М. Дж. Роуз

Великое зло

M. J. Rose

SEDUCTION

© M. J. Rose. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© Казанцева Н., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Кристоферу Гортнеру, который помог мне почувствовать душу этого романа.

И Лиз Берри, показавшей мне его сердце.

Некоторые мысли – молитвы сами по себе.

И в каком бы положении ни находилось тело, душа в эти мгновения стоит на коленях.

Виктор Гюго

Глава 1

30 октября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Каждая история начинается с холодка предвкушения. Цель так желанна, так ясна; нам сияет путеводная звезда, и мы стремимся вперед, не ведая страха. Не всегда понимая, что главное – путь, который нам суждено одолеть. И только одолевая его, мы обретаем себя.

Эта удивительная история началась у моря. Его звуки и запахи были знаками препинания, а колебания стихии – глаголами. Я пишу, а волны гневно бьются о скалы, и когда вода отступает, камень как будто плачет. Словно природа старается выразить то, что у меня на сердце. То, что мне не по силам высказать вслух; то, что я могу доверить лишь бумаге, только здесь, в этом сокровенном месте, только для тебя, Фантин…

Эта история о заблудившемся человеке. Утратившем не только родину, но и рассудок. Я рассказываю о случившемся честно и правдиво. Согласишься ли ты с такой оценкой – не знаю. Однако мой долг тебе велик, Фантин; и наименьшее, что в моих силах, – попробовать объясниться, рассказать, что и почему я делал.

Эта история началась на юге Франции в первых числах сентября тысяча восемьсот сорок третьего года. Судьбою положено, чтобы пролог этой пьесы состоялся на фоне моря.

Я поехал отдохнуть от забот и развеяться в компании любовницы – ты знаешь ее под именем Джульетты Д. Мы были в пути уже три недели, когда добрались до острова Олерон. Стояла изнуряющая жара, воздух застыл от зноя. Ни ветерка, ни прохлады.

– Будто грешники в преисподней, – заметил я, когда мы добрались до гостиницы. О, знать бы тогда, насколько вещей окажется моя фраза…

Везде, где мы проезжали, разговоры велись только об удушающей жаре – а еще о странном поветрии, уже унесшем жизни множества детей. Даже моя любимая бухта – и та не дарила облегчения. Ни освежающего морского бриза, ни птичьих трелей. Я бродил вдоль солончаков, стараясь ступать по выброшенным на берег водорослям, а не по мокрой грязи. Вокруг было пусто; только вдали перекликались каторжники.

Первый раз в жизни я не обрел подле моря радости и покоя. Казалось, в душе поселилась смерть. Как будто не остров возвышался над гладью воды – но гроб. И не луна светила с небес – а факел могильщика.

Обеспокоенные загадочной лихорадкой, желая избежать тягостной атмосферы этого места, мы решили изменить планы и отбыть завтра же с утра.

На следующий день угрюмые матросы на судне только и говорили, что об утопленниках: за последнее время в окрестностях произошло несколько таких случаев.

– Смерть преследует нас, – сказал я Джульетте.

Мы прибыли в Рошфор, на материк – усталые, подавленные, страдающие от жажды. Несколько мучительных часов ожидания кареты до Ла-Рошели. Хотелось провести их в тени, и мы отправились на городскую площадь, поискать тихое место. В кафе было прохладно и малолюдно. Мы сели и заказали пиво.

На столе лежали газеты; Джульетта рассматривала карикатуры, а я взялся изучать политические новости.

И тут мимо витрины прошла коренастая женщина, прошла и отвлекла меня от рассуждений господина редактора. С нею был ребенок, маленькая девочка лет восьми-девяти. Внезапно женщина споткнулась и упала. Ребенок замер на миг, как будто бы в изумлении. Затем лицо девочки исказилось от испуга, она присела рядом с матерью на корточки и робко ее коснулась.

Я отложил в памяти эту сцену, чтобы использовать потом в романе. Тревога на детском лице. Материнское беспокойство и любовь – когда женщина вставала, опираясь на протянутую руку дочери…

А затем, томимый дурными предчувствиями, я вернулся к новостям. Политика – глупая вещь, и в нее играют только глупцы. Бывает, решается чья-то судьба, даже жизнь – а они все болтают, озабоченные лишь тем, как поплотнее набить бумажник. Жадность и ложь разрушают мораль, превращая людей в чудовищ. Вот и газеты переполнены сообщениями о человеческих страданиях – чему же тут удивляться? Кризис в Испании, волнения в Париже – и что это? – передо мной мелькнуло мое собственное имя.

Заметки о моих политических взглядах, рецензии на стихи – не такая уж редкая вещь. Но здесь было другое. Страшные, немыслимые слова вышибли из груди дыхание. Пот покатился по лицу. Этого не может быть. Это какая-то ошибка…

– Что там, Виктор, дорогой?

Я поднял голову. Лицо Джульетты расплывалось перед глазами.

– Не может быть, – прошептал я и протянул ей газету. Прочитанное молотом стучало в голове…

«Яхта перевернулась… на борту… супруга Шарля Вакери, Леопольдина, дочь Виктора Гюго… Обнаружено тело Пьера Вакери. Вероятно, мсье Ш. Вакери, прекрасный пловец, захлебнулся при попытке спасти жену и родственников… когда несчастную молодую женщину выловили из воды, она уже не дышала…»

Из газеты я узнал то, что моя жена Адель, оставленная дома, в Гавре, и остальные дети знали уже несколько дней: через восемь месяцев после свадьбы мою старшую дочь, мою дорогую Дидин вместе с мужем поглотили воды Сены – неподалеку от Вилькье.

Несколько страшных часов мы с Джульеттой бесцельно бродили по городу в ожидании дилижанса, который отвез нас в Париж. Позже Джульетта описала мне этот день: как мы брели по площади под палящими лучами солнца, как укрывались в тени от зноя и от назойливых взглядов горожан: те уже слышали о несчастье и, узнав меня, хотели быть свидетелями нашей горестной прогулки.

Ничего этого я не запомнил. Перед глазами стояли картины ужасного события. Вот яхта спускается по реке. Ветер поднимает волны. Яхта ныряет носом… погружается… Сотрясается. Опрокидывается. Течение яростно подхватывает тела и увлекает в водоворот. Лицо дочери. Удивление. Испуг. Она пытается плыть. Платье сковывает движения, пеленает бьющееся тело. Руки взывают о помощи. Она отчаянно рвется вдохнуть воздух, но рот заполняет лишь речная грязь. Ее искаженное лицо, и над ним – толща воды. Кожа утрачивает живой цвет, руки беспомощно колотят по воде. Рыбешка, застрявшая в ее прекрасных спутанных локонах. Широко распахнутые глаза, в которых навечно поселяется темнота, изгоняя свет, к которому она так стремилась с речного дна.

Но этого просто не может быть, твердил я Джульетте. Горе накрыло меня плотной пеленой; пелена становилась все непроницаемее, все гуще: озеро скорби, море, океан… Нет никакой ошибки, я осознавал это. Горе поглотило меня, впитало, увлекло…

Ах, если бы я только мог оказаться рядом с моей Дидин – как стало бы легко!

С каждым вдохом ужас и чувство вины давили на мои плечи все сильнее…

Мое дитя умирало – а я в тот момент развлекался с любовницей. Моя супруга, Адель, оказалась с горем один на один.

И что еще ужаснее: останься я в Гавре, все могло случиться иначе. Возможно, меня и Адель пригласили бы на речную прогулку на борту яхты. Возможно, я сумел бы спасти мое возлюбленное дитя.

Но меня там не было, не было – и дочь моего сердца, дитя моей души… она ушла.

* * *

Нет печали более щемящей, чем печаль человека, потерявшего ребенка. Именно это чувство не отпускало меня; именно оно привело меня в конце концов в то состояние ума, в котором я пребываю до сих пор; именно оно руководило мной, когда, два года назад, я впервые оказался на острове Джерси в полудобровольном политическом изгнании из дорогой Франции. Десятилетие скорби оставило тонкий осадок надежды. Я не принадлежал ни к одной религии, не отправлял ритуалов – но вера, вера моя была сильна. Вера в перерождение – для себя и тех, кого я любил всем сердцем. Как же не верить в это? Ведь если продолжения нет, то к чему вся наша жизнь? Какова цель испытываемых нами страданий, переживаемых мук, невыносимых тягот? Единственное, что помогало мне преодолевать один мучительный день за другим, – уверенность, что Дидин ушла не насовсем.

Моя любовь к дочери – стержень всей этой истории. Мое возлюбленное дитя, свет очей… Я знаю, любой отец скажет то же самое, но Дидин и впрямь была особенной. Я видел ее душу. Ощущал ее. В мире, полном нищеты, страданий и ужасной несправедливости, Дидин была моим чудом. Путеводной звездой. Счастьем.

А на Джерси она стала моим безумием.

Когда умирает кто-то, кого ты любишь настолько сильно, ты на некоторое время тоже выпадаешь из житейского круговорота, переживая свою утрату. Боль существования без того, кто ушел, слишком велика. А потом ты начинаешь возрождаться к жизни: медленно, медленно… Начинаешь заново испытывать голод и жажду. Учишься ценить маленькие повседневные радости: вкус еды, аромат хорошего вина, душевный разговор… Чувствуешь интерес к политике и морали, негодуешь и возмущаешься… Все это возвращается постепенно, мало-помалу. И вот однажды утром, любуясь рассветом, ты осознаешь, что дочь твоя мертва, а ты – ты по-прежнему жив.

Чего я не знал тогда – что боль, такая же крепкая, как моя любовь, – боль остается. Ощущение утраты не исчезло и не ослабело. Я желал услышать голос дочери, увидеть ее смеющиеся глаза, снова ощутить, как она опирается на мое плечо, читая написанные мною строки. О, если бы я мог хотя бы еще раз обсудить с нею то, что волнует меня, – ведь то же самое волновало и ее!

Все эти годы меня обуревала болезненная жажда встречи. Один раз, пусть даже во сне. Я возносил молитвы жестокому Богу, забравшему мое дитя. Я просил его позволить мне увидеть ее. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Прощай. И прости». Меня не было рядом, когда земля принимала ее мертвое тело. И это терзает меня. Я молил Его (не доброго и не справедливого) позволить мне хотя бы один короткий взгляд, чтобы я мог удостовериться: мое дитя прошло сквозь врата и ныне обрело покой на небесах…

Но эта встреча не была мне дарована.

Так случилось, что сразу после нашего прибытия на Джерси в годовщину смерти дорогой Дидин с недельным визитом из Парижа приехала моя подруга детства Дельфина де Жирарден, автор нескольких пьес. Она привезла с собою не только утонченность и изысканность столичной жизни, но и новое дьявольское увлечение. С тех пор все изменилось.

Мой ежедневный распорядок на Джерси мало отличался от привычного по Парижу. Почти всегда мы обедали семейным кругом. Совсем просто: мясо или рыба, овощи, свежий хлеб, вино и сдоба. Наша кухарка здесь была во всех отношениях так же хороша, как оставленная во Франции, только миловиднее и моложе. Ее tarte framboise[1] был так же аппетитен, как губы, вкус которых мне посчастливилось узнать.

К приезду Дельфины Каролина расстаралась с обедом: суп из лобстера, шоколадный мусс и прочие изысканные яства. По высшему разряду, совсем как в знаменитом парижском ресторане «Гран-Вефур».

Пока мы ели, о печальной годовщине никто не упоминал. Мы с женою сроднились с этой потерей, и для нас один скорбный день ничем не отличался от другого. А портить горестными вздохами вечер для всех остальных – зачем? Дельфина развлекала нас свежими парижскими сплетнями. Она рассказывала, как идут дела у наших друзей, кто из них сменил место жительства, какие пьесы имеют успех у публики, а какие провалились. Делилась слухами о сердечных тайнах и о скандалах в обществе. Перечисляла популярные у публики и разорившиеся рестораны.

А потом она поведала о новом безумии, захватившем Париж: салонной игре под названием «говорящий стол», позволяющей беседовать с мертвыми.

Это слово, «мертвые», эхом прошелестело по столовой. Заметила ли Дельфина взгляд, который супруга украдкой бросила на меня? И как я привычно отвел глаза? Как мой сын Шарль лихорадочно допил содержимое бокала? Как закашлялся его брат, Франсуа-Виктор? И как наша младшая дочь, тоже Адель, в честь матери, опустила голову и как слезы полились по ее щекам?

Не знаю, поняла ли Дельфина нашу реакцию. Она увлеченно щебетала, рассказывая о сеансах, которые ей довелось посетить, и перечисляла духов, которых удалось вызвать.

Меня всегда восхищала способность разума выходить за пределы, обусловленные возможностями плоти. Результатом таких опытов стало создание «Французского клуба гашишистов», куда, кроме меня, входили также Бальзак и Дюма. Сладкий запах дыма дарил сновидения, которые невозможно вообразить. Но я понимал, что их порождает мой собственный рассудок, – а я мечтал оказаться вне его пространства. Именно к этому я всегда стремился: вырваться наружу, порвать узкие оковы моей личной реальности.

Меня также привлекали дерзкие теории Фридриха Месмера. Данный ученый предполагал, что все взаимосвязано, что телесные флюиды соединяют в единое целое не только нас друг с другом, но и человечество со Вселенной; что баланс этих флюидов влияет на благополучие тела и разума. Я лично был свидетелем того, как магниты калибровали телесные флюиды моего сына Франсуа-Виктора, когда он был здоров, и помогали рекалибровать их верное течение во время болезни, способствуя его исцелению. Однажды я позволил адепту месмеризма попробовать ввести меня в транс, поскольку надеялся, что стану более восприимчивым к прорицанию будущего. Увы, достигнуть желаемого состояния мне так и не удалось.

Спиритизм, о котором взахлеб рассказывала Дельфина, заинтересовал меня. Основоположник этого нового учения, мсье Ипполит Леон Денизар-Ривайль, известный больше под именем Аллан Кардек, считал, что мы можем общаться с мертвыми. Он заявлял о множественности перерождений. Мы были воплощены раньше и воплотимся снова. Он утверждал, что познал тайны реинкарнации, когда проживал жизнь кельтского друида, и потом еще раз – в античной Греции, когда водил знакомство с Пифагором.

Такое совпадение показалось мне не случайным: здесь, на Джерси, земля сохранила руины множества сооружений эпохи кельтов. Я рассказал об этом Дельфине.

– Здесь совершенно обычное дело во время прогулки в лесу или по берегу наткнуться на следы их святилищ или могильников.

Она спросила, соглашусь ли я сопровождать ее назавтра, и после утвердительного ответа продолжила рассказ о сеансах, которые ей довелось посещать в Париже.

– Но как столоверчение помогает установить связь с духами? – спросила моя супруга.

– Мы избираем медиума, который опускает руки на маленький трехногий табурет, поставленный на стол. Духи общаются с живыми, постукивая ножками табурета определенным образом. В этом сезоне весь бомонд вызывает умерших.

Мы забросали ее вопросами, она терпеливо отвечала и в конце концов заявила:

– Невозможно объяснить все тонкости. Вы позволите мне продемонстрировать? Мы попробуем провести такой сеанс, и вы сами все поймете. Согласны?

Кроме моей супруги, загорелись все.

– Bien[2], – промолвила Дельфина. – Нас здесь шестеро. Кто-нибудь да сумеет установить связь.

Идея казалась достаточно безвредной. Я был заинтригован и в то же время испытывал сомнения. Связываться с миром духов таким легкомысленным способом… впрочем, посмотрим.

Так все и началось.

В тот первый вечер я не стал садиться за стол. Просто наблюдал со стороны, как каждый поочередно старается вызвать духа, используя табурет о четырех ногах. Все были исполнены рвения, но безрезультатно. Попробовав раз, мои гости ощутили решимость добиться своего. И на следующий день, когда мы возвращались после прогулки по окрестностям, Дельфина попросила сопроводить ее по лавкам: ей хотелось найти табурет, более пригодный для проведения сеанса, меньше размером и о трех ногах. Возможно, сказала она, все дело в этом.

Но замена большого четырехногого табурета маленьким трехногим не изменила ничего. Духи молчали.

Четыре дня спустя, заскучав, я предложил бросить глупую затею.

– Еще разочек, – взмолился мой старший сын, – папа́, теперь ваш черед сесть к столу, а я положу руки на табурет. Мы не испробовали только эту комбинацию.

Удивительно, но я согласился. Я всегда слишком сурово относился к Шарлю и здесь, на Джерси, старался чаще поддерживать его.

Мы предприняли эту – я думал, последнюю – попытку 11 сентября.

Тем вечером с нами обедали Дельфина, Огюст Вакери, генерал Ле Фло и Пьер Ревеню. К столу подали жареную курицу, приправленный зеленью картофель, спаржу и яблочный пирог. На столе стояло хорошее красное вино, но я почти не пил. Участие в сеансе предполагает ясную голову, не затуманенную алкоголем или приступом сонливости. Пока Дельфина готовила все необходимое, я позволил себе лишь послеобеденную трубку гашиша, чтобы прочистить мозги, взбодрить разум и повысить восприимчивость.

Наш дом на Джерси выходил на Ла-Манш; окна глядели прямо на пролив. В тот вечер море завораживало: волны без устали бились о берег, заполняя тишину гневной музыкой. Море тоже изнывает от нетерпения и ожидания чего-то необычного, подумал я тогда.

И необычное случилось. Четвертый сеанс привел нас в ужас и восторг одновременно. Он оказался пугающим и прекрасным; приоткрыл дверь такой силе, что ни человек, ни зверь, ни сам Господь не могли помешать ей. Тем вечером иной мир распахнул нам свое пространство, он затянул в себя море, небо, звезды…

Он соблазнял и манил, и не в слабых человеческих силах было противиться искушению. Предложенный дар сломал мою жизнь – и твою тоже.

…Стена, отграничивающая прошлое от настоящего, треснула. Ветер, распахнувший окна гостиной одиннадцатого сентября тысяча восемьсот пятьдесят третьего года, соединил наше «сейчас» с невообразимым, немыслимым. Открылся проход.

– Коснитесь пальцами табурета, – велела Дельфина.

Шарль повиновался.

– Что бы ни случилось, не отпускайте руки, – продолжила она инструкции. – Франсуа-Виктор, как только ножки табурета сдвинутся, начинайте записывать. Один удар – «да», два удара – «нет». Помните, о чем я говорила: число ударов соответствует порядку букв в алфавите. Тщательно ведите записи; позднее мы все расшифруем.

Мы расселись, развлекающиеся игрой взрослые. Все испытывали любопытство, и только один из них ощущал желание настолько исступленное и яростное, что оно через эфир воздействовало на духов.

Как я надеялся, что это не обман и не ловкий трюк!.. Я отчаянно желал поговорить с той, что умерла. В последний день мемориальной недели, в годовщину смерти Леопольдины я страстно желал поговорить с дочерью.

– Откройте свой разум, – напутствовала нас Дельфина. – Впустите духов. Приветствуйте их, позвольте им говорить.

Миновала почти целая минута, покуда маленький табурет не зашевелился. Одна из ножек стукнула. Снова. И снова.

– Кто здесь? – спросила Дельфина, и возбуждение поднималось в ее голосе подобно пузырькам в бокале шампанского. – Ты здесь?

Тук, тук.

Мне никогда не забыть звук, с которым ножки постукивали по столу. Так стучат в окно ветви дерева. Хлопает дверь. Падает крышка шкатулки. Невинный звук, так мне тогда казалось. Как же я ошибался: ведь с каждым ударом в плодородной почве моего неспокойного рассудка прорастало семя безумия… Каждый удар нес злобу и вырождение; он развращал.

– Кто там? – вскрикнула, нервничая, моя жена.

Постукивания медленно следовали одно за другим. Франсуа-Виктор прилежно делал записи, но во мне крепла уверенность, что они хаотичны и лишены какого бы то ни было смысла. Выражение лица Дельфины говорило о том же.

Очередная попытка. Очередная неудача. Вот что я тогда подумал.

И вдруг ритм изменился, стал более выраженным.

Франсуа-Виктор старательно записывал количество ударов. Но непостижимым образом я заранее предчувствовал, какое слово названо; я как будто бы обрел способность понимать шепот пространства. Ах, это трудно объяснить, еще труднее убедить кого-то. Но поверьте, во время этого и последующих сеансов со мной действительно говорили духи! Не настолько громко, чтобы это услышали другие, – но разговор этот не был плодом моего воображения.

Я здесь. Я с вами.

Затем стук прекратился. Табурет перестал покачиваться. На этот раз он оставался недвижим почти полных две минуты. Я уже был готов отодвинуть стул и встать, когда все началось снова. Табурет пришел в движение. Затрясся. Слегка сдвинулся, а потом снова занял прежнее место. Было ли это всего лишь неосознанным желанием Шарля?

– Кто говорит с нами? Дух, что был прежде? – вопросила Дельфина.

Два удара.

Нет.

– Кто ты?

Пять ударов. Остановка.

Д

Шестнадцать.

О

Долгая последовательность ударов. Шарль насчитал двадцать пять. Остановка.

Ч

Затем тридцать.

Ь

Мне потребовалась лишь секунда, чтобы услышать слово, которое ножки табурета выстукивали так долго. Одно слово. «Дочь».

Затем пауза и новая серия ударов. Новое слово.

М

Семь.

Ё

Затем восемнадцать.

Р

Я знал и это слово. Знал задолго до того, как раздался последний удар.

Дочь. Мертвая.

– Кто ты? – снова спросила Дельфина.

И дух назвал имя. Удар за ударом. Буква за буквой.

Л… Е… О… П… О… Л… Ь… Д… И… Н… А

– Это и вправду ты, Дидин? – вскричал я. – Это ты?

Мне не было нужды ожидать неторопливых ударов. Я знал и без того. Мою уверенность подтвердил единственный удар.

Тук.

Да.

– Ты счастлива?

Да.

– Где ты?

Свет.

– Как мы можем быть рядом с тобой?

Любовь.

– Ты видишь нас? Чувствуешь, как мы несчастливы?

Да.

Изучение людской природы – моя страсть; я умею читать лица и понимаю, что творится у человека на сердце, какие бы слова ни произносили его губы. Когда раздались удары, я оглядел присутствующих, подозревая ловкий трюк. Может быть, Шарль подталкивает табурет? Может быть, он решился на это в отчаянии, день за днем наблюдая нашу неизбывную скорбь? Или это просто жестокая шутка?

Я задал прямой вопрос, и он поклялся, что ни при чем. Я посмотрел на остальных детей, на супругу. Ей приходится сносить мои разглагольствования, сказала она. Но ее ненависть ко мне не настолько велика, чтобы подвергнуть меня такому наказанию. Это не Адель. В ее глазах стояли слезы, и наша младшая дочь, названная в честь матери, рыдала рядом с нею.

Нет, это не было шуткой. Треножник древней прорицательницы Сивиллы вошел в нашу жизнь.

Снаружи завывал ветер, посылал морю горестные упреки, а море отвечало ему ревом и плеском волн. Стихиям не требовались жалкие человеческие слова.

Я задал последний вопрос:

– Ты придешь снова?

Один стук. То самое «да», которое я так надеялся услышать.

В тот самый момент жизнь изменилась.

Я никогда не верил в духов, с сомнением слушал истории о привидениях – но тут я поверил. Или, как заявил бы священник, я допустил дьявола в свою жизнь.

Но священник ошибся бы. Я не только позволил ему войти. Я предоставил дьяволу теплый и уютный кров, место, где он мог передохнуть от своих трудов. Я открыл ему свою душу…

Глава 2

14 августа, наши дни.

США, север штата Коннектикут

С тех пор, как полтора месяца назад Жас л’Этуаль покинула Париж, каждый раз, просыпаясь по утрам, она давала себе слово последовать наконец совету брата Робби и держаться настоящего. Прощаясь, он поцеловал ее в лоб, ласково поправил выбившуюся прядь вьющихся волос и сказал:

– Если ты сумеешь это сделать, Жас, то сумеешь исцелиться.

Пробираясь по лесу вместе с Малахаем Самюэльсом, она пробовала сосредоточиться, как и предлагал Робби, на происходящем здесь и сейчас, не позволяя мыслям уноситься в прошлое, не позволяя, чтобы тоска снова поглотила ее.

Держись настоящего.

Здесь, в настоящем, было много всего. Свежий воздух пах травой и яблоками. Рядом шагал наставник, день обещал множество интересных вещей.

Держись настоящего.

Впереди показалась ограда с табличкой «Проход запрещен». Они подошли ближе; небо стремительно затягивало тучами. Озоновый запах начинающейся грозы ударил в ноздри, и девушку зазнобило. Это знак: им стоит повернуть назад. Она встряхнулась и обругала себя за детскую реакцию. Здесь не сказки братьев Гримм, а она не Гретель. И уж совершенно точно – Малахай не братец Гензель. Психоаналитик с оксфордским дипломом, содиректор престижного нью-йоркского фонда «Феникс». Фонд существовал полтора века и занимался научными исследованиями в области реинкарнации. Земли вокруг принадлежали Малахаю, его семья владела ими уже две сотни лет. Здесь, в этом месте, с нею не может случиться ничего плохого.

* * *

Чуть раньше, когда они заканчивали ленч, Малахай предложил ей небольшую прогулку.

– Куда? – полюбопытствовала она.

– Навестить мой таинственный сад.

Больше он ничего ей не объяснил.

Малахай не любил отвечать на прямые вопросы. Что это – старомодная застенчивость или современная бесцеремонность? С ловкостью иллюзиониста он излечивал детей от ночных кошмаров и отказывался объяснять, как это делает. Он был волшебником. Возможно, это единственное, что Жас знала наверняка. Разве не он избавил ее от галлюцинаций, которые терзали ее несколько лет? Приступы исчезли без следа, когда ей было четырнадцать, – развеялись в бодрящем альпийском воздухе.

Одевшись по-походному, они вышли из гостиной через стеклянную дверь. Дом, увенчанный башенками и горгульями, остался за спиной. Ступени каменной террасы вели в ухоженный сад. Покрытая гравием тропинка проходила через заросли шиповника, гортензии, декоративных растений – в синих, розовых, пурпурных, лавандовых тонах. Воздух наполнял густой аромат цветения.

Они миновали железные кованые ворота, дошли до беседки в викторианском стиле, и к запаху цветов добавился запах свежескошенной травы.

А от беседки оставалось всего несколько десятков шагов до яблоневого сада. Деревья были старыми и искривленными, но ветви склонялись от тяжести зеленых, еще не созревших плодов.

Пройдя через сад, они поднялись на невысокий холм, впереди высился лес.

Здесь начиналось царство природы в ее первозданном виде, а человек только оберегал и защищал ее. Повсюду висели предупреждения: черной краской неровными буквами на неошкуренных досках было выведено:

Частная собственность.

Вход строго воспрещен.

Паломникам и туристам – тоже.

Паломникам?

Жас собиралась расспросить Малахая, но он ушел далеко вперед и ждал ее уже по ту сторону обозначенной границы, на краю зарослей болиголова, рядом с соснами.

Они вместе шагнули под полог леса.

Глубокие сине-зеленые тени деревьев, чей густой аромат окутал Жас со всех сторон. Обычно запах смолы ей нравился, но сейчас его концентрация зашкаливала. Он причинял боль. Как если бы вечнозеленые хвойные иголки кололи ноздри. Ее здесь не ждали. Она всего лишь незваный гость.

– Это прекрасно. – Малахай распахнул руки в обращенном к лесу объятии.

– Да.

Она ощущала не только красоту окружающей природы, но и ее напор. Казалось, первобытный, необузданный лес таит в себе угрозу. Рядом с зелеными великанами она сама была такой хрупкой! Они стояли здесь, когда ни мама, ни бабушка еще не родились. Эта земля принадлежала деревьям. Именно они были хозяевами этих мест, а люди – люди просто вторглись в их пространство.

Темные своды леса не пропускали солнечный свет – даже те его лучи, которые смогли пробиться сквозь толщу облаков. Тени слились, и густая непроницаемая тьма окутала девушку и ее спутника.

Будучи автором и продюсером телепередачи, в которой исследовалось происхождение мифов, Жас отлично знала, какую гигантскую роль играли тени в верованиях Древней Эллады и Египта.

Из всего античного наследия самой ужасной была легенда об Агаве, матери Пенфея. Заколдованная Дионисом, Агава утратила свою тень, а с тенью – осознание того, что она женщина и мать. Она стала вести себя подобно мужчине: дерзко, жестоко, безжалостно. Разум уступил страстям, и страсти поглотили все ее существо. Ее переполняла дикая ярость. Все чаще и чаще сознание схлестывалось с темными глубинами бессознательного, и бессознательное побеждало. И однажды в приступе безумия Агава совершила невозвратное: она убила собственного сына.

Вот тогда-то, после детоубийства, с нею случилось то самое страшное, что не отпускало мысли Жас, пугая ее до умопомрачения. Страшнее не бывает. Агава похоронила собственного ребенка и жила еще долго-долго, ни на минуту не переставая оплакивать потерю.

Жас доводилось читать Карла Юнга. Ученый считал, что наше «я» обладает теневой стороной – это все, что есть в нас негативного, надломленного. Часть души, которой мы должны противостоять, если хотим когда-либо обрести целостность. Жас знала, что в ее душе эта битва еще даже не началась, что она только предстоит.

Малахай тоже знал об этом. Семнадцать лет назад он был ее лечащим врачом в Швейцарии, в клинике Бликсер Рат. О ее тенях им довелось вести подробные беседы.

– Ты в порядке? – Малахай притормозил и посмотрел на нее.

– В порядке.

Это все, что Жас позволила себе произнести вслух. Как объяснить ему свою обостренную реакцию на это место так, чтобы он не забеспокоился? В мае она предприняла поездку домой, в Париж, – впервые за много лет, чтобы помочь брату в поисках утраченной «Книги утерянных ароматов», предание о которой передавалось в их семье из поколения в поколение. И с тех пор Малахай не отводил от нее внимательного взгляда. Пытаясь привести в норму жизнь Робби, она нанесла ущерб себе: опасность, которой они оба подверглись, не прошла бесследно, разбудив память. Жас утратила равновесие. И поэтому теперь Малахай все чаще замерял ее «эмоциональную температуру». Казалось, сейчас он опять нуждается в ежеминутном подтверждении, что с нею все в порядке. Впервые с тех самых пор, как ей исполнилось четырнадцать.

Нет, обеспокоить наставника – и тем самым сорвать прогулку – в планы Жас вовсе не входило. Малахай ясно дал понять: ему важно, чтобы она увидела это особое место. Самое меньшее, чем она может отблагодарить его за все, что он для нее сделал, – не вести себя по-свински, не пугать и не устраивать припадков. Но прежде чем двинуться дальше, она все-таки обернулась. Тропинка, по которой они добрались сюда, пропала из виду. Даже если бы она захотела удрать, пути назад не было.

Удрать…

Это всего лишь прогулка по принадлежащим давнему другу владениям. Нет опасности, абсолютно никакой! У нее просто разыгралось воображение.

Держись настоящего.

Она следовала за своим проводником, шагая меж гигантских уродливых сосен. Толстый ковер сосновых иголок и опавших листьев скрывал вылезшие на поверхность огромные корни и сухие ветки, и каждый шаг становился испытанием. Она споткнулась, но Малахай ушел далеко вперед и ничего не заметил. Свидетелями ее неловкости были только птицы. Подбадривая себя, она пошла дальше.

Внезапно откуда-то донесся новый звук – и новый запах. И то, и другое было трудно опознать. Но вот они с Малахаем неожиданно повернули и увидели водопад, каскадом слетающий по камням. Брызги, падавшие на лицо, отдавали железом. Пахло влажной землей и мокрыми листьями. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился аромат.

– Нам нужно в определенное место? – спросила она после получаса блужданий. – Или ты просто показываешь мне лес?

Дорогу им преградила мертвая сосна, жертва бури или гниения.

– Время слишком драгоценно, чтобы расточать его впустую. У меня всегда есть цель, пора бы уже и знать. А сегодня я веду тебя в такое место, которое, возможно, ты ищешь, сама того не понимая.

– О чем ты?

Вопрос еще звучал, а Жас понимала, что наставник не ответит. Малахай обожал загадки. Она смотрела, как он неуклюже перебирается через поваленное дерево, подволакивая больную ногу, и беспокоилась о его здоровье. Сколько все-таки ему лет? За шестьдесят? Больше? Он был самым твердым человеком из всех, кого она знала. Он никогда не поддавался эмоциям, делал то, что нужно было сделать. Иногда он казался безжалостным. Но он не был таким. Для нее – уж точно.

Она опять занимается самоедством. После возвращения из Парижа Жас постоянно испытывала тревогу. Гораздо чаще, чем прежде. То, что раньше только позабавило бы, теперь задевало всерьез.

Мы так хрупки.

Миг – и случится беда.

А от нас почти ничего не зависит.

Малахай отряхнул руки и пошел вперед.

– Мы почти на месте.

Через несколько минут тропинка прекратила петлять, стала прямой, как центральный проход собора, и наконец оборвалась.

Малахай широко раскинул руки.

– Добро пожаловать в мой тайный сад.

Здесь росли дубы. Под их кронами воздух радовал прохладой. Нес аромат земли и мха – чувственный, темный.

Высыхая, мох пахнет дубовой корой, палыми листьями, даже морем. Еще во времена Античности люди понимали, что запах самого мха не важен, – важно то, что он способен связывать другие запахи. Именно тонкий запах мха сводил все ароматы в единое целое, создавая новый, бархатистый мягкий аромат. Делая его изысканным, необычным и незабываемым.

– Изумительные деревья, – прошептала Жас.

– Величавые.

Дуб играл в мифологии важную роль и имел для Жас особое значение.

– «Друид» значит «ведающий дуб», – сказала она. – Все друидические ритуалы вершились в дубовых рощах.

– О! Тебе пришли на ум кельты… Забавно.

– Почему?

Малахай не ответил, только сделал знак рукой: пойдем.

Тропинка вилась меж деревьев, теряясь под наслоениями сухих листьев, сломанных веток и желудей. Жас снова споткнулась, не удержалась на ногах и начала падать.

Уже у самой земли Малахай успел подхватить ее под руку и поддержать.

– Как ты? – спросил он с той озабоченностью, которую ей часто доводилось слышать прошедшим летом.

– Отлично. Спасибо.

– Осторожней. Земля здесь неровная, нога может провалиться, а под листвою не разглядеть.

Жас кивнула. Меньше всего она сейчас думала про неровную почву под ногами. Мох, гниющие листья, сырая земля издавали резкий терпкий запах, и этот запах пьянил ее. Ароматы кружили голову и мутили рассудок. Казалось, она ощущает бег времени. Вращение Земли, цветение и увядание растений, смену сезонов. Живое рождалось и умирало, становясь пищей следующим поколениям.

Запах возрождения? Или смерти?

Они подошли к огромным валунам, сложенным в двойной круг. Ей доводилось видеть древние каменные календари и в Европе, и в Новой Англии. Сейчас сомнений почти не возникло. Понятно, почему Малахай упомянул ее увлечение кельтами.

Он провел ее вокруг этих величественных развалин, Жас внимательно рассматривала их.

– Когда это было сооружено? Ты ведь наверняка знаешь, – спросила девушка.

– Предварительная датировка – две тысячи лет до нашей эры.

– Немыслимо. – Жас испытывала возбуждение и азарт.

Она приблизилась к мегалиту с полуденной стороны, не заходя внутрь круга, и углубилась в изучение. Через несколько минут ей удалось рассмотреть обе стороны и исцарапанную поверхность камня.

– Смотри, выжжены какие-то знаки! Похоже, здесь проводили ритуалы.

– Я тоже так думаю, – ответил Малахай. – Но проверить это мы не можем.

– Ты прав. Как и расшифровать резьбу… Мы знаем о прошлом так мало!

Она положила руку на иссеченный непогодой камень, пытаясь представить, что – или кто – когда-то лежало на его гладкой поверхности.

– Мы знали бы гораздо больше, если б не боялись заниматься исследованиями за рамками того, что называется традиционной наукой, – фыркнул Малахай.

Его слова задели ее, но Жас промолчала. Самюэльс был одним из ведущих в мире специалистов по реинкарнации. Последние два месяца прошли в спорах: Жас отказывалась признавать факт перерождения. Да, летом в Париже у нее было несколько необъяснимых видений. Или все-таки галлюцинаций? Почему нужно считать, что она вспомнила фрагменты своих прежних жизней? Да, приступы возникали всякий раз как реакция на запах – как будто запахи переключали что-то в ее разуме. Но ведь ничего сверхъестественного в этом не было! Существует множество природных галлюциногенов, которые срабатывают именно так, если их вдохнуть или принять внутрь. Шаманы, монахи, мистики, суфии издавна используют их, чтобы войти в медитативное состояние и вызвать видения.

Малахай был уверен, что дикие скачки ее сознания – это память о прежних рождениях, но Жас не торопилась разделить эту его точку зрения. В конце концов она потребовала, чтобы наставник дал ей время и не докучал: она хотела самостоятельно во всем разобраться. Он с неохотой согласился. Хотя по-прежнему позволял себе подобные колкости.

– Как ты думаешь, кто соорудил это? Американские аборигены? – вернулась Жас к интересующей ее теме.

– Ну, мы находили наконечники стрел, глиняные черепки – это действительно образцы палеоиндейской культуры. Но мы полагаем, что были еще другие. Раньше.

– Кельты?! Ты вправду так думаешь?

– Пойдем. Я покажу тебе кое-что еще.

Каменный круг сам по себе стоил того, чтобы бить ноги.

– Еще? На самом деле? Это изумительно, Малахай! А что еще?

– Много всякого. Это место – прямо-таки шкатулка с сюрпризом: на двухстах сорока пяти акрах мы обнаружили по крайней мере пять мест, где есть настолько же древние развалины.

– Как давно эти земли принадлежат твоей семье?

– Группа философов-трансценденталистов, обнаружившая это место, верила в священную природу этих мест. Но из всех них только у моего предка Тревора Телмеджа были средства, чтобы выкупить землю. Он приобрел ее в конце девятнадцатого века и намеревался обустроить здесь прибежище. В библиотеке есть даже планы постройки.

– А потом?

– Его застрелили.

– Ужасно.

– Преступника так и не нашли. Я подозреваю братоубийство. Дэвенпорт Телмедж быстренько женился на вдове погибшего брата, переехал в его фамильное гнездо, усыновил детей и взял на себя управление всем семейным достоянием. Младшим братьям оставалось только кусать локти.

В тоне Малахая проскальзывали странные нотки. Он рассказывал о Дэвенпорте, пожалуй, даже с сочувствием: необычно по отношению к тому, кто, возможно, убил брата.

Лес начал редеть. Пробираясь сквозь траву и кустарник, они подошли к земляной насыпи; ступени вели наверх, к маленькой каменной лачуге. Она почти полностью ушла в почву, только вход виднелся. Еще одна типично кельтская конструкция того периода. Девушке ужасно хотелось остановиться и рассмотреть хижину внимательнее.

– Можно? – спросила она Малахая.

– На обратном пути.

– Это место – настоящий клад. Почему я не видела упоминаний о нем ни в одной статье? Как тебе удалось хранить его втайне так долго?

– С огромным трудом. Ведь гибель Тревора Телмеджа широко обсуждалась в печати. Историки страсть как любят перемывать косточки известным семействам – особенно если в их шкафах обнаружится несколько спрятанных скелетов. Пришлось приложить множество усилий, чтобы не допустить сюда посторонних.

– Не говоря уж о твоих работах по реинкарнации. Передовые научные исследования в сфере регрессионной терапии. Вот уж лакомый кусочек для журналистов, – пошутила Жас.

– Едва ли, – улыбнулся Малахай. – Как бы то ни было, мы справились. Особенно большой шум поднялся лет тридцать назад, когда одно из индейских племен предъявило свои права на эту землю. Но поскольку свидетельств того, что эти постройки возведены именно их предками, не было, от их притязаний просто отмахнулись.

– Даже если индейцы обнаружили и использовали эти постройки, возводил их кто-то другой. Это я тебе точно говорю, – заметила Жас.

Малахай взглянул на нее одобрительно. Они подошли к подъему на насыпь, и он обогнал спутницу, забираясь на лестницу из грубо отесанных камней. Травмированное бедро болело, но он решительно шагал вперед.

Тучи становились все темнее, затягивая свинцовое небо. Жас подняла голову; на лицо упали первые капли.

– Не растаешь? – улыбаясь, спросил Малахай.

Его улыбка всегда казалась ей странной. Губы старательно улыбались, но глаза оставались холодными.

– Не сахарная, – она улыбнулась ему в ответ.

– Ну, тогда не будем бояться маленького дождика.

Нет, Жас не боялась дождя. И грозы не боялась, Малахаю это было хорошо известно. Единственное, что заставляло ее впадать в панику, – любой карниз, край, обрыв. Редкая фобия впервые проявила себя в детстве. Они с братом играли в прятки и часто залезали на крышу. Ведь в каминных трубах и за выступами было так замечательно укрываться. Однажды, осторожно шагая по крыше в поисках брата, она услышала доносящиеся снизу голоса. Подобралась поближе к краю. Свесила голову. На улице стояли родители и ругались. Их перебранка казалась особенно громкой и мерзкой. Девочка была так поглощена выкрикиваемыми ими в адрес друг друга угрозами и оскорблениями, что не заметила, как сзади к ней подкрался Робби. И окликнул. Услышав свое имя, она резко дернулась от испуга. Левая нога заскользила по карнизу, сорвалась.

Жас падала. Робби вцепился в нее мертвой хваткой и тянул вверх по черепице. Ее руки оказались исцарапаны. Но брат сумел все-таки удержать ее от падения, спасти от переломов или чего похуже.

Во время психотерапевтических сеансов они с Малахаем яростно спорили, можно ли считать ее несостоявшееся падение с той крыши символом, метафорой. Когда разговоры не помогли, он, надеясь избавить ее от фобии, провел несколько сеансов гипноза. Когда не помогло и это, Самюэльс предположил, что этот страх – след трагедии, пережитой в предшествующей жизни.

Как и раньше, еще в клинике Бликсер Рат, когда он пытался связать современные события с прошлыми жизнями, она отвергала саму мысль об этом.

– Если погода окончательно испортится, мы всегда успеем укрыться в развалинах там, наверху, – заверил Малахай. – Я в любом случае собирался показать их тебе. Во время летнего солнцестояния лучи солнца проходят через отверстие в восточной стене, свет падает на пол и освещает несколько каменных плит с высеченными на них рунами. Их еще никто не смог дешифровать.

– Я бы посмотрела. Можно?

Он кивнул. Жас подошла поближе и принялась исследовать лачугу. Опустилась на колени и пальцем провела по вырезанным в камне рунам.

– Кое-что напоминает.

– Что?

– Посмотри сюда. Похоже, это Дагда, верховное божество кельтской мифологии. У него была арфа, вырезанная из дуба. Он играл, и сезоны сменяли друг друга. Тебе не кажется, что здесь изображена как раз эта арфа?

Малахай пригляделся.

– Знаешь, вполне вероятно. Если хочешь, можем на обратном пути пройти здесь еще раз. А сейчас надо трогаться. Я хочу показать тебе остальное – пока дождь не хлынул.

– Остальное?! Это еще не все?!

Он тихо засмеялся. Они отправились дальше, и Жас поинтересовалась, кто занимался датировкой. Странно, что приглашенный специалист не распознал изображение арфы.

– О, это была тонкая игра. Мы хотели получить информацию, но опасались, что эксперт придет от увиденного в экстаз и пожелает опубликовать результаты, раскрыв местонахождение памятника. Пришлось потратиться на щедрые гранты лично археологу и историку. Своего рода взятка. В результате ни в одной книге, ни на одном интернет-сайте нет ни слова о наших находках. Но была и обратная сторона медали – на таких условиях я не смог пригласить кое-кого из экспертов.

Впереди показалась аллея дубов-гигантов. Сразу за ней, в центре расчищенного участка, располагался каменный монолит. Даже в сгущающихся грозовых сумерках он сиял серебром. Что заставляло его излучать свет? Чешуйки слюды?

Когда до монолита оставалось пятнадцать шагов, Малахай тронул ее плечо.

– Погоди. Прежде чем идти дальше, скажи мне, как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. А что?

– Зафиксируй этот момент. Запомни свое психологическое и физиологическое состояние.

– Да зачем?

Он качнул головой.

– Всему свое время. Просто выполни мою просьбу, ладно?

Жас кивнула, закрыла глаза. Эмоции, самочувствие…

– О’кей.

Все еще держа ее за руку, Малахай двинулся вперед.

– Эксперты, которых я привозил сюда… некоторые из них… утверждали, что этим сооружениям по меньшей мере четыре тысячи лет. Некий весьма уважаемый член эзотерического сообщества полагал, что здесь когда-то размещался межгалактический портал.

– Но ты ведь этому не веришь? Реинкарнация – это одно, но следы пришельцев?..

– Следы пришельцев… памятник кельтской цивилизации… чем бы это сооружение ни было на самом деле… Тебе ведь нужен новый материал по мифам и легендам для следующего телесезона? Это интересно?

Малахай намекал на телешоу «В поисках мифов», которое вела Жас; так же называлась написанная ею книга.

– Какое великодушие, – сказала она. – Я думала, ты хочешь утаить это место.

– Хочу, разумеется. Можешь фотографировать и вести съемку. Только не указывай в публикациях координаты местности.

Девушку аж затрясло от возбуждения. Если ей повезет, то это конец долгого поиска, и эти развалины станут новым сюжетом для ее программы. Но не успела Жас прикинуть, какие именно мифы можно связать с этим местом, Малахай указал ей на гигантский мегалит, расположенный совсем рядом.

Жас никогда не слышала, чтобы за пределами Западной Европы попадались такие огромные.

– Я уверен, что именно этот камень, – Малахай торжественно взмахнул рукой, – именно это сооружение – сердце всего древнего комплекса. Если хочешь, мы можем осмотреть его подробнее.

В его голосе слышалось нечто странное. Окажись они сейчас в другом месте, не будь внимание Жас так поглощено видом развалин, она обязательно поинтересовалась бы, о чем он умолчал. Но руины так тянули ее к себе!

Посреди пустого расчищенного места находился огромный валун высотой в два человеческих роста и шириной в три обхвата. Жас приблизилась к нему. Его поверхность, несущая на себе следы пролетевших столетий, была вся исписана рунами. Снова волшебная арфа Дагды? И, похоже, еще один его атрибут – неиссякаемый котел с едой.

Основание валуна окружал ров из гальки, отделяя камень от покрытой травой насыпи.

Начал накрапывать дождь. Жас отвела взгляд от развалин и покосилась на Малахая.

– Задержимся еще на минуточку? Я заберусь наверх – хотя бы прикоснуться…

Он кивнул.

Жас пересекла ручеек гальки и подошла к камню.

Поверхность камня казалась теплой, теплее воздуха. Жас принюхалась. Она всегда думала, что так пахнет луна. Порох, земля и соль; шершавая, но прекрасная металлическая нотка.

Девушка повернулась к Малахаю, оставшемуся по другую сторону рва, собираясь поинтересоваться, что еще его эксперты сказали насчет камня. И в этот момент на нее внезапно накатила волна глубокой печали. Настолько сильной, что хотелось только одного – рыдать.

Она застыла на месте. Капли дождя стекали по лицу, она ничего не ощущала, просто ждала, когда пройдет этот неожиданный приступ. Но с каждым мгновеньем становилось только хуже.

– Жас? – тихо и обеспокоенно позвал Малахай. – С тобою все в порядке?

Та беззвучно кивнула.

– Жас?! На самом деле в порядке?

– Не сказала бы. – Она сама слышала, как дрожит ее голос.

– Что стряслось?

Она помедлила с ответом. Все ее попытки «держаться настоящего» разом провалились. Как объяснить ему то бесконечное одиночество, что обрушилось сейчас на нее? Как будто мама умерла не семнадцать лет назад, а только что. Как будто ей сию секунду сообщили о страшном диагнозе отца. О кончине бабушки. Как будто только что, а не два месяца назад, она в Париже рассталась с Гриффином Нортом.

Тоска давила и сжимала сердце. Накатила память обо всех перенесенных утратах, обо всех смертях, о потере любимого человека, которого она так отчаянно старалась удержать. Гигантская шелковая сеть, сотканная из печали, накрыла ее с головой. Взяла в плен.

– Малахай, что со мной? – прошептала она. – О таком я никогда не слышала.

– Ученые обнаружили здесь очень высокие показатели электромагнитного излучения. Считается, что этот вид поля воздействует на центры головного мозга, управляющие эмоциями. А я скажу иначе: мы внутри своего рода воронки. Энергия Земли собирается и фокусируется здесь. Зачем, мы можем только предполагать. Способность распознавать такие места людьми давно утрачена. Вот эта энергия и подействовала на тебя.

Жас рванулась прочь. Хотела перепрыгнуть галечную канавку и вязкую насыпь, оказаться там, где в безопасности стоял Малахай. И чтобы никакого электромагнитного поля! Но будто какая-то сила приковала ее к месту, и она осталась недвижима, как те огромные величественные деревья, что окружали ее со всех сторон, – такая же, как они, часть пейзажа.

– Ты тоже чувствуешь? – спросила она у спутника.

Он покачал головой. Мука и разочарование исказили его лицо. То же выражение было у него, когда Жас поинтересовалась, помнит ли он сам что-нибудь из своих прошлых жизней, и Малахай признался, что нет. Чего он только не испробовал: медитации, гипноз, эксперименты с наркотиками… Факт остается фактом: человек, положивший всю жизнь на исследование перерождений, так и не смог разбудить собственную память.

Внезапно грянул раскат грома, и немедленно хлынул ливень. Это произошло так неожиданно и так быстро, что ни Жас, ни Малахай не успели добежать до укрытия и моментально вымокли до нитки.

Не дождь – неистовый шквал. Сорвавшаяся с привязи ярость. Меньше чем через минуту ров вокруг валуна заполнился, и Жас оказалась на острове. Она понимала, разумеется, что ров не может быть особенно глубоким и что его легко перепрыгнуть или перейти вброд. Понимала разумом. Но отчаяние и чувство безнадежности не позволяли ей стронуться с места.

Одна за другой темное небо осветили три вспышки молнии. За каждой следовал раскат грома. Все громче и громче с каждым разом. Так, согласно кельтской мифологии, раскручивал свое колесо бог грома Таранис.

Гроза ревела. Малахай что-то кричал и отчаянно жестикулировал. Жас до безумия хотела сдвинуться с места, убежать от опасности. Но не могла.

Очередной раскат оглушил ее. А последовавший за ним новый разряд молнии залил все вокруг электрическим сиянием. Казалось, Малахай тоже начал светиться. Неподалеку упало дерево. Жас вдохнула горький запах тлеющей древесины.

Малахай дико размахивал руками и кричал. Она различила только одно слово: «Прячься!» – но пошевелиться была не в силах. Да и не хотела, по правде-то говоря. Все слезы, что она так долго держала в себе, сейчас непонятным образом нашли выход. Ей надо было выплакать их. Отпустить. Отмыть себя дочиста – и жить, наконец, настоящим!

– Жас!!! – отчаянно закричал Малахай, когда гром и молния ударили почти одновременно.

Время замедлилось. Запах камня, даже более сильный, чем запах дождя, главенствовал надо всем. Ее «я» застыло в капле между «сейчас» и «через мгновение». Мгновение, которое может и не наступить, – если все закончится в пылающей вспышке света. Девушка отчетливо понимала, что произошло; рассудок был кристально ясен. Поразительно, какое множество мыслей способно уложиться в такой краткий миг.

В ее мозгу вспыхнуло воспоминание об исследовании, которое она когда-то проводила по Зевсу. Страшные подробности. Планету одновременно терзают тысяча восемьсот сильных гроз. Молния бьет за секунду восемьдесят – сто раз; сорок миллионов ударов в год.

Ученые до сих пор не могут вычислить, какое количество электрических зарядов изливается во время этих гроз на Землю. Зато могут шаманы. Знают мистики и мудрецы. В эти последние безумные мгновения Жас осознала, что женщина, стоящая под открытым небом во время грозы, – идеальная мишень для истечения электричества. Великолепный сосуд для гнева молнии. Для ее огненного поцелуя.

Глава 3

Больно. Жас не понимала, где она, – все перекрывала боль. Живот скрутило спазмом. И лишь когда боль отступила, Жас осознала, что лежит в гостевой комнате дома Малахая.

Хозяин был тут же: он дремал, скорчившись в кресле у ее постели; книга выпала из рук.

Да, точно. Малахай говорил, что побудет рядом – дождется, пока она заснет. Но зачем? Что произошло? Что случилось перед тем, как он произнес эту фразу?

Лес… Мегалит…

Она сжалась: снова скрутил спазм. Между ног текло что-то теплое и липкое.

Превозмогая боль, Жас осторожно поднялась, взяла с тумбочки несессер и поплелась в ванную.

У нее всегда были проблемы с месячными. Стрессы и походные условия не могли не повлиять на цикл. Вроде случилась задержка. В июне. Или в июле. Или раньше?

Поэтому несколько дней назад она все-таки купила тест на беременность. Распечатала упаковку – а потом сидела на краешке кровати, уставившись на пластиковую полоску так, будто это бесценный экспонат из Греции или Анатолии. Смотрела и думала: а что делать, если она и вправду в положении? Мужа или постоянного парня у нее не было. Несколько коротких ночей в конце мая в Париже – вновь воскресшая страсть к мужчине, в которого она давно влюблена и который, так или иначе, присутствовал в ее жизни всегда. Но Гриффин женат. В его семье не все ладится, и он изо всех сил пытается спасти брак. Жас ни в коем случае не хотела влезать в отношения супругов, и без того непростые. И если она теперь беременна, то что, спрашивается, делать?

В отличие от большинства подруг Жас никогда не думала о материнстве. Никогда не позволяла себе даже мечтать об этом: боялась, что станет для своего ребенка такой же матерью, какой Одри была для них с братом. Детство нанесло незаживающие раны, и Жас не хотела причинить такую же боль другой человеческой душе. Не надо, чтобы кто-то еще испытал то, что пришлось испытать ей.

Но если она беременна – избавиться от ребенка?! Особенно если это ребенок Гриффина? Не слишком ли многое она уже потеряла?

Жас так и не использовала тест. Убрала упаковку в аптечку, решив, что проверит позже, когда вернется после уик-энда у Малахая. Теперь в этом не было необходимости. Теперь она знала точно. Не знала только, как справиться с этим знанием.

Женщина умылась и попробовала восстановить в памяти то, что произошло в лесу.

Молния не задела ее – но ударила совсем рядом. Полыхнула вспышка, громыхнул гром. Грохнуло так, что затряслась земля. Ее пробрало до печенок – аж зубы застучали друг об друга. Ноздри заполнил едкий запах горящих листьев. Жас отпрянула – и впечаталась в твердую неподатливую поверхность камня. Вокруг падали листья, трещали ветки деревьев – и все заливал стоящий стеной дождь.

А потом откуда-то выскочил Малахай, помог преодолеть ров и втолкнул в одну из каменных хижин: там они и дожидались окончания ливня. Он помог ей избавиться от кроссовок. Резиновые подошвы тлели, носки как будто кто-то вытащил из костра. Но на коже девушки молния не оставила ни одного следа. Малахай надеялся, что удара электрическим током удалось избежать.

Но не было ли доказательством могущества стихии то, что сейчас медленно сочилось из ее тела? Означает ли произошедшее, что ей предстоит оплакивать новую потерю?

Закрывая косметичку, Жас вспомнила страшное отчаяние, которое обрушилось на нее прямо перед бурей. И чудесный горький запах. Аромат чего-то изначального. Леса. Звезд. Она помнила его: казалось, он заложен в кодах ее ДНК – но разве такое возможно? Она помнила его на глубинном, подсознательном уровне.

Малахай утверждал, что не ощущает никаких странных запахов. И ничего толком не разглядел: его ослепила молния.

Жас проглотила две таблетки обезболивающего. Умылась. Причесалась. Надела платье и потуже затянула пояс.

Даже если приступов больше не будет, ей не уснуть. Поэтому она не вернулась в спальню, а пошла вниз. Выпьет чашку чаю, вот что она сделает. По примеру Робби.

От мысли о брате стало легче. Сейчас она ему позвонит. Выпьет чаю и позвонит Робби. Такой план. В этот момент сомнений ей нужна была хоть какая-нибудь определенность.

Дом был спроектирован в неоготическом стиле середины XIX века: великолепный в ярком солнечном свете, ночью он казался зловещим. Проходя через полутемный холл, она слышала, как под ковром скрипели половицы; по стенам метались тени.

Центральная лестница была огромна, и Жас, спускаясь по ней, чувствовала себя карлицей. В отделанных мореным дубом нишах через равные промежутки располагались семейные портреты. Глаза почивших хозяйских родственников, казалось, провожали ее.

В кухне Жас включила чайник. Дожидаясь, пока закипит вода, она бездумно смотрела в окно. Матовый свет луны очерчивал высокие деревья, сейчас гнущиеся под порывами урагана. Осень еще не наступила, но листья кружились и падали на землю. Большую ветку отломило ветром и пронесло по воздуху. Она задела мраморного ангела, сшибла его с постамента, пролетела дальше и рухнула в бассейн.

В библиотеке было уютнее. По крайней мере, здесь тяжелые шторы закрывали окна, заглушая безжалостный рев бури.

Руки тряслись. В баре стояла бутылка арманьяка: Жас заметила ее вчера, когда Малахай готовил мартини. Она плеснула немного в чай и сделала глоток. Острый бодрящий запах. Жидкий, теплый и успокаивающий. В этой комнате, как и во всем остальном доме, время будто остановилось. Современная отделка помещения лишь усиливала чувство, что ныряешь в прошлое. Когда Жас приехала сюда впервые, это показалось ей странным, даже сбивающим с толку. Но сейчас обстановка в доме даровала ей благословенный уход от реальности. Здесь пахло выделанной кожей. Теплый, темный, такой мужской запах. Создание аромата с обертонами кожи – аромата сафьяна – было испытанием мастерства для всякого великого парфюмера. Запах кожи в этой библиотеке напомнил ей композицию, созданную дедом. Дом «Л’Этуаль» по-прежнему выпускал туалетную воду с этим ароматом. И хотя в каталогах она значилась как мужская, Жас часто ее использовала.

Смакуя чай, она разглядывала книжные полки и надписи, выведенные позолотой на корешках, представляя людей, которые собирали коллекцию десятилетие за десятилетием и читали все эти тома.

Что-то светилось за горой книг. Девушка обошла большой стол. Включенный ноутбук последней марки – немыслимый предмет в комнате, где, казалось, застыл XIX век.

Ноутбук был открыт на странице поисковой системы. Жас села в удобное кожаное кресло, поставила на стол чашку, набрала «поражение молнией» и запустила программу. Через пару секунд был готов результат. В десятой по счету ссылке значилось «воздействие на организм». Жас прочитала историю женщины по имени Энн Дауни, которая вместе с группой туристов сплавлялась по реке, когда в байдарку попала молния. Некоторые погибли на месте. Выжившие оказались тяжело ранены.

«Когда тело прошивает разряд напряжением в миллионы вольт, клетки мозга выгорают или травмируются; это приводит к отеку мозговых тканей, кровоизлиянию или эпилептическим припадкам. Проходя через организм, электрический разряд поражает сердце, легкие и почки…»

В глаза бросилась фраза:

«Если молния бьет в беременную женщину, то или происходит самопроизвольный немедленный выкидыш, или плод вынашивается до конца, но после родов ребенок умирает».

Жас захлопнула ноутбук. Прикрыла глаза. Выкидыш. Все-таки выкидыш.

Она быстро встала, спеша оказаться подальше от экрана со страшным текстом. Не заметила на полу портфель Малахая, споткнулась. Портфель упал и раскрылся, содержимое вывалилось на ковер.

Присев на корточки, Жас собирала бумаги и засовывала их обратно. Там, за окном, все еще завывал ветер и лил дождь. При каждом ударе грома она невольно вздрагивала. Худшее позади. Или… лучшее? Была беременность или нет – сейчас уже неважно, верно? Что толку зацикливаться на этом, ведь теперь ничего не изменить. Пройдет и это, повторила она про себя фразу, которую часто произносила мать.

Пройдет и это.

Жас не обращала внимания на документы, которые запихивала обратно в портфель, пока на глаза ей не попалось собственное имя, выведенное на конверте.

Жас л’Этуаль

Для вручения через м-ра Малахая Самюэльса,

фонд «Феникс»,

Нью-Йорк, 83-я Западная ул., дом 19.

Написано с сильным наклоном, как будто левой рукой. В мифологии все написанное левой рукой всегда связывали с Люцифером и черной магией.

Жас повернула конверт обратной стороной к себе и обнаружила, что он распечатан. Почти хирургически ровный разрез был выполнен ножом для бумаг. Таким, как нож из ляпис-лазури, который Малахай держал у себя на столе в кабинете фонда «Феникс». Но почему же Самюэльс вскрыл адресованное ей письмо?

В обратном адресе значилось:

Вилла «Лесные ручьи», остров Джерси, Англия.

Тисненное на плотной бумаге название показалось ей знакомым. Но память молчала.

От кого же это?

Вытащив лист бумаги, Жас просмотрела текст. Не читая, просто в поисках подписи.

Тео.

Без фамилии. Она никогда и не знала его фамилию. Пациенты клиники Бликсер Рат не знали фамилий друг друга. Руководство больницы заботилось о сохранении тайны личности.

Жас не вспоминала о нем очень давно, но сейчас перед глазами возник образ странного подростка, встреченного ею семнадцать лет назад. Как необычно – прошло так много времени, и Тео ее нашел…

Тогда стояло лето. Жас гуляла по горной тропинке и за поворотом наткнулась на него: он сидел на камне, который Жас считала своим. Тео, задумавшись, смотрел вдаль и ничего не замечал, пока под ее ногой не хрустнула ветка.

Некрасивый, тощий, долговязый; какая там мужская привлекательность… Выгоревшие на солнце волосы, собранные в хвост, подчеркивали выступающие скулы и высокий лоб. Глаза, которые пристально рассматривали ее, были блекло-голубого цвета, как будто пролитые слезы смыли все краски. На лице застыло затравленное выражение.

Жас потянуло к нему, как тянет железные опилки к полюсу магнита. Никогда раньше с нею не случалось ничего подобного, и такая реакция собственного тела ее удивила и напугала.

Ей тогда было четырнадцать. Гормоны кипели в крови, а уж что творилось с воображением! Первый раз мальчик до такой степени привлекал ее и будоражил. К тому же он эстетически соответствовал ее представлению о юных греческих героях, легенды о которых она читала в школе.

Жас, подобно многим ровесницам, была не очень уверена в себе. При встрече с мальчиками она замыкалась, испытывая смущение, и больше, чем когда-либо, осознавала свою непривлекательность. Миленькой в привычном смысле этого слова она никогда не была. Каштановые тугие локоны свешивались на лицо – будто змеи Медузы Горгоны. Слишком длинная шея. Слишком крупный нос. Глаза цвета тусклой зелени – не искрящиеся, скорее, задумчивые. Она казалась старомодной и совсем не напоминала девушек с телеэкранов и журнальных обложек. В музеях, куда ее водила мать, Жас узнавала похожие черты на картинах прерафаэлитов: томные женщины, средневековые сюжеты, яркие краски…

Но Тео посмотрел на нее не с пренебрежением, а с любопытством. И Жас заметила на его щеках густой румянец. Такой же, как на своих собственных. Захваченная врасплох, она отвернулась. И бросилась бежать.

Две недели Жас и Тео молча бродили друг около друга кругами. Два подростка, которые хотят познакомиться, но стесняются. Как многие школьники их возраста. Только дело происходило не в школе – а в психиатрической клинике в Швейцарских Альпах, где лечили пограничные состояния, шизофрению и неуравновешенность.

Пациентов не запирали. Не было охранников. Здесь проходили курс лечения только подростки, не отличавшиеся буйным поведением. Персонал клиники всячески способствовал тому, чтобы пациенты заводили друзей и участвовали в совместных мероприятиях. Если их поведение не вызывало нареканий, им разрешалось в свободное от процедур время ходить на прогулки, плавать, играть друг с другом в теннис.

Однако любовные отношения были под запретом. Равно как алкоголь, сигареты и наркотические препараты. Посылки и письма досматривались на предмет контрабанды.

За первое нарушение ждал суровый выговор. Последующие приводили к запрету прогулок и прочим ограничениям режима.

Тео нарушил все существующие правила. Но долгое время об этом не знал никто, кроме Жас.

Он твердил, что, соблюдая правила, чувствует себя узником. Поэтому никогда не предупреждал персонал клиники о намерении прогуляться: шел якобы в библиотеку и, никем не замеченный, выпрыгивал из окна на задворки здания. А когда возвращался, приносил наркотики: обычно марихуану, а иногда кое-что посильнее. Давал кухонным работникам такие взятки, что они не могли устоять, – и имел неограниченный доступ к сигаретам и алкоголю.

До его появления Жас была образцовым пациентом. Нарушать правила никогда даже не приходило ей в голову. Их встреча все изменила. Поскольку девочка находилась в клинике уже несколько месяцев и пользовалась определенным доверием, первые эксцессы – нарушения комендантского часа – никого особо не встревожили.

Сначала не встревожили…

Дорогая Жас!

С того лета, когда мы встретились, прошло много времени. Странное было лето. Больше всего я сожалею о том, что, покидая Бликсер Рат, не узнал твою фамилию – вообще ничего о тебе не узнал. Все эти годы я пытался тебя разыскать, но не представлял, как это сделать. В наиболее мрачные мгновения жизни я даже сомневался, была ли ты на самом деле – или это просто еще одно наваждение прошлого.

А теперь к делу. Я живу на острове Джерси, в доме предков вместе с двумя пожилыми тетушками, сестрами деда. У меня здесь художественная галерея, доставшаяся в наследство от матери. Еще полгода назад я был женат и счастлив в браке. Потом моя жена трагически погибла. Детей у нас не было.

Пытаясь справиться с потерей, я находил утешение в чтении. Отдавал книгам все свое время. Копался в семейной библиотеке, следил за поступлениями в местный книжный магазин.

Почему я пишу это письмо…

В том магазине я наткнулся на твою книгу. Оказывается, ты исследуешь мифы. Книга замечательная; она напомнила о том лете, которое мы провели в Бликсер Рат. А еще дала мне недостающий ключ – твою фамилию. Но, даже зная ее, я не смог выяснить, где ты живешь, не нашел твой почтовый адрес. Поэтому я пишу тебе через Малахая. Не знаю, почему такой простой способ не пришел мне в голову раньше. Может быть, оттого, что раньше необходимость найти тебя не была такой острой, как сейчас.

Две недели назад в семейной библиотеке в книге XIX века я обнаружил письмо. Оно написано в 1855 году образованным джентльменом и содержит предположение, что существуют доказательства тех сказаний о друидах, которые ты упоминаешь в своей книге.

У меня есть основания полагать, что рисунки, которые мы делали в клинике, связаны с этой загадкой. Каменный круг, помнишь? Трудно поверить, но на рисунке в том письме XIX века – тот же круг.

И поэтому я приглашаю тебя. Согласишься ли ты приехать на Джерси и помочь мне с поисками доказательств? Это было бы…

Глава 4

– Ну, как ты?

Жас подняла глаза.

В дверном проеме стоял Малахай. Даже в домашних брюках, шелковом халате и бархатных шлепанцах он представлял образец элегантности. И совсем не напоминал человека, неожиданно уснувшего в кресле.

– Я проснулся, а тебя нет.

Жас кивнула.

– Мне… Мне не спалось.

Она не стала говорить о спазмах. Вот будь он медиком… Но нет, и тогда не стоило бы, пожалуй. Не такое уж сильное у нее кровотечение. Вот и нечего. Жас заставила себя выбросить из головы мысли о возможных последствиях. Она справится сама. Чуть позже, посидит в одиночестве и справится. А сейчас нужно разобраться с письмом.

Малахай покосился на ее кружку, затем на графин с бренди, неровно поставленный на полку, и спросил:

– Я посижу с тобой, не возражаешь?

– Конечно.

Малахай всегда держался отстраненно-вежливо, и поначалу это успокаивало. Ей импонировала его старомодность. Напоминала о дедушке – которому она была обязана как своим именем, так и любовью к книгам. Когда Жас только родилась, дед принес матери букет свежесрезанных гиацинтов. Одри была так очарована их ароматом, что назвала новорожденную дочь в их честь: Жассант, «гиацинт» по-французски.

Малахай плеснул в хрустальный бокал на палец янтарной жидкости и расположился по другую сторону стола, лицом к ней.

– В таком доме хорошо находиться во время разгула стихии: спокойно, безопасно… Но когда я жил здесь ребенком, ночные грозы приводили меня в ужас. Под фундаментом дома находится усыпальница, и я представлял, как дождь вымывает почву и мертвые освобождаются.

Жас, уже готовая к спору из-за письма, страшно удивилась. И, конечно, не могла не спросить про могилы.

– Внизу расположены семейные склепы: здесь лежат мои предки, начиная с Тревора Телмеджа и его брата Дэвенпорта.

– Прямо под домом?

– Ну да, в цокольном этаже. Завтра покажу, если хочешь. Прекрасный подземный сад камней. Еще мраморные скамьи и действующий фонтан. Хорошее место для раздумий и медитации.

– А почему под домом?

– Мой предок не желал, чтобы его похоронили на обычном кладбище. Боялся, что грабители раскопают могилу и нарушат его сон. Понимаешь ли, он не верил, что это окончательно.

– Он верил в реинкарнацию?

– Всецело. Был убежден, что перерождение – реальность, а смерть – лишь передышка в бесконечной цепи. Разрабатывал детальные планы, как, уже в следующей жизни, найти свой дом, ценности и банковские счета – и завладеть всем этим. Чтобы не начинать снова с нуля.

– И что? После его смерти кто-нибудь пришел за наследством?

– О таком я не слышал, но…

Малахай умолк: заметил конверт. Перевел взгляд на листок, который она все еще держала в руке.

– Что это ты читаешь? – спросил он.

Девушка протянула ему письмо.

– Могу я узнать, как ты его обнаружила?

– Оно адресовано мне. А ты его вскрыл. Так что это я должна задавать тебе вопросы, – возразила Жас.

– Не считая того, что ты копалась в моем портфеле. Не знаю, кто должен злиться сильнее.

– Злиться? Я просто споткнулась о твой портфель. Случайно. И когда складывала бумаги обратно, обнаружила это письмо.

Уголок его рта приподнялся в иронической усмешке.

– Случайностей не бывает. Равно как и совпадений.

– Что лишает тебя последнего оправдания. Поскольку если ты не распечатал письмо по ошибке, зачем на самом деле его вскрыл?

– Чтобы тебя защитить.

– Ой, Малахай… Мы же не герои готического романа. Это просто смешно. Ты ведь прочел письмо? Тео полагает, что на острове Джерси есть доказательства, подтверждающие кельтские мифы. С какой стати меня нужно защищать от моей же работы?

– Ты можешь исследовать кельтские мифы без посещения острова Джерси.

На заданный девушкой вопрос Малахай предпочел не отвечать.

– Разве тебя касается, где именно я провожу свои исследования? Известно, что на острове множество неолитических памятников, в том числе кельтских. Если он наткнулся на что-либо, подтверждающее, что друиды…

Малахай перебил ее:

– Разве то, что я показал тебе сегодня, недостаточно важно?

– Слушай, не уводи разговор в сторону! Что плохого в поездке на Джерси? Ты привез меня сюда именно поэтому? Предложить мне одни развалины взамен других – тех, что ты от меня скрыл?

– Нет! Я подумал… – Он помолчал и заговорил снова. – Просто поверь, что у меня есть основания считать… Лучше всего для тебя – проигнорировать это приглашение.

– С какой стати?

– Ты мне не доверяешь?

– Малахай, ты вскрыл адресованное мне письмо. И не сказал ни слова. Это грубое вмешательство в чужую жизнь. С чего я должна тебе доверять?

Живот снова скрутили спазмы. Жас сделала большой глоток остывшего чая.

Самюэльс встал, подошел к камину и поворошил угли. Хотя для середины августа ночь была прохладной и огонь совсем не помешал бы, девушка видела, что он просто тянет время. Обдумывая при этом, как лучше поступить в сложившейся ситуации. Глядя на него, на человека, которого, как ей казалось, она знала до донышка, Жас понимала, как мало ей на самом деле о нем известно. Отношения всегда строились только в одну сторону.

– Малахай, в чем дело?

Он зажег спичку. Запах серы ударил ей в нос. Отработанным движением Малахай бросил горящую палочку в середину растопки. Первая искорка. Следующая… Пламя пробежало по дровам. Повеяло ярким свежим ароматом горящего сандалового дерева и кедра. Горько и пряно запахло смолой.

– Ты не хочешь отвечать? – спросила она.

Он отвернулся от камина – медленно – и пошел к ней. Огонь пылал у него за спиной, погружая во мрак лицо. Его тень плясала по потолку. Самюэльс как будто решался что-то произнести. Затем передумал, шагнул к стеллажам и вытянул нечто, спрятанное между парой книг.

– Малахай, что происходит? Ведь до сих пор нет ни одного надежного доказательства того, что друиды существовали. Если у Тео появились такие доказательства, я хочу с ними ознакомиться. Что за непонятные игры?

Он мгновенье подержал предмет в ладонях, погладил его и поставил на стол перед Жас. Филин. Вырезанный из янтаря, украшенный драгоценными камнями. Не больше трех дюймов в высоту. Изумительный. Совершенный. В неярком свете лампы от Тиффани бриллиантовые глаза птицы мерцали почти магически.

– Фаберже. – Малахай, смакуя, произнес это имя, подчеркивая вес и значимость фигурки. – Редкий и невероятно ценный экспонат.

Он поднял птицу со стола и протянул ее девушке.

Жас рассматривала филина, чувствуя на себе взгляд Малахая. Он всегда был одним из самых важных людей в ее жизни. Но кем была для него она? Очередным курьезом в коллекции? Экспонатом и пациентом, каких много?

В годы ее юности Малахай оказался первым из полудюжины приглашенных бабушкой психотерапевтов, кто помог ей на самом деле. Она приехала в клинику Бликсер Рат, страдая всеми симптомами пограничного состояния, усугубленными к тому же недавней смертью матери, чье самоубийство нанесло страшный удар и по Жас, и по ее младшему брату. Для девочки потрясение оказалось слишком сильным: ведь именно она обнаружила тело Одри и прочла предсмертную записку, в которой ни слова не было о детях – только злость на последнего любовника.

Именно Малахай, за двенадцать месяцев ее пребывания в клинике и тысячу с лишним часов психотерапевтических сеансов, дал Жас точку опоры, помог выбраться из депрессии. И потом остался в ее жизни, назначая встречи каждые несколько месяцев, чтобы убедиться, что с нею по-прежнему все в порядке. Всегда подбадривал. Если требовалось, давал совет.

А в мае, когда брат попал в беду и она помчалась в Париж, чтобы быть рядом с ним, Малахай приехал следом. Не только наблюдал за развитием событий, но и оказывал деятельную помощь – она и не привыкла к такому. И не ожидала.

– Филин, – рассказывал он теперь, – одно из самых любопытных созданий. Он бодрствует, когда спит остальной мир. Видит в темноте. Как это занимательно – воспринимать реальность, когда все вокруг дремлет. Что эта птица замечает такого, что проходит мимо остальных?

Самюэльс помолчал.

– Знаешь, у меня когда-то был филин.

Жас удивилась этому признанию: Малахай очень редко рассказывал о себе.

– Он позволял мне заботиться о себе, – задумчиво произнес он.

– А жил где? В доме?

– Нет. Мы тогда жили недалеко от Лондона, рядом с птичьим заповедником, и он просто подружился со мной. Наверное, чувствовал, что одинокий мальчик, который вечно сам по себе, нуждается в друге. Я много узнал тогда про птиц и зверей, населявших тамошние леса. Эти существа лучше и чище людей. У нас все слишком запутано.

Жас вернула фигурку Малахаю, и он благоговейно поставил ее обратно на полку, взяв оттуда другую: янтарный шар со сложным узором, вырезанным на поверхности.

– Тоже удивительная вещь. Азиатская печать. Раритет. Не важно, на какую часть нажать, – оттиск получится одинаковым.

Жас ожидала, что он сейчас достанет палочку воска и покажет. Она не сомневалась, что этим оттиском Малахай запечатывает личные письма. Так же, как лес вокруг, – этот дом, экспонаты коллекции, да и сам Малахай были как бы вне времени. А ее как раз занимали иные времена, древние легенды: те, исследование которых превратилось в поиски Святого Грааля. Именно это нас и соединяет, подумала Жас. Они больше не были врачом и пациентом – но связь осталась.

– …по крайней мере, на первый взгляд. – Он продолжал рассказывать о печати как ни в чем не бывало. – Но есть крошечные детали, видимые только через лупу, отличающие одну конфигурацию от другой. Каждая – уникальна.

Малахай взял шар и покатал его между ладонями.

– Глаза лгут.

– Ты ответишь на мой вопрос?

– Тео был сложным подростком.

– Да. Я тоже.

– Вы очень плохо влияли друг на друга.

– Я такого не помню. Мы дружили. Там, в клинике, он был моим единственным другом. Настоящим другом.

Малахай вздохнул.

– Тебе придется принять это на веру, Жас. Врачебная тайна. Я не могу рассказать тебе детали – но поверь, общение с Тео для тебя опасно. Не имею права объяснить, почему. Но это так.

Девушка посмотрела на него, пытаясь прочесть хоть что-то в выражении его лица. Тщетно.

– Друиды верили в перерождение душ, – сказала она, не отводя взгляда от полупрозрачного янтарного шара, который Малахай все еще держал в руках. Казалось, в его сердцевине живет мягкий теплый огонь.

– Верили.

– Если я поеду, то обязательно поделюсь с тобою всем, что узнаю о мифах. Могу поискать подтверждения не только своих гипотез, но и твоей.

– Перерождение – не легенда. Знаешь, о том же самом я разговаривал с Гриффином Нортом. Каких-то пару месяцев назад.

Жас постаралась не вздрогнуть. Но к горлу подступили слезы. Нельзя сейчас думать о Гриффине! Эта рана еще болела. Он уже не часть ее жизни, и им никогда не быть вместе. Он рядом с женой и маленькой дочкой. Он принадлежит им.

Она глубоко вдохнула.

Соберись.

– Я поищу подтверждение твоей теории – так лучше? – спросила она, не давая мыслям разбегаться. – Может быть, на острове что-то осталось…

Жас знала, как Малахай рвется найти один из легендарных артефактов, с помощью которого можно разбудить память о прежних жизнях. Некоторые исследователи предполагали, что четыре – шесть тысяч лет назад в долине Инда мистиками были созданы инструменты для медитаций, помогающие людям входить в состояние глубокого транса, во время которого они получали доступ к памяти о прежних рождениях.

Считалось, что таких реликвий всего двенадцать. Двенадцать – мистическое число; оно повторяется, рассуждал Малахай, в различных религиях и в природе. Двенадцать артефактов, позволяющих пробиться сквозь мембрану времени.

Малахай полагал, что за последние годы два артефакта были найдены. Первый – несколько драгоценных камней, а второй – флейта, изготовленная из человеческой кости. Найдены – и почти сразу потеряны. Третий артефакт – благовоние, которое включало обонятельную память организма, – тоже недавно всплывал на поверхность и тоже исчез. Но молва об этих реликвиях продолжала разрастаться. Рассказывали, что ради них убивали; что на их поиски транжирились родовые состояния. Их разыскивали охотники за сокровищами, а честным наивным коллекционерам ловкачи предлагали купить за сумасшедшие деньги «единственный подлинный экземпляр». Снимались приключенческие ленты, писались триллеры. Сочинялись сюжеты о том, как эти инструменты древних служили сегодняшнему злу.

Именно в этом воплотился Святой Грааль Малахая. Он вожделел его так же, как иные вожделеют власти и денег.

