Владимир Абаринов

Голливуд и Сталин — любовь без взаимности

Беспечный ездок{1}

«Миссия в Москву»

На окраине Вашингтона, посреди густого зеленого массива, расположена усадьба Хиллвуд, а в ней — частный музей. Собрание музея считается крупнейшей за пределами России коллекцией русского декоративно-прикладного искусства. В нем есть старинные иконы, пасхальные яйца и другие ювелирные изделия Фаберже, фарфор, мебель и хрусталь русской работы, в том числе принадлежавшие членам императорской семьи. Славится также коллекция французских гобеленов и севрского фарфора. Вокруг дома разбит парк. Теплицы знамениты своими орхидеями. На одной лужайке полукругом стоят надгробья, но не людей, а любимых собак и кошек хозяйки дома. По русским праздникам, на Рождество, Пасху посетителей встречают актеры, одетые и загримированные под Николая II и императрицу Александру Федоровну.

До своей смерти в 1973 году в особняке Хиллвуд жила Марджори Пост. Ей было 27 лет, когда скончался ее отец, и она в качестве единственной наследницы получила в собственность его компанию по производству «хлопьев к завтраку» — General Foods. Позднее Марджори стала самой богатой американкой — ее состояние оценивалось в 250 миллионов долларов. По нынешнему курсу это пять миллиардов.

Сотрудники музея Хиллвуд очень любят рассказывать о благотворительной деятельности Марджори Пост и не очень — о том, откуда взялась ее коллекция. В 1935 году она в третий — и предпоследний — раз вышла замуж. Ее супругом стал Джозеф Дэвис — известный в стране адвокат, специальностью которого было деловое право.

Он работал в администрации Вудро Вильсона и познакомился тогда с начинающим политиком Франклином Рузвельтом, который был в те годы сотрудником министерства военно-морских сил. Когда грянула Великая депрессия, все сбережения Дэвиса сгорели на бирже и он поступил на место юрисконсульта в компанию «Марджори Пост». Через какое-то время он женился на Марджори.

В 1936 году Рузвельту подошел срок переизбираться. Супруги Дэвис внесли в его избирательную кассу круглую сумму. В США такая щедрость традиционно вознаграждается назначением на пост посла в какой-нибудь приятной стране. Друг Франклин предложил другу Джо пост посла в любой европейской стране на выбор. Дэвис назвал Германию и Россию. Пост в Москве был свободен, а в Берлине вакансия должна была открыться годом позже. Договорились, что через год Джо переберется из Москвы в Берлин.

В 1941 году Дэвис издал книгу «Миссия в Москву», составленную из дневниковых записей, дипломатических депеш и писем родственникам и друзьям, а в 1943-м на экраны вышел фильм под тем же названием, где документальное повествование превратилось в художественное. Картину предваряло обращение к зрителям автора — посла Дэвиса.

«Когда я был вашим послом в России, я не думал, что напишу „Миссию в Москву“. И уж совсем не ожидал, что увижу ее экранизированной. Но когда Германия напала на Россию, Советский Союз превратился в одну из стран, воюющих с Гитлером. И это был грозный час. Если бы Гитлер уничтожил Красную Армию и разгромил Советский Союз, Европа, Азия и Африка оказались бы во власти трех государств-агрессоров. Достояние этих трех континентов и труд порабощенных трех четвертей человечества стали бы орудием завоевания оставшегося мира. Мы, американцы, стали бы следующей жертвой. Сплоченность сил, сражающихся с Гитлером, имела жизненно важное значение. С моей точки зрения, в тот момент не было ничего важнее взаимопонимания и взаимного доверия воюющих наций. Существовало столько предрассудков и превратного понимания Советского Союза, которые были отчасти свойственны и мне, что я почувствовал, что мой долг — рассказать правду о Советском Союзе, каким увидел его я».

В фильме, напутствуя Дэвиса, Рузвельт говорит, что ему необходимо знать, на чьей стороне будет Сталин в грядущей войне, насколько сильна его армия, выдержит ли она натиск немецких войск.

Посол Дэвис поехал в Москву с женой и дочерью от первого брака Эмлен Найт, которой в то время шел 22-й год.

В вагоне по пути в Россию в купе посла и его семейства входит попутчик-немец. Между немцем и Дэвисом происходит многозначительный разговор.

— Англичане?

— Американцы. Желаете сигарету?

— Да, спасибо! У вас, американцев, очень хороший табак. А у нас ужасный. Пока. Мы собираемся исправить такое положение очень скоро.

— В самом деле? Где же вы собираетесь покупать табак?

— Не уверен, что мы должны покупать. Наш фюрер — очень умный человек. У него много идей…

Посол угрюмо хмурится в ответ.

Поезд прибывает на советско-польскую границу (судя по дневнику, это была станция Негорелое). Посла встречают представители Народного комиссариата иностранных дел, выстроен почетный караул. Изголодавшиеся в пути пассажиры набрасываются на закуски в буфете. Шофер посла беседует с носильщиком.

— Так это что, Россия? А где икра?

— Вы ее как раз едите. Она у вас на бутерброде.

Шофер видит в кабине локомотива молодую женщину.

— Вашим машинистам разрешают катать девушек?

— Она и есть машинист!

Морозным утром 19 января 1937 года Белорусский вокзал Москвы оцепили солдаты Конвойных войск НКВД. За оцепление пропускались лишь лица с дипломатическими паспортами, сотрудники советского МИДа и фотокорреспонденты. Поодаль стоял автомобиль посла — роскошный 12-цилиндровый «паккард», доставленный из-за океана морем; в Москве была в то время еще только одна такая же машина — на ней ездил Сталин, получивший «паккард» в подарок от Рузвельта.

Посол Дэвис прибыл в Москву с большой помпой — специальным литерным поездом в сопровождении 16 слуг и невероятно огромного багажа. За несколько месяцев до своего приезда они прислали в Москву художника-декоратора, дабы он превратил Спасо-хаус в помещение, достойное супруги посла. Особняк наполнился хрусталем, золотом и бронзой; живописные полотна висели даже в ванных комнатах. Заблаговременно завезли и провиант — два вагона мороженых продуктов. Для хранения продовольствия бельгийская фирма установила в подвале дома 25 морозильных камер большого объема. Вскоре в Спасо-хаусе произошла техногенная катастрофа: подстанция не справилась с напряжением, которого требовали бельгийские морозильники, особняк лишился электричества и пропах протухшей едой.

Через несколько дней после прибытия Дэвис вручил свои верительные грамоты Михаилу Калинину — председателю Президиума Верховного Совета СССР. В фильме Калинин встречает посла в сопровождении первого заместителя наркома иностранных дел Николая Крестинского и прокурора СССР Андрея Вышинского.

Секретарь: (по-русски) Представитель Соединенных Штатов Америки господин Дэвис! (По-английски) Президент Советского Союза мистер Калинин.

Калинин: Рад познакомиться с вами, мистер Дэвис.

Дэвис: Спасибо, мистер Калинин.

Калинин: Позвольте представить вам мистера Крестинского, первого заместителя народного комиссара иностранных дел. И народного прокурора Советского Союза мистера Вышинского.

Дэвис (Вышинскому): Слышал о вашей огромной правоохранительной работе.

Вышинский: Cпасибо, господин посол. Взаимно.

Калинин: Мистер Дэвис, в таких случаях, как этот, полагается произнести формальные речи, но, с вашего позволения, мы поговорим о том, что у нас на душе, а не на бумаге.

Дэвис: С большим удовольствием. Тем более, что я забыл свою речь.

Разговор продолжается в кабинете Калинина наедине.

Дэвис: Вы и ваш народ дали мне почувствовать себя почти как дома, мистер президент.

Калинин: Я рад этому.

— Я не профессиональный дипломат. Единственный язык, которым я владею, — это говори то, что думаешь.

— Прекрасно! В таком случае вы и мой народ говорите на одном языке.

— В этом смысле — да. Но я должен внести ясность в один вопрос. Я — продукт другой системы. Я верю в индивидуализм…

— Мы знаем вашу биографию и верим, что вы честный человек.

— Спасибо. Моя цель состоит в том, чтобы без всякого предубеждения увидеть вещи такими, каковы они есть на самом деле, и объективно сообщать о них в Вашингтон.

— Мы хотим, чтобы вы увидели столько, сколько сможете, прежде чем придете к определенным выводам.

— Именно этого хочет мой президент. Для этого он и послал меня.

— Великий человек ваш президент. Он глубоко сопереживает человечеству.

— Это правда. Самая главная его забота — сохранить мир.

— О да. Мир… мир…

Калинин и Дэвис подходят к глобусу.

Калинин: Неужели мир недостаточно велик, чтобы все мы жили мирно?

— Но если грянет война, что вы будете делать?

— Мы готовы защищаться. Мы будем готовы.

С целью определить готовность Советского Союза к войне посол Дэвис отправляется в поездку по стране. В вагоне он диктует секретарю свои донесения в Вашингтон.

— Моей первой остановкой был Харьков — важный индустриальный центр, масштабами превосходящий Питсбург. Мы осмотрели тракторный завод, на котором работают 12 тысяч рабочих и который производит 37 тысяч тракторов в год.

В фильме постоянно подчеркивается участие Америки в индустриализации Советского Союза. Объем этого участия был действительно значительным. Еще до установления дипломатических отношений, в 1930 году, проектное бюро знаменитого промышленного архитектора Альберта Кана подписало контракт на проектирование тракторного завода в Сталинграде. За первым контрактом последовали и другие. В годы первых пятилеток в СССР из США приехали десятки тысяч квалифицированных рабочих, инженеров, техников, конструкторов, организаторов производства, учителей. Этот поток увеличился во время Великой депрессии, когда Америку душила безработица. Они ехали строить социализм — строй, при котором не бывает ни кризисов, ни безработицы.

Вернемся к фильму «Миссия в Москву». Разговор посла с рабочим Харьковского тракторного завода.

— Когда построен этот завод?

— Он был возведен по первому пятилетнему плану с помощью инженеров из Соединенных Штатов, Франции и Англии. Оборудование в основном американское.

Дэвис продолжает диктовать свой отчет о поездке.

— Факты и цифры, предоставленные нам, поразительны для страны, которая почти в одночасье шагнула из средневековья к современным методам управления. Но, несмотря на их огромный прогресс, у меня сложилось впечатление, что производительность и квалификация их рабочих уступают нашим.

Сцена в заводоуправлении тракторного завода.

Женщина-конструктор: Чтобы увеличить производительность, мистер Дэвис, мы должны экспериментировать.

Дэвис: А это что за трактор? Он выглядит иначе, чем прочие.

Женщина-конструктор: Да, мистер Дэвис. Тут вот в чем дело: его можно легко трансформировать…

Собеседница посла надевает на модель трактора башню с пушкой. Трактор превращается в танк.

На авиационном заводе посол встречает соотечественника, который уже объелся черной икрой.

— Никак не ожидал встретить здесь американского инженера.

— Я здесь уже два года, сэр, помогаю налаживать оборудование. Но мне не терпится вернуться домой в Техас. Я бы отдал грузовик икры за один хороший хотдог!

Продолжение диалога в кабинете инженера.

Инженер-американец: Во многих отношениях мне здесь нравится. Люди здесь прекрасные и работают отлично. Но в этой стране происходит что-то такое, чего я не понимаю до конца. Всегда есть немногие, действующие, похоже, во вред остальным.

Дэвис: Что вы имеете в виду?

— Кто-то забывает заполнить емкость или ошибается с клапанами… У нас ушло два месяца на устранение ущерба. Производительность упала. По-видимому, это происходит не только в авиационной промышленности…

— Саботаж?

Инженер выразительно смотрит на Дэвиса, посылая ему взглядом утвердительный ответ. Так в фильме впервые звучит тревожная нота.

Пока посол путешествует, его супруга делает светские знакомства. В одном из эпизодов фильма Марджори Дэвис встречается с женой Молотова на парфюмерной фабрике. Супруга Молотова Полина Жемчужина была в то время начальником Главного управления парфюмерно-косметической, синтетической и мыловаренной промышленности. Осмотрев выставку готовой продукции, Марджори приходит в восторг.

Марджори Дэвис: Какая чудесная выставка! Я чувствую себя на 5-й авеню в Нью-Йорке.

Жемчужина: Спасибо. Когда я начинала работу в этой отрасли, я поехала учиться в Париж.

— Но я считала, что в Советском Союзе не поощряется стремление к роскоши.

— Мы поняли, что женская красота — не роскошь.

Полина Жемчужина нажимает кнопку селектора.

Жемчужина (по-русски): Принесите чай сейчас, пожалуйста! (Переходит на английский.) Перед тем, как я покажу вам фабрику, выпьем чаю.

— Прелестно. А вот любопытно: как жена премьер-министра находит время, чтобы руководить целой отраслью промышленности?

— Многие жены наших народных комиссаров работают. Мы хотим исполнять свой общественный долг.

— Я тоже. Мне было 20 лет, когда я взяла на себе управление компанией моего отца.

— Американская женщина руководит бизнесом! У нас было впечатление, что американские женщины — это бесполезные красавицы. А вы думали, что мы — полезные, но уродливые.

— И те и другие ошибались.

— Я считаю, у нас много общего, миссис Дэвис. Как-нибудь вы должны заглянуть к нам на дачу. Вам, наверно, будет интересно познакомиться с некоторыми женщинами, о которых в мире почти ничего не знают, но которые внесли такой большой вклад в инженерное дело, медицину, промышленный прогресс… Я уверена, они понравятся вам. А вы — им.

В кабинет входит работница, толкающая перед собой столик на колесиках. Сервирует чай.

Жемчужина: Сюда! Мария, я хочу познакомить тебя с миссис Дэвис, супругой американского посла.

Марджори Дэвис: Как поживаете, Мария?

Работница (по-английски): How do you do?

— Где вы научились говорить по-английски?

— In night school (в вечерней школе).

Жемчужина: At night school, Maria.

Работница: At night school! Так легко перепутать, правда, миссис Дэвис?

Марджори Дэвис: У вас чудесно получается. Я бы гордилась собой, если бы говорила так же хорошо по-русски.

Жемчужина: Возможно, в один прекрасный день мы все будем говорить на одном языке…

При чтении книги Дэвиса порой кажется, что, наблюдая жизнь Советского Союза, автор и впрямь стремится к искренности, чего-то не замечает, что-то понимает превратно, как это часто бывало с иностранцами, чему-то находит абсолютно неадекватные объяснения исходя из собственных знаний и опыта. Но наивность часто служит маской лицемерию. Возникает ощущение, что посол пытается убедить самого себя в том, во что он на самом деле не верит.

В отличие от книги, в фильме не осталось и помина от сомнений и противоречий. Кинематографический Советский Союз предстает обществом счастливых людей, продовольственного изобилия и нескончаемой беспричинной радости, когда советские граждане от полноты чувств вдруг пускаются в пляс. Один из таких эпизодов — сцена на катке. Дочь посла Эмлин, которую сопровождает молодой статный соотечественник, с разгона падает в сугроб. К ней подбегает девушка.

Девушка (по-русски): Вы ушиблись? Вам надо немедленно выпить горячего чаю, а то вы простудитесь.

Американец: Она сказала: надо выпить чаю, чтобы не простудиться.

Эмлин (по-русски): Спасибо!

Девушка: (поправляет) Спа-си-бо! (Переходит на английский.) Вы — американцы?

Оба: Да!

— Муж и жена?

Он: Нет, я горный инженер, приехал в отпуск из Сталинграда. Ее отец приставил меня к дочери в качестве няньки.

Эмлин: Не поверите — он ночует у меня под дверью вот уже две недели.

Девушка: Так как насчет чая?

Все трое направляются к буфету с кипящим самоваром и горячими пирожками. Вдруг на льду начинается веселая пляска. Американцы смотрят с восторгом. Эмлин обращается к своему кавалеру.

— Вы так можете?

— Я? Нет!

— Мы должны научиться.

Из толпы как раз вовремя появляется знакомый Эмлин — майор Каменев.

— Майор Каменев! Сколько требуется времени, чтобы научиться так танцевать?

— Вы действительно хотите научиться русским танцам?

— Конечно! Буду танцевать на дипломатическом балу сегодня вечером.

Девушка: Там такое нt танцуют. На балу будут только вальсы.

— Вот этого-то я и боюсь. Мы с отцом терпеть не можем этой чопорности. Но идти придется.

— Ваш отец — дипломат?

— Да, американский.

— Посол? Ну конечно! Это же в его честь дают прием на Спиридоновке.

— Откуда вы знаете?

— Я там живу. Я — Таня Литвинова.

Бал на Спиридоновке — ключевая сцена фильма…

Из России с искусством{2}

Джозеф Дэвис

К тому моменту, когда посол Дэвис вступил в должность, маховик Большого террора размахнулся в полную силу. На четвертый день после прибытия Дэвиса в Москву, 23 января 1937 года, начался второй открытый московский процесс — по делу так называемого «Параллельного антисоветского троцкистского центра». Обвиняемыми были 17 видных членов большевистского руководства, в том числе Георгий Пятаков, Григорий Сокольников и Карл Радек. Как и другие главы дипломатических миссий, посол Дэвис получил пригласительный билет и отправился в Колонный зал.

Он взял с собой переводчика и внимательно следил за происходящим. Ход процесса убедил его в достоверности предъявленных обвинений. Да, заговор и впрямь существовал — к такому выводу пришел Дэвис. «Считать все происходящее политическим спектаклем означало бы предполагать, что зрелище это создано гением масштаба Шекспира», — писал он в своей книге.

Он напрасно не обменялся мнениями со своим переводчиком. Им был Джордж Кеннан — специалист по России, впоследствии сыгравший выдающуюся роль в послевоенной смене курса США в отношении СССР, ставший послом в Москве и объявленный Кремлем нежелательным лицом. Кеннан был убежден в том, что московские процессы — грубая фальсификация, и докладывал об этом в Госдепартамент.

А в июне грянули аресты высшего командного состава Красной Армии во главе с Тухачевским. Не далее как в марте Дэвис устроил в Спасо-хаусе беспрецедентный прием для советских военачальников. Приглашения были разосланы 60 командирам всех родов войск, многие пришли с женами. Тухачевский сидел рядом с дочерью посла.

И вот теперь чуть ли не все гости того приема оказались врагами народа, предателями, шпионами и заговорщиками.

Зимой 1938 года пришел черед новой группы заговорщиков. 27 февраля Дэвис записал в дневник новость об аресте Николая Бухарина и еще 20 человек. 2 марта, в день открытия судилища, посол поспешил в Колонный зал.

По-человечески ему было жаль обреченных. На скамье подсудимых сидели его знакомые, люди, с которыми он общался по долгу службы и в обществе, а с некоторыми подружился. Всего год назад на подмосковной госдаче наркома внешней торговли Аркадия Розенгольца сидели за одним столом первый зам наркоминдела Николай Крестинский, нарком финансов Григорий Гринько, Ворошилов, Микоян, председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР генерал Ульрих, прокурор Вышинский и он, посол Дэвис. У профессора Дмитрия Плетнева он лечился и, как всякий пациент с врачом, имел почти интимные отношения. И вот непреодолимая пропасть пролегла между ними.

Посла отделяло от подсудимых чуть более трех метров. Он старательно делал скорбное лицо. Ему очень хотелось, чтобы жертвы террора заметили его сочувствие: «Я надеюсь, они прочли в моих глазах скорбь, которую я чувствовал, глядя на них при таких обстоятельствах».

В фильме «Миссия в Москву» все три московских процесса сведены в один. Суду предшествует дипломатический прием на Спиридоновке, в резиденции наркома иностранных дел Литвинова. Заговорщики о чем-то шепчутся с дипломатами враждебных держав, а тем временем вредители взрывают завод. В ту же ночь и на следующий день предателей арестовывают: Бухарина — на улице, Радека — в ресторане, Ягоду — в служебном кабинете, Крестинского — в книжном магазине, Тухачевского — в ложе Большого театра, где он сидит вместе с семьей посла Дэвиса.

Марджори Дэвис: Блестящий спектакль! Просто поразительный!

За спиной Тухачевского появляется военный, шепчет ему что-то на ухо. Вместе они выходят. Японский посол в ложе напротив указывает помощнику на место, где только что сидел Тухачевский. Дочь оборачивается, видит пустое кресло, показывает отцу. Тот даже не заметил исчезновения маршала.

Джозеф Дэвис: Как зовут балерину?

Тухачевский: Уланова. Ее сравнивают с Павловой.

Эмлин Дэвис: Я видела Павлову в спектакле «Балле-Рюс» в Нью-Йорке!

Тухачевский: Вот настоящий русский балет, мисс Дэвис!

В следующей сцене западная пресса и политики беснуются:

— Сталин устроил чистку в армии?

Член британского парламента — другому:

— Общественность желает знать, какие обвинения предъявлены, и я намерен поднять этот вопрос в Палате общин!

— Сталин ревниво держится за власть!

— Мы должны разорвать отношения с Россией!

— Красная армия готовилась захватить Москву?

— Коммунизм разоблачен перед всем миром!

Американский рабочий показывает другому газету:

— Видел?

Заголовок на первой полосе: «Кремлевский мясник».

Палата представителей Конгресса США:

— Господин спикер! Американский народ требует правды об этой массовой чистке!

Колонный зал. От былых симпатий посла не осталось и следа. Подсудимые — злобные враги и человеконенавистники. Зато Вышинский, в котором нет ни малейшего портретного сходства с оригиналом, — воплощенная суровая справедливость. У свидетельской кафедры — бывший нарком внешней торговли Аркадий Розенгольц.

Вышинский: Вашей главной целью было расчленение СССР в пользу определенных иностранных государств?

Розенгольц: Да.

Вышинский: Подсудимый Ягода! У вас был разговор с Пятаковым о том, чтобы вывести из строя Кемеровский химический комбинат?

Ягода: Да, гражданин прокурор. Это было частью более обширного плана, имеющего целью парализовать оборонную промышленность.

Вышинский: Вы учитывали тот факт, что при осуществлении вашего плана рабочие заводов будут обречены на гибель?

Ягода: Человеческие жертвы были неизбежны. Раз уж мы решились следовать этим курсом, мы не могли принимать в расчет немногие жертвы.

Вышинский: Пятаков! Вы тоже были согласны принести невинные жертвы ради ваших, скажем так, честолюбивых планов?

Пятаков: Более или менее…

Вышинский: Не отвечайте мне «более или менее»! Да или нет?

Пятаков: Да.

Вышинский: Ответ, по крайней мере, откровенный. Гражданин Ягода! Вы признали, что все эти многочисленные акты терроризма и саботажа были частью плана ослабления Советского Союза. Вы принимали участие в составлении этой программы?

Ягода: Мы все участвовали. Но в основном это была программа Троцкого.

Вышинский: Вы заявляете это, потому что точно знаете?

Ягода: Я не встречался с Троцким, если вы это имеете в виду. Его нет в стране.

Вышинский: Да, это мне известно. Но откуда же вы знаете, что приказы, которые вы исполняли, отдавал Троцкий?

Ягода: Потому что он присылал нам письма с указаниями. Кроме того, двое наших поддерживали с ним прямой контакт.

Вышинский: Кто эти двое?

Ягода: Пятаков и Крестинский.

Вышинский: Подсудимый Крестинский! Вы слышали заявление, которое только что сделал Ягода?

Крестинский: В основном.

Вышинский: В основном? Вы сидите рядом с ним. Вы плохо слышите?

Крестинский: Нет.

Вышинский: Ягода! Вы узнаете в этом человеке лицо, находившееся на связи с Троцким?

Ягода: Это тот самый человек, хотя тогда он, пожалуй, выглядел иначе.

Вышинский: Вы слышали это, гражданин Крестинский?

Крестинский: Да, слышал.

Вышинский: Это правда?

Крестинский: Нет. Я не троцкист. Я не имею с ним ничего общего.

Вышинский: Подсудимый Розенгольц! Вы слышали оба заявления. Какое из них истинное?

Розенгольц: Крестинский говорит неправду.

Вышинский: Подсудимый Гринько! Крестинский говорит правду?

Гринько (бывший нарком финансов): Нет.

Вышинский: Откуда вам это известно?

Гринько: Я был в числе присутствующих, когда он излагал нам программу Троцкого. Мы обсуждали способы ее осуществления.

Вышинский: Где происходили эти совещания?

Гринько: Иногда у него в кабинете, иногда — у меня, в народном комиссариате финансов.

Вышинский (Крестинскому): Полагаю, вы слышали все.

Крестинский: Я плохо себя чувствую.

Вышинский: Понимаю. У меня больше нет вопросов, товарищ председательствующий.

Весь этот диалог выдуман сценаристом Говардом Кочем и послом Дэвисом. Вместе с тем в нем слышатся отголоски реальной стенограммы, которая была опубликована, в том числе на иностранных языках. Так, например, Николай Крестинский стал единственным из обвиняемых на третьем московском процессе, отказавшимся признать себя виновным. Для Вышинского и Ульриха это стало большой неожиданностью. Вот что он сказал согласно стенограмме:

«Председательствующий. Подсудимый Крестинский, вы признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

Крестинский. Я не признаю себя виновным. Я не троцкист. Я никогда не был участником „право-троцкистского блока“, о существовании которого я не знал. Я не совершил также ни одного из тех преступлений, которые вменяются лично мне, в частности, я не признаю себя виновным в связях с германской разведкой».

Однако уже на следующий день, после того как ночью с ним поработали лубянские следователи, Крестинский был сломлен.

«Вышинский. Если верно то, что говорил здесь Раковский, то будете ли вы продолжать обманывать суд и отрицать правильность данных вами на предварительном следствии показаний?

Крестинский. Свои показания на предварительном следствии я полностью подтверждаю.

Вышинский. Что значит в таком случае ваше вчерашнее заявление, которое нельзя иначе рассматривать как троцкистскую провокацию на процессе?

Крестинский. Вчера под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжелым впечатлением от оглашения обвинительного акта, усугубленным моим болезненным состоянием, я не в состоянии был сказать правду, не в состоянии был сказать, что я виновен. И вместо того, чтобы сказать — да, я виновен, я почти машинально ответил — нет, не виновен.

Вышинский. Машинально?

Крестинский. Я не в силах был перед лицом мирового общественного мнения сказать правду, что я вел все время троцкистскую борьбу. Я прошу суд зафиксировать мое заявление, что я целиком и полностью признаю себя виновным по всем тягчайшим обвинениям, предъявленным лично мне, и признаю себя полностью ответственным за совершенные мною измену и предательство».

Вернемся к фильму. Допрос Карла Радека.

Ульрих (председатель Военной коллегии Верховного суда СССР): Приступаем к допросу гражданина Радека.

Вышинский: На предварительном следствии вы также признали свое участие в разработке методов осуществления программы Троцкого. Пожалуйста, расскажите, что представляла собой, в вашем понимании, эта программа?

Радек: Ее конечной целью было свержение правительства Советского Союза.

Вышинский: Грандиозно, гражданин Радек. И каким же образом предполагалось это сделать?

Радек: Мы сознавали, что нынешнее правительство пользуется твердой поддержкой народа. Поэтому нашей единственной возможностью добиться успеха было поражение Советской России какой-либо иностранной державой.

Вышинский: Очень интересно. Таким образом, план Троцкого состоял в том, чтобы делать все возможное, чтобы ослабить обороноспособность страны на случай войны?

Радек: Да.

Вышинский: Войны, в которой, по вашим расчетам, Россия должна потерпеть поражение?

Радек: Да.

Вышинский: Ваши действия были сознательными?

Радек: За исключением времени, когда я сплю, я никогда в жизни не действовал бессознательно.

Вышинский: Но на сей раз это был не сон.

Радек: К сожалению, нет.

Вышинский: Каким образом Троцкий поддерживал с вами связь относительно претворения в жизнь этой пораженческой программы?

Радек: Связь была прямой, всегда в виде писем, которые доставлялись курьерами.

Вышинский: Когда начались эти контакты?

Радек: Осенью 1934 года. Я был на дипломатическом приеме, беседовал с Бухариным, и к нам подошел граф фон…

Председательский молоток.

Ульрих: Подсудимый должен избегать упоминания имен иностранных официальных лиц! Гражданин Радек, вы достаточно опытны в политике, чтобы понимать, какие показания запрещены в открытом судебном заседании.

Радек: Я приношу свои глубокие извинения. У меня сорвалось с языка, прежде чем я успел подумать.

Ульрих: Будьте осторожны в ваших дальнейших показаниях!

Радек: Этот неназванный по имени господин подошел к нам и стал говорить весьма непринужденно. Он сказал: «Кажется, господин Троцкий больше, чем сталинский режим, заинтересован в улучшении отношений между нашими странами». Мы поняли, что он пытается выяснить, пользуется ли Троцкий значительной поддержкой в стране.

На словах Радека камера показывает находящегося в зале военного атташе Германии Кёстринга. Он сидит как в воду опущенный.

Вышинский: Что вы ему сказали в ответ?

Радек: Что здесь есть реально мыслящие политики — я включил в их число себя и Бухарина, — которые не сочувствуют политическому курсу существующего правительства и желали бы наладить сотрудничество с Троцким в деле улучшения отношений этой страны с нашей.

Вышинский: Короче говоря, вы признаете, что за спиной своего правительства вы протянули руку предателю, который продался иностранной державе?

Радек: Да. Если вам угодно так выразиться.

Вышинский: А как угодно выразиться вам, гражданин Радек?

Радек: В тот момент наша группа не считала Троцкого предателем.

Вышинский: Вы сказали «в тот момент». Мы еще вернемся к этому позднее. Сейчас у меня к вам последний вопрос: представитель какой страны подошел к вам и завел речь и Троцком?

Радек: Эта страна — Германия.

Вышинский: Больше вопросов не имею.

Шум в зале.

А вот отрывок из стенограммы процесса.

«Вышинский: Значит, вы были заинтересованы в ускорении войны и заинтересованы в том, чтобы в этой войне СССР пришел к поражению? Как было сказано в письме Троцкого?

Радек: Поражение неизбежно, и оно создает обстановку для нашего прихода к власти, поэтому мы заинтересованы в ускорении войны. Вывод: мы заинтересованы в поражении.

Вышинский: А вы были за поражение или за победу СССР?

Радек: Все мои действия за эти годы свидетельствуют о том, что я помогал поражению.

Вышинский: Эти ваши действия были сознательными?

Радек: Я в жизни несознательных действий, кроме сна, не делал никогда. (Смех.)

Вышинский: А это был, к сожалению, не сон?

Радек: Это, к сожалению, был не сон.

Вышинский: А было явью?

Радек: Это была печальная действительность.

Вышинский: Да, печальная для вас действительность».

И далее — про связь с представителем иностранной державы:

«Радек: Осенью 1934 года на одном дипломатическом приеме известный мне дипломатический представитель среднеевропейской державы присел ко мне и начал разговор. Он сказал: „Наши руководители (он это сказал конкретнее) знают, что господин Троцкий стремится к сближению с Германией. Наш вождь спрашивает, что означает эта мысль господина Троцкого? Может быть, это мысль эмигранта, когда ему не спится? Кто стоит за этими мыслями?“

Вышинский: Вы признаете, что факт беседы с господином… в ноябре 1934 года — это есть измена родине?

Радек: Я сознавал это в момент разговора и квалифицирую это теперь, как и тогда.

Вышинский: Как измену?

Радек: Да».

Посол Дэвис не был специалистом по Советскому Союзу, плохо знал политические реалии страны. Но он был высокопрофессиональным юристом и не мог не видеть всех несообразностей этих судилищ. Тем не менее еще в ходе первого московского процесса он докладывал в Вашингтон госсекретарю Корделлу Халлу:

«Это убедительная демонстрация благ, какие предоставляет личности настоящая конституционная защита ее прав. Право обвиняемого на адвоката (почти все обвиняемые отказались от защиты якобы по доброй воле. — В. А.), право не свидетельствовать против самого себя (обвиняемые только это и делали. — В. А.) и, наконец, презумпция невиновности („Расскажите о своей преступной деятельности“, — говорил обвиняемым прокурор, не утруждая себя процессуальными тонкостями. — В. А.) — все это приобретает весьма реальное значение на таких процессах, как этот».

А вот что посол писал дочери в Америку:

«Последнюю неделю я хожу на ежедневные заседания суда по делу о предательстве Бухарина. Не сомневаюсь, что ты следишь за ним по газетам. Это нечто захватывающее. Я нашел здесь столько пищи для ума — процесс дал мне возможность упражняться в навыках оценки достоверности свидетельских показаний и отделения зерен от плевел — навыках, которыми я пользовался встарь, много лет назад, будучи сам адвокатом».

Никаких «плевел» в версии обвинения Дэвис не нашел. Вина подсудимых, докладывал он в Вашингтон, доказана «вне всякого разумного сомнения».

Московские процессы снимались на кинопленку, но кроме речей самого Вышинского от этой хроники почти ничего не сохранилось.

В книге посла Дэвиса заметки и докладные записки о расправе над большевистскими вождями перемежаются рассказами о московских и ленинградских театрах, музеях, магазинах, русской кухне, о поездках по стране. Вот запись, сделанная в Днепропетровске в феврале 1937 года:

«Любопытная история приключилась здесь. В главном комиссионном магазине я увидел очаровательную картину маслом и решил приобрести ее для своей коллекции. Директор магазина заявил, что это работа прославленного итальянского мастера. Цена оказалась, пожалуй, чрезмерной, но я все же купил ее и велел доставить в наш спальный вагон. В тот вечер мы заметили некоторое беспокойство среди людей, пришедших провожать нас, и, к своему удивлению, увидели среди них наших старых знакомых из ГПУ, которые взяли директора магазина под стражу. Они заставили его прийти на вокзал, вернуть деньги, уплаченные за полотно, и признаться, что он ввел меня в заблуждение: картина — не оригинал. Я от всей души поблагодарил их и с трудом уговорил не наказывать провинившегося директора слишком строго».

Джозеф и Марджори Дэвисы были страстными коллекционерами. В Советском Союзе у них разбежались глаза. Комиссионные магазины были забиты антиквариатом самой высшей пробы. Лишившись средств к существованию, представители «эксплуататорских классов» вынуждены были продавать фамильное достояние, зачастую вещи музейного значения, за бесценок. И как удачно получилось, что все комиссионные магазины были государственными! Нужно было только не раздражать по пустякам хозяев страны пребывания, демонстрировать им свою лояльность — и проблем с пополнением собрания и вывозом предметов искусства за границу не будет. Дэвисы жадно скупали старинные живопись, фарфор, бронзу, мебель. За особые дипломатические услуги принимали в дар от советского правительства музейные экспонаты, в том числе предметы, принадлежавшие царской семье. Так была собрана коллекция музея Хиллвуд.[1]

Покидая Москву в мае 1938 года, Джозеф Дэвис удостоился аудиенции у Сталина. Реальная беседа не имела ничего общего с кинематографической. В фильме Сталин делится с Дэвисом своей тревогой о судьбах мира, прозорливо предсказывает дальнейший ход событий и обнажает их скрытую суть, а посол, как прилежный ученик, благоговейно внимает вождю.

Сталин: Англия и Франция без борьбы позволили Гитлеру захватить Австрию. Они, возможно, позволят ему сделать то же самое с Чехословакией. Они предали забвению все свои обязательства перед Лигой Наций и бросают беззащитные страны на растерзание разбойникам.

Дэвис: Я вижу это, но не понимаю, почему они так ведут себя.

Сталин: Я объясню вам, почему, мистер Дэвис, и объясню откровенно, потому что настало время говорить прямо. Реакционные круги Англии продиктовали политический курс на усиление Германии. Одновременно они учинили лживую и крикливую кампанию в прессе о слабости Красной Армии и внутренних беспорядках в Советском Союзе.

Дэвис: Вы имеете в виду, что эти круги фактически поощряют немецкую агрессию?

Сталин: Без сомнения, они планируют втравить Гитлера в войну против этой страны. Впоследствии, когда воюющие страны истощат свои ресурсы, они выйдут на авансцену в качестве миротворцев. Условия этого мира будут выгодны им самим.

Дэвис: Я уверен, что английский народ не одобряет такую политику.

Сталин: С моей точки зрения, нынешние правительства Англии и Франции не представляют народ. В конечном счете фашистские диктаторы потребуют слишком высокую цену, и народы призовут свои правительства к ответу. Но это может произойти слишком поздно.

Обложка журнала Time с послом Дэвисом с супругой

Джозеф Дэвис был назначен послом в Бельгию и Люксембург. После оккупации этих стран нацистской Германией он был отозван в Вашингтон, где занял пост специального помощника госсекретаря. В 1941 году вышла его книга «Миссия в Москву». Президент пришел в восторг от своего друга: по его мнению, книга блестяще доказывала, что Советский Союз — прекрасное государство, а Сталин — мудрый и гуманный вождь. На приеме в Белом доме Рузвельт презентовал экземпляр книги президенту кинокомпании Warner Brоthers Джеку Уорнеру и предложил экранизировать ее.

Картина вышла в прокат в мае 1943 года и провалилась — американская публика к этому времени имела уже более объективный взгляд на Сталина и сталинизм.

В том же месяце Джозеф Дэвис приезжал в Москву вторично. Он привез Сталину личное послание Рузвельта, а также копию «Миссии в Москву», уже снабженную русскими субтитрами. На просмотре в Кремле Сталин остался очень доволен картиной и велел пустить ее в прокат без малейших цензурных поправок. Это был первый голливудский фильм, вышедший на большой советский экран. Тогда же за свои заслуги перед советской властью Дэвис был награжден орденом Ленина. Высокую награду вручал Вышинский.

Симфония чувств{3}

Постер кинофильма «Песнь о России»

Через полгода после вступления США во Вторую мировую войну, в июне 1942 года, в структуре американского правительства появилось новое учреждение — Управление военной информации. Задачей ведомства была координация пропаганды действий администрации Франклина Рузвельта как внутри страны, так и за рубежом, в том числе средствами кинематографа, который был тогда самым эффективным средством пропаганды.

Кинопроизводство оставалось в руках частных предпринимателей, никакими цензурными полномочиями Управление не обладало, но рассчитывало на лояльность и патриотизм продюсеров. Уже летом 1942-го оно разослало по киностудиям памятку, в которой рекомендовало кинематографистам, прежде чем они приступят к реализации очередного проекта, задать себе несколько вопросов, в первую очередь: «Поможет ли этот фильм выиграть войну?» Вопрос номер три звучал так: «Не подорвет ли этот фильм наши военные усилия, создавая ложный образ Америки, ее союзников или мира, в котором мы живем?»

Образ России как союзника особенно беспокоил Рузвельта. Американцы еще не забыли пресловутый пакт Молотова — Риббентропа, да и о сталинском терроре знали немало. Одной из картин, снятых по личной просьбе президента, была «Миссия в Москву» кинокомпании Warner Brothers, встретившая прохладный прием как публики, так и профессионалов. Фильм был номинирован на «Оскара» за лучшие декорации в черно-белом кино, но не получил и этой награды. Другим ответом на персональное обращение Рузвельта стала «Песнь о России» компании MGM.

В отличие от сухих политических материй «Миссии», эта вторая картина должна была рассказать традиционную голливудскую историю романтической любви американца и советской девушки на фоне грозных военных событий. Но где и как они могли бы познакомиться? Американские туристы не гуляли тогда по улицам Москвы, советские девушки по улицам Нью-Йорка тем более. Григорий Александров в комедии «Цирк» нашел выход из положения: Любовь Орлова играет американскую цирковую артистку, приезжающую на гастроли в Советский Союз. По этому же пути пошли и авторы «Песни о России». Ее главный герой — знаменитый американский дирижер Джон Мередит. Дополнительным фактором, который должен был привлечь публику, стала музыка Чайковского, которую в Америке очень любят.

Итак, Джон Мередит — судя по всему, весной 1941 года — прилетает на гастроли в Москву. На аэродроме его встречает толпа восторженных поклонников и советский чиновник Петров.

Петров: Господин Мередит, как поживаете? Мы так счастливы! Меня зовут Петров. Я — член Центрального комитета искусств в правительстве. И от имени 190 миллионов наших граждан я приветствую вас, Джон Мередит, в Москве и в нашей стране.

Встречающая (подсказывает): Генри Хиггинс.

Петров: Да, и горячий привет вашему менеджеру господину Генри Хиггинсу! Мы хотим сказать вам, что, хотя небо и покрыто облаками, для нас сегодня прекрасный день, и мы гордимся тем, что вы, господин Джон Мередит, один из величайших дирижеров нашего времени, приехали сюда, чтобы поделиться с нами великолепием своей музыки, Это наполняет наши сердца благодарностью. Слава культурным достижениям нашего свободного народа!

Сквозь толпу с трудом пробивается миловидная девушка, она кричит в спину знатному иностранцу:

«Мистер Мередит, могу я поговорить с вами?»

Гость оборачивается, но толпа уже затерла девушку.

Мередит со свитой входит в вестибюль гостиницы, где на него набрасываются журналисты:

— Мистер Мередит, каковы ваши впечатления от Москвы?

— У вас есть какое-нибудь заявление для «Правды»?

Та же девушка выкрикивает:

— Мистер Мередит, я должна поговорить с вами! Это очень важно!

Но дирижер уже скрылся за дверью.

Однако настойчивая девушка все же находит способ обратить на себя внимание знаменитости. После репетиции оркестра, когда Мередит обсуждает со своим импрессарио и чиновником Петровым график своих выступлений, со сцены вдруг доносятся звуки рояля — за инструментом сидит та самая девушка. Она исполняет Первый фортепианный концерт Чайковского. Мередит с интересом прислушивается, поднимается на сцену… Музыканты оркестра, уже оставившие свои инструменты, возвращаются и начинают аккомпанировать… Мередит властным жестом дирижера прерывает исполнение.

Мередит: Изумительно! Кто вы?

Надя: Я хочу поговорить с вами.

Мередит: О'кей.

Разговор продолжается в номере гостиницы.

Мередит: Вы сказали, что хотите говорить со мной. Так говорите же.

Надя: С того момента, когда вы прилетели в аэропорт, я пыталась добраться до вас, гонялась за вами по всей Москве. А теперь, когда я наконец-то оказалась с вами лицом к лицу, я не знаю, с чего начать… Я хотела привлечь ваше внимание… Я слышала, что в Америке любят людей, вызывающих интерес дерзким и оригинальным способом…

Мередит: Мой интерес вы определенно вызвали. Вы понимаете, насколько вы талантливы? Откуда вы? Где вы учились?

Надя: Я приехала из маленького села Чайковское. Оно названо так в честь нашего великого композитора. У нас там прекрасная музыкальная школа. В августе после сбора урожая у нас проходит музыкальный фестиваль. Вот для чего я приехала в Москву и хотела встретиться с вами.

Мередит: Очень рад, что у вас в Чайковское есть фестиваль. И рад, что вы приехали в Москву.

Надя: Мистер Мередит, будьте, если возможно, нашим почетным гостем!

Мередит: Вы обращались в Центральный комитет искусств? Они, как вам известно, организуют все мои выступления.

Надя: Да, обращались. Профессор Мешков сделал это, как только узнал, что вы приезжаете в нашу страну.

Мередит: А кто такой Мешков?

Надя: Он возглавляет нашу школу. Он обращался в Центральный комитет, но комитет сказал «нет». Мешков и все его ученики убиты горем. Я сказала ему, что сама поеду в Москву и приглашу вас лично.

Мередит: Понятно.

Надя: Вы приедете?

Мередит: Вы так настойчивы…

Надя: Пожалуйста, скажите «да».

Мередит: Поговорим об этом позже. Вы знаете хорошее заведение поблизости, где можно поужинать?

Надя: Но вы так и не ответили мне!

Мередит: Я умираю с голоду. Вы наверняка тоже. Вы должны познакомить меня со всеми блюдами знаменитой русской кухни.

Надя: Но я должна что-то сообщить профессору Мешкову…

Мередит: Терпеть не могу ужинать в одиночестве.

Мередит со своей новой знакомой входят в роскошный ресторан. На эстраде ансамбль в атласных косоворотках. Дирижера все узнают — от посетителей до официанта. Барышня из-за соседнего стола просит у него автограф, страстно заглядывая ему в глаза. Мередит предоставляет право заказа своей спутнице. Она заказывает закуски, борщ, пирожки, лососину, бефстроганов, котлеты пожарские, шашлык и чай. На десерт — пирог и мороженое.

Меню в ресторане, фильм «Песнь о России»

Мередит: Вот теперь я чувствую себя в России. И не могу свыкнуться с этой мыслью.

Надя: Почему?

Мередит: Тут все так славно проводят время…

Надя: Что в этом плохого?

Мередит: Да ничего. Просто я всегда думал, что русские — грустные меланхолики, которые только и делают, что занимаются самокопанием. Эта картина для меня неожиданность. И вы тоже неожиданность.

Надя: Я?

Мередит: Если бы я встретил вас не в Москве, я бы принял вас за американскую девушку.

Надя: Американскую? Да я до вас даже никогда не встречала ни одного американца!

Мередит: Выходит, я первый?

Надя: Да.

Мередит: Как вас зовут?

Надя: Надежда Ивановна Степанова.

Мередит: Виноват?

Надя: Надежда Ивановна Степанова.

Мередит: А покороче нельзя? К вам что, всегда так обращаются?

Надя: Нет, мистер Мередит. Ко мне обращаются «Надя».

Мередит: Ко мне обращаются «Джон».

Лед отчуждения сломан. Джон и Надя проводят время в прогулках по Москве, которая сияет чистотой, здоровьем и счастьем.

Их диалоги становятся все более откровенными, но Надя не готова к близости.

Надя: Джон, расскажи мне о себе что-нибудь еще. Что заставило тебя приехать сюда?

Мередит: В Россию? Я интересовался вашей музыкой с тех пор, как впервые услышал Патетическую симфонию Чайковского. Мне было тогда 14 лет. Я никогда не слышал такой музыки прежде, и она тронула меня за душу. Я закрыл глаза и попытался представить себе людей той земли, где была создана эта печальная и красивая музыка. Я решил, что, как только мне представится возможность, я увижу их наяву.

Надя: И ты нашел все, что воображал?

Мередит: Да. Даже больше. Я нашел тебя. Ты замечательная, Надя. Не знаю, как теперь уезжать отсюда.

Надя: Ты уедешь скорее, чем тебе кажется. У тебя кончатся американские сигареты.

Наконец между ними происходит решительное объяснение.

Мередит: Если бы мы были в Америке и меня попросили бы описать тебя, я сказал бы: чудо что за девушка!

Надя: Это было бы очень приятно услышать. Но мы в Москве.

Мередит: В Москве я чувствую, что должен выражаться иначе… Откуда у тебя этот свет в глазах? Этот голос, превращающий слова в музыку?

Надя: Очень хорошо. Продолжай.

Мередит: Мне было бы легче описать тебя, если бы ты рассказала больше о себе.

Надя: Что ты хочешь, чтобы я рассказала? Я обыкновенная русская девушка из маленького села… И должна там оставаться, если у меня есть хоть капля здравого смысла.

Мередит: Почему? Тебе не нравится Москва?

Надя: Очень нравится.

Мередит: Значит, из-за меня?

Надя: Боюсь, из-за нас обоих.

Для поцелуя необходима соответствующая декорация. Надя и Джон где-то на крыше — не то на закате, не то на рассвете.

Надя: Мы знакомы всего четыре дня…

Мередит: О чем ты? Мы знакомы целую вечность. Я люблю тебя, Надя.

Надя: «Вечность», «люблю тебя»… Это просто удобные слова. Разные люди вкладывают в них разный смысл.

Мередит: Послушай, дорогая. Мне не до тонкостей. «Я люблю тебя» значит «я хочу тебя», «я без ума от тебя». «Вечность» значит «сейчас». Много лет, которые я потерял даром, пока не встретил тебя. Много лет, которые мы будем вместе.

Надя: Нет, Джон. Прошу тебя, не надо…

Мередит: Что значит «нет»? Объясни.

Надя: Это неосуществимо. Мы потеряли чувство реальности, доверились своим чувствам…

Мередит: Разве мы не должны были?

Надя: Довериться чувствам — возможно. Но терять чувство реальности нельзя никогда!

Мередит: Надя!

Надя: Мы слишком разные: в социальном, культурном отношении… Мы даже никогда не обсуждали эти вопросы…

Мередит: Мы обсудим их после, наутро… Надя, я люблю тебя и никуда не отпущу!

Однако так стремительно начавшаяся любовная история неожиданно обрывается. На очередном концерте, закончив дирижировать, Мередит оборачивается на ложу, где только что сидела Надя, — и видит пустое кресло. Надя исчезла…

Между миром и войной{4}

Сценарий фильма «Песнь о России» имел, по меньшей мере, три основных варианта, в работе над которыми принимали участие в той или иной мере 12 литераторов. Впоследствии выяснилось, что большинство из них были членами Коммунистической партии США. Только один из сценаристов, Виктор Тривас, родился в России. Остальные пользовались материалами из вторых и третьих рук. Журналистка Анна Луиза Стронг была открытым сторонником сталинизма, коллективизации и аннексии прибалтийских государств, неоднократно бывала в Советском Союзе и несколько раз встречалась со Сталиным. Глава студии MGM Льюис Майер привлек ее к работе над картиной в качестве консультанта. Режиссер фильма Грегори Ратофф родился в Самаре и эмигрировал в 1922 году. Выходцем из Венгрии и антикоммунистом был продюсер фильма Джо Пастернак, но его антикоммунизм не носил активного характера; он был аполитичен и специализировался на мюзиклах.

Работа над сценарием шла трудно, в том числе, и потому, что Управление военной информации бдительно контролировало творческий процесс. Есть сведения, что глава отдела игрового кино Лоуэлл Меллетт согласовал окончательный вариант сценария с советским посольством в Вашингтоне. Из сценария исчезло, в частности, упоминание советско-германского пакта о ненападении, зато появилась сцена венчания в церкви.

На главную мужскую роль был приглашен любимец публики Роберт Тэйлор. Ради фильма «Песнь о России» Льюис Майер добился для него отсрочки от военного призыва. Надю Степанову сыграла восходящая звезда Голливуда Сьюзан Питерс. В роли отца Нади снялся великий русский актер Михаил Чехов. Были русские актеры и среди исполнителей второстепенных ролей. Одна из них — Зоя Карабанова, игравшая до революции в Камерном театре Таирова и снимавшаяся в немых фильмах, в том числе у знаменитого режиссера Якова Протазанова. Владимир Соколов, работавший в Художественном и Камерном театрах, затем в театре Макса Рейнгардта в Берлине, снявшийся у Жана Ренуара в экранизации пьесы Горького «На дне», сыграл множество «этнических» ролей в Голливуде; в «Миссии в Москву» он играл Калинина, а в «Песни о России» — профессора Мешкова. Роль председателя колхоза Бориса сыграл актер украинско-польского происхождения Джон Ходяк.

А теперь вернемся к сюжету картины.

Потеряв Надю, Джон Мередит решает ехать в село Чайковское. На железнодорожной станции его ждет торжественная встреча, однако Нади среди встречающих нет. Мередит с трудом скрывает досаду. Отец Нади Иван Степанов приглашает мировую знаменитость остановиться в их доме.

Рабочий день закончен. Колхозники возвращаются с полей с песней, которую они исполняют не хуже академического хора. Мередит и маленькая племянница Нади во дворе дома Степановых слышат пение.

Стеша: Идут домой! Моя мама и тетя Надя тоже!

Стеша и Мередит выходят из калитки навстречу Наде и ее сестре Анне. Надя смущена и растерянна.

Мередит: Привет, Надя.

Надя: Простите, мистер Мередит — я не могла бросить работу, чтобы встретить вас на станции.

Мередит: Я так понимаю, что ты водишь трактор?

Надя: Мы не ждали вас так рано. Я тоже не ждала…

Мередит: Твой отец настоял, чтобы я остановился в вашем доме.

Надя: Мы постараемся сделать ваш ночлег приятным.

Стеша: Надя, ты мне нравишься!

Мередит: Ты мне тоже, Стеша. Но смотри, не люби кого-нибудь слишком сильно — тот, кого ты любишь, может вдруг исчезнуть без всякой причины.

Надя: Увидимся за ужином, мистер Мередит.

Надя уходит в дом.

Мередит: В моей стране, Стеша, это называется «дать отставку».

Семейство Степановых за вечерним столом.

Степанов: Вот, мистер Мередит, простой крестьянский ужин. Нам нечего предложить вам, кроме нашего общества и деревенской еды, которую едим мы сами.

Мередит: Это замечательно снова оказаться в кругу семьи.

Cтеша: Мистер Мередит, а что такое «дать отставку»?

Мередит: Спроси об этом лучше Надю… Прекрасная еда! Кто приготовил все эти вкусности?

Анна: Надя, кто же еще.

Мередит: Это ты приготовила обед?

Надя: Да, я.

Мередит: Да ведь ты пианистка. Как же вы позволяете ей заниматься домашней работой?

Степанов: Лучше спросите, как мне ее удержать от работы!

Надя: Я не могла бы быть счастлива здесь, в колхозе, если бы не трудилась, как все.

Мередит: Но разве это так необходимо, чтобы ты водила трактор?

Надя: Водить трактор — это привилегия.

Степанов: Наш трактор — красавец. Он зовется «мой голубчик». Я вам его покажу.

Надя: Отец, мистер Мередит — музыкант, он не интересуется такими вещами.

Мередит: Что значит «не интересуется»? Я родился и вырос на ферме.

Степанов: Вы выросли на ферме?

Надя: Вы мне не говорили этого.

Мередит: Я тебе многого не говорил. Но скажу.

Степанов: И что же это была за ферма? Большая? Соя хорошо росла?

Мередит: Около 40 акров. Соя там растет хорошо. И трактор у нас тоже есть. Мы зовем его не «голубчик», а «большой Джон».

Надя: И сколько лет вы жили там?

Мередит: Пока не кончил колледж.

Степанов: И какая была ваша главная культура?

Мередит: Пшеница.

Степанов: Пшеница! Надя, ты слышишь? К нам приехал земледелец, а мы не показали ему наше хозяйство! Человек выращивает пшеницу, а мы даже не показали ему наше зерно! Идемте. Вы никогда не видели ничего подобного. Каждое зернышко величиной с виноградину!

В амбаре Джон и Надя наконец-то остаются наедине. Надя объясняет, почему она так неожиданно уехала: «На мне лежит огромная ответственность за свою семью и свое село и за ту жизнь, которой я живу. Я не представляю, как я могу остаться с тобой и в то же время помогать делать жизнь в этой стране все лучше и лучше…»

Сцена завершается новым объяснением в любви. Мередит делает Наде предложение. Надя обещает подумать и обсудить этот вопрос со своей семьей.

Утро. За рулем автомобиля-кабриолета — юный дирижер, сын председателя Петя, на сиденье для пассажиров — Мередит и Стеша. По пересеченной местности бегают жители села.

Мередит: Что происходит, Петр?

Машина сворачивает на стрельбище. Здесь ведет стрельбу по мишеням пулеметный взвод. За одним из пулеметов — Надя.

Петр: Гражданская оборона.

Мередит: И что, все этим занимаются?

Петр: Все.

Стеша: Кроме меня. Я еще слишком маленькая.

Машина сворачивает на стрельбище. Здесь ведет стрельбу по мишеням пулеметный взвод. За одним из пулеметов — Надя.

Надя: Хочешь попробовать?

Мередит: Еще бы! Поговорила с семьей?

Надя: Смотри на пулемет. Возьмись за спусковой рычаг…

Мередит: А это что такое?

Надя: Регулирует угол наклона ствола.

По команде инструктора Мередит открывает огонь и едва не убивает собственного импресарио.

Согласие семьи на брак получено. Под колокольный звон батюшка венчает молодых.

Хиггинс: Он совершает большую ошибку.

Степанов: Вы обижаете мою дочь!

Хиггинс: Она тоже совершает ошибку.

Торжественная церковная церемония сменяется обильным банкетом. После тостов и возлияний профессор Мешков объявляет: «А теперь — традиционный свадебный танец! Убирайте столы!» Жители села Чайковское задорно пляшут перед знатным иностранцем. Пускается в пляс и Надя, и ее отец, и даже Хиггинс.

Теперь Надя сопровождает своего мужа в гастрольной поездке по городам Советского Союза. Джон купается в лучах славы, а Надя смотрит на него из ложи счастливыми глазами.

Наконец, Мередит решает, что Наде пора выступить в его концерте в качестве солистки. Концерт транслируется по радио. За много километров от концертного зала колхозники села Чайковское сгрудились вокруг радиоприемника. Они зачарованы прекрасной музыкой. На коленях у Ивана Степанова внучка Стеша.

Стеша: Дедушка, все это слушают?

Степанов: Все, кто любит музыку.

Стеша: Миллионы людей?

