь плакать! Назад! К орудиям!..»

Зеленый экспресс

Поезд удалялся от границы. Перед ним расступались горы и медленно проплывали мимо, овраги бросались под самые колеса.

— Ту-ту! Чах-чах! — разносилось по горам.

Вечерело. Солнце опустилось в лохматую черную тучу, сразу наступила темнота. Ночью зашумел ливень.

Узкий коридор предпоследнего вагона отсвечивал стеклянной желтизной. Но квадраты окон, несмотря на резкий электрический свет, были угольно черны. В них вспыхивала серебристая россыпь, светились матовые струи, обнажалась жуткая темнота. Ночь, как бы завидуя свету, заглядывала в окна.

На глухом полустанке в вагон вошли пограничники. Они еще в тамбуре сняли намокшие зеленые плащи и приступили к делу: двое автоматчиков встали у выходов, а капитан и сержант вместе с проводником пошли по купе.

Пассажиры собрались в коридоре, переговаривались, курили.

— Видели, как они умаялись? Наверно, хорошую пробежку совершили по горам, — обратился к соседям пассажир в полосатой пижаме. Он, волоча шлепанцы, обутые на босую ногу, осторожно приблизился к последнему, еще не проверенному купе, в которое вошли пограничники.

* * *

Купе это находилось рядом со служебным.

Капитан бегло осмотрел его. Справа, внизу, храпел под ватным одеялом и бобриковым пальто полный мужчина средних лет. Голова его с одутловатым потным лицом была запрокинута вверх подбородком, концы влажных усов торчали рогачами.

— Водянка, — уловив взгляд капитана, сочувственно сказал проводник, стоявший в дверях.

На второй полке, без постели, согнувшись, лежал лицом к стенке старик в истоптанных яловых ботинках и серых бумажных штанах, испачканных известью. Тощую спину старика прикрывал черный поношенный пиджак.

Нижняя полка слева — пустовала, а на средней, раскинув длинные ноги, спал под наброшенным на голову кителем военный. Его грудь высоко и ровно поднималась, сиреневая майка в такт дыханию то натягивалась, то собиралась в морщинки.

Капитан провел рукой по слипавшимся от дремоты глазам. Кивнул проводнику. Тот внушительно объявил:

— Товарищи, проверка! — и после солидной паузы добавил — Просьба предъявить документы и показать вещи.

Старичок со второй полки, привстав и пошарив в кармане, первым подал свой потрепанный паспорт и проездной билет.

Больной приподнял голову и стал ощупывать затекший затылок.

— А меня, что же… ох… в расчет не принимаете? — обиженно спросил он, когда капитан, возвратив старику документы, повернулся было в другую сторону.

— Как так! Примем. Вы, наверно, папаша, буфет боитесь прозевать на ближайшей станции? Только смотрите, а то, неровен час, усы в пиве утонут… — пошутил сержант, пробуя на вес корзину больного.

— Ох, и мастак же, видно, ты, сынок, позубоскалить, — улыбнулся усатый.

Дошла очередь до спавшего под кителем. Когда проводник слегка потормошил его, тот только сладко потянулся и опять ровно задышал.

— Демобилизованный офицер, — объяснил железнодорожник. — Едет на целину. Отсыпается парень. Стоит ли будить?

— Будите.

Проводник слегка потянул демобилизованного за Руку.

— А? Что? Тревога? — схватился с койки здоровяк и стукнулся макушкой о верхнюю полку. Он втянул голову в плечи и часто замигал глазами. Губастое веснушчатое лицо этого светловолосого молодого парня выражало боль и недоумение.

Потрогав ушибленное место, он широко заулыбался.

— Ах, вот в чем дело! Наконец-то дошло… Документы!.. — он легко соскочил на пол; подтянул голенища поношенных сапог, отряхнул крылья габардиновых галифе. Выпрямился. И только тогда полез рукой во внутренний карман. Китель он придерживал на себе приподнятыми плечами.

— Все там… — сказал он, передавая капитану потрепанный клеенчатый бумажник.

Капитан, щурясь на свет, стал просматривать документы.

