Валерия Герасимова

Меня нельзя бросить

Рассказ

— Где же ремни? — на всю квартиру прозвучал сердитый мужской голос. — Всегда у них такая история!

В коридоре скрипнула дверь. Это соседка Глебова лично наблюдает за происходящим.

— Уходит, — довольно явственно произнесла она.

«Нужны ремни, значит, укладывает одеяло и подушки», — подумала Елена.

Мать и сын нервно прислушивались. Но делали вид, что в смежной комнате ничего особенного не происходит. Елена Николаевна принялась обметать пыль с этажерки, а Костя развернул старый журнал. Но, может быть, потому, что в тринадцать лет душевной выносливости меньше, чем в сорок, Костя сдался первым. Когда мать нагнулась, чтобы поднять книгу, упавшую с этажерки, мальчик выскользнул из комнаты. «Куда? Неужели попросит его остаться? Этого допустить нельзя!» Елена Николаевна бросилась к двери. Но тут же воровато мелькнуло иное: «А что, если пожалеет и останется? По-своему к мальчику он привязался. А ремни вот так же искал прошлой зимой под Новый год; и все-таки не уехал, остался»... Тогда она нашла нужное слово, движение. Как бы невзначай заглянула в его комнату, и само собой получилось, что через минуту прижималась к его груди, а он гладил ее волосы и ворчливо повторял: «Ладно, ладно уж... »

После этого было несколько хороших дней. Виталий вопреки своей, мягко говоря, бережливости купил по случаю почти новый холодильник — только одна стенка была слегка помята. И полки для книг прибил, а главное, снова начал заниматься с Костей гимнастикой. Станут рядком и под радио...

Где же все-таки Костя? Неужели Виталий затеял с мальчиком длинный разговор?.. Хотя на него это не похоже: всегда краток. Принципиально краток.

А вдруг Глебова заманила его к себе и под видом сочувствия выпытывает? Нет, Костя гордый, чуткий — на это он не пойдет.

Елена Николаевна торопливо вышла в коридор. В комнате, где шли сборы, что-то грохнуло, потом раздался скребущий звук протащенного по полу, видимо, нагруженного чемодана.

Неужели заберет даже книги, которые когда-то дарил? Скажем, Бальзака? На него похоже...

Елена Николаевна заглянула в кухню, не там ли Костя.

Соседка, богомольная тетя Паша, варила себе что-то постное: пахло жареным луком, грибами. Кости не было.

В коридоре большой коммунальной квартиры есть темный закоулочек. Когда-то Костя сделал там себе «норку»: положил на пол ветхую бабушкину шубейку, а сверху натянул брезентовую плащ-палатку. Ее привез с фронта товарищ Андрея. Все, что от него осталось. На память.

Елена угадала: в полумраке тупичка она увидела Костю. Видно, притаился здесь, чтобы никто не видел его горя. Мать не окликнула, не стала утешать. Словно виноватая, тихонько отошла.

Надо Виталия удержать! Любой ценой, но удержать! Поступиться своим самолюбием, достоинством. Все равно. Дело не в ней. Какое право она имеет лишать сына того, что ему так нужно? Отнять веру, что живут они, «как все», как всем полагается жить?

Чтобы еще раз пройти мимо комнаты, где продолжались сборы, Елена снова пошла на кухню.

— Твое молоко, что ли, задумалось? — спросила тетя Паша. — Томным так и несет! Кипятить надобно!

— Я позабыла, — смутилась Елена Николаевна.

— Забыл эабытка и прибил прибитка, — начала старуха одно из своих пугающих присловий. — Кисли, да не перекисливай. А твоему, — кивнула она головой на стену, — вечор почту принесли, ваши никто не отозвался, так я от себя крюк поставила.

«Крюк» — это подпись тети Паши.

Из-под миски с огурцами тетя Паша вытянула голубенький бланк. Телеграмма... Так и есть! Ему, Гущину.

И тут же, на кухне, Елена поступила так, как не считала для себя возможным когда-нибудь поступить. В то мгновение, когда тетя Паша склонилась над плитой, она распечатала голубенький бланк: «Гости уехали навсегда Винницу. Провожай вещами. Ждем. Матовы», — пробежала она текст.

Потом сунула телеграмму в карман и почти выбежала из кухни.

В комнате уже был Костя. Как ни в чем не бывало упорно перелистывал все тот же номер журнала.

Настороженно на него взглянув, Елена Николаевна прошла за шкаф. Старый, оставшийся от матери шкаф делил комнату на две половины. За ним стояла ее кровать. Там, вдумываясь в каждое слово, она еще раз прочла телеграмму. Сразу же бросилась в глаза неувязка: «Гости уехали навсегда Винницу... Провожай вещами». Кого же «провожать вещами», раз гости уже «уехали»? И что это за «Матовы»? За четыре года совместной жизни с Виталием этой фамилии она никогда не слышала.

Все это не что иное, как ход Клавдии Степановны. Расшифрованный текст надо читать так: «Гостенко уехали навсегда в Винницу. Переезжай с вещами. Жду. Мать».

Она, эта мать, за долгие годы работы в универмаге научилась иносказательно выражаться. Вовремя извещала нужных ей клиентов о том, что их интересовало...

Чутье у нее завидное. «Нюх, как у гончей», — откровенно говорил о матери сам Виталий. И сейчас учуяла, что надо сделать последний рывок! Схватить за горло!

Какая все-таки удача, что телеграмма попала ей в руки! Пройдет острота положения, и она, конечно, передаст ее Виталию. Объяснит, что по вине тети Паши завалялась на кухне. Но если он сейчас узнает, что комната для него наконец свободна, это будет последним толчком...

Нет! Решиться на это невозможно! Подумать, а ведь еще вчера вечером твердо ему заявила, что все кончено и что она этому даже рада!

И правда, почувствовала нечто похожее на гордую радость.

В ответ он не произнес ни слова: не обидел, не переспросил, — только повернулся на каблуках, вышел. А наутро со свойственной ему энергией принялся за эти сборы. Да! Она не ошибалась: по-своему Виталий сильный человек. На этот раз это даже не так, как тогда, под Новый год: теперь он решил бесповоротно...

