Леонид Свердлов

ДОБРЫЕ ГЛАЗА,

или

БРАТЬЯ ПО ВЕРЕ

Через много веков в преданиях и научных книгах дошло до нас имя великого князя киевского Владимира Красно Солнышко. Говорят, он был отважный воин, богатырь и красавец, крови пролил немало, и боялись его соседи и подданные, но глаза у него были добрые-добрые, даже если он убивал кого-нибудь. Был он человеком отзывчивым и, если кому какая помощь нужна была, никогда не отказывал. Вот, случилось в Византии восстание. Взбунтовался полководец Варда Фока, объявил себя императором и сверг бы, наверное, законную власть, если бы Владимир не пришел на помощь.

Победу праздновали в Константинополе. Император пригласил Владимира на службу в Софийский собор и тот, хоть и не верил в христианского бога, был так восхищен красотой церкви и пышностью службы, что долго не мог прийти в себя.

— Вот это, я понимаю, вера! — говорил он императору за ужином. — Красиво верите, с чувством. Не то, что некоторые. Ко мне все время проповедники приходят и в свою веру обратить хотят. И все, конечно, свою веру хвалят, а другие ругают. Я, чтоб разобраться, специально людей в разные страны посылал посмотреть, у кого вера красивее. Волжские болгары стоят раком и гундосят чего-то, у немцев тоже не разберешь, где свадьба, а где похороны. Разве это вера? Верить надо весело, я так думаю, чтоб жить хотелось, чтоб душа радовалась, чтоб красота всякая. Вот, у вас правильная вера.

— Вам, Владимир, стоило бы покреститься, — посоветовал император.

— А что, и покрещусь! Мне это раз плюнуть.

Владимир выпил залпом кубок греческого вина и огляделся своими добрыми и уже захмелевшими глазами. Вновь потянуло его к прекрасному. Он дотянулся до императора, пощупал ткань императорского рукава, одобрительно цокнул языком и спросил:

— Вась, а ты где одеваешься?

— В каком смысле?

— В смысле, где шмотки берешь?

Император постарался не показывать раздражения и насколько возможно вежливо ответил:

— Это, уважаемый коллега, не шмотки, как вы только что изволили выразиться, а облачение православного царя.

— Вот и я о том же! — кивнул Владимир. — Шикарное у тебя облачение, я тоже такое хочу. Деньги-то у меня есть, но где сейчас сыскать хорошего портного? Порекомендуешь?

Владимир и сам был одет вполне прилично, по последней моде. Но рядом с византийским императором он все равно выглядел как бедный родственник.

Император нахмурился, подумал с секунду над ответом и сказал:

— Я православный царь, и мне положено такое облачение, а вы, к сожалению, язычник и варвар. Вам эти одежды не к лицу.

Владимир хотел было обидеться, но его мысли уже перенеслись к другому предмету, не менее красивому и занимательному, чем царская одежда.

Внимание князя привлекла Анна — сестра императора. Владимир покрутил ус, хлопнул царевну по заду и задорно ей подмигнул.

— Красивая у тебя сеструха, Вась. Мне такие нравятся. Я согласен.

— С чем согласен?

— Как это с чем?! Жениться согласен. Я ж человек порядочный: если мне девушка нравится, то я завсегда на ней женюсь.

Император поперхнулся. Владимир хлопнул его по спине так, что тот чуть не упал лицом в тарелку.

— Дорогой друг, — сказал император, прокашлявшись, — я так понимаю, вы уже женаты.

— А то ж! Мальчик я что ли! У меня восемьсот жен. Так что опыта в этом деле сколько угодно. Все довольны, можешь любую спросить.

Император еще раз прокашлялся и медленно, тщательно выбирая слова, ответил:

— Я ценю вашу дружбу и военную помощь. Вы были бы прекрасной партией для моей сестры, но вера не позволяет нашим девушкам выходить замуж за язычников. Вот когда вы примете православное крещение, я готов вернуться к этому вопросу.

— Ну, ты и завернул! Если я тебя всем устраиваю, так давай сразу и поженюсь. А потом и покрещусь, как время будет.

— Нет, Владимир, — твердо ответил император. — Сначала вы покреститесь, а потом поженитесь. Иначе никак нельзя.

— Ладно, — Владимир пожал плечами. — Покрещусь. Присылай невесту.

Когда прием закончился, у императора состоялся не очень приятный разговор с сестрой.