— Значит, на Алтай? — спросил он.

— На Алтай! — улыбнулся военный.

— И домой не заезжаете?.. Отдохнуть, с родными повидаться?

— Нужно бы. Да не знаю, куда раньше направиться — в детдом или в железнодорожное училище, из которого призывался. Наверно, поработаю с годок, потом уж…

— Александр Матросов тоже, кажется, из железнодорожного пошел в армию.

— Читал. Мы с ним одногодки, между прочим.

— Вещи отдельно отправили?

— Вещи? У меня их не так много. Там где-то «сидор Иванович» валяется, — кивнул пассажир на нишу багажника.

Сержант, стоя на раскладной лесенке, потянулся к нише.

— Это и есть ваш саквояж? — спросил он, слегка подкидывая на руке вещевой мешок с болтавшимися лямками. — А этот беспризорный «красавец»?

Сержант приподнялся на носки и вытянул невзрачный рыжеватый чемодан.

— Неужели вещи развязались? Разрешите!.. — демобилизованный подхватил вещмешок и чемодан. Он положил их на пустовавшую полку, стал связывать.

Не сходя с лесенки, веселый сержант спросил:

— А что, коли и мне податься на целинные земли после армии, товарищ капитан? Дослужу срок, свои «сидоры» в охапку, как товарищ офицер запаса, и махну.

— Мысль неплоха, — откликнулся светловолосый. — Вот! — затянул он последний узел на чемодане и вещевом мешке.

— Дайте-ка, я их опять на место водворю, — предложил сержант.

Пассажир, ехавший на целину, уже было поднял связанные вещи, потом опустил.

— Да ничего, не беспокойтесь. Я их ткну вон туда под нижнюю полку. Скоро пересадка.

— Мысль замечательная, — задумчиво протянул капитан, глядя на согнутую спину молодого пассажира, задвигавшего вещи под полку.

— Это вы насчет будущей поездки сержанта на Алтай?.. — вытирая платком руки, хозяин «сидора» повернулся к капитану.

— Именно. Документы у вас в порядке. Получите, — протянул тот демобилизованному клеенчатый бумажник.

Сержант спрыгнул с лесенки.

— До побачення! — шутливо раскланялся он с пассажирами.

— Счастливо и вам, ребятки, — напутствовал уходивших старик.

— Бывайте всегда здоровыми… — пожелал больной.

— Всех благ! — весело подмигнул светловолосый.

Как только затихли шаги пограничников, в двери показался пассажир в полосатой пижаме.

— Что, не сказали, кого ищут? — направил он свой утиный нос прямо на проводника, возвратившегося с веником и кружкой.

— Станут они распространяться… — простонал больной.

— Скоро узловая, — проговорил проводник. Пройдя на середину купе, он набрал в рот воды, прыснул на пол, готовясь подметать. — Кого они ищут, говорите? — спросил и опять поднес ко рту кружку.

Светловолосый рассмеялся.

— Ну и дипломат же наш проводник: знает пользу воды. Вот бы болтунам прописать такой рецепт: зачесался язык, сразу за кружку. Тогда государственную тайну никто не выболтал бы… — и светловолосый многозначительно поглядел на пассажира с утиным носом.

— При чем тут государственная тайна? — обиделся тот. — Я просто так…

— Я тоже просто так.

Вверху зашевелился старик; он надел пиджак, завязал платком горло.

— В девятьсот четырнадцатом на Знаменском узле служил официантом Котька «Неходибосой»… — почесывая кадык, начал он без всяких предисловий. — Бывало, подвыпивший поручик только щелкнет портсигаром, а Котька уж подносит зажженную спичку. Как-то охмелевший штабс-капитан замахнулся кулаком, чтобы разбить пенснэ на носу купеческого сынка, а угодил в морду услужливому Котьке. Одарил «Неходибосого», чтобы не попадался под руку. Тот только кланяется. Или проигрался фронтовик. Без Котьки не обойдется. Пошепчутся, «Неходибосой» шаркнет штиблетами, взмахнет белой салфеткой и фронтовик бежит в зеленую комнату с пачкой ассигнаций отыгрываться. А когда кайзер Вильгельм оккупировал Киев, Котьку на Крещатике в мундире капитана германской армии видели…

Все молчали. Было слышно, как старик поскребывает заскорузлыми пальцами жесткую щетину на кадыке.

