Георгий Богач

Бегство из психушки

© Богач Г., текст, 2015

© Геликон Плюс, оформление, 2015

Часть 1. Добываловская психушка

Глава 1. Молодой специалист

От вокзала до Добываловской психиатрической больницы Софья доехала на автобусе. Больница располагалась среди леса на берегу озера. В тридцатых годах прошлого века большевики основали ее на месте женского монастыря. Через дорогу виднелось старинное кладбище с покосившимися каменными надгробиями, на которых мужские фамилии заканчивались буквой «ъ». Сбоку от кладбища стояла полуразрушенная церковь, зияющая провалами окон, прикрытыми бурьяном и кустами, проросшими между темно-красным кирпичом.

Штукатурка на корпусах больницы местами облупилась, а их просевшие крыши были залатаны кусками шифера и жести. Дорожки между корпусами заросли травой и превратились в тропинки. Рядом с больницей стояли три или четыре пятиэтажные хрущевки, в которых жил персонал. У дороги врос в землю обрызганный машинами магазинчик с вывеской «Продукты» и подслеповатыми окнами с ржавыми решетками. Двое алкашей, пьющих за магазинчиком пиво из бутылок, безучастно повернули свои оплывшие лица в сторону приехавшего автобуса.

Главный врач больницы Николай Павлович Соколов пролистал протянутые Софьей документы.

– Значит, вы – Софья Николаевна Валко. Окончили Санкт-Петербургскую педиатрическую академию в 2001 году. Педиатрический институт уже стал академией?

– С 1994 года.

– А я и не знал.

Николай Павлович поднялся. Ему было лет пятьдесят, он был высок и подтянут. Белый халат был надет на серый костюм с галстуком. Волосы с проседью окружали гладко выбритое лицо с правильными чертами, серые глаза смотрели доброжелательно.

– Решили поработать на периферии? Похвально. Пройдете у нас интернатуру, наберетесь опыта. Только помните, что между болезнями, описанными в учебниках, и реальными больными дистанция огромного размера, – он внимательно посмотрел на Софью. – А вы красивая. Замужем?

– Нет.

– И как же это вам, педиатру, захотелось идти во взрослую медицину, да еще и в психиатрию?

– Психиатрией я увлеклась на пятом курсе института, ходила в СНО.

– СНО – это студенческое научное общество? Когда-то и я в нем бывал. А сюда из Питера уехали, потому что со своим женихом поссорились?

– Возможно, – Софья сжала красиво очерченные губы.

Николай Павлович отвел взгляд от Софьи, что-то написал на фирменном бланке с печатью и протянул ей.

– Это направление к сестре-хозяйке и к коменданту ведомственных квартир в ее же лице. У сестры-хозяйки получите халаты и постельное белье, на первом этаже прямо под моим кабинетом. Она вам покажет, где вы будете жить. Кажется, освободилась комната в пятнадцатой квартире. Завтра в девять часов утра жду вас здесь.

Сестра-хозяйка оказалась миловидной женщиной лет тридцати пяти. Ее звали Тамарой. Она внимательно посмотрела на Софью.

– Новенькая, значит. Замужем? Хотя чего я спрашиваю? И так видно, что незамужняя. Пойдемте, покажу вам квартиру, где будете жить. Ее еще и убрать не успели. В одной комнате жил доктор Ковалев, а во второй – врач помоложе, Прокофьев. Ковалева направили главврачом в Выползовский дом психохроников, а Прокофьев уехал к себе, куда-то в Краснодарский край. Вот возьмите постельное белье и два халата, а я пойду вместе с вами, покажу квартиру и уберусь. Санитарки сейчас заняты.

Они направились к одной из хрущевок и поднялись на третий этаж. Тамара открыла ключом дверь, и они вошли в квартиру. В прихожей Софья едва не споткнулась о батарею пустых бутылок, которые, сталкиваясь, аппетитным цоканьем покатились по линолеуму.

– Осторожнее. Здесь холостые доктора жили. Вы пока сходите, погуляйте, а я тут порядок наведу.

– Идти мне некуда, а вдвоем мы быстрее управимся.

Софья переоделась в спортивный костюм, и они с Тамарой убрали квартиру.

Софья достала из сумки бутылку коньяка, бананы и апельсины.

– Тамара, давайте выпьем с вами за знакомство и за новоселье.

– Чего же не выпить?

Они расположились за столом в кухне. В настенном шкафчике нашлись рюмки и тарелки.

Когда они выпили по рюмке коньяка и закусили бананами, Тамара поднялась из-за стола.

– Пойду принесу поесть чего-нибудь посущественней. Я тут рядом живу.

Она вернулась с эмалированной миской, в которой были накрыты тарелкой еще теплые домашние котлеты, вареная картошка, несколько кусков хлеба и соленые огурцы.

После второй рюмки Тамара спросила:

– Надолго к нам приехали?

– Еще не знаю.

– Скучно вам здесь будет. Все доктора у нас женаты. Свободных кавалеров тоже нет, не считая нескольких опойков. Вот только Николай Павлович живет один. К нему несколько раз жена из Москвы приезжала, но что-то у них не ладится. Для вас он староват, но наши бабенки поговаривают, что он еще мужчина хоть куда. Он у нас ловелас – крутит любовь с молодыми врачихами, которые приезжают сюда работать. Покрутит он любовь с очередной пассией, а потом направляет ее в Москву на учебу, в эту, как ее, клиническую координатуру.

– Наверное, в клиническую ординатуру?

– А я так и говорю. Как только надоест ему очередная молодая докторша, так он ее на учебу в Москву и выпроваживает. Говорят, у него в Москве большие связи. Вы девушка – или дамочка, я уж не знаю – красивая, так что он к вам тоже начнет клинья подбивать, будьте спокойны. Месяц тому назад он спровадил в Москву на учебу свою очередную пассию, которая хотела его с женой развести, Татьяну Сергеевну Смирнову. Она была его заместителем по экспертизе. Между нами, бабами, говоря, стерва, каких свет не видывал. Мы ее называли «очковая змея». Она в очках ходила. Кроме Николая Павловича она одновременно крутила любовь с Владимиром Ивановичем Шабуновым, главврачом пролетарской больницы, что в двадцати километрах отсюда, и с Вадимом Леонидовичем Недзелевичем, стоматологом, приезжающим к нам два раза в неделю из добываловской больницы. Бывало, запрется она с кем-нибудь из них у себя в кабинете, а потом выходит в коридор с сигаретой в зубах покурить. Она хотела еще и нашего консультанта по ЛОР к себе в постель затащить, но тот не поддался, хоть и холостяком тогда был. Шабунов из-за нее чуть не застрелил Недзелевича из охотничьего ружья. Попал, правда, только в уличный фонарь во дворе нашей больницы. Потом он от тоски заболел и умер. Вот так-то. Любовь до добра не доводит.

Тамара разлила остатки коньяка по рюмкам, и они выпили.

– Вы, Тамара, я смотрю, женщина симпатичная. Как же это Николай Павлович мимо вас прошел? – спросила Софья.

– А разве я говорила, что он мимо меня прошел? Когда пятнадцать лет тому назад он приехал сюда из Москвы работать главным врачом, мне было двадцать лет. Я собиралась выходить замуж за одного парня, который только из армии пришел. Но Николай Павлович положил на меня глаз, стал приглашать в свой кабинет на кофе, даже в любви мне признался. Я говорит, понимаю, что в тридцать пять лет нельзя рассчитывать на любовь молоденькой девушки, но ничего с собой поделать не могу: вы постоянно стоите у меня перед глазами, где бы я ни был и куда бы я ни смотрел. Если у вас проснется хоть какой-то намек на симпатию ко мне, то приходите в мой кабинет завтра после шести вечера. Я, молодая дурочка, пришла в кабинет к Николаю Павловичу, а он налетел на меня как коршун и уложил на кушетке прямо в своем кабинете. Наша любовь продлилась три месяца. Я была беременна. К Соколову приехала жена с сыном. Целую ночь он уговаривал меня выйти замуж за парня, которого я бросила, чтобы у ребенка был отец. Я вышла замуж за Витьку и родила сына. Но с Витькой мы все равно расстались, потому что он стал сильно пить и меня поколачивать. Ему сказали, что мой сын не от него.

В темных глазах Тамары появилась грусть.

– Тамара, а для чего вы все это рассказываете мне, человеку, с которым едва знакомы?

– Для чего? Для того, чтобы вы не вляпались в то же, что и я. Если Николаю Павловичу какая женщина понравится, то он ее все равно добьется. А вы ему понравитесь. Он вам тоже может жизнь подпортить.

– Тем, что начнет ухаживать? Новый мужчина в жизни женщины только прибавляет ей опыта, иногда приятного. Так что ж в этом плохого?

– Ах вот как рассуждают современные женщины! И правильно! А я, дура, в любовь верила! Ну я пошла к себе. Если что надо – заходите.

Глава 2. Седьмое отделение

Утром Софья пришла в кабинет главврача в выглаженном халате и накрахмаленной шапочке. От нее исходил едва уловимый аромат французского парфюма.

– Вас, Софья Николаевна, хоть в кино снимай. Как устроились?

– Нормально. Пятнадцатая квартира оказалась свободной.

– Вот и хорошо. Работать будете на седьмом отделении. Двух врачей оттуда я перевел на второе отделение, один уволился, а завотделением Фильчаков стал начмедом – моим заместителем по лечебной части. Так что будете работать в отделении пока одна. Вашим куратором по интернатуре буду я. Я кандидат медицинских наук, имею высшую врачебную категорию, так что смогу вас кое-чему обучить. Привыкайте к самостоятельности, но если потребуется моя помощь, то я всегда к вашим услугам. Всегда рад помочь молодому врачу. Пойдемте, покажу вам седьмое отделение.

Через двор они пошли к корпусу, расположенному у самого леса. Когда Софья споткнулась о камень, Николай Павлович поддержал ее под руку и не отпускал, пока они не дошли до ступенек. Его ладонь была горячая. Николай Павлович цепко посмотрел на Софью, открыл ключом окованную железом дверь, и они вошли в коридор, тускло освещенный рядом зарешеченных лампочек на облупившемся потолке. Дохнуло больничными щами и хлоркой.

– А вот и седьмое отделение. При советской власти здесь лечили больных, страдающих вялотекущей шизофренией, в основном – московских диссидентов. Существовало даже мнение, что диссидентство уже само по себе – признак шизофрении. Вялотекущая шизофрения подобна мине замедленного действия – неизвестно, когда и как она проявится. И если врач ставил такой диагноз, то снять его было уже невозможно, потому что болезнь могла проявляться раз в несколько лет или «затихнуть» на десятилетия. В этом отделении осталось только двое больных с вялотекущей шизофренией, остальные выписаны и уехали в Москву. Кроме этих двух здесь еще лежат обыкновенные психи и маньяки. После ремонта это отделение мы перепрофилируем в наркологическое.

– А почему двое больных с вялотекущей шизофренией еще не выписаны? Этот диагноз уже нигде не признают.

– Тут дело не в диагнозе. Во второй палате лежат люди творческие. Кошкаров – художник, а Вородкин – поэт. Но если у поэта или художника нет признания и успеха, то у него появляются рассуждения типа: «Меня не понимают, до меня публика еще не доросла, я буду творить для себя и для будущего. Меня поймут потомки». Такие рассуждения приводят к психозам, психопатиям, неврозам и социальной запущенности. Это и есть букет диагнозов Кошкарова и Вородкина. Они находятся на грани между нормой и болезнью. Определить эту грань невозможно, потому что она постоянно смещается то в одну, то в другую сторону. Так что, Софья Николаевна, за месяц-другой вам надо привести их в порядок и подготовить к выписке. Пусть творят у себя Москве и там добиваются признания. А остальных больных постепенно переведете в другие отделения.

– Чем же я буду приводить в порядок поэта и художника?

– Для начала – общеукрепляющие процедуры, витамины, трудотерапия, мягкие снотворные на ночь, потом сами подберете им необходимое лечение, но обсудите его со мной. Вам поможет медсестра Седова. Она всю жизнь проработала в нашей больнице. А сейчас зайдите в палату к Вородкину и Кошкарову, познакомьтесь с ними. Только ведите себя естественно, иначе они сразу ощутят фальшь. Как и все творческие люди, они чувствительны к любому слову, взгляду и даже вздоху. Смелее! Я жду вас здесь, – Николай Павлович ободряюще улыбнулся.

Софья Николаевна открыла ключом дверь с табличкой «Палата № 2» и вошла в помещение, освещенное зарешеченным окном. Сквозь окно была видна только облупившаяся стена соседнего здания.

– Здравствуйте!

Небритый и коротко постриженный человек, сидящий на табуретке, прикрученной к полу, молча на нее посмотрел. Взгляд его был кричащим. Казалось, смотрит побитая собака. Софья ощутила в себе всплеск жалости. Второй человек осторожно подошел к ней, заглянул в глаза, долго в них что-то искал, обошел ее вокруг и застенчиво ответил:

– Здравствуйте. Вы доктор?

– Да, я ваш новый лечащий врач. Софья Николаевна Валко.

– Такая молоденькая? Я поэт Алексей Вородкин. А это – художник Антон Кошкаров. Не выписывайте нас. Нам надо еще побыть здесь. У нас появился интереснейший творческий замысел. Чтобы его осуществить, необходимы уединение и покой. Антон напишет серию полотен, отражающих прошлое, настоящее и будущее человечества, а я напишу к ним цикл баллад. Понимаете? Эх, нам бы еще композитора, но здесь его не найти! В балладе есть ширь, глубина и размеренность повествования. Бардовская песня – это всего лишь жалкое подобие баллады, испорченной коммуналками, в которых барды собирали винегрет из обрывков мыслей, чувств, похоти, блатной фени и пьяной ругани. Надо возвращаться к родниковым истокам поэзии – к балладам. Для художника главное – выбрать правильный ракурс, а для эпически мыслящего поэта главное – начать описание с нужных слов. Первой же строчкой наши баллады должны поднять слушателя вверх и оторвать его от грешной земли. Слова зацепятся друг за друга, строки найдут рифмы, рифмы найдут новые слова. Смысл написанного захватит все новые и новые понятия, подобно тому как огонь поглощает пространство, ничего не оставляя на своем пути, – поэт заговорщицки улыбнулся, показав гнилые зубы и полупустой рот, подмигнул, застенчиво опустил глаза, отошел и стыдливо отвернулся, хрустя пальцами.

– Вас я, кажется, поняла. А как ваши дела? – спросила Софья Николаевна, обращаясь ко второму человеку. Он показался ей намного моложе поэта.

Художник смотрел на нее молча. В его темных газах была мука.

– У Антона отобрали краски, кисти и ДВП. Ему нечем и не на чем писать, – сказал за художника поэт.

– Кто отобрал?

Поэт наклонился к Софье и тихо прошептал ей на ухо:

– Сам Фильчаков. Это страшный человек. Принесите, пожалуйста, Антону краски, кисти и ДВП. Без них он пропадет.

– Я постараюсь, – сказала Софья, вышла из палаты и закрыла за собой дверь на ключ.

В коридоре у зарешеченного окна ее ждал Соколов.

– Ну, как прошло ваше первое знакомство с больными второй палаты?

– Правда, что у художника Кошкарова отобрали краски, кисти и это… как его… кажется, ДВП?

– ДВП – это древесноволокнистая плита. Художники пишут на ней маслом не хуже, чем на холсте. Она покрыта полотном, ее не нужно натягивать на раму, и из нее можно вырезать прямоугольники под картины любого размера. Но, по мнению Анатолия Ивановича Фильчакова, творчество может вызвать у Кошкарова обострение вялотекущей шизофрении. Чтобы предотвратить обострение болезни, Фильчаков отобрал у Кошкарова карандаши, бумагу, краски и ДВП. Я не мог этому воспрепятствовать, потому что вялотекущая шизофрения еще не исключена из перечня психических заболеваний. К тому же Фильчаков был лечащим врачом Кошкарова и сам решал, как его лечить.

– При советской власти диагнозом «вялотекущая шизофрения» прикрывали репрессии инакомыслящих людей. А у Кошкарова сейчас обыкновенный психологический срыв, связанный с запретом творчества. Незаконченное или прерванное действо приводит к неврозу и депрессии. Я считаю, что карандаши, бумагу, краски и ДВП Кошкарову надо вернуть.

– Ладно, ладно, дайте Кошкарову все, что посчитаете нужным. Возможно, творчество его успокоит. В ваших рассуждениях чувствуется влияние школы Фрейда. Я же принадлежу к московской школе психиатрии и придерживаюсь ее воззрений. Именно в ней под руководством академика Нежкова разрабатывались критерии малопрогредиентной, или вялотекущей, шизофрении. Он считает, что людей, страдающих этим заболеванием надо постоянно держать под наблюдением и контролем, чтобы общество было защищено от них. О психических заболеваниях и их лечении мы с вами поговорим позже. Завтра вечером, надеюсь, вы свободны? Вот и поговорим о психиатрии у меня дома за чаем или рюмкой коньяка. А сейчас, Софья Николаевна, пойдемте в ординаторскую седьмого отделения. Теперь она будет вашим кабинетом.

Николай Павлович открыл ключом дверь, на которой висела табличка «Ординаторская». По периметру комнаты стояло четыре письменных стола.

– Здесь работали три врача и заведующий отделением Анатолий Иванович Фильчаков. Располагайтесь вот за этим столом. В его ящиках лежат истории болезни тех, кто остался на седьмом отделении. Ознакомьтесь с ними.

Софья присела за стол, выдвинула ящик, достала из него истории болезни и стала листать одну из них. Она была заполнена. в 1984 году и первичный осмотр был подписан врачом Фильчаковым.

– Николай Павлович, на истории болезни стоит штамп «Отдельная закрытая психиатрическая больница № 17 “Д”». Что это значит?

– Это старое название. Не обращайте на него внимания.

Глава 3. Человек со страницы учебника

Короткий звонок в дверь разбудил Софью. Николай Павлович спал. Второй, более настойчивый звонок разбудил и его.

– Коля, звонят, иди открой дверь.

Николай Павлович поднялся, набросил на себя махровый халат и пошел в прихожую. Послышалось клацанье открываемого замка и восклицание:

– Вы?!

– Не ожидал? Чего в дверях меня держишь?

– Да-да, проходите.

– Вот приехал к тебе, Николай, без предупреждения, потому что мои телефоны прослушиваются – и домашний, и рабочие. Гребаные правозащитники натравили на мой институт следователя прокуратуры из младодемократов. Этот молокосос роется в наших архивах, как у себя дома, ищет истории болезни «узников совести», звездочки на погоны зарабатывает. Меня, конечно же, свои люди заранее о нем предупредили, но мы не успели привести в порядок истории болезней пациентов группы «Д». За последние годы многие врачи уже поувольнялись из моего института, а кое-кто из тех, кто остался, был бы рад подставить меня и закопать поглубже. А так как твоя больница – лечебная база моего института, то и в твоих архивах не сегодня-завтра тоже начнут рыться. Надо к этому подготовиться. Я приехал один, потому что никому из своих сотрудников уже не доверяю. А вот тебе я доверяю, несмотря на твои выкрутасы с бабами и фондом заработной платы, – голос замолчал. – А что это за женская одежда висит у тебя на вешалке? Ты не один?

– Да так… Мы тут с врачом-интерном допоздна обсуждали тактику лечения больных шизофренией. Не мог же я на ночь глядя выпроводить ее из дому. Вот она и осталась у меня ночевать. Может же ученик переночевать в доме своего учителя! По-моему, это вполне естественно. Помню, у вас я тоже не раз оставался на ночлег, чтобы через всю Москву не добираться до общаги.

– Понимаю, понимаю, Коленька. Седина в голову, а бес – в ребро. Эх, Коля, Коля, и когда ты, наконец остепенишься? Ну ладно, другим ты уже не станешь. Нам с тобой надо плотно поговорить, так что отпусти свою ученицу на денек домой.

– Давайте, Владимир Андреевич, для начала позавтракаем, попьем чаю, а потом Софья Николаевна пойдет в больницу на дежурство. Она сегодня дежурит.

– Ты доверяешь интернам самостоятельное дежурство по больнице?

– Нет, что вы! Ответственный дежурный сегодня – доктор Фильчаков, а она будет ему помогать и набираться опыта.

– Вот это правильно! Кстати, хорошего чайку я бы с удовольствием выпил. Кофе я не пью из-за давления, а вот крепкий чай меня бодрит.

Николай Павлович пошел в спальню. Софья сделала вид, что спит.

– Сонечка, поднимайся. Ко мне гость из Москвы приехал. Мой учитель. Познакомишься со знаменитым ученым.

– Я бы еще поспала. Ты же мне всю ночь спать не давал, – Софья капризно надула губки, что делало ее неотразимой.

– Вставай, Соня, не будь соней.

Софья нехотя поднялась с постели и потянулась за халатом. Николай Павлович залюбовался ее фигурой и обнял.

– Хоть в ванную ты меня отпустишь?

– Придется отпустить. А я пока чаю заварю и яичницу пожарю.

После ванной Софья переоделась и вышла на кухню. Стол уже был накрыт Николаем Павловичем, привыкшим к холостяцкой жизни.

За столом сидел человек со знакомым лицом. Софья вспомнила, что видела его портрет в учебнике психиатрии наряду с портретами великих психиатров. Это был Владимир Андреевич Нежков.

– Знакомьтесь, Владимир Андреевич, это врач-интерн Софья Николаевна Валко. А это академик Владимир Андреевич Нежков, директор Института психоневрологии, лауреат Государственной премии…

– Не пугай девушку моими регалиями. Я просто Владимир Андреевич. Какие красавицы у тебя работают, Николай! Позавидуешь! Даже у нас в Москве таких нет.

– А я вас сразу узнала по портрету в учебнике психиатрии.

– Надеюсь, через какое-то время вас тоже будут узнавать по портретам в учебниках. Нам, старикам, нужна достойная замена, – Владимир Андреевич улыбнулся. Впалые щеки, тонкие губы и обтянутые дубленой кожей скулы делали его улыбку похожей на оскал черепа. Это впечатление усилили очки без дужек, напоминающие провалы глазниц.

– Софья Николаевна, присаживайтесь, пожалуйста, за стол, будем завтракать, – сказал Николай Павлович.

– Чем сегодня интересуются молодые психиатры? – спросил Нежков, с интересом глядя на Софью.

– Я, например, с пятого курса увлекаюсь гештальт-терапией.

– Это разновидность психоанализа? К сожалению, сейчас я так занят работой над пятитомным руководством по психиатрии, что ни на что другое времени уже не остается. Просветите уж меня, профана, в этой самой гештальт-терапии.

– К девяти часам мне надо быть на дежурстве, так что вряд ли я успею вам хоть что-то о ней рассказать.

– Недостаток времени приучает нас к краткости изложения. Вот и попробуйте мне рассказать о гештальт-терапии минут за десять. Краткость – сестра таланта.

– Попробую. Гештальт – по-немецки – образ, фигура, форма. Гештальт – это целостный образ какой-либо ситуации. Базовые понятия гештальт-терапии – контакт и граница. Контакт – это взаимодействие наших потребностей с возможностями окружающего пространства. В окружающей среде мы находим пищу, воду, общение и все остальное, включая неприятности. Место, где мы встречаемся с окружающей средой и где происходит гештальт, называется границей контакта. Жизнь – это цепочка гештальтов. Хороших и плохих, тяжелых и легких, веселых и грустных, ожидаемых и случайных, желательных и нежелательных, завершенных и незавершенных. Все они накладывают отпечатки на нашу психику и либо укрепляют ее, либо разрушают, либо придают уверенности в себе, либо делают нас робкими, пугливыми и неуверенными. Вот сейчас мы завтракаем – это гештальт. Наш разговор с вами – это тоже гештальт. Цикл каждого гештальта состоит из потребности в чем-либо, поиска возможности удовлетворения этой потребности, ее удовлетворения и выхода из контакта. Например, мы хотим съесть яблоко. Мы ищем его глазами на столе, не обращая внимания на другие предметы, находим его, берем и едим. Съев яблоко, мы больше о нем не думаем. Нас начинает интересовать что-то другое. Мы начинаем искать и замечать то, что нас заинтересовало. Каждый гештальт должен быть завершен. Накопление незавершенных гештальтов формирует неврозы. Среди методик гештальт-терапии самые популярные – это работа с пустым стулом, с метафорами, со сновидениями, проигрывание ролей и ситуаций, арт-терапия. Арт-терапии я, например, придаю наибольшее значение в стабилизации психики человека, потому что она…

– На этот раз достаточно. Вы умеете кратко излагать свои мысли. Расскажите-ка мне лучше о работе с пустым стулом.

– Человек смотрит на пустой стул и представляет на нем, скажем, своего начальника, который утром отругал его за плохо сделанную работу. Но человек побоялся ответить начальнику в том же духе и гештальт остался незавершенным. И он отвечает воображаемому начальнику так, как хотел бы, и тем самым завершает гештальт.

– И как же он отвечает своему начальнику?

– Например, называет его козлом, дураком, сволочью, гадом и, не выбирая выражений, посылает в разные места. Так человек разгружает свою отягощенную психику.

Владимир Андреевич раскрыл щелеобразный рот, напоминающий капкан, показал редкие зубы и долго смеялся. Потом он достал из кармана брюк клетчатый носовой платок и промокнул им выступившие слезы.

– Гештальт-терапия, говорите? Ха-ха-ха! Замечательно! Расскажу о ней на президиуме Академии наук. Пусть академики знают, что самое эффективное лечение – это обматерить своего начальника за глаза, так чтобы тот об этом и не знал. Я бы назвал этот метод не работой с пустым стулом, а фигой в кармане. Дешево и сердито. Очень демократично – тайком показать начальнику дулю в кармане вместо спора с ним. Не опоздайте на дежурство, милая Софья Николаевна. И мой вам совет – читайте классическую литературу по психиатрии – учебники и монографии, а послать кого-нибудь по матушке мы с вами еще успеем. Думаю, что дерьмократы заставят нас материться из последних сил, ибо ни на что другое их у нас уже не останется.

Софья вышла из дома и направилась в больницу.

В кабинете дежурного врача за столом сидел Анатолий Иванович Фильчаков и листал чью-то историю болезни.

– Здравствуйте, Анатолий Иванович.

– Здравствуйте, Софья Николаевна, – Фильчаков автоматически посмотрел на часы.

– Я не опоздала?

– Нет-нет. Просто у меня такая привычка – все сверять по часам. Сейчас на дежурстве затишье – можете сходить на свое отделение. Говорят, вы восстанавливаете личности своих больных какими-то особыми установками.

– Это гештальт-терапия в сочетании с гипнозом и элементами психоанализа.

– И до нашей больницы докатились эти буржуазные изыски. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. Демократия. А вы не заметили, Софья Николаевна, что наша демократия попахивает анархией? Каждый делает, что хочет и как хочет, никого об этом не спрашивая.

– Я не принюхивалась. С вашего разрешения я все-таки пойду к себе на отделение.

– Идите. Жду вас через полтора часа. Надеюсь, этого времени вам хватит для бесед с вашими больными, – уголки рта Фильчакова тронула саркастическая улыбка.

Анатолий Иванович посмотрел вслед Софье, потом его вытянутое лицо с тяжелым подбородком, узким лбом и длинным носом наклонилось над столом, и он что-то записал в блокнот, который достал из кармана. При этом глаза его многозначительно прищурились.

Софья пошла на седьмое отделение. На сестринском посту за столом сидела Галина Седова. Она, не шевелясь смотрела вперед, и ее лицо напоминало ритуальную маску, которую Софья когда-то видела в отделе сувениров в торговом центре на Петроградке. Увядшие губы Седовой блестели ядовито-красной помадой, а дряблое лицо было подрумянено. Выцветшие, как старый ситец, голубые глаза смотрели бесстрастно.

– Как себя чувствуют наши больные?

– Ждут вас, Софья Николаевна. Особенно Кошкаров. Он вам приготовил какой-то особый сюрприз.

Софья открыла ключом дверь в палату номер два, вошла и захлопнула ее.

Алексей Вородкин и Антон Кошкаров сидели на кроватях, настороженно глядя на дверь. Увидев Софью, они обрадовались.

– Что случилось? – спросила Софья.

– Утром Фильчаков с санитарами обыскивали нашу палату.

– И что же они искали?

– Они искали ваш портрет, но не нашли его. Сказали, что придут попозже и все равно его найдут.

– Мой портрет?!

– Антоша нарисовал ваш портрет, – сказал Вородкин.

Антон снял с себя застиранную больничную куртку и вывернул ее наизнанку. На спинке куртки пастелью, которую Софья месяц тому назад принесла Кошкарову, был нарисован ее портрет.

– Неплохо, совсем неплохо. В вас, Антон, просыпается настоящий портретист. Подарите мне этот портрет, взамен я принесу вам новую куртку. А как об этом портрете узнал Фильчаков?

– Медсестра Седова доносит Фильчакову обо всем, что происходит в отделении, – быстро заговорил Вородкин. – Сестринский пост находится напротив нашей палаты, и мы слышим все, о чем Седова докладывает ему по телефону. И о том, что вы принесли Антону пастель и бумагу, а мне – ручки и тетради. И о том, что я стал писать эпиграммы, а Антон рисует портреты всех сотрудников больницы. Ваш портрет Фильчаков сегодня не нашел. Но он нашел шарж на себя, нарисованный Антоном и подписанный мной: «Славный доктор Фильчаков – первый среди говнюков». Фильчаков скомкал этот шарж, спрятал в карман и пообещал, что нас будут обыскивать ежедневно, – Вородкин робко улыбнулся: – «В целях укрепления дисциплины и порядка в психиатрической больнице, а не превращения ее в салон умалишенных карикатуристов».

– Вот как!

– А вы знаете, Софья Николаевна, что Седова уже несколько раз затаскивала Антона в дежурку? Она пытается уложить его к себе в постель, но Антон всегда от нее убегает. А когда она увидела ваш портрет, нарисованный Антоном, то поняла, что он в вас влюблен, и дико его приревновала. На глазах у Антона она порвала все портреты, нарисованные им на бумаге, и выбросила их обрывки в мусорное ведро. А он, дурачок, сказал, что у него есть еще один ваш портрет, но она его никогда не найдет. И тут она натравила на Антона Фильчакова, видимо рассказав ему о шарже. Ведь этот шарж она не порвала, а оставила, чтобы Фильчаков его увидел.

Софья вопросительно посмотрела на Кошкарова, но тот отвернулся к окну.

– Софья Николаевна, а почему вы советуете мне писать эпиграммы, а не лирические стихи? – спросил Вородкин.

– Эпиграммами вы кратко завершаете диалоги с теми, кто вас обидел. А чем более кратко и быстрее отвечаешь обидчику, тем быстрее восстанавливается психика.

– А зачем завершать диалоги с теми, с кем и говорить-то не хочется?

– Это принцип гештальт-терапии. Диалог должен быть завершен. Даже великие поэты чувствовали это и писали эпиграммы на своих недругов, которым не могли сказать в глаза все то, что о них думают. Взять хотя бы Пушкина и Лермонтова. Я еще приду к вам сегодня.

Выходя из палаты, Софья дверью сбила с ног Галину Седову, которая подслушивала, прижав ухо к замочной скважине. Седова упала на пол, показав рваные колготки на костлявых и бледных до синевы ногах.

– Извините, что помешала вам подслушивать, – тихо сказала Софья.

Седова поднялась с пола и стала поправлять на себе халат, исподлобья по-собачьи глядя на Софью. Ее глаза мстительно блестели бутылочными осколками.

Софья вернулась в кабинет ответственного дежурного по больнице. Фильчаков разговаривал по телефону.

– Снова позовите Ковбу и Мазура, и пусть они их скрутят. Потом обоим вколите по двойной дозе аминазина, чтобы они успокоились и не болтали лишнего! Слова о том, что их якобы обыскивали, я расцениваю как признак психомоторного возбуждения на фоне галлюцинаторно-бредового синдрома! Я приду попозже и решу, чем бы еще успокоить эту взбесившуюся парочку, – Фильчаков положил трубку. – Ваши больные перевозбудились, Софья Николаевна, и мы будем их успокаивать. Я дежурный врач и отвечаю за порядок в больнице!

– Вы назначили моим больным инъекции аминазина?! В цивилизованных странах он уже запрещен!

– Мне не оставалось ничего другого, потому что применяемая вами так называемая гештальт-терапия только усилила и обострила их болезни. Вы принесли им краски, бумагу и ручки. Они начали рисовать и писать, что совершенно разбалансировало их психику и вывело ее из равновесия. У них начался бред. Им даже показалось, что их обыскивали. Это признаки мании преследования с галлюцинациями. Их психика прогрессивно разрушается. Гештальт-терапия ускоряет этот процесс.

– Вы не хуже меня знаете, что Кошкаров и Вородкин – вполне нормальные люди. У них адекватная реакция на сегодняшний обыск. Бумагу, краски, пастель и ручки я принесла им с разрешения Николая Павловича, чтобы творчество укрепило их личности.

– Мозг ваших больных, изнуренный вялотекущей шизофренией, дополнительно разрушается так называемым «творчеством», или, как вы говорите, «арт-терапией». Поэтому у них начались перевозбуждение и бред. Им введут аминазин для их же пользы. Ваша гештальт-терапия, или как там ее, нарушила у них баланс в структуре «Я» между социализированным и бессознательным «Я» в сторону преобладания супер-Эго. Это же азы психиатрии, которые вы обязаны знать как азбуку. Если надо, то вашим больным введут и сульфазин в четыре точки, чтобы обездвижить их, пока они не наделали глупостей. Ведь мания преследования чревата применением маньяками любых предметов, попавших к ним в руки, как оружия самозащиты от тех, кто, как им кажется, хочет на них напасть. В том числе и от вас. Берегитесь своих больных, а не заигрывайте с ними. Возможно, вы, как начинающий врач, и не знаете, как делаются уколы сульфазина. Тогда я вам расскажу. Сульфазин, или, как говорят бывалые психи, «серу», вводят под лопатки и в ягодицы. Блокируются движения рук и ног. Невыносимая боль и температура в сорок градусов, жар и жажда заставят их забыть о «творчестве». Это спасет от разрушения ядра их личностей. Я поручу сделать уколы сульфазина Александру Петровичу Изеринскому – фельдшеру с большим стажем. Если понадобится, то он сможет обездвижить даже медведя. Санитары Стас Мазур и Николай Ковба помогут ему утихомирить этих «творцов».

– Но лечащий врач я, и я решаю, как лечить вверенных мне больных.

– Как ответственный дежурный по больнице я отвечаю за всех больных, которые в ней находятся. И я решаю, в каком лечении они нуждаются во время моего дежурства. Сейчас я пойду в седьмое отделение, а вы останетесь здесь и будете меня ждать.

Фильчаков вышел из кабинета.

Софья набрала номер домашнего телефона Николая Павловича Соколова.

– Слушаю вас.

– Николай Павлович, – по телефону и в больнице она обращалась к Соколову на «вы». – Фильчаков назначил больным Кашкарову и Вородкину лошадиную дозу аминазина, не согласовав это со мной как лечащим врачом. Он же грозится назначить им инъекции серы в четыре точки. А все потому, что Кошкаров нарисовал на него шарж, а Вородкин подписал его эпиграммой.

– И что же это за эпиграмма?

Софья повторила двустишие Вородкина.

– Ох уж эти мне диссиденты. Они готовы воевать с кем угодно, за что угодно, где угодно и как угодно. Побыстрее выпишите их отсюда, пусть пишут эпиграммы у себя в Москве. Успокойтесь и ждите меня в кабинете дежурного врача.

– Хорошо.

Через пятнадцать минут в кабинет ответственного дежурного вошли Соколов и Нежков.

– Софья Николаевна, сам Владимир Андреевич Нежков любезно согласился проконсультировать ваших больных и решить вопрос об их выписке из больницы. Вы покажите ему своих больных, а я пока побуду здесь. Скажите Фильчакову, чтобы не предпринимал никаких действий и немедленно шел ко мне.

Софья повела Нежкова на седьмое отделение. Когда они вошли во вторую палату, то увидели, что санитар Ковба завернул Кошкарову руки за спину и коленом прижал его лицом к больничной койке. Санитар Мазур прижал лицом к койке Вородкина. Фельдшер Изеринский и медсестра Седова набирали в шприцы растворы.