Что же ей все-таки делать с телеграммой? Выглянув из-за шкафа, Елена бросила взгляд на сына — оттуда не увидит! — нагнулась и сунула бумажку в щель между шкафом и полом. Когда же выпрямилась, сердце трепетало не в груди, а где-то высоко, почти в горле...

— Погуляй-ка, сынуля, пока светло, — подойдя к Косте, сказала Елена и сама почувствовала, что голос ее звучит виновато, чуть ли не искательно. Да и не были между ними приняты такие словечки, как «сынуля», «мамуся».

— Хорошо, сейчас, — тихо ответил Костя.

Он как-то странно взглянул на нее.

Но ведь он ничего не видел — не стеклянный же в самом деле старый шкаф! — а когда-нибудь сам поймет, что в ее смятении была и забота о нем, Косте...

Вот за это и стоит побороться с такой, как Клавдия Степановна... Первый раз в жизни Елена употребила свойственное той оружие. Всю жизнь люди такого рода ее обманывали. А она лишь «анализировала». Анализировала тонко, умно, стараясь быть как можно объективнее...

Нелепое племя донкихотов!

Клавдия Степановна, например, за время своего пребывания заведующей секцией готового платья нажила себе дачу. И не простую, а зимнюю. А когда по части ревизий стало тревожней, с тихим достоинством вышла на пенсию. Конечно, в прямой форме она едва ли воровала. Слишком осторожна. Но разве вовремя кое-кого известить, что получен дефицитный товар, или неприметно упрятать от «обычных» покупателей венгерскую цигейку — такое уж преступление?!. Вот и ходит спокойно по земле представительная дама! Да разве она отдаст в «чужие руки» своего Витюлю! А если и отдаст, то туда, где повыгодней. Так пусть же ее «провожай вещами» пылится под шкафом!

Неожиданно Елена Николаевна почувствовала себя ловкой, сильной, немножко коварной. Еще посмотрим, кто кого!

Вдруг, словно пушечный выстрел, хлопнула дверь. Ушел. Забрал свои вещи и навсегда ушел. Или пока за такси?

А Костя от громового удара так и дернулся всем своим худеньким телом.

Уже не таясь соседей, Елена выскочила в коридор и распахнула дверь в его комнату. Да, все собрано. Трезвая голова! Такая трезвая, что на опустевшей полке не видно ее Бальзака! Снял даже единственную картинку со стены...

Ее точно сковало морозом. А надо ходить, улыбаться, говорить.

— Небось, насвинил? — встретила ее в коридоре сочувственным вопросом ответственная по квартире Евдокия Фетисова. — Давайте подмою!

Словцо «насвинил», которое Фетисова применила к человеку, известному в квартире своей аккуратностью, говорило об иной, далеко не «коммунальной» его оценке.

В ответ Елена лишь молча покачала головой. Да и нелепо, чтобы знатная ткачиха, к тому же депутат райсовета, в выходной свой день возилась с ведром и тряпкой.

И все же, ощутив дружескую поддержку, она едва не заплакала. Чтобы так не случилось, торопливо прошла в свою комнату. Теперь Костя уже не притворялся, что читает журнал. Он молча, напряженно прислушивался.

Звонок... Конечно, он! С такси. Что же! Надо с полным самообладанием, а что еще лучше — с чуть приметной иронией ему открыть... Подготовив это сложное выражение лица, Елена открыла дверь. И вскрикнула от радости. Перед ней было не мужское, каменно-красивое лицо, а совсем иное... Немолодое, подкрашенное и все же бесконечно доброе.

— Алиса! Какое счастье!

А гостья уже протягивала ей ярко-оранжевую авоську с зелеными грушами.

— «Приветик»! — спародировала она какую-то бодренькую пошлячку. — Где наш общий сын? А эти плоды, несомненно, пригодятся дли вбивания гвоздей. Правда, работник прилавка уверял, что, мол, еще «дойдут». Не верь! После окаменения немедленно перейдут к гниению...

Когда Костя увидел Алису, на его лице впервые за сегодняшний день мелькнула улыбка.

У Алисы Викторовны Гефт несколько необычная профессия. Она кукольница. Когда-то была актрисой, играла даже у Мейерхольда. Случайно повредила ногу — «проклятая биомеханика!» И научилась радовать людей иным: создает замечательные маски животных, птиц, рыб.

Да и лицо ее похоже на масочку старенькой, лукавой и все же доброй лисы. Недаром в младенческие годы Костя называл ее не Алиса, а просто Лиса. Прозвище закрепилось. Даже глаза у кукольницы словно вшитые, блестящие бусинки. Только они разные: один зеленоватый, лукавый, другой темный и грустный.

— Костя, дитя мое, прости мне это подлое приношение. Иного не было. Сварите компотик. Или предназначьте для гостей.

Зеленый глазок гостьи весело поблескивал.

Но тут Алиса умолкла.

— Что случилось? — спросила она просто.

Костя потупился.

— Собственно, ничего... — начала было его мать.

— «Мерзавец»? — зорко взглянула на нее Алиса. Так, в пародийно-трагическом тоне, она обычно называла очередного обидчика той или иной своей подруги.

И с какой же неутомимостью, с каким искусством улаживала с этими «мерзавцами» самые сложные, самые запутанные конфликты!

— А сейчас давай завяжем ребенку уши!

Алиса Викторовна схватила чайное полотенце.

— В нем дырочка! — смеясь, отбивался Костя. — Я услышу!

— В таком случае не можешь ли подсластить нам существование? Поезжай-ка в центр за тортом «Идеал». Знаешь, в Столешниковом? Или тебя больше устраивают конфеты?

Экстравагантный в желто-красную полоску свитер Алисы заметно пообтерся на худых ее локтях, не первый год таскала она и поношенное клетчатое пальто. Но всем ее друзьям была известна ее широкая, хотя и несколько бестолковая щедрость. Не удалось отвертеться и Косте.

— Не оскорбляй меня, дитя! Я кредитоспособна!

Но когда мальчик ушел, темный глаз ее серьезно и печально уставился на Елену.