Степанов: Даже больше.

Стеша: Больше, чем миллионы?!

Степанов: Вся страна слушает Надю и Джона. От Тихого океана на востоке до западной границы…

И впрямь: в караульном помещении концерт слушают пограничники. А по другую сторону границы, под знаком свастики, звучит совсем другая мелодия — лязгающий военный марш. Нарочный доставляет немецкому офицеру срочный пакет. На календаре — 21 июня.

В грозный час страна слушает через репродукторы своего вождя.

Диктор: Наш главнокомандующий товарищ Сталин!

Молодожены расстаются. Надя, движимая чувством долга, возвращается в Чайковское. Джон должен продолжать гастроли. Он обещает приехать за Надей по окончании концертов.

Сталин: Товарищи! Граждане! Военнослужащие нашей армии и флота! Я обращаюсь к вам — всем и каждому, друзья мои. Вероломное нападение гитлеровской Германии на наше отечество, начавшееся 22 июня, продолжается. Прежде всего, наш народ должен понимать весь масштаб опасности, которая угрожает нашей стране, и забыть о мирной созидательной работе, которая была так естественна для нас до войны. Враг жесток и беспощаден. Он развязал войну, чтобы захватить наши земли, политые нашим пóтом, завладеть нашими зерном и нефтью, добытыми нашим трудом. Для народа Советского Союза вопрос стоит о жизни и смерти, останемся ли мы свободными или будем обращены в рабство. В этой войне за освобождение мы не будем одиноки. У нас будут верные союзники — народы Европы и Америки. Наша война за свободу нашей страны соединится с борьбой народов Европы и Америки за их независимость и демократические свободы, против порабощения гитлеровскими фашистскими полчищами. В тех случаях, когда частям Красной Армии приходится отступать, врагу не должно достаться ни единого паровоза, ни одного железнодорожного вагона, ни одного фунта зерна или галлона топлива. Все ценное имущество, которое невозможно вывезти, должно быть без колебаний уничтожено.

В родном селе Надя учит односельчан делать зажигательные гранаты. Но мысли о муже не дают ей покоя.

Надя: Сегодня мы будем учиться делать коктейль Молотова. Это самодельная граната, очень полезная для поджога вражеских танков. Впервые его применил народ Испании в боях против вторжения в их страну. Чтобы сделать его, надо взять бутылку из-под водки или любую другую не слишком маленькую. Затем берете пробку и… …и плотно затыкаете бутылку.

На общем собрании колхозники решают, чем им ответить на призыв товарища Сталина.

Борис: Тихо, тихо! Товарищи, у нас мало времени для дискуссий. Нацисты подходят все ближе и ближе, и есть опасность, что наш хлеб может на корню оказаться в руках врага. Некоторые из вас призывают поджечь пшеницу немедленно, другие отстаивают ту точку зрения, что если нацистов остановят, мы будем сожалеть о том, что столько тысяч бушелей пшеницы опрометчиво уничтожено.

Надя: Сейчас нет места опрометчивости или сожалениям. Есть только здравый смысл. Мы не можем ждать! Мы обязаны исполнить свой долг прямо сейчас! Поэтому я предлагаю начать подготовку к эвакуации пшеницы в тыл немедленно, уже этой ночью. В то же самое время мы должны заготовить бензин и факелы, чтобы, как только поступит сигнал, мы могли сжечь все. Наш главнокомандующий сказал: все, что нельзя эвакуировать, должно быть уничтожено. И мы оставим врагу выжженную землю, чтобы он не мог извлечь пользы даже из нее.

Тем временем Джон Мередит дал свой последний концерт раненым бойцам Красной Армии и отправляется за Надей. По пути ему пришлось преодолеть немало трудностей. По раскисшей от дождей проселочной дороге его подвозит попутный грузовик. За рулем грузовика — добродушная женщина.

Женщина-водитель: Я никогда прежде не встречала американцев. Вернее — почти никогда…

Мередит: Что значит «почти»? Это был ненастоящий американец?

Женщина: Самый настоящий, прямо из Детройта.

Мередит: И кто же это был?

Женщина: Мой лучший друг, этот грузовик!

Мередит: То-то нас так трясет.

Женщина: Это дорога виновата, грузовик отличный. Вот разобьем нацистов — и я поеду в Детройт и пожму руку ребятам, которые сделали его.

Наконец Мередит добирается до Чайковского. Село обращено в руины. Иван Степанов убит при бомбежке. Зенитчики готовятся отразить новый налет. Нади нигде нет. Мередит выходит в поле и видит, как колхозники с факелами в руках поджигают на корню плоды своего труда — хлеб. Небо заволакивает дымом и гарью. Мередит бродит по полям всю ночь среди пожарища и лишь на рассвете находит Надю.

Рядом с Надей и Джоном появляется маленький отряд ополченцев во главе с Борисом. Среди них и венчавший их священник. Через поле к ополченцам бежит Петя. Но тут начинается новый налет. Мальчик смертельно ранен. Взрослые заботливо переносят его в рощу. Пете жаль разбитых часов — это подарок американца.

Петр: Я поправлюсь, мистер Мередит… Простите, что ваши часы разбились… боюсь, я не заботился о них, как положено…

Мередит: Не переживай, я куплю тебе другие.

Петр: Может быть, когда война кончится, вы возьмете меня в ученики…

Мередит: Конечно, Петр. Мы с тобой потрудимся на славу. Я только что говорил это твоему отцу. Ты станешь прекрасным дирижером.

Петя умирает.

Священник: Покойся с миром, сын мой.

Мередит: Если вы доверите мне оружие, я останусь здесь и буду сражаться вместе с вами.

Борис: Для нас было бы огромной честью иметь вас в наших рядах, мистер Мередит. Но, боюсь, это неверное решение.

Мередит: Почему?

Борис: Потому что вы можете сделать гораздо больше. Вы можете вернуться в свою страну и рассказать о том, что вы видели здесь. Вы — великий музыкант, ваш народ любит и уважает вас. Говорите ли вы с американцами словами или языком музыки — они знают, что это правда. Мистер Мередит, нас могут прервать всякую минуту. Как мне убедить вас в том, что это лучшее, что вы можете сделать?

Мередит: Но вы убеждаете меня разлучиться с женой.

Борис: Нет. Надя едет с вами.

Надя: Но, Борис… мое место здесь, с вами.

Борис: Нет, Надя. Твое место там, где ты сможешь бороться лучше всего. Наша страна требует от каждого из нас именно этого. Ты сможешь помочь своему мужу в Америке, рассказать Америке, что мы держимся, что миллионы таких, как твой отец и мой сын, погибают не напрасно, что у нас нет иного выбора, кроме победы. Не имеет значения, как далеко продвинулись немцев вглубь России — они никогда не овладеют ни единой милей нашей земли. В этой борьбе ваша роль так же важна, как наша. Куда бы ни забросил вас ваш долг, как бы далеко ты и Джон ни были от нас, мы будем чувствовать, что вы сражаетесь плечом к плечу с нами. Все мы — солдаты одной армии, воюющие за новую жизнь для наших детей, за тот великий день победы, когда весь мир запоет новую песнь свободы. Вы сближаете наши страны в этой общей борьбе всего человечества…

Украинские каникулы{5}

Американские фильмы военных лет, прославляющие Советский Союз, не были голой пропагандой. Они создавались из лучших побуждений. Их авторы стремились показать американцам, что «русские — такие же, как мы». Но политические взгляды авторов имели немаловажное значение.

Фильм «Северная звезда» был снят по инициативе президента Рузвельта. Зимой 1941/42 года, когда положение на советско-германском фронте было отчаянным, президент обратился к продюсеру Сэму Голдвину с личной просьбой создать ленту, которая пробудила бы в американцах симпатию к Советскому Союзу и способствовала бы поддержке военной стратегии правительства.

Сценарий картины написала Лилиан Хеллман — уже известный к тому времени драматург левых убеждений. Она утверждает, что была членом Коммунистической партии США с 1938 по 1940 год, но многие считают, что она оставалась им до 1946 года. Лиллиан Хеллман была убежденной сталинисткой. В 1937 году она побывала в Советском Союзе. Надо ли говорить, что ей, как и другим заграничным визитерам, показали потемкинские деревни. Хеллман оправдывала московские процессы и вторжение в Финляндию и упрямо стояла на своем, называя ложью и клеветой любые доводы, которые противоречили ее позиции.

Поначалу планировалась документальная картина. Хеллман и режиссер Уильям Уайлер собирались поехать в Советский Союз, но Уайлера неожиданно призвали на действительную военную службу и поездка не состоялась. Режиссером фильма был назначен Льюис Майлстоун, получивший приз киноакадемии за экранизацию романа Ремарка «На западном фронте без перемен». Майлстоун родился в Кишиневе, но эмигрировал еще до Первой мировой войны в возрасте 17 лет.

Было решено делать игровую картину с простым сюжетом. Местом действия Лилиан Хеллман выбрала украинскую деревню к западу от Киева. В главных ролях снялись звезды первой величины: Энн Бакстер, Дэхна Эндрюс, Уолтер Хьюстон, Уолтер Бреннан. Уже переживший зенит своей славы Эрих фон Штрогейм сыграл начальника немецкого военного госпиталя Отто фон Хардена.

Если прежде Лилиан Хеллман экранизировала свои собственные пьесы, то теперь ей предстояло впервые написать оригинальный сценарий. Она с головой ушла в работу — перечитывала русскую классику, изучала реалии и освежала свои воспоминания о посещении подмосковного колхоза чтением газеты «Правда».

Мне удалось найти и купить редкое издание сценария Хеллман. Он был опубликован отдельной книгой в 1943 году. Текст этот довольно сильно отличается от окончательного варианта. Хеллман более затейливо выстроила взаимоотношения действующих лиц, у нее было больше юмора и сентиментальности. А режиссер Майлстоун сделал сюжет более прямолинейным. По этому поводу Хеллман и Майлстоун пребывали в состоянии постоянного конфликта. На просмотре чернового варианта с Хеллман случилась истерика. В конце концов, она разорвала свой постоянный контракт со студией и, заплатив неустойку, хлопнула дверью. Но сценарий не забрала.

Действие «Северной звезды» начинается утром в пятницу 20 июня 1941 года. Дедушка Карп едет на телеге, наполненной поросятами. В деревне царят спокойствие и порядок. Мимо телеги проходит на работу группа девушек.

Карп: Доброе утро, мои пчелки!

Девушки: Доброе утро, товарищ Карп!

Карп: Доброе утро всем и каждому!

Завтрак в доме председателя колхоза Родиона Павлова. За столом сидят Родион, его жена Софья и их младшая дочь Ольга. Старшая дочь Марина входит в горницу и достает противень из печи.

Марина: Доброе утро, папа!

Родион: Доброе утро. Что ты там делаешь, Марина?

Марина: Пеку медовые пряники для похода.

Родион: Зачем же печь пряники сегодня? Вы ведь уходите завтра.

Софья: В нашем возрасте уже забываешь, как это увлекательно — ходить в поход. Планировать поход — тоже удовольствие.

Марина садится рядом с матерью. Та заплетает ей косы.

Софья: Когда-то и я так причесывалась.

Ольга: Ты была красивая, мама, когда была молодая?

Софья: Я еще не так уж и состарилась, малышка.

Марина: Мама и сейчас красивая. И совсем не старая. Просто ты еще очень молодая.

Ольга: Я не очень молодая. Многие помоложе меня.

Родион: Да уж, такие всегда найдутся. Софья, когда пойдешь на рынок, напомни всем, что нужно прийти на станцию и помочь с погрузкой вагонов. Скажи, что, когда закончим, устроим ужин для всех.

Ольга: Я всем скажу. Можно, папа? По дороге в школу. Можно? Можно, мама?

Софья: Ладно. Ты все скажешь.

Ольга: Сказать, что будет ужин для всех?

Родион: Да.

Ольга: Сказать, что будет музыка? Что мы будем петь и танцевать? И еще я скажу, что для пожилых будет сидр, а для детей — фруктовые напитки.

Родион: Не забудь сказать, что нужно будет еще и поработать.

Ольга: Ах, да… Скажу и это тоже! Все должны работать!

Ученики торопятся в школу. Но не расходятся по классам, а собираются в коридоре. К ним обращается директор школы Ярин.

Ярин: Прежде всего, я хочу поздравить троих учеников выпускного класса, которые получили стипендию Киевского государственного университета. Один из них получил самые высокие оценки среди всех выпускников этого года. Это Демьян Тарасов. (Аплодисменты.) Не в моих правилах начинать каникулы нравоучением. Но это лето, лето 41-го года, — время грозное. Никто из нас не знает, что произойдет. Не стану напоминать вам, что мы — народ с историей, которой можно гордиться. Вам предстоит продолжать эту историю со всей преданностью и самопожертвованием. Думаю, вы справитесь. А теперь — всем веселого лета!

Прежде чем разойтись, школьники хором поют «Широка страна моя родная».

Погрузка вагонов закончена, и колхозники празднуют завершение рабочего дня сытным ужином, задорной пляской и озорными куплетами, в которых шутливо намекают на романтические отношения Марины и Демьяна.

Кстати, танцы в фильме ставил бывший солист русской балетной труппы Ballets Russes Давид Лишин. Написать музыку было предложено Игорю Стравинскому, но он, по-видимому, не заинтересовался этим предложением, и контракт был подписан с Аароном Коплендом, а автором текстов песен стал не менее известный поэт-песенник и либреттист Айра Гершвин. Вероятно, им обоим казалось, что они сочинили очень удачную стилизацию и что особенно им удались припевки вроде «Чари, вари, растабари» и «милка, булка, макабулка».

Марина и Демьян вдвоем.

Марина: Скорей бы уже утро наступило…

Демьян: Коля говорит, мы пойдем в театр, когда доберемся до Киева. Нужно будет только купить билеты. Целых три дня в Киеве! Мы увидим все… Хороший был год. Главное — это, конечно, университетская стипендия. Но еще и медаль за меткую стрельбу, а теперь каникулы…

Марина: Мы расстаемся на целый год.

Демьян: Ты получишь стипендию на будущий год.

Марина: Но я думаю об этом… Все-таки ужасно долго.

Демьян: Думаю, в нашем возрасте это не так уж долго.

Марина: Ты так думаешь? Странно.

Демьян: О чем ты, Марина?

Марина: Ни о чем. Не хочу говорить об этом. Но это странно, что ты не считаешь целый год в разлуке со мной долгим. Тебя это не волнует?

Демьян: Нет.

Марина: Ну и ладно, и нечего повторять это то и дело! Ты уверен, что твои чувства ко мне не изменились?

Демьян: Не нравится мне этот разговор. Нехороший какой-то.

Марина: Разве не нормально, что я…

Демьян: Ничего нормального. И не похоже на тебя. Я полюбил тебя, как только вырос. Я буду любить тебя до самой смерти. Вот и все. И нечего говорить об этом.

Марина: Значит, ты никогда не скажешь мне?..

Демьян: Скажу — в свое время. Просто не хочу болтать попусту. Слушай, Марина, мы с тобой — как одно целое. И я всегда считал, что ты хочешь, чтобы мы оба получили образование…

Марина: Я не то хотела сказать. Конечно, я хочу, чтобы ты поступил в университет.

Демьян: Еще бы. Мне было бы горько и стыдно, если бы ты не хотела. Но это ничего не изменило бы. Я бы все равно поехал учиться. Я — гражданин этой страны. Я собираюсь жить с этой мыслью и отдать стране все, что у меня есть. Это очень сильное чувство. Оно приходит к тебе неожиданно, но нет ничего важнее, чем это чувство.

Марина: Я чувствую то же самое. И понимаю тебя.

Утро 22 июня. Молодежь собирается в поход.

Демьян: В дорогу, Марина?

Марина: В дорогу!

Гриша и Клавдия: В дорогу! В дорогу!

Демьян: Коля!

Из калитки своего дома выходит Коля. Он в военной форме, на боку — кобура с пистолетом, в руках — балалайка.

Коля: Доброе утро!

Вся компания отправляется в дорогу.

Коля: Что с тобой, Клавдия?

Клавдия: Ты никогда раньше не говорил мне «доброе утро». Мне не нравится оружие, Коля.

Коля: Так не имей его.

Клавдия: Мне не нравится звук, который оно делает.

Коля: Кому ж понравится.

Клавдия: Зачем ты носишь пистолет?

Коля: Посмотри на меня, Клавдия. Видишь — на мне военная форма. Мужчины в военной форме имеют при себе оружие. Военно-воздушные силы — знаешь такие? Союз Советских Социалистических Республик.

Друзья запевают бодрую походную песню с припевом: «We’re the younger generation/And the future of the nation» (Мы молодое поколение и будущее страны).

Изрядно уставших путешественников нагоняет обоз. Одной из телег правит Карп. Молодежь рассаживается по телегам и, конечно, поет. Но у Коли неспокойно на душе. Он тревожно прислушивается, глядя в небо.

Коля: Прекратите петь!

Юноша: А в чем дело? Почему бы нам не петь?

Коля: Потому что я слышу какой-то шум.

Юноша: Это у тебя в голове шумит.

Карп (мрачно): Смешно. (Коле.) Я тоже слышу. Уже час как слышу. Ну не знаю… иногда до меня доносятся звуки прошлых лет — 14-го года или 15-го…

Коля: Или 41-го.

Демьян (Коле): Ну и чего ты злишься? Мы все слышим. Это самолеты. Уж тебе-то следовало бы знать, как гудят самолеты.

Коля: Это много самолетов. Недалеко отсюда.

Демьян: Пока ты в отпуске, авиация не летает, что ли?

Гриша: Тебе надо показаться дедушке. Видно, что-то не в порядке с твоей головой. (Гришин дедушка — доктор.)

Гул усиливается, становится угрожающим. Крестьяне напряженно всматриваются в небо. Теперь уже никому не до шуток.

На другом конце поля падает и взрывается бомба.

Коля: Ложись! Все на землю! Немедленно!

Вторая взрывается ближе… Третья совсем близко…

Быстро из телег! В канаву!

Они бомбят дорогу! В канаву!

Все подчиняются приказу.

Так для героев фильма начинается война.

Бомбят и деревню. После налета председатель колхоза Родион собирает отряд мужчин. Они принимают партизанскую присягу и в конном строю покидают деревню. Оставшиеся жители должны по его приказу сжечь свои дома. С тяжелым сердцем колхозники исполняют приказ.

Тем временем к деревне приближается немецкая автоколонна. Офицер в открытом кабриолете смотрит в бинокль на громадный столб черного дыма.

Офицер: Смотрите — еще одна горящая деревня. Быстрее!

Начальник полевого госпиталя фон Харден обращается к своему молодому коллеге.

Фон Харден: Большая разница, не так ли, доктор Рихтер? Армии Рейха не видели горящих деревень во время приятной прогулки по Восточной Европе.

Рихтер: Вас это забавляет?

Фон Харден: Нет. Опасность — не забава для меня. Просто констатирую факты. Сильный народ. Это всегда говорилось. Народ, который трудно завоевать.

Немецким солдатам удается потушить пожар. Поджигателей расстреливают на месте. Жителей деревни собирают перед правлением колхоза. Между ними и немецкими командирами — цепь автоматчиков. На крыльце — лейтенант Вермахта.

Лейтенант: Кто приказал поджечь и разрушить деревню? (Молчание.)

Где молодые мужчины? (Колхозники продолжают молчать.)

Они подожгли ее и попытались скрыться. Так? (Ответа нет.)

К дому подъезжает автомобиль. Из него выходит фон Харден, обращается с вопросом к лейтенанту.

Фон Харден: Больница сгорела?

Лейтенант: Повреждена. Мы успели вовремя.

Фон Харден (подчиненному): Немедленно разместите раненых и готовьте тяжелых к операции.

Лейтенант продолжает допрос населения.

Лейтенант: Председателя этого колхоза зовут Родион Павлов. Он здесь? Где его семья? Я хочу получить ответы на свои вопросы. Поджогом деревни вы проявили себя как враги немецкой армии. Своих врагов мы наказываем. Сурово. Где жена Родиона Павлова?

Софья выходит вперед.

Софья: Я жена Родиона Павлова.

Лейтенант: Подойди ближе! Я желаю знать, где скрывается твой муж, сколько с ним людей и сколько боеприпасов. Ну?!

Софья: Я не могу ответить на эти вопросы.

Лейтенант: Ты уверена, что не будешь отвечать?

Софья: Уверена.

Лейтенант: Увести!

Конвой уводит Софью в дом. Дверь за ней захлопывается. Над площадью повисает зловещая тишина. И вдруг из-за закрытой двери раздается истошный крик Софьи. Жители деревни смотрят на немцев с ужасом и ненавистью.

Последняя война{6}

Постер фильма «Северная звезда»

В Москве интерес Голливуда к советской теме не остался незамеченным. В октябре 1942 года уполномоченный Всесоюзного общества культурных связей с заграницей Бузыкин направил письмо председателю ВОКСа Лидии Кисловой, в котором сообщал:

Сейчас в Голливуде производится несколько картин об СССР. Люди, связанные с производством картин об СССР, испытывают большие трудности, так как они не знают советских людей, их быта, привычек, психологии и т. д. Сценаристы, пишущие сценарии, тоже нуждаются в советах компетентного советского человека, который мог бы подметить не только неправильности в сценариях, но помог бы подсказать, как нужно правдиво отразить то или иное явление советской жизни… Нужно шире использовать интерес Голливуда к СССР и не только помочь ему в постановке уже намеченных картин о Союзе, но и выдвинуть с нашей стороны идеи о других фильмах, помочь в составлении либретто и разработке сценариев.

Среди прочего Бузыкин информировал начальницу, что руководителю делегации советских киноинженеров Ирскому «не удалось ни проникнуть в студию, ни поговорить с постановщиком фильма» (речь идет о фильме «Миссия в Москву»). Между тем «до нас дошли сведения, что в фильме возможны антисоветские выпады». Однако посол СССР в США Максим Литвинов отказался вмешиваться.

Бузыкин же считал такое вмешательство необходимым, поскольку «в сценариях есть и исковерканный русский язык, и многочисленные элементы „клюквы“ (самовары, бороды), и т. п. искажения советской действительности… и преувеличение роли Америки и симпатии к Америке в советской жизни (Калинин в фильме „Миссия в Москве“ курит только американские папиросы)».

После долгих раздумий Кислова решила дать ход этому делу и в марте 1943-го написала заведующему отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Георгию Александрову письмо под грифом «секретно», в котором пересказала сюжет фильма «Песнь о России», завершив пересказ риторическим вопросом:

но разве не станет эта и другие американские картины еще лучше, если их проконсультируют, а если нужно, и поправят наши компетентные представители?

Кислова предложила созвать совещание писателей и кинематографистов для обсуждения мер по улучшению голливудской продукции о Советском Союзе. И такое совещание было созвано. Его участники выразили полную готовность помочь Голливуду со сценариями и составили перечень тем, на которые следовало бы эти сценарии написать. Некоторые пошли еще дальше. «Дело дошло до того, — сообщал информатор НКВД, — что одна группа подала в Комитет кинематографии предложение уехать в Америку и делать советскую кинематографию оттуда».

В конце концов было решено направить в Голливуд в качестве уполномоченного Комитета по делам кинематографии режиссера Михаила Калатозова, который увез с собой наспех состряпанные сценарии. Калатозов провел в Голливуде полтора года, начиная с июля 1943-го, но ни один из проектов ему так и не удалось реализовать.

Вернемся к фильму «Северная звезда».

Мы оставили жителей советской деревни во власти оккупантов. Но борьба только начинается.

На борту советского бомбардировщика три члена экипажа, включая Колю. Он дремлет.

Пилот (Коле): Что-то ты притих.

Коля: Я не спал 30 часов. У меня сегодня было четыре боевых вылета. Этот пятый.

Пилот: Удачно?

Коля: У меня не бывает неудачно. Сбили два самолета, взорвали трубопровод и разбомбили два орудия у реки.

Пилот: Тогда готовься сделать это снова. Мы будем над ними через три минуты. Посмотрим, какой ты мастер.

Коля: Я-то мастер, неужто не слышали обо мне? А у тебя это первый вылет, сынок?

Пилот: Первый на войне, папочка. Я был в отпуске.

Коля: Ничего, не дрейфь. Со мной не пропадешь.

Коля выходит из кабины.

Штурман (насмешливо): Это его обычная манера разговаривать.

Пилот: Знаю, летал с ним.

Немцы встречают самолет зенитным огнем. Пилот погибает. С помощью штурмана Коля вытаскивает его из-за штурвала, управляет самолетом сам. Новый залп немецких зениток. Штурман хватается за живот, сползает на пол.

Коля: Куда ранили?

Штурман: Не знаю… Ничего не чувствую… Помнишь, в летной школе нам говорили — если не чувствуешь боли, значит, дело плохо.

Коля: Перестань! Пустая болтовня все это. Погоди, сейчас подлетим к дороге, отбомбимся, и я доставлю тебя на землю через 10 минут. (После паузы.)

Дело обстоит хуже, чем я думал. Ползи в хвост, открывай люк и прыгай. Ничего не бойся, что бы со мной ни случилось. Давай же, ползи! Машина слишком сильно повреждена, мягкой посадки не будет. Попробую что-нибудь другое… Второй пилот мне здесь не нужен. Не спорь, держись бодрее и не мешай мне! Я и один справлюсь. Приготовься прыгать! (Оборачивается на штурмана. Тот умер.) Да, спрыгнуть тебе не удалось… (Сам себе.) Ну что ж, теперь приготовься ты. Я сделаю это ради своего отца, самого себя, моей деревни и людей, которых я никогда не знал. Громкие слова. Надо соответствовать. Я падаю, и вам не сдобровать! Я падаю туда, куда я хочу упасть, потому что я отличный бомбардир и пилот тоже!

Коля направляет машину на колонну танков. Самолет взрывается, горят танки.

Поздний вечер. Доктор Курин и Надя дежурят у постели Софьи, которую пытали немцы. За окном немецкий часовой. Входит Анна, говорит шепотом.

Анна: Детей накормили сегодня в больнице ужином.

Курин: Знаю. Им это необходимо.

Анна: Ужин был хороший, я видела. Зачем они это сделали? Раньше им не давали ничего, кроме скверного хлеба.

Курин: Что ты хочешь сказать, Анна?

Анна: Дети остались в больнице. Сидят на скамейках, я видела. Ужин давно кончился. Зачем они их там держат?

Охваченный страшным предчувствием, доктор Курин пробирается к больнице, заглядывает в открытое окно. Дети сидят смирно в большой комнате под присмотром немецкого дежурного. Курин шепотом окликает девочку, сидящую ближе всех к окну.

Курин: Саша!

Девочка: Он сказал, мы должны оставаться здесь. Миша и Соня ушли туда и…

Из операционной выходит санитар, грубо хватает девочку, тащит ее в операционную.

Доктор Курин в операционной. Его взору предстает ужасная картина: раненым немецким солдатам переливают кровь изможденных советских детей. Переливанием занимаются фон Харден и Рихтер. Не в силах вынести увиденное, Курин хватает скальпель и замахивается на Рихтера. Тот испуганно зовет охрану.

Рихтер: Уведите его отсюда! Арестовать его!

Фон Харден: Не нервничайте так, доктор Рихтер. В этой комнате вы хорошо защищены от жалкого нападения старика. (Солдату.) Свободен!

Фон Харден и Курин проходят в ординаторскую. Фон Харден снимает перчатки и моет руки.

Фон Харден: Знаю, вам трудно это понять. Нам не хватает плазмы. Мы берем кровь для наших раненых везде, где можем, и там, где доноров легко держать под контролем. Я просматривал вашу больничную библиотеку. Я забыл, что доктор Курин, знаменитый патологоанатом, русский. Странно встретить вас в этой деревушке. Вы приезжали в Лейпцигский университет делать доклад. Это было лет 30 назад. Я был студентом, и мне не дозволили слушать вас, но я помню… Сигарету?

Курин: Я говорил тогда, что врач должен видеть все, что может случиться с человеком. Я старый человек и повидал многое. Но как может врач не только брать кровь у детей, но выкачивать ее до последней капли…

К Курину подходит мальчик, у которого только что взяли кровь, и, обессиленный, падает ему на руки.

Курин: Вы позволите?

Фон Харден: Разумеется.

Курин уносит ребенка, слыша за спиной разговор фон Хардена и Рихтера.

Рихтер: Доктор фон Харден, вы хотите сказать, что этот человек не будет арестован?

Фон Харден: Если вы, доктор Рихтер, желаете быть воином, вам следует рискнуть своей жизнью. Доктор Курин — знаменитый ученый. Он не тот, кто убивает, а потому не опасен для нас.

Тем временем Карп и юные подпольщики Демьян, Марина, Клавдия и Гриша выполняют ответственное задание: они должны доставить на двух подводах оружие партизанам. Но для того чтобы подводы могли пересечь дорогу, необходимо хоть ненадолго остановить движение немецкой автоколонны. Демьян принимает решение атаковать колонну. Он рисует на песке план действий.

Демьян: Я пройду лесом сюда и буду ждать, пока они обогнут холм. Когда появятся мотоциклисты, я открою по ним огонь. Они начнут стрелять в ответ. Будьте готовы. Вы должны быть здесь. Как только начнется стрельба, езжайте через дорогу. За выстрелами они не услышат шум подвод и не обратят на вас внимания. Они будут заняты мной. Я надеюсь.

Он берет с подводы винтовку. К нему подходит Марина.

Марина: Если стрелять будут двое, один с одной позиции, другой — с другой, у тебя будет больше шансов.

Демьян: Нам не пристало говорить о том, что будет лучше для одного из нас. Вы должны доставить винтовки. Вот что вы обязаны сделать и сделаете.

Их разговор слышит Клавдия. Никому ничего не сказав, она тоже берет винтовку и крадется по лесу вслед за Демьяном. Ей страшно. Она никогда не стреляла. Она не любит оружие.

Клавдия: Пожалуйста. Дедушка, Анна… Пожалуйста, кто-нибудь… Сделайте так, чтобы у меня получилось, как получается у других… Сделайте, чтобы я не боялась… чтобы я не плакала… пожалуйста…

Из-за поворота появляются мотоциклисты. Демьян стреляет. Мотоцикл опрокидывается. Немцы открывают ответный огонь. Один из солдат ракетницей подает сигнал головной машине. Колонна останавливается. Подводы пересекают дорогу. Демьян отстреливается. Клавдия стреляет тоже. Немецкая пуля попадает ей в живот. Смешная, наивная Клавдия, которой не нравится звук выстрелов, умирает. К ней подбегает Демьян. В этот момент немец бросает в них гранату. Дым рассеивается. Клавдия и Демьян лежат неподвижно.

Демьян не погиб, он только ранен. Оружие доставлено партизанам, и они атакуют немецкий гарнизон деревни. Партизанский натиск настолько силен и внезапен, что немцы в панике бегут из деревни, ожесточенно отстреливаясь.

Доктор Курин с револьвером в руке входит в операционную. Несмотря на доносящиеся звуки боя, фон Харден хладнокровен. Он оперирует. Ассистирует ему Рихтер.

Курин: Я решил нанести вам еще один визит, доктор фон Харден.

Фон Харден продолжает операцию.

В ординаторскую входят фон Харден, Рихтер и Курин.

Фон Харден: Прошу вас, доктор Курин.

Курин: Вам не нравится доктор Рихтер?

Фон Харден: Мне не нравятся некомпетентные врачи. (Моет руки.) Мне не нравится многое из того, что я делал последние девять лет.

Курин: Вам не нравятся дети, умирающие от бескровия?

Фон Харден: Мальчик умер?

Курин: Вы знали, что он умрет!

Фон Харден: У него взяли слишком много крови. Сожалею.

Курин: Я верю вам, когда вы говорите, что сожалеете.

Фон Харден: Я сожалею о многом, доктор Курин. Больше всего я сожалею о том, что мир не таков, каким мы его знали.

Курин: Я слышах о таких людях, как вы. Цивилизованные люди, которые сожалеют. (Кивает на Рихтера.) Нет, не эти. Они пойдут туда, куда прикажет им хозяин. Но такие, как вы, презирающие таких, как он, — для меня они и есть настоящая мерзость. Люди, исполняющие фашистскую работу и притворяющиеся перед самими собой, что они лучше тех чудовищ, для кого они исполняют эту работу. Люди, совершающие убийства и смеющиеся над теми, кто отдал им приказ убивать. Именно такие, как вы, предали свой народ таким, как он. (Стреляет в Рихтера и сражает его наповал.) Знаете, доктор фон Харден, вы неправы во многом. Я — человек, который убивает. (Стреляет в фон Хардена.)

Одержав победу, партизаны вместе с детьми, женщинами и стариками покидают деревню. Сидя на телеге рядом с Демьяном, Марина произносит финальный монолог.

Марина: Война не оставит людей такими, какими они были. Все люди поймут это и увидят, что войн не должно быть. Мы сделаем эту войну последней. Мы сделаем мир свободным для всех. Земля принадлежит нам, народу. Если мы сражаемся за нее. И мы будем сражаться!

Плоды советизации{7}

Отправляясь в июле 1943 года в США в должности уполномоченного Комитета по делам кинематографии при Совете народных комиссаров СССР, молодой кинорежиссер Михаил Калатозов был полон радужных надежд. Его портфель был туго набит предложениями о совместном производстве. Узнав об интересе американской кинопромышленности к советской теме, Москва решила оказать Голливуду посильную творческую помощь. В ходе совещания режиссеров, писателей и сценаристов родился перечень тем, которые было бы желательно отразить в этих совместных проектах. Среди них были такие предложения:

Биографический фильм о героине Отечественной войны Зое Космодемьянской.

Фильм о патриотах Урала.

Фильм о боевом командире Красной Армии.

Фильм о медсестре.

Жизнь одной семьи.

Повез Калатозов и готовые, на живую нитку состряпанные сценарии.

Голливуд, судя по отчетам самого Калатозова, встретил его приветливо, но к предложениям о совместном производстве отнесся без энтузиазма. Калатозов докладывал председателю Комитета Ивану Большакову:

Голливуд меня встретил довольно дружелюбно. Комитет советско-американской дружбы устроил прием, на котором присутствовал почти весь Голливуд. Чаплин представил меня своим американским коллегам. В последнее время он не выступал, так как реакционная херстовская пресса и фашистски настроенные круги, которых здесь немало, недавно устроили ему страшную газетную травлю, придравшись к его семейным неурядицам. Здесь Чаплин слывет за «красного». Этим объясняется его молчаливость, но в связи с приездом представителя советской кинематографии он решился выступить.

Как раз в это время — лето 1943 года — на американский экран начали выходить картины о Советском Союзе, сделанные в доброжелательном ключе. Однако кассового успеха они не имели. Калатозов объяснил это традиционным антисоветизмом американской политики:

Обстановка сейчас характеризуется подъемом реакционной волны, выражающейся в массовых избиениях негров во многих штатах Америки. Борьба за президентское место начинает уже сейчас ощущаться.

В нашей области примером может служить кампания против «Миссии в Москву». Картина эта оценивается многими газетами как открытая попытка импортирования большевизма… Так, в Бостоне картина запрещена. В Вашингтоне сделано все, чтобы она не имела успеха. То же самое — в Чикаго и Калифорнии.

Факт интереса голливудских компаний, ставящих картины о Советском Союзе, конечно, не может служить показателем сочувствия последних советской тематике. Ставить заставляет широкий зритель, жадно стремящийся узнать что-либо о Советском Союзе, и этот вопрос определяет «либерализм» голливудских фирм.

Калатозову вменялось в обязанность и продвижение советской кинопродукции в американский прокат, но эта задача оказалась еще сложнее. Помимо претензий к техническому качеству советских фильмов, трудностей с дубляжом и тому подобных проблем, Калатозов приводил несколько весьма основательных причин, как он выражался «карантина против советских картин»:

1. Американский абсолютно монополистический прокат не допускает никого из иностранцев. Они заинтересованы прокатывать свою продукцию, но не чужую.

2. Американская широкая публика не хочет смотреть чужие картины. Американцы смотрят картины по звездам, а не по достоинствам картин. Они также не хотят больше смотреть картины о войне.

3. Наши картины смотрят русские, выходцы из России, и небольшой круг американцев, симпатизирующих Союзу.

4. Для американского кинорынка в настоящее время произошло перенасыщение картинами о Советском Союзе.

Отдельно он писал о причинах прокатной неудачи ленты «Она защищает Родину» режиссера Фридриха Эрмлера с Верой Марецкой в главной роли, которая вышла на американский экран под названием «Нет сильнее любви»:

Очень хорошие рецензии. Рекламу подготовляли долго, но финансовый успех посредственный… Объясняется это тем, что рядом с театром «Виктория» с успехом идут «Песнь о России» — картина, сделанная по всем правилам голливудской клюквы, — и «Три русские девушки». За последние семь месяцев на Бродвее все время идут какие-либо «прорусские» картины, сделанные на американский вкус, с которыми нам конкурировать трудно, ибо все эти картины построены на звездах. Вторая причина, о которой я уже неоднократно писал, — это желание смотреть только развлекательные картины.

А вот советская кинодокументалистика оказалась на высоте. Смонтированный из материалов лучших фронтовых кинооператоров фильм «Разгром немецких войск под Москвой», который шел в США под названием «Москва наносит ответный удар», получил в 1943 году «Оскара».

Номинировались на «Оскара» и другие просоветские картины: «Миссия в Москву» — в двух категориях, «Северная звезда» — в шести, «Три русские девушки» и «Дни славы» — в одной. Но ни одна не получила премию, хотя во всех снимались звезды первой величины.

«Миссия в Москву», на производство которой было потрачено полтора миллиона долларов и 250 тысяч на ее рекламу, собрала в прокате всего 945 тысяч долларов. Критики разгромили картину, справедливо увидев в ней апологию сталинского террора. Но были и хвалебные рецензии. Критик Босли Краутер, впоследствии один из оппонентов сенатора Джозефа Маккарти, писал в газете New York Times:

Основанный исключительно на личных наблюдениях господина Дэвиса в его книге, фильм, разумеется, неприятен тем, кто оспаривает его взгляды. Особенно должна разгневать так называемых троцкистов историческая реконструкция знаменитых московских процессов, поскольку она внушает миллионам кинозрителей мысль о том, что репрессированные генералы и другие вожди были сообщниками по заговору.

Именно этой отъявленной фальши и не поверили миллионы зрителей.

Более теплый прием встретила «Песнь о России». В ней было все, чтобы понравиться американской публике: героико-мелодраматический сюжет, прекрасная музыка Чайковского, любимые актеры: Роберта Тейлора и Сьюзан Питерс сравнивали с дуэтом Кларк Гейбл — Лана Тернер.

Что касается «Северной звезды», которая вышла в прокат в ноябре 1943 года, то по поводу нее мнения резко разделились. Картина демонстрировалась с большим размахом и имела некоторый кассовый успех, а еженедельник Life назвал ее «фильмом года». Сценаристка Лиллиан Хеллман, разругавшись с режиссером, заявила, что «Звезда» «могла бы стать хорошим фильмом», если бы ее не испортила дурная режиссура и скверная игра актеров. Тем не менее, продюсер Сэмюэл Голдуин был уверен в удаче. Еще до выхода картины на большой экран он послал ее копию своему другу, газетному магнату Уильяму Рэндольфу Херсту, в надежде на благожелательные отзывы в прессе, которую тот контролировал. Но реакция Херста оказалась убийственно негативной. Он послал Голдуину телеграмму:

Ты великий продюсер, Сэм, но, я полагаю, добрый американец вроде тебя должен производить проамериканскую пропаганду вместо пророссийской.

В ответной телеграмме Голдуин оправдывался:

Уверяю тебя, «Северная звезда» создавалась не как пропаганда чего бы то ни было, а лишь как развлечение, а местом действия с таким же успехом могла быть Польша, Голландия или любой американский фермерский поселок.

Но Херст остался непреклонен. Когда наутро после премьеры фильма его газета New York Journal-American опубликовала положительную рецензию на «Северную звезду», он распорядился в следующий номер поставить отрицательный отзыв, а его вечерний таблоид вышел с заголовком «Отъявленная советская пропаганда».

Предположение Голдуина, что действие картины можно перенести в любую другую страну, сбылось самым причудливым образом. Претендовавший на шесть «Оскаров» фильм был в эпоху маккартизма спрятан на самую дальнюю полку и никогда не реставрировался (по этой причине мы вынуждены были пользоваться копией плохого качества), а в 1957 году он был показан по телевидению в перемонтированном и переозвученном виде под названием «Броневой удар» (Armored Attack). Действие было перенесено из Советского Союза в Венгрию (она была союзником Гитлера, но в марте 1944 года, опасаясь заключения сепаратного мира, Гитлер приказал оккупировать Венгрию), из диалогов удалены все доброжелательные оценки СССР, а закадровый голос вещал о коммунистической угрозе. Вместо Вермахта партизаны, превратившиеся из украинцев в венгров, воевали с советскими войсками, подавляющими восстание 1956 года.

Тремя картинами, о которых мы рассказали подробно, просоветский репертуар Голливуда не исчерпывался. Стоить отметить, к примеру, упомянутый в отчетах Калатозова фильм «Три русских девушки», сорежиссером которого стал Федор Оцеп, сделавший себе имя еще в дореволюционном русском немом кино.

Это еще одна романтическая история, разворачивающаяся на фоне войны. Действие начинается в 1941 году при обороне Ленинграда. Молодая советская девушка Наташа провожает на фронт своего жениха Сергея и сама идет добровольцем в санитарки. Близ госпиталя падает самолет, сбитый немецким «мессершмидтом». Первый пилот погибает, вторым — выжившим, но тяжелораненым — оказывается американец Джон Хилл. Госпиталь эвакуируют в тыл, Джон поправляется, между ним и Наташей вспыхивает чувство, но тут ее опять направляют на передовую. Наташа идет прощаться со своим пациентом, намереваясь признаться ему, что у нее есть жених, но в этот момент ей сообщают, что Сергей погиб. Так и не объяснившись с Джоном, Наташа уезжает на фронт. Она храбро исполняет свой долг, получает ранение и, в свою очередь, оказывается на больничной койке. Там ее находит Джон, получивший приказ вернуться в Америку. Джон прощается с ней, но обещает, что они обязательно встретятся после победы.

Постер к фильму «Парень из Сталинграда»

В мае 1943-го в американский прокат вышла картина «Парень из Сталинграда», герои которой, шестеро подростков, в том числе одна девочка и сын английского дипломата, ведут отчаянную борьбу с оккупантами. Выживают из них только двое.

В апреле 1945-го на экранах появился фильм «Контратака» с популярнейшим Полом Муни в главной роли. Он играет парашютиста-диверсанта Алексея Кулькова, заброшенного в немецкий тыл. Кульков оказывается в одном здании с шестерыми немецкими солдатами и одним офицером, которых он взял в заложники, однако немецкая артиллерия разрушает здание и парашютист оказывается погребен под обломками в одном подвале с немцами. Вместе с Кульковым — местная подпольщица Лиза Еленко (Маргерит Чапман). Вдобавок ко всему гаснет единственная лампа, и в подвале воцаряется кромешная тьма. Кульков начинает хитроумную игру со своими пленниками, стараясь не только выжить, но и выведать важную информацию. Информацию он выведывает, но тут сверху раздаются удары кирки и немецкая речь. Неужели все усилия оказались напрасны и теперь пленник — Кульков? На самом деле Кулькова и Еленко освобождают из заточения советские войска, которым он и сообщает свои разведданные, а по-немецки говорили пленные, которым приказали разобрать завал.

Картину снял выходец из Австро-Венгрии режиссер Золтан Корда. В основу сценария легла пьеса советских литераторов Ильи Вершинина и Михаила Рудермана «Победа», опубликованная за несколько месяцев до начала войны. А для экрана пьесу адаптировал маститый голливудский сценарист Джон Говард Лоусон.

«Контратака» получила хорошую прессу, но публика восприняла фильм прохладно, кассового успеха он не имел. Вероятно, главная причина состоит в том, что он вышел в прокат в самом конце войны, когда зритель уже устал от военной тематики и хотел отвлечься. Для Пола Муни она стала началом заката его карьеры.

Возможно, лучшей картиной этой просоветской серии стал фильм 1944 года «Дни славы». Сценарий, написанный продюсером Кейси Робинсоном, отличался искусственностью сюжета. Но поставил картину Жак Турнер — автор фильмов ужасов, которые стали классикой жанра. А главное, в нем снялись в главных ролях Грегори Пек и Тамара Туманова. Пек к тому времени уже снискал известность в бродвейских театральных постановках. Туманова была примадонной труппы «Русский балет Монте-Карло». Для обоих «Дни славы» стали дебютом в кино. Трейлер называет картину «изумительной историей мужчины, который познает идеализм любви, и женщины, которая познает реализм войны».

Балерина Нина Иванова, посланная на фронт в составе концертной бригады, отстала от своих и оказалась на оккупированной территории, где действует партизанский отряд под командованием Владимира. Нина совершенно не приспособлена к жизни среди партизан. Вот сцена, в которой молодая партизанка Ольга спрашивает Нину: «Что ты умеешь делать? Стрелять умеешь? Можешь убить человека? Может быть, умеешь шить?». Нина растерянно отвечает: «Я — танцовщица…» «Это как раз то, что нам тут нужно», — иронически говорит Владимир.

Но мужчины, покоренные ее красотой и беззащитностью, оставляют ее в отряде. Когда Владимир собирается расстрелять пленного немецкого солдата, Нина убеждает его, что немца надо судить. Однако ночью немец пытается бежать, и Нина вынуждена выстрелить в него и, тем самым, заслужить признание других партизан. Она становится полноценным бойцом и вместе с Владимиром участвует в диверсии на железной дороге. Прячась от немецкого патруля, они заключают друг друга в объятия и скрепляют свои отношения поцелуем. Когда отряду требуется послать связного в центр, Владимир выбирает влюбленную в него Елену, отличного снайпера и опытного бойца. Но Елена погибает, и Владимир вынужден послать Нину вместе с юным партизаном Митей. Нина и Митя выполняют задание, но Митя, спасая командира, попадает в плен к немцам. Нина умоляет Владимира спасти Митю, но тот отвечает, что не может рисковать предстоящим наступлением Красной Армии, в котором их отряд должен участвовать. Митя никого не выдал на допросах, и нацисты устраивают публичную казнь. Нина наблюдает за повешением из толпы, не в силах что-либо предпринять. В начавшейся наступательной операции бойцы отряда гибнут один за другим. В финале картины Владимир и Нина сражаются плечо к плечу, пока немецкий танк не наползает на экран и не заполняет его целиком, а затем взрывается.

Фильм был номинирован в 1945 году на «Оскара» в категории «лучшие специальные эффекты», но остался без премии. В историю американского кино он вошел как дебют Грегори Пека.[2]

Плата за лояльность{8}

Вскоре после победы во Второй мировой США и СССР перестали быть союзниками и стали противниками в холодной войне. Нарушения Сталиным ялтинских договоренностей относительно Восточной Европы заставили Запад опустить «железный занавес» между советским блоком и свободным миром. Выражать симпатии к советскому режиму теперь было не только не модно, но и опасно.

В январе 1945 года активизировал свою деятельность комитет нижней палаты Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. Он был создан еще в 1938 году в целях борьбы с нацистской пропагандой. В 1940-м, когда Советский Союз стал союзником Германии, председатель комитета демократ Мартин Дайс устроил выездное заседание в Лос-Анджелесе и вызвал на него нескольких актеров и сценаристов, в том числе Хэмфри Богарта и Джона Говарда Лоусона, чтобы установить степень коммунистического влияния в Голливуде. Все вызванные заявили, что не являются членами Коммунистической партии и не знают никого, кто является. На этом расследование закончилось: Дайс объявил, что не нашел заслуживающих доверия сведений о коммунистической инфильтрации в американскую киноиндустрию.

Теперь вектор внимания комитета изменил свое направление. На выборах 1946 года республиканцы получили большинство в Палате представителей. Комитет возглавил конгрессмен Джон Парнелл Томас, зарекомендовавший себя как твердокаменный консерватор и ярый оппонент Франклина Рузвельта и его антикризисной программы «Новый курс».

В сентябре 1947 года дошел черед до Голливуда. Повестки получили 47 свидетелей. 19 из них заявили, что не будут сотрудничать с комитетом и получили ярлык «недружественных». 11 явились на публичные слушания.

Конечно, состоять в коммунистической или любой другой легальной политической партии закон не возбранял. Комитет пытался доказать, что коммунисты, окопавшиеся в Голливуде, скрытно посредством кинематографа промывают мозги американской публике.

Вот фрагмент вступительного слова конгрессмена Томаса:

Я хочу подчеркнуть, открывая эти слушания, что тот факт, что комитет по антиамериканской деятельности расследует предполагаемое коммунистическое влияние и инфильтрацию в кинопромышленность, не должен рассматриваться или толковаться как атака на отрасль как таковую. Не следует также интерпретировать наше расследование как нападки на большинство людей, работающих в этой превосходной индустрии. Я абсолютно уверен в том, что подавляющее большинство киноработников — патриотически настроенные и лояльные американцы.

Далее в том же ролике следует отрывок из заявления Эрика Джонстона, президента Ассоциации американских кинопромышленников:

Нас обвиняют в том, что мы нанимаем на работу коммунистов и людей, симпатизирующих коммунизму. Без сомнения, такие люди в Голливуде есть, как и повсюду в Америке. Но мы их не укрываем и не защищаем. Мы хотим, чтобы они были выявлены. Мы не несем ответственности за политические или экономические воззрения какого бы то ни было частного лица. Но мы несем ответственность за то, что показывают на наших экранах. И подходим к этой ответственности с величайшей серьезностью. Если коммунисты попытаются протащить свою пропаганду в кино, они потерпят жалкую неудачу. Мы никогда не допустим их успеха.

На самом деле позиция Эрика Джонстона была сложнее того, как она представлена в этом отрывке.

«Я здесь не для того, чтобы обелять Голливуд, но и не затем, чтобы помогать мазать его дегтем», — заявил он с самого начала. Во-первых, его беспокоил моральный ущерб для всей отрасли — из сообщений о деятельности комиссии у широкой публики может сложиться впечатление, что в Голливуде коммунист на коммунисте сидит и коммунистом погоняет, тогда как коммунисты среди работников кино составляют незначительное, маргинальное меньшинство. Джонстон тем самым давал понять членам комитета, что неплохо было бы им унять свой пыл.

Во-вторых, Джонстон отстаивал свободу слова: «Ни у кого в этой стране нет монополии на мнения. Я не боюсь говорить правду, даже если в результате окажусь в дурной компании… Хорошие и честные фильмы не делаются в атмосфере страха. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы экран остался свободным».

Это было совсем не то, что хотели от него услышать инициаторы расследования.

Одним из самых ярких событий голливудского расследования стал допрос Джона Говарда Лоусона. Опытнейший сценарист, проработавший в кино 35 лет, он был автором сценария фильма «Контратака», о котором мы рассказали в предыдущей главе цикла. Однако отвечать на вопросы главного следователя комитета Роберта Стриплинга он категорически отказался.

Стриплинг: Являетесь ли вы сейчас или являлись ли прежде членом Комунистической партии Соединенных Штатов?

Лоусон: Вопрос коммунизма никоим образом не связан с этим расследованием, которое представляет собой попытку получить контроль над киноэкраном и нарушить фундаментальные права американского гражданина во всех аспектах…

Стриплинг: Господин председатель!

Лоусон:…Речь здесь идет не только о моем членстве в какой-либо политической организации. Этот комитет пытается присвоить себе права…

Председатель стучит молотком, пытаясь прервать свидетеля.

Лоусон:…которых в прошлом был лишен какой бы то ни было комитет этого сорта.

Стриплинг: Мы получим ответ на этот вопрос, даже если нам придется сидеть здесь неделю. Вы — член Коммунистической партии? Вы были когда-нибудь членом Коммунистической партии?

Лоусон: Достойно сожаления, что я вынужден учить этот комитет, что такое американизм…

Стриплинг: Вам был задан не этот (стук молотка), не этот вопрос! Вас спрашивают, состояли ли вы в Коммунистической партии?

Лоусон: Я отвечаю единственно возможным для американского гражданина образом на вопрос, который беспардонно вторгается в его права.

Стриплинг: То есть вы отказываетесь отвечать на этот вопрос, правильно?

Лоусон: Я уже сказал, что сообщу о своих убеждениях, своей принадлежности к организациям и обо всем прочем американскому обществу, которое и так знает мои взгляды…

Председатель (стучит молотком): Свидетель свободен.

Лоусон: Оно знает это из написанных мной произведений.

Председатель (стучит молотком): Освободите свидетельскую кафедру!

Лоусон: Я много лет пишу американизм и буду продолжать борьбу за Билль о правах, который вы пытаетесь уничтожить!

Среди «дружественных» свидетелей были продюсеры Джек Уорнер и Льюис Майер, актеры Гэри Купер и Рональд Рейган, а другой будущий президент США, Ричард Никсон, был членом комитета. Вот фрагмент показаний Рейгана, в котором он отвечает на вопрос Стриплинга: «Что, по-вашему, следует сделать, чтобы избавить кинопромышленность от какого бы то ни было коммунистического влияния?»

Мы хорошо поработали в нашем бизнесе, чтобы ограничить деятельность этих людей. В конечном счете мы должны признать, что в настоящее время они составляют политическую партию. На этом основании мы разоблачаем их ложь, когда сталкиваемся с нею, мы противостоим их пропаганде, и я могу с уверенностью утверждать, что в своей Гильдии киноактеров мы исключительно успешно предотвращаем их попытки применять свою обычную тактику — манипулировать большинством в организации, где они составляют хорошо организованное меньшинство.

Чтобы лучше представить себе атмосферу слушаний, приведем фрагмент показаний Гэри Купера.

Я никогда не читал Карла Маркса и не знаю основ коммунизма, помимо того, что знаю о нем понаслышке. То, что я слышал, мне не нравится, в нем нет правдивости.

Продюсер Льюис Майер в биографической справке сообщил, что он родился в России и приехал в Америку младенцем. Он зачитал заранее написанное заявление, в котором заклеймил коммунизм как учение, враждебное американским идеалам свободы. Коммунистам, заявил он, не место в киноиндустрии. Они не должны пользоваться свободой, которую стремятся разрушить.

Вот ответ Майера на вопрос, который задал ему следователь комитета Эйч-Эй Смит.

Смит: Что, по вашему мнению, произойдет, если инфильтрация этих людей в кинопромышленность продолжится еще 5, 10, 15 лет?

Майер: Я просто надеюсь, что, возможно, результатом этих слушаний станет рекомендация Конгрессу принять закон, который предпишет нам, как обращаться с американскими гражданами, которые не заслуживают звания американских граждан, и если они коммунисты, каким образом держать их подальше от нас.

Но в том, что касается его продукции, Льюис Майер не уступил комитету:

Тут отмечалось, что фильм «Песнь о России» был дружелюбным по отношению к России в то время, когда он был снят. Разумеется, был. Он был сделан именно как дружелюбный. В 1938 году мы сделали «Ниночку», затем «Товарищ Икс» с Кларком Гейблом и Хеди Ламарр — обе эти картины высмеивали Россию. Когда в поле нашего зрения попал сюжет «Песни о России», шел апрель 1942 года. Он показался нам хорошей основой для развлекательной картины и в то же время предоставлял возможность ободряюще похлопать по плечу нашего тогдашнего союзника, Россию. Он также давал повод использовать музыку Чайковского. Мы указали этот сюжет координаторам правительства, и они согласились, что было бы неплохо сделать такую картину.

Я проштудировал газеты того времени. Их заголовки описывали ситуацию в Сталинграде как отчаянную. Адмирал Стэндли, американский посол в Советском Союзе, энергично выступал за оказание русским всей возможной помощи. Он подчеркивал, что наилучший способ выиграть войну — это дать возможность русским убивать немцев, а наиболее эффективное средство для этого — предоставить им все, в чем они нуждаются.

< …> Окончательный вариант сценария «Песнь о России» был лишь немногим больше, чем приятная музыкальная любовная история про парня и девушку, и эта история, если не принимать во внимание музыку Чайковского, могла с таким же успехом произойти в Швейцарии, или Англии, или любой другой стране мира…

Аналогичным образом защищался от нападок Джек Уорнер. Призвав законодателей выжечь коммунизм каленым железом, он заявил, что фильм «Миссия в Москву» в полной мере отвечал американским интересам.

Уорнер: Эта картина была сделана тогда, когда наша страна боролась за свое существование вместе с Россией, одним из наших союзников. <…> Если создание «Миссии в Москву» — подрывная акция, то тогда такой же подрывной деятельностью занимаются и американские суда, доставляющие русским продовольствие и оружие, а также корабли военно-морских сил США, сопровождающие эти конвои. Фильм был сделан только для того, чтобы помочь в войне, а вовсе не для потомков…

Стриплинг: Считаете ли вы этот фильм пропагандистским?