– Не пытайся подкупить меня, твое благополучие гораздо важнее, – сказал он.

– Как интересно. Мне казалось, что важнее тех артефактов для тебя ничего нет.

– Мне больно это слышать, Жас. Ты в самом деле считаешь, что я способен принести твою безопасность в жертву древнему экспонату?

Отсвет каминного огня падал на его лицо. Задай он ей вопрос еще мгновение назад, она не знала бы, что ответить. Малахай не просто исследовал реинкарнацию; он глубоко верил в идею перерождений. Именно по этой причине Самюэльс оказался в девяностые годы в швейцарской клинике Бликсер Рат.

Подобно Карлу Густаву Юнгу, Малахай полагал: то, что традиционная психиатрия считает расстройством личности и пытается лечить, является на самом деле шрамами, нанесенными в предыдущих рождениях. Память об иных существованиях поднимается из глубин сознания и вызывает страхи, фобии, повышенную тревожность, даже появление второго «я». Если бы можно было проследить неразрешенные конфликты прежних жизней и разрешить их, в теперешнем рождении личность сумела бы исцелиться.

Малахай приехал в клинику, поскольку регрессионная терапия была частью ее лечебной программы. Используя гипноз, он изучал недавнее и отдаленное прошлое пациентов. Похороненное прошлое. Жас не очень подходила для этого: даже под гипнозом она не могла забраться в память глубже, чем к воспоминаниям о собственном детстве.

Идею реинкарнации нельзя было назвать страстью Малахая – в этом была вся его жизнь. Девушку всегда восхищали пыл и глубокая вера, с которой он занимался исследованиями. Она даже слегка завидовала: у Малахая была та точка отсчета, которой недоставало ей самой. Жас всегда хотела принадлежать к категории людей, точно знающих, в чем заключается их главное дело; людей, хранящих неизменную верность призванию.

Ее же одинаково привлекали разнообразные религии, мифы и легенды – хотя сама она не верила ни во что. Если уж совсем жестко, то по-настоящему Жас была уверена только в одном: как бы ты ни любил и ни заботился о близком тебе человеке – будь то друг, родственник или возлюбленный, – все равно рано или поздно тебя предадут. Ни в чем – и ни в ком – нельзя быть уверенным. Время и пережитые испытания сделали из нее циника.

«В поисках мифов» – и книга, и телепрограмма – были как раз таким циничным взглядом на мифологию. Разумеется, все эти истории имели ценность – как собрание метафор. Но самым главным и самым трудным было выяснить ту хрупкую основу, на которой зиждились мифы. Жас надеялась проследить хотя бы некоторые из них до конкретного человека или события, породившего его, и продемонстрировать, как то немногое, что было действительным зерном истины, преувеличивалось и романтизировалось, превращалось в сказку. Если ей удастся сделать это, она поможет людям избежать муки обманутых ожиданий. Избавит их от глупого стремления мечтать о несбыточном.

Разве у нее не было возможности убедиться в этом на собственном опыте? Ее отец довел себя до изнеможения, пытаясь оправдать ожидания старших родственников и следовать «духу семьи». Не приобрел ничего важного – но утратил многое из того, чем дорожил. Стремление матери достичь славы на литературном поприще при весьма скромных талантах так сокрушило ее самооценку, что она фактически сломала собственную жизнь.

Но результаты программы оказались совершенно другими. Люди смотрели – и загорались интересом. Обнаружилось, что выяснять, из какого крошечного зерна действительности разрослось дерево мифологии, – упоительное занятие. Ее критический анализ не разочаровывал, а воодушевлял.

– Ну, если это твой самый сильный козырь, ты проиграл, – заявила Жас, складывая письмо от Тео и помещая его обратно в конверт, который Малахай оставил на столе. – Ты не привел мне ни одной сколько-нибудь серьезной причины, почему я должна отказаться от приглашения.

– Разве твоя безопасность – недостаточная причина?

– Достаточная, если б я считала, что моя безопасность на самом деле под угрозой. Но ты не говоришь ничего конкретного. Все, что ты сказал, – что когда мы были подростками, Тео и я, мы – потенциально – стали кем? Соучастниками преступления? Так я это знаю. Я помню все правила, которые мы нарушали тем летом.

– Ты не просто нарушала правила. Ты нарушала их по его указке. Тебя использовали. Тео испытывал тягу к саморазрушению и подвергал опасности не только себя, но и тебя. Вы бродили по безлюдным местам; выходили за границы территории; нарушали комендантский час. Он тебя спаивал и приучал к марихуане…

– Мне было четырнадцать, и я потеряла от него голову.

– Дело куда серьезнее. Не подростковая влюбленность – зависимость, гораздо более глубокая.

– Может, и так. Но я была тогда просто ребенком.

– А что, если я скажу тебе, что он все еще имеет над тобою власть? Нам пришлось отправить его домой, Жас. Мы не смогли его излечить. Вполне возможно, что он до сих пор болен.

– Но ведь прошло семнадцать лет! Он был тогда шестнадцатилетним депрессивным подростком! Неужели ты сам не видишь, как нелогично и надуманно это звучит?!

– Неважно, как это звучит. Ты же все равно решила отправиться туда, верно?

– Перестань говорить загадками! О чем ты?

– Он соблазнял тебя, Жас. И я вовсе не о сексе. Я об эмоциях. О твоем сознании. Он использовал тебя для достижения своих целей.

– Малахай, ты так говоришь… Как будто он злой колду-н.

– Уж коли пошел такой разговор – именно так я и дума-ю.

Глава 5

8 сентября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

В последние два года мои домашние и наши самые близкие друзья привыкли проводить сеансы чуть ли не каждый вечер. Тушили газовые рожки; приносили свечи: по паре на каминную доску и буфет. Мы усаживались за карточный стол, и кто-то пальцами касался небольшого табурета, размещенного в центре. Все поочередно задавали вопрос, а мой сын Франсуа-Виктор считал количество ударов. Часто посещавшие нас духи оказывались настолько разговорчивыми, что сеанс затягивался до полуночи, а то и дольше. Никто не возражал.

Что толкало нас к столу: скука или любопытство? Могу сказать только о себе. Меня вело наваждение, сумасшедшая жажда заново поговорить с моей Дидин. Я нуждался в уверенности, что там, среди света и покоя, где она теперь обитает, ей хорошо. Она приходила всего дважды с момента первого явления, и всего на несколько минут.

Я был безутешен. Эти редкие свидания только усиливали боль потери. Она оставила нас во плоти – а сейчас и ее душа удалялась. Скорбь не стихала, она становилась все острее. И краткие мимолетные встречи только усугубляли муку.

Если не считать моего стремления разговаривать с Дидин вновь и вновь, сеансы имели грандиозный успех. Выражусь сильнее: они потрясали. Наша маленькая группа стала проводником самых блестящих умов мировой цивилизации; они являлись говорить со мной и наделять своей мудростью. Шекспир, Данте Алигьери, Моцарт, Ганнибал, Вальтер Скотт, Жанна д’Арк, Моисей, Иуда, Галилео Галилей, Наполеон… И, простите мне это нечестивое заявление, нас посетил даже Иисус Христос. Более ста пятнадцати душ, не только люди, но и абстрактные идеи: Индия, переселение душ, океан.

Но мой дневник не предназначен для записи бесед, которые мы вели с этими грандиозными умами; о них я поведал в другом месте. Цель этих строк – запечатлеть ту фигуру, которая сумела пробить дорогу к моей душе и почти разрушила ее. И должен сказать, Фантин, мой милый друг, почти разрушила и твою тоже.

В ночь на восьмое сентября мы сидели за столом и пытались дозваться кого-нибудь из духов, когда я услышал собачий лай. Не того рода, как когда деревенский пес лает на цыпленка. Нет. Тот звук могло издавать только свирепое и одновременно всеми брошенное существо. Через несколько мгновений к первому голосу присоединились другие. Дьявольская какофония, присущая разве что адским псам. Полагаю, тебе доводилось слышать о таких тварях. Их описывают как сверхъестественно быстрых псов со злыми глазами, горящими красным или желтым светом. Они сторожат вход в царство мертвых, преследуя заблудшие души и охраняя сокровища преисподней. Нельзя смотреть им в глаза. Говорят, третий взгляд принесет несчастному гибель. Услышать их вой – дурной знак. Он предвещает смерть или нечто еще худшее.

Этот гулкий вибрирующий вой нас смутил; все гадали, что могло вызвать у животных такую реакцию. В разгаре обсуждения моя супруга поднялась с кресла.

– Эти псы… Что-то мне нехорошо, – сказала она слабым голосом.

Идея прервать сеанс не привела меня в восторг, и я поинтересовался у общества, готовы ли они остаться и все-таки попробовать вызвать духа. Те ответили согласием, и Шарль вновь коснулся пальцами табурета.

– Кажется, здесь кто-то есть, – заметил он. – Дух, ты меня слышишь?

Я снова надеялся, что к нам снизошла Дидин. Всякий раз, в этот последний момент неизвестности, прежде чем дух называл себя, я страстно жаждал уловить имя моей возлюбленной дочери. Но в ту ночь нам отозвалась не она. Явился иной дух – тот, кого мы желали встретить менее всего.

В комнате похолодало. Адель, моя другая дочь, отошла от стола и подбросила дров в камин. Пламя загудело с новой силой, но пробирающая до озноба сырость никуда не делась. Снаружи безумствовал ветер, задувая в распахнутые окна; свечи на каминной полке и буфете погасли. Только пламя в очаге теперь освещало комнату – и нас, молчаливых и подавленных. Черный спаниель Понто, бедняга, которого мы приютили, зарычал, в его гортани рождался низкий глубокий звук. Наша кошка Гриз громко зашипела и, вздыбив шерсть, умчалась вверх по лестнице.

– Кто здесь? – спросил Шарль.

Наконец раздалось долгожданное постукивание. И вместе с ним в голове моей зазвучал голос: голос с той стороны, я слышал его всякий раз во время сеансов, и он произносил слова; они в точности совпадали с тем, что впоследствии расшифровывал в своем блокноте Франсуа-Виктор.

Желающий помочь друг.

– В чем помочь? – спросил я.

Отыскать Леопольдину.

Меня охватила дрожь. Кровь заледенела в жилах; сердце медлило с ударами, как будто превратившись в кусок льда.

– Ты пригласишь ее дух принять участие в наших сеансах?

Если это все, к чему ты стремишься.

– А к чему еще я могу стремиться?

Безмолвие.

– Я жажду встречи с ней. Есть иной способ?

Возможно.

– Что я должен сделать?

Доказать, что достоин.

– Это испытание? Ты меня проверяешь?

Да.

– Кто ты, чтобы требовать такого?

Мы уже встречались. Ты не узнаешь меня? Какое оскорбление!

– Не играйте со мной, сударь. Назовитесь!

Тебе нужна дочь. Я могу ее вернуть.

– Но не во плоти?

Вернуть ее в тварный мир.

– Что это значит?!

В свое время поймешь.

– Ты не желаешь объяснить?

Я не могу открыть больше, пока ты не прошел испытание.

– Но кто ты?

А ты не догадался?

– Нет, дьявол меня разрази! Кто ты?

Ты веришь, что Зло существует?

– Верю.

Без доказательств?

– Нет, почему. Я видел Зло. Вздернутых на виселицы мужчин. Избитых невинных детей. Женщин, умирающих от голода.

А веришь ли ты в независимость и свободу разума?

– Конечно. Для всех. Навсегда.

Из всех архангелов кто является воплощением ее?

Я дрожал, почти страшась произнести имя. Трепеща от мысли, сформировавшейся в моем мозгу.

Так кто?

– Люцифер.

Да, тот, кого страшатся и почитают. Как и тебя, Гюго. Ведь и твой острый ум вызывает страх и трепет, однако ты не дьявол, согласен?

– Да.

Для писателя ты чересчур немногословен.

Я не смог удержаться и рассмеялся. Постукивание не прекращалось; голос в моей голове не замолк ни на мгновенье.

Вот твое испытание. Сложи обо мне поэму, бард. Прославь меня во всем величии. Вознеси силу духа – моего и твоего. Духа того, кто воспаряет, творит, дерзает, не боясь ханжества узколобых, стремящихся к власти людишек. Как назвать этот грандиозный труд – решать тебе. Но я предпочел бы «Конец Люцифера». Или ты пожелаешь использовать другое мое имя. То, которое выбрал я сам.

Мне не потребовалось времени на раздумья. Я знал это имя и сейчас прошептал его.

– Призрак Гробницы?

Он не ответил. Да это было и не нужно. Именно этот момент он выбрал, чтобы нас покинуть. Я понял это, поскольку в комнате потеплело, и меня больше не бил озноб. Даже кровь побежала по жилам быстрее. А я и не знал, какая дрожь меня сотрясает. Не знал, покуда она не прекратилась.

Извинившись перед гостями и домочадцами, я поспешно поднялся наверх. Я старался описывать события сразу по окончании сеанса, пока они еще свежи в моей памяти.

Наш дом, как тебе известно, Фантин, выходит на океан. Моя комната расположена наверху, она как будто плывет на самой вершине пенного вала, что бьется под окнами. В письме другу я писал, что «обитаю на самом краю великого океана; под его неумолчный говор я медленно превращаюсь в сновидца и сомнамбулу. Смотрю на этот беспредельный простор, на этот гигантский разум, рядом с которым я настолько мал и ограничен, что вскоре от меня здесь ничего не останется, кроме Божьего замысла».

Тем вечером, как обычно, собравшись описывать сеанс, я распахнул окно, впустив в комнату влажный морской воздух. Перед сеансом я курил гашиш. Теперь я снова разжег трубку, стал к конторке и записал все слова, которые поведал мне Призрак.

Ничто не отвлекало меня. И твердыня моего скепсиса пала. Правила логики безмолвствовали. Я открыл разум возможностям, которые дарует ночь, магии тьмы, безграничности тех идей, что были мне явлены.

Я не видел ничего, кроме строк, возникающих на бумаге. Я не слышал, как затихает дом, как бьется сердце, как плещут о камни волны. Я воспринимал лишь то, что создавал сейчас. Не свои собственные слова, нет. Фиксируя на бумаге то, что говорилось на сеансах духами, я был всего лишь смиренным писцом. Здесь, в вышине, моим пером водили гости из потустороннего мира; именно они подсказывали и разъясняли не понятое мною с первого раза, словно сеансы были всего лишь репетицией, а наше истинное общение происходило в этой уединенной комнате.

Фиксируя на бумаге наш разговор с Призраком Гробницы, я изнемогал. В просторной комнате были настежь распахнуты окна, и все же тело мое покрылось по́том, а легкие жгло как от удушья. Я желал освободиться. Вдохнуть свежий ночной воздух, найти покой в прикосновении к материальному миру. Я решил отправиться к Джульетте. Прогулка взбодрит меня, а ее объятия утешат.

Небо было затянуто тучами. Но несмотря на это, я пошел берегом, а не по дороге. Неумолчный рокот волн, соленый бодрящий воздух и шорох песка под ногами всегда притягивали меня.

На берегу я некоторое время стоял, глядя на бушующее море и размышляя о предложении, которое сделал мне дух. Меня переполняли одновременно изумление и ужас, любопытство и досада. Почему же я поверил ему? Ведь вернуть дочь невозможно. И какой ценой? Ценой поэмы? Нелепый обмен.

Внезапно я почувствовал, что рядом кто-то есть. Я резко обернулся. Никого.

Я поднял глаза к небесам, гадая: там ли обитает моя возлюбленная Дидин? Часто ли смотрит вниз, на землю, проницая взором облака? А может быть, она и сейчас со мной?

Я всегда считал: если нам не по силам осмыслить устройство небесного свода, нестись в бешеной скачке по горним холмам и плыть под всеми парусами по горним морям, то не дано и уверенно рассуждать о том, кто населяет небеса – и каким образом удается этим существам понимать друг друга.

Но в последние два года, после сотни проведенных сеансов, мне было дозволено хоть краешком глаза взглянуть на его устройство. Разве нет?

Именно этот вопрос занимал мой ум во время той поздней прогулки. Через некоторое время я заметил, что навстречу мне кто-то движется. Сначала я не разобрал, кто это, мужчина или женщина. Но подойдя ближе, узнал хорошенькую горничную, недавно нанятую моей дорогой Джульеттой. Фантин, ты шла вдоль берега, глядя на бушующую стихию. Небо прояснилось, и в свете луны твоя белая сорочка светила, как маяк.

Я уже знал, что ты, как и я, находишься здесь в изгнании. В доме у Джульетты я видел тебя дважды или трижды, и всякий раз в глаза бросалась твоя печаль. Ты была укутана в нее, как в плащ. Она застилала глаза, меняя их цвет с голубого на блекло-серый. Ты даже пахла печалью. Так пахнут цветы, миг расцвета которых уже миновал. Увядающие цветы.

Я приблизился и увидел серебряную дорожку слез на твоей щеке.

Я оказался незваным гостем, но молча уйти было бы признаком неучтивости.

– Добрый вечер, Фантин.

– Добрый вечер, мсье Гюго.

В доме ты вела себя скромно. Там в моем присутствии ты опускала глаза и смущалась. Здесь же все было не так. Ты держалась открыто, почти вызывающе. Как будто берег принадлежал одной тебе – и я вторгся на твою территорию.

Я ступал на шаг позади. Должен признать: первые несколько минут нашей совместной прогулки я был настолько поглощен случившимся в моем доме, что почти тебя не замечал.

Погруженный в мысли, такие же мрачные, как море, я пытался понять суть того, что открылось мне вечером. Ни к чему не придя, я испытал потребность обсудить это с кем-либо посторонним. И спросил:

– Ты веришь в духов?

– Вы имеете в виду призраков?

– Ну да. Духи умерших. Веришь, что они способны с нами говорить?

Ты кивнула. Твои кудри вились на ветру, придавая важному вопросу оттенок некоторой фривольности и насмешки.

– О да. Я часто ощущаю присутствие матушки и чувствую аромат ее туалетной воды, когда никого нет поблизости. Это так утешает…

– Она и вправду говорит с тобой или ты просто вспоминаешь ее образ? Ты на самом деле полагаешь, что ее дух парит где-то рядом, смотрит на тебя, приходит к тебе?

Берег в этом месте был каменистый, и, начав отвечать, ты споткнулась. Я подался вперед, намереваясь тебя поддержать. И тут я ощутил твой аромат. Тот же самый, что в доме Джульетты, но теперь, вблизи, я ловил едва различимые оттенки, смешанные с запахом роз. Жасмин, лимон… На мгновение я зажмурился, желая запомнить странный запах. В доме Джульетты ты ходила с убранными волосами, спрятав их под чепец. Форма горничной скрывала пышную грудь и тонкую талию. Все это сейчас предстало моему взору. Густые темные волосы волнами спадали на спину. Там, в доме, ты была обычной служанкой. Здесь я увидел страстную страдающую женщину.

– Матушка говорит со мной, я верю.

Я сказал:

– Сегодня годовщина смерти моей дочери.

Слова набатом обрушились на нас. Они гудели колокольным звоном до тех пор, пока их не унес ветер и не заглушил шум волн.

– Я тоже потеряла ребенка, – прошептала ты. – Моя дочь родилась мертвой.

– Но ты так молода.

– Мне двадцать пять.

Ты произнесла это так, словно это глубокая старость.

– А что твой муж?

Твой взгляд снова устремился в морскую даль.

– Погиб?

Водная стихия забирает множество жизней, уж мне ли не знать?

– Он не был моим мужем. Но – да, погиб.

– Ты потеряла их обоих разом?

Ты отрицательно качнула головой.

– Но я все еще их оплакиваю.

– А если бы тебе удалось поговорить с матерью? Спросить, каково ей там, в загробном мире? Узнать, нашла ли она твою малютку и заботится ли о ней? Ты бы захотела?

– Конечно.

– Что бы ты отдала за такую возможность?

– Все, что попросят.

А затем ты взглянула на меня как на лишенного рассудка.

– Но ведь такого способа нет?!

– Возможно, есть.

И я рассказал тебе о сеансах. Я помню, сначала ты едва удержалась, чтобы не рассмеяться мне в лицо. Ты задавала вопросы, и я понимал, что ты считаешь меня глупцом и чудаком. Но шаг за шагом, слово за словом – и твое недоверие сменилось любопытством.

В тот момент ты оставила след в моем сердце. Ничем я не восторгался так сильно, как готовностью отбросить недоверие и открыть разум новому.

– Как звали вашу дочь?

Я ответил:

– Леопольдина. Но я звал ее Дидин.

– И вы говорили с вашей Дидин?

– Я не слышал ее голос. Но верю, что это она говорила со мной.

Ты внимательно посмотрела на меня. Уже не как на глупца – иначе.

Несколько минут мы шли в молчании. Я думал о тебе, испытывая любопытство. Ясно, что ты получила хорошее образование. Место горничной в таком захолустье, как Нормандские острова, – не для тебя.

– Как давно ты живешь на Джерси?

– Два с половиной года. До мадам Друэ я служила у другой леди.

– И что случилось?

– Она была уже немолода. Летом она скончалась.

– А в Париже ты тоже служила горничной?

– Нет. Я работала в магазине у отца.

– Что за магазин?

– Мой отец – известный парфюмер.

– Его больше нет?

Ты кивнула.

Волны бились о скалы, вплетая свой голос в эту симфонию смерти. Я отдавал себе отчет, что мое любопытство неуместно. Твои короткие, сжатые ответы ясно показывали: тебе тяжело вспоминать прошлое. И мне не хотелось тебя ранить. Но я писатель, я нуждаюсь в таких историях. Я мягко спросил:

– А что теперь с магазином?

– Он перешел к дядюшке, тот тоже работал с нами.

– Мог я слышать его название?

– Вероятно. Наша семья ведет дело с давних пор.

Ты назвала имя. Конечно, я хорошо его знал: старая семейная фирма. Прежде я часто покупал там духи в подарок жене, дочерям, даже Джульетте. На несколько мгновений я унесся мыслями в прошлое. Я так давно не бывал дома, не видел дорогой моему сердцу Париж. Я так скучал.

Мы шли вдоль берега, и дом Джульетты остался далеко позади. Я не очень хорошо знал эти места: попасть сюда можно только во время отлива. Со всех сторон нас окружали скалы. В лунном свете я заметил несколько ведущих в глубь камня отверстий. Пещеры. Они часто встречаются среди скал и вызывают мое любопытство. Если верить рассказам местных жителей, их стены покрыты древними рисунками; помещения в толще породы использовались в былые времена как убежища, храмы и склепы. На другой стороне острова я уже исследовал несколько пещер: они величественны и полны загадок.

– Вы бывали внутри? – спросила ты, будто читая мои мысли.

– Не здесь.

– О, побывайте! Некоторые из них поражают.

– А ты? Не боишься, что можно остаться там навсегда? Говорят, во время прилива кое-где вода заливает все выходы и обратного пути нет.

– Я бы не возражала.

Так ясно показать, что тебе очень плохо. Ты произнесла эту фразу без пафоса, не пытаясь пробудить во мне сострадание. Ты раскрылась передо мной, еще не зная, что семена этого доверия взойдут в моей душе. И к каким бедам это приведет.

Я кивнул, склоняя голову перед твоей утратой. Скорбь – это то, что мне понятно. Соблазн найти облегчение от бесконечной печали – о, я хорошо с ним знаком!

– И я…

Горло сжал спазм. Я не мог говорить о своей боли. Произнести вслух значило погрузиться в самое пучину отчаяния.

Ты молчала, и я это оценил. Ты не подталкивала меня к беседе, ты просто ждала. Твое терпение – дар. Молчать с тобой рядом было так легко. Ах, Фантин… Спасибо тебе за это.

Я продолжал расспросы.

– Что произошло в Париже, что тебе пришлось спасаться бегством?

Ты заколебалась. И я понял, что веду себя нетерпеливо и непростительно настойчиво.

– Не сердись. Жена считает меня грубым, и Джульетта в этом с нею сходится. Она подшучивает над моей страстью вытягивать из людей истории. Я слишком жаден до человеческих комедий, трагедий и фарсов. Джульетта утверждает, что все услышанное – и подслушанное – я убираю в папку и храню до лучших времен. Собираю черты характера, добавляю пикантные подробности, все хорошенько перемешиваю, держу на огне, и – ап! – публике представлена новая книга. Но я всего лишь предлагаю свое восприятие жизни. Как зеркало, в котором можно увидеть самого себя, только при другом освещении.

Ты по-прежнему не отводила глаз от бесконечного темного моря. Твои плечи начали вздрагивать.

– Озябла? – спросил я. – Возьмешь мой сюртук?

– Нет. Нет, спасибо.

– Так в чем дело?

Ты показала на бурлящую воду.

– Иногда мне кажется, она зовет меня. Жаль, мне недостает храбрости услышать ее призыв.

– А если б достало, что бы ты сделала?

Я страшился твоего ответа, но что-то внутри меня хотело его услышать.

– Я бы последовала ему. Отдала бы себя морю.

– Ты настолько сильно жаждешь смерти?

– Нет. Нельзя сказать, что я хочу умереть. Я просто не могу больше жить. Я не могу так сильно тосковать по нему, так страстно желать.

А затем ты повернулась ко мне, и я увидел твое потрясение.

– Ты и сама этого не понимала?

Ты качнула головой.

– Пожалуйста, простите меня. У меня нет права так с вами разговаривать. Навешивать это бремя на вас.

Ты и вправду выглядела подавленной.

– Не обижай меня, Фантин. Все это время мы гуляли и беседовали, как равные. Мужчина и женщина, которые разделяют одинаковую боль утраты. Мужчина и женщина, раскрывающие друг другу сердце под этим ночным небом. Если б я не желал слушать, то сказал бы тебе об этом давным-давно.

Ты склонила голову. Я взял тебя за подбородок и приподнял лицо. Твоя кожа была нежна, и, несмотря на тяжелый разговор, меня окатила волна удовольствия.

В этом мое благословение и мое проклятие. Мои страсти спрятаны глубоко, но они всегда готовы выплеснуться на поверхность. Сексуальное наслаждение – мой способ вырваться из рутины; способ куда более верный, нежели все мои романы, пьесы, стихи или политические памфлеты.

Это сильнее меня. Только потакая своим страстям, своей похоти, нахожу я забвение, коего жаждет моя душа.

Я наклонился вперед. Медленно, предупреждая тебя о своих намерениях: ведь я не злодей и не развратник, чтобы вырывать поцелуи силой. Ты не отшатнулась, не вздрогнула. И тогда я нежно тебя поцеловал. Ты никак не откликнулась на мой поцелуй, даже выражение лица осталось прежним.

Ах, Фантин, ты была уже почти мертва, но еще этого не знала.

– Ты не нуждаешься? Мадам Друэ платит тебе довольно?

– Все хорошо.

Вот теперь ты заколебалась.

– Что такое, Фантин?

– Я слышала о вас, мсье Гюго.

– И что же?

– Слышала от других служанок…

Ты смущенно замолкла. Я улыбнулся.

– Так скажи мне, какие ужасы тебе поведали?

– Нет, совсем наоборот. Они говорят, вы добрый и щедрый, и если девушке нужны деньги, вы нежны с нею и почти ничего не просите взамен.

– Ты желаешь, чтобы я был щедр с тобой?

– Если это вам поможет, мсье. Если я вам нужна, то буду счастлива дать вам то, что вы пожелаете, – но никаких денег я не возьму.

– Но почему?

– Из-за тоски.

– Твоей?

– Нет, мсье, вашей.

Я не знал, что сказать. Давно я не встречал ни в ком такого понимания. Поэтому я поцеловал тебя еще раз. А затем мы повернули обратно, идя по собственным следам.

– Я бы все-таки хотел заплатить тебе.

Я повторил свое предложение опять.

– Нет, в этом нет необходимости.

– Но если я не заплачу́…

Я оборвал себя. Почему я рассердился на твой упорный отказ принять монеты в обмен на то, о чем я хотел бы тебя попросить? Почему я был так настойчив?

Второй раз за вечер ты предугадала мои мысли:

– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Если вы не заплатите, то вам придется ухаживать за мною, а этого вы не хотите.

Ты напомнила мне ночную нимфу. Девушка с разметанными по ветру волосами, сверкающими серо-голубыми глазами, отражающими блеск волн и лунный свет.

– А ты хочешь, чтобы я ухаживал?

Ты объяснила:

– Никто не заботился обо мне уже очень давно. Я снова хочу испытать это чувство. Совсем немного. Проверить, достаточно ли этого, чтобы удержать меня в жизни.

– Ты поразительное создание… Предлагаешь мне сделку?

Ты улыбнулась.

– Можно сказать и так.

Я отодвинулся. Погладил твои прекрасные волосы, завладел локоном. И снова ощутил запах. Что за аромат! Он больше подошел бы даме, восседающей в гостиной за чашкой чая, чем служанке, бредущей по берегу острова Джерси.

Я достал из кармана пригоршню монет и раскрыл ладонь.

– Уверена, что не возьмешь?

– Здесь, на острове, многие с радостью возьмут их, мсье. Но не я. Если вы чего-либо хотите от меня, я подарю вам это безо всяких денег, в обмен на те чувства, которые вы, возможно, испытаете по отношению ко мне.

Ты решительно согнула мои пальцы поверх монет, отвергая предложение ясно и определенно. А затем… затем ты прижалась ко мне. Подарила поцелуй и ответила на мой. У меня перехватило дыхание.

Отодвинувшись, ты произнесла одно слово:

– Спасибо.

Я поразился.

– Во имя неба, за что?!

– За то, что заставили о многом задуматься. Первый раз за долгое время. А теперь я должна идти.

– Позволь мне тебя проводить.

– Нет, у вас есть дела куда важнее, чем я.

Но я не хотел, чтобы ты оставалась одна под чернильно-черным небом. Боялся, что ты решишься и шагнешь с берега в глубину. Представлять, как ты погружаешься в воду, как намокает и тяжелеет платье, как оно тянет тебя вниз, как тебя поглощает стихия, – я не мог! Я не мог опять воображать крутящийся водоворот, песок и водоросли в прекрасных волосах. Я спасу тебя, Фантин. Спасу хотя бы тебя.

Я смотрел тебе вслед. Ты свернула к дому Джульетты. А я больше не жаждал любовных объятий, душа просила одиночества. Поэтому я снова вышел на берег и отправился вдоль моря домой.

По дороге в «Марин-Террас» мне снова чудился звук шагов за спиной, я чувствовал аромат дыма и ладана. Я повернулся – но сзади были только тени и камни, да соленый запах моря.

Долго мои мысли сопровождал лишь плеск волн. А потом вдалеке раздался яростный собачий лай. Цепные псы лают на чужаков не так. Это существо предупреждало всех, кто готов услышать: бойтесь меня. Потом ему ответили другие собачьи голоса. Все повторилось.

Обычно я не страшусь ни человека, ни зверя, но в тот день мне было не по себе. Я нагнулся и поднял с земли булыжник. Таким можно нанести сильный удар разбойнику… или собаке. Я шагал к дому, и шершавая поверхность камня успокаивала и ободряла меня.

Лишь оказавшись дома и крепко заперев дверь, я успокоился и внимательно рассмотрел свое орудие. Кусок кварца почти совершенной овальной формы. Абсолютно белый, но не мертвого мраморного оттенка, а цвета очень нежной женской кожи. В мерцающем свете свечей я разглядел очертания женского лица, которое создавалось на поверхности камня рисунком трещин, царапин и впадин. А потом со все возрастающим изумлением обнаружил в этом лице черты моей утонувшей дочери. Как если бы сам великий Роден работал над барельефом и только начал наносить резцом линии, выявив ее сокровенную суть.

Любуясь, я поместил находку на каминную доску. Интересно, заметят ли сходство этого лица с лицом Дидин мои домочадцы?

Поднявшись к себе наверх, я распахнул окна и снял влажную одежду. Шумело море. Налив себе бренди и сделав глоток, я обратил взор в ночную тьму.

…Твои мягкие щеки под моими пальцами, твои податливые губы, запах роз и лимона. Твои печальные слова…

Такое облегчение – разговор без притворства. И с женой, и даже с Джульеттой такое получается все реже. Я позволил тебе увидеть, как печаль терзает меня, и не беспокоился о том, как это знание на тебя подействует.

Я шагнул к письменному столу. С пером в руке, пока меня омывает ветер, пока внизу спят домочадцы, я спешил записать историю этой странной ночи, которая началась со спиритического сеанса и завершилась встречей двух призраков – твоим, Фантин, и моим.

Глава 6

22 августа, наши дни.

Нью-Йорк

Ледяное прикосновение кольца вызывало беспокойство. Указательный палец и руку пробирал холод, и девушку зазнобило, несмотря на то, что в цокольном этаже музея «Метрополитен» было тепло. Выполненное из медного сплава в форме искусно переплетенного ободка с печаткой-узлом. Сложный кельтский узор. В центре – странное, похожее на привидение лицо с пустыми, уставившимися прямо на нее глазницами. Жас разглядывала его, как загипнотизированная. Еще один аргумент в пользу поездки на остров Джерси.

Двадцать шесть веков… Кто был его последним владельцем, чью руку оно украшало? Мужчины? Женщины? Ритуальный предмет или просто знак любви и уважения? Жас знала, что кельты делились на племена и каждым правил король. Население состояло из друидов – жрецов и жриц, – воинов, знати и простого люда. Вожди одаривали кольцами воинов, и те носили их как знак признания и символ могущества. Для жрецов кольца служили подтверждением статуса.

– Как долго этот экспонат находится в коллекции музея? – спросила Жас у Кристины Баллок, смотрителя зала средневековой культуры.

– Это дар Джозефа и Бригитты Хатценбехлер. В две тысячи девятом году они передали нам значительную часть своей коллекции. Почти все хранится у нас в отделе.

Жас повертела рукой, подставляя кольцо под свет лампы. Оно будило воображение. Свидетель эпохи кельтского расцвета – и лишний аргумент в пользу поездки на остров Джерси.

Несмотря на настойчивые просьбы Малахая – или, наоборот, из-за них, – Жас решила, что отказываться от такого замечательного шанса, как приглашение Тео, нельзя. На острове Джерси сохранилось больше сотни исторических памятников кельтского периода. Из-за геологических процессов почва сдвигается, и на свет появляются новые находки. Если Тео Гаспар что-то нашел, она хочет это увидеть.

Обычно, когда Жас бралась за новое исследование, она старалась прочитать как можно больше материалов по теме, изучить все доступные экспонаты. За прошедшие после получения письма несколько недель женщина собрала множество фотографий: развалины древних сооружений, археологические находки, иллюстрации к кельтским мифам и легендам.

Этот визит в музей «Метрополитен» должен был стать ключевым моментом на этапе подготовки.

Баллок встретила ее в фойе музея. Они на лифте спустились в цокольный этаж и больше четверти часа шли лабиринтами коридоров, оказавшись наконец в изолированной комнате без окон – музейном запаснике. Здесь на высоких стеллажах хранились снабженные учетными карточками сотни экспонатов, свидетелей эпохи. Они манили к себе: Жас испытывала настоящий зуд от желания прикоснуться, рассмотреть их поближе.

Баллок достала со стеллажей дюжину предметов, когда-то принадлежавших древним кельтам. Кроме кольца, на столе сейчас лежали два браслета, меч, три монеты, две фибулы, пряжка ремня и несколько деталей конской сбруи. Несмотря на то что все эти предметы имели бытовое назначение, они были красивы и великолепно выполнены. Просто, но изящно.

О культуре, которую можно проследить на три с половиной тысячи лет назад, до бронзового века, нам почти ничего не известно. Большая часть свидетельств оставлена римлянами, авторами предубежденными и пристрастными: ведь для них мирные кельты-язычники были жалкими варварами. За вуалью предрассудков едва различалось то, что Жас считала сложным, глубоко духовным и развитым обществом.

– Вы исследуете какой-то конкретный миф? – спросила Баллок.

– Пока нет. Все зависит от того, что мне удастся здесь обнаружить.

Кольцо на пальце мешало сосредоточиться. Она ощущала тяжесть металла, его прикосновение к коже. Обычно Жас носила только серьги: кольца вызывали у нее дискомфорт, казались неуместными, она вечно боялась их потерять. Но это кольцо село как влитое – как будто оно было создано именно для нее. Совсем новое чувство: не страх потери, а радость обретения.

– Где его обнаружили?

Баллок сверилась с учетной карточкой и хмыкнула.

– Могильник, Британские острова. Забавное совпадение.

Любимая присказка Малахая рефреном отозвалась в голове Жас: «Совпадений не бывает».

– Как и египтян, – говорила между тем Баллок, – кельтов, особенно знатных, хоронили вместе с личными вещами и предметами домашнего обихода; в могилу помещали оружие и даже колесницы. Именно по этой причине до нас дошло так много памятников того времени.

– Если верить в бессмертие души, круговорот жизни и смерти, похоронные ритуалы приобретают совсем другой смысл.

Вздохнув, Жас стала снимать кольцо.

Ее тут же охватило ощущение утраты, такое сильное, что даже вытеснило исследовательский азарт, охвативший ее при виде остальных экспонатов. Баллок ничего не заметила: она раскладывала на столе один предмет за другим и давала краткое описание, – поэтому Жас оставила кольцо на пальце и взяла меч, протянутый ей смотрителем.

– Сокровище. Вершина мастерства. Шедевр для своего времени, – прокомментировала та.

Эфес представлял собой стилизованную фигурку воина. Искусная резьба: тонко выполненное лицо, выразительные глаза, хорошо различимая прическа.

– Прекрасно, – согласилась Жас.

– Возможно, лучшее из найденного при раскопках.

– Где его обнаружили?

– На территории современной Швейцарии. Еще одно доказательство распространения кельтской культуры. Нам передали его в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

Жас разглядывала меч. Очарованная затейливым, похожим на булатный, узором, она пыталась понять, как мастер сумел выковать подобное чудо.

А затем появился звук. Металлическое лязганье? Звон колокольчика? Жас подняла голову и прислушалась. Звук доносился издалека. Слишком смутный, чтобы его можно было разобрать четко.

Постепенно все вокруг заполнил аромат – еще мгновение назад его не было, она не сомневалась! Жас принюхалась. Горящее дерево, дым, ладан и еще какой-то сладковатый запах. Что это? Она снова втянула воздух.

– Вам кажется, что здесь чем-то пахнет? – спросила у нее Баллок.

По самой форме вопроса Жас поняла, что смотритель ничего не ощущает. Обоняние Жас было очень тонким: она различала оттенки, недоступные другим людям. Ее нос всегда работал как отлаженный, хорошо настроенный инструмент. До прошлого лета это не мешало ей жить. Но в Париже она раз за разом ощущала запахи, не воспринимаемые остальными, и эти неуловимые «сигналы» приводили к галлюцинациям. Возвращение к тому состоянию, которое, казалось, безвозвратно ушло после лечения в швейцарской клинике, сбивало с толку и пугало.

В июне она вернулась в Нью-Йорк. С тех пор приступы не повторялись, и Жас выкинула произошедшее из головы. Но если они опять вернутся… В Париже она не могла контролировать свое состояние; сможет ли сейчас?

Внезапно по рукам пробежала дрожь, как будто иголочками закололо. Так обычно начинались галлюцинации. Запахи вокруг усилились, стали гуще. Свет померк. Жас пробовала сопротивляться, но тени подступали все ближе.

Мысли расплывались, как будто она покинула свой собственный разум и отправилась в путешествие по чужому. Жас огляделась. На белых стенах возникли потеки красного. На пол капала кровь. И пахло… сладко. Комнату заполнили скорбные причитания. Рыдала потрясенная горем женщина, рыдала так, что ушам Жас становилось больно.

Она напрягла все силы и попыталась выдернуть себя в реальность. Надо было непременно выбраться из кошмарного видения. Иначе она так и застрянет в нем и никогда не восстановит свою целостность.

В клинике Малахай научил девушку упражнениям, которые помогали ей выйти из галлюцинации. Личные заповеди здравого рассудка:

Открой окно. Впусти свежий воздух.

Но здесь не было окон. Значит, надо переходить к следующему шагу.

Сделай долгий, глубокий вдох. Считай… два… три… четыре.

Жас начала глубоко, размеренно дышать. Два… три… четыре… Снова. И снова. Теперь она почувствовала запах реальности. Запах чего-то, произведенного людьми. Духи. Слишком сладкие. Духи Кристины Баллок? Отлично. Ей удалось вернуться в настоящее. Нужно закрепиться здесь и выдернуть свой разум из засасывающей его воронки.

Отвлеки себя какой-нибудь задачей.

Сейчас попробуем различить их состав.

Жас вдохнула снова. Почувствовала композицию, выделила каждую нотку в отдельности: мускус, бензойные масла и карамель.

Стало получше. Теперь избавимся от дрожи. Жас осторожно положила меч, который отчаянно сжимала, вдохнула снова и начала считать: два… три… четыре. Снова. Вот, уже совсем хорошо.

Сколько все это длилось? Казалось, больше пяти минут – но по прежнему опыту она знала, что прошло всего несколько секунд. Бросив на Баллок взгляд, Жас подумала, что смотритель вообще ничего не заметила. Она как ни в чем не бывало продолжала рассказ:

– …обнаруживают все новые кельтские захоронения. Поскольку над ними зачастую возводились курганы, почва сдвинулась и надежно их спрятала. Веками они были укрыты от глаз. Сейчас находка может произойти совершенно случайно: очередное колебание почвы, и мы получаем новый, неизвестный науке могильник. Недавно в Шотландии обнаружили такое погребение при расчистке леса.

Баллок встала, и на мгновение ее тень заслонила кольцо. Всего краткий миг – но медь, кажется, засияла ярче. Конечно, это разгулялось воображение, но Жас показалось, что металл нагрелся. А через несколько секунд стал почти горячим. Жас стянула с пальца артефакт и посмотрела на оставшийся след. Как светлая полоска на загорелой коже, только наоборот: «загар» проявился под кольцом – и нигде более. Руку жгло, но девушка старалась удержаться и не тереть ее. Должно быть, аллергия на растворители, которые в музее используют для чистки металла.

Но весь вечер и ночью кожа на указательном пальце левой руки горела. Через два дня, садясь в самолет, который увозил ее в Англию, и подавая стюардессе посадочный талон, Жас заметила, что полоска стала светлее – однако никуда не делась.

Глава 7

5 сентября, наши дни.

Пролив Ла-Манш

Туристический сезон закончился, и на пароме едва ли набралось с десяток пассажиров. Судно трясло на волнах, дул сильный ветер, но Жас наслаждалась поездкой. Она провела несколько дней в Лондоне: сначала отоспалась как следует, чтобы сгладить разницу в часовых поясах, а затем поработала. Сегодня утром она совершила приятную четырехчасовую поездку на поезде до прибрежного городка Пул, а оттуда на такси добралась до пристани.

Рейс до острова Джерси, длительностью три и три четверти часа, перевалил за половину. Все это время Жас провела на верхней палубе в одиночестве, и лишь пять минут назад к ней присоединилась женщина. Пожилая, сильно за шестьдесят, в шелковом шарфе, завязанном под подбородком так, чтобы укрыть от порывов ветра каштановые волосы. Красный кашемировый жакет, свитер ему в тон, черные слаксы и черные же, на невысоком каблуке, туфли. Слишком нарядно для морского путешествия, подумала Жас.

Женщина направилась к скамье. В это время паром качнуло, она потеряла равновесие, и Жас едва успела ее подхватить.

– Не ушиблись?

– Все хорошо, дорогая, благодарю вас.

Женщина огляделась и заметила, что ее саквояж раскрылся, а вещи покатились по палубе. Паром по-прежнему качало.

– Давайте я помогу.

Жас присела на корточки. В бумажнике, который она подобрала с палубы и отдала женщине, не было ничего необычного. В серебряной расческе и зеркальце – тоже. Вещи дорогие, но самые заурядные.

– Я собираюсь сходить за чаем, – сказала Жас, протягивая женщине тюбик губной помады. – Принести вам? Или, может быть, кофе?

– Было бы здорово. Мне, пожалуйста, чай с лимоном и без сахара.

Когда девушка вернулась, дама сидела и рассматривала море за бортом. Рослая, статная. Знающая, чего хочет, и твердо стоящая на ногах. Про таких женщин думаешь, что у них важный пост в косметической компании или издательском доме. Стол в кабинете, а на нем – свежие цветы. У таких женщин жемчуг не бывает искусственным. Такие женщины никогда не выглядят глупо.

– Спасибо за помощь. – Дама сделала глоток чая и качнула головой. – Не среагируй вы так быстро, я бы упала и расшиблась. Я возвращаюсь от дочери и слегка нервничаю.

Жас не нашлась, что сказать, и молча отхлебнула из чашки.

– Все из-за дочкиного мужа. Мы с ним – небо и земля. Дочь взбунтовалась против материнского воинствующего атеизма и вышла замуж за священника. Добродетель и благочестие в тяжелой форме, страшное дело. Оливия и не замечает, какой он ограниченный. Конечно, он считает, что я тлетворно влияю на его жену…

– Почему?

– Страх перед неизвестным – могучая сила. – Женщина сделала глоток.

Туман густел. Жас уже ничего не различала вокруг себя. Казалось, облака спустились с неба и укутали судно. Кожа покрылась влагой, волосы стали виться сильнее. Соленый морской запах был таким же извечным, как ароматы леса в Коннектикуте в тот день, когда они с Малахаем попали в грозу.

Женщина задумчиво произнесла:

– Можно увидеть человека – и сразу понять, что он чужой. Речь, разумеется, не о тех, с кем вы никогда раньше не встречались, – как вы и я, например. Я говорю о людях, которые, сколько бы вы ни были знакомы, навсегда останутся чужаками. Кто-то, про кого вы знаете: «Я никогда не смогу понять этого человека, не смогу откровенно с ним поговорить». То же самое, только наоборот: можно первый раз встретить человека и увидеть в нем родственную душу.

Жак кивнула.

– О да.

– С вами такое было.

Когда семнадцать лет назад Жас впервые повстречала Тео Гаспара, то ощутила мгновенное чувство общности. Много лет спустя то же произошло в первую встречу с Гриффином Нортом. Связь возникла на глубоком, непостижимом уровне, возникла почти мгновенно. Та связь, которую она по-прежнему пыталась разорвать. Им не быть вместе. Они не принадлежат друг другу. Ей придется найти способ не тосковать о несбыточном.

Женщина заметила:

– Когда такое происходит, следует довериться сердцу, а не разуму.

– Почему вы об этом заговорили?

Жас даже слегка испугалась. Складывалось впечатление, что женщина читает ее мысли.

– Боюсь, никакой загадки. Я психотерапевт, знаю, как считывать людей. А у вас очень выразительное лицо. Если я сказала что-то, расстроившее вас, прошу прощения.

В саквояже у Жас лежала тетрадь в роскошном ярко-зеленом кожаном переплете. Подарок матери на тринадцатилетие. «Записывай все, что снится, хорошее и дурное, – сказала она тогда. – Если ты делаешь запись, сновидения становятся частью реальности, и тогда ты можешь управлять ими, а не наоборот».

В случае самой Одри это не сработало. Ее не спасли даже собственные стихи. Тем не менее Жас продолжала следовать материнскому совету. И когда она оказалась в Бликсер Рат, Малахай поддержал это начинание. Он даже убедил ее дополнить дневник перечислением совпадений, с которыми ей доводилось сталкиваться. Жас перевернула тетрадь задом наперед, открыла с чистой страницы и начала вести список.

– Когда-нибудь, – сказал наставник, – ты перечтешь написанное и увидишь, какой дорогой движется твоя жизнь. На каждой важной развилке ты сможешь обернуться и понять, что привело тебя сюда. Но важно не только понимать; нужно держаться настоящего, проживать именно свою жизнь. Каждый момент. Когда ты научишься этому, моя работа будет выполнена.

Каждый год Жас покупала к тетради дополнительный блок. Сейчас стопка из восемнадцати «томов» хранилась у нее дома. В последние годы характер записей в лицевой части тетради поменялся: она набрасывала планы, как будет проводить исследование мифов. А вот конспекты с обратной стороны тетради остались прежними: она все еще вела список совпадений. Не возвращалась к его началу, не просматривала, но продолжала вести, и это превратилось в привычку.

Где-то вдалеке завыла сирена, и звук разнесся по воде. Предостережение в тумане. Больше похожее на человеческий крик, чем на сигнал механизма.

– Какую школу вы практикуете? – спросила Жас.

– Карла Густава Юнга.

Ничего удивительного – вполне можно было понять по тому, что говорила женщина.

– Я так и предполагала. Методика Юнга присутствовала в моей жизни долгое время.

Второй сигнал сирены почти заглушил это признание.

Жас путешествовала много и часто, но по-прежнему нервничала, когда приходилось собираться в дорогу. Не столько из-за страха перед авиакатастрофами, кораблекрушениями и авариями на железной дороге, сколько от мысли, что впереди ждет неизведанное, и чем все кончится – победой или поражением, – неизвестно.

– Вы сюда в отпуск?

– По делам.

Рукав свитера у собеседницы слегка задрался, и из-под него выглянул браслет: черненое золото, плетение в виде косы. Очень похожий на тот старинный кельтский артефакт, который в Нью-Йорке показала ей Кристина Баллок.

– Позвольте, я угадаю. – Женщина, оценивающе прищурившись, оглядела Жас. – Большинство людей, приезжающих на остров по делам, занимаются бизнесом и финансами.

Жас знала, что остров Джерси – одна из немногих офшорных зон мирового банковского капитала. При населении в девяносто тысяч человек на острове обосновались сорок пять банков; здесь были зарегистрированы тридцать две тысячи компаний. На счетах хранились гигантские миллиардные вклады.

– Нет… пожалуй, нет. Финансы для вас – слишком бездушное занятие. Я-то знаю, моя семья владеет банком. Им руководил мой отец, еще раньше – дед. А теперь – племянник. Холодный, сухой бизнес. Вы умеете вести себя жестко, но… Нет, это не по вам, верно?

Жас заметила, как ловко собеседница перешла от бизнеса к личности, и засмеялась. Так точно ее еще не описывали. Подобное мог сказать про нее брат.

– А, поняла! – воскликнула женщина, не оставившая надежду определить род занятий Жас. – Вы гонитесь за своей судьбой.

– В смысле? – удивилась девушка.

Ее пожилая собеседница улыбнулась; в зеленых глазах зажегся огонек. Она наслаждалась разговором.

– Ну… обручального кольца или чего-то в этом роде у вас нет. То есть вы свободны. Почти нет багажа. За все время нашего разговора вы ни разу не доставали телефон. Значит, не ждете срочных СМС-сообщений или писем. Следовательно, не испытываете давления, ни личного, ни делового. Значит, ни к людям, ни к месту вас ничего не привязывает. Это очевидная часть. Не столь очевидно: в вас есть все приметы ищущего. С некоторыми мне прежде доводилось сталкиваться. Одну могу назвать точно: вы ищете особого знания. Находите связующие нити – и делитесь этим знанием с людьми. Это видно по тому, как вы смотрите за борт, как глядите на меня, по вопросам, которые вы задаете. И, что гораздо важнее, – по тем, которые вы не задаете.

Жас было не по себе, что ее анализирует незнакомка, – но проницательность женщины изумляла.

– Не спорьте. Это профессиональное.

Дама открыла записную книжку, покопалась и протянула Жас визитку. Плотная бумага, тиснение в виде геральдической птицы – возможно, феникса или орла. Под изображением птицы было имя, Минерва Истмонд, телефонный номер и адрес: Великобритания, о. Джерси, приход Сент-Хелиер.

– Это адрес и телефон моего офиса, – пояснила она. – На случай, если вам что-нибудь понадобится. Чашка чая, книги по народному творчеству – или просто знакомое лицо. Еще у меня есть множество карт. Особенно старинных. У нашего семейства большая коллекция.

– Огромное спасибо. Возможно, обращусь. Я приехала с исследовательскими целями.

– Кто бы ни показал путь, в дорогу отправляешься ты сам.

Какой сюрреалистический разговор получается, подумала Жас.

– Почему вы это сказали?

– Нет сознания, отдельного от остальных. Мы дышим общим воздухом. Души порою чувствуют друг друга, видят темные пятна даже при ярком свете солнца.

Минерва посмотрела на затянутое дымкой небо.

– На Джерси солнце бывает чаще, чем на других островах. Но сейчас здесь невесело. Туман может держаться сутками. А если холодает, то сырость пробирает до костей. Словно после летнего нашествия туристов остров желает отдохнуть, поэтому задергивает шторы на окнах и запирает двери. Но все это не должно вас останавливать. Хотя, как мне кажется, тайны не любят яркого света. У нас здесь многое спрятано от посторонних глаз: не только банковские счета, но и пещеры. Именно они, а не деньги в сейфах, наше истинное сокровище. Именно там, в пещерах, все еще живут мифы.

Снова звучно загудела сирена.

– Мы прибываем в порт, – сказала Минерва. – Хорошо оказаться дома.

Жас попыталась обнаружить хотя бы какие-то признаки суши, разглядеть дома, строения, корабли – но все закрывала густая серая стена.

Глава 8

14 сентября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Стать объектом интереса призраков – страшно. Это я мог предположить заранее. Но даже и вообразить не мог, как это изнурительно тяжело! О, сколько сил требует общение с духами! И с какой ловкостью они соблазняют меня, обещая власть и могущество… Без их пристального внимания я уже не мог жить. Оно приводило в ужас и притягивало одновременно. Какой священный трепет я испытывал в их присутствии!

Некоторые духи уже не ограничивались сеансами; они являлись мне и после их завершения. Тревожа мой сон ночь за ночью, приводили меня в состояние паники. Я не мог спрятаться от них за запертыми дверями и закрытыми окнами. Они с легкостью преодолевали стены. Эти бесплотные создания – я не мог удержать их.

В последние четыре ночи один дух ведет себя куда более дерзко, чем остальные.

Все начинается, когда дом затихает и везде гасят лампы. Сначала раздаются странные звуки. Стонут половицы, скрипят оконные рамы. Жалюзи крепко заперты, но мои вещи начинают передвигаться. Летают бумаги. Комнату медленно наполняет свет, яркий, неземной, потусторонний. И в его ореоле появляется женщина, которую жители острова зовут Белой Дамой.

Она явилась нам во время одного из сеансов год назад – и с тех пор ни разу, вплоть до дня нашей с тобой встречи на берегу, Фантин. Теперь же она приходит каждый день. И если бы во время сеансов! Эта доисторическая кокетка взывает ко мне в кабинете, теребит, когда я сплю, будит. Встав предо мною, эта древняя соблазнительница, красивая и искушенная, как любая парижская блудница, предлагает мне свои прелести. В обмен она хочет того же, что желал Призрак: поэмы в ее честь.

Я знаю, что никогда не смогу удовлетворить свое вожделение с призраком. Сама мысль об этом безумна! Но я ее хочу. Я жажду ощущать ее так, как это доступно лишь смертным друг с другом: через вкус, через касание, через запах. Однако призраки бесплотны, и наши органы чувств молчат. Они – лишь тень, туман.

Страсть к духу – что может быть абсурднее? Но почему-то все это кажется мне неважным. Логика безмолвствует, зато поэтическое чувство изливается в полную силу. Я утратил спокойный сон. День за днем я вожделею объятий Призрака больше, чем объятий живых.

И куда ни шло, если б она нарушала лишь мой покой!.. Дух моей призрачной Дамы настолько силен, что она может проницать мембрану между миром телесным и миром потусторонним. Мой цирюльник рассказывал, что однажды, поздно вечером возвращаясь домой, видел, как она крадется под окнами нашего особняка. Мальчик-посыльный из бакалейной лавки, рано утром развозя товар, тоже на нее наткнулся. Он умчался прочь в совершеннейшем ужасе и наотрез отказался далее нас обслуживать.

Слышала ли ты местное сказание об этой Даме в белом? Это наследие друидов, легенда, которую так любят вспоминать жители острова.

В полутора километрах от моего дома возвышается огромный менгир. Без сомнения, это один из самых больших стоячих камней на острове, который относится к эпохе друидов. С ним иногда связывают легенду. Говорят, что это сосуд, в котором содержится душа Белой Дамы, ее тюрьма на весь светлый день, где ей суждено испытывать покаяние. И только ночью ей позволено покидать камень. Она бродит по острову, но с первыми лучами солнца отправляется обратно в узилище.

Дама убила свое дитя. На наших сеансах она подтвердила это, заявив, что является первой женщиной на Джерси, совершившей детоубийство. Ее наказание длится уже три тысячи лет, и она считает, что ее душа навеки заключена в огромном стоячем камне.

Вчера днем она снова посетила наш сеанс. Говорила о вечности, бесконечности и о вынесенном ей приговоре. Впоследствии я удалился в свою комнату и несколько часов записывал нашу беседу, вспоминая ее голос и фиксируя все упомянутые ею подробности.

С каждой минутой мне становилось все хуже, бросало в жар. Я распахнул все окна: но едва я сделал это, ветер донес адский вой. Этот звук не давал сосредоточиться, отвлекал. Однако стоило мне закрыть окно, наваливалась духота, и дыхание пресекалось.

Отбросив перо, оставив тетрадь на столе, даже не побеспокоившись убрать ее в ящик, я спустился вниз и вышел на крыльцо. Вдохнул свежий воздух и поспешил на берег. Я хотел оказаться на берегу, как можно дальше от удушливого общества Дамы в белом и от воя адского пса.

Не прошло и четверти часа, как меня окликнули:

– Мсье Гюго?

Я повернулся и увидел главу местного отделения полиции, коннетабля[3] Джесси Трента. Навершие его полицейской дубинки серебристо отблескивало в свете луны.

– Добрый вечер, коннетабль.

Трент – высокий, атлетически сложенный мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз и угрюмыми складками на лбу. Я часто сталкивался с ним во время ночных блужданий, и за два года мы переговорили обо всем, от политических проблем на острове до различия между сыновьями и дочками. Его первая жена умерла в родах три года назад, давая жизнь их пятому мальчику. Он женился вторично; новая жена недавно подарила ему долгожданную дочь. Он всегда поражал меня: заботливый отец, из карманов его кителя вечно торчали игрушки для всего выводка, и эта ночь исключением не стала. Я заметил полоску красной ткани, связанной так, что получилась собака.

– Давно гуляете, сэр?

– Не дольше четверти часа. Что-то случилось?

– Слышали адский вой?

– Собачий? Да, слышал, а что?

– Пропал ребенок. Мать говорит: около дома лаяла собака. Что-то нам не по себе. Вы ведь знаете: на острове вроде нашего полно легенд… Мы организуем поиски.

На Джерси мне довелось услышать множество историй, связанных с собаками. Чаще всего рассказывали о черном псе, блуждающем по скалам у Боули-бэй в приходе Тринити. Те, кому случалось столкнуться с чудовищем, утверждали, что оно носилось вокруг них с ужасной скоростью – а затем просто растворялось в воздухе.

– Чье дитя пропало? – спросил я.

– Тома Митчема. Вы знакомы?

– Торговец рыбой?

Трент кивнул.

– Малышка Лили. На прошлой неделе исполнилось десять.

Он говорил так, словно знал девочку. Не удивлюсь, коли так и было. Если я ничего не путаю, старший сын Трента был ей ровесником.

– Когда она пропала?

– Трудно сказать точно. Лили отправилась спать вместе с двумя сестрами. Было около семи часов вечера. Миссис Митчем занялась починкой белья и штопкой. Примерно через час она услышала откуда-то с улицы собачий лай. Ей это показалось странным. Их собственная собака тоже заволновалась и начала с рычанием кидаться на окна. Лай и рычание все не прекращались, и миссис Митчем встала – задвинуть засовы на окнах и проверить замки. Когда она зашла в комнату к детям, то увидела, что окно распахнуто, а кровать Лили пуста. Сначала миссис Митчем обошла дом. Потом осмотрела сад и дорожку. Лили – послушная девочка, очень привязанная к матери. Если б она услышала, что ее зовут, то обязательно отозвалась бы. Но девочка не откликнулась, и мать послала одного из сыновей в таверну, за отцом. Митчем направился прямо ко мне. В Сент-Хелиер дети пропадают нечасто. Конечно, кое-кто сбегает, переправившись на лодке по морю, но не в десять же лет!.. Да и все лодки на месте.

– Возможно, Лили просто вышла к воющей собаке? Некоторые люди не в силах терпеть страдания животных. Я знаю это по себе.

– Я тоже сначала так подумал. Но что это за пес: несчастный или злобный? И пока девочка его искала, куда она могла забрести? К скалам? К морю? И что с ней все-таки произошло: она упала и расшиблась – или?..

– Если поисковая команда уже собрана, Трент, я хотел бы присоединиться. И если требуется, пришлю сыновей.

– Да, помощь нам не повредит. Если сегодня поиски не увенчаются успехом, то на рассвете мы к вам постучимся.

– Прошу вас, не будем ждать утра. Позвольте мне принять участие прямо сейчас. Я все равно теперь не смогу заснуть.

Трент нашел мне палку, чтобы при необходимости было чем обороняться, и сказал, что будет рад спутнику.

– Возможно, собака больна бешенством, поэтому в одиночку лучше не ходить. Я разбил людей на отряды, но до сих пор нас было нечетное число.

Мы с ним спустились на берег.

Я заметил:

– Насколько мне известно, здесь, на острове, не обходится без преступлений: драки, пьяные ссоры, воровство… Случалось ли что-либо необъяснимое? Часто ли происходят убийства?

– Ребенок ушел из дома, мсье Гюго. Пропал. Почему вы заговорили о мертвых?

Но у меня возникло предчувствие – как бы я хотел ошибиться! – что девочка мертва. Или скоро умрет, если мы ее не найдем.

– Не давайте воли воображению, – предостерег меня Трент. – Писатель, особенно великий, везде ищет драматические обстоятельства. Но, возможно, мы просто имеем дело с девочкой, которая ушла за лающей собакой.

Добровольные полицейские силы острова Джерси состоят из ста пятидесяти семи человек, разделенных по двенадцати приходам. Приход Сент-Хелиер, с населением более двадцати тысяч человек, охраняли три десятка полицейских. Сейчас все они и добровольцы вроде меня инспектировали дороги, осматривали поля и лес, забирались на скалы, проверяли пещеры на берегу – и звали, звали девочку. «Лили… Лили… Лили…» – беспрестанно звучало в воздухе. Иногда – гимном надежде. Иногда – похоронным хоралом.

Становилось все холоднее. Совершив большой круг, мы вернулись к заливу Сент-Обен. Вдали виднелся Замок Елизаветы. Добраться до него можно было только во время отлива, поэтому мы прошли мимо. Мы продолжали звать девочку, искали ее следы. При свете дня развалины замка манили к себе, но с заходом солнца их громада пугала и вызывала недоброе предчувствие. Особенно той ночью.

Опускался туман, и лунный свет едва проникал сквозь него. Но через десять минут мы уже не видели замка, такой густой стала пелена. Трент настаивал, чтобы мы прервали поиски до утра. Выбора не оставалось. Мы уже не видели, куда ставим ноги, и риск упасть со скалы рос с каждым шагом.

Туман был таким плотным, что почти сразу мы утратили чувство направления.

– Искать обратный путь бесполезно, – раздраженно произнес Трент. – Скалы совсем рядом. В такой мгле ничего не стоит расшибиться.

Я стер с лица капельки осевшей влаги. Волосы вымокли, словно под дождем.

– И что вы предлагаете?

Трент остановился и вздохнул.

– Нужно двигаться от моря в глубь острова. Где-то правее находится выпас: пахнет коровами. Там нам ничего не угрожает.

Я тоже ощущал запах коровьего навоза; с той стороны пахло землей, а не соленой коварной пучиной.

Мы направились туда, куда подсказывало обоняние, и вышли к полю. Трент напоминал слепца: руки выставлены перед собой, шаги мелкие, неуверенные. Должно быть, я выглядел так же.

– Здесь стена, мсье Гюго, – окликнул он меня. – Можно укрыться. Идите на мой голос.

Мы схоронились от ветра в изгибе каменной ограды. Я спросил Трента, что ему известно о замке. Его развалины часто попадались мне на глаза, но я так и не удосужился их исследовать. Мог ли там спрятаться ребенок? И если да, то грозит ли девочке опасность?

– Замок Елизаветы был назван в честь королевы и построен в тысяча пятьсот девяностом году. Раньше в том месте находилась хижина, в которой наш покровитель, святой Хелиер, жил отшельником в шестом веке. Книги по истории утверждают, что первым обитателем замка стал сэр Уолтер Рейли в бытность его губернатором Джерси. Позже, во времена Гражданской войны, там скрывался будущий король Карл Второй. Сейчас в развалинах порой что-то случается; за время, что я руковожу здесь полицией, было несколько инцидентов. В основном с путешественниками. Пытаются залезать на башенки и зубцы, хотя не у всех имеется соответствующая подготовка. Но если Лили там, то ей ничего особо не грозит.

– А что насчет привидений?

– Мсье Гюго, для таких разговоров время неподходящее.

– Как раз наоборот.

Трент вздохнул.

– Такие ученые люди, как вы, не верят в привидения, верно?

Еще несколько недель назад я бы согласился. Но не теперь. Не теперь.

– Существует множество вещей, коннетабль, в которых мы не уверены.

– В любом случае рассказывать истории будете только вы.

– Ну, я-то свои собственные истории уже слышал.

Он засмеялся. Его смех разрядил напряжение, но затем произошло нечто странное. Казалось, звук отразился от стен и рикошетом вернулся обратно. Сейчас смех уже не казался жизнерадостным: он был бездушным, тревожным, полным беспокойства.

Я уверен, Трент слышал то же самое. Но ни один из нас не сказал ни слова. Вместо этого мой спутник извинился, что ему нечем меня развлечь.

– Простите, сэр. Но я не знаю историй о привидениях.

Затрудняюсь сказать, почему я не поверил ему. Может быть, в его голосе явственно звучало колебание? Но я не сомневался: стены замка полнятся мрачными историями, которые только и ждут, чтобы их вытащили на свет. Убежден, за каждым камнем фасада кроется свой рассказ.

Мы оба молчали, и звуки ночи, почти не слышимые минуту назад, окружили нас. Волны бились о скалы, ухал филин, где-то вдалеке выли псы, верещали сверчки, и ветер не находил покоя, бросаясь на все преграды на своем пути. Пока я слушал эту симфонию ночи, Трент заснул.

Люди, которым, как ему, приходится тяжко трудиться, часто приобретают умение быстро засыпать независимо от места и обстоятельств. Я не обладаю этим полезным навыком, поэтому привалился к сырым камням и слушал звуки ночи, пытаясь различить детский плач и представляя ужас родителей.

Чтобы стать хорошим писателем, нужно иметь сострадание и воображение. Именно эти качества помогают в творчестве, но они же разрывают душу. Ты не только переживаешь собственные беды, борешься с собственными страстями, тревожишься за собственную семью – ты вынужден нести бремя переживаний и страстей множества чужих людей.

Стоит мне услышать о чьем-нибудь горе – и оно обрушивается и на меня тоже: чужие мысли, чужая боль, чужие невзгоды.

Утешение я нахожу только в женских объятиях. Нахожу отраду и покой.

Но сегодня покоя не было.

Я закрыл глаза, заставляя себя расслабиться и заснуть. Но едва я сомкнул веки, обострился слух. Собачий лай приблизился – внезапно, рывком. Пес выл, выл настойчиво, как-то по-особому. Как будто в издаваемых им звуках был некий смысл. Это его лай преследовал меня в последнее время? Что хотела сообщить мне эта тварь?

Внезапно я ощутил рядом чье-то присутствие, вдохнул запах дыма и ладана – и чего-то еще, наводящего на мысль о памятниках древности, которые пощадило время. Странный аромат для морского побережья.

Я вспоминал тебя, Фантин. Я бродил по извилистым поворотам твоей судьбы, как по узким улочкам города. Я заглядывал в окна, подсматривая за чужой жизнью. Родительский дом и безопасность. Первая встреча с возлюбленным. Ремесло парфюмера. Смерть отца. Изгнание. Каково это для женщины: остаться без крова, оказаться брошенной на произвол судьбы, плыть по течению?

Внезапно меня охватило стремление увидеть тебя. Почему именно сейчас? Какие струны задела во мне твоя история? Тогда я этого не знал. Думаю, знаю теперь. Меня привлекала твоя опустошенность, привлекала и вызывала любопытство. Я никогда прежде не встречал женщину, которая бы так выгорела эмоционально и до такой степени смирилась бы с этим. Женщину, мертвую изнутри и принявшую это с полным равнодушием.

Когда мне становится известна только часть чьей-то истории, недостающие куски терзают меня, как язва. Мне не дает покоя жажда заполнить пробелы. Так вышло и с тобою. Кто был твой возлюбленный? Почему он оставил тебя? Знал ли о твоей беременности?

Я хотел большего. Хотел знать все подробности, всю историю целиком. Это было нечто серьезнее, чем чистое любопытство. Насущная, острая потребность. Но почему?

Ты хочешь завладеть ее душой и тем самым исцелить свою собственную.

Мысли принадлежали не мне. Некто или нечто заронил в мой разум эту мысль. Она всплывала в моем уме так же, как слова духов, когда они говорили со мной.

Я возразил, не вслух, но мысленно:

– Нет. Я не желаю владеть чьей-то душой. Я не настолько чудовищен.

Настолько. Как и все люди. Признание этого – первый шаг.

– К чему?

Этот вопрос я, забывшись, задал вслух.

Трент дремал некрепко. Услышав мой голос, он открыл глаза.

– Что-то случилось?

Я покачал головой:

– Нет. Я тоже задремал. И, видно, говорил во сне.

Я солгал. Мне было страшно. Последовал ли за мной один из духов, что мы вызывали во время сеанса? Может ли случиться, что некая сущность, которой мы открыли дверь во время салонных игр, не вернулась в загробный мир, но осталась здесь, со мною? Был ли я вовлечен в беседу настолько реальную, что стал отвечать?

Глава 9

Наши дни.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Большинство путешественников сочли бы номер в гостинице «Уэббер-Инн» привлекательным. На стенах – бумажные обои с мелким растительным рисунком, слегка выцветшим, но это только придавало комнате очарования. Подушки на плетеной мебели обиты тканью в тон, все очень уютно. Кровать в викторианском стиле со стеганым одеялом, на полу – плисовый ковер спокойного зеленого цвета.

Но Жас минимализм и модерн нравились куда больше, чем очарование старины. Белые полотенца – а не розовые в кружавчиках. Вся ее работа была связана с историей. Пыль веков всегда лежала на ее волосах. Поэтому здесь, в повседневной жизни, душа жаждала чистоты и ясности.

Жас разбирала багаж и вспоминала поездку на пароме. Движение сквозь туман, когда не видно ни ориентиров, ни направления, – это нечто особенное. Ощущение влаги на лице было словно касание паутины. Да еще пожилая дама – как она ухитрилась так много увидеть? Любопытно.

Паром как будто преодолел не Ла-Манш, а некий невидимый барьер, унеся ее во вневременье. Здесь все оказалось затянуто туманом. Пока такси везло ее в гостиницу, девушка не увидела ничего, что отличало бы остров от любого другого места: просто улицы и здания, люди и автомобили.

Жас заранее изучила карты и знала, как изолирован остров от суши, насколько люди здесь отрезаны от всей остальной цивилизации. Даже если б она хотела сейчас покинуть остров, то не смогла бы. Пришлось бы ждать обратного рейса парома: во Францию или Великобританию.

Жас убрала в шкаф последнюю вещь, закрыла чемодан и села к столу, на котором красовался кувшин с гигантским букетом дамасских роз. Любимый аромат парфюмеров: с незапамятных времен их выращивали, чтобы получить ароматические масла. Наклонив голову, Жас погрузила нос в бархатистые лепестки и вдохнула сладкий запах.

Мало какие современные ароматы могли сравниться с завораживающей прелестью живых цветов; разве что принадлежащие семье л’Этуаль духи марки «Руж». Это был единственный парфюм с ароматом розы, который Жас использовала. Но даже «Руж» не мог соперничать с живыми цветами.

Подняв от букета голову, девушка заметила, что туман рассеивается. Было только шесть часов вечера, до темноты оставалось по меньшей мере пара часов, а до половины восьмого, когда была назначена встреча в «Лесных ручьях», ее никто не ждал. Тео Гаспар несколько дней назад написал ей на электронную почту и пригласил на ужин в первый день ее пребывания на острове.

Если ты не очень устанешь, – написал он. И попросил позвонить без стеснения и отменить встречу, если возникнет такая необходимость. Я вовсе не давлю на тебя, – добавил он. – Ужин все равно состоится, с тобой или без. Даже если одно кресло будет пустовать, Клэр это переживет.

Кто такая Клэр? Экономка? Сестра?

Единственное, в чем Жас была уверена, – это не жена Тео: ведь он написал, что вдовец.

Жас вовсе не устала. После нескольких дней, проведенных в Лондоне, разница часовых поясов с Америкой больше не мешала. Но даже если б она была совершенно измучена путешествием, откладывать долгожданную встречу с Тео ни за что бы не захотела. Еще ей не терпелось осмотреть семейное гнездо Гаспаров, которое друг описал как старинный монастырь, построенный, согласно предположениям, на развалинах кельтских сооружений.

Не хочу портить тебе сюрприз, – писал Тео. – У тебя впереди целая куча времени на исследование. Лучше я сейчас промолчу кое о чем – вот ты удивишься.

Хотя розы пахли изумительно, Жас достала свечу, которую взяла с собой в поездку, и зажгла ее. Своего рода ритуал. Оказавшись на новом месте, она всегда поступала так. Гостиничный номер становился жилым, когда его наполнял запах «Нуар». Ароматный дым курился в воздухе, впитывался в ткани, и комната приобретала знакомый привычный вид. В жизни девушки было не так много неизменного; от семьи и семейных традиций мало что осталось – поэтому запах будил дорогие воспоминания и помогал успокоить рассудок.

Она приняла душ и переоделась. Бабушка, француженка до мозга костей, научила Жас понимать толк в нарядах. Уж на что мадам любила невестку, но никогда не одобряла безразличие, с которым Одри обряжалась в голубые джинсы и ботинки, дополняя туалет потертыми кожаными пиджаками, футболками и бисерными фенечками, – Жас, как и бабушка, не могла этого понять. Девочка восхищалась стилем, с которым одевалась бабушка, и тоже переняла его. Принцип был очень прост. Вы покупаете лучшее – даже если это означает приобретение одной стильной вещи в год.

Жас влезла в свободные габардиновые брюки. Затем через голову натянула кремовый кашемировый свитер с высоким воротом. Броская цветная одежда ей не нравилась. Когда Жас обнаружила свою мертвую мать, на той была ярко-зеленая блузка, покрытая, будто полотно абстракционистов, пятнами парфюмерных масел.

Жас вставила ноги в замшевые черные полусапожки и застегнула молнию. Надела черный с кремовой отделкой твидовый жакет. Винтажная вещь от Шанель, которая принадлежала еще бабушке. Последним штрихом стал тонкий трикотажный палантин в тон, повязанный вокруг шеи, как шарф.

Уши украсили небольшие сережки-гвоздики с бриллиантами, бабушкин подарок на двадцатилетие. Единственное, что у нее было еще из аксессуаров, – часы от Картье, наследство матери. Изготовленные из белого золота, они свободно свисали на запястье, как браслет. Крошечные бриллианты, отмечавшие на циферблате 12, 3, 6 и 9 часов, были так малы, что их можно было заметить, только если знать, что они там есть. В банковском сейфе в Париже хранились еще драгоценности, но она никогда их не вынимала. Украшения, которые поколение за поколением передавались по наследству, ждали, невостребованные, под замком. Жас не могла их носить: они давили и пригибали к земле. Как будто все события и страсти, свидетелями которых они были, ложились на плечи тяжким грузом.

Совсем другое дело – часы. Иногда ей казалось, что это все еще бьется материнское сердце: тик – удар, так – удар. Жас скучала по ней и оплакивала, но больше – испытывала сострадание: Одри так и не сумела побороть своих демонов.

Поражение матери в той давней безмолвной борьбе оказало такое влияние на двенадцатилетнего сына и четырнадцатилетнюю дочь, что все его последствия Жас не могла оценить до сих пор. Кем бы она выросла, не случись той давней трагедии, разрезавшей ее жизнь на «до» и «после»?

Жас подхватила сумочку – еще одну винтажную вещицу, бабушкино наследство – и вышла из комнаты.

– Туман, похоже, рассеивается. Пока. – заметила миссис О’Нил, разворачивая карту, чтобы показать Жас пешую тропинку до «Лесных ручьев». – А уж как там дальше будет, не знаю.

Норин О’Нил, хозяйка гостиницы, казалось, не ощущала груза своих шестидесяти лет. Рыжеватые короткие волосы, стильная стрижка, матовая ровная кожа, изящное овальное лицо. Темно-синие брюки, белый свитер, нить жемчуга на шее – образ, помогающий создавать уют и ощущение гармонии, но не затмевающий постояльцев.

Миссис О’Нил вела по карте карандашом.

– Запоминайте. Сейчас вы вот здесь. Сворачиваете на эту тропинку, там будет чудный вид на море. Но потом дорога ведет в гору. Недолго. А тут нужно пройти лесом. В потемках ходить не стоит: плохо видно, и кое-где довольно круто. Если вы задержитесь до темноты и все-таки пойдете этим путем – можно сильно расшибиться.

Куда меня только не заносило, подумала Жас. В подземелья Египта, на заснеженные вершины перуанских Анд… И всюду как-то удавалось найти дорогу. В сотовом телефоне есть навигатор, в память забит адрес гостиницы и адрес виллы Гаспаров – этого вполне достаточно, чтоб добраться без приключений. Жас взяла карту.

– Спасибо. Я постараюсь успеть до темноты. Все будет в порядке.

– Умоляю вас, осторожнее. Тут кругом скалы. И обратно возвращаться этой дорогой нельзя, очень опасно. Ночью – ни в коем случае… Всякое бывает. Совершенно пустынное место. Уж старик проследил за этим. Что там построено – построено. А нового эта земля не принимает. Он хотел, чтобы все оставалось без изменений.

– Проследил?

– Один из его внуков собирался заняться недвижимостью, развивать бизнес. Но у Александра Гаспара были толковые юристы, и сотню лет после его смерти там никто не сможет возвести ни стеночки. Добрые намерения или злые – не сможет. Старик ухитряется следить даже из могилы. – Миссис О’Нил тряхнула головой. – То, что земля находится под защитой, – это замечательно. Но если последняя воля умершего вызывает раздор среди живых – что же здесь хорошего?

Жас собиралась расспросить о Гаспарах подробнее, но проявлять излишнее любопытство, едва ступив на берег, – это чересчур. В конце концов, Джерси – совсем маленький остров. Сначала стоит познакомиться со всеми действующими лицами. А задавать вопросы за их спиной – не вышло бы это боком самой Жас. Как ни крути, а погостить ее пригласили именно Гаспары.

Миссис О’Нил протянула Жас визитку.

– Мы могли бы заехать за вами после ужина: гостиница оказывает постояльцам такую услугу, мой сын – водитель. Очень хороший водитель, – уточнила она, улыбнувшись.

Жас поблагодарила ее и сунула визитку в карман.

Снаружи дул сильный ветер и вырывал карту из рук. На ней разными цветами были отмечены четыре разных варианта передвижения. Планшет остался в комнате, и сейчас Жас довольствовалась простенькой бумажной складной схемой.

Дорога, отмеченная миссис О’Нил, вела от заднего двора гостиницы вдоль скал. Здесь открывались прекрасные виды. Туман рассеялся еще не до конца: клочки висели над скалами и водной гладью; но уже развиднелось, и была четко заметна береговая линия с маяком на ней. Горизонт тонул в дымке; казалось, что море и небо сплавлены в общее серое марево. Все это превращало окружающий пейзаж в картину импрессионистов.