— Так значит, дорогой брат, я стала предметом торга? Ради высокой политики вы готовы предложить меня любому бандиту?

— У этого бандита, к вашему сведению, сильнейшая армия в Европе, — устало ответил император. — Восстание Фоки мы без его помощи вряд ли б подавили. Владимир может быть полезнейшим союзником или опаснейшим врагом. Это зависит от нас.

— С таким человеком бесполезно заниматься политикой. Вы же видели, он понимает только силу.

— Мы и покажем ему силу. Силу истинной веры. Если благодаря вам, моя сестра, мы сумеем наставить его на этот путь, мы получим верного союзника, а православный мир могущественного защитника. Мы войдем в историю, сестра. Ради этого стоит стерпеть немного грубости. По крайней мере, он в своей грубости искренен и непосредственен как ребенок. Он может убивать, но не лгать. Вы видели, какие у него добрые глаза? Церкви нужен такой сын. И мы должны все сделать, чтобы церковь такого сына обрела. Впрочем, этот Владимир не так прост, как пытается казаться. Пока что он только обещает, но я буду молиться о том, чтобы его обещания стали делом. И не только молиться.

— И вы хотите принести меня в жертву своим политическим намерениям? Не пойду за Владимира! Не пойду в плен к варварам! Слышите?! Лучше здесь умереть!

— Сестра! Вы ведете себя как мещанка! Не забывайте о вашем высоком положении. Через вас бог обратит русскую землю к покаянию, а нашу землю надолго избавит от ужасов войны. Бог ждет от вас этот подвиг, и вы совершите его, хотите вы этого или нет, не будь я византийский император!

По дороге в Киев Владимир был мрачен.

— Ну, как с ними можно иметь дело? — жаловался он своему дяде и лучшему другу боярину Добрыне. — Как помощь моя нужна, так сразу «дорогой Владимир, не будете ли столь любезны», а как попросишь их о чем, так сразу «варвар». Я, может, книжек побольше ихнего императора прочитал. Кто он, чтоб от меня нос воротить? Он меня победил хоть раз? Шмотки нельзя: «язычник», жениться нельзя: «язычник». Я ему, может быть, честь оказываю. Другой бы спасибо сказал. Можно подумать, для его сестры есть более достойный жених! Да я, когда был помоложе, за такие вещи…

— Это да, — согласился Добрыня. — Что ты за такие вещи делал, все знают. Этот император серьезно нарывается. Не пойму только, что ты нашел в его царевне. Ничего ж особенного. У тебя есть жены и покрасивее.

— Есть, — согласился Владимир. — Красавиц на Руси пруд пруди. А толку? Что они умеют, кроме как подарки вымогать? А эта культурная, благородных кровей. Она наверняка и стихи продекламировать может, и о греческих философах порассуждать. Может, с ней и я хорошим манерам научусь. А то ведь я у них во дворце дураком себя чувствовал. Стою и не знаю, во что высморкаться, как в носу поковырять. У них же все по правилам. Культура. А наши бабы разве чему научат? Деревенщины! Одна Рогнеда культурная. Княжеского рода все-таки. Так ведь она психованная. Недавно меня зарезать хотела.

— Да ну! А ты чего?

— Вначале, ясное дело, убить хотел, так она сыном прикрылась. Мне неудобно стало. Я ей город подарил, и пусть катится. И что это на нее нашло?

— Ну, ты ее изнасиловал на глазах у родителей, родителей убил и жениха ее, брата своего Ярополка тоже. Может она из-за этого?

— В жизни всякое случается. Но это когда ж было! Я извинился уже. Сколько теперь можно дуться? Молодой был, горячий. Она сама виновата. Я ведь сперва к ней по-хорошему. Посватался. А она говорит: «Не пойду за сына служанки». Ярополк ей оказался, видите ли, по сердцу. Естественно, я вспылил. Я не злой вообще. Просто сердить меня не надо.

Весь Киев вышел встречать своего князя. Народ любил Владимира и знал, что тот непременно отметит свое возвращение из дальнего похода грандиозным пиром.

Так и вышло. Несколько дней весь город гулял. На улицах накрыли столы, наливали греческое вино, которое князь привез из Византии. Подвыпивший Владимир рассказывал о своем походе, но еще больше о славном Царьграде, который он посетил после победы.