— Уходит? — спросила она.

— Да, — кивнула Елена.

Губы Алисы покривились.

— Причина?

Стараясь собраться с мыслями, Елена молчала.

— Только попроще, без разницы в мировоззрении.

— Не знаю, с чего и начать. Уж очень мелко... Одно это с телевизором...

— С телевизором? — насторожилась Алиса.

— Да так... пустяки. Купил он на днях «Темп». Внесла и я свою долю. Прихожу, а он уже у себя поставил. Хотя смотреть там неудобно: комната-то меньше нашей.

— Зато, видно, взнос больше, — резонерски вставила Алиса.

— Не в этом дело. Ему даже в голову не пришло, что можно было поступить иначе. И так всегда, во всем! Когда я не удержалась, съязвила: «Нам по билетам входить?», — он даже не понял. Книжный шкаф у него всегда на запоре, стол тоже...

— Он, что же, любитель книг?

— Нет. Говорит, «надо быть в курсе». Покупает новинки. И хорошее и плохое... В театр, по-моему, иногда ходит, тоже чтобы «быть в курсе». Да что шкаф! Сам он словно на запоре. Вот вчера пришла я с работы. Устала, как черт. Докладывала на коллегии министерства о новых средствах химической защиты кабеля. Целый год над этим билась...

— Неужто провалили?

— Нет. В целом поддержали, но чтобы доработала. Плохо, что вылез этот Мохов, стал подкапываться. Боится, что его «липовые» достижения лопнут. А я привела цифры, факты. Посадила его в калошу...

— Ты не отвлекайся, — снова перебила Алиса.

— Ладно. Пришла домой, озноб меня бьет. Кости нет: школьный вечер. Легла к себе за шкаф, и так мне захотелось, чтобы он зашел, дал бы хоть чаю горячего. Знаю, что дома: под его дверью свет. Не мог он не слышать, что я вернулась. До того дошла, что вот этот стул как грохну об пол!.. Он является: «Не мешай мне работать». И все. Понимаешь, все! Не чувствует он чего-то самого главного. Даже удивляется: «Не пью, не курю, чего тебе еще надо?» На все мои доводы есть у него одна фразочка: «Ты меня не учи». Или еще: «Не дури...»

— Так он же не лингвист, а техник!

— Хотя бы сейчас без шуток!

— Нет, милая, сейчас мне совсем не до шуток. — Темный глаз Алисы смотрел мрачно. — Не скажу, чтобы нарисованный образ меня пленял. Но бывает кое-что похуже.

— Хуже?

— Да. Одиночество.

— Нет! Это не хуже. Я даже рада, что наконец освобожусь...

— Не лги, — спокойно произнесла Лиса. — Представь себе реально: к тебе заходит только молочница, от силы — электромонтер; получаешь ты лишь служебные извещения или серенькие жировки. Особенно плохо тебе по праздникам. Скажем, под Новый год ты даже организуешь елочку. И вот вы с Костей молча около нее сидите. Мило?

Помолчали, Алиса смотрела на подругу все так же безжалостно.

— В твоем возрасте не дают себя бросить, — медленно произнесла она.

— Не понимаю... Как это «не дают бросить»? — пожала Елена плечами. — Ты бы, например...

— Оставь мой «пример». Он нетипичен. Я одинокая старая женщина. И, как чеховский мещанин, даже «горжусь этим», — Алиса грустно усмехнулась. — А ты совсем другое: настоящий, положительный элемент. К тому же моложе меня. Хотя и у тебя вот этого с каждым годом будет все больше и больше. — Сухонькой, словно игрушечной, ручкой Алиса коснулась виска подруги там, где поблескивали белые нити.

Женщины снова помолчали.

— Скажи, он у тебя прописан?

— Нет. Особая история...

— Даже этого не могла провернуть! Закурю, чтобы не расстраиваться от подобного бреда... — Прямо из кармана Алиса вынула помятую сигарету, задымила.

— Тогда он потерял бы право на комнату Гостенко. А Клавдия Степановна с ними судилась...

— Какие Гостенко?

— Супружеская чета. В сорок первом эвакуировались из Винницы. Когда Виталий был на фронте, Клавдия Степановна не то сдала, не то продала им его комнату. Гостенко утверждают, что продала за сорок тысяч. Но пойди докажи! Нашлись, однако, и у них какие-то зацепки, вот Виталию и пришлось поселиться в одной комнате с мамашей.

— Тут он тебя и встретил? — Зеленый глаз Алисы сверкнул.

— Я понимаю, о чем ты... Нет! Нет! Не так все просто! — Елена почти умоляюще протянула к ней руки. — Ведь четыре года тому назад в комнате рядом жила моя мама. А когда мама умерла, он...

— Туда въехал? Мило. Ну, ладно, не буду. Вижу, что такая постановка вопроса тебя убивает. Хотя уверена, что ему куда приятнее иметь тебя и Костю за стеной, чем подобную мамашу под боком!

— Теперь он мог бы жить один. Сегодня я узнала, что Гостенко наконец уехали...

— А он это знает? — В обоих глазах Алисы мгновенно отразилось одно чувство — тревога.

— Пока нет, — не глядя ей в лицо, с усилием ответила Елена. Тонкие ее пальцы нервно мяли окурок, брошенный Алисой мимо пепельницы.

— А если его старушка явится сюда с этой радостной вестью?

— Она сейчас на даче...

— Чудесно! — оживилась Алиса.

— «Старушка», — улыбнулась Елена. — Она выглядит чуть старше меня. Подтянутая, модная, волосы «под бронзу». Замечательно сохранилась...

