Порох из драконьих костей

Владимир Аренев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Первый звонок

Глава первая. Драконьи кости, пшеничные волосы

В тот день, когда вернулся отец, Марта была в Рысянах, выкапывала кости дракона. Все в классе знали, что у Марты чутьё, и если кто-нибудь натыкался на обломок ребра, коготь или зуб, — звали её.

Конечно, это было паскудней, чем с мандрагорой. Здесь, случается, кричит не то, что выкапываешь, — а ты сама. Но отказываться себе дороже, это она уже усвоила. А за последние года три даже научилась извлекать из происходящего пользу.

В Рысяны Марту потащил Чистюля, у него там жила прабабка по маминой линии, скомканная, высохшая карга, от которой вечно пахло мышами. Чистюлю отправляли туда с гостинцами, и вот в прошлый вторник, отбывая повинность, он двинулся не вдоль трассы, а напролом через поле. Про кости он догадался, когда заметил третьего подряд дохлого голубя. И когда почувствовал запах — словно от карамельной фабрики.

Дорогу запомнил, от прабабки сразу позвонил Марте, так что у неё было четыре дня, чтобы подготовиться.

Как будто к такому вообще можно подготовиться.

Солнце пекло совсем не по-осеннему, сухие колосья царапались о голенища Мартиных резиновых сапог, тропка виляла вправо-влево, норовила сбить с толку. Пахло не карамельной фабрикой, а псиной, как обычно. И дохлых голубей уже не было, но Марта сразу почуяла, что кость попалась крупная. Как минимум — позвонок, а то и рог. Рога она видела лишь на картинках; в детском саду все мальчишки увлекались драконами, собирали книжки, лепили фигурки из жирного, вонючего пластилина. А один раз в городе останавливался бродячий зверинец, как раз ехал из столицы в Урочинск; и в одной из клеток лежал череп — полный, с рогами, гребнем, даже с нижней челюстью. В сумерках глазницы светились, и ещё месяц после того, как зверинец укатил, некоторые мальчишки вскидывались по ночам от крика, а младшего брата Кириков даже пришлось показать психиатру. Хотя Марта точно знала: это были просто лампочки и зеркала, ничего больше.

Настоящие кости светятся по-другому.

В этот раз она заметила их издалека — но не по свечению: сейчас, в солнечный день, какое там свечение. Просто колосья здесь уже не стояли, а свисали, безвольно и сонно, и под сапогом не хрустело, а жадно, отрывисто чавкало.

— Стоп, — сказала Марта.

Чистюля замер на полушаге, смешно раскорячившись. Стефан-Николай фыркнул и встал рядом с Мартой, как положено, за левым её плечом. Щурился, втягивал ноздрями воздух. Пахло от него какими-то химреактивами — наверное, опять полночи вымучивал из опилок, старых газет и дедового киселя философский камень.

— Рюкзак? — спросил Стефан-Николай.

Марта помолчала, разглядывая крохотную полянку, как бы случайно сохранившуюся посреди поля. Пятачок вытоптанной земли, неожиданно сухой; не земли, собственно, а рыжего, скрипучего песка.

Она буквально слышала, как этот песок скрежещет, когда на него наступаешь. Словно битое стекло на свалке.

— Давай, — сказала Марта. — Перчатки, метлу. Дальше посмотрим.

Не оглядываясь, протянула руку. Пока Марта надевала перчатки, Стефан-Николай насадил на черенок вязанку прутьев, постучал, чтобы плотней вошла.

— Мобильные, — напомнил он негромко. — Эй, Чистюля, отомри уже — тебя тоже касается.

Тот засопел, бросил вопросительный взгляд на Марту, потом выпрямился и запустил руку в карман мешковатых брюк. Выудил мобильный, зачем-то понюхал его и только после этого вырубил.

Марта свой выключила ещё перед тем, как свернуть на поле. Во-первых, так спокойнее, бывает-то по-всякому, с драконом не угадаешь. Во-вторых — ну а кто бы ей звонил? Мачеха в парихкмахерской, у неё смена минимум до шести, если что случится, всегда можно сказать, что кончился заряд. Ника наверняка с Йоханом, ей не до звонков. Остальные перетопчутся.

Марта взяла метлу и, не отрывая взгляда от рыжего пятачка, пошла вперёд. Двигалась мягко, скользящим приставным шагом. И мела, мела: вправо-влево, влево-вправо, и по диагонали, и от себя, вбок, и вокруг по часовой, вправо-влево, попробуй, гад, достань меня, против часовой, с разворотом, где ты прячешься, ну-ка, покажись, с нами крепко подружись, вправо-влево, влево-вправо, ага, вот же, вот, высверк, дрожание воздуха, словно над костром в ясный день, иди-ка сюда, ну, — да, да!

Сперва из-под песка проступила словно бы культя — округлое, кургузое нечто. На вид совершенно безобидное.

Но это был не краешек ребра, Марта сразу поняла. А потом заметила и остальное — плавные обводы, всё то, что было утоплено в песок годы, может, десятилетия… и лишь теперь вышло наружу. Как пуля или щепка, отторгнутые плотью.

Марта отвела руку с метлой, но Стефан-Николай бездействовал, пришлось легонько кашлянуть. Тогда он забрал метлу, принёс зеркальце, малярскую кисточку, щётку, — всё, что полагается.

Марта не винила его за эту задержку. Стеф, конечно, много о себе воображает и порой ведёт себя как самоуверенный балбес, но ума ему не занимать. Он-то наверняка сразу понял, на что они наткнулись.

Понял, но остался. Молодец всё-таки.

Сейчас, если по уму, было самое время собрать шмотки и сделать ноги. Чистюля бы не стал болтать, Стефан-Николай — тем более.

Но Марте нужны были деньги. И она уже вложилась в это дело: плёнку покупали за её карманные, и фольгу тоже.

Марта присела на корточки, на расстоянии вытянутой руки от того, что нашла… или того, что позволило себя найти.

Ну, сказала себе, могло быть хуже; например, если б целый скелет, ха-ха.

Если бы здесь лежал — вдруг, внезапно, каким-то невероятным образом — сохранившийся скелет, они бы, конечно, и близко не подошли, но это уже другой разговор. Дай бог, чтобы не череп, сказала она себе, пусть это будет только нижняя челюсть, лучше неполная.

Там, на небесах, кто-то, наверное, услышал её: это действительно была только нижняя челюсть. Хотя и целая, с зубами, длинными, волнисто изогнутыми, каждый — с ложбинкой по внешнему боку.

Марта сперва прошлась вокруг, отметая лишний песок и мелкий мусор, затем принялась вычищать то, что было внутри V-образного силуэта, уходившего острым углом вниз. Действовать следовало осторожно и быстро. Она дышала ровно, двигалась плавно. Мысленно повторяла таблицу умножения, старалась не думать о том, как нужны ей эти будущие деньги.

Солнце жарило всё сильнее. Марта слышала, как украдкой вытирает пот со лба Чистюля, как похрустывает пальцами Стефан-Николай. Она вдруг ясно представила себе их: один взъерошенный, в выцветшей футболке, потрёпанных кроссах, веснушки по всему лицу, как брызги морковного сока, зубы кривые, крупные, щуплый, нервный, губу наверняка же прикусил или ноготь грызёт; Стефан-Николай напротив — стоит чуть расслабленный, невысокий, светлые обтягивающие штаны, белая, без единого пятнышка, тенниска, руки в старых перчатках, но выше запястий видна кожа — вся в ожогах и шрамах, и на лице тоже шрам — под нижней челюстью, белёсый, похожий на знак вопроса.

Вытащат, подумала она, обязательно. Если вообще до этого дойдёт.

Пару раз она велела Стефану-Николаю подать бутылку с водой и жадно пила, напоминая себе: не помногу, не спеши, трижды три девять, трижды четыре двенадцать, мелкими глотками, и панаму поправь, не хватало ещё грохнуться тут в обморок от теплового удара.

Время летело и время тянулось, после таблицы умножения пошли в ход стишки, которые заставлял их учить господин Штоц, с перепугу Марта вспомнила даже фрагмент из «Половодья», диалог между графом и лысым священником.

Теперь она уже стояла в полный рост: зубы вздымались по обе стороны, словно прибитые к бортам щиты викингского корабля, земля чуть покачивалась под ногами, как будто Марта действительно плыла, стояла на палубе и мчалась навстречу врагу.

Когда она успела управиться с таким-то количеством песка? Куда он отсюда подевался?

Бессмысленные вопросы. Поскольку драконовы кости — как там сказано в учебнике? — «обладают хаотической природой, они суть материальное воплощение непредсказуемой, квантовой структуры нашего континуума», — а если совсем по-простому, то вокруг них мир ведёт себя чёрт знает как. Или, чтоб уж не лукавить: пакостно и очень подло он себя ведёт. Поэтому лучше держаться от них подальше. Лучше вызвать егерей, а те уж разберутся.

Но вызовешь егерей, чёрта с два тебе что-то перепадёт от найденного. Даже если по закону — всё уйдёт мачехе, все жалкие десять процентов от предполагаемой стоимости. Хватит с неё егеря, подумала, зло оскалившись, Марта. А уж денежки — извини, старушка Элиза, ты себе и в салоне настрижёшь. Всё по-честному: кто работает, тот и ест, да?

Теперь она пустила в ход тонкую кисточку — счищала с зубов слежавшийся песок, почти чёрный и отчего-то влажноватый. Вспоминала с усмешкой, как впервые взялась за такое же — по чистой случайности, возвращались с Никой после танцев, повернули с маршала Нахмансона, чтобы срезать дворами — и вдруг, прямо под чьим-то развешанным бельём, в двух шагах от детской площадки — свечение. Слабенькое, но вполне заметное. Ника хотела позвать взрослых, а Марту тогда словно насадило на штырь какой-то — вот как бабочку, пронзили и оставили висеть, — и она сперва пыталась отдышаться, потом упала на колени и начала раскапывать, голыми руками, дура, это после уже догадалась сдёрнуть с верёвки чей-то носок, не брать так. Ей повезло — попался осколок ребра, размером с мизинец, не крупнее. Она его быстро обезвредила, на «шестью семь» уже выдохся. Ника сбегала к ближайшей мусорке, нашла почти чистый пакет, только рваный — ну так это как раз не беда; они завернули обломок и унесли в гараж к отцу, у Марты не было ключа, но она умела и так открывать. Растёрли в порошок, поделили поровну. Ника обещала не трепать языком, хотя на следующий день знал уже весь класс; Ника есть Ника, что ты хочешь.

Через неделю Марту и Нику после физры отозвал перекинуться парой слов Губатый Марк. Он был старше их на три класса и пять лет, все знали, что лучше держаться от Губатого подальше, что батя у него сидел, а брат сгинул где-то на исправительных работах. Губатый приторговывал «звёздной пылью», «порохом», «живой водой» и мутабором. А вот теперь он хотел, чтобы Марта для него выкопала зуб дракона, который Марк нашёл на задворках химкомбината.

Губатый на самом-то деле выглядел нестрашно: лицо самое обычное, только глаза слегка навыкате и губа рассечена. Страшно становилось от того, как он на тебя смотрел, и от его голоса, чуть хрипловатого, будто затупленной пилой проводили по фанере.

Марта могла отказаться — и отказалась бы, начни он угрожать или насмехаться. Но это был разговор такой… очень взрослый и деловой, ты мне — я тебе. С ней никогда так не разговаривали. Губатый давал деньги, небольшие, но сразу же, пусть только Марта выкопает зуб. Нику он предложил взять как свидетельницу, чтобы Марта не боялась.

Марта сказала, что не боится и что Нике лучше бы идти домой, а то родители будут волноваться. Ника попыталась возразить, но Губатый, видимо, что-то понял, он вежливо похлопал её по плечу, извини, мол, за беспокойство, сами справимся.

Так всё и началось. О способностях Марты в классе знали, но дальше это, кажется, не выходило; даже Губатый, если приглашал на очередные раскопки, являлся один. Это был такой случайный приработок, очень нестабильный, рисковый, — но всё лучше, чем выклянчивать у мачехи на новую помаду или на кино. С полгода назад она, правда, устроилась ещё в Инкубатор, присматривать за карапузами, но деньги лишними не бывают.

Она чистила зубы древнему чудовищу, которое сдохло, может, сто, а может, и полтысячи лет назад, и повторяла: деньги лишними не бывают, не бывают. И пусть только кто-нибудь посмеет возразить. Пусть только посмеет отнять то, что принадлежит ей. Они называют Марту за глаза Ведьмой — ха! никакая она, конечно, не ведьма, а жаль, следовало бы кое-кому подсыпать в компот, например, жабьей трухи или выцарапать козье копытце снизу, под стулом. Но и так, без всего, она ещё им покажет. Она вырвется из этого гнилого, гнусного, гадостного городка — и всем им покажет!

Из-под панамы выбились пряди, пот облепил тело клейкой плёнкой, футболка потемнела. Марта потянулась за платком, чтобы хоть лоб вытереть, и вдруг почувствовала, как стынет кожа на спине, как мертвеет поясница. Драконьи зубы вздымались по обе стороны от неё — блестящие чёрные клинья, не отбрасывавшие тени. Ограда. Охрана.

Она провела рукой по лицу, почувствовала, как мнётся кожа — словно тёплое тесто. Вылепи себя, подумала Марта, ты ведь именно этим занимаешься последние пару лет, selfmade-girl, давай, даже сочинять ничего не нужно, просто позволь проявиться тому, что в тебе запрятано, пусть они все наконец увидят, пусть оценят наконец. Я хочу, чтобы нос был прямее и короче, нижняя челюсть не такая громоздкая, это разве нижняя челюсть — недоразумение одно, я хочу губы не узкой ниточкой, а нормальные человеческие губы, и уши не врастопырку, чтобы иногда можно было бриться под ноль, или уж если врастопырку — пусть с какой-нибудь сверхспособностью, типа там незаметно подслушивать важные разговоры, и ещё я хочу…

Она зашарила свободной рукой в кармане, выдернула зеркальце, выставила перед собой: ну-ка, так удобней, — и увидела себя такой, какой всегда себе и представляла: конечно, не лялька подиумная, но вот же: красивая, симпатичная. Пальцы машинально прошлись по щекам, чуть подправили скулы, потом скользнули к губам…

Пот стекал по спине в джинсы, было щекотно. Марта рассеянно почесалась и почувствовала там, внизу, шебуршение, и нащупала вдруг что-то короткое, жёсткое, завитое спиралькой — хвост, разобыкновеннейший свиной хвостик, который штопором выдвигался, рос прямо из её тела.

Ведьма, подумала Марта, ну да, я ведь Ведьма. А какая же ведьма без хвоста?

Только на самом деле, разумеется, никакой она не была ведьмой — а была самой что ни на есть дурищей, овцой безмозглой, которая сунулась в крокодилью пасть.

— Опомнилась, — прошептала Марта, глядя на чужое, мёртвое лицо в зеркальце. — Опомнилась, курица.

Теперь нужно было действовать быстро и чётко. И не думать, например, про Седого Эрика с его болезненной белёсой шевелюрой или про двоюродную тётку Чистюли, у которой все губы и гортань исцарапаны, поскольку каждый раз, когда сквернословит, у тётки изо рта выпихивается роза или гвоздика.

Всё это Марта знала и раньше, верно? И знала, на что шла. И чем рискует.

К чёрту, хватит об этом, хватит!

Она провела ладонью по лицу, представляя себе, как под рукой черты снова меняются, становятся прежними, знакомыми, ненавистными. Проверять в зеркальце, получилось ли, времени не было. Стараясь не думать о Чистюле и Стефане-Николае, Марта быстро расстегнула пряжку, присела и сдёрнула штаны.

Намотала свинский этот хвостик на палец, зажмурилась, представила себе, что пропалывает грядку. Дёрнула. Закричала — не столько от боли, сколько от злости. От досады на саму себя, по-прежнему безмозглую.

И зашептала: «Мышка за кошку, кошка за жучку, жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за…»

Снова дёрнула — и, потеряв равновесие, грохнулась на бок. Падая, она взмахнула руками, и позади раздался приглушённый возглас, потом сразу же смех.

— Ну, — сказал Стефан-Николай, — ты теперь у нас будешь не Чистюля, Бен. Ты теперь будешь Хвостом Шмякнутый. Сильно приложила? Дай погляжу… да не бойся, я пошутил, мы ж могила, что ты. Ого, знатный синячище будет. Холодное бы что-нибудь прижать… Эй, Марта, в следующий раз аккуратней, хорошо хоть не рога, рогами ты б его, пожалуй, и пришибла.

— Размечтался! — хмыкнул Чистюля. — Нас так просто не угробить!

Конечно, его звали Бенедикт, но для своих он всегда был Бен, а после той истории со взровавшейся посудомойкой про имя вообще редко кто вспоминал.

— Слышишь, Марта, похоже на вызов, а? Запусти в него копытом, что ли.

— Подумаю! — крикнула Марта с усмешкой. — Но ничего не обещаю.

Она понимала: это Стефан-Николай ради неё старается. Забалтывает, выдёргивает из морока. Но в том-то и подлость драконовых костей: пока ты держишься, хватает одних только слов и мыслей, а уж если поддался, проблемы у тебя появляются очень даже материальные. И одними считалочками да таблицами умножения с ними не повоюешь.

Приподнявшись на локте, Марта проверила и убедилась: хвоста нет, на его месте, как раз где копчик, — небольшая ранка, кровь почти подсохла.

Вот уж действительно: выдрала, словно сорняк.

Она встала, подтянула штаны, защёлкнула пряжку, поправила панаму. Теперь лицо. Зеркальце закатилось под самый край челюсти, к тому же теперь через всю его поверхность протянулась широченная, ветвистая трещина.

— Эй, богатыри! — крикнула Марта. — Ну-ка взяли и внимательно на меня посмотрели! Что видите?

— Ох и физиономия у тебя, — охотно отозвался Стефан-Николай. — Платок дать? Вся в песке, как будто заснула на пляже. И панаму поправь, солнце ведь.

Потом он осёкся, наткнувшись на её хмурый взгляд, сообразил, что шутки кончились, и добавил:

— Проблемы?

— Лицо нормальное?

Стефан-Николай пожал плечами:

— Лицо как лицо. Рога не отросли, извини, швырнёшь ими в Чистюлю в другой раз.

— Дурак, — сказала Марта. Она почувствовала, как тает, распускается тугой узел, всё это время сжимавшийся вокруг сердца. — Ладно, давай присыпку и конфетти, и коробку с пеплом. Не ту, с чёрным, от старых газет. Будем сворачиваться, нечего нам здесь торчать.

Дальше дело пошло на лад. Она протанцевала вокруг челюсти, припевая «Каравай! Каравай!» и рассыпая горстями получившуюся смесь; велела ребятам отвернуться и помочилась прямо под основанием челюсти, затем нарисовала на листочке из блокнота эту самую челюсть, конечно, схематически, и наколола листочек на самый маленький из зубов — тот, что был размером с олимпийский факел.

Всё это она делала бездумно, машинально. Так, наверное, её далёкие предки обтанцовывали и заклинали очередную рыбу-кита, с риском для жизни добытого из морской пучины. Марта понимала сам принцип, а конкретные приёмчики, слова, движения подбирала каждый раз по ситуации.

Когда всё необходимое было сделано, она на всякий пожарный вытащила из-за пазухи цепочку с гладким, дырявым камешком, зажмурила один глаз, а другим поглядела сквозь отверстие — и вот, пожалуйста, челюсть уже не светилась и вообще выглядела как обычная кость, только очень старая. Она даже как будто слегка уменьшилась, хотя сейчас у Марты в голове всё перемешалось, трудно было вспомнить, какой челюсть была в самом начале. Трудно — да и ни к чему.

Марта отошла в сторонку, села на хрусткий песок и махнула рукой, мол, вперёд, богатыри, ваша очередь. Богатыри расстегнули рюкзаки, зашелестели фольгой, Чистюля извлёк и аккуратно выложил перед собой ножовку, молоток, щипцы, два рулона пищевой плёнки, пару плотных резиновых перчаток. Хотя перчатки-то сейчас были и не нужны, разве только чтобы не запачкаться.

Само собой, всю челюсть они бы не унесли — в нынешнем своём состоянии она была размером со старый мерседес, такой, как у Гиппеля. Но и времени у них завались: жать начнут месяца через два, можно тыщу раз ещё забрать всё оставшееся.

Богатыри начали с зубов, затем стали распиливать саму кость, а Марта под всю эту кутерьму даже немного вздремнула. Проснувшись, она помогла заворачивать зубы в фольгу. Остальное ребята оттащили дальше в пшеницу и набросали сверху всякого мусора. Был там приметный такой пятачок, Стефан-Николай сказал, что он это место намертво запомнил (а для всяких недоверчивых — так и воткнул неподалёку надломанную ветку).

Вернувшись к прабабке, они ополоснулись во дворе из умывальника, забрали велосипеды, вызволили из цепких прабабкиных лапок Чистюлю, взяли на дорожку по прянику и двинули в город. Прабабка, к слову, оказалась милой старушкой, приглашала заглядывать почаще; а что пахло от неё мышами — так мало ли от кого чем пахнет.

От Рысян до Нижнего езды минут тридцать, если не торопясь и по трассе. Машин сегодня было мало, только почти сразу на выезде из деревушки ребят обогнала пара белоснежных фур с надписями «Свежее мясо» да дребезжащий, припадочный рейсовый автобус. Автобус нещадно загадил воздух выхлопными газами, пришлось чуть притормозить, чтобы не дышать этой отравой.

А вот в городе, на проспекте Литейщиков стояли два «барсука» с егерями, рыжие продольные полосы аж сверкали, но мигалки были выключены, и вообще, подумала Марта, сразу видно: доблестные защитники порядка на отдыхе. Чистюля побледнел и чуть не рванул сворачивать с полпути, но Стефан-Николай взглянул на него со значением, далеко, мол, собрался? — Чистюля дёрнул кадыком, из белого стал рыжим, в тон «барсучьим» полосам, и дальше смирно крутил себе педали, не дурил.

Добычу они условились сгрузить в отцовский гараж. Мачеха туда не совалась, а у Марты теперь был ключ — да и в квартире, если что, минимум до полседьмого пусто. Сначала думали нести к Стефану-Николаю, но у него младшая сестра разгрипповалась, а это такая куница любопытная, что лучше не рисковать. Вариант же с Чистюлей и не рассматривали: поди угадай, когда и в каком агрегатном состоянии заявится его батя.

Подниматься к себе на пятый Марта не стала, сразу повела ребят к гаражам. Отцовский с весны прошлого года перешёл в её безраздельное владение, ещё до того, как сам отец уехал на заработки. Марта навела там порядок, сложила весь инструмент на один стеллаж, прочие отцовские вещи — на другой, старый хлам выволокла на мусорку, а что ещё могло когда-нибудь пригодиться — из того соорудила вавилонскую башню в дальнем углу. Машины у них лет пять как не было, отец продал почти сразу после смерти матери, за полгода до того, как они с мачехой сошлись.

Гараж Марта приспособила под кабинет, хотя, конечно, когда наступили холода, пришлось вернуться в квартиру. И поскольку нельзя было вечно сидеть в гостях у Стефана-Николая, вся эта история с егерем… ну, весьма наглядно разворачивалась у неё на глазах. Хорошо одно: ребята пока не были в курсе. Они просто знали, что Элиза та ещё стерва, — так ведь Марта об этом твердила уже сколько лет; все привыкли.

Она отперла замок, приоткрыла одну створку и вошла первой, чтобы включить свет. Сдвинула на край стола гору учебников, захлопнула тетрадь. Накрыла освободившееся место старыми «Вестями», кивнула ребятам:

— Выкладывайте. И прикрой вход, Чистюля, мало ли.

Вокруг гаражей всегда крутились мальки, в робингудов играли и в ланцелотов, ну и, естественно, совали свой нос куда попало. Некоторые знали Марту по Инкубатору и радостно бежали здороваться, а потом ещё увязывались за ней, приходилось поить их чаем или подкармливать конфетами. Марта злилась на себя за это, тысячу раз обещала вести себя с ними построже — да пока без толку.

Но сейчас её больше волновали не мальки, а взрослые, владельцы соседних гаражей. Тот же дядюшка Костас — хороший, в принципе, человек, но ведь до всего ему есть дело, всех он считает своей роднёй и всем стремиться помочь добрым советом. Запросто может сунуться сюда, чтобы поговорить за жизнь.

Пока богатыри выгружали добычу, Марта достала и включила мобильный. Часов она давно не носила, а время посмотреть было нужно; не хватает только прощёлкать возвращение мачехи.

— Слушай, — сказал Чистюля, — а можно мы у тебя и перемелем? Моя мельница… ну, сломалась, в общем.

Это означало скорее всего то, что отец Бена отыскал и загнал её кому-нибудь на барахолке. Или, если накатило вдохновение, действительно расколошматил к чёртовой бабушке.

— Так ты не против?

Марта рассеянно кивнула. Она изучала пришедшие смс-ки и пыталась сообразить, что происходит.

Семь вызовов от мачехи за последние полчаса. Это что-то новенькое.

— Куда спрячем? — спросил Стефан-Николай. — Ты же не собираешься оставлять их вот так, на столе?

И тут заквакал мобильный.

— Ты где ходишь? — не здороваясь, сказала Элиза. — Опять с этими своими по помойкам… Ладно, сейчас неважно. Записывай адрес. Оранжерейная, двадцать семь, вход со двора. Возьми в секретере, знаешь где, копию паспорта, военного билета, страховой полис, фотокарточки три на четыре, две штуки. Нет, лучше три. И мигом сюда. Справишься?

— Справлюсь, — сказала Марта. Она плечом зажала мобильный и, подхватив карандаш, писала на полях расстеленной газеты. — А что?..

Но там уже были, конечно, гудки, мачеха не любила лишних слов.

— Проблемы? — спросил Стефан-Николай.

— Элиза.

Это, в общем-то, всё им объясняло, оба богатыря только хмуро кивнули и уточнили, могут ли чем-нибудь помочь. Настоящие друзья, подумала Марта, им тоже не нужны лишние слова, вот ведь какой парадокс.

Она велела им разобрать вавилонскую башню, засунуть свёртки в старые покрышки, весь остальной хлам аккуратно уложить как лежал — и дожидаться её.

— А с помолом и остальным порешаем завтра. Не горит же?

Богатыри подтвердили, что не горит, хотя Чистюля был явно не в восторге.

Документы лежали ровно там, где и обычно, в отдельной папке, все рассортированы по файлам. У них вообще с документами всегда было строго, отец следил. И ксерокопии на всякий случай всегда сам снимал.

Богатыри тем временем справились с задачей, Марта отрядила их по домам, а сама двинула на Оранжерейную. Это было на другом конце города, с двумя пересадками, и пока ехала, Марта думала о том, что на завтра у неё сумка так и не собрана, ни тетради, ни ручки, и блузка не выглажена, и в Инкубаторе неделя будет чумовая, и виш-лист же Ника который день требует, надо наконец составить, куда это годится. В общем, забивала себе голову чем угодно — только не мыслями о мачехе. Не тем, из-за чего Элиза переполошилась. Не причинами, по которым понадобились вдруг ксерокопии отцовского паспорта и прочее-остальное.

Ответ на ум ей пока приходил только один: отпуск и турпоездка. Может, отец Элизе сегодня звонил, а та решила сразу, как он вернётся, утащить его на юга, прежде чем Марта расскажет ему про мордатого Людвига Будару.

Хотя Марта и сама ещё не была уверена, рассказывать ли. Слишком много тут было «но» — и она понимала, что подло так думать, нечестно, — однако и сделать с собой ничего не могла. Ещё год назад и сомневаться бы не стала… даже полгода назад. А вот за последние месяцы всё, буквально всё переменилось, и уж в этом-то Марта отдавала себе отчёт твёрдо и ясно.

Пусть, говорила она себе, съездят, а там посмотрим.

И даже когда на Оранжерейной, уже на подходах к двадцать седьмому номеру, поняла, что это больница, Марта ещё не хотела верить. Ну мало ли — где только сейчас турагенства, особенно мелкие, не снимают комнатушки под офис.

Потом она вошла во двор, и там были эти белоснежные фуры, но теперь пустые, водители с грохотом захлопывали створки, моторы ровно, уверенно рычали, а двое амбалов в халатах, покрякивая, уносили продолговатый ящик. В сторону морга уносили, Марта это сразу поняла.

Она зачем-то поправила свою нелепую панаму и двинулась к ближайшему водителю, широкоплечему лысому дядьке лет под пятьдесят. Тот как раз с натугой опустил засов на створках, последний раз затянулся и, взяв бычок двумя пальцами, пульнул им точнёхонько в урну.

— Что там было? — хрипло спросила Марта. — Кто там был? Откуда?

Дядька посмотрел на неё растерянно, сморгнул пару раз. На голой его груди болтался оберег: застывшая в янтаре крохотная лягушка.

