Леонид Свердлов

Ай да сукин сын!

Нет для советского разведчика более сложной задачи, чем понять, что от него хочет Центр. Штандартенфюрер СС фон Штирлиц сидел у своего приемника и по «Манифесту коммунистической партии» расшифровывал очередное задание из Центра. Книгу ему достал старый пособник коммунистов пастор Шлаг, так что на этот раз Штирлиц дешево отделался. Когда Центр зашифровал свое послание по женскому календарю за 1934 год, изданному в Воронеже, пришлось поставить на уши всю германскую разведку. К поискам календаря Штирлиц привлек ее лучшие силы, объясняя свой интерес тем, что в календаре опубликован какой-то уникальный рецепт яичницы на белом вине. Некоторые верили и помогали в поисках, при этом засветились трое лучших агентов Айсмана (с тех пор одноглазый Айсман возненавидел Штирлица лютой ненавистью); чтобы расплатиться с нужными людьми пришлось продать часть мебели; не обошлось и без кровопролития из-за осложнений с гестапо. В конце концов, календарь достал Шелленберг в обмен на четыре блока сигарет «Кэмэл». После всего этого никакие задания Штирлиц выполнять, естественно, уже не мог, да это и не требовалось: в шифровке было обычное поздравление с 7 ноября.

На этот раз его ожидания не были так обмануты: более серьезного задания он уже давно не получал. Центр требовал, чтобы Штирлиц выяснил, кто из крупных руководителей рейха ищет контактов с Западом, и по возможности сорвал эти переговоры.

Штирлиц еще раз внимательно перечитал задание.

«Кем они считают меня? — подумал он. — Гением или всемогущим?»

Чтобы ответить на этот вопрос, он долго и внимательно рассматривал в зеркало свое жесткое, моложавое лицо, затем отвернулся к стене и тихо, чтобы этого не услышали посторонние уши, сказал: «Что делать: они правы».

* * *

А между тем шеф службы имперской безопасности СД Эрнст Кальтенбруннер посмотрел на шефа гестапо обергруппенфюрера СС Мюллера и сказал с сильным венским акцентом:

— Я не хочу будить в вас злобную химеру подозрительности по отношению к товарищам по партии и по совместной борьбе, но меня удивляет, что за последнее время, когда на фронте мы терпим поражение за поражением, в вашем ведомстве не разоблачен ни один русский шпион?

— Я уже думал над этим, — ответил Мюллер, — но не смог найти подходящей кандидатуры.

— Значит, я должен доложить фюреру, что у нас нет ни одного русского шпиона, а все провалы только потому, что он — дурак?

— Отчего же, — поспешно возразил Мюллер, — у меня уже есть кое-какие подозрения.

«Штрц» — в диктофоне у Мюллера порвалась пленка.

— Что вы сказали?

— Ничего, — ответил Мюллер, судорожно нащупывая за пазухой диктофон.

— Да нет же, я ясно слышал, как вы что-то сказали о Штирлице.

— Ну да! — быстро нашелся Мюллер. — Я сказал, что он как раз и есть русский шпион.

— Штирлиц? Ну, вы и сказанули! Впрочем, ладно, пусть будет Штирлиц. Но учтите: мне нужны не домыслы, а доказательства, которым поверил бы фюрер. — Кальтенбруннер открыл ящик стола и вынул оттуда толстую пачку бумаг.

— Вам придется сегодня как следует поработать, — сказал он. — Это доносы ваших сотрудников друг на друга. Разберитесь и доложите мне.

* * *

Шелленберг увидел Штирлица в приемной рейхсфюрера. Именно к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру Штирлиц решил обратиться за помощью, надеясь, что тот, узнав, о переговорах, которые ведет кто-то из его соратников, немедленно захочет подложить свинью своему товарищу по партии, как это было принято у руководителей рейха. Встреча с трепачом и сплетником Шелленбергом в планы Штирлица не входила, но ее было уже не избежать.

— Тысячу лет вас не видел, Штирлиц! Как дела? Представляете: эти скоты из гестапо подслушивают мои разговоры! Мерзавцы окаянные!

— Вам, наверное, показалось.

— Ничего не показалось: я сам подслушал их разговор об этом. Негодяи, мясники, и нечего их защищать!

— Я их и не защищаю, я к Гиммлеру пришел, — начал было Штирлиц, надеясь, что это заставит Шелленберга от него отвязаться, но тот разошелся еще больше:

— Да нужны вы ему как фюреру гарем! Впрочем, сменим тему, а то я уже коснулся медицинской тайны государственного значения, о которой я поклялся молчать как Китайская стена. Сами знаете, как у нас с этим строго.

— Ну, раз тайна, то действительно лучше не говорить, — сказал Штирлиц и отвернулся, успев заметить, какое разочарование изобразилось на лице Шелленберга.

— Слышали последнюю новость? — спросил он, повернув Штирлица лицом к себе. — В РСХА объявился русский шпион.

— Чего это вам такое взбрело? — насторожился Штирлиц.

— Нет, это совершенно точно: мне это по секрету сказал сам Кальтенбруннер, он совершенно взбеленился после того, как пропал фау.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(ФАУ)

Фау искали несколько дней, опросили всех, кто мог хоть что-нибудь знать о его местонахождении. Заходили и к Штирлицу, но тот сделал вид, что ничего не понимает в реактивных снарядах, даже спросил, какой этот фау из себя. Расспрашивавший офицер гестапо осмотрелся и ответил, что вешалка в кабинете Штирлица была бы точь в точь похожа на исчезнувший фау, если с нее снять фуражку.

Когда гестаповцы ушли, Штирлиц вздохнул с облегчением: он был на грани провала: если бы не фуражка, которую он незадолго до этого повесил на фау, никому бы не пришло в голову, что это — вешалка.

На следующий день он переслал фау в Центр с дипломатической почтой через Турцию и был уверен, что про него скоро все забудут.

— И из-за такого пустяка Кальтенбруннер вообразил, что у нас работает русский шпион?

— Дело, конечно, не в этом. О настоящей причине Кальтенбруннер предпочитает не говорить, но все и так знают, что на днях из его сейфа кто-то спер две бутылки его любимого коньяка, а на такое свинство способен только один человек. Понятно, о ком я говорю?

— Нет, — поспешно ответил Штирлиц, — кто же это?

— Русский шпион, — ответил Шелленберг, выдержав многозначительную паузу.

«Коньяк-то — дрянь, — подумал Штирлиц. — Как бы сменить тему? Анекдот ему рассказать, что ли?»

— Хотите анекдот?

— Про фюрера? — оживился Шелленберг.

— Разве я похож на врага нации? — слицемерил Штирлиц. Он не мог припомнить ни одного анекдота, но он не был бы советским разведчиком, если не сумел бы сам сочинить анекдот:

— Приходит к Борману жена Геббельса… — начал он.

— Кстати, — перебил его Шелленберг, — знаете, за что я приказал расстрелять своего шестого за этот год секретаря?

— Опять из-за какой-нибудь тайны?

— Ну да! Он каким-то непостижимым образом узнал от меня одну тайну, только не спрашивайте какую.

— Да я и не спрашиваю.

— И правильно, ведь я должен убрать каждого, кто случайно от меня узнает о переговорах, которые мы с Гиммлером собираемся вести в Берне с американцами.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(ШЕЛЛЕНБЕРГ)

Если бы он убирал всех, кому выбалтывал служебные тайны, то вскоре в РСХА остался бы в живых разве что ночной сторож, глухой как тетерев.

— Вы отличный собеседник, Штирлиц, — сказал Шелленберг, когда за окном стемнело, и настала пора уходить, — всегда дослушиваете до конца. Жаль расставаться. А хотите на прощание анекдот, я его совсем недавно слышал? Приходит к Борману жена Геббельса… Черт, как же там дальше? Забыл.

Шелленберг удивительно ловко умел выдавать мысли подчиненных за свои собственные, при этом даже не краснея, но вот допридумывать чужие анекдоты он не умел.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(ГИММЛЕР)

«Его погубит любопытство,» — сказал однажды о Гиммлере Рем, но раньше любопытство Гиммлера погубило самого Рема: однажды рейхсфюрер повесил на двери своего кабинета фотографию Рема в весьма интимной обстановке с надписью «Не проходите мимо!»

Впрочем, сюжет фотографии был настолько интересен, что мимо и так никто не проходил. Когда Рем узнал об этом, Гиммлеру пришлось на несколько дней уйти в подполье, так как шеф штурмовиков был страшен в гневе и чтобы его пророчество не сбылось, пришлось его прикончить. После этого Гиммлер стал осторожней: свою коллекцию компроматов он больше не показывал никому, кроме Шелленберга.

Однажды, после очередного совещания в ставке, фюрер велел Гиммлеру задержаться. «Что за грязные слухи распространяет этот ваш Шелленберг о выдающихся деятелях партии?»

Гиммлер привык понимать его с полуслова. Через час на столе у фюрера оказались с любовью собранные рейхсфюрером СС досье на Бормана, Геббельса и Геринга, в которых было документально подтверждено все то, о чем простодушный Шелленберг болтал на каждом углу. В тот день Гиммлер допоздна засиделся у фюрера, взахлеб рассказывая о своей коллекции. После этого ни Борман, ни Геббельс, ни Геринг с ним не здоровались, а Шелленбергу на следующий день устроили темную в министерстве пропаганды, что, впрочем, его ничему не научило.

С тех пор Гиммлер зачастил к фюреру. Они запирались на всю ночь и сплетничали о своих боевых товарищах, перебирая фотографии интимнейшего характера, слушая невнятные магнитофонные записи и мерзко хихикая.

* * *

Мюллер просматривал доносы, отданные ему Кальтенбруннером. Некоторые из них были на самого Мюллера, и от этого у него портилось настроение. «С какими скотами приходится работать!» Он передавал такие доносы своему помощнику Шольцу, чтобы тот разобрался с их авторами.

Мысль о Штирлице не давала покоя. Мюллер массировал голову большими и указательными пальцами, но это не помогало. Хотелось отдохнуть, послушать музыку или сходить в подвал, где пытают арестованных коммунистов, но он знал, что это невозможно, потому что надо сидеть здесь, в осточертевшем кабинете, разбирать доносы и в угоду Кальтенбруннеру шить дело безобиднейшему из штандартенфюреров.