— Еще бы!.. Не чета тебе. На работе, небось, не «сгорела»! Да не гляди ты на меня так! А то, честное слово, водки захочется! — Алиса выхватила из кармана еще одну сигарету. — Слушай меня внимательно! Сама я бездарно прожила свою женскую жизнь. Но ведь чужие болезни виднее. И тебя я хочу излечить. В том, что происходит, виновата ты сама. Как я понимаю, на работе ты проявляешь изобретательность, терпение и, что самое в тебе удивительное, деловую хватку... Однажды я, не без страха, взялась за статейку, посвященную химику-новатору Голубевой. Кое-что даже поняла. Скажем, как спасти древесину от гниения «Голубевской» пропиткой. Вспомнила, как ночами, сидя вот за этим столиком, ты выводила какие-то иероглифы. Но... «давайте не будем»! Это еще не некролог. Так вот, пойми: если женщина надеется устроить себе какую ни на есть личную жизнишку, она тоже должна серьезно потрудиться. Конечно, приятно, что твои телеграфные столбы простоят, скажем, полсотни лет... А вот Виталий не продержался с тобой и четырех! Прости за грубую аналогию, но ведь и его нужно было обработать «на прочность».

— «Обработать»? Но с Андреем я никогда...

— Бога ради, не ссылайся на Андрея. К сожалению, такие, как он, косяками не ходят. А на этот раз тебе попался заурядный столб. Столб как таковой. Надо было постигнуть законы его существования.

— Льстить, лицемерить или, как выражается тетя Паша, «угождать»?

— На крайностях не настаиваю. Предлагаю иное: кормить, и при этом как можно вкуснее, ухаживать, а по мере сил развлекать... А самое основное — казаться его глупее. Это при всех обстоятельствах. Поверь, так называемые «умные женщины» вольно или невольно оскорбляют мужчин...

Философствуя, Алиса оживилась — губы ее змеились вольтеровской улыбкой.

— Но Андрей говорил...

— Опять Андрей! Пойми, этого уже нет. Скажи лучше, чем же тебя привлек данный объект?

Взглядом опытного хирурга Алиса всматривалась в лицо подруги. Та не торопилась с ответом, словно задумалась.

— Я встретила его, когда после гибели Андрюши прошло пять лет. Мы с Костей совсем одни... А ты сама сказала, что значит под Новый год одной сидеть. Это верно... Я была тогда красивее...

— Ты и сейчас красивая. Всегда красивая. Похожа на Вивиан Ли. Только на русский лад. Продолжай.

— Крутились вокруг меня какие-то типы... Один лысый вдовец «с солидными намерениями» и дачей в Кратове. Скучный, как вот этот дождик... — Елена кивнула на окно, за ним мерцал дождливый, осенний день. — Другой... Это было что-то неопределенное, грязноватое, «расхристанное», как о таких говорила моя мама. Где-то он пописывал, что-то сочинял. Фамилию забыла, а псевдоним до сих пор помню: «Красный Буй». Он так мне представился, а я спросила: «Вы там живете?»

Елена тихонько рассмеялась. Алиса наслаждалась молча.

— Стало страшно. Вдруг с тоски, от сереньких жировок возьму да и кинусь к одному из них. Тут Соня — а ведь ты ее знаешь, ее заботу обо мне — познакомила меня с «одиноким порядочным инженером». Это и был Виталий. Он сразу же показался мне крепким, прочным...

— «Прочный, крепкий»! Вот я и говорю — изделие-то деревянное...

— Перестань, Алиса. В этом есть своя правда. С ним наша жизнь стала иной. Смешно сказать, но вот этот стол почему-то всегда шатался, а он сразу что-то подпилил, подбил, и...

— Перестал шататься? — деловито осведомилась Алиса.

— Конечно, это мелочи. Но с ним все стало как-то прочнее...

— Еще бы! Веками творимая легенда — «мужчина в доме»! — Алиса даже возвела к потолку свои разноцветные глаза.

— Нет, в этом было и иное. Ведь Костя рос без отца, скучно ему было, одиноко, знаешь, я думаю, даже немножко страшно. Почему? Не знаю. Родился он такой слабенький. Вдруг появляется энергичный, сильный человек. Ведь он даже зарядку приучил его каждый день делать, обтираться холодной водой. На футбол, на бокс с собой таскал. Костя так и приник к нему.

Елена встала, подошла к окну.

— Что же он не едет? Ведь и вещи собрал...

— Ты покури, — сказала Алиса, роясь в кармане.

— Я же не курю, ты знаешь...

— А сейчас покури. На, вот...

Елена взяла сигарету, чиркнула спичкой, неумело затянулась.

— Молодцом! — одобрила Алиса. — Жаль, что мы, бабы, водчонку не любим. Да отойди ты от окна! Знаешь, я почему-то думаю, что твой мерзавец вместо того, чтобы искать такси, преспокойно отсиживается в кафе. Уверена, что к своей мамаше он не слишком рвется. У него с ней, наверно, «коса на камень»? Кровь-то одна, волчья!

— Нет, нет! Конечно, в нем это есть. Но есть и другое. Честное слово, другое! Мне прямо говорит, что больше всего ценит во мне, что я... иная, совсем иная, чем его мать... Он ведь по-своему любил меня.

— Ох, уж это «по-своему»! Побасенка всех столбов, — горько усмехнулась Алиса.

Елена провела рукой по лбу: она была очень бледна.

— Ну, вижу, как ни верти, а жить без него ты не можешь, — вздохнула Алиса. — Значит, задача у тебя сейчас одна — научись с ним обращаться. Для женщины это искусство одно из древнейших — им еще Далила воспользовалась. Если он останется — а я в этом уверена, — разработай план и действуй. Кое-что я тебе подсказала. Но это лишь схема. Нужна повседневная, талантливая работа. Кстати, почему ты отшила этого... Грай-Воронского?

— Буй-Красного, — улыбнулась Елена.

— В определенной дозировке ревность, как мышьяк, — вещь целебная. И вот еще... Небось, твой предмет не без честолюбия. Держу пари, что восьмого марта, а по срокам еще ближе - седьмого ноября, тебя в приказе, как всегда отметят. Вот и притащи его на свое торжество. А дома по-прежнему склоняйся перед могучим интеллектом...

Внимательно всматриваясь в знакомое лицо, Елена о чем-то раздумывала.

— Скажи, а откуда тебе известны все эти... правила? — наконец тихо спросила она.

Алиса ответила тоже не сразу; даже сигарета догорела в худых ее пальцах.

— Должно быть, потому, что сама никогда не умела ими пользоваться... — еще тише ответила она.