— Ступай, ступай, — сказал дядька, словно продолжал прерванный разговор.

Похлопал её по плечу, запрыгнул в кабину и шваркнул дверью.

Марта заоглядывалась — но во дворе было пусто, только в окнах прятались последние зеваки. Тогда она пошла, почти побежала за теми двумя, с ящиком, шаги гулко отдавались от стен. В дальнем конце двора обнаружился проход, а там ещё один дворик, со сквером. В сквере было неожиданно людно, все говорили разом, многие истерили.

От сквера, приложив к уху мобильный, шёл высокий парень лет двадцати пяти, не по-здешнему хорошо одетый, весь как будто из рекламы или со страниц глянцевого журнала.

— Да, — говорил он, — разумеется. Уже еду. Вот немедленно. Да, да. Ну что вы! Обязательно. Хорошо, что так быстро нашли, молодцы!

Он глянул на Марту, рассеянно улыбнулся, как бы извиняясь за своего невидимого собеседника, и не сбившись с шага, двинулся дальше.

Вряд ли чей-то родственник — слишком он был спокоен и доволен жизнью, нечего таким делать возле морга. Разве что врач?.. — но молодой ведь, лет на семь старше Марты.

Потом она заметила того, кто наверняка был врачом. Он стоял среди взвинченной толпы, невысокий, с аккуратной лысиной на темени и аккуратными, щёточкой, усиками. Взмахивая руками, он пояснял, успокаивал, взывал к разуму и здравомыслию. Голос у него был под стать внешности, мягкий и домашний, но почему-то никого не успокаивал и не убеждал. Невысокого со всех сторон обступили, в основном это были тётки за сорок, многие сжимали носовые или бумажные платки, одна всё время перекладывала из руки в руку громоздкую кошёлку, похожую на дохлого ската.

— В сотый раз вам повторяю, — говорил невысокий, — мы не можем сейчас взять и всех оформить. Поэтому задержка, да. Но милые мои, вы же должны понимать…

— Что мы должны? — взвизгнула тётка с кошёлкой. — Что мы тебе, гадёныш, должны?! Совести у тебя нет, столичный ты прыщ! — Она развернулась всем корпусом, так что толпа поневоле расступилась. — Виктория, а ну звони своему куму! Пусть-ка выяснит, что вообще за…

На неё зашикали, но этим лишь ещё больше разъярили, тётка забыла о столичном прыще и атаковала своих же соратниц. Гвалт стоял до небес, Марта сумела разобрать только несколько фраз: что-то про живую очередь и ни стыда, ни совести. Она поняла, что к врачу ей не подступиться, и решила позвонить Элизе.

Мобильный, словно только этого и ждал, забился в кармане, издал долгое раскатистое кваканье (рингтон в своё время Марта подбирала придирчиво и обстоятельно), кое-кто из бунтующих даже отвлёкся от тётки с кошёлкой.

— Сколько тебя ещё ждать? — спросила Элиза. Спросила сразу в трубке и где-то позади, за спиной Марты. Та обернулась и увидела мачеху у выхода из морга.

Даже посреди больничного двора, рядом с чьими-то скандалящими родственниками, Элиза ухитрялась выглядеть настоящей королевой. Это иногда дико бесило Марту.

Ну ладно — всегда бесило, всегда.

Элиза была крупной женщиной — однако никому никогда в голову не взбрело бы назвать её толстухой. «Изобилие, но не избыток», — как в своё время метко подметил Стефан-Николай (за что был награждён подзатыльником и парой дней бойкота). Элиза была выше Марты на голову, носила облегающие платья со щедрым декольте, на которое обожали пялиться её клиенты; при этом не злоупотребляла ни косметикой, ни украшениями. Вполне логично, хмыкала Марта: при таком декольте кто станет смотреть на лицо.

Лицо, впрочем, у Элизы было красивым, с этим даже Марта соглашалась. Такие увидишь только в кино или в учебниках, на портретах королев, святых и прочих звёзд древности. И голос у Элизы был как у актрис, играющих всю эту знатную публику.

Когда мачеха чего-то требовала, она ждала беспрекословного, абсолютного подчинения.

— Ничего не забыла?

Марта молча протянула ей папку с ксерокопиями.

— Идём.

Не дожидаясь ответа, Элиза развернулась и вошла в здание. Санитары или кто там был в белых халатах — все расступались перед ней.

— Я договорилась, нас оформят вне очереди. Поедешь с ним домой, пока я буду здесь заниматься документами. Вот, держи. — Она протянула Марте пару купюр. — Возьмёшь такси.

— Но… — В горле у Марты пересохло, она чувствовала, как бледнеет от холодной, звенящей ярости. Слов не было. Просто не было подходящих слов. Хотя, наверное, Элиза всё делала правильно — более того, только она одна и могла всё устроить, это же ясно.

Но это ты, подумала Марта с ненавистью, ты его угробила. Он там… А ты в это время со своим егерем, с Людвигом-мы-с-тобой-обязательно-подружимся, чтоб он сдох, гад такой! И теперь что? Что теперь?! Что?!!

— Так, — спокойно сказала Элиза. — Давай хоть сейчас без сцен. Не очень-то уместно, не находишь? Вряд ли отец обрадуется.

И прежде, чем Марту прорвало, мачеха свернула налево, там был такой расширитель, с куцей пальмой в кадушке и двумя серыми банкетками, на одной успокаивал рыдавшую девушку врач с козлиной бородкой, а рядом, на соседней, сидел отец, сидел, вытянув ноги, откинувшись спиной на стену и прикрыв глаза. Он был очень бледный, под глазами круги, щёки и лоб в каких-то ссадинах, что ли, — но это был он, живой, подумала Марта растерянно, живой же! — и тут он посмотрел на неё, даже как будто с некоторым удивлением, словно не ожидал здесь увидеть, и спросил:

— Марта, что у тебя с волосами?

Лишь тогда она заметила, что комкает в руках мятую, пыльную панаму. И увидела в висевшем рядом с пальмой зеркале свои волосы — не каштановые, как прежде, а золотистые, пшеничные, о каких она всегда мечтала.

Нечаянный драконий подарок.

Глава вторая. Кувшин и флейта

— Миленький цвет, — сказала Ника. — Тебе, пожалуй, идёт. Но раньше ты ж не… а, подожди, дай угадаю: влюбилась, да? И кто он? А я вот, знаешь, с Йоханом рассорилась. Потому что он тряпка. И думает только о своём футболе, больше ни о чём.

Они шли по гулкому, серому двору, Марта украдкой зевала, поглядывала на малышню. Первоклашки вышагивали сосредоточенно, все в одинаковых костюмчиках, только ранцы были пёстрые, глянцевые, скрипучие. Грянул звонок — и карапузы рванули наперегонки, словно это не звонок, а сирена воздушной тревоги.

— И главное — он же сам понимает, что ни шансов. Никуда его не возьмут. Тут и лучших не берут, а ему до лучших… Ладно, давай, расскажи, что у тебя? Кто он? Я его знаю? Неужели Стефан-Николай?! А говорила «друзья, друзья»… Ой, смотри! — Она клюнула Марту миниатюрным локотком, а другой рукой уже поправляла причёску. — Кажется, тот самый новый физкультурник? Я думала, Вакенродер наймёт какого-нибудь дряхлого мухомора.

— Вряд ли, — сказала Марта. — Я его вчера видела в больнице… в смысле, этого парня. Не похож он на физкультурника.

— Ну да, — фыркнула Ника. — Если в больнице — значит, уже и не физкультурник! Смотри, как идёт. И куда? Ну, точно в спортзал же!

Отсюда, с улицы, видно было не очень, но высокий парень действительно шёл в сторону спортзала. И одет был попроще, не как вчера.

Ника ускорила шаг, и Марта поспешила за ней. Парень Марту не интересовал, но совсем уж опаздывать на истрод не хотелось. Госпожа Флипчак славилась характером не то чтобы скверным, но переменчивым и яростным. И была жутко мнительной.

— Я смотрю, за лето многие заразились выборочной глухотой. Звонок, например, они не слышат. — Флипчак прошлась вдоль стены — невысокая, плотная, круглолицая и круглотелая. Очки не покачивались, но надёжно лежали у неё на груди, и только две цепочки при каждом движении чуть шевелились, словно змейки с мутноватой чешуёй. — Поэтому напомню — и надеюсь, это дойдёт до каждого: у вас последний год, впереди тесты. От того, как вы их сдадите, зависит ваше ближайшее будущее. А чтобы сдать их хорошо, вам придётся очень постараться, особенно некоторым.

Ника, которая так и не успела разглядеть таинственного физкультурника (но, очевидно, уже втрескалась в него по уши), скривила рожицу. Раскрыв тетрадку, она водила ручкой по листку, обозначая глаза, чёлку, линию губ… Только человек с недюжинным воображением решил бы, что Ника сейчас беспокоится о грядущих тестах.

— В конце урока, — сказала Флипчак, — проведём контрольную. Посмотрим, что у вас осталось в головах после каникул. А пока открывайте тетради и пишите: четвёртое сентября, урок первый, тема — древняя история Нижнего Ортынска.

Она снова прошлась вдоль стены. Уроки истрода проходили, разумеется, в школьном музее истории родного же края, стулья и парты стояли в узком пространстве между макетами первых поселений, муляжами шлемов и мечей, куском древней лодки и прочим хламом. На стенах висели план-схема Ортынского городища, волчья шкура, герб города, добровольно сбитый с ворот ортынчанами, когда те — все как один — пожелали перейти под крыло Великого Червозмия…

Здесь было душно и пыльно, и, как бы Марта ни старалась, она непременно задевала что-нибудь локтем или сумкой. А вот плотная госпожа Флипчак двигалась плавно, словно по каким-то одной ей видимым колеям и рельсам. И говорила она как будто не со своего голоса, а просто вот включала плеер — и транслировала.

— …наш великий город был узловым центром, в котором сходились несколько торговых путей. И друзья, и враги считались с нашими предками, и даже псоглавцы, прежде обитавшие на этих землях, признавали…

Её слушали вполуха: Артурчик перешёптывался с Чистюлей, Стефан-Николай что-то резкими, размашистыми движениями чертил в своей рабочей тетради, Дана смотрела на него со щенячьим обожанием, Урсула листала под столом «Мир подиума», Конрад украдкой пялился на её коленки… Всё это было видано-перевидано, да и внутренний плеер госпожи Флипчак только из года в год усложнял одну и ту же историю новыми подробностями.

Если кто и слушал урок с удивлением — так это Аделаида. Высокая, хрупкая, с изящной шеей и фарфоровыми руками, в облаке чёрных волос, она всегда сидела на первой парте. Всегда аккуратно вела тетради. Вовремя сдавала контрольные, охотно уступала свою очередь дежурить по этажу — только бы не пропустить очередной урок.

«Эльфийка или инопланетянка, говорю тебе! — хмыкал Стефан-Николай. — Таких давно уже в этом мире не производят, отбракованы за ненадобностью».

Но и он, и Марта, и остальные в классе знали: именно таких в мире полным-полно. И каждый год обнаруживают новых. Одни после возвращения к нормальной жизни очень быстро выгорают, буквально за часы превращаются в старух или стариков. Другие пытаются жить как ни в чём не бывало. Но по-настоящему возвращаются лишь единицы.

Потому что если тебя накрыло магическим градом, когда падал дракон, — это как если ты остался без руки или ноги: навсегда, без малейшей надежды на исцеление. Собственно, некоторые как раз рук-ног и лишались, а то ещё — превращались в гигантских червей, в лягух с человечьими головами, становились блёклым рисунком на стене, отражением в зеркале, застывали камнем, распадались на сотни разноцветных шариков, на мотыльков или козодоев…

Аделаиде Штейнер, вообще-то, повезло. Пятиэтажку, в которой она жила, задело по касательной — и несколько квартир просто выпали из этого пространства-времени. А вернулись через полсотни лет — точнее, вернулись люди: оказались в чужих домах, на чужих кроватях, или на столах, или в ванной, вот минуту назад не было — и пожалуйста. Почти все сразу и погибли: от шока после перехода или физических травм. Аделаида же, когда её дом накрыло, спала, и родители её тоже спали — и спящими все они возвратились обратно. Их разбудили только через месяц. Как могли, адаптировали к нынешней жизни. Назначили пенсию. Устроили на работу взрослых, определили в школу Аделаиду. Посмотришь со стороны: обычная современная семья, каких полным-полно.

Вот только жили они как бы не сейчас, а тогда, полвека назад. Сколько Марта ни читала всяких книг про путешествия во времени — ни в одной не говорилось, что люди просто оказываются неспособны осознать, впитать в себя, принять всю эту громадную разницу между «теперь» и «прежде». Семья Аделаиды честно пыталась. Но если, к примеру, человек физически не способен различить тот или иной цвет, хоть пытайся, хоть не пытайся — толку?..

Марта даже не знала, сочувствовать Аделаиде или завидовать. В конце концов, та ведь не была ни дурой, ни инвалидом. Разговаривала как все, ходила по магазинам и в кино, читала книги, готовила уроки, брови выщипывала, влюблялась. Просто нынешний мир вторгался в её собственный какими-то отдельными фрагментами, фразочками, нестыковками. С одними Аделаида мирилась, другим всякий раз по-детски удивлялась.

— Госпожа Флипчак! А разве псоглавцы не появились совсем недавно? В моё время их вообще считали выдумкой — как единорогов, троллей, упырей…

Сперва с Аделаидой спорили, пытались ей что-то объяснить, но в конце концов даже господин Штоц сдался.

— Это по результатам новых научных исследований, Штейнер. Новейших. Археологические раскопки, предметы материальной культуры… — Флипчак откашлялась и зачем-то надела очки. — Так вот, возвращаясь к…

Тамара Кадыш, весь урок просидевшая со странным выражением лица, вдруг захлопнула тетрадь:

— «Археологические раскопки»?! Господи! Да просто едешь за реку, переходишь границу — и пожалуйста! Прямо под боком, безо всяких исследований! Как будто вы не знаете!.. Как будто вы все не знаете!

Класс замолчал. Даже Урсула отвлеклась от последних веяний моды.

Разумеется, все они знали. Но объяснять это Аделаиде — какой смысл? И с чего бы вдруг Тамаре набрасываться на Флипчак?

— Вот дура, — шепнул у Марты за спиной Артурчик Сахар-Соль.

— Совсем шизанулась, — поддержал его Ушастый Клаус. — Сейчас Флипчак распахнёт чемодан, мало не покажется.

— Кадыш, — сказала Флипчак. Она сняла очки, с некоторым изумлением повертела в руках, снова нацепила на нос и поглядела не на Тамару, а зачем-то именно на Марту. — Кадыш, будь добра, — произнесла истродка тихим голосом, — иди в учительскую и подожди меня там. Если спросят, скажешь — я послала.

Она увидела, что Тамара собирается возразить, и вскинула руку:

— Иди, иди. Конспект потом перепишешь, у Штейнер или вон у Марты — да, Марта?

Марта кивнула. Я-то, подумала, каким боком тут вообще; что за бред.

— Эй, — спросила Ника у Артурчика, пока все провожали Тамару взглядами (или возвращались к своим журналам, тетрадям, чужим коленкам…) — Чего это она?

— Да брат же, — пожал плечами Сахар-Соль. — Братана её вчера привезли. Несчастный случай типа. Жить будет, но вместо левой ноги у него теперь такая… ну, вроде как колонна мраморная. Моей маман рассказывала соседка, Кадыши как раз над ними живут — ну и, можешь себе представить, с утра до вечера грохот, как будто пирамиду какую-нибудь возводят.

— Если его вчера привезли, — сказала Марта, — то какой же «с утра до вечера»? Тебе лишь бы языком трепать.

Ушастый Клаус тихонько гоготнул.

— Это, — фыркнул Артурчик, — я загнул, допустим. Но красоты же для. А грохот — и правда. Даже у нас слышно. Это тебе вон… повезло.

Тут на них шикнула Флипчак — и совсем не так благодушно, как в случае с Тамарой. Она напомнила, что урок ещё не закончился и вообще-то их ждёт проверочная контрольная, поэтому лучше бы кое-кому сосредоточиться и взяться за ум. Седой Эрик демонстративно нахмурился и обхватил голову руками, послышались робкие смешки, но Флипчак уже гнала дальше: в период княжеской междоусобицы наш великий город стал оплотом… — и всё в том же духе. В классе окончательно восстановилась атмосфера сосредоточенного, кропотливого ничегонеделанья.

Марта машинально конспектировала, а сама всё думала: повезло мне, как же; чтоб всем так везло.

Она вспомнила, как ехали вчера с отцом в такси: с протёртыми, засаленными сидениями, отчего-то пропахшем гарью, аж тошнота подступала к горлу, — он замер, откинувшись, безвольно опустив руки на колени. Прикрыл глаза и только улыбался… или это ей тогда показалось, что улыбался?

Почти всё время он молчал: и в машине, и потом, когда поднялись домой. Сразу лёг на диван, вытянулся, руки по швам, и смотрел в потолок.

Это был случай: сказать сейчас, пока мачехи нет. Но как ему скажешь? Как такое вообще кому-нибудь можно говорить?

Марта кружила по квартире, делала вид, что наводит порядок. Протёрла пыль, полила цветы, зашла спросить, не хочет ли чего поесть.

Он сидел и держал в руках тот самый кувшин. Прямо над отцом, на стене, висела старая фотография: там ему было лет двадцать шесть, молодой, в камуфляжной форме, он позировал на фоне гор. Снимок делали слабеньким цифровиком, из первых, жутко дорогих, и фотограф явно не разобрался ещё с настройками, картинка была зернистая, слишком размытая, в этакой желтоватой дымке. Вытянутое, с резкими скулами лицо отца казалось молодым и беззаботным, как будто он приехал не в армию, а на курорт. Он улыбался в объектив, вскинув руку с растопыренными средним и указательным. Потом он шутил: «Все думали, я показываю знак победы, а это было „V“, первая буква в имени твоей матери». И добавлял: «Она была моим талисманом, только она меня хранила».

Марта помнила эту фотографию, а вот того, довоенного отца совсем забыла. Ушёл он одним, а вернулся… вернулось словно бы двое людей в одном теле.

С войны отец привёз с собой две вещи. Флейту и кувшин. Никогда раньше он не играл на музыкальных инструментах, а теперь и дня не проходило, чтобы не взял в руки флейту. Мелодии у него рождались странные, в них Марте чудились чужие голоса, посвист ветра, шелест сухих деревьев, змеиное шипение. Сама флейта напоминала пожелтевшую от времени кость какого-нибудь доисторического животного. Гладкая, ровная, без единого узора, она зачаровывала Марту уже одним своим видом.

А вот кувшин… кувшин её пугал. Был он широкий у основания, однако с узкой, гадючьей шеей и плотной пробкой бурого цвета. Бока его отливали бирюзой и сердоликом, а белые тонкие линии, оплетавшие весь кувшин сверху донизу, складывались то ли в узор, то ли в причудливую буквенную вязь. Когда в доме никого не было, Марта подходила к полке, на которой стоял кувшин — высоко-высоко, так что семилетней девочке было не дотянуться, — и прислушивалась. Ей чудилось, будто кто-то там, в кувшине, разговаривает разными голосами, и гремит медными браслетами, и стучит в тарелки, и тихонько смеётся, всё время смеётся какой-то очень гнусной, подлой шутке.

Отец, кажется, тоже слышал голоса, но его они не тревожили, скорее успокаивали. А ещё он любил устроиться на балконе, задёрнуть шторы, откупорить кувшин — и вот просто сидеть, уставясь в никуда. Марта, надо признаться, сперва шпионила за ним, боялась. Потом поняла, что отец ничего дурного с собой делать не собирается. То, что сидело в кувшине, говорило с ним, утешало, убаюкивало.

Хотя флейта была лучше: когда отец играл на ней, у него не появлялось это странное, опустошённое выражение во взгляде. Он не пытался говорить с невидимыми собеседниками. И не забывал, как зовут Марту и маму.

До войны отец работал водителем, но после за руль редко садился. Неожиданно для всех устроился в местный театр, в оркестр. Подрабатывал, выступая с эстрадной группой «Гроздья рябины». Потом был тот случай, когда он набросился в ресторане на хамившего, пьяненького дядьку. Отложил флейту, сошёл со сцены и стал его бить, молча, страшно.

С тех пор он сменил много работ и много профессий, Марта все бы сейчас и не вспомнила. Были хорошие месяцы, а были похуже, но ничего по-настоящему плохого не случалось до тех пор, пока не умерла мама. После как-то всё пошло наперекосяк. Флейту отец в руки почти не брал, да и кувшин тоже; всё чаще Марта видела его злым, с затверделым, напрягшимся лицом и покрасневшими глазами. И Элиза, которая сперва Марте даже понравилась, стала раздражённой, всегда она была чем-то недовольна, всегда говорила подчёркнуто спокойным голосом, поучала, укоряла, командовала… И из тех двух людей, что вернулись вместо прежнего отца, постепенно пророс третий: замкнутый, угрюмый, во всём сомневающийся. Слабый, сдавшийся.

С другой стороны — он по-прежнему души не чаял в Марте и по-прежнему любил футбол, старые комедии, варёную кукурузу, песни Анри Лежуа. Он любил ездить на рыбалку со своим другом детства, Элоизом Гиппелем, которого все звали Элоиз Враль. И подшивки старых журналов — тоже времён своего детства — любил листать, а когда замечал надрыв, аккуратно заклеивал его папиросной бумагой.

«Дура ты, — говорил Марте Чистюля, — ничего не понимаешь. Угрюмый он ей, слышь, Стеф! Люди, чтоб ты знала, вообще-то по жизни меняются, есть у них такая особенность».

Стефан-Николай в ответ задумчиво кивал и предлагал сменить тему. Его отец был одним из правильных людей Ортынска и дома появлялся редко: отчёты, сметы, заседания комитетов, продолжительные рабочие командировки… Впрочем, Стефан-Николай — личность вполне самодостаточная — от этого, кажется, совершенно не страдал, и если бы отец, например, вдруг отправился на заработки — сын заметил бы это недели через две-три, не раньше. Воспитывали Стефана-Николая две бабушки и дед-ветеран, а мать в основном занята была всякими общественными движениями, благотворительными фондами и бездомными крокодилами.

Но конечно же, на заработки отец Стефана-Николая никогда бы не поехал, что ему там делать. Спроси кто-нибудь Марту, она и про своего отца сказала бы то же самое: нечего ему там делать, ну совершенно нечего! А работы и в Нижнем полно. Она знала: отец сбежал туда из-за мачехи. То ли хотел ей что-то доказать, то ли просто устал. А может, надеялся: со временем, мол, всё изменится.

Ну, оно и изменилось. Так изменилось, что теперь Марта ломала себе голову, как бы об этом ему сказать. И говорить ли вообще. В конце концов, не её дело. В конце концов, пусть сами как-нибудь.

Да, и была ещё одна причина молчать. Она это только вчера сообразила, глядя на кувшин в его руках. Почему-то вот по ассоциации пришло в голову.

В семье мачеха всегда зарабатывала больше. Парикмахерская была государственная, с лицензированными ножницами, с ежемесячной проверкой качества, инвентаризацией каждые полгода и всем прочим, что полагается. Ну и платили там на уровне. И то последние годы приходилось перебиваться.

А если отец подаст на развод? Прожить-то они и вдвоём проживут, не вопрос. Но про поступление в столичный универ можно сразу забыть, Марта — не Стефан-Николай, у которого самая большая проблема — выбрать уже наконец факультет и будущую профессию. У Марты в этом плане тогда всё будет очень просто. Никаких проблем: продавщицей в ларёк какой-нибудь, бухгалтером, воспитательницей в детсад, медсестрой. Богатый спектр возможностей. А главное: это значит, что будешь ты, Марта, жить в Нижнем Ортынске до седой немощной старости, повезёт — выскочишь замуж за слесаря, врача или егеря, такого, чтоб не слишком пил, нарожаешь ему двух-трёх слесарят или егерят, вкалывать будешь с утра до вечера, потом дома постирать-приготовить, и так до пенсии, если дотянешь, и неясно ведь ещё, что хуже.

Да и что тут плохого? Все так живут. Ты вон даже любишь возиться с детьми. Можно подумать, в столице чем-то лучше. Дело ведь, сказала она себе растерянно, вообще не в столице и не в Ортынске. В чём-то другом дело, только я не знаю, не могу пока понять — в чём именно.

И вообще — при чём тут это?! Мачеха, Людвиг мордатый, отец — вот в чём дело! В предательстве, во лжи! А ты, дура, про себя да про себя. Вот, значит, что для тебя важнее всего?! А на отца тебе плевать, признайся, плевать же, да?

Марта шагнула вперёд и сказала:

— Знаешь, пока тебя не было…

Он вздрогнул, поднял на неё удивлённый взгляд, как будто сообразить не мог, откуда Марта вообще здесь взялась.

И в этот момент лязгнула входная дверь, потом вторая, зазвенели ключи, брошенные на полочку под зеркалом.

— Ну что вы тут? — спросила Элиза с порога. — Ужинали? Марта, поставь чайник. Эти идиоты помотали мне нервы. Завтра нужно будет отпрашиваться и идти оформлять заново заявку, бланков у них нет и вообще ничего нет, в том числе мозгов.

Говорила она холодно, в этой своей надменной манере, которая Марту дико бесила. Но что-то было не так, не в словах и не в тоне, каким они были сказаны, а во взгляде.

Как будто Элиза боялась. Как будто ожидала увидеть в квартире не отца с Мартой, а чудовищ каких-нибудь, — и вот теперь испытывала сильнейшее облегчение.

Ну да, подумала Марта, она-то решила, что я всё ему расскажу. А я, дура…

Она могла ещё всё изменить. Сказать прямо сейчас, при Элизе, и пусть бы катилось всё к чёрту.

Но Марта просто кивнула и пошла ставить чайник.

Потому что отец уже не смотрел ни на неё, ни на мачеху — он крутил в руках змееголовый этот кувшин и хмурился, словно видел его впервые в жизни.

Глава третья. Военный совет

После истрода Ника решила, что ей срочно нужно в вестибюль, посмотреть расписание. А вдруг изменилось? — в начале года такое бывает. И вообще, если Марта не хочет, может с ней не ходить.

Марта пошла. С Никой на самом-то деле было интересно. Многим она казалась глуповатой, но Марта знала её с шести лет и понимала: тут другое. Ника напоминала ей волшебную птичку или вот Аделаиду, кстати: жила в собственном мире, по особым законам, свято верила, что и другие по ним живут. Для неё этот парень с мобилкой — уже наверняка физрук, которому на роду написано в неё влюбиться — и всё, что это повлечёт за собой.

И мирозданье, разумеется, уже готовит им новую встречу, нужно лишь не сидеть сложа руки.

Как ни странно, мироздание действительно откликалось на Никины ожидания и запросы. Словно робело перед ней, не смело огорчить.

Вот и теперь — они с Мартой даже не успели дойти до расписания.

— Девушки, я что-то запутался: где тут у вас медпункт? На втором или на третьем?

Он стоял на площадке между этажами, под выцветшей мозаикой, на которой предки ортынчан — набранные крупными квадратиками и напоминавшие фигурки из старой компьютерной игрушки — превозмогали таких же угловатых псоглавцев, сеяли хлеб, ловили рыбу и почему-то запускали в космос пассажирский самолёт.

Первое, на что обратила внимание Марта, были глаза. Изумрудные, чуть насмешливые, очень внимательные. Кошачьи, сказала она себе. Хоть и зрачок не вертикальный, а всё равно, не в зрачке дело.

Одет он был — да, попроще: серые брюки, серый костюм. В левой руке держал кожаную папку на молнии.

И лицо у него было совершенно не запоминающееся: нос с едва заметной горбинкой, аккуратная стрижка, ровная линия губ, уши — обычные уши, каких сотни тысяч.

И что Ника в нём нашла?

— На третьем, конечно! — сказала Ника. — Но раньше был на втором, многие до сих пор путают, это ничего. А вам зачем? Вы новый врач?

Он засмеялся — тихим, бархатным смехом.

— Нет, — ответил, — не врач, разве я похож на врача? Хотя кое-что общее у нас есть. Я ваш новый… как это у вас называется? Обжора?

Марта с Никой переглянулись.

— А, — догадалась Ника, — вы имеете в виду — обожемойчик. — Она хихикнула и тут же покраснела: — Извините.

Он махнул рукой:

— Всё в порядке. Придумал кто-то название, да? «Основы безопасности жизнедеятельности». «Жизнедеятельность», надо же! Ну, всё это, в общем-то, ерунда. Главное — суть, вот ею мы и займёмся. Так на третьем медпункт?

— Да, там повернуть, потом за живым уголком ещё раз… Давайте лучше покажу, а то запутаетесь. Вас, кстати, как зовут?