Жас вдохнула полной грудью. Соленый воздух напомнил ей, как раньше бабушка брала ее и брата на каникулы на юг Франции. Разговаривать с Робби по телефону, пусть и достаточно часто, и отдыхать все лето – это совсем разные вещи. Когда этот вояж завершится, она проведет с братом несколько дней в Париже – перед своим возвращением в Нью-Йорк. Робби всегда был ее самым верным защитником и другом. И только он, один из всей семьи, любил море столь же страстно, как и сама Жас.

Малахай как-то пошутил, что в прошлой жизни, должно быть, Жас была русалкой. Спорить не хотелось – ни о том, существуют ли русалки, ни о сомнительности самой идеи реинкарнации. Она и не стала. Глубокая убежденность в чем-либо, яростная любовь или горячая ненависть могли иметь под собой сотни причин. И совсем не обязательно первой и основной оказывалась та, о которой непрестанно твердил Малахай: травмы, пережитые в прошлых воплощениях.

– Если тебе удастся вытянуть хотя бы одну нить, одну частицу того, чем ты была раньше, хоть одно воспоминание о той жизни, которую когда-то прожила, то, шаг за шагом, ты сможешь смотать эту нить в клубок. Вытащить все прошлое. Вспомнить все прежние личности, которые были тобою. – Так однажды сказал ей Малахай. – Вспоминай прошлое. Почему ты так сопротивляешься?

Упрямица, так звала ее мать. Робби, и тот часто дразнил ее за это, напоминая, что гибкое в отличие от твердого гнется, но не ломается. Он исповедовал буддизм, и понимание дзен-практик помогало ему повысить восприимчивость и виртуозно ориентироваться в мире запахов, внося новое в семейный парфюмерный бизнес.

Тропинка обогнула заросли и снова вывела Жас на берег. Здесь вода сшибалась со скалами, а в утесах зияли темные провалы пещер. Она где-то читала – их тут более двухсот. А сколько еще дожидается своего часа под напластованиями земли?

Большинство пещер уже открылись человеческому любопытству, но, как писал Тео, не все. Впрочем, где гарантия, что та, на которую он намекал, еще не обнаружена и не разобрана по кусочку? Известно ли что-нибудь наверняка? Он ведь так ничего и не сказал.

Тропинка пошла вверх; Жас забралась по ней до самого края скалы – до земли оказалось несколько сотен футов, – а потом свернула вслед за дорожкой, уходя от берега.

Здесь росли большие деревья: вязы, дубы, березы. Пахло камедью и землей и только немножко – соленым морем. Запах напомнил ей композицию, созданную в юности. Жас еще раз втянула воздух ноздрями. Почти в точности тот самый запах. Как странно. Углубляясь в лес, девушка раздумывала о том, сколько лет прошло с того ее опыта – и как она тогда гордилась собой.

Когда ей было десять, а брату – восемь, отец соорудил для них мини-лабораторию – подобие гигантского многоярусного парфюмерного органа, за которым многие поколения семьи л’Этуаль вершили свое искусство.

«Взрослый» орган вмещал около пятисот бутылочек драгоценных эссенций и концентратов – инструментарий парфюмера. В «детском» хватало места почти для сотни. Для них с братом – настоящее сокровище. Завороженные подарком, они придумали игру: создавать аромат для всякого чувства, всякого поступка. Запах Верности. Запах Стыда. Запах Лжи.

Тогда Жас использовала те же составляющие, которые ощущала теперь: лес и море – для создания того, что получило название «Запах Памяти». В юности она еще не могла объяснить отцу, откуда у нее уверенность, что эти ноты сочетаются, и почему они связаны с памятью. Но сейчас, пробираясь по древнему лесу, лесу, видевшему закаты восьми тысячелетий, Жас осознала, как права была тогда.

Века и тысячелетия спрессовали землю под ногами. Ветви, листья, семена, плоды – все это падало вниз и смешивалось, сплавлялось, превращаясь в перегной; становилось плодородной почвой, питая новые деревья и растения, которые, в свою очередь, роняли ветви, листья, плоды, – и так год за годом. Море испаряло влагу, дарило дожди, которые изливались обратно в море. Бесконечный процесс. Из прошлого в будущее. Совсем как время.

Но за последние несколько месяцев у нее были поводы задуматься о том, что время, возможно, не однонаправленный поток. Робби и Малахай считали, что время – континуум, в котором в различных направлениях перемещается душа, возвращаясь к той точке, где все началось, и скользя сквозь толщу веков в поисках своего другого «я».

Тропинка привела в заросли орешника. Жас пробиралась по узкому проходу, отмечая, как скручены и артритно изуродованы ветки древних деревьев. Природа – выразительный скульптор и умелый парфюмер. Полог листьев создавал тень; пахло терпко и сладко. Орешник – сакральное дерево; воздух вокруг свивал кружево магически заряженной энергии, помогающей тем, кто его вдохнул, приобрести мудрость и поэтический дар. Ведуньи, занимающиеся белой магией, использовали волшебные палочки из орешника. Раздвоенные ветки этого дерева помогали в поисках спрятанных кладов.

В дальнем конце прохода обнаружилась большая каменная плита, опирающаяся на шесть колонн. Занимаясь исследованиями, Жас видела изображения древних дольменов с острова Джерси, но никак не рассчитывала, что наткнется на один из них в первый же день. Сооружение казалось естественным продолжением леса; оно, как орешник, словно проросло из семечка, только каменного.

Жас подошла поближе… Испытывая благоговейный страх, ощутила прикосновение древней истории. Люди, которые когда-то возвели это сооружение, давно ушли. А с ними исчезли знания. Кто построил этот храм? Зачем? Во имя какого божества? Остались только следы – как напоминание о тех давних жизнях. Много это или мало?

Хорошо, что она приехала сюда. Отвлечься. Уйти с головой в работу. Да, исторические памятники на принадлежавших Малахаю землях манили загадкой. Но здесь – здесь чувствовалась сила. Огромная сила и огромные возможности. Сравнивать то и это – все равно что выбирать между крошечным пробным флакончиком духов в универмаге и шедевром знаменитого парфюмерного дома.

Жас не знала, сколько простояла здесь. Что-то непонятно загудело. Налетел порыв ветра, зашевелил деревья – и звук растворился в шелесте листвы. Потом ветер затих, и приблизились другие звуки: шуршание листьев, треск ветвей.

Вдруг из-под полога леса на нее взглянули темные глаза; раздался громкий лай.

Испуганная, Жас шагнула к дольмену, как будто он мог ее защитить.

Из зарослей выбежала собака. Прекрасное создание с лоснящейся волнистой шерстью, в коричневых, черных и кремовых разводах. Она с подозрением обнюхала Жас.

– Таша, назад, девочка! Таша, кому говорят! – позвал мужской голос.

Собака повернула голову, но не сдвинулась с места.

Сквозь деревья пробирался мужчина.

– Таша! – позвал он снова. Животное не пошевелилось. – Таша, ко мне!

Мужчина подошел достаточно близко. Высокий, худощавый, с песочного цвета волосами. Джинсы заправлены в ботинки, на плечах – поношенная коричневая куртка для верховой езды.

Он вышел на поляну, посмотрел на собаку, а потом повернулся к Жас. На лицо падала тень.

– Простите. Надеюсь, вы не испугались. Вообще-то она вполне дружелюбна.

Он говорил с британским акцентом, глубоким бархатным голосом.

– Дружелюбна? Не похоже.

– Ну, скажем, не очень похоже? – отшутился он.

– Не очень. Она великолепна. Я видела таких собак только на картинах, а живьем не доводилось. Что за порода?

– Русская борзая. И – да, художники в начале прошлого века любили их рисовать. Силуэт соответствовал духу времени, если можно так выразиться. Борзые великолепно сложены. Эта принадлежит моей тетушке. Но я вызвался погулять с нею – и попросил поискать тебя. Поискать в лесу самую прекрасную девушку.

Жас отпрянула.

Ее собеседник заметил это и нахмурился.

– Ты же Жас л’Этуаль, правда?

Она кивнула.

Мужчина вышел из тени.

– Я и не сомневался. А потом вдруг забеспокоился, не перепутал ли… Это я, Жас. Тео.

– Тео?!

Она попыталась связать этого взрослого мужчину с тем подростком, которого помнила. Неухоженные светлые волосы, спадающие на лицо, были темнее, чем тогда. Сейчас вокруг глаз и рта залегли морщины. Трехдневная щетина старила его. В глазах таилась боль, и это встревожило девушку. Когда-то, когда они были открыты друг для друга, видеть его чувства было привычно. Но сейчас она словно вторглась в чужое жилище.

Повисла неловкая пауза. Жас мучительно колебалась: надо ли протянуть ему руку для пожатия или подождать, пока Тео подаст свою. Оказаться рядом, коснуться друг друга. Обменяться поцелуем. Она отлично знала запах его кожи, его волос. Но совсем ничего не знала о мужчине, который стоял сейчас перед ней. Когда они оба находились в клинике, Тео был мальчишкой – пусть и многое испытавшим. Пережившим, да. Но тогда его окружала аура неиспользованных возможностей, ожидало будущее. Сейчас, в тридцать три, его жизнь лежала в руинах. Так много времени провели они там, в Бликсер Рат, держась за руки, имея одно общее дыхание на двоих… Она и не помнила об этом, память рывком проснулась только сейчас. И Жас не бросилась навстречу – она просто смущенно ждала, как тогда, в четырнадцать, когда они встретились впервые.

– Я тебя не узнала.

Она надеялась, что Тео шагнет ей навстречу, возьмет ее руки в свои, сожмет крепко. Он не пошевелился. Только глаза смотрели внимательно и ласково.

– Да уж…

Тео откинул волосы – такой знакомый жест! – и смущенно улыбнулся. И она узнала мальчишку, с которым дружила много лет назад.

Жас улыбнулась ему в ответ. Встретились! Все-таки встретились! Остров внезапно показался ей дружелюбным приветливым местом. Она первая шагнула вперед, привстала на цыпочки и поцеловала Тео в щеку. Его руки сомкнулись на ее спине. Знакомо и чуть-чуть неловко. Со времени клиники Бликсер Рат для них прошла целая эпоха. Годы, новые беды. Он потерял жену. Она потеряла себя.

Они разомкнули объятия; Тео двинулся вперед, но не туда, где, как ей казалось, должен находиться его дом.

– Когда я увидел в книге твою фотографию, то сразу тебя узнал, – сказал он. – Тебе, конечно, уже не четырнадцать, но лицо…

Тео смотрел на нее открыто и испытующе. Это могло бы показаться грубым, если бы они не были знакомы так долго и так близко.

– Ты почти не изменилась. Та же девчонка, что я знал тогда.

Когда Жас была подростком, ее неудержимо тянуло к Тео. Ничего удивительного, что потянуло снова. И все-таки странно. Она понимала: это не зов плоти, а всего лишь отклик памяти. Надо просто постоянно держать это в уме: не взаправду. Меньше всего Жас нуждалась сейчас в любовной связи. Ведь с момента расставания с Гриффином еще и двух месяцев не прошло. К тому же Тео написал ей, что тоскует по жене. Ведь написал же?

– Как ты нашел меня? Откуда узнал, что я пойду этой тропинкой? – спросила Жас, внезапно испытав острое желание нарушить молчание какой-нибудь немудрящей репликой.

– Я заехал за тобой в гостиницу. Миссис О’Нил сказала, что ты пошла пешком. Она беспокоится, что ты заплутаешь в темноте. Почему ты ее не послушалась?

– Еще не темно.

– Скоро будет. Сейчас темнеет рано и очень резко. Я хорошо знаю эти места, но после заката здесь действительно рискованно ходить. В этих зарослях всякое может случиться.

– Всякое? Призраки?

Задавая вопрос, Жас чувствовала себя страшно глупо.

Но Тео молчал, отвернувшись. Что же она такое ляпнула?

– Ну… волки, например. Хотя, да, про призраков тоже болтают. Ты их боишься?

– Кого именно, волков или призраков?

– Тех и других.

– Ну, призраков я не боюсь, – заявила она. – Я в них не верю.

– Вот и хорошо.

– Но волки… волки – это серьезно.

– Тоже верно. Не следует недооценивать силу диких тварей. Они редко нападают на людей, только если бешеные, но они очень опасны и могут нанести вред, даже убить. Есть жуткая местная легенда. В этих лесах волк однажды похитил маленькую девочку…

Тео понизил голос. Он снова хмурился.

– Осторожнее. Под листвой попадаются толстые корни. Не споткнись.

Упали сумерки, и лес вокруг приобрел зловещие очертания. Через несколько минут они подошли к развилке. «Похоже, в одиночку я бы заблудилась, – подумала Жас. – На карте миссис О’Нил такого поворота не было».

– Сюда. Я припарковался вон за теми деревьями.

На дороге Тео распахнул заднюю дверцу «Рейнджровера» для собаки, а потом пассажирскую – для Жас.

В салоне автомобиля она снова почувствовала запах одеколона Тео: эвкалипт, мед, корица и дубовый мох. Запах, памятный по Бликсер Рат. Она когда-то спрашивала его, и он даже назвал марку – Жас никогда не слышала о такой.

Память снова пробудилась. Жас вспомнила, как пахла кожа Тео, когда они лежали в траве, исследуя друг друга. Она перевела взгляд на руки, держащие руль. Эти длинные чуткие пальцы когда-то к ней прикасались…

Пейзаж за окном автомобиля быстро менялся. Резко стемнело. Проехав по узкой петляющей дороге четверть мили, Тео свернул к дому. Теперь машина двигалась среди серебряных берез. Черные крапины на белой коре – будто глаза. Тысячи глаз смотрели на нее со всех сторон.

Наконец они подъехали к высоким каменным колоннам. Бронзовая табличка на одной из них гласила:

«Лесные ручьи»

Частная собственность

Дорога вилась вдоль леса. Ни следа человеческого жилья.

– Сколько времени твоя семья тут обитает? – поинтересовалась Жас.

– Дед обычно говорил, что Гаспары возникли на острове вместе с камнями. Но если ты о доме, то с середины девятнадцатого века. Здесь сначала был монастырь, его поставили в двенадцатом столетии и перестроили в пятнадцатом. А за последние полтора века семья отремонтировала дом, кое-что обновила… Но основа здания осталась неизменной.

На следующем повороте с последним лучом заходящего солнца перед ней открылся новый вид. Дорогу обрамлял орешник. Казалось, деревья стоят здесь вечность. Дующий с моря ветер искривил стволы, и они согнулись, как спины стариков.

На расстоянии казалось, что среди деревьев высятся каменные валуны; но когда машина миновала первый, а затем и второй, Жас поняла, что это не камни, а скульптурные изображения, почти в натуральную величину. Люди, просто одетые; лица скрыты под капюшонами. Некоторые развернуты в сторону дороги, другие – к дому. Паладины, защищающие свою твердыню.

– Откуда они? Многие античные работы выполнены настолько просто, что кажутся современными. А эти?

– Старинные. Мы исследовали некоторые – они древнее, чем монастырь. Вырезаны из доисторических валунов, поэтому точная датировка невозможна, но эксперты полагают – первое-второе столетие новой эры.

– Железный век. Эпоха кельтов.

– Точно.

– Будит воображение, – сказала Жас, не в силах оторвать взгляд от фигур.

– И довольно страшно, когда ты маленький ребенок. – В его голосе мелькнуло… нечто. – Особенно когда смотришь им в лица. Кажется, что они глядят сквозь тебя…

В клинике Бликсер Рат Тео постоянно мотало между унынием и бунтарством. Он мог часами просиживать в библиотеке за книгами – а потом бросался нарушать все правила подряд, будто надеясь что-то себе доказать.

Сейчас, разглядывая место, где он вырос, Жас начинала понимать, насколько оно сформировало его личность. Несокрушимые каменные фигуры. Изъязвленные скалы. Полные призраков чащи.

– Ты живешь здесь с детства? Мне почему-то казалось, что ты из Лондона.

– Мы жили в Лондоне, пока был жив отец. Он умер, когда мне было восемь, и мама увезла нас сюда. Здесь вся наша родня; дяди, тети, кузены – большая семья, а раньше еще и с дедушкой во главе.

– Ты сказал: «Мама увезла нас». Нас?

– Меня и брата.

Его голос снова стал звучать иначе. Сейчас в нем не осталось никаких эмоций. Не зная этого взрослого Тео, Жас чувствовала, как он напряжен, и не сомневалась, что между братьями есть проблемы.

– Какой брат? Старший или младший?

– Младший. Он последовал семейным традициям и стал банкиром.

Тео произнес слово «банкир», как будто это ругательство.

– Ну, вот мы и на месте, – сказал он так, что было ясно: разговор о брате ему неприятен.

Он даже по имени его не назвал, с удивлением подумала Жас.

Глава 10

В вечерней дымке проявилось тускло освещенное здание. Света хватало, только лишь чтобы обозначить его присутствие. Не путеводная звезда для усталого путника, не горячее приглашение, но позволение войти и холодноватое любопытство. Почти вызов. Словно головоломка милостиво разрешает тебе поискать решение. Получится? Попробуй.

То, что предстало перед глазами изумленной Жас, нельзя было назвать милым старым домом, уютным кровом нескольких поколений респектабельной семьи. В этом здании все казалось пугающе чрезмерным. В центральной, двухэтажной, части когда-то, вероятно, и располагался монастырь. Она, без сомнения, была самой старой. Два трехэтажных крыла, каждый этаж чуть меньше, чем предыдущий, напоминали поставленные друг на друга коробки. Оба крыла венчали круглые башенки.

Окна в более новых частях здания отличались от сводчатых окон фасада. Здесь был представлен практически полный набор рам и переплетов всех мастей и размеров: высокие арочные проемы на первом этаже, квадратные и овальные – на втором и совсем маленькие круглые – на последнем. На третьем этаже каждого крыла располагался большой балкон-терраса; вокруг башенок шла галерея.

Единственное, что объединяло центральную и боковые части, – серый камень стен и черепичная кровля. Похоже, здание возвели из того материала, что оказался под рукой, – так сильно стены напоминали скальную породу.

Чем дольше Жас рассматривала дом, тем больше ей казалось, что он целиком вырезан из огромного валуна.

– Поразительно.

– Чудовищно.

Тео припарковал автомобиль, обошел его, чтобы подать девушке руку, но она уже сама выбралась наружу.

– Слишком большой. Требует слишком много ухода. Слишком много воспоминаний. Слишком много тайн. Слишком много грехов.

Они подошли к парадной двери. Откуда-то доносился плеск волн.

– Здесь рядом океан?

– На острове Джерси почти везде рядом океан. Пойдем, покажу.

Тео повел ее вокруг дома. Здание было выстроено на самом краю высокого утеса.

Там, над Ла-Маншем, небо было омыто багряными, синими и серыми красками вечера. Камни, из которых был сложен дом, отливали теми же оттенками палитры. На фоне неба, темноты и зелени здание казалось нереальным, призрачным.

Они опять вернулись к парадной двери. Мягко ухал филин. Переступая порог дома, Жас почему-то подумала о Малахае. Это необычное место и его история захватили бы его. Жаль, что он так и не смирился с ее поездкой сюда: они до хрипоты спорили до самого ее отъезда. Отчего ее так напугали произнесенные им на прощание слова? «Если я понадоблюсь, звони. Убедись, что мой номер есть у тебя в телефоне. На крайний случай».

– Какой «крайний случай»? – спросила она тогда.

Самюэльс покачал головой.

– Будем надеяться, ничего не произойдет.

В доме слышались звуки арфы. Плавный, слегка не от мира сего аккомпанемент ко всем краскам ночного неба, к изуродованным скрученным деревьям, к фигурам под капюшонами – и к самому этому дому. Внутри пахло ладаном и ванилью. Жас замерла посреди высокого холла. На нее обрушились запахи, звуки и краски.

Гигантский светильник, выполненный не из хрусталя, а из грозди полупрозрачных страусиных яиц, свисал на толстой серебряной цепи, давая рассеянный желтоватый свет. Деревянная фигура Мадонны сияла неяркой позолотой. Яростно сверкал украшенный неограненными драгоценными камнями кельтский крест. В стенных нишах теснились византийские, католические, языческие культовые предметы… Подсвеченные фрагменты оконных витражей – истории, не имеющие начала и конца…

Жас с любопытством осматривалась; не религиозные аллегории видела она тут, но отсылки к древним легендам. Икар и Дедал – и их безумный рывок к солнцу; Леда и лебедь; Минотавр и лабиринт.

– Добро пожаловать в лавку древностей семейства Гаспар. – Тео даже не пытался скрыть неприязнь: дом не вызывал у него теплых чувств.

– Поразительно. Какая, должно быть, богатая история у этого дома… Какие воспоминания…

– О да. И мой дед пытался собрать все. Фактически в поисках чего-нибудь новенького он и скончался.

– Он был художником?

– Банкиром. Но, что странно для этой братии, у него имелась душа.

Откуда-то раздался громкий женский голос:

– Тео? Там, в холле, сквозит. Входите же. Я как раз готовлю аперитив.

– Сейчас.

Тео взял руку девушки, сжал ее на мгновение.

– Я им сказал, что ты мой старый друг. Больше ничего. Ни о том, чем ты занимаешься, ни о том, что согласилась помочь мне в поисках.

Времени переспросить не оставалось. Но все-таки странно, почему Тео ничего не сказал близким.

В просторной комнате за арфой сидела седая женщина. Увидев вошедших, она прекратила игру. Финальная нота, хрустально дрожа, повисла в воздухе. Только когда звук рассеялся окончательно, женщина подняла голову, встала с изящного позолоченного стула и пошла навстречу гостям.

– Вы, должно быть, Жас л’Этуаль, – проговорила она, протягивая ладонь.

Ее голос был слабым и почти неслышным, а рука – хрупкой и миниатюрной. Сквозь полупрозрачную кожу просвечивали вены, рисуя карту прожитых лет. Невысокая, изящная, при движении она слегка подволакивала ногу. Измученный жизнью эльф… Глубоко посаженные голубые глаза только усиливали впечатление.

– Познакомься. Ева, моя тетушка.

– Рада знакомству. А это моя сестра Минерва.

Она махнула рукой в сторону бара в дальнем углу комнаты. Жас с изумлением узнала женщину с парома.

– О, привет! – поздоровалась та. – Вы ведь не назвались тогда? Но мне следовало догадаться. Молодые женщины нечасто приезжают к нам на остров во внесезонье. Теперь моя очередь угостить вас освежающим. Мартини будете?

– С удовольствием.

Минерва протянула ей бокал с соломинкой и занялась остальными.

Когда у всех было налито, Минерва провозгласила тост:

– Добро пожаловать в «Лесные ручьи»!

Мартини оказался отличным. Жас сделала первый глоток и огляделась.

Три стены были плотно завешаны картинами. Рисунки, живописные полотна… Глаза разбегались, взгляд не мог затормозить на чем-то одном, но если все-таки удавалось его сосредоточить, оказывалось, что каждая работа – настоящий шедевр. Здесь на стене висит приличное состояние, подумала Жас.

Четвертая, полностью застекленная стена выходила на море. Жас подошла и выглянула. Закружилась голова: казалось, откроешь окно, и можно нырять прямо в воду. Очарование почти сразу сменилось страхом; девушка отпрянула, борясь с подступившим искушением испытать восторг полета.

Почувствовав что-то, Минерва быстро подошла к ней, взяла за руку и увела от окна.

– Посидите-ка здесь.

В центре комнаты лицом друг к другу располагались два бирюзовых дивана. Жас устроилась на мягких подушках. Только сейчас она заметила, что комната разделена на зоны.

Один угол занимали рояль и арфа. В другом находился мольберт, этюдник и стол с наваленными горой принадлежностями для рисования. Третий угол занимал ткацкий станок, и рядом с ним полки со всевозможной пряжей – в глазах рябило от калейдоскопа красок. Сейчас на раме была натянута изумительная ткань цвета морской волны, мерцавшая в свете лампы. А в четвертом углу, где расположилась Жас, на журнальных столиках громоздились книги, пяльцы с вышивкой и альбомы для эскизов.

– Как здесь уютно…

– Мы проводим бо́льшую часть времени именно тут, – ответила Ева. – Дом огромен, а нас только двое. Большинство помещений просто закрыты на ключ. Даже сейчас, когда здесь Тео, в доме слишком много пустого пространства.

– Можно? – Жас указала на ткацкий станок. – Никогда не видела.

– Конечно! Позвольте, я вам покажу.

– Вы умеете ткать?

Ева кивнула.

Жас ничуть не удивилась. Арфа и станок вполне дополняли друг друга.

– Скромничает, – сказала Минерва. – Мою сестру хорошо знают здесь, на острове. Ее работы широко известны. Даже выставлялись в Лондоне.

– Ничего странного, – отозвалась Жас, завороженно любуясь переплетением нитей. – Это великолепно. Как будто море воплотилось в ткани.

Ева просияла.

– Спасибо. Создавать красивые вещи – такое счастье.

Ее глаза затуманились, улыбка сползла с лица.

– Нужно больше. Гораздо больше.

Девушку поразил внезапный перепад настроения собеседницы. Так резко… Она поторопилась добавить:

– Дом тоже великолепен. И его окрестности. Здесь живет прошлое.

И печаль, хотела добавить она. Посмотрела на Еву – и промолчала.

Но ведь и вправду печаль. Она разлита повсюду. В кобальте ткани на станке. В цвете ковров и обивке стен. Синий – цвет печали. Дом утопал в синеве. Она просачивалась с витражей и отбрасывала на пол тени. Казалось, дом погружен в скорбь. Жас подсознательно ощущала это с того момента, как вошла. Как только услышала звуки арфы.

– Да, прошлое всегда с нами, – согласилась Минерва. – Оно давит. Эта земля слишком долго была заселена. Веками. Монастырь такой старый… Кто только не обитал в этих стенах. Разные души. И многие призраками бродят тут до сих пор. Их не прогнать.

Она засмеялась.

Минерва упомянула призраков. И Тео.

Ева быстро пояснила:

– Конечно, речь не о привидениях. Не о настоящих привидениях.

Она явно спешила увести разговор от реплики сестры.

– Привидения здесь не водятся, только в фигуральном смысле. Шагу не шагнуть – везде следы чужих жизней, чужих страстей… Их портреты. Их книги. Мебель. Предметы искусства. Семейная черта – мы не любим ни от чего избавляться.

* * *

Стол был сервирован к обеду тонким лиможским фарфором: растительный орнамент, зеленое и золотое на фиолетовом фоне. Столовому серебру, Жас не сомневалась в этом, исполнилось не меньше сотни лет.

Ева держалась за хозяйку и успевала за всем следить; еду подавала молодая рыжеволосая женщина, Клэр, в белой блузке и черных брюках. Именно ее упоминал Тео в своем письме-приглашении.

Жареный цыпленок хрустел аппетитной корочкой; тушеные овощи радовали изысканным вкусом. В хрустальных бокалах играло бургундское. Тихо звучал Шопен.

Жас уперлась взглядом в настенную фреску. Греческие вакханалии, пир в полях Элизия. Она опознала Гермеса, Афину, Афродиту и Аполлона. Художник изобразил их в стиле прерафаэлитов: слишком высокие, немыслимо красивые, с отсутствующим выражением на прекрасных лицах. Это притягивало.

– Какая чудесная фреска, – сказала Жас.

Тео пояснил:

– В семье много художников. Это – работа моей бабушки.

– Еще до сумасшествия, – заметила Ева. – Изумительная женщина. Блестящая. Правда, немножко тронутая.

Минерва укоризненно посмотрела на сестру. Жас предположила, что такой бытовой «диагноз» ей не понравился.

Ева сказала, защищаясь:

– Ну, это ведь правда?

– У нее было раздвоение личности, ты же знаешь.

– Она была чокнутая, – настаивала Ева. – И не только она. За нашей семейкой это водится.

– С этим я не спорю. Мне просто не нравится слово «тронутая».

Ева хмыкнула.

– Перевести на латынь?

– Кстати, о семьях. – Минерва повернулась к Жас. – Любопытно, как наше детство проявляется в зрелости. Моей сестре и мне по-прежнему одиннадцать и тринадцать. А у вас есть братья-сестры?

– Брат, младше меня на два года. И у нас с Робби точно так же. Спорим о тех же вещах, что и в детстве. Даже аргументы используем те же.

Ева вздохнула.

– Утомляет, знаете ли. Когда так долго живешь вместе…

– Так вы с Тео давние друзья, – произнесла Минерва, очевидно меняя тему. – Насколько давние?

Жас заколебалась: что можно рассказывать? Она искоса взглянула на Тео, пытаясь найти подсказку в выражении его лица. Но оно было бесстрастно.

– Мы познакомились, когда мне исполнилось четырнадцать.

– В Швейцарии? – уточнила Минерва.

Жас понимала, что от ее ответа зависит многое. Если Жас ничего не знает о клинике, то о прошлом Тео ей ничего не расскажут. А если знает, то такого намека окажется достаточно.

– Да, в Бликсер Рат.

Ева подалась вперед. Она внимательно слушала.

Жас не могла определить, сочувствие или беспокойство вызвал у нее тот факт, что за обеденным столом оказалась еще одна «тронутая».

– Долго вы там пробыли?

– Чуть больше года.

– Не стоит о Швейцарии, – оборвал Тео; в его голосе звучало напряжение. – Это было давно и неправда. Жас, расскажи тетушкам, чем ты занимаешься. Я уверен, им будет интересно.

Почему Тео не желает, чтобы она вспоминала клинику? Надо будет потом его спросить. Сейчас же Жас послушно начала рассказывать про свой цикл «В поисках мифов».

Минерва уточнила:

– Так вы здесь по работе?

– Да. Если удастся найти какие-нибудь следы друидов, это будет большой удачей. Мы ведь почти ничего о них не знаем.

Жас ждала, что Тео присоединится к беседе; он умел увлекательно рассказывать. Но заговорила Ева:

– После обеда мы покажем вам дом. Здесь многое может заинтересовать человека, изучающего мифы. У нас есть экспонаты, относящиеся к Древнему Египту, к Античности… И к кельтам.

– Дедушка полагал, что в прежней жизни он был кельтом, – сказала Минерва.

Ева вздрогнула и вжалась в спинку стула.

– Наша замечательная семейка…

– В прежней жизни? – переспросила Жас.

– О, спиритизм и идеи реинкарнации – одно из семейных увлечений. С давних пор. Мой предок был крупной фигурой в их среде, – пояснил Тео. – Пьер Гаспар, тогда фамилия звучала еще на французский лад. Тот, кто построил этот дом. Ты разве не знала?

– Откуда бы?

– Ну, он руководил организацией, которая в те времена называлась клуб «Феникс». Он, а позднее его сын. Я полагал, Малахай Самюэльс рассказывал тебе об этом. Клуб «Феникс» – предшественник фонда «Феникс».

– Это я знаю, но про участие твоей семьи – нет.

– Малахай точно в курсе. Мы много разговаривали об этом в Бликсер Рат. Фактически именно так я и оказался в Швейцарии. Другие семьи поддерживали контакты с Оксфордом, а мы – с этой клиникой.

– С Оксфордом тоже, – заметила Минерва, поворачиваясь к Жас. – Мой бывший муж был наставником Малахая Самюэльса, когда тот учился в Оксфорде.

Жас смутилась. Почему Малахай никогда даже не упоминал об этом? Он часто рассказывал о том, как мужчинам и женщинам, основавшим «Феникс» в середине XIX века, приходилось собираться тайно. Почему же он даже не заикнулся о том, что среди этих людей был один из первых Гаспаров?

– На самом деле многие в нашей семье до сих пор увлечены идеей реинкарнации. Мой дедушка часто рассказывал мне об этом, когда я была совсем малышкой. Именно эти рассказы впоследствии привели меня к идеям Карла Густава Юнга и к психологии коллективного бессознательного.

– Многие, но не все, – перебила Ева сестру. – Что до меня, я предпочитаю жить в настоящем.

Жас слушала и одновременно пыталась напряженно анализировать. В клинике она еще не знала, что Малахай занимается идеями реинкарнации. Ей сказала об этом бабушка, гораздо позже. Собственно, именно поэтому бабушка так настаивала, чтобы Жас отправилась в Бликсер. Традиционные способы лечения не помогали: галлюцинации продолжались. Если существовал хотя бы малейший шанс, что проблемы внучки могут быть связаны с ее прежними воплощениями, бабушка не желала этот шанс упускать.

Ясно, что в случае с Тео выбор клиники с нетрадиционными методами лечения не был решением наугад: Малахай и семейство Гаспаров были отлично знакомы.

Так почему Малахай ни о чем не предупредил ее перед отъездом? Почему держал в тайне историю этой семьи и ее особенности?

Глава 11

15 сентября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Едва рассвет возвестил новое утро, десятки человек отправились на поиски Лили, пропавшей дочери торговца рыбой. Не было ни одного трудоспособного мужчины в приходе Сент-Хелиер, кто не проверял бы сейчас берег и лес, пещеры и руины. На острове довольно древних святилищ и погребений, таких древних, что камень крошится от старости, а земля осыпается, создавая пустоты, куда может провалиться ребенок. Или его мертвое тело.

Искать становилось все труднее: лил дождь, начавшийся, как только мы отправились на поиски, и не утихал все утро. Он лишал надежды, как будто нес с собою чье-то злое заклятие. На ум стали приходить самые ужасные мысли: что, если девочка сорвалась со скалы в море и утонула? Скалы были такими крутыми, а море – таким жадным, что это теперь казалось нам самым вероятным развитием событий. Отцы, сыновья, братья – никто не хотел терять надежду; мы продолжали поиски, тая даже от себя страх обнаружить труп.

Мы с Трентом и еще шестеро прочесывали отмели, заглядывая во все пещеры и пустоты, обследуя каменные столбы – любые места, куда хоть как-то мог забраться ребенок. С каждой новой приливной волной мы осматривали песок: не оставит ли море на нем свою добычу. Оба страшились оказаться тем «счастливчиком», который обнаружит труп: изломанное тело, запутавшиеся в волосах водоросли, ссадины на лице…

Полагаю, эта воображаемая картина ужасала меня более всех остальных: перед моим внутренним взором снова и снова вставал образ, не отпускающий меня вот уже десять лет, образ моей несчастной Дидин.

– Что заставило малышку подняться с постели? – спросил один мой товарищ у другого. – Даже если собака рычала, громко лаяла и разбудила ее, то девочка скорее должна была забраться с головой под одеяло, а не выскакивать из дома.

Резонный вопрос. Но я мог представить, как развивались события. Вот Лили подходит к постели в комнате, которую делит с сестрами. Закрывает глаза; темные ресницы бросают тень на чистую кожу. Голубоватые вены на шейке. Вот она удобно устраивается на постели: головка чуть склонена к плечу, дыхание мерно вздымает грудь. А затем…

В окне возникает собачий силуэт. Собака с глазами, как текучий топаз, – почти человеческими. Темная тварь, крупнее обычных псов; шкура сияет в лунном свете. Темная тварь. Голодная…

Дети любят животных. В доме у Лили всегда жили собаки. Если одна из них залаяла, это могло вызвать у ребенка интерес или беспокойство. Но напугать?.. А вот если она увидела рядом с собой пса с пылающими глазами и жадным голодным взглядом…

Начался отлив; море больше не делилось с нами своей добычей, и Трент предложил отправиться к Замку Елизаветы, обыскать развалины и землю вокруг них. Хотя сомнительно, что ребенок туда добрался, проверить нужно было все равно. Если девочку увели насильно, похититель мог переправить ее морем, на лодке. Если она шла сама, следуя за собакой, то могла пересечь песок прошлой ночью во время отлива – и провести все это время в окрестностях замка. Островные ребятишки обожают играть в таких местах. Они как будто попадают в волшебную страну. Возможно, Лили даже не поняла, какой переполох вызвало ее исчезновение.

С самого приезда на остров я избегал посещать подобные развалины. Заброшенные на протяжении столетий, бесполезные – приманка для путешественников, не более того. И сейчас, оказавшись здесь, я с изумлением увидел, насколько пустыми и жалкими они были.

Тем утром мы вчетвером забрались внутрь. До сегодняшнего дня я не обмолвился ни словом о том, что тогда произошло, – не находил объяснения. После моего побега из замка – да, я осознанно использую это слово! – когда я стоял, ошеломленный, на берегу, хватая ртом свежий морской воздух, я решил, что никогда, никогда не расскажу о том, что случилось, – иначе люди сочтут меня безумцем. Возможно, рассказать следовало. Возможно, тогда удалось бы избежать того, что обрушилось на нас потом.

Итак, мы вошли под каменную арку; сырость тисками сжала мою грудь. Она проникала повсюду. На острове Джерси влажность ощущается повсеместно, но здесь было нечто особое. Как будто камни замка веками впитывали воду, и сейчас она вытекала из них.

Толщина крепостных стен превышала метр; узкие щели-бойницы давали освещение и толику свежего воздуха. Снаружи солнце то пряталось за тучами, то выглядывало вновь; в его неверном свете мы шли, отбрасывая длинные тени. На стенах кое-где сохранились лохмотья гобеленов. Возможно, когда-то они изумляли красотой и изысканностью, но сейчас настолько обветшали, что, казалось, подуй – и улетят, не останется ни клочка. Рисунок едва просвечивал на ткани: очертания тел, движения рук или ног – все остальное оказалось изъедено временем и молью. Остов здания и клочки некогда прекрасных драпировок вызывали на ум только одну метафору: могила – и в ней разложившиеся трупы.

Углубляясь в развалины, мы почти не разговаривали; только время от времени звали пропавшую девочку. Ее имя эхом отражалось от стен, пока мы бродили по обломкам.

Кое-где крыша сгнила и провалилась, в иных местах – уцелела. От мебели остались жалкие обломки. Дерево, когда-то, вероятно, радовавшее блеском, было теперь изъедено червями и сыростью. На гигантском обеденном столе горой громоздилась пыль. В опрокинутых стульях с вывернутыми внутренностями гнездились мыши. Из большого буфета вывалились ящики, и дыры зияли темнотой.

Время взяло свое – напористо, грубо. Я не привык к такому. В Париже, Неаполе, прочих крупных городах теснота и скученность не позволяют дожидаться, пока здание обветшает до такой степени. Любое покинутое жилище заселяется вновь; а если какое строение остается без должного ухода, то на его месте быстро возводят новое.

Мы поднялись по чудом сохранившейся каменной лестнице. Во второй комнате наверху раньше, вероятно, располагалась детская: здесь сохранились рамы от двух маленьких кроваток и деревянная колыбель. Именно в этой комнате я впервые почувствовал запах. Просоленным морским воздухом пахло в замке повсюду – но сейчас потянуло дымом и ладаном, сладко и душно. Кто-то вошел следом за мною? Я повернулся. Нет, никого.

Я взглянул на камин, почти ожидая обнаружить горящее пламя. Но здесь не было ничего – только пыль в очаге. Откуда мог доноситься запах? Объяснения этому не находилось.

Раздраженный и недоумевающий, я окликнул коннетабля.

Трент и полицейский примчались бегом.

– Вы что-то обнаружили?

Я покачал головой.

– Чувствуете запах? Кто-то был здесь недавно.

Оба втянули носом воздух. Кивнули. Одновременно произнесли:

– Цветами пахнет.

– Огнем.

Но ни цветов, ни пламени вокруг не было. Откуда же взялся запах? Обычная комната прямоугольной формы; ничего, кроме двери да пары створчатых окон. На стенах когда-то была драпировка; сейчас она сбилась и свисала под странным углом.

Такая же дряхлая, как те, что мы видели внизу.

Может ли кто-нибудь укрываться за ней? Есть ли вероятность, что там спрятался ребенок?

Я отодвинул край драпировки. Она зашуршала и упала к моим ногам. Там действительно было кое-что. Не ребенок. Просто дверь.

Задержав дыхание, я открыл ее.

Всего лишь чулан. Пустой.

Я осторожно провел рукой по стенам, ощупывая их, надеясь найти потайную панель.

– Что-нибудь видно? – спросил Трент.

– Ничего.

Я уже собирался войти, когда случайно посмотрел вниз и заметил люк, прорезанный в деревянных половицах. Металлическое кольцо было утоплено в дереве. Я попробовал подцепить его и потянуть вверх. Ничего не выходило – ржавчина проела его почти насквозь.

– Помогите мне, – позвал я Трента.

Используя нож, он сумел поднять кольцо и потянуть вверх. Вместе мы справились. Внизу не было ничего, кроме пыли и мелких костей. Крысы, я подумал о крысах.

– Надо искать дальше, – разочарованно сказал Трент, внимательно осмотрев пространство под люком. – Ничего тут нет.

Он вышел из комнаты, полицейские двинулись следом. А я стоял, по-прежнему сбитый с толку. Откуда же так пахнет?

Я еще раз обошел комнату по периметру, изучая каменную кладку, надавливая на стену там и здесь, пытаясь обнаружить тайник. Тщетно. У камина я принюхался снова.

Мне мерещится – или здесь пахнет сильнее?

Должно быть, обогревать эти сырые комнаты нелегко: ясно, почему камины в замке куда больше, чем в моих домах в Сент-Хелиер и Гавре. Под его свод можно было забраться, даже не сутуля спину. Согнувшись, я коснулся железного колосника, под которым находился короб для золы. На ощупь колосник оказался холодным и был полностью покрыт пеплом.

Когда здесь последний раз разводили огонь? Кто? Сколько времени прошло с тех пор – века, десятилетия? Или моя склонность к романтике все усложняет? Возможно, всего лишь неделю назад мальчишки устраивали здесь привал и жарили на огне свой нехитрый ужин?

Я поднял глаза. Сквозь дымоход виднелась полоска неба, настолько яркого и синего, что она, казалось, несла жизненную энергию в эти мрачные комнаты. Это подбодрило меня. Теперь я четко ощущал, что запах дыма и ладана здесь сильнее, чем во всей остальной комнате.

Камни внутри очага были выложены ступенькой метровой высоты. Странная конструкция: непонятно, зачем кому-то пришла в голову такая идея. Я перешагнул через короб с золой, желая получше рассмотреть заднюю стену, и потревожил головешки, оставшиеся здесь с последней растопки. Взметнулось облачко черной пыли и на миг зависло в воздухе силуэтом лебедя. Я закашлялся и потер глаза. Когда зрение ко мне вернулось, я направил факел на правую стену. Потом на левую.

И увидел то, что снаружи было не заметно.

Как и остальные стены, левая образовывала ступеньку. А за нею просматривался узкий ход. Каменная лестница вела вниз, вероятно, на первый этаж и дальше, в погреба и подвал замка.

Не колеблясь, я начал спуск; меня вел запах. Десять шагов. Двадцать. Сорок, шестьдесят, пока, наконец, на восемьдесят пятом я не достиг самой нижней ступени. И оказался у тяжелой деревянной двери, легко поддавшейся под моими руками.

Как ни странно, внутри все осталось в целости. Комната почти не подверглась воздействию времени и сырости, не пощадивших замок. Гобелены на стенах сохранили краски. Их не тронули ни грызуны, ни насекомые. Четыре стены, четыре драпировки; на всех – один и тот же сад; в нем животные, среди которых фениксы и единороги, и резвящиеся дети. На заднем плане – растения и цветы, многих я никогда не видел. Не просто драпировки – произведения искусства, выполненные так тонко, как экспонаты парижских музеев.

Я был настолько захвачен и поражен открывшейся картиной, что не сразу осознал: мне удалось наткнуться на источник запаха, за которым я последовал вниз. Пахло от вытканных на полотне гобелена бутонов и цветов.

Немыслимо, но именно так.

Я ощутил аромат дыма и ладана, роз, жасмина, гиацинтов и чего-то еще, что я не мог различить. Но это же невозможно!!!

Чем дольше я стоял здесь, тем большую растерянность испытывал. В конце концов я начал подозревать, что нахожусь под действием дурмана.

Я устал – но что в этом странного? После бессонной ночи у меня кружилась голова. За весь день я съел одно лишь яблоко, которым Трент угостил меня утром. И я спускался глубоко вниз по крутым ступеням.

Где-то справа залаяла собака. Я повернулся на звук. На гобелене были изображены похожие на собак существа, резвящиеся у водопада. Снова раздался лай. Казалось, он исходит от крупного черного пса ростом почти мне по грудь. Он смотрел на меня глазами цвета текучего топаза. Они светились. Не злобой, но умом.

Должно быть, сказались усталость и отчаяние, испытываемые мной. Веки резало, как от песка. Может быть, на мое зрение повлияло именно это. Я еще раз протер глаза и вгляделся в гобелен. Теперь рядом с собакой стояла маленькая девочка со светлыми волосами. Мгновение назад ее там не было!!! Или была?

Я зажмурился. Досчитал до пяти. Открыл глаза.

Девочка больше не играла. Теперь она кричала от боли и бежала ко мне. На ее руке была рваная рана, похожая на собачий укус. Капала кровь. В волосах запутались ветки и листья. На щеке алела глубокая царапина.

Я не колебался ни мгновенья. Возможно, меня вело безумие. Я просто поднял руки и протянул их навстречу ребенку.

Ее пальцы были такими же теплыми и живыми, как мои.

Собака залаяла снова. Она предупреждала? Прощалась?

– Держись крепче, – велел я малышке, ухватил посильнее и выдернул ее из гобелена в комнату. Не устоял на ногах и упал. Отполз от стены, и девочка свалилась прямо на меня.

Мои руки были в ее крови. Требовалось немедленно остановить кровотечение. Девочка была бледна и часто прерывисто дышала. Она находилась в смертельной опасности.

Не вмешивайся.

Я не столько слышал голос, сколько чувствовал его, почти как на спиритических сеансах.

Не удерживай ее.

Я узнал голос, но мне было не до разговоров. Сняв сюртук, я свернул его и подложил ребенку под голову, а жилетом попытался зажать рану.

Говорю тебе, Гюго, это шанс, который я дарую тебе. Не удерживай ее. Отпусти.

Я не понимал, что это значит. Все мои силы уходили на то, чтобы спасти Лили.

Переселение душ – утраченное умение. Я друг тебе, а не враг.

Я продолжал зажимать ее рану.

Понимаешь ли ты, что я тебе предлагаю? Ты ведь мечтаешь о том, чтобы твоя дочь вернулась?

Сверху донесся голос Трента:

– Гюго! Вы здесь?

– Да. Помогите мне. Быстро! Сюда, вниз!

– Уже идем!

Пес зарычал, и рычал до появления людей.

– О, господи! Как она?! – Трент опустился на колени.

– Думаю, выживет.

– Дайте я посмотрю.

Он склонился над девочкой, принимая груз ответственности на себя, – что не могло меня не радовать. Разумеется, глава местной полиции способен лучше, чем я, позаботиться о пострадавшей, оказать ей неотложную помощь.

Новость разнеслась по замку. Кругом кричали, и звуки эхом отражались от стен.

– Она жива!

– Гюго ее отыскал!

– Гюго нашел Лили!

Через несколько томительных, долгих минут Лили открыла глаза. Посмотрела на Трента, потом на меня. Она казалась обескураженной, не понимающей, где находится и что с нею случилось. Но, вероятно, сильной боли девочка не испытывала. Мужественное дитя: не плакала, не стонала, позволив Тренту осмотреть рану, проверить пульс и выслушать сердцебиение.

Снаружи затопали тяжелые шаги, и в комнату вбежал торговец рыбой. Вскрикнул от радости и тоже опустился на колени. Посмотрел на дочь, нежно коснулся ее волос и обнял. Он шептал ей что-то бессвязное, о чем-то спрашивал снова и снова, не дожидаясь ответов.

– Как ты, маленькая? Всё в порядке? Что случилось? Как ты здесь оказалась? Мы так испугались…

Девочка спрятала голову на груди у отца, поверив, наконец, что теперь она в безопасности; хрупкие плечи затряслись от рыданий.

Трент осмотрел рану еще раз, убедился, что кровотечение остановилось, и разрешил отцу забрать ребенка домой.

Мы смотрели им вслед.

– Отличная работа, мсье Гюго, – сказал Трент. – Нам тоже пора. Уверен, что вам не терпится попасть домой.

Трент пошел наверх, а я задержался на мгновенье. Что здесь произошло? Я не понимал. Направил факел на драпировку: несколько похожих на собак тварей резвились у водопада. Я втянул воздух, но запах дыма и ладана исчез. Я осмотрелся, желая запечатлеть это место в своей памяти. Возможно, когда-нибудь я решусь написать об этой истории.

Медленно поднимаясь по ступеням, я опять почувствовал головокружение и голод. Тишину нарушал только звук моих шагов. Я поднялся наверх. И тут снова откуда-то издалека послышался собачий лай.

Было это прощанием? Предостережением? Я не сомневался, что существо пыталось вступить со мною в контакт. Прекрасный черный пес с глазами цвета топаза. Вот только не знаю, что он хотел мне сказать…

Глава 12

Когда Тео, Жас и тетушки покончили с горячим, Клэр внесла яблочный пирог: с блестящей коричневой корочкой, исходящий ароматами жженого сахара и сливочного масла, покрытый толстым слоем сливок. Не пирог, а загляденье.

– Джерсейская молочная порода, – пояснила Ева, когда Жас начала расхваливать чудесный вкус. – Здесь, на острове, получают лучшие в мире масло и сливки.

– Не то чтоб мы предвзяты, – хмыкнул Тео.

Подали кофе.

Жас посмотрела на хозяек.

– Тео кое-что рассказывал мне об этом доме. О его истории. Но я хотела бы узнать больше.

Минерва покосилась на сестру.

– Развлечешь гостью? А то я вечно упускаю подробности.

Именно Ева держалась как хозяйка дома. Минерва только приготовила напитки, переложив остальные обязанности на сестру. Внимательно при этом наблюдая, чтобы та выполняла все должным образом. В те же мгновения, когда Минерва не смотрела на Еву, она следила взглядом за племянником. Как лечащий врач в больнице, подумала Жас. А когда дежурство подойдет к концу, врач удалится в ординаторскую составлять температурные графики и подклеивать бланки анализов.

Ева откашлялась.

– Наш предок, Пьер Гаспар, купил здание монастыря и окружающие его земли в тысяча восемьсот пятидесятом году. Он был ювелиром и, как Тиффани в Штатах, начал заниматься цветным стеклом, мечтая полностью перейти на производство светильников, окон и разного рода ваз и напольных украшений. Бездетному вдовцу, который и не помышлял о новом браке, такой огромный дом был ни к чему. Оставив за собой несколько жилых помещений, бо́льшую часть дома он превратил в выставочный зал. А еще построил на этой земле фабрику. Тратил на это начинание все силы. Сохранились письма, где он называет это своим вариантом пещеры Али-Бабы. Пьер много путешествовал, попадал в необычные истории. Наверху даже есть несколько окон с витражами, рассказывающими о такой легенде.

Все переменилось в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, когда Виктор Гюго, живший тогда на острове изгнанником с родины, познакомил Пьера с молодой парижанкой по имени Фантин.

– А я и не знала, что Гюго жил на Джерси, – удивилась Жас. – Думала, на острове Гернси.

– Только первые три года ссылки, – кивнула Ева. – В Сент-Хелиер, прямо у моря, в доме под названием «Марин-Террас». Сейчас дома уже нет, а перед сносом он долгое время служил скромными меблированными комнатами.

Тео повернулся к Жас и пояснил:

– Фантин была парфюмером.

У Жас закружилась голова. Как будто она попала в странную иррациональную вселенную, где, казалось бы, совершенно не связанные друг с другом события обнаруживают связь, вырастая из общего начала.

Совпадений не бывает.

– Парфюмер? А как ее фамилия?

– Ну, она вышла за Пьера и приняла его фамилию: Фантин Гаспар. Девичьей фамилии я не знаю, – сказала Ева. – Минерва, а ты?

– Нет. Они обвенчались на острове, так что, может, какие записи и сохранились в ратуше. Это важно?

– Моя семья владеет парфюмерным бизнесом в Париже еще со времен Великой революции. Просто любопытно.

– О, я могла бы догадаться! Торговый дом «Л’Этуаль»… Я обожаю «Верте». – Ева назвала аромат, созданный отцом Жас в восемьдесят седьмом году. – Конечно, вы заинтересовались этой историей с Фантин! Она приехала к нам на остров из-за неприятностей в Париже. Что-то в семье, о чем не говорят вслух. Вероятно, Виктор Гюго знал ее еще по Франции. Как они встретились и что за отношения их связывали – это тайна, покрытая мраком. Точно известно, что он поддерживал ее и познакомил с Гаспаром, который был очарован сначала ее духами, а потом ею самой. В конце тысяча восемьсот пятьдесят пятого года они обвенчались. Пьер создал парфюмерную мастерскую. Через год у них родилась дочь, а следом – четыре сына.

В комнату вошла Клэр.

– Еще кофе?

Никто не изъявил желания, и Ева предложила перебраться в гостиную.

В очаге пылал огонь, освещая радужно переливающиеся бирюзовые, зеленовато-синие и сиреневые изразцы, обрамляющие камин. Того же цвета, что полотно на ткацком станке.

Жас спросила:

– Эти изразцы – работа Пьера Гаспара?

– Да. И кафель, и окна в доме, – подтвердила Минерва. – Мама однажды рассказывала мне, что это были любимые цвета Фантин.

Вся символика торгового дома «Л’Этуаль» включала эти три цвета с самого его образования. Жас находила тому множество подтверждений в семейном архиве. Сначала она не заметила в обстановке дома какой-либо системы. Но бирюзовый, аквамариновый и лавандовый повторялись раз за разом на бархате и шелке драпировок, ими обивали мебель, в этой цветовой гамме делали ковры и светильники. Неужели Фантин была урожденной л’Этуаль? Немыслимо. Надо написать Робби, пусть проверит.

Тео предложил дамам бренди. Ева отказалась.

– А что было дальше с Фантин и Пьером? – спросила Жас.

– Они процветали, – сказала Ева. – Его витражи и украшения пользовались бешеным успехом. Два светильника его работы выставлены в Лувре. Но если сравнивать с остальными женщинами в семье, Фантин по праву можно назвать героиней. Она очень отличалась от современниц. Редко кто в то время вел собственное дело. Актрисы… да. А она… помимо обязанностей супруги и матери, она создавала и продавала духи. Их дружба с Гюго не прекратилась и после ее замужества. Он даже подарил ей несколько рисунков, они висят здесь в доме.

Тео заметил:

– Он часто писал ей после того, как перебрался на остров Гернси. А потом – из Парижа. Некоторые письма сохранились.

При упоминании писем Минерва нахмурилась, а Ева принялась крутить красную тесьму, повязанную вокруг запястья.

Жас вспомнила:

– Но ведь в «Отверженных» падшую женщину зовут Фантина? Мать Козетты, о которой заботился каторжник Жан Вальжан?

– Да, – кивнула Минерва. – Героиня романа названа в честь нашей прапрабабушки.

– Они были очень дружны с Гюго, – сказал Тео. – Он увлек Фантин спиритическими теориями.

Ева резко развернулась к племяннику:

– Не будем ворошить прошлое.

Минерва улыбнулась сестре.

– Ну, дорогая, успокойся. Это просто досужие разговоры. Какая в том беда?

Обращаясь к Жас, подтвердила:

– Да, Виктор Гюго увлекался спиритизмом.

– Никогда не слышала.

– Да, он больше известен как политик и публицист. Но спиритизмом он интересовался всерьез. За время жизни на острове провел в своем доме более сотни сеансов. Пьер Гаспар был на них частым гостем.

– Гюго вел записи. Фиксировал все, что происходило во время вызова духов, – добавил Тео.

– У нас есть целая книга расшифровок, – Минерва кивнула в сторону холла. – В библиотеке, вон там.

Ева опять принялась теребить красную тесьму на запястье. Прокручивала ее на пол-оборота по часовой стрелке, потом обратно. Раз за разом.

– Джерси – особое место, – произнесла она таким тоном, как будто это объясняло все. – Кое-кто считает, даже волшебное. Конечно, Гюго во время жизни на острове мог попасть под влияние этих представлений. Как и любой другой. Здесь сотни памятников эпохи неолита. Родники, священные ручьи чуть не на каждом шагу… И за нашим домом есть. Говорят, в них совершали омовения друиды. Мне кажется, именно поэтому на острове так много религиозных течений. Язычество все еще живо, сколь ни стараются священники его искоренить.

Жас попросила:

– Расскажите про спиритические сеансы.

– А вы хоть раз участвовали? – уточнила Минерва.

– Нет.

Она поднялась и прошла в угол комнаты к мольберту. За ним обнаружился искусно выточенный деревянный комод, отделанный бирюзовыми, пурпурными и зелеными изразцами – такими же, как у камина. Выдвинула ящик.

– Что ты делаешь? – Голос Евы звенел от напряжения.

– Покажу Жас образчик нашей семейной истории. Думаю, ей будет интересно.

– Не надо!

В противоположном углу комнаты приоткрылась стеклянная дверь. Потянуло сквозняком.

– Видишь?! – воскликнула Ева.

Тео быстро встал, шагнул к двери, закрыл ее и запер на засов.

– Все в порядке, тетя Ева.

– Никогда такого не было, – сказала она нервно. – А стоило вспомнить…

– Ничего особенного, – ответила Минерва. – Просто совпадение.

– Нет, это из-за тебя! Что ты опять затеяла? Не нужно, я столько раз просила!

Жас испытывала неловкость. Что бы ни происходило сейчас между сестрами, ее это не касалось совершенно. Отставив бокал, она развернулась к Тео:

– Все было прекрасно, но мне пора возвращаться. Вызовешь такси? Миссис О’Нил утверждала, что проблем с обратной дорогой не будет.

– Я отвезу тебя, – сказал Тео.

– Не беспокойся.

– Никакого беспокойства.

Но беспокойство никуда не ушло. Оно обитало в доме, таилось в углах…

Глава 13

Тео вел машину. Совсем не притормаживает на поворотах, подумала Жас. Туман снова укутал остров, и фары автомобиля пробивали его с трудом.

Лес, росший по обочинам, терялся во мраке. Пустая дорога – и только их автомобиль, несущийся из ниоткуда в никуда.

– Почему ты не сказал тетушкам, что я здесь по твоему приглашению?

– Не хотел волновать. Вдруг мы ничего не найдем.

– Волновать – в каком смысле?

– Не хотел, чтобы заранее радовались, – с готовностью пояснил он.

Но Жас не испытывала уверенности, что ей сказали правду.

– Серьезно? Мне показалось, Ева встревожилась, когда ты упомянул те письма.

Он нажал на педаль газа, вписываясь в следующий поворот, и осторожно ответил:

– Ева вечно нервничает, часто на пустом месте. Она не любит перемен. Никаких. Пусть все идет, как идет, – вот ее девиз. Она и думать не желает о том, чтобы я продолжил работу деда.

– Деда?

– Он искал те самые сокровища, которые сейчас ищу я. Именно так я обнаружил письмо. Оно лежало в книге среди его вещей. Ну, тех, что остались после его смерти.

– А отчего он умер?

– Упал с утеса, сломал бедро. А пока лежал, подхватил пневмонию.

– Давно?

– Одиннадцать месяцев назад.

– Кошмар. Ты овдовел и потерял деда – и все за последний год?

– Спасибо за сочувствие, но давай о чем-нибудь другом, ладно?

Жас ощущала его боль. Он не хотел обсуждать прошлое, и это было вполне понятно. Поэтому она вернулась к разговору о том, что интересовало и настораживало ее:

– Минерва не похожа на нервозную особу. Ей пришлась бы по душе мысль о продолжении поисков.

Ведь на пароме Минерва заявила, что они обе из породы искателей истины.

– Ты права. Ее ничем не пронять.

– А что тогда?

– Дело во мне. Она очень обо мне тревожится.

– Но почему?!

Тео молча крутил баранку. Сосредоточился на дороге? Обдумывал вопрос? Решал, как на него ответить?

– Минерва считает, что я слишком тяжело переживаю гибель жены.

– Но каким образом…

– Я долго не мог работать. И сейчас не очень-то могу. Минерва полагает, что заниматься поисками мне пока преждевременно.

– Не понимаю. Как одно связано с другим?

– Тебе надо прочесть письмо. Оно хранится дома, в сейф-е.

Он помолчал.

– Я заеду за тобой завтра, когда обе тетушки будут заняты. А потом мы поговорим о планах. В этом деле не обойтись без эксперта.

– Несмотря на все их страхи?

– Но ведь тебя пригласили не тетушки, а я. И мне думается, для тебя участие в этом исследовании ничуть не менее важно, чем для меня. Как раз из-за их страхов.

– Ты прав. Не понимаю.

– Поймешь.

Вдали показались огни гостиницы. Туман больше не давил.

– Ты понимаешь себя, Жас? Свои стремления, мотивы своих поступков?

Вопрос Тео, заданный таким серьезным тоном, застал ее врасплох.

– Я об этом никогда не думала.

– Мы становимся теми, кто мы есть, в результате того выбора, который делаем ежедневно. Даже если выбирать приходится между одним пустяком и другим. Все имеет далеко идущие последствия. Как думаешь: ты всегда делала верный выбор?

– Нет, конечно же, нет. Уверена, что нет.

– А ты отдаешь себе отчет, почему выбирала то, а не это?

– По большей части. По крайней мере, сейчас.

– А я – нет. Не понимаю, почему принимал то или иное решение. Очень часто. Порою мне кажется, что это реакция на что-то, мне неизвестное. Понять бы еще, на что…

Жас покосилась на него. Высокий лоб, длинный нос. Раньше Тео был нервным, не уверенным в себе подростком. Став взрослым, он мало изменился в этом смысле. Случались ли у него сейчас спокойные периоды? Она надеялась, что да.

Тео затормозил перед гостиницей и опустил свою ладонь на ее плечо. Не объятие, просто дружеский жест.

– Когда мы были в клинике, ты очень мне помогла.

– А ты – мне.

Часто случалось так, что он вытаскивал ее из мрачной подавленности, ободрял и развлекал. Выдергивал из приступов, когда Жас не знала, в норме ее рассудок или она сошла с ума. Они провели вместе так много времени: просто два ребенка, любознательных, непослушных. Обретающих себя друг в друге.

Он удивился.

– Не помню такого. Я был весь в проблемах.

Она улыбнулась.

– Не без того. Но ты помогал, правда. Мне надо было выговориться: про маму, и вообще, – а ты не мешал мне. Не обрывал. Как, наверное, тебе было скучно меня слушать… Но ты ни разу даже вида не подал. Ты слушал, слушал – и помог мне выбраться из прошлого в настоящее. Может, сейчас мне удастся хоть отчасти вернуть долг…

Тео отвел взгляд. Что он пытается скрыть: реакцию на ее слова или свою теперешнюю боль? Когда он снова посмотрел на нее, выражение его лица было непроницаемым.

– Утром мне надо быть в галерее. Но днем я могу заехать за тобой. И мы где-нибудь пообедаем. Если это удобно. Годится?

– Конечно, отлично.

Тео вышел из машины и открыл для Жас дверь.

– Тебя тут хорошо приняли? – он кивнул на гостиницу. – Может, поселишься у нас? Мы будем рады.

Жас испытала искушение согласиться: дом Гаспаров таил в себе очарование и обещал долгие приятные часы за исследованием его экспонатов, истории и загадок. Но о личном пространстве и уединенности тогда придется забыть.

Она улыбнулась.

– Здесь замечательно.

Тео склонился к ней.

Поначалу Жас решила, что сейчас он поцелует ее в губы. И не отстранилась. Собственная реакция привела ее в изумление. Но в последний момент Тео, казалось, изменил намерение и коснулся щеки.

* * *

Жас прошла через вестибюль гостиницы, намереваясь подняться к себе в номер, но передумала. Усталости она не испытывала – а здесь так уютно гудело пламя в камине, манил к себе старомодный бар, маленькие столики и уютные мягкие стулья…

Она устроилась у стойки, заказала коктейль и огляделась.

Занято было только два столика. За одним расположились средних лет супруги – они подписывали почтовые открытки, – за другим двое мужчин пристально изучали бумаги.

Жас старалась не прислушиваться, но в небольшом помещении голоса доносились четко.

– Отличный план, – произнес младший.

Около тридцати, аристократическая внешность, высокие скулы и волна светлых волос. Второй был крупнее и заметно старше.

– Я тоже так думаю, Эш. Рад, что ты одобряешь. – Он покосился на часы на запястье.

– Хорошо потолковали. Не жди меня, я расплачусь. А у тебя дома жена.

Пожилой встал. По поведению и манере держаться Жас заключила, что именно старый работает на молодого, а не наоборот.

Собрав бумаги, Эш сложил их в потертый кожаный портфель и сжал его в руке. Пробираясь к выходу, остановился у стойки.

– Сколько с меня, Томас?

Эш оказался достаточно близко от Жас, и она ощутила запах его парфюма: лимон, вербена, бергамот, пачули и что-то еще, чего она не смогла различить. Именно эти, ускользающие оттенки аромата всегда сильнее всего возбуждали ее любопытство. Обычно ей удавалось выделить каждую ноту, но иногда в смеси с другими ингредиенты начинали «звучать» иначе.

Она снова втянула ноздрями воздух. Тщетно попыталась выделить нераспознанный элемент. Ее удивило, насколько этот аромат пришелся ей по душе. Когда речь заходила о современных рецептурах, Жас была требовательна – даже если их создавал брат. И сейчас первый раз за долгое время новый продукт ей понравился. Чувственный, с нотками цитрусовых – он привлекал и тревожил.

Эш почувствовал ее взгляд и развернулся. Посмотрел на нее так же оценивающе, как она оценивала его одеколон.

Жас растерялась. В первый момент ей показалось, что они знакомы. Нет, все-таки нет. У нее отличная зрительная память. Черты его лица были твердо намечены, но будто бы не завершены. Словно скульптор, вырезавший их в камне, отвлекся и не довел работу до конца. Если бы она видела его раньше, то сейчас точно вспомнила бы. Когда девушка уже почти решила, что это дежавю, он представился:

– Я Эш.

Она пожала протянутую руку и вздрогнула: ладонь кольнуло. Мужчина улыбнулся:

– А, статическое электричество… Вас дернуло? Простите.

Жас покосилась вниз. На полу только коврик, больше ничего. Разряд статического электричества? Странно – но что это еще может быть?

Он как ни в чем не бывало продолжил:

– Эш Гаспар.

Теперь до нее дошло, почему мужчина показался ей знакомым. Сходство с Тео, только и всего. Но волосы светлее и выражение лица другое, не такое настороженное. Именно из-за отсутствия напряженности лицо и показалось ей незаконченным.

– Привет. Кажется, я знакома с вашим братом.

Он удивился.

– В самом деле?

– Ну да. Я приехала на остров благодаря ему.

– Я принесу свою выпивку, не возражаете? – Он кивнул в сторону стола, за которым сидел раньше.

Пора в номер, уже совсем стемнело. Но когда Тео упомянул брата, Жас по его голосу поняла, что между ними существует вражда. И сейчас, случайно встретив Эша, испытывала любопытство.

Он вернулся через пару секунд с бокалом бренди.

– Приехали из-за брата – в каком смысле? Предложение работы?

Слегка смутившись, Жас покачала головой. А потом повторила то же, что говорила тетушкам: о своем исследовании друидов и о рекомендации Тео.

– А… Ну да, здесь довольно много развалин. Если вам нужны именно они, то работой вы будете обеспечены на долгое время.

Он сделал глоток.

– Погодите-ка. Или это связано с тем чертовым письмом?

Поскольку он совершенно очевидно был в курсе, Жас кивнула.

– Охота за призраками. Лучше бы продать его и огрести кучу денег.

– Продать?

– Старинный документ. Автор известен. Подлинная подпись. По меньшей мере, четыре тысячи фунтов.

Тео ни разу не обмолвился, кто именно написал письмо. Признаваться в своей неосведомленности ей не хотелось, поэтому девушка просто кивнула.

– То есть вы не разделяете тягу брата к приключениям?

– А вас это удивляет? Или не вас?

– Меня. А кого еще?

– Моего брата. В этом мы с ним не сходимся. – Эш пожал плечами. – И еще во множестве вещей. Семейные разногласия.

– Как у многих.

– Вероятно.

Печаль в его голосе можно было потрогать. Он сделал глоток. Тряхнул головой, будто отгоняя непрошеные мысли. Но не добавил ни слова.

Жас нарушила затянувшееся молчание.

– «Лесные ручьи» – прекрасное место. Вы тоже там живете?

– Не в самом доме. У меня свое жилье ближе к границе участка. В этой старой, продуваемой ветрами развалине слишком много людей. И музейных экспонатов.

– Вы не любите историю?

– Испытываю почтение. Но жить предпочитаю в настоящем.

– Ваша тетушка сказала ровно то же самое.

Он засмеялся.

– Ева. Да, тот еще персонаж. Да и Минерва. Не представляю, как они ухитряются жить вместе так долго – и до сих пор друг друга не убили.

Легкомысленный тон, которым он произнес первую часть фразы, изменился, и договаривал он уже всерьез.

– У всех свои предпочтения, – заметила Жас. – И не всегда от человека зависит, отпустить прошлое или нет.

– Полагаю, вы о Тео.

Она чуть было не кивнула, но передумала. Это не соответствовало действительности. А лукавить Жас почему-то не хотела.

– Вообще-то о себе.

Эш посмотрел на нее вопросительно и сочувственно.

– Простите. Пережить потерю трудно. По себе знаю.

– Тогда почему вы так суровы к брату?

– А он и не пытается. И тетушки ему в этом потворствуют. Ева вообще кудахчет над ним. Да и Минерва… Впрочем, простите, я зря затеял этот разговор. Лучше расскажите о себе. В чем заключается ваша работа и зачем вам друиды?

Она рассказала о своей передаче.

– Мифология… – протянул он. – Ну, с Гаспарами вы поладите. Поскольку вы побывали в доме, полагаю, фресками уже полюбовались?

– Да, они изумительные.

– Я не очень-то в этом разбираюсь. Пусть тетушки и братец развлекаются.

Эш замолчал, а потом снова заговорил:

– Погодите-ка, это ведь вы та девочка, что была с Тео в клинике Бликсер Рат?

Жас не успела ничего сказать, как он продолжил:

– О, простите. Не мое дело.

– Да нет, почему? Это я.

– Тогда я про вас слышал. Когда Тео вернулся домой тем летом, он говорил только о двух вещах: о мифологии и о вас. Словно безумный. Похоже, он тогда думал, что вас двоих сблизило нечто необычное. Я прав?

– Правы.

– А что это было, можно полюбопытствовать? Что-то связанное с рисованием?

Жас кивнула.

– Я ревновал. И даже почти вас возненавидел.

– Меня?

– Я скучал по нему. И страшно радовался, когда отец сказал, что Тео возвращается раньше, чем предполагалось. Ну, то есть радовался до его приезда. До отправки в клинику он был нервным и дерганым; а когда вернулся, стал злым… чужим. Ничего мне не рассказывал. Говорил свысока, пренебрежительно. Стало еще хуже, чем было. Он только и делал, что писал вам письма…

– Письма?!

– Да. Десятками. Каждый день долгое время.

– Я ничего не получала.

Неужели и здесь постарался Малахай?

– Вероятно, именно поэтому в конце концов он и бросил писать.

Эш сделал глоток. Когда он поставил бокал на стол, стекло резко звякнуло.

– Он не знает, но несколько писем я прочел. Хоть сейчас вспоминать об этом стыдно. Свинство и не мое дело, но я никак не мог понять, что такое с ним произошло в клинике, что он впал в еще большую депрессию.

– И?..

– Неважно. – Эш помолчал. – Но, похоже, он думал, что его счастливый талисман и залог благополучия – вы.

– Я? Не понимаю.

– Я тоже. Но вы ведь сами знаете, что мой брат всегда был очень подавленным. А сейчас еще хуже. Речь не только о состоянии бесконечной скорби, в которую он погрузился. Он давно в депрессии. Сколько я его помню. Не уверен, что вам нужен мой совет – я для вас совершенно чужой человек, – но, умоляю, будьте осторожны.

– В чем именно?

Жас испытала минутную враждебность – сначала Малахай, теперь вот Эш! – и желание защитить Тео.

– Энергетика моего брата не всегда благотворно действует на тех, кто находится рядом с ним…

– Эш, я думаю, не стоит настраивать ее против меня. Ты уже так навредил мне – жизни не хватит расплатиться.

Жас резко развернулась. За ее плечом стоял Тео и яростно смотрел на брата. В руке он держал книгу «Виктор Гюго в изгнании».

– Вот, ты оставила в машине. Я увидел на полпути. Решил завезти. Тебе как будто понравилось.

Она взяла протянутую книгу.

– Тео, спасибо. Мне действительно…

Тот перебил:

– Как это вы пересеклись?

В его тоне звучало обвинение, обида, подозрение, поразившие девушку.

– По чистой случайности. Я не хотела подниматься в номер и…

– Это совпадение, Тео. Оставь ее в покое, – вмешался Эш. – Я увидел, что милая девушка скучает в одиночестве у стойки, и подошел. Безо всяких злодейских намерений.

– Я решу сам, – отрезал Тео.

– Если уж говорить о решениях – ты решил возобновить поиски? – спросил Эш.

– А я и не бросал. Мне нужна была помощь эксперта, и Жас вызвалась помочь, так что теперь можно идти дальше. Если есть хоть малейший шанс, что дневник находится где-то в пещерах, я не брошу поиски.

Эш пожал плечами, словно смиряясь с чужой глупостью.

– Тебя ждет работа. Работа, которую ты совсем забросил, куда более срочная.

О чем это он, удивилась Жас. О художественной галерее?

Тео взглянул на девушку, напрочь игнорируя брата.

– На завтра все в силе? Встречаемся?

– Да, конечно.

Тео мотнул головой в сторону брата, не отводя от девушки глаз.

– Любимая манера моего братца. Настроить людей против меня. Он просто дерьмец, знаешь ли.

Он наклонился вперед, легко поцеловал ее в губы и вышел из бара, не дожидаясь реакции. На то, что он сказал или сделал.

Глава 14

Поднявшись в номер, Жас разделась и расправила постель. Она все вспоминала сцену в баре и пыталась разобраться в собственных впечатлениях. Очевидно, что между братьями нелады, чтобы не сказать больше. Воздух искрил от их взаимной неприязни и агрессии.

Дедушка когда-то говорил ей, что эмоции имеют запах, каждая – свой. Он считал, что сильные чувства влияют на биохимию организма, и человек с тонким обонянием может уловить эти изменения. Это была лишь одна из его теорий. Его разум фонтанировал идеями, относящимися к новым ароматам и к восстановлению старинных, утерянных. Дедушка был не только парфюмером, но и адептом египетских мистических учений, эллинской натурфилософии, алхимии и средневековых магических практик. Он размышлял над египетской Книгой Мертвых, апокрифами христианства и Каббалой.

«Запахи суть магия. Тайна. Мы воссоздаем аромат цветов. Деревьев. Травы. Мы задерживаем мгновения жизни. Переплавляем их, делаем текучими. Мы – хранители памяти. Мы создаем мечты, – сказал он однажды. – То, что мы творим, – чудо, искусство; на нас лежит ответственность не внести искажений, не изуродовать».

Как старательно дед пытался скрыть разочарование, когда она заявила ему, что не намерена становиться парфюмером! Он проявил интерес к мифам и сказал, что гордится ее выбором. Но она же видела, как задели деда ее слова! Жас знала: он мечтал, чтобы они с Робби приняли наследие, которое многие поколения семьи бережно хранили вот уже три сотни лет.

Как бы понравился ему дом Гаспаров, подумала Жас. Как бы очарован он был… И с каким удовольствием выслушал бы историю изгнанницы Фантин, парижского парфюмера, жившей здесь на острове и создававшей композиции, чтобы было чем заполнить изумительные хрустальные флаконы, изготавливаемые ее супругом.

Робби тоже бы заинтересовался. Внезапно сердце Жас сдавило от тоски по нему. Она накинула халат и потянулась к сумочке – достать телефон. И тут аппарат зазвонил. Жас скорее удивилась, чем встревожилась. Они с братом были очень близки и обычно чувствовали, когда один думает о другом.

Но определитель показывал другой номер. Звонил тот, кто тоже заинтересовался бы старинным домом-монастырем и людьми, населяющими его, – но совсем по иной причине.

– Добрый вечер, дорогая. – Телефонная линия донесла вкрадчивый голос Малахая. – Я подумал, что надо бы позвонить.

Их споры, едва ли не ссора, закончились тем, что Жас уехала в Англию. И сейчас она почти ожидала требований немедленно вернуться. Но их не было, и девушка, успокоившись, рассказала ему о доме и о тетушках Тео Гаспара.

Она была рада, что напряжение между ней и Малахаем исчезло.

– Когда Минерва заявила, что вы знакомы, я удивилась. Ты не рассказывал.

– Разве? Странно. Да, я знал ее и брата – а с мужем учился в Оксфорде. Он отличный психотерапевт, да и она тоже. Лучше расскажи мне, как там Тео?

Замкнут и подавлен, собиралась она признаться, но промолчала. Незачем провоцировать Малахая. Она поискала более расплывчатые выражения:

– Раздираем изнутри. Он так и не оправился после гибели жены.

– Он рассказал тебе подробности ее гибели?

– Нет.

– Я провел маленькое расследование.

– И почему меня это не удивляет?

– Так ты хочешь знать?

– Что-то изменится, если я скажу «нет»?

Самюэльс засмеялся.

Порой, как сегодня вечером, его смех навевал воспоминания об Уолдо Лайдекере, герое старого черно-белого детективного фильма «Лора». Колкий и язвительный репортер Лайдекер, блистательно сыгранный Клифтоном Уэббом, любил Лору, любил по-своему, странной, болезненной любовью, любил сильнее, чем было ему по силам. Он смеялся так же: властно, надменно, повелительно. Снисходя до смеха. Этот смех не нравился ей в фильме; не терпела она его и у Малахая.

– Его жена утонула, Жас.

– Ужасно…

– Да. Ужасно, воистину ужасно.

Он замолчал.

– Малахай? Ты где?

За те несколько секунд, что он не отзывался, Жас ясно вспомнила слова Эша. Будь осторожна.

– Решили, что это несчастный случай, – произнес Самюэльс, делая акцент на слове «решили».

– И?..

– Незадолго перед тем она сняла квартиру в Лондоне и начала посещать психотерапевта.

– И что? С людьми, снявшими жилье или навестившими доктора, никогда не происходят несчастные случаи?

– Была высказана версия, что она покончила с собой.

– Даже если так, почему мне нельзя искать пещеру друидов? Какая связь?

– Когда вы оба находились в Бликсер Рат, ты чрезмерно сопереживала Тео.

– И что? Я тебя по-прежнему не понимаю.

– Полагаю, он так и не решил свои проблемы. И я не хочу, чтобы ты в них завязла. Просто пообещай, что если возникнут… сложности, ты вернешься домой.

– Обещаю, что позвоню тебе. Этого достаточно?

– При первых признаках?

– Да. Устраивает?

– Устраивает.

– Отлично. Теперь моя очередь спрашивать.

– Слушаю тебя.

– Почему ты скрыл от меня информацию о семье Тео? Сегодня вечером я выяснила, что среди первых членов клуба «Феникс» был его предок. Оказывается, все семейство увлечено идеями реинкарнации и различными аспектами спиритизма. Мы с тобою столько обсуждали мою поездку сюда, столько спорили… И ты ни разу даже не заикнулся об этом. Почему?

– Врачебная тайна.

– Что именно из перечисленного? Что история его и твоей семьи пересекается? Что ты знаком с его родственниками?

– Обсуждение любых обстоятельств жизни пациента недопустимо, Жас. Ты ведь знаешь. Если б я начал рассказывать о ком-то из пациентов тебе, ты никогда не поверила бы, что кому-то я не рассказываю про тебя.

– Так ты знал дедушку Тео?

– Да. Мы познакомились, когда я мальчишкой жил в Лондоне. В то время они владели несколькими домами: не только на острове, но и в столице. Поскольку семьи состояли в одном клубе, мы виделись довольно часто. Александр был куда старше меня, но выяснилось, что у нас много общих интересов. Помню еще одну сестру. Такая нервозная особа, имя вылетело из головы…

– Ева.

