РОСС ТОМАС

Щит Компорена

Шпион и ресторатор

Смерть в Сингапуре

Щит Компорена

ГЛАВА 1

Выбор у меня был небогатый. То ли открывать дверь, в которую только что постучали, то ли продолжать набирать карты червовой масти — занятие неблагодарное, присущее тем, кто верит в эльфов, политические платформы и гарантии уплаты по долговым обязательствам. Стук в дверь сулил хоть надежду на сюрприз, поэтому я бросил карты на стол и пошел открывать. Визитер, правда, разочаровал меня. На пороге возник Майрон Грин, адвокат, объявивший во всеуслышание, что ему необходимо поговорить со мной, и наедине.

В ту субботу мы играли в покер впятером. Сели в половине одиннадцатого утра с намерением не расходиться до позднего вечера. К моменту прихода Грина, во второй половине дня, я выигрывал около шестисот долларов. Жил я на девятом этаже отеля Аделфи, что в восточной части 46-й улицы. Наедине мы могли поговорить только в ванной, куда незамедлительно и направились. Я закрыл дверь и уселся на краешек ванны, предоставив Грину унитаз. Он закрыл крышку, опустился на нее толстым задом, положил ногу на ногу, снял очки, протер их шелковым галстуком и вновь водрузил на нос.

— Ты не отвечаешь на письма.

— Я их даже не читаю.

— Ты не берешь телефонную трубку.

— На коммутаторе все записывают. Раз в день я справляюсь у них, кто мне звонил.

— Вчера я звонил четырежды. С просьбой срочно связаться со мной.

— Вчера я забыл справиться, не звонили ли мне.

— Мне пришлось приехать из Дариэна, — в голосе слышался упрек.

— Неужели ты не мог подождать до понедельника? — удивился я. — С понедельника я намеревался отвечать на телефонные звонки.

— Нет, — покачал головой Грин. — Дело не терпит отлагательств. В понедельник ты должен быть в другом месте.

Я никак не могу заставить себя считать Майрона Грина МОИМ адвокатом, и совсем не потому, что он мне не нравится или выставляемые им счета чрезмерно велики. Просто Майрон Грин вовсе не такой, каким видится мне МОЙ адвокат. МОЕГО я представляю себе говорливым старичком с покрасневшими от непрерывного чтения бумаг глазами, в поношенном пиджаке на плечах, вязаным галстуком на шее и вороватыми повадками, с полуподвальным кабинетом неподалеку от суда, который он делит с поручителем, готовым внести залог за любого бандита. А из ушей непременно должны торчать жесткие седые волосы.

Майрон же Грин — пышущий здоровьем тридцатипятилетний мужчина, набравший, правда, избыточный вес. Одевается он в лучших магазинах Нью-Йорка, контора его — на Мэдисон-авеню, дом — в Дариэне, а у клиентов, я не в счет, состояния, оцениваемые шести- и семизначными цифрами. После разговоров с Майроном Грином я всегда испытываю легкое разочарование. Каждый раз надеюсь найти пятнышко от подливы на лацкане пиджака или от майонеза — на галстуке, но безрезультатно, и Майрон Грин остается для меня просто адвокатом.

— И где же я должен быть в понедельник? — поинтересовался я.

— В Вашингтоне.

— С какой стати?

— Щит, — объяснил Майрон Грин, — Он пропал.

— Откуда?

— Из музея. Музея Култера.

— Почему я?

— Они предложили тебя.

— Музей Култера?

— Нет, — покачал головой Грин. — Другая сторона. Воры.

— Сколько?

— Четверть миллиона долларов.

— Он что, из золота?

— Нет. Щит бронзовый.

— Обычные условия?

Грин кивнул.

— Десять процентов.

— Мне это нужно?

Майрон Грин поменял ноги, та, что была внизу, оказалась сверху, разгладил лацканы восьмипуговичного двубортного пиджака и улыбнулся ровными белоснежными зубами. Чувствовалось, что последние тридцать два года их показывали дантисту каждые три месяца.

— Твоя жена.

— Моя бывшая жена, — поправил я Грина.

— И что? Твой сын через месяц идет в школу. Мне позвонили с тем, чтобы напомнить, что теперь ежемесячно придется платить на двести долларов больше.

— Двести долларов за стакан молока и пару пирожков в одиннадцать часов дня! — возмутился я.

— Это особая школа, — попытался успокоить меня Грин.

— Должно, быть, частная, о которой она вечно талдычила.

— Совершенно верно.

— Что плохого в обычной школе?

Вновь Майрон Грин улыбнулся.

— У твоего сына Ай-Кью[1] 164, и твоей бывшей жене не нравятся обычные школы.

— Вторая причина куда важнее первой.

— Наверное, ты прав.

— Я слышал, она собирается замуж.

— Сейчас нет. Не раньше мая. Когда закончится учебный год.

— Если я должен платить на две сотни больше, получается тысяча в месяц, так?

— Так.

— Тогда мне нужны деньги.

Майрон Грин кивнул и провел рукой по каштановым волосам, чуть более длинным, чем должно носить преуспевающему адвокату.

— Расскажи мне о щите.

Майрон Грин сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил конверт.

— Я продиктовал это вчера, после того, как не смог дозвониться до тебя, — он положил конверт на раковину. — Я не знал, дома ли ты. Если б я тебя не застал, то подсунул бы конверт под дверь.

— Так почему бы тебе не рассказать о щите, раз уж я здесь?

Он взглянул на часы, золотой хронометр, показывающий время не только в Нью-Йорке, но, должно быть, и в Шанхае.

— Я вообще-то тороплюсь.

— Я тоже.

Майрон Грин пренебрежительно дернул щекой. Куда, по его мнению, мог торопиться человек, играющий в карты в середине дня.

— Коротко, — попросил я.

— Хорошо, — смирился он. — Коротко. Но тут все написано, — он взял конверт с раковины и протянул мне.

— Я прочту, когда закончится игра, — пообещал я.

— Если сможешь выкроить несколько свободных минут, — саркастические реплики Грину не удавались.

— Коротко, — повторил я.

— Ладно. Два дня назад, то есть в четверг, так?

— В четверг, — подтвердил я.

— В четверг в музее Култера в Вашингтоне открылась двухмесячная выставка произведений африканского искусства. Она чуть ли не год путешествовала по свету — Рим, Франкфурт, Париж, Лондон, Москва и наконец Вашингтон. В день открытия, точнее, ночью с четверга на пятницу, из музея украли самый ценный экспонат. Один-единственный. Бронзовый щит диаметром в ярд, сработанный семьсот или восемьсот лет назад. А может, еще более древний. Во всяком случае, щит этот бесценный, но воры готовы возвратить его за двести пятьдесят тысяч долларов при условии, что переговоры будешь вести ты. Руководство музея вышло на меня, поэтому, собственно, я и пытался найти тебя. С ценой музей согласен, — Майрон Грин встал и еще раз посмотрел на часы. — Я действительно опаздываю, — он указал на конверт, который я держал в руках. — Там все написано.

— Ладно. Я прочту после игры.

— Ты в выигрыше? — спросил он, и я знал, что он надеется услышать отрицательный ответ.

— Да.

— Много? — как и все адвокаты, Майрон Грин отличался дотошностью.

— Не знаю. Что-то около шести сотен.

— Так много?

— Да. Не хочешь ли составить нам компанию?

Майрон Грин двинулся к двери, к детям, жене, дому в Дариэне, дачному коттеджу в Кеннебанкпорте, койторе на Мэдисон-авеню.

— Пожалуй, что нет. Во всяком случае, не сегодня. Мне давно пора уходить. Вы играете постоянно?

— Более-менее. Нас человек пятнадцать, но одновременно могут собраться лишь пять-шесть. Так что состав постоянно меняется. Пойдем, я представлю тебя.

— Мне кажется…

— Пойдем, пойдем.

Ранее он встречался со всеми. С Генри Найтом, исполнявшим главную роль в пьесе, которая шла уже четырнадцать недель, несмотря на безразличие, если не сказать враждебность, критики. Сорокадвухлетний Найт, занятый еще и в дневном спектакле, соглашался с критиками и рассматривал еженедельный чек, как подарок судьбы. Деньги он тратил так же быстро, как и получал, покер аккурат принадлежал к таким способам расходования наличных, причем не сопровождался неприятными последствиями вроде похмелья. Найт проигрывал примерно две сотни долларов, когда Майрон Грин похвалил пьесу, в которой он играл главную роль.

— Чтобы создать этот удивительный шматок дерьма, потребовались усилия множества талантливых людей, — отреагировал Найт.

Встречался Майрон Грин и с Джонни Паризи, недавно условно освобожденным из Синг-Синга, где отбывал наказание за непреднамеренное убийство. Срок он получил небольшой, потому что основную работу выполнили братья Дуччи, а он, по собственным словам, был на подхвате. В молодости Паризи играл в баскетбол и даже выступал за сборную какого-то маленького колледжа в Пенсильвании. И в тридцать пять лет он сохранил стройную фигуру и, разумеется, рост шесть футов плюс пять дюймов[2]. Из его рта постоянно торчал длинный янтарный мундштук, даже когда он не курил, и говорил он, не разжимая зубов, столь невнятно, что мне приходилось часто его переспрашивать. Он проигрывал четыре сотни, добрая часть которых перекочевала к мужчине, сидевшему слева от него и имевшему полное право арестовать Паризи за нарушение положений условного освобождения. Я имею в виду лейтенанта Кеннета Огдена из полиции нравов, которого иногда называли Огден-картежник. Никто не задавался вопросом, откуда у Ощена деньги, чтобы играть по нашим ставкам, хотя некоторые утверждали, что зелененькие водятся у его жены. Если последнее соответствовало действительности, то Огден обходился этой даме в кругленькую сумму. Лет пятидесяти с небольшим, Огден выглядел старше, а одевался лучше, чем Найт или Паризи, считавшиеся щеголями в соответствующих кругах. Паризи пробормотал что-то непонятное, когда я представил Грина. Ощен буркнул: Привет, продолжая тасовать карты.

Последним я представил Майрону Грину человека в комбинезоне из легкой джинсовой ткани, футболке с надписью «Харчевня «Синяя птица Кеглерса» и белых грязных кроссовках. Звали его Парк Тайлер Уиздом Третий, и он не ударял пальцем о палец, чтобы заработать себе на кусок хлеба, потому что бабушка оставила ему семь миллионов долларов, процентами с которых он мог пользоваться по достижении двадцати двух лет. Инсща Уиздом принимал участие в том или ином марше протеста, а однажды его замели за, как он утверждал, сожжение призывной повестки. В суд, однако, дело не передали, так как прокуратуре напомнили, чта Уиздом награжден Серебряной звездой и Пурпурным сердцем[3] за деяния, совершенные им за два года, проведенные во Вьетнаме. Роста чуть ниже среднего, с явно избыточным весом, двадцатидевятилетний Уиздом являл собой жизнерадостного толстяка, умеющего ценить хорошую шутку. Вот и теперь он весело поздоровался с Майроном Грином, хотя большую часть шестисот долларов я выиграл у него.

Никто из нас не нуждался в услугах адвоката, раз тот не хотел садиться за стол, поэтому я проводил его к лифту. В холле он внезапно остановился и повернулся ко мне.

— Не тот ли это Паризи…

— Он самый, — подтвердил я.

В Майроне Грине проснулся слуга закона.

— Условно освобожденным запрещено играть в карты на деньги. Этот детектив…

— Лейтенант, — поправил я Грина. — Из полиции нравов. Учти, пожалуйста, что именно он выигрывает деньги Паризи.

Майрон Грин покачал головой и нажал кнопку вызова кабины.

— Понять не могу, где ты их нашел.

— Это мои друзья и знакомые. Если б их у меня не было, едва ли я мог бы приносить тебе хоть какую-то пользу, не так ли?

Он обдумал мой вопрос и решил, что ответа не требуется. К тому же он и сам хотел кой о чем спросить.

— Ты ознакомишься с содержанием конверта?

— После окончания игры.

— Тебя ждут в Вашингтоне в понедельник.

— Ты мне это уже говорил.

— Позвони мне завтра и скажи, что ты решил.

— Хорошо.

— Тебе нужны деньги.

— Я знаю.

Майрон Грин печально покачал головой, дожидаясь лифта.

— Убийца и коп[4].

— В таком уж мы живем мире, — ответствовал я.

— Ты — возможно, я — нет.

— Согласен.

Дверцы лифта разошлись, Грин вошел в кабину, повернулся ко мне.

— По крайней мере ты мог бы отвечать на телефонные звонки.

— Завтра, — пообещал я. — Завтра начну отвечать.

— Сегодня, — настаивал он. — Вдруг что-то случится.

Я выигрывал шесть сотен, поэтому мог проявить великодушие.

— Ладно. Пусть будет по-твоему.

Дверцы начали закрываться, и Майрон Грин коротко кивнул мне. Этим он хотел показать, что еще не все потеряно и я могу ступить на путь истинный, прекратив общение с сомнительными личностями и снимая телефонную трубку после первого звонка.

ГЛАВА 2

Разумеется, на планете можно найти несколько более жарких мест, чем августовский Вашингтон. К примеру, Молуккские острова или пустыня в Чаде в окрестностях Бокоро. И, может быть, долина Смерти. Вашингтон пост, которую я пролистал, сидя в такси без кондиционера по пути из национального аэропорта в отель Мэдисон, сообщала в маленькой заметке на первой странице, что вчерашний день был самым жарким за всю историю наблюдения, а сегодняшний обещал установить новый рекорд температуры.

Конгресс, признал себя побежденным в борьбе с жарой и разъехался на каникулы, не порадовав особыми достижениями, но и не обманув чаяния народа. Выборов в этот год не намечалось, да и независимо от всего дома, пусть даже в Скоттдейле, штат Аризона, было попрохладнее, чем в Вашингтоне. Два главных столичных события — Фестиваль цветущих вишен и ежегодный бунт черного населения — уже прошли, первый — в апреле, второй — в июле. Так что, учитывая каникулы Конгресса, отпуска лоббистов и боязнь солнечного удара, отбивающую у многих всякое желание побывать в Вашингтоне в августе, я не удивился, обнаружив полное безлюдье в вестибюле отеля. Лишь двое коридорных скучали в углу, и по выражению их лиц я понял, что они пытаются ответить на вопрос, а ту ли профессию они выбрали.

Девушка за стойкой бронирования номеров радостно улыбнулась мне, когда я спросил, заказан ли номер Филипу Сент-Иву. Должно быть, впервые за этот день ей представилась возможность использовать рабочее время по прямому назначению. На мой вопрос я получил утвердительный ответ, и один из коридорных сопроводил меня на шестой этаж отеля. От резкого изменения температуры я даже чихнул. А коридорный, показывая мне переключатели системы кондиционирования, на все лады ругал жару.

Когда же он ушел, обогатившись на доллар, я вытащил конверт, врученный мне в субботу Майроном Грином, еще раз глянул на имя, фамилию и номер и снял телефонную трубку.

После нескольких гудков мне ответили: Музей Култера.

Я попросил позвать миссис Фрэнсис Уинго. Соединили меня с секретарем, и лишь третий голос принадлежал человеку, которому я звонил.

— Это Фрэнсис Уинго, мистер Сент-Ив. Я жду вашего звонка.

Голос мне понравился, высокое контральто, уверенность в себе, чувствовалось, что едва ли кто ласково называл ее обладательницу Фрэнни.

— Майрон Грин упоминал о встрече, только не сказал, в какое время.

— В час дня. За ленчем, если вы не возражаете.

— Не возражаю. Где?

— Здесь, в музее. К нам присоединятся три члена исполнительного комитета. Любой водитель такси знает, где мы находимся.

— Тогда до часа дня.

— До часа, — и она положила трубку.

Потом я вновь перечитал три листочка, напечатанные для меня секретарем Майрона Грина под его диктовку, но не нашел ничего такого, что упустил при предыдущем прочтении. В оставшиеся сорок пять минут особых дел у меня не было, поэтому я достал бумажник и пересчитал деньги. Чуть больше четырехсот долларов. Игра наша закончилась в воскресенье, в три часа утра, и я встал из-за стола, разбогатев на пятьсот долларов. Обычно же я заканчивал игру с нулевым результатом, выигрывая, а чаще проигрывая десяток-другой долларов. Если я не сильно ошибался в подсчетах, за три года мой общий выигрыш составил тридцать пять долларов. То есть играть в покер я уже научился, а вот зарабатывать на этом деньги — нет.

По-прежнему ощущая избыток свободного времени, я прошествовал в ванную, почистил зубы, затем спустился в бар и заказал мартини, поскольку не знал, принято ли в музее Култера подавать перед ленчем спиртные напитки. В половине первого дня бар пустовал на три четверти. Только мучительная жажда могла выгнать людей под палящее солнце столицы.

Амос Вудроу Култер скоропостижно скончался в 1964 году от вирусного гепатита в возрасте 51 года. Неженатый и одинокий, он оставил состояние, оцениваемое в 500 миллионов долларов, нескольким фондам и федеральному правительству, отметив в завещании, что правительство все равно их отберет. Имелся в завещании и пункт, запрещающий правительству тратить причитающиеся ему деньги на что-либо, кроме строительства галереи или музея в Вашингтоне с последующим размещением в нем обширной коллекции произведений искусства Култера и приобретения новых работ, появляющихся на мировом рынке и обладающих несомненными художественными достоинствами.

Култер нажил свое состояние на электронике, и большинство приборов, которые патентовала и изготовляла его фирма, приобретались государством для установки на ракетах, как баллистических, нацеленных на русских, так и космических, для вывода исследовательских спутников на околоземную орбиту и полетов к Луне и другим планетам Солнечной системы. А пока инженеры под руководством Култера ковали деньги, его агенты разъезжали по всему миру, скупая произведения искусства оптом и в розницу. Великая депрессия тридцатых годов не позволила Култеру получить высшее образование: его учеба оборвалась на втором курсе Техасского христианского университета, но с той поры он сохранил любовь к искусству во всех его проявлениях. Злые языки называли причину холостяцкой жизни Амоса Култера: он, мол, не мог найти женщину, которая позволила бы повесить себя на стену. Короче, любовь к искусству так и осталась единственной его страстью. Первую картину, кисти Модильяни, он приобрел в 1946 году, вскоре после того, как заработал первый миллион. С того времени и до самой смерти Амос Култер покупал, покупал и покупал, причём столь удачно, что практически все его приобретения со временем поднимались в цене. Когда он умер, одна его коллекция, по самым скромным подсчетам, стоила двести миллионов долларов.

Култер сам спроектировал музей, который назвали его именем, и теперь этот музей расположился на авеню Независимости, на участке в несколько акров, на котором ранее стояли временные дома, спешно построенные в годы первой мировой войны: в некоторых из них люди жили и пятьдесят лет спустя. Землю эту выделили под музей специальным постановлением Конгресса в 1965 году, и за последующие годы музей Култера приобрел репутацию одного из лучших в Америке, а может, и во всем мире.

Даже в Вашингтоне, городе, славящемся величественными зданиями, музей Култера производил впечатление. Высотой в пять этажей, отделанный итальянским мрамором и цветным бетоном, он занимал целый квартал, но каким-то неведомым образом создавал атмосферу родного дома, а не муниципальной тюрьмы, приглашая всех желающих заглянуть за его двери. Я отдал музею должное, еще сидя в такси, а в холле охранник уведомил меня, что кабинет миссис Уинго на пятом этаже, и я могу воспользоваться одним из лифтов. На пятом этаже скромный указатель подсказал мне, как пройти к кабинету директора. В приемной миловидная негритянка оторвалась от пишущей машинки на звук открывающейся двери, улыбнулась и пожелала узнать, не я ли мистер Сент-Ив. Получив утвердительный ответ, она добавила, что миссис Уинго уже ждет меня.

Миссис Фрэнсис Уинго, директор музея Култера, не поднялась мне навстречу из-за стола, формой похожего на бумеранг. На нем стояли две страшноватые африканские статуэтки высотой в девять дюймов и телефонный модуль как минимум с тремя дюжинами кнопок. Из окна за ее спиной открывался вид на Капитолий, который выглядел не более реальным, чем в сотнях фильмов с вашингтонскими сценами, в которых Капитолий виден из каждого окна, даже если человек работает в подвале Пентагона в Виргинии. Размерами такой кабинет мог бы подойти заместителю министра или одному из лидеров палаты представителей. Не забыли даже про камин, около которого сгруппировались несколько кожаных кресел и диван. Среди картин, развешанных по стенам, я узнал принадлежащую кисти Клее[5] и искренне пожалел о том, что рядовые посетители музея лишены возможности увидеть ее.

— Я меняю картины каждую неделю, мистер Сент-Ив. — Фрэнсис Уинго, должно быть, читала мысли. — Наши посетители видят все, что у нас есть. Пожалуйста, присядьте.

Я опустился в удобное кожаное кресло. Пепельницы не на-шел, но Фрэнсис Уинго выдвинула ящик стола, достала и поставила передо мной синее керамическое блюдце. Я, однако, решил воздержаться от сигареты. Передо мной сидела женщина лет тридцати плюс-минус два или три года, высокого роста, если не подкладывала под себя подушки, в коричневом шерстяном платье, с чуть настороженным выражением лица, свойственным чиновникам женского пола, достигшим верхней ступени иерархической лестницы в относительно юном возрасте. После тридцати пяти лет их лица каменели в непреклонной решимости. Черные волосы она стригла коротко, даже чрезмерно коротко, и на мгновение я подумал, а не активная ли она лесбиянка, но ее глаза, большие ласковые карие глаза подсказали, что это не так. Носик чуть загибался кверху, и она не делала попыток скрыть веснушки, рассыпанные по переносице. Не портил картины и широкий рот. Фрэнсис Уинго, подвел я итог, далеко не красавица, но лицо у нее интересное, и на него приятно смотреть не только после коктейлей, но и за завтраком.

— У вас прекрасные рекомендации, — сообщила мне миссис Уинго.

— И кто же отрекомендовал меня?

— Ваш мистер Грин и те, кто украл щит.

— Как я понял, они лишь попросили обратиться ко мне.

— Не просто попросили. Настаивали.

— Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

Она выдвинула другой ящик, достала неоточенный карандаш и начала постукивать ластиком по гладкой поверхности стола.

— Сенатор Кихоул из нашего исполнительного комитета также весьма лестно отозвался о вас.

— Потому что я писал о нем весьма лестные статьи, — пояснил я. — Давным-давно.

— Четыре года назад, — уточнила миссис Уинго, все еще постукивая карандашом по столу. — Перед тем, как закрылась ваша газета. Я удивлена, что вы забросили журналистику. Ваши материалы отличались своеобразием.

— Число газет ограничено. Особенно в Нью-Йорке.

— А за его пределами?

— За его пределами посчитали, что мои гонорары слишком высоки.

Она глянула на часы, которые носила на правом запястье.

— Остальные, должно быть, уже собрались в столовой. Все вопросы вы зададите после ленча. Идет?

— Как вам будет угодно.

Мы встали, и я отметил, что она действительно высокая, пять футов плюс восемь или девять дюймов[6]. Свободный покрой платья не скрывал достоинств ее фигуры. Я последовал за ней к двери, не преминув восхититься покачиванием ее бедер и плавностью походки. Да и затянутые в нейлон ноги могли бы выдержать конкуренцию на конкурсе красоты.

Фрэнсис Уинго остановилась у двери, повернулась ко мне и во взгляде ее мелькнула искорка интереса, словно она увидела неординарную акварель и подумала, а почему бы не приобрести ее.

— Позвольте задать вам один вопрос, мистер Сент-Ив.

— Если смогу, обязательно отвечу.

— Заполняя декларацию о полученных доходах для налогового управления, что вы пишете в графе профессия?

— Посредник.

— Это ваше основное занятие?

— Да. Именно этим я и занимаюсь.

Все началось совершенно случайно четыре года назад, как раз перед тем, как закрылась газета, в которой я работал. Причинами тому послужила длительная забастовка, неудачное изменение названия и некомпетентное руководство. Я вел колонку, появлявшуюся в газете пять раз в неделю, в которой писал о нью-йоркцах, богатых, среднего достатка и бедняках, чем-либо привлекших мое внимание. В силу каких-то особенностей моего характера людям нравилось говорить со мной, а умение выслушать и застенографировать их слова вкупе привели к тому, что моя колонка пользовалась немалым успехом. Благодаря ей мне удалось познакомиться со многими странными личностями, а одно время ходили разговоры, чтобы перепечатывать ее в провинциальных газетах. Дальше разговоров, правда, дело не пошло.

Моя карьера на новом поприще началась после того, как у одного клиента Майрона Грина украли драгоценностей на сумму 196 тысяч долларов (по оценке страховой компании, готовой удавиться за каждый липший цент). Вор, однако, дал знать, что мог бы вернуть украденное за сорок тысяч, при условии, что посредником буду я.

— Я читаю его колонку, — пояснил вор Майрону Грину по телефону. — Этому парню на все наплевать.

Майрон Грин и представитель страховой компании заглянули ко мне, и я согласился стать посредником при условии, что смогу обо всем написать в своей колонке после завершения переговоров. Страховой агент долго возражал, потому что его учреждение не нуждалось в подобной рекламе, но в конце концов согласился, ибо другого выхода у него не было, если не считать перспективы заплатить все 196 тысяч потерпевшему,

В день обмена денег на драгоценности я обошел девять телефонов-автоматов, в каждом получая новые инструкции от вора. В итоге мы встретились в три часа ночи в поезде подземки, следующем на Кони-Айленд. Вор получил деньги, я — драгоценности. Все события я изложил в двух номерах, а потом о моих статьях упомянул Ньюсуик. Я уже подумывал над тем, чтобы попросить прибавку к жалованью, когда на доске объявлений появилось сообщение о закрытии газеты.

Вора, его звали Альберт Фонтейн, поймали три недели спустя в Майами-Бич. Он тратил слишком много денег, да еще не в той компании. Я навестил его в тюрьме, потому что особых дел после закрытия газеты у меня не было. Он пожелал узнать, напишу ли я о нем в своей колонке.

— Газета обанкротилась, Эл.

— Какой позор, — воскликнул он и добавил, потому что хотел сказать мне что-нибудь приятное: — Знаешь, по-моему, ты писал отлично.

Потом ему дали шесть лет.

Вскоре после очередной ссоры с женой, — а любой компьютер наверняка подтвердил бы, что мы абсолютно не подходим друг другу, — я ушел из дому. Компенсация по безработице подходила к концу, и тут вновь позвонил Майрон Грин, адвокат. Он хотел, чтобы я опять стал посредником.

— Что-то не везет вашим клиентам, — отметил я.

— Видите ли, это не мой клиент, а моего друга, который помнит, как блистательно вы справились с прошлым заданием.

— Что на этот раз? Тоже драгоценности?

— Не совсем. Дело более серьезное.

— Насколько более?

— Ну, речь идет о похищении.

— Нет, благодарю.

Майрон Грин тяжело задышал в трубку.

— Да… конечно… возможен определенный риск.

— Поэтому я и отказываюсь.

— Клиент моего друга, разумеется, готов заплатить вам соответствующую компенсацию.

— И как же он оценивает этот определенный риск?

— Скажем, в десять тысяч долларов?

— Раз платятся такие деньги, значит, риск ой как велик.

— Ну, в некотором смысле…

— Подождите, — оборвал я его, ибо меня осенило. — Сколько вы берете за бракоразводный процесс?

— Мне еще не доводилось этим заниматься, — после длительной паузы ответил Майрон Грин.

— А если б вы взялись за такой процесс, сколько бы запросили?

— Я, право, не знаю, здесь…

— Я выполню вашу просьбу за десять тысяч и свидетельство о разводе.

— Хорошо, — если Майрон Грин и колебался, то не более секунды. — Вас не затруднит приехать ко мне в пять часов?

Несмотря на дорогостоящий и абсолютно логичный совет адвоката, приятеля Майрона Грина, семья похищенного наотрез отказалась обращаться в полицию Нью-Йорка или в ФБР. Вместо этого они решили точно следовать указаниям похитителей. Мне приказали бросить саквояж, набитый десяти- и двадцатидолларовыми купюрами на общую сумму в 100 тысяч долларов на повороте к одинокой ферме в штате Нью-Джерси в половине четвертого утра. Затем я ехал по узкой дороге ровно три минуты со скоростью двадцать миль в час, прежде чем увидел сидящего на асфальте двадцатилетнего юношу со связанными за спиной руками.

История эта так и не стала достоянием газет, но не прошла незамеченной. Ко мне начали наведываться детективы и агенты ФБР. Когда же начались намеки на то, что сокрытие преступления — уголовно наказуемое деяние, я позвонил Майрону Грину, тот — своему приятелю, а последний — богатому клиенту. Клиент же связался с мэром Нью-Йорка, сенатором или богом, но визиты представителей полиции и ФБР прекратились.

Третий раз Майрон Грин заглянул ко мне четыре месяца спустя, когда десять тысяч долларов подошли к концу, чему содействовала как моя расточительность, так и посетивший меня вежливый, но решительный сотрудник налогового управления. На этот раз Майрон Грин желал подписать договор, согласно которому он получал бы десять процентов моего вознаграждения.

— Другими словами, вы хотите (тогда мы еще не перешли на ты) десять процентов от моих десяти процентов.

— Для вас в этом соглашении немалая выгода, — пояснил Майрон Грин.

— А мне-то казалось, что за тысячу долларов вы не согласитесь даже перейти улицу.

Он помолчал.

— Знаете, я не рассматриваю эту тысячу долларов как гонорар за юридическую консультацию. Отнюдь. Меня завораживают все эти манипуляции. Наверное, мне следовало идти в криминальные адвокаты.

Я, однако, решил, что Майрон Грин, ежели он желает стать адвокатом посредника, должен оказывать мне и дополнительные услуги. В тот день мы все и обговорили. В конце концов он согласился заполнять мои ежеквартальные декларации о доходах, оплачивать счета, следить, чтобы я не забывал перечислять алименты и тому подобное. Разумеется, все эти труды легли на плечи сорокапятилетней секретарши Майрона Грина, ему же доставались десять процентов тех денег, что я зарабатывал, общаясь с разнокалиберными преступниками, главным образом, ворами.

За четыре последующие года я понял, что моя новая профессия не нуждается в рекламе. Адвокаты, воры, страховые компании, даже полиция добровольно, не беря за то платы, распространяли слово о том, что я всегда следую полученным инструкциям да к тому же веду честную игру. На дело я выходил четыре-пять-шесть раз в год и полученных денег вполне хватало на безбедную жизнь даже с учетом уплаты алиментов.

Большинство воров попадались-таки в сети полиции, но не все — в частности, тех первых похитителей так и не нашли. В тюрьмах они давали обо мне самые теплые отзывы тем, кто желал их слушать. Иногда я навещал их или посылал сигареты и журналы. Я полагал, что должен хоть как-то помогать тем, кто обеспечивал мое благосостояние.

— У вас, должно быть, интересная жизнь, мистер Сент-Ив, — мы с Фрэнсис Уинго шли по коридору к столовой директората музея. — Мне еще не доводилось встречать профессионального посредника.

— Редко кто встречается с ним, кроме как по необходимости.

— У вас много конкурентов?

— Нет. Большинство людей достаточно благоразумны, чтобы не браться за такое дело.

ГЛАВА 3

С двумя из трех мужчин, стоявших у маленького бара в дальнем конце столовой, мне уже доводилось встречаться. В частности, с Огастусом Кихоулом, сенатором от штата Огайо, высоким, сухопарым, с прядью седых волос, постоянно падающей на меланхолические глаза. Политические карикатуристы его обожали. На их рисунках он напоминал убитого горем волкодава. В двадцать четыре года, сразу после второй мировой войны, во время которой он мужественно сражался с японцами, Кихоул женился на наследнице крупного состояния, нажитого на техническом воске. В последующие годы он затратил немалую толику этих денег, чтобы добиться своего избрания в законодательное собрание штата, палату представителей и наконец в сенат. Пробиться дальше он не пытался и тем самым продемонстрировал, что человек он благоразумный и не позволяет разгуляться собственному честолюбию, хотя как-то он намекнул мне, что не прочь оказаться на посту вице-президента.

Рядом с ним, держа в холеной руке бокал с двойным мартини, стоял Лоуренс Игнейшус Тигью, президент профсоюза рабочих алюминиевой промышленности Америки, насчитывающего за миллион членов и входящего в АФТ/КПП[7], человек с румяным лицом и седыми волосами. Интересно, подумал я, пользуется ли он и теперь синькой[8]. Пять или шесть лет назад, в ходе очередной профсоюзной свары, один из его оппонентов провел меня в номер Тигью в Уолдорфе и, мрачно улыбаясь, показал мне на полочке в ванной флакончик с синькой. Он клялся, что президент регулярно ею пользуется, но не нашел убедительных доводов, чтобы уговорить меня написать об этом в газете. Собственно, я не видел ничего плохого в том, что человек желает ходить с седыми волосами.

— Вы знакомы с сенатором Кихоулом, — улыбнулась миссис Уинго.

— Добрый день, сенатор.

— Рад тебя видеть, Фил, — и мы обменялись рукопожатием.

— И с Лоуренсом Тигью.

— Привет, Ларри.

— Как хорошо, что ты приехал, Фил, — он поставил бокал и сжал мою правую обеими руками. — Просто прекрасно, — на самом деле он не испытывал такого восторга, но эта своеобразная манера пожимать руки, возможно, и помогла Тигью на протяжении более чем двадцати лет сохранять за собой пост президента с годовым окладом шестьдесят тысяч долларов и неограниченным расходным счетом. Насколько я знал, он получал эти деньги не зря.

Я, конечно, выразил свою радость по поводу встречи с ним и повернулся к третьему мужчине, державшемуся чуть от-страненно как от сенатора, так и от профсоюзного босса. Только его зеленые глаза шевельнулись, когда я посмотрел на него. Сначала они остановились на моем лице, затем двинулись вниз, вбирая галстук, пиджак, брюки и туфли, вновь поднялись и уставились в точку на дюйм выше моей левой брови. Я едва подавил импульс коснуться этой точки рукой и проверить, сильно ли прогнулась кость.

— Председатель нашего исполнительного комитета, — услышал я голос Фрэнсис Уинго. — Уинфилд Спенсер. Мистер Спенсер, мистер Сент-Ив.

Двигался Спенсер с явной неохотой, создавая впечатление, что перемещение в пространстве как всего тела, так и его частей дается ему очень нелегко. Он вытянул перед собой правую руку, и я пожал ее. Ответного пожатия я не ощутил. Ладонь и пальцы остались застывшими, ковда я то ли пожимал, то ли массировал, то ли гладил их. Во всяком случае я постарался как можно скорее убрать руку.

— Добрый день, мистер Спенсер.

— Добрый день, мистер Сент-Ив, — пробормотал он, опустив глаза, отвернулся и, оперевшись локтями о стойку бара, начал изучать этикетки стоявших под зеркалом бутылок.

Одно лишь упоминание такого сочетания имени и фамилии, как Уинфилд Спенсер, заставляет взглянуть на него дважды, если человек интересуется деньгами, и трижды, если объект интереса — власть. Даже в августе он носил серый костюм-тройку из толстой шерсти, сшитый то ли недавно, то ли в 1939 году. Исходя из материала и фасона дать точный ответ я бы не рискнул. Волосы его обильно тронула седина, подстригал он их, похоже, сам, но результата добился весьма и весьма посредственного. Баков не было, а на затылке волосы заканчивались волнистой линией, не доходящей на дюйм или около того до белого воротника. В промежутке тут и там виднелись отдельные островки волос, мимо которых проскользнула его бритва или маникюрные ножницы.

Долгие годы Спенсер старался создать себе репутацию человека скромного и в то же время нелюдимого. Последнему в немалой степени способствовала его некрасивая физиономия, причем некрасивая не от природы, а по желанию хозяина: вечно поджарте губы, нахмуренный лоб и выпяченный вперед подбородок.

И мне с трудом верилось, что во время войны он, летчик Королевских ВВС Канады, сбил девять мессершмиттов. И уж тем более не укладывалось у меня в голове, что. он входит в пятерку или шестерку самых богатых людей нации.

Состояние Спенсера зарождалось в середине девятнадцатого века. Поначалу это были угольные шахты Пенсильвании.

Потом к ним добавились золото и серебро Колорадо, медь Монтаны, железные дороги, нефть Техаса, Оклахомы и Калифорнии, а потом уран Юты. Теперь же гордость финансовой империи Спенсера составляли нефтеперерабатывающие заводы, флотилия танкеров и банк в Вашингтоне, депозиты которого, в том числе многомиллионные пенсионные фонды профсоюза рабочих алюминиевой промышленности, позволяли покупать акции самых прибыльных предприятий страны. И банк Спенсера следил, чтобы они и далее оставались прибыльными, вводя в состав директоратов своих представителей.

Окончив Принстон в 1939 году, в сентябре Спенсер поступил на службу в канадские ВВС. К концу лета 1942 года, когда его подстрелили над Проливом, он, как уже упоминалось выше, сбил девять немецких самолетов. Его отправили в Штаты: то ли из-за parf, полученных в последнем бою, то ли, как говорили некоторые, из-за психологического шока.

С той поры Главной заботой Спенсера стали собственная анонимность, семейное состояние и искусство. Именно искусство свело его с Амосом Култером. В начале пятидесятых годов на аукционе Сотбис выставили на продажу картину Матисса. Доверенные лица Спенсера получили указание приобрести ее. С тем же намерением прибыл в Лондон и Амос Култер. Но деньги Култера не могли идти ни в какое сравнение с состоянием Спенсера. Последний приобрел картину Матисса, но узнав, до какой ставки дошел Амос Култер, приказал уложить картину в ящик и отослал Култеру без всякой записки или хотя бы визитной карточки.

В результате мужчины стали друзьями, во всяком случае, близкими приятелями, ибо Спенсер утверждал, что друзей у него нет и быть не может. Култер входил в число трех десятков человек, удостоившихся чести лицезреть коллекцию Спенсера, размещенную в специально выстроенной и бдительно охраняемой галерее в его поместье близ Уэрринтона, что в штате Виргиния. По слухам, у Спенсера была прекрасная подборка постимпрессионистов. Но несмотря на достаточно теплые отношения с Амосом Култером потребовалось три телефонных звонка, в том числе и от Президента, чтобы Уинфилд Спенсер согласился возглавить исполнительный комитет музея Култера.

Все это я вспомнил, стоя между сенатором и профсоюзным деятелем и слушая вполуха их разговор о состоянии дел в профсоюзе. Фрэнсис Уинго тем временем что-то тихо втолковывала Спенсеру, который все еще разглядывал этикетки. Когда же бармен поставил передо мной полный бокал, я повернулся к сенатору Кихоулу.

— Как прошла сессия?

— Ужасно, — он печально покачал головой. — Но с учетом того, кто сидит у нас в Белом доме, даже лучше, чем я ожидал.

— Надо дать ему время, — вставил Тигью.

— Ради чего?

Тигью осторожно провел рукой по серебристым волосам, обдумывая ответ.

— Он собрал вокруг себя хороших людей.

— То же сделал и Цезарь.

— Как ты думаешь, есть у меня время выпить еще мартини? — он печально посмотрел на пустой бокал.

— Не знаю, — покачал головой сенатор. — Почему бы тебе не спросить у Бога?

И аккурат в ту же секунду Бог или Уинфилд Спенсер отвернулся от Фрэнсис Уинго.

— Думаю, мы можем начинать, — и он медленно двинулся к прекрасно сервированному столу и занял место во главе, не дожидаясь, пока сядет Фрэнсис Уинго.

Я заметил, что ходит Спенсер чуть прихрамывая. Лоуренс Тигью оказался большим джентльменом. Отодвинул стул для миссис Уинго, по левую руку от Спенсера, помог ей усесться. Я в итоге оказался рядом с ней, сенатор и Тигью — напротив.

Четверо из нас получили на ленч вполне съедобные блюда: жареную баранину, зеленый горошек, молодой вареный картофель и салат. Бармен, он же официант, обслужил нас и, кажется, подмигнул мне, выкладывая на тарелку Спенсера два яйца, сваренных вкрутую, и шесть крекеров. Рядом с его тарелкой появился стакан топленого молока.

За ленчем мы главным образом молчали. Спенсер ел не торопясь, мерно двигая челюстями, а доев, указательным пальцем стряхнул на скатерть несколько крекерных крошек, упавших ему на жилетку. Как я понял, этот жест означал переход к деловой части нашей программы.

— Мы начнем, когда подадут кофе, — взгляд его не отрывался от пустой тарелки.

Во мгновение ока тарелки исчезли со стола, нам подали кофе, а я закурил. Единственный из всей компании.

Спенсер поднял голову, и его зеленые глаза, казалось, уставились на воображаемого гостя, сидящего на другом торце стола. По тону Спенсера чувствовалось, что гость этот не блещет умом.

— В ночь на пятницу музей обокрали. Это ограбление и послужило причиной нашей встречи. Миссис Уинго подробно проинформирует нас о случившемся. Пожалуйста, не задавайте вопросов, пока она не закончит, — и взгляд его упал в ту точку, где совсем недавно стояла тарелка со сваренными вкрутую яйцами и крекерами. Так он и просидел, пока Фрэнсис Уинго вводила нас в курс дела. Сказала она немало, но лишних фраз я не заметил.

— Позвольте начать с самого начала. Как вы все знаете, за исключением, возможно, мистера Сент-Ива, нашему музею крупно повезло, ибо именно у нас выставлена панафриканская коллекция. Название, разумеется, не совсем точное, потому что все экспонаты созданы к югу от Сахары, но тем не менее эта коллекция — самое полное на сегодняшний день собрание произведений искусства черной Африки. Большинство экспонатов по праву считаются национальными реликвиями и никогда ранее не выставлялись за пределами своих стран. Не буду называть их стоимости, многие просто бесценны, но укажу, что ни один из экспонатов не может сравниться с щитом Компорена по красоте, исторической значимости и, к сожалению, политической важности. Именно щит Компорена и украли из музея в прошлую пятницу.

Она прервалась, чтобы глотнуть воды.

— Щит Компорена впервые упомянут неизвестным португальским мореплавателем, написавшим о нем в отчете о путешествии к западному побережью Африки в 1539 году. Он указывал, что щит висел за троном Одо, правителя Компорена, и местное население поклонялось ему как святыне. Компорен — прежнее название республики Жандола, британской колонии, получившей независимость в 1958 году. Вторично о щите Компорена упомянули лишь в 1870 году. Сэр Уильям Крэнвилл дал его подробное описание в известном Докладе Крэнвилла. Он ошибочно указал на португальское происхождение Щита, отметив при этом удивительную по красоте работу древних мастеров. Упомянул он и о мнении местных вождей, утверждавших, что на щите отражена их история с древнейших времен, но счел, что оно далеко от истины.

Вновь Фрэнсис Уинго выпила воды.

— В 1910 году Джонатан Твилл, археолог, опубликовал в Лондоне первую монографию по щиту Компорена. Щит, писал он, отлит по выплавляемой восковой модели методом, применявшимся на Ниле еще при фараонах. Твилл взвесил и измерил щит, указав, что его масса — 68 фунтов, а диаметр — 39 дюймов. Он также указал, что щит круглосуточно охраняется, и впервые отметил, какой смысл вкладывают в него местные жители. Как писал Твилл, компоренцы уверены, что только обладатель щита имеет право руководить страной, вследствие чего из-за щита шли непрерывные межплеменные войны.

В конце сороковых годов нашего столетия англичане создали специальную комиссию по изучению щита Компорена.

Хотя комиссии не удалось дать толкование значения многочисленных барельефных фигур, размещенных на щите по концентрическим кругам, она установила приблизительный возраст щита. Его отлили в девятом веке, то есть гораздо раньше бронзовых статуй Ифе и Бенина.

Щит Компорена — экспонат национального жандольского музея в Брефу, втором по величине городе республики. Правительство Жандолы с большой неохотой разрешило включить щит в коллекцию панафриканского искусства. Устроители выставок смогли добиться желаемого, лишь сыграв на национальных чувствах руководства страны. У вас, мол, есть возможность показать всему миру, какого высокого уровня достигла ваша цивилизация в то время, когда Европа пребывала во тьме средневековья.

Еще раз отпив из бокала, Фрэнсис посмотрела на Спенсера.

— Надеюсь, я отнимаю у вас не слишком много времени?

— Продолжайте, — поощрил ее Спенсер.

— Панафриканская выставка путешествует по миру почти год. За это время как вы, несомненно, знаете, в Жандоле произошла революция. Федеральное правительство Жандолы и отделившаяся провинция, взявшая себе древнее название страны — Компорен, заявляют свои права на щит. К сожалению, щит стал символом гражданской войны, и обе стороны придают ему огромное значение. У Соединенных Штатов нет дипломатических отношений с отделившимся Компореном. Жандола на текущий момент не возражает против того, чтобы щит оставался в Америке. Я лично проинформировала посольство Жандолы о краже щита. Должна добавить, что и посольство, и государственный департамент выразили свое крайнее неудовольствие.

О краже стало известно в ту же ночь, с четверга на пятницу, в ноль часов двадцать пять минут. Охранники незамедлительно известили об этом городскую полицию и меня. Я позвонила мистеру Спенсеру и в посольство Жандолы. Учитывая исключительную политическую важность щита, мы приняли решение не сообщать о краже в газеты. Полиция сразу заявила, что к краже причастен кто-то из сотрудников музея. Вы, разумеется, понимаете, что музей оснащен очень надежной электронной системой сигнализации. Некоторые ее компоненты сконструировал сам Амос Култер. Проникнуть в музей, взломав окна, стены или двери, просто невозможно. Версия полиции подтверждается тем, что на следующее утро один из охранников панафриканской выставки не явился на работу. Зовут его Джон Сэкетт, и полиция до сих пор не может найти его. В музее он работает уже восемь месяцев.

Фрэнсис Уинго снова выпила воды.

— В пятницу утром, в четверть двенадцатого, мне позвонил мужчина. Чувствовалось, что говорит он измененным голосом. Он уведомил меня, что готов вернуть щит за двести пятьдесят тысяч долларов. Особо он указал, что обмен должен осуществляться через мистера Сент-Ива. Других посредников ему, мол, не нужно. Он назвал мне имя и фамилию нью-йоркского адвоката мистера Сент-Ива, пообещал позвонить еще и повесил трубку. Первым делом я все рассказала полиции, потом — мистеру Спенсеру. Мистер Спенсер разрешил мне позвонить мистеру Майрону Грину, адвокату мистера Сент-Ива, и попросил организовать встречу членов исполнительного комитета с мистером Сент-Ивом. Человек, потребовавший 250 тысяч, более мне не звонил.

Я подумал, что она продолжит после очередного глотка воды, но по прошествии тридцати секунд заговорил Спенсер.

— Я предлагаю заплатить двести пятьдесят тысяч долларов плюс вознаграждение мистера Сент-Ива, составляющее, насколько мне известно, десять процентов, — он вновь обращался к воображаемому гостю, сидящему в торце стола.

— Полагаю, ответственность лежит на нас, — согласился сенатор Кихоул.

— А как насчет страховки? — спросил Тигью.

— Страховая премия покроет наши затраты, — ответил Спенсер.

— Тогда все в порядке.

Не следовало ему этого говорить. Взгляд Спенсера переместился с воображаемого гостя на Тигью.

— Нет, не все в порядке. Из музея украдено бесценное произведение искусства, совершена кража, которая может привести к международному скандалу. Репутации музея нанесен огромный, возможно, непоправимый ущерб. Нет, мистер Тигью, далеко не все в порядке.

Сенатор Кихоул поспешил вмешаться, пока краска только начала заливать лицо Тигью.

— Не следует ли нам сначала выяснить, согласен ли мистер Сент-Ив взять на себя функции посредника?

— Согласен, — кивнул я.

— И помочь задержать воров, — добавил Спенсер.

— Боюсь, это не входит в мои функции.

— Двадцать пять тысяч долларов слишком большая сумма для оплаты услуг посыльного, — гнул свое Спенсер.

— Я не просто посыльный. Я та ниточка, которая выведет вас к щиту, а другой у вас нет. Вам лишь сказали несколько слов измененным голосом, и у вас нет полной уверенности, что звонивший действительно украл щит, а не мошенник, который решил слупить с вас кругленькую сумму, не имея никакого отношения к краже. Но вы уже приняли решение. Вам хочется, чтобы щит вернулся в музей независимо от того, поймают воров или нет, и вы готовы заплатить четверть миллиона за исполнение вашего желания. Разумеется, в действительности вам хочется, чтобы щит оказался в музее, а воры — за решеткой. Это естественная реакция. Она возникает у каждого, кого обокрали, но в случаях вроде нашего так не получается. Во всяком случае одновременно.

Спенсер теперь смотрел в точку, отстоящую на дюйм от моей левой брови.

— А как получается, мистер Сент-Ив?

— Вы платите мне двадцать пять тысяч долларов, чтобы получить какие-то гарантии того, что ваши четверть миллиона не пропадут бесследно. Такое далеко не редкость, особенно когда дело касается похищений. Выкуп забирают, а жертву находят мертвой. Работа посредника основана на доверии. Вы даете мне четверть миллиона, ибо уверены, что я не расстанусь с вами, не убедившись, что смогу получить взамен щит. Воры доверяют мне, потому что знают, что я не привезу им чемодан, полный нарезанной бумаги, и меня не будет сопровождать полицейский эскорт. Копы верят мне, зная, что я поделюсь с ними каждой крупицей информации, но лишь после возвращения щита. И наконец, двадцать пять тысяч — плата за риск, которому я подвергаю себя. Всегда остается вероятность того, что я получу пулю в спину, вы останетесь с пустыми руками, а воры — с четвертью миллиона и африканским щитом, который они повесят на стену в гостиной рядом с календарем, вырванным из Плейбоя.

— Это все, на что мы можем рассчитывать? — спросила Фрэнсис Уинго.

— Да. Я и так готов на многое, с учетом риска вашего поручения. Если же вы думаете, что для его исполнения вам нужен герой-супермен, который встретится с ворами в полночь на старой мельнице, выхватит Смит и вессон и отведет их с чемоданом весом пятьдесят фунтов, набитым долларами, и шестидесятивосьмифунтовым щитом в ближайший полицейский участок, то я вам не гожусь.

— Быть может, поэтому воры и настаивали на вашей кандидатуре, мистер Сент-Ив, — Спенсер все еще сверлил взглядом мой лоб. — У вас репутация осторожного человека.

— Некоторые называют разумную осторожность трусостью.

— Да, — кивнул Спенсер, — имеет место и такая точка зрения, — он перевел глаза на воображаемого гостя. — Я рекомендую нанять мистера Сент-Ива для ведения переговоров о возвращении щита. Сенатор?

— Я — за.

— Мистер Тигью?

— Согласен.

— Решено, — подвел черту Спенсер. — Вы принимаете наше предложение, мистер Сент-Ив?

— Да. На условиях, о которых я только что упомянул.

— Разумеется. Вы берете задаток?

— Половину всей суммы.

— Вы позаботитесь об этом, миссис Уинго? — спросил Спенсер.

— Конечно, — последовал ответ.

— И что вы предпримете теперь, став официальным посредником музея? — обратился ко мне Спенсер.

— Вернусь в Нью-Йорк и буду ждать телефонного звонка, письма или телеграммы.

— Вы не намерены остаться в Вашингтоне?

— Воры, укравшие щит и предложившие меня в качестве посредника, знали, что живу я в Нью-Йорке. Поэтому логично предположить, что свяжутся они со мной именно там.

— И ты думаешь, там же обменяют щит на деньги, Фил? — поинтересовался Тигью.

— Возможно. Там, здесь, а то в Канзасе или в Майами. Может, они большие любители путешествий.

Спенсер медленно встал.

— Вы будете держать нас в курсе событий через миссис Уинго.

— Хорошо.

Начали подниматься и мы, когда бармен-официант поспешил к нам с телефонным аппаратом.

— Вас, миссис Уинго. Секретарь говорит, срочно.

Она кивнула, и бармен-официант воткнул штекер в розетку под столом.

— Слушаю… Да, лейтенант, — долгая пауза. — Очень жаль, но благодарю за звонок, — она положила трубку на рычаг, бармен-официант отключил телефон и унес его к стойке. — Это лейтенант Деметер из отдела краж городской полиции. Двое детей, игравших в парке Рок-Крик, нашли тело мужчины, убитого выстрелом из пистолета. Его опознали. Джон Сэкетт, охранник, не вышедший на работу в пятницу утром.

ГЛАВА 4

Когда миловидная негритянка-секретарь принесла чек, Фрэнсис Уинго не глядя подписала его и пододвинула ко мне по полированной поверхности стола.

— Вы еще можете отказаться, не так ли? — спросила она, пока я укладывал чек в бумажник.

— Я как раз думаю об этом.

— Причина тому — случившееся с охранником?

— В этом деле возникают новые нюансы.

— Вы полагаете, охранника убили те, кто украл щит?

— Это первое.

— А второе?

— Убийство означает, что ограбление музея — тщательно спланированная операция, подготовленная и осуществленная профессионалами.

Фрэнсис Уинго постучала карандашом по столу.

— Они могли готовиться целых три месяца.

— Почему три?

— Потому что за три месяца до открытия выставки мы узнали, что вся коллекция попадет к нам. До того полной уверенности у нас не было.

— И вы объявили об этом?

— Естественно. Кто же побрезгует такой рекламой.

— А щиту уделялось особое внимание?

— Да. Посольство Жандолы позаботилось об этом.

— То есть воры получили в свое распоряжение три месяца, чтобы найти сообщника среди сотрудников. За такой срок можно подобрать ключик ко многим.

Фрэнсис Уинго перестала постукивать карандашом, и я чуть не поблагодарил ее за это.

— Как по-вашему, почему они убили охранника, если все-таки его убили они?

Я пожал плечами.

— Возможно, чтобы сэкономить деньги и не дать ему сболтнуть лишнее. А может, он подготовил операцию сам, но кто-то позавидовал и решил воспользоваться плодами чужих трудов. В последний вариант я, правда, не верю.

— Но убийство не заставило вас передумать?

— Пока еще нет.

— То есть такое возможно?

— Конечно.

Фрэнсис Уинго не понравился ход моих мыслей, и постукивание возобновилось.

— Вы не говорили об этом раньше.

— Упустил из виду, — признал я.

— Я думала, вам платят такие деньги именно за риск.

— Нет. Вы платите мне, чтобы получить назад щит, а не за то, чтобы я лез на рожон. Моя основная задача — обеспечить обмен денег на щит при минимальном риске. Если я пойму, что мне это не по силам, я дам задний ход.

Она пристально посмотрела на меня.

— То есть вы не искатель приключений?

— Отнюдь, — тема уже наскучила мне, и я перевел разговор на другое. — Что мне делать, если внезапно выяснится, что завтра днем, скажем, в три часа, я должен приехать в Питтсбург с четвертью миллиона долларов в чемодане, причем мелкими купюрами?

Она ответила незамедлительно, под мерное постукивание.

— Вы позвоните мне. Мистер Спенсер все устроит. Или вам выдаст деньги местный банк, или их доставят на его личном самолете из Вашингтона.

— Туда, где они мне потребуются?

— Туда, где они вам потребуются. Что-нибудь еще?

— Да, по мелочам. Если вам позвонит мужчина, изменявший голос, скажите ему, что до девяти вечера он может связаться со мной в Мэдисоне. После этого часа — в моей квартире в Нью-Йорке, — я продиктовал ей телефонный номер, и постукивание прекратилось лишь на те секунды, что потребовались ей, чтобы записать номер в блокнот.

— Хорошо. Это все?

— Осталось последнее. Если у вас сегодня свободный вечер, вы могли бы заглянуть в Мэдисон, и я угощу вас коктейлем.

Она откинулась на спинку стула и раздумчиво оглядела меня. На этот раз я представлял для нее не акварель, но подделку, пытающуюся сойти за работу старого мастера, причем подделку невысокого качества.

— А вы не думаете, что у моего мужа могут возникнуть возражения, мистер Сент-Ив?

— Нет, — честно ответил я, — потому как полагаю, что вы не замужем, во всяком случае, уже развелись.

— С чего вы это взяли?

— Вы не похожи на замужнюю женщину.

Она поднялась, и мне не осталось ничего другого, как последовать ее примеру.

— Если вам потребуется дополнительная информация, касающаяся щита, мистер Сент-Ив, пожалуйста, звоните в любое время дня и ночи.

— Если вы передумаете, мое предложение насчет коктейля остается в силе.

Она глянула на стол, взяла желтый карандаш, возобновила постукивание.

— Благодарю вас, но едва ли смогу принять ваше приглашение.

У двери я обернулся. Не знаю, что дернуло меня за язык, потому что особого желания угощать ее коктейлем я не испытывал.

— Но вы не замужем, не так ли?

— Нет, мистер Сент-Ив. Уже не замужем. Мой муж погиб в автокатастрофе четыре недели назад.

На улице еще потеплело, отметил я, стоя у музея и тщетно пытаясь поймать такси. Стоял я в тени телеграфного столба и размышлял, а какая сейчас температура в Лидвилле, Сан-Франциско, Номе и некоторых других богом забытых местах. Такси появилось четверть часа спустя с поднятыми стеклами, означающими, что кабина снабжена системой кондиционирования. Действительно, внутри было на двадцать градусов прохладнее, и я попросил отвезти меня в полицейское управление.

— Одну минуту, — водитель указал на радиоприемник, из которого рвалась оглушающая рок-музыка.

— Любимая песня? — поинтересовался я.

— Нет, хочется знать, какая температура на улице.

Мы подождали, пока песня не подошла к концу и из динамика не донесся голос диск-жокея.

— Да, друзья, сегодня у нас действительно тепло. Из бюро погоды сообщают, что столбик термометра поднялся до отметки сто два градуса[9] у нас здесь, в столице государства. Сто два градуса, и синоптики утверждают, что это абсолютный рекорд, зафиксированный в этот день августа за все годы наблюдений. Так почему бы вам не расслабиться, не взять в руки бокал с чем-нибудь похолоднее и не послушать… — водитель выключил радио и взглянул на часы.

— Если не станет жарче, я выиграю.

— Выиграете что?

— Погодный тотализатор. Я поставил на 102 градуса в три часа дня. Двадцать пять долларов.

— Будем надеяться, что так и будет. Так как насчет полицейского управления?

Тут он повернулся ко мне, негр с темно-коричневой кожей, в непроницаемых черных солнцезащитных очках.

— У нас много полицейских управлений. Парковой полиции, столичной полиции, муниципальной полиции. Да четырнадцать полицейских участков, не считая портового на Мэн-авеню. И я еще не упомянул ФБР и ЦРУ, что в Виргинии. Делайте выбор, и я доставлю вас точно по назначению.

— Давайте начнем с управления муниципальной полиции, — ответил я. Если там у нас не выгорит, заглянем во все остальные.

Такси рвануло с места, словно на автогонках.

— Управление муниципальной полиции находится в доме 300 по Индиана-авеню, — пояснил водитель. — Очень хороший район с невысокой квартирной платой и совсем недалеко от Капитолия. А проезд от музея обойдется вам в шестьдесят пять центов.

Не успел водитель добавить еще несколько фраз, как такси затормозило у внушительного, отделанного гранитом шестиэтажного здания.

— Сколько с меня?

— Я же сказал, шестьдесят пять центов, если только вы не заезжий гуляка, сорящий деньгами.

— Вы-таки меня вычислили, — улыбнулся я и отдал ему доллар.

— Благодарю вас, добрый человек, и надеюсь, что фараоны встретят вас со всем радушием.

— А я желаю выиграть вам в тотализаторе.

Внутри толпились люди, у которых нашлись причины явиться в полицию в три часа пополудни. В ожидании одного из четырех лифтов все они отводили глаза, избегая взгляда соседа. Каждый надеялся, что человек в форме или с полицейской бляхой, которому они изложат свои беды, обязательно все исправит.

В коридорах и холлах здания, в котором также размещалось налоговое управление, стены до высоты человеческого роста покрывал коричневый мрамор, далее переходящий в зеленую штукатурку. Пол устилали черные и белые мраморные плиты. Чувствовалось, что строилось здание на века. По указателю я определил, что отдел ограблений на третьем этаже, куда и поднялся на лифте. Едва выйдя из кабины, я увидел справа от себя коричневый щит с выбитыми на нем золотыми буквами: ОТДЕЛ ОГРАБЛЕНИЙ. За приоткрытой дверью находилась маленькая приемная с обшарпанной деревянной скамьей у одной из стен, предназначенная, как я понял, и для грабителей, и для ограбленных. Слева находилась еще одна дверь и окошечко, аккурат как в банке, но без решетки. Я подошёл к окошечку, и сидевший за ним мужчина в белой рубашке, синем галстуке и пистолетом в кобуре под левой рукой пожелал узнать, чем он может мне помочь.

— Я хотел бы поговорить с лейтенантом Деметером.

— Ваши имя и фамилия.

— Филип Сент-Ив.

— По буквам, пожалуйста.

Я продиктовал мои имя и фамилию по буквак, он все записал и удалился, чтобы появиться несколько мгновений спустя. Открыл дверь справа от себя и предложил мне пройти.

— Сюда, — и я последовал за ним в комнату побольше, заполненную столами, стульями и телефонами. Он указал на дверь в дальнем конце. — Вам туда.

Я прошел в небольшой кабинет с двумя серыми металлическими столами и такими же стульями. За столами сидели мужчины в рубашках с короткими рукавами. Единственное окно закрывали жалюзи, поэтому мне не удалось узнать, открывается ли из него вид на Капитолий.

— Лейтенант Деметер? — спросил я.

Мужчина постарше оторвался от чтения какого-то документа.

— Я Деметер. Какие трудности?

— Я — Филип Сент-Ив, — представился я. — Музей Култера нанял меня, чтобы выкупить щит у тех, кто его украл.

Деметер аккуратно опустил бумагу, которую читал, на стол, откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и впился в меня маленькими, похожими на черные фасолинки глазами. Я же отметил массивность его фигуры, покатые мускулистые плечи, тяжелую челюсть, коротко стриженные черные, волосы. Крючковатый нос с торчащими из ноздрей волосами нависал надо ртом с красными губами, а над верхней губой топорщились усики. Лет сорок, может, сорок пять, определил я для себя возраст лейтенанта.

— Вам, похоже, жарко. Вы весь потный. Присядьте, пожалуйста.

Под его пристальным взглядом я пододвинул стул и сел.

— Позвони миссис Уинго из музея Култера. Спроси, наняли ли они Сент-как-вас-там.

— Сент-Ива, — подсказал я.

А обращался Деметер ко второму детективу, помоложе, лет тридцати с небольшим, светловолосому и голубоглазому, без усов под курносым носиком.

Блондин набрал номер.

— Говорит сержант Фастнот, миссис Уинго. К нам пришел мужчина, заявивший, что музей нанял его в связи с кражей щита, — он зажал микрофон рукой. — Как ваше имя, мистер?

— Филип.

— Совершенно верно, — он уже говорил в трубку, — Филип Сент-Ив… Понятно… Благодарю вас, миссис Уинго, — он положил трубку, также откинулся назад, заложил руки за голову. — Она подтверждает, что они наняли его сегодня днем.

Деметер кивнул. Теперь его глаза изучали мой нос.

— У нас тут полным-полно странных личностей. У вас есть какой-нибудь документ?

Я достал бумажник И передал ему водительское удостоверение, выданное мне в Нью-Йорке. Он изучил его от корки до корки, прежде чем вернуть мне.

— Он тот, за кого себя выдает, — Деметер скосил взгляд на сержанта Фастнота, который пожал плечами, а Деметер тем временем уставился в узел моего галстука.

— Они хотят выкупить щит, так?

— Вы правы.

— А вы понесете деньги?

— Да.

— А кто вы такой?

Я встал и шагнул к двери.

— Счастливо оставаться.

— Подождите, Сент-Ив, — остановил меня Деметер. — Ну что вы такой чувствительный.

У двери я обернулся.

— Вы знали кто я такой, когда я вошел в этот кабинет. Миссис Уинго ввела вас в курс дела вчера или днем раньше. Но вы все равно начали ломать комедию. Вот и ваш сержант прикинулся, будто звонит Фрэнсис Уинго. Только ее номер начинается с 23, а он набирал то ли 67, то ли 78. Куда он звонил, в бюро погоды или в службу точного времени?

Сержант Фастнот широко улыбнулся.

— В бюро погоды. На улице 102 градуса.

— Я знаю.

— Хорошо, Сент-Ив. Можете опустить ваш гордо поднятый подбородок. Хотите, чтобы мы извинились? Я сожалею о случившемся, и сержант Фастнот тоже сожалеет, не так ли, Фастнот?

— Еще как сожалею, — подтвердил тот.

— Просто к нам не так уж часто заглядывают посредники из Нью-Йорка, и нам хочется проверить их на прочность. А если начистоту, мы никогда не видели нью-йоркского посредника, правда, Фастнот?

— Никогда. Не только из Нью-Йорка, но и откуда бы ни было.

— Поэтому, мистер Сент-Ив, — Деметер сложил руки на груди, — говорите, чем мы можем вам помочь, чтобы скрасить ваше пребывание в Вашингтоне? — тут он чуть понизил голос. — Сколько вы получите, обычные десять процентов?

— Да.

— То есть двадцать пять тысяч долларов.

— За вычетом расходов. Я их оплачиваю из собственного кармана.

— Двадцать пять тысяч долларов, — мечтательно повторил Деметер. — Мы с Фастнотом не зарабатываем столько за год.

— Да еще вам приходится самим покупать патроны, — посочувствовал я.

Деметер наклонился вперед, положил руки на металлический стол.

— Сегодня я позвонил в Нью-Йорк одному знакомому, справился о вас. Знаете, что он мне сказал?

— Нет, но надеюсь, что-то приятное. Вы не будете возражать, если я закурю?

— Валяйте. Курите. Только не забывайте стряхивать пепел и не бросайте окурки на пол. Вы должны помнить, что это полицейский участок. Так вернемся к тому парню из Нью-Йорка. Он сказал, что посредник вы хороший, если все ведут себя, как джентльмены. Вы понимаете. Делают то, что от них ждут. Но он не знает, как вы отреагируете, если игра пойдет жестко. Он сказал, что вы еще ни разу не попадали в такую передрягу.

— Он прав. Не попадал.

— Именно об этом и говорил мой приятель. Он также указал, что вы человек осторожный.

— Кажется, он сказал осмотрительный, — ввернул Фастнот.

— Фастнот слушал наш разговор, — пояснил Деметер. — Может, он сказал осмотрительный, но мне показалось — осторожный.

— Я и тот, и другой, — честно признался я.

— Мой приятель полагает, что эти посреднические операции вы разыгрываете, как партию в покер. Осторожно.

— Осмотрительно, — гнул свое Фастнот.

— Что еще сказал вам Огден? — поинтересовался я.

— Более ничего. Просил передать вам привет.

— Вы намерены проявить предельную осмотрительность и в этом деле? — спросил Фастнот.

— Совершенно верно.

— Ага, — Деметер покивал большой головой. — Мы с Фастнотом на это и надеялись, потому что те, кто украл щит, как он там называется, щит…

— Компорена, — подсказал Фастнот.

— Вот-вот. Компорена. Так учтите, мистер Сент-Ив, те, кто украл щит Компорена, могут сыграть жестко. Вы слышали насчет убитого ниггера, не так ли?

— Вы имеете в виду Сэкетта, охранника?

Деметер коротко кивнул.

— Джон Сэкетт, возраст 32 года, негр, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес 178 фунтов, шрамов на теле нет. Адрес: 5-я улица, дом 530. Саут-Вест. Жена, Мартол Сэкетт, трое детей. Приводов в полицию, судимостей нет. Найден около Бич-Драйв в парке Рок-Крик в половине одиннадцатого утра Уильямом Феркиссом, восьми лет, и Клодом Декстрайном, заявившим, что ему девять, хотя на самом деле восемь с половиной. Я ниггера не видел, но его видел Фастнот. Расскажи ему, Фастнот.

Светловолосый сержант пожал плечами.

— Ему связали руки за спиной, а потом выстрелом из кольта сорок пятого калибра снесли полголовы. Неприятное зрелище, очень неприятное.

Деметер сунул руку в ящик стола и выудил сигару в металлическом футляре. Не торопясь достал ее, сунул в рот, раскурил, выпустил к потолку струю дыма.

— В день я выкуриваю три сигары. Скажу честно, они для меня слишком дороги, но я думаю, что каждый имеет право хотя бы на один грех. Возьмите вот Фастнота. Он не женат и мог бы позволить себе хорошие сигары, но он вообще не курит. Но и он не без греха. Знаете, что он делает? Бегает за женщинами, вернее, девушками. Предпочитая самых молоденьких. Как я й говорил, все мы грешны. А что водится за вами, Сент-Ив?

— Вроде бы ничего за собой не замечал.

Деметер хохотнул, помахал сигарой.

— Наверное, нам придется заняться вами вплотную. Людей без греха нет. У меня вот — дорогие сигары, у Фастнота — маленькие девочки. А скажи-ка нам, Фастнот, чем грешил этот ниггер?

— Вы и так знаете, — Фастнот разглядывал жалюзи.

— Я-то знаю, а вот Сент-Ив — нет.

Фастнот повернулся ко мне.

— Сакэтт был наркоманом, и его пристрастие к героину обходилось ему в сто — сто пятьдесят долларов д день, а то и больше. Так во всяком случае сказала его жена. И он находил эти деньги. Причем не грабил магазины по вечерам. И обходился без налетов на бензозаправки. Вставал в полдень и в четыре часа уходил на работу со шприцем, бутылкой лимонада и парой шоколадок. Музей Култера платит охранникам шестьсот долларов в месяц. Где, по-вашему, Сэкегг брал деньги на наркотики?

— Как давно он сидел на игле?

Деметер посмотрел на часы.

— Примерно в одиннадцать утра она сказала Фастноту, что ей плевать, жив ее муж или мертв, потому что, уйдя на службу в пятницу, он оставил ее без крупицы героина в доме. А сейчас она криком кричит, потому что мы посадили ее в камеру, а ее потребность в героине ничуть не меньше, чем у самого Сэкетта. Так где же они брали две или три сотни долларов, необходимые им каждодневно, чтобы чувствовать себя людьми?

— Догадаться несложно.

— Вы правы, — кивнул Деметер. — Догадаться несложно.

В маленьком кабинете воцарилась тишина. Сержант Фас-тнот достал полоску жевательной резинки, развернул ее, сложил резинку втрое, сунул в рот и начал ритмично жевать, разглядывая носки начищенных черных ботинок, которые он положил на краешек стола. Лейтенант Деметер развернул кресло так, чтобы насладиться видом жалюзи. Мне же не осталось ничего другого, как восхищаться черными кудрями лейтенанта, ниспадающими на белый воротник рубашки. Деметер вздохнул, встал, шагнул к окну и выглянул в просвет между пластинами жалюзи.

— Вас интересует, как мы с Фастнотом все это узнали?

— Как?

— Проверили круг знакомых Сэкетта. Со вторника он работал с четырех до полуночи. Его жена практически ничего нам не сказала. Не могла или не хотела. Даже не назвала имени пушера[10]. Соседи показали, что Сэкетты жили очень тихо. Старший ребенок каждое утро уходил в школу, в первый класс. Двое младших оставались дома. Они, правда, обратили внимание, что в последние несколько недель Сэкетты перестали появляться на людях. Даже по воскресеньям и понедельникам, выходным дням Сэкетта. У наркоманов такое возможно. Героин — не спиртное. Жизнь течет своим чередом, человек моет грязную посуду, убирается по дому, ходит на работу и все такое. Если получает каждодневную дозу.

— Как звали того доктора? — спросил Фастнот. — Который сидел на игле и оперировал три, а может, четыре или пять раз в день.

— Магер, — ответил Деметер. — Кололся нещадно, но продолжал оперировать, и никто ничего не замечал.

— И что произошло? — задал я естественный вопрос.

— На один из дней он назначил десять операций, утром проснулся, решил, что столько ему не потянуть, и пришел к нам. Не в этот кабинет, но в полицейское управление. Кажется, он до сих пор в клинике.

— Превосходный был хирург, — вставил Фастнот.

— Вот-вот, — покивал Деметер. — Потом мы опросили парней, с которыми работал Сэкетт. Они не заметили ничего подозрительного. Сэкетт всегда держался особняком, но свои обязанности всегда выполнял добросовестно, то есть каждые двадцать минут выходил на связь, патрулируя залы музея.

— Он охранял и африканскую выставку? — спросил я.

— Да. Очень интересная экспозиция. Вам удалось осмотреть ее?

— Нет.

— Напрасно. Там есть удивительные экспонаты.

— Мне понравились маски, — вставил Фастнот. — Никогда не видел таких страшилищ.

— Так вот, — продолжил Деметер, — Сэкетт попросил, чтобы его включили в охрану африканской выставки. В этом нет ничего необычного. Охранники постоянно меняют смены. Некоторым нужно поработать ночью, чтобы иметь свободные дни. Другие предпочитают побродить по музею от четырех дня до полуночи. Музей закрывается в шесть, и число охранников уменьшается на сорок процентов. Сэкетта включили в охрану африканской выставки, потому что он первый попросил об этом. За месяц до ее открытия.

— К тому времени он уже кололся? — спросил я.

— Скорее всего. Как мне представляется, те, кто украл щит, понимали, что в музей им не проникнуть, не имея там своего человека. В музее потрясающая система охранной сигнализации. Сплошная электроника. Поэтому они подкатились к Сэкетту, пообещали ему жирный куш, пристрастили к героину, давая его так много, что хватало и жене, а после открытия выставки умыкнули щит.

— Как они его вынесли? Через парадную дверь?

— Едва ли они заходили в музей, — Деметер выпустил к потолку струю дыма и посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

— А что им мешало?

— Двери. В шесть часов они блокируются электронными замками, — ответил Фастнот.

— Кроме одной, — добавил Деметер.

— Совершенно верно, — согласился Фастнот. — Кроме одной.

— Эта дверь ведет из подвала на грузовую площадку, — пояснил Деметер. — Она тоже блокируется электронным замком, но лишь снаружи. А изнутри ее можно открыть, не поднимая тревоги. Вы меня понимаете?

Я кивнул.

— Она служит для пересменки охранников. Кроме того, наличия такой двери требуют правила противопожарной безопасности. Сэкетт отнес щит к этой двери, открыл ее, передал сообщникам, а потом еще и сообщил, что щит украден.

— Он сообщил о пропаже щита?

— Именно так.

— А у этой двери не было круглосуточной охраны?

— Нет.

— Вы поговорили с шш? Я имею в виду Сэкетта.

— Мы в тот день не работали. Я спал дома, в собственной постели. А в чьей постели был Фастнот, известно только Господу Богу.

Фастнот мечтательно улыбнулся.

— Ей исполнилось восемнадцать. Аккурат в тот день. Я принес ей красивый подарок.

— Нас-то дурить не обязательно, — пробурчал Деметер.

— Когда вам поручили это дело? — спросил я.

— В пятницу. Когда началась наша смена. Мы сразу отправились к Сэкетту, но тот испарился. И знаете, каков итог, мистер Сент-Ив?

— Каков же?

— Едва ли не единственная наша ниточка — жена Сэкетта.

— И она ничего не знает, — добавил Фастнот.

— Честно говоря, я в этом не уверен. Возможно, что-то и знает, но не хочет поделиться с нами. Но кроме этой ниточки есть и маленькая зацепка.

— Неужели? — удивился Фастнот.

— Конечно. Зацепка эта — посредник из Нью Йорка, что сидит перед нами.

Фастнот опустил ноги на пол, наклонился вперед, его челюсти ритмично двигались, пережевывая резинку, синие глаза впились в меня. Я заметил, что белки чуть покраснели, возможно, от недосыпания.

— Это точно. У нас есть Сент-Ив.

— Который намерен всемерно сотрудничать с нами, — и Деметер так радостно, так дружелюбно улыбнулся, словно я только что сообщил ему о присвоении очередного звания.

Я решил, что пора трогаться. Встал и направился к двери.

— Премного благодарен за полученную от вас информацию, господа. Если вы найдете грабителей до половины девятого, дайте мне знать в отель Мэдисон. Если позже — я буду в Нью-Йорке.

— Вы слышали, сержант Фастнот? Мистер Сент-Ив будет в Мэдисоне до половины девятого.

— Я предполагал, что он поселится в Мэдисоне, — ответил Фастнот. — В Хилтоне для него слишком много коммивояжеров.

— Если вы что-нибудь услышите касательно щита Компорена, пусть даже это будут шутки безответственных подростков, вы позвоните нам, не так ли? — Деметер глубоко затянулся, выпустил дым. — Пусть и не по своей вине, но вы замешаны в деле об убийстве, мистер Сент-Ив, и мы хотим, чтобы вы поддерживали с нами связь, если это не слишком обременительно.

— Отнюдь. Я всегда готов помочь муниципальной полиции.

— Рад это слышать, ибо у меня такое чувство, что в ближайшем будущем нам предстоят довольно частые встречи. И еще.

— Да?

— Будьте осторожны, — и Деметер ухмыльнулся, словно рассказал мне остроумный похабный анекдот.

— И осмотрительны, — добавил Фастнот, когда я уже выходил в коридор, выстланный плитками белого и черного мрамора.

Оказавшись на улице, залитой яркими солнечными лучами, я отыскал окно, закрытое жалюзи. И удовлетворенно отметил, что из него открывается вид на автомобильную стоянку.

ГЛАВА 5

Я удивился, услышав в трубке женский голос. Она позвонила около шести, как раз после того, как я добил вторую бутылку пива и дочитал передовицу Вашингтон стар, посвященную ответу русских на ноту государственного департамента с протестом по поводу некорректного обращения с парой американских туристов в Москве. Стар не столько возмущалась тоном ответа, сколь недоумевала решением туристов поехать в Москву, а не в Большой каньон или Рехобо-Бич.

— Будьте добры внимательно выслушать все, что я вам сейчас скажу, мистер Сент-Ив, — женщина, похоже, читала записанный на бумажке текст.

— Я слушаю.

— Завтра утром вы вернетесь в Нью-Йорк и останетесь в своей комнате в отеле Аделфи до шести вечера. Если вам не позвонят до этого срока, остаток вечера можете провести по своему усмотрению. Если вам не позвонят во вторник, то в среду, ровно в одиннадцать утра, вам нужно зайти в первую слева телефонную будку в вестибюле отеля Юбэнкс на 33-й улице. Ровно в одиннадцать вам позвонят. Мне повторить?

— Нет. Я все понял.

Она повесила трубку, не попрощавшись, а я вернулся к пиву и к газете. Но опасность загрязнения окружающей среды более не волновала меня, а пиво не доставляло удовольствия. Я старался вспомнить, сколько раз за последние четыре года мне приходилось заходить в телефонные будки, чтобы услышать вибрирующие от нервного напряжения голоса людей, желающих обменять украденное на деньги бывших владельцев. Они говорили шепотом, через носовые платки, иной раз даже с иностранным акцентом. Каждый из них предлагал свой вариант хитроумных указаний, призванных запутать всех и вся, за исключением их автора.

Минусов в моей профессии хватало, но они компенсировались одним большим плюсом. Чтобы еще раз убедиться в этом, я достал бумажник, вытащил чек и пару минут любовался им, а потом подошел к телефону и набрал номер. Когда на другом конце сняли трубку, попросил позвать лейтенанта Деметера. Он не заставил себя ждать.

— Отдел ограблений, лейтенант Деметер.

— Это Сент-Ив. Они позвонили. Женщина.

— Продолжайте.

— Они хотят, чтобы завтра утром я вернулся в Нью-Йорк и ожидал их нового звонка. Если они не позвонят мне домой, то в среду утром позвонят в телефон-автомат в вестибюле одного отеля.

— Она сказала что-нибудь насчет денег?

— Нет.

Деметер вздохнул.

— Ладно. Завтра я найду вам попутчиков.

— Кого?

— Скорее всего, с бляхами нью-йоркской полиции. А может, ФБР. Дело, похоже, поднимается на федеральный уровень.

— Нет, — отрезал я.

— Что значит нет?

— То и значит. Меня наняли, чтобы выкупить щит. Если меня начнут сопровождать копы или фэбээровцы, щита мне не видать, как своих ушей. Получив щит, я расскажу обо всем в мельчайших подробностях. Но до того я работаю один. Если такое не сочетается с вашими планами, пусть музей ищет другого посредника.

— Блестящая идея, — воскликнул Деметер. — Я полностью за, но вот другая сторона, насколько я слышал, возражает, так что мы обречены работать с вами.

— Тогда не мешайте мне.

Лейтенант помолчал.

— Ладно, Сент-Ив, мы принимаем ваши условия. Но если вас интересует мое мнение, впрочем, в этом я очень сомневаюсь, то вы допускаете серьезную ошибку. И причина в том, что вы имеете дело с людьми, уже убившими одного парня. Возможно, они захотят довести счет до двух да еще получить деньги в придачу.

— Сначала им нужно получить деньги, а уж потом добавлять к одному покойнику второго.

— Надеюсь, вы так же умны, как кажетесь самому себе.

— Не умен. Осторожен.

— Осторожен, — кивнул Деметер. — Едва не забыл об этом.

— Что-нибудь еще?

— Да, один пустячок.

— Какой же?

— Жена ниггера.

— Что с ней?

— Больше мы не выжмем из нее никакой информации.

— Почему?

— Час назад она повесилась в камере, — и Деметер бросил трубку на рычаг.

Я как раз съел бифштекс, оказавшийся не таким вкусным, как обещало меню, и ожидал лифт, когда он возник рядом со мной, в розовато-лиловом пиджаке с восемью блестящими медными пуговицами, кремовой рубашке и ярко-алом галстуке. А уж улыбка, та просто ослепляла.

— Если не ошибаюсь, мистер Сент-Ив, — и он поклонился мне в пояс. Поклон получился знатный, если учесть, что макушкой он едва не касался притолоки двери кабины лифта, а в ширину занимал чуть ли не весь проем. Пока он кланялся, я обратил внимание на его светло-коричневые брюки и зеленые замшевые туфли с большими серебряными пряжками.

— Сент-Ив, — подтвердил я.

— Позвольте представиться, — он вытащил из кармана кожаный бумажник, из него — визитную карточку и протянул ее мне. Два слова, написанные витиеватым шрифтом: Консепшн Мбвато.

Мистер Мбвато отличался не только габаритами, но и цветом кожи: такого черного негра видеть мне еще не приходилось. Говорил он по-английски без малейшего акцента и не предложил обменяться рукопожатием.

— Чем я могу вам помочь, мистер Мбвато? — на его широком, без единой морщины, лице выделялись глаза, мягкие, даже грустные.

— Мне хотелось бы перекинуться с вами парой слов.

— О чем же?

— О щите Компорена.

Я кивнул.

— Хорошо. Где бы вы хотели поговорить? Здесь, в моем номере или в баре?

— Мне кажется, нам более всего подойдет ваш номер.

— Как вам будет угодно, — согласился я.

Когда мы поднялись в мой номер, я указал мистеру Мбвато на самое большое кресло. Он сел, облегченно вздохнул.

— Ужасно жаркий день. Даже для меня.

— Но вы привыкли к жаре?

Мбвато осветил улыбкой мой номер.

— Да, мистер Сент-Ив. Я действительно привык к жаре.

Я сел за письменный стол, на котором стоял телефонный аппарат. Мбвато положил ногу на ногу и оценивающе оглядел комнату, словно собирался купить мебель. Я же закурил, ожидая, что он заговорит первым, поскольку инициатива нашей встречи исходила не от меня.

— Я из Брефу, — вероятно, эта короткая фраза все объясняла.

— Из Жандолы, — я хотел показать, что понял, о чем речь.

Мбвато покачал головой.

— Не из Жандолы, мистер Сент-Ив, — возразил он. — Из Компорена.

— У вас там возникли некоторые осложнения.

— Еще какие осложнения, и ситуация может значительно ухудшиться, прежде чем произойдет поворот к лучшей жизни.

— Это печальное известие.

— Печальное? Почему?

— Нет оправдания человеческим страданиям. А из того, что я читал или слышал, людям в вашей стране приходится несладко.

— В действительности все гораздо хуже, но я пришел сюда не для того, чтобы говорить о моей стране. Меня интересует щит Компорена, который вы должны выкупить у воров по поручению исполнительного комитета музея Култера, откуда этот щит и украли.

— Вы, похоже, прекрасно осведомлены.

— Совершенно верно. Но не думайте, мистер Сент-Ив, что информация просочилась от тех лиц, с кем вы вели переговоры относительно выкупа щита. Нет, нет, нас держит в курсе высокопоставленный сотрудник посольства Жандолы.

— Понятно.

Мбвато наклонился вперед, уперевшись локтями в колена.

— Вам что-нибудь известно о щите Компорена, мистер Сент-Ив, помимо того, что вам поручено предложить за него двести пятьдесят тысяч долларов?

— Не так уж много. Я знаю, что он ярд в диаметре, весит шестьдесят восемь фунтов, является каким-то важным символом для обеих сторон, как для ваших людей, так и для центрального правительства Жандолы, и из-за него погиб не один человек.

— Один человек в Соединенных Штатах и более миллиона в моей стране, — пояснил Мбвато. — К сожалению, у этого щита кровавая история. Если мы углубимся в толщу столетий, то счет жизней пойдет на миллионы. Вы, похоже, понимаете, что щит Компорена — символ власти в моей стране. Его можно сравнить, хотя аналогия и не будет полной, с короной Англии. В сердцах моих соотечественников он занимает то же место, что и Декларация независимости в сердцах американцев. Но это еще не все. Щит — нечто большее, чем исторический документ. Щит — олицетворение легенды, которая бытует среди моего народа, продающего большое значение легендам. Причем в эту легенду верят не только жители Компорена, но и большинство жандольцев, и многие ужасные войны велись за право обладания щитом. Если говорить о щите Компорена как о символе, то для моего народа он вобрал в себя и корону Англии, и христианский крест, и Декларацию независимости. И я полагаю, — задумчиво добавил он, — что точно так же относятся к нему и жандольцы.

Он помолчал, должно быть, собираясь с мыслями, а затем его бас вновь заполнил комнату.

— Война вдет для нас неудачно. Нам не хватает самого необходимого. Патронов, снарядов, оружия, горючего, еды. Особенно еды. Государство Компорен — а я заверяю вас, мистер Сент-Ив, у нас есть государство, — признано лишь несколькими странами, главным образом, африканскими, такими же бедными, как мы. Но есть шанс, и должен сказать, неплохой шанс, что нас признают две ведущие европейские державы, а с признанием мы получим помощь, вооружение и продукты.

— Что это за державы?

— Как это ни странно, Франция и Германия.

— Действительно странно.

— Полностью с вами согласен. Британия, разумеется, на стороне Жандолы, а ваша страна, можно сказать, умыла руки. Сохраняет нейтралитет, то есть фактически солидаризируется с политикой Англии. Что же касается России, то она поставляет оружие обеим сторонам, по тайным каналам — нам, открыто — Жандоле.

— Я этого не знал.

— Вы мне не верите? — в глазах его отразился упрек.

— Я этого не говорил. Просто не знал, какую роль играет в вашем конфликте Россия.

— Извините. Знаете, слышишь одно, думаешь о другом. Надо держать себя в руках. Но позвольте продолжить, мистер Сент-Ив. Признание нашего государства со стороны Франции и Германии зиждется на нашей способности продолжать борьбу за независимость. Если мы продержимся еще месяц, максимум два, то признание и, соответственно, помощь нам обеспечены. ЕСЛИ мы продержимся!

— А у вас есть сомнения?

Мбвато покачал головой.

— Еды на месяц хватит, может, даже на два. Кто-то умрет от голода, но недоедание — давний спутник африканцев. И патронов хватит недель на пять, а при удаче — на шесть. У нас есть чем сражаться, мистер Сент-Ив. Вопрос в другом — есть ли у нас желание?

— А оно есть?

— Моральное состояние армии оставляет желать лучшего. Война продолжается уже девять месяцев, сопровождается многочисленными жертвами. В отличие от жандольцев мы, жители. Компорена, народ веселый, мягкий, нам ближе радости жизни, а не войны. Жандольцы всегда завидовали нам, потому что мы быстро учимся, впитываем в себя знания, как губка — воду. Кроме того, у нас самый высокий процент грамотности а Западной Африке. Мы сами ремонтируем грузовики, у нас есть свои инженеры, мы изготовляем велосипеды, строим радиостанции и обеспечиваем их работу. Мы способны на большее, значительно большее, потому что знания ценятся у нас превыше всего. Кажется, мы самый любопытный народ во всей Африке. Вопрос «почему?» не сходит с наших губ.

— Похоже, у вас прекрасные перспективы.

— Были и перспективы, но жандольцы помешали их осуществлению. Их чрезмерные требования привели к тому, что нам пришлось заявить об отделении и идти собственным путем. Я думаю, мы сможем добиться успеха, если, конечно, сохраним высокий моральный дух. Вот почему я прилетел в Соединенные Штаты и сейчас беседую с вами.

— Тут какая-то связь со щитом, не так ли?

— Да, мистер Сент-Ив.

— Какая же?

— Признаюсь честно и откровенно, мы сами намеревались выкрасть щит из музея. Один из моих соотечественников — блестящий инженер-электронщик, нашел способ нейтрализовать систему сигнализации, используемую в музее. Видите ли, возвращение щита в Компорен укрепит моральный дух общества, вдохнет в наш народ волю, возродит желание продолжить борьбу не на два-три месяца, а до полной победы. Такое трудно осознать европейцу или американцу, но уверяю вас, это чистая правда.

— Я вам верю. Когда вы собирались выкрасть щит?

— Вчера. В воскресенье.

— Но его украли раньше.

— Да. Мы узнали об этом, едва наш информатор из жан-дольского посольства смог добраться до телефона.

— Что ж, остается лишь сожалеть, что украли его не вы. Похоже, вы использовали бы его с максимальной пользой.

— Благодарю вас, мистер Сент-Ив, за столь теплые слова.

— Пустяки.

— А теперь мы подошли к сути проблемы. Мы будем всемерно стремиться к тому, чтобы заполучить щит. Во-первых, он поднимет наш боевой дух, а во-вторых, он по праву принадлежит Компорену, а не Жандоле. Как мне сообщили, за возвращение щита музею вы должны получить двадцать пять тысяч долларов. Я уполномочен предложить вам пятьдесят тысяч, если вы передадите щит нам. К моему великому сожалению, большего я предложить не могу. Это все, что нам удалось наскрести.

Мбвато откинулся на спинку кресла и одарил меня еще одной лучезарной улыбкой, словно мы заключили многомиллионную сделку и теперь можем удалиться от дел, проведя остаток дней на Мальорке или в каком-либо ином райском уголке.

Я улыбнулся в ответ и покачал головой.

— Извините, мистер Мбвато, но это невозможно. Я не могу нарушить мою договоренность с музеем.

Он пожал плечами, словно ожидал такой реакции, снова улыбнулся, встал.

— Я предчувствовал, что не услышу от вас ничего иного, мистер Сент-Ив, но не мог не попытаться. Думаю, вы понимаете.

— Пожалуй, да.

Он двинулся к двери, великолепно одетый черный гигант с походкой победителя из терпящей поражение страны. На пороге обернулся. Губы разошлись в широкой улыбке, но в глазах стояли грусть и тревога.

— Я хочу отблагодарить вас за вашу доброту, мистер Сент-Ив. И не вижу лучшего способа, как предостеречь вас.

— От чего?

— Перечисляя многочисленные добродетели жителей Компорена, я забыл упомянуть об одном нашем недостатке, хорошо известном всей Западной Африке, а особенно жандольцам.

— Каком же?

— Нас знают как самых искусных воров в мире. Мы попытаемся стянуть щит у воров, выкравших его из музея. Если нам это не удастся, мы утащим его у вас. Спокойной ночи, мистер Сент-Ив.

ГЛАВА 6

Когда-нибудь я буду жить в собственном доме на окраине, с лужайкой, которую придется выкашивать, дорожкой, с которой сам буду сгребать снег, и соседской женой, которая будет запрыгивать ко мне в постель за сорок пять минут до того, как забрать детей из школы. Все это, как и смерть, ждет меня в будущем, отдаленном или не очень. И первое, и второе вызывает у меня легкую дрожь, а пока я продолжаю жить в разваливающемся центре города, стараясь не лезть в чужие дела, но и не допускать никого в свои.

И уже почти три года как моим домом стал отель Аделфи с небольшим числом постояльцев, с приемлемыми ценами, где в меру заботятся о тех, кто регулярно платит за проживание. Мне достался номер люкс, отличающийся от остальных крохотной кухонькой и повышенной на пятьдесят процентов платой. Помимо каждодневной уборки отель Аделфи предлагает ресторан и бар, почему-то не упомянутые в путеводителях по Нью-Йорку, табачный и газетный киоски и коммутатор, выполняющий функции телефонной службы. Иными словами, если постояльцу отеля трижды звонили в его отсутствие, телефонистка обязательно назовет ему фамилию хотя бы одного из звонивших.

Из Вашингтона самолет прибыл с сорокапятиминутным опозданием. До Аделфи я добрался на такси и еще не успел распаковать чемоданы, как зазвонил телефон. Майрон Грин хотел знать, что произошло в Вашингтоне.

— Я получил работу.

— Я спрашиваю тебя про другое.

— Половину вознаграждения мне заплатили авансом.

— Продолжай.

— Вашингтонские копы полагают, что у грабителей был свой человек в музее, и этого человека уже убили, а его жена повесилась. Оба сидели на игле, ежедневно потребляли героина на сто пятьдесят долларов каждый. Таково мнение полиции.

— О Господи, — ахнул Грин.

— Это только цветочки. Самое интересное впереди.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Мне позвонила женщина, сказав, что представляет воров. Кто-то позвонит мне сюда сегодня или завтра. А потом ко мне заглянул Консешпн Мбвато, полномочный представитель государства Компорен, законного, по его словам, владельца щита. Он предложил мне пятьдесят тысяч долларов, если я отдам щит ему, получив его от воров. Я отклонил это предложение — должен признать, с неохотой, и тогда он пообещал выкрасть щит либо у меня, либо у тех, у кого он сейчас находится. Я приглашал Фрэнсис Уинго на коктейль, но она отказалась.

— Ты лучше пошли мне чек, а я позабочусь о том, чтобы деньги перевели на твой счет.

— Если у них есть марки.

— У кого?

— В газетном киоске.

— Ты опять шутишь. Такое случается с тобой, когда ты нервничаешь.

— Придется принять что-нибудь успокоительное. Пожалуй, заодно с марками куплю и сигару. Курение расслабляет.

— Что ты намерен делать?

— Ждать звонка.

— А что говорит вашингтонская полиция?

— У них сложилось впечатление, что я зарабатываю слишком много.

— Они полагают, что щит выкрали профессионалы?

— Я даже не спрашивал. И так ясно, что работали не дилетанты. Убийство охранника я трактую двояко. Первое, они профессионалы. Второе, ты запросил слишком мало за мои услуги.

— Еще не поздно поговорить об увеличении общей суммы вознаграждения, учитывая изменившуюся ситуацию. Во всяком случае, я могу попробовать.

— Пожалуйста, займись этим.

— А твои планы?

— Я же сказал, буду сидеть у телефона. Потом попытаюсь выяснить, а вдруг кто-нибудь да что-то знает. Ворам известно, кто я такой. Значит, они выходили на одного из моих знакомых, А раз они из тех, кто стреляет людям в затылок, возможно, и мне удастся установить их личности.

Майрон Грин помолчал.

— Неплохая идея. При условии, что она ни в коей мере не помешает переговорам по обмену щита на деньги.

— Если я выясню, что имею дело с теми, кто не оставляет свидетелей, никаких переговоров не будет.

— Ноты уже согласился взять на себя функции посредника.

— Переговоры, заканчивающиеся выстрелом в упор, мне не по нутру.

— Конечно, конечно. Я не об этом.

— О том, что тебе нужны две с половиной тысячи долларов?

— Нет, черт побери, не нужны мне эти две с половиной тысячи, и если ты думаешь, что моя доля слишком велика, в этот раз я не возьму с тебя ни цента.

— Успокойся, Майрон. Ты же астматик, тебе нельзя волноваться.

— К черту мою астму, Сент-Ив, — по фамилии Майрон Грин называл меня только в состоянии крайнего возбуждения.

— Что тебя гложет? — поинтересовался я.

— Сегодня утром мне звонили из Вашингтона.

— Фрэнсис Уинго?

— Нет. Из государственного департамента.

— И что они хотят?

— Они, вернее, помощник заместителя секретаря по африканским делам, некий мистер Литтмен Кокс, хочет, чтобы щит вернули Жандоле. Этот мистер Кокс — надеюсь, я правильно расслышал его должность, — этот помощник заместителя секретаря пожелал узнать, не может ли государственный департамент чем-нибудь помочь.

— Чем? — поинтересовался я.

— Именно этот вопрос я ему и задал. Он предложил подключить к этому делу ФБР.

— Что ты ему сказал, Майрон?

— Брось этот тон, Сент-Ив. Я заверил его, что в этом нет абсолютно никакой необходимости, что мы привыкли работать в одиночку и если он действительно хочет помочь, пусть позаботится о том, чтобы ФБР держалось в стороне до получения щита музеем.

Я решил, что Майрону Грину пришелся по душе звонок из госдепа. А еще больше понравился ему отказ от помощи. Тем самым он уже причислил себя к главным действующим лицам, отсюда и местоимение мы.

— Что еще сказал помощник заместителя секретаря по африканским делам после того, как ты отверг его помощь?

— Ну, честно говоря, мне показалось, что он огорчился. И продолжал долдонить, что мое положение не позволяет мне оценить политическое значение щита Компорена, а его возвращение… я даже записал эту фразу:…станет краеугольным камнем будущих отношений между Жандолой и Соединенными Штатами. Как тебе это нравится?

— Последнее лишь означает, что Штаты солидаризируются с Британией и не хотят, чтобы Франция и Германия оказывали помощь Компорену.

— Откуда тебе это известно? — удивился Майрон Грин.

— Меня просветил Консешпн Мбвато.

— Понятно, — по голосу чувствовалось, что ничего-то ему не понятно. — Короче, я дал ему от ворот поворот и предупредил, что мы умоем руки, если в дело вмешается ФБР.

— Как он отреагировал?

— Поинтересовался твоей профессиональной компетентностью.

— И ты заверил его, что лучшего специалиста не найти.

— Естественно. Я также вновь подчеркнул недопустимость вмешательства ФБР, и он пообещал мне принять все необходимые меры. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Может, мне следовало пойти на дипломатическую службу вместо того, чтобы заниматься юриспруденцией. Если такие, как Кокс, составляют в государственном департаменте большинство…

— Ты мог бы принести там большую пользу, — я приложил все силы, чтобы голос звучал искренне.

— Думаю, что да, — на полном серьезе добавил Майрон Грин. — Держи меня в курсе, Филип.

— Буду докладывать о каждом шаге.

Когда он положил трубку, я позвонил вниз и попросил Эдди, дневного коридорного, принести мне сэндвич с бифштексом и стакан молока.

— Бифштекс сегодня так себе, — ответил Эдди.

— А как сегодня ливерная колбаса?

— Колбаса хорошая.

— Тогда неси сэндвич с ливерной колбасой.

Дожидаясь Эдди, я расписался на обороте чека, положил

чек в конверт и адресовал его Майрону Грину. Когда же Эдди принес сэндвич, я заплатил за него и дал Эдди письмо, а также два доллара, чтобы поставить на лошадь, которую я выбрал в самолете.

— У них опять нет шестицентовых марок, — предупредил Эдди, — но у меня завалялось несколько штук.

— Во сколько они мне обойдутся?

— По десять центов штука.

— Наклей на письмо одну, — я дал ему десять центов. Вот почему я так люблю Нью-Йорк. Сосед никогда не откажет в помощи. Правда, не без выгоды для себя.

Я съел сэндвич и остаток дня провел в ожидании телефонного звонка, читая детектив, купленный в вашингтонском аэропорту, об агенте ЦРУ, два года болтавшемся по Китаю, отравляя источники питьевой воды.

К шести часам телефон так и не зазвонил, но я подождал еще пятнадцать минут, прежде чем набрать номер.

— Авторемонтная мастерская От А до Я, — ответил мужской голос.

— Мне нужен Паризи.

— Кто?

— Паризи, — отчетливо произнес я. — Джонни Паризи.

— Такого здесь нет.

— Скажите ему, что звонит Филип Сент-Ив.

— Сент-кто?

— Ив. Повторить по буквам?

— Сейчас погляжу.

Через пару минут трубку взял Паризи.

— Привет, Везунчик.

— Мне понравился твой новый секретарь.

— Ты о Джое? Что-то в нем есть, не так ли?

— Полностью с тобой согласен.

— Между прочим, вернувшись от тебя в субботу, я понял, что проигрался в пух и прах. Вечер обошелся мне в девятьсот баксов, и большая их часть перекочевала к Огдену.

— Ему нужны деньги. В следующем месяце его дочь идет в колледж.

— Черта с два. Он столько заколачивает, что может отправить в колледж дюжину дочерей, причем это никак не отразится на его бюджете.

— Таких богачей просто нет, — возразил я.

— Может, ты и прав, — не стал спорить Паризи. — Все было по-другому, когда мы учились в колледже. Не понимаю я нынешнюю молодежь. Вечно орут, бунтуют, чего-то требуют.

— Они просто другие.

— Им слишком легко достаются деньги, — определил причину Паризи.

— Ты сможешь пообедать со мной сегодня? — сменил я тему.

— В десять у меня встреча с одним парнем.

— Подъезжай к восьми, и я угощу тебя бифштексом.

— У Доминика?

Я вздохнул. Доминик означал, что мне придется выложить за обед сорок долларов.

— У Доминика.

— Идет. В восемь часов, — я уже собрался попрощаться, когда он спросил: — Ты снова работаешь, не так ли?

— Работаю, — подтвердил я.

— Я так и понял, — и он положил трубку.

Доминик, небольшой ресторанчик в западной части 54-й улицы, однажды приобрел популярность, когда один голливудский киногерой стал захаживать туда, приезжая в Нью-Йорк. В ресторане царили тишина и покой, посетителям подавали отменную еду, да к тому же тридцать процентов стоимости ресторана принадлежали доброму другу кинозвезды, занимавшему достаточно высокую ступеньку в преступной иерархии. Однако об убежище кинозвезды стало известно, в ресторанчик повалили заезжие туристы, заказывая спагетти, фрикадельки и даже пиццу, чем вывели из себя шеф-повара, который пригрозил, что уволится. Киноактер перестал появляться в ресторане, его владельцы подняли цены, туристы перебрались в другие заведения, где могли встретить какую-нибудь знаменитость, чтобы потом поделиться впечатлениями в Джоплине или Седар-Фоллз, а может, в Чикаго или Далласе. В Америке много желающих поглазеть на знаменитости, и живут они не только в Джоплине или Седар-Фоллз.

И теперь в Доминике вновь царили тишина и покой, цены остались астрономическими, шеф-повар сиял от счастья, а ресторан выполнял первоначальную задачу — приносить владельцам убытки, чтобы хоть как-то прикрыть прибыли от других, не столь респектабельных, предприятий.

Паризи уже сидел за столом, жуя стебелек сельдерея, когда я вошел в ресторан в самом начале девятого.

— Пытаюсь бросить курить, — пояснил он. — Говорят, что сельдерей тому способствует.

— Удачи тебе, — и я поднес зажигалку к сигарете.

— О черт, — Паризи выудил из кармана янтарный мундштук. — Одолжи мне сигарету. Курить брошу завтра.

Мы заказали по мартини, затем углубились в изучение меню

— Ты голоден? — осведомился Паризи.

— Пожалуй, что да.

— Я тоже. Пришлось пропустить ленч. Закажем жареное мясо?

Жареное мясо стоило двадцать семь с половиной долларов.

— Нет возражений.

Паризи широко улыбнулся, не вынимая изо рта мундштук.

— Как я и говорил, я голоден.

Паризи долго объяснял официанту, разумеется, на итальянском, как жарить мясо, что положить в салат, какое подать вино. Я оглядел наполовину пустой зал. Ниша, в которой принимал гостей киноактер, отпугивала темнотой, и я подумал, что со временем в ней следовало бы устроить храм экранного дива. В ожидании главного блюда мы с Паризи говорили о покере и потягивали мартини.

— Этот Уиздом в прошлую субботу тоже проигрался, — Паризи занял у меня еще одну сигарету.

— Он может себе это позволить.

— Сколько ему оставила бабушка, пять миллионов?

— Семь, но они вложены в фонд, и он должен жить на проценты.

— И сколько ему причитается?

— Если исходить из пяти процентов, то 350 тысяч в год, но, возможно, процентная ставка еще выше.

— О Господи, при таких деньгах он мог бы одеваться получше, — Паризи ценил в людях опрятность.

— Наоборот, с такими деньгами он может позволить себе оставаться разгильдяем, — возразил я.

Паризи кивнул, не то чтобы соглашаясь со мной, но показывая, что он распорядился бы этими деньгами лучше, чем Парк Тайлер Уиздом Третий, ходивший по городу в кроссовках и футболке.

— А чем он занимается? — спросил Паризи. — Не играет же он целыми днями в покер?

— Шутками.

— Шутками? Как в Ридерс дайджест?

— Не совсем. Уиздому нравится подшучивать над известными людьми, которым недостает чувства юмора.

— Тогда они не понимают шуток.

— Это-то и забавляет Уиздома.

Паризи заинтересовался.

— Что же это за шутки? Не вспомнишь ли одну из них?

— Хочешь, расскажу тебе о парке Бонфорд Джентри?

— Где это?

— У Уиздома есть ферма или поместье в Коннектикуте. Там у него жил старый полуслепой эрдельтерьер лет тринадцати или четырнадцати. За ним присматривал садовник. Однажды садовник взял собаку с собой и поехал в близлежащий городок. Там собака вылезла из машины и решила погулять. День выдался жаркий, и у нее вывалился язык. В таком виде эрделя увидел мэр, кликнул местных копов, и они застрелили эрделя.

— Подумали, что собака бешеная? — догадался Паризи.

— Этим они потом оправдывались.

— И что произошло?

— Садовник забрал труп эрделя, увез в поместье и похоронил. Позвонил Уиздому и все рассказал. У Уиздома выдалась свободная пара недель, он поехал в Коннектикут и заглянул к мэру. Городские власти как раз собирались разбить новый парк. Уиздом заявил, что оплатит все расходы, если парк назовут Бонфорд Джентри в честь его давнего друга. Он даже предложил построить фонтан. Мэр принял все за чистую монету и не ждал никакого подвоха. Началось строительство, и Уиздом действительно платил за деревья, качели, клумбы, кусты. К месту установки фонтана подвели трубы, и ночью, перед открытием парка, Уиздом привез на грузовике фонтан, подключил к трубам, укрыл брезентом.

Парк открывали в субботу. Мэр произнес речь, полную слов благодарности Уиздому, а затем дернул за шнур. Брезент упал, одновременно пошла вода. По основанию фонтана тянулась надпись: Бонфорду Джентри, близкому другу и верному спутнику, 1954–1968. Сам фонтан являл собой восьмифутовую скульптуру Бонфорда Джентри, эрделя, застреленного по приказу мэра. Бонфорд Джентри стоял, задрав левую заднюю ногу, и писал водой.

— И что сделал мэр? — поинтересовался Паризи.

— Ничего.

— Он не вспомнил, что приказал застрелить собаку?

— Нет.

— Тогда он ничего не понял?

— Нет, что «дало повод Уиздому от души посмеяться.

— Да, пожалуй, таких историй в Ридерс дайджест не найдешь, — признал Паризи.

— Согласен, там пишут совсем о другом.

Покончив с мясом, мы заказали по бокалу бренди (два доллара каждый) и по чашечке кофе (75 центов). Паризи позаимствовал у меня еще одну сигарету, вставил в мундштук, прикурил от спички.

— Ладно, ты пригласил меня на обед не для того, чтобы рассказывать собачьи истории.

— Ты абсолютно прав.

— Тебе опять предложили стать посредником?

— Да.

— Где?

— В Вашингтоне. У вас есть какие-нибудь контакты с Вашингтоном?

— Никаких. Там заправляют черные, и мы оставили их в покое. В Балтиморе — другое дело. С Балтимором у нас самые тесные отношения.

— Я должен выкупить, вернуть владельцам некий предмет, украденный у них, в обмен на двести пятьдесят тысяч долларов. Воры, судя по всему, профессионалы. К тому же они уже убили одного парня, и я хочу знать наверняка, что они не строят аналогичных планов и в отношении меня.

Паризи сбросил воображаемую пылинку с лацкана своего двубортного пиджака с накладными карманами.

— Полтора месяца назад нам позвонили. Интересовались тобой.

— Кто?

— Какой-то тип, который сослался на другого, а тому номер дал третий, и так далее.

— Что он хотел узнать?

— Обычные вещи. Что ты за человек, можно ли тебе доверять. Я не придал этому никакого значения. Просто сказал, что у нас с тобой никаких дел не было, но мы знаем людей, которые обращались к тебе, и жалоб с их стороны не поступало.

— Давно он звонил?

Паризи уставился в потолок.

— По меньшей мере шесть недель назад. Может, и семь. Хочешь поговорить с человеком, который мне звонил?

— Да, — кивнул я. — Пожалуй, да.

— Но учти, что он последний в цепочке и, возможно, ничего не знает, кроме фамилии парня, который попросил его обратиться к нам.

— Понятно.

— Если хочешь, можешь сказать ему, что его фамилию ты узнал от меня.

— Благодарю.

— Запишешь?

Я достал листок и шаржовую ручку.

— Говори.

— Его зовут Эл Шиппо. Альберт Эл. Шиппо по телефонному справочнику.

— Чем он занимается?

Паризи пожал плечами.

— Крутится вокруг.

— Я позвоню ему.

— Не забудь упомянуть меня.

— Обязательно, — я дал знак официанту принести чек.

Пока я расплачивался, Паризи барабанил пальцами левой руки по столу.

— Вот что я тебе скажу…

— Что?

— Эта статуя писающей собаки. Я думаю, в воскресенье стоит съездить в Коннектикут и взглянуть на нее.

ГЛАВА 7

Следующим утром за несколько минут до одиннадцати я уже стоял в пыльной телефонной будке в вестибюле отеля Юбэнкс, неухоженного, рассыпающегося прямо на глазах.

За исключением портье, явно страдающего с похмелья, в вестибюле пребывал лишь тощий лысый старикашка лет семидесяти с гаком. Едва я вошел в будку, он с трудом поднялся с обшарпанной кушетки и засеменил ко мне.

— Долго вы будете говорить? Мне нужно позвонить доктору, а другой телефон не работает. Доктор должен прописать мне лекарство от радикулита. Прошлой ночью меня так скрутило…

Зазвонил телефон-автомат, я взял трубку, плотно прикрыл дверь, приветливо кивнув старичку, которого, возможно, скрючило от радикулита, а может, он просто хотел поболтать.

— Мистер Сент-Ив? — на этот раз мужской голос, глуховатый и нечеткий, словно мой собеседник говорил с полным ртом.

— Да.

— Старику, что стоит у будки, заплатили пять долларов, чтобы он передал вам конверт. В нем инструкции. Если вы четко их выполните, то получите щит, — и в трубке раздались гудки отбоя.

Я повернулся и глянул на старика, который кивал и радостно улыбался. Должно быть, он уже давно не приносил никакой пользы, а тут его попросили об услуге да еще заплатили пять долларов.

— Речь шла о вас? — спросил старик.

— Если вы имеете в виду конверт, то да.

— Они дали мне пять баксов[11] , чтобы я подержал его у себя до вашего прихода.

— Кто дал вам пять баксов?

— Подростки. Хиппи с длинными волосами и бусами. Они пришли вчера вечером, когда я смотрел телевизор. Кроме меня никого не было, так что они обратились ко мне. Пообещали дать мне пять долларов, если я передам конверт мужчине, который войдет в эту телефонную будку в одиннадцать утра.

— Давайте глянем на ваши денежки, — ответил я.

— Они дали мне пятерку и конверт. Я его не вскрывал. Вы из ФБР?

— Нет.

— Может, из ЦРУ?

Я решил не разочаровывать его.

— Из министерства финансов.

— Инспектор, да? — он огляделся, чтобы убедиться, что нас не подслушивают.

Но портье сидел за стойкой, положив голову на руки, занятый лишь собственным похмельем.

— Конверт у вас?

— Во сколько вы его цените?

— Еще в пятерку. Я бы дал больше, но в Вашингтоне срезали дорожные расходы.

— Новая администрация?

— Именно она.

Он сунул руку во внутренний карман бесформенного пиджака и выудил конверт. Я потянулся к нему, но старик отвел руку.

— Вы что-то говорили насчет пяти баксов.

— Вы совершенно правы.

Я достал бумажник, из него — пятерку и протянул старику. Он отдал мне конверт.

— Я его не вскрывал, — повторил старик. — Хотелось, конечно, но я устоял.

— Я доложу об этом шефу.

— А, дерьмо, — и старик двинулся к кушетке, стоявшей рядом с телевизором, из которого доносились радостные вопли и заливистый смех.

Конверт я вскрыл, лишь вернувшись в Аделфи. Вытащил листок бумаги с несколькими строчками, напечатанными на пишущей машинке. Пять предложений. Все в повелительном наклонении:

«К четвергу приготовь 250.000 купюрами по десять и двадцать долларов. Поезжай в мотель Говард Джонсон на Джерси Тернпайк. Зарегистрируйся до шести часов. Никаких контактов с полицией. Жди получения дальнейших инструкций.»

Я решил, что щит украли все-таки профессионалы. Мотели весьма популярны в посредническом деле. Они удобны и для совершения обмена, и для наблюдения за тем, как посредник следует полученным указаниям. Дважды мне приходилось действовать по одной схеме: приезжаешь в мотель с деньгами, ставишь автомобиль у дверей одной кабинки, сам идешь в другую, ждешь там предписанное число минут и уходишь, оставляя деньги в стенном шкафу, а дверь — незапертой. Садишься в машину и обнаруживаешь под сиденьем искомое. В обоих случаях это были драгоценности. Сидишь пять минут в машине, чтобы воры смогли убедиться, что и они получили требуемую сумму денег, то ли в чемодане, то ли в дорожной сумке, а потом уезжаешь, чтобы возвратить драгоценности их владельцу. Воры тем временем отправляются по своим делам, обычно на юг, чтобы прокутить добычу в Майями, Сан-Хуане или Билокси.

Анонимность, окружающая мотели, в особенности маленькие, куда любят заскакивать на часок-другой парочки, исключительно благоприятствуют такого рода обменам. Вор может приехать на день или два раньше с тем, чтобы убедиться, что в остальных номерах не проживает полиция. Для посредника преимущество таких мотелей заключается в том, что он может незамедлительно добраться до телефона, если ничего не найдет под передним сиденьем. И последнее. Вор и посредник не вступают в прямой контакт, что очень важно для вора, если, конечно, ему попадается не столь осторожный посредник, как я.

Я прочитал записку трижды, а затем снял трубку и позвонил Фрэнсис Уинго в Вашингтон. Секретарь соединила меня с ней, едва я назвался.

— Доброе утро, — поздоровалась Фрэнсис.

— Доброе утро. У меня есть новости.

— Да?

— Я получил послание от тех, кто украл щит. Деньги им нужны в четверг. То есть завтра.

— Хорошо. Когда мне их привезти?

— Вам?

— Как я понимаю, ответственность лежит на мне.

— С этим никто не спорит. Я лишь подумал, как вы понесете такую тяжесть. Они просят бывшие в употреблении десяти- и двадцатидолларовые банкноты. Вся сумма будет весить более пятидесяти фунтов.

— Я справлюсь. Куда мне их принести?

— В мой отель, Аделфи, — я продиктовал адрес.

— Когда?

— В любое время до трех часов. Если вы успеете до двух, я приглашу вас на ленч.

Мое предложение она пропустила мимо ушей.

— Вы рассчитываете получить щит завтра?

— Не знаю. Но возможно и такое.

— Только возможно?

— Могу лишь повторить, не знаю. Я не имею ни малейшего представления, с кем работаю. Вполне вероятно, что на Джерси Тернпайк я съезжу впустую, лишь для того, чтобы воры убедились, что я в точности следую их инструкциям. Но возможно и другое: им нужны деньги и они стремятся побыстрее избавиться от щита. Не забывайте, щит — не безделушка, которую носят в кармане, и едва ли его можно заложить в ближайшем ломбарде. Рынок сбыта крайне ограничен, — я уже хотел рассказать ей о пятидесяти тысячах, предложенных мне Мбвато, но в последний момент передумал, потому что не захотел выслушивать вопросы, на которые не знал ответа.

— Я позвоню мистеру Спенсеру, чтобы он договорился о деньгах.

— Когда вы с этим закончите, вас не затруднит позвонить также лейтенанту Деметеру и сказать ему о полученной мною записке?

— Но вы же не хотели, чтобы полиция вмешивалась в это дело.

— Я их и не вмешиваю. Просто выполняю обещание, данное Деметеру: держать его в курсе событий.

— Хорошо, я позвоню ему, — согласилась она.

— Когда мне вас ждать завтра?

— После двух.

— Так я и думал.

Она положила трубку, и я тяжело вздохнул, поняв, что близкими друзьями нам не стать. Отыскал в буфете банку томатного супа, открыл, вылил содержимое в кастрюльку, добавил положенное количество воды и поставил на конфорку. Пока суп грелся, я нашел в справочнике номер Альберта Шиппо и набрал его.

— Альберт Шиппо и компания, — ответил мужской голос.

— Я хотел бы поговорить с мистером Шиппб.

— Я — Шиппо.

— Меня зовут Филип Сент-Ив. Вы позволите заехать к вам?

— Зачем?

— Джонни Паризи полагает, что нам следует повидаться. Ему кажется, что вы сможете мне помочь.

— Паризи, значит?

— Паризи, — подтвердил я.

— Вы — оптовый продавец?

— Нет.

— Ну, розничной торговлей я практически не занимаюсь, но раз Паризи считает, что нам нужно повидаться, возражений у меня нет. Когда вы хотите подъехать?

— Сегодня днем, если вас это устроит.

— В любое время. Я на месте.

— Я буду у вас в половине третьего.

— Третьего, четвертого, какая разница. Я никуда не собираюсь.

Переговорив с Шиппо, я налил суп в тарелку, достал коробку крекера и бутылку пива и поел за восьмигранным столиком, предназначенным для игры в покер.

Контора Альберт Шиппо и компания находилась в восточной части 24-й улицы, на восьмом этаже Джордж-Билдинг, здания, столь же незапоминающегося, что и его название. Из двух лифтов работал только один под присмотром старика в поношенном костюме и с длинными седыми волосами.

— Восьмой, — сказал я.

Дверь не хотела закрываться, поэтому он пнул ее тяжелым башмаком, после чего кабина лифта, поскрипывая, поползла вверх.

Выйдя в коридор, я довольно быстро нашел дверь с панелью из матового стекла, на которой значилось Альберт Шиппо и компания. На приклеенной липкой лентой бумажке указывалось, что перед тем как войти, следует постучать. Я постучал, и мужской голос разрешил мне войти. Всю обстановку составляли дубовый стол, два стула и четыре конторских шкафа. Единственное окно покрывал густой слой пыли и грязи. За столом восседал Альберт Шиппо, представлявший, как я понял, и себя, и компанию.

— Вы мне звонили? — осведомился он.

— Да.

— Присядьте. Я — Шиппо.

Выглядел он лет на сорок пять. Двойной подбородок, обширная лысина, бакенбарды на толстых щеках. Маленький ротик под розовым носом, очки в тяжелой роговой оправе. Под двойным подбородком белел воротник рубашки, стянутый галстуком в сине-белую полоску.

Я сел и огляделся. Черный телефон на столе, на стенах ничего нет, даже календаря. Безликость полная. Альберт Шиппо мог переехать сюда как сегодня утром, так и шесть лет назад.

— Как вы уже поняли по нашему телефонному разговору, я — оптовик и розничной торговлей более не занимаюсь, — начал Шиппо. — Но раз Джонни посоветовал вам заехать ко мне… — заканчивать фразу он не стал.

— Расслышали ли вы, как меня зовут? — поинтересовался я. — Сент-Ив. Филип Сент-Ив.

Шиппо кивнул.

— Расслышал, почему бы нет.

— Шесть или семь недель тому назад вы звонили Паризи насчет меня.

— Я много кому звоню. Какой-нибудь парень звонит мне и говорит: Слушай, Эл, что ты знаешь о таком-то? Я отвечаю: Я такого-то знать не знаю. А можешь что-нибудь выяснить? — не отстает парень. Хорошо, — отвечаю я, — это будет стоить тебе десять баксов. Или двадцать, или тридцать, а может, и поболе. Потом я начинаю выяснять, что к чему, и отзваниваюсь этому парню, чтобы сказать: У такого-то все в полном порядке или: Такой-то задолжал всему городу и веры ему нет. Но это занятие у меня побочное. Как я уже упомянул, я — оптовик.

— И чем вы торгуете?

— Произведениями искусства. Допустим, человек хочет открыть собственное дело. У него есть работа, но хочется чего-то своего, чем можно заниматься, не выходя из дома. И я даю ему такое дело. Письма к конкретным адресатам. Причем всю черную работу выполняет почтовое ведомство, — он сунул руку в ящик стола, вытащил лист бумаги и протянул мне. — Вот один из последних вариантов. Отдача тридцать процентов, это чертовски высокий результат.

Я взял листок и посмотрел на него. Отпечатанное на ксероксе рукописное письмо, начинающееся словами: Привет, дружок! В правом верхнем углу размытая фотография обнаженных мужчины и женщины. Ниже следовал текст:

Я — Салли, а рядом со мной Билл. Мы — свободно мыслящие люди и не возражаем против того, чтобы показать вам, чем мы занимаемся друг с другом и с нашими приятелями. Я блондинка со стройной фигурой. Билл высок ростом, хорошо сложен. Мои размеры 36-24-36[12].

В прошлом месяце мы ездили в Мехико-Сити с моими подругами и посетили один из экзотических ночных клубов, о которых вы, должно быть, слышали. В Мексике они запрещены законом и попасть в них довольно сложно. Но вы, конечно, знаете об их существовании, как и о том, что творится внутри.

Мы попросили сфотографировать нас вместе с другой парой. Девушек с девушками, а потом всех вместе в самых разнообразных позициях. Это не те подделки, что продаются в магазинчиках. Фотографии подлинные.

Я пришлю вам весь комплект, за восемь долларов — черно-белые фотографии, за 12 — цветные, и добавлю парочку снимков, где только я и Бетти. Вышлите мне деньги, и я незамедлительно отправлю вам фотографии.

Искренне ваша,

Салли.

Я бросил письмо на стол.

— Дело выгодное, да?

— Будьте уверены, — кивнул Шиппо. — Я поставляю все: письмо, набор фотографий, список адресатов. Им остается лишь ксерокопировать письмо, разослать копии и ждать, пока закапают денежки. Они остаются с наваром, я — тоже, а многие одинокие люди получают хоть какое-то развлечение. Хотите комплект цветных фото? Уступлю за пятьдесят баксов.

— В письме сказано — двенадцать.

— Так я добавлю кое-какой информации.

— Пятьдесят — слишком круто.

Шиппо откинулся на спинку заскрипевшего стула, положил на стол пухлые руки и улыбнулся, показав желтые, чересчур крупные для такого маленького рта зубы.

— На вас отличный костюм. Я разбираюсь в костюмах. Полагаю, с вас можно взять пятьдесят баксов.

— Вы помните мою фамилию?

— Сент-Ив. Такие фамилии не забываются, а если и случается запамятовать, то стоит раз ее услышать, и сразу вспоминаешь, откуда ты ее знаешь. Пятьдесят баксов?

Я кивнул.

— Пятьдесят.

— Позвольте мне сначала взять ваши фотографии, — он поднялся, подошел к одному из шкафов, достал конверт из плотной бумаги, заглянул в него, чтобы убедиться, то ли он взял, вернулся к столу, сел.

Я вытащил бумажник, из него — две купюры по двадцать долларов и одну десятку и положил их на стол. Шиппо протянул мне конверт.

— Квитанция вам нужна?

— Хватит и информации. Так кто попросил позвонить вас Паризи и справиться обо мне?

Шиппо сложил купюры вдоль, затем дважды пополам и засунул в карманчик для часов.

— Это было пару месяцев назад, так?

— Вам лучше знать.

— Теперь я вспоминаю. Действительно, пару месяцев назад.

— В июне, — уточнил я.

— В июне.

— Когда звонили, мы выяснили, остается сказать — кто?

Шиппо оглядел стол, словно понял, что пришло время пошелестеть бумагами. Но не нашел их на девственно чистой поверхности, поэтому выдвинул ящик и извлек на свет божий бутылку Олд Кэбин Стилл и два чем-то заляпанных стакана. Наполнил каждый до половины, один пододвинул ко мне.

— В этот час я всегда выпиваю. Доктор говорит, это полезно для кровяного давления. У меня оно высокое, — о и поднял свой стакан и выпил бербон[13], вздохнул, вытер рот тыльной стороной ладони. — Пейте.

Из вежливости я поднес стакан ко рту, глотнул, поставил стакан на стол. Бербон не относится к числу моих любимых напитков.

— Забавный случай вышел с вашей фамилией. Звонит мне парень, которого я не видел лет пять или шесть, и спрашивает, не знаю ли я, кто может охарактеризовать некоею Филипа Сент-Ива. Я отвечаю, что знакомых у меня полным-полно, но ему нужен человек, на слово которого можно положиться. Я спрашиваю, как насчет моего доброго друга Джонни Паризи, его слова достаточно? Парень удивляется, откуда я знаю Джонни Паризи? Я отвечаю, что мы с Джонни давние друзья.

— Что еще он сказал?

— Ничего. Попросил позвонить Джонни Паризи и разузнать кой-чего о вас.

— Что именно?

— Во-первых, можно ли иметь с вами дело. И во-вторых, действительно ли вы посредник. Хотите знать, что сказал о вас Паризи?

— Нет, меня интересует, кто спрашивал обо мне?

— А, этот тип. Я взял с него тридцать баксов, большего он не стоил, но за пару телефонных звонков это не так уж и мало.

— Разумеется. Так кто он?

— Фрэнк Спиллейси, но вы должны понимать, что он звонил мне по чьей-то просьбе.

— Как мне найти Спиллейси?

— По телефонному справочнику. Манхаттан.

— Что он делает?

— Чем зарабатывает на жизнь?

— Вот-вот.

Шиппо пожал плечами.

— Разве важно, как это называется? Я вот считаю себя торговцем произведениями искусства, помогающим одиноким людям, и поверьте мне, таких у нас предостаточно. А вы знаете, как меня назвали эти подонки из почтового отделения? Распространителем порнографии. Tax я послал их к черту и больше не пользуюсь их услугами. Отправляю все посыльным, если недалеко, или через Рейлуэй экспресс.

— Им, должно быть, не понравилось, что вы отняли у них жирный кусок.

— Вы говорите о почтовиках?

— Да.

— У них столько работы, что они и не заметили отсутствия моих писем.

— Так чем все-таки занимается Спиллейси?

— Всем помаленьку.

— К примеру?

— Ну, пять или шесть лет назад у него играли в карты.

— На деньги?

— Естественно. Я иной раз помогал ему, и дела шли весьма неплохо, ко потом возник какой-то конфликт с полицией, и Спиллейси пришлось прикрыть лавочку. Потом я пару лет о нем не слышал. Вероятно, он уезжал из города.

— А может, отбывал срок?

— Да, он нашел себе не слишком прыткого адвоката. А адвоката нужно брать самого лучшего, если хочешь выжить в этом мире. Не зря же его называют джунглями.

— Но к настоящему времени Спиллейси вернулся в Нью-Йорк. Так чем он сейчас занимается?

— Он говорил что-то насчет торговли недвижимостью. О каком-то проекте в Аризоне.

Я поднялся.

— Благодарю за информацию.

Шиппо и не подумал оторваться от стула, лишь лениво махнул рукой.

— Всегда рад помочь.

Я уже направился к двери, когда меня остановил его голос.

— Эй, вы забыли фотографии.

Я вернулся к столу, подхватил конверт.

— Действительно, я же приходил именно за ними.

Шагая по коридору, я глянул на фотографии. Обычный набор дуэтов и трио. Будь у меня побольше времени, я бы рассмотрел их повнимательнее.

Кабина лифта поднялась с тем же стариком-лифтером.

— Вам нравятся порнографические фотографии? — спросил я по пути вниз.

— А кому нет? — удивился старик.

— Держите, — я отдал ему конверт.

Он взял конверт, вытащил одну фотографию, хохотнул, положил конверт на стул.

— Посмотрю их после работы. А почему вы не оставляете их себе?

Я похлопал себя по груди.

— Больное сердце.

Старик покивал, вновь взял конверт, вытащил другую фотографию.

— В одном вы правы.

— В чем?

— Это действительно порнография.

ГЛАВА 8

Высокий молодой негр, небрежно опершийся о крыло крайслера, припаркованного в нарушение правил стоянки автомашин перед Джордж-Билдинг, явно стремился к тому, чтобы привлечь внимание. Иначе он не стал бы надевать костюм лимонного цвета и оранжевую рубашку с темно-лиловым галстуком. Белоснежный плащ, переброшенный через руку, также помогал выделить его в толпе пешеходов, которые, как на подбор, обходились лишь рубашками с короткими рукавами. Последний дождь прошел в Нью-Йорке три недели назад, а то и раньше.

Я удостоил негра мимолетным взглядом, когда выходит из подъезда, и повернул налево, держа курс на ближайший бар, аптеку или будку телефона-автомата, чтобы найти в справочнике адрес и номер Фрэнка Спиллейси. Однако я не прошел и пяти шагов, как он пристроился рядом, слева от меня, с плащом на правой руке.

— Мистер Сент-Ив?

Я остановился и повернулся к нему.

— Да.

— Мистер Мбвато интересуется, не мог бы он вас подвезти, — бархатистый, как и у Мбвато, голос, но не бас, а баритон.

— Не сегодня, благодарю, — я начал отворачиваться от него, когда белый плащ ткнулся мне в бок, а под ним оказалось что-то твердое — пистолет, ручка или выставленный палец. Я, правда, поставил бы на пистолет.

— Перестаньте. Это же нелепо.

— Неужели? — высокий негр застенчиво улыбнулся.—

Видите ли, мне даны указания, а мистер Мбвато очень сердится, если они не выполняются.

— У вас под плащом пистолет, а не палец?

— К сожалению, пистолет, мистер Сент-Ив.

— Я могу закричать. Позвать полицию.

— Вас никто не услышит.

— Я все равно попробую.

Он вновь улыбнулся, на этот раз выражая удивление.

— И какой реакции вы ждете от нью-йоркцев? Косого взгляда? Извиняющейся улыбки? Помогать вам они не станут, мистер Сент-Ив.

— Я могу убежать.

— Тогда мне придется подстрелить вас. Скорее всего, в ногу, — пообещал негр.

— Ладно. Где Мбвато?

— Чуть дальше по улице. Мы не смогли найти место рядом с домом.

Я посмотрел негру в глаза.

— Как вы узнали, что я здесь?

— В Джордж-Билдинг? Мы видели, как вы вошли в подъезд. И предположили, что рано или поздно вы выйдете из него.

— То есть вы следили за мной?

— Да, мистер Сент-Ив, следили.

Не торопясь мы подошли к черному семиместному кадиллаку, взятому напрокат, как следовало из номерного знака. Высокий молодой негр открыл заднюю дверцу, и я нырнул в кабину. Мбвато устроился на заднем сиденье, своими габаритами буквально сжимая внутреннее пространство кадиллака. Еще один негр сидел за рулем. Мой спутник с плащом обошел автомобиль и сел позади шофера.

— Мистер Сент-Ив, — густой голос Мбвато едва не оглушил меня. — Как я рад новой встрече с вами. Куда вас подвезти?

— Если не возражаете, к моему отелю.

— Ну разумеется. Отель мистера Сент-Ива, скомандовал он шоферу.