Мюллер придвинул к себе чистый лист бумаги и, поглядывая на верхний в пачке донос, написал левой рукой:

Даважу до вашева свединя што штандартенфюрер СС фон Штирлиц не какой не истиный арииц а какрас руский шпиён патамушто он всё время расказывает анегдоты пра фюрера и гаварит што мы праиграим вайну.

Подпись Мюллер не поставил. «Конечно, сейчас все говорят, что мы проиграем войну и рассказывают анекдоты про фюрера, — думал он, — но на всякий случай стоит проверить, ведь Кальтенбруннер хотел доказательства».

Мюллер вызвал Шольца и спросил, какие анекдоты про фюрера он в последнее время слышал от Штирлица.

— Никаких, — ответил Шольц, удивленно глядя на своего шефа. — Штирлиц вообще не рассказывает анекдотов про фюрера, говорит, что это непатриотично.

— Странно, — почесал в затылке Мюллер. — А чего же он тогда все время говорит, что мы проиграем войну?

— Разве? По-моему, как раз наоборот: когда говорят о наших поражениях, он смеется и отвечает: «Ерунда, наши скоро победят».

— А может быть, он русский шпион? — напрямик спросил Мюллер.

— Ну что вы! Какой он русский шпион? — махнул рукой Шольц, косясь на плакат, висевший на стене. На плакате, изображавшем русского шпиона, был нарисован бородатый мужик в папахе и валенках, с карабином в руках и желтыми кривыми клыками. На Штирлица он совсем не походил.

Когда Шольц вышел, Мюллер разорвал свой донос и выбросил его в корзину для мусора. «Ну, допустим, бороду можно сбрить, думал он. — Можно переодеться, почистить зубы и выучить немецкий язык, но ведь манеры, акцент и привычка выпивать за обедом самовар водки никуда не денутся».

Просматривая личное дело Штирлица, Мюллер обратил внимание на некоего пастора Шлага, которого Штирлиц недавно вызволил из рук гестапо. «А что если этот Шлаг — тайный пособник коммунистов, а раз Штирлиц ему помогает, значит он — русский шпион. Получается целый заговор». Мюллер приказал подослать к Шлагу своего лучшего агента Клауса и, смахнув набежавшую на глаза слезу (жаль Штирлица), стал думать, кого бы еще пристроить к заговору Штирлица-Шлага.

* * *

«Почему я все время думаю? — думал Штирлиц. — Может быть, я болен? Нет, это не болезнь, просто я думаю. Теперь я знаю, кто ведет переговоры. Когда я передам это в Центр, то мне наверняка объявят благодарность и наградят переходящим красным вымпелом. Сейчас я пойду к радистке Кэт и попрошу ее передать мое сообщение в Центр. Почему к Кэт? Потому что у нее есть рация. Это ей повезло: если ей захочется передать что-нибудь в Центр, то ей не надо никуда идти: взяла и передала. Но если у нее найдут рацию при обыске, то она не сможет объяснить, зачем ей рация, ведь эти кретины из гестапо ничего не передают в Центр и, следовательно, рация им не нужна, так что если бы у меня была своя рация, а они решили бы меня обыскать… Стоп! Зачем им меня обыскивать? Может быть, Мюллер подозревает, что я — советский разведчик? Но тогда ему достаточно пощупать пастора Шлага и убедиться, что он — тайный пособник коммунистов, следовательно, я — советский разведчик. Ловко! Ай да Штирлиц! Надо бы предупредить Шлага, но это потом, а сейчас — к Кэт. Зачем? Очень просто: у нее рация. Впрочем, вот же она — рация, легка на помине, и идти никуда не надо!»

Этот чемодан Штирлиц узнал бы из тысячи: чемодан с рацией. Он даже не успел ни удивиться, ни задуматься, как могла здесь, в РСХА, оказаться рация, которую он совсем недавно видел у радистки Кэт. Он без всякого определенного плана шел своей пружинистой походкой за чемоданом, который нес какой-то эсэсовец. Чемодан внесли в кабинет штурмбанфюрера Рольфа (Истинный ариец. Характер — нордический, жадный) и поставили там на стол. Штирлиц взял его и пошел к выходу, но в дверях столкнулся с хозяином кабинета.

— Хороший чемодан, — сказал Штирлиц. — Я им попользуюсь немного.

Эту фразу Штирлиц не готовил. Она родилась у него прямо сейчас. Рольф, видимо, это почувствовал. Он взял у Штирлица чемодан и сухо сказал:

— Это рация.

— Вижу — не слепой, — огрызнулся Штирлиц. Он уже понял, что если рация попала к Рольфу, то по-хорошему он ее не отдаст.

— Эту рацию мы нашли у одной русской, — сказал Рольф, улыбаясь. — Люблю пытать русских женщин.

«Сволочь», — подумал Штирлиц.

— Ну, я возьму у тебя чемоданчик-то до вечера, — сказал он, снова берясь за ручку чемодана.

— Нет! — отрезал Рольф. — Во-первых: это не чемодан, а рация, а во-вторых: не отдам и все!

«Сволочь!» — снова подумал Штирлиц и нервно закурил.

— Ты, Штирлиц, того, не обижайся, — дружелюбно заговорил Рольф. — Я тебе другой чемодан дам, потом как-нибудь. Знаешь анекдот: «Приходит к Борману жена Геббельса…».

— Это тебе Шелленберг рассказал?

— Да, а откуда ты знаешь?

— Это он любит рассказывать анекдоты без конца… А про эту русскую ты не говори больше никому.

— Почему?

— Потому. Жалеть потом будешь.

Сказав это, Штирлиц решительно развернулся на каблуках и направился к выходу. У самой двери он внезапно остановился и, вернувшись, так хлопнул Рольфа по плечу, что тот повалился на стул.

— Я стал склеротическим идиотом, — похвастался он. — Я ведь к тебе по делу заходил.

— По какому? — натужно улыбаясь и потирая ушибленное плечо, спросил Рольф.

— Закурить есть?

— Нет, — естественно ответил Рольф, недоуменно поглядывая на сигарету, дымящуюся в руке у Штирлица.

— Угощайся! — Штирлиц, сунул сигарету в зубы Рольфу и вышел, хлопнув дверью.

Штирлиц знал: из разговора всегда запоминается последняя фраза — теперь, когда Рольфа спросят, зачем к нему приходил Штирлиц, он ответит, потирая плечо: «Закурить предлагал. Идиот!»

* * *

Мюллер вызвал к себе Айсмана (Характер — нордический, вредный. Товарищей по работе ненавидит и всячески им пакостит) и спросил его, как он относится к Штирлицу.

— Сволочь он! — прямо ответил Айсман, стукнув кулаком по столу. — Это вы правильно им занялись, давно пора его расстрелять.

Этот ответ не удовлетворил Мюллера, желавшего уличить мерзопакостного Айсмана в связи с советской разведкой.

— Так, по-вашему, мы только и думаем, как бы расстрелять кого-нибудь? Стыдитесь! Вы разбудили мерзкую химеру подозрительности!

Последнюю фразу Мюллер позаимствовал у Кальтенбруннера. Она произвела на Айсмана не меньшее впечатление, чем в свое время на Мюллера.

— Что вы, что вы, — забормотал он, протирая ладонью то место на столе, по которому он только что ударил кулаком.

— То-то, — проворчал Мюллер, пододвигая Айсману чистый лист бумаги. — Напишите все, что вы думаете о Штирлице. Его скоро назначат вашим начальником, и ему будет крайне интересно узнать, что о нем думают подчиненные.

Айсман охнул и, бухнувшись на стул, написал на Штирлица такую характеристику, будто собирался за него замуж. Подписавшись, он обхватил голову руками и, уткнувшись лбом в стол, заплакал единственным глазом как ребенок. Ему было ужасно обидно, что Штирлиц станет его начальником, и он даже не может ему толком нагадить. А Мюллер удовлетворенно забрал бумагу, которая должна была теперь прикончить Айсмана и, подумав, что одной сволочью теперь в РСХА станет меньше, погладил рыдающего Айсмана по голове и посоветовал ему быть мужчиной.

* * *

Штирлиц ворвался в кабинет Шелленберга с выражением такого бешенства на лице, что Шелленберг, увидев его, чисто автоматически незаметно расстегнул кобуру. Сейчас для Штирлица было важно сразу произвести на своего начальника неизгладимое впечатление, и он его произвел:

— Шелленберг! — завопил он. — Где вы сидите?!

Цель была достигнута: Шелленберг подскочил как укушенный и принялся ощупывать стул, на котором сидел, но, убедившись, что это не бомба, не муравейник и не голова Мюллера, которого он ненавидел за скрытность, налил трясущейся рукой воды в стакан и сказал:

— Успокойтесь, Штирлиц, я сижу на обычном стуле, а вот вы явно перетрудились, выпейте воды, а я сейчас выпишу вам путевку в санаторий на десять дней.

«Отлично,» — подумал Штирлиц. Теперь он знал, что нужно делать, чтобы получить путевку в санаторий. Но сейчас было не до этого, и Штирлиц решительно сказал:

— Нет, Шелленберг, вы сидите не на стуле, а под колпаком у Мюллера, и скоро нам обоим выпишут путевку в такой санаторий…

В продолжении не было необходимости: Шелленберг, всегда понимавший своих подчиненных с полуслова, молча упал в обморок. Штирлиц умел производить впечатление на начальство: он отлично знал, что для любого немца лучше съесть дохлую кошку без горчицы и соли, чем попасть под колпак к Мюллеру. А Шелленберг был чистокровным немцем.

Воспользовавшись временной нетрудоспособностью начальства, Штирлиц просмотрел бумаги, лежавшие на столе, но, не найдя ничего интересного, взял стакан воды и наклонился к свернувшемуся под столом шефу политической разведки рейха. Однако, увидев стакан, Шелленберг, сразу очухался и, выпучив глаза, спросил:

— Что это?

— Вода. Вы мне сами ее налили.

— Уберите немедленно! — взвизгнул Шелленберг, яростно суча под столом ногами. — Вы с ума сошли: она же отравлена!

