Илга Понорницкая

Подросток Ашим

Мишка только пришёл в лицей, а уже стал администратором сайта. Кира Сергеева на перемене говорит:

— Ну, выскочка…

И все кивают ей, кто сразу, а кто поглядев на других. И Лёхич тоже кивает, а сам думает: «Но ведь всем предлагали, когда этого Мишки Прокопьева здесь ещё не было!»

Алла Глебовна, учительница информатики, оглядывала класс, останавливалась на лицах, смотрела долго, и Лёхичу боязно было, что она скажет сейчас: «Ну, раз никто не хочет, я назначаю Лёшу Михайлова». Но она только молча глядела, а потом переводила глаза, и уже соседу его, тоже Лёше, Ковригину, было боязно.

Девчонкам не надо было бояться. Алла Глебовна полагала, что администратором должен быть мальчик. Но если бы Кирка сама вызвалась, её бы, наверно, назначили.

Алла Глебовна говорила, что многие ребята идут примерно наравне, и она не знает, кого выбрать. И чтобы все ещё раз подумали.

А дальше начинала пугать, что сайтом придётся заниматься каждый день. И что делать всё надо будет чуть ли не с нуля. У лицея, понятно, есть сайт, но мы переходим на другую платформу…

Лёхич не тупой, но он каждый раз представляет себе платформу — каменную плиту под ногами. Ноги его в высоких ботинках упираются в неё и пружинят. Он слышит:

— Нам надо перейти на другую платформу.

Только иногда это парень говорит, его, Лёхича, друг, а иногда девчонка, и он вспоминает: «Да, у меня же подруга есть!». И в любом случае они будут долго ехать на поезде. Мимо них леса будут тянуться, и поезд будет громыхать, пролетая мосты над водой.

— Лёша, ты хочешь быть администратором сайта? — спрашивает Алла Глебовна. — Давай!

И он вскакивает и мотает головой, бормочет:

— Я не хочу…

Должно быть, очень счастливо он улыбался.

Новенький пришёл неулыбчивый, на учителей внимательно глядел.

Мальчишки на перемене стояли у окна, говорили про всякие игры. Он подошёл, на него посмотрели, и он начал, смущаясь:

— Я пробовал знаете как сделать…

Вроде, вообще про какую-то другую игру, невпопад. А дальше Лёхич понять не мог — выходило, что новенький сам хотел сделать игру. И Лёхич боялся переспросить у него, так это или нет. Все-то, получалось, поняли, а он только не понял. Он стоял рядом, думал: не зря классная говорила маме на прошлом собрании, что он типичный гуманитарий.

Мама в тот вечер, придя домой, по обыкновению бросила ему:

— Будешь на рынке стоять, как я!

Как будто он уехать никуда не сможет. Это в их городе — то ли на завод иди, то ли на рынок. Но мало ли как в других местах…

Он смолчал, а мама давай дальше, вперёд — попрекать его:

— Я убиваюсь, я выходных не вижу, ты хоть знаешь, каково мне с тобой вот так маяться?

У Лёхича никто не спросил, хочет ли он из школы в лицей. В каникулы после седьмого класса мама заставила приёмные экзамены сдать. Он сам не знал, как смог написать математику, и по физике он, как ни дрожал, на вопросы ответил. Учитель старенький был, у него в глазах слёзы стояли. Так бывает, что глаза сами слезятся. А Лёхичу казалось, что это учителю его жалко, что он такой несуразный.

Лёхич и не объяснил бы, откуда видно, что они все другие, не такие, как он. Ребята из очереди пришли из какой-то другой жизни, в которой — хошь в Англию, хошь — в Америку на каникулы, где никто не кричит на тебя из-за денег. Вообще никто никогда не кричит.

Все мальчики были в отглаженных строгих костюмах. И Лёхичу мама тоже отгладила пиджак и штаны, а сначала долго чистила щёткой и говорила: «Ты сам уже должен, я уже не должна прикасаться…» И он был в специально купленной белой рубашке — но отчего-то ему казалось, что и рубашка на нем другая, и это всем видно…

Пока Лёхич стоял в очереди на собеседование, ему хотелось убежать вон отсюда по коридору. У выхода за конторкой охранник сидел. Лёхич и мимо охранника не хотел, чтобы у всех на виду. Он за какой-нибудь из дверей в пустом классе бы пересидел, пока все разойдутся.

Так нет, стой ни живой ни мёртвый в толпе, не подпирай стенку, не слушай, кто что выучил, а что нет. Не обращай внимания, как в тебя страх входит, как нижняя губа начинает прыгать. Она всегда так, когда Лёхич волнуется.

— Там же одни мажоры, в этом лицее, — пытался он втолковать маме.

Мама переспрашивала:

— Кто-кто?

— Ну, богатые буратинчики, или как это называлось в твоё время? — попробовал объяснить Лёхич.

— Когда, в моё время? — переспросила мама, и он понял, что сплоховал.

Мама любила зацепиться за какое-нибудь слово и свернуть от него куда-нибудь не туда, в совсем другой разговор. И теперь она опять повторила:

— В моё время, да. Было ведь и моё время.

В голосе её он слёзы услышал. Она не любила вспоминать себя в его возрасте и потом, позже, когда ещё шло её время, её, а не тех, кто моложе на десять, пятнадцать, двадцать пять лет. И она не могла понять, когда это время вдруг оборвалось.

Ей и сейчас по утрам иногда с недосыпу казалось, что из зеркала на неё глянет её настоящее лицо — курносое, гладкое, с ярко прорисованными скулами. А брови тогда делали ниточками, тонкими-тонкими. На себя такую посмотришь, проверишь, всё ли в порядке — и сразу руками всплеснуть хочется и закружиться, и упорхнуть на улицу, чтобы не слушать про то, как мать старается, убивается ради для тебя… Ведь всё же с утра до вечера тогда скучным казалось. Вот как и ему, наверно, теперь!

Она глянула на сына, и он ссутулился перед ней в ожидании крика. И в чём он сейчас виноват, думал Лёхич. Ну, напомнил ей, что её время ушло! Как будто она сама об этом всё время не говорит? Что если бы кто-то направлял её правильно, если бы кто-то давил не неё, твердил, что надо учиться, если бы кто-то ломал её, она бы сейчас не мыкалась так с дурнем Лёшкой.

Тут она запинается, вспоминает: «Твердили же мне!». И тут же говорит себе: «А разве так надо было со мной?!» Мать с бабушкой должны были просто запирать её в комнате!

Но зато сына она, если надо, запрёт и не выпустит никуда. И он будет учиться там, где она скажет, а если что — и ремень в доме есть, из его же штанов. И он может засунуть свои «хочу-не хочу» в задний карман, потому что этим, как их там, буратинчикам, мама с папой всё купят, они уже на сто лет обеспечены, но и его мама добьётся, чтобы он получал элитное образование.

И он не знал, отчего ему хуже — от этих криков по вечерам или оттого, что утром он идёт в лицей. Старенького-то учителя он обманул, что он такой же, как остальные, а классуха, математичка, сходу его раскусила.

И в классе тоже раскусили его, эта же Кирка. Уже третьего или четвёртого сентября. Классуха искала его в журнале, чтобы «трояк» поставить. Путалась:

— Кто ты у нас? Ярдыков?

— М… — растерялся он. — М-михайлов… Я Лёша Михайлов…

Ну, что б не запомнить, когда человек сам называет себя? А Кирка решила вдруг уточнить, как его зовут. Он только попробовал подойти к ребятам в коридоре, да так и не подошёл, остановился в метре, ждал, когда на него внимание обратят.

Кирка повернулась к нему, спросила:

— Как бишь звать тебя?

— Лёхич, — ответил он, стараясь говорить как можно фамильярней и бодрее.

Он уже знал — в классе кроме него два Лёши были. А он будет Лёхичем — и его сразу отличишь от других. Он займёт свою нишу! Но почучилось у него «Лёхич» так жалко, что несколько человек рассмеялись. Кто-то переспросил:

— Как? Хич?

И Кирка определила:

— Хичик!

В старой школе, по правде говоря, он тоже был Хичей, но не для всех. Только для трёх или четверых человек, про которых учителя говорили, что их как бы и нет в этом классе, и успеваемость надо считать без них. И что таких не то, что в старшие классы нельзя — их бы и вообще в школу для ненормальных. А для остальных он и Лёшей-вторым был, ну и Лёхичем тоже.

Но теперь это ничего не значило, все стали звать его одинаково — Хича. Он думал — назовись он просто Лёшей, как двое других одноклассников, может, никто не догадался бы, что его звали Хичей. А может, стоило назваться бы Алексеем… Но теперь нельзя было всё открутить назад.

Он боялся, что одноклассники проведают и другую его тайну — что мамка на рынке стоит, и дома у него надо переступать через баулы с колготками и прочей женской ерундой. И главное, что мама по вечерам кричит и ногой пинает баулы:

— Я сама ничего этого не вижу, я не могу себе позволить!

«Так позволила бы, кто тебе не разрешает?» — мысленно отвечал ей Лёхич.

Только в мыслях он и мог ей ответить.

Когда Лёхич видел учительниц в пенящихся лёгкой тканью блузках, в пиджачках в талию, у него мамка вставала перед глазами — квадратная, в застиранных лосинах, в немыслимо натянутой футболке. Гляди — треснет на груди… Стриглась мама коротко и из кудельков делала электрощипцами кольца, а потом, чтоб они стояли, сбрызгивала лаком. Лёхич выходил из дому — и ему чудилось, что сладкий запах лака выходит с ним, что он с ним поедет в лицей — и одноклассники по запаху поймут всё про его маму.

И что ещё странно было — вот только случалось Лёхичу поговорить отдельно с какой-нибудь учительницей… Например, как на той неделе с Марией Андреевной, химичкой.

Он никогда толком не разбирался в молярных массах, а слово «моль» и вообще ненавидел. Когда надо было решить задачку, он искал формулу и подставлял в неё всё, что нужно. И ему и в голову не приходило, что он когда-нибудь станет спрашивать у химички, откуда что взялось в этой формуле. Но так вышло само собой, он и не решался подойти — сразу подошёл, и Мария Андреевна всю перемену говорила ему про углеродные единицы. Он спрашивал:

— А почему выбрали именно углерод? Да ещё и решили поделить на двенадцать?

А она смотрела на него удивлёнными глазами — они вблизи тёмно-жёлтые были, янтарные. Он разглядел, что она хитро обвела их по контуру нежно-зелёным. И она говорила Лёхичу:

— Это же так удобно! Смотри, водород у нас весит одну двенадцатую от углерода. Считай, что люди договорились между собой, что основой для вычислений будет именно углерод…

И добавила:

— В науке не так уж редко люди договариваются между собой — и устанавливают какое-нибудь общее число.

— Число Пи, например! — ляпнул невпопад Лёхич.

И она поглядела на него ещё удивлённее. Лёхич понял, что огорчил её.

— Что ты, Лёша. Пи — число постоянное, оно есть, и всё. Как горы, как воздух. И люди просто открыли его…

Он подумал тогда — вот ведь как, о чём-то договариваться нужно: «А давайте придумаем то-то и то-то, чтоб легче было считать?» — а что-то надо просто открыть, потому что оно и так есть…

За столами рассаживался какой-то другой класс, а Лёхич с Марией Андреевной так и разговаривали до звонка. На алгебру он опоздал, влетел счастливый. Сидит и думает: «Выходит, со мной можно так говорить? Здесь, в лицее, вот так с учениками говорят…»

И вот после таких разговоров, или ещё после того, как его на уроке учителя хвалили — бывало и такое — мама по вечерам обрушивалась на него и попрекала базаром сильней обычного, точно хотела, чтоб он не забывал, как могут с ним дома разговаривать. Хотя он и не рассказывал ей, что сегодня в лицее было — откуда она знала?

Лёхич думал, что согласись он стать администратором сайта — ему придётся по вечерам сидеть за компьютером. И он будет как будто и не дома — вечерами вокруг него будет опять лицей. Он, может, освоит что-нибудь новое. Но позволит ли мама ему быть вечерами не дома? Она же привыкла, что может окликнуть его в любую минуту, что может отправить на кухню картошку чистить, или велит показывать, как у него рубашки в шкафу висят, как трусы сложены, всё ли в порядке. В уроках-то его она уже ничего не понимала, а контролировать детей надо, вот она и контролировала трусы.

Да и поймёт ли мама, что это у него хотя и не уроки, но тоже школьное, не станет ли опять попрекать его, точно он целый вечер играет в игру?

Алла Глебовна подбадривала всех, говорила: «Если вы что-то не умеете — учить будем!» И Лёхич уже совсем было надумал в следующий раз, когда предложат ему, согласиться. Но в следующий раз Алла Глебовна, ещё не дойдя до него, остановилась глазами на Мише Прокопьеве.

— Может быть, новенький будет у нас администратором сайта?

А новенький сразу и отозвался, сказал медленно:

— Д-да… Я — буду.

Кирка-то за глаза говорит про него «выскочка», а он подходит, как ни в чём не бывало, начинает рассказывать что-то. Лёхич сам себя считал отстающим, и он не сразу увидел, что и другие не понимают, о чём говорит новенький. А тот и сам не сразу почувствовал это. Оглянулся почему-то по сторонам, спросил:

— А что, здесь игры делать не учат?

Все даже заулыбались от неожиданности. Игры делать. Тут знай учи физику за два класса сразу, а дальше уже и вузовские учебники к программе добавятся. А по математике уже сейчас сколько всего дополнительного задают. В обычных школах такое никому и не снилось.

— Здесь учатся, чтобы поступить в крутой вуз, — как глупому, объяснил новенькому Лёша Ковригин.

— Я это знаю, — растерялся новенький.

И тут Кирка говорит ему:

— Слушай, я всё хочу понять, как тебя сюда приняли?

Он переспрашивает:

— А как — меня приняли? Я что, плохо учусь?

Ленка Суркова встревает:

— Приём-то давно окончен!

— Мы все на подготовительных курсах учились, а в мае сдавали экзамены, — говорит Кирка. — И вдруг в октябре ты приходишь…

— А я не знал раньше, — объясняет ей Мишка, — что есть лицей…

— А как узнал? — недобро спрашивает Кирка.

Мишка рассказывает:

— Мне наш математик новый сказал: «Тебе бы в лицей». Ну, я и попросил маму сюда сходить. Она пришла и договорилась. Только директор сказала, что мне отдельно устроят экзамены…

Про экзамены уже не слушает никто. Все говорят о чём-то другом. И Лёхич тоже настороже, чтоб, когда можно будет, словечко вставить. Он дома нарочно закачал несколько игр, чтоб было, о чём разговаривать в классе. Мама пришла с рынка и застала его на войне. Крику было…

— Я не дурочка, я понимаю разницу, когда учатся, а когда только время… просиживают!

Она на самом деле не так сказала, не «просиживают». Но зато Лёхичу есть теперь о чём с ребятами поговорить. Правда, они ещё про боулинг говорят и про пейнтбол. Оказывается, несколько человек ездили играть в выходные за город с папой Киры Сергеевой. Когда они обсуждают теперь, кто как выглядел после пейнтбола, Лёхич, понятно, себя чужим чувствует. И сразу ему вспоминается некстати, что мама велела после уроков взять справку из жилтоварищества.

— Я добьюсь для тебя бесплатного питания, — говорила она. — Кому же ещё питаться бесплатно, как не тебе?

Вчера Лёхич не успел взять справку. Какие-то люди лезли без очереди и передавали друг другу над головой у Лёхича свои бланки. Очередь в вестибюле стояла в несколько рядов, и эти ряды тесно касались друг друга. Лёхич сделал только маленький шаг — и оказался в другом витке очереди, человек на восемь вперёд или больше. Лёхич маленький, но его заметили, взяли за плечо, закричали, что как это он тихой сапой. Особенно одна женщина так кричала, точно увидала змею. А ещё одна частила высоким голосом:

— Он передо мной, передо мной стоял! Думает, здесь дураки, не заметят!

Так он и не успел взять справку. Мама опять, конечно, попрекала его, что сам он не зарабатывает, а знал бы цену деньгам — без мамы думал бы, как собрать документы.

И он думал, что сразу после школы надо будет за справкой бежать, в очередь становиться. А больше про такое вокруг него никто не думал.

На следующей перемене Кирка напоминала:

— Так что, объявим новенькому бойкот?

— А что он такого сделал? — спрашивал Игорь Шапкин.

Кирка пожимала плечами:

— Да выскочек я не люблю…

— Он же… это… У него, видно, связи, — осаждала её Ленка Суркова. — Его не со всеми приняли, когда приём уже кончился.

И Кира неохотно кивала:

— Да, если логически рассуждать — он со связями… Надо выяснить…

Борька Иванов слышал её от своего стола и встревал:

— А у меня дедушка его маму знает! Он говорит — там мама такая, что горы сдвинет…

И тут Мишка входит. Он ещё плохо ориентировался на этажах, а никто не подходил к нему, чтобы идти на следующий урок вместе. И теперь он радовался, что нашёл нужный класс. Глядел на всех, улыбался…

Он точно не чувствовал, что его здесь обсуждают. И его маму тоже. Входя утром в класс, он бросал никому в отдельности, в воздух:

— Привет!

Как будто никто ему здесь был особо не нужен. Он выглядел углублённым в свою любимую математику, точней, утонувшим в ней так, что самого и не видать. Есть только задачки, о которых он говорит у доски. Или с математичкой на перемене. Лёхич глядел, как новенький машинально одёргивает на себе пиджак и улыбается.

— Прям Гагарин, — сказала однажды Кирка.

— А почему Гагарин? В космос возьмут, раз хорошо учится? — хмыкнула Ленка Суркова.

Кира ответила:

— Не, улыбается так.

Ленка сказала задумчиво:

— Он же, когда говорит про задачи — улыбается. А не когда про людей…

Кирка вдруг насторожилась:

— А ты что, слыхала, чтоб новенький про людей что-то говорил? Ну-ка, рассказывай!

Лёхич смотрит, а Элька Локтева уже — прыг от своего стола к девчонкам. И теребит Ленку:

— Да, да, он что-нибудь про нас говорил?

А сначала и виду не показывала, что ей интересно!

Ленка отодвигается от неё:

— Не, я ничего не слышала…

Прошло больше недели, а Мишку так и звали за глаза — «Новенький». Это потому, что Кирка его так звала. Кто может не слушаться Кирку, думает Лёхич. Ну, разве что, Иванов и Катушкин. Они сами по себе. Оба высоченные, подвижные, похожие друг на друга, хотя Иванов блондин, а Катушкин темноволосый. Они подходят к общему кругу, когда сами хотят. Послушают немного, и кто-то из них скажет:

— А-а…

Ты глянешь — а оба они уже в конце коридора.

Котовым тоже никто не нужен, брату с сестрой. Они тоже похожие между собой, белоголовые, остролицые. Катя Котова на полголовы выше брата — она с Лёхича ростом. А Костя Котов на вид и вовсе как третьеклассник, только лицо всегда серьёзное, напряжённое — у маленьких так не бывает.

Первого сентября Катушкин увидел Котовых и даже охнул от изумления. Громко, нарочито охнул, приглашая всех поглядеть на такое чудо природы. А Иванов спросил на всю линейку:

— Вы что, близнецы?

Катя Котова подняла голову и поглядела на него с жалостью, как на больного.

— Ты разве не знаешь, что мальчик с девочкой близнецы — не бывает? Мы двойняшки!

И все оторопели, услыхав, как такая малявка может Иванову ответить. И впрямь чудо какое-то! А после все стали смеяться — и выходило, что над Котовыми смеются, не над Ивановым. Котовы были очень серьёзными, и это выглядело смешно. Поняв, что смеются над ними, они встали тесней, и по лицам не понять было, сильно их обидели или так, слегка. А тут и музыка заиграла, и директор начала говорить, в какой необыкновенный лицей они поступили. А Лёхичу и без того страшно было, как он здесь станет учиться, и он перестал думать про двойняшек Котовых.

Но потом он часто на них глядел и думал, как хорошо было бы родиться чьим-то двойняшкой. Или, например, близнецом. О том, как хорошо быть таким же высоким и лёгким, прыгучим, как Иванов или Катушкин, он и думать не смел.

И ещё новенький, Миша Прокопьев, не подходил на переменах стоять со всеми и слушать Кирку, и не старался, чтобы его пригласили в следующее воскресенье на пейнтбол. Но он как будто и не считался — на переменах он становился совсем незаметным. На уроках-то его вызывали к доске. Он отвечал совсем тихо. Но хотя бы видно его было — вон он, Прокопьев.

Алла Глебовна хвалила его перед всеми: Миша уже разместил на сайте устав лицея и список учителей. И всем делалось скучно: список, устав… Лёхич думал: хорошо, что в класс пришёл новенький и согласился всё это делать… А после ему пришло в голову, что, может быть, хорошо быть вот таким новеньким, которому всё равно, даже если по вечерам занимаешься какой-нибудь скукотенью.

Хотя ему, Лёхичу, тоже по вечерам скучно было, при том, что он не делал никакой сайт. Но зато в лицее все кое-как привыкали к новому классу. Лёхич думал — глядишь, всё станет так, как в его старой школе, когда вокруг тебя — люди как люди, и никто не думает, какой он особенный.

На перемене Иванов с Катушкиным начали возню. Катушкин прыгал через столы, как олень. А маленький Костя Котов уже подготовился к уроку, выложил из рюкзака и пенал, и два пособия, тонкое и толстое, и ещё калькулятор. Катушкин всё это и смахнул со стола неосторожным движением, удирая от Иванова. Котов тоже бросился догонять Катушкина, поймал за карман пиджака, уже в дверях, потянул к себе, стал выговаривать гневно, что надо глядеть по сторонам — пока сестрёнка собирала на полу разлетевшуюся мелочёвку.

Катушкин вопросительно глядел на Котова сверху вниз, пытаясь сообразить, что же теперь делать. Лёхич прочёл на лице у Катушкина испуг и даже мелькнувшую панику. И тут же Катушкин, вроде бы, что-то решил. Он резко нагнулся к Котову, поднял его за бока и ловким движением баскетболиста закинул на шкаф, усадил там.

Котов замер от неожиданности, окаменел. А потом дёрнулся, ткнулся макушкой в потолок, побелка сверху посыпалась, и он уже совсем белый стал там наверху.

Катушкин ободряюще кивнул Котову: сидишь, мол, там — и сиди. А сам вылетел в коридор.

Всем было весело, только сестрёнка Котова бегала внизу, как наседка, протягивая руки к брату.

Химичка Мария Андреевна, увидев Котова на шкафу, тоже подняла крик. В шкафу, оказывается, были какие-то особенные препараты, и вообще Котову было там опасно сидеть. Она заставила Катушкина и Полухина встать на стулья, причём две одноклассницы должны были эти стулья держать, и так, с предосторожностями, Катушкин с Полухиным сняли Котова. И пока его не поставили на пол, Мария Андреевна всё суетилась вокруг.

Ребята отворачивались, скрывая смешки, и только Лёхича будто толкнуло в грудь — так она поглядела на него мельком разочарованно. И всё сразу насмарку пошло — то, что он говорил с ней на перемене про углеродные единицы и про число Пи. Лёхичу казалось теперь: когда он про число Пи неправильно сказал, ещё ничего не разрушилось, а теперь всё разрушилось окончательно.

— Глядите, в пятницу будет родительское собрание! — пригрозила химичка.

И Лёхичу, как ни странно, полегче сделалось. Собрание-то будет — вместе со всеми учителями. Катушкина там станут ругать, видно, на все лады. И мамка Лёхичева послушает и поймёт, что её сын — ещё не совсем пропащий. Другим родителям куда как хуже приходится с детьми, хотя они и богатые буратинчики…

Он и в пятницу вечером думал, что ему опасаться нечего. Собрание долгим было, и он, когда сделал уроки и перемыл всю посуду, смог поиграть немного в одну игру, по сети, с одним австралийцем…

Мама вошла в комнату, еле ноги переставляя, и сразу села на стул.

На немом языке это значило, что она убивается у себя на работе, а Лёша опять огорчил её. И он пытался понять, чем. Что могли рассказывать о нём на собрании?

— Не дали, — наконец, выговорила мама.

— Что — не дали? — переспросил Лёхич.

— Питания тебе не дали, — с трудом произнесла мама. — Не самые мы с тобой бедные оказались.

Лёхич глядел на неё, не понимая. Она рассказывала, едва шевеля губами:

— Три места дали только класс, чтобы питаться бесплатно. А желающих-то нашлось сразу человек семь… И все успели со справками. — прибавила она с досадой.

Лёхич думал, что сейчас ему попадёт из-за того, что он не сразу справки принёс. Но мама только бросила в сторону, неизвестно кому:

— Если такие нищие вы, то зачем было идти в элитную школу?

В Лёхиче всё росло и росло изумление. А сквозь него проступала тихая радость, в которую он боялся поверить.

— А к…кому дали? — спросил он, боясь поднять на маму глаза.

— Каталкину, вроде, — сказала мама. — И потом девочке ещё, я не помню фамилий…

— Может, Катушкину? — перебил Лёхич.

У них Каталкина не было.

Мама, не слушая его, продолжала:

— А третий — этот, ваш… Ты говорил, новенький пришёл к вам. Вроде, Прокопьев. Семеро у них там по лавкам, и отца нет. Умер, вроде, отец.

И снова сказала кому-то ещё, не Лёхичу:

— А ты, лахудра, думала, когда семерых заводила, что всякое может быть? Или заранее знала, что сможешь всюду ходить побираться: «Ах, у меня детей много!»

Он вздрогнул, услыхав, с какой ненавистью она говорит. И тогда она ему объяснила по-свойски, по-бабьи, точно своей подружке:

— Мамка там — пугало огородное, видал бы ты! Волосы вот так, в разные стороны… И на человека-то не похожа…

Лёхич как-то видел её — мама новенького приходила зачем-то в школу. Она и впрямь не похожа была на маму. И на человека не похожа была, скорей на какую-то птицу. Всклокоченная, с длинным носом. Ростом низенькая, и ещё сутулится. Руки она в карманах держала, и локти торчали назад, как будто крылья.

Но не было никаких сомнений, что она — чья-то мама, потому что за её куртку сбоку держалась какая-то малявка, Лёхич и не понял даже, мальчик или девочка. И эта малявка пищала:

— Мам… Ну, мам…

И новенький тоже, увидев её, вдруг улыбнулся и тихо сказал:

— А, мамка…

И побежал к ней.

Лёхича тогда зависть кольнула, только он не понял, что это зависть. Больно где-то внутри сделалось и очень одиноко. Сам он никогда не сказал бы про свою маму вот так: «А, мамка…» Чуть удивлённо и с проступающей самой по себе улыбкой…

— Я, если б была такая страшная, чёрная, сидела бы тихо, чтоб меня и не видать было, — горячилась между тем мама Лёхича. — А эта — выскочка, так и лезет вперёд, выпячивает своего сынка.

На собрании мама Прокопьева вела себя и вправду странно. Лехичева мама глядела на неё и кривилась. Классная, Галина Николаевна, рассказывала, у кого как с математикой, хвалила двух ребят, что они стараются, а про всех остальных говорила скопом, что все позабыли, какие в лицее требования, и что надо было думать, прежде чем поступать…

— Больше я и не знаю, про кого доброе слово сказать! — разводила она руками, поворачиваясь так, чтоб её руки всем были видны.

И за одной партой лохматая, носатая женщина по-школьному, по-хулигански подсказывала ей громким шепотом:

— Ещё Прокопьев! Миша Прокопьев!

Мама Лёши Михайлова оглядывалась на соседок, сама вертелась как школьница, кивая всем на маму-Прокопьеву, приглашая всех молча осудить её. А той до них дела не было, лишь бы похвалили её сынка.

— Прокопьев — такой же разгильдяй, как и все! — отреагировала, наконец, математичка. — При его-то способностях, я вам скажу, он даже не вполсилы, он во-от на столечко учится.

Она показала двумя пальцами — на сколечко, и носатая вдруг расцвела. Всё-таки вытянула она похвалу своему разгильдяю — не учёбе, так хотя бы его способностям.

А после собрания, как ни расстроена была мама Лёхича, что ему не хватило бесплатных обедов, она остановилась в коридоре поговорить с другими родителями про то, как трудно сейчас учиться и как много денег надо сдавать — то на ремонт, то на какие-нибудь курсы-факультативы, то на поездку в театр.

— А всё потому, что здесь это… музыку учат, — изрекла чья-то бабушка со знанием дела.

— Как — музыку? — ахнули сразу несколько человек. — Здесь разве музыкальная школа? Здесь — физико-математическая…

Но бабушка не сдавалась.

— Внучка говорит, здесь такие… Слово такое, из музыки…

Все уставились на неё вопросительно, и тут мама Прокопьева, проходя мимо них к выходу, подсказала:

— Мажоры, что ли?

И бабушка закивала, а вслед за ней и мама Лёхича, и ещё чья-то:

— Да, так мой и говорил: одни, мол, мажоры здесь…

А за мамой Прокопьева уже дверь захлопнулась. И чья-то бабушка вздохнула, глядя в глухую дверь:

— Понятно, детей полный дом, бежит…

И мама Лёхича опять ощутила обиду: если у тебя дома один остолоп, и ты с ним одна-одинёшенька, никто тебе не посочувствует, знай сама корми-одевай и выводи в люди…

Мама Прокопьева пропустила один троллейбус — в давке ей не хотелось ехать, вошла в следующий и быстро плюхнулась на заднее сидение, пробормотала привычное: «Пускай хоть девяносто девять старушек…». Откинулась на спинку сидения и вытащила телефон.

— Хвалили тебя, да, а ты как думал, — говорила она. — Это не твоя заслуга, это удачный набор генов, в кого тебе тупым быть? Отец твой…

Миша слышал уже сто раз, что его отец мог бы стать кем угодно, хоть академиком, хоть президентом страны.

Отца не стало всего-то три года назад, а Мишка уже его подзабывать стал. И лучше всего Мишка помнил, что ему долго было ничего нельзя. Нельзя было зажигать верхний свет, а настольную лампу — только если не против папа. И немыслимо было впустить в дом друзей. Мишка, если к нему приходили, со всеми на лестнице разговаривал. И как-то мама вынесла на подносе в подъезд чашки с компотом. И сказала:

— Тсс, мальчики, Мишин папа уснул.

С братом и сестрой надо было говорить только шёпотом. И только не в комнате, где папа лежал. Туда и на цыпочках заходить не всегда разрешалось. А если вошёл — шмыгай скорее за занавеску, где их кровати стояли. Была бы у них в доме ещё одна комната, Мишка бы вообще к отцу не входил.

Отца Мишка всегда боялся. В памяти у него сохранилось глухое утро, похожее больше на ночь. Мягкая чернота, обволакивающая, засасывающая под одеяло, куда-то в самую тёмную и тёплую глубину.

И в эту глубину влезают ненужные тебе, ненавистные руки, берут тебя поперёк спины и трясут так, что и кровать двигается, и тянут тебя за ногу, и дёргают за нос. И грубый низкий голос, совсем не нужный здесь, всё повторяет и повторяет слова, значения которых Мишка не знает:

— Уже десять минут седьмого.

Трудно пошевелиться и трудно сказать что-то, но Мишка всё же выговаривает сквозь сон самое главное:

— Уйди! Уйди от меня!

Он понял, ещё не проснувшись: папа хочет отвести его в садик. Но ведь мама не ходит в садик, и Танька тоже не ходит.

— Я дома буду! — говорит Мишка.

И чувствует, что он уже не в кровати. Папа поднял его и несёт, и сажает в пустую ванну, прямо в пижаме. Начинает литься вода, горит яркий свет, Мишка кричит в испуге. И слышит — мама тоже кричит у отца за спиной, в дверях ванной. И отец говорит ей:

— Мне некогда. Хочешь — веди сама.

И Мишку поднимает вверх в мокрой пижаме.

— Проснулся? Это, мокрое, скидывай — и бегом одеваться.

Мишка натягивает колготки, и нога там в узкой трубе упирается во что-то, в какие-то складки. Его учили: колготки надо сначала собрать вот такими складками, как гармошкой, а уж потом — ногу туда просовывать. Так — правильно, но так — хуже, чем когда просто запускаешь ногу в длинную узкую трубу. Почему бывает, что если правильно — то это хуже?

Мишка ничего понять не может. Он смотрит на смятые колготки, думает: «Там моя нога… А это мои руки…» Хочется замереть, чтоб почувствовать, что ты — это в самом деле ты. Тогда он, наконец, разберётся с колготками. Но папа уже одетый, в длинном тулупе — в дверях стоит.

Во дворе метёт, и ветер кидает в тебя иголки. Совсем темно. Мишка вспоминает: он видел — других детей родители вносят в вестибюль садика на руках. Он думает об этом, пока идёт возле папиной ноги, представляет, что его несут, и ему тепло и не страшно. Пола папиного тулупа хлопает его по плечу. За длинный тулуп дети в группе прозвали его папу «Почтальон Печкин».

Папа откуда-то знал об этом. Иногда он сам повторял: «Я почтальон Печкин», — и усмехался в усы.

У него усы были, да. Вспомнил.

Таньке, когда её записали в детсад, иной раз позволялось остаться дома. Папа говорил, что её надо баловать, она — будущая женщина. А Мишка — мужик и должен терпеть. А ещё папа не выносил, если мама обнимала и целовала Мишку.

Мишка сейчас думает задним числом: должно быть, в комнате вместе с папой жила смерть, когда он ещё жив был, когда лежал на тахте и надо было всё делать тихо. А сейчас смерть ушла, не глядит за ними— но мама уже редко целует Мишку, потому что он большой стал…

Болел папа долго. А когда он ещё здоров был, он всё время учился. Из кухни доносились голоса мамы, и папы, и плач Владика. А им с Танькой в комнате запрещалось шуметь. Мишка иногда подходил к закрытой кухонной двери, только чтобы услышать, как мама говорит:

— Вот, вот, здесь всё есть!

Она громко листала книгу, а потом, видать, находила нужную страницу, хлопала книгой об стол:

— Смотри сюда, вот этот абзац!

Мишка с Танькой стояли не дыша, как вдруг дверь резко раскрылась. Он еле успел отшатнуться. Это была мама, она обняла его одной рукой — другой она Владьку к себе прижимала. А Танька впереди них побежала в комнату, боясь, как бы отец не увидел, что они подслушивали.

— Я что придумала! — сказала им мама. — Только тихонько.

Она опустила уснувшего Владика в кроватку, открыла шкаф и вытащила небольшой мешочек из старой материи. Мишка с Танькой сидели на коврике, мама наклонилась и высыпала перед ними множество разноцветных пуговиц, больших и маленьких, с дырочками и с петельками, пластмассовых и деревянных, и железных, и сделанных из настоящих ракушек.

— Это старинные пуговицы, — сказала мама. — Ваша прабабушка любила шить. И бабушка тоже любила…

Танька онемела перед таким богатством. А мама сказала:

— Вот вам игра — сосчитать пуговицы. Кто насчитает больше, тот победитель.

И снова ушла на цыпочках в кухню.

Они сразу же стали сгребать пуговицы к себе, без счёта, и каждый старался захватить больше. Получились две примерно одинаковые кучки.

— Мои не считай! — на всякий случай велела брату Танька.

Мишка принялся считать свои, он сбивался и начинал снова, несколько раз. Один раз пришлось начать заново, когда почти всё уже было сосчитано. И, наконец, он объявил Таньке:

— У меня двести тридцать четыре!

И Танька парировала:

— А у меня сикстильон!

Мишка знал, что такого никак не может быть. Но чтобы доказать Танькину неправоту, он принялся пересчитывать и её пуговицы. Тоже сбился. И, наконец, догадался раскладывать их десятками. Так если даже забудешь, шестьдесят восемь сейчас должно быть или семьдесят восемь, посмотришь, сколько уже перед тобой десятков — и вспомнишь.

Мама, оказывается, глядела, как он раскладывал пуговицы на десятки, и теперь она обняла его сзади. Предупредила:

— Тихонько!

А после спросила шёпотом:

— А вы знаете, почему мы считаем десятками?

Они так и не смогли догадаться. Мама подсказывала:

— А как считают маленькие? По пальчикам. И наши дальние предки тоже учились по пальцам считать. А вот представьте, если бы у нас было на руках по семь пальцев, как бы мы считали? А если бы всего по четыре? Как мы бы стали считать эти пуговицы?

Мама опустилась с ними на коврик и сообщила таинственным голосом:

— Есть такие планеты, где у людей совсем не пять пальцев.

И они втроём чуть-чуть поиграли в инопланетян. Мишка раскладывал пуговицы так, будто на руках у него по семь пальцев, а Танька — будто всего четыре. А мама что-то отбрасывала в сторону и добавляла что-то. Потом папа вошёл в комнату и сказал маме:

— Куда ты пропала? Я думал, ты Владьку кормишь.

И они вместе в кухню ушли папины уроки учить.

Но зато когда Мишка закончил садик, мама — это стала его мама в первую очередь. Он с ней теперь бывал дольше всех! В школе ведь как — до обеда отзанимались и по домам. И уж Мишка летел домой, чтобы Владьку носить на руках, пока мама варила борщ или печатала что-то на компьютере. Владьке главное видеть маму, тогда он спокойно сидел и трогал Мишкино ухо или за нос Мишку тянул, повторяя: «Бва, бва, бва, бва» — поди пойми, что хотел он сказать.

А если братишка начинал булькать — так он всегда разгонялся, чтобы пуститься в безудержный рёв — мама иной раз останавливала его простым: «Ну, ну…». И объясняла: «Мама денежку зарабатывает».

Отец до вечера на работе был, а им не надо было никуда выходить, потому что он сам приводил Таньку. Отец по вечерам хмурый был, маме он говорил: «Хозяюшка моя» и улыбался через силу, а в Мишку мог и тапочкой запустить, если Мишка с одного раза не слушался. Мишка отца боялся, и он видел, что мама тоже боялась, и говорила с отцом тихо, тихо. После ужина Мишка должен был Таньку с Владиком занимать в комнате, чтобы папа мог отдохнуть. Но папе не отдыхалось, из кухни долетали слова:

— Эти уроды хотят, чтобы я им всё делал бесплатно!

Папа гремел, а мама ворковала:

— Ну, не совсем же бесплатно… Мы жили на эти деньги, мои-то заработки — это копейки…

Потом были дни, когда папа с утра оставался дома, и Мишка думал: «Зачем вообще из школы домой ходить?»

Папа бесконечно рассказывал Мишке, что он, Мишка, не там поставил ранец и не так школьный пиджак повесил— надо было перед папой стоять и это слушать. А за едой папа изображал, как Мишка сутулится, и ахал, сколько он накрошил, и проверял у него в тарелке, хорошо или нет объедены косточки.

Мама уговаривала отца:

— Пожалуйста, Саша, помолчи, ну, пожалуйста…

Отец вскидывался:

— А ты меня не затыкай!

А если Владька в комнате просыпался от шума и тоже подавал голос, отец строго смотрел на Мишку, спрашивал:

— Ну, чего ждёшь?

Мишка должен был бежать к Владьке, совать ему под бок медведя и лису и колыбельную петь:

— Спать надо, Владя, баю-баюшки!

Брата было так сходу не уложить. А папка вскоре начал днём тоже спать, как детсадовец. Пообедает, отодвинет тарелку и скажет: «Ну что? Пойду-ка я в царство Морфея. Глядишь, время до завтра быстрей пролетит». Хотя непонятно было, зачем ему, чтобы скорее пришло завтра, потому что он опять оставался дома и укладывался в постель после обеда. И тогда Мишка должен был хнычащего Владьку выносить из комнаты в кухню и там всё время повторять ему: «Тихо, тихо…»

Однажды мама сказала Мишке, чтоб собирался гулять, и Владьку тоже одела. Втроем они поехали на бывшую папину работу. Это, вроде, уже во втором классе было. Когда начинают ставить оценки. А Танька последний год в садик ходила. Мишка успел понять к тому времени, что в садике гораздо интересней, чем в школе. Если бы только — тоже не спать, а после обеда сразу домой.

На математике ему уж совсем скучно было, и как-то раз он решил задачки в двоичной системе. Думал, учительница обрадуется — во всех тетрадках всё одинаково, а у него есть над чем покумекать. Но Людмила Юрьевна только помахала его тетрадкой перед классом и объявила:

— Прокопьев ленится решать задачи, у него в классной работе только единицы стоят, да ещё нули. Вот и получил он сегодня большую «единицу»!

Мишка не представлял, что бывает, когда приносишь домой «единицу». И он всё никак не мог выбрать момента, чтоб маме обо всём рассказать.

В длинном ангаре стояли станки. Люди оставляли работу и подходили к ним троим. Мама тушевалась, ковыряла кроссовкой бетонный пол. А после осторожно поставила Владьку на пол и велела Мишке его за руку держать. Сказала:

— Я к мастеру схожу.

Мишке стали показывать, куда в станок железка вставляется и куда потом нажимать. А нажимать надо было сразу и на кнопочку, и на рычаг, иначе станок не заработает.

— Это защита от дурака, — объяснили Мишке. — Ну, вот, чтоб ты ненароком вторую руку в станок не сунул.

И Мишка так понял, что это его дураком назвали. А ведь никто не знал про его «единицу». Он только было обиделся, как мама появилась с ним рядом. Весёлая. И потом она шла по улице из мастерской — чуть не прыгала, хотя и Владьку тяжёлого несла.

Только не говори никому, что мы были здесь, только не говори! — твердила она Мишке. — Как же они без папки-то нашего, мастер Алексей Николаевич, тот пожилой, ты видел его, он и сам признал, что без папки-то как тяжело, он умница у нас, он столько умеет… И он не скажет, мастер-то, не скажет, что я здесь была. Лишь бы ребята ничего папке не сказали…

Папка опять стал ходить на работу и приходить домой только вечерами, а потом его и вовсе положили в больницу.

Мишка предвкушал, как вечерами мама станет им книжку читать, как они располагаться будут теперь все вместе на квадратном родительском диване — места хватит всем… Но оказалось, что маму теперь всегда жаль, мама стала на себя непохожей. И он тогда понял, что ему вовсе не нравится, когда папы по вечерам дома нет.

Папу то выписывали из больницы, то забирали снова. А когда он дома был, они шептались по вечерам с мамой, и он должен был уже в кухне с Танькой и Владькой играть. И ночью они тоже шептались. С этих времён Мишке запомнились слова, каких он никогда прежде не слышал: «Я буду служить тебе вечно». То ли снилось ему, то ли он в самом деле видел сквозь дрёму, как мама, сидя с краю постели, склонилась совсем к отцу, и тот, видно, жаловался. Слов не разобрать, печально выдыхал: «Бу-бу-бу-бу». Так жалуются. И тут совершенно отчётливо раздался мамин шепот: «Я буду служить тебе вечно».

Растрёпанная, носатая, а у тени на стене нос ещё больше — вороний клюв. Лохмы болтаются по ночной рубашке.

Мишка только увидел маму сквозь сон, услыхал её голос — и снова заснул крепко, спокойно. Мама сказала, что будет служить вечно — но ведь не ему сказала, отцу. Отчего Мишке сразу легко стало? И теперь легче становится, когда он вспоминает тень на стене и мамин голос. Ведь, может, и не было ничего, может, снилось ему…

Мишка на уроках сидел, думал, сколько осталось, когда он, наконец, домой побежит. Людмила Юрьевна уж сколько раз поднимала его, начинала «гонять» по темам, чтобы воспользоваться его оторопелостью и «двойку» поставить вдобавку к его «единице». Но нет, он выкручивался. И в классе слыхали, как она жаловалась на переменке каким-то другим учителям:

— Глаза пустые-пустые. А вызовешь — ну, хоть «шестёрку» ставь…

Мишка в середине третьего класса открыл число «пи». Так мама ему сказала. Они ехали в маршрутке, и стёкла маршрутки были покрыты инеем. Мама царапала иней ребром монетки, и грела монетку в руке, и прикладывала плашмя, чтобы расширить окошко. И только в него стало можно глядеть, как промелькнула старинная церковь, и они стали говорить, как же хитро она построена, вовсе без углов. Острый конус крыши на цилиндре, сложенном из древних кирпичей. И это трудней, должно быть, чем когда строишь с углами. Но наши предки вполне себе справлялись…

Мама вдруг сказала:

— А представь, был бы вот у нас дома круглый пол и нам надо было его покрасить… Как ты узнаешь, сколько надо краски?

Мишка быстро ответил:

— Мы должны знать, сколько краски идёт на квадратный метр!

Мама кивнула ему:

— Это легко! На банке написано, на сколько квадратных метров её нам хватит. А дальше как?

Мишка пожал плечами:

— Мы должны знать, сколько квадратных метров у нас в комнате.

Мама накорябала на инее круг ребром денежки и велела:

— Узнай.