На этот раз Мбвато надел другой костюм, темно-зеленый с медными пуговицами на жилетке, белую рубашку с широким воротником и пестрый галстук. Одежда сидела на нем как влитая, и я с трудом подавил искушение узнать адрес его портного.

— Почему? — вместо этого спросил я.

— Простите? — не понял меня Мбвато.

— Чем обусловлено приглашение под дулом пистолета? — разъяснил я первый вопрос.

— Пистолета? — удивился Мбвато. — Какого пистолета?

Ваш друг на переднем сиденье угрожал мне пистолетом.

Мбвато хохотнул.

— Мистер Уладо сказал вам, что у него есть пистолет?

— Да.

Мистер Уладо повернулся ко мне, губы его разошлись в улыбке. Он поднял шариковую ручку и подмигнул.

— Вот что служило пистолетом, мистер Сент-Ив. Извините, что вынудил вас пойти со мной, но мистер Мбвато очень хотел переговорить с вами.

— Моя вина, — признал Мбвато. — Я попросил мистера Уладо найти самые убедительные доводы, вот он и перестарался.

— Но добился желаемого, — подвел я черту и откинулся на спинку сиденья.

Молчание затянулось. Мистер Уладо смотрел прямо перед собой. Мбвато уставился в окно, хотя едва ли мог увидеть что-нибудь интересное на 38-й улице и Третьей авеню, по которым мы ехали.

— Как я понимаю, люди, укравшие щит, дали о себе знать, — он так и не оторвался от окна.

— Да.

— Наверное, вы не скажете нам, что вы от них узнали?

— Нет.

— Собственно, другого ответа я и не ждал, но не мог не спросить. Вы меня понимаете, не так ли?

— Конечно.

— В Вашингтоне я исчерпал все возможности.

— Какие возможности?

— Добиться признания Компорена вашей страной. Вы, наверное, заметили, что на мне и мистере Уладо довольно необычная одежда. Впрочем, не заметить мог только слепой.

— Заметил, — кивнул я.

— Видите ли, нам надоело сидеть в приемных ваших учреждений в строгих деловых костюмах. Сквозь нас смотрели не только чиновники, назначавшие нам встречи, но и клерки. Конечно, следовало сменить костюмы на национальную одежду, особенно с учетом вашингтонской погоды, но достать ее мы не смогли, поэтому приобрели эти попугайские наряды.

— Приобрели или сшили на заказ? — уточнил я.

Мбвато покачал головой, глаза его наполнила грусть.

— Мистер Кокс признал, что все это ужасно, но он ничем не может помочь. Потом поблагодарил за полученную из первых рук очень важную информацию и откланялся, сославшись на совещание у руководства. У меня сложилось впечатление, что государственной службе толку от него ноль.

— Возможно, вы и правы, — мне вспомнились слова Майрона Грина. — Но вы не остановились на помощнике заместителя секретаря, не так ли? Влияния у него не больше, чем у меня.

— Нет, конечно. За два месяца, которые я и мистер Уладо провели в Штатах, готовя кражу шита, в чем нас постигла неудача, мы встречались со многими вашими сенаторами и конгрессменами, с руководителями государственного департамента, министерства сельского хозяйства, министерства обороны. Даже провели один час с вашим вице-президентом. Все нам сочувствовали, но никто не поддержал. Наш единственный порт по-прежнему блокирован. Англичане снабдили Жан-долу зенитными комплексами с радарным наведением на цель, и теперь практически невозможно доставлять продукты и военное снаряжение по воздуху. Лишь немногие пилоты готовы пойти на такой риск.

Уладо сидел вполоборота, внимательно прислушиваясь к разговору, резко кивая в тех случаях, когда чувствовал, что Мбвато произнес ключевую фразу.

— Мне очень жаль. Хотелось бы хоть чем-то вам помочь. Но…

Мбвато глубоко вздохнул, медленно выпустил воздух из груди. Чувствовалось, что он хочет сказать что-то важное, но опасается, что злость и негодование могут помешать подобрать нужные слова.

— Вы можете нам помочь, мистер Сент-Ив. Еще как можете. Вы можете передать нам щит Компорена после того, как он попадет в ваши руки. Я получил разрешение поднять ваше вознаграждение до семидесяти пяти тысяч долларов, — он уже не улыбался.

Я покачал головой.

— Я не могу этого сделать. Вы знаете, что не могу.

Эмоции, накопившиеся за столь долгое пребывание в Вашингтоне, едва не прорвались наружу. Невероятным усилием воли Мбвато попытался сдержаться. Я видел, как заходили желваки на его щеках. Действительно, взрыва не произошло, но голос, голос выдал всю боль человека, постоянно встречающего отказ.

— Не можете! Вы говорите, не можете! Черт побери, щит спасет страну, нацию, народ, а вы сидите и убеждаете меня, что не можете ничего сделать. Позвольте рассказать вам о голоде, мистер Сент-Ив. Позвольте рассказать, что уже произошло с детьми Компорена, число которых превосходит восемьсот тысяч. В первые дни у них схватывает живот, боли ужасные, нестерпимые. Потом живот начинает раздуваться, а тело — усыхать. Первые дни они плачут. Плачут и едят все, что попадется под руку, лишь бы унять боль. Едят грязь и траву, солому и мел. Все. А потом они слабеют, так слабеют, что не могут даже плакать, лишь всхлипывают, а изо рта идет запах ацетона, потому что расходуется жировой запас, а они не получают углеводов, чтобы возместить потери. Они впадают в летаргический сон. Без белка еще больше раздувается желудок, отказывают почки, печень. Если им везет, то они подхватывают какую-нибудь инфекцию, от которой быстро умирают. Даже от царапины или от легкой простуды. Другие же, те, что не заболели, умирают медленно и мучительно. Сколько… сколько вы хотите, Сент-Ив, чтобы сохранить жизнь детям моего народа? Сто тысяч? Такова ваша цена? Хорошо. Я дам вам сто тысяч. Не такая уж и высокая плата. Со щитом мы сможем продержаться до признания Компорена Германией и Францией, а с признанием придет еда, и голодать будут лишь сто, а не пятьсот или семьсот тысяч детей. Для вас, Сент-Ив, щит — лишь кусок бронзы. Для моей страны — сама жизнь.

Мбвато откинулся на спинку сиденья, вымотанный донельзя, вложивший в монолог всю душу. Я повернул голову, через окно посмотрел на пешеходов. Все сытые, откормленные, многие даже с избыточным весом. Заговорил, не глядя на Мбвато, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Вы просите невозможного.

Складывалось впечатление, что говорю не я, а хладнокровный рационалист, не имеющий ко мне ни малейшего отношения, и я не нес никакой ответственности за его слова.

— Вы просите, чтобы я взял четверть миллиона долларов, принадлежащих чужим людям, и отдал их воровской банде, — вещал рационалист, — а потом принес щит вам, чтобы вы сунули мне под столом семьдесят пять или сто тысяч. Тем самым я сам стану вором, и именно поэтому я нс могу выполнить вашу просьбу, потому что меня поймают и отправят в тюрьму, а я не хочу сидеть в тюрьме. Из-за вас. Из-за Компорена. Даже из-за голодающих детей. Это не по мне, понимаете? На мою помощь не рассчитывайте. Я могу предложить только одно — возьмите щит у тех, кто его украл. Любым способом. Выкупите или выкрадите. Мне все равно. Но и в этом я вам не помощник.

Я повернулся к Мбвато и увидел, что он смотрит на меня. Во взгляде читалась неприязнь. Не ненависть, лишь неприязнь. А также презрение, от которого у меня вновь вспыхнуло лицо. Но он уже успокоился и голос стал холодным и жестким.

— Вы боитесь, что пострадает ваша репутация посредника, мистер Сент-Ив? Позвольте вас заверить, что ваши страдания не вдут ни в какое сравнение с тем, что испытывают голодающие дети Компорена.

Кадиллак остановился у моего отеля, но я не сдвинулся с места. Уладо все еще сидел вполоборота и кивал, соглашаясь с последней фразой Мбвато.

— Очень сожалею, но не мшу. Я вам сказал, почему. Очень сожалею, — я взялся за ручку дверцы, но вновь повернулся к Мбвато. Неожиданно он ослепил меня улыбкой, наклонился и хлопнул по колену.

— Не сожалейте, мистер Сент-Ив. Никогда не сожалейте о том, чего не решились сделать, иначе вас до конца дней будет мучить чувство вины.

— Хорошо, — я вновь потянулся к ручке.

— Мы еще не раз увидимся, — пообещал Мбвато.

— Я так не думаю.

— Тогда вы заблуждаетесь.

— Хорошо, — я не стал спорить.

— А знаете, какая мысль пришла мне в голову? — продолжил Мбвато.

— Нет.

— Излагая причины, по которым вы не можете вернуть нам щит, вы говорили точь-в-точь как мелкий чиновник государственного департамента.

Провожаемый его улыбкой, я открыл дверцу и ступил на тротуар.

— До свидания, — сказал Мбвато.

Я молча кивнул и проводил взглядом отъезжающий кадиллак.

ГЛАВА 9

Хладнокровный Рационалист поднялся в свой номер-квартиру на девятом этаже, вытащил бутылку шотландского из шкафчика над раковиной, плеснул в стакан, надеясь, что спиртное сотрет воспоминание о той боли и беспомощности, что стояли в глазах Мбвато.

Разумеется, виски ничего не стерло. Оно лишь превратило Хладнокровного Рационалиста в Сентиментального Слюнтяя, стоящего у окна, глядящего на улицу и перебирающего в голове афоризмы вроде семь раз отмерь, один — отрежь или дурак думает сердцем, мудрец — разумом. Но афоризмы помогли ничуть не больше шотландского, поэтому не оставалось ничего другого, как взять телефонный справочник Манхаттана, чтобы найти адрес и номер Фрэнка Спиллейси. В справочнике значился лишь один Спиллейси, проживающий на Парк-авеню, Я набрал номер, и мужской голос ответил: Меса Верде Эстейтс.

— Мистера Спиллейси, пожалуйста.

— Это я, — голос переполняла дружелюбность. — Секретарша выбежала на минутку выпить чашечку кофе, — он хохотнул, выказывая понимание человеческих слабостей. — Чем я могу вам помочь?

— Я хотел бы поговорить с вами. Сегодня днем. Моя фамилия Сент-Ив. Филип Сент-Ив.

Последовала короткая, едва заметная пауза. В дружелюбном голосе послышалась нотка сожаления.

— Я проглядел записи моей секретарши, мистер Сент-Ив, и, похоже, сегодня днем мне предстоят два важных совещания. Не могли бы мы встретиться в другой день, к примеру, в пятницу? Да, в пятницу, в три часа дня. Вас это устроит?

— Нет, пятница мне не подойдет. Встретимся сегодня, в четыре часа.

— Но я только что сказал вам…

— Я слышал, что вы сказали. Два важных совещания. Отложите их.

— Послушайте, мистер Сент-Джон…

— Ив, — поправил его я. — Сент-Ив.

— Ив так Ив. Мне не по душе незнакомцы, которые звонят по телефону и учат меня, как вести дела, — негодующе воскликнул Спиллейси.

— Но меня-то нельзя назвать незнакомцем, не правда ли? Тем более что у нас есть общие друзья. В частности, торговец произведениями искусства мистер Альберт Шиппо и известный в прошлом спортсмен мистер Джонни Паризи. Кстати, только вчера вечером я обедал с Джонни.

— Вы упомянули мою фамилию, — дружелюбие в голосе сменилось обреченностью.

— Мы поговорим и об этом. Сегодня.

Долгая пауза, тяжелый вздох.

— Хорошо. В четыре часа. У меня.

— Договорились, — и я положил трубку.

Я поставил на плиту воду для чая и начал резать огурцы, когда в дверь постучали. Томатный суп и крекеры давно переварились, и я снова проголодался. По телевизору показывали какой-то английский фильм, действующие лица постоянно пили чай и ели сэндвичи с огурцом, я их, кстати, очень люблю, и растравили-таки мой аппетит. Я положил нож на столик и пошел открывать дверь. На пороге возник лейтенант Огден из полиции нравов в одном из своих трехсотдолларовых костюмов и с широкой улыбкой на лице.

— Хочешь сэндвич с огурцом? — спросил я.

— Что?

— Сэндвич с огурцом. Заходи.

Огден вошел.

— Твоя беда, Сент-Ив, в том, что ты живешь один. Это неестественно. Противоречит веленью Божьему.

— Если не хочешь сэндвич с огурцом, могу предложить тебе выпить. Шотландское, водка, бербон, чего изволите?

— Бербон, — выбрал Огден. — С водой.

Я смешал ему бербон с водой и вновь занялся сэндвичем. Срезал корочку с двух кусков хлеба, аккуратно намазал их маслом, положил на один ломтики огурца, накрыл вторым и разрезал по диагоналям на четыре части.

Ощен стоял рядом, наблюдая за моими трудами. Один раз я искоса глянул на него, но не заметил восхищения в его глазах. Я нашел пакетик с чаем, опустил в чашку, залил кипятком. Когда чай заварился, вынул пакетик и отнес чашку и сэндвич к моему любимому креслу. Осторожно сел, держа в одной руке чашку, а во второй — тарелочку с сэндвичем.

— Тебе снова нужно жениться, — гнул свое Ощен. — Или найти работу. Сэндвич с огурцом в половине третьего дня плюс проклятый телевизор. С ума можно сойти, — он шагнул к телевизору и выключил его. — Ты плохо кончишь, Сент-Ив.

— Я люблю огурцы, — оправдывался я. — А также чай и сэндвичи с шурцом, — я откусил кусок и начал медленно жевать. Сэндвич оказался не таким вкусным, как я ожидал, а все потому, что ел я его в компании Огдена, а не английских актеров на экране телевизора.

— С чем ты пришел? — поинтересовался я.

Ощен отпил из бокала.

— Хороший бербон.

— Тебе лучше знать. Я не пью бербона. Наверное, и в этом повинна моя монашеская жизнь.

Ощен сел в кресло напротив меня. В пятьдесят с небольшим лет он сохранил хорошую фигуру, но волосы изрядно поседели, а лицо прорезали глубокие морщины. Лицо у него было грубое, жесткое, привыкшее ко лжи и грязи нью-йоркского дна. Маленький нос дергался каждые несколько мцнут, словно чуя неприятный запах, причину которого он не мог установить. Глаза цветом напоминали морозное январское небо.

— Как твоя дочь? — я пригубил чай.

— Начинает учиться. В следующем месяце.

— Где?

— Огайо Стейт. Мне придется отвезти ее.

— Это хороший колледж.

— Да. Мне говорили. Но и стоит недешево.

— Почему она не захотела учиться поближе к дому?

Ощен неопределенно помахал рукой.

— О Господи, ты же знаешь, какая нынче молодежь. Они не хотят жить дома и каждый день ходить в колледж. Им подавай кампус в другом штате, по меньшей мере, в другом городе.

— С этим все ясно, — я отправил в рот еще один кусок сэндвича. — Но почему ты пришел ко мне в половине третьего дня вместо того, чтобы ловить злостных нарушителей нравственности?

— До меня доносятся кое-какие слухи.

— Из Вашингтона? От Деметера?

— Он звонил в понедельник. Справлялся о тебе. Я сказал, что дело с тобой иметь можно, но ты отличаешься излишней осмотрительностью.

— Я думал, ты говорил ему о моей чрезмерной осторожности.

— Возможно. Не помню. Осторожность, осмотрительность — какая разница.

— Он сказал тебе, чем я занимаюсь?

— Да. Каким-то щитом. Африканским. Ты должен выкупить его у воров за двести пятьдесят тысяч. Тот еще щит.

— У него давняя история.

— Деметер полагал, что тебе не помешает помощь.

— Ты предлагаешь свои услуги?

Ощен допил бокал и поставил его на ковер, поскольку столика под рукой не оказалось.

— Неофициально.

— Неофициально?

— Если ты думаешь, что я тебе пригожусь.

— Не думаю.

Ощен пожал плечами.

— Мне просто пришла в голову мысль, что завтра не грех провести несколько часов на свежем воздухе. Тем более завтра у меня выходной.

— А что такого особенного в завтрашнем дне?

— Я слышал, что именно в этот день ты намерен выкупить щит.

— От кого же ты это слышал?

Тут он впервые улыбнулся, показав ровные белые зубы. Слишком белые и ровные. Вставные зубы! Почему-то меня обрадовало, что у Огдена вставные зубы. Словно тем самым я нашел его слабое место. А Огден тем временем сомкнул губы, стерев с лица улыбку.

— Прослужив двадцать три года в полиции, поневоле научишься собирать самую разнообразную информацию. У тебя в газете было точно так же, не правда ли? Ты понимаешь, звонит какая-нибудь темная личность, что-то говорит, а ты, зная, что это темная личность, все равно начинаешь проверку, и в итоге выясняется, что он не врал. В данном случае тот же вариант.

— Почему Деметер позвонил тебе?

— Мы с ним давние друзья. Вместе учились в академии ФБР.

— Я не верю в анонимный звонок.

Огден изогнул левую бровь.

— Не веришь?

— Нет. Я думаю, после того, как Деметер позвонил и назвал тебе сумму выкупа, ты начал трясти всю Юродскую шушеру. Возможно, нашел человека, который что-то знал, не все, лишь малую толику, но достаточно для того, чтобы ты смог предъявить претензии на кусок пирога. Не слишком большой кусок, но стоящий того, чтобы пожертвовать выходным днем. На какую сумму ты рассчитывал?

На этот раз Огден улыбнулся, не разжимая губ.

— Допустим, ты прав. Я ничего не признаю, но полагаю, что пять тысяч меня бы устроили.

— И что ты собирался сделать, чтобы заработать их?

— Помогать тебе остаться в живых, Сент-Ив. Мне кажется, за это можно отдать пять кусков.

— Ты знаешь, кто украл щит?

Огден покачал головой.

— Нет, не знаю, и это чистая правда. Я лишь слышал, что обмен назначен на завтра, а они иной раз играют грубо, кто бы они ни были.

На этот раз улыбнулся я, желая показать, что питаю к нему дружеские чувства, хотя не уверен, что мне это удалось.

— Но ведь мог быть и другой вариант, не так ли? Вполне вероятно, что ты час или два назад позвонил в Вашингтон Деметеру, который уже успел переговорить с Фрэнсис Уинго из музея. Он-то и сказал тебе о завтрашнем обмене. Более тебе ничего и не требовалось. Ты сразу смекнул, как войти в долю и заработать пять кусков в выходной день: зайти ко мне, предупредить, что воры играют жестко и могут сделать из меня отбивную, после чего я недолго думая соглашусь на твою защиту, отвалив требуемую сумму. Такое тоже возможно, не так ли, Кен?

Огден печально покачал головой.

— Мне жаль тебя, Сент-Ив.

— Почему? Из-за моей врожденной подозрительности?

Он оторвался от кресла.

— Придет день, когда ты станешь слишком осторожным, слишком осмотрительным. Ты перестанешь доверять даже тем, кому следовало бы довериться, а в результате — пиф-паф! И прощай, Сент-Ив.

Я поставил на ковер пустую чашку и тарелочку из-под сэндвича.

— Но этот день еще не настал, так?

Ощен подхватил шляпу с восьмигранного стола.

— Может и нет. Скорее всего, не настанет он, и завтра. Но как знать наверняка, — он надел шляпу, чуть сбив ее набок, еще раз продемонстрировал мне вставные зубы. — Благодарю за бербон, — сказал он и ушел.

Я же поднял с ковра бокал, чашку и тарелку, отнес к раковине, тщательно вымыл и поставил на сушку.

Адрес, почерпнутый из справочника, привел меня к двадцатидевятиэтажному административному зданию на Парк-авеню, битком набитому различными фирмами и конторами, куда люди приходят к девяти утра, чтобы уйти в пять вечера, продав, купив, поменяв и даже создав что-либо, начиная от рекламы и кончая проектом нового кладбища. По указателю в холле я определил, что Меса Верде Эстейтс находится на одиннадцатом этаже. Часы показывали без трех минут четыре. Я вошел в автоматический лифт вместе с девчушкой с белым пластиковым пакетом. Она вышла на шестом, я в одиночестве поднялся на одиннадцатый.

Меса Верде Эстейтс занимала комнату 1106, четвертую по левую сторону от лифта. Табличка на двери гласила: МЕСА ВЕРДЕ ЭСТЕЙТС, ФРЭНК СПИЛЛЕЙСИ, ПРЕЗИДЕНТ. Я постучал, но не услышал в ответ ни заходите, ни кто там, ни даже катитесь к чертовой матери. Я попробовал ручку. Она легко повернулась, я толкнул дверь и вошел. Комната представляла собой средних размеров кабинет, в котором хватило бы места только двоим — хозяину и его секретарю. Вдоль левой стены тянулись зеленые металлические полки с многоцветными брошюрами, рекламирующими Меса Верда Эстейтс. Дальнюю занимали три окна с наполовину опущенными жалюзи. Двинувшееся к горизонту солнце освещало большой стол, стоящий перед окнами. Перед столом застыли три больших кожаных кресла. Пол покрывал коричнево-черный с блестками синтетический ковер. Правую стену украшали симпатичные акварели с пейзажами пустыни, под ними стояли диван и кофейный столик со стеклянным верхом. Стола секретаря с пишущей машинкой я не обнаружил, как, впрочем, и самого секретаря. А вот хозяин кабинета сидел за большим столом в кресле с высокой спинкой, наклонившись вперед, его лысая голова покоилась на белом листе бумаги, левая рука протянулась к бежевому телефонному аппарату, а правая сжимала желтый карандаш. Я приблизился к столу и посмотрел на Спиллейси. Бумага не смогла впитать всю кровь, вылившуюся из хозяина кабинета. Я попытался прощупать пульс на руке, сжимавшей карандаш. Сердце не билось. Зазвонил телефон, и я даже подпрыгнул от неожиданности. Он звонил семь раз, но умерший Спиллейси не слышал ни единого звонка.

Полноватый мужчина в сером костюме, в очках в золотой оправе, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом, лет пятидесяти от роду. В солнечных лучах его лысина казалась более розовой, чем на самом деле. Под рукой с карандашом оказался маленький блокнот. Спиллейси написал на нем одно слово. По тому, как заваливались и набегали друг на друга буквы, я понял, что писал он уже распростершись на столе, умирая. Но разобрать слово не стоило труда. Написал он Уинго.

ГЛАВА 10

Мой следующий поступок обусловила лишь одна причина: я почувствовал, что единственное слово, фамилия, написанная на блокноте, предназначалась мне, принадлежала мне? поэтому я вытянул блокнот из-под руки, сжимавшей желтый карандаш, и сунул в карман пиджака. Затем, подчиняясь инстинкту самосохранения, я вытащил носовой платок и, обернув им внутреннюю ручку, открыл дверь. В коридоре тщательно стер отпечатки пальцев с наружной ручки, сбежал по лестнице на два этажа и вызвал лифт. В кабине я вел себя предельно скромно, стараясь остаться незамеченным тремя пассажирами, ехавшими сверху, и еще тремя, что вошли на седьмом, четвертом и третьем этажах.

Снаружи Никерсон-Билдинг выглядел точно так же, как и многие другие административные здания, возведенные в двадцатых годах на Парк-авеню подрядчиком, отошедшим в мир иной, несомненно, раньше Фрэнка Спиллейси. Поэтому я не стал восхищаться его архитектурными достоинствами, а прошагал два квартала по Парк-авеню и свернул вправо в поисках первого попавшегося бара.

Назывался он то ли Холодная утка, то ли Зеленая белка. Стойка занимала всю правую стену, в зале стояли столики с клетчатыми скатерками, вдоль левой стены тянулись кабинки. Часы показывали десять минут пятого, так что столики пустовали, а за стойкой сидели лишь два завсегдатая. Я устроился на другом конце стойки, поближе к двери, подальше от пьяниц, и когда бармен подошел ко мне, заказал двойное шотландское.

— Со льдом? — спросил бармен.

— Чистое, и стакан воды.

Мне следовало попросить его налить виски в высокий бокал, потому что рука моя сильно дрожала, и несколько капель упали на стойку, когда я подносил рюмку ко рту. Виски я выпил залпом и тут же дал знак бармену повторить заказ. Увлеченный разговором с двумя пьяницами — должно быть, о спорте, автомобилях или политике, что еще могут обсуждать в четыре часа пополудни бармены и пьяницы? — он с явной неохотой прошествовал к моему краю стойки. Возможно, правда, что у него просто болели ноги.

— Снова двойное? — спросил он.

— Нет, одинарное. Где у вас телефон?

Он махнул рукой в направлении дальней стены.

— Там, у мужского туалета.

Я прошел в будку, закрыл за собой дверь, набрал 911, дождался, пока ответил голос, голос полицейского, и протараторил: Слушайте внимательно. В помещении 1106 в Никерсон-Билдинг на Парк-авеню вы найдете убитого. Его зовут Фрэнк Спиллейси. Спиллейси, — и я повесил трубку.

Полная рюмка уже дожидалась меня. Пить не. хотелось, ко не пропадать же добру. Поэтому я выпил виски, положил на стойку три долларовые купюры и мелочь, вышел на улицу, поймал такси и поехал в Аделфи. Поднявшись к себе, я достал из кармана маленький блокнот и прочитал единственное записанное на нем слово. Уинго. Я вырвал страничку из блокнота, порвал ее на мелкие кусочки и спустил в унитаз, затем, вспоминая уроки, полученные с больших и малых экранов, разорвал все остальные странички. Мне пришлось провести в ванной добрых пять минут, спуская бумагу в унитаз. Картонную обложку блокнота я бросил в мусорное ведро.

Вернувшись в гостиную, я плюхнулся в мое любимое кресло, в которое еще два часа назад ел сэндвич с огурцом, пил чай и доказывал нью-йоркскому копу, что вполне обойдусь и без его услуг. Мысли мои крутились вокруг человека, убитого выстрелом из пистолета или ударом ножа, человека, который потратил последние остатки жизни на единственное слово. Я решил, что оно предназначалось мне. Ни его жене и детям, ни полиции, но мне и только мне, незнакомцу, с которым он говорил лишь единожды по телефону в течение сорока пяти секунд, максимум минуты. И вместо того, чтобы позвонить в полицию, сообщить об убийстве, дождаться приезда детективов и рассказать им обо всем, что я знал, а эта информация могла помочь найти убийц мелкого мошенника, продававшего участки земли в пустыне, я позорно сбежал.

Выкурив сигарету и проведя в глубоком раздумье еще с четверть часа, я снял трубку, позвонил на междугороднюю станцию и попросил соединить меня со службой коронера[14] Вашингтона, округ Колумбия. Телефонистка пожелала узнать, с кем именно я хочу поговорить, но ни одной фамилии я назвать не мог и в конце концов заявил, что хочу поговорить лично с коронером, но готов объясниться и с тем, кто возьмет трубку. Ответил мне хорошо поставленный мужской голос: Служба коронера.

Назвавшись, я спросил: Если человек гибнет в автокатастрофе, такое дело автоматически переходит к вам?

— Да, разумеется, — последовал ответ.

— И вскрытие проводите вы?

— Если смерть наступила в результате несчастного случая, убийства или самоубийства — обязательно. Даже в случае болезни, если усопший не находился под наблюдением врача в последние десять дней жизни.

— Меня интересуют некоторые сведения о человеке, погибшем в автокатастрофе примерно четыре недели назад.

— Вы его родственник? — поинтересовался мужской голос.

— Нет. Я репортер. Из Нью-Йорк тайме.

Играть, так по-крупному!

— Как фамилия усопшего?

— Уинго.

— Имя?

Имени я не знал.

— Мы еще не успели выяснить его имени. Он умер при весьма загадочных обстоятельствах.

Последовала пауза, долгая томительная пауза. В службе коронера округа Колумбия на углу 19-й и Е-стрит думали или совещались.

— Извините, но в подобных случаях для получения информации необходимо разрешение ближайших родственников.

Я поблагодарил то ли коронера, то ли его сотрудника и положил трубку, а потом начал перебирать в памяти знакомых мне влиятельных персон Вашингтона, которые могли заглянуть в картотеку коронера без разрешения ближайших родственников усопших. Почему-то у меня сложилось впечатление, что Фрэнсис Уинго не поймет моего интереса к гибели ее мужа. Таких влиятельных персон я нашел, но решил, что едва ли они ответят мне прямо сегодня, скорее всего, попросят перезвонить завтра, а я, снедаемый нетерпением, не мог ждать и набрал номер Майрона Грина, адвоката.

— Окажи мне услугу, — попросил я его после того, как мы поздоровались и он сообщил мне, что чек, полученный мною от музея Култера, уже в банке.

— Какую услугу? — в голосе Майрона Грина послышалась подозрительность.

— Мне нужно заключение вашингтонского коронера, чтобы узнать, как и от чего умер один человек.

— На это требуется разрешение ближайшего родственника, — ответствовал Грин.

— Это мне известно. Я уже говорил с коронером. Поэтому и звоню тебе. Информация нужна мне сегодня.

— Это невозможно.

— Для кого-то — да, но не для тебя. У тебя там есть знакомые, а у меня — нет. Иначе я бы тебе не позвонил.

— Извини, но сейчас я очень занят. Завтра, пожалуй, я смогу что-нибудь предпринять.

— Если я не получу требуемую мне информацию сегодня днем, в крайнем случае вечером, я выхожу из этой игры.

— Что? Что?

— Выхожу. Умываю руки. Пусть кто-то еще вызволяет щит.

— Что-то случилось? — встревожился Грин. — Что именно? Я должен знать. Я имею на это право.

— Убили человека.

— Кого?

— Фамилия тебе ничего не скажет.

— Он связан… с ворами?

— Трудно сказать. Но, возможно, он их знал.

— Черт побери, Сент-Ив, ну почему ты все ходишь вокруг да около!

— Добудь то, что мне нужно, и я введу тебя в курс дела. Может, ты еще станешь криминальным адвокатом. Если я не получу требуемого, я — пас. Можешь сразу же звонить в музей, пусть подбирают замену.

Майрон Грин тяжело вздохнул.

— Ладно, попробую. Один мой добрый друг стал помощником генерального прокурора США. Он сможет все выяснить.

— Сегодня?

— Если я попрошу его. Он учился в моей школе на класс младше.

— Попроси его.

— Скажи точно, что ты хочешь знать?

— Меня интересует причина смерти мужчины по фамилии Уинго. Вроде бы он погиб в автокатастрофе четыре недели назад.

— Уинго? Разве это не фамилия женщины…

— Ты абсолютно прав.

— Ее муж?

— Да.

— Ты думаешь, что она…

— Я ничего не думаю, Майрон, — прервал я его. — Я лишь стараюсь понять, что мне думать.

— Хорошо, хорошо. Как его звали?

— Не знаю.

— О Боже.

— Не так уж много Уинго погибло четыре недели назад в автокатастрофе. Пусть твой приятель выяснит, что показало вскрытие.

— Тебя осенило или твоя просьба на чем-то основана?

— Осенило, — заверил я его. — Ничего более.

— Я тебе перезвоню, — и в трубке раздались гудки отбоя.

Майрон Грин позвонил в тридцать пять минут седьмого.

— Я пропустил мой поезд. Маргарет будет в ярости, — сетовал он. Речь шла о его жене.

— Хочешь, чтобы я позвонил ей?

— Нет, не надо тебе ей звонить. Она считает, что ты плохо влияешь на меня.

— Скорее всего она права.

— Твоя догадка подтвердилась.

— Неужели?

По учащенному дыханию Майрона Грина чувствовалось, что он взволнован.

— Успокойся, Майрон, — посоветовал я. — Попробуй глубоко вздохнуть.

Он помолчал, видимо, успокаивая дыхание.

— Я переговорил с моим другом. Он позвонил в службу коронера. Там не обрадовались его просьбе, но он проявил должную настойчивость.

— И что он узнал?

— 26 июля Джорджа Комптона Уинго, сорока четырех лет, нашли в разбитой машине на Кольцевой автостраде 495 близ развилки 13. Машину, новенькую шевроле-импалу, смяло в лепешку, — Майрон Грин читал по бумажке. — Вскрытие, проведенное 27 июля, показало, что Уинго был уже мертв, когда его машина летела с откоса, при этом трижды перевернувшись. Умер он на несколько часов раньше от избыточной дозы героина.

— Он сидел на игле?

— Не понял.

— Он был наркоманом?

— О да. Многочисленные следы от уколов на правой и левой руках свидетельствовали о том, что он регулярно принимал наркотики, вероятнее всего, героин.

— Это все?

— Разве тебе этого недостаточно?

— Да как сказать… Майрон, я попрошу тебя еще об одной услуге.

— Что теперь?

— Поезжай в Дариэн на такси, а расходы занеси на мой счет.

ГЛАВА 11

Во вторник Фрэнсис Уинго постучала в мою дверь без двадцати три. То ли она прилетела на частном самолете, то ли часовым рейсом из Вашингтона, причем лайнер вылетел и приземлился точно по расписанию.

— Входите, — крикнул я.

— Благодарю, — она вошла с недорогим чемоданом в одной руке и полосатым сине-белым плащом, перекинутым через другую.

— Тяжелый? — я потянулся к чемодану.

Она отдала его, как мне показалось, с некоторой неохотой.

— Тяжелый.

Я оглядел комнату, гадая, куда бы поставить чемодан весом 55 или 60 фунтов. Наконец я решил, что лучшего места, чем ванная, не найти, но перед этим опустил его на весы. Чемодан потянул на пятьдесят восемь фунтов.

— Почему вы отнесли его в ванную? — спросила Фрэнсис, когда я вернулся.

— Не знаю. Должно быть, потому, что я никогда бы не стал искать его там.

— Вы не собираетесь пересчитать деньги?

— А вы пересчитывали?

— Нет.

— Но хоть взглянули на них?

— Да.

— Впечатляет?

— Не слишком.

— Раз вы безразличны к деньгам, может, не откажетесь выпить?

— Пожалуй, что не откажусь.

— Бербон или шотландское?

— Бербон.

— Присаживайтесь в кресло. Или вы предпочтете диван? Удобно и там, и там.

— Благодарю, — она положила плащ на спинку стула и села в кресло, в синем платье, неброском, но хорошо сшитом, в туфельках под цвет платья, с сумочкой из той же кожи, что и туфли. Когда я повернулся к ней с полными бокалами, она оглядывала комнату и сумела не скривиться, когда ее взгляд упал на репродукции, которыми украсило стены страдающее дальтонизмом руководство Аделфи.

— Ужасные, не правда ли? — я подал ей бокал.

— Есть немного.

— Их выбирал лично управляющий отеля.

— Не вы?

— Нет. Мне больше нравится Максфилд Пэрриш.

— Он умер в возрасте девяноста шести лет. В 1966-м.

— Вы его поклонница?

— Нет. А вы?

— Скорее да, чем нет, — я опустился на диван напротив нее. — Жаль, что вы не успели к ленчу.

Фрэнсис Уинго не стала развивать эту тему.

— Щит вы получите сегодня?

— Не знаю.

— Они больше с вами не связывались?

— Нет.

— Свяжутся?

— Понятия не имею.

— И что вы намерены предпринять?

Я отпил из бокала.

— Первым делом возьму напрокат машину. Своей у меня нет, знаете ли. А потом на этой машине поеду в мотель Говард Джонсон на Джерси Тернпайк. Зарегистрируюсь ровно в шесть вечера в компании пятидесяти восьми фунтов купюр по десять и двадцать долларов и буду сидеть у телефона, пока они не позвонят и не скажут, что делать дальше. После чего в точности выполню все их указания, ибо в противном случае я могу кончить, как ваш муж, то есть отправиться на тот свет.

То ли она была хорошей актрисой, то ли не знала, о чем я толкую.

— Боюсь, я потеряла нить ваших рассуждений, мистер Сент-Ив. При чем здесь мой муж? Какая связь между его смертью и щитом?

Я не стал играть в кошки-мышки.

— Ваш муж был наркоманом. И умер не в автокатастрофе, а от избыточной дозы героина.

На ее губах заиграла легкая улыбка.

— Вы проявили такой интерес к моему мужу? Почему?

— К примеру, меня интересует, что за человек мог жениться на такой женщине, как вы. Или, скорее, за какого человека вы соблаговолили выйти замуж. И наркоман никак не тянет на вашего мужа.

— А какое вам до всего этого дело?

Я поставил бокал на стеклянный столик.

— Есть дело. Из-за щита уже погиб один человек, а если считать его жену, то двое. С вашим мужем число покойников увеличивается до трех, а я не хочу стать четвертым.

Я умышленно не упомянул Спиллейси, хотя четыре трупа произвели бы большее впечатление, чем три.

— Вы становитесь агрессивным, не так ли?

— Это один из моих недостатков.

— Вам нужно с ним бороться.

— Ближайшей осенью я этим и займусь. Как вы думаете, мне поможет групповая психотерапия?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Вы знали, что он был наркоманом?

— Да. Знала. Да и как я могла не знать.

— Где он добывал героин?

— Я не спрашивала.

— Чем расплачивался?

— Вас не затруднит дать мне сигарету. Я бросила курить три года назад, но… — голос ее дрогнул. Я вскочил, предложил ей сигарету, поднес к кончику огонек зажигалки. Она глубоко затянулась и выпустила тонкую струю дыма.

— Я расскажу вам о своем муже, мистер Сент-Ив. Расскажу, потому что не хочу, чтобы вы рылись в коей личной жизни. Желающих и без вас предостаточно. Скажу честно, мне это не нравится. И я искренне надеюсь, что потом вы оставите меня в покое.

Она помолчала, надеясь услышать от меня подтверждение моих надежд, но я ограничился лишь кивком.

— Мой муж до того, как пристрастился к героину, был не только превосходным художником, но и одним их лучших директоров художественных музеев. Он учился в Гарварде, в сорок третьем ушел во флот, стал военным художником, репродукции его боевых зарисовок публиковались в Лайфе и привлекли к нему внимание специалистов. По окончании войны ему предложили пост директора небольшого, но хорошего музея на Среднем Западе. Оттуда он перешел в Чикаго и далее в Нью-Йорк, где возглавил один частный музей. Какой — не важно, не так ли?

— Не важно, — кивнул я.

— Мы встретились в Нью-Йорке на какой-то вечеринке. Я с детства мечтала рисовать, но вовремя поняла, что таланта у меня нет. И приняла правильное решение — заняться музейным делом. Джордж всемерно помогал мне. Он-то рисовал каждую свободную минуту, и рисовал с блеском. Друзья Джорджа, знакомые с его работами, требовали, чтобы он организовал свою выставку, но он постоянно отказывался, говоря, что еще не время. Мы поженились, когда я закончила учебу, и по рекомендации Джорджа меня назначили директором маленького музея в Нью-Йорке. А несколько лет спустя пришло приглашение из музея Култера. Он его отверг.

— Он?

— Да. Они хотели Джорджа. Он рекомендовал меня. Мистер Спенсер поначалу возражал, но в итоге меня взяли на работу.

— Почему он отказался возглавить музей Култера?

Фрэнсис пожала плечами.

— Он решил, что музейная работа больше не интересует его. Хотел только рисовать. Я, разумеется, согласилась, и мы переехали в Вашингтон. Моего жалования вполне хватало на двоих, и поначалу все шло очень хорошо.

— А потом?

— Джордж впал в глубокую депрессию. Перестал рисовать, слишком много пил, исчезал на несколько дней. Полтора года назад он признался мне, что пристрастился к героину. Я не знаю, когда это началось. Он мне не говорил.

— Какую дозу он принимал ежедневно?

— Не знаю.

— Ладно. Сколько он каждый день тратил на героин?

— Перед смертью порядка двухсот долларов.

— Где он брал деньги?

— Продавал свои картины. Одну за другой. За них давали хорошую цену. Он был блестящим художником.

— Но в конце концов все картины уплыли?

— Да.

— И что за этим последовало?

— Я снабжала его деньгами.

— Как долго?

— Несколько месяцев.

— Пока они не кончились?

— Да.

— А далее?

— Однажды он сказал мне, что больше не нуждается в деньгах, потому что нашел, где брать героин.

— Когда это произошло?

— Два месяца назад, может — два с половиной.

— Кто знал об этом?

— О чем?

— О его пристрастии к героину.

— Лишь несколько человек. Его доктор. Давние друзья, переехавшие в Вашингтон после избрания Кеннеди президентом. Мистер Спенсер. Я не могла не сказать ему.

— Как он отреагировал?

— Посочувствовал мне. Даже предложил оплатить лечение Джорджа в частной клинике.

— И?

— Джордж отказался.

— Что сказал Спенсер?

— Ничего. Более он к этому не возвращался.

— То есть о его пристрастии к героину знали только друзья и Спенсер?

— Да.

— И еще один человек, — добавил я.

— Кто же?

— Тот, кто снабжал вашего мужа бесплатным героином.

ГЛАВА 12

Фрэнсис Уинго отбыла в три пятнадцать, чтобы успеть на четырехчасовой рейс в Вашингтон. У двери она задержалась, повернулась ко мне.

— Вы действительно думаете, что мой муж был как-то связан с кражей щита?

— Да. По-моему, я выразился достаточно ясно.

— Как?

— Как он был связан?

— Да.

— Этого я не знаю. Определенные предположения у меня есть, но не более того.

— Вы думаете, он имел прямой выход на охранника, того, которого убили?

— Да.

— Не могли бы вы поделиться со мной вашими предположениями?

— Нет, потому что на текущий момент они не подкреплены фактами.

— А когда вы найдете подтверждение?

— Тогда я вам все расскажу. Если вы захотите меня выслушать.

Несколько секунд она молча смотрела на меня.

— Уверяю вас, мистер Сент-Ив, захочу. Очень захочу.

— Хорошо.

— И вы расскажете мне о том, что произойдет сегодня вечером?

— Обязательно.

— Позвоните мне домой. Я дам вам мой номер.

Она продиктовала номер, и я записал его.

— Я бы проводил вас до лифта, но мне не хочется оставлять чемодан.

— Я все понимаю. До свидания, мистер Сент-Ив.

— До свидания.

Я стоял в дверях и наблюдал, как она идет по коридору, высокая стройная блондинка с коротко стриженными волосами, четырехнедельная вдова. Как знать, не плачет ли она каждый вечер перед тем, как уснуть, потому что ее муж не только употреблял наркотики, но, возможно, помогал ограбить музей.

А потом я прошел в ванную, взял чемодан, перенес на кровать, откинул крышку, полюбовался на двести пятьдесят тысяч долларов, разложенные в пачки, аккуратно перетянутые желтовато-коричневой бумагой, по пятьсот долларов в каждой. Я не стал пересчитывать деньги, даже не прикоснулся к ним. Их уже пересчитали в вашингтонском банке Уинфилда Спенсера, а когда речь идет о таких суммах, в банках не ошибаются.

В четыре часа я выехал из гаража Авис на взятом напрокат четырехдверном плимуте и взял курс на Нью-Джерси Терн-пайк, отрезок транснациональной автострады, который не вызвал у меня добрых чувств. Машины, особенно грузовики, мчались по ней, как оглашенные, не замечая никого вокруг, поэтому ехал я в постоянном напряжении, ожидая неминуемого удара в задний бампер.

В четверть шестого я свернул к мотелю Говард Джонсон, где получил ключ от номера 143 в обмен на шестнадцать долларов плюс налог на продажу, вернулся к машине, проехал мимо номера 143 и остановился напротив двери с цифрами 135. Я открыл багажник, достал чемодан и зашагал к номеру 143. Внутри, как я и ожидал, оказались кровать, туалетный столик, черно-белый телевизор, несколько ламп и ковер. Все закрепленное намертво, чтобы у постояльцев he возникло желания часа в три ночи покуситься на собственность мотеля. В ванной комнате меня встретили сияющие синим фаянсом раковина и унитаз. Я убрал чемодан в шкаф и развалился на кровати. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать, что зазвонит телефон и я смогу отдать четверть миллиона долларов, получив взамен бронзовый щит весом в шестьдесят восемь фунтов, отлитый не меньше тысячи лет назад.

Когда раздался телефонный звонок, я первым делом посмотрел на часы. Ровно шесть. Голос принадлежал женщине, звонившей мне в отель Мэдисон в Вашингтоне.

— Вы в точности следовали инструкциям, мистер Сент-Ив?

— Как насчет щита?

— В чемодане, который вы отнесли в свой номер, настоящие деньги?

— Да.

— Много денег, не так ли?

— Щит, — напомнил я.

Она хихикнула, будто я сказал что-то очень забавное.

— Щит Компоре-е-ена, — она даже понизила голос, в котором появились драматические нотки. Затем сказала что-то еще, но уже не мне, а кому-то рядом с собой — что именно, я не разобрал. Затем она продолжила деловым тоном: — Обмена сегодня не будет. Завтра вылетайте в Вашингтон. Остановитесь в отеле Мэдисон. В половине первого получите дальнейшие инструкции. Мне повторить?

— Нет, повторения мне не нужно. Мне нужен щит.

— Завтра, мистер Сент-Ив, — и она вновь изобразила драматическую актриску. — Завтра щит Компорена будет у вас, — и, захихикав, она положила трубку.

Я сидел на мягкой кровати мотеля Говард Джонсон и думал о том, что через восемнадцать часов снова услышу голос Хохотушки или ее приятеля. По голосу чувствовалось, что его обладательница как минимум закончила среднюю школу. К тому же она полагала, что двести пятьдесят тысяч долларов — большие деньги, ради которых можно пойти на два-три убийства.

Особенно тревожило меня ее хихиканье. Я слышал, как люди хихикали точно так же после сигареты с марихуаной или укола героина, хотя героин чаще вызывал идиотскую улыбку, а не смех. А может, она немного выпила, хотя язык у нее не заплетался, как у пьяного.

Чтобы активизировать мыслительный процесс, я достал из кармана пиджака бутылочку виски, прогулялся в ванную, снял гигиеническую упаковку со стакана для воды, плеснул в стакан виски, разбавил водой, убедился, что чемодан с деньгами в шкафу, и уселся на кровать.

Действия воров укладывались в несколько версий. Они могли следовать за мной из Нью-Йорка и позвонить по телефону-автомату. Могли приехать в мотель утром и наблюдать за моим прибытием. Или один из них, мужчина, мог сидеть в автомобиле, дожидаясь, пока я не приеду и не перенесу чемодан в номер, после чего он позвонил женщине, а уж та перезвонила мне из их двенадцатикомнатной квартиры в восточной части 62-й улицы, сидя в кресле-качалке и лакомясь сдобренными гашишем конфетками. Правда, последний вариант больше относился к области фантастики, потому что по ходу нашего разговора она обращалась к кому-то еще, скорее всего, к мужчине, что звонил мне в Аделфи. А возможно, к коту.

Окончательно зайдя в тупик, я поставил стакан на стол, взялся за телефонную трубку и позвонил Фрэнсис Уинго в Вашингтон.

— Это Филип Сент-Ив, — представился я, когда в трубке раздался ее голос. — Съездил впустую.

— Щита вы не получили?

— Нет.

— Но деньги все еще при вас?

— Да, все еще при мне.

— Что произошло?

— Они проверяли, как точно я следую инструкциям. Теперь они намерены связаться со мной в половине первого в вашингтонском отеле Мэдисон. Сделайте одолжение, забронируйте мне номер.

— Конечно, конечно, — согласилась она. — Но что произошло?

— Я приехал в мотель и снял комнату, как они и просили. Ровно в шесть позвонила женщина, похихикала, а затем велела мне прибыть завтра в Мэдисон.

— Похихикала?

— Похоже, полагала, что все это очень забавно.

— Я что-то не понимаю.

— Я тоже. Но у меня нет иного выбора, кроме как делать все. что они говорят.

— Я позвоню мистеру Спенсеру и расскажу обо всем. Он очень обеспокоен, знаете ли.

— Я тоже. Можете сказать ему, что я обеспокоен не меньше его.

— Да, могу представить, — впервые от ее голоса не повеяло холодом, и даже появились первые намеки на тепло. — Как по-вашему, зачем им нужно, чтобы вы вернулись в Вашингтон?

— Полагаю, что щит там. Более того, мне кажется, он и не покидал Вашингтона. Кому захочется таскать его по Манхаттану и Нью-Джерси?

— Есть ли шанс вернуть щит завтра? Мистер Спенсер обязательно спросит об этом.

— Не знаю. Очень уж они осторожничают, но время их поджимает. Шансы, как говорится, пятьдесят на пятьдесят, не более того.

— Когда вы позвоните завтра?

— Когда получу щит. Или буду знать наверняка, что не получу его.

— Вы хотите, чтобы я позвонила лейтенанту Деметеру?

Я на мгновение задумался.

— Не нужно. Я сам поговорю с ним завтра.

Мы попрощались, я опустил трубку на рычаг и посмотрел на часы. Половина седьмого. Я решил подождать до семи, пока схлынет транспортный поток, налил себе виски с водой и включил телевизор. Выпуск новостей ничем не порадовал меня, но утешил хотя бы тем, что в мире много людей, у которых полным-полно забот и проблем, причем похлеще моих.

В семь я выключил телевизор, положил ключ от номера на туалетный столик, раскрыл дверцы стенного шкафа, подхватил чемодан и направился к взятой напрокат машине. Сумерки еще не сгустились, но он возник у моего плеча совершенно неожиданно, словно материализовался из воздуха, едва я захлопнул багажник, предварительно уложив в него чемодан.

— Добрый вечер, мистер Сент-Ив.

Я повернулся. На этот раз он отдал предпочтение строгого покроя синему костюму, белой рубашке и галстуку в полоску.

— А, мистер Уладо. Я едва узнал вас в вашем новом костюме.

Он улыбнулся и поправил узел галстука.

— Мы решили сменить наряд.

— Под мы вы подразумеваете, конечно, себя и мистера Мбвато, который, должно быть, затаился где-то поблизости.

— Он не таится, мистер Сент-Ив.

— Возможно, но слово больно хорошее, а мне уж давно не приходилось употреблять его. Так где вы прятались? На крыше?

— Я был за машиной, которая припаркована вслед за вашей: ждал, когда вы выйдете или к вам войдет кто-то со щитом.

— Должно быть, итог разочаровал вас.

Уладо вежливо улыбнулся.

— Если у вас есть несколько свободных минут, мистер Мбвато хотел бы поговорить с вами.

— На этот раз вы без пистолета?

— Без пистолета, мистер Сент-Ив. Даже без ручки.

— И где мистер Мбвато?

— За углом.

— Если мистер Мбвато хочет поговорить со мной, я буду крайне ему признателен, если он подойдет сюда. Мне не хотелось бы оставлять мою машину без присмотра.

— Или двести пятьдесят тысяч долларов в багажнике, — вновь улыбнулся Уладо.

— И их тоже, — не стал спорить я.

Уладо кивнул и скрылся за углом здания мотеля. Несколько мгновений спустя из-за того же угла выплыл уже знакомый мне семиместный кадиллак и остановился вровень с моим пли-мутом. Открылась задняя дверца, я влез в кабину, и опять непомерные габариты Мбвато сжали кадиллак до жалкого фольксвагена.

— Добрый вечер, мистер Сент-Ив.

Он сидел в сером костюме, белой рубашке и синем галстуке, которые обошлись ему как минимум в пятьсот долларов. В Компорене могли голодать, подумал я, но тамошнему правительству удавалось хорошо кормить и одевать своих представителей за границей.

— Щита у меня нет, — признался я.

— Мистер Уладо уже сообщил мне об этом. Какая жалость, не так ли?

— Не могу с вами не согласиться.

— Что случилось, мистер Сент-Ив?

— Ничего не случилось. Они просто не появились.

— Они?

— Я полагаю, их как минимум двое.

— То есть они хотели лишь проверить вас?

— Не знаю. Может, они обратили внимание, что кто-то ездит вокруг на кадиллаке. Не так уж сложно заметить и вас, и ваш автомобиль.

— То есть они побывали в мотеле?

— Я этого не говорил. Об их местопребывании мне ничего не известно. Мне лишь позвонили по телефону и сказали, что сделка не состоится.

— Но они назначили новую встречу, не так ли?

Ответа не требовалось, и Мбвато понял это без слов. Он чуть наклонился ко мне и похлопал по колену ладонью, размерами несколько превосходившей ракетку для настольного тенниса.

— Позвольте заверить вас, мистер Сент-Ив, что мы бы полностью компенсировали доверенные вам денежные средства, если бы этим вечером нам удалось завладеть щитом.

— Вы меня безмерно обрадовали.

В который раз он ослепил меня улыбкой.

— Возможно, придет время, когда вы с благодарностью примете и нашу заинтересованность, и наше участие.

— Я в этом сомневаюсь.

Улыбка бесследно исчезла. Мбвато стал серьезным, даже суровым.

— И напрасно.

— Возможно, вы правы.

Почувствовав во мне недостаток уверенности^ он приободрился. Вновь улыбнулся.

— Между прочим, я взял на себя смелость послать венок на похороны мистера Фрэнка Спиллейси. Разумеется, анонимно. Надеюсь, вы одобряете мой поступок.

— Не знаю я никакого Фрэнка Спиллейси.

— Совершенно верно. Вы видели его лишь однажды. Да и то после того, как он умер.

Я открыл дверцу кадиллака.

— Вы не теряете времени даром, не правда ли?

— Да, мистер Сент-Ив, — опять улыбнулся Мбвато, — не теряем, потому что его у нас мало. Слишком мало.

ГЛАВА 13

На Манхаттан я добирался долго. Столкнулись пять машин, погибло два человека, и из-за огромной пробки автомобили ползли со скоростью черепахи. В гараж Ависа я прибыл уже раздраженным, не доставила мне удовольствия и поездка на такси до отеля Аделфи, а увидев лейтенанта Кеннета Огдена, удобно развалившегося в кресле в вестибюле отеля, я едва не затопал ногами.

Ощен неторопливо поднялся и вновь позволил мне лицезреть его вставные зубы.

— Не повезло, да? — его, несомненно, обрадовала моя неудача.

— Нет.

— Значит, тебя только прощупали. Иногда они пользуются этим приемом.

— Я знаю.

— Деньги там? — он указал на чемодан.

— Там.

Ощен облизал губы, и я попытался вспомнить, где же я в последний раз видел такой взгляд, особенный, встречающийся очень редко, когда глаза суживаются, губы влажнеют и чуть шевелятся и забывается все, кроме одного, самого желанного да еще находящегося в пределах досягаемости. Я вспомнил. То был толстяк в кафетерии. Весил он больше трехсот фунтов и именно так смотрел на стоящие перед ним тарелки с едой, которой вполне хватило бы, чтобы накормить четверых с нормальным аппетитом. Еда для толстяка, деньги — для Огдена. А двигало ими одно — жадность.

— Как ты намерен ими распорядиться?

— В отеле есть сейф.

— Я знаю. Его можно открыть отверткой.

— В вестибюле всегда кто-то дежурит.

Ощен хмыкнул, не отрывая глаз от чемодана, который с каждой секундой становился все тяжелее. Я переложил его в левую руку.

— Черт, ему же семьдесят пять лет, и он дрыхнет всю ночь.

— Ты хотел бы постеречь его сам?

— Мы можем отвезти чемодан в полицейский участок. Там он будет в безопасности.

Я направился к стойке. Огден — за мной.

— Ты помнишь похищение Бакстера в Омахе пятнадцать лет назад?

Он искоса глянул на меня.

— Послушай, Сент-Ив…

— Бакстера похитили и потребовали выкуп в двести тысяч долларов.

За стойкой сидел ночной портье, тщедушный дтаричок, которого все звали Чарли.

— Добрый вечер, мистер Сент-Ив.

— Привет, Чарли. Для меня нет писем?

Он посмотрел в мою ячейку. Я мог бы сделать это и сам, но он любил, когда к нему обращались с просьбами, а о многом ли можно просить семидесятипятилетнего старика.

— Пусто.

— Вы можете положить этот чемодан в сейф? — я поставил чемодан на стойку.

Чарли попытался поднять чемодан одной рукой и не сумел, но двумя руками ему удалось спустить его на пол. Потом он открыл сейф и засунул чемодан в черный зев. Я смотрел на сейф и видел, что Огден абсолютно прав. Его можно было открыть отверткой. Или заколкой для волос. Но все-таки лучше держать деньги в сейфе, чем в ванне. Я повернулся к Огдену, который не мог оторвать глаз от дверцы сейфа, за которой скрылась его мечта.

— Так вернемся к похищению Бакстера.

— Кого?

— Бакстера. Из Омахи.

— А… — Ощен, похоже, плевать хотел и на Бакстера, и на Омаху.

— Похитители запросили двести тысяч долларов выкупа. Родственники согласились заплатить. Отдали деньги полицейскому, кажется, лейтенанту. От него требовалось привезти деньги в указанное место, получить инструкции, как найти Бакстера, а затем привезти его домой, к родным и близким. Так вот, лейтенант оставил деньги где требовалось и получил инструкции, как найти Бакстера, но не поехал за ним, а затаился, поджидая похитителей, и попытался их арестовать. Началась стрельба. Потом лейтенант утверждал, что их было трое, он пристрелил двоих, а последний удрал с деньгами. За Бакстером, оставленным на заброшенной ферме, лейтенант приехал на час позже. И опоздал, потому что Бакстер задохнулся от кляпа, вставленного похитителями ему в рот. Во всяком случае такое заключение вынесла судебная экспертиза.

Ощен одарил меня суровым взглядом из тех, что предназначались проституткам, сутенерам да мужчинам среднего возраста с грустными лицами, часто отирающимся около туалетов.

— К чему ты клонишь, Сент-Ив?

— Просто рассказываю историю.

— Ради чего?

— Видишь ли, этим дело не кончилось. Семья Бакстера осталась не только без денег, но и без кормильца. Третьего похитителя так и не поймали. Двести тысяч исчезли бесследно. А лейтенант два месяца спустя вышел в отставку и уехал на Гавайские острова. В возрасте тридцати восьми лет.

Ощен откашлялся.

— Я все помню. Лейтенанту пришлось долго доказывать, что существовал третий похититель. А кто-то высказал предположение, что лейтенант помог Бакстеру умереть. Если того как следует связали и вставили в рот хороший кляп, достаточно было на пять минут зажать ему нос.

Тем более что смерть Бакстера пришлась весьма кстати, — добавил я, — потому что лишь он мог назвать число похитителей, — если, конечно, не считать лейтенанта.

Мы подошли к лифтам, и я нажал кнопку вызова. В вестибюле был только Чарли. Ночной коридорный куда-то сгинул, а ларьки, табачный и газетный, закрывались ровно в шесть.

— Ты наверх? — спросил Ощен.

— Да, пожалуй, или ты хочешь пригласить меня в участок?

— Нет, хочу убедиться, что ты доберешься до дома в целости и сохранности.

— И на это ты тратишь часть своего выходного?

— Совершенно верно. А тебя интересует, на что я потратил другую часть?

— На что?

— Я ходил на похороны Фрэнка Спиллейси. Ты знал Фрэнка, — в тоне его не чувствовалось вопроса.

— Нет, не имел чести.

— Странно. А я думал, знал. Ты мог бы написать о нем в своей колонке. Он относился к тем людям, что вечно балансируют на острие. А знаешь, как он умер?

— Как?

— Ему воткнули нож в горло, и он изошел крорью на стол и ковер. Это произошло в его конторе в Никерсон-Билдинг на Парк-авеню. Он продавал простакам участки в пустыне. А кроме основного занятия у него было и побочное. Знаешь, какое?

— Нет, — я с нетерпением ждал кабины лифта, чтобы улизнуть от Огдена.

— Держал справочное бюро. Ты понимаешь, если кто-то чего-то хотел, Фрэнк сводил его с людьми, которые могли это сделать. Многие пользовались его услугами — те люди, что не могли воспользоваться официальными каналами.

— Интересная личность этот Фрэнк, — я вновь нажал кнопку вызова.

— Хорошие похороны. Собралось много народу. Так, говоришь, ты его не знал?

— Нет.

— Это забавно.

— Почему?

— Он тебя знал. В отделе убийств мне сказали, что у него нашли на тебя полное досье.

— Я занимаюсь необычным делом. Может, поэтому он и составил это досье.

— Возможно. Но парни из отдела убийств нашли еще кое-что интересное в его ежедневнике, что лежал на столе. Туда он записывал все намеченные встречи.

— И что же они нашли?

— Твою фамилию. Похоже, он ждал тебя к четырем часам в тот день, когда его убили, то есть вчера. Но в отделе убийств не придали особого значения этой записи. Согласно результатам вскрытия, Фрэнк умер задолго до четырех часов дня.

Больше я не мог выдержать.

— Чего ты хочешь, Огден? Говори прямо.

Он оглядел пустой вестибюль, наклонился ко мне, постучал пальцем по лацкану моего пиджака.

— Я хочу войти в долю.

— Места для тебя нет.

— Позаботься о том, чтобы оно появилось.

— Это невозможно.

— Двести пятьдесят тысяч — большие деньги.

— Мне не нравятся тюрьмы.

— Какие еще тюрьмы? Ты обменяешь деньги на щит. Музей будет счастлив. Но ты возьмешь меня с собой, и второй обмен произведу я сам. Денежки приплывут к нам, мы их поделим поровну. Кто будет возражать?

— Воры. Им это не понравится.

— Кому они пойдут жаловаться?

— О Боже, они могут написать письмо в любую газету. Его не опубликуют, но отнесут в полицию, и следующие десять лет мне придется видеть небо в клетку.

На лице Огдена вновь отразилась жадность. Его влажные губы зашевелились, поначалу беззвучно, а взгляд сощуренных глаз уперся в меня.

— После моего обмена воры не станут никому писать. В этом вся прелесть. Им будет не до жалоб.

Я ответил не сразу.

— Я тебе верю. Ты позаботишься о том, чтобы они никому не пожаловались.

Он вновь оглядел вестибюль отеля.

— Мне пятьдесят три, Сент-Ив. Через пару лет я уйду на пенсию. Сто двадцать пять тысяч скрасят мне жизнь.

— Получи их со своих шлюх, Ощен. Не с меня.

— Возьми меня в долю, Сент-Ив.

— Нет.

— У меня есть что предложить взамен.

— Я уже понял, что ты пришел не с пустыми руками.

— Видишь ли, Сент-Ив, — он перешел на шепот, — я знаю, кто воры.

Он радостно улыбнулся, обнажив все тридцать два вставных зуба, покивал, повернулся и зашагал к выходу, в летнюю ночь.

— Мистер Сент-Ив, — крикнул от стойки Чарли, — лифт не работает.

ГЛАВА 14

Когда я проснулся в семь утра, за окном лил дождь. Капли барабанили по окну, а я стоял у плиты, дожидаясь, пока закипит вода, чтобы выпить чашечку растворимого кофе. Взбодрившись кофе и первой утренней сигаретой, я позвонил в Ис-терн Эйрлайнс, где мне ответили после четырнадцатого звонка. Все полеты на Вашингтон отменили. В столице тоже лило как из ведра. Наверное, дождь шел над всей планетой.

Оставалось выбрать между автобусом и поездом. Я позвонил в Пенсильвания сентрал рейлроуд. Там скучающий мужчина в конце концов сознался, что поезд в Вашингтон отходит в восемь часов и он даже может продать мне билет.

Я набрал номер портье и попросил к телефону Эдди, дневного коридорного.

— Ты получишь два доллара, если через десять минут, когда я спущусь вниз, у подъезда будет стоять такси.

О Господи, мистер Сент-Ив, я же промокну насквозь!

Я вздохнул.

— Три бакса.

— Идет. Три бакса. Между прочим, та лошадь, на которую вы поставили…

— Выиграла?

— К сожалению, нет.

— Жаль.

— Да, тут уж ничего не поделаешь. Хотите поставить сегодня на другую?

— Нет времени.

— Если хотите, я поставлю за вас.

— Эдди, мне нужно такси.

За четыре минуты я оделся, положил в дорожную сумку рубашку, белье, носки, туалетные принадлежности — на это ушло еще две минуты, добавил бутылку виски, постоял минуту у починенного лифта и подошел к стойке через девять минут после того, как закончил говорить с Эдди, небритый и неумытый.

Чемодан мне отдали, Эдди каким-то чудом удалось поймать такси.

— Я весь промок, — заявил он, принимая от меня три доллара. Вероятно, эту фразу следовало расценивать как благодарность.

Водитель хмыкнул, когда я назвал ему пункт назначения, и ворчал всю дорогу к Пенн-стейшн. Милю, разделявшую отель Аделфи и вокзал, мы преодолели за пятнадцать минут: по меркам утреннего дождливого Манхаттана, должно быть, установив рекорд скорости. В семь сорок я уже стоял у кассы, вслед за женщиной, которая хотела доехать поездом до Кат-бэнка, что в штате Монтана. Ехать она собиралась не сегодня, но на следующей неделе, а может, неделей позже, в зависимости от того, когда родит дочь, но желала заранее получить всю необходимую для дальней поездки информацию. Кассир также оказался неравнодушен к младенцам, и они обсудили, кто лучший первенец — мальчик или девочка, прежде чем он протянул руку к толстому справочнику, чтобы определить, какие поезда и когда ходят в Катбэнк. Наконец он продиктовал женщине, как той ехать, она все записала, после чего они вновь поговорили, на этот раз о погоде.

Женщина ушла, и кассир подозрительно глянул на меня, будто я пришел не за билетом, а с каким-то неприличным предложением.

— Вашингтон, место в первом классе.

— Не знаю, есть ли свободные места, — он глянул на часы. — Вы припозднились, знаете ли.

— Да уж, так получилось, — я не стал перекладывать вину на него.

— Первый класс. Это дороже, чем купе.

— Я знаю.

— Но все равно хотите ехать первым классом?

— Хочу, — мне даже удалось не повысить голос.

— Ага, один билет все-таки остался.

— Я рад, что вы меня не подвели.

— Купе обойдется вам в десять долларов семьдесят пять центов. Первый класс стоит девятнадцать долларов девяносто центов. Это большие деньги.

— Я недавно получил наследство.

— Понятно, — он протянул мне билет, я ему — двадцатидолларовую купюру. — Как говорится, береги центы, а уж доллары сами позаботятся о себе, — и вслед за билетом он отдал мне десятицентовик.

— Вы это сами придумали? — поинтересовался я.

— Следовал этому правилу всю жизнь, — он вновь глянул на часы, милый семидесятилетний старичок. — Если вы поторопитесь, то еще успеете на поезд.

Я поторопился, хотя пятидесятивосьмифунтовый чемодан больно бился о мое правое колено. Спешил я напрасно. Состав подали на десять минут позже.

Последний раз услугами железных дорог я пользовался, когда ехал на транеевропейском экспрессе из Кельна в Париж. Кормили прекрасно, обслуживали еще лучше, поезд летел, как на крыльях, в вагоне совсем не трясло. Пенсильвания сентрал рейлроуд не баловала пассажиров комфортом. Я заплатил на восемь долларов и тридцать пять центов больше лишь для того, чтобы получить кресло, вращающееся на 360 градусов, которое давало мне возможность в полной мере насладиться городским пейзажем восточного побережья Соединенных Штатов. Я увидел фабрики, свалки, кварталы разваливающихся домов и одну корову.

Я не знаю, когда начался закат американских железных дорог. Некоторые говорят, что в двадцатых годах, но скорее всего после второй мировой войны, когда развернулось строительство скоростных автострад, вновь появились в продаже легковые машины, а полеты на пассажирских самолетах уже никого не удивляли. По железным дорогам перестали ездить. Вагоны не менялись, работники старели, а молодежь нс желала заниматься этим непрестижным делом. И неожиданно где-то в середине шестидесятых годов страна обнаружила, что небеса и автострады забиты до отказа, а рельсы свободны, во всяком случае, пассажиров по ним не возят. Вот тогда-то пустили скоростной экспресс между Вашингтоном и Нью-Йорком, преодолевающий 227 миль за два часа и пятьдесят девять минут, на час быстрее междугороднего автобуса. Со временем трассу предполагали продлить до Бостона.

А пока, чтобы добраться туда, приходилось ползти по дорогам, рассчитанным на транспортный поток пятидесятых годов или часами тереться в аэропортах, которые работали с перегрузкой с первого дня после открытия.

Многие из прежних железнодорожных компаний канули в Лету, думал я. Коммодоре Вандербилд, Твентис Сенчури лими-тед, Уобэш Кэннонболл. А вот в других странах по всему миру поезда споро бежали по рельсам и даже прибывали вовремя в пункт назначения. Путь из Токио в Осаку, 320 миль, занимал три часа и десять минут. Голубой поезд все еще курсировал между Йоханнесбургом и Кейптауном, Золото Рейна мог доставить вас из Амстердама в Женеву менее чем за одиннадцать часов, преодолев 657 миль, и в дороге вы могли диктовать письма секретарю, говорящему на четырех языках, одновременно наслаждаясь видом древних замков. А Пенн Сентрал… Едва ли я мог рассчитывать даже на чашечку хорошего кофе.

В час дня мы вкатились на Юнион-стейшн Вашингтона, опоздав более чем на пятьдесят минут. Дождь все еще лил, и мне пришлось ждать такси пятнадцать минут. В свой номер в Мэдисоне я вошел без четверти два, заказал завтрак и отправился в ванну, чтобы побриться и смыть поездную пыль.

После завтрака я позвонил лейтенанту Деметеру.

— Хорошо, что вы объявились, — приветствовал меня он. — Как дела с обменом?

— Они заставили меня прогуляться в мотель в Нью-Джерси, чтобы убедиться, насколько точно я следую их инструкциям.

— Но сами не появились.

— Нет.

— Может, вы заглянете ко мне и расскажете обо всем?

— Не могу. Мне велели прибыть к половине первого, но самолеты не летают, пришлось ехать на поезде, поэтому я опоздал. Они обещали позвонить сюда.

— Деньги у вас с собой? — поинтересовался Деметер.

— Да.

— Где?

— Здесь. В моем номере.

— Ради бога, Сент-Ив, немедленно положите их в сейф отеля! — взорвался Деметер. — Может, в Нью-Йорке совсем другая жизнь. Может, там сплошь милые люди, души не чающие в цветах, но в этом городе я бы не вышел на улицу, имея в кармане больше пятидесяти долларов, — похоже, он отвернулся от телефона, потому что следующая фраза долетела до меня приглушенной. — Представляешь, деньги у него в номере! — он говорил, наверное, с сержантом Фастнотом.

— Я собирался положить их в сейф.

— Кончайте собираться и кладите! Где вы остановились, снова в Мэдисоне?

— Да.

— Какой номер?

Я сказал.

— Будем у вас через полчаса.

Я отнес чемодан с деньгами в сейф Мэдисона, вернулся к себе, постоял у окна, наблюдая за тугими струями дождя. Двадцать минут спустя в дверь постучали. Я подошел к двери, открыл. На пороге стоял Огден с перекошенным от боли лицом.

— Дай мне пройти.

Я отступил в сторону, он шагнул вперед и едва не упал. Он был в светло-коричневом плаще и крепко прижимал руки к животу, но к; ровь выступала из-под пальцев.

— На кровать, — я подхватил его и повел к кровати.

Ложиться он не пожелал, лишь сел, не отрывая рук от живота.

— О Боже, как больно. Вызови доктора, вызови доктора!

Я схватил трубку и набрал номер коммутатора отеля.

— Пришлите врача в 429-й номер. Человек ранен.

Телефонистка не стала спорить или задавать вопросы.

— Вызываю скорую помощь.

— Не теряйте времени, — и я бросил трубку на рычаг.

Огден уже завалился на кровать, голова легла на подушку, ноги оставались на полу, руки сжимали красное пятно на плаще.

— В вестибюле, — бормотал он. — Он ударил меня ножом прямо в вестибюле.

— Кто?

— Они были там оба. Эта сучка хихикнула, когда он ударил меня, — Огден застонал, потом стон перешел в крик. — Ну почему я должен так страдать?

Подходящего ответа я не нашел.

— Кто был в вестибюле, Ощен?

— Вызови мне доктора. Вызови чертова доктора.

— Он уже едет. Кто был в вестибюле?

— Деньги у тебя? — он попытался сесть. — Деньги у тебя? Покажи их мне. Покажи.

— У меня их нет. Они в сейфе. Кто ударил тебя ножом, Огден?

— Я увидел их в поезде, потом они приехали сюда, а эта сучка хихикала, когда он всадил в меня нож.

— Кто, черт побери?

— Этот сутенер. Фредди. Фредди и его шлюха.

— Какой Фредди?

Огден хотел что-то сказать, но кровь хлынула у него горлом, и лейтенант нью-йоркской полиции Кеннет Ощен вновь повалился на кровать, на этот раз уже мертвый.

Звякнул телефон, я снял трубку.

— Мы приехали, поднимаемся к вам, — уведомил меня Деметер.

— Вы опоздали, — ответил я.

ГЛАВА 15

Помощник управляющего отелем Мэдисон нашел-таки мне другой номер на другом этаже, но по его физиономии чувствовалось, что он с легким сердцем препроводил бы меня в другой отель, предпочтительнее в другом городе. После того, как я рассказал трем детективам в штатском из отдела убийств, вызванным Деметером, о том, что произошло, мне пришлось повторить свой рассказ. Затем, чтобы убедиться, что я ничего не упустил, меня попросили пойти на третий круг. Но и этого оказалось недостаточно, ибо один из детективов пожелал в четвертый раз услышать одно и то же. Я не выдержал и посмотрел на Деметера. Тот стоял у двери и не отрывал глаз от своего бывшего одноклассника по Академии ФБР, Кеннета Огдена, лейтенанта нью-йоркской полиции. Фастнот у окна всматривался в пелену дождя.

— Четвертый вариант не будет отличаться ни от третьего, ни от второго, ни от первого, — вырвалось у меня.

Деметер не повернулся ко мне, продолжая смотреть на лежащее на кровати тело.

— Расскажите, Сент-Ив. Просто расскажите, что случилось.

И я вновь рассказал детективам из отдела убийств, как Огден умер на кровати у меня в номере.

— А теперь начните с прошлого вечера, мистер Сент-Ив, — предложил мне другой детектив, коренастый, лет пятидесяти, с седеющими волосами. — С того момента, как Огден встретил вас в вашем отеле в Нью-Йорке.

Я рассказал, и после этого тело Огдена переложили на каталку. Полицейские и технические эксперты сновали взад-вперед, заглядывали в аптечку в ванной, пересчитывали мои носки на полке, в общем, создавали видимость кипучей деятельности. Кто-то сфотографировал тело Огдена. На снятие отпечатков пальцев времени решили не тратить. Помощник управляющего заглядывал в мой номер дважды. Появившись в третий раз, он едва не столкнулся с каталкой.

— На служебный лифт, — заверещал он. — Пожалуйста, на служебный лифт, — и с мольбой взглянул на Деметера. — Не могли бы вы приказать им спуститься на служебном лифте.

— Мы остановились у служебного входа, — вставил один из санитаров.

— Спуститесь на служебном лифте, — изрек Деметер, и мне подумалось, что помощник управляющего сейчас поцелует ему руку.

— Это ужасно, — воскликнул он, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности. — Ужасно!

— А пока приготовьте ему другой номер, — Деметер махнул рукой в мою сторону.

— Он собирается остаться? — изумился помощник управляющего. — Разве вы не заберете его с собой?

— Нет, с нами он не поедет. Здесь ему нравится больше, не так ли, Сент-Ив?

— Потому что здесь поуютнее, — ответил я.

Помощник управляющего уже пришел в себя.

— Я пришлю коридорного с ключом, — и исчез за дверью.

Деметер повернулся к седовласому детективу.

— Сент-Ив рассказал вам все, что вы хотели узнать?

— Похоже, что да.

— Как вам понравилось желание Огдена отхватить половину от 250 тысяч?

— Мысль интересная, — усмехнулся детектив. — В Нью-Йорке эта часть показаний мистера Сент-Ива произведет впечатление. Особенно намерение Огдена разделаться с ворами после того, как они заполучат деньги.

Он оторвался от стула, на котором сидел, подошел ко мне.

— Вам больше нечего добавить, мистер Сент-Ив?

— Нечего.

— Нам придется составить официальный протокол.

— Я понимаю. Когда?

— Скажем, завтра, в десять утра? Не слишком рано для вас?

— Отлично.

Детектив тем временем посмотрел на Деметера.

— Так вы знали Ощена?

— Знал, — сухо ответил тот.

— Хорошо?

— В пятидесятых годах мы вместе учились в Академии ФБР.

— И что вы думаете насчет всего этого?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Из ничего каши не сваришь, — вздохнул седовласый детектив. — Если придет в голову какая мысль, дайте мне знать, — и он повернулся к двум другим детективам из отдела убийств, помоложе возрастом, повыше ростом. — Давайте спустимся в вестибюль. Может, найдем свидетелей, — он вновь обратился к Деметеру. — Знаете, сколько мы найдем свидетелей?

— Сколько?

— Скорее всего, ни одного, — он направился к двери, открыл ее, оглянулся и посмотрел на залитые кровью подушку и покрывало. — Вот что я вам скажу: копа должны убивать в том городе, где он работает.

Коридорный появился вскоре после ухода детективов из отдела убийств, подхватил мою дорожную сумку, в которую я уже упаковал свои вещи, и повел меня, Деметера и Фастнота к лифту. Мы поднялись на два этажа, коридорный открыл дверь номера.

— Сколько крови, — прокомментировал он увиденное. Но беседу не поддержали, и он молча стоял, пока я не вспомнил, что надо дать ему чаевые. Фастнот снова подошел к окну, чтобы полюбоваться дождем. Деметер выбрал себе стул и осторожно опустился на него, будто сомневался, гнутся ли у него ноги. Я расстегнул молнию на дорожной сумке и достал бутылку шотландского.

— Хотите выпить?

— Мне с водой, — подал голос Фастнот.

— А вы, лейтенант?

— Мне тоже. Почему бы и нет.

Я смешал напитки и роздал стаканы гостям. Фастнот отвернулся от окна и стоял, оперевшись задом на подоконник. Деметер достал сигару и неторопливо раскурил ее. Я уселся на спинку кресла напротив Деметера.

— Так что вы насчет этого думаете, сержант Фастнот? — осведомился Деметер.

Фастнот глотнул виски, прежде чем ответить.

— Я думаю, что ситуация в корне изменилась.

— А что заставило вас прийти к такому выводу, сержант Фастнот? — Деметер смахнул капельки виски с усиков.

— Ваш приятель Огден.

— Мой приятель Ощен, — мягко повторил Деметер. — Меня тоже интересует, что случилось с моим приятелем Ощеном. Когда я впервые встретился с ним лет пятнадцать назад, на уме у него было только одно — показать всем фотографии дочери-малютки. А как серьезно относился он к обязанностям полицейского. Я часто ставил его себе в пример. Хотелось бы знать, что он почувствовал, впервые испытав вкус легких денег. Когда тебе вменено в обязанность следить за нравственностью, деньги эти лежат вокруг пачками, только наклонись и возьми. Протяни руку, и к ней прилипнет сотня. А к Рождеству, я полагаю, пара лишних сотен ой как не помешают. Особенно если у тебя жена и маленькая дочь. Наверное, именно перед Рождеством старина Огден впервые протянул руку. Как по-вашему, Сент-Ив?

— Он — преступник, — ответил я. — Преступник, готовый на убийство ради половины от двухсот пятидесяти тысяч долларов.

— Таков ваш приговор, Сент-Ив?

— Я лишь повторяю то, что слышал от него.

— Вас потрясли его слова, может, даже немного удивили?

— Нет, — я покачал головой. — Не сказал бы.

— Почему нет, Сент-Ив? Почему вы не вознегодовали? Почему не заложили его? Почему не пошли к его начальнику и не сказали: Между прочим, у вас служит некий Ощен. Боюсь, он ступил на ложный путь, который может привести его к беде.

Я выудил из пачки сигарету, закурил.

— Сколько вы платите за ваши костюмы, лейтенант?

— Максимум семьдесят пять долларов: за тот, в котором хожу к мессе.

— А вы, сержант Фастнот?

Сержант чуть улыбнулся.

— Однажды заплатил сто двадцать пять, но дело было до свадьбы.

— Огден платил за свои никак не меньше трехсот долларов. Ездил он на линкольн-континентале. Играл в покер по-крупному и даже не кривился, спуская за вечер пятьсот долларов. Жил в кооперативной квартире, обошедшейся ему по меньшей мере в восемьдесят тысяч. Я знал обо всем этом, хотя виделся с Ощеном не более десяти раз в год и только за столом для покера. Но если об этом знал я, почему оставались в неведении люди, под началом которых он служил, или те, что работали с ним плечом к плечу? А если так, почему я должен негодовать? И кому, по-вашему, я должен был высказывать свои претензии? Его непосредственному начальнику? Насколько мне известно, он стриг двадцать пять центов с каждого доллара, полученного Огденом.

— Допустим, — Деметер разглядывал потолок, — допустим, мы с Фастнотом сделаем вам предложение, аналогичное тому, что, как вы говорите, сделал вам Огден.

— Он его сделал.

— А теперь мы пойдем по его стопам. Вас это удивит?

— Да.

— Почему? Только из-за того, что мы носим дешевые костюмы?

— Нет.

Деметер наклонился вперед и пристально посмотрел на меня.

— Наверное, у вас в голове какой-то прибор, Сент-Ив. Этакий внутренний радар, сразу определяющий, честен полицейский или нет. Есть он у вас?

— Нет.

— Тогда на основании чего вы судите обо мне и Фастноте? Почему вы решили, что мы — честные полицейские?

— Потому что вы не дали мне повода уверовать в обратное.

— Но вы удивитесь, если мы сделаем вам предложение?

— Я уже сказал, что удивлюсь.

Деметер допил виски и поставил пустой стакан на столик. Я не стал спрашивать, налить ли ему еще. Он стряхнул пепел с кончика сигары на поднос, посмотрел на Фастнота, а когда тот кивнул, вновь откинулся на спинку стула.

— Фастнот и я намерены сделать вам предложение. Мы обговаривали сложившуюся ситуацию до того, как узнали, что в этом деле замешан Огден. Теперь мы хотели бы услышать ваше компетентное мнение. Вы говорите, Огден знал, кто украл щит?

— Он сказал мне, что знал.

— И вы пришли к выводу, что именно поэтому они и убили его.

— Причина достаточно веская.

Деметер затянулся, выпустил струю дыма.

— А теперь, после его смерти, они все же попытаются обменять щит на двести пятьдесят тысяч?

— Откуда мне знать?

— Я думаю, попытаются, — сам себе ответил Деметер. — А как по-вашему, Фастнот?

— Еще один покойник их не остановит.

— Скорее всего, вы правы, — кивнул Деметер. — Сколько их у нас? — он сунул сигару в рот и начал загибать пальцы. — Сэкетт, ниггер-охранник, это один. Огден, уже два. Да еще этот парень из Нью-Йорка, Фрэнк Спиллейси. Вы забыли упомянуть о нем детективам из отдела убийств, Сент-Ив.

— Вы тоже.

— Ну, тогда у нас не было полной уверенности.

— Кто вам сказал? Огден?

— Нет. Не Огден. Огден — не единственный полицейский, которого я знаю в Нью-Йорке.

— Он даже знаком с парой честных копов, — вставил Фастнот.

— Нам стало известно, что вы собирались встретиться с Фрэнком Спиллейси в тот день, когда его убили, а Огден замолвил за вас словечко.

— Пусть так.

Деметер пересчитал загнутые пальцы левой руки.

— Так что у нас получается? Охранник, Огден и Спиллейси. Трое. Я никого не забыл, Фастнот?

— Забыли, — отозвался тот с подоконника. — Джордж Уинго.

— Совершенно верно, Джордж Уинго. Муж миссис Уинго. Но вы знали о нем, не так ли, Сент-Ив? Я хочу сказать, вы знали, что он был наркоманом?

— Знал, — отпираться я не стал.

— В канцелярии коронера нам сообщили, что вы интересовались подробностями смерти Джорджа Уинго и даже упросили помощника Генерального прокурора Соединенных Штатов выяснить их для вас.

— Вы, я вижу, не сидите сложа руки.

— Обычная полицейская текучка. Даже в канцелярии коронера смогли сложить два и два, когда Фастнот попросил прислать ему результаты посмертного вскрытия в один день, а помощник Генерального прокурора — днем позже. Этот парень из канцелярии позвонил нам, мы — помощнику Генерального прокурора, тот признал, что оказывал услугу вашему адвокату… как его звать?

— Майрон Грин, — подсказал Фастнот.

— Грину, — повторил Деметер. — Так о чем вы подумали, уясндв, что и Сэкетт, охранник, и мистер Уинго баловались героином?

— Ни о чем, — ответил я.

— Как бы не так, — пробурчал Фастнот.

— Подождите, Фастнот. Может, мистер Сент-Ив не так силен в дедукции, как вы. А вас интересует, о чем подумал Фастнот?

Я вздохнул.

— Этот Уинго посадил охранника на иглу и уговорил его украсть щит. Об этом догадался бы даже пятилетний ребенок. Мой, к примеру, хотя у него высокий Ай-Кью[15].

— Наверное, хорошая голова досталась ему по наследству от папули, — продолжил Деметер. — Так вот, по мнению Фастнота, Уинго нуждался в деньгах, чтобы покупать наркотики. Будучи специалистом по искусству, он решил украсть щит, а потом продать его музею. Но ему требовалась помощь — не только внутри музея, но и снаружи. И куда он пошел, чтобы найти помощников?

— К Спиллейси.

— Вам следовало бы поступить на службу в полицию, Сент-Ив. Как вы до этого додумались?

— Когда я заглянул в контору Спиллейси, я увидел, что он написал на блокноте фамилию Уинго. Последнее слово, написанное им при жизни.

— И вы никому об этом не сказали?

— Нет.

— Вы могли бы избавить нас от многих забот, — укорил меня Фастнот. — Очень многих.

— Мог, но не избавил, — подытожил Деметер. — И вчера вечером нам пришлось поехать к миссис Уинго и познакомить ее с нашими выводами. Ей это не понравилось. Ой как не по-нравилось. Но она позволила нам заглянуть в бумаги мужа, и в них мы обнаружили кое-что интересное.

— Что же?

— Переписку между Уинго и Спиллейси. Лет шесть или семь назад, живя в Нью-Йорке, Уинго через Спиллейси играл на бирже. И, похоже, Спиллейси задолжал Уинго крупную сумму. Мы позвонили в Нью-Йорк, чтобы справиться насчет Спиллейси, но нам сказали, что он уже на том свете, а также ввели в курс дел покойного, и мы поняли, что тот без труда мог найти для Уинго пару воров.

— И посредника, — вставил я. — Он нашел меня для Уинго.

— Вы запамятовали упомянуть и об этом, — заметил Фастнот. — Не очень-то вы разговорчивы, мистер Сент-Ив.

— А что еще можно ожидать от высокооплачиваемого посредника, Фастнот? — посмотрел на него Деметер. — Или вы полагаете, что он будет выкладывать все, что ему известно, копам, которые, возможно, связаны с преступным миром, хотя и не носят трехсотдолларовые костюмы?

— Наверное, вы правы, — потупился Фастнот, — Нельзя требовать невозможного.

Я встал, налил себе виски и добавил воды, не спрашивая дорогих гостей, хотят ли они выпить.

— Что теперь?

— Вы хотите выслушать нашу версию?

— Кажется, я только что выслушал ее. Уинго задумал украсть щит, чтобы на всю жизнь обеспечить себя героином. Для кражи ему требовался соучастник, работающий в музее, и он пристрастил к героину охранника. Затем связался со Спиллейси, и тот подобрал двух помощников, мужчину и женщину, которые звонили мне. После завершения всех приготовлений парочку обуяла жадность, они накачали Уинго героином и организовали автомобильную аварию. Взяли командование на себя, а когда охранник принес щит, снесли ему полголовы. Спиллейси догадался если не обо всем, то о многом, пригрозил, что заговорит, если не получит большую долю, поэтому ему в горло всадили нож. А час или чуть более того в вестибюле этого отеля свое получил и Огден. Я не знаю, каким образом Огден их вычислил, да в сущности мне и нет до этого никакого дела.

— Это еще почему, Сент-Ив? — вкрадчиво спросил Деметер.

— Потому. Слишком много покойников, — я встал, прошелся по комнате. — Я откланиваюсь. Выхожу из игры.

— Опять он проявляет осторожность, лейтенант, — прокомментировал Фастнот.

— Похоже на то, — согласился Деметер.

— Вы можете найти кого-нибудь еще, — посоветовал я. — Из тех, кто обожает риск.

— Сядьте, Сент-Ив, — в голосе Деметера зазвучали стальные нотки. — Сядьте, и я объясню, почему вам не удастся выйти из игры.

ГЛАВА 16

Сержант Фастнот оторвался от подоконника и перекочевал к двери. Наверное, у него зачесалась спина, потому что он потерся о косяк, не сводя с меня глаз. Деметер же наклонился вперед, в правой руке тлела сигара, о которой оц забыл.

— Больше всего вам хочется, чтобы я положил бутылку шотландского в сумку и попытался выйти из номера, — заявил я. — Вот чего вам хочется.

— Перестаньте, Сент-Ив, — рассердился Фастнот.

Деметер посмотрел на него.

— А чего вы от него ожидали, сержант Фастнот? Я только что сказал ему, что выйти из игры не удастся, а вы подошли к двери и выглядите так, будто с удовольствием врежете ему по зубам, если он попытается покинуть номер. Сент-Ив имеет свою точку зрения, и мы должны ее уважать. После всех разговоров о жестокости полиции он просто не может думать иначе.

— Извините, — съехидничал Фастнот. — Я забыл роль, предписанную нам обществом. Разумеется, двинув ему в зубы, мы окажемся на высоте. А газеты запестрят привычными заголовками: Полиция отделала нью-йоркского посредника’в отеле или Вашингтонские копы разобрались с жителем Нью-Йорка в роскошном отеле.

Деметер важно кивнул.

— Фастнот, вы зарываете талант в землю. Вам самое место в отделе сношений с общественностью. Вы согласны, Сент-Ив?

— Просто не представляю, как там до сих пор без него обходятся, — поддакнул я.

— А теперь, — Деметер вновь откинулся на спинку и вспомнил про сигару, — я расскажу, почему вам нельзя выходить из игры. Вы не возражаете?

— В общем и целом нет, но не лучше ли начать с другого? Может, мне сперва объяснить, почему я хочу выйти из игры?

Деметер поощряюще махнул сигарой.

— Валяйте.

— Если ваши математические выкладки справедливы, из-за щита погибло уже четверо, и причина их смерти одна — они или знали, или догадывались, кто украл щит. Поэтому велика вероятность того, что тот, кто пырнул ножом нью-йоркского полицейского в вестибюле отеля Мэдисон, едва ли станет колебаться, когда представится случай навсегда отделаться от посредника где-нибудь в три часа ночи на пустынной дороге в Виргинии или Мэриленде. Даже если они предложат безопасный вариант, исключающий прямой контакт, все равно я останусь нежелательным свидетелем, из-за которого они будут просыпаться в холодном поту в пять утра, гадая, а не допустили ли они ошибки и не смогу ли я опознать их. Так вот, с такими людьми я не хочу иметь дела ни за двадцать пять тысяч, ни даже за пятьдесят. Выражаю уверенность, что вы меня поняли.

— Можете не сомневаться, — заверил меня Деметер.

— Тогда ясен и вывод: я выхожу из игры.

— Нет, — покачал головой Деметер. — Не выходите.

— Это почему же?

Деметер встал, не спеша подошел к окну.

— Вашингтон — забавный город. Совсем не такой, как Нью-Йорк или Чикаго, даже Филадельфия. Им правит горстка конгрессменов, а тот, кто имеет подход к этим конгрессменам, вертит и Вашингтоном. Улавливаете мою мысль, Сент-Ив?

— Улавливаю.

— Вы обратили внимание на вежливость этих парней из отдела убийств? Минимум вопросов, никакой суеты, хотя убили полицейского, мало того, иногороднего полицейского.

— Я это заметил.

— Да и газеты об этом происшествии упомянут лишь на последних страницах, уложившись в два абзаца, не больше. Видите ли, Сент-Ив, прошла команда: щит нужно вернуть, и без лишнего шума. Наверное, вы хотите спросить, кто отдал эту команду, но ответить я не могу, потому что не знаю. Однако готов поспорить, что поступила она из дома 1600 по Пенсильвания-авеню[16], перекочевала в Капитолий, а уж оттуда по инстанциям докатилась до нас с Фастнотом. И на днях — позавчера, не так ли, Фастнот? — с нами провели обстоятельную беседу. Помахали перед нами морковкой и пригрозили палкой. Объяснили, какие блага ждут нас в том случае, если мы вернем щит, но не забыли упомянуть о невзгодах, которые выпадут на нашу долю, если мы его не добудем. И им наплевать,  сколько человек погибнет из-за этого куска бронзы. Их это не волнует. Им нужен щит, и они дали нам карт-бланш. Я правильно использовал это выражение, не так ли? А Фастнот возьми да спроси: А что будет, если посредник струсит и даст задний ход? Нам ответили долгим взглядом, а затем сказали: Но вы же сможете объяснить ему, что делать этого не следует? Иначе ему создадут особые условия. После чего нас одарили еще одним долгим взглядом.

— Лучше испытывать какие-то жизненные неудобства, чем умереть, — ответил я, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

Деметер отвернулся от окна и покачал головой. Глаза его наполняла грусть.

— Вы не умрете, Сент-Ив. Во всяком случае, мы с Фастно-том приложим все силы, чтобы не допустить этого. Вот что я вам скажу: мое будущее целиком зависит от вас. Фастнот моложе. Он может начать все заново, а мне уже больше сорока пяти, так что деваться просто некуда. А эти люди не бросают слова на ветер. Они действительно могут создать вам особые условия, если вы пойдете против их воли. Вас затаскают по судам, обвиняя в неуплате подоходного налога. Все сбережения вам придется потратить на адвокатов. В три часа ночи к вам будет приходить судебный пристав с повесткой. Вас будут вызывать в суд за то, что вы плюнули на тротуар или сошли на мостовую в неположенном месте. Вы взвоете от такой жизни. Не могу сказать, что мне нравятся подобные методы, но в этой стране много такого, от чего следовало бы избавиться давным-давно.

— Это как раз ваша работа, — констатировал я.

— Совершенно верно, Сент-Ив, это моя работа, и выпадают дни, когда становится противно от того, что приходится делать.

За окном все еще лил дождь, и долгое время лишь его шум нарушал тишину в моем номере. Деметер вернулся к своему стулу, Фастнот подпирал дверь, я же пересек комнату и выглянул в окно, на Пятнадцатую улицу и мокрые крыши автомобилей. Наверное, Деметер был прав. Команда поступила от одного из бесчисленных сотрудников аппарата Белого дома, который надавил на кого-то в государственном департаменте. А может, от сенатора или пары влиятельных конгрессменов, перевыборы которых зависели от человека, желавшего, чтобы щит вернулся в музей, и без особого шума. К примеру, к ним мог обратиться Спенсер. А надавили как следует, потому что сидевшие в моем номере копы совсем не напоминали желторотых птенцов, кланяющихся каждому начальнику. И угроза осложнить мне жизнь могла оказаться не пустым звуком. Пара моих знакомых не вняла такому предупреждению, в результате один попал в загородную клинику для психохроников, а второй удрал в Италию, хотя она ему совсем не нравилась, нс выдержав особых условий в Нью-Йорке.

Я посмотрел на Деметера, разглядывающего ковер на полу.

— Ваша взяла.

— Я рад, — откликнулся Деметер. — Не каждый раз удается уговорить посредника. Бронзового посредника.

Телефон зазвонил в половине четвертого. Фастнот лежал на одной из кроватей. Деметер в кресле читал газету, за которой я посылал коридорного. На этот раз со мной говорил мужчина.

— Вы хорошо знаете Вашингтон?

— Нет.

— В северо-западной части города есть гольф-клуб, — он продиктовал мне адрес. — Запомнили?

— Да.

— Приезжайте туда сегодня вечером, ровно в четверть одиннадцатого, в четырехдверном форде. Чемодан с деньгами положите на заднее сиденье. Припаркуйте автомобиль, но из салона не выходите. В двадцать минут одиннадцатого откроется задняя дверца. Не оглядывайтесь. Это ясно? Не оглядывайтесь. Щит также положат на заднее сиденье. Подождите еще пять минут и делайте все, что вам заблагорассудится. Вы все поняли?

— Да.

Раздались гудки отбоя, и я положил трубку. Фастнот сел на кровати. Деметер отложил газету. Они оба смотрели на меня.

— Сегодня в четверть одиннадцатого, — и далее я повторил все то, что сказал мне мужчина.

— Людное местечко, не правда ли? — отметил Деметер.

— Едва ли кто придет туда в дождь, — возразил я.

Фастнот подошел к окну.

— Дождь кончился. Кажется, погода налаживается.

Деметер встал, повернулся.

— Значит, в четверть одиннадцатого. Как вы играете в гольф, Фастнот?

— Так себе.

— Возможно, вечером у вас будет шанс попрактиковаться, но сейчас нас ждут другие дела.

— Неужели вы уходите? — удивился я.

— Извините за спешку, Сент-Ив, но надо кое с кем поговорить, подготовиться к желанной встрече.

— Но вечером вы будете поблизости?

— Вы найдете нас в машине с мигающим маячком и ревущей сиреной.

Они двинулись к двери.

— Теперь Сент-Иву не о чем беспокоиться, не так ли, Фастнот? — молвил Деметер.

— Это уж точно, — пробасил Фастнот.

— Хочу обратиться к вам с одной маленькой просьбой, — подал голос и я.

— Какой же? — поинтересовался Деметер.

— Постарайтесь не напортачить.

У двери Деметер обернулся, и его черные глаза оценивающе пробежались по мне, от носков туфель до аккуратно уложенных волос с пробивающейся сединой на висках. По выражению лица Деметера я понял, что он раздумывает, каких размеров мне понадобится гроб. Разумеется, из дешевых.

— Мы не напортачим, Сент-Ив. Во всяком случае, постараемся не напортачить.

После их ухода я пролистал телефонный справочник, нашел и набрал нужный мне номер. Когда на другом конце провода взяли трубку, спросил: Когда вы закрываетесь?

— В десять часов, — ответил женский голос. — Выдача инвентаря прекращается без четверти восемь.

Я поблагодарил женщину, положил трубку и шагнул к окну, чтобы убедиться, что Фастнот не ошибся насчет дождя. Действительно, небо очистилось, поэтому я оставил плащ в стенном шкафу, на лифте спустился вниз и остановил такси. Когда я залез на заднее сиденье, водитель вопросительно посмотрел на меня, желая знать, куда мне ехать.

— Библиотека Конгресса, пожалуйста, — удовлетворил я его любопытство.

Имея в достатке времени и терпения, я бы, вероятно, смог найти в библиотеке ответы на все интересующие меня вопросы. Но я провел в отделе периодики лишь два часа, направляемый в своих поисках пожилым джентльменом со слуховым аппаратом, причем джентльмен не возражал против того, чтобы приносить и уносить подшивки достаточно скучных изданий. Без четверти шесть, когда отдел периодики закрылся, я перебрался в главный зал и еще час знакомился с газетами, к которым, судя по их виду, за последние двадцать лет не прикасалась рука человека. В половине восьмого я вышел из библиотеки, обогащенный информацией, часть которой, возможно, могла мне пригодиться.

На такси я добрался до пункта проката автомобилей, оформил документы на четырехдверный форд-галакси, на нем вернулся в Мэдисон и поставил машину в гараж отеля. В номере

налил себе виски, добавил воды и по телефону заказал сэндвич с бифштексом и высокий стакан молока. Съел сэндвич, запил молоком, но не почувствовал вкуса ни первого, ни второго. Потом растянулся на кровати и принялся изучать потолок, стараясь не обращать внимания на мысли, проносящиеся в голове.

ГЛАВА 17

Гольф-клуб назывался «У Пакетта» и занимал несколько акров пустующей земли вдоль Висконсин-авеню. Дюжина моих сограждан, несмотря на поздний час, продолжала совершенствовать свое мастерство в свете ярких прожекторов. Машины, стоявшие у тротуара, числом превышали играющих в гольф. Должно быть, у сидящих в них сломались телевизоры, и они не нашли лучшего зрелища, чем тренировка сорокапятилетних профессионалов. Часть машин пустовала, а в некоторых виднелись одинокие женщины, смирившиеся с тем, что судьба выбрала им в мужья любителей помахать клюшкой на зеленом поле.

Я поставил форд за пять машин от белой деревянной сторожки, где хранились мячи и клюшки. Часы показывали четверть одиннадцатого, на заднем сиденье в чемодане лежали двести пятьдесят тысяч десяти- и двадцатидолларовыми купюрами в аккуратных пачках. Я сидел и ждал, когда откроется задняя дверца и чья-то рука заберет чемодан и положит на сиденье щит, который, как мне говорили, мог спасти тысячи жизней, но уже отправил на тот свет четверых.

В десять семнадцать вырубился свет. Мгновением раньше гольф-клуб и ближайшие к нему окрестности заливали яркие желтовато-белые лучи прожекторов, и внезапно мир погрузился в кромешную тьму. Люди отреагировали не сразу. Пропало не меньше пяти секунд, прежде чем кто-то догадался нажать на клаксон. Послышались крики: Какого черта…, и тут открылась задняя дверца. Я забыл о предупреждении и начал оборачиваться, чем, наверное, спас себе жизнь. Что-то тяжелое опустилось мне на голову повыше виска, самого уязвимого места. Кто нанес удар и чем, я не увидел, но позднее при здравом рассуждении решил, что били со знанием дела. Естественно, не удалось мне увидеть и того, кто унес чемодан с четвертью миллиона долларов.

В себя я пришел, лежа на спине на переднем сиденье. Деметер склонился надо мной. Я повернул голову, и меня вырвало на коврик.

— С вами все в порядке? — несколько раз спросил Деметер, прежде чем я решил было ответить: Нет, далеко не все, ужасно болит голова. Однако вместо слов изо рта у меня вырвался новый поток блевотины. Наконец, когда в желудке ничего не осталось, я сумел-таки сесть. Коснувшись рукой того места, куда пришелся удар, я нащупал шишку высотой не меньше дюйма и шириной дюйма в два. Меня удивили такие малые размеры шишки. Болела она так, словно была в два раза больше.

Я откинулся на спинку сиденья и взглянул на Деметера, сидевшего на корточках у открытой правой дверцы.

— С вами все в порядке? — опять повторил он.

Я заметил, что прожектора вновь освещали зеленое поле.

— Нет, — я начал было поворачиваться, чтобы посмотреть на заднее сиденье, но передумал, вовремя поняв, что там я ничего не увижу.

— Щита нет.

— Нет, — подтвердил Деметер.

— И денег тоже.

— И денег, — кивнул он.

— Один из них добрался до главного рубильника на распределительном щите.

— Скорее всего, женщина.

— А мужчина ударил и взял чемодан.

— Совершенно верно.

— Сколько времени не горел свет?

— Две минуты, может, три, — ответил Деметер.

— А они взяли и уехали.

— Нет.

— Только не говорите мне, что вы их поймали.

— Если б они уезжали отсюда, то поймали бы. Мы перекрыли улицу с двух сторон.

Я коснулся шишки. Она выросла еще больше.

— Но они уехали не отсюда.

— Нет, Оттуда, — он показал на другую сторону поля для гольфа.

— Сколько я был без сознания? — поинтересовался я.

— Десять-одиннадцать минут.

— Как они это сделали?

— Наверное, побывали здесь раньше и выяснили, где находится главный рубильник: в металлическом ящике на стене будки. Не спрашивайте меня, почему он на самом виду. Пакетт говорит, что запирает ящик на ключ, когда уходит, но пока клуб работает, ящик открыт. Они поставили машину за теми деревьями, подождали вашего приезда, потом женщина повернула главный рубильник, свет погас, мужчина оглушил вас, схватил чемодан, побежал к электрической тележке, — сейчас тележка стоит в дальнем конце поля. Вот как все было.

— Как они нашли тележку в темноте?

— У них был фонарик. Я видел, как мужчина зажигал его, но подумал, что это водитель тележки. Его они тоже оглушили и удрали. А теперь, должно быть, пересчитывают денежки.

— Интересно, — прокомментировал я. — А где были вы и сержант Фастнот, когда погас свет?

— В четвертой машине от вас, — мрачно ответил Деметер.

— Как я понимаю, единственное светлое пятно в вашем отчете о сегодняшнем дне.

Глаза Деметера блеснули.

— Не подначивайте меня, Сент-Ив.

— Вы сообщили в музей или миссис Уинго?

Мне показалось, что он покраснел. Во всяком случае, смутился.

— Нет. Пока еще нет.

С правого сиденья я перебрался на левое. Завел мотор.

— Куда вы? — спросил Деметер.

— Учитывая, что сегодня мне не придется расставаться еще с одной четвертью миллиона долларов, я полагаю, что пора вернуться в отель и попросить принести лед. Часть я заверну в полотенце и приложу к голове, остальное брошу в бокал, куда предварительно налью виски. Потом позвоню Фрэнсис Уинго и расскажу, как я потратил двести пятьдесят тысяч баксов, вверенных мне музеем.

— Понятно, — кивнул Деметер.

— Что-нибудь ей передать? Заверить, что следствие идет полным ходом и вскорости ожидается арест преступников? Ей это понравится.

Деметер захлопнул правую дверцу.

— Возвращайтесь в отель, Сент-Ив. Возвращайтесь и напейтесь до белой горячки. Делайте, что хотите, но чтобы я вас больше не видел.

Я уехал.

В гараже отеля я дал дежурному пять долларов, чтобы он вымыл коврик, а в вестибюле справился у портье, не интересовались ли мной. Оказалось, что дважды звонила Фрэнсис Уинго. Поднявшись в номер, я сразу же позвонил ей. Она взяла трубку после второго звонка.

— Это Сент-Ив, — представился я.

— Да, мистер Сент-Ив. Я только что говорила с мистером

Спенсером, и он очень хотел бы, чтобы завтра вы доложили о результатах. Вы сможете подъехать в одиннадцать часов?

— Подьехать-то я смогу, да вот результатов никаких нет.

— Тем не менее мистер Спенсер хочет получить полный отчет. Можете не упоминать, что полиция подозревает моего мужа в организации кражи. Я уже сказала об этом мистеру Спенсеру.

— И как он отреагировал?

— Едва ли это имеет к вам хоть малейшее отношение. Я жду вас в моем кабинете в одиннадцать утра. Спокойной ночи.

Она положила трубку до того, как я успел сообщить ей, что деньги музея использованы не по назначению. Наверное, мне следовало с этого начать, но я привык выкладывать неприятное в самую последнюю очередь. Я подумал об утренней всгрече и буквально почувствовал, как холодные зеленые глаза Спенсера сверлят новую дырку в моей голове.

Когда мне принесли заказанный по телефону лед, я завернул несколько кубиков в полотенце и приложил к шишке. Попытался вспомнить симптомы сотрясения мозга. Кажется, одним из них являлось раздвоение зрения. Мне вспомнилось, что при сотрясении мозга вроде бы очень помогает спиртное. Уж в этом-то я убедил себя довольно быстро. Налил виски в стакан для воды, добавил льда, жадно глотнул, приготовился повторить, но зазвонил телефон.

— Это Мбвато, — послышался знакомый голос. — Как вы себя чувствуете, мистер Сент-Ив?

— Не так хорошо, как хотелось бы.

— Правда? А что случилось?

— Просто болит голова.

— Наверное, от нервного потрясения, вызванного потерей значительной суммы денег? — и он добродушно рассмеялся.

— Откуда вы… — начал я, но он не дал мне договорить.

— Откуда я знаю? — он вновь хохотнул. — Простите меня, но я счастлив, предчувствуя, что скоро щит вернется на родину, а когда компоренец счастлив, он всегда смеется.

— А как насчет денег? — напомнил я.

— Разумеется, разумеется. Вы очень озабочены их потерей.

— Немного тревожусь, знаете ли.

— Успокойтесь, мистер Сент-Ив. Ваши деньги в целости и… и…

— Сохранности, — подсказал я.

— Совершенно верно, в сохранности. Странно, как забываются в нужный момент самые расхожие фразы.

— И где же они в целости и сохранности? — я так сжал трубку, что едва не переломил ее пополам.

— У меня, разумеется, — в голосе отразилось изумление: неужели я мог подумать, что они могли быть в каком-то ином месте. — Вы хотели бы их забрать?

— Если вы не возражаете, то да.

— Так забирайте. Вы могли бы приехать по этому адресу? — он назвал дом на Коркорэн-Плейс, между Эр и Кью-стрит.

— Я возьму такси, — пообещал я.

— Между прочим, мистер Сент-Ив… — Мбвато выдержал паузу.

— Что?

— Мы приготовили вам еще один сюрприз.

— Какой же?

— Воры тоже у нас.

ГЛАВА 18

Такси остановилось у трехэтажного здания на Конкорэн-Плейс, узкой улочки с односторонним движением. Фонари освещали выбеленный фасад. Чувствовалось, что хозяин, кто бы он ни был, следит за домом и постоянно подновляет ею. Я расплатился с водителем, поднялся на семь ступеней и нажал на кнопку звонка. Через минуту в прихожей зажегся свет, дверь чуть приоткрылась, затем распахнулась. На пороге стоял мистер Уладо, высокий, стройный, без пиджака, в рубашке с короткими рукавами.

— Заходите, мистер Сент-Ив. Извините, что так долго не открывал дверь, но мы были на третьем этаже.

Я вошел не в прихожую, но в просторный холл, отделанный панелями полированного дерева. На стенах висели картины, мебель явно сработали не в двадцатом, а может, и не в девятнадцатом веке. Хозяин, похоже, не испытывал недостатка в деньгах. Мистер Уладо направился к лестнице. Я последовал за ним.

— Дом принадлежит американскому другу мистера Мбвато, который симпатизирует нашей борьбе, — объяснил он по пути наверх. — Он и его жена улетели в отпуск в Европу и разрешили нам пользоваться домом, как своей штаб-квартирой. Территориально дом расположен очень удобно, не так ли?

Я с ним полностью согласился.

На третьем этаже мистер Уладо толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская меня вперед. Я вошел в просторную комнату, освещенную единственной лампочкой, свисающей с потолка. Под лампой стояли два деревянных стула, а на них задом ко мне сидели мужчина и женщина с руками, привязанными к спинкам. За стульями с мужчиной и женщиной горой возвышался мистер Мбвато. Когда я вошел, он посмотрел на меня.

— А, мистер Сент-Ив. Как вы быстро доехали, — голос его источал радушие.

— На то была веская причина. Двести пятьдесят тысяч долларов.

— А, деньги, — он рассеянно огляделся. — Кажется, они там, — он указал на левую стену. Чемодан стоял под окном.

— Благодарю, — промямлил я.

Мбвато помахал рукой.

— Какие пустяки. А теперь познакомьтесь с ворами. К сожалению, они ничем не хотят нам помочь.

Я подошел к Мбвато, встал рядом с ним, взглянул на привязанную парочку. Мужчина лет тридцати, черноволосый, с длинными бакенбардами, в черной водолазке, черных брюках, черных туфлях. Восточный разрез глаз, выступающие скулы. Тонкие бескровные губы, острый нос. Такого легко представить контролером в супермаркете. Женщина лет двадцати двух. Тоже в черных водолазке и брюках. Длинные русые волосы, синие глаза, обычный носик, чуть припухшие губки, в общем, ничего особенного.

— Это Джек, а это Джилл, — представил их Мбвато. — Больше мы пока от них ничего не узнали, но я уверен, что со временем они разговорятся.

— Как вы их поймали?

Уладо присел на корточки за стульями, вероятно, проверяя, надежно ли завязаны узлы. Затем поднялся и остался за спинами пленников, сложив руки на груди.

— Вы редко оглядываетесь, не правда ли, мистер Сент-Ив? — спросил Мбвато.

— Пожалуй, вы правы.

— Последние несколько дней мы держали вас под постоянным наблюдением. Один из моих помощников заглянул следом за вами в Никерсон-Билдинг, где убили этого Спиллейси.

— Он не поднимался со мной в лифте.

— Не поднимался. Но наблюдал за вами, когда вы читали указатель учреждений, расположенных в доме, и заметил, на каких этажах останавливался лифт. В указателе вы просмотрели только раздел на букву «М», а лифт останавливался на шестом и одиннадцатом этажах. Из контор на этих этажах лишь одна, Меса Верде Эстейтс, начиналась с буквы «М». Когда вы спустились вниз, другой из моих помощников пошел за вами, а третий поднялся на одиннадцатый этаж, заглянул в комнату, занимаемую Меса Верде Эстейтс, и убедился, что мистер Спиллейси мертв,

— Сколько же у вас помощников? — осведомился я.

Мбвато блеснул улыбкой.

— О, с дюжину, наверное, здесь и в Нью-Йорке. Главным образом студенты.

— А как вы вышли на них? — я искоса глянул на мужчину и женщину.

— Совершенно случайно. Из Нью-Йорка мы приехали на том же поезде, что и вы, но в купированном вагоне. Признаюсь, эта поездка не доставила мне ни малейшего удовольствия. Мы последовали за вами в Мэдисон, вернее, это сделал мистер Уладо. Обосновавшись в вестибюле, он узнал нью-йоркского копа, потому что тот дважды заходил к вам в Адслфи. Поэтому мистер Уладо уже не спускал с него глаз. Потом в вестибюле появились эти двое — должно быть, они тоже приехали поездом, — и ткнули ножом полицейского. Если не ошибаюсь, его фамилия Огден. Мистер Уладо, должным образом оценив ситуацию, последовал за этой парочкой, надеясь, что они выведут нас на щит. Мы держали их под наблюдением весь день и вместе с ними приехали к гольф-клубу. Расположились неподалеку от оставленной ими машины и стали ждать. Когда они поспешно вернулись с чемоданом денег, мы решили, что пора переходить к решительным действиям. Так вот мы и оказались здесь.

— Они ничего не сказали?

— Еще нет, — признал Мбвато. — Но до сих пор мы лишь убеждали их заговорить, и меня тревожит, что придется прибегнуть к другим методам.

— Например?

— К пыткам, мистер Сент-Ив, — пояснил он. — А западноафриканские вариации, это я говорю для наших юных друзей, очень мучительны. Мистер Уладо, кстати, большой специалист этого дела, не так ли, мистер Уладо?

Тот чуть улыбнулся, кажется, даже смутился.

— А почему просто не передать их полиции? — спросил я.

— Щит, мистер Сент-Ив, вы забываете про щит. Мы готовы на все, чтобы заполучить его.

Я повернулся к мужчине.

— Вас зовут Джек, так?

Он ничего не ответил, а в его глазах я не увидел ни страха, ни тревоги, ни сожаления. Они были пусты, как выброшенная бутылка из-под пива.

— Я думаю, вам лучше сказать этому человеку, где находится щит.

Он помолчал еще пару секунд, затем нецензурно выругался.

Я кивнул и посмотрел на женщину.

— Этот человек не шутит. Я имею в виду пытки. Вам лучше ответить на его вопросы.

И в ее глазах не отразилось никаких эмоций, она улыбнулась, выругалась так же, как и ее спутник, и хихикнула. Это хихиканье я уже слышал в телефонной трубке.

Я повернулся к Мбвато.

— Они ваши. С чего вы хотите начать?

Мбвато вздохнул.

— Я не силен в этих делах, знаете ли. Давайте обратимся к мистеру Уладо. Вас не затруднит рассказать, что вы можете предложить нашим друзьям, мистер Уладо?

— Разумеется, нет, — он неторопливо подошел к подоконнику, взял какой-то сверток длиной в двенадцать дюймов, вернулся и встал перед парочкой. — К сожалению, у нас нет специального оборудования, которое обычно используется для этих целей, поэтому приходится импровизировать. Впрочем, в магазинах Америки мы без труда достали адекватные заменители.

Он развернул бумагу. Внутри оказалась коробочка.

— Вот это электрические щипцы для завивки волос. Они нагреваются до очень высокой температуры и вызывают довольно сильную боль, если вставить их во влагалище женщины или задний проход мужчины. Сейчас вы все увидите сами.

Он достал щипцы из коробочки, а пустую коробочку бросил на пол. Женщина неожиданно хихикнула. Мужчина лишь смотрел на Уладо. Тот вставил штепсель в розетку и повернулся к Мбвато, держа щипцы в правой руке.

— С кого нам следует начать, сэр?

Мбвато вроде бы задумался.

— Даже не знаю, мистер Уладо. Как по-вашему, мистер Сент-Ив, с джентльмена или с дамы?

Я пожал плечами.

— Думаю, с женщины.

— Очень хорошо. Мистер Уладо, с этой юной леди.

Мистер Уладо кивнул, плюнул на палец, коснулся щипцов. Слюна зашипела.

— Подержите, пожалуйста, щипцы, сэр, пока я подготовлю женщину, — он протянул щипцы Мбвато и шагнул к ней.

— Вы не посмеете вставить в меня эту штуку! — взвизгнула она.

— В этом не будет нужды, если вы скажете, где щит, — заверил ее Мбвато. — В противном случае, — и он выразительно покачал щипцами.

Женщина глянула на мужчину.

— Я ему все скажу.

— Заткнись, — рявкнул тот. — Ничего они тебе не сделают. Просто блефуют.

Я заметил, что на его лбу выступила испарина.

— Продолжайте, мистер Уладо, — скомандовал Мбвато.

— Первым делом я должен снять с нее брюки.

— Так снимайте.

— Жаль, что у нас нет стола.

— А вы импровизируйте, импровизируйте, — посоветовал Мбвато.

— Сначала брюки, — он протянул руку к молнии.

— Не трогай меня, проклятый ниггер! — взвизгнула женщина. — Не прикасайся ко мне! — тут она разрыдалась. — У нас его нет. Нет у нас этого проклятого щита.

Мбвато вытащил штепсель из розетки, осторожно положил щипцы на стол.

— А где же щит? — спросил он, отчетливо выговаривая каждое слово.

— Не знаем, — простонала женщина. — У нас его нет.

— Но вы украли его из музея? — настаивал Мбвато.

— Да, тот ниггер отдал его нам. Но пробыл он у нас лишь несколько минут.

Мбвато повернулся к мужчине. Испарина на его лбу собралась в капли пота, которые стекали ему на глаза. Он тряс головой, чтобы смахнуть их.

— С самого начала, Джек, — попросил Мбвато. — С самого начала.

Вновь мужчина ответил ругательством.

И тогда Мбвато отеєсил ему сочную затрещину. Лицо мужчины скривилось, только тут я понял, что он плачет.

— Хорошо, хорошо, — он хлюпнул носом, бросил на женщину злой взгляд. — Дубина. Ну почему я всегда связываюсь с полными идиотками.

— С самого начала, — напомнил Мбвато.

— Спиллейси, — выдохнул Джек. — Он втянул меня в эту историю. Он знал парня из Вашингтона, который предлагал выгодное дельце: подойти к задней двери, взять кое-что и за это получить десять тысяч баксов.

— Десять тысяч? — переспросил я.

— Такова была наша первоначальная доля. Спиллейси связался с этим парнем из Вашингтона, с Уинго. Законченный наркоман. Он выложил нам все детали. С охранником он договорился раньше, и мы вчетвером встретились в Вашингтоне. Эти двое уже прочно сидели на игле. Вот тогда-то Уинго упомянул про двести пятьдесят тысяч, сумму выкупа. Я перезвонил Спиллейси и сказал, что негоже предлагать нам всего десять тысяч из двухсот пятидесяти. Мы все обговорили и решили избавиться от Уинго. Вкололи ему лишнюю дозу героина как-то вечером, посадили в машину и скинули ее под откос. Вот тут мы столкнулись с трудностями. Уинго поставлял этому ниггеру героин, так что после его смерти наркотик пришлось добывать нам. Спиллейси покупал героин в Нью-Йорке, а мы возили его в Вашингтон и отдавали охраннику.

— Где Уинго брал героин? — спросил я. — Насколько мне известно, ему ежедневно требовалось пятьсот баксов, чтобы он сам, Сэкетт и его жена могли наслаждаться жизнью.

— Не знаю, — ответил Джек. — Однажды я спросил его, но он лишь рассмеялся и сказал, что у него надежный источник.

— Продолжайте, пожалуйста, — вставил Мбвато.

— А остальное вы знаете. Мы получили щит и избавились от охранника, то есть деньги предстояло разделить на троих: я, Спиллейси и эта дура. А что сделал Спиллейси? Ничего.

— Позтому-то вы и зарезали его, — кивнул я.

— Где щит? — спросил Мбвато.

— Не знаю.

— Я что вы с ним сделали?

— Как и договаривался Уинго, мы проехали шесть кварталов и положили щит на заднее сиденье припаркованной там машины. Больше я его не видел.

— Щит Компорена, — женщина хихикнула.

— Какой машины? — не отставал Мбвато.

— Мой Бог, откуда мне знать. Обычной машины, которой надлежало стоять в определенном месте, где она и стояла. И я положил щит на заднее сиденье.

— Понятно, — Мбвато вздохнул и посмотрел на меня. — Кажется, мы раскрыли несколько убийств и кражу, мистер Сент-Ив, но ни на йоту не приблизились к щиту.

— Я в этом не уверен. А пока он настроен говорить, давайте выясним все до конца. Насчет лейтенанта Ощена, Джек: как он вышел на вас?

— Спиллейси, — мрачно ответил Джек. — Ощен пронюхал, что вы интересуетесь Спиллейси, и догадался, что тот замешан в этом деле. А от него потянулась ниточка ко мне. Мы со Спиллейси часто работали вместе, и Огден знал об этом. Как знал и меня. Еще бы ему не знать меня. Сколько раз я платил ему за таких дурех, как эта, — он качнул головой в сторону женщины.

— Он с тобой говорил?

— Пытался. Мне сказали, что он меня ищет. Да ну его к черту. Он мертв, — тут он посмотрел на меня и улыбнулся. — А мы заставили тебя побегать, не так ли, парень?

— Это точно, — подтвердил я. — Заставили.

— И все из-за какого-то паршивого щита.

— Щита Компорена, — и женщина вновь порадовала нас хихиканьем.

ГЛАВА 19

Мбвато и я оставили мистера Уладо приглядывать за пленниками, а сами спустились вниз продегустировать шотландское, которому отдавал предпочтение хозяин дома. В правой руке я нес чемодан. Вроде бы он весил поменьше, чем раньше, и я подумал, а- не пересчитать ли мне деньги, но потом отказался от этой мысли. Действительно, что я мог предпринять, если бы обнаружил недостачу? Уж наверняка не стал бы докладывать свои.

Мбвато наполнил два бокала, и мы уселись в уютной гостиной с множеством картин и книжных полок: я — на диван, Мбвато — в самое большое кресло.

— Итак, мистер Сент-Ив, как нам поступить с нашими юными друзьями, что сейчас наверху?

— Передать их полиции.

— Вы думаете, они в своем уме?

— Мужчина — да. Насчет женщины не знаю. Возможно, она с причудами, а может, действительно дебилка.

— Однако раскололась она не сразу, — пробормотал Мбвато.

— Щипцы для завивки оказались весьма убедительным доводом. Скажите мне, неужели ваш Уладо действительно специалист по пыткам?

Мбвато хохотнул.

— Разумеется, нет. Разве вы не видели, в каком он был ужасе? Идею-то он почерпнул из одного из ваших многокрасочных журналов, но сработала она преотлично, не так ли?

— А если бы они не заговорили? Если бы продолжали упрямиться? Вы использовали бы щипцы?

Мбвато задумчиво посмотрел на меня.

— Позвольте мне ответить вопросом на вопрос: вы попытались бы остановить меня?

Я кивнул.

— Пожалуй, да.

— И достигли бы успеха, — он шумно вздохнул. — Однако и угрозы хватило с лихвой. Жизнь, которую они ведут, подготовила их к. мысли, что два африканских дикаря будут пытать их часами, пока не добьются своего. Это элементы американской культуры, впитанные с молоком матери.

— Они видели слишком много фильмов с Тарзаном?

— Не только это. Если б мы поменялись местами, они бы не колеблясь воспользовались раскаленными щипцами, чтобы получить интересующие их сведения от меня или мистера Уладо. Так что они не сомневались, что мы настроены серьезно, — он вновь вздохнул. — Но что нам с ними делать?

— Полиция, — подсказал я.

— Да перестаньте, мистер Сент-Ив.

— Почему нет?

— Мы сможем это сделать… анонимно?

— Ну, едва ли нам удастся запаковать их в ящик и отправить по почте.

— А может быть, вы…

— Может быть.

— Я был бы вам крайне признателен.

— Я у вас в куда большем долгу. Вы же вернули мне деньги.

Мбвато поставил бокал на столик, наклонился вперед, уперся локтями в колени и начал изучать рисунок ковра.

— Деньги для вас гораздо важнее щита?

— Пожалуй, да. Если я верну деньги музею, мы окажемся в исходной точке, и я смогу откланяться, пожелав им дальнейших успехов.

— Именно это вы и намерены сделать завтра?

— Отнюдь.

Вот тут он посмотрел на меня.

— Как так?

— Сначала я намерен вернуть щит.

Его глаза широко раскрылись.

— Вы знаете, где он?

Я ответил не сразу.

— Кажется, знаю.

— Кажется?

— Да.

— Мое предложение остается в силе, мистер Сент-Ив.

— Забудьте о нем.

— Вы получили более выгодное?

— Нет.

Мбвато встал, прошелся по гостиной.

— Подобными намеками и недомолвками можно довести до белого каления кого угодно, мистер Сент-Ив. Впрочем, вы, наверное, и сами об этом знаете.

— Я как-то не подумал об этом. Извините.

Он остановился передо мной, чернокожий гигант, на широком лице которого надежда боролась с отчаянием. Отчаяние, похоже, брало верх.

— Вы понимаете, сколь велика значимость щита — не для меня лично, но для моей страны.

— Вы говорили мне об этом. Дважды. Если не трижды.

— Тогда нет нужды повторяться.

— Нет.

— А теперь вы намерены вернуть щит.

— Совершенно верно.

— Как?

— Вас больше интересует, кому.

— Да, разумеется. Кому?

— Я еще не решил. Думаю. Но уже знаю наверняка, что мне потребуется помощь.

— Это просьба?

Я кивнул. Навалилась усталость. Хотелось лечь в постель. Вновь заболела голова.

— Можно сказать, да.

— Когда?

— Самое позднее завтра.

— А потом вы передадите щит в музей?

— Не знаю. Возможно, я его и не получу. Я лишь могу догадываться, где сейчас щит, но уверен в том, что меня обвели вокруг пальца, хотя и не знаю наверняка, кто именно. Может, и вы. А может, мой адвокат, или музей, или лейтенант Деметер с сержантом Фастнотом. Может, все это гигантский заговор, о котором известно всем, кроме меня. А может, причиной всему — полученное мною сотрясение мозга, из-за которого я все толкую превратно и постепенно превращаюсь в параноика, — голова у меня уже разламывалась от боли.

— Не надо больше вопросов, мистер Мбвато, — продолжил я. — Не надо вопросов, ответов на которые у меня сейчас нет. Сейчас я хочу вернуться в отель и лечь спать, но даже этого я не могу сделать, потому что сначала мне надо позвонить в полицию и сообщить о ваших друзьях, что сидят наверху. Вы найдете другое место для ночлега?

— Да, конечно, — кивнул Мбвато.

— Как я смогу связаться с вами завтра? — я закрыл глаза, но боль от этого не утихла.

— По этому номеру, — он достал одну из своих визиток, нацарапал несколько цифр и протянул визитку мйе, а я сунул ее в карман.

— В какое время ждать вашего…

— Не знаю. Я уже сказал вам, ничего не знаю. Кроме догадок у меня ничего нет. Может, я совсем не позвоню, потому что моя версия лопнет, как мыльный пузырь.

— Вы плохо себя чувствуете, мистер Сент-Ив? — в голосе Мбвато чувствовалась искренняя забота. К тревоге за щит прибавилось опасение того, что я могу умереть у него на руках.

— Да, плохо. Где телефон?

— У вас под рукой.

— Понятно, — слово мне понравилось, и я повторил его вновь. — Понятно. Мне кажется, еще один глоток спиртного мне не повредит, мистер Мбвато. Глоток прекрасного шотландского, которое пьет хозяин этого дома. А после того, как вы принесете мне полный бокал, зовите вашего мистера Уладо и растворяйтесь в ночи. Но поначалу убедитесь, что ваши юные друзья привязаны надежно.

— Хорошо, — он протянул мне бокал. — Я прослежу. Чем еще я могу вам помочь, мистер Сент-Ив? Мне кажется, вы сильно побледнели, хотя я не слишком разбираюсь в оттенках кожи белых.

— Со мной все в порядке, — ответил я. — Только голова разваливается на части.

— Я пойду за мистером Уладо, — и он направился к лестнице.

Я же набрал номер лейтенанта Деметера. Он ответил обычным: Отдел ограблений, лейтенант Деметер.

— Как продвигается отчет, лейтенант?

— Что вы хотите, Сент-Ив?

— Перекинуться с вами парой слов, всего лишь парой слов.

— Вы пьяны?

— Возможно, возможно. Голова у меня вот-вот оторвется и начнет плавать по комнате.

— Вы пьяны, — констатировал Деметер.

— Воровская парочка, лейтенант. Я их связал и заткнул рты кляпом. Ну пусть обошелся без кляпов, но связал. Да, связал прочной веревкой. И деньги. Четверть миллиона долларов. Они опять у меня. Вам это интересно?

Деметер не сразу обрел дар речи.

— Это шутка, Сент-Ив?

— Едва ли такую шутку могли признать удачной, не так ли? Никаких шуток. Воры и деньги. Они здесь. Я решил позвонить вам, прежде чем вы закончите отчет о сегодняшних событиях.

— Где вы?

Я отхлебнул из бокала. Боль в голове сконцентрировалась в районе глаз, пытаясь вытолкнуть их из орбит. Я закрыл глаза.

— В очаровательном доме на Коркорэн-Плейс.

— Адрес, черт побери.

— О да, — я назвал номер дома.

— Если это шутка…

— Никаких шуток, лейтенант. Абсолютно никаких, — и я положил трубку.

Мбвато и Уладо тем временем спустились в гостиную, оба в пиджаках и при галстуках. Уладо приблизился ко мне и выложил на столик какие-то предметы.

— Это мы взяли у них. Наверное, полиции они потребуются как вещественные доказательства.

На столе лежали два ножа с выскакивающими лезвиями, револьвер тридцать восьмого калибра и дубинка.

— Мы уходим, мистер Сент-Ив, — обратился ко мне Мбвато. — Вам больше ничего не нужно?

Я протянул ему пустой бокал.

— Наполните еще раз, пожалуйста.

Уладо взял бокал из моих рук, посмотрел на Мбвато, тот кивнул.

— Вам нужно поспать, мистер Сент-Ив..

— Я знаю, — ответил я. — Минут шестьсот, а то и поболе.

Уладо принес мне полный бокал.

— Я буду ждать вашего звонка, — напомнил Мбвато.

— Посадите у телефона дежурного, — предупредил я. — Я позвоню.

У двери мистер Мбвато обернулся и пристально посмотрел на меня.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, мистер Сент-Ив.

— Я тоже надеюсь, мистер Мбвато. Очень надеюсь.

ГЛАВА 20

К приезду Деметера и Фастнота боль немного отступила. Наверное, сказалось благотворное действие шотландского. А может, я просто перестал думать о том, что мне предстоит на следующий день. Голова уже не кружилась, и когда начали барабанить в дверь, я поднялся без посторонней помощи, пересек гостиную и холл и открыл ее.

— Есть же звонок. Или вы думаете, что он испорчен? — спросил я Деметера.

— Вы пьяны, Сент-Ив. От вас разит виски.

— Заходите, господа, — я отступил в сторону. — Вижу, вы в полном составе.

— Если это шутка, Сент-Ив, вы о ней пожалеете, — он прошел в холл, сопровождаемый Фастнотом, челюсти которого мирно пережевывали резинку.

— Вы ужасно выглядите, — сообщил мне Фастнот.

— Болела голова, но сейчас стало лучше.

— Перейдем к делу, — набычился Деметер. — Зачем мы приехали?

— Джек и Джилл на третьем этаже, — ответил я. — Джек и Джилл — воры. Они также убийцы, отвратительный продукт нашего отвратительного общества.

Деметер подозрительно глянул на меня.

— Сидят наверху и ждут нас, так?

— Они связаны, — напомнил я. — Крепкой веревкой.