— Ну и историю вы поведали. Я как жабу проглотил! — поморщился демобилизованный. Он сидел на нижней полке, поставив локти на колени и подперев кулаками подбородок. — Водились же такие типы!

— Ох… А сейчас разве не водятся? — простонал больной. Он пристально посмотрел на стоящего в дверях угреватого с утиным носом пассажира и устало прикрыл глаза.

— Теперь совсем другое дело… — светловолосый встал, прошелся по купе. — Во времена Котьки сама царица Александра шпионила. Да и Николай не особенно переживал, что из-за какого-то непойманного Котьки гибли в Карпатах целые дивизии… Сейчас Котька не дослужился бы до капитана, будь он трижды босым. Видели. как пограничники все проверили… Теперь сунься такой тип: два-три месяца продержался, а на четвертый, смотришь, сообщение в «Правде»: высшая мера по указу. Рожа выдает такого…

— Да, так оно и есть, — сказал мужчина в полосатой пижаме. Он потоптался у двери и тихо ушел.

Демобилизованный вытер платочком лоб.

— Не по вкусу наш разговор полосатому матрасу. Ушел…

Над головами что-то прогромыхало. Будто сломанная ветка дерева пробарабанила по крыше вагона.

В купе словно похолодело. По темному окну текли извилистые дождевые струи. Костлявая рука старика замерла у шеи, обмотанной клетчатым шарфом. Застыл и проводник с опущенным на пол веником.

— Лезет!.. Лезет!.. — закричал больной и стал суматошно отодвигаться от окна.

— Кто? Где? — бросились к нему.

— Ох… — усатый опустил на пол отекшие ноги и, опасливо поглядывая в окно, стал потирать руками рыхлую грудь.

— Ох… вздремнул, аль наяву… вижу, понимаете, голову. А шляпа на ней вертится, вертится!.. Фу, устал, лягу… завесили бы окно.

— Ну и шутник наш больной! Ха-ха-ха! — раскатисто рассмеялся светловолосый. — Представьте, даже я труса дал.

В дверях показалась голова поездного радиста.

— Проводник третьего непромокаемого здесь? А, вот со своим пылесосом, а пол так и неподметенный. Поторопись-ка к главному. Побыстрее! Вызывает.

* * *

Начальник поезда и капитан Фролов, старший наряда пограничников, готовились пить чай.

Фролов, среднего роста плотный крепыш, усталыми, но внимательными глазами поглядывал на бойцов, которые старались вместить на одном крючке три плаща, торчавших коробами.

— Ну, ребята, присоединяйтесь, — повернулся к ним железнодорожник. — Побродили по горам да и дождь вас прохватил. Что-то сержанта долго нет. Не случилось бы с ним чего-нибудь. Как он парень?..

— Будет все в порядке! — успокоил железнодорожника капитан. — Сержант дело знает. А вот прием — не из лучших… Пассажиры…

— Ради такого дела можно и рискнуть, — начальник поезда взялся за свой стакан, — Пассажиры у нас народ понимающий…

Он отхлебнул обжигающий глоток чаю.

* * *

В дороге привыкают к своим проводникам.

— Долгонько нет нашего вожатого, — поглядывая на открытую дверь, проговорил старик.

— Чайку бы, — добавил усатый больной. Только здоровяк молчал.

Проводник вернулся. Он привел еще одного пассажира, одетого в черный резиновый плащ и широкополую серую шляпу. Из-под шляпы незнакомца виднелась коричневая повязка на правом глазу.

— Это будет ваше место, — показал проводник странному новичку на пустовавшую нижнюю полку, а сам слегка провел тряпкой по «заплаканному» от дождя окну….

Новый пассажир прошел к столику, сел, поставил возле себя большой дорожный портфель; выдернул из рукава «Крокодил» и уставился в него одним глазом.