И вот Мишка глядел на этот круг справа и слева и трогал его, пальцы раздвигал сколько мог и ходил ими по холодным границам круга, и перепрыгивал с одной стороны круга на другую…

И, наконец, сдался и сказал:

— Мы можем измерить только в самом широком месте. Это два радиуса, да ведь? И вот, наверно, это должно сколько-то раз убираться в площади. И в длине края тоже, чтобы мы могли сделать плинтус…

— Укладываться должно, — поправила его мама, — не убираться. Так знаешь, оно и укладывается! Это расстояние укладывается в длине «пи» раз, и площадь надо считать через число «пи»…

Мама говорила, что если бы они к папе дольше ехали, Мишка бы и вычислил число «пи», как вычисляли его много лет назад древние люди в Египте и в Вавилоне.

— Есть числа, которые существуют сами по себе. Они придуманы Богом или высшими силами, или природой, — рассказывала в маршрутке мама, — а человеку остаётся их только открыть.

И Мишка, получатся, тоже сделал открытие.

С мамой хорошо было ездить к отцу. Пока никто не мешал, они разговаривали про математику, и про строительство, и про картины.

Танька в том году в школу пошла, а Владька стал ходить в детский сад. А в школе как раз открылась продлёнка. Мишке повезло, что когда он был маленький, её не было. Мама говорила:

— Как хорошо, что младшие дети пристроены.

А Таньке не повезло. Она плакала по утрам и говорила:

— Мама, смотри, я кашляю! — хотя кашлять и не получалось.

Маленький Владька подначивал её:

— Ну, ну, ты кашляни!

Танька отталкивала его, просила маму:

— Ты договорись, чтобы меня опять в садик приняли!

Мама отвечала:

— Тебе же исполнилось семь лет. Кто тебя возьмёт обратно в детский садик?

А Танька её учила, как взрослая:

— Ты сразу не говори, что не получится! Надо сначала сходить, попробовать!

И снова пыталась кашлять: «Кхе-кхе», и всем было смешно.

А потом как-то раз у неё получилось как следует, правдоподобно кашлять, и её наконец-то не повели в школу. Но это уже после было, это — через год. Танька успела привыкнуть к школе, и во втором классе её только и знали хвалить, не то что Мишку. «Четвёрок» у неё, кажется, вообще не было, одни «пятёрки». И папка рассказывал, что всем на работе хвастается, какая умная у него дочь. Он к тому времени уже вылечился и опять стал в мастерскую ходить.

Владька спросил однажды ни с того ни с сего:

— Пап, а на твоём станке есть защита от дурака?

Отец поглядел на него, не понимая. И мама быстро сказала:

— Это я рассказывала ему, что так называют — когда сразу двумя руками включать надо…

И папа сказал:

— Есть.

А мама быстро сказала папе:

— Я выгладила тебе спортивный костюм. Тот, новый!

Потому что папа опять ложился в больницу. Мама улыбалась за ужином и обещала ему:

— Кто-то же вылечивается! Значит, и ты войдёшь в это число, даже не думай. И потом, там, в больнице, тихо. Никто не будет мешать тебе писать твой диплом!

— Дипломный проект, — поправил папа.

Мама кивнула с готовностью:

— Ну да! Сделают операцию — и лежи себе, и пиши спокойно! Выйдешь как раз к защите своего проекта! А после уже ты не вернёшься в эту мастерскую…

Папа с собой целую кучу учебников увёз, и Мишка с мамой ему ещё привозили.

А потом и Танька уговорила маму, чтобы её тоже взяли к папе.

Мишка с Таней вместе бежали домой, она не осталась на продлёнку. И она прыгала от радости так, что ранец бухал об спину, и дышала громко всю дорогу: «Хрум-хрум!». И кашляла на бегу, хотя не старалась кашлять. Мама, как поглядела на неё, сразу же кинулась вызывать врача из детской поликлиники. А врач, только послушав Таньку, сразу позвонила в «Скорую». Мама с Таней уехали в машине, а Мишка должен был в этот день сам Владьку из детсада забрать, а сначала к отцу съездить.

— Ты же помнишь дорогу? — спрашивала мама жалобно. — Мы же с тобой сколько раз ездили…

Как будто Мишка мог забыть, как они вместе ездили.

Он вёз папе борщ, и жаркое, и морс. И всё это было толсто замотано в шарфы, чтобы не разбилось и не остыло. А яблоки просто так были в пакете.

Он выбрался из маршрутки и пошёл через стоянку с тяжёлой дорожной сумкой, лавируя между автобусами, и «газелями», и легковушками. Он уже видел, что с тротуара за ним следила ватага парней, человек шесть, были там и совсем малявки, такие, как Владик, но в основном — его возраста. От ватаги веяло опасностью. Мишка обошёл крупный автобус, чтобы со станции выйти на другой стороне улицы. Но ватага ждала его уже там.

Они двигались всей гурьбой в нескольких метрах позади него и говорили нарочно громко, чтобы он слышал:

— А какая большая сумка! Сразу видно — хозяйственная!

— Мамочке помогает мальчик, не видите?

Мишка неосознанно переложил сумку в другую руку — ноша и впрямь тяжёлой была. И это вызвало взрыв нарочитого громкого писклявого смеха.

Он двинулся быстрее, почти бегом.

— У-у-у-у-у! — завывал кто-то совсем близко. — Так он ещё и спортсмен!

И другой голос вторил:

— Тяжеловес!

Больница находилась на окраине посёлка, дальше станции. Мишка решил срезать дорогу. В конце улицы начинались гаражи. Мишка свернул в проход между гаражами, чтобы избавиться от преследователей. И только потом понял, что не сам свернул, его оттеснили. Кто-то из парней уже успел обогнать его, обойти по тротуару, толконув по дороге мимоходом, и получалось, что они были всюду, и кроме как в гаражи, идти было некуда. Здесь кругом всё было засыпано пушистым нехоженым снегом. Видно, машины в гаражах стояли на отдыхе до весны.

И здесь, на пушистом снегу, ватага, наконец, обступила его.

— Ну-ка, что мы несём? — спросил один из парней.

Мишка резко дёрнул сумку к себе. Но кто-то стукнул его под коленку сзади, так что от неожиданности он упал и выронил сумку. В ней зазвенело. Мишка вскочил на ноги. Увидел, что двое уже раскидывают и пинают по снегу лотки с обедом. Один детсадовец заверещал:

— Яблоки! Ой, яблоко мне!

И большой парень дал ему в лоб.

— Мобильник есть, что ли? — обратился другой большой к Мишке.

И ещё один кивнул на детсадовца:

— Нам скорую вызвать надо. Вот, его бабушке.

Мишке сколько раз говорила мама, и отец говорил: если будут отнимать у тебя деньги, мобильник, много на одного — отдай, не противься. Главное — чтобы ты сам целый был, а мобильник другой купим.

Но Мишка знал — так, сразу ему мобильник не купят, надо будет ждать ещё какого-нибудь поступления денег. А самое главное было в том, что они говорили — им скорую вызвать. Для бабушки. Хотя всем ясно было, что они врут.

Скорую для больной бабушки вызывать — хорошо. Получалось, что плохое они прикрывают хорошим. И Мишку просто захлестнула нелепость происходящего. У него сейчас отнимают его вещь, прикрываясь заботой о ком-то, кого, может, и на свете-то нет.

И уж дрался он в тот раз так, как никогда в жизни не дрался. А драться-то он не умел. И он царапал ногтями лица и в перчатки впивался зубами, и бил головой, и ногами бил, дрыгался, когда свалили его и он встать не мог. Потом он уже не мог сопротивляться, и больно уже не было, только ощущение потери и безнадёжности, ощущение, что всё рушится. Так бывает, оказывается, когда твоё тело пытаются разрушить нарочно, и нарочно стараются, чтобы тебе больно было.

Он чувствовал, что у него шарят в карманах. Потом было очень тихо. Он и очнулся-то от тишины, от того, что было невероятно тихо, спокойно, бело. Падал пушистый снег, и его было много. Только вокруг места, где он лежал, снег только ещё прикрывал следы, только начинал засыпать пятна.

Мишка не понимал, его была кровь или чья-то. Потом понял, что и во рту у него тоже кровь, сплюнул красным и стал есть снег. В снегу он увидел знакомую синюю крышку от пластикового лотка. Присел, удивился, что лоток так и оставался закрытым. Он был цел, и внутри было жаркое. Поселковые разбили банку с морсом, вылили борщ и унесли фрукты. Пустая сумка виднелась в снегу поодаль.

Мишка медленно пошёл среди гаражей, понёс отцу мамино жаркое.

Когда он добрался до больницы, нужная дверь была уже заперта, и ещё одна дверь тоже была заперта. Сбоку Мишка увидел звонок, но испугался и не позвонил. И у него не было мобильника, чтобы сказать отцу, что он здесь, под окнами, он принёс жаркое!

Отцовская палата была на втором этаже, на стекле был приклеен большой номер «7», и Мишка бросался снежками, пока не попал один раз, и потом второй. На второй раз за стеклом появилось чьё-то неоформленное, непрорисованное лицо. А потом и отец выглянул в окно, в узкую форточку, и велел к первой двери идти — отец договорился, чтобы Мишке открыли.

Он не спросил, почему Мишка только жаркое принёс, и почему не позвонил по мобильнику, и где мама — вообще ничего не спрашивал.

Ночью Мишку рвало, и мама скорую вызвала, чтобы по тёмному городу ехать в больницу. Мишка лежал на длинных носилках головой вперёд и точно въезжал в ночные огни, всё кругом мелькало. Мама сидела с Владиком на руках и говорила кому-то растерянно:

— Уже трое из семьи будут в больнице лежать…

Но всех троих быстро выписали. Мишка с Танькой опять стали в школу ходить, а папа стал лежать на диване, и когда мамы не было, надо было выносить тазик, в который его рвало, и после этот тазик споласкивать. А главное, надо было, чтобы всегда было тихо.

Мишка слышал, как Владька говорил маме:

— Давай снова попросим, чтоб папу приняли на работу?

А она отвечала:

— Да куда же сейчас — на работу? Раньше наш папка никому не сгодился, а теперь он вот такой…

Мишка не разобрал, что мама сказала дальше. В её голосе было столько горечи, что он вообще перестал что-нибудь понимать. Только машинально отметил, что мама, оказывается, и с Владькой тоже ходила за папу просить— без него, Мишки. Потому что когда они вместе в мастерской были, Владька ничего и помнить не мог.

Мишка ощутил подобие ревности оттого, что это, оказывается, был не только его с мамой секрет. А он и без того чувствовал, как всё привычное рассыпается на кусочки — как тогда, за гаражами ему казалось, что его тело сейчас рассыплется и перестанет быть.

Теперь всё, казалось, вот-вот перестанет быть, и он в такие минуты мамины слова повторял про себя на разные лады: «Я буду служить тебе вечно, вечно…»

Он и сейчас иногда вспоминает — не часто, чтобы слова не потеряли своей волшебной силы. Он их про запас держит. А самое плохое ему уже почти не вспоминается. Только начнёт наплывать огромное пространство с редкими группками людей и незнакомый человек с необыкновенно добрым лицом скажет: «Здесь наша могила, а ваша — вот, рядом», — как Мишка сразу головой помотает и начнёт думать о чём-то обычном, что у всех есть. Быстрей, быстрей — вспомнит, какой диск он у Толика взял, игра-то не идёт без диска… Да только и об игре думать надо было осторожно, чтобы не вспомнилось о том, что за компьютером сидеть сколько хочешь ему разрешили только когда не стало отца. Прежде надо было каждый раз спрашивать, даже чтобы домашнее задание сделать.

После уже мама разбирала в кухне бумаги, исчерканные тетради и распечатки, тоже исчерканные кое-как поверх аккуратных строчек.

— Это папины работы. Папины конспекты. И вот контрольная, так и не сдали… — говорила она им троим, сидевшим молча. А что-то она откладывала в стороны и объясняла:

— Это я ему писала. И это… Вот, это всё можно выбросить…

И было странно: если живой человек что-то писал, то можно выбросить, не дав никому прочитать. А если человек уже умер, то написанное приобретало особую ценность и все бумаги надо было запихивать в этажерку, и уминать, чтобы они не топорщились в разные стороны.

И тут мама перебила его мысли — сказала, что он может садиться за компьютер, когда ему будет нужно. А до этого он мог только у Борьки Сомова или ещё у кого-то из ребят поиграть немного, но нельзя было даже самому выбрать игру.

Мишкины родители использовали компьютер как печатную машинку, ну и для выхода в Интернет, им мало что было нужно, и Мишка теперь говорил маме, что ещё купить, писал на листочке, и мама всё покупала, не переспрашивая. И когда он открыл корпус, чтобы добавить оперативной памяти, мама тоже ничего не сказала, только заглянула вовнутрь с интересом. И он знал, что, само собой, он ничего не сломает, и было удивительно — что берёшь и делаешь именно то, что нужно, и никто не мешает тебе. Так удивительно, просто до этой затычки в груди, которая мешает тебе дышать.

У Мишки появлялась иногда… затычка. Как будто без причины. Мама про отца говорила, что он самый необыкновенный человек, которого она знала, и Мишку просто раздирало от желания узнать, что в его отце было такого особенного. Он теперь винил себя за то, что слыхал от отца в основном придирки и замечания. Что-то в Мишке не так было, если самый лучший, самый умный на свете человек не говорил с ним так, как всегда говорит мама. Потеря чего-то, чего он так и не узнал, была с Мишкой теперь всюду. Он думал о себе: «Я олух, я совсем никудышний человек», — хотя у него вдруг появилось много тем в разговорах и его все слушали.

И теперь можно стало друзей приводить.

Мишка показывал им свой первый мультик — как человек с головой Толика Петрова запускает мяч в густую крону дерева, и оттуда валится ещё один мальчик, Димка Моторин, и начинает за Толькой гоняться. Они спотыкаются об ещё одного из класса, он лежал на песке и теперь издаёт жуткий звук, вроде такого «Мяу!», а они оба летят кувырком, а после все начинают колошматить друг друга. Кулаки так и мелькают, и не поймёшь, где чей, и всё это под оглушительную барабанную дробь. Владька не спит, он в садике, и вообще — никто не скажет тебе: «Тихо, тихо…» Головы Мишка взял с общей фотографии класса, а туловища, ручки и ножки нарисовал сам, и было в самом деле смешно, все чуть ли не под столом ползали, и Петров с Моториным тоже, а потом, отсмеявшись, Маторин сказал:

— У меня папка запаролил компьютер, а мой нетбук в сейфе держит, из вредности…

И в его словах слышалась такая неприкрытая печаль оттого, что он не может в ответ сделать мультфильм про Мишку, что Мишка опешил — выходит, зря он старался и делал такой мультфильм?

В растерянности он спросил у Димки:

— А если вдруг твой папа умрёт?

Все сразу перестали смеяться и стало тихо, только по инерции Борька Сомов ещё хмыкнул разок. И Толька начал что-то говорить: «А вот, это….» — и не докончил. А через минуту все уже потянулись в коридор обуваться. Мишка понял, что сказал что-то не то, и что друзьям разонравилось у него в гостях.

«А всё потому, что я думаю про то, что он умер, — ругал себя Мишка. — Надо думать про то, что у всех бывает, не только у меня…»

Мишка самое страшное прогонял, но вспоминалось вокруг да около страшного. Как Владька подошёл к нему и спросил: «А нас не будут колоть?» И Мишка только потом понял, что это соседка, тёть Маша, маме зачем-то укол сделала. Та, которая учила её папе делать уколы.

И ему стоило огромного труда выговорить наугад: «Не, нас не будут».

А их и впрямь не кололи.

А после за столом родственник, отцовский двоюродный, всё лез к Мишке, всё повторял: «Ты старший теперь, да, за мужика остаёшься, да…»

Мишка отворачивался, а его с силой разворачивали обратно, чтобы в его лицо дышать. «Теперь ты повзрослеешь, — обещал родственник. — Взрослеют когда? Думаешь, когда в школах да в институтах отучишься? Нет, взрослеешь, когда похоронишь кого-нибудь из своих, да… Я вот, когда мать похоронил, тоже как ты был…»

Тут Мишку охватил настоящий ужас и он перестал слышать, что говорил дядя, а только глядел на маму и не знал, как защитить её. Ведь правда, вместо папы это могла быть мама. А вдруг она тоже умрёт? Мишке хотелось вскочить и кинуться к маме, поскорее дотронуться до неё, но родственники сидели за сдвинутыми столами плотно, не выберешься, Мишку с Танькой и Владькой задвинули в самый угол дивана, а мамина тарелка стояла на противоположном краю стола, и мама не сидела над тарелкой, а вскакивала, выбегала на кухню, и что-то раздавала кому-то.

Мишка того дядю своего единственный раз в жизни видел, и теперь вспоминал — и его снова ужас охватывал, что мама может умереть.

Он часто, приходя, замечал, что мама без него плакала. Тётя Маша, медсестра, приходила из-за чего-то кричать на маму и называть её дурочкой, или же ласково, уже от дверей, обнимала её и увлекала за собой в кухню, точно она была хозяйкой, а мама гостьей. Объясняла: «Поговорить надо». Из кухни слышалось мамино всхлипывание и громкий голос тёть Маши, когда она теряла терпение: «Таких упёртых, как ты, свет ещё не видывал!». И бабушка тоже приходила и закрывалась на кухне с мамой и что-то от неё требовала, и говорила:

— Урод нам в семье не нужен. Не слушаешься меня — помощи моей даже не жди!

И Мишка, слыша её, думал, про кого она так — «урод», и боялся догадки строить.

Наконец мама усадила их троих на диван и объявила, что у них скоро будет сестра. Они и спросить ничего не успели, как мама сказала: новой сестре надо приготовить место, и надо вынести из дома всё лишнее, и надо покрасить двери и подоконники.

В магазине Танька потребовала купить розовой краски, а Владик — ярко-жёлтой, синей и белой. Тётя Маша привела к ним какую-то бабушку, у той был с собой валик. Валиком, как оказалось, надо было раскатывать краску, и обе гостьи ругали маму, что таких красок никто не покупает и надо было сперва посоветоваться.

Сестру назвали Сашей в папину память, и она была — сестра как сестра. Мишка помнил, как Владик маленьким был, а теперь была точно такая же девочка, и непонятно было, отчего вокруг сплошные охи и ахи. Доктор из поликлиники, разворачивая малышку в комнате на диване, говорила маме:

— Ну, я не знаю, как вам повезло. Папа-то у вас жил на лекарствах… А если бы девочка родилась… — тут доктор помедлила, — ну, скажем, без рук и без ног?

А мама отвечала, торопясь закончить разговор:

— Я знала, что мы везучие.

Мишка смутно вспоминал, что папе она тоже так говорила: «Мы везучие», а вышло всё иначе. Ему опять стало тревожно и захотелось спрятаться от всех. Он вышел в кухню. Там на полу возле батареи ещё громоздились папкины учебники.

Он машинально взял верхнюю книгу, открыл наугад, изумился, что вся страница была в формулах, подумал о том, что они могут значить. И сам не заметил, как погрузился в них и увяз. Непонятное не отпускало его. От вытащил из стопки толстый математический справочник, поглядел, как в учебнике называлась глава, стал искать что-то похожее в алфавитном списке, но ему никак не попадалось объяснение формул.

Мама заглянула к нему в книги. Оказывается, она успела проводить доктора, и на кухню пришла, чтобы сполоснуть соску-пустышку.

— Ты для начала возьми учебник только на один класс старше, — сказала мама.

Мишка и взял, для начала, в библиотеке. Позже, ближе к весне, сдал его и взял учебник на два класса старше.

В математику он каждый раз погружался, чтобы пройти новый путь. И иногда это был путь вверх по ступенькам, когда ты устал уже, а лифта нет. А иногда Мишка блуждал в лабиринте со множеством ответвлений и тупиков. Он видел, что проходит один и тот же участок уже не в первый раз, и соображал, что надо теперь повернуть не вправо, а влево.

Бывало и так, что Мишка преодолевал задачу одним прыжком. Это был то детский прыжок на одной ножке, то рискованный прыжок через расщелину. И всегда это было красиво, и он любовался, глядя на переписанное начисто решение, и радовался, что открыл его — точно задачу не люди придумали, составлявшие учебник, — точно она существовала всегда, как звёзды на небе и как моря на земле, и как число «пи».

Мама, носатая и взъерошенная, сказала в лицее:

— Вы только посмотрите моего мальчика!

И его взяли, хотя приём был окончен.

Это было не по правилам — и Мишка видел, что в классе приняли его недружелюбно. «Нужно перетерпеть, — сказал он себе. — Скоро они узнают, что я нормальный, и что меня взяли сюда по экзаменам».

Мишке нравился его новый класс, и Кирка нравилась, хотя и передавала ему Эля Локтева: «Кирка хотела тебе объявить бойкот». И тихая Лена Суркова однажды сказала ему то же самое.

И он пытался понять, почему. Кирка смотрела на одноклассников чуть насмешливо, требовательно и очень цепко, как это определил про себя Мишка. Если уж решила за тобой наблюдать, так и будешь целый день чувствовать на себе её взгляд. А если она заметит, что и ты на неё смотришь — поглядит в ответ вопросительно: мол, тебе что-нибудь нужно? Вот ты уже и в дураках.

Поэтому он её только украдкой и мог рассматривать. Кирка была темноволосая, с быстрыми и точными движениями. Казалось, ей доставляет удовольствие просто ходить и доставать книги из рюкзака, и поднимать руку на уроках.

Когда Кирка хотела, она могла быть необыкновенно убедительной. Она тянула руку и улыбалась, глядя на учителя прямо, в упор — и обычно учителя выбирали именно её руку из всех поднятых рук. И кто-то в классе выдыхал разочарованно.

Одного Михайлова — Хичика— спрашивали так же часто, как и Кирку. Особенно на физике — физичка словно пыталась всему классу показать, что он снова к уроку не готов. Так Мишкина первая учительница, Людмила Юрьевна, его старалась на уроках подловить. Но Мишке везло, а Хичику — нет.

Мишка глядит, как мается Хич у доски. Он уже написал две длинных строки формул и не представляет, что писать в третьей строке.

А он ведь учил, перед сном он два раза читал параграф! Дома всё было понятно, каждая новая формула вытекала из предыдущей сама собой… Ему хоть намекнули бы, что из этой, последней формулы должно появиться.

Он с мольбой оглядывает одноклассников. Мишка бы подсказал ему, но он не глядел на Мишку, он ждал помощи от тех, с кем учился с 1 сентября. И кое-кто уже шептал с места, и жестикулировал, и в воздухе рисовал что-то непонятное. Физичка стучала ногтем по столу, но оба Котовы чуть ли не в голос Хичу подсказывали, и он переспрашивал Костю Котова:

— Здесь — аш или джи? Аш?

И это «аш» у него вышло так громко, что он сам испугался, отпрыгнул скорей к доске, и ударился ладонью об учительский стол, и оттуда магниты с катушками смахнул. Один магнит упал прямо на ногу, а Лёхич был в тонкой сменке. Он смешно дёрнул ногой и полез под стол магниты собирать. Встал на четвереньки, повернулся задом… А на подошве, оказалось, бумажка у него прилипла, какой-то ценник из столовой. С ценником было ещё смешней. Физичка никак не могла их утихомирить, все хохотали в голос. Катушкин кричал ему:

— Сколько ты стоишь, Хича?

Он, красный, вылез из-под стола и скорчил смешную рожу. Мол, нате вам! Борька Иванов икнул, согнулся на стуле, а со стула сполз на пол и скрючился там, под столом. И все покатывались уже глядя, как Иванов пытается выбраться из-под стола. Его длинные ноги застряли между передней панелью стола и стулом. И Мишка смеялся со всеми, и потом всегда улыбался, когда Лёхича спрашивали при нём:

— А помнишь, тогда, на физике?

Лёхич, ну, Хича — вообще такой. Мишка уже понял — на него поглядишь и смеяться тянет.

Учительница биологии объясняла им, что подростки растут не одинаково. Если, например, кто-то самый маленький в классе, то потом он возьмёт и тааак вытянется — всех перегонит. А кто раньше всех вырос — тот, наоборот, притормозит и позволит себя обогнать.

— Притормозите оба! — кричали со всех сторон шепотом Катушкину и Иванову. — Не растите, подождите, пока вас Котов обгонит!

— А Хича сам себе целый класс! — смеялась Кирка потом на перемене, в кругу девчонок.

И верно, он, как будно никак не решит, быстро ему расти или медленно. Сам он небольшого роста, а руки уже длинные — почти до колен. И лицо тоже длинное, вытянутое. Подбородок массивный, и нос такой, что из него два аккуратных носика вылепить можно. А лоб, наоборот, низенький, узкий. И глазки маленькие, посаженные глубоко. Всегда беспокойные, так и бегают.

— Мама у меня на визажиста учится! — веселилась Кирка. — И я показала ей нашу общеклассную фотографию, спрашиваю: «А если к тебе вот такой придёт? И скажет: сделайте, чтобы я красавчиком стал!»

И кучка девчонок закатывалась от смеха, разом, как по команде.

Мальчишки спрашивали:

— Хича, куда ты нос растишь?

И он тогда улыбается послушно и начинает дёргать себя за нос. И руку так держит, чтоб не видать было, что подбородок трясётся. Мол, не на подбородок — на нос смотрите! Тащу я, тащу свой нос, тащу-ращу, чтоб ещё больше стал. Такой вот я, мол, — нелепый. Людей так и тянет над ним посмеяться, все ждут, что он сейчас им подыграет, и делать нечего — он подыгрывает.

А то заглянет в класс, когда все уже по местам расселись, и ещё с порога давай озираться:

— Какой урок сейчас? Химия, что ли? А училка не заболела?

И Мишка тоже смеётся. И только смутно вспоминает — вроде, Хич с Марией Андреевной раньше о чём-то разговаривал на переменах. Сам подходил и спрашивал что-то, и она принималась рассказывать ему и глядела по-доброму. А теперь вот — «училка не заболела?» — чтоб все смеялись. Отчего Хич теперь не любит Марию Андреевну? Оттого, что оценки ставит строже, чем в простой школе, за две ошибки уже у тебя «трояк»? Ну так и оставался бы у себя школе, а здесь — лицей!

Мишке нравилось, что учиться трудно — хоть до часа ночи не спи, а всё сделай. Он и сидел. На нём же ещё сайт был. На сайте он уже всё делал сам, без Аллы Глебовны. В его прежней школе домашнее задание было обычно только у пяти или шести учеников, всегда одних и тех же.

«Они поймут, что я такой, как они, — думал про своих новых одноклассников Мишка. — Правда, они все мажоры. Мажору легко умным быть, все кругом только и стараются, чтобы ты умным стал…»

В прежней школе Артём Енцов мог подойти после урока, спросить: «Договаривались же — алгебру сегодня никто не учит. А ты самый деловой, что ли?» Мишке и драться приходилось, расплачиваться за свои «пятёрки», а больше за чьи-то чужие «пары». Учителя, расписываясь в чьём-нибудь дневнике, пафосно спрашивали: «А почему Прокопьев готов к уроку? Значит, можно было бы подготовиться?» — не понимая, что именно они готовят сейчас Прокопьеву.

Енцов собирал компанию — зауча бить, как он говорил. «Завуча?» — переспрашивала Наташа Воронцова. — «Нет, зауча, — покровительственно объяснял Енцов. — Не знаешь, кто у нас в классе зауч?». Воронцова улыбалась Енцову. По ней видно было, что она понимает, что речь о Мишке — и всё равно спрашивает, и Мишка иногда размышлял, зачем…

Всегда можно было вспомнить Енцова или Воронцову, если почувствуешь себя неприкаянным, если охота с кем-нибудь поговорить, а не знаешь, к кому подойти на перемене… Здесь-то, на новом месте, у него скоро будут друзья! Он чувствовал, что попал, наконец, к своим. «Если бы я тоже ездил с Киркиным папой играть в пейнтбол, — думал он, — они бы подходили ко мне на переменах и говорили, куда поедем в следующий раз. Или ещё — хорошо было бы позвать какую-нибудь девочку в «Шоколадницу».

Элька Локтева на перемене откидывалась на стуле и оглядывала класс:

— Мальчики, пригласите кто-нибудь в «Шоколадницу»!

Ленка Суркова хмыкала:

— Ты ведь и так живёшь там!

— А сама-то… — подавал голос ещё кто-нибудь.

Элька мерила Ленку уничижительным взглядом:

— С мальчиком пойти в кафе — это совсем другое!

И добавляла на весь класс:

— Ты лучше не демонстрируй, что ты ещё маленькая и глупая.

Ленку делалось жалко, она втягивала нижнюю губу, и без того тонкую, так что её губы становилось не видно. Всё в Ленке тонким и узким было — и пальчики, и спинка, и плечики — про таких людей говорят: «За швабру спрятаться может». И ножки у неё тонкие, кривоватые были. Мишка тогда как раз стал замечать, какие у девочек ноги. У Ленки такие были, что хоть что ей надень, кривизну не спрячешь. Ну разве что длинное платье, до пола. Он слышал, как девочки говорили: «Ленка, тебе везёт! Ты главная сладкоежка, а куда всё девается?»

Сам Мишка был в «Шоколаднице» только один раз. Мамка сказала, что они пойдут праздновать всей семьёй, когда его в лицей приняли. Там внутри играла тихая музыка и прямо на стене крутили мульфильмы про оленят. Официантка принесли им пять вазонов со взбитыми сливками и пять блюдец с бисквитами, на всех. Но Сашка не захотела сливок, и мама кормила её сама, прямо за столиком, только чуть повернувшись к стене, отгородившись от всех приподнятым локтем.

Он думал теперь, как это было бы странно — прийти в «Шоколадницу» ещё раз, но только уже без мамы, без сестёр и брата, с девчонкой. Кто бы это была? Он сразу подумал о Кирке. Она была самой заметной, даже когда молчала. Мама, когда приходила к нему в лицей за ключом, спросила тихонько: «Что это за девочка — вся такая ладненькая?»

В Кирке всё было правильно, всё было как надо. Но эта правильность и пугала Мишку. И ему становилось спокойней, когда он вспоминал, что не может никого позвать на свои деньги в «Шоколадницу».

Пришёл день, когда он объявил, что на сайте лицея теперь будет форум.

— А зачем? — сразу отозвался Катушкин. — Мало ли всяких форумов в Интернете?

— А тут у себя — пиши всякое сю-сю-сю под присмотром учителей! — подхватил Иванов.

— Ну, почему «сю-сю-сю», — строго спросила Котова. Она всегда говорила строго. — Может, наоборот, кому-то что-то не нравится. Мы же там все анонимно там будем!

Иванов озадаченно поглядел на неё:

— Это под никами, что ли?

И кто-то в кучке у стены запищал:

— Активная молодёжь, давайте свои предложения! Можете и анонимно!

Получилось похоже на завуча по внешкольной работе, Ирину Игоревну. Раздался смех, и Кирка сказала своим звонким голосом:

— Ага, как придём домой — так все и засядем писать!

В коридоре Алла Глебовна вывесила объявление о форуме, чтобы о нём узнали все классы. Но Мишка думал: если из тех классов на форуме кто-нибудь и зарегистрируется, то ему-то от этого что? Главное — свои над тобой только смеются!

После шестого урока всех повели в актовый зал, и там им рассказывали о каком-то физико-математическом интернате — Мишка не слушал толком, только глядел на слайды с улыбающимися как по команде ребятами крупным планом и с нереально красивой водой в бассейне. Ирина Игоревна ходила по залу, между рядов, и повторяла:

— Нам всем интересно, как живут наши сверстники…

Мишка с утра думал, что сможет ещё поиграть в хоккей в своём дворе, с прежними одноклассниками. А теперь выходило, что пока он доберётся домой, все уже разойдутся. Их продержали весь седьмой урок.

Уходя, он всё же взял распечатки вступительного задания — поглядеть, приняли бы его в тот интернат или нет.

Задание, на его взгляд, оказалось не обычным. «Или нет, не обычным, — поправил себя Мишка. — Но тогда каким? Сначала немного трудным, а потом… Смешным, что ли?»

Он подивился юмору и фантазии тех, кто составлял его. Решение примеров растягивалось на целые страницы, и в самой последней строчке Мишка, ещё не веря себе, выводил что-то совсем простое, как в первом классе.

— Вот так! — от удивления он стукнул ребром ладони по столу и рассмеялся.

— Что у тебя там? — полезла к нему Танька. — А, формулы… Много тебе ещё?

В этот день была его очередь мыть посуду. Словом, было уже довольно поздно, когда он защёл на лицейский сайт. И он сначала почувствовал, а потом увидел: на сайте зарегистрировался первый пользователь! Он взял себе ник Снежинка. Правда, на общем форуме пользователь Снежинка пока ничего не написал. Но зато он прислал Мишке личное сообщение. Мишка поскорее открыл его.

«Я буду с тобой встречаться, если ты обещаешь, что об этом никто не будет знать».

Танька сидит напротив Мишки за столом и видит, что его лицо резко сморщилось. Он поспешно закрыл сообщение. «Как — вот так?» — крутилось у него в голове. Он не сказал бы, что огорошило его сильнее — то, что других сообщений не было, ни от кого, или вот это чужое слово «встречаться» — вот оно и вошло в его жизнь? А он совсем не ждал, что оно войдёт сегодня. Он хотел, чтобы сегодня форум заработал, чтобы появилось множество разных голосов и интонаций, и каждый, кто заглянет сюда, погружался бы в них, как в муравейник. Все бы рассказывали что-то про себя, новые реплики на мониторе возникали бы каждую секунду, и сам ты мог бы поболтать здесь, с кем захочешь. А вместо всего этого — «если никто не будет знать».

У Мишки ближайшие друзья были во дворе. А в классе друзей всё не появлялось. У Киры Сергеевой не вышло тогда с бойкотом, но Мишке казалось, что ему объявили полубойкот. К нему подходили, спрашивали, какой ответ в задаче и почему, но никто не обнимал его за плечи и не говорил: «А помнишь, как на физре ты делал «берёзку»? Я чуть не умер!». Никто не лупил его неожиданно по спине, как Иванов Катушкина — и не пускался удирать. Не было у него с этими ребятами ничего кроме общих уроков.

— Ну, хочешь, я на форуме писать буду, как будто я ваша? — сказала Танька.

И он отмахнулся:

— Ты что?

Сестра, на два года младше, она хотя бы представляет, какие в лицее девочки? Танька донашивает его рубашки и даже не комплексует, что там застёжка не на женскую сторону. Ей не до того. Ей надо бездомных котят спасать. Домой она притащила двух — больше мама не разрешила. Котята вертлявые, быстрые. Они хватают всех за босые ноги, и уроки можно учить только в тапках, иначе тебе не дадут спокойно сидеть. И можно случайно вступить в дымящуюся свежую кашку — вроде бы, рыжий уже ходит в лоток, а серый никак не приучится, или наоборот. И Таньку звать бесполезно: «Эй, кто говорил, что убирать будет!» Потому что Танька, что ни день, берёт с собой Владьку, берёт пару-тройку подруг и обходит этаж за этажом все квартиры:

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, вам не нужен котёнок?

В подъезде-то ещё трое осталось.

— Миш, ты в своём классе спроси, вдруг кто-то котёнка возьмёт! — просит она. — Я у своих уже спрашивала, Кате разрешили забрать одного…

А Мишка не представляет, чтобы в лицее кто-то спрашивал про котят. Он слыхал — Сурковой какого-то особенного котёнка купили, и столько отдали за него — он сперва не поверил, а после увидел, что, вроде, цена никого, кроме него, не удивила. Одно слово — мажоры у него в классе. Поди пойми, как они живут…

— Мам, а Мишке на форум никто не написал! — кричит в дверях кухни Владик.

И мама в ответ ему весело кричит из комнаты:

— Ха, так ведь не всё сразу! Он только открыл этот форум!

Назавтра пользователь Снежинка снова дал о себе знать. Мишке пришло личное сообщение: «Что, так и будешь молчать?» И стыд отчего-то захлестнул его, такой сильный, что надо было срочно удалить это сообщение — он и удалил его. И только тогда понял, что не дышал — задержал дыхание, а теперь вдохнуть может.

И сразу же на форуме появилась новая запись. Пользователь, назвавшийся Центурионом, спрашивал: «Почему нигде не сказано, как зовут учительницу по биологии, которая вчера заменяла Наталью Антоновну?».

Мишка не знал биологичку Наталью Антоновну и понятия не имел о том, кто в каком классе её замещал. У них биологию всегда вела Алла Павловна — может быть, речь о ней? Хотя, если это был, например, третий урок, но она вела его в Мишкином восьмом физматклассе.

Мишка ответил Центуриону чрезвычайно подробно, и скопировал ссылки на список учителей, на личные страничку Аллы Павловны, Натальи Антоновны и ещё третьей биологички, чтобы Центурион мог определить по фотографии, кто у них замещал. А после подумал и пригласил Центуриона спрашивать обо всём, что ему ещё непонятно будет.

Тотчас же возникли пользователи Буба и Биба.

Буба написал: «Дурацкий сайт! Кто будет здесь что-то спрашивать?»

А Биба подхватил: «Только какие-нибудь убогие».

И Мишке в открытую написал на форуме: «Хоть ты и стараешься, Прокопьев, а всё равно получается у тебя…» И дальше на целую строчку забор из заглавных Х, крестиков, скрывавших то, что хотел сказать Биба.

И Мишку обожгло ещё сильнее, чем когда ему написала Снежинка.

«Почему — ХХХХХХХХ?» — спросил он.

И Биба ответил:

«Всё-таки у нас культурный лицей, не хочется выражаться».

Миша тогда написал Бибе в личку: «Что ещё надо сделать на форуме?»

Он думал, они сейчас с Бибой выяснят — всё не так плохо, просто надо добавить ещё какие-нибудь разделы, про которые Мишка забыл. Он подумал и открыл новую тему — «Кто как проводит свободное время?»

Биба всё не отвечал. Хотя он был здесь, на сайте! И Мишка ждал!

Мама в комнате, за открытой дверью, уже укладывала младших. Перед сном читали вслух, и по обрывкам фраз, которые долетали до него, он понял — это были эскимосские сказки. Старая книжка, мама начинала читать её вслух, когда отец ещё был жив. А Сашки, наоборот, не было. А потом книжка куда-то задевалась, и вот, выходит, нашлась…

Мишка думал: «Неужто я когда-то это слушал? И мне было хорошо, когда мама читала? Вот как им…». И Сашка, и Владька-первоклассник, и даже Танька, — все лежали тихо, и только когда возникал в сказке злой дух Тунгак и начинал строить козни против добрых людей, охотников и оленеводов, в комнате раздавалось чьё-нибудь нетерпеливое, чуть слышное «А-а-а-а…»

«Зачем люди растут? — думал Мишка. — Я не могу бояться тунгаков, как они, потому что у меня есть лицей и есть форум… И я уже не помню, как там дальше в сказке, и не могу вместе со всеми бояться… Ну, почему так?»

Биба не откликался.

Наутро Мишка проснулся от мысли: «Я ведь администратор сайта! Я главный! И значит, я могу удалить с форума и Бубу, и Бибу!».

Он резко сел и только теперь понял, что он у себя в постели, на втором этаже двухэтажной кровати. Как сюда забрался, он не помнил. Вряд ли его кто-то сюда принёс — он ростом уже с маму. Должно быть, его поднимали со стула и вели в комнату, и уговаривали, и придерживали, пока он залезал по лесенке.

Мишка скорее спустился на пол и кинулся к компьютеру, на кухню.

И ему не сразу удалось разобраться в хитросплетениях реплик и ответов кого-то кому-то. Он и не сразу сосчитал, сколько пользователей появилось за ночь. Кто-то под именем Майракпак писал Бибе:

«Пришли-ка мне ссылку на свой сайт».

Биба переспрашивал:

«На какой?».

«Ну, который ты сам сделал».

И через минуту прибавлял: «Чтобы сравнить».

Дальше до полвторого ночи никто ничего не писал — и вдруг сообщения пошли одно за другим. И Мишка удивился, как долго не спят его одноклассники. Пользователь Лютый спрашивал у пользователя Майракпак:

«Ты что, не понял, что Биба — законченный балабол?»

Пользователь Майракпак отвечал:

«Я не понял, я поняла».

Буба писал заглавными, кричащими буквами:

«БОЙКОТ ЭТОМУ САЙТУ!»

И Биба вслед за ним тоже кричал:

«БОЙКОТ!». И добавлял: «Сами вы все балаболы! Кто ещё будет здесь писать, тот ХХХХХХХ!»

Пользователь Леди Ночь, видно, тоже девчонка, как и Майракпах, писала:

«А я вот буду, мне этот форум нравится».

И обещала:

«Я буду указывать в разделе «Свободное время», где собираемся в выходные».

Майракпак вставляла:

«И мне здесь нравится».

Пользователь Алая Роза напоминал:

«Так договаривались же, вроде, — бойкот? Кирка-то что говорила?»

Леди Ночь писала в ответ ей:

«И что, если говорила? Только покойники не изменяют своего мнения».

И добавляла:

«Это сказал один старинный мудрец. А какой — забыла».

«Там дальше ещё есть, — писал кто-то под ником Вурдалак. — Только покойники не изменяют своих суждений. Да и то в этом нельзя быть уверенным».

«Откуда это — про покойников? — влезал Буба. — Что они могут меняться?», и Вурдалак отвечал:

«Я тоже забыл. Может, из моей прошлой жизни?»

Буба писал про покойников и вурдалаков, что пусть они приснятся всем, кто сидит ночью на этом форуме, Вурдалак обещал: «Смотри, приснюсь!», а Центурион рассуждал про перемены, что они в любом случае лучше, чем — когда перемен нет. Тогда такая тоска, что лучше уж пускай вурдалаки приснятся. Зато с живыми людьми здесь поговоришь.

Майракпак влезала, умничала: «Я слышала, что говорят: «Хочешь изменить мир — изменись сам», и Буба отзывался: «Кто это не слышал?», Алая Роза писала: «Да ты гений просто, Майракпак, вот это мысль», Вудалак ставил Бубе и Алой Розе плюсики, а пользователь Юджин спорил с Майракпак: «Это на самом деле такое враньё, что и читать противно».

И, уже следующим сообщением, прибавлял: «Что, если я изменюсь, не будет в мире несправедливости?»

«Какой несправедливости?» — спрашивали у него одинаково Леди Ночь и Майракпак с разницей в 10 секунд, а тут же Леди Ночь писала: «Майракпак, я первой хотела спросить!»

Юджин им отвечал кратко: «Богатых и бедных».

Буба ёрничал: «Бедный Юджин!»

А Биба, промолчавший весь вечер, снова на целую строку ставил крестики.

Юджин, уязвлённый, отвечал длинной цитатой — Мишка не понял, откуда. В цитате говорилось, что бедным быть лучше, чем богатым, и что богатые — это на самом деле бедные, а бедные — это богатые, только они этого сами не видят. Мишка запутался в словах, а перечитывать не хотелось. Тем более, у Юджина было полно опечаток и пропущенных букв, а может, он и целые слова пропускал — больно всё непонятно было. Он, видно, спешил, или уже очень хотел спать. А может, он волновался, что кто-то узнает, как он переживает из-за того, что бедный.

Мишка не любил читать про богатых и бедных, в школе ему не нравились история и обществознание, было скучно. А Майракпак, вроде, осилила Юджиново сообщение, потому что написала: «Если ты читаешь такие книги, какая тебе разница, богатый ты или бедный?». А после она уже ничего не писала, видно, спать пошла.

Пользователь 543210 завёл тему «Отношения с родителями», где сообщал: «Я завел тему «Отношения с родителями». И дальше просил: «Пишите, кого волнует, чтобы они не цеплялись по мелочам, будто я сам не знаю, когда спать ложиться, когда вставать…» Это сообщение пришло уже в 3.36. Ответов на него не было — должно быть, все к тому времени разошлись по кроватям. Как-никак, три с половиной часа спать оставалось, а кому-то и меньше, если живёшь далеко…

В лицее все смотрели по сторонам, друг на друга, немножко странно. Всё было чуть-чуть иначе. Мишка вошёл в класс, и его тут же заметили, и все так или иначе отреагировали на его появление, и он услышал несколько раз чуть удивлённое и даже, как показалось ему, подобострастное:

— Привет.

Он только успел удивиться, и тут классная появилась и опустила журнал — стало слышно, как переплёт коснулся крышки стола. И все думали уже только о том, кто всё сделал по математике, а кто нет, и будут ли сегодня «пары» ставить тем, у кого нет задания, или его разрешат принести и завтра.

До конца седьмого урока всё шло как всегда, и можно было подумать, что всем его одноклассникам важны только оценки и место в рейтинге. Поднимешься ты в этом месяце или опустишься — вот о чём все переживали. Им каждый день твердили: кто будет по итогам года внизу, тот пойдёт назад в свою старую школу. Или в любую другую, не важно. В обычную школу. И ясно чувствовалось, что в классе кому-то страшно, хотя и непонятно, кому, все же молчали.