– Что здесь происходит? – спросила Софья.

– Вам лучше отсюда уйти, Софья Николаевна. Мы тут сами справимся. Больные буйные, могут вырваться и напасть на вас, – сквозь зубы процедил Изеринский. Вены на его лбу вздулись, а глаза сладострастно мерцали в предчувствии расправы.

– А вот этот молодчик, – Седова показала лицом на Антона Кошкарова, – хотел меня изнасиловать.

– Изнасиловать? Вас?! – Софья оценивающе посмотрела на сплющенную, как у лягушки, фигуру Седовой. – И как же это происходило?

– Софья Николаевна, когда вы выходили из этой палаты, то забыли закрыть за собой дверь на ключ. Антон тайком вышел вслед за вами, подождал, пока вы покинете отделение, схватил меня, потащил в дежурку и стал срывать с меня одежду. Я еле от него отбилась. А когда ему на подмогу прибежал Вородкин, я вызвала санитаров.

– Это неправда, – сказал Вородкин, – она сама затащила Антона к себе. Она давно пытается уложить Антона в свою койку. Об этом даже санитары знают. А сегодня я побежал в дежурку, чтобы помочь Антону и быть свидетелем того, что Галина Седова его домогалась.

– Рассказывайте все по порядку, с самого начала, – вмешался в разговор Нежков. – Как вы могли вызвать санитаров, когда Антон затащил вас в дежурку? Криком, по телефону или каким-либо иным образом? Санитары, как я понимаю, были в другом здании и не могли вас услышать.

– А это еще что за дедок здесь права качает? – спросил санитар Ковба, не поднимая головы.

– По-моему, этот дедок лежал у нас на втором отделении. Это, кажется, отец Шитика, которого сынуля сбагрил в нашу психушку, чтобы захапать себе его дом и имущество. Богатенький дедок, – ответил санитар Мазур.

– Прекратите немедленно. Это академик Нежков, – сказала Софья.

– Да? Тогда извиняюсь, – Ковба улыбнулся, показав железный зуб. – У вас, академиков, своя работа, а у нас, санитаров, своя. Мы люди необразованные и отличить академика от доходяги не можем. Тем более что вы без халата. Так мы будем делать уколы этим придуркам или нет?

– Я не назначала своим больным инъекций аминазина, – сказала Софья. – Галина Ивановна, идите на свой пост. Александр Петрович, ваша помощь здесь больше не нужна – вы свободны. Ковба и Мазур, вы тоже свободны.

– Инъекции назначил я как ответственный дежурный, – сказал незаметно вошедший в палату Фильчаков.

– Анатолий Иванович, вас срочно вызывает Николай Павлович Соколов. Он передал вам, чтобы вы не предпринимали никаких действий и что он ждет вас в кабинете ответственного дежурного по больнице, – сказала Софья.

– Иду, иду. Этих больных пока не трогайте, – сказал Фильчаков Седовой. – А вы наведите наконец порядок в своем отделении и не устраивайте в нем кружков рисования, – сказал он Софье и вышел из палаты.

– Располагайтесь по своим койкам, успокойтесь и приготовьтесь к осмотру академика Нежкова, – сказала Софья Кошкарову и Вородкину.

Когда больные улеглись на свои койки, Владимир Андреевич надел очки и подошел к койке Кошкарова.

– Что вас беспокоит? – спросил он.

– Меня? – переспросил Кошкаров, потом умолк и уставился на Нежкова.

Нежков открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осекся и с удивлением посмотрел на Кошкарова.

Напряженное молчание прервал Кошкаров.

– Вы удивлены, Владимир Андреевич, что я еще жив? Вы за мной сюда приехали? Кто же вам донес, что я здесь?

– Не понимаю, о чем это вы, – Владимир Андреевич отвернулся от Кошкарова и обратился к Софье: – Софья Николаевна, почему вы консультируете своих больных, не показав мне их истории болезни?

– Извините. Сейчас я их принесу. По-моему, истории на сестринском посту.

Как только Софья вышла из палаты, Нежков наклонился к Кошкарову:

– В ваших же интересах сделать вид, что вы меня не знаете.

– Значит, это все-таки вы. А я уж думал, что ошибся. В СССР вы получили звание заслуженного деятеля науки за то, что нормальных людей превращали в ненормальных, а в России за что? За то, что ненормальных превращаете в нормальных? Это намного круче, это уже на шнобелевскую премию тянет.

– Я и раньше говорил, что главный ваш враг – это ваш язык. Давайте договоримся так: вы помалкиваете, а я о вас забываю. Вас выписывают, вы возвращаетесь к себе в Москву и спокойно занимаетесь там живописью. Идет?

– Но вы же приехали сюда не для того, чтобы меня выписывать?

– Не придавайте себе такого большого значения. Я приехал сюда не из-за вас. Я даже не думал, что увижу вас здесь. Вы же… умерли в Корецком. Не будем ворошить прошлое. Времена изменились.

– Раз вы приехали сюда, то подчищаете хвосты. В этой больнице, наверное, немало людей, которых вы сослали из Москвы с диагнозом «вялотекущая шизофрения». За этим диагнозом можно спрятать все что угодно и всех кого угодно.

– Не ройтесь в прошлом, Кошкаров. Будущее неизвестно, а прошлое опасно. Можно наткнуться на ржавую невзорвавшуюся мину. Я напишу в вашей истории болезни, что в дальнейшем лечении вы не нуждаетесь, и вас выпишут отсюда. У меня к вам только один вопрос: кто перевел вас сюда из психбольницы в Корецком – Астахов или Ерманович?

– Вы удивитесь, но на ваш звонок из Москвы в корецкую психушку отвечал я, а не доктор Ерманович, которым я представился. Я тогда как раз сидел за столом в ординаторской и пил чай. Я сказал вам, что Кошкаров умер, и вы мне поверили.

– И впустила вас в ординаторскую, конечно же, женщина, которую вы обаяли? Врач или сестра? Вы верны себе, ваш почерк не изменился. Вы опять впутали в свои дела женщину. Помню, там работала психиатром Серафима Вениаминовна Вишнякова. Черноглазая такая. Это она перевела вас сюда?

– Не помню.

– А я сам у нее спрошу. Сейчас позвоню в Корецкое и спрошу.

– Вам придется звонить в Хайфу. Теперь она живет там. Только думаю, что она вас далеко пошлет. Вы же помните ее острый язык.

– И вы ей, конечно же, поплакались в жилетку, рассказали о печальной судьбе непризнанного художника и о том, какую роль в ней сыграл я. Она вас за муки полюбила, а вы ее за состраданье к ним. Вы, как всегда, используете женщин в личных целях.

– А вы в общественных? Групповуху любите?

– Не ерничайте, Кошкаров. Поймите, что я был всего лишь колесиком в системе, которой вы мешали не столько своими делами, сколько своим языком. И ваше счастье, что эта система расправилась с вами моими руками. Я поступил с вами гуманно – просто сослал вас из Москвы в закрытую психиатрическую больницу, расположенную среди лесов и озер, в экологически чистом месте. Людей с детства учат говорить, а вас надо было учить молчать. И мой вам добрый совет: даже сейчас, при так называемой гласности, научитесь держать язык за зубами, чтобы у вас опять не было неприятностей.

– Не верю своим ушам – передо мной оправдывается сам академик Нежков! Зубчатое колесо машины подавления инакомыслия оправдывается перед тем, кого раскрошило в порошок. Не оправдывайтесь, Владимир Андреевич. Колесо не выбирает, кого крошить. Оно методично, без злости и жалости крошит всех, кого к нему проталкивают другие колеса. Вы часть механизма, который уже насквозь проржавел, но все еще по инерции движется, хватая пустой воздух, песок и тех, кто в нем застрял. Этот механизм пойдет на переплавку, но перед этим наделает еще немало гнусных дел. Мне интересно только, кто меня сдал. Это с подачи Громова-Купцова меня упекли в психушку? – Кошкаров преобразился. На его щеках появился едва заметный румянец, темные глаза загорелись, губы порозовели.

– А вы неглупый человек, Кошкаров. И не такой наивный, каким казались. Но вы были не там, не с теми и делали не то. Вам бы вовремя переметнуться к нам, как это сделал Громов-Купцов. Он сдал не только вас. Он сдал всех, кого мог. У него ни к кому не было ни привязанности, ни симпатии. Народ восхищается разоблачителями, обличителями и правдоискателями, но для нормальной работы общественного механизма нужны молчаливые, послушные и как бы ничего не замечающие исполнители. Именно на них и держится любая система, включая творческие союзы, в одном из которых состояли и вы. Чтобы сделать карьеру, надо быть частью чего-то, а не чем-то или кем-то. Понимаете? О камень на ровном месте спотыкаются, а по ровно уложенным камням, то есть по дороге, ходят не падая и не ушибаясь. Разве это трудно понять? Громов-Купцов получил орден «За заслуги перед Отечеством» из рук самого Бориса Николаевича. Громов-Купцов и при демократах остался живым классиком. Портреты, написанные им, попали в учебники и справочники. Его трогать никому нельзя! Забудьте о том, что он писал портреты с фотографий и позаимствовал у вас несколько удачных сюжетов. Победителей не судят. Пушкин тоже не стеснялся брать чужие сюжеты и делать из них шедевры, «Маленькие трагедии» например. Забудьте про свои обличения и разоблачения и молча пишите портреты тех, кто еще будет вам позировать. Работайте и не путайтесь ни у кого под ногами. Времена чемоданов с компроматами прошли. Тихо сидите в своей норке и потихоньку тащите в нее заработанные зернышки, крошки и копеечки. Вот так-то! Вам и делать-то много не надо: вам просто надо знать свое место и никуда не соваться!

– Владимир Андреевич, у меня уже нет ни сил, ни желания кому-то что-либо доказывать, кого-либо изобличать и с кем-либо бороться. Хочется покоя, холста и красок. Так когда меня выпишут из этой богадельни?

– Завтра-послезавтра. Давайте разойдемся тихо и по-хорошему, как умные люди.

– Давайте.

В палату вернулась Софья Николаевна.

– Вот, я нашла истории болезней Кошкарова и Вородкина.

– А я вас уже заждался. Странно, что лечащий врач не знает, где находятся истории болезни его больных, и вынужден их искать. Одного больного я посмотрел, а второй больной спит, так что будить его не будем. Пусть отдохнет. Посмотрю его завтра. А сейчас я запишу в историю болезни больного… э-э-э… как его фамилия?

– Кошкаров.

– Да, да. Я запишу свое заключение о состоянии психики больного Кошкарова и о ваших дальнейших действиях. Пойдемте в ординаторскую.

Софья провела Владимира Андреевича в бывшую ординаторскую.

– А где остальные врачи вашего отделения? – посмотрев на пустые столы, спросил он.

– Я работаю здесь одна. Готовлю больных к выписке и переводу в другие отделения. А это отделение освобождается для ремонта.

Нежков расположился за столом у окна.

– И кого же вы предполагаете выписать?

– Кошкарова и Вородкина.

– Вот как! Пригласите сюда главврача Соколова. Этот вопрос мы обсудим с ним.

Владимир Андреевич достал из кармана пиджака ручку с золотым пером и стал что-то писать в истории болезни Кошкарова.

Софья набрала номер телефона дежурного по больнице. Фильчаков поднял трубку.

– Анатолий Иванович, передайте, пожалуйста, Николаю Павловичу, что его приглашает к себе академик Нежков. Он в моем кабинете.

– Сейчас.

Владимир Андреевич продолжал что-то писать убористым почерком в истории болезни Кошкарова. Когда в кабинет вошел Соколов, Нежков все еще писал.

– Вы меня вызывали, Владимир Андреевич?

– Вызывал, уважаемый Николай Павлович, для того чтобы поговорить с вами о больном Кошкарове в узком кругу – вы, я и его лечащий врач. О его выписке не может быть и речи, потому что я опасаюсь не только за его психику, но и за его здоровье в целом и даже за его жизнь. Ваша молодая и, я бы сказал, талантливая ученица Софья Николаевна Валко из лучших побуждений проводила с ним сеансы гештальт-терапии, чередуя их с психоанализом и арт-терапией. Но благими намерениями, как известно, выстлана дорога в ад. Очаровательная Софья Николаевна переборщила. С молодыми врачами это бывает. Даже талант не заменит опыта. Она перегрузила ослабленную психику больного Кошкарова, и его нервная система истощилась до того уровня, за которым – суицид и смерть. Да, да, я не оговорился. Такие случаи в моей практике уже бывали, и не раз. Кстати, этот клинический случай послужит неплохим и весьма поучительным материалом для научной статьи в журнале, главным редактором которого я являюсь. Написать научную статью я вам помогу, Софья Николаевна. Настоящий психиатр должен уметь анализировать свою работу и писать научные статьи. Художник Кошкаров, страдающий психическим заболеванием, несколько лет не бравший в руку простого карандаша, вдруг дорвался до кисти и пастели и перегрузил свою психику, и без этого расшатанную гештальт-терапией. У Кошкарова начался бред, в котором воспоминания, догадки, предположения и страхи смешались с искаженной действительностью. Дошло до смешного, – Владимир Андреевич раскрыл свой капканообразный рот и рассмеялся, – Кошкаров вдруг «узнал» меня, хотя, конечно же, никогда не видел, и стал даже в чем-то обвинять. Я, правда, не понял, в чем именно. Седативные средства, психотропные препараты, мощные снотворные – вот что ему для начала нужно. Он находится между двух огней: с одной стороны, лавинообразно начавшееся обострение болезни, с другой – ослабленный организм, который может не выдержать необходимой терапии. Образуется замкнутый порочный круг, когда одно действие усиливает другое. И возможен любой исход, даже летальный.

– Владимир Андреевич, за то, что вы указали нам на наши ошибки, большое спасибо, – сказал Николай Павлович. – Мы их, конечно же, учтем. Но думаю, что и трагедии из этого делать не надо. Выпишем Кошкарова на амбулаторное наблюдение по месту жительства. Пусть там, в Москве, им и займутся. Там и возможностей побольше, чем у нас. Из Москвы пришел то ли приказ, то ли совет: всех больных, страдающих вялотекущей шизофренией, выписывать под наблюдение участкового врача по месту жительства для уточнения их истинного диагноза. Выпишем этих двух москвичей, и, как говорится, баба с воза – коням легче. А?

Нежков поднялся, распрямив свою костистую фигуру.

– Об этом мы с тобой поговорим по дороге домой. Не будем мешать Софье Николаевне дежурить. Вы, Софья Николаевна, не обижайтесь на мое старческое ворчание. Учитесь, слушайте, что говорят старшие, и набирайтесь собственного опыта. А сейчас идите к ответственному дежурному по больнице. Он наверняка вас уже заждался. Убежден, что из вас получится толковый врач. А от ошибок никто не застрахован. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. На ошибках учатся.

– А как же мне быть с Кошкаровым? – вырвалось у Софьи.

– Между нами говоря, Софья Николаевна, он уже не жилец на этом свете. Поверьте мне, старому и опытному врачу. Я же не всегда был академиком. Более десяти лет я проработал на периферии и такого насмотрелся, что ни в одном учебнике не прочитаешь. Опыт, опыт и еще раз опыт – вот что надо истинному психиатру. Как говаривал мой наставник, учитесь не у книг, а у больных: они расскажут вам о болезни больше любого учебника. А на больного Кошкарова я бы на вашем месте начал писать посмертный эпикриз. Вы, наверное, еще ни одного посмертного эпикриза не писали? Вот и поучитесь! Это тоже надо уметь!

Софья вышла из своего кабинета. Тяжелый взгляд академика Нежкова словно выталкивал ее из двери.

Глава 4. Побег

Когда Софья вошла в кабинет ответственного дежурного по больнице, тот смотрел телевизор сидя на диване, протертом до ниток седалищами нескольких поколений психиатров.

– Анатолий Иванович, разрешите мне еще раз сходить на седьмое отделение и посмотреть, как себя чувствуют мои больные.

– Почему же вы не думали о своих больных раньше, когда проводили им сеансы гештальт-терапии? Ее нет в перечне лечебных процедур министерства здравоохранения, рекомендованных для лечения вялотекущей шизофрении.

– В этом перечне скоро не будет и самой вялотекущей шизофрении. Я хочу еще раз осмотреть своих больных и откорректировать их лечение.

– Но согласуя его со мной – с ответственным дежурным по больнице.

– Тогда нужна будет ваша подпись под назначениями, чтобы было ясно, от чего именно изменилось состояние больного в ту или иную сторону.

– А вы, оказывается, крючкотвор и перестраховщица! Никогда бы не подумал такого о молодом враче. Перестраховщиками становятся намного позже, с появлением отрицательного опыта, – Фильчаков выпятил нижнюю губу и укоризненно покачал головой. – Всего в параграфы и пункты не впишешь и не втиснешь! Главное лекарство для больного – это сочувствие, доброта и внимание врача. Ладно, экспериментируйте на своих больных, как на кроликах, и назначайте им лечение сами, раз уж вы такая самостоятельная. Хм! У вас редкое сочетание бесшабашности с прагматичностью и холодным канцелярским расчетом. Психологи говорят, что бесшабашность приводит к психологическому срыву, а холодный расчет переходит в цинизм. Перед вами открывается прекрасная перспектива – стать циником с сорванной психикой! А где же ваш молодой порыв, где стремление помочь больному, жертвуя собой, где отчаянность и бескомпромиссность? Их нет! Они остались в нашем поколении, которое, недосыпая ночей, питаясь всухомятку, неделями не видя семьи, разработало для вас лечебные методики, их испытало и преподнесло вам на блюдечке, мол, берите, пользуйтесь, применяйте! Скажу вам как коллега коллеге, как психиатр психиатру, что наше поколение все свое время тратило на больных, отрывая его от так называемых радостей, удовольствий и наслаждений. Мы думали над судьбами больных в ущерб собственной судьбе. Мы отдавали все свои силы, чтобы вернуть больных к полноценной жизни, ибо чем больше отдаешь, тем больше получаешь! А что оставите следующему поколению вы, молодые? Наши подписи под назначениями вашим больным? Чтобы построить здание, нужен крепкий фундамент. Этот фундамент знаний и опыта заложили мы, ваши наставники. Вы же сомневаетесь в его прочности и строите свое здание на песке. Ливень действительности размоет песок, и хлипкое здание, построенное на нем, обрушится и погребет вас под своими обломками. Берегитесь! Не окажитесь среди руин!

Софья заметила, что самую простую мысль Фильчаков, бывший парторг больницы, топил в словесном потоке, приправленном пионерскими лозунгами и прописными истинами. «Сочетание демагогии, ограниченности и детской наивности», – определила Софья умственный уровень Фильчакова.

– С вашего разрешения я все-таки схожу на свое отделение.

– Идите, идите, исправляйте свои ошибки, – Фильчаков укоризненно покачал головой и обреченно махнул рукой, – а я пока новости по телевизору посмотрю. Узнаю, что еще демократичного произошло в нашей стране, что еще ценного мы приобрели кроме молодых специалистов, ловящих нас на каждом слове.

Софья направилась к своему отделению.

Седова спала на кровати в дежурке и, когда Софья проходила мимо, всхрапнула и повернулась на другой бок.

Софья открыла ключом дверь в палату № 2. Кошкаров и Вородкин спали.

– Поднимайтесь, вам надо отсюда уходить! – сказала Софья каждому из них на ухо.

В дверь кто-то осторожно постучал. Софья подошла к двери и спросила:

– Кто там?

– Это я, Виталий, – тихо ответил молодой голос.

– Виталий? Тебе чего?

– Я все знаю и хочу вам помочь. Я давно помогаю этим двум москвичам, а они делятся со мной своими бедами.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Нужна, нужна. Вы одна не справитесь.

Виталий, фельдшер приемного покоя добываловской психушки, начал ухаживать за Софьей в тот же день, когда она появилась в больнице. Он постоянно дарил ей цветы, а как-то пришел к ней домой и прочитал свое стихотворение о неразделенной любви. Софья достала из холодильника бутылку коньяка, и они с Виталием ее выпили. Это его удивило. Еще больше его удивило то, что она молча взяла его за руку и повела в спальню. Потом она узнала, что он не пропускает ни одной новой юбки, появившейся в больнице. При случае она сказала ему, чтобы он забыл о ее минутной женской слабости. Он тихо ей ответил, что с главврачом ее слабость длится намного дольше, и получил звонкую оплеуху.

Они старались не попадаться друг другу на глаза, а при встречах сухо здоровались.

Софья открыла дверь и впустила Виталия в палату.

– Вы хотите устроить им побег, – Виталий показал пальцем на койки, где лежали Кошкаров и Вородкин. – Не бежать им надо, а утопиться в озере и спрятать концы в воду!

– Что?!

– Вы меня неправильно поняли, Софья Николаевна. Мы просто оставим на берегу Добываловского озера их одежду и прощальную записку. А потом спрячем их куда-нибудь, пока о них не забудут.

Кашкаров и Вородкин поднялись с постелей.

– Проснулись? – спросила Софья. – А теперь скажите, кто из вас знает академика Владимира Андреевича Нежкова?

– Я лежал у него на обследовании в московском Институте психоневрологии. После трех месяцев осмотров неврологов, психиатров, электроэнцефалограмм, рентгенограмм черепа и позвоночника мне поставили диагноз «вялотекущая шизофрения» и направили лечиться в закрытую психиатрическую больницу в Корецкое. На моем направлении стояла литера «Д». В Корецком больница покруче этой, и, если бы не доктор Вишнякова, я бы там пропал. Вишнякова сказала мне, что литера «Д» означает «диссидент» и с этим клеймом выбраться из психушки невозможно. Она перевела меня в Добывалово, чтобы мой след потерялся. Сегодня Нежков узнал меня, но мы с ним нормально поговорили, и он обещал завтра же выписать меня из больницы.

– Сейчас вам надо отсюда бежать.

– Почему?

– Нежков поручил мне написать на вас посмертный эпикриз. Вы обречены.

– Куда же мы побежим?

– Для начала вы поживете у меня, а потом мы что-нибудь придумаем.

– Нет, нет, – возразил Виталий. – Жить вы будете в пустующем доме моего деда в деревушке Яблонька. Это недалеко отсюда – пешком дойдем. Чтобы вас приняли за сезонных рабочих, начнете чинить крышу этого дома – она здорово прохудилась, стены утеплите, смените электропроводку, зимний туалет оборудуете. Отпустите бороды, загорите и приживетесь в этой деревне как свои. В этой деревне всего две старухи живут, остальные либо умерли, либо разъехались.

– Кошкаров – художник, а Вородкин – поэт, вряд ли они умеют работать топором и пилой.

– Научатся, это дело нехитрое. Трудотерапия восстановит им психику лучше любого лекарства. Их, как утопленников, среди живых искать не станут. Раз вы поэт, то и напишите прощальное письмо, – обратился он к Вородкину. – Мол, мы с другом устали от жизни, не видим в ней смысла и не хотим больше мучиться. Прощайте и простите. Придумайте что-нибудь пожалостней, так чтобы слезу прошибало.

Вородкин достал бумагу и шариковую ручку, спрятанные в ножке кровати, и, стоя на коленях, стал писать на табуретке. Писал он медленно, обдумывая каждое слово.

– Вот и все, – протянул он Виталию листок.

Виталий прочитал прощальную записку и уважительно покачал головой:

– Сильно написано, я и сам чуть не расплакался. А теперь нам пора.

Они вышли из палаты.

– Идите вперед, – сказал Виталий Софье. – Я сейчас.

Он бесшумно проскользнул в дежурку и вернулся оттуда с ключами, которые вытащил из кармана спящей медсестры Седовой. Осторожно, на цыпочках они прошли к входной двери, Виталий открыл ее ключом, и все вышли на улицу. Виталий снова закрыл дверь, и беглецы растворились в темноте.

Глава 5. Пустующий дом

Пустующий дом в деревушке Яблонька находился на берегу озера, у мелководья, поросшего камышом.

Они вошли в пятистенок, и Виталий зажег свечу.

– Раздевайтесь догола, – сказал он Кашкарову и Вородкину. – Оденетесь вот в это, – он достал из скрипучего славянского шкафа старую одежду и бросил ее на пол.

Пока Антон и Алексей подбирали себе одежду, он взял их больничное облачение, прощальную записку и пошел по берегу в сторону психбольницы. В зарослях, подходящих к самой воде, он бросил одежду беглецов на землю, а их прощальную записку придавил к камню ключами, украденными у Седовой.

Возвращаясь к дому, Виталий услышал голос Алексея Вородкина.

– Софья Николаевна, пожалуйста, я вас очень прошу, отведите меня обратно в больничную палату. Я не дописал цикл баллад. Они спрятаны под линолеумом в углу.

– Вашей психике нужны только малые формы – эпиграммы и четверостишия, в крайнем случае – басни, а поэмы ее разрушают, – ответила Софья. – Вы заметили, что все авторы поэм немного не в себе?

– Сейчас я затоплю плиту, – сказал вошедший в дом Виталий, – мы с вами попьем горячего чая с малиной и ляжем спать. А вы, Софья Николаевна, идите в больницу. Вы дежурный врач, и вам надо быть на рабочем месте.

Софья пошла в больницу. Кабинет ответственного дежурного был пуст. Софья прилегла на диване в комнате отдыха и незаметно для себя уснула.

Ее разбудил телефонный звонок. Софья взяла трубку и посмотрела в окно. Светало.

– Вас беспокоит медсестра Седова. В дверь седьмого отделения стучится фельдшер Изеринский, но я не могу ему открыть, потому что у меня пропали ключи. Придите, пожалуйста, и откройте ему дверь своим ключом.

– Хорошо, я сейчас.

Софья поднялась с дивана. Из комнаты отдыха она прошла в кабинет дежурного врача. На столе лежала записка:

«Софья Николаевна! Вы спали, и я не хотел вас будить. Отдохните. Я сделаю обход больницы один. Отв. деж. Анатолий Фильчаков».

Софья пошла к седьмому отделению. У входных дверей стоял фельдшер Изеринский. На нем был белый халат с закатанными по локоть рукавами, руки с вздутыми венами цепко держали контейнер со шприцами и ампулами.

Изеринский улыбнулся, блеснув железной фиксой.

– Доброе утро, Софья Николаевна. Галка Седова куда-то ключи подевала, так что пришлось вас будить. Вы уж простите ее, непутевую.

– А вы зачем сюда пришли? – спросила Софья.

– Как это зачем? Уколы вашим буйным больным делать, по распоряжению самого акадэмика. Должен заметить, что в акадэмике чувствуется настоящая армейская хватка, думаю, что званием он не ниже полковника. Очень твердый мужчина, хоть и стар. Но, как говорится, старый конь борозды не портит. Он мне очень напоминает генерала Юрия Петровича Кукурузу, который лежал у нас на третьем отделении. Тот, бывало, выйдет из своей палаты в коридор и начинает командовать медсестрами и санитарками: «Смирно! На месте шагом марш! Направо! Прямо! Налево! Ложись! Упал, отжался! Встал! Упал, отжался!»

– А какие препараты назначил академик моим больным?

– Кошкарову – коголог с аминазином, а Вородкину – просто аминазин. Говорит, что в самой Москве так психов лечут.

«Через два-три часа после укола аминазина с когологом сердце останавливается, словно от приступа стенокардии, – подумала Софья, открыла дверь своим ключом, и они вошли в седьмое отделение. «А потом я напишу посмертный эпикрызм спрячу концы в воду»

Из темноты появился Фильчаков и вошел в отделение вслед за ними.

У двери стояла Галина Седова. Ее полуседые волосы были взлохмачены, выцветшие глаза провалились в глазницы, помада на губах – съедена.

– Даже не знаю, куда подевались мои ключи. Они у меня всегда в застегнутом кармашке юбки лежали.

– Как себя ведут буйные больные? – спросил Фильчаков, словно не расслышав оправданий Седовой. – Вы за ними наблюдали?

– Ведут себя тихо. Спят, наверное.

– Наверное! Точно вы, конечно же, не знаете. Вот сейчас мы и посмотрим на творческий союз сумасшедшего художника с умалишенным поэтом!

Фильчаков решительно пошел ко второй палате. Все пошли вслед за ним.

– Открывайте, – сказал Фильчаков Софье.

– Путь поспят, я к ним утром зайду. Не надо их будить.

– Уже утро. Открывайте!

Софья открыла дверь.

Палата была пустой. Все уставились на аккуратно застеленные койки.

– Как это понимать, Софья Николаевна? Где вверенные вам больные? – спросил Фильчаков.

– Меня здесь с утра не было. Как вы знаете, я сегодня дежурю по больнице. На отделении была только медсестра Седова.

– Галина Ивановна, вы слышали какой-нибудь шум? Не могли же буйные больные исчезнуть беззвучно.

– А чего тут гадать? – заговорил Изеринский. – По-моему, тут усё ясно. Когда Галина делала укол одному буйному, другой буйный под шумок вытащил у ней из кармана ключи. Она впопыхах этого даже не ощутила. Видать, он бывший фармазон, в смысле щипач, ну этот, который по карманам шастает. Мы тут таких, как он, видали-перевидали. Хоть он и псих, а прежнюю прохфесию не забыл. Недаром говорят, что талант не пропьешь. Надо этих чудиков вокруг больницы пристально поискать, далеко они уйти не могли. Ночью автобусы не ходют. Думаю, что они где-нибудь у кустах прячутся, а утром на восьмичасовом автобусе постараются смыться, чтобы улизнуть, а потом исчезнуть и пропасть. Помню, у нас у армии тоже один случай, – он сделал ударение на втором слоге, – был – пропал замполит полка, так мы его у жены полковника прямо у теплой койке нашли. Что было – словами не опишешь! Этот самый полковник Рясновский достает из кобуры…

– Александр Петрович, об этом вы расскажете нам в другой раз, – перебил его Фильчаков, – а сейчас мы пойдем искать беглецов.

– Разрешите мне, как человеку, служившему у армии фельдшером у звании старшины и повидавшему не только учения, но и боевые действия, организовать поимку беглых больных. Для начала надо мобилизовать санитаров и фельдшеров у количестве не менее шести человек и каждому обозначить сектор поиска. Как нас учит боевой опыт, меньше шести секторов эхфекта не дают, но и большее количество этих самых секторов нецелесообразно, потому что поисковики начнут путаться друг у друга под ногами и мелькать перед глазами, заслоняя обзор поиска. Сектора, соприкасающиеся друг с другом радиусами, уходят у пространство, окружающее больницу, на расстояние, увеличивающееся по мере поиска беглецов до тех пор, пока мы их не обнаружим и не обезвредим. Согласно двенадцатому пункту устава, так ведется поиск объекта, перемещающегося по пересеченной местности у неизвестном направлении вне зоны видимости и вне зоны досягаемости. Устав и будет служить нам руководством к действию, потому что он, несмотря на краткость, охватывает усе стороны не только армейской, но и цивильной жизни. Анатолий Иванович, вы как ответственный дежурный по больнице, я бы даже сказал, ночной главврач, силой убеждения, а если потребуется, то и принуждения, в смысле – приказа, соберите санитаров на исходной позиции у седьмого отделения, руководимого доктором Валко Софией Николаевной, ее воинского звания не знаю.

– Раз уж вы вызвались организовать поиск беглецов, то сами пройдитесь по больнице и отберите толковых санитаров и фельдшеров. Только Мишку Березняка не брать: он слишком туп и умудряется развалить любое дело в самом начале. Кроме того, Березняк слишком высок и будет издалека заметен, словно каланча. Ему бы только в волейбол играть. И скажу вам откровенно, что его писклявый бабский голосок, которым он постоянно повторяет «более не менее», меня раздражает.

Фельдшер Изеринский пошел к корпусам больницы отбирать команду для поиска беглецов.

Через два часа отобранные им санитары и фельдшеры стояли у седьмого отделения. Среди них особо угрюмым видом выделялись Стас Мазур, Николай Ковба и Юрий Портнов. Фельдшер Виталий Литвак стоял в сторонке.

Изеринский с легким матерком, как и положено старшине запаса, объяснил санитарам и фельдшерам обстановку и определил каждому их них сектор поиска.

– Я в этих секторах не очень-то понимаю, ты мне лучше по-простому скажи, от чего и до чего мне искать бежавших психов. Скажем, от этого дерева вон до той калитки, – сказал Изеринскому Стас Мазур, не отличавшийся развитым пространственным воображением.

Изиринский подошел к нему и что-то тихо прошептал, щекотно дыша в самое ухо.

– Нет, нет, не надо, я и так все понял, – ответил Мазур и вприпрыжку побежал к своему сектору поиска, поблескивая потной лысиной.

Нежков, Соколов, Фильчаков и Софья расположились в кабинете врача седьмого отделения у зарешеченного окна, выходящего на озеро.

– Вялотекущая шизофрения может обостриться от любого, даже незначительного фактора, поэтому с такими больными всегда надо быть начеку, – начал свой обычный словесный понос Фильчаков. – То, что у нормального человека вызовет лишь легкую улыбку, у вялотекущего шизофреника может вызвать бурю реактивных отклонений, которые можно разделить на неврозы и психозы. Грань между ними настолько хрупка, что…

Высоконаучные рассуждения Анатолия Ивановича прервал стук в окно. Все повернули к нему головы.

Сплющив о стекло нос и губы, в окно смотрел фельдшер Александр Петрович Изеринский.

– Они утопли у водах Добываловского озера! – прокричал он. По его лицу стекал пот с кровью.

– Сейчас вам откроют, – сказал Фильчаков.

Софья пошла к входной двери и впустила Изеринского в седьмое отделение. Он вбежал в кабинет врача. От него несло, как от взмыленной лошади.

– Вот их больничная одежа – нашел на берегу озера. Вот ключи – слямзили у Седовой, а это их прощальная записка, – он бросил на пол больничную одежду и протянул Нежкову ключи и записку.

Нежков прочитал записку, аккуратно ее сложил и спрятал в карман. Потом он уставился на Изеринского, окровавленный нос которого был сплющен.

– Пойдемте на берег озера к месту, где вы нашли вещи и записку, Александр Петрович. Нам с вами надо уточнить кое-какие детали, – они вышли из отделения во двор. – Что с твоим носом, Саша?

– Поскользнутся о мокрый камень на берегу, упал и ударился лицом о другой камень.

– Я как-нибудь отличу удар от падения. Удар был профессиональный. Называется «кошачья лапка». Бьется сверху вниз костяшками согнутых пальцев по спинке носа. При этом его кости ломаются. Кошкаров служил в ВДВ и занимался рукопашным боем. Это он тебя ударил? Говори!

– Когда я увидел одежу и записку на берегу озера, то понял, что это подстава. Топятся одетыми. Ну, перед тем как топиться, могут, конечно, снять, скажем, рубашку и штаны, но не трусы. Следы вдоль берега привели меня к дому в деревне Яблонька. Из дому выбежал этот сумасшедший поэт Вородкин и обрадовался, увидев меня. Уведите, говорит, меня обратно в палату. Там мне хорошо пишется, и я хочу дописать грандиозную поэму, состоящую из двенадцати баллад. Когда мы проходили мимо озера, я сделал ему боковую подсечку, и он упал лицом в воду. Я прижал его голову к илу на дне, чтобы он от души его нахлебался, и подождал, пока он перестанет дрыгаться. Потом я оттащил его на глубину и оттолкнул подальше от берега. Из-за этого поганца я весь измочился и, кажется, даже простудился, – Изеринский неуверенно кашлянул. – Потом я вернулся в дом за Кошкаровым. Он спал. Я его культурно разбудил и сказал, что нам с ним надо пройти на берег, чтобы помочь притащить в дом его друга, который сломал ногу, поскользнувшись на мокром камне.

– Кошкарова ты тоже утопил? – спросил Нежков, стараясь не смотреть на Изеринского.

– Я довел его до берега, схватил за горлянку, ударил коленом в яйцы, но он, гад, извернулся и ударил меня своей грабалкой по носу.

– Ну?

– Баранки гну! Я очнулся, лежа на спине, а он, мудак, стоял надо мной и разглядывал, жив я или нет. Я его пяткой под коленку ударил, и он упал. Я поднялся, прыгнул ему на грудь, так что ребра хрустнули, и он затих. Потом я его в воду отнес. А он легонький такой, как воробышек. Я его топлю, а он всплывает, топлю, а он всплывает, топлю, а он…

– Хватит! Так он утоп или нет?