Старожилы купе переглянулись. Старик взялся рукою за свою полку и в таком положении и остался. Больной приподнял голову и старался увидеть лицо прибывшего. Ему мешал раскрашенный яркими красками «Крокодил».

Вагон монотонно постукивал на стыках и еще больше навевал на старожилов купе какое-то странное, почти тревожное чувство.

— Сон в руку, — шепнул больному демобилизованный.

— А? Что? Какой там сон… — вздохнул усач. — Если бы сон, — начал он и спохватился. — А может быть, и сон!..

— Довольны кубриком? — закончив вытирать окно, спросил проводник нового пассажира. Одноглазый кивнул, потом достал из кармана коробку «Казбека» и сунул в руку железнодорожнику.

— Спасибо, — пробормотал бывший матрос и — направился к выходу. Мимоходом он помог старику взобраться на полку. В коридоре его догнал демобилизованный.

— У этого типа, который вас «оказбечил», пограничники документы проверяли? — спросил он.

— Я в такие подробности не вхожу. Человек предъявил билет и баста: получай место, — ответил проводник.

— Ну, знаете… а еще на флоте служили. Вы так любого пристроите. Здесь же граница!.. Капитан со своими сошел?

— Кажется, у начальника поезда.

— Вот хорошо…

— Вы к пограничникам?..

— Не мешало б…

— Присмотрите за ним, а капитану я сам доложу…

Проводник ушел, светловолосый вернулся в купе.

— Кто мои вещи выдвинул? — спросил он и недружелюбно посмотрел на уткнувшегося в журнал пассажира.

— Никто их не выдвигал. Нужно было человеку ноги поставить куда-нибудь, не станет же он их отвинчивать… Вот и подвинул вашего «сидора» немного, — примирительно сказал усач.

На этом разговор оборвался, так как вошли два пограничника. Без плащей они выглядели совсем молодыми ребятами.

— Вы на какой станции садились, гражданин? — спросил ломким голосом один из них, остроносый и худощавый, пассажира с «Крокодилом».

Тот передернул плечами и продолжал перелистывать журнал. Пограничник повернул преувеличенно строгое лицо к своему напарнику, на вид малому порешительней.

— Вам придется пройти к капитану, коль нам отвечать не хотите, — сказал тот веско.

Незнакомец в дождевике встал, журнал положил на столик и молча направился к выходу.

— Хм… Видали, какой гусь! — хмыкнул пассажир, ехавший на целину.

Через несколько минут вернулся остроносый боец, унес портфель и оставленный неизвестным «Крокодил».

— Ох… что же это, пересадку ему делать будут, раз вещи забрали?

— Скорее всего «посадку», — вставил светловолосый. — Не его ли шляпу вы видели в окне?

У больного глаза округлились.

— Его! Его!.. — аж приподнялся усач. — Фу… Разве он мог так быстро переправиться с крыши в вагон?

— Времени прошло порядком, — светловолосый посмотрел на дверь: там вырос черный дождевик. За ним показались капитан и начальник поезда, потом два молодых автоматчика… Не было только веселого сержанта.

Пассажир в дождевике направился к столику. Он стал, спиною к окну, заслонил его собой. По бокам двери вытянулись солдаты с автоматами на груди. Капитан и начальник поезда остановились посредине купе. Демобилизованный, чтобы дать им место, услужливо отодвинулся к окну. Пригласил их сесть. Те поблагодарили и остались на месте.

— Вот что, товарищи. Этот гражданин, — капитан кивнул на пассажира в дождевике, — жалуется. У него пропажа. Тень падает и на бойца… С вашего согласия, конечно, разрешите осмотреть вещи. Думаю, возражений не будет? — Фролов обвел всех присутствовавших улыбающимися глазами.

— Ну, что вы, товарищ капитан, — одевая китель, встал здоровяк. — Портфель находился в купе всего несколько минут. А потом, кто бы себе позволил?..

— Нет уж, голубчик, пусть товарищи проверят… ох… да будем спать.