Мишка успел привыкнуть к этому ощущению чьего-то чужого страха. От него мёрзла спина — должно быть, тот, кто боялся больше всех, сзади сидел. И этот страх никуда не делся.

Но Мишка знал, что когда он дома откроет форум, он попадёт в самую середину разговора про всё сразу. И будет похоже, что люди, которые собрались здесь, боятся только того, что что не успеют написать, кто что хотел.

Кто-то вспомнит Хича. «А интересно, — спросит, — Хич есть на форуме?»

И кто-то напишет: «Ха-ха-ха-ха!».

А кто-то ещё: «Эй, Биба! Ты такой глупый, может быть, ты — это Хич?» И Биба ответит: «Сам ты Хич. А я Биба».

«Так Хич себе ник возьмёт, — писал Вурдалак. — Мы же здесь все под никами».

«Вот-вот, — подхватывал Буба. — Такой ник, чтобы его не узнали. Вурдалак, например».

Юджин спрашивал: «А что не так с этим Хичем?»

И ему отвечали:

«Ты что, не видел его?»

«Ты, видно, не из нашего класса?»

«А может быть, ты сам — Хич?»

Юджин откликался на последнюю реплику:

«Вот сказал!» И дальше целая строчка смайликов.

Но больше народ про домашние задания писал, про лицей, а кому-то ещё родители ни рукой, ни ногой двинуть не дают без того, чтобы твоё движение не откомментировать. Еле удаётся чуть-чуть посидеть на форуме.

У Майракпак, видно, с родителями было нормально, но она переживала за других, советовала: «А ты постарайся найти, отчего тебе хорошо. Когда ты с друзьями, или когда делаешь что-то сам…»

«Как же, дадут они тебе что-то делать, — думал Мишка. — Это уже — у кого какие родители». Он вспоминал отца, вспоминал, как Владьку, не понимавшего ничего, грудного, упрашивал: «Тихо, тихо, засни, а то папа кричать будет!» — и так спокойно, уютно ему становилось: «Бывает же, что всё у тебя хорошо».

«А про отца я потом как-нибудь всё обдумаю», — сказал он себе. Его теперь всё меньше тревожило то, что отец, самый лучший и самый умный на свете, так низко ценил его, старшего сына.

Мишка всё меньше и меньше о прошлом думал, жизнь разворачивалась к нему новой стороной. Раньше он иногда представлял, как сделает что-нибудь, что будет нужным для всех. Но это для него просто мечты были — вроде как про волшебную палочку или что когда-нибудь в самом деле полетишь в космос и откроешь инопланетян. А теперь он не понимал, как это могло произойти — на форуме появлялось всё больше и больше пользователей. Скольким же его форум стал нужен! Было похоже, как маленьким строишь дом, целый замок, и у тебя там всё по-настоящему. В самом деле, сколько форумов в Интернете. Но сюда не было хода Енцову с его «Договаривались же не учить алгебру». И тем, кто бил его, поселковым, тоже сюда не было хода, никак не могли бы возникнуть они на лицейском сайте — с какой это стати? Про что бы они могли здесь писать?

Мишка заметил, что самые неожиданные сообщения приходят от Майракпак, она всякий раз подкидывает дровишек в костёр общего разговора. Мишка думал: «Вот что значит учиться в лицее!» Она ничуть не боялась, что её назовут заучем. Например, она предложила: «Давайте писать о любимых книгах. Я прочитала книгу «Повелитель мух». Но её нельзя назвать любимой, она очень страшная».

Тут же Алая Роза спрашивала: «Такая же, как «Заводной апельсин»?»

И Майракпак отвечала:

«Да, примерно».

«Я прочитал «Колобок», — отчитывался Биба, а Буба сообщал: «Я чуть не прочитал «Научные аспекты полового просвещения школьников». Родители отобрали». Дальше опять началось про родителей. Леди Ночь писала, что её папа думает, что она ещё в детском саду, и до сих пор дарит игрушки, спасибо, что в пелёнки её не заворачивают, а Биба по этому поводу писал: «А мой зато уехал на стройку в Москву, а мамка и так целый день не дома!» Мишка увлёкся чтением и тоже написал машинально: «А мой папа и вообще умер» — точно похвастался, но потом стёр своё сообщение и написал другое, администраторское: «Просьба не засорять тему, здесь говорим про книги».

Алая Роза одновременно с ним написала: «Я прочитала «Марсианские хроники» и всем советую».

Пользователь Юджин, который, наверно, был из другого класса, писал: «Я, может, сам писателем стану. Как вам моё стихотворение?»

Вы входите — я замерзаю.

У вас в глазах — ворота рая.

А ваши доброта и шарм

Меня кидают сразу в жар!

«В жарм», — поправлял Биба. — «Шарм — в жарм».

Центурион, тоже из какого-то параллельного, тут же влезал: «Не, лучше — «шар — жар». Получится: «А ваша доброта и шар меня кидают сразу в жар»!»

Но другим, вроде, и так нравилось. Юджину писали:

«Ну, ты даёшь, поэт!»

«Пушкин!»

«Ещё пиши!»

Спрашивали:

«А что мёрзнешь-то?»

«А почему ты её — на «вы»?»

Майракпак писала, что на «вы» — это так принято было в классических стихах про любовь.

Мишка не читал стихов про любовь. А некоторые книги из тех, что называла Майракпак, он уже прочёл, сам или мама читала ему в детстве… Да и не только поэтому, он сам не мог бы сказать, почему, он думал, что они с ней похожи и могли бы не только на форуме друзьями быть. Он мог бы брать Майракпак за руку…

Но как понять, кто это?

А может, она в паралельном? Может, с Юджином учится? Или вообще старшеклассница? Он напряжённо оглядывал свой класс — а ему улыбались, на него смотрели совсем не так, как ещё месяц назад. И он не уставал удивляться, какие интересные ребята учатся с ним. И он, оказывается, мог быть таким как они. И «Повелителя мух» он нашёл в кухне, в куче отцовских старых учебников, и написал счастливо на форуме: «У меня тоже есть!».

И другие книги, о которых писал кто-то на форуме, случалось, дожидались его, притаившись в конце книжной полки. Он перестал делать задачи, которые в лицее не задавали — ему не было нужды прятаться в них. А в книги он погружался, чтобы с кем-нибудь там внутри познакомиться и узнать чью-то историю, а когда он выныривал, он сразу писал на форуме:

«Ух ты! Когда читал — даже забыл пообедать. Суп разогрел, а он снова холодный!»

Или: «Я только не понял, почему он сделал так, если…»

Он не любил много писать, но почему-то описывал, что бы он сам сделал, если бы оказался в книге.

И знал, что в ответ обязательно придёт сообщение:

«Не, я бы сделал всё как он!».

И тут же:

«А я нет. Я — как Прокопьев».

Или:

«Я всегда помню, когда не обедал. А книга мне показалась— так себе».

Он тут же кидался писать неясно кому:

«Ты что? Значит, ты просто не читал».

Бывало, по обстоятельствам, ему писали:

«Да, это как будто взрыв!»

Или вдруг:

«Охота из-за книжки так переживать?»

Или:

«Эй, ты, администратор! Не устал ещё книжки читать? Давай сыграем в игру по сети?».

И дальше все начинают писать про игры, в разделе книг. Мишка писал предупреждение, одно для всех, и думал: надо же, только заденет кто какую-нибудь тему — и сообщений накидают на целую страницу. А ведь начинается всё с одного ма-а-аленького слова… А иногда и не поймёшь, с чего всё начинается.

Буба вдруг вспомнил про Хича. «Я знаю, — написал он, — какой бы у него был ник. Хич, чтобы его не узнали, подписывался бы наоборот: «Чих».

«Чих» — это для него подходяще», — отозвался Вурдалак.

«Чих, — думал Мишка. — Хич — Чих».

Лёхичу подходило «Чих». Только он есть, только появился у тебя в поле зрения — так сразу и скорчит рожу, или скажет что-нибудь — совсем не смешное, и сам смеётся. Или у доски топчется и комично, преувеличено изображает, что он ничего не выучил. Тоже не смешно. И все смеются скорей по привычке. А сядет на своё место и всё, никто не глядит на него. «Ап-чхи!» — и всё, нет его.

Чих.

«А если бы я был наоборот — я был бы Ашим», — думал Мишка.

И он пробовал на вкус странное слово: «Ашим». Наверно, всё было бы как-нибудь по-другому, если бы его звали Ашимом… И тут раздался звонок мобильника. Он машинально взял телефон.

— Миша, не спишь ещё? — он не сразу сообразил, что это была Алла Глебовна. — Ты что же, не справляешься с модерированием сайта? Там оскорбляют твоего одноклассника…

И Мишка, спохватившись, кинулся удалять последние сообщения и писать предупреждения Бубе и Вурдалаку. И тут ему опять позвонили, с неизвестного номера, и это химичка, Мария Андреевна была. Она тоже стала говорить про Хича, а Мишка успокоил её, что уже всё про него убрал.

В школе к нему классная подошла сказать, что сайт не для того служит, чтобы кто-нибудь мог обзывать кого-то, и что он, Мишка, за это ответственный. Но это ещё что. Дома, за ужином и мама стала расспрашивать его вдруг про Хича!

— Слушай, — говорит, — а что за это мальчик — Лёша Михайлов?

Мишка поморщился:

— Да кривляка он…

Было странно, что про такое никчёмное существо уже мама знает. Может, родителей обзвонила классная, чтобы все побеседовали со своими детьми? Интересно, сам Хичик пожаловался или Марья Андреевна подняла волну? Он у неё, вроде, любимчик. Слыхала бы она, как он передразнивает её противным голосом: «Дети, все вспоминаем, какая бывает валентность у с-с-серы?»

Тут Мишке опять позвонили с нового номера. Он уж подумал, что и сегодня кто-то написал на форуме что-то не то. И ему влетит сейчас за то, что недоглядел. Но в трубке раскатывался, прыгал весёлый мужской голос. Он сообщил, что всем в лицее ужасно понравилось, как Миша Прокопьев решил задания олимпиады. И Мишка не сразу понял, что речь идёт не про его лицей, а про лицей-интернат, и не сразу вспомнил, что всё-таки выслал туда задание. Там на бланке адрес внизу был, и Мишка отправил в большом конверте им всю тетрадь — мол, знайте наших. Человек сказал, что Мишке пришлют другие задания, и в тот же день их прислали по интернету. Они оказались на программирование. Мишка решил все задания и отослал назад, если просят, и тут же перестал думать о них.

Зато он много думал о Майракпак. Её ник казался смутно знакомым. А может, он просто выделялся из всех, потому что был неудобным, длинным, вот Мишка и замечал его на форуме в первую очередь?

Как-то в общем разговоре кто-то назвал Майракпак Майрой, и кто-то ещё сказал: «Да, пускай ты будешь Майра», и Майракпак возразила: «Тогда лучше Мойра. Это богиня судьбы». Несколько человек написали: «Ну, хитрая! Хочешь наши судьбы решать?», или что-то в таком роде. И она миролюбиво ответила: «Нет, я только изредка буду вмешиваться» и добавила смайлик.

Так она из Майракпак Мойрой стала. Что ни день в личке у Мишки спрашивали: «Кто это — Мойра?» А он не знал.

Зато очень скоро стало понятно, что Леди Ночь — это Кирка. Она писала: «Собираемся на автостанции в воскресенье в 8-00, едем в Ручейное смотреть палаты купца Тимофеева, ну и на шашлыки, конечно», или же: «Едем в ДК машзавода, там выступают….» и длинный перечень, Мишка не вникал.

В классе Кирка к нему не подходила, а в личку прислала сообщение: «Ты что не пришёл на вокзал, спишь долго?». Он целый вечер и целое утро думал, что ответить, и в классе сидел — думал, не глядя в её сторону, а поздно вечером написал: «Ага, спать люблю долго». Назавтра от Кирки пришло сообщение: «Если тебе не дают дома денег, то это не проблема». И на уроках потом он чувствовал на себе её взгляд. Кирка ждала от него чего-то, и он не понимал, чего.

Настал день, когда он только вышел на улицу после уроков, и Кирка вдруг очутилась рядом и пошла по улице вместе с ним. Она трещала про то, что Катушкин сегодня свалил в коридоре пальму — носится, как ураган, он и колонну бы снёс, наверное. И малявка Котова утащила для него из чужого класса совок и веник, а чужая учительница, не поняв ничего, погналась за ней, и всем было смешно. И она, Кирка, вечером про всё напишет на форуме, если её только не опередят.

— Алая Роза, как ни откроешь форум, всегда он-лайн, не заметил? — спрашивала она Мишку.

И он в растерянности кивал, а она быстро искала, о чём заговоить ещё, точно боялась остановиться, чтобы он не спросил: «А тебе, вообще-то, куда?» И так они дошли до его троллейбусной остановки, и он прыгнул в троллейбус, и уже потом спохватился и буркнул:

— Пока.

А назавтра он уже думал, подойдёт она после уроков или не подойдёт, а она в классе на него не обращала внимания, но на улице — да, подошла! И опять она говорила без передышки, и он думал: «Она тоже умная, как Майракпак. Они обе умные, но она другая».

Он совсем не узнавал Кирку. Она не только на Майрахпак, она и на себя непохожа была. Всегда уверенная, всегда знающая, что делать, она теперь действовала ощупью, точно боясь, что он может сделать в ответ что-то не то, что он вдруг обидит её. И всё же она шла на его остановку за ним, на привязи.

И уже когда подъехал его троллейбус, она вдруг, на глядя на него, выпалила:

— Маме надо одну программу с диска установить. Может, пойдём, посмотришь?

И он перешёл дорогу и сел с ней в её маршрутку, и они выехали за город, где всюду лежал снег и среди снега в рядок стояли трёхэтажные кирпичные дома, и заборы вокруг тоже были кирпичными. В калитке была железная дверь с глазком, и Кирка отомкнула её своим ключом. Мишке всё было удивительно. Они шли через двор к дому. Какие-то зелёные деревья, но не ёлки, стояли, присыпанные снегом. По левую руку Мишка увидел небольшую ледяную горку и ледяного медведя, сидящего, вытянув лапы.

— Это папка мне заказывает у Ерзутова, — кивнула Кирка на медведя. — Каждый год Ерзутов рубит мне, как маленькой, нового… Только морозы начнутся. Видишь, в этом году — это гризли.

В медведе прыгало солнце — где-то внутри, точно горели фонарики. Мишка это отметил мельком. И внутри дома тоже оказалось очень светло, и по стенам— не поймёшь, где зеркала, где светильники — всё квадратами, и по ним вились растения…

Мишка в первый раз беспокоился, что вдруг у него что-то не получится с установкой программы. Только он нагнулся ботинки снять — как Киркина мама сбежала по винтовой лестнице в прихожую и кивнула им так, будто раз Мишка к ним пришёл, то теперь всё в будет порядке.

Киркина мама была очень высокая и худая, в чём-то цветном, жёлто-пятнистом и с длинными распущенными волосами. Они падали на леопардовую кофту белым плащом. Только ни на кого не похожая женщина и могла жить здесь, подумал Мишка. А программы оказались так себе, ничего особенного. Что-то про моды и про причёски. И что их не установить было, там же всюду подсказки. Мишку всегда удивляло, что люди боятся сделать что-нибудь сами — и в этом все были похожи. И тётя Маша, соседка-медсестра, звала Мишку к своему компьютеру из-за всякой ерунды, и вот Кирина мама — тоже.

Он запомнил, как они с Киркой стояли в её комнате возле окна. Парк во дворе был совершенно сказочный, вполне хватило бы Киркиного парка, чтобы запомнить этот день, носить его в себе и доставать из памяти, когда захочешь, и разглядывать со всех сторон, припоминая его весь, до минуты. А Киркину комнату он не смог толком разглядеть — вроде бы, они сразу оказались у окна. «Мы же в одном классе с Киркой, а у неё — так… Чего только не бывает», — машинально отметил он, а его уже несло дальше, и он не знал, что ещё будет.

Кирка тоже не знала. Она думала, что вдруг Мишка обнимет и поцелует её, и ей заранее было страшно. Но он только стоял и глядел, и Кирка не понимала, что делать. Потом вдруг ей вспомнилось, как в каком-то кино девушка водила пальцами по лицу мужчины, точно рисовала его. Кирка подняла руку и дотронулась до Мишкиного лба. Он закрыл глаза, а она водила ладонями вдоль его щёк, пальцами проводила по носу и по губам, по бровям и векам — точно старалась запомнить его черты, впитывала их в память и глазами, и пальцами. «Не надо притворяться, — думала Кирка. — Сейчас не надо притворяться…» Она понимала теперь, что долго, долго притворялась, что ей не хочется обнять Мишку Прокопьева и прижаться щекой к его щеке. А теперь не надо было притворяться!

Мишка возвращался из загорода в сумерках, сам не помня себя, не видя никого вокруг. На заледенелой, накатанной дорожке стучали клюшки, Мишка машинально ступил на лёд и чуть не поскользнулся — и тогда Борька Сомов окликнул его. А Толик Петров сказал:

— Ты что, у него теперь другие друзья, — таким тоном, точно давно ждал, что Мишка, пообтесавшись среди мажоров, перестанет замечать старых друзей, и теперь даже доволен был, что не ошибся в своём предчувствии. А Мишка, только когда поднимался в подъезде по лестнице, понял, что это были друзья и они говорили о нём.

Он c трудом узнавал свой подъезд, странно глядел на маму, Таню, Владика, Сашку, думал, что вот, надо же — это его дом и его семья.

У пользователя с ником Юджин тоже многое поменялось, и он думал про то, что всем это должно быть заметно. Что он стал совсем другим. И всё-то дело в имени было. От имени веяло жарким югом, где он ни разу ещё не был. Угадывался в новом имени и джин — тот волшебник, который вылетает из бутылки и исполняет заветные желания.

Он не знал, что пожелал бы в первую очередь. Наверно, чтоб у него была мама такая, как Мария Андреевна, химичка. Отца у него никогда не было, и он ничего не сочинял себе про отца, а про Марию Андреевну думал — представлял, как она в кухне хлопочет, в этом же пиджачке в талию, тоненькая, подвижная, радостная, и эта радость и участие заполняют кухню, как пар из кастрюльки.

Сколько раз он подходил к Марье Андреевне на переменках, даже когда всё понятно было. Придумывал, что спросить, чтобы она говорить с ним стала, чтобы стоять рядом и чувствовать, как от неё участие это к нему идёт. Он ведь взрослый парень, а засыпая, выдумывал, что вот мама приходит погладить его по голове. Бесшумно отодвигает ногой баул на полу, чтобы дойти до его дивана… Впрочем, какой баул, никто же в его семье не носит баулы на рынок… Перед сном он закрывал глаза и смотрел кино про свою другую семью.

Он бы никому бы не рассказал про свои фантазии, а чтоб никто без слов не догадался, он отзывался о Марии Андреевне нарочно грубо — ведь всё понятно, если не любишь химию, то, значит, терпеть не можешь химичку.

А после он понял, что и впрямь терпеть не может её — она же со всеми так говорила, как мама, излучая участие. Вызовет крошку Котова к доске и ну объяснять про оксиды, точно детсадовцу. Такое чувство, что вот-вот Котова по головке погладит. А у него во рту обида появлялась — он вкус чувствовал. И он уже гнал от себя фантазии про маму Марину Андреевну. У него к тому времени новая фантазия появилась — про Юджина.

Он играл по сети с парнем по имени Юджин, из Калифорнии. Мама в тот раз припозднилась, и когда он совсем позабыл об осторожности, она вдруг появилась рядом. Он не слыхал, как она вошла. И она просто выдернула шнур из розетки и сверху обрушилась на него, сидящего — крик шёл сразу со всех сторон.

Он плакал:

— Нельзя так выключать… Я говорил тебе, он сломается…

Она обещала:

— Да я вообще грохну его! В окно выкину, чтобы не было его здесь, совсем! Я-то кишки морожу, знай, чтоб тебя учить, а ты в игрульки играешь…

От неё спиртным пахло. Он знал, что на рынке это называлось «чай пить», или «греться». Тогда и впрямь холода стояли.

Назавтра днём он только на секундочку заглянул на вчерашний сайт, а там Юджин. Увидел, что он появился — пишет по-английски: «Куда ты вчера исчез?»

А он ни за что бы не рассказал, как на него вчера мама накинулась. И получалось, что теперь надо было бояться не только чтоб одноклассники про неё не узнали, но и чтоб не узнали ребята в сети.

«У нас вчера электричество отключилось», — еле-еле придумал он, что написать Юджину, и кое-как перевёл на английский. А потом спросил: «Твоя мама учительница?». Он предсталял, как Юджин, веснушчатый, маленький, похожий почему-то на Костю Котова, сидит сейчас в комнате за компьютером, и кругом никаких баулов с женским тряпьём, а за спиной у него хлопочет мама, похожая на Марию Андреевну, и говорит весело: «Сынок, ты ещё поиграй, пока я в комнате приберусь».

«Почему — учительница? Она повар…» — ответил Юджин.

И он тоже стал представлять, что у него мама повар, что руки её летают над кастрюлькой и над разделочной доской, и ножик стучит, которым она режет… ну, что-то для супа, и всё это под её тонкий, тихий, счастливый смех, и доброта волнами докатывается из кухни прямо сквозь стену — в ту комнату, где он, Юджин, играет по сети с одним мальчиком из России, и можно хоть до ночи играть.

И тут как раз Мишка, новенький, объявил, чтобы все приходили на форум. Кирка, правда, грозила бойкотом, если кто-то и впрямь придёт, но ему ли было бойкота бояться? Над ним просто смеяться перестанут, не будут его замечать. А то ведь ответишь на уроке удачно — по обществознанию и по литературе у него и «пятёрки» были, и хвалили его — так обязательно кто-то хихикнет:

— Смотрите, у нас Хич умный!

И ты волей-неволей привычно лицо морщишь, изображаешь такую резиновую маску — вот вам!

А на форуме можно было разговаривать, как будто ты — это вовсе не ты, как будто тебя никто и не знает. Один раз только он перепугался, когда спросили у него: «Может быть, ты — это Хич?» А потом понял, что так все у всех спрашивают, и ни у кого нет причин думать, что это именно он — школьный клоун Хич. А после Иванов с Катушкиным решили его в Чиха переиначить, и он сразу сказал себе: «Это не я буду. Я ведь Юджин».

«Чих», впрочем, и не прижилось, Лёша Михайлов в своём классе Хичем остался. На форуме о нём больше не вспоминали.

Мишка вечером проглядел форум — всё ли в порядке — и по-быстрому разместил на главной странице разные учительские новости, которые прислала ему Алла Глебовна. Теперь можно было спокойно браться за математику. Из другого лицея опять прислали задачки. Он потянулся на стуле, время было к двенадцати, а он в последнее время совсем мало спал. Математикой, впрочем, он мог заниматься и в спящем состоянии — так казалось ему, и было совсем неважно, что он путал сейчас сон и явь.

Он вызвал из памяти ощущение Киркиных пальцев в своей руке, как прежде вызывал мамин шепот: «Я буду служить тебе вечно, вечно…» Тут же само собой возникла и Майракпак, Мойра, как он представлял её, — высокая старшеклассница, выше него, с тёмными косами и в очках. Он не собирался думать о ней, а подумал. Она первая поддержала его, когда он только создал форум.

Может быть, он ей нравится? Не обидится ли Мойра, что он — вот так с Киркой? Тут же он успокоил себя: нет, Мойра давно не появлялась на форуме. Наверно, ей стало не интересно. А может, она учится день и ночь, чтобы хорошо сдать экзамены?

Им тоже учителя твердят на каждом уроке, что они недостаточно занимаются. Классная на математике передала Мишке грамоту — плотный листок в золотистых ломаных линиях.

— К нам в лицей пришла заказная бандероль на имя директора, — объявила она и замолчала, чтобы все почувствовали важность момента.

Оказывается, Мишкину работу, решение задачек, о которых он уже позабыл, отправляли на какую-то выставку, или нет, на олимпиаду в Москву, и Мишку теперь за неё наградили.

— Это не тебе грамота, — сказала классная, — это тому Прокопьеву, который только пришёл к нам в лицей. Когда ты поступил, ты хотя бы по минимуму занимался…

Хотя она и тогда говорила, что Мишка не занимается.

Катушкин застучал ладонями об стол и закричал:

— Гип-гип!

Сзади захлопали. Классная постучала карандашом по столу и снова замерла, ожидая, когда будет тихо.

— В олимпиаде участвовал ещё один наш ученик, — сообщила она.

Участвовал — ну и участвовал. Каждый человек может принять участие в олимпиаде. Но классная опять сделала паузу. И они все слушали, как она молчит, и ждали: сейчас им скажут что-то эдакое.

— Это был Лёша Михайлов, — выговорила, наконец, классная, и кто-то свистнул.

— Ну-ну, лицеисты, — она сделала замечание совсем не сердито, а в классе уже гудели, осваивали новость. Что Мишка победил — это было само собой. Пусть там в Москве знают наших ребят. Но то, что задания отправлял ещё и Хича — вот это была и вправду было неожиданностью.

— Михайлов не занял призового места, — сказала Галина Николаевна. — Мало того, он не прошёл дальше отборочного этапа.

И она взяла со стола ещё один листок:

— Ну, что ж. Главное, как говорят, не победа, а участие. Михайлов получает сертификат участника.

Пришлось выйти получать перед всеми сертификат. Классуха, пока он шёл, спрашивала:

— Кто угадает, сколько задач решил Михайлов? Одну? Кто — меньше?

И когда он уже протянул руку, она не отдала сертификат сразу, помедлила, сказала с укоризной:

— Надо ведь было посоветоваться со мной, стоило тебе участвовать в олимпиаде или нет. На что ты надеялся? Только учителей своих опозорил. Люди подумают, что мы здесь вас учить не можем…

А он, что, думал, что результаты на школу пришлют? Если бы их прислали домой, в школе бы никто ни о чём не узнал. Когда приезжал представитель того, другого лицея — интерната, Лёхич смотрел слайды со всеми вместе, и его больше всего впечатлило, что эти дети живут одни. Уедешь из дому — и тебя поселят в красивой комнате, где у каждого свой шкафчик, и всё равно остаётся ещё много места. И твои два соседа с вечными фотографическими улыбками никогда не догадаются, что дома у тебя стоят баулы с лифчиками и мать пинает их ногами, а если сам случайно заденешь, сразу крик: «Ты с этого живёшь, это тебя кормит!»

Уходя, Лёхич взял листок с заданиями, многие брали, но, видать, только Прокопьев сумел всё решить. Лёхич не спрашивал у одноклассников, справились они с задачами или нет, будут отправлять или не будут. Он жил в своих фантазиях, и там ему было вполне по силам победить в олимпиаде. Там и не такое возможным было. Там его мамой была Мария Андреевна, пока в реальности он не возненавидел её за то, что на самом деле она не была его мамой. А теперь он любил Майракпак, Мойру, и иногда она в его мечтах была его девушкой, а иногда он представлял её почему-то взрослой, как Мария Андреевна. И как будто с ней о чём хочешь можно поговорить.

Он шёл по улице мимо своей остановки, мимо домов и мимо других остановок, просто так шёл. Классуха сказала: почему ты не спросил разрешения, прежде чем что-то куда-то отправлять? Мол, ты думал — отучился денёк, и всё, до завтра? Нас больше нет, мы в школе остались? А мы круглые сутки с тобой, мы здесь…

А если быстро идти, то получалось, что их всех и нет с тобой, ты один идёшь. И он не знал, как остановиться. До дома уже мало оставалось, скоро сворачивать в их проулок — и он свернул раньше. Там за углом строили высотное здание, и мама жаловалась, что оно им закрывает всю видимость. На самом деле здание виднелось только из кухонного окна, и то боком. Лехич любил на него глядеть. Внутри сквозь пустые окна можно было иногда увидеть людей, и он завидовал им: каждый из них, как представлялось ему, знал, что делать сейчас, в эту минуту. А он часто не знал, что ему делать.

Стройка была обнесена высоким дощатым забором, но ворота в переулке были раскрыты настежь. Лёхич с опаской вошёл и спрятался за вагончиком бытовки. Народу на стройке было полным-полно, стояли грузовики и штабелями были сложены какие-то предметы, про которые он не понимал, что это и зачем. Он боялся, что его турнут со стройки, но пробраться к большому дому оказалось совсем не сложно. Он шмыгнул в подъезд и стал подниматься по ступенькам. Перил ещё не было, и лестничные проёмы казались очень широкими и опасными. Он жался к стене, чтобы вдруг не свалиться вниз, хотя до края лестницы было больше метра. Под ботинками что-то хрустело, было пыльно, и в воздухе тоже стояла серая, крупная пыль, он вдыхал её, и в лёгких её становилось всё больше.

Запыхавшись, он вышел на площадку, чей-то будущий балкон. Ограждений здесь ещё не было. Он расставил руки, и его всего обдувал ветер. «Встречные воздушные потоки», — вспомнилось откуда-то.

Где-то внизу была и его пятиэтажка, его дом. Но глядеть на него не хотелось, он не выделял глазами знакомых мест. Под ним была картина заснеженного города. Там ездили маленькие машинки и троллейбусы, и он глядел с улыбкой, как они сворачивают у перекрёстка — каждый по своему маршруту. Было так спокойно, как ещё никогда. «Почему я давно… Почему я раньше… — думал Лёхич обрывисто. — Я же давно мог…» Он представлял, что мама никогда больше не станет кричать на него, и классная тоже никогда не будет кричать. «Нет, она не кричит, — поправил Лёхич себя. — Она всегда — вежливо. Но от этого ещё хуже… Нет, всё плохо — и когда кричат на тебя, и когда вежливо. И когда ничего не говорят, а только смеются». Перед ним встала весёлая физиономия Катушкина, и он представил, как из-за плеча Катушкина нетерпеливо выглядывает Ярдыков, ожидая, что он, Хича, сейчас выкинет.

«Они думают, что они всегда будут, всегда, — зло усмехнулся он. — А их теперь больше не будет!»

Как вдруг страшная сила рванула его назад, и он не понял ещё, что происходит, как его за ранец втащили в дом, в голую грязную комнату. Перед ним был молодой парень, Лёхич ещё подумал, какой он молодой, и смог разобрать неожиданные слова: «Для того, что ли, строим, чтобы ты… Чтоб такие, как ты… Гадина, ошибка природы…», а дальше уже пошёл сплошной мат. Парень приблизил своё лицо к его лицу и говорил с невыразимой обидой и ненавистью, и некоторых слов Хич даже не слышал ещё и о значении их мог только догадываться, а потом парень ударил его большим кулаком прямо в глаза и в нос. Хич охнул и кинулся к лестнице, в рот из носа текла кровь. Перед ним был проём, он отшатнулся.

Парень стоял наверху и кричал ему вниз:

— Ещё появишься, я сам тебя сброшу туда!

Хич бухал по ступенькам вниз, к выходу, его заносило на площадках этажей, а сверху на него сыпались грязные и злые слова, и он поднял столько пыли, что задыхался в ней.

Важнее всего было убежать, а когда он отбежал от стройки достаточно далеко, он уже ничего не чувствовал. Очень хотелось спать, и он лёг, только придя домой. Он не слышал, что говорила мама, ей не удалось поднять его, как она ни старалась, и она, в конце концов, поужинала одна, потушила свет и сама легла. Лёхич спал глубоко, без снов, и когда проспал много часов, ему вдруг привиделся парень с грязным лицом и в грязной спецовке. Но почему-то во сне он не помешал Лёхичу. И Лёхич оторвался от площадки, и его рвануло вниз, чтобы нести далеко, к самой земле. Небывалый, не испытанный никогда прежде ужас охватил его, и от сознания неотвратимости сделанного он проснулся и сел на своём диване. Он был дома, на полу чёрными буграми стояли баулы. Мама со своей кровати пробормотала:

— Совсем дурной? Уже орёшь по ночам?

Назавтра Хич не пришёл на занятия. И послезавтра не пришёл. На химии Мария Андреевна объявила, что мама Лёши Михайлова звонила в школу, сказала, что он заболел.

— Нам будет не хватать его. Кто станет нас веселить? — посетовал со своего места Катушкин.

А Иванов хохотнул:

— Иди, навести заболевшего товарища!

Но остальным было не до веселья. Отчётные контрольные на носу.

А Мишке всё равно надо было следить за форумом — хочешь, не хочешь ли. Дня два назад Юджин порадовал всех новым стихотворением:

Хочу пойти я вслед за солнцем,

Хочу спасать тебя от монстров.

В пещёре мы зажжём огонь —

Вот здесь наш дом, и нас не тронь!

Ему писали:

«Расслабься, Юджин, никто на тебя не нападает».

«Меньше играй по ночам, чтобы монстры тебе не мерещились».

«А познакомишь со своей девушкой?»

Юджин отнекивался: «Она с нами не учится».

«Она пещерная, — писал Биба. — Юджин сам сказал, что у него пещерная первобытная (?) девушка!» (Это же прямая речь Бибы, он может так сказать).

«А твоей девушкой, Иванов, и пещерная стать не захочет!» — поддевала Бибу Алая Роза.

И он отвечал: «А что это я — Иванов? Я Катушкин. Эй, Буба, она меня тобой обзывает!»

Почти про всех пользователей уже было известно, кто из них кто в реальности. Только Бубу и Бибу легко было спутать, они были похожи между собой, как были похожи Иванов и Катушкин.

«Она пишет, что у меня девушки не будет? — негодовал Иванов-Буба. — А я же вообще молчал!»

И дальше он писал: «Ты, Суркова, посмотри в зеркало, Алая Роза. Сурепка прыщавая!»

«А вы в нашем классе как две обезьяны! — отбивалась от обоих Суркова. — Заходишь как будто не в лицей, а в обезьяний питомник!»

Мишке пора было вмешаться. У Бибы было уже два предупреждения, надо было его удалять. У Розы с Бубой, значит, будет теперь по одному. Странно, что Юджин не написал ничего в защиту Сурковой, а ведь она вступилась за его девушку. При этом он был здесь, на сайте.

Кто такой Юджин, никто до сих пор не вычислил. Всем подряд он говорил, что учится в параллельном, и было не ясно, что это за параллельный класс. Его уже спрашивали: «Может, ты из параллельной реальности?»

Не ясно было ничего и про Мойру. Но с этим уже все примирились. Не хочет человек общаться — ну и не надо.

И тут появилась запись от Юджина:

«Моя девушка — Мойра».

И следом:

«Та, которая Майракпак!» — видать, чтоб никто уж не сомневался.

«И ты её держишь в пещере? Поэтому её нет с нами на форуме?» — хотел написать Биба, но понял, что уже заблокирован, вот в эту секунду. Он только чужое теперь читать может. Но Юджину уже написал кто-то другой, что он врёт. А Мишка подумал: «Почему бы нет? Юджин умный и Майракпак умная». Он только спросил: «У неё всё в порядке? Она не появляется потому, что сама не хочет?»

Что-то спрашивали у Юджина и на другой день — те, кто вечера не выходил на форум. Центурион брался разбирать его стихотворение, писал, что надо бы рифмовать: «Солнцем — монцев». «Хочу спасать тебя от монцев», тогда будет более-менее складно.

У Юджина вообще проблема была — чтобы писать складно, ему нужны были слова, каких на самом деле нет, а если брать те, что есть в языке — то складно не получается.

На третий день Юджину писали:

«Куда ты делся?»

«Вы что, вместе теперь в пещере, с Мойрой? У вас там, что, Интернета нет?»

Юджин не появлялся. Зато на форуме вдруг снова объявилась Снежинка. Она прислала Мишке личное сообщение:

«Я знаю твой секрет».

Мишка чуть не написал сразу: «Какой?». А потом спохватился, подумал — нет, не было у него никакого секрета. Это просто были девчачьи глупости, такие ухищрения — чтобы он ей ответил. Глядишь, так и завяжется разговор.

Назавтра Снежинка снова ему написала:

«Кирке скоро запретят встречаться с тобой».

Мишка стёр сообщение, и тут же пришло новое:

«Потому что ты бедный и у вас много детей».

«Кирин отец раньше был тоже бедный и мыл машины, — ответил тогда Мишка. — И её мама с папой говорят, что я перспективный».

Это была чистая правда, Кирка рассказывала, как мама хвалит её: умница, умеешь выбирать парней! Не красавчика выбрала и не богатого сынка, а того, что далеко пойдёт. «Куда я — далеко пойду?» — спрашивал Мишка, и Кирка махала рукой — не всё ли равно, главное, что её родители нормально к нему относятся! Правда, папа как-то раз сказал: «Странно, никак не вычислю, что там за семья. Город небольшой, и мальчишка талантливый, таких раз-два и обчёлся…»

Мишка перебил: «Так ведь у меня отца нет! А то бы твой папа его знал. Он очень умный был, я в него. Мамка — не такая умная, а отец — если бы он не умер…»

«А ещё ты всем наврал про своего отца», — написала ему Снежинка.

Мишка оторопел. Почему он — наврал? Что, эта Снежинка знает что-то про его отца, чего он сам не знает?

Снежинку он не мог вычислить. Она и не появлялась на общем форуме. А в школе ничем себя не выдавала. Но, выходит, она что-то знает о его отце, который всегда был для него загадкой?

Мишка не знал, как спросить. «А что не так было с моим отцом?», «А что ты про него знаешь?» «Откуда ты могла знать моего отца?» Он резко сжал мышку — а потом расслабил пальцы, вздохнул. Ещё чего. Не будет он ничего писать этой Снежинке. С ума сойти — он чуть не стал с ней обсуждать отца!

И про Кирку он с ней говорить не станет.

Мишка удалил всю переписку и заблокировал Снежинку. Теперь её здесь не будет, всё. Он постарался улыбнуться. Но ему было всё ещё не по себе оттого, что она заговорила с ним о его отце. Мама всегда медлила, прежде чем произнести: «Твой папа», а вспоминала она его чуть ли не каждый день. «Папа любил суп с чесноком. У папы гуманитарные предметы легче шли, чем у тебя. У тебя волосы мягкие — папины. Блондин ты мой. И нос у тебя тоже папин. Вроде бы, мой, горбатый, — это доминантный признак, а вот гляди-ка ты…»

«Какой, мама, признак?» — спрашивал первоклашка Владик.

И мама принималась объяснять ему про гены, которые делают, чтоб люди похожи были или не похожи на родителей. Он, Владька, например, мамкин от пяток до кончиков волос. Волосы на голове у него одёжной щёточкой стояли. «И у меня вот так же будут, если остригусь», — обещала мама, и Танька всерьёз пугалась: «Мама, да ты что, не надо, пожалуйста!».

За мамкой только и гляди. Чтобы в холода шапку надевала, а осенью чтоб не забывала зонтик, а то ведь болеет она часто. И чтобы ночью спала, а не плакала на кухне, а то встанешь попить — а она там. В последнее время, правда, Мишка обнаруживал её сидящей за компьютером. «Я, — говорила она, — сынок, совсем не плачу, я, видишь, денежку зарабатываю. Ночью спокойно работается…»

А потом днём она была сонная-сонная. И Владька ей напоминал:

— Мам, ну не зевай так. Нам говорили в школе…Надо прикрывать рот, если зеваешь…

Владька и сам старался прикрывать рот, если только не забывал. А за столом к обеду он брал не только вилку, но ещё и нож. Правда, потыкав его в котлету, Владька успокаивался и начинал есть, как все люди, орудуя одной вилкой. На нож ему достаточно было только глядеть.

Владька учился в той самой школе, где Танька, и где Мишка раньше учился. Но его учительница рассказала детям о хороших манерах, и Владька потом распечатал себе руководство из интернета. Мишка начал читать наугад: «Вилки кладут слева от тарелки в том порядке, как ими будут пользоваться. А справа — ложку для супа и ножи лезвиями к тарелке…»

Мишка спросил:

— Охота тебе это запоминать?

Владька ответил:

— А вдруг мы уедем куда-нибудь, и там все едят с ножами?

Мишка растерялся даже:

— Как это — мы… Куда мы поедем?

Владька сказал уклончиво:

— Ну, мама же говорила, когда меня не было, мы все ездили к морю…

Мишка подумал: и правда ведь, ездили. Но только очень давно — ни Сашка, ни Владька ещё не родились, и папа ещё не заболел, а Мишка и Танька были такими маленькими, что ничего не помнили. «Только раз вырваться и смогли», — рассказывала им мама. Вроде бы, какие-то её дядя и тётя, которых Мишка совершенно не помнил, переехали к морю. И мама вздыхала: «Они и сейчас нас зовут, да больше, видать, не получится. Ёлки-палки, как я люблю путешествовать. И как же я люблю лето…» — «Мам, а там сейчас лето?» — спрашивал у неё Владька, и мама, сама удивляясь, отвечала: «Да нет, у них мокрая зима. Сырость, всё время дожди. Наша зима лучше…»

— Наша зима лучше всех, — сказал Мишка Владьке. — Где ещё увидишь такую зиму?

Владька задумался — он не видел никогда других зим, да и Мишка тоже не видел. Но Владька глядел на него так, будто он может разные зимы сравнивать, и Мишке стало неловко и сделалось жаль братика.

— А летом? — спросил у него Владька.

И Мишка ответил резко:

— Ты что, куда мы поедем? Это знаешь сколько денег надо, чтобы всем переехать?

А когда Владька маме замечания делал, Мишке всегда хотелось щелкуть его по лбу. Глядите на него, какой учёный.

Если у тебя хотя бы тридцать самь и две, ты уже считаешься больным и совершенно законно не ходишь в школу. А тут — всё время выше тридцати восьми, и можно было не бояться, что его скоро выпишут. Температура не снизилась ни на второй день, ни на третий. Антибиотики Лёхич не пил. Надо было, чтобы таблетки убавлялись по часам, и он выбрасывал их по часам в унитаз. Болеть было счастьем. Он с утра до вечера был один, сам с собой, ему даже играть по сети не хотелось. Он пытался читать в Интернете книги, которые упоминали его одноклассники — не читалось. Было очень тепло, уютно, как — он не помнил, когда. Температура укутывала его мягким одеялом. Он думал, как хорошо, что мама не придёт с рынка до вечера. И что завтра, он, может быть, поболтает в личке с Майракпак. На общем форуме её давно не было, но если он писал ей в личку, всегда откликалась. «Привет! Бредбери — супер, помнишь, Алая Роза рекомендовала? Особенно «Третья экспедиция», ты не читал? Там — про Марс, и как всё от нас зависит, ты почитай!».

А как-то раз она у него про Хича стросила — что с этим парнем не так. И он долго тянул с ответом и пытался сформулировать, что с ним, Лёшкой, не так и почему его все дразнят— но только не о себе писал, а будто о ком-нибудь другом, кого он хорошо знает, и в конце концов всё удалил и написал: «Я не знаю. Я же не с ним учусь, а в параллельном».

Она спросила: «А кто учится с ним?». И он собрался ответить: «Я в их классе никого не знаю», — но испугался, что она спросит: «В каком именно классе?», а потом станет расспрашивать дальше, — и поскорее ушёл с форума. Найдутся, кто про него ей захочет рассказать…

Мишке теперь дома казалось очень тесно. В комнате надо было переступать через школьные ранцы и через котят, и через брошеные на пол игрушки. Почему раньше он так и переступал через всё это, не замечая?

Когда он возвращался, было полутемно, потому что мама уже укладывала младших. Все были здесь, перед тобой, всех не сходя с места можно было сосчитать.

И теперь это ему казалось странным.

Кирка жила в просторном двухэтажном доме. Внизу был большой зал, и из него наверх вели сразу две лестницы. Одна — обычная, прямая, — вроде как лесница в подъезде. Другая совсем узкая. Ступеньки в ней закручивались в причудливый рисунок. Когда поднимаешься по такой, и сам всё время кружишься.

В таком огромном доме жило совсем мало людей. Мишка сначала думал, что это только Кирка, её папа и мама. Но как-то на прямой лестнице он встретил женщину в красивом жёлто-сером платье, и она оглядела его оценивающе и строго, так, будто он в чём-то перед ней мог быть виноват.

Кирка ни разу не упоминала, что кроме её мамы с папой в семье есть кто-то ещё. И когда они уселись за уроки в её комнате, он поинтересовался:

— Это твоя тётя?

И показал руками:

— В таком платье?

Кирка махнула рукой:

— Это же мамина помощница!

Мишка даже прыснул от неожиданности. Когда сестра Танька была маленькой, все её хвалили, если она собирала без напоминания игрушки или вызывалась присмотреть за Владькой. Таньку называли тогда «мамина помощница». И она тоже повторяла, хвасталась: «Я мамина помощница!». Сейчас-то её давно так никто не называет, хотя она часто моет пол и может сварить суп. Но это всем кажется само собой. Таньке 12 лет, и ей пора всё уметь по дому.