Раздался звонок. Женщины тревожно переглянулись.

Но это был Костя — он явно повеселел.

— Тетя Лиса, изюм в шоколаде любите? — спросил он, положив на стол коробку.

— Пожалуй, единственное, что еще люблю... — Зеленый глаз Алисы усмехнулся. — Поди, поставь-ка чайник...

Когда мальчик вышел, Алиса сжала руку подруги своей горячей, сухой.

— Знаешь, что я тебе скажу? Чем вот так в ожидании мучиться, возьми да пойди куда-нибудь... Не надо тебе видеть всю эту агонию. Пусть уж без тебя... И мальчику будет спокойнее.

— Пойти? Куда?

— Загляни, например, к Соне. На мой взгляд, она курица, но утешать умеет, как никто. Приголубит и домашней сдобой угостит.

— А Костя?

— Ну, с Костей я лепкой займусь. Согласна?

Через минуту Елена затягивала «молнию» на лучшем своем платье — как-никак, идет в «академический» дом. По бледным губам провела столбиком помады.

— Говорю, красивая женщина, — одобрила Алиса, — а вот жить не умеет... Ну, давай — на прощание...

Женщины молча, серьезно поцеловались.

Уже на лестнице «академического» дома веяло чем-то солидно-благоустроенным. Жили здесь или действительные академики, или «члены-корреспонденты». С той поры, когда Голубева была тут в последний раз, произошли некоторые перемены: лестница была устлана красной ковровой дорожкой.

Но обо всем этом женщина не раздумывала. Вот увидит сейчас Соню — и без слов, без мудрых рассуждений кинется к ней на шею. Кинется и заплачет... Да, заплачет! С умной, едкой Алисой она не могла бы этого допустить. А с теплой, кроткой Соней можно. Все можно! Она не осудит, поймет и совсем по-матерински прижмет к своей большой, теплой груди... В смятении Елена не воспользовалась лифтом. С трудом перевела дыхание у двери с металлической карточкой «Е. В. Тулупов». Нажала кнопку. За дверью все ближе шаги. Неторопливые, мягкие... Конечно, Соня. Вот сейчас откроется дверь — и она кинется к ней...

Дверь открылась. Но прежде чем Елена успела что-нибудь произнести, к ее груди прижалась Соня. Она всхлипывала:

— Ленка, родная, вчера Маечку привезли из роддома... Я так счастлива! Чудный парнишка... Похож на меня, честное слово, похож! — Доброе, круглое лицо Сони сияло. — Глазенки — смородинки! Как у меня в детстве! Пойдем, пойдем!.. У нас там весь синклит собрался...

Соня выхватила из рук Елены пальто.

— Как всегда, вешалки нет? Бог с ней! Вот только обернусь немножко — пришью... Идем, родненькая!

В самой большой комнате действительно собрался семейный синклит: был здесь и молодой дед, профессор Тулупов, и корректный его зять с дородной матерью, и сияющая Майка, и, наконец, с тазиком в руках домработница Екатерина Ивановна.

К прибытию новорожденного все было умело подготовлено. Комната, в которой до этого жили молодые, превратилась в чудесную детскую: в центре, под легким голубым пологом, возвышалась кроватка. На полу лежал похожий на крем, почти съедобного вида коврик.

— Пенопласт, — уловив взгляд Елены, с улыбкой пояснил профессор.

— Подойдите, дорогая, не стесняйтесь! — как бы даруя ее высокой милостью, предложила дородная дама.

В это время из кроватки послышалось нечто похожее на скрип.

— Да он сыренький! — прикоснувшись к пеленкам, отчаянно вскрикнула Соня. — Екатерина Ивановна, тальк, пожалуйста!

Женщины склонились над белой куколкой: их руки ловко перепеленывали младенца. Майка тоже приблизилась к кроватке, но лишь наблюдала. По правде сказать, к этой стройной, изящной блондинке мало шла роль матери.

— Леночка, родная! — полуобернулась к подруге Соня. — Прости, голубчик!.. Поболтай пока с дедкой!..

— Прошу вас, Леночка! — любезно распахнул профессор дверь. — Чай на столе.

Как всегда, он был особенно любезен с вдовой своего друга. Но, как всегда, если им приходилось оставаться наедине, легкого, непринужденного разговора не получалось.

Елена Николаевна помешивала чай в темно-синей с золотом чашке, Евгений Владимирович искусно нарезал сыр.

— Так-то, дорогая, старое старится, а молодое расцветает, — вздохнул он. — Закон жизни, ничего не поделаешь!

Елена давно заметила, что такие фразы профессор произносит автоматически, лишь понижая и повышая голос. Словно на всякий случай жизни он сделал запас многозначительно-банальных фраз. И, когда нужно, без всяких усилий их извлекает. «Наверно, это удобно, — подумала Елена, — соорудил между собой и миром удобную прокладку. И укрыл себя за ней...»

Через столовую, вежливо поклонившись, прошел красивый мальчик, младший сын Тулуповых — Алик. В руках у него была ракетка от настольного тенниса.

— Жертва пинг-понга! — улыбнулся профессор, проводив сына любовным взглядом.

Продолжая, видимо, начатый у кроватки взволнованный разговор, в столовой появились Соня и мать зятя. Речь шла о «розовом» и «голубом»... Не без усилий Елена поняла, что ждали девочку и наготовили вещей розового цвета; оказался мальчик, и кое-что так и осталось — розовое, например, одеяльце.

— Предрассудок! — спокойно произнес Евгений Владимирович.

Как ребенка, любовно-снисходительно он потрепал жену по щеке. Соня махнула мягкой, доброй ручкой, засмеялась. Только мать зятя никак не могла успокоиться.

Елена приподнялась:

— Мне пора, я ведь на минутку...

— Леночка! Родная! — воскликнула, искренне горюя, Соня. — Не убивай!

— Поговорим... — не меняя выражения лица, шепнула Елена.

Учуяв в этом шепоте что-то такое, Софья Алексеевна торопливо вышла за ней в переднюю.

— Что, Леночка, что? — испуганно спросила она.

— Он уезжает!..