И в этот момент случилось что-то странное — или наоборот, вполне заурядное и предсказуемое. Изумрудноглазый моргнул, взгляд его мягко скользнул от Ники выше, к упомянутому третьему этажу. К выходившим на лестницу Дане и Аделаиде.

То, что Аделаида до сих пор как бы жила в Ортынске, каким он был полвека назад, не делало её изгоем. Вот с Даной, например, она сразу же нашла общий язык. Рядом они смотрелись странновато: высокая, хрупкая Аделаида и пухленькая, добродушная Дана. «Лебедь и хомячок», — шутил Стефан-Николай.

Они действительно привлекали к себе внимание, но кошачий взгляд господина обожемоя на Дане даже не задержался.

А вот на Аделаиду он смотрел целых три секунды — прежде чем повернуться к Нике с вежливой, внимательной улыбкой.

— Да нет, спасибо, я сам найду. Надо же привыкать к этим вашим лабиринтам. А зовут меня Виктор. Виктор Вегнер.

— Господин Вегнер, а…

— Простите пожалуйста, мне нужно бежать, я и так испытываю терпение вашей медсестры. Говорят, она у вас дама суровая и бескомпромиссная, не хотелось бы в первый же день подставляться.

Ну, побежать он не побежал, но действительно быстро и проворно зашагал наверх. На проходившую мимо Аделаиду и не взглянул, но Марта видела, по спине поняла, что это был особый не-взгляд. Очень старательный.

— Думаешь, он меня заметил? — спросила Ника. — В смысле — по-настоящему. Ой, ну ладно, ладно, я сама знаю: он пялился на нашу спящую красавицу. Но… она же слегка того. С тараканами. По-моему, у неё ни шанса, а?

Марта со вздохом покачала головой:

— Не будь дурой, он старше тебя как минимум лет на семь. Для него это вообще подсудное дело. Тебе же восемнадцать только в следующем августе.

— Можно подумать! Пф! Если у тебя через неделю, по-твоему, уже и взрослая, да? А про семь лет — так знаешь, вон у Серкизов разница вообще в пятнадцать — и ничего! Потому что настоящая любовь — она выше всяких условностей!

Марта хмыкнула, но дипломатично промолчала. Кажется, в настоящую любовь она перестала верить примерно тогда же, когда и в Деда Морозко. С другой стороны, спорить с Никой настроения сейчас не было.

Она отсидела остальные уроки, не слишком вникая в происходящее; благо, второй день учёбы, ничего серьёзного. В Инкубатор ей не нужно было, Марта работала там по вторникам, четвергам и субботам; да и хорошо, что так: она бы сегодня наработала, конечно…

Они прошлись с Никой до парка Памяти и немного посидели на солнышке. Раньше — во времена Аделаиды — здесь тоже были жилые дома, но после катастрофы развалины снесли, а на их месте разбили парк. В центре бил фонтан, на пересечении дорожек выращивали памятники.

В парке было уютно: птички пели, бегала ребятня, в фонтане мелодично квакали принцежабы, южная разновидность, со светящейся короной. На соседней скамейке, правда, примостились цынгане: белокурая мама с двумя малышами и мужем. Что это цынгане, Марта сразу поняла: одеты были не по-здешнему и вели себя странно. Малыши сидели смирно, как резиновые пупсы, разглядывали пальцы на собственных ногах, иногда начинали пересчитывать их, как будто боялись, что тех стало меньше. Муж кому-то звонил по телефону, вскакивал, разговаривал с невидимым собеседником, доказывал, умолял, садился, набирал новый номер — и так по кругу. Женщина с невероятной какой-то тщательностью развернула и ела бутерброд, то и дело косясь на пупсов. Наконец муж договорил, кивнул ей, и они, сунув малышей в кенгурушники, двинули к выходу из парка.

Марта следила за ними рассеянным взглядом: цынган она не боялась, всё рассказы о том, будто они переносят заболевания, известно же, — суеверия. Вот странно: цынгу лет сто назад победили, а любого переселенца, если выглядит не слишком богато, зовём цынганом. Марта хотела поделиться своими мыслями с Никой, но не сумела. Не смогла поймать паузу, чтобы вклиниться.

Подумала: может, это и к лучшему…

А Ника знай себе щебетала о настоящей любви и о своих стихах, которые рано или поздно кто-нибудь оценит как следует, и уж тогда-то…

Марта в нужных местах поддакивала.

Возвращаться домой не хотелось. Элиза, ещё вечером отпросившись с работы, поехала разбираться с заявкой и прочими документами (кстати, какими? — Марта так и не поняла). Отец же был дома один. Если Марта вернётся и не поговорит с ним… ну, тут уж изволь: «пусть заявит об этом сейчас или молчит вовек».

А Марта ещё не решила: заявить или молчать. Что-то такое вчера вечером происходило в доме — непонятное, смутное. Пугающее? — пожалуй, но вовсе не тем, чего она ожидала.

Мачеха постелила отцу на диване, он ни слова не сказал, лёг, накрылся с головой и почти сразу уснул. До этого они с Элизой перекинулись буквально парой фраз, пока Марта ставила чайник. Ужинали молча, смотрели новости — про высокий урожай, про цунами в одном из тридесятых, про мировую премьеру «Битвы за Конфетенбург». Сразу после новостей отец и лёг.

Утром, когда Марта уходила в школу, он по-прежнему спал, а с Элизой говорить ей давно уже было не о чем, общались только по необходимости.

Ладно, сказала себе Марта, в конце концов, не на скамейке ведь ночевать. Это уже трусость, знаешь ли.

Вдобавок дело явно шло к чтению (и, соответственно, слушанью) новых стихов Ники, а Марта сегодня на это ну совсем не была способна.

На обратном пути она зашла в гараж, проверила, на месте ли вавилонская башня и упрятанные в ней трофеи. Всё выглядело так, словно с тех пор ни одна живая душа сюда не заглядывала. Надо Чистюлю успокоить, а то он на большой перемене целый допрос ей устроил: когда, мол, станем молоть, и надёжно ли спрятаны кости, и у кого есть ключи от гаража.

На пятый шла Марта не торопясь, так и эдак проигрывая в уме: а вот если он сам спросит, то я… а если наоборот, просто поинтересуется, дескать, как вы тут без меня…

Сверху кто-то спускался, она машинально посторонилась — и вдруг обнаружила, что это Людвиг. Людвиг мы-непременно-подружимся, гад такой.

Свет, падавший сквозь пыльное окно на лестничный пролёт, отчего-то раскрасил кожу егеря в жёлтое и серое, и сам Людвиг казался сейчас мумией из столичного музея. В детстве Марта была там с отцом и запомнила, как удивилась, увидав «чучело человека». Тогда она испытала жалость, но сейчас, конечно, ни о какой жалости и речи не было, — только глухая, беспомощная злость к этому плешивому гаду.

Он стоял, замерев на полушаге, смотрел на неё настороженно, и пахло от него дорогим тошнотным одеколоном. Ровненькие усы расчёсаны, уши вымыты, ногти все подпилены, хоть сейчас в музей.

— Марта, — сказал он. — Ты в порядке?

Она захлебнулась от этой наглости, от дубового лицемерия. Правильней всего было бы сейчас врезать кулаком снизу вверх, чтоб аж засипел, гад, чтоб согнулся, баюкая в горсти своё хозяйство. Вот тогда бы, наверное, она успела придумать достойный, меткий ответ.

А сейчас ответа у неё не было, всё, что приходило на ум, — какие-то детские выкрики, бабьи визги.

— Давай начистоту, — сказал Людвиг. Голос у него чуть дрогнул, но лицо не изменилось: широкое, самоуверенное. «Надёжный и уважаемый человек», как же. — В ближайшие дни будет сложнее всего. Вы все должны привыкнуть… к новым обстоятельствам. Я бы охотно помог, но, сама понимаешь… есть вещи, в которые посторонним лучше не вмешиваться.

— Так вы ж не посторонний, — сказала Марта. — Вы ж мне практически второй отец. Или первый отчим, я всё время путаюсь, извините.

Она с наслаждением наблюдала, как лицо его багровеет — сперва кургузая шея и уши, потом щёки — упитанные, будто у младенчика, после — морщинистый лоб.

— Не думаю, — заявил Людвиг, двигая нижней челюстью, — не думаю, что это уместная шутка. Но я понимаю, всё это для тебя очень… непросто. Пожалуйста, постарайся не наделать ошибок. Не наговорить лишнего. И вообще… кхм… будь поосторожней, хорошо?

— Обязательно, — улыбаясь, кивнула Марта. — И вы тоже. Тоже будьте поосторожней. А то мало ли.

Багровый цвет сменился бурым, и Марта заопасалась, что если Людвига сейчас хватит удар, ей будет совершенно некуда отступать, ещё сшибёт с ног, хряк этот подлючий.

— О, господин Будара! — воскликнули снизу. — А вы-то здесь какими судьбами? Привет, Марта. Ты оттуда иль туда?

Это был Элоиз Гиппель, лучший, давний друг отца. Чуть скособочившись, он тащил в одной руке звякающий и шелестящий пакет, а в другой — букет разноцветных астр.

— Туда, — сказала Марта хмуро.

— Ну, значит, вместе пойдём. А что, — повторил он, — вы-то здесь, господин Будара, какими судьбами, если не секрет?

— Я здесь по работе, — соврал Людвиг. — Совершаю обход. Ставлю на учёт.

— Тут ко мне, знаете, днём ваши парни заезжали. — Гиппель, всегда напоминавший ей доброго нескладного клоуна, вдруг стал серьёзным, и взгляд его изменился, сделался острым и внимательным. — Говорили какую-то ерунду насчёт заказов…

— Это была не ерунда, господин Гиппель, — торопливо произнёс Людвиг. — И данный вопрос — не для обсуждения вот так, на лестнице.

— То есть всё, что они утверждали?..

— Чистая правда. Желаете ещё о чём-нибудь спросить? — Теперь Людвиг взял себя в руки и разговаривал обычным своим властным тоном. Таким он, наверное, распекал подчинённых и жену, когда та была жива.

Гиппель пожал плечами:

— Да вопросов тьма. Но раз уж вы… пусть мне кто-нибудь перезвонит. Это ведь не запросто решается: материалы нужны, распоряжения насчёт участков.

— Всё будет, завтра с вами непременно свяжутся.

Людвиг кивнул Гиппелю, бросил на Марту короткий, странный взгляд и застучал каблуками по ступеням.

— Вот ведь чмо, — сказал Гиппель. — Козёл в погонах. Если б не они, — сообщил он Марте, — давно бы уже с ним другой разговор был. Веришь?

Марта кивнула.

Тут и верить не нужно было: она знала, что если б не погоны, Людвиг с Элизой просто не познакомились бы. В её парикмахерскую кто попало не ходил.

— Ну а у тебя как успехи? — спросил, чтобы не молчать, Гиппель. — Вижу, решила сменить имидж — тебе идёт. К выпускным-то как, готовишься? Я слышал, собираешься в университет поступать?

Марта снова кивнула. Они шагали по лестнице плечом к плечу, Гиппель звенел пакетом и держал астры так, чтобы не задеть Марту.

— Всё нормально, спасибо, — сказала она. — Готовлюсь.

— А как отец?

Это был вопрос. Даже два — и Марта прокляла себя за то, что о втором подумала только сейчас.

А ведь напрашивался сам собой.

Что делал Людвиг в их парадном? Какой такой обход, какой учёт?

А если заходил к ним домой — то зачем? Поговорить с отцом? Припугнуть его своими погонами, корочкой своей, пистолетом кургузым, который он всегда держал под боком, даже если уходил в спальню к Элизе?

Нервно звякая ключами, Марта наконец отперла металлическую дверь, затем другую — и в нос ей шибануло пороховой гарью. У Стефана-Николая (точнее — у его отца) была мелкашка, иногда им с Чистюлей и Мартой позволяли пострелять из неё по жестянкам из-под колы, так что запах этот она ни с чем бы не спутала.

Как была, в туфлях, Марта метнулась в комнату. Дура, мысленно твердила она, дура, дура, дура! На скамейке ты сидела! С духом собиралась! А он… тут…

— Марта, — сказала Элиза. — Куда ты в обуви? Мы только пропылесосили.

Она вынырнула из недр серванта, в одной руке тарелки, в другой — ваза. Как будто знала, что придёт Гиппель с астрами.

Отца в комнате не было, на диване валялось смятое покрывало, рядом на столике выгибал шею гадючий кувшин. Хлопал на сквозняке тюль, и запах гари уже казался Марте чем-то надуманным, ненастоящим. Отец стоял на балконе, спиной к ней, и смотрел во двор. Она решила бы, что курит, но он никогда не курил, даже после войны не начал.

— Марта? — Из кухни выглянула тётя Мадлен, папина сестра. — Боже, как ты выросла! И покрасилась! А знаешь, тебе идёт. Патрик, иди-ка посмотри!

В комнату явился муж тёти Мадлен — с закатанными рукавами, кисти мокрые, в грязи, в правой — нож. Наверняка приспособили чистить картошку, подумала Марта и улыбнулась.

Тётя с её супругом жили в Истомле, в Ортынск наведывались редко, хотя исправно присылали поздравления к праздникам и гостинцы. Элизу они — к удивлению и обиде Марты — в целом одобряли, впрочем, они были людьми мягкими, простыми. Иногда Марте хотелось, чтобы тётя никуда не переезжала, чтобы наоборот — дядя переехал в Ортынск; это было бы здорово — видеться с ними чаще, пусть бы даже это означало необходимость терпеть их задавак-близняшек.

— Ну, — пробасил дядя Патрик, — у вас сегодня аншлаг, как я погляжу. Вы, ребята, только-только с егерем разминулись, не знал я, что в Ортынске егеря прямо по квартирам ходят, справляются о здоровье заработчан. С другой стороны, оно, может, и правильно: кто его знает, какие там, за рекой, условия, вдруг зараза или ещё что… а это уже вопрос не личной гигиены, а политический, если задуматься…

Тётя Мадлен посмотрела на него выразительно и недвусмысленно, дядя закашлялся, пробормотал: «Так я картошку пошёл… да?» — и совершил ловкий тактический маневр, отступая на исходные позиции.

Из прихожей между тем выдвинулся — с астрами наперевес — Гиппель. Он символически приобнял Элизу, вручил ей букет, тётя Мадлен бросилась, чтобы принять тарелки, ваза была доверена Марте, Элиза с цветами ушла в ванну, а с балкона явился отец — и Гиппель шагнул к нему, заключая уже в настоящие, дружеские объятия.

Началась обычная в таких случаях кутерьма, тётя Мадлен пыталась навести порядок, но только порождала ещё больший хаос, поскольку стол раздвигать было рано, цветы в кухне только мешали, а миска, которую все кинулись искать, давно уже использовалась дядей Патриком для складирования почищенной картошки…

Гиппель увёл отца на балкон и о чём-то говорил с ним, взмахивая нескладными своими руками. Отец молча кивал.

Звонок мобильного за всей этой катавасией Марта разобрала не сразу.

— Ведьма? — спросил в трубке хриплый голос. Будто затупленной пилой провели по фанере.

— Я сейчас не могу говорить.

— И не надо, — сказал Губатый. — Ты слушай. Тут наклёвывается кое-что. Кое-что серьёзное, понимаешь? Я сегодня схожу посмотрю. Если не врут… — Он хохотнул (пила вгрызлась в фанеру). — Ты же хотела в эту вонючую столицу? Поступать, да? Ну так не боись: хватит и на жильё снять, и на сунуть кому надо в карман. Как минимум год не будешь чесаться об этом.

— Шутишь? — аккуратно произнесла Марта. С этакой лёгкой насмешкой. Дескать, ищи дураков, так я тебе и поверила.

Что там у него может наклёвываться? Полный позвоночник? Крыло целое?

Пила заелозила по фанере, Марте показалось, что сейчас прямо в ухо полетят щепки и слюна.

— Мне чё, нечем больше заняться? Жди, в общем. Завтра сможешь, ближе к вечеру?

Ближе к вечеру — это означало, что придётся отпрашиваться из Инкубатора. Впрочем, Штоц ей разрешит, он добрый. И если всё пройдёт как надо, Марта даже успеет сделать уроки на среду. Сегодня-то ей вряд ли это удастся, минимум час продержат за столом.

— Когда узнаешь?

— Когда узнаю — наберу, — отрезал Губатый. И положил трубку — само собой, не прощаясь.

Скоро сели за стол. Тут уж Гиппель вежливо лишил тётю маршальского жезла и принял командование на себя. Он расспрашивал дядю Патрика о делах в Истомле, тётю Мадлен о близнецах, сам делился смешными историями, поднимал тосты за хозяина и за хозяйку, за дочку-умницу-красавицу, за лишь бы не было войны и чтоб дом — полная чаша. Всё это было Марте знакомо, в прежние, лучшие годы Гиппель часто к ним заглядывал, да и потом не забывал. Именно он помогал отцу в очередной раз найти новую работу, одалживал деньги, когда семья совсем сидела на мели… Он же в своё время отговаривал отца от того, чтобы ехать на заработки, — но к сожалению, с этим не преуспел.

Единственное, в чём Гиппель был непреклонен: дружба дружбой, а бизнес бизнесом. Поэтому к себе в фирму он отца брать не желал. «И вообще, — говорил, — не для того мы с тобой из самого пекла выбрались, чтобы загонять себя на кладбище раньше срока. Будем считать, Раймонд, что я вкалываю там за нас двоих».

Многие звали его Вралём — не со зла, уважительно: никто не умел с таким азартом травить байки. И вместе с тем Гиппель мог быть чертовски серьёзным, едва дело доходило до по-настоящему важных вещей.

— Ну, — сказал он, когда первая волна тостов схлынула, — а теперь вот что я хочу сказать. Ты, Раймонд, тогда меня не послушал, я с твоим решением не был согласен, но ничего поделать не смог. Кто из нас был прав? Не знаю. Да и какая разница? Главное: ты всё-таки вернулся, вопреки всему. И я хочу выпить за то, чтобы так было всегда: чтоб тебе было к кому и ради чего возвращаться.

Отец молча отсалютовал ему стопкой, но пить не стал, только пригубил. Ел он тоже без аппетита — так, поковырялся вилкой и отодвинул тарелку. Дядя Патрик принялся его расспрашивать о чём-то, а Элиза тем временем кивнула тёте Мадлен и вышла на кухню.

Гиппель обернулся, снял со столика отцовский кувшин и задумчиво вертел в руках.

— А что, — спросил у дяди Патрика, — как у вас там в Истомле обстоит дело с пшеницей?

— С чем? — не понял дядя. Он как раз оставил отца в покое и докладывал себе грибочков.

— Озимые. — Гиппель всё вертел и вертел кувшин, как будто не мог сообразить, для чего тот вообще нужен. — Говорят, их на зиму-то и не собираются оставлять. Пустят на солому, — Гиппель рубанул ладонью, — и в столицу. У нас, по крайней мере, я слышал, именно к этому идёт, на днях начнут.

Дядя Патрик подвигал мохнатыми бровями. Наколол грибочек, оглядел его цепким взглядом знатока.

— Ну да, — сказал он наконец. — В Истомле уже и начали. И правильно, по-моему. В нынешних-то условиях.

Гиппель отставил кувшин и явно оживился.

— Интересно-то как! Ну а что тогда с хлебом? Я, конечно, понимаю: сезонный разлив, можно сделать запасы, но это ж всё… ну хорошо, на неделю, от силы — полторы, при хороших холодильниках. А после?

Дядя Патрик жевал, чуть прикрыв глаза. Улыбался по-мальчишечьи задорно, словно именно этого вопроса давным-давно ожидал.

— А что «после»? — сказал он, смакуя каждое слово. — Возьмём и закупим зерно на вырученное золото. Элементарно, да? И давно надо было додуматься, долго они тянули. Играли в поддавки со всеми этими тридесятыми. А давай-ка их же методами. Это и выгодней, в конце концов. — Дядя откинулся на стуле и побарабанил пальцами по скатерти. — Я на прошлой неделе как раз смотрел передачу, там эксперты, с цифрами в руках, — всё же очевидно. Чего стоит заготовка соломы? Гроши! Гроши! Ну, перевезти в столицу, конечно… но деньги, в сущности, небольшие. И никаких там особых потерь, кстати: никто не разворует, а начнёт она подгнивать — разницы нет. Что гнилая, что сухая — в золото её он превращает одинаково. А золото это золото. С золотом все тридесятые у нас вот здесь будут!

Дядя Патрик по-доброму, почти нежно сжал кулак и потряс им над столом. Как будто схватил за шкирку котёнка-сорванца.

— Звучит волшебно, — кивнул Гиппель. — Но слушайте, а что ваши фермеры? Не возмущаются? На соломе много не заработаешь.

Марту, изрядно уже заскучавшую, вдруг словно током шибануло. Как это «на днях начнут»?! Там же ещё вот такенный кусок челюсти! Конечно, если Губатый не врёт, ему нашли фрагмент покруче, но Марта в это верила слабо, скорее всего случилась ошибка. (И ох — не завидовала она тем, кто так ошибся!..)

Она прикинула: раньше субботы никак не выбраться, да и в субботу… пришлось бы снова отпрашиваться, а дважды за одну неделю даже Штоц не отпустит. Вот ведь чёрт!

— Ну да ладно, — легко махнул рукой Гиппель, — там видно будет. От нас тут всё равно ничего не зависит, крути не крути. Слушай, Раймонд, у меня к тебе просьба. Сам знаешь какая, верно?

Отец всё это время сидел, откинувшись на спинку дивана. И если сам не шевелился, то пальцы его ни на мгновение не останавливались. Левой рукой он перебирал фиолетовые бусины чёток, правой выстукивал какой-то мотивчик, что ли. В ответ на слова Гиппеля — только покачал головой.

— Ну здрасьте. Что, даже самую простую не сыграешь? Ту нашу, «Чужая вода в ладонях». Сто лет её не слышал.

— Извини, — сказал отец. Он поднялся, диван под ним раскатисто скрипнул. — В другой раз. Пойду-ка пройдусь, подышу свежим воздухом.

— А как же?.. — Но дядя Патрик аккуратно положил ладонь на плечо Гиппелю и кивнул, пусть, мол.

Воспользовавшись заминкой, Марта тоже встала:

— И я пойду, мне уроки…

— Уроки — это правильно, — пробасил дядя Патрик. — Одобряю! Всегда тебя ставлю своим обормотам в пример: смотрите, говорю, вон как вкалывает, а вы только и знаете, что перед компом задницы просиживать да на киношку деньги клянчить.

Марта вежливо покивала и сбежала в ванну, помыть руки.

Ну ладно, вообще-то не только за этим. Просто ей было интересно, что так долго можно делать на кухне.

— …да, хорошо, — говорила Элиза отцу. — И хлеба купи, раз уж всё равно выходишь.

А когда закрылась дверь, добавила, совсем другим тоном:

— Вот так оно и было. Все последние годы. Понимаешь?

Тётя Мадлен промолчала — видимо, просто кивнула.

— Когда я выходила за него замуж… Господи, он же был совсем другим! Ты ведь помнишь… Что с ним случилось? Что с ним случилось, Мадлен, а?

— Ты это не застала, — тихо произнесла тётя. — Это после гор. Наверное, не стоит мне так говорить, но… но это правда. Гиппель ведь тоже изменился. Знаешь, когда-то давно, в прошлой жизни… ну, я ведь готова была выйти за Элоиза.

Марта стояла, вода текла, из крана текла и по лицу тоже.

Это всё было неожиданно. Как будто предательство родного человека.

Нет, подумала она, не как будто, это и есть предательство. Но почему? Почему тётя такое говорит?

— …все соки из меня выпил. Не ругался, не скандалил. Просто молчал. Чуть что не так — ходил и молчал, понимаешь? И вот теперь ещё это.

— Ну, ничего. Что мы можем? Надо как-то пережить, Элиза. У других вон… хуже, намного хуже.

Мачеха рассмеялась сухим смехом, сняла с плиты чайник.

— Тебе с сахаром? «Хуже»… Я не знаю, как у других, Мадлен. Если честно, на других мне плевать. А я ведь надеялась, представляешь. Думала, он вернётся другим. Клин клином, как говорится.

Она снова лязгнула чайником, помолчала.

— Ладно, — сказала тётя, — что есть — то есть. Мой тоже, знаешь, не подарок. Давай разбираться: что они тебе сказали? С какими там документами проблемы, чем аргументируют?

Марта вытерла лицо, закрутила краны и вышла из ванной, даже не глянув в сторону кухни.

— Ну хорошо, — закинув руку на спинку стула, возражал дядя Патрик, — а вот, допустим, мы закроем на это глаза. Допустим, махнём: живите как хотите, не наше дело. Так? Так да не так! Поскольку, в конечном счёте, всё в мире взаимосвязано, и если мы вспомним историю — да вот взять хотя бы тех же драконов!..

Гиппель уже пересел на диван; с рассеянной улыбкой, царапая ногтем какое-то пятнышко на покрывале, где спинка, он слушал и невпопад поддакивал.

Марту эти двое даже не заметили — к её величайшему облегчению. Вряд ли они обратили бы внимание на покрасневшие глаза, но могли ведь начать обычные расспросы — про школу, про кем мечтаешь стать.

А она сейчас мечтала стать настоящей ведьмой. Такой, чтобы превращала в жаб и уховёрток одним только взглядом.

Захлопнув дверь, Марта присела на кровати и крепко впилась пальцами в матрас. Её трясло, от ярости и бессилия, и от страха перед чем-то, чему она сама ещё не могла найти названия. Она смотрела на постер с Джимом «Пернатым Псом», висевший на двери, на несколько детских рисунков, подаренных ей воспитанниками Инкубатора, на паззл в рамке: принцесса Мельюсина принимает клятву верности у вассалов, репродукция древней фрески. Вся комната казалась ей сейчас чужой, не комната — музей. Облупившаяся фреска, анахронизм, паззл из прошлой жизни.

Из жизни, в которую ей никогда, никогда не вернуться.

Она упала навзничь и закрыла глаза, заставила себя расслабиться, дышать носом. Думать о чём-нибудь, блин, хорошем. О чём-нибудь, чтоб вы все сдохли, позитивном. Светлом, ага. Добром.

И тут прямо у неё над ухом мобильный врубил на полную «Марш негодяев»: «Эй, красотка, мир будет нашим, всё будет так, как мы скажем!..»

— Чистюля?

— Марта, привет! Ты там одна?

— Слушай, извини, я забыла. Да и не вышло бы сегодня: у нас тут гости и всё такое. Тебе совсем срочно их перемолоть?

— Чего? — удивился Чистюля. — А, ты про кости! Да нет, это ладно, день-другой подождёт.

— Вот и класс. Ну так а звонишь тогда зачем?

— Насчёт костей.

— Стоп. У кого-то из нас проблемы с памятью. Ты мне сейчас что…

Чистюля шумно вздохнул:

— Дай сказать, а? В общем, так: ты когда в последний раз виделась с Губатым Марком?

— Когда виделась — не помню. Говорила — часа полтора назад. А тебе-то он зачем сдался? Или решил ему сплавить свою долю?

Чистюля засмеялся нервным смехом:

— Да уж слава богу, что нет. Его взяли.

Марта встала, подошла к двери и прислушалась. В комнате было тихо, голоса — все четыре — долетали из кухни.

— Что значит «взяли», в каком смысле?

— Я пока сам толком не знаю. Выложили ролик, кто-то случайно рядом оказался, когда егеря выводили его из «барсука». Уже с наручниками. В комментах пишут, что обвиняют в незаконной добыче и перепродаже драконьих костей.

— …

— Эй, чего молчишь?

— Я не молчу, — медленно сказала Марта. — Я думаю. Он мне звонил, понимаешь? Вот на этот самый мобильный.

— И не в первый раз?

— Не в первый.

Чистюля присвистнул.

— Соображай тогда, и быстро. На фига ты ему была нужна. Один бы раз — ну, ошибся номером. А так… Может, скажешь, когда будут спрашивать, что клинья к тебе подбивал?

— Иди ты!

— А не зря Стефан-Николай говорит, что у тебя заниженная самооценка. Хотя, конечно, с другой-то стороны…

Марта неожиданно для самой себя засмеялась:

— Ну ты и трепло!

— Трепло там или нет, а насчёт клиньев идея годная. Если надо, мы подтвердим. Думай, в общем. И про наш запас… его бы перепрятать, наверное.

Тут Марта вспомнила про услышанное за столом. Чистюля выслушал её, настороженно сопя в трубку, но перебивать не рискнул.

— Посоветуемся, — сказал. — Раньше воскресенья всё равно ведь никак не выберешься.

Марта прикинула: теперь-то она Губатому завтра вряд ли понадобится. А на то, что у него там наклёвывалось, рассчитывать не приходится.

— Почему же, — возразила. — Очень даже могу. В школе обсудим.

Весь вечер она ждала, что ей позвонят или даже возьмут и явятся за ней в дом. Делала уроки, а вполуха прислушивалась к разговорам в кухне и к тому, что творилось во дворе. Пару раз, когда подъезжали машины, когда хлопали дверцы, — не выдерживала, выглядывала в окно.