А эта женщина — она, должно быть, старше Киркиной мамы. Мишка думал: «Как она может быть помощницей — как совсем маленькая девочка?».

Кирка пояснила:

— Ну, да, помощница. Прислуга.

Он вконец растерялся и спросил:

— А как… ты её зовёшь?

— Никак не зову, — пожала плечами Кирка. — Зачем мне её звать? А вообще она Светлана.

Мишка подумал, что надо будет дома рассказать: у Кирки вдоме есть прислуга. А когда расскажешь? Он появлялся дома, когда все уже были сонные. Мама в потёмках говорила: «Там в кухне котлеты». А он был сыт.

А по утрам, когда он собирался в лицей и мама знала, что допоздна его не увидит, она протягивала ему деньги и просила: «Пожалуйста, плати за себя». И он не знал, как сказать, что Киркин папа не разрешает ему платить, и деньги копились — он думал, что как-нибудь незаметно сунет их в мамину сумку.

Кирин отец говорил ему про деньги:

— Не бери в голову.

И он думал, что маме надо будет сказать: «Не бери в голову», но сказать так ей было немыслимо. Разве поняла бы она, как другие люди живут… Как можно жить…

Киркин отец иногда и Мишке казался совершенно непонятным, как инопланетянин. Он был высокого роста — не такой, как её мама, но всё равно он выделялся среди взрослых на улице. При этом у него были широкие плечи — настолько, что он выглядел бы очень плотным и даже грузным, несмотря на свой большой рост — если бы не это ощущение лёгкости, точно он готов был каждую секунду взлететь. От него во все стороны шло дружелюбие, и когда он говорил с тобой, казалось, что он тебе родня и любит он тебя бесконечно. И в то же время ты всегда чувствовал что-то тревожное, точно Киркин отец сейчас растворится в воздухе — только его ты и видел.

Вот он учит тебя, как нанизывать мясо на шампуры, чередуя его с луком и помидорами. У вас обоих руки в белом маринаде, и он говорит весело:

— Знаешь, как испортить шашлык? Купи самого лучшего мяса, замаринуй — а дальше доверь женщине.

Он подмигивает Мишке, у него блестят волосы — светлые, уложенные назад, не рассыпающиеся, если мотнуть головой. И зубы у него поблёскивают в свете костра. Мишка кивает на бутылку с чем-то пахучим и хочет спросить: «А когда надо этим поливать?»

Но Киркиного отца нет уже, только его смех слышится — он уже что-то девчонкам объясняет. А Кирка его не слушает, она здесь, возле Мишки сидит, глядит, как он выуживает из ведра холодные-прехолодные куски мяса. И Павлик Сорокин здесь, он улыбается Кирке и говорит:

— Мировецкий у тебя папка.

И Мишка думает, что за слово такое — «мировецкий» и почему вообще Павлик решил похвалить Кирке её отца, ведь и так ясно — больше таких отцов ни у кого нет. Может, Сорокин хочет, чтоб Кирка обратила на него внимание? С Мишкой дружит — а вдруг подружится с ним? Или он хочет хотя бы так, заискивающей улыбкой своей, отплатить за прогулку в выходной день и за шашлыки на шампурах, один шашлык на двоих. Одноклассники суетились, спрашивали друг у друга:

— Ты с кем ешь?

И кто-то кричал:

— У меня уже есть пара!

Только разобрались, только жевать стали — а Киркин папа вдруг объявляет, что здесь недалеко есть музей старинного быта. Кивает им: «Поглядим?» — заранее зная ответ. Все рады, что после шашлыков — ещё не домой, что они дальше вместе пойдут, небольшой толпой, и Крикин папа будет в середине смеяться, а каждый из них будет стараться с края толпы протиснуться ближе к нему, в середину — а то не слышно, что он рассказывает.

В музее Киркин отец походя щёлкал пальцем по маленькой белёной дверце с рельефными фигурками.

— Чугунная! — весело бросал Мишке.

А тому хотелось узнать, и для чего дверца, и что это на ней за дамы в пышных платьях и человек со шпагой.

— Это печная заслонка из гостиной, в господском доме, — без вопроса начала объяснять ему бабушка-служительница. — В гостиных танцевали…

Но Киркин отец и все ребята уже где-то в другом зале, а может, в третьем.

Мишка находит их на улице, Киркин отец кивает ему с улыбкой: «А, ты здесь?» И за улыбкой чувствуется лёгкая досада, что Мишку пришлось ждать. Все должны быть вместе, должны быть в хорошем настроении и улыбаться, чтобы не портить настроение другим. Надо держать лицо. Когда он сам улыбается тебе, невозможно в ответ не растянуть губы в улыбке, согласившись: «Да, да, нам вместе весело!»

— Почему он такой? — спрашивал Мишка у Кирки и не мог объяснить, какой.

Кирка то ли понимала его, то ли нет. Она пожимала плечами:

— Ну… У него своё дело. Он же отвечает за всех! Ему нельзя ничем заморачиваться, иначе с ума сойдёшь!

Мишка думал: а у его мамы разве нет дела? Отец и они четверо были её делом, а вовсе не та работа в Интернете, которую она то получала, то у неё перехватывали. Мишка однажды заглянул — а она исправляет опечатки в статье про какие-то «инъекции молодости». Он и не понял ничего. Но это была ерунда, главное — то, что сказала она отцу: «Я буду служить тебе вечно», — и, должно быть, она продолжает ему служить тем, что растит их четверых — Мишку, почти уже взрослого, Таньку, Владика и Сашку, родившуюся уже потом, после.

И Мишка всегда чувствовал, что у него есть отец. Умерший, да — но есть. Мишка всё чаще мысленно спорил с ним, брался доказывать ему: «Я уже кое-что могу, чего и ты не умел. Я делаю задачи из твоего институтского учебника. И на мне — наш лицейский сайт!»

Он соревновался со своим умершим отцом. И чувствовал, что раз ему хочется что-то доказать — значит, нет в нём той лёгкости и беззаботности, которой поражал его Киркин отец. А в собственном его отце лёгкости и подавно не было. Он был угрюмым оттого, что ему часто встречались плохие люди. Они хотели, чтобы он работал за копейки и делал, чего сам не должен, или, например, чтоб он терпел, если его в автобусе обзывали. Вечерами он жаловался маме на плохих людей и хвастался, как он защитил себя, что сказал в ответ. И мама разговаривала с ним долго, сколько он сам хотел, и забирала в себя всё произошедшее с ним за день. И от этого в ней тоже не чувствовалось лёгкости, подвижности, готовности в следующую секунду забыть, что было только что. И даже когда она вприпрыжку шла по улице, сразу было ясно, что она — прыгай-не прыгай — не взлетит.

Мама выходила к Мишке на кухню, уложив Сашку, а он сидел — ждал, когда чайник закипит.

Он возвращался поздно, и мама зевала:

— Мне надо с тобой поговорить. Только я со-о-онная…

Он морщился. А ей и впрямь нужно было с ним поговорить. Из лицея-интерната звонили, спрашивали у неё, не хочет ли Мишка поступить к ним. «У нас перед детьми открываются такие перспективы, что вам и не снились, — сказала ей напористая женщина. Мама сразу представила её: пышнотелую, с очень белой кожей, в румянах. — Зайдите на наш сайт, вы сами всё увидите!» — «Зайдём», — пообещала мама. Но женщине этого показалось недостаточно. «Подумайте, вам же самой будет полегче! Мальчик будет на полном обеспечении, вам ни за что платить не нужно», — стала убеждать маму она.

Мама ответила, что ей полегче не надо, своя ноша не тянет, а насчёт перспектив — это они с Мишкой поговорят, вдруг он и впрямь решит, что ему надо ехать.

Но поговорить всё не удавалось. Мишка глядел на маму — она была здесь, и он был здесь, но казалось, слова долетают к нему откуда-то из верхнего мира, как в эскимосских сказках. Или из нижнего. Какие там ещё были миры?

Всё расплывалось у него в глазах. Может, оттого, что он совсем мало спал, а может, теперь всегда всё вокруг будет нечётким, подвижным, пляшущим.

И если он приходил не слишком поздно, это ничего не меняло. Он сидел в кухне за компьютером, просматривал сайт, а Танька, стоя у раковины, орала ему, что опять моет за него посуду. Как будто всё происходит ещё не сейчас, а месяц назад, или даже два месяца… Сейчас-то какое значение имела посуда, и эти дежурства попеременно, и график на кухне… И мамины слова, услышанные точно сквозь стену:

— Миша, ты как думаешь, простится мне, если сегодня я не пойду к вам на собрание? Что-то они в лицее часто, мне твоя классная опять звонила…

Классная каждый раз назавтра выговаривала тем, чьи родители не приходили на собрание. Наверно, и ему влетит. Но Мишка думал об этом отстранённо. Какая разница, что будет говорить Галина Николаевна. Ему казалось — прежде его жизнь текла сама по себе, никак не обозначенная. Теперь у его жизни появилось имя — Кирка. Кирка была с ним, когда он просыпался — или она просыпалась раньше него, потому что первое, что он осознавал, только открыв глаза — это что есть Кирка. Она была с ним на уроках — просто переставила ранец его соседа, Ярдыкова, на своё место, когда Ярдыкова не было в классе. И когда тот вернулся, он моментально оценил ситуацию и произнёс только удивлённое «понял».

Кирка могла бы сидеть, где хотела, даже учителя не говорили ни слова. Это, понятно, было из-за её родителей. Таких больше ни у кого не было.

Мишка спросил однажды:

— А вдруг ты вырастешь, как твоя мама?

Кирка отозвалась:

— Да не, у меня отцова порода. А у него женщины в роду — невысокие, это точно.

И добавила:

— Тётка у меня в Берёзках живёт, совсем маленькая…

— Где живёт? — переспросил Мишка.

Берёзки — это был пригородный посёлок. За полем, за перелеском. В маршрутке туда было ехать и ехать — папа там когда-то в больнице лежал. Мишка вдруг остро вспомнил, как шёл к папе от остановки и как попробовал скрыться от мальчишек за гаражами, и как увидел потом белый-белый снег, и красные пятна. Он даже вкус почувствовал во рту и сглотнул, а Кирка, не глядя на него, рассказывала:

— Они в пятиэтажке живут, на втором этаже. Тётка, муж и два моих… это, двоюродных. Представляешь, на четверых две такие комнатки. И как заходишь — сразу от дверей ванна и туалет, эту дверь закрываешь, тогда только эту можно открыть, а если эта открыта, значит…

Тут она как будто запуталась в дверях, махнула рукой:

— Но это — что ещё! А если ещё и раскладушку поставить! — и она дёрнула его за рукав. — Лёньке, старшему брату, всегда раскладушку ставили, пока я у них жила.

— А почему ты у них жила? — спросил Мишка.

Кирка помялась, как будто осознав, что у неё только что вылетело лишнее.

— Ну, это… Папа меня раньше отправлял к ним. В ссылку, в общем…

— Куда отправлял? — не понял Мишка.

Но Кирка только рукой махнула:

— Ну, это давно было…

И заговорила о чём-то другом, он не слушал, о чём. Он шёл и думал: сколько ещё он сможет делать, чтобы она не узнала про его бедный дом, про единственную комнату, в которой надо передвигать стулья, чтобы пройти, и вечно разбросана чья-то одежда. А ночью в темноте слышно, как дышат спящие люди.

Ведь можно же, чтоб Кирка никогда об этом не узнала? Или, по крайней мере, пусть узнает когда-нибудь не скоро.

Мишка смутно чувствовал исходящую от неё опасность. И это притягивало его, хотя иногда с ней рядом было до ужаса неуютно. Просто спина замерзала в тёплом пуховике от мысли о том, что может случиться. Он косился на неё, когда они шли по улице, думал, что она рассказывает ему про жизнь своих двоюродных так, точно и ему это должно быть чудно, как ей. А ему это нисколько не чудно. И он даже не двоюродный ей, он просто одноклассник. Если она узнает, как он живёт, она, должно быть, больше не захочет с ним и говорить. Что делать ему тогда? Он обрадовался, когда вспомнил: он сможет сразу же уехать! И уже всё равно будет, что здесь осталась девушка, которая его презирает, которая будет думать, что её обманули. Хотя он не обманывал её, он просто ничего не говорил.

Мишка с опаской глядел на Кирку, думал: ну, теперь-то ей наверняка не удастся сделать, чтобы ему объявили бойкот, даже если она снова этого захочет. Его-то уже не будет здесь! Но только пусть это будет не скоро.

Мишка не сказал маме, что ему тоже звонили из лицея-интерната. Весёлый человек представился Андреем Петровичем и сказал, что работает в лицее завучем. Бывают же такие завучи, которые любят поговорить с учениками. Он долго рассказывал про поездки к морю и про олимпиады за границей, и про выпускников лицея-интерната, кто там кем стал. Мишка отвечал всё время: «Угу. Понятно, угу».

А потом позвонила какая-то сердитая женщина, и она сказала, что Мишка не представляет, как ему повезло. «У тебя нет отца, и ты из такой большой семьи. Мы можем принять тебя и по категории сирот, и по многодетным. Сколько у тебя братьев и сестёр?» — «Я не знаю, — ответил Мишка. — Я считать не умею», — и нажал на «закончить разговор».

— С кем это ты? — спросила Кирка. Они вдвоём шли по улице. Ему не хотелось ничего пересказывать и даже думать не хотелось об этих людях, которые уговаривают его уехать из родного города и считают, что если у тебя отец умер — то тебе повезло. Он только плечами пожал. Но Кирка остановилась и схватила его за рукав. Спросила:

— Ты уедешь? Да?

И он ответил:

— Ещё чего.

И только потом понял, что в её голосе было и беспокойство, и страх. Что-то внутри сжалось у него.

Глупая. Сейчас-то — как же он уедет?

Он играл с тем, настоящим Юджином по сети, но реакция была не та, два раза он не заметил укрытие, и он не попал в Юджина с такой близи, что и слепой попал бы. И Юджин написал ему: «Можно подумать, что это у тебя три часа ночи, а у меня день в разгаре». Он не знал, что ответить, в голове крутилось только: «Я болен», и он стал искать, как это как это перевести, а потом решил, что поспит всего одну минуточку. И он не знал, сколько проспал — он не засекал время. А когда проснулся, ему показалось, что он совсем здоров, и он испугался, что завтра снова придётся идти в лицей.

Но когда он вскочил с дивана, у него резко закружилась голова, и он схватился за стул, а потом неловко уселся за него. Посидел, отдышался и открыл лицейский сайт.

Было не страшно. Он знал, что только посмотрит, какие книги читает Кирка, и Прокопьев, и Алая Роза — Ленка Суркова. Ему вдруг пришло в голову, что всё, о чём они говорят, может принадлежать и ему тоже. Он сразу решил, что не станет читать другие темы, особенно то, что написано о нём, старое, и не станет глядеть, вдруг появилось новое — про то, как он опозорился с олимпиадой. Должно быть, кто-то уже написал об этом — как не рассказать, если в других классах люди не знают. Думают — вот Юджин ничего не знает. Он же в параллельном учится, а в каком — не говорит…

У него был полный ящих личных сообщений. Одноклассники спрашивали: «Куда ты пропал?», писали:

«Давай выходи из сумрака!»,

«Без тебя скучно»,

«И Майракпак пусть сюда приходит, скажи ей!»

Несколько сообщений было от Майракпак.

«Зачем ты написал, что я твоя девушка?» — спрашивала она в первом.

«Как ты вообще? — было во втором. — Не молчи, я же волнуюсь».

«Тебя не было уже 4 дня», — подсчитывала она в третьем.

А в четвёртом писала: «Слушай, это не ты Лёша Михайлов, который болеет?».

И так хорошо, так спокойно показалось написать ей: «Да, я». Как будто иначе и ответить нельзя было.

Классуха напомнила ему, что она есть, даже когда он на своей территории, а не на лицейской. И все одноклассники есть. И они всегда могут посмеяться, если он сделает что-нибудь, забыв о них. Но сейчас он снова о них забыл. Он давно уже не чувствовал себя в безопасности, а теперь болезнь была его защитой. Он уже несколько дней был только сам с собой, с Лёшей Михайловым.

«Я Лёша Михайлов», — снова написал он. Её не было на форуме, она пришла только назавтра, утром. Как только за матерью захлопнулась входная дверь, он сразу вскочил с дивана и включил компьютер. Мойра была здесь!

«Я почему-то так и думала» — написала она ему.

В лицее только-только начались уроки. Наверно, она тоже болела. Он хотел об этом спросить, но сначала спросил: «Когда ты догадалась?».

«Не знаю, — отвечала Майракпак. — Может, когда ты написал, что в другом классе учишься. А может, нет. Ты ведь и на форуме отличаешься от всех. Но здесь людям это нравится, а в реале нет».

Он и сам чувствовал, что он отличается, но не понимал, чем. Когда целый класс станет потешаться над тобой, волей-неволей поймёшь, что ты не такой, как они. С Хичей они разве станут говорить, как говорят друг с другом?

А с Майракпак можно было разговаривать о чём угодно. Дрожа и тряся пальцами над клавиатурой, он кое-как описал, как стоял высоко над городом и как ударил его парень, до крови, и как пообещал сбросить в следующий раз.

Мойра писала в ответ:

«Может быть, это святой?»

Он не понимал:

«Как это — святой?»

Мойра отвечала:

«Он появился как раз когда надо было!»

И пускалась объяснять:

«Вот не было его рядом с тобой — и вдруг появился!»

А дальше писала:

«Ты и правда ошибка природы! Всё, как он назвал тебя — это правда!»

И сразу же:

«Мне было бы очень плохо, если бы ты сделал это! Я не хочу, чтобы ты умирал, дурак!»

Он только собрался переспросить, неужто ей и впрямь было бы плохо без него, и тут от неё опять сообщение пришло:

«Хотя при чём тут я? Самое главное — твоя мама!»

Его передёрнуло.

Он написал одними заглавными:

«НЕ НАДО!».

Лёша не помнил, рассказывал он или нет Майракпак про свою маму. Но, видать, да — Майракпак знала уже про неё. Она писала теперь:

«Не смей наказывать её так! У неё есть только ты, и она думает, что вся её жизнь — ради тебя!»

Он сидел — руки над клавиатурой — читал.

«Она страшно несчастна, — писала ему Майракпак. — У неё нет радостей».

И дальше:

«Она не понимает, что в жизни бывают радости».

«Она знает только, что надо как-то зарабатывать деньги, чтобы питаться, тебя кормить…»

«И это всё, больше ничего нет».

«Нет, ещё она пьёт, — как маленький, пожаловался он. — И раньше она приводила ночевать этих своих…»

Он задумался в поисках подходящего слова и, не найдя его, написал:

«Ей это радость была».

«Это не считается, — ответила Майракпак. Помедлила, думая, видно, какой довод ещё привести, и вдруг написала коротко — приказала:

«Жалей её!»

И, поскольку он не сразу ответил, добавила:

«Понял, нет?»

«Понял», — ответил он.

«Я знаю, что ты не выбрал бы родиться у своей мамы, — точно оправдывалась перед ним Майракпак. — Но для чего-то это надо было, я думаю, ты пройдёшь более сложный путь, чем большинство из тех, кого ты знаешь…»

«Какой путь?» — не понимал Лёша Михайлов.

Она отвечала:

«Не знаю пока… Может быть, ты станешь спасать ребят — таких, как ты».

Он думал, о чём это она. Так плохо, как ему, не жилось никому вокруг. Ни у кого из тех, кого он знал, не было такой мамы. И никому не приходилось скрываться под чужим именем, потому что иначе с ним разговаривать никто не станет. А тут — сам спасай кого-то…

Майракпак торопилась ему что-то объяснить и пропускала буквы, что-то исправляла, начинала снова. Он чувствовал, что она волнуется.

«Те, кого не понимают в детстве, часто становятся психологами или писателями, или ещё кем-то таким. Они сами начинают хорошо понимать людей».

И дальше она уже совсем путанно рассказывала про судьбу, и опять про какой-то путь. Он терял нить в её рассуждениях, и ему очень хотелось увидеть её. Казалось, тогда всё само собой станет понятным. Если бы он не болел, он бы написал ей: «Давай встретимся на первой перемене на лестнице между вторым и третим этажом, где витражи». Ему теперь хотелось поскорее вернуться в лицей! Но ведь и она тоже дома, когда все учатся. Он хотел спросить: «Ты что, тоже болеешь?». Но она сама без конца спрашивала его о чём-то, и он первый раз говорил с кем-то сам о себе. Ей интересно было всё: что он любит из еды, и из книг, и во что играть любит, и чего он боялся маленьким, и про что только она не спрашивала, и говорила: «Пойми, что ты — это ты. Алексей Михайлов. С ума сойти — от имени своего отказался».

И ему тоже это виделось необыкновенно нелепым, что он назвался каким-то Юджином. А сперва Лёхичем. Какой он Лёхич? Хича… Нет уж, он думал, что теперь всё отыграет назад. Пока он говорил с Мойрой, это казалось проще простого. А потом она сказала, что сейчас больше не может говорить. Может, ей надо было к врачу? Её не выписали ещё? Значит, рано было договариваться о встрече…

И тут позвонили в дверь. У мамки были свои ключи, да и рано ей было ещё. Он с опаской поглядел в глазок — на площадке стояли две низенькие фигурки — какие-то дети… А когда он приоткрыл дверь, он увидел Котовых, Костю и Катю, и Катя сказала ему строго, как она всегда говорила в классе:

— Мы пришли навестить тебя.

Он не знал, что делать, когда тебя пришли навестить, и он очень стеснялся мамкиных баулов. Она закупала много товара, что-то до поры хранилось у неё в железном контейнере на рынке, а что-то дома.

И Котовы его тоже, видно, стеснялись. Без звонка в гости ходить невежливо. Но его телефона никто не знал, а адрес Катя нашла в классном журнале. Она открыла нужную страницу как будто из простого любопытства, и тут же классная вошла и отчитала её. Дети с первого класса знают, что нельзя ничего трогать на учительском столе. Но Катя уже успела запомнить его адрес.

На кухне брат и сестра вытаскивали из пакета виноград, как будто не настоящий, и виноградины раскатывались по столу и падали на пол, разбегались, упругие и быстрые. За виноградом появилась баночка какой-то красной ягоды. Из ягоды Катя тут же взялась варить компот, и всё пробовала его, морщилась и добавляла сахар из сахарницы, точно не было ничего важней, чем его компотом напоить. А потом с компотом пошли в комнату. Он думал: хоть бы мать не пришла раньше времени, не увидела их здесь с чашками. А ещё думал, как это — быть братом и сестрой?

Костя кивнул на компьютер, спросил:

— А ты кто на форуме?

Он смутился:

— Я — н…нет. Я только читаю, что пишут… Иногда.

— Понятно, — протянул Котов и потупился. Как же — напомнил ему, что над ним и на форуме смеются.

Лёша почувствовал, как Котову неловко.

— Я, если тебе нужно будет, Кукуруза, — сказала ему Катя. — А Костя — Бамбук.

Котовы поглядели друг на друга и улыбнулись.

— Только мы редко выходим на форум, — сказал Костя. — Мы же ещё и в музыкалке учимся.

Он никогда не ходил в музыкалку и не мог найти, о чём с Котовыми говорить.

И он видел, что они оба не знают, как его называть. К нему обращались: «Послышай», «Знаешь…» — и только уходя, Катя спросила:

— Михайлов, а тебя хорошо лечат? Что-то ты такой бледный…

И только когда за ними дверь закрылась, он понял, что к нему и впрямь приходили одноклассники. Он кинулся к компьютеру — написать Мойре, что его пришли навестить! Но тут в дверях заскрипел ключ, и он поскорей лёг в постель и укрылся. Мама ходила по дому и что-то роняла и говорила над ним про чашки — что надо из одной чашки пить, а он, видать, каждый раз чистую берёт, вот уже три грязные стоят. И он думал о том, что она ещё в кухне не была. Не видела, что весь стол завален гостинцами. Вот она удивится, что к сыну приходили друзья. Такого ещё ни разу не бывало. Вдруг она рассердится, станет кричать?

Лёша старательно делал вид, что спит — так крепко, что его не разбудишь. Он уткнулся в подушку, замер, зажмурился изо всех сил. Но мама всё говорила и говорила без остановки. Она сообщала, что в лицее скоро опять будет собрание — его классуха звонила ей на мобильник, а если просят прийти, это верный признак — заставят на что-то деньги сдавать.

— Сейчас так — знай успевай, поворачивайся, денежки и туда и сюда неси… — жаловалась она ему.

Он не шевелился. Мама топталась возле его кровати, допытывалась:

— Ты, правда, спишь, что ли? — точно не веря ему, точно он плохо показывал, что уже спит. И спрашивала — мало ли, вдруг он ответит:

— А куда, на какую олимпиаду ты ходил? Учительница мне сказала — мол, пошёл, не спросясь ни у кого …

Мама не понимала, что олимпиада была в Интернете.

Он не отвечал ей.

Она сокрушалась:

— И мне ведь ничего не сказал, что пойдёшь. Классная твоя ругает меня, а я знала, что ли?

Мама помолчала, а потом сказала в сердцах:

— Да и не виновата я, что тебе ума не дано, как ещё кому-то. Что ли, Прокопьев у вас в отличниках? На прошлом собрании-то гляжу — его мать сидит и вся светится: во как повезло. И на нас ни на кого не глядит, на других-то родителей — мол, я сама по себе. Зла на таких не хватает. Мы, что ли, виноватые все, что тебе одной повезло?»

У него затекла рука, и он боялся, что шевельнётся и тем самым выдаст себя. «Повезло, повезло», — говорила мама над ним, и её слова рассыпались, пока падали вниз, к нему на кровать, и меняли значение. От них оставалось только: «Зло… зло…» — и слышалось уже: «Зла не хватает…»

Он всегда думал, почему мама так говорит? Вот ведь оно, зло — так и слышится в её голосе. Почему его — не хватает?

А теперь только хотел подумать об этом — и вдруг ему вспомнилось, как Майракпак приказала: «Жалей её!». И он подумал, что, может быть, мамка только и ждёт, чтобы её пожалели. Раньше ему такое в голову не приходило. А теперь получалось, что вот от чего это бесконечное ворчание и жалобы, жалобы, среди которых он рос — она ничего не представляет про радости…

Было непривычно так думать о маме, и даже немного страшно — как будто он большой, а она маленькая. Мама шмыгала носом, как в детском саду, и жаловалась на маму Прокопьева. Может, думала, что сын услышит её сквозь сон, а может — что её слушает кто-то невидимый.

— А теперь ведь она и вовсе на собрания не ходит, — сокрушалась мама. — Что ей с нами сидеть? Знает, что её не заругают, ходи — не ходи. Как же, такой сыночек у неё… Гоооордость лицея…

Она протянула «гооордость», налегая на «о» — должно быть, передразнила кого-то из учителей. Вздохнула тяжело:

— Так она, с гордостью-то, как хочет, так и поступает. Все бы хотели всегда как хочешь, так и поступать…

«При чём тут… при чём тут мама Прокопьева? — думал Лёша. — Зачем сейчас — ещё и о ней?»

Ему хотелось куда-то спрятаться от всего, что происходило с ним в последние дни, и он твердил про себя: «Я сплю, я уже сплю», — а потом и в самом деле заснул. Но и во сне он знал, что в его жизни вот-вот начнёт что-то меняться. И от этого было ему теперь хорошо. Только под утро опять приснилось, что он падает вниз — там, на стройке, и тогда он закричал и проснулся.

И потом ещё много лет ему нет-нет да и снилось, что парень, строитель, не появился вовремя — и он сделал то, зачем поднимался наверх, и летит к земле, на торчащие из неё, как зубы, конструкции, и назад уже отыграть нельзя.

Страх остался жить с ним, и всё же он чувствовал, что выздоравливает, и что голова кружится только из-за долгого лежания да из-за того, что он не бывает на воздухе. Температуры не было уже несколько дней, и он знал, что его скоро выпишут.

«Ты, главное, молчи, — писала ему Майракпак. — Все ждут от тебя, что ты станешь паясничать, а ты молчи, точно их никого и нет. Тебе надо перетерпеть какое-то время».

Он храбрился: «А что мне терпеть? Мы же с тобой договорились, что я переведусь в гуманитарный класс!»

Она спрашивала: «А ты уверен, что и там не будешь за клоуна?»

И это не было обидно ничуть. Они вместе решали задачку — как ему дальше жить. Мойра предостерегала: «Я даже не представляю, что будет, когда ты скажешь им, что это ты — Юджин».

Он тоже не представлял. Но это было само собой, что он скажет им: «Это я — Юджин». А потом будет отзываться только на Алексея. На Лёшу, в крайнем случае.

Она писала: «Не бойся ничего. Я буду следить, как у тебя всё пойдёт».

Он не представлял, как она будет следить. Но он целые дни был один и мог думать о чём хотел. И иногда он думал, что Майракпак, Мойра — и впрямь волшебница, невидимка, которая всюду будет теперь охранять его. Он и по ночам, когда падал и просыпался, сначала лежал, дрожа, приходил в себя какое-то время, а потом вспоминал, что на форуме есть Майракпак — и уже засыпал крепко, без снов, под мамино: «Теперь до утра не засну, до утра, у меня сон такой, прервать его — так ведь и пролежу до утра, ты моё наказание, где это видано, чтобы по ночам будить…»

Он не слышал её.

Бывают такие люди, которые громко кричат по ночам, сколько угодно.

К примеру, младенцы.

Мишку будили сначала Танька, потом Владька и Сашка. Они же всей семьёй спали в одной комнате. Впрочем, просыпался он не каждую ночь — спал крепко. Младенцы впадали в свой реактивный рёв не сразу, как с горы под откос. Они начинали с тихого побулькивания, со скрипения — и так брали разбег, набирали высоту — и вот уже однозвучный, выворачивающий тебя наизнанку крик заполняет всю комнату, а может, и весь подъезд. Но пока они только набирали громкость, только тянули своё «Эу-эу… кхи-кхи…» — казалось, что если уснуть чуть покрепче, поглубже спрятаться в сон, то никакого крика не будет.

Мишка нырял и задерживался на глубине, но его тянуло наверх, и тогда он слышал тихое: «Ши-ши-ши, все спят, тихо-тихо». И иногда это Танькино «Ши-ши-ши» было, Танька твердила младшей сестре мамины прибаутки: «Тих-тих-тих… Чух-чух-чух! Поезд едет, как хочу!» И уговаривала: «Маму не буди, мама устала».

Младенца иной раз удавалось зашикать, загухать, подсунуть ему тёплой воды в бутылочке, и он опять засыпал, так и не взяв разгона.

Сашка была уже в том возрасте, когда перестают просыпаться по ночам, чтобы поесть, и теперь она кричала оттого, что ей, видно, снилось что-то, а что — она ещё не могла рассказать.

Мишка ходил с мамой и Сашкой в поликлинику, у него как раз горло болело, и врач — та, что приходила всегда к маленькой Сашке — сказала про него маме:

— Ну, что я вас буду учить? Тёплое питьё, полоскание. Лекарств никаких назначать не нужно.

А Сашку она выстукивала долго и морщилась, и долго выписывала ей разные порошки, а потом вдруг взяла со шкафа резиновую кошку-пищалку и помахала ею перед Сашкой:

— Смотри-ка, что у меня есть!

Сашка хотела схватить кошку и промахнулась. Её рука пролетела мимо игрушки, а потом ещё и ещё раз. Руки Сашки двигались не как ей надо было, а сами по себе, и Сашка уже со злости начинала хныкать, когда врач сжалилась и вложила ей в ладони кошку.

— Вы с ней дома занимаетесь гимнастикой? — спросила она у мамы.

Мишка-то знал, что мама с Сашкой ещё как занимается. Но мама и ответить не успела, как врач сердито укорила её:

— Вы что, хотели бы, чтобы она у вас, как старший, выросла, без проблем? — и кивнула на Мишку.

С Мишкой-то всё было нормально. И с Танькой — более-менее. И с Владькой тоже. А Сашка — совсем другая. Это давно всем ясно было. И маме тоже. Но тут она совсем сникла. И тогда врач вдруг улыбнулась, погладила маму по руке и сказала:

— Да вы не горюйте, мамочка, выправится. И не такие с возрастом выправляются, видела я…

Дома, пока с Сашки снимали комбинезон, она по обыкновению стала поскрипывать — ей не нравилось одеваться и раздеваться, а когда с неё сняли рейтузы, оказалось, что по пути домой она успела наделать в памперс. Мама подхватила её, чтобы нести в ванную, и тут уж сестра заревела басом — она умела реветь на низких нотах, как бык, а не как маленькая девочка — и начала вырываться и со злостью толкать маму в грудь. Мама не удержалась и уронила её опять на диван — и вдруг принялась тормошить её и катать по дивану, и легко молотить кулачками по попке в памперсе, и по бокам, точно подушки взбивать.

— Выправишься, Сашка, — повторяла при этом мама, — думаешь, не выправишься, хитрюга! И не такие, как ты, выправляются!

Мишка глядел, стоя в дрерях, а мама, склонившаяся над диваном, не то плакала, не то смеялась — по её спине и по голосу было не понять. Но вот она подхватила Сашку на руки — та от неожиданности позабыла реветь и вырываться.

— Выравняешься, понятно тебе! Израстёшься, вот!

Мама уже кружилась с Сашкой по комнате, и Мишка видел теперь — она и не думает плакать. Да и как ему могло показаться… Она смеялась!

— Выправишься, и в школу пойдёшь, ещё и лучше Мишки станешь учиться! — убеждала она Сашку, а потом оглядывалась и подмигивала Мишке.

Сашка то ли понимала, о чём мама ей говорит, то ли нет, но она уже тоже смеялась и издавала раскатистое своё:

— А-га-а-га!

Мишка глядел на них, и внутри у него растекалась печаль оттого, что он вырос и не тянет его прыгать по комнате вместе с ними. Да ещё от того, что он думает — как там в лицее без него? И главное — как там Кирка.

Врач сказала ему — дня два на улицу не выходить.

Кирка писала эсэмэски: «Сейчас история. Катушкин выдернул из-под Котова стул», «Сейчас химия, у Ярдыкова пробирка лопнула», а в перемену звонила и говорила снова о какой-то ерунде — он после и вспомнить не мог, о чём, и спрашивала: «А что ты не звонишь?» — и он не знал, что бы он мог ей сказать. Его к ней тянуло, он хотел видеть её, но не представлял, о чём говорить по телефону. И тогда она снова звонила сама, и он слушал в трубке её смех, и ему казалось, что она долго молчала и собиралась с силами, чтобы потом кааак рассмеяться! Старалась она не зря — смех получался что надо. И Мишка понимал, что и в ответ надо смеяться — чему-нибудь, не важно, чему. И у него даже получилось, и потом ещё раз. Но всё равно её звонки вызывали беспокойство.

Когда в лицее уроки закончились, она позвонила снова и, вспомнив ещё раз, какое лицо было у Ярдыкова на химии, когда пробирка сказала своё «дзиньк», и как замахала руками Мария Андреевна, и как позорно отвечал на геометрии Катушкин, не мог даже на чертеже все треугольники показать — «Вот погляди, отправят его от нас обратно в простую школу!» — вдруг резко сменила тему и заявила:

— Так что? Я сейчас сразу к тебе? Вот только в магазин зайду…

И тут у него даже спина похолодела, как всегда, когда страшно делалось. Прямо на столе перед ним высилась гора постиранных маленьких трусиков и колготок. Их только что сняли с верёвки, но ещё не распихали по полкам. И это считается убрано. Танька вчера мыла пол и лазила на стол с мокрой тряпочкой — не только шкаф, даже люстру протёрла. Но эта чистота не имела никакого значения.

Мишка сглотнул и поспешно ответил:

— Ты что, даже не думай. Я, что ли, совсем больной?

Она сразу же заговорила о чём-то ещё, и у него не получалось её слушать. Ему вдруг пришло в голову, что весь этот ворох новостей, который она собирала для него целый день — всё было ради того, чтобы спрятать где-то в середине, в самой гуще простой вопрос: «Так я приду?» Как будто ей тоже было страшно об этом спросить.

Эля Локтева наблюдала за Киркой, подсчитывала, сколько раз та возьмётся за телефон, и думала: «Это она всё ему эсэмэски шлёт?»

Ей очень хотелось спросить у Кирки: «Когда твой парень болеет, ты сильно скучаешь?».

Кирка теперь сидела одна, и Локтева попыталась на алгебре пересесть к ней, но Галина Николаевна отправила её на старое место.

На перемене, когда все шли в столовую, Локтева догнала Кирку, взяла под руку, спросила:

— Слушай, а если тебе не разрешат больше встречаться с Прокопьевым?

Кирка ответила хмуро:

— Кто это не разрешит?

Локтева пожала плечами:

— Родители.

— Да с какой стати бы… — отмахнулась от неё Кирка.

— А если? — не отставала Эля.

Кирка задумалась. И даже остановилась в коридоре.

— Ну… Я тогда из дома уйду.

— И где жить будешь? — точно подначивала её Эля.

Кирка пожала плечами.

— Ну, к тётке пойду. У меня тётка в Берёзках. И два двоюродных брата.

— Везёт же! — поравнявшись с ними, на ходу влез в разговор Катушкин. Он, видно, только последние фразы слышал. — Ты к тётке можешь… А я, когда мой батя в запое был, пошёл к Ваньке, другу по старой школе. А его мама крик сразу подняла: «Здесь нельзя ночевать, ну-ка иди домой!» А у самих три комнаты и сто кроватей…

Кира ни разу ещё не говорила с Катушкиным. Не приходилось. А тот, открыв им на ходу свою жизнь, вдруг ловко обогнул обеих, — вот он уже и в дверях столовой, и бегом, бегом через весь зал к раздаче! Ноги-то длинные. Вот уже он и впереди них в очереди!

Кирка, с досадой глядела Катушкину в спину, на уровне лопаток. Очередь двигалась быстро, но всё равно было обидно, что её обошли. В очереди она представляла себе тёткин дом, в котором трудно было бы отыскать место для ещё одного человека. С какой стати она пойдёт туда жить? И при чём здесь Катушкин с его запойным папашей? Когда Мишки нет, подходят к тебе все кому не лень, заводят глупые разговоры…

Эля точно прочла Киркины мысли, кивнула в спину Катушкину и прошептала:

— Как только такого в лицей приняли?

Кирка пожала плечами. Ответила тоже шёпотом:

— Да, говорят, он способный. Хотя и ленится.

Эля сказала в сторону, как будто непонятно про кого:

— Мама у меня удивляется, почему способными родятся и кому надо, и кому не надо? Каждый раз вернётся с родительского собрания и какое-то время в себя приходит. Набрали, говорит, детей без разбора. На некоторых родителей смотреть страшно… Мама-то думала, что я хотя бы в лицее буду от них, от таких, подальше… А Ленки Сурковой мама и вообще, знаешь, что говорит? Мы же, это, все праздники проводим с Сурковыми, так вот…

Тут Эля почувствовала, что Кирка её не слушает. Ей не интересно. Эля замолчала на полуслове. Хотелось скорее придумать, о чём можно поговорить ещё, чтобы Кирка стала отвечать ей, может, спорить. Но ничего сходу не придумывалось. «А ведь я могу рассказать ей секрет, — вдруг решила Эля. — Сейчас возьму и скажу, что знаю один секрет».

Но тут их очередь подошла брать обед.

Кирка за столом спрашивала у Эли, какие котлеты она больше любит, говяжьи или куриные. И Эля не знала, как тему перевести. Так до её секрета и не дошло…

На следующий день Кирка уже не спрашивала Мишку, можно ли навестить его. Так только, передавала школьные новости. И он говорил себе, что, может быть, всё обойдётся. Но в три часа, когда мама с Танькой убирали со стола после обеда, в дверь позвонили. В подъезде стояла Кирка — в каждой руке тяжёлый пакет, а за спиной ещё и рюкзак.

Мишка не сообразил, что надо помочь. Он же не просил её ничего приносить.

Кирка одним круговым взглядом оглядела прихожую. В лице её как будто мелькнуло узнавание. Может, её двоюродные жили в похожем доме. Безошибочно она потащила пакеты в кухню, мимо него.

Малышня шмыгнула в кухню за ней. И Мишке не верилось, что всё происходит по-настоящему. Танька поздоровалась с Киркой и быстро оглядела её, а потом подхватила с пола серого котёнка и ушла в комнату, не домыв посуду. А рыжего котёнка Кирка подняла и прижала к своей форменной жилетке с такой силой, что казалось, из него вот-вот и дух вон. Бедняга извернулся и куснул Кирку за руку, она взвигнула и бросила его на пол. А Сашка повторила Киркин визг на той же ноте — он вообще здорово подражать умела, и поди объясни ей, когда надо голос подавать, когда нет. Вышло так похоже на Киркин визг, что мама прыснула, да и сам Мишка чуть не прыснул от неожиданности. И тут же со злостью глянул на сестрёнку. Подумал: «Когда ещё она выравняется? Позорище перед гостями, да и только…»

Сашка лезла в Киркины пакеты и мешала ей их разгружать. Она точно не видела ещё никогда конфет «курага в шоколаде» и ананасов, а она всё это видела на Новый год. А Владька налегал на копчёный окорок так, точно он не умял только что за обедом две тарелки борща. Но только он, в отличие от Сашки, следил за манерами — старался, чтобы вилка у него была в левой руке, а ножик в правой. Держать вилку левой рукой не получалось, и брат сначала брал её в правую руку и с силой втыкал в мясо, прижимал его к тарелке. А после перехватывал вилку левой рукой, а в правую брал нож и начинал отпиливать себе очередной маленький кусочек. В другое время Мишка бы рассмеялся глядя на Владьку, а теперь он старался не поднимать на него глаз, чтобы ненароком не фыркнуть.

Мама налила Кирке борща, и Кирка схватилась за ложку. Понятно, она же из школы идёт — проголодалась. И когда мама спросила:

— Добавки? — она кивнула с набитым ртом. Но потом поглядела на Владьку — и ей тоже захотелось всем показывать хорошие манеры. Она выпрямилась на табуретке и объявила:

— Я вот пришла Мишу навестить. Мы вместе учимся.

— А то я не знаю, — ответила мама.

Мишка видел: она хотела говорить с Киркой так, как люди обычно говорят друг с другом. Но Кирке, наоборот, хотелось быть необычной. Может, она думала, что так и надо, когда приходишь в гости в первый раз?

— Вы очень вкусно готовите, — сообщила она Мишкиной маме. — И, вообще, давно хотелось с вами познакомиться…

Мама приподняла одну бровь и пристально посмотрела на неё. Мишка-то знал эту Киркину манеру говорить без остановки, а мама нет. Кирка за полминуты рассказала им что-то про лицей, никто и не понял, что там случилось нового. И переспросить ничего тоже никто не успел — Кирка уже сменила тему, стала рассказывать про своих родителей.

— У папы строительный бизнес, — трещала теперь она. — А мама не работает, учится на визажиста.

Она отвечала на вопросы раньше, чем мама успевала задать их, и мама, наконец, тоже почувствовала себя напряжённо. Она даже охрипла, и каждый раз перед тем, как сказать: «Вот как», «Понятно», ей надо было кашлянуть. И она два раза зевнула, забыв прикрыть рот. Сашка ей накануне ночью не дала выспаться.

Мишка боялся, что Владька сделает маме замечание при Кирке. Но, к счастью, брат молчал — он следил, как бы не перепутать руки. Мама краем глаза наблюдала за ним, а после вскочила и вскрикнула:

— У нас есть ещё компот!

И получилось почти жалобно. Компот был — просто разведённое вишнёвое варенье. Мама искала, в какую чашку его налить. В кухне были её чашка, Мишкина, Танькина, Владькина, две маленькие Сашкины чашки, одна чашка с трещиной и одна — с отбитой ручкой. Мама подумала и достала с полки высокий праздничный фужер. И тогда Сашка запищала:

— И мне компота из такой чашечки! — и замахала беспорядочно руками.

Сашку одну не затронула общая скованность. Она ловко уворачивалась от мамы, которая пыталась вытереть ей шоколадные слюни салфеткой. Мама заходила и с одной стороны, и с другой, а Сашка мотала головой и хитро отвечала:

— Не-а! Не-а!

Кирка с любопытством наблюдала за ней, слегка наклонив голову набок, и Сашке нравилось её внимание. И когда мама, наконец, поймала её и начала было вытирать ей лицо, Сашка рванулась от неё к другому краю стола, к Кирке, заверещала: «Я в домике!» — и стала карабкаться Кирке на колени, как будто это не Кира была, а Танька, сестра.

Кирка растерянная, подхватила её, и Сашка прижалась к её щеке своей не до конца оттёртой щекой и замерла на секунду, так что их щёки слиплись. Она даже дыхание задержала, и Кирке тоже захотелось застыть, набрать воздуха и подольше не выдыхать, как будто они обе тогда станут невидимками. Кирка чувствовала, что они с Мишкиной сестрёнкой заодно.