— Ладно, проверим, — Деметер достал из наплечной кобуры пистолет и махнул им в сторону лестницы. — Вы пойдете, Сент-Ив?

— Слишком далеко. И высоко. У меня болит голова.

Достал пистолет и Фастнот. Вдвоем они крадучись поднялись по лестнице. Я же вернулся в гостиную и опять налил себе виски, рассчитывая, что очередная порция окончательно вылечит меня. Усевшись на диван, я прикрыл глаза. Наверху что-то загремело. Наверное, дверь на третьем этаже вышибли ударом ноги, и она упала на пол, а может, стукнулась о стену. Мне не оставалось ничего другого, как пить виски мелкими глоточками. Наконец заскрипели ступени. Фастнот спустился первым с пистолетом на изготовку, за ним женщина, руки ее сковывали наручники, мужчина, тоже в наручниках, и последним — Деметер с пистолетом в руке.

— А, вы поймали их, лейтенант, — я отсалютовал ему полупустым бокалом. — Отличная работа.

— Заткнитесь, — рявкнул Деметер.

Фастнот повернулся и указал пистолетом на два стула.

— Сядьте там, — приказал он мужчине и женщине.

Те подошли к стульям и сели.

— Чемодан с деньгами у того агула, — добавил я.

— Я его видел, — Деметер убрал пистолет в кобуру. — Вы пересчитывали деньги?

— Нет. А с какой стати?

— Даже не открывали чемодан?

— Нет.

— Посмотрите, что там, Фастнот.

Фастнот склонился над чемоданом, положил его на пол, щелкнул замками, откинул крышку. Аккуратные пачки десяти- и двадцатидолларовых купюр никуда не делись.

— О Господи!

По возгласу я понял, что такого количества денег видеть Фастноту еще не приходилось.

— Ладно, закройте чемодан, — Деметер повернулся ко мне. — А теперь рассказывайте обо всем, Сент-Ив.

— Мне в отель позвонил человек, не пожелавший представиться. Сказал, что воры и деньги находятся по этому адресу в целости и сохранности. Я взял такси, приехал сюда, убедился, что меня не обманули, и перезвонил вам.

— Он лжет, — воскликнул мужчина, назвавший себя Джеком. — Нас схватили два здоровенных ниггера. Со странным выговором, как у англичан. Они грозились вставить мне в задницу раскаленные щипцы для завивки волос, если я не отвечу на их вопросы, а этот гад собирался им помогать.

— Какие вопросы? — рявкнул Деметер.

Джек отвернулся.

— Никакие. Не о чем нам разговаривать. Но он лжет.

— Странно, — я пожал плечами. — А лишь несколько минут назад они трещали без умолку. О том, как украли щит и убили четверых: Сэкетта, Уинго, Спиллейси и вашего бывшего одноклассника, лейтенант.

Деметер огляделся, нашел подходящее кресло, сел. Достал из внутреннего кармана сигару в металлическом футляре, вытащил ее, неторопливо раскурил, затем посмотрел на меня.

— Нет ничего лучше хорошей сигары.

— Этот чемодан может обеспечить вас ими до конца жизни, — ответил я.

— А что вы об этом думаете, Фастнот? — Деметер обратился к сержанту, также убравшему оружие в кобуру и облокотившемуся на каминную доску.

— Насчет чего?

— Да я вот о чемодане, который может принести мне великое множество сигар.

— Это точно, — согласился Фастнот.

— Сигары мне, девочек — вам, да и Сент-Иву кое-что перепадет.

— А как насчет этих двоих, Джека и Джилл? — поинтересовался я.

— Их же зовут иначе, не Джек и Джилл. Что сказал вам Ощен перед смертью? Фредди и его шлюха, не так ли? — Деметер повернулся к мужчине и женщине. — Вы же Фредди и его шлюха? — осведомился он.

Джек или Фредди послал лейтенанта куда подальше. Фастнот вздохнул, оторвался от каминной доски, подошел к мужчине и дважды ударил по лицу открытой ладонью, а затем неспешно вернулся на прежнее место. Из глаз мужчины опять покатились слезы. Кому понравится, когда его бьют.

— Я задал тебе вопрос, сынок, — напомнил Деметер. — Тебя зовут Фредди?

Мужчина кивнул. Женщина посмотрела на него и хихикнула.

— Фред.

— А дальше?

— Фред Симпсон.

— Ладно, Фред Симпсон, а эта мадам? Она тебе жена?

— Нет.

— Он — мой сутенер, — подала голос Джилл. — Мой маленький сутенер. Фредди-Сутенер.

— А как зовут вас? — спросил женщину Деметер.

— Ванда.

— Ванда…

— Ванда Лу Весояоски.

— Полька, — процедил Фред. — Польская дебилка.

— Расскажи нам обо всем, Фредди, — попросил Деметер.

— Мне нужен адвокат. Я имею право ничего не говорить.

— Совершенно верно, Фредди, имеешь, — Деметер покосился на меня. — Так вы говорите, этот Фредди чуть раньше пел, как соловей?

— Именно так, — подтвердил я.

— Раз уж вы все слышали, Сент-Ив, может, введете нас в курс дела?

— Нет возражений, — и я повторил все то, что сказал Мбвато Джек-Фредди, пока тот искал место, куда бы положить щипцы для завивки волос. Я, правда, не упоминал ни о самом Мбвато, ни о мистере Уладо. По какой-то неведомой мне причине я воспринимал высокого молодого африканца не иначе, как МИСТЕР УЛАДО.

Когда я закончил, Деметер довольно хмыкнул, огляделся в поисках пепельницы, нашел искомое на одном из столиков и стряхнул столбик пепла с сигары.

— И все это вам рассказал Фредди? Должно быть, в свое время вы были хорошим репортером, Сент-Ив.

— Неплохим, — признал я без ложной скромности. — Люди делились со мной самым сокровенным.

— Он — лжец, — пробубнил Фредди. — Тут были два ниггера с электрическими щипцами для завивки волос. Он собирался помочь им засунуть щипцы мне в задницу. Спросите Ванду.

— Он говорит правду, Ванда?

Та ответила непонимающим взглядом.

— Что?

— Насчет щипцов для завивки волос и двух ниггеров.

— Ага, — она хихикнула. — И щита Компорена, — она хихикнула вновь.

Деметер вздохнул.

— Действительно, с таким чемоданом можно купить много сигар. Сколько приходится на треть от двухсот пятидесяти тысяч?

— Я уже подсчитал, — ответил Фастнот. — Восемьдесят три тысячи триста тридцать три доллара и тридцать три цента.

— Изрядная сумма. Как вам кажется, Сент-Ив?

— Что будет с этой парочкой?

— Наверное, они могут попытаться сбежать*. Но речь не об этом. Достаточно ли вам восьмидесяти трех тысяч трехсот тридцати трех долларов, не говоря о тридцати трех центах?

— Нет.

— Я так и думал, — кивнул Деметер. — Нью-йоркскому посреднику этого, конечно, мало. Впрочем, и вашингтонский коп смог бы распорядиться и большей суммой, — он повернулся к Фреду Симпсону. — Так в какую машину ты положил щит, Фредди?

— В обычную машину, которая стояла… — он осекся. — Я не буду отвечать на ваши вопросы. Я имею право на адвоката.

Деметер поднялся.

— Имеешь. Тебе понадобится адвокат. Хороший адвокат. Вставайте, нам предстоит небольшая поездка. Возьмите чемодан, Фастнот.

— Не следует ли вернуть его в музей? — спросил я.

— В чем дело, Сент-Ив? Вы беспокоитесь, что двум вашингтонским копам не хватит по сто двадцать пять тысяч на брата?

— Ни о чем я не беспокоюсь.

— Держу пари. Но давайте проясним все до конца. Деньги — наше единственное вещественное доказательство. Без них у нас нет ничего, кроме ваших показаний, а они в суде ничего не значат, потому что вы получили эту информацию из вторых рук. Когда мы вернемся в участок, я позвоню этой Уинго и скажу, что деньги и подозреваемые у нас. Вас это устроит?

— Вполне.

— Тогда в путь, — подвел черту Деметер.

Фастнот подошел к парочке в наручниках и указал на дверь. Поднялся и я. Фредди шагнул к двери, остановился передо мной.

— Почему ты не скажешь им о двух ниггерах, парень? Зачем тебе это вранье?

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, Фредди.

Его лицо исказила гримаса.

— Ты лжешь, парень! — воскликнул он. — Ты лжешь.

— Заткнись, Фредди, — встряла женщина.

— Пошли, — рявкнул Фастнот и подтолкнул их к двери.

Замыкавший колонну Деметер у порога оглянулся.

— Можем вас подвезти, Сент-Ив.

— Спасибо, не надо, — покачал головой я.

— Вы помните, что в десять утра вас ждут в управлении?

— Помню.

— Сначала вы побеседуете в отделе убийств* а потом загляните в мой кабинет. Мне тоже нужны ваши письменные показания.

— Хорошо.

— Позвольте задать вам один вопрос.

— Валяйте.

— Вы и два ниггера действительно хотели вставить раскаленные щипцы в задницу Фредди?

— Я ничего не знаю ни о щипцах, ни о ниггерах, лейтенант.

Деметер кивнул и дважды затянулся сигарным дымом.

— Сколь велика должна быть сумма, чтобы вам хватило одной трети? Я имею в виду нью-йоркского посредника.

— Не знаю, — ответил я. — А сколько хватит лейтенанту отдела ограблений?

— Тоже не знаю, — ухмыльнулся Деметер. — Честное слово. И надеюсь, что не узнаю никогда.

ГЛАВА 21

Влажность заметно повысилась, когда следующим утром я вышел из здания полицейского управления, расположенного в доме 300 по Индиана-авеню. Серые низкие облака медленно плыли на восток. Часы показывали четверть двенадцатого, и в горле у меня пересохло, потому что я отвечал на вопросы не меньше часа и некоторые из моих ответов с небольшой натяжкой можно было назвать правдивыми.

Я остановил такси и в одиннадцать двадцать семь вылез из него у входа в музей Култера. Ровно в половине двенадцатого негритянка-секретарь Фрэнсис Уинго открыла мне дверь в ее кабинет. На этот раз Фрэнсис встретила меня без улыбки. Мало того, что я не вернул щит, я еще и опоздал на полчаса.

В четыре утра, когда я ворочался в постели, а сон все еще не шел, ситуация казалась предельно ясной и простой. Теперь же, когда я входил в кабинет Уинго, в душу мою закрались сомнения, а правильно ли я все рассчитал,

Фрэнсис Уинго и Уинфилд Спенсер сидели в дальнем конце кабинета у камина, Я заметил, что со стены исчезла картина Клее. Ее место заняло абстракционистское полотно с многочисленными ярко-синими кубиками. Фрэнсис Уинго на этот раз надела белое платье. Спенсер прибыл в том же сером костюме-тройке, правда, сменил рубашку и галстук, отдав предпочтение синей бабочке в белый горошек. Они оба недовольно глянули на меня — деловые люди, вынужденные ждать бездельника.

— Извините, что опоздал. Пришлось давать показания в двух отделах полиции, и на это ушло больше времени, чем я предполагал.

— Пока мы вас ждали, — заговорила первой Фрэнсис Уинго, — я рассказала мистеру Спенсеру о телефонном звонке лейтенанта Деметера. Он позвонил в час ночи и сообщил об аресте двух подозреваемых. Их взяли с деньгами. При нашем последнем разговоре вы могли хотя бы намекнуть, что деньги пропали, мистер Сент-Ив.

— Я бы все вам сказал, но вы бросили трубку.

Спенсер опять уставился взглядом в мой лоб.

— Если я понял правильно, деньги возвращены, воры пойманы, но щита по-прежнему нет. Таков сегодняшний итог, не так ли, мистер Сент-Ив?

— Да, — кивнул я.

— А вы, судя по всему, сделали то, чего делать не собирались?

— Простите?

— Помогли поймать воров.

— Получается, что так.

Спенсер кивнул, и взгляд его переместился на кофейный столик между креслами, на которых они сидели, и диваном, где расположился я.

— Мы, разумеется, крайне разочарованы.

— Я вас понимаю.

— Щит для нас куда важнее, чем воры или деньги.

— Естественно.

У меня вновь разболелась голова.

— У нас появляются новые проблемы, — подала голос Фрэнсис Уинго. — Мы больше не можем скрывать кражу от газет. После того, как утром я связалась с посольством Жан-долы, они потребовали, чтобы музей Култера подготовил соответствующее заявление для прессы.

— Это довольно-таки необычно, — заметил я.

— Согласна с вами, но и национальные сокровища крадут не каждый день.

Я огляделся в поисках пепельницы, но не обнаружил ничего подходящего. Фрэнсис Уинго, прочитав мои мысли, прошлась к столу, принесла пепельницу и поставила передо мной. Я закурил, не обращая внимания на недовольную гримасу Спенсера.

— В этом деле все необычно, — начал я. — Началось с кражи, а кончилось убийством четырех человек, и я не уверен, что под этим списком подведена черта. Но самое-то странное состоит в том, что щит и не собирались возвращать. Во всяком случае, музею.

Спенсер хохотнул. До этого я ни разу не видел, чтобы он улыбался, так что этот смешок несказанно изумил меня.

— Извините, но мне вспомнилась лекция, которую вы прочитали нам при нашей первой встрече, когда мы собрались, чтобы назначить вас нашим посредником. В тот раз вы всячески открещивались от того, чтобы принять участие в разгадке совершенного преступления или высказать какие-либо предположения насчет личности воров. Теперь же, лично передав воров, — если я правильно понял, мужчину и женщину, — полиции, вы решили сыграть Шерлока Холмса, чтобы определить мотив преступления. Еще раз извините, мистер Сент-Ив, но это весьма забавно. Может, вы доиграете эту роль до конца и скажете нам, где сейчас щит?

— Кражу спланировал безвременно ушедший от нас муж миссис Уинго.

— Это ложь, — голосу Фрэнсис Уинго не хватало убедительности.

— А я думаю, правда, — возразил я. — Того же мнения придерживаются и полиция, и воры. Они сказали мне об этом прошлой ночью. Ваш муж и не собирался возвращать щит музею. Он лишь хотел получить выкуп. Его доли хватило бы на героин, а потом всегда оставалась возможность шантажа.

— И кого он намеревался шантажировать, мистер Сент-Ив? — поинтересовался Спенсер.

— Человека, для которого он украл щит.

— И если следовать вашей логике, щит сейчас у этого человека?

— Да.

— Потрясающе. Значит, сейчас нам осталось установить, кто этот человек, и затем передать его полиции.

— Совершенно верно.

— И вы, несомненно, знаете, кто он?

— Думаю, что да.

— Думаете, но не уверены?

— Уверен, но не на все сто процентов.

— Вы нам его назовете?

— Нет. Я назову его имя и фамилию только вам, мистер Спенсер, а уж затем вы как представитель исполнительного комитета музея решите, что необходимо предпринять. Миссис Уинго была замужем за организатором кражи. В такой ситуации ей угрожает обвинение в соучастии.

— Это нелепо, — воскликнула миссис Уинго.

— Отнюдь, — покачал головой я. — Скорее более чем логично. Ваш муж тратил на героин много денег. Он потратил все сбережения, свои и ваши, и в дальнейшем у него остался лишь один путь добывания денег, причем больших денег. Как директор музея вы могли познакомить его с кем-то из охранников, к примеру, с Сэкеттом. Потом он все делал сам, но, возможно, именно от вас узнал о единственной двери, которую можно открыть изнутри, не поднимая тревоги. Полиция уверена, что в подготовке ограбления принимали участие сотрудники музея. Правда, они не подозревали, сколь высокое положение занимали эти люди.

Взгляд ее переполнился отвращением вкупе с презрением. Я же ответил легкой улыбкой.

— Вы должны признать, что одно сходится с другим.

— Вы упомянули, что можете предположить, у кого сейчас щит, — попытался повернуть разговор в другое русло Спенсер.

— Я также упомянул, что назову его имя только вам, но не миссис Уинго. Если она — соучастница преступления и если я действительно укажу на человека, в настоящий момент владеющего щитом, она сможет предупредить его.

— Но вы же не думаете, что щит у нее? — спросил Спенсер. — Спрятанный где-то на чердаке, чтобы она могла восхищаться им в полном одиночестве долгими зимними вечерами, — Спенсер хохотнул вновь. Наверное, второй раз за этот год.

— Нет. Я уверен, что у нее щита нет.

Фрэнсис Уинго поднялась, не посмотрев на меня и ничего не сказав, направилась к двери, открыла ее и вышла из кабинета. Спенсер проследил за ней взглядом. Когда же дверь закрылась, повернулся ко мне, и впервые наши взгляды встретились.

— Итак, мистер Сент-Ив, кто же он?

Я глубоко вздохнул, но голос у меня все равно дрогнул.

— Вы. Щит у вас.

В 4:36 поутру, когда я лежал в кровати в номере Мэдисон, эта сцена выглядела получше. Спенсер застывал, прижатый к стене безупречной логикой моих обвинений. Капельки пота появлялись на его верхней губе, на виске начинала пульсировать жилка. Руки он засовывал в карманы, чтобы я не мог видеть, как они дрожат. Он сжимался, придавленный тяжестью вины. Но то было в 4:36. А в 11:47 Спенсер не повел и бровью. Лишь на мгновение на его лице отразилось разочарование. И. разочаровался он не в себе, а во мне.

— Понятно, — он отвел глаза, как будто пытался найти такую тему разговора, которая помогла бы нам забыть, что чуть раньше я выказал себя круглым идиотом.

Вот тогда-то я и подумал, что хорошего копа из меня не выйдет. У меня сместились понятия преступления и наказания. Возмездие не являлось моей целью. Я восхвалял преступников и становился циником, когда речь заходила о законе и порядке. Еще немного, и я начал бы извиняться перед миллиардером за то, что обозвал его вором.

— Все сходится, — промямлил я.

— Действительно, — Спенсер остановил свой взгляд на Капитолии, как бы раздумывая, не нуждается ли он в покраске.

— Во-первых, — продолжил я, — вы входили в число тех немногих, кто знал, что Джордж Уинго — наркоман. Вы также знали, что денег на покупку героина ему постоянно не хватает.

— М-м-м-м, — кажется в глазах Спенсера мелькнула искорка интереса.

— Во-вторых, вам хватало денег, чтобы удовлетворить все его потребности. Я не ведаю, кто предложил посадить на иглу охранника. Едва ли это имеет какое-то значение. По крайней мере, не для м£ня. Но в Уинго вы нашли организатора кражи, а в Сэкетте — лазутчика в стане врага. А через некоего Спил-лейси из Нью-Йорка Уинго подобрал еще двух сообщников и посредника, то есть меня.

— В-третьих, мотив.

На этот раз Спенсер чуть улыбнулся.

— Ах да, мистер Сент-Ив. Мотив. Не мог же я действовать без мотива, не так ли?

— Не могли.

— Позвольте высказать предположение. Внезапно щит зачаровал меня, этот грубый, нелепый кусок бронзы. Я решил, что должен завладеть им любой ценой. Меня обуяла навязчивая идея. Похоже, эта версия в русле ваших рассуждений.

— Нет, — я покачал головой. — Мотив — Эльдорадо.

— А-а, — протянул он. — Эльдорадо.

— Эльдорадо Ойл энд Гэс. Одна из ваших компаний.

— Ясно.

— До того, как в Жандоле произошла революция, эта компания вела переговоры о покупке прав на добычу полезных ископаемых. Точнее, нефти. А находится месторождение на территории Компорена. Мне очень помогла библиотека Конгресса.

— Понятно.

— И тут на сцене появился злодей — голландско-британский концерн. Он тоже желал качать нефть и предложил жандольскому правительству куда лучшие условия. Вы изменили свои условия, чтобы ни в чем не уступать конкуренту, но голландцы вкупе с англичанами пошли еще дальше, так что правительство Жандолы начало склоняться к тому, чтобы уступить права на разработку нефтяного месторождения им. Побить ставку концерна помешала революция, и переговоры застопорились, потому что нефть осталась в Компорене. Покуда я прав?

— В общем и целом, — признал Спенсер.

— Поначалу казалось, что жандольцы расправятся с мятежниками за неделю. Но вышло по-иному. Компоренцы сражались лучше, чем ожидалось. Какая-то помощь стала поступать из Франции и Германии. Если Компорен продержится еще пару месяцев, он, возможно, даже добьется независимости или по меньшей мере признания Францией и Германией, что поможет ему вести борьбу с Жандолой долгие годы, и тогда вам придется вести переговоры с правительством Компорена. Если же Компорен потерпит поражение, все вернется на круги своя, и вам будет противостоять голландско-британский концерн. Вам нужен сильный козырь, каковым и является щит. Он исключительно важен как для Компорена, тай и для Жандолы. Вы это знаете, поэтому и организовали кражу, чтобы затем в удобное для вас время предложить его в качестве взятки победителю, тем самым обеспечив себе доступ к нефти.

— А как бы я объяснил, каким образом щит оказался у меня? — спросил Спенсер.

— Просто. Сказали бы, что выкупили его у воров за собственные деньги.

— Понятно, — вновь повторил Спенсер и уставился в окно.

— Полагаю, к четырем смертям вы не имеете никакого отношения, — добавил я.

— Благодарю.

— Парочка, найденная Спиллейси, пожадничала и после того, как узнала о всех этапах операции, начала действовать, ничего не меняя. Да им бы и не хватило воображения на какие-либо перемены. Украденный щит они положили на заднее сиденье автомобиля, стоявшего в условленном месте, и его привезли к вам. Они и понятия не имели о вашем участии в этом деле. Об этом знал только Уинго.

— А теперь и вы?

— Я уверен, что щит сейчас у вас.

— И что вы намерены предпринять?

— Есть несколько вариантов. Первый — сказать полицейским. Меня поднимут на смех, но начнут проверку. Им потребуется время, но даже если они ничего не докажут, вам это расследование доставит немало хлопот. Второй — обратиться в посольство Жандолы. Вот уж кто рассердится на вас по-настоящему. И вам не удастся подкупить их щитом, если они узнают, что вы его украли или организовали кражу.

Спенсер поднялся и прошествовал к окну. Постоял, глядя на Капитолий.

— Сколько вы хотите, Сент-Ив?

— Не сколько, а что.

— Хорошо. Что?

— Щит. Он нужен мне сегодня.

Пауза длилась секунд пятнадцать. Полагаю, он прикидывал уже понесенные убытки, дальнейшие потери, возможные доходы, отыскивал слабину в моей аргументации. Наконец он отвернулся от окна.

— И что вы намерены с ним сделать?

— Это вас уже не касается.

— Я могу перебить любую цену.

— В этом я не сомневаюсь.

— Значит, продажи не будет?

— Нет.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Правильно, — кивнул я. — И не поймете.

— Где гарантии того, что вы будете молчать?

— Их нет.

— Да, этого следовало ожидать, — он вновь помолчал. — Сегодня вечером, в восемь часов.

— Хорошо. Где?

— В моем поместье в Виргинии. Недалеко от Уэрринтона.

Тридцать секунд ушло на то, чтобы он продиктовал, а я

записал, как туда добраться.

— Вы, разумеется, приедете один?

— Нет.

Спенсеру это не понравилось. Он наморщил лоб, недовольно изогнул губы.

— Все-таки нам ни к чему лишние свидетели, мистер Сент-Ив.

— Четверо, а может, пятеро умерло из-за двухсот пятидесяти тысяч долларов выкупа за щит, мистер Спенсер. Судя по тем газетам и журналам, что я пролистал в библиотеке Конгресса, запасы нефти в Компорене оцениваются в двести, а то и больше, миллиардов долларов. Я гарантирую, что человек, которого я приведу с собой, никому ничего не расскажет. Но в его присутствии я буду чувствовать себя в большей безопасности.

— Надеюсь, он не из полиции?

— Нет, он не полицейский. Для меня он будет страховым полисом.

— И вы действительно думаете, что вам нужен… страховой полис?

— Да, — честно ответил я. — Я действительно так думаю.

В мой номер в Мэдисоне я вошел в четверть первого и сразу позвонил по телефону. После первого же гудка в трубке раздался знакомый бас.

— Мбвато?

— Мистер Сент-Ив? Как хорошо, что вы позвонили.

— Щит вы получите сегодня, в восемь вечера. Последовало долгое молчание.

— Вы уверены?

— Я не уверен даже в том, что земля круглая.

Он рассмеялся.

— Согласно нашим верованиям, она кубическая.

— Не отступайте от них ни на шаг.

— Да, конечно, — он вновь помолчал. — В вашей стране есть поговорка насчет дареного коня.

— Это не подарок, — возразил я. — Вам придется заплатить.

— Вы возвращаете мне веру в человеческую природу.

— На это я и рассчитывал.

— И какова ваша цена?

— Шестьсот восемьдесят пять долларов. Это мои расходы.

— Вы, разумеется, шутите.

— Нет, я не шучу.

— Да, — опять пауза. — Вижу, что не шутите.

— И еще, — продолжил я.

— Слушаю.

— Как скоро вы сможете вывезти щит из страны?

— Прямо сегодня. У нас разработано несколько вариантов.

— Есть ли среди них подходящий для Виргинии?

— Простите?

— Виргинии. Откуда придется вывозить щит. Сейчас он находится неподалеку от Уэрринтона.

— Вы думаете, уезжать придется в спешке?

— Да.

— В сильной спешке?

— Да.

— Может, даже придется спасаться бегством?

— Не исключено и такое.

— Тогда дайте мне точный адрес, и я подключу мистера Уладо. Он — специалист по таким делам. И весьма неплохой.

Я перечитал ему содержимое листка, записанное со слов Спенсера.

— В гараже у меня взятый напрокат автомобиль. Мы поедем на нем.

— Где мне с вами встретиться?

— Приходите в Мэдисон. В семь часов.

— Что-нибудь еще? — спросил Мбвато.

— Нет.

— Тогда позвольте мне заняться подготовкой.

— Нет возражений.

Он, однако, не попрощался и не положил трубку.

— Извините, мистер Сент-Ив, но меня снедает любопытство. Почему вы все это делаете, если совсем недавно мы слышали от вас лишь железное нет?

— Я передумал.

— Но почему?

— Сахарная вата.

— Не понял.

— Я сладкоежка. Меня хлебом не корми, а дай что-нибудь сладенькое. Или расскажи историю о голодных детях, потерянных щенках или больных котятах. А если история получается особенно трогательная, у меня возникает непреодолимое желание помочь слабым и сирым, — и я положил трубку, прежде чем он успел что-нибудь сказать.

ГЛАВА 23

На выезде из Вашингтона мы сбились с пути лишь однажды. Заблудиться в столице можно без труда, что мы и сделали неподалеку от Мемориала Линкольна, повернув к Балтимору. Мбвато, штурман нашего экипажа, скоро в этом сознался: Кажется, мы едем не туда, старик.

Увидев перед собой указатель: БАЛТИМОР — ПРЯМО, я с ним согласился, развернулся в неположенном месте и вновь взял курс на Мемориал Линкольна. На этот раз мы переехали в Виргинию по Мемориальному мосту, нашли Вашингтон Мемориал Маркуэй, проскочили мимо поворота к комплексу ЦРУ и наконец свернули на шоссе 495, кольцевую дорогу, огибающую Вашингтон. Кондиционер во взятом напрокат форде не работал, и настроение у меня было ниже среднего. Такое случалось со мной всегда, стоило поехать не в ту сторону.

Мбвато, наоборот, что-то напевал себе под нос, оглядывая окрестности. На коленях у него лежал черный дипломат.

— Мы должны свернуть с шоссе 495 на автостраду 66, которая выведет нас на дорогу 29. А за пять миль до Уэрринтона съедем с нее, — напомнил он мне.

— В ящичке на приборном щитке бутылка виски, — сообщил я Мбвато.

Он открыл ящичек, посмотрел, закрыл крышку.

— Есть бутылка.

— Вас не затруднит свинтить пробку и передать бутылку мне? Надеюсь, этой просьбой я не потревожу ваш покой?

— Разумеется, нет, — он достал бутылку, свинтил пробку, передал бутылку. Я глотнул виски и передал бутылку Мбвато.

— Но в то же время я полагаю, что за рулем пить не следует, — заметил он.

— Вы абсолютно правы, и я полностью с вами согласен, — между нами царило полное взаимопонимание.

— Однако возникают ситуации, — продолжил он, — особенно если едешь навстречу опасности, когда не грех и выпить.

— Даже штурманам, — поддакнул я.

— Именно это я имел в виду, — и он поднес бутылку ко рту, а после трех глотков убрал обратно в ящичек и вновь начал любоваться окрестностями. Я же не находил в них ничего примечательного: поля, рощи, редкие дома, принадлежащие людям, готовым на ежедневные сорокапятиминутные поездки в Вашингтон ради того, чтобы жить среди белых соседей.

— Как я понимаю, они не забрались так далеко, — прервал молчание Мбвато.

— Кто, негры?

— Какие негры?

— Наверное, я вас не понял. О ком вы?

— Я говорил о конфедератах.

— Они дошли до Дранесвилля. А потом повернули на север, к Пенсильвании. Дранесвилль в пятнадцати милях или около того от Вашингтона.

— Как жаль, что у меня мало времени. С каким удовольствием я провел бы несколько дней на полях былых сражений. Меня очень интересует ваша гражданская война, знаете ли.

— Я бывал в Геттисберге. Но, честно говоря, толком ничего не понял.

— Вы воевали, мистер Сент-Ив? — полюбопытствовал Мбвато.

— Давным-давно. И едва ли показал себя молодцом.

— Изучая вашу гражданскую войну в Сэндхерсте[17], я проникся глубокой симпатией к конфедератам. Жаль, что они не нашли более подходящей идеи.

— Другой тогда просто не существовало.

Однако я нахожу много параллелей между Конфедерацией и моей страной. И Юг, и Компорен можно характеризовать как слаборазвитый сельскохозяйственный регион, жителей которого отличает невероятная гордость. И почтение к традициям.

— И всеобщее благоденствие. Настоящий южанин может часами рассуждать о прежней жизни, о заботе о неграх и кружащихся на балах платьях. На Юге мифы умирают с большим трудом, и, похоже, тем же самым отличается и Компорен.

— Да, вы можете судить об этом хотя бы по нашему отношению к щиту. Но когда не остается ничего иного, мифы приобретают особую важность, становятся жизненно необходимыми.

— Когда вы учились в Сэндхерсте?

— С пятьдесят пятого по пятьдесят девятый. Наверное, я забыл упомянуть об этом, но в нашей армии я ношу звание подполковника.

— Забыли, — кивнул я. — А сколько у вас генералов?

— Ни одного. Есть только полковник Алоко, он сейчас глава государства, и еще три подполковника.

— А кто вы, руководитель Джи-2[18]?

На лице Мбвато отразилось изумление.

— Да. А как вы узнали?

Я сместился в правую полосу, чтобы повернуть на автостраду 66.

— Просто догадался.

— Мистер Уладо мой заместитель. Вернее, капитан Уладо.

— Специалист по организации отступления, — покивал я. — Надеюсь, в этом он разбирается лучше, чем в пытках.

— Будьте уверены, — заверил меня Мбвато. — Он все сделает, как надо. Далее разговор прервался. После указателя УЭРРИКТОН — 5 МИЛЬ я повернул направо.

— Вы знаете, как зовут человека, к которому мы едем? — спросил Мбвато.

— Да.

— Это тайна?

— Нет. Мы едем к Уинфилду Спенсеру.

— А, я понимаю.

— Неужели?

— Пожалуй, не совсем. Но мистер Спенсер, если я не ошибаюсь, возглавляет исполнительный комитет музея Култера, и одна из. его фирм стремилась получить права на добычу нефти в Компорене. Я прав?

— Да.

— Потрясающе. И щит у мистера Спенсера?

— Да.

— И он вот так запросто собирается отдать его вам?

— Угу.

— Чудеса, да и только. Как-нибудь вы должны рассказать мне всю историю.

— Расскажу, — пообещал я. — Как-нибудь.

Мы ехали по узкой полоске асфальта, огороженной с обеих сторон барьерами из рельсов. Затем слева от дороги поднялся восьмифутовый проволочный забор, по верху которого бежали три ряда колючей проволоки. За забором виднелись луга и леса. Там не выращивали ни пшеницы, ни ржи, и я предположил, что правительство платит Спенсеру за гуляющую землю[19]. Проволочный забор тянулся две мили — такое я видел раньше лишь на военных базах. Затем он уперся в каменную сторожку, из одного окна которой торчал задний торец кондиционера. Дорога кончалась небольшой площадкой перед воротами, на которой наш форд мог бы разъехаться лишь с мотоциклистом. Я остановил машину, и к нам неторопливо направились двое мужчин в серой форме, вышедших из сторожки. Один из них, лет тридцати пяти, положил руку на крышу форда над окном моей дверцы и пристально вгляделся в меня. Второй так же внимательно смотрел на Мбвато, который ответил лучезарной улыбкой.

— Мистер Сент-Ив? — спросил охранник, стоящий с моей стороны. Правая рука при этом легла на выглядывающую из кобуры рукоять револьвера.

— Да.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение?

Я вытащил бумажник и протянул ему водительские права, выданные мне в Нью-Йорке. Он просмотрел права и вернул их мне.

— Другой джентльмен? — по его голосу чувствовалось, что джентльмен и негр для него — понятия несовместимые. — Ему нужно предъявить какое-нибудь удостоверение.

— Ну конечно, — из внутреннего кармана темно-синего пиджака Мбвато извлек паспорт.

Охранник раскрыл его, глянул на фотографию, потом на Мбвато, убедился, что перед ним тот же человек, что и на фото.

— Как вы произносите ваши имя и фамилию?

— Консепшн Мбвато, — ответил подполковник компорен-ской армии на безупречном английском.

— Одну минуту, — охранник вернулся в сторожку и снял телефонную трубку. Второй так и держался рядом с Мбвато.

— Вы у нас мужчина крупный, — прокомментировал он очевидное, и Мбвато опять широко улыбнулся.

Первый охранник положил трубку на рычаг и подошел к нам.

— Поезжайте прямо. Никуда не сворачивайте. Скорость не должна превышать двадцати миль в час. Не останавливаться. В миле от ворот увидите синий джип. Далее следуйте за ним.

— Благодарю.

Он кивнул, скрылся в сторожке и, наверное, нажал кнопку, включающую привод, потому что железные ворота распахнулись. Меж лугов и рощ мы проехали примерно милю. Я следил, чтобы стрелка спидометра не заходила за цифру двадцать.

— Мистер Спенсер уделяет немало внимания охране поместья, — прокомментировал Мбвато.

— Его коллекция произведений искусства оценивается бог знает во сколько миллионов долларов, — ответил я. — Наверное, он не хочет, чтобы ее растаскивали по ночам.

— И сколь велика его ферма?

— Плантация, — поправил я Мбвато.

— Извините.

— Кажется, четыре тысячи акров. То есть примерно одиннадцать квадратных миль.

— Однако.

Синий джип действительно ждал, с указателем над задними колесами: СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ. Водитель был в такой же серой форме и ехал меж лугов и рощ, кустов и клумб со скоростью двадцать миль в час. Еще через три мили мы взобрались на холм и на его вершине увидели-таки особняк, в котором жил человек с состоянием в миллиард долларов.

Дом возвышался на склоне холма, сбегавшего к искусственному озеру. В бетонном доке покачивался на волне шестиместный бичкрафт, модифицированный для взлета и посадки на воду. Размеры озера позволяли осуществить и. то, и другое. Дом, особняк, вилла или шато вытянулся ярдов на сто, сложенный из массивных, длиной в десять и высотой в два фута, серых гранитных блоков. Толстые печные трубы выступали над черной черепичной крышей, окна же, наоборот, на фут утопали в стенах. Архитектор блестяще использовал ландшафт, так что окна и двери фасада размещались чуть ли не на двенадцати разных уровнях. К воде сбегал ярко-зеленый лужок, украшенный клумбами и декоративными купами кустов.

В пятидесяти ярдах от особняка находилось еще одно сооружение без единого окна, заглубленное в холм, — строителям, верно, пришлось переместить не одну тысячу кубических ярдов земли. Я догадался, что там хранится коллекция Спенсера.

Джип с табличкой СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ подкатил к большим позеленевшим бронзовым дверям и остановился. Я последовал его примеру. Водитель-охранник подошел к нашему форду и подозрительно оглядел нас.

— В дом нельзя вносить ни свертков, ни дипломатов, ни чемоданов, — предупредил он. — Пожалуйста, выходите из машины,

Я вылез из кабины.

— Пожалуйста, поднимите руки, — он тщательно обыскал меня. — Благодарю, — он обошел машину и повторил то же самое с Мбвато. Большой черный дипломат Мбвато остался на сиденье.

Охранник поднялся по трем ступеням, ведущим к дверям, нажал на кнопку, наклонился к переговорному устройству.

— Проверка закончена. Возвращаюсь на пост один. Хендерсон.

Переговорное устройство что-то прокрякало в ответ. Бронзовые двери раскрылись, и из них вышел высокий мужчина лет тридцати с небольшим, широкоплечий, узкобедрый, с коротко стриженными каштановыми волосами и лицом, которое я бы даже назвал красивым, если б не нос, сломанный каким-то злодеем.

— Мистер Сент-Ив и мистер Мбвато, — он смотрел на меня. Я кивнул. — Я — секретарь мистера Спенсера. Пожалуйста, следуйте за мной.

По широкому застеленному ковром холлу мы прошли к закрытой двери. Мужчина постучал, открыл дверь и отступил в сторону, знаком приглашая нас пройти. Я вошел первым, Мбвато — за мной. Мы оказались в просторной комнате, богато обставленной, с роскошным ковром на полу. Через стеклянную стену напротив двери мы могли полюбоваться озером. В правом углу стоял большой письменный стол резного дерева. За столом сидел Спенсер, а за его спиной на полу, прислоненный к стене, виднелся щит Компорена. Вероятно, Спенсер не успел найти щиту более достойного, места.

Мбвато шумно выдохнул, пока мы шли к столу. Спенсер встал, глянул на щит, потом на меня.

— Раньше вы его не видели, не так ли, мистер Сент-Ив?

— Нет.

— Но мистер Мбвато… вернее, полковник Мбвато, видел.

— И не один раз, — подтвердил тот.

— Вы обещали не приводить с собой полицейских, мистер Сент-Ив, — Спенсер вертел в руках нож для резки бумаги. — Вы меня обманули.

— Неужели?

— Да. Полковник Консепшн Мбвато — полицейский. Правда, служит он в полиции Компорена.

— Я думал, вы служите в армии, — повернулся я к Мбвато.

Тот лучезарно улыбнулся и пожал плечами.

— В такой маленькой стране, как моя, мистер Сент-Ив, трудно разделить обязанности полицейского и солдата.

— У полковника Мбвато в его стране есть прозвище, — добавил Спенсер. — Там его зовут Вешатель.

— Неужели? — осведомился я у Мбвато.

— Только враги нашей страны, заверяю вас, мистер Сент-Ив.

— Их число в последние месяцы составило по меньшей мере две тысячи, — гнул свое Спенсер. — И все они болтались на концах веревок.

— История показывает, что у каждой революции есть свои предатели и патриоты, — не уступал Мбвато. — Одно время мне поручили заниматься предателями.

Я шагнул к щиту, присел, оглядел его. Его покрывал густой слой зелени. Еще бы, эту бронзу отливали добрых девятьсот лет назад. Круг в центре обозначал Солнце. Фигурки в концентрических кругах изображали людей, занятых самыми различными делами: они бежали, убирали урожай, пахали землю, любили друг друга или убивали острыми ножами и дротиками. Особенно удались неизвестному мастеру фигурки животных, ставших добычей охотников. Возможно, вся композиция была объединена, какой-то общей идеей, но ее суть ускользнула от меня.

Я поднялся, повернулся к Спенсеру.

— Что-нибудь еще?

— Вы, похоже, обходитесь мне в кругленькую сумму, Сент-Ив.

— Я как-то об этом не думал.

— Еще успеете, — рот его превратился в тоненькую полоску.

Я пожал плечами и посмотрел на Мбвато.

— Вы хотите, чтобы я вам помог, или справитесь сами?

— Справлюсь, можете не беспокоиться, — ответил тот.

— Больше к вам никто не обратится. Я позабочусь об этом.

Мбвато склонился над щитом, правой рукой наклонил его, левую всунул в две скобы на тыльной стороне щита, легко оторвал от пола все шестьдесят фунтов бронзы, и я подумал, что щит отливали аккурат для такого воина, как Мбвато.

— Других угроз не будет? — спросил я Спенсера.

Тот облизал губы, не отрывая горящих жадностью глаз от щита.

— Он никогда не попадет в Африку. Мбвато продаст его в Лондоне или Роттердаме. Он обманул вас, Сент-Ив. Но меня ему не обмануть. Он продаст щит.

— Вы намерены продать его в Лондоне или Роттердаме? — полюбопытствовал я.

— Сколько, мистер Спенсер? — спросил Мбвато. — Сколько он будет стоить, скажем, в Роттердаме?

— Сколько вы хотите? — прошептал Спенсер, вновь облизав губы. Мбвато смотрел на него, прижав щит к груди, лицо его напоминало маску. — Сколько? Сколько вы хотите? — последнее слово он выкрикнул.

Мбвато молча смотрел на него, а затем улыбнулся своей ослепительной улыбкой и направился к двери. Я — следом за ним.

— Сколько, Мбвато? Сколько вы хотите? — крикнул вслед Спенсер.

Мы даже не обернулись, чтобы ответить. Пересекли холл, оставили за спиной бронзовые двери, спустились по трем ступеням. Мбвато положил щит на заднее сиденье. Я уже завел мотор, когда он сел рядом со мной.

— Между прочим, сколько сейчас времени?

Я не взглянул на часы, а посильнее нажал на педаль газа. Из-под задних колес веером брызнули камешки.

— Время удирать.

ГЛАВА 24

По пути к воротам скорость форда не превышала заданных двадцати миль. Мы проехали мимо синего джипа, и охранник лишь мельком взглянул на нас.

— Вы думаете, он так легко сдастся? — спросил Мбвато.

— Спенсер? Не знаю.

— Может, у ворот?

— Что у ворот?

— Они попытаются нас остановить.

— Он мог бы сделать это и в доме. Народу у него хватило бы.

— Нет, — покачал головой Мбвато. — Только не в доме. Зачем ему лишние сложности. Я думаю, такую попытку они предпримут у ворот, поэтому следует подготовиться к возможным неожиданностям, — он достал из кармана ключик, вставил в замок дипломата, повернул. Поднял крышку, и я невольно заглянул в дипломат.

— Это еще что такое?

— Часть плана отступления для Виргинии. Пистолет-пулемет. Карл-Густав М45, если говорить точнее, изготовленный в Швеции, — он торопливо собрал автомат. — Скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту. В магазине тридцать шесть патронов.

С металлическим прикладом Карл-Густав выглядел достаточно грозно.

— Весит чуть больше девяти фунтов, — Мбвато столь ловко управлялся с автоматом, что мне начало казаться, будто тот стал продолжением его руки.

— Если вас задержат с этой штукой, вы получите тридцать лет тюрьмы, — предупредил я.

— Правда? У меня кое-что и для вас.

— Я понятия не имею, как с ним обращаться.

— И не надо, вам я захватил пистолет. Держите.

Мне пришлось снять правую руку с руля, чтобы взять его подарок. Я удивился его легкости, посмотрел, что мне досталось, прочитал выгравированное название фирмы-изготовителя — Кольт.

— Отличная вещь. Кольт 45 Коммандер из алюминиевого сплава. Весит всего 26 унций. Громадная убойная сила.

— Даже не знаю, стоит ли мне вас благодарить, — я положил пистолет на сиденье рядом с собой.

— Это лишь меры предосторожности.

— Он заряжен?

— Естественно.

Охранники в сторожке увидели нас загодя, потому что ворота открылись до того, как мы подъехали к ним. Тот охранник, что ранее проверял наши документы, помахал нам шляпой, предлагая проезжать без остановки. Мбвато улыбнулся ему, когда мы с ним поравнялись, но ответной улыбки я не заметил. Я вдавил в пол педаль газа, и стрелка спидометра метнулась к цифре 60. Пожалуй, для такой дороги я развил слишком большую скорость.

— Куда теперь?

— На дороге 29 мы повернем налево. Который теперь час?

Я посмотрел на часы.

— Двадцать минут девятого.

— Начинает темнеть.

— Сумерки не противоречат вашему плану?

— Наоборот, очень способствуют.

— Это хорошо, потому что ваш план, похоже, придется реализовать на практике.

— Вы уверены?

— За нами две машины.

— Они преследуют нас?

— Совершенно верно.

— О Господи. Мы сможем оторваться от них?

— Едва ли.

Мбвато обернулся.

— В каждой по два человека, и их одежда очень напоминает форму охранников Спенсера. Он, должно быть, передумал.

— Похоже на то.

— Эта машина рассчитана на большую скорость?

— Думаю, что да.

— Тогда, полагаю, мы должны выжать из нее все, что возможно.

— Именно этим я сейчас и занят. Но мне хотелось бы знать, куда мы едем.

— Булл Ран, — ответил Мбвато и мечтательно добавил: — Смотрите! Вот стоит Джексон, словно каменная стена. Слова генерала Бернарда Эллиота Би, знаете ли. Он дал Джексону это прозвище.

— В Булл Ран, — уточнил я.

— Точнее, в Манассасе. В первую битву при Манассасе. Джексон был исключительно непреклонный человек, очень суровый.

— И куда мы едем? В Манассас?

— Не в город, но на поле битвы.

— Сражение шло на большом пространстве. Какое конкретное место вы имеете в виду?

— Холм Генри.

— И где именно на холме Генри?

— Там, где стоял Джексон. Кстати, на холме сооружен памятник. Исход битвы мог быть совсем иным, но войска северян, возглавляемые Макдоуэллом, состояли почти сплошь из новобранцев. Если бы Макдоуэлл удержал плато, победа осталась бы за ним. Об этом до сих пор идут споры. Но в результате победу праздновали южане. Свою первую победу. Собственно, при Манассасе состоялось первое сражение Гражданской войны.

— Сожалею, что приходится прервать вашу лекцию, полковник, но что мы собираемся делать, добравшись до холма Генри?

Мбвато обернулся, чтобы посмотреть назад.

— Они приближаются, не так ли?

— Я обратил на это внимание, слушая вашу лекцию.

— На холме Генри мы встретимся с капитаном Уладо.

— Как я понимаю, место встречи выбирал он.

— Да. Холм Генри расположен в двенадцати милях от международного аэропорта имени Даллеса.

— Это напрямую, а сколько ехать по шоссе?

— Нам это без разницы, мистер Сент-Ив. Капитан Уладо будет ждать нас с вертолетом.

Я кивнул, никак не выказав удивления, и посмотрел в зеркало заднего обзора. Две преследовавшие нас машины заметно приблизились. Первая из них находилась в сотне футов от форда. Поворачивая на дорогу 29, я чуть притормозил, а затем резко прибавил газа. Стрелка спидометра закачалась у цифры 95.

— Больше из нее не выжмешь, — прокричал я Мбвато, перекрывая рев мотора и ветра. Тот кивнул и сел вполоборота, положив дуло автомата на спинку переднего сиденья.

По мере удаления от Уэрринтона машин становилось все меньше: водители предпочитали более быструю автостраду бб. Вскоре наши преследователи решили, что пора переходить к активным действиям. Первая машина, черный олдсмобиль. легко достала нас и пристроилась рядом. Второй олдсмобиль, близнец первого, — в десяти футах позади. Мы, оказались в ловушке. Олдсмобиль, идущий слева, сблизился с фордом, и мне пришлось выехать на обочину, чтобы избежать столкновения. Потом я вывернул руль, чтобы вернуться на асфальт. Вырваться вперед я не мог: не хватало мощности мотора, притормозить — тоже: сзади поджимал второй олдсмобиль. Оставалось только пойти на столкновение с первым, что я и попытался сделать, но водитель нажал на педаль тормоза и чуть отстал.

— Больше этого не делайте! — проорал Мбвато. — Дайте ему встать параллельно с нами.

Он перебрался на заднее сиденье, захватив с собой автомат. Олдсмобиль пристроился рядом с фордом, и тут же ударила автоматная очередь.

— Что вы делаете? — вырвалось у меня.

— Стреляю по ним. Кажется, в одного попал.

Я глянул в зеркало заднего обзора. Оба олдсмобиля чуть отстали. Мужчина, сидящий рядом с водителем первого, что-то говорил в микрофон, наверное, консультировался с сидящими во второй машине, выбирая лучший способ спихнуть нас с дороги.

— Ни в кого вы не попали! — уведомил я Мбвато.

— Который час? — прокричал он в ответ.

Я глянул на часы.

— Восемь сорок.

— Можем мы ехать быстрее?

— Нет. Нам еще далеко?

— Пять минут.

Мбвато вновь перебрался на переднее сиденье и достал из ящичка на приборном щитке карту. Сгущались сумерки, но света еще хватало. Я решил, что попытка организовать автокатастрофу не лишена смысла. По крайней мере, для Спенсера. Когда автомобиль слетает с дороги при скорости девяносто пять миль в час, редко кто из пассажиров остается в живых. Мы гибнем, охранники Спенсера забирают щит, пусть даже с небольшими повреждениями, а уж затем Спенсер обменяет его на право добывать нефть в Компорене. Автокатастрофа куда привлекательнее и безопаснее, чем стрельба в доме. Нет нужды избавляться от тел, затыкать рот слугам. И никто не будет гадать, что случилось с посредником из Нью-Йорка и негром-полковником со странным именем. Мало ли народу гибнет в автокатастрофах.

— Вон тот каменный дом впереди! — воскликнул Мбвато. — Поворачивайте направо.

Я повернул направо, едва разминувшись с каменной колонной. Асфальтированная дорога поднималась на холм.

— Куда теперь?

Мбвато всматривался в карту.

— Налево. Следующий поворот налево.

Я свернул на более узкую дорогу на слишком большой скорости, и шины протестующе скрипнули. Скосился на зеркало заднего обзора. Нас преследовал только один олдсмобиль.

Дорога оборвалась перед сборным домиком с белыми стенами.

— Не там свернули, — пробормотал Мбвато. — Не там свернули. Виноваты не вы — я. Так и не научился читать карты.

Черный олдсмобиль застыл в пятидесяти футах от нас, сидящие в нем охранники Спенсера не хотели подставляться под пули автомата Мбвато.

— Что будем делать? — осведомился я. — Вступим в последний бой?

— Доберемся пешком, — Мбвато распахнул дверцу.

— Куда?

— Туда, — он махнул рукой в сторону вершины холма. Я смог различить возвышающуюся там конную статую. — На холм Генри.

Нас разделяло триста ярдов. Мбвато открыл заднюю дверцу и вытащил из кабины щит. Он сунул его под левую руку и махнул мне автоматом.

— Бежим.

Раздался выстрел, и в заднем стекле форда появилась дырка. Я схватил с сиденья кольт и вывалился из машины. Мбвато ответил двумя короткими очередями. Из олдсмобиля выстрелили дважды.

— Вперед, — и мы двинулись по уходящему вверх склону.

Мы одолели треть пути, когда услышали шум подлетающего вертолета. Летел он низко, над самыми вершинами деревьев, подходящих к холму слева, и опустился рядом с конной статуей, увековечившей, как я понял, подвиги генерала Томаса Джонатана Джексона, прозванного Каменной Стеной.

Сзади раздались еще два выстрела. Мбвато остановился, обернулся, положил шестидесятивосьмифунтовый щит на траву и дал две очереди, длинную и короткую. Я обернулся и увидел, как у одного из охранников подогнулись колени, а затем он рухнул на землю. Второй, — как мне показалось, с винтовкой в руках, — наоборот, лег сам, чтобы лучше прицелиться. Он выстрелил раз, второй. Пистолет-пулемет Мбвато выплюнул короткую очередь, и я посмотрел на полковника, здоровяка-негра в темно-синем костюме, с африканским щитом в одной руке и шведским автоматом в другой. Жуткий крик исторгся у него из груди, а мгновением позже он рухнул на зеленый склон, полого поднимающийся к вершине холма Генри, где чернокожего полковника, питающего симпатии к конфедератам, поджидали вертолет и статуя генерала Джек-сона-Каменная Стена.

Я повернулся к охраннику с винтовкой. Он приподнялся на одно колено. Я направил на него кольт и нажал на спусковой крючок. Один раз, два, три, четыре. Мне, конечно, повезло. На таком расстоянии из пистолета никуда не попадешь, но третья или четвертая пули угодили в него, он отбросил ружье, схватился за живот и начал медленно клониться к земле.

Я подбежал к лежащему на спине Мбвато. На его белой рубашке алели два пятнышка размером с десятицентовик. Воздух с трудом вырывался у него их груди.

— Возьмите его, — прохрипел Мбвато.

— Взять что? — не понял я.

— Щит, идиот вы этакий.

— Рана тяжелая? — спросил я.

— Щит, черт побери, — он приподнял щит, все шестьдесят восемь фунтов бронзы, левой рукой.

Я взял его и положил на траву.

— Передайте щит Уладо. Он знает, что с ним делать.

— Хорошо.

Мне ответил взгляд его удивительно нежных черных глаз, глаз человека, которого прозвали Вешатель. Потом он улыбнулся — как всегда, ослепительно:

— Вы очень помогли нам, мистер Сент-Ив, — и умер.

Я так и стоял рядом с ним на коленях, когда мне что-то крикнули из вертолета. Я сунул пистолет в карман, поднял щит обеими руками и зашагал к вершине. Ничего не видя перед собой, загораживаясь щитом. Услышал выстрел, второй. Что-то сильно ударило в щит, отбросив меня назад. Я выронил щит. Двое мужчин в серой форме приближались ко мне справа, спускаясь по склону. Оба с винтовками. Я выхватил кольт и начал лихорадочно нажимать на спусковой крючок. Нас разделяло пятьдесят футов, чуда на этот раз не произошло, и мои пули пролетели мимо. Мужчины не торопясь приблизились еще на несколько шагов, остановились, одновременно подняли винтовки к плечам, чтобы выстрелить наверняка. Я швырнул в них уже бесполезный кольт и спрятался за щит. Как раз в этот момент от вертолета прогремела автоматная очередь. Оба охранника в сером повалились на траву. Я не стал разбираться, ранило их или убило, и побежал к вертолету. Едва ли я мог похвалиться скоростью. Тащить на себе шестьдесят восемь фунтов лишнего веса — удовольствие маленькое. Наверное, меня обогнал бы и ребенок. Уже совсем стемнело, и я шел на звук вращающихся лопастей вертолета и на свет фонаря в его стеклянной кабине.

Чьи-то руки приняли у меня щит.

— Залезайте в кабину, мистер Сент-Ив, — голос принадлежал капитану Уладо. Он уложил щит на одно из четырех сидений, затем поднял с земли автомат, точно такой же, как у Мбвато, и выпустил еще очередь по двум охранникам, лежащим на траве.

— Должно быть, они объехали холм Генри с другой стороны, — изрек я, довольный безупречной логикой этого вывода.

— Залезайте, — повторил Уладо. — Где мистер Мбвато?

— Мертв. Его убили на склоне холма Генри.

— Вы уверены?

— Да.

— Залезайте.

Я влез в кабину. Уладо занял место рядом с пилотом, стройным молодым негром в зеленой велюровой рубашке и соломенной шляпе с черной лентой.

— Даллес, — рявкнул он, негр кивнул, и вертолет рванулся ввысь.

Уладо повернулся ко мне.

— Пилот проходил практику во Вьетнаме, — крикнул он.

Я кивнул, отвечать не было сил. Полет занял чуть меньше

десяти минут. По рации пилот связался с наземными службами аэропорта и посадил вертолет неподалеку от главного здания. Уладо и я спустились на бетон. Затем Уладо вновь всунулся в кабину и получил щит из рук пилота.

— Мбвато сказал, что вы знаете, как поступить со щитом.

Капитан Уладо кивнул.

— Знаю, мистер Сент-Ив. Позвольте поблагодарить вас за ваше содействие. Давайте попрощаемся здесь. Мой самолет уже на взлетной полосе, — он опустил щит, прислонил его к левой ноге, протянул мне правую руку. Я ее пожал. — Даже не представляю, что бы мы без вас делали, — и он растворился в темноте, унося с собой щит.

Я уже открыл рот, чтобы напомнить, что он забыл в кабине автомат, но передумал. Возможно, оружие ему больше не требовалось.

В главном здании аэропорта я достаточно быстро нашел человека, который ответил на интересующие меня вопросы.

— Через нескольхо минут мой друг улетает на взятом напрокат самолете, рассчитанном на несколько пассажиров.

Клерк в синей униформе нажал несколько кнопок на консоли дисплея.

— Совершенно верно. Констеллейшн. Взят напрокат не-ким мистером Мбвато, — он посмотрел на настенные часы. — Он уже должен быть на взлетной полосе.

— Вас не затруднит назвать мне пункт назначения?

— Нет проблем, — улыбнулся он, — Роттердам.

ГЛАВА 25

В восемь утра я лежал в своей кровати в номере отеля Мэдисон и разглядывал потолок, гадая, когда же за мной явится полиция. Но зазвонил телефон, и мисс Шулт из агентства Хертца уведомила меня, что украденная у меня машина найдена в Силвер-.Спрингс в Мэриленде в целости и сохранности, если не считать дырки от пули в заднем стекле.

— Как же она туда попала? — изумился я.

Мисс Шулт этого не знала, но заверила, что ремонт будет оплачен за счет страховки. Спросила, заплачу ли я за аренду или прислать мне счет по домашнему адресу. Я попросил прислать мне счет, и ее это вполне устроило.

— Если вам вновь понадобится машина, непременно обращайтесь в агентство Хертца, — и она положила трубку.

Я никуда не заявлял о краже машины, но резонно предположил, что об этом позаботились громилы Спенсера. Собрав покойников, они, должно быть, подобрали не только гильзы, но и окурки, после чего отогнали взятый мною напрокат форд в Силвер-Спринге, где и оставили на боковой улочке. Конечно, меня интересовало, что они сделали с Мбвато на случай, если кто-то начнет его разыскивать, но я правильно рассудил, что, имея миллиард долларов, можно найти удачный вариант решения и этой проблемы. Задался я и вопросом, сколько заплатит британско-голландский концерн капитану Уладо, когда тот привезет щит в Роттердам, потратит ли он эти деньги на Капри или в Акапулько и будет ли при этом вспоминать детей с раздувшимися животами, которые едят грязь, солому и мел. Я пришел к выводу, что едва ли эти мыеди, если они все-таки появятся, разбудят его совесть, как не разбудили бы они совести полковника Мбвато.

По телефону я заказал завтрак и Вашингтон пост, а когда принесли и то, и другое, прочитал короткую заметку о том, что в национальном парке битвы при Манассасе прошлой ночью слышались выстрелы неподалеку от статуи Джонсона-Каменная Стена. Полиция, однако, не нашла ничего подозрительного. Я наливал третью чашку кофе, когда в дверь постучали. Меня навестил лейтенант Деметер. Он был в зеленой рубашке и светло-серых брюках.

— Кофе? — предложил я.

— С удовольствием. Черный.

Я налил ему чашку и вернулся к креслу.

— Мы его еще не нашли, — Деметер отпил кофе.

— Что?

— Щит.

— А-а.

— Откуда такое безразличие, Сент-Ив?

— Я уже вышел из игры. Музей Култера отказался от моих услуг.

Деметер кивнул и поставил чашку и блюдце на стол.

— Именно это сказала мне миссис Уинго вчера вечером. Я позвонил ей, потому что разыскивал вас. Она была не в духе, сказала, что вы сурово обошлись с ней, чуть ли не обвинили в соучастии.

— Пустые разговоры, — вздохнул я.

— Не более того?

— Не более.

— Ясно, — Деметер кивнул. — Я, собственно, так и думал. А разыскивал я вас вчера, чтобы поговорить о двух ваших приятелях.

— Каких приятелях?

— Сутенере и его шлюхе. Ворах.

— Так что с ними?

— Они нашли себе адвоката.

— Эка невидаль.

— Не просто адвоката, но самого лучшего, которого можно купить за деньги. Естественно, за большие деньги.

— Кто же он?

— Уилфред Коули.

— Да, он стоит ой как недешево.

— Вот я и задумался, кто оплатит счет?

— Спросите Коули.

— Он не скажет.

— И вы спрашиваете меня?

— Совершенно верно, Сент-Ив. — Я спрашиваю вас.

— Я не знаю, — солгал я. Платил, разумеется, Спенсер, заметая следы.

— А я думаю — знаете, — настаивал Деметер.

— Я вышел из игры, лейтенант. Полностью и бесповоротно.

Деметер откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову, умиротворенный, отдохнувший, никуда не спешащий. Наверное, он горько сожалел бы, если б использовал свой выходной no-иному, не заглянув ко мне.

— Веселенькое будет зрелище.

— О чем вы?

— Я с удовольствием посмотрю, как Коули будет обрабатывать вас.

— Меня?

— На суде. Вы будете главным свидетелем обвинения.

— Я как-то не подумал об этом.

— Он разорвет вас на куски. Маленькие такие кусочки.

— Как я слышал, он большой специалист в этом деле.

— Он вывернет вас наизнанку. Но и у вас в достатке ума. Вы не скажете ему ничего, кроме правды, как говорите и мне. О, некоторые мелкие подробности вы, наверное, опустите. К примеру, двух ниггеров и электрические щипцы для завивки волос.

— Все это выдумки.

— Естественно. Поэтому вы их и опустите. Наверное, не упомянете и о местонахождении щита.

— О чем?

— О том, что знаете, где щит.

— Я этого не знаю.

— А вот Фрэнсис Уинго утверждает, что вы сказали ей и Спенсеру, будто вам известно, где находится щит, но поделиться этой тайной вы можете только со Спенсером. Было такое?

— Спросите его. Я не знаю, где щит.

Деметер расцепил руки и помахал правой.

— Не волнуйтесь обо мне, Сент-Ив. Пока дело дойдет до суда, о щите давно забудут. Речь-то идет об убийстве, и этот бронзовый щит всем до лампочки. Всем, за исключением меня. Но я не могу ничего доказать. Есть догадки, и весьма логичные, но они так и остаются догадками. И я не уверен, стал бы я что-то доказывать, даже имея улики. И знаете почему?

— Почему?

— Потому что вы на этом ничего не заработали. Так?

— Да.

Он покивал, довольная улыбка заиграла на его губах.

— А те, кого, как вы заявляете, с вами не было, кое-что да получат.

— Я не понимаю, о чем идет речь.

Он продолжал улыбаться.

— Так я и думал. Разве может вести себя иначе нью-йоркский посредник. Держу пари, щит был у вас в руках, вы могли озолотиться, но не заработали ни цента, не правда ли? Ни единого цента.

— Ни единого, — подтвердил я.

Он покивал, лицо его светилось тихой радостью.

— Как я и говорил, — продолжил Деметер, — мне представляется, что я составил более или менее полную картину. С помощью этих ниггеров с щипцами для завивки и какого-то денежного мешка, которого интересует судьба щита, вы наняли Коули для защиты этой парочки, убедили всех, что муж миссис Уинго тратил много денег на героин, и таким образом связали все свободные концы. Не намертво, но связали.

— Я рад, что и вы пришли к такому выводу.

— Держу пари. Разумеется, черные дыры еще остались, но они не так уж велики, и их можно обогнуть. Вы хотите знать, до чего я додумался?

— Нет, — ответил я. — Пожалуй, что нет. А если честно, совсем не хочу.

Он опять покивал, взял чашку, допил кофе, поставил ее на блюдце, встал. Двигался он легко, как человек, хорошо выспавшийся ночью. Скорее всего, даже без сновидений.

— Еще пара вопросов, Сент-Ив. Неофициально. Все останется между нами. Я ничего не могу доказать, да и не хочу ничего доказывать. Кому охота переть на миллиард долларов.

— Каких вопросов? — полюбопытствовал я.

— Последняя часть операции, за которую вы не получили ни цента, закончилась не так, как вы предполагали, не правда ли?

— Да.

Медленным шагом он направился к двери, с опущенной головой, погруженный в раздумья. Затем повернулся и посмотрел на меня.

— Но вы же могли заработать пару-тройку баксов. Они же валялись под ногами, и вам ведь не составило бы труда нагнуться и подобрать их?

— Пожалуй, не составило бы.

Вновь он остановился у самой двери.

— Раз вы все сделали не за деньги, так за что же?

Я ответил не сразу, а Деметер, собственно, никуда и не торопился.

— Из-за сладких карамелек и голодных детей. А может, больных котят и потерявшихся щенков.

Деметер чуть кивнул, словно показывая, что вроде бы понял.

— Что ж, это тоже ответ. Как раз тот, которого можно было ожидать от вас.

— Другого у меня нет, — признался я.

И действительно, другого ответа я найти не смог, даже после ухода Деметера, когда я долго стоял у стола, положив руки на телефонную трубку и пытаясь решить, кому я должен позвонить в Роттердам и следует ли мне вообще звонить туда.

Шпион и ресторатор

ГЛАВА 1

В самолет, вылетающий из Темпельхофа[20] в аэропорт Кельн — Бонн, он поднялся последним. Да еще долго не мог найти билет, оказавшийся во внутреннем кармане пиджака. Он весь вспотел, лицо раскраснелось, а англичанка-стюардесса терпеливо ждала окончания поисков.

Наконец, бормоча извинения, он протянул ей билет, и стюардесса одарила его ослепительной улыбкой. Сидение рядом со мной пустовало, и он направился ко мне, задевая пухлым бриф-кейсом локти пассажиров, сидевших вдоль прохода. На сиденье он буквально рухнул, невысокого роста, приземистый, пожалуй, даже толстый, в коричневом, ужасно сшитом костюме из толстой шерсти и темно-коричневой бесформенной шляпе, надвинутой на уши.

Бриф-кейс засунул между ног, застегнул ремень безопасности, шляпу не снял. Наклонившись вперед, уставился в окно. Как раз в этот момент тягач потянул самолет к началу взлетной полосы. При разгоне он так крепко сжимал подлокотники, что побелели костяшки пальцев. Когда же он понял, что пилот не впервые поднимает машину в воздух, откинулся на спинку сиденья, достал пачку сигарет, сунул одну в рот и прикурил от деревянной спички. Выпустил струю дыма и оценивающе взглянул на меня, как бы прикидывая, расположен ли сосед к светской беседе.

Я провел в Берлине три дня, уик-энд плюс пятница, потратил много денег и возвращался с больной головой. Останавливался я в отеле «Зоопарк», где смешивали точно такие же мартини, как и по всей Европе, за исключением разве что бара «У Гарри» в Венеции. Теперь меня мучило похмелье, и я надеялся подремать час или около того, пока самолет, взлетев в Берлине, не приземлится в Бонне.

Но мужчина, плюхнувшийся на соседнее сиденье, настроился на разговор. Даже с закрытыми глазами, чуть ли не кожей, я ощущал его стремление подобрать подходящий предлог. Надо отметить, ничего оригинальною он не придумал.

— Вы летите в Кельн?

— Нет, — глаз я не открывал. — Я лечу в Бонн.

— Как хорошо! Мне тоже в Бонн, — то есть мы тут же оказались в одной лодке.

— Моя фамилия Маас, — он схватил и крепко пожал мою руку.

Пришлось открыть глаза:

— Я — Маккоркл. Рад познакомиться.

— Ага! Так вы не немец? Но вы так хорошо говорите по-немецки.

— Я прожил здесь довольно долго.

— Лучший способ выучить язык, — одобрительно покивал Маас, — пожить в стране, где на нем говорят.

Самолет летел заданным курсом, а мы с Маасом неспешно беседовали о Бонне и Берлине, об оценке некоторыми американцами ситуации в Германии. Голова у меня по-прежнему болела. Чувствовал я себя ужасно.

Маас, похоже, понял, в чем дело. Порылся в пухлом бриф-кейсе и выудил поллитровую бутылку «Стейнхаузера»[21]. Предусмотрительный мне попался сосед. «Стейнхаузер» лучше пить охлажденным и запивать пивом. Мы пили его теплым из двух серебряных стаканчиков, также оказавшихся в бриф-кейсе. И когда внизу показались шпили кафедрального собора Кельна, между нами установились дружеские отношения. Во всяком случае, я предложил Маасу подвезти его в Бонн.

— Вы очень добры. Я, конечно, обременяю вас. Но премного благодарен. Не будем останавливаться на полпути. Раз уж открыли бутылку, надо ее добить.

За этим дело не стало, и вскорости Маас засунул в бриф-кейс уже ненужные серебряные стаканчики. При посадке самолет лишь пару раз тряхнуло, и мы затрусили, к трапу под осуждающими взглядами двух стюардесс. Моя головная боль бесследно исчезла.

У Мааса был только бриф-кейс, и, дождавшись, когда выгрузят мой чемодан, мы направились к автостоянке. К моему удивлению, машину свою я нашел в целости и сохранности. Немецкие малолетние преступники умеют, как никто, вскрывать оставленные без присмотра машины и в этом деле дадут сто очков форы своим американским одногодкам. В тот год я ездил на «порше», и Маас рассыпался в комплиментах:

«Какая чудесная машина. Какой мощный двигатель. Такая быстрая». Он продолжал нахваливать мой автомобиль, пока я открывал дверцу и засовывал чемодан на так называемое заднее сиденье. По некоторым характеристикам «порше» превосходит прочие марки автомобилей, но доктор Фердинанд Порше создавал машины не для толстяков. Если кто и будет в них ездить, полагал он, так это худощавые джентльмены, вроде таких автогонщиков, как Мосс и Хилл. Герр Маас сунулся в кабину головой, хотя следовало — задницей. Его коричневый двубортный пиджак распахнулся, открыв на мгновение «люгер» в наплечной кобуре.

В Бонн мы ехали по автобану. Дорога эта чуть длиннее и столь живописна, как та, что выбирают президенты и премьер-министры разных стран, коих по каким-то причинам заносит в столицу Западной Германии. Двигатель едва слышно мурлыкал, и скорость наша не превышала скромных ста сорока километров в час. Герр Маас что-то напевал себе под нос, когда мы обгоняли «фольксвагены», «капитаны», а иногда и «мерседесы».

Наличие у него пистолета меня не встревожило. Закон, разумеется, запрещал ношение оружия, но ведь другие законы запрещали убийство, прелюбодеяние, поджог и даже плевки на тротуаре. Законы писаны на все случаи жизни, и я решил, — похоже, «Стейнхаузер» помогал примиряться с человеческими слабостями, — что толстячок немец носит с собой пистолет не просто так, а имея на то веские причины.,

Я как раз поздравлял себя с этим выводом, от коего за версту несло здравым смыслом, когда лопнуло заднее левое колесо. Отреагировал я автоматически. Не снял ноги с педали газа, даже нажал чуть сильнее и выровнял машину. Нас вынесло на встречную полосу движения, к счастью, на этом участке автобана не было разделительного барьера, но мы не перевернулись и не слетели под откос. Да и из Бонна в это время никто не ехал.

Маас переживал случившееся молча. Я же ругался секунд пять, гадая при этом, заменят ли мне колесо по гарантийному талону.

— Мой друг, вы прекрасный водитель, — разлепил наконец губы Маас.

— Благодарю, — я дернул за ручку, открывающую капот, где лежала запаска.

— Если вы скажете мне, где инструменты, я сам заменю колесо.

— Это моя забота.

— Нет! Когда-то я был первоклассным механиком. Если вы не возражаете, я хочу таким способом расплатиться за проезд.

Через три минуты он снял спустившее колесо. На его месте оказалась запаска, поддомкраченный «порше» снова встал на четыре колеса. Маас завернул гайки и удовлетворенно шлепнул ладонью по шине, как бы показывая, что доволен результатами своего труда. Эти операции заняли у него чуть более двух минут. Он даже не снимал пиджак.

Маас повесил снятое колесо на крюк под капотом, уложил на место инструменты, захлопнул капот, вновь залез в кабину, на этот раз задницей вперед. Когда мы выехали на автобан, я поблагодарил его за помощь.

— Пустяки, герр Маккоркл. Я рад, что смог хоть чем-то помочь. И я останусь у вас в долгу, если по приезде в Бонн вы высадите меня у вокзала. Там я без труда найду такси.

— Бонн не так уж велик. Я могу отвезти вас, куда нужно.

— Но я еду в Бад Годесберг. Это далеко от центра.

— Отлично. И мне туда же.

Через мост Виктории мы выехали на Ройтерпгграссе и далее на Кобленцштрассе, бульвар, прозванный местными острословами дипломатическим ипподромом. По утрам по нему в «Мерседесе-300», в сопровождении двух полицейских на мотоциклах и «белой мыши», специально построенного для этого фирмой «Порше» автомобиля, проезжал канцлер ФРГ, направляясь во дворец Шомбург.

— Где вас высадить в Годесберге? — спросил я.

Из кармана пиджака он достал синюю записную книжку. Нашел нужную страницу и ответил:

— У кафе. Оно называется «У Мака». Вы знаете, где это?

— Конечно, — я затормозил перед светофором. — Я — хозяин этого кафе.

ГЛАВА 2

Таких кафе, вернее, салунов, как «У Мака», в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе можно насчитать с пару тысяч. В них царят полумрак и тишина, мебель не новая, но не разваливающаяся, первоначальный цвет ковра указать уже сложно из-за сигаретного пепла и бессчетного числа пролитых бокалов, бармен настроен дружелюбно, обслуживает быстро и не обращает внимания, если вы пришли с чужой женой. Льда не экономят, спиртного — тоже, но напитки стоят недешево. Выбор блюд небогат, обычно курица и бифштексы, но и первое и второе приготовят вам по высшему разряду.

А вот в Бонне и Бад Годесберге в тот год нашлось бы лишь несколько заведений, где могли приготовить сносный коктейль. Скажем, клуб американского посольства, где обслуживали только членов клуба да их гостей, или бар на Шаумбер-гер Хоф, но цены там аховые.

Я открыл салун годом раньше, когда Эйзенхауэра впервые избрали президентом. В самый разгар предвыборной кампании, полной обещаний одержать безоговорочную победу в Корее, армейское руководство решило, что безопасность Соединенных Штатов не пострадает, если группе анализа военной информации, расположившейся в быстро разрастающемся американском посольстве на берегу Рейна, придется обходиться без моих услуг. В общем-то я и сам уже гадал, когда же меня выставят за дверь, потому что за двадцать месяцев довольно-таки приятного пребывания в посольстве никто не обратился ко мне с просьбой о проведении какого-либо анализа той или иной военной проблемы.

Через месяц после демобилизации я вновь оказался в Бад Годесберге, сидя на ящике пива в зальчике с низким потолком, когда-то служившим Gaststatte[22]. Зальчик сильно пострадал от пожара, и я подписал с его владельцем долгосрочный договор об аренде, исходя из того, что он обеспечивает лишь общий ремонт. Все же изменения в планировке и мебель идут за мой счет. Вот я и сидел на ящике с пивом, окруженный коробками и контейнерами с консервами, выпивкой, столами, стульями, посудой, и на портативной машинке печатал шесть экземпляров заявления с просьбой разрешить мне продавать еду и напитки. При свете керосиновой лампы. На пользование электричеством требовалось отдельное заявление.

Я не заметил, как он вошел. Он мог находиться в зальчике минуту, а может — и десять. Во всяком случае, я подпрыгнул от неожиданности, когда он заговорил.

— Вы — Маккоркл?

— Я — Маккоркл, — ответил я, продолжая печатать.

— Неплохое у вас тут гнездышко.

Я повернулся, чтобы посмотреть на него.

— О Боже, выпускник Йеля, — судил я, разумеется, по выговору.

Роста в нем было пять футов одиннадцать дюймов, веса — сто шестьдесят фунтов. Он подтянул к себе ящик пива, чтобы сесть и своими движениями очень напомнил мне сиамского кота, который когда-то жил у меня.

— Нью-Джерси, не Нью-Хэвен, — поправил он меня.

Я пригляделся к нему повнимательнее. Коротко сниженные черные волосы, юное, загорелое, дружелюбное лицо, пиджак из мягкого твида на трех пуговицах, рубашка, полосатый галстук. Дорогие ботинки из кордовской кожи, только что начищенные, блестевшие в свете керосиновой лампы. Носков я не увидел, но предположил, что они — не белые.

— Может, Принстона?

Он улыбнулся. Одними губами.

— Уже теплее, приятель. В действительности я получил образование в «Синей иве», баре в Джерси-Сити. По субботам у нас собирался высший свет.

— Так что я могу вам предложить, кроме как присесть на ящик пива и выпить за счет заведения? — я протянул ему бутылку шотландского, стоявшую рядом с пишущей машинкой, и он дважды глотнул из нее, не протерев горлышка перед тем, как поднести ко рту. Мне это понравилось.

Бутылку он отдал мне, теперь уже я глотнул виски. Он молчал, пока я не закурил. Похоже, недостатка времени он не испытывал.

— Я бы хотел войти в долю.

Я оглядел обгорелый зал:

— Доля нуля равняется нулю.

— Я хочу войти в долю. Пятьдесят процентов меня устроят.

— Именно пятьдесят?

— Ни больше, ни меньше.

Я взялся за бутылку, протянул ему, он выпил, я последовал его примеру.

— Может, вы не откажетесь от задатка?

— Разве я уже согласился на ваше предложение?

— Во всяком случае, пока вы мне не отказали, — он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал листок бумаги, очень похожий на чек. Протянул его мне. Действительно чек, сумма в долларах. С указанием моей фамилии. Выданный уважаемым нью-йоркским банком. По нему я мог получить ровно половину тех денег, что требовались мне для открытия лучшего гриль-бара Бонна.

Я вернул ему чек:

— Компаньон мне не нужен. По крайней мере, я его не ищу.

Он взял чек, оторвался от ящика с пивом, подошел к столу,

на котором стояла пишущая машина, положил на нее чек. Повернулся и посмотрел на меня. Лицо его оставалось бесстрастным.

— А не выпить ли нам еще?

Я отдал ему бутылку. Он выпил, возвратил ее мне.

— Благодарю. А теперь я расскажу вам одну историю. Не слишком длинную, но, когда я закончу, вы поймете, почему вам необходим новый компаньон.

Я глотнул виски:

— Валяйте. Если кончится эта бутылка, я открою другую.

Его звали Майкл Падильо. Наполовину эстонец, наполовину испанец. Отец, адвокат из Мадрида, в гражданскую войну оказался в стане проигравших и его расстреляли в 1937 году. Мать была дочерью доктора из Эстонии. С Падильо-стар-шим она встретилась в 1925 году в Париже, куда приезжала на каникулы. Они поженились, и годом позлее родился он, их сын. Мать его была не только красивой, но и исключительно образованной женщиной.

После смерти мужа благодаря эстонскому паспорту ей удалось добраться до Лиссабона, а потом — до Мехико. Там она зарабатывала на жизнь, давая уроки музыки, а также французского, немецкого, английского, а иногда и русского языков.

— Если человек говорит на эстонском, он может говорить на любом языке, — пояснил Падильо. — Мама говорила на восьми без малейшего акцента. Как-то она сказала мне, что труднее всего даются первые три языка. Один месяц мы, бывало, говорили только на английском, другой — на французском. Потом на немецком, или русском, или эстонском, или польском, переходили на испанский или итальянский, а затем все повторялось сначала. По молодости мне казалось это забавным.

Мать Падильо умерла от туберкулеза весной 1941 года.

— Мне стукнуло пятнадцать, я свободно владел шестью языками, поэтому послал Мехико к черту и отправился в Штаты. Добрался я лишь до Эль-Пасо, работал коридорным, гидом, не брезговал контрабандой. Овладевал основами бармен-ского искусства.

К середине 1942 года я решил, что с Эль-Пасо больше мне взять нечего. Я получил карточку социального страхования, водительское удостоверение и зарегистрировался на призывном пункте, хотя мне было всего шестнадцать. Украл в двух лучших отелях фирменные бланки и написал на них рекомендации, в которых подчеркивались мои достоинства как бармена. И подделал подписи обоих управляющих.

На попутках и по железной дороге через Техас я добрался до Лос-Анджелеса.

— Сумасшедший город, — Падильо покачал головой, — кишащий мошенниками, проститутками, солдатами, психами. Я получил работу в маленьком баре. Место мне понравилось, приняли меня хорошо, но идиллия продолжалась недолго, потому что за мной пришли.

— Кто же?

— ФБР. Случилось это в августе 1942-го. Я только открыл бар, как появились два джентльмена. Вежливых, как проповедники. Они показали мне удостоверения, из которых однозначно следовало, что их обладатели — агенты ФБР, и предложили мне поехать с ними, потому что призывной пункт уже давно посылает мне повестки, а они возвращаются назад со штемпелем: «Адрес неизвестен». Они уверены, что тут какая-то ошибка, но им понадобился не один месяц, чтобы найти меня.

— И мы отправились в их контору. Я дал показания и подписал их. Меня сфотографировали, сняли отпечатки пальцев. Прочитали мне лекцию на патриотическую тему и предложили на выбор: пойти в армию или сесть в тюрьму:

Падильо выбрал первое и попросил отправить его в училище поваров и пекарей. И к концу 1942 года хозяйничал в офицерском баре в небольшом центре подготовки пехоты на севере Техаса, неподалеку от Далласа и Форд-Уэрта. А потом кто-то из кадровиков, просматривая личные дела, обнаружил, что он может говорить и писать на шести языках.

— Они заявились ко мне ночью. Старший сержант, дежурный офицер и какой-то тип в штатском. Далее все было, как в плохом фильме. Защитного цвета «паккард», зловещая тишина в кабине мчащегося в аэропорт автомобиля, сурового вида пилоты, то и дело поглядывающие на часы, вышагивающие взад-вперед под крылом С-47. Смех, да и только.

Самолет приземлился в Вашингтоне, и Падильо начали гонять из кабинета в кабинет.

— Некоторые из них были в штатском, другие — в форме. Но в тот год все они курили трубки.

Они проверяли его языковые знания.

— Я мог говорить по-английски с миссисипским или оксфордским акцентами. Я мог говорить, как берлинец и марсельский сутенер.

Они послали меня в Мэриленд, где научили кой-каким приемам. Я же научил их другим, которые были в ходу в Хуаресе. Каждый из нас пользовался «легендой». Я заявлял, что разносил чистые полотенца в одном из борделей Мехико. Всех живо интересовал круг моих тогдашних обязанностей.

По завершении тренировочного цикла в Мэриленде Падильо вернули в Вашингтон. Привели в неприметный особняк на Эр-стрит, к западу от Коннектикут-авеню. Его желал видеть полковник.

— Выглядел он совсем как актер, играющий полковника в голливудских фильмах. Его, похоже, это раздражало.

Он сказал, что я могу внести значительный вклад в «борьбу за национальную безопасность». Если я соглашусь, меня демобилизуют, дадут американское гражданство и даже будут ежемесячно вносить определенную сумму на мой счет в «Американ секьюрити энд траст компани». Деньги я смогу получить по возвращении.

Я, естественно, спросил, откуда мне придется возвращаться.

— Из Парижа, — он пососал нераскуренную трубку, посмотрел в окно. Как я потом узнал, до войны он преподавал французский в университете в Огайо.

Падильо провел во Франции два года, главным образом в Париже, обеспечивая связь маки с американцами. После окончания войны его вернули в Штаты. В банке он получил деньги, ему выдали регистрационную карточку, в которой значилось, что он не годен к строевой службе, а генерал одобрительно похлопал его по плечу.

— Я отправился в Лос-Анджелес. За время моего отсутствия город изменился, но ненамного. Люди по-прежнему жили там так, будто играли роль на съемочной площадке. Меня это вполне устраивало. На реальную жизнь я уже насмотрелся.

Денег мне хватало, но я все равно начал искать работу и вскоре устроился барменом в маленьком клубе в Санта-Монике. Я уже подумывал, а не стать ли мне совладельцем клуба, когда за мной вновь пришли. Опять же два молодых человека, в однобортных костюмах, в шляпах. Для меня есть небольшая работа, сказали они. На две, максимум на три недели. В Варшаве. Никто знать не будет, куда я уехал, зато по возвращении меня будут ждать две тысячи.

Падильо бросил окурок на пол и закурил новую сигарету.

— Я поехал. В Варшаву, а потом еще в дюжину мест, а может, и две дюжины, но в последний раз, когда они заявились ко мне в темных костюмах и с приклеенными улыбками на физиономиях, я ответил отказом. Улыбки стали шире, они приводили все новые доводы, но я стоял на своем. Тогда они намекнули, что в Вашингтоне задаются вопросом, а стоило ли давать мне американское гражданство, поэтому я должен выполнить и это задание, чтобы рассеять недовольство власть предержащих.

Я забрал из банка все деньги и двинулся на восток. Работал в Денвере, Колфаксе, но они нашли меня и там. Я удрал в Чикаго, оттуда перебрался в Питтсбург, потом в Нью-Йорк. Там я прослышал об этом баре; в Джерси. Тишина и покой. Студенты, жители близлежащих городов, более никого. Я внес задаток.

За окном уже стемнело. Керосиновый фонарь осветился мягким желтоватым светом. Виски в бутылке оставалось все меньше. Тишина густела.

— Но они пришли снова, и вежливые нотки исчезли из их голосов. Я, мол, обязан делать то, что мне прикажут. Мне требовалось прикрытие в Бонне, а вы, не зная о том, подготовили его для меня.

— Я могу и отказаться.

Падильо цинично ухмыльнулся.

— Здесь не так-то легко получить необходимые разрешения и лицензии, не правда ли?

— Полностью с вами согласен.

— Вы и представить себе не можете, как все упрощается, если обращаться к нужным людям. Но, если вы будете упрямиться, даю полную гарантию, что в Бонне вам не удастся продать ни одного мартини.

— Вы, значит, так ставите вопрос?

Падильо вздохнул:

— Да. Именно так.

Я глотнул виски и обреченно пожал плечами:

— Хорошо. Похоже, без компаньона мне не обойтись.

Падильо уставился в пол:

— Не уверен, что я хотел услышать от вас эти слова, ну да ладно. Вы воевали в Бирме?

— Да, — кивнул я.

— За линией фронта?

Я подтвердил и это.

— Может пригодиться.

— Для чего?

Он широко улыбнулся.

— Чтобы смешивать коктейли по субботам, — он встал, подошел к столу, взял чек и вновь протянул его мне. — Пой-демте-ка в клуб и напьемся как следует. Им это, конечно, не понравится, но поделать-то они ничего не смогут.

— Могу я спросить, кто это «они»?

— Нет. Просто помните, что вы — плащ, а я — кинжал[23].

— Не забуду, будьте уверены.

— Тогда в путь.

В тот вечер мы нализались до чертиков, но, перед тем как войти в бар, Падильо снял телефонную трубку и набрал номер.

— Все в порядке, — он положил трубку на рычаг и задумчиво посмотрел на меня. — Бедняга. Наверное, вы этого не заслужили.

ГЛАВА 3

В последующие десять лет мы процветали, обрастая символами успеха: сединой на висках, дорогими автомобилями, которые меняли чуть ли не ежегодно, обувью, изготовленной по индивидуальному заказу, костюмами и пиджаками, сшитыми в Лондоне, жирком по талии.

Бывали дни, когда, приходя на работу к десяти утра, я заставал Падильо за стойкой бара. С бутылкой в руке он сидел, уставившись в зеркало.

— Получил задание, — говорил он.

— Надолго? — спрашивал я.

В ответ следовало «две недели», или «десять дней», или «месяц», и я кивал: «Хорошо». Короткие, скупые фразы. Мы напоминали Бэзила Рэтбона и Дэвида Найвена из «Ночного патруля». Потом я наливал себе из бутылки, и мы сидели рядом, разглядывая зеркало. У меня сложилось впечатление, что в такие дни всегда лил дождь.

Как компаньоны мы отлично дополняли друг друга, особенно после того, как Падильо научил меня основам салунного дела. Он показал себя радушным хозяином, благодаря его знанию языков наше заведение стало любимым местом отдыха иностранных дипломатов в Бонне, включая и русских, которые иногда заглядывали к нам по двое или по трое. Я же больше преуспевал по хозяйству, и наш счет в Дойче Банк в Бад Годесберге постоянно пополнялся.

В промежутках между «деловыми поездками» Падильо я иногда летал в Лондон или Штаты, как считалось, в поисках новых идей. Возвращался нагруженный каталогами кухонного оборудования, ресторанной мебели, каких-то хитроумных приспособлений. Но в нашем заведении мы ничего не меняли. Оно становилось все более обшарпанным и более уютным. Нашим клиентам, похоже, нравилось и то, и другое.

В Берлин я тоже летал по делу. На переговоры с барменом, который умел смешивать коктейли по-американски. Работал он в берлинском «Хилтоне» и отказался от моего предложения, как только узнал, что придется переехать в Бонн.

— Все рейнцы — пройдохи, — пояснил он, продолжая резать апельсины.

Мило беседуя с герром Маасом, я кружил по узким улочкам Годесберга, пока не поставил машину у тротуара перед нашим салуном: Падильо выбил у отцов города два стояночных места, на которых могли парковаться только его и моя машины. Когда мы вылезли из кабины, герр Маас все еще рассыпался в благодарностях, и я придержал дверь, приглашая его войти первым. Часы показывали половину четвертого, так что время первого коктейля еще не подошло. Внутри, как всегда, царил полумрак, и герр Маас несколько раз мигнул, приспосабливаясь к недостатку освещения. За столиком номер шесть в дальнем углу сидел одинокий мужчина. Герр Маас еще раз поблагодарил меня и направился к нему. Я же двинулся к бару, где Падильо наблюдал, как Карл, наш бармен, протирает и без того чистые бокалы.

— Как Берлин?

— Сплошной дождь, и он не любит рейнцев.

— Из родного города ни на шаг, да?

— Совершенно верно.

— Выпьешь?

— Только кофе.

Подошла Хильда, наша официантка, и заказала по бокалу «Стейнхаузер» и кока-колы для герра Мааса и мужчины, на встречу с которым он прилетел из Бонна. Других посетителей в этот час не было.

— Кого это ты привел? — Падильо мотнул головой в сторону Мааса.

— Маленький толстячок с большим пистолетом. Говорит, что его фамилия — Маас.

— Оружие — это его личное дело, но мне не нравится, с кем он водит компанию.

— Знаешь этого типа?

— Знаю, кто он. Как-то связан с посольством Иордании.

— От него только лишние неприятности?

— Именно.

Карл поставил передо мной чашечку кофе.

— Вы когда-нибудь слышали о семислойном мятном фрапэ[24]?

— Только в Новом Орлеане.

— Может, та девчушка приехала оттуда. Зашла намедни и заказала такой коктейль. А Майк [25] не учил меня смешивать семислойный мятный фрапэ.

Осиротевший в войну, Карл учился английскому рядом с большой армейской базой около Франкфурта, где, будучи подростком, зарабатывал на жизнь, покупая сигареты у солдат, а затем продавая их на черном рынке. Говорил он практически без немецкого акцента и отлично знал свое дело.

Далее наша дискуссия неожиданно оборвалась. Падильо схватил меня за левое плечо, сбил с ног и шмякнул о пол. Падая, я повернулся и увидел двух парней, с лицами, закрытыми носовыми платками, бегущих к столику, за которым сидели Маас и его приятель. Раздались четыре выстрела, от грохота которых у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Падильо рухнул на меня. Мы, однако, успели встать и увидеть герра Мааса, метнувшегося к выходу. Пухлый бриф-кейс бился о его толстые ноги. Хильда, наша официантка, замерла в углу, держа в руках поднос. Затем она заорала как резаная, и Падильо велел Карлу подойти к ней и успокоить. Карл, сразу побледневший, обошел стойку и начал что-то говорить девушке, наверное, пытался успокоить. Но его слова, похоже, еще больше расстроили Хильду, хотя орать она и перестала.

Падильо и я приблизились к столу, за которым сидели герр Маас и «иорданец». Тот откинулся на спинку стула, его невидящие глаза смотрели в потолок, рот раскрылся. В темноте крови мы не заметили. Я пригляделся к нему. Гладкие черные волосы, зачесанные назад, мелкие черты лица, крючковатый нос, безвольный подбородок.

— Наверное, все четыре пули вошли в сердце, — бесстрастно заметил Падильо. — Стреляли профессионалы.

В воздухе еще пахло порохом.

— Мне позвонить в полицию?

Падильо пожевал нижнюю губу.

— Меня здесь не было, Мак. Я отправился в Бонн, выпить кружечку пива. Или в Петерсберг, узнать, как идут дела у конкурентов. Так что все произошло в мое отсутствие. Им бы не хотелось, чтобы я оказался свидетелем убийства, да к тому же вечером у меня самолет.

— С Карлом и Хильдой я все улажу. А поваров еще нет, не так ли?

Падильо кивнул.

— У нас есть время пропустить по стопочке, а потом ты позвонишь, — мы вернулись к бару, Падильо прошел за стойку, взял початую бутылку виски, плеснул в два бокала. Карл все еще успокаивал Хильду, и я заметил, что его руки поглаживали ее в нужных местах.

— Я вернусь через десять дней, максимум через две недели, — пообещал Падильо.

— Почему бы тебе не сказать им, что свалился с высокой температурой?

Падильо глотнул виски, улыбнулся.

— Нет нужды артачиться. Обычная поездка, ничего сверхъестественного.

— Ты хочешь сказать мне что-то еще?

Похоже, он хотел, но лишь пожал плечами.

— Нет. Ничего. Главное, не впутывай меня в это дело. Дай мне еще две минуты, а потом звони. Идет?

Он допил виски и вышел из-за стойки.

— Удачи тебе;

— И тебе тоже, — кивнул Падильо.

Мы не обменялись рукопожатием. Всегда обходились без этого. Я проводил его взглядом. Шел он не так быстро, как когда-то. И чуть горбился, чего я не замечал ранее.

Допил виски и я, поставил бокал на стойку, подошел к Хильде, вдвоем с Карлом мы окончательно успокоили ее. Я предупредил их, что Падильо не довелось увидеть, как маленький черноволосый «иорданец» выпил свой последний бокал кока-колы. Затем снял трубку и позвонил в полицию.

Дожидаясь их приезда, я думал о Падильо и его очередном задании, герре Маасе и его знакомце, двух профессионалах в масках…

ГЛАВА 4

Они прибыли во всем блеске, с мерцанием маячков и воем сирен. Первыми в зал влетели двое полицейских в зеленой форме, в сапогах. Какое-то время они привыкали к полумраку, а затем один из них прошагал к бару и спросил меня, я ли звонил в полицию. Получив утвердительный ответ, он сообщил об этом второму полицейскому и мужчинам в штатском, вошедшим следом. Один из штатских кивнул мне, а затем все они обступили тело.

Я глянул на часы. Маленького «иорданца» застрелили семнадцать минут назад. Пока полицейские осматривали тело, я закурил. Карл уже стоял за стойкой, а Хильда у двери комкала руками фартук.

— С Хильдой ты все уладил? — тихонько спросил я.

Карл кивнул:

— Сегодня она его не видела.

Детектив в штатском отделился от группы и двинулся к стойке.

— Вы герр Маккоркл? — спросил он.

— Совершенно верно. Я позвонил, как только это произошло.

— Я лейтенант Венцель.

Мы пожали друг другу руки. Я спросил, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он ответил, что не отказался бы от бренди. Карл налил ему рюмку, которую лейтенант и выпил за наше здоровье.

— Вы видели, как это случилось? — спросил Венцель.

— Что-то видел, Но не все.

Лейтенант кивнул, его синие глаза не отрывались от моего лица. В них не читалось ни симпатии, ни подозрения. С тем же успехом он мог спрашивать, видел ли я, как погнули бампер моего или чужого автомобиля.

— Пожалуйста, расскажите мне, что вы видели. Ничего не опускайте, даже самых тривиальных подробностей.

Я изложил ему всю цепочку событий, начав с отлета из Берлина, не упомянув лишь о присутствии в баре Падильо, хотя и не считал эту подробность тривиальной. Пока я говорил, появились эксперты. Убитого фотографировали, с пальцев снимали отпечатки, тело уложили на носилки, набросили на него одеяло и унесли. Скорее всего, отправили в морг.

Венцель слушал внимательно, но ничего не записывал. Вероятно, полностью доверял памяти. Не пытался перебивать меня вопросами. Просто слушал, изредка поглядывая на свои ногти. Идеально чистые, как и белоснежная рубашка под темно-синим костюмом. Похоже, он недавно побрился и от него пахло лосьоном.

Наконец поток моих слов иссяк, но он продолжал слушать. Тишина сгустилась, и я не выдержал. Предложил ему сигарету.

Венцель не отказался.

— Г-м… этот мужчина… Маас.

— Да?

— Раньше вы никогда его не видели?

— Никогда.

— И тем не менее ему удалось попасть на тот же самолет в Темпельхофе, наладить дружеские отношения и даже доехать на вашем автомобиле до Годесберга. Более того, до вашего салуна, откуда он сбежал после того, как его собеседника застрелили. Не удивительно ли это?

— Все произошло, как я вам рассказал.

— Разумеется, — промурлыкал Венцель. — Разумеется. Но не кажется ли вам, герр Маккоркл, не кажутся ли вам странными все эти совпадения. Незнакомый мужчина садится рядом с вами в самолете, вы предлагаете довезти его до Годесберга, он, оказывается, едет туда же, куда и вы, то есть в вайе заведение, где он должен встретиться с человеком, которого убивают.

— У меня тоже сложилось впечатление, что он подсел ко мне не случайно.

— Вашего компаньона, герра Падильо, в баре не было?

— Нет. Он уехал по делам.

— Понятно. Если этот Маас попытается связаться с вами, вас не затруднит незамедлительно уведомить нас?

— Уведомлю, можете не беспокоиться.

— А завтра вы сможете подъехать в участок и подписать ваши показания? Хотелось бы, чтобы приехали и ваши сотрудники. Одиннадцать часов вас устроят?

— Хорошо. Вас интересует что-либо еще?

Он пристально посмотрел на меня. Наверное, хотел запомнить мое лицо на ближайшие десять лет.

— Нет. На сегодня достаточно.

Я предложил выпить и остальным полицейским, двум — в форме, одному — в штатском. Они повернулись к Венцелю. Тот кивнул. Заказали они бренди и выпили одним глотком. Правда, Карл и налил им, что подешевле. После многочисленных рукопожатий Венцель увел свою команду на улицу. Я посмотрел на угловой столик, за которым сидели Маас и его ныне покойный собеседник. Ничто не напоминало о трагедии. Наоборот, за этот столик так и хотелось сесть.

Если бы не деньги, сказал я себе, продать бы все да уехать куда-нибудь в Санта-Фе или Калиспелл, открыть там маленький бар да жить не тужить. Уж там-то не будет никаких проблем, кроме как в субботу вечером доставить домой перепившего фермера. Не то что здесь, на семи холмах, где когда-то жили Белоснежка и семь гномов, а еще раньше Зигфрид победил страшного дракона. Но здесь я неплохо зарабатывал и, возможно, уже к сорока пяти годам мог отойти от дел, обеспечив безбедную старость. К тому же мне льстило, что мой компаньон выполняет какие-то задания секретной службы, возможно, добывает чертежи русского космического корабля для полета на Сатурн. И мне нравилось, что в наш салун заглядывают шпионы всех мастей, едят бифштексы, пьют коктейли, а по ходу обмениваются своими секретами.

И само появление двух убийц в масках, посланных в салун, чтобы убить маленького «иорданца», на встречу с которым я привез толстяка-незнакомца, лишь добавляло известности нашему заведению.

Оно приносило хорошие деньги, на которые покупались отличные машины. И дорогие костюмы, толстые бифштексы, марочные вина из Мозеля, Ара, долины Рейна. И женщины, в которых Бонн не испытывал недостатка. В итоге я отогнал от себя мысль о продаже, велел Карлу следить за кассой, убедился, что шеф-повар трезв, вышел на улицу и поехал на квартиру к одной интересной даме. Звали ее Фредль Арндт.

ГЛАВА 5

Примерно в половине седьмого я прибыл в квартиру фрейлен доктора Арндт, расположенной на верхнем этаже десятиэтажного дома, из окон которой открывался прекрасный вид на Рейн, семь холмов и красный кирпич развалин замка Драхенфельс.

Нажал кнопку звонка домофона, прокричал в микрофон свое имя и толкнул дверь после того, как щелкнул замок, который она открыла соответствующей кнопкой в прихожей. Она ждала меня у двери, когда я вышел из лифта, который в этот день на мое счастье работал.

— Добрый день, фрейлен доктор, — прошептал я, галантно склоняясь над ее рукой. Мои поклон и поцелуй отличались особой элегантностью, ибо учила меня светским манерам одна пожилая венгерская графиня, любившая заходить в наш салун в дождливые дни. Я не возражал, потому что она исправно платила по счету.

Фредль улыбнулась!

— Каким ветром тебя занесло сюда, Мак? Да еще трезвого.

— От этого есть лекарство, — я протянул ей бутылку «Чивас регал»[26].

— Ты как раз успел на раннее представление. Я собиралась вымыть голову. А потом лечь в кровать.

— То есть на сегодня у тебя вечер занят?

— Этот вечер я рассчитывала провести в одиночестве. Обычное дело в этом городе для девушки, разменявшей четвертый десяток.

Действительно в тот год женское население Бонна числом значительно превосходило мужское. И многие дамы, как и Фредль, сидели у телефона в надежде, что он зазвонит и вытащит из квартиры в более многочисленную и шумную компанию. Следует сразу отметить, что Фредль отличала не только красотой, но и умом. Она действительно защитила докторскую диссертацию и вела раздел политики в одной из влиятельных газет Франкфурта, а до того год провела в Вашингтоне, работая в пресс-центре Белого дома.

— Налей нам по бокалу. Виски помогает забыть о возрасте. Ты почувствуешь себя шестнадцатилетней.

— Шестнадцать мне было в сорок девятом, и в подростковой банде я промышляла сигаретами на «черном рынке», чтобы платить за учебу. — По крайней мере, в те дни ты не могла пожаловаться на одиночество.

С бутылкой в руках она удалилась на кухню. Квартира состояла из большой комнаты с балкончиком, выполнявшим роль солярия. Одну стену от пола до потолка занимали полки с книгами. Перед ними возвышался огромный антикварный письменный стол. Я мог бы жениться на Фредль только ради него. Пол устилал светло-бежевый ковер. Обстановку дополняли две кровати, хорошие шведские стулья и обеденный стол. Вдоль балкона тянулась стена из стекла, а две другие, по бокам, украшали весьма недурные репродукции и картины. Чувствовалось, что в этой квартире не просто ночуют, но живут.

Фредль поставила бокалы на низкий эбонитовый столик для коктейлей, который, казалось, плыл в воздухе, потому что ножек не было видно. Она села рядом со мной на диван и поцеловала в висок.

— Седины все прибавляется, Мак. Ты стареешь.

— И скоро у меня не останется ничего, кроме воспоминаний. Через несколько лет мы, старая гвардия, будем собираться в каком-нибудь баре, чихать, кашлять и рассказывать друг другу о тех женщинах, с которыми когда-то спали. И я, с навернувшимися на глаза слезами, буду шептать: «Бонн, о милый, милый Бонн».

— Кого ты знаешь в Штатах, Мак?

Я задумался:

— Пожалуй, что никого. Во всяком случае, ни с кем не хочу увидеться вновь. Пару репортеров, сотрудников посольства, но с ними я познакомился в Германии. У меня была тетушка, которую я очень любил, но она давно умерла. От нее мне достались деньги, на которые я смог открыть салун. Вернее, часть денег.

— И где сейчас твой дом?

Я пожал плечами.

— Я родился в Сан-Франциско, но не могу сказать, что это мой родной город. Мне нравятся Нью-Йорк и Чикаго. Нравится Денвер. И Вашингтон, а также Лондон и Париж. Падильо полагает, что нет города лучше Лос-Анджелеса. Будь его воля, он проложил бы автомагистраль через центр Бонна и обсадил бы ее пальмами.

— Как Майк?

— Отлично. Уехал по делам.

— А что новенького в Берлине? Ты же знал, что у меня два свободных дня.

— Съездил я неудачно, выпил слишком много мартини, а к возвращению мне припасли убийство.

Фредль сидела, положив головку мне на плечо. Ее светлые волосы щекотали мое ухо. Пахло от них чистотой, женственностью, свежестью. Я никак не мог взять в толк, почему их снова нужно мыть. От моей последней фразы она дернулась, убрала голову. Я чуть не расплескал виски на ковер.

— Ты опять шутишь.

— На этот раз нет. Двое мужчин зашли в салун и застрелили третьего. Он умер, — я достал сигарету, закурил. А Фредль в мгновение ока обратилась в репортера. Она засыпала меня вопросами, также ничего не записывая, и я уже не мог решить, кто лучше разбирается в убийствах, фрейлен доктор Арндт или лейтенант Венцель.

— Майк знает? — спросила она напоследок.

— Я не видел его сегодня, — солгал я. — Он, наверное, скажет, что это хорошая реклама. Представляешь, сколько корреспондентов заявится к нам завтра на ленч. А уйдут они с дюжиной версий, от политического убийства до разногласий между бывшими эсэсовцами.

— Все зависит от того, для какой газеты они пишут, — подтвердила Фредль.

— И от количества выпитого, — добавил я.

— Как интересно. Пригласи меня завтра на ленч.

— Буду рад, если ты приедешь.

— А теперь ты можешь снова поцеловать меня.

— Сегодня я еще ни разу не целовал тебя.

— Я слишком горда, чтобы сознаться в этом.

Я поцеловал ее и, как всегда, у меня возникло ощущение, что это наш первый поцелуй, и мы очень-очень молоды, и у нас все-все впереди.

— Погаси свет, дорогой, — прошептала Фредль.

— Обе лампы?

— Только одну. Ты знаешь, мне нравится видеть, что я делаю.

В четыре утра я с неохотой покинул Фредль. Она спала с легкой улыбкой на губах, с чуть раскрасневшимся, умиротворенным лицом. Теплая постель манила к себе. Но я устоял перед искушением вновь нырнуть в нее и босиком потопал на кухню. Глотнул виски, вернулся в гостиную-спальню, быстро оделся. Наклонился над Фредль и поцеловал ее в лоб. Она не пошевельнулась. Мне это не понравилось, и я поцеловал ее снова, на этот раз в губы. Она открыла глаза и улыбнулась:

— Ты уходишь, дорогой?

— Я должен.

— Ложись ко мне. Пожалуйста.

— Не могу. Утром у меня встреча с полицией. Не забудь про ленч.

Она ответила улыбкой, и я вновь поцеловал ее:

— Досыпай.

Она продолжала улыбаться, сонная и удовлетворенная. Я же вышел из квартиры, спустился на лифте вниз, сел в машину.

В четыре утра Бонн выглядит, как покинутая съемочная площадка в Голливуде. Подавляющее большинство добропорядочных бюргеров запирают дверь на засов еще в десять вечера, словно и не зная о том, что их город — столица мирового уровня. Собственно, в этом Бонн очень напоминает Вашингтон. До своего дома я добрался всего за десять минут, достаточно быстро, если учесть, что мы живем в добрых шести милях друг от друга. Поставил машину в гараж, опустил и запер дверь, по лестнице поднялся в квартиру.

За восемь лет я переезжал пять раз, пока не нашел то, что полностью меня устроило. Двухэтажный дом, построенный на холме близ Маффендорфа владельцем велосипедной фабрики в Эссене, разбогатевшим в начале пятидесятых годов, когда велосипеды являлись основным средством передвижения для жителей послевоенной Германии. Овдовев, большую часть времени он проводил с девушками под жарким солнцем. Вот и теперь уехал то ли во Флориду, то ли в Мексику. Его частые и длительные отлучки только радовали меня, да и находясь в Германии, большую часть времени он проводил в Дюссельдорфе, вспоминая былые дни с давними приятелями или просто глазея на девушек. Он был социал-демократом, и иной раз мы сидели за пивом, прикидывая, когда же Вилли Брандт станет канцлером.

Дом был построен из красного кирпича, под черепичной крышей. Вдоль двух стен тянулась крытая веранда. Квартира владельца дома находилась на первом этаже, моя — на втором. Состояла она из спальни, маленького кабинета, кухни и просторной гостиной с камином. К входной двери вели двенадцать ступеней. Я преодолел их, вставил ключ в замок и повернулся на голос, раздавшийся из тени слева от меня.

— Доброе утро, герр Маккоркл. Я давно дожидаюсь вас.

Маас.

Я толкнул дверь.

— Вас разыскивает полиция.

Он выступил из тени. Со знакомым бриф-кейсом в одной руке, «люгером» — в другой. Дуло пистолета не смотрело мне в грудь. Маас просто держал его в руке.

— Я знаю. Печальная история. К сожалению, мне придется напроситься к вам в гости.

— Пустяки. Ванна справа. Чистые полотенца в шкафчике. Завтрак в десять. Если хотите заказать что-нибудь особенное, предупредите служанку.

Маас вздохнул:

— Вы очень быстро говорите по-английски, мистер Маккоркл, но, кажется, вы шутите. Это шутка, да?

— Вы совершенно правы.

Маас вновь вздохнул:

— Давайте пройдем в дом. Вы первый, если не возражаете.

— Не возражаю.

Мы вошли. Я направился к бару, налил себе, виски. Маас смотрел на меня с неодобрением. Возможно, потому, что я не предложил ему выпить. Ну и черт с ним, подумал я. Мое виски, что хочу, то и делаю.

За первой стопкой я налил вторую, сел в кресло, забросил ноги на подлокотник, закурил. Я буквально любовался собой. Само спокойствие, хладнокровие. Образец мужского достоинства. Маас застыл посреди комнаты, сжимая в одной руке ручку бриф-кейса, в другой — «люгер», толстый, средних лет, усталый. Коричневый костюм изрядно помялся, шляпа исчезла.

— О, черт, — выдохнул я. — Уберите пистолет и налейте себе чего-нибудь.

Он глянул на «люгер», будто только сейчас вспомнил о его существовании, и засунул в наплечную кобуру. Налил себе виски.

— Можно мне сесть?

— Пожалуйста. Располагайтесь как дома.

— У вас отличная квартира, мистер Маккоркл.

— Спасибо за комплимент. Я выбрал ее потому, что здесь не докучают соседи.

Он отпил из бокала. Огляделся.

— Наверное, вас интересует, чем вызван мой столь поздний визит.

Вопросительной интонации я не заметил, поэтому промолчал.

— Полиция разыскивает меня, знаете ли.

— Знаю.

— Это неприятное происшествие…

— Оно особенно неприятно, потому что имело место в моем салуне. Позвольте полюбопытствовать, кто выбрал место встречи: вы или ваш почивший в бозе приятель?

Маас задумчиво посмотрел на меня:

— У вас отличное виски, мистер Маккоркл.

Я заметил, что его бокал опустел.

— Если есть на то желание, повторите.

Он подошел к бару и, наливая виски, встал спиной ко мне. Я смотрел в его спину и думал, какая отличная цель для ножа, если б у меня был нож и я помнил, как его бросать. Конечно, я мог огреть его кочергой. Или уложить на пол хамерлоком[27]. Но все эти агрессивные мысли так и не материализовались. Я не сдвинулся с места, лишь отпил виски да глубоко затянулся сигаретой. Классический пример бездействия, помноженного на нерешительность. Маас повернулся, с полным бокалом пересек комнату, чтобы плюхнуться в кресло. Глотнул виски, одобрительно кивнул. В который уж раз тяжело вздохнул:

— Трудный выдался день.

— Раз уж вы затронули эту тему, не могу с вами не согласиться. Очень сожалею, но должен признаться, что чертовски устал. Завтра утром меня ждут в полиции, чтобы задать несколько вопросов. Кроме того, у меня много дел в салуне. Мое благосостояние целиком зависит от дохода, который он приносит. Так что, если вы не возражаете, я буду вам премного благодарен, если вы окажете мне любезность и выкатитесь отсюда.

Маас чуть улыбнулся:

— К сожалению, не могу. Во всяком случае, в ближайшие часы. Мне нужно поспать, а ваша кушетка так и манит к себе. К полудню меня здесь не будет.

— Отлично. К одиннадцати часам я вернусь с полицией. Я не из молчунов. Люблю поболтать. И не откажу себе в удовольствии сообщить им, что вы свернулись калачиком на моей кушетке.

Маас всплеснул руками:

— Но это невозможно. Мне очень жаль, что приходится стеснять вас, но я должен задержаться здесь до полудня. На этот час у меня назначена встреча. У вас я в полной безопасности.

— До тех пор, пока я не заявлю в полицию.

— Вы этого не сделаете, герр Маккоркл, — мягко заметил Маас. — Я в этом уверен.

Я уставился на него:

— На чем основывается ваша уверенность?

— У меня есть источники информации, герр Маккоркл. В том числе и в полиции. И мне известно содержание донесения некоего лейтенанта, расследовавшего убийство в-вашем салуне. Вы все указали правильно, за исключением одной детали. Запамятовали упомянуть о присутствии вашего компаньона… герра Падильо, не так ли? Это, мистер Маккоркл, серьезное упущение.

— Серьезное, но недостаточное для того, чтобы я предоставил вам постель и крышу над головой. Я просто скажу, что забыл об этом. Даже признаюсь, что солгал.

Маас вновь вздохнул:

— Позвольте мне предпринять еще одну попытку уговорить вас. Но сначала можно мне выпить еще капельку вашею чудесного виски?

Я кивнул. Он оторвался от кресла, проковылял к бару, снова повернулся ко мне спиной, вызвав те же мысли о ноже, кочерге и хамерлоке. А может, об обычном пинке под зад. Но и на этот раз я остался в кресле, наблюдая, как толстый немец пьет мое виски, оправдывая бездействие нарастающим любопытством.

Маас прошествовал к креслу:

— Так вот, вы не удосужились сообщить полиции о том, что ваш компаньон присутствовал при этом печальном событии. И теперь мне достаточно позвонить в полицию, даже не меняя голоса. Всего-то нужно сказать три-четыре слова. Это, по шахматной терминологии, шах, — Маас чуть наклонился вперед. Его лицо лоснилось и покраснело от виски и усталости. — Но мне известно и другое, герр Маккоркл. Я знаю, куда отправился герр Падильо и почему. А вот это, и вы, я думаю, согласитесь со мною, уже мат.

ГЛАВА 6

Если он и блефовал, я не стал выводить его на чистую воду. Дал одеяло, предложил катиться к чертовой матери и пошел спать. И выспался, как никогда, хорошо.

Следующим утром я прибыл в кабинет Венцеля. Лейтенант сидел за столом с телефоном и двумя одинаково пустыми папками для входящих и исходящих документов. В том же костюме, чистой белой рубашке и зеленом галстуке. Ногти его сверкали чистотой, и утром он вновь побрился.

Знаком он предложил мне сесть на стул перед столом. Другой мужчина, я видел его впервые, расположился на стуле у окна. На меня он не взглянул, поскольку неотрывно всматривался в окно. Из последнего открывался дивный вид на кирпичную стену то ли фабрики, то ли склада. Возможно, он пересчитывал кирпичи.

Я продиктовал показания стенографистке, которую тут же пригласил Венцель. В подробности не вдавался, говорил коротко, только по существу. Когда я выговорился, Венцель, извинившись, вместе со стенографисткой вышел из кабинета. Я остался сидеть с дымящейся сигаретой, стряхивая пепел напоя, поскольку пепельницы не обнаружил. Стены кабинета выкрасили зеленой краской, того оттенка, что очень любят картографы. Пол цвета темного дерева, грязно-белый потолок. Комната, предоставляемая государством для работы тем, кого оно нанимает. Чувствовалось, что это обитель временщиков, людей или поднимающихся вверх по служебной лестнице, или спускающихся вниз, отдающих себе отчет, что их пребывание здесь ограничено пусть и не четкими, но рамками. Поэтому не было в кабинете ни фотографий жены и детей, ни других свидетельств того, что его хозяин обосновался всерьез и надолго.

Венцель вернулся с секретарем, когда от сигареты остался крошечный окурок. Прочитал мне мои показания, записанные по-немецки. Как выяснилось, наговорил я довольно много.

— Все правильно, герр Маккоркл?

— Да.

— Ваши сотрудники, бармен и официантка, уже приезжали к нам и дали показания. Желаете ознакомиться с ними?

— Нет, если они не отличаются от моих по существу.

— Не отличаются.

Я взял предложенную ручку и подписал все три экземпляра. Перо чуть царапало бумагу. Отдал ручку Венцелю.

— Как я понимаю, Маас не дал о себе знать.

— Нет.

Венцель кивнул, Другого он, похоже, и не ожидал.

— Ваш коллега, герр Падильо, его встревожил вчерашний инцидент?

Не имело смысла попадаться в расставленную ловушку.

— Я еще не говорил с ним. Но думаю, ему не понравится происшедшее в нашем салуне.

— Понятно, — Венцель встал. Поднялся и я. Мужчина на стуле у окна остался сидеть, лицезрея кирпичную стену.

— С вашего разрешения, герр Маккоркл, мы свяжемся с вами, если потребуется что-нибудь уточнить.

— Разумеется, — кивнул я.

— А если этот Маас попытается выйти на вас, вы не забудете известить нас об этом?

— Обязательно извещу, — пообещал я.

— Хорошо. На сегодня, пожалуй, все. Благодарю вас, — мы обменялись рукопожатием. — До свидания.

— До свидания, — ответил я.

— До свидания, — попрощался со мной мужчина у окна.

Маас спал на диване, когда я выходил из квартиры. Скорее всего, он и теперь пребывал там, потому что полдень еще не наступил. Выйдя из полицейского участка в центре Бонна, я направился в ближайшую пивную, благо для этого мне пришлось лишь обогнуть угол.

Я сел к стойке среди других любителей утренней выпивки, заказал кружку пива и рюмку коньяку. Взглянул на часы. Одиннадцать двадцать пять. В кабинете Венцеля я пробыл менее двадцати минут. Рюмка опустела, кружка стояла почти полная. Я решил, что вторая порция коньяка мне не повредит.

— Noch ein Weinbrand, bitte[28].

— Ein Weinbrand [29],— эхом откликнулся бармен и поставил передо мной вторую рюмку. — Zum Wohlsin[30].

Пришло время трезво оценить ситуацию, обдумать дальнейшие ходы. Маккоркл, доброжелательный владелец салуна против одного из исчадий европейского ада. Мааса. Дьявольски хитрого Мааса. Но, как ни старался, я не мог вызвать в себе злобу, не то что ненависть, к этому низкорослому толстяку. Продвигаясь в этом направлении, я, должно быть, нашел бы достаточно доводов в его оправдание. И Падильо, уехавший Бог знает куда. Хорошо ли я знал Падильо? Ничуть не лучше родного брата, которого у меня не было. Вопрос громоздился на вопрос, и едва ли я мог отыскать ответы на них на дне пивной кружки. Поэтому я вышел на улицу, сел в машину и поехал в Годесберг.

Следующие полчаса ушли на подготовку салуна к открытию, просмотр счетов, заказ недостающих продуктов. Карл уже стоял за стойкой, более мрачный, чем обычно.

— Я никогда не лгал фараонам.

— Ты получишь премию.

— Какой с нее прок, если меня упекут за решетку.

— Не упекут. Не такая ты важная птица.

Карл прошелся расческой по длинным светлым волосам.

— Я вот обдумал случившееся и никак не могу понять, почему мы должны лгать насчет Майка.

— Что значит «мы»? — спросил я. — Ты опять болтаешь с прислугой?

— Вчера вечером я провожал Хильду домой. Она была расстроена, начала задавать вопросы.

— Даже после того, как ты ее трахнул? Я говорил тебе, держись подальше от прислуги. Ты же, по существу, входишь в правление, — я знал, что ему это нравится. — Если она опять раскроет рот, скажи ей, что у Падильо неприятности из-за женщины.

— Это похоже на правду.

— Скажи, что он уехал из-за ревнивого мужа. Скажи ей что угодно, лишь бы она угомонилась. И держись подальше от ее юбки.

— О Боже! Чеш я ей только не говорил, но она все еще тревожится.

— Найди, чем успокоить ее. Послушай, в Берлине я встретил одного парня, который знает, где находится «линкольн Континенталь» выпуска 1940 года. В Копенгагене. Его привезли туда до войны, и владелец спрятал его От наци. Разберись с Хильдой, и я прослежу, чтобы автомобиль стал твоим.

Карл обожал старые машины. Подписывался на все журналы, пишущие на эту тему. Ездил он на двухместном «форде» модели 1936 года, который купил у американского солдата за тысячу пятьсот марок. На нем стоял двигатель «олдсмобиля», и, я думаю, «форд» Карла мог легко обогнать мой «порше». Предложи я ему золотую жилу, едва ли он обрадовался бы больше.

— Вы шутите.

— Отнюдь. Мне говорил об этом один капитан ВВС. Владелец готов продать «линкольн» за тысячу баксов[31]. Когда закончится эта история, я дам тебе эту сумму, ты сможешь съездить туда и пригнать «линкольн» в Бонн. Вроде бы он на ходу.

— Вы одолжите мне тысячу долларов?

— Если ты успокоишь Хильду.

— Будьте уверены. Какого он цвета?

— Займись лучше «манхэттэнами»[32].

Карл сиял от счастья, а я сел за столик, закурил. Прикинул, не выпить ли мне, но решил воздержаться. Посетителей еще не было — кто пойдет в салун в первом часу дня, поэтому мне не оставалось ничего иного, как считать, в скольких местах прожжен ковер слева от моего стула.

Как оказалось, в шестнадцати, на четырех квадратных футах. Я подумал, сколько будет стоить новый ковер, пришел к выводу, что игра не стоит свеч. Тем более что в городе была фирма, специализирующаяся на ремонте ковров. На прожженные места они ставили аккуратные заплаты из материала того же цвета. Созрело решение незамедлительно позвонить им.

Открылась дверь, в салун вошли двое мужчин. Одного, сотрудника посольства США, я знал, второго видел впервые. Из-за темноты меня они, естественно, не заметили. И прямиком направились к бару, отпуская обычные реплики насчет катакомб.

Оки заказали по кружке пива. Когда Карл обслужил их, сотрудник посольства спросил: «Мистер Маккоркл здесь?»

— Он сидит по вашу правую руку, сэр, — ответил Карл.

Я повернулся на стуле.

— Я могу вам чем-то помочь?

С кружками они подошли к моему столику.

— Привет, Маккоркл. Я — Стэн Бурмсер. Мы встречались у генерала Хартселла.

— Я помню, — мы обменялись рукопожатием.

— Это Джим Хэтчер.

Я пожал руку и второму мужчине.

Предложил им сесть и попросил Карла принести мне кофе.

— Отличное у вас заведение, мистер Маккоркл, — говорил Хэтчер, чеканя каждое слово, как в Верхнем Мичигане.

— Благодарю.

— Мы с мистером Хэтчером хотели бы поговорить с вами, — а вот Бурмсер, похоже, рос в Сент-Луисе. Он оглянулся, словно подозревал, что его подслушивает дюжина посторонних.

— Всегда к вашим услугам. У меня есть отдельный кабинет. Пиво возьмите с собой.

Гуськом, со, мной во главе, мы прошли в кабинет, комнатушку с письменным столом, тремя бюро, пишущей машинкой и тремя стульями. На стене висел календарь, подаренный мне одним дортмундским пивоваром.

— Присаживайтесь, господа, — я занял место за столом. — Сигарету?

Бурмсер взял одну, Хэтчер покачал головой. Какое-то время они пили пиво, я — кофе. Бурмсер успевал еще и обкуривать Хэтчера. Последний, впрочем, не возражал.

— Давненько не видел вас в посольстве, — прервал молчание Бурмсер.

— Салун превращает человека в отшельника.

Хэтчер, похоже, посчитал, что светские приличия соблюдены и пора переходить к делу.

— Мы заглянули к вам, мистер Маккоркл, чтобы обсудить вчерашнее происшествие.

— Понятно.

— Возможно, для начала нам следует представиться, — они протянули мне забранные в черную кожу удостоверения, и я внимательно их прочел. Служили они не в ЦРУ, но в аналогичном учреждении. Я вернул удостоверения владельцам.

— Так чем я могу вам помочь? — вежливо поинтересовался я.

— Так уж получилось, но нам известно, что во время перестрелки ваш компаньон, мистер Падильо, находился в салуне.

— Да?

— Я думаю, с нами вы можете говорить откровенно, — вставил Бурмсер.

— Я стараюсь.

— Нас не интересует убитый. Мелкая сошка, что с него взять. Нам важен человек, с которым он встречался. Некий герр Маас.

— Вы встретили его в самолете, возвращаясь из Берлина, — напомнил Бурмсер. — Он разговорил вас, а затем вы предложили подвезти его до вашего ресторана.

— Все это я рассказал полиции, лейтенанту Венцелю.

— Но вы не сказали Венцелю, что Падильо был здесь.

— Нет. Майк попросил не впутывать его.

— Полагаю, вам известно, что Падильо иногда выполняет наши поручения?

Я глотнул кофе.

— Давно вы в Бонне, мистер Бурмсер?

— Два с половиной-три года.

— А я — тринадцать, не считая службы в ГАВИ[33]. Загляните в ваши архивы. Вам следует знать, как открывалось это заведение. Меня заставили взять компаньоном Падильо. Я не сожалею об этом. Он — отличный парень, пока не берет в руки расписание авиаполетов. Я знаю, что он работает на одно из ваших агентств, правда, никогда не спрашивал, на какое именно. Не хотел этого знать. Не хотел вешать на грудь табличку «Я шпион».

Кажется, Хэтчер чуть покраснел, но Бурмсер никоим образом не смутился.

— Мы тревожимся из-за Падильо. Вчера он должен был вылететь самолетом во Франкфурт. Оттуда — в Берлин. Но во Франкфурт он поехал поездом. И не улетел в Берлин.

— Возможно, опоздал к рейсу.

— Он не имел права опаздывать, мистер Маккоркл.

— Послушайте, если исходить из того, что мне известно, он мог лететь рейсом 487 в Москву, чтобы оттуда отправиться в Пекин. А получив секретные документы, за которыми ехал, собирался переодеться кули и на сампане добраться до Гонконга. Не исключаю я и вариант, что он встретил во Франкфурте смазливую бабенку, отдал должное мартелю и свил с ней уютное гнездышко в «Савиньи». Я не знаю, где он. Хотя хотел бы знать. Он мой компаньон, и мне нравится, когда он на месте и помогает вести дела. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что мой компаньон летает на самолетах чаще, чем любой коммивояжер. И я не могу пожелать ему ничего иного, как бросить эти шпионские игры и заняться составлением меню и закупками спиртного.

— Конечно, конечно, — покивал Бурмсер, — мы вас понимаем. Но у нас есть веские основания полагать, что этот Маас причастен к опозданию Падильо на рейс в Берлин.

— Мне представляется, что основания ваши не такие уж веские. В четыре утра Маас сидел у меня в квартире, с бриф-кейсом и «люгером», и пил мое виски. Когда я уходил в одиннадцатом часу, он все еще храпел на моем диване в гостиной.

Возможно, их посылали в особую школу, где учат никоим образом не выражать удивление, да, пожалуй, и иные чувства. Или они кололи друг друга иголками, и тот, кто вскрикивал от боли, оставался без ужина. Во всяком случае лица их остались бесстрастными.

— И что сказал вам Маас, Маккоркл? — из голоса Хэтчера исчезли дружелюбные нотки.

— Сначала я сказал ему, что побуждает меня дать ему пинка и вышвырнуть из моей квартиры, а уж потом он объяснил, почему делать этого не следует. Заявил, что знает, куда и почему отправился Майк, и готов сообщить об этом боннской полиции, присовокупив, что Майк находился в салуне, когда там началась стрельба, если я не разрешу ему переночевать у меня. Я принял его условия.

— Он говорил о чем-нибудь еще? — спросил Бурмсер.

— В полдень у него была назначена встреча. Где, он не сказал. А я не спрашивал.

— А больше вы ни о чем не говорили?

— Он похвалил мое виски, а я предложил ему катиться к чертовой матери. Теперь все. Абсолютно все.

— После того, как Падильо прибыл на вокзал Франкфурта, — заговорил Хэтчер, — он выпил кружку пива. Позвонил по телефону. Поехал в отель «Савиньи» и снял номер. Поднялся в него, пробыл там восемь минут, затем спустился в бар. Подсел за столик к двум американским туристам. Было это в восемь пятнадцать. В половине девятого он извинился и отправился в мужской туалет, оставив на столе портсигар и зажигалку. Из туалета он не выходил, и больше мы его не видели.

— Значит, он исчез, — констатировал я. — Так что я должен делать? Чего вы от меня хотите?

Бурмсер затушил окурок в пепельнице. Нахмурился, его загорелый лоб прорезали четыре глубокие морщины.

— Маас играет в этом деле ключевую роль, — пояснил он. — Во-первых, потому, что только он, за исключением нас, знал, что Падильо должен улететь тем рейсом. Во-вторых, потому, что Падильо не улетел. — Помолчав, он продолжил: — Если Маас знает, что поручили Падильо на этот раз, мы должны отозвать его назад. Все равно выполнить задание Падильо не удастся. Он раскрыт.

— Как я понимаю, вы хотите, чтобы он вернулся.

— Да, мистер Маккоркл. Мы очень хотим, чтобы он вернулся.

— И вы думаете, что Маас знает, что произошло?

— Мы думаем, что ему известно куда больше, чем нам.

— Хорошо, если Маас объявится, я попрошу его сначала позвонить вам, а уж потом лейтенанту Венцелю. А если Падильо даст о себе знать, я скажу ему, что вы интересуетесь его самочувствием.

Их физиономии вытянулись.

— Если кто-то из них свяжется с вами, пожалуйста, сообщите об этом нам, — выдавил из себя Хэтчер.

— Я позвоню вам в посольство.

Теперь уже на их лицах проступило раздражение.

— В посольство не надо, мистер Маккоркл, — отчеканил Хэтчер. — Позвоните вот по этому номеру, — он вырвал из записной книжки листок, написал несколько цифр, протянул листок мне.

— Я выучу номер, а листок сожгу, — пообещал я.

Бурмсер чуть улыбнулся. Они поднялись и вышли из кабинета.

Я допил кофе, закурил, размышляя над причинами, побудившими двух высокопоставленных агентов столь внезапно открыться мне. За долгие годы существования нашего заведения никто из них не удосужился даже представиться. А вот теперь они ввели меня в свой круг, я вошел в состав команды, задача которой — раскрыть загадку исчезновения американского агента. Маккоркл, с виду невинный владелец гриль-бара, а на самом деле — резидент шпионской сети, щупальца которой протянулись от Антверпена до Стамбула.

А более всего мне не нравится, что меня держат за дурака. Маас видел во мне шофера да квартиросъемщика, у которого можно переночевать. Бурмсер и Хэтчер не считали нужным поделиться какой-либо информацией. Хорошенькая история.

Да еще загадочное исчезновение компаньона, отправившегося в Берлине капсулой цианистого калия, замурованной в коренном зубе, и гибким метательным ножом, бшитым в ширинку.

Я выдвинул ящик, достал банковскую ведомость за прошлый месяц. В сумме, значившейся на нашем счету, недоставало одного, пожалуй, даже двух нулей, и я убрал ведомость обратно. С такими деньгами я не мог вернуться в Штаты, не мог отойти от дел. Конечно, их хватило бы на два-три года в Париже, Нью-Йорке или Майами. Номер в хорошем отеле, обеды в дорогих ресторанах, одежда из лучших магазинов, выпивки хоть залейся. Но не более того. Я вдавил окурок в пепельницу и вернулся в бар.

ГЛАВА 7

Зал уже заполнялся народом. Репортеры оккупировали стойку, изгоняя похмелье пивом, виски, джином. В основном англичане, разбавленные редкими американцами, немцами, французами. На ленч они обычно собирались в клубе американского посольства, где цены были пониже, но иногда радовали своим присутствием и нас. Ежедневно, к полудню, они все сбивались вместе, и отсутствующего тут же обзывали сукиным сыном, поскольку он задумал раскопать что-то особенное.