Штирлиц не обиделся: в СД любили такие шутки — он просто выплеснул воду на дверь. За дверью зашебуршали: отравленная вода попала через замочную скважину кому-то в глаз.

— У Рольфа в кабинете стоит рация, — Штирлиц хмыкнул, давая понять, что это само по себе возмутительно.

— Рация у Рольфа? — переспросил Шелленберг, и рука его потянулась к телефону.

— Не надо никуда звонить, — поморщился Штирлиц. — Это не его рация.

— А…?…?

— Ну, естественно не его. Это рация русской радистки. Я ее уже месяц ищу, а попадает она к Рольфу, который смыслит и в рациях, и в радистках как кошка в алгебре. А я теперь места себе не нахожу: сижу без связи как…

Штирлиц осекся: он почувствовал, что сболтнул лишнее, но Шелленберг, к счастью, истолковал его слова по-своему:

— Это плохо, — задумчиво сказал он. — Такому мужчине как вы никак нельзя без связи. Вы же зачахнете. Что же вы теперь намерены предпринять?

— Я должен сам ее допросить. Еще не родилась такая радистка, которую я не смог бы убедить работать на меня!

Шелленберг знал, что это не пустая похвальба.

— Это точно, — вздохнул он. — А радистка…

— Высший сорт! — заверил его Штирлиц, доставая из кармана фотографию Кэт.

— Да, — мечтательно вздохнул Шелленберг, — Сам бы допросил, но…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(ШЕЛЛЕНБЕРГ)

Жену ему подобрал лично Гиммлер. За что — это тайна, о которой даже сам Шелленберг никому не рассказывал.

— Так значит, радистку я забираю? — спросил Штирлиц, когда за окном стемнело и настала пора идти домой.

— Забирайте, — махнул рукой Шелленберг. — В случае чего ссылайтесь на меня.

— В дверях Штирлиц обернулся и спросил:

— А рацию?

— Что рацию?

— Ее мне тоже забрать?

— Она-то вам зачем?

— Ну не оставлять же ее у Рольфа. Он ведь только и может, что разобрать ее на детали для подслушивающего устройства, которое он установит в вашем кабинете.

— Что?!! — завопил Шелленберг так, что у всех, кто подслушивал этот разговор, заложило уши. — Подслушивающее устройство в моем кабинете?!!!

Штирлиц кивнул.

— Хорошо, — сказал Шелленберг, успокаиваясь, — я поговорю об этом с грязной баварской скотиной (особо расчувствовавшись, он так называл Мюллера). Но главное сейчас — радистка.

* * *

Лучший агент гестапо Клаус всегда очень тщательно готовился к каждому новому заданию. Он любил свою работу, относился к ней творчески, и всякий раз, когда по его доносу кого-нибудь расстреливали, он испытывал тоже чувство, какое испытывает художник, закончивший новую картину.

На этот раз он заказал гестаповскому костюмеру лагерную полосатую робу самого модного фасона с номером 1912 (год рождения Клауса) и кепку как у Тельмана, потом, надев это, пробежался несколько раз вокруг дома своей очередной жертвы, чтобы было видно, что он только что убежал из концлагеря. Жертвой на этот раз был пастор по фамилии Шлаг. Клаусу следовало провести с ним беседу так, чтобы у всякого, прослушавшего запись этого разговора, не осталось сомнений, что этот Шлаг — тайный пособник коммунистов. Зачем — это Клауса не касалось. А план его был таков: как только пастор откроет дверь, рухнуть ему на руки и, не дав опомниться, умолять, чтобы не сдавал обратно в концлагерь, затем вызвать на откровенный разговор, напоить и добиться, чтобы Шлаг обложил нацистов и фюрера последними словами.

Все удалось на славу: увидев в дверях Клауса, Шлаг, ни о чем не спрашивая, втащил провокатора в комнату и влил в него весь оставшийся в бутылке коньяк, к сожалению, его оставалось совсем немного, так как пастор Шлаг открыл эту бутылку еще за четверть часа до прихода Клауса.

— Рад! Очень рад вам, дорогой товарищ! — приговаривал пастор Шлаг, потчуя Клауса коньяком. — Вы коммунист?

— Где коммунист?! Кто коммунист?! — подскочил Клаус, нащупывая на боку пистолет, но не найдя его на привычном месте, вспомнил о задании и ответил:

— Я коммунист.

— Вот радость-то! — воскликнул Шлаг, доставая из шкафа продукты. — Кушайте, кушайте, товарищ, а то вас в лагере, небось, совсем не кормили!

— Кто это вам сказал, что в у нас в лагерях плохо кормят? Назовите мне имена и адреса этих грязных провокаторов. Впрочем, вы правы: кормили действительно неважно. А как вы относитесь к фюреру?

— Бесноватому?

— К этому, — Клаус показал Шлагу фотографию фюрера. Тот в ответ молча плюнул на нее и бросил на пол. К сожалению, это никак не отразился на диктофонной записи и Клаус, воспользовавшись тем, что Шлаг отвернулся, поднял фотографию, вытер плевок рукавом и, поцеловав, убрал в карман.

Беседа продолжалась до ночи. За это время Клаусу удалось добиться от Шлага всего, чего требовал Мюллер: Шлаг и в самом деле был тайным пособником коммунистов.

Когда переодетый в сутану своего нового друга Клаус вышел на улицу, перед домом пастора Шлага остановилась машина с берлинским номером.

— Это ты, Клаус? — удивленно спросил Штирлиц, высовываясь из ее окна. — Что это ты тут делаешь?

— Работаю, — гордо ответил Клаус. — Я тут по заданию самого Мюллера.

— Бог в помощь, — покачал головой Штирлиц. — И как успехи?

— Все в ажуре, господин штандартенфюрер. Я тут одного попа расколол. Он, оказывается, тайный пособник коммунистов. У меня и запись при себе, хотите послушать?

— Обязательно послушаю. Молодец, Клаус! Хочешь, до дома подброшу?

— Не знаю, удобно ли.

— Еще как удобно! Садись, нам по дороге.

— Спасибо, господин штандартенфюрер! — удивленно пробормотал Клаус, садясь в машину.

— Не за что, — зевнул Штирлиц, проверяя пистолет. — Может быть, у тебя просьба какая-нибудь есть или семье передать чего-нибудь надо? Ты говори, не стесняйся.

— Отдохнуть хочу. Завтра же попрошусь в отпуск.

«Хорошая мысль,» — подумал Штирлиц и сказал:

— Зачем же завтра? Пиши заявление прямо сейчас, а завтра я сам отдам его Мюллеру, вместе с твоей пленочкой, а ты к тому времени будешь уже далеко отсюда.

— Просто не знаю, как вас благодарить: вы первый, кто обо мне так заботится!

— И последний, — заверил Клауса Штирлиц.

* * *

Через полчаса Штирлиц вновь появился перед домом Шлага. Он шел по садовой дорожке, освещая себе путь горящей диктофонной лентой.

Шлаг с трудом держался на ногах после беседы с Клаусом, но Штирлица он сразу узнал.

— Садись, дорогой товарищ! — сказал он, толкая к Штирлицу стул.

— Спасибо, — ответил Штирлиц, забирая у Шлага стул, и тот, лишившись опоры, грузно бухнулся на диван.

— Слушай, Шлаг, — проникновенно заговорил Штирлиц, — выручай: мне тут Центр поручил переговоры сорвать, а Кэт в гестапо забрали и я сижу без связи…

— Без чего сидишь?

— Ну, какая тебе разница? Ты переговоры сорвать сможешь?

— Все в руке божьей, — сказал пастор, поднимая над головой бутылку. — О чем разговор, Штирлиц, конечно смогу.

— Я за рулем, — Штирлиц поспешно прикрыл ладонью подставленный ему стакан, но Шлаг, не обратив внимания, налил ему сквозь пальцы.

— И еще, — сказал Штирлиц, пригубив стакан. — У тебя, я знаю, большие связи, не мог бы ты мне порекомендовать надежного человека: мне связник нужен?

Шлаг отхлебнул из бутылки и, рыгнув, ответил:

— Есть у меня один на примете, такой, что кого хошь свяжет. Профессор Плейшнер. Я тебе напишу адресок.

«Совсем уже не соображает», — с горечью подумал Штирлиц и сказал:

— Не надо мне профессора: работа-то не очень интеллектуальная.

— Слушай, Штирлиц, — пастор Шлаг взял Штирлица за лацкан и хотел притянуть его к себе, но вместо этого притянулся к нему сам и остался стоять, упершись в могучую штандартенфюрерскую грудь советского разведчика. — Слушай, Штирлиц, если ты меня уважаешь, так изволь прислушиваться к моему, ик, мнению: лучшего связальщика, чем профессор Плейшнер ты не найдешь во всем рейхе и в вашем, ик, Советском Союзе.

Шлаг качнулся вбок и, потеряв равновесие, опустился на пол у ног Штирлица. «Ну, если уж он на принцип попер, — подумал Штирлиц, — то не уступит. Надо у него хоть этот адрес взять, пока он еще может говорить». Штирлиц записал адрес профессора Плейшнера и, попрощавшись со своим подвыпившим другом, пошел к машине. А пастор Шлаг допил его стакан и, закутавшись в принесенную Штирлицом сутану, свернулся калачиком под столом и уснул.

Сейчас он спит, но к утру он очухается, и, превозмогая головную боль, начнет выполнение трудной, незаметной и очень нужной для далекой Родины его друга работы.

* * *

Штирлиц остановил машину на швейцарской границе.

— Приехали, святой отец! — сказал он, тыча локтем храпевшего на соседнем сидении пастора Шлага. — Вставай!

— Проклятьем заклейменный! — затянул в ответ пастор и, открыв осоловелые глаза проворчал. — А-а, это ты, сын мой.

— Если бы я был твой сын — моя мама повесилась бы, — отрезал Штирлиц. — Вставай, работать надо!

— Штирлиц, опохмелиться дашь?

— И так уже всю машину зарыгал, хватит. Рассказывай, чего надо делать.

— Я приеду в Берн, — покорно начал пастор, — Найду там всех, с кем генерал Вольф ведет пе…рыг…воры. Скажу им, что Штирлиц дурак.

— Поговори у меня еще! — Штирлиц вытолкнул Шлага из машины.

— Странно, — сказал пастор, — а мне казалось, что ты меня совсем не слушаешь.