«Как странно, когда прямо дома ты можешь с кем-то играть, — думала Кирка. — А ведь Мишка всегда так живёт!» — и её разбирал интерес, что может произойти в Мишкином доме дальше. Как это, когда такая большая семья собирается за столом? И мама здесь, видно, никого не одёргивает. Кирка заметила, что она хитро глянула на неё, на Сашку — и выскользнула из кухни.

Сашка быстро устала сидеть, не двигаясь, и уже возилась, осваивалась у неё на коленках, и Кирка с трудом удерживала её. А та сначала зарывалась головой куда-то ей под мышку, а после обняла за шею и пыталась подняться во весь рост. Табуретка под ними покачнулась, и Кирка испугалась, что они обе полетят назад. Вслепую она схватилась за край стола, и Сашка тоже потянулась вслед за ней к столу. Там сразу упал на бок фужер с компотом — и розовый компот закапал на пол, и на колени Кирке, и Сашке на ноги.

Сашка вскрикнула и потянулась к фужеру не замечая Киркиной тарелки с борщом. С добавкой. Кирка про свой борщ уже забыла. И теперь она ахнула, столкнула Сашку со своих коленок и резко опустила на пол. Тут же об пол ударилась суповая тарелка. Кира глядела вниз, на пол и на юбку — мокрую, в кусочках капусты, свёклы, и морковки, и ещё чего-то— не понять. Вся гуща была одного тёмно-свекольного цвета. Она лежала на юбке среди складок, а юшка от борща — Кирка это хорошо чувствовала — просачивалась сквозь ткань и впитывалась в шерстяные колготки, и в трусики, и протекла уже внизу на табуретку.

Мама появилась в дверях, тоже ахнула и потащила ошеломлённую Кирку в ванную. Сашка бежала следом, крича:

— И мне купаться, и мне надо купаться! Я тоже облилась!

Её не пустили. В ванной мама, видать, помогала Кирке раздеться. Она выглянула из-за двери и протянула Мишке мобильник:

— Был в кармане. Сейчас бы постирали вместе с жилеткой… Положи повыше, чтоб Сашка не взяла…

Тут же за дверью полилась вода. Мама опять скрылась в ванной, и сквозь плеск воды раздался её голос:

— Зачем же ты всё подряд мочишь! Мы бы с тобой вместе, осторожненько, мы бы с тобой только грязные места, а ты сама не знаешь, что делаешь…

Мама показалась из ванны с тазиком в руках. В тазике горбом поднимались из воды перепутанные Киркины вещи.

— Всё не надо было мочить, — повторяла мама. — Ну ладно, ничего, всё постираем и сразу высушим… Ты пока мойся сама, я это разложу… — и опустила тазик у дверей ванной, в коридоре. Протянула руки в ванную за вторым тазиком.

Но Кирка, в одном чёрном лифчике, выглянула за ней, нагнулась, подхватила тазик с вещами и утащила его назад в ванную. Сердито буркнула:

— Я всё сама.

И заперлась.

Мишке показалось, что лицо у неё заплаканное. Но с какой стати плакать? Подумаешь, облилась!

Мама умывала Сашку над раковиной в кухне, говорила:

— Таблетки ещё надо пить, лекарство тебя ждёт…

И Мишке объясняла:

— Я думала, с гостьей она не станет плакать, думала, сейчас принесу таблетки, вместе ей скормим всё, что нужно…

Сашка протестующе мотала головой. Оказывается, у мамы был вот какой хитрый план!

И тут зазвонил-запел Киркин мобильник. Тонкий механический голосок выводил:

— Папа может, папа может всё, что угодно! Спорить басом, плавать брасом…

Мама подбежала к ванной и принялась стучаться, но за дверью лилась вода, и Кирка то ли не слышала, то ли не могла открыть — может, она раздетая стояла и намыленная.

— Кира! Это твой папа! — прокричала мама.

Всё было без толка.

Киркин папа перестал звонить, но вскоре в коридоре снова запищало:

— Папа может, папа может…

— Да ответьте вы, наконец-то — крикнула Танька из кухни, где она ползала с тряпкой под столом. — Дикие люди, не можете по телефону поговорить!

— Давай, может, я? — спросил маму Мишка. — Или лучше давай ты?

Мама медленно протянула руку к телефону.

Она всегда отвечала на звонки немного испуганно, точно боясь услышать что-то плохое. И теперь она тоже с опаской говорила:

— Да, да… Кира у одноклассника, Миши Прокопьева. Я его мама.

В этом месте, как представлялось Мишке, Киркин отец должен был сказать:

«А, мама!» — и дальше она бы уже без страха с ним говорила, а может, и рассмеялась бы. Но мама продолжала отвечать так, точно защищалась от Киркиного отца:

— Кира сейчас не может говорить. Она… Она это, в туалете. Она перезвонит вам. Кто, я? Да я же говорю, я мама Миши… Да, я Прокопьева. Меня зовут Валентина Петровна. Вот, мы живём…

Совершенно подавленная, мама назвала адрес. Потом растерянно положила телефон на тумбочку — Киркин отец, не прощаясь, дал отбой.

Кирка вышла из ванной в мамином длинном халате — незнакомая и чужая, как прежде, когда Мишка только присматривался к ней в классе. Она держалась так, точно ей нравится туго заворачиваться в халатик и ходить так, чтобы коленки по очереди вздымали махровую ткань — раз-раз.

Мишка не мог понять перемены в Кирке. «Подумаешь, облилась борщом, — думал он. — кто же ничем никогда не обливался?»

Его она как будто не замечала. Да она не замечала и никого в доме. Всё выглядело так, точно её здесь чем-то обидели, и от этого все разом перестали для неё существовать. Хотя обижаться она могла разве что на Сашку— да и та опрокинул борщ нечаянно.

— Папе позвони, — попросила её мама.

Кирка медленно взяла свой телефон, задумчиво поглядела на экран, что-то нажала, поднесла к уху… И всё это медленно, подчёркнуто не спеша. И вдруг затараторила:

— Алло, Светлана? Маме не говорите. И папе. Мне нужны мои вещи, у меня всё мокрое. Всё нужно — джинсы, свитер… Ну, какой найдёте, всё равно… — она запнулась. — Да не важно, искупалась. Я же сказала — всё везите! Колготки, трусики… — и засмеялась: — Нет, сапоги с пуховиком не надо…

Она продиктовала маминой помощнице Светлане Мишкин адрес. Потом огляделась в комнате, где на неё смотрели с любопытством, — и пошла на кухню. Куда ещё было идти?

В кухне Танька уже сидела за компьютером. Кира заглянула ей через плечо, спросила как можно независимей:

— Что это ты смотришь?

Танька с готовностью ответила:

— Мы создали группу в контакте, про животных! Вот посмотри, нам надо пристроить трёх котят и вот… этих щенков. Сейчас…

И пока открывались фотографии, она спросила напористо:

— Слушай, ты же в частном доме живёшь? Тебе, наверно, разрешат.

Кирка растерялась:

— А какая порода у щенков?

Танька плечами пожала.

— Какая порода — никакая… Вот, пока все свободны, выбери себе.

Кирка даже назад отступила под её взглядом. Всё было, как на самом деле не бывает. Маленькая настырная девчонка требовала, чтоб она взяла себе щенка дворняги. Кирка не знала, куда ещё пойти в этом чужом доме, где можно было бы спокойно подождать Светлану.

Она чувствовала себя здесь бесконечно одинокой. Раньше она не знала, что люди такими одинокими бывают. Одиночество мешало ей вдохнуть поглубже и стояло странным привкусом во рту. Она тяжело сглотнула. И этот самый миг Мишкина мама подошла и обняла её за плечи.

— Кира, девочка… — мама сама не знала, что хочет ей сказать. Но Кира охнула, ткнулась к ней в шею и разревелась.

— Ну, ну… — говорила мама.

Мишка протянул руку и погладил её по спине:

— Подумаешь, борщ… А меня папа искупал однажды с ног до головы. Прямо в пижаме!

Он рассмеялся, предлагая посмеяться с ним вместе. Мама бросила на него быстрый, настороженный взгляд — она всегда на секунду замирала, когда при ней вспоминали об отце. Но Кирке показалось вдруг смешно, что Мишкин папа стал купать его, не сняв пижаму. Слёзы ещё текли по щекам, а она уже фыркнула и громко рассмеялась. И мама вдруг засмеялась вместе с ней, и Мишка теперь тоже смеялся по-настоящему. Сначала-то он нарочно заставил себя рассмеяться. Кирка же много раз при нём выжимала из себя смех, и этот смех получался напряжённым. Вот и Мишка напрягся, дыхание задержал, а потом как фыркнул… И сразу губы растянул, чтобы видели: «Смотрите, я смеюсь!»

А сейчас всё было наоборот — напряжение выходило из него со смехом. Из всех оно так выходило. Танька оглянулась к ним от своих щенков и тоже прыснула. Про папу в доме всегда вспоминали очень серьёзно. Танька привыкла, что каждый раз ей становилось горько от того, что папы больше нет. И ей казалось — это положено так, чтобы становилось горько. Но оказалось, что о папе можно вспоминать легко и смеяться оттого, что он был такой рассеянный.

Она не могла помнить, как папа стал купать Мишку в пижаме, а мама отлично помнила, что папа не раздел его нарочно, потому что был раздражён его непослушанием. Но Кирка не могла всё это знать. И мама сама как будто позабыла о том, как было всё на самом деле. Папа представлялся ей добрым и рассеянным, погружённым в свои мысли, может быть, в науку — ведь он учился заочно в институте. Он так и не закончил институт… Лучше не думать, а смеяться! Кирка потёрлась щекой о мамин свитер, вытирая об него слёзы. И тут раздался звонок в дверь.

— Как быстро Светлана… — проговорила Кирка.

Но это не Светлана была. Это приехал Киркин папа.

Он огляделся в коридоре, кивнул маме:

— Здравствуйте. Вот, значит…

Он не закончил. Мишке бросил:

— Привет.

И тут же перестал на него обращать внимание.

Как будто не удивившись ничему, он утрамбовывал в пакет Киркину мокрую одежду. А потом снял с себя пуховик и накинул на Кирку поверх махрового халата:

— До машины добежишь.

Больше он ничего не сказал. Только что он был в доме — и уже отсюда унесло его вместе с Киркой. Как когда-то из музея. Ему не интересна была гостиная, в которой танцевали сто или двести лет назад. Не интересен был ему и Мишкин бедный дом. И Мишка просто застыл на месте, вдруг поняв, до чего он может быть кому-то неинтересен.

Ему было всё ещё не по себе, когда раздался новый звонок в дверь. Теперь приехала Светлана, Киркина прислуга.

С ней была большая сумка. Светлана поискала, куда поставить её, и водгрузила на табуретку у двери. Мишка заметил, как она с острейшим любопытством огляделась в прихожей, задержав взгляд на ботинках, толпящихся возле тумбочки. Она как будто зачем-то считала их. А когда снова подняла глаза, в них никакого интереса уже не было, она смотрела на Мишку с мамой так, как смотрел Киркин отец.

— Ну. Где Кира? — без интонации сказала она им.

— Её папа увёз, — ответила мама почему-то виновато.

И Светлана спросила у неё тогда с укором:

— А мне почему не перезвонили? Я ехала к вам… Делать мне, что ли, нечего?

Миша не знал её телефона, а мама — тем более. Но Светлана была уверена, что они в самом деле перед ней виноваты. Она спрашивала:

— А Кире напомнить нельзя было, что она вызывала меня к вам? Я по морозу ходи, плутай, ищи, где вы живёте.

Мама робко предложила:

— Давайте с нами чаю попьём.

Светлана поглядела на маму так, что у Мишки сомнений не было, что она откажется. Но неожиданно она, не разувшись и не сняв пуховика, шагнула из коридора в кухню. Владька придвинул ей табуретку. Мама подала чашку с горячим чаем, а потом спохватилась и налила в тарелку борща, неуверенно поставила тарелку перед Светланой. А та поглядела на борщ и сказала опять как будто с упрёком:

— Значит, мне надо раздеться!

Она подала Владьке свой пуховик:

— Давай-ка отнеси это на вешалку.

А сама одернула на себе платье — то самое, жёлто-серое, и улыбнулась чуть кривовато:

— Вот, в чём была — выбежала.

И кивнула маме:

— А ты как думала, есть у меня время переодеваться? Кирка сказала — бегом, так я и бегом. Сегодня среда, у меня стирка — постели, скатерти. И полы надо помыть в верхних комнатах. Это — кроме готовки на вечер, конечно…

Хотя мама не спрашивала её ни о чём. Наворачивая мамин борщ, прихлёбывая, жмурясь с мороза, Светлана рассказывала:

— А ведь мы с Галкой одноклассницы были, ты можешь поверить? С хозяйкой, Галиной Андреевной! Она всё твердит мне: попробуй, мол, проболтайся кому, сразу без места останешься. А кого она вместо меня возьмёт? Чужих в такой дом пускать боязно! Это у таких, как мы, взять нечего, — она снова усмехнулась через силу. Кивнула маме: — Ну, кто бы мне в школе сказал, что кому-то повезёт, а кому-то — как нам с тобой…

— Мне повезло, — поспешно вставила мама.

Светлана поглядела на неё с досадой, переспросила:

— Кому — повезло? — хотя всё прекрасно расслышала. Попробовала опять улыбнуться, чтобы тем самым подчеркнуть своё недоумение — и поперхнулась борщом, кашлянула, и потом уже доедала молча.

Мишка заметил, что она стала поглядывать по сторонам с беспокойством. И это, как оказалось, даже Танька почувствовала, хотя она сидела всё время к ним спиной, за детским столиком в углу. Там с незапамятных времён в кухне стоял компьютер.

И, вроде, Танька занята была только бродячими щенками. Но нет. Когда Светлана была уже в дверях, но всё медлила, не уходила, точно не сказала ещё всего, что было нужно, Танька выглянула из кухни и сказала:

— Вы не волнуйтесь, никто вашей хозяйке не скажет, что вы одноклассницы.

Мишка не помнил, откуда он слышал уже, что Светлана и Киркина мама учились в одном классе. И он не знал, для чего это надо скрывать. Но тоже сказал вслед за сестрой:

— Да, мы не скажем.

И Светлана, подхватив сумку с вещами, вышла, наконец, в подъезд.

Миша какое-то время стоял и смотрел на дверь, укладывал по порядку в голове сегодняшний день. Он думал: захочет ли Кирка и дальше быть его девчонкой? А вдруг нет? Вдруг она перестанет замечать его, как не замечает многих в классе? И как не замечает тех, кого не хочет замечать, её отец? И тогда что он станет делать?

Мишка живо, отчётливо представлял: приходишь в класс, а Кирка тебя точно не видит. Кто в этом будет виноват? Она сама, что явилась к нему домой, как будто её звали? Он — что не смог её отговорить? Или домашние… Особенно Сашка, конечно, виновата.

Мама рассказывала, у Сашки в мозгах что-то происходит — не как у всех людей. Какие-то сигналы, импульсы… Мишка в биологии как раз не очень силён. Маме врачи сказали, что с Сашкой надо спокойной быть и на все её проделки отвечать мягко, ласково. Тогда она, может, «израстётся», как мама говорит. И к школьным годам станет, как нормальный человек. Или ещё когда-нибудь.

Мама без конца твердит, что Сашка «израстётся», и выговаривает это слово, как будто, виновато. Ещё бы. Родила такую. Мишка уже понял — взрослые заранее знали, что Сашка может родиться ненормальной. Мишка вдруг очень ясно вспомнил, как тётя Маша называла маму упёртой, а мама только плакала в ответ. Тётя Маша не хотела, чтобы в доме появилась расторможенная, беспокойная Сашка, которая просто не понимает, если чего-нибудь нельзя, и поэтому с ней невозможно ни о чём договориться.

Но они-то все в доме привыкли к Сашке. И готовы ждать, когда Сашка наконец-то израстётся. А другие люди? Вот ведь Кирка… Мишке показалось, что уже всё наладилось, они уже смеялись вместе над тем, как папа искупал его в пижаме, и заодно над тем, как Сашка облила Киру борщом. Он уже верил: всё снова хорошо, как было! Но появился Киркин отец — и вместе они держались так, точно здесь никто не стоит того, чтоб с ним говорить, и даже — чтобы смотреть на него больше одной секунды. Мишка не мог понять: отцу-то Кирка когда успела сообщить про борщ? Она ему, кажется, вовсе не звонила — только Светлане… Может, та ему всё передала?

Хорошо бы рассказать обо всём, что сегодня было, Майракпак. Она бы, может быть, и посоветовала бы ему, что делать. Ну почему Майракпак перестала приходить на форум? Её нет, когда она больше всего нужна!

Мишка вздохнул. Ему-то как раз пора было на форум. Кому какое дело, что он сейчас болеет? И что ему ни с кем неохота разговаривать… Пора было сгонять Таньку и садиться за компьютер.

Следующей ночью опять не удалось выспаться. Сашка, поскуливала во сне, скрипела, точно подталкивая невидимую тележку, готовясь к раскатистому, раздольному ору на весь подъезд. Её пытались сдержать то мама, то Танька. Сашка замолкала, но Мишке и в тишине казалось, что с сестрой что-то не так. Беспокойство оставалось в комнате, и оно мешало уснуть покрепче. Он только дремать мог. Должно быть, Сашке так и не дали попить. Или дали, но почему-то она глотать не может. Наконец, он понял, что это он сам не может глотать — горло совсем разболелось. Во рту скапливалась слюна. Обычно мы не замечаем, когда глотаем, а теперь даже такие простые движения вызывали боль, и эта боль не давала спать.

Мишка поднялся в темноте. И тут же наступил ногой на пищалку — мягкую игрушку, которую Сашке подарили на прошлый день рождения. И в тишине раздалось задорное:

— Привет, друзья! Я маленький мышонок! А вы кто?

Ночью все звуки громче, чем днём.

Сашка пробормотала что-то, и он шёпотом отозвался:

— Тихо, спи, спи, — и скользнул из комнаты.

В кухне горел яркий свет. Мама, наверно, сидела за компьютером. Он закрылся в ванной, включил воду, стал кашлять и сплёвывать над раковиной. Очень скоро к нему долетел Сашкин рёв. Ей всё-таки удалось в эту ночь разогнаться в полную силу, и теперь она верещала на весь подъезд:

— Мышонка дайте! Где мой мышонок?!

Падали какие-то предметы — наверно, Танька ощупью искала говорящего мышонка. Мишке очень хотелось пить. Он вошёл в кухню. Мамы не было, но, должно быть, она убежала к Сашке только что, пока он был в ванной. Монитор ещё ярко светился, а Мишка сам ставил настройки так, чтобы он затемнялся уже через минуту.

Изображение показалось ему очень знакомым, и он даже охнул вслух — это был форум лицея! В окошке был открыт «Личный кабинет», и сверху высвечивался ник хозяина. То есть хозяйки кабинета. Ник был — Майракпак.

«Ёе же давно не было на форуме…» — подумал он, ещё ничего не поняв.

Перед ним были совершенно свежие письма — первые строчки столбиком друг под другом. Он наклонился к монитору. Это была переписка Майракпак и Юджина.

«Привет, Мойра! Я тебе всё расскажу…»

«Привет, Юджин! Ты ненормальный…»

Мишка до сих пор не знал, кто это — Юджин. И кто — Майракпак.

Он торопясь двинул мышкой. И тут же а спиной раздался мамин голос:

— Миша, стой! Не читай письма!

Она влетела в кухню испуганная. Вскинула обе руки и не опустила, так и держала перед собой.

Мишка перевёл глаза с мамы опять на монитор. Одно письмо к Юджину начиналось словами: «Ты, главное, молчи…»

Не читай письма, пожалуйста, — снова сказала мама, и тут же выхватила из его рук мышку и резко свернула в компьютере окно.

И Мишке, наконец, всё стало ясно.

— Ты Майракпак, Мойра… — прошептал он.

Обида мешала ему говорить, горло сжималось так, что и воздух не проходил.

— Зачем ты! Мама, зачем! — выдавил он из себя наконец, и получилось пискляво, как у маленького.

А по-другому говорить не выходило. И тогда он заревел. Слёзы так и брызнули. Мама протянула к нему руки, пытаясь обнять, и он отдёрнулся:

— Не трогай!

И она неловко опустилась на табуретку. Сразу сгорбилась — у неё вообще была привычка горбиться. Ей вечно приходилось напоминать: «Мам, выпрямись!» И она тогда поспешно вскидывалась и разворачивала плечи, и смотрела виновато. Мол, я забыла, да. Но я исправлюсь…

И теперь она глядела на Мишку виновато. А ведь она и была виновата! Мишка не мог смотреть на неё, и не знал, что делать, раз она писала на форуме за Майракпак. И просто сидеть и ничего не делать тоже было нельзя.

— Я не могла видеть, как тебя клюют, — оправдывалась перед ним мама. — Ты же работал, а ваши только посмеивались… Я просто смотреть не могла, вот я и зарегистрировалась…

— Ты всех обманула, — не веря сам себе сказал Мишка.

В комнате стала снова поскуливавать Сашка. И мама заговорила торопливо, сбивчиво:

— Я же ведь быстро перестала писать на форуме. Вижу — не нужна больше, и без меня всё хорошо, всё без меня вертится… И я ведь уже почти не захожу…

— Сейчас же зашла, — перебил её Мишка.

Сашка опять разогналась и ревела в голос.

— Я только в личку, сыночек, — говорила мама. — Я только хотела написать личное сообщение…

И до того она жалкой сейчас была, что Мишка даже зубами скрипнул. Разве мамы такими бывают?

Из коридора появилась Танька с Сашкой на руках. Сашка вырывалась. Удерживать её Таньке было тяжело, она привалилась вместе с сестрой к дверному косяку и пожаловалась:

— Мам, я с ней не могу больше. Она всё сбросила с кровати. Подушки, одеяло…

Мама взяла Сашку к себе на колени. Сказала дрожащим голосом:

— Ночка ведь на дворе. Что это ты разыгралась?

И, крякнув, поднялась с табуретки, понесла Сашку укладываться.

Мишка спросил уже ей в спину:

— А кто это — Юджин?

— Он сам расскажет вам, — пообещала мама. — Мы договорились, что он вам расскажет.

Повернулась к нему и, качая Сашку из стороны в сторону, стала почему-то оправдываться за Юджина:

— Ну, может, он не сразу скажет… Когда сам решится. Мы договорились, что уж точно скажет — в новом году, если не сможет до Нового года…

Они что-то скрывали с этим Юджином вместе!

Мишка наутро проснулся с чувством, что его крепко, жестоко обманули, и он не сразу вспомнил, кто обманул его и в чём. Но что-то было неправильно всюду вокруг него. Мир пошатнулся, и было страшно, что он разрушится. Мишка сначала вспомнил, что Кирка приходила в его дом и как потом ушла, а потом вспомнил про Майракпак, что её нет. И тут же вспомнил, что мама вчера была жалкой, какой он её никогда не видел. Было страшно встать и посмотреть: сейчас-то с ней всё нормально? Или она так и осталась жалкой?

В ванной лилась вода — мама стирала с утра, а потом чистила для супа картошку, и делала Сашке массаж, и приговаривала:

— Ни собачке и ни кошке не дадим мы эти ножки.

Сашка, по обыкновению, вырывалась и взвизгивала от щекотки.

Мишка лежал зажмурившись, пытался по голосу определить — осталась мама прежней или она стала другой с тех пор, как он узнал, кто это — Майракпак. Не определялось. Наконец он нехотя встал из кровати, пошёл на кухню, налил себе чая.

Мама вошла и молча с минуту глядела на него. Потом кашлянула, хрипло начала:

— Мишка, я ведь ничего не сделала пллохого. Ведь ничего же не случилось, а?

Мишка молчал. Она улыбалась через силу и точно выговаривала ему:

— Ты ведь мог и сам бы догадаться, про Майракпак… Я думала, ты догадаешься, скажешь мне… Мы же читали вслух эскимосские сказки. Помнишь, там была великанша по имени Майракпак?

Миша не помнил, и не пытался вспомнить.

Мама не отставала от него. Видно, ей очень хотелось, чтобы её простили.

— На форуме же человека не видно, только мозги… — беспомощно объясняла ему она. — А папка твой говорил, что у меня мозги на 19 лет. Значит, я только немногим старше вас. Я чувствовую, что совсем немного… Меня же и транспорте сгоняют с места…

— Так ты на задние сидения садись в троллейбусе, там не сгоняют. Или в маршрутках езди, — неохотно отозвался Мишка.

Он знал, что маму в транспорте тошнит. И всегда сочувствовал ей. И теперь, помолчав, он добавил:

— А ещё ведь можно возить с собой солёные орешки.

Мама кивнула:

— Я покупаю, когда не забываю…

И посмотрела, как ему показалось, с благодарностью. Думала, наверно, что он вообще не захочет с нею говорить. И теперь она рада была, что хоть что-то осталось прежним. Её тошнит в транспорте, и он советует купить солёные орешки. Уже не в первый раз. Что-то осталось. Не ушло.

Миша включил компьютер, не зная ещё, что станет делать. Он рассматривал общие фотографии класса — случайные и постановочные, сделанные разными людьми. Вот эта — в кабинете физики, а вот в музее…

Что-то надо было разместить на сайте, в теме «Вместе учимся — вместе отдыхаем». Об этом его Алла Глебовна просила. Она сказала, что на главной странице должна быть такая тема.

Мишке попалась фотография, где они все — в купеческой гостиной, и думал: эта подойдёт? Не подойдёт? Одобрит её Алла Глебовна или не одобрит?

Мишка никак не мог решить. Он тяжело вздохнул и стал в раздумьи пририсовывать всем одноклассникам большие носы и уши. Они-то сидят на английском и не знают, какие они у него здесь получаются. Если постараться, то можно сделать так, чтобы смотрелось, как будто носы и уши сами такие выросли…

Он дошёл до Кирки, сидевшей в середине. Помедлил и перескочил сразу к Эльке Локтевой, одним круговым движением нарисовал ей толстый фиолетовый нос. А Кирка пусть остаётся такая, как всегда. Она нисколько не боится, что он разрисует её — смотрит открыто, улыбается. «Вот она — я. Посмеешь мне что-нибудь пририсовать?»

Так может улыбаться только человек, который знает, что всё в его жизни идёт, как надо. По-другому просто не бывает. И в лицее у неё всё правильно, и дома тоже. Тут он вспомнил, как вчера она уходила от него вместе со своим отцом к себе домой. Как будто они совсем чужие люди и в их дом попали по ошибке — и теперь торопятся уйти… И с Мишкой Кирка целый месяц и ещё восемь дней разговаривала по ошибке, и по ошибке дотрагивалась до его руки, когда сам он хотел взять её за руку, но стеснялся.

Он вернулся от Локтевой обратно к Кирке. Нарисовал ей уши как у эльфа и волосы как у бабы Яги. Нос… нос пусть будет огромный, такой грушей, как у Хича — Михайлова. На этой фотографии Михайлова не было — он никогда не ездил со всеми по выходным. А если бы он был здесь — наверно, интересно было бы его раскрасить в разные цвета. Но Кирку разрисовывать тоже интересно. «Так тебе! — мысленно говорил ей Мишка. — Сейчас ты у меня главная красавица будешь! Ты же в лицее у нас — главная красавица?»

Хотелось всё вчерашнее скорее зарисовать. Мишка искал нужные оттенки, ёрзал на табуретке, добавлял то розового, то жёлтого, то фиолетового. Как вдруг совсем рядом дзинькнуло, и он пожалел, что не отключил скайп.

Ему не хотелось ни с кем разговаривать. Но это и оказалось не нужно. Андрей Петрович, завуч из лицея-интерната, напоминал, что ещё вчера отправил Мишке новые задания. «По-моему, тебе будет интересно, — написал он ему вчера. — Здесь есть, над чем покумекать». А теперь он спрашивал, как Мишке показались задачи. А Мишка вчера вечером только о Кирке думать мог. И теперь пришлось поскорей открывать письмо, смотреть вложения — хотя бы узнать, что там такое, чтоб что-то написать в ответ.

Подобных задач Мишке ещё решать не приходилось, всё показалось незнакомым. Он даже разозлился сначала — Андрей Петрович пишет ему, когда сам хочет, а ему, может быть, совсем не до математики! К тому же, он не знает, с чего здесь начинать. Но не успел он сказать про себя, что он не знает, как в голове мелькнула одна мысль. Она вспыхнула, и сразу же — раз! — в сторону, ускользнула куда-то из поля зрения. Мишка только на миг увидел формулы, написанные в длинную строку, и вся строка пропала. Но он-то уже знал, что она где-то есть. Он не успел прочесть её до конца, но начало решения уже знал!

Маленькая Сашка подошла звать его поиграть с мышонком, и увидела, что он то морщится, то растягивает губы в улыбке, то открывает зубы, так что лицо становится весёлым и хищным. Сашка подумала, что ей тоже надо так делать со своим лицом. Она пробралась за монитор, встала напротив Мишки, и принялась, как зеркало, повторять все его гримасы. При этом она таинственно молчала, потому что и Мишка тоже молчал. И когда мама глянула на них, она поняла, что Мишка просто не видит младшую сестру — он весь в своей математике, в новых задачкахх, которые ему прислали наудачу — сообразит сам, как решать, или не сообразит. Мишка явно что-то соображал, потому что в его лице отражалось то нетерпение, то злость, то радость. Мама знала: там, где он был сейчас, не было ни Сашки, ни Киры-одноклассницы. Не было даже Майракпак, которой и вправду нигде не было.

Когда суп сварился, мама всё не решалась сказать Мишке: «Садись поешь», — боялась спугнуть пришедшие к нему мысли. И тут зазвонил Мишкин мобильник. Это была учительница информатики Алла Глебовна. Он думал, что она хочет напомнить, чтобы он разместил на сайте фотографию, и надо скорее выбирать. Но оказалось, надо прислать ей на почту пароль. Прежде Алла Глебовна говорила, что Мишка сам волен сменить пароль от сайта на какой хочет. Мишка администратор, значит, он здесь хозяин, один. Ему доверяют.

Теперь она объясняла:

— Другие ребята тоже хотят быть администраторами. Им надо учиться. Тем более, ты сейчас болеешь, и у тебя должна быть подмена…

— Не надо мне никакой подмены, — растерялся Мишка. — Я ведь всё равно делаю всё, что нужно… И я уже почти поправился, я скоро приду в лицей…

— Конечно, скоро придёшь, — ответила Алла Глебовна. — И будешь дальше заниматься сайтом. Но не один, а с помощниками.

— С какими ещё помощниками? — не понял Мишка.

Алла Глебовна сказала:

— Из вашего класса вызвались Данила Ярдыков и Саша Катушкин. Конечно, в первое время им понадобится твоя помощь. Но, я думаю, самое сложное ты уже сделал, сайт работает. А дальше уже не надо быть таким крутым компьютерщиком…

Мишка отправил Алле Глебовне пароль. Было обидно. Зачем ему какие-то помощники, которым, наоборот, он должен помогать. Ладно ещё Ярдыков, бывший сосед. Но ещё и Катушкин… К Мишке снова пришло чувство, что его обманули. И он снова не мог понять, кто его обманул и в чём. И когда он опять стал решать задачу, это чувство какое-то время оставалось с ним. А потом прошло.

К вечеру он вспомнил, что не говорил сегодня с Киркой. Позвонил ей — она отозвалась манерно, тренированно:

— А, это ты? Что случилось?

— Ничего, — растерялся он.

Она спросила:

— А что тогда звонишь?

Через два дня Мишка пришёл в лицей и увидел, что за столом рядом с ним снова сидит Ярдыков. Кирка пересела назад к Ленке Сурковой. Мишка сказал себе: «А, значит, вот как… Из-за борща…» А после подумал, что, может быть, то, что она борщом облилась, и не важно было. А главное — то, что она увидела, как он живёт. Случилось именно то, чего он боялся. И даже хуже ещё, потому что и Киркин папа увидел его! И теперь они больше никогда не позовут его жарить шашлыки, или смотреть старинные дома. Или в купеческий музей. И ему снова не важно станет, куда все едут в выходные. А главное — Кирка на переменах станет смеяться и разговаривать с кем-то, но ему до этого тоже не будет никакого дела. Не должно быть. Подумаешь — мажорка. Он очень постарается, и ему не будет плохо, не будет плохо, — так говорил он себе.

На перемене она подошла к нему с каким-то пакетом. Отдала молча. Он с опаской заглянул. Внутри был мамин махровый халат.

Мишка не знал, что в тот самый вечер, когда Киркин папа привёз Кирку домой в этом халате, он рассказывал её маме за ужином:

— Я этот голос ни с чем не спутаю. Глухой, хрипатый такой. И сквозь эту хрипотцу писклявые нотки прорезываются, как сквозь дыры в стене…

Киркин папа был по образованию архитектор, и иногда он сравнивал звуки или цвета с разными постройками и сооружениями. Мама не вполне понимала его сравнения.

— Помнишь, я рассказывал, что приходила такая ко мне, — оживлённо говорил он. — Помогите, говорит, а то, мол, помирает…

— Кто, она помирает? — вставила Киркина мама.

— Да нет, муж у неё! Работал, оказывается, он у нас когда-то, и вот она вспомнила об этом. Окажите, мол, спонсорскую помощь, — легко говорил отец. — Стал я вспоминать, когда работал у нас некий Прокопьев. Оказывается, чуть ли не три года назад…

— Три года? — излишне удивлённо переспросила Киркина мама.

А Кирка хмуро вставила:

— Мишкин папа умер три года назад.

Её папа махнул рукой:

— Так и она давненько у меня была. Три или четыре года прошло, видно, ещё живой был. И всё равно сразу вспомнил я её, как в телефоне услыхал. Такую ни с кем спутаешь.

Кирке на секунду показалось: папка рад был, что может рассказать за столом что-то новое, интересное и ей, и маме, что-то, чему можно удивиться всем вместе. Он усмехнулся:

— Муженёк её у нас работал и того раньше, бог весть когда. Этот, Прокопьев. Я тогда сразу и не вспомнил, что был такой. Спрашиваю, долго ли он проработал. А она потупилась и отвечает: «Два месяца». — «И что же, — спрашиваю, — ушёл он от меня?» — «Да вот, говорит, в мастерскую перешёл. Там посвободнее, а ему, мол, учиться надо».

— И что же она в мастерскую не пошла? — спросила отца Киркина мама.

Он кивнул:

— Вот и я о том же ей: иди, мол, в мастерскую. А она мне: «Я везде пойду. Денег, мол, много надо, на лечение. Не дайте помереть. А то, говорит, вот она я, как есть. Трое детей у меня и четвёртого жду…»

В этом месте Киркина мама хмыкнула:

— А что ждать-то четвёртого? Если с тремя такая убогая, так и четвёртый нужен?

Тут она запнулась и с опаской поглядела на Кирку.

Та сказала обиженно:

— Мам, я что, маленькая? Про планирование семьи ничего не читала?

Мама легонько наподдала ей ладонью по макушке и, всё ещё улыбаясь, спросила у отца:

— И что, дал ты ей денег?

— Дал сколько-то… — ответил отец.

И добавил себе в оправдание:

— А то ведь без конца слышишь, что в бизнесе работает сплошное зверьё… С копытами. Мол, помирать будешь — и не помогут копейкой…

— Нам-то кто-нибудь помогал? — спросила мама.

И ответа на этот вопрос никому не требовалось. Ясно было, что Киркиному отцу никто не помогал. Кто хочет работать — работает, строит свой бизнес. А кто не хочет — тот рожает на свет четверых детей, а потом просит у нормальных людей денег и выставляет себя на посмешище.

Отец хохотнул:

— А я после спросил у ребят, с кем он работал. Говорят, вообще никчёмный был работничек, только деньги бы ему получать… Сами, мол, сказали ему: «Уходи», а вовсе не из-за учёбы уволился.

— И что же, помогли деньги ему потом, помирающему? — перебила мама.

Папа пожал плечами:

— Да я не узнавал…

— Не помогли, — отозвалась Кирка.

И напомнила:

— Отец умер у них.

— А ребёнок? — продолжала спрашивать мама. — Ну, этот её, четвёртый?

— Ребёнок родился, девочка, — ответила Кирка и почувствовала, что улыбается, потому что ясно представила, как Сашка, громко кряхтя, забирается к ней на коленки. «Живая кукла», — подумала Кирка. И сразу поправила себя: «Нет, не кукла. Слишком увесистая для куклы».

И тут же она увидела, что мама на неё смотрит тоже с улыбкой — насмешливой, ироничной. Как если бы смотрела на Мишкиного отца или на маму, будто она, Кирка — одна из этих людей, никчёмных, просящих милостыню.

Кирка смешалась и сказала точно себе в оправдание:

— Там, вроде, больная девочка. С нервами что-то.

И пожаловалась маме:

— Она пролила борщ мне на юбку.

Мама поморщилась:

— Вещи не забудь Светлане отдать, в стирку, а то загниют в пакете.

А папа всё не мог успокоиться. Кирка и не помнила его таким многословным. Он уже пересказал маме сегодняшнюю историю, и теперь зачем-то начал её ещё раз.

— Я как её голос в трубке услышал, думаю: нет, не может быть! Не поленился, решил съездить, проверить. И точно. Трущоба у них, а в этой тущобе — ну да, она сама, болезная, — отец хохотнул. — И выходит с ней меня поприветствовать наш вундеркин, надежда родной математики…

Он кивнул Киркиной маме:

— Если бы я вместо тебя на собрания ходил, я бы давно уяснил, чей это мальчик!

— Да ведь не ходит она на собрания, — отозвалась мама. — На одном только её и видели, а больше ни-ни…

— Потому и не ходит, что, видно, совестно, если её узнают, — сказал отец. — Парню тогда как учиться, если папаша у всех родителей в классе успел показать себя? И мамка потом успела у всех отметиться, подавить на жалость.

— Неужто у всех? — переспросила мама в чуть преувеличенном удивлении.

И папа стал загибать пальцы:

— У меня работал он, и у Суркова, в его мастерской. А там Ленка, Киркина одноклассница. И у Иванова Петра Афанасьевича с ними внук учится… Всем Саша Прокопьев знаком…

Мама поморщилась:

— Ты так о покойнике…

И папа едва заметно смутился:

— Я сейчас о сыночке. О воздыхателе Киркином.

Кира погладела на папу жалобно, а тот весело кивнул ей:

— Вовремя выяснили, что там за Мишка.

— А что — Мишка? — быстро спросила Кирка и сразу осеклась. Раньше, если папа брался ей что-нибудь объяснять, всё делалось понятным. А теперь она глядела на своего папу в изумлении. Выходит, вот почему Мишкина семья показалась ей такой необычной! Они и впрямь не такие, как все. Потому что они — нищие. Мишкина мама, которая обнимала её, когда-то ходила к отцу унижаться, просить денег и плакать.

Мишка из семьи нищих. Кирка сидела ошеломлённая. Что будет, если над ним станут смеяться в классе, как над Хичей смеются, или ещё хуже? А за одно и над ней, над Киркой — все знают, что она Мишкина подруга. Что будет, если узнает Локтева?

Кирка в панике глянула на отца, а тот кивнул ей и улыбнулся — мол, ничего страшного нет. И ей сразу стало немного спокойней. Отец всегда знал: с ней, Киркой, в любом случае всё должно быть хорошо.

— Ну что, я не должен учителей предупреждать, что вас… как-то так разделить надо? — спросил он. — Сама пересядешь от своего кавалера?

Он чуть преувеличенно удивлённо хмыкал:

— Я знал, конечно, что у тебя мальчик — Прокопьев, но мне и в голову не приходило, который… Мало ли на свете Прокопьевых. А он— гляди-ка, внедрился к нам в дом. Я ведь уже и путёвки заказал на Новый год… Четыре путёвки, нам всем…

Кирка уже не помнила, когда за ужином все говорили бы так оживлённо и все вместе смеялись. Родители изо всех сил старались утешить её, показать, что всё в порядке, хотя она и дружила с мальчиком, с которым дружить стыдно.

Мама припоминала, как поразила её Мишкина мама — тогда, на собрании:

— Такая носатая, и патлы сухие вот так, — и показывала руками у себя над головой, а потом стряхивала что-то невидимое с рук: «Тьфу, тьфу!» — точно боялась сама стать такой, как Мишкина мама.

Видно было, что ей неприятно вспоминать её. И Кирке уже было до ужаса неловко оттого, что странная женщина сегодня обнимала и утешала её.

И всё из-за чего? Оттого, что вертлявая маленькая девчонка облила её борщом — прямо до трусиков. И это при Мише! В ней, Кирке, тогда всё обрушилось, она не представляла, как дальше будет смотреть на него, как разговаривать с ним. Она стояла под душем и не могла решиться выйти из ванной — опять к этим людям. А потом это чувство позора прошло без следа, чтобы дома вернуться и обрушиться на неё с новой силой. И это был уже новый позор, он разрастался внутри, заслонял собой всё. Казалось, что кроме него она ничего не сможет чувствовать. И только потом, когда Светлана пришла убирать посуду, Кирка вдруг вспомнила о том, что Мишка теперь с ними на лыжный курорт не поедет, и её больно кольнуло изнутри сожаление.

Мишка понятия не имел, что ему предназначалась какая-то путёвка. И Новый год он встретил так, как встречал все прошлые годы. Он и не думал, что его можно встречать как-то по-другому.

Новый год раскрыл над их маленьким домом покрывало фокусника, которое всегда раскрывал. Ведь из-за того, что мама развесила гирлянды и нарядила с младшими искусственную ёлочку, не могло всё так резко измениться. Тайна присутствовала всюду, как в математической задачке. Всё, что волновало Мишку ещё три дня назад, теперь стало неважным. И когда мама читала эскимосские сказки, Мишка вместе с Танькой, Владькой и Сашкой слушал про злых тунгаков и про великаншу Майракпак, которая однажды выпила целую реку. Мишку только на секунду кольнуло: вот, оказывается, кто это была — Майракпак. Великанша… А потом он подумал, что мама могла бы стать и великаншей, хотя она и маленького роста. Наряжалась же она в новогоднюю ночь Дедом морозом. Старый папкин тулуп — он ей до пола был. Все папкины вещи из дома куда-то делись — кто их станет носить? — и только тулуп почему-то висел. А на бороду ушёл целый рулон ваты.

Мама говорила низким, густым голосом, более низким, чем всегда:

Встал я рано поутру —

К вам спешил, сыграть в игру…

И сказки мама читала тоже низким и хриплым голосом, а потом она начинала кашлять, и Мишка брался её сменить. Но у него не хватало терпения долго читать вслух — просто сидеть и читать. И тогда он становился на четвереньки перед малышами и рычал:

— Я злой дух тунгак!

Владька и Сашка заходились в хохоте.

С Сашкой лучше всех было дурачиться. В Новый год не думалось о том, станет она когда-нибудь нормальной или нет. В это время самые нормальные люди — те, кто может пригоршнями разбрасывать конфетти и смеяться не потому, что надо показать, что ты в хорошем настроении, а потому что в самом деле не можешь удержаться от смеха. Нормального человека можно катать на спине, подпрыгивая и понарошку(у) пытаясь сбросить. А человек за шею тебя держит маленькими ручками и горячо дышит в ухо.

Всё делается другим в Новый год! На улице Мишка, только увидя впереди ледяную дорожку, заранее разбегался, чтобы проехать на ногах. Все знают, что от этого портятся ботинки — так и будешь потом скользить. Но почему-то он об этом не вспоминал. Борька Сомов, и Толик Петров, и Димка Моторин заходили за ним, чтоб поиграть в хоккей. Коньков ни у кого не было, играли, как обычно, на ботинках. Стояли морозы. Отогревались потом у Мишки. Толику теперь тоже разрешали, чтобы приходили друзья, но у Мишки всем было привычнее, и ему казалось уже, что он никогда не переставал играть с ребятами со своего двора.

В кухне за чаем Димка Моторин кивнул на компьютер, спросил:

— А ты никаких новых мультиков не сделал?

— Ты что, — ответил ему Толик Петров, — когда ему делать? Они там в лицее знаешь как пашут? Им и на каникулы задают…

На маленьком столике перед компьютером лежали мятые исписанные листы. Толик взял один. Ничего не понять, только формулы. Мишка смутился.

— Это не задали, это я так… Но я сделаю мультик, завтра же сделаю…

После Рождества Мишке позвонил Андрей Петрович, сказал, что он надеется, что Мишка в новом полугодии станет учеником лицея-интерната.

— Посмотри почту, я тебе отправил перечень документов, которые будут нужны.

Мишка открыл перечень, раз его просили, и охнул в трубку:

— Ой, сколько…

Вроде, там нужен был паспорт, и что-то от мамы, и из школы, и ещё непонятно какие справки. Мишка не думал, что он станет всё это искать ради того, чтобы взять и уехать из дома. Но Андрей Петрович наоборот, почему-то считал, что он как раз и хочет уехать. И что его теперь пугает количество бумаг, за которыми ходят не только в школу и в поликлинику, но и в какие-то неизвестные Мишке места.