– Да, точно, Ева. Их дед носился с идеей познания непознанного и привлек к своим экспериментам собственных внуков. Александр и Минерва как-то приспособились, а вот Ева, как я слышал, – нет. И смерть деда подействовала на нее очень тяжело. Ходили разные слухи… – Он помолчал. – Но никто так и не выяснил, что там случилось на самом деле.

– И ничего этого ты мне не сказал перед отъездом. Как ты мог!

– Это было конфиденциально.

На том конце провода, у Малахая, раздавались чьи-то голоса.

– Ко мне пришел пациент, Жас. Я вынужден попрощаться. Пожалуйста, звони. Держи меня в курсе, ладно?

– Ладно. А ты перестань нервничать.

– Считай меня параноиком – только звони. Договорились?

Она собиралась возразить, но Малахай прервал ее:

– Всё, я ушел. Всего хорошего, дорогая.

И он повесил трубку.

Жас налила стакан воды и позвонила Робби, но наткнулась на автоответчик. Оставила сообщение, что скучает, и нырнула в постель. Простыни были из плотного египетского хлопка. Прохладные, хрустящие, пахнущие свежестью. Жас с удовольствием расслабила мышцы.

В некоторых гостиницах прачечные использовали кошмарные «профессиональные» отдушки. Иной раз приходилось зажигать свечу и обрызгивать постель туалетной водой, чтоб перебить мерзкий запах, – но и это зачастую не помогало. Тогда она распахивала окна – даже если на улице стоял мороз.

В ту ночь Жас тоже открыла окно. Не из-за дурных запахов – просто ей хотелось, чтобы комнату наполнял мягкий ветерок и шум моря.

Подушки, матрас и стеганое одеяло были набиты гусиным пухом, и Жас не лежала, а, казалось, парила. Даже по меркам самых лучших отелей постель была великолепна, выше всяческих ожиданий. Девушка закрыла глаза и позволила мыслям свободно плыть под мерный шорох волн.

Воображение вело ее за собой. Вот она оказывается около «Лесных ручьев», входит в парадную дверь. Видит сотни ниш, заполненных старинными артефактами, свидетелями истории.

Дедушка научил ее игре на запоминание. Одно из тайных античных учений гласило, что память – это дом, построенный разумом. И для каждого воспоминания в нем отведена своя комната. Если ты овладел этим умением, то можешь по желанию заходить в любое помещение, и память услужливо предъявит тебе все, с этим местом связанное.

Сейчас Жас зашла в столовую. Снова оглядела фрески. Затем перевела взгляд на лица присутствующих. Ева, Минерва и Тео. Как он все-таки изменился со времени их первой встречи! И – одновременно – не изменился. Она направила полет своей памяти назад. В Швейцарию.

Жас было очень плохо, когда бабушка послала ее в клинику Бликсер Рат, – но красота этих мест произвела на нее впечатление. По сравнению с уединенным поместьем в предгорьях Альп Париж казался шумным, многолюдным и зловонным. А здесь ближайшие соседи находились в пяти километрах, и молчание Альп успокаивало и дарило покой.

В клинике уже жили семеро подростков, от двенадцати до семнадцати лет. А всего здесь могла разместиться дюжина пациентов. Персонал состоял из трех докторов и двух преподавателей: учителя музыки и изящных искусств, который писал маслом и играл на рояле и скрипке, и учителя естествознания, математики и литературы. Кроме этого, психотерапевты тоже вели некоторые занятия. Имелись еще повар, садовник и две женщины для стирки и уборки. Так что пациентов и тех, кто их обслуживал, было почти поровну.

Утром после завтрака студенты шли на занятия. Доктора предпочитали называть их именно студентами, а не пациентами. «Тебя ведь не собираются пичкать лекарствами, – объяснил Малахай испуганной Жас в первый же день. – Ты здесь для того, чтобы понять собственную душу, поучиться у нее и затем использовать выученное для развития спящих способностей».

У каждого было свое расписание. Иногда занимались вдвоем, втроем, но обычно студент оказывался с учителем один на один. У Жас первым уроком всегда стояла мифология, потом арт-терапия, потом фортепиано и геометрия.

Никто не объяснил ей, почему занятия назначены именно по этим предметам; а когда Жас спросила сама, Малахай уклончиво ответил, что так для нее лучше всего.

Днем полтора часа отводилось на индивидуальные занятия с доктором. Остальным временем они были вольны распоряжаться по своему усмотрению.

Когда Жас прибыла в Бликсер, семеро студентов находились там вместе уже более трех месяцев и успели сдружиться. Жас не вписалась. Проблема была не в них, а в ней. Остальные пытались включить девочку в свой кружок, старались быть дружелюбными в меру своего понимания. Вечером, после ужина, они репетировали сцены из древнегреческих пьес и каждую неделю ставили спектакль, на который приходил весь персонал. Режиссером и постановщиком был Малахай, и он всячески привлекал Жас к репетициям. Налаживание контакта с остальными оказалось для девочки самым тяжелым испытанием за все время ее пребывания в клинике. После нескольких вялых попыток она бросила.

Причина была не в том, что Жас скучала по дому и брату. Ей никогда не удавалось легко сходиться с другими детьми. В парижской школе за ее спиной шептались и считали ее высокомерной задавакой. Чудачкой без близких друзей. Но она вовсе не смотрела свысока и не форсила; у нее был близкий друг – брат Робби. Им нравилось проводить время вместе. Привязанные друг к другу общей любовью – к изобретению новых ароматов, – они существовали в своем собственном мире.

В пятом классе Жас наконец решила завести подруг, но после двух месяцев тщетных усилий призналась брату, что затея провалилась. Она пробовала говорить с другими девочками о том, что их интересовало; ходила, куда им нравилось, – но вкусы не совпадали слишком сильно. Составление парфюмерных композиций, живопись, сады и парки – говорить о таком им было скучно. Многие любили читать, но не настолько запоем, как Жас. Ведь новые ароматы появлялись из грез, из волшебных историй, которые ей рассказывал дедушка. О, как он рассказывал!..

Когда с подругами ничего не получилось, Робби сказал ей: плевать на этих девчонок, у тебя есть я. И правда, именно брат всегда был самым близким ее другом.

Оказавшись в клинике, Жас звонила ему раз в неделю – чаще не позволяли. Они договорились читать одни и те же книги, и Робби почти так же загорелся мифологией, как сестра.

После нее в клинике долго не было новых пациентов, больше двух месяцев. А потом появился Тео. Он тоже никак не мог сойтись с остальными. Еще одна неприкаянная душа. Но любопытства в отношении новенького и желания познакомиться с ним поближе Жас не испытывала.

За первые две недели пребывания Тео в клинике они не обменялись ни словом, за исключением неизбежных «извините» и «спокойной ночи». Правда, была та случайная встреча в лесу, но, пожалуй, она только заставила девочку держаться от него подальше.

А потом…

В Бликсер Рат с пациентами работали по методике Карла Густава Юнга, с опорой на архетипы и символы. Поэтому занятия арт-терапией всегда начинались с разминки: «Нарисуй, что приснилось».

Когда Жас не сумела вспомнить свое сновидение, мисс Снелл, учительница, предложила ей сделать несколько глубоких вдохов и попытаться разбудить подсознание. В таком состоянии легкого транса на нее действительно что-то снисходило, но потом она не всегда была уверена, что это ее собственный сон. Именно так получилось и в тот день.

…Она – в сумрачном лесу. Перед нею – груда белых овальных камней, каждый размером с ладонь или даже больше. Один за другим она достает их из груды и выкладывает в круг. В центре круга сидит филин. И молча, пристально смотрит на девочку. Когда Жас замыкает круг, птица обращается к ней на незнакомом непонятном языке.

Из поколения в поколение члены семьи л’Этуаль числили себя католиками, но религиозными они никогда не были. «Как бы католики», – часто с усмешкой говорила мать, добавляя затем «слава Тебе, Господи». Но Жас все же достаточно часто бывала на службах в церкви, чтобы понять, что это либо благословение, либо молитва. Но произнесенные хищной птицей, они не успокаивали, а пугали.

…Жас открыла глаза. Темный лес растворился. Она сидела в студии. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь наклонный стеклянный потолок и ложились на пол и стены теплым золотым покровом. Комбинируя мягкие и твердые грифели, Жас попыталась зарисовать камни. Сосредоточившись, она не ощущала времени, не видела никого вокруг себя.

Девочка еще не дошла до изображения филина, когда он внезапно появился на рисунке, тенью в нагромождении камней. Она не сразу поняла, что тень оставлена кем-то, стоящим позади нее.

Жас резко обернулась.

Склонившись через ее плечо, Тео разглядывал рисунок. На какое-то мгновенье его тень приняла очертания филина, который привиделся ей раньше.

Он стоял так близко, что до Жас доносился его запах. Эвкалипт, мед, корица, дубовый мох и еще что-то… что-то…

– К чему это ты принюхиваешься, а?

Он говорил с британским акцентом, и вопрос прозвучал почти оскорбительно.

– Твой одеколон. Не узнаю, что за марка.

– А с чего это ты должна узнать?

– У моей семьи парфюмерный бизнес.

– Странно, – сказал он.

– С чего это?

– Я первый спросил.

– В смысле?

– Почему ты это нарисовала? – Он указал на эскиз.

Жас пожала плечами. Она и сама не знала.

В свои шестнадцать Тео уже был выше многих взрослых, очень худой. Резкие черты лица; впечатление смягчал только рот, формой похожий на сердечко. На нем была та же одежда, что и обычно: джинсы и белая рубашка. Сквозь расстегнутый ворот виднелась загорелая кожа.

Наклонившись к ней еще ближе, почти касаясь, он тихо произнес:

– Покажу кое-что интересное. Пошли.

Это прозвучало не как приглашение – как приказ. И еще в его голосе сквозило… отчаяние? И Жас не решилась отказаться.

Он коснулся ее руки. Быстрым, смазанным жестом. Девочка подумала: сейчас случится нечто важное. Но Тео просто подвел ее к своему столу и открыл альбом. Она и раньше видела, как он что-то рисует: и на других уроках, и даже в столовой. Он вообще не расставался с альбомом, с удивлением поняла она.

Тео раскрыл альбом и пролистнул несколько страниц. Мелькнули почти профессионально выполненные рисунки, но разглядеть их толком Жас не успела. Один из рисунков Тео сунул ей под нос.

– Смотри!

Рядом с этой работой творение самой Жас и близко не лежало. Талант ее нового друга не вызывал никаких сомнений. Но изображено было то же самое: каменный круг и филин в середине.

– Как это? – спросила Жас.

– Это мне снилось прошлой ночью. И погляди… – Он вернулся к началу альбома. – А вот это – еще раньше. Это место снится мне много лет подряд, Жас. Знакомое место, рядом с моим домом.

Она озадаченно молчала.

– Ты когда-нибудь листала мой альбом? Ну, может, я оставлял его где-нибудь?

Тео не обвинял. Он недоумевал точно так же, как она.

– Нет, конечно. Это же твое. Я не шарю в чужих вещах.

– Ну что ты вскинулась! Так было бы даже лучше.

– Лучше?!

– Ну да. Хоть какое-то объяснение.

– Ну, так я не трогала. Видела, что ты везде носишь с собой альбом, а внутрь ни разу не заглядывала.

– Но так не бывает!

Жас покачала головой.

– Тогда, значит, ты увидела мой сон.

– Вот этого точно не бывает.

Но она пристальнее вгляделась в рисунок, рассматривая подробности. Нельзя даже сказать, что на рисунках изображено нечто похожее. Просто один в один. Форма камней, их контур и расположение.

Днем, на сеансе, Жас рассказала Малахаю о случившемся.

– А вы с Тео раньше о чем-нибудь разговаривали? – уточнил он.

– Вообще ни разу. Как-то столкнулись во время прогулки…

Однажды она забрела в свое любимое место. И наткнулась там на него. Как странно он тогда на нее посмотрел!

– Может быть, этот образ попадался тебе в книгах по мифологии?

– Насколько я знаю, нет.

– А когда ты рисовала, место не показалось тебе знакомым?

– Нет. На самом деле, я не могла вспомнить, чтобы мне такое вообще снилось.

Они еще некоторое время пытались найти объяснение случившемуся. Не нашли.

– Такое впечатление, что вы этому радуетесь, – сказала Жас.

– С чего же мне радоваться?

– Ну, вы столько раз твердили, как вам хотелось бы, чтобы я открыла себя коллективному бессознательному, чтобы я признала, что, возможно, оно влияет на меня сильнее, чем я думаю. Что ключи к моим галлюцинациям в этом. Вы считаете – вот это оно и есть?

– А ты недовольна?

– Мне не по себе.

– Почему?

Жас пожала плечами:

– Не знаю. Все это такая глупость. Просто совпадение.

– Не считай, что это «просто» совпадение. Раньше такие совпадения с тобой происходили?

– Нет.

– Вот видишь… А ты ведешь записи?

Она снова пожала плечами:

– Почему это не может быть совпадением? Вы же сами говорили, что такое бывает.

– Бывает, безусловно. Но редко что происходит просто так, особенно если с тобой работают психотерапевты и твоя сопротивляемость понижена. Жас, я могу предложить тебе логическое объяснение. Например, Тео сидел в библиотеке с альбомом, раскрытым на странице с рисунком, а ты просто проходила мимо и увидела, не обратив внимания. Твое подсознание запомнило это, а сознание – нет. Но даже если и так, все равно нельзя считать, что твой сегодняшний рисунок – совпадение. Ничего совершенно случайного не бывает, так учил доктор Юнг. Он полагал: поскольку человеческий разум функционирует не только на уровне сознания, между разумами может возникнуть резонанс. Подумай над этим. Допусти, что существует некая сила. Мы ее не ощущаем, но она связывает воедино вещество, энергию и сознание. Мистики всегда знали про ее существование: египтяне, суфии, индейские жрецы. В двенадцатом столетии алхимики называли эту силу магией, они умели ее видеть. Юнг утверждал, что современный человек приучил себя не воспринимать эту силу, не признавать магию. Он приспособился. Так на хомо сапиенс действуют современные религии: того, кто знаниями не обладает, контролировать легче.

Малахай всегда разговаривал с ней, как со взрослой, на равных. Как и дедушка, он никогда не намекал, что есть вопросы, которые она не может понять в силу возраста. И она действительно понимала все, о чем он говорил. Только вот не верила. Во Вселенной многое происходит хаотически. И не любое совпадение несет глубокий смысл. Думать иначе и искать связи всего и со всем – надорвешься. Если собрать воедино все нити, связывающие людей, они образуют неразрывную сеть. И любой человек окажется в ловушке причин и следствий, перестанет быть хозяином своей судьбы.

Через несколько часов после разговора Жас занималась в библиотеке. Тео остановился у ее стола и позвал прогуляться. Она колебалась. Его настойчивость настораживала и даже слегка пугала. Но в то же время ее тянуло к нему. И интерес победил страх.

По дороге на озеро Тео признался, что его смутило такое совпадение в их рисунках. И что они говорили об этом с Малахаем.

– Ты ведь тоже?

Жас заколебалась.

– Нельзя обсуждать то, что происходит на сеансах.

Он недоверчиво прищурился.

– Ты и в самом деле выполняешь все их правила?

Она кивнула.

– С тех пор как я здесь, мне стало лучше. Они знают, что делают. Я не хочу все испортить.

– Если ты мне расскажешь, что Малахай говорил о совпадении рисунков, – как это повредит твоему лечению? Вот подумай. Нам снятся одинаковые сны, Жас. Почему их вижу я, понятно. Около моего дома есть похожие развалины. Но ты? Ты бывала когда-нибудь на Нормандских островах?

Она покачала головой.

– И не видела тамошние памятники древних цивилизаций. Но один из них нарисовала совершенно точно. Как ты думаешь, что важнее: это – или запрет обсуждать друг с другом наши сеансы?

– Я… я не знаю.

Некоторое время они молча шли по горной тропинке. Дул легкий ветерок, и Жас различала нотки полевых цветов в странном одеколоне Тео.

– Думаешь, что правила важнее того, что произошло? – снова спросил он.

– Наверное, нет.

– А Малахай нашел какое-нибудь объяснение?

– Да нет. Говорил о коллективном бессознательном.

– Ага. И со мной.

– Как ты думаешь, что это значит? – спросила она.

– У нас есть нечто общее.

– Интересно, что? Что мы оба психи?

Тео засмеялся. Как и голос, смех его был глубоким и тягучим.

– Какие мы с тобой психи? – сказал он. – Наоборот, мы слишком многое понимаем.

– В смысле?

– Ну, думаю, мы лучше ощущаем некоторые вещи, чем большинство людей. Что-то вроде шестого чувства. Я читал, что раньше таких людей ловили, объявляли сумасшедшими или, хуже того, ведьмами и колдунами. Например, катаров инквизиция обвинила в ереси; почти всех сожгли на кострах. В Америке раньше таких людей забивали камнями или вешали. И все это только из-за их более высокой чувствительности. Просто потому, что они четче, чем другие, воспринимали окружающий мир. Были способны прикоснуться к невидимым потокам информации, о самом существовании которых остальные даже не догадывались. Некоторые из нас проницают будущее, некоторые помнят прошлое.

– Прямо-таки научная фантастика.

– Совсем наоборот. Трагедия. Многих считают психами просто из-за их необычности. А может, ни один из них – ни один из нас – не безумен. Может быть, изолировать нужно как раз тех, кто слеп, как крот. Может, они просто боятся наших знаний. А значит, боятся нас.

– О чем ты? Не уверена, что понимаю.

– Я тоже не очень в этом разбираюсь, но дедушка всегда говорил мне, что люди стараются разрушить то, чего боятся. Но вокруг столько загадок, а люди так ограничены. Любимая фраза деда: «Вокруг столько загадок».

– Думаешь, у нас с тобой есть особые способности?

– Ну, Юнг полагал, что всему есть свои причины, так?

Жас кивнула.

– И что информация об однажды совершенном действии никуда не исчезает. Так?

– Да.

– Еще он говорил, что во Вселенной зафиксирована вся история человечества, и если мы настроены на нее, то можем вернуться в любую точку, все разглядеть и услышать.

Они подошли к озеру. Стоял ясный день, на небе ни облачка; зеркальная поверхность воды повторяла берег так точно, что казалось, деревья растут прямо из воды. Жас стояла на самом краешке берега и смотрела на свое отражение в озере. Та, другая Жас была почти такой же. Почти. Настоящая Жас никогда бы не нарушила запрет обсуждать лечебные сеансы с другими учениками.

– Почему ты оказался здесь? – спросила она.

– В Бликсер?

Жас кивнула.

– Чувство вины.

– В чем?

– Не знаю, просто все время такое чувство. Все время. Ни дня не проходит без ощущения, что что-то надвигается, что из-за меня случится кризис, катастрофа, что-то ужасное. Я все время думаю: все развалится, из-за меня все пойдет не так. А я не смогу это предотвратить. Ощущение полной неизбежности, чтоб ее. Все из рук валится, и единственное, чего я хочу…

Он оборвал себя, словно собирался признаться в чем-то ужасном. В этом Жас была уверена и страшно радовалась, что он не договорил. Радовалась, не понимая почему.

– Мне не смог помочь ни один врач. Сколько их было, десятки…

– Я не собиралась совать нос куда не надо. Прости.

Она подняла камушек и бросила в собственное отражение. Полюбовалась на водную рябь и переливы красок. Там, внизу, больше не было стоящей на берегу девочки. Только мазки светло-желтого и синего.

– Когда в тебе даже психиатры разобраться не могут… Чувствуешь себя не в своей тарелке. Я раньше ни с кем об этом не говорил, только с мозгоправами. Теперь вот тебе рассказал зачем-то, – удивленно добавил Тео.

Поверхность озера успокоилась, и в ней снова проявилась вторая Жас. Девочка кивнула, и ее двойник кивнул тоже.

– Никто так и не сумел мне помочь. Так я и оказался здесь. В Клинике Последней Надежды. – Он улыбнулся. – Как тебе название?

Она улыбнулась в ответ.

– А с тобою что?

– Галлюцинации. Случаются время от времени. Чего только не перепробовали: и всякую химию, и электрошок… Вот бабушка и отправила меня сюда.

Жас помолчала.

– До сих пор я не разговаривала об этом ни с кем, кроме докторов. Но они… как бы наблюдают со стороны, пытаются разобраться, поставить диагноз. Малахай еще ничего, он хотя бы понимает. Но разговор с тобой… это другое. Это лучше.

Солнце садилось, и по воде скользили оранжевые блики. Огонь теперь бушевал на всей поверхности озера, поглощая ее отражение. И отражение Тео.

– Замерзла? – спросил он.

– Нет.

– Ты вся дрожишь.

– Я просто почему-то испугалась.

– Надеюсь, не меня?

Он спрашивал серьезным тоном, но глаза его смеялись.

– А надо?

Раньше она никогда не кокетничала с мальчиками: это казалось смешным и нелепым. Жас знала, что она слишком серьезна. Тео был еще серьезнее. Холодная тьма сгущалась вокруг него почти осязаемо. Он поделился с ней одной своей тайной, но Жас чувствовала, что их куда больше.

– Не надо.

Он ответил не сразу; она уже почти успела забыть, о чем спрашивала.

– Меньше всего я хочу, чтобы ты меня боялась. Но со мною трудно, я только об этом и слышу. Даже матери не всегда легко приходится, а брат, тот и вовсе сбегал от меня, когда был маленьким.

– Люди разговаривают не так, – внезапно сказала Жас.

– О чем ты?

– Не знаю, как объяснить. Не так, как мы с тобой сейчас.

– Верно. Мы не кривляемся друг перед другом, нет времени. Пока мы здесь, нельзя тратить время впустую. Нужно разобраться, зачем мы и что мы такое.

И прежде чем она поняла, что он делает, Тео наклонился и поцеловал ее в губы.

Это был ее первый поцелуй. Тело отозвалось на него дрожью. Не испуг, другое чувство: словно разом выплеснулось содержимое множества флаконов. Словно ароматы сталкивались в воздухе, смешивались, сплетались и превращались в музыку. Она внезапно иначе стала воспринимать окружающий ее чувственный мир: запахи, звуки, прикосновения, оттенки вкуса. Что-то раньше дремало в ней. И сейчас проснулось.

С тех пор они были неразлучны. До того последнего дня месяц спустя, когда Жас очнулась в лазарете с пустой памятью. Она спросила, где Тео, и медсестра сообщила, что он уехал. Уехал? Не попрощавшись, не оставив адреса? Лишив их обоих возможности встретиться в реальном мире?

Или просто – в другом мире. Потому что Бликсер Рат, в котором они были вместе, – именно он был реальным миром.

Глава 15

15 сентября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Покинув замок, я не сразу вернулся в собственный дом: там сейчас шумели гости. Вместо этого ноги понесли меня к Джульетте. Я мечтал выспаться, а у нее всегда было тихо и спокойно, не бегали дети, не суетились только что приехавшие из Парижа знакомые.

Оставшуюся часть дня я спал и пробудился только в девять часов вечера, страшно голодный. С последней моей трапезы миновали целые сутки.

За окнами и в самом доме было темно. Когда я явился, Джульетта предупредила, что приглашена на ужин, и предложила отменить визит, коли я того желаю. Но я настаивал, чтобы она пошла. Мне не требовалось общество – только отдых.

А теперь – еще и еда.

В кухне я изучил содержимое шкафов и разжился хлебом, сыром, колбасами и вином. Налил бургундского, поставил перед собой тарелку со снедью и ужинал в одиночестве, когда услышал шаги.

Джульетта говорила, что отдаст распоряжение прислуге заглянуть вечером на случай, если мне что-либо понадобится.

– Бон суар, мсье Гюго.

Я кивнул.

– Бон суар, Фантин.

– Мадам сказала, что вы проголодаетесь. Приготовить что-нибудь горячее?

– Нет, довольно и этого, – я указал на тарелку.

– В городе только и разговоров, что девочку нашли вы. Это чудесно.

– В поисках принимали участие все.

– Но нашли-то вы. Ведь правда?

– Ну… да, но просто мне посчастливилось первым спуститься вниз.

– Найти потерявшееся дитя – достойный поступок.

Тоска в твоих глазах говорила мне больше, чем произнесенные слова. Я знал, о чем ты думаешь. Я смотрел – и замечал не только выражение глаз. Волну твоих волос, сладкий аромат тела, вздымающуюся под блузкой грудь… Я впитывал все это, впитывал целиком.

– Налить тебе вина?

Ты на мгновение заколебалась, потом глаза вспыхнули и утратили печальное выражение. В них появилось нечто иное: вызов? мятеж?

Ты достала из буфета бокал и села напротив. Налила вина и сделала глоток.

– С ребенком всё в порядке?

Я дожевал хлеб и проглотил.

– Серьезно порезала руку, но это заживет.

– Как она забралась в подвал замка?

– Уверяет, что шла за собакой, которая играла под ее окном.

– Но есть что-то еще, верно? Это слышно по вашему голосу.

Я пожал плечами: не хотелось рассказывать о странных событиях, свидетелем которых я оказался. Или думал, что оказался. Поклясться в этом случае я бы не рискнул. И меня очень тревожило, что, возможно, в мой рассудок вторглась посторонняя сила.

– Что ты делала нынешним вечером? – спросил я, намереваясь перевести разговор.

– Сидела у окна, смотрела на море. Вы, наверное, считаете, что мне давно пора прекратить всякое ожидание… Я знаю, он не приедет. Он не приедет никогда.

– Почему не приедет?

– Его семья. Они не одобряют этот союз. Он аристократ, а я кто? Они грозятся лишить его наследства. Я прожила здесь несколько месяцев и теперь понимаю: это такая замысловатая ложь – отправить меня подальше и пообещать приехать. Избавиться от меня и малышки. Он и не собирался ее признавать. И, однако, я все еще смотрю на море. Я ведь понимаю, что надеяться не на что. Но когда я слышу гудок входящего в порт корабля, я снова…

– Надежда… от нее отказаться труднее всего.

– А вы на что надеетесь, мсье Гюго?

– Что ты позволишь мне тебя соблазнить.

Я провел большим пальцем по твоей ладони: вперед, назад. Нежная кожа еще не огрубела от домашней работы. Джульетта наняла прачку, я рад этому. Испортить тонкий шелк твоих рук – какое расточительство!

Я ожидал твоего отклика. Когда ты не отшатнулась, но и не отозвалась на прикосновение, я поднес твою руку к губам и поцеловал ладонь. Уловил твой терпкий изысканный аромат. Во мне поднялось вожделение, желание отвлечься от тяжелых приключений минувших суток.

– Этот аромат… Его создал твой отец?

– Нет, я сама. В незанятой спальне у меня оборудована маленькая лаборатория.

– Могу я взглянуть?

– Ну, конечно.

– Твой румянец… я хочу тебя все больше. Твоя чистота обещает восторг, – шепчу я.

Поднимаясь за тобой по лестнице, я ловил каждое движение юбки и любовался лодыжками. Я представлял, как раздеваю тебя и исследую теплую влажную щель твоего лона. Я сладостно гадал, душишь ли ты его, этот потаенный островок, как некоторые француженки.

На лестничной площадке, там, где к покоям Джульетты ведет поворот налево, мы свернули вправо. Я никогда раньше не бывал в этой части дома, поскольку не имел к тому причин. Сейчас же меня, как пса, вел запах. Вел в дальний конец коридора.

Ты распахнула дверь, и на меня обрушилась какофония ароматов. Насыщенных, сложных, незнакомых. На секунду я прикрыл глаза и дал волю обонянию. Меня влек запах цветущего луга, прилавка со специями, лимонной рощи, леса и моря одновременно.

Я открыл глаза и с изумлением увидел очень скромно обставленную комнату. Можно сказать, что ее украшало только благоухание. Из мебели здесь были лишь длинный стол, стул да высокий шкаф со стеклянными дверцами. К стенам прикреплены два светильника матового стекла и еще один, хрустальный. В них уже горели свечи. Заметив это, я понял, что оторвал тебя от работы.

Еще в комнате было окно-эркер. И оно смотрело на море.

Вот и всё. Остальное место занимали стеклянные кувшины, баночки, бутылочки и реторты. Здесь было царство запахов. Я будто оказался сначала в библиотеке, потом в церкви, потом в спальне, где пахнет телами, горячими от любви. Целый мир запахов помещался в небольшой комнате. Как такое возможно?

– Это восхитительно. Ты настоящий алхимик, – сказал я.

– Нет, просто парфюмер.

– Воистину так. Воистину. Скажи мне, Фантин, почему при таком таланте ты служишь горничной у мадам?

– Я женщина, мсье. Женщина в мире мужчин. В Париже мне не найти работы – разве только принимать клиентов и разливать духи по флаконам. Женщины и созидание – невозможно.

– А хотела бы ты открыть лавку здесь, на острове?

Ты пожала плечами. Это опечалило меня. В твоем движении было так мало жизни.

– Ни к чему. Я смешиваю духи для хозяйки и ее подруг, этого вполне достаточно. Я делаю это, чтобы угодить мадам. И еще потому, что скучаю по отцу и по дому. За работой можно представить, что я снова с ними.

– Но что, если я помогу тебе открыть собственное дело? И впоследствии это принесет тебе радость, даже если сейчас ты этого не ждешь. Мадам Джульетта ни от кого не зависит. Тебе разве не хочется стать такой же?

Ты не ответила. Я понял причину: воспитание не позволяло вести спор. И, правду сказать, я слукавил. Джульетта ни от кого не зависела до нашей встречи. Потом, ради возможности сопровождать меня, она отказалась от выступлений и сейчас так же зависела от меня, как моя супруга.

– Ты ни в чем не нуждаешься? Оборудование, материалы?

– Спасибо, ничего не нужно, вы очень добры. Все необходимое мадам заказывает из Парижа.

– Но по крайней мере, ты покажешь мне, как смешиваешь духи? Изготовишь что-нибудь для меня?

Теперь ты мне улыбнулась.

Я устроился на стуле и смотрел на тебя, любуясь тем, как ты меняешься за работой. Ты была по-настоящему оживлена. Загнанное выражение лица сменилось сосредоточенностью. Ты брала одну бутылочку за другой, нюхала их, выбирала. Каждое движение точно и выверено, и я испытывал то же удовольствие, что и на спектаклях Джульетты. Флакон заполнялся капля за каплей. Время от времени ты опускала в жидкость ленточку, махала ею в воздухе, закрывала глаза и вдыхала аромат.

Ты была погружена в собственные грезы, я отчетливо видел это. Ты не замечала меня. И от этого страсть моя возрастала. Часто жажда обладания слаще самого обладания. Я представлял, как это будет. Ожидание… о, как оно пленительно!

Все мои чувства обострились. Смотреть… Представлять, как прикоснешься к губам возлюбленной, как ощутишь касание ее кожи… Вслед за открывающей наготу блузой спускаться от шеи вниз, скользить губами, узнавая и привыкая. Ласкать груди, чувствуя, как растет ее возбуждение и напрягаются соски. Вот она подается тебе навстречу, и ее желание воспламеняет тебя еще более.

Ничего важнее на свете нет. Забываются вражда, страхи, ночные кошмары.

В такие моменты осознаешь себя как никогда остро, даже болезненно. Особенно ярко понимаешь, как скоротечна радость. Как мимолетна страсть. Как немыслимо, невозможно ее удержать…

– Вот. Думаю, вам понравится.

Ты протянула мне маленький флакон, заполненный жидкостью цвета топаза.

Я поднес его к носу.

– Подождите.

Ты улыбнулась и покачала головой – как мне нравилось наблюдать за этим!

– Никогда не нюхайте прямо из флакона. Аромат должен дышать на вашей коже. Всего одна капля.

Я отставил флакон.

– Из твоих рук. Пожалуйста.

Колебание. Твоя неуверенность так очаровательна и соблазнительна. Этот момент решал, будут ли сожжены мосты. С одной стороны останется прошлое, с другой – будущее. О чем ты тогда думала?

Ты наклонила флакон, тронула его край указательным пальцем – и мягким движением коснулась моих запястий: правого, потом левого. Твои прикосновения вогнали меня в дрожь.

Аромат мягко проявился и заполнил собой комнату. Пахло первобытной лесной чащей. Древесный загадочный запах. Я видел глубокие расселины и покрытые мхом овраги. Один вдох – в нем целое путешествие.

– Ты так ощущаешь меня?

– Отец учил меня рисовать портреты запахами.

– Портреты запахами, – повторил я выражение, очаровавшее меня. – Можно еще каплю?

Я дразнил, испытывал тебя. И вздрогнул от восторга, когда ты подчинилась и коснулась влажным пальцем точки за моим левым ухом.

– Еще, – попросил я. – Есть другие места.

– Я знаю.

Тихий смешок. Ты испугана – или возбуждена?

Я взял флакон и прикоснулся к его краю пальцем.

– Позволишь, я… тоже?

– Если вам хочется.

– А тебе? Хочется ли тебе, Фантин?

Движение плечом; в нем не было желания, только неуверенность. Я жаждал провести тебя по дороге чувства и наслаждения. Расстегнул верхнюю пуговицу на твоей блузке. Ты не возражала, и тогда я опустился к следующей. Ты была где-то далеко.

– О чем ты думаешь? Почему так грустна? – спросил я.

– Вспомнила другого мужчину и его прикосновения.

– Ты не хочешь?

– Нет, все хорошо. Если вы хотите… пожалуйста.

Я расстегнул блузу до конца и стянул ее с твоих плеч. Твоя кожа матово мерцала в пламени свечей. Цвет перламутровой раковины. Твои груди… маленькие, совершенные. Я окунул палец в духи и обвел каждый сосок. Наклонился вперед и пил аромат твоей кожи.

Мои ласки не были противны тебе, это я знаю точно. У меня было множество женщин. Ты не отодвинулась с отвращением. Но и не изгибалась и не стонала под моими губами. Тебе было словно все равно.

И, однако, ты с готовностью позволяла мне себя ласкать. Это загадка.

Затем ты сделала движение плечами и скинула блузу. И встала лицом ко мне, полунагая. Господи, прости меня: я забыл обо всем. Только ты, только твоя нагота, только жар моего желания и твоего тела. Я вдыхал запах кожи, деревьев, цветов. Так, должно быть, пахнет в Раю. А потом меня не осталось; потом… о, потом!

Я никогда не занимался любовью ни с кем, настолько лишенным страсти, – разве только с профессионалками. Я не понимал. Почему ты не остановила меня? Почему решила отдаться? Почему я так и не разбудил в тебе чувство – ни касаниями, ни словами? Мог ли я думать, прижимая свои губы к твоим, ощущая загадку и стремясь раскрыть ее, – мог ли я предполагать, что это приведет нас к уничтожению?

Глава 16

Библиотекой в особняке Гаспаров служила большая восьмиугольная комната без окон. В высоту она занимала два этажа здания; на антресоли вела винтовая лестница ручной работы. Книжные полки закрывали стены так плотно, что между ним нельзя было просунуть и карандаш. Золотое тиснение, переплет благородных тонов – все это в мягком сиянии ламп.

Такая огромная библиотека в частном владении не попадалась Жас ни разу. А как здесь пахло! Аромат старинных книг не спутаешь ни с чем, и девушка спросила Тео, сколько лет самым древним томам. Тот прошел к дальней стене и снял с полки книгу в черном кожаном переплете.

Жас благоговейно взяла ее, вдыхая аромат времени.

Тео улыбнулся.

– Открой. Не бойся.

Средневековый манускрипт писали еще гусиным пером. Иллюстрации выполнялись темперой с помощью тонкой кисти. Цвета и сейчас казались такими же яркими, как несколько столетий назад.

Жас вернула книгу хозяину.

В детстве домашняя библиотека служила ей убежищем. Она притягивала. Когда Жас расстраивалась или сердилась, успокоить ее могла только взятая с полки книга. Раскрывая обложку, касаясь гладких страниц, вдыхая запах бумаги, кожи, даже чернил, она испытывала умиротворение и сосредоточенность.

Дедушка чувствовал то же самое. И в его библиотеке пахло так же, как здесь. Жас вдруг испытала резкий приступ тоски: захотелось в Париж, к брату и даже на рю де Сент-Пьер, где располагалась семейная мастерская.

Тео показал ей еще несколько редких старинных томов.

– Им место в музее, – заметила она.

– Знаю. Нам давно следовало подарить эти раритеты Британской библиотеке. Но мои дорогие тетушки трясутся над каждым экспонатом семейной коллекции сокровищ, они ни за что не согласятся расстаться с книгами. Это давняя история.

– Как я их понимаю! Ты здесь обнаружил то письмо? В книге?

– Пойдем, я покажу. Это наверху.

Они забрались наверх по чугунной винтовой лесенке. С такой упасть – костей не соберешь, подумала Жас. Верхняя площадка находилась на уровне второго этажа.

Тео провел ее к дальней группе стеллажей.

– Этот раздел посвящен Виктору Гюго. Книги, написанные им и про него. Довольно много первых прижизненных изданий. Некоторые с посвящением: Фантин или Фантин и Пьеру.

Рядом со стеллажами располагалось старое уютное кресло зеленой кожи. Тут же стоял деревянный стол с ножками в виде птичьих лап. На нем лежало несколько книг.

– Здесь было любимое место дедушки. Он мог часами просиживать за книгой. А Виктор Гюго – один из его любимых авторов.

Тео коснулся спинки кресла, сжал пальцы.

– Когда дед умер…

Он замолчал и прочистил горло. Потом заговорил снова:

– Когда он умер, я помогал тетушкам разбирать его вещи. И заглянул сюда – проверить, не осталось ли что-нибудь важное. Повсюду валялись груды журналов, какие-то документы. Книги, больше десятка, открыты на разных страницах, с закладками. Папка с письмами. Оказывается, последние пять лет дедушка вел переписку с исследователями творчества Гюго. Мне потребовалось несколько дней – разобрать все материалы и понять, чем он вообще занимался.

Тео повернулся к полкам, достал тоненький томик, переплетенный в бутылочного цвета кожу с орнаментом в виде золотых завитков, и протянул его Жас.

Она прочитала заглавие:

«К океану», песня Виктора Гюго.

– Открой.

На титульной странице было указано издание и дата – 1856 год.

– Там дальше есть посвящение, – сказал Тео.

Неровный, но разборчивый почерк; чернила не выцвели. Похоже, книгу редко открывали на этой странице.

Посвящение было написано по-французски. «Моему дорогому другу в честь рождения первенца. Вечно твой, Виктор».

Ниже – рисунок тушью: море и скалы. Единственный луч солнца пронизывает тучи, даруя мрачному пейзажу хоть немного надежды.

Пейзаж показался девушке знакомым. Видела прежде? Да, в жилище Гюго в парижском районе Марэ она встречала подобные рисунки. Однажды ей довелось побывать в доме писателя со школьной экскурсией. Да, точно, похоже.

А потом на память пришло кое-что еще. В альбоме Тео, в том самом, который она видела в Бликсер Рат, встречались изображения тех же скал.

Жас перевернула страницу. Стихотворение. Она начала читать его про себя.

– Переведешь? – попросил Тео. – Я собирался отправить специалисту, но не хотел привлекать к тексту лишнего внимания на случай, если… Ну, я потом объясню… Так переведешь?

Матерью Жас была американка, а отцом – француз. Поэтому оба языка были для нее родными.

Мы гуляли там, меж седых развалин

Башни вековой;

Доносился к нам, смутен и печален,

Говор волн глухой…[4]

Она замолчала.

– Прости, но со стихами куда труднее, чем с прозой. Многое теряется.

– Нет, все очень поэтично.

– Письмо было вложено в эту книгу?

– Да. Давай покажу.

Жас вернула томик, и Тео пролистал его к задней обложке.

– Видишь, вот здесь, страницы разрезаны не до конца, только по верхнему краю. Получилось нечто вроде конверта. Интересно, Гюго специально попросил переплетчика сделать так – или это вышло случайно, а он воспользовался? Как бы то ни было, когда я начал расправлять разрезанные листы, задняя обложка показалась мне слишком толстой. Так и нашел. Письмо и карту развалин на Джерси, с дедушкиными пометками. Некоторые места отчеркнуты крестиком.

Он снова протянул ей книгу.

– Все-таки дочитай до конца. Может быть, ключ таится в одном из стихотворений? Я мог и не заметить, с такими-то проблемами с языком…

Жас заглянула в «конверт». Он был пуст.

– А где письмо?

– Пойдем.

Они сошли по лесенке вниз, и Тео усадил Жас в огромное кожаное кресло.

– Здесь у нас нечто вроде тайника.

Он подошел к стеллажам и вдавил край третьей снизу полки. Сдвинулась целая секция.

– Старший сын Фантин, его звали Луи, женился на девушке из очень уважаемой семьи банкиров и занялся коммерцией. Результатом этого союза стала фирма «Стиллвелл и Гаспар». Когда он унаследовал этот дом, то велел соорудить сейф.

Тео шагнул в открывшееся помещение.

Жас увидела маленькую комнатку. Металлические ячейки, как в банке. Их дверцы поблескивали в свете электрической лампочки на потолке. Тео открыл ячейку. Металл звякнул о металл.

Через секунду в руках у Тео оказалась пластиковая папка. Он вытащил из нее лист плотной кремовой бумаги и почтительно положил на стол.

Письмо сохранилось отлично, бумага не пожелтела и не стала ломкой. Видно, книга надежно оберегала его от внешних воздействий. Жас знала, как обращаться со старинными документами. Она подалась вперед, не касаясь письма.

Начала читать вслух:

Моя дорогая Фантин!

Мы оба согласились, что случившееся между нами лучше предать забвению. Дух, который явился нам, тот дух-искуситель, – он несет лишь скверну. Но одно я не решился рассказать тебе, прежде чем Джерси навечно остался за бортом корабля; в одном я не решился признаться ни тебе, ни остальным: мною записано полное и правдивое изложение моей встречи с Призраком Гробницы. Истинное, честное, подробное повествование. То, что произошло со мною и почти случилось с тобою, мой дорогой друг. История о том, как мы едва не нарушили естественный порядок вещей в мире. Как едва не погубили души.

Когда я перечел свои записи, больше всего меня удивило и опечалило то, как ясно свидетельствуют они скорее о моей одержимости мертвыми, нежели о тяге и стремлении к живым. Урок, чуть не закончившийся трагедией. Урок, усвоить который удалось ценой напряжения всех сил. Урок, который я хотел бы разделить с тобою.

Если ты всецело предаешься одному, то неизбежно отторгаешь другое. Нельзя удерживать баланс, не получается. Приходится выбирать. Это тяжелый урок, и чтобы усвоить его, понадобилось пройти трудный путь. Я вспоминаю его – и склоняю голову перед милосердием Всевышнего; я возношу Ему благодарность, что ты жива. Что жив я. Что Призрак Гробницы спит.

Моя дорогая, этим письмом я извещаю тебя, что укрою эти записи там, где все началось, – в Логове Люцифера.

Правдива ли история, которую живописал на стенах пещеры древний художник? Верно ли, что когда-то в этом месте проводили свои ритуалы друиды – и что они испытывали тот же соблазн и он так же терзал их души, как твою и мою? Не знаю.

Ответ на эти вопросы лучше оставить историкам.

Я твердо убежден, что мы обнаружили священное место. Да, мы встретили там воплощенное Зло, но и воплощенное Добро тоже. И за это я испытываю глубокую благодарность.

Тебе решать, как распорядиться моими записями: сохранить их или обречь тлену. Моя судьба – в твоих руках; я принимаю это. Возможно, мне не следовало делать записи. Возможно, мне следовало уничтожить их самому. Но мне хотелось разобраться, и ведение дневника стало для меня путем к познанию.

Это приключение было пугающим, опасным. Неповторимым. Чему мы только не научились! Что не пережили! Чего не поняли! Уничтожить написанное не поднимается рука.

Вряд ли я когда-либо осознаю случившееся целиком. Но мне никогда не забыть его. И я буду вечно умолять тебя о прощении.

Твой покорный слуга и друг

Виктор Гюго,

о. Гернси, Великобритания

Под письмом был рисунок: море и овальные камни, каждый размером с женскую ладонь, выложенные кругом на морском берегу.

– Узнаешь? – спросил Тео.

Вглядываясь в знакомый пейзаж, который она нарисовала семнадцать лет назад, Жас кивнула. И в ее наброске, и на рисунке Тео было изображено в точности то же самое.

Но если рассуждать логически, что в этом странного?

Тео вырос на острове. Гулял по берегу, бродил по тропинкам. Рисовал скалы. А Жас увидела рисунок в его альбоме. Случайно, даже не осознав этого. Ведь ей все объяснили еще много лет назад. Нет причины снова терзаться тем же вопросом. Информация в письме – гораздо важнее. Ради нее она проделала весь этот путь. Ради нее она отвергла советы Малахая и отправилась на Джерси: чтобы найти подтверждение того, что кельтские друиды из мифов – не выдумка.

– Что такое Логово Люцифера? Имеешь представление? – спросила Жас.

Тео покачал головой.

– Здесь ни одно место не носит такого названия, точно нет. А в письме отсутствуют подсказки. Дедушка предположил, что письмо содержит код. И пытался дешифровать его. Да и я тоже. Бесполезно.

– Я читала, что на острове обнаружены далеко не все пещеры.

– Не все. Но проблема в том, что скалы подвергаются выветриванию, и это приводит к обвалам. Нет никакой уверенности в том, что Логово Люцифера по-прежнему существует. Ведь письму больше ста пятидесяти лет.

– Может, пока просто не нашли? Если не знаешь, что искать, то пройдешь в двух шагах и не заметишь…

– Вполне вероятно. Но откуда начинать поиск?

– Сколько на острове пещер?

– Многие сотни. И не во все можно попасть постоянно. Вход в некоторые обнажается только во время отлива. Другие, вероятно, были доступны в середине девятнадцатого века, а сейчас оказались полностью затоплены.

– Что же делать?

Она приехала сюда в надежде на чудо, а сейчас испытала желание отступить, еще не начав поиски.

Всю свою взрослую жизнь Жас провела в погоне за мифами. Может быть, она просто бездарно тратит время? Робби однажды спросил: действительно ли жизнь в древние эпохи так важна для нее – или это всего лишь отчаянный способ убежать от собственного настоящего, спрятавшись в чужом прошлом?

Она так и не ответила ему.

– Мой дедушка всегда говорил: проблема неразрешима ровно до тех пор, пока не придумаешь, как ее решить. Ты проделала долгий путь, чтобы помочь мне, Жас. Не опускай руки.

Глава 17

6 октября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Мы вшестером разместились вокруг стола. Мерцали свечи; их пламя металось, играло в хрустале, рождало беспокойные тени. К сегодняшнему дню мы провели сто тридцать сеансов; нам отвечали духи таких колоссов, как Данте, Шекспир и Иисус Христос. Но моя возлюбленная дочь говорила с нами всего один раз.

Начало сеанса, который мы собрались проводить тем октябрьским вечером, ничем не отличалось от предыдущих: мы спросили, кто нам явился.

Я в молчании возносил молитвы, уповая, что на призыв ответит Дидин.

Прошло несколько секунд, и вот уже ножки маленького табурета начали выстукивать ответ. Глухие звуки создавали ритмический рисунок, и Франсуа-Виктор тщательно записывал его. Но мне не требовалось дожидаться, пока услышанное преобразуется в буквы: в моем мозгу ясно звучал голос.

Я здесь. Призрак, – слышал я слова, а стук уже доносил до меня имя, коего я страшился. Призрак Гробницы.

Мое сердце забилось, дыхание перехватило. Этот дух не появлялся с той самой ночи, недели назад, когда пропала маленькая Лили.

– Что привело тебя сюда? – спросил мой сын Шарль.

Дух молчал. Мы ждали, и я подумал, что ожидание затянулось.

– Чего ты хочешь? – вырвалось у меня.

Искушение… соблазн… моя сила.

Франсуа-Виктор быстро строчил в блокноте, но я не нуждался в записях.

Знание… мой… дар.

Супруга и дочь явно скучали, сыновья тоже почти не проявляли интереса. Я удивился, что моя собственная семья как будто пресытилась этими изумительными откровениями, снисходящими к нам из темной бесконечной бездны. Наши гости, которым прежде довелось побывать всего на одном сеансе, смотрели и слушали с любопытством. На них заметно произвело впечатление то, свидетелем чего они оказались.

Быть не таким, как все…

Я закрыл глаза, чтобы голос в голове звучал яснее.

…непростая задача… духовенство… разрушает… благо. Разрушает меня и мое учение. Но ведь ты готов постигать, готов?

– Да, – прошептал я, уверенный, что дух обращается прямо ко мне.

И ты постигнешь. Я передам тебе свою мудрость.

– Мудрость? – переспросил я.

Тишина.

– Дух, ты все еще здесь? – спросил сын, когда в молчании прошло полминуты.

Ни движения.

Он повторил:

– Ты здесь?

Ваза на каминной полке зашаталась и упала, разбившись вдребезги. Вода разлилась, цветы рассыпались на полу около очага. Странный запах – запах серы? – наполнил комнату.

– Что за мерзкая вонь! – воскликнула супруга и выскочила из комнаты, сердито окликая служанку. – Воду в цветах всю неделю не меняли!

Нет, дело не в воде. Я принюхался. Затем снова. Зловоние и запах серы усилились, а еще пахло дымом и ладаном. И – почти неощутимо – сладостью садовых цветов.

– А почему духи являются нам? – спросила Адель, когда мы убрали атрибуты, необходимые для сеанса. – Что им от нас нужно?

Разумное и милое дитя, только излишне возбудимое. Супруга беспокоилась, что сеансы могут дурно на нее повлиять. Но несмотря на все увещевания матери отказаться от участия, Адель не уходила.

Сейчас она хотела получить ответ.

– Так почему, папа́?

– Вероятно, они желают, чтобы я записал плоды их мудрости.

– А мне кажется, они хотят чего-то еще. У них есть иные цели. – Ее карие глаза встретились с моими. – Заставь их объяснить, что им нужно.

Иметь такого отца, как Виктор Гюго, – испытание не из простых. Даже во Франции моим детям приходилось нелегко. Теперь, в ссылке, им стало в каком-то смысле еще труднее. Здесь они лишены тех друзей и знакомых, с которыми вместе росли, и должны довольствоваться обществом друг друга. Взять с собою в ссылку семью – это было мое решение. Мне и отвечать за их теперешнее одиночество. Тем вечером я видел испуг и нервозность дочери. На душе стало нехорошо, мучило ощущение вины. Поэтому я не удалился в комнату, как обычно, и не приступил к ведению записей, а решил совершить прогулку: подышать свежим морским воздухом и проветрить голову.

На небе сияла почти полная луна. Она давала достаточно света. Я спустился по тропинке и отправился вдоль берега на север. Прогулка длилась уже четверть часа, когда ветер пригнал свинцовые тучи, закрывшие небесный фонарь. Резко стемнело.

Я шагал мимо скалистого мыса, где часто прежде сидел, вглядываясь в морскую даль в попытках увидеть на той стороне Францию, когда заметил, что на моем обычном месте устроился какой-то юноша.

Он тоже увидел меня и окликнул:

Могу я присоединиться к вам, мсье Гюго?

Он обратился ко мне по-французски. Голос показался мне знакомым, хотя я не мог вспомнить, когда доводилось его слышать.

– Конечно, – отозвался я.

Даже если я не хотел общества – а я действительно не хотел, – каким образом мог я помешать незнакомцу, если он желает сопровождать меня в публичном месте?

Мгновение спустя он выступил из тени. Луна тоже вынырнула из-за туч и светила сейчас прямо на него. Незнакомец был невысок, худощав; темный сюртук отлично на нем сидел. Черные густые волосы вились и на шее собирались в локоны. Светло-карие миндалевидные глаза отливали золотом и почти не мигали. Высокие скулы и правильной формы нос свидетельствовали о породе. Все это, а также полный сочный рот делали его красоту почти по-женски изысканной и притягательной.

– Мы знакомы? – спросил я.

О, да.

Но вместо того чтобы представиться, он добавил:

Получите ли вы желаемое, зависит от вас. Только попросите.

Эта загадочная реплика озадачила и насмешила меня. Но показывать это было бы неучтиво, поэтому я, забавляясь, подхватил игру. Почему же я не промолчал тогда? Почему не придал значения тому уколу страха, тому знобящему чувству опасности, которое шевельнулось в моей душе?

– Получить желаемое, сударь? О чем это вы?

Все, чего взыскуете. В моих силах сделать так, чтобы самые сокровенные грезы стали реальностью.

– Но я чужой вам человек – зачем же вам помогать мне?

Не чужой. Мы знакомы.

Нет, я не узнавал эти черты. Нос, подбородок, лоб, губы, все вылеплено талантливым скульптором – и все незнакомо. Длинные темные кудри, черные ресницы, оттеняющие глаза цвета текучего топаза. Его повадки, манера говорить и одеваться, тембр его голоса позволяли отнести его к высшему обществу, к элите. Но нет, я не узнавал его.

Внешность не важна.

Он поднял руку в величавом, почти королевском жесте.

Просто слушайте мой голос, Гюго. Мы были рядом всего час тому назад – а вы уже не узнаете меня?

– Проклятье! Как ваше имя, сударь?

Призрак Гробницы.

Я замер.

– Прибой так шумит. Боюсь, я не расслышал ваше имя.

Нет, мсье Гюго, вы расслышали. Призрак Гробницы. Архангел Люцифер.

– Дух не может быть облачен плотью!

Я испытал приступ гнева. Неужели кто-то из друзей или близких решился меня разыграть? Я потянулся к лацкану его сюртука, намереваясь дернуть на себя, желая узнать, кто скрывается под личиной. Но он двигался куда быстрее и успел отступить, так что моя рука просто схватила воздух. И больше ничего.

Он рассмеялся. Призрачный, потусторонний звук пронесся над морем и смешался с ревом волн.

Вам не удастся коснуться меня, сэр. Я бесплотен, я – олицетворение вашего желания. Но, даже лишенный плоти, я могу дать вам то, чего вы желаете более самой жизни.

– Что же это?

Я могу вернуть вашу дочь из мира мертвых.

– Это невозможно. Это богохульство!

Я уже говорил вам во время первой встречи: вопрос лишь в цене.

– Сделка с дьяволом? Прямо как в страшных балладах? Вы надеетесь, что я поверю в такую глупость? Отлично, молодой человек, прекрасно сыграно.

Ситуация была настолько нелепой, что я успокоился.

– Сыграно прекрасно, но должен заметить, довольно пошло. Шутка не удалась. У вашего нанимателя извращенное чувство юмора.

Я развернулся на каблуках и пошел в сторону дома.

Стояла почти полная темень, и я не понял, как он оказался прямо передо мной.

Заклинаю вас, не упустите свой шанс, Гюго. Промежуток времени, в течение которого это возможно, так мал…

Вдруг я увидел, что со стороны пляжа кто-то направляется в мою сторону. Я достал часы. Девять вечера. Время, когда кончалась твоя работа на хозяйку.

В этот час она совершает собственную прогулку с мертвыми. Как она мила, – произнес стоящий рядом со мной человек. – Но как печальна… Ей недостает сил отвлечься, как это делает большая часть смертных.

– Вы ее знаете? – спросил я.

В моих силах ей помочь, – произнес он, оставляя без ответа мой вопрос.

– Но как?!

Дать ей то, чего она жаждет.

– Вы снова за свое?!

Это не игра. Прошу, поверьте.

– Допустим. И как вы дадите ей то, чего она жаждет?

Пока вы не примете мое предложение, я не могу сказать.

– Кто бы сомневался… Это просто хитрая уловка.

Полагаю, вы пожалеете.

– Сударь, вы дерзите!

Я уже однажды делал вам это предложение; вы его отвергли. Молю, не отказывайтесь снова.

Мы препирались, и я хотел разобраться с этим шутником прежде, чем мы поравняемся с тобой.

– О каком предложении идет речь? Не понимаю.

Ребенок, которого обнаружили в замке. Героизм с вашей стороны, но что взамен? А если б вы последовали моему совету, то были бы сейчас гораздо счастливее.

– Это смехотворно!

Что вы так боязливы, маловерные?[5]

– Дьявол цитирует Евангелие? Слова, просто слова!

Вы меня раните, мсье.

– Простите, сударь. Но я привык к более изощренным текстам.

Так напишите мне несколько строк.

Меня позабавила эта дикая мысль.

– Я вам не по карману.

По карману.

Его золотистые глаза проникали, казалось, прямо в душу, и меня ослепила надежда: а вдруг все не так, как я думаю?

Вы ведь ощущаете нечто, признайтесь?

Я не доверял ему. Я не ответил.

Верите ли вы тому, что происходит на ваших сеансах?

– Не могу сказать, что я не верю. Отсутствие доказательств – не доказательство само по себе.

Но у вас есть доказательство.

Я проследил за его взглядом. Ты остановилась всего в нескольких метрах и смотрела в нашу сторону, ожидая, пока мы приблизимся.

Вы намерены отправиться на прогулку с Фантин?

Он назвал твое имя. Я испугался, но затем понял, что, кто бы ни попросил его сыграть эту роль, этот шутник отлично натаскал его, – а ты ведь, помимо всего прочего, горничная моей любовницы.

– Возможно.

Будьте к ней добры.

– Как самонадеянно с вашей стороны меня поучать! Что вы о ней знаете?

Я знаю, как изъязвлена ее душа. Изранена даже сильнее, чем ваша, Гюго. Даже сильнее, чем ваша.

Произнеся это, он развернулся и отправился прочь, в сторону скал.

– Там нет прохода! – крикнул я ему вслед. – Надо свернуть.

Но он продолжал идти. Прямо на скалы, как будто намереваясь пройти их насквозь. Я смотрел и ждал, но он не вернулся.

– К кому вы обращаетесь?

Я развернулся. Ты оказалась за моей спиной. Но твоего приближения я не услышал.

– Тот юноша. Разве ты не видела его?

– Юноша?

– Ну да. В течение получаса я с ним беседовал. Мы вместе шли вдоль берега.

– Мсье Гюго, я наблюдаю за вами по меньшей мере уже пять минут. С вами никого не было.

– Должно быть, это игра света и теней, и ты просто не увидела моего собеседника, – произнес я, вздрогнув от выбранного слова. – Разговор состоялся неприятный, но это всего лишь разговор.

– Посмотрите же.

Ты указала на песок. В той стороне, откуда я пришел.

– Посмотрите. Здесь отпечатки только ваших ног. С вами никого не было. Никого.

Глава 18

Ближе к полудню Тео заехал за ней. В автомобиле он сразу развернул карту острова, карандашом поделенную на квадраты.

– За последние несколько недель я все здесь облазил. Скалы, территорию вокруг них – все, что помогло бы вычислить Логово Люцифера. Без толку. Я не думал, конечно, что есть конкретное место в точности с таким названием. Скорее, здесь подсказка, поэтический образ. Может, форма береговой линии – или пещера странной конфигурации… Ничегошеньки.

– А карты того периода, когда здесь жил Гюго, ты смотрел?

– Знаешь, не пришло в голову.

– Может, здесь и вправду было место с таким названием, а потом название поменялось… На острове есть библиотека, где хранятся старинные карты?

Тео уверенно вел машину.

– Обойдемся без библиотеки. Лет за десять перед Второй мировой войной коллекция моего деда перестала быть милым хобби и превратилась в дополнительный бизнес. Он приобрел помещение с противопожарной сигнализацией, отремонтировал и открыл там магазин. Занимался банковскими делами с братом, а картинной галереей – с женой.

Дорога свернула к скалам.

– Не знаю, насколько хорошо ты знакома с историей острова Джерси. Во время войны остров оккупировали немецкие войска. Местным жилось тяжело, но они старались спасти от нацистов живущих на острове евреев. Мой дед тоже помогал, на свой лад. Объявил, что готов брать на хранение предметы искусства, и прятал их от оккупантов.

– Как ему удалось?

– Скоро увидишь.

Дорога оборвалась. Перед ними простиралось море. Справа от скопления скал, возвышаясь над ними, сама похожая на скалу, стояла башня. Если бы не прорезанные в толще ее стен окна, сходство было бы полное.

Сбоку от входной двери висела табличка из позеленевшей меди: «Галерея Гаспар».

Тео открыл дверь. В прихожей не было экспонатов, только вычурный стол с прозрачной столешницей и алюминиевый стул. Справа находилась лестница, ведущая наверх, слева – вниз. На втором этаже висели картины, броскостью красок притягивая взгляд. Внизу – что-то в рамах и под стеклом. Пахло, как обычно пахнет в картинных галереях: реставрационными работами, багетом, опилками, масляными красками, лаком, олифой и смолой. И древесным запахом старой бумаги.

Забытые сокровища ждали, когда за ними придут.

– Живопись и скульптура наверху. Внизу – наша коллекция печатной продукции: плакаты и карты. Так сказать, помощь евреям.

– Не поняла.

– Дед брал картину, вынимал из рамы, сверху накладывал карту, вставлял в новую рамку и вешал вон там, внизу. И в «Лесных ручьях». Еще несколько штук висели в банке. Старые карты острова были никому не интересны.

Жас прошлась по всем трем залам нижней экспозиции, рассматривая экспонаты.

– А сейчас? Под картами что-то есть?

– Нет. Когда война закончилась, дед перенес картины отсюда в хранилище банка, рассчитывая вернуть владельцам… – Тео остановился перед шкафом с картотекой. – Карты за какой период нам нужны?

– Письмо датировано тысяча восемьсот пятьдесят пятым годом. Тогда, скажем, период с пятидесятого по шестидесятый.

Тео присел, открыл один из ящичков и извлек шесть карт. Разложил на длинном дубовом столе. Печатными оказались только две из них; остальные были вычерчены и раскрашены вручную.

– Твой дедушка вернул все сохраненное?

Тео покачал головой.

– Примерно половину. К окончанию войны на острове уже многих не осталось. Переехали, не дожили. Погибли во время Холокоста. Записи о хозяевах не сохранились. Ведь требовались неопровержимые доказательства права владения. Собственно, так я и познакомился со своей женой. Она занималась реставрацией картин и приехала на остров по поручению клиента, потом осталась поработать, а потом…

Он резко оборвал себя, склонился над картами и принялся рассматривать их с подчеркнутым вниманием. То ли нашел что-то интересное, то ли прятал глаза.

– Тяжело? – спросила она.

Тео кивнул и все-таки посмотрел на нее. В глазах плескалась боль. Он почти не упоминал о жене. И если б Малахай не рассказал ей о несчастном случае, Жас не знала бы, что и думать.

– Спасибо, что приехала.

Чем бы ни закончились ее поиски наследия друидов, Жас была рада, что решилась на эту поездку. Это правильно: оказаться здесь рядом с Тео, с человеком, точно так же заблудившимся в своей жизни, как и она в своей. Странная связь, соединявшая их много лет назад, когда он был угрюмым подростком, никуда не делась. Она не очень понимала, что собой представлял теперешний Тео, но когда-то они начали помогать друг другу. Может быть, сейчас, вместе, они справятся и завершат работу.

– Ладно, давай взглянем, – сказала она. – Если на старых картах имеется такое название, надо будет просто наложить поверх новую карту.

Несколько минут они сосредоточенно искали.

– Вот, например. «Чертова Дыра», – прочитала Жас. – Это что такое?

– След от метеорита. Раньше назывался Спиральной пещерой. Тридцать метров в ширину и шестьдесят в глубину. В тысяча восемьсот пятьдесят первом году здесь потерпело крушение судно. К берегу прибило носовую фигуру. Ее вырезал местный скульптор, в образе дьявола, отсюда такое название. Это первое, что пришло мне в голову после прочтения письма. Но как ни печально, там Гюго ничего не мог спрятать. Надо карабкаться на скалы, очень трудный путь. Не забывай, Гюго к тому времени было за пятьдесят.

Десять минут внимательного изучения.

– А вот погляди. – Жас ткнула в очертания береговой линии на вычерченной вручную карте. – Похоже на рог, как ты думаешь?

Тео присмотрелся.

– Ну… может быть. Но один рог еще не означает Люцифера, согласна?

Жас вздохнула.

Четверть часа.

– Старинные карты мало отличаются от современных, – наконец признал Тео. – Жалко, хорошая была идея…

Жас тоже расстроилась, но не хотела сдаваться.

– Если мы чего-то не видим, это вовсе не означает, что этого нет.

– Здесь слишком много пещер, большинство не исследованы. Ну почему он не подсказал Фантин хотя бы направление!

– Фантин знала, где именно они бывали вместе. Она знала, где искать.

Жас встала, потянулась и подошла к окну. Сверкающее солнце отражалось в сверкающей воде.

– Ты знаешь, где Виктор Гюго жил на острове?

– «Марин-Террас». Дом не сохранился. Там теперь большой многоквартирный комплекс.

– Оттуда можно попасть к морю?

– Ты на Джерси. Здесь можно попасть к морю откуда угодно.

– Давай посмотрим? Пройдем от места, где стоял дом, в сторону берега. Может, заметим что-нибудь.

– Я уже смотрел. Но, конечно, давай сходим. – Тео взглянул на часы. – Надо дождаться отлива. Иначе в некоторых местах не пройти и к пещерам не подобраться – там вход открывается только в отлив. А пока – пообедаем? Поблизости есть несколько приличных ресторанов. Сейчас предупрежу ассистентку.

Он позвал:

– Саманта!

Средних лет блондинка вышла из коридора второго этажа и перегнулась через лестничные перила.

– Мы уходим.

Они сели в машину и отправились в Сент-Хелиер, в сторону Королевского яхт-клуба.

Ресторан оказался более чем приличным. Жас заказала лосося на гриле, а Тео обошелся гамбургером. Оба пили эль. Когда им принесли заказанное, порог перешагнул улыбающийся Эш Гаспар. Увидел Тео и нахмурился.

Тео заметил брата, когда тот подошел почти вплотную. Увидел и настороженно замер. Жас почувствовала, что от него запахло страхом.

«Аромат страха» – на его создание они с Робби потратили больше всего времени. «Аромат верности» и «Аромат страха» – это было самое трудное. Робби считал, что он вообще не должен содержать запах страха: только запах воздуха на крыше того дома, где они жили. Но именно это ей и хочется воссоздать, твердила брату Жас. Она никогда в жизни не испытывала большего ужаса, как когда чуть не упала с крыши на мостовую. Пока брату не удалось схватить ее и втащить обратно, она думала, что все, конец. В тот день Робби спас ей жизнь. Не фигурально, в прямом смысле. А в переносном – спасал много раз.

– Привет, Тео, – сказал Эш.

Тот ответил кивком. Напряжение между братьями, вчера замеченное Жас, нынче никуда не делось.

Яркий свет дня придавал их чертам бо́льшую определенность, чем вчера, в приглушенном полумраке бара. И девушка поразилась, до какой степени они, оказывается, похожи. Оба одинаково сложены, лица хорошей лепки. Только у Эша светлее оттенок кожи и волос, он кажется моложе. И не таким опустошенным. Не таким измученным. Голубые глаза – почти того же цвета, что у брата, но в них больше жизни. Как если бы судьба еще не ломала его.

– Чему я обязан удовольствию твоего визита?

– Я позвонил в галерею, и Саманта сказала, куда вы отправились. Мне нужно с тобой поговорить. Отойдем на минуту?

– Нет уж, давай здесь. Бросать леди в одиночестве – фу, как грубо… Садись. Я тебя внимательно слушаю. И пусть Жас тоже послушает.

Пока Эш устраивался за столом, подошел официант.

– Я не буду обедать. Только чашку кофе, пожалуйста. Черного.

– Да, сэр.

Проводив глазами официанта, Эш пояснил:

– Я хочу поговорить о галерее.

– Отлично, говори.

– Ко мне обратилась женщина по имени Элизабет Тиммонсон. Она ведь связывалась с тобой насчет Ренуара? Почему ты прервал переговоры?

– Там сложная переписка, Эш. Раньше все оформлялось, как надо, а сейчас…

Конец предложения повис в воздухе.

– Если бы ты нанял кого-нибудь вместо…

У Тео сорвался голос.

– Я не намерен искать нового секретаря.

Похоже, подумала Жас, смерть жены, работавшей вместе с Тео в реставрационных проектах, оставила многие дела в подвешенном состоянии.

Она встала.

– Извините, я на минутку.

Девушка надеялась, что к моменту ее возвращения их препирательства закончатся.

Но через пять минут братья все еще спорили о том же.

– Это очень непростое дело, – горячился Тео. – В нашей документации есть квитанция о продаже.

– По утверждению Тиммонсон, клиент заявил, что его дед, продавший нам картину в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, действовал под давлением и…

– Я знаю право в этой области, Эш. И уже говорил тебе – письма не являются доказательством давления. В данном случае как раз наоборот. Он продал нам Ренуара, добавил несколько тысяч фунтов и приобрел Дюрера.

– Ну, значит, все ясно, никаких проблем. Но почему ты оборвал переписку? Люди же не могут сидеть и ждать, пока ты переживешь утрату. Мы все скорбим о Наоми…

– Не смей произносить ее имя! – Тео цедил слова сквозь зубы так тихо, что Жас едва разбирала. – Тебе ли говорить? Стыд не грызет?

Эш повернулся к Жас:

– Было очень приятно снова увидеться с вами. Простите, что при таких нерадостных обстоятельствах. Может быть, пока вы здесь, я смогу показать вам остров: мое представление очень отличается от представления Тео…

– Слушай, уйди, – вмешался Тео. – Как я веду бизнес в галерее, тебя не касается.

– Ну уж нет. Все, что делается от имени Гаспаров, касается нас обоих. Скандал в галерее сильно отразится на репутации банка. Мы не можем себе позволить сидеть и не вмешиваться.

Он достал из кармана листок бумаги и протянул брату.

– Тиммонсон ждет твоего звонка. Она планирует приехать на остров и разобраться с документами. Когда договоритесь, дай мне знать, я бы тоже хотел присутствовать на встрече. Нужно убедиться, что этот случай не приведет к скандалу. Если есть хотя бы какие-то сомнения в законности приобретения картины, они касаются всей семьи.

Эш повернулся к девушке:

– Еще раз извините, что помешал вам обедать.

Он встал и, не простившись с братом, вышел.

Когда Эш скрылся за дверью, Тео повернулся к Жас:

– Я тоже прошу прощения.

Он поднял стакан и залпом допил все, что там оставалось. Некоторое время посидел, погрузившись в мысли. Посмотрел на часы. А когда повернулся к девушке, следов раздражения и злости на его лице больше не было.

– Ну что, отлив начался. Нас ждут великие дела. Хочешь еще кофе – или в бой?

Глава 19

Они брели вдоль бухты Грев д’Азетт. Ряды скучных маленьких домиков прижимались к дороге с двух сторон. В любом городе есть такой район, подумала Жас. Если снести все мало-мальски необычное, привлекательное, с налетом старины, и наставить зданий массовой застройки, попроще и подешевле, то недостатка в покупателях не будет.

– «Марин-Террас» находилась вон там, – Тео показал на группу скромных двухэтажных домов, стоящих так тесно, что боками касались друг друга. – Раньше это место вообще не было застроено; дом Гюго от берега отделял только огороженный сад. Окна его спальни выходили на море.

Тео подхватил ее под руку и повел в конец квартала, потом по боковой улочке к спуску. Там заканчивалась булыжная мостовая и начинался берег: песок, скалы, каменные столбы…

Жас вздрогнула. Ей внезапно почудилось, что она знает это место. Видела раньше. Что это, дежавю? Сон?

Тео указал на линию горизонта.

– В той стороне – Франция. Вот почему Гюго так любил здесь бывать. Часто забирался на утесы и сидел там, глядя на далекий дом. Он назвал это место Rocher des Proscrits, «Скала Изгнания». И он сам, и его друзья считали ее символом их ссылки.

– Такое знакомое место…

– Есть известный снимок: сын Гюго, Шарль, сфотографировал отца, когда тот сидел на камне и смотрел в сторону Франции. За время пребывания на Джерси он вообще научился отлично фотографировать. Гюго часто позировал ему. Десятки изображений писателя сделаны на этом берегу, меж этих скал. В «Лесных ручьях» тоже висят несколько, я тебе потом покажу.

Жас заметила, что на поверхности камня что-то блестит. Подошла – и увидела памятную табличку. Покрывающие ее плесень и потеки ржавчины превратили табличку в шедевр импрессионизма.

Тео хмыкнул.

– Здесь толпами бродят туристы. Маловероятно, что «Логово Люцифера» находится где-то поблизости. Думаю, за столько лет тут уже раскопали все, что только можно.

– Ну, само по себе это ничего не значит. Людное место тоже может хранить секреты. Но в данном случае ты, похоже, прав. Что здесь можно обнаружить?

Жас поддерживала разговор, но этим занималась только часть ее сознания. В конце концов она оборвала фразу и повернулась к спутнику:

– Тео, ну почему все кажется мне таким знакомым? Я тут впервые, и все же… Дело не в фотографии, это что-то совсем другое.

Он улыбнулся. Первый раз с его лица ушло выражение боли.

– Не знаю. Если только… это как-то не связано с нами… Я хочу тебе кое-что показать. Пойдем-ка.

– С нами?

Должно быть, он имеет в виду те недели, что они провели вместе в Бликсер Рат. Больше их ничего не связывало. Но там, в Швейцарии, они действительно были соединены так тесно, что это и ужасало ее, и радовало.

Тео кивнул, но не стал объяснять.

– Пойдем, здесь недалеко.

Они шли по берегу почти вплотную к воде, так что Жас боялась промочить обувь. Иногда волна разбивалась о камни, и тогда на лицо попадали брызги. Пахло солью: извечный, не меняющийся запах моря. Так же, должно быть, бродил по этим камням Виктор Гюго, вдыхая соленый воздух. Ее отец часто рассуждал о том, что запахи – связь с прошлым, которое мы не можем увидеть глазами, но можем ощутить другими органами чувств. И то, что казалось навеки утраченным, легко возвращается.

Тео держался на несколько шагов впереди. Он ведь и раньше так ходил, вечно куда-то спеша. Там, в Бликсер Рат. Торопливо, будто боясь опоздать. В тот день он торопился точно так же. Воспоминание внезапно обрушилась на нее, яркое, живое…

Это случилось в середине мая. Да, точно, шестнадцатого числа. Странно, что удалось извлечь из памяти дату, ведь столько лет прошло.

После инцидента с одинаковыми рисунками Жас и Тео были неразлучны. Два месяца их связь становилась все прочнее. Несколько раз девочке снился нарисованный Тео ландшафт. Развалины на острове Джерси. Все те места, что имели для него особое значение.

Да! Вот что это было!

– Так вот почему мне знакомо это место… Оно снилось мне, снилось еще в Бликсер!

– Правильно, – подтвердил Тео. – Это и еще несколько других. Я тебе покажу.

Они шли, пробираясь между скал. Жас как будто заново видела старый-старый сон. Вода, камни, бесплодный берег. Она бывала здесь; Тео шутил, что те свои сны она украла у него. А Малахай радовался, что она нашла выход к коллективному бессознательному.

* * *

В тот майский день она играла на рояле, а когда подняла взгляд от клавиш, рядом стоял Тео и рассматривал ее. Солнце било в окна, освещало комнату. На Тео тоже падали яркие золотые лучи – а потом вдруг его будто бы опутала тьма: весь радостный ласковый свет исчез, словно свинцовая туча спустилась с неба и встала между ними.

– Погуляем? – позвал он.

В предложении не было ничего неожиданного. В свободное время Тео часто приглашал ее побродить по окрестностям. Сначала они шагали с одной скоростью, но потом Тео обнаруживал что-нибудь интересное, и ей приходилось бежать, чтобы поспеть за ним. А он снова уходил вперед. Совсем как сейчас. Он всегда ходил так целеустремленно, будто торопился на важную встречу и не желал опоздать.

Но всякий раз, когда к ним с Жас присоединялись другие дети, походка Тео менялась. Он шагал размеренно, как будто просто бесцельно прогуливаясь. Тогда вылазка превращалась в чинную экскурсию по лесным опушкам и полянам, где росли полевые цветы.

Жас не любила, когда с ними ходил кто-то еще. И тем майским днем с ними никого не было. Только они двое.

Они забрались на поле, которое, как думала Жас, было естественной границей между клиникой и внешним миром. Если пересечь эту границу и оглянуться, то Бликсер Рат становился не виден. Как всегда, Тео рвал по дороге цветы и стебли травы, чтобы потом сплести венки. Обычно он выбирал веточки розмарина, они были гибкие и легко гнулись. В тот день они обнаружили еще и ландыши, и Тео вплел их между веточками розмарина. Водрузил один венок на голову Жас, а второй – на свою.

Поначалу это казалось каким-то странным ритуалом. Но потом Жас привыкла, и с радостью ожидала того момента, когда у нее на голове окажется венок и окутает ее цветочными ароматами.

В тот день аромат был особенно чудесным. Запах маленьких белых колокольчиков давал нежную, но сильную ноту. Отец использовал его при создании своей знаменитой «Белой ночи».

Они пересекли поле, углубились в лес и метров через сто дошли до опушки. Здесь наступал черед того, что Тео называл «второй ритуал». Они вместе собирали камушки, но не все подряд, а только гладкие и круглые: Тео утверждал, что в трещинах и сколах копится негативная энергия. Обычно на это уходило минут пятнадцать. Они сосредоточенно искали, часто молча. Жас это казалось совершенно естественным и не вызывало ни малейшего возражения. Их молчание было сродни музыке.

Когда набиралось две дюжины камней, Тео выкладывал из них круг диаметром в два метра.

Первый раз она спросила зачем.

– А ты разве не знаешь? – удивился он. – Это ведь часть того сновидения.

Нет, ничего такого она не видела, только сам круг. А не то, как его используют.

И он показал ей.

Они уселись внутри, лицом друг к другу. Держа в руке последние три камня, Тео замкнул круг. Приняли «позу лотоса», чему научились в клинике на занятиях медитацией. Начался «третий ритуал». Именно его Жас сильнее всего ждала. И ради него терпела все остальное.

Они начинали с медитации, открывая себя друг для друга, как он называл это. А затем Тео наклонялся вперед и принимался ее целовать.

Жас и раньше целовала людей – в благодарность, при встрече или прощании. Или чтобы подбодрить. Но те первые поцелуи с Тео были чем-то совсем иным.

Каждый был приглашением в мир, где свет мешался с тьмой, а тьма пронизывала свет. Каждый начинался с прикосновения губ к губам – но отзывалось все тело. Каждый отключал мысли, оставляя только ощущения. Его поцелуи будили ту часть природы Жас, которая ждала, дремала и была готова расцвести. От его поцелуев все тело прожигали крошечные искры. Кожа становилась настолько чувствительной, что от прикосновений бросало в дрожь. Его руки, его пальцы… Он был первым мальчиком, коснувшимся ее. До Тео она и не знала, сколько секретов таит ее собственное тело.

В тот майский день она вдыхала запах его одеколона: эвкалипт, мед, корица и дубовый мох, приправленные нотками ландыша и розмарина. В волнах этого причудливого аромата хотелось парить, подняться вверх, стать легкой-легкой, невесомой. Поцелуи лепестков или касания губ – это уже не имело значения. Они одинаково несли вкус меда, свежесть мяты. Насыщали так, как никогда прежде никакая пища. Были драгоценным лакомством, которое она не пробовала никогда прежде. Мягкие и страстные одновременно. Легкие, как аромат ландышей, и густые, как зеленый цвет розмарина. Они были первым откровением и последним.

Обычно Тео брал с собой вино или сигареты с легким наркотиком. Но в тот день он достал из кармана сложенный конверт, открыл его и показал ей, что там внутри. Темный, рыхлый диск с неровными краями походил на высохшую кожу и пах плесенью. Тео отломил маленький кусочек и протянул его Жас. Отломил еще один, для себя, закинул в рот и принялся жевать.

Ей было страшно и любопытно. Хотелось быть рядом с ним, какое бы приключение он ни затеял.