— Когда кажется — креститься надо!

Пастор перекрестился.

— Да брось ты, Штирлиц, — сказал он. — Искать кого-то, объяснять… Сорвать эти переговоры и дело с концом. Вечно ты все усложняешь.

— Ладно, — проворчал Штирлиц, — делай как знаешь, только чтоб переговоры сорвал.

— Считай, что уже соврал… Сорвал. Давай на посошок.

— Пшел работать, алкаш! — Штирлиц с размаху пнул Шлага под зад. Пастор замахал руками и кубарем покатился вниз по снежному склону.

Садясь за руль, Штирлиц оглянулся на лыжи, забытые пастором на заднем сидении, и у него защемило сердце.

«Бедный Шлаг так и не научился ходить на лыжах».

* * *

В это утро в РСХА не работал никто. Лежали без дела досье с компроматами, стояли закрытыми чернильницы на столах: никто не хотел писать доносы, отдыхали в подвалах арестованные коммунисты: все допросы были отменены, даже вахтеры, обычно строгие и дотошные, не проверяли в это утро документы у входящих.

У тех, кто позаботился заблаговременно поставить микрофон в кабинете у Штирлица, набивались полные кабинеты народу. Молодежь напирала сзади, лезла к наушникам, желая услышать хоть что-нибудь, их отпихивали назад, говоря «вам еще рано», но напор от этого не уменьшался. На тех, кто, проходя мимо, спрашивал, что происходит, смотрели удивленно, с оттенком осуждения, а кто-нибудь, на мгновение отвернувшись от наушников, бросал: «Знать надо: Штирлиц русскую пианистку допрашивает».

А из наушников доносился ровный, твердый голос Штирлица: «Так вы согласны работать на меня?»

Все замерло в РСХА. В наступившей тишине во всем здании стало слышно, как шуршит диктофон в кармане у Мюллера.

«Да,» — еле слышно ответила русская радистка (а не пианистка как вообразили себе некоторые).

И по всему РСХА прокатился облегченный вздох.

«Согласилась», — пронеслось по мрачным коридорам.

«Согласилась», — восхитились в набитых кабинетах.

«С-согласилась!» — икал от зависти Рольф.

«Согласилась», — качали головами арестованные коммунисты.

«Согласилась», — потирал ручки довольный Шелленберг.

А могли ли быть сомнения? Какая же русская устоит перед обаянием профессионального контрразведчика?

Когда Штирлиц вышел из своего кабинета, ему устроили овацию и стали качать: он был героем дня, даже Айсман невольно почувствовал восхищение.

Ай да Штирлиц, ай да сукин сын! Гестаповцы злобно скрежетали зубами: ведомство Шелленберга опять утерло им нос.

Допрос был окончен, и все расходились по своим кабинетам, возвращаясь к серым будням: к компроматам, доносам и пыткам.

Допрос советской радистки подошел к концу. Начался обычный рабочий день.

* * *

С тяжелым чувством направлялся Штирлиц по адресу, данному пастором Шлагом: он представлял себе тщедушного старичка-профессора, снова и снова спрашивая себя, нужно ли втягивать в свои опасные дела таких сугубо мирных людей, рискуя их жизнями, но всякий раз он отвечал: надо. Надо ради жизни сотен миллионов других таких же мирных людей. Успокаивая себя этим, он постучал в дверь квартиры профессора Плейшнера. Дверь оказалась незапертой. Штирлиц вошел и под звон разбивающейся бутылки погрузился в тихую темную бездну.

* * *

«Я убью его! Он не имел права! Это я нашел русскую радистку! А он украл ее у меня! Да, украл! И теперь вся слава достанется ему, а обо мне даже не вспомнят..».

Уже полчаса в кабинете Мюллера бился в истерике обманутый и оскорбленный в лучших чувствах Рольф. Мюллер не мешал ему: он знал, что Рольфу сейчас надо выговориться. В голове у шефа гестапо между тем зрел новый и, как всегда, коварный план.

— Он и рацию у меня хочет забрать, — жаловался Рольф. — Он еще вчера на нее позарился. Но этого уж ему не видать: я ее молотком на мелкие кусочки разобью, а Штирлицу не отдам.

— Ну, рацию он, конечно, от нас не получит, — согласился Мюллер, — а разговор с радисткой он провел очень хорошо, очень профессионально.

Рольф взвыл от бешенства.

— Хотите ему отомстить?

— Да! Любым способом! Жизнью пожертвую ради этого!

— Хе, хе… Зачем же жизнью-то жертвовать. Вы молодой она вам еще пригодится. А вот если станет известно, что Штирлиц, скажем, русский шпион, то тогда он как раз лишится жизни.

— Он русский шпион! — взревел Рольф. — Он даже хуже, чем русский шпион!

— Ну, ну, — погрозил ему пальцем Мюллер. — Не будите злобную химеру подозрительности. Мне нужны не домыслы, а доказательства.

— Доказательства? — вскричал Рольф. — Будут доказательства!

И он, не попрощавшись, бросился вон из кабинета, чуть не зашибив дверью Шольца.

— Вот так, Шольц, — сказал Мюллер, удовлетворенно откидываясь в кресле и массируя себе пальцами затылок, — глядите, как надо перекладывать свою работу на других, да чтобы они еще так на нее набрасывались.

— Гениально! — воскликнул Шольц, потирая ушибленное ухо.

* * *

Штирлиц со стоном пришел в себя. В голове у него шумело, как с перепоя, в глазах все плыло и качалось, дышать было тяжело: рот был заткнут его же собственной фуражкой. Штирлиц хотел ее вынуть и только тут почувствовал, что руки его были крепко скручены за спиной. Перед лежащим на полу Штирлицом стоял здоровенный громила и поигрывал пистолетом. От одного вида его кулаков у Штирлица так отвисла челюсть, что фуражка сама выпала у него изо рта, и он смог сказать:

— Извините, я, кажется, ошибся дверью: мне нужен профессор Плейшнер.

— Нет, фашистская морда, ты не ошибся, — ответил ему громила, доставая из портсигара Штирлица сигарету. — Твою смерть зовут профессором Плейшнером. Так что можешь помолиться своему фюреру, а я пока выкурю сигарету, последнюю в твоей поганой жизни.

— Нет, это какое-то недоразумение! — заволновался Штирлиц. Я — советский разведчик Исаев.

Плейшнер недоверчиво на него посмотрел.

— Этак всякая фашистская морда явится ко мне и скажет, что он — советский разведчик Исаев. Меня так легко не обманешь.

«А Шлаг был прав: этот кого хочешь свяжет», — думал Штирлиц, глядя, как в руке у Плейшнера догорает его последняя сигарета.

— Отпустите меня, дяденька: я действительно советский разведчик, — захныкал Штирлиц.

— Будь мужчиной, — Плейшнер отбросил окурок и взвел пистолет, — твоя песенка спета, я уже сказал, что меня так вокруг пальца не обведешь. Как звать-то тебя?

— Штирлиц.

— Что ж ты сразу-то не сказал?! — заулыбался Плейшнер, откладывая оружие. — Мне Шлаг все уши прожужжал, какой ты, дескать, герой, а ты какой-то плюгавый, оказывается: соплей зашибить можно. Что за дрянь ты на себя напялил, ей богу, убить хочется!

Через некоторое время освобожденный Штирлиц сидел в кресле и, все еще слегка заикаясь, рассказывал профессору Плейшнеру, в чем заключается его задание. А заключалось оно в следующем: Плейшнер должен был поехать в Берн, там прийти на конспиративную квартиру, если на окне не будет цветка, и передать записку от Штирлица. В этой записке говорилось и о переговорах, которые Гиммлер вел с американцами, и об аресте Кэт, и о слухах, которые распространял Шелленберг. Задание, как считал Штирлиц, было не очень трудным, особенно для такого, как Плейшнер.

— И все? — разочарованно спросил Плейшнер.

— Все.

— Ну ты даешь! Я-то думал: поезд под откос пустить или там РСХА подорвать.

— РСХА не надо подрывать, — поспешно возразил Штирлиц. — Передайте записку и все.

Плейшнер недовольно поковырял в носу.

— И еще, — добавил Штирлиц, осмелев, — если вы встретите какого-нибудь фашиста…

— Ну, это не учите, — перебил его Плейшнер, — я уж знаю, как в таких случаях поступать.

— Ни в коем случае! Вы сорвете этим всю операцию.

— А! Понимаю: скрутить и доставить к вам — это у вас, кажется, называется языком.

— Нет, не то: не трогайте вы его совсем, пусть живет.

— Как это пусть живет? Этак они все жить станут.

— Так надо, — сказал Штирлиц, умоляюще глядя на своего не в меру горячего собеседника. — Конспирация, понимаете?

— Дерьмо — эта ваша конспирация, вот что. Может мне с ними еще и здороваться надо? Ну да ладно уж, уговорили, но больше я никаких таких заданий выполнять не буду: это же просто унижает меня как мужчину: где цветы не ходить, фашистов не трогать, как в детском саду.

— И последнее, — сказал Штирлиц, доставая из кармана сигарету, — это на крайний случай. В фильтре находится ампула с ядом. Не вздумайте предлагать фашистам: это для вас.

Выйдя на улицу, Штирлиц вдохнул полную грудь весеннего воздуха и почувствовал себя счастливым. Он был рад тому, что профессор Плейшнер оказался совсем не таким, каким он его себе представлял, тому, что остались еще в Германии такие замечательные люди, а еще Штирлиц радовался просто тому, что он жив и на улице весна. Как редко ему приходилось это замечать!

* * *

Мюллер несколько раз перечитал письмо Клауса. Оно было на редкость лаконичным: всего четыре слова: «Отпустите меня в отпуск». «Ай да Штирлиц!» — почему-то подумал Мюллер. Еще не было случая, чтобы смертному удавалось так долго ускользать из его цепких лап. На Рольфа надежда была невелика. Подослать к Шлагу нового провокатора не представлялось возможным, так как пастор внезапно уехал в Швейцарию. Странно вел себя пастор, странно вел себя Клаус, а страннее всех вел себя Штирлиц: другой бы на его месте давно бы уже сбежал за границу, а этот не только не бежит, а еще и отбивает у гестапо русских радисток, будто издевается.