«Такого никто еще не видел. Город огромный: за день всех улиц не обойдешь. Дома большие, культура такая, что ни посрать, ни пернуть, а посредине дом здоровенный, они его Софией называют. Там внутри картины, золото, украшения всякие, аж дух захватывает. Они там как запоют! В ушах звенит, глазам радость, душа поет вместе с хором».

— Любит наш Владимир, чтоб все красиво было, — сказал кто-то из слушателей.

— А красота это самое главное, — согласился князь. — От нее и человек лучше становится. Видишь, какие у меня добрые глаза. Это потому, что я все время на красоту смотрю. Как в какое новое место приеду, так сразу иду туда, где красиво. А будет время, когда Киев самым красивым городом станет. Вот увидите.

Владимир огляделся. Красив город Киев, но до Царьграда ему еще ой как далеко. Нетвердой походкой князь направился к святилищу, которое он велел воздвигнуть, как только захватил Киев. В центре главный бог Перун, а рядом другие боги, попроще: Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл и Мокошь. Красив Перун, ничего не скажешь: сам деревянный, резьбой украшенный, голова серебряная, усы золотые. Да и остальные боги хороши. Но разве сравнить это со Святой Софией! А ведь раньше Владимиру казалось, что Киев со своим святилищем весь мир по красоте превзошел.

«Ну что, Перун, — задумчиво заговорил князь, — не уважают нас с тобой в Царьграде. Варвары мы, значит. Не по чину нам красота византийская. Наше дело без штанов по деревьям лазать. Но нам-то с тобой что их понты? Плюнуть да растереть. Что нам не дают, мы же и сами взять можем. А? Вот и я так считаю. Все равно Киев краше всех будет. К нам из Царьграда еще туристы приезжать станут. Приглашу художников всяких из той же Греции. Ничего, сперва поморщатся, а потом приедут как миленькие. Денег-то у меня навалом. А то и своих художников заведем. У нас талантов пруд пруди. Недавно один, забыл как зовут, так голую бабу нарисовал, что я по пьяни чуть на ней не женился. Что думаешь, Перун, переплюнут наши художники византийских?»

Видимо, ответ Перуна удовлетворил Владимира. С довольной улыбкой он обернулся к народу, который последовал к святилищу за ним, но держался на расстоянии, чтобы не мешать непосредственному общению князя с богами.

«Ну что, народ, — весело сказал Владимир, — я, вот, думаю, а не принести ли нам жертву?»

Народ одобрительно зашумел.

«Добровольцы есть?» — пошутил Владимир.

Шум немедленно прекратился.

«Ну, я так и знал. Как обычно, то есть. Ладно, будем бросать жребий».

Жребий пал на варяжского юношу по имени Иоанн. Отец его Федор вступился за сына: «Мы православные! — закричал он, заслоняя Иоанна. — Нам вера запрещает приносить человеческие жертвы!»

Владимир просто в бешенство пришел от этих слов.

«Вы придуриваться-то кончайте! — заорал он. — Кто сказал, что вы жертву приносить будете? Поясняю для особо одаренных: в жертву будут приносить вас!»

Но варяги не уступали. Они мужественно защищались, пока разъяренная толпа не убила их. А мрачный Владимир стоял в стороне и ворчал: «Ну что за люди! Как других в жертву приносить, так всегда пожалуйста, а как самих в жертву приносят, так сразу начинаются всякие нелепые отмазки. Все настроение испортили, уроды!»

Время шло, Владимир все больше мрачнел. Каждый день он поднимался на башню, смотрел, не едет ли кто.

— Ты никак невесту из Царьграда ждешь? — спросил его как-то Добрыня. — Брось. Неужто ты византийцам поверил. Всем известно, как они слово держат.

— Обманут, думаешь?

— Конечно. Они всех обманывают.

— А это мы посмотрим. У нас на их хитрость тоже меры найдутся.

Владимир потянулся, посмотрел на небо и неожиданно переменил тему:

— Что-то лето у нас никак начаться не может. В Крыму-то сейчас, небось, получше.

— В Крыму сейчас самый сезон, — ответил Добрыня.

— А что, Добрыня, не устроить ли нам себе каникулы? Надоело уже в Киеве торчать. Может, на юга прокатимся? А?

— Хорошая мысль, — охотно согласился Добрыня. — Пойду, прикажу седлать коней.

Владимир со своим войском отправился в Крым и уже через несколько дней осадил город Корсунь.

Осада затянулась.