Уорнер: Пропагандистским?

Стриплинг: Да.

Уорнер: В каком смысле?

Стриплинг: В том смысле, что он изображает Россию и коммунизм совсем не в том свете, каковы они есть на самом деле.

Уорнер: Я уже сорок раз заявлял, что я никогда не был в России. Я не знаю, что собой представляла Россия в 1937 году, или в в 44-м, или 47-м. Как я могу определить, что правда, а что нет?

Стриплинг: А не думаете ли вы, что ступили на опасный путь, выдавая за правдивую картину то, что в действительности…

Уорнер: Нет, в 1942 году этот путь опасным не был. Шла война. Решалась судьба человечества. Мы сделали фильм, чтобы помочь выиграть войну.

Стриплинг: Был ли он правдивым или не был?

Уорнер: Насколько это меня касалось, я считал, что фильм соответствует книге господина Дэвиса.

Стриплинг: Но исходя из нынешнего состояния международных отношений, вы разве не считаете, что было довольно опасно внушать подобные иллюзии?

Уорнер: Я не могу понять, зачем вы задаете мне вопрос о нынешних обстоятельствах. Каким образом я или кто бы то ни было другой мог знать в 1942 году, какими станут эти обстоятельства в 1947-м?

Этот аргумент Стриплингу крыть было нечем, и он закончил допрос.

«Дружественным» свидетелем значился и актер Роберт Тейлор, сыгравший главную роль в «Песни о России». Он оправдал это звание и в ответ на настойчивые вопросы Роберта Стриплинга нехотя назвал имена людей, которых подозревал в сочувствии коммунизму.

Стриплинг: Вы находитесь здесь, перед Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности, в соответствии с повесткой, которую вы получили 3 октября 1947 года, не так ли?

Тейлор: Правильно. <…> Думаю, за последние 4–5 лет я наблюдал больше того, что казалось мне признаками коммунистической активности в Голливуде и в киноиндустрии.

Стриплинг: В какой-то конкретной сфере?

Тейлор: Нет, сэр. Предполагаю, что прежде всего это можно сказать о подготовке сценариев, а именно — о написании сценариев. Время от времени я замечал вещи, окрашенные, так сказать, в розовый цвет.

Стриплинг: Припоминаете имена каких-нибудь актеров — членов Гильдии, которые участвовали в подобной активности?

Тейлор: Да, сэр. Я могу назвать нескольких, допускавших такие срывы на короткое время. Коммунисты они или нет, мне неизвестно.

Стриплинг: Вы назовете их комитету?

Тейлор: Ну, один из тех, кто работает сейчас, — малый по имени Говард Да Силва. Он вечно что-то говорил невпопад.

Актер Говард Да Силва родился в США в семье евреев — выходцев из России. После показаний Тейлора его долго не трогали. В комитет для дачи показаний его вызвали в марте 1951 года. Да Силва отказался отвечать на вопросы и был внесен в черный список.

Сразу после этой сцены речь пошла о фильме «Песнь о России».

Стриплинг: Господин Тейлор, вы когда-нибудь снимались в фильме, который, по вашему мнению, содержал коммунистическую пропаганду?

Тейлор: Догадываюсь, что вы имеете в виду «Песнь о России». Должен признаться, что в то время я настойчиво возражал против создания фильма. Я чувствовал, что в нем, по крайней мере, с моей точки зрения, имеется коммунистическая пропаганда. Как бы то ни было, это лишь мое личное мнение. Многие мои друзья и люди, чье мнение я уважаю, не соглашались со мной.

Когда мне впервые дали сценарий, я определенно чувствовал, что там есть коммунистическая пропаганда и на этом основании возражал против съемок. Студия заверила меня, что если в сценарии имеется коммунистическая пропаганда, она будет оттуда удалена. Должен признать, что многое из того, против чего я возражал, действительно было вычеркнуто.

< …>Я снимался в «Песни о России». Думаю, этот фильм не следовало снимать. Не думаю, что его сняли бы сегодня.

Айн Рэнд против Голливуда{9}

Утверждая, что коммунистическая крамола пустила глубокие корни и дала обильные плоды в Голливуде, комитет нижней палаты Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности не мог пройти мимо такого свидетеля, как Бертольт Брехт. Немецкий драматург левых убеждений, он покинул Германию вскоре после прихода нацистов к власти, его книги подверглись публичному сожжению. В Голливуде Брехт не нашел себя. Единственный сценарий Брехта, запущенный в производство, назывался «Палачи тоже умирают». Его фабула отдаленно напоминает обстоятельства покушения на Рейнхарда Гейдриха. Фильм поставил прославленный немецкий режиссер Фриц Ланг, а музыку написал Ганс Эйслер. Именно за музыку картина номинировалась на премию «Оскар» в 1944 году.

В допросе Брехта была мрачная ирония истории, но Роберт Стриплинг ее не чувствовал.

Роберт Стриплинг: Это правда, что вы написали ряд весьма революционных стихотворений, пьес и других сочинений?

Бертольт Брехт: Я написал ряд стихотворений, песен и пьес, при помощи которых я боролся с Гитлером, и, следовательно, их можно считать революционными, поскольку я, разумеется, выступал за свержение его правительства.

Роберт Стриплинг: Я желал бы спросить г-на Брехта: является ли он автором стихотворения, вернее, песни, которая называется «Вперед, мы не забыты»?

(Читает по-английски стихи.)

Это вы написали, господин Брехт?

Бертольт Брехт: Нет. Я написал немецкие стихи. А эти сильно отличаются от них.

(Смех в зале.)

Стриплинг цитирует английский перевод «Песни солидарности», написанной Брехтом вместе с Гансом Эйслером в 1931 году для фильма Златана Дудова «Куле Вампе, или Кому принадлежит мир?». Поскольку русский стихотворный перевод имеет еще меньше общего с оригиналом, чем английский, приведем подстрочник:

Вперед, и не забывайте,

в чем наша сила заключается!

Будучи голодными и будучи сытыми,

вперед, и не забывайте —

Солидарность!

Ни песня, ни фильм не имели ничего общего с Голливудом.

Роберт Стриплинг: Являетесь ли вы сейчас или являлись ли в прошлом членом коммунистической партии какой-либо страны?

Бертольт Брехт: Г-н председатель, я слышал, что мои коллеги, которым задавали этот вопрос, считали его неуместным. Но я гость в этой стране и не хочу вступать в юридические пререкания. Поэтому я отвечу на ваш вопрос со всей возможной полнотой. Я не был и не являюсь членом какой бы то ни был коммунистической партии.

Председатель: То есть ваш ответ, что вы никогда не были членом коммунистической партии?

Бертольт Брехт: Совершенно верно.

Роберт Стриплинг: И вы не были членом коммунистической партии Германии?

Бертольт Брехт: Нет, не был.

Ганса Эйслера тоже вызывали в комитет и обвинили в том, что он — «Карл Маркс музыки». Композитора обличала в комитете его собственная сестра, известная деятельница международного коммунистического движения Рут Фишер, которую Москва заклеймила как троцкистку. В 1948 году Эйслер и его жена были депортированы из США. А Бертольт Брехт уехал еще раньше — к этому решению его подтолкнул комитет по расследованию антиамериканской деятельности.

Громкий резонанс имели показания Айн Рэнд. В то время она еще не написала своих главных романов и философских книг. Ее работа в качестве голливудского сценариста не ладилась. Она работала статистом, заведовала костюмерным цехом. Наконец, ей удалось продать киностудии Universal сценарий шпионского триллера «Красная пешка». Фильм по нему так и не был снят, но известность и материальную независимость Айн Рэнд он принес.

В комитете по антиамериканской деятельности Айн Рэнд, будучи выходцем из советской России, исполнила роль главного обличителя просталинской продукции Голливуда. По просьбе комитета она посмотрела фильм «Песнь о России» и обрушилась на него с яростной критикой за несоответствие правде жизни. Вот отрывки из ее пространных и темпераментных показаний (перевод Игоря Петрова; публикуется с разрешения переводчика).

Айн Рэнд: Я общалась с людьми, которые покинули Россию или сбежали из нее позже меня, и знаю, что время, которое я застала — 1926 год — было лучшим послереволюционным временем. Тогда условия были чуть лучше, чем стали сейчас. Но и в то время мы были скопищем оборванных, истощенных, грязных, жалких людей, у которых было всего две мысли. Во-первых, полнейший террор: мы боялись взглянуть друг на друга, боялись сказать хоть что-то, страшась, что кто-то услышит и донесет на нас. И вторая: где взять еду. Вы понятия не имеете, что значит жить в стране, где у всех мысли только о еде, где все разговаривают только о еде, потому что так голодны, что ни о чем другом не могут думать и ничего другого не в состоянии делать. Политика их не волнует. Романтические отношения их не волнуют — нет ничего кроме еды и страха. В фильме это не показано.

После этой экскурсии по Москве герой — американский дирижер — едет в советскую деревню. Российские деревни — это нечто, жалкие и мерзкие. Они и до революции такими были. Уже тогда. Во что они превратились сейчас, я боюсь представить. Вы все читали о программе коллективизации 1933-го, когда советское правительство признало, что три миллиона человек умерло от истощения. Другие источники говорят о семи с половиной миллионах, но три миллиона — это цифра, признанная советским правительством, как число людей, погибших от истощения вследствие того, что правительство загоняло их в колхозы. Это задокументированный исторический факт.

А вот какова жизнь в советской деревне, представленная в «Песни о России». Вы видите счастливых крестьян. Вы видите, как они встречают героя на станции, с оркестром, одетые в красивые рубахи и башмаки, подобных которым у них и быть не может. Вы видите детей в опереточных костюмах и духовой оркестр, который они никогда не могли бы себе позволить. Вы видите наманикюренных старлеток, которые водят трактора, и счастливых женщин, которые поют, возвращаясь с работы. Вам показывают крестьянскую избу и такие яства в кадре, за которые там реально могли бы убить…

В этом ролике конгрессмен-республиканец Джон Макдауэлл, выслушав Айн Рэнд, пытается не согласиться с ней.

Джон Макдауэлл: Я тут вижу большую разницу с теми русскими, которых я уже знаю, а я знаю многих. Неужели они не ведут себя как американцы? Не идут гулять по городу, чтобы навестить свою тещу или еще кого-нибудь?

Айн Рэнд: Видите ли, это очень сложно объяснить. Почти невозможно втолковать свободному человеку, что значит жить при тоталитарной диктатуре. Я могу привести множество подробностей. Но я никогда не смогу полностью убедить вас, потому что вы свободны. Даже хорошо, что вы и вообразить не можете, на что это похоже. Конечно, у них есть друзья и тещи. Они пытаются жить человеческой жизнью, но, поймите, она совершенно бесчеловечна. Попробуйте вообразить, каково жить при постоянном терроре, с утра до вечера, а ночью ждать звонка в дверь, когда вы боитесь всех и всего, живя в стране, где жизнь человека не стоит ничего, меньше, чем ничего, и вы это понимаете. Вы не знаете, кто или что вам грозит, потому что у вас могут быть друзья, которые за вами шпионят. Где нет законов и никаких прав вообще…

Конгрессмен-демократ Джон Стивенс Вуд сослался на интересы военного времени. Но Айн Рэнд осталась непреклонна.

Джон Стивенс Вуд: Вам не кажется, что поддержка России была в интересах американцев?

Айн Рэнд: Я не верю, что американцев надо пичкать какой-либо ложью, публично или приватно. Я не верю, что ложь практична. Думаю, что международная ситуация сейчас подтверждает мою точку зрения. Я не думаю, что было необходимо обманывать американцев относительно сущности России.

…Если люди, которые видели это, считали, что все в порядке и если, возможно, имелись причины быть союзником России, то почему эти настоящие причины не были озвучены перед американцами, почему не было сказано: да, в России диктатура, но вот вам причины, почему мы должны сотрудничать с ними, чтобы свергнуть Гитлера и других диктаторов. Конечно, в пользу этого есть аргументы. Пусть нам их назовут… Но зачем делать вид, что Россия не то, что она есть на самом деле?

< …> Джон Стивенс Вуд: Вы думаете, что чтение американцам проповедей о России как о стране на грани краха положительно подействует на их мораль?

Айн Рэнд: Я не думаю, что чья-либо мораль может базироваться на лжи. Если нет ничего хорошего, что мы можем правдиво рассказать о России, то лучше ничего не говорить вообще.

Джон Стивенс Вуд: Да, но…

Айн Рэнд: Вы не должны выступать с обличением России во время войны, нет. Вы должны хранить молчание. Нет морального греха в том, что вы не говорите кому-то то, что могли бы сказать, но он есть, если говорить противоположность правды.

Джон Стивенс Вуд: Спасибо, у меня все.

Разумеется, Айн Рэнд права: авторы фильмов о Советском Союзе военного периода занимались, как это позже стало называться в советской критике, «лакировкой действительности». Но почему же и «Песнь о России», и «Миссия в Москву», и «Северная звезда» с громадным успехом шли в советском прокате? Зрителей насильно загоняли в кинотеатры, запрещали выражать недовольство? Почему публика не чувствовала фальши?

Да потому, что кино тогда снимали не о том, как есть на самом деле, а о том, как должно быть. Вспомним советские комедии 1941 года: «Свинарка и пастух», «Сердца четырех», «Антон Иванович сердится» — много ли в них было правды жизни? А зритель ходил и весело смеялся. Эстетика кинематографа была тогда совершенно иной, она не предполагала той степени реализма, которого мы ждем от кино сегодня, да и то далеко не от всякого фильма.

Григорий Александров освоил технологию беззаботного мюзикла именно в Голливуде, где тоже тогда лакировали свою американскую действительность. Если судить о настроениях общества по популярной культуре, возникнет впечатление, что в годы Великой депрессии американцы что есть мочи веселились. Для Голливуда наступили золотые дни. Киноэкраны заполнили изысканно одетые дамы и джентльмены, беззаботные романтичные юноши и девушки, а сюжет состоял из череды мелких недоразумений и большого количества музыкальных номеров.

Премию «Оскар» 1929 года в номинации «Лучший игровой фильм» получил мюзикл «Бродвейская мелодия». В том же году оркестр Лео Райзмана с вокалистом Лу Левином записал песню Милтона Эйгера «Счастливые дни вернулись». Годом позже она вошла в фильм «Гоняюсь за радугой», получила необыкновенную популярность и стала музыкальным сопровождением президентской кампании Рузвельта. Кумиром публики стал танцор и певец Фред Астер, мужчина безукоризненной элегантности и неотразимого шарма. В 1935 году, в самый разгар Великой депрессии, в прокат вышла музыкальная комедия «Цилиндр» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс в главных ролях. Этот фильм стал их самой кассовой картиной — во многом благодаря музыке Ирвинга Берлина.

Главная песня картины «Щека к щеке» стала хитом сезона и получила «Оскар» как лучшая песня года. «Я на небесах, — поет Фред Астер, — и заботы, которые досаждают мне всю неделю, исчезают, как плохая карта в руках удачливого игрока, когда я танцую с тобой щека к щеке». Можно считать эти слова наивными или легкомысленными, но кто знает, сколько американцев в годы экономической депрессии они спасли от депрессии душевной, скольких утешили, а кого-то удержали от рокового шага.

Итоги разбирательства в Конгрессе оказались неутешительны для участников просоветских проектов. Сценарист «Контратаки» Джон Говард Лоусон, сценаристы «Песни о России» Ричард Коллинз и Пол Джерико попали в «черный список» и смогли работать лишь под псевдонимом или анонимно. Сценарист «Северной звезды» Лиллиан Хеллман отказалась явиться на допрос на основании Пятой поправки к Конституции, которая освобождает от необходимости свидетельствовать против себя. Она тоже была внесена в черный список. Такая же участь постигла Говарда Коха, автора сценария «Миссия в Москву», и Льюиса Майлстоуна, режиссера фильма «Северная звезда». Внесли в список и композитора Аарона Копланда, написавшего музыку к «Северной звезде».

Актер Роберт Бенчли, снявшийся в «Песни о России», избежал ответственности: он умер в 1945 году от цирроза печени. Исполнительница главной женской роли в той же картине Сьюзан Питерс стала жертвой несчастного случая на охоте: случайно выстрелившее ружье прострелило ей позвоночник. Актриса, которой прочили славу суперзвезды, прожила три года в инвалидном кресле и скончалась в марте 1948-го в возрасте 31 года от почечной недостаточности, пневмонии и нервной анорексии.

Закатилась звезда и некогда блестящего продюсера Льюиса Майера. Он не уловил изменений во вкусах публики, недооценил значение телевидения. За три года подряд фильмы студии MGM не получили ни одного «Оскара». В 1951 году терпение директора студии Николаса Шенка (он был, как и Майер, уроженцем России, только Майер родился в Минске, а Шенк — в Рыбинске) лопнуло, и он уволил Майера.

Автор и герой книги «Миссия в Москву» посол Джозеф Дэвис оставался на госслужбе при Трумане и вышел в отставку после Потсдамской конференции, на которой был членом делегации США. В День победы 9 мая 1958 года он умер в Вашингтоне от кровоизлияния в мозг. От своих щедрот Дэвис подарил вашингтонскому Национальному собору свою коллекцию русских икон и огромный, высотой в 15,5 метра витраж, за что его прах был похоронен там в специальном склепе. Иконы были проданы в 1976 году на аукционе Sotheby's, чтобы заплатить долги собора. Витражом можно любоваться и поныне.

Но самое интересное произошло с грозным председателем комитета по расследованию антиамериканской деятельности, конгрессменом Джоном Парнеллом Томасом. Он попался на мошенничестве: оформлял на работу в Конгресс молодых дам, которые ровно ничего не делали и платили за это своему благодетелю откаты. Когда Томаса призвали к ответу, но поступил точно так же, как свидетели, отказавшиеся давать показания его комитету, — воспользовался Пятой поправкой. Однако преступление было доказано и без его показаний. Томас был приговорен к штрафу и полутора годам лишения свободы. Заключение он отбывал в той же федеральной тюрьме, куда в свое время отправил за неуважение к Конгрессу двух фигурантов черного списка — сценаристов Лестера Коула и Ринга Ларднера-младшего.

Советская Кармен{10}

Если у Голливуда был «советский» период, то, вероятно, и у советского кинематографа был «американский»?

Был. В каком-то смысле он никогда не прекращался. Если русское дореволюционное кино ориентировалось на европейские, прежде всего, немецкие образцы, то молодые советские сценаристы и режиссеры были американизированы в своей эстетике. В глазах публики Америка ассоциировалась с кино, а кино — с Америкой.

Распространено мнение, что Ленин видел в кинематографе исключительно орудие пропаганды. Видел, но прекрасно понимал, что голой пропагандой зрителя в кинотеатр не заманишь. А потому писал в январе 1922 года ответственному работнику Наркомпроса:

Для каждой программы кинопредставления должна быть установлена определенная пропорция:

а) увеселительные картины, специально для рекламы и для дохода (конечно, без похабщины и контрреволюции) и

б) под фирмой «из жизни народов всех стран», — картины специально пропагандистского содержания, как то: колониальная политика Англии в Индии, работа Лиги Наций, голодающие в Берлине и т. д. и т. д.

Во главу угла Ленин ставил доход государства в виде арендной платы за помещения. О высокой доходности кинопроизводства он говорил тогда же с Луначарским. «Конечно, цензура все-таки нужна, — строго подчеркивал Ленин. — Ленты контрреволюционные и безнравственные не должны иметь место».

В годы НЭПа в советскую Россию хлынул бурный поток фильмов западного производства, прежде всего американского. Советские кинематографисты вступили с ними в конкуренцию — они тоже хотели не только завоевать зрителя своей страны, но и продавать свою продукцию на Запад.

Одним из таких амбициозных молодых режиссеров был Лев Кулешов. Он писал в 1922 году:

Долой русскую психологическую картину. Пока приветствуйте американские детективы и трюки. Ждите картины, снятой по закономерному сценарию, с предметами, закономерно сконструированными во времени и пространстве и с действием необходимых людей — натурщиков.

И в той же статье — об организации кинопроизводства:

Кинематография — это не торговые общества, компании видных современных спекулянтов, а мировые тресты с миллиардными капиталами в золоте. В чем же должна заключаться теперь главная кинематографическая работа? Она должна заключаться в вычислении доходности будущих кинематографических трестов, в вычислении и установлении методов изготовки товара наверняка.

В полном соответствии со своим рецептом Кулешов снял в 1924 году комедию «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» по сценарию Николая Асеева. Главным героем картины стал американец, христианский миссионер Джон Вест. Он отправляется в советскую Россию. Его жена, напуганная сообщениями об ужасах большевистского режима, просит его взять с собой телохранителя — ковбоя Джедди (его играет будущий знаменитый режиссер Борис Барнет).

Сразу же по приезде беспризорник Сенька Свищ крадет у Веста портфель и относит добычу в воровскую малину. Жулики решают шантажировать незадачливого путешественника.

Тем временем Вест теряет своего охранника и остается совершенно беззащитен.

Ковбой Джедди в ходе головокружительной погони убегает от кровожадных большевиков.

Главарь шайки Жбан («когда-то эстет, теперь просто авантюрист»; в этой роли снялся будущий классик советского кино режиссер Всеволод Пудовкин) ловко втирается в доверие к Весту и предлагает ему свою квартиру, чтобы скрыться от большевистской слежки.

По дороге Жбан любезно показывает интуристу Москву, выдавая развалины за разрушенные большевиками памятники культуры.

Теперь Вест всецело в лапах шайки. Сообщница Жбана Графиня (в этой роли снялась блистательная Александра Хохлова) настойчиво обольщает его. Но набожный Вест морально устойчив и помнит о жене.

Тогда бандиты решают напугать его, изображая комиссаров. И впрямь — они вылитые большевики из американских журналов. Однако Вест, оказывается, малый не промах. Он отчаянно сопротивляется маскарадным злодеям. Но силы не равны.

Вест и Графиня в застенке у «большевиков». Неизвестный спаситель предлагает им устроить побег за доллары. Вест охотно платит.

В новом убежище Веста подстерегает еще одна попытка обольщения. В комнату врывается разгневанный «муж» Графини. Но у Веста остался всего один доллар, а на пороге появляется милиционер с пистолетом в руке.

Бандиты арестованы. Теперь страж порядка, настоящий большевик, показывает Весту настоящую красавицу Москву и тысячи настоящих большевиков на военном параде. Американец в восторге. Он передает жене депешу по радио:

«Дорогая Медж! Шлю привет из Советской России. Сожги нью-йоркские журналы и повесь в кабинете портрет Ленина. Да здравствуют большевики! Твой Джон».

В общем, американец в картине вышел вполне симпатичный, добродушный, только обманутый лживой буржуазной пропагандой. И за себя постоять может.

В том же 1924 году режиссер Юрий Желябужский, начинавший сценаристом еще до революции, создал лирическую комедию «Папиросница от Моссельпрома» по сценарию Алексея Файко и Федора Оцепа, который впоследствии эмигрировал и стал сорежиссером американской картины «Три русских девушки» — о ней мы уже рассказывали.

Сюжет фильма характерен для кассового кино эпохи НЭПа. В Советский Союз приезжает Оливер Мак-Брайдт. Похожий на растолстевшего Гарольда Ллойда американец — владелец фирмы готового платья. Как полагается капиталисту, он требователен и спесив.

В силу своей профессии мистер Мак-Брайдт — большой ценитель дамских прелестей.

Юная красавица Зина Весенина (ее играет актриса московского Камерного театра Юлия Солнцева, уже снискавшая популярность ролью марсианки Аэлиты в одноименном фантастическом фильме Якова Протазанова) торгует вразнос папиросами на улицах Москвы и не знает отбоя от поклонников. Один из них — обаятельный, но нелепый бухгалтер Никодим Митюшин (Игорь Ильинский, ставший любимцем публики благодаря главной роли в комедии «Закройщик из Торжка»). Он страдает графоманией и отличается буйным воображением. Будучи некурящим, он каждое утро покупает у Зины пачку папирос, чтобы иметь повод заговорить с ней.

Однажды на улицу, где стоит со своим лотком Зина, приезжает для натурных съемок киногруппа. Кинооператор Латугин, больше похожий на героя-любовника роковых мелодрам, не сводит глаз с прекрасной папиросницы, забывая крутить ручку камеры.

Латугин делает протекцию Зине, и вот она уже снимается в фильме, мечтая о карьере кинозвезды. Но у нее ничего не получается, режиссер злится, девушка в отчаянии.

На киностудию в поисках манекенщиц приезжает Мак-Брайдт и снова встречается с Зиной…

Любовные переживания мешают Латугину соблюдать трудовую дисциплину. Его выгоняют с работы. Теперь он работает уличным фотографом. А Зина работает у Мак-Брайдта то ли секретарем, то ли эскорт-леди. Она прекрасно одета, они вместе разъезжают на автомобиле, посещают скачки. На ипподроме она замечает Латугина, принимающего картинные позы безответно влюбленного. В Зине просыпается прежнее чувство. Мак-Брайдт, как Алексей Александрович Каренин, делает ей строгое замечание.

Покуда Латугин страдает, Митюшин с его бурным темпераментом и неуемной фантазией раскрывает страшное преступление: Зина убита! Подручные Мак-Брайдта пытаются тайно вывезти труп из страны! Друзья-соперники устремляются на вокзал. В последнюю минуту страшный груз удается остановить…

Мак-Брайдт решается предложить Зине руку и просит Митюшина содействовать ему. Митюшин соглашается, но помогает американцу так, что сцена объяснения заканчивается пощечиной и потасовкой.

И все-таки советскую Кармен ждет хэппи-энд: она выходит замуж за Латугина, а тот, наконец, берется за ум и снимает ленту с Зиной в главной роли. И все папиросники Москвы выстраиваются в очередь к кинотеатру, где идет художественная фильма под названием «Папиросница от Моссельспрома».

Всеволод Мейерхольд, который ревновал Ильинского к кино, написал на «Папиросницу» ядовитую рецензию под псевдонимом Dottore:

Картина, где все по-европейски (даже заглавие: «Папиросница от Моссельпрома» вместо просто «Моссельпромщица»), заснята и смонтирована так, что она не только не отражает советской России, но еще насквозь пронизана европейски-буржуазной идеологией… Вместо комедии, имеющей задачу вызвать смех построением положений, логически вытекающих из стройной архитектоники сценария, дано нагромождение ряда чаплинских трюков, выкраденных их американских фильмов и бессмысленно вмонтированных в сценарий без всякого костяка… Все, что давалось другим режиссерам других стран, Желябужский, с кропотливостью породистого компилятора, нагромоздил в эту картину. Тут пущены в ход не только чужие режиссерские приемы, наворованы такие актерские приемы Запада и Америки, которые слишком хорошо запали в память посетителей сеансов с участием Чаплина, Фатти, Лойда.

Злодей Советской России{11}

Постер к фильму «Мисс Менд»

Коллективный разум партии большевиков впервые взялся за решение вопросов кинематографа в апреле 1923 года. В резолюции XII съезда ВКП (б) с тревогой отмечалось, что кино остается источником буржуазной идеологии:

«За время новой экономической политики число кино и их пропускная способность возросли в огромной мере; поскольку кино пользуется или старой русской картиной, или картинами западноевропейского производства, оно фактически превращается в проповедника буржуазного влияния или разложения трудящихся масс».

Съезд постановил усилить руководство кино партийными кадрами и в то же время крепкими хозяйственниками, которые могли бы обеспечить рентабельность кинопроизводства. В том же году была учреждена Ассоциация революционной кинематографии, призванная, как РАПП в литературе, проводить партийную линию в кино. Созванный в мае 1924 года XIII съезд ВКП(б) принял новую резолюцию:

«Кино должно явиться в руках партии могущественным средством коммунистического-просвещения и агитации. Необходимо привлечь к этому делу внимание широких пролетарских масс, партийных и профессиональных организаций. До сих пор партии не удалось подойти вплотную к надлежащему использованию кино и овладеть им».

После съезда был централизован кинопрокат, организовано Общество друзей советского кино во главе с Феликсом Дзержинским. В Агитпропе ЦК ВКП(б) появилась кинокомиссия.

Кинематографисты откликнулись на решения партии такими лентами, как «Жена предревкома» (1925) — о том, как жена председателя ревкома оказалась белогвардейской шпионкой, и «В угаре НЭПа» (1925) — о советском хозяйственнике, морально разложившемся под влиянием мелкобуржуазного окружения. Естественно, сцены разложения занимали в картине центральное место.

В 1927 году в прокат выходит фильм режиссера Николая Ходатаева «Одна из многих», высмеивающая чрезмерное увлечение впечатлительных барышень американским кино, о котором булгаковский Шарик выражался так: «Кинематограф у женщин единственное утешение в жизни».

Фильм снят в новой по тем временам комбинированной технике, сочетающей игровое кино с мультипликацией и хроникой. Молодая советская любительница иностранного кино засыпает и во сне попадает в Голливуд, где встречается с героями американских фильмов. В финале картины Дуглас Фербенкс в образе Зорро спасает ее от злодея, но вместо заключительного аккорда и поцелуя в диафрагму раздается телефонный звонок: Мэри Пикфорд зовет Дугласа на завтрак. Зорро исчезает, а на героиню грозно надвигаются львы, сошедшие с эмблемы студии MGM…

В комедии «Подозрительный багаж» в Америку едет советский инженер-химик, который становится, с одной стороны, жертвой американской подозрительности, с другой — собственного чревоугодия. Возникает череда недоразумений и вспыхивает роман советского инженера и американской кинозвезды, которую играет Эмилия Мильтон, теперь известная главным образом ролью фрау Заурих в «Семнадцати мгновениях».

Постер к фильму «Альбидум»

Фильм Леонида Оболенского «Альбидум» (1928) рассказывает об агрономе Леонове, который вывел сорт засухоустойчивой пшеницы и одержал победу в борьбе с бюрократами и всячески мешавшими ему буржуазными «спецами». И вот новая пшеница под названием «альбидум» едет на экспорт в Америку, а американский хлебный магнат строит разнообразные козни, дабы не допустить советское зерно на американский рынок. В числе прочего он подсылает к Леонову обольстительную шпионку Сесиль в исполнении Галины Кравченко, облаченную в полный ковбойский костюм.

Об этой картине обычно пишут, что ее сняли с экрана, когда Николай Вавилов, будто бы послуживший прототипом главного героя, был объявлен врагом народа. Но травля Вавилова началась двумя годами позже. Фильм «Альбидум» попросту провалился в прокате. Леонид Оболенский много лет спустя писал о причинах провала:

«Выводили этот сорт уездный агроном и его лаборантка (артисты Уральский и Жизнева). Но им мешали бюрократы и дураки. Но судьба хранила, и, в конце концов, опытный посев взошел на полях коммуны — кооператива горожан-рабочих, ушедших в степи от городского голода. Тут бы и кончать повесть. Так нет же! Нужен же „реализм“! Как мечта будет выглядеть завтра? Вот и началась кинематографическая чепуха (не меньше достижений, чем у Пырьева в „Кубанских казаках“). В мировом масштабе „Альбидум“! На экспорт! Биржа вздрогнула. Миллионер-хлеботорговец посылает любовницу изничтожить уездного агронома и сгноить в трюмах зерно, идущее на мировой рынок. Тред-юнионы получают бесплатную помощь хлебом для рабочих Англии!.. Вот так-то. Желаемое за действительное. Репертком разрешил. А вот зритель ахнул! Самим жрать нечего (и голод в 30-м), а они хлебушком торгуют! Вот и сняли с экрана ложь беспросветную».

Постер к фильму «По закону»

Подлинным шедевром советского немого кино стала экранизация Львом Кулешовым рассказа Джека Лондона «Неожиданное». Картина называется «По закону». Сценарий написал Виктор Шкловский. Действие происходит на Клондайке во времена золотой лихорадки. Один из старателей (Владимир Фогель) убивает двоих компаньонов, чтобы единолично завладеть богатой жилой. Супруги Нильсен (Александра Хохлова и Сергей Комаров) связывают его, но на реке Юкон начинается паводок. Вода отрезает хижину золотоискателей от внешнего мира, предать убийцу в руки правосудия невозможно. Но и казнить его без суда Эдит Нильсен не может — она слишком уважает закон. В итоге супруги устраивают судебный процесс по всем правилам и сами казнят приговоренного. Однако по возвращении в дом их ждет нечто ужасное…

Одной из самых кассовых картин того времени была трехсерийная «Мисс Менд» Федора Оцепа и Бориса Барнета, сделанная по мотивам авантюрно-приключенческих романов Мариэтты Шагинян. Фильм создан по всем канонам политического триллера: в нем есть похожий на профессора Мориарти коварный злодей, восставший из гроба мертвец, роковая страсть, борьба за наследство, стремительные погони, головокружительные трюки, переодевания и прогрессивные американцы, помогающие советской милиции предотвратить страшную диверсию в Ленинграде.

Постер к фильму «Мисс Менд»

На заводе, принадлежащем миллионеру Говарду Сторну, забастовка — рабочие требуют повышения зарплаты и улучшения условий труда. Полиция жестоко разгоняет смутьянов. Машинистка Вивиан Менд (Наталья Глан) и конторщик Гопкинс (Игорь Ильинский) принимают участие в столкновении. От ареста Вивиан спасает импозантный незнакомец в собственном автомобиле, назвавшийся техником Джонсоном. На самом деле это сын Сторна Артур.

Внезапно по миру разносится весть о трагической смерти Говарда Сторна — богач пал жертвой агентов Коминтерна. Однако в действительности Сторн жив: главарь таинственной Организации Чиче (Сергей Комаров) в сговоре с безответно влюбленной в него женой Сторна Элизабет (Наталья Розенель) инсценирует его смерть, чтобы завладеть его капиталами. Когда измученный Сторн подписывает завещание, составленное Чиче, тот безжалостно убивает его.

Оглашается посмертная воля покойника: передать все состояние на спасение церкви, культуры и цивилизации от большевиков. Чиче назначен душеприказчиком. Вдове и сыну назначена щедрая рента. Артур Сторн горячо одобряет решение отца.

Вивиан Менд, оставшись без работы в результате локаута, нанимается прачкой в китайскую прачечную. Артур Сторн, по-прежнему не раскрывая инкогнито, ухаживает за ней. Он не знает, что малолетний племянник Вивиан Джон — его сводный брат, который тоже вправе претендовать на наследство.

Чиче на деньги Сторна разрабатывает биологическое и химическое оружие огромной убойной силы, не считаясь с жертвами своих преступных экспериментов. Тем временем трое друзей — репортер Барнет (Борис Барнет), фотограф Фогель (Владимир Фогель) и конторщик Гопкинс — пытаются разоблачить аферу Чиче и найти второго законного наследника. Они проникают в особняк злодея и тайно присутствуют на заседании капиталистов. Чиче сообщает, что оружие готово, его надо лишь испытать «на широких человеческих массах». Чиче предлагает сделать это в советской России, «соединив научный опыт с практической пользой: уничтожением вредной нации». Устройство, которое он демонстрирует заседанию, внешне представляет собой обычный фарфоровый электроизолятор. На самом деле это наполненная бациллами «моментальной чумы» капсула с дистанционным управлением: она выбрасывает свое смертоносное содержимое в атмосферу по радиосигналу. Чиче намерен устранить инженера Берга, направляющегося в СССР, чтобы завладеть его паспортом и выдать за него Артура Сторна.

Теперь чудовищный план Чиче известен. Друзья спешат предупредить инженера Берга, но тот не верит в серьезность угрозы. Багаж с грузом чумных бактерий на борту парохода, взявшего курс на Ленинград.

Между тем, у Вивиан пропадает племянник. Джона похитил Чиче, узнавший о втором законном наследнике. Прежде чем освободить мальчика, он дарит ему яблоко, в которое перед этим впрыскивает яд. Ребенок, вкусив от отравленного плода, умирает в полицейском участке на глазах у Вивиан.

Положительные герои преследуют Чиче и Артура Сторна. Спасение, как и полагается в боевике, приходит в самый последний момент…

Гиперболоид и классовая борьба{12}

Главный «американист» советского кино начальных лет Лев Кулешов неутомимо снимал боевики в голливудском стиле, за увлечение которым его уже начинали ругать в печати. В 1925 году на экраны вышел «Луч смерти» по сценарию Всеволода Пудовкина. В этой картине угадывается фабула романа Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», опубликованного двумя годами позже.

Действие «Луча» происходит в Москве и на абстрактном Западе, но имена у героев-иностранцев английские, а некоторые другие детали намекают на Америку.

На заводе оружейного магната Руллера жестоко подавлено восстание рабочих. Дабы не допустить повторения бунта, реакционеры делают ставку на фашистов во главе с майором Хартом. Не забыта и матримониальная линия: Руллер пылает страстью к чемпионке по стрельбе Эдит (она впоследствии окажется революционеркой).

Предводителю восставших Томасу Ланну удается бежать из-под стражи. Спустя некоторое время он появляется в Москве, где инженер Подобед усердно работает над созданием теплового луча.

Подобед показывает Ланну свой аппарат в действии.

Между тем вокруг инженера и его лаборатории творится нечто подозрительное.

Наконец, чужеземные агенты проникают в лабораторию Подобеда и похищают и его смертоносный прибор, и самого изобретателя. Томас Ланн пускается в погоню — нельзя допустить, чтобы убийственный луч оказался в руках фашистов.

Инженер Подобед освобожден. Теперь дело за аппаратом.

Между тем Руллер получает заказ из Венесуэлы (там в 1925 году правил диктатор Хуан Гомес) на изготовление крупной партии снарядов. Рабочих нужно во что бы то ни стало привести к повиновению. Фашисты предлагают предъявить им ультиматум: если попытка мятежа повторится, рабочий поселок будет стерт с лица земли военной авиацией.

Рабочие отказываются делать снаряды и получают расчет. Коварный майор Харт только рад такому повороту событий: его планы идут гораздо дальше усмирения бунтарей. Руллер больше не нужен фашистам — его устраняют. Единственный наследник, его племянник, заодно с главарем фашистов. Харт замышляет чудовищную провокацию, чтобы иметь повод установить в стране фашистский режим.

Тем временем Томас Ланн, пользуясь противоречиями в антинародном стане, овладевает гиперболоидом Подобеда.

В рабочем поселке паника: сознательным рабочим не удается остановить стихийный бунт, спровоцированный подстрекателями.

В последней, не сохранившейся части фильма рабочие при помощи луча смерти взрывают в воздухе фашистские аэропланы.

Автор «Очерков истории немого кино» Николай Лебедев объявляет Льву Кулешову посмертный выговор за «Луч смерти»:

Написанный В. Пудовкиным сценарий фильма представлял собой некритическое подражание зарубежным авантюрно-приключенческим мелодрамам. Это было маловразумительное нагромождение акробатических трюков, драк, погонь и преследований… Фильм в целом оставлял впечатление сумбура. Сюжет был разработан настолько примитивно, что отдельные эпизоды можно было менять местами и соединять в любой последовательности — от этого они ничего не теряли. В фильме не было ни одного правдоподобного образа. По экрану бегали условные кинематографические фигуры, олицетворявшие абстрактных — вне времени и пространства — рабочих, капиталистов, фашистов.

Фильм был резко раскритикован печатью и решительно отвергнут зрителем.

Причины неудачи, по мнению Лебедева, крылись в «недооценке решающей роли идейности в искусстве», а также в чрезмерном увлечении Кулешова иностранным материалом:

Кулешов предпочитал работать на материале Америки. Насколько правильно была отражена в его картинах подлинная жизнь этой страны, зрителю трудно было судить. Во всяком случае, в этом материале Кулешов чувствовал себя свободно. Общественность и печать настойчиво советовали ему переключиться на материал революционной действительности…

Во второй половине 20-х годов партия начинает прибирать к рукам искусство. Магистральным направлением — под строгим партийным присмотром — становится пролетарское. Остальным художникам было присвоено наименование «попутчик». В резолюции ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы» от 18 июня 1925 года говорится:

Отсеивая антипролетарские и антиреволюционные элементы (теперь крайне незначительные), борясь с формирующейся идеологией новой буржуазии среди части «попутчиков» сменовеховского толка, партия должна терпеливо относиться к промежуточным идеологическим формам, терпеливо помогая эти неизбежно многочисленные формы изживать в процессе все более тесного товарищеского сотрудничества с культурными силами коммунизма.

Вслед за Всесоюзным партийным совещанием по вопросам театра года Агитпроп ЦК РКП(б) созвал в марте 1928-го аналогичное мероприятие по кинематографии. Беспартийные кинорежиссеры Всеволод Пудовкин, Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров, Абрам Роом, Сергей Юткевич, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг и театральный режиссер Алексей Попов написали в адрес совещания письмо, в котором просили партию наставить их на путь истинный:

Во всех областях государственной работы революция установила единое руководство и единый план. Это одно из самых крупных достижений пролетарской революции, позволяющее проводить твердую идеологическую диктатуру на всех фронтах социалистического строительства. Использована ли эта возможность на участке кино? Нет. <…> Планового идеологического руководства нет. По существу постановки дела советское кино не во многом отличается от буржуазного…

Партия пошла навстречу художникам. Резолюция совещания гласит:

Буржуазные и мелкобуржуазные силы борются против пролетариата, пытаясь захватить в свои руки рычаги культурного подъема масс, их воспитания, воздействия на них. Задачи пролетариата и партии эти рычаги культурного развития держать в своих руках, укреплять все более пролетарские, кадры работников культуры, обеспечить социалистический путь культурного развития.

В условиях такого идеологического давления уже не могло быть места подражаниям «буржуазному» кинематографу. Американская тема в конце 20-х годов трансформировалась, с одной стороны, в политический памфлет, с другой — в сюжеты об американских пролетариях в СССР.

Пример первого направления — фильм Владимира Шмидтгофа «Флаг нации» (1929). Его действие происходит в США. В ходе борьбы за губернаторский пост нефтяной магнат Джонстон приказывает убить главного соперника своего кандидата. Протеже Джонстона Робертс, представляющий реакционную политическую организацию «Флаг нации», становится губернатором. Однако прогрессивный журналист Джек Лауренс собирает материалы, разоблачающие Робертса и Джонстона, и публикует их в «Рабочей газете». Полиция врывается в помещение редакции и устраивает там форменный погром, а также подавляет забастовку рабочих на заводах Джонстона. Джека Лауренса за правду казнят на электрическом стуле.

Второе направление связано с присутствием в СССР большого количества американских граждан. В годы первых пятилеток в Советский Союз приехали десятки тысяч квалифицированных рабочих, инженеров, техников, конструкторов, организаторов производства, учителей. Этот поток увеличился во время Великой депрессии, когда Америку душила безработица. Они ехали строить социализм. Индустриализация многим обязана им. С началом шпиономании их начали арестовывать. Американцы, сполна вкусившие рая рабочих и крестьян, пытались искать помощи в возвращении у своего посла в Москве Джозефа Дэвиса, о котором мы рассказывали в начале этого цикла. Но посол остался глух к этим мольбам. Из сталинской паутины удалось вырваться единицам. Остальные сгинули в ГУЛАГе.

Образ американца, участвующего в строительстве социализма, выведен в целой серии советских фильмов тех лет: «Их пути разошлись» (1931), «Парень с берегов Миссури» (1931), «Черная кожа» (1931), «Большая игра» (1934), «Дела и люди» (1932).

Американцы в этих картинах часто отличаются отсталым мировоззрением, но под влиянием советской действительности и благотворного окружения успешно перековываются. Так, например, герои фильма «Черная кожа» — рабочие автомобильного завода Форда Сэм, Мэри и Том, уволенные в связи с кризисом. Том — афроамериканец. Подверженный расовым предрассудкам Сэм не желает жить с ним под одной крышей и выгоняет его из общежития. Советские рабочие гневно осуждают Сэма и в итоге перевоспитывают его.

В «Большой игре» противопоставлены два американца: инженер Чендлер не верит в социализм и становится вредителем, тогда как его помощник Янсен служит светлой идее верой и правдой.

Лента «Дела и люди» режиссера Александра Мачерета стала первой звуковой картиной «Мосфильма». В ней бригада американского специалиста выигрывает социалистическое соревнование, однако начальник участка Захаров осваивает со своими рабочими новую технологию и одерживает победу. Современный киновед Олег Ковалов (фильма, впрочем, не видевший — в своем очерке «Звезда над степью» он неверно указывает исполнителей главных ролей) считает даже, что его авторы высказывают неведомую тогда политологии идею конвергенции:

Фильм призывает покончить с такими особенностями национального характера, как привычное российское разгильдяйство и бессмысленное ухарство, и поучиться культуре труда и деловитости у американцев. Это редкая советская лента на тему «мы» и «они», зовущая, по сути, к конвергенции двух систем.

Ни одна из перечисленных выше лент не сохранилась, даже их постеры нам в интернете найти не удалось: в начале 30-х годов в СССР разразился пленочный голод, и многие фильмы, уже сошедшие с экрана, были попросту смыты.

Иногда вслед за картиной репрессировался и ее автор. В частности, режиссер фильма «Флаг нации» Владимир Шмидтгоф, известный также как автор текста песни советских пионеров «Эх, хорошо в стране советской жить!», в апреле 1938 года был арестован органами НКВД и под пытками признался в шпионаже в пользу Германии. Его спасло лишь неожиданное низвержение наркома НКВД Николая Ежова. В июне 1939 года дело Шмидтгофа было пересмотрено, все обвинения сняты, он сам освобожден.

О. Генри по-советски{13}

В 1933 году на советские экраны вышел «Великий утешитель» — еще один «американский» фильм Льва Кулешова, на сей раз последний. В картине этой заключена некая загадка, которую киноведы разгадывают до сих пор. Сам Кулешов высказался о своем замысле так:

Во-первых, мы, естественно, хотели снять картину, затронув в ней волнующие проблемы взаимоотношения искусства с жизнью (в этом плане картина была в какой-то степени автобиографична).

Было ли «во-вторых» и что имелось под ним в виду — неизвестно, но и первый пункт интригует. У названия фильма есть подзаголовок: «О. Генри в тюрьме». Основу фабулы составляет эпизод из жизни американского писателя. В молодости он, тогда еще Уильям Сидни Портер, служил кассиром в банке в Остине, штат Техас, был обвинен в растрате, арестован, освобожден из-под стражи под залог, бежал в Гондурас, вернулся и получил пять лет тюрьмы, из которой за хорошее поведение вышел через три года. Будучи фармацевтом, он работал в тюремном лазарете и пользовался некоторыми привилегиями. Именно за решеткой он стал О. Генри — автором коротких остроумных рассказов, покоривших Америку.

Все эти детали — с известной долей упрощения и условности — воспроизведены в фильме «Великий утешитель». Но как тогда понимать фразу Кулешова об автобиографичности картины? Уж не хочет ли он сказать, что художник в неволе — это он сам? Похоже, что так.

Однако внешне фильм выглядит как обличение американской действительности, которая не имеет ничего общего с утешительными сказками О. Генри.

Сценарий картины написал Александр Курс — личность замечательная и почти забытая. Человек с богатым революционным прошлым (еще гимназистом он вступил в нелегальную марксисткую организацию, 15 лет от роду был арестован и сослан в Нарымский край, эмигрировал в Лондон, вернулся, работал в одесском большевистском подполье, воевал, создавал и редактировал газеты и журналы), он в конце 20-х годов подвергся опале за критику Горького, был снят со своих редакторских постов, а в ноябре 1930 года исключен из ВКП(б) за участие в так называемом «право-левацком блоке Сырцова — Ломинадзе». Однако дело тогда ограничилось одним допросом в ОГПУ, после которого он был восстановлен в партии.

После этого Курс подался на сценарное поприще. Первый сценарий, написанный им для Кулешова, — «Журналистка» — был поставлен, но фильм успеха не имел. Вторым был «Великий утешитель».

В картине три сюжетные линии. Главная — О. Генри в тюрьме — переплетается с экранизациями двух его рассказов. Принято считать, что первый из них — «Горящий светильник», не имеющий на самом деле ничего общего с картиной Кулешова, за исключением профессии героини. Другой — «Превращение Джимми Валентайна», воспроизведенный, напротив, довольно точно.

Оригинальная для того времени идея Александра Курса состояла в том, что в реальности развязки сюжетов далеки от изящной сладкой грезы писателя. Великий утешитель оказывается сродни великому инквизитору, казнящему своих адептов за надежду и веру, которые сам же он им и внушил.

Продавщица галантерейной лавки Дулси (ее играет несравненная Александра Хохлова, тоже подвергавшаяся грубым нападкам в советской печати — уж очень она была необычна, непохожа на женщин прозаической действительности) очарована рассказами О. Генри. Она ждет «настоящего кавалера», который будет любить ее и не будет обижать. Но вместо галантного кавалера приходит грубый и бесцеремонный сыщик Бен Прайс — в этой роли снялся 30-летний Андрей Файт, переигравший в советском кино бесконечное количество всевозможных негодяев, белогвардейцев, вредителей, шпионов, нацистов и даже злых колдунов.

Заключенный Билл Портер, начинающий писатель, становится свидетелем жестокости тюремщиков и делает слабую попытку заступиться за пострадавшего. Но он слишком дорожит своим жалким комфортом, чтобы взбунтоваться всерьез.

А вот и дискуссия о долге художника. Заключенные призывают Портера описать все гнусности тюрьмы. Но тот отвечает, что это не его дело.

А Дулси в своей каморке продолжает мечтать над книгой О. Генри.

У заключенного Валентайна появляется надежда на освобождение: он должен вскрыть банковский сейф. За это ему обещано помилование.

Писатель, ободренный неожиданным поворотом в жизни Валентайна, бойко сочиняет начало своего рассказа:

Надзиратель вошел в сапожную мастерскую, где Джимми Валентайн усердно тачал заготовки, и повел его в тюремную канцелярию. Там смотритель тюрьмы вручил Джимми помилование, подписанное губернатором в это утро. Джимми взял его с утомленным видом. Он отбыл почти десять месяцев из четырехлетнего срока, хотя рассчитывал просидеть не больше трех месяцев. Когда у арестованного столько друзей на воле, сколько у Джимми Валентайна, едва ли стоит даже брить ему голову.

— Ну, Валентайн, — сказал смотритель, — завтра утром вы выходите на свободу. Возьмите себя в руки, будьте человеком. В душе вы парень неплохой. Бросьте взламывать сейфы, живите честно.

— Это вы мне? — удивленно спросил Джимми. — Да я в жизни не взломал ни одного сейфа.[3]

Разумеется, в реальной жизни, то есть в той американской реальности, какую изображает Кулешов, Валентайн — никакой не медвежатник, а пролетарий, угодивший в тюрьму за «рабочий конфликт». Срок ему назначен драконовский, он к тому же изможден туберкулезом. А сейфы он умеет вскрывать просто потому, что он отличный механик. В пародийной «экранизации» рассказа Валентайн писаный красавец, а начальник тюрьмы и надзиратель — милейшие люди.

Выдуманный Валентайн немедленно после освобождения берется за старое. В разных городах происходит серия банковских грабежей со взломом сейфа. Проницательный сыщик Бен Прайс тотчас смекает, что это дело рук одного и того же преступника:

— Это почерк Франта — Джимми Валентайна. Опять взялся за свое. Посмотрите на этот секретный замок — выдернут легко, как редиска в сырую погоду. Только у него есть такие клещи, которыми можно это сделать. А взгляните, как чисто пробиты задвижки! Джимми никогда не сверлит больше одного отверстия. Да, конечно, это мистер Валентайн. На этот раз он отсидит сколько полагается, без всяких досрочных освобождений и помилований. Дурака валять нечего!

Прайс идет по следу Джимми, а тот, прибыв в очередной город, вдруг по уши влюбляется в дочку банкира Адамса Аннабель и приходит к ее папаше, чтобы сделать ему деловое предложение. Папа рад помочь оборотистому молодому дельцу.

Влюбленный Джимми твердо решает встать на путь добродетели. Его бизнес идет на лад, он имеет успех в обществе и помолвлен с Аннабель. Довольный отец ведет все семейство вместе с будущим зятем в банк показать свое приобретение — громадный сейф новой системы. Но тут происходит несчастье: старшая племянница Аннабель захлопывает в сейфе свою младшую сестру. Что делать? Ближайший механик по обслуживанию сейфов с таким замком в другом городе, ребенок задохнется! И Джимми ради ребенка открывает саквояж со своим воровским инструментом. За его работой внимательно наблюдает выследивший его Бен Прайс.

Вернув матери ребенка, Джимми готов отдать себя в руки правосудия. Но правосудие проявляет неожиданное великодушие:

Джимми Валентайн надел пиджак и, выйдя из-за перил, направился к дверям. Ему показалось, что далекий, когда-то знакомый голос слабо позвал его: «Ральф!» Но он не остановился.

В дверях какой-то крупный мужчина почти загородил ему дорогу.

— Здравствуй, Бен! — сказал Джимми все с той же необыкновенной улыбкой. — Добрался-таки до меня! Ну что ж, пойдем. Теперь, пожалуй, уже все равно.

И тут Бен Прайс повел себя довольно странно.

— Вы, наверное, ошиблись, мистер Спенсер, — сказал он. — По-моему, мы с вами незнакомы. Вас там, кажется, дожидается экипаж.

И Бен Прайс повернулся и зашагал по улице.

Так заканчивается рассказ О. Генри. Но в «жизни» все иначе: Валентайн вскрывает сейф, но обещанной свободы не получает.

Трагически заканчивается и любовная греза Дулси: уступив домогательствам Прайса, она не выносит позора и убивает сыщика из его же револьвера.

Писатель в отчаянии. Глядя на зрителя сквозь решетку тюремной камеры, он признает свое творческое бессилие. Он не в состоянии сказать правду о жизни, но когда-нибудь придут другие, те, кто скажет эту правду…

Да, без сомнения, это фильм не об Америке — это исповедь плененного художника, высказанная Эзоповым языком.

После «Великого утешителя» Лев Кулешов уже не создал ничего равноценного, а после 1943 года вообще перестал снимать фильмы, хотя прожил еще 27 лет.

Судьба его соавтора Александра Курса оборвалась трагически. Он продолжал писать сценарии, которые за редким исключением не находили спроса. Один из них назывался «Быстрее, Америка». Вот ее сюжет, пересказанный Аркадием Берштейном, написавшим биографию Курса:

Его герои — талантливые рабочие: машинист Гордон, увлеченный симфонической музыкой и представляющий себя дирижером, кочегар Майкл, поэт, влюбленный в «миллион американских цветов», «птичью песню Америки». Им противостоит другая Америка: отрицательные персонажи дельцов Голливуда, продажные служители седьмой музы: здесь и киномагнат-миллионер мистер Смит, романист из Англии, зав. рекламой, два кинорежиссера, истерическая кинозвезда со «змеиным телом» и «кокаином в глазах» и две киноактрисы, «готовые на все». Они веселятся, пьянствуют в роскошном салоне курьерского поезда, «голливудят», как выражается сценарист. Жизнь трудовой Америки символизирует большая свалка с «холмами гниющей рыбы и горами ржавых консервных банок». Здесь, на конвейере, сортируя «добычу», трудятся эмигранты: итальянцы, индейцы, евреи — люди, получившие временную работу и радующиеся выловленным вещам. Это, говорит автор, «скрытая от мира американская демократия». Эти кадры даются параллельно с изображением путешествия «голливудствующих» визитеров в курьерском поезде, роскошном автомобиле. Им нужна новая кинозвезда, и легкомысленная куколка, в которую влюблен кочегар Майкл, соглашается поехать в Голливуд на съемки фильма «Быстрее, Америка» и удобно устраивается в салоне курьерского поезда, где сразу попадает на колени миллионера-киномагната мистера Шмидта. Майкл потрясен предательством «куколки», которую называет «мисс Америка». Курьерский поезд, в котором она едет, ведет машинист Гордон, а в топку подбрасывает уголь кочегар Майкл. И снова даются в острых параллельных сопоставлениях с тем, что происходит в поезде, эпизоды восстания безработных, трудового люда свалки и их схваток с полицией. Возникает образ «Америки — экстренного поезда», который несется неизвестно куда. Майкл, обезумев от отчаяния, все убыстряет движение поезда, и «стрелка манометра скачет, как бешеная». Он вступает в борьбу с Гордоном и убивает его в драке, обвиняя в том, что он продал племянницу в Голливуд. Майкл, стоя на тендере, восклицает: «Америка, твое сердце — фордовский автомобиль, твоя муза — дешевая голливудская картина!» Стремительное движение поезда как бы превращается в метафору, усиленную изображением обеспокоенных звезд Голливуда, которые с трудом приходят в себя после кутежей. А «рельсы кричат, как испуганные женщины, и луна… — в пляске святого Вита». Автор сценария не показывает нам крушения поезда, ограничиваясь условными образами: «мир взлетел в пламени», «скрежет размолотых гор», и «тишина».