«А было бы неплохо, если бы Штирлиц и впрямь попытался сбежать за границу, — подумал Мюллер, — да вот как этого добиться?»

— А может поручить это дело Холтоффу? — вдруг сказал Шольц.

Мюллер недовольно на него посмотрел: он не любил, когда подчиненные читали его мысли.

— Ну, давайте поручим. Вызывайте Холтоффа.

Сказав это, Мюллер убрал со стола все карандаши, а Шольц, прежде чем выполнить приказ, спрятал свои наушники и будильник. Дело в том, что оберштурмбанфюрер СС Холтофф (Истинный ариец. Характер — нордический, наглый) с детства страдал клептоманией.

Холтофф возник как из-под земли.

— Хайль Гитлер! — взвизгнул он, щелкая каблуками.

«Этот справится,» — подумал Мюллер.

— А что, Холтофф, — спросил он, — хочешь навредить Штирлицу?

— Яволь! — взвизгнул Холтофф, щелкая каблуками.

«Точно — справится», — подумал Мюллер.

— Предложи ему сбежать за границу. А если он откажется…

— Не откажется, господин обергруппенфюрер! Какой же дурак от этого откажется? А я тоже с ним побегу?

— Только попробуй! И он никуда не побежит. Мне нужно только его согласие. Так вот: если он не согласится, скажи, что он у меня под колпаком, а если он спросит, почему, то скажи, что я все знаю о том, как он избавился от физика Рунге, который делал для нас атомную бомбу.

— Какую бомбу?

— Атомную. Ты что не знаешь про атомную бомбу?

— Нет, а что это такое?

— Ну ты даешь! Падает такая штука с самолета, а потом…

— Что?

— Ну а потом — как водится… Короче, это военная тайна.

По лицу Холтоффа было видно, что он совсем запутался и хочет чего-нибудь стянуть, поэтому Мюллер решил, что пора его выпроваживать.

— Весь разговор запишешь на диктофон, который только что лежал у меня на столе. Можешь приступать к выполнению! — скомандовал он.

— Яволь! — взвизгнул Холтофф, щелкая каблуками.

«Справится», — подумал Мюллер и проверил, на месте ли его часы и папиросы.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(БОРМАН)

Рейхсляйтер Мартин Борман верил в психотерапию. С ее помощью он вылечился от зависти, тупости, насморка, малярии, гонореи и аппендицита. Всякий раз, чувствуя себя плохо, он не вызывал врача, а бил кому-нибудь по морде или приказывал принести портрет Гиммлера, а таких портретов у него всегда был большой запас, и метал в него ножи. Борман ненавидел рейхсфюрера: он догадывался, почему фюрер, заметив его, всякий раз так ехидно усмехается, подмигивая этому проходимцу Гиммлеру.

Утром, придя в свой кабинет, Борман обнаружил у себя на столе письмо, в котором говорилось о переговорах Гиммлера с американцами. Борман разрядил свой парабеллум в очередной портрет и задумался, зачем рейхсфюреру эти переговоры. Ответ напрашивался сам собой: «Он хочет присвоить мои партийные деньги!» От этой мысли мороз пробрал по коже, и сразу же захотелось убить Гиммлера. Но тут подозрительный Борман подумал, что письмо может быть провокацией и Гиммлер не ведет никаких переговоров, а автор письма просто хочет присвоить партийные деньги. От этого еще сильнее захотелось убить Гиммлера и Борман, изрезав портрет рейхсфюрера перочинным ножом на мелкие лоскутки, велел принести новый.

Вечером Борману позвонили из РСХА по телефону спецсвязи. «Кто говорит?» — хотел спросить Борман, но и так было понятно, что это автор письма. «Так значит, эта скотина все-таки ведет переговоры с американцами», — подумал Борман, позеленел от ярости, вызвал секретаря, дал ему по морде и приказал принести пару новых портретов Гиммлера. Трубку на том конце уже повесили.

Выходя с пункта спецсвязи, куда он проник хитростью, Штирлиц знал, что приобрел нового могущественного союзника в борьбе против рейхсфюрера — Бормана.

Штирлиц уже собрался уходить, когда дверь его кабинета открылась, и на пороге появился собственной персоной шеф гестапо Мюллер. Таких высокопоставленных посетителей этот скромный кабинет не видел уже много лет. «Неужели провал?» — подумал Штирлиц.

— Здравствуйте, Штирлиц, — дружелюбно и несколько устало сказал Мюллер.

«Что это, проверка?» Штирлиц ответил не сразу: он понимал, как много зависит сейчас от его ответа:

— Здравствуйте, обергруппенфюрер!

Мюллер молча закурил. Штирлиц все понял. «Bсе понятно», — подумал он.

А вот Мюллер ничего не мог понять: час назад сбежала русская радистка, а на квартире, где ее держали, нашли тело Рольфа с проломленным черепом, естественно, Мюллер приказал разослать фотографии радистки во все полицейские участки, но результата это пока не дало, и в это время Мюллеру доложили, что Штирлиц позвонил Борману по спецсвязи и они с минуту молчали так многозначительно, что шеф гестапо даже пожалел о том, что связался с человеком, так запросто молчащим по телефону с самим Борманом, но после, здраво взвесив, он понял, что из этого можно извлечь выгоду: ясно, что эти двое молчали о партийных деньгах, а их, говорят, очень много. Но в том, что эти молчуны задумали, им без папаши Мюллера все равно не обойтись.

— Слушайте, Штирлиц, — сказал он, садясь без приглашения, — командование вашей с Борманом операцией я беру на себя.

Штирлиц опешил, он даже подумал, не вышвырнуть ли Мюллера за дверь, но в это время зазвонил телефон, и Мюллер поднял трубку.

— Нет, это Мюллер, — сказал он, передавая трубку Штирлицу. — Это вас, какой-то женский голос.

Штирлиц взял трубку.

— Я слушаю.

— Штирлиц, это я, Кэт.

Штирлиц чуть не выронил трубку от неожиданности и подозрительно посмотрел на Мюллера, но тот был погружен в свои мысли: «Если удастся втереться в доверие к Борману, то от Штирлица можно будет смело избавиться, тогда и перед Кальтенбруннером отчитаюсь, и делиться ни с кем не буду, а там можно будет и от самого Бормана избавиться, тогда все партийные деньги — мои». Тем не менее, Штирлиц не решился обратиться к Кэт по имени: вдруг эта старая лиса только делает вид, что думает о партийных деньгах, а сам прислушивается к разговору.

— Здравствуйте, партайгеноссе, — сказал он в трубку.

— Штирлиц, это я — Кэт, твоя радистка, — повторила Кэт, думая, что Штирлиц ее не узнал.

Как она могла такое подумать! Неужели Штирлиц мог ее забыть, не узнать или перепутать с каким-то там Борманом?

— Слушаю тебя, девочка, — сказал он. — Что с тобой случилось, где ты?

В трубке послышались всхлипывания.

— Этот приходил… Показывал твою фотографию, требовал, чтобы я сказала, что ты — русский шпион. Я так испугалась…

— Успокойся, крошка, пока я с тобой, тебя никто не тронет. Что же было потом?

— Я не знаю… Я так испугалась… Он упал, а я убежала… Кажется, он умер, не дышал…

— Неужели ты его ударила?! — воскликнул Штирлиц. — Это ты из-за меня?

В трубке снова послышались рыдания.

Крошка Кэт из-за него насмерть зашибла целого гестаповца! Штирлиц чуть сам не заплакал, тронутый самоотверженностью своей радистки, но за годы работы в разведке он научился следить за своими чувствами, а сейчас он не мог себе позволить ничего лишнего: за каждым движением его лица следили выпученные от удивления глаза Мюллера.

— Не бойся, девочка, — как можно ласково сказал Штирлиц, все позади: я сейчас заеду за тобой и увезу туда, где тебя никто не найдет. Где ты сейчас?

— Я в метро, я в полиции, я жду тебя, приезжай скорее!

Кэт звонила из полицейского участка. Она повесила трубку и медленно пошла к двери. Полицейский, который предоставил ей телефон, сидел тут же на диване в полном оцепенении. Он узнал в Кэт ту самую русскую, которую ищет гестапо, и уже мысленно попрощался с жизнью, понимая, что русские свидетелей не оставляют. Но Кэт ушла, и растроганный полицейский в первый раз в жизни усомнился в правоте геббельсовской пропаганды: может быть эти русские вовсе не такие страшные, как их изображают…

— Борман, — пояснил Штирлиц, кладя трубку на аппарат.

Мюллер молчал: все планы перепутались в его голове: Штирлиц называл партайгеноссе Бормана девочкой и крошкой, обещал увезти туда, где его никто не найдет… Нет, Мюллер явно недооценил Штирлица.

— Ну, мне пора, — сказал между тем Штирлиц, надевая пальто, Борман вызывает.

— Да, да, конечно, — пробормотал Мюллер, массируя себе затылок. — Ну, вы там скажите ему обо мне…

— Естественно, все скажу: вы будете командовать операцией.

Они уже выходили из кабинета, как вдруг Мюллер спросил:

— А вы не знаете, чем кончается этот анекдот о Бормане и жене Геббельса?

— Понятия не имею, — признался Штирлиц.

— Никто не знает, — задумчиво сказал Мюллер. — Я уж у кого только не спрашивал, всех свежеарестованных коммунистов лично допросил — молчат.

— Ну, эти вообще всегда молчат, — заметил Штирлиц.

— Только если дело не касается наших руководителей, о них коммунисты как раз обычно много говорят, а тут как воды в рот набрали. Честное слово, я бы даже расстреливать не стал того, кто мне расскажет полностью этот анекдот. И кто их только придумывает?

— Русские шпионы, наверное.

Мюллер взял Штирлица за пуговицу и очень серьезно сказал:

— Не прикидывайтесь, Штирлиц. Вы же сами прекрасно знаете, что нет никаких русских шпионов, их выдумали Геббельс с Кальтенбруннером. Какие еще шпионы, где вы их видели?

«Так я тебе и сказал», — подумал Штирлиц.

* * *

За целый день своего пребывания в Берне профессор Плейшнер не встретил ни одной фашистской морды, так что выполнить указание Штирлица относительно лояльности к фашистам оказалось совсем не сложно.