«Местный бог им помогает что ли, — жаловался Владимир, обходя позиции своего войска. — Может, жертву ему принести надо? Чего он им только помогает, пусть и мне поможет».

Мимо Владимира просвистела стрела.

«Ну вот, помог», — сказал Владимир, снимая со стрелы записку.

«Перекопайте и переймите воду, она идет по трубам из колодцев, которые за лагерем вашим с востока, — прочитал он. — Подпись: Анастас. Кто такой Анастас? Не знаю такого. Но идея мне нравится. Если получится — покрещусь».

— Ты всегда так говоришь, — усмехнулся Добрыня.

— Жизнь долгая. Я же не говорю, что сразу покрещусь.

Идея Анастаса оказалась удачной. Через несколько дней Корсунь сдался.

Приказав праздновать победу, Владимир со своей дружиной отправился на экскурсию по городу. «Как приезжаете к грекам, первым делом надо идти в церковь, — со знанием дела объяснял он. — Там у них самое культурное место».

Войдя в церковь, Владимир замер в восхищении. Медленно обведя взглядом иконостас, он проговорил: «Красота-то какая! Что же мы со всем этим делать будем?»

— Ясное дело! — бодро сказал кто-то из воинов. — Порубить все нахрен и сжечь.

— Член себе нахрен поруби, умник! — не оборачиваясь, бросил Владимир. — Дрова тут тебе что ли? Не видишь, что это произведения живописи, судя по всему, старинные и представляющие значительную культурную и историческую ценность!

Только тут князь заметил стоявшего у алтаря священника.

— Ты, папаша, на них не обижайся. Невоспитанные они. Что поделаешь, нету у нас в Киеве ни библиотеки, ни выставки какой-нибудь. Кроме скоморохов никакой культуры. Вот и дичаем потихоньку. Ну, это ничего. Ты к нам заезжай лет через пять. Не узнаешь Киев. Мы у себя такую культуру заведем, что вы к нам еще учиться ездить будете. Я у себя в палатах уже ремонт сделал, только стены украсить нечем. Думаю, коллекцию живописи собрать. Люди посмотрят и сразу вырастут в духовном плане. Эти картины для начала самое то. Забираю их для культурного роста Киева.

— Безбожник! — воскликнул священник, поднимая над головой крест. — Господь накажет тебя за надругательство над святыми иконами! Молнией разразит!

Владимир нахмурился.

— Молнией разразит? — повторил он.

Князь сделал своим людям знак оставаться на месте, приобнял священника и отвел его за колонну.

— Это, что предупредил, конечно, спасибо. Я не знал. Ну, давай, мы это так решим: я тебе обеспечу безбедную старость, а ты с богом вопрос урегулируешь, ну, что никого молнией разражать не надо. А за мной не заржавеет: я ему жертву принесу — того полудурка, что все нахрен порубить предлагал. Идет?

— Всемилостивый господь бог наш не принимает человеческих жертв, — ответил священник.

— Не принимает? Серьезно? Значит, не соврали варяги. Как же быть?

На этот раз Владимир ушел из церкви ни с чем, бросив лишь на ходу провинившемуся ратнику: «Вот тебе, раздолбай, точно покреститься надо. Ты даже не представляешь, козел, как тебе сейчас повезло!».

Вскоре в Корсунь прибыл посланник византийского императора.

— Мой государь выражает вам свое расположение и просит передать, что ваши недружественные действия вызывают у него озабоченность и недоумение. Он хочет знать, чем вызвана неспровоцированная агрессия в отношении мирного города.

— Да просто все, — ответил Владимир, сплевывая вишневую косточку. — Мы с твоим царем уговорились, что он за меня сестру отдаст. Ну, я ее ждал-ждал, а потом подумал, что ей в Киев далеко, наверное, ехать. Ну, я не гордый — решил ее здесь подождать. Дождусь и уеду.

— В связи с этим император просил передать, что ваша с ним договоренность остается в силе: он выдаст за вас свою сестру как только вы примете святое крещение.

Владимир ухмыльнулся.

— Налицо явное недоразумение. Твой царь думает, что он захватил мой город и ставит условия. Ты ему объясни, что все как раз наоборот.

— Я передам императору ваши условия.