Никто из них не перетруждал себя. Во-первых, все они состояли в штате и не умирали с голода. Во-вторых, самое тривиальное убийство в Чикаго или, для Англии, в Манчестере превращало обстоятельный отчет о шансах социал-демократов на ближайших выборах в ФРГ в три абзаца колонки «Новости мира». Они многое знали, но в статьях не чурались вымысла и догадок, и не делились с коллегами полученной информацией, предварительно не заслав ее в номер.

Я дал сигнал Карлу угостить всех за счет заведения. Поздоровался с некоторыми, ответил на несколько вопросов, касающихся вчерашней стрельбы, сказал, что понятия не имею, политическое это убийство или нет. Спрашивали они и о Падильо. В деловой поездке, коротко отвечал я.

От стойки я прошел к столикам, перекинулся парой слов с Хорстом, нашим метрдотелем, строгим, но справедливым предводителем официантов и поваров. Пожал еще несколько рук. Замкнув круг, вернулся к стойке.

Я заметил Фредль, едва она вошла в дверь, и поспешил ей навстречу.

— Привет, Мак. Извини, что задержалась.

— Хочешь присоединиться к своим друзьям за стойкой?

Она глянула на репортеров и покачала головой.

— Не сегодня. Благодарю.

— Я оставил для нас столик в углу.

Мы сели, заказали коктейли и еду, после чего Фредль одарила меня холодным взглядом:

— Что ты затеял?

— О чем ты? — искренне удивился я.

— Утром мне позвонили от лица Майка. Из Берлина. Некий Уитерби.

Я отпил из бокала, всмотрелся в кончик сигареты:

— И что?

— Попросил передать тебе, что дело — швах. Это первое. Во-вторых, сказал, что один Майк не справится, и ему нужна рождественская помощь, причем как можно скорее. В-треть-их, он хочет, чтобы ты остановился в берлинском «Хилтоне». Там он сам тебя найдет. Если не в номере, то в баре.

— Это все?

— Все. Мне показалось, что он очень спешил. О, и еще. Он полагает, что в салуне и в твоей квартире установлены подслушивающие устройства. И Кук Бейкер знает, кому тебе следует позвонить, чтобы избавиться от них.

Я кивнул:

— Займусь этим после ленча. Как насчет коньяка? — я дал сигнал Хорсту. Хорошо все-таки иметь собственный ресторан. Обслуживают на высшем уровне.

— Что все это значит, черт побери? — пожелала знать Фредль.

Я пожал плечами.

— Полагаю, это уже не секрет. Падильо и я подумываем о том, чтобы открыть еще один салун в Берлине. Много туристов. Еще больше военных. В последнюю поездку туда я нашел подходящее местечко. Но, похоже, у Майка что-то не сложилось. Поэтому он и просит меня приехать.

— При чем тогда Рождество? На дворе апрель.

— Падильо тревожится, как бы нас не опередили конкуренты.

— Ты лжешь.

Я улыбнулся:

— Потом я тебе все расскажу.

— Ты, разумеется, едешь.

— Ну почему «разумеется». Скорее всего, я позвоню Майку или напишу ему письмо. Я же обо всем договорился. Раз он смог все испортить за один день, пусть сам и поправляет.

— Ты опять лжешь.

— Послушай, один из нас должен оставаться здесь, вести дела. Я не так люблю путешествия, как Падильо. Я — домосед. Не страдаю избытком энергии или честолюбия. Поэтому я — управляющий и владелец салуна. Работа непыльная, а на хлеб и воду хватает.

Фредль встала:

— Ты слишком много говоришь, Мак, и не умеешь врать. Лгун из тебя никудышный, — она открыла сумочку и бросила на стол конверт. — Твой билет. Счет я пришлю после твоего возвращения. Самолет вылетает из Дюссельдорфа в восемнадцать ноль-ноль. Времени тебе хватит, — она наклонилась и потрепала меня по щеке. — Будь осторожен, дорогой. Поговорим, когда вернешься.

Поднялся и я.

— Спасибо тебе.

Взгляд ее нежных карих глаз встретился с моим:

— Я знаю, что ты мне все расскажешь. Скорее всего, в три часа утра, когда полностью расслабишься и у тебя возникнет потребность выговориться. Я подожду. Мне спешить некуда, — она повернулась и медленно пошла к выходу. Хорст обогнал ее, чтобы открыть дверь.

Я сел, глотнул коньяка. Фредль не допила рюмку, поэтому я перелил ее коньяк в свою. Не пропадать же добру! В тех редких случаях, когда Падильо касался своего, как он ею называл, «другого занятия», он сетовал, что одним из недостатков этого рода деятельности является необходимость работать с рождественскими помощниками. Кого он подразумевал, я не знаю, но вероятно, под этим термином фигурировал широкий круг лиц, от сотрудников армейской разведки до туристов, вооруженных фотоаппаратами с мощными объективами, обожающих фотографировать чехословацкие оружейные заводы. Почему-то их всегда ловила бдительная охрана, а на допросах все они, как один, прикидывались бедными студентами. Так что под «рождественской помощью» Падильо подразумевал тех, кого Бог пошлет, то есть дилетантов.

Однако сложившаяся ситуация требовала немедленного решения. Я мог плюнуть на авиабилет и на «SOS» Падильо, остаться в моем уютном салуне и как следует набраться. Или позвать Хорста, передать ему ключи от сейфа и всех дверей, поехать домой, собрать чемодан и отправиться в Дюссельдорф. Коньяк я оставил на столе и подошел к бару. Репортеры уже смотались, и Карл преспокойно читал «Тайм». Он полагал, что это развлекательный журнал. Я склонялся к тому, чтобы согласиться с ним.

— Где Хорст?

— На кухне.

— Позови его.

Карл всунулся в кухню и позвал Хорста. Тощий невысокий мужчина обошел стойку и вытянулся передо мной. Я даже подумал, что он щелкнет каблуками. За те пять лет, что он работал в салуне, наши отношения оставались строго формальными.

— Да, герр Маккоркл?

— На несколько дней вы останетесь за старшего. Мне надо уехать.

— Хорошо, герр Маккоркл.

— Куда это? — встрял Карл.

— Не твоего ума дело, — отрезал я.

Хорст неодобрительно глянул на него. Он получал пять процентов прибыли и, соответственно, куда с большим почтением воспринимал решения руководства.

— Что-нибудь еще, герр Маккоркл? — спросил Хорст.

— Позвоните в фирму, что реставрирует ковры, и узнайте, сколько они возьмут, чтобы заштопать все дыры, прожженные окурками. Если не слишком много, наймите их. Решение примите сами.

Хорст просиял:

— Будет исполнено, герр Маккоркл. Позвольте спросить, надолго ли вы отбываете?

— На несколько дней, возможно, на неделю. Падильо тоже не будет, так что командовать придется вам.

Хорст едва не отдал мне честь.

— О Господи, да разве так ведут дела, — не унимался Карл. — А как же мой «Континенталь»?

— Подождет моего возвращения.

— Ладно, я согласен.

Я повернулся к Хорсту.

— К вам придет человек, может двое, чтобы проверить телефоны. Думаю, завтра. Обеспечьте им все условия для работы.

— Разумеется, герр Маккоркл.

— Раз с этим все ясно, до свидания.

— До свидания, герр Маккоркл, — вытянулся в струнку Хорст.

— С нетерпением ждем вашею возвращения, — добавил Карл.

Выйдя из салуна, я сел в машину и проехал шесть кварталов до многоэтажного дома, точь-в-точь такого же, как у Фредль. Оставил машину у тротуара и поднялся на шестой этаж. Постучал в квартиру 614. Через несколько мгновений дверь открылась на дюйм. На меня глянуло бледное лицо.

— Заходи, — дверь распахнулась. — Выпей, если хочется.

Я вошел в квартиру Кука Дж. Бейкера, боннского корреспондента международной радиослужбы новостей, называвшейся «Глоубол Рипотс, Инк.». Кроме того, Бейкер был единственным представителем «Анонимных алкоголиков»[34] в стане журналистов, да и то с каждым днем сдавал свои позиции.

— Привет, Куки. Как идет борьба с «зеленым змием»?

— Я только что проснулся. Не желаешь пропустить по стопочке?

— Спасибо, я — пас.

В квартире чувствовалось отсутствие женской руки. Неубранная постель. Два заваленных книгами стола. Огромное кресло с встроенным в один из подлокотников телефоном. У второго подлокотника — портативная пишущая машинка на вращающейся подставке. И бутылки виски, расставленные по всей комнате. Некоторые наполовину пустые, другие — на четверть. Куки придерживался теории, что бутылка должна находиться на расстоянии вытянутой руки, когда бы у него ни возникло желание выпить.

— Иной раз, когда я уже на полу, чертовски долго ползти на кухню, — однажды объяснял он мне.

В тот год Куки исполнилось тридцать три, и Фредль полагала, что более красивого мужчину видеть ей не доводилось. На пару дюймов выше шести футов, гибкий, как тростинка, с открытым лбом, классическим носом, губами, на которых, казалось, вот-вот заиграет улыбка. И безупречный вкус. Встретил он меня в темно-синей рубашке спортивного покроя, галстуке в сине-желтую полоску, с широкими, как у шарфа, концами, серых брюках, стоивших не меньше шестидесяти баксов, и черных мягких кожаных ботинках типа мокасин.

— Присядь, Мак. Кофе?

— Не откажусь.

— С сахаром?

— Если он у тебя есть.

Он поднял с пола бутылку и направился на кухню. Пару минут спустя протянул мне полную чашку и сел сам. Поднял одной рукой рюмку виски, другой — бокал молока.

— Пора и позавтракать. Твое здоровье.

— Твое тоже, — отозвался я.

Он опрокинул рюмку, тут же запил спиртное молоком.

— Неделю назад опять начал пить, — сообщил он.

— Скоро бросишь.

Он покачал головой и грустно улыбнулся.

— Может, и так.

— Что слышно из Нью-Йорка? — спросил я.

— За прошлый год прибыль составила тридцать семь миллионов, и денежки сыплются на мой счет.

Семь лет назад Бейкер прослыл гением Мэдисон-авеню среди руководства рекламных компаний и информационных агентств, основав новую фирму «Бейкер, Брикхилл и Хилсман».

— Я переезжал с места на место и никак не мог оторваться от бутылки, — рассказывал он одним дождливым вечером. — Они хотели выкупить мою долю, но каким-то чудом адвокатам удалось застать меня трезвым, и продавать я отказался. Мне принадлежит треть акций. Упрямство мое росло по-мере того, как росла их цена. Однако мы пришли к соглашению. Я не принимаю участия в работе фирмы, а они переводят треть прибыли на мой счет. Мои адвокаты подготовили необходимые бумаги. Теперь я очень богат и очень пьян и знаю, что никогда не брошу пить, потому что мне не нужно писать книгу, которую я собирался написать, чтобы заработать кучу денег.

Куки пробыл в Бонне три года. Несмотря на частные уроки, выучить язык он так и не смог.

— Психологический блок, — говорил он. — Не люблю я этот проклятый язык и не хочу его учить.

Требовалось от него ежедневно заполнять одну минуту новостей и иногда выходить в прямой эфир. Информацию он черпал у личных секретарей тех, кто мог знать что-то интересное. Секретарш помоложе соблазнял, постарше — просто очаровывал. Однажды я попал к нему как раз в тот момент, когда он собирал новости. Он сидел в кресле, заранее улыбаясь.

— Телефон зазвонит через три минуты, — пообещал он.

И не ошибся. Первой вышла на связь девчушка из боннского бюро лондонской «Дейли экспресс». Если ее боссу попадало что-либо интересное, она сообщала об этом и Куки. А телефон звонил и звонил. И каждый раз Куки рассыпался в комплиментах и благодарил, благодарил, благодарил.

К восьми часам звонки прекратились. За это время мы успели раздавить бутылочку. Куки осмотрелся, убедился, что рядом с креслом стоит еще одна, полная, протянул ее мне.

— Разливай, Мак, а я пока запишу эту муть.

Развернул к себе пишущую машинку и начал печатать, изредка сверяясь с записями, произнося вслух каждое слово.

— «Канцлер Людвиг Эрхард сказал сегодня, что…» — в тот день ему дали две минуты эфира, а текст он печатал пять.

— Поедешь со мной в студию? — спросил Куки.

Уже изрядно набравшись, я согласился. Куки сунул початую бутылку в карман макинтоша, и мы помчались на радиостанцию. Инженер ждал нас у дверей.

— У вас десять минут, герр Бейкер. Уже звонили из Нью-Йорка.

— Еще успеем, — Бейкер достал из кармана бутылку. Инженер поднес ее ко рту первым, за ним — я, потом Куки. Я уже едва стоял на ногах, Куки же лучился обаянием. Мы прошли в студию, и Куки по телефону соединился с редактором в Нью-Йорке. Редактор начал перечислять материалы, уже полученные по каналам АП и ЮПИ.

— Это у меня есть… и это… и это… это тоже. Об этом у меня поболе. Плевать я хотел, что АП это не сообщило. Обязательно сообщит после десяти.

Бутылка еще раз прошлась по кругу. Куки нацепил наушники и спросил у инженера в Нью-Йорке:

— Как слышимость, Фрэнк? Нормально? Это хорошо. Тогда поехали.

И Куки зачитал текст прекрасно поставленным голосом, будто неделю не брал в рот спиртного. Язык не заплетался, фразы строились четко, без лишних слов. Лишь однажды он глянул на часы, чуть сбавил темп и закончил ровно через две минуты.

Мы допили бутылку и отправились в салун, где Куки и я назначили встречу двум секретаршам из министерства обороны.

— Только этим я и держусь, — говорил мне Куки по пути в Годесберг, — Если б не ежедневный выход в эфир и не возможность спать допоздна каждое утро, мне бы давно мерещились черти. Знаешь, Мак, тебе нужно бросить пить. Иначе жизнь в роскоши тебя погубит.

— Меня зовут Мак, и я — алкоголик, — механически ответил я.

— Это первый этап. Ко второму перейдем, когда я протрезвею. Нам будет о чем поговорить.

— Я подожду.

Через «перепелочек», как Куки называл секретарш, он знал Бонн, как никто другой. К нему поступала информация и о проблемах с обслуживающим персоналом в посольстве Аргентины, и о внутренних трениях в христианско-демократическом союзе. Он ничего не забывал. Однажды даже сказал мне: «Иногда мне кажется, что в этом причина моего пьянства. Я хочу узнать, смогу ли отключиться. Пока мне 5того не удавалось. Я помню все, что делалось или говорилось при мне».

— Сегодня у тебя совсем не дрожат руки, — заметил я.

— Добрый доктор каждый день делает мне витаминную инъекцию. Новый метод лечения. Он полагает, что я могу пить сколько душе угодно при условии, что буду получать витамины. Он составил мне компанию и перед тем, как уйти, решил, что такой же укол необходим и ему.

Я пригубил кофе.

— Майк полагает, что наш салун необходимо проверить. И мою квартиру. Нет ли подслушивающих устройств. Он считает, что ты можешь найти нужных людей.

— Где Майк?

— В Берлине.

— Как скоро это нужно?

— Чем быстрее, тем лучше.

Куки снял телефонную трубку и набрал десятизначный номер.

— Этот парень живет в Дюссельдорфе.

Он подождал, пока на другом конце провода возьмут трубку.

— Конрад, это Куки… Отлично… В двух местечках Бонна требуется твой талант… «У Мака» в Годесберге… Ты знаешь, где это? Хорошо. И квартира. Адрес… — он глянул на меня. Я продиктовал адрес, а он повторил его в телефонную трубку. — Что именно, не знаю. Наверное, телефоны и все остальное. Подожди, — он опять обратился ко мне. — А если они что-то найдут?

Я на мгновение задумался.

— Пусть оставят все на месте, но скажут тебе, где что находится.

— Оставить все на месте, Конрад. Ничего не трогать. Позвони мне, когда закончишь, и расскажи, что к чему. Теперь, сколько это будет стоить? — Он послушал, спросил меня: — На тысячу марок согласен? — Я кивнул. — Хорошо. Тысяча. Получишь их у меня. И ключ от квартиры. Договорились. Завтра я тебя жду.

Куки положил трубку и ухватился за бутылку.

— Он проверяет мою квартиру раз в неделю. Однажды, когда позвонила какая-то «перепелочка», мне показалось, что в трубке посторонний звук.

— Он что-нибудь обнаружил?

Куки кивнул.

— «Перепелочка» потеряла работу. Мне пришлось найти ей другую.

Он глотнул шотландского, запил молоком.

— Майк угодил в передрягу?

— Не знаю.

Куки посмотрел в потолок.

— Помнишь девчушку, которую звали Мэри Ли Харпер? Из Нэшвилла.

— Смутно.

— Раньше она работала у одного типа по фамилии Бурмсер.

— И что?

— Ну, Мэри и я подружились. Стали просто не разлей-вода. И как-то ночью, после энного количества мартини, прямо здесь Мэри Ли начала «петь» главным образом об одном милом человеке, мистере Падильо. Я споил ей еще несколько мартини. И утром она уже не помнила, что «пела». Я, естественно, заверил ее, что ночью нам было не до разговоров. Потом она скоренько уехала.

— Значит, ты знаешь.

— Знаю, и немало. Я сказал Майку, что мне многое известно, и предложил без всякого стеснения обращаться ко мне, если возникнет необходимость, — Куки помолчал. — Похоже, она и возникла.

— Что можно сказать о Бурмсере помимо написанного в удостоверении, которое он показывает тем, кто хочет его видеть?

Куки задумчиво уставился на бутылку:

— Твердый орешек. Продаст собственного ребенка, если сочтет, что предложена стоящая цена. Очень честолюбивый. А честолюбие — штука коварная, особенно в тех делах, какими он занимается. — Куки вздохнул, поднялся. — За те годы, что я здесь, Мак, «перепелочки» мне много чего порассказали. И если сложить одно с другим, получится солвдная куча дерьма. Одна «перепелочка» из команды Гелена[35] как-то «пела» здесь едва ли не всю ночь. Она… ну да ладно… — он ушел на кухню и вернулся со стаканом молока и рюмкой шотландского. — Если ты увидишь Майка… за этим ты и едешь, так? — Я кивнул. — Если ты увидишь его, предупреди, что от него требуется предельная осторожность. За последние несколько дней до меня дошли кой-какие слухи. Пока я не могу сказать ничего определенного и не хочу, чтобы у тебя создалось впечатление, будто я чего-то не договариваю. Просто скажи Майку, что идет грязная игра.

— Обязательно, — пообещал я.

— Еще кофе?

— Нет, не хочу. Спасибо, что нашел того парня. Вот ключ от квартиры. Я скажу Хорсту, чтобы он прислал тебе тысячу марок.

Куки улыбнулся.

— Не спеши. Отдашь ее сам, когда вернешься.

— Благодарю.

— Не волнуйся, все образуется, — успокоил он меня на прощание. Я поехал домой. На этот раз меня не ждали с «люгером» наготове. Не было там ни толстяков с пухлыми бриф-кейсами, ни каменнолицых полицейских в накрахмаленных рубашках и с чистыми ногтями. Я достал из шкафа чемодан, поставил на кровать, откинул крышку, уложил вещи, оставив место для двух бутылок шотландского, выбрал их из моей более чем богатой коллекции, уложил, а затем достал из потайного места, на полке шкафа под рубашками, «кольт» тридцать восьмого калибра и тоже сунул в чемодан. Защелкнул замки, спустился к машине и поехал в Дюссельдорф, чувствуя себя круглым идиотом.

К девяти часам того же вечера я уже сидел в номере берлинского «Хилтона», ожидая телефонного звонка или стука в дверь. Включил радио, послушал, как комментатор на все лады честит русских. Еще через пятнадцать минут я понял, что пора уходить: рука уже невольно тянулась к Библии, заботливо положенной на ночной столик.

На такси я доехал до Кюрфюрстендамм и сел за столик в одном из кафе, наблюдая за снующими взад-вперед берлинцами. Когда за мой столик присел незнакомый мужчина, я лишь вежливо поздоровался: «Добрый вечер». Среднего роста, с длинными черными волосами, синий костюм в мелкую полоску, сильно приталенный пиджак, галстук-бабочка. Подошла официантка, и он заказал бутылку пива. Когда принесли пиво, выпил не спеша, маленькими глотками, его черные глаза перебегали от одного прохожего к другому.

— Вы так поспешно покинули Бонн, мистер Маккоркл, — выговор, как в Висконсине, автоматически отметил я.

— Я забыл снять с зажженной конфорки молоко?

Он улыбнулся, блеснули белоснежные зубы.

— Мы могли бы поговорить и здесь, но инструкция это запрещает. Лучше следовать инструкции.

— Я еще не допил пиво. Что предусмотрено инструкцией на этот случай?

Опять белозубая улыбка. Давненько мне не доводилось видеть таких отменных зубов. Должно быть, подумал я, он имеет успех у девушек.

— Вам нет нужды подначивать меня. Я лишь выполняю указания, поступающие из Бонна. Там полагают, что это важно. Возможно, вы с ними согласитесь, выслушав, что я вам скажу.

— У вас есть имя?

— Можете звать меня Билл. Хотя обычно я отзываюсь на Вильгельма.

— Так о чем вы хотите поговорить, Билл? О том, как идут дела на Востоке, и насколько они пойдут лучше, если там созреет хороший урожай?

Блеснули зубы.

— Насчет мистера Падильо, мистер Маккоркл, — он пододвинул ко мне бумажную подставку под бутылку, которыми снабжали кафе немецкие пивоваренные фирмы. На ней значился адрес. Не могу сказать, что он мне понравился.

— Высший класс, — прокомментировал я.

— Там безопасно. Жду вас через полчаса. Вам хватит времени, чтобы допить пиво, — он оторвался от стула и растворился в толпе.

На подставке значился адрес кафе «Сальто». Там собирались проститутки и гомосексуалисты обоих полов. Как-то я попал туда с приятелями, которые полагали, что тамошние завсегдатаи их развлекут.

Я посидел еще пятнадцать минут, потом поймал такси. Шофер красноречиво пожал плечами, когда я сказал ему, куда ехать. «Сальто» ничем не отличалось от аналогичных заведений Гамбурга, Лондона, Парижа или Нью-Йорка. Располагалось оно в подвале. Восемь ступеней вели к желтой двери, открывающейся в зал с низким потолком, освещенный розовыми лампами, с уютными кабинками. По стенам и с потолка свисали рыбачьи сети, раскрашенные в разные цвета. Билл Сверкающие Зубы сидел у стойки бара, занимавшего две трети левой стены. Он беседовал с барменом. Тот изредка кивал, глядя на него грустными фиолетовыми глазами. А роскошным вьющимся волосам бармена могли бы позавидовать многие женщины. Две или три девицы у стойки цепким взглядом пересчитали мелочь в моем кармане. Из кабинок долетал шепоток разговоров и редкие смешки. Негромко играла музыка.

Я прошел к бару. Молодой человек, назвавшийся Биллом, спросил по-немецки, не хочу ли я выпить. Я заказал пива, и грустноглазый бармен тут же обслужил меня. Билл расплатился, подхватил бокал и бутылку и мотнул головой в сторону кабинок. Я последовал за ним в глубь зала. Сели мы у автоматического проигрывателя. За музыкой нашего разговора никто бы не услышал, а мы могли разобрать слова друг друга, не переходя на крик.

— Насколько мне известно, в инструкции сказано, что в эти машины ставят подслушивающие устройства, — я указал на автоматический проигрыватель.

Он недоуменно посмотрел на меня, а затем его губы разошлись в широкой улыбке, в какой уж раз демонстрируя мне великолепные зубы.

— Ну и шутник вы, мистер Маккоркл.

— Так зачем я сюда пришел?

— Мне предложили приглядывать за вами, пока вы будете в Берлине.

— Кто?

— Мистер Бурмсер.

— Где вы меня нашли?

— В «Хилтоне». Вы и не пытались спрятаться.

Я поводил по влажной поверхности стола бокалом.

— Не сочтите меня грубияном, но откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете? Из чистого любопытства — есть ли у вас одна из тех черных книжечек, что подтверждает ваши полномочия?

Опять сверкающая улыбка.

— Если и есть, то я мог бы предъявить ее вам в Бонне, Вашингтоне или Мюнхене. Бурмсер попросил назвать вам телефонный номер, — он назвал. Тот самый, что Бурмсер утром написал на листке.

— Этого достаточно, — признался я.

— Как вам это нравится?

— Что?

— Образ. Костюм, прическа.

— Убедительно.

— Так и должно быть. Как сказали бы наши английские друзья, я — темная личность. Провокатор, сутенер, распространитель марихуаны.

— Где вы учили немецкий?

— Лейпциг. Я там родился. А рос в Ошкоше.

— И как давно вы этим занимаетесь? — я чувствовал себя второкурсником, расспрашивающим проститутку, когда она познала грех.

— С восемнадцати. Более десяти лет.

— Нравится?

— Конечно. Мы боремся за правое дело, — такого я не ожидал даже от него.

— Так что вы хотели мне рассказать? Насчет Падильо?

— Мистер Падильо получил задание прибыть в Восточный Берлин. Еще вчера. Там он не появился. А вот вы прилетели в Западный Берлин. И мы решили, что вы поддерживаете с ним связь. Логично?

— В ваши рассуждения могла вкрасться ошибка.

— Более я ничего не могу сказать, мистер Маккоркл. Действия мистера Падильо совершенно бессмысленны и не укладываются в какую-то схему. Вчера ушел из-за стола, за которым сидел с двумя туристами, оставив портсигар и зажигалку. Этим маневром он нас озадачил, готов в этом сознаться. Далее, мистер Бурмсер не понимает, есть ли у вас иная причина для прибытия в Берлин, кроме как встреча с Падильо. То есть ключ к разгадке у вас, поэтому мы всегда рядом.

— Вы думаете, Падильо затеял с вами игру? Стал двойным агентом или как это у вас называется?

Билл пожал плечами.

— Едва ли. Для этого он ведет себя слишком вызывающе. Мистер Бурмсер смог уделить мне лишь несколько минут, чтобы разъяснить, что к чему. Из сказанного им следует, что он просто не понимает, что в настоящий момент движет Падильо. Может, у него есть на то веские причины, может — и нет. Мне поручено не спускать с вас глаз. Мы не хотим, чтобы с вами что-либо произошло до того, как мы найдем мистера Падильо.

Я встал, наклонился над столом, долго смотрел на него.

— Когда вы будете вновь говорить с мистером Бурмсером, скажите ему следующее. Я в Берлине по личному делу и не потерплю слежки. Мне не нужна его забота и мне не нравится он сам. И если кто-то из его подручных окажется у меня на пути, я могу переступить через них.

Я повернулся и прошагал к двери мимо бармена с фиолетовыми глазами. Поймал такси и попросил шофера отвезти меня в «Хилтон». По пути я дважды оборачивался. Слежки я не заметил.

ГЛАВА 8

Наутро, когда я проснулся, шел дождь. Нудный, обложной немецкий дождь, от которого одиноким становится еще более одиноко, а число самоубийц растет стремительными темпами. Я посмотрел на Берлин через окно. От веселого, остроумного города не осталось и следа. Сплошной дождь. Я снял телефонную трубку и заказал завтрак. После третьей чашки кофе, проглядев «Геральд трибюн», оделся.

Сел в кресло-качалку, закурил уже седьмую сигарету с утра и стал ждать. Ждал я все утро. Пришла горничная, застелила постель, очистила пепельницы, попросила меня поднять ноги, когда пылесосила ковер. В одиннадцать я решил, что пора и выпить. Первую порцию виски я растянул на двадцать минут. К полудню приступил ко второй. Так что утро выдалось скучным.

Телефон зазвонил в четверть первого.

— Мистер Маккоркл? — спросил мужской голос.

— Слушаю.

— Мистер Маккоркл, это Джон Уитерби. Я звоню по проеьбе мистера Падильо, — в том, что со мной говорит англичанин, я не сомневался. Он глотал согласные и смаковал гласные.

— Понятно.

— Позвольте узнать, свободны ли вы в ближайшие полчаса? Я хотел бы подскочить к вам и перекинуться парой слов.

— Валяйте, — ответил я. — Я никуда не уйду.

— Премного благодарен. До свидания.

Я тоже попрощался и положил трубку.

Уитерби постучал в дверь двадцать минут спустя. Я предложил ему войти и указал на кресло. На вопрос, что он будет пить, Уитерби ответил, что не отказался бы от виски с содовой. Я посетовал, что содовой у меня нет, а он предложил заменить ее водой. Я налил нам по бокалу и сел в другое кресло, напротив него. Мы пожелали друг другу всего наилучшего и пригубили виски. Затем он достал из кармана пачку сигарет, протянул ее мне. Я взял сигарету, он тут же чиркнул зажигалкой.

— «Хилтон» — хороший отель.

Я согласился.

— Видите ли, мистер Маккоркл, иной раз попадаешь в такие места, что потом и вспомнить страшно. Но такова уж доля связного… — не договорив, он пожал плечами. Одежду он покупал в Англии. Коричневый твидовый пиджак, темные брюки. Удобные ботинки. Черный шелковый галстук. Его плащ я положил на стул. Он был моего возраста, может, на пару лет старше. Длинное лицо, орлиный нос, волевой подбородок. Тонкая полоска усов, длинные темно-русые волосы, влажные от дождя.

— Вы знаете где Падильо?

— О, да. Точнее, я знаю, где он провел прошлую ночь. Он не сидит на месте, по известным вам причинам.

— Как раз причины эти мне не известны, — возразил я.

Он пристально посмотрел на меня, задержавшись с ответом.

— Пожалуй, тут вы правы. Наверное, лучше начать с преамбулы. В недалеком прошлом я находился на службе у государства. Поэтому и сблизился с Падильо. Мы занимались одним и тем же делом, участвовали в нескольких совместных проектах. У меня и сейчас есть доверенные люди на Востоке, несколько очень хороших друзей. Падильо связался со мной, я познакомил его с моими друзьями. Он и сейчас находится у них, правда, переезжает с места на место, как я уже и говорил. Насколько я понял, вы получили его послание, переданное через мисс Арндт?

— Да.

— Отлично. Мне поручено встретиться с вами в «Хилтоне» сегодня днем, а в десять вечера мы должны быть в кафе «Будапешт».

— В Восточном Берлине?

— Совершенно верно. Да это не беда. Машину я раздобуду, и мы съездим туда. Паспорт при вас, не так ли?

— При мне.

— Хорошо.

— И что потом?

— Потом, я полагаю, мы будем дожидаться мистера Падильо.

Я встал и потянулся к бокалу Уитерби. Он допил остатки виски, отдал мне бокал. Я налил по новой порции спиртного, добавил воды.

— Большое спасибо, — с этими словами он принял у меня полный бокал.

— Буду с вами откровенен, мистер Уитерби. Мне вся эта возня до лампочки. Скорее всего потому, что я ничего в этом не понимаю. Вы знаете, почему Падильо в Восточном Берлине и не может приехать сюда через контрольно-пропускной пункт «Чарли»? У него тоже есть паспорт.

Уитерби поставил бокал, закурил.

— Я знаю только одно, мистер Маккоркл, — мистер Падильо платит мне долларами за то, что я делаю и делал. Я не интересуюсь его мотивами, целями или планами. Любопытства у меня, по сравнению с прежними временами, поубавилось. Я лишь исполняю порученную мне работу… ту, с которой я еще справляюсь достаточно умело.

— Что произойдет сегодня вечером в том кафе?

— Как я уже упомянул, мы должны встретиться там с мистером Падильо. И он скажет вам все, что сочтет нужным. Бели скажет, — Уитерби поднялся. — Я позвоню в девять. Премного благодарен за виски.

— Спасибо, что заглянули ко мне.

Уитерби перекинул плащ через руку и откланялся. А я уселся в кресло, гадая, голоден я или нет. Решил, что поесть-таки стоит, достал из шкафа плащ и спустился вниз. Поймал такси и назвал ресторан, в котором бывал не раз. С его хозяином мы дружили с давних пор, но оказалось, что он болен, и его отсутствие сказывалось на качестве еды. После ленча я решил прогуляться по городу. Такое случалось со мной редко, я не любитель пешеходных прогулок, но другого способа убить время я не нашел. Неторопливо шагая по незнакомой улице, разглядывая товары, выставленные в витринах маленьких магазинчиков, совершенно неожиданно для себя, периферийным зрением, я заметил Мааса. Ускорил шаг, свернул за угол и остановился. Несколько секунд спустя появился и он, чуть ли не бегом.

— Куда вы спешите? — вежливо осведомился я.

Коротконогий, в том же, только еще более мятом коричневом костюме, с тем же пухлым бриф-кейсом, запыхавшийся от быстрой ходьбы, Маас попытался улыбнуться.

— А, герр Маккоркл, я пробовал связаться с вами.

— А, герр Маас. Держу пари, пробовали.

На лице его отразилась обида. А большие спаниеличьи глаза разве что не наполнились слезами.

— Мой друг, нам нужно о многом поговорить. Тут неподалеку кафе, которое я хорошо знаю. Может, вы позволите пригласить вас на чашечку кофе?

— Лучше на рюмку коньяка. Кофе я уже пил.

— Конечно, конечно.

Мы обогнули еще один угол и вошли в кафе. Кроме владельца, там никого не было, и он молча обслужил нас. Мне показалось, что Мааса он видит впервые.

— Полиция так и не нашла вас? — осведомился я.

— О, вы об этом. Пустяки. Мы просто не поняли друг друга, — он стряхнул с рукава невидимую глазу пылинку.

— Что привело вас в Берлин? — не унимался я.

Он шумно отпил из чашки.

— Дела, как обычно, дела.

Я выпил коньяк и знаком попросил принести еще рюмку.

— Знаете, герр Маас, вы доставили мне массу хлопот и неприятностей.

— Знаю, знаю и искренне сожалею об этом. Все получилось так неудачно. Пожалуйста, извините меня. Но, скажите мне, как поживает ваш коллега, герр Падильо?

— Я-то думал, вам это известно. Мне сказали, что вся ключевая информация в ваших руках.

Маас задумчиво уставился в пустую чашку.

— Я слышал, что он в Восточном Берлине.

— Об этом не слышал только глухой.

Маас слабо улыбнулся.

— Я также слышал, что он… как бы это сказать… у него возникли трения с работодателями.

— Что еще вы слышали?

Маас посмотрел на меня, глаза стали жесткими, суровыми.

— Вы принимаете меня за простака, герр Маккоркл? Может, думаете, что я шут? Толстяк немец, который ест слишком много картошки и пьет слишком много пива?

Я усмехнулся.

— Если я и думаю о вас, герр Маас, то лишь как о человеке, который приносит мне одни неприятности с того самого момента, как мы познакомились в самолете. Вы вломились в мою жизнь только потому, что мой компаньон подрабатывает на стороне. В итоге в моем салуне застрелили человека. Я думаю, герр Маас, что от вас можно ждать только новых неприятностей, а мое кредо — избегать их, поскольку возможно.

Маас заказал еще кофе.

— Неприятности — моя работа, герр Маккоркл. Этим я зарабатываю на жизнь. Вы — американцы — живете словно на острове. Да, насилие вам не в диковинку. У вас есть воры, убийцы, даже предатели. Но вы шляетесь по свету, стараясь доказать всем, что вы — хорошие парни, и вас презирают за вашу неуклюжесть, ненавидят за ваше богатство, хихикают над вашим позерством. Ваше ЦРУ было бы всеобщим посмешищем, если б не располагало суммами, достаточными для того, чтобы купить правительство, финансировать революцию, отстранить от власти правящую партию. Вы не глупцы и не упрямцы, герр Маккоркл, но вы как бы отстранены от того, что делаете, кровно не заинтересованы в исходе того или иного начинания.

Все это я уже слышал, от англичан, французов, немцев, всех остальных. В чем-то ими двигала зависть, где-то они говорили правду, но их слова ничего не меняли. Давным-давно я перестал гордиться или чувствовать вину за американский народ, хотя имел достаточно поводов и для первого, и для второго. Жизнь у меня была одна, и я старался прожить ее, сохраняя веру в несколько понятий, которые полагал для себя важными, хотя со временем они, похоже, выхолащивались и затирались.

— Герр Маас, сегодня я не нуждаюсь в лекции по гражданственности. Если у вас есть что сказать, говорите.

Маас привычно вздохнул.

— Меня уже не удивляет, что делают люди в отношении себе подобных. Предательство не вызывает у меня отвращения, измену я воспринимаю как правило, а не как исключение. Однако из всего этого можно извлечь и прибыль. Собственно, именно этим я и занимаюсь. Смотрите, — он подтянул вверх левый рукав, расстегнул пуговицу рубашки, обнажил руку выше локтя. — Видите? — он указал на несколько вытатуированных цифр.

— Номер концентрационного лагеря, — предположил я.

Маас натянул обратно рукав сначала рубашки, потом пиджака. Невесело улыбнулся.

— Нет, это не номер, который давали в концентрационном лагере, хотя и похож на него. Эту татуировку я получил в апреле 1945 года. Она несколько раз спасала мне жизнь. Я был в концентрационных лагерях, герр Маккоркл, но не узником. Вы меня понимаете?

— Естественно.

— Я был наци, когда это приносило прибыль. Когда же принадлежность к национал-социалистической партии перестала расцениваться как достоинство, превратился в жертву фашистского режима. Вы шокированы?

— Нет.

— Хорошо. Тогда нам, быть может, пора перейти к делу?

— А оно у нас есть?

— Нас обоих заботит герр Падильо. Видите ли, я отправился в Бонн главным образом ради него.

— А кто сидел с вами за столиком?

Маас пренебрежительно махнул рукой.

— Мелкая сошка. Хотел купить оружие. По мелочам, денег у него было негусто. Но, повторю, приехал я, чтобы поговорить с герром Падильо. И тут начинается самое забавное, если бы не трагический финал. Ваше заведение плохо освещено, не так ли? Там царит чуть ли не ночь?

— Совершенно верно.

— Как я и говорил, тот человек ничего из себя не представлял, поэтому я могу предположить, что произошла ошибка. Два джентльмена, ворвавшиеся в зал, застрелили не того человека. Им поручали убить меня, — Маас рассмеялся.

— Ваша история не так уж и забавна, — сухо отметил я, — хотя и не без изюминки.

Маас сунул руку в пухлый бриф-кейс и вытащил длинную сигару.

— Кубинская. Хотите?

— Я не могу предать родину.[36]

Маас раскурил сигару, несколько раз затянулся.

— Я располагаю информацией, касающейся очередного поручения герра Падильо, которую и хотел продать ему. Видите ли, герр Маккоркл, герр Падильо — человек редкого таланта. Таких людей трудно найти, обычно их оберегают как зеницу ока. Своими действиями они наживают массу врагов, потому что их основная задача — срывать тщательно подготовленные операции противной стороны. Герр Падильо, благодаря знанию языков и необычайным способностям, чрезвычайно успешно выполнял поручавшиеся ему задания. Он говорил вам о них?

— Мы никогда их не обсуждали. Маас кивнул.

— Он отличался и скромностью. Но его успехи не остались незамеченными. По ходу деятельности он счел необходимым убрать несколько довольно заметных политических фигур. О, не тех, кто мелькает на страницах газет. Других, которые, как и герр Падильо, действуют за кулисами международной политики. А он, как я слышал от надежных людей, в своей области один из лучших специалистов.

— Он так же отлично готовит ромовый пунш, — ввернул, я.

— Да, конечно. Его прикрытие — кафе в Бонне. Лучше и не придумаешь. А вот вы, герр Маккоркл, не представляетесь мне человеком, связанным с миром тайных политических интриг.

— Вы правы. Я не имею к ним ни малейшего отношения. Меня взяли за компанию.

— Понятно. Вы знаете, сколько могут заплатить наши друзья с Востока за первоклассного американского агента, который является краеугольным камнем всего здания разведки?

— Не знаю.

— Речь, разумеется, идет не о деньгах.

— Почему?

— Честолюбец в разведывательном агентстве США, для которого герр Падильо выполняет отдельные задания, никогда не клюнет на деньги. Ему нужно другое. Операция, которая упрочит его репутацию, поднимет на следующую ступеньку служебной лестницы. Об этом я и собирался рассказать герру Падильо. Разумеется, за определенную плату.

— Но вас прервали.

— К сожалению, да. Как я уже упоминал, у меня превосходные источники информации. Естественно, обходятся они в копеечку, но я ручаюсь за их надежность. Я узнал, что работодатели герра Падильо и наши русские друзья из КГБ пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Какому соглашению?

Маас глубоко затянулся. На кончике сигары уже образовалась горка пепла.

— Вы помните Уильяма Мартина и Вернона Митчелла?

— Смутно. Они перебежали к русским четыре или пять лет назад.

— Пять, — уточнил Маас. — Математики-аналитики из вашего Управления национальной безопасности. Уехали в Мехико, перелетели на Кубу, а оттуда на траулере добрались до России. В Москве они «пели» как соловьи, к великому неудовольствию Управления национальной безопасности. В результате все крупные державы поменяли коды, которыми пользовались, а управлению пришлось заказывать новые компьютеры со всем программным обеспечением.

— Что-то такое припоминаю.

— Возможно, вы вспомните, что они оба были гомосексуалистами. Эта пикантная подробность произвела фурор. А в итоге начальник отдела кадров подал в отставку. Даже некоторые члены Конгресса склонялись к мысли, что именно гомосексуализм стал причиной измены этой парочки, а не ужас, вызванный у них методами шпионажа, используемыми вашей стороной.

— Наши конгрессмены зачастую отстают от сегодняшнего дня.

— Возможно. Но дело в том, что в прошлом году к русским перебежали два математика из УНБ. Вроде бы ситуация ничем не отличалась от побега Мартина и Митчелла. Но на этот раз ваша страна и Советский Союз заключили негласное соглашение, и перебежчиков не выставили в Москве на всеобщее обозрение, несмотря на всю пользу, которую они могли бы принести для антиамериканской пропаганды. Кстати, этих математиков зовут Джеральд Симмс и Расселл Бурчвуд.

— Если вы сможете это доказать, герр Маас, газеты за такую историю озолотят вас.

— Смогу, можете не сомневаться. Но я с большим удовольствием продал бы эту информацию герру Падильо. Вернее, обменял бы на те сведения, которыми, возможно, он располагает. Новая пара изменников, Симмс и Бурчвуд, тоже гомосексуалисты, в Америке, похоже, что-то странное творится с институтом семьи, герр Маккоркл, но, в отличие от Мартина и Митчелла, они не пожелали чудесным образом избавиться от вредной привычки и взять себе по достойной русской жене. Во всяком случае, Мартин убеждал журналистов, что в Москве холостяков просто раздирают на части красотки, мечтающие о брачном ложе. Симмс и Бурчвуд продолжали жить вместе, у них, можно сказать, продолжался медовый месяц, одновременно рассказывая КГБ о деятельности УНБ. По мнению моих информаторов, их задевало отсутствие той славы, что окружала Мартина и Митчелла. Но они выложили все, что знали сами. А знали они немало.

— Мы хотели поговорить о Падильо, — напомнил я.

Маас сбросил пепел с сигары в пепельницу.

— Как я и сказал вам, когда у вас возникло желание сдать меня боннской полиции, я знал, в чем заключается задание герра Падильо и где он должен его выполнить.

Кажется, наши русские друзья решили отправить двух непослушных мальчиков домой, но за определенную мзду. Падильо предложили встретить их в Берлине, вернее, в Восточном Берлине. Затем он должен был доставить их в Бонн на самолете ВВС Соединенных Штатов.

— Я не эксперт, но задание представляется мне довольно-таки простым.

— Возможно. Но, как вы уже поняли из моих слов, герр Падильо за долгие годы работы провернул десятки операций в разных странах, находящихся под властью коммунистов. И провернул блестяще. Так вот, за двух изменников русские запросили активно работающего против них агента американской разведки. Ваше правительство согласилось. Русским предложили Майкла Падильо.

ГЛАВА 9

Произнося последнюю фразу, Маас не отрывал глаз от моего лица. Затем дал знак хозяину кафе, который принес рюмку коньяку мне и чашку кофе Маасу. Он добавил сливок, три кусочка сахара, начал пить, шумно прихлебывая.

— Друг мой, вы, похоже, лишились дара речи.

— Да нет, обдумываю подходящий ответ.

Маас пожал плечами.

— Мою маленькую лекцию о том, что вам, американцам, не чуждо предательство, я прочел, чтобы подготовить вас. И вам нет нужды отвечать мне целой речью. Их я наслушался в достатке, как с одной, так и с другой стороны. Герр Падильо работает в той сфере, где нет устоявшегося свода законов. Это тяжелый, грязный бизнес, развивающийся по собственным канонам, питаемый честолюбием, жадностью, интригами. И никто не любит признаваться в совершенной ошибке. Наоборот, тут прут напролом, громоздят одну на другую новые ошибки, лишь бы затушевать первую, ключевую.

Попробуйте оценить создавшуюся ситуацию с позиции логики. Забудьте о том, что Падильо — ваш компаньон. Итак, есть два человека, которые могут нанести немалый урон престижу Соединенных Штатов, если их измена станет достоянием общественности. Более того, если они вернутся, соответствующие ведомства вашей страны узнают, что они рассказали русским и примут надлежащие меры, чтобы защитить безопасность США. Сколько вы тратите на ваше Управление национальной безопасности? Никак не меньше полумиллиарда долларов в год. Управление занимается кодированием и дешифровкой. Штаб-квартира в Форт-Мид, численность персонала составляет десять тысяч человек. Больше народу лишь в Пентагоне.

— Вы хорошо информированы.

Маас фыркнул:

— Это всем известно. Я хочу сказать другое. Эти двое предателей могут разбалансировать гигантский механизм. Выдать принцип составления кодированных донесений. Донесения эти представляют собой огромную ценность, не зря за ними так охотятся. По ним можно определить те военные и экономические меры, которые США могут предпринять в различных странах. А что такое один агент, если считать в долларах и центах? Герр Падильо с лихвой окупил вложенные в него средства. Он — амортизированный агент. Поэтому его начальники жертвуют им, как вы пожертвовали бы слона, чтобы съесть королеву.

— Расчетливые бизнесмены, — пробормотал я. — Именно благодаря им Америка стала великой страной.

— Но они еще и обдурили своих коллег с Востока, о чем те и не подозревают, — продолжал Маас. — Предлагая герра Падильо, они всучивают русским агента, который всегда действовал на переднем крае борьбы. Он выполнял специальные поручения, знал детали этих операций, людей, с которыми работал, но его сведения о системе разведки в целом крайне ограничены. Потому что он всегда работал на периферии, а не в центре. Так что, с точки зрения американцев, это превосходная сделка, выгодная во всех отношениях.

— И вы думаете, что Падильо все это известно?

— На текущий момент да. Иначе я не стал бы вдаваться в такие подробности. Я бы их продал. В некотором роде я тоже бизнесмен, герр Маккоркл. Но я еще не подошел к моему предложению.

— Из вас выйдет отличный коммивояжер. Вы напоминаете мне одного торговца подержанными машинами, которого я знавал в Форт-Уэрте.

Вновь Маас вздохнул:

— Я часто не понимаю ваших шуток, мой друг. Однако давайте продолжим. Я подозреваю, что герр Падильо стремится как можно скорее покинуть Восточный Берлин. К сожалению, пограничная служба сейчас начеку. И Стена, пусть и уродливое сооружение, достаточно эффективно выполняет возложенные на нее функции. А я могу продать способ выезда из Восточного Берлина.

— Хотелось бы узнать, что это за способ и во сколько он нам обойдется?

Рука Мааса нырнула в бриф-кейс и вытащила на свет божий конверт.

— Это карта. Возьмите, — он протянул мне конверт. — Разумеется, это всего лишь клочок бумажки без определенных договоренностей с полицейскими, патрулирующими тот участок.

Они нашли проход, но оставили его нетронутым. Находится он под землей. А причина одна — жадность. Берут они недешево.

— Сколько я должен вам заплатить?

— Пять тысяч долларов. Половину вперед.

— Не пойдет.

— Ваше предложение?

— Если Падильо действительно хочет выбраться из Восточного Берлина и попал в ту самую передрягу, о которой вы мне рассказали, его эвакуация стоит пяти тысяч долларов. Но без задатка. Только в том случае, если с вашей помощью он переберется в Западный Берлин. И мне нужны гарантии, герр Маас. К примеру, ваше присутствие. Мне бы хотелось идти подземным ходом, если он и существует, вместе с вами.

— Похоже, вы тоже бизнесмен, герр Маккоркл.

— Может быть, несколько старомодный по нынешним меркам.

— Пусть это будут купюры по двадцать и пятьдесят долларов.

— А чек вас не устроит?

Маас отечески похлопал меня по плечу.

— Ох уж ваши шутки! Нет, дорогой друг, обойдемся без чека. А теперь мне пора идти. Надеюсь, что деньги вы достанете. У меня зреет уверенность, что герр Падильо согласится воспользоваться моим предложением.

— Что он должен сделать, если ему потребуется срочно связаться с вами?.

— Четыре последующих дня он найдет меня по этому номеру в Восточном Берлине. Между одиннадцатью вечера и полуночью. К сожалению, только четыре дня. Начиная с завтрашнего. Это ясно? — он поднялся с бриф-кейсом в руке. — Беседа с вами доставила мне немалое удовольствие, герр Маккоркл.

— Рад это слышать.

— Меня очень интересует решение герра Падильо. Разумеется, как бизнесмена.

— Позвольте еще один вопрос. Почему застрелили того парня?

Маас поджал губы.

— Боюсь, КГБ уже знает то, что известно мне. И мне теперь нужно замириться с ними. Неприятно, знаете ли, ощущать себя дичью, на которую охотятся убийцы.

— Нервирует.

— Да, герр Маккоркл, нервирует. Auf Wiedersehen. [37]

— Auf Wiedersehen.

Я наблюдал, как он вышел из кафе, все с тем же пухлым потрепанным бриф-кейсом. И решил, что доллары достаются ему нелегко. У столика возник хозяин кафе и спросил, не желаю ли я чего-нибудь еще. Я ответил, что нет, и расплатился по чеку. Маас, должно быть, забыл, что в кафе приглашал меня он, а не наоборот. Посидел еще минут десять-пятнадцать, обдумывая услышанное от Мааса. Достал из конверта карту. Восточного Берлина я не знал, поэтому не мог сказать наверняка, достоверна она или нет. С учетом масштаба, длина тоннеля составляла шестьдесят метров. Я сложил карту и убрал ее в конверт. Возможно, она и стоила пять тысяч долларов.

Я встал и покинул пустое кафе. Остановил такси и поехал в «Хилтон». Спросил у портье, нет ли для меня писем или записок. Он глянул в соответствующую ячейку и отрицательно покачал головой. Я купил свежий номер «Шпигеля», чтобы узнать, что более всего волнует немцев, и на лифте поднялся в свой номер. Открыл дверь. В креслах сидели двое мужчин. Я бросил журнал на кровать.

— Кажется, я начинаю понимать, почему в Америке придают такое значение праву человека на уединение. Что вам угодно, Бурмсер?

Его сопровождал Билл, или Вильгельм, славящийся великолепной улыбкой. Бурмсер положил ногу на ногу, нахмурился. На лбу появились четыре морщины. Наверное, они означали, что Бурмсер думает.

— Вы нарываетесь на неприятности, Маккоркл.

Я кивнул.

— И хорошо. Это мои неприятности, не ваши.

— Вы виделись с Маасом, — обвинил меня он и назвал кафе.

— Я передал ему ваши слова. Они не произвели на него никакого впечатления, — я сел на кровать.

Бурмсер оторвался от кресла, подошел к окну, глянул на улицу. Пальцы его сжались в кулаки.

— Чего хочет от вас Падильо?

— А вот это не ваше дело, — с вежливой улыбкой ответствовал я.

Он повернулся ко мне:

— Вы слишком много на себя берете, Маккоркл. Вы ходите по навозной жиже и того гляди поскользнетесь и выкупаетесь в ней. Лучше бы вам первым же самолетом улететь в Бонн и не высовывать носа из салуна. Вы представляли для нас ценность лишь тем, что могли вывести на Падильо, прежде чем он увязнет по уши и не сможет выкарабкаться. Но вы заявляете, что это не мое дело. Тогда позвольте уведомить вас, что у нас нет времени приглядывать за вами. А видит Бог, наша помощь сейчас ой как необходима.

— Сегодня они следили за ним, — вставил Билл.

Бурмсер презрительно махнул рукой.

— О Господи, да они следили за ним с тех пор, как он вылетел из Бонна.

— Это все? — спросил я.

— Не совсем. Падильо решил вести свою игру, так же, как и вы. Ему, конечно, виднее. Он думает, что сможет позаботиться о себе сам. Признаю, специалист он неплохой. Более того, мастер своего дела. Но и он не всесилен. Еще никому не удавалось выкрутиться, играя против обеих сторон. — Тут Билл-Вильгельм поднялся, а Бурмсер закончил свою мысль: — Когда вы увидите Падильо, скажите ему, что мы его ищем. Скажите, что он зашел слишком глубоко, чтобы выбраться самостоятельно.

— В навозную жижу, — уточнил я.

— Совершенно верно, Маккоркл. В навозную жижу.

Я встал и направился к Бурмсеру. Тут же подскочил Билл-Вильгельм. Я глянул на него.

— Не беспокойся, сынок. Я не собираюсь бить твоего босса. Я лишь хочу ему кое-что сказать, — и я уперся пальцем в грудь Бурмсера. — Если у кого-то возникли трудности, так это у вас. Если кто-то вел свою игру, так это вы. Я скажу вам то же самое, что говорил вашему спутнику, только не так кратко. Я приехал в Берлин поличному делу, касающемуся и моего компаньона. И если он меня о чем-либо попросит, отказывать ему я не стану.

Бурмсер печально покачал головой;

— Вы болван, Маккоркл. Настоящий болван. Пойдем, Билл.

Они ушли. А я подошел к телефону и позвбнил в Бонн. Трубку сняли после первого звонка.

— Сидишь в своем любимом кресле и наслаждаешься любимым напитком, Куки?

— Привет, Мак. Где ты?

— В берлинском «Хилтоне», и мне нужны пять тысяч баксов купюрами по двадцать и пятьдесят. К восьми вечера.

Мне ответило молчание.

— Я думаю, — послышался наконец голос Куки.

— То есть пьешь прямо из бутылки.

— Спиртное стимулирует мысленный процесс. Есть два варианта. Одна «перепелочка» в «Америкэн Экспресс», — другая — в «Немецком банке» в центре Бонна. Денег у меня много на каждом из счетов. Я богат, знаешь ли.

— Знаю. Но банк закрыт, не так ли?

— Я — крупный вкладчик. Так что деньги я достану.

— Ты сможешь прилететь сюда к вечеру?

— Конечно. Сообщу в Нью-Йорк, что свалился с гриппом, и я свободен.

— Я сниму тебе номер.

— Лучше «люкс». В Берлине у меня есть знакомые «пе-репелочки». Нам понадобится место, чтобы поразвлечься. Между прочим, мой друг из Дюссельдорфа только что отбыл. Кто-то поставил подслушивающие устройства на телефоны в салуне и в твоей квартире.

— Меня это не удивляет.

— Вечером я буду у тебя. С деньгами.

— Жду тебя, Куки.

— До встречи.

Я глянул на циферблат. Ровно четыре. До приезда Уитерби еще ровно пять часов. Взгляд упал на бутылку шотландского, но я решил, что пить сейчас не стоит. Вместо этого я спустился вниз, снял «люкс» для Куки и, выписав чек, получил наличными две тысячи марок. Вернулся в номер, выписал второй чек на пять тысяч долларов для мистера Кука Бейкера, положил в конверт и заклеил его. Достал пистолет из чемодана и сунул в карман пиджака. Затем плеснул в бокал виски, добавил воды и развернул кресло так, чтобы смотреть на город. Я долго сидел, наблюдая, как темнеют тени, переходя от серого к черному. Такими же серыми и черными были мои мысли. А день тянулся и тянулся.

В восемь сорок пять из вестибюля позвонил Куки. Я предложил ему заглянуть ко мне, что он и пообещал сделать после того, как заполнит гостевую карточку и забросит чемодан в «люкс». Через десять минут он уже стучался в дверь. Войдя, он протянул мне туго перевязанный сверток толщиной с дюйм.

— Мне пришлось взять сотенные, десять штук, — пояснил он. — Десять сотенных, пятьдесят по пятьдесят, семьдесят пять по двадцать. Всего пять тысяч долларов.

Я протянул ему конверт с чеком:

— Вот мой чек.

Он не стал разрывать конверт, я — пересчитывать деньги.

— Я причинил тебе много хлопот?

— Пришлось пригрозить, что закрою счет. Где выпивка?

— В шкафу.

Он достал бутылку, как обычно, налил себе полбокала.

— Хочешь льда?

— И так сойдет. За весь полет не взял в рот и капли; Со мною рядом сидела «перепелочка», которая боялась посадки. Она хотела держаться за мою руку. Причем зажала ее между ног. Секретарша из турецкой торговой миссии. Что у тебя нового и к чему этот оттопыренный карман? Портит силуэт.

— Я ношу при себе крупные суммы денег.

— Майка нагрели на пять тысяч баксов! Да, похоже, он влип в историю.

Я развернул кресло от окна и сел. Куки улегся на кровать, подоткнув под голову обе подушки, бокал покоился у него на груди.

— Меня навестил мистер Бурмсер, — сообщил я. — Он полагает, что я — болван. Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться с ним.

— Он приводил с собой этого мальчика, сошедшего с рекламного плаката зубной пасты?

— Ты его знаешь?

— Встречались. Насколько я помню, он очень ловко управляется с ножом.

— Что соответствует создаваемому им образу.

На губах Куки заиграла улыбка.

— Ты затесался в довольно-таки странную компанию.

В дверь легонько постучали. Я встал, подошел к ней, открыл. На пороге стоял Уитерби с посеревшим лицом.

— Наверное, я чуть опоздал, — пробормотал он, шагнул в комнату и рухнул на пол. Попытался встать, по его телу пробежала дрожь, и он затих. Со спины в макинтоше виднелась маленькая дырочка. Я быстро опустился на колени и перевернул Уитерби. Руки его были в крови, расстегнув плащ и пиджак, я увидел, что его белая рубашка стала красной. Он лежал с раскрытыми глазами, перекошенным ртом.

— Он мертв, не так ли? — спросил Куки.

— Должно быть.

Но я попытался прощупать пульс. Сердце, однако, уже не билось. Уитерби не просто выглядел мертвым, он умер.

ГЛАВА 10

Отступив назад, я наткнулся на кровать. Сел и, глядя на безжизненное тело Уитерби, лихорадочно думал о том, что же делать. Но на ум не шло ничего путного.

— Кто это? — спросил Куки.

— Он называл себя Джон Уитерби, говорил, что по национальности англичанин и ранее выполнял задания государственных учреждений в Берлине. Сегодня вечером он собирался отвезти меня в кафе «Будапешт» на встречу с Падильо. Он работал на Падильо. Так, во всяком случае, он говорил.

— И что теперь?

Я все еще смотрел на Уитерби.

— Ничего. Поеду в кафе один. А тебе лучше вернуться в свой номер.

— Обойдемся без фараонов?

— Их вызовет горничная, которая придет перестилать постель. Раз вот так походя убивают людей, значит, Падильо сейчас в очень сложном положении. Я не могу ждать, пока полиция решит, что моей вины в смерти Уитерби нет. У меня нет времени.

— Пожалуй, я поеду с тобой.

— Зачем тебе лишние хлопоты?

— Я вложил в это дело пять тысяч долларов, а ты, возможно, сунул мне поддельный чек.

— Если ты поедешь со мной, тебе, возможно, уже не удастся выяснить, так ли это.

Куки улыбнулся:

— Мне надо только заглянуть в свой номер. Жду тебя там через пять минут, — он переступил через ноги Уитерби и вышел в коридор.

Поднялся и я. Надел плащ. Сунул пачку денег в один карман, пистолет — в другой. Теперь я уже не жалел, что захватил с собой оружие. Пару минут постоял у окна, глядя на огни города, а потом отправился в «люкс» Куки.

— Мечта проститутки, — охарактеризовал он свои апартаменты. Подошел к раскрытому чемодану, лежащему на одной из двух кроватей, занимавших большую часть комнаты. Взял длинную серебряную фляжку и опустил ее в карман брюк.

— Берешь с собой самое необходимое? — спросил я.

— Это эн-зэ, — ответил Куки. — Я намерен пользоваться продуктами местного производства.

Он наклонился над чемоданом, постоял, задумавшись, а потом достал-таки зловещего вида револьвер с коротким стволом. Похоже, предназначался он для стрельбы на поражение в ближнем бою, а не для охоты на кроликов.

— Что это? — поинтересовался я.

— Это? — револьвер он держал за ствол, длина которого не превышала двух дюймов. — Фирма «Смит и Вессон», модель «357 мэгнам». Обрати внимание на отсутствие в передней части предохранительной скобы спускового крючка. Нет и заостренного наконечника на ударнике затвора. То есть нечему цепляться за материю, если потребуется быстро вытащить оружие, — он осторожно положил револьвер на покрывало, вновь порылся в чемодане и вытащил кожаную кобуру.

— Придумана отличным малым из Колхауна, что на Миссисипи, Джеком Мартином. Называется она кобура Бернса-Мартина. Не закрывается сверху и снабжена пружиной, охватывающей цилиндр револьвера, точно пригнанной по размеру, — он вставил револьвер в кобуру. — Вот так. Сейчас я тебе все продемонстрирую.

Куки снял пиджак, пояс, повесил кобуру на пояс, вдел пояс в брюки. Кобура с пистолетом оказалась на его правом бедре. Он надел пиджак. Револьвер с кобурой исчезли без следа. Нигде ничего не выпирало.

— Если нужно достать револьвер, требуется лишь чуть подтолкнуть его вперед. Посчитай по тысячам до трех…

На «одна тысяча» тело Куки расслабилось, словно брошенная на пол резиновая лента, На «две тысячи» правое плечо чуть опустилось. На «три тысячи» он крутанул бедрами влево, а рука откинула полу пиджака. Дуло револьвера смотрело мне в лицо.

— Ловко это у тебя получается.

— Полсекунды, может, шесть десятых. Лучшие укладываются в три десятых.

— Где ты этому научился?

— В Нью-Йорке, когда отношения с моими партнерами по Мэдисон-ав. еню вконец разладились. Я даже намеревался вызвать господ Брикуэлла и Хиллсмана из фирмы «Бейкер, Брикуэлл и Хиллсман» на дуэль. А тут мне попалось на глаза объявление, что специалист, славящийся быстрой стрельбой, набирает учеников. Бывало, я запирался в кабинете и часами тренировался перед зеркалом. Достигнув определенных успехов, поехал на свою ферму в Коннектикут и начал стрелять по мишеням. Стрелял и стрелял не переставая, как автомат. Израсходовал никак не меньше ста тысяч патронов. А потом подобрал себе отличную мишень.

— Какую же?

— Консервные банки томатного сока емкостью в одну кварту. Я покупал их ящиками, укладывал в ряд вдоль амбарной стены донышками ко мне и расстреливал. Тебе не приходилось видеть, как пуля «357 мэгнам» вскрывает банку с томатным соком?

— Нет, — покачал головой я. — Как ты знаешь, я не любитель томатного сока.

— Банку разносит в клочья. Чертов сок летит во все стороны. Окрашивает стену, словно кровь.

— Но дуэли с партнерами не получилось?

— Нет. Вместо этого я провел пару недель в закрытой клинике, выходил из запоя.

Куки закрыл чемодан, надел плащ.

— Не пора ли нам?

Я посмотрел на часы. Двадцать минут десятого. В кафе «Будапешт» нас ждали к десяти.

— Куки, тебе ехать совсем не обязательно. Все может плохо кончиться.

Улыбка мелькнула на его губах.

— Скажем так, я хочу поехать потому, что мне уже тридцать три года, а я еще не сотворил ничего такого, с чем стоило бы познакомить моих радиослушателей.

Я пожал плечами.

— В тридцать три Христа выключили из игры, но Он сумел вернуться. Не пойму, зачем создавать себе трудности, а затем пытаться их преодолеть.

На лифте мы спустились вниз, пересекли вестибюль. Никто не смотрел на нас, не тыкал пальцами. Джона Уитерби, должно быть, еще не нашли, и он спокойно лежал в моем номере. Я не мог скорбеть о нем, потому что познакомиться мы, по существу, еще не успели, хотя мне нравилось чувствующееся в нем умение доводить порученное дело до конца. Тем более что смерть его казалась случайной и бессмысленной, как и большинство насильственных смертей. Но, возможно, лучше умирать мгновенно, чем долго и мучительно в темных тихих палатах, с обезболивающими уколами, под присмотром бесшумно шагающих и говорящих только шепотом медицинских сестер. Или в окружении родственников и двух-трех друзей, гадающих, сколько ты протянешь и успеют ли они к первому коктейлю в половине седьмого.

— Когда ты в последний раз побывал в Восточном секторе?

— Давным-давно. Еще до того, как построили Стену.

— А как ты переходил границу?

Я попытался вспомнить.

— Кажется, я был выпивши. Помнится, связался с двумя какими-то девицами из Миннеаполиса, которые останавливались в «Хилтоне». Они решили составить мне компанию. Мы взяли такси и проехали через Бранденбургские ворота. Никаких проблем.

Куки оглянулся через плечо.

— С тех пор ситуация изменилась. Иностранцы могут переходить границу только через контрольно-пропускной пункт «Чарли» на Фридрихштрассе. Проверка занимает час или больше, в зависимости от качества обеда фопо[38]. У тебя есть паспорт?

Я кивнул.

— Раньше было восемьдесят законных способов попасть в Восточный Берлин. Теперь их осталось восемь. И нам нужен автомобиль.

— Есть предложения? — оглянулся и я.

— Возьмем напрокат. Есть тут одна контора на Бранденбургхишештрассе. Называется она «День и ночь».

На такси мы за три минуты добрались до Бранденбургхишештрассе. Выбрали новый «Мерседес-220». Я предъявил водительское удостоверение.

— На какой срок вы берете мангану? — спросил клерк.

— Два-три дня.

— Пожалуйста, внесите залог двести марок.

Я отсчитал деньги, подписал договор об аренде, еще какие-то бумаги и сунул их все в ящичек на приборное щитке. Сел за руль, проверил, не проваливается ли педаль тормоза, и завел мотор. Куки уселся рядом со мной, захлопнул дверцу.

— Шумновато, — заметил он.

— Да, раньше их машины были получше.

— Никогда они не умели делать машины, — возразил Куки.

Выехав из гаража «Tag und Nacht», я свернул налево, к Фридрихштрассе. Обычно в Берлине не обращают внимания на ограничения скорости, но я не переходил рубежа в пятьдесят километров в час. Машина хорошо слушалась руля. Чувствовалось, что основное ее предназначение — доставить сидящих в кабине в нужное место с минимумом неудобств. Еще один поворот налево вывел нас на Фридрихштрассе.

— Надо заполнять какой-нибудь бланк? — спросил я Куки.

— Приготовь паспорт. Джи-ай[39] захочет взглянуть на него.

Я подъехал и остановился, когда солдат у выкрашенной белым сторожки махнул мне рукой. Он мельком глянул на наши паспорта и выдал мне листок, на котором указывалось, что я не имею права сажать в машину неамериканцев и должен выполнять все правила дорожного движения.

— Власти Восточного Берлина ревностно блюдут свои прерогативы, — пояснил солдат и добавил, что нам не следует вступать в разговор с местными жителями без крайней на то необходимости.

— А если мне потребуется спросить, где туалет? — осведомился Куки.

— Мне без разницы, если вы и нальете в штаны, мистер, — ответствовал солдат. — Сначала заполните вот эту графу. В графе значилось время возвращения через контрольно-пропускной пункт. Я указал полночь.

— Что-нибудь еще?

— Все, приятель. Будьте повежливее с фрицами.

Восточногерманский полицейский на другой стороне переезда зевнул и взмахом руки пригласил подъехать к нему. Зигзагом, через проходы в барьерах, я добрался до него и остановил машину. Фопо предложил заполнить таможенную декларацию. Мы солгали, написав, что у нас лишь сотня долларов да пятьдесят марок ФРГ. Затем последовала проверка паспортов. Сзади нас никто не подпирал, так что фопо никуда не спешил.

— Вы — бизнесмен, — отметил он, пролистывая мой паспорт.

— Да.

— И каким же бизнесом вы занимаетесь?

— Ресторанным.

— А, ресторанным.

Наверное, он нашел в паспорте еще что-то интересное, но в конце концов закрыл его и сунул в окошечко за спиной, чтобы кто-то еще узнал, какого я роста и веса, какие у меня глаза и волосы и в скольких странах я побывал за последние несколько лет.

Затем пришла очередь Бейкера.

— Герр Кук Бейкер? — спросил фопо.

— Да.

— Довольно-таки странное сочетание[40].

— Вы не первый, кто обратил на это внимание.

— Вы — сотрудник информационной службы?

— Да.

— В чем состоит ваша работа, герр Бейкер?

— Мы несем людям дозированную истину.

Фопо нахмурился. Невысокого роста, гибкий, он чем-то напоминал терьера, готового броситься на добычу.

— Вы пропагандист?

— Если я и пропагандирую, то самое необходимое — мыло, дезодоранты, лосьоны. Только предметы обихода. На правительство я не работаю.

Немец просмотрел еще несколько страниц паспорта и решил, что нет нужды отдавать его в окошко. Тут же он получил назад мой паспорт и перешел к священнодействию. Вдавил резиновый штамп в пропитанную чернилами подушечку, внимательно осмотрел его, а затем плотно прижал к каждому из паспортов. Убедился в четкости отпечатков, мельком глянул на мое водительское удостоверение и договор об аренде «мерседеса», и пододвинул к нам все документы. Мы сели в машину и по Фридрихштрассе покатили к Унтер ден Линден.

Ехал я медленно. Восточный Берлин показался мне еще более обшарпанным, чем я его помнил. Машин было мало, а пешеходы шли так, будто выполняли чей-то приказ, а не прогуливались перед сном. На лицах лежал отпечаток суровости, никто не улыбался, даже разговаривая друг с другом. Хотя, с другой стороны, я мог бы пересчитать по пальцам столицы, на бульварах которых в те дни гуляли улыбающиеся люди.

— Что произойдет, если мы не вернемся к полуночи? — спросил я Куки.

— Ничего. Они лишь пометили наши паспорта, и теперь, если ими захочет воспользоваться кто-то другой, они их задержат. Что же касается нашего письменного обещания вернуться к полуночи, это простая формальность. Никому нет дела, сколько времени мы проведем в Восточном Берлине.

Мы свернули на Унтер ден Линден.

— Поезжай через площадь Маркса-Энгельса, — Куки взял на себя функции штурмана. — Потом прямо по Сталиналлее… ах да, они уже переименовали ее в Карл-Маркс-аллее, а потом я скажу, где повернуть налево.

— Похоже, ты тут уже бывал, — заметил я.

— Нет. Спросил у коридорного в «Хилтоне». Коридорные знают все. Он сказал, что это дыра.

— Другого я и не жду.

— Что тебе обо всем этом известно?

Я закурил.

— Достоверной информации у меня нет. Я знаю лишь то, что мне говорят. Сегодня я познакомился с Уитерби, и он обещал отвезти меня к Падильо, сказав при этом, что тот попал в передрягу. После разговора с Уитерби я столкнулся с Маасом, этой таинственной личностью. Маас утверждал, что работодатели Падильо решили им пожертвовать — обменять его на двух изменников из Управления национальной безопасности. За пять тысяч долларов Маас соглашался вывести Падильо из Восточного Берлина через тоннель. Почему-то он уверен, что Падильо клюнет на это предложение. Он хотел получить половину денег вперед, но я отказал, а потом позвонил тебе, чтобы ты привез требуемую сумму. Вот, пожалуй, и все, если не считать Бурмсера и его помощника с белозубой улыбкой.

— Хочу уточнить.

— Валяй.

— Маас предлагает вам выгодное дело, если тоннель действительно существует.

— О чем ты?

— С этой стороны в домах практически нет незаколочен-ных подъездов, от которых можно быстро добежать до Стены. Но жители Западного Берлина берут две с половиной тысячи баксов за то, что откроют вам подъезд, в который вы и вбежите, преодолев Стену. Иначе вас пристрелят. Есть люди, которые готовы заработать на всем, будь то война или голод, пожар или желание ощущать себя человеком.

Многоквартирные дома, мимо которых мы проезжали, строились в спешном порядке в 1948 году. Штукатурка местами осыпалась, обнажив красные кирпичные раны. Балконы наклонились, а где-то провисли, грозя скорым обвалом.

— Ты еще можешь вернуться, — предложил я.

— Только вперед, — возразил Куки. — Ты знаешь, сколько народу переходило в Западный Берлин до того, как возвели Стену?

— Примерно тысяча в день.

— То есть тридцать тысяч в месяц. В основном рабочие, но хватало инженеров, врачей, ученых, различных специалистов. В ГДР зрело недовольство.

— Естественно.

— Перебежчики честили республику рабочих и крестьян на все лады. Ульбрихт слетал в Москву и убедил закрыть границу. ГДР больше не могла терпеть такого унижения. Запад вел счет перебежчикам, и с каждой новой тысячей в газетах появлялись аршинные заголовки. Так что одним жарким августовским днем Ульбрихт вернулся из Москвы и отдал соответствующий приказ. Поначалу появилась лишь колючая проволока. Затем начали сооружать Стену из бетонных кубов площадью в один квадратный метр. Когда и этого оказалось недостаточно, высоту нарастили шлакоблоками. Один из моих знакомых, он работает в «Лоун стар цемент», осмотрел Стену и сказал, что сделана она отвратительно с профессиональной точки зрения.

— А что мог предпринять Бонн?

— Поверни налево. Они могли предугадать появление Стены. У них отвратительная разведка, но ведь не хуже, чем у нас или англичан. Все-таки нужно время, чтобы отлить бетонные кубы, подвезти цемент. Кто-то мог и прознать о том, что задумали «красные». Очень уж сложно провести подготовку к возведению двадцатисемимильной стены в центре большого города, не допустив при этом утечки информации. Если б на Западе прознали, что их ждет, они бы открыли огонь из всех пропагандистских орудий. Англичане, американцы и французы могли бы направить русским ноты протеста. В Западном Берлине работали шестьдесят тысяч немцев из Восточного Берлина. Кто-то из них мог бы и остаться. Черт, да многое можно было сделать!

— То есть Западу не хватило хорошего организатора пропагандистской кампании.

Куки усмехнулся.

— Возможно. Во всяком случае, Восток тут не упустил своего. Особенно отличилось гэдээровское «Общество дружбы с другими странами». Наступление велось в трех направлениях. Во-первых, много говорилось о тех «изощренных и нечестных методах», которыми завлекают на Запад врачей, инженеров и всех прочих. Хотя метод был один — высокая зарплата.

Во-вторых, те, кто жил в Восточном Берлине и работал в Западном, получал по четыре марки ГДР за каждую марку ФРГ. То есть любой мог наняться в Западном Берлине на самую неквалифицированную работу и получать при этом больше специалиста с университетским дипломом, пашущем на Востоке. «Общество дружбы» нещадно ругало подобное неравноправие.

И в-третьих, много шума вызывала контрабанда. Восточные газеты вещали, что Стена поможет остановить «незаконный экспорт» оптики, фарфора, тканей и тому подобного. Утверждалось, что ГДР теряет от контрабанды тридцать пять миллионов марок в год.

— Наверное, ты прав в том, что Западу не стоило бравировать тысячами перебежчиков.

— Я бы и сам не смог устоять перед таким искушением.

— Конечно, жалко пренебречь таким козырем, особенно если твердить при этом об объединении. Но это уже чисто академический вопрос. И если ты готов выслушать фирменное предсказание Маккоркла, я готов изречь оное.

— Какое же?

— Эта Стена не рухнет, по крайней мере, при нашей жизни.

— Тут я с тобой спорить не стану. Мы почти приехали. Поверни налево.

Я повернул на мрачную улицу, название которой прочесть мне не удалось, да я и не стремился к этому. Проехав квартал, мы увидели кафе «Будапешт», занимавшее первый этаж трехэтажного углового дома. В неоновой вывеске, тянущейся вдоль фронтона, перегорела половина ламп. Дом явно построили до войны, а потом лишь подновляли, не уделяя особого внимания подбору краски. Место для парковки я нашел без труда. Мы вылезли из кабины и пошли к входу, врезанному в угол здания.

Куки толкнул тяжелую деревянную дверь, и мы ступили в зал, просторную комнату длиной в шестьдесят и шириной в тридцать пять футов с высоким потолком и эстрадой в дальнем конце. Джаз-оркестр из четырех человек наигрывал какой-то блюз, кажется «Счастливые дни вернулись вновь», несколько пар кружились на танцплощадке размером двенадцать на двенадцать футов. Одну из пар составляли девушки. Вдоль стен тянулись кабинки, бар располагался рядом со входом. Наплыва посетителей не чувствовалось, три кабинки из каждых четырех пустовали. Снимать плащи мы не стали.

— Давай сядем за стол, — предложил я. — Который час?

— Без пяти десять.

— Выпьем, пожалуй, водки. Ничего лучше мы тут не найдем.

Подошла официантка, и мы заказали две рюмки водки. Если мы и привлекли внимание, то не более, чем блоха в собачьей шерсти. Вернулась официантка, поставила перед нами по полной рюмке, подождала, пока мы расплатимся. Куки дал ей западногерманские марки и отказался от сдачи. Она не улыбнулась, не поблагодарила. Отошла и устало остановилась у свободной кабинки, благо их хватало, разглядывая свои ногти. Потом начала кусать один из них.

Куки пригубил рюмку и улыбнулся:

— Могло быть и хуже.

Я последовал его примеру. В достоинствах водки я не разбирался. Мог оценить только крепость. В этой, похоже, содержался высокий процент спирта.

— Что нам теперь делать? — поинтересовался Куки.

— Ждать.

— А если ничего не произойдет?

— Вернемся в «Хилтон», вызовем полицию и будем объяснять, каким образом в моем номере оказался покойник. Ты что-нибудь придумаешь.

Мы даже не успели допить водку. Ровно в десять открылась дверь, и в кафе вошла девушка. В темно-зеленом перетянутом поясом кожаном пальто и черных сапогах на высоком каблуке, с длинными черными волосами, подстриженными «под пажа». Она прямиком направилась к нашему столику и села.

— Закажите мне бокал вина, — сказала она по-немецки.

Я подал знак официантке, а когда она дотащилась до нашей кабинки, заказал бокал вина.

— Где Уитерби? — спросила девушка.

— Убит. Застрелен.

На подобное известие люди реагируют по-разному. Одни ахают и начинают повторять «нет» снова и снова, как будто отрицание случившегося может что-либо изменить. Вторые выбирают более театральный вариант: лица бледнеют, глаза округляются, они начинают кусать костяшки пальцев, прежде чем сорваться на крик или рыдания. Третьи на мгновение умирают сами. К последним относилась и эта девушка. Она замерла, кажется, даже перестала дышать. Какое-то время напоминала статую, а потом закрыла глаза и выдохнула: «Где?»

В английском языке «ще» и «куда» передаются одним словом, поэтому поначалу я неправильно истолковав ее вопрос и чуть не ответил: «В спину». Но вовремя сориентировался и вслух произнес то, что и требовалось: «В Западном Берлине, в «Хилтоне».

Официантка принесла вино, и девушка решила повременить со следующим вопросом. Вновь расплатился Куки, добавив чаевых, но и на этот раз не услышал ни слова благодарности.

— Как вас зовут? — я перехватил инициативу.

— Марта. Он должен был приехать на машине.

— Кто?

— Уитерби.

— У меня есть машина.

— Вы — Маккоркл?

Я кивнул.

— Это Бейкер, Марта, — Куки ослепительно улыбнулся, как и любой другой девушке. Его знания немецкого не позволяли активно участвовать в разговоре.

— Падильо ничего не говорил о втором мужчине.

— Он — друг.

Марта глянула на часы.

— Уитерби… что-нибудь сказал перед смертью? — похоже, она уже взяла себя в руки.

— Нет.

— Какая у вас машина?

— Черный новый «мерседес». Стоит у тротуара на другой стороне улицы.

— Допейте то, что осталось в рюмках, — скомандовала она. — Скажите что-нибудь смешное. Посмейтесь и уходите. Перед тем как уйти, пожмите мне руку. Он не говорит по-немецки?

— Нет.

— Передайте ему мои слова.

Я передал.

— Сядьте в машину и заведите двигатель. Я последую за вами через минуту-другую.

Я повернулся к Куки и хлопнул его по плечу.

— Когда закончу фразу, давай поглядим, сколько громко ты можешь смеяться. Хорошо? Так что можешь начинать.

Куки засмеялся. Девушка присоединилась к нему, за ней — я. Мы пожали ей руку, попрощались и двинулись к двери. Девушка осталась за столом.

Заметно похолодало, и я поднял воротник плаща. Мы поспешили к «мерседесу», но едва ступили на мостовую, как взревел двигатель другого автомобиля, стоящего у тротуара чуть впереди. Зажглись мощные фары, автомобиль рванулся с места, быстро приближаясь к нам. Я дернул Куки за руку. Большой черный автомобиль более всего напоминал послевоенный паккард. Мы едва успели отскочить обратно на тротуар, чтобы разминуться с ним. Мне показалось, что два человека сидели на переднем сиденье и один — на заднем. Двое, что сидели впереди, даже не взглянули на нас. Задняя дверца распахнулась, из кабины вывалился человек, покатился по мостовой и замер у бордюрного камня.

Раскрытые глаза, свалявшиеся от грязи длинные черные волосы. Лишь белозубая улыбка осталась прежней. Все зубы были на месте, но самой улыбке недоставало веселья. Билл Вильгельм лежал у наших ног. Автомобиль набирал скорость, а человек на заднем сиденье пытался закрыть дверцу.

— Пошли, — я потянул Куки к «мерседесу».

Завел двигатель и трижды нажал на клаксон. Марта, похоже, все поняла, потому что тут же распахнулась дверь кафе, и она побежала к «мерседесу». Я включил и погасил фары. Увидев тело, она чуть сбавила ход, но лишь на секунду-две. Заднюю дверцу я открыл заранее, и наша машина уже тронулась с места, когда Марта захлопнула ее.

— Что случилось? — спросила она.

— Нам подбросили американского агента. Куда ехать?

— Пока прямо. На втором перекрестке налево. Мне показалось, он мертв.

— Так оно и есть. Как Падильо?

— Час назад был в полном порядке.

— Для Берлина это большой срок.

— Куда мы едем? — спросил Куки.

— Я лишь выполняю команды.

— За нами следят, — подала голос Марта.

В зеркале заднего обзора я заметил автомобильные фары.

— Сейчас мы все уладим, — пообещал я девушке. — Куки, ты, помнится, хвалился меткостью.

— Стрелять я умею.

— Сможешь попасть в колесо?

— С тридцати футов — без труда.

— Годится. Сейчас я на скорости сверну за угол и тут же резко тормозну. Выпрыгивай из машины и показывай свое мастерство.

Я резко нажал на педаль газа, «мерседес» буквально прыгнул вперед, а я уже выворачивал руль под протестующий визг шин. Тут же тормознул. Куки распахнул дверцу и метнулся к углу, сжимая в руке револьвер, прислонился плечом к стене. Наши преследователи попытались завернуть, практически не снижая скорости. Чувствовалось, что водитель знает, как пользоваться тормозами и коробкой передач. Куки тщательно прицелился и выстрелил дважды. Правые задняя и передняя шины взорвались одномоментно. Автомобиль бросило к бордюрному камню. Я видел, как водитель изо всех сил пытается его выровнять. Но чуда не произошло. Они перевалили через бордюрный камень и врезались в дом. К тому времени Куки уже сидел в кабине плавно набиравшего скорость «мерседеса». Я мог и не спешить. Куки достал фляжку и глотнул виски. Предложил девушке на заднем сиденье составить ему компанию, но та отказалась.

— Куда теперь? — спросил я.

— Придется добираться переулками. У них есть рации.

— Куда теперь? — нетерпеливо повторил я.

— Налево.

Я вывернул руль, и «мерседес» по крутой дуге обогнул еще один угол. Я уже понятия не имел, где мы находимся.

— А сейчас?

— Через три квартала направо.

Я придавил педаль тормоза, чтобы проверить, в порядке ли тормоза, на случай, что нам понадобится резко поворачивать.

— Слушай, а зачем они подбросили его нам? — спросил я Куки.

— Помощника Бурмсера?

Я кивнул.

— Может, они думали, что он — наш друг.

— Надеюсь, они ошибались.

ГЛАВА 11

Пока мы петляли по улицам Восточною Берлина, с губ Марты срывалось лишь «направо», «налево», «вперед». Пешеходов и машин становилось все меньше. Жилые дома уступили место промышленным сооружениям.

— Мы в районе Лихтенберг, — пояснила Марта. — Осталось немного. Направо.

Я повернул направо и проехал полквартала.

— Сюда. В этот проезд.

Проезд разделял два пятиэтажных здания, уцелевших при бомбардировке Берлина во время войны. Две машины в нем не разъехались бы, но для одного «мерседеса» ширины хватило. Я осторожно подал машину вперед, выключив фары, оставив лишь габаритные огни.

— За домами будет гараж. Вы можете поставить туда машину.

— Справа или слева?

— Слева.

Проезд окончился кирпичной стеной, но между ней и домом слева притулился гараж со сдвижными воротами. Я нажал на педаль тормоза, и Марта вылезла из кабины.

— Помоги ей, Куки.

Девушка протянула Куки ключ, тот открыл замок и откатил воротину. Я загнал мерседес в гараж, заглушил двигатель, погасил фонари. В гараже стояла еще одна машина — довольно-таки новый «Ситроен 10–19». То ли темно-зеленый, то ли черный, темнота мешала точно определить цвет.

— Сюда, — прошептала Марта. Открыла дверь, ведущую из гаража в здание. — В войну здесь шили форму, но русские вывезли все оборудование. Потом здесь разместили ночлежку, затем какое-то предприятие. Сейчас дом пустует. Новые хозяева появятся только в следующем месяце, — она раскрыла сумочку и достала фонарь-карандаш. — Нам наверх. На пятый этаж, — мы двинулись по ступеням, держась за перила. Когда мы преодолели последний пролет, я уже тяжело дышал. Лестница оканчивалась маленькой площадкой и большой дверью. Марта постучала, и дверь тут же открылась. В проеме стоял Падильо с сигаретой в одной руке и с пистолетом — в другой. Девушка протиснулась мимо него.

— У нас неприятности.

Падильо словно и не услышал ее.

— Привет, Мак, — поздоровался он.

— Уитерби мертв, — пояснил я. — Куки решил сопровождать меня.

— Привет, Кук, — Падильо никогда не называл его Куки.

— Майк, не мог бы ты направить эту штуку в другую сторону, — подал голос Куки.

Падильо улыбнулся и засунул пистолет за пояс брюк.

Мы вошли в просторное помещение не менее семидесяти пяти футов длиной и никак не уже тридцати пяти футов. Свисавшие на проводах с двенадцатифутового потолка две шестидесятиваттные лампочки едва разгоняли темноту. Окна закрывал рубероид. В одном конце комнаты находились раковина и двухконфорочная электрическая плитка. На низкой скамье у раковины стояли деревянный ящик с консервами, тарелки и чашки. Длинный некрашеный деревянный стол и табуретки благоразумно поставили под одну из ламп. У стены рядом с дверью выстроились рядком шесть кроватей, застеленных серыми одеялами. Один угол занимало странное, похожее на шкаф сооружение.

— Сортир, — пояснил Падильо. — Давайте присядем, — мы расположились за столом. — Что ты куришь?

— «Пал молз», — ответил я.

— Мои кончились еще вчера. Хотите выпить?

— Пожалуй, да.

— Марта, — позвал Падильо.

Наша проводница уже сняла кожаное зеленое пальто, оставшись в юбке и цветастой блузе. Последняя не скрывала достоинств фигуры девушки. Она принесла бутылку «Столичной». Разлила водку в стаканы для воды.

Мы выпили. Без тоста.

— Уитерби, — напомнил Падильо. — Что случилось?

— Мы сидели в моем номере, в «Хилтоне». Он постучал в дверь, переступил порог, рухнул и умер на ковре. Его застрелили. В спину.

Губы Падильо превратились в узкую полоску, пальцы барабанили по столу.

— О, Господи.

Я снова налил себе водки. Спросил:

— Что привело нас в Восточный Берлин?

— Среди моих начальников нашелся один умник. Решил обменять меня на пару изменников из УНБ. Хотя задание я получил другое: вывезти их из Восточного Берлина в Западный. Приказа никто не отменял, так что я намеревался его выполнить. Уитерби мне помогал. Теперь, после его смерти, придется отказаться от первоначального замысла.

— Сколько тебе нужно людей? — поинтересовался Куки.

— Четверо.

— Уитерби, Мак, ты… Получается только трое.

— Должен подойти еще один парень, Макс.

— Со мной будет аккурат четверо, — гнул свое Куки.

— Ты нарываешься на неприятности, Кук.

Куки улыбнулся:

— А куда мне деваться? Едва ли мы сможем вернуться через КПП «Чарли». Когда мы вышли из кафе, к нашим ногам из большого черного автомобиля выбросили покойника. Насколько мне известно, он работал в твоей конторе. За нами следили, и мне пришлось прострелить шины другого черного автомобиля. Так что, как говаривают наши русские друзья, семь бед — один ответ.

— Куки ловко управляется с оружием, — вставил я. — Покажи ему.

Падильо задумчиво посмотрел на Куки:

— Валяй, Кук.

Куки встал:

— Посчитай мне, Мак.

Вновь я начал считать тысячами.

Куки опустил плечо, крутанул бедром и, револьвер оказался в его руке.

— Здорово у тебя получается, — признал Падильо. — Что у тебя за кобура? Бернс-Мартин?

Куки кивнул и убрал револьвер.

— То, что я задумал, нужно делать на трезвую голову, — продолжил Падильо. — Или почти трезвую. Для тебя это трудно.

— Трудно, — кивнул Куки, — но я выдержу.

— Ты еще не знаешь, что от тебя потребуется.

— Послушай, или ты берешь меня в команду или нет. Я понял, что тебе нужны люди, и вызвался добровольцем. А теперь ты, похоже, пытаешься указать мне на дверь.

— Я лишь хочу дать понять, что ты не сможешь передумать в последнюю минуту, придя к выводу, что связался с дурной компанией. И если что-то произойдет и наша операция плохо кончится, помни, пожалуйста, что тебя никто не тянул за уши. Я никак не возьму в толк, зачем тебе это надо. Или тебя уговорил Мак?

— Никто меня не уговаривал. Я подумал, что у тебя неприятности и тебе, возможно, нужна помощь.

— Я знавал многих парней, у которых возникали такого рода неприятности, но лишь считанным я вызвался бы помочь, рискуя получить за это пулю. Я не вхожу в число твоих близких друзей, Кук. Да и Мак, если что-то не изменилось в последнее время, тоже.

Я махнул рукой.

— Скажи ему, что ты задумал, Майк. Может, он и откажется.

Падильо глотнул водки, пристально глядя на Куки.

— После того, как я ему скажу, обратного хода не будет. Так как, Куки?

— Я уже все сказал, — на его губах мелькнула улыбка. — Считай меня добровольцем.

— Ладно, — подвел черту Падильо. — Ты в нашей команде.

— И еще, — я повернулся к Падильо. — Я опять столкнулся с нашим толстобрюхим приятелем, Маасом. Он заявил, что приезжал в Бонн ради того, чтобы продать тебе подробности обмена этих изменников йз УНБ.

— Он рассказал много интересного?

— Более чем достаточно. К тому же он может вывести нас из Восточного Берлина. Знает тоннель под Стеной. За это он желает получить пять тысяч долларов. Поэтому, собственно, Куки и оказался со мной. Привез мне пять тысяч из Бонна.

— Ты знаешь, как связаться с ним?

— Он оставил телефонный номер. Но, раз он знает об этом обмене, сколько еще людей в курсе событий… А как ты разгадал этот ребус?

Падильо закурил новую сигарету.

— Слишком уж они улыбались, поручая мне это дело. Речь, мол, идет о пустячке. «Почему бы тебе не заглянуть в Восточный Берлин и не подобрать этих двоих, от которых уже устали русские?» Это не мой профиль, поэтому я начал наводить справки через Уитерби и его коллег. Они споро выяснили, что оппозиция ожидает пополнения своего зоопарка: тайного агента, существование которого отрицают Штаты. И все стало на свои места: парочку из УНБ задумали обменять на меня.

— Маас назвал тебя амортизированным агентом. Они могут списать тебя, не понеся никакого ущерба.

Падильо кивнул.

— После Пауэрса[41] в пасть Советам не попадало ни одного лакомого куска. А тут они смогут устроить полномасштабный показательный процесс, разоблачающий происки империалистов. Наши ребята хотели без лишнего шума вернуть эту пару засранцев, вот они и предложили меня, не самую крупную рыбу, но активно действующего агента.

Падильо рассказал нам, что попал в Восточный Берлин по чужому паспорту, после того, как прилетел из Франкфурта в Гамбург, а оттуда в Темпельхоф. Я доложил о встречах с лейтенантом Венцелем и Маасом, о визите в салун Бурмсера и Хэтчера, разговорах с Биллом-Вильгельмом, Маасом, Уитерби. Во рту у меня пересохло, начал урчать живот.

— Я проголодался, — правильно истолковал я причину такого поведения моего организма.

Марта поднялась с табуретки.

— Я что-нибудь приготовлю. Придется обойтись консервами, — она отошла к плите и начала открывать банки.

— Не слишком она разговорчива, — отметил я.

— Думаю, ей сейчас не до разговоров, — ответил Падильо. — С Уитерби ее связывала не только работа, — он быстро встал и подошел к ней.

Что-то начал ей говорить, но так тихо, что до нас не долетало ни слова. В ответ на его слова девушка решительно покачала головой. Падильо похлопал ее по плечу и вернулся к нам.

— Она остается с нами. Это очень кстати. С вами двумя и Максом мы, возможно, сможем выполнить намеченное.

— А что ты наметил? — спросил Куки.

— Дневной налет. Похищение двух изменников УНБ, — и поочередно посмотрел на нас. Брови его вопросительно изогнулись. Он широко улыбался.

Я вздохнул:

— Почему бы и нет.

Куки облизал губы.

— Что скажешь, Кук? — полюбопытствовал Падильо.

— Мне представляется, предложение интересное.

— А что будет после того, как мы похитим эту парочку? — спросил я.

— Переправим их через Стену. Тем самым я выполню их задание. Теперь уже последнее. Больше они ко мне не сунутся. И я смогу все свое время уделять салуну.

Падильо вновь приложился к стакану.

— Главная причина, по которой Советы не стали рекламировать новую пару изменников, — их активный гомосексуализм. По крайней мере, такое объяснение дал мне Бурмсер. Если бы их показали по TV или выпустили на пресс-конференцию для западных журналистов, Москва могла бы превратиться в мекку для «голубых». Эти парни и не думали скрывать или прекращать свои отношения. Они стали бы всеобщим посмешищем, а заодно смеялись бы и над русскими. Поэтому КГБ и предложил этот обмен: меня на двух перебежчиков. Роль посредника выполняет Бурмсер. От него требовалось подобрать подходящую кандидатуру, и он остановил свой выбор на мне, потому что, если я исчезну одним теплым весенним днем, никто не заплачет, ни один конгрессмен не станет выяснять, а куда подевался его драгоценный избиратель. Мак, возможно, напьется, но не более того. И все затихнет до тех пор, пока не заговорят пропагандистские барабаны Москвы. И Советы покажут всему миру тайного американского агента, которого, по утверждению Вашингтона, и быть не может.

— А каким образом эти перебежчики смогут снять тебя с крючка?

— Просто. Их измена все еще секрет, который хранят и русские и американцы. Я перетащу их через Стену, сдам руководству и пригрожу, что эта история станет достоянием общественности, если меня не оставят в покое.

Марта молча поставила перед каждым из нас по тарелке супа. Принесла нарезанные хлеб и сыр.

— Ты не поешь с нами? — спросил Падильо.

— Я не голодна, — ответила она. — Поем потом.

— Я рассказал им о твоих отношениях с Уитерби.

Она кивнула.

Я раскрыл было рот, чтобы выразить сочувствие, но вовремя понял, что слова тут не помогут. И начал есть суп.

— Где ты собираешься их похитить? — спросил Куки. Его лоб блестел от пота, руки чуть дрожали.

— Лучше выпей, Куки, — посоветовал я.

Он кивнул, налил себе стакан водки, отхлебнул.

— Если их доставят по воздуху, то в Шенефельд, скорее всего на военном Ту-104. Макс пытается это выяснить. Охрана меня не волнует. Если они будут действовать, как обычно, те, кто привезет их в аэропорт, тут же улетят в Москву. Так как это совместный проект, ГДР и Советов, нашу парочку повезут в Министерство государственной безопасности на Норменштрассе.

— Не в Советское посольство? — удивился Куки.

— Нет. Во-первых, посольство под постоянным наблюдением, во-вторых, восточные немцы хотят быть при деле.

Падильо расстелил на столе карту Берлина.

— Из аэропорта они поедут на север вот этим маршрутом. А на этом перекрестке мы их перехватим. Ничего особенного, простенькое дневное нападение в чикагском стиле. Одну машину, твою, — он посмотрел на меня, — мы поставим здесь, — он указал переулок. — Их машина будет ехать на север, то есть вы окажетесь слева от них на улице с односторонним движением. Ваша задача — выехать на магистраль и столкнуться с ними, но не слишком сильно, без жертв, так что тут очень важен временной расчет. Я буду следовать за ними в «ситроене». И заблокирую им отступление. После столкновения мы все выскакиваем из машин. Перетаскиваем обоих педиков в «ситроен». Одного сажаем на переднее сиденье, второго — на заднее. И сматываемся, предварительно лишив их радио. Им потребуется несколько минут, чтобы добраться до ближайшего телефона. К тому времени, как они поднимут тревогу, мы уже вернемся сюда.

— Ты говоришь «вы», — отметил я. — Хочешь, чтобы «мерседес» вел я?

— Ты или Макс.

— Как я узнаю, что пора перегораживать магистраль?

— У меня есть две портативные рации. Я подам сигнал. Кук поедет со мной, Макс — с тобой.

Куки отодвинул тарелку и вновь наполнил стакан.

— Тебе не кажется, что они уже ищут нас? Не забывай, они засекли нас у кафе.

— Пусть так. Но они знают, что мы в Восточном Берлине, практически у них в руках, поэтому у них наверняка притупится бдительность. Кроме того, это единственный шанс перехватить этих парней из УНБ в чистом поле. Едва ли будет проще выковыривать их из здания МНБ. Не думаю, что такое нам по силам.

Мы услышали, как пятью этажами ниже хлопнула дверь.

— Должно быть, Макс, — мы подождали, пока шаги приблизятся к двери. Стук. Пауза. Три быстрых стука. Падильо подкрался к стене у двери. — Макс?

— Ja.

Падильо отпер дверь, открыл, чтобы впустить высокого сутуловатого мужчину лет под тридцать, в роговых очках на могучем носу, свернутом на одну сторону. Синие глаза пробежались по мне, потом по Куки. Он был в плаще цвета морской волны и серой широкополой шляпе. Пожал руку Падильо, который представил его как Макса Фесса. Мы обменялись рукопожатием, и он отошел к Марте, которая мыла грязные тарелки, обнял ее за плечи.

— Мне очень жаль, — говорил он по-немецки. — Действительно жаль. Хороший был человек.

Она чуть улыбнулась, кивнула и вновь занялась посудой.

— Ты уже слышал? — спросил Падильо.

Макс пожал плечами.-

— По западному радио. Полиция разыскивает некоего герра Маккоркла. В последний раз его видели на КПП на Фридрихш-трассе. Вместе с герром Бейкером. Более ничего. Уитерби назвали британским бизнесменом, — его брови взлетели вверх, он улыбнулся. — Полагаю, они не далеки от истины.

— Что ты узнал? — поинтересовался Падильо.

Макс достал из кармана записную книжку.

— Они прилетают завтра в полдень. Их встретит машина — чешская «татра». Их передадут одному сотруднику КГБ и двум — МНБ. Они поедут в министерство на Норменштрас-се. Я не упомянул шофера.

— Во сколько тебе все это обошлось?

— Дорого. Пятьсот западногерманских марок.

— Возьми, — Падильо вытащил из кармана толстую пачку, отсчитал пять банкнот, по сто марок каждая.

Макс сунул их в карман.

— Я отвезу Марту домой. У нее сегодня тяжелый день.

Падильо кивнул, и Макс помог девушке надеть зеленое кожаное пальто,

— Я вернись в десять утра. И привезу Марту, — он кивнул нам всем, и они отбыли. Девушка с нами не попрощалась.

— Давайте еще раз обговорим завтрашнюю операцию. Мы обговорили, но не один раз, а, наверное, десять. К двум ночи мы уже валились с ног от усталости. Я лег на кровать и мгновенно заснул. Снились мне замки, которые не отпираются, двери, не желающие открываться, и машины, не двигающиеся с места, как бы сильно я ни давил на педаль газа.

ГЛАВА 12

Я проснулся от звука воды, падающей в кастрюльку. Падильо стоял у раковины. Потом поставил полную кастрюльку на конфорку и включил плиту. Я взглянул на часы — половина седьмого. Оставалось лишь гадать, светит ли солнце или идет дождь, поскольку окна чернели рубероидом. Впрочем, едва ли это имело какое-то значение. Я поднялся, подошел к столу, сел. Куки спал на дальней кровати.

— На завтрак у нас растворимый кофе. И тушенка, если хочешь, — предложил Падильо.

— Могу и обойтись, — я потянулся.

— Расскажи мне подробнее о Маасе и его тоннеле.

— За пять тысяч баксов он готов провести нас под землей. Куки привез деньги вчера вечером, как я тебе и говорил. Вот карта, — из внутреннего кармана я извлек конверт и бросил на стол.

Падильо взял конверт, вытащил карту, развернул ее. Долго и внимательно изучал.

— Трудно сказать, где он находится. Телефонный номер у тебя?

Я кивнул.

Падильо прогулялся к плите, насыпал в две чашки по ложке растворимого кофе, налил кипятка, помешал, принес обе чашки к столу.

— Хочешь сахара?

— Если есть.

Он передал мне упаковку с двумя кусочками, я сорвал обертку, осторожно опустил сахар в кофе, размешал ложкой.

— Если днем все пройдет нормально, через Стену будем перебираться вечером.

— Вечером?

— В сумерках. Лучшее время, эффективность прожекторов минимальная. Мы используем один из способов, отрабо-тайных Уитерби. Марта все подготовит в Западном секторе. Если этот вариант не пройдет, придется, скорее всего, звонить Маасу. Его цена не слишком высока, знаешь ли.

— И Куки того же мнения. Ты думаешь, дело выгорит?

— Не знаю. Клянусь Богом, не знаю. Все это обходится мне слишком дорого. Заменить Уитерби ой как нелегко. Я никак не могу свыкнуться с мыслью, что он мертв.

— Я знал его недостаточно хорошо, но по всему чувствовалось, что он — мужчина самостоятельный, привыкший принимать решения, ни на кого не оглядываясь. Наверное, в какой-то момент он переступил черту допустимого риска.

— А ты нет?

— Не хочу и думать об этом. А если задумаюсь, то вернусь к кровати и улягусь, укрывшись с головой. Даже не знаю, смогу ли я хоть чем-то тебе помочь.

Падильо взял у меня очередную сигарету.

— Сможешь. Возможно, я буду использовать тебя и в дальнейшем, У тебя неплохие задатки.

— Вот уж нет. Это последнее дело Маккоркла. Берлинский лис удаляется на заслуженный отдых.

Падильо усмехнулся и встал.

— Пора поднимать Кука, — он прошел к дальней кровати, потряс Куки за плечо. Тот перекатился на живот и зажал: голову руками.

— Одно утро, — простонал Куки. — Хоть одно утро без похмелья.

— Выпей кофе, — крикнул я. — Возможно, вторая чашка даже удержится у тебя в животе.

Куки проследовал в сортир. Вернулся еще более бледным. Наклонился над раковиной, плеснул воды в лицо, затем плюхнулся на табуретку у стола. Падильо поставил перед ним чашку с кофе.

— Сахар?

— У меня есть свой.

Он достал фляжку, отвинтил крышку, жадно глотнул виски. По его телу пробежала дрожь. Он запил спиртное кофе. И расцвел прямо на глазах.

— Составишь мне компанию? — Куки протянул фляжку Падильо.

— Спасибо, Кук, не хочу. Я редко пью раньше девяти.

Куки кивнул и добавил в кофе солидную порцию виски.

— А теперь перейдем к делу, — скомандовал Падильо и расстелил перед нами карту Берлина.

Детали предстоящей операции мы уточняли до девяти утра, пока не услышали, как внизу хлопнула дверь. Пришли

Макс и Марта. Девушка провела ночь, оплакивая Уитерби. Глаза ее покраснели, веки опухли. Они тоже сели за стол.

— Мы несколько раз прошлись по всем этапам операции. Проведем ее, как ты и предлагал, — Падильо глянул на Макса. — В Западный Берлин попытаемся перейти сегодня же, то есть Марте нужно незамедлительно связаться с Куртом и его командой. Воспользуемся вариантом номер три. В том же месте и в то же время, как и уговаривались с Уитерби. Ты знаешь, о чем речь, Марта?

— Да.

— Перейдя в Западный Берлин, оставайся там. Возвращаться нет нужды. Если что-то пойдет не так, мы дадим тебе знать, какой вариант выберем в следующий раз.,

— На Запад вы переберетесь, в этом сомнений нет. Мне пора, — она посмотрела на нас, на каждом ее взгляд задерживался на несколько мгновений. — Удачи вам. Всем и каждому, — и ушла, высокая, красивая грустная девушка в подпоясанном зеленом кожаном пальто, несущая на своих плечах груз потери. Я подумал, что Уитерби гордился бы ее выдержкой.

— После столкновения мы не спеша вылезем из машины, — продолжил Падильо. — Бежать не нужно. Кук и я пойдем со стороны тротуара. Вы двое — со стороны водителя. На обратном пути за руль «ситроена» сядет Макс. Нам понадобятся пистолеты. Помашем ими для устрашения. Постарайтесь не выронить их из рук и не жмите зря на спусковой крючок. Понятно?

Мы дружно кивнули.

— Кук и я сядем им на хвост в аэропорту. Рации японские. Радиус действия — одна миля. Кук будет говорить по одной, Макс — по второй. Мы сблизимся с ними в квартале, оканчивающемся переулком, в котором вы будете их поджидать. Когда Кук даст вам сигнал, выезжайте на магистраль. По скорости их автомобиля вы сможете рассчитать и свою, гарантирующую столкновение. Ясно?

Макс и я кивнули.

— Я думаю, все получится, если у них будет только одна машина, рации будут работать, никто из вас не получит при столкновении тяжелой травмы, и они не перехватят нас по пути сюда. Как видите, есть несколько «если». Но, полагаю, их не слишком много. Уже десять. Кук и я уедем в одиннадцать. Ты с Максом — в четверть первого. В половине первого мы должны вступить в радиоконтакт, если рации работоспособны. Впрочем, мы можем проверить их и сейчас.

Рации изготовили в Японии, но назвали валлийским именем «Ллойд». Работали они отлично. Падильо спустился на первый этаж.

— Вы меня слышите? — ясно и четко прозвучал из динамика его голос.

— Все в порядке, — ответил Макс. — А меня слышно?

Падильо подтвердил, что и у него нет проблем.

Мы подождали, пока он поднимется, а потом выпили водки.

Говорить уже было не о чем, поэтому мы молча курили, занятые своими мыслями, возможно, отгоняя неприятные видения ближайшего будущего.

В одиннадцать Куки и Падильо уехали. Макс и я перекинулись парой слов о погоде, обсудили новую программу кабаре в Берлине, сравнили стоимость жизни в Берлине и Бонне, обменялись мнениями о фильмах прошлого и текущего репертуаров. Макс оказался большим поклонником кино. О том, что должно произойти в половине первого, мы не упоминали. В двенадцать десять спустились вниз. Я передал Максу ключ от «мерседеса», получив взамен ключ от ворот. Отомкнул замок, сдвинул воротину. Макс задом выехал из гаража. Я закрыл ворота, запер на замок. Сел радом с Максом.

— Полиция, возможно, разыскивает эту машину, — заметил Макс.

— Возможно, — согласился я. — Вы думаете, они вернут ее в пункт проката?

Макс рассмеялся.

— Только не это.

— Что ж, тогда придется покупать новый «мерседес».

Макс вел машину очень осторожно. Мы выехали из промышленного района Лихтенберг и начали петлять по боковым улочкам.

— Мы почти на месте, — объявил Макс в двенадцать двадцать восемь. — Следующий поворот направо. Скоро мы их услышим.

Мы повернули направо, на улочку с односторонним движением, на которой едва могли разъехаться две машины. Макс остановил «мерседес» в десяти футах от угла.

— Они поедут по этой магистрали, — он снял очки и начал их протирать.

— Давайте поменяемся местами, — предложил я.

— Необходимости в этом нет.

— Все равно, давайте поменяемся. Глаза у меня зорче ваших, да и мне чаще, чем вам, случалось попадать в аварии. В молодости я участвовал в автогонках.

Макс улыбнулся.

— Честно говоря, я немного нервничаю. Если что-то пойдет не так…

— Все будет нормально, — оставалось лишь надеяться, что моя уверенность не показалась ему наигранной.

Мы поменялись местами. Макс взял рацию., Полминуты спустя она заговорила.

— Мы отстаем от них на квартал. До вас четыре минуты ходу, — точно таким же голосом Куки передавал новости в эфир. — Они в черной «татре». Трое на заднем сиденье, трое — на переднем. Между нами две машины. Их никто не сопровождает. Конец связи.

— Мы поняли, — ответил Макс. — Конец связи.

Мы ждали.

— Отстаем по-прежнему на квартал. Ходу три минуты. Остальное без изменений. Конец связи.

— Поняли. Конец связи.

Я крепко сжимал руль, чтобы изгнать дрожь из рук. Макс вспотел, вытащил из кармана носовой платок, протер очки.

— Две минуты. Мы сближаемся, — выплюнула рация. — Конец связи.

Я завел двигатель. Вернее попытался. Загудел стартер, но на этом все и кончилось.

— Полторы минуты. Мы сближаемся. Конец связи.

— Мы поняли, — голос Макса дрогнул. — Конец связи.

Я вдавил педаль газа и выждал тридцать секунд. Они тянулись, как тридцать лет.

— Залило свечи, — пояснил я, изображая старшего механика.

Повернул ключ зажигания, на этот раз двигатель взревел.

— Одна минута, и мы идем следом. Конец сэязи.

— Понятно. Конец связи.

Я выудил пистолет из кармана плаща и положил его на сиденье. Макс последовал моему примеру. Мы переглянулись. Я усмехнулся и подмигнул. Макс выдавил из себя улыбку. Наверное, она была поуверенней моей.

— Два с половиной квартала от вас, тридцать секунд, едут со скоростью пятьдесят миль. Дело за вами. Удачи.

Я включил первую передачу и медленно двинулся к углу. По магистрали пробегали редкие машины. Я сосчитал до пяти и выехал из-за дома, чтобы видеть едущие слева автомобили. Мимо проскочил «трабант». «Татре» оставалось проехать еще полквартала. Чем-то она напоминала мне «крайслер» тридцать пятого года выпуска. «Ситроен» находился от нее в тридцати футах.

Я начал медленно выдвигаться на магистраль, мимо тротуара. Водитель «татры» предупреждающе просигналил, и я нажал на педаль тормоза. Видя мою реакцию, тормозить он не стал. Я выждал три секунды и решил, что пора. Газанул, и «мерседес» выкатился наперерез «татре». Шофер нажал на клаксон, попытался уйти вправо и врезался в заднюю дверь и крыло «мерседеса». Нас протащило на пару ярдов.

— Не выставляйте пистолет напоказ и не спешите, — напомнил я Максу.

Тот кивнул.

Мы вылезли из машины, огляделись, двинулись к шоферу «татры». Я заметил, как Кук и Падильо идут вдоль тротуара. Из радиатора «татры» вырывался пар. Шофер, похоже, потерял сознание при ударе. Голова его упала на руль. Один из мужчин на заднем сиденье высунул голову в окно и что-то прокричал. Я подскочил к дверце, распахнул ее и одновременно показал ему пистолет.

— Сидеть и не двигаться, — приказал я по-немецки. И тут же перешел на английский. — Который американец, вылезай!

Падильо тем временем открыл переднюю дверцу.

— Вылезай, — рявкнул он.

Я увидел смит-вессон Куки, направленный на второго мужчину на заднем сиденье.

С переднего сиденья вывалились двое.

— Отведи его в машину, — Падильо указал Куки на того, что вылез вторым. — А ты полезай обратно, — это уже относилось к первому. — И положи руки на приборный щиток.

Молодой парень, сидевший посередине на заднем сиденье, ступил на мостовую.

— Возьми его, — кивнул я Максу.

Тот схватил парня за рукав и поволок его к «ситроену», подгоняя пистолетом.

Падильо наклонился, дернул за какие-то провода, наверное, выводил из строя рацию, захлопнул дверцу.

— Поехали, — бросил он мне.

Мы побежали к «ситроену», залезли в кабину. Я — на заднее сиденье, в компанию к Куки и одному американцу, Падильо — на переднее, где сидели Макс и второй американец. Мотор «ситроена» уже работал. Машина набрала скорость и свернула за угол по слишком крутой дуге, потому что два колеса залезли на тротуар. Но Макс справился с управлением, и двадцать футов спустя все четыре колеса катились по мостовой.

— Спокойнее, Макс, — подал голос Падильо. — Погони пока нет.

Оба американца молчали, еще не придя в себя после аварии и похищения. Затем один из них, на переднем сиденье, повернулся к Падильо.

— Могу я спросить, что это вы затеяли?

— Кто вы, Симмс или Бурчвуд?

— Симмс.

— Так вот, мистер Симмс. Мой пистолет в настоящий момент направлен вам в живот. Я хочу, чтобы вы заткнулись на ближайшие десять минут. Ни вопросов, ни реплик. Это относится и к мистеру Бурчвуду на заднем сиденье. Все ясно? Если да, кивните.

Симмс кивнул.

— А мистер Бурчвуд кивает? — осведомился Падильо.

— Кивает, кивает, — подтвердил Куки.

— Отлично. Раз в этом у нас полное взаимопонимание, насладимся поездкой по городу.

ГЛАВА 13

Никто вроде бы не обращал внимания на наш «ситроен», мчащийся по улицам Восточного Берлина. Куки непрерывно ерзал и курил сигарету за сигаретой, но дуло его пистолета упиралось в бок Бурчвуда. Я взглянул на часы. Четыре минуты прошло с того мгновения, как «мерседес» перекрыл путь «татре». Почти три из них мы ехали в «ситроене». Столкновение, похищение и все прочее заняли чуть больше минуты.

Макс все еще крепко сжимал руль, но чувствовалось, что напряжение отпускает его. Падильо сидел в пол-оборота, чтобы приглядывать за Симмсом, который смотрел прямо перед собой. Я прикинул, что роста в Симмсе поболе шести футов. На нем был темно-синий костюм, белая рубашка, галстук в сине-черную полоску. Длинные светлые волосы падали на плечи. Черноволосый Бурчвуд, среднего роста, с блестящими черными глазками, в сером костюме, голубой рубашке и при сером галстуке, сидел, сложив руки на коленях, упершись взглядом в шею Симмса. Мне показалось, что у него выщипаны брови.

— Прибавь нёмного, Макс, — нарушил тишину Падильо.

Макс придавил педаль газа, «ситроен» увеличил скорость.

— Мы почти приехали, — заметил Макс.

Еще два правых поворота, и мы оказались около знакомого здания. Макс свернул в проулок и остановил машину перед гаражом. Я вылез, открыл замок, откатил воротину. Макс заехал в гараж.

— Я беру Симмса, ты — Бурчвуда, — Падильо глянул на Куки.

Я задвинул воротину, повернул ключ в замке.

— Вверх по лестнице, господа, — скомандовал Куки. — Всего пять этажей, и мы у цели.

Мы поднялись по ступеням, вошли в тускло освещенную комнату. Падильо засунул пистолет за пояс брюк. Симмс и Бурчвуд застыли посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Оглядываясь, не зная, куда сунуть руки.

— Сядьте на кровать, — предложил Падильо. — Если желаете, можете кричать, вдс тут никто не услышит. Несколько часов вам придется провести здесь. Потом мы отправимся в другое место.

Они сели. Первым заговорил Симмс, высокий блондин с маленькими поросячьими глазками.

— Вы — американцы, не так ли?

— В большинстве да, — признал Падильо.

— Вас не затруднит объяснить нам, что вы… я хочу спросить, почему вы устроили аварию и похитили нас?

Бурчвуд, ниже ростом, черноволосый, скорчил гримасу, облизал губы.

— Наверное, вы из ЦРУ или другого, не менее уважаемого учреждения.

— Вы не правы, — ответил Падильо.

— Тогда кто же вы?

— Думаю, что это не важно. Пока вы будете делать все, что вам говорят, с вами ничего не случится.

Бурчвуд что-то пробурчал себе под нос.

— Похоже, вы все о нас знаете, — добавил Симмс.

— Не все. Но многое.

Падильо сел за руль. Куки, Макс и я присоединились к нему. Мы смотрели на Бурчвуда и Симмса. Они — на нас.

— Как Москва? — спросил Куки.

— Нам там очень понравилось, — ответил Бурчвуд. — Нас окружили заботой и вниманием.

— Только не в прессе, — продолжал Куки. — Ни одной строчки. Ни одной фотографии.

— Мы не гоняемся за рекламой. Не то что некоторые наши знакомцы, — Симмс усмехнулся. — И можете нас не подначивать. Мы придерживаемся определенных убеждений, и я сомневаюсь, что вам хватит ума нас понять.

— Прекрати, Кук, — поддержал его Падильо.

— Да ничего страшного, — вставил Бурчвуд. — Мы встречали таких, как он, не правда ли, Джеральд?

Симмс раздумчиво глянул на Куки:

— Встречали, и часто, — он улыбнулся Куки. — Со временем мы, возможно, и полюбим тебя, Худышка.

— Мне он уже нравится, — добавил Бурчвуд. — Особенно если перестанет сдерживать себя и даст волю истинным чувствам.

Мне они напоминали двух котов. Те же плавные движения и немигающие взгляды* И, как кошки, они быстро свыклись с новым жилищем, предварительно обнюхав все углы и заглянув под кровать.

— Почему бы тебе не подойти и не сесть между нами, — Симмс похлопал по одеялу. — Я уверен, у нас много общего.

Куки схватил бутылку водки и налил себе полный стакан. Выпил половину одним глотком и уставился на оставшуюся жидкость.

— Иди сюда, Худышка. Мы такие же, как ты и… — Симмс не договорил, потому что Куки швырнул в него стакан.

— Проклятые педеры, — впервые на моей памяти он говорил заплетающимся языком. — Педеры и коммунисты. Если они вцепятся в тебя, то никогда не отстанут. И никуда от них не денешься, никуда, никуда…

— Мы не коммунисты, сладкий ты наш, — проворковал Симмс.

Бурчвуд хихикнул. Гримаса отвращения перекосила лицо Макса, он отвернулся.

Куки вскочил и направился к паре «голубых». Те задрожали в притворном ужасе.

— О… вот идет настоящий мужчина, — заверещал Бурчвуд.

Падильо схватил Куки за руку и отшвырнул к стене.

— Я сказал, хватит. И просил тебя оставаться трезвым. Ты не выполняешь ни первого, ни второго.

— Они выводят меня из себя.

— Пытаются, — поправил его Падильо и подошел к кровати, с которой ему насмешливо улыбались Симмс и Бурчвуд. Они подталкивали друг друга, не сводя глаз с Падильо.

— А этот тоже ничего, — отметил Бурчвуд.

Симмс ухмыльнулся.

— Я увидел его первым. Все-таки он спас меня после аварии.

Они захихикали.

Улыбнулся и Падильо.

— Игры кончились. На закате солнца вы полезете с нами через Стену. Каждого из вас будет подгонять приставленный к ребрам пистолет. Если что-то случится, если вы попытаетесь ослушаться, раздастся выстрел. Как только мы окажемся в Западном секторе, я намерен сдать вас властям. Не знаю, как они с вами поступят, мне это до лампочки. Но, если вы не выполните хоть один мой приказ, вас убьют.

Он резко повернулся и пошел к столу. Симмс и Бурчвуд несколько мгновений сидели не шевелясь, словно их парализовала тирада Падильо, затем начали шептаться.

— Ты думаешь, все получится? — спросил я.

— Если нет, я их пристрелю.

— Как просто, да? — подал голос Куки. — Ну до чего все просто.

— Для меня — да, — отрезал Падильо.

— А почему бы тебе не сказать нам, где и когда мы будем перелезать через Стену? Или это тоже просто?

— Ты сильно пьян, Куки? — спросил Падильо.

— Мне это не помешает.

— Помешает, если ты будешь шататься. Я нё просил тебя помогать мне. Я, конечно, ценю твое участие, но я тебя ни о чем не просил. И, если ты пьян, мы оставим тебя здесь.

— Его просил я, — заступился я за Куки.

Падильо повернулся ко мне.

— Подумай получше. Неужели просил?

Я подумал.

— Просил.

— Тогда позаботься о том, чтобы он протрезвел. Пьяного мы его с собой не возьмем.

— Я хочу знать, где и когда мы будем перелезать через Стену, — гнул свое Куки. — Я имею на это право.

— Нет, не имеешь, — жестко возразил Падильо. — У тебя вообще нет здесь никаких прав. Но я обрисую в общих чертах, что мы собираемся делать, не указывая ни места, ни времени, лишь основную идею. Итак, перед нами Стена высотой в восемь футов. В сумерках, получив сигнал, мы побежим к ней. Залезаем по одной лестнице и спускаемся по другой. Затем бежим в подъезд многоквартирного дома напротив.

— А чем в это время будут заниматься полицейские и пограничники? — спросил Куки.

— Их отвлекут.

— Как?

Падильо холодно посмотрел на него.

— К нам это не имеет никакого отношения. Главное в том, что их отвлекут.

— Я думаю, мы должны знать и это, — упорствовал Куки, в голосе его слышалось раздражение.

— Нет, — последовал короткий ответ.

— Мы уже опробовали этот план, — вмешался Макс. — Вопрос лишь в том, сколько человек нужно одновременно переправить на Запад. Обычно это один или двое.

— Мы все слышали, — воскликнул Симмс. — И никуда не пойдем. Заставить нас вы не сможете. Или будете тащить на себе? А если мы закричим? Вы не сможете застрелить нас, этим вы только выдадите себя.

Падильо даже не повернулся к ним.

— Закричать вы не сможете, — назидательно объяснил он, — потому что есть дюжина способов, любым из которых я могу убить вас голыми руками до того, как вы откроете рот. А то и полосну по горлу ножом. Именно так я и сделаю, если вы начнете нам мешать, — вот тут он посмотрел на парочку. — Может, я выразился недостаточно ясно? Если у вас не хватит духу перемахнуть через Стену, вы умрете. И если уж вы решили, что вам со мной не по пути, так и скажите. Я убью вас незамедлительно.

Говорил он таким тоном, будто советовал, как добежать до аптеки на углу, чтобы не сильно вымокнуть под дождем.

Симмс вытаращился на Падильо, шумно глотнул, затем вновь зашептался с Бурчвудом.

Куки отодвинул стул, поднялся.

— Я не думаю, что кто-то из нас полезет через Стену.

— Почему? — поинтересовался Падильо.

— Потому что мы все сдадимся.

Встал и Падильо, не спеша, осторожно.

— Боюсь, я не понял тебя, Кук. Вроде бы ты выразился достаточно ясно, но я тебя не понял.

— Хватит помыкать мной. Все ты понял.

— И все-таки, разъясни, — попросил Падильо.

— Ты слышал, что я сказал. Мы сдадимся властям.

— Да, конечно. В этом никаких сомнений нет. Но почему мы должны сдаться? Или ты думаешь, что все будет простенько и без затей? Мы все спустимся вниз, выйдем на ближайший перекресток и кликнем полицейского?

Я сидел, не шевелясь, положив руки на стол. Как, впрочем, и Макс.

— Меня бы это устроило, — ответил Куки.

— Ты это сам придумал?

— Сам.

— А почему мы не сделали этого утром? Почему мы сразу не вышли на перекресток.

Куки попытался улыбнуться, но вместо улыбки лицо его перекосила гримаса.

— Потому что тогда я не знал об этом безумном плане. Мы не сможем перелезть через Стену. Не сможем даже добежать до нее. Это безумие. Я не хочу, чтобы меня убили.

Падильо не спускал глаз с Куки.

— Мак, ты говорил Куку, что вечером ждешь Уитерби у себя в номере в «Хилтоне»?

— Да.

— А еще кому-нибудь говорил?

— Нет.

— Чем они держат тебя за горло, Кук? — продолжил Падильо.

— Не понял.

— Чем наши восточные друзья держат тебя за горло? Чем шантажируют? Наверное, ты совершил очень дурной поступок, если решился на убийство Уитерби. А его убил ты, потому что никто, кроме тебя и Мака, не знал о его приходе в «Хилтон».

— Ты рехнулся. Я просто не хочу, чтобы меня пристрелили у Стены.

— Я думаю, ты — «замороженный», Кук. Агент, которого приберегают для того, чтобы использовать в критической ситуации, как сейчас.

— Чушь какая-то, — пробормотал Куки.

— Отнюдь. Ты делаешь это не за деньги, их у тебя хватает. Не из убеждений, у тебя их нет. Остается шантаж. Чем они шантажируют тебя, Кук? Фотографиями?

— Мы сдадимся властям, — повторил Куки, но голосу его недоставало убедительности.

— Сами — нет, — возразил Падильо. — Тебе придется заставить нас.

Куки вроде бы хотел что-то сказать, но передумал. Мне показалось, что сейчас он пожмет плечами, но вместо этого правое плечо его пошло вниз, он крутанул бедрами и пистолет его почти нацелился на Падильо, когда нос Куки исчез, а в шее образовалась красная дыра. Вот тут грохнул револьвер Куки, но пуля ушла в пол. Два выстрела Падильо бросили Куки на стул. На пол он свалился уже мертвым. В нос ударил запах пороха, заболели барабанные перепонки. Руки мои так и остались на столе, но ладони покрылись липким потом. Я чувствовал, как капли пота выступают и под подмышками. Падильо покачал головой, выражая то ли раздражение, то ли отвращение, и засунул пистолет за пояс брюк.

— Опередил самого быстрого стрелка Восточного Берлина, — прокомментировал он. — Правда, пьяного.

— Такой темп не по мне, — признался я.

— Обыщи его, Макс, — приказал Падильо. — Деньги возьми, остальное — сжечь.

Я оторвался от табуретки, пересек комнату, сдернул одеяло с одной из кроватей, бросил его рядом с телом.

— Потом надо его прикрыть.

Падильо обошел стол, наклонился, поднял револьвер Куки. Плеснул водки себе, мне и Максу. Обхватил свой стакан двумя руками.

— Если заглянуть подальше в его прошлое, мы, наверное, обнаружим то самое, ужасное-преужасное, не дающее ему жить спокойно, — Падильо вздохнул и глотнул водки. — Наверное, поэтому он слишком много пил, постоянно врал и бегал за девушками.

Как-то он пришел ко мне крепко выпивши. Внешне это никак не проявлялось, он умел Держаться так, будто не брал в рот ни капли. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. Он сказал, что знает, какое мне выдано задание, и готов помочь по моему первому зову. Впрочем, тебе он все это рассказал. Далее Кук добавил, что у него есть связи и так далее. Короче, я понял, что раскрыт. И начал ему подыгрывать. Он говорил тебе о девчушке, которая рассказала ему обо мне?

— Да.

— Девицы могут напиваться и говорить в постели, но обо мне они ничего не знали. На нашей стороне узнать о моем основном занятии Кук мог только от троих: Бурмсера, Хэтчера и тебя. Но никто бы из вас не стал трепать языком. Значит, информация поступила к нему с Востока. То есть он работал на них.

— Но не за деньги, — ввернул я.

— Нет, потому что они прознали о его ужасном секрете, каким бы он ни был. Впрочем, теперь это и не важно. Я попросил тебя обратиться к нему и найти специалиста по подслушивающим устройствам, потому что хотел, чтобы ты по мере возможностей присматривал за ним. Когда он появился здесь вместе с тобой, я уже не сомневался, что это неспроста. Может, хозяев Кука поразило его умение обращаться с револьвером.

— Он был «голубым», — раздался с кровати голос Симмса. — Вы, возможно, подумаете, что это чушь, но мы-то знаем, как отличить своего.

— Мы должны принимать во внимание мнение специалиста, — признал Падильо.

— Меня волнует другое, — я отпил из стакана. — Куки не напрашивался на эту поездку. Я сам позвонил ему.

— По какому поводу?

— Чтобы занять пять тысяч.

— А кто сказал, что тебе нужны пять тысяч?

— Маас… Ну, теперь все ясно. Маас придумал сказочку о тоннеле, чтобы я позвонил Куки и попросил у того денег.

— Не торопись с тем, чтобы вычеркнуть толстяка из списка друзей, — остановил меня Падильо. — Скорее всего, тоннель существует. Я готов поспорить, что Кук заключил сделку с Маасом. Такую сумму, да еще быстро, ты мог достать только у него. И я ставлю последний доллар, что деньги уже лежали у него в кармане, когда ты позвонил. Каким бы крупным ни был его счет в Немецком банке, получить там деньги в четыре часа дня практически невозможно.

— Но зачем убивать Уитерби?

— Во-первых, чтобы получить предлог напроситься к тебе в компанию. А возможно, ему просто поручили убить Уитерби, если возникнет благоприятная ситуация.

— Что будем с ним делать? — спросил Макс.

Падильо пожал плечами:

— Оставим в углу. Кто-нибудь его да найдет.

Макс быстро осмотрел карманы Куки. Затем накрыл одеялом и оттащил в угол. На полу темнело кровавое пятно. Макс взял швабру и протер пол. Падильо и я наблюдали за его неторопливыми движениями. Симмс и Бурчвуд сидели на кровати, взявшись за руки. Лица их заметно побледнели. Бурчвуд то и дело облизывал губы.

Макс вернулся к столу, сея. Потянулся к стакану с водкой.

— Грязная работа, — пробормотал он. — Ему следовало подождать, пока мы не выйдем к Стене. Тогда у него был бы шанс.

— Похоже, он уже не мог ждать, — возразил Падильо. — Начал сдавать, а спиртное не помогало. А может, он просто искал выхода. Он мог обойтись без всей этой театральности, достав оружие, пока сидел за столом.

— Есть много способов покончить жизнь самоубийством.

— Наверное, он уже все перепробовал.

Макс проглядел бумаги, которые достал из карманов Куки. Передал мне конверт с моим чеком на пять тысяч долларов.

Я вскрыл конверт, достал чек и протянул Падильо. Тот взял его, мельком взглянул и порвал на мелкие кусочки.

ГЛАВА 14

Макс встал, надел плащ:

— Пойду покручусь вокруг.

Падильо сидел, закрыв глаза, рот его вновь превратился в узкую жесткую полоску. Он лишь кивнул.

— Вернусь через час, — добавил Макс.

Падильо снова кивнул. Макс вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Бурчвуд и Симмс растянулись на двух кроватях. Симмс, похоже, спал. Бурчвуд лежал на спине, заложив руки за голову, и разглядывал потолок. Мы ждали.

Наконец Падильо тяжело вздохнул, потянулся.

— Вполне вероятно, что сегодня вечером у нас ничего не выгорит.

На этот раз кивнул я.

— Если что случится, ты можешь взять мои галстуки. Я их подбирал очень тщательно.

— А ты — мои золотые запонки, — откликнулся Падильо.

— С твоими инициалами?

— Вот-вот.

— Что же, мне останется хорошая память.

Падильо взял со стола водочную бутылку, критически оглядел ее.

— У нас еще четыре часа. Давай-ка добьем остатки.

— Почему бы и нет? — я пододвинул к нему стакан.

Падильо разлил водку. Каждому досталось по полстакана.