Июльской ночью 1937 года за Курсом пришли. Он ждал этого визита. Вслед за ним арестовали жену и сына. Ему припомнили старую историю с Горьким и обвинили в троцкизме. 30 декабря Военной коллегией Верховного Суда СССР он был приговорен к высшей мере и в тот же день расстрелян. Реабилитирован 27 октября 1956 года.[4]

Советская робинзонада{14}

Пересказывая в 12-й части этого цикла сюжет фильма «Черная кожа», снятого в 1931 году режиссером Павлом Коломойцевым по сценарию Дмитрия Урина, я считал его выдумкой.

Напомню: в нем выведены трое американских рабочих, приехавших из-за безработицы в США в Советский Союз. Один из них, Том — афроамериканец (в этой роли снялся сенегалец Кадор Бен-Салим — артист цирка, приехавший на гастроли в Россию в 1912 году и оставшийся там). Его белый соотечественник Сэм, воспитанный в обществе расовых предрассудков, третирует Тома, однако советские комсомольцы сурово осуждают Сэма, и тот в конце концов перевоспитывается.

Оказалось, что это почти реальный случай. Я решил освежить в памяти книгу Тима Цулиадиса Foresaken (ее название можно перевести как «Отверженные» или «Брошенные»), посвященную судьбам американцев, строивших в годы первых пятилеток социализм в СССР. И тотчас наткнулся на историю, ставшую основой картины. Правда, в жизни все оказалось куда серьезнее.

Роберт Робинсон

В июле 1930 года из Детройта в СССР для работы на Сталинградском тракторном заводе приехал 23-летний афроамериканец Роберт Робинсон, станочник-универсал. У себя дома он работал на автомобильном заводе Форда «Ривер-Руж», но из-за Великой депрессии опасался сокращения штатов или даже закрытия предприятия (в ноябре 1932-го комплекс «Ривер-Руж» действительно был остановлен). Зарплату рабочим урезали почти наполовину — с семи до четырех долларов в день, сводить концы с концами становилось все труднее. А тут в местной детройтской газете появилось объявление о найме в Сталинград. Квалифицированным рабочим, каким был Робинсон, сулили 250 долларов в месяц, бесплатное жилье, 30 дней оплаченного отпуска в год (таких отпусков у американцев нет и сегодня), домработницу, автомобиль, а также свободный выезд и въезд. 150 долларов из каждой зарплаты будут перечисляться на банковский счет работника в американском банке, обещали вербовщики акционерного общества «Амторг». И Робинсон решился.

Он стал одним из 370 американцев, работавших на Сталинградском тракторном заводе. Заводская администрация расстаралась: американцев разместили в новых домах, снабжали по повышенным нормам через «Инснаб» (Всесоюзную контору по снабжению иностранцев), были у них свой ресторан, медпункт, танцевальные вечера с джазом и даже своя газета на английском — «Искра индустрии». Домработниц и автомобилей, правда, не предоставили, да и деньги на американский счет что-то не приходили.

Магазин для американских рабочих

У Робинсона в Сталинграде возникла проблема особого рода. Он оказался единственным черным в американской колонии. Америка в то время была расистской страной, а суд Линча — трагической рутиной. Робинсон ловил на себе косые взгляды соотечественников, а спустя три недели после прибытия двое белых, Льюис и Браун, подошли к нему и предложили убираться подобру-поздорову. Завязалась драка, собрался народ, дерущихся разняли, милиция составила протокол. Робинсон с тревогой ждал последствий.

Коллектив завода решительно встал на сторону потомка рабов, давшего отпор распоясавшимся расистам. К Робинсону подходили в цеху, жали ему руку, ободряли. Сталинский агитпроп решил использовать инцидент в собственных пропагандистских целях. Спустя четыре дня на заводе прошел митинг. Ораторы гневно клеймили позором Льюиса и Брауна и требовали судить их. Грозные статьи появились в центральной прессе — «Труде», «Правде», «Известиях»:

Избиение в Сталинграде рабочего-негра американским рабочим Льюисом вызвало всеобщее возмущение советской общественности. ЦК профсоюза металлистов, заслушав доклад председателя завкома Сталинградского тракторного завода тов. Лысова, констатировал, что среди нескольких сот американских рабочих, приглашенных на этот завод, не велось никакой культурно-просветительной работы. Заводские профсоюзные организации совершенно изолированы от американских рабочих. Даже после вопиющего случая избиения рабочего-негра заводские организации оказались не на высоте положения… — писала газета «Известия».

«Фашиста Льюиса», как назвала его газета «Труд», взяли под стражу.

На короткий срок Робинсон и впрямь почувствовал себя полноправным человеком.

В глазах русских я сделался настоящим героем, олицетворением добра, одержавшего победу над злом. Меня засыпали письмами, они шли со всех уголков страны. И в каждом выражение поддержки и симпатии, — писал он.

Но американцы не разделяли чувств своих советских коллег. Они организовали комитет в защиту Льюиса. Однако в условиях советской демократии эта кампания никаких последствий не возымела.

20 августа в Сталинграде начался показательный судебный процесс, который транслировали по радио. В действовавшем тогда Уголовном кодексе 1926 года не было статьи за разжигание межнациональной розни. Льюиса и Брауна судили за хулиганство. Обоих приговорили к двум годам лишения свободы. Учитывая, что Льюис был с детства заражен порочной идеологией капиталистического общества, тюремный срок ему заменили выдворением из СССР и 10-летним запретом на въезд, а Брауна, поскольку не он был зачинщиком драки, простили и оставили работать в Сталинграде.

Льюис тогда не мог знать, что этот суд стал его спасением — почти все его соотечественники были репрессированы в годы Большого террора как иностранные шпионы и вредители.

Вернувшись на родину, Льюис дал интервью газете Chicago Tribune, из которого Америка впервые узнала, что заманчивые предложения вербовщиков — обман, что условия труда и быта в Сталинграде далеки от обещанных, но уехать американцы не могут, так как власти не дают им выездных виз, что в городе катастрофа с инфекционными заболеваниями, от которых двое американцев уже умерли…

А Роберт Робинсон стал знаменитостью и свадебным генералом. Летом 1933 года ему разрешили навестить мать в Нью-Йорке. Он попытался найти работу в США, но оказалось, что из-за огласки сталинградского инцидента он внесен в «черный список». Пришлось вернуться в Советский Союз. В Сталинград он не поехал — устроился на московский подшипниковый завод. Советская пресса опять пропела осанну ему и проклятие капитализму. В следующем году он неожиданно для себя стал кандидатом в депутаты Моссовета: на заводском митинге кто-то из ораторов выкрикнул его имя, и толпа ответила одобрительными возгласами.

Выборы в Моссовет, 1934 г.

Разумеется, такие экспромты были тогда уже невозможны — кандидатура была заранее согласована с высоким начальством.

Альтернативности на выборах не было, и в декабре 1934-го Робинсон был избран. Спустя неделю журнал Time вышел со статьей, которая называла его «угольно-черным протеже Иосифа Сталина».

Избрание скорее напугало Робинсона. По его словам, услышав на митинге свое имя, он

«стоял, словно громом пораженный, и лихорадочно думал: „Что они со мной сделали? Куда я влип? Я американский гражданин, не политик, не коммунист, не одобряю ни коммунистическую партию, ни советский строй. Я не атеист и даже не агностик, верю в Бога, молюсь Ему и предан одному Ему“.»[5]

Он прекрасно понимал, что ничем не заслужил эту честь, и ее теперь придется отрабатывать. Поэтому он отказался от щедрых даров председателя Моссовета Николая Булганина — отдельной квартиры в центре, дачи и машины.

За границу его больше не пускали. Зато он воспользовался своим депутатским статусом и пригласил в СССР племянницу, джазовую певицу Целестину Коул. Она пела в саду «Эрмитаж» с «танго-джазом» Александра Варламова. Варламов тогда только начинал свою карьеру, а Целестина уже сделала себе имя в шоу-бизнесе — в 1931 году она снялась в одной из главных ролей в голливудском фильме The Exile («Изгнанный»), который считается первой звуковой афроамериканской картиной. Александр Варламов написал для Целестины две песни — «Желтая роза» и «Колыбельная» (автор английских текстов — Е. Одаровская), и обе были записаны на пластинки. Именно Целестину Коул играет в мюзикле «Мы из джаза» Лариса Долина.

Целестина вернулась в Америку, а ее дядя прожил в Советском Союзе 43 года.

От асфальтового катка террора его спасла только сугубая осторожность — прошлые заслуги в таких случаях не играли роли. Впоследствии он писал:

Я был начеку каждый раз, покидая мою однокомнатную квартиру, к счастью, я научился этому еще в юности, в Америке. Прошло много лет, прежде чем я научился понимать ход мыслей русских. Я узнал византийские хитрости советской системы и с помощью постоянных тренировок научился не оступаться. Честно говоря, я не сделал ни одного неверного шага.

Какой-то «летчик» подбивал его на кражу подшипников с завода (дефицитная и самонужнейшая деталь для велосипеда), но Робинсон решил, что его провоцирует НКВД, и отказался… Какие-то барышни изображали пылкую страсть, но он уклонялся и от плотских утех…

Он окончил вечернее отделение Московского автомеханического института (ныне — Московский государственный машиностроительный университет), работал во время войны в эвакуации, стал изобретателем-рационализатором.

В годы «холодной войны» в советской пропаганде снова оказалась востребованной антирасистская тема. В 1947 году Роберт Робинсон получил приглашение сняться в фильме «Миклухо-Маклай» в роли папуаса Малу.

В том же году его пригласили консультантом в театр имени Вахтангова на постановку пьесы американских драматургов Джеймса Гоу и Арно д'Юссо «Глубокие корни». Сюжет пьесы был более чем актуален: афроамериканец возвращается со Второй мировой войны победителем немецких расистов, но сталкивается с прежним, американским расизмом. Но режиссеру Александру Габовичу этого мало: не может белая женщина отдать своего младенца на попечение черной кормилицы! Робинсон терпеливо убеждает его, что так оно обычно и бывает (вспомним хотя бы фильм «Унесенные ветром»), но режиссер кричит: «Не верю!» На этом хождение Робинсона в советский шоу-бизнес закончилось.

Каждый год Робинсон подавал заявление на выезд, и из года в год получал отказ.

Лишь в 1973 году, при Брежневе, ему разрешили съездить в Уганду. Приглашение выправил угандийский посол в Москве Маттиас Лубега, с которым Робинсон свел знакомство. У СССР с Угандой тогда была дружба, но отъезд удался с третьей попытки. Диктатор Иди Амин лично принял Робинсона и предложил ему должность преподавателя колледжа, гражданство, дом и машину. От гражданства Робинсон вежливо отказался — он хотел восстановить американское. В 1986 году он наконец стал снова гражданином США, вернулся в страну и написал книгу «Черный о красных», изданную и по-русски. Вот итог его советской одиссеи:

Все время, что я жил там, и это при том, что у меня было много друзей, я никогда и никому не осмелился открыть душу. В доме, где я жил, было 18 квартир, в каждой по 2–3 семьи, всюду были стукачи, которые шпионили за мной — Робертом Робинсоном, следили, подслушивали, а потом сообщали о каждом моем телодвижении и звуке изо дня в день, из года в год. Я приспособился ко всему этому, даже к жизни в одиночестве: у меня не было женщины, которая согрела бы мою постель, не было детей, которые могли бы меня обнять и назвать папой. Я привык ко всему, кроме одного: я никогда не смог привыкнуть к расизму в Советском Союзе, этот расизм постоянно испытывал мое терпение, постоянно покушался на мое чувство самоуважения. Этот расизм был намного яростнее, чем все, с чем я сталкивался в юности в Соединенных Штатах, этот расизм обжигал мою кожу и плоть. Но как было противостоять тому, чего официально не существовало? Я оставался объектом расизма, несмотря на все мои советские медали, почетные грамоты, даже заслужив признание этой страны как инженер-изобретатель, радикально увеличивший производительность. Как эксперт, я могу сказать, что один из самых больших мифов, когда-либо запущенных в оборот кремлевским аппаратом пропаганды, — это то, что советское общество свободно от расизма.[6]

«Советский Холливуд»{15}

С середины 30-х годов Америка и американцы исчезли из советского кино — остались лишь упоминания о них. Так, например, обманчивым было название картины Юрия Желябужского и Михаила Лакербая «Лавры мисс Эллен Грей» (1935). На самом деле ее героиня — не американка, а советская девушка.

Вот краткая аннотация фильма с веб-сайта Кино-театр. ру:

Чертежница завода Таня и ее муж бригадир сварщиков Мухтар — лучшие производственники и спортсмены завода. Мечтая о славе, Таня хочет побить рекорд американской спортсменки Эллен Грей. Таня ждет ребенка. Не желая проигрывать в спорте, она избавляется от беременности. Ни муж, ни друзья не могут убедить ее в том, что рекорды имеют место лишь в буржуазном обществе, где из спорта делают бизнес. Таня проигрывает и убита горем. Муж и друзья помогают ей осознать ошибку и вернуться в семью и коллектив.

27 июня 1936 года постановлением ЦИК и СНК аборты в Советском Союзе были запрещены под страхом уголовного наказания. Но в США искусственное прерывание беременности было легализовано лишь в 1973 году и только в 1965 Верховный суд признал неконституционным запрет контрацептивов. Так что чертежница Таня просто не могла последовать пагубному примеру Эллен Грей.

В советском прокате американских фильмов почти не было. Сталин, внимательно следивший за кинематографом, предпочитал римейки. К примеру, в 1934 году режиссеру Михаилу Ромму и сценаристу Иосифу Пруту было дано задание: создать «советский фильм о пограничниках, сделанный в духе одной американской картины, показывающей жестокую схватку в пустыне между английскими солдатами и арабами». Речь шла о «Потерянном патруле» Джона Форда. Советская версия, в которой вместо арабов были басмачи, называлась «Тринадцать».

В 1936 году на экраны вышел «Том Сойер» режиссеров Лазаря Френкеля и Глеба Затворницкого. Знаменитый роман Марка Твена подвергся кардинальным изменениям. Из сюжета исчезла практически вся романтика детства, зато добавилась социальность в самой прямолинейной, плакатной форме. Получился фильм о жестком противостоянии рабовладельцев и аболиционистов, причем последние изображены как маргиналы, изгои общества. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы показать советскому зрителю негативный образ индейца. Роль главного злодея вместо индейца Джо играет в фильме отец Гека. Нет в картине и приключений мальчиков в пещере — сундук с кладом они находят просто валяющимся без присмотра.

Ключевая сцена романа и фильма — показания Тома в суде — решена в духе вестерна: у всех действующих лиц, включая судей, вдруг оказались при себе пистолеты, и при попытке бегства обвиняемого они начинают палить в белый свет как в копеечку. А ведь Том далеко не сразу решился свидетельствовать об истинном убийце: он смертельно боялся индейца Джо. Марк Твен преподает своим юным читателям урок гражданского мужества. Но в Советском Союзе вопрос об объективности суда, о гражданском долге свидетелей в то время уже не стоял.

Америка как предмет изображения исчезла, но осталась эстетика американского кино. Родоначальник советского мюзикла Григорий Александров три года — с 1929-го по 1931-й — провел в Голливуде вместе с Сергеем Эйзенштейном и оператором Эдуардом Тиссе. Эту командировку санкционировал лично Сталин. Ее официальной целью было ознакомление с технологией производства звукового кино. Александров блестяще справился с заданием вождя. Вместе с технологией музыкального фильма он усвоил и применил на практике его форму: ненавязчивую легкомысленность сюжета, культуру остроумных реприз, чередующихся с танцевально-вокальным дивертисментом. Он достиг совершенно необходимой в этом жанре непринужденности, и публика ответила ему восторженным одобрением. Александров был особенно восхищен хореографией Басби Беркли.

Поразительно, что вождь этой идентичности приемов не увидел. В ноябре 1934 года начальник Главного управления кинематографии при СНК СССР Борис Шумяцкий в присутствии Клима Ворошилова показывал Сталину в Кремле ранние американские комедии. Вот запись изречения корифея всех наук, сделанная Шумяцким:

Для ознакомления с характером американских комических фильмов показал ряд старых американских фильмов этого жанра.

И. В. указал, что все они плоские. Ни в одном из них нет изобретательности и выдумки, а есть легкое хихиканье. Сравнивая их с нашими фильмами, поражаешься разительной разнице. Выдумки «Веселых ребят» — огромное мастерство в этом плане, а главное мастерство искусства, в сочетании же с интересной музыкой ленты — тем более.

На самом деле никаких творческих открытий в «Веселых ребятах» не было. Авторитетнейший критик Георгий Адамович в парижской газете «Последние новости», милостиво похвалив картину, отмечал ее вторичность:

Конечно, с точки зрения режиссерской техники в фильме мало нового. То вспоминается Чаплин, то Рене Клэр, а порой даже и довоенные, наивные «трюки» Макса Линдера или блаженной памяти Глупышкина, очень остроумно модернизированные и поданные на новый лад. Вообще, является иногда мысль, что на этот раз московский «кинокомбинат» не был обуреваем желанием дать во что бы то ни стало что-нибудь невиданное и неслыханное, а скорей захотел показать, что в СССР умеют поставить музыкальную буффонаду обычного типа… А так как постановщик, Г. Александров, человек несомненно очень талантливый, то ему и удалось по старым, десятки раз использованным рецептам, состряпать нечто такое, что смотрится с редким удовольствием.

Условный сюжет фильма разворачивается в условном государстве — за исключением имен собственных, в картине нет никаких примет советского быта. Даже в тексте знаменитого марша «Легко на сердце от песни веселой» нет ни единого слова, которое не мог бы спеть американский ковбой. Финальный апофеоз выдержан в точном соответствии с Большим Стилем американских мюзиклов с их гигантоманией, поющей массовкой и непременной потемкинской лестницей.

Следующая комедия Александрова, «Цирк», наполнена образами западной массовой культуры. Любовь Орлова играет американскую артистку по имени Марион Диксон — это явный намек на голливудскую звезду Мэрион Дэвис. Александров обожал ее. Достаточно посмотреть отрывок из ленты «По дороге в Голливуд» (1933) Рауля Уолша, чтобы увидеть, что экранный облик Орловой создан по образу и подобию Дэвис. Вот только советского Бинга Кросби Александрову найти не удалось.

В фильме «Цирк» есть грустный клоун Чарли Чаплин, есть злой импресарио, эксплуататор и шантажист — он носит немецкое имя Франц фон Кнейшиц. Совершенно очевидно, что публика ходила смотреть прежде всего на блистательную Любовь Орлову и ее искрометный степ-данс «Я из пушки в небо уйду».

Фильм заканчивается триумфом интернационализма и маршем «Широка страна моя родная», в котором опять-таки нет ничего специфически советского.

«Цирк» пользовался небывалым зрительским успехом. Но двум людям он решительно не понравился — это были авторы сценария Илья Ильф и Евгений Петров. Вернувшись в феврале 1936 года из США, они узнали, что съемки картины закончены и режиссер приступил к монтажу. Ознакомившись с окончательным вариантом сценария, они возмутились изменениями, которые внес в их опус Александров, и сняли свои имена с титров, тем самым лишив себя Сталинской премии первой степени и Гран-при Всемирной выставки в Париже.

О причинах такого решения судить сложно. Пьеса Ильфа, Петрова и Катаева «Под куполом цирка», на основе которой был написан сценарий, с декабря 1934 года шла в московском Мюзик-холле и пользовалась успехом. Рецензенты писали, что спектакль «помогает вытеснить из репертуара московского Мюзик-холла традиции буржуазного ревю». Пьеса была перенесена в сценарий фактически в неизменном виде. Некоторые историки кино утверждают, что Александров кардинально изменил сюжет, исказив замысел авторов. Из александровского варианта действительно исчезли некоторые второстепенные репризы, но главная фабула — подлец-антрепренер шантажирует артистку черным ребенком, советские циркачи готовят свой аттракцион, способный затмить американский «Полет на Луну», — осталась.

В чем же дело? Быть может, в том, что Ильф и Петров разочаровались в американском кино?

В «Одноэтажной Америке» Голливуд изображен как царство скуки и халтуры. «Мы, московские зрители, — пишут авторы, — немножко избалованы американской кинематографией. То, что доходит в Москву и показывается небольшому числу киноспециалистов на ночных просмотрах, — это почти всегда лучшее, что создано Голливудом». Вся прочая продукция «фабрики грез», утверждают они, «ниже уровня человеческого достоинства». Вот в изложении Ильфа и Петрова типовая схема голливудского мюзикла:

Сюжет музыкальной комедии состоит в том, что бедная и красивая девушка cтановится звездой варьете. При этом она влюбляется в директора варьете (красивый молодой человек). Сюжет все-таки не так прост. Дело в том, что директор находится в лапах у другой танцовщицы, тоже красивой и длинноногой, но с отвратительным характером. Так что намечается известного рода драма, коллизия. Имеются и варианты. Вместо бедной девушки звездой становится бедный молодой человек, своего рода гадкий утенок. Он выступает с товарищами, все вместе они составляют джаз-банд. Бывает и так, что звездами становятся и молодая девушка, и молодой человек. Разумеется, они любят друг друга. Однако любовь занимает только одну пятую часть картины, остальные четыре пятых посвящены ревю. В течение полутора часов мелькают голые ноги и звучит веселый мотивчик обязательной в таких случаях песенки. Если на фильм потрачено много денег, то зрителю показывают ноги, лучшие в мире.

Если фильм дешевенький, то и ноги похуже, не такие длинные и красивые. Сюжета это не касается. Он в обоих случаях не поражает сложностью замысла. Сюжет подгоняется под чечетку. Чечеточные пьесы публика любит. Они имеют кассовый успех.

Трудно не увидеть в этом пародийном пересказе сюжет «Веселых ребят»! Но с таким же успехом можно раскритиковать с позиций реализма сюжет любой оперетты, оперы, балета. Вся прелесть этих зрелищ не в достоверности сюжета, а в интерпретации, исполнительском мастерстве, сценографии.

Тем не менее не все в Голливуде оказалось так уж безнадежно плохо. Ильф и Петров знали, что вождь настойчиво интересуется состоянием советской киноиндустрии и постоянно призывает перенимать опыт западных кинопромышленников (Шумяцкого он даже журил за то, что он уклоняется от зарубежных командировок). Едва вернувшись из поездки, они подали на имя Сталина записку о своих впечатлениях, в том числе и о Голливуде:

Во время поездки по Америке, приближаясь к Калифорнии, мы прочли в американской прессе телеграмму о том, что в СССР принято решение о постройке на юге страны кинематографического города — советского Холливуда.

Через несколько дней мы попали в Холливуд американский, покуда единственный в мире специальный кинематографический город, с опытом которого нельзя не считаться при разрешении вопросов кинематографии в нашей стране.

Мы осмотрели несколько холливудских студий и беседовали с большим количеством очень опытных американских кинематографистов.

И вот, в результате бесед и осмотра студий, у нас появились серьезнейшие сомнения — нужен ли нам специальный киногород на юге страны? Действительно ли наша кинематография нуждается в строительстве такого города? Рационально ли это?

…Судя по газетам, специальная комиссия, выехавшая на юг, ищет место с наибольшим количеством солнечных дней и наиболее красивым пейзажем. Следовательно, основными вопросами являются солнце и красота природы.

Решительно всем американским кинематографистам, которых мы видели в Холливуде, мы задавали один и тот же вопрос:

— Пользуетесь ли вы солнцем во время съемок ваших картин?

И неизменно получали один и тот же ответ:

— Нет, не пользуемся.

— Как? Совершенно не пользуетесь?

— Нет, если и пользуемся, то очень редко. Наше павильонное солнце для нас удобнее и лучше настоящего. В павильоне мы можем осветить декорацию или актера так, как это нам нужно. Потом даже в Холливуде не всегда бывает такое освещение, которое нам необходимо в данный момент. А в павильоне у нас всегда есть именно то солнце, которое нам нужно.

…Солнце перестало быть двигательной силой в кинематографии.

Единственным доводом в пользу киногорода могло бы быть такое возражение: американцы и англичане делают плохие антихудожественные фильмы и отвергают солнце по причине коммерческой жадности. Мы же хотим создавать очень высокие художественные произведения на основе подлинных пейзажей, и для этого нам нужно солнце.

Пусть так. Американцы, действительно, создают отвратительные картины. На 10 хороших картин в год в Холливуде приходится 700 совершенно убогих картин. Но надо совершенно откровенно сказать, что эти убогие картины в техническом отношении сняты вполне удовлетворительно, чего нельзя сказать о наших даже самых лучших, действительно художественных картинах…

Борис Шумяцкий, которому была передана эта записка, мгновенно почуял опасность и написал вождю свое послание:

Я не знаю, с кем именно они беседовали, но уверен, что ни один, знающий кинематографию Голливуда человек не мог говорить им того, о чем они пишут…

Надо совершенно не знать не только кино и его технику, но даже просто элементарную физику, чтобы прийти к утверждению о целесообразности замены солнца в кино искусственным светом…

Нельзя сделать этого и по экономическим соображениям. Наши фабрики уже сегодня, при небольших производственных планах, ощущают недостаток электроэнергии, и съемочные группы из-за этого простаивают посреди рабочего дня.

Не надо быть большим специалистом, чтобы понять, что при отказе от натурных съемок по рецепту т. т. Ильфа и Петрова потребуется такое количество электроэнергии, для которого при каждой нашей студии необходимо построить сверхмощную электростанцию.

Спустя несколько дней Сталин и Шумяцкий встретились на очередном кинопросмотре в Кремле. Смотрели (уже не в первый раз) «Чапаева». Шумяцкий записал в своем дневнике:

Перед началом Иос(иф) Вис(сарионович) спросил о том, что это Ильф и Петров вздумали пропагандировать замену солнца и натуры декорациями и искусств(енным) светом?

Б. Шум(яцкий). Рассказал, что это брехня, что ни натуру, ни солнца не заменить ни фактически, ни экономически, что Ильф (и) Петр(ов) никого в Голливуде не видели, кроме трех известных нам людей, которые им ничего подобного их письму не говорили, что оба писателя, не зная английского языка, ходили с нашим переводчиком, который отрицает, чтобы кто бы то ни было им о ненужности киногорода говорил.

Иос(иф) Виссарионович). Значит, просто болтали. Да это и ясно из их письма. Разве можно лишить фильм натуры. Какие же павильоны надо тогда строить, размером в километры, и все же естественной натуры и солнца, леса, моря, гор и рек не создашь. Так у нас часто бывает. Увидят что-то из окна вагона и выдают за достоверность… Мне сообщили, что Муссолини строит у себя киногород в 2 года. Смотрите, обскакает…

Б. Шум(яцкий). Подробно информирует про Итальянский киногород и обещает ускорить все работы, указывая, что на днях ГУКФ создаст ячейку строительства.

Серго (Орджоникидзе). Действуйте. А то снова какие-нибудь знатные путешественники начнут опорочивать это дело, благо склочничать всегда легче.

Так Ильф и Петров превратились в склочников и дилетантов.

А из проекта советского Голливуда ничего не вышло. В 1937 году над головой Бориса Шумяцкого сгустились грозовые тучи. В декабре он был снят с поста, а в середине января арестован. Ему вменили «вредительско-диверсионную работу по срыву советского кино». «Порочный проект» строительства киногорода в Крыму в печати назвали вредительством. Но самым страшным было обвинение в организации террористической группы, которая планировала отравить ртутными парами вождя и членов Политбюро во время кинопросмотра. Сломленный пытками, Шумяцкий подписал признательные показания. 28 июля 1938 года он был приговорен к смертной казни и в тот же день расстрелян.[7]

Вместе до победного конца{16}

Постер к фильму «Принц и нищий»

Начало Великой Отечественной войны положило конец антиамериканизму в советской пропаганде. Советские граждане теперь нуждались в ободрении и уверенности в том, что у Москвы есть сильные союзники — США и Великобритания. Четыре подряд выпуска «Боевого киносборника» начинались сюжетами именно об этом.

В выпуске номер три хроника рассказывает о налетах нацистской авиации на Лондон и отражении этих атак доблестными бойцами британской ПВО.

В четвертом выпуске на экране появляется Любовь Орлова в образе письмоносицы Дуни Петровой из фильма «Волга-Волга». Теперь она в военной форме, не только разносит почту, но и показывает кино. А перед фильмом о британском военном флоте произносит вступительное слово:

— Наша страна не одинока в этой борьбе… С нами передовые могущественные страны мира — Америка и Англия. Могучий английский флот воюет вместе с нами против Гитлера…

Пятый киносборник открывался немыслимым еще совсем недавно текстом:

Два величайших демократических государства мира встали на защиту человечества от кровавого фашизма — СССР и Великобритания…

В киносборнике номер шесть еще одна любимица публики, Зоя Федорова, рассказывает о женщинах — военнослужащих британских военно-воздушных сил.

Сила и прочность антигитлеровской коалиции стали постоянной темой советской военной пропаганды. В очерке Бориса Полевого партизаны знакомят автора с немецким перебежчиком — солдатом Гансом.

Он немножко уже научился говорить по-русски. Грустно покачав головой, он говорит:

— Мне жаль мой народ, который все еще идет за Гитлером. Русские, англичане, американцы — это гора. Кто пытается головой разбить гору, тот разбивает голову…

Константин Симонов изображает американских участников северных конвоев как симпатичных и мужественных парней:

По русскому городу ходят веселые рослые парни в кожаных, проеденных морской солью пальто, в толстых бархатных морских куртках, с пестрыми шарфами, небрежно повязанными на загорелых шеях.

К ним уже привыкли здесь — к их веселым любопытным глазам, к отрывистой речи, к их любви покупать бесконечные сувениры. Больше всего они любят игрушечный магазин: они заходят туда и покупают раскрашенных деревянных лошадок, кустарные игрушки, деревянные чашки, разрисованные яркими цветами, — всякие забавные пустяки, которых мы давно не замечаем и которые они видят впервые.

Константин Федин, обращаясь к условному американцу, сравнивает Волгу с Миссисипи:

Представь себе, мой друг американец, в ста километрах от Миссисипи, на тридцать пятой параллели, где-то неподалеку от Мемфиса, лязгают танки Гитлера. Они рвутся вперед, к реке, которую воспел Марк Твен, которую воспевает народ Америки — капитаны и матросы, рыбаки и фермеры, — к твоей реке, о которой ты мечтал на школьной скамье. Танки Гитлера со дня на день угрожают перерезать Миссисипи. Нью-Орлеан становится германским городом. Луизиана и Техас вывешивают на своих домах портреты покорителя Соединенных Штатов — Адольфа Гитлера. Мексиканский залив недосягаем для американцев. Ровно ли бьется твое сердце, американец? Можешь ли ты еще произнести спокойно родное имя — Миссисипи?

А Леонид Леонов пишет «Письма американскому другу», в которых убеждает адресата, что у них общие ценности:

Но мы не чужие. Капли воды в Волге, Темзе и Миссисипи сродни друг другу. Они соприкасаются в небе. Кто бы ты ни был — врач, инженер, ученый, литератор, как я, — мы вместе крутим могучее колесо прогресса. Сам Геракл не сдвинет его в одиночку. Я слышу твое дыхание рядом с собою, я вижу умную работу твоих рук и мысли. Одни и те же звезды смотрят на нас. В громадном океане вечности нас разделяют лишь секунды. Мы — современники.

В другом послании американскому другу Леонов, описав зверства нацистов, продолжает с гневным сарказмом:

Это краткое либретто темы, способной целые материки поднять в атаку, я безвозмездно дарю Голливуду. Даже в неумелых руках у него получится впечатляющий кинодокумент. Жаль, что его не успели поместить в той запаянной железной коробке с изделиями нашей цивилизации — посылке в века, что закопана под нью-йоркской Всемирной выставкой, чтобы потомки всесторонне ознакомились с действительностью их недавних предков. Хорошо было бы также показать этот боевик многочисленным союзным армиям, которые терпеливо, не первый год, ждут приказа о генеральном наступлении против главного изверга всех веков и поколений.

Конечно, встретятся неминуемые трудности при постановке. Вашей актрисе, Америка, трудно будет воспроизвести смертный крик матери, да и вряд ли пленка выдержит его. Режиссеру и зрителю покажутся экзотически невероятными как самый инвентарь происшествия, так и перечисленные мною вкратце детали. И хотя я вовсе не собирался писать корреспонденцию из ада, я полагаю необходимым, однако, перевести на англосаксонские наречия название этого невиданного транспортного средства, изобретенного в Германии для отправки в вечность: душегубка…

Как ни удивительно, в производственных планах советского кинематографа военных лет нашлось место для экранизации классической книги американского автора — романа Марка Твена «Принц и нищий». Фильм был запущен в производство еще до войны и вышел на экраны в 1942 году. Сценарий написал Николай Эрдман, поставили картину Эраст Гарин и Хеся Локшина. В обеих главных ролях снялась блистательная Мария Барабанова.

От фильма на такой сюжет можно было ожидать классового подхода, но авторы обошлись без жесткой идеологии. Вот что говорил о своем замысле Эраст Гарин в интервью «Вечерней Москве» в феврале 1941 года:

Ключом к экранизации «Принца и нищего» является предисловие Марка Твена, написанное им к своему замечательному произведению. В этом предисловии Твен писал: «Я расскажу вам одну сказку, как мне рассказывал ее человек, слышавший ее от своего деда, а тот от своего и так далее. Лет триста и более переходила она от отца к сыну и таким образом дошла и до нас. То, что в ней рассказывается, быть может, история, а может быть, легенда, предание. Быть может, все это было, а может быть, и не было, но могло быть…» Сюжет Марка Твена остроумен и точен. Почти ничего нельзя в нем менять, не ослабляя стройности вещи. Стиль постановки диктуется материалом. Мы трактуем фильм как легенду, сильно смахивающую на правду. В картине будут показаны жизнь и быт дворца с его условностями, манерностью, наряду со средневековой жестокостью и грубостью, а также звериное, полудикое существование народа.

Специалист по драматургии Эрдмана Анна Ковалова считает даже, что автор сценария придал истории злободневное звучание:

Не однажды, адаптируя диалоги Твена для экрана, Эрдман уходил от первоисточника, чтобы впустить в сценарий весьма рискованные остроты. Когда Том Кенти рассказывает Принцу о Дворе Отбросов, тот приходит в восторг от игры в грязь и начинает строить не что-нибудь, а именно Тауэр, предпочитая это традиционной лепке грязевых пирожков. У Марка Твена этой детали нет. Принц обещает заточить жестокую бабку Тома в Тауэр. «Вы забываете, сэр, что она низкого звания. Тауэр — темница для знатных», — возражает Том. «Правда! Это не пришло мне в голову. Но я подумаю, как наказать ее», — отвечает Принц. В фильме Гарина и Локшиной Принц говорит другое: «Не огорчайся, мальчуган, куда-нибудь мы ее все-таки посадим». Дело, разумеется, не только в отдельно взятых репликах, но и прежде всего в том, что средневековая Англия под властью сумасбродного тирана Генриха VIII, с доносами и допросами, с казнями и жестокостями, у Эрдмана действительно оказалась очень похожей на СССР.

И хэппи-энд сценарист сочинять не стал…

После Победы союзнические настроения еще несколько месяцев оставались в силе — их омрачали лишь абстрактные «реакционные круги», «враги мира» и «антисоветские элементы» — и Александр Згуриди успел закончить в 1946 году картину «Белый Клык» — экранизацию одноименной повести Джека Лондона. Это был фильм, проникнутый гуманизмом и милосердием, которых так не хватало после войны. Носителем этих качеств был герой-американец в исполнении Олега Жакова.

«Белый Клык» имел невероятный успех, и не только в Советском Союзе, но и во многих странах мира, включая США.[8]

Правда о поджигателях{17}

Холодная война началась не сразу. Зерна раздора зрели давно. В январе 1945 года Илья Эренбург с неприязнью писал о неких «американских обозревателях», никого не называя по имени:

Когда летом Красная Армия нанесла немцам тяжелое поражение в Белоруссии, некоторые американские обозреватели объясняли победу русских слабостью немцев. Вряд ли эти обозреватели после арденнского интермеццо вернутся к старым мелодиям. Но что-нибудь они придумают… Говорят, что американцы — реалисты. Читая статьи в некоторых американских газетах о Красной Армии, я начинаю в этом сомневаться. Забыли ли американские читатели, что мы — это «колосс на глиняных ногах»? Если не забыли, пусть спросят своих обозревателей, почему «тигры» бессильны перед глиной и как на глиняных ногах Россия дошагала от Волги до Одера. Вполне вероятно, что американские читатели помнят также о том, что Москва должна была пасть осенью 1941 года. Как случилось, что обозреватели, писавшие о неизбежном падении Москвы, не переменив даже для приличия своих подписей, стали писать о неизбежном падении Берлина… Почему обозреватели, уверявшие в 1939 году, что мы якобы хотим завоевать мир, в 1944 году стали уверять, что мы из-за злостных побуждений не перейдем нашей государственной границы? Почему они обижаются, когда мы идем, обижаются, когда мы останавливаемся, и обижаются, когда мы снова идем? Можно подумать, что Красная Армия занята не разгромом Германии, а оскорблением некоторых американских обозревателей.

Статьи Эренбурга были адресованы американской аудитории. В США их распространением занималось информационное агентство United Press — оно передавало их в 1600 газет, а их радиоаудитория составляла 10 миллионов человек.

На официальном уровне отношения Москвы с Вашингтоном после Победы были лучше некуда. Вредили им анонимные «круги» и «силы», а также «антисоветский элемент», засевший в Госдепартаменте и других федеральных ведомствах, но об этом не говорилось вслух. Судя по советской прессе, в отношениях союзников царила полнейшая идиллия. Она выражалась в обмене лидеров наилюбезнейшими посланиями, совместными парадами в поверженном Берлине, вручении советских государственных наград — в июне 1945-го в Москве орден «Победа» получили Эйзенхауэр и Монтгомери, в декабре в советском посольстве в Вашингтоне — участники северных конвоев.

Противоречия, касающиеся прежде всего послевоенного политического устройства Европы, возникли еще на Тегеранской конференции «большой тройки»; они нарастали и усугублялись в Ялте и Потсдаме. Но широкая советская публика об этом ничего не знала.

Сталинский пропагандистский аппарат оказался в непривычной ситуации: у страны не было внешнего врага. На идее враждебного окружения строилась не только международная политика Кремля — ею оправдывалось бедственное положение народа-победителя, от которого требовали все новых жертв.

Неуютно чувствовал себя и сам вождь. Ни разу не побывавший на фронте, он боялся фронтовиков. Люди, прошедшие через ад войны, освободились от страха. Младшие офицеры научились принимать решения. Они узнали, что такое честь и личное достоинство. Так же, как в свое время героям наполеоновских войн, победителям Гитлера казалось, что эпоха деспотизма миновала. Возвращаясь домой, они дерзили начальству, смотрели на партноменклатуру с презрением, как на тыловых крыс. Они собственными глазами видели благосостояние Европы.

Дабы не допустить нового движения декабристов, в последние месяцы войны в действующих войсках была развернута охота за «контрреволюционерами». 135 тысяч солдат и офицеров были осуждены по политическим статьям в 1945 году. «Окопная правда» вытравлялась из сознания народа — помнить надлежало лишь о том, что страну и весь мир спас от неминуемой гибели отец и благодетель. И конечно, требовался новый могучий враг.

5 марта 1946 года Уинстон Черчилль преподнес Сталину долгожданный подарок — произнес свою знаменитую фултонскую речь. Черчиллю, хоть он и был в то время отставным политиком, вождь ответил лично. На девятый день в «Правде» появилось интервью Сталина, в котором фултонский оратор был назван «поджигателем войны» (каковым он и был в предвоенные годы в зеркале советской и немецкой пропаганды). Далее следовало указание на то, что Черчилль пользуется поддержкой за океаном и что он и его сторонники ничем не отличаются от Гитлера:

И господин Черчилль здесь не одинок, — у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки. Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы как единственно полноценная нация должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит господина Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные должны господствовать над остальными нациями мира.

После такого афронта советские пропагандисты с энтузиазмом засучили рукава. Публицист Давид Заславский ухватился за выражение «железный занавес», которое до Черчилля употребил Геббельс (хотя употреблялось оно и до Геббельса):

Совпадение полное: Черчилль повторил Геббельса… Перед своим издыханием Геббельс словно напутствовал будущих антисоветских клеветников… послал им последнее мерзостное лобызание.

Борис Исаков опубликовал в «Правде» статью «За бархатным занавесом»:

Тяжелые складки бархатного занавеса скрывают звуки выстрелов, человеческие стоны, ропот недовольства, — скрывают, но не могут заглушить.

Именно тогда в печати появился термин «англо-саксонские державы», началась кампания борьбы с «низкопоклонством перед Западом», с «наплевизмом и безыдейностью» в искусстве, а самое главное, с проповедью «реакционной буржуазной морали». В августе — сентябре 1946 года грянул целый залп постановлений Оргбюро ЦК ВКП (б) по вопросам культуры. В постановлении «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» говорилось, что на страницах этих журналов «стали появляться произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада… проникнутые тоской, пессимизмом и разочарованием в жизни». Постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» называло «наиболее грубой политической ошибкой» внедрение в репертуар театров пьес буржуазных зарубежных драматургов, являющихся «образцом низкопробной и пошлой зарубежной драматургии». Далее следовала грозная фраза: «Постановка театрами пьес буржуазных зарубежных авторов явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту». В постановлении «О кинофильме „Большая жизнь“» имеется совершенно анекдотическая формулировка, своего рода шедевр:

Режиссер С.Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета.

Наконец, Андрей Жданов в своем докладе о журналах «Звезда» и «Ленинград» поставил задачу противостоять гнилому буржуазному искусству и западной пропаганде:

Буржуазному миру не нравятся наши успехи как внутри нашей страны, так и на международной арене… Империалисты, их идейные прислужники, их литераторы и журналисты, их политики и дипломаты всячески стараются оклеветать нашу страну, представить ее в неправильном свете, оклеветать социализм. В этих условиях задача советской литературы заключается не только в том, чтобы отвечать ударом на удары против всей этой гнусной клеветы и нападок на нашу советскую культуру, на социализм, но и смело бичевать и нападать на буржуазную культуру, находящуюся в состоянии маразма и растления… Весь сонм буржуазных литераторов, кинорежиссеров, театральных режиссеров старается отвлечь внимание передовых слоев общества от острых вопросов политической и социальной борьбы и отвести внимание в русло пошлой безыдейной литературы и искусства, наполненных гангстерами, девицами из варьете, восхвалением адюльтера и похождений всяких авантюристов и проходимцев. К лицу ли нам, представителям передовой советской культуры, советским патриотам, роль преклонения перед буржуазной культурой или роль учеников?! Конечно, наша литература, отражающая строй более высокий, чем любой буржуазно-демократический строй, культуру во много раз более высокую, чем буржуазная культура, имеет право на то, чтобы учить других новой общечеловеческой морали.

Советский Союз стремительно отгораживался от окружающего мира. В 1947 году советским гражданам были запрещены браки с иностранцами, ужесточились правила выезда, подписка на иностранную прессу была привилегией больших начальников. Еще более строгой стала цензура сообщений иностранных журналистов, аккредитованных в СССР. «Низкопоклонники перед Западом» вскоре трансформировались в «космополитов». Факты самого невинного общения с иностранцами стали предметом самого пристального внимания «органов».

В марте 1946 года председатель правления ВОКСа (Всесоюзное общество культурных связей с заграницей) Кеменов докладывал в ЦК: «Встречи деятелей культуры с иностранцами проходят без всякого контроля, что позволяет работникам посольств завязывать связи с артистами, приглашать их к себе в посольство и т. д». «По окончании вечера некоторые его участники приняли приглашение „мисс Иган“ к себе „на чашку чая“, которая „оказалась заранее подготовленным ужином „а ля фуршет“ с продолжением граммофонного концерта“,» — сообщал другой информатор. В марте 1947 года завотделом агитации и пропаганды ЦК Михаил Суслов доносил Жданову под грифом «совершенно секретно»:

ВОКС без соответствующего на то разрешения МИД СССР систематически берет для просмотра заграничные фильмы в английском, французском, итальянском посольствах…

Английский фильм «Короткая встреча», изображающий мелодраму двух возлюбленных, был показан в ВОКС 15 раз. Этот фильм кроме работников аппарата ВОКС смотрели также члены секции права, литературы, театра, кино. Английский фильм «Мрак ночи», пропагандирующий мистику и пессимизм, демонстрировался в ВОКС 5 раз. В ВОКС были показаны также такие английские фильмы, как «Латинский квартал» (пропаганда спиритизма), «Приключения мистера Кейка», «Вопрос жизни и смерти», «Цезарь и Клеопатра» и др…

В Министерстве угольной промышленности западных районов СССР фильмы, получаемые из английского посольства, просматривались в помещении Министерства и на квартире у министра т. Засядько.

Эти просмотры организовывал заместитель управляющего делами Министерства член ВКП(б) Я. Шрагер, который лично поддерживал связь с английским посольством через сотрудника редакции «Британского союзника» советского гражданина Ю. Л. Шер…

Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) в начале апреля с. г. сообщил о связях Министерства угольной промышленности с английским посольством в МГБ СССР (т. Питовранову).

Спустя несколько дней т. Питовранов сообщил, что вышеизложенные факты подтвердились и Ю. Л. Шер арестован и в настоящее время находится под следствием.

Не осталась без внимания и газета «Британский союзник», издававшаяся на русском языке и распространявшаяся в СССР британским Министерством информации с 1942 года. Сталину докладывали:

На страницах этого журнала систематически публикуются статьи, прямо или косвенно преследующие цель — создать у советского читателя впечатление о преимуществах быта, культуры и «демократии» в «британском содружестве наций» по сравнению с советским.

Так, например:

а) в серии статей о новой системе социального страхования (т. н. законопроект Бевериджа) навязываются представления об обеспеченности английских трудящихся и о неусыпной заботе о них английского правительства;

б) систематически публикуются статьи, описывающие необычайный расцвет науки в британских колониях, причем значительное место в этих статьях отводится роли ученых-туземцев и подчеркиваются те якобы благоприятные условия, в которых они работают;

в) во всевозможных очерках и коротких рассказах, публикуемых в журнале, внешне как будто безобидных, описываются будни английской жизни, причем приводятся отдельные детали, рассчитанные на то, чтобы создать у советского читателя представление о необычайно высоком материальном уровне среднего англичанина…

В 1949 году газету закрыли.

О жизни за рубежом советскому гражданину надлежало узнавать из советских газет, а также из художественных произведений проверенных, идейно устойчивых авторов. Инициативы от них никто не ждал, не требовал и не поощрял — писателю или драматургу давалось поручение создать произведение на актуальную политическую тему. Такие поручения получили, в частности, Константин Симонов, Борис Лавренев, Николай Погодин, Александр Штейн, Сергей Михалков, Николай Вирта. Им были обеспечены повышенные гонорары, гарантированы постановки и экранизации. С каждым беседовал Суслов.

Но покуда маститые драматурги еще только затачивали перья, подвернулась сатирическая пьеса уже покойного Евгения Петрова «Остров мира», написанная в 1939 году и прежде не издававшаяся. Ее герой, «крупный коммерсант» Джозеф Джекобс, поражен редкой душевной болезнью — пацифизмом:

Я нормальный человек и к тому же христианин. А сумасшедшие те, кто изобретает все эти бомбы, пробивающие бетон, и газы, не имеющие ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Я не могу запрятать всех этих людей в сумасшедший дом. Их много, весь мир давно уже сошел с ума. Миром управляют сумасшедшие, и они до такой степени утвердились в своем сумасшествии, что теперь обыкновенный человек, не желающий никого убивать, а предпочитающий спокойно дышать воздухом, любить свою семью, попивать вечером портвейн и читать хорошие книжки, считается у них сумасшедшим. Таким сумасшедшим я охотно могу себя признать. Да! Я буйный помешанный, желающий провести свои последние дни у домашнего очага, а не в газоубежище, и умереть в своей постели естественной смертью, которую пошлет мне господь бог, вместо того чтобы быть разорванным на мелкие кусочки. Что ж, вяжите меня, господа!

Чтобы уцелеть в грядущей войне, Джекобс с семейством перебирается на безымянный тихоокеанский остров, которому не грозит военное нападение, потому что никаких природных богатств на нем нет. Он нарекает свое владение островом Мира. Однако на его беду на острове обнаруживается месторождение нефти, и у держав появляется повод напасть на него. Так в пьесе проиллюстрирован известный пропагандистский тезис о том, что империалистические страны просто не могут не воевать.

Сатира Петрова была поставлена на подмостках лучших театров, а в 1949 году режиссер Виктор Громов сделал из нее мультфильм, превратив англичанина Джекобса в американца Уолка. Мультфильм напоминает ожившие карикатуры журнала «Крокодил», и не случайно: эскизы к нему сделал карикатурист Борис Ефимов.

Из здравствовавших драматургов быстрее всех справился с заданием Константин Симонов, только что вернувшийся из поездки по США и Канаде. По его собственным словам, он за три недели написал пьесу из американской жизни «Русский вопрос». Она была мгновенно напечатана, удостоена Сталинской премии первой степени и сразу же принята к постановке в пяти московских театрах. «Когда я, — вспоминал впоследствии Симонов, — пришел в Комитет по делам искусств и попросил тогдашнего его председателя, чтобы — да простится мне это задним числом — пьесу не ставили хотя бы в пятом московском театре, в Вахтанговском, о чем я узнал в последнюю очередь, он в ответ только развел руками, сказал, что это вопрос решенный, решенный не им, и не в его возможностях что-либо тут менять».

В общей сложности «Русский вопрос» был поставлен в пятистах театрах СССР. А затем и экранизирован Михаилом Роммом.

Постер к фильму «Русский вопрос»

Как раз в то время в Советский Союз приехал американский романист Джон Стейнбек. Он посмотрел пьесу и нашел ее совершенно лживой. Собственно говоря, он был — в известном смысле — ее героем. Вот как сам Стейнбек описывает замысел своей поездки:

В конце марта я сидел в баре отеля «Бедфорд» на 40-й улице Ист в Нью-Йорке. Пьеса, которую я четыре раза переписывал, растаяла и утекла между пальцев. Я сидел у стойки, размышляя, чем бы заняться теперь. В этот момент в бар вошел Роберт Капа (известный фотограф-репортер. — В. А.), вид у него был расстроенный. Альбом его ушел в типографию, и ему было нечего делать. Всегда приветливый бармен Вилли предложил нам suissesse — напиток, который он делает лучше всех в мире. Мы были подавлены не столько последними международными событиями, сколько тем, как они подаются… Вилли поставил перед нами два светло-зеленых suissesse, и мы принялись обсуждать, что может в этом мире сделать честный, свободомыслящий человек. Газеты каждый день публикуют тысячи слов о России. О чем думает Сталин, каковы планы русского генштаба, где размещены русские войска, эксперименты с атомным оружием и управляемыми ракетами — обо всем этом пишут люди, не бывавшие в России, источники которых отнюдь не безукоризненны. И вдруг нас осенило: в России есть кое-что такое, о чем никто не пишет, а это-то и есть самое интересное для нас. Во что там одеваются люди? Что они едят на обед? Как они веселятся? Какая там еда? Как они занимаются любовью, как умирают? О чем они говорят? Они танцуют, поют, играют? Дети у них ходят в школу? Нам показалось, что было бы недурно выяснить все это, сфотографировать и написать об этом. Русская политика столь же важна, сколь наша, но ведь есть и у них другая сторона жизни. Должна же быть у русских частная жизнь, но о ней негде прочесть, потому что о ней никто не пишет и никто ее не фотографирует.

Герой пьесы Симонова — как раз американский журналист Гарри Смит, побывавший в Советском Союзе. Он честный и принципиальный человек, но его издателю Макферсону нужна клеветническая книга об агрессивной политике Москвы: покуда Смит путешествовал, курс на сотрудничество сменился курсом на конфронтацию.

Встречи с коллегами оставляют тяжкий осадок в душе Смита.

Смит берется исполнить заказ Макферсона. Издатель довольно потирает руки. Он еще не знает, что Смит решил написать правду о Советском Союзе.

Макферсон в ярости. Он угрожает оставить вольнодумца Смита без куска хлеба.

В итоге Смит лишается работы и крыши над головой, от него уходит жена. Единственное, что ему остается — это нести слово правды в массы, рассказывать на рабочих митингах, кто на самом деле является поджигателем войны.

Пьеса Симонова была гвоздем театрального сезона в Советском Союзе, и Джона Стейнбека на каждом шагу спрашивали, как ему понравился «Русский вопрос». Отрывок из «Русского дневника» Стейнбека:

Обычно мы отвечали так: 1) пьеса нехороша, на каком бы языке она ни была написана; 2) актеры не говорят, как американцы, и, насколько мы можем судить, не действуют, как американцы; 3) в Америке есть плохие издатели, но они не обладают и долей такой власти, какая показана в пьесе; 4) издатели в Америке не исполняют ничьих заказов, доказательством чего служат книги г-на Симонова, изданные в Америке. И наконец, мы хотели бы, чтобы об американской журналистике была написана хорошая пьеса, но эта — точно не такая.

Когда Стейнбеку и Капе надоели вопросы о «Русском вопросе», они сочинили сюжет под названием «Американский вопрос»:

В нашей пьесе «Правда» посылает г-на Симонова в Америку, чтобы он написал серию статей, доказывающих, что Америка — вырождающаяся западная демократия. Г-н Симонов приезжает в Америку и обнаруживает, что Америка не только не вырождается, но и не Запад, если только не смотреть на нее из Москвы. Симонов возвращается в Москву и втайне пишет, в соответствии со своим убеждением, что Америка — вовсе не разлагающаяся демократия. Он передает свою рукопись в «Правду». Его мгновенно исключают из Союза писателей. Он лишается своей дачи. Его жена, правоверная коммунистка, бросает его, и он умирает с голоду — именно так, как это должно произойти, согласно его пьесе, с американцем.

Но ни один из режиссеров, актеров или рецензентов не чувствовал этой фальши, а тот, кто чувствовал, не смел говорить об этом.

Самое интересное, что когда в начале 1948 года фильм Ромма был готов, художественный совет Министерства по кинематографии едва не запретил его. Вот что пишет об этом Симонов:

Отношения с Америкой за время, пока делалась картина, сильно обострились, ужесточились, и от Ромма хотели, чтобы эту новую ситуацию сильно ожесточившихся отношений он механически перенес в фильм, действие которого, как и пьесы, разворачивалось сразу же после окончания войны в той атмосфере, которая тогда существовала, а не в той, которая сложилась к сорок восьмому году. В сущности, от него требовали, чтобы он сделал другой фильм, этот к выпуску на экран не рекомендовали.

Этот спор закончился в пользу Симонова и Ромма: картина получила Сталинскую премию, и тоже первой степени.

Наука встает с колен{18}

Кадр из кинофильма «Суд чести»

7 ноября 1945 года Уинстон Черчилль — в то время не премьер-министр, а лидер оппозиции — выступил в Палате общин с речью по международным вопросам. «Правда» опубликовала сообщение ТАСС с выдержками из этой речи. Вот одна из цитат, посвященная персонально Сталину:

Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения, по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны.

Даже если бы у нас с советским правительством возникли сильные разногласия в отношении многих политических аспектов — политических, социальных и даже, как мы думаем, моральных, — то в Англии нельзя допускать существования такого настроения, которое могло бы нарушить или ослабить эти великие связи между двумя нашими народами, связи, составлявшие нашу славу и безопасность в период недавних страшных конвульсий. (Так в «Правде». Правильнее было бы перевести «страшных потрясений». — В. А.)

Однако Сталин, находившийся на отдыхе в Сочи, отреагировал на комплименты Черчилля с крайним раздражением. Он направил шифровку на имя «четверки» — Молотова, Берии, Маленкова и Микояна:

Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американско-французского блока против СССР. Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу. Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство. Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня.

Этот документ, написанный не без некоторого кокетства, свидетельствует о том, что курс на конфронтацию с западными союзниками сформировался как минимум за четыре месяца до фултонской речи Черчилля, которая в советской и российской официальной историографии считается началом холодной войны. Одновременно в шифровке намечена линия кампании против «низкопоклонников» и «космополитов»: восхищаются западной наукой или культурой — значит, льют воду на мельницу врага.

Прошло еще полтора года, прежде чем концепция кампании полностью созрела в голове Сталина. 13 мая 1947 года в Кремль были вызваны писатели Фадеев, Горбатов и Симонов. После обсуждения текущих литературных вопросов Сталин вынул из папки текст и велел Фадееву прочесть его вслух. Это было «Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина».