Сушеный гриб. Когда вещество попало в кровь и изменило сознание, слух Жас перестроился: теперь она куда лучше понимала звуки леса. Вот по бревну несется бурундук; чирикает птица, где-то капает вода. Смола, плесень, пряный резкий запах дерева атаковали ее. Запах Тьмы, подумала она, машинально вступая в игру, которую они с Робби вели годами.

– Зажмурься, – шепнул Тео и сам закрыл глаза.

Она не стала. Хотелось видеть. Она смотрела, как Тео придвинулся, нашел и взял ее руки. Как только он коснулся ее, их соединение совершилось, и стали происходить странные вещи. Сначала она ощутила, как от камней исходит тепло – как будто их холодная поверхность раскалилась и пышет жаром.

Потом вокруг Тео заколыхался воздух, словно где-то задвигались гигантские лопасти.

На занятиях медитацией их научили мантрам – каждого своей. Их нельзя было доверять посторонним и произносить вслух – только про себя. Но Тео начал пропевать свою, тихо-тихо, почти шепотом – но она все-таки слышала. Слышала звуки незнакомой речи. Они врывались в разум. Жас принялась повторять мантру следом за ним. Странные причудливые слова. Не хинди, не какой-либо из знакомых языков. Эти слова имели вкус.

Мед. Ягоды. Солод.

…Budh Vid Dru Budh Vid Dru Budh…

Привкус чего-то горького и горелого. Обугленные тосты? Пастила и пепел?

Вряд ли этой мантре Тео научили в клинике Бликсер Рат. Но если это так, то он нарушил еще один запрет: запрет произносить заклинание вслух. Имело ли это теперь значение?

Жас испытывала смешанные чувства: так всегда бывает, когда совершаешь что-то запретное и опасное. Ей было страшно и весело одновременно. Тео считал, что так они исследуют мир бессознательного, описанный Карлом Густавом Юнгом. В поисках чего-то, что сможет объяснить их странную связь друг с другом. Он говорил, что им нужно выйти за пределы реальности – во тьму, где искать ответы осмеливаются только шаманы да мистики.

Несколько минут, полчаса, целый час – Жас не знала – они сидели на ковре из хвои и пели мантры. Звук становился ветром. Птичьей трелью. Шорохом листьев. Ревом далекого водопада.

Стало спокойно. Энергия изливалась из нее в Тео, через кончики пальцев ее правой руки в кончики пальцев его левой – и возвращалась обратно, от его правой руки в ее левую. Века, века озарения открылись им. Перед ее внутренним взором пульсировали мандалы, сотканные из слепяще-ярких цветных нитей. Искусно сплетенные, похожие на священные изделия буддистов, которые она видела в дедушкиной библиотеке, которые Малахай использовал в своих сеансах, – теперь они обрели плоть и силу.

А потом она осознала, что не просто рассматривает плетение мандал, а находится внутри, составляет их существо. Она стала красной нитью, Тео – синей. Они-нити выплетали рисунок, сходясь и удаляясь друг от друга, стремясь к центру. Там, она это знала точно, им откроется весь узор целиком: двое сольются в одно, обретут полное единение.

Сидя рядом на опушке освещенного солнцем леса, Тео вел ее по пути, где космос и человеческая душа едины в вечности.

Когда понимание этого всплыло в сознании, Жас ощутила, что обрела то, что тщетно искала раньше. Ее озарили мысли, недоступные прежде. Время исчезало. В этой новой Вселенной все, что когда-либо происходило с ней и с Тео, существовало теперь в одном плане бытия. Все события их жизни происходили одновременно. Прошлое слилось, наложилось, перекрылось, стало единым. Соединилось так же, как сплелись нити общего узора.

А затем он отпустил ее руки и разорвал связь.

В страшном хаосе ее покидали звуки, запахи и ощущения.

Тео тоже ее покинул. Поднялся на ноги и отпрянул, рванувшись в самую чащу. Быстро, как будто кто-то за ним гнался. Она побежала следом, выкрикивая его имя.

Не в силах догнать, она старалась хотя бы не терять его из виду.

Поначалу Жас думала только об этом и совершенно не следила за дорогой. Потом вдруг осознала, что они поднимаются по каменным ступеням, вырубленным прямо в горе. Вверх. Вверх. И еще. Куда вели ступени, Жас не видела, и это приводило ее в ярость. Все их прежние прогулки ограничивались недолгими подъемами по пологим склонам местных невысоких холмов. Но сейчас перед ней был совершенно другой ландшафт. Тропа вела вверх, оставляя верхушки деревьев далеко внизу. На каждом повороте Жас видела под ногами пропасть. Но Тео шел вперед, а она карабкалась за ним.

А потом он добрался до вершины. Остановился. Упал на колени, обхватив руками опущенную голову. Спина ходила ходуном. Что с ним?

Сквозь рев водопада до Жас едва доносились сдавленные рыдания. Нет, не рыдания – всего два слова…

– Не могу, – повторял он, стуча кулаком по земле. – Не могу. Не могу.

Вся переломанная жизнь в двух коротких словах.

Жас медленно одолела последние метры, стараясь не смотреть вниз. Какая здесь высота? Разобьется ли он, если упадет? А она? Ей овладела паника. Ноги отказывались идти дальше. Но бросить Тео она не могла. Дыхание стало частым и прерывистым, сердце билось как сумасшедшее. Она заставила себя пройти последние несколько шагов.

Камень, который принял его скорчившуюся фигуру, нависал над озером, куда низвергался водопад. У Жас закружилась голова. Что, если она потеряет равновесие и камнем полетит в ледяную воду? Она отступила на два шага. Три. Четыре. Еще мгновение – и она свихнется от ужаса и помчится прочь, не разбирая дороги.

Нельзя. Надо оттащить Тео от края. Она должна.

Вспомнив, чему учил ее Малахай, Жас сделала глубокий вздох: один, два, три, четыре… Потом удержала дыхание: один, два, три, четыре… Затем выдохнула: один, два, три, четыре… А затем снова.

Если она не сумеет справиться с нервами, то не сможет ему помочь. Тео к этому моменту поднялся с колен и находился даже ближе к обрыву, чем раньше.

Жас заставила себя шагнуть вперед. Заговорить с Тео или не стоит? Осознает ли он ее присутствие? Если он испугается ее голоса, то может рвануться, упасть и утянуть ее за собой. На мгновение ей стало кристально ясно: что бы она ни сделала сейчас, Тео все равно ее погубит. И, оставаясь с ним рядом, она обрекает себя на смерть.

Но это же безумие!

Подойди, схвати его, вытащи его, спаси его.

Нет, беги! Вниз по холму, прочь отсюда. Спасай себя.

В ней как будто боролись два разных чувства.

Его волосы шевелил ветерок, гибкое длинное тело сотрясалось от рыданий.

Она шепнула:

– Тео? Тео, это я, Жас.

Наклонилась ближе.

– Давай отсюда уйдем.

Она не смотрела вниз, на воду.

– Тео? Здесь обрыв. Давай уйдем. Держись за мою руку.

Он не отзывался.

Передвигаясь на четвереньках, она подобралась к нему вплотную, поколебалась, а потом очень мягко и медленно взяла его за руку. Он не сопротивлялся, но пальцы оставались ледяными. Несколько мгновений ничего не происходило. Оба замерли, рука в руке. Прижавшись друг к другу, сплетясь. Жас вцепилась в его руку, словно в мост над пропастью – пропастью страха. Пройти над бездной – и выжить.

– Тео, ну что с тобой?

Он не ответил, только сделал шажок к обрыву, волоча ее следом.

Она не хотела, не собиралась – но выдернула руку. Она просто не могла за ним идти. Только… Если она не решится, что будет с Тео? Надо снова схватить его, и держать, и разговаривать, и попытаться увести от края. И чтобы сделать все это, она должна шагнуть за ним, прямо к обрыву…

Небо неожиданно и внезапно посерело. Жас понимала: это просто тучи закрыли солнце. Но казалось, что это Тео всасывает в себя дневной свет. Стало еще страшнее: а вдруг в наступившей темноте она не разглядит, где кончается твердая опора, и шагнет с обрыва?

А разве она этого не хочет?

Больше она не боялась бездны под ногами. Бездна манила, звала, обещала полет.

Что с ней происходит? Чем Тео ее угостил, если сейчас ее мучают галлюцинации еще более страшные, чем дома? Те искажали сознание, но были, по крайней мере, последовательны. Просто куски каких-то историй. В голове царил ужасный хаос.

Солнце по-прежнему пряталось за тучами. Жас замерзла. До нее долетали брызги от водопада. Проникали сквозь одежду… Ноги скользили на мокрых камнях.

Мокрые камни, мокрая обувь. Легко оступиться. Так легко упасть. Желание упасть. Страх. Страсть. Столкновение. Схватка желаний.

Какая-то часть Жас мысленно визжала от страха. А другая не боялась ни падения, ни воды. Она хорошо плавала, много часов проводя на пляже, когда с бабушкой и братом бывала на юге Франции. Обожала прибой. Мягкий песок. Даже волны, даже сильные волны.

Сейчас она напомнила себе об этом. Даже если она упадет, то упадет в воду. И выплывет. Да и падать не так уж высоко.

Другого выбора не было.

Дотянувшись, Жас взяла Тео за руку. Они снова оказались связаны. Теперь она в большей безопасности. Растущая угроза. Безопасность. Угроза. Его рука – единственное, что удерживало ее от падения. Его рука – единственное, что толкало ее вперед. Там, где их ледяная кожа соприкасалась, внезапно становилось горячо, как будто плавился металл, сливая их в одно, связывая их, спаивая их воедино. Даже если бы она захотела сейчас освободиться, уже не смогла бы. Они стали нераздельны.

Возможно, он прыгнет – и решит также и ее судьбу. Она была сейчас не способна к действиям. Одинаково немыслимо шагнуть вперед и шагнуть назад. Броситься с обрыва. Отступить от обрыва.

Тео что-то кричал. Звал. Она не слышала. Водопад шумел слишком громко. Был так прекрасен. Она полетела. Наконец-то свободна. Его пальцы больше не стискивали ее. Вода приняла ее тело. Холодная. Такая холодная.

Глава 20

Много часов спустя Жас очнулась в лазарете клиники Бликсер Рат. Она ничего не помнила. В голове была путаница. Она упала. Или все-таки спрыгнула? Что на нее нашло? Но память молчала. Только падение и холод. Ужасный холод воды. Холод конца. Холод утраты.

Как она выбралась и где Тео? Память молчала.

Медсестра померила температуру и облегченно вздохнула. Доктор боялся последствий переохлаждения, пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Жас.

Когда девушка проснулась в следующий раз, у ее постели сидел Малахай Самюэльс. Пятнадцать минут он расспрашивал ее о случившемся. Но она не помнила! Стучало в висках, тело было тяжелое от усталости.

Она ударилась головой?

Этого она тоже не знала.

Очередное пробуждение пришлось на середину дня. Ярко светило солнце, голова больше не болела. У вошедшей медсестры Жас спросила про Тео. С ним все в порядке, ответили ей. Но произнесено это было таким странным тоном, что Жас засомневалась. Когда позже к ней снова зашел Малахай, она задала тот же вопрос ему.

– Он уехал домой.

– А когда вернется? Мне нужно с ним поговорить. О том, что случилось. Я не понимаю, только он сможет мне помочь.

– Он уехал насовсем и больше сюда не вернется.

Жас все приставала к Малахаю, как можно написать Тео и поблагодарить его за спасение. Она все-таки вспомнила, что он прыгнул за ней следом, вытащил из воды и наполовину приволок, наполовину принес в клинику. Но Малахай твердо сказал – нет, не время. Тео без того сейчас непросто.

– В каком смысле непросто? – не поняла она.

– Это врачебная тайна, Жас. Я не могу обсуждать с тобою другого пациента.

– Он не «другой пациент», он мой друг. – Жас глотала подступившие слезы.

Она никогда не плакала.

* * *

Жас пробыла на острове уже несколько дней, но ей все еще не представился случай поговорить с Тео о том его последнем дне в Бликсер Рат. Однако разговор был нужен прежде всего ей самой.

Они шли вдоль берега, и она призналась:

– После твоего отъезда из клиники я чувствовала себя осиротевшей.

– Прости. Они заставили меня уехать. Я страшно за тебя беспокоился. Я писал.

Она кивнула.

– Мне не показали ни одного письма.

Он взял ее за руку. Чтобы не споткнулась на каменной извилистой тропинке или в знак дружбы? Или чего-то большего? Как ни странно, связь, которая установилась между ними много лет назад, не порвалась, Жас ощущала это совершенно ясно. Крепкая упругая нить, что тянулась между ними все эти годы. На минуту ей вспомнился Гриффин. Ведь их связь тоже была прочной и долгой. Была. Больше не будет. В самом низу живота поселилась тянущая пустота. Жас вспомнила грозу и содрогнулась. Ребенок был зачат в любви. Он заслужил хотя бы того, чтобы о нем горевали… Но отдать всю себя скорби она была не готова. Пока нет.

Они почти забрались на вершину, когда один из камней под ногами у Жас зашатался. Она потеряла равновесие, Тео ее подхватил.

Жас выпрямилась, но сердце колотилось, как бешеное. Тео все еще держал ее руку.

– Мы почти пришли.

Океан остался справа. Сейчас они находились на высоте чуть больше метра. Бояться нечего. Она подняла взгляд. Еще пара шагов – и все.

Он заметил, что ей не по себе.

– Здесь не очень высоко. А внизу – песок. На этот раз точно ничего не случится, обещаю.

Он помнил.

– Тео, когда мы были в Бликсер Рат…

Внезапно Жас поняла: она не так уж хочет знать, что случилось в тот день.

– Да?

– Я знаю, я просто поскользнулась. Несчастный случай. Поскользнулась на камнях и свалилась в озеро. Но почему ты уехал так внезапно?

– Суеверие.

– Не понимаю.

– Даже в клинике, в этом оплоте свободомыслия, даже там боялись того, что не могли понять. А нас они не понимали.

– А что там можно было не понимать?

Они поднялись на вершину. Тео сел на камень и болтал ногами над краем обрыва. Действительно, невысоко. Жас присела рядом. Линия берега извивалась, создавая заливчики и маленькие бухты. Вокруг царило запустение и одиночество. Время будто остановилось.

– Мы с братом вечно цапались, – сказал Тео. – Я на год старше, а он сильнее и выше. Я все время пытался взять верх. Ни разу так и не получилось. Но всякий раз я впадал в особое состояние. На несколько часов. Своего рода раздвоение – так они говорили.

– Они?

– Ну да. Те они, которые так и не смогли мне помочь. Тут и наступил черед Клиники Последней Надежды.

Вспомнив старое прозвище, Жас улыбнулась. Тео вернул ей улыбку. Осторожно спросил:

– Ты совсем не помнишь, что произошло?

– Очень мало. Мы выложили круг из камней – как на твоих рисунках. Сидели внутри и медитировали. А потом ты дал мне какой-то наркотик. Грибы?

Он кивнул:

– Не очень-то разумно с моей стороны… Да, грибы.

Она перечислила ему все, что помнила о подъеме в гору и о падении.

– Я очнулась в лазарете и обнаружила, что ты уехал. Почему?

– Меня выставили, Жас. Формально – за грубое нарушение распорядка. Последней каплей оказались те самые грибы и то, что я угостил ими тебя. Но я считаю, настоящая причина в другом: они полагали, что я тебя столкнул.

– Какая ерунда! Я сама прыгнула… правда, не могу понять, с какой стати.

Она прикрыла глаза, воскрешая в памяти тот день.

– Не знаю почему, но сама. Почему меня-то не спросили?

Тео пожал плечами.

– Но почему они вообще решили, что ты меня столкнул?!

– Я был трудным подростком. Своевольным, угрюмым. Ни с кем не ладил. А брат – прямая противоположность. Золотой ребенок с миллионом друзей. В школе все отлично, в спорте – сплошные награды. Послушный. Правильный. У него не было никаких причин для ревности, но он ревновал. Вечно насмехался надо мною и лез в драку. А я, как все мальчишки, презирал ябед и не хотел жаловаться родителям. Я просто хотел его победить. Но не мог. Что бы ни делал. Ни разу. Когда мы были маленькими и он нападал, мне обычно удавалось защититься. Но однажды драка закончилась плохо. Я попытался его оттолкнуть – просто не позволить ему меня ударить. Он споткнулся, упал и расшиб лицо о ножку стола. Удар был ужасный, и Эш почти потерял зрение на один глаз. После этого я впал в непонятное оцепенение. Месяцами молчал, перестал есть. Все считали, что это психоз и я хочу уморить себя голодом. Позвали миллион докторов, пичкали меня немыслимым количеством таблеток. Я честно их глотал, а однажды попытался съесть сразу горсть. Меня еле откачали, а потом отправили в Бликсер.

– А потом, когда ты вернулся? Что было?

– Отец пришел в ярость и отправил меня в закрытую школу.

Жас вздрогнула. Все-таки это ее вина.

– А там? Как тебе там жилось?

– Кошмарно, – сказал он и встал. – И скучно.

Тео протянул руку и помог ей подняться. А потом так и не выпустил ее ладонь из своей. Она испытала непонятную неловкость. Тео показал в сторону каменного откоса.

– Нам туда.

Солнце вырвалось из-за туч, и свет разлился по поверхности моря, окрашивая ее желтым, – как на полотнах импрессионистов.

– Как на пейзажах Клода Моне, – сказала Жас.

Однажды мама взяла ее с собой на выставку его работ. Какой это был музей – Мармоттан или Оранжери? Последний раз она побывала там прошедшей весной, вместе с братом.

Наверное, после Джерси она поедет в Париж и проведет неделю с Робби. Он поможет ей разобраться во всем, разделить прошлое и настоящее. А после придет черед подумать о будущем.

Тео выпустил ее руку и спрыгнул вниз. Чуть меньше метра. Позвал:

– Давай, Жас. Я поймаю.

Она примерилась. Не так уж и высоко. Бояться совершенно нечего. Однако она боялась. Страх был иррационален.

Жас вздохнула глубже, посмотрела Тео в глаза. И прыгнула.

Падение. Секунда невесомости. Мгновение паники. Мое тело, я его не чувствую!!! Словно она заблудилась и уже никогда не найдет дорогу назад. Словно…

Его руки подхватили ее и обняли за талию.

Отсюда до скал было несколько минут неспешным шагом. Каменные плиты, как крыша, венчали каменные столбы, создавая своего рода крытую аллею.

Тео показал внутрь.

– Нам туда.

Перед ними простирался каменный коридор. Почти сразу Жас почувствовала запах. Пахло огнем, березовыми и сосновыми поленьями. Ее ноздри наполнились древними ароматами древней земли. Не то чтобы неприятными – чуждыми.

– Что это за место? – спросила она.

– В преданиях говорится, что чуть не с семнадцатого века здесь назначали свои сборища ведьмы и дьяволопоклонники. Археологи, проводившие тут раскопки, утверждают, что еще раньше, много веков назад, это сооружение использовали для своих ритуалов язычники… Ну что, рискнешь?

– Рискну, – сказала Жас и шагнула следом за Тео.

Они достигли внутреннего круга. Что-то хрустело под ногами. Негромкий звук, но Жас его узнала. Посмотрела вниз. Земля рядом с кострищем была покрыта ракушками и костями. Дрожь опять пробежала по ее рукам; их кололи холодные иголочки тревоги…

Не проваливайся. Останься.

Разум Жас, скользя, погружался в мир потустороннего, в мир незнакомых голосов, запахов и ощущений, принадлежащих… кому?

– Жас! Что с тобой?

Голос Тео, как спасательный канат, вернул ее обратно в настоящее.

– Всё в порядке. Что известно про это место?

– Археологи считают, что мегалиту более шести тысяч лет.

– Похоже на сакральное сооружение кельтов.

Двигаясь вперед, они прошли под каменной аркой. За ней обнаружилась вторая группа камней, широкие плиты, равномерно расположенные через каждый метр. Ряд за рядом. Тео уверенно пробирался между ними. Бывал здесь не раз?

– Узнаешь место?

Она кивнула.

– Как и скалы на берегу. В Бликсер Рат я его рисовала.

– Да. Думаю, это что-то внутри нас. Что-то, напугавшее Малахая. Между нами существует своего рода психическая связь. Я писал тебе. И об этом тоже… Даже тот несчастный случай в самом конце. Ты совершила то, о чем мечтал я. Это я хотел спрыгнуть с утеса. А спрыгнула ты.

– Не понимаю. Как такое вообще возможно?

– И я не понимаю. Ни того, что существует внутри нас, ни того, что это значит. И существует ли вообще. Но может быть, сейчас, вместе, мы разберемся.

Она повторила:

– Может быть, разберемся.

Они достигли дальнего края дольмена и следов от погребального костра.

Жас подалась вперед и наклонилась.

– Чувствуешь запах?

Тео покачал головой.

– Минеральный обертон. А еще хвойное дерево и что-то сладкое.

Он снова принюхался.

– Ты что-то чувствуешь? Я ничего. А чем пахнет?

Она предприняла еще одну попытку.

– Не различаю. Что-то совершенно незнакомое.

Тео поискал подходящий булыжник, достал спички и чиркнул по камню. Появилась искра. Со второй попытки ему удалось высечь крошечный огонек. Жас вдохнула дым. Вокруг все закружилось. Старое ощущение, признак галлюцинации. Руки охватила предательская дрожь.

Она попыталась начать дыхательные упражнения, но в воздухе висел чужой запах. Он лез в ноздри, заполнял все вокруг. Огонь освещал каменные колонны, отчего резьба на них приобретала объем. Прежде Жас не замечала, что на камнях что-то изображено; сейчас же сосредоточилась и внимательно рассмотрела.

По поверхности колонн метались птицы; распахнув крылья, они устремлялись ввысь. Она никогда не видела ни на одном сайте фотографии этого места – но оно было ей знакомо.

Сейчас Тео позовет меня дальше, в следующее помещение. И там будет алтарь.

Она не ошиблась.

Глава 21

56 год до н. э.

Остров

– Прибыл вестник: меньше чем через луну здесь высадятся римляне, – сказал Овейн. – Собери-ка несколько мехов с вином. И еще фрукты.

Гвенор спросила:

– Уходишь?

Он кивнул.

– Попрошу совета у богов. Они давно не посылали мне видений.

– Почему ты тревожишься? Разве мы не готовы дать отпор?

– В этот раз кораблей много. И на борту не отверженные бродяги без роду и племени, а солдаты, большое войско. После них остается пустая земля.

– Но и ты, и воины…

– Нас задавят числом. – Он встряхнул головой. – Боги подскажут, как поступить.

Гвенор кивнула. Что толку в спорах? Нужно идти – значит, она соберет ему еду и будет обходиться одна. Он ведь и без слов понимает, что ей неспокойно. Сильная, никого и ничего не боящаяся женщина, перед его отлучками она испытывала необъяснимый ужас.

Около дома их одиннадцатилетний сын мастерил из орешника тотемного зверя. Перед инициацией каждый сам должен полностью изготовить ритуальную маску. Брис почти закончил вырезать свою.

Овейн испытывал гордость: мальчик очень быстро понял, что от него требуется.

– В непрекращающихся, вечных поисках тайн сотворения жрецу нужна не только мудрость: он должен найти свой путь в волшебное царство, – объяснял он сыну. – Тотем поможет тебе в этом. Он – мост между двумя мирами: миром плоти и разума.

– Тотем – зверь, с которым я сольюсь? – спросил Брис.

– Да, сын. Каждый зверь, каждая птица обладает своими талантами. Филин дарует проникновение в суть вещей. Волк – большую чуткость к опасности.

Зверь может помочь и наделить силой. И в его выборе нельзя ошибиться. Понимание того, какой тотем избрать, создание собственных орудий для медитации и вызова уже сами по себе помогали стать сильнее.

Брис работал над тотемом последние четыре луны, и Овейн видел, как изменился мальчик.

Овейн гордился, что именно ему доверена инициация сына. Он введет Бриса в сообщество жрецов, проводит его в тайную пещеру, куда не проникают лучи солнца. Там совсем близко до центра земли, до духов зверей-тотемов. И там – с помощью ладана, который выделяют камни пещеры, и священного питья, настоянного на травах, – он научит Бриса, как в танце сливаться со своим тотемом и как достигать ясности духа и озарения. И знания, пришедшего из-за Грани.

Зимой они уже навещали священное место. Брису завязали глаза и отвели во внутренний храм. Он вдыхал ладан и пил настой, и медитировал. Это должно было подсказать мальчику, какой зверь станет его вторым «я».

Брис увидел кота – и обрел проводника в мире духов. То существо, с которым он теперь сможет беседовать в магические часы: на рассвете, в сумерках и в полночь – в священной пещере или древних рощах.

Теперь требовалось придать духу физическую форму – следующий шаг подготовки к инициации. И Брис каждый день работал, вырезая своего кота.

Подобающий зверь для жреца. Кошки берегли тайны мира по ту сторону, служили проводниками в мир духов. Защитники и хранители сокровенных знаний, они открывали ворота, через которые жрец мог прозревать будущее и постигать замыслы богов.

Брис был похож на отца: такой же темнокожий и высокий. Умный и мягкий мальчик, он с редким состраданием относился к соплеменникам. Эту черту он тоже унаследовал от отца. А от матери – чувство юмора и озорство: на людях Овейн часто делал вид, что сердится на ее шутки, а наедине с женою хохотал до слез.

А еще Брис унаследовал от матери любопытство.

Один из старших жрецов, Овейн выполнял церемонии, которые обеспечивали жизнь и процветание племени. Вопросы Гвенор не всегда были удобными, часто на грани бунта. Законы требовали от людей полного повиновения. А Гвенор подвергала их сомнению. И Овейна беспокоило, что любопытство жены дурно повлияет на сына. Или на других женщин племени, они и так часто смотрели ей в рот…

Превратить Гвенор в послушную жену было Овейну не под силу, слишком независимой и гордой она была. Да Овейн, честно сказать, сомневался, так ли уж он желает ее покорности. Гвенор – его сердце. Когда Роуэн, брат, привел молодую жену и Овейн бросил на нее взгляд, в его чреслах вспыхнул огонь желания. И первые три года того брачного союза Овейн день за днем давил в себе запретные мысли, борясь с собственной похотью и проклиная богов за несправедливость. Ну почему Гвенор выбрала брата?

Брис трудился над маской. Размеренный стук долота не мешал думать.

При мысли о Роуэне друид испытал привычную вспышку желания и чувство вины. Как бы он ни горевал по брату – а он горевал, вспоминая его ежедневно, – не распорядись судьба так, что брат погиб в сражении, Гвенор не досталась бы ему. И не подарила бы сына.

– Совсем недолго осталось. Скоро его двенадцатилетие, – сказал Овейн жене. – А потом инициация. Самые последние месяцы его детства, самые драгоценные.

– Не мешай ему становиться взрослым. Отпусти.

Впрочем, Гвенор говорила это уже не раз.

– Он так готовится к обряду.

– Он выдержит.

Овейн кивнул. Жена не знает, как тяжело приходится мальчикам на инициации. Не каждому удается ее пройти. Для неудачников все заканчивается плохо. Тревожась за сына, Овейн крутил на указательном пальце кольцо. Выполненное из медного сплава, оно несло на себе сложный магический узор. Он различал только переплетенные узлы, но Гвенор утверждала, что видит странное лицо с провалами вместо глаз, смотрящими на нее в упор. Это кольцо Овейн получил на собственной инициации. Через несколько недель он вручит сыну такое же – как подтверждение его жреческого статуса.

– Да, выдержит. – Но голос дрогнул.

Гвенор сказала:

– Будь он сыном Роуэна, его готовили бы к воинскому пути. Это куда опаснее.

– Он так быстро вырос… – Овейн не мог отвести взгляд от сына. – Это не Роуэн.

В племени верили, что после смерти тела жизнь не заканчивается и человек может переродиться. Бессмертие души не подвергалось сомнению. Разве листья, опавшие с дерева, не становятся перегноем, питающим дерево, родящее новые листья?

Овейн хотел, чтобы душа Роуэна возродилась в Брисе. Молился богам, ждал знамений. Многие годы он надеялся получить подтверждение, знак, хотя бы намек на узнавание. И каждый раз Гвенор остужала эту надежду: она твердила, что его действия бессмысленны. Душа брата воплотилась не в сыне – в самом Овейне.

Гвенор ведала тайным знанием. Замечала то, что оставалось секретом для остальных. И она видела, что Роуэн слился после гибели со своим братом. Она носила на теле колдовскую метку. Маленькая родинка в форме звезды, на левой груди, прямо над сердцем. Овейна эта родинка приводила в восторг. И Брис тоже родился с такой.

Однажды ранним утром, через несколько месяцев после рождения сына, Гвенор застала мужа над колыбелью. Овейн раскачивал металлическую звезду, сделанную им для сына. Тот тянул ручки и смеялся, когда Овейн отодвигал игрушку.

– Ты ложился? – спросила она.

Он промолчал, да Гвенор и не ждала ответа. Она знала, какое наваждение преследует его и почему он часами сидит над сыном.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она колебалась, не зная, как муж воспримет известие.

– Твой брат. Во время погребения кое-что произошло.

– О чем ты, жена?

– День был хмурый, помнишь?

Овейн кивнул.

– Но во время обряда тучи разошлись. Помнишь?

– Нет.

– Разошлись. И внезапно на небе сверкнул яркий желтый луч – и упал прямо на тебя. Как будто укутал в золотой плащ. Такой яркий, что глаза слепило. А потом ты словно впитал его, растворил в себе. К концу обряда ничего уже не осталось. Так вот, это был Роуэн. Я чувствовала его присутствие, его запах. Он был там, Овейн, в этом луче, этим лучом – и луч вошел в тебя.

Овейн слушал – и не верил. Если бы Гвенор говорила про чью-то еще душу… Но Роуэн – в нем? Он не мог не думать, что Гвенор убеждает не его – себя. Она так и не смирилась с его смертью.

Они оба тяжело переживали эту потерю. Разумом Овейн понимал: раз он по-прежнему оплакивает брата, то и жена тоже. Ведь если человек больше не дышит – это же не причина, чтобы его разлюбить? Но как бы он ни боролся с собой; как бы ни убеждал себя, что понимает жену, – ревность ела его поедом.

* * *

Гвенор вошла в комнату и встала рядом.

– Все смотришь? – Она мотнула головой, указывая на Бриса.

Протянула мужу кубок меда. Тот принял и выпил.

– Не отвлекай, пусть мальчик трудится.

Она взяла мужа за руку. Тот повернулся к ней, стараясь не думать о том, что раньше она любила другого. Что, возможно, до сих пор хочет Роуэна – не Овейна. Она была его женой уже четырнадцать зим. И сейчас стояла рядом, предлагая бегство от всех тревог.

Ее груди, мягкая плоть под грубым холстом платья, ее запах… Запах масла: Гвенор втирала его в кожу, чтобы та не потеряла упругости. Запах ее тела. Запах, который мог пить только он один. Она пахла плодоносящими деревьями, распускающимися бутонами цветов, готовой к посеву землей.

Овейн потянул завязки платья и коснулся бедер. Ее бросило в дрожь. Его пальцы, пальцы жреца, не были загрубевшими и шершавыми, как у воинов. Как у брата. Должно быть, пальцы Роуэна оставляли на ее коже царапины. Но хоть в этом-то он нравится ей больше?

Иногда Овейн действительно испытывал чувство, что брат рядом. В такие мгновения они будто делили ложе втроем. И когда сейчас он вошел в Гвенор, теряя голову от страсти и желания заставить ее содрогаться и стонать от наслаждения вместе с ним, его вела не только его собственная страсть.

Кто внушил ему эту мысль? Гвенор? Или так и было на самом деле?

Из поколения в поколение жрецы передавали знание о том, что совокупление – священная часть обряда плодородия, ритуала жизни и смерти. Но в самой глубине сердца Овейна терзало сомнение, так ли это? Близость с женой ошеломляла. Пугала своей огромностью. Подавляла. Кружила голову сильнее, чем священные настои, которые он пил, или священный дым, который он вдыхал, чтобы услышать богов.

О ком ты сейчас думаешь? Он хотел выкрикнуть этот вопрос, входя в ее плоть, чувствуя готовность ее лона принять его. Он будто входил в священную пещеру на берегу моря. Незаметный посторонним вход, но внутри… О, внутри…

С кем ты сейчас? Со мной? С братом? Кого из нас принимает твое лоно?

Эти вопросы были его личной пыткой. Они терзали разум каждый раз, когда он делил с Гвенор ложе. Они повторялись в ритме бедер – его, ее – и в ритме его пальцев, ласкающих ее волосы, и в ритме ее пальцев, ласкающих его спину, и в ритме слипшихся губ, с ее горячим дыханием на его шее. И в ритме бьющихся вместе сердец.

С кем ты сейчас? С кем ты сейчас? Мой брат жив во мне? Он мертв?

Рука Овейна сжала ее ягодицы. Тело прижалось к телу. Близко. Невозможно близко. Она отдавалась ему целиком, вся, ее сотрясала дрожь. Вот она вскрикнула, вцепившись в него изо всех сил. Его кровь закипела. Воздух вокруг них пылал.

– Гвенор… – шепнул он. – Я так тебя хочу!

– Ты… во мне.

– Еще. Сильнее. Мы – одно. Только мы. Только я и ты.

Ее волосы благоухали цветами, губы несли вкус меда. Он вдыхал… Лакомился… Пил…

Хриплый шепот:

– Ты меня околдовала…

Гортанный смех:

– Да.

Да. Да. Околдовала. Его колдунья.

Они вместе достигли вершины; кровь неслась по жилам, наполняя тела благословенным огнем. Он вошел в нее последним рывком. Ее лоно было целой Вселенной. Вокруг взрывались и гасли звезды.

– Овейн, Овейн, – стонала она.

Взрыв. И опустошение. Его. Ее. Первое мгновение после.

Они неподвижно лежали рядом. Остывая от сжигавшего их мгновением раньше огня. Сейчас кожа Гвенор пахла ароматом их страсти. Снаружи доносились мерные удары: Брис работал над маской.

– Мне пора в святилище.

– Надолго?

– Знаешь сама. Пока не пойму, что делать.

– Ночью идти опасно. Прилив, вода стоит высоко, – предостерегла она.

– Помню.

Он ласково погладил ее, убрал со лба волосы. Кожа Гвенор была покрыта испариной. Когда ему снова удастся с нею лечь?

– Я вопрошаю богов все годы нашего брака. Что тебя встревожило на этот раз? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Так что?

– Травы сегодня отдавали горечью.

Он знал, что для нее это дурной знак: когда определенные травы начинали горчить – жди беды.

С моря повеяло холодом. Гвенор вздрогнула.

– Грядут перемены, – пробормотала она.

Пятнадцать лет назад на племя обрушилась такая же беда. Пятнадцать лет назад случилась битва, в которой погиб брат.

Овейн сказал:

– Брис еще мал для битвы. Тебе не придется тревожиться хотя бы за него.

Сын выреза́л тотем. Овейн наклонился и поцеловал жену во влажный от испарины лоб.

– Мне пора. Буду молиться, вопрошать богов. Может быть, они даруют мне подсказку. Тогда мы успеем приготовиться к нападению римлян. Проводишь меня до моря?

Глава 22

Жас не стала рассказывать Тео о видении. Сначала нужно разобраться самой.

Прошлым летом в Париже на нее за неделю обрушилось несколько галлюцинаций, и каждая «включалась» каким-либо запахом. Что, сейчас она пополнила свою коллекцию вызывающих приступы ароматов?

Парижские галлюцинации были последовательны и правдоподобны. Ей как будто показывали сцены из собственной жизни. Сериал со множеством знакомых подробностей; пазл, детали которого великолепно соответствуют друг другу. Ничего мистического, просто подсознание выдавало накопленную информацию в форме сновидений, ведь так?

В этот раз все было иначе. Она снова видела кельтское кольцо. То самое, из музея «Метрополитен».

Сейчас она смотрела на мир глазами мужчины. Наблюдатель, расположившийся внутри его разума. Но слияния не происходило. Он и она. Два разных «я»…

– Жас? Жас?!

– А? Что случилось?

– У тебя взгляд остекленел. Зову, а ты не слышишь.

– Извини, просто задумалась. Пыталась вспомнить, что читала про янтарь. Мне кажется, запах возник, когда он загорелся. У янтаря любопытные свойства. Из него получается хорошее удобрение, фермеры часто его используют. Наверняка есть что-то еще, но я не слышала.

Она перевела взгляд на погребальный костер. Поворошила веточкой пепел. Сдвинула в сторону наполовину сгоревшее дерево, обуглившиеся сосновые шишки. Под ними обнаружилось множество желтовато-коричневых комочков.

– Похоже на ритуальное погребение. Но не кельтского периода, гораздо позже.

– Это место теперь используют виккане.

– А, современные язычники? Рогатый бог, Триединая богиня и кельтские ритуалы на новый лад?

– Так утверждает тетушка Ева. Она научилась ткацкому ремеслу как раз у их последовательницы. Может рассказывать без остановки. Если тебе интересно.

– С удовольствием бы послушала.

– Значит, едем к нам. Останешься на ужин. Тетушка просила передать тебе приглашение. Еще утром, а я забыл.

* * *

Минерва расположилась на диване в гостиной и читала, время от времени прихлебывая из стакана. Ева сидела за станком над изумительной сине-зеленой тканью.

Обе подняли глаза и посмотрели на вошедших.

Сестры были очень похожи: чудесная ровная кожа почти без морщин и яркие васильковые глаза. Но Ева скорее напоминала изящный букетик ландышей в старинном фарфоровом кувшине, тогда как Минерва – дерзкие темно-пурпурные розы на длинных стеблях в массивной хрустальной вазе. Она помахала новым членам компании и предложила:

– Наливайте.

– Мартини? – спросил Тео у Жас.

– Если есть, лучше водку и тоник.

Тео подошел к бару.

– Ну что? Как сегодня успехи? – поинтересовалась Минерва.

Тео смешивал напитки.

– Зря вы с этим связались. Опыт деда ничему тебя не научил? – спросила Ева. – Столько пещер. Столько развалин вокруг. Столько времени прошло. Вы бы лучше…

Минерва оборвала:

– Ева, это все так, конечно. Но всегда остается возможность…

– Вы и все эти ваши возможности…

Жас устроилась напротив Минервы и листала фолиант, обнаруженный на кофейном столике. «Красная книга», факсимильное издание знаменитой рукописи Карла Густава Юнга, содержащее собственноручно выполненные им на протяжении полутора десятков лет рисунки мандал. Он экспериментировал с выявлением архетипов в своем подсознании. Рассматривая сложные узоры, Жас вдруг подумала: если к поиску дневника в библиотеке нашелся один ключ, то, может быть, есть и другой.

– А вы ведете каталог? – спросила она.

– Да, – ответила Минерва. – С середины девятнадцатого века. Огромная часть книг собрана нашим прадедушкой. Он скупал все, что мог, по оккультизму, магии, колдовству и мифологии.

– Это ведь он входил в общество «Феникс»?

Минерва кивнула.

– Он написал несколько монографий о наиболее значимых медиумах того времени. – Она выпалила длинный ряд имен, некоторые были смутно знакомы Жас. – Он и нашего дедушку Генри сумел заинтересовать. В детстве Генри присутствовал на сеансах, которые устраивал отец, здесь, в доме. Он потом часто вспоминал, что люди приезжали даже из Лондона. Когда мы были маленькими, он проводил опыты с…

– Минерва! Пожалуйста! – перебила Ева.

Ее голос, обычно такой мягкий, внезапно напрягся.

– Что за опыты? – удивился Тео. – Вы никогда не рассказывали.

Минерва покосилась на сестру.

– Старая история.

Ева, отвернувшись, смотрела в окно.

– Секрет? – спросил Тео.

– Да не то чтобы… твоя тетушка предпочитает об этом не вспоминать.

Минерва окликнула сестру, и та снова развернулась к ней лицом.

– Ева… Это было семьдесят лет назад…

Тео поднялся и подошел ближе. Подвинул к ткацкому станку еще один стул, уселся рядом с тетушкой, взял ее руку и мягко сжал.

– Мне бы хотелось знать, в чем дело. Особенно если это причиняет тебе боль.

Ева сделала глоток из стакана и на мгновение застыла, разглядывая жидкость. Вздохнув, поставила стакан на стол, двумя руками ухватилась за веретено, будто ища в нем опору, и заговорила:

– Мы тогда были детьми. А наш дедушка полагал, что дети более чувствительны к присутствию духов, чем взрослые. Что они прочнее привязаны к миру, который покинули совсем недавно: мир невоплощенных душ, ожидающих перерождения, – месяц ли, столетие…

– Вполне соответствует теории Юнга о коллективном бессознательном, – добавила Минерва.

– Опять Юнг, – произнесла Ева таким тоном, как если бы упоминание бессознательного приравнивалось к богохульству.

Минерва засмеялась.

– Так что делать, если это основа основ… – Она разгладила на коленях длинную красную юбку. – Прости, я не хотела перебивать.

– Наш отец был банкиром, – продолжила Ева, – и за пределами банка его ничего не интересовало.

Она выразительно посмотрела на Тео, и они обменялись взглядами. Намек на отношения с Эшем?

– Бо́льшую часть времени отец проводил в Лондоне. Единственным мужчиной в доме на долгое время оставался дедушка. И тогда именно он занимался нами. Конечно, мама была тут же, но она с удовольствием переложила заботу о нас на деда.

Ева помолчала. Взяла стакан. Сделала глоток, другой.

– Это обязательно вспоминать? – обратилась она к Минерве. – Стоит ли?

– Ну, Тео ведь рвется узнать. Давай дальше я?

– А если я скажу, что предпочитаю, чтобы ты этого не делала?

– Ну, если ты в самом деле не хочешь…

– Какая же ты зануда! Все равно ведь по-своему сделаешь! Будешь ныть, ныть… Рассказывай!

– Было так интересно попасть в дедушкин мир…

Минерва подхватила рассказ с того места, где остановилась сестра. Но если голос Евы был переполнен тревогой, Минерва говорила решительно и почти весело.

– Особое чувство. Мы делали то, о чем взрослые в доме и не догадывались. Магия. Дедушка сказал, что это наш с ним секрет. Только мы и он.

– Что именно вы делали? – переспросил Тео.

– Ну, например, устраивали в полночь спиритические сеансы с «говорящей доской». Втроем, когда все остальные в доме спали. Дедушка Генри утверждал, что мы более восприимчивы, чем любой взрослый, с которым ему доводилось иметь дело. Конечно, это нам льстило. Дедушке нужна была наша помощь, и он получал ее по первому требованию.

– Сеансы проходили успешно? – уточнила Жас.

– О да. Мы получали послания от… – Минерва распахнула руки, будто заключая в широкие объятия море за окном, – …да от кого угодно. От любого духа, готового разговаривать с нами.

Тео фыркнул.

– Но это же просто стрелочка – и буквы на доске. Неужели вы верили, что говорите с душами умерших?

– Призраков? Нет, конечно. Но мы установили контакт с некоей силой. Я прекрасно знаю, как бессознательное влияет на восприятие мира. Все эти загадки еще ждут своих исследователей. Мысль способна овеществляться. Мне было шесть, Еве восемь. И мы просто не могли понять посылаемые нам сообщения. Вот и вся разница.

– Но ведь ваш дедушка знал, как записывать длинные слова и сложные предложения, верно? – подозрительно спросил Тео.

– Его руки никогда не касались доски. – Минерва произнесла это с восторгом и удивлением шестилетней девочки. – Касались только наши руки. Дедушка лишь записывал те буквы, на которых останавливался указатель. Он делал записи всех сеансов.

– Они сохранились?

– Да.

Минерва повернулась и кивнула на покрытый искусной резьбой шкафчик в углу.

– Если ты хочешь прочесть…

Она внезапно умолкла.

– Что? – нервозно спросила Ева.

– В голове не укладывается – как я могла забыть? – Минерва посмотрела на Тео. – Старость не радость. Тео, как звали духа в том письме Гюго?

– Призрак Гробницы.

– Точно. – Минерва взглянула на Еву. – Ты тоже не помнишь?

Та сделала удивленные глаза.

– О чем?

Но Жас заметила, что на ее лице что-то мелькнуло. Как будто она вспомнила что-то очень неприятное.

– Ева, как звали духа, с которым мы разговаривали?

Та покачала головой.

– Это было так давно…

Жас была уверена, что Ева лжет. Разве Минерва не видит? Или, наоборот, видит и все понимает, но отвлекает сестру по каким-то соображениям.

– Духа, с которым мы говорили на дедушкиных сеансах, звали Призрак Могилы, вспомни!

– А по-моему, его звали просто Призрак. Как героя радиопьесы.

Минерва покачала головой, потом обернулась к Тео:

– Я помню отчетливо. Духа, с которым мы разговаривали в детстве, звали Призрак Могилы. Он сам назвал свое имя.

– А мой дедушка об этом слышал? – спросил Тео.

– Когда родился твой дедушка, наш брат, дедушки Генри уже не было в живых. И мы больше не играли с «говорящей доской». Но почему же я не вспомнила об этом, когда Александр показал мне письмо? В голове не укладывается. И ты промолчала, – упрекнула она сестру.

Та поежилась.

– Тео, не влезай ты в это, пусть прошлое останется прошлым.

– Ева, все будет хорошо, – ласково пообещала Минерва. – Можно снова попробовать. Как в детстве.

Еву передернуло.

– С ума сошла.

– А что, ведь могло быть и так, – произнесла Жас, обращаясь не столько к Минерве, сколько к Еве и желая ее подбодрить. – Возможно, письмо Виктора Гюго обнаружил еще ваш дедушка. Прочитал о духе – и сказал, что вам является именно он. Возможно даже, что доска никогда не называла никакого имени, это просто мистер Гаспар придумал. А вы, естественно, решили, что он записал его во время сеанса.

– Умница! – воскликнула Ева. – Думаю, все так и было.

– А, так вы из скептиков, – засмеялась Минерва. – Удивительно, учитывая ваши занятия.

– Мой скепсис как раз и стал причиной для написания книги и создания телепрограммы. Я ищу те фрагменты реальности, на основе которых зарождаются легенды и мифы. Я хотела показать, как реальное событие переосмысливается, его важность раздувается – и как мы дурачим сами себя, давая волю воображению и занимаясь самогипнозом. Ирония в том, что такие «разоблачения» работают в обратную сторону. Люди слышат, что в этих историях есть малюсенькое зерно истины, и начинают верить еще более истово.

– Ты так говоришь… Жалеешь, что к ним не относишься? – спросил Тео.

– Иногда жалею. Временами от сомнений устаешь.

– Так куда проще жить, – кивнул Тео, то ли сожалея, то ли соглашаясь.

Минерва внимательно всматривалась в лицо Жас. Профессиональный взгляд психоаналитика – знакомый взгляд.

– И ради чего все это? – спросила она. – На что вы надеетесь?

– Что найду ответы.

Сердце молодой женщины сжалось от тоски по брату. Эксцентричный творческий человек – его разум с интересом и бесстрашием воспринимал все непознанное. Если б она могла стать хоть немного похожей на него, хоть чуть-чуть приоткрыться для тех бесконечных возможностей, о которых он рассказывал, – может, она и обрела бы завершенность, не испытывала бы вечно такой тревоги. Рядом с братом ей иногда удавалось забыть о своих метаниях. Однажды он почти заставил ее поверить, что она нашла истинную âme sœur, свою вторую половинку. Почти.

А ведь она знала: такого не бывает. Или, рассуждая совсем уж цинично: если и бывает, то свою половинку она потеряла навеки, когда рассталась с Гриффином Нортом.

Ева что-то рассказывала Минерве. Жас включилась в беседу на середине фразы:

– …ты же знаешь, что из этого вышло. Минерва, вспомни, как наш дед был зациклен на этой библиотеке. Возможно, он нашел заметки Гюго, и это оказало на него такое сокрушительное воздействие. Звучит вполне правдоподобно. Как бы то ни было, наш брат ведь обнаружил письмо? Почему бы не предположить, что несколькими десятилетиями раньше на него точно так же наткнулся дед?

Ее пальцы теребили обивку стула. Она заметила это, убрала руки и отвела глаза.

– Вполне вероятно, что имя призрака попалось ему в письме Гюго. И дед сообщил его нам, вложил его в наши головы. Это же возможно, разве ты не видишь?

Минерва вздохнула.

– Вообще-то, возможно. Ему не следовало нас втягивать. Мы были просто маленькими девочками.

– Общение с потусторонними силами пугает. – Жас вспомнила собственное детство и преследовавшие ее тогда видения. – Для детей все непонятное куда страшнее.

Ева энергично закивала.

– Я не боялась, – задумчиво сказала Минерва. – Это вызывало благоговейный трепет, не страх.

– Ты боялась. Просто не помнишь.

Минерва поднялась с дивана и подошла к стеллажам напротив камина. Третья снизу секция состояла из выдвижных ящичков. Женщина открыла один и начала просматривать содержимое. Вынула кипу старых журналов в потертых кожаных переплетах. Дальше шла коробка с канцелярскими принадлежностями. Палочки сургуча. Несколько авторучек. Пачка промокательной бумаги. Хрустальная чернильница. Истинные сокровища ушедшей эпохи.

Минерва продолжала вынимать из ящика предмет за предметом. Пачка конвертов, перевязанная бордовой ленточкой. Бутылка чернил.

– Что ты делаешь? – спросила Ева. – Там все разложено по порядку.

– Я потом верну все на место. Не волнуйся.

– Не сомневаюсь, что вернешь, – вздохнула Ева. – Но если ты сложишь не в том порядке, я потом ничего не найду.

– Да ты этот ящик не открывала уже лет пятьдесят!

– Откуда ты знаешь?

Тео подмигнул Жас. Проживая вместе с тетушками, он, должно быть, слышал сотни таких диалогов.

– Какой толк сейчас читать старые записи? – спросила Ева. – Они бесполезны.

– А я не о них, – ответила Минерва.

Она тянула пустой ящик из стеллажа.

– Что ты делаешь? – спросила Ева. – Там же больше ничего нет.

– Очень даже есть. Дедушка показывал мне тайник. Вот здесь, под ящиком. Я всегда думала, что ты тоже о нем знаешь. Именно здесь он прятал доску, после того, как отец уперся и запретил привлекать нас к участию в опытах. Если отец неожиданно приезжал из Лондона, – объяснила Минерва племяннику и Жас, – доска немедленно отправлялась в тайник и лежала там до самого его отъезда.

Минерва вытащила длинную коробку и перенесла ее поближе к дивану.

Ева едва слышно застонала. Казалось, сам вид коробки причиняет ей боль.

– Она все время там хранилась? – спросила она напряженно. – Минерва, выкинь ее немедленно.

Та, насупившись, посмотрела на свою сестру.

– Это просто смешно.

Ева повысила голос. Ее кулачки плотно сжались.

– Я хочу, чтобы ты это выкинула.

Тео изумленно смотрел на тетушек: они ссорились уже всерьез.

– Ты думаешь, что что-то помнишь. А на самом деле это всего лишь детские страхи и преувеличения. Возможно, если ты сейчас увидишь все взрослыми глазами, то тебя отпустит. Своего рода катарсис.

– Катарсис?! Почему, черт побери, тебя так тянет распотрошить прошлое? Это страшная ошибка, я тебя предупреждаю.

Минерва разложила доску. В полностью раскрытом состоянии она имела более полуметра в длину и чуть меньше в ширину. В верхнем правом углу черной краской было напечатано слово «да». В верхнем левом – «нет». В центре полукругом располагались буквы алфавита. Под ними, в самом низу доски, цифры от нуля до девяти.

Кое-где краска облупилась; буквы и цифры все еще легко различались, хотя были немного поцарапаны. На гладкой поверхности стола в некоторых местах стерся лак, и сквозь него просвечивала деревянная основа.

– Ее сделал дедушка. – Минерва кончиками пальцев провела по поверхности, там, где лак остался нетронутым.

Ева подошла к бару, налила в стакан на три пальца прозрачной жидкости, бросила два кубика льда, глотнула раз, потом другой. Стояла, издали наблюдая за действиями сестры.

– …а что он сделал из нашей жизни, мерзкий ублюдок, – пробормотала она, удивив даже сестру.

Тео переводил взгляд с одной своей тетушки на другую.

– О чем это вы?

– Он подводил нас к столу, ночь за ночью, и заставлял общаться с духами, – сказала Ева. – Мы боялись. Ужасно боялись. Сестра не помнит. Она была совсем маленькой… Потом во сне ее мучили кошмары, она так кричала… Мне приходилось трясти ее, будить. Но ему не было дела. Ночь за ночью он сажал нас к столу и велел играть в эти игры. Иногда ничего не происходило. А иногда… Не знаю…

– До сих пор не понимаю, как это выходило, но наши руки двигались будто по волшебству, составляя слова, которых мы тогда и не знали, – сказала Минерва.

– Если я начинала плакать и просила остановиться, он сердился. Говорил, что мы особенные, что не все способны беседовать с мертвыми.

Ева сильно побледнела. Кожа вокруг рта напряглась. Рука сжимала стакан так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– После сеансов я часами лежала в кровати без сна. Думала, правда ли к нам приходят духи. А если правда, то могут ли они забрать нас и унести в загробный мир?

– А мне нравилось сидеть по ночам с дедушкой, – сказала Минерва. – Он так нами гордился, разве ты не помнишь?

– Гордился? Ну уж нет. Нет.

– Когда сеансы прекратились окончательно? – спросил Тео.

Минерва ответила не раздумывая:

– Когда нам исполнилось девять и одиннадцать.

– Они прекратились только с его смертью, – едва слышно сказала Ева.

Она сделала долгий глоток из стакана, встала, подошла к камину, взяла кочергу и поворошила бревна в очаге. Посыпались искры.

Молчание давило, в воздухе висела недосказанность. Что-то подобное происходило в собственной семье Жас, когда отец узнал об измене матери. По мере того, как их брак разваливался на куски, такие тягостные паузы случались все чаще. До тех пор, пока мать не решила продлить паузу навеки.

– Так когда был последний сеанс? В ночь перед смертью Генри? – спросил Тео.

– В ночь его смерти, – сказала Минерва.

Ева молча вышла из гостиной. Жас слышала звук удаляющихся шагов и звяканье льда в стакане.

Минерва стояла у стола и разглядывала «говорящую доску», как будто надеясь найти объяснение.

Жас думала, что Ева сегодня больше уже не вернется. Но из холла вновь раздались шаги. Когда тетушка вошла, в руках у нее было два стакана. Ее собственный – а еще маленький стаканчик с растительным узором по краю. Красивая вещица: в такой хорошо налить апельсиновый сок и пить его в наполненной светом кухне; солнце смеется, а от плиты одуряюще пахнет круассанами и свежим кофе.

– На. – Ева протянула стаканчик сестре.

– Ты же не хотела!..

– Не хотела. Не хотела пробуждать память. Мне это не нужно. Зато нужно, чтобы ты убедилась – ничего не выйдет. Ты всегда надеялась, что мы приобщились к коллективному бессознательному Вселенной, о котором ты вечно рассуждаешь. Тебе нравится думать, что мы получили от деда великий дар. Когда-нибудь ты поймешь, что он просто манипулировал нами, Минерва. И тогда простишь меня.

– Мне не за что тебя прощать.

– Не лги мне. Лицемерие тебе не к лицу.

– О чем это вы? – спросил Тео.

Его вопрос был дружно проигнорирован.

– Дед манипулировал нами? – спросила младшая сестра старшую. – Да зачем?

Теперь их роли поменялись. Теперь именно Минерва выглядела растерянной и нервозной.

– Чтобы напугать, – прошептала Ева.

– Да зачем?!

– Кому знать это, как не тебе. В конце концов, кто у нас психоаналитик? Или история собственной семьи анализу не поддается?

Жас чувствовала неловкость: разговор между сестрами явно не предназначался для чужих ушей. Тео рассказывал, что последние двадцать лет сестры живут в этом доме вместе. Ева, та и не уезжала никуда, не выходила замуж, была бездетной. Минерва после замужества перебралась в Лондон, родила ребенка. А разведясь с мужем, вернулась назад в родительский дом. Как же вышло, что сестры избегали этого разговора так невозможно долго?

– Зачем ему было нас пугать? – снова спросила Минерва.

В голосе немолодой женщины Жас снова различила интонации растерянной девочки.

– На самом деле не понимаешь? – удивилась Ева.

– Нет.

– Пугал, чтобы за утешением мы бежали к нему. Он долго отрабатывал этот трюк на мне. А потом я стала слишком взрослой, и он перенес все свое внимание на тебя.

Минерва уставилась на Еву с откровенным ужасом. Жас видела: она не поверила старшей сестре.

Воцарилось молчание. Младшая сестра подошла к окну и устремила невидящий взгляд в темноту.

Ева по-прежнему держала стакан.

– Давай пройдем через это, Минерва. Нужно, чтобы ты поняла. Хотя бы сейчас.

Та не ответила.

Ева подошла к сестре.

– Если мы не решимся, это так и останется висеть над нами. – Она взяла сестру под руку и подвела к карточному столику. Минерва не сопротивлялась.

– Тео, пойди сюда. Сядь, – велела Ева и перевела взгляд на Жас.

– Вы ведь к нам присоединитесь?

Ева и Тео сели по обе стороны от Минервы, а Жас – к ней лицом. Как только все устроились, Минерва зашарила взглядом по комнате.

– В чем дело? – спросила Ева.

– Если уж мы собираемся…

Она встала и выключила электричество. Затем взяла с камина коробок спичек и зажгла свечи. В воздухе заструился слабый запах серы. Минерва понесла подсвечник к столу; пламя трепетало и рождало светящийся ореол.

Настоящее внезапно пошатнулось, провалилось в прошлое, и Жас словно оказалась в иной эпохе. Она поняла: эта комната создана для неяркого света свечей. Для мягкой игры пламени, для полумрака, для хоровода теней. Спрятанные здесь загадки электрическому свету не подвластны.

Минерва поставила подсвечник на стол.

– Вот так.

Ева кисло усмехнулась.

– Прямо как на сцене. Отличные декорации, вполне в дедушкином духе. Он – в главной роли, роли мистического искателя мудрости. Так необычно… У других детей дедушки были финансистами или счетоводами, пекли хлеб, – и только нам достался эксцентричный чудак.

– Как он умер? – спросил Тео. – Вы ведь не рассказывали? Похоже, я многого не знаю.

Пламя свечей мигнуло.

Почти непроизвольно Минерва покосилась на дверь в холл и на крутую мраморную лестницу.

– Он споткнулся и упал со ступенек.

Ева сдавленным голосом пояснила:

– И сломал шею. Скоропостижная смерть.

– Ужас какой! – охнула Жас. – Кошмар для вас обеих.

– Да, ужас. – Ева зябко повела плечами. – Смерть деда была ужасна во всех смыслах. Кроме одного. – Она помолчала. – Сеансов больше не было.

Долгое время молчание нарушалось только рокотом бьющихся о скалы волн.

Потом Ева поставила маленький стакан на «говорящую доску» и распорядилась:

– Начинаем. Все касаются одним пальцем стакана. Вот так. – Она неуверенно тронула стекло, словно боясь обжечься.

Стакан был на ощупь холодным и гладким. По его поверхности пробегала едва заметная пульсация. Тео приложил свой указательный палец рядом с пальцем Жас. Карандаш в другой его руке в ожидании навис над пачкой бумаги.

Минерва все еще колебалась.

– Ева. Ты уверена?

– А кто вечно твердил мне, что нужно бороться с призраками собственного разума, разве не ты? – горько засмеялась старшая.

Минерва приложила палец к стеклу и замкнула четверку.

Свечи мигнули. Повеял ветерок и принес запахи. Сумбур запахов. Парафин свечей. Ландыш – это духи Евы. Восточные благовония – так пахнет Минерва. Эвкалипт, мед, корица и дубовый мох одеколона Тео. Все смешалось, и Жас опять провалилась в прошлое. Горящее дерево. Пепел. Запах плесени. Проходили годы. Она неслась сквозь туннель из запахов. Дальше… Дальше…

– Кто здесь? Здесь есть кто-нибудь? – срывающимся голосом спросила Ева.

– В точности так спрашивал дедушка, – шепнула Минерва, глядя на старшую сестру почти благоговейно.

– Здесь есть кто-нибудь, кроме нас четверых? – повторила Ева. Ее голос звучал теперь немного тверже.

Стакан не шелохнулся.

Ева задала вопрос еще раз. Теперь уже почти торжествующе. Как доказательство собственной правоты.

Тео и Минерва не отводили от доски глаз.

Заданный в четвертый раз вопрос звучал пронзительно и резко. Теперь Ева насмехалась:

– Есть здесь кто-нибудь, кроме нас?

Стакан так и остался на краю доски. Евин рот искривила ухмылка.

Тео не скрывал разочарования.

Минерва, казалось, забыла о присутствии остальных. Она не отводила глаз от пальцев, лежащих на поверхности стакана.

– Я знаю, ты здесь, – прошептала она уверенно. – Ты здесь. Я чувствую. Я помню тебя.

И в этот момент стакан начал дергаться.

Жас видела, как исказилось от гнева лицо Евы, и решила, что стакан шевелится под ее рукой. Но нет: ни один палец, приложенный к поверхности стекла, не подталкивал его, Жас была в этом совершенно уверена. Стакан двигался, двигался, и это их руки тянулись за ним, а не наоборот.

Разогнавшись, маленький стакан для сока заскользил по доске вперед и назад, останавливаясь рядом с буквами на такой краткий миг, что Тео, предложивший вести правой рукой записи, едва успевал.

Т… А… К… Д… А… В… Н… О… Б… Р… О… С… И… Л… И…

У Минервы перехватило горло. Задыхающимся шепотом она повторяла каждое новое слово.

Жас тоже пыталась следить за перемещением стакана, но Минерва была быстрее.

– Да, – эхом откликнулась она, – так давно…

М… Е… Н… Я… И… Н… А… Ш… У… И… Г… Р… У…

В камине треснуло полено, пламя взметнулось и зашипело. Комната наполнилась запахом сырой земли. Дыма. Огня.

Лицо Минервы являло собой воплощенную экзальтацию. Ева смертельно побледнела.

– Кто ты? – прошептала Минерва.

Т… Ы… З… Н… А… Е… Ш… Ь…

– Да, знаю. Но все-таки назовись. Дедушка всегда требовал, чтоб ты назвался.

П… Р… И… З… Р… А… К… Г… Р… О… Б… Н… И… Ц… Ы…

Стакан двигался по доске слишком быстро. Минерва больше не повторяла вслух. Жас наклонилась через плечо Тео и следила за карандашом в его руке.

Призрак Гробницы.

– Раньше ты называл нам другое имя. Какое? – спросила Минерва.

М… О… Г… И… Л… Ы…

– Зачем дедушка вызывал тебя? Чего хотел?

О… Т… В… Е… Т… Ы… Н… А… В… О… П… Р… О… С… Ы… С… Е… К… Р… Е… Т… Ы…

– Какие секреты? – спросила Минерва.

Стакан замер. Жас показалось, что ветер в комнате и пламя в очаге замерли тоже.

Внезапно стакан буквально подпрыгнул и заметался по доске, будто в судорогах. Тео едва успевал записывать буквы.

Бревно в очаге трещало и рассыпалось. Скрипели оконные рамы. Стакан носился с такой скоростью, что его движение казалось смазанным. Хлопнула дверь. Один край доски, другой… От пола раздался резкий высокий звук, словно дом оплакивал умершего.

– Это ветер, – будто стараясь убедить себя, прошептала Ева. – Просто ветер.

Жас смотрела. Ее пальцы на стекле чувствовали живую дрожь. Осмысленную.

Еще через полминуты стакан достиг левого края доски, соскользнул на стол и прокатился до самого конца столешницы. Ничьи пальцы больше не держали его. Казалось, падение неизбежно.

Но он не упал. Не сразу. Несколько секунд маленький стакан для сока с простым растительным орнаментом по краю парил в воздухе.

От паркета донесся еще один стон. Стакан упал и разбился вдребезги. Десятки осколков разлетелись по сторонам, искрясь в пламени свечей.

И в тот же момент на противоположной стороне комнаты со стены упала фотография в рамке. Грохнулась об пол; на мелкие кусочки разбилось стекло.

Ева вскрикнула и завыла на одной ноте.

Минерва склонилась к сестре, обняла, заговорила мягким увещевающим тоном, пытаясь подбодрить и успокоить. Ева больше не выла, она тоненько плакала. Как ребенок, подумала Жас.

Тео быстро пересек комнату и зажег свет. Поднял фотографию и принялся рассматривать. Брови его нахмурились, глаза были прищурены.

Жас подошла к нему.

Это была очень старая выцветшая черно-белая фотография. Мужчина в строгом костюме стоял на камнях и смотрел вдаль. За его спиной виднелось море. Что-то в снимке царапало взгляд, и Жас не сразу поняла что. А потом увидела.

Согнутая в лодыжке правая нога была вывернута под неестественным углом. Удерживать равновесие на камнях вообще нелегко, а уж в такой позе…

В самом низу снимка выцветшими чернилами была от руки написана строчка. Четыре слова:

Виктор Гюго в изгнании.

Минерва подхватила сестру – та все еще плакала – и вывела из комнаты. Когда шаги тетушек затихли, Жас спросила у Тео, что он успел записать в конце сеанса.

Не выпуская из рук фотографию, Тео вернулся к столу. Рассматривал свои записи и читал вслух:

Он пугал… вас… чтобы потом утешить… Именно так… я его поймал. Для каждого свой соблазн… Некоторые поддаются… другие нет… Вас… не потеряю.

Глава 23

13 октября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Я считаю себя мыслящим человеком. Я нахожусь в изгнании из-за своих убеждений: церковь и духовенство – угнетающее людей злое начало. Они используют себе во благо страх, который неграмотная масса испытывает перед неизвестным и непознанным. Я придерживаюсь принципов, что права каждой личности священны и что продажным властям дела нет до своих граждан.

И однако же я вижу призраков и говорю с духами. И я верю, что мне явился сам Люцифер. Я не сомневаюсь, что нам довелось открыть дверь в иной мир, мир духов. Мне удается записывать сказанное ими, просто записывать чернилами на бумаге. Но прежде я слышу.

И сейчас мой разум и чувства терзает жестокая тревога: как поступить?

Я несу ответственность за тех, кто последовал за мною на остров, отказавшись от привычного уюта. Библиотека из тысячи книг; картины, скульптуры, обстановка, деньги – миллионы франков – все это я оставил в Париже в знак протеста против несправедливости. И что же: я принес все это в жертву только лишь для того, чтобы утратить способность рассуждать, мыслить, существовать?

Роман, плод долгих трудов и бессонных ночей, был забыт. Я вставал к конторке, только чтобы записать беседы, которые вел с мертвыми. Меня часто упрекают, что в моих произведениях слишком много совпадений. А я всегда возражаю, всегда спрашиваю своих критиков: почему это изъян? Совпадения случаются на самом деле. А уж в моей жизни их предостаточно.

Но никогда еще не случалось совпадения, столь выводящего из равновесия, как то, что я решился сегодня доверить бумаге.

На прошедшей неделе у нас гостили друзья из Брюсселя. В один из вечеров мы отправились в театр. В Сент-Хелиер давала спектакль заезжая труппа, и все с нетерпением ожидали начала пьесы. Мы вышли из дома с хорошим настроением, предвкушая приятный вечер; но стоило нам выбраться из переулка на ведущую в центр оживленную улицу, как мы поняли, что произошло нечто непредвиденное.

На площади собрались два с лишним десятка мужчин. Начальник полиции Джесси Трент отдавал команды. На всех лицах было решительное взволнованное выражение.

Я извинился перед спутниками и попросил идти в театр без меня, пообещав присоединиться к ним позже. А сам направился к Тренту, который как раз закончил распоряжаться. Увидев меня, он прервал разговор и сообщил последние новости.

– Мсье Гюго, снова видели того пса.

– Тварь из преисподней, – сказал собеседник Трента. – Адская гончая.

– Но почему вас так много? Если нужно всего-навсего поймать собаку, такой отряд – это чересчур.

– Мы организуем поиски дочери мсье Бертана.

– Ребенок? Опять? – Желудок скрутило спазмом. – Сколько лет?

– Одиннадцать.

Из толпы вышел мужчина. Испуганный становившийся взгляд, скорбно сжатый рот на измученном лице.

– Это моя дочь, сэр. Исчезла прошлой ночью. Раздался лай – и больше мою девочку не видели.

– Замок осматривали? – спросил я у Трента.

– Там проверили в первую очередь. Сейчас мы разделимся. Только что я распределял, где кому искать. Вы к нам не присоединитесь?

Я вспомнил события недельной давности: морской берег и нашу беседу с незнакомцем. Он направился к скальному массиву, из которого, как мы считали, не было выхода. Вошел – и не вернулся. Странный незнакомец, не оставивший на песке следов: я его видел, а ты – нет. Почему же сейчас он пришел мне на ум? Я вспомнил произнесенные им странные слова: «Ребенок, обнаруженный в замке. Героизм с вашей стороны, но что взамен? А если б вы последовали моему совету, то были бы сейчас гораздо счастливее».

– Трент, я беру скалы на берегу – те, что за моим домом. Там много пещер; возможно, девочка забрела в одну из них и с наступлением утреннего прилива оказалась в ловушке.

– Отлично, я с вами. Только отдам последние распоряжения.

Я сказал ему, что дойду до театра – предупредить жену и друзей, – а потом направлюсь прямо к скалам.

Через пятнадцать минут мы с коннетаблем шли вдоль берега, повторяя недавний маршрут.

До темноты оставалось около двух часов, и мы торопливо обшаривали пустоты в скалах – в некоторых вода достигала лодыжек. Ничего. С наступлением темноты мы не прекратили поисков. Трент зажег керосиновый фонарь, тот же, что и в прошлый раз. Надежное устройство, хотя распространяет вокруг резкий запах. Впрочем, если начнется сильный дождь, фонарь погаснет и поиски придется прекращать.

Мы шли вдоль берега, и Трент рассказывал:

– Некоторые считают, что на острове нечисто. Что явилась Белая Дама – потребовать свое дитя. Тысячи лет назад язычники строили в скалах святилища и хоронили мертвых. Согласно легенде, Белая Дама убила собственного ребенка. В наказание жрецы друидов заключили ее в огромный камень и оставили умирать. В заточении осталась не только ее плоть, но и душа. Говорят, что по ночам она выбирается наружу и ищет…

История была мне знакома, но я не перебивал его, частью слушая рассказ, частью вспоминая визиты духа Белой Дамы в «Марин-Террас». Тогда моя дочь до слез расстроилась из-за поведанной духом истории, и Дама постаралась утешить ее, уверяя, что страдает, но не отчаивается: ведь однажды она обретет свободу и воссоединится со своим ребенком.

– Люди действительно считают, что за исчезновениями девочек стоит дух? – спросил я у Трента. – Они так суеверны?

– О да. При свете дня остров прекрасен, мсье Гюго. Но когда солнце садится, отовсюду выползают порождения мрака. Мы до такой степени отрезаны от мира, что нашему воображению только и остается, что блуждать, подобно призраку.

Начинался прилив, и волны яростно бились о скалы все ближе. Как не вовремя! Выше и ниже по берегу были сотни пещер, и вскоре многие уйдут под воду и станут недоступны.

Мы решили разделиться.

Я проверил еще несколько пещер. Очарованный величием и загадочностью каменных столбов, я не столько исследовал их, сколько любовался. Эти массивные гиганты стояли здесь с начала времен. Среди них искали убежища; они были безмолвными свидетелями религиозных и похоронных обрядов, преступлений и тайных встреч. Поверхность некоторых была покрыта причудливыми рисунками, другие хранили свидетельства доисторического быта, украшения и очищенные временем скелеты. Увы, я ничего не обнаружил. Сыро. Холодно. Пусто. Ничего.

Все пещеры, которые я осмотрел той ночью, с Трентом, а затем в одиночку, не отличались друг от друга. Но вдруг я заметил небольшое отверстие, такое узкое, что забраться внутрь сумел только боком. Я бы прошел мимо, но именно подобный лаз мог привлечь ребенка.

За узким проходом был каменный коридор, заканчивающийся глухой стеной. Я пошел по нему; вдруг откуда-то повеяло свежим ветерком: казалось, нечто манило меня вглубь, в тупик. Немыслимо!

Конечно, это оказалось оптическим обманом. Скалы рассекали трещины разного вида и размера, поэтому издалека проход не был заметен.

Я пробирался все глубже под холодные каменные своды. Наконец туннель расширился, и я увидел просторное помещение, которое преподнесло мне невероятный сюрприз. Стены зала оказались полностью покрыты фресками, выполненными с редким мастерством.

Это произведение древних художников было так же искусно и причудливо, как работы Делакруа и Корбе. Фигуры полулюдей-полуживотных; цвета такие свежие, как будто живописец закончил работу несколько минут назад. Фантастические создания: быки с человеческими головами, люди с копытами и хвостами, женщины с птичьими туловищами, кошки с женскими лицами и бюстом.

Я был так захвачен этим зрелищем, что не сразу расслышал звук. Когда под ногами что-то резко захрустело, посмотрел вниз. Я ожидал увидеть раковины, коих здесь, на Джерси, в избытке и которые с радостью собирают на берегу мои жена и дочь. Но нет! – я шел по костям. Тропинка из рыбьих скелетов, из костей птиц и мелких животных вела меня все глубже и глубже вниз.

Наконец я оказался в пещере, похожей на подземный храм. Двойной ряд каменных глыб, каждая по три-четыре метра высотой, между ними – центральный проход; его завершала огромная плита, поставленная на три вертикальных столба. Как алтарь.

Поворачивая фонарь туда-сюда, я заметил пробитые в стенах ниши. При ближайшем рассмотрении оказалось, что они представляют собой своего рода места для участников ритуалов или служб, которые здесь проводились.

Я обошел помещение, разглядывая каменные сиденья и горы иссохших шкур, нитки бус и фигурки, наваленные вокруг. Что означали все эти вещи?

В пустоте зала мои шаги звучали гулко и будили эхо. Где-то далеко капала вода. А затем я уловил тихий стон. Родило ли его мое воображение? Я прислушался. Казалось, он донесся с противоположной стороны. Сначала глаза не различали ничего, кроме темноты. Затем я добрался до дальнего края пещеры. И там мой фонарь высветил картину, ужаснее которой я не видел с тех кровавых дней в Париже во время самого страшного бунта.

Одежда девочки была разорвана в клочья. Все ее оголенное тело оказалось испещрено длинными кровоточащими порезами. Из ужасной раны на лбу текла кровь, попадая на светлые волосы и делая их почти черными. Распухшая нижняя губа покрыта коростой засохшей крови.

Девочка была без сознания. Я приложил ухо к ее груди. Сердце билось едва-едва, кожа заледенела. Ребенок был явно при смерти; из-за кровопотери или от травм головы, не знаю. Мне доводилось видеть смерть. Там, на парижских улицах и в уютных домах дорогих мне людей. Здесь, в пещере, я снова ощутил ее присутствие.

Для девочки время почти истекло.

Даже если прежде она яростно сражалась за жизнь, сейчас силы иссякли. Тело отказалось от борьбы и просто ожидало конца.

Каждый из нас когда-нибудь ощутит приближение этого момента.

А потом здесь, в каменных недрах, в подземном храме, построенном язычниками тысячи лет назад, горестная тишина оказалась нарушена. Из темноты за моей спиной раздалось долгое низкое рычание. Я развернулся, и фонарь высветил горящие глаза и дикий оскал зубов. Здесь никого нет, это просто игры моего воображения! Я никак не мог позволить себе отвлекаться. Время утекало, и вместе с ним утекала жизнь ребенка. Все еще существовал крошечный шанс на спасение, если мне удастся остановить кровотечение и обработать рану.

Я стянул с себя рубашку, зубами располосовал ее на части. Теперь у меня был лен для перевязки. Я забинтовал маленькую голову туго, как только смог.

Внезапно я ощутил, что в пещере, кроме меня, есть кто-то еще. Как будто рядом со мной парит душа моей оплакиваемой дочери. Даже сейчас я не в силах объяснить, откуда знал это; не в силах объяснить произошедшее. До того вечера, все десять лет с ее кончины, я ни разу не ощущал ее присутствие… так близко. Так… реально. Да, я помнил о ней ежесекундно. Да, иногда она отвечала мне во время сеансов. Но здесь и сейчас было иначе. Не слабый эфирный дух, но вся суть Дидин, сама ее душа – рядом со мной, трепещущая, надеющаяся, ожидающая.

О чем я подумал тогда? Что пещерные испарения подействовали на меня как наркотик. Я слышал о таком прежде. Может быть, застоявшийся воздух стал ядом и теперь отравил мой мозг видениями? Я лихорадочно искал объяснения, пока руки продолжали бинтовать ребенка, – но так ни к чему и не пришел.

Но Дидин была здесь, это я знал точно. В звоне капели, в шелесте гуляющего по залу ветра, в неглубоком дыхании ребенка, жизнь которого я пытался спасти.

Вот он, момент, Гюго.

Этот голос я уже слышал. Он раздавался в моем мозгу во время некоторых сеансов. Это был бесплотный голос молодого красавца, с которым мне довелось спорить на берегу моря.

Я не обернулся, не было нужды. Я знал, кто ко мне обращается. Мне явился Призрак Гробницы.

– Момент? Какой момент? Что тебе нужно?

Выкрикивая вопросы в темноту, я чувствовал себя до невозможности глупо.

Прекрати возиться с ней, отпусти, позволь умереть – и в ней воплотится душа твоей дочери.

– Это абсурд. Невозможно. А даже если и возможно, я ни за что не поступлю таким образом!

Ужасаясь, я винил себя, что вел разговоры с Призраком. Не следовало и начинать. Испытывал ли я соблазн принять его дар? Проклятье!!!

Ты ведь веришь в бессмертие души?

– Да! Да, верю, но…

И в переселение душ?

Собирался ли он вовлечь меня в философский диспут? Сосредоточив внимание на том, что было сейчас важнее всего, я прижимал рану на голове девочки. Кровотечение как будто остановилось. А если так, я смогу взять ее на руки, вынести отсюда на свежий воздух. Туда, где ждет помощь.

Ты же веришь в переселение душ?

– Да, при перерождении. Но здесь сейчас не рождается новая жизнь. Оставь меня в покое!

Это просто иная форма переселения. Со смертью душа отлетает, покидает опустевшее тело. В этот самый момент в него может вселиться чужая душа. Заблудившаяся. Потерянная. Жаждущая вернуться. И в этом случае тело снова оживает, но уже с новой душой внутри. Доводилось ли тебе слышать о людях, перенесших тяжелую болезнь или травму? Они приходили в себя, и знавшие их раньше говорили, что из мира мертвых вернулся как будто бы другой человек. Доводилось?

– Зачем ты рассказываешь мне все это?

Не успел я договорить, как уже знал ответ.

Я пытался совершить этот обмен в замке, но не успел. Ты спас ребенка прежде, чем я смог тебе объяснить. Не совершай сегодня ту же ошибку. Я вывел тебя на умирающую девочку. И предлагаю то, чего ты желаешь более всего в жизни. Все, что требуется, – отнять от раны ладони. Дай крови вытечь. Дай ребенку умереть.

– Нет! – вскричал я и прижал рану еще плотнее.

Посмотрел на ее лицо, заметив на щеках первые признаки румянца. Пульс на шее теперь бился ровно.

– Живи!!! Живи!!!

Ты совершаешь ошибку.

Внезапно он предстал предо мною, тот же юноша с шелковистыми черными локонами и пронизывающими глазами цвета жидкого топаза. В этом подземном святилище мне явился Люцифер, явился в тот самый момент, когда душа девочки трепетала под моими руками, не зная, улететь или остаться в теле. Его образ ярко вспыхнул – и погас.

– Держись!!! – закричал я девочке еще отчаяннее. – Ты сможешь! Держись!

Теперь она снова боролась. И побеждала. И возвращалась к жизни.