— Может, Макс догадается прихватить еще бутылку.

— И сигареты, — добавил я. — Наши-то скоро кончатся.

— Сколько у тебя осталось?

Я достал пачку, сосчитал:

— Шесть.

Падильо сосчитал свои:

— Четыре.

Мы выпили и закурили.

— Если мы переберемся на Запад сегодня вечером, мне придется ответить на несколько вопросов. Почему Уитерби умер в моем номере? Где взятый мною напрокат «мерседес»? Что случилось с Куки?

— Ты забыл еще об одной мелочи. Я должен переправить наших новых друзей в Бонн.

— Ты прав. Я забыл. Но у тебя, естественно, есть план действий.

— Естественно. Стена — сущий пустяк по сравнению с границей. Во-первых, мы должны вывезти их из Берлина. На окраине нам придется преодолеть трехмильную зону, где спрашивают пропуск. Затем вторую, шириной в тысячу пятьсот футов, засеянную травой, высота которой не превышает фут. Спрятаться в ней невозможно. Следом идут сторожевые вышки. Построены они в так называемой полосе безопасности, где нет ни кустика, ни деревца. Одни вышки. Но мы, разумеется, с этим справимся.

— Мы же мастера своего дела, — поддакнул я.

— Не просто мастера, асы. За вышками проходит дорожка постоянного патрулирования. Пограничники ходят с собаками, доберманами. Если мы разминемся с патрулем, то без труда преодолеем забор из колючей проволоки. А после него — минное поле, ширина которого не превышает восьмидесяти футов. Но удача на нашей стороне. Мы не подорвемся. За полем — второй забор, там, насколько я помню, проволока под напряжением. Потом полоса вспаханной земли шириной сто тридцать футов, на которой остается любой отпечаток ноги или лапы. И наконец, тридцатитрехфутовая полоса смерти, где стреляют по всему, что движется. После чего останется сущий пустяк — перелезть через пятнадцатифутовый забор, на который нельзя дунуть, не подняв тревоги. И все это время нам придется помогать двум нашим новым приятелям.

— А что дальше?

— Ничего особенного. Сто десять миль по территории Восточной Германии и та же последовательность операций, но в обратном порядке, на западной границе.

— Знаешь, что я тебе скажу. У меня есть обратный билет в Дюссельдорф. Пожалуй, я им воспользуюсь.

— Я не думаю, что нам придется прорываться через границу. Мы, конечно, полетим. Может, зафрахтуем самолет, — размечтался Падильо.

— У меня такое ощущение, что нас скорее всего будут искать. Я имею в виду твое учреждение.

Падильо почесал подбородок.

— Наверное, ты прав. Мы обсудим это позднее.

Макс, как и обещал, вернулся через час. Принес сигарет, водку, колбасу.

— Узнал что-нибудь? — спросил Падильо.

Макс пожал плечами.

— Полицейские и пограничники подняты по тревоге. Они полагают, что сегодня, завтра и послезавтра кто-то попытается прорваться через Стену. Мой осведомитель оказался не слишком разговорчивым.

— Едва ли он мог сказать что-нибудь конкретное, — резонно заметил Падильо.

— Но им надо перекрыть двадцать семь миль. Сегодняшний вечер ничем не хуже завтрашнего. Может, и лучше. Они не ждут от нас такой прыти.

— У Курта все на мази?

Макс кивнул.

— Они готовы. И сообщили об этом по обычным каналам.

Мы поели, дали бутерброды и кофе Симмсу и Бурчвуду.

Они вновь сидели на одной кровати. Жадно съели бутерброды и начали шептаться.

Мы тоже молчали. Макс разглядывал кофе в своей чашке. Падильо заменил табуретку на стул, откинулся на спинку, положил ноги на стол, уставился в потолок. Я положил на стол руки, на них — голову. От еды и водки меня сморило. Я заснул.

Падильо разбудил меня, тряхнув за плечо.

— Уходим через пятнадцать минут, — я кивнул, встал, прошел к раковине. Умылся холодной водой. Падильо тем временем разбудил Бурчвуда и Симмса. — Идите к столу. Я скажу, что вы будете делать.

Макс уже расстелил карту.

— Вы двое спуститесь с нами вниз и тихонько залезете на заднее сиденье. С вами сядет Маккоркл. Макс поведет мангану, я сяду рядом с ним. Ехать нам двадцать минут, возможно, двадцать пять. Если нас остановят, молчите. Одно слово, и Мак или я пристрелим вас.

Они кивнули. И поверили ему. Я, пожалуй, тоже.

— Мы остановимся здесь, — он ткнул пальцем на карту. — Вы выйдите из машины и пойдете за мной. Мак — за вами. Вчетвером мы войдем в подъезд. По моему сигналу вы побежите, не пойдете, к Стене. Поднимитесь по одной лестнице и спуститесь по другой. Потом побежите вот к тому подъезду. Оба раза будете бежать изо всех сил. Если вы сбавите скорость, вас, возможно, пристрелят немцы. Если вы попытаетесь выкинуть какой-либо фортель, я убью вас сам. Надеюсь, вы мне поверите.

— Что будет после того, как мы окажемся по другую сторону Стены? — спросил Симмс.

— Еще не время говорить об этом. Но с вами не случится ничего плохого, если вы сами не накличете на себя беду.

Симмс и Бурчвуд хмуро переглянулись.

Падильо повернулся к Максу,

— Ты знаешь, что делать?

Макс разглядывал ногти пальцев правой руки.

— Я отъезжаю, ставлю машину и жду три минуты. Если вы не возвращаетесь, сматываюсь.

Падильо посмотрел на часы.

— У нас есть еще пять минут. Давайте выпьем.

Водку он разлил в пять стаканов. Порция получилась приличная. Симмс и Бурчвуд жадно выпили. Не отстал от них и я. Оглядел комнату. То, что лежало в углу под одеялом, напоминало кучу тряпья. Я не испытывал ни жалости, ни ненависти. Все во мне закаменело.

Макс вывернул обе шестидесятиваттовые лампочки, и мы спустились по лестнице в свете фонаря. В гараже Макс осветил машину.

— Это «вартбург». В «ситроене» ехать слишком опасно. Его ищут.

Я сел на заднее сиденье за водителем. Падильо встал у другой задней дверцы, дожидаясь, пока Симмс и Бурчвуд залезут в кабину. Затем захлопнул дверцу, прошел к воротам, откатил воротину. Макс выехал из гаража, развернулся. Падильо вернул воротину на место, запер на ключ и сел рядом с Максом. Посмотрел на Симмса и Бурчвуда, показал им пистолет.

— Это вам напоминание. Такой же есть и у Маккоркла.

Я тут же вытащил «Смит и вессон» и продемонстрировал парочке*

— Он стреляет настоящими пулями.

Макс выехал из проулка, и мы направились на запад. До половины восьмого оставалось еще несколько минут. Макс не превышал разрешенной скорости. По мере приближения к району Митте машин становилось все больше.

Падильо сидел в пол-оборота, переводя взгляд с Симмса и Бурчвуда то на заднее, то на переднее стекло. Симмс и Бур-чвуд обратились в статуи, держа друг друга за руки. Мне тоже хотелось опереться на дружескую руку.

Начали сгущаться сумерки. Макс включил подфарники. Наступило то время суток, когда эксперты никак не могут определиться, предпочтительно ли ездить с освещением или без оного. Через пятнадцать минут после выезда из гаража мы остановились на красный свет. А десять секунд спустя подкатил патрульный «трабант» с четырьмя фопо. Двое пристально посмотрели в наше заднее стекло. Один что-то сказал водителю. Красный свет сменился зеленым, и Макс тронулся с места. «Трабант» тут же пристроился сзади.

— Они едут за нами, — процедил Макс.

— Не оглядывайтесь, — предупредил Симмса и Бурчвуда Падильо. — Поговорите друг с другом. Все равно о чем. Хоть читайте молитвы. Просто говорите, создайте видимость, что увлечены беседой. Дай мне сигарету, Мак, и огонька.

Симмс и Бурчвуд заговорили. Сейчас мне не вспомнить ни слова из сказанного, но едва ли они сказали что-то дельное. Я достал из пачки последнюю сигарету и похлопал Падильо по плечу. Тот повернулся ко мне, улыбнувшись, взял сигарету.

— Они все еще за нами.

— Я знаю, — Макс вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев. — Через квартал нам поворачивать.

— Как у нас со временем? — спросил Падильо.

— Три или четыре минуты в запасе.

— Проезжай три квартала, а потом сворачивай. Если они последуют за нами, придется принимать меры, чтобы отвязаться от них.

Наша скорость не превышала сорока миль. Макс проехал два светофора на зеленый свет, на третьем подал сигнал правого поворота. Свернул на правую полосу, притормозил, перешел на вторую передачу, наблюдая в зеркало заднего обзора за патрульным «трабантом». Облегченно вздохнул.

— Они едут прямо.

Я шумно выдохнул воздух. Только теперь до меня дошло, что все это время я не дышал. Падильо скосился на часы.

— Мы должны прибыть вовремя.

Еще пара поворотов, и Макс доставил нас на боковую улицу, куда мы свернули бы сразу же, если б не полицейские. Остановил машину, заглушил двигатель. Уже спустились сумерки.

— Все из кабины, — скомандовал Падильо.

Я показал Симмсу и Бурчвуду пистолет, прежде чем сунуть его в карман плаща. Предупредил:

— Буду стрелять через ткань.

Падильо выскочил первым и уже поджидал их у дверцы. Я вылез следом за ними.

— Я иду впереди, — напомнил он. — Симмс и Бурчвуд за мной. Ты — последним, Мак.

Мы нырнули в узкий проход между двумя домами. Левая моя рука временами касалась кирпичной стены, правая, с пистолетом, оставалась в кармане. Ночь еще не наступила, поэтому я легко различал перед собой три силуэта. Падильо свернул направо. Тот же маневр повторили Симмс, Бурчвуд и я. Мы оказались в нише, глухой торец которой в обычном доме являлся бы дверью подъезда. Здесь же дверь заложили кирпичной кладкой. Прямо перед нами темнела стена, сложенная понизу из бетонных, метр на метр, кубов, с несколькими рядами шлакоблоков. Поверху тянулись три или четыре нитки колючей проволоки. Увидел я и тусклый блеск бутылочных стекол, замурованных в верхний слой цемента.

Симмс и Бурчвуд жались друг к другу в уголке ниши. Падильо не отрывал глаз от семиэтажного жилого дома напротив нас, уже в Западном Берлине.

— Третий этаж сверху, — прошептал он. — Четвертое окно слева. Видишь?

— Да.

— Когда жалюзи откроются, мы должны быть готовы. Когда закроются, ставим рекорд в беге по пересеченной местности на дистанции шестьдесят футов. Колючая проволока, натянутая между нами и Стеной, перерезана. Просто отведи ее в стороны. На этот раз ты пойдешь первым, потом Симмс и Бурчвуд, — он повернулся к ним. — Вы поняли?

Они утвердительно кивнули. Мы прождали пятнадцать минут. Ничего не произошло. Жалюзи не шевелились. Два фопо прошли перед нами, в пятидесяти футах от нас, в десяти — от Стены. Как часы, проползли еще пять секунд.

Справа от нас раздались три резких взрыва, сопровождаемые яркими вспышками.

— Это отвлекающий маневр справа, — пояснил Падильо. — Теперь слева, — две секунды спустя взрывы загремели слева. — Бутылки с горючей смесью. Коктейль Молотова.

Брошены в ста пятидесяти ярдах справа и слева, чтобы туда сбежались фопо. Их автоматы обеспечивают прицельный огонь не далее ста десяти ярдов. Следи за жалюзи.

Я уставился на указанное окно в ста пятидесяти футах перед нами. Справа и слева рт нас долетали крики полицейских. Где-то завыла сирена. Жалюзи начали подниматься. Медленно, медленно доползли они доверху, а потом резко упали вниз.

— Пора! — рявкнул Падильо.

Зажглись прожектора, но в сумерках толку от них было чуть. Я вытащил из кармана пистолет и побежал. Слева от меня затрещал автомат. Я бежал, оглядывая Стену.

— Где эта чертова лестница? — шепнул я Падильо.

Он обвел взглядом темно-серые шлакоблоки.

Неожиданно над верхним рядом показалась светловолосая голова.

— Все нормально, парни. Пришлось перерезать проволоку, только наброшу тюфяк на стекло. — На Стену лег тюфяк, сшитый из двух коричневых одеял и туго набитый соломой. — Еще секунду, — блондин улыбнулся. — Надо оседлать Стену, чтобы перетащить лестницу.

Лет ему было не больше двадцати. Он перебросил через Стену ногу и уселся на тюфяк, как на седло.

— На стекле-то сидеть — никакого удовольствия. А вот и лестница, — над Стеной показались первые ступени. — Меня зовут Петер. А вас?

Он все еще сидел на Стене, когда в сорока футах от нас закричали по-немецки. Юношу осветил луч мощного фонаря. Он хотел сказать что-то еще, но ему помешала рассекшая его автоматная очередь. Лестница свалилась в Западный сектор. Мгновение спустя юноша упал на тюфяк лицом вниз, а затем перекатился вниз, вслед за лестницей.

Падильо повернулся и трижды выстрелил в направлении фонаря, все еще направленного на верх Стены. И я трижды нажал на спусковой крючок, стреляя в ту же сторону. Фонарь погас, кто-то жалобно застонал. Слева и справа послышались командные крики. Вновь затрещал автомат.

— Назад к машине, — приказал Падильо.

— Я не могу пошевельнуться, — ответил Симмс.

— Ранен?

— Нет… просто не могу пошевельнуться.

Падильо отвесил ему звонкую затрещину.

— Шевельнешься или получишь пулю в лоб, — Симмс кивнул, и Падильо подтолкнул меня. — Ты первый.

Я побежал к зданию, шмыгнул в узкий проход. Макс сидел за рулем, бледный, как смерть. Я рывком открыл заднюю дверцу, подождал, пока Симмс и Бурчвуд юркнули в машину. Падильо задержался у прохода между домами, трижды выстрелил. Ему ответили автоматным огнем. Падильо метнулся к машине. Макс уже завел мотор. Падильо еще не успел захлопнуть за собой дверцу, когда «вартбург» тронулся с места.

— В гараж, Макс, — скомандовал Падильо. — До него лишь полмили.

— Что случилось? — спросил Макс.

— Или им повезло, или люди Курта стали чересчур беспечными. Бомбы взорвались. Они дали нам сигнал. Мы добрались до Стены и нас встретил светловолосый парень…

— Совсем молоденький?

— Да.

— Должно быть, Петер Феллер.

— Он сидел на Стене, перетаскивая через нее вторую лестницу, ковда появился патруль. Его застрелили, лестница упала на другую сторону. Мак или я разбили фонарь, и мы умчались, словно за нами гнался дьявол.

— О Боже, о Боже, — бормотал Макс.

Симмс обхватил голову руками, уткнув лицо в колени. Тело его сотрясали рыдания.

— Я больше не выдержу. Мне все равно, что вы со мной сделаете… Я больше не выдержу. Вы мерзкие, мерзкие, мерзкие!

— Угомони его! — приказал Падильо БурчвУду.

Тот развел руками, насколько хватало места в тесной машине.

— Что я должен сделать?

— Мне все равно, лишь бы он заткнулся, — отрезал Падильо. — Погладь по головке, придумай что-нибудь.

— Не трогайте меня! — взвизгнул Симмс.

Падильо протянул руку и забрал в кулак прядь светлых волос. Рывком поднял голову Симмса.

— Сейчас не серди меня, парень, — прохрипел он, пронзая Симмса взглядом.

— Пожалуйста, отпустите мои волосы, — неожиданно ровным голосом попросил Симмс.

Падильо разжал кулак, и Симмс откинулся на спинку, закрыл глаза. Бурчвуд ободряюще похлопал его по колену.

Полмили Макс промчался за две минуты. Свернул в переулок и нажал на клаксон, остановившись перед большим сараем с вывеской «Авторемонтная мастерская». Ему пришлось еще раз нажать на клаксон, прежде чем открылись замызганные ворота. Макс загнал «вартбург» внутрь, ворота за нами захлопнулись. Макс заглушил двигатель, его голова бессильно упала на руль.

— Как и нашему другу на заднем сиденье, мне уже на все наплевать. Очень уж длинным выдался день.

Толстяк в белом грязном комбинезоне подошел к Максу, вытирая руки ветошью.

— Ты вернулся, Макс?

— Вернулся, — пробурчал тот.

— Тебе что-нибудь нужно?

Падильо вылез из кабины.

— Привет, Лангеманн, — поздоровался он с толстяком.

— Герр Падильо. Я не ожидал вашего приезда.

— Нам нужно место, чтобы провести ночь. Всем четверым. А также еда, выпивка и телефон.

Толстяк бросил ветошь в мусорный ящик.

— Риск возрастает, соответственно поднимается и цена. Как долго вы хотите оставаться у меня?

— Эту ночь, возможно, и завтрашний день.

Толстяк поджал губы:

— Две тысячи западногерманских марок.

— Где вы нас разместите?

— Прямо здесь, в подвале. Особых удобств не гарантирую, но там сухо.

— Телефон?

Толстяк мотнул головой в глубь мастерской.

— Там.

Падильо вытащил пистолет из кармана и сунул его за пояс брюк.

— Вы — грабитель, Лангеманн.

Толстяк пожал плечами.

— С вас все равно две тысячи. Можете обзывать меня как угодно, если вам это нравится.

— Заплати ему, Макс, — Падильо взглянул на нашего водителя. — Потом отведи этих двух в подвал. Проследи, чтобы Лангеманн снабдил нас едой и выпивкой. За такую цену он может добавить и сигарет.

Макс, Лангеманн и двое американцев двинулись к двери в глубине мастерской. Я вылез из кабины, медленно обошел машину. Чувствовал я себя глубоким стариком, уставшим от жизни. Ломило суставы. Болели зубы. Прислонившись к переднему крылу, я закурил.

— Что теперь?

— Телефон Мааса у тебя?

Я осторожно кивнул. Боялся, что от более резкого движения голова отвалится.

— Давай позвоним ему и спросим, остается ли в силе его предложение?

— Ты ему доверяешь? — спросил я.

— Нет, но есть ли у тебя другие варианты?

— Откуда? — вздохнул я.

— Он просил пять тысяч баксов, так?

— Да. Но теперь, насколько я знаю Мааса, цена может и возрасти.

— Мы поторгуемся. Давай-ка взглянем на пять тысяч, что дал тебе Кук.

Я вытащил из кармана перевязанный пакет и протянул Падильо. Вспомнил наш обмен с Куки в моем номере. Он не взглянул на чек, я не пересчитал деньга. Чертово благородство. Я закрыл глаза, когда Падильо разорвал обертку.

— Чистые листы бумага?

— Отнюдь. Разрезанная газета, — я успел открыть глаза, чтобы увидеть, как брошенные Падильо газетные листки полетели в мусорный ящик вслед за ветошью Лангёманна.

— Кук знал тебя как облупленного, Мак. К тому же он полагал, что у тебя нет ни единого шанса потратить эти деньги.

— Остается утешаться лишь тем, что и мой чек не предъявят к оплате, — ответил я.

ГЛАВА 15

Мастерская Лангеманна ничем не отличалась от десятка других что в Восточном, что в Западном Берлине. Помещение размером двадцать на сорок пять футов: яма, два ремонтных места с подъемниками, у правой стены верстак с инструментами и маленькая клетушка у левой стены в глубине, служащая кабинетом. Оттуда и вышел Лангеманн, мусоля в руках стопку западногерманских купюр. За те несколько минут, что мы не виделись, его когда-то белый комбинезон стал еще грязнее. Даже на носу появилось какое-то желто-коричневое пятно.

— Я дал им еду и выпивку, герр Падильо.

— А как насчет сигарет?

— И сигарет, — Лангеманн кивнул, и все три его подбородка расползлись по воротнику.

— Как мы попадем в ваш подвал?

— Через кабинет. Там люк и лестница. Подвал, конечно, не номер «люкс», но в нем сухо. И есть свет. Телефон в кабинете.

— До одиннадцати вечера он нам не нужен.

Лангеманн согласно покивал.

— Как вам будет угодно. Я сейчас ухожу и вернусь в восемь утра. У меня два помощника, они подойдут к этому же часу. Если вам понадобится выйти, я должен предварительно услать их с какими-либо поручениями. Работа тут шумная, поэтому вы можете говорить, не опасаясь, что вас услышат. Если захочется по нужде, воспользуетесь ведром, — он засунул деньги под комбинезон. — Не ватерклозет, но гигиенично.

— И дорого, — вставил Падильо.

— Риск должен оплачиваться.

— Это понятно. Допустим, нам придется выйти этой ночью. Как это сделать?

— В моем кабинете есть дверь на улицу. Она закрывается автоматически. Проблема в другом — как вернуться? Вам придется оставить внутри одного человека, чтобы он открыл вам дверь. Но вернуться вы должны до восьми утра, пока не придут мои помощники. — Лангеманн помолчал, потом добавил: — А не опасно ли вам выходить этой ночью?

Падильо ответил не сразу.

— Вам платят не за то, чтобы вы волновались о нас, Лангеманн.

Толстяк пожал плечами.

— Как скажете. Я ухожу. Свет в моем кабинете горит всю ночь. В мастерской я его выключаю.

Не попрощавшись, Падильо и я двинулись к кабинету. Всю обстановку составляли обшарпанный дубовый стоя, вращающийся стул за ним да бюро с бухгалтерскими книгами и каталогами запчастей. Освещался кабинет лампой под зеленым абажуром. Телефон стоял на столе. Окна не было, лишь дверь с автоматическим замком. Прислоненная к стене крышка люка открывала верхние ступени лестницы в подвал. Падильо спустился первым, я — за ним.

Мы оказались в комнатушке двенадцать на двенадцать футов под семифутовым потолком. Сороковаттовая лампочка свисала с потолка. У стены на сером одеяле Симмс и Бурчвуд ели хлеб с колбасой. Напротив на другом одеяле с бутылкой в руке сидел Макс.

— Вот одеяло, вон еда и сигареты, — на расстеленной газете лежали полбатона колбасы, краюха хлеба, четыре пачки сигарет восточногерманского производства.

Я сел рядом с Максом, взял предложенную бутылку. Этикетки не было.

— Что это?

— Дешевый джин. Гонят его из картофеля, — ответил Макс. — Но крепкий.

Я глотнул. Спиртное ожгло горло, пищевод, желудок, рванулось было обратно, но потом успокоилось, и по телу начала разливаться теплота.

— О, Господи! — я передал бутылку Падильо.

Он выпил, закашлялся, сунул бутылку Максу. Макс поставил ее на газету.

— Вот еда, — напомнил он.

Я скользнул взглядом по хлебу и колбасе, стараясь решить, рискнуть мне еще на один глоток картофельного джина или нет. Чувство самосохранения победило, и я ограничился тем, что раскрыл пачку сигарет, достал одну, закурил и протянул пачку Падильо. Мы покашляли, привыкая к горлодеру, выпускаемому восточными немцами.

— И каковы ваши планы? — спросил Бурчвуд. — Этой ночью нас ждут новые приключения?

— Вполне возможно, — пробурчал Падильо.

— Вероятно, в нас снова будут стрелять, а вы озвереете и будете вымещать на нас свою злость?

— Если и на этот раз ничего не получится, то следующей попытки не будет наверняка. Об этом можете не волноваться. Откровенно говоря, еще одна неудача — и волноваться более не придется. Нам всем.

Он посмотрел на часы.

— У нас два часа до того, как тебе нужно звонить, Мак. Вы с Максом можете поспать. Я их посторожу.

Макс что-то пробурчал и завернулся в одеяло, подтянул колени к груди, положил на них руки и голову. Падильо и я остались сидеть, прислонившись спиной к стене, с дымящимися сигаретами. Бурчвуд и Симмс последовали примеру Макса.

Время тянулось медленно. Я подумал, а какого черта я вообще влез в эту историю, пожалел себя, а потом начал составлять меню салуна, день за днем, на следующие пять лет.

— Одиннадцать часов, — прервал молчание Падильо.

— Пошли.

Мы поднялись по лесенке, и я набрал номер, полученный от Мааса.

Трубку сняли после первого гудка.

— Герра Мааса, пожалуйста.

— А! Герр Маккоркл, — послышался в ответ знакомый голос. — Должен сознаться, я ждал вашего звонка, особенно после происшествия сегодня вечером. Ваша работа, не так ли?

— Да.

— Никого не ранили?

— Нет.

— Очень хорошо. Герр Падильо с вами?

— Да.

— И теперь, как я понимаю, вы готовы заключить соглашение, которое мы обсуждали вчера?

— Мы хотели бы поговорить об этом.

— Да, да, нам есть с чем поговорить, учитьюая, что с гер-ром Бейкером вас теперь пятеро. Поэтому возникает необходимость пересмотреть мое первоначальное предложение. Вы понимаете, что цена устанавливалась из расчета…

— Торговаться по телефону нет смысла. Не лучше ли обсудить наши дела при личной встрече?

— Разумеется, разумеется. Где вы сейчас находитесь?

Мои пальцы непроизвольно вжались в трубку:

— Я не ожидал услышать от вас столь глупого вопроса.

Маас хохотнул.

— Я понимаю, мой друг. Я буду исходить из того, что вы находитесь в радиусе мили от того места, где… пытались перелезть через Стену.

— Хорошо.

— Могу предложить кафе, где меня знают. Там есть отдельный кабинет. Вы в пять минут доберетесь туда пешком.

— Подождите, — я зажал рукой микрофон и пересказал Падильо предложение Мааса.

Тот кивнул:

— Узнавай адрес.

— Какой адрес?

Слова Мааса я повторял вслух, а Падильо записывал на клочке бумаги, склонившись над столом Лангеманна.

— Время?

— Полночь вас устроит?

— Вполне.

— Вы придете втроем?

— Нет, только я и герр Падильо.

— Конечно, конечно. Герр Бейкер должен остаться с вашими двумя американскими гостями.

— Увидимся в полночь, — и я положил трубку.

— Он знает, что Куки был с нами, и полагает, что нас по-прежнему трое.

— Не будем разубеждать его. Подожди здесь, а я спрошу у Макса, как найти это кафе, — Падильо нырнул в подвал, а несколько минут спустя вернулся с Максом.

— Макс говорит, что кафе в девяти кварталах. Он подежурит у двери до нашего возвращения. Наши друзья спят.

До кафе мы добрались за четверть часа, встречая по пути лишь редких прохожих. Перешли на другую сторону улицы, укрылись в нише подъезда какого-то административного здания.

Маас появился без четверти двенадцать. За то время, что мы стояли в нише, из кафе по одному вышли трое мужчин. Вошел только Маас. За оставшуюся четверть часа состав посетителей кафе не изменился.

— Пошли, — скомандовал Падильо.

Мы пересекли улицу и вошли в зал. Бар напротив двери. Три кабинки слева. Справа — столики. За одним сидела парочка. За тремя — одинокие любители пива. Еще один мужчина читал газету, утоляя жажду кофе. Бармен приветливо кивнул, поздоровался.

— Нас должен ждать приятель, — объяснил Падильо цель нашего прихода. — Герр Маас.

— Он уже в кабинете… пожалуйста, проходите сюда, — бармен указал на занавешенный дверной проем. — Не хотите ли заказать прямо сейчас?

— Две водки, — ответил Падильо.

В кабинете Маас сидел за круглым столом, лицом к двери. Все в том же коричневом костюме. Перед ним стоял бокал белого вина. Рядом лежала новая коричневая шляпа. Увидев нас, он поднялся.

— А! Герр Маккоркл.

— Герр Маас, герр Падильо, — представил я их.

Маас пожал Падильо руку, засуетился, отодвигая стулья.

— Герр Падильо, как я рад встретиться с вами. Такой известный человек.

Падильо молча сел.

— Вы заказали что-нибудь выпить? — спросил Маас. — Я сказал бармену, чтобы он обслужил вас по высшему разряду. Для меня это такой праздник.

— Мы заказали, — кивнул я.

— Сегодня у вас выдался очень трудный день, — Маас попытался изобразить сочувствие.

Теперь промолчали мы оба. Вошел бармен, поставил перед нами по рюмке водки.

— Проследите, чтобы нас не беспокоили, — приказал Маас.

Бармен пожал плечами.

— Через час мы закрываемся.

После его ухода Маас поднял бокал.

— Давайте выпьем за успех нашего предприятия, друзья.

Мы выпили.

Падильо закурил, выпустил к потолку струю дыма.

— Я думаю, пора переходить к делу, герр Маас. Мы готовы выслушать ваше предложение.

— Вы видели карту, которую я передал герру Маккорклу?

— Видел. Такое место может быть где угодно. Или его нет вовсе.

Маас улыбнулся.

— Оно есть, герр Падильо. Можете не сомневаться. Позвольте рассказать историю этого тоннеля, — он отпил из бокала. — В ней переплелись романтика, предательство, смерть. Захватывающая мелодрама, — вновь он поднес к!о рту бокал, затем вытащил три сигары, не стал настаивать, когда мы отказались, сунул две обратно в карман, раскурил третью. Мы терпеливо ждали.

— В сентябре 1949 года шестидесятилетняя вдова, назову ее фрау Шмидт, умерла от рака. Свое единственное достояние, трехэтажный дом, практически не поврежденный бомбежками, она оставила любимому сыну, Францу, инженеру, в то время работавшему в Западном Берлине на одной из американских военных баз. С жильем тогда было туго и в Восточном, и в Западном Берлине, поэтому Франц вместе с женой и четырехлетним сыном перебрался в дом матери, старое, но выстроенное на совесть здание.

В те дни между Восточным и Западным секторами не существовало Стены, поэтому Франц продолжал работать на американцев. По выходным он подновлял дом. На это он получал субсидии от магистрата Восточного Берлина. К 1955 году герр Шмидт перешел в частную инженерную фирму, тоже в Западном Берлине. К тому времени закончился и ремонт дома. Он сменил все трубы, всю сантехнику, установил электрическое отопление. Дом стал его хобби. Разумеется, герр Шмидт подумывал над переездом в Западный Берлин, но его удерживал дом. И потом, ничто не мешало ему жить в Восточном Берлине, а работать в Западном.

У Шмидтов появились друзья. Среди них — семья Лео Бёмлера, служившего фельдфебелем на Восточном фронте, попавшего в плен к русским и вернувшегося в Восточный Берлин в 1947 году в чине лейтенанта народной полиции. К тому времени, когда Бёмлеры подружились со Шмидтами, Лео уже получил звание капитана. Но и жалованье капитана не шло ни в какое сравнение с тем, сколько получал инженер в процветающей западноберлинской фирме. Поэтому у меня есть веские основания подозревать, что капитан Бёмлер завидовал отличному дому Шмидтов, их маленькой легковушке и той роскоши, которая встречала их в доме, куда капитан, его жена и очаровательная дочурка часто приходили на кофе с пирожными.

Шмидт гордился своим домом и показывал капитану все новшества. У Лео, мягко говоря, текли слюнки, поскольку его семейство проживало в маленькой квартирке в одном из торопливо построенных в 1948 году жилых домов. Конечно, многим жителям Восточного Берлина и не снились такие жилищные условия, но по сравнению с апартаментами Шмидтов квартирка Бёмлеров тянула разве что на конуру.

К 1960 году, может чуть раньше или позже, сын Франца Шмидта, Хорст, подросток лет пятнадцати начал интересоваться девушками, вернее, одной девушкой, дочерью капитана Бёмлера. Ее звали Лиза и родилась она на шесть месяцев позже Хорста. Родители благосклонно смотрели на их роман, и к 1961 году все свободное время юноша и девушка проводили вместе. Капитан Бёмлер не возражал против такой выгодной партии, как сын богатого инженера, пусть этот инженер и не интересовался политикой. Но при всей своей аполитичности Франц Шмидту оставался реалистом и не мог не осознать, что совсем не плохо породниться с офицером народной полиции. В общем, молодые краснели при шутках родителей, но никто не сомневался, что при достижении положенного возраста они пойдут под венец.

Однако в один прекрасный августовский день 1961 года Западный Берлин отделила Стена, и герр Шмидт остался без работы. Он обговорил сложившуюся ситуацию со своим лучшим другом, капитаном Бёмлером, который посоветовал найти подходящее место в Восточном секторе. И действительно, инженер Шмидт быстро нашел работу, выяснив при этом, что жалованье его составляет четверть того, что ему платили в Западном Берлине. И теперь ему придется обходиться без мелочей, к которым он привык, как-то: американских сигарет, настоящего кофе, шоколада.

Вот тут самое время упомянуть о том, что дом Шмидтов располагался напротив одной из вершинок треугольного парка в западноберлинском районе Кройцберг. Стена прошла буквально по вершине парка, от которого подъезд Шмидта отделяли лишь пятьдесят метров. Шмидтов всегда радовал этот зеленый пятачок среди камня городских домов и улиц.

Маас прервался, чтобы промочить горло глотком вина. Похоже, ему очень нравилась роль рассказчика.

— Проработав несколько месяцев на низкооплачиваемой должности, герр Шмидт стал проводить много времени в спальне третьего этажа, глядя на зеленый островок по ту сторону Стены. Потом начал подолгу задерживаться в подвале, постукивая тут и там молотком. Иногда он работал до позднего вечера, вычерчивая за столом какие-то диаграммы. В июне 1962 года он собрал семейный совет. Известил жену и сына, что намерен взять их с собой на Запад, где он сможет получить прежнюю должность. А дом… дом придется оставить. Ни жена, ни сын спорить не стали. Лишь потом юный Хорст улучил момент, оставшись с отцом наедине, и признался, что Лиза беременна, они должны пожениться, и без Лизы на Запад он не перейдет.

Старший Шмидт воспринял эту новость без особых эмоций. Возобладал инженерный практицизм. Он спросил сына, давно ли та забеременела? Оказалось, два месяца назад.

Шмидт посоветовал Хорсту не жениться немедленно, но взять Лизу с собой. Он посвятил Хорста в свои планы — прокопать тоннель из подвала в треугольный парк. По его расчетам, они могли управиться за два месяца, работая по четыре часа в будни и по восемь — в субботу и воскресенье. Он сказал также сыну, что Бёмлеры будут постоянно крутиться в доме, если он прямо сейчас женится на Лизе. Хорст спросил, можно ли ему рассказать Лизе об их планах, чтобы она не волновалась о будущем. Старший Шмидт неохотно согласился.

Следующей ночью Шмидт и его сын начали копать тоннель. Задача оказалась не такой уж сложной, если не считать трудностей с землей. Ее насыпали в мешки, которые фрау Шмидт сшила из простыней, и по выходным вывозили на многочисленные пустыри города.

Вход в тоннель герр Шмидт замаскировал ящиком для инструментов, который при необходимости легко сдвигался в сторону. Тоннель освещался электрическими лампами. Крыша поддерживалась стойками, которыми герр Шмидт запасся совсем для других целей еще до того, как появилась Стена между Востоком и Западом. На пол он постелил линолеум. К началу августа строительство практически закончилось. И если б не опыт и мастерство герра Шмидта, сегодня я не рассказывал бы вам эту историю.

По расчетам Шмидта, тоннель должен был выйти на поверхность в крошечной туевой рощице. Лаз закрывал металлический щит. Над ним оставался тонкий слой земли, который разлетелся бы при хорошем толчке снизу. Из-за столь педантичного подхода прокладка тоннеля заняла чуть больше времени, чем замечалось. У Лизы шел четвертый месяц беременности, и она все больше нервничала, допытывалась у Хорста о его намерениях. Наконец он привел ее в дом и показал вход в тоннель. Возможно, сказалась ее беременность, возможно, страх расставания с родителями, но молодые поссорились. Случилось это за сутки до той ночи, на которую герр Шмидт запланировал побег на Запад.

Короче, Лиза прибежала домой и обо всем рассказала отцу. Наш добрый капитан быстро смекнул, что к чему, и посоветовал Лизе помириться с Хорстом. Во-первых, сказал он, вы любите друг друга, а во-вторых, для нее может и лучше родить на Западе, где она сможет жить с мужем.

Следующим вечером, уладив отношения с Хорстом, Лиза собрала маленький чемодан, попрощалась с родителями и направилась в дом Шмидтов.

Они выпили по чашечке кофе, а затем спустились в подвал, взяв с собой лишь самое необходимое. Но, едва герр

Шмидт сдвинул ящик для инструментов, открыв зев тоннеля, в дверном проеме возник капитан Бёмлер с пистолетом в руке. Сказав, что сожалеет, но не может поступить иначе, потому что он — слуга народа и не может поступиться принципами, даже если речь идет о самых близких друзьях. Лизе он приказал подняться наверх и идти домой. Перепуганная, она подчинилась. Шмидтам капитан Бёмлер приказал повернуться к нему спиной, а затем хладнокровно застрелил всех троих.

Вытащил их наверх в гостиную и направился на поиск фо-по, охранявших этот участок Стены. Отправил их на выполнение какого-то мифического задания, пообещав, что будет патрулировать Стену в их отсутствие. А когда фопо ушли, выволок тела на улицу, подтащил ближе к Стене. Между ними разбросал нехитрые пожитки, которые Шмидты хотели взять с собой. Трижды выстрелил в воздух, перезарядил пистолет, выстрелил еще дважды. Прибежавшим на выстрелы фопо капитан заявил, что перестрелял семью Шмидтов, пытавшихся бежать на Запад. Дом он приказал запереть и опечатать, чтобы на следующий день провести обыск.

Тела увезли. На следующее утро капитан Бёмлер осмотрел дом, уделив особое внимание подвалу. В рапорте он указал, что дом находится слишком близко от Стены, чтобы оставлять его незаселенным, но отдать его можно лишь людям, в чьей лояльности нет ни малейших сомнений. Начальник Бёмлера использовал свои связи, и капитан вместе с семьей вселилися в дом, которым он столь восхищался, получив в придачу тоннель на Запад.

Маас допил вино.

— А что случилось с девушкой? — спросил я.

— Ей не повезло, — вздохнул Маас. — Умерла при родах.

Он позвал бармена и минуту спустя тот принес ему бокал вина, а нам — по рюмке водки. Едва он вышел с пустым подносом, Маас продолжил.

— Не повезло и капитану Бёмлеру. Ему не присвоили очередного звания. Более того магистрат наметил снести квартал, в котором находился дом капитана, и построить там большой склад. Без окон, с глухими стенами. Вот капитан Бемлер и решил получить с тоннеля хоть какую-то мзду. К счастью, о его намерениях я узнал раньше других.

— Вы хотите пять тысяч долларов? — спросил Падильо.

Маас сбросил пепел с кончика гаванской сигары.

— К сожалению, герр Падильо, цена несколько выше той, что я называл ранее моему хорошему другу, герру Маккорклу. Поднялась она лишь пропорционально активности, с которой вас ищут ваши друзья с Востока… и, должен добавить, с Запада.

— Сколько?

— Десять тысяч долларов, — он выставил вперед руку, блокируя наши возражения. — Не возмущайтесь, пожалуйста, я не требую невозможного. Вы расплатитесь со мной в Бонне после вашего возвращения. Естественно, наличными.

— Откуда такое великодушие, Маас? В прошлый раз вы требовали, чтобы я принес деньги с собой.

— Времена меняются, мой друг. Я узнал, что моя популярность в Восточном Берлине, а это мой дом, знаете ли, заметно снизилась. Должен признать, что меня тоже ищут, хотя и не так активно, как вас.

— Какую они назначили за нас цену? — спросил Падильо. — Естественно, неофициально.

— Сумма предложена немалая, герр Падильо. Сто тысяч восточногерманских марок. То есть двадцать пять тысяч западногерманских или семь с половиной тысяч долларов. Как видите, я отнюдь не жадничаю.

Я глотнул водки.

— Где доказательства, что вы не обманываете нас, Маас? Где гарантии того, что мы не попадем в объятия капитана Бём-лера и шестнадцати его подручных?

Маас с готовностью покивал, одобряя мои вопросы.

— Я не только не виню вас за подозрительность, герр Маккоркл, но восхищаюсь ею. Мою добрую волю я могу продемонстрировать двумя способами. Во-первых, мне нужно выбраться из Восточного Берлина, а сейчас это ой как нелегко, особенно в эту ночь. Поэтому я намереваюсь уйти с вами. Таким образом, я сбегу с Востока и смогу приглядывать за моими капиталовложениями на Западе. То есть за вами.

Во-вторых, я могу сообщить вам новость, достаточно для вас неприятную, но, надеюсь, вы встретите ее с присущим вам самообладанием.

— Валяйте, — процедил я.

— С глубоким сожалением я должен информировать вас, что ваш друг мистер Кук Бейкер не заслуживает ни малейшего доверия.

Падильо отреагировал, как того и требовала ситуация. Даже чуть приоткрыл рот, а брови изумленно взлетели вверх.

— Что-то я вас не понял.

Маас печально покивал головой.

— Признаюсь, я тоже вложил свою лепту. Если вы помните, герр Маккоркл, вы великодушно разрешили мне переночевать на вашем диване, потому что на следующий день у меня была назначена встреча в Бонне. Встретился я с герром Бейкером. Я расскажу все, как есть. После того, как мне не удалось побеседовать с герром Падильо, я, как бизнесмен, не мог упустить прибыль. И. продал имеющуюся у меня информацию герру Бейкеру.

— За сколько? — поинтересовался Падильо.

— За три тысячи.

— В тот день я был в хорошем настроении. Возможно, заплатил бы и пять.

— Действительно, я уступил по дешевке, но кроме герра Бейкера других покупателей у меня не было.

— Почему он купил? — спросил умник Маккоркл.

— Ему приказали. Видите ли, господа, герр Бейкер — агент Москвы, — как хороший актер, он выдержал паузу. — Разумеется, до самого последнего времени он «лежал на дне», ничем не проявляя себя. Вероятно, несколько лет назад он совершил что-то позорное. Его сфотографировали. Снимки попали определенным людям. У герра Бейкера фирма в Нью-Йорке, крупное состояние. Там его не трогали, но в Бонне взяли в оборот. Действовал он не по убеждению, но из страха. Шантаж поставил герра Бейкера на колени.

Маас вздохнул.

— Именно герр Бейкер предложил мне подкатиться к герру Маккорклу и придумать предлог для поездки герра Бейкера в Западный Берлин. К счастью, я подумал о тоннеле и предложил ему вариант с пятью тысячами долларов, который и был использован. Но герр Бейкер полагал, что существование тоннеля — миф. Я не пытался разубедить его. А теперь он может доставить нам немало хлопот.

— Об этом мы позаботимся, — успокоил его Падильо. — Когда мы можем спуститься в тоннель?

Маас посмотрел на часы.

— Сейчас без четверти час. Я могу договориться на пять утра. Вас это устроит?

Падильо глянул на меня. Я пожал плечами.

— Чем быстрее, тем лучше.

— Мне нужно встретиться с капитаном, — продолжал Маас.

— Заплатить ему, — уточнил Падильо.

— Конечно. Потом надо найти машину. Будет лучше, если я заеду за вами. Пешком идти далеко и опасно, особенно в такой час. Вы должны дать мне адрес.

Падильо вытащил из кармана листок, написал адрес мастерской Лангеманна и протянул Маасу.

— Дверь черного хода, в переулке.

Маас спрятал бумажку.

— Я буду там в четыре сорок пять утра. А за этот промежуток времени, repp Падильо, вы должны решить вопрос с герром Бейкером. Он опасен для нас всех и очень хорошо стреляет. Падильо встал.

— Стрелял, repp Маас.

— Простите?

— Он мертв. Сегодня я его убил.

ГЛАВА 16

Удача отвернулась от нас на обратном пути к мастерской Лангеманна. Вдвоем они вышли из темной ниши и осветили фонарем лицо Падильо.

— Пожалуйста, ваши документы.

— Сию минуту, — и Падильо бросил сигарету в лицо тому, кто держал фонарь.

Руки фопо инстинктивно начали подниматься, и тогда Падильо сильно ударил его в живот. Вторым полицейским пришлось заниматься мне. Ростом он был с меня, пожалуй, даже шире в плечах, но раздумывать об этом времени у меня не было. Поэтому ногой я ударил его в пах, а когда Рн вскрикнул и согнулся пополам, выставил правое колено навстречу его челюсти. Что-то хрустнуло, его зубы впились мне в ногу, со стоном он упал на мостовую, я дважды двинул его по голове, и он затих. Второй фопо к тому времени тоже лежал на земле с зажженным фонарем. Падильо наклонился, поднял фонарь, выключил его, сунул в карман плаща. Затем присел, присмотрелся к обоим фопо.

— Твой тоже мертв, — констатировал он, вставая.

Потом оглядел пустынную улицу.

— Давай-ка избавимся от них.

Зигзагом он несколько раз пересек мостовую, пока не нашел того, что требовалось: люк канализационного колодца с тремя прямоугольными, дюйм на полдюйма, отверстиями для подъема. Падильо вытащил нож, снял галстук, завязал узел на ноже, просунул его в щель. Когда нож встал поперек щели, начал тянуть за галстук. Едва краешек люка поднялся, я ухватился за него руками и вывернул на мостовую.

Мы вернулись к фопо и за ноги поволокли их к люку. Без лишних церемоний сбросили вниз. Падильо осветил фонарем место, где они спросили у нас документы. Нашел две фуражки и отправил их вслед за хозяевами. Затем мы быстро установили люк на место. Падильо сунул нож в карман и уже на ходу завязал галстук.

Я все еще дрожал, когда мы подошли к мастерской Лангеманна. Очень хотелось выпить, и я уже соглашался даже на этот ужасный картофельный джин, которым потчевал нас Ланге-манн. Падильо тихонько постучал в дверь, что вела в кабинет. Она чуть приоткрылась, и Макс прошептал имя Падильо. Тот ответил, дверь распахнулась, и мы скользнули внутрь.

— Все в порядке? — спросил Падильо.

— Да, — кивнул Макс. — Эти все еще спят.

— Закрой люк. Нам надо кое-что обсудить.

Макс осторожно опустил крышку люка. Я сел на стол, Падильо — на вращающийся стул, Макс остался стоять.

— По дороге сюда нарвались на двух фопо, — начал Падильо. — Они спросили наши документы. Мы бросили их в канализационный колодец.

Макс одобрительно кивнул.

— Их не найдут до утра. Но начнут искать через час или два, как только они не выйдут на связь с участкрм.

— Ну, с этим ничего не поделаешь. Как ты думаешь, тебя по-прежнему ни в чем не подозревают? Ты можешь пройти в Западный сектор?

— Если я предварительно побываю дома, приму ванну и побреюсь, — ответил Макс. — К моим документам не подкопаешься. Они же не поддельные, настоящие.

— Это хорошо. Карта у тебя с собой?

Макс сунул руку во внутренний карман плаща и вытащил карту, на которой мы пометили маршрут Симмса и Бурчвуда из аэропорта. Казалось, мы занимались этим, по меньшей мере, месяц назад. Макс расстелил карту на полу. Падильо опустился на колени, и палец ею уперся в район Кройцберга.

— Вот. Этот парк. Треугольной формы.

— Я знаю, где это, — кивнул Макс.

— Мы вылезем здесь, в центре туевой рощицы. Тоннель идет отсюда, — палец его скользнул к кварталу, закрашенному светло-коричневым цветом, что означало, согласно приведенной внизу расшифровке, «строительную зону».

Макс пожевал нижнюю губу.

— Какие там дома, я не помню. Только парк. Но Стена проходит рядом с парком. Буквально задевает одну из его оконечностей.

— Совершенно верно, — подтвердил Падильо. — Я хочу, чтобы ты был там в половине шестого с небольшим автофургоном. Нам вполне хватит «фольксвагена». Жди нас здесь. Найди место, где мы можем провести день, и свяжись с парнями Курта. И запиши, что я тебе сейчас скажу.

Макс достал блокнот и шариковую ручку.

— Четыре комплекта американской армейской формы. По одной с нашивками сержанта по снабжению техническим имуществом, старшего сержанта, капрала и рядового. Добудь также два нагрудных знака участника боевых действий. И не промахнись с размерами. Сержантами будем мы с Маком, капралом и рядовым — Симмс и Бурчвуд.

— Форма нужна вам в половине шестого? — спросил Макс. — Боюсь, это невозможно.

— Нет, попроси заняться этим людей Курта, и пусть они притащат все в ту дыру, где разместят нас. Не забудь про обувь и рубашки.

— Скорее всего, все это у них уже есть, — Макс сделал пометку насчет рубашек и обуви.

— Как насчет военных билетов?

— Нет проблем.

— Увольнительных?

— Справимся и с этим. На четырнадцать дней?

— Пойдет. Еще нам нужны четыре билета до Франкфурта и обратно. Фамилии пусть придумают сами, hq мудрить не надо. Томпсон, Миллер, Джонсон, ничего вычурного. Чтобы не откладывалось в памяти.

Макс быстро водил ручкой по листу.

— Как у вас с деньгами?

Макс нахмурился, покачал головой.

— Лангеманн обчистил меня. Осталось не больше пары сотен марок.

— Сколько у нас денег в Западном Берлине?

— Двенадцать, максимум четырнадцать тысяч марок, да с полтысячи долларов.

— Годится. Скажи Курту, чтобы забронировал билеты на завтрашний вечер и обеспечил машину, которая встретит нас во Франкфурте. В аэропорту. Машина нужна быстрая. Поедем в Бонн.

Макс поставил точку.

— Это все?

— Кажется, да. Тебе пора идти.

— Я спущусь вниз и возьму бутылку. Если меня остановят, прикинусь пьяным, скажу, что возвращаюсь от подружки, — он откинул крышку люка, спустился в подвал, тут же вернулся с бутылкой, открутил крышку, глотнул джина, поболтал во рту, проглотил.

— О, Боже, ну и гадость.

Моя рука уже тянулась к бутылке.

— Еще одно, — Макс посмотрел на Падильо. — Как долго мне ждать вас у парка?

— До шести.

— А если вы не появитесь?

— Забудь о нашем существовании.

Макс сквозь очки всмотрелся в Падильо, улыбнулся.

— Думаю, до этого дело не дойдет, — открыл дверь и скрылся за ней.

Я уже успел отхлебнуть джина и протянул бутылку Падильо. Тот выпил и на этот раз даже не поморщился.

— Кто такой Курт? — спросил я.

— Курт Вольгемут. Честный жулик. Тот блондин, которого застрелили на стене, работал на него. Он оказывает разнообразные услуги. Быстро, но дорого. Ты еще встретишься с ним. Первые деньги он заработал на черном рынке. Потом умножит их на немецких акциях, которые резко поднялись в цене. Он помогает людям перебраться через Стену, обеспечивает их новыми паспортами, одеждой, оружием, всем, что может принести прибыль. Мне уже доводилось работать с ним.

— Насчет армейской формы и сержантских нашивок мне все ясно. Для рядовых мы с тобой уже староваты. Но почему Франкфурт? Почему сразу не вернуться в Бонн?

— Американские солдаты не ездят ни в Бонн, ни даже в Кельн. Их путь лежит в Мюнхен, Франкфурт или Гамбург, где много женщин и выпивки. Много ты видел в Бонне американских солдат?

— Двух или трех, — признал я. — Но как мы уговорим наших спящих друзей подняться на борт самолета и спуститься на землю?

— Пистолет все еще у тебя?

Я кивнул.

— Держи его в кармане плаща и почаще щекочи одного из них дулом. Они будут как шелковые. Едва они окажутся по другую сторону Стены, идти им будет некуда. Подняв шум, они все равно окажутся в том же месте, куда привезу их я. Весь вопрос лишь в том, в чьей компании они попадут туда. Я постараюсь опередить конкурентов.

Я взялся за бутылку.

— Мне кажется, тебе будет этого не хватать!

— Чего именно?

— Вояжей в дальние края.

Падильо усмехнулся.

— Когда ты последний раз убил человека, Мак?

Я посмотрел на часы.

— Не прошло и двадцати минут.

— А до того?

— Более двадцати лет назад. В Бирме.

— Ты испугался?

— Еще как.

— И что ты делал последние двадцать лет?

— Сидел на заднице.

— Тебе это нравилось?

— Приятное времяпрепровождение.

— Допустим, мы вернемся в Бонн, пару месяцев будем заниматься салуном, а потом тебе позвонят и скажут, что ты должен сделать то же самое, но в одиночку. А может, и чего похуже. Ты подойдешь ко мне и в двух-трех словах поставишь меня в известность о твоем отъезде на неделю или на десять дней. Выпьешь со мной по рюмочке, выйдешь из салуна, чтобы успеть на поезд или на самолет. Ты будешь один, и никто не встретит тебя в конечном пункте. Никто не будет ждать тебя и по возвращении. Поделай все это двадцать лет и как-нибудь в три часа ночи попробуй сосчитать всех покойников. Вот когда охватывает паника, ибо ты не можешь вспомнить их фамилии и как они выглядели. А после двадцати лет добросовестной службы тебя не награждают золотыми часами и роскошным обедом. Тебе дают новое поручение, говоря при этом, какой ты молодец и сколь рутинно задание, которое ты должен выполнить. Но к сорока годам тебя уже пора отправлять на пенсию, и работодатели списывают тебя в тираж, полагая, что у тебя сдают нервы, возможно, не без оснований. А ты говоришь, что мне этого будет не хватать.

— Наверное, я сказал так лишь потому, что ты чертовски хорош в деле. Я тому свидетель.

Падильо хмыкнул.

— Проанализируй все еще раз. С самого начала все шло наперекосяк. Я позвонил тебе лишь из-за твоей сентиментальности. Ты все еще думаешь, что дружба — не только поздравительная открытка к Рождеству. Кроме того, ты можешь постоять за себя, если в баре начнут бросаться бутылками. Я использовал тебя, чтобы вовлечь в это дело Кука и поставить нашего приятеля в такие условия, что я мог контролировать его действия. Тем самым возросли мои шансы на возвращение в Бонн с этими педиками. Я использовал тебя, Мак, и не исключаю того, что тебя могут убить. Убили же Уитерби, далеко не новичка в подобных делах и куда более осторожного и осмотрительного, чем многие. Как ты помнишь, я пообещал тебе мои золотые запонки. Можешь просить меня еще об одной услуге. Какой хочешь.

— Я что-нибудь придумаю. А сейчас скажи, что ты намерен делать с этой парочкой, что дрыхнет внизу?

— Они — наш страховой полис. УНБ не сообщала об их измене, и едва ли ребятки, что работают в новом здании в Виргинии, перед поворотом к которому красуется указатель «Бюро общественных дорог», во всеуслышание объявят об их возвращении. Но, если они не утрясут все неувязки, включая труп Уитерби в твоем номере в «Хилтоне» и наши расходы, я соберу пресс-конференцию в нашем салуне и расскажу обо всем.

— Им это не понравится.

— Зато репортеры будут в восторге.

— А что случится с Симмсом и Бурчвудом?

— Исчезнут без лишнего шума.

— Их убьют?

— Возможно, но необязательно. Вдруг кто-то начнет раскапывать эту историю. Тогда придется показывать их живьем.

— Ты думаешь, все будет, как ты и наметил?

— Нет, но не имея плана действий и не пытаясь его реализовать, нет смысла выходить отсюда. А раз цель поставлена, к ней надо стремиться.

Я посмотрел на часы.

— До прихода нашего спасителя еще есть время. Не хочешь ли поспать? Я-то вздремнул днем.

Падильо не стал просить себя дважды, соскользнул со стула и вытянулся во весь рост на полу, положив голову на крышку люка.

— Разбуди меня через пару недель, — попросил он.

Я уселся на стул, откинулся на спинку, положил ноги на стол. Хотелось принять теплый душ, побриться, потом слопать яичницу с ветчиной, ломоть мягкого ржаного хлеба, щедро помазанный маслом, большой красный помидор, запить все галлоном кофе. Но пришлось ограничиться глотком мерзкого джина и сигаретой сомнительного качества. В полной тишине я сидел на стуле и ждал. Не звонил телефон, никто не стучался в дверь…

В половине пятого я тронул Падильо за плечо. Он тут же сел, полностью проснувшись. Я сказал ему, сколько времени.

— Пора поднимать тех, что внизу, — он откинул крышку люка, спустился по лестнице.

Первым появился Симмс, за ним — Бурчвуд, третьим — Падильо. Я закрыл люк.

— Через десять минут нам предстоит небольшая прогулка, — начал Падильо. — Вы должны делать лишь то, что вам скажут. Никому ничего не говорите. Раскрывать рот лишь в том случае, если он или я зададим вам прямой вопрос. Это понятно?

— Мне уже все равно, — пробормотал Симмс. — Я лишь хочу, чтобы все это кончилось. Хватит убийств. Я не желаю, чтобы меня шпыняли, как нашкодившего мальчишку. Покончим с этим раз и навсегда.

— Хотите что-нибудь добавить, Бурчвуд? — спросил Падильо.

Черные глаза стрельнули в его сторону, язык нервно облизал губы.

— Мне на все наплевать. Я слишком устал, чтобы о чем-то думать.

— Через два часа у вас будет возможность отдохнуть. А пока делайте то, что вам говорят. Ясно?

Они стояли бледные, помятые, с болтающимися по бокам руками. Симмс закрыл глаза и кивнул.

— Да, да, да, о Господи, да, — ответил Бурчвуд.

Падильо глянул на меня и пожал плечами. Я прислонился к стене. Он сел на стул. Бурчвуд и Симмс остались стоять посреди комнаты, чуть покачиваясь. Симмс так и не открыл глаз.

В четыре сорок пять мы услышали шум подъехавшей машины. Падильо выхватил пистолет и приоткрыл дверь. Достал пистолет и я. Мне уже начало казаться, что я не расстаюсь с ним с рожденья.

У двери возник Маас. Выключать двигатель он не стал.

— А, герр Падильо.

— Все готово?

— Да, да, но нужно торопиться. Мы должны быть на месте в пять.

— Хорошо, — кивнул Падильо. — Идите к машине. Мы — за вами, — и он повернулся к нам. — Вы двое — на заднее сиденье вместе с Маком. Быстро.

Он вышел первым, я — вслед за Симмсом и Бурчвудом. Падильо уже открыл дверцу коричневого «мерседеса» модели 1953 года. Бурчвуд и Симмс залезли на заднее сиденье. Я последовал за ними. Падильо захлопнул дверцу машины, закрыл дверь, через которую мы вышли из кабинета, сея рядом с Маасом.

— Поехали.

Маас медленно тронулся вдоль темного переулка. Фары он погасил, оставив лишь подфарники. У выезда на улицу «мерседес» замер. Не говоря ни слова, Падильо вылез из кабины, вышел на угол, посмотрел в обе стороны. Затем дал сигнал Маасу. «Мерседес» подкрался к нему, Падильо сея на переднее сиденье, и мы выкатились на улицу. Маас включил ближний свет.

— Где вы взяли машину? — спросил Падильо.

— У приятеля.

— Приятель забыл дать вам ключ зажигания?

Маас хохотнул.

— Вы очень наблюдательны, герр Падильо.

— За пятьсот марок мы могли бы обойтись без кражи автомобиля.

— Его не хватятся до утра. Я же не взял первый попавшийся, да и у этой модели легко соединить провода зажигания.

Поездка заняла у нас двадцать одну минуту. Восточный Берлин спал. Правда, Маас держался боковых улиц, не выезжая на центральные магистрали. В пять ноль девять мы остановились у какого-то дома.

— Этот? — спросил Падильо.

— Нет. Нам нужно за угол. Но машину оставим здесь. Дойдем пешком.

— Ты берешь Симмса, — скомандовал мне Падильо. — Бурчвуд пойдет со мной. И давайте изобразим группу, а не колонну.

Вперед мы двинулись кучкой, а не гуськом. Маас подвел нас к трехэтажному дому, поднялся по трем мраморным ступеням и тихонько постучал.

Дверь приоткрылась.

— В дом, быстро, — прошептал Маас.

Мы вошли. Нас встретила высокая фигура. В холле не горела ни одна лампа.

— Сюда, — раздался мужской голос. — Идите прямо. Осторожнее, за дверью начинается лестница. Пройдите на нее мимо меня. Когда мы все будем на ступенях, я зажгу свет.

В темноте мы медленно пошли на голос. Я — первым, выставив перед собой руку.

— Вы у самой двери, — мужчина стоял рядом со мной. — Перила справа. Держитесь за них, будет легче спускаться.

Правой рукой я нащупал перила, спустился на шесть ступеней, остановился. Я слышал шаги остальных. Слышал, как закрылась дверь. Тут же зажегся свет. Еще несколько ступеней вели к площадке, за ней лестница уходила, под прямым углом вправо. Я посмотрел наверх. Выше всех стоял долговязый мужчина с крючковатым носом и кустистыми бровями. В белой рубашке, расстегнутой на груди. Пятидесяти или пятидесяти пяти лет. Его рука еще лежала на выключателе. Маас находился рядом с ним. Ниже — Падильо, Бурчвуд и Симмс.

— Вниз, — подал команду мужчина.

Я спустился на лестничную площадку, затем еще на пять ступеней, в подвал с выкрашенными в белый цвет стенами. Пол устилал линолеум в бело-синюю клетку. Вдоль одной стены тянулся верстак. Над ним рядком висели полки. В узком торце подвала, выходящем, как я догадался, к улице, высился целый шкаф, с четырьмя открытыми полками наверху и несколькими ящиками внизу. Ящики блестели медными ручками. Руку с пистолетом я держал в кармане. Падильо велел Бурчвуду и Симмсу встать к стене. Последовал за ними.

Долговязый мужчина сошел с последней ступени и посмотрел на нас.

— Они американцы! — воскликнул сердито.

Маас вытащил руки из карманов плаща, который я не видел на нем раньше, взмахнул ими, пытаясь успокоить его.

— Их деньги ничуть не хуже. Менять сейчас принятое решение неблагоразумно. Пожалуйста, откройте вход в тоннель.

— Вы говорили, что они немцы, — гнул свое мужчина.

— Тоннель, — настаивал Маас.

— Деньги, — потребовал мужчина.

Маас выудил из кармана плаща конверт, протянул его мужчине.

Тот отошел к верстаку, разорвал конверт, пересчитал деньги. Засунул деньги и конверт в карман брюк, направился к шкафу, привлекшему мое внимание. Вытащил первый ящик, задвинул его, проделал то же самое с третьим, затем выдвинул нижний ящик. В ящиках ничего не было, так что увиденная нами последовательность операций вероятно отключала какой-то блокировочный механизм. Догадка моя оказалась верной, потому что в следующий момент весь шкаф легко повернулся на хорошо смазанных петлях, открыв вход в тоннель.

Мужчина наклонился к проему, размерами три на два фута, включил свет. Я увидел, что и в тоннеле пол застлан линолеумом, правда, не в клетку, а однотонным, коричневым.

Наверное, я уделил тоннелю слишком мною внимания, потому что не заметил, как в руке Мааса появился «люгер». Маас наставил пистолет на мужчину. Я было сунул руку в карман, но Падильо остановил меня.

— Это не наше дело.

— Пожалуйста, капитан, верните мне деньги.

— Лжец! — воскликнул мужчина.

— Пожалуйста, деньги.

Мужчина вытащил деньги и передал их Маасу. Тот запихнул в карман.

— А теперь, капитан, прошу вас заложить руки за голову и отойти к стене. Нет, не поворачивайтесь, встаньте ко мне спиной.

Мужчина повиновался, и Маас удовлетворенно кивнул.

— Вы помните, герр Падильо и герр Маккоркл, мой рассказ о некоем Шмидте? — продолжил Маас. — Разумеется, он был таким же Шмидтом, как я — Маас. Но он был моим братом, и я чувствую себя обязанным вернуть должок. Думаю, вы понимаете, капитан.

Он дважды выстрелил мужчине в спину. Симмс вскрикнул. Мужчина ткнулся лбом в стену, затем медленно осел на пол. Маас убрал «люгер» в карман и повернулся к нам.

— Вопрос чести, — объяснил он свои действия.

— Вы закончили? — спросил Падильо.

— Да.

— Тогда пошли. Вы первый, Маас.

Толстяк опустился на четвереньки и исчез в тоннеле.

— Теперь ты, Мак.

Я последовал за Маасом. Симмс и Бурчвуд ползли за мной. Линолеум на полу. Стойки из горбыля. Сорокаваттовые лампы через каждые двадцать футов. Я насчитал их девять. Иногда головой я задевал за деревянную обшивку. Земля сыпалась мне за шиворот.

— Мой брат строил на совесть, — донесся до меня голос Мааса.

— Будем надеяться, что он не забыл вывести его на поверхность, — пробормотал я.

По моим расчетам, тоннель тянулся на шестьдесят метров. Продвигаясь вслед за Маасом, я пытался прикинуть, сколько кубических ярдов земли пришлось перетаскать семье Шмидта в мешках, сшитых из простыней. Но скоро запутался в перемножении больших чисел.

Маас перестал ползти.

— Тоннель кончился.

Это радостное известие я передал Симмсу.

— Есть люк? — крикнул сзади Падильо.

— Пытаюсь сдвинуть его, — прохрипел Маас.

Он уже стоял. Я видел лишь коротенькие ножки, выступающие из-под плаща. Я прополз чуть дальше и всунул голову в более широкую каверну, в которой находился Маас. Его голова, шея, плечи упирались в круг ржавого железа. На его усилия люк никак не реагировал.

— Он не двигается, — выдохнул Маас.

— Давайте попробуем поменяться местами, — предложил я. — Я вышел ростом. И смогу надавить сильнее.

С трудом мы протиснулись друг мимо друга. Изо рта Мааса воняло, как из помойки. Я глянул вверх. Металлическая плита находилась в пяти футах от пола. Я как можно шире расставил ноги. Разогнулись они только наполовину. Уперся плечами, шеей, головой в люк, приложил к нему ладони. Начал медленно подниматься, нагружая мышцы ног и рук. В последнее время я не баловал их физическими упражнениями. Оставалось лишь надеяться, что они не забыли о своем предназначении.

Люк стоял мертво. Кровь застучала в висках. На лбу выступили капельки пота, начали собираться в ручейки и скатываться по лицу. Я перестал давить на люк, согнулся, чтобы немного передохнуть. Затем занял прежнюю позицию и удвоил усилия. Что-то подалось, к счастью, не моя шея. Пот уже заливал глаза. Но люк сдвинулся с места. Самое трудное осталось позади. Ноги начали выпрямляться, люк все быстрее шел вверх. Раздался легкий хлопок, и меня окатило волной холодного воздуха. Уже руками я подтолкнул металлический люк, и он отлетел в сторону. Я поднял голову. Но звезд не увидел.

ГЛАВА 17

Из тоннеля я вылез в гущу податливых веток и жестких листочков. Выбравшись из туевой рощицы, в ста пятидесяти футах от себя различил стену, огибающую парк по одному из его трех углов. Отвратительную, приземистую стену. Рука коснулась моего плеча, и я подпрыгнул от неожиданности. То был Макс Фесс.

— Где остальные? — спросил он.

— Сейчас выберутся.

— Значит, тоннель существует.

— Да.

Появился Маас, вытирающий лицо и руки, стряхивающий грязь с плаща. За ним последовали Симмс, Бурчвуд и Падильо.

— Фургон там, — Макс указал направо.

Маас повернулся к Падильо.

— Я с вами прощаюсь, герр Падильо. Уверен, что люди, с которыми вы сотрудничаете, переправят вас и вашу команду в Бонн. Но, если возникнут какие-либо трудности… вы сможете найти меня по этому номеру, — он протянул Падильо листок бумаги. — Но я буду там только сегодня. Завтра я загляну в ваше кафе, и мы рассчитаемся.

— Наличными.

— Десять тысяч.

— Они будут вас ждать, — заверил Мааса мой компаньон.

Маас кивнул:

— Разумеется. Я в этом не сомневаюсь. Auf wiedersehen, — и он растворился в темноте и тумане.

Как и просил Падильо, Макс подогнал к парку автофургон «фольксваген». Через боковую дверцу мы забрались в грузовой отсек без единого окошка.

— Вы ничего не увидите по дороге, зато никто не увидит вас, — философски отметил Макс, прежде чем захлопнуть дверцу.

— Сколько нам ехать? — спросил Падильо.

— Пятнадцать минут.

Ехали мы семнадцать минут. Симмс и Бурчвуд сидели по одну сторону, положив головы на поднятые колени. Мы — напротив, докуривая последние восточногерманские сигареты.

Автофургон остановился, и мы услышали, как Макс вылезает из кабины. Он открыл дверь, я и Падильо спрыгнули на землю. Симмс и Бурчвуд молча последовали за нами. На рассвете лица их казались мертвенно-бледными, на щеках и подбородке Бурчвуда вылезла черная щетина.

Я огляделся. Макс привез нас в какой-то двор, с трех сторон огороженный высокой стеной из красного кирпича. Въехали мы через крепкие дубовые ворота. Двор был вымощен брусчаткой, а стена замыкалась четырехэтажным серым зданием с окнами в нишах. На первом этаже ниши забрали железными решетками.

Макс повел нас в коридор, перегороженный в десятке шагов стальной плитой, без петлей и ручки. Над плитой темнела круглая дыра, защищенная сетчатым экраном. Макс остановился перед плитой, мы выстроились ему в затылок. Постояли секунд пятнадцать, а затем плита бесшумно скользнула в стену. Я отметил про себя, что толщиной она в пару дюймов и изготовлена из цельного листа.

Мы прошли другим коридором, в конце которого нас ждала открытая дверь кабины лифта, рассчитанного аккурат на пять человек. Едва мы оказались в кабине, дверь закрылась. Кнопок с указанием этажа я не обнаружил, так что едва ли з то мог выйти там, где пожелала бы его левая нога. Кабина быстро пошла вверх, как я понял, на последний этаж. После остановки дверь бесшумно раскрылась, выпустив нас в приемную, выкрашенную в нежно-зеленый цвет. Стены украшали виды Берлина, выполненные как кистью, так и пером. Две софы и три кресла приглашали сесть. На кофейном столике стояла пепельница из литого стекла. Ноги утопали в густом ковре. По обстановке чувствовалось, что наш хозяин не стеснен в средствах.

Напротив лифта была еще одна дверь. Макс встал перед ней, и она, как и стальная плита внизу, мягко скользнула в стену. И здесь над дверью имелась круглая дыра с проволочным экраном. Я догадался, что экран предназначен для защиты объектива телекамеры. Мы переступили порог, миновали холл и свернули налево, в вытянутый овальный зал с горящим камином в дальнем конце. У камина, спиной к нему, стоял мужчина. С чашкой и блюдцем в руках. Пахло кофе, а на комоде, слева от мужчины, булькала электрическая кофеварка в окружении блюдец, тарелок, чашек.

С первого взгляда зал более всего напоминал библиотеку. Темное дерево стен, стол с лампой под абажуром, бежевые портьеры, кожаные диваны, кожаные же кресла, два из них с подголовниками, темно-зеленый ковер и конечно же полки с книгами.

Мужчина улыбнулся, увидев Падильо, поставил блюдце и чашку на стол, направился к нам. Пожал руку Падильо.

— Привет, Майк, — заговорил он по-английски. — Рад тебя видеть.

— Привет, Курт, — и Падильо представил меня Курту Вольгемуту, который тепло пожал мне руку.

Выглядел он моложе своих пятидесяти с небольшим лет. Тщательно причесанные, чуть тронутые сединой длинные волосы, темно-карие глаза, прямой нос, маленький, но волевой подбородок, открытая улыбка. Встретил он нас в темно-бордовом халате поверх темно-серых, даже черных брюк. Худощавый, подтянутый, без признаков живота.

— Этим двум нужны еда, постель и душ, — Падильо мотнул головой в сторону Симмса и Бурчвуда. Темные глаза Вольгемута пробежались по неразлучной парочке. Он шагнул к камину и нажал на кнопку цвета слоновой кости.

Мгновением позже открылась дверь, и в библиотеку вошли два здоровенных парня. В них чувствовалась спокойная уверенность, присущая тем, кто осознает свою силу.

— Вот этих двух джентльменов надобно помыть, накормить и уложить спать. Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Здоровяки внимательно оглядели Симмса и Бурчвуда. Один кивнул на дверь. Симмс и Бурчвуд исчезли за ней. Следом ушли и люди Вольгемута.

— Ты процветаешь, Курт, — Падильо огляделся.

Тот пожал плечами и подошел к комоду.

— Давайте выпьем кофе, и примите мои извинения в связи со случившимся вчера у Стены. Мы дали маху.

— С кем не бывает, — великодушно простил его Падильо.

Вольгемут взял с комода чистые блюдце и чашку.

— Я приготовил для тебя полный отчет, Майк. Ты можешь ознакомиться с ним после завтрака.

Макс объявил, что валится с ног и пойдет спать.

— Я вернусь к четырем, — пообещал он и покинул нас.

Падильо и я наложили полные тарелки вареных яиц, ветчины, сыра и колбасы. Ели мы на маленьких столиках, которые Вольгемут пододвинул к креслам с подголовниками, что стояли по сторонам камина. Лопали мы за обе щеки, не отвлекаясь на разговоры, и лишь после третьей чашки кофе я с благодарностью принял от Вольгемута американскую сигарету.

— Ты подобрал все, что нам нужно? — спросил Падильо, также взяв сигарету.

Вольгемут кивнул и рукой отогнал дым.

— Американская форма, отпускные документы, билеты. Машина, чтобы отвезти вас во второй половине дня в Тем-пельхоф. Вторая машина, с форсированным двигателем, будет ждать вас во Франкфурте, — он выдержал паузу, улыбнулся. — В связи с тем, что по моим сведениям ты на вольных хлебах, Майк, кому я должен послать счет?

— Мне, — ответил Падильо. — Макс может внести задаток.

Вольгемут вновь улыбнулся.

— Мне всегда казалось, что ты слишком уж чувствителен для этого дела. Ты можешь послать мне чек, когда вернешься в Бонн… если вернешься.

— Они действительно задергались?

Вольгемут взял с каминной доски две синие папки. Одну протянул Падильо, вторую — мне.

— Почитайте на сон грядущий. Здесь собрано все, что нам удалось выяснить, с некоторыми достаточно логичными догадками. Но отвечаю на твой вопрос: да, они задергались.

Даже англичане выражают недовольство смертью Уитерби. Ты не задел лишь французов.

Падильо пролистнул папку.

— Придется что-нибудь придумать. Но теперь нам нужно поспать.

Вольгемут вновь нажал на кнопку цвета слоновой кости. Появился один из здоровяков.

— Герр Падильо и герр Маккоркл — мои личные гости. Проведите их в комнаты. Они приготовлены, как я и просил?

Здоровяк кивнул. Вольгемут посмотрел на часы.

— Сейчас четверть седьмого. Я попрошу разбудить вас в полдень.

Я кивнул и последовал за нашим проводником. Падильо — за мной. Мы прошли холл и повернули направо. Здоровяк открыл дверь, вошел в спальню, проверил, открыты ли окна, включил свет в ванной, указал на бутылку шотландского и две пачки «Пол молз» и протянул мне ключ. Я е трудом подавил желание дать ему на чай. Прошел в ванную, взглянул на сверкающую белой эмалью ванну. Пустил воду, сел на унитаз и раскрыл отчет. Мне досталась копия, напечатанная на немецком через один интервал. Всего три странички.

«Вольгемуту.

Касательно Майкла Падильо и его компаньона.

Майкл Падильо, сорока лет, под именем Арнольд Уилсон прилетел в среду в 20.30 из Гамбурга рейсом 431 авиакомпании ВЕА. Проследовал в кафе в доме 43 по Курфюрстендамм, где, как и договаривался, встретился с Джоном Уитерби. Они говорили тридцать три минуты, после чего Падильо на такси «поехал к КПП в Восточный Берлин на Фридрихштрассе. Границу он перешел по английскому паспорту, выданному Арнольду Уилсону.

Уитерби вернулся в свою квартиру и позвонил в Бонн, фрейлейн Фредль Арндт, попросил ее связаться с деловым партнером Падильо и сообщить о том, что Падильо нужна «рождественская помощь» (мы не нашли немецкого аналога этой идиомы).

В Восточном Берлине Падильо до темноты оставался в квартире Макса Фесса. Затем на «Ситроене 1D-19» выпуска 1964 года они поехали к дому 117 по Керлерштрассе, пятиэтажному промышленному зданию, из которого временно съехала пошивочная фабрика. Падильо и Фесс оставались там всю ночь.

Герр Маккоркл прибыл в Темпельхоф в 17.30 рейсом 319 ВЕА из Дюссельдорфа. По пути в «Хилтон» за ним следили агенты американской службы безопасности и один агент КГБ. В 18.20 он заполнил регистрационную карточку и получил ключ от номера 843. В номере он оставался два часа, никому не звонил, затем пешком отправился на Курфюрстендамм, где и посидел в кафе. К нему присоединился Вильгельм Бартельс, 28 лет, американский агент, проживающий в доме 128 по Май-ренштрассе. Они обменялись несколькими фразами, и Бартельс ушел. Маккоркл вернулся в отель.

Джон Уитерби вошел в номер Маккоркла в 12.00 следующего дня, как и было условлено с Падильо. В номере он провел 37 минут, после чего ушел. Маккоркл на такси поехал в «Штротцельс», где и пообедал. За ним наблюдали Бартельс и неопознанный агент КГБ. В 13.22 Маккоркл вышел из ресторана и решил прогуляться пешком. Пока он ел, агента КГБ сменил Франц Маас, 46 лет, он же Конрад Клайн, Руди Золь-тер, Йоханн Виклерманн и Петер Зорриг. Маас работал буквально на всех (в том числе и на нас в 1963 году в Лейпциге) и доказал компетентность, ум и решительность. Свое истинное лицо он искусно скрывает под маской деревенского простака.

Он свободно говорит на английском, французском и итальянском, владеет диалектами племен Западной Нигерии, где он провел три года, с 1954 по 1957. Много путешествовал по Европе, Южной Америке, Африке и Ближнему Востоку. На его левой руке вытатуирован номер концентрационного лагеря (В-2316), но это фальшивка. О Маасе ничего не известно до того дня, как он появился во Франкфурте в 1946 году.

Маас догнал Маккоркла, и они вместе вошли в кафе. Коротко поговорили (21 минуту), и, перед тем как уйти, Маас передал американцу листок бумага. Содержание записки осталось неизвестным. Маккоркл вернулся в отель, позвонил герру Куку Бейкеру в Бонн, попросил того достать и привезти в Берлин тем же вечером 5000 долларов. Бейкер согласился.

Бейкер зарегистрировался в «Хилтоне», позвонил по внутреннему телефону, разговор длился лишь несколько секунд, затем из кабины телефона-автомата (5 минут). После чего уселся в холле.

Когда приехал Уитерби, Бейкер вошел в тот же лифт. В кабине, кроме Нек, некого не было. Лифт останавливался на шестом и восьмом этажах. Когда кабина вернулась, наш сотрудник вошел в нее один, представившись остальным пассажирам инспектором службы проверки лифтов.

В кабине он нашел гильзу двадцать второго калибра. Мы полагаем, что Бейкер застрелил Уитерби в спину и вытолкнул на шестом этаже, а сам поднялся на восьмой к Маккорклу. Пятна крови указывают, что Уитерби по лестнице добрался до номера Маккоркла, где и умер.

В 21.21 Бейкер и Маккоркл покинули отель, взяли напрокат «мерседес» и поехали к КПП на Фридрихштрассе. В 21.45 они въехалив Восточный Берлин, предъявив подлинные американские пасдорта.

Тут же они попали под наблюдение агента Бартельса. Отчет о его смерти и успешном похищении двух американских перебежчиков, осуществленном Падильо и его компаньонами, вами получен ранее.

Однако нам удалось узнать от Макса Фесса, что Падильо застрелил Кука Бейкера перед попыткой перебраться в Западный сектор через Стену. Тело Бейкера до сих пор не обнаружено.

Инцидент у Стены — наша неудача. Мы не предусмотрели возможности появления у Стены случайного патруля. Но бензиновые бомбы отвлекли большую часть полицейских и пограничников, и очень жаль, что схема, которую не использовали уже три года, не привела к успеху. Макс Фесс докладывает, что Падильо и его команда укрылись в мастерской Лангеман-на, заплатив 2000 западногерманских марок за еду и крышу над головой. Полагаю, с Лангеманном следует переговорить насчет его цен.

Падильо и Маккоркл встретились с Маасом в восточно-берлинском кафе. За 10000 долларов Маас предложил вывести всю группу на Запад через тоннель. Падильо и Маккоркл согласились. На обратном пути в мастерскую Лангеманна им пришлось убить двух фопо и сбросить тела в канализационный колодец.

Макс Фесс должен был встретить Падильо и его компаньонов в шестом часу утра и доставить сюда. Он же устно доложил вам об их потребностях в ближайшем будущем.

Дополнение: все наши автомобили, участвовавшие в операции, вернулись в гараж. Я послал соответствующую справку в финансовый отдел обо всех дополнительных расходах».

Я выключил воду и вернулся в спальню. Положил папку, взял бутылку виски, раскупорил ее, налил в бокал, жадно выпил, постоял в маленькой чистой комнатке с расстеленной постелью и городским пейзажем на стене. Поставил пустой бокал и открыл стенной шкаф. Там висела армейская форма с нашивками сержанта по снабжению техническим имуществом с нагрудным знаком участника боевых действий и ленточками, свидетельствующими, что их обладатель сражался с японцами на Тихом океане. Я закрыл дверцу, наполнил бокал и с ним прошел в ванную. Поставил бокал на крышку унитаза. Снова прогулялся в спальню, на этот раз за пачкой сигарет и пепельницей, положил их рядом с бокалом. Затем разделся и бросил одежду в угол. Лег в горячую, чуть ли не кипяток, воду и уставился в потолок, дожидаясь, пока расслабнут мышцы.

Я отмокал в ванне, потягивая виски, с сигаретой в зубах, пока вода не начала остывать, стараясь ни о чем не думать. Добавил горячей воды, намылился, встал под душ. Побрился, почистил зубы, выкурил последнюю перед сном сигарету. И наконец забрался в постель.

Едва ли эта постель предназначалась для простого люда. Впрочем, я уже порядком подзабыл, что такое хорошая постель.

ГЛАВА 18

Я бежал по длинному коридору к ярко освещенной двери в дальнем конце, которая никак не желала приближаться, когда попал ногой в петлю, которая начала дергать мою ногу. Но петлей оказался Падильо в форме старшего лейтенанта, с лентами, знаками отличия, золотыми нашивками. Чувствовалось, что он не из тех сержантов, у кого легко получить трехдневный отпуск.

Увидев, что я проснулся, он перестал дергать меня за ногу и повернулся к бутылке. Налил себе виски.

— Сейчас принесут кофе.

Я перекинул ноги на пол, взял сигарету.

— Сон — великое благо. А ты суров в форме.

— Свою ты нашел?

— Висит в шкафу.

— Пора одеваться. Нас ждут в салоне красоты.

Я достал форму из шкафа, начал одеваться.

— После звания капитана это шаг вниз, знаешь ли.

— Тебе следовало оставаться на службе. В этом году ты уже мог бы выйти в отставку.

В дверь постучали, и Падильо крикнул: «Входите».

Один из здоровяков внес большой кофейник и две чашки. Поставил их на столик и удалился. Я завязал галстук, подошел и налил себе чашку. Затем надел китель и полюбовался собой в зеркале.

— Я помню парня, который выглядел точь-в-точь как я двадцать один год назад в Кэмп-Уолтерс. Как же я ненавидел его тогда. Что теперь?

— Вольгемут беспокоится насчет аэропорта. Он хочет, чтобы нас загримировали. Всех четверых.

— У этот парня есть мастера на все случаи жизни?

— Ты прочел отчет?

— Похоже, с нами все время кто-то был, хотя мы об этом не знали.

— Как и Уитерби.

— Все еще печалишься?

— И еще долго буду. Хороший был человек.

Я допил кофе, и мы прошли в отделанную деревом комнату, в которой нас встретил Вольгемут. Он тоже переоделся: синий однобортный костюм, тщательно завязанный черно-синий галстук, белая рубашка, начищенные черные туфли. Из нагрудного кармана выглядывал кончик белоснежного платка.

Он дружески кивнул мне, спросил, хорошо ли я спал, и явно обрадовался, получив утвердительный ответ.

— Будьте любезны пройти сюда, — он указал на дверь.

Коридор привел нас в комнату, заставленную шкафами и туалетными столиками. На одном из них высокая, светловолосая, очень бледная женщина расставляла какие-то баночки, расчески, ножницы. По периметру зеркала матово блестели незажженные лампы.

— Это фрау Коплер, — представил Вольгемут женщину.

Она повернулась к нам, кивнула и продолжила прежнее занятие.

— Этот участок находится на ее попечении.

Вольгемут открыл один из шкафов.

— Здесь у нас формы различных армий и полиций. В этом шкафу — форма всех размеров народной полиции ГДР, вместе с обувью, рубашками, фуражками, — он закрыл этот шкаф и открыл следующий. — Тут военная форма Америки, Англии, Франции, Западной Германии. А также ГДР. Далее форма полишш Западного Берлина. А вот женские платья, сшитые в Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Чикаго, Гамбурге, Париже, Риме. И ярлыки, и материалы настоящие. Пальто, белье, туфли, полный гардероб. Далее мужская одежда, уже гражданская. Костюмы из Франкфурта, Чикаго, Лос-Анджелеса, Канзас-Сити, Нью-Йорка. А также Парижа, Лондона, Марселя, Восточного Берлина, Лейпцига, Москвы — отовсюду. Шляпы и ботинки, рубашки под галстук и с отложными воротниками. Пиджаки на трех пуговицах, двубортные, фраки и так далее.

Увиденное произвело на меня немалое впечатление, о чем я незамедлительно уведомил Вольгемута. Тот гордо улыбнулся.

— Бели б у нас было побольше времени, герр Маккоркл, я бы с удовольствием показал бы вам нашу копировальную технику.

— Он имеет в виду мастерскую по подделке документов, — вставил Падильо. — Мне довелось ее видеть. Работают они первоклассно. Возможно, лучше всех.

— Я поверю тебе на слово.

— Я готова, — возвестила фрау Коплер.

— Хорошо. Кто идет первым? — спросил Вольгемут.

— Давай ты, — посмотрел я на Падильо.

Он сел на стул перед туалетным столиком, фрау Коплер накинула на него простыню, как принято в парикмахерских, зажгла лампы и пристально вгляделась в отражение его лица в зеркале. Надела на волосы резиновую шапочку. Что-то пробормотала себе под нос, покрутила головой, затем взяла на палец мягкий воск.

— Нос у нас прямой и тонкий. Сейчас мы его прижмем к щекам, а ноздри чуть увеличим, — и ее руки залетали над лицом Падильо. Она хлопала, прижимала, разглаживала. Когда она закончила, у Падильо появился новый нос. Я еще мог узнать моего компаньона, но черты его лица заметно изменились.

— Глаза у нас карие, волосы черные. Скоро вы станете шатеном, поэтому изменим цвет бровей, — она взяла какой-то тюбик и выдавила его содержимое на брови Падильо. И они разом посветлели. — Теперь рот. Это очень важная часть лица. Могу я взглянуть на ваши зубы?

Падильо растянул губы.

— Они очень белые и выделяются на фоне нашей довольно-таки смуглой кожи. Сейчас мы придадим им желтый оттенок, как у старой лошади, — она выжала какую-то пасту на зубную щетку, которую вынула из пакетика, и протянула ее Падильо. — Почистите, пожалуйста, зубы. Через пару дней налет сойдет бесследно, — он почистил зубы. — Теперь форма рта и щек, — продолжала фрау Коплер. Мы их чуть надуем. Откройте рот, — она всунула ему в рот кусок розового каучука. — Накусите. Откройте. Так, накусите еще. Откройте. Теперь у нас чуть выпяченная нижняя губа, более круглые щеки и рот постоянно приоткрыт, как у человека, который не может дышать носом из-за какого-либо респираторного заболевания. Мы также осветлим вашу кожу и добавим расширенные вены пьяницы.

Фрау Коплер открыла маленькую белую шкатулку, окунула пальцы в серую пасту и начала втирать ее в щеки Падильо. Кожа приобрела нездоровый оттенок, словно он провел немало времени в госпитале или в баре. На щеки, от висков, она наложила липкий трафарет и потыкала в него палочкой с ваткой на конце, которую она предварительно окунула в жидкость, налитую в пузырек. Дала жидкости высохнуть и сняла трафарет. С такими лилово-красными венами Падильо могли бы показывать студентам медицинского института. То же самое фрау Коплер проделала с другой щекой, а затем с носом.

— Теперь каждый скажет, что мы дружили со шнапсом, как минимум, пятнадцать последних лет. И никак не выпивали меньше, чем полбутылки в день, — когда она сняла трафарет, нос Падильо заметно покраснел.

А фрау Коплер сдернула с его головы шапочку, порылась в ящике и достала парик, который осторожно надела, засунув под него все волосы. Падильо стал темным блондином. С правой стороны появился пробор, где сквозь волосы проглядывала розовая кожа.

Фрау Коплер придирчиво осмотрела свою работу.

— Может, маленький прыщик на подбородке, какие бывают от плохого пищеварения, — палец ее нырнул в какую-то коробочку и прижался к подбородку Падильо: и он приобрел прыщик. А также опухшее, нездорового цвета лицо, редеющие волосы и желтозубый, незакрывающийся рот. Падильо встал. — Шагайте тяжело. Человек вашей наружности при малейшей возможности старается избежать тягот военной службы.

Падильо прошелся по комнате, подволакивая ноги.

— Сразу видно, что ты отдал армии тридцать лет жизни, — прокомментировал я.

— Думаете, я сойду за старого служаку, сержант? — иго-лос-то у него изменился.

— За красавца тебя не примешь, но ты стал другим.

— Если б у нас было побольше времени… — фрау Коплер обмахнула стул и вздохнула.

— Следующий, — я сел, и она занялась мною.

Щеки у меня стали более загорелыми, чем у Падильо, но с такими же венами. Появились аккуратно подстриженные усики, круги под глазами и маленький, но заметный шрам у правой брови.

— Лицо, как картина, — поясняла фрау Коплер. — Взгляд автоматически поднимается в верхний левый кваДрат. Там мы помещаем шрам. Мозг регистрирует его, взгляд перемещается ниже и утыкается в усы. Вновь неожиданность, потому что разыскиваемый не имеет ни шрама, ни усов. Просто, не так ли?

— Вы мастер своего дела, — похвалил я фрау Коплер.

— Лучший из лучших, — добавил Вольгемут. — С двумя другими такая тщательность не нужна, поскольку их знают только по фотографиям. А теперь мы должны сфотографировать вас для удостоверений личности.

Мы попрощались с фрау Коплер. Когда мы уходили, она сидела за туалетным столиком и задумчиво смотрела на себя в зеркало.

После того как мы сфотографировались, Вольгемут пригласил нас на ленч. Ели мы осторожно, помня о каучуковых прокладках, которые фрау Коплер поставила в наши рты. Впрочем, проблем с ними было не больше, чем с вставной челюстью. Они не скользили и не елозили, но все равно ощущались инородным телом. Наверное, поэтому мы налегали не так на еду, как на питье, благо Вольгемут угощал нас отменным вином.

— Знаете, герр Маккоркл, я давно уговариваю Майка остаться и поработать с нами. В его довольно-таки сложной профессии ему практически нет равных.

— У него есть работа, — ответил я. — Между поездками.

— Да, кафе в Бонне. Прекрасное прикрытие. Но теперь, боюсь, толку от него — ноль. Майк раскрыт.

— Это не имеет значения, — вмешался ПадиДьо. — После моего возвращения они не пошлют меня даже за кофе в уличное кафе. Я на этом настою.

— Ты еще молод, Майк, — улыбнулся Вольгемут. — У тебя богатый опыт, первоклассная подготовка, знание иностранных языков.

— У меня недостаток воображения. Иногда мне кажется, что я добился бы немалых успехов, занимаясь контрабандой виски в годы сухого закона. А сейчас мог бы достаточно успешно в одиночку грабить по вторникам банки в спальных районах или маленьких городах. Я знаю иностранные языки, но методы мои старомодны, а, может, я стал ленивым. Во всяком случае, полые монеты и авторучки, превращающиеся в моторные лодки, уже не по мне.

Вольгемут разлил по бокалам вино.

— Хорошо, будем считать, что твои прошлые успехи определялись простотой применяемых тобой методов. А не заинтересуют ли тебя отдельные поручения, разумеется, хорошо оплачиваемые?

Падальо отпил вина, улыбнулся желтыми зубами.

— Нет, благодарю. Двадцать, даже двадцать один год — большой срок. Быть может, еще давным-давно, когда я учился в университете, мне следовало предложить свои услуги ЦРУ или государственному департаменту, благо основными курсами у меня были политология и иностранные языки. И теперь бы я сидел в отдельном, достаточно большом кабинете и объяснял бы газетчикам, что происходит во Вьетнаме или Гане. Но не забывай, Курт, если я что-то и умею, так это вести дела в салуне. Языки я знаю лишь потому, что учили меня с детства. Причем хорошо я только говорю, ибо не знаком даже с азами грамматики. Я лишь умею произносить звуки. Я слаб в истории, давно забыл политологию, не слишком разбираюсь в мировом балансе сил. Двадцать лет я вижу во сне кошмары и просыпаюсь в холодном поту, — он вытянул перед собой руки. Пальцы слегка дрожали. — Нервы у меня ни к черту, я слишком много пью, еще больше курю. Я выработал свой ресурс и ухожу на покой. Решение мое непоколебимо, и ничто в мире не заставит меня изменить его.

Вольгемут внимательно выслушал монолог Падильо.

— Разумеется, ты недооцениваешь себя, Майк. Ты обладаешь редким качеством, которое заставляет твоих работодателей раз за разом приходить к тебе с просьбой выполнить еще одно задание. У тебя дар актерского перевоплощения. Ты без труда становишься новым человеком, со всеми его личностными особенностями. В Германии ты ходишь, как немец, ешь, как немец, куришь, как немец. А ведь даже после двадцати лет оккупации европеец может узнать американца по его толстой заднице и походке. У тебя уникальная мимика, а наряду с решительностью и уверенностью в собственном превосходстве тебе свойственны хитрость и цинизм процветающего криминального адвоката. За такое сочетание я готов заплатить очень высокую цену.

Падильо поднял бокал.

— Я принимаю комплимент, но отказываюсь от предложения. Тебе следует поискать кого-нибудь помоложе, Курт.

— Не поддашься ли ты на искушение отомстить своим бывшим работодателям?

— Ни в коем разе. Они полагали, что им предложили хорошую сделку. Русским требовался действующий агент, которого они могли бы показать всему миру, клеймя американский империализм. Мои работодатели, благослови их Бог, желали, чтобы им по-тихому вернули Симмса и Бурчвуда. Поэтому они с легкой душой отдали А за Би и Эс, тем более что А, по их мнению, уже выдохся. Кто готовил операцию на Востоке — наш добрый полковник?

— Насколько я знаю, да, — кивнул Вольгемут. — Он вернулся несколько месяцев назад и теперь вроде бы занимается пропагандой.

— Он поднаторел в такого рода обменах, а у нас есть парни, которые не упустят своей выгоды. Вот они и подсунули меня.

В дверь постучали. Вольгемут разрешил войти, и на пороге появился один из здоровяков с большим конвертом из плотной бумаги. Он отдал конверт Вольгемуту и удалился. Немец разорвал конверт и вытащил два потрепанных бумажника.

— Я знаю, что ты не любишь такого старья, но в данном случае они могут оказаться весьма кстати.

Я раскрыл свой бумажник. 92 доллара, 250 западногерманских марок, армейское удостоверение личности, подтверждающее, что я — сержант по снабжению техническим имуществом Фрэнк Бжи. Бейли, аккуратно сложенные отпускные документы, пара порнографических открыток, армейское водительское удостоверение, письмо на английском с грубыми ошибками от девушки по имени Билли из Франкфурта, карточка члена Клуба любителей детектива, упаковка презервативов.

Вольгемут достал еще два бумажника.

— Это для ваших подопечных.

Падильо отодвинул стул и встал.

— Билеты?

— У водителя, — ответил Вольгемут.

Падильо протянул руку.

— Спасибо за все, Курт.

Вольгемут отмахнулся от благодарностей.

— Я пришлю тебе счет.

Мне он пожал руку, сказав, как он рад тому, что познакомился со мной, и по тону чувствовалось, что он говорит искренне.

— Ваши подопечные ждут вас внизу.

Падильо кивнул, и мы направились к лифту.

В холле у лифта стоял Макс. Он критически оглядел нас и одобрительно кивнул.

— В ближайшее время я подскочу в ваше кафе в Бонне.

— Скажи Марте… — Падильо запнулся. — Скажи, что я очень ей благодарен.

Мы обменялись рукопожатиями и вошли в кабину, доставившую нас на первый этаж. Симмс и Бурчвуд поджидали нас, чисто выбритые, в форме рядовых. Рядом подпирал стену один из здоровяков Вольгемута. Падильо протянул Симмсу и Бур-чвуду их бумажники.

— Ваши новые имена и фамилии вы запомните по пути в Темпельхоф. Симмс идет со мной, Бурчвуд — с Маккорклом. Через регистрационную стойку «Пан-Америкэн» проходим без суеты, как и раньше. Полагаю, новая лекция вам не нужна. Вы оба хорошо выглядите. Мне нравится ваша прическа, Симмс.

— Нам обязательно говорить с вами? — недовольно спросил Симмс.

— Нет.

— Тогда обойдемся без слов.

— Нет возражений. Поехали.

Во дворе стоял «форд-седан» модели 1963 года. Водитель, высокий негр с нашивками рядовою первого класса, протирал лобовое стекло. Завидев нас, он бросился открывать дверцы.

— Прошу садиться, господа. Уезжаем, как только вы рас-садитесь. Все к вашим услугам, господа.

Падильо включился в игру и на подчеркнутую услужливость слуги-негра ответил голосом хозяина-белого.

— Кончай лизать нам задницы, парень. Вольгемут сказал, что наши билеты у тебя. Давай-ка взглянем на них.

Негр улыбнулся:

— Знаете, я не слышал техасского акцента с тех пор, как уехал из Минерал Уэллз.

Падильо улыбнулся в ответ.

— Кажется, так разговаривают в Килгоре, — тон его стал обычным. — Ты готов?

— Да, сэр, — и негр, обойдя машину, сел за руль.

Я — рядом с ним, Бурчвуд, Симмс и Падильо залезли на заднее сиденье. Негр открыл ящичек на приборном щитке и передал мне четыре билета «Пан-Ам». Я выбрал один, выписанный на сержанта Бейли, а остальные передал Падильо.

— Что делаем в аэропорту? — спросил он.

— Я высаживаю вас из машины и быстро отгоняю ее в сторону. Неважно куда, потому что назад меня повезет полиция, гражданская или военная. Во время регистрации ваших билетов произойдет неприятный инцидент на расовой почве. Американский турист из Джорджии заявит, что я оскорбил его жену. Он ударит меня, а я полосну его оружием, с которым, как известно, не расстается ни один негр, — он показал нам бритву. — Если этот тип ударит меня чересчур сильно, я пущу ему кровь.

— Кто этот турист?

— Вольгемут завербовал его во Франкфурте пару лет назад. Стопроцентный американец. После того, как полицейские разведут нас и упрячут меня за решетку, он в участок не явится, так что обвинять меня будет некому.

— А какое у тебя прикрытие? — поинтересовался Падильо.

— Играю на саксофоне в оркестре одного из ресторанчиков Вольгемута. Выполняю мелкие поручения. Когда необходимо, затеваю драки.

— Что нас ждет во Франкфурте?

— Вас встретит человек, даст вам ключ от машины, и вы поедете по своим делам.

— Как он узнает нас?

— Никак. Вы узнаете его. Он мой брат-близнец.

ГЛАВА 19

Капитан военной полиции в сопровождении штаб-сержанта с обветренной физиономией и синими глазами подошли к Падильо, едва тот зарегистрировал авиабилет у стойки «Пан-Ам».

— Позвольте взглянуть на ваши документы, сержант.

Падильо медленно расстегнул плащ и полез в задний карман брюк за бумажником. Но не успел достать его, как обычный шум аэропорта прорезал пронзительный женский крик. Дама вопила в дюжине ярдов слева от нас. Естественно, все окружающие повернулись к ней. И увидели дородного мужчину в светлом плаще, пытающегося ударить нашего негра-водителя. Тот отпрыгнул назад и выхватил бритву. А затем начал кружить вокруг белого мужчины, показывая, что в любой момент может броситься на него. Белый мужчина не спускал с негра глаз, одновременно снимая плащ. Рздом с ним стояла белая женщина, прижимая к подбородку черную сумочку. Пухленькая, светловолосая, с неподдельным испугом на лице. Вокруг начала собираться толпа.

Негр, казалось, изготовился к решающей схватке. Руки широко разошлись, ноги напружинились.

— Иди сюда, — позвал он. — Иди сюда. Мы сейчас не в Штатах, белая тварь.

Белый мужчина замер, как бы в нерешительности, а затем быстрым движением швырнул негру плащ в лицо. И тут же, вслед за плащом, бросился к негру в ноги. Для своих габаритов он оказался очень подвижным. Они оба рухнули и покатились по полу. Негр что-то выкрикнул. Капитан полиции и штаб-сержант уже пытались их разнять. И тут же по системе громкой связи объявили, что до окончания посадки на самолет авиакомпании «Пан-Америкэн», вылетающий во Франкфурт, осталось пять минут. Падильо и я подтолкнули Бурчвуда и Симмса к коридору, ведущему на летное поле.

Самолет рейса 564 авиакомпании «Пая-Ам» по расписанию вылетал из Темпельхофа в 16.30 с приземлением в аэропорту Франкфурт-Майн в 17.50. Взлетели мы на три минуты позже, а на борт поднялись последними. Я сидел с Бурчвудом, Падильо — с Симмсом. Никто из нас не произнес ни слова.

Полет прошел без происшествий. Плаща я так и не снял. В кармане лежал пистолет, и я старался вспомнить, сколько раз я выстрелил и сколько пуль осталось в обойме. Потом решил, что все это неважно, потому что больше стрелять мне не придется, во всяком случае, в ближайшее время. Оставалось только смотреть в спинку кресла перед собой, а когда это надоедало, переводить взгляд на стройные ноги стюардесс.

Во Франкфурте мы приземлились в 17.52 и вышли из самолета вместе с остальными пассажирами. Всех их ждала теплая встреча. Кому-то пожимали руку, других обнимали и хлопали по спине, нам же чуть кивнул негр, как две капли воды похожий на нашего водителя, который привез нас в Темп ел ь-хоф полтора часа назад, а потом учинил драку перед стойкой «Пан-Ам».

Падильо подошел к нему:

— Нас послал Вольгемут. Мы только что расстались с вашим братом в Берлине.

Высокий негр не торопясь оглядел нас всех. Чувствовалось, что у него масса свободного времени. Одет он был в белую рубашку, черный толстый кашемировый джемпер, светло-серые брюки без отворотов, черные туфли. В одной руке держал длинную толстую сигару, вставленную в мундштук из слоновой кости. Он задумчиво затянулся, выпустил дым через ноздри.

— Я только что говорил с Вольгемутом. Вы получите мою машину, быстрее ее нам не найти. Единственная просьба — я бы хотел получить ее обратно. В целости и сохранности.

— Машина особенная? — спросил я.

Он кивнул, вновь выпустил дым через ноздри.

— Для меня — да. Я вбил в нее 122 часа моего личного времени.

— Вы ее получите, — ответил Падильо. — Если нет, Вольгемут купит вам новую, точно такую же.

— Угу, — он повернулся, и мы последовали за ним.

Он подвел нас к новенькой двухдверной «шевроле-импа-ле». Черной, с прижавшейся к земле задней частью. Без колпаков на колесах. С большим, похожим на плавник рыбы, воздушным рассекателем на багажнике. Негр достал из кармана ключи и передал Падильо, тот, в свою очередь, — мне.

— Вокруг аэропорта все тихо? — спросил Падильо.

— Военной полиции чуть больше, чем обычно, но такое характерно для этих чисел каждого месяца, сразу после выплаты жалованья. Агентов секретных служб я не заметил. Хотя и пытался их найти.

Падильо покачал головой, нахмурился.

— Ладно, Мак, пора в путь. Машину поведешь ты. Вы двое — на заднее сиденье.

Симмс и Бурчвуд молча выполнили команду. Падильо обошел машину и сея рядом с водителем.

— Чем отличается эта пташка? — спросил я негра.

Он широко улыбнулся, словно я спросил, какие у него ощущения после выигрыша 400 000 западногерманских марок в лотерею.

— Двигатель мощностью четыреста двадцать семь лошадиных сил, коробка передач Хурста, муфта сцепления Шифера. Усиленные рессоры и амортизаторы, гидравлический привод рулевого управления. Двенадцать клапанов.

— Не машина, а конфетка, — похвалил я, усаживаясь за руль.

Он наклонился, посмотрел на меня.

— Вам доводилось водить машины?

— Пару раз гонялся на Нюрнбургринге. На спортивных моделях.

Он кивнул, переполненный печалью. Будь его воля, он не подпустил бы меня к «импале» на пушечный выстрел.

— Да, — с любовью похлопал он по дверце. — Посмотрим, что вы сможете сделать. Будьте осторожны, — думал он, конечно, только о машине.

— Вы тоже, — я вставил ключ в замок зажигания, повернул, заурчал двигатель, я чуть подал «импалу» назад и вырулил со стоянки, держа курс на автобан.

— Что мы имеем? — спросил Падильо.

— Форсированный «шевви» с. полицейским радио, который может разогнаться до ста двадцати пяти миль, под горку даже ста тридцати. С какой скорости начнем?

— Ограничимся восемьюдесятью. Если окажется, что мы не одни, решишь сам, что делать дальше.

— Идет.

Все внимание я сосредоточил на машине и дороге. Другого выхода не было. Ручка коробки передач ходила туго, иначе реагировала машина на поворот руля. И массивная педаль газа требовала, чтобы жали на нее от души. Машина эта предназначалась для быстрой езды, во всю мощь урчащего под капотом двигателя. Стрелка спидометра не заходила за цифру 90, но и не отступала за черту, разделявшую сектор между цифрами 80 и 90 пополам. Один за другим мы обгоняли грузовики с прицепами, ползущими из Франкфурта на север.

В двадцати милях от Франкфурта мы остановились у придорожной закусочной, купили сигарет и бутылку «Вайнбран-да». Отпустили Симмса и Бурчвуда в туалет.

— Что-то не так, — сказал мне Падильо, когда мы вновь выехали на автобан.

Я сбросил скорость до семидесяти миль, потом до шестидесяти.

— О чем ты?

— Что-то должно было произойти во Франкфурте. Не знаю, что именно, но не по нутру мне все это.

— Прием показался тебе недостаточно теплым? — я нажал на педаль газа, и стрелка спидометра качнулась к отметке 85 миль.

— Странно, что нами до сих пор никто не заинтересовался.

Я добавил газа. «Импала» мчалась уже со скоростью девяносто пять миль в час.

— Я думаю, ты признаешь свою неправоту, если обернешься. Большой зеленый «кадиллак» следует за нами после остановки в кафе.

Падильо оглянулся. Симмс и Бурчвуд последовали его примеру.

— Их трое. Если они не будут приближаться, держись восьмидесяти миль. Если начнут догонять, придется прибавить. Каковы их предельные возможности?

В зеркало заднего обзора я глянул на зеленый «кадиллак», державшийся в сотне ярдов от нас.

— Встать с нами вровень и прижать нас к обочине они не могут. А вот преследовать нас, с учетом транспортного потока, им вполне под силу. Если как следует отрегулировать двигатель «кадиллака», он может разогнаться до ста десяти, даже до ста двадцати миль. Но я не знаю, на что способен их автомобиль.

Наш шанс оторваться от них — после поворота на Бонн. Дорога там иглистая, да еще с подъемами и спусками. Их рессоры для гонок по такой дороге не годятся. А у нас сойдут. Реку мы пересечем по мосту, вместо того, чтобы воспользоваться паромом, а уж в Бонне затеряемся окончательно. Если ты уже наметил, куда ехать, скажи.

— Поговорим об этом позже. А пока давай посмотрим, на какую скорость они способны.

— Тут есть ремни безопасности. Пожалуй, нам следует ими воспользоваться.

— Они могут перерезать нас надвое, — пробурчал Падильо, но ремень застегнул. Повернулся к Симмсу и Бурчвуду. — Пристегните ремни. Нам предстоит небольшая поездка, — они промолчали, но команду выполнили.

— Готовы? — спросил я.

— Приступай.

Я вдавил педаль газа чуть ли не до упора, и «шевроле» выстрелил мимо пары «фольксвагенов». Машин было немного, поэтому я постоянно шел по левой полосе, изредка переходя на правую, чтобы обогнать плетущиеся грузовики и легковушки. «Кадиллак» тоже прибавил. Мы мчались как привязанные, сохраняя между собой стоярдовый просвет.

— Что ты скажешь? — спросил я Падильо.

— На ста двадцати милях он отстанет.

Я глянул на тахометр. Стрелка дрожала у красной черты. Я двинул педаль газа на последнюю четверть дюйма. Водитель большого синего «мерседеса» воспринял обгон как личное оскорбление и вывалился на левую полосу, чтобы начать преследование. «Кадиллак» прогнал его обратно клаксоном и фарами.

Воздух с ревом проносился мимо, «шевроле» трясло мелкой дрожью, несмотря на усиленные амортизаторы. На холме, в паре сотен ярдов впереди, «опель» решил обогнать «фольксваген». Его передний бампер едва поравнялся с задним бампером «фольксвагена», когда я нажал на клаксон и сверкнул фарами. «Опель» уже не мог вернуться в первый ряд, не хватало ему и мощности, чтобы быстро обогнать «фольксваген». Водитель принял единственно правильное решение — вывернул на разделительную полосу. «Фольксваген» прижался к обочине. Мы пролетели посередине, и мне показалось, что я чуть-чуть зацепил «опель» левым крылом. «Кадиллак» стлался следом.

— Я не позволял себе ничего подобного с шестнадцати лет, — прокричал я Падильо.

Падильо сунул руку в карман, достал пистолет, проверил, заряжен ли он. Я передал ему свой, из коробки он добавил патронов и вернул пистолет мне. В зеркало заднего обзора я видел, что «кадиллак» сохраняет дистанцию. Симмс и Бурчвуд застыли на заднем сиденье, закрыв глаза. Их рты напоминали узкие щелочки. Наверное, они держали друг друга за руки.

Нам потребовалось чуть больше сорока минут, чтобы преодолеть шестьдесят миль от придорожного кафе, где мы купили коньяк, до поворота на Бонн. Я переключился на третью скорость, не нажимая на педаль тормоза. Теперь наша «импа-ла» тормозилась двигателем. Так как тормозные огни не зажглись, водитель «кадиллака» понятия не имел о моих намерениях и мгновение спустя едва не врезался в зад.

Но не успел, потому что я вывернул руль, свернув к Бонну. В поворот я вписался на слишком большой скорости, но на третьей передаче, тормозя двигателем* Шанса последовать за нами у «кадиллака» не было. Он пролетел мимо поворота. Я перешел на вторую скорость, а после поворота — вновь на третью.

— Они пытаются вернуться задним ходом, — предупредил меня Падильо.

— Чертовски рискованно на этом автобане.

Мы уже ехали по шоссе на Фенусберг, к парому через Рейн. Извилистая дорога взобралась на холм.

— Я их не вижу, — сказал Падильо.

— Мы уже выиграли несколько минут. Еще пять или десять добавим на поворотах.

«Шевроле» проходил их по самой кромке, в визге шин, протестующем скрипе рессор. Так я ездил когда-то на старенькой «МС-ТС». Тем временем мы вошли в S-образный поворот. На прямом участке я чуть добавил скорости. Плавно вписался в изгиб, вышел из него и увидел перед собой баррикаду: пару «мерседесов» выпуска пятидесятых годов, поставленных поперек дороги.

Я одновременно вдавил в пол педали газа и тормоза, надеясь развернуть «импалу» на 180 градусов, но свободного участка не хватило, «импала» врезалась в один из «мерседесов», а меня бросило на рулевое колесо.

Казалось, десятки людей метнулись к нашему «шевроле». Открыли дверцы, вытащили нас наружу. Я еще не пришел в себя, болел живот в том месте, где в него впился ремень безопасности. После того как из моего кармана вытащили пистолет, я соскользнул на землю, меня вырвало. В основном вином. Лежал я долго, потом посмотрел на Падильо. Его поддерживали двое мужчин в серых широкополых шляпах и подпоясанных плащах. Один вытащил из кармана пистолет. Другой похлопал рукой по другим карманам и нашел нож. Меня снова вырвало.

Еще двое поставили меня на ноги, помогли доплестись до автомобиля и затолкнули на пол у заднего сиденья. Я лежал там, тяжело дыша, борясь с тошнотой. Мне удалось схватиться за сиденье, подняться на колени. Наверное, на это ушел целый день. Падильо распластался на заднем сиденье, приоткрыв рот. Он глянул на меня, пару раз мигнул и закрыл глаза. Я поднял голову еще выше и посмотрел в заднее стекло. Оба «мерседеса» и «шевроле» стащили на обочину. Один «мерседес» готовились отбуксировать в близлежащую рощу. Трос подцепили к «форд-таунусу». Во всяком случае, мне показалось, что это «форд-таунус». В сумерках я мог и ошибиться. Мужчина плюхнулся на переднее сиденье и наставил на меня пистолет. Его длинный нос покрывали угри с черными головками.

— Посади своего приятеля, — говорил он по-немецки, но с сильным акцентом.

Я повернулся, спустил ноги Падильо на пол, посадил его, но он сразу повалился вперед. Мне пришлось помочь ему откинуться на спинку сиденья. Его вырвало прямо на форму, а под правым ухом я увидел рваную рану, из которой сочилась кровь. Я сел рядом с Падильо и посмотрел на мужчину с пистолетом и угрями на носу.

— Пожалуйста, никаких глупостей, — предупредил он. — Не пытайтесь изобразить героя.

— Никаких глупостей, — согласился я, и выплюнул кусочек губчатой резины, болтающейся у меня во рту. Выплюнул я и другой кусок резины. Сорвал усы.

Мужчина с пистолетом с любопытством наблюдал за мной, но ничего не сказал. Я уже отметил, что сидели мы в «хамбе-ре», автомобиле английского производства, с деревянными панелями, встроенными в спинки передних сидений, легко трансформирующихся в чайные подносы. Или коктейльные, если не хотелось чая. Модель эта изготавливалась на экспорт, потому что руль находился слева. Рядом с рулем я заметил переносную рацию в корпусе из серого металла. И поспорил сам с собой, что точно такой же рацией оснащен и зеленый «кадиллак». Я выглянул в заднее окно. Теперь в рощицу оттаскивали «шевроле». Кто-нибудь найдет его завтра, а может, через неделю. Высокий негр из Франкфурта предчувствовал, что больше не увидит своего железного коня, и нам следовало принять это к сведению. И не рваться в Бонн, а поехать с ним, выпить пива и поговорить о достоинствах автомобилей различных марок.

Второй мужчина уселся за руль. Повернулся, оглядел нас, хмыкнул и завел мотор. Мы ехали следом за другим «хамбе-ром». В нем тоже сидели четверо. На заднем сиденье — Симмс и Бурчвуд.

У Рейна мы повернули налево и поехали вдоль берега. Через полмили съехали на автостоянку с несколькими столиками и мусорным баком. Каменные ступени вели к маленькой пристани, у которой покачивался катер длиной в восемнадцать футов. Зеленый «кадиллак» приехал на площадку раньше нас.

Наш шофер остановил машину, вылез из кабины, о чем-то поговорил с водителем другого «хамбера», на котором привезли Симмса и Бурчвуда. Тот также покинул рабочее место и прогулялся к «кадиллаку», доложиться мужчине, что сидел на заднем сиденье. Неприятный тип с пистолетом и угрями на носу оставался с нами. Еще один мужчина сидел на переднем сиденье второго «хамбера». Наверное, с двумя пистолетами.

Наш шофер вернулся и что-то произнес на абсолютно незнакомом мне языке. Тип с пистолетом, однако, все понял и велел мне помочь Падильо выйти из машины. Падильо открыл глаза и пробормотал: «Я могу идти сам» — но без должной убедительности. Я обошел «хамбер», открыл дверцу, помог ему сойти на землю.

Тип с пистолетом дышал мне в шею.

— Вниз по лестнице. Усаживайтесь в катер.

Я перекинул руку Падильо себе за шею и полуснес, полусвел его вниз.

— Ты прибавил несколько фунтов, — заметил я, помогая ему перебраться в катер.

Он тут же плюхнулся на одно из сидений. Уже совсем стемнело. Симмс и Бурчвуд спустились на пристань, перешли на катер. Посмотрели на Падильо, согнувшегося в три погибели.

— Он сильно расшибся? — спросил Симмс.

— Не знаю, — ответил я. — Он почти ничего не говорит. Как вы?

— С нами все в порядке, — и он сел рядом с Бурчвудом.

Наш шофер прошел на нос, встал за штурвал. Завел мотор.

Он кашлянул и мерно загудел на нейтральных оборотах. Мы просидели пять минут, вероятно чего-то ожидая. Я проследил за взглядом человека за штурвалом. На другом берегу Рейна трижды зажегся и погас свет. Мужчина взял фонарь, укрепленный на приборном щитке, и также трижды включил и погасил его. Это сигнал, решил умник Маккоркл. В кабине зеленого «кадиллака» вспыхнули лампочки: кто-то открыл заднюю дверцу, вылез из машины и направился к лестнице. Спустился на пристань. Невысокого росточка, толстый, коротконогий. В темноте я не мог разглядеть лица, впрочем, необходимости в этом не было. Мааса я узнал и так.

ГЛАВА 20

Маас приветственно помахал мне рукой с пристани и залез в катер. Водитель второго «хамбера» отвязал причальный конец, и катер выплыл в Рейн, взяв курс к верховью.

Я подтолкнул. Падильо в бок:

— Нашего полку прибыло.

Он поднял голову, глянул на Мааса, весело улыбнувшегося ему с сиденья на корме.

— О Боже! — и Падильо вновь уронил голову на руки, лежащие на коленях.

Маас о чем-то переговаривался с водителем второго «хам-бера». Еще двое мужчин расположились вдоль другого борта катера и курили. У них на коленях лежали пистолеты. Симмс и Бурчвуд сидели рядом и смотрели прямо перед собой.

Наш рулевой сбросил скорость и подвел катер к какому-то судну гораздо больших размеров. Вниз по течению, в полумиле от нас, светились окна американского посольства. Зовущие, обещающие полную безопасность, но, к сожалению, недоступные для нас. А подплыли мы к самоходной барже, стоящей на якоре в пятидесяти футах от берега, судя по высоте ватерлинии, тяжело нагруженной. Такие баржи постоянно курсируют по Рейну между Амстердамом и Базелем, с выстиранным бельем, радостно полощащимся на ветру. Они принадлежат семьям. На них рождаются дети и умирают старики. Их обитатели едят, пьют, совокупляются в компактных каютах под палубой на корме, общий размер которых не превышает небольшого американского дома на колесах. Длина баржи, к которой мы подплыли, не превышала 150 футов. Наш рулевой заглушил двигатель, и течением нас понесло мимо кормы к носу баржи.

Кто-то осветил нас фонарем и бросил канат. Мужчина на корме, сидевший рядом с Маасом, поймал его и подтянул катер к веревочной лестнице с деревянными перекладинами. Маас поднимался первым. С одной из перекладин нога его соскользнула. Я надеялся, что он упадет, но на барже его подхватили и затащили на борт. Двое мужчин с пистолетами уже встали, и один из них указал на лестницу Симмсу и Бурчвуду. Они сразу все поняли и последовали за Маасом. Падильо поднял голову и смотрел, как Симмс и Бурчвуд карабкаются по лестнице.

— Сможешь залезть? — спросил я.

— Нет, но придется, — ответил Падильо.

Мы встали, я пропустил Падильо первым. Он схватился за перекладину и начал тянуть себя вверх. Я поддерживал его снизу, а свесившиеся за борт руки подхватили его сверху. Я тоже едва ли поднялся бы сам. Но те же руки, пусть и не слишком нежные, помогли мне преодолеть лестницу. На барже горели лишь габаритные огни, ручной фонарь отбрасывал на палубу светлое пятно.

— Вперед, — скомандовал голос над ухом.

Маленькими шажками, вытянув руки перед собой, я осторожно двинулся в указанном направлении. Внезапно возник светлый прямоугольник: открылась дверь, ведущая в жилые помещения на корме. Я увидел спину Мааса, спускающегося по трапу, держась рукой за перила. За ним последовали сначала Симмс и Бурчвуд, затем — Падильо и я. Катер тем временем отвалил от баржи. Двое мужчин с пистолетами остались на борту. Они замыкали нашу маленькую колонну.

Трап привел нас в комнатку размером семь на десять футов. Головой я едва не задевал потолок. У переборки притулились две койки, покрытые клетчатыми пледами. Падильо стоял рядом с ними. Я обратил внимание, что он уже избавился от парика и прочих маленьких хитростей фрау Коплер. Лицо его стало таким же как всегда, если не считать цвета кожи. Бурчвуд и Симмс держались вместе, не отходя далеко от Падильо.

Маас сидел у торца складного стола, который при необходимости убирался в стену. Он улыбнулся и кивнул мне, а его колени нервно стукались друг о друга, как у толстого мальчика, пришедшего в гости, которому хочется в туалет, но он боится пропустить мороженое и торт. У другого стола стоял еще один стул, а за ним виднелась дверь.

— Привет, Маас, — поздоровался я.

— Господа, — он хихикнул и вновь покивал. — Похоже, мы встретились вновь.

— Позвольте задать вам один вопрос?

— Разумеется, герр Маккоркл, сколько угодно.

— В «кадиллаке» была такая же рация, как и в «хамбере», да?

— Совершенно верно. Мы просто загоняли вас с автобана в нашу маленькую западню. Просто, но эффективно, не правда ли?

Я кивнул.

— Вы не будете возражать, если я закурю?

Маас картинно пожал плечами. Я достал пачку сигарет, дал одну Падильо, вторую взял сам, мы прикурили от спички. Маленькая дверь в глубине комнатки открылась и спиной вперед вошел мужчина в черном пиджаке и серых брюках. Он все еще что-то говорил по-голландски человеку, оставшемуся в другой комнате. Затолок его покрывали черные блестящие волосы. Он закрыл дверь и обернулся, блеснули роговые очки. По внешнему виду я мог бы дать ему и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет, но в одном сомнений у меня не было: перед нами стоял китаец.

Он остался у двери, пристально глядя на Падильо.

— Привет, Майк, — наконец прервал он повисшую в комнатке тишину.

— Привет, Джимми, — тот едва шевельнул губами.

Маас сорвался со стула, привлекая внимание китайца.

— Все прошло, как по писаному, мистер Ку, — затараторил он по-английски. — Никаких неожиданностей. Это Симмс, а это Бурчвуд. А тот — Маккоркл, деловой партнер Падильо.

— Сядь и заткнись, Маас, — китаец даже не взглянул на него.

Маас сел, и его колени начали вновь постукивать друг о друга. Китаец опустился на второй стул, достал пачку «Кента», сунул сигарету в рот, прикурил от золотого «Ронсона».

— Давненько не виделись, Майк.

— Двадцать три года, — подтвердил Падильо. — Теперь ты называешь себя Ку.

— Тогда мы встретились в Вашингтоне, кажется, в отеле «Уиллард»?

— Да, и тебя звали Джимми Ли.

— Мы еще успеем поговорить о тех временах. Я, конечно, специально не интересовался твоими делами, но знал, что ты все еще работаешь.

— Последнее не совсем верно, — возразил Падильо. — Я уже давно выполняю лишь отдельные поручения.

— Как в Будапеште, в марте 1959?

— Что-то не припоминаю.

Ку улыбнулся:

— Ходят слухи, что ты там побывал.

— Должно быть, тебе пришлось просидеть тут несколько дней, — сменил тему Падильо. — Но в это время года Рейн особенно красив.

— Скажу честно, полюбоваться природой не удалось. Хватало других забот. И расходов. Могу представить, какой скандал закатят мне в финансовом отделе.

— Но ты получил искомое.

— Имеешь в виду этих двух? — Ку указал на Симмса и Бурчвуда.

Падильо кивнул:

— Действительно, не каждый день к нам попадают перебежчики из УНБ.

— Может, им не нравится пекинский климат.

— К нему привыкаешь. Со временем.

— Ты не будешь возражать, если я сяду? — спросил Падильо. — У меня еще кружится голова.

— Не стоит, я распорядился, чтобы вам приготовили место для отдыха, — Ку поднялся и прошел к двери у трапа. Повернул ключ в замке и открыл ее. — Тесновато, но спокойно. Вы сможете тут отдохнуть.

Один из мужчин с пистолетами спустился на несколько ступенек, махнул пистолетом в сторону двери, которую открыл Ку. Я двинулся первым, остальные — за мной. Ку вытащил ящик комода, достал бутылку и протянул Падильо.

— Голландский джин. Выпейте за мое здоровье.

Мы вошли в клетушку с двумя койками одна над другой у стены. Дверь за нами закрылась, щелкнул замок. Над головой, забранная проволочным экраном, горела красная лампочка.

— Опять этот ужасный толстяк! — воскликнул Симмс, не обращаясь ни к кому конкретно. Возможно, он давал понять, что их сторона считав утратившим силу договор о молчании.

— Возможно, вы в самом начале долгого путешествия в Китай, — пояснил Падильо. — Извините, я не мог ему перечить.

— Наверное, потому, что этот парень с миндалевидными глазами привел очень убедительные доводы.

Падильо и я сели на пол, уступив Симмсу и Бурчвуду нижнюю полку. Сделали мы это инстинктивно, словно находились у них в долгу. Падильо поднял бутылку и посмотрел на нее на просвет.

— Эти китайцы очень хитры. Наверное, он подмешал в джин волшебного эликсира, от которого расплетается язык. Но я готов выступить подопытным кроликом, — он открутил крышку, отхлебнул джина, передал бутылку мне. — Пока никаких подобных эффектов.

Я глотнул обжигающей жидкости и предложил бутылку Симмсу и Бурчвуду. Они переглянулись, потом Бурчвуд взял бутылку. Вытер горлышко рукавом и сделал маленький глоток. Симмс повторил его действия и передал бутылку Падильо.

— Этот лукавый уроженец Востока во время второй мировой войны вместе со мной проходил курс подготовки на базе в Мэриленде. Потом я слышал, что его послали на какую-то операцию против частей Мао, и он не вернулся… Сейчас, наверное, он один из боссов тамошней разведки.

— Трудолюбие и приверженность делу всегда приносят плоды, — назидательно заметил я.

— К тому же он еще и умен. Закончил Стэнфордский университет в девятнадцать лет. А вы двое, — он посмотрел на Симмса и Бурчвуда, — должно быть, гадаете, как он оказался на голландской барже, плывущей по Рейну?

— Почему? — спросил Симмс.

Падильо приложился к бутылке, закурил.

— Мистер Ку — ключ к разгадке того, что происходило с нами на этой неделе. С его появлением все становится на свои места. Операцию он провернул блестяще. Правда, обошлось ему это в кругленькую сумму.

— Мы тоже потратились, — вставил я.

— Сейчас речь не об этом. Давайте вернемся к самому началу, твоей встрече с Маасом в самолете, вылетевшем из Берлина. Он навязался к тебе в друзья, чтобы таким образом выйти на меня и продать сведения о готовящейся сделке: обмене меня на Бурчвуда и Симмса. Но ему не поручали продавать эту информацию, Ку просто хотел предупредить меня. Маас же пожадничал и решил продать то, что ему сообщили, а перед этим провернуть еще одно дельце с любителем «кока-колы», которого застрелили в нашем салуне.

Падильо помолчал, пару раз затянулся.

— Ку хотел заполучить Бурчвуда и Симмса. Каким-то образом он прознал о готовящемся обмене между русскими и нами. Возможно, ему дали знать из Москвы, но это и не важно. Когда он выяснил, что обменять их хотят на меня, его осенило: почему бы не ввести меня в курс дела, чтобы я сам нашел способ перекинуть Симмса и Бурчвуда из Восточного Берлина в Бонн. А когда мы окажемся в удобном месте, неподалеку от Бонна, он нас встретит, погрузит на баржу и по Рейну доставит в Амстердам. А уж там перевезти нас на корабль — сущий пустяк. Есть тут, правда, одна тонкость.

— Какая же? — спросил я.

— Мне кажется, что мы с тобой проделаем только часть пути. А до Китая доберутся только Симмс и Бурчвуд.

— Мы не коммунисты, — подал голос Бурчвуд. — Сколько раз я могу твердить вам об этом. Уж во всяком случае, не китайские коммунисты.

— Поэтому-то вы — лакомый кусочек, — продолжал Падильо. — У китайцев не было подобной добычи со времен корейской войны, а тех, кто попал к ним ранее, они уже превратили в идиотов. Они опутали щупальцами весь мир, пытаясь найти перебежчиков. И совсем не для пропагандистских целей. Они нужны, чтобы учить английскому, готовить радиопередачи на Америку, проверять переводы, короче, выполнять те работы, которые под силу только коренным американцам.

И внезапно им предоставляется шанс прибрать к рукам двух образованных парней, которые удрали в Россию, о чем, однако, молчат и Москва, и Вашингтон. К тому же, ну не пикантная ли подробность, парни эти работали в отделе кодирования Управления национальной безопасности.

Можно представить, как они обрадовались. Во-первых, эту парочку можно было показывать всем и вся, как настоящих перебежчиков с хваленого Запада. Возможно, потребовалось бы применить некоторые меры принуждения, но уж в этом китайцы проявили себя непревзойденными мастерами еще в незапамятные времена. Во-вторых, они получали всю кодовую информацию, известную Симмсу и Бурчвуду. Пусть она немного устарела, пусть уже не используется, но лучше что-то, чем ничего, а я могу поспорить, что подобными сведениями Москва с Пекином не делилась. В-третьих, появлялась возможность нанести пропагандистский удар не только по Вашингтону, но и по Москве. Двум сотрудникам Управления национальной безопасности обрыдли порядки в Соединенных Штатах и они перебежали в Китай. Если же русские начнут вопить, что захватили их первыми, китайцы скажут, что американцы убежали дважды. Сначала от родного империализма янки, а затем от ревизионистов Москвы. А после того, как они полностью выдоят Симмса и Бурчвуда, их отправят преподавать английский в какой-нибудь из привилегированных детских садиков.

— В целом ты нарисовал довольно ясную картину. Осталось лишь несколько темных пятен. К примеру, каким образом в эту игру втянулся Куки? — спросил я.

— Куки — подсадная утка КГБ. Работал не за деньги, не по убеждениям, его просто шантажировали. Маас это знал и, не имея больше возможности встретиться со мной, пошел к Куку и продал ему сведения о намеченном обмене. Кук связался со своим резидентом в Бонне. Тот приказал Куку выйти на меня. Сразу же встал вопрос, как заставить тебя вызвать Кука в Берлин. КГБ нажал на Мааса, и тот придумал вариант с тоннелем и пятью тысячами долларов. Так что Маас — двойной агент. Китайцы поручили ему уговорить меня переправить Симмса и Бурчвуда через Стену для Джимми Ку, КГБ повелел позаботиться о том, чтобы ты вызвал в Берлин Кука. Где еще ты мог в спешном порядке добыть пять тысяч баксов? Русские полагались на Кука и его славу быстрого стрелка. Если бы все вышло по-ихнему, они получили бы Бурчвуда, Симмса и меня, а моим нынешним работодателям показали бы фигу.

— Когда ты все это вычислил?

— Несколько минут назад, увидев входящего Джимми. Большую часть, во всяком случае.

— Дай-ка бутылку, — я выпил джина, предложил бутылку Бурчвуду и Симмсу. Те вежливо отказались.

— Разве у КГБ не возникло подозрений относительно Мааса, который продал информацию об обмене Куки?

— Могли бы возникнуть, если б Кук сказал, от кого он ее получил. Но он не сказал. Иначе они уже не обратились бы к Маасу. И как только Кук прилетел в Берлин, я, ты, Макс и бедняга Уитерби стали пешками в чужой игре.