Член-корреспондент АМН Нина Клюева и ее муж профессор Иосиф Роскин разрабатывали препарат против рака. Их работой живо интересовались ученые США. В июне 1946 года посол США в Москве Уильям Бедел Смит встретился с Клюевой и Роскиным и предложил им сотрудничество с лучшими лабораториями США и любую американскую техническую помощь. Минздрав составил соответствующий проект договора.

В ноябре того же года академик-секретарь АМН Василий Парин, находившийся в США в составе советской делегации на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, с разрешения главы делегации Молотова передал американским медикам уже принятую к печати в СССР рукопись книги Роскина и Клюевой и образец их препарата, к тому времени уже утративший активность. Это событие стало основанием для ареста Парина по возвращении из США в феврале 1947 года по обвинению в шпионаже. Он был осужден на 25 лет лагерей.

Постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) в министерствах и ведомствах были спешно организованы «суды чести». Перед таким судом и предстали Клюева и Роскин.

«Дело КР» стало непосредственным предлогом для широкомасштабной пропагандистской кампании против «низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной и современной реакционной культурой буржуазного Запада».

Как гласит закрытое письмо ЦК, Клюева и Роскин «не устояли перед домогательствами американских разведчиков» и «при содействии американского шпиона» Парина «передали американцам научное открытие, являющееся собственностью советского государства, советского народа».

Далее следует исторический экскурс, вскрывающий причины «пресмыкания перед иностранщиной»:

Начиная с XVIII века, Россия была наводнена иностранцами, которые вели себя как представители высшей расы и высшей культуры. Не случайно поэтому, что в XVIII–XIX вв. русское дворянство до того растеряло свой национальный облик и традиции, что забыло русский язык и рабски копировало все французское. Позднее преклонение перед французскими нравами и французской культурой сменилось у господствующих классов России низкопоклонством перед немцами.

Наука в России всегда страдала от этого преклонения перед иностранщиной.

Неверие в силы русской науки приводило к тому, что научным открытиям русских ученых не придавалось значения, в силу чего крупнейшие открытия русских ученых передавались иностранцам или жульнически присваивались последними. Великие открытия Ломоносова в области химии были приписаны Лавуазье, изобретение радио великим русским ученым Поповым было присвоено итальянцем Маркони, было присвоено иностранцами изобретение электролампы русского ученого Яблочкова и т. д.

Все это было выгодно для иностранных капиталистов, поскольку облегчало им возможность воспользоваться богатствами нашей страны в своих корыстных целях и интересах. Поэтому они всячески поддерживали и насаждали в России идеологию культурной и духовной неполноценности русского народа…

Разъясняя писателям смысл закрытого письма, Сталин — в пересказе Симонова — выразился так:

Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: — Засранцами.

Заканчивая беседу, вождь дал указание: «Надо уничтожить дух самоуничижения. Надо на эту тему написать произведение. Роман». Симонов осмелился возразить, что это скорее тема для пьесы. Пьесу ему и пришлось писать. Но первым оказался опус Александра Штейна «Закон чести». Драма Штейна воспроизводила фабулу «дела КР». Она была удостоена Сталинской премии первой степени. А уже в 1948 году в прокат вышла экранизация под названием «Суд чести», снятая режиссером Абрамом Роомом.

Главные герои картины — преуспевающие советские биохимики Сергей Лосев и Алексей Добротворский. Они работают над препаратом, уничтожающим боль. Из командировки в США Лосев возвращается знаменитостью: его доклад произвел фурор, его портреты и интервью опубликованы во множестве журналов. Добротворский смущен излишней помпой, но Лосев убеждает его в том, что международная известность поможет им в работе. На заседании Президиума АМН Лосев с упоением рассказывает о своем успехе. Но генерал-лейтенант медслужбы академик Верейский недоволен шумихой в американской прессе. По его мнению, польстившись на славу, Лосев продал американцам «право первородства». Добротворский возмущен. Он называет нонсенсом стремление изолировать советскую науку от мировой. «Ты что же, хочешь подтвердить клевету Черчилля о железном занавесе?» — вопрошает он своего друга. Их с Лосевым открытие принадлежит всему человечеству, твердо заявляет Добротворский. («Идея об интернационализации науки — это шпионская идея. Клюевых и Роскиных надо бить», — говорил на заседании Политбюро Сталин).

Вскоре в институт, где работают Лосев и Добротворский, прибывает делегация американских ученых. Добротворский, верный своему принципу «наука без границ», допускает их в том числе и в секретную лабораторию. В разговоре за бокалом вина американец Картер упоминает некую рукопись Лосева и Добротворского, с которой он имел возможность ознакомиться. Переводчик неверно переводит эту реплику, но присутствующий на встрече зав клиническим отделением Петренко, владеющий английским языком, и его молодые коллеги начинают подозревать неладное.

На даче академика Верейского хозяин и Добротворский продолжают свой спор. Хватит видеть в каждом иностранце врага, убеждает академика Добротворский, «пушки смолкли». Но зять Верейского Николай не согласен: «пушки не смолкли», открытие Добротворского поджигатели войны используют в своих человеконенавистнических целях.

Над головами Лосева и Добротворского сгущаются тучи. Партактив института, в том числе Петренко и дочь академика Верейского Ольга, требуют расследования обвинений. Замминистра здравоохранения Курчатов считает их бдительность чрезмерной. Однако вышестоящее начальство придерживается иного мнения: создана правительственная комиссия, которой поручено разобраться в ситуации вокруг открытия Лосева и Добротворского.

Жена Лосева приходит к жене Добротворского, чтобы поделиться своей тревогой. Нина Лосева, привыкшая к беззаботному, привилегированному образу жизни, жалуется на отчуждение окружающих. Но Татьяна Добротворская занимает принципиальную позицию. На фразу Нины «Надо спасать положение» она строго отвечает: «Надо спасать их честь».

В Академии медицинских наук проходит суд чести. Общественный обвинитель академик Верейский с помощью свидетеля доказывает, что Лосев втайне от своего соавтора снял копию с рукописи их общей книги, которую и передал американцам. А с помощью справки, полученной из «органов», что один из иностранных визитеров, побывавший в секретной лаборатории, — не ученый, а сотрудник американской разведки. В своей обвинительной речи, наполненной высокопарной демагогией, Верейский гневно клеймит коллег, которые «на коленях» вымаливали «копеечную славу» у «заокеанских торговцев смертью». «Нам ли, советским ученым, быть безпачпортными бродягами в человечестве, нам ли быть безродными космополитами?!» — восклицает академик под бурные овации зала.

Добротворский потрясен. В своем последнем слове он раскаивается и признает ошибочной свою теорию «науки без границ». Лосев отказывается от последнего слова. Его дело передают компетентным органам. Добротворскому объявляют «тягчайшее наказание» — общественный выговор. Он возвращается в семью советских ученых-патриотов.

Волшебный эликсир{19}

Постер «Сделай мою жизнь свободной»

Листая старые подшивки советских газет, нетрудно убедиться, что до середины 1947 года главным «поджигателем войны» по версии агитпропа был Уинстон Черчилль. Персонификации его американских союзников советская пресса избегала, США оставались партнером по послевоенному урегулированию в Европе. В беседах с американскими журналистами и политическими деятелями Сталин постоянно подчеркивал общность интересов двух великих держав и заинтересованность Москвы в сотрудничестве с Вашингтоном.

В октябре 1946 года вождь письменно ответил на вопросы президента агентства Associated Press Хью Бейли. «Согласны ли вы с мнением государственного секретаря Бирнса, выраженным им в обращении по радио в прошлую пятницу, об усиливающемся напряжении между СССР и Соединенными Штатами?» — спросил его интервьюер. «Нет», — ответил Сталин. «Что в настоящее время представляет, по вашему мнению, наиболее серьезную угрозу миру во всем мире?» — задал новый вопрос Бейли. «Поджигатели новой войны, прежде всего Черчилль и его единомышленники в Англии и США», — сказал Сталин, не называя никаких американских имен. «Заинтересована ли все еще Россия в получении займа у Соединенных Штатов?» — задал вопрос Бейли. «Заинтересована», — лаконично ответил вождь.

В декабре того же года Сталин встретился с сыном покойного президента США Эллиотом Рузвельтом.

Вопрос: Считаете ли вы возможным для такой демократии, как Соединенные Штаты, миролюбиво жить бок о бок в этом мире с такой коммунистической формой государственного управления, которая существует в Советском Союзе, и что ни с той, ни с другой стороны не будет предприниматься попытка вмешиваться во внутриполитические дела другой стороны?

Ответ: Да, конечно. Это не только возможно. Это разумно и вполне осуществимо. В самые напряженные времена в период войны различия в форме правления не помешали нашим двум странам объединиться и победить наших врагов. Еще в большей степени возможно сохранение этих отношений в мирное время.

…..

Вопрос: Если между Соединенными Штатами и Советским Союзом будет достигнуто соглашение о системе займов или кредитов, принесут ли такие соглашения длительные выгоды экономике Соединенных Штатов?

Ответ: Система таких кредитов, бесспорно, взаимно выгодна как Соединенным Штатам, как и Советскому Союзу.

Апрель 1947 года. Беседа с республиканцем, бывшим губернатором Миннесоты Гарольдом Стассеном — «вечным кандидатом» в президенты (он участвовал в выборах в общей сложности 12 раз, с 1944 по 2000 год). Из текста, опубликованного в «Правде»:

Ему, Стассену, было бы интересно знать, думает ли И. В. Сталин, что эти две экономические системы могут жить совместно в одном и том же мире и сотрудничать друг с другом после войны.

И. В. Сталин отвечает, что они, конечно, могут сотрудничать друг с другом…

И. В. Сталин говорит, что не следует увлекаться критикой системы друг друга. Каждый народ держится той системы, которой он хочет и может держаться. Какая система лучше, покажет история. Надо уважать системы, которые избраны и одобрены народом. Плоха ли или хороша система в США — это дело американского народа. Для сотрудничества не требуется, чтобы народы имели одинаковую систему. Нужно уважать системы, одобренные народом.

Сталина не очень обеспокоила даже доктрина Трумэна, с изложением которой президент США выступил перед Конгрессом в феврале 1947 года. В этой речи Гарри Трумэн, в частности, сказал:

Народам ряда стран мира в недавнем прошлом были навязаны тоталитарные режимы. Правительство Соединенных Штатов часто выражало протесты против принуждения и запугивания, в нарушение Ялтинского соглашения, имевших место в Польше, Румынии и Болгарии… На этом этапе мировой истории почти все страны должны сами выбрать для себя образ жизни. Но слишком уж часто этот выбор оказывается несвободным… Я убежден, что политикой Соединенных Штатов должна быть поддержка свободных народов, оказывающих сопротивление внешнему давлению или попыткам вооруженного меньшинства подчинить их себе.

Причина такой пассивности кроется в надежде Сталина на крупный американский кредит. 15 апреля 1947 года он принял государственного секретаря США Джорджа Маршалла в Кремле (Джеймс Бирнс в январе ушел в отставку). О том, что произошло на этих переговорах, рассказал в своих воспоминаниях тогдашний советский посол в Вашингтоне Николай Новиков:

Отталкиваясь от тезиса о союзнической солидарности, Сталин заговорил далее о том, что в послевоенные годы США предали ее забвению. Примеров этому немало. В частности, в вопросе о займе Советскому Союзу. Чем иначе объяснить, что американское правительство до сих пор воздерживается от предоставления давно обещанного займа в 6 миллиардов долларов?

Слова Сталина о 6 миллиардах долларов поразили меня — подобного обещания, насколько мне было известно, правительство США не давало… Но резкий упрек Сталина поразил не только меня, а и других участников встречи. Пока Сталин развивал свою аргументацию, Маршалл наклонился к Смиту (посол США в Москве. — В. А.) и что-то шепнул ему на ухо. Посол сразу же набросал в своем блокноте несколько слов по-английски и, вырвав листок, протянул его через стол мне. В нем значилось:

«Г-н Новиков! Вы ведь хорошо знаете, что это не так. Обещания о 6 миллиардах никогда не давалось. Разъясните это, пожалуйста, господину Сталину».

Новиков передал записку Молотову, но тот ничего Сталину разъяснять не стал.

Все еще ожидая кредита или даже безвозмездной помощи, Сталин весьма заинтересованно отнесся к плану послевоенного восстановления Европы, предложенному Джорджем Маршаллом в июне. На Парижскую конференцию, где обсуждались условия представления американской помощи, прибыла советская делегация. Однако задача ее заключалась лишь в том, чтобы громко хлопнуть дверью: Москва не только сама покинула конференцию, но и вынудила сделать это Польшу и Чехословакию. В день открытия конференции в «Правде» появилась статья «Фашистская „теория“ геополитики на американской почве», в которой утверждалось, что реализация плана Маршалла «неизбежно поведет к вмешательству одних государств в дела других государств».

Этот шаг и стал началом холодной войны. Советский пропагандистский аппарат развернул все свои орудия в сторону США, отныне провозглашенных врагом номер один. Советская пресса заполнилась антиамериканскими пасквилями самого низкопробного пошиба. Британские политики превратились в прихвостней Уолл-стрит, а страны Европы, принявшие американскую помощь — в жертвы американского империализма. Сатирический журнал «Крокодил» без устали изощрялся в обличении плана Маршалла в карикатурах и стихах вроде этих, принадлежащих перу С. Швецова:

Европе Маршалл так помог:

От этой «помощи» в итоге

Теперь Европа, видит бог,

Вот-вот совсем протянет ноги.

Включились в идеологическую борьбу и советские мультипликаторы. Режиссер Ламис Бредис создал по сценарию Александра Медведкина сатирический фильм «Скорая помощь», в котором заморский Удав обещает бедствующим зайцам по семь новых шкурок, но в результате при помощи своих подручных-волков лишает доверчивых зайцев и единственной.

Однако при сдаче картины авторов ждал неожиданный афронт. Министерство кинематографии признало фильм «по своему идейно-художественному содержанию порочным». Из приказа министра Ивана Большакова невозможно понять причину столь резкой оценки — в нем лишь навешиваются ярлыки, но не объясняется суть претензий:

Авторы фильма пошли по пути грубого искажения и вульгаризации важной политической темы фильма, реакционной империалистической политики.

Дирекция киностудии «Союзмультфильм» допустила серьезную ошибку, приняв от автора А. Медведкина идейно-порочный и антихудожественный сценарий и запустив его в производство.

Фильм «Скорая помощь» так и не вышел на экраны, а его режиссер утратил право на самостоятельную работу. О причинах такого решения остается только гадать. Возможно, идеологическая ошибка авторов заключалась в чересчур сочувственном изображении получателей американской помощи. К 1949 году в советской пропаганде утвердился новый стереотип: правительства западноевропейских стран — не жертвы, а соучастники ограбления собственных народов. А может быть, начальству не понравилось, что отказавшихся от помощи олицетворяют ежики.

Отдельным направлением антиамериканской пропаганды было разоблачение «антинародного», «человеконенавистнического», «растленного» буржуазного искусства. В секретном «Плане мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма», составленного агитпропом ЦК в апреле 1947 года, говорилось:

Нужно вскрывать духовное обнищание людей буржуазного мира, их идейную опустошенность, разъяснять, что частнособственнические отношения, подчинение всей духовной жизни людей интересам денежного мешка, интересам наживы, уродуют и калечат человека, толкают его на самые гнусные поступки и преступления. Нужно показывать растление нравов в капиталистическом обществе, моральную деградацию людей буржуазного мира.

Посильный вклад в решение этой задачи внес режиссер-мутипликатор Иван Иванов-Вано фильмом «Чужой голос», где прибывшая из-за рубежа Сорока пытается восхитить лесных птиц своим бездарным подражанием западным музыкальным образцам.

Американская пропаганда тоже не отставала. Чтобы не нарушать единство жанра, расскажем о мультфильме, снятом в 1948 году. Его отличительная особенность заключается в том, что он сделан по заказу частного Университета Хардинга в Арканзасе — консервативного учебного заведения, тогдашний президент которого Джордж Бенсон был крайне обеспокоен распространением левых взглядов в Америке, особенно среди молодежи. Он заказал серию фильмов известному мультипликатору Джону Сазерленду, который работал с Уолтом Диснеем, а затем основал собственную студию Sutherland Productions.

Фильм, о котором идет речь, называется Make Mine Freedom («Сделай мою жизнь свободной»).

Диктор: Америка для каждого значит что-то свое. Для 17-летних подростков — это кафе-мороженое на углу…

для дедушки — это крыльцо и вечерняя прохлада…

для матери и ее семейства — воскресная служба в церкви…

а для отца — его любимый вид отдыха.

Это все расы, любые убеждения и любая религия.

Это право работать, где хочешь.

Свобода слова и мирных собраний.

Право владеть собственностью.

Защита от незаконных обысков и арестов…

Хозяин дома — полицейским: Ну и где ваш ордер?

Диктор: Право на скорый и публичный суд…

защита от необычных наказаний и чрезмерных штрафов…

право избирать…

и молиться по-своему.

Эти права и свободы сделали Америку сильной…

Благостный монолог перебивает рабочий:

Ладно-ладно, свобода у нас есть, но все портит плохое управление.

Оказывается, положением в стране недовольны также капиталист, политик и фермер. У них у всех претензии друг к другу. В момент острого спора появляется некий доктор Утопия, предлагающий американцам волшебный эликсир под названием «Изм». Он обещает, что снадобье устранит все проблемы пациентов и принесет им благосостояние и безопасность, причем все это счастье не стоит ровным счетом ничего — взамен требуется лишь подписать бумагу с отказом от прав и свобод для себя, своих детей и внуков. Что такое права и свободы? Пустой звук. А взамен компания «Изм инкорпорейтед» возьмет на себя все их заботы.

Покупатели горят желанием немедленно обрести обещанные блага. Но тут к ним подходит наблюдавший издалека еще один персонаж по имени Джон Кью Паблик (народ, общественность). Он объясняет падким на бесплатный товар героям, что свобода предпринимательства — не идеальная система, но именно она сделала Америку страной, граждане которой даже во времена Великой депрессии жили лучше, чем граждане любой другой страны мира. В заключение своей лекции мистер Паблик предлагает жаждущим пациентам сделать по глотку из чудесного пузырька и посмотреть на результат.

Рабочий мгновенно оказывается прикован к своему станку. «Не имеете права! — кричит он. — Я буду бастовать!» «Забастовки запрещены законом», — говорит ему голос свыше. Рабочий грозит пожаловаться в профсоюз, но тот же голос отвечает: «У нас государственные профсоюзы».

Капиталист теряет свое предприятие — теперь это государственная собственность. «Я обращусь в Верховный суд!» — возмущается он. «Государство и есть Верховный суд, — сообщает ему тот же голос. — Наше решение таково: частной собственности больше нет. Вас тоже больше нет».

У фермера государство отбирает весь урожай. «Что ж я буду делать в будущем году?» — недоумевает он. На его шее захлопывается ошейник с надписью «Раб государственной фермы», и все тот же бесстрастный голос сообщает: «Тебе больше не надо беспокоиться о будущем. Отныне государство будет планировать твою жизнь».

Политик сидит в концлагере за колючей проволокой. «Мы должны бороться, чтобы вернуть себе нашу свободу!» — призывает он сограждан. Но могучая рука государства нахлобучивает ему на голову граммофон, и с пластинки доносится: «Все отлично! Все отлично!»

Проба произвела отрезвляющее действие на американцев. Они выливают на землю содержимое склянок. Пустые бутылки летят в аптекаря-шарлатана, который бросается наутек.

Не влюбляйтесь в коммунистов{20}

Постер к кинофильму «Красная угроза»

5 сентября 1945 года шифровальщик советского посольства в Оттаве Игорь Гузенко стал первым шпионом-перебежчиком холодной войны.

Его побег сопровождался драматическими обстоятельствами. Два дня он не мог добиться толку ни от канадской прессы, ни от канадских чиновников. Семья укрылась у соседей. Сотрудники посольства взломали дверь квартиры Гузенко и учинили там обыск. Вызванная соседями полиция заставила их покинуть помещение. Гузенко собственными ушами слышал сквозь стену перебранку полицейского наряда с резидентом МГБ. В конце концов дело взяла в свои руки британская разведка. Советское посольство яростно требовало выдачи перебежчика, но канадские власти отвечали, что им неизвестно его местопребывание.

Он передал западным спецслужбам переписку резидента ГРУ в Канаде полковника Заботина с агентурой и сообщил им ключи, при помощи которых были вычислены и арестованы девять агентов советской разведки, в том числе атомные шпионы. Но главное, его сведения раскрыли канадскому правительству глаза на масштабы, методы и цели советского шпионажа и, в конечном счете, заставили Канаду изменить внешнеполитический курс в сторону атлантической солидарности. Поэтому в Канаде Гузенко называют «человеком, начавшим холодную войну».

Для советской разведки побег Гузенко был тяжелым ударом. Но едва ли не бóльшим шоком для Москвы стал художественный фильм, основанный на этом событии. Идея снять фильм «Железный занавес» стала прямым следствием слушаний в комитете Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, в ходе которых будущий президент США Ричард Никсон грозно спрашивал голливудских продюсеров, почему они, сознавая реальность «красной угрозы», не делают антикоммунистических фильмов. Спустя два дня после окончания слушаний орган американской киноиндустрии, еженедельник Variety сообщил, что студии форсируют работу над такими фильмами.

Советское руководство отнеслось к известию об экранизации истории Гузенко исключительно серьезно. В конце 1947 года Москва получила конспект сценария. Генконсул СССР в Нью-Йорке Яков Ломакин сообщал заместителю министра иностранных дел Вышинскому:

Фильм будет очень враждебен. Советские люди показаны отталкивающими, циничными и клевещущими на свою Родину. Съемка отдельных сцен уже началась в Канаде и вызвала протест прогрессивных кругов…В связи с предстоящим выпуском такого фильма, нам кажется, уже сейчас было бы целесообразно выступить в советской печати с рядом острых статей и развернуть атаку на голливудских реакционеров, поджигателей новой войны… Наше острое и умелое выступление может подготовить зрителей для правильной оценки фильма и оказать положительное влияние на общественное мнение. С другой стороны, наша острая критика голливудских реакционеров и поджигателей войны окажет моральную помощь прогрессивным кругам в США и Канаде в их борьбе против реакции, против создания такого фильма.

Ломакин считал возможным, учитывая, что «фильм создается, несомненно, с согласия правительства США и Канады, /…/ попытаться найти пути для давления как на госдепартамент, так и на кинокомпанию».

Отпор «американской провокационной затее» оказывался на уровне Молотова и секретарей ЦК Жданова и Суслова. Министру кинематографии Большакову было приказано «разработать тематику фильмов, направленных против американских реакционеров». Видным литераторам Заславскому, Эренбургу, Леонову и Тихонову поручалось «на основе имеющегося либретто… подготовить для печати статьи, разоблачающие готовящуюся фальшивую и клеветническую кинокартину». Эренбург, в частности, написал статью «Кинопровокаторы».

В конечном счете, дело Гузенко повлекло за собой полную перестройку всей советской пропагандистской стратегии.

Но остановить производство картины, разумеется, не удалось. В июне 1948 года «Железный занавес» вышел на экраны. Главные роли в нем — Игоря Гузенко и его жены Анны — играла звездная пара Дэна Эндрюс и Джин Тирни. Соавтором сценария был сам Игорь Гузенко.

Чтобы хоть как-то подпортить премьеру, «Известия» в номере от 11 апреля опубликовали открытое письмо Шостаковича, Прокофьева, Мясковского и Хачатуряна. Композиторы протестовами против использования их музыки в антисоветском фильме:

И если этим господам предоставлена в США полная возможность, в интересах политического шантажа, пренебрегать элементарными правами композиторов, чинить произвол и насилие над их творческим достоянием, — говорилось в письме, — то это лишний раз подтверждает, что в США процветают такие порядки и нравы, при которых права личности, свобода творчества и демократические принципы могут попираться самым бесцеремонным образом.

Письмом дело не ограничилось. Дмитрий Шостакович по указке идеологов ВКП(б) вчинил киностудии «ХХ век — Фокс» иск в американском суде, но проиграл, поскольку музыка, использованная в фильме, находилась в публичном доступе и не была защищена авторским правом. Советский Союз не был участником Бернской конвенции 1886 года и, в свою очередь, нарушал права иностранных авторов, выплачивая им гонорары только по собственной прихоти за особые заслуги.

Постер к кинофильму «Железный занавес»

«Железный занавес» положил начало новому бренду. В 1949 году в прокат вышли сразу три картины того же сорта. Студия Republic Pictures выпустила «Красную угрозу», RKO — «Я вышла замуж за коммуниста», MGM — «Заговорщика».

Фильм «Красная угроза» начинается интригующе: мужчина и женщина в автомобиле на ночном шоссе явно спасаются от кого-то.

Она: Возможно, они преследуют нас.

Он: Да не преследуют они. Успокойся, милая.

Она: Курить хочется.

Он: Посмотри в бардачке.

Она: Всего две осталось.

Закадровый голос: Почему спасаются бегством эти двое — Билл Джонс и Нина Петровка? Чем вызван этот страх, заставляющий их мчаться по пустынной аризонской дороге? Быть может, они совершили убийство, и их преследует полиция? Или за ними гонится иммиграционная служба? Или ФБР? Возможно, ни одна из этих догадок не верна. Они, похоже, бегут от чего-то гораздо более ужасного. Чтобы понять, в чем дело, мы должны вернуться в прошлое на крыльях мучительных воспоминаний Билла Джонса, в один из городов Калифорнии…

Вывеска на учреждении: «Центр обслуживания ветеранов».

Чиновник: Сожалею, но после того, как вы заплатили деньги за дом, выставленный на продажу, мы ничего не можем сделать.

Джонс: Вы хотите сказать, что правительство ничего не может сделать после того, как мошенники лишили меня последних 25 тысяч?

Чиновник: Мы ничего не можем предпринять. Эти агентства по торговле недвижимостью неподконтрольны правительству. Мы стараемся предупредить ветеранов, но они нетерпеливы…

Фронтовик Билл Джонс стал жертвой махинаций риелторов. За сценой его объяснения с чиновником внимательно наблюдает стоящий в стороне мужчина. Это Джек Тайлер, функционер местного отделения коммунистической партии. Он выходит из здания вслед за Джонсом, заводит с ним разговор, сочувствует его горю и предлагает пропустить по стаканчику в славном заведении поблизости. В баре Тайлер знакомит Джонса со своими друзьями — Молли О'Флаэрти, Ивонной Краус и Генри Соломоном. Из заведения Джонс уходит вместе с Молли. Так ненавязчиво происходит его вербовка в члены партии. Джонс начинает посещать занятия для начинающих коммунистов. На одном из них молодой итальянец Ричи задает Ивонне неудобные вопросы.

Ивонна: У тебя есть еще вопросы, товарищ Ричи?

Ричи: Да. Что вы имеете в виду под демократией, мисс Краус?

Ивонна: Власть народа, что же еще.

Ричи: Власть всего народа?

Ивонна: Конечно.

Ричи: Тогда что значит «диктатура пролетариата», про которую написано в наших учебниках? Диктатура одного класса — не демократия.

Ивонна: Такие вещи должны быть ясны всякому, кто стоит на правильной позиции.

Ричи: Но правда не зависит от позиции.

Ивонна: Существует только одна правда — правда коммунистической партии, какой ее видят Маркс, Ленин и Сталин!

Ричи: Но они хотят свергнуть все правительства, даже американское, свергнуть насилием.

Ивонна: Значит, мы его свергнем насилием! Мы не остановимся в достижении своей цели перед кровопролитием и террором, если это потребуется для освобождения миллионов таких молокососов, как ты!

Дискуссия обрывается: двое дюжих молодцов в шляпах и плащах, похожие на мафиози, силой выводят Ричи из комнаты, зверски избивают его в коридоре и волокут куда-то бесчувственное тело. Эту сцену видит Нина, за реакцией которой в свою очередь зорко следит Ивонна. Наутро Нина читает на первой полосе газеты: «Энтони Ричи убит, потому что он был коммунистом! Коммунистическая партия США требует ареста убийц».

Еще один эпизод, свидетельствующий о нарастании противоречий между руководством партии и ее рядовыми членами. На очередном собрании ячейки молодой поэт Генри Соломон подвергается критике партийного босса Эрла Партриджа.

Патридж: Как все вы, возможно, знаете, это собрание созвано по указанию национального комитета. Одна из важнейших задач партии — изучать и направлять работу коммунистических писателей, ученых и музыкантов и следить за тем, чтобы их творчество не отклонялось от партийной линии. Один из членов данной ячейки обвиняется именно в таком уклоне. Стихи Генри Соломона, воспевающие Карла Маркса, признаны нежелательными.

Соломон: Но я написал их несколько месяцев назад, почему они только теперь вдруг отклонились от партийной линии?

Ивонна: Ты смеешь возражать комитету?

Соломон: Мне просто интересно: это комитет признал мою поэму нежелательной или какой-то другой руководящий орган за пределами страны?

Нина: Генри, почему бы тебе не послушать объяснения мистера Партриджа, в чем именно заключаются возражения?

Патридж: Из вашей поэмы следует, что Маркс развил идеи других, а не создал свое собственное учение.

Соломон: Это смехотворно! Каждый ученик знает, что Маркс развил идеи Гегеля, которые в свою очередь восходят к древнегреческой демократии.

Ивонна: Еще бы не уклонист! Я всегда знала это!

Соломон: Вы хотите сказать, что я должен отрицать факты, потому что я коммунист?

Патридж: Вы должны следовать коммунистической концепции истории.

Но Генри продолжает упорствовать в ереси. В результате он подвергается остракизму: по приказу Партриджа члены ячейки прекращают общение с ним, в том числе и его возлюбленная Молли. Не выдержав одиночества, Соломон кончает жизнь самоубийством.

Эти и другие факты в конце концов заставляют Джонса и Нину бежать от коммунистических вождей и их подручных. Тем временем Ивонна Краус арестована за подделку удостоверения личности: она присвоила себе имя диссидентки, убитой, как и Ричи, по приказу партийных боссов. Молли, пережив моральный кризис, возвращается в лоно католической церкви. А Джонс и Нина начинают на новом месте новую жизнь свободных американцев.

Постер к фильму «Я вышла замуж за коммуниста»

Картина «Я вышла замуж за коммуниста» сделана в модной тогда стилистике «фильм нуар». Ее главный герой Брэд Коллинз — вице-президент судоходной компании и молодожен. Его жена Нэн не знает, что в прошлом, когда Брэд был простым докером, он состоял в компартии и оказался замешан в убийстве партийца, заподозренного в сотрудничестве с ФБР. Работа компании парализована трудовым конфликтом, и президент поручает Брэду вести переговоры с профсоюзом. Но коммунисты шантажируют Брэда его прошлым и заставляют сорвать переговоры. Коммунисты ведут себя как настоящие гангстеры. В конце концов Брэд погибает в перестрелке.

Название «Я вышла замуж за коммуниста» оказалось некассовым, и в прокат фильм вышел под двумя другими — «Женщина с пирса 13» и «Красивая, но опасная».

Постер к фильму «Заговорщик»

В «Заговорщике» главные роли сыграли 16-летняя Элизабет Тэйлор и уже состоявшаяся звезда Голливуда Роберт Тэйлор, снявшийся, как мы помним, в просталинской «Песни о России» и вызванный в связи с этим в комитет по расследованию антиамериканской деятельности.

Это экранизация одноименного романа британского писателя и художника Хэмфри Слейтера, который в 30-е годы сам был членом коммунистической партии Германии и воевал в Испании в составе интернациональных бригад.

Юная американка Мелинда влюбляется без памяти в британского офицера и выходит за него замуж. Вскоре она замечает, что Майкл получает странные послания, а время от времени переодевается в макинтош, шляпу и фальшивые очки и уходит на какие-то таинственные встречи. Наконец, в ее руки случайно попадает записка, из которой она понимает, что ее муж — советский шпион. Майкл пытается убедить жену в правильности своего выбора, но она продолжает считать его предателем. Когда советская разведка узнает об осведомленности Мелинды, резидент по имени Радек приказывает Майклу убить ее. В итоге Майкл убивает себя.

Водораздел{21}

Постер к кинофильму «Встреча на Эльбе»

В начале 1949 года международная напряженность усилилась. Дело шло к созданию трансатлантического союза для противостояния советской экспансии. В апреле в Вашингтоне 12 странами Северной Америки и Европы был подписан Североатлантический договор о коллективной обороне, положивший начало НАТО.

Тонко чувствуя политический момент, писатель Константин Симонов направил 1 апреля секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову проект документа «О мероприятиях по усилению антиамериканской пропаганды». В результате агитпропом был утвержден «План мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на ближайшее время».

Ведущим органам прессы предписывалось:

организовать систематическое печатание материалов, статей, памфлетов, разоблачающих агрессивные планы американского империализма, антинародный характер общественного и государственного строя США, развенчивающих басни американской пропаганды о «процветании» Америки, показывающих глубокие противоречия экономики США, лживость буржуазной демократии, маразм буржуазной культуры и нравов современной Америки.

Драматургам надлежало

создать в 3–4-месячный срок… новые пьесы на антиамериканские темы.

Комитету по делам искусств

включить в план государственных заказов новых драматических произведений пьесы и музыкальные комедии — для театров, памфлеты, фельетоны, сатирические песни и т. п. — для эстрадного исполнения, разоблачающие политику, культуру, быт и нравы империалистической Америки.

Министерству кинематографии

создать киноочерк по мотивам произведения М. Горького «Город желтого дьявола», а также кинофильм, в основу сценария которого положить книгу А. Бюкар «Правда об американском дипломате»; чаще и шире демонстрировать имеющиеся кинофильмы на антиамериканские темы.

Одновременно из оборота изымались произведения, в которых западные союзники изображались в позитивном свете. Так, например, в июне 1949 года завотделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Дмитрий Шепилов просил секретаря Михаила Суслова дать указание Главлиту об изъятии из библиотек изданного в 1942 году сборника Ильи Эренбурга «Война» на том основании, что в ней генерал Де Голль назван «патриотом народной Франции».

О книге Бюкар и ее экранизации мы расскажем позже, в хронологическом порядке. Первым послевоенным советским фильмом на антиамериканскую тему стала «Встреча на Эльбе». Картина вышла на экран в 1949 году.

«Встречу на Эльбе» создал Григорий Александров по сценарию Льва Шейнина и братьев Тур. От беззаботной радости «Веселых ребят» и «Волги-Волги» в этой картине не осталось и следа. Ее сюжет рассказывает о том, как американцы предали общую победу, вступив в сговор с недобитыми нацистами.

Александрову был выделен астрономический по тем бедным временам бюджет. В фильме снимались первоклассные звезды. Оператором был Эдуард Тиссе, Музыку написал Дмитрий Шостакович. По-своему смелым творческим шагом было назначение любимицы советской публики Любови Орловой на роль шпионки Джанет Шервуд. Отрицательные образы достались Фаине Раневской и Эрасту Гарину.

Действие картины происходит в городе Альтенштадт, расположенном на берегах Эльбы. В Германии есть несколько городов с таким названием, но ни один из них не стоит на Эльбе, а историческая встреча советских и американских войск на Эльбе имела место в городе Торгау. Съемки проходили в разрушенном советской артиллерией Кенигсберге и в Риге.

Фильм начинается кадрами бегства жителей города от наступающей Красной Армии на западный берег. Их сменяет ликование советских и американских солдат. Но кое-кому эта сцена не по душе. Американский генерал Мак-Дермот считает ее опасной.

Объективности ради надо сказать, что американское командование действительно не питало особой радости по поводу предстоящего соединения с частями Красной Армии. Вот отрывок из мемуаров генерала Омара Брэдли, командующего 12-й группой армий США:

Как-то вечером, вскоре после того, как мы ликвидировали арденнский выступ и начали наступление к Рейну, Эйзенхауэр посоветовался со мной по поводу того, как избежать случайного столкновения с советскими войсками при встрече с Красной Армией где-то в центре Германии. Хотя в то время нас разделяло еще почти 800 километров, но советское наступление, начатое 12 января, развивалось успешно, и русские могли ворваться в Германию через Польшу. Некоторые даже думали, что Красная Армия сможет выйти на Одер на восточной границе Германии. Эйзенхауэр уже не мог дальше тянуть с установлением разграничительной линии между Востоком и Западом, ибо любую рекомендацию главного командования союзников по этому вопросу следовало направить в Кремль.

Подобно Эйзенхауэру, я не доверял заранее установленным опознавательным сигналам и еще менее полагался на радиосвязь с частями Красной Армии.

Опознавательные сигналы можно перепутать, а незнание языка может свести на нет все преимущества радио. Еще в Аржантане я остановил войска Паттона частично из страха, как бы он не столкнулся с единственной английской дивизией, находившейся в Фалезе. Теперь, имея почти в сто раз больше войск, разбросанных на фронте от берегов Северного моря до Швейцарии, я невольно содрогался при мысли о возможности столкновения, которое легко могло перерасти в настоящую схватку. Не только наши войска совершенно не имели представления друг о друге, но мне стало известно, что по мере продвижения русских на запад росла их дерзость и самоуверенность.

Выход мог быть найден только в установлении демаркационной линии, на которой остановились бы и наши войска, и войска Красной Армии. Несомненно, что этой демаркационной линией мог быть только хорошо различимый естественный рубеж. Изучив карту, мы с Эйзенхауэром пришли к выводу, что таким рубежом лучше всего может служить Эльба.

Вернемся к фильму. В восточной части города, занятой советскими войсками, налаживается мирная жизнь. Горожане обращаются к сержанту Егоркину с самыми неожиданными просьбами. Вот один из немногих эпизодов, в котором видны черты прежнего комедиографа Александрова. В роли дамы с велосипедом — Рина Зеленая.

Тем временем на западном берегу генерал Мак-Дермот плетет заговор и занимается мародерством.

Но среди американцев есть и симпатичные, честные люди. Один из них — комендант западной части города майор Джеймс Хилл. Ему интересны советские люди и советская политика. Он ведет неофициальные разговоры с комендантом советской половины города майором Кузьминым. В этом образе угадываются черты первого военного коменданта Берлина генерала Берзарина, оставившего по себе добрую память у берлинцев. К началу работы над фильмом генерал Берзарин погиб в автокатастрофе, породившей конспирологические версии. Подружилась и другая пара героев — сержант Красной Армии Егоркин и американский сержант Гарри Перебейнога, оказавшийся украинцем.

Избранный бургомистром восточного Альтенштадта профессор Отто Дитрих, обманутый посулами врагов новой Германии, бежит на запад. Здесь его взору предстают картины нового порядка по-американски.

Коллеги профессора Дитриха влачат жалкое существование в оккупационной зоне союзников. Зато жена генерала Мак-Дермота чувствует себя хозяйкой положения. Она руководит операциями по обмену культурного достояния немецкого народа на американские сигареты.

Джанет Шервуд, выдающая себя за журналистку, обращается к майору Кузьмину за разрешением на выезд своего отца, которого она нашла в советской зоне. Но майор Кузьмин подозревает неладное. Так и есть: мнимый отец Шервуд, скрывающийся под именем антифашиста Краузе, — военный преступник Шранк, пытающийся вывезти на запад немецкие военные патенты.

В результате погони Шранка ловят в последний момент — помог как раз стоявший в карауле на посту через Эльбу сержант Перебейнога.

Майор Кузьмин приезжает на прием к коменданту западного Альтенштадта майору Хиллу. Проезжая по городу, он видит несомненные свидетельства того, что американцы готовят милитаризацию Германии.

На гостей майора Хилла большое впечатление производит русская водка «звероубой».

Трудно удержаться, чтобы еще раз не процитировать генерала Брэдли — на сей раз это рассказ о совместных возлияниях.

Вскоре после того, как мы встретились с советскими войсками в Торгау, маршал Конев пригласил офицеров оперативной группы моего штаба и штаба 9-й воздушной армии на банкет на командный пункт Украинского фронта на восточном берегу Эльбы. На этой первой товарищеской встрече со своими западными союзниками советские офицеры приветствовали нас шумно и весело. Это был недолгий прилив добрых чувств, который продолжался до тех пор, пока Кремль резко не оборвал все связи с Западом. Русские банкеты на Эльбе начались со штабов дивизий, и, по мере того как этот обычай распространялся, штабы соединений и объединений пытались перещеголять друг друга в обилии закусок и напитков.

Русская водка и бесконечные тосты за победу уже свалили с ног офицеров нескольких штабов. Этой участи не избежали и некоторые офицеры штаба 1-й армии. Поэтому я подготовился к банкету 5 мая, проглотив за завтраком как можно больше бутербродов с маслом и опорожнив баночку сгущенного молока. Перед отъездом на банкет Дадли вручил каждому из нас небольшой флакон минерального масла.

— Проглотите это по дороге, — сказал он, — и вы сможете пить все, что вам нальют.

А это — описание банкета у маршала Конева и ответного мероприятия американцев:

На столе в изобилии были свежая икра, телятина, говядина, огурцы, черный хлеб и масло. Центр стола был уставлен бутылками с вином. Графины с водкой стояли повсюду, и тосты начались сразу же, как только мы уселись за стол. Конев встал и поднял свой бокал.

— За Сталина, Черчилля и Рузвельта! — провозгласил он тост, не зная еще, что Трумэн сменил Рузвельта на посту президента США.

Усевшись, Конев взял небольшой бокал и наполнил его не водкой, а белым вином.

— У маршала желудочное заболевание, — объяснил его переводчик. — Он уже не может пить водку.

Я улыбнулся и сам наполнил свой бокал вином. Я испытывал чувство облегчения при мысли, что минеральное масло, которое я уже успел проглотить, мне не понадобится.

После обеда маршал пригласил нас в большой зал своей виллы. Хор красноармейцев исполнил американский национальный гимн. Их сильные голоса наполнили зал. Маршал Конев объяснил, что хор выучил текст американского гимна наизусть, не зная ни слова по-английски. Затем выступила балетная труппа, танцевавшая под аккомпанемент дюжины балалаек.

— О, это восхитительно! — воскликнул я. Конев пожал плечами.

— Это всего лишь простые девушки, — сказал он. — Девушки Красной Армии.

Через две недели, когда Конев нанес нам ответный визит, его привела в восхищение виртуозная игра худощавого скрипача, одетого в солдатское обмундирование цвета хаки.

— Великолепно! — восторженно вскричал маршал.

— Ах, это! — ответил я. — Ничего особенного. Просто один из наших американских солдат.

Мы похитили этого скрипача на один день у органов специального обслуживания в Париже. Его звали Яша Хейфец.

Однако продолжим. В дискуссии с ярым антисоветчиком сенатором Вудом майор Кузьмин произносит почти крамольные в то время слова: «Мы любим Америку!»

На приеме Кузьмин сообщает Хиллу об инциденте со Шранком. Хилл приказывает отправить Джанет Шервуд в Америку первым же самолетом. Но приехав на аэродром, он с изумлением видит, что она вовсе не журналистка, и не ее, а его ждут неприятности.

Финальная сцена фильма. Кузьмин и Хилл прощаются. Хилл разжалован. Ему предстоит разбирательство в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Кузьмин завещает ему беречь дружбу народов России и Америки.

Фильм «Встреча на Эльбе» стал лидером проката 1949 года — его посмотрело 24,2 миллиона зрителей. Александров и Орлова получили за нее третью в своей жизни Сталинскую премию первой степени. Исполнители других отрицательных ролей премию не получили.

Детский вопрос{22}

Постер к кинофильму «У них есть родина»

В 1949 году в советский прокат вышел еще один антизападнический фильм — «У них есть Родина» режиссеров Александра Файнциммера и Владимира Легошина. Его литературной основой стала пьеса Сергея Михалкова «Я хочу домой», а темой пьесы — пропагандистский миф о том, что англичане и американцы прячут в своих оккупационных зонах советских детей, вывезенных нацистами в Германию для каких-то грязных целей.

Недавно отрывки из пьесы гимнописца появились в российских социальных сетях как ответ интернет-сообщества на принятый Госдумой и подписанный президентом антисиротский закон. Аналогия уместная. Вот пролог творения Михалкова. Исполняет офицер Советской Армии майор Добрынин.

Минута бежит за минутой, за днями недели текут.

Пять лет, как в английских приютах советские дети живут!

Как нищих, детей одевают, не досыта дети едят,

По капле им в души вливают разведкой проверенный яд.

Над ними чужой и надменный британский полощется флаг.

Встречая английских военных, они говорят: «Гутен таг!»

Они на коленях в костелах и в кирхах молитвы поют,

А в дальних заснеженных селах их русские матери ждут…

Кем будет малыш из-под Пскова? Солдатом? Шпионом? Рабом?

Лишенным отчизны и крова безмолвным рабочим скотом?

Какого злодейского плана секретная тянется нить?

Какой дипломат иностранный велел ее в тайне хранить?

Спросить бы у мистера Кука, который заведует тут,

Хотел бы он сына иль внука устроить в подобный приют?

Спросить бы у мистера Скотта (коль есть у такого душа),

Хотел бы узнать он, что кто-то калечит его малыша?..

…У дымных развалин Берлина я был в сорок пятом году,

Я знал, что трехлетнего сына я дома, в России, найду!

Я ждал его возгласа: «Папа!» И вот я вернулся домой.

Сегодня несутся на Запад два голоса — детский и мой:

«В колледжах взращенные звери! Чудовища в масках людей!

Откройте приютские двери — верните советских детей!»

Фильм начинается мрачной сценой принудительного угона населения оккупированных советских территорий на Запад при отступлении немецких войск. У матерей отбирают маленьких детей и отправляют их отдельно.

Что же произошло с этими детьми, оказавшимися в оккупационных зонах союзников? Они помещены в приюты, и возвращать их Советскому Союзу союзники не собираются. Управляют приютами почему-то офицеры разведки. Британская военная администрация обеспокоена: советская газета «Труд» опубликовала сообщение об одном из приютов, указав совершенно точный адрес.

Сотрудник советской миссии по репатриации подполковник Красной Армии Алексей Добрынин (в фильме он повышен в звании по сравнению с пьесой; играет его прославившийся ролью майора Федотова в фильме 1947 года «Подвиг разведчика» Павел Кадочников) возмущен действиями союзников. Он преисполнен решимости найти и вернуть детей на родину.

Воспитанники приюта влачат жалкое, тоскливое, полуголодное существование. От них почему-то требуют, чтобы они говорили только по-немецки, заставляют забыть родителей и советскую родину. Во время скудного обеда шеф приюта капитан Скотт (Михаил Астангов) приводит в столовую хозяйку пивной фрау Вурст (Фаина Раневская), которая хочет усыновить девочку. Она останавливает свой выбор на Ире Соколовой (в этой роли снялась юная Наталья Защипина).

В приют приезжает представительница «объективной» американской прессы, знаменитый фоторепортер мисс Додж. Дабы она поведала миру «правду» об условиях в приюте, администрация устраивает показуху.

Очередное заседание советско-британской комиссии по установлению гражданства приютских детей. На сей раз у подполковника Добрынина есть неотразимый аргумент: он показывает Саше Бутузову фотографию его матери, и мальчик узнает ее! Но британские члены комиссии снова отказываются отдать ребенка. Из их диалога становится понятно, почему западные державы удерживают советских детей.

Воспитательница приюта латышка Смайда Ландмане (Лидия Смирнова), мечтающая вернуться на родину, всей душой сочувствует советским детям. Она тайком обещает Добрынину принести ему списки детей с подлинными данными о них. Но соотечественник Смайды старший надзиратель Упманис, продавшийся англосаксам, зорко следит за ней…

Во время церковной мессы Саша Бутузов рассказывает товарищу, что хочет бежать из приюта.

Удочерившая Иру Соколову фрау Вурст вовсе не собирается окружать свою «дочь» любовью и заботой. Ее цель — эксплуатация ребенка.

Прервемся. Откуда взялась легенда о том, что союзники не хотят возвращать Москве советских детей? Была ли под ней хоть какая-то почва?

Была.

В 1958 году в Госполитиздате вышла книга Алексея Брюханова «Вот как это было». Брюханов возглавлял миссию по репатриации советских граждан из британской оккупационной зоны Германии и из Дании. Таким образом, он прототип подполковника Добрынина. В книге есть глава, посвященная репатриации детей. Она озаглавлена одним словом — «Бесчеловечность». Вот ее первый абзац:

На средней полке моего книжного шкафа среди других книг стоит однотомник избранных произведений Сергея Михалкова. Частенько я беру в руки эту книгу в синем переплете и перелистываю страницы пьесы «Я хочу домой». Многочисленные зрители в театрах и кино с волнением следили за перипетиями борьбы советских офицеров Добрынина и Сорокина с представителями английской военной администрации Куком, Скоттом и Эйтом, не желавшими отпустить домой маленьких советских граждан — Сашу Бутузова, Иру Соколову и их товарищей. Эта пьеса достоверна с первой до последней строки. Писатель обобщил факты, имевшие место на самом деле. Сцена заседания комиссии, когда Добрынин и Сорокин пытались вырвать Сашу Бутузова и Женю Руденко из рук английских «опекунов» для того, чтобы вернуть детей их исстрадавшимся матерям, построена на стенографических записях протоколов наших заседаний.

В том, что Сергею Михалкову были предоставлены протоколы британо-советской комиссии, нет ничего удивительного — к тому времени он уже был маститым драматургом, автором текста гимна, лауреатом двух Сталинских премий. И Михалков действительно щедро использует эти протоколы. Вот, например, отрывок протокола заседания комиссии из книги Брюханова. Речь идет о трехлетней Оле Чупиной, родившейся в лагере для восточных рабочих — остарбайтеров.

Илтс: Я думаю, мы можем считать, что ребенок польской национальности.

Чекмазов: Почему? Ведь даже в ваших данных записано, что она украинка.

Аллин: В инструкции сказано, что украинцев как национальности не существует.

Чекмазов: Меня удивляет заявление мистера Аллина. В Советском Союзе не только существует украинская национальность, но есть Украинская Советская Социалистическая Республика.

Вей: В инструкции сказано, что украинцев как национальности не существует. Украинцы были когда-то рассеяны по всей Европе.

Чекмазов: Украинская ССР не только существует, но эта республика является членом Организации Объединенных Наций…

Аллин: Но наша инструкция говорит, что такой национальности не существует, а есть лишь одно географическое понятие…

Вот еще один отрывок из книги Брюханова:

Не имея сколько-нибудь веских аргументов, британский полковник пустился в путаные рассуждения об «английском понимании» термина «советские дети». Смысл этих упражнений в неискреннем красноречии сводился к тому, что советскими детьми «в английском понимании» считаются лишь дети русской национальности.

А это — соответствующий фрагмент пьесы:

Кук: У нас нет никаких оснований считать его русским.

Добрынин: Я так же не могу считать его русским, как и не могу считать его поляком. Он украинец. Его родители — украинцы, и сам он родился в Полтаве.

Кук: Но украинцев как национальности не существует. Не так ли?

Добрынин: (спокойно). Я удивлен этим заявлением! В Советском Союзе существует не только украинская национальность, но есть Украинская Советская Социалистическая Республика со своим правительством во главе. Эта республика является членом Организации Объединенных Наций!

Кук: (как ни в чем не бывало Скотту). Восьмой параграф нашей инструкции говорит, что украинцев как самостоятельной национальности не существует…

Скотт: Украина — это, так сказать, географическое понятие…

В пьесе мальчик назван Женей Руденко родом из Полтавы. На самом деле, как явствует из книги Брюханова, на заседании обсуждалась судьба Жени Афанасьева, родившегося в Либаве. На рассуждение британского полковника советская сторона возражает следующим образом:

— Значит ли это, господин полковник, — спросили мы в упор, — что дети украинской национальности, равно как эстонцы, латыши и литовцы, не будут возвращены английской стороной лишь потому, что они не соответствуют английскому пониманию термина «советские дети»?

В этом-то все и дело. Западные союзники не признавали оккупацию стран Балтии. Они не считали уроженцев Латвии, Литвы и Эстонии советскими гражданами. Их репатриация в Советский Союз могла быть только добровольной. Поэтому офицеры советской миссии всячески пытаются добиться от детей заявления об их желании вернуться в СССР.

Еще один интересный отрывок из книги Брюханова.

Майор Чекмазов, обращаясь к Жене, спрашивает:

Чекмазов: На каком языке говорили в твоей семье?

Женя: На русском.

Чекмазов: Был ли твой отец военным и какую носил форму?

Женя: Да, он был военный. Он носил такую же форму, как и вы.

Но форма одежды и знаки различия в Красной Армии были изменены в январе 1943 года. Мальчик, остававшийся в оккупированной Либаве (Лиепае), не мог видеть на своем отце новую форму с погонами вместо петлиц.

Что-то не клеится в книге Брюханова…

Беглецы и спасители{23}

Постер к кинофильму «У них есть родина»

Отмечая некоторые несообразности книги Алексея Брюханова, я вовсе не ставлю под сомнение ее достоверность. Автора могла подвести память, но в целом он, конечно, не искажает события — он их превратно интерпретирует, причем интерпретация эта появилась десятилетие спустя, когда он работал над книгой.

Будучи офицером советской репатриационной миссии, он не мог не знать, что США и Великобритания не считают советскими гражданами жителей Прибалтики, территорий, входивших в состав Польши и отошедших к Советскому Союзу по пакту Риббентропа — Молотова (Западная Украина и Западная Белоруссия), а также Бессарабии и Северной Буковины, которые Румыния, повинуясь ультимативного требованию Москвы, уступила Советскому Союзу в 1940 году. Требование обязательной репатриации в СССР, зафиксированное в ялтинских договоренностях, на уроженцев этих мест не распространялось.

Этим и объясняется упорство, с каким британская сторона отказывалась передавать советским представителям детей, вывезенных нацистами из Риги и Либавы, а также заявление британских представителей о том, что нет такой национальности — «украинец». Под национальностью здесь имеется в виду не этническая принадлежность, а гражданство. Отсюда и спор, является ли трехлетняя Оля Чупина, родившаяся в Германии, украинкой или полькой, является ли родившийся в Либаве Женя Афанасьев русским или латвийцем (в книге Брюханова — «латышом», но по-английски это одно и то же — несомненно, британцы имеют в виду гражданство, а не этнос).

О том, что сотрудники советских репатриационных миссий были прекрасно осведомлены о такой позиции западных союзников, свидетельствуют многочисленные документы Управления уполномоченного Совета министров СССР по делам о репатриации, опубликованные российскими исследователями. Разумеется, Советский Союз с такой позицией согласиться не мог. Офицерам миссий оставалось на заседаниях комиссий произносить гневные филиппики в адрес своих визави, глухих к стонам матерей.

Ни Михалков, ни Брюханов не считают нужным разъяснять эту позицию союзников — зачем лишний раз напоминать о довоенной дружбе с Гитлером, об оккупации балтийских стран? К тому же это испортит главный замысел — показать бесчеловечность, коварство и злобу западных демократий, продолжающих дело онемечивания советских детей.

Но надо же как-то объяснить поведение союзников. В пьесе Михалкова советские офицеры поначалу искренне не понимают их целей и лишь смутно догадываются, что цели эти гнусные.

Сорокин: Почему они все-таки не хотят возвращать нам наших ребятишек? На что они им?

Добрынин: Не хотят они, чтобы наши дети советскими людьми стали. Иную судьбу они им готовят — страшную судьбу людей без роду, без племени…

Алексей Брюханов может только предполагать:

Им были нужны маленькие советские граждане для каких-то недобрых целей…

И только при работе над книгой он окончательно прозрел:

Недавно мне в руки попала книжка американца Скотта «Политическая война». Автор, деловито рассуждающий о пользе шпионажа и диверсий, делает, в частности, следующее замечание: «…Террор требует хорошо обученных, мужественных, тщательно подобранных исполнителей». Не здесь ли частично кроется ответ на интересующий нас вопрос? Таких исполнителей, очевидно, выгоднее всего готовить с малолетнего возраста, постепенно прививая им навыки шпиона и террориста.

Но Михалкову все было ясно уже тогда, в 1948-м:

Эйт (Куку): Зачем нам все-таки эти дети, мистер Кук?

Кук: Не знаю, мисс Эйт! Может быть, затем, чтобы в лесах Канады работал не ваш сын, чтобы в шахтах Бельгии и на плантациях Аргентины работал не ваш сын, чтобы в тыл врага с парашютом прыгал не ваш сын…

А теперь вернемся к фильму «У них есть Родина».

Саша Бутузов бежит из приюта. Его цель — добраться до советской миссии. По дороге он он заворачивает в пивную фрау Вурст. Ира Соколова, воспользовавшись дебошем, который учинили пьяные американцы, бежит вместе с ним. Их преследует надзиратель Упманис.