Но егеря не ехали, а гости разговаривали с Элизой слишком тихо, словно нарочно. И задачки, что самое гадское, категорически в таких условиях не решались.

В конце концов все разошлись. Дядя с тётей поспешили на электричку, чтобы к ночи быть в Истомле, Гиппель взялся их проводить. Отец помог мачехе убрать со стола и снова лёг в гостиной. Марта слышала, как скрипит под ним диван.

Она тоже легла, но не могла заснуть.

Поэтому слышала, как он встал. Постоял, вздохнул, словно на что-то решаясь.

Скрипнула дверь спальни, аккуратно закрылась.

Марта лежала в темноте, делала вид, что пытается заснуть и совершенно не вслушивается в тишину. Не различает едва слышные голоса — мужской и женский. Скрип пружин. Удивлённый, сдавленный вскрик.

Утром, когда она шла, полусонная, шаркая тапками, на кухню, отец был всё там же — на диване. Уже не спал, просто лежал, уставясь в потолок. И кажется, улыбался.

Глава четвёртая. Осмотр и выводы

— Про осмотр слышала? — первым делом спросил Стефан-Николай.

Он ждал Марту во дворе: бросил сумку на лавочку и с живым естественнонаучным интересом разглядывал какого-то пёстрого то ли жука, то ли клопа.

— У Губатого дома? — уточнила Марта.

— А? Да нет, в школе. Медицинский, балда ты, осмотр. А что с Губатым?

Марта рассказала.

Стефан-Николай наконец отвлёкся от насекомого.

— Что ж ты ссылку на ролик не прислала? Так, и какой план?

Ответить Марта не успела — со стороны дворов примчался Чистюля: волосы вздыблены, подмышками растекаются тёмные пятна, дыхание как у спаниеля-астматика.

— Губатый раскололся? — предположил Стефан-Николай.

— Типун тебе… на… фу-у-ух… на язык… — Чистюля упёрся ладонями в колени и глотал, глотал воздух, не мог наглотаться. — Марта! Ключ от гаража с собой? Тогда давай… быстро, надо уносить…

— Ноги? — вскинул бровь Стефан-Николай.

— Кости!.. — Чистюля махнул на них, мол, что с вами, дубинами, разговаривать, и двинул обратно, к гаражам.

— Ты отдышись уже и объясни нормально! — догнала его Марта. — Опаздывать к Жабе как-то не хочется, знаешь ли.

Жаба вела у них биологию — и была крайне злопамятной тёткой.

Чистюля фыркнул на это, однако ж перешёл с рыси на бодрый шаг.

— Значит, — сказал, — обстановка такая. Я вчера полночи рубился в «Космоковбоев», мы как раз ломанулись в рейд на один астероидец — и тут бац, наш ванхелсинг заявляет: «Дальше без меня, форс-мажор, сорри. И вам, — говорит, — советую, если у кого-то есть по гаражам на Трёх Царей что-нибудь такое… не очень законное — перепрячьте до обеда».

— В обед, — мрачно сказал Стефан-Николай, — это всё превратится в тыквы, ага.

Чистюля на него даже не взглянул.

— Губатый, думается мне, имён им не назвал, струсил. Он же наверняка завязан на деятелей позубастей. Которые в случае чего где угодно его достанут.

— И что угодно отгрызут.

Марта стукнула Стефана-Николая в бок.

— А гаражи тут при чём?

— А в каком-то из гаражей, именно у нас, на Трёх Царей, этот придурок устроил склад. И егеря подозревают — не в одном. Наш ванхельсинг говорит так: на обыск им ордера никто, конечно, не даст, но ЖЭК выпишет разрешение на проверку, типа, подозрение в нарушении пожарной безопасности. К обеду они вызывают хозяев и начинают проверять.

— Слушай, — не поняла Марта, — но если без ордеров — что они могут? Зашли-вышли, разве нет?

— Без ордеров — зато с огн и выми собаками!

Огнивых собак Марта вживую никогда не видела, только по телевизору. Это были громадные, с телёнка, твари — чёрные, с лемурьими глазами и клыкастыми мордами. Драконьи кости, токсичные или нейтрализованные, они чуяли лучше, чем свинья трюфели.

— Насыщенный вторник намечается, — сказал Стефан-Николай. — И каков, снова спрошу, план?

Чистюля вкратце изложил, пока Марта отпирала замок. Кости следовало немедленно унести из гаражей и перепрятать. Поскольку же у Чистюли их прятать не было никакой возможности — вот очень удачно рядом оказался Стефан-Николай.

— Как там твоя сеструха? Ты вроде говорил, пошла на поправку?

Тот посмотрел на часы:

— Пошла — а в данный момент, думается мне, уже и вошла под кров нашей благословенной школы. Куда, к слову, хотелось бы попасть и мне… ну, хотя бы к середине первого урока.

Только Стефан-Николай в таких случаях вообще являлся на урок, любой нормальный школьник переждал бы во дворе или в парке напротив. Но спорить или переубеждать толку не было, это Марта с Чистюлей уже давно усвоили.

Они спешно разобрали вавилонскую башню, загрузили трофеи в сумки — а Марте, чтобы всё утащить, пришлось поменять свою обычную школьную сумку на позапрошлогодний рюкзак, висевший здесь же, на вешалке.

Навели творческий беспорядок, заперли гараж и поспешили по маршала Нахмансона, затем свернули у парка, срезали через школьный стадион, выскользнули через дырку в заборе…

— Марта! — крикнула Ника. — Ну Марта же! А я тебе и звонить собиралась!

Дальше вдоль забора, у въезда в школьный двор, стоял приземистый автобус с табличкой «ДЕТИ». В него медленно, словно арестанты, входили одиннадцатиклассники. У квадратной его морды стояли Штоц и Жаба. Жаба пыжилась, багровела бородавками, вздымала подбородки и пучила глаза. Штоц, судя по его тону и жестам, был вежлив и непреклонен.

— Мы же чуть не уехали! — подбежала Ника. — Потом бы сами добирались, через полгорода.

— Вот ты молодец, — сказал ей Стефан-Николай. — Заботливая какая. Что бы мы без тебя делали.

Ника уже хотела ответить — достойно, остроумно и безжалостно, — однако вмешалась Марта.

— Это надолго, не знаешь?

— Да как в прошлом году, наверное. Несколько часов — и отпустят, на уроки не надо, сразу по домам. Пойдём, я тебе место заняла.

Марта оглянулась на богатырей. Иди-иди, сделал ей рукой Чистюля. Сам он явно целился сигануть в кусты, дабы избегнуть скорбной участи, но тут Штоц оборол наконец Жабу и заметил их со Стефаном-Николаем. Бежать было никак нельзя, даже Чистюля это понял. Он нацепил на лицо бодренькую улыбочку — уроков не будет, ура-ура! — и пошёл вслед за Мартой и Никой.

В автобусе было тесно, пахло бензином и потом, многие зевали, а Клаус даже и спал, упершись одним ухом, как гигантской присоской, в стекло. На Никиных местах уже сидели Артурчик с Эриком, о чём-то вполголоса перешёптывались. Ника, злая после общения со Стефаном-Николаем, рявкнула на них так, что оба, спотыкаясь, поспешили освободить сидения.

И только тут девочки заметили в конце прохода, у водительской кабины, молодого господина Вегнера. Он стоял вполоборота к ним и о чём-то беседовал с медсестричкой, которая иногда подменяла госпожу Бихальскую, школьную врачиху. Рука господина Вегнера небрежно лежала на спинке сиденья, совсем близко от плеч и шеи медсестрички, и вообще, судя по всему, обсуждали они отнюдь не распространение инфекционных заболеваний в осенне-зимний период среди учащихся старших классов.

Ника побледнела, закусила губу и втиснулась подальше в угол, под самое окно. Марта села рядом, запихнула под сидение рюкзак, оглянулась. Чистюля и Стефан-Николай пристроились кто где; судя по лицам, оба полны были мрачных предчувствий.

— Ну что, — сказал, поднимаясь в салон, Штоц. — Все в сборе?

Автобус был слишком низкий для него, и классрук замер, согнувшись в три погибели. Улыбаясь так, словно им предстояло отправиться в самое волшебное и удивительное путешествие, он напомнил: вам выдадут обходные листы, там указаны номера кабинетов и порядок прохождения, пожалуйста, будьте внимательны, ничего не пропустите, вдруг что непонятно — извольте, спрашивайте у меня, у господина Вегнера, нашего нового учителя, или же у госпожи Казатул.

Господин Вегнер и госпожа Казатул при этом соизволили оторваться друг от друга и кивнуть пассажирам.

— Какие уродливые у неё руки, — шепнула Ника. — Ты только взгляни. А зубы — меленькие, как у крысёныша.

Марта рассеянно кивнула. Автобус уже тронулся и ехал по Нахмансона, и в окне, за плечом Ники, стали видны два узкомордых «барсука». Задние дверцы у них были распахнуты — и на миг Марта заметила в глубине чёрный, приземистый силуэт; тварь повернула к ней морду, и во тьме распахнулись два круглых глаза, каждый размером с плошку.

— О чём вообще можно с ней говорить?! — не унималась Ника.

— Семнадцать лет, — напомнила Марта, и когда подруга скривилась, решила сменить тему: — Слушай, а чего нас так спешно сорвали с уроков? Раньше хотя бы за пару дней предупреждали.

Ника пожала плечиками, не отрывая взгляда от передних сидений:

— Да какая разница. Может, очередная эпидемия начинается — ну и дёрнулись срочно прививки нам вколоть. Золотая лихорадка, солевой столбняк или другая гадость. Сейчас же всё это прёт из-за кордона, сама знаешь.

Оказалось, однако, что никакая особая прививка им не грозит. Автобус выгрузил всех возле серого, облупленного корпуса, Штоц с Вегнером и госпожой Казатул сопроводили в вестибюль, раздали обходные листы и отправили в пропахшие тоской коридоры — кружить, плутать, толкаться под дверьми, подпирать стенки, дожидаясь своей очереди…

Обычные больные поглядывали на школьников кто с завистью, кто с осуждением. Марте, впрочем, ни до них, ни до самих врачей дела не было. Она вместе с Никой отбывала кабинет за кабинетом, в каждом аккуратно пристраивала рюкзак где-нибудь под вешалкой, иногда выслушивала очередной спич о «вещи надо оставлять в гардеробе», иногда — обходилось. Ей шептали в ухо числа — она повторяла их, показывали цифры, набранные из разноцветных точек, — она называла эти цифры; по холодному линолеуму босая шла к ледяной коробке, входила, прижималась к металлической пластине, вдыхала, ждала, слушая, как с лязганьем закрывается проход; терпела, пока пальцы в липкой резиновой перчатке скользили по коже, смотрела строго перед собой, в потолок, думала о рюкзаке, всегда о рюкзаке. О том, что фрагменты челюсти и зубы лежат неплотно. Что если какая-нибудь местная госпожа Казатул зачем-нибудь решит рюкзак передвинуть, стук раздастся вполне узнаваемый. Недвузначный. То-то Ника удивится! А Штоц расстроится, он ведь всегда обо всех думает только хорошо.

А отец, спросила себя Марта. А как отреагировал бы на такую новость отец?

Её наконец отпустили, велели вместе с обходным и карточкой идти в сто двенадцатый, там всё это сдать — и «дальше можете быть свободны».

Марта попрощалась с Никой, мол, ещё дела и надо со Штоцем поговорить.

Со Штоцем поговорить ей действительно было необходимо, да она, балда, поздно сообразила, поэтому и двинула искать его лишь сейчас. Классрук с господином Вегнером и госпожой Казатул сидели на третьем, в расширителе перед лифтами, — это было такое узловое место, мимо которого ты всё время проходила, потому что, конечно же, необходимые тебе врачи сидели не в одном каком-нибудь крыле, а по всей поликлинике. Марта не очень понимала, зачем учителя вообще их сопровождают: если бы кто-нибудь захотел смыться, вряд ли они бы уследили, а о помощи никто из ребят всё равно не просил, ну, может, разве только Аделаида.

Как раз сейчас они прошли мимо Марты: Аделаида и госпожа Казатул, девочка едва не плакала и что-то пыталась объяснить медсестричке, та кивала и успокаивала:

— Не страшно, ну что ты, сейчас мы со всем разберёмся. Это ничего, ничего, просто такая процедура, через неё все проходят. Для твоего же блага, понимаешь? А я буду стоять рядом, чтобы тебя не обидели…

Это всегда удивляло Марту: отчего же нужно мириться и принимать как должное всякие гнусности, всё, что тебя унижает, выматывает, всё, без чего ты вполне могла бы обойтись? И другие при этом ещё заявляют, будто — «для твоего же блага», ни для чего иного. А это всего лишь цена. Просто цена, которую ты платишь или не платишь, и лгать самой себе вовсе не обязательно.

Она поправила лямки рюкзака, обёрнутые в плёнку и фольгу кости глухо стукнули, зашелестели за спиной. Впереди коридор повернул, выводя к расширителю, и Марта услышала голоса. Точнее один голос — голос Штоца; господин Виктор Вегнер пытался что-то сказать, но…

— Нет! — отрезал классрук. — Терпеть я этого не буду, и говорить тут не о чем. Такие вещи попросту недопустимы. Недопустимы, вам ясно? На сей раз я не стану давать делу ход, но впредь извольте решать свои… дела вне стен школы.

— Вы не понимаете…

— Ну почему же? Наоборот — я, господин Вегнер, очень хорошо вас понимаю. Сам когда-то был таким.

Наверное, Марте следовало переждать или явиться позже, но время поджимало… Да и отчего-то ей было немного жаль этого болвана с кошачьими глазами. Медсестричка Казатул и правда ведь не красавица — и что его в ней зацепило?..

— Господин Штоц… ой, простите, я помешала?

Он обернулся — как всегда, высоченный, чуть нескладный, похожий на бродячего рыцаря с гравюр. Заложил руки за спину, этак иронично вскинул левую бровь.

— Марта? Ну что ты, разумеется, не помешала. Это мы, пользуясь свободной минуткой, обсуждаем с господином Вегнером разные рабочие пустяки. У тебя всё в порядке?

— Да, спасибо. Я хотела спросить… можно я сегодня не приду в Инкубатор? А отработаю в какой-нибудь другой день, когда скажете.

Штоц взмахнул узкими ладонями — словно дирижёр перед оркестром.

— О чём речь, разумеется! Ты уже закончила проходить осмотр? Думаю, где-то минут через сорок будет автобус, нас всех отвезут к школе.

— Я, наверное, сама, так быстрее. Спасибо, господин Штоц!

Быстрее или нет — ей не хотелось встречаться с Никой, иначе пришлось бы снова придумывать отговорки. Ведь им с Чистюлей и Стефаном-Николаем ещё предстояла целая гора дел.

Они уже ждали Марту у сто двенадцатого, положили сумки на колени и тихо переговаривались. Здесь отчего-то народу было не в пример больше, какие-то тётки, пропахшие ядрёными духами, злые и решительные, аж не подходи, средних лет мужчина с нелепым париком на голове, парень на костылях, с громаднющей — в гипсе, что ли — ногой.

Тётки, как ни странно, цапались не между собой за кто раньше стоял — нет, они, плечо к плечу, выступали единым фронтом против отсутствующего, однако ж крайне зловредного «клеща», «прохиндея» и «гниды».

— Не слушайте его! «Нет у них распоряжений», как же! «Экспертов нет»! Это что, такая сложность? Тут диагноз поставить — раз-два, никакие приборы не нужны.

— Вот именно! Привезти привезли, а дальше что? Ни туда, ни сюда!

— Ну, нам-то грех жаловаться, — пробормотала одна из них — низенькая, в цветастом платке и серой кофте. Она сидела как раз возле парня на костылях и ни на минуту не выпускала его руки. — Другие-то вон…

Парень посмотрел на неё со странным выражением на лице и попытался сесть ровнее. Громадная его нога заскрежетала по полу, оставляя длинную трещину в линолеуме — словно распахнулась вдруг бескровная рана.

Тётки посмотрели на них с завистью и неодобрением, а мужчина в парике и вовсе не обернулся. Вообще за всё то время, что Марта здесь была, он ни шелохнулся, так и маячил возле стены, за кадкой с очередной медленно помирающей пальмой. Да он и сам казался такой же пальмой, превращённой в человека неким жестоким волшебником.

— Кадыш! — выглянул из-за двери ассистент в хрустком, белоснежном халате. — Входите.

Женщина в платке подхватилась, протянула руки парню, тот покачал головой и сам, с помощью двух металлических костылей, стал подниматься.

— Крандец линолеуму, — вполголоса сказал Чистюля. — Слушай, Марта, ты вообще не жди, они тут долго будут… Скажи, что с осмотра.

Тётки, услышав его, зловеще обернулись — и быть бы беде, да в этот момент пришла госпожа Казатул, с Аделаидой и Никой. Не обращая внимания на грозные выкрики, куда, мол, без очереди, она кивнула Марте и повела всех трёх в кабинет.

— …место вам не нужно, это только в плюс, — говорил врач. — Но вам придётся встать на учёт. И определиться с тем, где ваш сын находился с мая по сентябрь. Лучше где-нибудь посевернее. Родственники у вас есть в тамошних губерниях? Выясните, потребуется несчастный случай на производстве, этак месячной давности, хотя можно и что-то посвежее.

Тут он заметил госпожу Казатул и кивнул ассистенту:

— Займитесь.

Девочек подвели к столу напротив, где уже лежала чуть кренящаяся на бок, рассыпчатая гора медкарт. Ассистент принял все три, пролистал, останавливаясь то там, то здесь. Сказал, не поднимая взгляда:

— Можете идти, спасибо.

— …и поменьше разговоров, — продолжал врач, — ну, да это вы и сами понимаете. Обязан, однако, предупредить: в случае недолжного поведения возможны… скажем так, рецидивы. Вплоть до обострения, грозящего летальным исходом.

Выходя, Марта обернулась. Женщина в платке слушала, дробно кивая; парень — тот самый брат Тамары? — стоял рядом, тяжело навалившись на костыли и глядя мимо врача, на дешёвый календарь с репродукциями древних батальных полотен. Ассистент положил карту Ники в общую стопку, а вот такие же Аделаиды и Марты — в отдельную, поменьше; в ней было хорошо если три-четыре другие карты.

В коридоре Марта вдруг обнаружила, что никакие отговорки для подружки ей не нужны. Ника оживлённо обсуждала с молоденькой госпожой Казатул и Аделаидой новый сезон «Дорогих слёз», эпизоды первый и второй. То ли понимала, насколько необходимо отвлечь сейчас Штейнер от воспоминаний об осмотре, то ли намеревалась ни на минуту больше не оставлять медсестричку одну с изумрудноглазым господином Вегнером.

Так или иначе, Марта была наконец свободна! Вместе с богатырями она поспешила к выходу — тому, что вёл из левого крыла сразу к трассе. На остановке была толчея, едва впихнулись. Она ехала, уцепившись за поручень, и почему-то вспоминала тот день на поле — как сама себе намечтала всякой чепухи, поддалась мгновенному порыву. Что-то мешало, тревожило, как камешек в туфле.

Только Марта пока никак не могла сообразить, что именно.

Глава пятая. Цыплёнок по-тульски

Всё складывалось — лучше не придумаешь. Если бы не медосмотр, они попали бы к Стефану-Николаю домой одновременно с Уной, его младшей сестрой. А так их встретил только дед — человек широких взглядов, ветеран Второй и Третьей крысиных войн, герой, лично спасший Нусскнакера-младшего во время Падения игл. Об этом, впрочем, вспоминать он не любил — как и о годах, проведённых в одном из тогдашних артыков. В артыки, насколько знала Марта, отправляли людей опасных и неблагонадёжных, преступников, и что там делал господин Клеменс, она понять не могла, а расспрашивать было неловко.

Бабушек дома не оказалось, но роль заботливого хозяина дед исполнил легко и охотно: он напоил ребят чаем, а когда узнал, что те задержатся по крайней мере на час, выгнал их с кухни и заперся изнутри.

— Ну держитесь, — сказал Стефан-Николай. — Он тут на днях новый рецепт раскопал…

— Нам же ещё за остальными костями!..

Марта пожала плечами:

— Смирись, Чистюля. Как будто не знаешь: от нас тут уже ничего не зависит. И вообще, я вот лично жрать хочу, а господин Клеменс готовит вкусно. Но ты, если так не терпится, можешь бежать на поле прям сейчас, мы догоним, не бойся.

Чистюля на это издал губами протяжный и немелодичный звук, после чего заявил, дескать, вместо того, чтоб время терять — давайте к делу.

И они пошли в лабораторию, молоть кости.

Надо сказать, комната Стефана-Николая могла человека неподготовленного ввести в состояние восхищения, ужаса или паники — зависело исключительно от склонностей конкретной личности. Вообще квартира Штальбаумов была огромной и суперсовременной, с семью комнатами, просторным гостевым залом (скорее напоминавшем Марте салон магазина подарков), с двумя длиннющими балконами и одним коротким, с аквариумами вдоль стен и картинами на стенах… словом, с точки зрения Марты, квартира эта была местом, наименее приспособленным собственно для жизни. Исключение составляло лишь то, что являлось владениями Стефана-Николая: упомянутые выше комната да короткий балкон.

В этой комнате всегда пахло чем-то странным. Химикалиями, малиной, древними книгами, мокрым мхом, шоколадом, горелой пластмассой, а вот сегодня, например, — свежим кофе. Сама комната представляла из себя узкое пространство, оставшееся после того, как сюда втиснули кровать, стол размером со школьную доску, а также — высоченную стенку, забитую тетрадями, приборами, коробками, инструментами, пустыми и заполненными всякой чепухой банками… Возмутительней всего было то, что Стефан-Николай совершенно точно знал, где и что у него лежит; это напоминало выпендрёж и фокусничество, и азартный Чистюля не терял надежды когда-нибудь поймать приятеля на невнимательности — но пока терпел сплошные фиаско.

На балконе же Стефан-Николай оборудовал лабораторию — и это была ого-го какая лаборатория! Небось, не в каждом институте такая есть, о школах и говорить нечего.

Никто из Штальбаумов не допускался в эту святая святых — за исключением мелкой, вредной, но совершенно неотразимой Уны. И действовать следовало быстро, пока она не явилась из школы.

Откуда-то с верхней полки Стефан-Николай добыл ручную мельницу, из-под кровати вытащил костедробилку. Содержимое рюкзака и сумок вывалили на стол, рассортировали. Мелкие зубы и фрагменты следовало спрятать, наиболее крупные — перемолоть и тоже спрятать.

Чистюля при виде мельницы только вздохнул. Хотя официально использовать драконовы останки было запрещено, их, конечно же, добывали и пускали в дело. По интернету гуляли советы о том, как обезвредить кости, там можно было найти схемы мельниц и костеискателей, рецепты драковухи, рассказы об удачных попытках переплавить кости в червонное золото и о том, как из них вытачивать детали ко всяким хитромудрым механизмам, очень полезным, просто незаменимым в быту. Костным порошком пытались травить крыс, тлей, долгоносиков, его использовали при химиотерапии; из костей делали клавиши для особо дорогих фортепьяно с безупречным, манящим звучанием, амулеты от уныния и малодушия. И конечно, на ортынских рыночках кое-чем приторговывали — негласно, как бы совсем с другими целями. «Хотите оригинального щелкунчика, ага, в виде генерала Нусскнакера, это и патриотично, и практично. В большой семье, как известно, челюстью не щёлкают, ха-ха», — а потом ведь это уже твоё, не продавца дело, что ты на самом деле колешь стальным генералом, орехи или кости. Или просто держишь в виде украшения на буфете, а вы что подумали, господин проверяющий егерь?..

Но стоило всё это добро недёшево — и Чистюля, если уж лишился мельницы, то надолго. Теперь вообще его находка из сокровища превращалась в бесполезную, даже опасную вещь. Конечно, не один Губатый торговал в Ортынске порошком из драконовых костей, но после сегодняшнего случая остальные перекупщики затаятся, дураков нет.

— О, глядите-ка, глядите! — Чистюля оторвался от попыток расколотить очередной волнистый зуб и сделал погромче звук на широченной плазме, что висела над столом. Телик они включили, чтобы не привлекать внимание господина Клеменса. Да и новости надо было послушать.

Их как раз и передавали. Доблестный егерь, вздрагивая щеками, сообщал, что в результате планового обыска в одном из гаражей на улице Трёх Царей обнаружены подпольные склад и фабрика по переработке драконовой кости. Преступная группировка, причастная к созданию и использованию упомянутых склада и фабрики, задержана, ведётся следствие.

За спиной егеря видны были гаражи — в том числе и отцовский; вокруг толпились зеваки, но выглядело всё так, будто в остальные никто не совался, только в тот, который принадлежал Губатому. И на дворе, когда снимали сюжет, было утро, никак не полдень.

— Они всё знали заранее, — сказал Стефан-Николай. Он как раз добывал из недр стенки всяческие ёмкости для хранения порошка и зубов. И явно был не в восторге от новостей.

— Так это ж здорово! — хмыкнул Чистюля. Приналёг, нажал. Откинул стальную челюсть и принялся вытряхивать обломки в миску, из которой их потом выбирала Марта. — Значит, все довольны. Егеря раскрыли крупное дело, Губатый не сдал своих приятелей…

— Но кто-то, — тихо завершил Стефан-Николай, — вбросил ошибочную информацию. Про обыск после обеда. Понимаешь?

Челюсти отвисли: и та, которой Чистюля собирался расколоть ещё один драконов зуб, и собственно Чистюлина.

— Но ведь за нами… за нами же никто не следил.

— Или мы никого не заметили.

Марта плотно закрутила и передала Стефану-Николаю заполненную доверху кофейную банку.

— Слушайте, — сказала, — какая теперь разница? Если это случайность, смысла нет дёргаться. А если кто-то действительно хотел… ну, я не знаю, спугнуть там нас или не нас, — ладно, спугнули. Дальше что? Дома у нас ничего нет, в гараже тоже. Придут проверять — да пожалуйста! А вы вообще не при чём, главное — тебе, Чистюля, не таскать порошок с собой. Стефа вряд ли будут проверять, им просто в голову не придёт. Да и наглости не хватит.

И тут она подумала про Людвига. Про Людвига, про отца, про то, как легко при обыске можно подбросить что-нибудь в дом. Был бы повод.

Но и здесь она уже ничего не могла поделать, верно? Ведь не могла же?!

Чистюля вдруг откашлялся и встал. Судя по его лицу, дело было серьёзное, так что на сей раз даже Стефан-Николай воздержался от едких комментариев.

— Я вот думаю… а может, ну его? — Бен вздохнул так глубоко и надрывно, словно собирался наконец-то признаться в любви Терезе Когут из параллельного «В». — Это, конечно, деньги. И большие, да. Я понимаю. Но если уж так всё пошло — выбросить к чёрту, сейчас прям пойти — и в унитаз. Или нет, в унитаз плохо, люди могут пострадать… Зарыть тогда! Взять и зарыть, а?

Стефан-Николай пожал плечами:

— Да я не против. Мне для опытов много не нужно, я отложу, а остальное — как хотите. Я думал, это тебе и Марте необходимо.

— Но подставляем-то мы тебя!

Он улыбнулся:

— Серьёзно? Если ты только из-за этого — забудь. Марта правильно сказала: им наглости не хватит сюда сунуться. Обыск в доме господина Штальбаума? Хочу на это посмотреть. Отец им головы поотрывает.

Марта слушала их, закусив губу. Прикидывала, взвешивала. Решала.

Стефан-Николай, щёлкнув пультом, выключил телик и повернулся к ним, серьёзный как никогда.

— Слушайте, давайте начистоту: ситуация — хуже некуда. Она и раньше-то… сами знаете: если связался с костями, по-другому не бывает. Но сейчас — просто абзац. И становится только хуже. И что Губатый…

— Я знаю, знаю! — не выдержала Марта. — Ты мне говорил… вы оба говорили, чтобы я с ним не связывалась. Но это моё решение, понятно!

— И что Губатый попался, мне не нравится, — как ни в чём не бывало продолжал Стефан-Николай, — и что обыски начались, и что вдруг всплыл странный Чистюлин многознающий ванхельсинг. И это, кажется мне, ещё не конец. Но посмотрим с другой стороны. Для Бена кости — реальный шанс подсобрать хоть немного денег.

Дело, впрочем, было не в шансе даже — в необходимости. Чистюля никогда не брал в долг у Стефана-Николая, хотя тот предлагал, Марта знала. А с учётом пьющего отца и матери, которая вкалывала с утра до вечера, но зарабатывала гроши, — перспективы на поступление у Бена были аховые. Значит — армия. Со всем, что из этого вытекало.