– А куда ему деться?

– Надо было его под водой подержать, чтобы он пузыри пустил.

– Его отнесло подводным течением к середине озера. Туча на луну набежала, и я потерял его из вида.

– Ты, Сашка, никому ни слова не говори о том, что меня знаешь и работал у меня в институте в изоляторе для буйных больных. Об этом изоляторе вообще забудь. Его не было, понимаешь? Через неделю-вторую, когда все утихнет, я тебя отсюда заберу к себе. Мне такие ловкие парни, как ты, нужны. А что это у тебя в кармане?

– Это? Это заточка, из гвоздя-десятки сделана. Острая, как шило. Она из руки Кошкарова выпала, когда он, гад, хотел меня ею проткнуть. Я тоже не пальцем деланный, и умею за себя постоять.

– Заточка, говоришь? Это неплохо. Ты ее руками лапал?

– Нет. Я ее в бинтик завернул. У меня в кармане всегда чистый бинт есть на всякий случай. На заточке только пальцы Кошкарова отпечатаны.

– Это очень хорошо. Дай-ка сюда заточку.

– Вам-то она зачем?

– Пригодится, еще не знаю для чего, но пригодится.

– А вы заточку из гвоздя в руках держать умеете? – Изеринский заговорщицки улыбнулся. – Это надо уметь.

– Я воспитанник детдома и в руках такие штуковины держал, что тебе и не снилось.

Изеринский с недоверчивой улыбкой протянул Нежкову заточенный гвоздь.

Владимир Андреевич зажал завернутую в бинт заточку между безымянным и средним пальцами руки так, чтобы шляпка гвоздя уперлась в ладонь, сжал руку в кулак и ударил им в грудь Изиринскому. Заточенный гвоздь с легким хрустом вошел в хрящ между ребрами и попал в сердце Александра Петровича. Тот изумленно посмотрел на Нежкова.

– Вы это что? А? Зачем? – на его губах запузырилась кровавая пена.

– Ты бы все равно спекся. А так – легкая смерть. Нет человека, нет проблем. Считай, что это Кошкаров тебя убил. И так все неприятности из-за него.

Легким шагом Нежков пошел к больнице.

Из-за тучи вышла луна и осветила худощавого человека, который, держась за камыши и припадая на одну ногу, выходил из озера. Мокрая одежда прилипла к его телу, с нее стекала вода. Он остановился около тела Изеринского и внимательно его осмотрел.

– Ну и зверь же вы, Владимир Андреевич. А еще академик. Моим гвоздиком человека убили, чтобы меня же и подставить. Нехорошо.

Кошкаров взялся пальцами за шляпку гвоздя и попытался вытащить его из груди Изеринского, но сил у него не хватило – гвоздь плотно застрял в хряще. Тогда Кошкаров стал на колени, наклонился над фельдшером, зацепил шляпку гвоздя зубами и, напрягаясь, медленно вытащил его из груди мертвеца.

Затем Кошкаров уперся руками в бок Изеринского и, стоя на коленях, из последних сил покатил его к воде. Он вошел по пояс в воду и оттолкнул мертвое тело на глубину. Подводное течение медленно понесло его к середине озера.

Обессиленный Кошкаров вышел из озера, упал на мокрый песок и, тяжело дыша, стал смотреть в небо. Тучи заволокли луну, и землю покрыла мгла.

…Нежков вошел в седьмое отделение. Николай Павлович сидел за столом.

– Коля, в твоем доме выпивка есть?

– На любой вкус. Коньяк, виски, водка, вино.

– Пошли выпьем.

Глава 6. Учитель и ученик

Николай Павлович налил еще по рюмке коньяка. Друзья не чокаясь выпили.

– Коля, свой дружеский приезд к тебе я представлю официальным визитом в твою больницу, о чем немедленно сообщу в Москву. Для такого случая у меня заготовлено командировочное удостоверение, в котором указано, что я направлен в добываловскую психиатрическую больницу с целью детальной проверки ее работы, и начну я это делать сейчас же.

– Зачем?!

– Затем, чтобы к тебе не прислали кого-нибудь другого и он не начал бы копать слишком глубоко и не в том направлении. Двое твоих больных покончили с собой, утопившись в озере. Куда-то исчез фельдшер Изеринский. Такие совпадения не случайны. Что-то подсказывает мне, что эти события взаимосвязаны. Ты, Коля, в своем Добывалове оторвался от реальной жизни и забыл, что события надо просчитывать на два-три хода вперед. Ответь мне на такой психологический вопрос: если на тебя движется разъяренная толпа, что ты будешь делать?

– Куда-нибудь от нее спрячусь.

– Неверный ответ. Надо к ней присоединиться и вместе с ней искать тех, кого ищет она. Желательно при этом громче всех кричать, возмущаться и ругать тех, с кем она хочет расправиться. Второй вопрос: а что ты будешь делать дальше?

– Незаметно улизну из этой толпы.

– Опять неверный ответ. Надо внедриться в руководство этой толпой, потом ее возглавить, направить на собственных врагов и ею же их раздавить. Привести пример? Пожалуйста. Кто громче всех при советской власти позорил, топтал и клеймил «шарлатанов, знахарей, и неучей, позорящих советскую медицину и называющих себя костоправами»? Те, кто сегодня возглавляет кафедры мануальной терапии, «имеющей глубокие народные корни костоправства». И они же сегодня ругают своих врагов, которые якобы были против костоправства – «чистого и глубокого родника и истока мануальной терапии». Хотя все было наоборот! Прав тот, кто громче всех кричит, а тот, кто молчит, всегда неправ, потому что молчание – признак страха, а страх – признак неправоты. Чтобы тебя не раздавили, надо быть с теми, кто давит. Это аксиома. Ты даже не подозреваешь, как легко управлять толпой. Нужно только раньше всех бросить клич, лозунг или обвинение. И толпа пойдет за тобой, потому что все подумают, что именно тебе поручили ее повести. Я, академик Нежков, который разработал критерии, симптоматику и лечение вялотекущей шизофрении, первым назвал ее маской, прикрывающей борьбу с инакомыслием. А почему? Потому что сейчас инакомыслие и плюрализм стали модными. А от моды отставать нельзя, ибо модники, которые ратуют за плюрализм, тебя же и затопчут как ретрограда. Плюрализм – это тот свисток, в который уходит пар протеста. Он отбирает все силы у возмущенной толпы. На остальные действия у нее уже не остается ни сил, ни желания. И ее, уставшую от плюрализма, можно потом вести куда угодно.

– Об этом я как-то не думал.

– Вот поэтому ты сидишь здесь, в Добывалове, а я руковожу тобой из Москвы. Ты, Коля, нужен мне здесь, а я тебе – там. И нам друг без друга не обойтись. Я бы тоже с удовольствием работал в клинике среди леса, на свежем воздухе, обнимал молоденьких учениц и не дышал бы выхлопными газами в каменных мешках Москвы. Но – увы! – в Москве тоже надо кому-то быть. Сейчас мы с тобой должны раньше всех найти виновных в самоубийстве твоих больных. Если их не найдем мы, то их найдут другие, и скорее всего не тех, кого хотелось бы нам. Твоя ученица Софья Валко говорила о гештальт-терапии, применяемой для отдельно взятого человека, но есть и гештальт-терапия толпы. Это секретные психологические манипуляции. Для успокоения возбужденной толпы нужен злодей, которого она разоблачит, обвинит во всех смертных грехах и бедах, а после этого… успокоится, ибо гештальт будет завершен. Психология толпы – это усредненная психология людей, причем худшей их части. Толпой правят инстинкты, а не мысли. Ей не нужна логика, ей нужны лозунги и призывы. Ты знаешь, что сделали в одной японской фирме для повышения производительности труда? В небольшой закрытой комнате со стенами, обитыми резиной, установили резиновый манекен начальника сборочного цеха. После работы сотрудникам фирмы разрешили заходить в эту комнату и колотить манекен изо всех сил. Через две недели манекен пришлось заменить новым: он был так разбит, что не подлежал ремонту. Зато как повысилась производительность труда! Это и есть гештальт-терапия в действии, когда унылый пустой стул, на котором представляешь своего оппонента, заменен манекеном, которого можно бить. Начальник сборочного цеха был очень придирчив, ругал и штрафовал рабочих по любому поводу. И они ему это припомнили, но лупили-то не его, а его резиновое подобие. Некую боксерскую грушу, макевару, фантом, мешок. Понимаешь? Толпе нужен мешок, но – живой мешок, козел отпущения, виновник всех бед.

– Значит, вы знали о гештальт-терапии?

– Конечно, знал! Ты думаешь, что я знаю меньше, чем твоя смазливая ученица с большой грудью и вертлявой попой? Просто я притворился этаким старым советским болваном, который ничего, кроме научного коммунизма и истории КПСС, не знает. Мы, брат, тоже не лыком шиты. Кстати, на основе гештальт-терапии в моем институте разрабатывались секретные методики работы с различными группами людей – от уличной шпаны до научных сотрудников. Но вернемся к нашим баранам. Сейчас мы с тобой просто обязаны найти виновного в самоубийстве твоих больных.

– Не мою ли ученицу Софью Валко вы хотите сделать виновной?

– Молодая красивая девушка, только-только получившая диплом врача, не может вызвать у толпы чувства мести. Софья – человек будущего, а виновным в глазах толпы чаще всего бывает человек прошлого, и не просто прошлого, а мрачного советского прошлого. На эту роль больше всего подходит фельдшер, успокаивающий психов смирительными рубашками и уколами серы, бывший старшина и коммунист, служивший в Венгрии, Александр Петрович Изеринский.

– Между нами говоря, Владимир Андреевич, я думал, что фельдшер Изеринский – ваш человек. Это же вы привезли его в Добывалово три года тому назад из какой-то закрытой психушки и настоятельно мне рекомендовали, чтобы я взял его на работу фельдшером.

– Этого я не помню и тебе советую забыть. Изеринский – расходный материал. Им можно пожертвовать. Если бы его убили беглые больные, когда он встал на их пути, то я бы об этом не пожалел. Этот палач не стоит жалости.

– Да! Я совсем забыл позвонить в милицию и сообщить о самоубийстве больных вверенной мне психиатрической больницы. О таких происшествиях надо сообщать немедленно.

– Не надо звонить в местную милицию. Я сейчас же позвоню в Москву своим людям. Они приедут и во всем разберутся.

– Но местная милиция…

– Тоже подчиняется начальству из Москвы. Ему я и позвоню.

Глава 7. Антон и Софья

Кошкаров зачистил ножом оба конца кабеля, скрутил обнажившиеся провода и обмотал их изолентой.

– Давно здесь работаешь? – спросил словно из-под земли появившийся приземистый мужик с седой головой на короткой шее и подернутыми дымкой, словно прокуренными голубыми глазами. Рядом с ним стояли двое – один со свороченным набок носом и китайским хвостиком на затылке задумчиво курил, второй, лет двадцати пяти, плотный, с внимательными медвежьими глазками.

– Не помню, – ответил Кошкаров.

– Ты что, электрик? – спросил мужик.

– Закончу проводку, начну конопатить сруб.

– Это хорошо, что ты все умеешь. Николай, – мужик протянул руку.

– Антон, – пожал протянутую руку Кошкаров.

– А ты прямо-таки художник. Таких затейливых наличников на окнах я и не видывал. А какого петушка ты на коньке вырезал! Как в сказке. А вот крышу ты хреновенько покрыл. Шифер косо лег. Тебе надо к хорошей бригаде прибиться. В бригаде каждый делает то, что лучше всего умеет, и тогда вся работа выполняется на высшем уровне. Понимаешь? Я вот бригаду сколачиваю. Иди ко мне. Это Володя, – Николай показал на мужика со сломанным носом, – а это Максим, – он показал на того, что помоложе. – Володя столярничает, а Максим крыши кроет. Вместе работать будем.

– Зачем? – спросил Кошкаров.

Он заметно изменился, дряблое тело стало жилистым и загорелым, а в глазах появился тот блеск, который притягивает женщин.

– Вольешься в нашу бригаду, и будем вместе капусту шинковать.

– Зачем? – спросил Кошкаров.

– Зачем капуста?! Ты что, из добываловской психушки? Не понимаешь, зачем капуста нужна?! Чтобы покупать на нее всякую всячину и жить нормально.

– Если у нас будет бригада, то надо выбрать бригадира, – сказал Кошкаров.

– Зачем выбирать? Я бригадир.

– Ты? А кто тебя избрал или назначил?

– Как это кто? Народ, – Николай показал рукой на Володю и Максима.

– А я в голосовании не участвовал, – сказал Кошкаров.

– Ты что здесь права качаешь? Ты радоваться должен, что мы берем тебя в свою бригаду.

Кошкаров отвернулся и молча смотрел на лес, подступающий к опустевшей деревушке в девять домов.

– Ты чего замолчал?! Мы с тобой, кажется, разговариваем!

– Я с вами не заговаривал. Это вы со мной заговорили.

– Тогда тебе придется отсюда уходить. Но перед этим заплатишь неустойку за то, что работал на нашей территории.

– Это мой дом.

– Покажи документы.

– Покажи сначала свои документы, чтобы я знал, перед кем отчитываюсь. Ты, как я понимаю, из налоговой инспекции?

Мужики обступили Кошкарова с трех сторон. Медвежьи глазки Максима тускло заблестели.

К дому подъехала старенькая «девятка». Из нее вышла Софья.

– О чем толкуете, мужики? – спросила она.

– Этот недоросток, назвавший себя Николаем, требует, чтобы я заплатил ему неустойку за то, что я ремонтирую собственный дом, – сказал Кошкаров.

– И сколько же он вымогает? – спросила Софья.

– А ты кто такая, чтобы спрашивать? – спросил Николай.

– Я врач психбольницы Софья Николаевна Валко. А тебя, синяк, если не ошибаюсь, зовут Колька-Хряк. Это ты лежал в наркологическом отделении нашей психушки с белой горячкой? Это тебе делали литровые капельницы с мочегонным, чтобы из твоей протухшей кровушки портвейн и водка с мочой вышли?

– Ты чего это?

– А того, что эти капельницы тебе назначала я, когда ты в бреду чебурашек ловил, которые вокруг тебя летали, как мухи вокруг говна. Все данные о тебе у нас в больнице есть, и мы немедленно отправим письмо в добываловскую милицию о том, что ты занимаешься вымогательством и шантажом вместе со своими дружками по наркологическому отделению Вовкой-Хвостом и Максом-Обжорой. Говорят, что он за обедом может кило мяса сожрать. Нехорошо, Хряк, мелькать там, где тебя знают. Ты не только в психушку, но и на нары можешь загреметь.

– Так я же пошутил. В этой деревушке всего две старухи живут. А я увидел мужика, обрадовался и решил по-дружески с ним пошутить. Чего, думаю, этот мужик здесь ошивается? Наверное, отстал от своих корешей и зарабатывает себе деньжат на дорогу. По рукам видно, что он городской. Мне показалось, что у него ксивы нету, в том смысле, что он без документов. Конечно, я о нем никому не скажу, если вы, конечно, обо мне тоже вовремя промолчите. Зачем нам ссориться? Люди должны друг дружке помогать.

– Ну-ну. Не попадайся только больше мне на глаза, а то снова попадешь в психушку. Ты же у нас уже дважды лечился, правда? Можешь в третий раз попасть и навсегда у нас остаться как памятник самому себе.

– Ну что вы так разволновались, доктор? Давайте разойдемся по-хорошему.

– По-хорошему так по-хорошему. Я не злопамятная. Просто я злая, и у меня очень хорошая память.

– Все вы, доктора, добрые. Когда зубами к стенке спите.

– Ты все еще здесь? А я думала, что ты со своими дружками уже испарился.

Колька-Хряк махнул рукой, и они с дружками пошли к лесу. Он что-то сказал своим спутникам, те замедлили шаг, оглянулись, засмеялись и пошли дальше.

– Вам здесь больше оставаться нельзя, – сказала Софья Кошкарову. – Эти мужики вас в покое не оставят. Я проедусь на машине вон до того леска, посмотрю, куда эта компания пошла, а вы начинайте собираться. Послезавтра я поеду на этой развалюхе в Питер и вас с собой захвачу.

Кошкаров задумался, взял мыло, чистую одежду и пошел на озеро. Он искупался, потом намылился, нырнул в воду, смыл мыло и вышел на берег. Обсохнув, он переоделся и вошел в дом. Дома он нагрел воду на электроплитке, облезлым помазком взбил пену на обмылке и побрился туповатым лезвием. Освежившись остатками одеколона на дне пузырька. В зеркале он увидел моложавого мужчину с пронзительно темными глазами, впалыми щеками и полными губами.

Не успел Антон привести себя в порядок, как у дома затормозила машина и вошла Софья.

– А работа на свежем воздухе пошла вам на пользу. Даже влюбиться можно. Ни на поезде, ни на автобусе вам без документов ехать нельзя.

– А вы питерская?

– Да.

– А как же вы в Добывалово попали?

– По распределению.

– Я для вас кое-что приготовил.

Антон поднялся по лестнице на чердак, который он оборудовал под художественную мастерскую, снял со стены несколько картин и спустился с ними вниз.

– Я тут набросал несколько ваших портретов по памяти. Выбирайте себе любой, – голос Антона дрогнул. Софья это заметила.

Софья оторвала взгляд от Антона и стала рассматривать портреты.

– Кошкаров…

– Меня зовут Антон.

– Антон, на ваших портретах я обнажена. Вы же не видели меня голой.

– Когда художник смотрит на женщину, то мысленно ее раздевает.

– Вы изобразили меня обнаженной и в весьма смелых позах.

– В этом суть женщины. Она зовет к себе мужчину жестами, поворотами тела, позами, глазами.

– Возможно. Но у меня нет родинки вот здесь, – Софья показала пальцем на бедро.

– Я могу дописать портрет с натуры. Для этого вам надо…

Он подошел к Софье, хотел ей что-то сказать, и они оба не заметили, как стали целоваться и повалились прямо на матрац, лежащий в углу.

…

– Антон, я хочу пить.

– Сейчас я заварю чай. Все прямо как во сне.

– У тебя давно не было женщины?

Антон помолчал, а потом нехотя заговорил.

– Я тут нашел одну натурщицу. Она приезжала из Питера в Яблоньку, к своей бабушке погостить. Кстати, твое тело я писал с нее.

Софью вдруг охватила ревность.

– Не смей писать меня с других баб! Все художники – бабники.

– Если не любить женщин, то нечего и писать женские тела. Тогда получатся безжизненные анатомические объекты.

– У тебя в Москве, наверное, было много женщин?

– Много женщин не бывает. Бывает одна, но недоступная, а остальные – это просто путь к ней. Иногда этот путь короткий, иногда – длинный.

– Интересная философия.

– Ты тоже казалась мне недоступной. Но сегодня ты посмотрела на меня не как на больного, а как на мужчину. Этот взгляд вернул меня к жизни, и я хочу написать твой портрет, с которого ты смотришь таким же взглядом.

– Ты заметил, что стал писать портреты намного лучше, чем раньше?

– Все художники развиваются, набираются опыта и совершенствуются.

– Не все. Многие останавливаются на месте, начинают повторяться, тиражировать самих себя, и постепенно их творчество превращается в ремесло и скатывается вниз.

– Возможно. Но в психушке у меня было время подумать о своем творчестве.

– А ты помнишь, когда именно стал рисовать и писать по-новому?

– Уже с год, когда…

– Когда я принесла тебе в палату карандаши, краски, бумагу, ДСП.

– Ну и что?

– А ты помнишь, что перед этим я несколько раз разговаривала с тобой, показывала тебе какие-то картинки, расспрашивала о них и незаметно направляла тебя на переосмысление твоего творчества?

– А зачем?

– Я будила твой талант, внушая тебе тревогу и беспокойство, потому что талант – это постоянный поиск, постоянный выбор, постоянное недовольство и спор с самим собой. Талант спрятан за шелухой, которую наложили повседневность и стереотипные представления обо всем. На него давит мнение толпы и авторитетов. Ты первый, на ком я испытала новый метод гештальт-терапии. Она раскрыла твое подсознание, и оно, минуя цензуру сознания, воспринимало мои установки. Я смотрю на написанные тобой портреты и понимаю, что добилась своего: ты уже можешь творить по-настоящему и не зависеть ни от чьего мнения и установок. Психологическая глубина изображенных тобой людей сравнима с лучшими портретами, которые я видела. Ты далеко пойдешь, но рано или поздно ты попадешь в плен собственного таланта, твои глаза замылятся, образуются новые стереотипы, и чтобы их сломать, снова потребуюсь я.

– Ты потребуешься мне и без этого.

– Если ты изобразишь что-то ниже своего уровня, то не сможешь с этим смириться и будешь доделывать, переделывать, изменять написанное и поймешь, что лучшим был первый вариант – интуитивный и легкий. Творчество не терпит размышлений и логики. Оно интуитивно.

– Но бездумно творить тоже нельзя.

– Я вложила в тебя все, что умела. Вместе с твоим талантом я разбудила и свой талант. Мои способности были спрятаны за сложившимися стереотипами психологии и психиатрии, которые мне внушали в институте. Я удрала из Питера сюда, чтобы уйти от давления авторитетов и на своих больных испытать то, что задумала.

– Значит, я был для тебя всего лишь подопытным кроликом? Потом ты вложишь свои идеи в кого-нибудь другого и на время его полюбишь, потом полюбишь третьего и так далее. Ты думаешь только о себе и своих идеях, а не о тех, на ком ты их испытываешь.

– Все творцы – эгоцентрики. Ты тоже. Что для тебя важнее – женщины, с которыми ты спал, или их изображения на твоих полотнах? Женщины помогали тебе творить и превратились в картины, как красивая бабочка, пришпиленная к картону. Ее красота застыла навсегда. Ее можно потрогать, но увидеть ее полет уже невозможно. И ты должен быть благодарен мне за то, что я очистила твой талант от шелухи повседневности и от плена стереотипов. Ты стал вольным художником. Любя кого-то, человек любит прежде всего себя. Он хочет обладать объектом любви, не хочет его ни с кем делить и готов его убить, чтобы он не достался другому. Значит, он думает не о нем, а о себе.

– Ты погружаешь себя в одиночество.

– Антон, собирайся. Через день нам надо уезжать.

– А ты вернешься сюда?

– Нет. Я увольняюсь из этой больницы. Завтра я забираю из канцелярии документы. Мне тоже нельзя здесь оставаться.

Глава 8. Вскрытие

Леонид Ярославович Трущенко со звоном бросил нож на оцинкованный стол, вышел из прозекторской, устало опустился на стул и облокотился на его спинку. Он был стар и худ. Халат и клеенчатый фартук висели на нем как на вешалке. Он глубоко вздохнул, потянулся за ручкой и, наклонившись над письменным столом, стал заполнять «Акт судебно-медицинского исследования трупа».

«Смерть наступила не меньше месяца тому назад. Труп покрыт водорослями, кожа на ладонях и подошвах мацерировалась, отслоилась с рук в виде перчаток смерти – вместе с ногтями, после чего остались “холеные руки” с кожей без эпидермиса, волосы выпали, голова облысела…»

И он снова пошел в прозекторскую продолжать вскрытие.

Трущенко ввел гибкий зонд в точечную ранку на передней поверхности грудной клетки трупа. Зонд прошел вглубь, вошел в сердце и уткнулся в его стенку. Леонид Ярославович рассек грудину, извлек сердце из грудной клетки и стал его осматривать.

– Тампонада перикарда излившейся в него кровью, – тихо сказал он медсестре. – Сердце сдавливалось перикардом до тех пор, пока не перестало биться. Левое предсердие пробито длинным острым округлым предметом. Так это же бандитская заточка! Люся, брось в баночки образцы тканей и залей их десятипроцентным формалином. Спирт не трогай!

Закончив вскрытие трупа, он с облегчением сбросил с себя клеенчатый фартук, халат и шапочку и, оставшись в одной майке, сел за стол, оглянулся, налил себе в мензурку спирта, опрокинул ее в рот, сделал два глотка – глаза его просветлели.

Занятый описыванием вскрытых полостей – брюшной и грудной – и черепа Трущенко не заметил, как в кабинет вошел и стал за его спиной высокий костистый человек с лицом, словно грубо вырезанным из потемневшего от времени дерева. На нем были очки без оправы, скрывающие выражение глаз.

– Вы пишете, что воды в мелких бронхах нет?! А куда же она подевалась, если человек утонул?

– А? Кто здесь? – Трущенко обернулся.

– Академик Владимир Андреевич Нежков, ваш покорный слуга.

– Вы такой большой, а вошли неслышно. Этот человек не утонул. На плевре нет пятен Рассказова – Лукомского – Пальтауфа. Его убили ударом заточки в сердце, а уж потом затащили в озеро.

– Уважаемый Леонид Ярославович, давайте с вами вначале все обсудим, и лишь после этого вы начнете писать акт исследования трупа. Вам же не занимать опыта, и вы наверняка не хотите, чтобы из-за какой-то неправильно оформленной бумажки эти очумелые правозащитники подняли вой на всю страну. Они только и умеют, что все ругать, пинать и ни с чем не соглашаться. Им дай любой повод, и они не утихнут до второго пришествия. Кроме как шуметь и обличать, они ничего не умеют и не хотят. Мертвых уже не воскресишь, а живых надо успокоить. Разберем все по пунктам. Почему это труп не опознан? Это Антон Кошкаров, больной из седьмого отделения Добываловской психиатрической больницы.

– Труп абсолютно не похож на Кошкарова. Он плотный, откормленный, и у него есть стальные зубы, а вот у Кошкарова…

– Мы же с вами, уважаемый Леонид Ярославович, не на симпозиуме по судебной медицине выступаем, а просто разговариваем, как два умудренных жизнью пожилых человека. Вы, переживший и Сталина, и Хрущева, и Брежнева, хотите нарваться на неприятности при демократах? Утопились двое больных, сбежавших из психиатрической больницы, Алексей Вородкин и Антон Кошкаров. Их измененные до неузнаваемости тела случайно нашли в озере через месяц после смерти. Вот и отразите это в своих актах. У вас что, с возрастом так ухудшилось зрение, что вместо этих умалишенных вам стали мерещиться другие люди? Тогда мы проведем медицинскую экспертизу на предмет вашей профессиональной пригодности. Для достоверности и убедительности я вызову бригаду врачей-экспертов из института, который возглавляю. У меня работают эксперты высочайшего класса, и их мнение оспорить практически невозможно. Когда требовалось, то они и членов ЦК КПСС осматривали на предмет психических отклонений, и те дрожали от страха! Никому не хочется быть умалишенным. Сейчас же позвоню в свой институт, им оформят командировки в Добывалово, и завтра они будут здесь. Послезавтра вы в лучшем случае напишете заявление об увольнении по собственному желанию. А в худшем – качество и профессионализм вскрытий, проведенных вами за последние годы, подвергнут сомнению. Придется вызывать экспертов-патологоанатомов и для их проверки. Возможна даже эксгумация некоторых трупов. Демократов хлебом не корми, а дай им кого-нибудь уличить в нарушении прав человека, пусть даже и мертвого. Экспертиза затянется на несколько месяцев, а может быть, и лет, поднимется шум, и на вас переведут все стрелки, касающиеся узников совести в вашей же психушке. Вы этого хотите?

– А чего хотите вы?

– Я хочу получить грамотные акты судебно-медицинского исследования трупов больных Вородкина и Кошкарова, умерших от утопления. Они добровольно утопились, написав перед этим общую предсмертную записку. А вам надо написать акт о том, что с ними произошло после утопления и месячного пребывания в воде. Как писать акты, вы знаете лучше меня. Я зайду за ними через два часа, – широко шагая костлявыми ногами, Нежков вышел на улицу.

Трущенко смотрел ему вслед как старая побитая собачонка.

Часть 2. Художник Кошкарофф и доктор Валко

Глава 1. Разведка

В кабинет Софьи Николаевны Валко вошел мужчина лет сорока. Стекла очков скрывали его взгляд.

– Здравствуйте, Софья Николаевна.

– Это вы мне звонили?

– Да, я. Меня зовут Юрий Тимофеевич Миронов.

– А где же ваш пациент?

– Он ждет меня под окнами вашего офиса.

– Один?

– За ним присматривает мой охранник.

Софья Николаевна поднялась с кресла, подошла к окну и выглянула на улицу. К переднему крылу машины, стоящей у медицинского центра, прислонился небритый мужчина и безучастно смотрел вдаль. Его рот был открыт, а с нижней губы свисала слюна. По левой штанине его брюк поползло вниз мокрое пятно. Не шелохнувшись, мужчина продолжал смотреть вдаль. Из машины вышел крепкий человек, укоризненно покачал головой и втащил мужчину в кабину.

– Ему не помогли ни гипноз, ни психоанализ, ни мои установки на излечение. Я исчерпал все свои возможности и привез его к вам, – сказал Миронов.

– А кто порекомендовал вам обратиться именно ко мне? – спросила Софья Николаевна.

– Этот человек просил, чтобы я не называл его имени. Скажу лишь, что он бизнесмен. Он пережил сильный стресс, потом ушел в трехмесячный запой, после которого у него была суицидная попытка. Но вы вернули его к жизни, и он готов на вас молиться. После лечения у вас он отдал сеть своих магазинов сыну, а сам вдруг начал писать книги. Пишет притчи и сказки. Кстати, неплохие. Их уже перевели на несколько языков. По утрам он пробегает по десять километров, а я поддерживаю его психику установочными беседами.

– Я поняла, о ком идет речь.

– У человека, которого я привез, депрессия и упадок сил. Он не хочет ни жить, ни работать, ни общаться. Он не выходит из своего дома, часами сидит в углу спальни и неподвижно смотрит на обои. Есть и пить его буквально заставляют, иначе он умер бы от истощения. Последнюю неделю его принудительно кормили через зонд. Доверить ему бритву опасно для его же жизни, и к нему приходит парикмахер. Но прежде чем показать его вам, я хочу узнать, как вы будете его лечить, – Юрий Тимофеевич снял очки и протер их салфеткой. Без очков его глаза казались по-детски беззащитными. – Простите, но я не знаком с вашей лечебной методикой.

– Я осмотрю больного, поставлю диагноз и решу, смогу ли я ему помочь. А уж потом начну его лечить. Я сочетаю гештальт-терапию с арт-терапией, гипнозом и психоанализом. Иногда приходится дополнительно стимулировать кровеносные сосуды, питающие головной мозг.

Юрий Тимофеевич вежливо улыбнулся.

– А как вы это делаете?

– Что – это?

– Как вы стимулируете кровеносные сосуды?

– Это ноу-хау, которое я не могу раскрыть до получения патента на изобретение и публикации статьи на эту тему.

Софья Николаевна поправила прическу и поднялась с кресла. У нее была фигура спортсменки, зовущие губы и карие глаза.

– Ведите своего пациента. Только учтите, я беседую с пациентами без свидетелей.

– Но я, как его лечащий врач, обязан присутствовать при вашей беседе с ним.

– Тогда вы обратились не по адресу.

Юрий Тимофеевич вздохнул, достал мобильный телефон и нажал кнопку на нем.

– Володя, веди Валентина Павловича на второй этаж.

Юрий Тимофеевич незаметно рассматривал Софью Николаевну. Ее возраст определить было трудно – где-то между тридцатью и сорока годами.

– Я ненадолго выйду, а вы пока встречайте своего больного и укладывайте вот на эту кушетку, – сказала Софья Николаевна.

Через несколько минут крепкий мужчина ввел в кабинет заросшего щетиной человека. Его голова тряслась и, казалось, вот-вот оторвется от шеи, упадет и покатится по полу.

Крепкий мужчина остался у входа, а больной, шатаясь и шаркая ногами, пошел дальше. Он задел ногой какой-то провод на полу, споткнулся и должен был плашмя удариться лицом о низенький столик с кофейником и чашками, но вовремя сгруппировался и мягко приземлился на руки. Его голова перестала трястись, он резко оглянулся и, осмотрев помещение цепким взглядом, пружинисто поднялся с пола. Юрий Тимофеевич подскочил к нему, повел к дивану и усадил.

– Валентин Павлович, вы не ушиблись?

Но Валентин Павлович молча осматривал приборы на столике у кушетки. Один из них он осторожно взял в руки и потрогал отходящие от него провода. Сквозь небольшое отверстие в обоях за ним наблюдала Софья. Когда открылась дверь и она вошла в кабинет, глаза Валентина Павловича вновь помутнели, челюсть отвисла, на нижней губе появилась слюна, а голова затряслась.

– Сейчас я побеседую с больным, а вы можете идти, – сказала она Юрию Тимофеевичу.

Прищурившись, Софья смотрела на Валентина Павловича. Казалось, она вот-вот рассмеется.

– Переиграли вы, Валентин Павлович. Вас не взяли бы даже в любительский театр на роль «кушать подано». Идите к своему хозяину и передайте, что если его интересует моя методика, то пусть сам спросит о ней у меня, а не устраивает спектакли с бездарными актеришками.

Глава 2. Художник Антон Кошкарофф и его очередная муза

Трехэтажное здание автосервиса, построенное из бетона, стекла и металла, казалось, парило в воздухе над перекрестком трех дорог. Крышу здания, словно кокетливая шляпка, прикрывал плоский синий цилиндр, вокруг которого бежали ярко-желтые буквы: «Пока приводят в порядок ваш автомобиль, поднимитесь на второй этаж, чтобы увидеть портреты и пейзажи кисти русского художника Антона Кошкарофф и купить понравившуюся вам картину с автографом и пожеланиями самого мастера».

В ворота автосервиса въезжали автомобили разных марок, а их водители, сдав машины в ремонт, поднимались на вернисаж по наружной лестнице, зигзагом пересекающей боковую стену здания. Кто-то поднимался в зал из любопытства, кто-то – от скуки, а кто-то – с интересом.

Прозрачные стены выставочного зала, напоминающего аквариум, были залеплены разноцветными прямоугольниками картин.

Между посетителями лавировал худощавый мужчина выше среднего роста, в смокинге, с бабочкой в горошек. Его лицо с впавшими щеками обрамляли немного поседевшие темные волосы и столь же поседевшая темная бородка. Усы очерчивали чувственный рот, а брови – темно-карие глаза, сверлившие пространство. Мужчину держала под руку хозяйка автосервиса Катерина Анисимофф со следами пережитых страстей на еще красивом лице и призывными формами слегка располневшей фигуры.

Среди пришедших Катерина нашла взглядом нужного человека и, оставив своего спутника, устремилась к нему.

– Анатоль! Наконец-то вы приехали. Я уже стала беспокоиться. С чего вы начнете? Со снимков или с интервью? Антон готов ответить на любой ваш вопрос.

– Кэт, вы, как всегда, торопитесь. Сначала мне надо увидеть картины, публику, получить впечатления. Потом я осмыслю увиденное и составлю о нем мнение, после чего определю, что собой представляют картины вашего протеже – мазню, ширпотреб, серость или талант. А если это все-таки талант, то какой – явный, скрытый, молчаливый или кричащий. Я сделаю снимки картин и покажу их знатокам живописи, и уже их мнения повлияют на мой окончательный вывод и на тон статьи.

– Анатоль, я знаю вас много лет. Своим языком вы можете заговорить и свести с ума даже статую Свободы. Скажите прямо: сколько вам для начала надо?

– Кэт, зачем вы меня обижаете и унижаете? Я же не какой-нибудь продажный журналюга, готовый за тридцать серебреников оболгать невинного или обелить закоренелого преступника. Я получаю свои гонорары от редакций и издательств, а не от тех, о ком пишу. Брать деньги с людей, о которых пишешь, так же неэтично, как, скажем, давать советы тем, кто занимается любовью. Но знаете, Кэт, моя Эмили взяла в Филадельфийском банке кредит на небольшой автомобиль и зависла с ним, как компьютер. Одним словом, ей надо срочно внести в банк еще пять тысяч долларов, иначе набегут немалые проценты. Ха-ха-ха! – Анатоль заразительно рассмеялся.

– Так бы и сказали. Вот вам кредитка на семь тысяч наших вечнозеленых долларов, и пусть ваша Эмили сохранит свою репутацию перед банком. Иначе в следующем кредите ей просто-напросто откажут.