Ты можешь вернуть свое собственное дитя! Почему ты отвергаешь этот шанс?

Я не ответил. Он предлагал кощунство, смертный грех. Немыслимое. Или возможное? Обрести счастье – но взамен?.. Цена непомерна. Пусть другой отец оплакивает свою дочь, чтобы вернулась моя?!

Со стыдом признаюсь: когда эта мысль оформилась в моем мозгу, я позволил себе дать волю воображению.

Вот она открывает глаза, зовет: «Папа!» – и обвивает ручки вокруг моей шеи. Моя доченька, моя дорогая Дидин… Меня пронзило наслаждение и боль одновременно.

Ты трус. Я предлагаю тебе средство от всех мучений.

– Но я не могу… Я не приму его.

Стоя над ребенком и прижимая рану, я внезапно осознал: есть нечто, что я хотел бы прояснить уже с давних пор.

– Почему ты предлагаешь это?

Меня считают воплощенным злом – в твоих силах это изменить. Твои книги могли бы разъяснить людям их неправоту и восстановить мое доброе имя. Описать, что я – свет во мраке тьмы; раскрыть величайшие тайны. Что отличаться – не значит нести зло; что изменение не есть яд. Ты мог бы снять с меня венец злодея. Я – Люцифер, Светозарный. Мое единственное желание – даровать людям то же знание, каким владеет Господь. И в обмен на твой искупительный, очистительный глагол – душа твоей дочери возродилась бы.

Я посмотрел на повязку. Кровь больше не проступала. Я перестал прижимать рану и осторожно поднял девочку на руки.

Она была совсем маленькой, невесомой. Ее косточки были такими же хрупкими, как те, что хрустели у меня под ногами, когда я нес девочку по проходу.

Я всего лишь хочу исполнить твое сокровенное желание!

Жалобный голос Призрака дрожал от горести и печали. Я знал: он обитает в собственном аду. Меня вдруг пронзило чувство вины за то, что я обрекаю его там и оставаться.

Ты даже не испытываешь соблазна?

Разумеется, я испытывал. Но этого признания он не дождется. Дух такой силы обратит против меня даже мою искренность – так или иначе.

– Соблазн? Соблазн позволить этому ребенку умереть, чтобы моя дочь смогла переродиться? Нет.

Я отрицал, а голова моя кружилась от самой мысли, что Дидин – моя кровь, мое любимое дитя, мой свет – вернется ко мне. И исчезнет даже причина для скорби.

Но обрести одну душу, принеся в жертву другую?!

Я, спотыкаясь, брел из пещеры с грузом на руках. Кости хрустели под ногами, и я считал шаги, оставшиеся до выхода из этого странного места, из иррационального мира, который не отпускал меня с самого моего приезда на остров; мира, который привязал меня к себе. К чему я прикоснулся, на что себя обрек? Что за проход отворил? И как теперь запечатать его, дабы спастись от мерзкого, запретного искушения?

Я вспомнил вечер два года назад, когда впервые уселся к столу и принял участие в вызове духов. Вопросы, которые мы тогда задавали. Один за другим мимо нас прошествовали эти создания; они говорили, дразнили, волновали. Когда Призрак Могилы явился нам впервые? Как можно отправить его туда, откуда мы его вызвали? Мы впустили в мир Зло. Только настоящее чудовище способно подбрасывать на моем пути этих несчастных детей – холодно и деловито. И не требовать от меня убийства, нет. Всего лишь готовности не помогать. Как легко было поддаться этому искушению…

Путь наверх был долгим и трудным. Девочка, поначалу такая легкая, становилась с каждым шагом все тяжелее. Призрак вился рядом и говорил, говорил. Пробуждая в моей памяти счастливые моменты, которые я провел вместе с Дидин.

Помнишь ли ты, как учил ее грамоте? Как она впервые прочитала вслух твои собственные строки? День, когда она сама написала стихотворение и показала его тебе; как глаза ее наполнились слезами от твоей похвалы? Как она слушала твои рассуждения, как спорила, помнишь? Как ты твердил ей, что она твое солнышко, твое чудо, твоя Дидин?

– Замолчи!

Я сильнее прижал к груди чужого ребенка, страшась, что дух отнимет ее теперь и с еще большим рвением примется меня искушать.

Спеша изо всех сил, я поднимался по каменному коридору. Фонарь пришлось оставить в пещере: чтобы держать ребенка, мне требовались обе руки. В темноте тени принимали зловещие очертания. Я воистину шел подземным царством.

Ты любознателен. Ты ведь хочешь испытать, каково это – снова говорить с нею? Быть рядом… Наслаждаться ее обществом… Избыть рану в сердце…

– Невозможно. Ты не более реален, нежели ведьмы в «Макбете». Нежели дух, явившийся Гамлету. Я писатель. Я знаю: ты литературный троп, метафора. Люди занимаются сочинительством, чтобы устрашить, развлечь, преподать урок, научить. Мы пугаем наших читателей: пусть они боятся темноты, а мы спасем их, отведем от края пропасти, в которую толкает их зло, и они восславят нас.

Египтяне, греки, китайцы верили. Ты утверждаешь, что тоже веришь в переселение души из одного тела в другое, что она продолжается в вечности, развиваясь, изменяясь… Напиши об этом! Подумай, как будет распродаваться такая книга! Книга о возвращении души. Сколько золота ты получишь! А славы! Ну, подумай же!

– Я уже знаю, о чем напишу в новом романе. И в следующем. И потом. Я пишу о несправедливости и о свободе. Оставь меня.

Признайся, что с приезда сюда ты не написал ни строчки. Тебя занимают только духи.

Наконец я достиг выхода из пещеры и выбрел на свежий ночной воздух. Шумел океан; на берегу перекликались участники поиска.

Я обернулся к моему невидимому спутнику – рядом никого не было.

Я закричал, позвал Трента, предупредив, что нашел ребенка. И внезапно сокрушительный страх наполнил мои жилы. Страх и беспокойство. Мне доводилось видеть умалишенных. Не эта ли судьба ждет и меня?

Если же нет… Предложенное мне духом – одно это может привести к потере рассудка. Жить, зная, что порождения наших кошмаров реальны? Что демоны и бесы могут преследовать нас, искушать? Неужели Бог – не Царь Небесный, а просто выбор между светом и тьмой, добром и злом? Неужели все в руках человеческих?

Трент бежал ко мне, и с ним еще кто-то. Выражение лица этого мужчины не нуждалось в истолковании. Отец девочки – он в ужасе смотрел на мою ношу.

– Она ранена, – сказал я, – но жива. Кровотечение остановилось.

Он не произнес ни слова, не мог. Просто кивнул, а когда поднял голову, в глазах его сверкали слезы.

Глава 24

Когда Жас вернулась в гостиницу, ее ждало сообщение. Звонил Эш Гаспар, звал позавтракать вместе. Она сбросила на автоответчик свое согласие: после событий в доме Гаспаров ей хотелось во всем разобраться, и Эш мог в этом помочь.

Братья были как две стороны Луны, светлая и темная. Они будили воображение. А по правде говоря, и вся семья. Респектабельные тетушки, странный набитый антиквариатом дом, подозрительные предки, устраивавшие спиритические сеансы и изучавшие магию, трагическая гибель молодой жены, спрятанные сокровища Виктора Гюго… весь это клубок увлек и захватил ее, как захватывал любой миф, исследованием которого она занималась.

В гостиничном кафе были заняты три стола. Эш Гаспар ждал у окна. Хозяйка усадила Жас лицом к неспокойному морю и затянутому тучами небу.

Он поздоровался.

– Тетя Ева сказала, что вчера вечером в доме произошел неприятный инцидент.

– Что да, то да.

– Чудная они парочка, должен заметить. Друг друга стоят. Надеюсь, было хотя бы забавно.

– Не сказала бы. Скорее страшновато.

– Но вы же не верите во все эти штуки?

Как у них с Тео похожи глаза! Только у Эша во взгляде плещется смех.

– Вчера мне довелось пообщаться с вашей тетушкой Минервой. Нет, я человек рациональный. Но иногда случается такое, что поневоле засомневаешься. И прошлый вечер тому лучшее подтверждение.

Эш подался вперед, и она ощутила запах его одеколона. Как и при первой встрече, мысленно перечислила состав. Лимон, вербена, бергамот, пачули и что-то еще… Что?

– Не сочтите за бестактность – что у вас за одеколон? У моей семьи парфюмерный бизнес, и обычно я легко узнаю ингредиенты, а тут что-то никак не могу.

Эш засмеялся.

– Это потому что…

Подошла официантка, и он умолк. Заказал плотный завтрак и чай. Жас попросила кофе и йогурт с фруктами.

– Так о чем мы? – переспросил он, когда официантка отошла. – Да, я собирался раскрыть вам тайну моего парфюма.

Он засмеялся, будто мысль об этом доставляла ему удовольствие.

– Если у вас есть время, то после завтрака я бы хотел показать вам одно место. Там и расскажу, ладно?

До конца завтрака они обсуждали тетушек и вчерашний сеанс.

– Позволите спросить вас кое о чем?

– Да?

– Мой брат не в себе после гибели жены, и мы очень за него беспокоимся. Он запустил работу. Галерея часто на замке́, а он не хочет нанимать никого на место Наоми. Нет чтобы заняться делами – он поглощен этими поисками, вас вот притащил на помощь…

– Зачем вы говорите об этом мне?

– А разве не понятно? Никого из нас он к себе и близко не подпускает, а вам, похоже, верит. Если Тео поведет себя странно или начнет нести бессмыслицу, если у него совсем крыша поедет – позвоните мне или Минерве. Она уже предлагала ему обратиться к специалисту, но он отказывается. Она из кожи вон лезет, чтобы ему помочь; но он уверен, что в помощи не нуждается.

– Мы не виделись без малого двадцать лет. Я не знаю, что для него обычно, а что нет.

Жас не сомневалась, что в просьбе Эша кроется намек, может, даже предостережение… но возможно, она просто не поняла.

– Вы поймете. У его жены это получалось.

– У нее – разумеется. Жена как-никак.

– Да, но их брак продлился не особо долго. Тео начал бешено ревновать, не отпускал ее от себя ни на миг. Всякий раз, когда она уезжала по работе в Лондон, кричал, что у нее там интрижка. Залезал в ее почту и телефон. А когда узнал, что она рассказала мне, – совсем двинулся.

– В смысле?

– Попытался ее запереть.

– Тео?

Жас вспомнила вчерашний вечер. Как бережно он поддерживал тетушку. Как был деликатен.

– Я тоже сначала не поверил. Но что-то в нем переклинило. Она вылезла из окна и уехала. Думаю, собиралась встретиться со мною.

– Перед самой гибелью?

Эш сокрушенно кивнул.

– Да. Тео обвинил меня. Решил, что она изменяла ему со мною, и заявил, что в ее смерти виноват я. Что она якобы была расстроена и потрясена, и потому вовремя не отреагировала. Полицейское расследование показало, что Наоми резко свернула, пытаясь избежать столкновения с другим автомобилем. Виноват был тот, второй водитель, но Тео верит в то, во что желает верить. Мы так толком и не поговорили с тех пор. Он ничего не слушает. Мы и раньше не особо ладили, но сейчас совсем худо. А еще это его увлечение бумагами Виктора Гюго… Как будто разгадка чужого секрета что-то исправит в его собственной жизни.

Сейчас Жас понимала немного лучше, почему Тео пришел в такую ярость, застав ее за беседой с Эшем.

– Не уверена, что мне все это нравится. Вы предлагаете мне за ним шпионить.

– Простите. Но Минерва и я, мы оба считаем, что вы должны хотя бы понимать ситуацию. Она сама хотела с вами поговорить. Наверное, у нее вышло бы лучше, но ей сложно вас застать в отсутствие Тео.

Эш положил салфетку и подписал чек.

– Пойдем? Обещаю, неприятных разговоров больше не будет. Просто покажу одно интересное место. Уверен, вам понравится.

* * *

Автомобиль двигался по той же дороге, по которой Тео возил ее уже дважды. За рулем Эш почти не разговаривал. Иногда молчание бывает тягостным, особенно между малознакомыми людьми. Но сейчас тишина не напрягала. Эш покосился на нее и улыбнулся, а она ответила на улыбку. Стояло прекрасное солнечное утро, и Жас радовалась, предвкушая что-то интересное.

Длинная петляющая дорога привела их к самой границе владений Гаспаров. Эш свернул вправо, мимо березовой рощи и смешанного леса. Кроны деревьев почти не пропускали свет. Подул сильный ветер; запахло приближающимся дождем.

Чуть-чуть не доезжая до скульптур монахов, Эш резко свернул налево, направив автомобиль на совсем уж узкую извилистую дорожку, – и затормозил.

– Мой дом.

В первый момент Жас не видела ничего, кроме леса. Потом различила за старыми дубами и орешником здание красного кирпича в викторианском стиле. Деревья подступали так близко к стенам, что казалось, архитектор больше беспокоился о них, а не об удобстве людей.

По стенам поднимался плющ, укрывая даже некоторые окна. Крыльцо было густо увито глицинией. Все выглядело так, словно уже много лет назад природа безвозвратно отвоевала этот дом у людей, и никого это не тревожит.

– Какая прелесть! Когда его построили? Это часть главной усадьбы?

Открыв дверь и пропустив девушку вперед, Эш пояснил:

– Один из моих предков был ювелиром. Пьер Гаспар.

Жас кивнула.

– Да, я уже слышала.

– Ну так вот, это его мастерская. Как и многие мастера того времени, он был не только ювелиром, но и стеклодувом, лил цветное стекло, тем и приобрел известность. Полагаю, вам уже показывали его работы?

– Да. Будто живешь внутри тюбика с красками. Интересное ощущение.

Жас полюбовалась цветным витражом на входной двери, обошла комнату, разглядывая одно окно за другим. Перед ней развернулась панорама четырех времен года. На всех работах был изображен один и тот же идиллический пейзаж – окруженный деревьями пруд, узкий крутой мостик, но палитра различалась. Ранняя весна и цветение крокусов, увенчанное лилиями лето, янтарь и золото осенних листьев на водной глади – а потом покрытые снегом сосны на берегу. Все тщательно выписано – не цветное стекло, а произведение искусства.

– После женитьбы Пьер с семьей обосновался в главном доме, а здесь устроил выставочный зал. Еще у него был магазинчик в городе, но там в основном торговали ювелирными украшениями, светильниками и прочими некрупными предметами. А большие изделия создавались и выставлялись здесь, и клиентов тоже сюда приглашали. Тут все осталось по-прежнему. Он хотел продемонстрировать, как его работы смотрятся в жилом интерьере: чтобы покупателю не приходилось гадать, впишется ли новая дверь с витражом в дверной проем его собственного вестибюля, а окна – в обстановку библиотеки. Пойдемте, я хочу показать остальное.

Эш вел девушку по дому. Камин в столовой: восточный орнамент, лазурь; все блестит, как озеро в лунном свете. Библиотека: торшеры-нарциссы, окутывающие мягким сиянием каждое кресло. Длинный коридор: изящные светильники из переливающегося зеленого стекла.

– Вы спрашивали про одеколон. Сначала надо объяснить вот что. До меня здесь никто никогда не жил. Пьер, а позже его сын использовали постройку как выставочный зал вплоть до Первой мировой – да и потом еще довольно долго. Но в тридцатые годы мода поменялась, и цветное стекло вышло из тренда. А затем началась Вторая мировая война. Владения семьи обширны, и до жилого дома отсюда далеко. Это здание забросили; никто не знал, что бы в нем такое сделать. Потом его стали использовать как своего рода кладовку. Когда я решил здесь поселиться – не представляете, сколько пришлось выгребать всякого мусора, счищать со стен толстенные наслоения старых обоев. Но зато когда я навел порядок и выкинул все лишнее, обнаружилось, что старинная обстановка комнат осталась в целости и сохранности. Даже реконструкция практически не потребовалась – только генеральная уборка.

Он толкнул массивные двери из красного дерева: обе створки покрывала тонкая резьба в цветочных мотивах. Жас еще не успела ничего рассмотреть, когда в нос ей ударил запах. Эш щелкнул выключателем, и они вошли в комнату.

– Здесь работала его жена, Фантин.

Это имя уже встречалось девушке в письме Виктора Гюго. Так вот что у нее за лаборатория… Жас посмотрела на рабочее место парфюмера, сохранившееся в первозданном виде. В особняке семьи л’Этуаль в Париже, где она выросла, все выглядело очень похоже. В центре комнаты располагался парфюмерный орга́н, место священнодействия мастера. Он действительно напоминал орган: рабочий стол и полки – амфитеатром. Здесь все было отделано куда искуснее, чем у них дома. Наверняка супруг Фантин, ювелир, то есть человек с развитым вкусом, приложил к обустройству этой комнаты свою руку.

Жас втянула воздух. В каждой лаборатории пахнет по-своему, поскольку каждый мастер имеет свои собственные пристрастия в выборе ароматов. Едва ощущаемый запах ванили и розы, лимона и вербены – все на грани восприятия, но различимое.

Жас выдвинула стул у рабочего стола и повернулась к Эшу:

– Можно?

– Конечно.

Она села, окинула внимательным взглядом плотные ряды маленьких флаконов с ароматическими эссенциями и маслами. Каждый был снабжен бумажной этикеткой, теперь пожелтевшей от времени, с чернильной надписью, выполненной женским старинным почерком. Потянувшись за вербеной, запах которой царил в комнате, перебивая все остальные, Жас представила, как Фантин сидит здесь за работой, составляя композицию, что использовал теперь Эш.

Флакон был плотно закупорен. Не сумев открыть, Жас поставила его на место и попытала счастья с лимонной эссенцией. Пробка уступила ее напору, и девушка наклонила голову.

– Все еще пахнет. Не улетучилась.

Ее всегда приводило в восторг, как долго живут запахи. Куда дольше, чем представляют себе люди. Куда дольше, чем сами люди. Обнаруженные в древнеегипетских погребальных камерах благовония все еще позволяют различить букет.

– А сколько в точности лет этой лаборатории?

– Пьер оборудовал ее для жены в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, и Фантин пользовалась ею почти семьдесят лет. До самой кончины – в девяносто четыре года – она создавала новые ароматы. Если верить ее учетным книгам, мой одеколон был сделан в тысяча девятьсот двенадцатом году и содержал бергамот, вербену…

– А формулы сохранились? – перебила его Жас.

– Целые тома. Хотите посмотреть?

Она возбужденно закивала.

– Ну, конечно. Очень.

Эш подвел ее к маленькому старомодному столику в дальнем углу комнаты. Застекленные полки, выдвижные ящики… Больше десятка записных книжек в черных кожаных переплетах. Эш открыл стеклянную дверцу. Слабо пахну́ло высохшим клеем, кожей и древесным запахом старой бумаги… давно забытые сокровища ждали своего часа.

Жас сняла с полки блокнот. Раскрыла. Тот же почерк, что и на этикетках. Каждая формула – на своей странице. Названия ароматов говорили о том, что Фантин работала вместе с мужем.

Трепет изумрудного вечера.

Вспышка сапфировых звезд.

Рассветный жемчуг.

Жас читала список ингредиентов для каждого рецепта, пытаясь воссоздать в уме аромат.

– Такие притягательные… Сложные и одновременно необычные. Как и их названия.

– Откуда вы знаете?

– У меня память на запахи: когда я вижу рецептуру, могу воссоздать букет.

– Это редкая способность?

– Для нашей семьи – не очень. Она была у дедушки и у отца. А вот у моего брата – нет.

– Но это значит, что вы способны мысленно создавать ароматы?

Жас кивнула.

– Способна. Но не создаю.

– Нет?

– Нет. Уже очень давно.

– А можно из имеющихся в этой лаборатории ингредиентов воссоздать какой-либо рецепт Фантин?

– Ну, наверное, кое-что выдохлось. Но если комната была под замко́м и содержалась в темноте – полагаю, большинство компонентов сохранилось так же, как лимонная эссенция.

– Хотите попробовать?

Жас с удивлением услышала собственный утвердительный ответ. Она не занималась этим со смерти матери. С четырнадцати лет. Снимая с полок флакон за флаконом, следуя записанной в блокноте формуле, женщина думала о том, что для нее самой, как и для Фантин, эта работа и семья неразделимы. И для деда, и для отца их мастерские были частью дома и домашнего уклада. Там в детстве играли в парфюмеров они с братом; там они учились основам «восьмого искусства», как это называлось в семье л’Этуаль. И теперь Жас опять оказалась за рабочим столом парфюмера.

Вот список ингредиентов для «Рассветного жемчуга». Жасмин. Апельсиновый цвет. Перец. Гардения. Серая амбра. И нечто под названием «амброид».

– Очень странно. Насколько я знаю, один из ингредиентов не существует вообще. Неужели здесь ошибка?

– О чем вы?

– Фантин включила в состав рецепта амброид, но это не эссенция. Я сперва подумала, что, может, она имела в виду амбру, это очень распространенный компонент, – но амбра в рецепте уже есть.

– Что такое амбра? Смола, в которой застывают насекомые?

– Нет, это янтарь, не путайте. Амброид – это как раз прессованный янтарь. Однако в парфюмерии он не используется. Амбра и амброид – совершенно разные вещи. Но чтобы все окончательно запутать, «янтарные ноты» – один из парфюмерных терминов. Так называют благовония восточного, ориентального направления: теплый, пряный древесный запах с нотками ванили, ладанника и амбры.

– Я столько лет использовал дом не по назначению, и мастерская пустовала. А теперь в ней работает настоящий парфюмер. Здо́рово.

Жас никогда не считала себя настоящим парфюмером. Это не про нее. Не про нее, точно. Но поправлять Эша она не стала.

– Тогда что такое амбра – другая разновидность смолы? – спросил он.

– Нет. Это такое серое вещество, немного похожее на воск. Продукт жизнедеятельности китов. Выделяется их репродуктивной системой в воду – и потом выносится волнами на берег. Пахнет кошмарно, но после обработки дает приятный, очень освежающий обертон – на мой вкус, немного похожий на запах алкоголя. Как и дубовый мох, амбра ценится не столько за собственный запах, сколько за то, что способна служить связующим звеном и собирать разные запахи воедино.

– И такую дрянь используют в духах?

Жас засмеялась.

– Дедушке я задавала тот же самый вопрос. Много раз. Не только про амбру, про другие ингредиенты. Например, в парфюмерии широко используется циветин, продукт желез виверры, есть такой пушной зверек чуть больше кошки.

Она прошлась взглядом по полкам, достала и поставила на стол два флакона: на одном было написано «амбра», на втором – «циветин».

А потом ей на глаза попалось кое-что еще.

– Странно. Очень странно.

– Что?

Жас потянулась, взяла с полки еще одну бутылочку и показала Эшу. На этикетке четко значилось: «амброид». Внутри почти не осталось жидкости, только маслянистый осадок на дне. Жас открыла пробку и принюхалась. Пахло знакомо, но чем? И лишь через несколько секунд она вспомнила: так пахло от костра, который они с Тео разожгли в развалинах днем раньше.

Жас протянула флакон Эшу.

– Вот, понюхайте. Минеральный запах, но он сладкий – и кажется почти растительным.

Он нагнулся и втянул воздух.

– А теперь понюхайте амбру. Ничего похожего, верно?

– И правда…

– Надо закончить с рецептом. Хочется все-таки выяснить, как это все сочетается.

Жас опустила пипетку в бутылочку и добавила в состав две положенные капли.

Аккуратно вращая флакон, она смешала компоненты. Глядя на маленький водоворот, чувствуя, как меняется запах смеси, поняла, что испытывает возбуждение. Такого с нею не случалось с тех пор, как в юности они с Робби создавали свои немыслимые образцы.

Впервые за последние семнадцать лет Жас составляла композицию.

– Да у вас тут практически машина времени, – сказала она Эшу. – Парфюмеры передерутся, чтобы получить доступ к этим рецептам и флаконам.

– А вы бы хотели?.. Возможно, если что-то здесь имеет ценность, ваша компания пожелает выпустить продукцию на рынок?

Ее застали врасплох. Не столько само предложение, столько возможности, которые обещало согласие. Укрыться здесь на несколько месяцев, отсидеться, выбросить из головы Париж и Нью-Йорк, оказаться как можно дальше от Гриффина Норта – господи, как она по нему скучает! – с головой погрузиться в строчки формул, нанесенных выцветшими чернилами на пожелтевшую бумагу, формул с таким интригующим, с таким поэтичным названием…

– Подумайте, а? Если здесь есть неизученные сокровища, было бы глупостью их проигнорировать. Я бы с удовольствием открыл новое дело.

Она засмеялась.

– Финансист до мозга костей… А я-то думала, что в глубине души вы романтик.

– Мы всегда ищем новые варианты вложения средств. Но главное даже не это. Здесь такая же часть наследия моей семьи, как ювелирное дело и искусство стеклодува, – но эта часть до сих пор была от нас скрыта. Я серьезно, Жас.

– Да. Понимаю.

– Если рецепты чего-то стоят, то на эту наживку можно много чего поймать. Утраченные и заново обретенные ароматы, каково? Такая линия будет притягивать всеобщее внимание. Я уже даже представляю, как ее рекламировать.

Она засмеялась.

– Звучит так, будто все уже запущено в производство.

– Некоторые идеи настолько беспроигрышны, что все и так ясно. Ваш нос ощущает запахи, а мой – возможную прибыль. Это точно сработает. Подумаете?

Удивляясь самой себе, Жас согласилась. Вопреки всяческой логике; но в этой мастерской был… особый запах. Или, наоборот, особого запаха не было? Эта комната никогда не знала горя, непролитых слез, уныния. Трагедия семьи л’Этуаль не впитывалась год за годом в поверхность стола, стекло флаконов, в самый воздух. Здесь Жас была свободна от семейного прошлого, и это… пьянило.

– Угодно ли вам опробовать изготовленные по рецепту Фантин духи впервые за последнюю сотню лет? – спросила она.

– Я предлагаю брудершафт. Опробуем вдвоем.

Жас засмеялась.

– Когда я увидел вас в гостиничном баре, вы выглядели такой потерянной, – сказал Эш. – Я не знал тогда ни кто вы, ни вашего имени – но мне хотелось как-то вас развеселить.

Он заглянул ей в лицо.

– А сейчас вы вовсе не кажетесь грустной. В глазах появилось нечто живое…

Подавшись вперед, он мягко поцеловал ее в губы. Когда первое мгновение шока миновало, Жас удивилась тому, как хорошо ей оказалось в его объятиях. Ее потянуло к нему; тело как будто пронзил электрический разряд, напряглась и стала чувствительной кожа.

Да что ж такое?! Он же брат Тео!

А затем поцелуй закончился. Эш улыбнулся. Спокойной, беззаботной улыбкой, как будто произошло нечто восхитительное, но не особо важное. Показал на флакон.

– Я бы хотел испробовать.

– Есть свои правила, дедушка меня научил.

Она огляделась.

Нужен тестер. Должно быть, Фантин использовала узкие полоски бумаги, как и теперешние парфюмеры. Точно. На полке лежала пачка светло-кремовых бумажных ленточек. Вероятно, Фантин нареза́ла их сама: насколько Жас было известно, фабричное производство началось только после ее смерти.

– Вот. Дедушка тоже требовал, чтобы мы использовали самодельные. Против фабричных он категорически возражал.

Она окунула тестер во флакон, вспоминая дедушку и его старомодные привычки. Он любил момент первого испытания. Медленно погрузить ленту, подождать, пока она напитается запахом, извлечь из флакона – и подарить клиенту. Иногда такие пробники он дарил своей внучке. Повязывал ленту вокруг ее запястья, изысканно кланялся и просил поносить «украшение» до вечера, а потом высказать мнение о новом запахе. Она хранила все его пробники. Где они сейчас? Вероятно, где-то в доме на рю де Сент-Пер…

Внезапно воздух вокруг нее будто вскипел. По рукам пробежала знакомая дрожь: ледяные иголочки, предвестник начинающегося приступа. Запахи стали сильнее. Сгустились тени. Разум туманился…

Что-то, использованное ею при работе по старинному рецепту, запустило механизм.

Жас отодвинула стул подальше от бутылочек с эссенциями и маслами. Лента-тестер, забытая, упала на пол. Девушка отступила на шаг назад, прочь от стола. Сегодня ощущения были иными. Не такими пугающими. Ее почти тянуло окунуться в видение, взглянуть на женщину, которая много лет назад работала в этой мастерской.

Жас хотела остаться рядом, внимательно рассмотреть ее, но она знала, что не может себе этого позволить. Не сейчас. Только не сейчас…

Как мантру, она проговорила давно затверженные инструкции.

Открыть окно. Вдохнуть свежего воздуха. Дышать глубоко и размеренно. Дать разуму задание, не позволить ему погрузиться в водоворот.

Не объясняя ничего Эшу, Жас поднялась, подошла к окну, распахнула его и высунула голову наружу. Вдохнула напоенный лесом воздух, сосредоточилась. Орешник. Трава. Розы. Сосны. Море. Она в здравом уме.

– Вам нехорошо? – встревожился Эш.

– Сейчас пройдет. Я что-то вдохнула, и на меня это подействовало… странно.

– Один из ингредиентов?

– Да.

– Какой именно?

– Не знаю.

– Полагаю, на меня он тоже подействовал.

– Да?

И она развернулась.

Эш непонятно поглядел на нее, будто увидел кого-то другого. И не успела она осознать случившееся, наклонился к ней и снова поцеловал. Чувства, с которыми она воевала, вернулись, усилились, и Жас затрепетала, не ощущая ничего, кроме волны наслаждения…

Глава 25

Отлив обнажил камни. В ярких лучах солнца трещины в горной породе создавали причудливые фигуры.

Жас и Тео спустились на берег за домом Виктора Гюго, надеясь обнаружить скалу, изображенную на упавшей фотографии. Тот снимок запечатлел писателя в крайне неудобной и неустойчивой позе: ноги изогнуты под таким странным углом, что, может быть, их расположение само по себе несло какую-либо информацию. Служило ли это ключом к тайне? Поскольку других подсказок у них не было, Тео решить попытать счастья.

Он сделал две копии снимка и одну протягивал теперь девушке. Эта фотография напоминала знаменитый портрет, который попадался Жас здесь на острове в самых разных местах. Гюго, в строгом костюме, стоял на скале, отвернувшись от фотографа, и смотрел влево. Камни под его ногами были ненадежны: казалось, в любой момент они могут обрушиться. Видно, писателю нравилось забираться так высоко. Но с трудом представлялось, как мужчина за пятьдесят карабкается по валунам в такой плотной суконной одежде.

– Куда он смотрит, в каком направлении? – спросила Жас. – В сторону моря или суши? На юг или на север?

– Не знаю.

– Намучаемся мы с этим снимком…

За следующие полчаса они облазили весь берег. Приходилось часто останавливаться и сверяться со снимком. Наконец обнаружилось нагромождение валунов, действительно напоминающее запечатленные на фотографии скалы.

– Вряд ли здесь есть пещера, – сказала Жас, когда они подошли ближе. – Входа не видно.

Она снова сверилась с фото.

– Но ведь как похоже!

Тео забрался на камень. Потом на другой, повыше.

– В детстве мы с братом часами пропадали на берегу, исследовали пещеры.

Девушке стало неловко. Тео говорил о брате, а она вспоминала два неожиданных поцелуя – не сказать, что они вызвали такое уж отвращение, – и думала, что они означали. Впрочем, сейчас не время. Тео добавил что-то еще.

– …весь берег сверху донизу. Должно быть, мы облазили больше половины…

Он уже стоял на четвертом от земли камне.

– Одно я усвоил точно: не всякий вход можно увидеть снизу.

Прыжок на пятый камень.

– Здесь карниз. Подожди-ка…

На мгновение Тео скрылся из глаз. Жас ждала. Когда он вернулся, в голосе было куда больше оживления, чем обычно.

– Забирайся. Думаю, мы что-то нашли.

Она залезла наверх и следом за Тео протиснулась через расщелину к самому краю. Они стояли так близко, что Жас ощущала исходившее от него тепло. Подалась вперед, и Тео обхватил ее за плечи, придерживая. Девушку зазнобило. Внезапно ей вспомнилось произошедшее несколько часов назад: другие руки – и совершенно иное чувство. Те руки согревали.

– Надо туда спуститься, – сказал Тео.

Под ними был каменный карман: отвесные скалы вокруг, песок в середине. На стене справа темнело отверстие.

– Я пойду первым и помогу тебе.

Он спрыгнул. Раздался всплеск.

– Здесь воды на дюйм. Погоди, не спускайся пока: я хочу убедиться, что здесь и вправду что-то есть.

Он шагнул вперед и затем исчез. Через десять секунд выбрался из отверстия и одарил женщину торжествующей улыбкой.

– Похоже, мы нашли, Жас.

Она в панике покосилась на край камня. Стоять так близко к обрыву было непереносимо. Но если там пещера… Она сосредоточилась на этой мысли, задержала дыхание и прыгнула.

Тео подхватил ее и поставил на песок.

Теперь со всех сторон были скалы, ледяная вода промочила ботинки и носки.

Они одолели некрутой подъем до отверстия и выбрались на сухую площадку перед входом. Тео вошел первым, включил фонарь, качнул им туда-сюда, показывая дорогу.

Птичьи и звериные кости, отполированные и выбеленные водой за многие годы. Здесь резко и сильно пахло. Солью. Камнем.

Во второй раз за последние несколько часов Жас испытала возбуждение, предвкушение нового открытия. Раньше такое случалось с ней только во время исследований. Но недавно она уже переживала подобное чувство: в доме у Эша, сидя за рабочим столом Фантин Гаспар.

Они вошли внутрь, и фонарь осветил окружающее их пространство.

– Поразительно, – прошептала она скорее себе, чем Тео.

В глубину скал уводил длинный туннель, стены и потолок которого были полностью покрыты рисунками, выполненными черной, коричневой и желтой краской. Необузданная фантазия художника смешала мужчин, женщин, коней, коров, кошек, собак, птиц… А потом Жас начала различать детали. Ни одна фигура не была полностью человеческой или звериной. Полумужчина-полутур, ноги, как у сатира, с копытами. Бык с человеческими глазами и рогами, как у черта, – но ноги тоже обычные, человеческие. Птица с женским лицом. Женщина с птичьей головой и крыльями.

– Невероятно! – В ее голосе бушевали эмоции. – Конечно, бывают подделки, которые дурачат исследователей. Я не могу утверждать наверняка, но здесь все кажется таким настоящим… Некоторые из этих созданий – боги кельтского пантеона. Тебе попадалось на острове что-либо подобное?

– Да, здесь иногда встречаются образцы наскальной живописи. Я видел их в музее и в двух открытых для публики пещерах. Но таких созданий там нет.

Жас бродила вдоль стен и внимательно изучала изображения.

– Мне нужен малюсенький образец для анализа, но самой тут ковырять – рука не поднимается. Давай позвоним эксперту, когда…

Жас оборвала себя и пошла в сторону входа.

– Думаю, – пробормотала она, очень медленно идя по коридору, – мне кажется, я узнаю элементы знаменитых легенд. Но еще здесь разыгрывается своя история – не могу понять, какая, никогда не слышала ничего подобного. Посмотри на этого человека-кота. Проследи за его изображениями. Вот он шествует с другими созданиями. Видишь, как вышагивают? Это явное празднество: головы убраны венками.

Следующий рисунок.

– А вот здесь та же группа, смотри. По-моему, его избрали для чего-то важного.

Несколько шагов вдоль стены.

– Здесь ему помогают совершить омовение.

Еще пара шагов.

– А здесь кормят.

Жас прошла мимо серии из нескольких рисунков, выполненных немного в ином стиле. Становилось все легче различать, какие изображения относятся к той истории, которую она сейчас отслеживала.

– Вот снова тот же персонаж. Заходит в пещеру, так же, как мы. Ведет нас, зовет за собой все глубже.

Жас достала телефон. Связи не было, но вспышка работала исправно, и ей удалось сделать несколько фотографий.

– Видишь вон тех рогатых кентавров? Они как бы наособицу: ни с нашим героем, ни с окружающими его людьми. Такое впечатление, что кентавры приставлены охранять. Или сторожить?

У многих рисунков нижняя часть отсутствовала. Жас присмотрелась. По стенам шла неровная линия, ниже которой изображений не было. А потом она вдруг поняла, что это такое. И вслух удивилась:

– Почему же они делали росписи, зная, что во время прилива море их смоет?

– Ну, может, в те времена вода не поднималась так высоко. Или еще что… За последние два тысячелетия рельеф берега сильно изменился.

В конце туннеля темнел узкий свод.

Тео прошел первым, Жас – за ним. Камни под ногами были неровными и скользкими. Прилив до этого места точно доходил.

Здесь было оглушающе тихо и холодно; только под ногами хрустели кости, и где-то вдалеке неспешно капала вода.

Фонарь Тео высветил помещение с низким потолком, едва ли в рост среднего человека. Тео приходилось сгибаться, но у Жас над головой еще оставалось вдоволь свободного места.

Здесь было только одно изображение человека-кота: он понуро стоял на коленях перед более крупным существом, получеловеком-полуоленем, и тот поливал его водой.

– Похоже на ритуальное очищение, – заметила Жас.

Она шагнула в центр комнаты; здесь в полу было выдолблено углубление, облицованное бледно-желтыми переливчатыми раковинами. По краю оно оказалось выложено плоскими овальными камнями, немного напоминающими камни с одинаковых рисунков, которые они с Тео нарисовали в клинике.

– Видишь: та же ритуальная купальня, что и на рисунке.

Больше смотреть было не на что, поэтому они прошли в следующее помещение анфилады. Здесь звуки капели слышались отчетливее. Жас шагнула вперед и почувствовала себя будто под сводами собора. Потолки со свисающими сталактитами – высотой в три человеческих роста, не менее. Двойной ряд гигантских каменных монолитов вел к центру помещения, образуя широкий проход, завершающийся еще одним кругом камней. В центре круга на двух кубических опорах покоилась каменная плита. Конфигурация напоминает Стоунхендж, подумала Жас, и древние мистерии, которые никто так и не постиг.

Вода стекала по дальней стене, пахла солью и чуть-чуть серой. Они двигались по кругу и сейчас подошли ко входу? Или где-то в толще скал есть собственный источник влаги?

Фонарь создавал около себя светлый круг, но темнота была такой густой, что трещины в стенах и дальние углы оставались в нерассеиваемой тени.

Жас сосредоточилась на той части зала, которую освещал луч фонаря: правая стена, и на ней – еще несколько рисунков в черных, коричневых и охряных тонах.

– Здесь он тоже есть, – пробормотала она. – Получеловек-полукот.

Тео заглянул ей через плечо. Он стоял так близко, что сквозь сырые запахи гробницы пробивался аромат его одеколона.

– Здесь его, похоже, вытерли… потом одели… а вот здесь его украшают бусами и перьями.

Считывая историю с изображений, они двигались вдоль стены. На следующей картине женщины подносили существу новые блюда с пищей. Еще дальше – опять кормили его.

Они дошли до дальнего угла зала; из трещин под сводами пещеры изливалась вода; она стекала вниз и наполняла глубокий ров. На лицо попадали брызги. Здесь пахло водой. Не морской – водой из озера или реки.

– Откуда она течет?

Тео пожал плечами:

– Я не знаю, куда мы забрались и что на поверхности над нами.

Ручей рассекал помещение надвое; вода струилась по наклонному полу и уходила во второй ров, окружающий самый большой монолит.

Жас присела на корточки. Многие столетия вода обтачивала стенки русла, и теперь они были гладкими, как фарфор. Пальцы коснулись потока, и в голове вспыхнуло воспоминание. В другом месте, в другое время – она это уже делала. Воспоминание было ярким, живым – и чужим. Словно кто-то описал эту сценку, подробно, с деталями, а она почему-то решила, что это произошло с ней.

– Смотри-ка, Жас… Иди сюда, – позвал Тео с другой стороны.

Его фонарь высветил глубокую нишу. Внутри находилась каменная глыба, темнее окружающей породы – почти черная. Школьницей Жас бывала на экскурсиях в музее естествознания, видела метеориты. Глыба напоминала те сплавленные куски породы, которые падают на Землю из Пояса астероидов между Марсом и Юпитером.

Скругленной формы, с матово светящейся стеклянистой поверхностью, рябой от вмятин. Жас даже вспомнила название: «Отпечаток большого пальца» – вот как это называется. Некоторые выбоины были настолько глубоки, что создавали как бы отдельные гнезда. И эти гнезда не пустовали.

Тео засунул в углубление руку и вынул статуэтку кентавра – точь-в-точь как на стенной росписи. Грубо и неуклюже обработанную, но странно притягательную.

Чтобы удобнее было держать фигурку, он повернул фонарь, и луч света на мгновение выхватил углубление из темноты.

– Погоди. Там что-то еще.

Жас засунула руку поглубже и вытащила какой-то предмет неопределенно белого цвета.

– Кость. Очень старая.

– Человеческая?

Жас кивнула. Она вспомнила парижские подземелья, где рассыпа́лись в прах останки шести миллионов человек, украшая пещеры жутким узором смерти.

– Человеческая… Да.

– Здесь есть еще.

Тео освещал одну нишу за другой. Потом протянул ей фонарь и вынул несколько фигурок.

– За каждой из этих тоже лежит кость. Ты что-нибудь понимаешь?

– Полагаю, это статуэтки богов и воинов. Они охраняют кости. Стоят на страже.

– Скелет разобран на части?

Она посмотрела внимательнее.

– Нет. Здесь везде – крестцовые кости. У человека в скелете только одна такая. Крестец – основание позвоночного столба; в древних культурах он играл особую роль. Римляне называли его os sacrum, «священная кость». Греки – hieron osteon, что означает то же самое. Некоторые верили, что можно достичь просветления, если удастся разбудить духовную энергию, которая накапливается в крестце. Йоги утверждают, что такое пробуждение энергии подобно воскрешению.

– То есть они связывали крестец с идеями реинкарнации?

Жас замялась. Идеи перерождения, переселения душ, круговорота жизни в колесе кармы преследовали ее везде, куда бы она ни поехала. А началось все летом в Париже…

– Да. В мертвом теле крестец последний подвергается разложению, и древние полагали, что здесь расположено то ядро, с которого начинается возрождение тела в загробном мире.

– Ты перелопатила массу литературы, верно?

– Да, а что?

– Тебе попадалось что-нибудь в этом роде? – Тео указал на фигурки. – Что объяснило бы, с чем мы столкнулись.

Она качнула головой.

– Ни разу. Ну, одна вещь немного похожа. В Древнем Египте мертвых хоронили с маленькими фигурками шабти… примерно того же размера. Они защищали умерших на пути к загробной жизни.

Опустошив восемь ниш, Тео подошел к девятой.

– Это не кость, – сказал он, рассматривая вынутый предмет.

Жас направила на находку луч фонаря. Нечто, напоминающее кость, но темное и отполированное. Она коснулась предмета.

– Дерево…

– Это курительная трубка, – сказал Тео. – Не такая старинная, как все остальное. Может, сто лет или около того. В доме сохранилось несколько, память о предках.

Жас принюхалась. И засмеялась.

– Это гашиш.

– Думаешь?

– Думаю, что здесь в середине девятнадцатого века курили гашиш. Кто-то нашел себе убежище и предавался пороку.

– Жас, смотри. – Его голос дрожал от возбуждения.

Тео держал книгу в кожаном переплете, довольно потертом. От нее исходил слабый запах плесени. Полоска кожи, обернутая вокруг переплета, не давала книге раскрыться. На обложке все еще сохранилось золотое тиснение – две буквы: В. Г.

Тео попытался развязать узел.

Жас придержала его руку.

– Не дергай. Кожа может быть ломкой от старости.

– Я так нервничаю… Давай ты.

Осторожно приняв книгу, Жас обошла камень и положила находку на плиту.

Тео направил на обложку фонарь. Женщина распутала узел и открыла книгу.

На титульной странице не было ни названия, ни посвящения. Просто текст, строчка за строчкой. Буквы сильно клонились вправо, словно под порывами ветра.

– Чернила совсем не выцвели. Такое впечатление, что книгу не открывали много лет. Возможно, с тех самых пор, как оставили ее в этом месте.

Жас говорила шепотом, отдавая дань моменту.

– На французском, – сказал Тео. – Прочтешь?

Жас начала читать вслух, сразу переводя.

Каждая история начинается с холодка предвкушения. Цель так желанна, так ясна; нам сияет путеводная звезда, и мы стремимся вперед, не испытывая боязни. Не всегда понимая, что главное – не звезда, а путь, по которому она нас ведет. И только одолевая его, мы обретаем себя.

Она умолкла и развернулась к Тео:

– Ты нашел! Это записи Виктора Гюго о том, что случилось с ним здесь, на острове.

– В голове не укладывается…

Первый раз со времени приезда на Джерси она увидела на его лице выражение полного счастья.

– Нашел. Чувствуешь, как пахнет?

Он наклонился и принюхался.

– Чем это?

– Плесень, кожа, старая бумага – у нее особый запах, травянистый, чуть ванильный, с кисловатыми нотками.

Но было что-то еще. Густой пряный запах роз, иланг-иланга и дубового мха. Прекрасные французские духи: страницы впитали их много лет назад и сохранили до сих пор. Аромат детства. В ее доме не использовали продукцию массового производства, там всегда ценили штучный товар. Жас снова вдохнула. В этих духах был только один обертон, различить который она не смогла, – обертон, схожий с загадочным ингредиентом одеколона Эша Гаспара. Хотя нет, не схожий – тот самый. Таинственный «амброид», который она обнаружила в мастерской Фантин.

Еще один ее рецепт? Янтарная нотка – особая подпись? Так же, как ваниль – подпись Жана Герлена, а запах туберозы – ее дедушки?

Тео пытался разобрать запись.

– Надо было учить французский. Придется читать тебе, Жас. Не возражаешь?

– Возражаю? Да это честь – читать записи самого Гюго!

Она начала переводить следующую строку и вдруг поняла, что где-то хлещет вода.

– Тео, ты слышишь?

– Воду?

– Да. По-моему, сейчас громче, чем даже минуту назад.

– Точно.

Тео огляделся.

– Черт! Это с потолка. Поток стал сильнее.

Жас вдохнула воздух.

– Минеральные ноты тоже усилились. Никогда раньше не думала, но первобытные люди, наверное, могли чуять опасность по запаху. Поднимающаяся вода. Грозы.

– Надо идти. Скоро прилив.

Тео потянулся за книгой и задел одну из фигурок. Та упала на землю.

Жас наклонилась и подняла. Фигурка упала в грязь, и теперь землистый сладкий запах слышался отчетливее. Те же янтарные обертона. Так пахло в мастерской Фантин. Так пах одеколон Эша. Так пахло от книги. Жас не знала ни одну разновидность смолы, которая при намокании оживает, начинает пахнуть сильнее. Она потерла фигурку: на пальце остался грязный след. Обнажилась полупрозрачная золотистая поверхность фигурки. Она испускала сияние.

Жас вспомнила искусно вырезанного филина, которого Малахай показывал ей во время злосчастного уик-энда в его доме. Если это не тот же материал, то очень схожий. Самюэльс не преминул бы отметить синхронность того события и этого. Не совпадение, – сказал бы он, – просто круг замкнулся. Бесконечные возможности энергии и духа.

Чем сильнее Жас терла фигурку, тем сильнее становился аромат. Разве это возможно? Маленькая скульптура в кабинете Малахая запаха не имела. Этот янтарный тотем отличался от того – но казался знакомым. Как будто она видела его. Давно… Очень давно. Но это же немыслимо! В лаборатории Фантин Жас была твердо убеждена, что до приезда на остров никогда не сталкивалась с этим запахом. Так как она может вспомнить его сейчас?!

Глава 26

56 год до н. э.

Остров

Когда Овейн вошел в жилище, Гвенор возилась у очага. Она увидела мужа, и губ ее коснулась улыбка. Но в глазах стояла тревога. Его не было четыре дня. Самый долгий срок, самая изматывающая медитация. Беспокойство жены ясно показывало, что перенесенное испытание оставило след на его лице.

– Тебе надо поесть и выспаться, – сказала Гвенор. – Что сначала?

– Я постился.

Он присел за стол, надеясь, что она займется едой и избавит его от вопросов. Не сейчас. Сначала ему нужно поговорить со старейшинами. Самым тяжелым в его ретрите оказалось возвращение: он брел домой, понимая, что жена пожелает узнать, что сказали ему боги и как должны поступить соплеменники.

Овейн вспомнил про откровение и застонал. Он уже бился в истерике и стучал в исступлении кулаком по земле. Но мука все еще была острой, как лезвие ножа.

Гвенор поднесла мужу чашу с элем. Пока он жадно пил, поставила на стол блюдо с пшеничными лепешками и села рядом. Овейн взял лепешку и откусил. Жена была отличной хозяйкой, но сейчас хлеб отдавал соломой. С чего он решил, что кусок полезет в горло? Даже воздух, и тот проходил с трудом.

Жена положила руку ему на бедро, словно желая убедиться: перед ней живой человек, а не призрак. Касание было спокойным и осторожным; когда они оказались на ложе впервые и Гвенор еще стеснялась, она прикасалась к нему точно так же.

– Как все прошло, расскажи мне. Тяжело? Почему тебя не было так долго?

Что он мог объяснить, что сказать? Страх сомкнул горло, и голос звучал теперь грубо и зло.

– Я голоден, женщина. Умерь свое любопытство.

Она подошла к очагу. Достала из подвешенного над огнем горшка тушенную с овощами оленину, переложила в деревянную чашу. Поставила перед мужем. Он начал жевать, с усилием заставляя себя глотать пищу. Что угодно, лишь бы не отвечать на вопросы.

Гвенор подлила ему еще эля. Овейн сделал глоток, потом снова потянулся к мясу. Отлично приготовленное, с пряностями – но, как и лепешки, лишенное для него вкуса. Он ничего не мог с этим поделать, набивая живот только для того, чтобы молчание длилось подольше.

– Боги послали тебе видение? – спросила Гвенор.

– Послали.

Он провел все эти дни в пещере, постясь, уходя в сновидения и затем медитируя над ними.

– Ты смог понять ниспосланное?

– Да, – выдохнул он.

И засунул в рот полную ложку. Через силу.

– Тебя не было дольше, чем я ожидала.

Овейн кивнул.

– Почему?

– Послание было сложным.

Она нахмурилась.

– Что? – спросил он у жены.

– Это ты мне скажи, что?

– О чем ты, женщина? Хватит загадывать колдовские загадки.

– Ты не хочешь рассказать, что выяснил. А обычно рассказываешь сразу. Обычно тебе не терпится.

– Разве?

Он и вправду не замечал, что так быстро делится с ней после возвращения из святилища.

– Да, Овейн. Сразу. Как только возвращаешься. Я живу с тобой четырнадцать зим. И каждый сезон ты отправляешься за откровениями богов. Ты всегда приходишь на третий день, уставший, но бодрый. А сейчас тебя не было вдвое дольше, и ты вернулся совершенно измученным. У тебя на лице тревога. Сжатые губы, нахмуренный лоб. Беспокойство в глазах.

– Видения были сложными, Гвенор. Я не уверен, что понимаю, что значит посланное мне богами. Сегодня вечером я попрошу совета у других жрецов.

– Это не терпит до завтра?

– Нет. Нет.

– Потерпит. Ты спишь на ходу.

Овейн и сам понимал, что вымотался. С того момента, как суть видения стала ему ясна, он больше не мог спать. Не мог забыться в отдыхе. Тревога не отпускала ни на миг. Возможно ли, что он неверно понял посланное богами? Возможно ли, что другой жрец увидит иное? О, как же он молился, чтобы так и случилось! Он редко ошибался, и это всегда было предметом гордости. Но сейчас? Ошибиться было бы благом. Благословением.

– Пойдем. – Жена взяла его за руку. – Хотя бы попробуй заснуть. Уйти всегда успеешь.

Обычно перед сном Овейн умывался. Но в пещере всего несколько часов назад он уже совершил омовение – священной водой, стекающей со скалы. Ледяная вода, которая всегда помогала ему после видения вернуться в мир.

Он снял рубаху. Гвенор стояла рядом. Интересно, что ощущает сейчас колдунья? Мысль скользнула по краешку разума: задавать лишние вопросы он боялся, вдруг она что-то почует? Тогда ему придется объяснять – а он не хочет! Он не сможет. Не теперь. Пока есть еще хотя бы малейшее вероятие, что он ошибся. Пока остальные жрецы не подтвердят то, что понял он, – он будет молчать.

Овейн опустился на ложе. Зевнул. Он и вправду ужасно устал. Видения всегда его истощали. Но это утомление было глубже. Оно сжимало сердце. Рвало на части внутренности.

Гвенор устроилась рядом.

Он сомкнул глаза и спросил, отчаянно боясь, что дрогнет голос:

– Где Брис?

– На рыбалке с мальчиками. Вернутся завтра или послезавтра. Они собирались уйти на другую сторону острова.

Облегчение. Затем паника. Он хочет посмотреть на сына. Заглянуть в его глаза. Убедить себя, что в посланном ему в пещере видении был не Брис. Что это чей-то чужой сын.

Но в глубине сердца Овейн и сейчас знал правду. Разве мог он ошибиться? Спутать с другим ребенком? Если только травы подействовали на него слишком сильно, это же бывает? И в дыме священного огня оказалось слишком много волшебства. Ведь возможно? Или боги затеяли шутку. Ведь…

– Что с тобой? – спросила Гвенор. – Почему ты не спишь?

Он покачал головой.

– Не знаю.

– Заварить зелье?

– Нет. Все хорошо.

Овейн не хотел, чтобы жена хлопотала вокруг него. Не мог принять ее заботу. Это приведет ее в еще большую ярость, когда ужасная тайна, открывшаяся ему в пещере, станет известна.

Не в силах смириться с увиденным, он задумался: может быть, ему отказал дар и теперь он просто не способен видеть посланное из мира духов? Или кто-то вторгся в священное место, куда вход разрешен только жрецам, и как-то изменил видение? Исказил волшебство.

Возможно ли это?

Обнаружить узкий лаз в пещеру было нелегко. Предки выбрали ее именно из-за того, что проход внутрь укрыт даже во время отлива. А в прилив и вовсе: вода стояла высоко и заливала передние залы. Во время шторма они тоже оказывались под водой. Еще десяток лет назад там утонул пытавшийся выбраться наружу жрец.

Дорогу в пещеру знали одни старейшины. Знание это передавалось от поколения к поколению. Туда могли ходить только прорицатели. И только их разрешалось там хоронить. Глубоко в пещерные недра, в самое ее сердце Овейн отнес прах пятерых старейшин; двое из них были его наставниками. Самые трудные дни. Хотя Овейн верил в возвращение душ, но пережить уход близких оказалось тяжело. Он тосковал по обоим, и в последние несколько дней – сильнее, чем за прошедшие годы. В святилище, очнувшись после транса, Овейн поклонился их могилам и позвал. Он молил их о помощи, о подсказке, как еще можно истолковать ниспосланное. Увидеть иной смысл.

Почему не меня? Почему боги хотят не меня?

– Что? – переспросила Гвенор, и ее зеленые глаза поймали его взгляд. – Ты кричал во сне.

Оказывается, он все-таки заснул. А думал, не сможет…

– Ты с кем-то спорил во сне.

– А что именно я говорил?

Возможно, сон поможет найти другое истолкование.

– «Почему не меня?» Снова и снова.

Овейн кивнул. Прикрыл глаза. Нет, это не новое прорицание. Это его собственные мысли. Они не отпускают его с того самого мгновения.

Гвенор коснулась его волос. Кончиками пальцев пригладила спутанные кудри. От нее пахло дымом очага, пищей, землей, травами, сладкими цветами, из которых она готовила отвары. Среди предков жены были колдуньи, травники, целители, и каждый передавал по наследству свои рецепты. Их снадобья разглаживали кожу, умиротворяли душу. Некоторые даже помогали изгонять злые чары.

Оказавшись с нею на ложе впервые, Овейн был так одурманен ее запахом, что обвинил Гвенор в том, что она его околдовала. Нет, твердила она, в ее притираниях нет ничего, кроме природных составляющих. Но он сомневался. Точно так же он сомневался, что в питье, что она заваривала по утрам для него и Бриса, нет магии.

Гвенор измельчала травы, растения и минералы, заливала родниковой водой и шептала над ними. Овейн никогда не видел, чтобы она добавляла что-нибудь подозрительное. Но как же так получалось, что у него и у Бриса из всех жителей острова было самое крепкое здоровье? Что ни один из них, да и сама Гвенор, коли уж на то пошло, никогда не болели?

Пальцы жены разминали его затылок, а потом спустились ниже, к шее и плечам. Разбили ужасные комки сведенных мышц. Она использовала сейчас одно из притираний с мятой; впитываясь в кожу, оно расслабляло и успокаивало. Под умелыми пальцами жены Овейна отпускало. Страх уходил. Проблемы больше не беспокоили. С каждым равномерным движением рук он четче воспринимал не терзания разума, а желания тела. Святилище осталось далеко. Долгое затворничество закончилось. Он дома. И рядом – Гвенор.

Дым, который он вдыхал в пещере, вводил его в подобие транса. Для разума, не для тела. В голове роились мысли, идеи, образы. В воздухе разыгрывалось представление. Представление, которое давали ему боги. Овейн лежал, и спина чувствовала холод каменной плиты; его тело было в безопасности, даже когда водопад неистовствовал, – а разум растворялся в видении.

Но то, что делала с ним сейчас жена, вводило его в транс иного рода. Только для тела, не для разума. Он становился одним сплошным всплеском возбуждения там, где кожи касались ее пальцы. Он взлетал и падал с каждым убыстряющимся вдохом и выдохом. Его мужское естество твердело, и кровь пульсировала в венах.

Оказывается, его тело все еще способно отзываться, отбросив мысли, что терзают рассудок… Может ли он поддаться призыву? Боги пожелали, чтобы он осознал себя не только духом, но плотью?

Или это самообман? Просто отчаянное стремление забыться в самом безопасном месте – лоне Гвенор?

Она сбросила одежду. Родимое пятно в форме звезды на ее груди сегодня казалось ярче. Овейн прикоснулся к родинке, и пальцам стало нестерпимо горячо.

Гвенор опрокинула его на спину и оказалась сверху. Целуя, продолжала массировать. Ее волосы рассыпались по его животу. Каждая прядь лизала его кожу, как язычок огня, дразнила. После четырех суток, проведенных в пещере, Овейн наконец согрелся. Кровь побежала быстрее. Он откинул голову, закрыл глаза. Сосредоточился на прикосновении ее губ. В ее движениях было мерное колебание волн. Они вместе, и это самое важное. Остальное подождет. Чудо слияния. Гвенор как-то сказала ему, что искать магию в пещерах глупо. Настоящее волшебство – здесь, на ложе, в близости мужчины и женщины.

Пальцы коснулись горячей влажной плоти. Ее лоно – такой же священный грот. Место, где его ждут. Овейн хотел, чтобы этот грот открылся ему навстречу. Хотел найти забвение в поцелуях, в чуде слияния – и боялся. Конечно, это принесет облегчение. Но что, если он не вернется оттуда? Если сама мысль о предстоящем приводит его в такой ужас, что он позволит себе раствориться, не быть? Он знал о таких случаях: сознание покидало тело и больше не возвращалось. Как бы он ни противился, как бы ни ужасался предстоящему, есть долг. Никто, кроме него, не может принести жертву, которую боги потребовали за спасение племени от римлян.

Теперь он двигался в ритме ее дыхания. Теперь он дышал в ритме ее движений. Его больше ничего не привязывало к реальности. Ничего не мешало его разуму освободиться.

Друида по имени Овейн больше не было.

Глава 27

Тео стоял на коленях рядом с Жас. Ее глаза были открыты – и слепы. Он позвал ее. Раз. Второй. Снова. В его душе поднималась паника.

– Жас!!!

Она не реагировала.

Это случилось снова. В памяти всплыло время, которое еще подростками они провели вместе в Бликсер Рат. Те ужасные, те изумительные дни. Тогда тоже произошло нечто подобное. В последний его день в клинике. Она была рядом с ним, живая, перепуганная, миг – и все изменилось. Не сон, не потеря сознания: полное отсутствие реакции. Он вытащил ее тогда из воды и наполовину понес, наполовину поволок обратно в клинику, где Малахай Самюэльс засыпал его вопросами, одновременно проверяя ее сердцебиение, слушая пульс, приподымая веки.

Тео стоял, скованный ужасом. Никогда раньше он не пугался так сильно. Жас была его другом. Несдержанная и упрямая. И, конечно, как он, незащищенная и уязвимая. Мысль, что он причинил ей вред, была непереносима.

Малахай несколько раз позвал ее по имени. Когда она не откликнулась… что же он тогда предпринял? Тео пытался вспомнить, но в голове зияла пустота. Что ему теперь делать? Что он может? Он вернулся памятью в тот день. Представил врачебный кабинет. Увидел лежащую на кушетке Жас.

Точно!

Содрав с себя рубашку, Тео окунул ее в текущую по руслу воду. И заметил, что пол пещеры стал влажным. Это брызги от водопада? Он присмотрелся. Нет. Наступающий прилив не только увеличил падающий поток, вода теперь просачивается и в их часть пещеры.

Нужно вытащить Жас отсюда. Тяжелый труд, если она будет в том же, что и сейчас, состоянии. Как добиться, чтобы она передвигалась сама? Он вытер лицо девушки и позвал ее снова. Заговорил. Подсунул руку под спину. Сквозь ткань блузки ощутил застежку бюстгальтера. Не отвлекаться!

Он выкрутил свою рубашку и прижал к запястьям Жас – к правому, потом к левому. Потом к затылку. Теперь он точно помнил, что Малахай действовал именно так. Охлаждал кровь и понижал температуру тела.

Но она не реагировала. Может быть, требуется еще время?

Тео снова намочил ткань и обернул ею левое запястье Жас. Сосчитал до тридцати. Правое запястье. Снова сосчитал.

Что делать, если он не сможет привести ее в чувство? Сумеет ли протащить ее по узким коридорам наружу? И сколько времени у них еще осталось?

Уровень воды быстро повышался. Ботинки уже промокли. Внутренние помещения и проход заливает не полностью, Жас увидела это из наблюдений за нижней границей изображений, и он был с нею согласен. Но даже если так, вероятно, что вход в пещеру окажется под водой. Можно, конечно, просто подождать, пока вода не уйдет, – но что будет с Жас, если она столько времени пролежит в таком состоянии? Когда кончатся отпущенные минуты и станет слишком поздно?

Тео снова приложил мокрую ткань ей к затылку. Начал отсчитывать секунды. Пять. Десять. Двадцать. В это время года в морской воде долго не продержаться – слишком холодно. Переохлаждение – главная угроза для тех, кто исследует джерсийские пещеры. В детстве мать постоянно твердила об этом, предостерегая его и Эша. Не важно, насколько тепло снаружи; если ты оказался в ледяной воде, последствия могут быть очень серьезными.

Жас распахнула глаза. Уставилась прямо на него. Нахмурилась.

– Как ты? – спросил Тео.

Она не ответила. Оглядела пещеру – фонарь на каменной плите, стены, каменные монолиты, – а потом перевела взгляд на янтарную фигурку, которую по-прежнему сжимала в руке.

Ту самую, которую она достала из ниши, уронила, подняла – и впала в свой непонятный транс.

– Надо отсюда убираться. Вода прибывает, – сказал Тео.

Жас не отреагировала.

– Быстро прибывает.

Почему она не приходит в себя?

– Брис?

Она внимательно всматривалась в него: с недоумением и опаской, как в незнакомца.

– Жас! Ты меня слышишь?

Она что-то быстро произнесла. Фраза, в которой он не понял ни единого слова, кроме повторяющегося имени: Брис.

– Жас, отсюда надо уходить.

Тео забрал у нее фигурку, положил обратно в нишу. Подумал – и сунул ее к себе в карман. Обняв девушку за талию, попытался поднять. Но она его оттолкнула.

Вода все прибывала. Теперь ее уровень достигал лодыжек. Должно быть, она просачивалась сквозь многочисленные трещины и расщелины. Пальцы на ногах онемели от холода.

– Надо идти, я тебе помогу. Скоро здесь все затопит.

Жас посмотрела на него – и ее глаза расширились от страха.

Он снова ее обнял, помог встать. Она плохо держалась на ногах, как одурманенная. Но, опираясь на него, могла кое-как идти, а остальное было пока не важно.

– Ну, давай же. Сюда.

Тео повел ее к выходу из зала, затем через остальные помещения и туннель. Здесь вода уже достигала колен. Передвигаться было невероятно трудно: Жас почти висела на нем, а засунутый в карман дневник Виктора Гюго впивался в ребра. Может быть, стоило оставить его в пещере и потом вернуться уже специально? Вдруг он поскользнется сейчас, и бумага намокнет? Если чернила смоет водой, то все написанное Гюго пропадет навсегда. Какой же он идиот!

Наконец они выбрались на площадку внутри каменного кармана. Воды было почти по бедра. Надо как-то забраться наверх и втащить Жас.

Почему он не воспринял всерьез ту строчку из письма Гюго, которая касалась приливов: «Эта фаза луны сохранит наши тайны»? Должно быть, во время прилива забраться в пещеру вообще невозможно. Сегодня они с Жас успели проскочить в последний момент…

Внезапно девушка отпрянула от него. Преодолевая сопротивление воды, добрела до стены. Будто делая это в сотый раз, ухватилась руками за два выступающих камня, которые Тео даже не заметил, и начала выбираться наверх.

Она поднималась легко, без колебаний находя опору для рук и ног, будто совершала привычный путь.

Тео удивленно смотрел, потом полез следом.

Когда женщина очутилась на берегу, то не обернулась посмотреть, как он там, не подождала. Она зашагала быстро и решительно – в сторону, противоположную той, где они оставили автомобиль. Тео окликнул ее, побежал следом, догнал.

– Жас, ну куда ты? Машина в другой стороне.

Девушка озадаченно нахмурилась.

Она вправду не понимает, что он говорит?

Он взял ее за руку.

– Нам туда.

Как и в пещере, как и много лет назад в Швейцарии, ее глаза наполнил страх. Она попробовала вырваться. Тео удержал ее, потянул за собой в сторону парковки. Жас бросила на «Ягуар» такой же непонимающий взгляд, как и на его хозяина. Тот силой попытался усадить ее в машину; она сопротивлялась, ударила ногой, заехала в ухо. Жас вела себя, как умелый воин, но слабые мышцы не позволяли нанести хороший удар. Тео выпустил ее скорее от удивления.

Пораженный, он смотрел, как она кинулась прочь. Что происходит? Потом вышел из ступора и бросился вдогонку. Жас бежала быстро, и единственное, что удавалось Тео, это держать ее в поле зрения.

Опушка леса осталась позади. В ушах свистел ветер. По лицу хлестали ветви. Он звал женщину, умолял остановиться, но она мчалась вперед. Теперь Тео казалось, что она не столько убегает от него, сколько торопится попасть в определенное место.

Но это же немыслимо! Жас на острове всего три дня. Откуда ей знать дорогу?

Прошло пятнадцать минут, а она не сбавляла скорости. А Тео все еще не смог ее догнать. Он выжимал из себя последнее, а у нее будто второе дыхание открылось! Как бы быстро ни бежал Тео, она все равно была быстрее. А затем произошло невероятное. Он потерял ее из виду.

Страх вызвал выброс адреналина. Что делать? Логика подсказывала двигаться вперед, никуда не сворачивая. Здесь просто некуда свернуть.

Через сто метров Тео сквозь деревья увидел гигантские валуны. Он не успел затормозить.

Земля тут была очищена от леса. Жас ничком лежала у подножия древних скал.

А еще здесь был выложенный из камней круг, который так притягивал и пугал его в детстве и к которому он так рвался подростком. Хотя это место иногда пробирало до дрожи, именно сюда он приходил, когда хотел побыть в одиночестве. Подумать. Поплакать. Это место наиболее соответствовало его «я». Даже если у этого «я» был собственный ад.

Там, в дальнем конце круга, осыпающийся туннель вел в выдолбленный грот. В детстве ему иногда казалось, что оттуда слышатся голоса, доносится эхо чьих-то разговоров, – хотя он отлично знал, что там никого нет. И быть не может. Святилище в скалах было на острове хорошо известно, но сюда почти никто не ходил, уж очень неудобной была дорога. Глубоко в лес, через частные владения. Чтобы добраться до него, пришлось бы нарушить закон.

Они сейчас тоже формально нарушили бы чужое право собственности. Не располагайся это место на землях семейства Гаспар.

Жас устроила пятикилометровую пробежку, приведя его аккурат к семейному гнезду.

Она лежала на земле, спина ее сотрясалась от рыданий. Этот плач завораживал. Оперная ария, воплощение скорби. Плач по тому, кто умер. Он не знал, как понял это, но был уверен, что прав. Происходило что-то, что не поддавалось разуму и на что с готовностью откликались его чувства. Плач возносился к небесам, заклинал духов, бросал вызов времени.

Именно сюда Тео приходил подростком, когда было совсем плохо. Курил анашу, проклиная отца за суровость и брата за то, что он так чертовски идеален и правилен. Именно здесь переживал приступы отчаяния. Единственное место в мире, где он чувствовал себя еще более одиноким и потерянным, чем где-либо, – но при этом целым.

Как она нашла это место? Откуда узнала? Зачем пришла? И что все это для нее значит?

Глава 28

Жас лежала на траве у каменных развалин. Минерва склонилась над ней, считая пульс. Тео нервно переминался рядом.

– Когда она последний раз говорила что-то осмысленное? – спросила Минерва.

– Не помню.

– И все же?

Он перебрал цепочку событий.

– В пещере. Она подняла тотем. Рассуждала о древнеегипетских погребальных обрядах, сравнивала.

– А потом?

– Она вроде как… отключилась. Застыла, уставилась в пространство и не отвечала на вопросы. Вообще не реагировала. А после что-то пробормотала, странное такое…

– Что именно, не помнишь?

– Какую-то абракадабру. Впрочем, погоди… Она несколько раз повторила одно слово – возможно, имя. Брис. По крайней мере, мне так послышалось.

Минерва напряженно кивнула. Тео взглянул на нее с надеждой.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Смутно. Похоже на наркотическое отравление – но, по твоим словам, она ничего не принимала. А воду в пещере пила?

– Не видел. А при чем здесь?..

– В грунтовых водах чего только не намешано. Или… Галлюциногены иногда выделяются в виде газа из расщелин. Могла надышаться. На острове такое бывает, сам знаешь.

– Но ведь со мной все в порядке.

– Возможно, она просто более восприимчива.

– Ты ее вытащишь?

– Это не травма, физически она в норме… Отодвинься и постой спокойно. Я попробую позвать; но должно быть тихо, иначе ничего не выйдет.

Тео неохотно отошел и прислонился к стволу дуба: достаточно далеко, чтобы не мешать тетушке, но все же в пределах слышимости.

– Жас, послушай. Это Минерва. Я хочу тебе помочь.

Речь была медленной, ритмической, напевной.

– Я хочу тебе помочь. Я хочу отыскать тебя и вернуть назад.

Девушка не реагировала, широко распахнутые глаза смотрели в пустоту. Она по-прежнему жалобно всхлипывала, но теперь почти беззвучно. По щекам, не переставая, мелким дождиком катились слезы.

– Жас, слушай мой голос.

Голос Минервы завораживал. Его переливы действовали даже на Тео. Тише – громче. Как метроном.

– Ты в безопасности. Я и Тео, мы оба здесь, с тобой. И мы поможем тебе, что бы ни случилось. Мы сумеем. Не надо прятаться. А если ты решила, что попала в западню, – это не так. Я выведу тебя. Просто слушай мой голос. Слушай – и твои страхи уйдут. Слушай – и я тебе помогу. Слушай, и я выведу тебя. Просто слушай мой голос. Мой голос – нить, свитая из золота и меди, крепкая, как ствол дерева. Просто слушай мой голос и держись за нить. Видишь, какая она прочная? Такая прочная, ты только держись за нее, а я тебя вытяну. Просто слушай мой голос, а я уже тяну. Чувствуешь, как тебя выносит наружу? К нам? Здесь Тео. Здесь я. Ты только держись за нить.

Тео убеждал себя, что появились некоторые перемены. Жас начала слегка раскачиваться в ритме зовущего голоса Минервы.

Что делает тетушка, гипнотизирует?

– Все будет хорошо, Жас. У меня один конец нити, у тебя – другой, и я тяну. Ты скользишь. Вверх. Еще вверх. Из темноты на свет. Из ловушки к свободе. Тео здесь. Он тебя ждет. Мы вместе отправимся домой. Накроем стол к обеду. Все будет хорошо. Здесь спокойно, Жас. Здесь безопасно. Просто слушай мой голос. Нить очень крепкая, очень прочная, она тянет тебя из темноты. Больше не надо пугаться. Горевать. Больше не нужно тревожиться. Все будет хорошо. Просто держись за нить.

Глава 29

Что-то рвалось. Она не понимала, откуда взялась эта уверенность, но раньше все было иначе. Выход из галлюцинаций – и в детстве, и прошедшим летом в Париже – происходил не так. Тогда все было просто. Один шаг – и вот она оставляет мир видений и возвращается к реальности, к сегодня, к своему «я», запечатлевая переход в памяти.

Но не в этот раз.

В памяти сохранилась четкая картина: листья, деревья, вода, скалы… И всё. Остальное размывалось. Но она отчаянно не желала покидать это место. Кто-то, кого она любила, умер. И еще не оплакан. И она не может его бросить там одного, мертвого. И уйти без него в мир.

Нет. Это неправильно.

Здесь жил тот, кого она любила.

– …Жас, держись за мой голос…

В ее мысли вторгся речитатив. Да, точно, Жас – это ее имя. Это она. Но только наполовину. Есть еще та, вторая, и они борются друг с другом: одна хочет уйти, вторая – остаться.

– …Держись за мой голос. Следуй за ним. Больше нечего бояться. Страха нет. Нет горечи. Нет тревоги. Все будет хорошо. Просто держись за нить…

Страх. Горечь. Не хочу больше!

Жас изо всех сил рванулась наружу, словно ныряльщик из глубины. Пробила водную гладь, жадно глотнула воздух. Сосредоточила взгляд. Кто ее зовет?

Рядом сидела женщина. Жас разглядела выражение ее лица, узнала ее – и насторожилась.

– Что произошло?

– Все будет хорошо, – ответила Минерва.

Подбежал Тео, присел рядом с ней на корточки.

– Как ты?

Это ведь уже было? Его лицо уже склонялось над ней когда-то точно так же. Когда? Почему?

Затем она вспомнила: в клинике Бликсер Рат. Тогда тоже что-то случилось? Тео напряженно смотрел на нее:

– Ты меня узнаешь?

– Конечно. Узнаю, разумеется.

– А где находитесь, вы помните? – спросила Минерва.

– Ну конечно. На острове Джерси. Хотя именно это место не знаю. А в чем дело?

– В течение последнего часа все обстояло не совсем так.

Эти интонации Жас узнала. Так говорят психотерапевты. Дать только самый минимум информации, постараться успокоить пациента и никак на него не повлиять.

Она повернулась к Тео:

– А как мы здесь оказались? Мы же были в пещере, я помню. Нашли странный камень и маленькие янтарные фигурки, а еще… – Она призадумалась. – Да! Еще обнаружили дневник Виктора Гюго… Тео! Ты его забрал?

Тот кивнул.

– Вы нашли дневник? – Минерва была поражена.

Жас пыталась собраться с мыслями. Можно ли верить органам чувств? Аромат духов Минервы, запах реальности. Он не принадлежит тьме небытия, где она провела весь прошедший час. Что там говорил Тео?

– Как мы оттуда попали сюда?

Минерва предложила:

– Давайте отправимся в «Лесные ручьи». Лучше вести такой разговор в тепле за чашкой чая. Вам сегодня и так досталось.

Тео помог девушке подняться. Она оглядела местность вокруг.

– Мы ведь были около моря?

– Сначала – да. А потом предприняли долгую прогулку – пробежку, если точнее. Ты очень быстро бегаешь. Я за тобой не поспевал.

– Я вообще не бегаю. Сто лет не пробовала. Плаваньем – да, занимаюсь, но бег трусцой…

Тео странно посмотрел на нее: недоверчиво, с сомнением.

– Давайте все-таки подождем с разговорами до дома, – сказала Минерва. – Сейчас подгоню автомобиль. Тео, помоги Жас дойти до шоссе.

Тео подал девушке руку. Они прошли несколько шагов, но затем она остановилась и обернулась к каменным развалинам.

– Говоришь, я сюда бегом бежала?

– Да. Мы садились в автомобиль, там, у берега, и вдруг ты вырвалась и помчалась.

– Меня что-то напугало?

– Не знаю. Ты ничего не сказала. Не объяснила. Просто молчком выдернула руку и понеслась, как будто знала куда. И привела меня прямо в это место.

– Здесь был его дом. Здесь он жил вместе с семьей.

Поразительно. Она что-то вспомнила о человеке… О ком? Теперь она не сомневалась, что долгие века фигурки-тотемы сидели в нишах и охраняли кости умерших. Они ждали. Ждали момента, когда смогут открыть свои тайны.

– Кто жил? Когда? – спросил Тео.

Жас покачала головой.

– Ты так плакала. Почему, помнишь?

– Нет. Погоди… Помню. Что-то пошло не так. Я уже почти совсем очнулась, но меня все еще не отпускало чувство ужасной потери. Как будто все, что было для меня важным, что когда-либо было важным, – исчезло.

Тео кивнул.

– Тебе знакомо такое ощущение? – спросила Жас.

– Знакомо. Не знаю, как объяснить, но когда бы я ни пришел сюда – а мальчиком я приходил сюда часто, – я всегда испытывал особенное одиночество. И глубокую печаль. Это место – одна из причин, почему я оказался в клинике. Я проводил здесь все больше и больше времени, становился все более подавленным, а потом…

Он замолчал и пнул камешек.

Жас смотрела на него. Тео вызывал у нее сострадание. Она понимала его, как никого больше. Совершенно реальная, совершенно осязаемая связь. От которой не отмахнешься.

Тео поторопил:

– Пойдем, там Минерва ждет.

Жас все еще смотрела на развалины. Камни и вокруг деревья. Древние камни и священные деревья.

– Тео, ты ведь сумеешь найти это место?

– Конечно.

– То есть, если я захочу прийти сюда снова, ты меня проводишь?

Он кивнул.

– Провожу, разумеется. Но зачем?

Тео словно пытался убедить в этом самого себя.

– Ты сказал… Ты сказал, что подростком приходил сюда все чаще, и… И что?

– И я попытался покончить с собой. На этом месте.

Глава 30

Закутавшись в бледно-розовый кашемировый платок, Жас сидела на диванчике у камина и прихлебывала чай с коньяком. Так же, как любила сидеть бабушка. И брат. Так же, как сама она сидела перед началом всей этой истории в доме Малахая в штате Коннектикут. Когда обнаружила письмо от Тео.

Ева варила в кухне суп и готовила сандвичи, а Минерва и Тео составили компанию Жас. Они оба тоже плеснули в чай спиртное. Вопросов ей больше не задавали. Пока, по крайней мере. Но сама она прокручивала в голове сегодняшний день – кадр за кадром. Ничего не складывалось, и рассказ Тео только запутывал общую картину.

– Та фигурка. Ты забрал ее с собой?

– Да.

Тео потянулся к карману. Осторожно поставил статуэтку на кофейный столик. Жас покосилась на нее, но руку не протянула. Не сейчас.

– Что это? – спросила Минерва.

Жас начала рассказывать; в это время Ева принесла сандвичи. Запахло жареным хлебом, сыром и помидорами, и девушка поняла, насколько проголодалась.

Пока Жас ела, Ева подняла фигурку и осмотрела.

– Любопытно.

– Что именно? – спросила Минерва.

– Мне кажется, в доме уже есть одна такая. Что-то попадалось похожее.