— Дальше — Марта. Та же история: Губатый, каким бы мерзавцем ни был, позволял ей зарабатывать. А Инкубатор это хорошо, но так, на карманные расходы, верно? И теперь, когда Губатый попался, много ли появится других вариантов?

Он помолчал, обвёл их вглядом.

— Осталось меньше года. К концу весны…

— Или мы выкарабкаемся отсюда, — подытожил Чистюля, — или — уже никогда.

— Что предлагаешь? — спросила у Стефана-Николая Марта.

Тот взял со стола самый крупный зуб, развернул плёнку, взвесил его в руках.

— Предлагаю…

И в этот момент дверь распахнулась, в комнату вошёл господин Клеменс. Он улыбался и катил перед собой тележку, какие бывают в кино — на них обычно привозят в номер отеля ужин. Здесь, конечно, сервировка не блистала, но приготовлено всё было с любовью и вкусом, дед Стефана-Николая обожал заниматься стряпнёй и не упускал случая побаловать друзей своего внука чем-нибудь вкусненьким. Одно время глава семейства, господин Георг Штальбаум, пытался, чтоб всё было как у правильных людей: нанял повариху, с лучшими рекомендательными письмами, — но та в конце концов сдалась и уволилась: делать ей в этом доме было решительно нечего.

На сей раз посреди тележки разлёгся — Марта это сразу поняла — цыплёнок по-тульски, в пикантном соусе. Фирменное блюдо господина Клеменса, который, согласно семейной легенде, в артыке познакомился с одним выходцем из Крайней Туле — а уж тот обучил его нескольким экзотическим рецептам. Разумеется, в артыках ничего такого не готовили — да и не могли; рецепты пересказывали друг другу как диковинные истории. Как заклинание — в надежде на то, что когда-нибудь выберутся и всё это сумеют попробовать.

— Что ж вы на стук-то не отвеча… — Голос господина Клеменса вдруг прервался. Дед — высокий, седой красавец, всегда сохранявший армейскую выправку, — замер и как будто стал меньше ростом. Лицо его сделалось бледным, неживым, губы задрожали. Он рывком, не оглядываясь, захлопнул дверь и привалился к ней спиной.

— Деда?.. — аккуратно спросил Стефан-Николай. — Ты чего?

Господин Клеменс помолчал, наконец заставил себя выпрямиться и оторваться от двери. Он задвинул защёлку — обычную, хлипкую, такую вышибить хватит одного удара — и осторожно пересёк комнату. Как будто шёл по полю, усеянному… ну да, драконьими костями.

— Давно это здесь? — спросил он, не глядя ни на Марту, ни на Чистюлю. Лишь на собственного внука. — Давно это находится в нашем доме?

— Только что принесли, — быстро сказала Марта. — Мы только что…

Он вскинул руку — Марта замолчала.

Тогда старик протянул ладонь и взял у Стефана-Николая этот зуб.

— Мы обезвредили их, деда. Мы же не дураки.

Господин Клеменс повертел зуб так и сяк, глядя на него, словно на старинного знакомого. Или — на голову заклятого врага.

Он провёл корявым пальцем по волнистому краю, сверху вниз, повторяя каждый изгиб. Ладони у него, как и у Стефа, были в шрамах — вот только вряд ли шрамы господина Клеменса остались после химических опытов.

Зуб был чёрным, как и все прочие, но там, где его касалась человеческая плоть, из глубины словно проступали, проявлялись изумрудные искорки.

— «Обезвредили»? — Господин Клеменс опустил зуб на обрывки плёнки и фольги. — И как, позволь тебя спросить?

Ребята переглянулись. Марта хотела было ответить, но Стефан-Николай опередил её:

— Неважно, как. Ты же не об этом хочешь поговорить, верно?

Старик отряхнул ладони, тщательно вытер их носовым платком.

— Умные, — произнёс устало. — Не дураки. И что вы планировали со всем этим делать? Сдать егерям? Перекупщикам? Новости-то вы смотрели, а?

Он поглядел на них и коротко кивнул:

— Значит, смотрели. Это всё… как-то связано с тем делом?

— И да, и нет. К лаборатории мы не причастны, клянусь.

— Просто хотели им перепродать, — снова кивнул старик. Он пристукнул пальцами по столу, несколько обломков закачались из стороны в сторону, один даже подпрыгнул. — Кто-то знал?

Тишина.

— Стало быть, знал. Когда вы их добыли? Да не молчите же, чтоб вас… — В последний момент он сам прервал себя и жахнул по столу, на этот раз всем кулаком.

— В воскресенье, — сказала Марта.

Терять уже было нечего. Да и врать не хотелось — господин Клеменс всегда хорошо к ним относился.

— Примерно после обеда, если это важно.

— Хранили где?

— У нас в гараже. В смысле — у меня.

Он пожевал нижнюю губу, вздохнул.

— Много народу с тех пор перебыло рядом с ними?

— Туда вообще никто не ходил до сегодняшнего утра, — вмешался Стефан-Николай. — И будь добр, не разговаривай с нами так, словно мы… словно мы младенцы какие-нибудь!

Господин Клеменс внезапно успокоился и даже, кажется, воспрял духом. Он пригладил изломанной своей пятернёй снежно-белую шевелюру, потом сложил руки на груди и заявил:

— Младенцы и есть. Собирайте всё это, живо. И аккуратней, ни крошки чтоб не осталось.

— Хотите отдать егерям? — сдавленным голосом произнёс Чистюля. — Но они же спросят, где мы нашли. И когда. И почему сразу не сообщили… О-о-ох…

— В гробу я видал егерей. Но этого … в доме быть не должно.

Стефан-Николай покачал головой:

— Только не начинай. Это всего лишь кости… ну, токсичные. Но не более того. Или ты тоже веришь в то, что «драконы были материализованным абсолютным злом, воплощением хаоса и нестабильности»?

— Нет никакого абсолютного зла, — отрезал господин Клеменс. — И добра тоже нет. Это вздор, выдумка. Зло всегда очень конкретно. И всегда очень индивидуально. Зло — это то, что причиняет один человек другому: сознательно, полностью понимая, каковы будут последствия его поступка. Желая их. Наслаждаясь ими.

Он похлопал себя по карманам, потом кивнул Стефану-Николаю:

— Принеси-ка мне трубку, будь добр. И табачку отсыпь, я знаю, у тебя есть.

— Тебе же вредно…

— А тебе — для опытов, ага. Давай, живо. И там Марьяна пришла, проследи, чтобы сюда не сунула свой нос.

Марьяной звали уборщицу, которая поддерживала в порядке квартиру Штальбаумов и при этом не посягала на кухню — к обоюдному удовольствию и самой Марьяны, и господина Клеменса.

Старик раскурил трубку, ладонью сдвинул в сторону фольгу и плёнку, опёрся на край стола.

— Собирайте, собирайте. Думаешь, буду твоим приятелям мораль читать, а, внучек? Это не ко мне. А про зло… Вот это всё, что вы притащили сюда, — оно когда-то было живым. Очень конкретным. Ты ж историю учил? Графики видел, картинки? Дракон за драконом, рождались из ниоткуда, жили кто десять лет, кто сто, потом издыхали.

Господин Клеменс пососал трубочку, выдохнул, щуря глаза.

— Не знаю, как древние, а этот был чертовски красив. Завораживал, взгляд было не отвести. И даже не страшно, когда смотришь, это вот как на хищника в зоопарке — только воздействие ещё мощнее. Когда видишь такую тварь, ей хочется поклоняться, она — идеальное создание, венец природы. И даже по-своему справедлива. Поэтому, думаю, им так легко удавалось захватить власть — и так просто её удерживать.

— Гипноз? — осторожно спросил Чистюля.

— Самогипноз. Красивое не может быть ужасным, а? Величественное — отвратительным? И если оно сжигает дома, пожирает женщин и детей, переплавляет в золото всё, что было тебе дорого, — значит, так и должно быть. Вот это всё, — кивнул он на кости, которые ребята спешно упаковывали, — ничего нового не создавало. Ничего извне не привносило. Оно просто вытягивало из каждого то, что в нём уже сидит, от рождения. Раздувало, подкармливало, заставляло расти изо дня в день. А потом питалось этим всем …, впитывало, и само росло — очень быстро, очень.

Он помолчал, может, ожидая вопроса, а может, подбирая нужные слова.

— Теперь, — сказал, — тварь издохла. Но кости — вот они. Вы, ребятки, слышали что-нибудь про такую штуку, как фоссилизация?

Разумеется, Марта с Чистюлей не слышали. Разумеется, Стефан-Николай слышал.

— Ты про то, как живая плоть превращается в окаменелости?

— Я про то, как в них превращается плоть мёртвая, вообще-то. Но суть ты уловил, молодец. — Господин Клеменс кивнул Марте и Бену: — Если совсем грубо и примитивно: кости, которые вы видите в музеях, — динозавров, мамонтов, акул древних, — всё это, по сути, не кости. Их исходный состав изменился, они «пропитались» минеральными соединениями. Но для этого нужно много, очень много времени. А теперь подумайте: драконы жили не когда-то давно, даже самые старые из них — если посмотреть с точки зрения серьёзных геологических процессов — издохли мгновения назад. У их костей не было ни шанса на то, чтобы окаменеть.

— Но и сгнить они не сгнили, ты к этому ведёшь?

— Правильно, правильно! И не сгнили, и разложению не подвластны. Годы проходят — и пожалуйста, попёрли наружу, давайте, выкапывайте нас, используйте: пускайте на яд, подмешивайте в самогон, в табак…

Чистюля помотал головой:

— Но это же ерунда. Как им удалось сохраниться, если…

— Если всё, что я говорю, — правда? Не переживай — правда. А пропитались они не после того, как дракон издох, но пока он был жив. Вот всем тем, что он из людей вытягивал. Злобой, завистью, отчаянием, подлостью, всеми нашими предательствами и всей нашей ложью. А главное — ненавистью. Ненависть — это то, от чего он хорошел, этот мерзавец. И я, — ткнул в них пальцем господин Клеменс, — чтоб вы себе уяснили раз и навсегда, не мораль вам читаю. К жабам мораль, ей цена — грош. Вот всё то, о чём я говорю, — здесь, в каждом кусочке кости. Не фигурально — буквально. Поэтому хоть затанцовывай, хоть поливай жертвенной кровью, обезвредить не сумеешь. Разве что на время смягчишь эффект. Усыпишь тварь.

— Жертвенной кровью? — очень тихо переспросил Стефан-Николай.

— А ты думаешь, мы в артыках чем занимались? Лес валили? — Он снова затянулся, глядя поверх их голов. — Ну, некоторые и лес. Особенно до тех пор, пока сыскари не находили новые залежи. А тогда, милый мой, изволь в вагон — и на другой конец страны, и копать, под снегом, в дождь, на жаре, — до победного.

Господин Клеменс протянул руку, взял ближайшую пустую баночку, вытащил из кармана ёршик и принялся выбивать трубку. Уверенными, спокойными движениями. Только левое нижнее веко чуть подрагивало, но может, это вообще Марте показалось.

— Словом, — сказал он, — так: собрали и вон из дома. И ты, друг сердечный, давай-ка без фокусов, я тебя знаю. Чтобы в закромах ни крошки не осталось. Понял?

Стефан-Николай лишь покаянно кивнул. Вот у него руки тряслись, аж на весь дом шелестела фольга, когда заворачивал очередной кусок.

— А уничтожить? — спросила Марта. — Как всё это можно уничтожить? Ведь можно же, да?

Господин Клеменс продул свою трубочку, не глядя, сунул её в карман.

— Подальше от людей, на пустырь какой-нибудь или на поле. Приехали, зарыли, сверху ещё брёвнами привалить. Или привязать к камню: в сумку сложить, закрыть и привязать. Тогда дольше пробудет под землёй. А уничтожить — даже не думайте.

— Подожди, деда — но ведь… если, допустим, сжечь? Или бросить в кислоту?

— Газеты прошлогодние бросай вон в кислоту, осиные гнёзда или старые свои дневники. И кстати, чтобы больше мой кисель на такую ерунду не переводил, экспериментатор. А насчёт костей… даже думать забудьте. Сам я не видел, повезло — но слышал достаточно.

Чистюля уложил последний зуб в свою сумку, наглухо застегнул замок.

— Ну слушайте, — сказал, — всё-таки мы не в средние века какие-нибудь живём. В век науки. Не может такого быть, чтобы кости ничего не брало, сами подумайте. Иначе за эти столетия их бы столько накопилось во всех странах!.. Что-то с ними происходит, как-то их можно… если не уничтожить, то обезвредить, что ли.

— Это идея! — подхватил Стефан-Николай. — Любое вещество подвержено трансмутациям, и, стало быть, если его невозможно расщепить — то уж по крайней мере преобразовать наверняка получится!

Господин Клеменс вдруг вскочил и хлопнул ладонью по столу:

— Хватит! Разошлись! По-твоему, это игра?! Загадка из задачника?! Ты знаешь, сколько народу перемёрло…

Лицо его исказилось, налилось красным, глаза горели. Никогда Марта не видела господина Клеменса таким — и судя по обалдевшему Стефану-Николаю, не она одна.

— Немедленно выносите вон из дома! Погодите-ка, погодите!..

Он выскочил из комнаты, едва не опрокинув тележку с остывшим обедом. Вернулся, потрясая зажатыми в кулаке купюрами. Заметно прихрамывал и не обращал на это никакого внимания, хотя обычно старался держаться.

— Сколько они могут стоить? Ведь вопрос в деньгах, верно? Ну, что вы мнётесь, гос-споди, ничего тут такого нет. Держите, держите! Чтобы даже искуса не возникло, слышите! Считайте, мы совершили сделку: я купил их у вас. И заплатил за то, чтобы вы отвезли эти отбросы… ну вот, положим, на городскую свалку и зашвырнули в одну из тамошних ям. Да, в вашем случае это лучший вариант, пожалуй. Это вы сумеете наверняка.

Раздался стук в дверь — и старик рявкнул, не оборачиваясь:

— Нет, Марьяна, у нас всё в порядке, нам ничего не нужно! Занимайтесь своими делами!

— А ты… — тихо произнёс Стефан-Николай. — Ты с нами не поедешь?

Дед постоял, рассеянным, мягким движением растирая левой ладонью грудь.

— Нет, — сказал наконец, — не поеду. Извините, ребятки. Как-то я слегка притомился за сегодня. Буду только вас задерживать.

Он встрепенулся, вскинул указательный палец:

— Кстати, про «задерживать». Если вдруг попадутся слишком б о рзые егеря, ты, дорогой мой, немедленно звони отцу. Никаких разговоров, ничего — сразу сказал им, чей сын, — и используй право на звонок. Ни у одного из этих уродов не хватит духу отказать, можешь мне поверить. Ну, чего встали? Вперёд, справитесь — вернётесь, накормлю праздничным ужином. А бутерброды вам сейчас Марьяна завернёт, я прослежу.

* * *

Снабжённые бутербродами и всё ещё немного обалдевшие, ребята спустились во двор, и тут-то Чистюля сказал:

— Стоп.

— Прямо читаешь мои мысли, — пробормотал Стефан-Николай.

Чистюля посмотрел на него с изумлением, словно не понимал, как в принципе после всего случившегося можно зубоскалить. Марта, кстати, тоже не понимала.

— Вы правда собрались ехать на свалку? Нет, серьёзно?

— Мы взяли деньги, — напомнила Марта. — Сделка есть сделка.

Купюры, которые им дал господин Клеменс, ребята пересчитали в лифте; меньше, чем заплатил бы Губатый, однако намного больше, чем они могли выручить, учитывая всё, что сегодня произошло.

— Да при чём тут… — отмахнулся Чистюля. — Я не про деньги. Но до свалки нам через полгорода переть. Во-первых, я голодный. Во-вторых…

Он самым наглым образом вытащил и начал разворачивать бутерброд. Стефан-Николай, впрочем, его в этом даже опередил; Марте только и оставалось, что к ним присоединиться.

Ели они на ходу; двинули вниз по Курганной к остановке, только задержались у ларьков, чтобы взять себе по чаю.

— «Во-вторых», — напомнила Марта.

— Свалка не выход, — ответил вместо друга Стефан-Николай. — Не на сегодня, по крайней мере. Если мы дали слово, надо выполнять по-честному. А у нас с собой только часть находки.

— Ох… Поле возле Рысян? Слушайте, я совсем забыла: его вроде как собираются раньше срока убирать!

— Значит, тянуть нечего, поехали! Заберём остальное, а завтра всё закопаем. Что бы там дед ни говорил, ты их всё-таки обезвредила, хоть как-то. За пару дней с ними ничего не случится.

Чистюля пил чай, с недоверием поглядывая в небо.

— Слушайте, — сказал, — дело-то к дождю. И потом — ну ладно, это вы правы, нет смысла бросать те кости на поле. Но эти куда мы денем? Вот до завтра — куда? Стеф отпадает, Марта тоже — если за гаражами следят, нам только с костями туда не хватало прийти. Я тоже не вариант, сами понимаете. И чего теперь?

Стефан-Николай глотком допил свою порцию, смял стаканчик и швырнул в урну:

— «Чего»? Да пошли в школу, что ли? А то мы сегодня толком там и не побывали — непорядок!

Прежде, чем ему успели ответить, Стеф уже развернулся и неспешной, доводящей до бешенства походочкой двинулся во дворы. Когда его догнали и, захлёбываясь от негодования, попытались урезонить, — тут-то и обнаружилось, что он из последних сил сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Потом он им, конечно, всё объяснил. И действительно пришлось идти в школу — идея-то была гениальной.

Ну а когда с этим закончили — что ж, двинули на Рысяны.

В этот раз решили без велосипедов, время и так поджимало. В маршрутке было тесно и душно, как раз с местных рынков возвращался десант торговок. В проходе стояли пустые вёдра, обмотанные платками лукошки, бидоны; пахло творогом, свежей ягодой и грибами. Одни торговки дремали, привалившись плечом к окну или же запрокинув голову, чуть всхрапывая на тряских поворотах. Другие — словно не хватило им дня на рынке — обменивались сплетнями. Впрочем, как сообразила Марта, тут были из разных посёлков, поездка превращалась для них в нечто вроде чтения местной газеты.

— …и говорю: что ж ты, говорю, ко мне на этом своём собачьем наречии обращаешься? Ты ж умеешь по-человечески… ну, она вся такая аж побелела, слышь, и отвечает…

— …каждому, стало быть, по горшочку-самовару, очень выгодная вещь, бросил всяких обрезков, залил водой да включил. Ну и выбираешь: кашу там, суп какой, котлеты. А он сам всё сварит, супертехнологии, стало быть, двадцать первый век!..

— …да, живого, клянусь! И не только я, вон на позатой неделе Каська Русикова ходила в Цаплино урочище, так прибежала вся зелёная, глазища оттакенные. Продышалась трошки и давай шептать: белый, бабуня, белый и высоченный, что твоя жирафа, и рог витой, похож на клюв. Шерсть до колен, копыта на чашки похожи, только что без ручек. Смотрел, фыркал, хвост вскидывал…

— …цены-то подскочат, они что ни год мечутся, и никогда вниз, так? А нынче тем более. Или ты тоже в байки веришь про дешёвое золото? Оно-т’, может, дешёвым и будет, но не для нас…

— …давить. Не знаю, что они там цацкаются. Всех к ногтю, чтоб даже не пикнули. Ладно бы люди были — так нет, выродки, уроды. Чудовища! И столько лет терпеть?! Какая, к мышам толчёным, гуманность! Какие могут быть вообще…

Ребята вышли за остановку до Рысян: идти отсюда было дальше, но — переглянулись и поняли, что лучше так.

— Заодно, — ни к кому не обращаясь, сказал Стефан-Николай, — воздухом свежим подышим.

Примерно через четверть часа они отыскали то самое место и свернули с дороги в поле.

На этом их везение закончилось.

— Ты же отмечал! Палку втыкал дурацкую! — Марта готова была убить Стефана-Николая — не за забывчивость, но за эту его улыбочку. Что он себе думает! Это шутки, что ли?!

Они в который раз обошли полянку, с которой всё начиналось. Рыжий, скрипучий песок, сгнившие колосья. Один в один как тогда.

И если честно, Марта была уверена: Стефан-Николай ничего не напутал.

А потом Чистюля нашёл и палку. Она лежала совсем не там, где должна была, тут и спорить никто бы не стал.

— И ладно, — наигранно бодрым голосом заявил Чистюля. — Ну а что? Нам же лучше. Морокой меньше, да?

— Кто-то нашёл их.

— Да, Стеф, кто-то нашёл. Или они сами взяли и зарылись обратно в песок. Или бродячие собаки… — Тут он запнулся, потому что, конечно, сморозил глупость. Зарыться обратно в песок кости действительно могли. Но вот собаки на поле бы в жизни не сунулись, это любой ребёнок вам скажет. — Да ладно, — злясь, добавил Бен, — не всё ли равно? Пропали и пропали.

Марта переглянулась со Стефаном-Николаем.

— В общем, ладно, — сказала она. — Возвращаемся.

Стеф покачал головой:

— Мы не можем. Это наша вина, мы их выкопали. Вы разве не слышали, что рассказывал дед? Теперь мы обязаны их найти. Марта, ты… ты ничего не чувствуешь?

Усталость — вот, что она чувствовала. Всё это должно был закончиться по-другому. Не так… глупо. Что бы там ни говорил господин Клеменс, никакого дела ей нет до костей, которые кто-то там нашёл.

Потому что драконовы кости берут себе не для того, чтобы потом вернуть: ах, это вы откопали, извините, я не знал. Их уносят, чтобы перепродать. Чтобы потравить в доме мышей, а на полях — долгоносиков и гусениц. Чтобы сварить забористую драковуху. Сдать, наконец, егерям.

Или подсыпать кому-нибудь вместо яда, такое тоже бывает.

— Пошли, — сказала ребятам Марта. — Пошли отсюда. Мне ещё уроки на завтра делать.

Чистюля пошёл сразу. Стефан-Николай долго стоял, смотрел им в спины — ох, она знала этот его взгляд, хуже той походочки. Но в конце концов даже Стеф сдался.

Они вышли к шоссе и двинули в сторону Рысян, на ближайшую остановку. Перешли мост, здесь у Бена развязались шнурки, и, пока ждали, увидели, как от города к полю подъезжают сразу несколько комбайнов, грузовики, трактор…

— Вовремя успели, — буркнул Бен. — Ты таки была права, будут убирать раньше срока.

— Солома нынче на вес золота. Слушай, Марта, а давай всё-таки как-нибудь на выходных ещё раз наведаемся сюда? Просто прогуляемся, проследим за ходом сельскохозяйственных работ. Для истрода пригодится, рефераты напишем, а? Марта? Ты меня вообще слышишь, Марта?

Марта его слышала. Но смотрела она сейчас на поле — и дальше, туда, где пшеница обрывалась, туда, где, отделённый от неё небольшой канавой, начинался лес. Лес был старый, деревья с чёрными и коричневыми стволами, узловатыми, толстенными, в нём пахло зверинцем и гнилой водой. Он клином вдавался в узкую полоску между полями и городом — а дальше, севернее, разбухал, раздвигался вширь, и никакие лесорубы, никакие краны и бензопилы не способны были повернуть его вспять, разве что — удерживать в пределах обозначенных границ. Речушка Недлинка, через которую и был переброшен мост, здесь, рядом с городом, выглядела смирной и неопасной, но несла она свои воды в лес, — и где-то там, в чаще, сливалась с громадной, могущественной Чертанной. А по ту сторону Чертанной уже начиналась чужая земля. Враждебная земля.

Марта привыкла к лесу, как привыкают к некрасивому памятнику за окном или к ссорам соседей. Он просто был, был всегда, стоял на горизонте и к её жизни не имел ни малейшего отношения.

До самого недавнего времени. До, точнее говоря, воскресенья.

Или — до того дня, когда отец уехал на заработки?..

Она смотрела на лес и пыталась представить, что находится там, за ним, — и в этот момент увидела силуэт на самой его границе. Белое туловище, четыре мощных ноги, узкие челюсти. Рог, похожий на клюв.

Марта моргнула от удивления — и фигура пропала. Если, конечно, вообще там была.

Вдруг пошёл дождь — хлынул, словно где-то наверху дёрнули за сливную цепочку. Чистюля взвизгнул, Стефан-Николай неожиданно засмеялся. Марта промолчала, пытаясь за трепещущей стеной воды различить — есть ли всё-таки там, у леса, что-то… кто-то.

Никого, разумеется, там не было.

Стефан-Николай снял с себя куртку, протянул Марте.

— Пошли, — сказал, — сама говорила: тебе ещё уроки делать.

— Даже не подлизывайся. Не поеду я сюда больше, забудь.

— Ну, как знаешь… А вдруг их действительно какая-то… ладно, не собака — кошка дикая уволокла?

— Значит, комбайнёры найдут и торжественно вручат егерям… Эй, маршрутка же — давайте, давайте!..

Они рванули, разбрызгивая первые лужи и маша руками. И только сидя у окна, пытаясь согреться, Марта вдруг почувствовала, что вот она, осень, — по-настоящему началась. И значит, где-то впереди выпускные, а потом всё остальное, что за ними неизбежно последует.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Наливные

Глава шестая. Что написано пером

Отец сидел на кухне и резал яблоки. Когда Марта вошла, поднял на неё взгляд, но резать не переставал; нож клацал тихо и размеренно, словно падали из крана капли.

— Привет. Есть хочешь? — спросила Марта. Она уже переоделась в сухое, а волосы обмотала полотенцем; самой есть хотелось жутко, живот сводило. Она цапнула из вазочки печенье, поставила чайник.

— Можно, — сказал отец. — Хотя я перекусил.

Марта чуть не подавилась. Впервые после возвращения у него был такой голос — обыденный, почти привычный.

— О, здорово! Вкусные? — она кивнула на яблоки. — Где взял?

Отец ухватил двумя пальцами дольку, приподнял и разглядывал на просвет, словно это была экзотическая бабочка.

— Да вот, — сказал. — Господин Будара принёс. Для здоровья полезно: витамины. Элиза обещает нам пирог.

— Какой пирог? — растерялась Марта. — Зачем?

Не спрашивать же ей было: с какой стати Элизе припекло делать пирог? Чувствует себя виноватой, решила прикинуться добренькой? — да ладно, кто бы другой, но только не Элиза!..

— Яблочный пирог, — терпеливо пояснил отец. Кожа на лице его как будто слегка порозовела, хотя всё равно выглядела не ахти. Ну, он вообще выглядел не ахти после этих проклятущих заработков, отойти никак не мог. — Господин Будара очень советовал. Особый сорт, эсперидовка наливная. — Он снова взялся за нож, резал и рассеянно улыбался. — Как твои успехи в школе?

— Так год же только начинается, па, какие успехи… Слушай, а откуда ты знаешь этого Будару? — Она вытащила из холодильника суп, поставила на огонь, бросила на сковородку котлеты. Небрежный тон ей, кажется, вполне удался. По крайней мере, отец ничего не заметил.

— Он вчера заходил, познакомились. Участковый егерь Людвиг Будара. Будет за мной присматривать…

— В каком смысле? Ты ж не маленький ребёнок и не преступник какой-нибудь! Им что, нечем больше заняться?! Пусть бы разобрались, кто в подъездах гадит, кто лампочки выкручивает… Придумали!.. Идиоты!

Это её по-настоящему разозлило, просто взбесило, Марта дёрнулась выключить чайник, едва не обварилась кипятком, зашипела, сунула руку под холодную воду.

Отец продолжал нарезать яблоки.

— У них, — сказал он негромко, — свои соображения, можно понять. И это ненадолго, на первое время. Потом не сумеют, даже если бы хотели. Потом будет слишком много других. — Последние слова он произнёс почти шёпотом — и Марте показалось, что обращался он не к ней. Просто разговаривал сам с собой, как уже бывало прежде; только раньше с кувшином, а теперь и кувшин не понадобился.

Отец закончил с яблоками, ссыпал их в миску. Осталось одно, бордовое, восковое, — он повертел его между ладонями, глядя в никуда.

Спросить, решила Марта, сейчас самое время.

— Слушай, я насчёт Элизы…

— Элизы? — Отец с хрустом надкусил яблоко и начал жевать, раздувая ноздри. — Элизы и господина Будары, наверное?

Марта молча кивнула.

— Несложно догадаться, да? — Отец сделал неопределённый жест свободной рукой. — Весь дом пропах им. Узнаваемый запах. Я посоветовал ему сменить одеколон, слишком резкий.

Марта сообразила, что котлеты подгорают, и отвернулась к сковородке. Вот, думала, какая дура, вселенская просто, невероятная. Куда ты вообще полезла, зачем.

Она откашлялась.

— И… что ты собираешься делать? — Марта посмотрела на него — отец жевал, вдумчиво, неторопливо. Прямо с семечками откусил, заметила она.

— В смысле, — зачем-то поправилась Марта, — вообще, дальше.

Он доел яблоко, покрутил хвостик в пальцах.