— Бросает?! — сразу же поняв, о ком идет речь, воскликнула Соня. В голосе ее звучал ужас. Это слово Елена повторить не смогла. Молча кивнула. — Главное, не торопись! — зашептала Соня. — Можно поправить... Помнишь, как тогда, зимой? Я с Виталием поговорю... Евгений Владимирович говорит...

В самые затруднительные моменты у нее почти непроизвольно возникало имя мужа. И, глядя в добрые, голубенькие глазки, вслушиваясь в сбивчивую речь, Елена почувствовала почти спокойную безнадежность.

— Прощай, Соня! — поцеловала она мягкие, пушистые волосы.

— Почему «прощай»? — еще больше испугалась Соня, даже приложила к груди свою пухленькую ручку.

— Ба-бу-ся! — послышался из столовой звучный голос ее мужа.

— Только не делай глупостей! Только не делай!.. — умоляюще зашептала Соня. — Ведь я знаю, ты сумасшедшая! Не будешь?

На глазах ее сверкнули слезинки... В дверь заглянула красивая, чуть посеребренная голова профессора. Соня метнулась к мужу...

Когда Елена спускалась по широкой лестнице, до нее донеслись приглушенные звуки скрипки. Кто-то музицировал...

Она шла к метро, прямая, высокая; внутри у нее все застыло. Зато не так уж болело. И женщина опасалась сделать лишнее движение; только бы не вернулась эта боль... Так недвижно съехала она по эскалатору к платформам.

Поезда приходили и уходили. А женщина в сереньком пальто один за другим их пропускала. Куда ей торопиться?

Кто-то ее толкнул. Елена поспешила в вагон. Поезд пронес ее почти под всей Москвой. Минуя свою обычную остановку, «Красные ворота», она вышла на станции «Сокольники».

Здесь они часто бывали с Андреем. Особенно зимой, когда лыжи... Случалось, доходили до Богородска. Елена неторопливо пошла по асфальтированной дорожке в глубь парка. Вот пруд, где они когда-то катались на лодке. Он стал куда больше...

Впрочем, то, что творилось в природе, что было вокруг, до нее доходило плохо. Который час? Она не могла на это ответить. Вот только хорошо — мало людей. Никто не помешает.

Елена опустилась на скамейку у пруда.

Надо понять что-то самое ей нужное, самое необходимое. Но что?

«Розовое»... «голубое», — некстати зазвенели в ее памяти взволнованные голоса...

Тихонькое безумие тех, кто привык прятаться от простой и грубой правды жизни!

Нет! Им с Андреем все эти розовенькие цветочки, вся эта сладенькая чепуха были не нужны!

Казалось, чего проще было бы Андрею убедить себя в том, что он, подающий надежды ученый, нужнее в тылу, чем на фронте? Его друг Женя Тулупов в последний момент передумал — от брони не отказался. Андрей поехал один... А через полтора года и война кончилась. Разве Тулупов не проявил дальновидности? Сколько раз, читая его труды, она в этом убеждалась! А добросовестность профессора, его умение работать по двенадцать часов в сутки? Чего же она не может ему простить? Свежего цвета лица? Счастливой семейной жизни? Неужели это зависть? Разве плохо, если бы Алику не нужна была чужая рука, чтобы выводить его на зарядку?

В здоровой, дружной семье и дети росли сильными! Конечно, Соня с годами стала слишком «домашней» и даже не вспоминает, что когда-то увлекалась математикой. Но разве и теперь не залюбуешься на ее милую, все еще свежую красоту? Так для кого же из них была открыта настоящая правда жизни? Кто угадал верные пути?

Елена даже передвинулась на скамейке точно для того, чтобы с новой позиции было бы еще удобнее видеть то, что так беспощадно ей открывалось...

Соня не отрицала, что в дни войны как могла удерживала мужа. Да, она отстояла, как Соня выражалась, «его большую жизнь».

А она?

Исчезла скамейка, темный пруд, серое небо... Сейчас Елена видела последний час расставания. Андрей, искоса поглядывая на нее, все посвистывал, а она молча, дрожащими руками укладывала в брезентовый мешок нехитрые его вещи. Знала, что должна быть матерью, но не позволила себе ни вздоха, ни слезы. Не пощадила ни себя, ни этого удивительного человека! Ведь тот же Тулупов с благородной откровенностью говорит, что Андрей был талантливее его, что именно он был одним из первых создателей радиолокатора.

Всю жизнь карабкалась в какие-то заоблачные кручи... Зачем? Чтобы потом сорваться в мутную лужу?

Брошена! А как назвать это иначе? Брошена и страдает. Страдает оттого, что какой-то плотный брюнет сейчас грузит в такси свои чемоданы...

Казалось, женщина в сером пальто, откинувшись на скамейке, дремлет. Но из полуопущенных век ее глаза почти бесстрастно смотрели куда-то вдаль... над упругой темной водой, над грязным месивом берегов. Грязно и холодно... И внутри так же... Почему так странно взглянул на нее Костя, когда она вышла из-за шкафа? Неужели увидел? Холодно и грязно. Теперь уже всегда будет так. Всегда...

— Гражданочка, подвиньтесь, пожалуйста, — послышался голос.

Елена подвинулась. На скамейку рядом с ней опустилась женщина. Была она не одна — с двумя детишками: мальчиком и еще совсем маленькой девочкой.

С минуту, видимо, отдыхая, они сидели молча. Потом мать достала из сумки сверток, развернула и дала ребятам по яблоку. Затем вынула еще что-то.

На ней было почти такое же пальто, как и на Елене, только на голове не берет, а синий платочек.

— Ножичка перочинного с вами не будет? — приятным голосом спросила она. — Пирог-то ломать больно не хочется... Начинку просыплешь.

Елена вспомнила, что в ее сумочке за подкладкой засунуто старое лезвие от бритвы. Она достала.

— Не подойдет, — вздохнула соседка. — Руку еще порежешь. Как, галчата, до дома не потерпите? — обратилась она к детям.

Как видно, терпеть они все же не хотели: пирог пришлось ломать. Ломала женщина его как-то удивительно ловко: на равные части, не насорив, не просыпав начинки.