Она вернула статуэтку на стол. Жас потянулась к ней, взяла, едва касаясь пальцами, как горячую картофелину, и повертела в руках.

– Заночуете у нас? – предложила Минерва.

– Я вполне могу добраться до гостиницы.

– Конечно, можете. Но после всех сегодняшних приключений… Как врач я бы советовала вам остаться здесь. Не думаю, что рецидив возможен, но лучше, чтобы вокруг были люди.

– Спасибо огромное, но…

– Моя сестра права, Жас, – согласилась Ева. – Отпускать вас в гостиницу, в пустую комнату просто страшно.

– А если я заночую здесь, вы поможете мне разобраться? – спросила Жас у Минервы.

– Завтра. Сейчас вам прописан покой, еда и здоровый сон.

– И я спокойно засну, как только разберусь.

– Не думаю…

– Прошу вас. У меня в голове сейчас полная мешанина. Мне очень надо, правда.

– Ну, хорошо.

Минерва произнесла это спокойным, «врачебным» тоном, но в ее голосе Жас послышалось колебание. Почему?

– Тео, помоги мне убрать со стола, – позвала Ева. – Пусть они поговорят.

Они вдвоем унесли посуду, а потом Ева вернулась.

– Я хочу кое-что вам подарить. Вот.

Она достала из кармана плетеный шелковый шнурок и протянула Жас.

– Дайте запястье.

Жас послушно подставила руку.

– Своего рода подстраховка. Сестра вытащила вас из того состояния, в котором вы находились, используя, как канат, свой голос. Пусть у вас будет собственный канат – на случай, если вокруг никого не окажется. И якорь, он закреплен в настоящем. Поможет погрузиться и вынырнуть.

Шнур был выкрашен в самый яркий алый цвет, который Жас когда-либо видела.

– Викканский? – спросила она, глядя, как Ева связывает концы у нее на запястье.

Всю жизнь Жас была неравнодушна ко всяческим шнурам, тесьме и лентам. «Браслет» устроился на запястье, будто всегда там находился. Как будто она ждала именно такого подарка. Но это же лишено смысла!

Ева улыбнулась.

– Нет. Это каббалистическая традиция. Мистический талисман, называется roite bindele, «красная нить». Говорят, защищает от неудачи и сглаза. Год назад мне заказала такую клиентка и объяснила, в чем суть. С тех пор я их плету.

Жас коснулась нити; пальцы пробежали по гладкой шелковистой поверхности.

– Сглаз… – повторила она.

– В него верили еще в Древнем Вавилоне, много тысячелетий назад. – Ева смутилась. – Ой, вы все это без меня прекрасно знаете, правда?

Жас кивнула.

– Знаю. В каждой культуре свое представление. Символ универсальный, но везде называется по-своему. Спасибо.

Ева улыбнулась.

– Теперь я оставляю вас на Минерву.

Она вышла из комнаты, слегка подволакивая ногу.

– Пересядете сюда? – Минерва показала на кресло. – Здесь вам будет удобнее.

Жас уселась, вытянув ноги и укрывшись кашемировым платком, как одеялом. Ее все еще знобило.

Минерва устроилась поближе.

Жас поняла, что сейчас мебель расставлена так же, как в кабинетах у психотерапевтов.

– Отлично, начнем. Если хотите, закройте глаза. Это иногда помогает.

Минерва улыбнулась, Жас вернула улыбку.

– Умница. Начнем с дыхательных упражнений.

Сеансы Малахая в Бликсер Рат начинались так же.

– Вдыхаем… раз, два, три, четыре… Удерживаем – раз, два, три, четыре… Теперь медленно выдыхаем… раз, два, три, четыре. Снова удерживаем на выдохе – раз, два, три четыре… и снова…

Напряжение покидало тело: шея… плечи… спина… колени… Мышечный спазм исчез… Ее отпустило.

– А теперь расскажи мне, что последнее ты помнишь перед провалом в памяти?

– Пещеру. И как Тео нашел дневник.

– Отлично. Очень хорошо. Давай немного задержимся в пещере. Оглядись. Ты видишь Тео? Переведи взгляд на свои руки… ноги… Что ты видишь?

Жас описала пещеру, странный камень-метеорит и ниши с фигурками-тотемами и костями.

– Расскажи мне о тотемах.

– Грубо вырезанные фигурки, маленькие, наполовину люди, наполовину звери – как и в настенной живописи. Я взяла одну: полукота. Она намокла, я потерла, и появился удивительный запах.

– Запах… Помнишь его? – мягко спросила Минерва.

Жас вспомнила янтарный тотем, его запах, и это вызвало вереницу образов – как если бы ей крутили кино внутри ее собственной головы. История маленькой семьи: мать, отец и сын. Она не знала их, но ощущала эмоции. Их тревогу, гнев, любовь…

Эти образы, эти люди и их проблемы не вызывали в ее собственной памяти ни малейшего отклика. Чуждое. Чужое.

Девушку ошеломила боль человека, чью трагедию она наблюдала.

– Я в пещере. Боги посылают мне видение, и я понимаю, в чем состоит мой долг перед племенем. Но тяжесть этого груза так велика… Я лучше умру, чем приму его. Вероятно, я ошибся, не так понял ниспосланное. Это не может быть правдой. Не может быть, что меня ждет именно это.

Когда Жас открыла глаза, Минерва по-прежнему сидела в кресле, подавшись вперед, и слушала. Первым нарушил молчание Тео, который тоже почему-то оказался в комнате:

– Ты все это видела?

– Да.

Тео недоверчиво покачал головой.

– Не понимаю. Но эта история мне знакома.

– Знакома? – переспросила Минерва.

– Ну да. Я будто заранее знал все, что скажет Жас.

Жас изумленно посмотрела на них.

– Я же не могу видеть то, о чем помнит Тео.

Минерва перевела взгляд с Жас на племянника:

– Возможно, это уже случалось.

– Что случалось? – не поняла Жас.

Минерва решительно встала.

– Мне надо позвонить.

– Прямо сейчас? – фыркнул Тео. – Что, черт побери…

– Сначала я кое-что выясню. – Минерва посмотрела на Жас. – Ты все сделала отлично. И я помогу тебе, обещаю. Позволь мне позвонить – а потом я все объясню. Не тревожься, все будет хорошо.

Она вышла из комнаты.

Жас перехватила взгляд Тео: его глаза выцвели, в них плескалась тоска. На лбу выступила испарина. Он сжимал и разжимал кулаки.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил он.

Она качнула головой.

– Нет. Тео, но ты же нашел дневник, правда? Мне не примерещилось?

Его взгляд прояснился.

– Да.

– Посмотреть можно?

Тео вернулся через несколько минут. Осторожно передал ей тетрадь.

Жас коснулась истертой обложки. Открыла дневник. Там, в пещере, она так и не сумела толком его рассмотреть. Сейчас, при ярком свете, было проще изучить убористый наклонный почерк. Она перечитала первый абзац, затем перескочила в самый конец. Страницы были пронумерованы: от первой до двадцать пятой.

Жас принадлежала к той категории людей, что всегда читают книгу с конца. Не всю последнюю главу, а только финальные несколько строк.

Брат однажды спросил ее почему. Подумав минуту, она заявила, что обойдется без неприятных неожиданностей. Их и так слишком много в реальной жизни.

Сейчас она хотела заранее узнать, что за рассказ ее ждет. Узнать, как все завершилось: хорошо или плохо.

Последние три слова на двадцать пятой странице тем не менее преподнесли сюрприз. Жас подозвала Тео.

– Здесь не закончено. Взгляни.

Тео, нахмурившись, всматривался в текст.

– Переведешь?

– «Продолжение этой истории – в следующей тетради», – прочитала она. – Должна быть еще одна.

– Там ничего больше не было.

– А когда ты обнаружил этот дневник, ты заглянул в остальные ниши?

– Нет. Вода поднималась.

– Нам придется вернуться.

– Мне придется вернуться.

– Я с тобой.

– Обсудим позже. А сейчас давай прочитаем и переведем весь текст. Все равно нужно дожидаться отлива и…

В комнату вошла Минерва с телефоном в руке.

– Я поговорила с Малахаем. Он просит, чтобы ты позвонила ему, когда мы тут закончим, Жас.

– А при чем тут Малахай? – не поняла Жас.

Тео встал и собрался выйти.

– Нет, Тео, останься, – попросила Минерва. – Тебе тоже стоит послушать.

Она подождала, пока он снова устроится в кресле, и тяжело вздохнула.

– Еву тоже нужно позвать.

Она вышла и вернулась с сестрой.

Когда все устроились, Минерва обратилась к Тео и Жас:

– В клинике Малахай и другие врачи были сторонниками идей Юнга о коллективном бессознательном.

– Мы знаем, – подтвердил Тео.

Жас кивнула. То, что она узнала в Бликсер Рат, ей действительно помогло. Теория о том, что коллективное бессознательное включает память, инстинкты и опыт всех ранее живших людей. Общий поток, черпать из которого может каждый.

Поначалу это было трудно переварить. Но затем она на собственном примере убедилась, что все это действительно хранится в глубинах «я» и влияет на мотивацию и поступки. Теория Юнга лично для нее оказалась тем инструментом, который помог исцелению и только усилил ее интерес к мифологии. Именно это стало краеугольным камнем в решении о том, какую профессию выбрать.

– Некоторые психотерапевты клиники, как и Юнг, верили в идею реинкарнации. А если так, то многие наши проблемы укоренены в опыте прошлых жизней.

– Нет, – невольно вырвалось у Жас.

Минерва вопросительно обернулась к ней.

– Нет. Это может быть вообще никак не связанным с реинкарнацией.

– Жас, почему?

– Просто не верю.

– Я понимаю, – кивнула Минерва. – Правда, понимаю. Но позволь мне закончить объяснение.

Жас вздохнула, поерзала в кресле; села, скрестив ноги в лодыжках.

– Когда вы оба были в Бликсер Рат, случилось кое-что любопытное. Жас, помнишь рисунки с кругами камней? Выяснилось, что Тео рисовал то же самое. Эти круги находятся здесь, на Джерси. Вы их видели.

– Да, конечно.

– Были еще моменты, которые ты, вероятно, не помнишь. Малахай сказал мне, что подвергал тебя гипнозу, так что ничего странного.

– Гипнозу? – Жас растерялась. Затем вздрогнула от отвращения. – Как он мог?

– А как насчет профессиональной этики? – поинтересовался Тео.

– Меня там не было, так что судить не возьмусь. Но Малахай – один из лучших психотерапевтов, которых я знаю. Он признался в сегодняшнем разговоре, что сделал это, поскольку полагал, что в противном случае лечение даст сбой, у тебя снова начнется обострение. А он этого не хотел, Жас.

– Он велел мне что-то забыть? – Голос Жас дрожал от гнева. – Что?

– Когда вы с Тео подружились, Малахай сначала это только приветствовал. И всячески поощрял. Время от времени он звонил мне, держал в курсе. Твоя мама, Тео, просила его сообщать мне, как идут дела. Летом все было отлично. Вы оба выздоравливали, учились решать свои проблемы. И чем теснее становилась ваша связь, тем быстрее шел процесс. До того случая. Ты упала в воду со скалы, Жас. Помнишь?

– Конечно. Это случилось в тот самый день, когда уеха-л Тео.

– Малахай отправил меня домой, хотя я ни в чем не был виноват. – Голос Тео звенел от ярости. – Мне даже не разрешили проститься. Даже не объяснили, почему нельзя. Сказали, что отправляют за нарушение правил распорядка. А на самом деле они считали, что в случившемся с Жас виноват я.

Ева сказала:

– Они отправили тебя домой, потому что ты слишком долго и демонстративно плевал на правила. Спиртное, марихуана, грибы… О чем ты только думал?

– А еще из-за того, что происходило между тобою и Жас, – добавила Минерва. – Друзья – это замечательно. Но Малахай считал, что ты попытаешься ее соблазнить. А на том этапе вашего лечения физиологическая близость могла быть опасной. Для вас обоих.

– Несколько поцелуев и травка?

Жас посмотрела на Тео. На мгновение расследуемая ими сейчас загадка утратила важность. Ей вспомнились невинные объятия в лесу. Но его лицо исказилось от ярости, глаза потемнели. Что же мучит его так сильно?

– Нет, – сказала Минерва. – Не только. Нечто, что он, по его словам, и сам не сразу понял. Он признался мне сегодня, что в тот день, Жас, у тебя была вспышка регрессионной памяти, очень глубокая. Настолько глубокая, что Малахай испугался, что не сможет вывести тебя назад.

– Не помню. А даже если бы и помнила… Все равно я не понимаю, при чем здесь Тео.

– Эти воспоминания… Ты видела не свою жизнь, Жас. Ты видела то, что в прежней жизни происходило с Тео. Ты вспомнила чужую инкарнацию.

Глава 31

– Я вспомнила инкарнацию Тео? Не свою?

– Да. И в тот раз ты отреагировала очень эмоционально.

– А вы раньше о таком слышали? – спросила Жас у Минервы.

– Не доводилось. Но Малахай полагает, что сегодня, возможно, случилось то же самое.

Тео пересел поближе к Жас, обнял за плечи. Только тогда до нее дошло, что она изо всех сил отрицательно мотает головой.

– Что ты помнишь про то «я»?

– Я была жрецом. Языческим, как мне кажется… Друидом… у него еще были жена и сын. А я-то думала, что нахожусь «внутри» женщины… слышу ее мысли… конечно – это был мужчина! Иначе совсем чепуха получается. Я видела все глазами того жреца. Его жена – травница, знахарка… Колдунья. Не черная ведьма, а колдунья, важный человек для племени. Я… он… – Жас запнулась. – Жрец… и его семья жили в каменной лачуге… местность очень похожа на ту, где мы оказались.

– Та груда камней, куда меня всю жизнь тянуло, – заметил Тео.

– Мой дом, – согласилась Жас, не осознавая, что сказала «мой».

В памяти всплыла картинка: не развалины в лесной чаще – дом. Здесь пахнет приготовленной на очаге снедью; здесь двое, он и она, занимаются любовью.

Ее затрясло. Она сбежала на Джерси, чтобы избавиться от бесконечных разговоров о реинкарнации, которыми донимал ее Малахай. Совсем как в истории с царем Эдипом, уныло подумала она: беги, не беги – а рок тебя настигнет. Но ведь она не верит в рок!

Оказывается, все эти годы она ходила по краю безумия. Существовал целый кусок жизни, а она ничего не помнит!

Жас взглянула на Минерву.

– Малахай считал, что в клинике я прикоснулась к воспоминаниям Тео и что это каким-то образом привело к несчастному случаю? И поэтому он стер из моей памяти все событие целиком – как мел с доски?

– Малахай подверг тебя гипнозу, да, – но только чтобы защитить. Он хотел заблокировать регрессии до тех пор, пока не разберется в случившемся; боялся, что для тебя это может быть опасно. Он сказал, что ты заблудилась в воспоминаниях, Жас. В воспоминаниях моего племянника. И он не мог вытащить тебя оттуда. Как и сегодня. Это напугало его. Он никогда ранее не видел ничего подобного. Одно дело – вспомнить какие-то детали из своих прошлых перерождений, но чужие…

– И все это он поведал вам сегодня по телефону? Прежде чем рассказал мне?

– Я психотерапевт. Я присутствовала при твоем приступе, и все это имеет ко мне отношение – с медицинской точки зрения.

– Но если он загипнотизировал меня, чтобы предотвратить регрессии, как вышло, что они случились прошедшим летом в Париже?

– Об этом спрашивай у него. Про те события я ничего не знаю.

– Но вы считаете, что сегодня произошел рецидив?

– Да.

– Вы говорите: Малахай никогда не слышал о случаях погружения в чужие воспоминания. Я вас правильно поняла? – спросила Ева.

– Правильно. Но я не эксперт. Я не исследовала проблемы реинкарнации и регрессии настолько глубоко, как он.

Жас встала. Она не знала, что терзает ее сильнее: страх или гнев. Что вводит в ступор. Она бы налетела с размаху на стеклянный кофейный столик, если бы Тео ее не перехватил.

Несколько часов назад она думала, что проблемы – у него. Что это ему нанесена травма. Что это ему нужна помощь. А сейчас – сейчас он помогал ей.

– Куда ты? – спросил Тео.

– Мне надо позвонить Малахаю.

* * *

– Ты была в опасности, – произнес Малахай на другом конце провода. – Твой разум утратил целостность, в нем происходило противоборство. Ты вытолкнула Тео из своего рассудка, он выпал – а со скалы полетела ты.

– Откуда ты знаешь?

Жас сидела на диване в библиотеке. Ткань обивки имела несколько оттенков. Три или четыре оттенка синего – от кобальта к цвету морской волны. Три оттенка зеленого: изумрудный, цвет сосновой хвои и цвет лайма. Бирюзовая нитка выбилась из ткани, и Жас, слушая Малахая, пыталась заправить ее обратно.

– Ситуация встревожила меня еще до того инцидента в клинике. Твое отношение менялось. Ты начинала бунтовать, и на пользу здоровью это не шло. Я уже почти не сомневался, что Тео принимает наркотики и угощает тебя. И когда вы не вернулись с прогулки в тот день, я отправился на поиски. А когда нашел – ты была глубоко в регрессии. Я видел, что произошло. Видел, как ты прыгнула, как Тео прыгнул за тобой. Когда вы выбрались, ты была уже не ты. А та личность, чьи воспоминания тебе достались. И ты долгое время оставалась в таком состоянии. И вернуть тебя я не мог.

– Почему ты решил, что те воспоминания – чужие?

– Из-за памяти, которую я пробуждал у Тео. Из-за твоих рисунков.

– И кем именно я тогда была?

– Я не уверен…

В его голосе явно слышалось колебание.

– Как это?

Малахай ответил осторожно, даже растерянно. Странно, он всегда отлично владел собой.

– Я рассказываю тебе то, что знаю.

– Расскажи не только то, что знаешь. Но и то, что предполагаешь.

Жас хотелось на него заорать. Она еле сдерживалась.

– Так в чей разум я провалилась?

– Регрессия – не провал, это…

– Мне только что сказали, что семнадцать лет назад ты меня загипнотизировал. И не счел нужным сообщить об этом. Поэтому давай обойдемся без семантических изысканий, о’кей?

– Жас, пожалуйста…

– Почему ты не уверен?!

– Ты говорила не по-английски.

– Ну, так я перешла на французский. Что здесь необычного?

– Нет, Жас. И не на французский. Насколько я могу судить, это был один из древних языков. Смесь староирландского и валлийского. Я не понимал слов, но было ясно, что ты измучена и отчаялась – и не хочешь жить. Ты спрыгнула с обрыва, пытаясь покончить с собой.

Жас сделала глубокий вдох. Напрягла память.

Прогулка. Поцелуи. Прикосновения. В четырнадцать лет это потрясает. Круг из камней. Они усаживаются друг напротив друга, и Тео предлагает ей гриб… Больничная койка, и рядом – Малахай… А в промежутке – ничего. Кусок ее жизни выпал. Раньше ей это почему-то не приходило в голову.

– Что произошло сегодня? Расскажи мне, Жас. Есть ли сходство с летними регрессиями в Париже?

– Я не хочу! Я лучше…

Самюэльс перебил ее:

– Послушай. Я знаю, какая ты упрямая. И понимаю почему. Но вот что я тебе скажу. Мне ни разу не приходилось работать ни с кем, кто видел чужие воспоминания. Только с тобой. И Тео – не единственный, чью память о прежних перерождениях ты можешь считывать. Когда мы сотрудничали с тобою в клинике, я понял важную вещь: у тебя очень необычная способность вспоминать…

– Есть еще какое-нибудь «сотрудничество», о котором я не помню? Какой кусок моей памяти ты выкинул за ненадобностью?

– Твоя бабушка разрешила нам провести два сеанса гипноза.

– И?..

– Ты смогла уловить воспоминания, которые соответствовали регрессиям других учеников.

– Это невозможно!

Жас прижала телефон к уху и обняла себя за плечи.

– После этих сеансов мы с твоей бабушкой решили: пока не разберемся с этой способностью, тебя нужно обезопасить. Риска не было: пока ты находилась под гипнозом, я запретил тебе уходить в спонтанные регрессии. И научил их блокировать.

– Но ведь ты сам сказал, что летом у меня опять были регрессии! Как такое возможно?

– Я думаю, что воспоминания были настолько яркими, что в конце концов пробились наружу. – Малахай помолчал, давая ей переварить сказанное. – Жас, давай все-таки обсудим, напоминал ли сегодняшний приступ парижские регрессии.

– В Париже мне казалось, что я вижу сцены из собственной жизни. Сновидения, регрессии или галлюцинации – неважно, но там была я. Все в соответствии с теорией Юнга.

Она все еще злилась, все еще пыталась сопротивляться. Но больше всего ей хотелось понять. И теперь страх стал сильнее гнева.

– Отлично. Многие описывают регрессии как воспоминания. Как будто сто раз виденный фильм смотришь задом наперед.

– Сегодня все было иначе. Не мое. Тогда, летом, все соответствовало, если можно так сказать, моей собственной психической ДНК. Неважно, было это воспоминанием из прошлой жизни или игрой воображения, – но оно не вызывало протеста. Не знаю, как объяснить…

– Ты все замечательно объясняешь. Продолжай.

– В Париже у меня были воспоминания, которые на интуитивном уровне воспринимались как свои. Сегодняшние – совершенно чужие. Продукт не моего рассудка.

– Не твоего. Именно.

– Откуда ты знаешь?

– Я считаю, что сегодня с тобою произошло то же, что семнадцать лет назад. Резкое погружение в чужие воспоминания.

– Но как это может быть? – прошептала Жас.

Она снова столкнулась с дилеммой. Поверить в непознаваемое – но это противоречит ее рациональному мировоззрению; или смириться с тем, что она, возможно, утратила разум и ее проблемы серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

– Никто не знает. Как я уже сказал, это редкость. С помощью глубокого медитативного или гипнотического транса восприимчивые люди могут возвращаться в прошлые жизни, искать там точки нарушения кармы и корректировать их. Переживать то, что осталось незавершенным. Выяснять, что должно быть сделано. В этом нет опасности – только развитие и катарсис. Редко, необычно – но вовсе не невозможно. Тебе ведь известно, что во многих культурах почитают людей, способных вспоминать прежние воплощения. Но чужие воплощения? Почти немыслимо. Мы не можем принимать на себя чужие нравственные долги и преступления. В нас это просто не заложено. Мне тревожно, Жас. Я не хотел, чтобы ты ехала на Джерси. Я думаю, тебе стоит вернуться домой.

– Что?!

– Возвращайся домой, прямо сейчас. Перед твоим отъездом я уже говорил тебе и говорю сейчас: я считаю, что твоему душевному благополучию грозит опасность. В клинике ты вспомнила прошлую жизнь Тео. Ты попала в ловушку его кармической скорби и едва из нее выбралась. Сегодня ты снова соскользнула туда. Что будет, если это случится опять и ты заблудишься? Что будет, если произойдет психическое расстройство? Ты не можешь исключить вероятность этого.

– Когда Тео нуждался в помощи, ты выгнал его, чтобы защитить меня?

Мелькнуло воспоминание: она приходит в себя в лазарете и обнаруживает, что Тео нет. Как плохо ей было тогда, оттого что он уехал и даже не попрощался!.. А она удивлялась, что никто не может назвать ей истинную причину его отъезда.

– Кому-то из вас нужно было уехать, а он нарушил правила. Его бы так и так выставили. Он крал спиртное и тайком добывал наркотики. Он не был частью Бликсер Рат. А ты – не часть его жизни на острове Джерси.

– Но ведь настоящая причина – во мне?

Жас испытывала страшную вину. Что, если из-за нее Тео не получил того лечения, в котором нуждался и которого заслуживал? Если именно из-за нее Тео не смог завершить в клинике курс, бывший его самой главной надеждой на исцеление? Как ей теперь с этим жить?

– Вы двое плохо влияли друг на друга. Очень плохо, – сказал Малахай.

Всегда такой спокойный, сдержанный, вежливый… Почему сегодня ей мерещится в его голосе напряжение? Увидеть бы сейчас его лицо… Однако Самюэльс, как всегда, король уверток: не захочет что-то сказать – ни за что не скажет.

– Одного я не понимаю, – Жас сардонически ухмыльнулась. – Из того миллиона разных вещей, которых я не понимаю… Минерва сказала мне, что ты подверг меня гипнозу, чтобы защитить от воспоминаний о прошлых жизнях, от регрессий.

– Да.

– Но при этом ты уверен, что воспоминания прорвались наружу еще летом, в Париже.

– Да.

– Но почему? Почему именно в Париже? Ты можешь мне объяснить?

– Полагаю, это как-то связано с тем образцом, который ты обнаружила в лаборатории брата. Ты очень чувствительна к запахам. Думаю, что и сегодня ты вдохнула нечто такое, что повлияло на тебя, и ты снова выпала из реальности в прошлое. Жас, я хотел бы…

– Меня не волнует, чего ты хочешь. Ты влез в мои мозги и ничего мне не сказал. Ты был моим лечащим врачом – и имел от меня секреты. Гипнотизировал без согласия.

– Стоп. Остановись. Подумай. Вспомни. Я никогда бы не смог загипнотизировать тебя без твоего на то согласия. Твое подсознание просто не пустило бы меня. У нас же были сеансы, верно?

– Да.

– Так вспомни тот, после случая в горах. Ты вошла ко мне в кабинет и вышла оттуда – понимая, кто ты и что ты. Ты приняла на себя душевную муку Тео. После падения в воду у тебя были зверские головные боли. Помнишь?

– Да.

Жас и вправду теперь вспомнила. Только теперь.

– На сеансах гипноза мы пытались с ними бороться, и я предположил, что из-за той прогулки ты боишься, ты напряжена и не позволяешь себе снова погрузиться в прошлое. Я хотел дать тебе возможность защитить себя.

– Ты считаешь, мне она по-прежнему требуется? Из-за событий семнадцатилетней давности? Это же нелепо. Я приехала на остров изучать кельтские мифы, и я остаюсь. Джерси – просто находка в этом смысле, остров сокровищ. Развалин, которые мы видели сегодня, рука человека практически не касалась, и они выглядят так же, как тысячи лет назад. Нет, уезжать я не хочу.

– Выглядят, как тысячи лет назад? Откуда ты знаешь?

Жас на мгновенье задумалась. Действительно, прозвучало странно.

– Чем вы занимались перед тем, как на тебя обрушились чужие воспоминания? Скажи мне, – настойчиво спросил Малахай.

– Я не хочу к этому возвращаться.

Он вздохнул.

– Жас, прости. Единственная моя цель – помочь тебе.

– Ты все держал в секрете.

– Мы с твоей бабушкой собирались рассказать тебе. Часами обсуждали это, и она планировала откровенный разговор после твоего возвращения из Бликсер Рат.

– Разговор не состоялся.

– Знаю. Когда ты вернулась из Бликсер, выздоровевшая и спокойная, она испытала такое облегчение, что решила переждать, не тревожить тебя. Затем ты захотела переехать в Америку, и она отложила разговор до тех пор, пока ты не покинешь дом, который в определенном смысле стал причиной твоего стресса. За эти годы мы говорили несколько раз. И всякий раз она требовала от меня обещания, что если умрет, не признавшись, то, при необходимости, я все расскажу тебе сам.

– И необходимости не было?

– До сегодняшнего дня – нет.

Жас снова подцепила бирюзовую нить, пропустила ее между пальцев, потянула. Мало-помалу выдернула из ткани. Намотала на указательный палец, как кольцо. Из всех ее близких – тех, кто все еще жив, – она доверяла только двоим: Робби и Малахаю. Они всегда присутствовали в ее жизни. Ее опора. Ее защита.

Но сейчас ее доверие к Малахаю оказалось под угрозой. Он много лет скрывал от нее самое важное: ключ к пониманию того, что она такое.

– Если ты твердо решила не возвращаться – удели мне, по крайней мере, еще несколько минут. Пожалуйста. Если нам удастся вычислить, что сегодня вызвало регрессию, то, возможно, мы сумеем понять, как избежать этого в дальнейшем. Чем ты занималась, когда регрессия началась? И где?

У Жас не было ни малейшего желания повторно прокручивать в памяти вчерашний день. Но еще больше не хотелось когда-нибудь снова пережить подобное. Поэтому она рассказала Малахаю о пещере, о черном камне и о спрятанной внутри небесной глыбе.

– В небольших углублениях стояли фигурки-тотемы, каждая в своем собственном гнезде. Помнишь свои янтарные фигурки?

– И?..

– Так вот, мы нашли похожие.

– Расскажи.

– Высотой с пол-ладони, грубо вырезанные, но очень выразительные. Каждая – наполовину человек, наполовину зверь или птица. На всех – угольная пыль. Рядом разводили огонь, я думаю. Когда я прикоснулась к одной фигурке – мокрой рукой, – она показалась мне липкой…

Жас умолкла.

– Так что?

– Вероятно, я ее намочила – вот откуда взялся запах. Я, помню, еще подумала: обычно запах усиливается при сгорании, а тут – ничего подобного.

– А откуда ты знаешь, как пахло бы при сгорании?

Жас рассказала про ритуальный костер, который они с Тео обнаружили днем раньше. Ведь именно тогда она почувствовала первые знаки приближающегося приступа. А еще – о янтарной эссенции в лаборатории Фантин Гаспар.

– Малахай?..

– Думаю, на тебя подействовал именно этот запах, – сказал он через минуту.

– Потому что я восприимчива к запахам? Ты считаешь, что янтарь тоже сработал как спусковой механизм?

– Да. А твои галлюцинации – это на самом деле воспоминания о прошлых жизнях. Многие люди способны блуждать по страницам собственной памяти вообще без посторонней помощи. Других необходимо ввести в легкий транс. А некоторым требуется всего лишь медитация. И – да, я вправду считаю, что для тебя спусковым механизмом регрессий являются запахи. Особенно если аромат обладает галлюциногенными свойствами – как то было в Париже. Еще возможно, что некоторое количество вещества ты попросту проглотила. Ты сказала, что касалась окружающих предметов мокрыми руками. Есть вероятность, что потом ты задела лицо или рот?

– Не знаю.

– У тебя сохранилась фигурка?

Фигурка стояла перед Жас на краю стола. Но она почему-то солгала Малахаю и сказала: «Нет». В висках заломило. Женщина откинула голову на спинку дивана. Ей не хотелось продолжать разговор, обсуждать регрессии и реинкарнации, анализировать последние события. Она приехала на Джерси, мечтая погрузиться в работу. Исследовать кельтские памятники и пещеры, искать истоки мифов. Прийти в себя после расставания с Гриффином, смириться с пустотой в сердце и в жизни, с ощущением безнадежности, которое она никогда не переживала так остро, как сейчас.

– А может, это были просто галлюцинации? Видения после наркотического отравления?

– Ты ушла в регрессию, не забывай. Редкостная восприимчивость, с самого детства.

– То есть я все-таки ненормальная?

– Это восхитительная способность. Особенная.

В голосе Малахая звенело неистовое желание. Он, посвятивший вопросам реинкарнации всю свою жизнь, признался ей однажды, что так и не сумел разбудить воспоминания о своих собственных воплощениях.

– Твой дар драгоценен. И опасен. Именно поэтому я умоляю тебя: возвращайся.

Голова болела все сильнее.

– Можешь загипнотизировать меня по телефону?

– Зачем?

– Чтобы прекратить эти видения.

– Не знаю.

– Ну, хоть попытайся!

– Возвращайся домой, и я попробую. Теперь ты знаешь, где располагается пещера. И сможешь приехать потом. Позже.

– Нет. Я не хочу уезжать. И обещание вычистить из моих мозгов этот театр абсурда – недостаточная причина, чтобы меня заставить. Малахай, здесь чего только нет! Кто знает, какие поразительные легенды зародились именно в этих краях! А я хочу знать. Я остаюсь. Дома мне делать нечего.

Глава 32

Третий этаж дома Гаспаров имел два крыла. Минерва показала Жас выделенную ей комнату и заодно – свою.

– Третья дверь от твоей. Вдруг что-нибудь понадобится. Евина комната – с той стороны лестницы, а Тео расположился внизу. Подальше от нас – так ему больше нравится.

– А с женой он тоже здесь жил?

– Нет, отдельно. В бывшем доме егеря. Тео переехал к нам после ее кончины. – Она помолчала. – Несчастный случай. Она всегда осторожно водила машину, но на здешних дорогах есть опасные повороты. И еще туман. Наоми из Лондона, она привыкла к уличному освещению. В тот раз она была невнимательна.

Или очень несчастна, подумала Жас.

Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Сон не шел. Больше часа она вертелась в огромной кровати под балдахином, слушая равномерный шум волн и думая обо всем, что случилось после приезда. Наконец, поняв, что заснуть не удастся, Жас встала, закуталась в халат, который дала ей Минерва, и устроилась на подоконнике.

Небо и вода были одинакового чернильного цвета. На этом черном фоне гребни волн призрачно мерцали.

Слева от окна темноту прорезал свет автомобильных фар. Тео куда-то уезжал? Залаяла Таша. Должно быть, он опять возил ее на прогулку.

Хлопнула дверца машины. По траве под окном пробежала собака, а затем снова стало темно.

Жас решила спуститься на первый этаж, сделать чаю и выбрать себе книгу. Стоя на пороге, подумала: последний раз такое было с ней месяц назад, в доме Малахая, в тот уик-энд, когда ее чуть не ударило молнией. Когда она поняла, что потеряла ребенка. Когда обнаружила в чужом портфеле адресованное ей письмо.

Что же произошло сегодня? Почему ее тянуло на остров? Что привело сюда: стремление найти истоки мифа или мысли о человеке, которого она знала еще подростком? Первый поцелуй, первая влюбленность. Идея завести роман с Тео мелькала где-то на задворках сознания. А потом она познакомилась с его младшим братом. Они оба были ей интересны, каждый по-своему, но это не мешало тосковать о Гриффине. Когда-нибудь она привыкнет к мысли о том, что он навсегда ушел из ее жизни. Ей-богу, прогресс: Жас, наконец, внутренне согласилась, что эта страница ее биографии дописана.

Плотнее запахнув халат, она сунула в карман телефон и вышла из комнаты. Пересекла покрытую ковром лестничную площадку, пальцами скользнула по гладким перилам. На самом деле ее нужен не чай и не книга, ей нужно поговорить с Робби. Но весь вечер она нарывалась на автоответчик.

Им не требовалось растолковывать друг другу подробности, именно поэтому разговаривать было легко. Робби видел ее насквозь; это порою сердило, но почему-то всегда успокаивало. Иногда он был слишком уверен в непогрешимости своих советов. Когда они были маленькими, Жас даже объявила его своим рыцарем и наградила титулом «Граф Всегда Прав». Время, когда они вдвоем трудились за маленьким парфюмерным орга́ном, изготовленным для них отцом, было самым счастливым в ее жизни. Жас нравилось о нем вспоминать. Маленький стеллаж и ряды флакончиков с ароматическими маслами и эссенциями занимали все их внимание долгими часами. А вечером к ним заходил дедушка. Изучал все, что они сделали за день. Оценивал. И когда он хвалил составленные внучкой композиции, Робби всегда радовался. Несмотря на то что старшей была Жас, Робби ее опекал.

В кухне она включила чайник.

Раздался топот и цоканье когтей. В кухню влетела Таша и бросилась к миске с водой. Прекрасный пес выглядел реликтом другой эпохи – впрочем, как и сам дом. Как сестры. Здесь наравне с настоящим жило прошлое. Будущему тут места не было.

Знакомый аромат чая снова напомнил ей о брате. Нужно обязательно рассказать ему, что случилось. Выслушать его мнение.

Робби, позвони мне.

Она представила, как брат почувствовал ее призыв, поднял голову. Вперил взгляд в темноту. Жас и сама не жаловалась на внешность, но Робби – Робби просто красавец. У них были схожие черты лица, его – возможно, несколько утонченные для мужчины, а ее – слегка грубоватые для женщины. Жас смотрела на него – и как будто смотрелась в волшебное зеркало. Только зеркало ей льстило. Робби и Жас. Жас и Робби. Они всегда были нерасторжимо спаяны, как это часто бывает в семьях, где родители не ладят и все их ссоры происходят на глазах у детей.

Хотя семейная трагедия подействовала на них по-разному. Робби обратился к буддизму, стал одухотворенным и созерцательным. Жас сделалась жесткой, циничной и недоверчивой. Робби был готов обнять весь мир. Жас с трудом сходилась с людьми; она боялась любить, потому что боялась потерять. И, как в случае с царем Эдипом, с нею произошло именно то, чего она больше всего хотела избежать.

Чай настоялся, Жас сделала глоток. Знакомый вкус создавал ощущение комфорта. Ей было не по себе не только с незнакомыми людьми, но и с незнакомыми вещами. Несмотря на то что приходилось много ездить, она легко терялась и скучала по уединенному существованию в небольшой нью-йоркской квартирке на Саттон-плейс.

С чашкой в руке Жас вышла из кухни в холл. Мраморные плиты холодили босые ноги. Сейчас, когда Ева не хлопотала вокруг, а Минерва не смотрела пронзительно и не задавала свои бесконечные вопросы, царившая в доме атмосфера уныния ощущалась более явственно. Тишина была осязаемой; стылый воздух гудел от множества спрятанных здесь тайн.

Жас заглянула в библиотеку. Уютно потрескивали дрова в очаге. Тео сидел рядом с камином, поглощенный чтением, и поначалу не заметил ее прихода.

– Привет, – неуверенно произнесла она, не желая разрушать его сосредоточенность.

Но он подпрыгнул от неожиданности.

– Прости. Я тебя напугала?

– Да нет, всё в порядке. Садись. Я рад, что ты пришла. Я даже подумывал о том, чтобы тебя разбудить, но не решился.

Жас взглянула на томик в его руке. Найденный ими в пещере дневник Виктора Гюго.

– Не спится. Столько всего…

– Ты веришь тому, что сказала Минерва? Ты позвонила Малахаю? Ты вправду считаешь, что видела мои воспоминания?

– Не знаю. Но судя по всему, Малахай верит.

– Не понимаю.

Она пожала плечами.

– Жас, ты сильно испугалась?

– Надо полагать. А ты?

– А я – нет. Но в воспоминания проваливался не я.

Тео взял ее за руку и, согревая, притянул к себе. В этом жесте не было страсти, только забота.

Жас пожаловалась:

– Не знаю, что и думать.

– И я.

Радуясь, что можно отвлечься от собственных мыслей, она кивнула на дневник.

– Как успехи?

– Не очень. У меня кошмарный французский.

– И что он пишет?

Тео раздраженно признался:

– Все очень странно, я и вообразить не мог, насколько. Попробуешь прочесть сама? Возможно, я просто не понял. Я почти надеюсь, что не понял.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот.

Он раскрыл небольшой тонкий томик. В пещере Жас едва успела бросить на находку взгляд. Вечером, в гостиной, ее отвлекла Минерва. Сейчас она держала дневник в третий раз.

Томик был переплетен в темно-коричневую, хорошо сохранившуюся кожу. Каждая из двадцати пяти страниц по краю имела золотое тиснение, кое-где уже стершееся. Жас вдохнула запах моря и плесени – и необычный прекрасный аромат.

На титульном листе стояла дата: декабрь тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Почти сто шестьдесят лет назад… Интересно, искала ли Фантин этот дневник? Бродила ли в поисках по берегу? Что было дальше? Нашла, прочитала и вернула на место? Или этих страниц не касался никто, кроме Гюго?

Жас откинулась в кресле. Сидеть здесь было уютно и спокойно, библиотека дарила ложное чувство защищенности. Твоей безопасности ничего не угрожает, все беды остались за порогом. Можно удобно устроиться и слушать тихую классическую музыку. Но взгляд уперся в написанные строки, и спокойствие разлетелось вдребезги.

Жас начала читать вслух, сразу переводя с французского:

Каждая история начинается с холодка предвкушения. Цель так желанна, так ясна; нам сияет путеводная звезда, и мы стремимся вперед, не испытывая боязни. Не всегда понимая, что главное – путь, который нам суждено одолеть. И только одолевая его, мы обретаем себя.

Эта удивительная история началась у моря. Его звуки и запахи были знаками препинания, а колебания стихии – глаголами. Я пишу, а волны гневно бьются о скалы, и когда вода отступает, камень как будто плачет. Словно природа старается выразить то, что у меня на сердце. То, что мне не по силам высказать вслух; то, что я могу доверить лишь бумаге, только здесь, в этом сокровенном месте, только для тебя, Фантин…

Глава 33

19 сентября 1855 года.

Джерси, Нормандские острова, Великобритания

Ведя записи о своих встречах с Призраком Гробницы, я более всего опасаюсь, что найдется безумец, который решится воспользоваться открывшимся в потусторонний мир проходом во имя нечестивых целей. Но могу ли я этому помешать? Ведь у меня все вышло ненамеренно. Он являлся посредством спиритических сеансов, а их методика общеизвестна. Однажды я спросил, как можно его призвать, и он поведал мне о тайных способах древнеегипетских мистических школ и алхимиков средневековой Европы. Я мог бы доверить их бумаге, но не было ли это злой шуткой?

Вот то, что я знаю. Или иначе: знаю ли я что-нибудь? Ведь я не могу наверняка утверждать, что не утратил рассудок. Неужели это я – ненавидящий суеверия и обман, которыми потчует народ Церковь, – неужели я вступил в черную связь с духом? С фантомом, предложившим вернуть мертвеца в обмен на прославление его имени; с призраком, жаждущим, чтобы человечество перестало путать его с Дьяволом. Но разве они не одно и то же?

Вот что было мне поведано.

Время суток – сумерки или вечер.

Место призыва – спиритический стол или берег моря.

За прошедшие два года он являлся нам семь раз во время сеансов и еще семь – около или внутри пещеры с фантастическими рисунками на стенах. Я полагаю, что эта пещера – место его обитания. Я решил назвать ее Логово Люцифера.

А море – это стихия, в которой подобные ему эфемерные сущности чувствуют себя как дома. Однажды он явился мне даже на борту парусника.

Это была предпоследняя наша встреча.

Дело происходило во вторую неделю октября, когда с визитом из Парижа к нам приехали Робер и Полин Сент-Круа. Стояла чудесная погода, и мой сосед, мсье Роуз, предложил нам морскую прогулку на его шлюпе. Моя жена захватила с собой сыр, вино и фрукты. Мы пребывали в прекрасном расположении духа. Небо было безоблачным, а легкий ветерок обещал замечательную прогулку под парусом.

В тот день моя супруга Адель казалась вполне счастливой, что не могло не радовать меня: жизнь на Джерси ей не нравилась. Адель называла здешний уклад провинциальным и не переставала тосковать по Парижу. Я утешал ее: ни один политический режим не длится вечно, и когда-нибудь мы сможем возвратиться в милый нам обоим город. Надежда, что правительство одумается и прекратит обвинять меня в клевете, все еще теплилась во мне.

Отношения между супругами переживают разные времена. Когда экипаж вез нас к причалу, я взглянул на Адель и вспомнил ту юную девушку, в которую когда-то влюбился без памяти и которая с тех пор множество раз преподносила мне сюрпризы. Иногда чудесные, а иногда – разрывающие сердце на части. Если бы она первая не завела любовника, не сбилась с пути, отплатил бы я ей той же монетой? Стал бы тогда изменять жене? Мы никогда этого не узнаем.

Я взял ее за руку.

Она повернула голову и улыбнулась.

– Пожалуй, пора прекратить спиритические сеансы.

Это было сказано милым, озабоченным голосом.

Последнее, что я ожидал услышать.

– Это не по-христиански, – продолжала она.

Робер, который, как я, не признавал Церковь, но верил в Бога, спросил:

– Почему?

– Потому что противоестественно. Самый замысел разговора с умершими казался поначалу чем-то вроде игры. А потом перешел в жуткую одержимость. Наш дом превратился в мавзолей.

– Но мы смогли поговорить с Дидин, – возразил я.

Адель потеряла и первого, и второго ребенка. Страшное испытание для матери. То, что она смогла пережить это, – чудо уже само по себе. Ее нельзя назвать стойкой или сильной духом, но со временем она стала практичной; это практичность того рода, что иногда кажется прямолинейностью.

– Мы не разговаривали с нею, Виктор. Деревянная ножка колотила по столешнице. При чем здесь наша дочь? Все это только разбередило рану.

– Откуда ты знаешь, что это не она? – спросил я.

– Муж мой, не будь глупцом. На что ты надеешься? Что стол обратится в плоть и кровь?

– Нет, конечно!

Адель между тем продолжала, говоря терпеливым, увещевающим тоном:

– Ты ведь понимаешь, что я права. Так будет лучше для нас. Адель, наше сокровище, наша живая дочь, день ото дня нервничает все больше. Все эти разговоры о мертвых сильно на нее действуют.

Готов допустить, что супруга в самом деле права. Мы потратили на сеансы два года жизни; я общался со множеством духов. Чтобы вспомнить их всех, придется обратиться к записям. Возможно, я и впрямь стал одержимым.

– Да, как тебе угодно, дорогая.

– Но, пожалуйста, не сейчас! – взмолилась Полин. – После нашего отъезда. Я так надеялась побывать на сеансе… Еще один раз – а потом вы все бросите, хорошо?

Я перевел взгляд с гостей на жену, и та кивнула, соглашаясь.

Решено: мы проведем еще один сеанс, последний. Честно признаюсь, я испытал даже что-то вроде облегчения. Возможно, если сеансы прекратятся, мой призрачный визитер перестанет меня тревожить…

Первая половина плавания прошла великолепно. Изысканная еда, спокойное море, приятное общество. Когда вдалеке показался Замок Елизаветы, хозяин шлюпа рассказал друзьям историю моего героического участия в спасении дочери рыботорговца; история эта за прошедшее время обросла множеством живописных подробностей, включая мою битву со стаей нападающих собак. Я вставлял в рассказ соседа свои комментарии, не давая ему слишком увлекаться.

– И это не единственный случай, – сказал Роуз.

И Полин с Робером удостоились второй истории: о том, как мсье Гюго проник в Логово Люцифера и спас еще одного ребенка. Сосед указал на берег, и я впервые обратил внимание на то, как близко, оказывается, находится пещера от замка, где я обнаружил Лили.

– Двое детей? Подозрительно, подозрительно… Вы так не думаете, Гюго? – спросил Робер.

– Разумеется, – ответил я. – Власти острова полагают, что это дело рук одного человека. Некто использует своего пса, чтобы приманивать детей. Имеющие малолетних дочерей отцы испытывают ужас.

Сент-Круа уточнил:

– Сколько лет девочкам?

– Десять и двенадцать.

– Ну, достаточно взрослые, чтобы рассказать, что с ними случилось. Что они говорят?

Роуз пожал плечами:

– Обе рассказывают одно и то же. Только толку от этог-о…

Один из членов отряда добровольной полиции, он расцвечивал свою речь казенными формулировками:

– Большая черная собака, вид привлекательный, цвет глаз – медовый. Приблизилась к окну и издавала лающие и скулящие звуки, что свидетельствовало о пережитом собакой потрясении. Подвергшись воздействию, девочки вышли, намереваясь оказать животному помощь. Пес позволил им подойти, а потом увел за собою. Подробности пребывания в конечном пункте пострадавшие не помнят: одна обнаружена в замке, другая – в пещере. Воспоминаний не сохранилось. Совсем.

– А гипноз пробовали? – спросила Полин. – Гюго, ведь вы в этом разбираетесь? Последователи Месмера утверждают, что этот способ используется не только для улучшения здоровья и для лечения, но также помогает разбудить утраченные или стертые воспоминания.

Я кивнул.

– Да, я им это предлагал. В Париже я имел возможность убедиться в его эффективности. Но здесь, на маленьком острове…

В это время погода начала меняться. С запада надвигалась гроза, небо затянуло тучами, солнце спряталось. Стемнело. Ветер завывал все сильнее. Море покрылось пенными барашками. Шлюп внезапно стал крениться с борта на борт.

– Полагаю, надо править к берегу, – сказал Роуз. – Лучше не рисковать, уж очень похоже на приближение шторма.

Он переложил руль, и ветер заполоскал в кливере еще сильнее; Роуз справлялся уже с трудом.

– Помочь? – предложил я.

Мое предложение было с благодарностью принято. Роуз попросил, чтобы я проводил пассажиров вниз и показал, как привязаться к койке.

– Можно утонуть и в погоду получше, чем эта. Мгновенье – и смоет за борт.

Едва слова эти слетели с его губ, Роуз перевел на меня полный ужаса взгляд: к нему пришло осознание того, что и кому он только что сказал.

Я поспешил помочь жене и друзьям и снова поднялся на палубу. Шторм бушевал уже в полную силу.

Сейчас, оглядываясь назад, пытаясь восстановить в памяти последующие события, я могу объяснить их не более внятно, чем все остальное, случившееся на Джерси.

Даже в самые сокрушительные моменты, когда мы лишились нашей дорогой Дидин, я ни разу всерьез не задумывался о добровольном уходе из жизни. Нет ничего более ценного, чем право человека на свободу. Смерть не способна избыть скорбь. Но с того мгновения, когда, помогая Роузу, я привязал себя к мачте, море взывало ко мне с настойчивостью брошенной любовницы. Шептало, молило, соблазняло… Уступить, отказаться от борьбы, освободиться от печали. Обрести покой, который приходит со смертью. Я испытал бы все то же, что испытала в конце жизни моя возлюбленная дочь. Воссоединился бы с ней…

И, наконец, обрел бы свободу от всех искушений Призрака!

Если бы не веревки, я бы прыгнул. Так велика была власть, которую к тому времени получил надо мной Призрак. Я бы предпочел отказаться от собственной жизни, лишь бы вырваться из его хватки.

Моя жена была права. После той ночи я твердо решил: сеансов больше не будет.

Шторм закончился так же быстро, как начался. Наступил штиль. Дождь прекратился.

Адель и гости поднялись наверх. Шлюпка причалила к берегу недалеко от Логова Люцифера, и, невзирая на окружившую нас темноту, я разглядел большого пса, стоявшего на камнях и пристально смотревшего в нашу сторону. Он завыл, и его вой донесся до нас по воде. Я снова услыхал бесплотный голос; он звучал в моей голове – мягкий, обволакивающий, шелковистый.

Браво, Гюго. А я уже было испугался, что теряю вас. А ведь между нами столько незавершенного…

– Вы слышите? – спросил я у Роуза.

– Море?

– Пса.

Он качнул головой.

Как поведал нам мсье Роуз, жители острова не оставили надежды проследить за тварью. Они создавали поисковые команды, которые посменно прочесывали территорию. Однако я знал, что их попытки тщетны. Кроме меня и детей, никто собаку просто не видел. Никто и не увидел бы, даже если б вел охоту днем и ночью. Не существо из плоти и крови – помрачение рассудка, оно никогда не явило бы себя кому-либо без веской на то причины. Но я не знал, как сказать об этом остальным, как убедить их прекратить поиски. Они бы мне не поверили.

Тем вечером, насладившись обедом и бокалом бренди, по желанию гостей и с согласия жены мы провели последний сеанс. Адель, прекрасная хозяйка, не смогла им отказать. Оба моих сына и дочь тоже присоединились к нам.

Мы погасили керосиновые лампы, зажгли свечи и заняли места за столом. Франсуа-Виктор, как обычно, приготовился считать количество ударов и записывать.

Я заметил, что дочь сильно побледнела; темные круги под глазами стали еще больше. Я предложил ей отправляться в постель, она покачала головой.

– Вдруг придет Дидин? Мое место здесь.

Голос Адель-младшей вибрировал от напряжения.

Да, жена права, с этим наваждением нужно заканчивать. Мы все думаем только о том, чтобы наша дорогая Дидин вернулась. Жаждем поговорить с нею. Мы не способны избыть скорбь, хотя прошло уже более десяти лет. Пора. Надеюсь, прекращение сеансов нам поможет.

– Кто здесь? – спросила жена, как только мы все возложили пальцы на круглый деревянный табурет.

В комнате царила уютная атмосфера. Ни странных запахов, ни пронизывающего ветра, которые обычно сопровождают явление нашего самого нежеланного гостя. И никакого отклика.

Моя жена спросила снова.

Послышалось постукивание, и одновременно в моей голове раздался голос.

– Это Шекспир, – сказал я.

В этот раз я не испытал разочарования, узнав, что Дидин не явилась. Скорее облегчение, что это не Призрак.

Робер и Полин ахнули от изумления и начали активно задавать вопросы. Следующие пятнадцать минут мы сидели, табурет стучал, все шло прекрасно. Но затем в комнате похолодало. Запахло дымом и пеплом, которые всегда были связаны для меня с появлением Призрака.

Сколько духов сейчас в комнате – двое? Или первый ушел, когда явился второй?

Я обвел взглядом лица. Казалось, никто ничего не заметил.

В течение нескольких минут стук продолжался. Шекспир не покинул нас и по-прежнему отвечал на вопросы. А затем внезапно одновременно погасли все свечи. Нас окружила тьма.

– Что это? – испуганно воскликнула Полин.

– Совершенно ничего, – пояснила моя супруга, приподымаясь, чтобы зажечь свечи. – Просто ветер. Позвольте…

Внезапно Робер сказал почти приказным тоном:

– Нет, не разрывайте круг!

Он произнес это так властно, что Адель так и осталась сидеть; ее пальцы, как и мои, все еще лежали на табурете.

Дочь вздрогнула.

– Что с тобой? – спросил я.

Она покачала головой.

– Странно.

Полин указала на Робера, нашего гостя.

– Посмотри.

Лунные лучи, проникающие в окно, давали достаточно света, и я ясно видел лицо своего друга. Его мимика изменилась, и он был больше не похож на самого себя. Конечно, волосы по-прежнему сохранили седину, а усы, как и раньше, оставались густыми. И шрам на подбородке никуда не делся. Но линия рта стала тверже и жестче, тело – более подтянутым. А из его глаз на нас смотрел кто-то чужой.

– Вы должны продолжить, – сказал он остальным.

Странные слова, вздорные. Но эти интонации были мне знакомы. Я пытался отбросить мысль о существе, чьего появления в комнате никто больше не ощутил.

– Робер? – воскликнула его жена. – Что с тобою? – В голосе ее звенела паника.

Он даже не повернулся в ее сторону.

Я подумал: это просто шутки акустики. Дух не может говорить через Робера!

– Что именно продолжить? – спросил я.

– Путь, на который вступили.

– Мою политическую деятельность? Мой роман?

Он саркастически рассмеялся.

– Она хочет вернуться, она ждет. Не обмани ее ожиданий.

– О чем он, Виктор? – спросила супруга.

Она вечно подозревала меня в адюльтере. Вероятно, и сейчас решила, что Робер говорит о другой женщине.

Полин истерически закричала:

– О чем ты говоришь? Что с тобой?! Робер!!

Ее вопли раздражали, как жужжание мухи. Я развернулся к ней и велел успокоиться.

– С ним все в порядке. Прекратите лить слезы.

Моя жена уставилась на меня, но я не обратил на это внимания. И задал вопрос существу, которое говорило со мной через Робера:

– О чем вы? Кто ожидает?

– Ты знаешь, о ком я говорю. Она не может ждать бесконечно. Парить на границе между двумя мирами – на это уходит много сил. Ты должен сделать это, сделать прямо сейчас.

– Что происходит, Робер?

Это снова Полин. На этот раз я даже не стал говорить, чтобы она замолкла.

– Как же я могу? Цена слишком высока.

– Как же ты можешь отказаться? – спросил дух.

Рядом со мной Полин обмякла, потеряв сознание. Моя жена бросилась ей на помощь. Круг из наших пальцев на табурете разомкнулся. У меня были еще вопросы, но задать их теперь оказалось некому. Потусторонняя сущность покинула тело моего старинного политического союзника. Робер снова стал собой; он совершенно не осознавал, что здесь произошло нечто странное.

– Полин, что с тобою?

Он склонился над женой, стараясь привести ее в чувство. Его голос опять звучал как обычно.

Пришедшая в себя Полин смотрела на мужа полными ужаса глазами.

– Полин, милая, что?

– Ты говорил чужим голосом. Это был не ты.

– Не выдумывай, – сказал он и обратился ко мне: – Что здесь происходит, Гюго?

Моя жена предложила Полин подняться в спальню, но Робер настоял, чтобы она осталась.

– Надо разобраться во всем досконально; пусть Полин убедится, что это просто игра. Я не желаю, чтобы кто-то пугал мою супругу. Гюго, объясните же, что это был за фокус.

Мне пришлось его разочаровать.

– Никакой игры, никаких фокусов. Помните ли вы события последнего получаса?

– Разумеется, я же не глупец. Я сел к столу, а потом произошел весь этот вздор. Вы сообщили, что поговорить с нами явился Шекспир. И наши пальцы каким-то образом заставили ножки табурета постукивать о поверхность стола. Должно быть, кто-то из вас, – тут Сент-Круа взглянул на моих домочадцев, – ловко управлял ими.

– Вы помните, что говорили? – уточнил я.

– Я молчал.

В точности как те две девочки, выманенные большим черным псом, подумал я. До определенного момента память работает четко; после него – как отрезало.

Лицо Сент-Круа покраснело.

– Я хочу знать. Теперь же. Гюго, что за фокус вы здесь провернули? Вы оставили политику и философию и занялись спиритизмом? Погрузились в мир сказок?

Его громкий рокочущий голос заполнил гостиную.

– Я не желаю быть объектом ваших развлечений.

– Это не развлечение, – сказал я.

– Робер, – вмешалась Полин. – Ну, вспомни же! Ты говорил не своим голосом, и у тебя было чужое лицо. Даже запах был другой!

– Какой? – спросил я.

– Запах дыма. И пепла, как в очаге.

Робер сорвался на крик.

– Гюго! Я требую объяснений! Моя жена перепугана и несет чушь. Если это не фокус, то что?!

– Ваше тело занял дух, чтобы поговорить со мною.

Робер в гневе всплеснул руками и несколько раз глубоко вздохнул. Я представил, что сейчас он вберет весь воздух, который только есть в комнате.

– Это абсурд.

Голос Полин опять задрожал от слез.

– Я видела это, Робер.

Моя жена попыталась дать разъяснения.

– На самом деле никто из нас не понимает, что здесь происходит на протяжении последних нескольких лет.

– Но вы же не будете утверждать, что верите во все эти небылицы?!

Адель пожала плечами:

– Никто из нас не знает, во что верить.

Полин схватила мою руку.

– Помогите мне поговорить с братом! Помогите поговорить с Жоржем!

Робер обнял ее за плечи.

– Он тебе не поможет. Гюго не более способен говорить с умершими, чем я – научить вон ту кошку обращаться к нам по-итальянски. Пойдем спать, дорогая. Это просто игры господ спиритуалистов.

Он бросил на меня взгляд.

– А вы бы лучше использовали такое богатое воображение для написания романов и стихов. По крайней мере, это ремесло кормит.

Спорить с ним не имело смысла. Ни с кем не имело смысла спорить. Моя жена хотела, чтобы мы прекратили. Дочь становилась все более нервозной день ото дня. А я только что, без сомнения, потерял доброго друга.

Да, пора остановиться.

Все разошлись по спальням, но я остался в гостиной. Смотрел на море, на лунную дорожку на его поверхности. И где-то далеко в ночи я слышал лай. Где-то там скулил одинокий пес. Казалось, он звал меня.

Глава 34

Жас дочитала последний абзац.

Все разошлись по спальням, но я остался в гостиной. Смотрел на море, на лунную дорожку на его поверхности. И где-то далеко в ночи я слышал лай. Где-то там скулил одинокий пес. Казалось, он звал меня.

В конце страницы была приписка: «Продолжение в следующем томе».

Тео взял тетрадь и уставился на последнюю строчку. Жас допила третью чашку чая. В полночь она начала читать записи вслух, а сейчас была уже половина третьего. Дважды они делали перерыв и ставили чайник, а один раз даже перекусили.

Жас вздохнула.

– Надо снова идти в пещеру. Сегодня.

– Я схожу, один. Для тебя там слишком опасно.

– Отправить тебя одного – и ждать в гостинице? Нет уж. Если я не буду прикасаться к тотемам, ничего плохого не случится. Мне нужно сделать фотографии общего вида пещеры и всех находок. Это важное открытие в изучении кельтской культуры. Корни мифа можно считать доказанными.

Тео, помедлив, кивнул. Жас понимала: он сейчас тоже пытается убедить себя, что с нею все будет в порядке. Даже если она опять впадет в то состояние сновидения наяву, есть тетушка Минерва и ее голос. От мысли о новом приступе девушку пробрал озноб. Не стоит пугаться раньше времени.

– Ты уверена, что достаточно не прикасаться к фигуркам? А если янтарь выделяет вредные испарения?

– До тех пор, пока я их не трогала, никаких неприятных эффектов не было. Кроме того… – Жас покрутила красный плетеный шнурок, который Ева повязала ей на запястье. – У меня теперь есть персональный хранитель. Я под надежной защитой.

* * *

Следующим утром Жас проснулась в семь; сердце ее выпрыгивало из груди.

Она опять была друидом… Вот он, возбужденный и взволнованный, обращается к другим жрецам, описывает посланное ему богами видение, просит истолкования… А вот лежит, обмотанный веревками с ног до головы, спеленатый, как кокон.

Она долго не могла отойти от чужого страха и отчаяния. Натягивая одежду, пыталась вспомнить подробности. Чего боялся друид? О чем просил? Но в памяти застряла только одна фраза, которую друид повторял снова и снова.

Должно быть другое истолкование… Должно быть другое истолкование…

* * *

Завтракали в восемь. Минерва и Тео уже сидели за столом, как будто и не ложились. Ева подала девушке стакан холодного апельсинового сока и отправилась на кухню за едой.

Минерва встревожилась, услыхав, что они до утра читали дневник и почти не спали. Тео рассказал о втором томе и о намерении продолжить поиски.

– Это безрассудно. Дело ведь не только в том, чтобы снова пойти в пещеру и забрать дневник. Вчера все чуть не кончилось бедой. Тео, я знаю, как это для тебя важно, но твои действия могут серьезно повредить Жас, да и тебе самому тоже.

Спор не успел разгореться: пришла Ева и принесла яичницу с беконом. Когда она ставила блюдо на буфет, из холла раздался мужской голос:

– Эй, вы в столовой?

– О, это Эш, – сказала Ева.

Что прозвучало в ее реплике: радость или нервозность? Жас не поняла. Она покосилась на Тео и заметила, что Минерва сделала то же.

Лицо Тео еще сильнее закаменело, а выражение глаз стало более напряженным.

Эш поцеловал в щеку сначала Минерву, потом Еву – и взглянул на Жас.

– Какая неожиданность… Вы к нам переехали?

Она смутилась.

– Нет. Вчера возникли кое-какие сложности, и ваша тетя предложила мне остаться. Под ее наблюдением.

Похоже, она оправдывается?

– Вы заболели?

Не желая вдаваться в подробности, Жас кратко ответила:

– Нет.

– Присаживайся, Эш, – предложила Минерва.

– Будешь кофе? – подхватила Ева.

– Что тебе нужно? – процедил Тео и перевел взгляд с одной сестры на другую. – Это вы его пригласили? Из-за дневника?

– Тео, ну о чем ты? – с упреком сказала Минерва.

– Не заводись, они меня не звали. Что за дневник?

Ева выпалила:

– Они нашли в пещере дневник Виктора Гюго.

Эш перевел взгляд с Тео на Жас.

– Любопытно. Точно его? Сейчас столько подделок…

– Пока не ясно. Внешне соответствует времени написания и условиям хранения. Но, разумеется, требуется детальная экспертиза, в том числе почерковедческая, что, в свою очередь…

– Дневник подлинный, – возмущенно перебил Тео. – Что тебе нужно, Эш?

– Я все утро тебе названивал. Надо решить тот вопрос с Ренуаром. Сегодня.

– А я уже сказал: в наших книгах есть запись о продаже, так что обсуждать нечего.

– Есть что. И ждать это больше не может.

– Что за Ренуар? – спросила Минерва.

Эш пояснил:

– Тиммонсон заявила, что дед ее клиента действовал под принуждением, когда в тридцать седьмом году продавал картину.

Ева сокрушенно вздохнула.

– Несчастные люди… Их преследует память о потерянных близких и фамильной собственности. Грустно все это…

– Эш, мы сто раз обсуждали это. Есть письма. Никакого принуждения не было.

– Тогда чего ты ждешь? Свяжись с Тиммонсон, представь доказательства. Вчера на адрес банка пришло судебное предписание. Если дело дойдет до процесса, на адвокатов придется потратить целое состояние. Я не хочу бросать деньги на ветер.

– Дэвис продал нам Ренуара и приобрел Дюрера, – повторил Тео.

– Так займись этим, Тео. И давай уже наймем кого-нибудь для работы в галерее. Сколько можно тянуть и предаваться скорби? – Эш обращался к брату, но смотрел при этом на Минерву. – Все время давно вышло.

Повисла неловкая пауза. Ева заполнила ее, предложив Эшу яичницу.

Тот посмотрел на брата и Жас.

– Да, тетя Ева, с удовольствием. Мне нравится, как вы готовите. И я с радостью послушаю, что Жас думает о найденном дневнике.

Тео встал, отшвырнул салфетку и вышел из комнаты. Молчание нарушил только грохот удаляющихся шагов.

– Тебе надо быть терпимее с братом, – сказала Минерва. – Не таким жестким. С ним так нельзя.

– Сколько еще с ним сюсюкать? Мы на грани катастрофы. Тяжба нас разорит. Может, ему полечиться?

– Это не так просто, – сказала Минерва. – Я пытаюсь с ним работать. Это требует времени.

– Времени? Скажи уж, вечности… И до смерти Наоми было плохо. А сейчас вообще невозможно.

– Тео одержим, – сказала Ева.

Минерва и Эш уставились на нее в изумлении. Жас поняла, что раньше тетушка ничего подобного не говорила.

– Да, после смерти Наоми у него черная полоса, но… – начала Минерва.

Ева повторила:

– Нет. Все куда серьезнее. Он одержим.

– Что ты имеешь в виду?

– Мальчики росли на моих глазах. Проблемы между ними возникли чуть не с рождения. Я, конечно, слышала твои разъяснения, но все эти психологические материи для меня пустой звук. Их взаимную неприязнь психологией не объяснить. Поскольку сама я не мать и не психотерапевт, я всегда принимала твои слова на веру. Но со вчерашнего вечера, когда мы снова достали «говорящую доску», я смотрю на вещи иначе. Под другим углом зрения.

Ева остановилась. Теперь она взвешивала каждое слово.

– Здесь отравлен самый воздух. С давних пор. Пора нам это признать.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил Эш.

Ева посмотрела сестре прямо в глаза.

– Что тебе известно о смерти нашего деда?

– Было поздно, половину ламп уже погасили. Ты и дедушка спускались по лестнице и не заметили кошку. Дедушка споткнулся и ухватился за тебя. Ты споткнулась тоже. Вы оба упали. Ты сломала бедро, он – шею.

Ева опустила взгляд в тарелку, будто надеясь найти там подсказку.

– Он добрался до тебя, Минерва. Так же, как раньше до меня. Я это поняла. Он пугал тебя во время сеансов, а потом успокаивал. Шептал всякую чепуху, подбадривал, утешал… Ничего слишком явного, ничего особо травмирующего. Поначалу. Но он хотел большего. Куда большего.

Она все еще не отводила взгляда от тарелки.

– Это было неправильно. Ужасно неправильно.

Жас наблюдала, как Ева сжимает и разжимает лежащие на коленях руки.

– Никакой кошки не было.

– Почему же я решила, что была?

– Это я сказала всем. Про кошку.

– А что тогда случилось на самом деле?

– Несчастного случая не было. Я толкнула его нарочно. Пока он не успел сделать с тобой то, что сделал со мной.

Ева резко отодвинула от себя тарелку. Та задела стакан с соком, стакан опрокинулся. Ярко-оранжевая жидкость разлилась по льняной скатерти. Ева положила поверх пятна салфетку, поставила стакан на место и повернулась к сестре:

– С каждым сеансом он становился все ненасытнее. Я не знаю психологического обоснования, не помню его собственных объяснений, – но он верил, что Призрак существует. Наш дедушка, раскрыв рот, слушал его речи. Как ты там это называешь – ассоциативный синдром? Психическое расстройство? Не уверена, я не специалист. Но он создал монстра и получал от него приказы – и сам превратился в монстра. В эмоционального вампира; и мне становилось невыносимо от мысли, что он сожрет и тебя тоже. Я не думала, что он умрет. Не знаю, что я тогда думала. Я просто очень разозлилась и испугалась. Сначала утащила доску в библиотеку, затем пошла в дедушкину комнату и разбудила его. Сказала, что в библиотеку явился дух и что он использует доску без нас. Сказала, что он что-то пишет. Что надо его отпустить, а если мы этого не сделаем, то он нас накажет. Я сказала дедушке, что мне очень страшно, и позвала в библиотеку. Когда он спускался по лестнице… я его толкнула…

Она замолчала. По щеке сползла одинокая слеза.

– Защитить меня? – ошеломленно повторила Минерва. – И все это время ты молчала?

Голос Евы дрогнул.

– Все вышло неправильно.

Минерва встала, обошла стол и подошла к сестре. Подтянула стул Тео, села и обняла плачущую Еву.

– Какой страшный груз – нести это в одиночку так долго. Почему ты ничего мне не сказала? Ну почему?

Две сестры посидели, обнявшись, а потом Ева отодвинулась и ответила:

– Сейчас главное – Тео. Все эти россказни о Призраке… Тео полагает, что с ним можно наладить контакт. Из того, что мы с тобой видели детьми, – что было реальным? Я всегда думала, что дедушка сам говорит за Призрака, но сейчас я уже ни в чем не уверена. Чему мы недавно стали свидетелями? Призрак опять здесь? Что-то не так. С нами. Со всеми нами. Мы должны разобраться.

Ева выпрямилась и дрожащей рукой взяла чашку. Поднесла ее к губам, отхлебнула остывший кофе.

– Если в твоей комнате на стене висит картина, то можно прожить с нею всю жизнь. Однажды утром ты просыпаешься, и свет падает на нее как-то иначе, и ты видишь ее как будто впервые. Тео подавлен. Он всегда таким был. Он родился таким. Лечение не помогло. И ничего не помогает. А сейчас ему становится хуже. Я вижу это по его глазам. Сейчас я это вижу. Он одержим, и теперь ему нужна более серьезная помощь, чем мы оказывали до сих пор.

Ева посмотрела на Эша. На Минерву. А потом на Жас.

– Теперь ему нужно чудо.

Глава 35

Эш уехал в банк. Минерва отправилась к себе в офис. Ева в одиночестве сидела у стола, домучивая вторую чашку кофе.

Жас обнаружила Тео в библиотеке, где он изучал таблицы приливов и отливов.

Выяснилось, что в ближайший час до пещеры не добраться: вода стоит слишком высоко. Но он хотел показать девушке еще один древний памятник, а сейчас как раз есть время.

Десятиминутная поездка по живописной местности – и Тео припарковал автомобиль у обочины разбитой дороги. Ничто вокруг не указывало, что они прибыли в конечный пункт.

– Дальше придется идти пешком, – объяснил Тео. – Место называется La Pouquelaye de Faldouet.

– Ну, Faldouet значит «быстрый ручей». А pouquelaye что такое?

– Некоторые считают, что это комбинация имени Пак из шекспировской пьесы «Сон в летнюю ночь» и слова laye, означающего просто «место». А если учесть, что Пак был из маленького народца, фэйри, то получается «место у быстрого ручья, принадлежащее фэйри».

Дорога свернула, и они увидели группу стоячих камней.

– Грандиозно! – воскликнула Жас.

Больше десятка вертикальных плит, как ограда, стояли вдоль дорожки, ведущей к просторной круглой площадке, за которой располагалась еще одна конструкция с гигантским замковым камнем.

– Камень весит двадцать четыре тонны с лишним. Его приволокли из местности в четверти километра отсюда. Как древние люди его сюда передвигали? И главное – зачем?

Жас кивнула:

– Как и со Стоунхенджем. Мы можем только строить догадки, для чего возводились такие дольмены. Хотя многие служили местом захоронений.

Работа Жас служила ей постоянным напоминанием о потерях, утраченных секретах, забытых вехах истории… О людях, которые никогда не заговорят. Их души, подобно витающим в воздухе ароматам, остаются на краткий миг – и навсегда исчезают.

И все эти могильники… и это место… они наводили на мысль о ее собственных утратах. Будили воспоминания. Мать, недавнее расставание с возлюбленным… А еще беременность…

На краткий миг Жас представила ребенка – их с Гриффином общего малыша – так ясно, что едва не сбилась с шага.

Она приложила ладонь к прохладной стене. Пытаясь успокоиться, постояла неподвижно. Печаль обнимала ее, как туман.

Тео между тем рассказывал:

– Здесь несколько раз проводили раскопки. Начиная с середины девятнадцатого века. Нашли кости двоих детей и троих взрослых.

Жас поежилась. Она столько раз присутствовала на раскопках, что с легкостью представила картину.

– Один скелет обнаружен в боковой камере. В сидячем положении. Там же нашли кухонную утварь и предметы домашнего обихода. Несколько мисок, каменные топоры, подвески из зеленого камня, кремневые изделия. Никто не может с уверенностью сказать, что здесь было: гробница, храм или жилище.

Жас попыталась сосредоточиться. Держись настоящего, говорил Робби.

– Этот дольмен ориентирован по оси солнечного равноденствия, верно?

Тео кивнул.

– Да. Как и большинство мегалитов на острове. Это соответствует традиции?

– Неолитические храмы и некрополи часто были ориентированы по энергетическим линиям Земли. Ты слышал еще что-нибудь необычное про это место?

– Примерно тридцать лет назад в домах к западу отсюда начали замечать нечто странное. Предметы самопроизвольно двигались. Стул, который стоял у камина, оказывался на другой стороне комнаты. Тарелка с кофейного столика переместилась на полку. Картина больше не висела на стене, а стояла на полу, прислоненная к двери. Поскольку в дольмене устраивали свои бдения местные черные маги, на помощь позвали англиканского священника. Он три дня проводил здесь службы, изгоняя злых духов. После этого случаи полтергейстов в домах прекратились, но я слышал от экскурсоводов, что они все еще натыкаются на следы ведьмовских шабашей. На камнях обнаруживают огарки свечей, на земле – венки из травы и цветов. Ходили даже слухи, что во время равноденствий здесь приносятся кровавые жертвоприношения. Специалисты по паранормальным явлениям утверждают, что путем особых обрядов и молитв энергетические линии в регионе можно переориентировать.

В голосе Тео звучало воодушевление – такое же, как когда он рассказывал о древних памятниках. Насколько близко его энтузиазм подошел к грани, за которой начинается навязчивая идея? Может быть, Эш прав и Тео зациклился на прошлом? Есть ли в его интересе нечто болезненное? Был ли он, как сказала Ева, одержим?

Жас обошла дольмен.

– Посмотри с этой стороны. Видишь нечто похожее на земляную насыпь? Есть теория, что такие места – символ беременного чрева Матери Земли.

В ее собственном животе поселился холодок. Почему она это вспомнила? «Говори что-нибудь, – скомандовала она себе. – Соберись. Давай!»

– Главная камера дольмена символизирует женскую матку, а вход и коридоры – родовые каналы. Древние считали, что вся жизнь дарована Матерью Землей, поэтому такая структура, возможно, воссоздает сцену от конца к началу. Если в момент смерти тебя хоронят в символической утробе, это облегчит твое перерождение к следующей жизни.

– Невероятно, – сказал Тео. – Никогда о таком не слышал.

Жас прошла вдоль сооружения.

– Хотя… тут есть что-то еще.

– Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами:

– Просто чувствую. Словно это место – живое и пытается мне что-то рассказать.

Тео подхватил:

– Да… похоже… Неважно, где мы находимся… Прошлое здесь, на острове… Оно словно ждет, что мы вернем его к жизни. Я это ясно ощущаю. И всегда ощущал. Думаю, и Виктор Гюго тоже. Мне кажется, именно остров пробудил его увлечение вопросами реинкарнации. На Джерси полно легенд, связанных с перерождением.

– Если бы здесь сейчас был Малахай, он бы опять сказал, что совпадений не бывает.

Тео нахмурился.

– Как часто ты его вспоминаешь!.. Воспринимаешь как героя – а он манипулятор, Жас. Он следует своим собственным интересам.

В голосе Тео, когда он говорил о Малахае, явственно слышалась неприязнь.

– Ты слишком на него полагаешься, Жас.

– Не думаю.

– Тебе нужно разорвать эту связь.

– Почему?

– Я знаю, он не хотел, чтобы ты сюда приезжала. Он считает, что тебе не следует находиться в моем обществе. Разве не так?

Жас вспомнила свой недавний телефонный разговор с Самюэльсом, и ее кольнула тревога.

– Так. Но ведь я его не послушала?

Тео шагнул к ней и, прежде чем она поняла, что происходит, наклонился и поцеловал. Не по-приятельски – всерьез. Его рука обняла ее и крепко прижала. Слишком крепко. Губы были холодными, как лед. Этот поцелуй не принес радости.

Жас отшатнулась. Потеряла равновесие.

– Я слишком давно никого не целовал, – смущенно сказал он. – Надеюсь, мне удалось вспомнить, как это делается.

Она засмеялась, но смех получился ненатуральным.

– Мы подходим друг другу, Жас.

– Не в этом смысле, Тео. Нет.

Ее окатила волна печали. Подходит ли ей кто-нибудь, кроме Гриффина?

– Ты уверена? Давай попробуем?

Солнце било ей прямо в глаза, слепило. Лицо Тео оказалось в тени, и это почему-то пугало. Его запах изменился, теперь он настораживал.

А затем она с ужасом обнаружила, что вокруг начинает мерцать воздух – как много раз прежде. Предвестник подступающей галлюцинации, то, что Малахай называл «прорывом памяти». По ноздрям ударила резкая смесь запахов. Шалфей, орешник, можжевельник, ладан – и та странная янтарная эссенция из лаборатории Фантин.

Она опять пошатнулась. Сцену заполняли новые персонажи. Поначалу полупрозрачные, призрачные, они обрастали плотью. Картинка приобретала насыщенность. И звук.

Множество людей ожидали своей очереди войти в дольмен. Льняная ткань их одеяний была белой, кремовой и коричневой – цвета природных красителей. Они что-то скандировали. Многие держали деревянные блюда с овощами, фруктами и плоскими круглым лепешками. Воздух благоухал розами и гвоздикой. Сладкий пряный запах. Свежий и резкий.

Женщина по имени Гвенор пришла с сыном. Его звали Брис. Глядя на мальчика, Жас испытывала гордость, глубокую и полную.

Если ты поймешь, что тебя уносит, сопротивляйся… у тебя есть спасательный трос, якорь в настоящем.

Жас коснулась алой нити. Сосредоточилась на том, как шелк прилегает к коже. Это помогло. Видение рассеялось.

– Жас! Да что с тобою?!

Она опять сидела на земле. Она упала. Физическое падение как параллель психическому срыву.

Тео был рядом. И смотрел. Внимательно.

Но сейчас Жас видела не только Тео. Она видела еще и Овейна. Мужчину, чьи мысли разделяла. Она видела Гвенор и Бриса глазами Овейна. При взгляде на долговязого неуклюжего паренька сердце Жас разрывалось от любви, которую никогда раньше не испытывала. Она любила Бриса так, как будто он был ее сыном. Любовь к мужчине никогда не бывает такой, как любовь к собственному ребенку: без болезненной страсти, чистой, всепоглощающей…

Внезапно Жас поняла. Тео был реинкарнацией Овейна. Она, как и предполагал Малахай, возрождала к жизни чужое прошлое. Прошлое Тео. Она вспоминала для него.

Нить сдавила запястье. Жас провела по ней кончиками пальцев, как будто нащупывая дорогу. Закрыла глаза. Сосредоточилась на этом ощущении.