— Жить, — глухо сказал отец. — Я собираюсь жить…

Уточнять Марта не стала: не хватило духу.

* * *

Пирог Элиза действительно испекла, хотя раньше за ней тяги к готовке Марта не замечала. Хуже того — получился он вкусным: из вежливости Марта за ужином попробовала кусочек и едва удержалась, чтобы не взять ещё один.

От греха подальше ушла в гараж, до полуночи сидела над учебниками, проснулась лицом в родречи, прокляла всё на свете и поволоклась наверх, досыпать. В школу явилась угрюмая, очень хотелось кого-нибудь пришибить. Пару кусочков, которые Элиза положила ей в судок, Марта скормила богатырям — точней, они сами набросились, стоило только заявить, что Марта к пирогу даже не притронется. Слопали за милую душу, беспардонный Чистюля ещё и попросил в следующий раз брать побольше. «С Элизой заодно помиришься, типа. За наш счёт». И ухмылялся, балбес.

Насчёт костей условились так: поскольку остальная челюсть пропала — и пропала безвозвратно, что бы там себе ни думал Стефан-Николай! — ждать нечего. После уроков ноги в руки и на свалку. Слово есть слово: дали — выполняем.

Весь день Марта пыталась не заснуть на уроках, хотя было ясно: дома придётся вникать заново, голова пустая, как будто вытащили из неё мозги и напихали по самое темечко сухого, скрипучего мха.

После родречи она слегка задержалась: Нике важно было поделиться новейшими переживаниями по поводу футбольных успехов Йохана. Отчего-то Нику они задели до глубины души, словно совершались в пику ей, с явным намерением оскорбить.

К счастью, нетерпеливый Чистюля догадался позвонить на мобильный. Марта извинилась и недвусмысленно обняла-поцеловала Нику, затем приняла звонок:

— Да? Я уже почти… Вы где?

— В маршрутке. Мы тут… — Чистюля хехекнул, не без смущения. — В общем, попались мы. Извини.

— В каком смысле? — шепнула Марта. Ей представилось, как егеря берут этих обормотов с поличным прямо во дворе школы. Вяжут, бросают в… — Но почему в маршрутке?!

Последовал короткий обмен репликами, после которого трубкой завладел Стефан-Николай, не столько смущённый, сколько раздражённый.

— Нас Жаба поймала, — объяснил он. — Ты только давай без паники, хорошо? У неё в аквариумах все рыбки перемёрли. С утра пришла — только скалярии навернулись, а потом пошло-поехало; когда мы заглянули, уже все плавали кверху брюхом. Малышню, которая на вторую смену пришла, она отправила промывать аквариумы, а нас — раз уж мы так удачно оказались под рукой — за новыми рыбками. Ну, ты знаешь… она бы меня всё равно припрягла.

Марта знала, да это и не было секретом. В школе — пусть даже одной из лучших в городе — денег не хватало, и родителей призывали на помощь часто, безо всякой там стеснительности. Штальбаумы в этом смысле ничем не отличались от остальных, разве что на призывы откликались безропотно (и безразлично). В частности, именно через Штальбаума-старшего Жабе раз за разом добывали разномастную живность для зооуголка.

— Ладно, — сказала Марта. — Тогда на сегодня отбой.

— А завтра ты в Инкубаторе?

— Не проблема. Встретимся после и съездим. — Она оглянулась, не слышит ли кто. — Только вам придётся самим всё забрать, уж извини.

Ей сильно не нравилась очередная задержка, но куда ты денешься. В конце концов, кости она обезвредила, что бы там ни говорил господин Клеменс. День туда, день сюда. Ничего, так даже лучше: егеря подуспокоятся. А Губатый её, конечно, не сдаст — если сразу не сдал-то!..

Она вернулась домой и в первую очередь завалилась отсыпаться. Отца дома не было, наверное, ушёл подышать воздухом. Он и вчера ходил, сразу после ужина, как раз провёл Марту до гаража. Лучше, думала она, пусть гуляет, чем дома сидеть и на кувшин этот пялиться.

Она проснулась, когда Элиза уже пришла с работы. Сообразив, что на завтра не постирана форма на физкультуру, Марта думала запустить стиралку, но вмешалась Элиза. Несла какую-то чушь про не тот порошок, про «ты не умеешь» и про экономию. Это было совсем не похоже на неё — всегда сдержанную, доводившую Марту до бешенства своей невозмутимостью. И опять Марте почудилось, что мачеха боится. Не напугана, нет — скорее опасается, что, например, из-за неверно вложенного в стиралку белья произойдёт какая-нибудь беда.

Марта напомнила себе, что с сумасшедшими не спорят, пожала плечами и ушла грызть гранит науки.

Иногда ей даже становилось интересно: всё, чем она заполняет память последние месяцы, — после выпускных и вступительных куда денется-то? Неужели эти синусы-косинусы, трубкозубые, молярности и глухие согласные так и будут громоздиться в голове, словно ненужный хлам, о который всё время спотыкаешься? Ну кому, скажите, в обычной жизни пригодятся знания об орбитах электронов или строении митохондрий?

Хотя если такова цена за то, чтобы убраться из Нижнего, — Марта согласна её платить, ещё как!

Отец вернулся к вечеру, перед ужином. Был живей обычного: ел с аппетитом, отпустил несколько шуток, с интересом следил за новостями. Последнему Марта даже удивилась: наверное, отвык на заработках, чем иначе объяснишь.

Ночью опять слышала скрипы и вскрики, но сквозь полудрёму. А может, это ей и вовсе примерещилось, мало ли. Да и не моё это, сказала она себе, дело.

В четверг Элиза снова выдала ей пирог, но когда Марта потянулась за вторым куском, — покачала головой:

— Остальное для отца. Ему нужнее.

Больше ни слова сказано не было, Марта просто кивнула и подчинилась. Она сняла форму с сушилки, свернув, припрятала на дне ещё одну сумку, чтобы богатырям было в чём кости тащить, — и поспешила на уроки. Четверг пролетел незаметно, особенно порадовала алгебра: Пансырь снова ввёл дополнительные задачки из учебника Пола-Шостака, Марте они всегда нравились.

После седьмого урока Марта сразу рванула на остановку, чтобы успеть в Инкубатор, а богатыри остались выполнять свою часть плана.

Инкубатор был от школы недалеко, при хорошей погоде Марта пешком ходила. Построили его три века назад — как городской особняк графа Лодовико Синистари, известного путешественника, поэта, музыканта и философа. Но знаменит граф был отнюдь не благодаря стишкам или там путевым запискам. Прославился он неожиданным сочетанием двух черт характера: любвеобильности и добропорядочности. Попросту говоря, Лодовико Синистари был честным бабником. И когда очередная его пассия приносила к дверям особняка очередной орущий свёрток, граф не делал морду кирпичом. Он принимал всех и воспитывал как родных детей, хоть и незаконнорожденных.

Была там ещё какая-то запутанная история, связанная с взаимоотношениями между Синистари и тогдашним драконом, но её подробностями Марта не интересовалась. Может, раньше графский особняк и выглядел таинственно или там интригующе, а сейчас он мало чем отличался от других зданий в этом районе. Облупившиеся стены, потрескавшиеся ступени, на доске объявлений подгнившая бумажная шелуха, тянешь изо всех сил входную дверь, втискиваешься в фойе, моргаешь, чтобы глаза привыкли к полумраку. Пахнет пылью, старым клеем, кожзаменителем. Где-то на втором-третьем этажах — топот по скрипучему паркету, приглушённый смех.

Иногда она думала, что ночью здесь ничего не меняется: те же полумрак, запахи, и даже смех с топотом — те же. В привидения Марта не верила, но если бы существовали — вот где они поселились бы: духи детей, которым, вопреки всей здешней тошнотворности, было в этом доме хорошо.

Она поздоровалась с вахтёром, дедушкой Алимом, и двинула вверх, сразу в «редакционную». По четвергам и субботам Марта отвечала за редов, или — как они сами себя называли, — вредов. Вреды ходили в кружок юных репортёров, и пару раз в месяц выпускали под чутким руководством Штоца стенгазету «Клубок и когти».

Правило было простое: никакого интернета. Тексты они должны сочинять сами, картинки — находить и вырезать из старых журналов и газет. Марта считала, что это пустая трата времени: ну в какой редакции сейчас так работают? Но ей хватало ума не лезть к Штоцу со своими советами, она же не учит по вторникам господина Булыклея, как дети должны приглядывать за кроликами и цыплятами.

Да и вредам, в общем-то, нравилось. Когда тебе лет двенадцать-тринадцать, смотришь на мир чуть попроще, Мартам им даже завидовала.

Сегодня у них появился новичок, она поняла это, едва вошла в класс. Вреды развернули на полу лист ватмана и размечали под статьи. Новичок — плотно сбитый, хмурый, щекастый — стоял у окна и делал вид, что особенно-то ничем таким не интересуется. Следил за ними исподтишка.

Хомяк, поняла Марта, его назовут Хомяком, это уж как дважды два.

У всех вредов были прозвища, они по именам друг к дружке вообще не обращались, разве только к новичкам. Если бы не Штоц, Марта и не узнала бы, как их зовут. Для вредов прозвища означали принадлежность к особой касте, газетчики, по их мнению, именно так и разговаривали: «Слушай, Жук, нам нужна ещё одна фотка», «Сократи пару строк, Белка, иначе не влезет». Они произносили всё это с невероятной серьёзностью, но Марте даже в голову не пришло бы над ними насмехаться. Игра? Да, игра — во взрослых, причём в тех, которых не существует. В идеальных. В «таких не бывает».

Марта завидовала им, чего уж. По-доброму, но завидовала.

— Привет! — сказала она. — Господин Штоц ещё не приходил?

— Ему надо позвонить, — откликнулась, не поднимая головы, Белка. Девочка что-то вычерчивала на ватмане, в самом его углу. Сдвинула брови, кончик языка высунула от усердия.

— Что у нас на сегодня?

— Заканчиваем со статьями и начинаем сборку. — Жук, главный вред, поправил очки и прищёлкнул ножницами. — Даже и начали уже. А это, — добавил он со странными нотками в голосе, — Пауль. Он наш новенький.

— Привет, Пауль! — улыбнулась Марта. — Они тебя уже пристроили куда-нибудь?

— Никуда меня не надо пристраивать, — заявил новенький. Он сложил руки на груди и зыркнул на Марту снизу вверх. Глаза у него были покрасневшие, губы потрескавшиеся, ладони в царапинах, но не свежих, а почти заживших. Царапины Марте очень не понравились. — Я жду.

— Он знаете какой талантище! — с гордостью сообщил Хобот. — Сейчас господин Штоц придёт, он вам покажет! Ну… в смысле — работы его. В смысле — Пауля.

— Ты набирай, Хобот, набирай, — напомнил Жук. — Время же.

Хобот кивнул и уткнулся в компьютер. С клавиатурой он управлялся — словно музыкант с каким-нибудь пианино. Всё, что ребятами писалось, Хобот приводил в читабельный вид и распечатывал под заданные размеры — чтоб уместилось на ватмане. Это была целая наука, Марта даже не пыталась в неё вникать. От неё, впрочем, и не требовалось: Марта играла здесь роль скорее советчицы по всяким общим вопросам, доверенного лица при Штоце, который был для вредов слишком взрослым и странным.

Сам Штоц и не скрывал, в чём тут его интерес: «Ты, Баумгертнер, — говорил он, — прирождённый педагог. И просто так отказываться от своего таланта… это никогда добром не кончается, поверь мне. Может, ты ещё сомневаешься, поэтому и хочу, чтобы поработала в Инкубаторе. Попробовала и поняла, твоё это или нет».

Штоц был чудной, вот он-то — Марта не сомневалась — настоящий педагог. Ему хватает времени и терпения возиться с каждым безнадёжным двоечником, с каждым лентяем и вруном. Это Штоц специально собирает макулатуру, чтобы потом накануне сбора отдать какому-нибудь нерадивому Артурчику. Это Штоц семь лет назад подсадил весь класс… ну ладно, почти весь — на чтение приключенческих книжек. Это Штоц водил их в походы летом, упрашивал родителей Натана, чтобы те разрешили ему заниматься исторической реконструкцией; вот и Марту сюда пристроил.

А ей — что ж, ей такой никогда не стать, она даже пробовать не хотела, и в Инкубатор ходила просто ради денег.

Да что это за работа, если вдуматься: с утра до вечера с малышнёй, без личной жизни, без семьи, без ничего. За гроши.

Тут одно из двух: либо ни на что большее ты не способен, а значит, начнёшь беситься, ненавидеть всех вокруг, давить и топтать, и в это вложишь всю душу, сколько в тебе её бы ни было; либо работать станешь вполсилы, для галочки, втиснешься в толстенный панцирь из безразличия, а потом врастёшь в него, омертвеешь, так и будешь ходить — голем големом. В обоих случаях — лучше сдохнуть, чем так…

Конечно, существовал ещё третий вариант, доступный, правда, только Штоцу — быть Штоцем.

— Марта! — он распахнул дверь и вошёл, стремительный, с пачкой измятых листков в руке. — Ты уже здесь? С Паулем познакомилась? Погляди, каков талант! Я его едва отстоял! Господин Вакенродер был… хм… очень недоволен.

С чего бы, подумала Марта, директор школы был недоволен, если Пауль такой расталантливый талантище, что все в восторге?

Потом она посмотрела на листки, принесённые Штоцем, и поняла.

Особенно удалась талантливому Паулю Жаба. Он её изобразил в нескольких образах: на узкошеем цирковом велосипеде, потом в виде некой туземки с явно каннибальскими вкусами и посреди поля, с сачком в руках, в погоне за нажористыми, изрядно напуганными комарами. Досталось, впрочем, и остальным: Флипчак оказалась седобородой старицей с булавою в руке; училка младших классов, Розамунда Перелыга, в ковбойской шляпе пыталась укротить пару диких букв-иноходцев, а Виктор Вегнер с укоризной наблюдал за падающим из окна нерадивым школяром — элегантный, в костюме, с цилиндром и тростью, голова у изумрудноглазого была кошачьей, а клыки чуть выглядывали из-под верхней губы, и язычок по-кошачьи же розовел между ними.

Марта полистала ещё, удивляясь всё больше. Не только одарённости Пауля — а рисовал он действительно потрясающе, — намного сильнее Марту смущало другое. Ни Флипчак, ни Вегнер, ни господин Вакенродер (тоже увековеченный юным дарованием) уроков у Пауля не вели, просто не могли — слишком он мелкий. Тогда откуда знает их? Даже если видел в школе, на переменке где-нибудь или в столовой, — как сумел уловить, распознать характер? А Губатый Марк, которого Пауль изобразил в виде огнивой собаки? А известные актёры Серкизы — изломанные силуэты двух теней, перетекающие друг в друга? А господин Клеменс с трубкой в зубах — и клубы из этой трубки вьются-сплетаются в мозговые извилины, между которыми проступают страшные, едва различимые силуэты?.. Откуда всё это?

— Хотите дать в «Клубок и когти»?

Штоц засмеялся:

— Пожалуй, это был бы перебор. Нет, Пауль нам изобразит что-нибудь… менее вызывающее, верно, Пауль?

Тот всё с тем же безразличием пожал плечами:

— Как получится. — Голос у него изменился: как будто происходившее сперва раздражало мальчика, а теперь начало пугать.

— Конечно, получится, не говори ерунды! И уж будь добр, впредь на уроках постарайся воздержаться от… хм… подобных художеств. Я понимаю, это не всегда от тебя зависит…

Пауль резко покачал головой:

— Вы только говорите, а на самом деле — ничего не понимаете!

Вреды притихли и уставились на них во все глаза. Со Штоцем так никто и никогда не разговаривал, просто в голову бы не пришло, что можно повысить на него голос.

— Пойдём-ка, — кивнул мальчику Штоц. — На пару слов, чтоб ребят не отвлекать. Жук, если что — ты за главного.

Они вышли, и Марта, чтобы занять мальков, начала расспрашивать, как у них и что. Если Штоца вреды слушались и слегка перед ним благоговели, то с Мартой они советовались, и она это ценила. Вроде ничего особенного, а всё-таки приятно быть кому-то нужной.

Вреды похвастались работой, а потом Жук кашлянул этак басовито, с намёком, мол, ещё куча всего незаконченного — и Марта присела в уголке, листала рисунки Пауля, порой отвечала на вопросы Утюга и Хобота, как пишется то или иное слово.

Рисунков было действительно много, на разных листах: тетрадных и альбомных, и даже на салфетках пара штук. Карандаши, разноцветные ручки, в одном случае — мелки. И нет, Пауль не был карикатуристом. Тут, подумала Марта, что-то сложнее, глубже. Интересно, насколько он точен в своих… диагнозах?

Это ведь просто: назвать человека подлецом или жадиной, или завистником. Кто-то поверит, кто-то усомнится. А если нарисовать, и убедительно… тех, кто поверит, будет намного больше.

Какой, интересно, он нарисовал бы Марту?

Белка снова спросила её насчёт правописания («надевать» или «одевать», вечный вопрос), Марта ответила и на полуслове запнулась. Белка переспросила, Марта взяла себя в руки и пояснила про «надевать одежду/одевать Надежду».

Последний рисунок, тот, что лежал в самом низу пачки, был старый, затасканный. Его хранили, сложив вчетверо, и Марта, развернув, поняла — почему.

И тоже сложила, и, оглянувшись на вредов, поднялась:

— Я отлучусь. Если буду нужна — через пару минут… Вы там как?

— Сейчас Хобот перенаберёт стихи Утюга и начнём верстать, — отозвался Жук. — Со стихами засада, строчка не влазит. А сокращать Утюг не хочет.

Утюг вскинулся и начал объяснять — явно не в первый раз, — что в последней строчке самый смысл, нельзя без неё, а кто этого не видит, тот бесчувственный чурбан, а не редактор; Марта слушать дальше не стала и выскользнула в коридор. Рисунок она сунула в карман джинсов, как только вышла за дверь.

А ещё через мгновение столкнулась нос к носу с возвращавшимися Штоцем и Паулем.

— О! — Смешалась она на секунду, слишком была взвинчена и зла, чтобы стыдиться или извиняться. — Господин Штоц, можно вас?..

Он как будто всё знал заранее: движением руки отправил мальчика обратно в «редакционную» и кивнул Марте:

— Пойдём.

— Откуда он вообще взялся?

Они вышли на лестничную площадку, сверху, с этажа, на котором комнаты сдавали под офис, доносилось жужжание принтера, кто-то орал по телефону, чтобы покупали, покупали, вашу мать, немедленно, потом будет поздно и дорого!..

— Извини, — сказал Штоц. — Мне следовало убрать тот рисунок, не сообразил. Господин Вакенродер сегодня рвал и метал, я случайно заглянул к нему — и вовремя, надо признаться. Мальчику пришлось бы несладко, невзирая ни на что. Отчислили бы — и дело с концом.

— Но как… как он может всё это знать? Кто он такой?

Штоц с деланной небрежностью махнул рукой:

— Просто очень талантливый ребёнок, никакой мистики, если ты об этом. Талантливый и наблюдательный. У него мать умерла с год назад. Тогда, похоже, он и начал рисовать. Я сейчас созванивался с его отцом, тот просил, чтобы я хоть как-нибудь… поддержал, понимаешь? Мальчику это необходимо. Вдобавок ко всем прочим невзгодам он вчера лишился любимой собаки.

— Его отец… это видел? — уточнила Марта. Она потянулась к карману, развернула листок.

Наверное, подумала, отец у мальчика недурно зарабатывает, если водит его стричься к Элизе в парикмахерскую. Ну да, откуда бы ещё Пауль мог её знать. И там же, наверное, он видел этого хряка Людвига. Видел или слышал, как они…

Она поглядела на рисунок — очень живописный и убедительный, в стиле каких-нибудь древних распутных мозаик. Двуспинное чудовище с узнаваемыми лицами.

Вот бы этот рисуночек попал к сослуживцам Элизы. Или Людвига. Или просто в интернет.

Но тут она снова подумала об отце, о позоре, который тогда придётся ему пережить…

Ей нужно поговорить с Паулем. Обязательно поговорить и всё узнать!

— Надеюсь, — тихо сказал Штоц, — его отец не видел, но утверждать не возьмусь. Думаю, самое правильное — просто уничтожить рисунок.

Учитель протянул руку, и Марта, лишь на миг запнувшись, — да, отдала ему листок.

Штоц зачем-то ещё пару раз сложил его и спрятал в боковой карман пиджака.

— Договоримся вот как: ты отправишься к ребятам и поможешь им с газетой, а я схожу во двор и сожгу эту ерунду. И забудем о ней. Уверен: у вас в семье всё наладится, раз уж отец вернулся. А насчёт Пауля: он ведь не виноват, понимаешь?

— Никто не заставлял его это рисовать! — Марта покачала головой, пряча взгляд. — Простите, господин Штоц, я не уверена, что смогу… просто не знаю, как себя вести с ним.

Учитель похлопал её по плечу — жест поддержки, который в исполнении кого-нибудь другого оскорбил бы Марту.

— Обычный ребёнок, самый обычный, поверь мне. Именно так и нужно с ним себя вести. Он одинок, ему больно. Он напуган.

— Обычные дети не рисуют… такое!

— Одарённые дети не перестают быть детьми, Марта. Давай, иди к ним, а то они решат, что ты испугалась. И… Марта, — бросил Штоц, когда та уже развернулась и шла к коридору. — Не забывай, пожалуйста: он — это он, а его отец — это его отец.

— А при чём тут его отец?..

— Вот именно, — кивнул учитель. — Господин Будара даже не знал, что ты работаешь у меня помощницей в кружке. А я… ну, решил не утомлять его по телефону лишними подробностями. Понимаешь?

Он улыбнулся ей чуть смущённой улыбкой и начал спускаться по лестнице, а Марта смотрела в никуда и пыталась сообразить, что может быть общего между этим пухлощёким Паулем и хряком Людвигом?.. — ну, кроме фамилии, само собой, — ведь ничего, совершенно же, совершенно ничего!..

Глава седьмая. Большие скидки

— Голос у тебя какой-то странный, — сказал Стефан-Николай. — Проблемы?

— Не дождётесь, — отозвалась Марта, может, слегка резковато.

Интересно, подумала, — то, что я собираюсь уволиться нафиг из Инкубатора, это проблемы? Или их решение?

Штоцу она ничего не сказала, с вредами своё отработала и даже с Паулем, кажется, вела себя нормально. Но для себя всё решила. Виноват он там или нет, а присматривать за егеревым отродьем — это уж увольте! Надо в буквальном смысле — пожалуйста, валяйте в буквальном.

Самое обидное, что ведь Штоц не поймёт. Сл о ва не скажет, но огорчится, это уж наверняка. Слишком хорошо думает о других. По себе судит. А Марта — не Штоц! И не надо ждать от неё смирения или там, блин, прощения! Не надо!

Проблема — да, проблема! — заключалась, однако, в том, что с деньгами тогда наступит полный крандец. Если б хоть Губатый не спалился… или они не пообещали господину Клеменсу избавиться от костей…

Но Губатый спалился, и они пообещали. Всё, точка. Думать не о чем.

— Ты сейчас где? — аккуратно спросил Стефан-Николай.

— На кладбище, — ответила Марта. — Как и договаривались, иду к Кирпичам. А вы что?.. вы вообще на месте хоть?

— Тут такое дело, — сказал Стефан-Николай. — Облом-с. Непруха.

— Только не говори, что рыбки снова передохли и Жаба послала вас за следующей порцией!

— Передохли — да, но за порцией нас никто не посылал. Так что я даже успел вытащить свёрток из подсобки и перепрятать.

Марту так и подмывало заявить, что идея с подсобкой ей сразу не понравилась. Но ведь неправда: во вторник она, как и Чистюля, считала её гениальной. Подсобка за кабинетом биологии выводила на чердак, от которого у Стефана-Николая имелись ключи. Так уж получилось, что юный Штальбаум был в школе — и вполне заслуженно — на хорошем счету; ему разрешалось многое из того, чего другим бы в жизни не позволили. На чердаке, конечно, хранился телескоп, и была устроена школьная обсерватория, но, во-первых, телескоп разбили ещё в прошлом году, во-вторых, астрономию с позапрошлого года преподавала Жаба, которая славилась ленью и клаустрофобией. Так что чердак использовали именно как чердак — складировали там всякий хлам: поломанные парты, разбитые аквариумы да истрёпанные учебные пособия времён как бы не Первой крысиной войны…

«Отнести туда кости — всё равно что заныкать лист посреди леса», — восхищался Чистюля.

Ну… заныкали.

— А перепрятывали зачем? — хмуро спросила Марта. — Решили растянуть удовольствие? Или собираешься-таки искать остальную челюсть и потом уже?..

— Нет, — сказал Стефан-Николай. — Не собираюсь.

И что-то в его голосе отбило у Марты охоту острить дальше.

— Вынести мы не могли, — объяснил Стеф. — Приехали егеря, с собаками. То ли Жаба заподозрила неладное, то ли кто-то ещё — в общем, решили, что рыбки дохнут не просто так.

— Нашли?

— Вроде бы нет…

Тут уж Марта не выдержала:

— Что значит «вроде»?! Блин, это что, такая игра, типа угадайки?!

— Это значит, — спокойно ответил Стефан-Николай, — они приехали и уехали. И сделали вид, что ничего не нашли. Но, Марта, им ведь одних костей будет мало. Если найдут — они захотят узнать, кто принёс. И зачем. А после того, как взяли Губатого, сама понимаешь, никому в голову не придёт, будто это чья-нибудь шутка: подложить и смотреть, как дохнут гуппии.

— Ладно, — сказала Марта. — Ты прав, извини. Где вы сейчас?

— Сидим у меня дома. Думаем вот, как признаться деду. Слово мы не сдержали — и не сдержим, чего уж. Хотя Чистюля храбрится.

Марта Чистюлю понимала: признаться деду Стефа — значит, вернуть деньги, иначе выйдет не по-человечески. Нечестно. А Чистюля — он, конечно, трепло и раздолбай, но подличать не станет. Даже жалко его. Даже больше, чем себя: у него вообще ни шанса тогда. Разве только где-нибудь в далёком зарубежье обнаружится далёкий же и богатенький родственник. Такой, чтоб всё завещал Чистюле и стремительно помер.

Проще выловить в колодце трёхжеланьевую щуку. Или слетать на Юпитер.

— Не признавайтесь пока, — сказала Марта. — Отвезти на свалку — это не продать, что-нибудь придумаем.

— Ты хоть понимаешь…

— Всё, хватит ныть. Приеду — обсудим.

Она оборвала связь и как-то даже приободрилась. Можно было не думать насчёт Штоца и мелкого Будары, хотя бы сколько-то времени. Когда заботишься о других, это здорово помогает отвлечься от собственных проблем.

Марта медленно шагала по аллейке между могилами — теперь она никуда не спешила. Кладбище лежало пустое, безжизненное, только где-то у дальнего входа передавал прогноз погоды врубленный на полную радиоприёмник. Обещали сухую и ясную, местами незначительные осадки, ветер порывистый, спонсор программы — магазин «Необходимые вещи».

Ей вдруг дико захотелось, чтобы мама лежала всё-таки не в Рысянах, на тамошнем полузаброшенном погосте, а здесь. Чтобы можно было в любой момент взять и прийти к ней. Просто посидеть рядом, а то и поговорить. Хотя, конечно, Марта давно поняла, что мамы там нет, там только тело, а душа… душа где-то далеко. Просто иногда человеку нужно место, куда он может прийти и поговорить. И знать, что его поймут. Что молча выслушают.

Но мама так решила, и отец не посмел пойти против её воли. Наверное, и к лучшему. А Марте не надо быть эгоисткой и думать только о себе. В Рысянах спокойно и тихо, поют птицы, растёт трава, и даже сгоревшая старая церковь не портит пейзажа.

Неужели ты хотела бы, чтоб мама лежала здесь — рядом с горлопанящим приёмником, а, Марта?

Вдруг — как будто в ответ на её мысли — впереди раздались звук осыпающейся земли и чьё-то тяжёлое дыхание, этакое размеренное, молодецкое подхекивание, — а потом Марта увидела справа, рядом с часовенкой, под самым забором, яму. Вдоль забора желтели крышки, высокие, сводчатые, от них пахло свежим деревом.

Это была самая старая часть кладбища, здесь стояли заброшенные склепы времён Второго Змия, а то и более древние. Потомки тех семей давно уже в городе не жили: одни сбежали между Первой и Второй крысиными, другие угодили под Большое переселение. В склепах ночевали бомжи, и жили бродячие собаки. Потом что-то выгнало их — или, как подозревала Марта, кто-то: вскоре после этого склепы облюбовали клиенты Губатого. И все остались довольны — ну, кроме, бомжей и собак, и ещё местных малолеток, которым пришлось искать новые места для проверки собственной безбашенности. В городе стало если не чище, то спокойнее, и егеря могли наконец-то с облегчением закрыть глаза на делишки Губатого и тех, на кого он работал.