— Ага, только пусть время не тянет. Скажи, что чем дольше он будет яйца чесать, там меньше тут от города останется. Да и мне здесь начинает надоедать. Подумываю уже, а не заехать ли мне за невестой прямо в Царьград. Знаешь ведь, как оно из-за баб то бывает. Твой царь сам про Троянскую войну рассказывал, когда я к нему приезжал. Это тот самый случай.

Посол низко поклонился.

— В знак своего расположения мой государь прислал греческое вино, которое вам больше всего понравилось во время недавнего визита в Константинополь.

— Вот за это спасибо! — во весь рот улыбнулся Владимир. — Вино у вас хорошее. С ним и ждать будет проще. Хороший царь человек, хоть и прохиндей. Непременно выпью за его здоровье.

Владимир залпом осушил поднесенный ему кубок и с удовлетворением вытер усы рукавом. «Доброе вино. Крепкое. У меня аж в глазах потемнело. Сильно потемнело. Эй, только мне так темно или это туча солнце закрыла?»

«Это господь тебя карает за богохульство и идолопоклонство», — донесся до Владимира голос корсуньского священника.

«Не мог меня бог покарать! — закричал Владимир. — Я за всю жизнь ни одного бога не обидел! Я ли идолов не ставил? Я ли жертв не приносил?»

«Молись, сын мой, чтоб простил он тебя, чтоб отпустил твои тяжкие грехи и дозволил снова видеть свет божий».

«Перун, сильнейший из богов! — взмолился Владимир. — Помоги своему верному поклоннику! Не допусти, чтобы такие добрые глаза перестали видеть! Как же я теперь на красоту смотреть буду? А без красоты мне и жизнь не мила».

Но то ли связь была в тот день плохая, то ли занят был Перун какими-то своими божественными делами, но он мольбы не услышал. Или не захотел услышать, кто его теперь разберет. Во всяком случае, зрение Владимиру не вернулось.

Не видя света, он потерял счет дням. Он не знал, сколько прошло времени, когда в Корсунь приехала его царьградская невеста.

«Не надо мне ее! — закричал Владимир. — Пусть обратно едет. Как я ей в таком виде покажусь? Сватался богатырь, а жениться будет калека! Да и я ее все равно видеть не смогу. А ну как мне другую подсунут!»

«Успокойтесь, мой дорогой жених, — сказала царевна. — Бог не только карает нечестивцев, но и отпускает грехи тем, кто стал на истинный путь. Вам, наконец, следует принять святое крещение, как вы уже давно обещали».

«Делайте со мной что хотите, — ответил Владимир. — Мне уже все равно».

Он не видел обряда, который совершал корсуньский священник с попами, что приехали вместе с царевной, лишь молитвы радовали его слух.

— Видишь ли свет божий, сын мой? — услышал он, причастившись святыми дарами.

— Вижу! — воскликнул он. — Теперь вижу! Ну и могуч ваш, в смысле, наш бог! А мир теперь еще краше стал!

На следующий день после свадьбы Владимир со своими воинами долго молился в той самой церкви, которую он посетил сразу после победы. Священник с умилением смотрел на него и не мог узнать в смиренном христианине того дикого варвара, который совсем недавно хотел разграбить церковь. Владимир молился истово: крестился клал земные поклоны, прикладывался к иконам и святым мощам. Наконец, он встал, испросил благословения и сказал: «Спасибо, отец, что наставил меня на путь истинный. Теперь, как приеду в Киев, сразу народ к вере приобщу. И церковь построю такую, какой нигде еще не было. И будет народ смотреть на эти иконы, красотой их восхищаться и приобщаться к истинной вере. Так что, ребята, грузите иконы! Да осторожно! Увижу хоть одну царапину — такую епитимию на всех наложу, что до зимы присесть не сможете. А насчет господа — ты не волнуйся. Я с ним сейчас обо всем договорился — он согласен. Ты, отец, кстати, тоже с нами поедешь. Будешь моих оглоедов просвещать. У тебя, вижу, к просвещению большой талант. Засиделся я тут, пора домой. Кстати, я слышал, живет у вас в городе один добрый человек по имени Анастас. Так вот, он тоже со мной поедет. Незачем ему тут оставаться. Ничего хорошего ему это не сулит».

Владимир покидал Корсунь в отличном расположении духа. Войну он выиграл, глаза его снова видели, он вез богатую добычу и красавицу жену, ему теперь покровительствовал новый могущественный бог. А Добрыня был не весел.

— А что, Владимир, — говорил он, — Христос-то только одну жену иметь дозволяет.