Он без труда нашел дом, где находилась конспиративная квартира. На окне стоял цветок. Плейшнер вспомнил, как Штирлиц говорил ему, что в такие дома заходить нельзя, и усмехнулся: «Ох уж мне эти шпионские приметы: черные кошки, бабы с ведрами, окна с цветами… Плевал я на их суеверия!» и действительно, плюнув через левое плечо для очистки совести, вошел в дом.

Конспиративная квартира, куда он шел, была провалена и, как это часто бывает в таких случаях, в ней завелись агенты гестапо. Они сидели там с утра до вечера, играли в карты, пили шнапс и ждали, не заглянет ли сюда по привычке какой-нибудь коммунист или русский шпион. Надежды на это было мало, ведь на окне стоял цветок, а русские шпионы, да и коммунисты этого, как известно, не любят. Гестаповцы были немало удивлены, когда в квартиру, тем не менее, кто-то позвонил. Чтобы сразу не шокировать гостя, они поспешно переоделись в штатское, сняли со стены портрет фюрера, наклеили на бутылку шнапса боржомную этикетку, скинули карты в ящик стола, достали шахматы, и только после этого впустили Плейшнера.

— Здорово, товарищи! — сказал он, сразу проходя в комнату и садясь за стол. — Привет всем вашим от всех наших.

Он отхлебнул из стоящей на столе бутылки большой глоток и, слегка захмелев, подумал: «Ну и забористая у русских минералка, не то, что у нас!». Он внимательно рассмотрел этикетку, стараясь запомнить название этой замечательной воды. От этого занятия его отвлекла странная деталь: на одном из хозяев квартиры он увидел сапоги совсем как у фашистской морды, видимо тот в спешке забыл их переодеть. Плейшнер встряхнул головой и решил больше русской минералки не пить. А тот, что в сапогах, подсел к нему и спросил:

— Вы к нам по делу или просто так?

— Я, дорогой товарищ, просто так только фашистов убиваю, — ласково ответил Плейшнер, кладя собеседнику на плечо свою тяжелую ладонь, — а к хорошим людям я хожу по делу.

Он положил на стол записку от Штирлица. Гестаповцы сразу хотели ее прочесть, но вместо информации о том, где прячутся коммунисты и сколько у Жукова танков, они увидели таблицу умножения. Это их удивило, даже несколько обидело, так как оба хорошо учились в школе для гестаповцев и таблицу умножения знали и без Плейшнера. Они хотели спросить, не ошибся ли он и не принес ли вместо шпионского письма свою старую школьную шпаргалку, но у Плейшнера был такой серьезный вид, что они не стали его беспокоить вопросом и решили переслать таблицу умножения в Берлин: авось там из нее смогут извлечь какой-нибудь толк.

Между тем Плейшнер, не привыкший терять время попусту, встал из-за стола и сказал, что ему пора, чем несказанно обрадовал новых хозяев конспиративной квартиры.

— Желаю успехов! — весело сказал профессор, одевая шляпу.

— Всего хорошего! Хайль Гитлер! — ответили ему.

Плейшнер уже взялся за ручку двери, как вдруг что-то заставило его переменить свое решение. Лицо его вдруг налилось кровью, он медленно развернулся.

— Хайль Гитлер, говоришь? — переспросил он, мрачно прищурясь.

Гестаповец, сказавший роковую фразу, сделал шаг назад и поспешно сунул дрожащую руку в карман за пистолетом, но пистолет не вынимался, за что-то зацепившись, и, прежде чем оказаться в противоположном конце комнаты, гестаповец успел увидеть стремительно приближающийся огромный жилистый кулак Плейшнера.

Через полминуты оба гестаповца тихо лежали в углу, потеряв всякий интерес к политической борьбе.

— Можете радоваться: для вас война закончилась, — сказал им профессор Плейшнер, доставая из кармана сигарету. — Молитесь своему поганому фюреру, я пока покурю. А говорили, что плохо ходить в квартиры с цветами, куда уж лучше: две фашистские морды сразу.

В фильтре сигареты что-то хрустнуло. «Твою мать!» — подумал Плейшнер и умер. Последним, что он увидел, был цветок на окне. Он качнулся в сторону цветка и вместе с ним выпал на улицу, проделав в мостовой глубокую вмятину. Гестаповцы долго ошалело смотрели на разбитое окно. Они, конечно, знали, что курить вредно, но не думали, что до такой степени.

А бедняга Плейшнер скончался, так и не успев понять, что в шпионских приметах иногда бывает свой особый смысл.

* * *

Как истинный джентльмен, Штирлиц не повез Кэт к себе домой, а оставил ночевать в квартире пастора Шлага, который, уезжая в Швейцарию, оставил ему ключи.

Домой он приехал совсем поздно. Первым, что он там услышал, был голос, раздавшийся из темноты гостиной:

— Не включайте свет: я, кажется, случайно вывинтил пробки.

«Это Холтофф, — с тоской подумал Штирлиц, — хорошо еще что начал с пробок: может быть он не нашел в темноте столовое серебро».

— Я к вам по делу, — сказал из темноты Холтофф.

«Твое счастье, если так», — подумал хозяин квартиры.

Холтофф решил начать издалека:

— У вас выпить не найдется?

Прошло полчаса. Холтофф уходить не собирался. Он жрал коньяк и нес какую-то чушь: он доказывал, Штирлицу, что тот под колпаком у Мюллера. Но Холтофф не знал, что Штирлиц не немец и то, что для всякого немца было страшнее всего на свете, на него не производило никакого впечатления.

— Штирлиц, — нудил Холтофф, — Мюллер все о вас знает. Он мне сам говорил, как вы сбросили Рунге с самолета. Штирлиц, вы знаете, что такое атомная бомба?

— Знаю, знаю, — сонно пробурчал Штирлиц.

— Ага! — воскликнул Холтофф. — А откуда вы знаете эту военную тайну?

— Шелленберг рассказал.

— А-а, — протянул Холтофф, сбитый с толку железной логикой Штирлица, — а почему бы вам не сбежать за границу…

«Его подослал Мюллер, — подумал Штирлиц, — сам бы он до такого не додумался».

— Я, Холтофф, Родину люблю.

— Вы что, дурак?

— Нет, сам дурак.

— Ну почему с вами невозможно спорить? — захныкал Холтофф. — почему вы всегда оказываетесь правы?

— Потому что я…

«Нет, — подумал Штирлиц, — сказать ему об этом я не могу, не имею права».

— Потому что я умнее.

Холтофф задумался. Штирлиц посмотрел на часы. Коньяк, конечно, ему было не жалко, с этим проблем у него никогда не было: в отличие от других офицеров РСХА, он получал еще зарплату советского разведчика и мог позволить себе не только коньяк, но и колбасу, дом, собственный Мерседес. Штирлиц не был жмотом, он жалел своих коллег, лишенных всего этого, но зануда Холтофф был не в счет: впереться в чужой дом среди ночи, вывинтить пробки, испортить настроение, да еще и нажраться на халяву! Штирлиц сам удивлялся, как он это терпит. А Холтофф между тем сосредоточенно вытрясал из бутылки последние капли.

— Хотите еще? — спросил Штирлиц, все еще рассчитывая, что в Холтоффе заговорит совесть.

— Хочу, — нагло ответил Холтофф.

Это было уже слишком.

* * *

Первым, что увидел Мюллер, придя утром на работу, был сидящий в приемной Штирлиц. Он держал на коленях бесформенную тушу, в которой проницательный Мюллер без труда узнал Холтоффа. По состоянию его прически и бутылочному горлышку в руке у Штирлица, шеф гестапо без труда мысленно восстановил картину дебоша, устроенного Штирлицом, и понял, что миссия Холтоффа провалилась. Секунду он мрачно смотрел на эту жанровую сценку, а затем, проворчав «Докатились!», пошел к себе в кабинет. Штирлиц поплелся за ним, держа Холтоффа за ногу. В кабинете Мюллер сел за стол и, подперев голову ладонью, пристально посмотрел в честные глаза Штирлица.

— Вы с ума сошли? — полюбопытствовал он.

— Это все он…

— Ты теперь всех будешь ко мне таскать?

Штирлиц молча постоял перед столом, опустив голову и рассматривая бутылочное горлышко, а затем вздохнул и также молча вышел, а Мюллер, выругавшись, подошел к бесчувственному телу Холтоффа и произвел его беглый осмотр. Вывернув ему карманы, Мюллер нашел там две дюжины носовых платков, три пачки сигарет, пять коробок спичек, предохранительные пробки из квартиры Штирлица, пару серебряных ложек, две зажигалки, чьи-то подметки, грязные носки, диктофон и несчетное число зубочисток. Диктофон Мюллер забрал себе, а все остальное сложил обратно.

«Воды!» — жалобно простонал Холтофф, приподнимаясь на локтях. «Обойдешься!» — огрызнулся Мюллер. Холтофф сделал печальное лицо и опустился на пол.

Голова Холтоффа, если так можно назвать то место, где у него находились уши и рот, была вся залита темной жидкостью, пахнущей коньяком. «Коньяк», — подумал Мюллер, помочив в жидкости палец и облизнув его. «Где-то я такой уже пил. Да, таким меня месяц назад угощал Кальтенбруннер».

— Ай да Штирлиц! — послышалось за спиной у Мюллера. Это сказал только что пришедший Шольц, опять угадывая мысли своего шефа.

Достав из кармана Холтоффа чистый носовой платок, Мюллер завернул в него оброненное Штирлицом бутылочное горлышко и отдал его Шольцу.

— Отнеси в лабораторию: пусть там снимут с этого отпечатки пальцев и подправят их так, чтобы были такие же, как те, что обнаружили на русской радистке и на ее рации.

— Гениально! — воскликнул Шольц. — Теперь Штирлицу уже не выкрутиться.

— Конечно, — согласился шеф гестапо и, улегшись в кресло, спокойно уснул в первый раз за последние дни.

Проснувшись, Мюллер опять увидел перед собой Шольца. Тот был значительно бледнее, чем обычно, даже его черный мундир, казалось, посветлел и стал каким-то матовым.

— Ну что, — спросил шеф гестапо, — подправили отпечатки?