Что же происходит? Ей следовало испугаться, и какая-то часть ее личности действительно испытывала страх. Но, кроме страха, было что-то еще. Возбуждение и прилив энергии.

На сетчатке ее глаз изображения двух мужчин наложились друг на друга.

– Жас?!

Очнувшись, она с облегчением увидела только Тео.

– Жас?..

– Всё в порядке. Была – не знаю, как сказать, – вспышка, что ли? Не так, как вчера, мелькнуло и ушло.

Он погладил ее по голове.

– Как ты себя чувствуешь? Мне становится плохо от мысли, что с тобою опять что-то случилось.

Его тревога успокаивала. Жас нелегко заводила друзей. Не потому, что не хотела, – просто это давалось ей с огромным трудом.

Приступы галлюцинаций в детстве, самоубийство матери, годы, которые она потратила на посещение докторов и попытки найти корни проблемы, двенадцать месяцев, проведенные в Бликсер Рат, встреча с Гриффином и расставание – об этом не поговоришь с соседом на званом вечере. По мере того, как она сходилась с людьми ближе, страх позволить излишнюю откровенность и потерять их мешал продолжению отношений.

Ей трудно общаться с большинством людей, как и людям с ней. Но Тео – другой. Он тоже побывал в Бликсер. Часть их истории была общей, одной на двоих. Они оба страдали от тяжелой психологической травмы – и оба сумели ее пережить. Ей не нужно беспокоиться, что он не поймет, какие демоны ее грызут. У него есть свои, точно такие же. Если временами кажется, что она сошла с ума, можно не стесняясь ему признаться. Потому как он думает о себе точно так же. Они видели друг друга в моменты наибольшей слабости и уязвимости.

Жас сказала:

– Там, в клинике, мы были такими юными.

Тео кивнул.

– И подавленными. Трудное время. Знаешь, ты была первым человеком, который понял меня. Это было чудо.

– И для меня тоже.

– Ты была первым человеком, рядом с которым я чувствовал себя собой. Мы были похожи, и ты принимала меня таким, какой я есть. Это было очень серьезное открытие.

Это важно, подумала Жас. Это ключ к тому, что с ней происходило.

– В чем открытие?

– Что я могу себе нравиться. По крайней мере, мне нравился парень, которым я становился рядом с тобою.

– А что именно в себе тебе нравилось?

Жас почему-то была уверена, что это наиглавнейший вопрос: ключ к загадке, о самом существовании которой она раньше не догадывалась.

– Другие спрашивали меня, почему я себя не люблю. Их не интересовало, что в себе мне нравится. Но ты не похожа на других. И никогда не была похожа. И я страшно рад, что это в тебе осталось.

– Ты не ответил.

Она хотела понять.

– Ты была первым человеком, которому я пожелал помочь. В тебе было столько боли. Я хотел о тебе заботиться.

– Потому что если бы ты заботился обо мне и уменьшил мою боль, это уменьшило бы твою?

– Да. Как ты поняла?

Жас пожала плечами:

– Сама не знаю.

Она отвернулась. Посмотрела на камни. Подошла и коснулась одного. Он нагрелся на солнце.

– Думаю, мне снилось место, похожее на это, – тихо сказала Жас, почти желая, чтобы это было ложью. – Каменные сновидения, так я их называла.

– Может быть, ты все-таки видела в Бликсер Рат мои рисунки? Я все время рисовал это место. Я рисовал все дольмены Джерси.

Она повторила то, что столько раз говорил ей Малахай:

– Это дремлет в памяти у каждого.

Они отправились дальше, и Тео привел ее к другому сооружению: каменной арке. По стенам тянулся плющ.

– Что тебе снится на острове? – спросил он.

– Последние несколько ночей мне снятся нити. Во время последнего приступа я видела кого-то связанного. И еще сон о Мойре, богине судьбы, и о ее прекрасной шелковой пряже: золото, серебро, аквамарин, кобальт, пурпур, роза. Все нити очень тонкие – слишком тонкие, слишком непрочные. Она сидела и отрезала их. И плакала, и пела. Я даже помню слова ее песни: «Мы хранители нитей». Как ты думаешь, что это значит?

– Тетушкин ткацкий станок произвел на тебя сильное впечатление.

– Я думаю, это было спровоцировано инцидентом в пещере. Все, чего я хочу, – уметь управлять видениями. Контролировать свои галлюцинации.

Тео кивнул.

– Расскажешь, что тебе снится? – попросила Жас.

– В клинике мне часто снилось, как меня приносят в жертву Минотавру. Я был одним из тех юношей, которых привели в лабиринт ему на убой.

Он содрогнулся, его страх передался Жас.

– Затем эти сны прекратились… а потом… Когда погибла Наоми, они снова начались. Еще более яркие и пугающие, чем раньше.

Короткое молчание.

– Они по-прежнему тебе снятся?

Он кивнул.

– Так что по ночам я теперь просыпаюсь.

Она взяла его за руку. Кожа была ледяной.

– Это все оттого, что я виноват. В том, что с нею случилось.

– Виноват?

Он сделал глубокий вдох.

– Я ее убил.

Глава 36

В библиотеке «Лесных ручьев» Эш раскрыл дневник, найденный братом в пещере у моря. До сих пор не верилось, что такой хрупкий документ сохранился после всех этих лет, несмотря на сырость, – но вот он.

Каждая история начинается с холодка предвкушения. Цель так желанна, так ясна; нам сияет путеводная звезда, и мы стремимся вперед, не испытывая боязни. Не всегда понимая, что главное – путь, который нам суждено одолеть. И только одолевая его, мы обретаем себя…

Эта удивительная история началась у моря. Его звуки и запахи были знаками препинания, а колебания стихии – глаголами. Я пишу, а волны гневно бьются о скалы, и когда вода отступает, камень как будто плачет. Словно природа старается выразить то, что у меня на сердце. То, что мне не по силам высказать вслух; то, что я могу доверить лишь бумаге, только здесь, в этом сокровенном месте, только для тебя, Фантин.

Его французский хромал; несколько раз приходилось останавливаться и искать в словаре незнакомое слово, но постепенно он одолел все двадцать пять страниц: от мрачного начала до приписки о существовании еще одной тетради.

Эш обнаружил тетушек в гостиной. Минерва редактировала статью, написанную для журнала по психиатрии; Ева ткала.

– Вы это прочли?

– Пока нет, – откликнулась Минерва. – Тео обещал принести. Где ты его взял?

– В сейфе. Видно, Тео и в голову не пришло, что я туда полезу, – иначе спрятал бы получше.

Ева заметила:

– Он слишком носится с этой историей.

Тетушки слушали пересказ, затаив дыхание. Эш поморщился.

– Не знаю, что и думать. Виктор Гюго и вправду верил, что разговаривает с духами давно умерших людей и с призраками из загробного мира. Один из самых уважаемых авторов девятнадцатого века и поборник здравого смысла… Как он мог такое написать?

Минерва сказала:

– Помимо всего прочего, он был самовлюблен до предела и курил гашиш. И обладал крайне богатым воображением. Думаю, он верил в то, что написал; но само по себе это не доказательство чего бы то ни было. Мы все прекрасно знаем, как легко поверить в привидения темной ветреной ночью.

Она посмотрела на Еву, а затем перевела взгляд на племянника.

– А возможно, это роман, написанный в форме дневника. Литературный опыт.

Ева сказала:

– Если мы не можем что-то объяснить, отсюда не следует, что этого не было. Что это фантазия. Я беспокоюсь за Тео. Боюсь того, что может прийти ему на ум.

Эш добавил:

– И что там еще во второй части дневника? Есть явное совпадение между тем, что описывает Гюго, и тем, что сейчас творится с Тео.

– Ты о силе внушения? – уточнила Минерва.

– Дневник написан человеком, пережившим тяжелейшую утрату. Дьявол предложил ему вернуть дочь из мира мертвых… А Тео потерял жену.

– Это крайне опасная для него параллель, – сказала Ева. – Твой брат перенес потрясение, которое почти сломало его. И он очень впечатлительный.

Минерва посмотрела на сестру, словно собираясь возразить. Вместо этого покачала головой.

– Я пыталась ему помочь. Привлекала одного доктора за другим. Перебрала все возможности. Не знаю, что еще сделать. Может, Ева и права.

Эш удивленно хмыкнул.

– Ни разу не слышал, чтобы ты признавала поражение. И не думал, что когда-либо услышу.

Ева подошла к сестре и взяла ее за руку. Похлопала, утешая, совершенно по-детски. Впервые на глазах у Эша они поменялись ролями: Минерва искала опоры, а Ева вела себя, как старшая.

– Я знаю, ты хочешь разобраться и перевести все в понятные тебе термины. Но есть тайны, неподвластные даже тебе, Минерва. Даже тебе.

– О да!

Смех Минервы был полон самоуничижения.

Не отпуская руку сестры, Ева повернулась к Эшу:

– Некоторые вещи не стоит произносить вслух. Нужно найти Тео раньше, чем он обнаружит вторую часть дневника. Страшно представить, что он может сотворить.

Минерва вздохнула.

– И как мы это сделаем? Мы даже не знаем, где находится пещера. Он не объяснил.

– И не надо, – произнесла Ева и показала на фотографию. – Вот. Жас обратила внимание на ландшафт.

– Но такие камни могут быть где угодно!

– Возможно. Но где эта пещера, я знаю точно.

Минерва недоверчиво посмотрела на сестру.

– Ты? Откуда?

Ева прикусила губу.

– Дедушка однажды брал меня туда. Он сказал, что дорогу ему показал Призрак.

– Ты была внутри? – спросил Эш.

– Нет. Я убежала. Было очень страшно.

– Не верю… – Минерва оборвала фразу. – Хотя какая разница, во что я верю… Ева, можешь объяснить Эшу, где эта пещера?

– Моим старым костям дорога не по силам… Но я покажу, поехали.

Глава 37

Автомобиль вез их назад. Тео рассказал, как перед смертью жена посещала психотерапевта и заговаривала о разводе.

– В том, что наш брак зашел в тупик, – моя вина. Она жаловалась, что я слишком ревнив и чрезмерно ее контролирую. Ненавидела Джерси. Говорила, что живет здесь, как в тюрьме, мечтала о переезде в Лондон… Мне следовало просто пойти ей навстречу. В Лондон так в Лондон. Уехать. Увезти ее подальше от Эша.

– От Эша?

– Мой брат ее преследовал. Пытался соблазнить. Он был влюблен в нее, Жас. И хотел у меня украсть. Чего только ей не обещал. Даже помог снять квартиру в Лондоне.

Тео умолк и бросил взгляд на часы. Закрывая тему, предложил:

– Можем отправляться на берег. Отлив уже начался.

* * *

Они спустились на берег.

– Вчера нам повезло оказаться здесь в правильное время, – сказала Жас. – В прилив мы бы ни за что не нашли вход.

– Надо полагать, Гюго выбрал пещеру в качестве тайника именно поэтому. И оказался прав: записи за полтора столетия никто не тронул. Хотя странно, что он их просто не уничтожил. Сжег бы – и никакой мороки.

– К тому времени он был знаменитым писателем и понимал свою исключительность. Для таких людей уничтожать собственную рукопись смерти подобно.

Жас посмотрела вниз. Поборола привычный спазм страха. Пора идти.

У входа в пещеру и в туннеле вода ушла еще не до конца и хлюпала под ногами. Однако во внутренней части святилища пол был уже сухим.

Вместе они вытащили из ниш янтарные тотемы и приступили к поиску.

Тео уныло сказал:

– Ничего тут нет. Только фигурки и кости. Возможно, Гюго спрятал второй том в другом месте.

Он включил мощный фонарь, поднял повыше и начал осматривать пещеру, резко водя лучом из стороны в сторону.

– Он мог засунуть дневник куда угодно, поди догадайся. Здесь полно трещин и расщелин.

Жас снова пошла вдоль ниш, внимательно осматривая одну за другой и засовывая руку глубже, чем раньше. Ей казалось бессмыслицей предположение, что Гюго спрятал два тома дневника порознь.

И, конечно, в четвертой нише по левой стороне ее пальцы на что-то наткнулись. Она вытащила такой же сверток, как и в первый раз. Такая же тетрадь. Продолжение дневника.

– Тео, смотри. Я нашла.

Жас раскрыла дневник. Повеяло запахом старинных чернил, плесенью и знакомыми духами Фантин. Она сделала глубокий вдох и начала читать.

Глава 38

26 октября 1855 года.

Остров Джерси, Нормандские острова,

Великобритания

Со времени инцидента с Робером и Полин прошла неделя, и, верный данному жене слову, я не затевал нового сеанса. Дочь стала гораздо спокойнее; она порадовала нас с матерью заявлением, что спит теперь куда крепче. Сыновья тоже были довольны: им больше не приходилось засиживаться допоздна. Шарль увлекся новомодным искусством фотографических изображений, а Франсуа-Виктор корпел над переводами Шекспира на французский. Всем нашлось занятие.

Только я чувствовал себя потерянным.

Между мной и ду́хами осталось незавершенное дело. Чтобы отвлечься, я решил устроить твою судьбу, Фантин.

В понедельник, а потом в среду и четверг я встречался с самым известным в городе ювелиром, Пьером Гаспаром. За время, проведенное на острове, я приобрел у него несколько милых вещичек. Он загорелся мыслью изготовить серебряные и золотые флаконы для духов и туалетной воды. И оказался очарован созданными тобой ароматами: их образчики я получил от Джульетты, сыграв на ее тщеславии. Мсье Гаспар даже пригласил меня в свою студию и показал, где может быть оборудована лаборатория для тебя. Как истинный пылкий галл, он фонтанировал идеями вашего с ним возможного сотрудничества. И очень хотел с тобою познакомиться.

Я не стал ему признаваться, что еще не обсуждал с тобой этот прожект; но, видя его воодушевление и интерес, вечером в четверг отправился на берег в надежде встретить тебя там и убедить.

Ты стояла у линии прибоя и смотрела вдаль: руки заломлены в молитвенном жесте. Ореол печали вокруг тебя был настолько ощутим, что казался почти вещественным. Я понимал и разделял твое горе, поскольку и сам пережил такое же. И надеялся, что если мне удастся спасти тебя, то в конце концов я и сам обрету утешение.

– Молишься?

Ты кивнула, вызвав мое удивление. Я не думал, что ты религиозна.

– О чем же твоя молитва?

– Об освобождении.

– От чего?

– От боли. Я молю, чтобы мне была дарована смелость для совершения последнего шага: вступить в воду и идти, идти до тех пор, пока моя душа не встретит душу моей малютки. О, если бы Антуан не оставил меня… возможно, вернись он, как обещал… если б мы поженились, то вдвоем смогли бы пережить утрату. Но в одиночку… нет, я не могу. Я унижена и предана – сначала дядей, затем возлюбленным, а потом и своим собственным телом. Любить и потерять любовь… чувствовать кипение жизни, а потом только пустоту… Часть меня уже давно мертва. За что судьба играет мною? Сколько еще мне испытывать эту муку? Каждую ночь я жду, не придет ли его корабль. Я знаю, что не придет, – но снова и снова выхожу на берег. С меня довольно.

Слушать, как ты призываешь смерть, было вызовом всему, во что я верил. И, однако, как я понимал тебя! Я знал, как глубоко изъязвила тебя боль; как велико желание обрести покой, хотя бы в смерти.

– Ты можешь выйти замуж. Не обязательно отдавать сердце. Но зато у тебя родятся еще дети. В память о том ребенке, которого ты потеряла.

Ты развернулась и впервые за все время разговора посмотрела мне прямо в лицо. По твоим щекам сбегали слезы.

– Разве рождение даже трех детей уменьшит боль от потери одного?

– Боль? Нет, не уменьшит. Но дети помогают дышать. Чувствовать себя живым. Лелея другого ребенка, ты не перестаешь любить того, который ушел. Ты ведь еще молода, Фантин. Ты успеешь вырастить сильных сыновей и дочерей в память о том, первом.

– А в вашем романе, мсье Гюго, кто возьмет в жены опороченную служанку?

– В моем романе вопрос ставится иначе: кто возьмет в жены отличную мастерицу-парфюмера?

– Я не парфюмер.

– Ну как же… У меня есть к тебе предложение. Я имел разговор с ювелиром мсье Гаспаром; он очень заинтересован в том, чтобы выставить твои изделия и продавать их в своем магазине. Он даже загорелся мыслью сделать для духов специальные флаконы.

– Он хочет продавать духи?

– Твои духи.

– Откуда он узнал о моих духах?

– Я законченный вор: бесстыдно взял образцы твоих изделий у мадам Джульетты.

Ты явно растерялась.

– Но вы же так заняты…

– Уж нашел время для пары встреч.

– Но усилия… Оборудовать работающую мастерскую непросто.

– Конечно, придется постараться, но подумай о результатах.

– Дело не в старании. Нужно желание. Если вы не забыли, у меня его нет.

– Сейчас нет. Или ты считаешь, что нет. Но когда-нибудь…

– Вряд ли такое желание у меня появится. Не с чего. Зачем вы вмешиваетесь в мою жизнь? Я ведь не просила вас о помощи. Я не хочу разговаривать с людьми, торговать духами, и чтобы все напоминало о нашей жизни в Париже, об отце, об Антуане и нашем…

Я перебил, раздосадованный возражениями:

– Но ведь жизнь, которую ты ведешь сейчас, будущего не имеет.

Взгляд, которым ты одарила меня, сказал больше, чем сотня слов. Все это я считал без напряжения. Глаза загнанного в угол, измученного существа. Я будто смотрелся в зеркало.

Я взял тебя за руку.

– Пойдем.

Мы шли по песку, что-то шуршало и перекатывалось. Я посмотрел вниз. В этой части берега не было ни мелкой гальки, ни даже ракушек. Что же издавало такой звук?

– Примешь ли ты предложение? Даже если тебе это не нужно, позволишь ли ты мне устроить для тебя хорошую жизнь?

Поначалу ты не ответила. Кажется, кругом все затихло, даже самое ночь. Волны успокоились – море ожидало твоих слов.

– Мсье Гюго, я ценю то, что вы хотите для меня сделать, но я прошу вас остановиться. Не надо пытаться меня спасать. Можете ли вы выполнить эту просьбу?

– Нет. Моя дочь погибла, но у нее не было шанса. А у тебя – есть. Я не могу смотреть, как ты его упускаешь. И ради чего? Ради нелепых предрассудков? Ради аристократа, чья семья не приняла тебя из-за разницы в вашем социальном положении? Из-за дяди, который вышвырнул тебя из семейного дела только потому, что ты женщина? Да, ты столкнулась с несправедливостью, и теперь я хочу это исправить.

Я уже почти кричал – ну и что? Я боролся за то, что считал важным.

– Вы не сможете. Разве вы не понимаете? Я не желаю вашей помощи. Пожалуйста, оставьте все, как есть.

Я был расстроен и обижен. Тебе не нужна моя помощь? Прекрасно!

– Как угодно, – процедил я и зашагал прочь.

Сделав двадцать или тридцать шагов, я внезапно почувствовал потребность оглянуться. Прошло не более пары минут, но тебя уже не было видно.

– Фантин? – позвал я.

Тишина. Я повысил голос:

– Фантин!

Ты не откликнулась.

Я помчался к берегу и увидел то, что не мог разглядеть издалека.

Ты вошла в море. Шла спокойно, платье облепило твое тело. У меня не было времени на раздумья. Я понимал, что́ ты намерена совершить. Ты хотела утонуть, раствориться в стихии. Я понял, что за звук не давал мне покоя раньше: не хруст гальки под ногами, а шуршание камней, которые ты зашила в свое платье.

И началась битва между человеческой волей и стихией. Вода была обжигающе холодна. Ты была неподъемной из-за всех этих камней в карманах и по подолу. И сопротивлялась моим усилиям с яростью, которой я не ожидал. Я не знал никого, кто хотел бы умереть сильнее, чем ты той ночью. Но что-то внутри не позволяло мне отступиться: я боролся за твою жизнь столь же яростно, сколь сражался бы за жизнь моей Дидин.

Нас накрыла волна, и на мгновение я тебя потерял. Вода попала мне в горло. Теперь опасность грозила уже не только тебе. Будешь ли ты безучастно смотреть, как я прощаюсь с жизнью в этой холодной соленой воде? Или бросишься на помощь? Я восстановил дыхание, обрел опору для ног и снова схватил тебя.

Ты боролась, толкалась и царапалась; ты вцепилась мне в волосы. Нас накрыла следующая волна и снова сбила с ног. Я не отпустил тебя; нас вместе швырнуло в сторону берега, а затем – назад, в море. Когда вода схлынула, ты по-прежнему была рядом, но больше не сопротивлялась и обвисла в моих объятиях. В суматохе схватки, как я выяснил позже, ты ушибла голову и потеряла сознание. Сейчас ты казалась мне еще более тяжелой, чем прежде. Я разорвал на тебе платье и отодрал юбку, полную камней. Теперь, когда вес уменьшился, я сумел вытащить твое безвольное тело на берег.

Ты часто, мелко дышала, не отзывалась и не открывала глаз. Я не знал, что предпринять. Где найти помощь. Для этого мне пришлось бы оставить тебя здесь, одну, но это было опасно. Стоял страшный холод, мы оба наглотались ледяной воды и вымокли до нитки. Чтобы уцелеть, требовалось найти убежище и срочно обогреться.

До Логова Люцифера отсюда рукой подать. Я видел там растопку и огниво. Если б я смог внести тебя в пещеру, у нас появился бы шанс. Возможно.

Глава 39

Нам повезло: начался отлив, и я смог доволочь тебя до скал, затащить сначала наверх, а потом – вниз на площадку перед пещерой и внести внутрь. Прошли минуты – а казалось, часы, – пока я чиркал кремнем, высекая искру, и зажигал огонь.

В растопке попадались кусочки янтаря. На всякий случай стоило их убрать – но у меня не было времени! Кроме того, в пламя просыпалась часть гашиша из моей трубки, когда, торопясь, я положил ее слишком близко к огню. В результате к запаху горящего дерева добавился сладковатый запах смолы и тлеющего дурмана. Запах беды. Запах мира, жестокого к своим детям. Ты лежала там, как доказательство его равнодушия. Бездыханная, бледная до белизны.

– Фантин! Фантин!

Ты не отзывалась.

В свете костра я заметил на твоей шее кровь. Нужно было осмотреть рану, но сначала я стянул с тебя мокрое платье и сам разделся до исподнего. Какой смысл заниматься повреждениями, если тем временем ты рискуешь замерзнуть до смерти?

Уложив тебя как можно ближе к огню, чувствуя, что его жар пробирает и меня, я обследовал твою голову в поисках места удара. Схватил свою рубашку – тоже мокрую – и прижал к ране.

Люди ведут себя по-разному: некоторые до последнего борются за жизнь, тогда как другие молят о смерти, когда боль становится невыносима. Наблюдая за тобой, я понял, что ты относишься ко второй категории. На земле тебя ничего не держало. Я ощущал твою готовность покинуть этот мир.

– Борись, Фантин!

Я шептал эти слова раз за разом. И, наконец, услышал ответ. Но отвечала не ты.

Отпусти ее, Гюго. Не бейся. Ее время истекает. Я возьму ее и верну твою дочь.

Я обернулся. Ко мне приближался Призрак Гробницы. Не шел – парил. Потустороннее впечатление. В его присутствии, как и всякий раз, я будто дышал глубже, видел яснее, слышал четче. В присутствии смерти я был более живым, чем когда-либо.

– Зачем ты мучаешь меня? – воскликнул я. – Ведь тебе уже дан ответ: на это я не пойду!

Ты мне нужен, Гюго. Воскресить мою былую значимость, возвысить меня. Ведь я прошу о такой малости, а в обмен предлагаю так много…

– Это невозможно!

Возможно.

– Невозможно. Неправильно. Заплатить за одну душу другой есть зло.

Я посмотрел на тебя, почти нагую, лежащую без движения в отблесках костра. Твой прекрасный дух был надломлен. Ты хотела всего лишь убежать от невыносимых страданий. А я всего лишь хотел тебя спасти. Почему? Почему ты значишь для меня так много?

Призрак как будто подслушал мои мысли.

Два раза, помещая на твоем пути детей, я совершал ошибку. Они были юны, полны жизни, у них было будущее. Ты ни за что не отдал бы их. Но эта женщина сама хочет уйти, Гюго. Она мечтает увидеть свою малютку, прижать к груди… Для нее существование в виде духа куда радостнее, чем пребывание в этом мире плоти и крови. Почему ты противишься? Эта женщина уже сдалась.

– То, что ты предлагаешь, – ужасно. Ни один человек не должен обладать такой властью над другим, так распоряжаться чужой жизнью.

По твоим глазам я вижу, как страстно ты хочешь сказать «да». «Да!» – произнеси это слово. Да! Да! Скажи «да!», и твоя Леопольдина проснется у тебя на руках.

Призрак смотрел на меня. Отблески пламени играли в его волосах и освещали топазовые глаза, которые сейчас горели своим собственным светом.

В этом священном месте испокон веков совершали жертвоприношения. Ради того, чтобы получить защиту для племени, здесь проводили ритуалы, иногда очень жестокие. В прежние времена люди не вступали с духами в спор, как делают это сейчас. Если им говорили убить, они убивали.

В его словах слышалась почти звериная тоска по тому утраченному времени.

Магию почитали. Поклонение богам и обитателям потустороннего мира было важной частью жизни. Им подчинялись. Твои сеансы заново пробудили на острове духов, которые долгое время пребывали в забвении. Мы всегда являемся, стоит нас позвать. Я чувствую в тебе недюжинный ум. Как же я мог упустить возможность обсудить вопросы мироустройства с кем-то, кто так глубоко постиг их суть, как ты? Я надеялся, что встретил единомышленника. Человека величайшего ума, человека, который возвысит в мою защиту свой талант…

– Я не могу принять твое предложение.

Но мой голос теперь звучал не так твердо, как прежде. Я измучился, устал; я боялся, что это существо не успокоится и не перестанет меня преследовать.

Призрак смотрел на меня так внимательно, будто читал мысли.

Между тем ты не шевелилась. Кровопотеря была очень велика, и хотя я зажал рану, бледность не уходила с твоей кожи. Или мне это просто казалось на фоне пылающего костра? Сколько ты еще продержишься?

Внезапно тело будто налилось свинцовой тяжестью. Даже чтобы пошевелить пальцем, требовалось невероятное усилие.

– Что ты со мною сделал? – спросил я Призрака.

Воспринимать мою речь стоит тебе огромной концентрации. Тем более так долго. Ты тратишь много сил.

– Если Фантин сейчас придет в себя, она услышит наш разговор?

Нет. Мой голос неразличим для всех, кроме тебя. Он звучит у тебя в голове.

– Но твои губы шевелятся. Я ощущаю в твоих словах страсть.

Воображение – великая вещь.

– Могу я вызывать тебя по желанию?

Он засмеялся.

Ах, какой ужасный, какой прекрасный звук! В нем слышались пенье соловья и звон колокольчиков. По сердцу прокатилась теплая волна. Я уже писал, насколько привлекательной была его внешность. Но передать это – нет, я не в силах… Его кожа мерцала. В глазах плескалась бесконечность Вселенной; смотреть на него было все равно, что в ошеломляющую бескрайность небес. И от него исходил аромат – сочной сладости и дыма, древний и вечно юный…

Нет, это же не магия. Ты не можешь произнести заклинание – и я тут как тут, как джинн из лампы. Я пришел по собственной воле. И уйду, когда захочу. Вызывать Люцифера, чтобы просто поболтать, – нет уж!

Я понимал, что должен остановить поток его речей, но не мог заставить себя не слушать этот медоточивый голос.

Я всего лишь хочу дать тебе то, чего ты страстно желаешь.

Мои глаза начали слезиться. Пещеру наполнил густой дым. Я уже не различал ни стен, ни потолка. Казалось, сам Призрак сочится туманом. И в этом мареве я увидел Дидин. В ее волосах запутались грязь и мусор. Она заламывала руки.

– Дидин?!

Пласты дыма взвихрились и опали. Где же она? Я потянулся вслед – и ухватил воздух.

– Дидин!!!!

Я снова ее терял.

На этот раз я выбрал женщину, которая сама хочет умереть, Гюго. В твоей власти оказать ей такую милость. Фантин обретет освобождение, а твоя дочь вернется к тебе. Ты способен ее отвергнуть? Отвергнуть частицу себя.

Моя дочь хотела вернуться. И в моей власти было привести ее назад, в этот мир. Но как сделать такой выбор? Одна жизнь за другую? О, если бы я мог лечь рядом с тобой и заснуть так же глубоко – лишь бы не видеть проклятого Призрака и не слышать его соблазнительных слов!

Все, чего желает Фантин, – воссоединиться со своим ребенком. Ребенком, первого вздоха которого она так и не услышала. А ты ей препятствуешь.

– Если Дидин вернется и окажется в теле Фантин, узнает ли она меня? Вспомнит ли мать?

Он покачал головой – в свете костра его локоны вспорхнули, как мотыльки.

Не сразу. Сначала подробности прежней жизни будут для нее как в тумане. Но любовь к тебе и к матери проявится немедленно. Душа может вспомнить все, что забыл разум. Она почувствует дочернюю любовь с того момента, как раскроет глаза. Связь между вами восстановится.

– Но цена?! – вскричал я.

Спасение одной души и освобождение другой? Действительно, немыслимая цена!

Я смотрел на игру пламени и пытался понять. Возможно ли это?

Вдруг ты застонала, находясь в полузабытьи. Это был первый звук с тех пор, как я вытащил тебя из воды. Один из самых горестных звуков, слышанных мной, стон материнской скорби. О, что такое родительская скорбь, я понимал! Мне тоже захотелось плакать.

Слышишь? Она несчастна.

В его голосе звучало сострадание.

Фантин так много потеряла за столь короткий срок… Два года, верно? Родители, возлюбленный, ребенок, дом, средства к существованию…

– Почему? Почему она потеряла так много? Из-за несовершенства мира?

Да.

– Доколе?!

Тебе придется искать свои ответы на этот вопрос. Но из всех людей, которых я встречал, лишь тебе, Гюго, по силам их найти – и поделиться с остальными.

– Как ты можешь это знать?

Мы знакомы многие тысячи лет. Нам уже доводилось идти этим путем раньше, тебе и мне. Много раз, мой друг, от начала начал.

Мне нужно было столько спросить… И меня не отпускало чувство, что это последний шанс получить тайное знание. Не важно, чем все закончится, – но с исходом ночи эта глава моей жизни подойдет к концу.

У людей, населявших мир в древности, были инстинкты и способности, утраченные теперешней цивилизацией. Магия была реальной. Она жила в шаманах. В жрецах. Они передавали ее от поколения к поколению. В тебе сохранились отголоски этой силы. Конечно, ее не сравнить с тем, чем владели древние, но ты способен ее принять. Однако для этого ты не должен бояться заглянуть внутрь своей собственной тьмы и быть готовым к риску. Вытягивать энергию земли.

Я затряс головой.

– Вздор! Я услышал достаточно. И я не согласен! Тебе придется меня отпустить. Мне нужно встать, вынести Фантин из пещеры и найти помощь.

Нет, Виктор, это не вздор. Нет. Ты искал древних истин – и я открыл их тебе. Теперь давай завершим начатое ранее. Освободи это дитя и верни свое.

Первый раз он употребил имя, данное мне при крещении, и произнес его так нежно и с таким состраданием, что я почувствовал себя малюткой на коленях у матери. Мой отец воевал, и матушка подозвала меня и сказала, что должна сообщить мне что-то очень-очень плохое.

Папочка ранен? Захвачен в плен?

Мне, вероятно, было в ту пору четыре или пять лет. Я начал плакать. Мама подхватила меня и, прижав к себе, усадила на колени. Она меня утешала, и рядом с ней все страхи мира были нипочем! От нее пахло лимоном и сахаром, кислым и сладким. Я помнил, как точно так же обнимал маленькую Дидин, закрывая ее от всех невзгод. И сейчас, в этом древнем святилище, Призрак предложил мне такое же утешение. Его слова были как руки матери. И запах был тот же: кислый и сладкий, лимон и сахар…

О, Фантин, я не знаю, поверишь ли ты прочитанному. Слышала ли той ночью что-нибудь сквозь туман забытья. Помнишь ли, что было дальше. Возможно, ты сочтешь, что меня охватило безумие… что я надышался дымом и испарениями от кусочков янтаря в костре и гашиша из трубки. Но я не верю, что на меня повлияло что-то постороннее. Случившееся не было плодом воображения; оно так же реально, как бумага этого дневника.

Я пишу тебе эти строки, отчаянно желая искупить вину. Надеюсь, ты меня простишь, – но еще более я надеюсь, что ты сохранишь случившееся в тайне, ибо никто на свете не должен заново призывать Призрак Гробницы.

То, что он предлагает, слишком большой соблазн для смертного. И… я поддался.

Виктор?

Призрак шепнул мое имя. Погладил по щеке.

Я никогда не делил ложе с мужчинами. Никогда и не хотел – но сейчас это не было похотью. Другое – сильнее, глубже. Чувство за пределами физических ощущений: здесь не было мужчин, женщин, кожи, губ, языка, пальцев, груди, чресел. Он не был ни мужчиной, ни женщиной – но родителем, любимым, женой, ребенком, мужем. Он был всем, что может произойти между двумя. Шепча обещания, он коснулся губами моего лба – в знак вечного обета. Его мягкие волосы ласкали мою кожу. Его прикосновение дурманило.

Чтобы угодить ему, я бы отдал тогда все… все. Я желал исполнить его просьбу – и чтобы он исполнил мою.

Я осязал плоть. Радость и боль – и податливую мягкость плоти. Не его. Нет. Твоей. Я касался твоего тела.

Не знаю как, он влился в тебя. Вошел в твое сонное существо и стал тобою. Он снова заговорил, но теперь его слова произносили твои губы, хотя ты продолжала спать:

Возьми меня, Виктор. Вот мое горло – сожми его. Я страстно этого желаю. Я жду, что ты меня освободишь. И твоя дочь ждет, когда ты освободишь меня, чтобы она могла вернуться.

Я приник к тебе, вошел в тебя. Мои пальцы, красные от твоей крови, сомкнулись на горле. Твой пульс слабел, лоно содрогалось. Я отчаянно любил тебя в тот момент.

Возьми меня.

Я не мог и вообразить, что так легко выцедить из кого-либо жизнь.

Я не буду страдать.

Он оставил твое тело и вошел в мое. Его пальцы были внутри моих, сдавливавших твою гортань. Я боролся, но терпел в этой борьбе поражение.

Сожми вот здесь. Она ничего не почувствует. Не будет страдать. Отпусти ее, Виктор. Дай ей то, чего она хочет. Отпусти ее – и едва ее душа отлетит от тела, в него вселится Леопольдина. Твоя дочь. Сожми здесь. И здесь.

Я видел тебя как будто издали. Не дремлющей – но и не мертвой; застрявшей на полпути. А затем ты захрипела, задыхаясь. Слабо. Как котенок. Но это не было знаком твоей капитуляции в схватке – ты сопротивлялась! Был ли это рефлекс умирающей плоти или осознанная борьба? Не знаю. Но это был хрип существа, отчаянно сражающегося за глоток воздуха. И этот тихий звук потряс меня до предела. Мое семя излилось в тебя резкими толчками. Ты не моя дочь! Она давно перестала дышать. Ты – дышишь! Ты живая! Ты можешь жить!

Я нашел силы разжать хватку на горле в ужасе и шоке от содеянного. И увидел то, чего не знал Призрак. Узнал в это самое мгновенье. В тебе была еще одна жизнь. Если б я забрал обе, твою и ребенка, дьявол забрал бы меня на веки вечные.

Не важно, вернется ли Дидин. Я утрачу свое «я», свой рассудок – самое душу. И, во имя всего святого, что хорошего в таком случае я дам дочери – да и всему человечеству?

Ты трус, – сказал Призрак.

Но его голос становился все тише, истаивал.

Фантин, ты дышала все ровнее. Румянец возвращался на твое лицо. Ты шевельнулась.

Да, трус, – проклинал меня Призрак.

– Ты хотел заполучить меня – и ничего больше? Добавить мое имя к списку несчастных, которые подпали под очарование твоих слов? Ты искушал меня. То, что ты сотворил со мной – почти сотворил, – чудовищно.

Призрак дважды произнес мое имя: первый раз как молитву, второй – как проклятие.

Виктор. Виктор.

А затем в пещере раздался третий голос. Твой.

– Виктор.

Оба голоса прозвучали одновременно.

Ты открыла глаза и посмотрела на меня. Я видел твой страх и боль. Они рвали мое сердце.

– Виктор… – Его голос умолк, и я слышал только твой. – Виктор, почему ты кричишь?

* * *

Виктор Гюго.

30 октября 1855 г.

Остров Джерси, Великобритания.

Для Фантин и нашего будущего ребенка.

Глава 40

Следуя подсказкам Евы, Эш обнаружил пещеру и начал спуск. Еще в туннеле он почуял сладкий запах дыма и осторожно пошел вперед. По мере приближения к святилищу голос Жас доносился все явственнее.

Эш замер на пороге главного зала и стоял, захваченный тем, что она читала. История разворачивалась перед ним во всей полноте. Завораживающая история.

Слушая ровный голос и вдыхая пропитанный дымом воздух, он почти погрузился в транс. Вдруг что-то вывело его из равновесия.

Чтобы не упасть, ему пришлось опереться о стену.

Слова Люцифера звучали так заманчиво! Какая потрясающая идея – заменить одну душу другой… Особенно душу того, кто не испытывает желания жить. Возможно ли это? Вышло ли у Виктора Гюго?

Эш слушал голос Жас и думал о Наоми. Вспоминал чудесную, всегда печальную жену брата. Как она ненавидела остров! Как мечтала вернуться в Лондон! Ей нужна была его помощь. Чтобы он помог ей отсюда выбраться.

Эш лютой ненавистью ненавидел брата, которому досталось такое сокровище, а тот не оценил. Не заботился. Причинял страдания. Тео не заслуживал ее. Ему нельзя было доверить такую особенную женщину, как Наоми. Он не справлялся.

И теперь ее нет. В этом виноват только один Тео. Всегда и во всем виноват он. Всегда.

Глава 41

Пока Жас читала, Тео поддерживал огонь. Пещеру постепенно наполнял густой сладковатый запах. Она, что, опять поддается дурману? Несколько раз ей казалось, что реальность начинает колыхаться; для того, чтобы не провалиться, приходилось трогать браслет на запястье, сплетенный из алой нити. Даже для того, чтобы перелистнуть страницу, требовалось усилие. И теперь она снова крутанула нить и попыталась сосредоточиться на том, что только что произнес Тео.

– Прости, что?

Он наклонился через ее плечо и разглядывал страницы; тело сотрясалось и слегка раскачивалось. Вспыхнул огонь, и в его свете глаза Тео ярко запылали. Видела ли она когда-нибудь лицо, настолько искаженное болью и желанием одновременно?

– Это… это возможно? То, о чем написал Гюго?

– Ты имеешь в виду, реален ли Призрак? Виктор Гюго полагал, что да.

– Смогла бы ты сопротивляться такому предложению, Жас? Если бы у тебя появился шанс вернуть любимого из мира мертвых?

Раскрытый дневник все еще лежал на ее коленях. Жас была в замешательстве. Она чувствовала… нет, видела, как в сумраке пещеры, в дальнем, не исследованном пока конце какие-то фигуры в безумном хороводе движутся вокруг костра. Она слышала приглушенные причитания. И плач женщины. И крик мужчины.

Жас опять дернула нить на запястье.

– Ты только вообрази! – говорил между тем Тео. – Вообрази! Вернуть кого-то из мира мертвых! Если Призрак на самом деле беседовал с моим предком… если он беседовал с Виктором Гюго… если Призрак реален… ты только представь!

Дым сгущался. Настолько отвратительный и болезненно сладкий, что Жас закашлялась. Стало трудно дышать.

– Призрак реален, – произнес кто-то за их спинами.

Голос Эша. Как он сюда попал?

– И он здесь. Призрак – здесь.

Эш подошел ближе.

– Разве вы не ощущаете? Это его запах. Он реален.

Здесь тепло, жарко горит огонь – отчего же ее пробирает озноб?

Мгновение все было тихо. Потом Жас ощутила легчайшее колебание воздуха: это Эш метнулся в ее сторону. Он хочет ее обнять, не стесняясь присутствия брата? С чего вдруг?

– Призрак вернет Наоми из мира мертвых.

И пальцы Эша сомкнулись на ее горле. Не для поддержки или поцелуя – чтобы убить.

Взметнулось пламя. Пространство колыхалось; она соскальзывала в галлюцинацию. Тот же запах дыма. Тот же костер. Та же пещера. Но не сейчас. Раньше. Давно.

Где-то за ее спиной кричал Тео: «Нет! Нет!» Его голос раздваивался. Или одни и те же слова выкрикивали двое? Или их разносило эхо? Не обращая внимания на боль в шее, Жас вцепилась в красную нить, удерживая себя в настоящем: здесь было больно, не хватало воздуха, но уходить в регрессию она боялась. Ведь если соскользнуть в прошлое, то назад можно уже не вернуться. Потеряться полностью и навсегда.

А затем хватка чужих рук на горле исчезла. Жас потрогала шею – кожа горела и была содрана, – жадно глотнула воздух и закашлялась.

Тео оттащил от нее Эша и прижал к стене.

– Какого черта ты творишь, придурок? Совсем с катушек съехал? Или наркотой закинулся, как Гюго?

– Не вмешивайся! Не смей снова лезть! – орал Эш, отталкивая брата. – Не будь ты таким неудачником, Наоми осталась бы жива! Если б она тебя не жалела, то бросила бы куда раньше. И жила бы сейчас со мной. Счастливо. От тебя только одни беды!

Он ударил Тео в лицо, тот дал сдачи, но Эш увернулся и схватил брата. Они сцепились, яростно толкая, пиная и царапая друг друга. Тени, отбрасываемые ими на стены пещеры, тоже сошлись в отчаянной схватке.

Жас ничего не понимала. Получается, Эш все это время врал? Он не просто помогал жене Тео, но был в нее влюблен? Они были любовниками?

Выходит, подозрительность Тео имела под собой основания, и дело не в его психологических проблемах? Наоми действительно изменяла мужу?

Братья и вправду были соперниками во всем. И каждый раз, когда один в чем-то преуспевал, второй вмешивался и все портил.

Эш схватил Тео и ударил об стену. Тот ударил в ответ с такой силой, что Эш потерял равновесие и упал.

Тео прыгнул на брата и прижал к земле.

Голова Эша едва не угодила в костер. Взметнулось пламя.

Почувствовав жар огня, Эш вырвался. Резко откатился в другую сторону, хлопая себя по голове и сбивая пламя. Поднялся на ноги и нанес новый удар. Тео, не ожидавший нападения, потерял равновесие.

Прошло несколько минут, но драка все не утихала. Верх брал то один, то другой. А затем Эш сильно толкнул брата, отбросив его на несколько шагов, и помчался к дальнему концу пещеры. Именно в той, неисследованной части, как показалось Жас, она видела людей в парадных одеждах. Именно там стояла женщина и выла над погребальным костром.

Тео кинулся следом, Жас – за ним.

Это помещение было меньше, чем остальные. Низкий потолок; вогнутые, отполированные до совершенства стены. И всюду – рисунки. История человека-кота, которую они прослеживали от самого входа в серии настенных изображений, завершалась здесь.

Братья опять сцепились.

Жас замерла у порога, желая их разнять и понимая, что не справится.

Наверху оказался Эш; он прижал брата, но тот опять вывернулся, пнул соперника, скинул его с себя, притиснул к земле и крепко сдавил.

Запыхавшись, братья хватали ртами воздух.

– Кретин! – прошипел Тео. – Псих! Совсем крышу снесло?

Эш прекратил сопротивление и лежал неподвижно. Тео выдохнул.

Внезапно Эш пружиной взлетел вверх, оттолкнул Тео и со всей силы приложил его о камни. Жас услышала звук удара. У нее перехватило дыхание.

Теперь Эш прижимал брата к стене. Они оба запыхались и выбились из сил. Но ярость просила выхода. В такой тесноте, если драка возобновится, любой неудачный удар может стать фатальным.

Она должна их остановить. Но как?

Правая рука Жас обхватила запястье, прикрыла плетеный шнурок, будто защищая его от черной энергии пещеры. Пространство и время текли и плавились. В мечущихся по комнате тенях крылись ответы на все ее вопросы, ключи к пониманию всего произошедшего со времени ее приезда на остров – а возможно, и куда раньше. Жас чувствовала, что на Джерси ее привело нечто более важное, чем работа. Ей нужно было оказаться здесь, чтобы помочь Тео. Рок, судьба, волшебство, алхимия, коллективное бессознательное или давняя тайна – что бы это ни было, оно привело ее сюда.

Что, если наши души связаны, если они вместе плывут в океане пространства-времени, как нити гигантского гобелена? Так просто – и так реально. Законы физики утверждают, что энергия не исчезает и не появляется, она просто переходит из одной формы в другую. И что все мы созданы из энергии. Со смертью человека энергия высвобождается. Поступает ли она в общий гобелен, в энергетическую ткань коллективного бессознательного? И тогда, получается, наш долг – следовать по нитям гобелена, невзирая на то, что кое-где образовались узлы или запутались нити?

Жас знала точно: пока подаренная Евой нить повязана вокруг ее запястья, можно отправиться в прошлое в поисках ответов, которые ждут ее там, – и вернуться назад.

Может быть, если ее душа совершит это путешествие, то Жас сумеет понять, что она значит для этих двух мужчин и кто они друг для друга.

Семнадцать лет назад Тео спас ей жизнь, вытащив из озера. Сегодня все повторилось: он не позволил брату совершить убийство, в последний момент оторвав его руки от ее горла.

У нее есть обязательства перед ним. Долг жизни, за оба эти случая. Но и перед собой – тоже. Обязанность собирать знания. Настала пора выяснить, почему она так страшится этой своей способности, которой обладает с детства. Наступил момент прозрения.

Жас закрыла глаза. Вдохнула напоенный странным ароматом воздух. Пахнет янтарем. Да, но ведь янтарь не имеет запаха? Она снова вдохнула. Наркотик попал в легкие. Закружилась голова. Комната поплыла, форма и размер предметов стали искажаться. Появились чужие мысли…

Глава 42

56 год до н. э.

Остров

Овейн встал перед Брисом на колени и склонил голову. Церемония шла своим чередом: отец вводил сына в ряды жрецов. На Брисе были приличествующие послушнику белые одежды. На голове – венец из листьев, сплетенный для него Гвенор: по окружности расположено шесть талисманов, ибо шесть – священное число. Талисманы были выполнены из камней и раковин, перешедших к ней от матери, которая получила их в наследство от своей матери.

Овейн наблюдал за женой в эти последние несколько дней, и на сердце у него было тяжело до умопомрачения. Гвенор не спала: она при свечах шила для сына одежду, плела венец, готовила все для церемонии.

И рыдала.

Овейн загонял рыдания внутрь. Находясь рядом с женой, он старался держать чувства в узде.

Последние две недели она неистово надеялась, что боги сжалятся и отменят приговор. Каждое утро готовила для мужа отвары, чтобы тот мог обратиться к духам в поисках другой жертвы, другого истолкования воли богов.

Каждую ночь Овейн возносил молитвы Отцу-небу, Суккелосу и Лугу, прося их послать новое сновидение. И каждое утро ходил к старейшинам с дарами. Но старшие прорицатели, оваты, не нашли иного решения.

Римляне готовились к высадке. Воинам острова нечего было им противопоставить. Оставалась единственная надежда на чудо, на божественное вмешательство. Сильная буря, чтобы опрокинуть корабли. Чума.

Но духов требовалось ублаготворить. И боги сообщили, что хотят получить Бриса, единственного сына верховного жреца. Жертву следовало принести в день солнцестояния, не позже. Добровольно, с готовностью и почтением.

И этот день наступил.

Друиды, колдуньи, оваты и вожди собрались на праздничный пир. Пили мед, ели лепешки. Гвенор приготовила краску из растущего на острове чертополоха, шалфея и фиалок; Овейн омыл ноги сына, окрасив кожу в цвет королевского пурпура. Он помнил время, когда ножки сына умещались в его ладонях. Отец подхватывал малыша и танцевал с ним в высокой траве у дома. И эти детские ножки вели сейчас его сына к смерти.

По лицу Овейна текли слезы.

Брис, вызубривший наизусть весь ход инициации, возложил руку на голову отца и без запинки отчеканил: «Спасибо, отец. Я принимаю на себя бремя и долг друида. Я буду справедлив к людям и надеюсь быть достойным их доверия».

Овейн встал, положил руки на плечи сына и развернул Бриса лицом к восточной стене святилища; туда на восходе падали лучи солнца, проходили сооружение насквозь и освещали вырезанные в камне руны.

Они вместе – отец и сын, друид и новый друид, прошли несколько шагов до входа. Это называлось «священный путь»; он символизировал дорогу к свету, к знанию, к мистическим тайнам, которые откроются только посвященному.

Вот и купель, наполненная из священного источника. Последнее действо инициации: послушник погружается в воду, проходит очищение – и только затем новый друид готов говорить с богами и духами.

Купель имела еще одно назначение, о котором Брис не знал. Она была последним этапом ритуала, называемого «Тройной жертвой».

Овейн наклонился и поцеловал сына в лоб.

– Это высокая честь.

Его голос дрогнул, и продолжать он не смог. Не смог произнести слова, которые произносил всякий раз, когда руководил церемонией. Обнял сына, прижал к груди. Шепнул: «Если бы я мог тебя заменить».

Брис удивленно посмотрел на отца.

Овейн ничего не добавил. Положил руку на затылок сына и осторожно надавил, вынуждая того опустить голову. Брис не должен увидеть, что сейчас свершится. По крайней мере, ребенок до последнего не поймет, какая ужасная судьба ему выпала.

Пора. Овейн собрал все силы для удара. Первое гибельное напряжение мышц и воли. На миг он отвернулся от Бриса и взглянул на Гвенор, отчаянно желая, чтобы она остановила его. Хоть как-нибудь.

Он поднял руку.

Поняла ли она то, о чем заклинали его глаза, или действовала в порыве материнского самоотречения, он не знал. Но Гвенор рванулась вперед, заслонила Бриса, закрыла его собой – и камень Овейна опустился на ее голову.

Она упала, из раны хлестала кровь. Широко распахнутые глаза смотрели на мужа.

– Меня. Не его, меня!

Овейн склонился над ней: его женщина, вторая половинка его души… Она простерлась у его ног. Ранена? Мертва? Сердце раскололось на куски. Как он мог? Как он мог делать то, что должно, зная, как это скажется на ней? На нем?

Один из старейшин выступил вперед и положил руку Овейну на плечо.

– Боги ждут. От тебя зависит судьба племени.

Всю жизнь Овейна учили повиноваться. Всю жизнь.

Брис бросился на колени рядом с матерью. Схватил за руки, звал. Ее кровь пятнала его белые одежды. Во время обряда он казался повзрослевшим, а теперь снова стал ребенком: маленький мальчик, плачущий на материнском плече.

Овейн обезумел. Несмотря на то что еще мгновенье назад молча умолял ее о вмешательстве, сейчас он испытывал только гнев. На Гвенор, которая прервала ритуал. На Бриса, который вел себя не по-мужски и не смог сдержать чувства. На себя – за муку, на которую обрек двух самых дорогих ему в мире людей.

А пытка все продолжалась. Овейн осмотрел Гвенор и убедился, что нанесенная им рана неглубока: раны на голове всегда обильно кровоточат. Он поднял ее с земли и подтолкнул в сторону святилища. Затем схватил Бриса и, не давая матери и сыну возможности сказать друг другу хоть слово, нанес сильный удар.

Брис сначала опустился на колени, а потом упал ничком у ног отца. Овейн видел макушку и затылок сына, еще недавно покрытые мягким детским пушком. Овейн раньше погружал сюда лицо и вдыхал чистый младенческий запах.

Нет, об этом думать нельзя.

Ни о чем нельзя думать. Он должен сделать самое страшное, что только можно представить. На благо племени. Принести в жертву сына. И пусть от его собственной жизни тоже ничего не останется, неважно: все равно будущего у него теперь нет. Он выполнит долг, но влачить жалкое существование… зачем?

Друид достал из кармана своего парадного одеяния удавку и обернул ее вокруг шеи сына. Во имя ваше, духи! Затянул. Во славу богов! Затянул. Ради благополучия племени, ради процветания народа, ради нашего общего будущего. Затянул.

Чья кровь на камнях? Матери? Сына? А он целехонек. У его ног тек ручей крови; она красила пальцы в алое, была теплой, скользкой и липкой. Он не позволял себе помнить о том, что здесь его сын. Боги, это жертва для вас!

Овейн поднял Бриса, отнес к священной купели и опустил в воду. Вода тут же потемнела от крови. Сын не шевелился, не боролся за глоток воздуха, не пытался вздохнуть. Но Овейн продолжал держать его тело под водой. Еще и еще. Обряд требовалось проводить в определенном, жестко установленном порядке. Тройная смерть. Чистая смерть. Почетная смерть. Хотя бы это он может сделать для своего сына.

Он не слышал тихих крадущихся шагов Гвенор. Не ощутил ее приближения, покуда она не накинулась на него сзади, как дикий зверь, расцарапывая спину, плюясь. Проклиная.

Гвенор яростно бросалась на него снова и снова. Овейн не ослабил хватку и продолжал держать Бриса в купели. Он не мог сейчас прервать священнодействие. Он должен был довести его до конца. Завершить.

Старейшины оттащили обезумевшую женщину, и Овейн остался один на один с жертвой.

Убедившись, что жизненная энергия сына иссякла, он достал мертвое тело из купели, взял на руки, вынес из святилища и направился в пещеру на берегу – к месту последнего упокоения. Он нес тело сына и, не останавливаясь, шептал его имя. Брис будет погребен в самом сокровенном месте острова, там, где хоронят только жрецов.

Этот путь верховный жрец племени должен был проделать в одиночку. Но Овейн больше не ощущал себя жрецом. Бремя оказалось слишком велико.

Он уложил сына у входа в пещеру и зажег первую свечу, а потом, проходя по коридору, остальные. Запалил пламя на погребальных кострах, которые сам приготовил еще вчера. Все они были частью ритуального погребения. Шесть костров, сложенных из высушенных веток орешника, стеблей шалфея, омелы и кусочков золотистых камней – сокровища, которым обладало племя.

Пламя бушевало, очищая воздух и наполняя его ароматом. Овейн приготовил все для приема жертвы и внес сына во внутреннее святилище. Возложил Бриса на священный очаг. Поджег от свечи сноп сухих колосьев пшеницы и поднес язычок пламени к растопке из орешника.

Огонь зашипел. Сильнее запахло горящим деревом, шалфеем, омелой и сладким ароматом золотистых камней.

И здесь, в пещере, стены которой давили на него теперь, как стены узилища, он в последний раз поднял тело сына – и водрузил его на костер. И когда первый оранжевый язычок лизнул кожу мальчика, Овейн закричал.

Обычай не требовал от него дольше оставаться в пещере. Он остался. Последняя почесть сыну. Он стоял на страже у костра, вдыхая сладковатый ужасный запах. Он смотрел, как его чудесного ребенка поедает жестокий бог огня.

Второй раз за сегодняшний день Овейн не услышал появления Гвенор. Он был захвачен врасплох и, когда она вошла в помещение, не успел ничего предпринять. А потом стало поздно.

Не видя мужа, молча, безучастно, будто погружаясь в море в ласковый теплый денек, Гвенор шагнула в огонь, который пожирал ее ребенка, и взяла сына на руки.

Сначала загорелись ее волосы, ее прекрасные волосы. Они слепящим ореолом окружали голову, ярко пылая во тьме.

Овейн спрятал лицо в ладонях, не в силах кричать. Он пытался убедить себя, что это не конец. Души возродятся; однажды они снова найдут друг друга, и там, в следующей жизни, расплатятся за ошибки этой.

На следующий день за ним пришли старейшины, но он остался в пещере. Он не спал, не ел. Двадцать долгих дней, до того, как остановилось сердце, Овейн провел у погребального костра, оплакивая жену и сына, прошлое и настоящее, страшась того, что случится в будущем с его душой. И с душами погубленных им близких.

Глава 43

У Тео из пореза над бровью стекала красная струйка. Следом тащился Эш, сильно хромая, держась за бок и шипя от боли. Его нос распух и тоже кровоточил. Грязные, запыхавшиеся, изодранные, они ввалились в святилище.

– Он тебя не ранил? – спросил у девушки Тео.

– Что с нею? – закричал Эш.

– Жас?

Тео позвал, и, когда она не откликнулась, продолжал звать снова и снова.

* * *

Овейн знал: его зовут не Жас, как-то иначе. Но это имя принадлежало телу, захватившему его в ловушку.

* * *

В тот же момент Жас поняла, что она вспоминает жизнь друида по имени Овейн, который когда-то лежал здесь, во внутреннем святилище, вытянув вперед руки, погрузив ладони в пепел, вцепившись пальцами в обгорелые кости.

* * *

Мысли метались и сталкивались. Два сознания боролись в попытке осознать связь времен.

* * *

Тео и Эш замерли, не отводя друг от друга глаз.

* * *

Овейн видел, что братья принадлежат тому будущему, которое он прорицал перед смертью. В одном из них жила душа самого Овейна. В другом – душа его сына. И оба мужчины из грядущего заново проживали их с Брисом кармическое противостояние. Опять.

* * *

Жас стремилась выбраться из волн памяти. Обрести свое «я». Ее разум по-прежнему находился наполовину в теле друида, наполовину в ее собственном. Она одновременно была и собою, и Овейном. Она пыталась подобрать слово, одно только слово.

И слово было произнесено.

– Брис.

* * *

Овейн смотрел на незнакомца, в котором жила душа сына. Он ощущал ауру Бриса. Его присутствие. Он произнес имя.

– Брис.

* * *

Тео склонился над ней.

– Ты и раньше называла это имя, Жас. Кто такой Брис?

Нужно ли возвращаться окончательно? Жас была в этом не особенно уверена. Все ли она выяснила? Следует ли ей остаться в прошлом с друидом, который заморил себя голодом во искупление своего греха, проклиная себя за то, что поступил, как велено, а не как подсказывало сердце?

– Жас, послушай меня. Жас, возвращайся.

Да, он прав. Тео прав.

История, которую она расскажет братьям про Овейна, Бриса и Гвенор, все разъяснит. Противостояние отца и сына повлияло на их будущее. У отца ощущение краха было таким сильным, что отравило все его последующие воплощения. А сын так тяжело переживал предательство, так винил себя за самоубийство матери, не сумевшей перенести его смерть, что это повлияло на все его дальнейшие реинкарнации.

Ей надо вернуться. Иначе эти двое, Тео и Эш, останутся врагами навеки. В ее власти это изменить.

Она так пыталась прорвать ткань времени, что ее тело выгнулось от напряжения. В голове что-то пульсировало, уши раздирала боль.

Но время возвращения пока не наступило. Еще нет.

В прошлом у нее остался еще один долг: ей нужно понять, что случилось с Овейном.

* * *

В горячей золе пальцы Овейна нащупали кусок металла. Звезда. Неровные края разрезали кожу. По рукам прокатилась боль. Эту звезду Овейн сделал для Бриса, закалил в огне и повесил над колыбелью. Звезда, похожая на родимое пятно Гвенор, унаследованное сыном. Жена, должно быть, вшила ее в венец, изготовленный для Бриса; венец, который она делала бессонными ночами, украшая его священными травами и амулетами.

С огромным трудом Овейн вытащил звезду из огня. Посмотрел на сжимавшую ее руку. Кровь. Странно. Как он ухитрился оставить на запястье такой ровный круглый порез?

* * *

Жас поняла, что видит уже не кровь, а красную нить, которую Ева завязала на ее запястье для защиты. Жас вошла в прошлое, держась за нить. Теперь настало время использовать ее для возвращения. Она глубоко вдохнула. Пора начинать подъем.

Вдох. Чувство жжения стало слабее.

Вдох. Она пыталась заговорить – тщетно.

Тео взял ее руки в свои. Крепко стиснул. Слишком крепко. Что-то вдавилось в ее кожу.

Жас выдернула правую руку и разжала ладонь. Внутри был кусок грубо обработанного металла в форме звезды.

Тео теперь тоже смотрел на ее ладонь. И Эш.

Тео прикоснулся к звезде.

– Как родимое пятно на шее Наоми, – прошептал он. – Такая же странная семилучевая звезда…

Жас хотела рассказать братьям о женщине из своего видения. У той на груди тоже было родимое пятно в форме семилучевой звезды.

– Наоми. Гвенор. Через две тысячи лет. У обеих одна и та же метка. Души связаны. Вы оба связаны с ними обеими. И друг с другом.

– О чем ты говоришь? – спросил Тео.

– Звезда. Овейн сделал ее для сына, когда Гвенор была беременна.

– Овейн? Гвенор? Кто это? – не понял Эш.

– Трое любили друг друга.

Жас сделала попытку объяснить. Но рассказать надо так много… С чего начать? Они были семьей. Но Овейна заставили выполнить волю богов. Он не мог ослушаться и подвергнуть риску все племя. И он сделал то, что от него требовали. Принес в жертву собственного сына.

Оба ждали продолжения. Жас не была уверена, что братья поняли сказанное ею. Она так устала. Но объяснить нужно. Они должны понять – и тогда смогут исцелиться.

Вдалеке послышался громкий вой полицейской сирены.

Глава 44

Жас открыла глаза и увидела сидящего у изголовья кровати Робби. Робби приехал! Ее замечательный, добрый и упрямый брат смотрел на нее и улыбался. Шторы в уютной голубой комнате были задернуты, но солнечные лучи все-таки проникали внутрь. Темно-красные розы в большой вазе на столе издавали сладкий, чувственный аромат.

– Привет, – сказал Робби. – Я волновался. И остальные тоже. Ты все спала и спала.

– Сколько? – охрипшим от долгого молчания голосом спросила она.

– Двое суток, Жас. Целых двое суток.

Брат наклонился и поцеловал ее в лоб. От него так чудесно пахло: сандаловым деревом, амброй, дубовым мхом и дымом. И еще чуть-чуть пряностями. Запах Робби, необычный, но такой знакомый. Приносящий успокоение.

– Который час?

– Шесть.

– Утра?

– Вечера.

– Откуда ты здесь?

Появление брата казалось ей чудом.

– Когда Тео и Эш принесли тебя сюда, Минерва позвонила Малахаю, а тот – мне. Он сам хотел вырваться, но я был ближе и сумел добраться быстрее. Последний раз, когда я разговаривал с ним, он грозился приехать, если к утру ты не проснешься.

Жас озадаченно помолчала. Почему вообще кто-то должен был приезжать?

Потом к ней начала возвращаться память. На первых порах медленно, потом лавиной. Они находят второй том дневника. Читают. Одурманенный Эш и его нападение на нее. Драка между братьями. Она ныряет глубоко в прошлое, чтобы понять, кем они были друг другу и как это связано с настоящим. Находит необходимые ключи, распутывает загадку, выясняет подробности той давней трагедии. Кости на погребальном костре. Странная многолучевая звезда. Такая же, как родинка на груди у Гвенор. И у Наоми – так сказал Тео.

– Мне нужно все тебе рассказать. И объяснить Тео и Эшу, кто они такие и что…

Робби улыбнулся.

– Объяснишь. Но сначала поешь и хоть немного восстанови силы. У тебя сорок восемь часов крошки во рту не было.

* * *

Ева принесла чай и тосты с клубничным джемом. Ничего вкуснее не ела, подумала Жас. Ягоды сверкали на ломтике хлеба, как драгоценности, и лопались на языке. Ароматный горячий чай бодрил. Он пах жасмином так явственно, как будто она стояла около цветущего куста.

Все ее чувства были обострены. Простыни шелковисто касались кожи, подушки мягко обнимали. Издалека доносились звуки негромкой чарующей музыки.

Жас задумчиво призналась:

– Чувствую себя… странно.

– В смысле?

– Трудно объяснить.

– Но лучше или хуже?

Мгновенная заминка.

– Лучше.

Брат улыбнулся.

* * *

Покончив с едой, Жас приняла горячий душ, оделась и спустилась вниз, к остальным.

Ева, Минерва, Тео и Робби ждали ее в гостиной. Ева подала кофе и бисквиты. В камине пылал огонь; отблески пламени мешались с бликами от лампы; пахло горящим деревом.

Минерва смотрела на нее с тревогой и облегчением. Тео нервничал. Жас знала: он винит в произошедшем себя. Но ведь на самом деле с ней ничего не случилось, верно? Сейчас она помнила все очень четко. Есть ли в ее воспоминаниях пробелы?

Она села к столу.

– А где Эш?

Тео презрительно фыркнул.

– В больнице. Сломал несколько ребер. Он под надзором полиции.

– Под надзором? Почему? – не поняла она.

– Почему?! Ты вправду не помнишь? Он же на тебя напал.

– Он не виноват.

– Еще как виноват!

Последние кусочки мозаики встали на место.

– Не виноват!

– Жас, но он же мог тебя убить!

– Он был одурманен. Так же, как и я. Должно быть, он стоял и слушал, как я читаю дневник. Долго стоял. Он так же поддался искусу, так же поверил Призраку, как и Виктор Гюго. Эш думал, что сумеет таким образом вернуть Наоми. Или, может быть, даже Гвенор.

– Гвенор? – переспросила Ева.

Жас кивнула.

– Это его мать. В смысле, мать Бриса. Я все объясню, когда Эш появится. – Она посмотрела на Гаспаров. – Когда он сможет приехать?

– Полиция готова передать его нам на поруки, – сказала Минерва. – Они только хотят убедиться, что ты не будешь предъявлять обвинение.

– Боже, нет, конечно! Какое обвинение? Все дело в запахе. Я знаю точно.

* * *

Через полтора часа все снова собрались в гостиной. Робби сидел на диване рядом с сестрой, Минерва напротив, а Эш и Тео заняли места по разные стороны камина.

Эш выглядел куда хуже, чем Тео: бледный, в синяках. Из-за сломанных ребер он передвигался с большой осторожностью и на Жас не смотрел.

Ева суетилась, пытаясь разрядить обстановку.

– Хотите кофе, дорогая? – спросила она у гостьи. – Или чего-нибудь покрепче?

Жас подержала в руке высокий хрустальный бокал сухого вина. Вдохнула его букет и представила, что сейчас скажет. С чего же начать?

Ева присела рядом с Минервой. Все молчали, выжидательно глядя на Жас. Все, кроме Эша. Он по-прежнему отводил глаза.

Жас кашлянула. Поверят ли они ее истории? Не решат ли, что она сошла с ума? Она вечно этого боялась. И куда это, спрашивается, ее завело?

Она опять прочистила горло. Время волноваться о том, что скажут люди, прошло. Есть шанс срастить трещину между братьями и предотвратить будущую катастрофу. Упустить его нельзя.

Она обратилась к Тео Гаспару:

– Полагаю, в прошлой жизни ты был кельтским жрецом по имени Овейн.

Повернулась к Эшу:

– А ты – Брисом, сыном Овейна. Думаю, Наоми была женой Овейна и матерью Бриса. Ее звали Гвенор. Если все в мире устроено так, как утверждает Малахай, так, как полагают последователи буддизма и индуизма, наши души возвращаются на круги прошлых жизней, получая возможность все исправить. Круг за кругом, снова и снова. Вы оба – участники трагедии, которая свершилась тысячелетия назад.

Жас умолкла. Теперь самое трудное. Тео. Как сказать ему, что он был жрецом, который принес в жертву единственного сына? Как заявить Эшу, что в этой жизни он карает брата за малодушие Овейна: согласие совершить мерзкое жертвоприношение, которое уничтожило мать Бриса, Гвенор? Как убедить их, что душа давно умершей Гвенор – любимой жены и матери – возродилась в Наоми? И что оба брата, погрязшие во взаимном разрушении, снова сломали ей жизнь?

Они пронесли бремя вины сквозь тысячелетия. Но сейчас наконец получили возможность извлечь из прошлого уроки и что-то изменить. Для них обоих наступил момент исправить карму.

А для нее?

Жас потянулась к бокалу. Красная нить по-прежнему обвивала ее руку и скользила по запястью. Девушка проследила взглядом за неосязаемым тканым узором, который ее защитил.

– Ева?

– Да, дорогая.

– Меня спас ваш браслет. Я сосредоточилась на нем, и он притянул меня в настоящее. Спасибо.

Ева лучисто улыбнулась.

– Ну что вы, дорогая…

Жас смотрела в глаза этой старой женщины и понимала, что прошлое больше не преследует ее. Рассказав о своей роли в смерти деда, Ева поборола внутренних демонов и смогла двигаться дальше.

Им всем придется через это пройти.

На краткий миг сердце наполнила тоска. По тому, что потеряно. По тому, что ждет впереди, если она хочет исцелиться и идти дальше. Жас опять коснулась алой нити на запястье. Теперь она понимает, к чему подталкивала ее судьба. Почему она не видела раньше, ведь это было так очевидно? Ее работа. Намеки Малахая. Их разговор по телефону. Но она не вняла подсказкам.

Жас знала, что Малахай всю жизнь искал именно ее. Давно утраченный инструмент памяти. Живой инструмент. Именно поэтому он защищал ее и охранял, порою чисто инстинктивно. Вот почему не желал, чтобы она приезжала сюда. Жас оказалась воплощением тех реликвий, поиску которых он посвятил жизнь.

Теперь ей придется решить, примет она этот дар – или отвергнет. Но независимо от решения нужно сопоставить возможности, оценить сложность задачи – и выбрать. Она провела большую часть жизни, прячась и отрицая. Смерть матери. Разочарование в возлюбленном. Даже беременность – она не признавала ее до тех пор, пока не потеряла ребенка.

Жас глубоко вдохнула и начала рассказ.

Глава 45

Жас и Робби решили остаться на острове до тех пор, пока Жас не оправится. И Ева, и Минерва настаивали, чтобы это время они провели в «Лесных ручьях».

Утром, после завтрака, Жас куда-то позвонила. А потом позвала Робби погулять. И поговорить.

Тропинка вела их от особняка в глубь леса.

Прошлым вечером, когда Жас рассказала историю, восстановленную ею из фрагментов регрессий, в гостиной на долгое время повисла мертвая тишина.

Молчание нарушила Минерва, спросив о чем-то, потом к ней присоединилась Ева. Братья не проронили ни слова. В конце концов Тео пробормотал «спокойной ночи», ни к кому конкретно не обращаясь, и вышел. Эш, который не решался поднять на девушку глаза с самого возвращения из больницы, удалился, прихрамывая, через несколько минут…

К завтраку братья Гаспары не вышли.

Робби заметил:

– Им нужно время, чтобы переварить то, что ты им сказала.

– Думаешь, они поверили?

– Мне кажется, Тео поверил. По крайней мере, задумался. А Эшу потребуется какое-то время. Ему сейчас не до рассуждений: ведь он едва не причинил тебе вред. Но найденная тобой металлическая звезда, родимое пятно Гвенор, такое же, как у Наоми, – даже полный циник не рискнет назвать это совпадением.

Тропинка, петляя, вела их через сосновую рощу. Жас глубоко вдохнула резкий аромат хвои.

– Надеюсь, у них все наладится.

– И я.

Робби помолчал. Обнял ее за плечи.

– У тебя тоже наладится.

Так, обнявшись, они пошли дальше. Через несколько минут Жас сказала: «Здесь».

Робби растерянно огляделся.

– Где?

Сначала он ничего не заметил. А затем увидел дом в викторианском стиле, почти целиком спрятанный за орешником, падубом и вязами.

– Что это такое?

По кирпичным стенам вился плющ, закрывая кое-где окна. Кто высадил плющ и глицинию у крыльца? Фантин? Она прожила здесь долгие десятилетия. И год за годом следила, как побеги поднимаются все выше, достигают крыши.

– Пойдем, я кое-что тебе покажу.

* * *

Когда Жас после завтрака позвонила Эшу, тот сказал, что в десять ему назначен прием у врача. Но, конечно, если она хочет показать Робби его жилище, он не возражает. И оставит дверь незапертой. Может быть, это был его способ извиниться. Если и так, подумала Жас, почему нет? Ему нужно время, чтобы принять случившееся.

По каменным ступеням Жас поднялась к передней двери. Пояснила брату:

– Пьер Гаспар построил это здание как выставочный зал. Он занимался не только ювелирным делом, но и производством цветного стекла. А потом, когда женился, здесь работала его супруга Фантин.

– Женщина из дневника Гюго?

Жас кивнула. Робби рассказал ей, что изучил записи за те два дня, что она спала.

Взявшись за дверную ручку, она испытала странное ощущение. Металл холодил кожу, а на душе было тепло: она будто вернулась домой.

Хотя Жас побывала здесь всего один раз, дорогу она нашла без колебаний. Ее не оставляло чувство, что дом ждал именно ее и теперь радуется. Марокканские синие изразцы камина в столовой переливались, как морская гладь. Торшеры в гостиной приветливо кивали цветными плафонами.

Наконец они оказались в холле, освещенном зелеными стеклянными лампами. Стоя у массивной двери красного дерева, украшенной искусной резьбой в форме цветочных гирлянд, женщина замерла от предвкушения того, что ждало ее дальше.

– Здесь работала Фантин.

Она открыла дверь, и на них обрушились запахи.

Сотни крошечных флаконов сверкали в свете лампы. Лучи солнца отражались от стекла и оставляли мерцающие текучие блики на потолке и стенах.

– Фантин работала в этой мастерской до самой смерти, почти семьдесят лет. Она умерла в двадцать четвертом году в возрасте девяноста четырех лет.

Робби заметил:

– Похоже на нашу лабораторию.

– Странно, я тоже об этом подумала.

Робби подошел к парфюмерному органу и сел на скамью. Жас расположилась рядом.

– Хотя… Здесь причудливее, – сказал он, касаясь резьбы, которой был украшен стол.

– Думаю, к дизайну этой комнаты приложил руку муж Фантин. Она выполнена в том же стиле, что и остальные помещения.

Робби понюхал воздух – в точности так, как это сделала она во время первого своего визита. Сегодня запахи ванили, розы, лимона и вербены ощущались даже более явственно.

– Симпатично, – сказал он.

– Да. И узнаваемо. Западает в память и будоражит. Собственно, как и история самой Фантин. Я спрашивала у Гаспаров, как ее девичья фамилия. Что за парфюмерная династия поступила с нею так жестоко. Они не знают.

Робби осмотрел ряды маленьких коричневых бутылочек с эфирными маслами и эссенциями. На каждой была прямоугольная бумажная этикетка, пожелтевшая и выцветшая. На всех – чернильные надписи, выведенные женским почерком.

– Удивительно, что все сохранилось, – сказал он. – Столько лет прошло…

– Должно быть, она сидела прямо здесь и составляла композиции.

Жас сняла с полки флакончик, открутила крышку и наклонилась, вдыхая запах.

– У Эша остались все записи Фантин.

Она вернула бутылочку на место, открыла ящик стола и достала блокнот в замшевой обложке, на которой золотом были вытиснены инициалы: Ф. Г. Протянула брату.

– Ее формулы великолепны. Я испробовала один рецепт – изумительно. Эш сказал, что мы можем вернуться, если захотим поработать здесь с рецептурой.

– Мы?

– Я еду домой, в Париж. Вместе с тобой. И я бы хотела взять с собою ту странную янтарную эссенцию – ту, которая вызывает галлюцинации. И формулы.

Рассветный жемчуг и Трепет изумрудного вечера. И все остальные…

Робби заулыбался.

– И я надеюсь восстановить эти давно забытые ароматы. Вместе с тобою.

И как знать, подумала Жас, вдруг, работая с ароматами на основе янтарной эссенции, она сумеет понять, как ей удается погружаться в чужие воспоминания и проживать их для тех, кто в этом нуждается.

Малахай был прав, утверждая, что поездка может оказаться опасной. Но вместе с риском она получила дар. Дар, так назвала это Минерва… Разве нет? И Ева удостоила ее своим талисманом. Надо попросить Робби, пусть научит, как правильно его использовать, ценить и не бояться.

За раздумьями Жас не сразу заметила, что на снятом ею с полки флаконе нет этикетки. Есть ли в шкафу чистые наклейки? Она открыла дверцу и посмотрела. Да, целая пачка – вместе с клеем, перьевой ручкой и бутылкой чернил. А больше ничего и не требуется.

Робби все еще изучал блокнот с формулами.

– Ты права, это что-то фантастическое.

Жас окунула перо в чернила и подписала этикетку для той бутылочки, которую сняла с полки. Достала клей и с удивлением обнаружила, что тот не засох. Разве это возможно? Наверное, Эш изредка заменял и пополнял запас.

– Мне нравятся названия, которые она придумывала для своих ароматов, – сказал Робби.

– И мне.

Жас смазала клеем обратную сторону этикетки и прилепила ее на флакон. Прижала пальцами.

– Жас, ты видела?

Робби раскрыл блокнот на внутренней стороне задней обложки.

Не выпуская из рук этикетку, Жас проследила, куда показывает его палец.

Выцветшими черными чернилами там было написано:

Фантин Гаспар, 16 мая 1886 г.

А под именем – маленький рисунок. Эмблема. Заглавные буквы Л и Э, вписанные в полумесяц. Семейный знак парфюмерного дома л’Этуаль. Та же эмблема украшала каждый флакон духов, выпускаемых их семьей еще со времен, предшествовавших Французской революции.

Они изумленно переглянулись.

Клей высох. Жас поставила бутылочку на место. Робби показал на этикетку.

– Жас, это ты сейчас написала?

– Ну да. А что?

– Поразительно.

Одно только слово: Jacinthe. Французское название того вещества, которое содержалось внутри – гиацинтовой эссенции.

– Ты о совпадении с моим именем?

Ее чудесный дед принес невестке букет темно-бордовых гиацинтов в день, когда родилась его первая внучка. И Одри так понравился подарок, что она назвала дочь в честь этих цветов.

– Нет, не совсем. Тут вполне может быть совпадение. Каждый парфюмер имеет в своей лаборатории цветочные эссенции.

– А что тогда?

Робби снова указал на этикетку.

– Взгляни на почерк.

Она посмотрела.

– А теперь сравни с почерком, которым подписаны остальные бутылочки.

Жас послушно прошлась глазами по рядам. Ничего необычного, разве что чернила выцвели.

– И что?

– Твой почерк, Жас, – объяснил он. – Такой же, как у нее. В точности.

Так и было.

За линиями и завитками букв женщина, как наяву, увидела Фантин. Та сидела за парфюмерным органом и смешивала композиции.

Создание ароматов было у Жас в крови. Не просто наследство – наследие. Предназначение. Такое же, как у Фантин Гаспар, урожденной л’Этуаль.

Чувствуя, что жить незачем, Фантин едва не умерла в морской воде. Но сумела вернуться от самого края и создать все эти изумительные ароматы.

Жас смотрела на эмблему дома л’Этуаль на блокноте и вспоминала слова человека, чья история привела ее сюда. Человека, который так же, как она, как Фантин, потерял что-то настолько драгоценное, что едва смог уцелеть. Человека, в конце концов выбравшего жизнь.

Каждая история начинается с холодка предвкушения. Цель так желанна, так ясна; нам сияет путеводная звезда, и мы стремимся вперед, не испытывая боязни. Не всегда понимая, что главное – путь, который нам суждено одолеть. И только одолевая его, мы обретаем себя.

Сноски

1

Малиновый пирог (фр.).

2

Хорошо (фр.).

3

Виктор Гюго (и автор) допускает ошибку: без сомнения, имелся в виду констебль (низший полицейский чин в Англии), а не коннетабль (высшая военная государственная должность в средневековом Французском королевстве). Впрочем, у обоих этих слов единое происхождение от лат. comes stabuli (начальник конюшен).

4

Пер. Г. Шенгели.

5

Мф. 8:26.

Content

М. Дж. Роуз
Великое зло

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Сноски