— Да? Ну, это правильно, наверное. Все хорошо в меру.

— Так у тебя же их несколько сотен. Как с ними быть?

— Ну, я ж с ними в церкви не венчался, значит, не считается. Не жены они мне больше то есть.

— Жалеть не будешь?

— Не-а. Это ведь я по молодости думал, что жен чем больше, тем лучше. Сейчас уже разобрался, что от этого радости гораздо меньше, чем забот. Каждой угождай, от каждой претензии выслушивай, что других, мол, больше любишь, чем ее, тещ опять же как собак нерезаных, истерики, слезы… Ну их всех! Пускай теперь без меня поживут. Посмотрим, насколько это у них лучше выйдет. Небось, еще уговаривать теперь будут, чтоб не бросал. Не уговорят. Всё. Пусть идут куда хотят, пусть замуж выходят за бояр по своему выбору.

— Где столько бояр возьмем?

— Ничего, новых наделаем. Зато какую ношу я с себя свалю! Другие всю жизнь с одной женой развестись не могут, а я, вот, с восьмью сотнями разом. Рогнеду только жаль. Ее одну. Но я ж с ней все равно уже не живу. Она, кстати, ни за какого боярина не пойдет. Уж ее характер я изучил. Ничего по-моему не делает, все наперекор. Не знаю уж, что она на этот раз отчебучит, но точно как я сказал — не сделает. Гордая. За это я ее и любил.

— Меня вот что еще беспокоит, — продолжал Добрыня, — не понравится богам твой поступок. Перун осерчает.

— Это, Добрыня, его проблемы. Бабка моя, княгиня Ольга тоже, вот, покрестилась. А ведь она женщина умнейшая была.

— Известное дело. Только ведь ей тогда лет сколько было: терять уже нечего. А у тебя жизнь долгая впереди. Опасно жить в конфликте с богами. Вон, сколько эпоса на эту тему.

— Так ведь боги, Добрыня, не сами собой сильны — они нашей верой сильны. Что такое бог, которому никто не поклоняется? Деревяшка бесполезная. Не получит Перун больше жертв — позлится, позлится и с голоду околеет. А кто Перуну жертвы приносит? Я. Так кто из нас кого бояться должен?

— Так-то так, но ведь жертвы ему не один ты приносишь.

— А вот это, Добрыня, мои проблемы.

Владимир собирался нанести Перуну упреждающий удар. Едва въехав в Киев, он соскочил с коня и с диким ревом «Где Перун?!» рванулся к святилищу.

Перун, как обычно, стоял на своем месте, никуда бежать или прятаться от разгневанного Владимира он не собирался. А зря. Сейчас Перуну было б лучше князю на глаза не попадаться.

«Вот ты где! — сказал Владимир, остановившись перед идолом. — Стоишь, значит? Сказать мне ничего не хочешь? Ну, там, извиниться, например. Тебя не удивляет, что я все вижу? Это меня не ты исцелил, а другой бог. А ты где был в это время? Сколько я тебе жертв приносил, а как мне от тебя что-то понадобилось — тебя нет. Характерная ситуация, да? Думаешь, что я закончил? Ошибаешься. Я еще половины всего не сказал. Я, пока видеть ничего не мог, о многом подумать успел, и вопросов у меня к тебе немало накопилось. Хочу для начала услышать правдивую историю о том, как погиб мой героический отец. Напомню: он пал в неравном бою совсем недалеко отсюда. Ему можно было помочь. Почему не помогли? Что? Ярополк, говоришь, войско не прислал? За дурачка меня держишь? Это с каких пор судьба великого князя зависит от его сына? Кто помешал Ярополку прийти на помощь? А? Чем тебе мой отец не угодил? Мало он тебе жертв приносил? От веры христовой отказался, так в тебя верил. И где благодарность? Молчишь, полено липовое. Хорошо, поговорим о другом. Как мой брат Олег погиб? В ров свалился во время боя? Чего это князья просто так в ров падать стали? Опять Ярополк виноват? А кто Ярополка с Олегом стравил? Не ты? Ну, конечно! Кстати, опять о Ярополке. Он сам как умер? Как-как? Убили по моему приказу? Ах, как мы здорово отмазываться умеем! А кто меня на это подбил, кто мне позволил такой грех на себя взять? Ах да! Мы же с тобой язычники, нам братоубийство не грех. Вот и смотрит на нас весь цивилизованный мир как на подонков. Что глядишь? С чем-то не согласен? Скажи, мы все тебя слушаем. Молчишь? Ну, я так и знал».