— Никак нет, — дрожащим голосом ответил Шольц, — это невозможно, господин обергруппенфюрер.

— Что ты плетешь, как это невозможно? Объясни толком.

— Господин обергруппенфюрер, отпечатки невозможно сделать одинаковыми: они и так одинаковые.

«Ай да сукин сын! — подумал Мюллер, почесав затылок. — И тут он выкрутился. Однако…»

— Шольц, а что же это, ведь выходит — он на самом деле…

— Как, господин обергруппенфюрер, и вы тоже так подумали?

— Ну и влипли мы с тобой Шольц, — пробормотал Мюллер. — А я еще сейчас на него накричал.

— А я ему десятку одолжил. Как вы думаете, отдаст?

«Счастливый, наивный Шольц!» — подумал Мюллер.

Оба как по команде повернули головы в сторону плаката, изображавшего русского шпиона. Как они могли не заметить раньше этого невероятного сходства!

«Воды!» — простонал Холтофф.

— Вот что, Шольц, — сказал Мюллер, собравшись с мыслями, зови наших, а я пока всех оповещу.

Шольц бросился к двери, а Мюллер взял трубку телефона и, набрав нужный номер, сказал: «Привет, Шелленберг! Что за дрянь ты опять куришь? Брось это и слушай сюда: хочу сказать тебе одну вещь, но это должно остаться между нами… Ну, я и не сомневался… Скажу тебе по секрету: Штирлиц — русский шпион… Абсолютно точно… Заранее благодарен. Хайль Гитлер!»

Почти сразу после этого разговора кабинет Мюллера стал наполняться людьми. Первым прибежал Айсман и стал, ползая у Мюллера в ногах, умолять никому не говорить о той характеристике, которую он написал на Штирлица. За этим занятием его и застали офицеры гестапо, собравшиеся к Мюллеру на экстренное совещание. Трудно сказать, кто произвел на них большее впечатление: Айсман, целующий сапоги Мюллера или Холтофф, сохранявший при этом полнейшее спокойствие, но офицеры затрепетали.

— А правду все говорят, что Штирлиц — русский шпион? — решился спросить один из них.

Мюллер не ответил, и от этого все затрепетали еще сильнее.

— А это опасно?

Мрачный смешок вырвался из уст бывалых гестаповцев.

«Воды!» — простонал Холтофф.

— А вы знаете, я слышал, что русские шпионы первыми не нападают. Если с ними ласково, то они не трогают.

— Да что вы все трусите? Двое сбоку, третий бьет по голове…

— Вот ты и будешь его бить.

— Да что же мы все с одним шпионом не справимся?

— Штирлиц идет по коридору! — вдруг объявил Шольц.

— Куда идет? — еле слышно спросил внезапно потерявший голос Мюллер.

— Сюда идет, сюда, — зловещим шепотом ответил ему Шольц.

Переполненный кабинет мгновенно опустел, в нем остались только Мюллер, которому бежать было некуда, да и неудобно, и Холтофф, который уже не боялся Штирлица, а лежал себе спокойненько в углу, забывшись каким-то детским сном.

Виделся ему мрачный подвал средневекового алхимика, в котором злосчастный Рунге листал толстую полуистлевшую книгу, мелькали заголовки: «Машина времени», «Эликсир молодости», «Вечный двигатель», «Философский камень», но Рунге остановился на странице с заголовком «Атомная бомба». Потирая ручки, злобный физик Рунге, пошел к огромному шкафу, из которого он достал реторты с шипящими и бурлящими разноцветными жидкостями. Он смешал их в равных пропорциях и в клубах дыма появилось его зловещее создание. Пораженный его военной таинственностью Рунге застыл в оцепенении. Он не заметил, как из шкафа на цыпочках вышел Штирлиц с еще одной ретортой в руке. Озираясь как преступник, русский шпион подменил ей одну из реторт у Рунге и опять скрылся в шкафу, а безумный Рунге, оправившись от первого потрясения, снова бросился к столу, чтобы сделать еще одну атомную бомбу, так необходимую для самолетов рейха. Но к его ужасу из дыма вместо атомной бомбы вышли два дюжих гестаповца. «Еврей!» — закричал один из них, показывая пальцем на Рунге. Они схватили его под руки и потащили к выходу. Когда они ушли, из шкафа снова появился Штирлиц. Он вырвал из книги страницу, где было написано про атомную бомбу, сунул ее в карман и со зловещим хохотом растворился в воздухе.

* * *

Штирлицу казалось, что в РСХА все посходили с ума: охранники тянули в знак приветствия не одну, как всегда, а обе руки, большинство коллег, издалека завидев его, бросались наутек, а те, кому некуда было бежать, говорили: «Гитлер капут!». Просидев некоторое время у себя в кабинете, он обнаружил пропажу спичек, видимо их спионерил Холтофф. Штирлиц пошел попросить огоньку, но все от него разбегались. Когда же ему удалось найти какого-то хромого шарфюрера, то вместо того чтобы одолжить спички, он стал рассказывать про свою семью и детей. Штирлиц не дослушал его и продолжил охоту. Следующая «жертва» вместо спичек отдала ему часы и кошелек. Штирлиц догадывался, что тут не обошлось без козней завистников, ведь те же люди, которые сейчас разбегаются от него как клопы, готовы были просить у него автограф, после допроса русской радистки.

Ноги сами принесли Штирлица к кабинету Мюллера. «Этот убегать не станет», — подумал он и вошел. У дверей его встретил растерянный Шольц с множественными следами ног на мундире. Он поспешно прижался к стене, пропуская Штирлица.

Одна створка двери кабинета лежала на полу, другая болталась на одной петле. В самом кабинете был такой разгром, будто через него пробежало стадо слонов. Войдя, Штирлиц опустил руку в карман, а Мюллер быстро сунул руку под газету.

— Извините, у вас огоньку не найдется? — спросил Штирлиц, доставая папиросу.

Мюллер достал из-под газеты спички и протянул их ему. Штирлиц закурил.

Чтобы как-то заполнить возникшую паузу, Мюллер спросил:

— Штирлиц, вы говорите по-немецки?

Штирлиц подавился дымом. Мюллер суетливо вскочил из-за стола, похлопал его по спине, и, как бы случайно заслоняя плакат с русским шпионом, заговорил:

— Я не понимаю, почему меня все боятся. Я старый добрый человек, о котором распускают слухи. Ваш Шелленберг в тысячу раз злее меня, только он умеет улыбаться и говорить по-французски, а я ем яблоки с косточками. Я никогда не обижал коммунистов, разве что расстреливал, но это все Кальтенбруннер виноват: он меня заставлял, а я не причем?

— Конечно, — согласился Штирлиц, а Мюллер, ободренный этим, сказал:

— Пойдем.

— Куда?

— Мне надо сказать вам одну важную вещь, а у меня в кабинете очень дорогие пуленепробиваемые стекла, если вы их разобьете, то всю жизнь будет не расплатиться, так что давайте лучше выйдем.

— Ну, давайте, — вздохнул Штирлиц, с горечью подумав, что эпидемия сумасшествия не миновала и этот кабинет. «Совершенно теряют голову от поражений на фронтах», — подумал он, пропуская Мюллера вперед.

— Только после вас, — сказал Мюллер, — а то еще шандарахнете меня как Холтоффа.

— Воды! — простонал Холтофф, хватая его за брюки.

— Да ну тебя! — отмахнулся от него Мюллер.

— Дайте вы ему попить, жалко же, — сказал Штирлиц.

— Напоите, — буркнул на ходу Мюллер, обращаясь к Шольцу.

— Чем?

— Чем хотите, только не коньяком: ему хватит.

Холтофф с благодарностью взглянул на Штирлица: русский шпион был первым за этот день, кто отнесся к нему по-человечески.

— Мы, видимо, вернемся, — нарочито весело сказал Мюллер.

— Но я еще не вызывал машину, — заметил Шольц.

— А мы никуда не едем.

— Вернетесь скоро?

— Как получится, Шольц, как получится.

— Не пуха вам, господин обергруппенфюрер!

Мюллер вздохнул и, ничего не ответив, повел Штирлица вниз в подвал. Шольц проводил их долгим печальным взглядом. «Ай да сукин сын!» — подумалось ему.

* * *

Переговоры с американцами от имени Гиммлера вел генерал Вольф (таки истинный ариец). Летчик, возивший в Берлин его донесения, каждый раз замечал, как осунулся и похудел генерал.

— Передадите это в собственные руки рейхсфюреру, — говорил он, дрожащей рукой отдавая очередную депешу.

— Передать еще что-нибудь?

— Да, передайте, — быстро, дрожащим голосом заговорил Вольф, воровато озираясь. — Скажите ему, что я больше не могу, что завтра я сам полечу в Берлин.

— Слушаюсь, — сказал летчик и полез в самолет.

— Если вас собьют, — сказал Вольф, судорожно хватая его за руку, — съешьте этот пакет еще до того, как отстегнете парашют.

— Это невозможно, — отвечал педантичный пилот, глядя на огромный пакет.

Вольф поспешно протянул ему банку с горчицей.

— Слушаюсь! — козырнул летчик.

— И помните: никто, кроме рейхсфюрера, не должен ничего знать.

Выслушав доклад летчика, Борман невольно испытал чувство мстительной радости. «Так значит, Вольф возвращается?» — переспросил он, разбив портрет Гиммлера о голову секретаря. — Ну теперь они в моих руках. Теперь я отучу этого засранца рейхсфюрера от всяких там переговоров за моей спиной!

Он вызвал двух своих лучших агентов и, дав каждому по морде, сказал: «Поедете на аэродром. Как только появится генерал Вольф, действуйте по инструкции N125/674-IV-A». Это означало: один бьет по зубам, другой бросается сзади и скручивает руки, а потом «объект» сажают в машину и отвозят к Борману.

* * *

Штирлиц не сразу решился войти в кабинет Шелленберга. После того, как стало известно, что он — советский разведчик, можно было ожидать любой реакции. Но, против ожиданий, Шелленберг встретил Штирлица очень радушно:

— Штирлиц! Тысячу лет тебя не видел! Что же ты ко мне не заходишь? Тебе Столичной?

— Я за рулем.

— Прости старого дурака: конечно Московской.