Я все гадаю, знает ли Ку о Маасе и всех его делишках. Наш толстячок может сдать нас Ку, а затем перейти на другую сторону улицы и рассказать о его проделках русским.

Впрочем, я сомневаюсь, что Джимми отпустит Мааса с баржи до того, как мы пришвартуемся к какому-нибудь сухогрузу в Амстердаме. Как я уже говорил, Джимми далеко не дурак.

— А тебе не кажется, что Маас работал еще и на Штаты?

Падильо нахмурился.

— Именно это и встревожило меня во Франкфурте. Я думал, нас там встретят. Честно говоря, у меня была идея подъехать к зданию бывшей «И. Г. Фарбен» и сдать нашу парочку в военную комендатуру. Может, их одурачили наша армейская амуниция и грим. Может, они думают, что мы все еще в Восточном Берлине, и ждут, что мы пройдем через КПП «Чарли». Не забывай — мы проползли под Стеной в пять утра. Об этом знает только человек, которому принадлежал дом и тоннель, он мертв, Маас и люди Вольгемута. Последние никому ничего не скажут, я должен им слишком много денег.

Я закурил еще одну сигарету, прислонился спиной к стене. Живот все еще болел, но голландский джин помог прийти в себя.

— Не хотелось бы сдаваться так близко от дома. Если б мы могли найти такси, то через четверть часа сидели бы за коктейлями, пересчитывая дневную выручку.

— Мысль интересная.

— И единственная, что пришла ко мне за последнее время. У тебя, естественно, есть план.

Падильо потер подбородок. Вытянул перед собой руку, пристально посмотрел на нее. Она дрожала.

— Я в плохой форме. Думаю, треснула пара ребер. Но ты не прав. Плана у меня нет, может, одна-две идеи. И нам потребуется помощь.

Он глянул на Симмса и Бурчвуда.

— Как вы, горите желанием попасть в Китай?

— Чего мы там позабыли, — буркнул Бурчвуд.

— Они применяют специальные психотропные препараты, — вставил Симмс. — Мы слышали об этом в Москве. Потом человек превращается в дебила.

— Вам это не грозит, — покачал головой Падильо. — Вы произнесете несколько речей, вас снимут на пленку. Попросят рассказать обо всем, что вам известно о деятельности УНБ, а потом дадут вам работу. Будете где-нибудь преподавать.

— Нет, нам это не подходит, — отрезал Симмс.

— Как же вы надеетесь избежать такого исхода?

— Вы затянули нас в эту историю, вам и вытягивать. Вы за нас отвечаете, — добавил Бурчвуд.

Взгляд Падильо переходил с одного на другого.

— Я могу предложить вам сделку.

— Какую же?

— Вы помогаете мне и Маккорклу, и, если нам удается выбраться с этой посудины, каждый волен делать то, что ему вздумается. Вы можете прийти туда и попросить политического убежища. Разумеется, они собирались обменять вас на меня, и ваш приход может поставить их в неловкое положение, но почему бы вам не рискнуть. Или вы можете сдаться нашим спецслужбам, а я попытаюсь вам помочь. Конечно, это шантаж, но я думаю, что наши парни заплатят по всем счетам. Другого выхода у них просто нет.

— О каком шантаже вы говорите? — спросил Бурчвуд.

— Как вы поняли, я уже не живу душа в душу с моими бывшими работодателями. И могу предложить им на выбор: или они оставляют нас в покое, в чем я буду убеждаться каждые шесть месяцев, или я собираю пресс-конференцию, после которой им придется объясняться, каким образом два высокопоставленных сотрудника УНБ побывали у русских.

— Не были мы высокопоставленными, — возразил Симмс.

— Значит, станете ими в моем изложении событий, — невозмутимо ответил Падильо.

Симмс и Бурчвуд переглянулись. Похоже, поняли друг друга без слов, потому что кивнули одновременно.

— Нам придется кого-либо бить? — спросил Бурчвуд.

— Возможно. А если такое случится, бейте изо всей силы. Если под рукой окажется что-нибудь тяжелое, допустим бутылка, бейте бутылкой. Их на барже четверо — Ку, Маас и два албанца.

— А я все гадал, кто они такие, — непроизвольно вырвалось у меня.

— В комнате, откуда вышел Ку, находился кто-то еще, должно быть, голландская супружеская пара — владельцы баржи.

Падильо поделился с нами своим планом. Как и большинство его предложений, он отличался исключительной простотой. Мы не намеревались затопить баржу или залить Рейн горящей нефтью. Но нам предоставлялся шанс получить пулю в лоб и оказаться на дне реки.

— Что вы на это скажете? — спросил Падильо Симмса и Бурчвуда.

— Нет ли какого-нибудь другого варианта? — ответил Симмс вопросом. — Так много насилия.

— Если вы придумали что-то получше, говорите.

Вновь Симмс и Бурчвуд переглянулись, затем синхронно кивнули. Я пожал плечами.

— Тогда начнем, Мак. Вот бутылка.

— Нет смысла тратить джин попусту, — я отхлебнул из горлышка, вернул бутылку Падильо. — Потом подашь ее мне, — и забрался на верхнюю койку.

Падильо выпил и передал мне бутылку. Я просунул горлышко в ячейку металлического экрана и разбил красную лампочку. Затем вытянулся на койке, отстоящей от потолка лишь на восемнадцать дюймов. Дверь находилась справа от меня, и бутылку я держал в правой руке.

— Ну? — прошептал Падильо.

— Готов, — ответил я.

— Начинайте, Симмс, — подал команду Падильо.

Я слышал, как Симмс подходит к двери. Потом он выкрикнул что-то нечленораздельное, но довольно-таки громко и забарабанил кулаками в дверь. Я еще крепче сжал горлышко бутылки.

— Выпустите нас! — завопил Симмс. — Его рвет кровью. Выпустите нас! Ради Бога, выпустите нас отсюда!— крики перемежались у него стонами и всхлипываниями. Получалось убедительно.

— Что такое? Что происходит? — спросил через дверь по-немецки один из албанцев.

— Этот человек… Падильо… он залил все кровью. Он умирает.

До нас донеслись невнятные голоса. Повернулся ключ в замке, дверь открылась, и свет из другой комнаты осветил затихшего, свернувшегося в углу в комочек Падильо. Албанец шагнул вперед, выставив перед собой руку с пистолетом, взгляд его не отрывался от Падильо. С короткого замаха я ударил его бутылкой по шее. Зазвенели падающие на пол осколки. Падильо одним прыжком оказался рядом с албанцем, ребром ладони врезал по кадыку, выхватил пистолет. Албанец рухнул на пол. Я скатился с верхней полки и заломил Симмсу левую руку за спину, да так, что пальцы едва не касались волос. Он завопил, на этот раз действительно от боли. Правой рукой я приставил к его горлу зазубренный торец бутылочного горлышка. Падильо прижал дуло пистолета албанца к голове Бурчвуда, чуть пониже правого уха.

— Мы выходим, Джимми, — предупредил он. — Стой спокойно и жди. Если ты мигнешь, я застрелю Бурчвуда, а Мак перережет горло Симмсу.

Через плечо Симмса я видел Ку и Мааса, стоящих у стола. Рот Мааса чуть приоткрылся, Ку держал руки в карманах пиджака, лицо его напоминало маску.

— Как ты имитировал кровь, Майк? — спросил Ку.

Мы медленно вошли в комнату, повернулись и попятились к трапу.

— Я не имитировал, сунул палец в горло, она и пошла. У меня пара треснувших ребер и внутреннее кровотечение. Позови своего человека с палубы, Джимми.

Ку позвал, и второй албанец спустился по трапу спиной вперед. Надильо с силой ударил его по шее стволом пистолета. Он упал лицом на ступени, сполз вниз и застыл.

— Это лишнее, — прокомментировал Ку.

— Я уравнял шансы, — ответил Падильо.

— Ты знаешь, что у меня в руке пистолет?

— В этом я не сомневаюсь. Но стрелять через карман не так-то просто, Джимми. Ты можешь попасть в меня, но, скорее всего, угодишь в Бурчвуда. А я все равно успею нажать на спусковой крючок, и он останется без уха и без лица. Что касается Мака, то он перережет Симмсу сонную артерию, в крайнем случае — голосовые связки, так что до конца дней Симмс сможет разве что шептать.

— Стреляйте, — просипел Маас, глаза его чуть вылезли из орбит. — Стреляйте, идиот вы этакий.

— На твоем месте, Джимми, я бы пристрелил Мааса, а потом попытался бы договориться со мной.

Губы Ку расползлись в широкой улыбке, обнажив золотые коронки.

— Твое предложение, Майк.

— Мы оставим этих двух на палубе после того, как закроем дверь снаружи.

Ку медленно покачал головой.

— Ты расскажешь о нас, Майк, едва сойдешь с баржи. Так не годится.

Я чувствовал, как ходит кадык Симмса над зазубренным стеклом, и чуть дернул его левую руку. Он взвизгнул, как обиженный котенок.

— Пожалуйста, прошу вас, сделайте, как они говорят. Я знаю, они меня убьют. Я видел, как они уже убили много людей.

— Застрелите их, — гнул свое Маас.

Рука Ку чуть шевельнулась в кармане.

— Перестань, Ку. Тебе надо целиться, мне — нет.

— Заткнись, толстяк, — бросил Ку Маасу.

— Пошли, — скомандовал мне Падильо, и мы двинулись к трапу. Он держал пистолет у шеи Бурчвуда, следя за каждым движением Ку. Я не сводил глаз с Мааса.

Внезапно распахнулась дверь у стола, и в комнату ворвался светловолосый мужчина с дробовиком. Повернуться к нам лицом он не успел: Падильо пристрелил его. Я свалил Симмса и бросился к трапу. Заметил, что Маас пытается вытащить «люгер». Падильо выстрелил вновь, но никто не закричал. Раздался еще выстрел, у меня за спиной охнул Падильо, но продолжал подниматься по ступеням. Я был уже на палубе. Падильо вывалился через дверной проем и растянулся на досках. Я взял его пистолет, переложив бутылочное горлышко в левую руку. Прижался спиной к стене палубной надстройки и, когда Ку вышел на палубу, ударил по руке с пистолетом рукояткой своего. Он вскрикнул от боли, выронил пистолет, споткнулся о лежащего Падильо и нырнул в темноту. Падильо уже стоял на коленях. Левая рука висела плетью. Он повернулся ко мне.

— Займись Маасом.

С трудом он встал и тут же на него налетел Ку. Выстрелить я не успел. Ребром левой ладони Ку попытался раздробить нос Падильо. Тот блокировал удар правой рукой и выбросил вперед левую руку. Но угодил Ку не в пах, а в бедро. Ку отскочил в темноту, и Падильо последовал за ним. Я хотел было помочь Падильо, но услышал, как заскрипели ступени. И вновь прижался к стене надстройки. Со ступеней больше не доносилось ни звука. Зато на палубе слышались глухие удары. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я различил силуэт двух фигур, схватившихся на корме у низкого ограждения. А потом раздался крик, и обе они исчезли за бортом. Последовал всплеск, что-то тяжелое шлепнулось в воду, и наступила тишина. Я побежал на корму, и тут же прогремел дробовик. Сотни раскаленных иголок вонзились мне в левое плечо. Я споткнулся и рухнул на палубу, повернул голову и увидел Мааса, стоявшего в дверном проеме. Поднял пистолет, тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Легкий щелчок известил меня об осечке.

Маас улыбнулся и двинулся ко мне. Я бросил в него пистолет, но он увернулся. Легко и непринужденно. Дуло дробовика смотрело на меня.

— Итак, герр Маккоркл, мы остались вдвоем.

Я постарался сесть, прижавшись спиной к ограждению кормы. Левое бедро горело огнем.

— Вы ранены, — посочувствовал Маас.

— Пустяки, ничего серьезного. Беспокоиться не о чем.

— Уверяю вас, герр Маккоркл, я ни о чем не беспокоюсь. Все обернулось как нельзя лучше.

— Что случилось с Симмсом и Бурчвудом?

— Сейчас они мирно спят. Легкий удар в нужное место, знаете ли. Потом, возможно, у них поболит голова, но не более того.

— Блондин с дробовиком?

— Владелец баржи? Мертв.

— И что дальше?

— Дальше я найду другой способ перевезти герра Бурчвуда и герра Симмса в Амстердам. Там, где Ку потерпел неудачу, я добился успеха и вправе рассчитывать на соответствующее вознаграждение.

— Вы можете управлять баржей?

— Разумеется, нет. Я переправлю их в автомобиль и отвезу в Амстердам. На границе проблем не будет. Вы снабдили их превосходными документами.

— То есть вы подумали обо всех, кроме меня.

— К сожалению, герр Маккоркл, наше сотрудничество подошло к концу.

— А мы ведь уже стали друзьями.

Маас чуть улыбнулся.

— Вечно вы шутите, даже в такой момент.

— Вы еще не слышали моей лучшей шутки.

— Неужели?

— Дробовик однозарядный. И, насколько я помню, вы его не перезаряжали.

Маас поспешно потянул на себя спусковой крючок, но выстрела, как я и предсказал, не последовало. Он перехватил дробовик за ствол и по широкой дуге опустил на мою голову, но я уже успел сместиться, и приклад угодил в ограждение. Я же правой ногой врезал ему в живот. Удар у меня получился. И достиг цели. Маас икнул, покачнулся, рухнул на ограждение. Дробовик полетел в воду. Я придвинулся и вновь ударил Мааса правой ногой. Он перевалился через поручень, но успел схватиться за него руками. Теперь он висел над водой.

— Пожалуйста, герр Маккоркл, я не умею плавать. Вытащите меня. Ради Бога, вытащите меня!

Я подполз к ограждению и посмотрел на него. Что-то скреблось о металл палубы. Моя левая рука. Все еще сжимающая горлышко разбитой бутылки.

Я смотрел на Мааса. Он на меня. Пытался подтянуться на руках, но масса тела тянула его вниз. Голова моталась из стороны в сторону. Башмаки елозили по борту баржи. Вылезти на палубу он не мог, но и падать в воду пока не собирался.

— Чтоб тебе утонуть, — я поднял бутылочное горлышко и провел зазубренным краем по пальцам, раз, другой, третий, пока они не обагрились кровью и не отцепились от поручня.

ГЛАВА 21

Санитары запихивали меня в смирительную рубашку и рассуждали, каким узлом завязать рукава, когда вернулась боль и к горлу подкатила тошнота.

Симмс и Бурчвуд пытались надеть на меня спасательный жилет.

— Он истечет кровью, — предположил Симмс.

— Лодки-то все равно нет, а в этих летних лагерях меня кой-чему научили, — ответил Бурчвуд.

— Знаю я, чему тебя там научили, — хохотнул Симмс.

— В каком мы городе? — спросил я.

— Он очнулся, — прокомментировал Бурчвуд.

— Сам вижу, — ответил Симмс.

— Мы собираемся переправить вас на берет вплавь, мистер Маккоркл, — пояснил Бурчвуд.

— Это хорошо, — я не возражал.

— Поэтому мы и надеваем на вас спасательный жилет, — добавил Симмс. — Расс одно время работал спасателем.

— Отлично. А вы приготовили еще один для Падальо? Он ранен, — тут я и сам понял, что сморозил глупость.

— Мистера Падильо здесь нет, — в голосе Симмса слышались извиняющиеся нотки.

— Кроме нас, на борту нет ни души, мистер Маккоркл. Все куда-то подевались.

— Все куда-то подевались, — повторил я. — Уитерби куда-то подевался. Билл-Вильгельм. Блондин на Стене. Он тоже куда-то подевался? Капитан, Маас, Ку. И албанцы подевались. И мой давний компаньон Падильо. Черт побери, это уже что-то. Давний компаньон Падильо.

Вода привела меня в чувство. Кто-то поддерживал меня за шею и куда-то тянул. Я лежал на спине. Летая нога гудела от боли, кружилась голова. Я не сопротивлялся и смотрел на звезды. Вода, должно быть, была холодной, потешу что мои зубы выбивали дробь. Но меня это не отвлекало. Я считал звезды, не думая ни о чем другом.

Они вытащили меня на берег Рейна и остановили грузовик, направляющийся на рынок Бонна с грузом битой птицы. С водителем пришлось говорить мне, потому что ни Симмс, ни Бурчвуд немецкого не знали. Я пытался изложить водителю какую-то замысловатую историю насчет того, как мы гуляли вдоль берега и оказались в воде. Наконец сдался и вытащил все деньги из бумажника, которым снабдил меня Вольгемут. Передал их водителю и назвал свой адрес. За 154 доллара он позволил нам сесть в кузов меж ящиков с битой птицей.

Симмс и Бурчвуд сняли меня с грузовика и вознесли на двенадцать ступеней, ведущих к двери моей квартиры.

— Ключ под ковриком, — пробормотал я. — Лучшего тайника не найти, не так ли?

Бурчвуд нашел ключ и открыл дверь. Они наполовину внесли, наполовину втолкнули меня в гостиную и усадили на мое любимое кресло, которое я тут же перепачкал в крови.

— Вам нужен доктор, — изрек вердикт Симмс. — Иначе вы истечете кровью.

— Виски, — прошептал я. — В баре. И сигареты.

Симмс прогулялся к бару, принес полстакана виски и зажженную сигарету. Я схватился за стакан, смог поднести его ко рту, где он начал стучать мне по зубам. Но я сумел-таки глотнуть. Симмс налил мне бербона. Отказываться я не стал. Бербон так бербон. Еще глотнул виски, глубоко затянулся. Очередной глоток, еще одна затяжка.

— Дайте мне телефон, — попросил я Бурчвуда.

— Кому вы собираетесь звонить?

— Доктору.

Он передал мне телефонный аппарат, и я выронил его. Бурчвуд поднял его с ковра.

— Какой номер?

Я назвал, и он должное число раз крутанул диск. Трубку сняли куда как не сразу.

— Вилли?

— Ja, — заспанный голос.

— Маккоркл.

— Ты опять пьян, ты и твой ни на что не годный партнер.

— Нет. Еще не пьян. Только подстрелен. Ты можешь помочь?

— Уже еду, — и он бросил трубку.

Я выпил еще виски. Боль не уходила.

— Наберите еще один номер, — попросил я Бурчвуда. Он посмотрел на Симмса, тот кивнул.

И на этот раз довольно долго никто не отвечал.

— Фредль. Это Мак.

— Где ты? — спросила она.

— Дома.

Проснулся я в собственной постели под чистой простыней. В щелочку меж портьерами просачивался дневной свет. Фредль сидела на стуле у кровати с дымящейся сигаретой и чашкой кофе. Я попробовал шевельнуться, и от ноги по телу тут же прокатилась волна боли. Ныл и живот, словно кто-то хряпнул по нему бейсбольной битой.

— Ты проснулся, — улыбнулась Фредль.

— Но жив ли я?

Она наклонилась ко мне и поцеловала в лоб.

— Еще как. Доктору Клетту потребовался час, чтобы вытащить все дробины. Он сказал, что тебя задело только краем. Живот у тебя будет болеть еще неделю, и ты потерял много крови. И наконец, скажи, ради Бога, где тебя носило?

— По городам и весям. Сразу и не вспомнить. Где Симмс и Бурчвуд?

— Эти двое! — она пренебрежительно фыркнула.

— Ты ревнуешь?

— Нет, они такие усталые, потерянные.

— Им пришлось многое пережить, но испытание они выдержали. И я не хочу, чтобы с ними что-нибудь случилось.

— Один спит в кабинете, второй — на диване в гостиной.

— Который час?

— Почти полдень.

— Когда я позвонил тебе?

— В три утра. И, по их словам, потерял сознание. Затем прибыл доктор и начал вытаскивать дробины. Он полагает, что из-за большой потери крови тебе нужно несколько дней полежать.

Я провел рукой по лицу:

— Кто меня побрил?

— Я… и искупала тебя. С каких это пор ты стал сержантом?

— Со вчерашнего утра… или дня. Давным-давно.

— Длинная история?

— Это точно. Я расскажу тебе, пока буду одеваться.

— Куда? На свои похороны?

— Нет. Чтобы выйти из дома. Повидать мир. Заниматься делами. Зарабатывать на жизнь. Взять в свои руки управление салуном.

Фредль поднялась, подошла к шкафу, выдвинула ящик, достала рубашку. Повернулась, прижала ее к губам и как-то странно посмотрела на меня.

— Его больше нет.

— Кого?

— Твоего салуна. Позавчера его взорвали.

Я откинул простыню и попытался перекинуть ноги через край кровати. Они отказались подчиниться, и я упал на подушку, весь в липком поту. Закрыл глаза. Мой маленький, уютный комфортабельный мирок разлетелся вдребезги.

— Преступников еще не нашли. Случилось это рано утром.

— Когда именно?

— Около трех часов.

— Чем они его взорвали? Шутихами?

— Динамитом. Подложили шашки там, где взрыв причинял наибольший ущерб. Герр Венцель полагает, что мстили за человека, которого застрелили в вашем салуне. Кто-то возложил вину за его смерть на тебя и Падильо. Так сказал Венцель. Он разыскивает вас обоих.

— Ты говорила с ним?

— Нет. Я почерпнула все это из газет.

— Надо посоветовать ему поискать в реке.

— Кого?

— Падильо. Он покоится на дне Рейна.

Я открыл глаза. Фредль все так же стояла, прижав рубашку к груди. Затем положила ее на кровать, села рядом со мной. Ничего не сказала. Я и не ждал от нее слов. Ее глаза, движения рук, зубы, закусившие нижнюю губу, оказались достаточно красноречивыми.

— Ты хочешь поговорить о том, что произошло?

Я на мгновение задумался и понял, что другого случая рассказать все, ничего не упуская и не утаивая, не представится. Я заговорил, и с каждым словом становилось все легче, а когда я дошел до финальной сцены на борту баржи, по щекам моим покатились слезы.

Потом мы долго молчали в полутемной комнате. Я попросил сигарету, и она раскурила ее для меня. Глубоко затянувшись ароматным дымом, я вслух задал риторический вопрос, а не выпить ли мне кофе с коньяком. И пока Фредль возилась на кухне, думал о том, что предстоит сделать, и хватит ли у меня на это сил.

Фредль вернулась. Я выпил чашку кофе, щедро сдобренного коньяком, затем вторую.

— Они проснулись? — спросил я.

— Кажется, да.

— Почему бы не дать им что-нибудь из моей одежды. Она им не помешает.

— Уже дала. И выглядят они вполне пристойно.

— Тогда помоги мне одеться.

Ценой немалых усилий я заставил себя втиснуться в брюки и рубашку. Фредль, присев на корточки, надела на меня носки и туфли. Я пробежался рукой по ее волосам. Она подняла голову и улыбнулась.

— Пойдешь за меня замуж?

— Обусловлено ли твое предложение руки и сердца тем, что ты еще не пришел в себя?

— Возможно, но ничего другого я не хочу.

— Хорошо, — Фредль кивнула. — Я согласна.

Я с трудом поднялся.

— Пошли расклеивать объявления о свадьбе.

Какое-то время спустя мы добрались до гостиной. Симмс сидел на диване.

— Позовите, пожалуйста, Бурчвуда, — попросил я. — Нам нужно кое-что обсудить.

— Как вы себя чувствуете? — справился он.

— В полном порядке.

— Выглядите вы ужасно, словно сама смерть, — он прогулялся в кабинет и вернулся с Бурчвудом.

Вместе они сели на диван. Моя одежда пришлась Симмсу впору, мы были одного роста, я — разве чуть толще. На Бур-чвуде костюм висел, как на вешалке. Сидели они близко друг к другу, точь-в-точь, как в подвале мастерской в Восточном Берлине.

— Не хотите ли кофе? — спросила Фредль.

Они кивнули. Она помогает мне, решил я. Сам-то я не догадался об этом. Вспомнив о светских манерах, предложил им сигареты, хотя знал, что они не курят.

— Позвольте поблагодарить вас за то, что сняли меня с баржи. Вы могли этого не делать, особенно после того, что вам пришлось пережить.

— Мы же договорились с вами и Падильо, помните? — спросил Бурчвуд.

— Об этом-то мы сейчас и поговорим. В присутствии мисс Арндт. Она станет вашей дополнительной гарантией. Сейчас все зависит от вас.

— В каком смысле? — не понял Симмс.

— От того, что вы сделаете. Вы можете уйти в эту дверь с моим благословлением и направить ваши стопы, куда вам заблагорассудится. Или можете сдаться, и тогда я попытаюсь выполнить обещание, данное вам Падильо.

— Вам это удастся? — спросил Симмс.

— Если нет, вы все равно сможете выйти через эту дверь.

Они помолчали. Фредль внесла поднос с кофейными принадлежностями и поставила на столик перед ними. Сама села на стул рядом со мной.

— Между собой мы уже обсудили, — заговорил Симмс, — и решили вернуться. Мы по-прежнему уверены, что были правы, — торопливо добавил он. — Не подумайте, что мы — раскаявшиеся грешники.

— Как скажете. Я не знаю, как бы поступил, окажись на вашем месте.

— Видите ли, мистер Маккоркл, больше идти нам просто некуда. Говорим мы только на английском. У нас нет ни денег, ни друзей, а теперь, наверное, и родственников. Сама мысль о новой поездке в Москву, если представить, что для этого потребуется, кажется непереносимой. Но мы не хотим возвращаться в США лишь для того, чтобы нас там убили. За последние дни мы увидели, что цена человеческой жизни — грош в базарный день.

— То есть вы хотите, чтобы я договорился об этом?

Они кивнули.

— Тогда начнем?

Они переглянулись. Молча решили, что не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, и Симмс кивнул за обоих. Я снял телефонную трубку и набрал номер, который мне дали несколько дней назад.

— Слушаю, — ответил мужской голос.

— Мистер Бурмсер? — осведомился я.

— Он самый.

— Это Маккоркл. Звоню вам по поручению Падильо.

Последовало молчание. Должно быть, он подключал диктофон.

— Где вы, Маккоркл?

— Падильо просил передать, что он мертв, — и я бросил трубку.

Им потребовалось лишь четверть часа, чтобы добраться до моего дома. Для Бонна это довольно быстро. На стук дверь открыла Фредль. Я подниматься не собирался.

Хэтчер вошел первым, Бурмсер — следом за ним. В серых, хорошо сшитых костюмах, черных туфлях, со шляпами в руках. Остолбенели, увидев Симмса и Бурчвуда. Те удостоили пришедших лишь мимолетным взглядом.

— Это Джеральд Эр. Симмс и Рассел Си. Бурчвуд. А это мистер Бурмсер и мистер Хэтчер, — представил я их друг другу.— Если хотите, они покажут вам удостоверения в черных корочках, где написано, в каком управлении они работают.

Бурмсер шагнул к Симмсу и Бурчвуду.

— Что вы собираетесь делать? Надеть на них наручники? — он остановился и растерянно посмотрел на Хэтчера.

— Не хотите ли кофе… или чего-нибудь покрепче? — вмешалась Фредль.

— Это мисс Арндт, моя невеста. Мистер Бурмсер и мистер Хэтчер.

— Я бы чего-нибудь выпил, — ответил Бурмсер.

Хэтчер согласно кивнул.

— Пожалуйста, — добавил он.

— Где Падильо? — перешел к делу Бурмсер.

— Как я уже говорил, умер. Вы можете выловить его из Рейна. Вместе с некими Ку и Маасом. Они все мертвы, да еще вы найдете пару покойников на голландской барже, что стоит в миле отсюда вверх по течению.

— Вы сказали, Ку?

— Да. Ку.

Хэтчер потянулся к телефону, набрал номер, начал что-то говорить тихим голосом. Я не обращал на его слова ни малейшего внимания.

— Теперь мы подходим к проблеме, что стоит перед мистером Симмсом и мистером Бурчвудом. Падильо предложил им сделку. Я намерен проследить, чтобы ее условия были выполнены.

— Мы не играем в эти игры, Маккоркл, — отрезал Бурмсер. — Падильо мне жаль, но он действовал не по нашим указаниям.

— Вы — лжец, Бурмсер, — твердо заявил я. — Вы поручили Падильо перевезти Симмса и Бурчвуда в Западный Берлин. Не так ли? Разве вы не сказали ему, что это рутинное задание, и он должен лишь показать им дорогу к контрольно-пропускному пункту «Чарли», а все необходимые документы и пропуска лежат в карманах их новеньких пиджаков? И не вы ли договорились с КГБ об обмене Падильо на Симмса и Бурчвуда? Вы рассчитывали поиметь на этой затее немалые дивиденды. О Господи, Бурмсер, ну и грязную же сделку вы заключили. А Падильо спутал вам все карты и почти добился своего, используя те средства, что оказались под рукой. Ему надоело работать на вас. Более всего он хотел хозяйничать в баре где-нибудь в Лос-Анджелесе, но согласился бы даже на то, чтобы его просто оставили в покое. Вас это никак не устраивало. Вы решили продать Падильо, а в итоге его убили, и убийца — вы, хотя и не приставляли лично дула пистолета к его спине и не нажимали трижды на спусковой крючок, чтобы гарантировать его смерть.

Фредль принесла два бокала. Бурмсер сидел с каменным лицом. Взял предложенный ему бокал, но не поблагодарил Фредль. Отхлебнул и поставил бокал на стол. Едва ли он заметил бы разницу, будь в бокале чистое виски или «пепси-кола».

— Едва ли вы можете разобраться в этих операциях, Маккоркл. Такое не под силу и Падильо. В Берлине я советовал вам держаться от всего этого подальше. Все этапы операции планировались с точностью до минуты. А вы вломились, как слон в посудную…

— Я никуда не вламывался. Мой компаньон попросил помочь ему. Между прочим, в последнее время вас не интересовало местонахождение Кука Бейкера? Он мерт, знаете ли. Падильо убил его в Восточном Берлине. Убил, когда узнал, что этот Бейкер застрелил человека по фамилии Уитерби. Убил и потому, что Бейкер работал на русских, хотя я не думаю, что последнее было главным мотивом.

Хэтчер вновь схватился за телефонную трубку. Тяжелый у него выдался денек.

— И помните вашего берлинского шпиона — Билла-Вильгельма? Маас и Бейкер раскрыли его, кто-то всадил в него несколько пуль, а тело бросили мне под ноги у кафе «Будапешт». Все это тоже этапы вашей тщательно продуманной операции?

Бурмсер глянул на Хэтчера, тот кивком головы показал, что все слышал и сейчас проверит изложенные мною факты.

— А теперь я предлагаю вам вежливый шантаж.

— Мы не платим шантажистам, Маккоркл.

— Вы заплатите или эта пикантная история будет опубликована во франкфуртской газете за подписью мисс Арндт. Она знает ее досконально, до мельчайших подробностей.

Лоб Бурмсера покрыла тонкая пленочка пота. Он пожевал верхнюю губу, вспомнил, что в бокале есть еще спиртное, и осушил его до дна.

— Так что вы можете сказать насчет Симмса и Бурчвуда?

— Эти молодые люди совершили невозможное, перехитрили похитителей и, проявив чудеса храбрости и решительности, вырвались из коммунистических застенков, рробравшись под Берлинской стеной в свободный мир.

Симмс хихикнул. Бурмсер заглянул в пустой бокал, сожалея, что поспешил опорожнить его.

— Вы хотите, чтобы мы превратили их в героев?

Симмс вновь хихикнул. На этот раз вместе с Бурчвудом.

— Побег организовали вы. Можете оставить себе все почести.

Выражение лица Бурмсера изменилось. Напряжение спало.

— Возможно, нам удастся что-то сделать в соответствии с вашими предложениями.

— Перестаньте хитрить, Бурмсер. Я хочу получать от них весточку каждые три месяца. Возможно, буду настаивать на регулярных встречах. Эта история еще долгие годы будет сенсацией. Особенно после вашего ложного заявления о побеге из Москвы доблестных Симмса и Бурчвуда.

Бурмсер вздохнул. Повернулся к Хэтчеру.

— Как по-твоему?

— Вариант выполнимый. Организуем утечку информации.

— Позвони в контору.

— Сначала давайте утрясем некоторые мелочи, — вмешался я. — Тем самым вам не придется звонить лишний раз. Во-первых, эта берлинская авантюра обошлась мне в кругленькую сумму. Далее, полиция наверняка желает спросить у меня, каким образом в моем номере оказался мертвый Уитерби. Я хочу, чтобы вы уладили это недоразумение. И насчет денег. Кто-то взорвал мой салун, и я мог бы заставить вас заплатить за ущерб, но не стану этого делать. Потому что страховка покроет все убытки. Падильо позаботился об этом. Но я потратил наличными… — цифру пришлось брать с потолка… — пятнадцать тысяч долларов. И хотел бы получить их от вас. В мелких купюрах.

Бурмсер ахнул:

— Да где нам взять такие деньги?

— Это ваша проблема.

Он задумался.

— Хорошо. Пятнадцать тысяч. Что еще?

Я смотрел на него никак не меньше двадцати секунд.

— Запомните: я собираюсь жить долго, и так или иначе, буду приглядывать за вами. А в какой-то момент могу и передумать, лишь для того, чтобы Падильо порадовался на том свете. Возможно, желание будет импульсивным или его обусловят какие-то обстоятельства. Так что прошу не забывать об этом, прыгая по ступенькам служебной лестницы. Особенно когда вы будете принуждать человека сделать то, чего делать ему не хочется. Думайте обо мне, мирном хозяине салуна, и гадайте, как долго я буду держать язык за зубами.

Бурмсер встал:

— Это все?

— Да.

— Они должны пойти с нами, — он мотнул головой в сторону Симмса и Бурчвуда.

— Пусть решают сами. Ваше мнение не в счет, как они скажут, так и будет.

Обдумав мои слова, он повернулся к парочке.

— Ну?

Оки разом встали. Я тоже сумел оторваться от кресла. Они застенчиво кивнули мне и Фредль. Кивнул и я. Пожимать друг другу руки мы не стали. Выглядели они совсем юными, безмерно уставшими, и я даже пожалел их.

Больше мы никогда не виделись.

ГЛАВА 22

Таких кафе, вернее, салунов, как «У Мака», в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе можно насчитать с пару тысяч. В них царят полумрак и тишина, мебель не новая, но и не разваливающаяся, первоначальный цвет ковра указать уже сложно из-за сигаретного пепла и бессчетного числа пролитых бокалов, бармен настроен дружелюбно, обслуживает быстро и не обращает внимания, если вы пришли с чужой женой. Льда не экономят, спиртного — тоже, но напитки стоят недешево. Выбор блюд небогат, обычно курица и бифштексы, но и первое и второе вам приготовят по высшему разряду.

В Вашингтоне, чтобы найти салун «У Мака», достаточно пройти пару кварталов вверх по Коннектикут-авеню от Кейстрит и повернуть налево. В зале стоит легкий запах копченой колбасы, а старший бармен говорит на безупречном английском и разъезжает по городу на «линкольн-континентале». Метрдотель принадлежит к старой школе и руководит подчиненными, будто те — солдаты вермахта.

Владелец салуна, изрядно поседевший, с наметившимся брюшком, появляется обычно в половине одиннадцатого, бывает, и в одиннадцать, первым делом бросает взгляд на бар, и на его лице, как ему не раз говорили, появляется легкое разочарование, ибо человека, которого он хотел бы там увидеть, нет. иногда, в дождливые дни, он садится за стойку и пропускает пару стопок виски. Ленч он обычно проводит в компании блондинки, похожей на молодую Марлен Дитрих, которую представляет всем как свою жену. Но для семейной пары они слишком любят друг друга.

Если вы не сочтете за труд взглянуть на лицензию по продаже спиртного, то узнаете, что выдана она владельцу салуна, фамилия которого Маккоркл, и некоему Майклу Падильо, проживающему в номере отеля «Мэйфлауэ». Если вы позвоните в отель, вам скажут, что в данный момент мистер Падильо в отъезде.

Однажды владелец салуна получил открытку, отправленную из Дагомеи[42], государства в Западной Африке. С единственным словом:

«Порядок».

И подписью — «П».

После чего в колонке «Разное» лондонской «Таймс» еженедельно начало появляться одно и то же объявление. Текст его гласил:

«Майк, все забыто. Приезжай домой.

Рождественская помощь».

Смерть в Сингапуре

ГЛАВА 1

В тот день во всем Лос-Анджелесе, наверное, только он носил короткие перламутрово-серые гетры, выглядывающие из-под брючин темно-темно-серого, почти черного костюма. Добавьте к этому белую рубашку, светло-серый, ныряющий под жилетку вязаный галстук и шляпу. Шляпа, правда, ничем не выделялась.

Из двух мужчин, которые, вынырнув из пелены дождя, вошли в магазин, покупателем мог быть только один — крупный, с коротко стриженными седыми волосами и неестественно согнутой, словно он не мог до конца распрямить ее, левой рукой. Он медленно обошел машину, открыл и закрыл дверцу, довольно улыбнулся и что-то сказал своему спутнику, небольшого роста, в гетрах, который нахмурился и покачал головой.

Смотрел он на «кадиллак» нежно-кремового цвета выпуска 1932 года, который стал моим после того, как его прежний владелец, занимавшийся куплей-продажей оптовых партий продовольствия, крепко ошибся, вложив немалые деньги в сорго, цена на которое неожиданно резко пошла вниз. Восстановление «кадиллака» обошлось в 4300 долларов, и оптовый торговец битый час извинялся за то, что не может оплатить счет. Три дня спустя он позвонил вновь, голос его звучал более оптимистично, даже весело, когда он уверял меня, что дела вот-вот пойдут на лад. Но на следующее утро он сунул в рот дуло пистолета и нажал на курок.

«Кадиллак», продающийся, как следовало из установленной на нем таблички, за 6500 долларов, занимал середину торгового зала. Справа и слева от него застыли «форд» выпуска 1936 года, кабриолет с откидным верхом и «ягуар» SS-100, сошедший с конвейера в 1938 году. За «форд» я просил 4500 долларов, «ягуар» отдавал за 7000, но любой аккуратно одетый покупатель, в чистой рубашке, с чековой книжкой и водительским удостоверением, мог уговорить меня снизить цену долларов на 500.

Крупный мужчина, действительно крупный — ростом под метр девяносто, крепкого телосложения, все еще кружил у «кадиллака», словно не замечая растущего нетерпения своего спутника. Я решил, что ему уже не по возрасту двубортный синий блейзер с золотыми пуговицами, серые фланелевые брюки и белая водолазка.

Мужчина в гетрах нахмурился, что-то сказал, и здоровяк бросил последний взгляд на «кадиллак», после чего они двинулись к моему расположенному в углу кабинету со стеклянными стенами, всю обстановку которого составляли стол, сейф, три стула и картотечный шкафчик.

— Сколько вы хотите за «кэди»? — тонкий, писклявый голос никак не соответствовал его солидной наружности.

Видя в нем потенциального покупателя, я убрал ноги со стола.

— Шесть с половиной.

Его спутник в гетрах нас не слушал. Бросив на меня короткий взгляд, он оглядел кабинет. Смотреть в общем-то было не на что, он, собственно, и не ожидал ничего сверхъестественного.

— Раньше здесь был супермаркет — один из «Эй энд Пи»?

— Был, — подтвердил я.

— А что означает эта вывеска снаружи, «Ли Вуатюр Ан-сьен», — по-французски он говорил лучше многих.

— Старые машины. Старые, подержанные машины.

— Так почему вы так и не напишете?

— Тогда никто не стал бы спрашивать, не правда ли?

— Класс, — здоровяк смотрел на «кадиллак» через стеклянную стену. — Настоящий класс. Сколько вы действительно хотите за «кэди», если без дураков?

— Он полностью восстановлен, все детали изготовлены точно по чертежам, и цена ему все те же шесть с половиной тысяч.

— Вы владелец? — спросил мужчина поменьше. По произношению я наконец понял, что он с Восточного побережья, из Нью-Джерси или из Нью-Йорка, но уже давно жил в Калифорнии.

— Один из, — ответил я. — У меня есть партнер, который отвечает за производство. Сейчас он в мастерской при магазине.

— И вы их продаете?

— Случается.

Здоровяк оторвался от «кадиллака».

— Когда-то у меня был такой же! — воскликнул он. — Только зеленого цвета. Темно-зеленого. Помнишь, Солли? Мы поехали в нем в Хот-Спрингс с Мэй и твоей девушкой и наткнулись на Оуни.

— Это было тридцать шесть лет назад, — откликнулся мужчина в гетрах.

— Господи, неужели так давно!

Мужчина, названный Солли, повернулся к одному из стульев, достал из кармана белый носовой платок, протер им сиденье, убрал платок и сел. В его руках возник тонкий золотой портсигар. Раскрыв его, он вынул овальную сигарету. Возможно, из-за малой толщины портсигара круглые сигареты сминались в нем в овальные. Прикурил он от золотой зажигалки.

— Я — Сальваторе Коллизи, — представился он, и тут я заметил, что на его пиджаке нет боковых карманов. — Это мой помощник, мистер Полмисано.

Он не протянул руки, поэтому я только кивнул.

— Вас интересует какая-то конкретная машина, мистер Коллизи?

Он нахмурился, не сводя с меня темно-карих глаз, и я обратил внимание, что они совсем не блестят. Сухие, мертвые, они разве что не хрустели, когда двигались.

— Нет, меня не интересуют подержанные машины. Вот Полмисано думает, что они его интересуют, но это не так. На самом деле его интересует, что было тридцать пять лет назад, когда он мог ублажить женщину, и, возможно, думает, что «кэдди» вернет ему то, чего у него уже нет. Но едва ли тут поможешь автомобилем, которому тридцать шесть лет от роду, хотя, смею предположить, многие ваши покупатели убеждены в обратном.

— Некоторые. По существу, я продаю ностальгию.

— Ностальгию, — кивнул он. — Продавец подержанной ностальгии.

— Мне просто понравилась эта машина, Солли, — подал голос Полмисано. — Неужели мне не может понравиться машина?

Коллизи словно и не слышал его.

— Вы Которн, — обратился он ко мне. — Эдвард Которн. Красивое имя. Английское?

Я пожал плечами:

— Мы не увлекались изучением нашей родословной. Наверное среди моих предков были и англичане.

— А я — итальянец. Как и Полмисано. Мой отец был чернорабочим, не мог даже говорить по-английски. Его — тоже, — он кивнул в сторону Полмисано.

Я бы дал им обоим лет по шестьдесят, плюс-минус два года, но Полмисано, несмотря на его странно изогнутую левую руку, не показался мне немощным стариком. Скорее, наоборот, он был силен, как вол. Длинное лицо, рот с широкими губами, крючковатый нос над волевым подбородком, черные, часто мигающие глаза.

— Вы что-то продаете, — спросил я, — или просто зашли, чтобы укрыться от дождя?

Коллизи бросил окурок на пол и растер его начищенным черным ботинком.

— Как я уже говорил, мистер Которн, я — итальянец, а итальянцы придают большое значение семье. Дети, тети, племянники, даже двоюродные и троюродные братья. Мы стараемся держаться друг друга.

— Поддерживаете тесные отношения.

— Вот именно. Тесные отношения.

— Может, вы из страховой компании? Это только предположение.

— Эй, Полмисано, ты слышал? Из страховой компании.

— Я слышал, — Полмисано широко улыбнулся.

— Нет, мы не имеем никакого отношения к страховым компаниям, мистер Которн. Мы лишь оказываем услугу одному моему другу.

— И вы думаете, что я могу помочь?

— Совершенно верно. Видите ли, мой друг живет в Вашингтоне и с годами не молодеет. Не то чтобы он старик, но возраст уже солидный. А из всех родственников у него остался только крестник.

— Только он один, — подтвердил Полмисано.

— Вот-вот. Только он один, — продолжил Коллизи. — У моего друга процветающее дело и, естественно, что хочет оставить его близкому человеку, раз уж родственников нет, а из близких у него только крестник, которого он никак не может найти.

Коллизи замолчал, разглядывая меня сухими глазами. Когда он говорил, уголки его тонкогубого рта резко опускались. На правой щеке белел шрам.

— А я, по-вашему, знаком с этим крестником? — спросил я.

Коллизи улыбнулся, во всяком случае, мне показалось, что

это была улыбка. Уголки его рта поползли вверх, а не вниз, но губы он не разжал, полагая, что вид его зубов не доставит мне удовольствия.

— Вы с ним знакомы.

— У него есть имя?

— Анджело Сачетти.

— А-а-а.

— Значит, вы его знаете?

— Я его знал.

— Вам известно, где он?

Я положил нош на стол, закурил и бросил спичку на пол.

Она упала рядом с ботинком Коллизи, тем самым, которым он раздавил окурок.

— Вы узнали обо мне много интересного, мистер Коллизи?

Мужчина в гетрах выразительно пожал плечами.

— Мы наводили справки. Кое-что выяснили.

— Тогда вам, несомненно, известно, что я убил Анджело Сачетти два года назад в Сингапурской бухте.

ГЛАВА 2

Моя последняя фраза не произвела эффекта разорвавшейся бомбы. Коллизи вновь достал золотой портсигар и закурил вторую овальную сигарету. Полмисано зевнул, почесал ногу и повернулся к «кадиллаку». Я взглянул на часы, ожидая, что кто-то из них скажет что-нибудь, заслуживающее внимания. Наконец Коллизи вздохнул, выпустив струю дыма:

— Значит, два года назад?

Я кивнул:

— Два года.

Коллизи решил, что пора посчитать трещины на потолке.

— И как это произошло?

— Вы и так все знаете, — ответил я. — Раз уж наводили обо мне справки.

Он помахал левой рукой, показывая, что не может согласиться с моим выводом.

— Газетные статьи — информация из вторых рук, подержанная, как ваши автомобили. Меня это не устраивает, мистер Которн.

— Тогда просто скажите вашему крестному отцу, что Сачетти мертв, — предложил я. — Пусть он оставит свое состояние «Сыновьям Италии».

— Может, вы недолюбливаете итальянцев? — встрепенулся Полмисано.

— Отнюдь, — я покачал головой.

— Так как, мистер Которн? — не отступался Коллизи. — Как это произошло?

— Картина была про пиратов, — казалось, говорю не я, а кто-то другой. — Мы снимали вторую часть. Я руководил группой каскадеров, в которую входил и Сачетти. Мы рубились на абордажных саблях на палубе китайской джонки. Она стояла на якоре в бухте, известной сильными подводными течениями. По сценарию от меня требовалось оттеснить его на корму. Там Сачетти должен был впрыгнуть на ограждающий палубу поручень, схватиться за линь и, отражая удар, откинуться назад. Удара он не отразил, моя сабля перерезала линь, он упал за борт и исчез под водой. На поверхность он больше не выплыл. Утонул.

Коллизи внимательно меня слушал и, когда я закончил, кивнул.

— Вы хорошо знали Анджело?

— Более-менее… Мы работали в нескольких картинах. Он владел всеми видами холодного оружия. Рапирой и шпагой, правда, лучше, чем саблей. Помнится, отлично ездил верхом.

— Умел ли он плавать? — продолжил допрос Коллизи.

— Умел.

— Но когда вы перерезали линь, он не вынырнул из воды, — вопроса я не уловил.

— Нет. Не вынырнул.

— Анджело плавал отлично, — подал голос Полмиса-но. — Я сам учил его.

Под его настороженным взглядом я убрал ноги со стола, встал и хотел сунуть руку во внутренний карман пиджака, чтобы достать бумажник. Сделать это мне не удалось. Внезапно Полмисано оказался рядом со мной, схватил меня за правую руку и завернул ее за спину. При желании он мог тут же переломить ее пополам.

— Скажите, чтобы он. отпустил меня, — в моем голосе не слышалось ни возмущения, ни испуга.

— Отпусти его! — рявкнул Коллизи.

Полмисано пожал плечами и выполнил приказ.

— А если он полез за пистолетом? — попытался он объяснить свою активность.

Я же смотрел на Коллизи.

— Где вы его нашли?

— Он некоторое время отсутствовал. Теперь приглядывает за мной. Это его первая работа за долгое время, и он хочет произвести хорошее впечатление. Что вы хотели достать из кармана, мистер Которн, бумажник?

— Именно. В нем визитная карточка.

— Какая карточка?

— С фамилией человека, который может показать вам пленку, на которой засняты последние минуты жизни Сачет-ти. Если хотите, можете посмотреть, как он умер. В цвете.

— Едва ли нас это заинтересует, — Коллизи помолчал. — А что… что произошло с вами, мистер Которн, после того, как Сачетти утонул?

— Что-то я вас не понимаю.

— Полиция проводила расследование?

— Да. Сингапурская полиция. Они согласились, что Са-четти погиб в результате несчастного случая.

— Кто-нибудь еще проявил интерес к его смерти?

— Один из сотрудников посольства. Он задал несколько вопросов. А потом, в Штатах, кредиторы Сачетти. Их оказалось более чем достаточно.

Коллизи кивнул, удовлетворенный ответом. Вновь пристально посмотрел на меня:

— А что произошло с вами?

— Мне как-то неясен смысл ваших вопросов.

Коллизи оглядел торговый зал и пожал плечами:

— Я хочу спросить, почему вы перестали работать в кино?

— Ушел на заслуженный отдых.

— Из-за гибели Сачетти?

— В определенном смысле, да.

В который уже раз Коллизи пожал плечами.

— И теперь продаете подержанные машины, — по голосу чувствовалось, что с переходом в продавцы мой социальный статус резко упал, и в его глазах я котировался не выше врача, специализирующегося на криминальных абортах.

На какое-то время в моем кабинете воцарилась тишина. Я взял со стола скрепку, разогнул, согнул вновь. Полмисано и Коллизи следили за движениями моих пальцев. Потом Коллизи прокашлялся.

— Крестный отец.

— Чей крестный отец?

— Сачетти. Он хочет видеть вас. В Вашингтоне.

— По какому поводу?

— Чтобы заплатить вам двадцать пять тысяч долларов.

Скрепка сломалась в моих руках.

— За что?

— Он хочет, чтобы вы нашли его крестника.

— Его давно съели рыбы. Искать там нечего.

Коллизи вытащил из внутреннего кармана пиджака белый конверт и бросил его на стол. Я раскрыл его и достал три фотографии. Одна, уже начавшая желтеть, была снята «Поляроидом», вторая — фотоаппаратом с 35-миллиметровой пленкой, третья, квадратная по форме, скорее всего, «Роллифлек-сом». Человек, изображенный на всех трех фотографиях, носил черные очки, волосы его стали длиннее, появились усы, но профиль узнавался безошибочно, особенно на «Поляроиде». Он принадлежал Анджело Сачетти, который всегда гордился своим профилем. Я сложил фотографии в конверт и протянул его Коллизи.

— Ну? — спросил тот.

— Это Сачетти.

— Он жив.

— Похоже, что так.

— Крестный отец хочет, чтобы вы его нашли.

— Кто его фотографировал?

— Разные люди. У крестного отца широкий круг знакомых.

— Так пусть они и найдут его крестника.

— Так не пойдет.

— Почему?

— Дело очень уж деликатное.

— Предложите ему обратиться к людям, которые занимаются деликатными делами.

Коллизи вздохнул и закурил третью сигарету.

— Послушайте, мистер Которн. Я могу сказать вам следующее. Во-первых, Анджело Сачетти жив. Во-вторых, вы получите двадцать пять тысяч долларов, когда найдете его. В-третьих, крестный отец хочет поговорить с вами в Вашингтоне.

— То есть у этой истории есть продолжение?

— Есть. Но крестный отец расскажет вам об этом сам. Давайте представим ситуацию следующим образом: вы найдете Анджело и смоете пятно со своего имени.

— Какое пятно?

— Тот самый несчастный случай.

— Я моту пожить и с ним.

— Почему вы не хотите поговорить с крестным отцом?

— В Вашингтоне?

— Совершенно верно. В Вашингтоне.

— И он расскажет мне обо всем?

— Обо всем, — Коллизи встал, полагая, что все уже решено. — Значит, вы едете, — в голосе вновь не слышалось вопроса.

— Нет, — возразил я.

— Подумайте.

— Хорошо. Я подумаю, но потом отвечу вам точно также.

— Я позвоню вам завтра. В это же время, — он направился к двери, оглянулся, прежде чем открыть ее. — Вы прекрасно организовали дело, мистер Которн. Надеюсь, оно приносит вам немалую прибыль, — открыв дверь, он вышел в торговый зал и направился к выходу из магазина. Полмисано последовал было за ним, но остановился и посмотрел на меня.

— Назовите вашу окончательную цену за «кэдди».

— Вам уступлю за шесть тысяч.

Он улыбнулся, посчитав мое предложение выгодной сделкой.

— Раньше у меня был такой же, но зеленый. Темно-зеленый. А на чем ездите вы?

— На «фольксвагене», — ответил я, но он уже шагал по торговому залу и, думаю, не услышал меня. Впрочем, едва ли его действительно интересовала марка моего автомобиля.

ГЛАВА 3

Когда «Грейт Этлентик энд Пасифик Ти Компани» решила, что супермаркет, расположенный между Ла-Бреа и Санта-Моникой, приносит одни убытки, то ли из-за обнищания района, то ли из-за воровства, она очистила полки от разнообразных продуктов, погрузила в фургоны холодильные прилавки и кассовые аппараты и перевезла все в один из торговых центров, с более честными покупателями и свободным местом для стоянки автомобилей.

Здание нам сдали в аренду на пять лет достаточно дешево, при условии, что мы не будем торговать продуктами, в розницу или оптом. Не знаю, по какой причине владелец выставил это требование, но мы, естественно, согласились, потому что торговля продуктами не входила в наши планы. Против открытия «Ле Вуатюр Ансьен» не возражали и соседи: хозяева похоронного бюро, мойки автомашин, маленького заводика, изготовляющего узлы полиграфического оборудования, и трех баров.

Перестройку зала мы свели к минимуму, и нам удалось сохранить атмосферу кошачьих консервов, венских сосисок и дезинфицирующих средств. Внутреннюю стену мы передвинули ближе к стеклянной стене, вокруг сейфа, который «Эй энд Пи» не стала выкорчевывать из фундамента, соорудили стеклянный кабинет, так что четыре пятых полезной площади заняли механический, красильный и отделочный цехи. В торговом зале мы держали три, иногда четыре машины на продажу, показывая случайному прохожему основное направление деятельности нашей фирмы — восстановление любого автомобиля, сошедшего с конвейера ранее 1942 года.

Несмотря на довольно странное название, предложенное моим партнером в редкий для него момент помрачения ума, наша фирма начала процветать едва ли не с первого дня существования. Моим партнером был Ричард К. Е. Триппет, который в 1936 году участвовал в Берлинской олимпиаде в составе команды Великобритании. Он занял третье место в фехтовании на рапирах, уступив джентльмену из Коста-Рики. После того как Гитлер и Геринг пожали ему руку, Триппет возвратился в Оксфорд поразмышлять над положением в мире. Годом позже он присоединился к республиканцам в Испании, потому что его увлекли идеи анархистов, и теперь заявлял, что является главой всех анархо-синдикалистов одиннадцати западных штатов. Не считая самого Триплета, в его организации насчитывалось семь человек. Кроме того, он являлся председателем окружной организации демократической партии в Беверли-Хиллз и, кажется, обижался, когда я упрекал его в политическом дуализме.

Я встретился с Триплетом и его женой Барбарой двумя годами раньше на вечеринке, устроенной одной из самых пренеприятных супружеских пар в Лос-Анджелесе, чье поместье занимало немалую территорию. Речь идет о Джеке и Луизе Конклин. Джек — один из лучших кинорежиссеров, Луиза — из актрис, снимающихся в телевизионных рекламных роликах, которые впадают в сексуальный экстаз при виде новых марок стирального порошка или пасты для полировки мебели. В свободное от работы время они обожали объезжать в своем «ягуаре» окрестные супермаркеты в поисках молодых, нагруженных покупками дам, которые желали, чтобы их отвезли домой, и не возражали по пути заехать к Конклинам, пропустить рюмочку-другую. Приехав домой, Джек и Луиза намекали даме, что неплохо бы трахнуться, и в трех случаях из четырех, по словам Джека, находили полное взаимопонимание, после чего проделывали желаемое в кровати, на обеденном столе или в ином месте. Но Джек частенько любил приврать, так что указанный им результат я бы уменьшил, как минимум, процентов на тридцать. Был он также криклив, зануден, да еще жульничал, играя в карты. На его вечеринку в то воскресенье я пришел только потому, что больше идти мне было некуда. Подозреваю, что та же причина привела туда и многих других гостей.

Конклин, должно быть, обожал наставлять рога другим мужчинам. Если ему и Луизе удавалось поладить с молодой дамой, она и ее муж оказывались в списке приглашенных на следующую вечеринку. Конклину нравилось беседовать с мужьями, Луизе — обсасывать происшедшее с женами. В то воскресенье, с третьим бокалом в руке, я случайно стал участником разговора, который вели мой будущий партнер Ричард Триппет, его жена Барбара и изрядно выпивший врач-педиатр, — подозреваю, один из тех мужей, с которыми нравилось беседовать Конклину, Педиатр, низенький толстячок лет пятидесяти, сияя розовой лысиной, рассказывал Триплетам подробности покупки за 250 долларов «плимута» выпуска 1937 года, который он собирался реставрировать в Нью-Йорке всего лишь за две тысячи.

— Знаете, как я его нашел? — его правая рука взлетела вверх, левая, с бокалом, осталась на уровне груди. — По объявлению в «Нью-Йорк тайме». Я снял трубку, позвонил этому парню в Делавер и в тот же день отправил ему чек.

— Как интересно, — вежливо прокомментировала Барбара Триппет.

Триплет, похоже, действительно заинтересовался рассказом доктора. Он положил ему руку на плечо, наклонился к нему и сообщил следующее: «После долгих размышлений я пришел к выводу, что ни одна из многочисленных моделей, изготовленных в Соединенных Штатах в тридцатых годах, не может сравниться с «плимутом» выпуска 1937 года в вульгарности и низком качестве».

Педиатр не сразу переварил его слова. Затем отпил из бокала и бросился защищать свое приобретение.

— Вы так думаете? В вульгарности, значит? А скажите-ка мне, приятель, на какой машине ездите вы?

— Я не езжу, — ответил Триппет. — У меня нет машины.

В глазах педиатра отразилось искреннее сострадание.

— У вас нет машины… в Лос-Анджелесе?

— Иногда нас подвозят, — заметила Барбара.

Педиатр печально покачал головой и обратился ко мне.

— А как насчет вас, мистер? У вас ведь есть машина? — он буквально молил меня дать положительный ответ. — Вот у вашего приятеля машины нет. Ни одной.

— У меня мотороллер, — ответил я. — «Кашмэн» выпуска 1947 года.

Мой ответ тронул доктора до глубины души.

— Вы должны купить автомобиль. Скопите деньги на первый взнос и сразу покупайте. У меня «линкольн-континенталь», у жены — «понтиак», у двух моих детей — по «мустангу», и теперь я собираюсь отреставрировать «плимут» и буду любить его больше всех остальных машин, вместе взятых. И знаете почему?

— Почему? — спросил Триппет, и по тону я понял, что он действительно хочет знать ответ.

— Почему? Я вам скажу. Потому что в 1937 году я поступал в колледж и был беден. Вы, должно быть, знаете, каково быть беден?

— В общем-то нет, — ответил Триппет. — Я никогда не был беден.

Не могу сказать почему, но я сразу ему поверил.

— Вам повезло, приятель, — доктор-то, похоже, полагал, что человек, не имеющий автомобиля в Лос-Анджелесе, не просто беден, а буквально нищ. — А я вот был тогда беден, как церковная мышь. Так беден, что меня однажды выгнали из моей комнаты, потому что я не мог уплатить ренту. Я бродил по кампусу и увидел эту машину, «плимут» тридцать седьмого года, принадлежащий моему богатому сокурснику. Мы встречались на лекциях по биологии. Я забрался в кабину и устроился там на ночь. Должен же я был где-то спать. Но этот подонок, простите меня за грубое слово, заявился в одиннадцать вечера, чтобы запереть дверцы, и обнаружил меня в кабине. И вы думаете, этот сукин сын позволил мне провести ночь в его машине? Черта с два. Он меня выгнал. Он, видите ли, боялся, что я испачкаю ему сидение. И знаете, что я пообещал себе в ту ночь?

— Что придет день, — подала голос Барбара Триплет, — когда вы накопите достаточно денег, чтобы купить точно такой же, как у вашего друга, автомобиль, — она широко улыбнулась. — У богатого подонка, с которым вы изучали биологию.

Доктор радостно закивал:

— Верно. Именно это я и пообещал себе.

— Почему? — спросил Триппет.

— Что «почему»?

— Почему вы пообещали себе именно это?

— О Господи! Мистер, я же вам только что все объяснил.

— Но что вы собираетесь с ним делать? Я говорю о «пли-муте».

— Делать? А что я должен с ним делать? Это будет мой «плимут».

— Но у вас уже есть четыре машины, — не унимался Триппет. — В чем заключается практическая польза вашего нового приобретения?

Лысина доктора порозовела еще больше.

— Не нужно мне никакой пользы, черт побери! Он просто должен стоять у моего дома, чтобы я мог смотреть на него. О Господи, как же трудно с вами говорить. Пойду-ка лучше выпью.

Триппет наблюдал за доктором, пока тот не исчез в толпе гостей.

— Восхитительно, — пробормотал он, взглянув на жену. — Просто восхитительно, — потом повернулся ко мне. — У вас действительно есть мотороллер?

Ответить я не успел, потому что на мое плечо опустилась мягкая рука Джека Конклина, первого лос-анджелесского соблазнителя.

— Эдди, дружище! Рад тебя видеть. Как дела?

Прежде чем я раскрыл рот, он уже говорил с Триплетами.

— Кажется, мы не знакомы. Я — Джек Конклин, тот самый, что платит за все съеденное и выпитое сегодня.

— Я — Ричард Триппет, а это моя жена, Барбара. Мы пришли с нашими друзьями, Рэмси, но, боюсь, не успели представиться. Надеюсь, вы не в обиде?

Правая рука Конклина легла на плечо Триплета, левая ухватила Барбару за талию. Та попыталась вырваться, но Конклин словно этого и не заметил.

— Друзья Билли и Ширли Рэмси — мои друзья. Особенно Ширли, а? — он двинул локтем в ребра Триплету.

— Разумеется, — сухо ответил Триппет.

— Если вы хотите с кем-то познакомиться, только скажите Эдди. Он знает тут всех и вся, верно, Эдди?

Я начал было говорить, что Эдди всех не знает, да и не хочет знать, но Конклин уже отошел, чтобы полапать других гостей.

— Мне кажется, — Триппет вновь повернулся ко мне, — мы говорили о вашем мотороллере. Вы действительно ездите на нем?

— Нет, — признался я. — Езжу я на «фольксвагене», но у меня есть еще двадцать одна машина. Не хотите ли купить одну из них?

— Нет, благодарю, — ответил Триплет.

— Все изготовлены до 1932 года. В отличном состоянии, — как я упомянул ранее, в руке у меня был уже третий бокал, в котором оставалось меньше половины.

— Зачем они вам? — удивился Триппет.

— Я получил их по наследству.

— И что вы с ними делаете? — спросила Барбара. — Ездите на каждой по очереди?

— Сдаю их в аренду. Киностудиям, бизнесменам, агентствам.

— Разумно, — кивнул Триппет. — Но возьмем джентльмена, с которым мы только что разговаривали… О «плимуте» 1937 года выпуска. Это же просто болезнь!

— Если это болезнь, то ей поражены тысячи других.

— Неужели?

— Будьте уверены. К примеру, эти развалюхи, что я держу в гараже в восточной части Лос-Анджелеса. ‘Никто их не видит, я не рекламирую их в газетах или на телевидении, моего телефонного номера нет в справочнике. Но раз или два в день мне звонят какие-то психи, которые хотят купить определенную марку машины или все сразу.

— Почему вы их не продаете?

Я пожал плечами.

— Они дают постоянный доход, а деньги нужны всем, в том числе и мне.

Триппет взглянул на часы в золотом корпусе.

— Скажите, пожалуйста, вы любите машины?

— Не особенно.

— Вот и прекрасно. Почему бы вам не пообедать с нами? Я думаю, мне в голову пришла потрясающая идея.

Барбара вздохнула.

— Вы знаете, — обратилась она ко мне, — после того, как он произнес эти слова в прошлый раз, мы стали владельцами зимней гостиницы в Аспене, штат Колорадо.

Покинув вечеринку Конклинов, мы отправились в один из маленьких ресторанчиков, владельцы которых, похоже, меняются каждые несколько месяцев. Я, Барбара Триплет — миниатюрная блондинка моего возраста, то есть лет тридцати трех, с зелеными глазами и приятной улыбкой, и Ричард Триплет, подтянутый и стройный, несмотря на свои пятьдесят пять лет, с длинными седыми волосами. Говорил он откровенно, и многое из того, что я услышал в тот вечер, оказалось правдой. Возможно, все. Специально я не выяснял, но потом ни разу не поймал его на лжи.

Помимо его политических пристрастий, анархо-синдикализма в теории и демократии — на практике, он получил американское гражданство, прекрасно фехтовал, прилично играл на саксофоне, считался специалистом по средневековой Франции, а кроме того, в свое время был капитаном в одном из «пристойных воинских подразделений», автогонщиком и механиком гоночных автомобилей, лыжным инструктором и владельцем гостиницы в Аспене, обладая при этом независимым состоянием.

— Дедушка сколотил его в Малайзии, знаете ли, — сказал он. — В основном на олове. Уйдя на покой, он приехал в Лондон, но перемена климата за месяц свела его в могилу. Мой отец ничего не знал о бизнесе деда, да и не хотел вникать в его тонкости. Поэтому он нашел в Сити самый консервативный банк и передал ему управление компанией. Так продолжается и по сей день. Барбара тоже богата.

— Пшеница, — пояснила Барбара. — Тысячи акров канзасской пшеницы.

— В вашей компании я чувствую себя бедным родственником, — отшутился я.

— Я рассказал вам об этом не потому, что хотел похвалиться нашим богатством, — успокоил меня Триппет. — Я лишь дал вам понять, что у нас есть возможности финансировать мою прекрасную идею, если она приглянется и вам.

Но до сути мы добрались лишь после того, как нам принесли кофе и бренди.

— Я хочу вернуться к нашему доктору с «плимутом».

— Зачем?

— Трогательный случай, знаете ли. Но типичный.

— В каком смысле?

— Как я заметил, большинство американцев среднего возраста проникнуты сентиментальными воспоминаниями к своему первому автомобилю. Они могут забыть дни рождения детей, но всегда назовут вам год изготовления своей первой машины, модель, цвет, дату покупки и ее стоимость, с точностью до цента.

— Возможно, — согласился я.

Триплет пригубил бренди.

— Я хочу сказать, что на жизнь едва ли не каждого американца старше тридцати лет в той или иной степени повлияла марка или модель автомобиля, даже если он лишь потерял в нем девственность, несмотря на неудачно расположенную ручку переключения скоростей.

— Это был «форд» с откидывающимся верхом выпуска 1950 года, и ручка переключения скоростей никому не мешала, — улыбнулась Барбара. — В Топеке.

Триплет словно и не услышал ее.

— Важную роль играют также снобизм, жадность и социальный статус. Я знаком с одним адвокатом в Анахейме, у которого восемь «эдзельсов» 1958 года. Он держит их в гараже, ожидая, пока цены поднимутся достаточно высоко. Еще один мой знакомый в тридцать пять лет удалился от дел, похоже, приносящих немалый доход, и начал скупать «роллс-ройсы». Почему? Потому что ему нравилось все большое — большие дома, большие собаки, большие автомобили. Такие особенности характера американцев можно и должно использовать в своих интересах.

— Начинается, — предупредила меня Барбара.

— Я весь внимание.

— Я предлагаю, — Триппет и не заметил нашей иронии, — заняться самым ненужным, бесполезным для страны делом. Для молодых мы будем продавать снобизм и социальный статус, старикам и людям среднего возраста поможем утолить ностальгию. Мы обеспечим им осязаемую связь со вчерашним днем, с тем временем, когда были проще и понятнее не только их машины, но и окружающий мир.

— Красиво говорит, — заметил я, посмотрев на Барбару.

— Он еще не разошелся, — ответила та.

— Как вам нравится мое предложение? — спросил Триппет.

— Полагаю, небезынтересное. Но почему вы высказали его мне?

— Потому что вам, мистер Которн, как и мне, плевать на эти машины. У вас представительная внешность, и вы — владелец двадцати одного драндулета, которые мы можем использовать, как приманку.

— Кого же будем приманивать?

— Простаков, — ответила Барбара.

— Будущих клиентов, — поправил ее Триплет. — Моя идея состоит в том, что мы организуем мастерскую… нет, не мастерскую. Плебейское слово. Мы организуем клинику. Да! Мы организуем клинику, специализацией которой станет восстановление развалюх до их первоначального состояния. Подчеркну еще раз, исконного! К примеру, если в «роллсе» 1931 года для переговорного устройства с шофером необходим микрофон, мы не будем ставить микрофон, который использовался в «роллсе» выпуска 1933 года. Нет, мы обыщем всю страну, если понадобится, весь мир, но найдем нужный узел. Будет установлен микрофон именно 1931 года. Нашим девизом будет гарантия подлинности.

— К сожалению, — заметил я, — у меня нет независимого состояния.

Триплета это не смутило.

— Мы начнем с ваших двадцати одного автомобиля. Необходимый капитал вложу я.

— Хорошо. Теперь понятно, почему вы обратились ко мне. Но вам-то это зачем?

— Ему хочется пореже бывать дома, — пояснила Барбара.

Триплет улыбнулся и откинул упавшую на глаза прядь, наверное, в двадцать третий раз за вечер.

— Можете ли вы предложить лучший способ для изучения разложения всей системы, чем создание бесполезного предприятия, которое за баснословную плату предлагает услуги и товары, абсолютно никому не нужные?

— С налету, наверное, нет, — ответил я. — Но мне все же не верится, что вы настроены серьезно.

— Он настроен, — подтвердила Барбара. — Серьезным он бывает только в одном случае — когда предлагает что-то неудобоваримое.

— Разумеется, я говорю серьезно, — продолжил Трип-пет. — Играя на сентиментальности и снобизме, я наношу еще один удар по основам системы и одновременно получаю немалую прибыль. Не могу сказать, что я не подниму доллар, лежащий под ногами. Это фамильная черта, которую я унаследовал от дедушки.

— Предположим, мы войдем в долю, — я уже начал по-нимать, что разговором дело не кончится. — А кто будет делать всю грязную работу?

На лице Триплета отразилось изумление, затем обида.

— Я, разумеется. Я неплохо разбираюсь в автомобилях, хотя их больше и не люблю. Предпочитаю лошадей, знаете ли. Конечно, я найму пару помощников для самых простых работ. Между прочим, а чем занимаетесь вы, когда не сдаете в аренду ваши автомобили?

— Я — безработный каскадер.

— Правда? Как интересно. Вы фехтуете?

— Да.

— Чудесно. Мы сможем продемонстрировать друг другу свое мастерство. Но, скажите, почему вы безработный?

— Потому, что у меня был нервный срыв.

В последующие два года все получилось, как и предсказал Триплет в тот вечер за ресторанным столиком. Он нашел пустующий супермаркет «Эй энд Пи» между Ла-Бреа и Санта-Моникой, провел реконструкцию здания, закупил необходимое оборудование, обеспечил подготовку документов, посоветовал, чтобы мой адвокат просмотрел их, прежде чем я поставлю свою подпись. После окончания подготовительного периода Триплет взялся за восстановление «паккарда» выпуска 1930 года, одного из двадцати одного автомобиля, которые стали моим взносом в нашу фирму. Эта спортивная модель при желании владельца могла разогнаться на прямых участках до ста миль в час. Триппет покрыл корпус четырнадцатью слоями лака, обтянул сидения мягкой кожей, снабдил автомобиль новым откидывающимся верхом и колесами с выкрашенными белой краской боковыми поверхностями шин, включая и те, что устанавливались на крылья, а затем предложил мне продать его за восемь тысяч долларов.

— И ни цента меньше, — предупредил он.

В первый же день на «паккард» пришли посмотреть двадцать три человека. Двадцать третьим оказался семидесятилетний старичок, когда-то известный исполнитель ковбойских песен. Теперь он жил в Палм-Спрингс. Старичок дважды обошел «паккард» и направился в мой кабинет.

— На нем можно ездить?

— Естественно.

— Сколько вы за него просите?

— Восемь тысяч.

Старичок хитро прищурился.

— Даю семь. Наличными.

Я самодовольно улыбнулся.

— Извините, сэр, но мы не торгуемся.

Бывший певец кивнул и вышел из кабинета, чтобы еще раз взглянуть на машину. Пять минут спустя он положил на мой стол подписанный чек на восемь тысяч долларов.

Я размышлял об этом после того, как мужчина в гетрах и его спутник покинули магазин. А потом снял телефонную трубку и набрал номер. После третьего звонка мне ответил мужской голос, и я договорился о встрече тем же вечером. Мне хотелось задать несколько вопросов о мужчине в гетрах, а тот, с кем я разговаривал по телефону, возможно, мог на них ответить. Не исключал я и того, что ответов не получу.

ГЛАВА 4

Дождь лил как из ведра, машины сплошным потоком еле-еле ползли по бульвару Уилшира, а водители скрежетали зубами, кляня на все лады идиота, который ехал впереди. Я успел нырнуть в просвет на крайней к тротуару полосе и достаточно быстро проехал два или три квартала. Затем повернул раз, другой и припарковался рядом с пожарным гидрантом, полагая, что с чистой совестью оплачу штраф, если полицейский покинет сухое нутро патрульной машины ради того, чтобы выписать квитанцию и прилепить ее на ветровое стекло моего «фольксвагена».

Я остановился около относительно нового двухэтажного дома, выстроенного подковой вокруг бассейна и выкрашенного в желтый цвет, изрядно потемневший от дождя. Посидел в «фольксвагене», выкурил сигарету, наблюдая, как запотевают стекла. Ровно в половине седьмого накинул на плечи дождевик, выскочил из машины и метнулся к дому. Пробежал мимо кустов роз, растущих у лестницы, ведущей на второй этаж. Струи дождя сбили с цветков едва ли не все лепестки. Я практически не вымок, поднялся па ступеням, повернул направо и нажал на кнопку звонка над табличкой с надписью «Кристофер Смолл». Что-то скрипнуло, наверное, кто-то поднял пластинку, закрывающую глазок, чтобы взглянуть, кого принесло в такую погоду, и дверь распахнулась.

— Заходи, Эдди. Промок?

— Не очень. Как ты, Марси?

— Отлично.

Марси Холлоуэй, высокая, стройная брюнетка с синими глазами, большим ртом и чуть вздернутым носиком, держала в одной руке сигарету, а в другой — наполовину опустевший бокал* Узкие брюки обтягивали ноги, белая блузка подчеркивала высокую грудь. Она жила с Кристофером Смоллом почти три года, что по меркам Лос-Анджелеса тянуло на рекорд.

Я посетовал на погоду, она спросила, не хочу ли я выпить, и я не стал отказываться.

— Крис будет с минуты на минуту. Шотландское с содовой пойдет?

— Лучше с водой.

Марси удалилась в другую комнату с моим дождевиком, а я сел на зеленый диван и начал разглядывать фотографии на противоположной стене. Они покрывали ее от потолка до пола. Каждая под особым, не отбрасывающим блики стеклом, в узкой черной рамке. Кристофер Смолл и кто-то из его друзей, которых у того было великое множество. Во встроенном в стену книжном шкафу я насчитал шесть книг. Полки занимала керамика и коллекция фарфоровых кошечек и котят. В одном углу стоял цветной телевизор, в другом — стереокомбайн, под потолком висели два динамика.

Те, кто обладал достаточно острым зрением, чтобы читать в титрах фамилии актеров, занятых в эпизодах, наверняка запомнил Кристофера Смолла. Более тридцати лет он прожил в Голливуде, играя водителей такси, репортеров, сержантов, барменов, полицейских, гангстеров и многих других, появляющихся и тут же исчезающих с экрана.

По грубым оценкам самого Смолла, он снялся более чем в пятистах полнометражных фильмах и телепостановках, но наибольшую славу ему принес фильм, снятый во время второй мировой войны. Замысел фильма состоял в том, что члены некоей нью-йоркской банды решили, неизвестно по какой причине, что немцы представляют для них большую угрозу, чем фараоны. Гангстеры скопом записались добровольцами в армию, отправились за океан и, похоже, выиграли войну. В конце фильма все они дружно глотали слезы, окружив смертельно раненного главаря, который неспешно умирал на руках Смолла, бормоча что-то о братстве, демократии и мире.

Но звездным мигом Смолла стала более ранняя сцена, когда с автоматом на изготовку он ворвался в амбар, где засел немецкий штаб, с криком: «Не дергаться, фрицы!» Немцы, разумеется, тут же сдались в плен, а фразу подхватил радиокомментатор, и вскоре она стала крылатой, завоевав популярность в школах и колледжах. В середине шестидесятых Восточный университет решил организовать фестиваль Кристофера

Смолла, но спонсоров не нашлось, и все закончилось пресс-релизом.

Смолл вышел из спальни, пожал мне руку, поинтересовался, как идут дела. Я ответил, что все нормально.

— Марси принесет тебе выпить? — он опустился в зеленое, в тон дивану, кресло.

— Да.

Он повернулся к кухне.

— Марси, принеси и мне.

Марси что-то крикнула в ответ, наверное, давала понять, что просьба Смолла не останется без внимания.

— Что-нибудь делаешь? — спросил он, имея в виду работу в кино.

— Ничего.

— И не собираешься?

— Не собираюсь.

— Если бы ты предложил свои услуги, от них бы не отказались.

— Спрос не так уж велик.

— Черта с два.

— Мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь.

Вернулась Марси с бокалами на алюминиевом подносе, обслужила нас и устроилась в уголке дивана, положив одну ногу под себя.

— Вкушаешь обычную лекцию, Эдди? — спросила она.

— Крис все еще полагает, что я оставил многообещающую карьеру.

Смолл вытянул ноги и положил их одна на другую. Был он в светло-коричневых брюках, желтой рубашке и коричневых туфлях. Волосы давно поседели, появился животик, но лицо осталось тем же: длинное, с выступающим подбородком, запавшими щеками, тонким носом и глубоко посаженными черными глазами, которые, в соответствии со сценарием, могли выражать хитрость, испуг или жестокость.

— Но ты же не можешь не признать, что вложил немало сил и ума, чтобы выйти на достигнутый тобой уровень. Теперь получается, что все зазря. Твоему старику это не понравилось бы.

— Он умер, — напомнил я.

— Тем не менее. Я помню тебя мальчишкой, лет пяти или шести. Он частенько говорил мне, что придет день, когда ты станешь первоклассным каскадером.

— Разумеется, — кивнул я. — А в десять лет я уже учился фехтовать. Как и хотел с самого детства.

Мой отец был летчиком-каскадером, одним из первых, появившихся в Голливуде в двадцатых годах, готовых воплотить в жизнь любую причуду сценаристов, взамен требуя лишь десять долларов да место для ночлега. Всю жизнь он гордился тем, что в 1927 году участвовал в съемках «Ангелов ада» и принимал участие в воздушных боях над бухтой Сан-Франциско. Погиб он в возрасте шестидесяти одного года, врезавшись в пассажирский состав, над которым его просили пролететь на предельно маленькой высоте. От него мне достались двадцать одна машина, изготовленные до 1932 года, дом, заставленный мебелью, и воспоминания. Но, как и сказал Смолл, отец всегда хотел, чтобы я стал каскадером. В двенад*-цать он научил меня управлять автомобилем, в четырнадцать — самолетом, и к поступлению в университет я был уже признанным гонщиком, фехтовальщиком, гимнастом, боксером, членом Ассоциации каскадеров и Гильдии актеров кино и регулярно снимался в фильмах.

— Я могу замолвить за тебя словечко в двух-трех местах, — добавил Смолл.

— Нет, благодарю. Ничего не получится.

— Ты должен попробовать еще раз, — настаивал он. — Нельзя же взять все и выбросить… все годы, которые ты провел в университете.

— Только три. Меня вышибли.

— Все равно надо попробовать.

— Может, ему нравится его нынешнее занятие, — вступилась за меня Марси. — Может, он больше не хочет падать с лошадей.

— Во всяком случае, я об этом подумаю, — я решил успокоить Смолла и тем самым положить конец лекции.

— Дай мне знать, если я смогу помочь, — кивнул он.

— Помочь ты можешь даже сейчас.

— Я к твоим услугам, дружище.

— Мне нужно кое-что выяснить.

— О чем?

— Скорее, о ком. Меня интересуют два парня.

— Кто именно.

— Сальваторе Коллизи и некий Полмисано.

Лицо Смолла стало бесстрастным. Он посмотрел на Марси.

— Пойди куда-нибудь.

— Куда?

— О, Боже, какая разница. Куда угодно. Хоть на кухню. Приготовь что-нибудь.

Марси быстро поднялась и направилась на кухню. Она явно рассердилась, и вскоре оттуда донеслось громыхание кастрюль.

В действительности его звали не Кристофер Смолл, а Фиоре Смолдоре, родился он в Восточном Гарлеме на 108-й улице и к четырнадцати годам стал в школе букмекером. Его старший брат Винсент Смолдоре быстро поднимался в гангстерской иерархии, и ему прочили блестящее будущее, но одним октябрьским утром 1931 года его изрешеченное пулями тело нашли на углу 106-й улицы и Лексингтон-авеню. Винсент Смолдоре стал еще одной жертвой в жестокой битве за власть между Джо Массериа и Сальваторе Маранзано. Старший брат Фиоре Смолдоре, вскоре ставшего Кристофером Смоллом, настаивал, чтобы тот закончил школу, но семь пуль в теле Винсента убедили Фиоре, что счастья надо искать в другом месте. К Рождеству 1931 года он оказался в Лос-Анджелесе. Снимался в массовках, в эпизодах, затем выяснилось, что у него хороший голос. Так он нашел себя, а в Нью-Йорке его друзья и враги, завсегдатаи кинотеатров, подталкивали друг друга локтями, когда видели его на экране. Кроме того, им нравилось иметь знакомого, который при необходимости мог показать им Голливуд, даже если он и не был кинозвездой. И Смоллу не оставалось ничего другого, как водить по Голливуду тех, кто нажил в обход закона немалые состояния в Нью-Йорке, Кливленде, Чикаго, Детройте и Канзас-сити.

— В сороковых и пятидесятых не было никаких проблем, — как-то рассказывал мне Смолл. — Я водил их по самым фешенебельным ресторанам, и мы фотографировались, где только можно. Но знаешь, куда они хотят ехать теперь? В Диснейленд, вот куда. О, Господи! Я побывал в Диснейленде уже раз пятьдесят. — На фотографиях красовались надписи вроде «Крису, отличному парню, от его друга, Ника» или «С благодарностью за чудесное время, Вито».

Смолл наклонился ко мне, уперевшись локтями в колени, на его лице отразилась искренняя озабоченность.

— Чего хотят Коллизи и Полмисано?

— Ты их знаешь?

— Знаю. Чего они хотят от тебя?

— Чтобы я повидался в Вашингтоне с одним человеком.

— Каким человеком?

— Крестным отцом Анджело Сачетти. Они утверждают, что Сачетти не умер и что его крестный отец хочет, чтобы я его нашел.

— Где?

— Крис, этого я не знаю.

— Почему ты?

— Понятия не имею.

Смолл поднялся, подошел к книжным полкам и взял одного из фарфоровых котят.

— Ты знаешь, что Марси собирает их.

— Знаю. Я сам подарил ей пару штук.

— Сальваторе Коллизи, — обратился Смолл к котенку. — Когда-то давно, в Нью-арке его звали Желтые Гетры.

— Он все еще носит их, — вставил я.

— Что?

— Гетры. Только теперь они перламутрово-серые.

— Он всегда будет их носить. Хочешь знать почему?

— Почему?

— Потому что у него мерзнут ноги. А тебя интересует, почему у него мерзнут ноги даже в теплый день в Лос-Анджелесе? — он вернулся к зеленому креслу, сел и уставился на меня.

— Так почему у него мерзнут ноги даже в теплый день в Лос-Анджелесе?

— Потому что тридцать семь лет назад, когда он был обычной шпаной на 116-й улице, один парнишка с приятелями прихватил Сальваторе, когда тот трахал его сестру. Знаешь, что они сделали? Устроили небольшое торжество. Наполнили ванну льдом, добавили соли, поставили в нее бутылки с пивом, а потом сняли с Коллизи ботинки и носки и опустили его ноги в ледяную воду, чтобы охладить его любовный пыл. И так продержали его три часа, пока не выпили все пиво, а потом отвезли в Нью-арк и выбросили из машины. Он чудом не потерял ноги, но с тех пор они у него постоянно мерзнут. Вот почему он всегда носит гетры, за что и получил соответствующее прозвище.

— А что произошло потом?

— Он выждал. Выждал, пока снова смог ходить. А потом начал действовать. Расправился со всеми. Одни угодили под машину, других зарезали, третьих застрелили. Он потрудился на славу. Основательный парень этот Коллизи, если уж что-то делает, то на совесть. Его труды не остались без внимания, и его перебросили на Манхэттэн, а затем сюда. С тех пор он здесь и живет.

— А Полмисано?

— Этот-то, — пренебрежительно фыркнул Смолл. — Джузеппе Полмисано, он же Джо Домино. Только что вышел из тюрьмы в Атланте, где отсидел шесть лет за торговлю наркотиками. Обычный солдат и не слишком умен. Хочешь знать, почему его зовут Джо Домино?

— Почему?

— Ты заметил, как странно торчит у него левая рука, словно он не может ее разогнуть?

— Заметил.

— Так вот, как-то ночью четверо ребят поймали его и сломали ему руку в четырех местах. Каждый по разу. А потом перерезали шею и оставили умирать. Только он не умер, хотя они повредили ему голосовые связки. Поэтому у него такой писклявый голос и он всегда носит свитера с закрытым горлом. На нем была водолазка, не так ли?

— Я подумал, что он просто хочет следовать моде.

Смолл покачал головой.

— Нет, он носит их с тех пор, как ему перерезали горло.

Я отпил из бокала, ожидая продолжения. Смолл разглядывал пол, держа свой бокал обеими руками. Мне показалось, что он уже забыл о моем присутствии.

— Почему его прозвали Джо Домино? — я решил напомнить о себе.

Смолл даже вздрогнул от неожиданности.

— Почему? Видишь ли, все это происходило как раз после того, как Уоллес Бири[43] снялся в «Да здравствует Вилья!». Ты его видел?

— Видел.

— Помнишь сцену, когда Бири решает сэкономить патроны и выстраивает своих пленников по три или четыре в затылок друг другу? А затем убивает их всех одной пулей. Так вот, Полмисано, когда поправился, увидел этот фильм, и идея ему понравилась. Он поймал этих четверых, заставил их встать в затылок друг другу и убил всех одним выстрелом из армейского ружья. Они попадали в стороны, как кости домино. Так, во всяком случае, говорили, и его прозвали Джо Домино.

— Интересные у тебя знакомые.

— Тебе известно, откуда я их знаю?

— Да, ты мне рассказывал. А крестный отец Сачетти? Ты его знаешь?

Смолл помолчал, уставившись в пол:

— Пожалуй, налью себе еще виски. Тебе добавить?

— Нет, благодарю.

Он поднялся и скрылся на кухне. Вскоре вернулся с полным бокалом, причем виски в нем на этот раз было больше, чем воды. Выпил не меньше половины, закусил.

— Крестный отец, — повторил я.

— В Вашингтоне.

— Совершенно верно. В Вашингтоне.

— Помнишь, как-то я рассказывал тебе о моем брате? Он хотел, чтобы я закончил школу и так далее.

— Помню.

— Но я не говорил тебе, почему он этого хотел.

— Нет.

Смолл вздохнул.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я готовился к поступлению в колледж. И поступил бы. Можешь представить себе такое… в Восточном Гарлеме! — он невесело рассмеялся. — Только двое из нас готовились в колледж, я и другой парень — он и есть крестный отец Анджело Сачетти.

— Что-то я упустил нить твоих рассуждений.

— Давным-давно, за семь или восемь лет до твоего рождения, они провели совещание в Атлантик-сити.

— Они?

Он недовольно посмотрел на меня:

— Ты хочешь, чтобы я назвал их?

— А разве у них есть название?

— Почему бы тебе не спросить у Эдгара Гувера?[44]

— А чего его спрашивать? Он называет их «Коза Ностра».

Смолл улыбнулся:

— Давай и мы будем придерживаться этого названия, хотя оно и не соответствует действительности. Но вернемся к совещанию.

— В Атлантик-сити?

— Именно. Там собрались все. Костелло, Лучиано, Вито Дженовезе, даже Капоне и его братья. Все, кто играл сколько-нибудь заметную роль. Они собрались вместе и решили, что должны реорганизовать свою деятельность. Поделить страну на районы, прекратить междоусобные войны, улучшить свой образ в глазах общественности. Они захотели стать респектабельными и пришли к выводу, что для этого, среди всего прочего, им нужны ученые люди. Речь зашла о том, кого направить в колледж. Мой брат был там и предложил мою кандидатуру, пообещав, что сломает мне шею, если я вздумаю бросить учиться. Костелло сказал, что и у него есть на примете подходящий парень, с которым он поступит точно так же. Были еще предложения, но в результате они остановили свой выбор на мне и парне, предложенном Костелло.

Смолл помолчал, вновь отпил из бокала.

— Тот парень прошел путь до конца. Что случилось со мной, ты знаешь. Он же закончил школу, Гарвард, а затем и юридический факультет университета Вирджинии.

— Он-то и хочет видеть меня в Вашингтоне? — спросил я.

— Он самый.

— Как он стал крестным отцом Сачетти?

— Анджело Сачетти — сын Сонни из Чикаго, а Сонни однажды спас жизнь этому парню.

— Я опять потерял нить.

Смолл тяжело вздохнул.

— Не стоит мне рассказывать тебе все это. Не накликать бы на тебя беду.

— Из сказанного тобой следует, что беда уже постучалась в мою дверь.

Он подумал и, похоже, принял решение. А может, просто делал вид, что думал. Точно я сказать не мог.

— Хорошо. Сонни из Чикаго, настоящего имени которого никто так и не узнал, появился в Нью-Йорке с годовалым ребенком на одной руке и футляром для скрипки в другой, — он замолчал, скептически глядя на меня. — Наверное, ты думаешь, что футляр для скрипки — это шутка?

— Я тебе верю.

— Тогда не ухмыляйся.

— Продолжай, Крис.

— Вроде бы жена Сонни, проститутка, не поладила с одной из чикагских банд, и ее выловили из озера Мичиган. Я не знаю, в чем состоял конфликт. Но Сонни взял свой футляр для скрипки и уложил семерых парней, виновных, по его мнению, в смерти жены. А потом привез сына и «томпсон»[45] в Нью-Йорк. В это же время парень, с которым я ходил в школу, окончил юридический факультет и вернулся в Нью-Йорк, где выполнял мелкие поручения Костелло. Он встретился с Сонни из Чикаго, который также работал на Костелло, и они подружились. Знаешь, почему?

— Не могу даже догадаться, — ответил я.

— Потому что Сонни из Чикаго, всегда аккуратный, ухоженный, выглядел, как студент колледжа. Говорил на правильном английском, строго одевался, а парень, с которым я ходил в школу, получив образование, зазнался, стал снобом. Тебе все понятно?

— Пока да.

— Так вот, парень, который учился в университете, попал в передрягу. У него возникли серьезные осложнения, не с Костелло, а с другим человеком, не важно с кем. Короче, этого парня едва не отправили в мир иной, но Сонни из Чикаго спас ему жизнь, и он пообещал Сонни, что заплатит долг сторицей.

Смолл в какой уж раз надолго замолчал. — Ну? — не выдержал я.

— Две недели спустя Сонни поймали на том, что он шельмовал в карточной игре, буквально пригвоздили ножом к стене, да и оставили там. Спасенный Сонни парень узнал об этом и забрал годовалого ребенка к себе. И стал его крестным отцом.

— И этим ребенком был Анджело Сачетти?

— Совершенно верно.

— А почему Сачетти?

— Не знаю, кто-то однажды сказал мне, что так назывался сорт лапши.

— А что случилось с тем парнем из университета… крестным отцом?

— Его послали в Вашингтон.

— Зачем?

— Зачем кто-то посылает кого-то в Вашингтон? В качестве лоббиста.

— Я должен отметить, что он забыл зарегистрироваться.

— Напрасно ты шутишь.

— А что он там делает?

Смолл скривился, как от зубной боли.

— Скажем, присматривает за их интересами.

— И этот парень воспитывал Анджело Сачетти?

— Во всяком случае, пытался. Может, тебе это не известно, но у него было девять гувернанток и столько же частных учителей. Его выгоняли из четырех школ и трех колледжей. Анджело увлекался только спортом, поэтому и оказался в Голливуде.

— Его крестный отец замолвил словечко?

— Точно, — ответил Смолл.

— А у крестного отца есть имя и фамилия?

— Раньше его звали Карло Коланеро. Теперь — Чарльз Коул. В определенных кругах он — Чарли Мастак.

— Ты, похоже, в курсе всего.

Смолл махнул рукой в сторону фотографий.

— После нескольких стаканчиков они тарахтят, не переставая. Знают же, что говорят со своим.

— Почему Коул хочет, чтобы я нашел Анджело?

— Понятия не имею. Анджело не принимал в его делах никакого участия. Два года назад поступило известие, что он умер, но я не заметил, чтобы кто-то сильно горевал. А сейчас ты говоришь, что он жив.

— И они хотят, чтобы я его нашел.

— Не они. Чарльз Коул, и при встрече с ним я советую тебе поставить свои условия.

— Ты думаешь, я с ним встречусь?

Смолл замолчал, но ненадолго.

— Коул всегда добивается выполнения своих пожеланий.

— У тебя есть предложения?

— Конечно. Измени фамилию и исчезни. Поиски пропавшего наследника — лишь предлог. Похоже, заварилась серьезная каша, иначе они не прислали бы Коллизи, да и он сам не стал бы заниматься пустяками. Если же ты не исчезнешь, они найдут способ переправить тебя в Вашингтон.

Я задумался, Смолл пристально смотрел на меня.

— Пожалуй, я отвечу «нет».

— Они не понимают, что это означает.

— Да что они могут сделать?

— Только одно.

— Что же?

— Что конкретно, не знаю, но ты будешь просто мечтать о том, чтобы сказать «да».

ГЛАВА 5

Кто-то постарался на славу. Изрезали все покрышки «форда» и «ягуара», разодрали в клочья брезентовый откидывающийся верх, у заднего бампера обеих машин на полу стояли пустые канистры из-под сиропа. Тут же лежали крышки от заправочных горловин. «Кадиллак» остался нетронутым.

Когда я приехал на следующее утро, Триплет ходил вокруг «форда», засунув руки в карманы брюк, и отдавал распоряжения Сиднею Дюрану, одному из наших молодых длинноволосых механиков, который разве что не плакал от отчаяния. Я видел, что расстроен и Триппет, иначе он никогда не сунул бы руки в карманы.

— У нас побывали ночные гости, — приветствовал он меня.

— Я знаю. Каков урон?

— Шины и верх уничтожены, но это не беда, их легко заменить. Я надеюсь, что мы сможем очистить баки, но они включали двигатели, чтобы сироп попал в топливную систему. Сироп еще хуже, чем сахар.

— Мерзавцы, — прокомментировал Сидней.

— Загляни в салон, — предложил Триппет.

— Сиденья?

— Именно.

Я заглянул. Да, они не спешили. Мягкую кожу резали бритвой или острым ножом. Аккуратные вертикальные разрезы через каждые два дюйма. Затем не менее аккуратные горизонтальные. Профессиональный вандализм.

— А мой кабинет?

— Ничего не тронуто, так же, как и «кадиллак».

— «Кадиллак» они тронуть не могли.

Триплет изумленно воззрился на меня, затем повернулся к Сиднею.

— Будь другом, приведи Джека и Рамона и откатите зги машины в мастерскую.

Сидней откинул со лба прядь белокурых волос, бросил на улицу сердитый взгляд, словно надеялся, что вандалы стоят у витрины, наблюдая за нашей реакцией, и пробормотал пару фраз о том, что бы он сделал с этими сволочами, попадись они ему в руки.

— Мы бы тебе помогли, — заверил я его. — Но сначала давай уберем эти две машины. Они — не слишком хорошая реклама нашей фирмы.

— Вы, похоже, не удивлены, — констатировал Триплет, когда Сидней скрылся за дверью.

— Я думаю, кто-то хотел мне кое-что сказать. Учитывая, с кем мы имеем дело, они оказались более вежливыми, чем можно было ожидать.

— Кто?

— Я не знаю, кто это сделал, но, возможно, могу сказать, кто отдал такой приказ.

— Ваши друзья?

— Новые знакомые. Давайте выпьем чашечку кофе, и я вам все расскажу.

Мы пошли в кафе быстрого обслуживания, расположенное за углом, где варили сносный кофе, и, после того как официантка обслужила нас, я рассказал Триплету о Коллизи и Пол-мисано, о том, кто они такие и чего от меня хотят.

— То, что они сделали с «фордом» и «ягуаром», всего лишь дружеский намек, — заключил я. — Если я буду упорствовать, они все сломают или сожгут.

— А если вы не измените решения?

— Возможно, сломают руку или ногу.

— Но тогда вы не сможете сделать то, что они хотят.

— Я говорю не о своих руке или ноге, а о ваших.

— Честно говоря, не могу себе этого представить.

— Я вас понимаю.

— Мне кажется, мы должны позвонить в полицию.

— Мне тоже.

Триплет потянулся к маленькому кувшинчику с молоком и вылил его содержимое в свою чашку. Сделал то же самое и с моим кувшинчиком. Добавил три ложки сахара, помешал.

— А что они сделают, снимут отпечатки пальцев? — спросил он.

— Не знаю. Возможно, начнут расспрашивать в округе, не видел ли кто-нибудь что-либо необычное в три часа ночи. К примеру, как кто-то режет шины острым ножом.

— Да, толку от них не будет, — согласился Триппет. — Но мы все равно должны позвонить им, чтобы ублажить страховую компанию.

— Это точно, — я пригубил кофе. Сегодня его сварили даже лучше, чем обычно. — Коллизи, скорее всего, зайдет ко мне в три часа или позвонит. Ему захочется узнать о моем решении.

— И что вы собираетесь сказать ему?

— «Нет». Или есть другие предложения?

Триппет внимательно разглядывал кофейную ложечку.

— Я не так уж огорчен уничтожением моей личной собственности, Эдвард. Это риск, на который решается каждый предприниматель, ступивший в джунгли бизнеса, — он положил ложечку на стол и посмотрел на меня. — Мне это не нравится, но я не разъярен, как Сидней. Однако принуждением от меня ничего не добиться.

— Значит, вы согласны со мной?

— Абсолютно.

— Отлично. Когда мы вернемся, надо сразу позвонить в полицию и страховую компанию.

— Я это сделаю, — кивнул Триппет.

— Тогда у вас будет еще одно дело.

— Какое же?

— Проверьте, уплачены ли взносы по противопожарной страховке.

Коллизи позвонил в пять минут четвертого. Помнится, я записал время, полагая, что оно может мне понадобиться. Во время разговора я делал короткие пометки. Но напрасно. Коллизи не сказал ничего такого, что я не смог бы запомнить.

— Вы можете взять билет на стойке «Юнайтед»[46] в аэропорту, мистер Которн, — услышал я вместо приветствия. — Самолет вылетает завтра утром, в десять пятнадцать. У вас, разумеется, первый класс. Там же получите конверт с дальнейшими инструкциями и деньги на расходы.

— Мне они не нужны.

Последовала короткая пауза, затем я услышал, как мне показалось, короткий вздох. А может, Коллизи просто выдохнул дым от своей овальной сигареты.

— Моя задача — отправить вас в Вашингтон, чтобы вы повидались с этим человеком. Вашингтону не отвечают «нет».

— Другого ответа не будет.

— Должно быть, мои доводы не показались вам убедительными.

— Наоборот. Утром я нашел ваше послание. Прекрасная работа.

Вновь последовала пауза.

— Полагаю, придется придумать что-то ещ$, чтобы все-таки убедить вас.

— И не пытайтесь, — я бросил трубку.

Я нажал кнопку под столом, и в мастерской загудел клаксон. Вошел Триппет в белом комбинезоне с надписью «Les Ventures Ahciennes» на спине. Такие же комбинезоны были у всех наших сотрудников. Я думаю, они ходили в них даже на свидания.

— Он позвонил.

— И?

— Сказал, что постарается что-нибудь придумать, чтобы убедить меня.

— Намекнул хоть, что это может быть?

— Нет.

Триппет вытащил из кармана пачку сигарет и предложил мне. Он всегда предлагал мне сигареты, а я всегда отказывался. Но из вежливости он не мог просто достать пачку сигарет и закурить.

— Я сомневаюсь, что они рискнут появиться здесь вечером или ночью.

— Почему?

— Полиция. Следующие несколько дней за нами будут приглядывать.

— Что еще сказали в полиции?

— Поинтересовались, кто мог это сделать… может, недовольный покупатель. Я заверил их, что недовольных покупателей у нас нет.

Когда приезжала полиция, я был на ленче с перспективным клиентом, владельцем сети закусочных, где посетителей кормили главным образом гамбургерами за двадцать центов. Он хотел, чтобы мы восстановили для него «Стац DV-32 беакэт» выпуска 1933 года, который он нашел в чьем-то гараже в Сан-Франциско. Мы подъехали к одной из его закусочных, он притормозил, и я было испугался, не собирается ли он покормить меня здесь, но оказалось, он хотел лишь посмотреть, как там идут дела. Ели мы в «Скандии», на бульваре Заходящего солнца, и за столом он показал мне фотографии автомобиля. Я посмотрел на них, покивал и вернул назад.

— Вы можете это сделать? — с надеждой спросил он.

— Возможно, — ответил я. — Но сначала надо взглянуть на машину.

— Его привезут на следующей неделе.

— Если хотите, мы сразу осмотрим его.

Он радостно кивнул.

— Сколько времени потребуется вам на восстановление?

Звали его Фред Купер, а свои гамбургеры он называл купербургерами. Я еще ни разу не пробовал их, но несколько миллионов человек, похоже, отдавали им предпочтение, иначе он не мог бы пригласить меня на ленч в «Скандию» и увлекаться старыми автомобилями.

— У этой модели восьмицилиндровый двигатель с тридцатью двумя клапанами, — ответил я. — Одна из лучших тормозных систем и автоматическая система смазки. Стоила она около пяти тысяч долларов и появилась на рынке в тот год, когда мало кто мог потратить на автомобиль такие деньги. Компания разорилась в 1935 году. Найти запасные части сложно. Очень сложно.

— А если вы не сможете их найти?

— Тогда мы изготовим их по первоначальным чертежам… но это стоит дорого.

Купер вновь кивнул, но уже не столь радостно, и допил мартини.

— Как дорого? За весь автомобиль?

— Не могу назвать даже приблизительной цифры. Как я и говорил вам по телефону, мы берем за каждый час фактической работы. Цены у нас высокие, но мы гарантируем подлинность. Одну машину «испано-сюизу» выпуска 1934 года мы реставрировали восемнадцать месяцев. Счет составил почти двенадцать тысяч долларов, но она попала к нам в крайне плачевном состоянии.

Купер чуть скривился, а затем кивнул. Кивать, похоже, ему нравилось.

— Говорят, что лучше вас на побережье никого нет. Может, вы сможете назвать приблизительную цифру после того, как осмотрите автомобиль?

— Скорее всего, мы назовем вам минимальную сумму. Максимальная же будет зависеть от многих факторов.

— Это была превосходная машина, — вздохнул Купер.

— Немногие помнят ее, — заметил я. — Потому что путают с моделями «стац беакэт» двадцатых годов.

— Я помню, — Купер махнул рукой официанту, показывая, что пора принести новый мартини. — На ней ездил мой отец. А иногда возил меня.

— У вашего овд был хороший вкус.

— В 1933 году мой отец был шофером и получал семнадцать долларов пятьдесят центов в неделю, — сухо пояснил Купер. — Я ездил только до заправки или гаража. Отец обслуживал шесть машин. А потом его уволили.

Наверное, на этом история не кончилась, но я не стал расспрашивать его. Мне за это не платили.

— Шесть месяцев назад я прочитал в газете, что скончался последний представитель этой семьи.

— Той самой, что владела шестью автомобилями в 1933 году?

— Именно. Я решил рискнуть, позвонил адвокату в Сан-Франциско и попросил его выяснить, не сохранился ли у покойника тот самый «стац». Газеты писали, что он долгие годы жил один, а соседи считали его чокнутым. Адвокат разузнал, что машина так и стоит в гараже, и купил ее для меня.

— Должно быть, она многое для вас значит.

— Вы правы, мистер Которн, многое, — и он уставился в какую-то далекую точку над моим левым плечом, а перед его мысленным взором, я в этом не сомневался, возникла самая роскошная машина его детства.

После того как я рассказал Триплету о звонке Коллизи, он вернулся в мастерскую, а я остаток дня провел в кабинете. Готовил ответы на поступившую ранее корреспонденцию, успешно выдержал натиск коммивояжера, желавшего продать нам новую упрощенную систему бухгалтерского учета, которую он сам оказался не в состоянии понять, побеседовал с тремя шестнадцатилетними подростками о достоинствах «кадиллака», обсудил с семидесятидвухлетним стариком модели машин, когда-то принадлежавших ему, провел полчаса с владельцем процветающего завода сантехники, разрабатывая кампанию, в результате которой его жена могла бы прийти к выводу, что покупка «кадиллака» — наиболее удачное вложение денег. И шесть раз отвечал на телефонные звонки.

В пять часов я вновь нажал кнопку под столом, — на этот раз, чтобы сообщить Триплету и трем нашим сотрудникам об окончании рабочего дня. Подождал, пока Триппет снимет комбинезон, помоется и присоединится ко мне, чтобы пропустить по рюмочке в ближайшем баре.

— Мы с женой обедаем сегодня в гостях, — сообщил он мне, когда мы уселись за столик. — Потом я намерен заехать сюда, посмотреть, все ли на месте.

— Если вы найдете груду головешек, позвоните мне.

— Обязательно.

Мы поговорили о короле гамбургеров и его «стаце», выпили содержимое наших бокалов, а потом я спросил Триплета, не подвезти ли его домой.

— Нет, — он покачал головой. — Я лучше пройдусь.

Наш супермаркет и его дом в Беверли-Хиллз разделяли четыре с половиной мили, и я каждый вечер спрашивал, не подвезти ли его, но он всегда отказывался, говоря, что предпочитает пройтись.

Расставшись с Триплетом, я доехал до Голливудского бульвара, повернул налево и остановился у пересечения с Ло-урел-Кэньон. Там я и жил, в доме моего отца, расположенном в тупичке, выходящем на Лоурел-Кзньон. Дом, построенный перед второй мировой войной, стоял на склоне холма и из окон открывался прекрасный вид. Я жил в нем, потому что отец полностью оплатил его, а на налоги уходило меньше денег, чем на аренду квартиры. Да и переезд потребовал бы больших хлопот. Я поставил «фольксваген» на маленькой автостоянке, вынул из ящика почту и вошел в дом. Этот вечер проводить в одиночестве не хотелось, и я прикинул в уме список молодых женщин, которые не отказались бы разделить со мной бифштекс и бутылку вина. Набрав два номера и не получив ответа, я отказался от дальнейших попыток, прошел на кухню, достал из морозилки бифштекс, намазал маслом несколько чищеных картофелин, завернул их в фольгу и поставил в духовку, приготовил овощной салат. В другие дни, когда делать салат не хотелось, я обходился сыром. Поджарил бифштекс, тут подоспела и картошка. Я вновь открыл холодильник, достал бутылку мексиканского пива, поставил ее и тарелку на поднос и отправился ужинать в гостиную. Компанию мне составил вестерн. За первые полчаса убили четверых, не считая индейцев и мексиканцев. Драка в баре, центральная сцёна вестерна, мне не понравилась. Кулак героя, отметил я, мог бы приблизиться к челюсти злодея ближе, чем на шесть дюймов.

Поставив тарелки в посудомоечную машину и выбросив мусор в контейнер у дома, я сел в кресло у окна, из которого открывался вид на огни Лос-Анджелеса. И все вернулось ко мне, как и возвращалось каждый вечер почти два года. Вновь я оказался на корме китайской джонки в Сингапурской бухте, и Анджело Сачетти завис над водой, держась за линь одной рукой, в другой сжимая абордажную саблю. Я нанес удар, многократно отрепетированный ранее, но Сачетти не парировал его, и я почувствовал, как моя сабля режет линь. А потом Сачетти полетел в воду, лицом вверх, и я увидел, как он подмигнул мне левым глазом.

Галлюцинация или что-то иное, возникала каждый вечер, когда спускались сумерки, и сопровождалась судорогами и холодным потом, который пропитывал всю одежду. Этого никогда не случалось, когда я вел машину или шел пешком — только когда я спокойно сидел или лежал. И продолжалось от сорока пяти секунд до минуты.

В тот вечер я прошел через все это, наверное, в семисотый раз. Впервые такое случилось после возвращения в Штаты, когда я начал работать в другом фильме. В критический момент я окаменел и передо мной появился Анджело Сачетти, падающий и падающий, как в замедленной съемке, заговорщицки подмигивая мне. Я попытался сняться еще в двух фильмах, но видение повторялось, и я прекратил новые попытки. Впрочем, известие о том, что я застываю в ходе съемок, быстренько распространилось по студиям и вскоре телефон перестал звонить, а мой агент, если я хотел поговорить с ним, постоянно оказывался на совещании. Потом я вообще перестал звонить ему, а он, похоже, и не возражал.

Я сорок раз просмотрел пленку, запечатлевшую падение Сачетти. Девять месяцев ходил к психоаналитику. Ничего не помогало. Сачетти падал и подмигивал мне каждый вечер.

Моего психоаналитика, доктора Мелвина Фишера, не слишком удивили мои, как он их называл, повторяющиеся галлюцинации.

— Они встречаются достаточно редко, но не представляют собой чего-то исключительного. Они исчезают, когда пациент больше не нуждается в них как в адаптационном механизме для обеспечения собственного благополучия.

— То есть они ничуть не опаснее сильной простуды? — спросил я.

— Ну, не совсем. У человека, который галлюцинирует так же, как вы, подавлен самый примитивный уровень восприятия. Фрейд как-то сказал, что галлюцинация — результат непосредственной передачи информации от подсознания к органам восприятия. То, что происходит с вами. Когда вы решите, что вам это не нужно, они прекратятся.

— Они мне не нужны.

Доктор посмотрел на меня грустными черными глазами и улыбнулся.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он покачал головой.

— Сейчас идите и возвращайтесь только, когда действительно будете готовы избавиться от них.

Я к нему не вернулся, и галлюцинации продолжались. Судороги не усиливались, но и не ослабевали, поэтому в тот вечер, когда все закончилось, я налил себе бренди и открыл роман о тридцативосьмилетнем сотруднике рекламного агентства, который внезапно решил оставить жену и троих детей и отправился в Мексику, чтобы найти свое истинное «я». К полуночи он еще продолжал розыски, но я уже потерял к ним всякий интерес. И лег спать.

Часы на столике у кровати показывали три утра, когда меня разбудил телефонный звонок. Звонил Триплет, и по его отрывистому тону я понял, что он очень расстроен.

— Извини, что разбудил, но я в «Маунт Синай».

— С тобой что-то случилось? — спросил я.

— Нет. Несчастье с Сиднеем. С ним сейчас врач.

— Что с ним?

— Ваши друзья. Они сломали ему руки.

— Как?

— Раздробили их, захлопнув дверцу автомобиля.

— О боже!

— Каждую руку в двух местах.

— Я сейчас приеду. Как он?

— Они надеются, что руки удастся спасти.

ГЛАВА 6

Сиднею Дюрану только-только исполнилось двадцать лет, когда машина, полная студентов Лос-Анджелесского университета едва не сшибла его на бульваре Заходящего солнца, по которому он шел в половине третьего ночи, держа перед собой изувеченные руки. Сначала они подумали, что он пьян, но потом увидели, что у него с руками, усадили в машину и домчали до больницы. Там Сидней назвал свое имя, упомянул Триплета и потерял сознание.

Триплет рассказал мне все это, когда мы стояли у операционной и ждали, чтобы кто-нибудь вышел оттуда и сказал, останется у Сиднея одна рука или две.

— Я смог найти доктора Ноуфера, — пояснил Триппет.

— Хорошо, — кивнул я.

— Он специалист по таким операциям, знаешь ли.

— Я помню.

— Он знает Сиднея. Когда мы реставрировали ему «Эстон Мартин», он частенько приезжал и смотрел, как работает Сидней. В некотором смысле они даже подружились.

— Что он говорит?

— Пока ничего. Кости не просто сломаны, а раздроблены, повреждены нервы, вены, сухожилия. Оптимизма я не заметил.

Сиднея Дюрана не ждали дома. И сообщать о случившемся несчастье было некому. Восемнадцать месяцев назад он просто пришел к нам в поисках работы, заявив, что он «лучший жестянщик в городе, особенно по работе с алюминием». Никаких рекомендаций или сведений о его прежней жизни он не представил, за исключением того, что приехал с востока. Учитывая местоположение Лос-Анджелеса, это могли быть как Сиракузы, так и Солт-Лейк-сити. Триплет считал себя знатоком людей, поэтому Сиднея тут же взяли в «Ле Вуатюр Ансьен».

Он действительно оказался превосходным жестянщиком, а когда наше дело стало расширяться, порекомендовал Рамона Суареса, «лучшего обшивщика города». Рамон в девятнадцать лет едва говорил по-английски, но творил чудеса с брезентом и кожей. Привел Сидней и нашего третьего сотрудника, Джека Дуферти, негра, двадцати двух лет от роду. Его Сидней охарактеризовал одной фразой: «Он разбирается в двигателях почти так же хорошо, как вы», — последнее, разумеется, относилось к Триппету.

Доктор Бенджамин Ноуфер выглядел смертельно уставшим, когда вошел в комнату ожидания в половине шестого утра. Он плюхнулся в кресло, получил сигарету от Триплета, глубоко затянулся, выставил перед собой руки и долго смотрел на них.

— Черт побери, ты молодец, Ноуфер, — промурлыкал он. — Ты действительно молодец.

Лет тридцати пяти, длинный, худой, он постоянно пересыпал речь ругательствами.

— Ну и дерьмецо же вы мне подсунули. Настоящее дерьмецо. Руки я ему спас, хотя ему еще долго не придется самому подтирать задницу. Что там произошло? Групповая драка?

— Этого мы не знаем, — ответил Триппет. — Нам лишь известно, что руки ему сломали автомобильной дверцей.

— Кому-то он крепко насолил, — покачал головой доктор Ноуфер. — Вы сообщили в полицию?

— Еще нет.

— Больница с ними свяжется. Завтра они, скорее всего, заявятся к вам, — он зевнул и посмотрел на часы. — О боже, половина шестого, а в десять у меня опять операция. Кто оплатит этот чертов счет?

— Мы, — ответил я.

— За все?

— Да.

— Я договорюсь в приемном покое. А то у дежурной сестры свербит в заднице, потому что она не знает, кому направить счет, — он снова вытянул перед собой руки и уставился на них. — Чертовски сложная операция, но ты, Ноуфер, молодец.

— Когда мы сможем повидаться с ним? — спросил Трип-пет.

— Завтра. Около двух часов. Подбодрите его, ладно? Скажите ему, что с руками все будет в порядке. Он — отличный парень.

После ухода доктора я повернулся к Триплету.

— Я решил встретиться с этим человеком в Вашингтоне.

Он кивнул, словно и не ожидая услышать от меня ничего другого.

— Ваши друзья умеют убеждать.

— Не в этом дело, — возразил я. — Совсем не в этом. Анджело Сачетти не дает мне покоя уже два года. Вам об этом известно. Вы же видели, как меня начинает трясти. Теперь они говорят, что он жив. Думаю, я должен найти его, если я не хочу видеть его каждый день до конца жизни.

Триплет молчал целую минуту.

— Я думаю, теперь все закрутится помимо нас. Этим должна заняться полиция.

— Она и займется, но к моей поездке в Вашингтон это не имеет ни малейшего отношения. Если они смогут найти бандюг, что изувечили Сиднея, я буду только рад. Но я-то знаю, кто отдал приказ, а человека в Вашингтоне… едва ли его свяжут с этим преступлением. Но я нужен Чарльзу Коулу, он, во всяком случае, так думает, а он нужен мне, потому что через него я узнаю, где сейчас Анджело Сачетти. А в итоге, возможно, они все заплатят за руки Сиднея.

— Если не победа, то месть, — пробормотал Триппет.

— Сам придумал?

Он покачал головой:

— Милтон.

— Тогда вы оба не правы. Я не жажду мести. Но они у меня в долгу. Во-первых, за Сиднея, а во-вторых — за два года холодного пота и судорог. Я хотел бы получить с них сполна.

— Как?

— Еще не знаю. И не узнаю, пока не встречусь с Коулом в Вашингтоне.

Триплет пожевал нижнюю губу:

— Они просто не могут обойтись без вас.

— Судя по тому, что они сделали с Сиднеем, да. Если я снова откажусь, они повторят представление. Я не люблю больниц. Мне не нравится сидеть в палате и спрашивать: не давит ли гипс, когда его снимут, будет ли разгибаться полностью рука или нога?

В комнату ожидания вошла сестра, с любопытством глянула на нас и скрылась за другой дверью. Триплет уселся поудобнее.

— Вы действительно думаете, что в одиночку сможете справиться с этим Коулом из Вашингтона и его братией? Вы, конечно, крепкий парень Эдвард, но, поймите меня правильно… — он не закончил фразы, но я все понял без слов.

— Что же, по-вашему, я задумал? Драку в вестибюле вашингтонского «Хилтона»?

— Мне пришла в голову такая мысль — я же неисправимый романтик.

— Я не сторонник насилия, хотя знаю, что насилие бывает реальным и мнимым, и не так уж легко отличить одно от другого. Можно включить телевизор и в выпуске новостей увидеть, как южновьетнамский полицейский прикладывает пистолет к голове вьетконговца и нажимает на спусковой крючок. А полчаса спустя в вестерне шериф пристреливает заезжего громилу. Кто реальнее для зрителя? Полицейский или шериф? Я бы поставил на шерифа.

— Но ваши новые знакомые реальны, — заметил Триплет.

— Это точно.

— И вы думаете, я могу оказаться их следующей жертвой, если они получат отказ… а может, Рамон или Джек?

— Может, и кто-то еще.

— Кто?

— Ваша жена.

Впервые со дня нашего знакомства хладнокровие изменило ему. Он нервно пробежался рукой по длинным седым волосам.

— Да, пожалуй, они способны и на это. Я как-то не подумал. — И, помолчав, добавил почти извиняющимся тоном: — Слушайте, вас не очень затруднит подбросить меня домой?

ГЛАВА 7

Для моей встречи в международном аэропорту Даллеса был организован специальный комитет. Он состоял из одного человека, который представился как Джон Раффо. Он настоял на том, чтобы нести мой чемодан, и мы вместе прошествовали к самому черному и длинному шестидверному «кадиллаку», который мне доводилось видеть, за исключением того, что принадлежал владельцу одного из похоронных бюро Лос-Анджелеса. Шофер буквально вырвал мой чемодан из руки Раффо, открыл одну из задних дверец, убедился, что мы уселись, закрыл дверцу и отправил чемодан в бездонную пещеру багажника.

— Мистер Коул рад, что вы смогли приехать, — сообщил мне Раффо. — Вы остались довольны полетом?

— Особенно мне понравилось шотландское виски.

— Понятно, — кивнул Раффо. — Мы взяли на себя смелость снять вам номер «Шератон-Карлтон». Конечно, это не «Сенчури-Плаза», но, уверяю вас, там очень удобно.

— Я тоже отдаю предпочтение старым отелям. Служащие в них старше возрастом и обслуживание лучше.

Как и обещал Сальваторе Коллизи, конверт ждал меня на стойке «Юнайтед» в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Я получил билеты в Вашингтон и обратно, первым классом, десять стодолларовых банкнот и напечатанную на машинке записку без подписи: «Машина мистера Чарльза Коула будет ждать вас в международном аэропорту Даллеса».

И вот мы мчались по четырехполосной автостраде, практически одни, и мой сопровождающий, мистер Раффо, отличающийся безупречными манерами, объяснил мн. е, что это самый короткий путь в Вашингтон, но для обычного транспорта проезд по автостраде запрещен.

— К сожалению, — вздохнул он, — аэропорт загружен не на полную мощность, как рассчитывали его проектировщики, но есть надежда, что со временем положение выправится.

— Все это очень интересно, — вежливости мне, конечно, следовало поучиться у Раффо, — но я хотел бы знать, когда я увижусь с мистером Коулом? Это машина мистера Чарльза Коула, не так ли?

— Да, — подтвердил Раффо. — Мистер Коул надеется, что вы сможете пообедать с ним сегодня у него дома.

— Я с удовольствием, но не могли бы вы сказать заранее, о чем пойдет речь?

Раффо добродушно рассмеялся.

— Боюсь, об этом вы можете узнать только у мистера Коула.

— А на вас возложены встреча и доставка по назначению?

— Похоже, что так, мистер Которн, — Раффо вновь рассмеялся. — Наверное, именно этим я сегодня и занимаюсь.

Через тридцать пять минут после отъезда из аэропорта огромный «кадиллак» вкатился на полукруговую подъездную дорожку перед отелем «Шератон-Карлтон», возвышающимся на углу 16-й и К-стрит. Завидев машину, швейцар поспешил к ней.

— Добрый вечер, мистер Раффо, — поздоровался он, открывая дверцу, и я заметил, что Раффо не дал ему чаевых. Скорее всего, швейцар получал к Рождеству стодолларовый банкнот, чтобы двенадцать или около этого раз в году не забывать сказать при встрече: «Добрый вечер, мистер Раффо».

Шофер передал чемодан швейцару, тот — коридорному, который принял чемодан, как награду. Раффо, чуть обогнав меня, потребовал ключ от моего номера у сразу засуетившегося портье. Тот передал ключ коридорному, наказав обслужить мистера Которна по высшему разряду.

Потом Раффо повернулся ко мне и одарил широкой белозубой улыбкой.

— Думаю, вам хватит часа, чтобы устроиться и отдохнуть. Я позвоню вам, — он взглянул на часы. — Скажем, в половине восьмого. Вы не возражаете?

— Отнюдь.

— Я распорядился послать в ваш номер шотландское виски и содовую. Если вам потребуется что-то еще,* позвоните в бюро обслуживания.

— Вы очень предусмотрительны.

— Пустяки. Все это входит в протокол «встречи и доставки по назначению», — он улыбнулся вновь милой белозубой улыбкой, но на мгновение потерял бдительность, и его смуглая кожа, аккуратно уложенные волосы, ямочка на подбородке и шесть футов мускулистой фигуры впервые не смогли скрыть презрения, промелькнувшего в брошенном на меня взгляде темно-карих глаз. Для вежливого мистера Раффо мой социальный статус равнялся нулю. А может, и отрицательному числу.

Коридорный последовал за мной в лифт с чемоданом в руке, лифтер нажал кнопку, и мы поднялись на шестой этаж.

— Шесть-девятнадцать, — объяснил коридорный, по возрасту уже почтенный дедушка. — Сюда, сэр, — он открыл дверь и ввел меня в двухкомнатный номер.

— Номер вам понравится, — коридорный поставил чемодан и раздвинул портьеры. — Очень красивый вид, — я послушно подошел и выглянул из окна. Сбоку виднелся Лафай-ет-Парк, за ним — Белый дом.

— Действительно, красиво, — согласился я и протянул коридорному доллар.

Поблагодарив, он ушел. Я заглянул в ванную. Сантехника показалась мне более новой, чем отель. Расстегнув замки чемодана, я откинул крышку, достал костюм и повесил его в шкаф. Покончив с этим, можно было выпить или кому-нибудь позвонить. Убежденный, что в Белом доме никого не волнует, в Вашингтоне я или в Лос-Анджелесе, я решил выпить и отправился на поиски шотландского виски, о котором упоминал мистер Раффо.

Виски я нашел в гостиной, на кофейном столике, рядом с бутылкой содовой, ведерком со льдом и шестью бокалами, на случай, если мне не захочется пить одному. Марка, «Чивас Ригал», указывала на отменный вкус мистера Раффо, пусть даже он не ценил меня слишком высоко. Помимо кофейного столика в гостиной стояли два дивана, три кресла и письменный стол, за которым виднелась высокая спинка стула.

Я положил в бокал три кубика льда, плеснул виски и прогулялся в ванную, чтобы добавить воды. Возвращаясь в гостиную, я начал потеть, но успел поставить бокал на кофейный столик, прежде чем меня затрясло. Все проходило, как обычно. Анджело Сачетти медленно падал вниз, сжимая саблю, с обращенным ко мне лицом, а затем подмигивал, словно хотел мне что-то сказать. Потом я сел на диван, осушил бокал и с облегчением подумал о том, что в ближайшие двадцать четыре часа больше не увижу перекошенную физиономию Анджело. Я принял душ, бриться не стал, но раднСмйстера Коула почистил зубы и надел свежую рубашку. И выпил уже половину второго бокала, когда зазвонил телефон и вежливый мистер Раффо сообщил, что ожидает меня внизу.

Путь в резиденцию мистера Коула на Фоксхолл-роуд занял двадцать минут, и мистер Раффо назвал мне несколько вашингтонских достопримечательностей, мимо которых проносился наш лимузин. Меня они ни в коей мере не интересовали, но он, вероятно, полагал, что просто обязан познакомить меня с Вашингтоном.

Фоксхолл-роуд находился в северо-западной части города, где селились богатые люди. Они жили и в других местах. В Джорджтауне, Виргинии, Мэриленде. А один вице-президент — в кооперативной квартире стоимостью 89 тысяч долларов на юго-западе Вашингтона, потому что ему нравилось иногда ходить на работу пешком. Он переехал в квартиру после того, как президент решил, что стране накладно предоставлять вице-президенту отдельный особняк. Вице-президент не был богачом, и я сомневаюсь, что он мог позволить себе Фоксхолл-роуд. И уж наверняка не смог бы купить дом, в котором жил Чарльз Коул.

Наверное, поместье Коула занимало не менее десяти акров, но я всегда жил в городе и акр для меня было понятие неопределенное. По меркам же Лос-Анджелеса это по площади равнялось доброму городскому кварталу. Ровный травяной газон подступал вплотную к стволам сосен, дубов, кленов, и моих знаний в садоводстве вполне хватало, чтобы понять, что за поместьем следила целая команда умелых садовников. Усыпанная ракушечником подъездная дорога вывела нас к дому, словно сошедшему со страниц «Унесенных ветром». Восемь белых колонн гордо вздымались на трехэтажную высоту. Два двухэтажных крыла, достаточно больших, чтобы в каждом свободно разместился персонал португальского посольства. Окна, обрамленные белыми деревянными ставнями, которые, несомненно, при необходимости закрывались. Красный кирпич стен, всем своим видом показывающий, что ему никак не меньше ста лет. Гаража я не заметил, но догадался, что вместе с бассейном и домиками для слуг он расположен в укромном месте, недоступном взгляду гостя.

«Кадиллак» остановился перед парадной дверью, над которой на толстой металлической цепи висел огромный кованый фонарь. Шофер выскользнул из машины и открыл дверцу с моей стороны. Я ступил на землю и только тут обратил внимание, что Раффо не шевельнулся.

— Вас не пригласили? — удивился я.

— Дальше мне хода нет, мистер Которн, — ослепительно улыбнулся он. — Как вы сами сказали, я отвечаю за встречу и доставку по назначению.

Мне не пришлось звонить в звонок у большой двухстворчатой двери. Одна из створок распахнулась, едва я поднялся по тринадцати ступенькам и оказался на выложенной кирпичом веранде. Я, конечно, ожидал увидеть седоволосого негра-дворецкого в белой ливрее, но меня ждало разочарование. Дверь открыл молодой загорелый мужчина в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке. Он пристально посмотрел на меня, прежде чем сказать: «Мистер Которн».

— Да.

Он кивнул и отступил назад, одновременно распахивая обе створки.

— Мистер Коул ждет вас в библиотеке, — за спиной мягко заурчал двигатель «кадиллака», унося вежливого мистера Раффо.

Я последовал за мужчиной в холл, выложенный квадратами белого и черного мрамора. С потолка свисала громадная хрустальная люстра, блики света играли на полировке мебели, старинной, хорошо ухоженной, несомненно, очень дорогой. Лестница, справа от люстры, вела на второй этаж, но до нее мы не дошли. Мужчина остановился у раздвижной двери, нажал на кнопку и дверь послушно скользнула в стену. Мужчина прошел первым, я — следом за ним. Он отступил в сторону.

— Мистер Коул, прибыл мистер Которн, — возвестил он.

В большой прямоугольной комнате пахло кожей и горящим  деревом. В огромном камине, с первого взгляда мне показалось, что в нем без труда разместился бы вертел с бычком средних размеров, весело потрескивали поленья. Из обтянутого черной кожей кресла, стоящего перед камином, поднялся мужчина, уронил газету на пол и направился ко мне, вытянув правую руку. Я не двинулся с места, и прошло какое-то время, прежде чем он преодолел тридцать футов толстого коричневого ковра, разделяющего кресло и дверь.

— Мистер Которн, я рад, что вы смогли приехать.

— Рады все, кроме меня, — сухо ответил я и пожал протянутую руку. Другого мне ничего не оставалось.

Чарльз Коул повернулся к мужчине в черном костюме.

— Мы будем обедать здесь, Джо, — не Джонатан, не Джеймс, даже не Малькольм. Всего лишь Джо. — Но сначала, я полагаю, мы что-нибудь выпьем.

— Да, мистер Коул, — Джо вышел через раздвижную дверь, которая беззвучно закрылась за ним. Только сейчас я заметил, что у двери нет ручки.

— Сегодня довольно прохладно, — Коул взял меня под руку и увлек к камину. — Вот я и подумал, что у огня нам будет приятнее.

Он указал, что я могу сесть в одно кресло, а сам опустился во второе. Положил руки на подлокотники и одарил меня добродушным взглядом умудренного опытом профессора, желающего помочь оказавшемуся на распутье школяру. Как я успел заметить, роста Чарльз Коул был среднего, волосы закрывали уши, возможно, чуть оттопыренные, розовая лысина блестела в свете камина и двух ламп, стоящих с каждой стороны кресла. Волосы его, так же, как и брови, заметно тронула седина, а аккуратно подстриженные усики стали белоснежными. Под острым подбородком начал формироваться второй, тонкие губы чуть изогнулись в улыбке. Он носил большие, в черной оправе очки.

— Говорят, некоторые называют вас Чарли Мастак, — прервал я затянувшееся молчание.

Он рассмеялся, словно услышал от меня забавный анекдот.

— Неужели? И кто, позволю спросить, это говорит? Наверное, мой давний друг Кристофер Смолл. Я подумал, что он мог упомянуть меня в разговоре.

— Он сказал, что вы вместе ходили в школу… давным-давно.

— Совершенно верно, ходили, — кивнул Коул. — Действительно, давным-давно. И я взял за правило смотреть все его фильмы. Некоторые были ужасными, но он всегда играл неплохо.

Я оглядел комнату. Еще кресла, удобные диваны, все обитые кожей. Две стены уставлены полками с книгами и, похоже, время от времени их даже читали. В дальнем конце два стола и стеклянные двери, ведущие в сад.

— Вы оба неплохо устроились, — я имел в виду его и Криса.

— Внешний лоск бывает необходим, чтобы произвести впечатление, — философски заметил Коул. — Я разочаруюсь в вас, мистер Которн, если это впечатление окажется слишком глубоким.

— Тогда зачем такой прием?

— Прием? — одна из бровей чуть поднялась.

— Ну, конечно. Длиннющий «кадиллак», мальчик на побегушках с высшим образованием, номер в старом, но комфортабельном отеле, телохранитель у парадной двери, обед в библиотеке у горящего камина. Я называю все это приемом.

Коул хохотнул.