– Вы ставите меня в неловкое положение и некую зависимость.

– Нет, Анатоль, это я по-дружески помогаю вашей очаровательной Эмили из этого положения выйти. А вы настолько независимы, что вас не удержат даже кандалы, не то, что какая-то там кредитка. Просто я люблю помогать талантам. Между нами говоря, мужчина сексуален ровно настолько, насколько он талантлив, и я искренне завидую Эмили, что у нее такой сексуальный муж. Я тут набросала несколько фраз о художнике Кошкарофф, а вы их вставьте в статью о нем и усильте ее своими знаменитыми остротами и фотографиями. Вы же гениальный фотограф.

– Я прочитаю текст и решу, куда его лучше пристроить. Кстати, о художнике Кошкарофф можно было бы сделать неплохую передачу по семнадцатому каналу ТВ. Но там одна только видеозапись будет стоить больше ста тысяч баксов, не говоря уже о…

– Пусть вас не волнуют мои расходы, – Катерина ослепительно улыбнулась, невзначай коснулась Анатоля своим бюстом и протянула ему бумагу с текстом.

Анатоль отошел в сторонку и стал читать. Не дочитав текст до конца, он вернулся к Катерине и схватил ее за руку.

– Так что же вы молчали?! Ваш друг – художник-диссидент, которого держали в советской психушке?! С этого и надо было начинать! Этот материал пройдет «на ура» в любой редакции.

– Предупреждаю, что Антон вне политики и его интересует только живопись. Он обеспокоен лишь тем, как американская публика примет его картины.

– Она примет их восторженно, надо только ее на это настроить! Американцы наивны, доверчивы и внушаемы, как малые дети. Но для начала я сам должен посмотреть полотна художника Кошкарофф, – Анатоль решительно двинулся к картинам, висящим на стенах. – И не надо никаких денег! Когда дело касается нарушений прав человека, я работаю исключительно ради идеи! – с пафосом сказал Анатоль, но вернуть кредитку Катерине почему-то забыл.

Пока Катерина разговаривала с Анатолем, у нескольких полотен художника Кошкарофф разгорелись споры о технике его письма, о смысле написанного и о том, к какому направлению живописи оно принадлежит – к соцарту, соцреализму или сюрреализму. У картины «Мой врач» двое мужчин даже подрались, споря о том, что хотел отобразить художник на полотне – свое либидо, разбуженное лечащим врачом, женскую сущность врача, передаваемую ее полуобнаженным телом, или благодарность пациента за лечение, смешанную с проснувшейся в нем сексуальной тягой.

Никто не обращал внимания на невысокого, немолодого уже мужчину в джинсах, футболке и очках, который внимательно прислушивался к разговорам, ведущимся у картин, и делал их аудиозаписи. При этом он снимал картины фотоаппаратом с большим объективом.

Аппетитно сбитая дамочка в платье, больше похожем на длинную майку, надетую на голое тело, под которым проступало нечто вроде трусиков, остановилась у портрета, изображавшего изможденного человека, смотревшего во двор через зарешеченное окно. Двор перегораживала высокая стена с облупившейся штукатуркой. Взгляд человека упирался в эту стену и выражал безысходность. Подпись гласила: «Автопортрет. Второй год лечения моей вялотекущей шизофрении».

– Я покупаю этот портрет! – твердо сказала дамочка. – В нем есть трагизм, смешанный с какой-то таинственной силой во взгляде изображенного мужчины. Кажется, что этот взгляд вот-вот развалит стену на кирпичи. Сколько стоит этот портрет?

Кошкарофф подошел к дамочке, чтобы сказать ей, что полотно не продается. Но, подумав, он решил запугать ее ценой.

– Двести тысяч долларов, – с улыбкой сказал он. – Вряд ли этот портрет вам по карману.

Несколько раз посмотрев то на портрет, то на подошедшего к ней мужчину, дамочка сказала:

– Так вы и есть художник Кошкарофф?! Мне по карману вся ваша выставка. Я известный кинолог и занимаюсь выведением охранных собак. Я вывела уже три породы терьеров, смешанных с овчарками, бульдогами и догами. Только один мой щенок из последнего помета стоит шестнадцать тысяч долларов. У вас русский акцент, господин Кошкарофф. Откуда вы приехали?

– Я москвич.

– А мой друг Володя Бойчук приехал в Америку из Бершади. Он развелся здесь со своей женой Татьяной и женился на афроамериканке. Сейчас Татьяна работает лаборанткой в лечебнице для больных сифилисом. В советское время Бойчук женился на ней, убогой, слабоумной, потому что она была дочкой партийного функционера районного масштаба и такой брак открывал перед ним хоть какие-то перспективы. Он врач-гинеколог, кандидат медицинских наук. Я вас обязательно познакомлю. Меня зовут Шарлотта. Где я могу получить понравившийся мне портрет?

– Пойдемте в кабинет менеджера, и вам оформят покупку.

– А кто докажет мне подлинность этого полотна?

– Подлинность своего автопортрета докажу я, художник Кошкарофф. Надеюсь, экспертиза здесь уже не нужна?

– Остроумно. Вы, художники, такие остряки! В постели вы, наверное, тоже вытворяете всякие художества? Ну, признавайтесь!

– Все зависит от того, как вдохновит дама.

– Очень остроумно! Еще Фрейд сказал, что остроумие – главный признак мужской сексуальности.

Прислушавшись к их разговору, сзади подошла Катерина. Она обняла Антона за талию.

– Антоша, ты что, встретил свою старую знакомую?

– Мы познакомились только что, – ответила за Антона Шарлотта. – А вы, наверное, его мама? У вас талантливый сын.

У Катерины по-кошачьи сузились глаза и сжались губы. Но Антон знал, как остудить свою Катеньку.

– Шарлотта известный кинолог, и, ты уж меня прости, из уважения к ней я уступил ей свой автопортрет всего-навсего за двести тысяч долларов.

Названная сумма охладила Катерину, и она широко улыбнулась.

– Пойдемте оформим вашу покупку. Думаю, что ее надо отметить. Что вы предпочитаете – красное или белое вино? – спросила Катерина у Шарлотты. В глазах Катерины продолжали вспыхивать огоньки ревности.

– Думаю, что с русским художником надо пить русскую водку, – ответила Шарлотта, глядя на Антона.

Катерина перехватила этот взгляд, и ее глаза опять по-кошачьи сузились. Но двести тысяч долларов заставили ее промолчать. Для самоуспокоения она два раза глубоко вдохнула и выдохнула, как ее учил психоаналитик, и представила себе спокойное море с летающими над ним чайками.

Они поднялись в кабинет, расположенный на третьем этаже. Катерина нажала кнопку на мобильном телефоне, что-то тихо сказала, и в офис внесли картину.

Шарлотта достала из сумочки чековую книжку и выписала чек на двести тысяч долларов.

– Антон, вы писали этот автопортрет, находясь в психбольнице? – спросила Шарлотта.

– Я писал его по памяти. Все, что я написал в психбольнице, осталось в России.

– И много полотен вы оставили в России?

– Сотен пять рисунков, масла, акварелей, пастели.

Катерина раскрыла бар в виде глобуса и налила водку в три рюмки. Они выпили.

– Милая Катерина, приходите с Антоном в Дог-холл в следующее воскресенье на презентацию выведенной мной породы охранной собаки. Вначале я назвала ее овчаро-терьером, а теперь хочу назвать «антоний» в честь вашего сына.

– Мы бы с радостью пришли, но именно в это воскресенье у нас с Антошей помолвка. Он мой жених, – сказала Катерина.

– От всей души вас поздравляю, – натянуто улыбнулась Шарлота, взяла портрет и покинула кабинет.

– Эта дроченая сучка бесстыдно на тебя пялилась! Если ты хочешь стать настоящим американским художником, то тебе надо избавиться от дешевых московских богемных привычек! – прошипела Катерина.

– Просто я понравился этой даме, а поклонницы стимулируют творчество.

– Ты назвал эту шлюху дамой?! Тебя тянет только на уличных потаскух. Если так будет продолжаться и дальше, то я тоже начну флиртовать с мужчинами.

Антон подошел к Катерине, влепил ей звонкую пощечину и направился к двери. Катерина перегородила ему путь.

– Пропусти меня! Деньги за проданные картины можешь оставить себе как оплату твоих сексуальных услуг. А я поищу себе кого-нибудь подешевле. Ты мне не по карману. Ты даже обычный борщ сварить не умеешь! Вы тут, в Америке, помешались на полуфабрикатах, разогреваете их и считаете, что приготовили полноценный обед. Я не хочу травиться консервантами! Я хочу простой гречневой каши с домашними котлетами, накрученными на мясорубке, и квашеной капустой!

– Ты посмел меня ударить?!

– Скажи спасибо, что я не размазал тебя по стенке. Иди к своим американским шоферюгам, с которыми ты трахаешься прямо в машинах. Поэтому вместо парфюма от тебя постоянно несет бензином. Американская подстилка!

Внезапно в глазах Катерины появилось восхищение.

– Ты неотразим, когда злишься! Таким я хочу тебя еще больше, – Катерина начала срывать с себя одежду.

…Через час они мирно спали на подушках от софы, сброшенных на пол. Голова Катерины покоилась на волосатой груди Антона. Из бутылки в его руке вылился виски и пятном расползся по мятому смокингу.

Глава 3. Хозяин

Миронов подошел к высокому забору из металлопрофиля и нажал кнопку видеофона у металлической двери, украшенной коваными завитушками. Через несколько секунд прозвучало: «Проходи» – дверь открылась, и Миронов вошел во двор.

Максим Скворец в одних трусах сидел за столом в тени громадной липы и наливал в стаканы водку из бутылки, которую достал из ведерка со льдом.

– Встречаю тебя, Юра, как дорогого гостя, – он протянул Юрию Тимофеевичу запотевший стакан.

Оттопырив мизинец, Миронов осушил стакан, двумя пальцами взял с блюдца соленый огурец, хрустнул им, выдохнул и сел за стол напротив Скворца.

– А ты неплохо справился с задачей, Юра. Софья Николаевна за две минуты раскусила, что Валька Побеглый – симулянт, и прогнала его. Она даже не успела заметить, как Валька сфотографировал небольшой столик в углу ее кабинета. А на столике лежала неказистая пластмассовая коробочка с вделанным в нее стареньким амперметром и проводами, обмотанными изолентой. Весь секрет ее лечения – в этом аппарате. Я отослал хозяину фото этого приборчика по электронной почте, и за него мы получим неплохое вознаграждение.

– И сколько же хозяин отвалит нам за эту фотографию?

– Не нам, а мне. Вы с Валькой получите свои фиксированные суммы. Твоя сумма тебя устраивает?

– Вполне. Я даже присмотрел себе квартиру на Петроградке. Чувствуется, что наш хозяин богатенький. Он, кажется, москвич? – как бы невзначай спросил Миронов.

– Никогда больше не задавай мне подобных вопросов, – Скворец понизил голос. – Меньше знаешь – крепче спишь. С ним контактирую только я. Теперь твоя задача – узнать, как Валко воздействует этим приборчиком на мозг. За это ты получишь вот столько, – Скворец наклонился, нарисовал пальцем на песке цифру, а потом стер ее ладонью.

На лбу Миронова выступил пот. Он налил себе еще стакан водки и в три глотка его осушил.

– Если это серьезно, то мне надо знать о госпоже Валко побольше. Я не могу работать вслепую.

– В молодости Соня Валко занималась художественной гимнастикой и входила в сборную команду Санкт-Петербурга. Когда она стала вставлять в свои комбинации акробатические элементы, не свойственные художественной гимнастике, тренер попытался остудить ее пыл, но не смог: Сонечка была необыкновенно упряма. Она поссорилась с тренером, с Федерацией художественной гимнастики и ушла из спорта. Она училась тогда на третьем курсе Санкт-Петербургской педиатрической академии. На последних курсах она стала ходить в СНО – студенческое научное общество, увлеклась психиатрией, освоила технику гипноза, психоанализ, гештальт-терапию и на их основе стала создавать комбинированный метод лечения психозов и неврозов. После окончания академии она, вместо того чтобы поступить в аспирантуру, неожиданно для всех уехала работать в психиатрическую больницу – в глубинку Новгородской области. А уехала она туда, чтобы без посторонних глаз апробировать на больных свой метод лечения. Но там она была замешана в каком-то скандале с утопившимися диссидентами, страдающими вялотекущей шизофренией, и, подальше от греха, вернулась в Питер. Здесь она стала заниматься частной практикой и теперь лечит неврозы и психозы. Она буквально выворачивает подсознание человека наизнанку. После лечения у нее самоубийцы начинают думать о будущем, мизантропы – любить людей, а воры помогают бедным старушкам. Бездарность она превращает в талант, а труса – в отчаянного храбреца. Она перетасовывает сознание человека с его подсознанием, как игральные карты. Такое впечатление, что она настраивает мозг человека на нужную ей программу, словно компьютер. Ни хирургических вмешательств, ни психотропных средств, ни стрессовых воздействий, ни наркотиков в своей практике она не применяет. Кроме словесных установок она воздействует на мозг своих пациентов самодельным аппаратом, который сфотографировал Валька Побеглый. У Софьи Николаевны лечатся настолько серьезные и уважаемые люди, что ее никто не трогает, и она никого не боится. Перед нами поставлена задача разгадать секрет лечебной методики Софьи Валко. Так что действуй, Юра.

– Для начала я поеду в психбольницу, где работала Валко, и расспрошу о ней тамошних сотрудников.

– А вот этого делать нельзя. Хозяин категорически запретил нам туда соваться, потому что там уже работают его люди.

– Вот как! – Миронов задумчиво опустил глаза. – Кстати, над письменным столом Софьи Николаевны Валко висят портреты Луиджи Гальвани и Алессандро Вольта.

– Ну и что? – Скворец скептически хмыкнул. – А портрет Ленина над ее столом часом, не висит?

– Напрасно вы иронизируете. Над рабочим столом, за которым человек проводит большую часть своего времени, он вывешивает портреты либо самых близких, либо самых почитаемых людей. Гальвани по образованию был врачом. Он проводил физиологические опыты с лягушками, размещенными на железной пластине. Медный крючок, продетый через спинной мозг лягушки, он прижимал к железной пластине, на которой она была распластана. Лапки лягушки начинали дергаться, и Гальвани объяснял это «животным электричеством», появляющимся в ее мышцах. Известный физик Вольта не без насмешки над Гальвани доказал, что мышцы лягушки раздражает электричество, образующееся между двумя металлами – железом и медью. Но, как оказалось позже, правы были оба ученых. Сейчас даже школьнику известно, что каждая наша клетка – это маленький аккумулятор и все биохимические процессы в ней идут с выделением или поглощением электричества. Студентка Педиатрической академии Соня Валко научилась электростимуляцией восстанавливать и изменять работу ослабленных нервных клеток и тем самым корректировать психику человека. И нам надо только узнать, как она это делает.

– А может, просто выкупить у нее ее секреты? – сказал Скворец. – Хозяин денег не пожалеет.

– От подруги Сонечки, Дашеньки Якутян, я узнал много интересного. Например, понял, что купить Валко невозможно. Деньги для нее всего лишь расходный материал, как бензин для машины. Слава ей тоже не нужна, потому что она не признает прославленных авторитетов. Она считает, что большинство диссертаций наших профессоров высосаны из пальца, а их научные звания либо куплены, либо получены по блату. Она уверена, что настоящих талантов они к науке не подпускают, потому что те мешают им, бездарям, спокойно жить.

– У нее есть любовник?

– Есть, но она из тех женщин, которым доставляет удовольствие играть мужчинами, как кошка – мышкой. Как только очередной мужчина лежит у ее ног, он ей надоедает и она манит пальцем следующего. Красивая, стерва! – Юрий Тимофеевич поправил свои полуседые волосы. – Медицинский центр у нее богатый. Евроремонт, современное оборудование, охрана, обученный персонал. Чтобы содержать такой центр, немалые бабки нужны…

– И что же тебя смущает?

– А смущает меня то, что бабло она получает не от своих пациентов. С них она берет столько, сколько они могут заплатить. Многим делает скидки на лечение, бедных лечит за просто так. Ее интересуют сложные пациенты, а не их деньги. И чем сложнее клинический случай, тем ей интересней.

– Врач и должен быть таким.

– Конечно, конечно. Но у нее две квартиры в Питере, квартира в Москве, особняк в Репино. У нее две машины и катер, больше напоминающий яхту. На какие такие шиши?

– У такого красивого бабца могут быть богатенькие спонсоры.

– С кем попало она в постель не ляжет. Она брезглива, как домашняя кошка.

– Есть богатые люди, которые за излеченную жену или ребенка не пожалеют любых миллионов. Об этом ты думал?

– Думал. Богатые люди у нее лечатся, но я интуитивно чувствую, что у нее есть еще какой-то источник дохода. Надо бы покопать в этом направлении.

– Так копай. Кто тебе мешает?

– Да, я совсем забыл вам сказать, что в школьные годы Соня Валко увлекалась поэзией. Посылала свои стихи в редакции газет и журналов.

– Ну и что?

– Отовсюду получала отказы в публикации. Мол, вам еще надо поработать над словом, над рифмой, над ритмом, над тем, над этим, и вообще вы не по-женски пишете. В стихах должно быть поменьше философии и побольше чувств.

– От кого ты это узнал?

– От ее бывшего друга, редактора альманаха «Радуга». В «Радуге» была опубликована подборка ее стихов.

– А у тебя есть ее стихи?

– Я отсканировал целую стопку ее стихов. Для наших полупьяных поэтиков они слишком глубокомысленны. Такие рассуждения, как у нее, надо бы в прозу вкладывать, а не в стихи. – Миронов достал из карманчика льняной рубашки флешку и протянул ее Скворцу. – Здесь ее неопубликованные стихи. Почитайте на досуге. Чем-то напоминают стихи Михайло Ломоносова.

– А для чего ты мне все это говоришь?

– Думаю, что надо покопать и в этом направлении.

– Ха-ха-ха! Ты думаешь, что дама за тридцать лет продолжает писать стихи?

– Тот, кто в молодости писал стихи, нередко переходит на прозу. Кстати, у бывших поэтов проза мелодична и наполнена ритмами.

– И примеры можешь привести?

– Могу. Гоголь, Бунин, Довлатов. Хватит или еще кого-нибудь назвать?

– Нет, нет, не надо. Ты меня убедил. Кстати, ты не такой простачок, каким хочешь казаться.

Глава 4. Арт-психоаналитик

Антон спал, лежа на животе поперек двуспальной кровати. Его ступни свисали с матраца, а скомканное одеяло валялось на полу. Спальню наполняли храп и перегар.

Видеодомофон писком комара впился в хмельное подсознание Антона и с третьего раза его разбудил. Не совсем цензурно выразившись, Антон открыл глаза. Хотелось пить и не хотелось никого видеть. На экране монитора он увидел немолодого уже человека в очках, джинсах и футболке. В его облике было что-то знакомое, и Антон нажал клавишу связи.

– Вам кого?

– Мне нужен художник Антон Кошкарофф.

– А вы ему нужны?

– Шутите? Шутка – это маска, которой люди прикрывают свои истинные мысли, подчас невеселые. Вчера с вами либо произошло что-то неладное, либо вы изрядно напились.

– Вы прямо-таки ясновидящий.

– Я психоаналитик. Хочу с вами поговорить.

Антон нажал кнопку – и открылся магнитный замок калитки.

– Проходите в дом и подождите меня в зале. Я спущусь вниз минут через двадцать.

Антон стал под упругие струи душа, почистил зубы, оделся и спустился на первый этаж.

Гость сидел на диване в углу зала и с любопытством рассматривал висящие на стенах картины.

– Григорий Бардецкий, психоаналитик, – представился он.

– Очень приятно. Судя по акценту, вы из наших эмигрантов?

– Я родом с Украины. Работал участковым врачом в Калиновке, но увлекся психоанализом и сменил врачебную специализацию. После учебы на кафедре психиатрии Винницкого мединститута я написал книгу «Арт-психоанализ», в которой как врач и как поэт раскрыл внутренний мир человека искусства. «Арт» по латыни – искусство. Рукопись этой книги я с оказией переправил в Америку. Неожиданно для меня ее перевели на английский язык, напечатали, и она стала бестселлером. Шла перестройка, и американские психоаналитики пригласили меня прочитать им цикл лекций по арт-психоанализу. На одной из лекций я неожиданно встретил Лилю Бердник, с которой учился в одной группе, у нас была студенческая любовь. Мы с Лилей сильно напились и очутились в одной постели в гостинице «Приют на час». Забытая любовь ожила. Лиля развелась со своим мужем, Лёвой Воробьевым, а я заочно развелся со своей женой, проживающей в Калиновке. Потом я женился на Лиле, и у нас пошли дети-американцы. Так я и застрял в Америке. Лёва Воробьев с досады уехал обратно на Украину. Теперь он работает хирургом в Миргороде. Во второй раз он женился на санитарке из своего отделения и боится, что повышенная сексуальность новой жены вызовет у него гипертрофию простаты.

– Очень интересно, – Антон приложил ладонь к своему распадающемуся на куски лбу и глубоко вздохнул. В его глазах появилась собачья тоска. «Если этот арт-психоаналитик скажет еще хоть одно слово о своих однокурсниках, то я его придушу», – подумал он.

– Вчера я заехал в автосервис мадам Анисимофф проверить свой старенький «додж» и попал на ваш вернисаж. Ваши рисунки и картины меня приятно удивили и как любителя живописи, и как психотерапевта. Они отражают ваш внутренний мир, внутреннюю борьбу и сорванную психику на грани суицида. От суицида вас спасло творчество. Творчество – это не только самовыражение, это и самоисцеление. Вы удрали от самого себя и от жизни в свои картины, выплеснув на них свои переживания и свой негатив. Ваши картины очистили и укрепили вашу психику. Но проанализировав ваше творчество, я понял, что вам помогло еще что-то. Никак не могу понять, что именно. Может, вы сами мне об этом расскажете?

– Глубоко копаете, уважаемый Григорий, но мне сейчас нужны не умные разговоры, а холодненькое пивко, – Антон подошел к холодильнику, достал банку пива, с хлопком открыл ее и истово к ней присосался. – Хотите пива? Так возьмите в холодильнике.

– У нас в Калиновке еще с советских времен работал прекрасный пивной завод, и я, знаете, с удовольствием пью пиво, – Бардецкий взял в холодильнике банку пива, открыл ее и сделал несколько глотков. – Художник связан с внешним миром своими полотнами, как ребенок связан пуповиной с матерью. Творчество – это поплавок, удерживающий художника на поверхности океана, именуемого жизнь. Когда он перестает творить и теряет этот поплавок, то его тянут на дно груз ошибок, неудовлетворенность и незавершенные полотна. Скажите, как вам удавалось рисовать в психушке? И на чем?! Там же все запрещено!

От пива у Антона прошел сушняк в горле, полегчало на душе, и захотелось поговорить.

– Во время прогулок на территории психушки я находил в мусорных баках куски картона, клочки бумаги, обрезки фанеры и ДВП. На них я рисовал огрызками карандашей, остатками красок в банках, выброшенными стержнями от шариковых ручек, найденных там же. Я рисовал все, что видел, всех, кого видел, и все, что помнил. Это укрепляло мое сознание. Особенно мне помогло расстройство желудка. Оно открыло мне новое направление в рисунке.

– Что, что?! Простите, но я не совсем улавливаю взаимосвязь между расстройством желудка и живописью, – Бардецкий снял очки и протер их носовым платком. В его глазах появилось удивление.

– При расстройстве желудка врачи назначают внутрь активированный уголь в таблетках. Этой таблеткой, разломанной пополам, можно рисовать не хуже, чем углем. Ее острые края оставляют на бумаге четкие линии. При рисовании таблетка крошится. Если раскрошившуюся черную пыль растереть пальцем по бумаге, то можно наполнить рисунок объемами, создавая светло-серые, серые и темно-серые тени и тона. Они придают рисунку таинственный смысл, меняют выражение глаз, очертания лесного массива или облаков. Я освоил работу активированным углем, и у меня стали получаться неплохие миниатюры и портреты сотрудников психбольницы. В обмен на эти миниатюры дежурные сестры давали мне таблетки активированного угля, упаковки от лекарств и даже приносили домашнюю еду. Если разорвать упаковку от лекарств на прямоугольники, из которых она склеена, то на их обратной стороне, покрытой белой бумагой, можно рисовать. И я до сих пор пользуюсь активированным углем для рисования портретов и миниатюр. Если хотите, это мое ноу-хау.

– В психбольнице многое зависит от лечащего врача. Наверное, именно лечащий врач помогал вам творить? Кто был вашим лечащим врачом?

Антон допил банку пива и достал из холодильника вторую. На душе потеплело, и гость уже казался Антону вполне симпатичным человеком.

– Меня вернула к жизни врач, только-только окончившая институт, Софья Николаевна Валко. Она принесла мне пастель, гуашь, бумагу, акварельные и масляные краски, ДВП. Вначале она попросила меня нарисовать пейзаж, видимый из окна. И каждую неделю я должен был рисовать что-то новое. И постепенно мой дух укреплялся. Софья Николаевна сказала мне, что каждый новый рисунок – это шаг к выздоровлению. И чем разнообразнее темы рисунков и картин, тем лучше.

– Это арт-терапия. Кроме того, каждый ваш рисунок – это завершенный гештальт. Психоанализ картин, выставленных в автосервисе, показал почти весь ваш путь исцеления и укрепления сознания.

– Почему «почти»?

– Все, что выставлено в автосервисе мадам Анисимофф, написано вами в Америке. На вернисаже не было рисунков и картин, сделанных в психбольнице. Вы писали по памяти то, что врезалось в нее, как татуировка в кожу. Вы часто изображаете одну и ту же молодую женщину. Она то в медицинском халате, то обнаженная, то веселая, то грустная. Взгляд ее глаз иногда по-матерински добрый, иногда по-женски зовущий. Она доминирует в вашей памяти, она и психбольница. Они связаны. Вероятно, это и есть та молоденькая врач, которая помогла вам выкарабкаться из трясины депрессии. Но один рисунок особенно заинтересовал меня. На нем эта же женщина в белом халате стоит за вашей спиной и что-то прижимает к вашей шее. Что это?

– В том, что Соня прижимает к моей шее, и кроется секрет ее лечения.

Антон допил банку пива, взял в холодильнике следующую, открыл ее и сделал пару глотков.

– Что это за аппарат?

– Софья не хотела, чтобы я о нем кому-нибудь рассказывал.

– Вот это правильно. Надо уметь хранить тайны. Слушай, Антон, давай перейдем на «ты», – Бардецкий достал из портфеля плоскую металлическую флягу. – Ну что тебе это пиво? Это же не выпивка, а мочегонное средство. Чтобы по-настоящему полегчало на душе, нужно сделать пару глотков доброго виски, – волосатая рука поднесла ко рту Антона флягу. – Глотни, и ты поймешь, что такое настоящая выпивка.

Антон сделал несколько глотков.

– Ну как?

– Я бы выпил еще.

– Пойдем ко мне в машину, там у меня лежит целая бутыль такого же виски, – Бардецкий взял Антона под руку и потащил к двери. – Это напиток пятидесятилетней выдержки и немногим дешевле моей машины.

– Куда ты меня тащишь? Никуда я с тобой не пойду!

– Ты меня уважаешь?

– Уважаю, но не настолько, чтобы идти с тобой за выпивкой. У меня полный бар этого добра.

– Но такого виски у тебя нет, признайся.

– Хрен с тобой, пошли.

Глава 5. Исцеленный

В прихожей прозвучала трель звонка. Софья открыла дверь. На ней был полупрозрачный халатик, сквозь который просвечивала ее точеная фигурка. Ее темные волосы были распущены и свободно падали на плечи, карие глаза вбирали в себя окружающее пространство, а влажные губы влекли.

– Проходи.

Она провела гостя в кабинет.

– В тренажерный зал ходил?

– Ходил.

– А в бассейн?

– Ходил.

– Как настроение?

– Нормальное. Сплю без снотворных.

– А теперь научись самостоятельно принимать решения и не сомневаться в них. Не бойся ошибаться. Ошибка – это не трагедия, а учеба. На ошибках учатся. Они подсказывают нам, чего не надо повторять.

Софья подошла к Виктору, пощупала мышцы на его руках и обняла.

– Молодец, ты в хорошей форме.

Софья вставила флешку в ноутбук.

– Я пойду приготовлю ужин, а ты пока посмотри эту видеозапись, – Софья пошла на кухню.

Виктор откинулся на спинку дивана и стал смотреть на монитор.

Из кухни донесся запах жареного мяса. Виктор пошел к Софье.

– Что, есть захотел?

– Нет. Почему ты мне раньше не показала исповедь этого сумасшедшего миллионера? Того, о чем он рассказывает, не бывает!

– Бывает. Под гипнозом не врут.

– Он же подписал себе приговор.

– Он рассказал о том, что делал в пятнадцать лет. Тогда он жил в уже несуществующем государстве, в Советском Союзе, и все его проделки остались там. Вы, мужики, в юности нередко ведете себя, как хищные зверьки. Вообще, мужчина – это всего лишь обузданный зверь. Его сдерживают воспитание, образование и налет цивилизации. Если содрать с него эти оболочки, то перед глазами окажется большой или мелкий хищник. Умный волк или хитрый хорек. Мудрый тигр или вороватый кот. Храбрый лев или трусливая гиена. В меру сил и ума мужчина борется за свое место в жизни, и больше всего он боится показаться слабым и неуверенным в себе.

– Исповедь Дьяченко – это сюжет для хорошего романа, и я его напишу! Кроме нас троих, о ней не должен знать никто.

– Дьяченко не помнит того, о чем рассказывал мне под гипнозом. Я стерла эту встречу с его подсознания. Дьяченко сейчас за сорок, и он олигарх. Об его откровениях знаем только мы с тобой.

– И сколько же ты мне дашь за роман, написанный по его исповеди? Мне нужны деньги на квартиру. Я бездомен, как бродячий пес. Кстати, бродячие псы тоже входят в твою классификацию мужчин?

– Ты еще полуфабрикат и вне классификации. Напиши роман, потом я его прочту. Если он мне понравится, то умножишь сумму своего последнего гонорара на четыре.

– Мои романы под твоим именем стали переводить в пяти странах мира. Моя цена за этот роман в три раза больше, чем ты сказала.

– Возможно, но только после публикации.

– Нет, деньги мне нужны сейчас. И вообще мне надоело быть на вторых ролях. Я смогу использовать этот сюжет и без твоей помощи. Тому, кто владеет пером, нужен только хороший сюжет, а наполнить его описаниями, диалогами и размышлениями – дело техники, это все равно что два пальца обоссать. И я опубликую, наконец полнокровный роман под своим именем.

– Я ждала этих слов, Витенька, и поэтому для затравки дала тебе прослушать только десятую часть того, что наплел Дьяченко. У меня есть люди, которые напишут роман по исповеди Дьяченко не хуже тебя, а может быть, и лучше. На меня пашут двенадцать человек, которых я вылечила арт-терапией и сделала писателями. Эффективная арттерапия – это постоянное, непрекращающееся творчество. Как только прекращается творчество, так начинается депрессия и обострение болезни. Многое из написанного моими пациентами можно смело выбросить на помойку, но кое-что написано талантливо и даже профессионально. Человек двадцать из тех, кого я лечила арт-терапией, могут смело войти в Союз писателей и будут нисколько не хуже тех, кто в нем состоит. А тобой я просто увлеклась как мужчиной и давала тебе лучшие сюжеты. Ты хочешь, чтобы я об этом пожалела? Ты, Витя, владеешь словом и фразой. Ты можешь подпустить в текст философии и слез, но сюжетом ты не владеешь. Ты не можешь связать начало, середину и конец самой захудалой повестушки. Тебя надо вести по сюжету за ручку, как ребенка по улице. Ты – лох. Тебя постоянно уводит в сторону. Фраза, намек или размышления твоего героя тут же заносят тебя в такие дебри, из которых ты уже не можешь выбраться, как из лесной чащи. Они засасывают тебя, как болото. Линия сюжета тебе необходима, как слепому – поводырь. Ворохи бумаг из ящиков твоего письменного стола я нанизала на свои сюжеты, как куски мяса на шампур, и они стали сочными произведениями, а не записками сумасшедшего. Я спасла тебя от депрессии, а ты капризничаешь, как девица в критические дни. Ты одет, обут, ездишь на хорошей тачке, и я снимаю тебе двухкомнатную квартиру. Ты водишь в нее баб. Разговор с женщинами – это лучший аутотренинг для мужчины. С ними он учится и гладко говорить, и врать, и шутить, и обходить острые углы, и мягко настаивать на своем. Я не ревнивая сучка, которая шарит по карманам у мужика, чтобы найти следы соперницы. Я не верю в измену. Я верю только в сравнение одной женщины с другой, и оно всегда будет в мою пользу. Сейчас у меня нет денег для тебя. Деньги мне нужны на новую лабораторию и функциональную диагностику для моего медицинского центра. Прежде всего я врач, а писать на усладу зажравшейся публике мне уже надоело и просто некогда. У меня нет времени на размазывание слюней, соплей и слез по бумаге. Я людей лечу. Я спасла от самоубийства больше людей, чем спасают умирающих в реанимациях. А ты очень неплохо зарабатываешь. Чего тебе еще надо? Славы? Пока ты не излечишься от своей психопатии, слава тебя погубит. Даже упоминание в печати тебе противопоказано, как алкоголику противопоказан глоток водки, с которого у него начинается запой. Слава губит людей с неустойчивой психикой. Слава подобна наркотику: если нет дозы, то мучает ломка. И требуется все большая доза для получения кайфа. Славу переносят только люди, умудренные жизнью и равнодушные к мнению толпы. А таким становишься, получив немало синяков, зуботычин и разочарований. Так что молчи, Витя, в тряпочку и слушай меня.

– Успокойся, Соня, успокойся. Пойми, мне уже пора издать свой роман. Я это заслужил. Я пашу на тебя уже пять лет. Мой мозг опустошается по мере того, как наполняются книги, подписанные твоим псевдонимом.

– Неправда! Твой мозг всегда был пуст, как ящик из-под гвоздей Ты всего лишь описываешь чужие страсти, страдания и неудачи. Сначала наберись своих разочарований, потом опиши их, и тогда я выпущу твой роман под твоим именем. А сейчас ты просто писарь, машинистка. Я позволила, чтобы рассказы под твоим именем напечатали в двух журналах. На подходе твоя книга в издательстве «Эра». Но ты все еще нуждаешься в моем лечении, как новорожденный нуждается в материнской сиське. Я не загоняю твою болезнь вглубь твоего мозга уколами, капельницами и таблетками, а изгоняю ее арт-терапией, как шаманы изгоняют из тела злых духов. Весь негатив, накопленный в твоем мозгу, ты выплескиваешь на страницы романов и очищаешь его. Но твоя психика все еще висит на волоске. Если его перегрузить, то он порвется и ты сорвешься вниз и разобьешься об острые камни действительности. Улитка жива, пока она находится в своей раковине, а ты жив, пока находишься под моей защитой. Я – твоя спасительница.

– А я для тебя всего лишь подопытный кролик, который, к своему несчастью, умеет писать.

– Тебя привели ко мне изможденным неврастеником, от которого несло водкой и табаком. У тебя дрожали руки, и каждые десять минут ты тянулся в карман за таблеткой. Писать ты не умел. Во все, написанное тобой, я вдыхала жизнь двумя-тремя словами или фразами. При росте метр восемьдесят сантиметров ты весил шестьдесят килограммов и с трудом подтягивался на турнике один раз. Сейчас ты весишь девяносто и подтягиваешься пятнадцать раз. Тренеры нередко влюбляются в своих воспитанниц, а я влюбилась в тебя. Иди ко мне, – Софья сняла с Виктора рубашку. – Видишь, каким красавцем ты стал. Это я тебя таким сделала. Таким творением мог бы гордиться любой скульптор. Арт-терапия вытянула из тебя все комплексы, неуверенность в себе, алкоголизм и выплеснула их на страницы книг. По мере того как твой мозг очищался от этого мусора, наши книги наполнялись смыслом. Многие писатели не понимают, что от смерти и разложения их спасает творчество, которое и есть арт-терапия. Ты неутомим в постели. И эту тягу к женщине в тебе разбудила я.