Он налил Штирлицу полный стакан, а себе плеснул немного в рюмку и сказал:

— Россия. Какое емкое понятие! Сколько связано с ней: загадочная русская душа, русская зима, русская тройка, русские дороги, русская водка, русская свинья, я имею в виду русскую кухню. За Россию, Штирлиц, до дна!

Штирлиц пригубил стакан.

— Я уезжаю, — грустно сказал он.

— Начальство вызывает?

— Да нет, просто дела всякие.

— Рвешь когти? Понимаю, этот Мюллер кого угодно достанет, не обращай на него внимания.

— Да я не из-за этого, — промямлил Штирлиц, изучая свои ногти.

— Понимаю, — внезапно загорелся Шелленберг, — это тайна. Я знаю, что такое тайна: сам работаю в разведке, можешь мне довериться: когда дело касается чужих тайн, я могу молчать как кремлевская стена.

Штирлиц промолчал в ответ. Шелленберг мрачно насупился и сказал:

— Ну, так уж и быть: выпишу тебе документы.

— Выпишите мне мужские и женские документы, — попросил он.

— Зачем? Придется переодеваться.

Штирлиц кивнул. Шелленберг вздохнул и выписал документы.

— Вернешься? — спросил он.

— Постараюсь.

— Возвращайся скорее, Штирлиц. Нам надо о многом поговорить. Мне ты можешь доверять, уж я-то не проболтаюсь.

Уже дойдя до двери, Штирлиц возвратился и положил на стол ключ.

— Мюллер заперся в седьмой камере и не выходит. Покормите его, что ли.

— Заперся? — лукаво переспросил Шелленберг.

Штирлиц смущенно опустил глаза.

— Какая разница… Его можно уже выпустить.

— Договорились, — сказал Шелленберг, пряча ключ в стол. — А в том, что наш разговор останется между нами, можешь не сомневаться.

— Ну да, — рассеяно сказал Штирлиц.

Выходя, он слышал, как Шелленберг говорит по телефону:

— Держись за стул, а то упадешь! Знаешь, с кем я сейчас разговаривал?..

«Трудно будет, — думал Штирлиц, выходя из здания РСХА. — Конечно, можно доказать, что все это неправда, но…»

«Мама! Смотри: русский шпион!» — закричал какой-то малыш, показывая на него пальцем и, получив от матери подзатыльник, заревел.

«Трудно будет», — снова подумал Штирлиц.

Через час он и Кэт уже ехали в Швейцарию.

* * *

Выйдя из самолета, генерал Вольф сразу увидел громил партайгеноссе Бормана. Улыбаясь, они двинулись к нему. Вольфу стало не по себе: уж очень это смахивало на инструкцию N125/674-IV-A, если так, то ему оставалось рассчитывать только на чудо.

Чудо явилось в лице Шелленберга. Как из-под земли возник он за спинами громил и, растолкав их, обнял Вольфа. «Какая встреча! — воскликнул он. — Тысячу лет вас не видел, Вольф! Как долетели?»

Агенты Бормана растерялись: в инструкции N125/674-IV-A ничего не было сказано о Шелленберге, а тот, совсем обнаглев, обернулся к ним и сказал: «А, это вас Борман прислал? Очень мило. Возьмите чемоданчики и отнесите в мою машину. Душечка Борман всегда так заботлив!»

Окончательно сбитые с толку громилы выполнили приказание Шелленберга, тот усадил Вольфа в машину, дал громилам на чай и сказал: «Поцелуйте от меня лысину партайгеноссе Бормана и передайте мой пламенный привет».

Гиммлер, включив радио на всю мощность, кричал:

— Вы провалили операцию и поставили под удар меня, ясно вам это?! Каким образом Борман узнал о наших переговорах?!

Шелленберг покраснел.

— Я не понимаю, — сказал он, — почему вы на меня так смотрите. Между прочим, если бы я не подслушал разговор Бормана с его агентами, то…

Его прервали всхлипывания Вольфа:

— Не ругайте меня, рейхсфюрер, не ругайте! Если бы вы знали, что я пережил за эти дни: по ночам кто-то привязывал меня к кровати; когда я шел на переговоры, черные кошки стадами перебегали мне дорогу; в еде мне постоянно попадались крысиные хвостики и лапки; мои тапочки прибивали к полу, а в сапоги наливали масло; каждый день мне приходили записки за подписью какого-то п. Ш., где мне угрожали смертью, если я не уберусь.

— Что это за п. Ш.? — спросил Гиммлер.

— Пастор Шлаг, — ответил Шелленберг, — есть у нас такой пособник коммунистов.

— Так значит, о наших тайных переговорах знают даже явные пособники коммунистов? — взревел Гиммлер.

— А что вы опять на меня так смотрите? Чуть что, так сразу Шелленберг, будто я баба какая болтливая! Да, я общительный: разведчику нельзя иначе, но не болтливый: если надо, то я могу молчать как берлинская стена.

— Какая стена? — переспросил рейхсфюрер.

— Берлинская.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

(ШЕЛЛЕНБЕРГ)

Иногда он выбалтывал даже то, чего и знать-то не мог.

* * *

Борман проснулся от поцелуя в лысину. Перед ним стояли два его агента.

— Это вам от Шелленберга, — сказал один из них.

— С пламенным приветом, — добавил другой.

Борман не впал в истерику, хотя и понял, что его обманули: он собрался с мыслями и спустил громил с лестницы, изрубил топором портреты Гиммлера, выбил стулом окно, выбросил туда остатки портретов, набил морду секретарю; спускаясь в гараж, плюнул в лицо какому-то генералу, который именно в этот момент, задумался, не напрасно ли он голосовал в тридцать третьем за Гитлера, в гараже Борман проколол шины всех автомобилей и, окончательно успокоившись, взял такси, так как шины его личного автомобиля оказались проколоты, и помчался к фюреру. У него остался только один шанс: успеть туда раньше Гиммлера.

Борман понял, что проиграл, когда услышал громкий смех из-за двери с табличкой «фюрер». Когда он вошел, смех прекратился и фюрер, приподымаясь из-за стола, вежливо сказал: «Как хорошо, что вы зашли к нам, Борман. Мы тут с Гиммлером и Шелленбергом только что о вас говорили».

Наглые морды Гиммлера и Шелленберга ехидно улыбались из-за его спины.

— Продолжай, Генрих, — сказал фюрер Гиммлеру.

Тот наклонился к его уху и, искоса поглядывая на Бормана, зашептал:

— Приходит, значит, к нему жена Геббельса…

Шелленберг вдруг схватился за живот и весело, звонко засмеялся. Посмотрев на него, засмеялся и фюрер, и вот все трое, забыв о стеснении, хохотали, наваливаясь на стол. Борман заскрежетал зубами и вышел. А за спиной у него слышался надрывный голос фюрера:

— А дальше? Дальше-то что?

— Дальше нельзя, — надрываясь от смеха, отвечал ему Гиммлер, — дальше неприлично.

Когда Борман выходил из бункера, за его спиной один охранник спросил у другого:

— Знаешь анекдот про жену Геббельса?

— Нет.

— А, черт! Я тоже.

* * *

Секретарь Бормана застал своего шефа за одним из его любимых занятий: высунув язык от напряжения, он пририсовывал на портрете рейхсфюрера ослиные уши. Увидев секретаря, он подскочил к нему и, потрясая кулаками, прорычал:

— Следует строго запретить всем членам партии рассказывать гнусные анекдоты о вождях, особенно когда они не знают, чем эти анекдоты кончаются.

— Совершенно с вами согласен, — поддакнул секретарь. — К вам фрау Геббельс пришла, прикажете впустить?

* * *

Штирлиц встретился со связником в маленьком бернском кабачке. Связник передал ему, что в создавшихся условиях Центр не может настаивать на возвращении Штирлица в Германию, но если он сам чувствует в себе силы, то вскоре ему поручат новое, еще более интересное задание. Также связник сообщил, что за успехи в работе Штирлиц награжден переходящим красным вымпелом и званием Героя Советского Союза (посмертно). Штирлицу вдруг страшно захотелось пройтись по РСХА с геройской звездой на мундире, чтобы там все со стульев попадали. А связник, между тем, сказал, что он лично восхищен работой Штирлица и хочет с ним выпить.

— Я за рулем, — ответил Штирлиц, подумав: «Ну почему все хотят меня напоить?», но все же выпил. Водка ударила ему в голову и он, пристально посмотрев в глаза связнику, сказал:

— Если у вас найдется десять минут, не могли бы вы подождать, пока я напишу письмо?

— Десять минут у меня найдется, — ответил связник.

Штирлиц вырвал несколько страниц из записной книжки и, взяв самописку в левую руку, написал: «Здравствуй, любовь моя!»

Ты, любовь моя, извини,

Что я не писал:

Я за эти долгие дни

Очень уставал.

В каждом сне встречаюсь я с тобой,

Но обязан я продолжить бой,

Так что, я боюсь,

Скоро не вернусь.

Если скажут, что я был жесток,

Слухам ты не верь.

Обходился я всегда как мог

Без больших потерь.

Если я кого и убивал,

То всегда от этого страдал.

Ты пойми, жена:

Это же война.

И теперь продолжу я вновь

Свой нелегкий труд.

В нем твои мне верность и любовь

Силы придадут.

Если трудно станет мне в борьбе,

То тогда я вспомню о тебе

И смогу опять

Битву продолжать.

Жену Штирлиц видел всего один раз. Ее показали ему издалека в берлинской пивной. Подойти к ней он не имел права, но он сразу полюбил ее и хранил верность до сих пор.

— Мой поезд отходит через десять минут, — сказал связник, — пишите быстрее.

Штирлиц посмотрел на листок из записной книжки: «Здравствуй, любовь моя!» — это все, что он успел написать. Он скомкал свои листки и сказал:

— Извините, что я задержал вас так сильно. Не стоит тащить это через три границы.

Они попрощались и Штирлиц пошел к своей машине. «Трудно будет, — подумал он. — Как выполнять задание, когда все косятся, спрашивают о здоровье Достоевского и просят научить играть на балалайке? Трудно будет, да кому сейчас легко?»

Штирлиц долго еще стоял у машины и курил. Он имел на это право, потому что он решил вернуться в Германию.

Content

Леонид Свердлов
Ай да сукин сын!