— Если чего-то не добудешь, то сами сделаем запрос, когда ты к нам приедешь — ободрил его Андрей Петрович. — Главное — паспорт, и ещё… Ты запоминаешь?

Мишка не слушал и не запоминал. Он про одну присланную задачку думал.

— Я и с мамой твоей говорил, и ещё говорить буду, — не успокаивался Андрей Первович. — Тебе надо учиться среди таких же ребят, как ты. Иначе ты станешь расти с мыслью, что ты особенный… Талант, понимаешь, надо уметь нести, а если тебя в твоей школе захвалят…

— Да, да… Угу, — машинально отвечал Мишка завучу.

Потом спохватился, подумал: «Среди таких, как я — это среди каких? Может, там будут все бедные?» Он сразу же вспомнил Кирку, как на алгебре в последний день перед каникулами она повернулась и бросила на него быстрый сердитый взгляд. Он только вскинулся, только спросил глазами: «Что?!» — а она уже опять уставилась на Галину Николаевну. Как будто нарочно поворачивалась к нему, чтоб показать, что не собирается на него даже смотреть.

«Ну и не смотри, подумаешь» — чуть не сказал Мишка вслух, в трубку.

Он думал, как здорово было бы это Кирке сказать. Жаль, что она больше ему не позвонит.

Зато Данила Ярдыков, сосед по парте, звонил каждый день. Спрашивал, как разместить на сайте фотографии в теме «Вместе учимся — вместе отдыхаем». Он сделал фотографии чуть ли не первого сентября, а теперь вспомнил о них — даже в каникулы ему спокойно не отдыхалось. Он хотел устроить на сайте опрос, так, чтобы все могли отвечать да или нет, но только не мог придумать, о чём спрашивать.

И когда Мишка после каникул первый раз вошёл в класс, Ярдыков радостно замахал ему с места, и Мишка удивился тому, что, оказывается, достаточно вместе делать простой школьный сайт, чтобы тебе так радовались.

Несколько одноклассников успели загореть, точно каникулы были летние, а не зимние. Девочки закатывали рукава блузок, чтобы сравнить, у кого руки выще локтей стали темнее.

Кирка не хвасталась загаром. Мишка краем уха слышал, что она с родителями каталась все каникулы на лыжах. А это можно было делать и возле её дома, в коттеджном посёлке.

И выходило, что каникулы у неё получились так себе. Мама что ни день напоминала отцу, что в это время нормальные люди уезжают к тёплому морю, к солнцу. И отец чувствовал себя перед ней виноватым. Он же сначала думал, что и Мишка поедет с ними. «Я хотел, чтобы им с Киркой — сюрприз, — оправдывался он. — А у него наверняка нет загранпаспорта…»

Мама морщилась. А отец изо всех сил старался показать, как он счастлив оттого, что сейчас зима. Появляясь по утрам у Кирки в комнате, он кидал ей с порога сначала один шерстяной носок, а потом другой, а потом уже тёплый свитер. И Кирка ловила всё это на лету и натягивала на себя по очереди, как в детстве, предчувствуя, как сейчас в глаза ударит солнце, отражённое снегом, и снежные колючки полетят в лицо. И отец будет смеяться и увлекать её дальше, вперёд по лыжне, и не даст надолго остановиться у этих невысоких шерстистых лошадок, похожих на мягкие игрушки. Спросит только: «Может, прокатишься? Нет? Ну, поехали дальше!» А она не успеет объяснить, что погладить хотела.

И в весёлости отца Кирке чувствовалось что-то натужное, как и в словах мамы, когда она приобнимала Кирку и шептала: «А видела, как тот светленький, с хвостиком, в столовой, глядел на тебя? Как ты думаешь, он кто? Музыкант?»

Мама пыталась говорить с ней, как подруга. Как Элька Локтева, например. Или как Ленка Суркова. И это получалось не по-настоящему.

Кирка думала на лыжне, занося вперёд лыжные палки: «И когда она говорила, что я умею выбирать мальчиков, что я правильно Мишку выбрала — это тоже было не по-настоящему. Она всегда притворяется!» И тут же спохватывалась: «Нет, нет! Не всегда». Им же хорошо было втроём, в тот вечер, когда папа привёз её от Мишки. Они говорили и смеялись почти так же, как у Мишки говорят дома. И если бы мама не смеялась над ней из-за Мишки, Кирка смогла бы прийти к нему ещё раз. Может, его мама вообще разрешила бы приходить, когда захочешь?

Кирка попала на зимний курорт из-за Мишки, и она всё время вспоминала о нём. «А интересно, он простил бы меня, что я не разговаривала с ним перед каникулами?» — думала Кирка. Она представляла, как после каникул сядет с ним. Он заглянет в класс, а она здесь.

Впервый учебный день она нарочно встала рано. Но Ярдыков прибежал в класс раньше неё. Она вошла — а он уже сидел на своём месте, поджидал соседа. Он вопросительно поглядел на неё, и она смешалась и села поскорей на своё место, рядом с Сурковой.

Мишка вошёл, поглядел на неё мельком. И она не знала, как показать, что ей это совершенно безразлично. Она даже не могла включиться в общий разговор, чтобы кричать и спорить. В классе загаром хвастались. И Кирке не было никакого смысла поднимать рукав кофточки.

Самая загорелая рука оказалась у Сурковой, её соседки. С этим никто бы не поспорил. Ленка на радостях закатала оба рукава, точно ей жарко было, расставила на парте локти и с гордостью глядела на одноклассниц: мол, вам со мной не сравниться! И тогда Эля Локтева сказала:

— Да, очень хорошо что ты так загорела. Загорать — это от прыщей полезно.

Ленка сразу сникла.

Из мальчишек самым загорелым оказался Борька Иванов, лицо у него стало темней волос. Вместе с Катушкиным они были теперь как индеец и бледнолицый. Блондинистый Борька-индеец и чернявый розовощёкий Саша Катушкин. Самые высокие в классе, они казались нездешними, пришедшими из какого-то кино, в котором приключения возникают одно из другого без остановки. Не зря левый глаз Саши Катушкина украшал весёлый лиловый фингал, дававший понять, что в каникулы Катушкину где-то крепко досталось, но и он сам, наверно, не остался в долгу. Иванова не трудно было представить с таким же фингалом, но сейчас никаких синяков у него не было. И понятно — последние две недели он провёл под присмотром родителей, купаясь в бассейне и загорая среди ухоженных пальм.

Должно быть, оба соскучились друг без друга, и теперь, как и прежде, они держались вдвоём. Но Сашка иной раз глядел на друга с превосходством. Казалось, он стал ещё выше ростом, и его ноги при каждом шаге пружинили, он с силой отталкивался от пола, подпрыгивал…

На третьей перемене он один, без Иванова, подошёл к Мишке с Данилой и сказал:

— Я хочу, чтобы на сайте можно было закачать игру!

Но тут появилась Алла Глебовна и повела всех троих к директору. На маленькое совещание, как она сказала. А в приёмной объявила секретарше:

— Это мои сайтостроители.

Секретарша в ответ заулыбалась, и директор тоже сразу улыбнулась и поднялась навстречу им из-за стола.

— Садитесь, мальчики! Вы все большие молодцы, сделали сайт…

Данила при этих словах сразу вспотел от смущения. Это же Мишка молодец, а они с Катушкиным только начинают ему помогать! Что, Алла Глебовна ничего не объяснила? А Катушкин принял директорскую похвалу со счастливой улыбкой, хотя он тоже пока ничегошеньки не сделал. Может, он знал, что в чём-то другом он молодец?

И он не сразу заметил, что директор рассматривает его лицо — пристально, так, чтоб он понял: она обратила внимание на фингал. Вот тогда он опустил голову, и его радость куда-то делась. Больше всего ему не хотелось, чтобы сейчас зашла речь о фингале. Но директор только головой покачала. А потом обвела глазами всех сразу и объявила:

— Теперь нам надо подумать о наполнении сайта. О том, что люди могут на нём прочитать.

И Мишка не понимал — какие люди? На сайт ведь и так все, кто хочет, заходят. Если читать умеют…

— Надо выкладывать новости не только о лицеистах, но и об учителях, — услышал он и совсем растерялся:

— Я же выкладываю…

Директор мягко перебила его:

— Новостей недостаточно. Ты знаешь, что в зимние каникулы сводный хор учителей получил почётную грамоту, а ваша Галина Николаевна выступила на областной конференции?

Мишка обо всём этом понятия не имел.

— Мы участвуем в конкурсе школьных сайтов, — сказала директор. — Представьте — хорошо же мы будем выглядеть, если у нас не будет основных новостей.

И улыбнулась, приглашая их улыбнуться вместе с ней. А потом кивнула Мишке:

— Тебе одному все новости охватить не под силу. Поэтому я назначу ответственных по направлениям. Саша Катушкин будет отвечать за художественную самодеятельность учеников…

— Что это я за самодеятельность? — обиделся Катушкин.

— Ну хорошо, — сказала директор. — Ты у нас человек спортивный, будешь отвечать за спорт. А Данила возьмёт на себя новости в художественной самодеятельности.

Данила только рот раскрыл.

Мишке досталась учебная и научная работа.

— И ещё, — со вздохом сказала директор, — что это за анонимность на форуме? Как мы, учителя, сможем контролировать форум? Вдруг кто-то напишет что-нибудь противозаконное…

— Что напишет? — не понял Мишка.

Директор поморщилась оттого, что её перебили, и сказала, как будто читая по книге:

— Законом у нас запрещаются призывы к войне, к национальной розни…

— Но у нас никто не призывает, — запинаясь, сказал Мишка. — А если кто на форуме обзывается, тот получает предупреждение. А потом второй раз, если…

Директор не дала ему договорить.

— Скоро звонок, — сказала она. — В общем, вот вам задание: все пользователи должны зарегистрироваться под настоящими именами. Писать можно и дальше под этими вашими никами. Но мы должны знать, кто прячется под каким ником.

— Мы это и так знаем! — заспорил Ярдыков. — Это же видно! Только Юджин и Майракпак ещё конспирируются…

— Никто не должен конспирироваться, — сказала директор. — И ты, Прокопьев, — повернулась она к Мишке, — должен был сразу поставить условие: при регистрации все собщают фамилию, класс…

«Как же, стал бы тогда кто-нибудь регистрироваться, — думал Мишка. — Может, вообще ни одного человека бы не было, если бы под своими именами… Да если бы и только под никами, то всё равно уже, наверно, никого бы не было. Пришли бы, посмеялись, вот как Катушкин над ним смеялся… Биба. Если бы не Майракпак».

Она подстраховала его, думал он теперь. Владька во дворе залезал на турник, а мама стояла внизу, ободряла его:

— Не бойся, я здесь.

Вот так и его она поддержала, старшего.

Разве могла это быть девчонка-старшеклассница? Девчонки — чего от них можно ждать? Кирка до сих пор злится на него Не может забыть, как в него влюбилась по ошибке. Мажорка…

Можно было бы рассказать ребятам во дворе и вместе посмеяться. Особенно Толик Петров бы оценил. Не любит он мажоров.

Но Кирка гладила Мишкино лицо ладошками, и они ходили всё равно по каким улицам, пока не замерзали, а потом не было ничего важней, как отогреть её пальчики. Поэтому про Кирку ничего рассказывать было нельзя. Мишка думал: а что же тогда делать со всем, что происходило в его жизни целый месяц? Наверно, надо постараться это как-нибудь забыть?

Он сравнивал Кирку с другими девочками в классе, и они были ему ничуть не более понятны. Ленка Суркова, Алая Роза — такая разумная на форуме и такая глупая в лицее. Вечно ей нужно доказать, что она в чём-то превосходит всех остальных, но одноклассницы всегда обрывают её на полуслове. И каждый раз для неё это неожиданность. Мишка бы не удивился, если бы она однажды расплакалась при всех.

Особенно Элька Локтева старается Ленке досадить. Мишка и сам Локтеву боялся, и ему было не понять, как может Суркова подбегать, когда Локтева говорит: «Иди-ка сюда». И как можно вместе с ней ходить по коридору, если вчера она царапнула тебя словами так, что пришлось напрячь в лице какие-то мышцы изо всех сил, чтобы показать, что тебе нисколько не больно — тебе всё равно. Мишка Элькиных слов не слышал — он только увидел застывшее Ленкино лицо и подумал, что уже видел её такой же, и не раз.

Ему хотелось спросить у Сурковой: «Зачем ты дружишь с Элькой?» — и если бы она подошла к нему, как когда-то Кирка, он бы, наверное, спросил. Но Суркова сторонилась мальчишек, а если к ней сами подходили, начинала запинаться от смущения. Зато Элька вдруг стала дожидаться его после уроков. Оказалось, ей с ним в одну сторону, только раньше выходить. Мало ли, с кем тебе ехать по пути. Но она спрашивала у него:

— А как ты думаешь, Юджин — это всё-таки кто? А как тебе нравятся его стихи?

Юджин разместил на форуме новое стихотворение.

Ангел удержит тебя над обрывом,

Ты не погибнешь и станешь счастливым.

Ветер погладит тебя по щеке,

А после расскажет друзьям вдалеке,

Что ты точно так же глядишь на волну,

Когда вспоминаешь девчонку одну.

Биба-Катушкин сразу откликнулся:

«Про монцев лучше было».

Но многие с ним не согласились, особенно девочки.

А Мишка не сказал бы, какие стихи ему больше нравятся. Он ничего не понимал в стихах.

— Юджин на глазах растёт как поэт, — сказала ему Локтева.

Мишка ответил:

— Угу.

И подумал: «Вот и караулила бы своего Юджина».

Мама говорила, что Юджин хочет открыться, но только стесняется. Теперь-то никуда не денется — директор велела назвать себя. Назовёт — Элька, может, к нему переметнётся. Раз ей так поэты нравятся. Скорей бы уже она оставила Мишку в покое. А то сам он не представлял, как сказать человеку: «Мне с тобой плохо. Я не хочу ехать с тобой в троллейбусе».

Элька стояла рядом с ним на задней площадке, и по её лицу можно было прочесть: «Я молчу, потому что в транспорте разговаривать неприлично, мы же не одни. А вообще, конечно, нам есть о чём поговорить».

Мишка сидел после уроков в компьютерном классе, дожидался, когда Элька уйдёт. Данила под Мишкиным присмотром вывесил на сайте объявление — что все должны сообщить свою фамилию и класс. А потом ещё и Киркино объявление — что в воскресенье опять будет экскурсия, с её отцом.

На перемене Кирка подошла к Мишкиному столу и выпалила на одной ноте, как заученное наизусть:

— Миша, ты тоже можешь поехать с нами! Ведь ты учишься в нашем классе.

И тут голос подал Лёшка Михайлов:

— А мне можно поехать? Ведь я учусь в этом классе.

Кирка оторопела, а потом выдавила из себя:

— Конечно, Лёша… Ты понял, где мы собираемся?

Кому бы пришло в голову называть его Лёшей? Но он сам постоянно напоминал, как его зовут, и его уже перестали окликать по-другому. «А был ведь Хича, — думал Мишка. — И даже Чих… А я сейчас, точно, Ашим. У меня всё стало наоборот…»

Алла Глебовна объявила, что все, кто хочет, смогут теперь работать на сайте. Мишка удивился, что теперь у всех будет пароль. Но Алла Глебовна сказала, что администраторов много быть не может, и велела тем, кто знает пароль, никому его не давать. Остальные должны будут искать для сайта новости. И учиться отличать важные для всех новости от неважных.

— Вот, слушайте, — говорила она. — «В МБОУ «Городской многопрофильный лицей» открылся кружок «Юный сайтостроитель».

И спрашивала:

— Кто скажет, это важная новость или не важная?

Мишка плохо разбирался в новостях. И когда после уроков одноклассники шли к Алле Глебовне, он старался теперь улизнуть — отставал в коридоре, а потом брал пуховик и бежал домой. Только сначала выглядывал в окно раздевалки, убеждался, что Локтева не дожидается у крыльца.

И сайт он теперь открывал не каждый вечер. Ему было даже не интересно, что нового появилось на форуме. Только странно было: сначала ты делаешь что-то, а все вокруг только и ждут, что у тебя ничего не получится. А потом, когда у тебя всё получилось, все приходят и пользуются тем, что ты сделал. А ты становишься вовсе не нужен. Да и тебе перестаёт быть интересно. И это не обидно уже. Он только удивлялся, что, оказывается, так бывает.

То, что теперь на форуме нужны фамилии, в классе приняли спокойно. Почти про всех и так было известно, кто это, а тех, кто пока прятался, хотелось поскорей раскрыть.

Когда прозвенел звонок с урока литературы, учительница застучала по столу, приказала:

— Остаёмся на местах! У меня сообщение!

Оказалось, что каждый класс должен выбрать себе поэта, только Лермонтов уже занят. И Пушкин тоже, его взял гуманитарный класс. Про поэта надо будет узнать как можно больше, выучить как можно больше стихов. А потом между классами будет турнир.

— Уууу, — загудел кто-то. — Мы же не гуманитарии, мы технари. Они нас обойдут…

— Вера Дмитриевна, а что это мы соревнуемся с гуманитариями?

Но Вера Дмитриевна уже не слушала их — урок окончился. Им пора было бежать на геометрию. Но и в коридоре, и в математическом кабинете продолжали обсуждать новость. Мишка слышал, как Суркова спросила озадаченно:

— Как это — выбрать себе поэта? Это у всех надо стихи прочитать, что ли?

Борька Иванов пожал плечами в ответ:

— Учился бы с нами Юджин, мы бы спросили у него, кого выбрать. Юджин в поэтах разбирается.

И тогда Лёша Михайлов отозвался:

— Спрашивай у меня. Потому что это я Юджин.

У него получилось глухо, и всё равно все услышали и поглядели на него. И прежде чем все успели осознать новость, маленький Костя Котов сказал с обидой:

— А нам ничего не сказал.

Катушкин увидел, что и Катя Котова смотрит на Михайлова с укором. Губы её дрожат. Это поразило его не меньше, чем то, что бывший Хича, оказывается, и есть Юджин. Двойняшки Котовы были для Саши Катушкина непостижимыми существами. Очень маленькие, всегда вдвоём, живущие какой-то отдельной своей жизнью. Он не удивился бы, если б узнал, что они и говорят между собой на каком-то особом языке. В их мирок никому не было хода. А Лёшка Михайлов в него как-то проник! И даже не открылся им, Котовы думали, что он — это он, Хича, Михайлов, и никто другой! Двойняшки приняли в свой мирок Хичу…

— Я… я… — оправдывался перед ними теперь Михайлов. На ум ничего не приходило.

— Здорово ты маскировался! — хмыкнул со своего места Данила.

Несколько девчонок повернулись к Михайлову и подчёркнуто сморщились. Мишка отстранённо подумал: должно быть, они тоже, как Кирка, репетировали презрительное выражение перед зеркалом. И вот пригодилось. Юджин-то многим нравился. И теперь трудно было смириться с обманом.

Данила Ярдыков, подскочив к Лёшке, с размаху стукнул его по спине:

— Ну, ты артист, Хича!

Тут Хича извернулся на стуле и ткнул в ответ Игоря не глядя в живот кулаком.

— Я Лёша Михайлов!

И сам видимо испугался. Ярдыков согнулся от его тычка и пробормотал:

— Да хоть бы и Михайлов…

И уже отойдя на два шага, на всякий случай, выпалил:

— До меня бы никогда не дошло, что ты умный!

И в классе, наконец, загудело — все стали обсуждать новость.

Борька Иванов говорил со смехом:

— Я больше ничему не удивлюсь! Например, если окажется, что Майракпак — это Ленка Суркова.

— Она же Алая Роза, — напомнил ему Ярдыков.

Но Роза-Суркова уже вспыхнула, и прыщи на щеках из розовых на бледном фоне стали пурпурными на розовом. И все остальные поняли — как реальный Михайлов не соответствовал образу Юджина, так и Суркова не тянула на Майракпак.

От мысли, что Майракпак может оказаться Сурковой, всем стало весело. И только Михайлов возмутился:

— А чего это — Суркова?

Не хотелось ему, чтоб это она была — его подруга в интернете. Она же самая некрасивая! И девчонки с ней говорят так, что у неё чуть что — в глазах слёзы.

На себя бы самого посмотрел! — хотел сказать ему Мишка. — Тебе даже Суркова не должна писать!» Но что-то не давало ему и рта раскрыть. Он мог только глядеть молча на Михайлова, как из его лица просто на глазах уходит страх и напряжение. Лицо разглаживается и делается спокойным. Он-то, бедняга, думал, как он скажет ребятам, что он — это он. И вот сказал.

Выходит, мама переписывалась… вот с ним? Они с Танькой и Владькой её жалели оттого, что она не высыпается — работает по ночам. А она вставала среди ночи, чтобы отправить ему личное сообщение!

— А чем докажешь, что это ты, Михайлов? — спохватившись, спросила Элька Локтева.

И Суркова, уже пришедшая в себя после унижения, тоже зачастила:

— Да, чем докажешь? Чем, чем ты можешь всем доказать!

— Я… у меня мои стихи, черновик… — не сразу нашёлся Лёша. — И потом… У меня же пароль от личного ящика. У меня там сообщения от Майракпак!

И сразу расцвел:

— Да, у меня сообщения от Майракпак! Кто хочет, пойдёмте в компьютерный класс!

Мишку подбросило на стуле, катапультировало из-за стола. И вот уже он рядом с Лёшкой, хватает его за плечи, кричит:

— Только попробуй — от Майракпак, только попробуй!

«Попробуй показать письма, попробуй открыть ящик при всех», — пытается он сказать. Но звуки в словах путаются, и он не может выговорить ничего — ненависть захлестывает его. Он не умеет драться, и теперь он месит двумя руками изо всех сил этого кривляку, этого лицейского шута Хичу, который, оказывается, имеет какое-то право на его маму. На её внимание. И теперь хочет всем письма её показать. И шут уползает под стол, а Ярдыков и Шапкин, спохватившись, оттаскивают Мишку.

— Хорош! — слышит он за спиной голос Галины Николаевны. — Отличник, победитель олимпиады! Гляди, твоё отличие от тебя скоро сбежит…

Гремит звонок на урок. Мишка тяжело дышит. Учительница продолжает распекать его:

— Вот от кого не ожидала! Что, в лицее освоился, попривык, дворовые замашки больше не прячешь?

И тянет:

— Захвалили тебя, захвалили. Мать и на собрания не ходит, знает, что мы только хвалим тебя. Так завтра пускай обязательно придёт, будем иначе о тебе говорить…

А потом стучит по столу линейкой, требуя общего внимания:

— Все слышим? Завтра родительское собрание! Шапкин!

Игорь вскидывается, оглядывается на неё.

— Повтори, — требует она, — что я сейчас сказала.

— Про собрание! Завтра собрание! — подсказывает Шапкину Суркова.

Галина Николаевна усаживает, увещевает свой класс, выкрикивает им, точно дразнится:

— А урок начался! А урок-то, между прочим, уже начался!

Мишка тянет руку:

— Можно мне выйти?

И думает: «Если не разрешит, всё равно надо выскочить! Она в эту сторону пойдёт — а я тогда сразу к двери!»

Но учительница кивнула ему:

— Выйди. Остынь.

Мишка побежал в компьютерный класс. Но там шёл урок, а перемены ждать он не мог. Раздевалка была заперта. И здесь, у самого выхода, он столкнулся с завучем Ириной Игоревной. Та и спросить ничего не успела. Мишка увидел совсем близко её изумлённое лицо, и тут же сделал резкое движение в сторону, поднырнул под её руку, и вот он уже в дверях. Ирина Игоревна выскочила за ним на крыльцо, а Мишка уже летит через заснеженное футбольное поле к калитке.

В двух остановках от школы был интернет-салон. Мишка, задыхаясь, ввалился в подвал, стал выгребать из карманов монетки. Он только теперь вспомнил, что нужны деньги.

На перемене, как он и ждал, Михайлов позвал всех в компьютерный класс. Иванов, Катушкин, Ярдыков, Локтева, Кавригин, Сорокин, Суркова и Шапкин пошли с ним. И Кирка тоже пошла.

— Я только вам покажу… В списке… Я все письма не буду открывать, ладно? Только некоторые… — суетливо спрашивал Михайлов.

— Ну, давай уже, открывай свой кабинет, — торопил его Саша Катушкин, заглядывая через головы в монитор. — Где там ты, Юджин?

Юджина в списке форумчан не было.

— Сейчас я найду, — пообещал Михайлов и начал проглядывать список снова. Куда мог подеваться его ник?

— Погоди, — сказал Катушкин, новый администратор, и стал вводить пароль сайта.

— Вот все пользователи, где ты?

Юджин безвозвратно исчез со всеми его записями и стихами на форуме и письмами в личном ящике. И сам ящик пропал.

— У меня правда было от Майракпак, — чуть не плакал Михайлов.

И вдруг он подпрыгнул вместе со стулом:

— Это же Прокопьев! Он выходил из класса… Он мог меня удалить?

Михайлов ничего не понимал в программировании. Он не знал, в силах ли администратор вот так, безвозвратно, удалить с форума пользователя, который ему чем-то не нравится. Но подозрение в секунду разрослось у него внутри, заняв собой всё, и стало догадкой, а потом, тут же, уверенностью. Лешка растолкал всех, помчался по коридору искать Прокопьева. А тот шёл, не таясь, успокоенный, что всё у него получилось, и даже отнекиваться не стал, когда у него спросили прямо. Сказал, улыбаясь:

— Нет никакой Майракпак. И никогда не было.

Дежурная учительница Мария Андреевна, химичка, увидела от лестницы, что в конце коридора столпились ученики. Что-то происходило там. И когда она добежала и пробралась в середину, оказалось, что два лицеиста, схватившись друг с другом, в остервенении катаются по полу, и сверху оказывается то один, то другой. И тот, кто наверху, пытается ударить своего противника головой об пол, а нижний вырывается и сам тянет врага за голову, и пытается снизу пнуть коленкой в живот.

Химичка цепенеет на миг, а потом наклоняется к двум парням. Ей попадает чьей-то ногой по руке. Она отшатывается и с силой толкает Катушкина, оказавшегося рядом.

— Давай же, помоги мне… Что ты стоишь!

Потом оборачивается и выдыхает в лица детей:

— Что вы все стоите, смотрите…

Дерущихся растаскивают, и только теперь Мария Андреевна осознаёт, что это действительно Лёша Михайлов и Миша Прокопьев. Не поймёшь, кому из них больше досталось. Но Прокопьев выглядит победителем. Взгляд у него такой — уверенный, удовлетворенный… Он бы, мол, и ещё Михайлову наподдал, если бы не разняли, да ладно — и так хорошо вышло. А Михайлов дрожит и, если его не держать, готов снова кинуться в драку.

Мария Андреевна уводит его к себе в кабинет — успокаивать. Там в закутке у неё можно и чайник поставить. А Прокопьев, косясь на девочек, заправляет рубашку в штаны. Потом достаёт платок — у него чистый, мама положила. Он вытирает платком лицо, и на нём остаётся кровь. Мишка в удивлении глядит на пятно.

— Здесь ещё, — говорит ему Ленка Суркова.

Она берёт у Мишки платок и вытирает ему следы крови на лбу. Говорит, точно извиняясь:

— Это у тебя не разбито, просто из носа размазалось…

Потом она возвращает Мишке платок, и они вместе бегут на физику. Кирка встречает их отчаянным, полным злости взглядом. И Ленке становится ещё больней, чем когда Локтева ей нарочно говорит что-нибудь, чтоб она заплакала. Ленка мышью шмыгает на своё место. А Мишка идёт медленно, деланно спокойно. Хотя ему страшно: вдруг кто-то в классе узнает про Майракпак. Вот, Кирка узнает, в довершение ко всему, что про него уже выяснила. И что тогда будет?

— Мам, завтра у нас родительское собрание, — говорит Мишка с порога.

Так ей и надо. Пускай сходит, и его там будут ругать! И её тоже, за то, что не так воспитала его! И он в лицее дерётся — пускай ей будет стыдно перед всеми родителями!

Всю дорогу от лицея до дома злость рвалась из него. Он думал, как сразу же всё выскажет маме — какой позор писать письма Лёшке Михайлову! Кроме неё одной никто бы ему писать не стал! Да ему никто и не поверил, что он мог получать письма — тем более от неё, от Майракпак. И он готов был её письма всем показать.

Слова путались у Мишки в голове, прятались друг за друга и ускользали совсем, когда он пытался начать говорить. Он так и не сообразил, с чего лучше начать — вот и сказал про собрание. И только теперь увидел, что мама — в куртке и в сапогах, и Сашка тоже одета для улицы. Да, вспоминает он, Сашка с мамой сегодня едут к профессору. Тётя Маша, соседка, договорилась, что Сашку профессор посмотрит, во взрослой больнице.

— У Тани сегодня зоокружок, — говорит мама Мишке. — Она позже придёт. Проследи, чтобы Владька поел — борщ на балконе… И не забудь снова на холод выставить….

Мишка привычно кивает: выставлю. А мама спрашивает:

— Ты что ли, подрался?

Он не отвечает. И так видно же.

— В лицее или на улице? — уточняет мама.

— В лицее, — говорит он.

Мама обнимает его — он не успевает он неё отстраниться.

Надо вырваться, но он утыкается в мамин воротник. Мама спрашивает:

— Расскажешь вечером?

И дует ему на макушку.

Мишка понимает теперь, что ему целый день к маме хотелось. Он должен был убедиться, что мама — это как всегда мама. Она не стала другой оттого, что писала Хичику… Да ведь стоп, она же не сегодня, она давно стала ему писать — Юджину. Тьфу, ну и взял же он себе имечко… Выбрал покрасивей, как девчонка…

Мишке теперь кажется: он с самого начала знал, что с этим пользователем что-то не так. О чём мама могла разговаривать с ним? О стихах? Мама любит стихи, иногда начинает читать вслух Мишке и Таньке, когда кто-то из них чистит картошку, а кто-то — лук.

«Смотрите, как здорово, — говорит мама. «Роняя лепестки, вдруг пролил горсточку воды камелии цветок». Это японский поэт, его звали Басё. А ещё он написал… Мне нравится: «Детством пахнуло — старый рисунок я отыскал…»

Стихи нескладные были, и Мишка удивился, что их вспомнил сейчас. Как будто не стихи, а просто слова. Но мама тормошила кого-нибудь из них:

«Это так хорошо, что и сказать нельзя. Это как будто не у нас, не здесь…»

Ясно, это было в Японии.

Про то, что не здесь, лучше всех понимал Владька. Мечтал же он жить где-нибудь, где едят с кучей вилок и ножей. Может, со временем он начал бы и нерифмованные стихи с мамой читать? Но пока он был ещё мал. А этот, Хича, что, любит читать стихи? И мама писала ему о том, о чём не могла поговорить с ними, дома?

— Что ты смотришь на меня так… жалобно? — спрашивает мама.

А сама Сашке шарф завязывает.

Мишка говорит:

— Меня обсуждать будут. Что я подрался. Галина Николаевна сказала, чтобы ты обязательно приходила.

Но мама качает головой.

— Зачем я пойду обсуждать тебя со всеми? Ты ведь и сам всё расскажешь мне…

Она снова обнимает его. И сразу отстраняется.

— Мы бежим, закрой дверь за нами. Я позвоню твоей классной, что не могу прийти. Да и зачем приходить? Можно же всё уладить по телефону!

И тут Мишкин мобильник звонит. Алла Глебовна не спрашивает — нет, скорей утверждает:

— Миша, ты удалил с сайта своего одноклассника, Лёшу Михайлова!

Он удивляется, что об этом надо говорить с учительницей. И она даже специально звонит после уроков.

Он мычит что-то в ответ.

— Можно ещё восстановить его? — наступает на него Алла Глебовна.

И Мишка отвечает, обороняясь:

— Нет! Всё уже!

Он и впрямь удалил Юджина безвозвратно. Никто теперь не вернёт его!

— Зачем ты это сделал? — не отстаёт от него учительница.

Мишка молчит.

— Он ведь… был Юждин? — говорит Алла Глебовна. — И он раскрыл себя… Ты удалил его уже после того, как он раскрылся. Вот если бы он отказался раскрыться, как эта ваша… Мойра-богиня судьбы, так, что ли? Вот её надо будет удалить, если до завтра не назовётся.

«Надо сказать маме, чтоб удалила себя, — думает Миша. — Пускай она лучше сама».

— Прокопьев, ты слышишь меня? — спрашивает Алла Глебовна. — Алло!

— Да, слышу, — говорит он.

— Почему ты молчишь?

И он не понимает, что говорить. Учительница обещает:

— Завтра все вместе обсудим.

И непонятно — с кем вместе и что обсуждать.

А ведь ещё и с мамой надо было говорить о Хиче!

Мама вернулась от профессора озадаченная — выходило, что Сашке ещё лечиться и лечиться. Надо записываться, чтобы её положили в больницу. А когда очередь подойдёт — надо будет отправляться в больницу вместе с ней. Сашка не из тех детей, кто сможет соблюдать распорядок и мирно спать по ночам. Но мама не знала, как оставить одних Мишку, Таньку и Владьку.

— Может, тётя Маша за вами приглядит? — беспомощно спрашивала она у Мишки с Танькой. — Как вы думаете, ничего, если я попрошу её?

И Мишка не представлял, как влезть в мамины мысли про Сашку и больницу и сказать: «Знаешь, твой Юджин — он хуже всех, это же Хича оказался!». Но мама сама стала спрашивать про драку, и про Хича. Она уже про него знала, и ей надо было знать, как именно он раскрыл себя, что говорил ребятам в классе. А потом мама сказала:

— Ему раньше было так плохо, что ты и не представляешь, как. Правда, Миша. Я очень надеюсь, что вам никогда так плохо не будет, тебе или ещё кому-то из вас…

И пока она открывала свой кабинет и проглядывала напоследок всё, что в нём было, она говорила, как будто извиняясь:

— Я бы тебе дала почитать письма, я понимаю, что тебе может быть это интересно, но здесь везде о нём, и я не могу… Я писала ему о нём…

А когда он поздно вечером решал в кухне задачи, мама заходила попить и мешала ему заниматься, спрашивала:

— Как ты думаешь, может, он и не стал бы письма открывать при всех? Может, он только показать хотел, что я на самом деле писала ему?

Назавтра классная забрала Мишку с истории, и Михайлову тоже велела идти с ними в учительскую. Там Мишка увидел и Аллу Глебовну, и почему-то химичку Марию Андреевну.

У трёх учительниц было окно — свободный урок. Вообще-то Галина Николаевна собиралась надеть пальто, и поскорее, пока никто не успел её остановить, выскользнуть на улицу. Просто пройтись под деревьями и поглядеть, как падает снег. И, может, заскочить на минутку в маленькое кафе, там в это время никого нет. Когда вокруг тебя всё время разные люди, и дети, и взрослые, надо иногда побыть там, где никого нет. Она мечтала об этом свободном уроке, когда ехала утром в школу. А оказалось, надо разбираться с двумя учениками.

С Михайловым уже и раньше были проблемы. Но Прокопьев-то, лицейский вундеркинд, живёт в своих задачах — к иным из них и ей самой не подступиться. Он первое время подходил к ней с тетрадкой, когда у него сходу не получалось. «А теперь и не подходит, понял, что я не советчица, — вздыхает учительница. — Я их по программе веду, а ему что — наша программа? Сам, всё сам… Вот и учился бы, если тебе это даётся легко… Так нет же, если ты мальчишкой родился — не вырастешь, ни с кем не подравшись».

Мама Прокопьева вчера звонила Галине Николаевне, доказывала:

— Нам с вами не обязательно вмешиваться во всё подряд! Разве у вас в этом возрасте не было никаких секретов? Давайте позволим им уладить всё самим!

А классная и ответить ничего не могла кроме бессвязного: «Я же обязана… Там мама скандальная у этого мальчика, вы же сами знаете… Ах, да, вы не ходите к нам на собрания…»

«Я не могу никак, — оправдывалась Мишина мама, — у меня работа, срочный заказ, и младшая дочь болеет… Но я же и так в курсе! Вы подумайте! Не надо мальчишек обсуждать…»

Она так уговаривала её, что и телефон сделался горячим.

«Наивная! — думает Галина Николаевна. — Вот сказала: «Не надо обсуждать»! А надо было подраться именно в лицее? Да так, чтобы увидела дежурная химичка, которая, конечно, не забудет сообщить обо всём завучу, директору! А если ты её попросишь её промолчать — она и это упомянет. Так что хочешь не хочешь — разбирайся, с чего всё началось, и кто кому что сказал и кто куда кого после ударил. Говорят, Мишка, администратор сайта, удалил с форума какие-то Лёшины данные. Но он же не с бухты барахты их удалил! Значит, беги, выясняй, почему — куда денешься? Может, и перекусить тебе за этот урок не удастся».

Мишка с ней рядом так остро чувствовал её раздражение, что у него у самого засосало в желудке.

— Вот он. Садись сюда, — сказала химичка, приподнимаясь со своего стула.

Рядом с ней было место. Мишка не сразу сообразил, что она говорит Хиче. И когда тот сел рядом с Марией Андреевной, она чуть заметно погладила его по спине, только дотронулась, ободрила. И вслух спросила:

— Ты как сегодня?

Хича промычал что-то и потупился. Ему неловко было оказаться в центре внимания трёх учительниц.

— Лёша так плакал вчера, — точно извиняясь, сказала химичка двум остальным. — Я думала, у меня сердце не выдержит.

Классная и Алла Глебовна подчёркнуто внимательно смотрели на неё.

— Он вчера просто бился в истерике, после того, что произошло, — продолжала Мария Андреевна, не глядя на Мишку, точно его здесь и не было. — И я понимаю Лёшу. Его не сразу приняли в классе…

Тут Мишка от неожиданности усмехнулся. Его как будто сразу приняли!

— Смотрите, он ещё и смеётся! — всплеснула руками химичка.

И классная, точно спохватившись, спросила:

— Прокопьев, тебе смешно?

Мишка в удивлении смотрел то на Хича, то на взрослых. Оказывается, можно рассказать, что тебя в классе не принимают. Можно пожаловаться. И тогда взрослые вызовут кого-нибудь в учительскую и станут ругать, а вокруг тебя будут суетиться: ах, мальчика в классе не принимают!

Мишка пытался представить, что так, как вокруг Хича, суетятся вокруг него, но ему не представлялось.

— Прокопьев, о чём ты думаешь? — спрашивает классная.

Он пугается, смотрит на неё. Как хорошо было про учёбу с ней говорить. Она не всегда могла ответить на его его вопросы. Но у неё никогла не делалось такое злое лицо, как сейчас.

— Тебя спросили, — напоминает ему химичка.

— Что спросили? — не понимает он.

— Что спросили? — повторяет химичка и растерянно смотрит на классную и на учительницу информатики.

— Можешь ли ты восстановить… — начинает Галина Николаевна, не видя, что Алла Глебовна качает головой. Она-то уже понимает, что нет.

— Да, восстановить! — вскидывается Мария Андреевна и поворачивается к Алле Глебовне: — Знаете, там были письма от девочки!

И Мишка чувствует облегчение. Ничего они уже не сделают, пусть хоть кричат на него целый урок. Понятно, мама сделала глупость, что стала писать Хиче. Сама же сказала: «Ему было плохо. И я писала ему о нём». А это значит, что он ныл, а она успокаивала его. Мишка смотрит на Лёшу Михайлова и морщится. Нашла кого утешать… Но он, Мишка, уже всё исправил, теперь всё хорошо.

Алле Глебовне кажется, что он улыбается.

— Мы… — говорит она, — мы заберём у тебя пароль. Если ты хозяйничаешь на лицейском сайте, как у себя дома, и удаляешь своих товарищей, которые тебе чем-то не нравятся… Думаешь, если ты работаешь на сайте, то тебе можно… Мы с ребятами поменяем пароль, и ты его знать не будешь.

Этого он не ожидал.

— Как — пароль заберёте? — спрашивает он.

Писать новости под руководством Аллы Глебовны было совсем не интересно. И он не оставался вместе со всеми после уроков. Но теперь ему становится бесконечно жаль сайта, и форума, и своей работы. Вот, значит, как? Ему очень хочется, чтобы всё поскорей кончилось. Только бы слёзы сейчас не выкатились, пока он здесь.

Алла Глебовна наклоняется и заглядывает в его лицо снизу.

— Ты не знаешь ещё? Наш лицейский сайт занял в городе первое место, — говорит она. — Вам это должны были объявить в четверг на линейке. Тебе уже и грамоту напечатали. Только я не знаю, достоин ли ты грамоты…

— Мне не надо грамоту, — говорит Мишка. — Можно, я пойду?

Но учителя всё не отпускают его. Хиче велят возвращаться на урок, хотя сколько от того урока осталось? А Мишке Мария Андреевна говорит, что если он ещё раз тронет Хича — нет, она говорит «Лёшу Михайлова» — если только тронет, то его сразу же исключат из лицея. И он пойдёт в свою старую школу.

— Я тогда лучше в интернат поеду, — пугается Мишка. — Меня туда зовут…

— В лицей-интернат? — выходит из себя химичка. Она резко поднимается и тут же одёргивает на себе узкий пиджачок. — Да знаешь, мы тебе такую характеристику дадим… С такой характеристикой тебя никуда не возьмут, разве что в тюрьму!

Она поворачивается к классной за поддержкой и видит, как та морщится при её словах, и тотчас же Алла Глебовна резко отодвигает стул:

— Я думаю, я здесь больше не нужна?

Химичка упросила её и классную поговорить с мальчиками, выяснить, что же произошло между ними. Она согласилась — кто же из них ждал, что Мишка откажется объясняться и всех разозлит своей глупой усмешкой. Вот он, мол, я — мне бояться нечего. Не маленький ведь, понимает, что от такого, как он, ученика, — кто же откажется!

Классная тоже не ожидала такого поворота. И теперь она пытается понять, как вышло, что Мише стали грозить отчислением. Кого на самом деле хорошо бы исключить — так это же Михайлова! Она и собиралась сегодня на собрании сказать его маме, что ему нечего делать в физико-математическом классе. Она представляла, как начнёт осторожно: «Мы с вами попытались, выдержали одно полугодие…» А теперь, получается, об этом и заикнуться нельзя — после того, как Лёша пришёл из лицея побитый, и дома, наверняка, уже наябедничал, что его удалили с сайта. «Ну, не хотят его дети, — в раздражении думает классная. — И в школе не хотят видеть, и в этом виртуально пространстве тоже не хотят. И я его в своём классе не хочу. А теперь — терпи до следующего родительского собрания, пока это всё не уляжется».

Галина Николаевна знает, что не должна так относиться к ученикам. Но что делать, не любит она, не любит недотёпу Хичика — ведь так его в классе зовут? А больше того не любит его скандальную маму. Из-за неё Галина Николаевна перед собраниями заблаговременно пьёт валерьянку. В таблетках, чтобы запаха не было. Чтобы никто не догадался, что она пьёт валерьянку перед собраниями. И до чего же она зла сейчас на своего любимца Мишу Прокопьева за то, что заставил её осознать, как она этого Лёшу не любит.

До конца уроков Лёша поглядывал на Мишку со страхом. Мария Андреевна заранее обещала ему, что Мишку как следует припугнут, и после разговора в учительской он больше никого и пальцем не тронет. Но вдруг все угрозы окажутся Мишке нипочём, и тогда он, Михайлов, всё же схлопочет, как он того и заслуживает… Видно, смутно чувствовал он, что заслужил.

И в то же время с надеждой он на Мишку смотрел. Вдруг да окажется, что тот всё-таки удалил его не окончательно. И что он знает способ, как всё восстановить. Мишка же слышал, что он, Лёша, плакал, что он, как сказала химичка, бился в истерике. Это и стыдно было, и в то же время — мало ли, вдруг Мишке станет его жаль?

Мишка на уроках ставил ранец на стол и голову наклонял, прятался. Думал: «Ишь ты, ещё и смотрит теперь. Меня отругали уже — чего снова смотреть?»

На переменах он жалобщика Михайлова обходил стороной. И после уроков тоже выходил с опаской — вдруг Хича станет дожидаться во дворе? Но нет, его там не было. Зато откуда ни возьмись, из-за деревьев появилась Элька Суркова, пошла следом за ним, окликнула. Он остановился, подумал: «Про Майракпак, наверно, снова начнёт. Или опять скажет, что знает секрет. Чтобы я выпытывать начал, какой».

И, только она приблизилась к нему, он повернулся и пошёл прочь, а потом сам не заметил, как перешёл на бег. А когда он запыхался и стало не хватать воздуха, он понял, что отбежал от школы уже достаточно, и Элька осталась далеко позади.