Беглецы все же попадают в сети, расставленные Упманисом. Вскоре комиссия собирается на свое очередное заседание. В повестке дня — судьба Иры Соколовой. На сей раз у подполковника Добрынина имеется неотразимый аргумент, с помощью которого Иру удается вырвать из цепких лап британской разведки.

Новая попытка побега удается — Саша Бутузов спасен. Настрадавшиеся на чужбине советские дети летят на родину на краснозвездном самолете. На аэродроме им устроена торжественная встреча. Измученные ожиданием родители заключают их в свои объятия.

Вновь обретшая сына мать Саши Бутузова, знатная ткачиха, выступает с высокой трибуны. Она разоблачает гнусные происки империалистов: из наших детей, утверждает она, хотят сделать «рабов, предателей, людей без роду и племени, пушечное мясо». Успокаиваться рано: еще множество маленьких пленников остается в руках врагов мира и справедливости…

Рассказ о репатриации детей в Советский Союз будет неполным, если мы не вспомним еще одну категорию маленьких возвращенцев. Речь идет о детях, родившихся от нелегитимной — по нацистским законам — связи местного населения с остарбайтерами, а также от связи советских солдат с немками и австрийками. Вот рассказ[9] человека, который лично после войны принимал участие в поисках и возвращении таких детей из Австрии в Советский Союз. Их тоже забирали у матерей.

Родина или смерть{24}

Постер к кинофильму «Красный Дунай»

К теме репатриации в СССР перемещенных лиц, оказавшихся на территории Рейха, не остался равнодушен и Голливуд. В 1947 году вышел в свет роман шотландского прозаика Брюса Маршалла «Венская вечерня» (Vespers in Vienna), впервые раскрывший западной публике глаза на эту проблему. В романе отражен личный опыт Маршалла: во время войны он служил в разведке, а после победы в звании подполковника работал в британской военной администрации в Австрии. Студия MGM мгновенно купила права на экранизацию.

Работа над фильмом «Красный Дунай» шла с большими организационными трудностями. Было объявлено, что в главных ролях будут сниматься Айрин Данн, Спенсер Трейси, Одри Тоттер и Роберт Тейлор. Съемки начались еще в октябре 1947 года, но отснятый материал положили на полку; студия заменила режиссера Виктора Сэвилла на Джорджа Сидни. Впоследствии пришлось заменить и исполнителей главных ролей. Вместо объявленных звезд снимались Уолтер Пиджн, Этель Бэрримор, Питер Лоуфорд и Анджела Лэнсбери. Роль русской балерины Ольги Александровой сыграла Джанет Ли, впоследствии прославившаяся благодаря фильму Альфреда Хичкока «Псих».

Герой фильма полковник британской армии Майкл Никобар, потерявший на фронте руку, вместе со своими подчиненными майором Макфимистером (сослуживцы по-приятельски зовут их Хуки и Твинго) и старшим субалтерном Одри Куэйл прибывает после войны в Вену, чтобы помочь советским оккупационным властям в репатриации перемещенных лиц. Миссия размещается в женском католическом монастыре.

На мессе в монастырской церкви Твинго обращает внимание на красивую девушку. Она покидает монастырь сразу после службы. На вопрос Твинго, кто эта молодая леди, мать настоятельница строго отвечает, что она не спрашивает у прихожанок удостоверений личности.

Твинго находит понравившуюся ему девушку на репетиции балетной труппы, узнает ее имя — Мария Бюлен. Но на его попытку познакомиться с ней танцовщица отвечает отказом.

Пылкость и настойчивость Твинго начинают приносить плоды. Молодые люди сближаются. Увлеченные друг другом, они не замечают, что за ними следят.

Условившись отвезти Марию утром на репетицию, Твинго спешит в ее квартиру — и застает там полный разгром. Вся обстановка в доме перевернута вверх дном, Мария пропала. Встревоженный Твинго возвращается в монастырь — и находит Марию там.

Твинго: Мария, что случилось?

Мария: Я сказала тебе, что я не венка. Теперь я должна сказать правду. Я — фольксдойче. Русская фольксдойче.

Твинго: Я не уверен, что понимаю, что это значит…

Мария: Моя семья из общины поволжских немцев России. Мы — граждане России немецкого происхождения.

Твинго: Ясно…

Мария: Я была прима-балериной в Москве. Но советское правительство не доверяло поволжским немцам. Оно сослало всю колонию в Сибирь, в том числе моих отца и мать. Они умерли там…

Твинго: О, Мария!

Это правда: с началом Великой Отечественной войны автономная республика немцев Поволжья была упразднена, ее население депортировано в Сибирь и Казахстан. Указ президиума Верховного Совета СССР гласил:

Среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья. О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, — следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти.

В результате депортации погибли более 40 процентов поволжских немцев.

Ольга Александрова не говорит, каким образом она попала в Австрию, но это и так ясно: как фольксдойче она имела право на натурализацию в Рейхе. В Вене она стала Марией Бюлен.

Зная, что ищейки советской миссии охотятся за ней, она с помощью матери настоятельницы спряталась в монастыре. Но опасность совсем не миновала. В монастырь приезжает представитель советской военной администрации полковник Пиньев с подразделением солдат.

Советский офицер-переводчик: Я лейтенант Туманский, сэр. Это полковник Пиньев, который приветствует вас.

Хуки: Меня зовут Никобар.

Пиньев (по-русски): Спросите, официально ли он назначен сюда на постой.

Туманский переводит.

Хуки: Скажите ему, что его предположение правильно.

Туманский: Но я не понимаю, каким образом рассвет полковника Пиньева может быть правильнее, чем ваш. (Туманский спутал два слова: sunrise — рассвет и surmise — предположение, догадка).

Но оказывается, полковнику Пиньеву вовсе не нужен переводчик.

Пиньев (по-английски): Ну конечно, surmise! Английский язык иногда такой трудный…

Хуки: Я рад, полковник, что представители маршала Сталина, папы Пия XII и короля Георга VI имеют случай улыбнуться вместе.

Пиньев: Мы считаем, что одна из наших граждан, молодая женщина по имени Ольга Александрова, скрывается в этом монастыре.

Хуки: Ольга Александрова?

Пиньев: Так ее звали в Москве. Здесь она живет под именем Мария Бюлен. Ее следует передать нам для возвращения в Москву.

Хуки: Я уже в официальном порядке поставлен в известность об этой молодой леди, полковник.

Пиньев: В таком случае вы, без сомнения, осведомлены, что советские власти вправе репатриировать советских граждан из Вены.

Хуки: Таково международное соглашение.

Пиньев: Значит, вы передадите эту молодую женщину мне. Она здесь. (Пауза.) Так она здесь?

Настоятельница: Я буду счастлива, полковник Пиньев, если ваши люди обыщут монастырь.

Пиньев и его солдаты обыскивают помещения, но полковник не узнает Ольгу в монашеском облачении.

Пиньев: Я должен принести свои извинения. Я не нашел Марию Бюлен.

Прощаясь с Хуки, Пиньев заверяет его, что ничего плохого с Ольгой не произойдет.

Пиньев: Что касается Марии Бюлен… Маршал Сталин хочет, чтобы она вернулась в Москву, потому что она великолепная танцовщица. Если она вернется, ее ждет восторженный прием. Народ России любит своих артистов.

Хуки: Это чудесно, полковник.

Поверив этим заверениям и повинуясь воинскому долгу, Хуки наутро передает Ольгу полковнику Пиньеву.

Хуки: Досточтимая матушка, не будете ли вы добры привести сюда Марию Бюлен?

Мария: Я готова, матушка.

Пиньев: Товарищ Ольга Александрова, мой генерал заверил меня, что вы обвиняетесь только в пребывании за пределами Советского Союза. И этот очень незначительный проступок будет аннулирован, когда вы снова станете прима-балериной Большого театра в Москве.

Полковник Пиньев лжет: это отнюдь не незначительный проступок. С точки зрения сталинского закона, фольксдойче, прошедший процедуру натурализации, совершил измену родине — «переход на сторону врага». Согласно статье 58-1а Особенной части Уголовного кодекса РСФСР, это преступление каралось расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией.

Когда Хуки и Твинго сообщают русскому профессору Брюлову о его скорой репатриации, профессор, к полной неожиданности обоих, стреляется в соседней комнате. Хуки начинает понимать, что здесь что-то не так. Вместе с Твинго он посещает лагерь для репатриантов и видит, что на их лицах не заметно радости по поводу возвращения на родину, что с ними обращаются как с заключенными. В одном из грузовиков, отправляющихся на железнодорожную станцию, он замечает Ольгу. Она тоже видит их и в отчаянии взывает о помощи.

Вернувшись в свой офис, Хуки диктует гневную телеграмму в Лондон, в которой описывает увиденное им. Своим рапортом он надеется изменить позицию западных союзников.

Действительно, в книгах Николая Толстого «Жертвы Ялты» и Николаса Бетелла «Последняя тайна», которые детально освещают эту трагическую страницу истории послевоенной Европы, есть примеры подобных действий британских офицеров, которые сообщали своему командованию о бесчинствах советских репатриационных органов, а иногда на свой страх и риск отказывались исполнять приказы вышестоящего начальства. Но были и другие причины изменения политики союзников. Охотное сотрудничество американских и британских оккупационных властей в этом вопросе в первые послевоенные месяцы объяснялось заботой союзников о судьбе их собственных граждан, прежде всего военнопленных, оказавшихся в советской оккупационной зоне, а также их заинтересованностью во вступлении СССР в войну с Японией. После того как эти соображения утратили актуальность, Вашингтон и Лондон изменили свою позицию, в том числе под давлением общественного мнения в своих странах.

В рождественскую ночь Хуки сообщают, что на железнодорожной станции ждет отправки состав с репатриантами. Хуки и мать настоятельница отправляются на станцию с инспекцией. Они видят, что в лютую стужу люди, в том числе малые дети и старики, томятся в неотапливаемых товарных вагонах.

Хуки своей властью снимает охрану с эшелона. Ольга переправлена в безопасное место и поручена попечению Твинго. Пара наслаждается альпийской природой и мечтает о переезде в Шотландию.

Полковник Пиньев снова приезжает в монастырь, чтобы найти и вернуть в лагерь Ольгу.

Пиньев: Мария Бюлен бежала во время отправки в Москву.

Настоятельница: Не могу сказать, что я сожалею. Я рада, что ей удалось бежать.

Звонит телефон. Хуки снимает трубку.

Хуки: Полковник Никобар слушает. Да, капитан Туманский, минуту. (Пиньеву.) Это вас, полковник.

Пиньев (по-русски): Да… да… спасибо. (Кладет трубку.) Полковник Никобар, вы сегодня вечером были на железнодорожной станции?

Хуки: Был. Я исполнял приказ моего командира проверить безопасность эшелона.

Пиньев (настоятельнице): Вы тоже там были, матушка?

Настоятельница: Мне предоставилась возможность проявить милосердие.

Пиньев: Интересно, Мария Бюлен вернулась сегодня этим поездом в Вену? Досточтимая матушка, вы снова приютили ее в этой обители?

Настоятельница: Ее здесь нет.

Пиньев: Она здесь была?

Настоятельница: После того, как ее забрали отсюда — нет.

Пиньев: Последний раз, когда я спрашивал вас о этом, вы сказали, что мне следует обыскать монастырь. Вы мне солгали.

Настоятельница: Это была не ложь. Давать убежище — мой христианский долг.

Пиньев: Значит, и ваши теперешние слова — ваш христианский долг? (Никобару.) Вы тоже лгали мне о Марии Бюлен.

Хуки: А вы взяли на себя роль правдолюбца?

Пиньев: Я говорю правду.

Хуки: Правду? Вы сказали мне, что Марию Бюлен разыскивают только как прекрасную артистку. Это была правда?

Пиньев: Я солдат и подчиняюсь приказам моих генералов.

Хуки: Не хочу быть нескромным, но я тоже ношу некоторые знаки воинского отличия. И когда вы просили меня о сотрудничестве, но при этом не говорили правду, я начал сомневаться, будет ли такое сотрудничество нравственным.

Пиньев: Вы ищете предлог, чтобы не сотрудничать?

Хуки: Вы, кажется, решили общаться в неприятной манере.

Пиньев: А вы решили обсуждать мои манеры, но не говорить о деле. Вы, без сомнения, усвоили этот стиль от вашего окружения. Вы говорите о правде. Когда ваши западные демократии ведут войны, они говорят, что воюют за то, чтобы сделать мир безопасным для народов. Но всякий раз они воюют ради нефти и торговли.

Хуки: А за что воюете вы?

Пиньев: Возможно, за то же самое. Но когда мы воюем за нефть, мы так и говорим. Мы говорим правду.

Хуки: Полковник, эта маска достоинства смотрелась бы лучше, если бы ваша страна рассказала вашему народу правду об этой войне. О том, как британцы и американцы погибали, чтобы доставить России оружие, самолеты и боеприпасы, которыми вы воевали с немцами. Пусть Россия расскажет правду о сегодняшнем дне, о том, как она сеет страх и ненависть в другой стране.

Пиньев: Ненависть? Ваша христианская демократия тоже практикует ненависть. (Оборачивается к матери настоятельнице.) Вопреки учению Иисуса Христа. Мы — реалисты. Мы говорим, что религия — опиум народа. Именно этот реализм придает нам силы, а вас заставляет так бояться нас.

Рапорт Хуки возымел эффект: вопрос о репатриации рассматривается в ООН. Но командир тем не менее приказывает ему передать Ольгу полковнику Пиньеву. Хуки уговаривает командира подождать еще немного — политика союзников вот-вот изменится. Но командир ничего не желает слышать. Хуки отказывается исполнять приказ и наказан отстранением от должности.

Твинго и Ольга прощаются у ворот дома, где скрывается Ольга. Он должен вернуться через неделю и обещает привезти хорошие новости. Этой новостью, как можно догадаться, должно стать решение Лондона положить конец принудительной репатриации. Сразу после отъезда Твинго у ворот появляется автомобиль сменившего Хуки полковника Омикрона. Вместе с ним из машины высаживается конвой, которому полковник приказывает взять Ольгу под стражу. Он твердо намерен передать ее русским. Испуганная Ольга просит Одри Куэйл найти Твинго — та бросается к телефону. За окном звучит сирена. Ольга видит, как к дому подъезжает машина с советскими военными…

Несмотря на огромный бюджет и отличный актерский ансамбль, фильм провалился в прокате. Рецензенты раскритиковали его как отъявленную антисоветскую пропаганду и панегирик католической церкви.

Невозвращенки{25}

Елена Дудина. Нью-Йорк, 1959. Фото Martha Swope

В предыдущей части цикла речь шла о фильме «Красный Дунай» режиссера Джорджа Сидни по роману Брюса Маршалла «Венская вечерня». Подержанный экземпляр издания 1947 года я нашел через amazon.com — мне прислали его из Австралии. Героиня романа и фильма, бывшая советская балерина Ольга Александрова, спасается под чужим именем в Австрии от принудительной репатриации в СССР.

Маршалл писал свой роман на основе личного опыта. Я задался вопросом: а не кроется ли за этим сюжетом реальная история?

Конкретного прототипа Ольги я не нашел, но несколько похожих судеб теперь знаю.

В 2003 году берлинский Das Dokumentartheater поставил спектакль «Балерина за колючей проволокой». В аннотации сказано, что сюжет пьесы основан на реальной истории танцовщицы Аллы Ракитянской, которая была направлена нацистами на принудительные работы в Германию. Там она вынуждена была танцевать перед немецкой публикой, а после войны была репатриирована в Советский Союз и приговорена к 25 годам лагерей. В мае 2010 года, когда театр приезжал с этим спектаклем в Киев, Алла Ракитянская, по сообщениям украинских новостных агентств, была жива и проживала в Днепропетровске.

Валентина Переяславец родилась в 1907 году в Ялте и в возрасте девяти лет была принята на балетное отделение Московского императорского театрального училища. По окончании обучения в 1926 году она поступила в труппу Харьковского театра оперы и балета, стала его прима-балериной. Согласно тогдашней практике, она выступала также на балетных сценах Киева, Одессы и Свердловска, три года провела в Ленинграде, совершенствуя свое профессиональное мастерство под руководством Агриппины Вагановой. В 1939 году она получила приглашение во Львовский театр оперы и балета в качестве прима-балерины.

В июле 1941 года Львов был оккупирован нацистами, и Валентину Переяславец направили остарбайтером на фабрику в Лейпциг. После войны Валентина Переяславец оказалась в лагере для перемещенных лиц в баварском городе Ингольштадт, в американской оккупационной зоне. Там она организовала детский балетный кружок, который дал ряд спектаклей под эгидой Администрации помощи и восстановления ООН.

Как уже было сказано в предыдущих частях цикла, западные союзники не считали жителей Западной Украины советскими гражданами, поэтому Валентина Переяславец избежала принудительной репатриации в Советский Союз. В 1949 году она получила визу на въезд в США. Она приехала в Америку с 11 долларами в кармане. Работала в Филадельфии: мыла фрукты, упаковывала сигареты. Затем получила работу по специальности: сначала в студии Татьяны Семеновой, бывшей солистки знаменитой труппы Ballet Russe de Monte Carlo и парижской Opera, организовавшей свою школу в Нью-Йорке, затем в 1951 году перешла в только что открывшуюся школу театра American Ballet.

В этой школе Переяславец преподавала более 30 лет, воспитав несколько поколений американских танцовщиков. Скончалась она в 1998 году, на 91-м году жизни.

В этом чудом сохранившемся ролике Рудольф Нуреев берет в Лондоне класс у Валентины Переяславец. Ближе к концу записи видна и она сама.

Еще одно имя, хорошо известное американским профессионалам балета, — Елена Дудина, или Хелен Дудин, как называли ее в Америке. Я не знаю, как она оказалась за океаном — вероятнее всего, примерно так же, как и Валентина Переяславец. До войны она танцевала в Киеве. В 1954 году она стала преподавателем Школы американского балета Джорджа Баланчина. Привела ее в школу ее киевская подруга Антонина Тумковская. Вот о ней-то мой главный рассказ.

Антонина Тумковская, Нью-Йорк, 1948. Фото Fred Melton.

Антонина Дмитриевна Тумковская родилась в 1905 году в родовом имении своего отца в Черниговской губернии. Училась в знаменитой киевской Фундуклеевской женской гимназии. Как дворянку, Антонину не хотели принимать в балетную школу, и только исключительные физические данные помогли ей преодолеть этот барьер. Она окончила Киевское балетное училище в 1923 году и тогда же, 18 лет от роду, дебютировала на сцене Киевского театра оперы и балета и быстро доросла до солистки. Танцевала в Большом и Кировском. Но в истории советского балета ее имя найти невозможно — оно оттуда вычеркнуто.

Что стало с Киевским театром в годы войны? И на его собственном веб-сайте, и в «Википедии» написано, что театр был эвакуирован в Уфу, затем в Иркутск. Но это не совсем так. Накануне начала войны, 21 июня 1941 года, труппа получила отпуск, большая группа артистов отправилась по путевкам в Крым. Добраться оттуда до Киева у них не было никакой возможности. Многие и не видели в этом особой необходимости, ведь советская пропаганда внушала гражданам, что война будет кратковременной и победоносной, боевые действия будут вестись главным образом на территории противника. Так поступил, в частности, выдающийся оперный бас Борис Гмыря. На беспокойство коллег он, по свидетельству очевидцев, ответил беспечной усмешкой: «Да что вы, через неделю война закончится! А тут тепло, хорошо…» В результате ему пришлось заниматься «культурным обслуживанием» немецких войск.

27 ноября 1941 года открыл новый театральный сезон Grosse Оper Кiew — так теперь назывался Киевский театр оперы и балета. В нем работали не успевшие эвакуироваться артисты. Директором и художественным руководителем был назначен дирижер Вольфганг Брюкнер. В репертуаре были «Лоэнгрин» и «Тангейзер» Вагнера на языке оригинала, «Пиковая дама», «Кармен», «Травиата», «Аида»… Весной 1942 года о премьере «Фауста» рецензент «Нового украинского слова» писал:

Ориентация на Новую Европу для киевской оперы, как и для каждого театра, нужна как воздух. Только это даст возможность театру наконец освободиться от груза «методов советского реализма», тупой ограниченности в искусстве.

Трудилась и балетная труппа. 20 июня 1942 года по случаю визита в Киев рейхсминистра по делам восточных территорий Альфреда Розенберга и в присутствии рейхскомиссара Украины Эриха Коха Grosse Оper Кiew дала «Коппелию» Делиба.

Вполне вероятно, что в этом спектакле участвовала и Антонина Тумковская. В 1943 году она вместе с младшей сестрой, тоже балериной, и племянницей уехала в Германию. Она танцевала в концертных программах на территории Рейха и оккупированных стран Европы, как это делали многие другие европейские артисты, мобилизованные на «культурное обслуживание» высшей расы.

В период между двумя мировыми войнами, как свидетельствует русская танцовщица Лилиан Карина в своей книге «Танцы под свастикой», берлинская балетная сцена была наводнена артистами из России. Она пишет:

Балет был «русифицирован», и даже нерусские танцовщики брали себе звучащие по-русски сценические имена, чтобы тем самым удостоверить свой высокий класс.

Приход нацистов к власти стал бедствием для немецкого балета: репрессиям подверглись евреи и гомосексуалисты. В частности, родившийся в Риге известный берлинский артист балета Саша Леонтьев, чье настоящее имя было Михаил Кац, погиб в августе 1942 года в концлагере Маутхаузен.

По-видимому, в 1944 году произошло знакомство Тумковской с генералом Малышкиным. Они поженились.

Андрей Власов и Висилий Малышкин. Фото из книги: Йоахим Хоффманн. История власовской армии. YMCA-PRESS. Париж, 1990

В августе 1938 года Василий Малышкин, тогда еще комбриг, был арестован в Москве по обвинению в участии в «военно-фашистском заговоре». Вследствие тяжких истязаний он подписал признание, однако на заседании Военной коллегии Верховного суда СССР отказался от показаний. Дело отправили на доследование, но провести повторные очные ставки было уже невозможно, так как «сообщников» Малышкина уже расстреляли. Его спасла бериевская «либерализация» методов работы НКВД. Осенью 1939-го он был освобожден, полностью реабилитирован и восстановлен в звании. В начале войны генерал-майор Красной армии Малышкин был начальником штаба 19-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Лукин. В октябре 1941-го армия попала в окружение под Вязьмой (в печально известном вяземском «котле» оказались тогда четыре армии). Лукин и Малышкин были взяты в плен. Впоследствии Малышкин стал одним из ближайших сотрудников генерала Власова.

В феврале 1945 года Малышкин и Тумковская вместе с другими сотрудниками Комитета освобождения народов России (КОНР) были эвакуированы в Карлсбад, оттуда в апреле в Фюссен (Бавария). Малышкин имел поручение Власова вступить в контакт с западными союзниками. Малышкин и Тумковская жили в доме известного романиста Эдвина Двингера, у которого была русская мать. 1 мая город был занят американскими войсками. Малышкин отправился в штаб 7-й армии и вступил в переговоры с ее командующим генералом Александером «Сэнди» Пэтчем. Однако 8 мая война закончилась, и Малышкин был взят по стажу. Он был передан советским военным властям 25 марта 1946 года, приговорен к смертной казни и вместе с другими приговоренными по тому же делу повешен во дворе Бутырской тюрьмы 1 августа того же года.

Члены руководства власовского движения, слева направо: полковник Владимир Боярский, Юрий Жеребков (со шляпой в руках), генерал-майор Малышкин (крайний справа). Париж, 1943. Фото из книги: Йоахим Хоффманн. История власовской армии. YMCA-PRESS. Париж, 1990

К карлсбадско-фюссенскому периоду относятся дневниковые записи Малышкина, опубликованные Кириллом Александровым в книге «Русские солдаты вермахта». В них неоднократно упоминается Антонина Тумковская, часто под уменьшительными именами «Тоша» и «Тоньчик».

28.2. Наш с Тошей день! Этому предшествовал трехдневный грипп и мои рассказы Тоньчику о Париже. (Дописка от 4 мая: Как мне не хватает моей родной Т.)

Март. Период безделья, бесконечные разговоры о посылке уполномоченных… Прогулки с Тошей по окрестностям Карлсбада…

6.5. Ровно неделя, как я расстался с Тошей. Что-то она думает сейчас…

10.5. Сегодня день светлой памяти Валюши (младшая сестра Антонины Тумковской. — В. А.). Ровно год тому назад она погибла при налете амер. бомбардировщиков на ст. Крейль (35 км севернее Парижа). Очевидно, у моей Тоши сегодня также траурный день.

26.5. Сегодня первый раз видел во сне Тоньчика. И потому еще острее чувствую разлуку с моей родной.

Увидеться им больше было не суждено. Советские оккупационные власти требовали ее возвращения на родину. Судя по интервью, которое Тумковская дала много лет спустя в редкую минуту откровения (обычно она категорически отказывалась рассказывать об этом периоде своей биографии), представители советской репатриационной миссии в Баварии встречались с ней лично. Но она не поддалась на их посулы. «Они хотели от меня слишком многого, — сказала тогда Тумковская. — Но я умная. Нет. Абсолютно нет». В этот момент, пишет журналистка, ее бледно-зеленые глаза загорелись изумрудным огнем.

Антонина Тумковская была совершенно права: как член семьи командира, сдавшегося в плен, она подлежала аресту согласно знаменитому приказу Сталина о дезертирах от 16 августа 1941 года. Кроме того, она была женой не простого изменника родины, а выдающегося, да и сама была пособником врага с точки зрения советской юстиции.

К чести американцев, они ответили отказом на требования советской оккупационной администрации принудительно передать ей Тумковскую. В 1949 году Антонина Дмитриевна с ее племянница получили визы на въезд в США. В том же году она стала преподавателем школы Баланчина и проработала там 54 года. Она вышла на пенсию в 2003 году, когда ей исполнилось 94 года. Скончалась Антонина Тумковская на 102-м году жизни в доме престарелых Толстовской фермы в пригороде Нью-Йорка Вэлли-Коттедж.

Антонина Тумковская с учеником. Нью-Йорк, 1959. Фото Martha Swope.

Среди моих друзей нашелся человек, хорошо знавший всех трех героинь этого рассказа. Роберт Майорано, в прошлом солист New York City Ballet, четыре года был учеником Антонины Тумковской, брал уроки и у Елены Дудиной, а уже взрослым танцовщиком посещал класс Валентины Переяславец. Он говорит о них, особенно о Тумковской, с почтением и теплотой и до сих пор не позволяет себе фамильярности: в отличие от более поздних учеников, называвших Тумковскую за глаза просто «Туми», Роберт называет ее и Дудину только «мадам Тумковски» и «мадам Дудин».

Среди прочего Роберт вспоминает, что Тумковская всегда носила закрытые туфли. От одной из ее учениц он слышал, что у нее покалечены суставы пальцев ног, «потому что она отказывалась танцевать для нацистов». Но этому свидетельству я не могу доверять до конца — то же самое мне приходилось читать на балетных форумах и о Валентине Переяславец.

Союз креста и голода{26}

Постер к кинофильму «Заговор обреченных»

Еще не закончилась война, а Голливуд уже озаботился вопросом, кому достанется европейский рынок. Хотя объемы производства из-за войны сократились почти вдвое — с 700 до 400 картин в год — американская национальная прокатная сеть была не в состоянии вернуть вложенные средства. В апреле 1944 года представитель Комитета по делам кинематографии СССР в США Михаил Калатозов докладывал председателю комитета Ивану Большакову:

Сегодня американская киноиндустрия так же, как и вся американская промышленность, как никогда обеспокоена вопросами послевоенных перспектив. Все крупнейшие кинофирмы, кинематографическая пресса, ряд конгрессменов, связанных с киноиндустрией, вплоть до министерства иностранных дел, заняты вопросами, гарантирующими восстановление довоенной монополии на международном кинорынке.

По словам Калатозова, в беседах с ним голливудские кинопромышленники настойчиво поднимали один и тот же вопрос:

Намерен ли СССР открыть свой рынок для американских картин, будет ли СССР создавать большую кинематографию с целью коммерческого международного проекта. Они интересуются, будут ли они в нашем лице иметь еще одного конкурента.

Большаков направил записку аналогичного содержания Молотову. Советские художественные и документальные фильмы начинают печатать дополнительным тиражом для европейского проката, делают субтитры на иностранных языках, в том числе фрацузском, немецком, итальянском, норвежском.

Однако силы были явно неравны. Возможности советского кинопроизводства были подорваны репрессиями и войной — не было ни людских, ни материальных ресурсов. С 1948 года учреждения культуры перестали получать бюджетные дотации. Финансировались лишь идеологически значимые проекты. В кинопроизводстве наступил период «малокартинья». В 1945–47 годах «Мосфильм» выпускал по восемь лент, в 1949-м — четыре, в 1950-м — девять, в 1951-м — одну. На всех киностудиях страны в 1949 году было создано 16 фильмов, в 1951-м — девять.

С такими производственными мощностями о зарубежных рынках мечтать не приходилось — наоборот, стояла задача заполнить кинотеатры репертуаром. В ход пошли «трофейные» фильмы — кинофонд, хранившийся на складах крупнейшей в Европе киностудии UFA в Бабельсберге и вывезенный в Советский Союз. Помимо немецких, в советский прокат вышли и американские, французские, итальянские картины, главным образом музыкальные, исторические и приключенческие. Они были лишены титров с именами их создателей и предварялись идейно выдержанными поясняющими надписями. Меняли и названия. Фильм Рауля Уолша «Ревущие двадцатые» стал называться «Судьба солдата в Америке», «Тупик» Уильяма Уайлера — «Трущобы большого города». Классический вестерн «Дилижанс» Джона Форда переименовали в «Путешествие будет опасным» и снабдили следующим текстом:

В этом фильме рассказано о нравах американского буржуазного общества, о лицемерии и ханжестве, которые являются его отличительной чертой. Советскому зрителю нетрудно рассмотреть, что фильм неправильно показывает американскую колонизаторскую политику в отношении индейских племен.

Если в 1946 году в советском прокате был всего один американский фильм, а в 1947-м — три, то в 1948-м — целых 17.

Ажиотаж публики был неописуем. К кинотеатрам выстроились очереди.

Между тем холодная война перешла в новую фазу. Страны Восточной и Центральной Европы, оказавшиеся по ялтинским соглашениям в сфере советского влияния, не желали превращаться в послушных вассалов Москвы. В феврале 1948 года в Чехословакии коммунисты совершили государственный переворот. Когда недовольные политикой премьер-министра коммуниста Клемента Готвальда члены коалиционного правительства от других партий подали в отставку и потребовали внеочередных выборов, компартия мобилизовала на свою поддержку рабочих. В Праге на Староместской площади собралось около ста тысяч человек. Под угрозой всеобщей забастовки лидер социал-демократов президент Эдвард Бенеш не решился объявить досрочные выборы и утвердил новый состав кабинета, в котором доминировали коммунисты и лояльные Москве социал-демократы. Ключевую роль в организации переворота сыграл заместитель министра иностранных дел СССР, бывший посол в Чехословакии Валериан Зорин, прибывший в Прагу.

Тем временем навлек на себя гнев Сталина руководитель Югославии Иосип Броз Тито. К концу 1948 года югославское правительство превратилось в устах советской пропаганды в «кровавую клику шпионов и убийц», насаждающую в стране «диктатуру фашистского типа». В государствах Восточной Европы начались свирепые чистки по подозрению в связях с югославской «кликой», сопровождавшиеся расстрельными приговорами. В Албании в мае 1949 года был осужден и расстрелян министр внутренних дел Кочи Дзодзе. В Венгрии был арестован и в сентябре казнен министр иностранных дел Ласло Райк. Он обвинялся в шпионаже в пользу Югославии, подготовке государственного переворота в Венгрии и сотрудничестве с западными разведками. В Болгарии жертвой репрессий стал заместитель главы правительства Трайчо Костов. Не выдержав пыток, он подписал признательные показания на других членов правительства. В декабре 1949 года Костов был приговорен к смерти.

Все эти события не могли не найти отражения в художественной литературе — советским гражданам надлежало объяснить происходящее с правильных идейных позиций. Драматург Николай Вирта сочинил пьесу «Заговор обреченных», которая мгновенно была удостоена Сталинской премии первой степени, а вернувшийся из Голливуда Михаил Калатозов экранизировал ее. Фильм вышел на экраны в 1950 году.

Действие картины происходит в условной восточноевропейской стране, но ее сюжет поразительно напоминает чехословацкие события февраля 1948 года, хотя и вывернутые наизнанку: переворот готовят не коммунисты, а их политические оппоненты — разумеется, по указке и с помощью американского посла.

В фильме самыми черными красками был изображен и еще один политический противник Сталина — католическая церковь. В июле 1949 года Святой Престол пригрозил отлучением всем коммунистам. В ответ агитпроп разразился чуть ли не площадной бранью в адрес папы Пия XII, который под пером советских борзописцев превратился во вдохновителя террора, шпионажа и антикоммунистических заговоров.

Ирония в данном случае состоит в том, что в 1943 году, когда в Советском Союзе было решено восстановить патриаршество и издать ограниченным тиражом Библию, Николаю Вирте было поручено просмотреть текст на предмет политической крамолы. Драматург внимательно прочел Священное Писание и не обнаружил в нем никаких противоречий с коммунистической идеологией, о чем и доложил вождям.

Роль одного из главарей заговора, кардинала Бирнча, досталась Александру Вертинскому. Критик Ростислав Юренев писал об этой работе так:

Капризные интонации, изощренный жест, напыщенность князя римской церкви служат прикрытием для прожженного диверсанта и заговорщика. Вертинский подчеркивает как бы два плана психологии кардинала: изысканность, аристократизм — сверху и злобу, трусость — внутри.

В стране жестокая засуха. Кардинал Бирнч служит молебен о ниспослании дождя.

Прием в американском посольстве. Посол Мак-Хилл (Максим Штраух) излагает заговорщикам свою коварную интригу: надо тайно вывезти остатки хлеба в Югославию, а когда народ начнет голодать, ввезти его обратно под видом американской продовольственной помощи. Тогда население, несомненно, заставит парламент принять план Маршалла. В обсуждении этой гнусной идеи принимают участие лидер Католической партии и министр промышленнности Гуго Вастис, глава партии националистов министр продовольствия Христина Падера (Софья Пилявская), генерал Бравура (Ростислав Плятт) и, разумеется, югославский посол, жалкий прислужник империализма Брозович.

На заседании своего ЦК вожди компартии обсуждают сложившееся угрожающее положение. Вице-премьер Ганна Лихта (Людмила Скопина) рассказывает о вероломстве партнеров по коалиции. Вместо Америки коммунисты намерены обратиться за помощью к Советскому Союзу. «Товарищ Сталин учит нас всегда и во всем опираться на народ», — с пафосом говорит генеральный секретарь Никола Словено. Он призывает актив компартии обратиться за поддержкой к народу, простым труженикам.

Коммунистические агитаторы идут в народ, объясняют ему, что принять план Маршалла — значит стать «рабами американских плантаторов».

Колонны рабочих и крестьян устремляются со всех концов страны к столице. Людское море затопило главную площадь города. Над головами демонстрантов — лозунги «Долой план Маршалла!», «План Маршалла — наша смерть».

На заседании парламента выступает лидер Католической партии Гуго Валдис. Он призывает депутатов голосовать за план Маршалла, который сулит обогащение и процветание, уничтожение национальной обособленности, единение всех народов под эгидой атлантической конституции. Фракция правых отвечает на его речь бешеной овацией.

Слово берет Ганна Лихта. «План Маршалла, — говорит она, — это заговор англо-американских поджигателей против знаменосца мира — Советского Союза!»

Однако борьба далеко не окончена. Христина Падера оглашает телеграмму посла Мак-Хилла, которой он сообщает о том, что в страну направлены эшелоны с американской продовольственной помощью.

Увешанный американскими флагами железнодорожный состав мчится по рельсам. На паровозе укреплена надпись: «Поезд мира». На крыше одного из вагонов сидит джаз-банд в военной форме, играет какофонию. Жители страны, стоящие вдоль полотна, не догадываются, что вместе с хлебом, а может, и вместо него состав везет оружие для мятежников.

Черная стая{27}

Постер к кинофильму «Заговор обреченных»

Познакомимся еще с несколькими персонажами фильма «Заговор обреченных». Американская журналистка-шпионка Кира Рейчел (Валентина Серова) исполняет в заговоре функции связного. В поле ее зрения попадает молодой коммунист Макс Вента (Павел Кадочников), которого она пытается заинтересовать собой. Но Вента гневно отвергает фривольный разговор и уходит. А у Рейчел в том же баре еще одна встреча — с бывшим нацистом, а ныне убийцей из-за угла Куртовом (Олег Жаков).

Мы прервали рассказ в самый острый момент парламентских дебатов: вождь националистов Христина Падера сообщает о прибытии в страну американской продовольственной помощи. Этот ход должен склонить законодателей к согласию на план Маршалла. Но народ, стоящий на площади перед парламентом, не польстился на щедрые посулы. Левые социал-демократы объединяются с коммунистами. Правое крыло фракции покидает зал. Новое большинство голосует против плана Маршалла. Лес рук вздымается и на площади. Фракция католиков злобствует. Член фракции коммунистов Ганна Лихта вносит предложение направить делегацию в Москву для заключения договора о дружбе. Предложение проходит на «ура». Христина Падера притворно аплодирует — она уже поняла, что легитимного пути к власти у нее нет.

Кардинал Бирнч служит мессу. Он пугает паству «красным дьяволом» и призывает ее уповать на помощь с Запада. Тем временем монахи разгружают ящики с «помощью». Один ящик раскалывается — в нем огнестрельное оружие.

Заговорщики у американского посла Генри Мак-Хилла. Лидер социал-демократов председатель парламента Иохим Пино встает в позу и высокопарно рассуждает о демократии. Посол грубо прерывает его и напоминает о ядерной монополии США. Кардинал Бирнч и Христина Падера в один голос твердят, что атомная бомба — единственное средство укротить «антихристово племя» коммунистов.

К Христине Падере за указаниями прибывает генерал Бравура. Она приказывает ему пропустить через границу диверсантов Тито — Ранковича и отряды СС из американской оккупационной зоны. («Клика Тито — Ранковича» — так называлось в советской прессе правительство Югославии, не желавшее покориться Москве.) «Наконец-то!» — радостно восклицает генерал.

В ЦК партии коммунистов поступают сообщения о мятеже на юге страны — его поднял генерал Бравура. Есть подозрение, что в столице путчистов поддержит экстремистская организация «Черные соколы». Руководство партии принимает решение собрать рабочее ополчение. Ополченцев прибывает столько, что генеральный секретарь Никола Словено говорит, что это слишком много — заговорщиков «жалкая кучка». Здесь чувствуется опытная рука мастера пропаганды: показать угрозу, но не перегнуть палку, чтобы зритель, чего доброго, не подумал, что против коммунистов взбунтовались массы.

«Черные соколы» захватывают стратегические объекты города — телеграф и вокзал. Посол Мак-Хилл поднимает бокал за успех переворота и диктует победную телеграмму в Вашингтон и на Уолл-стрит.

Но посол поторопился: ополченцы арестовывают штаб заговора во главе с генералом Бравурой и разоружают «Черных соколов».

Кардинал Бирнч задержан покинуть страну переодетым. Христина Падера изобличена показаниями Киры Рейчел, в ее письменном столе обнаружен список коммунистов, подлежавших расстрелу. Христина просит свою старую подругу Ганну отпустить ее за рубеж. Но та неумолима — судьбу Падеры решит народ.

Путч полностью раскрыт и подавлен. Фильм завершается всенародной клятвой верности Сталину.

Лжесоюзники{28}

Постер к кинофильму «Секретная миссия»

В ноябре 1949 года секретарь ЦК ВКП(б) Михаил Суслов выступил с докладом на третьем совещании Коминформа (Информационного бюро коммунистических и рабочих партий) в Венгрии. В докладе излагалась внешнеполитическая доктрина Москвы, согласно которой главным врагом мира и демократии являются США и их союзники. Цель этого империалистического лагеря, по словам Суслова, — «закабаление чужих стран и народов, насильственное установление англо-американского мирового господства, разгром сил демократии и развязывание новой войны».

Достижению этой цели, учила Москва устами Суслова, подчинены все средства пропаганды и все виды искусства:

Изыскиваются все новые и новые средства для соответствующей обработки общественного мнения, одурманивания масс неистовой пропагандой расовых, человеконенавистнических идей, разжиганием атомного психоза и военной истерии. Пущены в ход все средства психологического воздействия — печать, литература, радио, кино, церковь.

Идейный багаж пропаганды поджигателей войны и их пособников крайне несложен, что, однако, не исключает приносимого ею вреда. Главное содержимое этого багажа состоит из восхваления «американского образа жизни» и буржуазной демократии; пропаганды превосходства англосакской расы; извержения целых потоков самой разнузданной лжи и клеветы на СССР и другие миролюбивые государства; проповедь космополитизма и отказа от национального суверенитета, имеющей целью подорвать волю народов к сопротивлению посягательствам англо-американских империалистов.

Одним из важных средств идеологической обработки «американизируемых» стран является наводнение их американскими литературными детективами и голливудскими кинофильмами, в которых гангстеры и убийцы, садисты и растлители, ханжи и лицемеры неизменно изображаются в качестве главных героев. Подобного рода «искусство» и «литература» отравляют и отупляют читателя и зрителя.

Соответственно, Советский Союз развернул контрпропаганду, дабы раскрыть народам мира, откуда исходит подлинная угроза миру и независимости. Из девяти картин, выпущенных киностудией «Мосфильм» в 1950 году, два были антиамериканскими. Об одной из них — «Заговор обреченных» — мы уже рассказали. Она повествовала о том, как американские империалисты, не гнушаясь никакими средствами, пытаются закабалить страны Восточной Европы при помощи плана Маршалла. Другая называлась «Секретная миссия». Будучи по жанру шпионским боевиком, она выполняла важную пропагандистскую задачу: переписать задним числом недавнюю историю.

Дело в том, что в 1948 году Государственный департамент США опубликовал сборник документов о предвоенных советско-германских отношениях. Документы эти в микрофильмированном виде были обнаружены в архивах немецкого МИДа, оказавшихся в распоряжении США. Книга содержала и текст секретного протокола к пакту о ненападении от 23 августа 1939 года, которыми Берлин и Москва разграничили сферы своих интересов в Восточной Европе, проще говоря — поделили ее между собой.

Публикация была крайне неприятна для Кремля. Советский агитпроп тотчас объявил ее фальшивкой. Ответом на сборник госдепа стала брошюра Госполитиздата «Фальсификаторы истории (историческая справка)».

Авторы брошюры утверждают, что американский сборник «насыщен документами, состряпанными гитлеровскими дипломатическими чиновниками в дебрях немецких дипломатических канцелярий» и потому не дает объективной картины. Историческая же истина заключается в том, что Советский союз был единственным государством мира, который делал «все, что возможно, чтобы преградить путь фашистским агрессорам». Естественно, такая принципиальность и последовательность не по нутру изолгавшимся лжесоюзникам:

Конечно, фальсификаторы истории и прочие реакционеры недовольны тем, что Советскому Союзу удалось умело использовать советско-немецкий пакт в целях укрепления своей обороны… Злобное недовольство этих господ можно рассматривать лишь как демонстрацию того несомненного факта, что политика Советского Союза была и остается правильной политикой.

Проиллюстрировать эту концепцию и должен был фильм «Секретная миссия». Министр кинематографии СССР Иван Большаков излагал замысел картины так:

Наиболее реакционные круги США и Англии, ослепленные классовой ненавистью и злобой к стране победившего социализма и обеспокоенные укреплением могущества и международного авторитета СССР, в последние дни войны встали на путь тайного сговора с немецкими фашистами, пытаясь спасти фашистскую Германию от военно-политического разгрома и сохранить ее военный потенциал для будущей войны против СССР.

В основу фильма «Секретная миссия» положены документально-подтверждаемые факты беспримерного предательства со стороны дипломатов американо-английского империализма.

Сценарий «Секретной миссии» написали Константин Исаев и Михаил Маклярский, в 1948 году получившие Сталинскую премию второй степени за сценарий картины «Подвиг разведчика». Один из соавторов, Маклярский, был полковником госбезопасности в отставке; во время войны он руководил разведывательно-диверсионными группами на территории оккупированной Белоруссии.

Поставил фильм Михаил Ромм, к этому времени лауреат уже четырех Сталинских премий. Музыку написал трижды лауреат Арам Хачатурян.

Действие фильма происходит в последние месяцы войны. Его эстетика, интерьеры, набор действующих лиц и в значительной мере сюжет поразительно похожи на сериал «Семнадцать мгновений весны», созданный спустя 23 года.

Лента начинается кадрами панического отступления англо-американских войск в Арденнах.

Черчилль вынужден просить Сталина об экстренной помощи. При этом британский премьер выражает надежду, что Красная Армия «завязнет» в ходе нового наступления и это позволит западным союзникам договориться с Берлином о капитуляции на Западном фронте.

Послание Черчилля Сталину и ответ Сталина — единственные подлинные документы, показанные в фильме.

Тем временем в Берлин прибывают высокопоставленные американцы — сенаторы Аллан и Гарви. На аэродроме их встречает Шелленберг. Визитеры не догадываются, что приставленная к ним для сопровождения и охраны Марта Ширке (судя по знакам отличия — унтершарфюрер СС) — советская разведчица Мария Глухова. В этой роли снялась Елена Кузьмина, тогда уже дважды лауреат Сталинской премии (одной из них она была удостоена за участие в фильме «Русский вопрос», о котором мы уже рассказывали в этом цикле).

Изучая досье сенаторов Аллана и Гарви, генерал советской разведки Петр Васильевич гадает, что им понадобилось в Берлине. Марта получает задание выяснить коварный план заморских визитеров.

Сенатор Аллен в ставке Гиммлера. Собеседники отлично понимают друг друга. Однако сенатор и слышать не хочет о сепаратном мире — нужна тайная капитуляция на западе с тем, чтобы освободившиеся немецкие войска можно было перебросить на Восточный фронт.

Сенатора Аллена срочно вызывают в Лондон. Для этого перелета ему нужен американский летчик. Марта доставляет пленного летчика, но тот отказывается предавать советских братьев по оружию.

Марта получает приказ вернуть несговорчивого пилота в лагерь военнопленных. Но она гуманно отпускает его на свободу, а Шелленбергу докладывает, что пленный убит при попытке к бегству.

Подвиг разведчицы{29}

Постер к кинофильму «Секретная миссия»

Фильм Михаила Ромма «Секретная миссия» начинается разгромом англо-американских союзников в Арденнах: если бы не своевременная советская помощь, о которой умолял Сталина Черчилль, второму фронту, по версии авторов картины, угрожала бы полная катастрофа.

Версия эта по-прежнему популярна. В художественном кинематографе она отражена, например, в киноэпопее Юрия Озерова «Освобождение».

Историк Игорь Куртуков посвятил этой теме специальное исследование.[10] Он пришел к выводу, что у немцев просто не было ресурсов для нанесения решающего удара. Уже 26 декабря 1944 года войска союзников остановили последнюю наступавшую немецкую дивизию, а 3 января 1945-го на Западном фронте началось общее наступление союзников. Черчилль направил Сталину послание с просьбой о помощи по собственной инициативе, не обсуждая его предмет с командующим союзными войсками генералом Эйзенхауэром. При этом он, полагает Игорь Куртуков, «явно лукавит, упирая на тяжесть боев». Наступление «несомненно было желательным, и Черчилль в дипломатичной форме намекает на желательность такого наступления, но о нем не умоляли и даже не просили».

Если в фильме Озерова перенос начала советского наступления на более раннюю дату, 12 января, приносит облегчение союзникам, то в картине Ромма он становится неприятным сюрпризом: немцы не успевают перебросить войска с Западного фронта на Восточный, чтобы с удвоенной силой противостоять наступающей Красной Армии. Однако сенатора Аллена, который находится в Берлине с целью тайного сговора с нацистами, рейхсфюрер Гиммлер заверяет, что союзникам немецкие гарнизоны будут сдаваться без единого выстрела, «даже если в город прикатят три велосипедиста, пьяных или безоружных». Так все и происходит: англичан и американцев встречают на западе хлебом-солью, тогда как на востоке советские войска ведут ожесточенные бои.

А здесь уже начинаются «Семнадцать мгновений весны». Гиммлер, Борман и Кальтенбруннер в бункере. Гиммлер отрицает факт своих переговоров с американцами.

Гиммлер и Борман наедине. Рейхсляйтер предлагает рейхсфюреру союз, но Гиммлер отклоняет предложение.

У Бормана остается последний аргумент — он идет с доносом к фюреру. В отличие от сериала Семенова и Лианозовой, в фильме Ромма Борман успевает к Гитлеру раньше Гиммлера. Однако Гиммлеру удается вывернуться.

Марта Ширке, она же советская разведчица Мария Кузьмина, встречается с резидентом Алексеем Дементьевым, он же Курт Юниус, и получает от него новое задание.

Совещание сенатора Аллена с крупнейшими промышленниками Германии. Хозяин дома Крупп предоставляет слово заморскому гостю. С ответным словом выступает Ялмар Шахт. Они договариваются о тесном союзе и подготовке к новой войне против СССР. Марта Ширке внимательно слушает…

Новая встреча с резидентом. Дементьев сообщает Марте, что она попала под подозрение, и настойчиво советует уходить. Но Марта должна еще добыть списки нацистской агентуры на Балканах, которые Шелленберг собирается передать американцам.

Шелленберг лично инструктирует главарей подполья в Албании, Венгрии, Болгарии, Румынии… Теперь все они будут работать на американскую разведку. Главная опора империалистов на Балканах — руководство югославской компартии.

Марта Ширке выполнила последнее задание, но она разоблачена Кальтенбруннером. Головокружительная погоня по улицам пылающего Берлина. Поняв, что от преследования не уйти, Марта направляет свой автомобиль в горящий дом…

Победа! Народы мира ликуют, но поджигателям новой войны неймется.

«Секретная миссия» наполнена столь беспардонной ложью, что стала поводом для дипломатических демаршей со стороны Вашингтона и Лондона. Заявление на эту тему сделал Майкл Макдермотт — специальный помощник госсекретаря США Дина Ачесона и пресс-секретарь госдепартамента. Свой протест заявил и британский Форин-офис. Министр кинематографии СССР Иван Большаков пишет об этом так:

Выход на экраны глубоко правдивого и волнующего фильма вызвал переполох и бешеную злобу в стане поджигателей новой войны. В реакционной буржуазной печати появилась серия опровержений по поводу того, что события, изображенные в картине, якобы не имели места в действительности. Больше того, 21 августа 1950 года специальный помощник государственного секретаря США Макдермотт выступил с «опровержением» исторических фактов, нашедших отражение в фильме. С таким же заявлением почти одновременно выступил в Лондоне представитель британского министерства иностранных дел. Такая реакция на появление картины «Секретная миссия» весьма показательна. Она свидетельствует о том, что фильм попал в самую цель, ибо «правда глаза колет», как гласит мудрая русская поговорка.

Эта «правда» о коварстве союзников дожила до наших дней.

Во вражеском стане{30}

Постер к кинофильму «Я был коммунистом по заданию ФБР»

В конце 40-х годов прошлого века в Америке царила так называемая «вторая красная паника». Она была вызвана начавшейся «холодной войной», насильственной советизацией Восточной Европы, берлинским кризисом, но главное — раскрытием советской шпионской сети на территории США, щупальца которой протянулись от Национальной атомной лаборатории в Лос-Аламосе до вашингтонских министерств. Основу этой сети составляла организационная структура компартии.

В стране началась пресловутая «охота на ведьм». Слова «коммунист» и «советский шпион» стали синонимами. Это был крайне сложный, противоречивый период в истории США. С одной стороны, советский шпионаж и его невиданные масштабы были несомненным фактом, с другой — ярлык врагов повесили на людей, искренне исповедовавших левые убеждения, но не предававших Америку.

Голливуд внес щедрую лепту в демонизацию компартии, многие рядовые члены которой не подозревали, что их вожди получают финансирование и инструкции из Москвы. О двух фильмах на эту тему — «Красная угроза» и «Я вышла замуж за коммуниста» — мы уже рассказывали. Еще один назывался «Я был коммунистом по заданию ФБР» и был снят в том же модном жанре «фильм нуар», но, в отличие от первых двух, был основан на реальных событиях.

Мэтт Цветик, герой картины «Я был коммунистом по заданию ФБР»

Герой картины Мэтт (Мэтью) Саватик — реальное лицо. Он родился в Питсбурге в многодетной семье иммигрантов из Словении. Его жизнь сложилась не слишком удачно. Среднюю школу он не окончил, сменил несколько мест работы, женился и завел детей, но его брак распался — жена жаловалась на грубое обращение мужа и его измены. В 1939 году он даже был арестован за нанесение побоев свояченице (сестре жены). В 1941-м он пошел записываться добровольцем на войну, но его не взяли из-за малого роста.

В том же году на него обратило внимание ФБР. Саватику предложили вступить в компартию США и стать тайным осведомителем Бюро. Он согласился. После испытательного срока его, наконец, приняли в партию в 1943 году. Поначалу он получал от ФБР 15 долларов в неделю. В 1948 году эта сумма выросла до 85 долларов.

Сведения, которые он сообщал, представляли известную ценность, однако его неуравновешенное, непредсказуемое поведение сильно осложняло работу с ним и навлекало на него подозрения партийных лидеров. Однажды, будучи арестован за пьяное вождение и нарушение общественного порядка, он заявил полиции: «Вы не имеете права арестовывать меня, я работаю на ФБР!» Он также сообщил об этом своему брату, своему психиатру и нескольким девушкам, за которыми он ухаживал и хотел, вероятно, таким образом набить себе цену.

Партийную карьеру он не сделал — оставался рядовым членом, хотя и пользовался определенным доверием руководителей среднего звена и доступом к некоторым документам. По его собственному признанию, он исполнял случайные мелкие поручения, «черную работу».

В феврале 1950 года Мэтт Саватик снял маску: он дал публичные показания комитету нижней палаты Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. До конца года он еще несколько раз появился на слушаниях в Конгрессе и продолжал давать показания различным правительственным учреждениям вплоть до 1955 года. В общей сложности он назвал несколько сот членов компартии. В аудитории, настроенной доброжелательно, он говорил уверенно и охотно, но при перекрестном допросе часто терялся, забывал ключевые подробности и отказывался отвечать.

Так он себя вел, в частности, в 1951–1952 году на судебном процессе своего босса — секретаря парторганизации Западной Пенсильвании Стива Нельсона. Нельсон защищал себя сам и сам допрашивал Мэтта Саватика в качестве свидетеля обвинения.

Внимание, которое ему уделили средства информации, способствовало тому, что со временем он стал привирать — утверждал, например, что он в одиночку разоблачил нацистский заговор. К 1955 году доверие к его показаниям было окончательно подорвано. Специальная комиссия Министерства юстиции США рекомендовала использовать Саватика в качестве свидетеля лишь в том случае, если его показания совпадают с информацией, полученной из других источников.

Пытаясь конвертировать остатки своей славы, Саватик в 1954 году выставил свою кандидатуру от Республиканской партии на выборах в Конгресс от Пенсильвании, но проиграл праймери. В итоге Саватик впал в депрессию и запил, и после нескольких дней запоя его сын отправил его в клинику на психиатрическое обследование. Там ему прописали курс электросудорожной терапии и по окончании курса выписали. Саватику удалось еще раз заработать на своем осведомительстве: он отправился в лекционное турне по США в качестве эксперта по коммунизму. В 1960 году он стал активистом «Общества Джона Берча» и «Христианского крестового похода» — крайне правых антикоммунистических организаций.

В июле 1962 года он умер от сердечного приступа в возрасте 53 лет в очереди за водительскими правами.

Несмотря на все досадные детали, история Мэтта Саватика была отличным материалом для массовой культуры. Он был гостем телевизионных ток-шоу, опубликовал книгу, с 1952 по 1954 год выходил художественный радиосериал, в котором роль главного героя озвучивал Дэна Эндрюс. Кинокомпания Warner Brothers успела первой купить права на экранизацию и в 1951 году выпустила в прокат картину «Я был коммунистом по заданию ФБР».

Фильм поставил маститый режиссер Гордон Дуглас. Главную роль сыграл Фрэнк Лавджой, его партнершей была Дороти Харт.