— Не хотите ли? С калиной, — приветливо предложила она Елене.

Сама она не ела. Так же, как Елена, откинулась на спинку скамьи и на что-то засмотрелась.

— Осень вступила в свои права, — наконец негромко, задумчиво произнесла она.

И эта литературно заштампованная фраза почему-то не прозвучала смешно.

— Да, похолодало, — ответила Елена и как бы впервые внимательно взглянула на соседку.

Лицо как будто ничем не примечательное. Таких много. Но в глубине серых глаз светится что-то свое, заповедное. Что? Может быть, и сама она не знает?

— А вы, что же, здесь на прогулке? — спросила Елене.

— Мы из Богородска; прямичком на автобусе. К папке в больницу наведывались, — сказала женщина. — Знаете, на Матросской тишине больница? По нервным болезням. А он вот не принял.

— Как это не принял? — удивилась Елена.

И точно впервые оглядела смирных ребят. Оба небогато, но аккуратно одеты. На девочке красное вельветовое пальтишко, на мальчике теплая курточка. Он из нее немножко вырос, торчат красноватые руки подростка.

Девочка румяная, улыбчатая, похожа на приземистый, крепкий грибок; мальчик серьезен, почти строг: он как бы несет ответственность за благополучие этого грибка.

— Нет, я не в том смысле, что нас не принял... к нам-то он вышел, поговорил... А вот этого не принял. — Женщина тряхнула опустевшей сумкой. — Конечно, я понимаю — для ребят оставил. И пирог и яблоки. А мне говорит: у нас здесь всего вдосталь.

— Только врет, — басом, видимо, подражая кому-то, вставила девочка.

Брат тихонько дернул ее за рукав. Ребята засмеялись. Улыбнулась и мать.

— Перестань ты, Катюха, господа ради! Просто он у меня очень принципиальный: не хочу, мол, на твоем горбу сидеть! Вот, говорит, поправлюсь, заступлю на работу... Да где уж! — Женщина оборвала.

— Тяжелая болезнь? — спросила Елена.

— Не то что тяжелая, а такая, что не отпускает. После войны с контузией пришел. А был совсем хороший... Конечно, по инвалидности получает. Но все стесняется. Характер такой. Особенно, что мамаша его с нами живет. А я говорю: брось, Вася! Что бы мы без нее делали? Вот эта, — женщина кивнула на девочку, — фактически у нее на руках...

— И часто вы его навещаете? — осторожно спросила Елена.

— А как же? Поддерживаем... — просто ответила женщина. Вопрос ее, видимо, несколько удивил.

— А где вы работаете?

— Я-то? Швея-мотористка. Фабрику «Клара Цеткин». Может, слыхали?

Елена кивнула. Однажды, в день 8 Марта, выступала там по путевке райкома.

— Ну, компания, пошли. — Женщина поднялась, натянула перчатки на свои большие, крепкие руки...

— Что ни говори, осень, — вздохнула она всей грудью, — вступила в свои права.

И в голосе ее звучала не печаль, а какое-то доверчивое, молодое ожидание...

За ней двинулось и Елена. Теперь женщины переговаривались о самых незначительных вещах: не портит ли ткань стиральный порошок «Чайка», почему часто меняются учебники?

Не то захотелось Елене узнать что-то о случайной знакомой, не то показалось страшновато остаться одной, но она проводила ее до остановки автобуса. Помогла подсадить Катюху и еще долго смотрела вслед двум убегавшим красным огонькам. Потом повернулась и медленно пошла к станции метро по усыпанной листвой дорожке.

Ни прежняя унизительная боль, ни недавнее опасное спокойствие к ней не возвращались. Рождалось что-то иное... И было это иное неопределенным, неоформленным, как эти тяжелые, менявшие очертания тучи.

И тут, как это бывало в самые трудные минуты ее жизни, услышала она знакомый голос. Добрый, но, как всегда, чуть насмешливый голос Андрея:

«Ну, успокойся, успокойся, давай-ка разберемся... Тебе плохо потому, что тебя, неглупую, самостоятельную и, пожалуй, все еще красивую женщину, могут бросить? Обидно, конечно. Но как и куда можно все это бросить? Даже я — как ты меня ни любила — не мог бы этого сделать. Я тебя утешаю? Нет! Ты сама знаешь. Знаешь лучше, чем кто-либо».

Женщина прислонилась к дереву н ощутила горьковатый, крепкий запах влажной коры.

«Хорошо пахнет? Верно? Ты всегда это любила! И даже снегом почему-то немножко попахивает. А вот трава кое-где еще зеленая. Удивительная свежесть. Мы про такое говорили: «Пахнет огурцом». И где-то журчит вода. Совсем по-весеннему. Она холодная, прозрачная, в ней тоже что-то снеговое; и корабликами несутся по ней листья... А потом и впрямь все покроется тихим, голубым снегом...

Что же, выходит, и твою любовь ко всему этому можно «бросить»? Нет, это всегда будет с тобой! А люди, разве они не интересны? Какие уроки житейской мудрости преподавала тебе наша милая Алиса, какого циника разыгрывала, а потом взяла и созналась, что сама этим не пользовалась. Почему? Да потому, что она тоже из небросаемых. И сколько теперь вас, таких женщин! Вот и на автобусе едет сейчас с ребятишками в свой Богородск одна из них. Ей-то, пожалуй, потяжелее, чем вам! Согласна?

А что касается твоего брюнета... Здесь ты не совсем права. Ты же знала, что он чужой тебе человек. Чужой в чем-то основном, непоправимом. Знала? Конечно! Но тебе хотелось счастья. Хотя бы немножко. Понятно. Только зачем уж так на него обижаться? Ведь и он ждал от тебя иного, чем ты есть: чтобы было немножко от тебя и куда больше от его мамы. Несовместимо? Пожалуй. Но он вправе такое искать, и — кто знает! — может быть, когда-нибудь и найдет. Ведь и ты от него хотела невозможного. Чтобы побольше того, за что ты любила меня, и совсем немножко от него... Ровно настолько, чтобы, скажем, не отказаться от брони. Такие сочетания бывают. Тот же Тулупов. Впрочем, он совсем не плохой человек. Но разве таким ты любила бы меня так, как любила? А ведь и я любил тебя за то, что ты меня тогда не удерживала. В тебе уж не так все плохо. Мы ссорились — это правда; иногда ты ревновала меня. Даже к этой розовой Соне. Понимаешь теперь, как это глупо? Мы ведь были созданы друг для друга. Фраза совсем как из старого романа. Но это правда. Так бывает. А помнишь, я однажды сказал, за что больше всего тебя люблю? За то, что ты всегда оставалась сама собой. За то, что тебя нельзя бросить. Никому и никогда.