Вот только, подумалось Марте, — чего ж сейчас-то за него взялись?

Но мысль эта мелькнула и пропала — потому что из ямы вдруг вылетела очередная порция свежей земли. Упала на солидную уже гору, сразу же чуть осыпалась обратно. Хеканье между тем прервалось, две ладони хлопнули по краю ямы, упёрлись, впились пальцами в почву. Наружу явилась сперва плешивая голова с сосульками сизых волос, затем тощие — кожа да кости — руки…

Не мертвец, конечно, хотя Марта не сомневалась: кое-кто был бы рад, окажись этот человек именно мертвецом. Вот Чистюля, например.

— «А теперь мы начинаем трансляцию с товарищеского матча между урочинскими „Хлеборобами“ и нижнеортынскими „Вепрями“», — сообщило радио.

Восставший из могилы в ответ сплюнул и объявил:

— Шабаш, рабы не мы! Перекур.

Говорил он этаким бормочущим шепотком, сразу стало ясно, что обращается к себе или — в крайнем случае — к какому-нибудь воображаемому другу. Марта не знала, насколько далеко там всё зашло в этом плане.

Он похлопал себя по карманам спецовки, вскинул брови, когда обнаружил пачку в нагрудном, постучал по донышку, чтобы одна сигаретина выглянула наружу, и по-обезьяньи ухватил её обкусанными, цепкими губами.

Потом поднял взгляд на Марту и спросил:

— Есть огонёк?

— Здравствуйте, господин Трюцшлер, — сказала она.

— Здрасьте-здрасьте. Зажигалку-то дай. Ты почему не в школе?

Было начало седьмого, уроки заканчивались в полвторого, максимум в три. Отец Чистюли об этом, конечно, знал. Может, и не прямо сейчас, но когда-то — наверняка.

Марта вдруг вспомнила один из рисунков Пауля Будары. Только сейчас она сообразила, что там был изображён господин Хильберт Трюцшлер — но господин Трюцшлер лет двадцати, молодой, красивый, с дурацким романтическим блеском в глазах. И с чёрной тенью, которую он пытался поймать на удочку. С собственной оскаленной тенью.

Марта бездумно щёлкнула застёжкой и выудила из сумки зажигалку. Курить она не курила, если не считать трёх или четырёх месяцев в девятом классе. Тогда Марта по уши втрескалась в одного старшеклассника… даже имени его не узнала, дурища, но втюрилась намертво и искренне верила, что курение сделает её загадочней и привлекательнее. Верила ровно до того дня, когда — проходя по школьному двору, вроде бы случайно мимо него и трёх его приятелей, — услыхала, как парень её мечты делится впечатлениями от… ну, её имени Марта тоже так и не узнала. Вряд ли её звали Клёвая Няха. «Клёвая, — говорил он, — няха, но, блин, целоваться с ней — типа как взасос с пепельницей, я чуть не сблевал».

Марта не дрогнула, не взглянула, прошла мимо. И дальше всё, как отрезало. И курить больше не тянуло, хотя при чём тут, казалось бы, курение.

Но глаза у него были… нельзя, чтобы у людей, которые говорят подобные вещи, были такие глаза. Несправедливо это, подло.

У господина Трюцшлера на рисунке, кстати, были похожие глаза. Интересно, курил ли он в молодости? Или, как Марта, просто носил с собой зажигалку на всякий случай?

Она протянула ему дешёвый пластиковый корпус, отец Чистюли щёлкнул колёсиком, затянулся. Бросил зажигалку Марте и сказал, щурясь:

— Школу прогуливать нельзя. Сколько раз я Бенедикту вдалбливал. Но ты ж вроде умнее. Должна понимать.

Господин Трюцшлер взял сигарету указательным и средним, сплюнул, провёл тыльной частью запястья по губе. Облизнулся.

Сейчас, подумала Марта, спросит про карманные деньги. Про одолжить до понедельника.

Надо было всё разыграть так, чтобы он поверил. Иначе влетит Чистюле или госпоже Трюцшлер. Или ещё кому-нибудь. Хотя, если он не найдёт, где взять, — всё равно кому-нибудь да влетит.

— Удачного дня вам, — небрежно произнесла Марта. — До свидания.

Он смотрел на неё не моргая, вообще.

— Не прикидывайся, что не слышала, — сказал, затянувшись. Выпустил струю серого, мутного дыма. — Я же тебе сказал: нельзя прогуливать. Не согласна?

— Я не прогуливаю, господин Трюцшлер. Уроки закончились, и я…

— Да плевать! Ты что, тупая?!

Он отшвырнул сигарету и подошёл вплотную. Марта не успела ни отбежать, ни крикнуть: господин Трюцшлер сжал её плечи и встряхнул, аж сумка слетела и ударила его по руке.

— Ты ж вроде как дружишь с ним! Или как это у вас теперь называется?! Не дёргайся, с этим пусть твой батя разбирается. Если захочет. Я про другое: чтобы мой сын учился как надо! Чтобы ни одного урока не пропустил! Чтобы все, сышишь, пятёрки в дневнике. Никто за него платить не будет! Вылетит из школы — пойдёт, сышишь, грузчиком.

Пахло от господина Трюцшлера… как надо пахло. Он сегодня уже успел порадоваться жизни на всю катушку и теперь щедро делился этой радостью с Мартой.

— Я за ним внимательно слежу, так и передай. Пусть не думает!.. Если только что-нибудь!..

Он снова тряхнул Марту за плечи, потом неожиданно отпустил.

— Уважение, — сказал спокойно. — Сколько вас ни учи, уважения ни грош.

Марта стояла, не смея шелохнуться. Сумка упала и лежала рядом, Марта чувствовала её ногой, но взглянуть не смела. Глаз не сводила с господина Трюцшлера.

— Что молчишь? По-твоему, я не прав?

— Правы, господин…

— Врёшь! Вы же все думаете, что самые умные. Лучше всех всё знаете! — Он чуть покачнулся, переступил ногами, чтобы сохранить равновесие, и кивнул Марте: — Сумку-то подбери.

Сам тем временем вытащил из заднего кармана плоскую фляжку, сосредоточенно свинтил крышечку и отхлебнул.

Марта перехватила сумку за ремень так, чтобы в случае чего можно было шарахнуть по голове. Что ж, подумала, Чистюля-то не предупредил? Раньше вроде бы его батя на кладбище не работал…

Хотя с этим было не угадать. Господин Трюцшлер официально числился сантехником, а на деле то сидел целыми днями дома, то нанимался куда попало. Готов был отлавливать бездомных собак для завода удобрений, сжигать мусор на свалке, грузить в вагоны подгнившую солому. Всё зависело от агрегатного состояния, которых у Чистюлиного отца было два: «ищет деньги на выпивку» и «нашёл их».

— Так ему и передай. — Господин Трюцшлер сделал очередной глоток, дёрнул кадыком. — Тискайтесь сколько влезет, но уроки чтоб!.. — Он потряс в воздухе белёсым пальцем. — Чтоб никаких проблем со школой, усекла?

Марта наконец сообразила, что он имеет в виду. Это было так нелепо — она и Чистюля?! Ох, блин, да кто бы вообще подумал!..

— И чтобы всё аккуратно. — Фляжка вернулась обратно в карман, из пачки вынырнула следующая сигарета. — Чтоб’ без последст… свий… Вас в школе как, учат ч’му-нибудь? Ну, хотя б’ про пес-стики-тычинки? Вы ж вроде как самые умные, а? Должны знать, что ни айсты, ни к’пуста з-здесь не при чём.

Он говорил всё неразборчивее и понимал это, и начинал злиться.

— …жгалку! — Протянул он руку. — Д’й з’жгалку! Н-н-ну!.. Мне йщё р’боту для Гыппеля з’канч’вать, н-н-ну!..

Это было бы проще и разумнее всего: швырнуть ему чёртову зажигалку и уйти. Просто развернуться и уйти, пусть бы догнал. Пусть бы погонялся за ней по всему кладбищу, ага, до первого столба или креста.

Марта так и сделала бы — не выдави он из себя эти последние слова.

Вот ведь как получалось: отца, с которым дружили с детства, добрый дядюшка Гиппель к себе взять не захотел. А этого… этого!.. взял!

— Н-н-ну, чё ждёшь?!. — Глаза у господина Трюцшлера налились красным, он уже не говорил — мычал, брызгая на Марту слюной. — Н-н-ну!..

Марта почувствовала, как из сердца хлынула вдруг горячая волна, сразу во все стороны: в руки, в ноги, в голову, — словно прорвало вулкан. Это была злость, спокойная такая, добела раскалённая злость. Вспыхнула и растеклась, будто жидкий металл, когда его льют в форму.

— Чтоб ты сдох, — тихо сказала Марта.

— Ш… шта?!

— Чтоб. Ты. Сдох. — Она посмотрела на него, представляя, как вся эта лава, весь металл сейчас выплёскиваются прямо на господина Трюцшлера: огонька тебе? — на, прикури!..

Он, наверное, что-то такое прочитал в её взгляде, а может, просто не удержался на ногах — отшатнулся, взмахнул руками.

Марта, не оборачиваясь, прошла мимо. Он неразборчиво хрипел ей в спину — не ждал, точно не ждал такого ответа!..

Она обратила внимание, что уже смеркается, и ускорила шаг, сумка била по голени, Марта на ходу забросила её на плечо — но звук: глухие, судорожные удары — не пропал.

Тогда она обернулась.

На дорожке никого не было, а вот рядом, прямо на свежей груде земли, валялся раскоряченный силуэт. Всхрапывал, колотил пятками, вжимался в почву плечами.

Не прикидывался, это Марта сразу поняла.

Вот тут она действительно растерялась. Вдруг вся злость выветрилась, и Марте стало страшно. Оказалось, это не так уж просто: стоять и смотреть, как кто-то умирает.

Марта заставила себя шагнуть обратно, но что она могла? Вообще-то, на уроках им рассказывали не только про пестикам-тычинкам, про оказание первой помощи тоже, — и толку? При одной мысли об искуственном дыхании господину Трюцшлеру Марту едва не вывернуло наизнанку.

Потом она сообразила: раз играет радио, значит, кто-то ещё на кладбище есть. Ну да — не оставили бы этого алкаша одного рядом с новенькими крышками от гробов, он же их загонит кому-нибудь в два счёта, только отвернись… Она заоглядывалась: куда бежать?! — не успела.

От дальних склепов уже шла высокая фигура, сперва неторопливо, затем — услышав хрипы, — побежала.

— Что с ним? Ты видела, как это случилось?

Марта покачала головой. Её трясло, она обхватила себя руками.

— Вы?.. Откуда?..

Господин Виктор Вегнер, обожемойчик с кошачьим взглядом, отмахнулся:

— Потом. Так что с ним?

— Я не хотела, — прошептала Марта. — Я не думала…

Господин Вегнер её уже не слушал: упал на колени рядом с хрипящим Трюцшлером, выхватил нож. Щёлкнув лезвием, распорол ворот застёгнутой спецовки, рубаху. Скомандовал:

— Берись за ноги, перевернём.

Марта с облегчением кинулась помогать. Трюцшлер по-прежнему извивался, но тише; собственно, подумала Марта, это и не Трюцшлер уже, а само тело. Мышцы сокращаются, как у лягушки распоротой.

— Ложку дай или что-нибудь…

Вегнер понял: от Марты сейчас ничего не добьёшься. Скривившись, выдернул из кармана платок, накинул на пальцы.

— Держи его под мышки, чтобы… ч-ч-чёрт!.. просто держи. — Он сунул колено под грудь Трюцшлеру. Одной рукой придерживал голову, закрыл и вставил нож, чтобы не захлопнулась челюсть, обмотанные пальцы другой вбил поглубже в глотку, нажал, бормоча: — Давай, давай, давай!..

Трюцшлер задёргался сильнее, заклокотал. Потом тело его как будто прошило током, он изогнулся, едва не упёрся челюстью в собственный кадык — и щедро излил на господина Вегнера всё, чем был богат.

— Есть вода? Или компот какой-нибудь, всё равно.

Марта протянула пластиковую бутылочку с соком, но там осталось на самом донышке. Вряд ли хватит вымыть руки, тем более — смыть всё, чем забрызгало Вегнера.

— Да не мне! Ему, выпить. Если… будет… в состоянии. — Он с отвращением спихнул с себя притихшего Трюцшлера, приложил пальцы к шее. — Пульс есть.

— В заднем кармане фляжка, только там спирт, кажется.

— Вызывай скорую. Больше мы ничем не поможем. — Он поднялся, кое-как отряхнулся, хотя, конечно, это было как мёртвому припарки. — Можешь вытащить фляжку? И мой мобильный, там, в боковом кармане. Осторожней только, сама не заляпайся.

Марта уже звонила в скорую. Сейчас ей казалось очень важным делать всё, что говорит господин Вегнер. Аккуратно, старательно, не отвлекаясь. На мысли не отвлекаясь. Её ещё потряхивало, но легче — отпускало уже.

Скорую, конечно, ожидать с минуты на минуту не стоило, но и Трюцшлер выглядел получше. Собственно, счастливым и довольным он выглядел: лежал, скрючившись, руку просунул под щёку и похрапывал. Расскажи кто Марте, что такое возможно, — в жизни бы не поверила.

— Переизбыток дозы. — Вегнер свинтил крышечку, понюхал, раздувая изящные ноздри. — Ого! А это уже интересно. И многое объясняет, кстати. Он пил из неё?

— Только при мне раза два или три. Обстоятельно так, от души.

— Совсем мозгов нет у людей. Да, мобильный в левом, спасибо.

Она сунула руку в узкий карман, не к месту подумала: ох, Ника бы вся изревновалась, если б узнала.

Одет был господин Вегнер странно: в подранные джинсы и старую фланелевую рубаху, на ногах — видавшие виды кроссы. Джинсы и рубаха ещё и в пятнах от краски, что ли; сейчас толком было не рассмотреть из-за других, более свежих и пахучих пятен.

— Держите.

— Да нет, положи пока к себе, чтобы я не угробил его. Дождёмся скорой, я переоденусь — тогда отдашь. — Он заметил её удивлённый взгляд и пояснил: — Я узнал, что старые склепы собираются переоборудовать, и напросился к господину Гиппелю полазить перед тем, как… ну, потом туда будет не сунуться.

— А вам зачем?

— Да как сказать… считай, у меня такое хобби. Наслышан я про эти ваши склепы. О, салфетки? Спасибо! — Он вытирал руки и говорил, усмехаясь уголком рта. — В конце концов, жизнедеятельность, тем более безопасная — моя специализация. А в склепах следов этой самой жизнедеятельности хватает, даже с избытком. Вот, хотел взглянуть, насколько всё запущенно.

— А что с ними собираются делать?

Вегнер посмотрел на неё с неожиданным любопытством:

— Тебе разве не интересно, что я там нашёл?

Марта фыркнула:

— Для этого никуда лазить не надо было, могли просто спросить. Кто ж не знает…

— И про шприцы? — голос его сделался заметно прохладнее. — И про то, что именно в них набирают?

Ну вот, подумала Марта, ещё один типа правильный. Моралист, который знает, как надо жить.

— А вы чего ожидали? — спросила она. — Что там собираются любительницы стишков лорда Пиллфорда? Вышивают салфеточки, сочиняют рассказики? Или, может, тайный орден Исполнителей Добрых Дел? Разве там, откуда вы приехали, по-другому?

Он вскинул руки:

— Сдаюсь, сдаюсь! Там, откуда я приехал, всё так же. И точно так же всем наплевать. Единственное отличие — как раз в том, что именно набирают в шприцы и заливают во фляжки. И даже не знаю, — добавил он чуть тише, — просто не знаю, что страшнее.

Господин Трюцшлер всхрапнул, причмокнул губами и завозился, устраиваясь поудобнее. И не скажешь, что минут пять назад чуть не загнулся.

Хотя, подумала Марта, сколько раз он так уже загибался. Травился самогоном, пьяный падал и ломал то плечо, то колено, один раз голову до кости расшиб. Заживает как на собаке. И чего я, дура, волновалась?

— Район у вас особый, — сказал Вегнер. — Кости эти… ты же знаешь про кости? Хотя, что я спрашиваю, кто тут не знает. Здесь всё ими пропиталось, из года в год же… Выкапываете, а потом обратно — в собственные огороды, в самогон или вон, — кивнул он на склепы, — сразу в кровь, напрямую. И всё по кругу. Знаешь, чего я хочу, Марта?

Вот сейчас она удивилась по-настоящему. ОБЖ у них ещё не было — значит, имя он запомнил после той встречи на лестнице. Хотя глазки ему строила Ника, а сам он заглядывался на Аделаиду. Или нет — может, после поликлиники запомнил, Штоц тогда к ней обращался по имени — да, наверняка после поликлиники.

Главное — запомнил же. Вот ведь.

— Вы только не обижайтесь, — аккуратно сказала Марта. — Но, по-моему, это не важно. Важно то, что вы можете сделать. Будь вы каким-нибудь крутым чиновником или переодетым министром — тогда да. А так… — Она пожала плечами. — Разве кто-то отказался бы изменить мир к лучшему? Особенно если бы знал, как. Ха! Да все бы в очередь выстроились — менять.

Господин Трюцшлер протяжно вздохнул во сне — дескать, ох, я бы тоже поизменял.

— Что ж скорая-то не едет? — Уже темнело, Вегнер вскинул руку, вглядываясь в циферблат. — Слушай, ты его знаешь? Набери кого-нибудь из родных, сообщи. Это он только выглядит так распрекрасно — на самом деле отрава уже проникла в кровь, потом, если вовремя не промоют желудок и не прокапают, начнутся осложнения. И я бы не хотел нагнетать, но…

— «Отрава»? — рассеянно переспросила Марта. Мобильный у неё, как оказалось, вот-вот собирался сдохнуть: утром не «покормила» и зарядку с собой не взяла.

— У него во фляжке не просто спирт. Судя по запаху, туда от души сыпанули молотых костей дракона.

— Драковуха?

— Хуже и опасней. Драковуху, если я правильно понимаю, готовят по особому рецепту, порошок из костей кипятят и фильтруют, поэтому токсичность снижается… Что? Сел мобильный? Да звони с моего, конечно.

Чистюля ответил сразу. Голос у него был странный, напряжённый.

— Ты с чьего номера вообще?

Марта рявкнула, чтобы не отвлекался на ерунду и слушал. Обрисовала вкратце ситуацию — ну, с учётом того, что рядом стоял господин Вегнер.

— А насчёт мира… — сказал тот, когда она закончила. — Только между нами, ладно? Я, конечно, не чиновник и не министр. Даже не профессор, хотя, надеюсь, когда-нибудь и до этого дойдёт. Но, — пожал он плечами, — я и не наивный дурак. Ты права: важно то, что именно я могу сделать. А я могу! Просто мне нужно время и… немножко удачи. С этой отравой без толку бороться, запрещая или штрафуя. Желающие всегда найдутся — а значит, найдутся и лазейки. Склепы заколотят — будут собираться на чердаках или у кого-нибудь на квартирах. Но если… — Глаза у него сверкали, лицо аж сияло. — …если найти вакцину. То есть «вакцина» не совсем точное слово, но не важно, суть в другом. Чтобы можно было любого, от ребёнка до старика, защитить. Обычная прививка, ну, может, в несколько этапов. И всё. При приёме любой дозы — отторжение, но без негативных эффектов. Чтобы не «вставляло». И всё! И это реально, я изучал вопрос.

Он был смешной сейчас, этот господин Виктор Вегнер. В порванных джинсах, в старой рубашке, на которых подсыхала Трюцшлерова блевотина, — он говорил о том, как спасёт… ну ладно, не мир, но всё-таки очень многих людей в этом мире.

Теперь я понимаю, подумала Марта. Понимаю, почему Ника в него втрескалась. Даже жалко её, дуру такую. Он же, наверное, бабник, вон и к госпоже Казатул клинья подбивал, и на Аделаиду пялился. Прямо хоть обижайся, что на меня не пялится, никаких тебе равноправия и справедливости на белом свете.

Ну и пусть; если у него и правда получится с вакциной — я, пожалуй, даже прощу ему. Имя же запомнил. Рассмотрим в качестве смягчающих обстоятельств.

— Думаешь, я наивный? В двадцать пять лет замахнулся на такое?.. А между прочим, лорд Пиллфорд свои самые знаменитые стишки накропал, когда ему и двадцати не было. И Грандстафф с Киркэ нашли лекарство от Мидасова столбняка примерно в том же возрасте.

— Значит, — улыбнулась Марта, — вы уже опоздали.

Он осёкся, заморгал, потом оглядел себя и захохотал, да так заразительно, что Марта не удержалась и начала смеяться сама.

Если бы скорая явилась в этот момент, а не пятью минутами позже, увезла бы сразу троих пациентов: одному — промывать желудок, двум другим — вправлять мозги.

— Ещё надо будет господину Гиппелю позвонить, — вспомнил Вегнер, когда они вдвоём с Мартой шагали к домику у входа. Радио сообщало всем, кто готов был слушать, о том, что наша команда провела блестящую игру и завершила её сокрушительной ничьёй. — Это он позволил мне заглянуть в склепы, хотя, если честно, надежды было мало.

— Надежды на что? — не поняла Марта. Стемнело, и она не видела глаз Вегнера, но всё равно иногда поглядывала. Если разговариваешь с человеком, нужно же смотреть ему в лицо — так, из вежливости.

— Для работы мне нужны кости. Порошок или обломки, не важно. Я, конечно, понимал, что запросто их не добыть. У меня и времени-то особо на это не будет, я ещё работать должен, сама понимаешь. Но мне говорили… в общем, я надеялся на чёрный рынок, а кое-что привёз с собой, на первое время. И тут здрасьте: общегосударственная кампания, егеря стоят на ушах… Смешно: мы с ними вроде как занимаемся одним делом, а выходит — они мне мешают.

— И вы надеялись найти что-нибудь в склепах? Да ладно!

— Ну, в старых шприцах и нашёл — только там осадки, крохи. Слушай, не забивай себе этим голову. Я вообще не имею права тебе о таких вещах рассказывать, лучше забудь. Так, мне надо пару минут, чтобы переодеться… и если тебя не смутит компания человека, который пахнет обедом господина Трюцшлера…

Марта молча показала ему его же мобильный. Господин Вегнер улыбнулся и взбежал по ступенькам. Из освещённого окошка выглянул сторож, они о чём-то вполголоса заговорили…

Марта прошлась вдоль дорожки, мельком взглянула на клумбу с чахлыми цветами, пустую собачью будку, новенькие плиты, где были указаны только даты рождения… У входа висела растяжка: «Готовь домовину при жизни!» Чуть ниже было приписано алыми литерами: «Только у нас! Только в сентябре! Большие скидки особым клиентам!»

Совсем сдурели, подумала Марта. Интересно, неужели кто-то на такое ведётся? Хотя, если вспомнили про склепы, а Гиппель даже нанял господина Трюцшлера… Но зачем?

— Готово! — На крыльце стоял Вегнер, одетый уже поприличнее. — Идём?

Он на прощание вскинул руку — сторож кивнул и снова уткнулся в свой кроссворд.

— Слушайте, а почему вы не сказали врачам про то, что было во фляжке? — вспомнила вдруг Марта. — Вообще о том, что у него была фляжка.

Он пожал плечами:

— Явились бы егеря, начали расспрашивать. Не знаю, как тебе, а мне иметь с ними дело совершенно не хочется. Вдобавок… честно говоря, я не против позаимствовать содержимое для своих опытов. Только уж ты меня не сдавай, ладно? А саму фляжку я ему верну: скажу, что нашёл возле ямы, когда уехала скорая. — Он хмыкнул: — Никакущий из меня педагог. Первые дни на работе — и пожалуйста, откровенничаю с ученицей, учу чёрт знает чему.

От пошли от кладбища к остановке, фонарей здесь было побольше, так что Марта не удержалась и снова поглядела на него. Обычное лицо, совершенно обычная фигура. И одежда. И голос, в общем-то.

Разве только глаза… И вообще, нельзя судить о человеке по внешности. Чего далеко ходить: взять ту же Марту…

— Ну, — сказал он, — тебе в какую сторону? Я на Трёх Голов.

Марте было в противоположную.

— Проехаться с тобой? Ты вообще как, пришла в себя после всей этой ерунды? А то, честно говоря, я и сам в первый момент испугался, когда увидел…

— Я нормально, — быстро сказала Марта. — И потом, не хочется вас подставлять. Увидит ещё кто-нибудь, решит… всякие глупости. Вы езжайте, вон и ваш номер.

— Ну… тогда пока? Спасибо за помощь, Марта.

Он как будто даже дёрнулся обнять её, что ли, — но вместо этого просто взмахнул руками, запрыгнул в маршрутку и наклонился заплатить водителю. Пока ждал сдачу, обернулся, улыбнулся рассеянной улыбкой.

Похоже, подумала Марта, не заподозрил.

Да и с чего бы — Вегнер, наверное, и не услышал, что она тогда сказала. Думал, как спасти Трюцшлера.

Она стояла, обхватив себя руками, привалившись плечом к облупленной металлической трубе, на которой висел знак остановки.

Всё прошло, закончилось, но Марте по-прежнему было страшно. Трюцшлер выживет, сколько раз раньше выживал, обычное дело. Да она и не за Трюцшлера боялась. И не Трюцшлера.

Мысленно она прокручивала в памяти одно и то же. Три простых слова. Три слова — и то, что за ними последовало.

«Чтоб. Ты. Сдох».

Неужели, спрашивала она себя, неужели…

И даже боялась до конца сформулировать свой вопрос.

Глава восьмая. Новая мода

Насчёт увольнения действовать нужно было стремительно, пока не передумала. Поэтому Марта явилась в школу раньше и заняла удобную позицию на втором этаже, на подоконнике. Отсюда просматривался весь коридор, в том числе — дверь в учительскую.

Как ни странно, не ей одной не сиделось дома. Даже те, кто работал во вторую смену, были здесь: до Марты то и дело доносились встревоженные голоса. Интересно, думала она, что они там обсуждают, не новости же. Хотя по всему выходило: именно их.

Сама Марта утром краем уха тоже слышала про возможное повышение цен «на товары второй необходимости» — только не очень себе представляла, о каких таких товарах идёт речь. Вот хлеб — первой, а одежда? Или лекарства? И электричество, к примеру, — товар, нет?

Диктор о подорожании сообщил как бы между делом, основное внимание сегодня уделили недружественным действиям заморских стран (ну тоже: каким действиям, каких стран? — вы у нас умные, догадайтесь сами!..)

Марта за последние полгода привыкла к тому, что как ни новости, так очередные сообщения о препятствиях, которые мы с лёгкостью и честью преодолеем. Причём обещали преодолеть сплошь тётки в дорогих костюмах и мужики, у которых подбородок был побольше, чем Мартина грудь. Она прям видела, как эти вот всё бросят и ринутся преодолевать.

Поэтому и не дёргалась. Мачеха тоже тихо-мирно дожёвывала свой утренний салат, в телик поглядывала так, от нечего делать. Не на Марту же ей смотреть. А отец спал, он теперь поздно вставал, ну и ложился соответственно.

Что у них с отцом, Марта понять не могла. Вроде помирились, вроде ходит к ней по ночам — а спит по-прежнему на диване. И мачеха взяла моду: раньше всё с масштабным таким вырезом носила, а теперь — свитера под горло или шарфики какие-нибудь, платочки. Оно на ней, во-первых, не смотрелось, во-вторых — жарко ещё для шарфиков.

Ну и психованная стала, но тут Марта догадывалась, в чём дело: наверное, по Людвигу своему ненаглядному скучает. По владельцу надёжного, понимаешь ли, пистолета и неотразимой егерской формы; тьфу.

А может, просто боится, что рано или поздно отец с Людвигом решит по-мужски поговорить?

Обо всём этом Марта и размышляла себе полусонно, когда вдруг мачеха вскинулась и чуть не окатила себя кипятком.

— На перегоне между Лопушанами и Яниважем, — тарабанил диктор, — произошло возгорание нескольких вагонов с соломой. Благодаря оперативной реакции работников железной дороги пожар удалось потушить. Жертв нет, сообщение на данном участке пути уже восстановлено. Напомним, что это третий за последние сутки случай подобного возгорания. Специалисты утверждают: всему виной нехарактерная для осени сухая и тёплая погода, из-за которой солома воспламеняется буквально во время движения составов. С учётом этого наиболее целесообразным в данный момент представляется сделать паузу в заготовительном сезоне до более благоприятного периода.

Обычная эфирная болботня, было бы из-за чего паниковать.

А мачеха ведь и правда задёргалась. Аж снизошла до вопроса:

— Они сегодня что-то про подорожание говорили? Я прослушала, извини.

«Извини»? Вот прямо «извини»?!

От неожиданности Марта даже ответила без подковырочек:

— Говорили: на товары второй необходимости, типа, временная мера.