Картина начинается с того, что агент ФБР докладывает своему шефу по телефону из нью-йоркского аэропорта ЛаГуардиа: объект вылетает через несколько минут. Из Нью-Йорка в вашингтонскую штаб-квартиру ФБР по телетайпу отправляется депеша: «Герхард Айслер вылетел из ЛаГвардиа». Вашингтон сообщает шефу питсбургского отделения: Айслер прибывает в Питсбург.

Айслер — крупный босс компартии.

Тем временем Мэтт приезжает к своей матери, у которой сегодня день рождения. В доме собралось все семейство, но никто, кроме матери, не рад ему.

Мэтт: Привет, мама. С днем рождения!

Мать: Я была уверена, что ты придешь.

Мэтт: Кто сказал, что я не приду? Хорошо выглядишь, мама, правда хорошо.

Джо: (младший брат Мэтта). Еще бы! Я твержу ей это весь день.

Мэтт здоровается со своим сыном Диком.

Мэтт: Каждый раз, когда я вижу этого парня, он выглядит все старше!

Джо: Это потому что ты видишь его нечасто.

Мэтт: Знаю, но чаще не могу, я очень занят.

Джо: Я слышал об этом.

Мэтт (Дику): Как дела в школе?

Дик: Нормально.

Мэтт: Хотелось бы когда-нибудь увидеть твои отметки.

Дик: Увидишь.

В прихожей звонит телефон.

Дик: Я возьму!

Мэтт (братьям): Почему бы вам, ребята, не предложить мне пива?

Дик: Папа, это тебя.

Мэтт: Кто?

Дик: Не назвался.

Мэтт выходит в прихожую, берет трубку. Говорит Кен Краули, шеф местного отделения ФБР.

Мэтт: Почему ты звонишь мне сюда? Я же, кажется, сказал…

Краули: Это сейчас не имеет значения. Мистер Айслер пожаловал в город. Назначил на вечер специальное собрание, но перед началом хочет видеть тебя. Так что отправляйся к нему в отель как можно скорее. Спросишь Джей-Би Уильямса.

Мэтт: Еду.

Кладет трубку, берет шляпу и собирается уходить. В прихожей появляется Джо.

Джо: Убирайся из этого дома и больше никогда сюда не приходи.

Мэтт: Какого черта ты мне говоришь это?

Джо: Коммуняка вонючий!

Местный партийный вождь Джим Блендон и его приближенные в роскошном номере отеля у накрытого стола. Входит Мэтт.

Блендон: А, Мэтт! Заходи. Выпьешь?

Мэтт: Да. (Глядя на стол.) Какое изобилие!

Хармон: Пользуйся, пока есть возможность, Саватик. Когда еще мы захватим страну…

Мэтт: А вот рабочие…

Блендон: Рабочие так и останутся рабочими. А ты чересчур фанатик.

В комнату входит Герхард Айслер.

Айслер: Кто тут фанатик?

Блендон: Мистер Айслер — Мэтт Саватик.

Айслер: Фанатик — это неплохо. Но мы должны быть и реалистами. (Поднимает наполненный бокал.) За товарища Сталина!

Выпивают.

Айслер: Мистер Саватик, я слышал хорошие отзывы о вас. Ваши родители, кажется, словенцы?

Мэтт: Да.

Айслер: Согласно отчетам, вы привлекли в партию сотни своих соотечественников, живущих в Питсбурге.

Хармон: Саватик работает в отделе кадров Североамериканской сталелитейной компании. Он занимается наймом и увольнением.

Блендон: Да, наймом членов партии и увольнением нечленов.

Айслер: Отлично! Национальный комитет решил поощрить вас, Саватик. Питера переводят на другую работу. Вы займете его должность секретаря по оргработе в Питсбургском округе.

Мэтт: Большое спасибо, мистер Айслер. Для меня это большая честь.

Айслер: Питсбург производит больше стали, чем вся остальная страна. Сдвиньте Питсбург на дюйм — и мы сможем сдвинуть всю страну на милю. Питсбург — слишком тихий, слишком мирный город. Чтобы добиться победы коммунизма в Америке, нужен бунт, недовольство, открытая война между людьми. Это цель сегодняшнего заседания. (Смотрит на часы.) О, уже поздно. (Блендону.) Начинайте, мы присоединимся позже. (Предлагает новый тост Саватику.) За Советский Союз! (Выпивают.) Икры?

Мэтт возвращается домой, в свою квартиру одинокого мужчины. Он удручен неприязнью родственников. Даже с соседями отношения из рук вон. Мэтт решает написать письмо сыну.

Мой дорогой сын! Это письмо будет храниться у нашего приходского священника отца Новака. Если со мной что-нибудь случится, он передаст его тебе из рук в руки. Он единственный человек, не связанный с ФБР, который знает, что я веду подпольную работу в интересах нашего правительства…

Очередное разочарование постигает Мэтта в личной жизни: сблизившись с учительницей Евой Мэррик, тоже членом компартии, он узнает от Кена Краули, установившего прослушку в штаб-квартире коммунистов, что Ева приставлена к нему партийными боссами, чтобы следить за ним. Вернувшись вечером домой, Мэтт обнаруживает, что потерял письмо сыну. В следующем кадре мы видим распечатанное письмо в руках у Евы…

Однако Ева не выдала Мэтта. К этому моменту она стала сомневаться в коммунистической доктрине. Сомнения превращаются в твердую уверенность после того, как на профсоюзных лидеров, пытавшихся разобраться в причинах организованной коммунистами забастовки, набрасываются специально обученные боевики.

После побоища, учиненного подручными Блендона, Ева заявляет ему о своем выходе из партии.

Теперь она в смертельной опасности. Мэтт убеждает ее немедленно уехать. За домом Евы следят. Едва разминувшись с агентами Блендона, Мэтт и Ева уезжают. Агенты вскрывают квартиру и собираются обыскать ее, но тут в квартиру входит вооруженный агент ФБР и объявляет взломщиков арестованными, но они не собираются подчиняться…

На вокзале Мэтт снова обнаруживает слежку. Оторваться от нее беглецам не удается. Тогда Мэтт вступает в неравную схватку с ними.

Суд над вождями коммунистов в Нью-Йорке вызывает взрыв беспорядков в городе. Толпа, подзуживаемая провокаторами, неистовствует.

Пришло время Мэтту снять маску.

В Конгрессе комитет по расследованию антиамериканской деятельности допрашивает питсбургских партийных боссов.

Председатель: Мистер Хармон, вы, возможно, не поняли вопрос.

Хармон: Разумеется, понял. Я отказываюсь отвечать на вопрос, чтобы не давать повод для обвинений против меня.

Председатель: В настоящее время не существует закона, который запрещал бы членство в коммунистической партии.

Хармон: Первая поправка к Конституции запрещает Конгрессу принуждать свидетеля отвечать на такие вопросы. (Вероятно, Хармон хотел сослаться на Пятую поправку, освобождающую от необходимости свидетельствовать против самого себя. — В. А.)

Председатель: Являетесь ли вы или являлись в прошлом членом коммунистической партии? Отвечайте «да» или «нет»!

Хармон: Я хотел бы огласить заявление, из которого станет ясно…

Председатель: У нас нет времени слушать пропаганду. Отвечайте на вопрос или вы будете привлечены к ответственности за неуважение к Конгрессу!

В зал входит Мэтт Саватик. Обменивается взглядом с сидящими среди публики братом и сыном. Занимает свидетельское место.

Председатель: Мистер Саватик, вы член коммунистической партии Америки?

Мэтт: Я состоял в партии девять лет. Моя членская карточка у вас имеется.

Председатель: С какой целью вы вступили в партию?

Мэтт: Я вступил в нее в качестве тайного агента Федерального Бюро Расследований. Я был тем, что обычно называется подсадкой.

Председатель: Вы узнаете эти тома, мистер Саватик?

Мэтт: Да, сэр. Это копии моих ежедневных донесений ФБР.

Председатель: Изложите, пожалуйста, кратко, что вы узнали о коммунистической партии.

Мэтт: Главное, что я узнал, — это что ее политическая деятельность — не более чем вывеска. На самом деле это широкая шпионская система, созданная в нашей стране Советами. Она состоит из предателей, чьей единственной целью является превращение народа Америки в колонию рабов России.

Сын и брат Саватика раскаиваются в своем поведении. Теперь они гордятся Мэттом.

Пятая колонна{31}

Постер к кинофильму «Большой Джим Маклейн»

Картина «Большой Джим Маклейн» родившегося на Украине режиссера Дэвида Людвига снята в разгар антикоммунистической кампании в США — она вышла на экраны в 1952 году. Кассовый успех ей обеспечило участие Джона Уэйна, который отличался крайне консервативными взглядами — в этом отношении у него не было никаких разногласий с авторами. Но в золотой фонд Голливуда она все-таки не вошла.

Нэнси Олсон, сыгравшая главную женскую роль, была человеком противоположных убеждений. Заядлая либералка и демократка, она часто вступала в политические споры со своим партнером, но возможность провести шесть недель на Гавайях и сняться в одном фильме с такой звездой, как Уэйн, взяла верх.

В Европе, где не было такого ярого антикоммунизма, а компартии занимали видное место в политической жизни, картина вышла под названием «Марихуана»: при дубляже коммунистов переделали в наркодилеров.

Главные герои фильма Джим Маклейн и Мэл Бакстер — следователи комитета нижней палаты Конгресса по антиамериканской деятельности. Они не жалеют сил, разоблачая происки коммунистов. Но им всякий раз удается уйти от ответственности: будучи вызваны для дачи показаний, они отказываются отвечать на вопросы законодателей, ссылаясь на Пятую поправку к Конституции США, которая разрешает не свидетельствовать против самого себя.

Фильм открывается сценой в Конгрессе.

Маклейн (за кадром): Это зал слушаний комитета нижней палаты Конгресса по антиамериканской деятельности. Мы, граждане Соединенных Штатов Америки, в огромном долгу перед нашими избранными представителями. Не утратившие мужества вследствие злобной кампании клеветы, развязанной против них, всех вместе и каждого в отдельности, они неколебимо продолжают свое расследование, продиктованное их твердым убеждением в том, что быть коммунистом после 45-го года означает совершать государственную измену.

Первый конгрессмен: Являетесь ли вы в настоящее время или являлись в прошлом членом коммунистической партии?

Свидетель: Я требуют уважения к своим конституционным правам согласно Пятой поправке и отказываюсь отвечать на вопрос на том основании, что мой ответ может стать основанием для обвинений против меня.

Второй конгрессмен: Позвольте мне задать еще один вопрос. В случае вооруженного конфликта между этим правительством и советской Россией станете ли вы, если потребуется, защищать Соединенные Штаты с оружием в руках?

Свидетель: Тот же вопрос — тот же ответ.

Маклейн: Одиннадцать месяцев. Одиннадцать бесполезных месяцев мы звонили в двери, перелопачивали миллионы погонных футов унылых документов и доказывали каждому сотруднику разведки, что эти люди — агенты Кремля, и всякий раз они уходили безнаказанными. Мой товарищ по расследованию, Мэл Бакстер. Он ненавидит этих людей. Они стреляли в него в Корее…

Председательствующий: Свидетель свободен.

Маклейн: Добрый доктор Картер может возвращаться на свое хорошо оплачиваемое место профессора экономики в университете, чтобы по-прежнему разлагать детей.

Заседание закрыто. Майклейн и Бакстер выходят из зала.

Бакстер: Меня не покидает мысль, что однажды этот хмырь будет читать курс лекций моим детям.

Маклейн: Он доктор, заметь. Так недолго и язву нажить.

Бакстер: А этот Бартон? «Политические убеждения священны»… Он передал курьеру коммунистов 1600 микрофильмов из лаборатории. Это политические убеждения?

Маклейн: Я всего лишь работаю здесь.

Бакстер: Наводит тень на плетень.

Раздосадованные очередной неудачей, Маклейн и Бакстер отправляются на Гавайи — у них накопились материалы на тамошнюю ячейку компартии, и они полны решимости на сей раз доказать, что коммунисты — не просто идейные оппоненты правительства США, а самые настоящие уголовники. Сведения подтверждаются. Помимо прочего, гавайские коммунисты занимаются мошенничеством со страховками. Следователям помогают местный журналист Фил Бриггс и Нэнси Вэллон, секретарь одного из функционеров ячейки — психиатра Гелстера, который по приказанию партийного босса Стурака упрятал казначея ячейки Вилли Номаку в лечебницу и вводит ему препараты, вызывающие помутнение рассудка и лишающие пациента дара речи. Ценный свидетель теперь потерян для следствия.

Между Нэнси и Джимом завязывается любовный роман. Доктор Гелстер вводит Бакстеру сыворотку правды и убивает его. Маклейну все же удается с помощью настоящих патриотов Америки выйти на след коммунистической банды — их штаб расположен в элитном загородном клубе. По его поручению специалисты военно-морских сил устанавливают там прослушку. Маклейну предстоит решающая схватка…

В клубе проходит заседание ячейки. Из слов Стурака становится ясно: коммунисты готовят масштабный акт саботажа.

К собравшимся на веранде клуба коммунистам выходит Стурак.

Гелстер: Джентльмены, мистер Стурак! (Обмен приветствиями. Представляет Стураку одного из присутствующих.) Эдвин Уайт, товарищ.

Стурак: А, подающий надежды молодой профсоюзный лидер? У нас хорошие сведения о вас.

Уайт: Спасибо, товарищ.

Гелстер: С нашим бактериологом Мортимером вы знакомы. А это Уэлан, юрисконкульт по трудовому праву одной из важнейших для нас компаний на островах.

Стурак: Я хорошо осведомлен о вашей деятельности, мистер Уэлан.

Уэлан: Спасибо.

Стурак: Теперь прошу внимания. В седьмую ячейку проник враг, насколько глубоко — мы не знаем. Сейчас важно предпринять некоторые конструктивные шаги. (Гелстеру.) Вы, мой дорогой доктор, наведете их на ложный след. Вы пойдете к следователю комитета по антиамериканской деятельности и признаетесь ему, что долгое время вы были членом партии, главой дисциплинарного отдела седьмой ячейки на Гавайях.

Гелстер: Но как это поможет нам, товарищ?

Стурак: Раз уж вы так непонятливы, расскажу план для седьмой ячейки начиная с этой минуты. Мы уже давно собирались парализовать морское сообщение и средства связи острова. Наши люди дадут нам знать, когда они проведут следующую акцию на Ближнем или Дальнем Востоке. Где это будет, я не знаю, а если бы я и знал, то не сказал бы вам. Когда это произойдет, я тоже не знаю, но кое-что мне известно. Когда поступит сигнал, у членов седьмой ячейки, не затронутых расследованием, должны быть развязаны руки, чтобы исполнить свои функции. Это Уэлен и Уайт — они должны внести раздор, достаточный для прекращения работы: один — как человек, ведущий переговоры с работодателями, другой — как переговорщик с профсоюзами. 35 тысяч тонн критически важных грузов каждый день отправляются с острова на восток. Каждый день, когда мы сможем сорвать эти поставки, равен дополнительной дивизии на поле боя. Доктор Мортимер и его грызуны также должны быть защищены от разоблачения. Необходимо устроить эпидемию в районе порта. Страх заражения даст нашим людям аргумент на переговорах. Размер зарплаты и продолжительность рабочего дня не подходят для этой цели…

Маклейн подъезжает к посту прослушивания.

Маклейн: Что произошло?

Командир поста: Этот малый, Стурак, выкладывает им все начистоту. (Протягивает Маклейну наушники.)

Монолог Стурака продолжается.

Стурак: Подвожу итоги. Мортимер, Уэлен и Уайт должны быть защищены любой ценой. Поэтому, доктор, вы донесете на остальных членов седьмой ячейки. Мы их, конечно, заменим, а власти будут ошибочно считать, что обезвредили нас. Вам ясна ваша задача, доктор?

Гелстер: Вы бросаете нас в клетку к волкам?

Стурак: Вы выражаетесь несколько высокопарно, но это так. Против вас никаких легальных действий предпринять нельзя. Что касается тех, на кого вы донесете, они просто воспользуются своими конституционными правами.

Пост прослушивания.

Маклейн (закончив прослушивание): Надо предупредить шефа полиции Лю. Я возьму с собой пару ваших парней. Нэнси пусть останется с вами, ладно?

Командир (подчиненным): Отправляйтесь. (Радисту.) Свяжитесь с шефом полиции, пусть подключается.

На веранде.

Гелстер: Это конец моей профессиональной карьеры.

Стурак: Не будьте таким пораженцем, доктор. Мы примем свои меры. И такие, что вы их запомните. Повторяю: мы позаботимся о вас.

Путь машине Маклейна преграждает охранник клуба.

Маклейн (предъявляет охраннику удостоверение): Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности!

Охранник: Прошу прощения, здесь частное мероприятие. Никаких посторонних.

Маклейн: Хватит болтать! Снимите цепь.

Офицер (вылезает из машины Маккейна): Слышали, что вам сказано? С дороги!

На веранде.

Стурак:…последнюю репетицию, чтобы каждый знал свою роль…

Член ячейки (замечает приближающийся автомобиль Маклейна): А вот и главный мент!

Стурак: Всем сохранять полное молчание! Все общение будет происходить через наших адвокатов.

Маклейн выходит из машины и поднимается на веранду.

Стурак (Маклейну): Что вы собираетесь делать?

Маклейн (подходит к Гелстеру): Хотел бы я дать тебе в морду. Всего один удар правой, но от души. Но теперь я вижу, что не могу, ты слишком хилый. Этим мы отличаемся от вас. Мы не бьем слабых. Мы верим в честную игру и все такое прочее. Так что расслабься. (Всем присутствующим.) У меня есть повестки каждому, кто находится здесь.

Член ячейки: Какой ты грозный, когда говоришь с парнем вдвое меньше, чем ты.

Стурак: Помолчи!

Член ячейки: Не буду! Меня воротит от этого нахала, которому самое место на хлопковых плантациях Восточного Техаса.

Маклейн: Ты когда-нибудь собирал хлопок?

Член ячейки: Нет, мое место в шикарном клубе. Хлопок — это для белого отребья и черномазых.

Маклейн бьет его кулаком в челюсть. Завязывается драка.

К месту происшествия прибывает полицейский наряд во главе с шефом Лю. Они разнимают дерущихся.

Стурак: Шеф, этот человек напал на нас без всякого повода.

Лю: У нас хватает поводов напасть на вас. У всех американцев хватает. Доктор Гелстер?

Гелстер: Мне нужна медицинская помощь.

Лю: Вы ее получите. Карета скорой помощи уже выехала. А сейчас я вас арестую по обвинению в убийстве. (Подчиненным.) Уведите его! (Маклейну.) Для полицейского вы действовали очень глупо.

Маклейн: Ну конечно.

Лю: Как вы себя чувствуете?

Маклейн: Отлично. Просто отлично.

Гелстер и двое его подручных привлечены к уголовной ответственности за убийство Мэла Бакстера. Но все остальные отказываются от дачи показания на основании Пятой поправки…

Тайны атома{32}

Постер к кинофильму «Вор»

15 июня 1950 года в дверь нью-йоркской квартиры Дэвида Грингласса позвонили двое агентов ФБР. Хозяин отчего-то чрезвычайно оживился, даже как будто обрадовался, точно гора свалилась у него плеч. У агентов не было ордера ни на арест, ни на обыск. Тем не менее, они встретили полное содействие подозреваемого. Гости желают осмотреть квартиру? Сделайте одолжение! Закончив обыск, агенты пригласили хозяина квартиры с собой для продолжения беседы. И на это хозяин выразил полнейшую готовность.

Домой Дэвид Грингласс больше не вернулся. Он стал главным свидетелем обвинения на судебном процессе атомных шпионов Юлиуса и Этель Розенбергов. Этель приходилась ему родной сестрой.

К этому времени активность комитета Палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности пошла на спад, зато взошла звезда сенатора-республиканца Джозефа Маккарти. Он потрясал списком тайных коммунистов в госдепартаменте, имена которых будто бы хорошо известны госсекретарю Джеймсу Бирнсу и которые «тем не менее, продолжают определять политику департамента». Нехватку доказательств он компенсировал пышной риторикой, псевдопатриотическим краснобайством и обличительным пафосом.

Поначалу демократам удалось легко отразить наскоки Маккарти. Но дело об атомном шпионаже вдохнуло в него новые силы. Новый всплеск «красной паники» нашел отражение и в кинематографе.

Постер к кинофильму «Атомный город»

В мае 1952 года на экраны вышел фильм режиссера Джерри Хоппера «Атомный город», снятый на студии Paramount. Герои картины Фрэнк и Марта Аддисон живут в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико. Фрэнк, физик по профессии, работает в Национальной лаборатории, где создавалась атомная, а теперь создается водородная бомба. Супруги становятся жертвами шантажа: их маленький сын Томми похищен, похитители требуют взамен атомные секреты.

Мальчик исчезает во время поездки с классом на праздник фиесты в Санта-Фе. Среди прочих развлечений организаторы поездки устраивают лотерею. Билет Томми выигрывает велосипед. Но победитель куда-то запропастился.

Учительница Томми Эллен Хаскелл звонит его родителям, но Фрэнк, получивший телеграмму от похитителей, успокаивает ее: он говорит, что сам забрал сына и забыл сказать об этом Эллен.

Вскоре Аддисоны получают условия выкупа. Первая реакция Фрэнка — снять трубку и позвонить в ФБР, но Марта убеждает его не делать этого. Она боится за жизнь Томми и надеется, что им самим удастся обмануть шантажистов.

Между тем Эллен Хаскелл начинает подозревать неладное. Она рассказывает об этих подозрениях своему другу, агенту ФБР Рассу Фарли. Фарли и его коллега Гарольд Манн устанавливают наблюдение за Аддисонами. Они задерживают Фрэнка при выходе из офиса с секретными документами на руках. Тот признается, что похитители ребенка вымогают у него атомные тайны, но материалы, которые он собрался передать им, не представляют ценности: это устаревшие данные. Чтобы разобраться в них, требуется не менее двух суток. Тем самым агенты выиграют время.

Фарли и Манн соглашаются с доводами Аддисона.

Им удается проследить путь секретных документов до стадиона в Лос-Анджелесе, где во время бейсбольного матча курьер, мелкий воришка Дэвид Роджерс, очевидно, передал их связнику, но кто этот связник? Допросить Роджерса невозможно: после матча он взрывается в собственной машине, повернув ключ зажигания. Тогда Фарли и Манн показывают кинопленку, снятую на стадионе, своим осведомителям, и они опознают члена компартии Дональда Кларка, действующего в обличье продавца хот-догов.

Кларка задерживают и допрашивают. Он выводит агентов ФБР на след шпионов. Но те уже бросили свое логово.

Преступники скрываются в пустыне близ Санта-Фе. Здесь находятся так называемые руины Пуйе — вырубленные в скале пещеры, где с XII по XVI век жило племя индейцев-пуэбло. Когда главарь заговорщиков доктор Рассетт получает материалы Аддисона, он, изучив их, приходит к выводу, что перед ним фальшивка. Злодей в отместку приказывает убить Томми, но мальчик убегает от своих похитителей и прячется в одной из пещер.

Тем временем в магазин велосипедов в Санта-Фе приходит мальчик и предъявляет выигрышный билет. Агент ФБР, который следит за магазином, спрашивает его, откуда он взял билет. Оказывается, нашел возле руин Пуйе, когда путешествовал там вместе с родителями. К руинам направляется вертолет ФБР.

Рассетт, поняв, что игра проиграна, расстреливает своих сообщников и сдается. Томми спасен. Атомные секреты остались неприкосновенными.

«Атомный город» номинировался в 1953 году на «Оскар» за лучший сценарий (автор — Сидни Бом).

В октябре того же 1952 года в прокате появился фильм студии United Artists «Вор». Это лента незаурядная. Ее создали признанные классики жанра «фильм нуар» сценарист Кларенс Грин и режиссер Рассел Раус.

Она тоже рассказывает об атомном шпионаже. Ее стилистическая особенность заключается в том, что персонажи не произносят ни слова.

Главную роль сыграл Рэй Милланд, лауреат «Оскара» 1946 года в номинации «лучшая мужская роль». Герой Милланда Аллан Филдс — сотрудник Комиссии по атомной энергии в Вашингтоне. Лишив своих действующих лиц дара речи, авторы тем самым отказались от возможности рассказать, как доктор Филдс был завербован, объяснить его мотивы. Но с первых же кадров мы понимаем, что он находится в состоянии душевного смятения.

Так Филдс получает очередное задание. Пересняв микрокамерой секретные документы, он несет контейнер с пленкой в Библиотеку Конгресса. Там в читальном зале происходит передача контейнера курьеру.

Далее агенты передают контейнер из рук в руки по цепочке. Этот прием в разведке называется brush pass — передача в одно касание. У нас есть возможность увидеть, как это происходит на самом деле. Надавно ФБР разместило на YouTube материалы видеонаблюдения за российскими нелегалами, арестованными в июне 2010 года — тех самых, которых в июле того же года США обменяли на четырех человек, осужденных за шпионаж в России. Эта операция называлась «Призрак».

На одном из этих роликов, снятом 6 июня 2009 года, Ричард Мёрфи, он же Владимир Гурьев, получает пакет от российского дипломата на железнодорожной станции North White Plains.

16 мая 2004 года, Нью-Йорк. Кристофер Метсос обменивается пакетами с российским дипломатом в подземном переходе.

В фильме Грина и Рауса все происходит гораздо эффектнее. Последний из связников поднимается на борт самолета, вылетающего по маршруту Нью-Йорк — Лиссабон — Мадрид — Париж — Каир.

У Аллана Филдса новое задание: на этот раз он должен сфотографировать документы, хранящиеся в сейфе его коллеги Ханса Линдструма. Филдс проникает в кабинет и вскрывает сейф, но в этот момент хозяин кабинета неожиданно возвращается. Филдс успевает спрятаться, но забывает на столе свой фотоаппарат…

В результате дорожно-транспортного происшествия очередной контейнер с микропленкой попадает в руки ФБР.

Доктор Линдструм арестован. Под подозрением и другие сотрудники агентства, в том числе Филдс. Он чувствует слежку за собой. Во время визита в Библиотеку Конгресса опасения полностью подтверждаются. На пороге квартиры Филдса ждет закодированная телеграмма: он должен немедленно бежать.

Аллану Филдсу удается избавиться от хвоста. Он получает указание поселиться в меблированных комнатах в Нью-Йорке. Вскоре ему предстоит эвакуация: с паспортом моряка на чужое имя он должен сесть на борт иностранного торгового судна. Ожидание выматывает ему душу. Его терзают мания преследования и угрызения совести. Наконец он идет на последнюю встречу со связником. Встреча назначена на смотровой площадке небоскреба Эмпайр стейт билдинг. Опознавательный знак женщины-курьера — связка книг. Филдс не знает, что за курьером следят…

Финал картины: Филдс на пирсе, перед трапом на судно, которое избавит его от всех страхов и опасностей. После тяжкого раздумья он разворачивается, рвет документы и идет в ФБР.

Критики хвалили фильм, но не с идеологической, а с чисто эстетической точки зрения. «Вор» сделал кассу и был номинирован на «Золотой глобус» в пяти категориях и на «Оскар» в одной — за лучшую музыку для кинодрамы (композитор Хершель Борк Гилберт), но не получил ничего. Обильный урожай «глобусов» и «оскаров» собрал в 1953 году фильм Фреда Циммермана «Ровно в полдень» с Гэри Купером и Грейс Келли. Сделанный в жанре вестерна, он был воспринят как аллегория маккартизма. Американское общество выздоравливало…

Полицейские, воры и шпионы{33}

Постер к кинофильму «Карманная кража на Южной улице»

Сценарист, романист и режиссер Сэмюэл Фуллер родился в семье еврейских иммигрантов: его отец был выходцем из России, мать — из Польши. В 12 лет он начал работать в редакции газеты в качестве мальчика-рассыльного, в 17 стал репортером уголовной хроники в Нью-Йорке. Именно Фуллер провел в 1929 году журналистское расследование причин неожиданной смерти актрисы Джинн Иглс, скончавшейся в клинике в возрасте 39 лет. Оказалось, она злоупотребляла алкоголем, транквизизаторами и героином.

В середине 30-х Фуллер стал писать киносценарии и подвизался в роли «литературного негра», но ни разу не раскрыл тайны, за кого из знаменитостей он сочинял книги. В годы Второй мировой Фуллер воевал в пехоте, участвовал в десантных операциях в Северной Африке, на Сицилии и в Нормандии, в боях в Бельгии и Чехословакии, освобождал в составе своей прославленной Первой пехотной дивизии концлагерь Фолькенау близ Карловых Вар, входивший в комплекс лагерей Флоссенбург. Фуллер запечатлел это событие на пленку, которая впоследствии была использована при создании документального фильма. За участие в войне он был награжден Бронзовой и Серебряной звездами и медалью «Пурпурное сердце».

В 1949 году Фуллер начал работать в Голливуде в качестве режиссера. Продюсеры ценили его, но Фуллер отличался непокорностью. Он часто наотрез отказывался вносить цензурные изменения в свои сценарии, вступал в конфликт с заинтересованными ведомствами, такими как Пентагон и ФБР и, случалось, хлопал дверью и снимал свое имя с титров.

Дело в том, что Фуллер работал над рискованными, позузапретными темами, а пределы допустимого в те годы определял так называемый кодекс Хейса — добровольные ограничения, принятые Ассоциацией американских кинопромышленников, не желавших терять деньги и время на судебные тяжбы с блюстителями нравственности. Этот свод правил был назван так по имени первого президента Ассоциации Уилла Хейса.

Еще в 1915 году Верховный Суд США постановил, что продукция кинематографа не защищена Первой поправкой, гарантирующей свободу слова. На основании этого решения городские советы начали сплошь и рядом запрещать на подведомственной им территории прокат аморальных, с их точки зрения, фильмов. На Голливуд обрушился целый град разоблачений, связанных с личной жизнью звезд. Хейс бросился спасать положение. Моральный кодекс его имени строго регламентировал демонстрацию на экране обнаженного тела, полностью исключал нецензурные выражения. Нельзя было богохульствовать с экрана, изображать священнослужителей в качестве комических или отрицательных персонажей, высмеивать действующее законодательство и внушать симпатию к его нарушителям. Распивать спиртные напитки разрешалось только отрицательным героям или тогда, когда это совершенно необходимо по сюжету. Запрещалось в подробностях показывать методы совершения преступлений, роды, сцены употребления наркотиков. Не дозволялись упоминания о венерических заболеваниях. Развод или супружеская измена должны были изображаться как безусловное несчастье и моральное падение героев. Но и пылкие поцелуи возбранялись, не говоря уже о более страстных и откровенных любовных сценах. Совершенно недопустимыми считались такие темы, как проституция, гомосексуализм и любовная связь между представителями различных рас. Некоторые запреты носили анекдотический характер — запрещалось, например, показывать женскую фигуру в профиль. Мало того: студиям вменялось в обязанность следить за моральным обликом актеров; с ними стали разрывать контракт за скандальное поведение в частной жизни. После Второй мировой войны из-за всех этих ограничений американская кинопромышленность стала проигрывать конкуренцию западноевропейской. Общественная нравственность стала более либеральной. Студии начали явочным порядком нарушать кодекс Хейса, превратившийся к тому времени в анахронизм.

Одним из таких нарушителей и был Сэмюэл Фуллер. Всякий раз ему приходилось выдерживать битву с продюсерами. В 1981 году после очередного скандала, не доделав картину, он уехал во Францию, где снял свои последние фильмы.

Постер к кинофильму «Карманная кража на Южной улице»

Картина «Карманная кража на Южной улице», о которой пойдет речь в этой главе цикла, вышла на экран в 1953 году. Она снята в господствовавшем тогда стиле «фильм нуар» и в полной мере отражает жизненный опыт Фуллера в качестве полицейского репортера. История ее создания была довольно сложной. Фуллер работал тогда по контракту со студией 20th Century Fox. Президент студии Дэррил Занук предложил ему сценарий Дуайта Тэйлора о женщине-адвокате, которая влюбляется в своего клиента, обвиняемого в убийстве. Фуллеру понравилась идея, но он счел, что судебное разбирательство дела об убийстве — слишком громоздкий материал для остросюжетной криминальной драмы. Он написал собственный сценарий, героями которого сделал вора-карманника и его подругу.

Работал Фуллер крайне добросовестно. Не полагаясь на собственные воспоминания о довоенном преступном мире, он отправился в Нью-Йорк и познакомился с детективом Дэном Кэмпионом, консультации которого помогли придать сценарию бóльшую достоверность. Кэмпион как раз тогда был на полгода лишен зарплаты в наказание за рукоприкладство в отношении арестованных — эта деталь тоже попала в фильм.

Непростой задачей оказался и выбор актрисы на главную роль. Фуллер забраковал звезд, с которыми был бы счастлив работать любой режиссер — Мерилин Монро, Шелли Уинтерс и Аву Гарднер. По его мнению, они были слишком гламурны — им не хватало вульгарности для роли бывшей проститутки. В конце концов он выбрал Джин Питерс, разглядев в ее походке приметы древнейшей профессии.

В августе 1952 года продюсеры нашли сценарий грубо нарушающим кодекс Хейса. Скрепя сердце Фуллер смягчил некоторые сцены. В нем, однако, осталось много уголовного сленга и насилия.

Еще до выхода в прокат картину посмотрел директор ФБР Эдгар Гувер и остался ею в высшей степени недоволен. За ланчем он высказал Фуллеру и Зануку свои претензии. Его особенно раздражал антипатриотический настрой главного героя, а также сцена, в которой шеф полиции платит своему осведомителю за информацию. Но Занук взял сторону Фуллера, и Гувер ушел ни с чем.

Как бывало и с другими голливудскими лентами этого периода, во Франции, где коммунистическая партия была легитимной и авторитетной политической силой, шпионскую тему из картины убрали — во французском варианте шпионы оказались наркодилерами.

Сэмюэл Фуллер получил за «Карманную кражу» «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале 1954 года. Фильм также номинировался на «Оскара» за лучшую женскую роль второго плана (в ней снялась Телма Риттер) и сделал хорошую кассу.

Действие начинается в вагоне нью-йоркского метро. Двое мужчин (впоследстви выясняется, что это агенты ФБР Зара и Энйарт) следят за молодой женщиной и становятся свидетелями карманной кражи.

Энйарт: Что произошло?

Зара: Пока не знаю.

Девушка (ее зовут Кэнди) обнаруживает пропажу и в панике кидается к телефону-автомату. Агенты стоят поодаль, внимательно наблюдая за ней.

Кэнди (По телефону.): Но он был у меня, когда я уходила из дома. Я это точно знаю.

Мужчина: Может, ты взяла другой кошелек?

Кэнди: Уверена, что тот самый. Ты сам видел, как я кладу его в сумку. Слушай, похоже, у меня его стащили. Наверняка. Что мне теперь делать, Джови? Все равно с ним встречаться?

Джови: Нет. Возвращайся немедленно.

Кэнди выходит из телефонной кабины.

Энйарт: Она напугана.

Зара: Еще бы.

Энйарт: Ты хорошо его разглядел?

Зара: Да. Не потеряй ее.

В разговоре Кэнди и Джови выясняется, что в украденном кошельке была пленка с переснятой на нее научной документацией и что Кэнди уже не раз передавала подобные пленки некоему человеку. По версии Джови, он выполняет заказ конкурирующей фирмы — передает ей секреты компании, в которой работает.

Кэнди: Я ничего не могла поделать. В общем, скажи своему боссу, что у меня украли кошелек.

Джови: Постой. Ты не выйдешь из игры.

Кэнди: Мы с тобой договорились. Ты обещал мне. Никаких передач после того, как мы расстались.

Джови: Правильно. А ты обещала сделать это для меня в последний раз.

Кэнди: Ну так я и сделала. Что ж я могу, если какой-то парень…

Джови: Погоди, погоди. Минуточку! Кэнди, ты же умная девочка. Сообрази, как его найти.

Кэнди: Да я ничего не знаю о карманниках.

Джови: Ну ты же видала виды. Много кого знаешь, а они много чего знают.

Это намек на бурное прошлое Кэнди.

Кэнди: Опять мне глаза колешь?

Джови: Слушай, Кэнди, ты должна помочь мне. Ты знаешь, как он выглядит. Если бы у меня были твои связи, я бы так не умолял тебя.

Кэнди: Ну, может, я и сумею найти тебе наводку.

Джови: Кэнди, если ты найдешь этого карманника, я больше никогда тебя не потревожу. Никогда. Обещаю.

Кэнди: Ладно, Джови.

Тем временем агент Зара обращается за помощью к шефу полиции Дэну Тайгеру. Просмотр картотеки ничего не дает. Тогда Тайгер устанавливает личность карманника через своего осведомителя — пожилую торговку галстуками вразнос по имени Мо. Это старый знакомый Тайгера: его зовут Скип Маккой. Он только что отсидел очередной срок. Тайгеру не терпится упрятать его за решетку снова. Он приказывает подчиненным доставить Маккоя в участок.

Маккой (входит в кабинет Тайгера.): Меня замели. Сопротивления не оказывал. Занеси в протокол.

Тайгер: Ты всего неделю как на свободе, а уже шаришь по чужим карманам в метро. Что ты сделал с кошельком, который стащил у девушки?

Маккой: Давай сюда обвиниловку по всей форме или доставь меня обратно в мою хибару.

Тайгер: Я доставлю тебя на кладбище, если ты не перестанешь тут качать права.

Маккой: Слушая сюда, индюк надутый. Ты не первый день командуешь этой конторой и знаешь, что профессионал моей квалификации не полезет к бабе в сумочку в вагоне после трех отсидок.

Тайгер: Тебе как профи всегда будет грош цена. Так и сдохнешь где-нибудь в канаве с рукой в кармане у бомжа. Тебя засекли на этом кошельке.

Маккой: Засекают только начинающих.

Тайгер: Ну и что?

Маккой: А то, что показания твоего гениального копа к делу не пришьешь.

Тайгер: У нее там взрывчатка, станешь открывать — башку оторвет.

Маккой: У кого это у нее?

Тайгер: Сейчас эта наглая ухмылка останется без зубов.

Маккой: Ну давай, стукни меня. Давай. Я учиню скандал почище прежнего. Год будешь болтаться без жалованья. Ну давай, давай! Приступай! Что, кишка тонка?

Тайгер: Зара!

В кабинет входит агент Зара.

Зара: Мы хотим получить только кошелек. Если ты его уже сплавил, скажи. Если выбросил пленку, скажи куда.

Маккой: Это кто такой?

Тайгер: Не твое дело. Просто отвечай ему.

Маккой: Минуточку! Я еще ни разу не согрешил с тех пор, как вышел на свободу неделю назад. Гривенника на дороге не подниму, слово чести. Давайте эту девушку сюда, пусть опознает меня. Мои показания против ее.

Зара: Нет. Твои показания против моих. Я видел, как ты подбирался к ее кошельку.

Маккой: Отлично. Мало ли что ты скажешь. Надо было брать меня на кошельке. А у меня при себе ничего нет. Давай шмонай меня.

Зара: На пленке, которую ты украл, информация правительства. Секретная информация. Мы уже несколько месяцев следим за этой девушкой. И как раз тогда, когда мы почти накрыли главного агента красных при получении пленки, ты сорвал нам всю игру. Ты что, не понимаешь, как это важно? Помоги нам — и мы забудем обвинения против тебя. Так, начальник?

Тайгер: Я бы тебя ни за что не отпустил, но его дело важнее.

Маккой: Ребята, вы не туда обратились. Я держу руки в своих собственных карманах.

Зара: Если ты откажешься сотрудничать, ты будешь виновен так же, как те предатели, которые украли для Сталина атомную бомбу.

Маккой: Машете флагом передо мной?

Тайгер: Я знаю — у тебя есть то, что ты должен отдать.

Маккой: А я знаю, что ты три раза посадил меня, три раза заставил меня проиграть и поклялся упечь меня пожизненно. Вы здорово стараетесь, втюхиваете мне всю эту патриотическую дребедень, но я не крал эту пленку и вы нипочем не докажете, что я ее украл. А если бы я признался, вы бы меня закатали в четвертый раз и забыли бы про свои обещания.

Зара: Знаешь, что такое государственная измена?

Маккой: Плевать я хотел.

Тайгер: Отвечай на вопрос!

Маккой: Я что, обязан по закону слушать лекции?

Тайгер (В бешенстве.): Макгрегор, вышвырни его отсюда! Пусть катится!

На самом деле Маккой нашел пленку и не выбросил ее. Еще до разговора с Тайгером и Зарой он сходил в публичную библиотеку, где есть аппараты для просмотра микрофильмов, увидел на пленке химические формулы и решил подождать, не объявится ли хозяин.

Пользуясь своими старыми связями, Кэнди выясняет, что ее обокрал Маккой и узнает, где его можно найти. Маккой живет на воде в деревянном домишке на сваях. Возвращаясь поздно вечером домой, он видит, что в окне его жилища мелькает свет карманного фонаря. Маккой резко отворяет дверь и со всего размаху бьет непрошенного гостя кулаком в челюсть. Включив свет, он видит перед собой на полу молодую женщину без чувств. Наконец Кэнди приходит в себя.

Кэнди: Разглядывай не спеша.

Маккой: Хочешь пива?

Кэнди: Я хочу свой кошелек.

Маккой: Какой кошелек?

Кэнди: Который ты сегодня вытащил из моей сумки.

Маккой: Я что, похож на карманника?

Кэнди: Вылитый.

Маккой: Вытри лицо. Ну и сколько же Мо вытрясла из тебя? Думаю, полсотни, насколько я знаю Мо. Она хорошая, но надо же ей добывать пропитание. (Роется в сумочке Кэнди. Вынимает галстук, по которому он определил, что Кэнди обращалась к Мо.) Дрянь, а не галстук.

Кэнди: Слушай, ты его выбросил? Мистер Маккой, я должна найти этот кошелек.

Маккой: Зачем?

Кэнди: Там нет ничего ценного ни для вас, ни для кого другого.

Маккой: Неужели? (Кэнди стонет.) В чем дело? Я что-то повредил?

Кэнди: Мне нехорошо.

Маккой: Садись, посмотрим… Найдем поломку. (Массирует ей щеку.)

Кэнди: Здесь больно!

Маккой: Ну давай полечим. Расслабься. Ну вот и все, киска. Теперь небольшая доза откровенности.

Кэнди: Там была пленка.

Маккой: Хочешь сказать, ты рылась в моей берлоге, чтобы найти какую-то пленку?

Кэнди: Я из-за тебя влипла в историю.

Маккой: В какую еще историю? Ты работаешь на какого-то шантажиста?

Кэнди: Да нет, ничего такого, мистер Маккой. Это фотографии моего брата Микки. Он геройски воюет в Корее, и матери не терпится посмотреть на них.

Маккой: Хм. А что же ты, детка, не пошла в полицию?

Кэнди: У меня с ними нелады. Если мать узнает, ее удар хватит. Понимаешь?

Маккой: Вполне. Ну как, полегчало?

Кэнди: Тебе пиво всегда в голову ударяет?

Маккой: Ну и что же у тебя за нелады с копами, малышка?

Кэнди: Девушки, бывает, ошибаются.

Маккой: Я только потому спрашиваю…

Кэнди: Потому что что?

Долгий поцелуй.

Маккой: Да… Ищешь нефть, а находишь фонтан страсти. Я слишком много болтаю?

Кэнди: К чему тут разговоры…

Маккой: Ну и насколько тебе дорог твой брат?

Кэнди: Чего ты хочешь? Крови?

Маккой: Просто хочу осчастливить твою матушку, только и всего.

Кэнди: Значит, она у тебя…

Маккой: Посмотрим, крошка. Может, есть и другая старушка, разыскивающая портреты своего мальчика. Я должен убедиться, что это твой брат Микки.

Кэнди: Я скажу матери.

Маккой: Скажи.

Итак, Маккой оказался не так прост, как рассчитывали Кэнди и Джови. Охота за секретами продолжается…

Вор-патриот{34}

Постер к кинофильму «Карманная кража на Южной Улице»

Вор-карманник Скип Маккой крадет кошелек, в котором находится микрофильм с секретной информацией, похищенной шпионами-коммунистами. Такова завязка фильма Сэмюэла Фуллера «Карманная кража на Южной улице». Сюжет выдуман создателями картины. Но истории разведки известны аналогичные случаи.

Один из них произошел как раз тогда, когда «Карманная кража» вышла в прокат — в июне 1953 года. 13-летний продавец газет Джеймс Бозард рассыпал на лестнице свою выручку. Одна из монет в 25 центов вдруг раскололась на два диска, между которыми было пустое пространство. Внутри тайника была спрятан фрагмент микропленки с нанесенными на нее цифрами. Джеймс показал свою находку подружке, а та рассказала отцу-полицейскому. На вторые сутки полая монета и ее содержимое оказались в ФБР. Агентам было ясно, что у них в руках контейнер со шпионским донесением, но ни раскодировать сообщение, ни установить владельца монеты тогда не удалось.

Владелец был арестован спустя четыре года. Им оказался резидент-нелегал КГБ Вилли Фишер, назвавшийся при аресте Рудольфом Абелем. Он случайно расплатился монетой-тайником в какой-то лавке…

Вернемся к фильму. Мы прервали рассказ в том момент, когда Маккой решил поторговаться со шпионами. Он послал Кэнди, которую шпионы используют «втемную», за выкупом. Бывший бойфренд Кэнди Джови дает ей 500 долларов — по его мнению, этого вполне достаточно для мелкого жулика. Кэнди возвращается в дом Маккоя.

Маккой: Эй, я здесь! Лестница за гамаком. Ну и где старушка?

Кэнди: Она не смогла прийти.

Маккой: Жаль. Бабло принесла?

Кэнди: Не пойму я тебя.

Маккой: И не пытайся. Пусть старушка понимает. Сколько она тебе дала?

Кэнди: Как это вышло, что такой славный малый, как ты, лазит в метро по чужим сумкам?

Маккой: Детка, последний раз, когда я работал в метро, я носил короткие штанишки.

Кэнди: Последний раз был сегодня утром. Если, конечно, после меня ты не обчистил еще пару человек.

Маккой: Да ладно тебе.

Кэнди: Ну и сколько раз ты попадался на чужом кармане?

Маккой: Знаешь что, киска… Если я и попадался, то всегда случайно. Ну там был не в форме или не сосредоточился. Вот меня пару-тройку раз и поймали.

Кэнди: Три раза?

Маккой: Ну да, такой уж у меня бизнес. Издержки производства. Закуришь?

Кэнди: Само собой. Слыхала я о парне, который три раза сидел в тюрьме. Когда его арестовали в четвертый раз, его упекли пожизненно.

Маккой: Все правильно. Есть такой закон для трижды судимых. Четвертый приговор для них бывает пожизненным.

Кэнди: Ты хочешь сказать, если бы тебя поймали сегодня утром с моим кошельком, тебя могли посадить до конца жизни?

Маккой: Ничего такого не случается, когда я сосредоточен.

Кэнди: Ну не балда ты ловить на такие шансы? Ну сколько там денег люди носят в карманах…

Маккой: Как твоя челюсть?

Кэнди: В порядке.

Маккой: Ну и хорошо.

Кэнди: У тебя пальцы как у художника. Мягкие и гладкие.

Маккой: При моей работе мне как раз такие и нужны. Когда в них ничего нет, они начинают нервничать.

Кэнди: Как получилось, что ты заделался карманником?

Маккой (злится): Как я стал карманником? А ты как стала тем, кто ты есть? Так уж вышло, вот как. (Целует Кэнди.)

Кэнди: Ну ладно, не злись.

Маккой: А ты не задавай глупые вопросы.

Кэнди: Я спросила, потому что мне интересно.

Маккой: Интересно? Ну и во что это тебе обошлось?

Кэнди: В каком смысле?

Маккой: Ты же пришла сюда за товаром, разве нет?

Кэнди: Не думай набить цену поцелуями.

Маккой: Тогда к чему вся эта возня?

Кэнди: К тому, что ты мне нравишься.

Маккой: Да ну? Чем же это? Всякой нравится, когда ее целуют.

Кэнди: Все разные.

Маккой: Значит, завтра тебе понравится кто-то другой.

Кэнди: Я целовалась со многими парнями. Но никогда, Скип, я не чувствовала ничего подобного, честно.

Маккой: Тебя, похоже, знобит (объятия и поцелуй).

Кэнди (млеет в объятиях Маккоя): Теперь понятно, что ты имел в виду, когда сказал: «Ищешь нефть, а находишь фонтан».

Маккой: Сколько ты принесла?

Кэнди: Не хочу говорить об этом.

Маккой: Сколько?

Кэнди: Пятьсот.

Маккой (в гневе отталкивает ее): Скажи своему коммуняке, что я хочу за эту пленку большой навар, причем наличными и сегодня же!

Кэнди: О чем ты говоришь?

Маккой: Нет, это ты мне говори. У вас ведь есть ответы на все вопросы.

Кэнди: Что говорить?

Маккой: Брось ломаться. Ты ведь красная. Ну и кому какое дело? Твои деньги не хуже любых других. А теперь вали отсюда и расскажи своей старушке, что мне требуется.

Кэнди: Красная?!

Маккой: Катись отсюда!

Кэнди: Ты думаешь, я красная? Я?

Маккой: Ничего я не думаю. Я знаю. Я знаю, что тебе нужно и сколько это стоит.

Кэнди: Я понятия не имею, о чем ты!

Маккой: Имеешь! А вот о чем не имеешь: когда я вытаскивал твой кошелек, меня засекли копы. Знаешь, как трудно уследить за моими пальцами во время работы? Это просто невозможно. Но я все-таки спалился. Знаешь почему? Потому что они следили за тобой. А тот парень, которому ты должна была передать пленку… о нем ты тоже ничего не знаешь? Он ждет до сих пор. У него руки от нетерпения чешутся.

Кэнди: Послушай, Скип… Ты мне нравишься, и я не буду врать тебе. Ты должен мне поверить.

Маккой: Никому я не должен верить. Я совершу сделку с красной, но я не обязан ей верить.

Кэнди: Мне очень жаль, Скип. Я…

Маккой: Пошла вон! Передай старушке, что я вытрясу из вас, красных, двадцать пять кусков!

Кэнди рассказывает о своей неудачной попытке Джови и двум его боссам — суровым мужчинам, один из которых дымит сигаретой, а другой — сигарой.

Кэнди: Знаете, что самое дикое во всем этом? Знаете, сколько он хочет за эту пленку? 25 тысяч! Вы слышали что-нибудь подобное? А знаете, почему? Нет, он свихнулся. Он сказал, что я коммунистка. Откуда это ему только взбрело в голову! Ну ладно, он хочет развести нас на деньги. Но назвать нас коммуняками…

Мужчина с сигаретой: Сядь.

Кэнди: Знаете, что он еще сказал?

Мужчина с сигаретой: Сядь. Ты должен сам решить вопрос.

Джови: Ты знаешь, я не могу рисковать.

Мужчина с сигаретой: Тебе платят именно за это.

Мужчина с сигаретой: Нас не интересуют все эти недоразумения. Пленку надо передать завтра вечером. (Выходит.)

Первый (достает из ящика письменного стола пистолет, кладет его перед Джови). Добудь пленку.

Кэнди в ужасе: пистолет — это значит, что Скипу будут угрожать, возможно, стрелять в него. Джови требует адрес Маккоя. Кэнди называет неправильный адрес. Не найдя Маккоя, Джови идет к торговке Мо, которая наверняка знает, где живет Маккой, но та отказывается отвечать, и Джови убивает ее. Полиция пытается арестовать Маккоя за убийство Мо, но следивший за ним агент ФБР заявляет о его алиби.

Вернувшись домой, Маккой находит там спящую в гамаке Кэнди.

Кэнди: Мо убили, Скип. Застрелили в голову сегодня ночью.

Маккой: Я читал в газетах. Что ты здесь делаешь без бабла?

Кэнди: Я вчера была у нее. Умоляла не говорить Джови, где ты живешь. Она тебя не продала, Скип. Она тебя любила.

Маккой: Что за Джови? Это твоя старушка?

Кэнди: Ты не слушаешь.

Маккой: Джови — это и есть старушка?

Кэнди: Да. Я ей рассказала о нем. Я знала — он ее найдет.

Маккой: Думаешь, это его работа?

Кэнди: Я просто знаю. Ему приказали найти ее. Я там была. Я видела, как ему дали пистолет. Но, Скип, я не думала, что он ее убьет, честно.

Маккой: Заткнись.

Кэнди: Это моя вина. Я не знала. Я не хотела этого.

Маккой: И я не хотел. Я заботился о Мо. Она не должна была так умереть. Ну успокойся, все в порядке.

Кэнди: Это моя вина. Я всю ночь бродила по улицам, не знала, куда пойти. Когда я прочла об этом в газетах, я пошла к тебе, Скип. Я должна была рассказать тебе, как это случилось. Ты ошибаешься на мой счет, Скип. Я не имею к этому никакого отношения.

Маккой: Ладно. Теперь мне все ясно. Где он живет?

Кэнди: У него есть пистолет.

Маккой: Я предоставлю копам возможность заняться им. Где он живет?

Кэнди: 340, 96-я западная улица.

Маккой: Ему надо бы приготовить эти 25 кусков. (Достает пленку.) Вот она.

Кэнди: Скип!

Маккой: Увидимся.

Маккой поворачивается, чтобы уйти, но Кэнди бьет его бутылкой по голове. Он теряет сознание. Она похищает пленку.

Кэнди в полицейском участке в кабинете Дэна Тайгера. В разговоре участвует также агент ФБР Зара.

Кэнди: Вы начальник отдела по борьбе с карманниками?

Тайгер: Да.

Кэнди: Вот пленка, которую вы ищете. И которую хотят заполучить коммунисты. Скип велел мне принести ее вам.

Тайгер: Скип велел?

Кэнди: Да. Слушайте, за мной следили, пока я добиралась сюда. Вряд ли это были друзья.

Зара: Это я следил за вами. (Рассматривает пленку. Тайгеру.) Та самая, все в порядке. (Кэнди.) Не желаете ли присесть? Просто успокойтесь и ответьте на несколько вопросов. Каким образом вы связались со Скипом Маккоем?

Кэнди: Женщина по имени Мо.

Тайгер: Ваши друзья имеют какое-либо отношение к убийству?

Кэнди: Да.

Тайгер: Вы подтвердите это под присягой?

Кэнди: Я скажу под присягой все, что я знаю.

Тайгер: Вы знали, что на этой пленке, когда Скип вытащил ее из вашей сумочки?

Кэнди: Послушаете, мистер… Я ничего не говорила о ком-либо, кто вытащил что-либо из моей сумочки. Я пришла сюда, чтобы помочь вам. Этого хотел Скип. Ему было непросто принять такое решение. Его положительная сторона пыталась взять верх. Да какая вам разница, почему он послал меня. Я здесь вместе с пленкой, вот и все.

Зара: Как давно вы знаете, что Джови — коммунистический агент?

Кэнди: Я не знала, пока Скип мне не сказал. Честное слово.

Зара: Вы хотите помочь нам бороться с коммунизмом, не так ли?

Кэнди: За этим Скип и послал меня — помочь вам.

Зара: То, о чем я хочу попросить вас, может оказаться опасным.

Кэнди: Пожалуйста.

Зара: Отлично. Возвращайтесь к Джови с этой пленкой. Действуйте как было задумано. Вы доставите пленку или Джови — безразлично. Мы вмешаемся, как только пленка окажется у того, за кем мы охотимся. Готовы?

Кэнди: Само собой.

Зара: Звоните Джови. Скажите ему, что вы достали пленку. (Тайгеру.) Я тебе говорил: между предателем и карманником большая разница.

Кэнди (в телефонную трубку): Алло, Джови? Это Кэнди…

Джови приходит за пленкой в квартиру Кэнди.

Джови: (стучится в дверь, входит). Кэнди! Кэнди!

Кэнди: Джови?

Джови: Ты где?

Кэнди: Я в ванне! Потому и оставила дверь незапертой. Выпей пока кофе.

Джови: Вылезай! Слышишь? Я сказал — иди сюда.

Кэнди: Хватит, раскомандовался!

Джови: Ты меня слышала? Я сказал — вылезай! Кэнди, зачем ты дала мне неправильный адрес?

Кэнди: Мне пришлось.

Джови:. Почему?

Кэнди: Не хотела, чтобы ты убил его. Не хотела, чтобы тебя посадили на электрический стул.

Джови: Где ты шлялась всю ночь?

Кэнди: Была с ним.

Джови: Я из тебя выколочу правду! Чего ты добиваешься?

Кэнди: Давай, бей, если не веришь! Но пленку я достала.

Джови: Как тебе это удалось? Он хотел 25 тысяч. Как у тебя это вышло?