– Значит, ты затащила меня в постель, чтобы закрепить мое лечение?

– Это не я затащила тебя в постель, а твои, как у побитой собаки, глаза меня об этом просили. Я прежде всего врач и для излечения больного готова на все. А тебя я полюбила.

– А когда я застал тебя в постели с тем длинным, как глиста, писклявым мужиком, это тоже было лечение? Ты что, не могла подсунуть ему какую-нибудь телку из своих же пациентов?

– Если бы я не легла с ним в постель, то он покончил бы с собой. Несмотря на большой рост и занятия волейболом, он слабохарактерный хлюпик и опустившийся человек, готовый продать и предать кого угодно. Но он мой пациент, и ему была нужна только я. Других женщин он боялся, и у него с ними ничего бы не получилось. Его бросила жена и с дочкой ушла к его же наставнику, Анатолию Бобовскому. В его сознании я заменила ему жену. Настоящий психотерапевт – это и мать, и отец, и жена, и любовница, и брат, и друг. Он заменяет всех.

– А когда ему снова станет плохо, ты опять под него ляжешь?

– Если надо будет, то лягу, чтобы он не полез в петлю. Что такое десять минут в постели по сравнению с петлей? Вы, самцы, не можете уступить свою самку другому самцу даже во благо, даже на время. Это предрассудки. Мрачные, темные и древние, как первобытный лес, в котором жили наши предки. А предрассудки – это устоявшиеся комплексы человечества, закрепленные в тысячелетиях. Комплексы тормозят развитие общества, как кандалы на ногах, задерживают сознание людей в рабстве и средневековье. За свободу надо платить избавлением от условностей и устаревших моральных принципов. Мужчина и женщина – это всего лишь самец и самка, и чем разнообразнее связи между ними, тем здоровее потомство. Я за то, чтобы женщина рожала детей от разных отцов. Тогда хоть один ребенок родится талантливым.

– Я не могу понять, кто ты – целитель, писатель или циник? Что у тебя на душе? Что ты любишь, а что ненавидишь? С кем ты?

– А ты разгадай меня до конца и напиши обо мне роман. Роман о враче, который поставил тебя на ноги. Невежды и трусы, осторожностью и стыдливостью прикрывающие свои тупость и равнодушие, тебя на ноги не поставили. Они так напичкали тебя таблетками и уколами, что твоя кровь превратилась в раствор химических препаратов, – Софья, прищурившись, рассматривала Виктора. – Раздевайся. Иди ко мне. Это я сделала из тебя настоящего самца, а не слюнявого любовничка с букетиком фиалок в потной руке.

Глава 6. Бомжи

Санька Пупс был сутул до горбатости и припадал на правую ногу, к тому же остеомиелит изуродовал его лицо рубцами со свищами, исходящими от гниющих костей. Короткие ноги и кажущиеся длинными руки делали его похожим на шимпанзе.

– Трынадцать умножить на трынадцать равно сто шестьдесят девять. Раз я это помню, значит, я еще тверезый, – Пупс подкатил к окну камень, встал на него, дотянулся до форточки и дернул ее на себя. Форточка открылась, с обезьяньей ловкостью он влез в окно и улыбнулся из него изуродованным лицом. Казалось, что улыбаются из преисподней.

– Идете к двери, и я вам сейчас открою, – голос Пупса приглушали стекла окна.

Пупс открыл изнутри входную дверь и впустил в дом Саньку Усика и Ленку Кремень.

– В доме дубарь посильнее, чем на улице, – сказала Ленка. – Видно, здесь всю зиму не топили.

– Ничего, сейчас протопим, – сказал Усик.

– А если к дому подойдет хозяин и заметит дым из трубы? – опасливо спросила Ленка.

– Хозяин этого дома, Виталик Литвак, с женой и ребенком уехал в Питер. Его направили от психушки учиться в Педиатрическую академию. Днем он учится, а по ночам работает на «скорой помощи». Доктором станет. Будет сумасшедших деток лечить, – сказал Пупс, недавно выписавшийся из добываловской психушки и знающий все, что в ней происходит. – Поэтому я вас сюда и привел. До весны перекантуемся здесь, а там что-нибудь придумаем.

– Вот как! – с уважением сказала Ленка. – А был этот Виталик простым фельдшеришкой в приемном покое, только и делал, что ко всем бабам приставал.

– И к тебе тоже? – с усмешкой спросил Усик. – И на твою честь он покушался?

– Представь себе, покушался. Я тогда массажисткой работала на втором этаже, у инфекционного бокса напротив лифта, была стройной и красивой.

– Помню, помню, как ты свою рожу штукатурила, чтобы быть покрасивше. Штукатурка осыпалась с тебя прямо на психов, которых ты массировала. И они потом отряхивались, как собаки, ге-ге-ге.

– Неправда, – Ленка подпрыгнула вверх. – Все доктора меня домогались, и Першин, и Сусукин, и даже сам Владимир Николаевич Кочергин хотел меня в постель затащить, – левая половина ее лица побледнела, а правая – покраснела.

– Так почему же тебя выгнали из отделения? Ха-ха-ха!

– А выгнали меня потому, что никто так и не добился моей любви, – побелевшая левая половина Лениного лица вдруг покраснела, а красная правая побледнела.

Увидев метаморфозы, происходившие с лицом Ленки Кремень, Усик удивленно притих.

– Хватит вам болтать! Тащите дрова из сарая. Будем печь топить, – цыкнул на них Пупс. – А я пока жратву в доме поищу.

– А чего это ты тут раскомандовался?! – вышел из оцепенения Усик. – Тебя никто паханом не выбирал. Каждый из нас – сам себе пахан, – добавил он, но, увидев искривившееся лицо Пупса, пошел за дровами.

Как только Усик вышел, Ленка подошла к Пупсу и быстро-быстро зашептала ему на ухо:

– Этот Усик уже давно мне не нравится. Он все время на тебя нехорошо косится. Видно, сам паханом хочет стать. Давай я за ним присмотрю и о каждом его шаге буду тебе докладывать. И на меня он слишком пристально смотрит и вот-вот начнет меня домогаться.

– Если он начнет тебя домогаться, так ты ему дай. Тебе что, жалко?

– А как же ты? Я для тебя себя берегу.

– Это хорошо, что ты для меня себя готовишь. Вот нагреем дом, я тобой и займусь. А в таком холоде у меня не поднимется. А может, мы с Усиком оба тебя поимеем? По очереди. Я первый, а он за мной. Так будет по чесноку: мы же одна команда. У нас все должно быть поровну.

– А когда мы вчера на помойке за добываловской баней мусорный бак разгребали, Усик заныкал почти полную банку сгущенки, а потом за почтой сам ее и высосал. А еще он нашел замерзшую банку пива, отогрел ее и выпил, а еще…

– Хватит на Усика капать. Поищи лучше в доме посуду, чтобы было в чем готовить и из чего есть, а я пока в подвал спущусь – посмотрю, что там припрятано.

При неверном свете луны, падающем из окна, Пупс нащупал на полу дверцу на ржавых петлях, приподнял ее за ржавое кольцо и откинул в сторону. Он достал спичку из полупустого коробка, зажег огарок свечи, осветил им подпол и спустился в него по скрипучим деревянным ступенькам.

Пока Пупс возился в подполе, в дом вернулся Усик с дровами.

– Это ты, Усик? – зашептала Ленка в полутьме. – А Пупс в подвале жорево ищет. Он сильно на тебя злой. Говорит, что ты втихаря банку сгущенки слопал и забрал себе вязаную безрукавку, которую мы на помойке нашли. Он на меня по-кобелиному посматривает и вот-вот набросится. А я с тобой хочу быть, а не с ним. Не могу я с таким уродом, как Пупс, в постель лечь, мне больше по душе такие кудрявые красавчики, как ты. К тому же от него гнилью смердит. А еще я…

Но Ленка не успела договорить. Вылезший из подвала Пупс ударил ее сзади кулаком по голове, и она рухнула на промерзший пол.

– Вот сучка, поссорить нас хочет, – глухо сказал Пупс.

– Никакая она не сучка, она ко мне симпатию проявляет, а ты, урод, из зависти ее ударил.

– Кто урод?! Я урод?! Настоящий мужчина и должен быть мужественным, весь в рубцах и шрамах, как я, а не таким кудрявеньким баранчиком, как ты, козел.

Усик бросил дрова на пол, поднял одно полено и ударил им Пупса по голове. Пупс упал рядом с Ленкой.

Усик подошел к плите, открыл дверцу топки и заложил в нее дрова. Он отодрал бересту с полена, подложил ее под дрова, отодвинул заслонку дымохода, открыл поддувало, взял коробок спичек из неподвижной руки Пупса, поджег бересту и закрыл топку.

Огонь в плите стал разгораться.

– Ты за что меня ударил?! – Пупс, пошатываясь, поднялся с пола и неверным шагом пошел на Усика.

Усик с разбега боднул его головой под дых. Охнув, Пупс осел на пол.

– Ленка, помоги мне одолеть этого взбесившегося кудрявого козла.

– А за козла ты ответишь! – Усик схватил ухват у печи. – Ты, Ленка, с кем? С этим уродом или со мной?

– Я? – переспросила Ленка, оценивающе поглядывая то на Пупса, то на Усика, и выбирая, к кому бы ей примкнуть. Усик показался ей в более выгодном положении. – Ты же знаешь, что я тобой, Усик, до конца. Не нужен мне этот кривомордый и хромой урод. Он заживо гниет, и от него помойкой несет. Как мужчина ты мне нравишься больше.

– То-то же, – удовлетворенно сказал Усик. – А ну, брысь в угол! – прикрикнул он на Пупса и направил на него ухват.

Пупс забился в угол избы, исподлобья поглядывая на Усика. Закутавшись в лохмотья, он уселся поудобнее. Левая рука его наткнулась на что-то длинное, холодное, металлическое, застрявшее под плинтусом. Он стал ощупывать найденный предмет. Это был старый ржавый нож с самодельной деревянной ручкой. Когда-то такими ножами в деревнях кололи свиней. Потянув ручку на себя, Пупс вытащил лезвие ножа из-под плинтуса.

– Урод, лучше расскажи нам с Ленкой, какую жратву ты в подполе надыбал.

– Ничего я там не нашел.

– Врешь, нашел. Ты облизывался, когда из подвала поднимался. Видно, ты что-то сожрал. Нехорошо тайком от товарищей жрать. С товарищами делиться надо.

– Таких товарищей, как ты, я видал в гробу и в белых тапках на босу ногу.

– Невежливо говоришь. Ленка, спустись в подпол и посмотри, что там припрятано.

– Лучше ты спустись.

– Я тут за Пупсом присмотрю. За ним глаз да глаз нужен, – Усик поднял с пола огарок свечи, зажег его и протянул Ленке. – Иди в подпол.

Ленка осветила подпол огарком свечи, трусливо в него заглянула и осторожно спустилась по ступеням.

– Да тут на всю зиму жратвы хватит! И картошка, и морковка, и банки со всякой всячиной. Хозяйственный мужик – наш Виталик, – послышался из подпола голос Ленки.

– Тащи сюда все, что можешь. Жрать будем от пуза.

Ленка вытащила наверх банку домашней тушенки, банку маринованных помидоров, маринованные грибы и картошку.

– Картошку мы почистим, сварим и с тушеночкой намнем, – сказала Ленка, сглотнув слюну.

– А ты чего это расселся в углу? Помогай еду готовить, – сказал Усик Пупсу.

Пупс не шевелился.

– Ты что молчишь?

– Он, наверное, замерз, – сказала Ленка. – Видишь, как его лицо скуксилось? Как у мертвеца.

– Не должен он замерзнуть. В избе потеплело, – Усик поднялся, подошел к Пупсу и наклонился, чтобы получше его рассмотреть.

Из угла вдруг что-то толкнуло Усика в шею и воткнулось в нее раскаленным жалом. Он закашлялся кровью, захрипел, упал на спину и стал кататься по полу, оставляя на нем кровавую слизь. Потом он затих, уставившись на Пупса неподвижным взглядом.

Пупс поднялся и, держа в руке окровавленный нож, пошел на Ленку.

– Тебя тоже прирезать, сучка, как этого кудрявенького баранчика?

Ленка с визгом бросилась к лестнице, приставленной к проему в потолке, и взбежала по ней наверх. Она втащила лестницу на чердак и с ужасом смотрела на мечущегося по избе Пупса.

– Спускайся вниз, сучара! Спускайся вниз, я сказал! Не спустишься – хуже будет, – он по-обезьяньи подпрыгнул к невысокому потолку, но не сумел его даже коснуться.

Ленка постепенно привыкла к темноте чердака, разглядела кирпичный дымоход и прижалась к нему спиной. Он был теплым. На полу рядом с дымоходом лежала сколоченная из досок тахта, покрытая старым матрацем. На матраце она нашла ватное одеяло и сбитую подушку.

В рваной куртке, надетой на две кофты, Ленка расположилась на лежанке, укрылась одеялом, согрелась и незаметно для себя уснула. Из избы доносился запах разогретой тушенки.

…Рассвет тускло осветил чердак через его два смотрящих друг на друга торцевых окна. Ленка проснулась оттого, что услышала стук дерева о дерево. Из лаза на чердак появились два посеревших от времени деревянных бруска и уперлись в его края. Ленка встала с постели и на цыпочках подошла к прямоугольнику лаза. Пупс где-то нашел еще одну лестницу, приставил ее к лазу и поднимался на чердак. Они встретились взглядами. Глаза Пупса выражали смерть. Ленка оглянулась, ища, чем же его ударить. Она увидела старые часы-ходики, валяющиеся в пыли, схватила их и, когда голова Пупса поднялась из проема, обрушила на нее. Пупс вскрикнул и глухо ударился об пол.

Опасливо поглядывая на Пупса, Ленка спустилась по лестнице. Пупс лежал на полу в луже крови, ударившись головой о железный угол плиты. Ленка достала из внутреннего кармана его грязной куртки пачку денег, перехваченную резинкой, и три паспорта. В одном из паспортов рядом с фото было написано «Усиков Александр А…», дальше буквы были чем-то замазаны, во втором – «Василенко Александр А…», а в третьем – «Кремневская Елена Вадимовна».

– Вот гад, наши паспорта заныкал, а говорил, что они потерялись, – Ленка со злостью пнула Пупса ногой в бок.

Затем она пересчитала деньги, найденные у Пупса в кармане.

– Этого бабла мне на всю зиму хватит, и на одежду и на жратву. И Степочке теплую куртку куплю, – Ленка привыкла разговаривать сама с собой вслух.

Ленка, бывшая массажистка, имеющая жилистую силу в руках, вытащила во двор и сбросила в выгребную яму за деревянной уборной сначала Пупса, а потом Усика. Она прикрыла их найденными в сарае кусками рубероида и сверху завалила мусором. Выпал снег и укрыл двух тезок-бомжей белым покрывалом.

Ленка заложила в еще теплую со вчерашнего дня топку плиты дрова, попыталась их разжечь, но они никак не загорались. Когда в коробке осталось всего две спички, она решила поискать бумагу или газеты для растопки. В избе она ничего не нашла и поднялась на чердак. Там она тоже сперва ничего не нашла, потом наклонилась, чтобы поискать под лежанкой, сколоченной из досок. Она нащупала какой-то рычаг и потянула его на себя. Лежанка приподнялись. Под ней лежало несколько стопок картонных, ДВП и бумажных прямоугольников разных размеров. Они были разрисованы красками и карандашами. Взяв несколько прямоугольников, Ленка спустилась по лестнице, подложила их под дрова в плите и подожгла. Дрова разгорелись. Так Ленка разжигала плиту почти всю зиму, пока прямоугольники не закончились.

Глава 7. Похищение

Антон не понимал, во сне или наяву все происходит. Сначала Бардецкий куда-то тащил его, цепко держа за руку, потом они ехали на машине, опять шли пешком, спускались под землю, опять ехали на машине. Появились какие-то люди – Антон отвечал на их вопросы; вежливо пропускал кого-то вперед. Григорий Бардецкий тихо подсказывал, что Антону делать дальше. И Антон послушно что-то делал, что-то говорил, но тут же забывал, что именно. Ему казалось, что он находится в глубине какой-то мутной реки и вода давит на него со всех сторон. Хотелось вынырнуть и вдохнуть свежего воздуха, но Бардецкий держал его потными пальцами в бородавках. Бородавки были рассохшимися, растрескавшимися – их вид вызывал тошноту. Ногти на руках Бардецкого были не стрижены, с траурными каемками.

Миловидная женщина в красивой форме и голубой пилотке задала Антону несколько вопросов и слушала ответы, внимательно его разглядывая. Потом Антон вслед за Бардецким поднялся по трапу в самолет и, разместившись у окна, стал рассматривать взлетную полосу, незаметно для себя заснув.

К ним подошла бортпроводница и спросила, чего господа желают выпить. Бардецкий заказал два стакана яблочного сока. В стакан Антона он бросил синюю таблетку; она растворилась, пуская пузырьки.

Антону не хотелось пить. С недоброй улыбкой на обслюнявленных губах Бардецкий двумя пальцами сжал Антону нос, тот раскрыл рот, захлебываясь, выпил стакан сока и опять провалился в глубину реки.

Антон проснулся, когда шасси уже коснулись земли и самолет покатился по бетону.

Прямо у трапа их встретили двое крепких мужчин с улыбками, словно наклеенными на неподвижные лица. Держа Антона под руки, они провели его к машине, стоящей за аэропортом. Бардецкий куда-то исчез.

Один из встречавших сел за руль, второй расположился на заднем сиденье, протянул Антону руку, резко втащил его в машину и захлопнул дверь. Антон оказался у окна. У второго окна сидел костистый старик с лицом, словно вырезанным из дерева. Присмотревшись, Антон узнал в нем академика Нежкова.

– Здравствуйте, Владимир Андреевич. Так это вы организовали мое похищение? Но зачем? Диссидентов уже не ловят, их в Думу выдвигают, а вы, наверное, об этом еще не знаете и хватаете нас по старой привычке, – Антон поднял руку, чтобы поправить прическу. Сидящий между ними охранник тут же ее схватил и ловким движением завернул за спину. – Скажите вашему костолому, чтобы отпустил меня. Этот пес недодрессирован и спутал команды «фас» и «фу».

С каменной улыбкой охранник отпустил руку Антона.

– Мы с вами обо всем поговорим в гостинице, – проскрипел Нежков.

Машина въехала в ворота, повернула налево и остановилась у трехэтажного здания, окруженного деревьями, кустарником и цветами.

– Проведите господина Кошкарова в его номер, – сказал Нежков водителю. – Пусть как следует отдохнет с дороги.

Водитель вышел из машины и открыл дверцу.

– Выходите, – он взял Антона под руку и повел к трехэтажному зданию.

В холле было пусто, вдоль его стен тускло горели плоские светильники. На лифте они поднялись на третий этаж и вышли в коридор. По обе его стороны располагались двери. У одной из них водитель вложил в щель пластиковую карту, и дверь отъехала в сторону.

– Располагайтесь в этом номере.

Дверь за Антоном бесшумно въехала в проем.

У стены стояла квадратная софа, у окна – стол с ноутбуком и электрочайником, в углу – холодильник, в другом углу на тумбочке располагался плоский телевизор, рядом с ним – телефон. Узкая дверь вела в ванную. Антон снял с себя одежду, бросил ее на пол, упал на софу и уснул.

Когда Антон открыл глаза, за окном уже стемнело. Он встал под упругие струи душа, растерся полотенцем, набрал воды в чайник и включил его. В холодильнике он нашел хлеб, колбасу, сыр и паштет.

Когда Антон допивал чай, дверь отъехала в сторону и в номер вошел Нежков.

– Владимир Андреевич, ни годы, ни склероз вас не берут. Вы что, заговоренный? Вам ведь уже за девяносто. На покой не хочется?

– Хочется. Еще как хочется. Вот найду себе замену и начну рыбачить и мемуары писать.

– Замену, говорите? Второго такого, как вы, не найти.

– А второй Нежков и не нужен. Я человек старого времени, а нужны новые люди и свежие идеи. Мои ученики – бараны, которых подавил мой авторитет, и они тупо мне подражают, ловят каждое мое слово. Они без моего указания лишний шаг боятся ступить. Их к директорскому креслу за километр подпускать нельзя. Они исполнители, но не лидеры. Самостоятельность в них атрофировалась, потому что никогда не требовалась. Признайтесь, Кошкаров, ведь вы в душе считаете меня ретроградом, самодуром и цепным псом системы? Да, я часть системы, потому что уверен, что ее надо сохранять и защищать, какой бы она ни была. Россия без системы пропадет, потому что склонна к анархии. А плохая система лучше хорошей анархии. Я за совершенствование системы, но не за ее развал. Развал системы – это конец для России. Больше всего порождают анархию два наших неискоренимых качества – надежда на «авось» и пьянство, а для того чтобы был порядок, нужны скрупулезное исполнение своей работы и трезвость. Вы помните девяностые годы, когда все вокруг разваливалось и могло закончиться диктатурой? Но демократы сумели-таки вырулить из края над пропастью. Торговые ларьки, как грибы, выросшие вдоль всех улиц, помогли им накормить и напоить спиртом «Рояль» людей, у которых уже не оставалось сил на борьбу ни за анархию, ни за монархию.

– Надоела политика. Давайте лучше поговорим о медицине. А ведь в медицине царит диктатура, а не демократия. Диктатура главных врачей, диктатура научных идей, часто устаревших, и диктатура престарелых научных руководителей. А если у кого-то из молодых рождается новая идея, то он вынужден делиться ею с начальством, иначе его затопчут и в порошок сотрут. А если он набрался смелости и написал статью в научный журнал, то в соавторы тоже надо включать начальство, иначе оно не разрешит отсылать ее в печать. Это же средневековое «право сеньора»! Вас тоже всегда включают в соавторы статей, монографий и учебников, поэтому у вас так много печатных работ. Это вы поддерживаете средневековье в науке.

– Не я его придумал, и не мне это отменять. Не я же наполнил науку средневековыми ритуалами, которые регламентируют даже эпитеты в докладах с трибуны. Надо помнить, что академик – великий ученый, а профессор – выдающийся. Доцент – видный ученый, кандидат наук – состоявшийся, а диссертант – подающий надежды. Научный руководитель – «генератор идей», благодаря которым диссертант, «с сыновней благодарностью и преданностью впитавший их, со временем тоже может добиться своей весьма интересной научной работой определенных успехов».

– А я по наивности своей думал, что в медицине главное – это хорошо лечить.

– Это, конечно, тоже желательно, но не обязательно. Главное, все подробно и качественно отобразить в истории болезни, потому что по этим записям судят о качестве лечения. Кстати, вас неплохо подлечили в добываловской больнице, вы стали внятно излагать свои мысли и адекватно рассуждать. Если я не ошибаюсь, вашим лечащим врачом была эта, как ее, кажется, Софья Николаевна Валко? Как мне докладывали, она вас лечила электростимулятором, который прикладывала вот сюда, – Нежков приложил руку к своему затылку.

– Вы ошибаетесь, уважаемый Владимир Андреевич, Софья Николаевна прикладывала электроды своего прибора вот сюда, – Антон показал на шею. – К голове она даже не прикасалась.

– Значит, прибор у нее все-таки был, она вас им лечила и прикладывала его электроды вот сюда. Так?

– Так, ну и что? Вы что, для этого и притащили меня сюда из Америки?

– Да, именно для того, чтобы узнать, как вас лечила Софья Николаевна Валко. Вы убедительно показали на себе, что она стимулировала вам шею под основанием черепа, как раз там, где разветвляются артерии, питающие мозг. А я снял этот сюжет на видеокамеру, – Нежков достал из нагрудного кармана рубашки плоскую коробочку. – Теперь секрет Валко мне известен и вы мне больше не нужны. Но вы, конечно, можете еще погостить в этом отеле, сколько пожелаете. Это мой вам бонус в благодарность за ваше откровение, – Нежков улыбнулся, натянув кожу на костях лица. Глаза его смотрели из глазниц, как из бойниц. – В благодарность за то, что вы, не моргнув глазом, сдали мне вашего врача с потрохами, не потребовав взамен ничего, даже тридцати сребреников.

– Раз я вам больше не нужен, то, пожалуй, куплю себе билет до Америки и улечу. Вы мне тоже не нужны. Вы – типичное б. у., все еще желающее быть востребованным и у дел. На таких мудозвонов, как вы, я насмотрелся в Союзе художников. Там много людей – оболочек без содержания, подобных шкуркам, сброшенным змеями между камнями. Издали эти шкурки похожи на змей, но абсолютно пусты. Верните мои документы.

– Все документы у Гришки Бардецкого, а он исчез. Мы его ищем, но никак не можем найти. Ему, охламону, поручили вежливо доставить вас ко мне, а он применил свои грубые провинциальные методы. Его тоже можно понять: тяжелое детство в семье деспота-отца – председателя колхоза. Единственным развлечением маленького Гриши была охота на уток на вверенных отцу колхозных прудах. Там Гришенька любил ловить лягушек, отрывать им лапки, бросать обратно в пруд и наблюдать, которая их них быстрее доплывет до берега. Говорят, что именно от лягушек он подцепил бородавки, усыпавшие пальцы его рук. За поведение Бардецкого я приношу вам свои глубочайшие извинения и готов компенсировать их материально. Хотя художника-портретиста, избалованного гонорарами, деньгами не удивишь. Так что просите у меня чего сами пожелаете, но только не свои документы.

– Для начала я хочу у вас спросить, где тут можно купить нормальную выпивку?

– Ну зачем же ее покупать? Вам ее принесут. Что вы пьете?

– Для начала пусть мне принесут две… нет, три бутылки нормального виски. Закуски не надо. У меня полный холодильник жратвы. Хотя нет, пусть принесут соленых огурцов и настоящих домашних котлет.

Глава 8. Депутат

Дмитрий поднялся из-за стола со стопкой водки в руке.

– А теперь я предлагаю выпить за наших однокурсниц, которые не стареют, но с каждым годом становятся все женственней и красивей, – Дмитрий выпил, не отводя глаз от Софьи.

Все выпили и стали закусывать. Сашка Кудряшов поднялся из-за стола и подсел к Дмитрию.

– Вот скажи мне, Димка, как это ты сумел организовать свою клинику? Учился ты неважно, два раза на втором курсе оставался, ни блата, ни денег у тебя не было. Отец твой всего-навсего отставной майор, у которого к тому же не очень-то, по советским меркам, хорошее происхождение.

– Я и сам не знаю, как это получилось. Стечение обстоятельств. Лучше ты, Саня, расскажи о себе. Ты же после четвертого курса на военный факультет в Саратовский мединститут перевелся. До какого звания дослужился?

– До подполковника. Сейчас заведую детским отделением в госпитале.

– Понятно. А почему твой лучший друг Тин не приехал на встречу?

– Валентин Литвиненко? Уже два года, как его нет. Он курил по две пачки сигарет в день, вот его легкие и не выдержали. Новообразование.

– Помянем его.

– Помянем.

Сашка с Дмитрием выпили не чокаясь.

– Дима, а почему ты решил устроить банкет однокашников здесь, в своей клинике? Для такого случая можно было какое-нибудь кафе арендовать, – спросила подошедшая к ним Света Баланенко.

– Я так замотался с очередным лицензированием этой клиники, что просто не успел найти ничего подходящего для банкета. Это моя сестра-хозяйка стол в зале ЛФК накрыла. Правда, неплохо? Она раньше в ресторане работала, так что в таких вещах разбирается.

– Раз ты был так занят, то нужно было поручить организацию кому-нибудь другому.

– Ну что ты пристала к человеку? Здесь очень хорошо, душевно и уютно. Посторонних людей нет, никто не мешает нам общаться, собралась только наша родная одиннадцатая группа, – возразила седая как лунь Люда Гаркуша. – Дима, включи-ка лучше музыку, потанцуем.

К ним подошла Софья. Люда осмотрела ее с головы до ног.

– А у тебя ни одной седой волосинки на голове. Ты что, красишься?

– Пока еще не приходилось, – ответила Софья.

– А кем ты сейчас работаешь? – спросила Гаркуша.

– Я психотерапевт.

– В психушке, что ли, трудишься?

– Нет. У меня свой медицинский центр.

– Это надо же! У всех, кроме меня, свои медицинские центры. И что же ты лечишь?

– Неврозы, психозы, психопатии. А ты как устроилась?

– Пульмонолог в детской больнице имени Раухфуса. Пашу за копейки.

Дмитрий включил приемник, подошел к Софье и протянул ей руку.

– Можно тебя на танец?

– Можно, – Софья поднялась, и они начали танцевать.

– А ты, Соня, еще красивее стала. Наверное, все твои пациенты в тебя влюбляются.

– Не все. А ты тоже ничего. Держишь форму.

В зал ЛФК вбежал охранник.

– Дмитрий Иванович, к нам человека без сознания привезли, спрашивают, где дежурный врач.

– Объясни им, что мы не занимаемся скорой помощью. Пусть обращаются в дежурный стационар.

Вслед за охранником в зал ЛФК вошел крепкий мужчина в сером костюме.

– На дорогах пробки. Мы не успеем довезти Петровича до дежурного стационара. Его надо спасать. У вас должен быть набор для оказания неотложной помощи, всякие там уколы, искусственное дыхание и прочее.

– У нас в штате даже реаниматолога нет. Мы занимаемся коррекцией осанки у детей и лечебной физкультурой.

– Сергей, ты же вроде реаниматолог, – обратилась Люда Гаркуша к Сергею Жирному. – Посмотри больного.

Мужчина в сером костюме повел Дмитрия и Сергея к машине, которая стояла у дверей медицинского центра. Софья пошла вслед за ними.

На заднем сиденье джипа лежал на спине мужчина лет сорока. Под голову ему подложили свернутый пиджак. Человек тяжело дышал и хватал пальцами воздух. Иногда он открывал глаза, искал что-то взглядом, потом со стоном снова их закрывал. Рядом с ним сидел мужчина в светлой рубашке с закатанными рукавами. Его лицо показалось Софье знакомым.

– Давно он чебурашек ловит? – спросил Сергей.

– С утра.

– С чего это началось?

– Мы три дня подряд работали над докладом в Госдуму. Гоша две ночи не спал, все сидел за компьютером. Видимо, он переутомился и с рельсов съехал.

– Сейчас введем ему снотворное, пусть отоспится и придет в себя.

– Разрешите мне осмотреть больного, – сказала Софья.

– А вы тоже врач? – спросил мужчина в светлой рубашке.

– Врач.

– Тогда смотрите.

Софья подняла больному веки, осмотрела склеры, зрачки, посчитала пульс на руке, потом на шее, приложила ладонь к затылку и долго ее там держала.

– Ему нельзя вводить снотворное.

– Почему?! – спросил Сергей.

– У него спазм артерий, питающих мозг. От снотворного этот спазм усилится, и он может уже не проснуться.

– И что же ты предлагаешь?

– Надо расширить артерии, питающие мозг.

– Чем, спазмолитиками?

– Ни в коем случае!

– Тогда чем?

– Для этого у меня есть специальный аппарат.

– Соня, сейчас не до экспериментов с аппаратами. Сначала надо разобраться, нет ли у больного комы.

Софья достала из сумочки дугообразный стержень, вогнутая поверхность которого была утыкана электродами.

– Я не позволю вам экспериментировать над моим помощником, – сказал мужчина в светлой рубашке, – и рисковать его жизнью.

– У него предынсультное состояние, и если не помочь ему сейчас, потом будет уже поздно, – сказала Софья. – Решайте.

– А что это за штуковина? – спросил мужчина в белой рубашке.

– Она расширяет артерии, идущие в мозг, снижает внутричерепное давление и предотвращает инсульт.

– Ладно, лечите. Почему-то я вам поверил, – мужчина с интересом смотрел на Софью. – Но если с Гошей что-то случится, то отвечать придется вам.

– Не будем терять время, – сказала Софья, повернула рычажок на изогнутом стержне, и на нем загорелся индикатор. Она приподняла Гоше голову и подложила прибор ему под шею.

Через минуту бледное до серости лицо Гоши стало розоветь, он стал глубже дышать, застонал и покрылся потом. Потом он открыл глаза и, глядя на человека в белой рубашке, быстро заговорил, глотая слова.

– Доклад надо переделать. Мы исходили из ложных предпосылок, которые нам подсунул Бринько, и, опираясь на них, сделали неправильные выводы. Комиссия может подумать, что мы сознательно вводим ее в заблуждение и лоббируем предложение Бринько. Бринько – провокатор, его купили, продали и еще раз купили.

– Успокойся и не переживай. Этот доклад чисто информационный и не повлияет на решение комиссии. Окончательные выводы она сделает только после проверки всех обстоятельств. Гоша, тебе надо отдохнуть. Ты переутомился. Поспи.

Гоша напряженно смотрел на мужчину в светлой рубашке.

– У вас есть виски или коньяк? – спросила Софья.

– Есть бренди.

– Дайте ему выпить.

– Зачем?

– Чтобы он успокоился и уснул. Он будет спать долго, не будите его. Когда он проснется, ему потребуется психокоррекция, – Софья протянула мужчине свою визитку. – И я готова ее сделать.

– Хорошо. А вот вам моя визитка, – мужчина в светлой рубашке протянул Софье картонный прямоугольник.

Она прочитала:

«Владимир Ильич Городничий

Доктор экономических наук

Депутат Государственной думы

Комитет по социальным вопросам».

– Вот теперь я вспомнила, где вас видела. Я видела вас в телепередаче «Поединок» Владимира Соловьева. В эфире вы спорили с генералом Островерховым.

– Ну и как?

– Хоть он и выиграл, но правы были вы.

– Он не выиграл. Он набрал больше очков. А то, что люди голосовали за него, настораживает. Вы сможете помочь Гоше?

– Смогу.

– И когда вы начнете ему делать эту вашу психокоррекцию?

– Дня через два, когда он хорошенько проспится.

– Через два дня я вам позвоню.

Глава 9. Беглец

Медсестра подошла к койке Сергея Балуева и посмотрела на опустевшую бутылку из-под питательной смеси. Эту смесь Сергею ежедневно вливали в желудок через зонд, потому что ни есть, ни жить он уже не хотел. Медсестра медленно вытащила зонд из пищевода Сергея, протерла его салфеткой и бросила в таз. Сергей громко выпустил кишечные газы. Тяжело вздохнув, медсестра подложила под него утку.

Сергей продолжал неподвижно смотреть в потолок. В его глазах была скорбь. Он хотел только одного – провалиться в небытие, никогда из него не возвращаться и ничего не чувствовать. А ощущал он себя кровоточащим куском живого мяса с ободранной кожей, на который сверху сыпется пыль, песок и соль. Пыль и песок, смешиваясь с кровью, превращаются в бурую грязь, а соль, впитавшись в живую плоть, вызывает нестерпимые душевные муки. Он боялся даже пальцем пошевелить, потому что после этого его мучил бы вопрос: «А ради чего я шевелю пальцем? Что бы я ни делал, чем бы я ни шевелил, все равно меня ждет смерть, и ничего больше. Она неизбежна, и продлевать путь к ней – это продлевать мучительное ожидание конца. И зачем тогда жить? Для чего? Чтобы умереть? Значит, смысла в жизни нет и незачем за нее цепляться. И для чего плодить детей? Для того, чтобы они терпели жизненные удары и душевные муки в ожидании смерти?»

Балуев даже не подозревал, что у него маниакально-депрессивный психоз – МДП. Всю свою сознательную жизнь он находился на подъеме, «наверху» своей болезни, в стадии маниакальности, и не знал, что такое плохое настроение и упадок сил. И только полтора месяца тому назад он рухнул со сверкающей счастьем и радостью маниакальной высоты в темную и мрачную бездну депрессии и суицида.

До провала в мучительную скорбь и безысходность Балуев любил жизнь и, захлебываясь счастьем, ощущал всеми своими клеточками малейшие ее проявления – и хорошие, и плохие. Он и не догадывался, что это всего лишь следствие постоянного перевозбуждения центра радости в мозгу и избыточного выделения эндорфинов – гормонов счастья.