— Чего тут, пусть… какая может быть обида, — поддакнул старичок.

— Вот видите, большинство «за», — сказал Фролов.

На путях замелькали редкие мутные огоньки. Поезд сбавлял ход.

— А потом, почему бы это… грязное дело не поручить железнодорожной милиции? — настаивал на своем молодой пассажир.

— Ничего, мы тоже не брезгливые. Приступим… Дедушка, примите участие… — попросил капитан старика.

— Ну что ж, тогда давайте, только побыстрее, а то скоро узловая. Хотелось поесть чего-нибудь горяченького, — светловолосый нервно зевнул и направился к раскладной лесенке.

— Посторонитесь, вы с портфелем. Сейчас увидите, способен ли я воровать или нет… — уже другим тоном сказал он пассажиру в дождевике.

— Зачем же, ваши вещи под полкой… Ведь вы их сами… — Фролов не договорил.

Здоровяк резко и сильно ударил в грудь пассажира с перевязанным глазом. Тот упал на столик и заслонил собой окно.

«Не покалечил бы»— мелькнула у Фролова мысль. В ту же секунду здоровяк обернулся и толкнул капитана на железнодорожника, а сам бросился к окну.

— Стреляю! — крикнул Фролов. Начальник поезда тоже вскочил с пола… Но ни тот, ни другой стрелять не стали.

Цепляясь раскинутыми руками за средние полки, светловолосый отлетел от окна и рухнул на пол, как куль. Это его «угостил» ногой пассажир в дождевике.

Капитан нагнулся к задержанному и вынул у него из кармана, вшитого под мышкой кителя, какое-то незнакомое оружие; подержал на ладони.

— Новинка… что ли? — спросил начальник поезда.

— Беззвучный пистолет, — усмехнулся Фролов.

— Разрешите, товарищ капитан, я займусь «сидором», — поправляя помятую шляпу, проговорил пассажир с перевязанным глазом. И старик и усач сразу узнали в нем веселого сержанта.

— Дешевые приемы применяете, капитан!.. — процедил сквозь зубы задержанный. Он тоже узнал сержанта. — Не дослужиться вам до генерала: маскарад с переодеванием и гримом давно отжил свое время.

— Работаем и служим, как умеем. А что касается грима и переодевания… это мы только для вас. Вы ведь поучали здесь, какие рожи бывают у шпионов. Вот мы и представили вам возможность проявить «бдительность». Вы за это сразу взялись. Рассчитывали навлечь подозрение на пассажира в дождевике. А вышло: гол в собственные ворота…

Капитан говорил все это не столько для задержанного, сколько для пассажиров купе, перед которыми чувствовал себя несколько виноватым. Пока он пикировался с мнимым демобилизованным, сержант поставил на столик связанные вещевой мешок и чемодан. Наклонился над ними. Что-то скрипнуло, потом слабо звякнуло.

— Все правильно, товарищ капитан. «Магнитка» не подвела… Портативная радиостанция! — весело блестя одним глазом, потому что на втором все еще была повязка, доложил сержант.

— Ну вот и хорошо… И транспортную милицию не понадобилось беспокоить. Пойдемте! — приказал капитан задержанному. — Теперь вы своими методами похвалитесь!

Пограничники увели задержанного. В купе стало тихо.

— Будем спать? — не без хитрецы спросил усач старика.

— Да, будем спать, — с философским спокойствием ответил тот. Он только сейчас заметил, что сидит на больных ногах своего попутчика.

Дождь перестал. В темноте образовались разрывы. Они, прозрачно синея, все ширились и светлели. Заблестели вершины гор. Над одной из них вспыхнули стрельчатым веером лучи. Потом взошло солнце. Обновленное за ночь, оно теперь светило зеленому составу навстречу.

— Ту-ту-ту-ту!.. Чах-чах-чах!.. — разносилось по горам.

Поезд все мчался и мчался.

Content

Михаил Федоренко
ТУМАН-ОЗЕРО
Рассказы о пограничниках

Портрет героя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Туман-озеро

1

2

3

4

Случай на фронте

Яснов

Зеленый экспресс