На следующий день Лёша Михайлов подошёл к Мишке в коридоре перед уроками. Он постарался улыбнуться презрительно — по крайней мере, зубы показал, это получилось. И сказал, цепенея от своей храбрости:

— А твоя мамочка опять вчера не приходила! Что, страшно стало, не хотите перед всеми отвечать?

Накануне вечером он не мог ничем заняться — ждал, когда мама придёт с собрания. Было совсем поздно, когда они пили чай в кухне и мама говорила, распаляя себя: «Сразу видно — мой сын, только мой! Меня тоже всю жизнь утесняют такие… кому больше от жизни дано…»

И снова, в который раз, бралась выговаривать Мишкиной маме, как будто та могла её слышать: «Учится у тебя сыночек лучше всех и кушает в лицее даром, и хвалят его, так, что уже всем тошно… Пришла бы хоть раз на собрание, так я бы тебе в лохмы и вцепилась, повыдергала бы всю эту паклю, что висит у тебя, и нос бы перебила, чтобы ещё горбатей стал, крючком…»

— Да она и так баба Яга! — подхватил Лёша, и они вместе наконец-то рассмеялись.

Ему казалось: после собрания мама наконец-то поняла, каково ему учиться в этом классе, и можно, наконец, заговорить о том, чтоб она перевела его в гуманитарный. Но только он попробовал, очень осторожно, начать про то, что там на час в неделю больше английского и ещё можно платно учить испанский или французский — мама в одну секунду позабыла, что она Мишкину маму ненавидит. Стало похоже, что она ненавидит его, Лёшу, потому что она работает на рынке, а он хочет учить испанский платно. А про этот рынок Лёша слушал, сколько себя помнил, и теперь он удивился, что ничего не изменилось. Ведь он определённо знал, что его жизнь начала меняться!

И теперь он стоял в закутке возле раздевалки, против Мишки один на один — и видел, что Мишка его боится. Можно говорить ему в лицо слова, какие все знают — мама их приносит с рынка, а лицеисту повторять не подобает. Но здесь никого нет, кроме их двоих.

— Ты знаешь, кто ты? — спрашивал он Прокопьева, загораживая ему дорогу. Пусть выслушает!

А тот и впрямь боялся. Теперь уже он дрожал, а не Хич! Мишка помнил про исключение из лицея и про характеристику. И про свою старую школу помнил, про Енцова. Поэтому он ничего не сделал Хичу — и Хич потом целый урок думал, что вот может он, может быть храбрым! Он признался ребятам, что он Юджин, и к Прокопьеву он подошёл, сказал ему в лицо, как называются такие как он… Это было страшно, но не так страшно, как он думал.

Скоро в лицее поэтический фестиваль. Жаль, с Майракпак теперь не свяжешься. Но Лёша и сам может выбрать… Его самое любимое стихотворение — вот это:

Здравствуй, Красное море, акулья уха,

Негритянская ванна, песчаный котёл!

На утёсах твоих, вместо влажного мха,

Известняк, словно каменный кактус, расцвёл…[1]

Или вот ещё — тоже здорово. Но только про другие места, где холодно:

Айсберги. Льдины. Не три, не две, —

Голубоглазая вся флотилия.

Замер па синей скале медведь,

Белый, полярный. Седой, как лилия![2]

Майракпак прислала ему эти стихотворения, и много ещё других — когда он рассказал ей, как стоял над городом и хотел умереть. Она писала, что жить стоит хотя бы для того, чтобы посмотреть разные места на земле. Лёша думал: когда-нибудь он тоже сможет сказать: «Здравствуй, Красное море!» Или — не Красное, какое-нибудь ещё — то, где холодно…

Только он забыл, кто эти стихи написал. Надо выяснить и больше узнать про авторов, вот они и станут его любимыми поэтами — ведь Майракпак их тоже любит! Наверняка, про них можно прочитать в интернете. А потом Лёша выступит за свой класс на фестивале. И тогда, наконец, он станет одним из них, из этих ребят-одноклассников. Все постепенно позабудут, что он был кривляка Хич.

«А у Прокопьева теперь отберут его работу на сайте! — думал Лёша и недобро улыбался. — Ведь обещали же, что отберут».

Но и это ещё не всё было для Мишки. С ним вызвался поговорить молодой историк Николай Юрьевич. Он вёл уроки у старшеклассников и в их классе никого не знал.

— Прикипела я к этому мальчику, — рассказывала ему вчера химичка про Михайлова. — Сердце болит глядеть, как его унижают. Прозвище ему дали, — она поморщилась, — Хича…. Или Хич? Вроде, и так, и так зовут его…. А теперь его ешё и с общего форума прогнали… Не пойму, за что?

Николай Юрьевич покровительственно поглядел на красивую Марию Андреевну.

— И не поймёте.

Она вконец растерялась, и тогда он улыбнулся ей:

— С мальчишками мужчины должны разбираться! А у них в классе по всем предметам — дамы, как я посмотрю…

Перед химией на перемене обсуждали, что вчера было на собрании. Кто-то одно услышал дома от своих, кто-то другое. Были в классе любители всех выслушать и всё совместить, как пазлы — про кого что говорили, кого ругали в этот раз, кого — наоборот, хвалили?

— Я мамку спрашиваю: что, на Прокопьева классуха кричала? То есть на его маму? — рассказывал Игорь Шапкин. — А мамка мне: «Так её вовсе не было». Вот маме, говорит, этого вашего Михайлова велели потом остаться. Она сперва было начала при всех: «Мне мой Лёша рассказывал, я, — говорит, — до сих пор вся негодую, как можно было…».

— Вот даёт Хича, и дома наябедничал! — вставил Катушкин почти с восхищением.

Шапкин отмахнулся:

— Не перебивай! Ну вот, а классная его маме говорит: «После, после…»

Мишка прислушивался к общему разговору.

— Чьи-то родители ещё после самого первого собрания в себя прийти не могут, — как будто в задумчивости произнесла Элька Локтева.

На неё не обратили внимания. Тогда она сказала чуть громче:

— У Ленки Сурковой, например, папа ещё после первого собрания в себя прийти не может. И мама тоже.

— Не надо, Эля, — попросила её Ленка.

— Ну ладно, не после первого, — как будто согласилась с ней Элька. — В октябре где-то оно было, это собрание. Какая разница. В конце октября, когда Прокопьев пришёл…

— Эля, пожалуйста, замолчи, — испугалась чего-то Суркова.

Локтева хихикнула в ответ. Пожала плечами:

— Я что? Я молчу.

«Подумаешь, наругали её на каком-то собрании, — подумал про Ленку Суркову Мишка. — В октябре. А сейчас январь. И они до сих пор всё помнят».

В это время в класс заглянул какой-то чужой учитель. Они его только видели в коридоре. Он поинтересовался:

— Кто здесь Прокопьев?

И Мишке снова пришлось куда-то с кем-то идти.

Чужой учитель привёл его в свой кабинет истории со стендом «Герои разных лет». Возле доски была дверь в небольшую комнату, где было ещё много стендов, наваленных друг на друга, так что едва помещался письменный стол и пара стульев. Учитель закрыл за собой двери, кивнул:

— Мы мужчины. И будем говорить как два мужика. Идёт?

Мишка смотрел хмуро, ждал, что будет. Учитель откинулся на стуле, приглашая и Мишку тоже сесть развалясь, но Мишка продолжал горбиться.

— Скажи, ты знаешь её? — начал чужой учитель.

— Кого? — спросил Мишка.

— Ну, эту, — сказал Николай Юрьевич, — Майру… Или как…

Он вспоминал слово «Майракпак». Мишка не помогал ему.

— Ну, не важно! — сказал Николай Юрьевич. — Девочку эту? Которая писала Михайлову?

Он пристально смотрел на Мишку. Тот опустил глаза.

— Вижу, что знаешь, — объявил учитель. — Так вот что я тебе скажу, приятель. Надо уметь признавать поражение. Мне тоже в школе нравилась девчонка…

Он старался говорить доверительно. Мишке слышалось: «Смотри, я рассказываю тебе то, чем взрослые не говорят детям. И ты должен сейчас удивиться, что я так откровенен с тобой». А дальше Мишка должен был удивиться тому, что сейчас учитель рад тому, что его одноклассница выбрала не его, а кого-то другого. Сейчас у Николая Юрьевича красавица жена и даже есть дочка. Он достал фотографию и показал Мишке, помолчал, ожидая каких-нибудь слов. Мишка поглядел на людей, которых совсем не знал, сказал, чтоб совсем не молчать:

— Угу.

— А про ту Людочку я уже и не помню точно, была она или нет, — хохотнул учитель.

За стеной вовсю бушевал какой-то чужой класс. «У них здесь урок, — думал Мишка. — Значит, меня со звонком отпустят. Не будут держать, как вчера».

Тут, наконец-то, и зазвенел звонок. Мищка поднялся:

— Ну, я пойду?

— Давай, беги, — деланно бодро сказал учитель, тоже вставая.

А сам всё не отпускал его, не шёл к своим старшеклассникам, всё говорил:

— Тебе, кстати, вообще глупо из-за девчонок переживать. У тебя ведь уже была… — он опять помедлил в поисках нужного слова. И нашёл, что искал, заулыбался: — Нежная дружба, а, была? С дочкой спонсора… Все наши дамы в учительской умилялись, глядя на вас…

Мишка не сразу понял, что речь о Кирке. Учитель говорил торопливо и весело:

— Слышал я, она до сих пор в трауре, оттого что рассадили вас в классе по разным углам. А что сделаешь? Папа приходил в школу, велел, чтобы — ни-ни…

И он хлопнул Мишку по плечу, рассмеялся:

— Так это ведь не потому, что ты такой некрасивый! Там что-то между родителями вашими произошло. А девочки в классе вздыхают по тебе! На этого Михайлова погляди, кому ты позавидовал…

Мишка шёл по затихшему после звонка коридору. И только из его класса слышался гул. Навстречу ему распахнулись двери — химичка и классная вытаскивали в коридор Кирку, а та упиралась, оглядывалась назад и грозила кому-то:

— Ещё узнаешь… Ещё я не так… Ещё не только без айфона останешься…

Увидев его, она дёрнулась в руках двух учительниц, быстро сказала:

— Мишка, я… Это она… Я — нет…

— Папа твой разберётся, кто это сделал! — перебила её классная.

Химичка, одёргивая одной рукой пиджачок, затрещала:

— Ребята видели! Как — не ты? Ребята же видели!

И, повернувшись к Мишке, быстро спросила:

— Что стоишь смотришь? Поговорили с тобой? Разобрались?

А классная устало кивнула ему:

— Давай на урок.

И Мишке почему-то жалко стало — не Кирку, а классную, математичку. У мамы бывает такое лицо, когда болеет Сашка. И когда он ей про Хичу рассказал, про письма — она тоже смотрела так. Мишка на месте застыл от удивления, что классной может быть так, как маме. А Кирку-то что жалеть? Что она сделала, было непонятно. Но в любом случае приедет её папа — и её простят. Не будут три дня допытываться, что да почему — как у него допытываются, почему он удалил с форума Хичика…

Без учительницы его одноклассники толпились в проходах. Кажется, никто на своём месте не сидел. И все говорили разом — было ничего не понять. Элька Локтева, растрёпанная, ползала в проходе, среди ног — собирала что-то мелкое, всхлипывала, и Катя Котова сидела возле стола на корточках — тоже сгребала что-то в ладошку. И когда Мишка стал пробираться мимо них на своё место, Локтева вскочила на ноги и зачастила ему в лицо:

— А я доскажу, теперь точно доскажу! Твой папочка — его все знают, он вот у её папы работал, он его потом выгнал, и он у него украл…

Мищка стоял, не понимая ничего. Чей папа? И почему Элька кричит это ему?

— Я говорила, что у меня секрет? — спрашивала у него Элька, сжимая в ладони половинку корпуса от айфона. Видна была трещина через экран. — Говорила? Кирка ничего мне не сделает! С ней теперь самой будут разбираться! Ёе папа как приедёт сюда! Его точно учителя вызовут! А твой папа — он вот у него, у его папы тоже ещё украл такие… такие железки…

Мишка завертел головой — на кого Элька показывает.

— Ключи украл! — услышал он голос Иванова. — А вовсе не железки. Тебе любой инструмент — желе-е-езка! — передразнил Борька Эльку. — И не у папы моего, а у дедушки в мастерской…

И после уже к Мишке повернулся, процедил чуть слышно:

— Мамка твоя потом к деду ходила, уговаривала простить его… И дед говорил, ради неё простили. Он у ребят из премии высчитал за ключи, а после, вроде, видят они — на рынке он эти ключи продаёт…

— И Ленкин отец знает его мамочку, побирушку! — говорила Элька теперь, повернувшись к Иванову.

Было видно, как она дрожит. Может, от того, что слишком долго хранила в себе секрет. Или от того, что осталась только что без айфона. И без электронной читалки. У неё тоже экран треснул — теперь на нём была огромная снежинка в середине. И мелочь у Эльки разлетелась из кошелька.

Мишка не видел, как всё вышло — Элька начала рассказывать всем свой секрет сразу, как его вывел из класса чужой учитель.

Обида на Мишку росла и росла в ней в последние дни. Она же к нему по-хорошему подходила! С Киркой он уже не общается, они и глядят друг на друга со злостью. И он вполне мог бы дружить с ней! А он даже не сказал, почему — нет! Думает, если кто хорошо учится, тот может не обращать внимания на других? И не разговаривать с другим человеком? Да ещё и всем врать? Мишку как начинают в классе хвалить за то, что он умный, он сразу смущается, говорит: «Это у меня отец умный был, я просто такой — в него…» И Элька усмехалась каждый раз. Как же, отец умный!

— Мы к твоему папе приходили на юбилей, с родителями, — напоминала она Сурковой. — И твой папа моим сказал: я после того собрания опомниться не могу. Только подумать, кто своего сына к нашим детям привёл… Будут учиться в одном классе!

— Замолчи! — вдруг тонким, неузнаваемым голосом выкрикнула Кирка.

Паника всё больше захватывала её. После того, как она вернулась с горного курорта и кончились зимние каникулы, она поняла, наконец, то, что ей родители ещё с декабря втолковывали ей. С того дня, как Мишкина сестрёнка облила её борщом. Что с Мишкой теперь надо общаться так же, как с остальными мальчиками в классе. Надо вежливо приглашать его на лыжные вылазки и на пейнтбол. Папа сказал: «Конечно, я не позволю ему бывать у нас, — и хихикнул, — А то так, глядишь, с семейством придётся породниться. Но в классе не должно быть никакой дискриминации. Мало ли, кто у кого родители?»

«Он же такой один — а я с ним как со всеми? — думала Кирка. — Лучше вообще никак не разговаривать!»

Ладно ещё, он больше никуда не ездил с Киркиной компанией. И Кирка думала, что безнадёжней, бесповоротней в её жизни уже ничего и быть не может. Но оказывается, может? Сейчас Элька расскажет то, что многие и без неё знают… Знают и молчат. А она скажет вслух. И тогда… Кирка не смогла бы объяснить словами, что тогда. Но она чувствовала: тогда всё станет ещё хуже. Хотя и не понимала, как именно — хуже, и не старалась понять. В голове крутилось только: «Что делать теперь, что, что?»

— Как это — «замолчи»? — с улыбкой спросила у неё Элька. — Кто-то будет всем врать про своего отца, а я — молчи?

Элька наслаждалась тем, что Кира не знает, как её остановить. Ишь, суетится. Вся даже побелела! Не хочет, чтобы все знали правду — с кем она сидела за партой и после уроков уходила вместе. Их в городе видели, как они гуляли. Он же, наверно, и ей про своих родителей наврал. И Кирка бросила его, когда всё узнала. Понятно, стыдно ей теперь! И очень обидно, если тебе врут!

А ей, Эльке, будто не было обидно было вчера, когда она по-хорошему, по-дружески подошла к нему?

— Его мама у всех просила деньги… — быстро говорила Элька, пока Кирка обходила свой ряд и приближалась к её столу. — Папка на работе проворовался, а жить надо…

— Надо, надо, — как эхо, повторила Кирка.

Что-то быстро шёркнуло за спиной. Элька обернулась. Кирка держала в руках её ранец. Схватила, а Элька не заметила!

— Всё это надо! — объявила Кирка и с силой тряхнула ранец.

— Ты что, там же… — начала Элька.

Но Кирка уже пробиралась через проход по классу, расталкивая всех. — Ну-ка, догоняй!

Элька не собиралась отнимать у Кирки свой ранец. Она с первого класса знала — никогда не бегай ни за кем, кто отбирает у тебя вещи — вот от тебя и не станут с вещами убегать.

— Так это, я говорю, — повернулась Элька к одноклассникам. — У него папа, на работе…

Но Кирка уже запрыгнула на самый первый стол, за которым сидели Котовы — прямо ногами в сменке — Катя не успела убрать свою тетрадку.

— Совсем, что ли… — начала она, а сверху уже падали чужие книги и тетради, и что-то стучало об пол. Кирка перевернула ранец и теперь вытряхнула из него то, что в нём было:

— Всё надо! — кричала она Эльке. — Вот, вот, всё это надо!

И передразнивала её:

— «Я что говорю!»

Химичка застала Кирку стоящей на столе. В руках у неё был почти пустой Элькин ранец. Кирка, разгорячённая, продолжала выгребать что-то из кармашков и широко раскидывать по классу. Элька в это время, плача, собирала под столом уже разбросанное. Ей помогала Катя Котова, она что-то искала на полу, и что-то совсем мелкое сгребала ладошкой. Костя, растерянный, стоял в проходе. Он попытался поймать Кирку за ногу и стянуть со стола, но стоило дотронуться до её ноги, как она пиналась. Ещё двое ребят вертелись возле его стола — Иванов и Шапкин. Химичка не поняла, но, кажется, они были заняты тем, чтобы не дать никому отнять у Кирки рюкзак.

Все в классе все галдели, не слушая друг друга. Катушкин выкрикивал:

— Так, Кирка! Я тебя уважаю! Давай кидай!

Кто-то свистел.

— Помогите мне! Что вы все смотрите! — не в первый раз уже крикнула мальчикам химичка.

И когда Иванов и Шапкин вздрогули и уставились на неё, приказала:

— Снимите её сейчас же со стола! Дайте ей руку!

А сама бросилась за классной.

— Точно теперь всем скажу, точно всем скажу, — всхлипывала Элька, — пока Кирку выводили вон.

Кирка всё пыталась вывернуться, остаться в классе. Она хотела объяснить взрослым, что ей нельзя уходить. А то Элька скажет… Она точно, скажет… Слов Кирке не хватало, она точно позабывала все слова и теперь не узнавала саму себя.

И Мишке у неё тоже ничего не получилось объяснить. Он мимо неё в класс прошёл, когда взрослые сказали: садись на место.

А как до своего места доберёшься?

Элька, увидев, что он здесь, заверещала:

— Точно скажу, точно скажу! Твой папа не математик был! Его все знали, и на работу никто брать не хотел! Вот её папа сказал: «Такие работнички — смех один…»

И дальше она зачастила про какие-то железки. А Борька подтвердил — он украл, да. Только не железки, ключи…

— Мой папа умер… — опомнившись, сообщил Мишка.

— И ничего вам в наследство не оставил, все говорят, — закивала Элька. — А мамка и сейчас побирается, что, скажешь, нет? Она вот перед его папой плакала! Говорит: муж умер, а у меня детей много! И младшей надо особое лечение!

— А почему так много у неё? — хихикнул сзади что-то из девчонок. — Сейчас даже в третьем классе дети знают…

Мишка оглянулся. Было не понять, кто это сказал. Несколько человек на задних партах застыли, как на фотографии, среди общего шума. Зато Хича вдруг на его глазах вскочил с места, ссутулился, сунул руки в карманы и прошёлся вдоль ряда прыгающей походкой, заблеял:

— У меня детей много!

Его охватило веселье. Примерно так изображала маму Прокопьева его мама. А мамы своей он стыдился, страшнее всего для него было бы, если бы кто-то из одноклассников увидел её. Но теперь оказывалось, что мама и одноклассники заодно, и можно соединить несоединимое — его дом и лицей! И он будет ничуть не хуже, а даже лучше остальных. Ведь мало кто умеет сделать так, чтобы всем было смешно.

Он протянул руку, как будто за подаянием.

«Это что? Как это? Это же… он это мою маму показывает!» — ахнул Мишка.

Он кинулся к Хиче, но Ярдыков, сосед, уже вскочил и сбил того с ног. Хича полетел вперёд и задел Борьку Иванова. Борька резко обернулся к нему:

— Так ты толкаться?

Он оторвал Хичу от пола, приподнял и с силой толкнул вперёд, к доске, и Хича побежал к ней при всех— было не остановиться. Сзади кто-то загудел: «У-у-у-у…». Вытянутыми руками Хич ударился о доску, думая только о том, как сможет после всего обернуться назад. И тут же химичка влетела в класс с криком:

— Прокопьев? Ты опять?

— Это не он, это я, я! — закричал Данила Ярдыков.

Борька Иванов сердито отозвался:

— А что это только ты? Что врать-то? Ты бы так запустил его, как я смог?

Химичка вконец растерялась:

— Как это — запустил? Иванов, встань! Что ты говоришь? Как запустил?

Борька отвечает, точно оправдываясь:

— Ну… Придал ускорение…

— Прокопьев, — оглядывается назад химичка. — Прокопьев, пожалуйста, сядь на место. И ты, Лёша, садись.

— Мой папа говорит: «Что делать, город маленький», — Элька всё не хотела умолкать, даже при химичке, и в который раз уже кивала на Суркову: — Её папа спрашивает: «А как этот Миша учится?». Мы с Ленкой говорим: «Он лучше всех учится, больше таких нет в классе, очень умный…» И папа говорит: «Чего в жизни не бывает».

Она как будто оправдывалась теперь.

— А ты не поумнеешь, это безнадёжно, — бросил ей Борька Иванов. — И Хича не поумнеет.

— А мы посмотрим сейчас, какой ты умный, — пригрозила Мария Андреевна Иванову. — Проверку задания с тебя и начнём.

Мишку она не вызывала в этот день, и он просидел весь урок, не глядя ни на кого. К нему поворачивались и окликали его шёпотом со всех сторон, а сосед Данила то и дело толкал его под локоть и порывался что-то сказать, химичка осаждала его, а потом и вовсе велела встать возле доски и стоять до конца урока.

На перемене Мишка схватил ранец и раньше всех выскочил в коридор. Химичка кричала ещё: «Я никого не отпускала» — а он уже мчался на первый этаж, к раздевалке. Двери её были открыты, и он влетел, не тормозя, вовнутрь и сдёрнул с вешалки свой пуховик. У самого выхода его догнала тётя Люся, техничка. Она стала говорить, что впустила в раздевалку только двух старшеклассниц, у них была записка от учителя, а Мишке неизвестно кто разрешил забрать одежду.

— Не понимаешь? — спрашивала у него техничка, как у дурачка. — Я спрашиваю: кто тебе разрешил?

Но пуховик был уже на нём, и можно было ни с кем не разговаривать. Мишка отвёл её руку и наконец-то выскочил на крыльцо.

На улице было очень свежо, морозно. Мишка до самого дома шёл пешком и дышал зимним воздухом. У дома на рябинах ещё сохранились ягоды, и теперь здесь кружились хохлатые свиристели. Они зависали над гроздями, и крылья раскрывались у них, как вееры. Мишка постоял, понаблюдал. Птицы стряхивали снег ему на шапку. «Можно же… просто стоять, смотреть на птиц», — думал Мишка. Как мог, он старался отодвинуть от себя то нелепое, невыразимое, что услышал сегодня в лицее. И оно сначала терпело, отодвигалось, а потом навалилось на него разом с такой силой, что он не помня себя побежал домой.

Он запомнил, что в коридоре под ноги бросился котёнок — видно, играть хотел, — и чтоб не налететь на него, он отпрыгнул к стене и больно ушиб локоть. Сразу вспомнилось, как он сказал маме однажды: «До чего же тесно у нас!» — и мама ответила: «Что ты, нам повезло, что у нас большая кухня! Думаешь, все могут уместить в кухне столик для компьютера?». И теперь ему стало остро обидно, что мама так сказала. Что надо радоваться кухне, потому что у Моторина, например, она такая, что только два шага между столом и раковиной к окну, два шага обратно к двери… А им вот как повезло!

Мама вышла в коридор и приложила палец к губам. Сашка спала. Танька и Владька были в школе. И мама сейчас могла быть только его, Мишкина, как уже давно не было.

Мишка шагнул к маме и обнял её за шею. И заметил, что уже стал выше неё — заметно выше, может, сантиметра на два или на три.

Он давно уже её не обнимал. Но он помнил — если обнять её, то всё станет таким, как должно быть. И теперь он думал, что мама вот-вот сделает, чтобы всё было опять как раньше, до сегодняшего дня. До этой перемены, на которой сначала его вызвал к себе чужой учитель Николай Юрьевич… «Вот что я скажу тебе, приятель…» Хорошо, что он ничего у Мишки не ведёт, а то бы так и звал приятелем… А потом… Потом самое страшное было, и мама должна была сказать ему сейчас, что это всё неправда. А это и впрямь была неправда!

И мама сказала вначале то, что он и хотел:

— Миша, это… это была ошибка!

И он так обрадовался сразу, что и боялся поверить. Ну, конечно, всё, что говорили его одноклассники, никак не могло иметь отношения к папе. Мишка только подумал, что сейчас ему станет в одну секунду совсем легко, только вздохнул — а мама тоже набрала больше воздуха в грудь и продолжала:

— Папина ошибка. Он просто не знал, что делать. И он для нас хотел как лучше, для нас… Я тебе потом хотела всё рассказать, когда-нибудь… Не сейчас, потом…

Голос у неё дрожал, и у Мишки было ощущение, что ему говорят неправду. А мама действительно кривила душой — когда говорила, что хотела ему рассказать. На самом деле она хотела бы, чтобы он никогда не узнал того, что узнал сегодня. И не собиралась она сама ему это рассказывать!

— Твой папа всё равно самый лучший… — доказывала она ему теперь. — Им всем и не снилось, таких больше нет. Он просто не мог себя найти, своё место здесь. Он не нужен был никому… С этими ключами — да, было очень стыдно, он сам продавать понёс, а кто-то с работы увидел. И он сначала не сказал мне, лежит, молчит. Мне про ключи другие люди сказали. И я просто не знала, как мы это переживём.

И она добавила ожесточённо:

— Знаешь, если бы он не умер, мы бы уже давно уехали отсюда… Он бы давно выучился и стал кем-нибудь, он лучше всех…

Она всхлипывала вместе с Мишкой и утирала нос кулаком. И безысходность, безнадёжность висела в комнате. Мама то обещала: «Я буду ходить к тебе на собрания! Если они все равно всё знают. Пусть видят, что мы здесь, да, и ты учишься… Нарочно мы будем на виду, пускай мне попробуют в лицо сказать, что я побирушка…»

То вдруг она начинала оправдываться перед Мишкой за то, что ходила просить деньги на бывших папиных работах:

— Я хотела с Сашкой поехать в Москву, там клиника, при институте… Мне в нашей поликлинике сказали — всё без толку, а я всё равно хотела поехать… Думала — будут деньги, заплатим, сколько положено, если бесплатно нас отправлять не хотят…

От волнения у неё стучали зубы. Она горячо уговаривала его:

— Миша, ты только не рассказывай никому, что ты это узнал… Нашим, а? Таньке, Владику? Вообще молчи…

Хотя он и не собирался никому рассказывать. Что-то непонятное, неведомое до сих пор распирало его изнутри.

— Мама, я не могу… — жаловался он. — Не могу…

Нельзя было долго сидеть на месте, что-то гоняло его из комнаты в кухню, из кухни в комнату, но было немыслимо выйти из дому.

Он уже два дня не открывал лицейский сайт. Боялся того момента, когда не сможет зайти как администратор. Твердил: «Так всё равно теперь — совсем не интересно уже». Но теперь он сказал себе: «Я загляну только на минутку, как обычный погльзователь. Посмотрю, вдруг и на форуме про папу написали». Он не представлял, что стал бы делать тогда. Но, к счастью, новых сообщений не было. Их вообще теперь появлялось мало, и все они касались учёбы. Кто-нибудь забыл записать задание или нашёл в методичке опечатку. Завуч писала, что будет заседание совета старшеклассников, и незнакомые Мишке люди откликались:

«Понял, приду».

«Приду».

«А я не могу, у меня справка есть».

И это было всё со вчерашнего дня. Сейчас на сайте кроме Мишки был только один пользователь, и он зарегистрировался всего-то 12 минут назад. Пользователя звали Лёша Михайлов.

Мишка поморщился и закрыл школьный сайт.

Михайлов облегчённо вздохнул, увидев, что Прокопьев ушёл с сайта. Последние 12 минут Лёхич сидел в напряжении, ждал, что напишут ему одноклассники, готовился отбиваться: «Я ведь есть! И я здесь учусь!»

Прокопьев уже однажды удалял его с сайта, а он упрямо зарегистрировался снова, не замечая, что форум теперь стал никому не интересен. Мало ли площадок в интернете, куда можно переметнуться, назвав себя, как сам захочешь и знать, что за тобой не смотрят никакие учителя. А здесь — так и быть, нате вам наши имена-фамилии, а нас самих не будет. Но Лёхич всё ждал, когда появится кто-то из одноклассников, всё не уходил. Думал: «Пусть только спросят, почему я здесь!»

Никто не спрашивал.

Он поискал на форуме Майракпак — её не было. Да, Прокопьев же говорил, она не учится с ними. А учителя решили, что чужим здесь не место. Запоздало пришла мысль, что он мог бы застать её — если бы решился зарегистрироваться снова ещё позавчера. Может, её удалили отсюда только вчера вечером. Или даже сегодня. «Привет! — написал бы он ей теперь. — Видишь, я теперь под своим именем!»

Он открыл новую вкладку и решил поискать в сети Майракпак. Но, похоже, на всех мыслимых сайтах, где она только могла быть — если бы он только знал, на каких именно! — она была под каким-то другим именем. Найти её было невозможно, но он представлял, как найдёт её, и уже мысленно рассказывал ей о своих бедах, но и о радостях тоже.

«Этот Прокопьев, он знаешь как опозорился? Он только притворялся, что такой весь отличник, а — на самом деле, ты знаешь, что? Ребята говорят, у него отец воровал, а мать — попрошайка… Это же..» — он постарался улыбнуться. Она должна была понять, почему это для него так важно. — «Это ещё хуже, чем когда на рынке стоишь… Моя мама на рынке. И пьёт. А у него — ещё хуже».

Что-то шло в его рассказе не так, и он не мог понять, что. Но ему казалось, что Майракпак давно бы его перебила. Может, она сказала бы, что именно ей непонятно — и он смог бы тогда объяснить ей. А теперь он чувствовал, что запутался.

«Ты его маму не видела! — оправдывался он перед ней. — А я видел. У них в семье куча детей. И моя мама говорит, они все думают, что они какие-то там особенные…»

Он вспомнил лицо Мишки, идущего к нему, свой ужас оттого, что сейчас будет — и сразу же толчок, непонятно чей. Это Ярдыков был, он сам сознался. А Иванов подхватил его, Лёхича, и придал ускорения, так что он против своей воли побежал, вытянув руки, вперёд, и если бы не доска, то упал бы, растянулся — вот все бы порадовались…

Прокопьев сегодня ушёл с уроков, ни у кого не спросясь. И Лёхич тоже хотел уйти, но раздевалка была закрыта. На переменах он держался в стороне от своих одноклассников, но в туалете Борька Иванов всё-таки подошёл к нему и спросил, как ему показалось, вполне дружелюбно и даже ласково:

— А ты знаешь, как это — щелбан с оттяжкой?

— Не… — мотнул головой растерянный Хича.

И тут же его отбросило назад от тычка в лоб и на секунду сделалось ничего не видно.

— Вот так, — покровительственно объяснил Иванов. — А если учителям расскажешь, то будет ещё знаешь как? Вот так…

Лёхич двумя руками прикрыл голову и отпрянул.

— Ну ладно, иди, — разрешил ему Иванов.

И Хича видел, что его просто распирает презрение.

Иванов не задумывался, что происходит с ним. Он давно уже слыхал дома про то, что Прокопьев-старший был никудышный слесарь и при том въедливый человек, прилипчивый, как замазка. «Послушаешь его — так ведь и вправду выходило, что он кругом прав, и ему не угодили! — удивлялся дедушка. — О покойниках, понятно, или хорошо, или никак — да только я ночи не спал, думал, как увольнять его станем, чтоб без сучка без задоринки — так, чтобы в суд он на нас не подал».

После мастерской Мишкиного папу никуда больше в городе работать не брали. И Мишкина мама ходила к Борькиному деду просить за отца прощения, и он после разводил руками и посмеивался над собой: «Не устоял. Махонькая, нос крючком, патлы дыбом стоят. И эти глазищи её круглые. Вижу — а ведь и верит, что Сашка Прокопьев святой. Такое сыграть невозможно, не… Нам-то он человек-замазка, а ей — святой. Во женщина! «Я, говорит, умоляю вас!» Небось, и в лицее тоже умоляла за сына, такая за своих куда хошь пойдёт…»

— А что за Мишку умолять, он же отличник. Он лучше всех учится, — сказал Борька.

И дед отчего-то обрадовался:

— Ну, может, и выйдет из него толк. С такой-то мамашей, да если у самого голова светлая…

Сам Борька учился так себе, и он стушевался при дедовых словах. Думал, что сейчас речь пойдёт про оценки, но дед сказал:

— А ты гляди, не болтай лишнего в классе. Пришёл парень учиться — пускай учится…

Борька и молчал. Хотя разве ему не обидно было, что лучший друг теперь переметнулся к Прокопьеву с Ярдыковым? На переменах все трое отходили к окну, секретничали — Борька попробовал тоже войти в их круг, но даже делать мультики шаг за шагом ему показалось скучно, он путался в самых мелочах, в элементах, в тэгах, а Катушкин уже трещал об этом обо всём с такой скоростью, что Борька не всё улавливал. Он подозревал, что он не такой умный, как кто-то ещё, не только с Прокопьевым ему было не тягаться — даже с Катушкиным.

«А зато я никому не рассказываю секрет», — утешал себя Борька.

Дед говорил ему, что настоящий мужик — не болтливый, не многословный. И тут вдруг он повёлся, пошёл вслед за Локтевой, подтвердил: «Да, мол, всё так, только штучки, которые Мишкин отец украл — это ключи были, элементарно же!»

Ну да, ключи, но что это меняет? Элька, может, никогда и простого гаечного ключа не видела! Это он, Борька, разбирается в инструментах — научился у дедушки в мастерской… А вовсе не у папы! Папа с мамой на Севере, Борька видит их только несколько раз в году! Он живёт с дедушкой. Вот он и заспорил, когда Локтева про папу сказала. И для чего-то начал Мишке про его папу всё объяснять. Так само собой вышло.

«Что я делаю? Я ведь обещал деду, что не стану болтать!» — испугался он и тут же увидел Хичу, изображавшего Мишкину маму. И в нём поднялся такой стыд оттого, что не удержал он язык за зубами, что было просто необходимо сделать что-нибудь с Хичей, с этим последователем, подхватывателем его слов. Как будто таким образом можно было откатить время назад и отменить предыдущее действие.

Лёша Михайлов тоже думал о том, как хорошо было бы, если б сегодня было ещё вчера. Или позавчера.

Два дня он представлял, как бы Майракпак удивилась, если бы он смог рассказать ей, что будет представлять свой класс на поэтическом фестивале. Жаль, что она не из лицея и не сможет прийти на фестиваль, послушать, как он читать будет. Лёша так ясно рисовал себе лицейский актовый зал. Все смотрят на него, а он читает стихи. И среди зрителей — черноволосая строгая девушка, — почему-то Майракпак представлялась ему строгой и черноволосой. Как узнала она о фестивале, как её пропустили на входе — не важно, главное — она была здесь…

Теперь это больше представлять не хотелось. Он чувствовал, что что-то сорвалось в его жизни, как будто он поднимался, карабкался вверх по крутой стене и вдруг снова скатился вниз. И он старался больше не думать о поэтическом фестивале — иначе откуда ни возьмись возникала уверенность, что нигде ему уже за свой класс выступать не придётся. И то, что Галина Николаевна велела не приходить завтра без мамы, вовсем не значит, что маме велят смотреть за ним лучше и как-то воспитывать, а может, даже всыпать ему. Нет, маме велят забирать его документы из лицея, и ни в какой гуманитарный класс его не возьмут. А почему? Неужто из-за того, что он просто изобралил маму Прокопьева? Вот так он её показал… Нет, он только хотел показать её… Или всё-таки показал?

«Так показал или нет?» — спрашивала у неё Майракпак. Он понял, что путается, что рассказывает неправду.

«Ну, хочешь, я перед Прокопьевым извинюсь завтра? Хочешь?» — в запальчивости спросил он у Майракпак.

Она засомневалась:

«А ты сможешь?».

И он решил, что точно, подойдёт и извинится, пусть даже Прокопьев, как Иванов, даст ему щелбан с оттяжкой. Это же только в первый миг очень больно, а потом можно, как и задумал, сказать: «Извини меня». Как будто она сможет узнать откуда-то, что он смог.

И потом, когда он уже стал взрослым, ему нет-нет да и казалось, что она может видеть его. Он даже спрашивал себя иногда: «Что сказала бы сейчас Майракпак?»

Учёбу в физико-математическом классе он вспоминал как необыкновенно тяжёлое время. «Как только оно закончилось?» — говорил он себе.

Но это было и время чудес, когда откуда ни возьмись появлялись разные люди — и впрямь как ангелы — чтобы спасти его. Тот рабочий на стройке, потом маленькие Котовы. Химичка Мария Андреевна. И самое главное — Майракпак, которая то ли существовала в реальности, то ли нет.

Мишка решил, что никто никогда не узнает, кто была Майракпак, и Лёша никогда о том не узнал. Но у него осталось в памяти, что когда тебе совсем плохо, может появиться кто-то, кто скажет, например: «Ты ненормальный». Или «Тебе надо было ещё не так врезать». И это будут самые правильные, самые спасительные слова.

Мишка сказал себе, что ни за что не пойдёт больше в лицей. И назавтра он в самом деле остался дома. В полусне нашёл свой телефон и отключил будильник.

Мишкин сигнал — колокольчик — звучал раньше всех. Танька с Владькой знали, что им ещё сорок минут — почти целый урок можно спать. А в этот раз Танька поднялась без пяти семь под свой «Вальс цветов» и увидела, что со второго этажа кровати свисает его рука.

— Миша, а ты… — начала она.

Но мама приобняла её и подтолкнула в сторону ванной. Мишка слышал сквозь сон, как она поторапливала их обоих, Владьку с Танькой, как они спорили из-за чего-то за столом, как потом закрылась за ними входная дверь. Тогда он встал. За окном было бело, а в доме непривычно пусто, и только Сашкины возгласы доносились с кухни, да мама тихонько успокаивала её. Внутри у Мишки сидела заноза, она больно царапала то в груди, то в животе, и он не знал, как от неё избавиться. Было, похоже, как если, например, болит зуб — смотришь вокруг и думаешь, как здорово всё вокруг, как радовался бы ты сейчас — вот если бы только зуб не болел.

За столом мама сказала ему:

— Я попрошу тётю Машу забрать к себе Сашку. А мы съездим с тобой за картошкой. У нас дома закончилась.

И он подумал:

«Хорошо, что утро. Никто меня из лицея не увидит».

Картошку привозили из деревни, от папиной родни, по осени, и хранили потом в гараже дяди Славы, с которым папа работал когда-то в автомастерской. Мишка приходил в гараж сначала вместе с папой, а потом стал с мамой ходить.

Он помнил, как в первый раз показал маме, как найти дяди Славин гараж. Они доехали на троллейбусе до гаражного кооператива, а потом он вёл маму по территории, где были свои улицы и свои тупики. Запертые двери гаражей внушали страх. Казалось, что вот-вот из-за поворота выйдет ватага, которую Мишка встречал уже… Хотя это и было на другом конце города. И мама тоже, чувствовалось, боялась безлюдья. Поблизости брехали собаки. Не ясно было, где они, чьи и что у них на уме. И когда Мишка нашёл нужный гараж, они долго не могли справиться с замком, и потом пришлось отгребать снег, чтобы открылись двери.

Вовнутрь входили, как в жилище большого животного, которое глядело мутными фарами и, казалось, вот-вот повернётся и шумно вздохнёт. И кто знает, что тогда ждать от него. С тех пор прошло уже три года, и Мищка, конечно, перестал бояться. Но у него и теперь каждый раз, когда он входил в гараж, возникало чувство, что они тревожат кого-то живого, ушедшего в зимнюю спячку. Машина у дяди Славы давно была другая, прежний «москвич» он продал на запчасти, но это ничего не меняло.

Теперь опять надо было ехать в гараж. Мишка с мамой взяли два брезентовых рюкзака, и пока они шли к остановке, мама сказала ему:

— Я поговорю, чтобы тебе разрешили учиться дома. Ты потянешь. Сейчас можно учиться дома.

А он только поморщился в ответ. Он вообще не хотел думать про то, как теперь станет учиться. С утра ему звонили уже Ярдыков, Иванов и Катушкин — он сбрасывал все звонки. И Кирка для чего-то ему звонила. Мишка думал: «Видать, рассказали ей — про отца. Вот и хочет спросить, как же это… Она меня по лицу гладила — вот так, а папка в мастерской взял ключи».

Он ясно вспомнил, как ходил с мамой и Владькой на папину работу. И как мама потом щебетала: «Только папе не говори, что мы здесь!» И с Владькой она ходила потом, без него. Мишка тогда не пытался понять, для чего, а теперь вдруг осознал очень ясно: мама всё время ходила просить за папу!

В троллейбусе оказалось много народа. Им удалось занять два сидения у задней двери, но к ним почти сразу же с передней площадки протиснулись две бабушки — одна совсем старенькая, высохшая, в чёрном, другая помоложе, розовощёкая. Может быть, мать и дочка.

— Вот ребята, — сказала про них старшая бабушка младшей.

Мишка, сидевший возле окна, сунул свой рюкзак маме, а сам поспешно поднялся и выбрался в проход. А мама только хотела подвинуться к окну, но румяная сказала:

— Мы же вдвоём.

И мама, подхватив оба пустых рюкзака, вскочила с сидения.

Кондуктор двигалась как раз ей навстречу, вдавливаясь, ввинчиваясь между стоявшими пассажирами, орудуя и плечами и бёдрами, и повторяя:

— Проходим по салону, проходим! Середина свободная! Проходим по салону!

Мама прижимала к себе рюкзаки, чтобы их не утащило общим течением пассажиров, и Мишка даже не мог протянуть руку, чтобы забрать их, и, наконец, мама выдохнула:

— Не могу больше. Пошли пешком.

И они стали протискиваться к выходу, хотя до гаражей оставалось ещё остановок пять или шесть.

На улице мама стала привычно оправдываться:

— Папа говорил, что я безопасная! Что по мне видно, что со мной можно хоть как. Поэтому, если кому что-нибудь нужно, подходят сразу ко мне.

Мишка слышал уже много раз. Про то, что маме становится плохо в толпе. Она и сейчас стояла на пустой улице среди белизны и никак не могла восстановить ритм дыхания. Она взрослая. И у неё что-то с сердцем. Но почему-то её всегда поднимают с места в троллейбусах. Поди пойми, почему. Тётя Маша однажды со смехом сказала маме: «Сама виновата! Выглядишь как девочка!»

И в смехе её Мишка нотки зависти услыхал, едва различимые, и удивился им. Он тогда ещё у Кирки проводил все дни, и он вспомнил, как Киркина мама при нём говорила кому-то по телефону: «Сейчас на свой возраст выглядит только прислуга! Ты знала, что мы с моей Светкой одноклассницы? Но это между нами. Да и кто поверит тебе! Мне и про Кирку не верят, что это моя дочь. Ты видела её? Ей сейчас уже все восемнадцать дашь! А станет постарше — будет свой возраст в другую сторону менять, как мы с тобой. Мы — девочки, мы всю жизнь с возрастом играем…»

Должно быть, с какой-то подружкой говорила. И смеялась при этом тонко, переливчато— у Кирки от мамы такой смех. «Поняли, мол? Мне сейчас смешно!» Мишка теперь вспомнил и поморщился. Мама у него так не смеётся. Она вообще не смеётся, когда ей не хочется. И он первый раз думал о том, хорошо это или нет.

Он смотрел на свою маму искоса. Она не похожа была на девочку. У девочек седых волос не бывает, а у неё вон сколько торчит из-под шапки. И морщинки от глаз тянутся вниз. Всё правильно, мама должна быть как мама, а не как старшеклассница…

Она улыбается ему через силу.