На военфаке Саратовского медицинского института все предметы давались ему легко. Сергей Балуев учился играючи, был веселым, общительным и спортивным. Он стал чемпионом на спартакиаде медвузов по бегу на средние дистанции, обогнав на финише самого Виктора Шумлянского.

После окончания военфака и получения лейтенантского звания Балуева, как отличного парня, сразу взяли на работу в госпиталь. Разозлить или вывести его из себя было невозможно, улыбка не сходила с его лица. Даже когда он застал свою жену в своей же постели с майором Юркой Портновым, то не стал драться, а просто, всерьез ли, шутя ли, погрозил голой парочке пальцем: мол, нехорошо так делать. Влюбленная пара поспешно оделась и ушла с глаз долой. Через два дня жена приползла к Сергею на коленях, но на ее месте уже лежала обнаженная медсестра Лида Капась. Жена уехала к матери и тихо спилась. Сына Балуева воспитывала Лида.

Депрессивная стадия началась у Сергея Балуева с того, что морозным зимним утром он посмотрел на сына и вдруг понял, что тот рожден для страданий и мук и избавить его от них надо заранее, до того как они начнутся. Сергей решил сбросить сына с балкона головой вниз, чтобы тот сломал себе шею и не мучился, поджечь квартиру и прыгнуть с пятого этажа вслед за ним. Сосед по дому и закадычный друг Сергея Балуева – майор Вовка Ермольев, с которым они работали в одном госпитале, заметив неладное на соседнем балконе, перелез на него. Он завернул Сергею руки за спину, связал его и вызвал «Скорую помощь», которая увезла Балуева из Подмосковья в Московский институт психоневрологии.

Чем продолжительнее маниакальная стадия МДП, тем страшнее и разрушительнее его депрессивная фаза. Она подобна жестокому изнуряющему похмелью после длительного запоя. Радость сменяется безысходной скорбью, юмор – черным сарказмом, уверенность в завтрашнем дне – тревогой за каждый миг. Появляется страх за тех, кого любишь, – и люди, страдающие МДП, нередко убивают своих детей, чтобы оградить их от будущих мук и страданий.

Балуев сутками неподвижно лежал на больничной койке. Однажды постовая медсестра разочарованно на него посмотрела, криво усмехнулась и из соседней палаты притащила за руку больного Борю Паламаря. Она напоила его спиртом, раздела и с визгом и хихиканьем стала заниматься с ним любовью на свободной больничной койке. При этом она поглядывала на Балуева, который продолжал лежать и неподвижно смотреть в потолок. Звуки и движения окружающего мира до него не доходили, и никаких эмоций, кроме внутреннего трагизма и безысходности, он не испытывал.

Как-то поздно вечером в палату Балуева вошли три человека. Они посмотрели на больного, неподвижно глядящего на потолок.

– Не обращайте на него внимания. Этот тип в ступоре, ничего не видит, ничего не слышит и ощущает себя несчастным неполитым помидором на грядке под палящим солнцем, – сказал один из вошедших. – Обсудим наши дела здесь, потому что они не терпят отлагательства, а другого тихого места мы сегодня не найдем. Все кабинеты заняты.

Троица уселась за столом у окна и стала шепотом что-то обсуждать. Шепот становился все громче, перешел на громкую речь, а потом и на крик. От шума Балуев вдруг стал приходить в себя.

– Что же это получается, а? – кричал один из вошедших. – Волошин, убивший целую семью, отвалил вам, Петр Кузьмич, двадцать пять лимонов за то, что я признал его параноиком, который не отвечает за свои деяния и поступки, а из этой суммы мне досталось всего лишь двести косых. А кому же достались остальные рублики? Александру Сергеевичу Пушкину? Или, быть может, Михаилу Юрьевичу Лермонтову?

– Я не обязан отчитываться перед каждым лохом в белом халате. Все ушло на дело, и я советую тебе не совать в него свой длинный любопытный нос.

– А я, Петр Кузьмич, наступив на горло собственной песне, вынужден его совать и с вами, старым бандитом, общаться, несмотря на то что меня от вас мутит. Либо вы отдаете мне мои кровные восемь лимонов, либо я завтра же иду в прокуратуру. Но пойду я не к купленному вами Сабодажу, а к Марии Григорьевне.

Послышались глухие удары и падение тяжелого тела на пол.

Балуев открыл глаза и увидел одного из троих на полу. Над ним кто-то склонился и прямо через рукав халата сделал укол старым стеклянным шприцем. Упавший задергал ногами, стал царапать ногтями пол, захрипел и затих.

– Простите, шеф, но больше терпеть этого поганца я уже не мог, да и вам он изрядно надоел. Кныш, помогите мне вынести этого урода в ординаторскую. Через час яд бесследно рассосется. Это очень хороший яд. Кстати, он закончился, и для работы мне на первое время нужно еще хотя бы миллилитров двести. На вскрытии у Старостенко обнаружат обширный инфаркт. Получится, что наш коллега умер на своем рабочем месте, как и подобает истинному врачу. Сейчас позвоню его жене и скажу, что мы обнаружили Анатолия Михайловича лежащим на полу у своего письменного стола.

– Ты, Рим, не очень-то раззванивайся. Все знают, что с женой Старостенко у тебя были шашни.

Сергей Балуев вдруг повернулся на бок, почесал за ухом и чихнул. Его взгляд встретился с взглядом круглолицего человека с маслянистыми глазами.

– Где я? – хрипло спросил Сергей.

– А? Что? Вы уже очнулись? – переспросил человек с маслянистыми глазами.

– Где я?

– Вы там, где вам и положено быть. В своей палате. Вы слышали, о чем мы здесь говорили?

– Слышал, но так и не понял, за что вы убили этого человека. А вас я узнал. Вы – Петр Кузьмич Загниборода, доцент.

– Да, я доцент Загниборода. А вы Сергей Балуев, врач, находитесь в отделении для больных с обострением психических заболеваний. У вас маниакально-депрессивный психоз – МДП. Сейчас, после депрессии, вы стали впадать в маниакальную фазу и у вас начался бред со слуховыми галлюцинациями – вы слышали то, что не звучало. Какую оценку по психиатрии вы получили в мединституте?

– Пятерку.

– И вы не знали, что у вас МДП?! Быть этого не может!

– Я и сейчас не верю, что у меня МДП.

– И напрасно. Есть неоспоримый симптом, говорящий о том, что вы страдаете этой болезнью.

– И какой же это симптом?

– Больные, находящиеся в депрессивной стадии МДП, нередко убивают своих детей, чтобы уберечь их от жизненных испытаний. Вы тоже пытались убить своего сына. Ваш сосед Владимир Ермольев видел, как вы, стоя на балконе, держали его за ноги над тротуаром. Ермольев успел перебраться к вам и вырвать ребенка из ваших рук.

– Этого не может быть!

– Есть видеозапись, на которой Ермольев подробно рассказывает об этом эпизоде вашей болезни. Эпизод страшный, но вполне вписывается в картину МДП. Мы, правда, еще не успели отдать эту видеозапись в прокуратуру. Просто некогда, – Петр Кузьмич мягко, по-отечески, улыбнулся и ласково посмотрел на Балуева. Казалось, что глаза Петра Кузьмича плавают в подсолнечном масле.

– Мой сын жив?

– Жив. Но если бы его не спас ваш верный друг Ермольев, то он упал бы на обледенелый тротуар головой вниз и сломал бы свою тоненькую детскую шейку. Его кровь пролилась бы на лед и смерзлась бы с ним в обледенелую красно-розовую лужицу, – проникновенным голосом произнес Загниборода. – К весне эта лужица растаяла бы, смешавшись с вешними водами. И кровь вашего малыша впиталась бы в землю, а на ней выросли бы желтые цветы. К осени эти желтые цветы превратились бы в круглые одуванчики, и ветер развеял бы их по земле. А следующей весной лесные поляны покрылись бы желтыми цветочками, в каждом из которых была бы хоть одна молекула крови вашего несчастного сыночка, – маслянистые глаза Загнибороды трагически увлажнились. – Ваш сыночек превратился бы в цветы, из которых девушки плели бы себе желтые веночки на голову, но он бы уже никогда не смог поцеловать ни одну из них, – тихо добавил Петр Кузьмич. – И в этом были бы виноваты вы, человек, страдающий маниакально-депрессивным психозом, – громогласным голосом завершил Загниборода свою речь.

Балуев вздрогнул, а потом покрылся потом и весь задрожал. Петр Кузьмич внимательно на него посмотрел. За время лежания на больничной койке Балуев заметно похудел, обрюзг, и его тело стало дряблым. Его длинный нос уныло опустился вниз, щеки обвисли, и лицо стало напоминать морду обиженного пса.

– В вашем мозгу тлеет болезнь, которая, подобно мине замедленного действия, рано или поздно взорвется новой депрессией со всеми ее последствиями, и вы вновь попытаетесь убить своего сына. Вас надо спасать от самого себя. Сейчас же вам начнут делать уколы, стабилизирующие психику и избавляющие вас от бреда, – жестким речитативом произнес Загниборода.

– А кто же назначит мне эти уколы? Я даже не знаю своего лечащего врача, – по-собачьи преданно глядя в глаза Загнибороде, сказал Балуев.

– Теперь вашим лечащим врачом буду я, доцент Петр Кузьмич Загниборода, заместитель директора института по лечебной работе, – голосом гипнотизера продекламировал Петр Кузьмич. – Должен вас предупредить, что за попытку убийства своего сына вам грозит солидный срок. Но мы, врачи, гуманные люди, конечно же, признаем вас невменяемым, так как вы больны МДП. Вы пройдете курс лечения в нашем институте, и если наступит стадия стойкой ремиссии, то не исключено, что вас смогут выписать на амбулаторное лечение. Мы, как ваши коллеги, оградим вас от ответственности за преступление, – округлое лицо Загнибороды расплылось в радужной улыбке, – но при условии, что вы беспрекословно будете выполнять все лечебные процедуры, которые я вам назначу.

Доброжелательно похлопав Балуева по плечу и ободряюще улыбнувшись, Петр Кузьмич вышел из палаты. Через пару минут в палату вбежала медсестра со шприцем и ампулой в кюветке.

– Сергей, беги отсюда! Загниборода назначил тебе уколы, от которых ты станешь бесчувственным овощем. Беги!

– Кто вы?

– Ты меня не знаешь. Я медсестра, которая четыре месяца подряд делала тебе уколы и массаж. Меня зовут Марина Коновалова.

– Мне некуда бежать!

– Тебя ждут в прокуратуре. Вот телефоны и адрес, – Марина протянула Сергею бумажку и мобильный телефон. – Беги в прокуратуру и расскажи там обо всем, что видел и слышал сегодня, когда очнулся. Ты поможешь вывести на чистую воду всю эту банду. Вот тебе одежда. Переодевайся и беги, вечером будет уже поздно. Моя сменщица введет тебе в задницу такой укол, после которого ты уже перестанешь нормально соображать. Загниборода тебя уже никогда не выпустит из нашей психушки.

…Дежурный прокурор Лев Николаевич Островский внимательно выслушал Балуева.

– А теперь подведем итоги сказанного вами. Во-первых, вы бежали из отделения для психически больных людей в стадии обострения. Во-вторых, вы поступили туда по «Скорой помощи». В-третьих, вы покушались на жизнь собственного сына. При этом вы утверждаете, что в Институте психоневрологии действует некая банда, зарабатывающая большие деньги на том, что признает преступников недееспособными и невменяемыми. Где эти люди?

– Не знаю. Значит, вы мне не верите?

– Я вам верю, но нужно, чтобы вам поверили другие. А для этого нужны факты, факты и еще раз факты. Вы помните хоть кого-нибудь, кто лежал с вами в одном отделении?

– Нет. Я не помню даже врачей и медсестер. Я помню только тех, кого видел перед побегом из больницы.

– Звучит не очень убедительно, я бы даже сказал, совсем неубедительно.

Прокурор взял лежащий на столе мобильный телефон, нашел в его памяти нужный номер и нажал кнопку.

– Николай Харитонович? Это Островский. Ко мне пришел человек, которому удалось бежать из того самого института. Балуев Сергей. Он оказался свидетелем убийства доктора Старостенко и разговора Загнибороды со своей командой. Что? Инфаркт у Старостенко вызван искусственно подручным Загнибороды Римом Гаязовым, а Загниборода – правая рука Нежкова. Хорошо. Запишем его показания на видео, а запись придержим до очной ставки. А что делать с Балуевым? Хорошо. Мы вернем его обратно в институт. Будем ловить Нежкова и Загнибороду на живца.

Глава 10. Формула изобретения

Михал Михалыч Лавашов, похожий на умудренную жизнью мышку, с острым носиком и поседевшими усиками, поднял на Владимира Андреевича все понимающие темные глаза. Он не спеша разрезал безопасной бритвой «Нева» сигарету без фильтра «Приму» на три равные части, вставил одну из них в мундштук, сжал его зубами, зажег спичку, прикурил, глубоко затянулся и выпустил тонкую струю дыма вверх, к потолку своего маленького мышиного кабинетика.

– Я не могу с вами согласиться, уважаемый Владимир Андреевич. Формула изобретения у вас получилась расплывчатой, и некоторые ее пункты можно трактовать двояко. Эксперты Роспатента либо предложат вам ее уточнить, либо вообще потребуют написать новую заявку на изобретение. Но тогда изменится его суть и сместится приоритет, – Лавашов многозначительно улыбнулся, глубоко затянулся и сбросил пепел от сигареты в пепельницу, скрученную конусом из листа ненужного черновика. – В таких случаях я предпочитаю писать зонтичную формулу изобретения. Правда, это требует дополнительного патентного поиска по пяти странам и стоит намного дороже, – Лавашов деликатно прикрыл свои мудрые глаза поседевшими ресницами.

– Михал Михалыч, вы уж поясните мне, профану, что такое зонтичная формула изобретения и с чем ее едят.

– Суть зонтичной формулы в том, что она охватывает все возможные параметры вашего изобретения, не оставляя ни щелочки, куда бы могли всунуть носы ваши конкуренты. Например, если вы не ограничили свои притязания фразой «для достижения лечебного эффекта применяется ток в два миллиампера и двенадцать вольт», а вписали в формулу изобретения фразу-зонтик «ток от нуля и до ощущения больным дискомфорта», то любые параметры воздействия, предложенные вашими конкурентами, будут перекрыты этим расплывчатым диапазоном.

– Так пиши, Мишка, все, что положено.

– Я уже не в том возрасте, чтобы называть меня Мишкой и на «ты».

– А что ты за цаца такая? Помню, когда этот плюгавый доцентишка Борька Крылов выгнал тебя из своей богадельни под названием ХЛОР НИИ, то ты приполз ко мне на брюхе и я из жалости взял тебя сразу на две должности – старшего научного сотрудника вестибулярной лаборатории и патентоведа. А сейчас, когда ты перешел на вольные хлеба, стал патентным поверенным, то поднял хвост, растопырил пальцы и не признаешь своего благодетеля!

– Попрошу разговаривать со мной вежливо.

– А то что?!

– А то вам придется искать себе другого патентоведа.

– Цыц! Чтобы завтра же моя заявка на изобретение была готова.

– Не смейте так со мной разговаривать!

– Ты же, дурачок, знаешь, что аттестация, лицензирование и регистрация патентных поверенных происходит у нас в Москве, в Роспатенте, а не у вас в Питере. Стоит мне сделать один звонок, и ты вылетишь из этого хлебного места, как пробка. Позвонить?

Михал Михалыч не спеша извлек проволочкой окурок из мундштука, вставил в него новый отрезок сигареты, закурил, два раза глубоко затянулся и взглянул на Нежкова мышкой попавшей в капкан.

– Давайте не будет терять зря времени и обозначим круг ваших изобретательских притязаний, – как ни в чем не бывало сказал Лавашов и достал из ящика стола лист белой бумаги.

– Вот так-то лучше. Всяк сверчок знай свой шесток. Притязания обозначишь сам, ты же у нас патентный поверенный. Все затраты на оформление заявки и пошлины компенсируешь вот с этого счета, – Нежков протянул Лавашову картонный прямоугольник. – Заявку напишешь от имени моего института, но автором укажешь меня. Все реквизиты найдешь на этой картонке. Да, совсем забыл. Тут один козел попытался написать мне заявку на изобретение, но у него ничего не получилось. Туп, как галоша, хоть и кандидат медицинских наук. Вот его визитка. Может, ты знаешь, кто это такой? – Нежков протянул Лавашову визитку.

Михал Михалыч взял визитку и стал ее рассматривать.

– «Колосов Иван Федорович. Главврач поликлиники Невского района СПб. Патентовед». Владимир Андреевич, Колосову уже давно никто руки не подает. Он же торговал морфином и омнопоном, которые выписывали в его поликлинике для умирающих больных! Кроме того, от него постоянно несет псиной и мочой, как из собачьей будки. Опустившийся тип. Еще надо разобраться, есть ли у него сертификат патентоведа.

– Не бери в голову, Мишка. С ним уже разобрались. Завтра после обеда зайду к тебе за готовой заявкой и сразу же уеду на «Стреле» в Москву, а утром мой делопроизводитель отнесет заявку в Роспатент на Бережковскую набережную.

Когда Нежков выходил из кабинета Лавашова, тот посмотрел ему вслед мстительным взглядом, не спеша достал из ящика письменного стола небольшой кожаный футляр, вынул из него мобильный телефон и нажал кнопку.

– Владимир Ильич?

– Я. А, это ты, Мих Мих? Я же тебя предупреждал, чтобы ты звонил по этому телефону только в особых случаях.

– Такой случай наступил.

– Что, начался апокалипсис?

– Я очень ценю ваш юмор, но конец света еще не наступил. Зато у меня в офисе появился Нежков и потребовал, чтобы я написал ему заявку на изобретение.

– Что за изобретение?

– То самое, о котором мы говорили.

– Вот и хорошо. Пиши, но не забудь подпустить в формулу изобретения троянского коня – те самые три слова, о которых ты мне говорил. Понял? Они развалят весь смысл изобретения.

– Понял, но после этого Нежков съест меня без соли.

– Не съест. Пока письмо с его заявкой на изобретение дойдет в Роспатент, пока придет ответ из Роспатента на это письмо, пока ты как патентный поверенный напишешь им ответ на их письмо, пока Нежков поймет, в чем дело, то умрет либо мулла, либо ишак, либо Насреддин. Я почти уверен, что к этому времени Владимир Андреевич уже будет почивать на пенсии и писать мемуары. А я тебе подготовил должность главного научного сотрудника вестибулярной лаборатории в питерском филиале Института инноваций. Оклад пять тысяч евро в месяц плюс такие же премиальные. Тебя это устраивает? А?

– Я все сделаю в лучшем виде.

Глава 11. Предложение

Георгий Сербин восемь раз подтянулся на перекладине, потом спрыгнул на пол и, не отдыхая, пятнадцать раз отжался от пола. Он протянул Софье руку. Софья посчитала его пульс.

– Реакция вашего сердца на нагрузку уже адекватная. Но приступать к работе вам все-таки рановато. Отдохнете еще три недели.

– Почему так долго? – спросил Владимир Ильич.

– Ему надо восстановиться. Работа истощила его силы и психику. Пусть переключится на физические упражнения. Можно даже немного выпивать по вечерам, чтобы расслабиться.

– Не знаю, не знаю. Сейчас Гошу заменить некем. У нас куча незавершенных дел, а допускать к секретным документам кого попало я не могу. На мой взгляд, Гоша достаточно окреп и готов приступить к своим обязанностям. Так что я забираю его в Москву. Кстати, а почему бы и вам не перебраться в Москву? Я рассказал о вас своим друзьям. Вами заинтересовались очень уважаемые люди, и в Москве у вас будет много работы. Даже Николай Харитонович хочет у вас полечиться.

– Пусть он для начала сам приедет ко мне в Питер, я его и полечу.

– Я не знаю людей, которые бы так смело приглашали к себе самого Николая Харитоновича. Но завтра он как раз будет в Питере. Скажем, в пятнадцать часов вы сможете его принять?

Софья заглянула в свою записную книжку.

– Смогу.

– Вот и хорошо. Еще раз спасибо за то, что поставили на ноги моего помощника.

На следующий день в три часа дня у офиса Софьи остановился темно-зеленый седан с затененными стеклами. Из машины вышли Владимир Ильич и моложавый мужчина в джинсах и свитере. Охранник открыл им дверь, и они поднялись на второй этаж в кабинет Софьи.

– Это и есть Софья Николаевна Валко, которая поставила на ноги Гошу Сербина, – обратился Владимир Ильич к своему спутнику.

– Очень приятно, а меня зовут Николай Харитонович, – Николай Харитонович поцеловал протянутую Софьей руку.

Они встретились взглядами, и Николай Харитонович первым опустил глаза.

– На что жалуетесь? – спросила Софья.

– Сегодня я не готов к осмотру врача. Перенесем его на завтра. У вас есть часик-другой, чтобы поговорить со мной? – спросил Николай Харитонович, – Может, где-нибудь перекусим? Я даже пообедать с дороги не успел.

– С удовольствием перекушу, тем более что сегодня мне тоже не удалось пообедать.

Ресторан, в который Николай Харитонович пригласил Софью, был из очень дорогих. В углу полупустого зала за роялем импровизировал худощавый пианист.

Чувствовалось, что Николай Харитонович присматривается к Софье и не спешит начинать разговор. После второго фужера сухого вина он спросил:

– Софья Николаевна, а как вы относитесь к науке?

– Положительно.

– Вы занимались научными исследованиями?

– Занималась, но диссертацию я не дописала. Увлеклась другой темой.

– Чтобы сделать карьеру в медицине, желательно быть кандидатом наук, а еще лучше – доктором.

– Практика отнимает у меня столько времени, что на оформление диссертации его не остается; приходится жертвовать научными степенями.

– Говорят, что вы написали монографию о лечению психозов и неврозов, но держите ее в столе.

– Монографию я закончила, но не хочу торопиться с ее публикацией. Все материалы надо еще раз хорошенько обдумать, проверить и уточнить.

– А я советую вам поторопиться.

– Зачем? – удивилась Софья.

– По монографии можно защитить докторскую диссертацию, минуя кандидатскую степень.

– Мне это ни к чему. Я не рвусь в профессора. Я только хочу внедрить в лечебную практику свои методы лечения психозов и неврозов.

– На заседании нашего думского комитета в конце прошлого года мы решили сменить руководителей многих медицинских институтов, НИИ и больниц.

– Зачем?

– Дело в том, что чуть ли не половину фонда заработной платы главврачи и директора берут себе, оставляя своим сотрудникам крохи и копейки. Это надо прекратить. Сейчас мы подбираем новые кадры. Вас мы будем рекомендовать на должность директора Института психоневрологии. А для этого желательно быть доктором наук.

– Но Институтом психоневрологии уже полвека руководит академик Нежков. Такую скалу, как он, с места не сдвинуть.

– Скалы с места не сдвигают, но они сами проваливаются в зыбкий грунт, когда теряют опору. Владимир Андреевич свою опору потерял, и мы ищем ему замену. Софья Николаевна, времена Нежковых прошли. Они тормозят развитие психиатрии и держат ее на уровне пятидесятых годов прошлого века. Нужны современные медицинские менеджеры, такие, как вы. Вы же смогли с нуля раскрутить свой медицинский центр.

– Мне еще нужно время, чтобы застолбить несколько своих идей. Я начала оформлять изобретения на них. Если этого не сделать сейчас, то их растащат по кирпичикам.

– Разумно. Кстати, Владимир Андреевич Нежков уже оформил в виде изобретения вашу идею электростимуляции артерий, питающих мозг.

– Что?!

– Заявку на изобретение ему пишет патентный поверенный Михал Михалыч Лавашов. Вы, кажется, его знаете?

– Лавашов – патентовед-виртуоз и может запатентовать даже ржавый гвоздь.

– Лавашов – наш человек и завалит изобретение Нежкова. А вот ваша монография по лечению неврозов и психозов уже отпечатана и представлена в виде реферата докторской диссертация на ученый совет Центрального госпиталя МЧС.

– Без моего согласия?! Где вы ее взяли?

– У нас есть такие виртуозы, что через Интернет могут вытащить из любого компьютера любую информацию.

– Хакеры?

– У нас не было другого выхода. Кроме того, нужно было узнать, на что вы способны. Монография отпечатана по вашей рукописи. Идет большая игра, и, как говорил вождь мирового пролетариата, промедление смерти подобно. Вы должны опередить своих конкурентов и стать директором Института психоневрологии. В этом институте нам нужен свой человек.

– А почему нужна именно я? Есть люди и поопытней, и посолидней меня.

– Остальные нам не подходят. Кто слишком глуп, кто слишком туп, кто слишком резв, кто пьян, кто трезв, – Николай Харитонович рассмеялся, показав белоснежные зубы, явно сделанные в дорогой стоматологической клинике.

– Нежков еще так крепок, что переживет многих претендентов на свое место.

– На Нежкова собрано столько компромата, что он сам уйдет с поста директора, лишь бы на него не завели уголовное дело.

– Какого компромата?

Николай Харитонович достал из портфеля пластиковую папку с увесистой стопкой подшитых документов, раскрыл ее, стал медленно листать и дошел до страниц с портретами каких-то людей.

– Это Петр Кузьмич Загниборода – подручный Нежкова, его правая рука, – Николай Харитонович показал Софье фото человека с добрым лицом и неподкупным взглядом. – Некоторые подсудимые платят большие деньги за то, чтобы их признали психически невменяемыми, и, вместо того чтобы попасть за решетку, они попадают на лечение в Институт психоневрологии. А психическое заболевание находит у них комиссия во главе с доцентом Загнибородой. Из более бедных уголовников, направляемых в институт на психиатрическую экспертизу, Загниборода подбирает себе команду, или, проще говоря, банду для выполнения деликатных поручений по устранению людей, мешающих ему и академику Нежкову. Каждого отобранного ставят перед выбором: либо комиссия признает его здоровым и он попадает в места лишения свободы, либо его признают невменяемым, он остается в институте на лечение, а за это выполняет «пустяковые задания». К заданиям отобранных людей готовят в реабилитационном центре института. Там у них четырехразовое питание, спортивный зал, тренеры по ножевому и рукопашному бою, стрельба, сауна, бассейн.

Отобранному человеку Загниборода обещает, что после выполнения задания его выпишут из института на амбулаторное лечение и он получит деньги на безбедную жизнь.

Но как только «пустяковое задание» выполнялось, человек исчезал, как отработанный материал и ненужный свидетель. Кто погибал от несчастного случая, кто умирал от «сердечной недостаточности», кто – в результате «суицида». Некоторые тонули, а некоторые гибли в драке. Зачисткой исполнителей сначала занимался фельдшер Александр Изеринский, а после его смерти – некто Людмила Лимонова. В живых осталось всего несколько человек – Владимир Острый, Анатолий Немировский, Стас Мазур, Татьяна Качурова, она же Танька Куча, Елена Кремневская, она же Ленка Массажистка.

– И какие же поручения они выполняли? – спросила Софья. – Как-то не верится, что в таком солидном институте действует банда.

– Приведу лишь два примера. Педофил и растлитель малолетних Анатолий Немировский избежал заключения потому, что эксперты Института психоневрологии «нашли» у него параноидальный психоз с бредом. За это он должен был ликвидировать Владимира Дешука – конкурента Нежкова на пост председателя Всероссийского союза психоневрологов. В подъезде собственного дома Немировский убил Дешука ударом ножа, но, поняв, что после выполнения задания и его самого ликвидируют, удрал на Украину, купил там диплом врача и до сих пор работает «по специальности». Патологоанатом Института психоневрологии профессор Маковская на Ученом совете выступила против Нежкова, раскритиковала его и сказала, что патологоанатомические данные вскрытия больных не всегда совпадают с диагнозами, поставленными академиком Нежковым. Нежков дал задание Загнибороде ликвидировать строптивую Маковскую. Загниборода, в свою очередь, дал задание массажистке Кремневской, работавшей в добываловской психбольнице, ее отравить. Маковскую послали в командировку в Добывалово якобы для проверки работы патологоанатомической службы. Там же она и умерла от отравления грибами. После этого Ленка Массажистка исчезла, и ее до сих пор не могут найти.

– А как вы вышли на банду Загнибороды?

– Банда Загнибороды давно в нашей разработке, а окончательно мы вышли на нее через некоего Сергея Балуева, страдающего МДП. В стадии депрессии он неделями неподвижно лежал в отдельной палате, не реагировал ни на слова, ни на окрики, ни на пощечины, ни на щипки. Его перестали стесняться, как не стесняются овоща. Когда его болезнь переходила в маниакальную стадию, он стал невольным свидетелем совещания головорезов Загнибороды и убийства. Балуева должны были ликвидировать, но ему удалось бежать, он попал к нам, и с его помощью мы захватили Загнибороду и часть его подручных.

Глава 12. Встреча

Поезд «Гранд экспресс» прибыл в Москву на Ленинградский вокзал ровно в 8.35. В своем купе-люкс Софья успела принять душ, выпить кофе, съесть бутерброд с икрой и привести себя в порядок.

На вокзале ее, как и всегда, встречал Роман – правая рука Ильи Ильича. Он подошел к вагону и с едва заметной улыбкой протянул Софье ее любимый цветок – бордовую хризантему.

– Это вам от Ильи Ильича.

– Спасибо.

– Пройдемте к машине.

Софья взяла Романа под руку, и они пошли к стоянке машин.

Она расположилась на заднем сиденье джипа, достала из портфеля нетбук, раскрыла его и стала стучать по клавиатуре.

Машина мягко затормозила, Роман открыл дверцу, и Софья вышла.

В дверях издательства стоял Илья Ильич Трояновский и приветливо улыбался.

– Позавтракаете или сразу приступим к делу?

– Я попила кофе в поезде и готова к работе.

– Тогда пойдемте в мой кабинет.

Софья уселась в мягком кресле напротив Ильи Ильича.

– Значит, электронной почте вы по-прежнему не доверяете и привезли мне свои тексты на флешке?

– Такая уж я недоверчивая.

– А может, вы просто не хотите, чтобы я знал хоть один из ваших эмейлов, Надежда Васильевна?

– Мы с вами знакомы уже шесть лет, и я ни разу вас не подводила.

– Конечно, конечно, но читатели хотят знать ваше настоящее имя. Они и фотографии вашей не видели.

– Придет время, и они узнают обо мне даже больше, чем ожидали.

– Что вы мне привезли?

– Шесть повестей.

– Хорошо. Я их посмотрю за неделю. А сейчас поговорим о текущих делах. Три ваших романа хотят перевести на английский язык. По этому поводу мне звонили из Нью-Йорка.

– Какие романы?

– «Плевок в будущее», «Голос, зовущий из детства» и «Встреча через тридцать лет». Но редактор будет вести переговоры только с самим автором.

– Что еще?

– Американский сценарист Леон Каф хочет написать сценарий фильма по вашему рассказу «Обида».

– Но сначала мой юрист подпишет с ним договор.

– Леон хочет писать сценарий совместно с автором «Обиды» и попросил меня познакомить его с вами.

– Он в Москве?

– Да.

– Тогда знакомьте нас, но учтите, что я плохо говорю по-английски.

– Зато он прекрасно говорит по-русски.

– Значит, он из наших эмигрантов?

– Он сейчас зайдет ко мне, и вы сами с ним обо всем поговорите.

Илья Ильич достал мобильный телефон, нашел нужный номер и нажал кнопку.

– Леня, мы с Надеждой Васильевной ждем тебя.

Через несколько минут в кабинет Ильи Ильича вошел спортивного вида мужчина в футболке, джинсах и кроссовках. В его облике было что-то знакомое. Присмотревшись, Софья поняла, что он похож на Сильвестра Сталлоне, правда, был повыше ростом и вдвое моложе.

– Знакомьтесь. Это Надежда Васильевна Абакумова, а это – Леонид Иосифович Кафарский, или Леон Каф, как вам больше нравится.

На лице Леона появилась обезоруживающая улыбка Рембо.

– Очень приятно. Я читал ваши книги. А ваш рассказ «Обида» пробирает до слез даже бывалых мужчин. Он подобен сжатой пружине. Если ее отпустить, то она раскрутится в большой роман. Кинорежиссер Александр Берг попросил меня написать сценарий для многосерийного фильма по вашему рассказу. Но без вашего знания психологии и психиатрии это сделать невозможно. Кроме того, нужны новые герои, события и повороты сюжета. В этом мне поможет только человек, постоянно живущий в России и знающий, что происходит на ее улицах, в ее домах и в ее офисах.

– А с чего это вы взяли, что я знаю психологию и тем более – психиатрию?

– Мой друг психоаналитик Михаил Ашотович Мовсесян читал вашу прозу и сказал, что так описать внутренний мир человека может только психиатр или психоаналитик.

– Вы мне льстите. К сожалению, я не психиатр, а всего лишь филолог.

– Талантливый человек талантлив во всем. Все писатели немножко психиатры. У вас найдется два-три часа для разговора со мной? Тут недалеко есть неплохой ресторанчик. Я его помню еще с тех времен, когда был московским студентом.

Из редакции они пошли к ресторану «Ять». В полупустом зале они выбрали столик у окна. Официант принял заказ.

– Вы заметили, Надежда Васильевна, что особое место в мировой литературе занимают авторы одного романа, – начал разговор Леон, – Кроме своего великого романа они что-то там еще накропали, но об этом никто, кроме специалистов, уже не помнит. «Робинзон Крузо», «Тиль Уленшпигель», «Овод», «Горе от ума», еще десять-пятнадцать книг – вот и все. Я давно пытаюсь разгадать секрет этих романов и даже написал эссе на эту тему. Авторы вкладывали в свои единственные романы все, что было у них на душе, и опустошались, душа становилась как выжатый лимон. Понимаете? Ни на что другое у них уже не оставалось ни сил, ни творческой энергии, ни желания. Это как после большой любви не остается сил на случайные и мимолетные связи. В свою единственную книгу каждый из них вложил всего себя и все свои переживания без остатка, втиснул в нее всех своих друзей и врагов.

– Возможно. Я над этим как-то не задумывалась. Не понимаю, к чему вы клоните.

Официант принес графин водки, салаты, стерляжью уху в фаянсовой супнице, разлил уху по тарелкам и ушел.

– К тому, Надежда Васильевна, что ваши книги напоминают мне именно такие романы. Кажется, что в каждую из них вы втиснули всю себя без остатка. Такие книги пишут раз в жизни, ну раз в десять лет, но не каждые же полгода. Вы либо неутомимый гений, либо…

– Либо?

– Либо ваши книги написаны разными людьми. Стили ваших романов различаются. Они проанализированы компьютерной программой «Арт-Аналитик». Ее разработал знаменитый Алекс Лобода. Он мультимиллионер, но иногда сам анализирует наиболее интересные ему книги. Он разбирал ваши романы по двенадцати позициям и выдал заключение, что с достоверностью до шестидесяти одного процента они написаны тремя мужчинами и двумя женщинами. У авторов разное образование, они выросли в разных регионах – на Украине, на Кавказе, на Урале, в Москве и в Приморье. У них разные философские взгляды. Кроме того, у одного из мужчин нетрадиционная сексуальная ориентация.

Софья искренне рассмеялась. Смех ей шел. Ее губы звали к поцелую, а карие глаза искрились. Ни смущения, ни возмущения в них не было.

– Перед ухой пьют водку, – сказал Леон.

– С удовольствием, – Софья выпила рюмку водки, съела пару ложек ухи и вопросительно посмотрела на Кафарского. – Значит, мое творчество анализировали. А для чего? Для того чтобы понять, что мои романы не похожи друг на друга? Я не штампую романы, как графоман, а вживаюсь в каждого героя каждого романа, и он живет в романе своей жизнью. Иногда мои герои самовольно раздвигают рамки сюжета, а иногда их сужают. Это уже не зависит от меня. Понимаете?

Леон выпил водку и закусил ее рыбным салатом.

– Вы очень умны, и с вами трудно спорить, даже невозможно. Появляется все больше поклонников вашего творчества.

– Это плохо?