— Кто вам сказал, что Джо — телохранитель? Насчет Раффо вы, разумеется, правы. Йельский юридический факультет скрыть трудно, но я думаю, что основное занятие Джо не бросается в глаза.

— Вы упустили одну мелочь, — ответил я. — Одно время я работал каскадером и изучал жесты, телодвижения, манеру держаться. По Джо можно сказать, что он придется очень кстати в уличной ссоре. Хотя я сомневаюсь, что на вашей улице возможны ссоры.

Коул вновь хохотнул:

— Вы очень наблюдательны. Мне это нравится, мистер Которн.

Дверь ушла в стену, и Джо вкатил заставленный бутылками и бокалами бар. Подвез его к нам, вопросительно посмотрел на Коула.

— Вам как обычно, мистер Коул?

— Как обычно означает очень сухой мартини, мистер Которн, — пояснил Коул. — Составите мне компанию?

— Мартини так мартини, — ответил я.

— Отдаете предпочтение какой-нибудь марке джина, мистер Которн? — спросил Джо.

— Мне все равно.

— Со ладом или без?

— Не имеет значения.

Джо кивнул и быстро смешал напитки. Думаю, он без труда нашел бы себе место бармена. Сначала он подал бокал мне, потом Коулу.

— Обед через двадцать минут, Джо, — распорядился тот.

— Да, мистер Коул, — и Джо покатил бар по толстому ковру за раздвижную дверь, которая снова закрылась за ним.

— Ну, мистер Которн, за что же мы выпьем?

— Как насчет преступности?

Коул в очередной раз хохотнул.

— Очень хорошо, сэр. За преступность.

Мы выпили, и я закурил, ожидая, когда же Коул перейдет к делу, если только он вызвал меня не для того, чтобы познакомиться. Ждать пришлось недолго.

— Видите ли, мистер Которн, я почти шесть недель не мог решить, приглашать ли вас в Вашингтон.

— Если и другие ваши гости получают такие же приглашения, как и я, вам, должно быть, довольно одиноко.

Коул нахмурился и покачал головой.

— Да, я слышал об этом — ваши молодые сотрудники и вандализм. Я уже принял меры, чтобы вы получили соответствующую компенсацию. Как-то неудачно все вышло.

— А если бы мальчик остался без рук? Во сколько у вас оценивается рука?

Коул разгладил усы.

— Старые методы очень живучи, особенно среди представителей старшего поколения. Но прогресс, уверяю вас, налицо, и еще раз прошу принять мои извинения за доставленные вам излишние волнения.

— Однако эти методы весьма эффективны, — заметил я, — Они заставили меня приехать.

Коул отпил из бокала.

— Неужели, мистер Которн? Что в действительности заставило вас приехать — насилие и угроза дальнейшего насилия или известие о том, что Анджело Сачетти жив?

— Я все гадал, когда же вы упомянете о нем. И решил, что после обеда, за бренди.

— Я потратил на вас немало времени, мистер Которн. В моем столе лежит толстая папка, если предпочитаете — досье. Ваше досье. Как я понял, вы страдаете от легкого психопатического расстройства, истоки которого связаны с исчезновением Анджело в Сингапуре.

— Об этом известно многим.

— Разумеется. В этой папке, или досье, лежат также копии записей психоаналитика, которого вы посещали девять месяцев. Некоего доктора Фишера.

— Фишер не мог дать их вам.

— Не мог, — чуть улыбнулся Коул. — И не давал. Он даже не знает, что они у меня. Я же сказал, это копии.

— Тогда вам известно обо мне все, что только можно.

— Возможно, даже больше, чем вы знаете сами.

— Понятно.

— Должен отметить, мистер Которн, что вы восприняли сказанное мною весьма достойно.

— Вам что-то нужно от меня, мистер Коул. Мне не терпится узнать, что именно, чтобы я мог тут же ответить — нет.

— Знаете, мистер Которн, не надо забегать вперед. Будем идти шаг за шагом. Из записей вашего психоаналитика я понял, что вы страдаете периодическими припадками, в ходе которых вы испытываете судороги, обильное потовыделение и галлюцинации. Перед вами возникает падающий в воду Анджело, подмигивающий вам левым глазом. Доктор Фишер записал все это несколько иначе, но суть я, надеюсь, передал точно.

— Вы совершенно правы.

— В записях доктора Фишера отмечено, что вы взвалили на себя вину за смерть Анджело, и именно в этом кроется причина возникающих у вас галлюцинаций. Я взял на себя смелость, мистер Которн, показать записи доктора Фишера еще двум специалистам. Естественно, без упоминания вашей фамилии. По их мнению, вы избавитесь от этих припадков, если лично найдете живого Анджело Сачетти. В противном случае они могут усилиться.

Я допил коктейль и поставил бокал на стол.

— Итак, мне предлагается найти для вас Анджело в обмен на собственное излечение. Но это лишь внешняя сторона, не так ли? Есть еще и подводные течения.

— Несомненно.

— Почему вы не попросите своих людей найти Анджело?

— К сожалению, это невозможно.

— Почему?

— Потому что мой дорогой крестник шантажирует меня.

— Мне кажется, ваши парни без труда могут это исправить.

Коул поставил бокал на стол, посмотрел на потолок.

— Боюсь, что нет, мистер Которн. Видите ли, если люди, к которым я обращаюсь в подобных случаях, выяснят, чем шантажирует меня Анджело, я едва ли проживу более двадцати четырех часов.

ГЛАВА 8

Прежде чем Коул продолжил, открылась раздвижная дверь, и Джо, телохранитель, вкатил наш обед и быстренько сервировал маленький столик. Не телохранитель, а кладезь достоинств, решил я. Обед состоял из куска нежнейшего мяса, превосходного салата и запеченного в фольге картофеля. А также бутылки отменного бургундского.

— Это ваш обычный домашний обед, не так ли, мистер Которн? — спросил Коул после ухода Джо.

— Ваш шеф-повар лучше моего.

— Давайте-ка покушаем, а потом продолжим нашу беседу, за бренди, как вы и предложили ранее.

— Она становится все интереснее.

— Мы еще не дошли до самого главного, — и Коул начал резать бифштекс.

Ели мы молча, а когда наши тарелки опустели, вновь появился Джо, убрал посуду и поставил на стол бутылку бренди, чашечки для кофе, кофейник, кувшинчик со сливками, сахарницу. Затем мы опять остались вдвоем. Коул предложил мне сигару, а когда я отказался, неторопливо раскурил свою, пригубил бренди и посмотрел на меня.

— Так на чем мы остановились?

— Анджело Сачетти шантажировал вас.

— Да.

— Как я понимаю, вы платили.

— Платил, мистер Которн. За последние восемнадцать месяцев я выплатил чуть меньше миллиона долларов.

Я улыбнулся, наверное, впервые за вечер.

— Вы действительно попали в передрягу.

— Вас, похоже, это радует.

— А какие чувства возникли бы у вас, окажись вы на моем месте?

— Да, честно говоря, я бы, наверное, порадовался. Беды моих врагов — мое благо и так далее. Вы считаете меня своим врагом?

— Во всяком случае, я позволю себе усомниться, что мы станем близкими друзьями.

Коул глубоко затянулся, выпустил струю голубоватого дыма.

— Вы ведь слышали, что меня прозвали Чарли Мастак. Как по-вашему, откуда взялось это прозвище?

— Может, я и ошибаюсь, но связано оно с подкупом должностных лиц. Взятки. Пожертвования на предвыборную кампанию, вот вы и стали специалистом по улаживанию щекотливых дел.

Коул чуть улыбнулся.

— Понятно, — он помолчал, как бы отмеряя ту дозу информации, которую мог без опаски сообщить мне. — Я приехал в Вашингтон в 1936 году, в тот самый год, когда вы родились, если не ошибаюсь. И, несмотря на мое блестящее образование, показал себя зеленым сосунком. Мне требовался учитель, поводырь в лабиринте бюрократии и политики. Я сказал об этом тем, кто послал меня, и они быстро подыскали нужного человека.

— Вы вот говорите, «тем, кто послал меня», «они». Я уже задавал вопрос, кто же эти «они», но не получил четкого от вета. Кто это? Организация, банда, мафия, «Коза Ностра»? Есть ли у нее или у них название?

Коул вновь улыбнулся одними губами.

— Это типичная американская черта — всему давать названия. Бедолага Джо Валачи назвал их «Коза Ностра», потому что следствие настаивало на том, чтобы хоть как-то обозвать их. Вот один из агентов Бюро по борьбе с распространением наркотиков произнес слово «cosa», а Валачи добавил «nostra», откуда все и пошло. Разумеется, если два человека итальянского происхождения обсуждают совместное дело, они могут сказать: «Questa е una cosa nostra», что в действительности означает: «Это наше дело». Но они никогда не скажут: «Я — член нашего дела».

— А как насчет мафии? — спросил я. — Или и это выдумка?

— Под мафией подразумевается сицилийская организация, и хотя кое-кто поддерживал с ней связь, в частности, Лу-чиано во время второй мировой войны, мафии, как таковой, в Соединенных Штатах нет.

— А что же есть?

— Группа абсолютно беспринципных бизнесменов итальянского и сицилийского происхождения, которые контролируют самые разнообразные сферы преступной деятельности в этой стране. Общего названия они себе не придумали.

— И именно к ним вы обратились в 1936 году, когда вам понадобился учитель или поводырь?

Коул стряхнул пепел с сигары на поднос:

— Да. Именно они послали меня в колледж и университет. Когда я сказал, что мне нужен поводырь, они сделали меня партнером в одной из наиболее респектабельных юридических контор Вашингтона, той самой, в которой я теперь являюсь старшим партнером, — «Харрингтон, Меклин и Коул».

— О Меклине я слышал, — вставил я.

— Он чуть не стал членом Верховного суда,

— Что помешало?

— Харрингтон умер до моего приезда в Вашингтон в 1936 году. Меклин, к его несчастью, питал слабость к азартным играм. Бриджу, покеру, особенно к покеру. Так вот, в одном известном вашингтонском клубе мои спонсоры, назовем их так, посадили за карточный стол шулера, и в тот вечер он обыграл мистера Меклина на пятьдесят тысяч долларов. Неделей позже проигрыш за вечер составил еще семьдесят пять тысяч. Шулер, который, естественно, держался очень уверенно, как принято среди них, и не вызывал ни малейших подозрений, согласился дать Меклину еще один шанс отыграться. Меклин воспользовался этим шансом неудачно, просадив девяносто тысяч и, разумеется, не смог их заплатить. Шулер начал проявлять нетерпение, грозил разоблачением, и мои спонсоры поспешили на выручку с заемом, который помог Меклину полностью выплатить долг. Когда же пришло время возвращать заем, денег у Меклина не охазалось, и они предложили ему взять нового партнера.

— То есть за ваше вхождение в респектабельную юридическую контору они выложили двести пятнадцать тысяч долларов.

Коул добродушно хохотнул.

— Отнюдь. Им это обошлось в тысячу или чуть больше, которые заплатили шулеру. Они одалживали Меклину те самые деньги, которые он отдавал шулеру.

— А что было потом?

— Как обычно, пошли разговоры, и Рузвельт изменил свое отношение к Меклину. И тот озлобился. С какой радостью использовал он любые юридические зацепки, чтобы досадить администрации. И во многих случаях достигал успеха. А я всегда был рядом. Он научил меня договариваться с, казалось бы, непримиримым противником, показал, когда и как нужно идти на компромисс, и, поверьте мне, мистер Которн, это целая наука.

— Что-то я не понимаю, к чему вы клоните.

— Довольно часто на вашингтонском горизонте возникает крестоносец, обнажающий меч против неверного, имя которому — организованная преступность. В начале пятидесятых годов такой поход организовал сенатор Кефовер. В шестидесятых ему на смену пришел сенатор Макклелленд, а еще через десять лет — Специальная группа по борьбе с организованной преступностью, назначаемая президентом.

— Помню, — кивнул я. — И также помню, что особых результатов не было.

— Каждое расследование знаменовалось кричащими разоблачениями, газеты выходили с огромными заголовками, публика вопила: «Мой бог, почему не предпринимается никаких мер! Положение же катастрофическое!» И так далее, в таком же духе.

— На этом все и заканчивалось.

— Практически да, и не без причины. Видите ли, все правоохранительные организации, как местные, так и на уровне штата и государства, прекрасно понимают, что происходит и кто от этого выгадывает. За долгие годы мои спонсоры выработали неписанные договоренности относительно раздела территорий и масштаба проводимых операций. Они в целом придерживаются их, и правоохранительные органы, в свою очередь, идут на компромисс по второстепенным, но достаточно важным вопросам, поскольку знают, на кого ложится ответственность. Одна из основных задач, возложенных на меня, — поддерживать это хлипкое равновесие.

— А несколько сот тысяч долларов могут сотворить чудеса, — ввернул я.

— Я бы сказал, несколько миллионов.

— И вы можете их предложить?

— Да, могу, но не совсем так, как вы, возможно, себе это представляете. Допустим, моему клиенту нужно, чтобы некий сенатор повлиял на кого-то еще. Я никогда не буду обращаться к сенатору напрямую. К нему обратится его банк или сборщик фондов на предвыборную кампанию или даже другой сенатор, которого чуть прижал его банк. Как вы видите, мы стараемся выбрать обходной путь.

— Но все-таки кто-то где-то получает взятку.

— Взятой дают, потому что их берут, и за тридцать три года, проведенных в Вашингтоне, я видел немало уважаемых людей, даже членов кабинета, которые жадно тянулись к деньгам.

— Вы прочитали интересную лекцию о моральных принципах Вашингтона, но я так и не понял, каким же образом Анджело Сачетти шантажирует вас. И почему вы поделились со мной всеми этими секретами? Я же не исповедник.

Коул помолчал. Прикрыл глаза, словно вновь размышлял, что еще можно мне доверить.

— Я посвящаю вас в эти подробности, мистер Которн, потому что это единственный способ показать вам, сколь серьезно и важно то, о чем я хочу вас попросить. Я обещаю быть предельно кратким, но надеюсь, что, выслушав мбня до конца, вы осознаете, что мне необходима ваша помощь. И убедить вас в этом может только моя откровенность.

— Хорошо, — кивнул я. — Я вас выслушаю.

— Вот и отлично. Мой бывший партнер, ныне покойный мистер Меклин, быстро сообразил, что с ним произошло. Он был далеко не дурак, но из ненависти к администрации начал активно заниматься делами моих спонсоров. Его привлекло их всесилие во многих, если не во всех областях. А власть интересовала Меклина даже больше, чем азартные игры. И он посоветовал им вкладывать капитал в различные легальные предприятия.

— Что они и сделали?

— Поначалу нет. Им не хотелось воспользоваться советом постороннего. После смерти Меклина я порекомендовал им то же самое, и на этот раз они оказались сговорчивее. Вложили свой капитал в акции, банки, заводы, некоторые другие сферы предпринимательства.

Коул помолчал. Я так же молча ожидал продолжения. Когда же он заговорил вновь, голос его переполняла задумчивость, словно он обращался к самому себе.

— Меклин очень благоволил ко мне и едва ли не в первый год нашей совместной работы сказал: «Оберегай свои фланги, сынок. Веди записи. Записывай все. Вещественные доказательства, Чарли, станут твоей единственной защитой, когда они наконец решат покончить с тобой, а этот день, клянусь Богом, обязательно придет».

— Как я понимаю, вы последовали его совету.

— Да, мистер Которн, последовал. Я был советником или, если вы предпочитаете более романтический титул, Consigliere моих спонсоров почти тридцать лет. Разумеется, наши отношения не всегда развивались гармонично. Некоторые выступали против меня.

— И что с ними стало?

Коул улыбнулся, и я даже пожалел тех, о ком он подумал в этот момент.

— Кое-кого выслали из страны, когда власти неожиданно выяснили, что эти люди родились совсем не в Соединенных Штатах, как они ранее утверждали. Других арестовали, судили и приговорили к довольно длительным срокам на основе улик, загадочным образом оказавшихся в распоряжении правоохранительных органов.

— Под уликами вы подразумеваете подлинные документы.

— Ну… разумеется. В каждом случае обвинительный приговор не вызывал сомнений.

— Приятно осознавать, что иногда вы сотрудничаете с защитниками правопорядка, — я позволил себе улыбнуться.

— Они учились жить со мной, а я — с ними. Все-таки мы стремились к одной цели — создать рациональную структуру противозаконной деятельности.

— Вот тут на сцену выходит Анджело Сачетти?

— Именно так, мистер Которн. Вы, возможно, не знаете, что Анджело и я не были близки, несмотря на то, что я являлся его крестным отцом. Для моих спонсоров это означало очень многое. Я пытался дать ему образование, но потерпел жестокую неудачу. Его выгоняли из трех колледжей, и каждый раз он объявлялся в Нью-Йорке, где мои спонсоры баловали его деньгами и женщинами. Они восторгались им, я же терпеть не мог, даже когда он был ребенком. У меня гора свалилась с плеч, когда он решил попробовать свои силы в кино. Стать актером. Внешностью его Бог не обделил, а вот таланта ке дал.

— Это я слышал, — подтвердил я. — Актером он оказался никудышным. Поэтому, наверное, и подмигнул мне, падая в воду. Не выдержал и показал, что все продумано заранее и помирать он не собирается.

— Скорее всего, вы правы, — продолжал Коул. — Во всяком случае, перебравшись в Лос-Анджелес, он изредка прилетал в Вашингтон, обычно, чтобы занять денег, в которых я ему из сентиментальности никогда не отказывал. Но чуть более двух лет назад между нами произошел конфликт.

— Вы не дали ему денег?

Коул пожал плечами:

— Видите ли, я просто спросил, когда он намерен вернуть мне те суммы, что занял ранее. Он пришел в дикую ярость и выскочил из комнаты. Той самой, где мы сейчас находимся.

— А потом?

— Он улетел той же ночью, неожиданно для меня, но не с пустыми руками.

— Он увез с собой то, что принадлежало вам?

— Да.

— И вы хотели, чтобы он вам это вернул.

— Да.

— Что именно?

— В этой комнате стоял сейф. Анджело легко открыл его, вероятно, в поисках денег. Но нашел нечто лучшее. Мои микрофильмированные записи, которые я вел много лет. Очень подробные, как. я уже отмечал.

— Как он открыл сейф? Пилкой для ногтей?

Коул вздохнул и покачал головой:

— Анджело далеко не глуп. Он мог учиться, если хотел, и мои спонсоры и их помощники с удовольствием делились с ним своим мастерством, когда он бывал в Нью-Йорке. Он многое позаимствовал от них, в том числе и умение вскрывать сейфы. Меня внезапно вызвали в другой город, слуги спали, так что Анджело никто не мешал.

Я поднялся, прошел к столику, на котором стояла бутылка бренди, плеснул из нее в свой бокал. Затем направился к камину, полюбовался горящими поленьями и наконец повернулся к Коулу. Тот не спускал с меня глаз.

— В основном уже все понятно, — начал я. — Анджело узнал, что вы постоянно передавали информацию полиции, ФБР и еще Бог знает кому. Если вашим коллегам, или спонсорам, или как там вы их называете, станет известно об этом, вы проживете день, максимум, два. Поэтому Анджело шантажом выудил у вас чуть ли не миллион долларов. Но мне не ясно, почему Анджело решил убедить всех, что он умер? И почему вы пришли к выводу, что именно я могу снять вас с крючка?

— Дело довольно запутанное, мистер Которн.

— Когда речь заходит о миллионе долларов, простотой обычно и не пахнет.

— Тут вы, конечно, правы. Но сначала давайте поговорим о вас. Я хочу, чтобы вы нашли Анджело Сачетти, взяли у него мои записи и вернули мне. За это я готов заплатить вам пятьдесят тысяч долларов.

— В Лос-Анджелесе упоминались двадцать пять тысяч.

— Ситуация несколько изменилась.

— И потребовала удвоения моего вознаграждения?

— Да. Разумеется, плюс расходы.

— Хорошо. Будем считать, что я готов принять ваше предложение.

— Я надеялся, что так и будет.

— Я еще не принял, но готов принять. Где я найду Анджело?

— В Сингапуре.

Я уставился на Коула.

— То есть он так и оставался в Сингапуре?

Коул покачал головой:

— После того, как он исчез, и все решили, что он умер, Анджело объявился в Себу-сити на Филиппинах. Оттуда отправился в Гонконг, а восемнадцать месяцев назад развернул активную деятельность в Сингапуре.

— Какую деятельность?

— Азартные игры, заключение пари, ссуда денег под грабительские проценты, в последнее время — страховка мелкого бизнеса.

— По-простому — защита от предполагаемых налетчиков?

— Если хотите, да, — Коул поднялся и тоже подошел к камину. Посмотрел на огонь. — В моих отношениях с государственными учреждениями, мистер Которн, как я и упоминал ранее, имеют место взаимные услуги. Государству известно, что Анджело не умер, что он побывал на Себу и в Гонконге и чем он занимается в Сингапуре.

— Так вы и получили его фотографии? От государственных учреждений?

— От государственных учреждений, — подтвердил Коул.

— Хорошо, с этим все ясно. Но почему он решил прикинуться мертвым?

— Потому что не хотел жениться.

Кто-то глубоко вздохнул и к моему крайнему удивлению я понял, что вздыхал я.

— Вы сказали, что дело довольно запутанное.

— Да, говорил.

— Может, попробуем распутать этот клубок?

— Возможно, не так уж все и сложно, но требует разъяснений.

— Я узнал уже довольно много, так что еще какие-то подробности мне не повредят.

Коул кивнул:

— Я уверен, что нет, мистер Которн.

Он вернулся к кожаному креслу и сел. Впервые за вечер сковывающее его напряжение прорвалось наружу. Его руки не находили себе места, он то и дело перекрещивал ноги.

— Среди моих спонсоров и их помощников бракосочетанию придается очень важное значение. Практически все они католики, хотя бы номинально, и разводов не признают. Если женятся, то на всю жизнь и в силу специфики их занятий стремятся к тому, чтобы дети одной группы моих спонсоров женились или выходили замуж за детей другой группы.

— Я слышал, что их называют семьями, а не группами.

— Хорошо. Давайте пользоваться этим термином. Анджело очень приглянулся членам одной нью-йоркской семьи, возглавляемой Джо Лозупоне. Вы, несомненно, слышали о нем?

Я кивнул.

— Сам Лозупоне даже прилетел в Вашингтон, чтобы повидаться со мной. Он предложил выдать свою дочь, Карлу, за Анджело.

— А почему он не обратился к Анджело?

— Потому что такие вопросы решаются родителями. За Карлу давали солидное приданое, а Анджело, будь на то его желание, мог бы занять достойное место в семейной фирме.

— И что вы предприняли?

— Когда Анджело приехал в Вашингтон, я передал ему предложение Лозупоне. Он согласился и тут же вытянул у меня пятнадцать тысяч. Я думаю, он сильно проигрался, то ли в карты, то ли на бегах. Я сообщил о его согласии Лозупоне, а тот — дочери, она тогда училась на втором курсе, кажется, в Уэллесли[47]. Сам Лозупоне не закончил и восьми классов.

— И что потом?

— Помолвка состоялась в Нью-Йорке. Лозупоне устроил званый обед. Девушка, которую Анджело не видел много лет, приехала из Массачусетса, Анджело прилетел из Лос-Анджелеса или Лас-Вегаса. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Анджело сказал мне, что отказывается жениться, и в тот же вечер вернулся в Лос-Анджелес. Я связался с Лозупоне и тактично предложил ему отложить свадьбу на какое-то время, чтобы дать девушке возможность получить диплом и, быть может, поездить по Европе. Лозупоне согласился. Я позвонил Анджело и в первый и последний раз он поблагодарил меня от души. Он даже позвонил Лозупоне и занял у него пять тысяч долларов, уже в качестве будущего зятя. Так вот, два года назад Карла закончила колледж, и семья Лозупоне начала подготовку к свадьбе.

— Тогда-то Анджело и решил умереть.

— Да. Но ему требовались деньги, поэтому он приехал в Вашингтон и вскрыл мой сейф. Затем исчез в Сингапуре, а несколько месяцев спустя начал шантажировать меня. У Лозупоне свои источники информации, и он также выяснил, что Анджело не умер. Он пришел в ярость и обратил свой гнев на меня. Наши отношения резко ухудшились, а в конце концов дело дошло до полного разрыва. Лозупоне объявил своей семье и четырем другим семьям Нью-Йорка, что считает меня личным врагом, а ссориться с Джо Лозупоне я бы не посоветовал никому.

Я пожал, плечами:

— Почему же вы не избавились от него, как от остальных?

— Я еще отвечу на этот вопрос. Когда стало известно о смерти Анджело, Карла надела траур. Когда выяснилось, что он жив, Лозупоне поклялся, что Анджело женится на Карле. Для него это вопрос чести, и тут он не пойдет ни на какие компромиссы. Одновременно предпринимались попытки погасить костер вражды между мной и Лозупоне. Ко мне приезжал представитель другой нью-йоркской семьи. Он предложил, что я подберу Карле сопровождающего, с которым та поедет в Сингапур, найдет Анджело и выйдет за него замуж. Я согласился. Согласился найти вас, мистер Которн.

— Тогда вы допустили ошибку. Но вы все еще не сказали мне, почему не отправили Лозупоне за решетку, передав ФБР или кому-то еще соответствующие сведения.

— Потому что, мистер Которн, у меня их нет. Анджело прихватил с собой единственный экземпляр. И мне необходим этот микрофильм. Он нужен мне позарез, и эта история с Карлой позволяет лишь выиграть время.

— Но он по-прежнему будет шантажировать вас. У него наверняка хватит ума снять копию.

— Шантаж меня не волнует, мистер Которн. Я тревожусь из-за Лозупоне. Анджело можно купить, Лозупоне — нет. И не дай Бог, чтобы что-то случилось с Анджело. Я не хочу, чтобы микрофильм попал в чьи-то руки. Если же он вернется в этот дом, никакой Лозупоне мне не страшен.

— Вы в незавидном положении, мистер Коул, — подвел я итог. — Я уже чуть ли не жалею о том, что не могу вам помочь.

Коул наклонился вперед, а когда он заговорил, в голосе его не осталось тепла, но зато появился акцент человека, выросшего в Восточном Гарлеме, где выживали сильнейшие.

— Не болтайте ерунды, мистер Которн. Видите вон тот телефон на моем столе? Стоит мне позвонить, и к завтрашнему утру жена вашего партнера окажется в больнице с кислотными ожогами, а они плохо поддаются лечению.

— Не вздумайте!

— Мне терять нечего, — бесстрастно ответил он.

— Вы так и не выбрались оттуда, не так ли?

— Откуда?

— Из канавы.

— Это не игра, дружочек. И ради вашего физического, а также умственного здоровья вы сделаете то, о чем я вас прошу — отвезете Карлу в Сингапур и заберете документы у Анджело.

— Как?

— Мне все равно как. Это ваше дело. Действуйте через Карлу. Очаруйте ее. Скажите Анджело, что в обмен на документы вы добьетесь, чтобы она и ее семья, самое главное — семья, отстанут от него. Решите сами, что нужно делать. За это вы и получите пятьдесят тысяч долларов.

Вот тут я принял решение, то самое решение, которое, как я давно уже понял, мне все равно придется принять. Я встал и направился к двери.

— Кислота, Которн! — крикнул вслед Коул. — Вы забываете про кислоту.

Я остановился и повернулся к нему:

— Я ничего не забываю. Я поеду, но не из-за того, что вы мне только что рассказали. Я еду сам по себе и не собираюсь брать с собой никаких женщин.

— Это обязательное условие, — возразил он. — Мне необходимо выиграть время.

— В этом я вам не помощник.

— Она поедет.

— Почему ей не поехать одной? Она может уговорить Ан-цжело жениться на ней, и они проведут медовый месяц в Паго-Паго.

— Я в этом сильно сомневаюсь.

— Почему же?

— Полтора года назад в Сингапуре Анджело женился на китаянке.

ГЛАВА 9

Потом мы поговорили еще минут пятнадцать-двадцать, но, скорее, о пустяках, после чего Джо, телохранитель и мастер на все руки, проводил меня к длиннющему «кадиллаку», в котором, к моему удивлению, не оказалось вежливого мистера Раффо. Вероятно, и выпускники Йеля не могли обойтись без ночного отдыха.

В отеле я разделся, сел у окна и долго смотрел на огни Вашингтона. Я думал о Чарльзе Коуле, оставшемся в гигантском особняке с белыми колоннами, и гадал, почему у него нет семьи и жена не ждет в уютной спальне главу дома, размышляющего в библиотеке над тем, как бы сохранить себе жизнь. Думал я и том, что хотел от меня Коул, об Анджело Сачетти. Почему-то в голову полезли мысли насчет того, как он потратил полученные от Коула деньги. Я решил, что, скорее всего, просто прокутил их. На этом мои раздумья закончились, я лег в постель и тут же заснул. Спал я хорошо. В восемь утра меня разбудил стук в дверь номера. Я поднялся, накинул халат и пошел открывать.

— Кто там?

— ФБР. Откройте.

— О, Боже, — выдохнул я и открыл дверь.

Ему давно следовало побриться, а пиджак его синего костюма, мятый и в пятнах, едва сходился на животе. Он протиснулся мимо меня в номер, бросив через плечо: «Как дела, Которн?»

Я закрыл дверь:

— Вы не из ФБР. Вы даже не детектив отеля.

— Неужели вы принимаете меня за обманщика? — и он швырнул на один из стульев бесформенную шляпу.

Его высокий лоб переходил в обширную бледную лысину, к которой прилепилось несколько прядей черных волос. На висках и над ушами волосы изрядно поседели. Большое круглое лицо, двойной подбородок. Полопавшиеся сосуды на щеках и белках глаз. Проницательный, расчетливый взгляд.

— Я — Сэм Дэнджефилд.

— Тот самый Дэнджефилд из ФБР?

— Вот именно.

— Никогда не слышал о вас. Чем вы можете подтвердить ваши слова?

Дэнджефилд посмотрел в потолок.

— Ну это же надо, буквально все смотрят паршивые телесериалы, — его синие глаза уставились на меня, и на этот раз я отметил в них живость и глубокий ум. — У меня есть, чем их подтвердить. Хотите взглянуть?

— Даже тогда я вам не поверю.

Дэнджефилд начал рыться в карманах, наконец нашел черный бумажник и протянул его мне. В нем находилось удостоверение, подтверждающее, что меня посетил Сэмюель К. Дэнджефилд, агент федерального бюро расследований. Я вернул бумажник хозяину.

— Так чем я могу вам помочь?

— Во-первых, можете предложить мне выпить, — и Дэнджефилд направился к бутылке виски, все еще стоящей на кофейном столике. — Хочется выпить, — в один бокал он налил виски, в другой — воды из ведерка, в котором вечером был лед, выпил виски, затем — воду, вновь плеснул в бокал вискй, вернулся к стулу, на котором валялась его шляпа, сбросил ее на пол и сел, удовлетворенно вздохнув. — Так-то лучше. Гораздо лучше.

Я придвинулся к телефону.

— Я как раз собирался заказать завтрак. Составите мне компанию или ограничитесь только виски?

— Вы платите?

— Я.

— Яичницу из четырех яиц, с двойной порцией ветчины, жареный картофель, побольше тостов и кофе. Пусть принесут еще одну бутылку.

— В восемь утра?

— Ладно, попытаюсь уговорить коридорного, когда он заявится сюда, — он оценивающе глянул на бутылку. — Из этой не напьется и воробей.

— Как насчет льда?

— Привык обходиться без него.

Пока я заказывал завтрак, Дэнджефилд отыскал в карманах смятую пачку сигарет, но она оказалась пустой.

— У вас есть сигареты? — спросил он, когда я положил трубку.

Я взял пачку с кофейного столика и бросил ему.

— Что-нибудь еще?

— Если у вас есть электрическая бритва, я ей воспользуюсь после завтрака, — он провел пальцем по щетине на подбородке.

— Вы действительно хотели меня видеть или вам не хватило денег на завтрак? — поинтересовался я.

— Я к вам по делу, — пробурчал Дэнджефилд.

— Какому же?

— Об этом мы еще успеем поговорить. А пока примите душ и оденьтесь. В этом глупом халате вы напоминаете мне альфонса.

— Идите вы к черту, — я направился к спальне, но на пороге обернулся. — Если принесут завтрак, подделайте на чеке мою подпись. В этом вы, должно быть, мастер. И добавьте двадцать процентов чаевых.

Дэнджефилд помахал мне рукой:

— Пятнадцати процентов более чем достаточно.

Гордость ведомства мистера Гувера поглощала завтрак, когда я вышел из спальни. Я придвинул стул, снял металлическую крышку с моей тарелки, без энтузиазма посмотрел на яйцо всмятку. Дэнджефилд налил виски в кофе и пил, шумно прихлебывая.

— Давайте ешьте. Если не хотите, могу вам помочь.

— Надо поесть, — ответил я и принялся за яйцо.

Дэнджефилд расправился с яичницей, ветчиной и тремя чашками щедро сдобренного виски кофе до того, как я покончил с одним яйцом и выпил одну чашку. Он откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу.

— Ну, теперь жить можно.

Я положил вилку на стол и посмотрел на него.

— Так что вам от меня нужно?

— Информация, братец Которн, информация. Этим я зарабатываю себе на жизнь. Вы знаете, чего я достиг после двадцати семи лет службы в Бюро? Я — паршивый GS-13, вот кто я такой. А как вы думаете, почему? Потому что у меня нет, как они выражаются, задатков руководителя. Знаете, сколько зарабатывает GS-13? Мне пять раз повышали жалованье и теперь дают аж 16 809 долларов в год. О, Боже, столько же получают сопляки, только что закончившие юридический факультет! А что у меня есть, кроме этих жалких грошей? Домишко в Боувье, за который я еще не расплатился, двое детей в колледже, четыре костюма, машина, купленная пять лет назад, и толстая жена.

— Вы забыли про жажду, — напомнил я.

— Да, и жажда.

— И жаждете вы не только виски.

Дэнджефилд ухмыльнулся.

— А вы не так глупы, как мне поначалу показалось, братец Которн.

— Я прилежно учился в вечернец школе. Но одного я никак не возьму в толк. Зачем изображать пьянчужку? Вы — не алкоголик, даже не можете прикинуться алкоголиком. У вас отменный аппетит, а алкоголик едва притрагивается к еде.

— А я думал, что у меня неплохо получается, — вновь ухмыльнулся Дэнджефилд. — Делаю я это для тою, чтобы собеседник расслабился, подумал, что я слушаю невнимательно, да и едва ли понимаю то, что он говорит. Обычно этот прием срабатывает.

— Только не со мной.

— Ладно, — Дэнджефилд ногтем мизинца выковырял из зубов кусочек ветчины, оглядел его со всех сторон, а затем бросил на ковер. — У вас неприятности, Которн.

— У кого их нет?

— Такие, как у вас, бывают не у всякого.

— Может, вы выразитесь конкретнее?

— Конечно. Ваша жизнь висит на волоске.

— Какое счастье, что рядом со мной агент ФБР, готовый прийти на помощь!

Дэнджефилд зло посмотрел на меня:

— Вам не нравится, да?

— Кто?

— Толстяк в дешевом костюме, который врывается к вам в восемь утра и пьет ваше виски.

— Давайте обойдемся без этого. Будь вы пьяницей, вас бы в пять минут вышибли с работы.

Дэнджефилд улыбнулся.

— Тогда пропущу еще рюмочку, чтобы успокоить нервы, — он прошел к кофейному столику, налил себе виски и вернулся к стулу, на котором сидел, с бокалом и бутылкой. — Не хотите составить мне компанию? Коридорный принесет вторую бутылку в десять часов.

— В десять у меня самолет.

— Есть другой, в двенадцать. Полетите на нем. Нам надо поговорить.

— О чем?

— Не валяйте дурака, — Дэнджефилд поднял бокал и улыбнулся. — Мне редко удается выпить «Чивас Ригал». Слишком дорогое удовольст вие.

— Для меня тоже.

— Но Чарли Коул может себе это позволить, а?

— Похоже, что да.

Я встал из-за стола и перебрался на один из диванов. Дэн-джефилд подождал, пока я сяду, одним глотком осушил бокал, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Пока хватит. Теперь давайте поговорим.

— О чем? — повторил я.

— О вас, Чарльзе Коуле и Анджело Сачетти. Для начала достаточно?

— Вполне.

Дэнджефилд откинулся на спинку стула и вновь начал изучать потолок.

— Вчера вы прилетели рейсом «Юнайтед», и в аэропорту Даллеса вас встретил Джонни Раффо с катафалком, на котором обычно разъезжает по Вашингтону Коул. В половине седьмого Раффо оставил вас в отеле, а часом позже увез оттуда. Без десяти восемь вы приехали в дом Коула и пробыли там до одиннадцати, а потом катафалк доставил вас обратно в отель. Вы никому не звонили. Я лег спать в два часа ночи, а встал в шесть утра, чтобы добраться сюда к восьми. Я живу в Боувье, знаете ли.

— Вы мне говорили.

— А вот кое-чего я вам не сказал.

— Что именно?

— Я не хочу, чтобы с Чарльзом Коулом что-то случилось.

— Он тоже.

Дэнджефилд фыркнул.

— Можно поспорить на последний доллар, что не хочет. Положение у Чарльза Коула незавидное. Мало того, что Анджело сосет из него деньги, так он еще поссорился с Джо Ло-зупоне, а ссоры с ним я бы не пожелал и своему врагу. Чарли говорил вам об этом?

— В самых общих чертах.

— Я знал одного парня, с которым Джо Лозупоне поссорился в начале пятидесятых годов. Так Лозупоне прикинулся овечкой, обещал все забыть и пригласил этого парня на обед. Когда все наелись и напились, друзья Лозупоне достали ножи и разрезали этого парня на мелкие кусочки. А их жены, в роскошных туалетах, ползали по полу на четвереньках, убирая то, что от него осталось.

— И что вы после этого сделали?

— Я? Ничего. Во-первых, не мог ничего доказать, а во-вторых, Джо не нарушил ни одного федерального закона.

Я встал:

— Пожалуй, все-таки выпью.

— Прекрасная идея.

Я взял два чистых бокала и прогулялся в ванную за водой. Вернулся, спросил Дэнджефилда, разбавить ли ему виски. Он отказался. Я налил ему на три пальца чистого виски, себе — поменьше и добавил воды.

— Вы не похожи на человека, который привык пить виски в восемь утра, — прокомментировал Дэнджефилд, когда я протянул ему бокал.

— Только не говорите тренеру, — усмехнулся я.

— У вас цветущий вид. Вот я и подумал, долго ли вы сможете сохранить его.

— Я подумал, вас заботит Коул, а не я.

— Меня не заботит старина Коул. Я лишь хочу, чтобы с ним ничего не случилось до того, как он все принесет.

— Что все?

— Некую информацию, которую он уже два года обещает передать нам.

— О ком?

— О Джо Лозупоне, о ком же еще?

— У него ее больше нет, — ия откинулся назад, готовый насладиться изумлением Дэнджефилда.

Он, однако, отреагировал не так, как я ожидал. На мгновение оцепенел, затем поставил бокал на стол, оглядел гостиную, наклонился вперед, оперся локтями на колени и уставился на ковер.

— Что значит, у него ее больше нет? — едва слышно спросил Дэнджефилд.

— Информация у Анджело. В Сингапуре.

— У Коула должны быть копии, — он не отрывал взгляда от ковра.

— Как видите, нет.

— Он сам сказал вам об этом, не так ли?

— А как иначе я мог это узнать?

— Вы не лжете, — сообщил он ковру. — Нет, вы не лжете. Вы не так умны, чтобы лгать.

Он поднял голову, и мне показалось, что его глаза переполняла острая тоска. Но выражение глаз тут же изменилось, так что, возможно, я и ошибся.

— А вы знаете, что я никогда не был в том доме? — выдохну;! он.

— В каком доме?

— Коула. Мы работаем вместе уже двадцать три года, и я ни разу не был в его доме. Я слушал его болтовню насчет взаимодействия и компромиссов в десятках баров самых захудалых городков Мэриленда, и слушал, не перебивая, потому что он всегда поставлял нам нужную информацию. Я сидел в этих паршивых барах, пил дрянное виски, а он трепался и трепался об «общих целях» и «саморегулировании преступного мира». Можно выслушать что угодно, если в итоге получаешь то, за чем приехал. И все это время я умасливал его ради одного. Только одного.

— Джо Лозупоне, — вставил я.

Дэнджефилд с упреком посмотрел на меня.

— Вы думаете, это забавно, да? Вы думаете, я должен впасть в отчаяние, потому что кто-то украл сведения, за которыми я охотился двадцать пять лет? У вас отменное чувство юмора, Которн.

— Двадцать пять лет — большой срок, и я не говорил, что это смешно.

Дэнджефилд вновь продолжил беседу с ковром, обхватив руками свою большую голову.

— Все началось во время второй мировой войны. С талонов на бензин, которые циркулировали на черном рынке. Но вы, наверное, слишком молоды, чтобы помнить их.

— Я помню. Моему отцу приходилось их добывать.

— Тогда я вышел на Лозупоне. Талонов у него было на сто миллионов галлонов, и он потихоньку торговал ими, но успел сбыть всю партию какой-то мелкотне, прежде чем мы поймали его с поличным. Талоны, конечно, мы забрали, но Лозупоне вышел сухим из воды.

— Выпейте еще, — предложил я, — У вас поднимается настроение.

Но Дэнджефилд исповедовался ковру.

— После войны он расширил сферу своей деятельности. Бюро поручило мне следить за ним. Мне одному. Я наладил отношения с Коулом, и на основе получаемой от него информации посадил за решетку многих и многих, но не мог и близко подступиться к Лозупоне, состояние которого росло как на дрожжах. Чем он только теперь не занимается! Грузовые перевозки, фабрики по изготовлению одежды, банки, профсоюзы, даже инвестиционные фирмы, а деньги туда поступают от азартных игр, приема ставок, проституции и прочей преступной деятельности. Сейчас у него миллионы. Между прочим, мы с Лозупоне практически одного возраста. Он послал свою дочь в Уэллесли, а я, с превеликим трудом, в университет Мэриленда. Он не окончил и восьми классов, а у меня диплом юриста. У него в заначке, по меньшей мере, тридцать пять миллионов, а у меня на банковском счету 473 доллара 89 центов, да еще на две тысячи облигаций, которые я никак не переведу в наличные.

— Вы взяли не ту сторону.

Тут он посмотрел на меня и покачал головой.

— Может, вы и правы, Которн, но уже поздно менять союзников. Приглядитесь ко мне. Двадцать пять лет я ловил жуликов, бандитов, мошенников. Я сам стал таким же, как они. Говорю на их языке. Иногда мне даже кажется, что я их люблю. О, Боже, вы наверняка представляли себе, кто окажется за дверью, когда я крикнул: «ФБР». Вы ожидали увидеть молодого супермена в строгом костюме, с безупречными манерами. А что получили? Старика пятидесяти одного года от роду, одетого в рванье, с манерами свиньи, что, нет?

— Мне кажется, вам надо выпить.

— Знаете, почему я так выгляжу?

— Почему?

— Потому что им это не нравится.

— Кому?

— Всем этим эстетам в Бюро. Ну и черт с ними! Я прослужил двадцать семь лет, осталось еще три года, и я знаю больше, чем все они, вместе взятые, поэтому попрекать меня они не станут. Я работаю с Чарли Коулом, и только поэтому им придется гладить меня по шерстке.

Я подошел к нему, взял пустой бокал, налил виски и протянул ему.

— Вот, выпейте, а потом можете поплакать у меня на плече.

Дэнджефилд принял у меня бокал.

— Я слышал, вы чуток свихнулись, Которн. Что-то у вас с головой?

— Правда?

— Парни с побережья говорят, что вы тронулись умом, потому что взяли на себя вину за смерть старины Анджело.

— Что еще сказали вам эти парни?

— Что Коллизи и Полмисано начали выкручивать вам руки.

Я сел на диван, положил ногу на ногу.

— Можете сказать парням, что они правы.

— Так что хочет от вас Чарли Коул?

— Во-первых, чтобы я освободил его от шантажа Анджело.

— Анджело в Сингапуре. Я слышал, процветает.

— Это вы передали Коулу его фотографии?

Дэнджефилд кивнул.

— Да. Мне стало известно, что Чарли переводит крупные суммы из Швейцарии в Сингапур. И предположил, что деньги идут к Анджело. Я оказался прав?

— Безусловно.

— Чем же Анджело прижал его?

— Утащил всю информацию, которую Коул скармливал вам двадцать лет. И пообещал, что передаст все его друзьям в Нью-Йорке, если не будет регулярно получать деньги.

Дэнджефилд почесал нос, нахмурился.

— И компрометирующие материалы на Лозупоне тоже у Анджело?

— Единственная копия, хотя теперь уже копии.

— А какова ваша роль?

— Если я не привезу этих материалов, он намерен плеснуть кислотой в лицо жены моего партнера.

— И что вы ему ответили?

— Обещал побывать в Сингапуре. Но я полетел бы и так, узнав, что Сачетти жив. Если б он объявился в другом месте, полетел бы и туда.

Дэнджефилд медленно кивнул.

— Парни говорили, что вы чуток свихнулись. Они не ошиблись.

— Почему?

— Потому что вы не знаете, чем вам все это грозит.

Я встал и вылил остатки шотландского в свой бокал.

— Мне кажется, вы об этом уже упоминали.

— Я не вдавался в подробности.

— Пора перейти к ним?

— Еще нет. Сначала надо спланировать операцию.

— Какую?

Дэнджефилд улыбнулся, раскованно, даже радостно.

— Операция будет состоять в следующем: вы должны взять у Анджело компрометирующие материалы на Джо Лозупоне и передать их мне.

ГЛАВА 10

В международном аэропорту Лос-Анджелеса я взял такси, которое доставило меня к старому супермаркету между Ла-Бреа и Санта-Моникой. На ленч с Триплетом я опоздал, но у меня оставалось немного времени, прежде чем отправиться в «Беверли-Уилшир», где Карла Лозупоне хотела встретиться со мной в шесть вечера.

— Кто-то позвонил час назад, — сообщил мне Триплет. — Голос звучал довольно враждебно.

— Другого от них ждать не приходилось.

Триплет пожелал узнать обо всем, что произошло со мной, и я рассказал, опустив только угрозу Коула в отношении его жены. Рассказал я Триппету и о плаке Дэнджефилда, посредством которою я мог заполучить у Сачетти необходимую информацию. В самолете полтора часа я обдумывал его план и пришел к выводу, что в результате, скорее всего, окажусь в одном из двух мест: либо в больнице, либо на кладбище.

— Разумеется, вы на это не пойдете? — Триплет отбросил со лба прядь седых волос.

— Другого мне просто не остается. Так что полечу в Сингапур и отыщу там Анджело Сачетти.

— А компрометирующие материалы?

— Не знаю. Если он отдаст их мне, прекрасно. Но я не думаю, что попытаюсь отнять их у него силой.

Триплет оглядел письменный стол.

— Где мы храним наши бланки?

— В нижнем левом ящике.

Он достал чистый бланк, вынул из кармана перьевую ручку и начал писать.

— Ведь в Сингапуре вы никого не знаете?

— Только Анджело Сачетти.

— Я дам вам рекомендательное письмо к Сэмми Лиму. Очень милый человек. Мы вместе учились в школе.

— Первый раз слышу о нем.

— Возможно, — Триплет продолжал писать. — Его дедушка вместе с моим основали одну из первых китайско-британских экспортно-импортных компаний в Сингапуре. «Триплет и Лим, лимитед». Тогда это произвело фурор. Полное имя Сэмми — Лим Пангсэм. Теперь он исполнительный директор, и ему принадлежит основной пакет акций, хотя часть их осталась и у меня. Мы не виделись уже много лет, но переписываемся регулярно.

Триплет лихо расписался, спросил, есть ли у меня промокательная бумага, на что я ответил отрицательно, потому что не пользовался ею, так же, как и перьевыми ручками. Триппет ответил на это, что терпеть не может шариковых, а я заявил, что он — враг прогресса. Пока мы препирались, чернила высохли, и он протянул мне письмо. Четким, разборчивым почерком он написал следующее:

«Дорогой Сэмми!

Письмо передаст тебе Эдвард Которн, мой добрый друг и деловой партнер. Он в Сингапуре по весьма конфиденциальному делу, и я буду очень признателен тебе, если ты сможешь оказать ему содействие.

Ты задолжал мне письмо и все откладываешь и откладываешь давно обещанный визит в Штаты. Барбара жаждет увидеть тебя вновь.

Твой Дикки».

— Дикки? — переспросил я, возвращая письмо.

Триплет нашел на столе конверт.

— Мы же вместе ходили в школу, — он сложил письмо, положил его в конверт и протянул мне.

— Премного благодарен, — я сунул конверт во внутренний карман пиджака.

— Пустяки. Когда вы отправляетесь?

— Не знаю. Сначала мне надо сделать прививку от ветряной оспы, а остальное будет зависеть от благородной Карлы и ее желаний.

Триплет покачал головой.

— Я никак не пойму, Эдвард, почему вы согласились выступить в роли ее сопровождающего, или кавалера, или как это у них называется?

— Потому что, как выяснилось, легче согласиться, чем отказаться. А может, мне просто нравится, когда об меня вытирают ноги

Триплет нахмурился.

— Похоже на жалость к себе.

— После поездки в Сингапур я от нее избавлюсь.

— Вы многое ставите на эту поездку.

— Да, — кивнул я. — Многое. А вы не поставили бы?

— Не знаю, — ответил он. — В моей довольно бессистемной жизни я иногда пытался лечиться географией. Но у этого лекарства всегда оказывался негативный побочный эффект.

— Какой же?

— Мне приходилось брать с собой себя.

Мы прогулялись в бар на углу, выпили, и Триплет рассказал мне, как идут дела у Сиднея Дюрана. Он навестил Сиднея утром, и наш главный специалист по жестяным работам сказал, что их было четверо. Они встретили его около пансиона, где он жил, и отвезли в тихую улочку рядом с бульваром Заходящего солнца. Двое держали его, третий зажимал рот, а четвертый захлопывал дверцу. Затем они попрыгали в машину и умчались, а Сидней, с переломанными руками, вышел на бульвар, где его и подобрали студенты. В темноте он не разглядел лиц бандитов и не мог описать их ни Триплету, ни полиции.

— Я заверил его, что с руками все будет в порядке, — добавил Триппет. — Когда он выпишется из больницы, я возьму его к себе домой, чтобы Барбара приглядывала за ним.

— Я, возможно, не сумею заглянуть к Сиднею, но вы скажите ему, что мы используем его в торговом зале, пока руки окончательно не заживут. Скажите, что мы будем готовить его на должность управляющего.

— Знаете, Эдвард, иногда меня просто поражает переполняющий вас гуманизм.

— Иногда, Дикки, он поражает и меня самого.

Триппет не спеша зашагал домой, а я постоял на углу пятнадцать минут, прежде чем поймал такси, доставившее меня к «Беверли-Уилшир» в пять минут седьмого. Я спросил у портье, в каком номере остановилась мисс Лозупоне, но мне ответили, что в этом отеле таких справок не дают и, если мне нужна мисс Лозупоне, я могу связаться с ней по внутреннему телефону. Я осведомился у портье, где эти телефоны, он показал, я снял трубку одного из них и попросил телефонистку коммутатора отеля соединить меня с мисс Карлой Лозупоне. Мне ответил-мужской голос.

— Мисс Лозупоне, пожалуйста.

— Это Которн?

— Да.

— Поднимайтесь. Она вас ждет.

Я спросил у голоса, в каком номере, получил ответ, поднялся на седьмой этаж, прошел по коридору и постучал в дверь. Ее приоткрыл высокий мужчина лет тридцати, с длинными волнистыми черными волосами.

— Вы Которн?

— Я — Которн.

— Заходите.

Он приоткрыл дверь чуть шире, чтобы можно было протиснуться бочком.

Я оказался в номере, обставленном в испанском стиле. Черное полированное дерево, красный бархат обивки, блестящие медные головки обойных гвоздей. Столики, то ли мавританские, то ли сработанные в Мексике, картины с крестьянами в сомбреро, подпирающими белые стены домов в ярко-желтом солнечном свете.

Она сидела на длинном низком диване. В синем платье, гораздо выше колен. Черные, коротко стриженные волосы обрамляли пару темных глаз, классический нос с чуть раздувающимися ноздрями и рот с полными, надутыми губками. Если б не надутые губки и очень маленький подбородок, ее при желании можно было бы считать красавицей. Но вот в ее чувственности никаких сомнений не было. И у меня создалось впечатление, что эту свою особенность она сознательно выпячивала.

— Значит, вы — та самая сиделка, которую решил приставить ко мне дядя Чарли, — похоже, для нее желания дяди Чарли не являлись законом.

— Дядя Чарли — это Чарльз Коул? — переспросил я.

— Совершенно верно.

— Тогда я — та самая сиделка, которую он решил приставить к вам.

Она наклонилась вперед, чтобы взять с низкого, длинного столика, стоящего перед диваном, высокий бокал. Синее платье чуть распахнулось, чтобы показать мне, что Карла обходится без бюстгальтера. Она отпила из бокала и вновь посмотрела на меня.

— Присядьте. Хотите что-нибудь выпить? Если да, Тони вам нальет. Это — Тони.

Я сел на стул с высокой спинкой, придвинув его к столу перед диваном, и уже хотел поздороваться с Тони, но начались судорога, потом меня прошиб холодный пот, и Анджело Са-четти начал медленно падать в воду, заговорщицки подмигивая мне. Потом все закончилось, и Карла Лозупоне с любопытством взглянула на склонившегося надо мной Тони.

— Теперь я выпью, — я достал из кармана платок и вытер пот с лица.

— Дай ему выпить, — приказала Карла.

Тони с сомнением посмотрел на меня:

— Что это с вами?

— Спиртное — лучшее лекарство, — отшутился я.

Он прошел к столику, заставленному бутылками, налил что-то в бокал, вернулся ко мне.

— Бурбон подойдет? — он протянул мне полный бокал.

— Спасибо.

— Что это у вас, какая-то форма эпилепсии? — спросила Карла.

— Нет, у меня не эпилепсия.

— А я думала, эпилепсия. Вы отключились на пять минут.

— Нет, не на пять. На сорок секунд, максимум на минуту. Я засекал время.

— Такое случается часто?

— Каждый день. Только сегодня чуть раньше, чем всегда.

Карла выпятила нижнюю губу.

— Зачем же мне сиделка, которая ежедневно в шесть вечера бьется в судорогах?

— Придется вам приноравливаться.

— Как? Совать в рот деревяшку, чтобы вы не прокусили язык? Кажется, вы должны приглядывать за мной, мистер Которн, или как вас там?

— По-прежнему, Которн. Эдвард Которн.

— Вы хотите, чтобы я вышвырнул его вон? — осведомился Тони, направляясь к моему стулу.

— Скажите ему, что этого делать не следует, — предупредил я.

Карла Лозупоне глянула на меня, потом на Тони. Облизнула нижнюю губу розовым язычком.

— Вышвырни его, Тони.

Высокий мужчина с вьющимися черными волосами положил руку на мое левое плечо.

— Вы слышали, что сказала дама?

Я вздохнул и выплеснул содержимое моего бокала ему в лицо. Затем встал. Руки Тони взметнулись к лицу, и я ударил его дважды, чуть выше пояса. Он согнулся пополам, навстречу моему поднимающемуся колену, которое угодило ему в подбородок, а пока он падал, я ударил его ребром ладони по шее, не слишком сильно. И Тони распластался на полу. Я поднял с толстого ковра упавший бокал, прогулялся к столику с бутылками и налил себе шотландского. Вернулся к стулу, перешагнув через лежащего Тони, и сел.

Карла Лозупоне следила за мной, раскрыв от изумления рот.

Я поднял бокал, показывая, что пью за ее здоровье, пригубил виски.

— Мне надоело, что мной все время помыкают. Меня уже тошнит от всех Лозупоне, Коулов, Коллизи. Но особенно меня тошнит от Анджело Сачетти, потому я и собираюсь в Сингапур. Возможно, наша встреча позволит мне избавиться от припадков. Если хотите поехать со мной, воля ваша. Если нет, Тони всегда составит вам компанию. Будет следить, чтобы в паспорт поставили визу и не украли багаж. С этим он вполне справится.

Карла Лозупоне задумчиво смотрела на меня.

— Как по-вашему, почему я лечу в Сингапур?

— Как я понимаю, чтобы создать крепкую семью.

— С Анджело? — она рассмеялась, как мне показалось, невесело. — Не болтайте ерунды. Я терпеть его не могу, а он — меня. У нас с детства взаимное отвращение.

— С какого детства? Анджело старше вас минимум на десять лет.

— На девять. Но он болтался в Нью-Йорке, когда мне было двенадцать, а ему — двадцать один. Вот тогда-то я и провела с Анджело один малоприятный день.

— Могу себе представить.

— Едва ли.

— Но почему вы согласились на помолвку и все прочее?

Она осушила бокал.

— Налейте мне еще. — Я не шевельнулся, и она добавила: — Пожалуйста.

Я встал и взял у нее бокал.

— В Уэллесли должны были хоть чему-то научить вас. Что вы пьете?

— Водку с тоником.

Я налил водки, добавил тоника, принес Карле полный бокал.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Тут продают «Нью-Йорк тайме»?

— Уже нет, — ответил я. — Обходимся местными газетами.

— Тогда вам не доводилось читать, что пишут о моем отце?

— Я знаю, кто он такой.

— А мне приходится читать о нем постоянно. Как его только не называют! Если верить репортерам, в Соединенных Штатах, он — гангстер номер один. Как вы думаете, приятно читать таксе о собственном отце?

— Не знаю. Мой отец умер.

Она помолчала, закурила, выпустила струю дыма в свой бокал.

— Наверное, он и есть.

— Кто?

— Гангстер номер один. Но он еще и мой отец, и я его люблю. Знаете, почему?

— Почему?

— Потому что он любит меня, и я видела от него только добро.

— Веская причина.

— А теперь он попал в беду.

— Ваш отец? — спросил я.

— Да, и во всем виноват Чарльз Коул.

— Как я слышал, заварил кашу ваш отец.

— Вас ввели в заблуждение. Его заставили, а Анджело используют как предлог.

— Вы всегда так рассказываете?

— Как?

— Урывками. Что-то отсюда, что-то оттуда. А не попробовать ли вам качать сначала? Хорошая идея, знаете ли. Потом перейдете к середине, а в конце поставите точку. При удаче я смогу не потерять ход ваших мыслей.

Она глубоко вздохнула.

— Ладно. Давайте попробуем. Все началось несколько лет тому назад. Я училась на втором курсе в Уэллесли и приехала домой на уик-энд. Дело было в субботу, и они сидели в кабинете отца.

— Кто?

— Мой отец и его друзья. Или партнеры. Четверо или пятеро.

— Ясно.

— Я подслушивала. Из любопытства.

— Ясно, — повторил я.

— Дверь из кабинета в гостиную была открыта, и они не знали, что я там. Иногда они говорили по-итальянски, икогда переходили на английский.

— О чем шел разговор?

— О Чарльзе Коуле, или дяде Чарли. Они убеждали отца, что от него надо избавиться. Точнее — убить.

Карла остановилась и отпила из бокала.

— Я читала об этом. Я читала все, что могла найти о моем отце, но никогда не слышала, чтобы они так говорили. И не смогла заставить себя уйти из гостиной.

— И что вы услышали?

Она снова глубоко вздохнула.

— Те, кто хотел убрать Коула, говорили, что он приобрел слишком большую власть, обходится чересчур дорого, а толку от него — пшик. Мой отец возражал, спор разгорался, они даже перешли на крик. Я даже не представляла себе, что мой отец может так говорить. В тот день они не смогли найти общего решения, но я видела, что мой отец обеспокоен. Он убеждал их, что Чарльз Коул знает слишком много, что у него полным-полно компрометирующих документов. И после смерти Коула они могут попасть не в те руки. Его партнеры не хотели его слушать.

— Но им пришлось? — вставил я.

Карла кивнула.

— Он же номер один, так его называют. Им пришлось согласиться с ним, хотя бы на какое-то время. А шесть месяцев спустя, в родительский день, мой старик приехал в Уэллесли, — она уставилась в бокал. — Забавно, не правда ли?

— Что именно?

— Мой отец, въезжающий в Уэллесли на «Мерседесе-600» в сопровождении Тони. Они все, разумеется, знали, кто он такой.

— Кто?

— Мои однокурсницы.

— И как они реагировали?

— А чего вы от них ожидали?

— Вас унижали?

Карла улыбнулась и покачала головой.

— Наоборот. Я купалась в лучах его славы. У них отцами были биржевые маклеры, юристы, президенты корпораций. И только у меня — живой, всамделишный гангстер, за рулем машины которого сидел настоящий бандит. То был мой отец, низенький толстячок, лысый, с восемью классами образования, говорящий с заметным акцентом. А мои сокурсницы вились вокруг него, словно он был знаменитым поэтом или политиком. Ему это понравилось. Очень понравилось.

— Но он приезжал не для того, чтобы повидаться с вами? — спросил я.

— Нет. Он приехал, чтобы попросить меня обручиться с Анджело. Раньше он не обращался ко мне ни с какими просьбами. Не просил ничего для себя. Я пожелала узнать причину, и он мне все объяснил. Впервые он говорил со мной серьезно. Как со взрослой.

— Чем же он аргументировал свою просьбу?

Карла ответила долгим взглядом.

— Что вы об этом знаете?

— Больше, чем мне следовало бы, но в изложении другой стороны.

Она кивнула.

— Тогда вы должны знать правду.

Правда состояла в следующем: Джо Лозупоне попросил свою дочь обручиться с крестником Чарльза Коула совсем не потому, что благоволил к Анджело Сачетти, как утверждал Чарльз Коул. Пять нью-йоркских семей разделились: три выступили против Коула, две остались на его стороне. Лозупоне полагал, что помолвка его дочери с Сачетти станет формальным предлогом, если он возьмет сторону Коула. Карла Лозупоне согласилась. О помолвке было объявлено, и дальнейшее в целом совпадало с тем, что рассказал мне Коул, за исключением одного. После того, как стало известно, что Анджело Сачетти жив, но не собирается возвращаться и жениться на Карле, Лозупоне уже не мог выступить против трех семей, выразивших недоверие Коулу. Ему пришлось встать на их сторону.

— Я делала все, что он просил. Даже надела траур, когда пришло сообщение о смерти Анджело. А потом, когда выяснилось, что он жив, я сказала, что поеду в Сингапур и выйду за него замуж. Насчет поездки я с отцом не советовалась. Но знаю, что мое решение позволит ему выиграть время. Пока они будут думать, что я еще могу выйти за Анджело, мой отец сможет сдержать их, и Чарльз Коул останется жив.

— А если он не женится на вас?

Карла пожала плечами.

— Моему отцу придется согласиться с убийством Чарльза

Коула, смерть которого погубит и его самого. В архивах дядюшки Чарли достаточно документов, которые упекут моего отца в тюрьму на долгий-долгий срок. У него больное сердце, тюремное заключение быстро доконает его, — в ее бокале звякнули кубики льда. — У него, разумеется, есть и другой вариант.

— Какой же?

— Он может начать войну. Это просто, и пока она будет продолжаться, о Коуле забудут. Если он победит, Коул будет в безопасности. Если проиграет, вопрос станет несущественным. Потому что отцу едва ли удастся остаться в живых.

— Значит, поездкой в Сингапур вы выигрываете отцу время?

— Получается, что да. Две недели, максимум три. Может, он сумеет что-то придумать. В этом он мастер.

— Вы, должно быть, очень любите его.

Карла вновь пожала плечами.

— Он — мой отец, и, как уже говорилось, я видела от него только добро. Единственное, что я не смогу сделать для него — выйти замуж за Анджело Сачетти. Просто не смогу.

— Я бы на вашем месте об этом не беспокоился, — тут на полу зашевелился Тони. — Думаю, что выходить замуж вам не придется.

ГЛАВА 11

Сингапур отделяло от Лос-Анджелеса 9500 миль. Туда летали самолеты разных авиакомпаний, но мы с Карлой смогли заказать билеты первого класса только на рейс 811 «Пан-Американ», с вылетом в 9.45 вечера.

Большую часть субботы я ухлопал на то, чтобы заказать билеты, сделать прививку от ветряной оспы и получить заверения туристического бюро, что в отеле «Раффлз» в Сингапуре нам забронированы два номера.

Карла Лозупоне, сопровождаемая Тони, встретила меня в вестибюле «Беверли-Уилшир». Путешествовать она решила в брючном костюме в черно-белую клетку. Не удивили меня и ее капризно надутые губки.

— Мы что, будем лететь всю ночь? — спросила она, не поздоровавшись.

— И эту ночь, и следующую, — ответил я. «Пан-Америкэн» явно не торопилась с доставкой пассажиров к месту назначения.

— Лучше б полетели из Сан-Франциско, Оттуда прямой рейс в Сингапур.

— В другой раз мы так и сделаем.

Тони присоединился к нам после того, как заплатил по счету, передал багаж Карлы коридорному и распорядился, чтобы арендованную им машину подали к парадному входу.

— Припадок уже прошел? — спросил он.

Я взглянул на часы.

— Примерно два часа назад. Благодарю.

— Этот фокус с выплескиванием виски в лицо я видел по телевизору сотню раз.

— Там я этому и научился.

Он кивнул, в голосе не чувствовалось злобы.

— Вы не причинили мне особого вреда. Бывало и хуже.

— Я не старался бить в полную силу. Иначе вы оказались бы в больнице с переломами челюсти, а то и основания черепа.

Он на мгновение задумался.

— Спасибо и на этом.

— Пустяки, не стоит об этом говорить.

— Но живот у меня все еще болит.

— Потому что кулаком я бил от души.

— Да, — снова кивнул он. — Похоже, что так.

Мы сели в новенький «крайслер» и отправились в аэропорт. По пути разговор не клеился. Наконец мы приехали. Тони подкатил ко входу в секцию «Пан-Америкэн» и повернулся к нам.

— Наверное, я могу не идти туда, Карла?

— Можешь, — она достала из сумочки пудреницу.

— Что мне сказать боссу? Я лечу домой завтра.

— Что хочешь, то и скажи.

— То есть вы хотите, чтобы я сказал ему, что с вами все в порядке?

— Да, — кивнула она. — Именно это.

Тони посмотрел на меня.

— Я бы не хотел выглядеть в глазах босса лжецом. Позаботьтесь о ней.

— Будьте спокойны, — сказал я.

Мы приземлились в Гонолулу сразу после полуночи, опоздав на четверть часа, пересели на рейс 841, вылетевший в 1.45 ночи, опять же на четверть часа позже, и прошла, кажется, целая вечность, прежде чем достигли острова Гуам. Затем, в сплошных облаках долетели до Манилы, оттуда направились в Тан-Со-Нат, в четырех с половиной милях от Сайгона, а уж оттуда попали в международный аэропорт Пайа-Лебар. Самолет коснулся колесами посадочной полосы в 1.10 пополудни, в понедельник, в семи с половиной милях от центра Сингапура, опоздав еще на сорок минут.

Карла Лозупоне не стала ломать голову, чем занять себя в самолете. После вылета в Гонолулу она выпила подряд три «мартини», закусила двумя красными таблетками и заснула. Пробудилась она в Маниле, спросила, где мы находимся, заказала двойной «мартини», осушила бокал и снова заснула. Вьетнам не заинтересовал ее, но за тридцать минут до посадки в Сингапуре она удалилась в женский туалет, взяв с собой «косметичку».

Этот долгий-долгий полет позволил мне хорошенько обдумать создавшуюся ситуацию. Поначалу мысли мои вернулись к Чарльзу Коулу, и я пришел к выводу, что мой вызов в Вашингтон наглядно показал, насколько он перепуган. Он хватался за меня, как утопающий — за соломинку, в отчаянном желании прожить чуть дольше, на год, на месяц, даже на день. Он, похоже, убедил себя, что только я могу забрать у Сачетти похищенные из его сейфа материалы. И я действительно мог их забрать, реализовав план, предложенный Сэмом Дэнджефилдом, агентом ФБР. О плане Дэнджефилда я думал недолго, в основном вспоминал, есть ли у меня шесть друзей, которые понесут мой гроб. К сожалению, требуемого количества не набралось. И Коул, и Дэнджефилд желали получить информацию, находящуюся в данный момент в руках Анджело, или в его сейфе, или под подушкой, информацию, на основе которой Джо Лозупоне отправился бы в Ливенуорт или Атланту[48] на многие годы. Но если девушка с надутыми губками, спавшая сейчас рядом со мной в самолете, несущемся над Тихим океаном, говорила правду, только Джо Лозупоне стоял между Чарльзом Коулом и пулей, ножом или купанием в океане с камнем на шее.

Так или иначе, цепочки моих рассуждений каждый раз замыкались на Анджело Сачетти, и где-то за Гуамом я заснул, думая о нем. Приснилось мне что-то ужасное — что точно, не помню, но проснулся я в холодном поту, когда мы приземлились в Маниле, городе, когда-то называемом Жемчужиной Востока.

В Сингапуре к самолету подогнали автобус, на котором нас доставили к залу для прибывших пассажиров. Было жарко, обычная для Сингапура погода. Мы предъявили паспорта, сертификаты с перечнем сделанных нам прививок, получили багаж и нашли улыбающегося носильщика-малайца. Он поймал нам такси, пока я менял чеки «Американ Экспресс» на сингапурские доллары.

Такси, старый «мерседес» с желтым верхом й водителем-китайцем, вырулил на Серангун-роуд, свернул налево, на Лавандовую улицу, затем направо, на Бич-роуд, и, наконец, остановился перед отелем «Раффлз», белоснежный фасад которого слепил глаза в ярком солнечном свете. Я заплатил по счетчику три сингапурских доллара, добавит еще пятьдесят центов, показывая, что я — не скряга, и вслед за Карлой вошел в прохладный, полутемный вестибюль отеля. Сияющий портье-китаец радостно известил нас, что мы можем подняться в забронированные нам номера. По пути из аэропорта Карла Лозупоне произнесла только одно слово: «Жарко».

В вестибюле она огляделась:

— Я слышала об этом отеле еще в детстве.

— Мне нравятся старые отели, — заметил я.

Он еще раз оглядела столетний вестибюль:

— Думаю, этот вас не разочарует.

Наши номера находились на втором этаже, напротив друг друга. У двери Карла повернулась ко мне.

— Сейчас я намерена принять ванну. А когда оденусь, вам придется угостить меня коктейлем. Особым коктейлем.

— Каким же?

— Не зря же я пролетела чуть ли не девять тысяч миль. Вы угостите меня «Сингапурским слингом» в баре этого отеля. После этого займемся делами. Но начнем с бара.

— Отличная мысль, — кивнул я.

Коридорный-малаец ввел меня в номер — большую комнату с высоким потолком, обставленную старомодной, но, видимо, удобной мебелью. Я дал ему сингапурский доллар, на что он широко улыбнулся и горячо поблагодарил меня. Распаковав чемоданы, побрившись и приняв душ, я надел костюм из легкой ткани, раскрыл телефонный справочник, нашел нужный номер и позвонил мистеру Лим Пангсэму, единственному человеку, помимо Анджело Сачетти, которого я знал в Сингапуре. Я полагал, что телефона Анджело в справочнике не будет, но, тем не менее, попытался его найти. Мои предположения оправдались. Прежде чем Лим взял трубку, я поговорил с двумя его секретаршами, но после того, как я представился партнером Ричарда Триплета, он оживился и спросил, как поживает Дикки. Я заверил его, что у Дикки все в порядке, и мы договорились встретиться в десять утра следующего дня в кабинете Лима. Уже положив трубку, я начал сомневаться, а уместно ли спрашивать респектабельного сингапурского бизнесмена об американском шантажисте. С тем же успехом я мог обратиться и к швейцару-сикху у дверей отеля. Но другого выхода у меня не было.

Сингапур, изо всех сил стремящийся к статусу Нью-Йорка Юго-Восточной Азии, основан в 1919 году сэром Томасом Стэмфордом Бингли Раффлзом. Если не считать того факта, что в 1877 году рейд яванийцев уничтожил поселение, нахо-

Йшшееся на месте нынешнего города, Сингапур моложе Ныо-орка и Вашингтона, но старше Далласа или Денвера. Город хвалится, что предлагает туристам, приехавшим, к примеру, из Рэпид-сити, штат Южная Дакота, увидеть «настоящую Азию». В действительности Сингапур представляет собой «Азию без слез», потому что вода подается из водопроводного крана, улицы довольно чистые, нищих нет, но много миллионеров, и практически каждый, с кем общаются туристы, понимает по-английски.

Все это я рассказал Карле Лозупоне, пока мы потягивали «Сингапурский слинг» в маленьком, уютном баре.

— А что тут еще есть? — спросила она.

— Один из крупнейших портов мира и гигантская военно-морская база, от которой англичане намерены отказаться, потому что не могут ее содержать.

— Та самая, пушки которой во время второй мировой войны смотрели не в ту сторону?

— На море, — подтвердил я. — Японцы же прошли через малайские джунгли, считавшиеся непроходимыми, и захватили Сингапур почти без единого выстрела.

— Что здесь теперь?

— Где?

— В Сингапуре.

— Восемь или девять лет назад Сингапур был британской колонией, затем превратился в протекторат, после этого вошел в Федерацию Малайзии, из которой его вышибли в 1965 году. Теперь Сингапур — республика.

— Довольно маленькая, не так ли?

— Совершенно верно.

Карла отпила из бокала, закурила, оглядела бар, практически пустой в три часа пополудни.

— Как вы думаете, он приходил сюда?

— Сачетти?

— Да.

— Не знаю. Я лишь четыре дня назад узнал, что он жив. Если он может появляться в городе, не опасаясь, что окажется за решеткой, то наверняка приходил. Этот бар пользуется популярностью, а, насколько я помню, Анджело любил бывать в людных местах.

— Я узнала, что он жив, шесть или семь недель назад.

— Как вам это удалось?

— Один из деловых партнеров отца услышал об этом. Вместо «деловых партнеров» вы можете использовать любое другое слово.

— Вы не выбирали родителей.

— Нет, но один из них пытался выбрать мне мужа.

— На то были причины.

— Были, — кивнула она. — Но мне от этого не легче.

В бар она пришла в простеньком, без рукавов, желтом платье, по всей видимости, стоившем немалых денег. Когда она повернулась ко мне, платье плотно обтянуло грудь, и я заметил, что Карла вновь обошлась без бюстгальтера.

— Что произойдет после того, как вы найдете Анджело? — спросила она. — Вы собираетесь избить его в кровь?

— А какой от этого толк?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Может, вам это поможет. Избавит вас от пляски святого Витта, или вы называете свою болезнь иначе?

— Сначала его надо найти.

— Когда вы начнете его искать?

— Завтра.

— Отлично, — она осушила бокал. — Тогда у нас есть время выпить еще.

Я вновь заказал нам по бокалу «Сингапурского слинга». Когда их принесли, Карла пригубила коктейль и закурила очередную сигарету. В пепельнице лежало уже шесть окурков, а мы не провели в баре и сорока пяти минут.

— Вы слишком много курите, — заметил я.

— Я нервничаю.

— По какому поводу?

— Из-за Анджело.

— А стоит ли? Если исходить из того, что вы мне рассказали, вы приехали сюда просто за компанию.

— Анджело может придерживаться другого мнения.

— И что?

— Насколько хорошо вы его знаете?

— В последнее время буквально все задают мне этот вопрос.

— Пусть так. Но я прошу мне ответить.

— Плохо. Совсем не знаю. Мы работали в нескольких картинах. Кажется, один раз он угостил меня виски, другой раз я его.

Она обнаружила на языке табачную крошку, сняла ее и положила в пепельницу.

— Значит, вы его не знаете.

— Нет.

— А я знаю.

— Ладно, не буду с вами спорить.

— Насколько я понимаю, он не сидит сложа руки в Сингапуре, так?

— Вы, безусловно, правы.

— И хорошо зарабатывает. Иначе он бы тут не остался.

— Я слышал и об этом.

— Так вот, исходя из того, что мне известно об Анджело, зарабатывает он незаконным путем. Это первое.

— А второе?

— Если кто-то встанет у него на пути, он переступит через любого.

— Только не говорите мне, что намерены встать у него на пути.

Карла ответила не сразу. Посмотрела на меня, лицо ее моментально потеряло девичью прелесть. Она словно натянула бледную маску, выражавшую лишь одну чувство — ненависть.

— Пока я не знаю, встану ли у него на пути. Это зависит от ряда обстоятельств.

— Например?

— Например, от того, что он скажет мне при нашей встрече.

— Когда вы собираетесь встретиться с ним?

— Как можно скорее.

— И о чем вы будете говорить? Делиться воспоминаниями о Нью-Йорке?

Она покачала головой:

— Нет. Я хочу задать ему несколько вопросов.

— Только несколько?

— Три. Может, даже четыре.

— А если он ответит правильно?

Она посмотрела на меня как на незнакомца, обратившегося к ней с непристойным предложением.

— Вы не понимаете, Которн.

— Не понимаю чего?

— На мои вопросы ответить правильно нельзя. Невозможно.

ГЛАВА 12

В тот вечер мы, как пара богатых американских туристов, решивших открыть для себя настоящий Сингапур, пообедали на Буджис-стрит, в одном из китайских районов города. В каждом из двух- и трехэтажных домов жили, по крайней мере, спали, человек по пятьдесят, пищу они готовили прямо на тротуаре. На лотках выставлялись блюда, на которых специализировался тот или иной дом. Подавали их тут же, на маленькие столики, накрытые чистыми белыми скатертями.

После обеда улица превращалась в рынок, где с тех же лотков продавали рубашки спортивного покроя, бритвенные лезвия и прочую мелочь.

Мы быстро нашли пустой столик, сели. Тут же рядом с нами появился молодой китаец, держа в деревянных щипцах два горячих надушенных полотенца.

— Это еще зачем? — спросила Карла.

— Вам жарко, вы вспотели, — пояснил я. — Полотенцем вы можете вытереть лицо и руки.

Я спросил китайца, принесшего полотенце, какое у него фирменное блюдо. Он ответил, что прекрасно готовит жареную утку. Мы решили попробовать утку, а также пау — тефтели из риса и мяса, и креветки под острым соусом. Начали мы с супа, приготовленного неизвестно из чего, но восхитительно вкусного. Суп и пау нам принесли от других домов, специализировавшихся именно на этих блюдах. Не хуже оказалась и утка. Обслуживали нас быстро, денег взяли всего ничего, мешали разве что треск мотоциклов да рев доброй сотни транзисторных приемников, настроенных на разные станции.

После обеда я спросил Карлу, не хочет ли она прокатиться в отель на велорикше.

— То есть мы будем сидеть, а он — крутить педали?

— Да.

Она покачала головой.

— Всему есть предел, Которн. У меня, возможно, много грехов, но я не хочу, чтобы кто-либо получил инфаркт, потому что вез меня на себе.

— Вы имеете в виду рикш, — улыбнулся я. — В Сингапуре их давно нет. Я думаю, рикши выдерживали максимум пять лет, прежде чем умирали от туберкулеза.

— А сколько протягивают они, крутя педали велосипедов?

— Не знаю.

— Неужели? Какой приятный сюрприз.

Прежде чем я нашелся, что ответить, показалось такси; я замахал рукой. Таксист едва не сшиб старушку, «подрезал» длинноволосого юношу-китайца на «хонде» и, визжа тормозами, остановился радом с нами.

Я придерживаюсь мнения, возможно и безосновательно, что в странах с левосторонним движением процент аварий выше, чем там, где движение правостороннее. Короткая поездка до «Раффлза» убедила меня в этом еще больше, ибо расстояние между бамперами нашего такси и идущей впереди машины никогда не превышало четырех дюймов, а пару раз мы проехали там, где места для проезда просто не было. Несмотря на мою прежнюю профессию, я закрывал глаза в критические моменты, повторяющиеся через каждые пятьдесят футов. Карла Лозупоне спокойно воспринимала лихачество нашего водителя.

У отеля я расплатился с ним, добавив щедрые чаевые в благодарность за то, что остался жив, и предложил Карле выпить бренди на свежем воздухе. Она согласилась, и мы сели за столик под пальмой, восхищаясь зелененькой травкой под ногами.

— Что у вас завтра? — спросила она. — Опять местные достопримечательности?

— Мне надо встретиться с одним человеком.

— Зачем?

— Он, возможно, скажет мне, где найти Анджело Сачетти.

— А если нет?

— Тогда не знаю. Наверное, дам объявление в местной газете.

— Когда у вас встреча?

— В десять утра.

Она посмотрела на часы.

— Пожалуй, пора и на покой. Я что-то устала, — я начал подниматься, но она остановила меня. — Допейте бренди. Постучитесь ко мне, когда вернетесь от этого человека.

Она пересекла лужайку и вошла в отель. Трудно сказать, по какой причине я оставил на столе несколько купюр и последовал за ней. В вестибюле Карла Лозупоне направилась к парадному входу, поговорила с бородатым сикхом-швейца-ром, тот остановил такси, и Карла села в машину. Посмотрел на часы и я. Половина одиннадцатого. Оставалось только гадать, куда в столь поздний час могла поехать девушка, не знающая в городе ни единой души. Засыпая, я fcce еще размышлял об этом.

Кабинет Лим Пангсэма находился на девятом этаже Эйше-Билдинг на набережной Раффлза. Из окон приемной открывался прекрасный вид на бухту. Секретарь распахнула дверь. Лим поднялся из-за стола и пошел мне навстречу. Он крепко пожал мне руку, сказав, что рад моему приезду в Сингапур, причем чувствовалось, что говорит он искренне.

— У меня для вас письмо от Триплета, — я передал ему конверт. Письмо он прочел стоя, потом улыбнулся.

— Никак не могу понять, почему Дикки занялся торговлей машинами.

— Как утверждает его жена, чтобы почаще бывать вне дома.

Лим перечитал письмо и вновь улыбнулся.

— Я как раз собрался выпить чаю. Составите мне компанию или предпочитаете кофе?

— Лучше чай.

Он снял телефонную трубку, нажал на кнопку и что-то сказал по-китайски. Небольшого роста, с круглым лицом, уже наметившимся животиком, он был одного возраста с Триплетом. Ему удалось сохранить свои волосы такими же черными, как и в детстве. Очки в золотой оправе съехали на середину его широкого носа, а одеждой он ничем не отличался от любого сингапурского бизнесмена: те же белая рубашка, галстук, брюки. По-английски он говорил с тем же акцентом и интонациями, что и Триплет, не зря же они учились в одной школе, а когда улыбался, что случалось довольно часто, я не мог отделаться от мысли, что он с удовольствием делает то, чем ему приходится заниматься.

Секретарь принесла чай, Лим разлил его по чашкам, отпил из своей, затем предложил мне сигарету, от которой я не отказался, дал прикурить от настольной серебряной зажигалки.

— Американские сигареты — одна из моих слабостей, — признался он, любовно глядя на пачку «Лаки страйк». — На душе сразу становится легче, когда я вижу, что есть курящие люди. Многие мои друзья и знакомые бросили курить.

— Они поступили мудро.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся. — Но так приятно уступать собственным слабостям.

Тут улыбнулся и я, отпил чай.

— Дикки пишет, что вы прибыли по сугубо личному делу.

— Да, — кивнул я. — Ищу одного человека. Американца.

— Могу я спросить, кого именно?

— Его зовут Анджело Сачетти.

— Понятно, — бесстрастно произнес Лим, его пальцы забарабанили по столу.

— Как я понимаю, вы его знаете.

— Нет. Я его не знаю. Давайте считать, что я слышал о нем. Он… — Лим не закончил фразы и повернулся к окну, чтобы посмотреть, все ли в порядке в бухте. Убедившись, что ничего сверхъестественного не произошло, он вновь взглянул на меня. — Мистер Которн, не сочтите мой вопрос за грубость, но позвольте спросить, не связаны ли вы с ЦРУ или с какой-либо другой разведывательной организацией, которые так любят создавать американцы и англичане?

— Нет, с ЦРУ я не связан, — честно признался я.

В наступившей паузе Лим решил пересчитать стоящие на рейде корабли.

— Я убежден, что Дикки не дал бы вам рекомендательного письма, если бы вы поддерживали связь с ЦРУ, но хотел знать наверняка.

— Может, письмо поддельное?

Лим повернулся ко мне и улыбнулся.

— Нет. После того, как вы позвонили вчера, я перезвонил Дикки в Лос-Анджелес. Вы тот, за кого себя выдаете. Еще чаю?

— Благодарю. Странно, конечно, что бизнесмен взваливает на себя лишние хлопоты, ко, судя по всему, вы не просто бизнесмен.

— Да, похоже, что так, — подтвердил Лим, наливая мне чай.

Лим, решил я, скажет мне все, что сочтет нужным и без наводящих вопросов, поэтому приступил ко второй чашке чая, ожидая продолжения разговора.

— Сингапур — маленькая страна, мистер Которн. Нас всего два миллиона, и семьдесят пять процентов — китайцы. Среди нас есть очень богатые и очень бедные, хотя нищета здесь не так бросается в глаза, как в других азиатских странах. Полагаю, после Японии у нас самый высокий в Азии жизненный уровень. Мы — ворота Юго-Восточной Азии, по крайней мере, нам хочется так думать, и наша экономика основывается главным образом на международной торговле, хотя мы и движемся по пути индустриализации. Однако у нас нет ни времени, ни денег, чтобы активно включиться в разведывательную деятельность. Но мы проявляем определенное любопытство в отношении тех, кто приезжает в Сингапур и остается здесь жить. Не то* чтобы мы не приветствовали иностранный капитал, но, скажем так, пытаемся выяснить, каково его происхождение.

Лим замолчал и вновь улыбнулся.

— Остается только признать, что я — Секретная служба Сингапура.

— Похоже, это не такой уж секрет.

— О, нет. Разумеется, нет. Все об этом знают и иногда подтрунивают надо мной. Но кто-то должен этим заниматься, и премьер-министр остановил свой выбор на мне.

— Почему на вас?

— Потому, что я могу себе это позволить.

Я глубоко вздохнул.

— Извините, мистер Лим, но связано ли сказанное вами с Анджело Сачетти?

Лим кивнул.

— Разумеется, связано. Я заинтересовался мистером Са-четти, когда он появился в Сингапуре через полтора года после того, как утонул в нашей бухте, — Лим потянулся к лежащей на столе папке и пролистал находящиеся в ней бумаги. — Вы, кажется, тоже принимали участие в этом инциденте, мистер Которн?

— Вам же это известно.

— Да. Тут есть рапорт полиции, да и Дикки освежил мою память в ходе нашего вчерашнего разговора. Освежил мою память! Боже мой, я заговорил, как полицейский или шпион.

— Так что насчет Сачетти? — мне не хотелось уклоняться от главной темы.

— Он объявился здесь, воскреснув из мертвых, полтора года назад. Прилетел из Гонконга, а отметки в его паспорте указывали, что какое-то время он провел на Филиппинах. В Себу-сити, по-моему. Да, тут так и записано, — палец Лима спустился еще на несколько строк. — Он открыл счет на крупную сумму, поступившую из швейцарского банка, снял роскошную квартиру и начал вести светский образ жизни.

— А потом?

— Потом стало твориться что-то непонятное. Чуть ли не все жители Сингапура начали выбирать комбинацию из трех цифр и ставить на нее небольшие суммы денег в расчете на то, что именно эти цифры окажутся последними в тотализаторах — то ли в Сингапурском скаковом клубе, то ли на ипподромах Малайзии и Гонконга.

— Тотализаторах? — переспросил я.

— Да. Видите ли, до тех пор азартные игры, а мы — китайцы — пылаем к ним неистребимой страстью, контролировались нашими так называемыми тайными сообществами. По последним подсчетам, их число не превышало трехсот пятидесяти. Помимо азартных игр они получали доходы от проституции, торговли опиумом, контрабанды и прочих сфер преступной деятельности, не исключая и пиратства.

— Вы сказали, «до тех пор».

— Да, — кивнул Лим. — Но маленькие ставки на комбинации цифр в тотализаторе принимались безработными подростками, которые сбиваются в группы, называя себя «Банда Билли», или «Янки-Бойз», или даже «Ангелы Ада».

— Мы стараемся распространить нашу культуру на весь мир.

Лим улыбнулся.

— Этому способствуют фильмы. И телевидение. Во всяком случае, этим делом заинтересовался Отдел по расследоза-нию уголовных преступлений, и там подсчитали, какие огромные суммы собираются ежедневно этими подростками.

— Есть конкретные цифры?

— Порядка ста тысяч долларов в день.

— То есть тридцать три тысячи американских долларов.

— Да.

— А выплаты были?

— Простите? — не сразу понял меня Лим.

— Кто-нибудь выигрывал?

— Да, конечно. Люди выигрывали каждый день.

— Каков процент?

Лим вновь склонился над папкой.

— Сейчас посмотрю… Ага. Выигрвашие получают четыреста процентов.

— Мало.

— Как?

— Действительное соотношение шестьсот к одному. Те, кто организует прием ставок, снимают по двести долларов с каждого выигравшего доллара.

— Интересно, — пробормотал Лим, — Я это запишу, — и сделал соответствующую пометку.

— Позвольте мне высказать одну догадку. Вы выяснили, что организовал эту новую лотерею Анджело Сачетти.

Лим кивнул.

— Да, и организовал основательно. Однако этим его деятельность не ограничивается. К примеру, если торговец не хочет еженедельно платить определенную сумму, в один прекрасный день он обнаруживает, что в его лавочке все разбито и покорежено.

— А как же ваши тайные общества? Их не возмутило появление нового человека?

Лим вновь предложил мне «Лаки страйк», и я взял сигарету, чтобы доставить ему удовольствие.

— Почему вы не вышвырнули его отсюда? — спросил я.

— Сачетти?

— Да.

Лим затянулся, выпустил тонкую струю дыма.

— К сожалению, мистер Которн, сделать это не так-то легко.

— Почему? Он — иностранец. Вы можете просто не продлить его визу.

— Да, он иностранец. Но мистер Сачетти женился сразу после прибытия в Сингапур.

— Об этом я слышал.

— И вы знаете, на ком он женился?

— Нет,

— Его жена — дочь одного из наших известных политических деятелей. И он использует свое немалое влияние, чтобы предотвратить любую попытку воздействия на его зятя.

— Как это произошло, любовь с первого взгляда?

Лим покачал головой.

— Нет, в это я не верю. Насколько мне известно, мистер Сачетти заплатил чуть больше трехсот тысяч американских долларов за руку своей невесты.

ГЛАВА 13

Лим рассказал мне обо всем. Вернувшись из царства мертвых, Анджело Сачетти закатил марафонский пир, продолжавшийся чуть ли не месяц. Он не прекращался ни днем, ни ночью, и двери его роскошной квартиры были открыты для друзей, которые приводили своих друзей. В итоге Сачетти встретился с теми, кого хотел повидать, — мелкими политиками, не возражавшими против того, чтобы их купили, и преступниками, не отказывающимися от лишнего доллара. Сачетти лишь показал им, что надо делать, чтобы этих долларов стало больше и как можно быстрее.

Разумеется, он приобрел и врагов, но оппозиция быстро пошла на попятную после того, как двух наиболее упрямых соперников Анджело выловили из реки Сингапур. Тайные общества поддержали Сачетти, потому что он не вмешивался в их дела и согласился выплачивать им часть прибыли. По-настоящему противостояли Сачетти лишь правительственные учреждения, но он обошел и эту преграду, женившись на младшей дочери То Кинпу, политика левых взглядов, имевшего многочисленных последователей. Так уж вышло, что в тот момент от То Кинпу отвернулась удача, и он сидел на мели.

Теперь же мистер То выражает свои политические взгляды с заднего сиденья «роллс-ройса», подаренного зятем на день рождения, — продолжал Лим. — И мы подозреваем, хотя и не можем этого доказать, что часть прибыли мистера Сачетти перетекает в партийную кассу, контролируемую его тестем. Я почти уверен, что на текущий момент эта касса набита битком.

— А куда он направит эти деньги? Будет покупать голоса избирателей?

Лим покачал головой.

— Нет, до выборов еще четыре года, и партия премьер-министра контролирует в парламенте все места, пятьдесят одно из пятидесяти одного. О чем можно только сожалеть.

— Почему?

— Оппозиция необходима, иначе политикам будет некого поносить. Представьте себе, что демократы завоевали все места в конгрессе.

— Они сцепятся друг с другом.

— Вот именно. Поэтому То и полезен для правительства. На него всегда можно вылить ушат помоев.

— Но реальной власти у него нет?

— Есть, мистер Которн, власть у него есть. Имея в своем распоряжении большие деньги, он в любой момент может организовать расовый бунт. Это тот камень, который тесть Анджело Сачетти держит за пазухой, и уверяю вас, камень этот очень увесистый. Мы просто не можем позволить себе еще одного расового бунта.

— Один, припоминаю, у вас уже произошел.

— Два. В 1964 году, — Лим покачал головой и вновь обратил свой взор на бухту. — Мы в Сингапуре гордимся нашими гармоничными межнациональными отношениями. Нам нравится думать, что мы прежде всего сингапурцы, а потом уж китайцы, малайцы, индусы, пакистанцы, европейцы и можем жить в мире и согласии. Так мы думали и в 1964 году, когда произошли жестокие столкновения на межнациональной почве. Первый раз в июле, второй — в сентябре. Тридцать пять человек погибло, многие сотни получили ранения, материальный ущерб исчислялся десятками миллионов долларов. Первый бунт начался из-за пустяка: во время малайской религиозной церемонии кто-то из зрителей-малайцев затеял драку с полицейским-китайцем. В сентябре началу столкновений положило убийство рикши-китайца. Но, полагаю, мне нет нужды объяснять вам, с чего начинаются расовые бунты, мистер Которн. В вашей стране они не редкость.

— Полностью с вами согласен.

Лим повернулся ко мне:

— Тогда вы, несомненно, понимаете, что угроза расового бунта — очень мощное оружие.

— Разновидность шантажа, не так ли?

— Я думаю, вы недалеки от истины. Но цена, которую мы платим, неизмеримо меньше урона, вызванного столкновениями на расовой почве.

— А не могли бы вы забрать его паспорт через посольство США?

— Паспорт Сачетти?

— Да.

Лим опять покачал головой и закрыл папку.

— Для таких людей, как Анджело Сачетти, паспорт или гражданство ничего не значат. Если ваше государство отберет его, Сачетти на следующий, день получит новый у другого государства, которое торгует своим гражданством. Таких я могу назвать вам четыре или пять. Видите ли, мистер Которн, гражданство важно для тех, у кого нет денег. Если же человек обладает практически неограниченными средствами, если он привык жить вне, вернее, над законом, одна страна ничем не отличается для него от другой. Хотя доказательств у меня нет, я сомневаюсь в том, что мистер Сачетти намерен в обозримом будущем возвращаться в Соединенные Штаты. Но я что-то слишком много говорю. Теперь вы скажите мне, почему вас заинтересовал Сачетти?

— Я думал, что убил его. Меня это тревожило. Тревожит и по сей день.

Лим пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Сухо, а не так, как обычно, во весь рот.

— Жаль, что вы его не убили. Вы избавили бы многих от лишних забот.

— Многих, но не себя.

— Когда вы узнали, что он живехонек?

— Несколько дней назад.

— Правда? — удивился Лим. — Странно, что ваш Государственный департамент не известил вас об этом.

— Не вижу ничего странного, от нашего Государственного департамента ничего другого ждать не приходится.

На этот раз Лим просиял.

— Признаюсь вам, что я придерживаюсь того же мнения. Судя по всему, вы намерены найти Сачетти и лично убедиться, что он жив и здоров.

— Только в том, что он жив, — ответил я. — Вы знаете, где можно его найти?

Лим сунул руку в ящик стола и достал большой бинокль.

— Я даже могу показать вам, где он живет.

Он поднялся, подошел к окну, поднес бинокль к глазам, оглядел бухту. Я присоединился к нему, и он указал на одну из яхт.

— Вон та большая, белая, с радаром.

Лим передал мне бинокль. Я увидел белую яхту футов в сто пятьдесят длиной, стоимостью под миллион долларов. Впрочем, я давно не приценивался к таким яхтам. Она мерно покачивалась на якоре, по главной палубе ходили какие-то люди, но бинокль не позволял разглядеть, пассажиры это или команда. Я отдал бинокль Лиму.

— Отличная яхта.

— Я не сомневаюсь, что она вам понравится. Раньше яхта принадлежала султану Брунея. Сачетти купил ее за бесценок.

— И сколько стоит бесценок на Северном Борнео?

— Примерно два миллиона сингапурских долларов. Я слышал, что ее первоначальная стоимость составляла четыре миллиона.

— У султана возникли денежные затруднения?

— Да, нефтяные запасы иссякают, а ему потребовались наличные.

— Мистер Лим, — я протянул руку, — вы мне очень помогли. Премного вам благодарен.

— Пустяки, мистер Которн, — он пожал мне руку. — И еще. Как глава сингапурской Секретной службы… — он хохотнул. — Я хотел бы знать, каковы ваши планы в отношении мистера Сачетти. Вы понимаете, я не могу не спросить об этом.

Я оглянулся на яхту:

— Полагаю, я его навещу.

— Не хотите ли, чтобы один из моих сотрудников сопровождал вас? Пожалуйста, не думайте, что у меня большой штат. Их всего трое, и если они не занимаются контрразведкой, а такое случается довольно часто, то работают в моей конторе. Один из них — управляющий, двое других — бухгалтеры.

— Думаю, что я обойдусь. Но за предложение спасибо.

— Дело в том, что Сачетти давно отказался от политики «открытых дверей». Он больше не устраивает приемов, а незваным гостям тут же указывают на дверь. С другой стороны, более-менее официальный визит… — Лим не закончил фразы.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но я уверен, что Сачетти захочет повидаться с давним другом, особенно с тем, кто помог ему умереть на некоторое время.

Я ловил такси на площади Раффлза, недалеко от Чейндж-элли, когда к тротуару свернул «шевроле». Я решил, что это такси, тем более что водитель затормозил до трех-четырех миль в час, а пассажир на заднем сиденье опустил стекло. Поднятые стекла указывали на то, что машина снабжена системой кондиционирования, и я уже приготовился высказать пассажиру благодарность за то, что он решил разделить со мной прохладу салона, когда увидел направленный на меня револьвер. За моей спиной раздался голос: «Поберегись, приятель!» — но я и так все понял. И уже пригнулся, чтобы прыгнуть в сторону. При падении я сильно ударился правым плечом, но мне и раньше приходилось ударяться об асфальт, когда главный герой не желал рисковать своим драгоценным здоровьем, и на съемочную площадку вызывали каскадера. Прогремел выстрел, мне показалось, что пуля впилась в асфальт рядом со мной, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение. Второго выстрела не последовало. Я еще катился по мостовой, когда стекло поднялось, и «шевроле», набирая скорость, влился в транспортный поток. Я встал и отряхнулся под любопытными взглядами пешеходов. Никто не произнес ни слова, не позвал полицию, не поинтересовался, порвал ли я брюки. Но, возможно, они приняли выстрел за ззрыв шутихи. Шутихи рвались в Сингапуре днем и ночью. Сингапурцы любили устраивать фейерверки.

— Чисто сработано, — прокомментировал тот же самый голос, что предложил мне поберечься.

Обернувшись, я увидел крепенького, дочерна загоревшего мужчину неопределенного возраста, от тридцати пяти до пятидесяти с гаком, в выцветшей рубашке цвета хаки, брюках, перетянутых широким кожаным поясом с медной бляхой, и теннисных туфлях, когда-то бывших белыми, но заметно посеревших от времени и грязи.

— Да, повезло. Отклонись пуля на пару ярдов, и никакая реакция мне бы не помогла.

Он стоял, засунув руки в карманы, щуря зеленые глаза от яркого солнца.

— Я как раз шел на ту сторону площади выпить пива. У меня такое впечатление, что и вам не вредно промочить горло.

— Скорее всего, вы правы.

Мы устроились за столиком в баре, плохо освещенном, почти пустом, но с кондиционером. Официант принес нам две бутылки пива и вновь уткнулся в газету. Мужчина в хаки, не обращая внимания на стакан, поднял бутылку ко рту и начал пить прямо из горлышка. Утолив первую жажду, он поставил бутылку на стол, достал из кармана плоскую оловянную коробочку с табаком, папиросную бумагу и свернул сигарету. По его автоматическим движениям чувствовалось, что это дело для него привычное. Закурив, он пристально посмотрел на меня, и я заметил, что морщинки в уголках глаз не исчезают, даже когда он не щурится. Тут я решил, что ему скорее пятьдесят с гаком, чем тридцать пять.

— Я полковник Нэш, — представился он.

— Полковник чего? — переспросил я и назвался сам.

— Филиппинской партизанской армии.

— Но она распалась несколько лет назад.

Он пожал плечами.

— Если вам не нравится полковник, можете меня звать капитан Нэш.

— Капитан филиппинского партизанского флота?

— Нет, «Вилфреды Марии».

— Что это такое?

— Кумпит.

— Что?

— Корабль водоизмещением в восемь тонн. Я купил его у пирата с Моро. Я — контрабандист.

— Всем нам приходится так или иначе зарабатывать на жизнь, — ответил я, — но мне кажется, совсем не обязательно рассказывать первому встречному, как мы это делаем.

Полковник Нэш вновь глотнул пива.

— А что такого, мы оба — американцы, не так ли?

— Я, во всяком случае, да.

— В Сингапур я контрабанду не привожу. Тут я продаю обычный груз.

— Какой же?

— Лес, главным образом с Борнео, из Тауа. Загружаю корабль копрой на Филиппинах, продаю ее в Тауа, где мне дают хорошую цену в американских долларах, покупаю лес и везу его сюда. Тут из него изготовляют фанеру.

— А когда же вы находите время для контрабанды?

— Когда плыву отсюда на Филиппины. Я загружаюсь часами, фотокамерами, швейными машишсами, английскими велосипедами, сигаретами и виски и сбываю их на Лейте или на Себу.

— Вас никогда не ловили?

— В последнее время нет. На «Вильфреде Марии» четыре двигателя и тридцать узлов для нее не скорость. А если уж запахнет жареным, я могу укрыться на островах Сулу.

— Где вы живете на Филиппинах?

— В Себу-сити.

— Давно?

— Двадцать пять лет. С сорок второго года я воевал в партизанах, потом поддерживал связь между партизанами и американцами, да так и остался на островах.

— Я знаю человека, который был в Себу-сити примерно два года назад. Американца.

— Как его звать?

— Анджело Сачетти.

Нэш как раз собирался поднести бутылку ко рту, когда я произнес имя и фамилию. Его рука застыла в воздухе, глаза сразу насторожились.

— Ваш друг?

— Знакомый.

Нэш поднес-таки бутылку ко рту и осушил ее до дна.

— Вы его ищете?

— В некотором роде.

— Или вы его ищете или нет.

— Ладно, ищу.

— Зачем?

— По личному делу.

— Не думаю, что он захочет встретиться с вами, — Нэш махнул официанту рукой, требуя вторую бутылку.

— Почему вы так думаете?

Нэш подождал, пока официант принес пиво, и вновь уткнулся в газету.

— Сачетти появился в Себу-сити примерно два года назад без гроша в кармане. Ну, возможно, пара долларов у него завалялась, но он не ел в ресторанах и звали его совсем не Анджело Сачетти.

— А как?

— Джерри Колдуэлл.

— Сколько он пробыл в Себу-сити?

— Три или четыре месяца. Он пришел ко мне с предложением. Ссужать деньги под большие проценты. Вы знаете, взял пять песо, отдай шесть. Меня это не заинтересовало, но он занял у меня пару тысяч.

— Почему у вас?

— Черт, я же американец, как и он.

— Извините. Забыл.

— Я дал ему пару тысяч, а он ссудил их двум азартным игрокам на неделю. А они ему должны были заплатить уже две с половиной, но денег не отдали. Колдуэлл или Сачетти особо и не настаивал, по крайней мере, две последующие недели. А потом купил бейсбольную биту. Знаете, что он с ней сделал?

— Нет, но могу догадаться.

— Он переломал этим парням ноги, вот что. И они немедленно расплатились, а потом я не знал ни одного человека, занявшего у Сачетти деньги, кто медлил бы с их возвратом.

— Почему он уехал?

— С Себу? Не знаю. Он крутился главным образом у ипподрома. Завсегдатаи и составляли в основном его клиентуру. А в один прекрасный день он пришел ко мне. Меня не было дома, но жена была, и она рассказала мне следующее. Он достал из кармана толстенную пачку денег и вернул две тысячи, которые когда-то одолжил у меня. А потом покинул город. Исчез. Вновь я увидел его лишь через два или три месяца. Здесь, в «Хилтоне», с симпатичной китаянкой. Я поджидал одного парня, тот все не показывался, поэтому я подошел к Колдуэллу и сказал: «Привет, Джерри». Он смерил меня холодным взглядом и ответил: «Извините, мистер, но вы ошиблись. Меня зовут Сачетти. Анджело Сачетти». Я не стал спорить: «Хорошо, Джерри, если тебе так больше нравится». И мы разошлись.

Потом я узнал от парня, которого в тот вечер так и не дождался, что Сачетти в Сингапуре стал большим человеком. Поэтому я стараюсь быть в курсе его дел.

— Зачем?

— А почему бы и нет? В конце концов, я помог ему сделать карьеру. Все началось с моих двух тысяч. Нынче он женат на дочери местного политикана и живет на яхте, которую назвал «Чикагская красавица». Ничего себе название для яхты, а?

— Может, он просто сентиментален.

— Я-то думал, он из Лос-Анджелеса. Во всяком случае, так он мне сказал. Говорил, что снимался в фильмах, но я не видел его ни в одном.

— В фильмах он снимался, — подтвердил я.

— Так вы знаете его по Лос-Анджелесу?

— Совершенно верно.

— И вы — его друг.

— Давайте считать, что мы знакомы.

Нэш отпил из второй бутылки.

— Полагаю, едва ли ему захочется повидаться с вами.

— Почему вы так думаете?

— Парень на заднем сиденье такси, который стрелял в вас.

— При чем тут он?

— Он работает на Сачетти.

Слов от меня не потребовалось. Все, должно быть, отразилось на моем лице, и мне пришлось приложить определенное усилие, чтобы закрыть рот. Нэш усмехнулся.

— Не привыкли к тому, что в вас стреляют?

— В жизни — нет.

— Если вы хорошенько все обдумаете и решите, что по-прежнему желаете повидаться с ним, я подброшу вас к его яхте на своей лодке. Вы найдете меня по этому телефону, — шариковой ручкой он написал несколько цифр на клочке бумаги и протянул его мне.

— Зачем вам впутываться в это дело? — спросил я.

Нэш пожал плечами.

— Черт, мы же оба американцы, не так ли?

— Извините. Я снова забыл об этом.

ГЛАВА 14

Я только разделся и манипулировал с кранами холодной и горячей воды в огромной ванной комнате, когда услышал стук в дверь. Завернувшись в полотенце, я подошел к двери и спросил: «Кто там?»

— Карла.

Я открыл.

— Заходите. Я как раз собирался принять душ. Можете составить мне компанию, если хотите.

Она вошла. В платье, которого я еще не видел, из светло-коричневого шелка, подчеркивающего достоинства ее фигуры. Села в кресло, положила ногу на ногу так, чтобы я не упустил ничего интересного, и неторопливо оглядела меня с головы до ног, словно картину, заслуживающую большего внимания, чем показалось с первого взгляда.

— У вас красивые плечи. И плоский живот. Мне нравятся плоские животы. У большинства знакомых мне мужчин толстое брюхо, даже у молодых. Нависает над поясом, как арбуз.

— Им нужно нанять нового портного, чтобы он сшил брюки по фигуре.

— Я думала, вы постучитесь ко мне, когда придете.

— Я не хотел, чтобы от меня плохо пахло, и решил помыться, прежде чем зайти к вам.

— Как мило. У вас есть что-нибудь выпить?

— Нет, но вы можете заказать. Нажмите вот эту кнопку, и коридорный принесет бутылку, — я повернулся и направился в ванную.

— Можете не спешить, — донеслось мне вслед.

Я стоял под душем, направив горячую струю на плечо, которое ушиб, падая на тротуар, когда чья-то рука коснулась моей спины. Карла Лозупоне отдернула занавеску и ступила в ванну.

— Я решила принять ваше приглашение.

Причин возражать у меня не нашлось, поэтому я просто обнял ее и поцеловал в приоткрывшиеся губы. Мы не стали выключать воду и, не отрываясь друг от друга, добрались до кровати, где она посмотрела на меня, облизнула губы розовым язычком и прошептала:

— Скажи мне…

— Что?

— Слова.

И я сказал те слова, которые, как мне казалось, она хотела услышать, в большинстве своем из четырех букв[49], даже изобрел несколько новых. Ее глаза заблестели, руки стали неистовыми, рот — требовательным…

Потом она лежала на спине, всматриваясь в потолок.

— Ты мужик что надо. Даже лучше. Так мне нравится.

— Как?

— В отеле, как бы случайно. Это очень возбуждает. Но не питай никаких иллюзий, Которн.

— Каких?

— В отношении меня.

— Я только хотел сказать, что в постели вы на высоте. Даже не знаю, может ли кто сравниться с вами.

— Мы же попробовали не все.

— Пожалуй что нет.

Она приподнялась на локте и ее правая рука легла мне на бедро. Я заметил, что губки она уже не надувала, а между белоснежных зубов вновь показался розовый язычок.

— А ты хотел бы попробовать все?

— Почему бы и нет?

И мы попробовали. Если не все, то многое, что смогли придумать. Воображение у Карлы оказалось богатое.

Потом мы оделись, коридорный принес бутылку «Баллан-тайна» и сэндвичи, мы выпили по бокалу, налили по второму, и тут Карла посмотрела на меня.

— Ну?

— Что «ну»? Вы хотите сказать, что с сексом покончено и пора переходить к делу?

— Сексом я занимаюсь, когда и где хочу, Эдди.

— Все равно что принять горячую ванну?

— А для тебя все по-другому?

— Пожалуй, что нет.

— Так что ты узнал?

— Выяснил, где живет Анджело. Особых усилий от меня не потребовалось. Я мог бы спросить у портье и сэкономить массу времени. Здесь Анджело — заметная личность. Он к тому же женат, но вы знали об этом еще до отлета из Соединенных Штатов, не правда ли? И лгали мне, говоря о том, что цель вашей поездки в Сингапур — выигрыш двух-трех недель для вашего отца.

— Пусть так. Да, я знала, что он женился. Но все равно должна повидаться с ним.

— Перестаньте, Карла. Вы уже виделись. Встречались вчера вечером, после того как оставили меня допивать бренди. Вы сказали ему, что я здесь, разыскиваю его и на десять утра у меня назначена какая-то встреча. Вы подставили меня, дорогая, потому что едва я вышел из здания, где проходила встреча, какой-то человек, посланный Анджело, выстрелил в меня. Выстрел этот следует расценивать как предупреждение, намек. Он и не старался попасть в цель.

Мои слова не вызвали у нее нервного потрясения. Она даже не расплескала бокал, внимательно изучала ногти на левой руке. Потом подняла голову и улыбнулась, словно я только что похвалил ее новую прическу.

— Знаешь, как повел себя Анджело, узнав о твоем приезде в Сингапур? Рассмеялся. Он полагает, что это шутка. Пусть и не слишком забавная. Мне кажется, он не хочет, чтобы ты здесь крутился.

— Я в этом уверен.

— Так зачем оставаться?

— Потому что я хочу повидаться с ним.

— И это все?

— Этого достаточно.

Карла покачала головой.

— Ты просто не хочешь раскрывать карт. Анджело смеялся, пока я не сказала ему, что ты связан с его крестным отцом. Вот тут ему стало не до смеха. Почему дядя Чарли выбрал тебя, Ко-торн? Наверное, дело не только в том, что ему нравится ямочка на твоей щеке, появляющаяся при улыбке, хотя я слышала, что в свое время он отдавал предпочтение мальчикам.

— Я мог поехать и хотел встретиться с Анджело.

— Нет, — Карла покачала головой, — дело в другом. Наш дядя Чарли не стал бы высовываться наружу, не будь иной причины.

— Высовываться откуда?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, что вы преданы своей семье.

— Я делаю то, что должна.

— В том числе и подставлять меня под пулю?

— Это твои трудности.

— Но и вы, похоже, не обходитесь без своих.

— Хорошо, — г вздохнула она. — Давай сыграем в открытую. У Анджело оказались бумаги, принадлежащие моему отцу. Я прилетела сюда, чтобы выкупить их.

И все встало на свои места. Анджело шантажировал не только Чарльза Коула, много лет доносящего на своих друзей и знакомых. Заполучив микрофильм, украденный из сейфа Коула, он шантажировал и Джо Лозупоне. Анджело Сачетти, решил я, захотелось грести деньги лопатой.

— Почему вы? — спросил я.

— Потому что больше послать было некого.

— То есть нет человека, которому ваш отец мог бы доверить обмен денег на компрометирующие его документы?

— Совершенно верно.

— Сколько?

— Миллион.

— Где вы его держите, в «косметичке»?

— Это не смешно, Которн. Деньги в Панамском банке. Теперь Панама предпочтительнее Швейцарии. Там задают меньше вопросов. Мне достаточно передать Анджело письмо, и он станет на миллион долларов богаче.

— Очень уж все просто. Вы могли отдать письмо вчера вечером, получить то, что вам нужно, и улететь сегодня первым же самолетом.

— Так и намечалось.

— Но что-то помешало?

— Именно.

— Анджело захотел что-то еще. Наверное, больше денег.

— Нет. Он согласился на миллион.

— Сегодня да, а в следующий раз?

— Следующего раза не будет, — твердо заявила Карла.

— Если это шантаж, то будет. Ваш отец, похоже, оказался легкой добычей.

— С моим отцом этот номер не пройдет. Анджело об этом знает. Он готов рискнуть один раз, но не более тою.

— Шантажисты — люди особенные, — возразил я. — Их жертвы во многом помогают им, а жадность у них патологическая, иначе они не были бы шантажистами.

Карла пронзила меня взглядом.

— Мой отец попросил меня передать Анджело несколько слов. Я их заучила. И вчера вечером передала Анджело.

— Что это за слова?

— «Один раз я плачу, во второй — ты мертв».

— Действительно, предельно просто.

— Анджело меня понял.

— Значит, все счастливы?

— Все, кроме Анджело. Как я уже сказала, ему нужно кое-что еще.

— Что же?

— Он хочет, чтобы ты покинул Сингапур.

— Почему? Я же ни для кого не представляю опасности.

— Анджело так не думает.

— А что он думает?

— Он считает, что Чарльз Коул держит тебя на коротком поводке.

— И это его беспокоит?

— Он нервничает.

— Мне кажется, Анджело никогда в жизни не нервничал.

Карла нетерпеливо махнула рукой.

— Ладно, Которн, мы можем сидеть здесь и обмениваться колкостями или любезностями, но дело от этого не сдвинется с места. Анджело не даст мне то, зачем я приехала, пока ты не покинешь Сингапур. Я не знаю, чем в действительности обусловлена необходимость твоей встречи с Анджело, да меня это и не волнует. Подозреваю, что он прав, и ты в самом деле работаешь на Чарльза Коула, то ли за деньги, то ли за что-то еще. Мне наплевать. Но, если ты и в самом деле хочешь рассчитаться с Анджело, то ли по своим личным причинам, то ли по поручению дорогого дяди Чарли, который держит тебя за горло, я советую тебе забыть об этом. Видишь ли, если что-то случится с Анджело, его застрелят, утопят в бухте или раздавят автомобилем, копия имеющихся у него документов полетит в Вашингтон, а мой отец отправится в тюрьму, вернее, в могилу, потому что тюрьма доконает его, — она помолчала и вновь посмотрела на меня. — Но ты умрешь раньше, чем он.

— Знаете, Карла, у вас это неплохо получается.

— Что?

— Передавать угрозы третьих лиц. Более того, вам это нравится. Но я не придаю значения тому, что, по вашим словам, обещает сделать со мной кто-то еще. Во-первых, потому, что вы — лгунья, хорошая, но все же лгунья. А во-вторых, я прилетел в Сингапур по одной причине — найти Анджело Сачетти.

— Зачем он вам?

— Потому что я ему кое-что должен.

— Что именно?

— Я не узнаю, пока не расплачусь с ним.

— Анджело не хочет тебя видеть.

— Я не спутаю его планы на уик-энд.

Она встала, направилась к двери, но обернулась, не дойдя до нее пары шагов.

— Анджело попросил передать тебе несколько слов.

— Я весь внимание.

— Он дает тебе три дня.

— А что будет потом?

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Он не сказал. Я спросила, но он не произнес ни слова.

— Что же он сделал?

— Подмигнул. И все. Просто подмигнул.

ГЛАВА 15

Несмотря на все разговоры об интернационализме, Сингапур остается китайским городом. Старшее поколение еще, возможно, мечтает о том, чтобы, выйдя на пенсию, уехать в Шанхай, Кантон или Квантунг. Но большую часть населения Сингапура составляет молодежь, забывшая или никогда не знавшая уз, связывающих стариков с материком, будь то Китай, Малайзия или Индия.

Однако и молодые и старые помнят, как плакал их премьер-министр, мистер Ли, частенько поднимавший тему «третьего Китая», когда ему пришлось объявить, что Сингапур вследствие политических и расовых конфликтов более не является частью Малазийской федерации. Именно тогда родилась новая республика, не уверенная в своих силах, робкая, балансирующая на тонкой струне политики, протянувшейся с востока на запад.

Как я понял со слов Лима Пангсэма, тесть Анджело Сачетти мог вызвать весьма опасные вибрации этой струны, контролируя воинственные ультралевые группировки, готовые в любой момент спровоцировать межнациональные столкновения. Затяжной конфликт между китайцами, малайцами и индусами мог нанести серьезный ущерб экономике Сингапура и свергнуть правительство. Анджело Сачетти, отец которого умер молодым, оставив после себя лишь надпись на надгробном камне — «Сонни из Чикаго», держал Сингапур за горло. И мне пришлось согласиться с Лимом Пангсэмом: в обозримом будущем Сачетти не собирался возвращаться в Соединенные Штаты.

Конечно, у Сингапура оставалась надежда на спасение. С холмов Голливуда в город прибыл могучий рыцарь, страдающий судорогами и галлюцинациями. Более того, на его сторону встала Секретная служба республики, состоящая из четырех человек, готовая помочь ему в свободное от основной работы время. Да еще дружелюбно настроенный контрабандист, предложивший свои услуги, поскольку он, как и рыцарь, был американцем.

Но я перечислил не все вовлеченные в конфликт силы. Был еще перепуганный советник мафии, или как она там называлась, меряющий шагами бесчисленные комнаты особняка на Фоксхолл-роуд и гадающий, предадут ли гласности его многолетние доносы. Был и Джо Лозупоне, одинокий, лишившийся друзей, не находящий себе места от страха, который мог доверить контакт с шантажистом только своей дочери. И Сэм Дэнджефилд, прослуживший двадцать семь лет в ФБР, который все еще удивлялся, что можно неплохо зарабатывать на жизнь преступлениями. Я задумался, чем он занят в этот вечер, и решил, что, скорее всего, пьет чье-то виски.

Что поражало меня более всего, так это отпущенный Сачетти срок — три дня, по прошествии которых мне надлежало покинуть Сингапур. Почему три дня, а не четыре или два, а то и вообще двадцать четыре часа? Ответ на эту загадку я мог получить только в одном месте, поэтому достал из кармана клочок бумаги и позвонил по записанному на нек номеру.

Мне ответила женщина, и ей пришлось кричать, чтобы я мог разобрать произнесенные ею слова на фоне гремящей музыки. Она проорала: «Слушаю» — и я попросил капитана Нэша.

— Кого?

— Нэша. Капитана Нэша.

— Минуту.

— Нэш слушает.

— Это Которн.

— Привет. Я чувствовал, что вы позвоните.

— Вы, кажется, говорили, что у вас есть лодка.

— Ну, не такая уж большая, но на воде держится.

— Она доплывет до «Чикагской красавицы»?

— Конечно. Сегодня вечером?

— Я бы не стал откладывать наше путешествие на завтра.

— Вы получили приглашение?

— Нет.

— Понятно.

— Что это должно означать?

— Ничего особенного. Мы, конечно, оба американцы, но придется пойти на определенные…

— Сто долларов вас устроят? — я сразу понял, к чему он клонит.

— Американских?

— Американских.

— Тогда слушайте. Я — в Чайнатауне. На такси вы доберетесь до угла Саутбридж-роуд и Гросс-стрит. Там пересядьте на велорикшу и попросите отвезти вас к Толстухе Анни. Вас доставят по назначению.

— Хорошо. Когда?

— Приезжайте к восьми часам, и мы сможем перекусить перед дорогой.

— А что у Толстухи Анни, ресторан?

Нэш хохотнул.

— У нее публичный дом, приятель, или вы ожидали чего-то другого?

— Публичный дом, — повторил я и положил трубку.

Сингапур не засыпает круглые сутки, а в Чайнатауне, занимающем квадратную милю и застроенном домами под черепицей, жизнь бьет ключом и днем и ночью. На этой квадратной миле теснилось более ста тысяч человек, и один из старожилов, родившихся в Шанхае в 1898 году, как-то сказал мне, что Чайнатаун больше всего похож на Китай, каким тот был до падения императорской династии в 1912 году. Я думаю, что в Чайнатауне можно найти все, что душе угодно, от опия до бродячего музыканта, который споет за десятицентовик древнюю песню. Лишь уединению в Чайнатауне места нет — постоянно используется каждый квадратный фут, и койка, бывает, арендуется на несколько часов, если кто-то хочет отдохнуть. Краски слепят, и маленькие китайчата в красном, золотом, фиолетовом, на все лады расхваливают достоинства молодой собачатины и прошлогодних яиц.

Велорикша вез меня по улице Чин-Чу, криками разгоняя пешеходов, которые весело кричали что-то в ответ. Выстиранное белье, развешенное на длинных бамбуковых шестах, образовывало навес над мостовой, а уличные торговцы совали мне в лицо свои товары.

На лотках продавали и пирожные, и наживку для ловли рыбы, и рис, и обезьянок. Мастера по изготовлению ключей и кузнецы били молотками по металлу, иногда в такт музыке, китайской, американской или английской, льющейся из неумолкающих ни на минуту транзисторных приемников. Запахи грязи и пота смешивались с ароматами благовоний, сандалового дерева, жарящегося мяса, а над всем этим стоял гул человеческих голосов.

Заведение Толстухи Анни меня не впечатлило, и я даже спросил велорикшу, китайца среднего роста, потерявшего почти все зубы, туда ли он меня привез. Китаец закатил глаза, как бы описывая тысячу и одно удовольствие, ожидающие меня внутри, поэтому я заплатил ему доллар, хотя моя пятнадцатиминутная поездка стоила раза в три меньше, толкнул красную дверь и оказался в маленькой клетушке, где старуха сидела на низкой скамье и курила трубку с длинным-предлин-ным чубуком.

— Капитан Нэш, — назвал я пароль.

Она кивнула и указала трубкой на другую дверь. Вторая комната превосходила размерами первую. Там были столы, стулья. В углу находился бар, полки которого были уставлены бутылками. Посетителей, правда, я не заметил. Левую часть стойки бара занимал новенький блестящий кассобый аппарат. Рядом с ним на низком стуле сидела женщина весом никак не меньше трехсот фунтов.

Пока я пересекал комнату, она не сводила с меня черных, заплывших жиром глаз.

— Я ищу капитана Нэша.

— Он в гостиной, — она чуть шевельнула головой, указывая на дверь слева от бара. Затем голова вернулась в преж нее положение. Меня удивил ее голос, не только американским акцентом, но мягкостью, даже мелодичностью.

— Вы из Штатов? — спросила она.

— Лос-Анджелес.

Она кивнула.

— Я так и подумала. Потому-то Нэш и приходит сюда. Я сама из Штатов.

— Сан-Франциско?

Она засмеялась, и все триста фунтов ее тела заколыхались, как ванильный пудинг.

— И близко не бывала. Из Гонолулу. Вы хотите девочку? Они еще не пришли, но я могу пообещать вам молоденькую красотку.

— Вы, должно быть, Анни?

— Не Анни, а Толстуха Анни, — она вновь засмеялась. — Так как насчет девочки?

— Может, позже. А сейчас мне нужен капитан Нэш.

— Так идите, он за дверью.

Толстуха Анни не ошиблась, называя третью комнату гостиной. Мебель темного дерева, мягкий свет настольных ламп, восточный ковер на полу, светло-зеленые стены с вызывающими ностальгию английскими пейзажами. В центре гостиной Нэш и юная, очень красивая китаянка в мини-нрбке склонились над шахматной доской. Чувствовалось, что ход Нэша, но он не может выбрать лучший вариант.

— Привет, Которн, — поздоровался Нэш, не поднимая головы. — Я сейчас.

Наконец он решился и двинул слона. Королева девушки метнулась через всю доску.

— Шах и мат в два хода.

Нэш несколько мгновений не отрывал взгляда от доски, затем вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Три раза подряд, — вздохнул он.

Девушка показала ему четыре пальца.

— Четыре. Ты должен мне четыре доллара.

— Хорошо, четыре, — согласился Нэш, достал деньги из нагрудного кармана и расплатился с китаянкой. — А теперь иди, Бетти Лу.

Девушка грациозно поднялась, улыбнулась мне и исчезла за дверью, через которую я только что вошел.

— Бетти Лу? — переспросил я.

— Именно, — подтвердил Нэш.

— Когда мы отплываем?

— Давайте сначала поедим, — он крикнул что-то по-китайски, и в гостиную, волоча ноги, вошел старик в черной блузе и в черных брюках. Нэш сказал что-то еще, дал старику деньги, тот задал вопрос, Нэш ответил, и старик поплелся прочь.

— Сейчас он принесет нам что-нибудь с улицы.

— Где вы учили китайский? — спросил я.

— У меня жена — китаянка. Самые лучшие жены, не считая, быть может, японок, но я до сих пор недолюбливаю японцев, потому что близко познакомился с ними во время войны. Жестокие мерзавцы. Давайте-ка выпьем, — он встал и направился к столику, на котором стояли бутылки виски и несколько бокалов.

Я хотел сказать «отлично», но не успел, потому что начались судороги, и передо мной появился Анджело Сачетти, медленно падающий в Сингапурскую бухту. Когда я пришел в себя, Нэш стоял надо мной с двумя бокалами в руках.

— Малярия? — спросил он. — Никогда не видел таких тяжелых приступов.

Я вытащил из кармана носовой платок, вытер лицо и руки. Моя рубашка насквозь промокла от пота.

— Это не малярия.

— Случается часто?

— Довольно-таки.

Он покачал головой, как я понял, выражая сочувствие, и протянул мне бокал.

— Все-таки поплывем?

— Больше этого не случится. Во всяком случае, сегодня.

Мы выпили, а десять минут спустя появился старик с подносом еды. Он принес рис, лапшу в густом коричневом соусе, гигантских креветок, жареную свинину. На двух тарелках блюда показались мне незнакомыми. Ели мы палочками, и я, несмотря на недостаток практики, управлялся с ними довольно ловко.

— Что это? — я взял кусочек мяса незнакомого мне блюда и тщательно прожевал его. — Телятина?

Нэш попробовал, нахмурился, покачал головой, взял еще кусок.

— Молодая собачатина, — объяснил он. — Правда, вкусно?

— Объеденье, — согласился я.

Лодка Нэша, скорее, относительно новый скоростной катер длиной пятнадцать футов, с фибергласовым корпусом и подвесным мотором, покачивалась на волнах у набережной реки Сингапур между двух самоходных барж с нарисованным на корме огромным глазом, как объяснил Нэш, отгоняющим злых духов. Мы спустились к воде, и Нэш пинком разбудил спящего индуса, от большого пальца ноги которого тянулась веревка к носу катера.

— Мой сторож, — пояснил он.

— Где вы держите ваш кумпит? — спросил я.

— Подальше от лишних глаз. Одна из этих барж завтра или днем позже будет здесь разгружаться.

Сторож придерживал катер, пока мы поднимались на борт. Затем улегся поудобнее на нижней ступени у самой воды и вновь заснул. Нэш завел мотор, задним ходом вывел катер на чистую воду и взял курс на «Чикагскую красавицу».

— Что вы собираетесь делать, когда мы доберемся туда? — спросил он, стараясь перекричать рев мотора.

— Попрошу провести меня к Сачетти.

Он покачал головой и пожал плечами, словно показывая, что ему и раньше приходилось иметь дело с дураками. По мере приближения яхта росла прямо на глазах.

— Красавица, не так ли? — прокричал Нэш.

— Я плохо разбираюсь в яхтах.

— Построена в Гонконге, в 1959 году.

Я мог лишь сказать, что по виду яхта большая, быстроходная и дорогая. Мы подошли к забортному трапу, его нижняя ступень зависла в футе от воды. Я привязал к ней конец, брошенный мне Нэшем, и уже начал подниматься по трапу, когда мне в лицо с палубы ударил слепящий луч сильного фонаря.

— Что вам угодно? — спросил мужской голос.

— Меня зовут Которн. Я хочу увидеться с мистером Сачетти.

— Я же говорил, что ничего не получится, — проворчал сзади Нэш.

Я прикрыл рукой глаза и отвернулся от слепящего света.

— Мистера Сачетти здесь нет, — сообщил мне голос. — Пожалуйста, уходите.

— Я поднимаюсь на борт, — ответил я.

Луч фонаря ушел в сторону, и я поднял голову. Высокий, стройный китаец стоял над трапом, освещенный огнями яхты. Вид его показался мне знакомым, и этому я ничуть не удивился: последний раз мы виделись совсем недавно, когда он целился в меня с заднего сиденья такси на площади Раффлза. Он опять держал в руке нацеленный на меня пистолет, похоже, тот же самый.

ГЛАВА 16

В создавшейся ситуации возможности для маневра у меня не было, поэтому я принял единственное оставшееся мне решение. И поднялся еще на одну ступеньку.

— Вы сумасшедший, — пробасил снизу Нэш.

— Я знаю.

— Ни с места, — предупредил китаец.

— Скажите Сачетти, что я хочу его видеть.

Мужчина с пистолетом что-то крикнул по-китайски, не отрывая от меня взгляда. Ему ответил другой мужской голос, на том же языке, и мужчина чуть кивнул.

— Подождите здесь, — сказал он и чуть шевельнул пистолетом, как бы подчеркивая весомость своего нового предложения.

— Что он сказал? — спросил я Нэша.

— Он за кем-то послал.

— За Сачетти?

— Я не расслышал. Но на вашем месте дальше бы не поднимался.

Мы ждали две минуты. Я стоял на третьей ступени трапа, схватившись за поручень и глядя на китайца, его пистолет был нацелен на четвертую пуговицу моей рубашки. На этот раз он бы не промахнулся.

С палубы опять что-то крикнули, мужчина с пистолетом ответил. Разговор, естественно, шел на китайском. Затем мужчина махнул мне пистолетом.

— Вы можете подниматься. И он тоже, — последнее относилось к Нэшу.

— Я лучше останусь и присмотрю за катером, — ответил Нэш.

— Поднимайтесь, — дуло пистолета переместилось с меня на Нэша.

— Хорошо, — пожал тот плечами.

— Он умеет убеждать, верно? — вскользь заметил я, ставя ногу на следующую ступень.

— Я взял с вас сто долларов не за то, чтобы в меня стреляли, — пробурчал Нэш.

Когда я достиг последней ступени, мужчина с пистолетом отступил в сторону.

— Следуйте за ним, — и указал на коренастого китайца со шрамом на левой щеке, тоже вооруженного пистолетом.

Поднялся на палубу и Нэш, после чего мы подошли к другому трапу, ведущему вниз, спустились и оказались в длинном коридоре. Его стены были отделаны панелями из тика, пол выстлан серым ковром. Мужчина со шрамом и пистолетом постучал в одну из дверей. Затем открыл ее и обернулся к нам.

— Заходите.