Ты слабая, ничтожная женщина? Не надо уж так... Влезла же в неприятность... Могла бы отсидеться, поддакивать Мохову. Он таких любит. Любит и продвигает. А теперь придерется к первой же твоей ошибке. Постарается вышвырнуть. Он умелый: изобразит из тебя невежду, завистницу. Ты не побоялась оказаться смешной. Это очень много. И если не согнешься, — докажешь свою правду. В министерстве тебя поддержали? И справедливо — дело стоящее! Мне нравится. Только доработать? Видишь, это — начало победы. Лишь бы не согнуться! Вот еще почему сейчас ты так боишься остаться одной. Оберегаешь свой тыл. Только подумай хорошенько. Уж так ли тебе нужен этот коротконогий человек?

«В таком возрасте не позволяют себя бросать...» Справедливо. Вот и отними у него эту возможность. Поди и отними... Ты удержала его в прошлый раз, но разве что-нибудь изменилось? Нет. Ни в нем, ни в тебе. И, сталкиваясь с тем, что ему в тебе чуждо, но что есть ты сама, он все так же говорил; «Не дури».

А я говорю: «Дури! Дури так, как не снилось таким, как Гущины!»

Только не как это... с телеграммой. И как ты могла, честное слово! Не понимаю, как могла? Знаешь, ты даже меня этим унизила. Да, да, меня...»

Женщина прижалась лицом к шершавой коре. Плечи ее вздрагивали.

«Ну, не плачь, не плачь! Все поправимо. Не спорь со мной. Говорю: поправимо! Только, смотри, не опоздай! Поспеши!»

Стемнело. Сумрак скрыл осенний лесной беспорядок. По мокрому шоссе с приятным шелковистым посвистом проносились машины. Их разноцветные огоньки напоминали что-то веселое, детское, елочное... Когда показался зеленый огонек такси, Елена торопливо подняла руку. Обычно этой роскоши она себе не позволяла.

В метро, с обычной его сутолокой, многие обратили внимание на высокую, стройную женщину в сером пальто. Она бежала вниз по эскалатору совсем как мальчишка...

Дверь ей открыла Фетисова. Ее лицо сразу же выразило «моральную поддержку».

Елена почти радостно улыбнулась в ответ.

Ведь и Евдокия Федоровна, с ее больной печенью, с резкими морщинками у глаз и этим перманентом — для представительства! — тоже из «небросаемых». В прошлом году, когда «загулял» ее муж, дядя Вася, «взяла его в руки», переломила, наладила жизнь. Старший сын у нее моряк, дочка кончает школу... Твердо идет корабль семьи Фетисовых...

Но почему она с загадочно-иронической усмешкой кивнула на дверь Виталия? Неужели он еще здесь? Значит, все действительно «поправимо»?

Елена торопливо прошла в свою комнату.

Костя, как был, не раздеваясь — а это всегда ее огорчало, — спал на диванчике. На столе лежал ком мокрой глины, а рядом возвышалась чья-то горделивая голова в шлеме... Нечто вроде рыцаря, развевалось даже перо... Алиса, наверно, помогала... да и у Кости к лепке с детских лет страсть. Свесившаяся до пола рука мальчика как бы хранила в себе силу все еще не остывшего созидания...

Но Елена лишь мельком взглянула на сына. Она бросилась к шкафу. Теперь безразлично, увидит он или нет. Голубенькая бумажка была все там же. Елене не сразу удалось ее вытянуть: чуть не сломала ноготь. Она ее не развернула, не перечитала.

Все в том же горячем самозабвении, даже не постучавшись, распахнула она дверь в соседнюю комнату.

Распахнула и за всю совместную, почти пятилетнюю жизнь с Виталием, быть может, впервые застала его врасплох.

Подперев свое красивое лицо кулаками, он бесцельно сидел за столом. Высились все те же пирамиды тщательно упакованных книг. Один на другом стояли чемоданы. Ремни обхватывали одеяло и подушку. Все — точно готовый к последнему выстрелу снаряд...

Но вот лицо свое он не успел подготовить — было оно не злым, а скорее мрачно-растерянным, слегка вопросительным. Даже губы почти по-ребячьи обмякли.

Увидев ее, он попытался все это спрятать.

— Ну, будет, не дури... — начал было он тихо.

Подойдя к ней, ободряюще положил на плечо свою тяжелую руку. Пожалуй, никогда не всматривались они друг другу в глаза так остро, так глубоко.

В краткое это мгновение перед женщиной пробежала вся ее жизнь с этим человеком: и та, что была, и та, что еще могла бы быть. Сейчас она точно знала, что он готов, хотел бы остаться, а быть может — ценой ее поражения, — останется, и навсегда.

Рука его такой тяжестью давила на плечо, что женщине осторожно ее сняла.

Он сразу же насторожился, на лице проступило знакомое ей выражение жесткости и упрямства.

Еще одно ее неловкое движение, а тем более неосторожное слово — он не остановится ни перед чем, порвет последнюю нить...

Но она рассматривала это мужское лицо, точно посторонний предмет.

Какое счастье, что все еще поправимо!

Как видно, и он ощущал, что с каждым мгновением все больше и больше становится для нее чем-то посторонним, ненужным.

Лицо его стало не только злым, но и глуповатым.

— Прости, Виталий, я задержала твою телеграмму. Клавдия Степановна сообщает, что Гостенко уехали в Винницу навсегда. Комната для тебя свободна.

Content

Валерия Герасимова
Меня нельзя бросить
Рассказ