– Это замечательно. Уровнем своего таланта вы напоминаете мне одну женщину. Правда, она врач, а не писатель. Мне было тогда двенадцать лет. Мы жили на окраине маленького городка. Как-то наш сосед Иван Федорович Окружко шел пьяный со своей толстой, как бочка, женой Майей. В нашем дворе лежал теплообменник водяного отопления. Он сломался, и отец вытащили его на улицу, чтобы починить. Пьяный Окружко поднял этот теплообменник и бросил его в выгребную яму. Со словами «Зачем вы это делаете?» я выбежал из дома. «А, это ты, лопоухий Ленька! В тепле жить хочешь? Но от холода твои уши уменьшатся, так что без тепла тебе будет лучше. Закаляйся, как сталь», – сказал Окружко и натравил на меня свою овчарку. Найда повалила меня на землю и стала катать по снегу. От ее зубов меня спасла куртка. Отец выбежал из дому и набил Окружко морду, а я все ночь рыдал, больше от обиды, чем от укусов. Я стал дерганым, заикался и терялся, когда меня вызывали доске. И меня, двенадцатилетнего мальчика, родители привезли в Санкт-Петербург к молодому, но уже известному психотерапевту Софье Николаевне Валко. За два месяца Софья Николаевна поставила меня на ноги, избавила от заикания, от страха перед собаками и перед аудиторией. Я стал заниматься восточными единоборствами. У нее были такие же красивые глаза, как у вас. Признаться, я в нее влюбился. По-детски, конечно. И с тех пор я инстинктивно ищу только женщин, похожих на нее. Другие женщины не вызывают у меня никаких эмоций. Это какое-то наваждение. Иногда я даже думаю, что исцелиться мне помогло не столько ее врачебное искусство, сколько моя влюбленность в нее.

– Этот факт из вашей жизни меня очень тронул, но давайте поговорим о сценарии.

– Перед тем как совместно писать сценарий фильма, нам с вами надо подписать договор о сотрудничестве. Для этого нужен ваш паспорт. «Абакумова» – это ваша настоящая фамилия или псевдоним?

– Договор с вами будет подписывать мой юрист, а я, в свою очередь, подпишу договор с ним. Я никогда не подписываю договоры напрямую. Это мой принцип.

– Принципы надо уважать, как бы ты к ним ни относился. Теперь я задам вам неожиданный вопрос: вам, посторонней женщине, я понравился как мужчина?

– Так спрашивают неуверенные в себе нервные девицы, впервые надевшие короткую юбку, а не такие мускулистые парни, как вы.

– А что говорят мускулистые парни?

– Они с ленцой в голосе приглашают понравившуюся им женщину к себе домой.

– Но она может обидеться.

– Они настолько уверены в себе, что об этом даже и не думают.

– Значит, вам нравятся мускулистые болваны?

– Нет, Леня, мне понравился ты. Но от детского стресса в тебе осталась неуверенность в себе. Ее надо преодолевать.

– И ты мне поможешь?

– Помогу. Я действительно не Абакумова, я – Валко. Пятнадцать лет тому назад под гипнозом ты, худенький лопоухий пацан, сказал, что рано или поздно добьешься меня и только ради этого перестанешь заикаться и бояться собак. У тебя были тонкая шейка и горящие глазенки, но говорил ты так серьезно, что я невольно рассмеялась. Я не думала, что ты вырастешь в такого ладного мужика. Я горжусь тобой и собой тоже. Это я тебе внушила, чтобы ты занялся восточными единоборствами и не боялся женщин.

– И ты это помнишь?

– Я помню всех своих пациентов. Но я не думала, что встречусь с тобой еще раз. Ты же с родителями уехал в Америку.

– Я работаю в русском отделе издательства «Нью-Йорк» и часто читаю рукописи писательницы Абакумовой. В твоем рассказе «Обида» врач Федорова произносит фразу, которую я когда-то слышал от тебя. И я понял, что под псевдонимом Абакумова скрывается доктор Валко. Я приехал в Москву и поставил Илье Ильичу условие, что буду писать сценарий только вместе с автором этого рассказа.

– А где ты остановился в Москве?

– У меня тут есть небольшая квартирка, и я…

– Смелее, смелее. И ты хочешь пригласить меня к себе. Да?

– Да.

– И вовсе не для того, чтобы вместе писать сценарий. Ты просто хочешь затащить меня в постель. Ты же мечтаешь об этом с детства, правда?

– Ну зачем же так грубо?

– Иногда грубость нравится женщинам. Ты даже не представляешь себе, как мне интересно сравнить худенького закомплексованного мальчишку, каким ты был, с мускулистым мужчиной, в которого ты превратился. И я горжусь, что это произошло благодаря моему пролонгированному внушению.

– Чему, чему?

– Пролонгация по-латыни – продление. Пролонгированное внушение программирует поступки человека лет на десять вперед. Такое проникновение в подсознание человека позаимствовано мною из трактата средневекового рыцаря тамплиера фон Грица о воспитании воинов из мальчиков. На занятиях со своими учениками он чередовал словесные внушения, физические упражнения, умение переносить боль и голод и умение пользоваться разнообразным оружием. Так фон Гриц вкладывал в подсознание своих учеников храбрость и хитрость, мстительность к врагам и послушание командиру, злость и фанатизм. Я же этой методикой избавляла тебя от комплексов и вложила в тебя установки на силу, доброту и мужественность. Ну что, поехали к тебе?

– Я даже не верю, что ты будешь у меня в гостях. Помню, когда я лечился в твоей небольшой клинике, то после работы тебя встречал мужчина лет сорока. Я думал, что это твой муж.

– Это и был мой муж. Мы с ним расстались.

– Почему?

– Никогда не спрашивай женщин об этом. Ни одна из них не скажет тебе правды. Ты далеко отсюда живешь?

– В соседнем дворе.

Двухкомнатная квартира Леона Кафа была заставлена столами, столиками и тумбочками, на которых размещались компьютеры, окруженные стопками бумаг. Компьютеры были утыканы флешками, стены увешаны диаграммами, графиками и фотографиями. Взгляд Софьи остановился на фотографии в застекленной рамке.

– Это я?

– Это ты пятнадцать лет тому назад.

– Ты меня фотографировал?

– Да.

– Такое впечатление, что я попала в издательство, а не на квартиру.

– И в Америке, и здесь мне приходится много работать. Выпить хочешь?

– Я пойду в душ.

Из душа Софья Николаевна вышла укутанная полотенцем.

– Ты что, спишь на этих бумагах?

– В большой комнате у меня отгорожено нечто вроде спальни, – Леон взял Софью за руку и повел за ширму.

– Вообще-то в постель женщину несут на руках, – Софья стала расстегивать на Леоне рубашку.

…Когда Софья уснула, Леон, не одеваясь, подошел к столику, включил ноутбук и стал стучать по клавиатуре. Он не заметил, как сзади подошла Софья. Она обняла его за шею.

– Что пишем?

– Сценарий. Сюжет резко изменился. Решил писать без соавторов.

Софья прочитала страницу на дисплее.

– Пиши, пиши. Ах вот какой ты меня видишь! Но со стороны виднее.

Леон услышал, как за его спиной что-то тяжело упало на пол. Он оглянутся. Софья лежала по полу, раскинув руки в стороны. Глаза ее были закрыты. Леон опустился на пол рядом с Софьей и стал ее тормошить.

– Соня, что с тобой? Поднимайся!

Софья подняла голову, открыла глаза, посмотрела на Леона мутным взглядом и что-то прохрипела. Потом ее глаза закатились, а голова бессильно упала на руки Леона.

Леон позвонил Илье Ильичу. Трояновский внимательно его выслушал.

– У Абакумовой сильнейшее переутомление, – ответил он Леону, – Писать столько, сколько пишет она, не под силу ни одному нормальному человеку. Я знаю клинику, где ее приведут в себя, а вы, Леон, ее туда сопроводите.

– Я не смогу сопровождать Софью.

– Значит, ее настоящее имя Софья? А ее настоящей фамилии ты, Дон-Жуан хренов, конечно же, не знаешь?

– Абакумова.

– Понятно. Ты с ней заодно.

Глава 13. Врата в мозг

– Ну, как ты себя чувствуешь? – услышала Софья знакомый голос. – Открой глаза. Я же вижу, что ты уже проснулась и меня слышишь.

Софья открыла глаза и увидела Николая Павловича Соколова.

– Ты? – удивленно спросила она. – Где я?

– В Институте психоневрологии.

– А что я здесь делаю?

– Тебя привезли сюда в тяжелейшем состоянии в результате психического срыва. Тебе надо восстановить силы. Ты проспала двое суток и пришла в себя после капельницы с витаминами, общеукрепляющими и комплексом минералов.

– «Скорую помощь» вызвал Леня Кафарский?

– А кто это?

– Мой новый друг. Работает в американском издательстве.

– Нежкову позвонил директор московского издательства «Равнина» Трояновский и сказал, что ты лежишь без сознания и тебя надо спасать. Нежков выслал за тобой машину с бригадой врачей, и тебя привезли сюда.

– Значит, Трояновский и Нежков друзья? И давно они знакомы?

– В 1983 году, после публикации во Франции книги Трояновского «Кремлевская стена», его тут же определили в Институт психоневрологии с диагнозом «параноидальный бред». Из Москвы его перевели подальше от любопытных глаз – в добываловскую больницу, где главврачом был я. И перед Ильей Ильичом встал выбор: либо написать покаянное письмо о том, что книгу «Кремлевская стена» он написал, находясь в периоде обострения параноидальной шизофрении, либо пройти у нас курс усиленной терапии, после которой он забудет даже слово «мама». Письмо он написал и выступил с ним по радио. Мы выписали его из больницы с правом работать в издательствах, но с обязательством периодически осматриваться психиатром в Институте психоневрологии. Не будь дураком, Илья Ильич Трояновский написал брошюру, иллюстрированную цветными фотографиями, об академике Нежкове и о возглавляемом им Институте психоневрологии. Она издавалась в нескольких странах. Так Трояновский заслужил покровительство Нежкова.

– Понятно. А ты что делаешь в Москве?

– Когда я уволился из добываловской психушки, Нежков пригласил меня в свой институт заведующим отделением острых психических состояний.

– Значит, ты мой лечащий врач?

– Да. С тобой хочет поговорить сам Владимир Андреевич.

– Когда?

– Сегодня. Он не любит откладывать неотложные дела на завтра.

– А разве разговор со мной – это неотложное дело?

– Возможно.

– Вы здесь всех больных держите в отдельных палатах?

– Нет, не всех. Но не мог же я положить тебя в одной палате с психами в стадии обострения. Да и Владимир Андреевич не смог бы с тобой разговаривать при них.

– Может, для разговора с ним меня сюда и привезли? А, Коленька?

– Соня, ты всегда была сообразительной девочкой. Я – ученик Нежкова, ты – моя ученица. Значит, ты принадлежишь к психиатрической школе Нежкова. Но ты считаешь его ретроградом, самодуром и борцом с прогрессом. Поверь мне, что он намного умнее и современнее, чем ты думаешь. Сейчас тебе принесут обед, а потом к тебе зайдет Владимир Андреевич и вы с ним обо всем поговорите.

Николай Павлович вышел из палаты. Походка его была по-прежнему легкой и энергичной.

После обеда Софья уснула.

Разбудил ее скрежещущий голос.

– Не хочется будить вас, Софья Николаевна, но разговор с вами я тоже не хочу откладывать.

Софья открыла глаза и увидела словно вырезанное из мореного дуба лицо Владимира Андреевича Нежкова.

– Здравствуйте, Владимир Андреевич.

– Здравствуйте. Рад, что вы меня узнали.

– Вас ни с кем не спутаешь.

– Вас, пожалуй, тоже. Но вы истощили свою незаурядную нервную систему. Вас доставили сюда в бессознательном состоянии.

– А может, кто-то умело ввел меня в это состояние?

– Излишняя подозрительность так же вредна, как и беспечность. Вы сами себя в него и ввели, ибо наибольший враг человека – это он сам. Вы работали на износ, на пределе человеческих возможностей. Вы одновременно занимаетесь медициной, разработкой новых лечебных методик и литературой. Да еще и монографию по лечению острых психозов пишете. Такая нагрузка не каждому коллективу под силу, не то что одному человеку. Вам помощники нужны. Умные, верные и умелые помощники.

– Откуда вы знаете о моих делах?

– От ваших же друзей.

– Друзья не доносят.

– Еще как доносят. А вы верите в дружбу?

– Верила.

– Сбиваться в кучку, называемую друзьями, – это удел слабых и неуверенных в себе людей. Дружат от скуки, от страха и от одиночества. Рано или поздно дружба окрашивается соперничеством, завистью, предательством и подлостью. Самые большие враги – это бывшие друзья. У сильных людей друзей не бывает, у них могут быть последователи, соратники и ученики. Но ученики даже хуже друзей, потому что друзья предают тебя в молодости, когда еще есть силы с ними бороться, а ученики предают тебя в старости, когда сил уже нет. И проливая крокодильи слезы на могиле учителя, ученик клянется продолжить его дело, ворует его же идеи и выдает их за свои. А вы сильная, талантливая и добивающаяся того, чего хотите. Если вам кто сейчас и нужен, то это покровитель. Настоящий покровитель сам выбирает, кого ему взять под свое крыло. Вы очень напоминаете мне меня же в молодости. Я тоже увлекался разными, иногда диаметрально противоположными идеями, искал, находил, терял, очаровывался, разочаровывался. В друзьях я разочаровался давно и уже давно никому не верю.

– Почему же вы, никому не веря, начали этот разговор со мной? Я что, исключение из ваших правил?

– Чтобы укрепить свой институт, я стараюсь привлечь в него молодых талантливых психиатров. Я хочу и вас пригласить к себе. Мой учитель, академик Неман, тоже выбирал себе учеников из клинических ординаторов, которые учились в его институте. Заметил он и меня – выходца из детского дома. Я был тогда молодым врачом и под его руководством в двадцать шесть лет защитил кандидатскую диссертацию, а в тридцать четыре года уже стал доктором наук. В тридцать пять я сменил учителя и стал директором Института психоневрологии. Сквозь оболочку хулигана, вора, уличной шпаны мой учитель разглядел во мне будущего ученого и организатора науки.

– А правда, что вы его…

– Что я его предал? Нет, я просто выступил на партийном собрании и искренне упрекнул Рудольфа Александровича в чрезмерном увлечении модным на западе психоанализом, который льет воду на мельницу международного империализма и классово нам чужд. И этим я спас Немана. Его отстранили от руководства за некомпетентность и пропаганду чуждого нам учения, но не осудили. И он получал оклад консультанта. А психоанализ я критиковал искренне, потому что изучил и освоил его не хуже самого Фрейда. Уже тогда я видел все его недостатки – громоздкость, сложность, крен в сторону секса, заумность, расплывчатость и вследствие этого неполную достоверность. Фриц Перлз тоже критически относился к психоанализу Фрейда, из которого сам же и слепил свою гештальт-терапию, мобильную, изящную и легкую.

– А вы создали не менее изящную вялотекущую шизофрению. Браво! – Софья захлопала в ладоши, карие глаза ее при этом загорелись.

На маскообразном лице Нежкова появилась снисходительная улыбка.

– Вы хотели побольнее меня ужалить? А вот этого делать нельзя. Никому никогда ни при каких обстоятельствах не показывайте, о чем вы думаете, что вы любите, что ненавидите и чего вы хотите. На этом вас будут ловить. Свое нутро нельзя показывать никому. Как только хищник видит незащищенное нутро своей жертвы, он тут же вцепляется в него клыками и вспарывает острыми когтями. Его показывают только несмышленые дети. Держите свои эмоции, убеждения и стремления при себе. Учитесь смеяться, когда вам хочется плакать, пускать слезу, когда вам смешно, и смотреть влюбленными глазами на ненавистного вам человека. Что же касается вялотекущей шизофрении, то она была необходима. Если бы я не придумал вялотекущую шизофрению, то другие придумали бы что-нибудь похуже и пострашнее. Я был частью системы и работал на нее. Системе потребовался еще один крючок, на который она бы ловила инакомыслящих людей, и я его придумал.

– А без этого крючка нельзя было обойтись?

– Нет. В средние века искали, находили и сжигали ведьм. Вместе с ними сжигали и те беды, которые они якобы приносили. Каждое время имеет своих ведьм и тех, кто их ищет, находит, винит во всех бедах и казнит. Без ведьм нельзя обойтись. Это они берут на себя вину неумелых правителей. Сожженные ведьмы защищают их от народного гнева и гасят его своим пеплом.

– Но как абсолютно здорового человека можно признать больным вялотекущей шизофренией!?

– Психика человека имеет настолько расплывчатые и размытые границы между нормой и патологией, между умом и безумием, между гениальностью и сумасшествием, что при желании любого человека можно признать ненормальным. Сомневающийся челоек будет выглядеть психопатом, изобретатель – шизофреником. Обличитель сойдет за маньяка, а увлеченный – за фаната. Кстати, вялотекущая шизофрения в действительности существует, но диагностировать ее можно только в период обострения, а его застать трудно. Если бы я назвал вам людей, страдающих вялотекущей шизофренией, то вы бы услышали фамилии великих писателей, художников, поэтов и ученых.

– Я не верю вам, Владимир Андреевич.

– А своему другу вы поверите?

– Кого вы имеете в виду?

– Художника Антона Кошкарова.

– Он что, позвонит мне из Америки?

– В Америке он заскучал, и его потянуло домой, в Москву.

– А мне говорили, что он стал известным американским художником и его картины имеют в Америке успех.

– Да, его картины там неплохо продаются. Картины Кошкарова вызвали определенный интерес у ожиревших американцев как некая экзотика. Но в отличие от классики, которая со временем только дорожает, экзотика со временем выходит из моды, и ее заменяет другая, более модная экзотика. У американцев стало модным украсить прихожую пейзажем, гостиную – натюрмортом, а спальню – полураздетой женщиной, изображенной в глухом лесу среди притаившихся в кустах хищников или на пустынном берегу среди скал. Американцев не волнуют наши проблемы и переживания, которые выплескивает на свои полотна художник Кошкаров. Сытым и благополучным людям не хочется проникать в чуждый им трагизм, потому что он нарушает их пищеварение, секс и спокойный сон. Они охотнее посмотрят на ночь страшилку, которая уже не пугает, или порнуху, которая вяло, но подхлестывает их либидо. Ваш друг Кошкаров спутал сытое любопытство американцев с сочувствием и сопереживанием, а это очень дефицитные эмоции, и они могут встретиться только в России, и то при условии, что их не затмит зависть или ревность. Некоторые люди ревнуют друг друга даже к пережитым страданиям.

– Я вам не верю.

– И правильно делаете. Надо верить не словам, а делам. Дорогая Софья Николаевна, я пришел поговорить с вами о вас же. Пройдемте в мой кабинет.

Нежков вышел в коридор. Софья поднялась с больничной койки, надела застиранный больничный халат и вышла в коридор вслед за академиком.

– Мой кабинет находится в соседнем корпусе. У вас хватит сил одолеть несколько десятков метров? – спросил Нежков.

– У меня немного закружилась голова, когда я поднялась с постели.

– Залежались вы, милая Софья Николаевна, и вам надо расхаживаться и двигаться. Завтра к вам придут инструктор по лечебной физкультуре и массажистка. Или, может, лучше прислать к вам массажиста? Как правило, мужчинам больше нравятся женские руки, а женщинам – мужские.

– Мне все равно. А когда меня выпишут?

– Я бы рекомендовал вам остаться здесь до конца недели. Еще две-три капельницы окончательно вас взбодрят.

По переходу они дошли до кабинета Владимира Андреевича. Он открыл дверь электронным ключом. По стенам кабинета были развешаны картины, в основном, как поняла Софья, написанные пациентами института.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спросила Софья.

– Сначала поговорим о том, как вы лечите своих больных. К приемам психоанализа и гештальт-терапии вы добавили электростимуляцию. Электровоздействием на основание черепа, там, где разветвляются артерии, питающие головной мозг, вы добиваетесь их расширения. От электровоздействия кровоснабжение мозга восстанавливается, и он усиленно реагирует на гештальт-терапию. Постепенно исчезают симптомы психозов, неврозов, неврастении. Сглаживаются даже обострения шизофрении, ДЦП и эпилепсии. Ведь так?

– Вы и это знаете? Раз вы разгадали секрет моего лечения, то я вам больше не нужна – можете меня выписать.

– А вы уверены, что вы первая?

– В каком смысле?

– В том смысле, что никто до вас не восстанавливал работу головного мозга электростимуляцией питающих его артерий.

– Ни в медицинских журналах, ни в монографиях, ни в Интернете я подобного метода лечения не нашла.

Владимир Андреевич достал из ящика своего письменного стола пожелтевшую от времени картонную папку, связанную тесемками, развязал их и протянул Софье несколько листов бумаги.

– Тогда прочтите вот это. Вот фотокопии древнеегипетского папируса, а это перевод нанесенного на него текста, сделанный академиком Яхниным еще до войны. В переводе есть мои комментарии, написанные тогда, когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас. Почитайте, а я пока пойду в палату к одному своему больному.

Софья взяла бумаги и стала их читать.

«Писец Паук, пальцы которого сравнимы своей ловкостью с лапками этого мудрого насекомого, сообщает о жреце Иф, лечившем царя Египта Птолемея Первого Сотера от невыносимых головных болей».

Примеч. Владимира Нежкова. Птолемей означает «Воинственный», он родоначальник династии Птолемеев и получил имя Сотер – «Спаситель» за то, что помог в бою родосцам. Он был сыном Лага – «Зайца» – племенного вождя из Эордеи и правил Египтом с 323 по 283 года до нашей эры. Чтобы адекватно перевести папирус с древнеегипетского языка на современный русский язык и пояснить рисунки на нем, академик Яхнин консультировался с физиками, химиками и врачами. Оказалось, что древнеегипетские жрецы уже знали аккумулятор и использовали его для электростимуляции разных участков тела больного человека.

«В золотой сосуд с прожигающей жидкостью жрец Иф опускал два стержня, один из которых легко изгибался. После этого жрец Иф лечил Великого Фараона золотыми жгутами, состоящими из скрученных золотых ниток, соединенных со стержнями, погруженными в прожигающую жидкость. Концами золотых жгутов жрец Иф касался Врат в голову Великого Фараона и прижимал их к коже от восхода солнца до того времени, когда тени укорачиваются. Так жрец Иф проделывал двенадцать дней подряд. И боль покинула Его голову. И Его глаза стали ясными. И Его речь стала спокойной, понятной, внятной и мудрой. И Его лицо покрылось румянцем. Исцелившись, Великий Фараон, отведал вареного нильского окуня под соусом Би, укрепляющим желания, а потом вошел в опочивальню к своей любимой наложнице У из Эфиопии и предавался с ней любви два дня подряд, прерываясь только на сон и еду».

Примеч. Владимира Нежкова. Сосуд был золотым, чтобы его не разъела серная кислота – «прожигающая жидкость», наполняющая и современные аккумуляторы. Один из стержней, опущенных в нее, который «легко изгибался», был свинцовым, а второй был сделан из окиси свинца, как и в современных аккумуляторах. «Врата в голову», к которым прикладывали золотые жгуты, замыкали электрическую цепь между аккумулятором и тканями головы, и происходила электростимуляция этих тканей – мышц, нервов и кровеносных сосудов. Кровеносные сосуды расширялись, восстанавливалось кровоснабжение мозга, снижалось внутричерепное давление, и прекращалась головная боль. Но где же эти самые врата в голову? Они существуют или это некая аллегория?

«До жреца Иф головные боли Великому Фараону пытался лечить лекарь Су. Жрец Иф уведомил охранника Великого Фараона Сига Проницательного о том, что хоть Ему и стало немного легче от лечения лекаря Су, но это всего лишь признак хитрости и коварства шарлатана, называющего себя лекарем. Ведь никому не известно ни об учителе самозванца Су, ни о его принадлежности к клану лекарей и целителей. Своим лечением так называемый лекарь Су усыпляет бдительность охраны Великого Фараона и хочет умертвить Его по заданию Его врагов прожигающей жидкостью, которая постепенно разъест стенки глиняного кувшина, в котором хранится, и вот-вот изольется Ему на голову, и Он умрет в невыносимых муках.

И по доносу жреца Иф лекарь Су был казнен. Жрец Иф спас Великого Фараона, перелив прожигающую жидкость из глиняного кувшина в золотой. За свою преданность, бескорыстие и врачебное искусство жрец Иф получил от Великого Фараона звание придворного лекаря, сорок рабов, землю с домом и сад на берегу Нила, ранее принадлежавшие лекарю Су».

Примеч. Владимира Нежкова. Научные нравы с тех пор не изменились. Клевета и доносы продолжают процветать, только в более изощренной форме. Изобретатель электростимуляции мозга лекарь Су пострадал бы и в наше время, ибо плагиат и зависть со временем не исчезли, но лишь усилились.

Софья достала из кармана халата свой мобильный телефон и сфотографировала фотокопии папируса, перевод нанесенного на него текста и примечания академика Нежкова.

Когда Владимир Андреевич вернулся в свой кабинет, Софья задумчиво рассматривала рисунок на фотографии папируса.

– Значит, электростимуляция головного мозга была известна за тысячи лет до меня и у меня есть единомышленники даже в далеком прошлом, – сказала она Нежкову.

Нежков с интересом посмотрел на Софью.

– Развитие науки идет по спирали, и многие открытия повторяются и делаются заново. Неизвестно даже то, сколько раз и когда открывали электричество. Ваша идея электростимуляции и расширения кровеносных сосудов, питающих мозг, – не исключение, – сказал Нежков, – И вы раскрыли секрет древнеегипетских лекарей – нашли врата в голову, которые на самом деле являются вратами в мозг, через которые можно управлять его работой. Вы узнали то, что знали задолго до вас.

Нежков расположился на кресле за своим рабочим столом и долго задумчиво рассматривал Софью.

– Вы молодая, красивая и талантливая, на вас засматриваются мужчины. От таких людей, как вы, ждут успеха и блестящей карьеры, и поэтому у вас много завистников и недоброжелателей. Завистники с вожделением ждут, чтобы вы споткнулись и упали. И когда вы попытаетесь подняться, они с радостью толкнут вас, чтобы вы упали снова.

– Я вас не совсем понимаю.

– Вашим недоброжелателям кажется, что все слишком легко вам дается, что вы живете играючи. Но я испытываю к вам симпатию. Мне нравятся такие люди, как вы.

– Да, вы были со мной искренни, как бывают искренними с друзьями или с учениками, – в голосе Софьи появился страх, – но я не ваша ученица.

– Я бываю искренним очень редко и только с тем, кто стоит на краю пропасти, вот-вот в нее свалится, разобьется и никому уже не расскажет о том, что услышал от меня. Так мои откровения уходят в небытие вместе с тем, кто их слышал. Напрасно вы сфотографировали копию перевода древнеегипетского папируса с моими комментариями. Вы не оставили себе даже одного шанса на мое доверие к вам, – на лице Нежкова появилась улыбка, напоминающая оскал черепа. Он взял лежащий на столе мобильный телефон, нажал кнопку и приложил его к уху.

– Сергей? Мы с Софьей Николаевной ждем тебя в моем кабинете. Ты должен сделать свое дело изящно. Я хочу, чтобы она ушла от нас легко, без мучений и боли. Она заслужила это своим талантом.

Софья побледнела.

Мобильный телефон в руке Нежкова зазвонил. Владимир Андреевич нажал кнопку связи.

– Да, это я. С кем я разговариваю? Сейчас посмотрю, – Нежков отодвинул штору и посмотрел в окно. На крыше дома, находящегося на другой стороне улицы, сидели два человека в спортивных костюмах и больших темных очках. Один из них улыбнулся и приветливо помахал рукой. Нежков продолжал слушать. – Уверяю вас, что вы ошибаетесь! Мы только оказали Софье Николаевне необходимую в таких случаях медицинскую помощь и через неделю выпишем ее на амбулаторное лечение. Но если вы настаиваете, то ее выпишут сегодня же, но под вашу ответственность. Наш институт слишком дорожит своим именем, чтобы допускать такие промахи. Что?! Да как вы смеете?! За кого вы меня принимаете? Биография? Моей биографии может позавидовать любой. Меня, бездомного сироту, воспитала советская власть! Пожалуйста, приезжайте. Она будет в приемном покое. А вот пугать меня не надо, я пуганый, – Владимир Андреевич достал из ящика своего письменного стола флакон нитроспрея, поднес его ко рту, высунул язык, как собака в жару, и брызнул на него лекарство. Его щеки и глаза еще больше провалились. Он поднял трубку местного телефона, набрал короткий номер и проскрипел:

– Дежурный врач? Немедленно поднимайся в мой кабинет. Проведешь в приемный покой больную Валко. Выдать ей личные вещи. Не надо. За ней приедут.

Глава 14. Знакомые места

Антон выглянул в дверь. К нему шел охранник. Антон вылил виски из бутылки в умывальник, наполнил ее холодным чаем, начал пить его прямо из горлышка. В номер постучали.

– Входите!

Дверь отъехала в сторону, и в номер вошел крепко сколоченный мужчина в сером костюме.

– Как дела, господин Кошкаров?

– Скучновато у вас здесь. Принеси-ка мне еще пару бутылочек такого же виски, – Антон показал на початую бутылку. – Оно мне понравилось.

Антон, шатаясь, подошел к стенному шкафу, открыл его и стал рыться в кармане висящей в нем куртки.

– Вот тебе триста баксов. Хватит?

– Не надо денег. У вас неограниченный кредит на всё. Может, вам еще и поесть прихватить?

– У меня полный холодильник еды. Она мне уже в горло не лезет. Хотя принеси мне лимончиков и сахарного песку.

– Ладно, через полчасика я принесу ваш заказ. Вам бы перерывчик в питии сделать, – тихо сказал мужчина и вышел из номера.

Антон осторожно приоткрыл штору и посмотрел в окно. Мужчина подошел к девице, сидящей в беседке около отеля, и стал ей что-то со смехом рассказывать. Девица приоткрыла рот и томно смотрела ему в глаза.

Антон спустился на первый этаж, шатаясь, вышел из отеля и, отхлебывая из бутылки, осмотрелся. Найдя взглядом мужчину в сером костюме, он подошел к нему.

– Ах вот ты где! Ты же обещал мне выпивку принести, а сам расселся и байки барышне травишь.

Мужик с прищуром посмотрел на Антона и, не ответив, пошел к джипу. Машина тронулась с места.

Девушка с любопытством разглядывала Антона. Антон улыбнулся ей, подмигнул и хотел было пошутить, но задел что-то ногой, споткнулся, упал и разбил бутылку о тротуарную плитку. Поднялся, с сожалением посмотрел на осколки и, все так же шатаясь, направился обратно в отель.

Когда за ним закрылась дверь, девушка подошла к разбитой бутылке, намочила палец в ее содержимом и понюхала. Пахло чаем. Она тут же достала из кармана мобильник и позвонила.

Когда мужчина постучал в дверь номера, Антон спал. Он поднялся и открыл дверь.

– Тебя, брат, только за смертью посылать. А я тут от жажды подыхаю, – Антон выхватил у мужика пакет с бутылками и закрыл дверь перед его носом.

Приоткрыв штору на окне, Антон осторожно выглянул во двор. Мужчина в сером костюме подошел к девушке, взял ее за руку и стал что-то шептать ей на ушко. Девушка отрицательно махала головой. Потом она улыбнулась, произнесла пару слов, и они пошли в отель. Антон открыл дверь, вышел из номера, на носочках спустился вниз по ступенькам, вышел из отеля и, пригнувшись, двинулся вдоль стены к воротам.

Он перелез через кованый забор, спрыгнул и парком вышел на оживленную трассу. Стоя у дороги, он стал голосовать. Остановились старые «Жигули». Их водитель ехать в Новгородскую область отказался. Потом притормозил «лексус». Хозяину «лексуса» ехал в другую сторону. Водитель КамАЗа, на номерах которого был указан 53-й регион, остановился и согласился довезти Антона до самого Добывалова. Шофера звали Василием.

Машина выехала на трассу Москва – Санкт-Петербург и направилась в сторону Новгорода.

– Вася, я немного посплю, – сказал он и закрыл глаза.

…

– Вот и приехали, – Василий тронул Антона за плечо.

Антон открыл глаза. От трассы в сторону отходила узкая асфальтированная дорога, а на ее развилке стоял бетонный куб с металлическими буквами «Добывалово».

Антон протянул Василию сто долларов и не спеша пошел к Добывалову, а потом свернул к озеру.

Восемь лет тому назад, после бегства из добываловской психушки, Антон припрятал на чердаке дома фельдшера Литвака толстую стопку своих картин и рисунков и решил, что когда-нибудь за ними вернется. Это время настало. Работы Антона на клочках бумаги, картоне и ДВП при его нынешней известности как художника уже стоили немалых денег. А деньги ему были сейчас нужны и на компьютер, и на билет до Америки.

Берегом добываловского озера Антон прошел к деревне Яблонька и остановился напротив дома фельдшера Литвака. Дом был освещен луной. Его окна были темны и безжизненны. Антон осторожно приблизился к калитке. Она была закрыта. Он перелез через забор и подошел к двери. Она тоже была закрыта. Он взялся за оконную раму и потянул ее на себя. Рама не поддалась. Значит, придется разбить стекло и влезть в дом через окно. Антон наклонился, чтобы поднять с земли камень, и увидел накрывшую его тень. Он прыгнул вперед, упал на грудь и перекатился на спину. Над ним стоял человек. Антон ударил его пяткой ниже колена.

Послышался женский вскрик. Антон поднялся и подошел к женщине, лежавшей на спине и державшейся за ногу. Ее лицо, покрытое слоем белил и румян, напоминало маску. В больших глазах, очерченных тушью, был страх. Губы ее блестели ядовито-красной помадой.

– Ты кто? – вырвалось у Антона.

– А ты кто? – переспросила женщина.

– Я друг Виталика Литвака. Пришел его навестить.

– Друзья через забор не лазят.

– Я тебя, кажется, спросил: кто ты?

– Я жена Виталика.

– Врешь. Его жену, медсестру Людочку, я хорошо знаю. Говори, кто ты?

Женщина поднялась с земли и при свете луны стала рассматривать Антона.

– А я тебя узнала. Ты тот московский диссидент, который лежал на отделении у доктора Валко. Но ты же утонул!

– Откуда ты меня знаешь?

– Я массажистка Елена Вадимовна Кремневская. Помнишь такую? Я делала тебе массаж, который назначала Софья Николаевна. Ты еще на меня вожделенно посматривал и пытался хлопнуть по попе. Ты и тогда был интересным мужчиной, хотя и очень худым. А сейчас ты хоть куда. Твоя фамилия, кажется, Кошкин.

– Кошкаров.

– Да, да, вспомнила. Все медсестры на тебя засматривались и носили тебе еду. А ты их рисовал. Ты чего сюда пришел?

– Мне нужен Виталик Литвак.

– Он в Питере в Педиатрической академии. Его от психушки послали туда учиться и будут платить ему стипендию независимо от оценок.

Антон помолчал.

– Мне нужно войти в этот дом, – наконец сказал он.

– Зачем?

– В нем есть мои вещи.

– Правда?

– Правда. Но я не понял, что ты здесь делаешь.

– Я дом Литвака сторожу.

– Значит, у тебя есть от него ключи?

– Есть да не про вашу честь, – маскообразное лицо Елены улыбнулось, отчего по спине Антона поползли мурашки.

– Открой, мне нужно войти в дом, – Антон достал из кармана куртки плоскую бутылку.

– Что это?

– Виски.

– Угостишь?

– Угощу, если ты впустишь меня в дом.

Елена достала из кармана ключи и открыла дверь. Дверь скрипнула, и они вошли в сени. Елена достала фонарик и включила его.

– Электричества в доме нет.

– А здесь холодно.

– Сейчас растоплю печь, и станет тепло. Меня тут неделю не было. Была в городе и жила у подруги. Антицеллюлитный массаж ей делала, на хлеб себе зарабатывала.

– В городе? В каком городе?

– Поселок Добывалово стал городским поселением. Скоро выборы мэра будут.

Они вошла в комнату. Пока Елена растапливала печь, Антон сел за стол и выставил на него бутылку.

Елена достала из сумки еду, выложила ее на стол, достала из кривобокой тумбочки стаканы и поставила их рядом с бутылкой.

Антон разлил виски по стаканам.