— Папа говорил, по мне видно, что у меня зубов нет. В переносном смысле.

— Папа говорил! — перебивает её Мишка. — Сколько можно: папа про то, про это говорил? Сколько можно про него вспоминать?

Мама испуганно смотрит на него. Мишка снова отмечает мельком: да, точно, точно, он выше её! Но ненамного пока, их лица почти рядом. И он говорит ей в лицо:

— Он же был… он просто позорище… И на работе ключи украл… И в ванне он меня искупал в пижаме, потому что он был злой человек и не любил нас. У других отцы так не делают. А ты всё носишься с ним: «Ах, папа, папа!» Над тобой уже всё смеются!

— Что ты говоришь? — растерянно спрашивает мама. — Смеются? Кто надо мной смеётся?

— Все, — говорит Мишка. — И Хича любимый твой. Знаешь, как он тебя передразнивает?

И Мишка сгорбился и прошёл два шага мимо неё по снегу, проблеял:

— «Ах, у меня детей много!»

До неё, кажется, всё не доходило никак, что он говорил.

— Хича тебя передразнивает! — втолковывал он ей. — И все кругом — тоже! Вот Элька Локтева…

Эта Локтева вдруг вспомнилась ему ярко-ярко, просто встала перед глазами. Заноза Элька. А за ней были ещё лица, мутные, неотличимые. И все они готовы были сморщиться в улыбке, как Хича, запищать: «Ах, детей много!»

— Меня Кирка бросила, из-за того, что нас у тебя много! И что мы бедные из-за этого, — объявил он.

И мама тогда растерянно проговорила:

— Как — много? Вас? Что, должно было кого-то не быть?

Он отступил на шаг, а она теперь, наоборот, наступала на него и спрашивала:

— Кого же? Скажи мне, кого же из вас должно было не быть?

И ему слышалось: «Уж не тебя ли? Я ведь могла бы, могла бы сделать так, чтобы кого-то из вас совсем не было…»

— Первых детей… — испуганно ответил он, — первых детей обычно рожают, а уже потом смотрят, потянут ещё или нет…

Парень, которому в этом году, осенью, будет уже пятнадцать лет, вполне может знать, что первого ребёнка надо родить на свет, вовремя он пришёлся или не вовремя, иначе потом может вообще никто не родится. Про это все слышали, и во дворе, и в лицее. Мама сама, небось, это знала ещё в школе. И было непонятно, почему она застыла сейчас. И она бы сама не смогла объяснить, почему показалось, что всё вокруг рушится, распадается на кусочки, и она сама распадается на кусочки, и ей даже не жаль было распадаться. «Всё незачем, — думала она. — Вообще всё».

Как вдруг кто-то внутри сказал ей: «Этих нормально расти! Чтобы с ними так не было». Под «этими» — она сраза поняла — имелись в виду Танька, Владька и Сашка. «А Миша уже вполне взрослый, взрослее меня. Он не пропадёт, — подумала мама. — К тому же талант у него… Выручит, если что, его талант. Этих надо растить…»

И она вдохнула воздуха и опять задышала. Бросила Мишке:

— Умный ты… Ну что, идём за картошкой? Тётя Маша там с Сашкой, наверно, уже свихнулась…

Мишка в этот день понял, как плохо бывает куда-то идти вместе с родителями. Не зря многие ребята нигде с мамами вместе бывать не любят! Он поглядывал на неё сбоку, она шла чуть впереди, согнувшись, как всегда, быстрым шагом, и было непонятно, почему он должен поспешать за ней, как на ниточке, почему должен что-то делать с ней вместе. Сколько угодно его одноклассников никогда не спускались в гаражный погреб, пока мама держит у тебя над головой лампу на тонком проводе, и ты погружаешься в испарения картофельной гнили, и с полок к тебе густо тянутся белые ростки, точно черви. Мишка потянул с полки одну сетку с картошкой — и она сразу соскользнула вниз и руку ему так дёрнуло, что он едва удержался на лестнице. И мама в этот самый момент совершенно бесполезно схватила его за воротник.

— Давай, поднимай сюда, — сказала она. Мишка скрипнул зубами. На лестнице вдвоём было не удержаться. Кое-как ему удалось поднять к люку сетку с картошкой, мама перехватила её, и, наконец, картошку высыпали на полу у заднего колеса «хонды». Здесь обламывали ростки и кидали в ведро — Мишка должен был высыпать их потом на помойную кучу, до которой надо было пройти через три проулка. И потом он должен был набить ведро снегом, и мама высыпала снег на пол и сметала его веником, повторяя:

— Надо пол чистым после себя оставить…

И с полки, где лежал молоток и гвозди в консервной банке, она тоже зачем-то смахнула пыль и сказала:

— Спасибо дяде Славе. Если бы не дядя Слава, где бы мы хранили картошку?

И Мишке слышалось: «Были же у папы друзья! Вот, видишь, о нас и теперь заботятся. Значит, не совсем он был пропащий!» Он мысленно отвечал маме: «Да это же не потому, что друзья! Это потому, что всем жалко нас! Вот нам вторые ключи и оставили!»

Когда они шли снова к троллейбусу, теперь уже с набитыми рюкзаками, Мишка почувствовал в кармане вибрацию — он телефон на беззвучный режим поставил. И он не стал смотреть, кто звонит. Мама чуть обогнала его, он сказал ей в спину:

— Это… Вот…

Она оглянулась. И тогда он сказал, сразу резко, чтобы она не стала его отговаривать:

— Я поеду учиться в лицей-интернат.

И она неожиданно сразу согласилась, так, что он сам удивился:

— Да, наверно, так для тебя будет лучше.

И добавила успокаивающе:

— Я смогу тебе присылать… Ты ни в чем не будешь нуждаться, у меня сейчас хорошие заказы пошли.

Он ответил:

— Я же буду на полном обеспечении.

Было странно, что мама и не думает отговаривать его. Наоборот, она радовалась:

— Там ведь никто не знает ни меня, ни папу… Всё будет зависеть от тебя, как сам себя покажешь!

И она улыбнулась ему странной улыбкой, какой он у неё не помнил:

— Ты сможешь даже не говорить, что у нас детей много, если тебе стыдно…

И получалось, что пути назад нет. На всякий случай он сообщил:

— Химичка мне сказала, что дадут характеристику, с которой только в тюрьму.

Но мама легко ответила:

— Понятно, в лицее не хотят, чтоб ты уходил. А ты посмотри список документов, который тебе прислали. Нужна там вообще характеристика?

Он не мог вспомнить, нужна или нет. Зато вдруг вспомнилось, как он, сидя на кухне за компьютером, придумал себе новое имя — Ашим. «Я точно теперь Ашим, — удивился он. — Всё у меня стало наоборот».

Когда Андрей Петрович уговаривал его поступить в лицей-интернат, он представлял, что уже взял и согласился. А мама, испуганная, уговаривает его остаться дома: «Как же ты без нас?» И он слабо доказывает ей, что уже взрослый.

А получается всё наоборот. Мама говорит:

— Тебе будет лучше без нас, если мы тебя позорим. Это счастье, что тебя зовут. Ты уже взрослый, и тебе ехать надо.

Мишка смотрел ей в лицо и не мог вспомнить, когда её такой видел. Должно быть, когда кто-нибудь в доме болел… Или когда врачи сказали, что Сашку нет смысла везти в Москву. Маме тогда нужно было делать что-нибудь, в комнате или в кухне, хоть переставлять тарелки. Или хотя бы что-то говорить. Главное — не останавливаться. И теперь она бросала и бросала ему слова, так, точно речь шла о чём-то необязательном.

— Я завтра схожу насчёт тебя в лицей. Ты же знаешь, мне настроиться надо, чтобы говорить официально… А этому… Андрею Петровичу сегодня же позвоним, предупредим, что надо тебя поставить на довольствие.

Что-то рушилось в Мишкиной жизни, примерно так, как если пинают твоё тело, и ты уже не сопротивляешься, и боли от ударов почти не чувствуешь, и думаешь с удивлением про своих обидчиков: «Что же они так?»

И сейчас он думал: «Что же она так?»

Ощущение непоправимости происходящего то накатывало, то отпускало ненадолго. Он говорил себе: «Это я, это я сделал?» Мама стремительно становилась другой. Ему казалось: она уже держится с ним, как с обувным мастером или с электриком из жилконторы: «Вы нам то-то, а мы вам тогда вот то-то, и будем друг другом довольны». По ней было видно, что она уже поняла, что надо делать.

— Я такая, как есть, — говорила она ему. — Я уже сделала для тебя всё, что могла. И отец… он больше ничего сделать не может. И ты всё правильно говоришь…

«Я, точно, теперь Ашим», — повторял про себя Мишка.

У гаражей была конечная остановка. Они опять сели на заднее сидение, тяжелые рюкзаки взгромоздили себе на колени, и мама сказала: «Пускай хоть девяносто девять старух…»

Только они втащили свою ношу в дом, как мама, не раздеваясь, убежала за Сашкой, а Мишке велела оттащить картошку в комнату, к балконным дверям — там прохладней, и велела скоро её не ждать.

— Мы прогуляемся с Сашкой, — быстро говорила она. — Погода хорошая, снежок какой… Прогуляемся и по магазинам… Ты обедай без нас. И Танька с Владькой придут — пускай нас не ждут, обедают…

Танька с Владькой пришли совсем скоро. Мишка и не ждал их в такое время. Он позабыл, что в простой школе так рано уроки кончаются, и думал, что ещё долго будет дома один. Кажется, это было в первый раз в жизни. В большой семье ему ни разу не случалось остаться одному.

И теперь он стоял посреди комнаты, озираясь, точно впервые сюда попал. Владька, наверное, будет спать на его месте, на втором этаже. Картинки свои над его подушкой наклеит. Каких-нибудь собак, или опять цветы нарисует.

Над маминым диваном был пришпилен рисунок: на голубом небе огромный красный цветок с массивными, толстыми лепестками. В углу тонким краем виднелось жёлтое солнце. По небу плыло облако в виде парусника. Владьке, видать, хотелось нарисовать и море, и на море корабль, но цветок занимал слишком много места, и Владька придумал, как выйти из положения. Под цветком по линейке была проведена линия, и на ней была почти ровная надпись: «Комелия».

— Комелия! — вслух сказал Мишка. — Видно, что кто-то писал очень грамотный!

И постарался сам в ответ себе усмехнуться.

Хотя как проверишь, «а» надо или «о»? Нет никаких проверочных слов. Не «камень» же. И не «ком». Владьке, видать, показалось неправильным писать так, как слышится. Слышим «а», значит, надо «о». «Интересно, у меня так в младших классах было?» — подумал Мишка.

И тут в коридоре заскрежетал замок, и сразу же входная дверь широко распахнулась, ударившись о стену. И одновременно в коридор ввалились и Танька, и Владька. Им было не повернуться там в пуховиках и с рюкзаками. Оба вертелись, снимая рюкзаки и ботинки, и без остановки тараторили, стараясь в чём-то убедить друг друга. Танька кричала:

— Это не наш, это новенький, это совсем-совсем новенький! Я же всех знаю в микрорайоне!

А Владька спорил:

— Я его на прошлой физре видел! У нас физра на лыжах была, я бегу, бегу, вдруг вижу — а он стоит на лыжне, смотрит…

— Это другой был, я тебе говорю, другой! Это похожий на него, я его знаю! Это был Грэй, а этого я ещё не видела…

Всё было ясно — за ними по дороге увязался ничейный пёс. И Танька не могла смириться с тем, что брат видел его раньше. Она-то привыкла, что лучше всех знает окрестных кошек и собак.

В носках она наконец-то проскользнула в комнату, увидела Мишку, воскликнула:

— А, ты дома? А мама где?

И, не дожидаясь, его ответа, опять спросила:

— А что ты тихо сидишь? Мы думали, что тебя нет! Ты не заболел?

Мишка мотнул головой.

И сестра опять затрещала:

— Знаешь, у нас возле школы новая собака, мальчик, он такой, что просто смотрит и улыбается…

— Не новая собака! — крикнул опять младший брат. — Не новый мальчик!

Но Танька, видно, устала спорить, она только поглядела на него и опять повернулась к старшему брату:

— Мишка, помоги мне поскорей затащить кастрюлю с балкона.

На балконе в большой кастрюле стояли щи. Танька долбила лёд и скребла поварёшкой по дну — доставала крупные и мелкие косточки.

— И юшки нальём, — привычно распоряжалась она. — Мишка, погляди, у нас остались ещё банки от майонеза? Я пока — разогревать…

Наконец, Танька с Владькой ушли кормить бродячего пса.

Мишка подумал, сколько ещё их не будет дома.

Деньги у него были. Он так и не вернул маме деньги, которые она давала ему, уговаривая: «Сынок, плати за себя!» — а Киркин отец аккуратно складывал купюру с купюрой и всё это сгибал пополам и засовывал Мишке в карман со словами «Не бери в голову!». Они так и лежали у него на полке, в столе, он и он не думал про них. А теперь вспомнил.

В рюкзак Мишка положил пару книжек по математике, тетрадь, калькулятор, читалку, трусы и футболку, свернул комком тёплый свитер и тоже засунул вовнутрь. Попробовал запихать следом лицейскую форму, но тогда бы ничего больше не влезло, даже зубная паста. А надо было ещё взять кроссовки. Он вспомнил: «Я же буду на полном обеспечении. Значит, мне дадут форму!». Значит, свою везти было не нужно. Тем более, на слайдах, которые им показывали, у всех была совсем другая форма.

Документы ему пришлют, когда из лицея сделают запрос. Андрей Петрович говорил: «Главное — паспорт возьми…»

Он снова оглядел комнату. Спохватился, поднял с пола форму и повесил обратно в шкаф. Подумал: «Ничего не забыл?». Увидел опять Владькин рисунок. Подошёл к столу, выбрал фломастер и аккуратно пририсовал к букве «о» хвостик, так, чтобы получилась письменная «а».

Наконец, он вышел в подъезд. В это время на первом этаже хлопнула входная дверь, и он услыхал голоса Таньки и Владьки. Он ринулся вниз, мимо сестры и брата, и те смогли только ахнуть вдогонку:

— А ты куда-ааа?

— Я позвоню! Потом… — пообещал им Мишка.

— А мама… — начала спрашивать Танька, но он уже выскочил на улицу.

Он думал, что сразу же купит билет и уедет ближайшим рейсом. Но когда он добрался до автостанции, оказалось, что отсюда отходят только пригородные автобусы, а ему нужен автовокзал в Берёзках. Мишка ненавидел Берёзки, а что поделаешь? Он потратил час, чтобы дождаться нужной маршрутки и добраться на другой конец города. А потом оказалось, что нужный ему автобус отходит только через два часа.

Мишке не хотелось ни на секунду выходить из здания вокзала. Он купил котлету с хлебом в кафетерии, а потом сидел в тесноте, поставив рюкзак на колени и касаясь плечами кого-то слева и справа, и неудобно, близко к глазам, держал на рюкзаке телефон, играя в такую игру, где надо складывать одинаковые цифры, сначала двойки, потом четвёрки… У него было с собой задание от Андрея Петровича, которое он не успел сделать, но он играл в игру, с которой бы справился и малыш, и не мог оторваться.

Когда объявили его автобус, он пожалел, что надо вставать. На входе у него надорвали билет, а когда он поднялся по ступенькам, что-то застопорилось, люди топтались на месте впереди него и напирали сзади. Наконец, стало можно двигаться, и тут он услышал рялом:

— Куда с рюкзаком? Рюкзаки надо внизу ставить, в багажнике.

Это говорил ему мужчина, сидящий уже на своём месте возле прохода справа.

Слева отозвалась женщина:

— Для чего в багажник? Он его в ноги поставит. Под ноги хорошо вещи поставить, чтобы не отекали ноги…

И мужчина с готовностью продолжил разговор с женщиной:

— Носят рюкзаки, от этого люди пройти не могут…

А женщина бросила ответную фразу:

— Да большой ли у него рюкзак…

В Мишке всё росло и росло ощущение неуюта. Наконец, он отыскал своё место 27, точней, двойное — «27–28», и у окна уже сидел человек, который хмуро поглядел на него. Мишка подумал, что хотя бы не придётся с ним разговаривать. Но когда он сел у прохода, привычно поставив рюкзак на колени, человек, не поворачиваясь к нему, точно видел не глазами, а как-то ещё, распорядился:

— Ты рюкзак в ноги поставь. Мешать будет.

Мишка покрепче прижал к себе школьный рюкзак, сказал себе в утешение: «Я ведь еду. Зато я еду».

Тронулись, и теперь можно было позвонить маме. Он так решил: позвонит, когда уже отъедет от города, чтобы вернуться было уже нельзя. Он достал телефон, и на экране высветилось: «Подключите зарядное устройство». Он поспешно нажал «ОК», чтобы надпись исчезла. Его поразило, сколько у него непринятых звонков и непрочитанных сообщений.

Классная писала: «Миша, я не могу дозвониться. Перезвони». И требовала: «Пусть мама срочно позвонит мне!». Слово в слово за ней повторяли Алла Глебовна, химичка и завуч. Иванов и Ярдыков спрашивали: «Ты где?», «Что не в школе?», Кирка писала одно и то же, по очереди:

«Возьми трубку!»

«Перезвони мне!»

«Возьми трубку!»

«Перезвони мне!»

И он подумал: «Ишь, раскомандовалась!».

«Миша, у тебя всё в порядке?» — спрашивали его с незнакомого номера, и он подумал, что это Суркова.

Мама уже несколько раз написала ему:

«Ты где?»

«Мы тебя ждём дома».

«Напиши мне хоть что-нибудь!»

Дальше она писала уже без знаков препинания:

«Сынок Миша где ты»

«Прости меня напиши только пожалуйста ты живой»

«Как я до сих пор не позвонил ей?» — испугался Мишка и тут же увидел немой звонок — по экрану расходились круги, звук-то с утра был отключен. Мишка машинально, не глядя даже, кто это звонит, нажал на «ответить», и тут же услышал сбивчивое:

— Ты дурак, если сейчас перейдёшь из нашего класса! У меня тоже родители… Что ты думаешь, всем хорошо? Я когда папка в запое был, ходил с фингалом, и на футбол ходил, и на кружок к Алле Глебовне. Мне думаешь, не стыдно было с фингалом?

Это, конечно, Катушкин был. Мишка только сейчас узнал, что, оказывается, с фингалом ему было стыдно. И этот фингал вовсе не был свидетельством Сашкиных мальчишечьих подвигов — это его отец приезжал с заработков на Новый год.

— Он каждый раз начинает спрашивать: «Ты теперь в школе для умных учишься, видно, меня скоро, отца своего, не будешь и в грош ставить?» — торопливо говорил в телефоне Катушкин. А я ему: «Буду, буду тебя ставить!» А он не слушает, пьяный же…

Сашка торопился, он пытался доказать что-то Мишке, и тот не понимал, что. «У меня тоже родители…» — несколько раз повторял Сашка, сбивался, и Мишке показалось даже, что он вот-вот заплачет.

— Не плачь, — Саша, — испуганно сказал он и только потом удивился, что это он говорит так с высоким и прыгучим Катушкиным.

И вместе его ответа услышал пронзительный сигнал и металлическое: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

«Маме же позвонить надо!» — спохватился Мишка.

Но связь уже пропала. За окном был темнеющий на глазах, сливающийся в одну полосу лес. «Мы же будем проезжать какие-нибудь города, — утешил себя Мишка. — И там телефон будет снова ловить».

А пока надо было ждать, когда лес кончится.

Мишка обнял свой рюкзак, нахохлился. В голове само собой повторялось за мотором на одной ноте: «У-у-у-у…» Он засыпал, но этот звук опускался и в его сон, а вместе со звуком мотора с ним оставалось чувство, что ему плохо. Во сне он потянулся в глубину памяти за маминым спасительным «Я буду служить тебе вечно», и сразу проснулся и понял, что этого у него больше нет — маминого носатого растрёпанного профиля в полутьме и этого её шёпота отцу. Про это уже вспоминать нельзя, потому что сразу цепочкой вспоминается и Локтева с её секретом, и Хича, и они с мамой на чужой остановке, среди снега.

Он спросил себя, неужели всё бывшее с ним в лицее и потом случилось на самом деле — но не успел разобраться, снова стал опускаться в сон, растворяться в техническом гуле, и машинально шевельнул пальцами, скребнул ими по рюкзаку. Пальцы сами собой, без него, искали Киркину руку. Он вспомнил, что Кирки нет, есть только эсэмэски от неё.

«У меня что, совсем спасалок не осталось?» — спросил он у кого-то. «Спасалки» — это было про что вспоминать можешь, и он никак не находил, про что вспомнить, и, так и не найдя, опять засыпал. А там во сне кто-то был, у кого можно было всё узнать про спасалки — но он не успел, потому что его с силой потрясли за плечо, и он услышал обрывок фразы, которой никак не мог понять:

— Мне что, через ноги твои перелезать?

Он вспомнил, что уже слышал эти слова — кто-то раз за разом повторял и повторял их.

В автобусе горел свет, гула мотора не было, двери были раскрыты, оттуда тянуло морозным воздухом. Мишка встал и вышел наружу.

Он сразу узнал это место. Автобусы, которые выезжают из их города в сторону Москвы, всегда останавливаются здесь. Это самая первая станция на пути. Сюда приезжаешь уже в сумерках, но в свете фонарей можно разглядеть маленькие домики, одно-двухэтажные, вдоль дороги. У них треугольные крыши, и чердаки торчат клювиками вперёд. Мишка вспомнил, как удивлялась мама когда-то: «В наших местах так не строят. А ведь всего каких-нибудь двести километров отъехали…»

Домики были те самые, хотя мама говорила про них очень давно, когда Владька и Сашка ещё не жили на свете, а папа, наоборот, жил. И Мишка удивился, что помнит, как они вчетвером были здесь. А потом сам собой вспомнился берег и кусты у воды, густейшие кусты с узкими серо-зелёными узкими листьями, которыми можно порезаться. Это было уже у моря. Там в листьях жили улитки, такие хрупкие, что Танька никогда не могла взять какую-нибудь из них, не сломав панцирь.

Мишка подумал, что, может, улитки станут теперь его спасалками, и полоска ослепительной на солнце воды, и мамины слова в тёмной комнате: «Ёлки-палки, как я люблю путешествовать». Мама, казалось, была совсем рядом — взлохмаченная, обнимающая одной рукой Владьку, а другой Сашку. И в то же время он представлял её сидящей на корточках, показывавшей ему какое-то чудо морское, выброшенное на песок, рыбу с раскрытым ртом и колючками, торчавшими во все стороны. И папа тоже рассматривал рыбину. Всё стало теперь очень близко, и папа был жив, и мама никогда не говорила, что Мишке надо уехать из дома — потому что он не обидел её, не назвал посмешищем. Не было этого ничего! И мама никогда не писала на форуме под именем Майракпак. И не переписывалась ни с каким Юджином, потому что его, подлого Хича вообще не существовало на свете. А папа был тем добрым и рассеянным человеком, который так напряжённо думал свои мудрые мысли, что однажды искупал сына прямо в пижаме.

Всё это было близко к нему, всё было здесь, на площадке. Мишка помотал головой, огляделся. По краю площадки, кругом, стояли столы, за столами женщины торговали вяленой рыбой — всё так, как и в прошлый раз, девять лет назад. И какой рыбы здесь только нет! И длинные, полешками, щучки, и плоскобокие золотистые карпы. Должно быть, река близко.

Пассажиры торопятся, бегут через площадку к станции, к двери в полуподвал, в очередь выстраиваются к буквам М и Ж, а кто-то за площадь, к деревьям бежит, в овраг. И потом ещё можно успеть купить шоколадку и бутылку воды. И скорей назад — к своему автобусу. Они здесь тесно стоят, один только с площадки вырулит, и уже другой заезжает. Один даже, вон — двухэтажный. Здесь у посёлка дороги встречаются, перекрёсток. И можно отсюда, наконец, позвонить маме, сказать, что ты жив и спокойно едешь в лицей-интернат. Мишка достал телефон — и экран не загорелся, батарейка окончательно села.

Он подошёл к мужчинам, курившим возле автобуса, и остановился, стал глядеть в лица, выбирая, к кому обратиться. Не выбрав, сказал одному наугад:

— Дайте, пожалуйста, ваш телефон позвонить. У меня батарейка разрядилась.

Мужчина повенулся и оглядел Мишку нарочно внимательно, так, чтобы тот подумал: «Чего он так смотрит?»

— Дуй отсюда, — сказал мужчина. — Я тебе сейчас…

Он двинулся вперёд, и Мишка отпрянул.

И тогда второй сказал то ли своему товарищу, то ли никому, в воздух:

— Из целая группа здесь промышляет. Один подходит: «Дай телефон…»

Мишка не понял, чем промышляет неизвестная ему группа. Он поглядел на людей, вокруг — все вдруг обратили на него внимание.

— Я еду в этом автобусе, — обиженно сказал он.

Тут водитель автобуса засигналил, и мужчины потянулсь вовнутрь. Мишка стал подниматься за ними.

— А ты куда? — окликнул его водитель.

Он был чужой. И сидения были обиты жёлтым, а не салатовым. Мишка перепутал автобусы.

Он поспешно спрыгнул на землю, сопровождаемый чьим-то ворчанием. И тут же понял, что его автобус — вон он стоит, на нём красная надпись «Турист», а не синяя «Путник», он тоже готовится отъезжать и уже сигналит вовсю.

Мишка поспешно вскочил в автобус, и сразу его приняли голоса справа и слева, близко и в самом хвосте:

— Вот он…

— Ждите его…

— Набегался…

— Вот так отсылают одних, без присмотра…

Автобус тронулся и стал выруливать на шоссе.

«Сейчас мы уедем, и всё», — испугался Мишка.

Автобус увезёт его ещё дальше от дома. А он так и не позвонил маме. И кто знает, когда будет следующая станция, и позволит ли кто-нибудь позвонить оттуда. Мишка и сам знал, что свой мобильник давать незнакомым нельзя — разве что у тебя будут отнимать силой. Например, группа, которая как-нибудь промышляет — и ты не хочешь, например, опять сотрясение мозга… Как тогда, когда они ехали с мамой… Сколько она ещё будет ждать, пока он ей позвонит?

— Стойте, пожалуйста! — закричал Мишка водителю. — Я сейчас, только рюкзак возьму…

Он кинулся по проходу к своему сидению. Автобус проехал ещё и остановился.

— Так тебе здесь, что ли? Прибыл на место назначения? — спрашивали у Мишки.

И сами же отвечали за него:

— Прибыл, пошёл из автобуса, да за вещами вернулся… Рюкзак, говорит, забыл…

Люди привставали, оглядывались по сторонам, искали глазами друг друга — им не хотелось так быстро заканчивать неожиданно завязавшийся общий разговор.

— Вот так отправляют одних, без присмотра, — снова тянул кто-то.

А ему возражали:

— Большой парень, лет двенадцать уже, не меньше… Видать, сам по себе такой, дурачок…

И кто-то заступался за Мишку:

— Они все такие сейчас, вот у меня соседи…

Мишка уже выпрыгнул с рюкзаком в сугроб на обочине. И автобус двинулся дальше без него, унося разговор о нём куда-то вперёд по дороге, где по мобильнику скоро нельзя будет позвонить, связи среди леса не будет…

Мишка опять пошёл на площадку, к станции. Новый автобус заруливал сюда, громко сигналя, а ещё один только что встал у самых торговых рядов и пассажиры бежали занимать очередь к двери в полуподвал. В вехнем этаже над туалетом горел свет, и над крыльцом можно было прочитать вывеску «Пристанище пилигрима». Мишка подумал мельком, что это могло бы означать и как они здесь выговаривают такое название. И тут же перестал думать об этом, поднялся наверх и открыл дверь. Внутри всё было заполнено толкавшимися, переступавшими на месте людьми. Все говорили между собой — ни слова разобрать было нельзя. Стоявшие впереди напирали на стеклянную витрину, а за ней суетилась женщина по имени Люся — так окликнули её несколько раз те, кто знал, как её зовут. Она перешучивалась с покупателями и похохатывала, а сама быстро-быстро накладывала в тарелки салат и сосиски и макароны и хлопала об прилавок стаканчики, из которых торчали нитки чайных пакетиков.

Мишку толкали, он оправдывался, объяснял направо и налево:

— Мне только телефон зарядить.

И ввинчивался всё глубже в толпу.

А рядом спрашивали:

— Какой телефон? При чём здесь телефон?

И только он пробился к прилавку и начал: «А можно…», как его сзади взяли за плечи и с силой развернули к прилавку спиной и сказали: «Очередь, пацан».

Мишка выбрался снова к дверям. Очередь выглядела совсем безнадёжной. Он топтался на месте, закрыв глаза, а когда открыл их, увидел, что толпа стала гораздо реже. Она прибывала сюда волнами с каждым автобусом и быстро схлынывала назад, и наступало затишье, когда в кафе можно было увидеть только двоих-троих местных, а то и вообще никого.

Мишка опять кинулся к прилавку, вытягивая из рюкзака, точно змею, зарядник, и стараясь, чтоб запасная майка следом не выползла. Женщина за прилавком, огромная, на голову выше его, в белом халате и в коротких белёсых кудрях, рассматривала его с любопытством. И, наконец, поинтересовалась:

— Ты бегунок, что ли? Или не бегунок?

Мишка не понимал, о чём она спрашивает. А она, не дождавшись ответа, опять спросила:

— А кому звонить будешь? Номер-то помнишь наизусть?

Она втянула его за прилавок и достала из халата тёплый, разогревшийся то ли от старого аккумулятора, то ли от её тела мобильник. И только Мишка набрал номер, как раздался неопределённый, непонятный полустон-полувскрик. Мама всегда отвечала на звонки испуганно, а теперь, когда у неё пропал сын, ей звонили с незнакомого номера.

Мишка поспешно сказал:

— Мам, мам, это я!

И почти сразу расплакался:

— Мама, прости меня!

— Где ты! — кричала мама так, что уху больно было, — где ты скажи, скажи, Миша!

Он назвал станцию.

— Бегунок всё-таки, — сказали над другим его ухом, и Люся взяла из его рук телефон.

— Слушай меня! — командовала она Мишиной мамой. — Я отправлю к тебе его! Где вы живёте? В самом городе? Скоро автобус будет к вам, и я посажу его. Да. Возьмут его в автобус. Встречай… Где там у вас встречают? Найдёшь. Номер автобуса я тебе скажу. Позвоню. Вот с этого номера, да. Люся я. Люся… Да зашёл вот он — твой бегунок, не реви. Скоро автобус будет, в другой раз гляди за парнем… Ну, не реви ты, слышишь меня?

Люся работала в кафетерии уже тридцать лет, и по возрасту её давно надо было звать по имени-отчеству, но её не звали, да и сама она казалась себе вечной и ничуть не поменявшейся. Иногда ей казалось, что она только вчера пришла в этот кафетерий с мудрёным названием, а иногда — что она здесь уже много-много лет, не тридцать, а, например, сто или тысячу.

Мишка видел перед собой человека, который совершенно иначе жил, чем он сам, и по-другому смотрел на мир. Этот человек сильнее отличался от него, чем все мажоры в классе, приезжавшие с зимних каникул загорелыми дочерна. И дело было не в том, что Люся взрослая. Он чувствовал, что она была другой, чем мама или, например, тётя Маша.

И это в самом деле было так. У Люси, например, была удивительная память. Каждый день она видела множество лиц. И вечерами, когда она закрывала глаза и начинала засыпать, перед глазами вставало чьё-то случайно выхваченное из очереди лицо. И оно поворачивалось к ней, человек, о котором она ничего не знала, смотрел на неё пристально, и тогда Люся вздрагивала и открывала глаза, чтобы чужое лицо исчезло. Назавтра она видела ещё кого-нибудь из дневной толпы, и она не знала, кого её память выберет, чтобы показать ей перед сном в следующий раз. Запоминала-то её память всех подряд, и Люся всегда могла выделить в толпе тех, кого она видит не в первый раз. Бывает же, что человеку часто приходится ездить по одному и тому же маршруту, в Москву и домой, в свой городок, и тогда на остановке этот человек забегает перекусить в кафетерии, или хотя бы купить бутылку воды. И Люся из-за прилавка глядела на него уже с такой свойской улыбкой, что человеку не ничего не оставалось, как поздороваться и вспомнить случайно услышанное имя: «Да Люсей её зовут, Люсей!»

А уж водители автобусов и вовсе были с ней накоротке, и Люся не думала о том, возьмёт ли кто с собой бегунка без денег — денег-то у Мишки и не осталось, всё ушло на билет — а только о том, скоро ли здесь будет Андрюшка или Михалыч, или уж Николай Петрович… Она про всех помнила, кто на каком маршруте работает.

Скоро Мишка уже сидел на откидном сидении — сзади высоко над ним были места пассажиров, а слева, с ним вровень, сидел водитель. Перед Мишкой, от ботинок и до макушки и выше, до потолка, было стекло, и в нём бежали вперёд, ощупывая дорогу, жёлтые световые пятна, а навстречу летели чужие огни. Казалось, только в последнюю секунду им удавалось увильнуть в сторону, уйти от столкновения.

— Ву-у! Ву-у! — говорили они каждый раз.

Мишка вспомнил, что автобус прибудёт в Берёзки. На автовокзал. В Берёзках папа лечился в больнице, пока его не выписали домой умирать. А его, Мишку, там били однажды поселковые, много на одного, и его потом тошнило и весь мир поворачивался сперва боком, а после и вообще вверх ногами. А ещё в Берёзках живёт какая-то Киркина родня. Кирка сказала, что её к родне отправляли в ссылку, а когда он спросил, как это, она неловко перевела разговор на что-то ещё. Поэтому он и запомнил про ссылку, хотя многое из того, о чём они говорили, он забыл, а скоро, наверно, он и вовсе забудет Кирку, забудет, что она была для него какой-то особенной, ему совсем не больно будет думать про неё… Да ему теперь стало совсем не больно. Странно, что он вспомнил Кирку, когда его ждёт встреча с мамой…

Но когда он уже обнимал маму на площадке между автобусами и мама плакала в голос и то и дело отодвигала он него лицо, чтобы ещё раз на него поглядеть, прежде чем снова накрепко прижать к себе, он увидел за маминым плечом Кирку. Она вышла на крыльцо вокзала и теперь смотрела в упор на него и на маму.

Кирка показалась Мишке ненастоящей, пришедшей из того мира, где папа, живой, рассматривает выброшенную из моря рыбину. И Мишка даже не удивился. И папа, и Кирка были в его жизни, значит, они и сейчас где-то есть, рядом с ним. Он чётко помнил, что папа умер, а Кирка бросила его. Но это сейчас. А жизнь — это не только то, что сейчас. Это ещё и то, что с тобой всегда будет.

Но мама вдруг резко обернулась назад, поглядела на Кирку, точно не сразу смогла вспомнить её. А потом спросила растерянно:

— Кира? Ты как здесь?

И тогда Кирка спрыгнула с крыльца и пошла к ним, и на ходу заговорила, как запела на одной ноте:

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Здравствуй, Миша. Вот так встретились! Я ведь сейчас в Берёзках, у тётки, живу…

— В ссылке, — машинально продолжил Мишка.

И мама тогда спросила по инерции:

— Как это — в ссылке?

Ей не было интересно сейчас, кто мог отправить Кирку в Берёзки в ссылку и для чего, но Кирка ухватилась за её вопрос, и заговорила быстро, уже без своей вежливой отчуждённости, так и посыпала словами, как только она умела:

— Папа говорит, я не знаю, как люди живут, которые ценят каждую копейку, и я сама не зарабатываю ещё. Ему же теперь за айфон платить…

— За какой айфон? — отозвался Мишка, и тут же ему представилась красная, шмыгающая носом Элька, держащая разбитый айфон.

— Так я же у Локтевой разбила всё, что там было у неё в рюкзаке, — ответила Кирка. — Папка говорит, что человек отвечает и думать надо. А я и думала — сейчас плакать начнёт по своему айфончику и не скажет ничего про тебя… И про вас… — она поглядела на Мишкину маму: — Я ведь ничего не говорила про вас… Как вы у папки деньги просили, это всё Элька. Я думала, она заплачет, у неё тушь потечёт, ей надо же будет поскорей умываться… А она потом всё равно сказала…

Мама сглотнула с трудом. Приобняла Кирку.

— Успокойся, пожалуйста. Тебе надо домой. Уже поздно. Позвони папе, чтобы забрал тебя отсюда.

И Кирка всплеснула руками:

— Да вы, не поняли, я же говорю, я в ссылке! Я как перестаю это… копейку считать и помнить, что всё достаётся трудом, так папа меня отправляет к тётке, чтоб не забывала, как простые люди живут, — и она нервно хихикнула. — У них две комнаты, и если эта дверь закрывается, тогда только эту можно открыть, а если обе сразу хочешь открыть, тогда они упираются друг в дружку и не пройдёшь…

Мишке вспомнил, что он уже слышал про двери.

— Значит, надо идти к тёте, — мягко сказала мама. — Тётя, наверно, волнуется.

— Как же — волнуется, — отмахнулась Кирка. — Папка им столько оставляет на мой прокорм, что им с дядь Ваней не снилось. Двоюродные оба теперь у родителей клянчат: а купим наушники? А коньки? А велосипед? У нас же теперь деньги есть за Кирку! — и она шмыгнула носом. — Спасибо они мне должны говорить, что меня к ним отправили. Так нет, братья всё время хихикают. И за столом под локти толкают. А тётка только и знает дёргать…

И Кирка изобразила противным голосом:

— «Кирочка, иди пыль вытирать! Кирочка, иди научу тебя, как правильно мыть посуду! У нас, Кирочка, домработницы нету!» — и снова хихикнула. — Как будто в этом я виновата! На папкины деньги запросто могли бы кого-то нанять…

Мама и Мишка слушали её молча. А она вдруг стала оправдываться:

— Я думала, начнут выяснять, почему я так сделала, чего ради вытряхнула Элькин рюкзак, классуха к нам прибежит… Я ведь не знала, что они меня сразу утащат. Я им говорю: «Мне нельзя из класса!» А им всё равно. Вот Элька всё про тебя и сказала. А потом и этот Михайлов ещё… Мне наши рассказывали, как Борька ему потом врезал! Если бы не классная доска, то летел бы Хича до самого космоса!

И она повернулась к Мишке:

— Ты не волнуйся, Михайлов с нами больше не учится…

— Как — не учится?! — вместе спросили и мама, и Мишка. Только Мишка — с оттенком радости в голосе, а мама обеспокоенно.

— Сегодня его на уроках уже не было, — успокаивающе ответила Кирка. — Я же опоздала на целые полчаса, мне отсюда теперь ездить. А утром из Берёзок маршрутки полные, не влезешь в них. Снимаю пальто в раздевалке, слышу — кто-то идёт. А это классная, а с ней и Михайлов с мамой. Подошли к самой раздевалке, классная говорит: «В общем, вы поняли меня. Лёша не тянет. Он в математике полный нуль». Так и сказала! «Даже, — говорит, — если мы закроем глаза на то, что ребята в классе его не принимают, будем смотреть на одну учёбу… Лицей, мол, это для способных детей…» Тут слышу — ещё кто-то бежит. Каблучки — цоп-цоп-цоп! А это химичка, Мария Андреевна. Он же у неё в любимчиках! И сразу начала: «Ах, зачем сразу уходить из лицея, можно попробовать в гуманитарные класс, вы лучше пойдите к директору…» Тут наша Галина Николаевна как вспылила! «В гуманитарные, — говорит, — тоже принимают по результатам экзаменов, кто же зачислит его вот так в середине года? И вы уверены, — спрашивает, — Мария Андреевна, что он там языки потянет?». И правда, они же там по два языка изучают! — перебила сама себя Кирка. — А некоторые и по три. Как мы математику, так они иностранный язык…

— А что с этим Михайловым? — напомнила мама.

Кирка махнула рукой.

— Да что? Я говорю, не учится теперь с нами больше.

И она деланно опечалилась:

— Кто нас всех станет смешить?

А потом, резко сменив тему, она повернулась к Мишке. Попробовала напустить на себя безразличие.

— Слушай, а ты будешь с нами учиться?

— Чтобы смешить? — машинально сказал Мишка.

Само получилось. Просто она сначала говорила, что теперь всех смешить некому. Он не ждал, что от его слов всем станет неловко. Мама кашлянула и снова сказала Кирке:

— Ты очень поздно гуляешь. Давай мы проводим тебя к тёте…

Кирка отозвалась со злостью:

— Да я вообще здесь не гуляю. Это случайно выскочить удалось, на вокзал. Там игровые салоны, а больше — куда здесь пойдёшь? И тётка не пускает на улицу, говорит: «Какие гулянки у нас, где гулять? Я, говорит, за тебя отвечаю!» Еле выскочила проветриться, и то — потому что к Лёньке, старшему брату, участковый пришёл. Они в кухне бумажки подписывают, а я — скорей пуховик с вешалки, сапоги… В подъезде оделась — и бегом по лестнице вниз! И мобильник выключила, нет уж, думаю, не найдёте меня, буду гулять, сколько сама захочу!

— А какие у них бумажки? — спросила мама.

Кирка пожала плечами:

— А я знаю? Вроде, Лёнька с друзьями прохожих тряс, по мелочи. То ли плеер у одного мальчишки забрали, то ли не знаю, что. Они там все, в кухне, без меня выясняли. Мне даже не разрешили попить. Я вхожу — а они разложили на весь стол свои бумажки. Лёнька стоит, ревёт, а самому уже скоро шестнадцать лет. Дядь Ваня молча сидит, а тётя кудахчет перед участковым: «Ах, мы воспитывали его, ах, это наш мальчик…»

Они шли в троём по тёмным дворам, и Кирке совсем не было странно, что она рассказывает это всё Мишкиной маме. Она только потом удивилась, перед сном, когда вспоминала, что ей было хорошо с ними рядом идти и было всё равно, что Мишкиного отца никто не брал на работу, а мама ходила просить деньги и плакать, а это стыдно, и младшая сестра у Мишки, вроде, ненормальная.

Ничего этого не имело значения, и Кирка думала: «Подольше бы до дома не доходить. Так бы идти с ними и идти».

Наконец, они оказались у кирпичной хрущёвки, ничем не отличавшейся от своих соседок. И у подъезда Кирка поглядела жалобно на Мишкину маму и спросила:

— Тёть Валь, а Миша завтра в лицей придёт?

Точно они с Мишкой не в лицее были, а в детском саду.

Мама помедлив, ответила:

— Он сам решит. Его приглашают в хорошее место. Нам надо взвесить все за и против, чтобы потом не жалеть. Но завтра, я думаю, стоит пойти на уроки, да, Миша?

И ещё один человек думал в это время: «Хоть бы Прокопьев завтра пришёл в лицей». Не спал, ворочался на диване, глядел в темноту, просил сам не зная кого: «Пожалуйста, пусть он придёт».

И назавтра Лёша не пошёл в свою старую школу, куда они с мамой накануне отнесли документы. Он стоял во дворе у лицея, в котором он не учился больше — стоял за деревом, под самыми окнами, высматривал среди бегущих к дверям учеников Прокопьева, чтобы сказать ему: «Извини» и заранее представлял, как тот, не дослушав, двинется на него и как он полетит от тычка в снег. Но это не волновало его, он же обещал Майракпак, что подойдёт к Прокопьеву… Правда, Майракпак никогда не узнает ни об его обещании, ни о том, что он его выполнил. А тогда — для чего он здесь? Он не мог понять, почему это важно для него.

По дорожке к лицейскому крыльцу бежала женщина в чёрной блестящей шубке. Шубка казалась совсем невесомой, и женщина двигалась очень легко, стремительно. Что-то в ней было знакомое, и он в задумчивости шагнул из-за дерева, и тогда она свернула с дорожки в снег и, проваливаясь, подошла к нему. Лёша никогда не видел Марию Андреевну на улице, и теперь в изумлении разглядывал её, а она уже его тормошила:

— Как ты? Ведь ничего? Я узнавала, ты сможешь поступить к нам в лицей на следующий год. В гуманитарный класс! Только тебе надо будет позаниматься. Хочешь, я договорюсь с нашими преподавателями?

Мария Андреевна очень хотела, чтобы он что-то сказал в ответ, но он не знал, что говорить, — молча стоял, и она теперь тоже не находила слов. Может быть, поняла, что сказала глупость — неужто станет его мама нанимать преподавателей из лицея.

— Ты… хорошо, что пришёл попрощаться… — наконец, сказала Мария Андреевна. — Ты заходи обязательно в гости. На вахте скажешь, что ты ко мне, я спущусь, ты понял?

Он кивнул, наконец, и она побежала по снегу к лицейскому крыльцу. А он остался на улице ждать.

Примечания

1

Стихи Николая Гумилёва.

2

Стихи Арсения Несмелого.

Content

Илга Понорницкая
Подросток Ашим

Примечания