Перун молчал. Он не привык к такому обращению и никак не мог ожидать его от Владимира. Гордость не позволила бы богу оправдываться и опровергать эти суровые обвинения.

Владимир помолчал недолго, ожидая от Перуна ответа, а потом обернулся к стоявшим поодаль киевлянам и решительно махнул рукой. «Вали его, ребята!»

Киевляне оторопели. Обвинения, конечно, серьезные, но кто б мог подумать, что князь пойдет так далеко. Из легенд и сказаний все знали, чем чревата ссора с богами, но о том, чем чревата ссора с князем, все знали и без легенд, потому перечить Владимиру не стали.

«Валите его! — кричал Владимир. — Бейте гада! Кидайте в Днепр! Не пускайте к берегу! Пусть плывет до самой Хортицы, где Святослав, отец мой, погиб! Пусть вспомнит, зараза, как это было!»

Бога, привязанного к хвосту коня, тащили до самого Днепра, били палками, сбросили в реку и долго гнали вниз по течению. Преходяща земная слава, будь ты даже сам бог Перун. Ничто в жизни не вечно.

«А этих, — сказал Владимир, указав на оставшихся богов, — порубите, пожалуй и сожгите. С главарем разобрались, а с мелочью всякой и возиться лень».

Оставшиеся боги вряд ли сделали Владимиру что-то плохое. С некоторыми из них он даже состоял в родстве, но ему было не впервой расправляться со своими родственниками, а народ воспринял это как проявление принципиальности. Народ уважает князей, которые казнят невзирая на дружбу и родство.

«Ну что, народ! — обратился к киевлянам Владимир, закончив расправу. — Думаете, как мы дальше жить будем? Хорошо жить будем. Будет у нас теперь бог истинный и триединый. Завтра сутра чтоб все к Днепру приходили. Будем новую веру принимать. А кто не придет, тот мне не друг».

Народ очень хорошо знал, что с великим князем лучше дружить. Да и не жить же без бога. На следующее утро к Днепру пришли все. Священники, приехавшие в Киев вместе с Владимиром, замучались крестить столько народу. А ведь это было только начало: Киев еще не вся Русь.

А после крещения Владимир устроил пир на весь мир. Весь Киев был зван ко княжескому столу, а кто не мог прийти, тому на дом приносили еду по его заказу.

Наступали новые времена, и это надо было хорошо отметить.

«А где идолы стояли поганые, там церковь построю! — разглагольствовал Владимир. — И еще церковь построю там, где этих двух чудиков варяжских убили, которые в жертву не хотели. А что, у нас все как у людей. Тоже свои святые мученики имеются. Погибли геройски за веру христову от рук безбожного языческого царя, то есть меня. Во!»

Все на Руси после этого переменилось. Только пиры князя Владимира остались как прежде. Любил Владимир повеселиться, себя показать, на людей посмотреть. И, хотя, не все просто проходило с крещением Руси: старый мир сопротивлялся как мог, волхвы, идолопоклонники не давали покоя молодой православной державе, но Владимир всегда находил время сесть за стол со своим народом, выпить, закусить и обменяться последними новостями.

— Это все только начало, — говорил он. — Вы посмотрите на Русь лет этак через десять. Вот разгоним мироедов волхвов да идолопоклонников и так заживем, как и в сказке не бывает. В каждой деревне церковь построим, дети в школах учиться будут, красота будет такая, что и глаз не оторвать. Бог всеблагой дарует всем жизнь вечную. И будет эта жизнь счастливой и радостной. Вот, вспомните, как оно раньше было: приходит, скажем, князь за данью. Как волк к овцам приходит, иначе и не выразишься. Горе принесет и разорение. Обберет всех до нитки, а на эти деньги идолов поганых поставит и землю русскую жертвенной кровью осквернит. Разве можно такое теперь представить?! Теперь придет к вам князь — такой же агнец божий, как и вы. Радость вам принесет и благодать господню. Вы ему сами все до нитки отдадите. Не откажете же вы своему брату по вере! А он на эти деньги церковь построит и врагов веры христовой с Руси погонит.

— А нам-то что с ними делать, с мироедами-то? — спрашивали Владимира крестьяне. — Мы, вот, недавно поймали. Волхвы, не иначе. Хотели их гнать, а потом решили и всех поубивали.