Кэнди: А ты раскинь мозгами. Я не врала тебе, Джови. Просто не хотела, чтобы тебя посадили на электрический стул. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я для тебя все сделаю, Джови. Я отдам тебе все…

Джови: Здесь не хватает кадра. Значит, говоришь, сделаешь для меня все? Где он живет?

Кэнди: Он переехал.

Джови: Где он живет?

Кэнди: Его там больше нет.

Джови: Где он живет?

Кэнди: Я не…

Джови: (Бьет Кэнди.) Где он живет?

Кэнди: Нет!

Джови: (Избивает Кэнди.) Где он живет? Где? Где?

Кэнди вырывается, пытается бежать. Джови стреляет в нее.

Выглянув в окно, он видит, как к подъезду дома бегут какие-то мужчины. Он понимает, что дом под наблюдением, и так просто ему не уйти. Озираясь, в поисках выхода из положения, он решает воспользоваться кухонным подъемником.

В квартиру вбегают Зара и Тайгер. Зара бросается к лежащей без чувств Кэнди.

Зара: Она еще жива. «Скорую», быстро!

Тайгер (звонит по телефону): Полицейское управление.

Зара: Он где-то в здание. Проверьте каждый этаж, каждую лестницу.

Тайгер: «Скорую» сюда! Огнестрельное ранение женщины. 607, 74-я западная, квартира 302. И внесите в сводку покушение на убийство.

В квартиру входит агент Гиббс.

Гиббс: На крыше его нет.

Зара: Отправьте подкрепление на главный вход. Обыщите чуланы уборщиц на всех этажах.

Джови в ящике подъемника на полпути к подвалу. Внизу в подвале — Гиббс, вверху в квартире Кэнди — Зара. Они переговариваются через шахту подъемника.

Зара: Гиббс! Гиббс!

Гиббс: Здесь его нет!

Зара: Он где-то в здании. Ищите везде! Проверьте кухонный подъемник!

И все-таки Джови удается ускользнуть…

Джови сам едет на вокзал Гранд-Сентрал, чтобы передать пленку курьеру. Его преследует Маккой…

Финал картины. Маккой входит в кабинет Тайгера, где сидит Кэнди

Маккой: Привет, Тайгер! Как там курьер? Еще не раскололся? Как видишь, мне не понадобились топтуны, чтобы снова угодить в ваш крысиный капкан. Какая жалость — не получается засадить меня снова, а? Давай сюда бумаги на освобождение. (Тайгер нехотя протягивает ему документы.) Покорнейше благодарю. Дорогая, ты выглядишь потрясающе. Соскучилась по мне, крошка? Ладно, давай двигать отсюда. Тайгер, неужели даже не скажешь «до свидания»?

Тайгер: Минуту! Все вышло как я хотел. Пистолет в кармане — это верняк для трижды судимого.

Маккой: Правильно. И что дальше?

Тайгер: Ты всегда был бездарным карманником. Тебе осталось 30 дней, пока я не возьму тебя на чужом кармане.

Кэнди: Спорим?

В Россию за любовью{35}

Обложка книги Аннабеллы Бюкар, декабрь 1949 г.

28 февраля 1948 года американская пресса возвестила сенсацию: накануне сотрудник посольства США в Москве 33-летняя Аннабел Бюкар подала прошение об отставке. В своем заявлении на имя посла Уолтера Беддел-Смита она написала, что служба в посольстве несовместима с ее нынешними взглядами, и сообщала, что намерена остаться на постоянное жительство в Советском Союзе.

Ничего подобного в американо-советских отношениях до тех пор не случалось: среди дипломатов бывали перебежчики, но только в противоположном направлении — из СССР в США.

Сообщение Ассошиэйтед Пресс из Москвы

В тот же день газеты опубликовали комментарий посла. По его словам, мисс Бюкар не потрудилась поставить его в известность о том, что 13 месяцев назад она вступила в брак с советским гражданином. В то время американские дипломаты должны были сообщать начальству не только о вступлении в брак, но и просто о близких отношениях с гражданами страны пребывания. Замужество за гражданином СССР исключало продолжение ее дипломатической карьеры.

Аннабелл Бюкар родилась близ Питтсбурга, штат Пенсильвания, в многодетной семье иммигранта из Хорватии. В годы Второй мировой она служила в Управлении стратегических служб США — разведслужбе, впоследствии преобразованной в ЦРУ. С 1946 года Бюкар работала мелким клерком в информационном отделе американского посольства в Москве. Она, в частности, принимала участие в издании иллюстрированного ежемесячного журнала «Америка».

На одном из дипломатических приемов она познакомилась с 35-летним артистом оперетты Константином Лапшиным и влюбилась в него. В своих мемуарах «Мои три года в Москве», изданных в 1950 году, посол Бедделл-Смит утверждал, что Лапшин «ухаживал за каждой молодой незамужней иностранкой в Москве».

При Сталине посещать дипломатические приемы, а тем более знакомиться с иностранцами могли лишь люди, облеченные особым доверием властей. А с 15 февраля 1947 года указом Президиума Верховного Совета СССР были воспрещены браки советских граждан с иностранцами. Указ имел обратную силу: все ранее заключенные браки с иностранцами признавались недействительными.

Таким образом, Лапшин мог жениться на Бюкар только по специальному разрешению.

Известный автор детективов, сын сотрудника военной разведки Эдуард Хруцкий утверждал, что замужество Бюкар было операцией МГБ:

В 1947 году у наших контрразведчиков появился объект для наружного наблюдения и разработки.

В СССР прибыла новая сотрудница посольства США — хорошенькая девица Аннабела Бюкар.

Через некоторое время было установлено, что она оперативник УСС (Управления стратегических служб) — позже это ведомство переименуют в ЦРУ.

Наши опера заметили, что американская дама весьма неравнодушна к русским мужчинам. Но романов не получалось, так как наши мужики в панике бежали от хорошенькой американки.

И были правы. Удовольствия на ночь, а срок — четвертак.

Амурными делами Аннабелы занялся лично генерал-лейтенант Райхман, один из мастеров оперативных комбинаций в МГБ.

Он и пожалел милую американскую девицу. В «Метрополе» на приеме к ней подвели солиста оперетты красавца Лапшина, и роман начал развиваться с невиданной силой.

Эти сведения совпадают с информацией американских историков разведки. В их трудах в связи с Аннабелл Бюкар упоминаются имена генералов Питовранова и Райхмана (первый был начальником 2-го главка МГБ, то есть контрразведки, второй — его заместителем), а также непосредственных исполнителей — полковников Глеба Строкова и Бориса Иванова. На языке разведки такие операции вербовки с помощью интимной связи называются «медовой ловушкой».

Константин Лапшин действительно отличался авантажной внешностью и был прекрасным артистом. Вот запись дуэта Глории и Скотта из оперетты Юрия Милютина «Цирк зажигает огни» в исполнении Татьяны Шмыги и Константина Лапшина[11].

Питсбургская газета Pittsburgh Press писала, что Энн Бюкар расстроила русских девушек — она вышла замуж за «русского Фрэнка Синатру».

Статья о свадьбе Аннабелл Бюкар, 27 февраля 1949

Американские журналисты вспомнили, что встречали Лапшина в пресс-центре московской конференции министров иностранных дел «большой четверки» в декабре 1946 года. Он производил впечатление бонвивана и ловеласа, вовсю увивался за молоденькими секретаршами и стенографистками из американской делегации и без устали танцевал с ними на вечерних дансингах. Когда Лапшин узнал, что у одного из репортеров нет девушки, он воскликнул: «Нет девушки! Да у меня их тысячи!» И грустно добавил: «Но у них у всех замороженные лица». Журналисты поняли его так, что речь идет о поклонницах оперетты.

Весьма вероятно, что МГБ вовсе не планировало законный брак и последующую смену гражданства — контрразведке гораздо выгоднее было просто завербовать Аннабелл Бюкар. Это правда, что ее должность в посольстве была мелкой, но со временем она могла сделать карьеру. Советская разведка в таких случаях умела ждать. Очень может быть, что поначалу она не сознавала, что ее используют с целью шпионажа, а когда осознала, то не обошлось без внутренней борьбы — недаром между браком и его оглаской прошло больше года. По-видимому, сотрудникам контрразведки удалось убедить ее в том, что она, пусть и по неведению или неосторожности, уже совершила предательство в отношении США, что на родине ей грозит неминуемое длительное тюремное заключение, а потому, если уж не в мочь шпионить, ей следует остаться в СССР и сделать тайное явным.

Все это лишь догадки, точных сведений нет. Вполне возможно также, что Аннабелл Бюкар, в конечном счете, поступила в соответствии со своими убеждениями. Вот что она писала впоследствии о классовой пропасти между ней и другими американскими дипломатами:

Только работая в госдепартаменте в Вашингтоне и в посольстве США в Москве, я начала сталкиваться с молодыми людьми, выходцами из богатых семей, которые выросли в атмосфере богатства и обеспеченности и были так же далеки от настоящей жизни в Америке, как люди с другой планеты. Они принадлежат совершенно к другому миру, чем все мы, остальные, составляющие подавляющее большинство нации.

Отец Аннабеллы Айвэн Бюкар отреагировал на поступок дочери с угрюмым раздражением. Он отрекся от нее: «Я не позволю ей вернуться домой и не признáю ее своей дочерью. Я не одобряю ее решения стать русской и не одобряю Россию».

Аннабелл получила советское гражданство. Молодоженам дали квартиру в Доме на набережной. Аннабелла стала работать в американской редакции Московского радио. Многие постоянные слушатели «Голоса России» помнят ее голос с характерным западнопенсильванским акцентом, читающий сводку новостей. В июне 1948 года у Лапшиных родился сын Миша.

В январе 1949 года Pittsburgh Press сообщила, что Аннабелл хочет вернуться в Америку.

Статья о возможном возвращении Аннабелл Бюкар, январь 1949

По словам родственников, Аннабел позвонила им из Москвы и сказала, что приедет, как только сможет, и привезет с собой сына. Сестра Барбара сказала, что Аннабелл звонила на Рождество. На вопрос, что мешает ей приехать, она отвечала молчанием. По словам Аннабелл, она послала родственникам несколько писем, но семья не получила ни одного. Письма сестер, как выяснилось из разговора, до нее тоже не доходили. Айвэн Бюкар на этот раз не приявил ни малейшего интереса к новости. «Меня она совершенно не волнует, — сказал он газетчикам. — Что толку волноваться?»

Спустя год после своего бегства в СССР Аннабелл Бюкар снова попала в заголовки новостей: в издательстве «Литературная газета» вышла ее книга «Правда об американских дипломатах». Первый тираж в 10 тысяч экземпляров был раскуплен так быстро, что сотрудники американского посольства не успели купить ни одной книги. В декабре того же 1949 года книга была допечатана тиражом в 300 тысяч экземпляров.

В предисловии автор отрицала, что мотивом, побудившим ее сменить гражданство, была любовь:

Мои недруги ищут эти причины в моей личной жизни, но это совершенно не соответствует действительности. На самом деле причины эти чисто объективного характера. Я приняла свое решение, убедившись, что правящие ныне в США круги ведут мою родину и вместе с ней весь мир к ужасной катастрофе.

Бюкар рассказала, как еще во время ее работы в разведке ее идеализм пришел в противоречие с истинными целями американской политики. По ее словам, США никогда всерьез не боролись с нацизмом:

Я ненавижу фашизм всеми фибрами души, и мне казалось, что именно в разведке я сумею лучше всего бороться против этой чумы. Впоследствии я убедилась в том, что, ставя перед собой эту благородную задачу, я была по меньшей мере наивной. Как известно, во время войны американская разведка не вела эффективной борьбы против фашизма, а после войны она перешла к полному сотрудничеству с бывшими и действующими органами фашистских разведок и контрразведок Германии, Италии и Испании.

По ее словам, руководство американской разведки в лице генерала Уильяма Донована воспринимала антигитлеровскую коалицию с Советским Союзом как временную и вынужденную меру:

Во время войны Донован и другие руководители американских разведывательных организаций рассматривали союзнические отношения с СССР, как чисто формальное, вынужденное и неискреннее явление; они пытались играть на трудностях и лишениях, переживаемых советским народом; они с нетерпением выжидали ослабления СССР в надежде на то, что после войны им удастся поставить эту великую страну на колени. Их постигло горькое разочарование.

Самыми мрачными красками она обрисовала происки «антисоветской клики» в госдепартаменте, которая заправляет американской внешней политикой. Естественно, клика эта действует в интересах воротил Уолл-стрит и собственной выгоды. В московском посольстве они установили «инквизиторские порядки», атмосферу шпиономании, страха и доносительства. Бюкар со слов своих бывших коллег рассказывает о «злых розыгрышах», которыми «клика» запугивала вновьприбывших сотрудников.

В своих характеристиках посольских «реакционеров» Аннабел Бюкар проявляет поразительную осведомленность о том, чем они занимались на своих прежних постах в других странах, а также до ее прибытия в Москву. Ясно, что ее скромная должность не давала возможности добыть всю эту информацию, а интернета тогда не было.

Едва ли не все ключевые сотрудники посольства, по словам Бюкар, — шпионы, «маскирующиеся в тогу дипломатов» и питающие «патологическую ненависть» к Советскому Союзу. Мало того: их сокровенная мечта состоит в том, чтобы «нынешнее правительство Соединенных Штатов было заменено авторитарным антикоммунистическим режимом», что позволило бы клике «бесконтрольно проводить свою политику».

Но и это еще не все. Американские дипломаты в Москве, по свидетельству Бюкар, — спекулянты и мошенники:

Почти каждый сотрудник американского посольства в Москве в той или иной степени занимается спекуляцией либо путем нелегального импорта советской валюты, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, либо путем ввоза не облагаемых пошлинами товаров: виски, сигарет и других. Эти товары они продают с огромной прибылью.

И наконец, некоторые дипломаты отличаются странностями, в которых легко увидеть сексуальные девиации:

Так, на костюмированном вечере, состоявшемся осенью 1947 г. в посольстве, Дюрброу появился в костюме циркового силача — чемпиона по поднятию тяжестей — в плотно обтягивающем его фигуру трико, исписанном вдоль и поперек соответствующими надписями, сделанными губной помадой.

Американская пресса пересказывала книгу Бюкар без этих отдающих желтизной деталей. Посол Беддел-Смит заявил, что обвинения Бюкар лишены каких бы то ни было оснований. Отец Аннабелл сказал, что он не верит, что книгу написала его дочь: «Я думаю, они использовали ее имя». Журналисты, аккредитованные в Москве, сообщали, что Аннабелл Лапшина уже не первый день участвует в пропаганде — ездит по заводам и фабрикам и рассказывает рабочим, как они счастливы, потому что не живут в мире капитала.

В феврале 1950 года Pittsburgh Press по случаю двухлетней годовщины побега напечатала новое интервью с родственниками Аннабелл.

Интервью с родственниками Аннабелл Бюкар, февраль 1950

Айвэн Бюкар заявил, что не верит, что Аннабелл когда-нибудь вернется домой. «Я списал ее со счетов», — сказал он, несмотря на то, что дочь опять позвонила на Рождество и сообщила: «Вы можете увидеть меня скорее, чем вы думаете». По словам Барбары, говорившей с Аннабелл вместе с двумя другими сестрами и братом, разговор продолжался около получаса, но говорили в основном они, рассказывали новости о семье, а о себе Аннабелл почти ничего не сообщила. Из разговора выяснилось, что Аннабелл по-прежнему не получает писем из Америки. На этот раз родственники не задавали ей скользких вопросов. «Когда она звонила в прошлый раз, — сказала Барбара, — мы засыпали ее вопросами, спрашивали и о книге, которую она будто бы написала. Но никакого ответа не было — она просто игнорировала наши вопросы». Из чего семья сделала вывод, что телефон Аннабелл прослушивается, и сочла за благо не доставлять ей неприятностей. В трубке и впрямь были слышны какие-то посторонние шорохи. Впрочем, голос у Аннабелл, по словам Барбары, был радостный, нисколько не угнетенный. Отец, в свою очередь, заметил, что получасовой телефонный разговор с Москвой стоит кучу денег — наверняка у Аннабелл таких средств нет, значит, звонок оплатило советское правительство. Оно-то и не отпускает его дочь домой.

И все-таки семья дождалась…

Буревестник в новом свете{36}

1 марта 1949 года отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП (б) принял по инициативе писателя Константина Симонова «План мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на ближайшее время».

В пункте 14 этого документа значилось:

Министерству кинематографии СССР (т. Большакову) создать киноочерк по мотивам произведения М. Горького «Город желтого дьявола», а также кинофильм, в основу сценария которого положить книгу А. Бюкар «Правда об американском дипломате»; чаще и шире демонстрировать имеющиеся кинофильмы на антиамериканские темы.

(В документе искажено название книги Бюкар — на самом деле она называется «Правда об американских дипломатах».)

Спустя несколько дней Симонову пришло в голову, что из визита Горького в США можно сделать пьесу. 19 марта он направил на эту тему записку секретарю ЦК Маленкову:

Тщательно обдумав и взвесив все варианты пьесы, которую можно было бы написать по мотивам американских памфлетов М. Горького, и, по-писательски, представив себе, как мне нужно будет работать, если бы это дело было поручено мне, я пришел к выводу, что наиболее полно и хорошо можно решить эту задачу, написав пьесу «Горький в Америке».

1. Работая над пьесой по мотивам Горького, очень хочется использовать как можно больше блестящего горьковского текста — его собственные, во многом пророческие, высказывания об Америке. Памфлеты представляют для этого большой материал, особенно памфлеты «Один из королей республики» и «Жрец морали». Но еще больший дополнительный материал могут дать многочисленные письма Горького из Америки и ряд, по моим сведениям, имеющихся в архивах воспоминаний о пребывании Горького в Америке. В пьесе «Горький в Америке» открывается возможность все обличительные слова его памфлетов вложить в уста самого Горького.

2. Сама история пребывания Горького в Соединенных Штатах, если ее широко дать в пьесе, резко вскрывает целый ряд темных сторон жизни капиталистической Америки: и беспредельную продажность прессы, и ханжеские мотивы той травли, которой подвергался Горький якобы за нарушение американских представлений о нравственности, а на самом деле за посылку им телеграммы протеста против предполагавшейся казни двух американских социалистов; и прислужничество перед хозяевами либеральных американских интеллигентов, в трудную минуту отшатнувшихся от Горького…

4. Пьеса «Горький в Америке» будет звучать очень современно. Высказывания Горького, касающиеся таких современных и злободневных вопросов, как срастание монополистического капитала с правительством и полное подчинение правительства его интересам, как беспощадная борьба американского капитализма с рабочим движением, как расистская колонизаторская политика американского империализма, как беспредельная лживость американской «демократии» и легенда о так называемом «высоком стандарте американской жизни», — все эти высказывания будут целиком адресованы в сегодняшний день империалистической Америки.

5. Тема пьесы «Горький в Америке», кроме всего прочего, дает возможность ударить по космополитам, вскрыть некоторые корни космополитизма, явным выражением которого были многочисленные выступления российской либеральной прессы, ползавшей на коленях перед Америкой и оплевывавшей Горького за его «Город желтого дьявола».

Максим Горький прибыл в Америку 10 апреля 1906 года. Его главной целью был сбор средств в партийную кассу большевиков. Задачей номер два — агитация против американского займа царскому правительству. Сопровождали Горького в поездке его гражданская жена, актриса Московского художественного театра Мария Андреева, приемный сын Юрий Желябужский (будущий известный кинорежиссер; о его фильме «Папиросница от Моссельпрома» мы рассказывали в этом цикле) и связной РСДРП(б) Николай Буренин.

Банкет в честь Горького в Нью-Йорке. Вырезка из публикации. Библиотека Конгресса США

Для литераторов и читающей публики визит Горького был значительным событием. Его приезд освещался крупнейшими газетами. Для чествования маститого беллетриста был учрежден специальный комитет, в который вошли Джек Лондон, Марк Твен, Эптон Синклер и Уильям Дин Хауэллс. В первый же день пребывания Горького в Нью-Йорке Марк Твен и Хауэллс посетили его в нью-йоркском отеле «Бельклер» (Belleclaire). На следующий день собратья по перу дали ему банкет. Марк Твен восседал по левую руку от буревестника революции.

В своем приветственном слове Марк Твен сказал:

Если мы способны построить российскую республику, чтобы дать угнетенным людям во владениях царя столько же свободы, сколько имеем мы сами, давайте же займемся этим. Нам не нужны дискуссии о методах, коими эта цель может быть достигнута. Давайте надеяться на то, что борьба приостановлена лишь на время… Я питаю величайшую симпатию к движению, которое разворачивается ныне в России, чтобы сделать ее свободной. Я уверен, что она увенчается заслуженным успехом. Каждый, чьи предки были в этой стране, когда они пытались освободиться от гнета, должен сочувствовать тем, кто сегодня старается сделать то же самое в России.

Газетная публикация: «Горький приехал сюда за деньгами на освобождение России», Библиотека Конгресса США

Под стать этой речи были и газетные заголовки: «Горький приехал сюда за деньгами на освобождение России».

«Встретили меня очень торжественно и шумно, — сообщал Горький в письме, — в течение 48 часов весь Нью Ёрк был наполнен различными статьями обо мне и цели моего приезда».

Российское посольство в Вашингтоне направило Госдепартаменту США ноту, требуя аннулировать визы Горького и его спутников и выслать их из страны. Но правительство сочло за благо проигнорировать это требование.

«Телеграмма протеста против предполагавшейся казни двух американских социалистов» действительно была послана. Вот ее текст:

Привет вам, братья-социалисты! Мужайтесь! День справедливости и освобождения всех угнетённых всего мира близок. Навсегда братски Ваш М. Горький.

Адресована она профсоюзным вожакам Чарльзу Мойеру и Биллу Хэйвуду, арестованным по подозрению в убийстве бывшего губернатора штата Айдахо Фрэнка Стоненберга, который погиб в декабре 1905 года от взрыва бомбы в собственном доме. В деле был еще и третий подозреваемый, но Горький о нем почему-то забыл. Все трое были оправданы судом.

Текст телеграммы был опубликован в американской прессе, однако не она, вопреки мнению Константина Симонова, стала причиной «травли» Горького. 13 апреля одна из газет (предполагается, что с подачи российского посольства) опубликовала фотографию Горького с его первой, законной женой Екатериной Пешковой и их детьми Максимом и Катей, к тому времени уже три года как покойной. Андреева, которую до этого пресса именовала «мадам Горький», в той же публикации называлась «компаньонкой» писателя. Разгневанные постояльцы отеля учинили скандал: они не желали жить под одной крышей с «двоеженцем».

Фотография Горького с Пешковой в американской прессе. Библиотека Конгресса США

Америка была тогда во многом закомплексованной страной, обществом пуританской морали, считавшей единственным назначением секса деторождение, притом в законном браке. Правила приличий оставались весьма строгими. Дама, закурившая сигарету в публичном месте, подлежала аресту. Лица женского пола не допускались в питейные заведения. Женщины не пользовались избирательным правом.

Горький и Пешкова расстались еще в 1903 году, вскоре после смерти дочери. Горький заявил, что считает ниже своего достоинства оправдываться и что он и Андреева считают себя мужем и женой. Тем не менее ему пришлось съехать из отеля уже на следующий день. Горький не смог снять номер ни в какой другой гостинице и в итоге поселился в частном доме в Адирондакских горах на севере штата Нью-Йорк.

В некоторых российских источниках сказано, что после этой истории американское общество отвернулось от Горького, но это не совсем так. Вот газетная заметка, в которой говорится, что многие американцы и особенно американки устроили давку на публичном выступлении Горького, почитая за честь пожать ему руку.

Статья об овациях Горькому. Библиотека Конгресса США

А есть еще статья, где рассказано о приеме, который устроил в честь Горького профессор женского Барнард-колледжа в Нью-Йорке Джон Дьюи, и о том, что администрация заведения распекла его за то, что он пригласил на встречу с «двоеженцем» несовершеннолетних студенток.

Наконец, в поддержку Горького выступил британский фантаст и авторитетный публицист Герберт Уэллс, назвавший устроенный ему афронт «моральным спазмом».

Этими обстоятельствами не в последнюю очередь объясняется мрачный настрой Горького, выразившийся в очерках «Город Желтого Дьявола», «Царство скуки» и «Mob» («Толпа»), названия которых говорят сами за себя.

Предложение Константина Симонова сделать из этого сюжета пьесу никаких последствий не возымело. Можно предположить, что партийные боссы сочли его неприличным. А вот книга Аннабелл Бюкар была экранизирована, причем не кем иным, как выдающимся кинорежиссером Александром Довженко. Картина под названием «Прощай, Америка!» стала его последней, незавершенной работой.

Вот что рассказывает об этом замысле киновед Ростислав Юренев.[12]

«Обязан был сделать…» Об этом — в следующей главе цикла.

Орел в клетке{37}

«Прощай, Америка»

Снискавший мировую славу, признанный классиком по обе стороны океана советский кинорежиссер Александр Довженко пребывал в начале 1950 года в тяжелейшей депрессии. Вся глубина ее стала понятна лишь недавно, когда по истечении 50-летнего посмертного моратория были изданы в полном объеме его дневники.

Некогда приближенный к вождю, Довженко в январе 1944 года перенес такой сокрушительный удар, от которого не смог в полной мере оправиться до конца жизни. Годом позже он записал в дневнике:

Сегодня годовщина моей смерти. Тридцать первого января 1944 года я был привезен в Кремль. Там меня разрубили на куски, и окровавленные части моей души разбросали на позор и отдали на поругание на всех сборищах. Все, что было злого, недоброго, мстительного, все топтало и поганило меня. Я держался год и пал. Мое сердце не выдержало тяжести неправды и зла. Я родился и жил для добра и любви. Меня убили ненависть и зло великих как раз в момент их малости.

В этот день его вызвали на заседание Политбюро ЦК ВКП(б). На сборище с гневной речью выступил Сталин. Предметом его гнева была киноповесть Довженко «Украина в огне». Даже сегодня это произведение внушает уважение и поражает художественной и политической смелостью. Это была правда, сказанная «с последней прямотой».

Такого вождь не прощал. В его насквозь лживой, демагогической речи содержится превратная, извращенная концепция предыстории войны, но именно эта версия стала непреложной догмой на десятилетия вперед. Автору киноповести были предъявлены тяжкие политические обвинения.

Вождь обильно цитировал сценарий, чтобы затем вытереть об него ноги:

Нетерпимой и неприемлемой для советских людей является откровенно националистическая идеология, явно выраженная в киноповести Довженко. Так, Довженко пишет:

«Помните, на каких бы фронтах мы сегодня ни бились, куда бы ни послал нас Сталин — на север, на юг, на запад, на все четыре стороны света, — мы бьемся за Украину! Вот она дымится перед нами в пожарах, наша мученица, родная земля!» «Мы бьемся за то, чему нет цены в мире, — за Украину!

— За Украину! — тихо вздохнули бойцы.

— За Украину! — за честный украинский народ! За единственный сорокамиллионный народ, не нашедший себе в столетиях Европы человеческой жизни на своей земле. За народ растерзанный, расщепленный! — Кравчина на мгновенье умолк и словно не сказал дальше, а подумал вслух:

— Скажите, можем ли мы, сыны украинского народа, не презирать Европу за все эти столетия?»

Ясно, насколько несостоятельны и неправильны такого рода взгляды. Если бы Довженко хотел сказать правду, он должен был бы сказать: куда ни пошлет вас Советское правительство — на север, на юг, на запад, на восток — помните, что вы бьетесь и отстаиваете вместе со всеми братскими советскими народами, в содружестве с ними наш Советский Союз, нашу общую Родину, ибо отстоять Союз Советских Социалистических Республик значит отстоять и защитить и Советскую Украину. Украина, как самостоятельное государство, сохранится, окрепнет и будет расцветать только при наличии Советского Союза в целом.

Сталин вещал:

Довженко позволяет себе глумиться над такими священными для каждого коммуниста и подлинно советского человека понятиями, как классовая борьба против эксплуататоров и чистота линии партии… Довженко осмеливается критиковать политику и практические мероприятия большевистской партии и советского правительства, направленные на подготовку советского народа, Красной Армии и нашего государства к нынешней войне… Как мог Довженко докатиться до такой чудовищной клеветы на советский народ?….все это есть наглая издевка над правдой… Откуда Довженко набрался такой смелости и нахальства, а может быть, и того, и другого, чтобы говорить подобные вещи?…он, как кулацкий подголосок и откровенный националист, позволяет себе делать выпады против нашего мировоззрения, ревизовать его… Довженко пытается со своих националистических позиций критиковать и поучать нашу партию. Но откуда у Довженко такие претензии? Что он имеет за душой, чтобы выступать против политики нашей партии, против ленинизма, против интересов всего советского народа?

После такого чудовищного разноса была одна дорога — в лагерь или к стенке. Но вождь милостиво прощает дерзкого художника. «Не буржуазный я и не националист, — упрямо пишет Довженко в дневнике. — И ничего, кроме добра, счастья и победы, не желал я и русскому народу, и партии, и Сталину». Вместе с тем «оргвыводы начинают действовать, петля вокруг шеи затягивается».

Его не лишили ни жизни, ни свободы — только права творить. Лишь в 1949 году он получил возможность снять новую игровую картину. Это была первая для Довженко цветная лента «Жизнь в цвету» — рассказ о знаменитом селекционере Иване Мичурине. Довженко радовался, как ребенок, новым художественным возможностям и такой родной теме — он так любил цветущие украинские сады! Он писал о Мичурине: «Он был яростным львом среди безмятежных стад, орлом в клетке, полководцем без армии…» Но и в этот замысел вторглась грубая политика — проклятая лысенковщина, из-за которой первый вариант фильма подвергся зубодробительной критике на худсовете «Мосфильма», режиссер получил инфаркт, после чего его заставили переснять две трети картины, огрубив и опошлив первоначальную идею. Только дневнику доверял он свою неизбывную горечь:

Я не снял ни одной своей картины. Есть картины, но все они покорежены руководящими товарищами. От моих замыслов остались огрызки одни. Мне за многое стыдно. Сталин любил смотреть мои фильмы и каждый раз давал указания, что и где надо переделать. Он покорежил «Жизнь в цвету». Она после переделок превратилась в «Мичурина». А это уже другая картина. Совсем не моя.

Искалеченная картина получила Сталинскую премию второй степени. А ее автор писал:

Нет сил ходить. Болит у меня все. Наверное, скоро я умру. Не жалко умирать. Когда я родился, я был создан лет на девяносто. Я умру скоро, потому что из меня вышла вся сила.

Когда он писал это, ему было всего 55 лет. Ему не позволяют вернуться на Украину, без которой он задыхается.

Такое звериное наказание придумали для меня. Холодную долгую тихую смерть.

Именно в этот трагический момент ему поручают экранизацию книги Аннабелл Бюкар «Правда об американских дипломатах». Отказаться было немыслимо.

Довженко наверняка понимал, что Бюкар, кроме подписи, не написала в этой брошюре ни единой буквы, хотя там и стояло посвящение «Светлой памяти моей матери». Но верил ли он сам в то, что там написано? Не исключено. В тоталитарном обществе трудно избежать индоктринации. Однако от встречи с «автором» книжки он уклонился, хотя она, по некоторым сведениям, и напрашивалась на такую встречу и вообще будто бы была против экранизации.

На самом деле это, конечно, никакая не экранизация. Памфлет Бюкар был лишь материалом, на основе которого Довженко создал оригинальный сценарий. Тем интереснее сравнить текст Бюкар с отрывками из фильма.

Я родилась в многодетной семье в штате Пенсильвания, недалеко от города Питсбурга. Мои родители, как и многие другие жители района Питсбурга, были эмигрантами, прибывшими из Европы в Соединенные Штаты — «страну богатства, свободы и золотых возможностей» — в поисках лучшей жизни.

Как и другие прибывшие в Америку эмигранты, мои родители вскоре после приезда поняли, что в действительности их «импортировали», чтобы эксплуатировать. Они были единицами товара, известного под названием «дешевые рабочие руки», и промышленники, покупавшие их труд, относились к ним, как к виду промышленного сырья, как к железной руде и углю, необходимым для производства стали в этом центре угольной и металлургической промышленности Америки.

Так начинает свое повествование Аннабелл Бюкар. Фильм «Прощай, Америка!» начинается с того, что его героиня Анна Бэдфорд, получив назначение в Москву, приезжает со своей подругой Мэри Купер в отчий дом проститься с семьей.

«Антисоветская клика государственного департамента США представляет собой яркий пример того, каким образом совпадение интересов небольшой группы чиновников, занимающей в современном капиталистическом государстве важное место, и интересов капиталистов может быть использовано для осуществления империалистической политики, неизбежно ведущей к войне, в то время как мирное население страны совершенно не представляет себе, к чему ведут его эти люди и почему все это происходит.

Не опасаясь впасть в ошибку, могу заявить, что все происходящее представляет собой заговор в интересах ничтожной группы людей, направленный против мира во всем мире и дружбы между народами».

Это цитата из книги Бюкар, а вот фрагмент фильма, в котором члены «клики» из числа сотрудников посольства США в Москве демонстрируют свое раздражение победой Советского Союза над Германией.

Первый, кого Анна встречает в посольстве — ее старый знакомый Арманд Хауорд, начальник отдела информации (роли Анны и Арманда играют брат и сестра — Лилия и Николай Гриценко). Это положительный персонаж картины. В книге Бюкар о таких людях сказано в безличной форме:

«Из разговоров с рядовыми сотрудниками посольства, а также на основании своих личных наблюдений я быстро убедилась в том, что работники посольства, настроенные в какой-бы то ни было степени объективно в отношении Советского Союза, проявляющие или намеревающиеся проявлять в своей работе это настроение, очень быстро убеждаются в том, что они должны перестроиться. В противном случае их быстро отзовут и выгонят с государственной службы, что в Америке почти равносильно смертному приговору, так как ни одна частная фирма в Соединенных Штатах не возьмет к себе на работу человека, изгнанного с государственной службы за „нелояльное отношение к США“.»

Анна Бэдфорд представляется советнику посольства Марроу. Этому персонажу в книге соответствует Элбридж Дюрброу, занимавший в 1944–1946 годах пост главы Восточноевропейского отдела Госдепартамента США. Он крайне раздражал Москву своими попытками воспрепятствовать дипломатическому признанию Венгрии, Румынии и Болгарии — стран, которые были союзниками Германии, а после войны стали сателлитами СССР. В 1946 он сменил Джорджа Кеннана в должности советника и первого заместителя посла Уолтера Беддела Смита. Вот его краткая характеристика из книги Бюкар:

«У Дюрброу имеется одна характерная черта, которую быстро замечают все сталкивающиеся с ним, — это ненависть к Советскому Союзу, злобная, патологическая ненависть ко всему советскому, русскому, славянскому. Временами это чувство овладевает им с такой силой, что он теряет самообладание.

Я не могу объяснить происхождение этого чувства. Мне неизвестно также, что кроется за ним и каковы его психологические корни. Даже посол Смит, который сам не может пожаловаться на объективное отношение к Советскому Союзу, всецело находится под его влиянием».

А в этой сцене сотрудники посольства за своим любимым занятием, о котором в книге Бюкар говорится так:

«Почти каждый сотрудник американского посольства в Москве в той или иной степени занимается спекуляцией либо путем нелегального импорта советской валюты, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, либо путем ввоза не облагаемых пошлинами товаров: виски, сигарет и других. Эти товары они продают с огромной прибылью.

Некоторые сотрудники американского посольства, занимающиеся спекуляцией в крупных масштабах, возвращаются домой с десятками тысяч долларов, часто в виде ценных произведений искусства (вывезенных благодаря неприкосновенности дипломатических перевозок), а иногда наличными или в виде чеков».

Главного спекулянта — журналиста Блейка — играет молодой Юрий Любимов.

Глядя из окна своего кабинета на салют по случаю великой победы, Марроу злобствует и наставляет на путь истинный молодого сотрудника посольства — война, по его словам, продолжается. Из книги Бюкар — портрет еще одного члена «антисоветской клики» Мелвилла Рэгглса:

«Я припоминаю, например, что во время одного разговора со мной Рэгглс высказал предположение о том, что между СССР и США возникнет война и что Америка одержит победу. Рэгглс заявил, что в этом случае он не желал бы ничего лучшего, как возвратиться в Советский Союз в качестве „оккупационного мэра“ какого-нибудь русского города. Вот тогда он показал бы русским, что он о них думает! Говоря о русских, Рэгглс не стеснялся называть их самыми неприличными словами».

Анна побывала в гостях у советской семьи и рассказывает об этом подругам. Те в ужасе: они панически боятся русских.

А вот что пишет Аннабелл Бюкар или тот, кто написал книгу за нее:

«Мне говорили в Вашингтоне, что все советские граждане „боятся и ненавидят свое правительство“. Это оказалось враньем. Из разговоров с десятками советских граждан я убедилась, что они питают величайшее уважение и доверие к своему правительству, коммунистической партии и их руководителям.

В государственном департаменте мне говорили, что все советские люди живут в постоянном страхе перед советской тайной полицией. Это тоже оказалось враньем. На основании собственных наблюдений и многочисленных разговоров с русскими людьми я убедилась в том, что они не только считают себя свободными, но и являются свободными. Они считают свое государство справедливым, и оно действительно справедливо».

И этот текст должен был «экранизировать» человек, написавший в своем потаенном дневнике:

Меня уничтожил большой маршал. Теперь мне, очевидно, остается одно — как-нибудь умереть еще и физически. Говорят, что я героически переживаю несчастье. Нет, я его не переживу. Мне хочется умереть.

В логове поджигателей{38}

Кадр из кинофильма «Прощай, Америка!»

Молодая американка Анна Бэдфорд приезжает на работу в посольство США в Советском Союзе. Именно в Москве ее застает День победы. Анна полна энтузиазма. Ей хочется получше узнать страну, она готова усердно трудиться на благо мира во всем мире. Но с первых же дней в посольстве она обнаруживает, что оказалась в логове поджигателей новой мировой войны.

Таков сюжет неоконченного фильма Александра Довженко «Прощай, Америка!», снятого по мотивам книги «Правда об американских дипломатах», автором которой значится Аннабелл Бюкар — бывшая сотрудница информационного отдела посольства, а позднее — невозвращенка.

Вскоре она становится свидетелем смены посла: в апреле 1946 года этот пост вместо ставленника Рузвельта Аверелла Гарримана занимает генерал Уильям Беделл Смит. Вот что сказано о начале его деятельности в книге Бюкар:

Когда в качестве посла в Москву прибыл профессиональный разведчик генерал-лейтенант Смит, многое из того, что осталось после Гарримана, который был разведчиком лишь по призванию, а не по профессии, ему не понравилось. С точки зрения Смита, в разведывательной работе посольства было много «наивного», и он ее коренным образом перестроил.

Смит заставил буквально каждого сотрудника посольства, вплоть до последнего клерка, независимо от того, в каком отделе он работал, заниматься разведывательной работой. Он вменил в обязанность сотрудникам посольства завязывать кратковременные связи среди советских граждан, вести с ними разговоры на самые различные темы советской жизни и затем подробнейшим образом обо всех сведениях, «важных» и маловажных, составлять пространные меморандумы. Для этих целей руководство посольства даже несколько ослабило негласный режим, при котором не рекомендовалось встречаться с советскими гражданами.

Уильям Беделл Смит не был профессиональным разведчиком. Он был кадровым военным, участником обеих мировых войн, боевым товарищем командующего объединенными силами западных союзников в Европе генерала Эйзенхауэра и начальником его штаба.

В картине Довженко новый посол — убежденный антисоветчик и ярый милитарист.

В узком кругу старших должностных лиц посол ставит задачу: направить все силы на шпионаж и «творить вражду».

Как пишет Бюкар в книге, на решение этой задачи были мобилизованы все до единого сотрудники посольства. При этом дипломаты часто шли на подлог:

Мне известно много случаев, когда сотрудники, желающие выслужиться, сами выдумывали антисоветские клеветнические «факты», представляя их в виде меморандумов, с изложением якобы состоявшегося разговора с каким-либо советским гражданином.

Вот портрет одной из злостных клеветниц:

Возвратившись в США, Элизабет Иган начала печатать клеветнические статьи о советском народе в различных американских реакционных изданиях. В бульварном журнале «Коронет» она поместила большую статью под «захватывающим» заглавием — «Русские мужчины, которых я знала». В своих статьях, в частности в упомянутой выше, она поместила клеветнические измышления о советской действительности и о советских людях. Она выдумывала различные романы, которые у нее якобы были с русскими мужчинами, и «факты», которые ей стали известны в результате этих романов.

Бойкое перо Бюкар (или того, кто сочинил этот памфлет от ее имени) было небезобидным: преступная шпионская связь с Элизабет Иган вменялась членам Еврейского антифашистского комитета, арестованным в конце 1948 — начале 1949 года.

По словам Бюкар, клеветы требовали и от нее:

Дюрброу (советник посольства, главарь «антисоветской клики». — В. А.) неоднократно предлагал мне составлять разведывательные меморандумы обо всех моих знакомых, разговорах с ними и т. п. Когда я вернулась, например, из поездки в Одессу, где проводила свой отпуск, Дюрброу потребовал, чтобы я написала подробный отчет обо всем, что видела и слышала в Одессе. Как и в предыдущих случаях, я отклонила его требование, сославшись на то, что была в отпуске и поэтому не буду писать о том, как его проводила и что видела в Одессе.

Этот эпизод отражен в фильме.

Тем временем советские органы разоблачают очередного шпиона. Посол вне себя от гнева.

Роберт Магидов — реальное лицо. Уроженец России, он приехал в СССР еще в 30-е годы в качестве корреспондента корпорации NBC, был женат на советской гражданке. Аннабелл Бюкар характеризует его неприязненно:

В посольстве о нем говорили как о ловком человеке, которому удается всюду проникать и получать информацию благодаря тому, что у своих русских знакомых он всегда старался создавать впечатление лояльного и даже дружески настроенного к СССР человека. В действительности Магидов никогда другом Советского Союза не был. Он маскировал свои взгляды с целью сблизиться с советскими людьми и выпытать те или другие шпионские сведения.

В апреле 1948 года газета «Известия» опубликовала письмо бывшего секретаря Магидова 33-летней Сесилии Нельсон. Она родилась в Финляндии. Отец ребенком привез ее в СССР, где оба стали советскими гражданами. В 1944 году Нельсон попросилась на работу к Магидову. Уволилась она за несколько дней до публикации письма. Нельсон утверждала, что в бумагах журналиста она обнаружила материалы разведывательного характера. Магидов пытался добиться объяснений, требовал опубликовать опровержение, но вместо этого отдел печати МИДа приказал ему в 48 часов покинуть страну.

Но, по словам Бюкар, были среди сотрудников посольства и честные люди. Один из них — ее начальник Арманд Уиллис, выведенный в фильме под именем Арманд Хауорд.

Бюкар пишет об Арманде Уиллисе так:

Уиллис, направленный государственным департаментом в Москву в 1946 г. в качестве начальника Бюро информации посольства США, наивно считал, что он послан сюда для того, чтобы действительно содействовать укреплению культурных связей и отношений между советским и американским народами.

С точки зрения своей дальнейшей карьеры он совершил чрезвычайно серьезную ошибку, поверив публичным заявлениям представителей государственного департамента о том, что они стремятся к взаимопониманию и укреплению культурных связей между Россией и Америкой. Он считал эти официальные заявления более авторитетными, чем директивы, полученные им от руководителей американского посольства в Москве (директивы, конечно, абсолютно противоположные «дружественным» публичным заявлениям). Он не понял, что эти заявления были лишь дымовой завесой, скрывавшей от американского народа подготовку к проведению агрессивной антисоветской политики.

В картине Арманд Хауорд практически дословно повторяет эти сентенции. В полном соответствии с книжкой Бюкар его разговор с Анной прослушивается службой безопасности посольства.

Но для чего «антисоветской клике» искажать реальную картину, посылать в Вашингтон тенденциозные отчеты? Ведь тем самым они ослепляют собственное правительство. Советник Марроу раскрывает глаза Анне Бэдфорд: необходимо опорочить образ СССР и его миролюбивую политику перед мировым общественным мнением. Они стремятся не наладить отношения, а испортить их.

Подлый расчет «клики», как утверждает Бюкар, основан на своекорыстных интересах:

Эта клика дипломатов использует свое все увеличивающееся влияние для того, чтобы все больше и больше отравлять и подрывать отношения с другим великим государством. Если этому не положить конец, то война станет неизбежной.

Об этом-то как раз и мечтают члены этой клики. Они мечтают «сделать бизнес» на оккупированных территориях после того, как им удастся одержать военную «победу», на которую они по своей самонадеянности, конечно, рассчитывают.

Руководствуясь этим расчетами, Марроу созывает пресс-конференцию в посольстве, на которой представляет западным журналистам искаженный отчет Хауорда о поездке на Украину. Но Хауорд публично опровергает ложь.

Хауорда отправляют в Вашингтон, где он предстает перед комиссией Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. Однако уличить его в связях с коммунистами не удается. Тогда к нему подсылают наемных убийц…

Анну Бэдфорд тоже вызывают в США. Начальство поручает ей написать клеветническую книгу о Хауорде и о Советским Союзе.

Анна возвращается в Москву, но в посольстве не появляется. Посол в панике: «Она же знает всю нашу кухню!»

На этом отснятый материал заканчивается. Работа над фильмом была внезапно прервана. В павильоне «Мосфильма» во время съемки вдруг погас свет. Довженко получил письменное распоряжение: «Режиссеру Довженко явиться в бухгалтерию для получения окончательного расчета». Ему дали понять, что решение о прекращении съемок принял лично Сталин.

Довженко записал в дневнике:

Прощайте, товарищи, друзья и враги. Прощайте. Продолжайте топтать мое имя. Желаю вам долгой жизни.

Он прожил еще пять лет и при Сталине уже ничего не снимал. Умер накануне первого съемочного дня своей следующей картины — «Поэма о море».

Товарищ Лапшина{39}

В 1951 году Александру Довженко поручили важный государственный заказ — «экранизировать» книгу американки-невозвращенки Аннабелл Бюкар «Правда об американских дипломатах». Однако закончить картину «Прощай, Америка!» ему не дали: проект был неожиданно закрыт без объяснения причин.

Причины эти неизвестны по сей день. Автор криминальных романов Эдуард Хруцкий, вследствие семейного положения знавший о таких делах больше обычных граждан, объясняет решение закрыть фильм обратным бегством Бюкар:

В один прекрасный день очаровательная американка, о которой так много судачили в Москве, заперла дверь квартиры на ключ и, как говорят в тюрьме, «слегка», т. е. без вещей, покинула Дом Правительства на улице Серафимовича, 2, и отправилась на Манежную площадь, в посольство США. Оттуда она улетела в свою Америку.

Возможно, ей надоело слушать арии из оперетт, которые пел ее любимый, а возможно, она просто соскучилась по кока-коле и гамбургерам. Все возможно.

Но уезжая, она бросила не только мужа, но и сына. Может, так задумал генерал Райхман, а может, это входило в планы его предполагаемых противников.

Не мне судить. Когда я обратился в соответствующий архив ФСБ, хорошо знакомый мне человек с улыбкой сообщил, что материалами по этому делу они не располагают.

Не иначе их выкрала коварная американка перед отъездом.

Но, как я узнал от людей, работавших в то время в контрразведке, скандал получился грандиозный.

Хруцкий ошибается. Аннабелл Бюкар никуда не убежала и никого не бросила. Она жила с мужем в Доме на набережной, воспитывала сына и работала в американской редакции Московского радио. Вот цитата из ее выступления по радио в январе 1953 года — программа была адресована слушателям в США и Великобритании:

Эта атмосфера мира, спокойствия и счастья в Советском Союзе особенно благотворна в эти дни, когда военная пропаганда и военный психоз господствуют во многих странах мира, я легко могу понять, как это все губительно действует на нервы и здоровье простых людей.

Поначалу к ней были приставлены два «охранника» — не столько охранявшие, сколько следившие за ней. Они круглые сутки дежурили на лестничной клетке и сопровождали ее повсюду. Потом (видимо, после смерти Сталина) «охранники» исчезли.

Аннабелл регулярно, на Рождество и на Пасху, звонила сестрам, и они с тревогой вслушивались в ее голос, понимая, что телефон прослушивается, пытались в интонациях угадать намеки на призыв о помощи.

Статья в газете Pittsburgh Post-Gazette в декабре 1951

Газета Pittsburgh Post-Gazette сообщила о таком звонке в декабре 1951 года. Одна из сестер, Элеонора, рассказала корреспонденту, что голос Аннабелл звучал весело, она много смеялась. «Это нас очень успокоило, потому что последний раз в ее голосе слышалась грусть».

Аннабелл в то время было 36 лет, ее сыну Михаилу — три года. Сестры поговорили и с племянником, который общался с ними на хорошем английском. «Она сказала, что идет сегодня покупать елку!» — добавила Элеонора. По словам Аннабелл, сестры, если хотят, могут приехать к ней в Москву, а ее планы побывать в Питсбурге остаются «неопределенными».

В декабре 1970 сестры сами решили позвонить ей, но звонок в СССР стоил дорого, и разговор продолжался всего 10 минут. Сестры сказали, что собираются навестить ее в будущем году, и она этому очень обрадовалась.

Публикация в питсбургской газете в 1970 г.

Впоследствии она сама получила возможность приехать в США и несколько раз побывала в родных местах — разумеется, без мужа и сына. Сестрам запомнилось, что Аннабелл покупала товары, дефицитные в Советском Союзе, — например, джинсы для сына. Желания остаться в Америке она ни разу не выражала. Правительство США не предъявляло ей никаких обвинений.

Где-то в 90-х годах в автокатастрофе погиб сын Лапшиных Михаил, а вскоре умер и Константин Лапшин. То, что с его стороны начиналось как спецоперация МГБ, с годами переросло в настоящее чувство, а она любила его с самого начала. Вот в этой видеозаписи, сделанной на склоне их лет, это прекрасно видно.[13]

Кстати, я был неправ, когда предполагал, что Аннабелл Бюкар, вероятно, не написала в своей книге ни одной буквы. При внимательном чтении обнаруживаются кальки с английского, которые не слишком умелый переводчик не смог перевести. Таковы, например «практические шутки» — по-русски это розыгрыши. Так что по крайней мере частично Бюкар книгу все же писала.

Тем не менее она, по-видимому, стеснялась своего опуса. В начале 1996 года она услышала по радио интервью первого заместителя директора Госфильмофонда Владимира Дмитриева, который рассказал о решении воссоздать ленту «Прощай, Америка!», Бюкар позвонила Дмитриеву и попросила отказаться от этого проекта. Дмитриев, в свою очередь, убеждал Бюкар, что это уже никак не повредит ее репутации. Общего языка они так и не нашли.

Аннабелл Лапшина-Бюкар скончалась 21 апреля 1998 года. Питсбургская газета поместила по этому случаю лаконичный некролог.

Некролог в питсбургской газете, 21 апреля 1998 г.

Похоронена она в Москве.

***

Цикл «Голливуд и Сталин» завершен. За время своего существования он вышел за предназначенные ему узкие рамки. Но ведь это и хорошо: за плоским экраном удалось увидеть многомерную картину и избежать однозначных оценок. Даже фильмы, в которых нет ничего, кроме голой пропаганды, — это культурные памятники эпохи. Она продолжает жить в этих движущихся изображениях. Круглые жестяные коробки с пленкой так похожи на консервы — в них хранится время.

Владимир Абаринов

28.03.2013 — 01.01.2014

Комментарии

1

http://www.svoboda.org/content/article/24940899.html

Здесь и далее — по ссылкам на оригинальные статьи можно просмотреть видеофрагменты фильмов, совпадающие с теми кусками, что цитирует автор.

2

http://www.svoboda.org/content/article/24948196.html

3

http://www.svoboda.org/content/article/24955021.html

4

http://www.svoboda.org/content/article/24961814.html

5

http://www.svoboda.org/content/article/24968660.html

6

http://www.svoboda.org/content/article/24975264.html

7

http://www.svoboda.org/content/article/24983180.html

8

http://www.svoboda.org/content/article/24990294.html

9

http://www.svoboda.org/content/article/24997527.html

10

http://www.svoboda.org/content/article/25010684.html

11

http://www.svoboda.org/content/article/25018471.html

12

http://www.svoboda.org/content/article/25024409.html

13

http://www.svoboda.org/content/article/25031966.html

14

http://www.svoboda.org/content/article/25039032.html

15

http://www.svoboda.org/content/article/25045568.html

16

http://www.svoboda.org/content/article/25052386.html

17

http://www.svoboda.org/content/article/25058941.html

18

http://www.svoboda.org/content/article/25065975.html

19

http://www.svoboda.org/content/article/25072509.html

20

http://www.svoboda.org/content/article/25078621.html

21

http://www.svoboda.org/content/article/25085669.html

22

http://www.svoboda.org/content/article/25092110.html

23

http://www.svoboda.org/content/article/25094770.html

24

http://www.svoboda.org/content/article/25094782.html

25

http://www.svoboda.org/content/article/25113718.html

26

http://www.svoboda.org/content/article/25120892.html

27

http://www.svoboda.org/content/article/25128079.html

28

http://www.svoboda.org/content/article/25134256.html

29

http://www.svoboda.org/content/article/25142063.html

30

http://www.svoboda.org/content/article/25149750.html

31

http://www.svoboda.org/content/article/25156678.html

32

http://www.svoboda.org/content/article/25164965.html

33

http://www.svoboda.org/content/article/25171018.html

34

http://www.svoboda.org/content/article/25182408.html

35

http://www.svoboda.org/content/article/25187304.html

36

http://www.svoboda.org/content/article/25195140.html

37

http://www.svoboda.org/content/article/25205293.html

38

http://www.svoboda.org/content/article/25215372.html

39

http://www.svoboda.org/content/article/25217663.html

Примечания

1

http://www.hillwoodmuseum.org/

2

При написании этой и предыдущей частей цикла «Голливуд и Сталин» использованы публикация «Дружба заклятых врагов. Письма из Голливуда» («Искусство кино», 2005, № 8) и статья Юрия Саккова «Два упущенных полугодия. Об одном краткосрочном увлечении Голливуда» («Новый мир», 2003, № 9).

3

Здесь и далее — перевод Нины Дарузес.

4

В этой части цикла использована статья Аркадия Берштейна «Время и дела Александра Курса» («Киноведческие записки», 2001, № 53).

5

Здесь и далее — перевод Г. Лапиной

6

В работе над этой частью цикла использованы книга The Foresaken. An American Tragedy in Stalin’s Russia by Tim Tzouliadis, Penguin Press, 2008, материалы блога Ивана Куриллы (Волгоградский государственный университет), статья В.В. Павловой «Повседневность и быт иностранных рабочих и специалистов в Союзе ССР (конец 1920-х — 30-е годы)» (Известия Пензенского государственного педагогического университета им. В.Г. Белинского, 2012, № 27).

7

При работе над этой частью цикла использованы документы из книг «В зрительном зале Сталин, или „Записки Шумяцкого“.» — Альманах «Россия. ХХ век». Издание фонда Александра Яковлева, 2001–2003, Евгений Петров. Мой друг Ильф. — Москва, «Текст», 2001, статья Аркадия Бернштейна «Он хотел создать советский Голливуд» — «СК-Новости», 2000, № 34 (70).

8

В работе над этой частью цикла использован сборник «От Советского Информбюро… 1941–1945», Тома 1 и 2 — Москва, АПН, 1982.

9

http://www.sovsekretno.ru/articles/id/2832/

10

http://journal.kurtukov.name/?p=12

11

http://www.svoboda.org/audio/26404294.html

12

https://www.youtube.com/watch?v=ErFRW0°1YEk

13

https://www.youtube.com/watch?v=zXi2wuukDa0

Content

Владимир Абаринов
Голливуд и Сталин — любовь без взаимности

Беспечный ездок

Из России с искусством

Симфония чувств

Между миром и войной

Украинские каникулы

Последняя война

Плоды советизации

Плата за лояльность

Айн Рэнд против Голливуда

Советская Кармен

Злодей Советской России

Гиперболоид и классовая борьба

О. Генри по-советски

Советская робинзонада

«Советский Холливуд»

Вместе до победного конца

Правда о поджигателях

Наука встает с колен

Волшебный эликсир

Не влюбляйтесь в коммунистов

Водораздел

Детский вопрос

Беглецы и спасители

Родина или смерть

Невозвращенки

Союз креста и голода

Черная стая

Лжесоюзники

Подвиг разведчицы

Во вражеском стане

Пятая колонна

Тайны атома

Полицейские, воры и шпионы

Вор-патриот

В Россию за любовью

Буревестник в новом свете

Орел в клетке

В логове поджигателей

Товарищ Лапшина

***

Комментарии

Примечания