Елена выпила виски, ахнула, закашлялась, схватила принесенную колбасу, откусила кусок и выдохнула. Антон деликатно закусил конфеткой.

Елена вдруг стала быстро-быстро, глотая слова, о чем-то рассказывать. Из словесного потока Антон понял только, что Лену домогался какой-то Сашка-Пупс, но у него ничего не получилось, потом ее домогался Сашка-Усик, у которого тоже ничего не получилось, потому что она, Лена, может лечь в постель только с любимым мужчиной. А ни одного из этих двух Сашек она ни за что бы не полюбила, потому что они совершенно не интеллигентные, позволяют себе грубые выражения и от них дурно пахнет. Когда оба Сашки несолоно хлебавши покинули этот дом, она осталась одна-одинешенька, но нисколько об этом не жалеет, потому что лучше быть одной, чем с каким попало быдлом. Сейчас ее сердце свободно и жаждет настоящей любви. А если она кого-нибудь полюбит, то сделает для него все, чего только он захочет, и все, что в ее силах.

В избе стало тепло.

Антон подошел к лестнице, ведущей на чердак, и стал по ней взбираться.

– Ты куда?

– На чердак.

– Зачем?

– Там спрятаны мои рисунки.

– На чердаке темно. Я тебе посвечу.

Елена с фонариком поднялась на чердак вслед за Антоном.

Антон подошел к тахте у дымохода, сбросил с нее одеяло и матрац, наклонился и что-то под ней сдвинул. Поднялись доски. Под ними сиротливо лежали три прямоугольника: один бумажный, второй – картонный, третий из ДВП. Антон оторопело смотрел на них.

– Слушай, массажистка, ты часом ничего не брала под этой тахтой?

– Я? Когда дрова в плите плохо разгорались, брала здесь всякий хлам на растопку. А что?

– Ты бы лучше деньгами печь растапливала. Каждый мой рисунок теперь несколько десятков тысяч баксов стоит. А здесь было около пятисот моих работ. Это же раритеты! Если бы их выставить на приличном аукционе, то они принесли бы целое состояние!

– Я же не знала, что эти обрывки могут столько стоить. Что же теперь делать? – Елена стала рассматривать оставшиеся прямоугольники. – Слушай, Антон, а я узнала, кто здесь нарисован. Это доктор Валко, которая с нашим главврачом Соколовым путалась. А почему она голая? Она что, с тобой тоже путалась? Ничего себе докторша! Молодец! Уважаю! Всех интересных мужиков смогла к себе в постель затащить. А это доктор Фильчаков. Здесь он какой-то страшный, прямо как горбун. А это ты! Здесь ты еще совсем молодой, но худой очень, даже ребра видны.

Антон вырвал у Елены рисунки.

– Что теперь на них смотреть. Их тут никто не купит. А мне деньги нужны, чтобы паспорт восстановить, ноутбук и заказать по Интернету билет до Америки, – Антон уселся на лежанку, опустил голову на ладони и молча сидел, глядя вниз.

– У тебя выпить есть? – спросил он наконец. – Виски мы с тобой уже вылакали.

– Выпивку я найду. Через дом старуха живет. Она самогон гонит и в Добывалове его продает. Сейчас сбегаю.

Минут через двадцать Елена вернулась с полуторалитровой пластиковой бутылкой мутноватой жидкости.

…Рассвет застал Антона и Елену за столом. Она, не отрываясь, смотрела на него влюбленными глазами, потом поднялась и пошла в отгороженный закуток, где стояла старая деревянная кровать, и вернулась с пачкой денег, стянутых резинкой.

– Ты, Антоша, не боись. Я здешнего мента знаю. Он нам поможет. Денег у меня хватит. Возьмешь меня с собой?

– Я в американское посольство схожу, документы оформлю, билет куплю, тебя потом вызову, – стараясь не смотреть на Елену, ответил Антон. – Сначала я один в Америку полечу. А оттуда я тебе вышлю деньги – верну долг с лихвой.

– Мне не деньги, мне любовь нужна. Я такая одинокая.

– Я тоже одинокий, но держусь. Главное – не раскисать, – сказал Антон, тяжело поднялся из-за стола, пошел в закуток и рухнул на кровать. Елена, как собачонка, пошла следом за ним и примостилась рядом.

Антон и Елена в обнимку уснули на рассохшейся кровати, наполняя дом перегаром.

– А вот и наш беглец! – разбудил Антона чей-то голос. – Так, бедняга, изголодался по бабам, что с какой-то бомжихой лег. Как говорится, любовь зла. Я, помню, тоже, когда с кичи откинулся, на первую же встречную бабу все, что было на кармане, потратил. Но мне повезло. Она оказалась буфетчицей в кафе на трассе. Так что я с ней год гужевался. Все в ней было хорошо, но уж больно мясистая была и сильно потела.

– Я не бомжиха, я массажистка! – вскочила с кровати Елена. – И у нас с Антоном любовь! Я… – внезапно Елена умолкла и стала смотреть на высокого костистого старика, стоящего рядом с Василием.

– А-а-а! Это ты, Владимир Андреевич! Что, не узнал меня? Значит, богатой буду. Это я, твоя Ленуся. Двенадцать лет тому назад я делала тебе массаж на дому у твоего друга Соколова. Тебе очень понравились мои руки, и ты попросил меня остаться на ночь, чтобы «продолжить оздоровительные процедуры». Николай Павлович ушел, чтобы не мешать тебе «оздоравливаться». Тебе тогда уже восемьдесят стукнуло, но ты своим дышлом еще мог справиться с молодой женщиной, не то что нынешние опойки, – Елена показала рукой на фотографию в застекленной рамке, висящую на стене. – Посмотри на этого мальчика. Он тебе никого не напоминает?

Все, не сговариваясь, посмотрели на фото. На нем был изображен мальчик лет десяти. Он был высоким и худеньким. Большая лопоухая голова располагалась на тонкой шейке, скуластое лицо улыбалось широким тонкогубым ртом. Серые глаза смотрели не по-детски пристально. Это был взгляд Владимира Андреевича Нежкова.

– Кто это? – спросил Нежков, не отрывая глаз от фото.

– Твой сынок, Степочка. Не узнаешь свою кровиночку? Не узнаешь маленького академика? Он такой же умный, как и ты. Все уроки с первого раза запоминает. Ему ничего дважды повторять не надо. Ты не смотри, что он худенький, зато он жилистый и крепкий. Себя в обиду не дает. Весь класс его побаивается.

– Где он сейчас? – спросил Нежков глухим голосом и надсадно, до слез закашлялся.

– Где же ему быть? В интернате он. Мне одной его было не поднять. Два раза в месяц его навещаю, конфетки приношу, яблочки, свитерок ему недавно купила. Безотцовщина есть безотцовщина.

– А где этот интернат?

– Где же ему быть? В Добывалове.

Нежков полез в карман, достал оттуда нитроспрей и поднес его ко рту. Но нажать на головку флакона он не успел. Лицо Владимира Андреевича вдруг посерело, он покачнулся и с высоты своего роста рухнул на пол, ударившись виском о край железной кровати. Василий подбежал к шефу, но тот уже лежал на спине, уставившись неподвижными глазами в потолок. В них застыл такой взгляд, что, казалось, Нежков вот-вот откроет рот и скажет что-то важное. Антон решил запечатлеть этот взгляд на будущем портрете и незаметно сфотографировал Нежкова мобильным телефоном.

Все склонились над Владимиром Андреевичем, а Антон тихо вышел из дома и растворился в темноте. Он решил найти Софью, потому что наконец понял, что любит только ее и она его истинная муза.

Глава 15. Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь

– Спасибо вам, Никита Семенович, за то что вы вытащили меня из этого проклятого института. И вашим ребятам спасибо, ловко они институтских охранников скрутили. Те и пикнуть не успели, – сказала Софья Ерохину. – Я уж думала, что останусь там навсегда. Вы бы видели глаза Владимира Андреевича. Это были глаза убийцы. Безжалостные и неумолимые. Он смотрел на меня как на человека, который обречен и перед которым уже не надо притворяться. В его взгляде была вся его суть.

Софья с благодарностью смотрела на Ерохина и была особенно красива.

– Не надо меня благодарить, Софья Николаевна, – сказал Никита Семенович. – Это был мой долг, так сказать профессиональная обязанность. Мои люди быстро вычислили, где вы, и тут же доложили мне. И я вдруг понял, что если с вами что-то случится, то этого не переживу. До избрания в Государственную думу я служил в органах и умею выручать людей из любых ситуаций. Многие мои ребята в запас ушли, свое дело открыли, но, если я их позову, всегда помогут. Я им тоже много хорошего сделал. Возможность была: все-таки я генерал-лейтенант внутренней службы. С таким контингентом приходилось иметь дело, что ваш Нежков отдыхает. Хотя он тоже был не подарок, да и прошлое его мутновато.

– Был? Почему – был? – удивилась Софья.

– Потому что его уже нет. В деревне Яблонька, что рядом с Добываловской психиатрической больницей, с ним произошел несчастный случай. Он упал и ударился виском о железную кровать. Патологоанатом утверждает, что перед падением у Владимира Андреевича случился обширный инфаркт, который в девяносто лет не переживают. Так что у Нежкова были две причины смерти, просто одна опередила другую.

– В деревне Яблонька? Я там бывала. А в добываловской больнице мне приходилось работать.

– Все это я знаю. Когда я вас увидел в первый раз, то влюбился в вас, как пацан. Хотя вам, молодой женщине, вряд ли интересны чувства мужика, которому под шестьдесят. Как говорится, «любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь».

Софья присмотрелась к Никите Семеновичу. Она увидела мужественный подбородок с ямочкой, впалые щеки, аристократический нос с горбинкой, серые глаза, красиво очерченные губы, высокий лоб и тронутые сединой каштановые волосы.

– Вы интересный мужчина, но…

– Но ваше сердце принадлежит другому?

– Нет, мне просто сейчас не до этого. Я думаю, по силам ли мне должность директора института. По своей сути я вольный художник. Я всегда делала и делаю только то, что мне нравится. А директор громадного института – это прежде всего завхоз. Он должен постоянно что-то доставать, что-то выбивать, что-то проталкивать и что-то устраивать. И постепенно он становится рабом своих обязанностей и перестает принадлежать самому себе. Ни на лечебную работу, ни на науку времени уже не остается.

– Как говорится, у хорошего хозяина должны быть хорошие собаки, а у хорошего директора должны быть хорошие заместители. Я найду вам хороших заместителей, они и будут за вас все делать. Что-что, а подбирать кадры я умею. У меня такие полковники запаса есть, что будут держать ваш институт в железных руках. Вам останется только приказы подписывать. Я и свой комитет в Думе создавал с нуля, а теперь он работает как часы. «Кадры решают все», как когда-то говаривал отец народов.

– Поищите лучше хорошего директора, я вряд ли потяну эту должность. Я не кокетничаю и не играю. Это не мое место.

– Поймите же, милая Софья Николаевна, вы и ваш талант нужны России. И вы уже не принадлежите себе. Я сделал все возможное и невозможное, чтобы именно вы возглавили Институт психоневрологии и нашу психиатрию. Мне тоже нужны свои люди в медицине, особенно в психиатрии.

– Дайте мне хоть немного подумать.

– На раздумья уже нет времени. Нежков погиб, и когда об этом узнают, то со всех сторон, словно вороны, слетятся желающие занять его место. Вы даже не представляете себе, какая борьба начнется у гроба покойного. Уже завтра начнется возня с подножками и доносами, всплывут компроматы и обвинения, уличения в воровстве идей и мыслей. И только вы, милая Софья, останетесь в стороне и неожиданно появитесь на арене.

– Так появляется темная лошадка. Значит, я – темная лошадка?

– Нет, вы надежда нашей психиатрии. И я горд, что помогу вам занять место, достойное вас и вашего таланта. Если вы откажетесь, то и мне незачем оставаться в Государственной думе. Мне тоже нужна поддержка, в том числе и ваша как директора Института психоневрологии. Решайте прямо сейчас: да или нет!

– Ну ладно, я попробую, но если у меня ничего не получится, то я уйду с этой должности.

– Завтра же вы должны вступить в должность директора института, через месяц вы защитите докторскую диссертацию и станете профессором. А там и до академика недалеко. Именно такая женщина, как вы, и должна представлять российскую науку на международной арене. Медлить нельзя. Помните, что вас поддерживаю я, и ничего не бойтесь.

Глава 16. Вступление в должность

Антон Кошкаров через служебную дверь незаметно вошел в актовый зал Института психоневрологии и, спрятавшись за колонной в дальнем углу, расположился на откидном кресле. Мобильным телефоном он стал снимать всех, кто появлялся в зале: Антон собирал фотоматериал для группового портрета сотрудников Института психоневрологии под названием «Борцы с вялотекущей шизофренией».

Зал постепенно заполнялся. За длинным столом на сцене рассаживались члены Ученого совета института. Кошкарова как художника они восхитили басенной аллегоричностью своих лиц. Мрачная кабанья физиономия областного консультанта Владислава Дмитриевича Львина, которую подпирали три подбородка, соседствовала с обезьяньей мордочкой заведующего отделением Валерия Геннадьевича Портнягина, венчающей худосочное тело. Рыжая лисья голова ординатора Ольги Николаевны Чудиновских контрастировала со складчатым, как у мастиффа, лицом старшего ординатора Софьи Ивановны Краюхиной, которая, казалось, вот-вот злобно залает. В центре стола сидел, по-птичьи поворачивая голову то влево, то вправо, доцент Борис Сергеевич Крыло. Его хищный, как у коршуна, нос угрожающе нацеливался то на одного сотрудника института, то на другого, словно для мощного клевка.

Рассевшиеся в зале сотрудники института переговаривались, перешептывались, сморкались, кашляли, нетерпеливо поглядывая на входную дверь, через которую должны были ввести и представить коллективу нового директора Института. И все гадали: кто же сменит бессменного Владимира Андреевича Нежкова?

Два друга-доцента – патофизиолог Березнюк и рентгенолог Тригубчук, сидевшие в заднем ряду, спорили на три бутылки коньяка, кто станет новым директором Института – Владимир Шабанов или его пассия Татьяна Смирнова. К спору присоединился доцент Кутуков, который ставил пять бутылок коньяка против одной на Екатерину Катенину.

В других рядах говорили о Крыло и Ланцеве.

Но голос из всех громкоговорителей зала перебил споры. На трибуну с гербом СССР, установленную еще в советские времена, со сцены спустился главный врач института Николай Петрович Петрович.

– Наше светило мировой медицины, наш гениальный глубокоуважаемый, глубоко почитаемый и со слезами вспоминаемый учениками, коллегами, друзьями и родными великий ученый Владимир Андреевич Нежков неоднократно говорил, что на посту директора Института психиатрии его сменит только достойный человек. Только тот, кто сумеет поднять уроненное мною знамя и пронести его дальше по пути прогресса, – заговорил Петрович сладковато-липким, словно патока, голосом. – Когда я впервые увидел Софью Николаевну Валко, то сразу понял, что именно она – молодая, одаренная, талантливая, энергичная и не по годам опытная – достойна этого места. И я не ошибся. Комитет по науке Министерства здравоохранения России поддержал мое ходатайство о назначении Софьи Николаевны Валко директором института после, – Петрович вынул из кармана носовой платок и промокнул проступившие на глазах слезы, – великого Нежкова. Валко – врач-новатор, внедрившая в лечебную практику новый метод лечения неврозов и психозов. Не побоявшись мнения питерских профессоров-ретроградов, она смело и бескомпромиссно спорила с ними и на заседаниях научно-практического общества, и в прессе. Именно такие ученые нужны нам сегодня, именно они поведут нас вперед к… – Петрович замешкался, не найдя подходящего слова, – к тем рубежам, которых нам еще надо достигнуть… э-э-э… завоевать… э-э-э… покорить… э-э-э… преодолеть. Но не буду задерживать ваше внимание. Скоро здесь появится сама Софья Николаевна и расскажет вам о своих планах переустройства нашего института, имеющего глубокие корни, идущие к корифеям психиатрии и неврологии.

– Вот тебе и на! Наверное, дочурке какого-нибудь большого чинуши наш институт отдали, – прошептал Тригубчук, сглотнув слюну.

– Или доченьке олигарха, – ответил ему Березнюк.

– Если уж олигарха, то не доченьке, а женушке или пассии, – задумчиво сказал Кутуков. – Их доченьки настолько разбалованы, что им будет западло каждый день на работу ходить.

– Простой содержанке институт не отдадут. Наверное, он достался какой-нибудь зубастой акуле, – сказал Тригубчук.

– Ты настоящих содержанок не видел. Они кусок вместе с рукой откусят, – трагическим голосом произнес Березнюк, которого бросила очередная сожительница и ушла к его же более богатому другу. Из-за этого Березнюк запил и пропил даже именной волейбольный мяч и значок мастера спорта.

– А я бы от такой телочки не отказался, будь она на любой должности, – сказал Тригубчук. – Люблю, знаете ли, крутых баб, они со злости такое в постели вытворяют, что никаким профессионалкам и не снилось!

– В твоей голове, Димка, только бабы. И когда ты наконец остепенишься?

– Не дождетесь. Я таким и умру. Лучше умереть на женщине, чем на больничной койке.

– Кажется, я видел именно этого бабца в кабинете покойного шефа, – сказал Кутуков. – Внешне она весьма и весьма, все при ней. И, знаете, бюст у нее не менее четвертого размера.

– Ты думаешь, что Нежков был еще в состоянии обуздать молодую кобылку? – с сомнением спросил Тригубчук.

– О Нежкове легенды по институту ходили как о половом гиганте. Он, бывало…

– Идут! – вдруг раздался чей-то свистящий от напряжения шепот, и шум в зале сменился звенящей тишиной. Было слышно, как на окне трагически зажужжала муха, пойманная пауком.

К входной двери с двух сторон актового зала до хруста в шейных позвонках повернулось три сотни голов. Дверь распахнулась, и в зал вошел никому не известный мужчина.

– Прошу внимания и понимания. Ваш новый директор немного задерживается. Подписывает важные правоустанавливающие документы, – доверительно прибавил он.

…А Софья заметно волновалась.

– Может, эта блузка в синих цветочках не подходит для такого серьезного мероприятия, как выступление перед сотрудниками института? Наверное, нужно было надеть что-нибудь построже? – спросила она у Владимира Ильича.

– Я не большой знаток женских нарядов, но, по-моему, вы выглядите прекрасно. До коллектива вряд ли будет доходить смысл ваших слов, он будет улавливать только их тон. Для него вы – новый директор. Красивая женщина в деловой одежде неотразима и, простите, сексуальна Большинство мужчин будет вас разглядывать и мысленно раздевать.

– Я и не думала, что вы можете так говорить. Вы казались мне намного серьезнее.

– Все серьезные люди болваны. Когда я выдвигался в Государственную думу, то занимался психологий толпы. К выступлениям перед избирателями меня готовил сам Вадим Рудик. Он, бывало, говаривал, что толпой правит не логика, а призывы и команды. Давайте еще раз обсудим вашу речь перед коллективом. Она должна быть краткой и емкой. Публика собралась ушлая – профессора, доценты, кандидаты наук и даже пять академиков. Многословием их не возьмешь, им краткость – сестру таланта – подавай, – сказал Владимир Ильич. – После вашего выступления я тоже скажу им пару слов от имени Государственной Думы, что, мол, мы, депутаты, надеемся на Софью Валко как на молодого ученого и организатора, сумевшего поднять на должную высоту свой медицинский центр в Санкт-Петербурге. И мы не без оснований надеемся, что она так же успешно сможет поднять, раскрутить и оживить замшелый Институт психоневрологии. Этой замшелостью я ненавязчиво намекну, что в последнее время замшел сам Нежков. Мне можно. Меня правильно поймут. А вы пока говорите о нем с почтением и уважением.

Софья подошла к зеркалу и стала поправлять прическу.

– А я до сих пор сомневаюсь, стоило ли мне вообще выдвигаться на этот пост. В Питере я работала спокойно, а здесь, в Москве, меня гложут сомнения и тревога. Здесь у меня мало знакомых. В Москве своя тусовка и свои подводные камни.

– Отбросьте сомнения в сторону. Вас поддерживают мой думский Комитет и Министерство здравоохранения. Кроме того, вас поддерживает сам Никита Семенович Ерохин, а это – девяносто процентов успеха. Через три минуты вам надо быть в актовом зале. Раньше выходить не стоит, но и опаздывать не надо. Точность – вежливость королей.

Софья еще раз взглянула на себя в зеркало, потом – на бумажку с тезисами выступления перед коллективом и направилась к двери, ведущей в актовый зал. Из соседней двери навстречу ей вышел молодой человек в темном костюме с галстуком, перегородил ей путь и крепко взял за плечи.

– Не спешите.

– Кто вы такой и что вам здесь надо? – спросил Владимир Ильич. – И вообще, кто вас сюда впустил?

– Софья Николаевна, подождите нас вон в том кабинете, а нам с Владимиром Ильичом надо поговорить, – сказал молодой человек.

– Представьтесь, – едва сдерживаясь, сказал Владимир Ильич.

– Меня зовут Евгений Михайлович Костров, представитель пресс-секретариата Правительства, – Я пришел вам сказать, Владимир Ильич, что обстоятельства изменились.

– Если вы имеете в виду защиту Софьей Николаевной докторской диссертации, то это вопрос чисто технический. Через месяц доктор Валко будет доктором наук. Материал диссертации блестящий. Это прорыв в психиатрии. Софья Николаевна и без диссертации – прекрасный врач, но научное звание только усилит ее идеи. Да, так уж получилось, что она вначале станет директором института, а уж потом доктором наук. Обычно бывает наоборот.

– А нужна ли вообще Валко эта самая диссертация? Тем более что она будет защищаться с определенными нарушениями. Может, сама диссертация и неплоха, но эти нарушения вызовут сомнения и в ней. Понимаете?

– Ничего не поделаешь, форс-мажор.

– А для чего устраивать форс-мажор? И для чего молодому неопытному врачу метить в директора? У нас что, опытных специалистов не хватает?

– Она отказывалась от этой должности, но сам Ерохин ее убедил в обратном. Что-что, а убеждать он умеет. Помню, как он полгода убеждал Думу принять поправку к закону о гражданстве.

– Ерохин весьма известный и уважаемый депутат, но, по-моему, он перепутал пожелания профессионального роста начинающему врачу с проталкиванием его на высокую должность всеми правдами и неправдами. К должности директора такого института идут годами. Есть немало и более достойных врачей не только в столицах, но и на периферии.

– Вы имеете в виду кого-нибудь конкретно?

– Нет, я просто рассуждаю вслух. Но если вы сторонник конкретики, то я могу, к примеру, назвать ту же Нину Николаевну Зырькову. Прекрасный клиницист и теоретически подкованный врач. А то, что ее теоретические разработки не оформлены в виде изобретений, статей и диссертаций, говорит о скромности врача. О скромности мы с вами как-то забыли. А настоящий врач прежде всего скромен и вдумчив, вдумчиво скромен, скромно вдумчив, и не выпячивается где только можно.

– Зырькова? Зырькова, Зырькова… Знакомая фамилия. Кажется, я ее уже где-то слышал, – Владимир Ильич задумчиво потер подбородок. – Вспомнил! Нового председателя Российского комитета по инновациям зовут Павел Пантелеевич Зырьков.

– Он не только председатель комитета, но уже и вице-премьер.

– Они с Ниной Николаевной однофамильцы?

– Нет, Нина Николаевна – его жена. Есть мнение, что ее врачебный и руководящий опыт можно с успехом использовать на должности директора Института психоневрологии.

– Она психиатр?

– Она руководила лечебным учреждением на Урале, в коллективе которого были разные специалисты, в том числе и психиатры, и неврологи, и психоневрологи.

– Понимаю, – губы Владимира Ильича тронула едва заметная улыбка. – Она была главврачом заводской медсанчасти.

– Это не имеет значения. С минуты на минуту сюда привезут Нину Николаевну, и от имени Думы вы представите ее коллективу института как его нового директора.

Владимир Ильич достал из кармана телефон и набрал номер Ерохина.

– Я тут бессилен, – коротко сказал Никита Семенович. – Представляй Зырькову.

– А как же Софья Николаевна?

– Пусть готовится к защите диссертации, а там разберемся.

Глава 17. Софья и Антон

Антон ждал на скамейке у НИИ психоневрологии и, увидев Софью, побежал ей навстречу.

– Я не понял, – сказал он, – что это за женщина, которую представили как директора института. Ни один человек в зале ее не узнал, никто ничего о ней не слышал.

– Это жена нового председателя Комитета по инновациям Павла Пантелеевича Зырькова. Она работала цеховым врачом в медсанчасти завода, где он был директором. Когда они переехали с Урала в Москву, то ей, чтобы она не скучала на новом месте, на выбор предложили возглавить НИИ оториноларингологии, НИИ онкологии или НИИ психоневрологии. Выпив стакан коньяка, Павел Пантелеевич скрутил в трубочки три бумажки, бросил их в опустевший стакан, и она вытянула из него ту, на которой было написано «НИИ психоневрологии». Так что институт достался ей по жребию.

– Ты шутишь? – недоверчиво спросил Антон.

– Нисколько. Об этом мне по секрету рассказал полковник, который охраняет Нину Николаевну. Думаю, что утечка информации о жене нового председателя Комитета по инновациям сделана теми, кто копает под ее мужа. Уж очень многим не понравились его замашки провинциального короля.

– А ты расстроена, что не стала директором?

– Все произошла так неожиданно, что я даже не успела ничего ощутить. Но я вдруг поняла, что не хочу ничего возглавлять, не хочу ничем и никем командовать, ни за что, кроме себя и Андрея, отвечать – хочу заниматься только тем, что мне нравится: медициной и литературой. В душе я такой же вольный художник, как и ты.

– Какого такого Андрея? – настороженно спросил Антон.

– Разве я сказала «Андрея»? Ах да, у меня как-то работал помощником исполнительный такой мужичок по имени Андрей, вот у меня по старой памяти и вырвалось его имя, – Софья отвела взгляд в сторону и стала с интересом рассматривать фасад института.

– Это бывает, – задумчиво сказал Антон. – А я предлагаю нам с тобой выпить где-нибудь в хорошем ресторанчике, чтобы снять стресс, – перевел он разговор на другую тему.

– Конечно, можно и выпить. Но для начала мне надо заехать в гостиницу и переодеться. Давай поймаем такси.

Антон стал на край тротуара и махнул рукой. Остановился «рено». Они расположились в машине, и Софья назвала адрес. Минут через сорок они подъехали к гостинице у ВДНХ, поднялись на второй этаж и вошли в номер.

Софья открыла дверь в ванную.

В это же время в номер постучали.

– Кто там? – спросила Софья.

– Это я, Ерохин.

– Заходите, открыто.

Никита Семенович вошел в номер и увидел сидящего на диване мужчину.

«Сразу видно, что бабник», – взглянув на Антона, ревниво подумал Никита Семенович.

– Здравствуйте! – поздоровался Ерохин с незнакомцем и уселся на другом конце дивана.

– Вас случайно не Андрей зовут? – спросил Антон.

– Нет, меня зовут Никита Семенович, – Ерохин присмотрелся к Антону. – Вы что, брат Софьи?

– Почему вы так решили?

– У вас с Софьей Николаевной глаза очень похожи, овал лица и даже улыбка.

– Мы с Антоном – сводные брат и сестра, – выходя из ванной, сказала Софья.

– Да, родство не скроешь. Софья Николаевна, я пришел к вам, чтобы разъяснить ситуацию в Институте психоневрологии. Сегодня утром мне вдруг позвонил сам…

– Никита Семенович, я не хочу слышать ни об этом институте, ни ваших разъяснений, похожих на оправдания. Такому солидному мужчине, как вы, оправдания не к лицу. Вот мы с братом решили сходить в какой-нибудь ресторанчик, чтобы снять стресс. Составите нам компанию?

– С удовольствием. Предлагаю пойти в клуб «Три толстяка». Там прекрасная кухня, живая музыка и иногда поет сама Прокофьева.

– Ну что ж, «Три толстяка» так «Три толстяка». Я не большой знаток московских клубов. А как ты, братик? – обратилась Софья к Антону.

– В этот клуб нелегко попасть. Туда ходят только большое начальство и толстые кошельки.

– В этот клуб приглашаю вас с сестрой я, и пусть вас не волнуют всякие мелочи.

– Хорошо. Нам с братом надо обсудить кое-какие семейные дела и здоровье тетушки, так что я прошу вас минут пятнадцать подождать нас у входа в гостиницу.

– Я буду ждать вас в своем «лексусе» на автостоянке слева от гостиницы.

– Вот и договорились.

Когда Никита Семенович вышел из номера, Антон бросился к Софье.

– Что это за тип с внешностью престарелого обольстителя явился к тебе и откуда он знает, где ты живешь?

– Этот, как ты выразился, тип вытащил меня из логова Нежкова, спас от смерти и снял мне номер в гостинице.

– Снял номер? Он что, твой любовник?!

– Пока нет. Я еще не решила, да и не созрела, братик. Твоя сестричка – уже взрослая девочка и вправе выбирать, с кем ей лечь в постель. Судя по твоему лицу, ты ревнуешь. Напрасно. Разве известный американский художник, которому женщины сами вешаются на шею, может ревновать хоть одну из них? Для него женщины – расходный материал, как чашка кофе по утрам. Одной больше, одной меньше…

– Ну и стерва же ты, Сонька! В Яблоньке ты была совсем другой.

– В Яблоньке я влюбилась в тебя, как дурочка, а сейчас мы с тобой свободные люди и каждый из нас живет своей жизнью. Так что не будем ревновать друг друга к тем, кто встречается нам на пути.

– Только ты уж определись, с кем тебе быть – со своим спасителем Никитой Семеновичем или с неким Андреем. А кто такой этот загадочный Андрей? Тоже депутат?

– Я тебе уже говорила, что Андрюша – мой бывший помощник.

– Врешь! Имя бывшего помощника не вырывается изо рта как имя самого близкого человека! Это типичная оговорка по Фрейду. Ты совсем запуталась в мужиках!

– Нас уже заждались. Пошли вниз.

Никита Семенович повез Софью и Антона в клуб-ресторан «Три толстяка».

В небольшом зале для особо уважаемых посетителей Никита Семенович непрерывно приглашал Софью танцевать, а Антон молча напивался.

– Антон, что же вы скучаете? Дама вон за тем столиком просто поедает вас глазами. Пригласите ее на танец, – сказал Никита Семенович Антону.

– Сходи, братик, развейся, – добавила Софья, ласково взглянув карими глазами.

– Ну если ты настаиваешь, тогда пойду, – Антон посмотрел на столик, показанный Никитой Семеновичем. – А эта дамочка вполне! Люблю брюнеток.

Антон пригласил на танец жгучую брюнетку, сидящую через два столика.

– Меня зовут Анастасия, – сказала брюнетка. – А вас?

– Антон.

– А с кем это вы сидите за одним столиком?

– Это моя сестра со своим женихом.

– Так вы сегодня без дамы? Можно я пересяду к вам?

– Конечно! Когда весь вечер любуешься влюбленной парочкой, сидящей напротив, то особенно чувствуешь одиночество.

Антон усадил Анастасию за свой столик.

– Прошу вас, милая Анастасия. Знакомьтесь, это моя сестра Софья, а это ее друг Никита Семенович.

– Очень приятно. Анастасия.

– Можно, я буду называть вас просто Настей? – улыбнулась Софья. – Где это вы приобрели такой роскошный черный шиньон? Волосы на нем невозможно отличить от натуральных.

– Это мои натуральные волосы, – улыбнулась в ответ Анастасия. – Они достались мне по наследству от моего деда-цыгана.

Софья восхищенно улыбнулась:

– Что еще он оставил вам в наследство? Наверное, конюшню?

Анастасия обняла Антона за шею и прошептала ему на ухо:

– Странно, но твоя сестричка, кажется, ревнует тебя ко мне.

– Ну что ты! Она просто шутит. Она без ума от этого седовласого павиана!

– Ты что, ее тоже ревнуешь? – Анастасия поцеловала Антона за ухом. – А кем работает этот седовласый павиан?

– Он депутат Думы.

– Ты не против, если я приглашу его на танец? Ни разу в жизни не танцевала с живым депутатам Государственной думы.

– Так потанцуй. Пусть он хоть немного отдохнет от моей любвеобильной сестрички.

– Никита Семенович, вы знаете, что у вас глаза повелителя? Они велят, чтобы я пригласила вас на танец. Пойдемте потанцуем, – томно сказала Анастасия.

Никита Семенович и Анастасия пошли танцевать. Когда Антон оценивающе посмотрел ей вслед, Софья вдруг плеснула ему в лицо шампанским из своего фужера.

– Охлади свой пыл.

Антон вытер лицо салфеткой.

– Так делают либо из ненависти, либо из любви. Ненавидеть меня не за что, значит, ты меня до сих пор любишь.

Никита Семенович и Анастасия вернулись к столику.

– Я сразу поняла, что вы не брат и сестра, – сказала Анастасия.

– А вы с Никитой Семеновичем прекрасно смотритесь, – сказала Софья. – Антон, проводи, пожалуйста, меня домой.

– Ты хотела сказать – до гостиницы?

– Недавно я приобрела в Москве небольшую квартирку.

– Мой водитель отвезет вас туда, куда вы ему скажете, – сказал Никита Семенович, достал из кармана мобильник и позвонил водителю.

– Спасибо, – сказала Софья.

Софья и Антон спустились вниз.

– А твоему депутату понравились эта брюнеточка.

– Все вы, мужики, – кобели, независимо от занимаемого положения.

Водитель ждал их у входа в клуб.

– Угол Кутузовского проспекта и Поклонной улицы, – сказала Софья, усаживаясь на заднем сиденье. Антон расположился рядом.

– Твоя квартира пустует? – спросил Антон у Софьи.

– Нет, ее обживает Андрей.

– Что же это за человек, который был твоим помощником и который живет в твоей квартире? Интересно увидеть мужчину, к которому ты так привязана. Я не знал, что ты способна на такие глубокие и длительные чувства.

– Утром, чтобы развлечь меня перед выступлением в институте, ты мне рассказывал о своей американской подруге Катерине Анисимовой, которая вытащила тебя из помойки, обмыла, одела, купила тебе краски и вернула тебя в творчество. И благодаря ей ты стал успешным американским художником. А я, по твоим словам, не смогла бы тебе помочь. Может, эта самая Катерина, а не я, вытащила тебя из добываловской психушки и помогла тебе бежать в Америку? Ты обещал познакомить меня со своей верной Катериной, а я хочу познакомить тебя со своим Андреем. Как говорится баш на баш.

– Знакомь.

Машина остановилась у большого дома.

Они вышли из машины. Софья приложила магнитную таблетку к домофону, открылась дверь в подъезд, они поднялись на лифте на шестой этаж. Они вошли в прихожую.

– Тише, Андрей, наверное, спит, – шепотом сказала Софья.

– А что он за цаца такая, что его и будить нельзя? Спит в чужой квартире, и трогать его не моги. Подумаешь, барин!

– Я не сплю, мама! – из комнаты в прихожую вышел мальчик. – А что это за грубый дядька?

– Этот грубый дядька – твой папа, так что какой есть.

Content

Георгий Богач
Бегство из психушки

Часть 1. Добываловская психушка

Глава 1. Молодой специалист

Глава 2. Седьмое отделение

Глава 3. Человек со страницы учебника

Глава 4. Побег

Глава 5. Пустующий дом

Глава 6. Учитель и ученик

Глава 7. Антон и Софья

Глава 8. Вскрытие

Часть 2. Художник Кошкарофф и доктор Валко

Глава 1. Разведка

Глава 2. Художник Антон Кошкарофф и его очередная муза

Глава 3. Хозяин

Глава 4. Арт-психоаналитик

Глава 5. Исцеленный

Глава 6. Бомжи

Глава 7. Похищение

Глава 8. Депутат

Глава 9. Беглец

Глава 10. Формула изобретения

Глава 11. Предложение

Глава 12. Встреча

Глава 13. Врата в мозг

Глава 14. Знакомые места

Глава 15. Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь

Глава 16. Вступление в должность

Глава 17. Софья и Антон