— Очень толковый подход. Был момент, я из христианского смирения вообще казнить перестал. Поскольку заповедь есть такая, чтоб не убивать. Но мне уж попы все объяснили. Ведь сотни лет лилась христианская кровь. Нас душат со всех сторон, а мы должны дрянь какую-нибудь пожалеть, чтоб все назад возвернулось? Так что для волхвов-мироедов суд один — божий. Гореть им всем в адском пламени, и чем быстрее, тем лучше. Так что правильно вы все сделали. Бог им на том свете спуску не даст — вот увидите.

— Князь, а ты бога-то видал?

Владимир, лукаво усмехнулся.

— Конечно, видал, а что?

— Посмотреть охота. А то мы намедни поспорили с мироедами, они говорят: рыжий да косой. А мы считаем, что он самостоятельный мужчина, строгий и огромадного роста.

— Я, когда в Корсуни глазами страдал, он ко мне явился, — рассказал Владимир. — Ну, что тут о нем скажешь. Обыкновенный он. Ростом примерно с меня, борода тоже, усы. Нос немного другой формы. А глаза! Мои глаза видишь? Так вот, у него еще добрее.

Владимир Красно Солнышко — последний князь-варвар умер в преклонном возрасте в собственной постели, что до сих пор в его семье было не принято.

С языческими богами ушли с Руси времена варваров.

Предки Владимира завоевали самую большую территорию в Европе. Но это была только территория. При Владимире на Руси появился еще и народ. Прежде людей, живших на русской земле, объединяла разве что общая повинность платить дань киевскому князю. Теперь же их объединила общая вера. Начался второй эпизод нашей истории. Эпоха братской христианской любви, хотелось бы надеяться.

Прошла гражданская война, в которой язычники не смогли противостоять новой, чужой, не исконной, но все же очень подошедшей русскому народу вере. Потом была борьба за власть среди детей Владимира, международное признание, репрессии, реабилитации, застой, склока в верхах, разорвавшая страну на части.

Не прошло и двухсот лет после крещения, а неизвестный автор «Слова о полку Игореве» уже с тоской вспоминал о навсегда ушедшей единой и могучей Киевской Руси. Это было уже другое время, другой эпизод нашей истории.

Прошла тысяча лет, но напрасно думают, что Киевская Русь — что-то далекое и не имеющее к нам отношения. Это наша земля и это наше время. Бытовые условия, конечно, отличались. Но люди были те же самые. В аналогичных условиях они действовали точно так же, как и сейчас. Это были наши предки. Кстати, предков у нас тогда было гораздо больше, чем, скажем, сто лет назад. Полети какая-нибудь печенежская стрела немного в сторону и, возможно, не было бы сейчас в живых меня или того, кто это читает.

Жили люди иначе, но цели в их жизни были примерно такие же, люди так же стремились к счастью: своему и своих детей, поступали благородно и не очень, любили, дружили, предавали.

Говорили они на другом языке, но была их речь нисколько не поэтичнее нашей. Далеко не белым стихом они обычно разговаривали. Наши предки, наши люди.

И сам ход истории Киевской Руси нам знаком. Примерно полтора века было отпущено этому государству. Всего в два раза больше, чем Советскому Союзу. И в истории Киевской Руси можно как в зеркале увидеть то, что нам довелось наблюдать на своей земле в двадцатом веке. Не в первый раз повторилась эта история и, видимо, не в последний. И нашим потомкам еще предстоит снова ходить по этому кругу: создавать империи и смотреть, как они разрушаются.

Возможно, и Киевская Русь была не первой империей на нашей земле, но о том, что было до прихода Рюрика, мы все равно ничего не знаем, так что будем считать Киевскую Русь первым опытом, который повторился потом еще три раза. Последний раз был совсем недавно.

Рассказом о Владимире Красно Солнышко начинается повесть о первой русской империи — втором эпизоде известной нам истории нашей Родины.

К сожалению, о простых людях в этой повести речь идти не будет. Не любят их летописцы. Им бы все о царях да князьях — не лучших, обычно, представителях своего времени. Но тут уж ничего не поделаешь. О князьях, так о князьях. Они ведь тоже люди, жившие на нашей земле.

Content

Леонид Свердлов
ДОБРЫЕ ГЛАЗА,
или
БРАТЬЯ ПО ВЕРЕ