Я вошел, следом за мной — Нэш и оба китайца. Темно-красный ковер на полу большой каюты, вернее, салона, занавеси того же цвета, скрывающие иллюминаторы. Ножки и подлокотники кресел из черного резного дерева оканчивались пастью дракона или его когтями. В дальнем конце комнаты — низкий столик с серебряным чайным сервизом, за которым в одном из двух одинаковых кресел, напоминающих троны в небольших королевствах, сидела женщина, чуть наклонившись вперед, положив руки на подлокотники. В темно-синем платье с высоким воротом, подчеркивающем белизну ее грациозной шеи, и подолом, оканчивающимся на несколько дюймов выше колен. Грудь украшали две нитки жемчуга. Черные волосы она забрала наверх, возможно для того, чтобы казаться выше ростом и чуть удлинить круглое лицо. Но суровый взгляд никак не гармонировал с ее утонченной внешностью. На мгновение она перевела его на Нэша, затем ее глаза вернулись ко мне.

— Кто ваш друг, мистер Которн? — спросила она.

— Его и спрашивайте. Он говорит по-английски.

— Я — капитан Джек Нэш.

— Капитан чего?

— «Вилфреды Марии».

— Теперь я вспомнила, — судя по голосу, она уже сожалела об этом. — Мой муж однажды говорил с вами. Вы, кажется, контрабандист.

— Вы — миссис Сачетти? — спросил я.

— Да, мистер Которн.

— Где ваш муж?

— Его здесь нет.

— Где же он?

Роста она была маленького, но с прекрасной фигурой. А по произношению чувствовалось, что она или получила образование в Англии, или жила там не один год.

— Сегодня утром мой муж достаточно ясно дал вам понять, что не хочет вас видеть. Он надеялся, что вы не пойдете против его воли.

— Намек я понял, но все равно должен увидеть Анджело.

— Это невозможно, мистер Которн. Мой муж не желает встречаться с вами, и его решение окончательное,

— По-моему, все ясно, приятель. Пошли отсюда, — подал голос Нэш.

— Почему бы вам не последовать совету вашего друга, мистер Которн?

— Я здесь по двум причинам. Одна — личная, вторая — крестный отец Анджело попросил меня передать ему несколько слов.

— Вы можете передать их мне. Я обо всем расскажу моему мужу.

— Хорошо, — кивнул я, — Анджело дал мне три дня, чтобы уехать из Сингапура. Вы можете сказать вашему мужу, что его крестный отец отпустил ему тот же срок, чтобы тот возвратил украденное.

— Что?

— То, что Анджело украл у своего крестного отца.

Китаянка мелодично рассмеялась:

— Забавная вы личность, мистер Которн. Силой врываетесь на борт яхты, угрожаете. Я надеюсь, что ваши слова подкреплены чем-то более существенным.

— Несомненно. Анджело не поздоровится, если он не выполнит требования крестного отца.

— А что с ним может случиться?

— В номере одного из отелей Лос-Анджелеса три человека ждут телеграмму. Если в течение трех дней ваш муж не возвратит то, что принадлежит его крестному отцу, они не получат телеграммы и первым же рейсом вылетят в Сингапур.

— Эти трое — ваши друзья? — поинтересовалась китаянка.

— Нет. Их нанял крестный отец.

— Зачем?

— Чтобы убить Анджело Сачетти.

Это был первый этап плана Дэнджефилда, и она рассмеялась. На ее месте я поступил бы точно так же. Чего ей бояться, если на того, кто грозит ее Анджело, направлены два пистолета.

— Остается только сожалеть, что Анджело не видит вас сейчас. Он бы вдоволь повеселился.

— Не вижу ничего смешного. Я лишь передаю то, что сказал его крестный отец.

— Вы закончили?

— Да.

Она забарабанила пальчиками по подлокотнику.

— Мой муж предположил, что в отношении вЬс одного намека окажется недостаточно.

— Вы имеете в виду ту пулю, что попала в асфальт, а не в меня?

— Совершенно верно. На этот случай он дал мне четкие инструкции. Как видите, мистер Которн, мы оба получили по поручению.

— Пошли, — повернулся я к Нэшу.

Она что-то сказала по-китайски, и оба мужчины с пистолетами шагнули ко мне. Я отступил назад.

— Мой муж сказал, что вас необходимо убедить в истинности его намерений. Надеюсь, эти два джентльмена сумеют внушить вам, что он действительно не хочет встречаться с вами.

— Вы шутите?

Она встала и направилась к двери.

— Нет, не шучу, мистер Которн. Честно говоря, я даже не знаю, что они будут делать, чтобы убедить вас. Да и не хочу знать, — она открыла дверь, обернулась, дала какое-то указание мужчинам с пистолетами, и ушла.

— О чем речь? — спросил я Нэша. — Что она им сказала?

— Попросила не ломать мебель, — и он попятился в угол.

Высокий стройный китаец посмотрел на Нэша.

— Сядь туда, — и Нэш быстренько опустился в одно из резных кресел.

— Что вы собираетесь делать, просто смотреть? — спросил я.

— Дружище, ничего другого мне не остается.

Коренастый китаец со шрамом на щеке засунул пистолет за пояс. Второй, высокий, стройный, убрал свой в карман. Я пятился, пока не уперся спиной в стену. А оба китайца двинулись на меня.

Первый ход сделал коренастый, попытавшись разбить мне кадык ударом левой руки. Но я успел перехватить руку, вывернул ее, дернул вверх. Он вскрикнул от боли, а я ударил его по голове, но промахнулся и попал в шею. Высокий китаец оказался сноровистей, куда как сноровистей. Ребро его правой ладони угодило мне в челюсть чуть ниже правого уха. Я махнул левой рукой, целя в основание носа, но он пригнулся, и удар пришелся в лоб. Он отшатнулся и наступил на сломанную руку коренастого, который лежал к тому времени на полу. Тот вновь вскрикнул и, похоже, лишился чувств. А высокий китаец выхватил пистолет. Рукоятка опустилась на мое правое плечо, и рука онемела. Удар левой он блокировал, а затем рукоятка опустилась вновь, на этот раз на мою шею. Потом, наверное, она опускалась еще и еще, но я этого уже не чувствовал, потеряв сознание.

Индус в грязном, когда-то белом тюрбане сидел на пятой от воды ступеньке и щерился на меня желтыми зубами.

— А-а-ах! — вырвалось из него, когда он увидел, что я открыл глаза.

Я попытался сесть, и к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало молодой собачатиной и остатками обеда, съеденного у Толстухи Анни. Когда приступ прошел, я в изнеможении откинулся на спину. До моих ушей донесся чей-то жалобный стон, и я, несомненно, мог бы пожалеть этого человека, если б сам чувствовал себя чуть лучше. Потом понял, что сгонал-то я, и порадовался, что еще могу жалеть себя.

Кто-то протел мне лицо влажной тряпкой. Я вновь открыл глаза и увидел склонившегося надо мной Нэша.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросил он.

— Ужасно.

— Вы были без сознания больше получаса.

— Что произошло?

— Вас избили.

— Сильно?

— Он знал, что делает. После удара рукояткой пистолета вы повалились на палубу, и он несколько раз ударил вас ногой. Дважды в живот. Болит?

— Болит.

— Вы едва не убили второго.

— Коренастого? Хорошо.

— Но высокий-то озверел, и вы получили пару лишних пинков.

— А что потом?

— Потом он помог мне вынести вас на палубу. По трапу мне пришлось спускать вас одному, поэтому вы несколько раз ударились головой.

— Ничего не сломано?

— Я думаю, нет. Я осмотрел вас и ничего не заметил. По голове он вас не бил, поэтому вы, скорее всего, обошлись без сотрясения мозга, если только не получили его, стукнувшись о трап, когда я стаскивал вас в катер.

Я медленно сел и потер руками глаза. Правая рука болела, но слушалась. Острая боль в животе буквально заставляла складываться меня пополам, когда я хотел глубоко вдохнуть. Он, должно быть, бил меня по ногам, потому что я их не чувствовал.

— Как же мне плохо, — признался я.

— Хотите выпить? — спросил Нэш.

— А у вас есть?

— Немного шотландского. Но смешивать не с чем.

— Давайте сюда, — я глотнул виски, но оно тут же вышло обратно.

— Со спиртным придется подождать, — вздохнул я, вновь вытерев лицо влажным полотенцем.

— Может, вам обратиться к доктору?

— Я вызову ею в отеле.

Нэш послал сторожа за велорикшей. Тот вернулся через десять минут, и вдвоем они помогли мне подняться на набережную. Сторож на прощание улыбнулся, спустился вниз, обмотал веревку вокруг большого пальца ноги и свернулся калачиком, отходя ко сну. С помощью Нэша я забрался на сиденье. Нэш сел рядом.

— Я сойду у Толстухи Анки. Если только вы не хотите, чтобы я проводил вас до отеля.

— Нет, доберусь сам. Я и так доставил вам немало хлопот, — сунув руку в карман, я нащупал бумажник. Достал его, раскрыл, вытащил пять двадцатидолларовых купюр, подумав, добавил, шестую. — Возьмите. Вы их отработали.

Нэш взял купюры, сложил, убрал в нагрудный карман.

— Сачетти и вправду что-то украл у своего крестного? А что это за три человека, которые должны прилететь из Лос-Анджелеса?

— Вы действительно хотите знать об этом? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— При здравом размышлении, я прихожу к выводу, что нет. Какое мне до этого дело. Но вот что я хочу вам сказать. Вы — счастливчик.

— Почему?

— Ну, вам же ничего не сломали.

— Поэтому меня можно считать счастливчиком?

— Это, во-первых, а во-вторых, вам повезло, что Сачетти не было дома.

— А если б он был?

— Тогда, будьте уверены, вы бы не отделались так легко.

ГЛАВА 17

В восемь часов, когда в мою дверь постучали, я уже не спал. Я проснулся так рано, потому что болела голова, живот отзывался на каждый вздох, а по ногам словно проехал грузовик.

Молодой доктор-китаец, перебинтовав мне ребра, мимоходом заметил: «У вас очень низкая чувствительность к боли, мистер Которн. Чем вы зарабатываете на жизнь?»

— Я — поэт.

— А, тогда все понятно.

Стук не прекращался, поэтому я прокричал: «Одну минуту» — и стал выбираться из постели. По наивности я не предполагал, что для этого требуется тщательная подготовка. Не помешали бы и умудренные опытом консультанты. Предстояло найти способ наиболее безболезненного отбрасывания простыни. Разработать методику касания ногой пола. А уж последняя задача: пересечь комнату и открыть дверь — и вовсе казалась неразрешимой.

На этот раз он явился в другом костюме, темно-зеленом. В соломенной шляпе с выцветшей синей лентой, белых туфлях и с широкой улыбкой на лице, как обычно, небритом.

— Вы когда-нибудь спите? — пробурчал я.

— А вы до сих пор в Сингапуре, Которн? — и Дэнджефилд протиснулся мимо меня в номер.

— Как видите.

— Где выпивка?

Я двинулся в долгое путешествие к кровати.

— Там.

Дэнджефилд направился к комоду, на котором стояла бутылка шотландского, налил подстакана, выпил, и меня чуть не вывернуло наизнанку.

— Чертовски длинный перелет, — он вновь наполнил стакан.

— Вам не кажется, что вы сбились с привычного маршрута? — спросил я, осторожно укладываясь на кровать.

Дэнджефилд снял шляпу и небрежно бросил ее на диван. Шляпа приземлилась на пол, но поднимать ее он не стал.

— Сигареты есть?

Я глянул на комод. Он нашел пачку, достал сигарету, закурил и сел в кресло.

— У вас отличный номер.

— Вы остановились здесь?

— Я плачу за себя сам, Когорт. И остановился в «Стрэнде» на Бенсулен-стрит. Шесть долларов в сутки, американских.

— А почему Бюро не оплачивает ваши расходы?

Дэнджефилд презрительно фыркнул.

— Я даже не просил об этом. Взял отпуск на две недели, обратил облигации в наличные и мотанул в Сингапур. Вы плохо выглядите.

— А чувствую себя и того хуже.

— Что случилось?

— Выполнял план Дэнджефилда. Блестящая идея, знаете ли.

— Так что все-таки произошло?

— Вчера утром человек Сачетти стрелял в меня. А вечером мне досталось от его людей, когда я заглянул к нему на яхту.

— Куда?

— К нему на яхту «Чикагская красавица». Только его там не оказалось.

— Кого же вы застали?

— Его жену и двух приятелей. Но не волнуйтесь, я передал ей все, что требовалось. Насчет трех парней в Лос-Анджелесе.

— Что еще? — не отставал Дэнджефилд.

— Еще Карла Лозупоне.

— Где она?

— В номере напротив.

— Почему вы ее вспомнили?

— Она говорит, что виделась с Анджело. Но она постоянно лжет.

— Когда?

— Позавчера. Хотела уплатить ему миллион долларов.

— Черт побери, Которн, переходите наконец к делу.

— Хорошо. Сачетти шантажировал не только Чарльза Коула, но и Джо Лозупоне. Его дочь прилетела сюда только по одной причине: заплатить Сачетти за имеющиеся у него компрометирующие документы и предупредить, что вторая попытка шантажа закончится его смертью. Она сказала, что Сачетти согласился, но при одном условии. Условие это следующее: я должен покинуть Сингапур через семьдесят два часа… полагаю, теперь, уже через сорок восемь. И она просветила меня в одном вопросе. Ее отцу, видите ли, не понравится, если из-за меня с Сачетти что-то приключится.

— Что вы еще выяснили?

— Сачетти пустил здесь глубокие корни.

— Каким образом?

— Он удачно женился.

— И его тесть — важная шишка?

— Вот именно.

В хронологическом порядке я изложил ему весь ход событий, с отлета из Лос-Анджелеса до того, как он постучал в дверь моего номера. Я говорил почти полчаса, а потом Дэнджефилд поднялся и зашагал по комнате. Шагал он минут пять, но, видимо, устал, и остановился у кровати.

— Вы не собираетесь одеваться?

— Знаете, Дэнджефилд, мы только прошли первую часть вашего плана, а в меня уже стреляли и избили до потери сознания. Я, пожалуй, пропущу вторую. У меня такое ощущение, что она закончится водяной пыткой и бамбуком, прорастающим через задницу.

— Где мы можем поесть?

— Вот с этим здесь никаких проблем. Позвоните вон в тот звонок и скажите коридорному о ваших желаниях, когда он войдет в номер.

— Вам что-нибудь заказать?

— Кофе. Много кофе. Но сейчас я намерен одеться. После того, как выберусь из постели. Затем приму душ и, если смогу, почищу зубы, даже, возможно, побреюсь. Как видите, я не собираюсь сидеть сложа руки. Я распланировал себе все утро.

Дэнджефилд нажал кнопку звонка.

— Вы уверены, что вас не били по голове?

— Я уверен лишь в том, что главные события еще впереди.

— Что вы имеете в виду?

— Вторую часть Плана Дэнджефилда, к которой мы должны перейти. Кстати, как мы это сделаем?

— Просто, — Дэнджефилд выудил из моей пачки вторую сигарету. — Мы скажем Анджело то, что должны были сказать ему вы.

— Мы?

— Вы попали в передрягу, Которн. Вам нужен напарник.

— С этим я не спорю. Но где мы найдем Сачетти, если он не хочет, чтобы его нашли.

— Он живет на яхте, так ведь?

К этому времени я уже сидел на краю кровати. Еще час, и я смог бы добраться до ванной.

— Хорошо. Мы отправимся на яхту. Там не любят гостей, но мы все равно отправимся туда. С чего вы взяли, что нас пустят на борт?

Дэнджефилд зевнул, потянулся.

— Иногда, Которн, мне кажется, что у вас вместо мозгов дерьмо. Он знает о трех парнях и телеграмме. Вы сказали об этом его жене, так?

— Сказал.

— Он в это не поверит. Но захочет выяснить, почему мы хотим, чтобы он вам поверил.

— То есть он все-таки встретится с нами?

Дэнджефилд даже поднял глаза к потолку.

— Клянусь Богом, прошлой ночью они-таки. ударили вас по голове.

В ванной комнате я задержался. Струйки воды из душа иглами впивались в мою спину, а бритва весила не меньше десяти фунтов. Когда же я наконец вышел из ванной, Дэнджефилд добивал остатки непомерного завтрака.

— Теперь вы совсем другой человек. Чистенький, свеженький. Я расписался за вас на счете.

— Еще немного практики, и вы сможете подписывать мои банковские чеки. Кофе остался?

— Сколько хотите.

Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Мистер Которн? — голос миссис Сачетти я узнал сразу, хотя она и не назвалась. — Я передала мужу ваши слова.

— А я после вашего ухода получил то, что он обещал передать мне. С лихвой.

Извиняться она не стала.

— Мой муж передумал, мистер Которн. Он хотел бы встретиться с вами как можно быстрее.

— Сегодня утром?

— Если вы не возражаете.

— Хорошо. Где?

— В доме моего отца. Там удобнее, чем на яхте.

— Договорились. Давайте адрес.

Она продиктовала мне адрес, и мы назначили встречу на одиннадцать часов. Положив трубку, я повернулся к Дэндже-филду. Тот как раз наливал себе виски.

— Жена Сачетти, — пояснил я.

— Он хочет видеть нас, так?

— Так.

— План Дэнджефилда, — удовлетворенно улыбнулся он. — Похоже, все идет, как надо.

После того как Дэнджефилд побрился моей бритвой и выпил еще стакан виски, мы взяли у отеля такси и выехали на Садовую улицу. Путь наш лежал мимо Инстана Негара Сингапура.

— Кто же там живет? — спросил Дэнджефилд, оглядываясь на роскошный дворец.

— Раньше это была резиденция английских губернаторов. Теперь это дом президента Сингапура.

— Этого Ли?

— Нет. Ли — премьер-министр. Президент здесь Инж Юсеф бин Исхак.

— Как вы запомнили такое?

— Мне нравятся иностранные имена.

Проехав еще с милю, водитель повернулся к нам.

— А это дом короля тигрового бальзама, — пояснил он.

Такого смешения архитектурных стилей видеть мне еще не доводилось. Круглые мавританские башенки по углам, коринфские колонны, поддерживающие крышу. Всего два этажа, но каждый в добрых пятнадцать футов. Белые стены и огромные буквы на крыше: «Музей нефрита».

— Что это за тигровый бальзам? — переспросил Дэнджефилд.

— Лекарство от всех болезней, которое изготовлял О Бун Хо, — водитель резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения с «хондой». — Заработал на нем миллионы долларов. Покупал редакции газет, а когда умер, в его доме открыли музей.

— Музей нефрита?

— Да. На основе его коллекции. Более тысячи экспонатов. Некоторые очень древние. И дорогое.

Еще через полторы мили мы оказались в районе Танглин, где, по словам водителя, на квадратную милю приходилось больше миллионеров, чем в любом другом месте земного шара. Водитель, возможно, преувеличивал, но чувствовалось, что люди вокруг живут состоятельные. Дом тестя Сачетти, То Кинпу, — внушительное двухэтажное сооружение под красной черепичной крышей, — отделял от шоссе ухоженный зеленый лужок с многочисленными цветочными клумбами. Асфальтированная подъездная дорожка привела нас к крытой веранде и небольшому фонтанчику, окруженному прудом. Шофер усердно полировал тряпкой коричневые бока «роллс-ройса».

Я расплатился с водителем. Вместе с Дэнджефилдом поднялся на веранду. Нажал кнопку. Где-то вдалеке послышалась трель звонка, но дверь открылась немедленно. Китаец в белом смокинге вопросительно посмотрел на меня.

— Я — мистер Которн, — представился я.

— Миссис Сачетти ждет вас.

Вслед за китайцем мы. вошли в холл. Несмотря на систему кондиционирования, мои ладони вспотели, и я почувствовал, как капельки пота под мышками струйками текут вниз. Боль пронзала тело при каждом шаге и вдохе, но не она вызывала дрожь в руках и обильное потовыделение. Их вызвала захватившая меня навязчивая идея — во что бы то ни стало найти Анджело Сачетти. До нашей встречи оставалось, возможно, лишь несколько секунд, потому что мужчина в белом смокинге уже открывал дверь.

Я вошел первым, Дэнджефилд — за мной, наступая на пятки.

— Спокойнее, приятель, — прошептал он. — Никуда он не денется.

Мы оказались в гостиной, обставленной безликой мебелью: две софы, несколько кресел, ковер на полу, картины на стенах, вазы с цветами на столах. Жена Анджело Сачетти сидела в одном из кресел, точно так же, как и вчера, чуть наклонившись вперед, положив руки на подлокотники, плотно сжав колени и скрестив ноги в лодыжках. Китаец средних лет, в белой рубашке и темных брюках, униформе сингапурских бизнесменов, поднялся нам навстречу.

— Мистер Которн, это мой отец, мистер То.

Он чуть поклонился, но не протянул руки.

— Мой коллега, мистер Дэнджефилд, — откликнулся я. — Миссис Сачетти и мистер То.

Дэнджефилд формальностей не признавал и сразу взял быка за рога.

— Где ваш муж, миссис Сачетти?

Она словно и не услышала его, вновь обратившись ко мне.

— Вы не говорили, что приведете с собой коллегу, мистер Которн.

— Нет, не говорил. Но мистер Дэнджефилд не менее меня заинтересован в скорейшем завершении этого дела.

— Какого?

— Речь идет о краже, совершенной Анджело. Я говорил вам об этом вчера вечером. Как только появится Анджело, мы все обсудим в деталях.

— Боюсь, мне придется вас разочаровать, — вмесшался мистер То.

— Почему?

— Потому что, мистер Которн, его ищет полиция, — ответила миссис Сачетти.

— Почему? — повторил я.

— Вчера ночью убили женщину. Полиция утверждает, что убийца — мой муж. Разумеется, это абсурд, — голос ее оставался совершенно бесстрастным.

— И Анджело сбежал? — спросил Дэнджефилд.

— Не сбежал, мистер Дэнджефилд, — поправил его мистер То. — Просто решил, что до выяснения обстоятельств убийства ему лучше не встречаться с полицией.

— Кого убили? — я, впрочем, мог и не задавать этого вопроса.

— Кажется, американку, — ответила жена Анджело Сачетти. — Ее звали Карла Лозупоне.

ГЛАВА 18

Тело Карлы Лозупоне нашли вдали от отеля «Раффлз», в придорожной канаве на восточном побережье, в сотне ярдов от малайской деревни. Ее задушили веревкой или проводом, а в правой руке она держала бумажник с американским паспортом, просроченным водительским удостоверением, выданным в Калифорнии, карточкой службы социального обеспечения и 176 сингапурскими долларами. Пальцы Карлы сжали бумажник мертвой хваткой, и полиции пришлось потрудиться, чтобы высвободить его. В паспорте, водительском удостоверении и на карточке службы социального обеспечения стояло имя Анджело Сачетти.

На тело наткнулся поднявшийся поутру рыбак-малаец. Он тут же переполошил всю деревню, и вскоре у тела собралась большая толпа мужчин, женщин и детей, долго решавших, что же делать дальше. Наконец они посадили одного из подростков на велосипед и отправили за полицейским. На поиски последнего ушло немало времени, так что сотрудники отдела уголовного розыска Сингапура прибыли на место происшествия лишь в десятом часу утра. Еще час ушел у них, чтобы связаться с большими отелями и выяснить, с помощью портье «Раффлза», что убитая — Карла Лозупоне.

Дэнджефилд споро взялся за дело после того, как жена Са-четти рассказала нам о смерти Карлы. По его коротким, но точным и логичным вопросам, я сразу понял, что специалист он отличный. С подробностями мы ознакомились позднее: миссис Сачетти и ее отец знали лишь о том, что Карла Лозупоне убита, а полиция разыскивает Анджело Сачетти. У То были в полиции осведомители, и они предупредили, что подозрение в убийстве падает прежде всего на его зятя. То сообщили об этом за двадцать минут до прибытия полиции, то есть Сачетти хватило времени, чтобы скрыться.

— Где он сейчас? — спросил Дэнджефилд.

— Не знаю, — ответила миссис Сачетти. — Но полагаю, что он вскоре даст о себе знать.

— Когда, по мнению полиции, убили девушку?

— И это мне неизвестно.

— Они спрашивали, где был ваш муж прошлой ночью?

— Да.

— Что вы ответили?

— Что он был со мной, на яхте.

— Они вам поверили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что они уже побывали на яхте и допросили команду.

— И матросы сказали, что Сачетти на яхте не было?

— Да.

— Всю ночь?

— Да.

— Где же он был?

— Не знаю. Вечером у него было назначено деловое свидание. Если он задерживается допоздна, то обычно остается в городе. У него есть небольшая квартира, которой он часто пользуется.

— Где вы виделись сегодня с Анджело?

— Здесь.

— Как он с вами связался?

— По радиотелефону, рано утром. На яхте.

— О чем вы говорили?

— О мистере Которне и о том, что сказал мистер Которн вчера вечером.

— Он не упомянул, что у него пропал бумажник?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Что он сказал о Которне?

— Сказал, что хочет увидеться с ним. Я предложила встретиться здесь, и он согласился.

— Карла Лозупоне виделась с вашим мужем позавчера. Она говорила об этом Которну. Вы знали, что они виделись, не так ли?

То заерзал в кресле:

— Моя дочь достаточно долго отвечала на ваши вопросы. Больше она отвечать не будет.

— Еще как будет, — Дэнджефилд повернулся ко мне. — У вас есть сигареты? — я дал ему пачку, он вытряс из нее сигарету, закурил.

То поднялся.

— Раз моего зятя здесь нет, я полагаю, что продолжение нашей беседы бессмысленно. Это полицейское дело, а вы, мистер Дэнджефилд, не из полиции. Во всяком случае, не из сингапурской полиции.

— Сядьте, — предложил ему Дэнджефилд. — Мы еще не закончили.

— Извините, но вы не оставляете мне другого выхода, — и он направился к двери.

— Я сказал — сядьте, — такой резкости в голосе Дэндже-филда я еще не слышал.

То обернулся, задумчиво посмотрел на Дэнджефилда.

— Почему я должен сесть? — вкрадчиво осведомился он, показывая, что рассчитывает услышать вескую причину.

— Потому что у вашего зятя есть нечто, нужное мне, и я расскажу полиции, по какому поводу Карла Лозупоне вчера виделась с Анджело, если не получу это нечто.

То вернулся к креслу, осторожно сея.

— Так что же это за повод?

— Анджело шантажировал отца Карлы Лозупоне, при ней было письмо, позволяющее Анджело или кому-либо еще получить миллион американских долларов в одном панамском банке, где не задают липших вопросов. Я думаю, полицию очень заинтересует это письмо.

Миссис Сачетти и ее отец переглянулись. То едва заметно кивнул. Похоже, миссис Сачетти сразу поняла, куда поворачивать разговор.

— Что значит кому-либо еще, мистер Дэнджефилд?

— То и значит, — сухо ответил тот. — Это письмо — все равно что облигация на предьявителя. Кто его приносит, тот и получает деньги. Панамские банки уже несколько лет пояь-зуются такой системой. Она позволяет без труда осуществить анонимный перевод крупных сумм. К тому же это письмо — отличный мотив для убийства Карлы Лозупоне.

— Но для чего моему мужу…

Дэнджефилд перебил ее нетерпеливым взмахом руки с сигаретой, и пепел упал на ковер.

— Вы хотите спросить, с какой стати ему было убивать Карлу, если он все равно получил бы письмо после отъезда Которна из Сингапура?

Жена Анджело Сачетти опять посмотрела на отца, и тот вновь кивнул.

— Такой вопрос представляется мне весьма уместным.

— Значит, вы знали о письме?

— Я не знала, что оно на предьявителя.

— Об этом, однако, знал убийца.

— Вы хотите сказать, мистер Дэнджефилд, — вмешался То, — что убийца этой молодой женщины взял письмо и подстроил все так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что ее убил мой зять?

— Совершенно верно. Именно об этом я и говорю. Но Анджело этим не поможешь, не так ли? Он же не сможет прийти в полицию и заявить: «Послушайте, я шантажировал одного типа в Соединенных Штатах, а кто-то еще убил его дочь и подставил меня». Он же не пойдет с этим в полицию?

То и его дочь молча смотрели на Дэнджефилда. А он оглядывался в поисках пепельницы. Наконец увидел на столе какое-то блюдо, поднялся и вдавил в него окурок. Затем повернулся к миссис Сачетти.

— Готов поспорить, я знаю, чем занимается сейчас Сачетти, — продолжил Дэнджефилд. — Держу пари, он ищет двухтрех свидетелей, которые поручатся за каждую минуту, проведенную им вчера вечером и ночью. А потом ему придется найти еще двух, которые присягнут, что бумажник украли или он потерял его неделей раньше, может, даже двумя. Вполне возможно, что так оно и было. Так что он еще может снять с себя подозрение в убийстве. Впрочем, мне до этого нет никакого дела. Меня интересует только одно — документы, которыми он шантажировал Джо Лозупоне, и у меня есть основания полагать, что они будут лежать у меня в кармане, когда я выйду из этого дома.

— У вас очень богатое воображение, мистер Дэнджефилд, — пророкотал То. — А ваши угрозы нам не страшны.

Дэнджефилд рассмеялся, но веселья в его смехе я не заметил.

— Вам нравится этот дом, не так ли, приятель, и вам нравится «ролле», что стоит на подъездной дорожке, и деньги, которые, по словам Которна, вы получаете ежемесячно от вашего зятя. Я слышал, до появления Анджело вы жили несколько иначе. Не было ни дома, ни машины, ни денег, ни яхты. Вы, конечно, пользовались политическим влиянием, но лишь Анджело показал вам, как обратить это влияние в звонкую монету. А для операций, что ведет здесь Анджело, нужны деньги, большие деньги. — Он помолчал и взглянул на меня: — Дайте мне еще сигарету.

— А теперь у Анджело неприятности, и серьезные, — закурив, вновь заговорил Дэнджефилд. — Потребуется время, чтобы выпутаться из них, если это ему вообще удастся. А пока ему нужно много денег. Если он хочет снять с себя обвинение в убийстве. И еще больше, если он не сможет оправдаться. Добыть их он может только в одном месте — у своего крестного отца, Чарльза Коула. Вам известно, что у Анджело есть крестный отец, не так ли?

В какой уж раз отец и дочь переглянулись.

— Мы знаем, чем занимается в Сингапуре мой муж, мистер Дэнджефилд, — ответила миссис Сачетти. — У него от нас секретов нет.

— Вот и отлично, — кивнул Дэнджефилд. — Потому что в ближайшие две минуты вам придется принять решение. Посоветоваться с Анджело вы не сумеете, так что мне остается лишь надеяться, что присущий вам здравый смысл подскажет правильный выход.

— Какое решение? — спросил То.

— Если я не получу компрометирующих материалов на Джо Лозупоне, Анджело не сможет припасть к единственному для него денежному источнику.

— Я вам не верю! — воскликнула женщина.

Я смотрел, как ведет Дэнджефилд свою партию, и радовался, что воюет он с ними, а не со мной. Он провел рукой по лысине и ухмыльнулся.

— Ну что ж, я скажу вам, какие действия мне придется предпринять, если я не получу то, что нужно, а уж поверите вы мне или нет — дело ваше. Если компромат на Лозупоне не попадет в мои руки, я сообщу ему, что Чарльз Коул долгие годы был осведомителем ФБР. После того, как Лозупоне узнает об этом, Чарльз Коул проживет максимум два дня, а шантажировать мертвеца едва ли удастся даже Анджело.

В этом и заключается сердцевина плана Дэнджефилда, простого, как апельсин. Так что меня не удивило, что тесть Анджело быстро пришел к решению.

— Принеси, — приказал он дочери.

— Но как мы узнаем… — большего ей сказать не удалось.

— Принеси, — повторил мистер То.

Женщина поднялась и подошла к безликой картине Сингапурской бухты, со слишком синим небом и чересчур зеленой водой. За картиной оказался маленький сейф. Она несколько раз повернула диск, набирая нужную комбинацию цифр, открыла сейф, достала желтую коробочку размером с пачку сигарет. Закрыла дверцу, вновь повернула диск, вернула картину на прежнее место. Желтую коробочку она отдала отцу.

— Микрофильм, — в голосе Дэнджефилда не слышалось вопроса.

— Микрофильм, — подтвердил То.

— Полагаю, есть и другие копии.

— Но так ли это важно? — спросил То.

— Пожалуй, что нет. Во всяком случае, мне на это наплевать.

— Как я понимаю, мистер Дэнджефилд, вы в некотором роде полицейский.

— А что, это заметно?

— Сразу бросается в глаза. А на основе этой информации, — мистер То чуть приподнял жёлтую коробочку, — вы намерены отправить в тюрьму отца убитой девушки?

— Вам-то что до этого?

Впервые после нашего прихода мистер То улыбнулся.

— Вы — умный человек, мистер Дэнджефилд. И без труда найдете другие способы использования подобной информации.

— Вы хотите сказать, что я могу сам начать шантажировать Лозупоне? Или потребовать свою долю в том миллионе, о котором только что шла речь?

— Такая мысль приходила мне в голову.

— Какая вам разница?

— Пожалуй, что никакой, при условии, что мистер Коул останется на своем месте. Часть средств, которые он перевел моему зятю, помогли борьбе за светлые идеи.

— Я не хочу, чтобы с Коулом что-то случилось, — ответил Дэнджефилд.

— Но вы хотите, чтобы этот Лозупоне оказался за решеткой. Вы так этого хотите, что готовы пожертвовать Коулом, если сочтете это необходимым.

— Совершенно верно, — кивнул Дэнджефилд. — А теперь можете отдать мне коробочку.

Я встал, пересек комнату, взял коробочку из руки То и положил в карман брюк.

— Я оставлю ее у себя, Сэм.

Дэнджефилд вскочил:

— Что значит, у себя?

— То, что я сказал. Она останется у меня. Мне нужны гарантии.

— Послушайте, приятель, отдайте ее…

— Замолчите! — прервал я Дэнджефилда. — Я уже полчаса слушал вас троих. Вы обо всем договорились и всем довольны. Сачетти будет по-прежнему получать деньги от Коула, То — расплачиваться ими за дом и покупать бензин для «роллса» и пиво для сингапурского варианта Красной гвардии. И вы тоже довольны, Дэнджефилд, не так ли? Вы получили то, что хотели, план Дэнджефилда сработал! Короче, у всех все в порядке, кроме меня.

— Ладно, парень, чего ты хочешь? — пробурчал Дэнджефилд. — Пятьдесят тысяч от Коула?

— Я хочу увидеть Анджело. Ради этого я и прилетел в Сингапур.

— Зачем это вам нужно? — взревел Дэнджефилд. — Только потому, что вас трясет каждый вечер, когда Анджело падает за борт и подмигивает вам? Вы думаете, что излечитесь, увидев его? Да вы просто псих, Которн.

— Вы упускаете одну мелочь, — добавил я.

Дэнджефилд лишь покачал головой.

— Угораздило же меня связаться с психом.

— Вы забываете, что мне поручили приглядывать за Карлой, а теперь она мертва, и едва ли ее отец встретит меня с распростертыми объятиями.

— Отдайте мне коробочку, и я упрячу его за решетку до того, как он узнает о смерти дочери.

То поднялся и посмотрел на Дэнджефилда.

— Я полагаю, эта дискуссия не касается ни меня, ни моей дочери. Если позволите, господа, я попрошу моего шофера отвезти вас в отель.

— Извините, но она касается и вас, — возразил я. — Коробочка останется у меня, пока я не увижу Анджело. Таково мое условие. Дэнджефилд как-то забыл упомянуть об этом, не так ли, Сэм?

Дэнджефилд сверлил меня взглядом.

— У меня есть много способов, чтобы забрать ее у вас, Которн.

— Лучше и не пытайтесь. Проще предложить им устроить нашу встречу.

— Вы допускаете ошибку.

— Пусть это будет моей ошибкой.

Дэнджефилд повернулся к То.

— Организуйте им встречу.

— Я не думаю, что…

— Думайте, что хотите. Сделайте так, чтобы этот парень увиделся с Анджело. Это его условие.

То и его дочь снова переглянулись. Теперь заговорила младшая по возрасту.

— Хорошо, мистер Дэнджефилд. Я все устрою. К вам приедет человек, который скажет, где и когда.

— И еще, — вставил я.

— Да?

— Не затягивайте с нашей встречей.

Мы проехали полпути к отелю, прежде чем Дэнджефилд заговорил со мной.

— Клянусь Богом, из-за вас все могло пойти насмарку.

— Анджело у меня в долгу.

Дэнджефилд хмыкнул.

— Вы же не думаете, что Анджело действительно убил Карлу Лозупоне?

— Этого я не знаю.

— Этого я не знаю, — передразнил меня Дэнджефилд. — До чего же вы тупы, Которн.

— Ладно, будем считать, что я тупой.

— Как я и говорил, все подстроено. Это же ясно, как бо* жий день. А знаете, кто его подставил?

— Я знаю, какой ответ вы хотели бы услышать.

— Какой же?

— Его тесть и жена, так?

Дэнджефилд посмотрел на меня и улыбнулся. Потом откинулся на мягкую спинку заднего сиденья «роллса» и повернулся к окну.

— Вы правы, приятель, — тихо сказал он это, похоже, себе, а не мне.

ГЛАВА 19

Портье «Раффлза» не улыбнулся мне, как обычно, когда я попросил у него ключ и большой конверт из плотной бумага.

— Вас ждут, мистер Которн.

— Где?

— В вашем номере.

— Разве вы пускаете кого-то в номер в отсутствие хозяина? Тут он выдавил из себя улыбку.

— Полиции не принято отказывать.

— Понятно. Вы дадите мне конверт?

Получив конверт, я вложил в него желтую коробочку, заклеил его, написал свою фамилию и протянул портье.

— У вас есть сейф, не так ли?

— Разумеется.

— Вас не затруднит положить туда этот конверт?

Он кивнул и, помолчав, добавил:

— Я очень расстроился, узнав, что мисс Лозупоне…

— Понимаю, — прервал я его, прежде чем он успел выразить мне соболезнование. — Благодарю вас. Это ужасно.

— Ужасно, — подтвердил он и направился к сейфу, чтобы запереть в него микрофильм, с помощью которого Дэндже-филд собирался отправить в тюрьму отца Карлы Лозупоне.

Я думал о Карле, пока шел к номеру, где ожидала меня полиция, чтобы спросить, кто она такая и почему умерла. Наверное, они не станут спрашивать, кто будет скорбеть о ней, хотя и на этот вопрос я не мог бы дать им исчерпывающего ответа. Ее отец будет скорбеть, решил я. Джо Лозупоне, по ее словам, низенький лысый толстячок. Он, однако, не ограничится посыпанием головы пеплом, а сделает все возможное, чтобы отомстить. Наверное, какое-то время будут скорбеть ее любовники, к ним я отнес и себя, мужчины, которые помнили, что она говорила, как выглядели ее волосы на подушке, как она ходила цо комнате.

Меня ждали двое. Один стоял у окна, второй сидел в кресле. Стоявший у окна повернулся, когда я открыл дверь. Худощавый, с высоким лбом, шапкой черных волос с пробором посередине, в очках с черной пластмассовой оправой и пиджаке, предназначенном для того, чтобы скрыть кобуру с пистолетом на поясе.

— Мистер Которн? — спросил он.

— Да.

— Я сержант Хуанг, детектив из отдела уголовного розыска. Это сержант Тан, — представил он своего напарника.

Я положил ключ на комод.

— Портье сказал, что вы ждете меня.

Сержант Тан выглядел помоложе, но едва ли кому-либо из них было больше тридцати. Он тоже носил пиджак, хотя в Сингапуре редко кто надевал его даже по вечерам. При моем появлении Тан встал. Ростом под шесть футов, высокий для китайца. Губы его разошлись в вежливой улыбке, но глаза оставались суровыми.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов в связи со смертью Карлы Лозупоне, — объяснил свое присутствие сержант Хуанг. — Я правильно произнес фамилию?

— Да, — коротко ответил я.

— Вы знаете, что она мертва, — добавил сержант Тан.

— Я слышал об этом по радио, — так оно, собственно, и было. По пути в отель Дэнджефилд попросил водителя включить радио. «Полицейские обязательно наведаются к вам, — заметил он. — Если вы услышите по радио, что она убита, вам не придется разыгрывать изумление, когда они скажут, что с ней произошло».

Хуанг кивнул:

— Да, об убийстве сообщили в одиннадцать часов.

— Я услышал об этом в двенадцатичасовом выпуске новостей. Вы не возражаете, если я сяду? Я также хотел бы выпить кофе. А что предпочитаете вы, чай или кофе?

— Чай, пожалуйста, — ответил сержант Хуанг.

Я нажал кнопку звонка, и в дверях мгновенно возник коридорный. Я попросил его принести чай и кофе, сержант Тан опустился в кресло, сержант Хуанг остался у окна, а я сел на софу слева от Хуанга.

— Вы сопровождали мисс Лозупоне из Соединенных Штатов, мистер Которн? — спросил Хуанг.

— Да.

— Вы были близкими друзьями?

— Нет, мы познакомились в день отлета.

— В самолете?

— Нет. Ее отец хотел, чтобы кто-нибудь приглядывал за ней в Сингапуре, и наш общий знакомый порекомендовал меня. Впервые мы встретились в Лос-Анджелесе, в номере отеля, где она остановилась.

— Когда вы в последний раз видели мисс Лозупоне? — подключился Тан.

— Вчера. Сразу же после полудня. Она заглянула ко мне, мы вместе пошли на ленч и выпили по паре коктейлей.

— Больше вы ее не видели? — продолжил допрос Хуанг.

— Нет.

— Мистер Которн, — обратился ко мне Тан, — вчера вечером вы послали за доктором. Согласно его записям, вас жестоко избили.

— Да. Это произошло в Чайнатауне. Не могу точно сказать, на какой улице.

— Вас ограбили?

— На несколько долларов. Если я гуляю по незнакомому городу, то не ношу с собой больших денег и даже бумажника.

— Вы поступаете мудро, — кивнул Хуанг. — Но почему вы не сообщили об ограблении в полицию?

— Стоило ли поднимать шум из-за нескольких долларов?

— Сколько их было? — спросил Хуанг. — Разумеется, я имею в виду грабителей, а не долларов.

Мы все улыбнулись шутке, и они, как мне показалось, сразу поняли, что я лгу. Однако не стали уличать меня в этом.

— Их было трое, — на всякий случай я добавил одного.

— Вы, должно быть, сопротивлялись?

— Только для вида. Им это не помешало.

— Вы были выпивши? — спросил Хуанг и тут же добавил. — Извините, мистер Которн, что мы задаем личные вопросы, но, надеюсь, вы понимаете, что это наш долг.

— Разумеется, — кивнул я. — Я выпил несколько бокалов и, возможно, почувствовал себя слишком храбрым.

— Вы пили в одном месте?

— Да. У Толстухи Анни.

— Это заведение вам порекомендовали друзья?

— Нет. Велорикша.

— Когда вы вернулись в отель?

— В начале двенадцатого ночи.

— Вы не заглянули к мисс Лозупоне?

— Нет.

— Почему?

— Мне требовался доктор, а не сочувствие.

В дверь постучали, я пересек комнату, открыл дверь, и коридорный внес заказанные мною чай и кофе. Мы получили полные чашки на блюдечках, перекинулись парой фраз о погоде, потому что за окном внезапно зарядил дождь, а затем вернулись к вопросам и ответам.

— Вы знакомы с мистером Анджело Сачетти, не так ли, мистер Которн? — спросил Тан.

— Знаком.

— Вы были непосредственным участником несчастного случая, происшедшего с ним почти два года назад?

— Я думаю, в ваших архивах хранится исчерпывающая информация по тому делу.

— Мисс Лозупоне знала его?

— Да. Одно время они были помолвлены и собирались пожениться.

— Вы виделись с мистером Сачетти? — спросил Хуанг.

— Нет.

— Вы разыскивали его?

— Да.

— Почему?

— Ранее я думал, что он умер по моей вине, а потом узнал, что он жив. Его смерть не давала мне покоя, поэтому я решил убедиться, что он действительно остался в живых.

— И вы прилетели в. Сингапур только ради этого? — осведомился Тан.

— Совершенно верно.

— Вы виделись с Сачетти? — повторил Хуанг, опустив «мистера».

— Нет.

— Мисс Лозупоне тоже искала его? — добавил Тан.

— Да.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Как я говорил, они были помолвлены.

— Но Сачетти женат.

— Я слышал об этом.

— Так зачем же молодой женщине…

Тут я прервал Тана.

— Как вы правильно заметили, она была молода. Трудно, знаете ли, предугадать, что может сделать женщина с темпераментом Карлы Лозупоне после того, как ее бросили ради другой.

— Вы полагаете, что она оскорбилась?

— Она не говорила со мной на эту тему.

Хуанг наконец отлепился от окна и поставил пустую чашку на кофейный столик.

— Позвольте рассказать вам, как я понимаю ваши отношения с мисс Лозупоне, — он вернулся к окну. — Вы оба, благодаря случайному стечению обстоятельств, прибыли в Сингапур одновременно, чтобы найти Анджело Сачетти. Вы, мистер Которн, чтобы увериться, что он жив и невредим. Мисс Лозупоне, возможно, чтобы отомстить. Но вы не обсуждали друге другом причины, побуд ившие вас отправиться в столь далекое путешествие. Но уж об Анджело Сачетти вы говорили?

— Да.

— Если можно, поконкретнее.

— Мы сошлись в том, что он — сукин сын.

— Как по-вашему, могла мисс Лозупоне ненавидеть Сачетти до такой степени, чтобы решиться на какую-нибудь глупость? — спросил Хуанг.

— Что еще за глупость?

— К примеру, попытаться убить «о, — подсказал Тан.

— Нет, — я покачал головой. — Думаю, что нет.

— Вы знали, что мы разыскиваем Анджело Сачетти в связи с ее убийством?

— Нет, по радио об этом не сообщали.

— Когда мы нашли мисс Лозупоне, она держала в руке бумажник Сачетти.

— Если б он убил ее, едва ли оказался бы столь беззаботным, чтобы оставить в ее руке свой бумажник, — заметил я.

— Мы тоже подумали об этом, мистер Которн, — не без сарказма ответил Хуанг.

— Но вы все равно разыскиваете его?

— Да, — кивнул Хуанг. — Разыскиваем.

Они рассказали все остальное, во всяком случае то, что, по их мнению, мне следовало узнать. Карлу Лозупоне убили около полуночи, часом раньше или часом позже, затем отвезли к малайской деревне и бросили в придорожную канаву. Как отметил Тан, ее не изнасиловали. Установив личность Карлы, они сразу же послали телеграмму ее отцу.

— Ее сумочка и паспорт исчезли, — добавил Тан. — Она носила с собой крупные суммы?

— Я думаю, только туристские чеки. Как вы узнали адрес ее отца?

— Из регистрационной книги отеля и документов иммиграционной службы в аэропорту.

Наступившая пауза затянулась минуты на две. Хуанг смотрел в окно, Тан разглядывал пуговицу на пиджаке. Ни один из них не вел записей, и я чувствовал, что услышанная от меня ложь не представляет для них особого интереса.

Первым заговорил Хуанг.

— Вы знаете, чем занимается в Сингапуре Сачетти, мистер Которн?

— Да.

— Лим Пангсэм рассказал нам сегодня утром, что он ввел вас в курс текущих событий.

— Так вы говорили с ним?

— Конечно. В противном случае мы беседовали бы не здесь, а в полицейском управлении, — Хуанг отвернулся от окна и посмотрел на меня. — Сингапурская полиция, мистер Которн, подчиняется Министерству обороны и безопасности, — он помолчал. — Главная задача министерства — противостоять угрозам безопасности Сингапура, угрозам внешним и внутренним, хотя не так-то просто отличить первые от вторых. Поэтому, собственно, Сачетти предоставили определенную степень свободы. Хотя его деятельность классифицируется как угроза нашей внутренней безопасности. Однако ее прекращение могло вылиться в еще большую угрозу извне.

— Из-за его тестя?

Хуанг кивнул.

— Да, из-за его тестя. Я вижу, мистер Лим дал вам полную информацию.

— Он сказал, что этот То может организовать межнациональные столкновения.

— Совершенно верно. И такие столкновения могут привести к катастрофическим последствиям. В частности, к вмешательству других стран.

— Малайзии?

— Или Индонезии, хотя наши отношения в последнее время значительно улучшились.

— Значит, вы оставили Сачетти в покое ради мира в своем доме? Логичное решение. Точно так же поступают и в других местах.

— Логичное, мистер Которн, но унизительное. Особенно для полицейского.

— Я вас понимаю.

— Но убийство — совсем иное дело, — продолжал Хуанг. — Мы не можем пройти мимо убийства.

— Или замять его?

— Или замять его, — кивнул детектив-сержант.

— А если Сачетти не убивал?

— Улики не оставляют ни малейшего сомнения в том, что убийца — Сачетти.

— Только не для полицейского.

— Не для полицейского, — согласился Хуанг. — Для общественности.

— Значит, вы намерены повесить на него это убийство.

— Обязательно.

— Даже если он невиновен?

— Он виновен, мистер Которн. По нашему отделу проходят шесть убийств, напрямую связанных с деятельностью Сачетти.

— Но убивал не он?

— Нет. Мы ни разу не допрашивали его.

— Но вы уверены, что ответственность лежит на нем?

— Да, уверены.

— Разве вы не следите за ним?

— Мы следим за его яхтой, — ответил Тан. — Наблюдение ведется круглые сутки, — он помолчал, посмотрел на меня и улыбнулся, демонстрируя идеально ровные белоснежные зубы. — У него бывают интересные гости.

— Разве он не покидает яхты?

— В последнее время нет. Во всяком случае, открыто. Но это ничего не значит. К яхте может подойти весельная лодка, ночью, без огней, и увезти его вверх по реке Сингапур.

— Раньше он часто принимал гостей.

— Купив яхту, Сачетти стал затворником. Предпочитает находиться в кругу семьи.

— За исключением прошлой ночи, — и я тут же пожалел, что произнес эти слова.

— Почему вы решили, что прошлой ночью его не было на яхте? — спросил Тан.

Теперь пришла моя очередь улыбаться.

— Он не мог убить Карлу Лозупоне, отвезти ее на восточное побережье и бросить в придорожную канаву, не покидая яхты, не так ли?

— Скажите мне, мистер Которн, будете ли вы протестовать, если Сачетти признают виновным в убийстве Карлы Лозупоне? — спросил Тан.

— Даже если он не убивал ее?

— Даже в этом случае.

На мгновение я задумался.

— Нет, протестовать я не буду.

— Я так и думал, — кивнул Тан, встал и направился к двери. Сержант Хуанг последовал за ним.

— Как долго вы намерены оставаться в Сингапуре, мистер Которн? — спросил он.

— Пока не увижусь с Анджело Сачетти.

— Не подумайте, что мы отказываем вам в гостеприимстве, но я надеюсь, что ваше пребывание в Сингапуре не затянется.

Тан открыл дверь, кивнул мне и вышел в коридор. Хуанг задержался на пороге.

— Спасибо за чай, мистер Которн.

— Какие пустяки.

— И за ваши ответы, — добавил он. — В том числе за чистосердечные.

ГЛАВА 20

Я уже было собрался выпить, чтобы скоротать время и заглушить боль, когда зазвонил телефон. Лим Панг-сэм, глава сингапурской секретной службы, интересовался, как я себя чувствую.

— Отвратительно, — ответил я.

— Детектив Хуанг придерживается того же мнения. Он позвонил мне несколько минут назад.

— Они удовлетворены?

— Чем?

— Моими ответами на их вопросы.

Лим хохотнул:

— По-моему, они не поверили ни единому вашему слову, но вы уже не подозреваетесь в совершении убийства.

— Они полагали, что Карлу убил я?

— Поначалу да, но оказалось, что вчера ночью вас видело много людей.

— Да, я кое с кем встречался.

— Но не с тем, кого искали.

— Нет, с ним я не виделся.

Лим продолжил после короткой паузы.

— Я думаю, вам следовало бы заглянуть ко мне в контору. Скажем, в половине третьего? Это время вас устроит?

— Годится.

— У меня для вас будут новости. А может, и что-то еще.

— Тогда до встречи.

Положив трубку, я налил себе виски, добавил воды и постоял у окна, наблюдая за тугими струями тропического ливня.

Думал я о Карле Лозупоне, о том, кто мог убить ее и почему. Где-то в глубине сознания начала формироваться интересная идея, но, заметив, что я пытаюсь взглянуть на нее хоть одним глазком, покраснела, испугалась и исчезла. Так что мне оставалось лишь смотреть на дождь да перебирать всех моих новых знакомых, от Коллизи и Полмисано до Хуанга и Тана. Но откровение не посетило меня, истина мне не открылась, хотя я и чувствовал, что разгадка где-то рядом.

Наконец я сдался и вызвал коридорного. Он согласился принести тарелку сэндвичей, полный кофейник, и я отметил про себя, что надо будет увеличить размер его чаевых, если мне посчастливится выписаться из этого отеля. Я неторопливо ел сэндвичи, запивая их кофе. Жевать я мог только левой половиной рта, правая еще болела после удара ребром ладони высокого китайца. Перед моим мысленным взором вновь прокрутилось вчерашнее сражение, и мне вспомнились времена, когда я дрался с тремя, четырьмя и даже пятью противниками, легко побеждая их на глазах восхищенных операторов, актеров, помощников режиссера, гримеров и просто зевак, толкущихся на съемочной площадке. Тогда, правда, каждая драка предварялась парой репетиций и сценарий требовал моей победы, вчерашний же эпизод не имел сценария и прошел без репетиций, отсюда и противоположный результат.

В два часа дождь еще не кончился. Я отправился на поиски швейцара, чтобы узнать, сможет ли он поймать мне такси. Пять минут спустя такси стояло у парадного входа, швейцар, раскрыв большой зонт, проводил меня до машины и подождал, пока я усядусь на заднее сиденье. Я назвал водителю адрес конторы Лима, и он рванул с места сквозь дождь, очевидно не зная, для чего предназначены щетки на ветровом стекле.

Лим Пангсэм широко улыбался, — обходя стол и протягивая мне руку, которую я искренне пожал.

— Если не считать правой стороны челюсти, выглядите вы неплохо. Но синяк отвратительный.

— Он еще и болит, — пожаловался я.

Лим вернулся за стол и снял телефонную трубку.

— Принесите, пожалуйста, чай, — затем посмотрел на меня. — Чай — целебный напиток. Не зря же англичане говорят: «Нет ничего лучше чашки чая».

— Это точно, — согласился я.

После того как нас обслужили, Лим откинулся на спинку стула, держа блюдце и полную чашку над кругленьким животиком.

— Расскажите мне, что произошло.

Я рассказал, начиная с того момента, как покинул его кабинет, и до визита детективов. Опустил я лишь те минуты, что мы с Карлой провели в моей постели, но едва ли кто связал бы их со смертью Карлы.

Когда я закончил, Лим поставил чашку и блюдце на стол и развернулся к окну, чтобы убедиться, что корабли, несмотря на дождь, по-прежнему в бухте.

— Получается, кто-то предпринял неуклюжую попытку представить дело так, будто убийца — Сачетти. Подтасовка фактов, как вы сказали.

— У меня сложилось такое впечатление, но я не специалист.

— В отличие от вашего мистера Дэнджефилда.

— Он агент ФБР. И его компетенция в подобных делах не вызывает сомнений.

— Но в Сингапуре он неофициально?

— Да.

— Не могу сказать, что мне нравится ситуация, когда агент ФБР шныряет по Сингапуру, официально или нет, но еще меньше мне нравится его версия о причастности То и его дочери к смерти Карлы Лозупоне.

— Не думаю, что и он от нее в восторге. Скорее всего, ему хочется ее придерживаться.

— Почему?

— Не знаю. Возможно, он не любит, когда остаются свободные концы.

Лим вытащил пачку своих любимых «Лаки страйк» и предложил сигарету мне. Мы закурили.

— Очень неприятная история, мистер Которн, — он покачал головой. — Побои, шантаж, убийство. Однако, как говорится, нет худа без добра.

— Под добром вы подразумеваете возможность избавить* ся от Сачетти и от То?

Лим кивнул:

— Думаю, мы сможем это сделать, если проведем операцию без особых ошибок.

— И вам не помешают дилетанты вроде меня.

Лим улыбнулся.

— Напрасно вы так, мистер Которн. Наоборот, благодаря вам мы получили этот шанс. Кстати, у меня есть к вам предложение. Но сначала я должен задать вам один вопрос. Согласны?

— Я слушаю.

— Вы по-прежнему не отказываетесь от намерения найти Анджело Сачетти?

— Нет.

— Хорошо. Тогда, если не возражаете, мы используем вас как ширму.

— А какая разница, возражаю я или нет, от меня, похоже, ничего не зависит.

Лим снова улыбнулся, вероятно, ему понравился мой ответ.

— Мое предложение состоит в следующем: мы хотим, чтобы вы продолжали вести себя так, будто действуете в одиночку, — он выдвинул ящик стола, достал пистолет и положил его перед собой. — Мы хотим, чтобы вы вооружились.

— Зачем?

— Для защиты.

Я наклонился вперед и взял пистолет. Он оказался на удивление легким.

— Корпус из алюминиевого сплава, — пояснил Лим. — В Азии он становится очень популярным.

Это был полицейский смит-вессон, стреляющий специальными патронами 38-го калибра, и весил он не более полуфунта. Я положил пистолет на стол.

— Что произойдет, если я нажму курок и подстрелю кого-либо?

— Это зависит от ряда факторов.

— Например?

— В кого вы попадете.

— Предположим, я застрелю Анджело Сачетти.

— Тогда ваши действия будут считаться самообороной.

— И меня не потащат в суд?

— Нет. Я, правда, не смогу убедить премьер-министра наградить вас медалью, но, надеюсь, вы не будете на этом настаивать.

— Не буду, — кивнул я. — Значит, вы не против того, чтобы я убил Анджело Сачетти и избавил вас от лишних хлопот.

— Разумеется, не выходя за пределы самообороны.

— Разумеется.

Я покачал головой и пододвинул пистолет к Лиму. Он же вернул его на прежнее место.

— Мистер Которн, прошу вас учесть, что в Сингапуре не раздают оружие кому попало. Я надеюсь, вы мне поверите. Оружие вам необходимо. Один раз в вас уже стреляли.

— Тот выстрел расценивался как предупреждение.

— Возможно, — Лим нахмурился. — Но потом вас избили до потери сознания. Если вы будете продолжать поиски Сачетти, с вами может случиться что-то еще, уже с фатальным исходом.

— То есть предупреждений больше не будет?

— Нет.

— Ладно, я его возьму, но что я с ним буду делать?

— Простите?

— Пиджака у меня нет, как же я понесу его — за ствол?

— О-о-о, — Лим поцокал языком. — Кажется, у меня есть бумажный пакет, — он порылся в ящиках стола и нашел пакет. Я положил в него смит-вессон.

— Очень удобно.

— Думаю, вам все-таки придется надеть пиджак, — с сомнением заметил он.

— Я как-нибудь выкручусь. По телефону вы сказали, что у вас есть новости для меня.

Лим снял очки и начал протирать стекла носовым платком.

— Речь пойдет о Дикки. Я разговаривал с ним сегодня.

— С Триплетом?

— Да. Он позвонил из Лос-Анджелеса. Он волнуется за вас.

— Почему?

Лим надел очки, и они привычно сползли на середину его широкого носа.

— Кажется, я упомянул, что на вас напали.

— О чем вы еще упомянули?

— Об убийстве Карлы Лозупоне.

— И что он сказал?

— Я пытался отговорить его.

— От чего?

— Боюсь, он собрался в Сингапур.

— О, Боже, — простонал я. — Можно мне воспользоваться вашим телефоном?

— Телефон в вашем полном распоряжении, мой дорогой друг, но звонить бесполезно.

— Я смогу убедить его остаться в Лос-Анджелесе.

Лим взглянул на часы.

— Едва ли вам это удастся. Сейчас он как раз вылетает из Гонолулу и прибудет завтра в половине первого.

— Что же мне делать с Триппетом?

— Вы можете встретить его в аэропорту и препроводить ко мне. Я давненько его не видел, знаете ли.

Я встал и обошел стол Лима, чтобы взглянуть на бухту. Прижался лбом к прохладному стеклу.

— Мистер Лим, вы дали мне пистолет в бумажном пакете и объявили, что я волен расправиться с Анджело Сачетти. Вы расстроили моего партнера до такой степени, что он сорвался с места и полетел сюда, за десять тысяч миль от Лос-Анджелеса, хотя я предпочел бы, чтобы он оставался дома и руководил фирмой, от процветания которой зависит мое благополучие. Мы закончили с сегодняшней порцией сюрпризов или вы приберегли еще один напоследок?

— К сожалению, приберег, мистер Которн.

— Какой же?

— Посмотрите налево и вниз.

— Я ничего не вижу.

— Это не удивительно. Три часа назад «Чикагская красавица» снялась с якоря.

Я круто повернулся к Лиму:

— С Сачетти на борту?

Лим покачал головой:

— Нет. Как только мы заметили, что якорь поднят, к яхте был послан полицейский катер. Полиция тщательно осмотрела все помещения. На борту только команда.

— Куда она направляется?

— Капитан не знает. Он следует указаниям.

— Чьим указаниям?

— Миссис Сачетти.

Я вернулся к своему стулу и сел.

— Что-нибудь еще?

— Могу только предложить выпить.

— Вот с этим я спорить не буду.

Лим вытащил из стола бутылку джина, два стакана, и мы выпили за здоровье друг друга. Потом еще несколько минут поговорили ни о чем, обменялись рукопожатием, и я двинулся к двери.

— Мистер Которн, — остановил меня голос Лима.

Я обернулся:

— Да?

— Кажется, вы что-то забыли.

— Действительно, — я вернулся к столу, подхватил бумажный пакет с пистолетом марки смит-вессон, стреляющим специальными патронами 38-го калибра, и унес его с собой в такси и наконец в номер отеля «Раффлз».

ГЛАВА 21

Я был готов разговаривать сам с собой, когда зазвонил телефон. В молчании я прождал с половины четвертого до семи, когда начался ставший уже привычным ежевечерний припадок, ничем не отличавшийся от вчерашнего или позавчерашнего. К половине восьмого я уже разошелся вовсю, проводя безжалостный анализ собственного характера, доминантой которого, несомненно, являлось слабоволие. В начале девятого, когда раздался звонок, я просто сорвал трубку с телефонного аппарата. Я поговорил бы и с дьяволом, но такой чести меня не удостоили, поэтому пришлось довольствоваться Дэндже-филдом.

— Как дела, Которн? Вы получили сигнал?

— Нет.

— Я так и думал. Сачетти, похоже, хочет, чтобы вы изрядно попотели.

— Он этого добился.

— Я тут разведывал обстановку.

— И?

— Думаю, нашел кое-что интересное.

— Что же?

— Я промок.

— Должно быть, попали под дождь.

— Поэтому зашел в портняжную мастерскую, чтобы мне высушили и погладили костюм. Сидя там, я заметил парня, который принимал ставки.

— И что?

— Когда мне принесли костюм, пришел другой парень, скорее всего, курьер, и унес с собой собранные первым деньги. Я последовал за ним.

— Куда?

— В Чайнатаун. В забегаловку на Рыбной улице.

— Вы и сейчас там?

— Именно.

— Зачем вам это нужно?

— Потому что, если я не ошибаюсь, забегаловка на Рыбной улице — промежуточная станция. Когда они все подсчитают, деньги перекочуют в штаб-квартиру.

— То есть туда, где должен быть Сачетти?

— Точно, Которн.

— А если он там?

Я услышал, как тяжело вздохнул Дэнджефилд.

— Иногда, Которн, мне приходит в голову мысль о том, что у вас вместо мозгов опилки. Сачетти не жаждет вас видеть, не так ли?

— Вроде бы нет.

— Когда жена свяжется с ним, он, конечно, вас примет, но как вы собираетесь выбираться от него?

— А в чем проблема?

— В чем проблема? — передразнил меня Дэнджефилд. — Анджело в розыске, Которн. В розыске… Он может решить лечь на дно и утащит вас с собой. Поэтому, когда вы пойдете к нему, кто-то должен поджидать вас у дверей.

— И это будете вы.

— Совершенно верно.

— С чего такое благородство, Дэнджефилд?

— Мне нужен микрофильм.

— Вы его получите.

— Лишь после того, как вы увидитесь с Анджело. Если во время встречи с вами что-то случится, его у меня не будет.

Я уже собрался сказать, что он может прийти в отель и забрать микрофильм, но он не дал мне открыть рта.

— Этот парень уходит. Мне пора, — ив трубке раздались гудки отбоя.

Мне не оставалось ничего другого, как ждать, пока телефон зазвонит вновь или кто-то постучит в дверь. Ожидать так с комфортом, решил я. Послал коридорного за обедом, а потом долго лежал в постели, глядя в потолок, прежде чем заснуть. Следующим утром я просидел в номере чуть ли не до полудня, но мне так и не позвонили. Поэтому я поймал такси и поехал в аэропорт встречать моего партнера, который неизвестно по какой причине пришел к выводу, что я должен ждать телефонного звонка непременно в его компании.

Иммиграционный контроль Триплет прошел четвертым. Следом за ним появился знакомый мне мужчина с длинными вьющимися волосами, которого Карла Лозупоне называла Тони. Он глянул на меня, нахмурился и повернулся к своему спутнику, худому, среднего роста, с близко посаженными глазами, острым носом и подбородком, чем-то похожим на лиса.

Триплет заметил меня и помахал рукой. Я поспешил к нему.

— Эдвард, — улыбнулся он, — я очень рад, что вам удалось выкроить время и встретить меня.

Мы обменялись рукопожатием.

— Почему вы прилетели, Дик?

— Разве Сэмми не сказал вам?

— Он сказал, что вас обеспокоило мое здоровье или что-то в этом роде.

На лице Триплета отразилось удивление:

— Так и сказал?

— Именно так, — подтвердил я.

— Я ни о чем не волновался. Он поднял меня с постели телефонным звонком в четыре часа утра, чтобы сказать, что вы влипли в какую-то историю и мне следует поспешить вам на помощь.

— И в чем же, по его мнению, вы могли бы мне помочь?

Ответить Триплет не успел.

— Что случилось, Которн? — голос я узнал. В последний раз я слышал его в аэропорту Лос-Анджелеса, когда мне рекомендовали позаботиться о Карле Лозупоне. Теперь голос желал знать, почему я не выполнил поручение.

Я повернулся.

— Привет, Тони.

В отличие от Триплета в его строгом, хотя и из легкой ткани, синем костюме, он оделся для тропиков: желто-оранжевый двубортный пиджак из льняного полотна с белыми пуговицами, темно-зеленые брюки, желтая рубашка с зелеными, шириной в дюйм, полосками и коричневые туфли. Я решил, что одевался он в Майами-Бич. Его приятель с лисьим лицом отдал предпочтение черному костюму, а на жару отреагировал лишь тем, что чуть ослабил узел галстука.

— Это он, — пояснил Тони своему спутнику. — Которн. О котором я тебе говорил.

Мужчина с лисьим лицом кивнул и надел черные очки, — наверное, чтобы лучше рассмотреть меня.

— Это Терлицци, — продолжил Тони. — Он тоже хочет знать, что произошло. Поэтому босс и послал его.

— Это мой деловой партнер, мистер Триплет, — ответил я. — Мистер Терлицци и… по-моему, я так и не знаю вашей фамилии, Тони.

— Чиа, — пробурчал он. До рукопожатий дело как-то не дошло. — Что случилось с Карлой, Которн? Босс хочет знать все.

— Ее задушили.

Терлицци снял очки и сунул их в нагрудный карман. Чуть кивнул, словно предлагая мне продолжать. А потом я впервые встретился с ним взглядом и тут же пожалел, что он снял очки. Глаза у него были цвета мороженых устриц, теплом они могли бы соперничать с полярной ночью, и у меня возникло ощущение, что я могу углядеть в них то, чего не следовало бы, если тут же не отведу глаза.

— Где были вы? — спросил Тони Чиа.

— Меня как раз били.

— Кто это сделал?

— Бил меня или душил Карлу?

— Плевать мне, кто вас бил. Кто задушил Карлу?

— Поличия ищет Сачетти.

— Сачетти, а? — Чиа вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну, закурил. — Его работа?

— Откуда мне знать?

— Кое-что, Которн, вам знать все-таки нужно. К примеру, почему я и Терлицци прилетели в Сингапур. Мы здесь потому, что нам поручено найти убийцу Карлы, а потом я отдам его Терлицци, который немного не в себе. Совсем немного. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Стараюсь, — ответил я.

— Действительно, чего тут не понять, — вставил Триплет.

— Кто, вы сказали, он такой? — Чиа указал кулаком на Триплета.

— Мой деловой партнер или, если угодно, компаньон.

— Скажите ему, чтобы он заткнулся.

— Скажите сами.

Чиа посмотрел на Триплета и одарил его вежливой, даже дружеской улыбкой.

— Если мы или фараоны в течение сорока восьми часов не найдем убийцы Карлы, знаете, что мне поручено сделать?

— Наверное, что-то ужасное, — предположил Триппет.

— Ты, — произнес Терлицци, сопровождая возглас резким взмахом левой руки.

— Так он может говорить? — искренне удивился я.

— Естественно, может, — подтвердил Чиа. — Он, конечно, слегка тронулся умом, но говорить может. Но я все-таки намерен сказать вам, что сделаю, если убийцу Карлы не поймают.

— Хорошо, — вздохнул я. — Что же?

— Нам придется заменить его другим. И больше всего для этого подойдет человек, которому было предложено приглядывать за Карлой. Вы, Которн.

— Ты, — отозвался Терлицци.

— А он у нас мастер. Изрежет вас на мелкие кусочки, — Чиа рассмеялся, а на губах Терлицци заиграла довольная ухмылка, и он пристально оглядел меня, словно примериваясь, с чего начать,

— Ты, — в третий раз повторил он.

— Боюсь, вы упускаете некоторые мелочи, мистер Чиа, — вмешался Триплет.

— Угомонится он или нет? — спросил у меня Тони.

— Мне кажется, вам лучше послушать, — посоветовал ему я.

— Видите ли, мы не в Нью-Йорке, и не в Нью-Джерси, даже не в Лос-Анджелесе, — ровным голосом продолжал Триплет. — Одно слово мистера Которна или мое, и вы оба окажетесь в местной тюрьме. Надо отметить, что сингапурские чиновники, ведающие тюрьмами, крайне забывчивы, и вы можете просидеть там год, а то и два, прежде чем о вас вспомнят. Такое уже случалось.

— Кто он такой? — поинтересовался у меня Чиа.

— Его отцу когда-то принадлежала половина Сингапура, — ответил я. — Теперь по наследству она досталась ему.

Мой компаньон скромно улыбнулся.

— Только треть, Эдвард.

— Плевать мне, что тут ему принадлежит. Волноваться надо вам, а не ему, потому что теперь я с вас не слезу. Я и Терлицци.

Я пожал плечами.

— Вы всегда сможете найти меня в «Раффлзе».

— Мне говорили, что это старая развалюха.

— Насчет старой ошибки нет.

— Вы забронировали мне номер? — спросил Триппет.

— Вы будете жить в номере Карлы.

— Отлично.

— Вы остановитесь в этом номере? — Чиа, похоже, шокировали слова Триппета.

— Я не имел чести знать эту женщину.

— Да, пожалуй. Мы с Терлицци будем в «Хилтоне».

— Где же еще? — риторически заметил я.

— Это что, шутка?

— Конечно. Если вы хотите пообщаться с полицией, обратитесь к детективам — сержантам Хуангу и Тану.

— Запишите, как их зовут, ладно?

Я написал фамилии детективов на авиационном билете Чиа.

— Благодарю. Я с ними поговорю. И помните, Которн, каким бы влиянием ни пользовался тут ваш компаньон, мы с Терлицци от вас не отстанем. Боссу не понравилось известие о смерти Карлы. Он просто слег, получив телеграмму. Он плохо себя чувствует, и мы надеемся, что его настроение улучшится, если мы найдем убийцу.

— Еще как улучшится, — ввернул Триппет.

Чиа злобно глянул на него.

— Помните о том, что я сказал вам, Которн.

— Не забуду до конца жизни, — успокоил его я.

— Ты! — выкрикнул Терлицци.

— Отнеситесь к моим словам серьезно, — Чиа повернулся и направился за своим багажом.

— Напыщенный мерзавец, а? — пробурчал Триплет.

— Знаете, что я вам скажу?

— Что?

— Должно быть, его впервые охарактеризовали таким эпитетом.

Мы взяли чемодан Триплета, нашли носильщика, который рассмеялся, когда Триплет сказал ему что-то по-малайски, а затем проследовали к такси, водитель которого, бородатый сикх, пообещал в мгновение ока доставить нас к «Раффлз».

— Так что сказал вам Лим? — спросил я, когда такси тронулось с места.

— Во-первых, что вас сильно избили, и, судя по синяку на челюсти, сказал правду… Собственно, он обычно не лжет.

— Что еще?

— Что убили Карлу Лозупоне, а вы отвергаете всякое предложение о сотрудничестве. Поэтому он настоятельно посоветовал мне приехать и помочь вам.

— В чем же?

— Должен признать, что он не сказал ничего конкретного.

— Дэнджефилд в Сингапуре.

— Тот самый агент ФБР?

— Да.

— А что он здесь делает?

— Помогает мне.

— О, — Триплет повернулся к окну, разглядывая индийский квартал, мимо которого мы как раз проезжали. — Тут ничего не изменилось.

Мы помолчали, а такси тем временем свернуло на Баль-стьер-роуд. Машин поубавилось, и наш водитель разогнался чуть быстрее. Неожиданно с нами поравнялся четырехдверный «шевель». Наш водитель притормозил, но «шевелв» и не думал обгонять нас, продолжая ехать рядом. Когда стекло в задней двери «шевеля» начало опускаться, я схватил Триплета за плечо и столкнул его на пол, а сам упал на заднее сиденье. Одна из пуль угодила в заднюю дверцу примерно в восьми дюймах над моей головой, а вторая разбила заднее стекло. Осколки посыпались мне на голову.

Наш водитель что-то прокричал и резко нажал на педаль тормоза. Я скатился с сиденья на Триплета. Тот заворочался подо мной, но мне удалось быстро сесть. Вокруг машины уже собиралась толпа.

— Народ здесь любопытный, — заметил я.

— Эго точно, — согласился Триплет. — Каков урон?

— Разбитое заднее стекло и мои, потраченные впустую, нервные клетки.

— У вас есть деньги?

— Конечно.

— Дайте мне пятьдесят долларов.

Водитель уже давно выскочил из кабины и объяснял зевакам, что произошло, отчаянно размахивая руками. Триплет открыл левую дверцу, подошел к водителю и прошептал что-то на ухо, одновременно отдавая ему деньги. Водитель взглянул на их номинал, улыбнулся и поспешил открыть Триплету заднюю дверцу. Толпа проводила нас взглядами. Какой-то четырех- или пятилетний мальчик помахал нам рукой, и я ответил ему тем же.

— Это произошло случайно, сэр, — сказал водитель.

— Я в этом не сомневался, — ответил Триппет.

— Но заднее стекло.

— Печально, конечно, но его можно легко заменить.

— Может, все-таки следует уведомить полицию?

— Стоит ли доставлять им лишние хлопоты?

— Если бы я знал наверняка, что это случайность.

Триппет протянул ко мне руку, ладонью вверх, и я положил на нее две купюры по двадцать сингапурских долларов. Триппет сложил их и похлопал водителя по плечу.

— Я надеюсь, теперь у вас не останется сомнений.

Правая рука водителя оторвалась от руля, его пальцы сомкнулись на купюрах. К нам он даже не повернулся. Лишь взглянул на деньги, засовывая их в нагрудный карман.

— Вы, разумеется, совершенно правы.

ГЛАВА 22

Триплет постучал в дверь моего номера после того, как распаковал вещи, принял душ и переоделся. Температура на улице перевалила за тридцать градусов, не говоря уже о влажности. Наши рубашки промокли от пота, когда мы подъехали к отелю.

— Джин и тоник? — спросил я. — Коридорный принес пару лимонов.

— Мне все равно.

Я смешал напитки и протянул ему бокал.

— Выпьем за первую пулю, выпущенную в вас в Сингапуре, — произнес я тост.

— Я все жду, когда же придет осознание того, что произошло. А вы, однако, даже не испугались. Наверное, уже привыкли к тому, что в вас стреляют.

— Наоборот, перепугался до смерти. Это вы проявили выдержку и хладнокровие.

— Я просто ошалел от ужаса. И едва, извините, не обделался. Кто это мог быть?

— Кажется, на площади Раффлза в меня стреляли из того же автомобиля. Но полной уверенности у меня нет.

— Может, мне позвонить Сэмми, — предложил Триплет.

— Лиму?

— Да. Вы возражаете?

— Что-то я в нем сомневаюсь.

— Вы засомневались, потому что Сэмми сказал вам, что я позвонил ему, а я говорю, что он звонил мне. Я бы не придавал этому особого значения.

— Почему?

— Он лишь сказал вам то, что вы хотели бы услышать, Эдвард. Это же вопрос престижа. Ему не хотелось говорить, что, по его мнению, вам необходима поддержка.

— Извините. Забыл, какой я обидчивый.

— Расскажите мне об этом.

— О чем?

— Начните с самого начала.

— О женщине-драконе и всем остальном?

— Святой боже, еще одна женщина?

— Китаянка — жена Сачетти. А кто, кстати, присматривает за магазином?

— Сиднея и мою жену я отправил к ее родителям в Топеку. Их самолет улетел за несколько минут до моего. А управление фирмой взяли на себя Джек и Рамон.

— Кто сидит в моем кабинете?

— Они оба, по очереди.

— Рамон может принести немалую пользу, особенно если покупатель говорит по-испански.

— Именно на это я и рассчитывал.

— Где вы выучили малайский язык? — спросил я.

— Здесь и в Малайе. Я прожил в Сингапуре год в тридцать восьмом и служил здесь после войны.

— И что вы тут делали?

Триплет улыбнулся:

— Так, по мелочам.

— Лим говорил, что в войну вы работали в британской разведке.

— Какое-то время.

— После войны тоже?

— Да.

— Впрочем, меня это не касается.

— Вы правы, Эдвард, не касается. Лучше расскажите мне о женщине-драконе. Она куда интереснее моего прошлого.

И я рассказал ему ту же самую историю, что Дэнджефилду и Лиму, но, так как рассказывал я уже в третий раз, мне стало казаться, что случилось все это давным-давно, с другими людьми и в другом месте. Триплет слушал внимательно, ни разу не перебив, лишь кивая, чтобы показать, что он понимает все перипетии сюжета. Слушатель он был прекрасный, и я подумал, не выучился ли он этому искусству в британской разведке.

Когда я закончил, Триплет посмотрел в потолок, затем пробежался по длинным седым волосам.

— Пистолет. Пистолет мне не нравится.

— Почему?

— На Сэмми это не похоже.

— Он так и сказал.

— Что?

— В Сингапуре, мол, оружием не разбрасываются.

— Где вы его держите?

— В бумажном пакете. А пакет — в чемодане.

— Этот Нэш. Опишите его поподробнее.

— Среднего роста, лет пятидесяти-пятидесяти пяти, крепко сбитый, загорелый дочерна, светлые волосы, тронутые сединой, сам сворачивает себе сигареты.

— Зеленые глаза? Именно зеленые?

— Да. Вы его знаете?

— Точно сказать не моту, но возможно. Это было так давно.

— Он весьма кстати оказался под рукой.

— Похоже, что так.

— Но в конце концов Нэш и я — американцы.

— Узы крови, — кивнул Триппет.

Я зевнул и потянулся:

— Как насчет ленча?

— Мне кажется, дельное предложение.

Поели мы в моем номере, и Триппет составил мне компанию в ожидании телефонного звонка. Мы ждали до четырех, но никто не позвонил, не постучал, не сунул записки в дверь. Я нажал кнопку звонка, коридорный пришел, чтобы убрать грязную посуду, мы встретили его лучезарными улыбками, а

Триплет даже поинтересовался, здоровы ли его родные и близкие.

Во время нашего свидания Триплет делился со мной последними новостями. Вновь звонил король гамбургеров и пообещал доставить купленную им в Сан-Франциско развалюху на следующей неделе или неделей позже. Владелец завода сантехники приводил жену, чтобы та взглянула на «кадиллак». Жена взглянула, но не запрыгала от удовольствия. Мне звонили две, судя по голосу, молодые женщины. Одна назвалась Джуди, вторая не представилась и не пожелала оставить свой номер телефона. Пару минут я пытался угадать, кто же это мог быть, но потом сдался. Кто такая Джуди, я знал.

Телефон зазвонил без четверти пять. И столь сладостен показался мне этот звук, что я снял трубку лишь на четвертом звонке:

— Слушаю.

— В семь вечера в ваш номер зайдет мужчина, мистер Ко-торн, — жена Сачетти, как обычно, решила, что она может не представляться.

— Кто говорит? — изобразил я неведение.

— Убедитесь, что за вами нет слежки, — она словно не расслышала,

— Что за мужчина?

— Вы его узнаете, — и повесила трубку.

Положив трубку, я вернулся на диван.

— Женщина-дракон. В семь вечера за нами придет мужчина.

— За нами?

— А разве вы не составите мне компанию?

— Я хотел бы знать, она сказала «за вами» или за «тобой».

— Она сказала «за тобой», но я перефразировал это — «за нами». Кстати, позвоню-ка я Дэнджефилду.

Я вновь подошел к телефонному аппарату, набрал номер отеля «Стрэнд», попросил телефонистку коммутатора соединить меня с мистером Дэцджефилдом. Она попыталась, но никто не снимал трубку, она спросила, не хочу ли я что-нибудь передать. Я попросил передать ему, что Которн ждет его звонка.

— Нет дома?

— Нет.

— Как вам понравилась его теория относительно штаб-квартиры, куда стекаются все ставки?

— Я от нее не в восторге.

— Я тоже, но лучше искать эту штаб-квартиру, чем сидеть в номере отеля.

— Но нам-то иного не оставалось.

Триплет ушел в свой номер, как он сказал, написать письмо жене и позвонить Лим Пангсэму. Я же остался лежать на диване и считать трещины в потолке. Конечно, это время я мог бы использовать с большей пользой для себя, читая газету или изучая китайский, но я лежал и считал трещины, пятнадцать больших и шесть едва заметных, только намечающихся. Я жду, говорил я себе, мужчину, который должен отвести меня к Анджело Сачетги. И сам этому не верил. В действительности я ждал, когда Сачетти натает падать в воду с китайской джонки, подмигивая мне левым глазом. Он упал в четверть седьмого, с присущими его падению судорогами и обильным потоотделением. Когда приступ прошел, я направился в ванную и принял душ, в третий раз за день. Одевался я медленно, чтобы убить побольше времени. Надел белую рубашку из египетского хлопка, полосатый галстук, темно-синий поплиновый костюм, черные носки и туфли. Довершил мой наряд смит-вессон 38-го калибра, который я засунул за пояс брюк с левой стороны. Без четверти семь я уже сидел на стуле, ожидая мужчину, от которого требовалось отвести меня к человеку, в настоящий момент подозреваемому полицией Сингапура в убийстве Карлы Лозупоне.

Триплет постучался ко мне без десяти семь, и мы налили себе по бокалу джина с тоником.

— Вы говорили с Лимом? — спросил я.

— Несколько минут.

— И что он сказал?

— Ничего. Практически ничего.

Стук раздался ровно в семь, но я не подпрыгнул, как ожидал сам. Поставил бокал на стол, прошел к двери, открыл ее. Миссис Сачетти пообещала, что я узнаю мужчину. Она не ошиблась. На пороге стоял капитан Джек Нэш.

— У меня не было выбора, Которн, — Нэш проскользнул в комнату, быстро глянул на Триплета.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал.

— Сколько она предложила вам, учитывая, что вы с Анджело — американцы и все такое?

— Кто это? — Нэш мотнул головой в сторону Триплета.

— Я не слишком уж изменился, не правда ли, Джек? — подал голос Триплет.

Нэш всмотрелся в негр:

— Эй, да я вас знаю!

— Должны знать.

— Конечно, знаю. Северное Борнео. Джесселтон. Вы… по-стойте-ка, сейчас вспомню, хотя виделись-то мы давным-давно… Вы — Триплет. Точно, майор Триплет, — он повернулся ко мне. — При чем здесь британская разведка, Которн?

— Абсолютно ни при чем, — ответил Триплет.

— Я рад, что вы знакомы друг с другом, — я даже не пытался улыбнуться.

— Ваш приятель, капитан Нэш, был полковником Нэшем, когда мы впервые встретились. Вернее, подполковником филиппинской партизанской армии, до тех пор пока не попал под трибунал.

— Обвинительного приговора мне не вынесли, — напомнил Нэш.

— Он продавал оружие на Северное Борнео.

— Доказать это не удалось.

— Оружие он добывал на Филиппинах. По его словам, покупал на «черном рынке», но, скорее всего, выкрадывал с многочисленных американских складов. Дело было в 1946 году, сразу же после войны.

— Давняя история, — пробурчал Нэш.

— Во время войны, — невозмутимо продолжал Триплет, — Нэш захватил в плен японского вице-адмирала, а затем освободил его. Это произошло на Себу, не так ли, Джек?

— Вы знаете, почему я освободил его.

— Если исходить из моей информации, потому, что вы получили от него сто тысяч долларов.

— Вранье, — отрезал Нэш. — Я освободил его, потому что японцы грозились истребить на острове всех филиппинцев.

— Изящная выдумка. В нее поверили даже многие филиппинцы. Джек стал тогда чуть ли не национальным героем. Так уж получилось, что из-за неисправности двигателя гидроплану адмирала пришлось совершить вынужденную посадку, и он аккурат угодил в руки Джека, вместе с девятью старшими офицерами и схемой оборонительных укреплений островов. Джек и адмирал быстро нашли общий язык. Адмирал получил свободу в обмен на схему обороны и сто тысяч долларов, при условии, что широкой общественности станет известно о ложной угрозе массовой резни.

— Угроза была не ложной, и никто не говорил о ста тысячах долларов. — Нэш достал металлическую коробочку с табаком и свернул себе сигарету. — Да и какая разница, с тех пор прошло уже двадцать пять лет.

— Продолжайте, — посмотрел я на Триплета.

— Хорошо. Американское командование в Австралии каким-то образом прознало, что Джек собирается освободить адмирала, и ему приказали не обращать внимания ни на какие угрозы. Но Джек не подчинился прямому приказу, переправил схему оборонительных сооружений в Австралию, исхитрился получить сто тысяч долларов, освободил адмирала, филиппинское правительство объявило ему благодарность, а американцы отдали под суд.

— Хотите выпить? — спросил я Нэша.

— Конечно.

— Джин пойдет?

— Только со льдом.

— Это все выдумки, — он взял у меня полный бокал. — Филиппинцы дали мне медаль, а не объявили благодарность.

— Почему вы рассказываете все это? — спросил я Триплета.

— Потому что не доверяю бывшему полковнику, — ответил тот.

— Меня даже не разжаловали, — пояснил Нэш. — Правда, понизили в звании до майора.

— Вернемся к моему первому вопросу, Нэщ, — предложил я. — Сколько она вам платит?

Он посмотрел в бокал, словно рассчитывал, что сумма написана на одном из ледяных кубиков.

— Пять тысяч долларов. Американских.

— За что?

— Я укрываю Сачетти от полиции.

— Где?

— На моем кумпите. Куда я собираюсь отвезти вас.

— Сачетти сейчас там? — спросил я.

— Час назад был там.

— А где ваш кумпит?

— К югу от военно-морской базы, в проливе, недалеко от Селетара.

— Почему там? — спросил Триплет.

— Послушайте, я надеюсь, что этот лайми[50] с нами не едет? — спросил Нэш.

— Он теперь стопроцентный американец, — возразил я. — И едет с нами.

— Сэмми был прав, — заметил Триплет. — Я рад, что он вызвал меня.

— О чем это он? — переспросил Нэш.

Я предложил ему не обращать внимания на слова Триплета, а он объяснил, что «Вилфреда Мария» стоит в проливе, потому что они скоро снимутся с якоря.

— Где она вас нашла? — осведомился я.

— Жена Сачетти?

— Да.

— У Толстухи Анни.

— Когда?

— Вчера утром.

— И вам платят пять тысяч долларов только за то, что вы приютили его на несколько дней?

Нэш вдавил окурок в пепельницу и взглянул на часы.

— Не только. Сразу после нашей встречи я должен доставить его на яхту.

— Где назначена встреча?

— Они платят мне пять тысяч, чтобы я доставил его туда. Заплатите мне столько же, и вы узнаете, куда именно.

— И лишь потому, что мы оба американцы и все такое, — добавил я.

— Да, — кивнул Нэш. — Только поэтому.

ГЛАВА 23

Группа американских туристов, все среднего возраста, потные, увешанные фото- и кинокамерами, получали ключи у портье. Их руководитель, суетливый мужчина в ярко-синей рубашке, сурово выговаривал что-то одному из туристов, пожелавшему узнать, почему они остановились здесь, а не в «Сингапуре», как его сестра Ванда в прошлом году.

Триплет и я следом за Нэшем протиснулись сквозь толпу, вышли на улицу и направились к стоянке велорикш.

— Я думал, мы едем на другую сторону Острова, — сказал я Нэшу.

— Всему свое время, — ответил тот. — Вы берете второго рикшу и скажете, чтобы он следовал за первым.

— Куда?

— К — Толстухе Анни.

Я сказал «К Толстухе Анни» нашему рикше-китайцу, и он понимающе улыбнулся.

Сотню ярдов спустя я высунул голову из-под брезентового полога и оглянулся. Третий велорикша отставал от нас не более, чем на пятьдесят футов, но я не смог разглядеть его пассажиров.

— Я думаю, за нами следят, — поделился я своими наблюдениями с Триплетом.

— Кто?

— Не могу узнать.

— В данной ситуации трудно предложить прибавить ходу.

— Тогда удовольствуемся тем, что нас везут и не нужно идти самим.

Заведение Толстухи Анни не произвело впечатления на Триплета, о чем он и сказал, когда мы остановились у тротуара.

Нэш поджидал нас у двери:

— Пошли.

Старуха с длинной трубкой все так же сидела на низкой скамье. Нас она словно и не заметила. Мы прошли в следующую комнату, с баром, новеньким кассовым аппаратом и Толстухой Анни, все триста фунтов которой затряслись от радости при виде Нэша.

— Привет, капитан!

— Он готов? — спросил Нэш.

— Ждет, — она посмотрела на меня. — Вы недавно были у нас. Может, успеете перепихнуться? По-быстрому?

— Не сегодня, — ответил я.

— А как ваш симпатичный приятель?

— Благодарю, нет времени, — и Триплет вежливо улыбнулся.

Нэш двинулся к двери в задней стене, мы — за ним.

— Мальчики, приходите еще, — крикнула вслед Толстуха Анни.

Мы оказались в тускло освещенном коридоре. Следующая дверь вывела нас в-узенький проулок, по которому мог проехать лишь один рикша. Китаец с заостренными чертами лица поджидал нас, жадно затягиваясь сигаретой.

— Кому-то придется ехать на чьих-то коленях, — заметил Нэш. — Я не знал, что нас будет трое.

— Я сяду на ваши, — сказал мне Триплет.

— Кто следил за нами, Нэш? — спросил я.

— Наверное, фараоны.

— Думаете, мы оставим их с носом?

— Анни их задержит.

Я сел рядом с Нэшем, а Триппет плюхнулся мне на колени, и я чуть не взвыл от боли, потому что смит-вессон надавил как раз на то место, куда пришелся один из ударов высокого китайца. Наш рикша что-то сказал Нэшу, тот рявкнул в ответ, и мы тронулись с места.

Выехав из проулка, мы повернули налево. Некоторые прохожие хихикали, видя, что рикша везет трех человек, и Нэш начал бубнить насчет того, что Триплету ехать не стоило. Десять минут спустя рикша свернул на улицу, как я помнил, ведущую к реке Сингапур. На набережной рикша перестал крутить педали, и Нэш спрыгнул на землю.

— Приехали, — сказал я Триплету.

— Извините, — улыбнулся он и слез с моих коленей.

После короткого спора Нэш расплатился с рикшей, спустился по лестнице, ведущей к воде, и дал пинка индусу с желтыми зубами. Тот улыбнулся, просыпаясь, и начал развязывать веревку, тянущуюся от его большого пальца к катеру.

— На борт, — приказал Нэш.

Мы перелезли на катер, в том числе и сторож-индус, Нэш завел мотор, вывел катер на чистую воду и взял курс к истокам реки. Кохда я оглянулся, двое мужчин стояли на той ступеньке, где совсем недавно спал индус, и смотрели на нас. В сумерках я не смог разглядеть их лиц.

Мы проплыли с милю, и Нэш направил катер к правому берегу. Индус Спрыгнул на землю, привязал одну веревку к металлическому кольцу, вторую — к большому пальцу нога, сверкнул в улыбке желтыми зубами, свернулся калачиком и заснул.

Мы поднялись на набережную, прошли мимо складов и свернули в какую-то узкую аллею. Нэш остановился то ли у сарая, то ли у гаража, достал ключ, нащупал в темноте замок, отомкнул его, убрал ключ обратно в карман и открыл ворота. Ни я, ни Триппет не вызвались ему помочь.

В гараже стоял относительно новый «Ягуар-240».

— Ваш? — спросил я.

— Мой.

— Контрабанда, похоже, приносит неплохой доход.

— Не жалуюсь, — Нэш протянул мне ключ от гаража. — Когда я выеду, закройте ворота и заприте на замок.

Заурчал двигатель, и «ягуар» медленно выкатился из гаража. Я закрыл ворота, повернул ключ в замке и влез на заднее сиденье. Триппет устроился на переднем. Нэш включил фары, выехал на улицу с односторонним движением, через три квартала свернул направо. Чувствовалось, что водитель он никудышный.

Мы пересекли торговый район Сингапура, выехали на Апэ-Томпсон-роуд. Поворачивая налево, Нэш едва не столкнулся с «фольксвагеном», а потом чересчур долго ехал на второй передаче.

— Нам далеко? — спросил я.

— Одиннадцать, может, двенадцать миль.

Следующие пятнадцать или двадцать минут мы молчали,

Нэш же то и дело ругался, когда мотоциклисты обходили его справа. Оглянувшись в четвертый раз, я заметил, что фары идущей за нами машины не приблизились ни на ярд.

На Ю-Чуканг-роуд чёрный «шевель» чуть подрезал нас, но на этот раз Нэш не выругался.

— Ваш приятель? — спросил я.

— Не мой.

— А как насчет того, что едет позади?

— Кто?

— Последние двадцать минут за нами едет какая-то машина. Миссис Сачетти просила не привозить хвоста.

Нэш глянул в зеркало заднего обзора, наверное, впервые за всю поездку, и «ягуар» бросило влево. Триплет схватился за руль и выровнял автомобиль.

— Я от него оторвусь.

— Сначала дайте мне выйти из машины, — попросил Триплет.

— Думаете, у вас получится лучше?

— Я в этом не сомневаюсь.

Нэш вдавил в пол педаль газа. Когда нас отделяло от «шевеля» тридцать или сорок ярдов, он трижды мигнул фарами. В ответ дважды мигнули задние фонари «шевеля». Нэш полностью выключил освещение «ягуара», нажал на тормоза и машину вынесло на левую обочину шоссе. Затем он заглушил мотор.

— От этого мы не станем невидимыми, — хмыкнул Триплет.

— Смотрите.

Впереди светились задние фонари двух машин, проехавших мимо. Огни первой машины сверкнули, водитель нажал на тормоза, метнулись вправо, пересекая разделительную полосу, затем сместились влево. Потом тормозные фонари погасли, а задние внезапно поднялись вверх, перевернулись три раза и исчезли. Вторая машина подалась вправо, притормозила, затем вновь набрала скорость. Четырехдверного черного «шевеля» давно уже не было видно.

Мы почти подъехали к машине, слетевшей с дорога. Она перевернулась три раза и лежала на крыше, привалившись к пальме. Около нее начала собираться толпа.

— Остановитесь, — сказал я Нэшу.

— Не могу. Мы уже опаздываем. Хотите вы видеть Сачетти или нет?

— Остановитесь, а не то я сломаю вам шею..

— Не командуйте мною, Которн.

Я наклонился вперед, вытянул правую руку, и нажал ребром ладони на адамово яблоко Нэша.

— Остановитесь, — в третий раз повторил я.

Нэш нажал на педаль тормоза, сбросил скорость, свернул на обочину. Я выскочил из кабины и поспешил к месту аварии. Триплет следовал за мной. Пока мы преодолевали пятьдесят ярдов, отделявшие нас от разбитого автомобиля, его пасажи-ров уже вытащили из-под обломков. Из бака сочился бензин, стекла разлетелись вдребезги, корпус покорежило. Луч фонаря упал на лица пассажиров. В одном я признал детектива сержанта Хуанга, правда, он лишился одного глаза. В другом — детектива сержанта Тана. Оба были мертвы.

— Знаете, кто они? — спросил Триплет.

— Сингапурская полиция. Те, что допрашивали меня.

— Представляете, как это произошло?

— Нет. А вы?

— Я не уверен, но, скорее всего, «шевель» заставил их резко взять вправо. Он внезапно возник на левой полосе. А потом, должно быть, лопнула шина.

— Или ее прострелили.

— Я ничего не слышал, да и выстрел чертовски сложный.

— Когда сегодня днем в нас стреляли, я тоже не слышал выстрелов.

— Похоже, Нэш дал сигнал «шевелю», когда мигнул фарами, — заметил Триплет.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Значит, они все подстроили заранее.

— Они не могли не принять меры предосторожности, чтобы отсечь хвост.

— Теперь Сачетти обвинят и в смерти двух полицейских.

— Едва ли. Мне кажется, тут ничего не удастся доказать.

Помочь Хуангу и Тану мы ничем не могли, поэтому вернулись к «ягуару» и залезли в кабину.

— Оба убиты, — информировал Нэша Триплет.

— Плохо. Можно ехать?

— Поехали, — разрешил я.

Еще через две мили Нэш свернул на проселок, который уперся в болото.

— Дальше пойдем пешком, — обрадовал нас Нэш.

Тропа вывела к маленькой, сколоченной из досок пристани.

— Что теперь? — спросил я.

— Подождем. Кто-нибудь объявится.

Мы ждали пять минут, а потом послышался скрип уключин. Кто-то плыл к нам на весельной лодке. Нэш сказал что-то по-китайски, и ему ответили. Голос показался мне знакомым.

— Сюда, — показал Нэш и направился к дальнему краю пристани. Мы с Триплетом двинулись следом. Лодка уже стояла бортом к пристани. — Вы двое садитесь на корму.

Мужчина, сидевший на веслах, включил фонарь, и мы с Триплетом слезли на корму.

— Пусть они мне посветят, — попросил Нэш.

Мужчина передал фонарь Триплету, и тот осветил нос лодки. Когда Нэш перебрался на лодку, Триплет перевел луч на мужчину, и я понял, почему голос показался мне знакомым. Он принадлежал высокому китайцу, который сначала стрелял в меня на площади Раффлза, а затем избил рукояткой пистолета до потери сознания в каюте «Чикагской красавицы». Без пистолета он выглядел чуть ли не голым.

Китаец оттолкнулся от пристани и опустил весла на воду.

Греб он минут пятнадцать, и наконец мы оказались борт о борт с кораблем.

— Теперь вверх по трапу. Зажгите фонарь, — скомандовал Нэш.

Триплет включил фонарь и поводил лучом по борту, пока не нашел веревочную лестницу с деревянными перекладинами.

— Вы, парни, поднимаетесь первыми, — продолжил Нэш.

— Это ваш кумпит? — спросил я.

— Так точно, — ответил Нэш.

Я поднялся первым, затем помог Триппету перелезть с лестницы на палубу «Вильфреды Марии». Нэш управился сам. Палубу освещали пять или шесть ламп. Длиной «Вильфреда Мария» была футов под семьдесят. Окна каюты в палубной надстройке светились. Туда и направился Нэш. Мы пошли следом, а китаец, поднявшийся последним, замыкал шествие.

— Вы уверены, что Сачетти здесь? — голос у меня сломался, как у тринадцатилетнего подростка.

Нэш ухмыльнулся.

— Вам действительно не терпится его увидеть, Которн?

— Я ждал достаточно долго.

— Его величество в каюте. За этой дверью.

Я взялся за ручку, замер, на мгновение мне показалось, что сейчас начнется припадок, но все обошлось, и я открыл дверь. Внутри я увидел две койки, несколько стульев, карточный столик, на котором стояли бутылка джина и стакан. Мужчина в синей рубашке, сидевший за столом, пристально посмотрел на меня.

— Привет, Которн, — наконец поздоровался он, но ни голос, ни лицо не имели никакого отношения к Анджело Сачетти.

За столом сидел Сэм Дэнджефилд.

ГЛАВА 24

Триплет, Нэш и высокий китаец вошли вслед за мной в каюту, провонявшую запахами пота, гниющей копры, грязного белья и заношенных носков.

— Привет, Сэм, — ответил я.

— Присаживайтесь, — предложил Дэнджефилд. — Хотите выпить? Кажется, я еще ни разу не угощал вас.

— Своей выпивкой — нет.

— Так как?

— Спасибо, не хочу.

— Это ваш компаньон? — он кивнул в сторону Триппета.

— Совершенно верно.

— Триппет, не так ли?

— Да.

— Присаживайтесь, мистер Триппет.

Сели все, кроме высокого китайца, который привалился к переборке, сложив руки на груди.

— Вы слишком глубоко копнули, Которн, — синие глаза Дэнджефилда уставились на меня. — Вы туповаты, но копнули слишком глубоко.

— Мне и сейчас не все ясно, — ответил я.

— Вы — Дэнджефилд? — вставил Триппет.

Мужчина за столом кивнул большой лысой головой.

— Именно так, мистер Триппет. Сэм Дэцджефилд из ФБР. Двадцать семь лет безупречной службы.

— Это большие деньги, не правда ли, Сэм? Хватит с лихвой, чтобы заплатить по закладной за домик в Боувье.

— Вы даже не представляете, какие большие, — он посмотрел на Нэша. — Все в порядке?

Прежде чем ответить, Нэш закончил сворачивать сигарету.

— Да. Двое полицейских попали в аварию.

— Погибли?

— Погибли.

— Значит, покойников уже трое, — заметил я.

Дэнджефилд хищно улыбнулся:

— Вы догадались насчет дочери Лозупоне, так?

— Две минуты назад. Но вы правы, Сэм, я действительно туповат. Мне следовало раскусить вас в доме То, когда вы с подробностями рассказывали о письме в панамский банк. Я не знал того, что знали вы, а почерпнуть эти подробности вы могли, лишь прочитав это письмо. Следовательно, вы виделись с Карлой. Более того, вы, должно быть, были последним человеком, кто виделся с ней.

— Одним из последних, Которн, — поправил меня Дэнджефилд. — Одним из последних.

— Ладно, — кивнул я, — а теперь ближе к делу. Где Са-четти?

— Скажи ему, кузен Джек.

Я повернулся к Нэшу.

— Сачетти на Себу.

— Что он там делает?

— Лежит в могиле.

— Лежит в могиле почти двадцать месяцев, не так ли, кузен Джек? — вмешался Дэнджефилд.

Нэш поднял глаза к потолку, словно подсчитывая месяцы.

— Примерно.

Дэнджефилд налил себе джина.

— Я намерен рассказать вам обо всем, Которн. Рассказать вам, потому, что вы впутались в это дело случайно, да и приглянулись мне. Действительно, приглянулись. Жаль, что вы не так уж умны.

— Еще я не умею хранить секреты.

Дэнджефилд отхлебнул джина, посмотрел на меня, поставил стакан на стол, рыгнул и потянулся за сигаретами.

— Этот вы сохраните. Сколько у нас еще времени? — спросил он Нэша.

Тот глянул на часы.

— Минут сорок.

— Больше нам и не нужно, — Дэнджефилд посмотрел на китайца. — Открой дверь, тут чертовски жарко.

Китаец открыл дверь и вновь застыл у переборки.

— Вы собирались рассказать мне, что случилось с Сачет-ти, — напомнил я Дэнджефилду. — Я сгораю от любопытства.

Дэнджефилд хмыкнул.

— Я знаю, Которн. Знаю, что сгораете. Так вот, прыгнув за борт, Сачетти проплыл под водой к поджидающему его сампану и отправился на Филиппины. Там он никого не знал, но полагал, что все устроится само по себе.

— Благодаря микрофильму Коула.

— Совершенно верно. С помощью микрофильма Чарли. Но так уж получилось, что у него кончились деньга. Наведя справки, он узнал, что кузен Джек ссужает жаждущих, правда, под большие проценты, и обратился к нему. Кузен Джек одолжил ему… сколько? Пять тысяч?

— Шесть, — поправил его Нэш.

— Шесть, Джек одолжил ему шесть тысяч в расчете получить назад семь, но Анджело просадил все деньги на скачках и не смог заплатить. Джек, естественно, потерял терпение, взял Анджело за руку и отвел его к двум свои бывшим клиентам, которые также не хотели отдавать долг. Они передвигались по Себу на инвалидных колясках, потому что уже не могли ходить на собственных ногах.

— Нэш рассказывал мне о бейсбольных битах. Только в рассказе использовал их сам Анджело.

— Джек — большой выдумщик.

— Это точно, — согласился я.

— Заплатить Анджело не мог, поэтому решил взять Джека в долю. Анджело всегда хотелось быть боссом. Вы знаете, в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе его и близко не подпускали к руководству, оставляя ему мелочевку. Деньги он собирался получить от крестного, а основную деятельность вести в Сингапуре. Он уже понял, что одному не справиться, и взял в долю Джека, который чувствовал себя на Востоке как рыба в воде. Короче, Анджело рассказал Джеку, как он намерен шантажировать Чарли Коула, а Джек сказал ему, что нужно для того, чтобы открыть сингапурский филиал. Потом Джек получил возможность внимательно изучить микрофильм и понял, что в руках у него золотая жила. И вот тут Джека обуяла жадность.

— Не очень-то я и пожадничал, — подал голос Нэш. — Я же взял тебя в долю.

— Я твой кузен, — возразил Дэвджефилд. — Так что вся прибыль осталась в семье.

— А что случилось с Сачетти? — спросил я.

— Попал под автомобиль, когда переходил улицу. Его задавило насмерть. Ужасно, конечно, но такое может случиться с каждым.

— Вы с Нэшем действительно двоюродные братья?

— Да и росли вместе.

— В Балтиморе, — добавил Нэш.

— Сколько осталось времени? — спросил Дэвджефилд Нэша.

— Двадцать минут.

— Придется закругляться, Которн. Мы должны поймать прилив.

— Вы куда-то плывете?

— Все мы. Путешествие будет коротким.

— Я вас не задержу.

— Вы слишком часто шутите, Которн.

— Вы уверены, что Сачетти мертв?

— Абсолютно.

— Кто же тогда женился на дочери То?

— Мой двоюродный племянник, — ответил Дэвджефилд. — Сын Джека. Отрастил усы, длинные волосы, и кто мог сказать, что он — не Сачетти. Особенно в Сингапуре, где Сачетти никто не знал.

— Где он сейчас?

— Сын Джека? В Панаме.

— Забирает из банка миллион Лозупоне?

— Вижу, вы все поняли, Которн.

— А я, к сожалению, нет, — подал голос Триплет.

Дэвджефилд одарил нас еще одной малоприятной улыбкой.

— Сейчас я вам все объясню. Мы с Джеком выросли вместе, как он и сказал, в Балтиморе. В тридцать девятом он не поладил с полицией, но сумел завербоваться в матросы и удрать в Манилу. Перебивался с хлеба на воду, пока не осел на Себу. Я же поступил на юридический факультет. Я всегда считался паинькой. Вы в этом не сомневаетесь, Которн, не так ли?

— Разумеется, — ответил я.

— Мы постоянно переписывались, а после войны я ему кое в чем помог. В Бюро стекается всякая информация, и я этим воспользовался.

— А заработанное вы делили пополам?

— Прибыль была невелика. Но когда Джек заполучил микрофильм Коула, а Анджело угодил под автомобиль, Джек связался со мной. Он не мог обойтись без помощника в Штатах, который знал, как работают Коул, Лозупоне и им подобные и сколько из них можно выжать. То есть без меня он не получил бы ни цента. Кроме того, только я мог сказать ему, как организовать сеть букмекеров и все остальное. А Джек взял на себя защиту наших интересов в Сингапуре и решил эту проблему, заплатив То триста тысяч долларов.

— То и его дочь знали, что это сын Нэша, а не Сачетти?

— Знали, — кивнул Дэнджефилд, — но особо не возражали. Женитьба к тому же была чисто номинальной. Сын Джека не жаловал женщин.

— Он предпочитает мальчиков, — вставил Нэш. — Чертова мамаша слишком его баловала.

— Это он о своей первой жене, — пояснил Дэнджефилд. — Сейчас он женат на китаянке.

— Я слышал.

— Так что в Сингапуре все шло как по маслу. Деньги лились рекой, а То держал правительство за горло угрозой межнациональных распрей. Сачетти и пальцем не трогали, никто не выказывал неудовольствия, как вдруг Чарли Коул взбрыкнул и, не посоветовавшись со мной, позвонил Коллизи в Лос-Анджелес.

— Вот тут на сцену вывели меня.

— Коул запаниковал и не нашел никого другого, к кому он мог бы обратиться.

— И довериться.

— Совершенно верно. И довериться.

— А Коллизи был всего лишь посыльным.

— Высокооплачиваемым, но посыльным, — подтвердил Дэнджефилд. — Я продумал все детали, но Коул испортил мне шру. Я собирался выжать миллион из Лозупоне, а затем упрятать его за решетку. Если б его препроводили в Атланту, остальные отстали бы от Коула, и тот продолжал бы платить.

— А что случилось с Карлой? — спросил я. — Зачем понадобилось убивать ее?

— Я ее не убивал, — ответил Дэнджефилд. — Я вообще никого не убивал.

— Тогда ваш приятель у двери.

— Полицейские утверждают, что ее убил Анджело Сачет-ти, — ввернул Нэш.

— Хорошо, — кивнул я. — Это ловкий ход, но зачем потребовалось убивать ее?

— Карла разбушевалась, узнав, что всем заправляем я и Нэш, а Анджело Сачетти давно в могиле. Она угрожала рассказать обо всем своему старику, спутать нам все планы. Она питала к вам слабость, Которн.

— Карлу мне жаль, — пожалуй, тут я мог бы добавить что-то еще.

— Так что мы договорились с ней еще об одной встрече, она принесла письмо, мы взяли его, а затем передали ее тому господину, что стоит у вас за спиной. Мы. также позаботились о том, чтобы в ее руке оказался бумажник Сачетти.

— Все выглядело так, будто полицию сознательно выводят на ложную цель.

— Мы к этому и стремились. Пусть теперь гадают. Ацджело Сачетти исчез той же ночью. Сын Джека подстриг волосы, сбрил усы и улетел в Панаму под своей настоящей фамилией.

— Потрясающе, — прокомментировал Триплет.

— Раньше он служил в британской разведке, — пояснил Нэш своему кузену.

— И теперь работаете на то же ведомство, мистер Триплет? — осведомился Дэнджефилд.

— Нет. Я продаю старые автомобили.

— Как Которн, да?

— Кое-что для меня по-прежнему неясно, — заметил я.

— С дальнейшими разъяснениями придется подождать, — ответил Дэнджефилд. — Нам пора сниматься с якоря. Возьми у этих джентльменов пиджаки, — обратился он к китайцу. — Им, похоже, очень жарко.

— Мне пиджак не мешает, — возразил я.

Дэнджефилд покачал головой.

— Удивляюсь вам, Которн. Пиджак у вас сшит отлично, но пистолет больно уж выпирает из-за пояса. Если вы взглянете под стол, то увидите, что я держу вас на мушке с той секунды, как вы вошли в каюту.

Китаец подошел, и я позволил ему взять мой пиджак. Захватил он с собой и пистолет.

— Что теперь?

— Теперь? Мы совершим небольшую прогулку и встретимся с яхтой. То и его дочь, должно быть, уже на борту, и я сожалею, что вам не удастся повидаться с ними.,

— Вы хотите сказать, что обратно нам придется идти пешком?

— Всему хорошему приходит конец. То получит яхту и кое-какие деньги, а нам придется свернуть нашу деятельность в Сингапуре. Вы даже представить себе не можете, как хорошо все шло. А когда закрываешь дело, приходится принимать определенные меры предосторожности, вы меня понимаете, не правда ли?

— Чего уж тут не понять. Но при этом… — фразы я не закончил. Тот же трюк я выполнял в трех картинах, так что репетиции мне не потребовалось. «Триппет!» — взревел я и опрокинул карточный столик Дэнджефилду на колени. Он действительно держал под столом пистолет, раздался выстрел, пуля впилась в палубу, но к тому времени я уже летел через стол, ногами вперед, и ударил ими в грудь Дэнджефилда. Он завопил от боли, снова выстрелил, но, похоже, ни в кого не попал. Я двинул ему по руке, он выронил пистолет, я поднял его, успел заметить, что это точно такой же смит-вессон, стреляющий специальными патронами 38-го калибра. Триппет уже схватился с Нэшем, а китаец у двери целился в меня, поэтому мне не оставалось ничего иного, как пристрелить его. Он схватился за живот, и на его лице отразилось изумление. Ранее при всех наших встречах оно являло собой бесстрастную маску. Он все еще силился нажать на спусковой крючок пистолета, который отобрал у меня, поэтому я выстрелил в него второй раз, но патрон заклинило. Тогда я швырнул в него пистолет, но не попал, потому что он сложился вдвое, колени его подогнулись, голова склонилась к животу, словно он хотел повнимательнее рассмотреть рану. Наконец он свернулся калачиком на полу и начал стонать.

Дэнджефилд в это время ударил меня по плечу бутылкой из-под джина и метнулся к двери каюты. Я устремился за ним, попытался на ходу поднять смит-вессон, оброненный китайцем, но Нэш вырвался из рук Триплета и пинком зашвырнул его под койку. Оба они нырнули за пистолетом, а я побежал за Дэнджефилдом.

Что-то крича, он отступал к корме. Остановился у кипы копры, вытащил из-под нее устрашающего вида мачете и повернулся ко мне с красным потным лицом.

— Не приближайся ко мне, — прохрипел он, — а не то я перережу тебе горло.

Я огляделся в поисках чего-нибудь тяжелого, чтобы бросить в Дэнджефилда. Вроде бутылки и булыжника. Но увидел только короткую палку с крюком на конце, лежащую на палубе неподалеку от кипы копры. Я медленно наклонился, не отрывая глаз от Дэнджефилда, и подхватил ее.

— Вы слишком старый для этого, Сэм. Старый и толстый.

Палку с крюком, должно быть, оставил кто-то из докеров, разгружавших лес, который Дэнджефилд привозил в Сингапур.

Дэнджефилд двинулся на меня, тяжело дыша, подняв мачете в правой руке. Я не стал объяснять ему, что в фехтовании не рекомендуется высоко поднимать оружие. Имитировал удар, он махнул мачете, пытаясь перерубить палку, не попал, и я легонько ткнул его в живот. Он сказал: «Уф» — или что-то вроде этого и отпрянул назад.

Сначала он пятился, но затем передумал и бросился на меня, размахивая мачете. Как и в обычном «бою» на съемочной площадке, я потерял чувство времени и пространства. Я видел перед собой только мачете, и палка поднималась, чтобы встретить его в нужный момент, причем руководили моими движениями доведенные до автоматизма рефлексы, а не мысль. Думал я о другом. О том, как сильно ненавижу я Дэнджефилда, и понял, к собственному изумлению, что степень ненависти уже достигла критической отметки.

В спортивных боях, что проводятся на белой полосе шириной в шесть и длиной в сорок футов, фехтовали иначе. Ничем не походили мы на участников театрализованного поединка на шпагах, которые прыгают с лестницы на балкон и качаются на портьерах. Нет, мужчина с мачете в руке хотел меня убить, и инстинкт самосохранения тут же взял верх. А ненависть к Дэнджефилду заглушила последние угрызения совести.

Дэнджефилд начал уставать, и я шаг за шагом теснил его на корму. Он беспорядочно махал мачете, каждым ударом стремясь снести мне голову. Уже на корме после очередного удара его правая рука опустилась на дюйм, и я с силой ткнул его в живот закруглением крюка. Руки Дэнджефилда взлетели вверх, он замахал ими, пытаясь удержать равновесие. Отступать дальше он не мог, низкий поручень ограждения уперся ему под колени. Он махал руками и, наверное, устоял бы, но я вновь толкнул его крюком в живот. Тут он уже понял, что падения в воду не избежать. Наши взгляды встретились, он пробурчал: «Черт побери» — и, перед тем как упасть, его левый глаз закрылся. Теперь уж не знаю, показалось мне это или произошло на самом деле, но уголок его рта двинулся вверх, то есть он заговорщицки подмигнул мне, точь-в-точь, как Сачетти.

ГЛАВА 25

Я склонился над низким поручнем и уставился на черную воду, но ничего не увидел, даже пузырей на поверхности.

— Дэнджефилд, где вы? — крикнул я пять или шесть раз, но ответа не получил. Наверное, мои крики отражались от поверхности воды и не достигали дна.

Два выстрела прогремели в каюте, и я обернулся, держа наготове палку с крюком. В освещенном дверном проеме возник Триплет с пистолетом в правой руке. Я двинулся к нему, и он поднял пистолет, так, что его ствол оказался на уровне пряжки моего поясного ремня.

— Насколько мне помнится, вы получили его у Сэмми, — и он отдал мне пистолет.

— Что произошло? — спросил я.

Он искоса глянул на освещенный дверной проем.

— Мы залезли под койку. Я нашел пистолет, Нэш попытался отобрать его у меня, так что мне пришлось выстрелить в него. Дважды. Полагаю, он мертв.

— Как и Дэнджефилд.

— О?

— Утонул.

— Я слышал, как вы кричали ему, но не понял, что именно.

— Уговаривал его не тонуть.

Весельная лодка ударилась о борт кумпита, и до нас донесся приглушенный мужской голос. Слов я не разобрал. Протянул пистолет Триплету, знаком предложил ему встать с другой стороны веревочной лестницы. И сам присел у борта. Кто-то поднимался по лестнице, тяжело дыша. Ахнул, наверное, соскользнула рука или нога, выругался, вновь обретя опору, и наконец над бортом показалась голова с шапкой длинных вьющихся черных волос, принадлежащая Тони Чиа.

Я встал.

— Вы припозднились.

Тони посмотрел на меня, затем на нацеленный на него пистолет в руке Триплета.

— Раньше не могли, Которн, — он перелез через борт. За ним последовал Терлицци, глаза которого, даже в тусклом свете ламп, оставались безумными.

— Как вы нашли нас? — спросил я.

— Мы следили за фараонами до тех пор, пока «шевель» не спихнул их с шоссе, — ответил Чиа. — Затем следили за «шевелем». Потом пришлось подождать, пока не появились вы с каким-то человеком и не уплыли на лодке. Остальное время мы искали лодку для себя. Где Сачетти?

— Мертв.

— Дайте мне взглянуть на него. Я должен знать наверняка.

— Он мертв уже два года, — ответил Триплет. — Но в каюте два других трупа, на них вы можете смотреть сколько угодно.

— Кто?

— Те, кого вы искали. Убийцы Карлы.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — кивнул я.

— Пошли, Терлицци, — повернулся к нему Чиа. — Поглядим.

Они вошли в каюту и оставались там две или три минуты. Потом вновь появились на палубе, Чиа — первым, Терлицци — следом за ним, что-то заворачивая в большой носовой платок.

— Вы точно знаете, что именно эти двое убили Карлу? — спросил Чиа.

— Да, — еще раз заверил его я.

— Терлицци отрезал им уши, чтобы показать боссу. Мы должны что-то показать, когда вернемся, понимаете? Терлицци хотел отрезать им что-нибудь еще, но я его отговорил, потому что они уже покойники.

— Похоже, им повезло, — пробормотал Триплет.

— Уши, во всяком случае, порадуют босса, — добавил Чиа.

— Подбодрят его.

— Совершенно верно, Подбодрят, — Чиа оглядел палубу кумпита и чуть скривился. Наверное, ему не понравился запах гниющей копры. — Жарко, не правда ли?

— Довольно-таки, — согласился с ним Триплет.

— Полагаю, что больше нам тут делать нечего. Спасибо, Которн, что поработали за нас.

— Не стоит благодарностей, — отмахнулся я.

— Ладно, — Чиа кивнул нам обоим, — рад был пообщаться с вами. Пошли, Терлицци.

Терлицци глянул на меня и резко взмахнул рукой, словно вспарывая мне живот.

— Ты! — он хихикнул и похлопал рукой по карману, в котором лежали отрезанные уши, завернутые в носовой платок. Сумасшедший, что возьмешь!

На следующий день, в два часа пополудни, Триппет и я вошли в кабинет Лима Пангсэма. Я вытащил из бумажного пакета смит-вессон и положил его на стол.

— Все-таки он оказался весьма кстати.

Лим улыбнулся:

— Я в этом не сомневался,

— Что-нибудь новенькое с прошлой ночи? — спросил я.

— Утром состоялось экстренное заседание кабинета министров. Принято решение посадить То в тюрьму.

— И ради этого стоило собирать министров?

— Откровенно говоря, речь шла не о том, сажать То в тюрьму или нет. Куда больше их занимал вопрос, кого выпускать.

— Что-то я вас не понял.

— Правящей партии нужна оппозиция, мистер Которн, а за исключением То… все ее лидеры сидели в тюрьме. Теперь посадили его, но выпустили двух других.

Секретарь-китаянка внесла поднос с чайными принадлежностями, и на некоторое время наша беседа прервалась. Наконец все мы получили по полной чашке, и Лим откинулся на высокую спинку стула, держа блюдце и чашку над пухлым животиком.

— Дело они организовали блестяще. Продумали все до мелочей.

— Другого и быть не могло, — ответил Триппет. — Они же профессионалы, особенно Дэнджефилд и Нэш. И не забывай, Сэмми, сколь велики были ставки. А требовалось от них совсем немного — никому не давать повода усомниться, что Анджело Сачетти жив и здоров. Почувствовав, что обман вот-вот раскроется, они решили, что он должен исчезнуть, взяв на себя ответственность за все большие и малые преступления, совершенные в Сингапуре за последние полтора года. Едва ли кто мог бы сыскать лучшего козла отпущения. К тому же было невозможно связать его с Нэшем и Дэнджефилдом.

Лим поставил блюдце с чашкой на стол, рядом с пистолетом. Взял в руки несколько квадратиков из плотной бумаги и просмотрел их.

— После того, как сегодня утром мы арестовали То и его дочь, возникли некоторые вопросы, которые хотелось бы разрешить. Во-первых, я не знал, что делать с сыном Нэша, улетевшим в Панаму, поэтому связался с англичанами, и они направили туда агента из Мексики.

— С англичанами? — переспросил я.

— Кажется, я говорил вам, мистер Которн, что наши отношения с ЦРУ оставляют желать много лучшего.

— И что там произошло?

— Он нашел молодого Нэша и отобрал у него миллион долларов наличными. Теперь надо понять, что с ними делать. Английский агент очень встревожен, — Лим поглядел на меня поверх очков. — Едва ли мы сможем вернуть деньги мистеру Лозупоне?

— Пожалуй, что нет.

— Ваши предложения?

Я пожал плечами.

— У вас есть благотворительная организация, которую вы предпочитаете остальным?

— Даже несколько, все очень достойные.

— Поделите миллион между ними.

— Ясно, — и он подсунул верхнюю карточку под низ стопки. — Далее. Мы, вернее, друзья-коллеги детективов сержантов Хуанга и Тана поговорили с То. Он с готовностью ответил на все их вопросы.

— Мету себе представить, — хмыкнул Триплет.

— Вас интересовала некая информация, мистер Хоторн. Микрофильм.

— Да. Я заглянул в коробочку, которую дал мне То. Там была лишь засвеченная пленка.

— Меня это не удивляет. Сам микрофильм мы нашли в сейфе. То клянется, что дубликатов не было, только оригинал, украденный Сачетги у своего крестного отца. Они собирались сделать копии, но как-то не дошли руки. Учитывая сложившуюся ситуацию, я склонен верить, что То не лжет.

— Где он?

— Микрофильм?

— Да.

— Как я и говорил, он лежал в сейфе То, — Лим выдвинул ящик стола и вытащил перевязанный сверток, размером с коробку из-под сигар.

— Он даже назвал нам шифр замка. Еще чаю?

— Нет, благодарю.

— Я думаю, эта информация будет более полезна вам, мистер Хоторн, чем правительству Сингапура, — и Лим пододвинул сверток ко мне. Я взял его и положил на колени.

— Благодарю.

— Пустяки, — Лим вновь откинулся на спинку стула, на его лице заиграла довольная улыбка. — Рискованная была операция, не правда ли, Дикки? Но успех полный.

— Мне открылась истина, — ответил Триппет, — и состоит она в том, что я староват для подобных приключений. И продавать старые автомобили мне куда приятнее.

— Чепуха, — возразил Лим. — Ты же в расцвете сил. А а так горд и доволен собой, что не могу отпустить вас, не выпив за нашу удачу.

Возражений не последовало, и мы выпили, не только за удачу, но и за здоровье всех присутствующих.

ГЛАВА 26

Когда наш самолет приземлился в Лос-Анджелесе, мы с Триплетом отправились на поиски автомата, торгующего почтовыми марками. И скормили ему разменной монеты почти на три доллара. Потом Триппет помогал мне облизывать марки и клеить на перевязанный сверток, полученный от Лима.

Я взял у Триплета его перьевую ручку и написал печатными буквами адрес: «Мистеру Дж. Эдгару Гуверу. Федеральное бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия».

— Вы знаете почтовый индекс? — спросил Триппет.

— Нет.

— А как насчет обратного адреса?

— Ну, с этим все просто.

И в верхнем левом углу я аккуратно вывел: «Сэмюэль С. Дэнджефилд, Боувье, Мериленд».

ГЛАВА 27

Спустя десять дней я сидел в своем стеклянном кабинете, положив ноги на стол, и пытался вспомнить, как же выглядел Анджело Сачетти. Но память в который уж раз выдавала мне чистый лист бумаги. Они вошли вдвоем, и здоровяк вновь замер у «кадиллака» выпуска 1932 года, чтобы окинуть его восхищенным взглядом. Правда, на этот раз, у машины они задержались ненадолго. Коллизи прошествовал в мой кабинет и вопросительно посмотрел на меня:

— Что случилось, Которн?

— Анджело Сачетти в конце концов умер. Только и всего.

— Этим дело не кончилось.

— Как так?

— Арестовали Чарли Коула.

— Кто?

— ФБР. Вчера.

Полмисано любовался «кадиллаком» через стеклянную стену моего кабинета.

— Они взяли и Джо. Скажи ему о Джо.

— Они арестовали Лозупоне. В Нью-Джерси.

— Это ваши трудности, — ответил я.

— И еще шестерых, — добавил Полмисано, — а может, и семерых.

— Я думаю, эти аресты связаны с вами, — продолжал Коллизи.

— Вы ошибаетесь, — ответил я,

— Если я ошибаюсь, считайте, что вам повезло.

— Я обдумаю ваши слова. В свое время.

Уголки его рта чуть поднялись вверх. Должно быть, это означало улыбку. Он достал из кармана золотой портсигар, закурил одну из своих овальных сигарет. Затем сел и положил ногу на ногу, чтобы я смог посмотреть на его перламутровосерые гетры.

— Сейчас мы это проверяем, Которн. Я просто хотел, чтобы вы были в курсе.

— Что будет после того, как вы закончите проверку?

— Мы можем вновь заглянуть к вам.

— Вы найдете меня на этом самом месте.

Полмисано все еще смотрел на «кадиллак», когда открылась дверь и в магазин вошли двое мужчин. Лет по тридцать с гаком, в простых темных костюмах. Они равнодушно взглянули на «кадиллак» и, не останавливаясь, направились к моему кабинету.

— Выгоните их, — приказал Коллизи.

— Это мои первые покупатели за весь день.

— Выгоните их, — повторил он. — Мы еще не закончили.

— А мне кажется, говорить больше не о чем.

Мужчины вошли в кабинет, посмотрели на Коллизи, затем на Полмисано.

— ФБР, — представился один из них, и они раскрыли свои удостоверения, чтобы Коллизи и Полмисано убедились, что так оно и есть. Те не удосужились даже взглянуть на документы.

— Что это значит? — спросил Коллизи.

— Вам придется проехаться с нами, мистер Коллизи, — разъяснили ему.

Коллизи пожал плечами, бросил окурок на пол и растер его в пыль черной сверкающей туфлей. Встал и глянул на меня.

— Я вернусь.

— Буду ждать, — ответил я.

У двери Полмисано обернулся.

— Этот ваш «кэдди». Сколько вы за него просите?

— По-прежнему шесть тысяч.

Он кивнул и улыбнулся, словно вспомнив что-то приятное, хотя и происшедшее давным-давно.

— Когда-то у меня был такой же. Знаете, какого цвета?

— Зеленого, — ответил я. — Темно-зеленого, как бутылочное стекло.

Примечания

1

Интеллектуальный уровень.

2

За 190 см.

3

Серебряная звезда, Пурпурное сердце — высшие награды США.

4

Американское прозвище полицейских.

5

Клее, Пауль (1879–1940) — швейцарский живописец, график. Один из лидеров экспрессионизма.

6

Более 170 см.

7

Американская Федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов.

8

Отбеливатель для волос.

9

По Фаренгейту.

10

Распространитель наркотиков — pusher.

11

Доллары — от bucks (жарг.).

12

Объем груди, талии и бедер в дюймах.

13

Кукурузное или пшеничное виски.

14

Следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

15

Интеллектуальный уровень.

16

Белый дом, резиденция Президента США.

17

Военная академия.

18

Армейская разведка.

19

Имеются в виду субсидии, выплачиваемые правительством за сокращение посевных площадей и уменьшение производства сельскохозяйственной продукции. Эта мера применяется для борьбы с переполнением рынка продуктами и падением цен, вызывающим разорение фермеров.

20

Аэропорт Западного Берлина.

21

Марка рейнского вина.

22

Пивная.

23

Рыцарями плаща и кинжала называют агентов спецслужб.

24

Взбитый коктейль (фр.).

25

Имя Майкла в разговоре часто становится Майком.

26

Марка виски.

27

Борцовский прием.

28

Еще один коньяк, пожалуйста (нем,).

29

Один коньяк (нем.).

30

На здоровье (нем.).

31

Доллары — от bucks (амер. жарг.).

32

Название коктейля.

33

Группа анализа военной информации.

34

Общественная организация, занимающаяся лечением алкоголиков.

35

В те годы глава разведывательного ведомства ФРГ.

36

Маккоркл имеет в виду американо-кубинский конфликт.

37

До свидания (нем.)»

38

Прозвище сотрудников народной полиции (милиции) ГДР, образовано по первым слогам слов Volks Polizel (народная полиция) — Vopo.

39

Прозвище американских солдат.

40

Cook (кук) — повар, baker (бейкер) — пекарь (англ.).

41

Летчик самолета-шпиона, сбитого над территорией СССР.

42

С 30 ноября 1975 г. — Бенин.

43

Уоллес Бири — американский киноактер (1885–1949). Фильм «Да здравствует Вилья!» снят в 1934 г. (Панчо Вилья — крестьянский вождь в мексиканской революции 1910–1917 гг.).

44

Эдгар Гувер долгие годы возглавлял ФБР.

45

«Томпсон» — марка автомата.

46

«Юнайтед эйр лайнз» — одна из крупнейших авиакомпаний США.

47

Женский колледж неподалеку от Бостона, штат Массачусетс, крупный центр по изучению гуманитарных и точных наук.

48

Тюрьмы для уголовных преступников.

49

Ругательства.

50

Прозвище английских солдат или матросов (амер.).

Content

РОСС ТОМАС
Щит Компорена
Шпион и ресторатор
Смерть в Сингапуре

Щит Компорена

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

Шпион и ресторатор

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

Смерть в Сингапуре

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

Примечания