Мачеха громыхнула чашкой о раковину, туда же отправила тарелку с салатиком.

— Помоешь? Мне нужно сделать срочный звонок.

До «спасибо» дело не дошло и, может, к лучшему, нельзя столько потрясений основ — и за один раз.

Марта, конечно, оценила. И помыла.

Хотя подслушивать из-за бегущей воды было неудобно. Похоже, мачеха названивала своей старинной подружке в столицу, просила что-то узнать. Потом быстренько собралась и рванула на работу.

Марта тоже задерживаться не стала. А теперь, сидя на подоконнике, слушала обрывки фраз, доносившихся из учительской, и думала: чего-то она в жизни не понимает. Не в первый раз подорожание. И не в последний, наверное. Вагоны же… да кому вообще нужна эта солома, её по всей стране завались, что бы там дядя Патрик ни говорил.

Нашли, блин, повод для паники.

— …сверху! — говорил господин Вакенродер. Густой директорский бас разносился по коридору — никаким дверям не остановить. — И обсуждать здесь нечего. Внесём изменения в расписание, где-то урежем, где-то…

— Но вы же понимаете?..

— Понимаю, господин Пансырь! И вы должны понимать: любая проверка… а они наверняка будут!.. Мы же напрямую зависим от финансирования, не забывайте. И нынешние новости только первый звоночек.

— А если, — вмешалась Флипчак, — это просто совпадение? Бывают же просто совпадения!

— При нынешней ситуации? — Вакенродер то ли прокашлялся, то ли хохотнул. — Скорее я поверю в возвращение пра-Щура и новую Крысиную войну.

— Но это же лишние часы, — осторожно сказал господин Вегнер. Он добавил что-то ещё, Марта не разобрала. Что-то про нагрузку и ответственность, кажется.

Дальше все разом заспорили, только Вакенродер молчал.

— О, вот ты где! — А это был взъерошенный Чистюля. Плюхнулся рядом на подоконник, поддёрнул брюки на коленках, поёрзал, устраиваясь поудобнее. — Спасибо за вчерашнее.

— Ага, — рассеянно кивнула Марта. Она не сразу заметила удивлённый взгляд Чистюли и догадалась спросить: — Ну как там? Чем закончилось?

— Да чем… живой. Промыли желудок, капельницу поставили. — Бен глянул на часы. — Сейчас, наверное, уже дома. Получит больничный, будет нависать. Хотя, может, и нет. У него какая-то срочная работа, с утра Гиппель искал.

— Ага.

— Кстати, — оживился Чистюля, — ты с какого телефона вчера звонила? Я потом перенабирал, там какой-то хмырь. И кажется, я его разбудил, хэ-хэ. Или, хэ-хэ, вас обоих?

— Дурак, — сказала Марта. — Пойди лучше причешись. И номер сотри, просто человек рядом оказался, а моя мобилка «сдохла». Вы ж со Стефом достали своими «ой, опять не сегодня, сегодня не получится».

— Ну так серьёзное дело, между прочим. Тебе ж Стеф изложил.

— Каждый день у вас серьёзное дело. Не одно, так другое. Нужно было сразу нести, а не слушать тебя: то он голодный, то переть через полгорода.

Тут уже обиделся Чистюля.

— Надо было самой приехать и вынести. Отвела бы глаза егерям, собак ихних заболтала — и привет. Плёвое же дело для настоящей ведьмы, а?

В коридоре уже появились первые школьники — в основном малявки, но у этих-то всегда ушки на макушке. Марта шикнула на Чистюлю, тот скорчил рожу.

— И вообще, — сказал он, — Баумгертнер, где конструктив? Ты вчера Стефу божилась, что придумаешь, как нам…

Он осёкся и насупился.

— Доброе утро. — Перед Мартой стоял Пауль Будара. — Можно вас на минутку?

— Ты кто? — не понял Чистюля. — И зачем это я тебе вдруг нужен? Что за манера — перебивать…

— Иди. — Марта хлопнула его по плечу. — Потом договорим. Это ко мне.

Обалдевший от такого поворота Чистюля крякнул, фыркнул, спрыгнул на пол и безмолвно, однако с достоинством удалился.

— Ну? — сказала Марта, поглядывая на дверь учительской.

— Я знаю, что вы хотите сделать. — Пауль Будара выглядел одновременно решительным и смущённым.

Здорово, подумала Марта. Сыночек егеря знает про кости. Небось и про то, где они сейчас лежат. Ничего так денёк начинается.

— И?.. — Она ухватилась за подоконник обеими руками, чтобы не дрожали. Интересно, откуда он узнал? Подсмотрел? Подслушал? Да, наверное, подслушал. — Дальше-то что? Напишешь в газету? Расскажешь папочке?

Пауль Будара моргнул. Сдвинул мохнатенькие брови, шевельнул ноздрями. Не хомяк — сбитый с толку медвежонок.

— Они же не виноваты. — Слова он произносил так, будто пытался сложить из них хрупкую головоломку. — Вы им нравитесь. Правда, очень нравитесь. Им будет плохо без вас.

Тут уже Марта почувствовала себя сбитой с толку.

— Ты о чём?

— Если хотите, я сам перестану туда ходить. — Он оглянулся на дверь учительской. — В кружок. Отцу что-нибудь навру, отец поверит. Да и вообще ему сейчас будет не до того.

В кружок, вот оно как, подумала Марта. Неожиданно. Но подожди, а про это он откуда узнал-то?!..

— Они не виноваты, — упрямо повторил Пауль. — Понимаете? Пожалуйста! Не бросайте нас одних, пожалуйста!

Он снова оглянулся — на вышедшего из учительской Штоца. И аж побледнел, Марте показалось: ещё чуть-чуть и грохнется в обморок.

— Ладно, ладно! — Она спрыгнула с подоконника, чтобы в случае чего успеть подхватить. — Давай только без истерик.

Она видела в проёме, как собираются, мрачно переговариваясь, остальные учителя. Жаба колыхала подбородками и сверкала буркалами. Вегнер с отсутствующим видом допивал кофе. Пансырь промакивал салфеткой губы и смотрел на часы так, словно не было в мире предмета более удивительного.

Штоц при виде Пауля и Марты нахмурился, но ничего не сказал, просто зашагал в класс. Что само по себе было странно: первой сегодня стояла физика, никак не родречь.

Заверещал звонок, мальки рванули по классам. Старшие тоже пошли, но без спешки. Госпожа Форниц, физичка, всегда опаздывала, а у параллельного «В» сейчас была физра.

— Обещаете? — спросил Пауль. — Обещаете, что не бросите нас?

Марта кивнула.

— Но учти, если ты когда-нибудь меня нарисуешь!..

Он покраснел так стремительно и беспомощно, что сразу всё стало ясно.

— Это ведь от меня не зависит, совсем. Но если хотите…

— Будара! — пробасил вышедший из учительской господин Вакенродер. — А тебе что, нужен особый звонок? И тебе, Баумгертнер?

Марта взглядом дала понять мелкому, что разговор не окончен, пусть не надеется, — и побежала в класс.

Там уже полным ходом шёл урок… или, по крайней мере, то, что выглядело как урок.

— …вот об этом мы и будем говорить.

— Так что, получается, типа новый предмет? — недовольно протянул Артурчик. — И экзамены потом сдавать?

Штоц обернулся к нему, заложив руки за спину.

— Нет, Зиммер, обойдёмся без экзаменов. Но конспекты проверять буду. И штрафовать за прогулы тоже. Итак… — Он взмахнул руками, словно дирижёр перед оркестром. — О положении в мире. Все вы, конечно, смотрите телевизор, слушаете радио, но в интернете хватает всякой чепухи… нет, Клаус, я не о той чепухе, про которую ты сейчас подумал. Так вот, если читать в Сети всё подряд…

— Он не женат, — прошептала Ника так, чтобы слышала только Марта.

Марта кивнула:

— Ты только проснулась? Штоц сто лет как не женат.

— Да при чём тут Штоц?! — обиделась Ника. — Господин Вегнер! Ну, обожемойчик.

— А. Это он тебе сам сообщил? Или обратила внимание на его безымянный палец?

— Слушай, ты чего с утра злая? Дни, что ли, начинаются? Я просто нашла его на «Друзьях». Послала запрос, он меня зафрендил. Ну и вот.

Марта не была на «Друзьях» со вчерашнего утра, так что об этом не знала. Хотя могла бы сама догадаться. В смысле — добавить во френды.

— И подружки у него нет, — шептала Ника. — Точно, я проверила. Он даже крысиху Казатул до сих пор не добавил.

— Мало ли кого он не добавил. А проверяла ты как, в статус смотрела?

— И в статус, и фотки. Их, правда, мало, но на всех он один. В костюмах таких, знаешь, строгих. Серьёзный он.

— Ну вот, видишь.

— Что «видишь»? Ты на что намекаешь?! Что я ему не пара, да?

— Миллер! — прервался классрук. — И ты, Марта. О чём я только что говорил?

— О непростой международной обстановке. — Марта уже пару лет как развивала в себе это жизненно важное умение: краем уха слушать, о чём рассказывает учитель, даже самый занудный. Штоц сегодня, к слову, бил все рекорды, прежде за ним такого не водилось. — О том, что нет простых решений. И о реванше, который пытаются взять некоторые тридевятые и тридесятые, а особенно — заморские державы. Что нам нужно быть как никогда сплочёнными, не ссориться по пустякам. Не критиканствовать. И ещё — хранить свои исконные традиции.

С задней парты приглушённо хохотнул Ушастый Клаус.

— Всё верно, — Штоц покивал, прошёлся вдоль доски. — К слову, о традициях. К следующему уроку приготовьте по описанию праздника, обряда или приметы, которые, по вашему мнению, имело бы смысл вспомнить и оживить.

— Это вроде запрета на ножницы? — уточнила Аделаида. — Что их нельзя нигде использовать и дома держать, а только в госучреждениях и только номерные?

Она улыбнулась, мол, глупость же полная, абсурд, но я понимаю: так заведено.

Класс отозвался на это мрачным молчанием. Аделаида, что с неё взять.

— Вроде того, — кивнул Штоц. — Ну, ты можешь ничего не готовить, будешь мне помогать. Прокомментируешь, как те или иные обряды воспринимали в твоё время.

Он продолжал урок, изредка поглядывая на Марту с Никой. Марта с Никой вели себя образцово. Одна чертила узоры на тетрадном листке и, судя по отсутствующему взгляду, мечтала о прекрасном принце. Другая, на точно таком же листке, подсунутом ей с припиской «Виш-лист —????», — сочиняла, собственно, виш-лист. И думала о том, что упустила единственную возможность рассказать подруге о вчерашней встрече с её прекрасным принцем.

Хотя — почему обязательно «её»? И вообще, это не Мартина тайна, не Марте о ней и рассказывать.

Сразу после звонка Ника подорвалась и исчезла, Марта не успела и слова сказать. Зато её отозвал в сторону Стеф. Чистюля до сих пор дулся, но тоже подошёл.

— Что это было, ты поняла? — спросил Стеф. — Никогда Штоца таким не видел.

— Да им сверху какое-то распоряжение прислали, я слышала краем уха, как раз перед уроками.

— Она, — буркнул Чистюля, — сегодня весь подоконник перед учительской протёрла. Очень кого-то ждала.

— Да хватит вам! — не выдержал Стефан-Николай. — И так тошно. Вы что, не поняли? Штоцу это всё… у него ж лицо было — как на собственных похоронах.

— А по-моему, он бодро так излагал. С удовольствием даже.

— Плевать, — сказала Марта. — Не наше дело. Давайте лучше о нашем.

— Стеф, ты ж вчера ей объяснил?

— Плевать, — повторила Марта. Старалась говорить спокойно, уверенно. С этими мальчишками по-другому нельзя, вечно паникуют. — Вопрос не в деньгах, вернём их, если понадобится. И даже не в честном слове.

У Чистюли только что пар из ушей не повалил.

— Подумайте головой, ну! Ты ж сам рассказывал: рыбки передохли. Рыбки! Сколько там кости пролежали, день? — и пожалуйста! А через день то же с новыми.

— В раздевалке рыбок нет, — проворчал Чистюля. — Только тараканы и кузнечики — такие, полосатые, да ты их сама видела, наверное. Сдохнут — не жалко.

Марта молча посмотрела на Стефана-Николая. Тот отвёл взгляд.

— Извини, сглупили. Я тогда перепугался из-за собак. Подумал: там они точно не учуют, там же дух такой… спортивный, годами накопленный. Что хочешь прячь, надёжней места нет.

— Надо как-нибудь внаглую, — предложила Марта. — Просто прийти и вынести из спортзала, а дальше… Я, например, отвлеку господина Лущевского. Не факт, что егеря следят за школой.

Оба так на неё посмотрели, что у Марты мурашки побежали по коже.

— Ты бы на уроки не опаздывала, Баумгертнер. Штоц с этого начал: про то, что у нас теперь два вахтёра. Один — господин Лущевский, как и раньше. А второй — из егерей. Без собаки, правда, но глазищи покруче, чем у собаки. И нюх, наверное, суперский. Он нас с первого взгляда вычислит, зуб даю.

Марта припомнила: да, сидел в вестибюле какой-то странный мужик, она решила, что отец кого-то из малышни, привёл своё чадо и вот-вот двинет дальше, по своим делам. Сидел, разговаривал с господином Лущевским.

Кто бы мог подумать.

— В общем, внаглую не получится, Марта. Я прикидывал: может, обмотать грязными носками, футболками — и через недельку, когда он будет не такой внимательный…

— У нас физра во вторник, — напомнил Чистюля. — А у мелкотни всякой ещё раньше. Хочешь, чтоб как с рыбками?..

Все трое замолчали. Да и что было говорить: вляпались капитально, по самую макушку.

Вот если бы, думала Марта, как-нибудь намекнуть господину Вегнеру. Создать, например, новый аккаунт на «Друзьях», анонимный, в смысле — поддельный, зафрендить Вегнера и написать ему в личку.

Но ведь догадается! Вряд ли он со всеми подряд откровенничает о своих планах, он же не идиот.

— Короче, у нас суббота-воскресенье на то, чтобы выкрутиться, — подытожил Чистюля. — После уроков устраиваем военный совет и сидим до победного. Слушай, Марта, ты только не злись… но всё ж таки ты у нас Ведьма или кто? Может, сообразишь чего-нибудь. Глаза там отведёшь егерю или превратишь в пеликана, не на всегда, на полчасика?

Она от души угостила его подзатыльником.

— Нет так нет, — хмыкнул Чистюля. — Какие мы обидчивые.

А потом добавил совсем другим тоном:

— Ого! Безопасность чьей-то жизнедеятельности — аларм, аларм! — под угрозой!

Стеф с Мартой оглянулись. От туалетов к классу шла Ника. То есть как шла — шагала! Плыла, ступала, шествовала.

Одета она была так же (слава Богу!), но на лице появился макияж, в ушах — крохотные изящные серёжки.

— Цирк приехал. — Чистюля повернулся к Марте: — Ты б с ней поговорила, а? Поймает Вакенродер, съест без соли и перца.

— Поздно, — сказал Стеф.

И действительно, в класс уже входил господин Вегнер. Остановился, пропуская остальных, вежливо улыбнулся Нике, которая — конечно же! — с ним поздоровалась.

— Совсем тронулась? — прошептала ей Марта, когда все расселись.

— Ты видела, как он на меня посмотрел? Видела?!

— Девочки, потише, пожалуйста. Итак, мы с вами будем говорить об очевидных и в то же время очень важных вещах. Вам, конечно, то же самое заявит учитель любого предмета, но, — господин Вегнер упёрся пальцами в стол и чуть наклонился вперёд, — скажите-ка мне, что принадлежит нам с первых же секунд после рождения? Чем мы обладаем? Что является неотъемлемой нашей частью? Да. — Он указал на Нику, которая вскинула руку с пылким упоением и восторгом. — Вы только, пожалуйста, все представляйтесь сразу, так мы заодно и познакомимся.

— Тело! — звонко заявила Ника. И этак совсем чуть-чуть зарделась.

Артурчик с Ушастым Клаусом на задней парте уткнулись лицами в ладони и едва слышно похрюкивали. Девочки перешёптывались, Чистюля демонстративно обернулся к Марте и покачал головой.

— И вы у нас?..

— Вероника Миллер.

— Прекрасно, Вероника. Ещё версии?

Как только Ника села, Марта подсунула ей листок с крупно наведённым «17!». Ника вскинула бровь, перевернула листок и принялась что-то на нём писать. Марту она демонстративно игнорировала.

Господин Вегнер между тем продолжал урок — и, в общем-то, оказался неплохим рассказчиком. Слушать его было не скучно, говорил он вещи правильные, иногда очевидные, но ухитрялся подать их оригинально. В чём-то он напоминал Марте Штоца — только Штоца, который был моложе лет на тридцать.

А Ника всё строчила и строчила, развернувшись так, чтобы Марте было неудобно подсматривать. Да Марта и не горела желанием. Можно подумать! У неё имелись темы поинтереснее.

Под конец господин Вегнер объявил, что вместо экзамена будут рефераты — но не обычные. Каждый должен провести маленькое исследование, темы он распечатал на всех. Потом он провёл контрольную, совсем несложную. Попросил Урсулу и Клауса собрать тетради, а сам готов был откланяться, но тут одновременно случились две вещи. Прозвенел звонок, и в класс ввалилась Жаба.

— Хорошо, что вы ещё не разошлись! — заявила она, вытирая скомканным платком шею. — Срочное объявление! В понедельник с семи тридцати сбор макулатуры. Вы, господин Вегнер, ответственный, кстати. С каждого по пять киллограммов, не меньше. Кто болеет… есть заболевшие? — в общем, всем передайте, чтобы…

Тут взгляд её упал на Нику, и Жаба замерла, словно оказалась настигнута безжалостным солевым столбняком.

— Миллер! Эт-т-то что такое?!

Ника молчала и стремительно бледнела.

— Ну-ка живо марш смывать всю эту… — Жаба аж задохнулась от негодования. — Господин Вегнер, а вы куда смотрите?! Неужели не знаете наших правил? Миллер, чего ждёшь?! Или хочешь к директору, писать объяснительную?!

Ника сорвалась с места и выбежала, едва протиснувшись мимо Жабы и яростно хлопнув дверью.

— Это я виноват, госпожа Фрауд. Не стоило, наверное…

— Вы у нас недавно, могли не знать. Но уж позвольте другим судить о том, что стоило, а что нет, господин Вегнер!

И Жаба с достоинством удалилась, а за ней начали расходиться и ребята. Дальше у них была информатика, и Марта решила, что — как бы Ника себя ни вела — лучше вынести её вещи, чем заставлять лишний раз встречаться с господином Вегнером. После такого-то позора…

— Марта, — кашлянул тот, когда она уже двинулась к выходу. В класс забегали ребята из параллельного, обсуждали, как Жираф сегодня подрался в раздевалке с Шурупом. На голом же месте зацепились, из-за пустяка. А раньше были не разлей вода.

— Да, господин Вегнер?

— Помнишь, о чём я вчера рассказывал?

Она кивнула.

— Хочу попросить тебя об одной услуге. Точнее, предложить в качестве темы для реферата. Понимаешь, чтобы искать… — он поглядел поверх её головы на галдящих «вэшников», — …то, что мне нужно, я должен знать, где, собственно, искать. А сидеть в архивах времени пока нет. Напиши историю драконьих падений — тех, что связаны с Ортынском. Сумеешь?

— Легко! — ответила Марта, поудобнее перехватывая сумку Ники. — Мне и самой интересно. А… как ваши успехи? Так ничего и не нашли?

Господин Вегнер развёл руками:

— Это не вопрос одного вечера, сама понимаешь. Ну, я надеюсь, мы ещё как-нибудь об этом поговорим. Да, на-ка вот на всякий случай. Если обнаружись что-нибудь срочное и по-настоящему интересное, звони.

Ника ждала её в коридоре — мрачная, с покрасневшим лицом. Отобрала сумку и сквозь зубы поблагодарила. Наверное, видела, что Марта разговаривает с Вегнером, и навоображала себе всякого.

— Ты как? — вздохнула Марта. — Жаба очень пыжилась?

— Поквакала и ушла. Смеялись?

— Да никто не смеялся! Все ж понимают.

Ника зыркнула на неё печально и перевела разговор на какую-то ерундовую тему.

А вечером, проверяя личку на «Друзьях», Марта заглянула в ленту и увидела на стене у Ники новый пост. То, чего и боялась.

Потому что, когда собирала Никины вещи, не удержалась ведь, посмотрела на листок, — и ага, там были стишки. Стишки, подумать только!

Правду говорят: у некоторых, если втюрятся, совсем крышу сносит.

Хорошо хоть, Ника догадалась опубликовать их «friends only». И обошлась без позорных соплей, никаких «горю-пылаю без огня», «твои глаза зовут и манят», всё так иносказательно, не без изящества, пожалуй. Многие лайкнули, даже господин Вегнер.

Марта подумала и тоже лайкнула — а что, стихи-то хорошие. Заодно отправила Вегнеру запрос на добавление во френды.

Потом она пошла в гараж, ждать богатырей на военный совет, вдобавок надо было поискать, что бы сдать в понедельник на макулатуру, — и тут её наконец-то осенило. Это ведь само напрашивалось: как избавиться от костей и помочь господину Вегнеру.

Осталась сущая ерунда: устроить всё, ничего не объясняя Чистюле со Стефом.

Глава девятая. Крысиный яд

— Бомба! — с порога заявил Чистюля. Он вошёл в гараж, проверил, плотно ли прикрыта дверь, и пояснил: — Нас спасёт бомба. Идеальное решение. Даже, не побоюсь этого слова, гениальное. Но обойдёмся без аплодисментов, я не тщеславный.

— Ты сумасшедший, — сказал Стефан-Николай. — Какая ещё бомба?

— Не-су-ще-ству-ю-ща-я! — провозгласил Чистюля, взмахивая пальцем для пущей наглядности. — Не врубились? А ведь всё элементарно. Мы звоним егерям, сообщаем, что в спортзале бомба. Они едут, проверяют — обязаны проверить, раз сигнал поступил! — и что же?

— Что же?

— Обнаруживают свёрток с костями! Вуаля!

— Только представимся или сразу надиктуем адреса-телефоны? — уточнила Марта.

— А ты про такую штуку, как анонимный звонок, не слышала? Никакого риска и стопроцентный результат!

Марта фыркнула:

— Ещё бы, кто ж не слышал? Я даже про определитель телефонных номеров слышала: говорят, у егерей такой имеется. На всякий случай. Так с чьего будем звонить? С твоего? Никакого риска же.

— Так не годится! — возмутился Чистюля. — Растоптать в зародыше гениальный замысел может каждый. Ты конструктивную критику давай. Что предлагаешь взамен?

— Предлагаю сдать их в макулатуру.

Чистюля хохотнул:

— Оч’ смешно! Свежо и остроумно, Баумгертнер.

— Он прав. — Стефан-Николай присел на край стола, раскрыл крохотный перекидной блокнотик. — Ну что, давайте по-серьёзному, времени мало. Набросаем варианты, а там прикинем, выберем.

— Я серьёзно. Подумайте сами: что мы пообещали господину Клеменсу? Отнести кости на свалку. Куда везут макулатуру?

Они переглянулись и заулыбались.

Конечно, считалось, что собранная макулатура попадает на завод по переработке вторсырья, но на деле всё обстояло иначе. Верхнеортынский завод давно уже ничего не перерабатывал, в Нижнем его никогда и не было, а возить в Урочинск — слишком накладно. Поэтому обычно сгружали на свалке. Школьникам, конечно, не рассказывали, чтобы не подрывать энтузиазм, но все и так знали.

— Допустим, — неохотно признал Чистюля. — Есть рациональное зерно. Но как ты их сдашь, дежурные ведь будут проверять, взвешивать.

Стефан-Николай тем временем что-то строчил у себя в блокнотике. Сказал, не поднимая головы:

— Решим. Отвлечь, подбросить к уже сданному. Или нет — потом, когда понесут грузить в машину. Чтобы сразу попали в кузов, без вариантов.

Он постучал карандашом по листку.

— И вот ещё: перепаковать обязательно. Чтобы, если найдут, нас не вычислили.

— Блин, — хохотнул Чистюля, — мы прям секретные агенты. Помнишь, Стеф, как в детстве играли: подложить пакет агенту Жабе. С особой жужелицей — живой шифрограммой, за которой охотятся все спецслужбы вражеских государств. Ох, Жабища тогда бесилась!

Стефан-Николай помолчал, глядя в блокнотик. Потом сказал:

— Губатого завтра отправляют в столицу. Под стражей. Может, тебе, Марта, сменить мобильный?

Мобильный менять Марта не собиралась: у неё совесть чистая, с какой бы стати! Ни одной зацепки врагу, ни одного повода утвердиться в подозрениях.

— Ну смотри, — сказал Стеф. — Я ведь не только из-за Губатого. Про него, может, вообще наврали. Но, — добавил он, — отцу сегодня звонили из столицы. И мать на нервах. Что-то намечается, какие-то перемены. Меня знаешь, что больше всего напугало?

Марта не знала, у неё голова совсем другим была забита. А вот Чистюля знал. Он сидел в древнем раздолбанном кресле, но не развалился, как обычно, а сгорбился, сжался весь. Он, как и Стефан-Николай, явно что-то чувствовал.

— Штоц, — сказал Чистюля. — Штоц тебя напугал.

— Его как будто подменили, правда. Никогда он не стал бы такую пургу нести. Но страшно и не это — другое.

Даже Марта вздрогнула и поглядела на Стефа — таким тоном он это произнёс. А уж Чистюля во все глаза смотрел, подался вперёд, только что из кресла не вываливался.

— Я вдруг понял, — растерянно сказал Стефан-Николай. — Это он не впервые. Всё как по накатанной. И это — Штоц! Который всегда учил говорить ясно, доставал нас за канцеляризмы в сочинениях!.. В сочинениях, смешно ведь! И тут!..

— «Говоришь ясно — мыслишь ясно», — процитировал Чистюля. — Но он же и правда с удовольствием излагал, Стеф. Вот как такое может быть?

Марта фыркнула:

— Люди иногда меняются, знаешь ли. Ладно, давайте разбегаться, мне ещё домашку делать и завтра в Инкубатор. Уже всех ненавижу при одной мысли о том, во сколько вставать…

Она надеялась лечь пораньше, но не вышло. Отец ещё не вернулся, Элиза была злая, хотя старалась не показывать. Пока Марта пила на кухне чай и краем глаза следила за ток-шоу, мачеха рассекала по квартире, громыхала дверцами в стенке, пересматривала какие-то документы. Едва вошёл отец — кинулась к нему: «Нужно поговорить!»

Началось, подумала Марта.

Уходить сейчас было подло: нельзя бросать отца одного на растерзание этой ехидны.

— Значит, поговорим. — Отец вошёл на кухню, коснулся Мартиного плеча. — Ничего, если я пока поем? Пирог ещё остался?

Отец сунул его в микроволновку и ждал, повернувшись к Элизе. Та зыркнула на Марту, бледная, с густо накрашенными губами.

— Я была сегодня в участке. Насчёт твоей пенсии. Очереди по всем коридорам, крики, скандалы. Без толку, Раймонд. Ничего они никому не назначат. В лучшем случае разовые выплаты, и то… тем, у кого чётко зафиксированные дата и время. — Она снова зыркнула на Марту. — И диагноз определённый. Остальных списывают по статье «несчастный случай случай на производстве», без разбора. И без шансов.

— Ну прости, — спокойно сказал отец. — Кто же знал. Получилось как получилось. Там об этом не думаешь, просто в голову не приходит.

Элиза поджала губы: явно хотела ответить в своей обычной манере, чтоб наотмашь, навылет, — но сдерживалась.

— И чёрт бы с ним, — сказала наконец. — В смысле — конечно, слава Богу, что так! Грех жаловаться. Но ты новости смотрел? Надо куда-то устраиваться, Раймунд, уже сейчас. Не надеяться на молочные реки с кисельными берегами. Дальше будет хуже. И я одна не потяну. Если они урежут зарплаты — а они урежут, не сомневайся…

— Новости я смотрел, — кивнул отец. — И уже устроился, я как раз от Гиппеля.

— Он взял? Ещё же в понедельник отказывался.

Мачеха достала пирог, поставила перед отцом. Тот щедро отхватил вилкой кусок и стал с наслаждением жевать.

— Обстоятельства изменились, — сказал со странной интонацией. Как будто насмехался над Гиппелем, но нет, конечно, он бы не стал. Только не над Гиппелем.

Мачеха кивнула, однако уточнять не решилась.

Утром, когда Марта встала, Элизы уже не было. Отец спал или просто лежал с закрытыми глазами: на спине, аккуратно сложив руки на груди. Дышал медленно, размеренно: если не приглядываться, и не заметишь.

Марта наскоро перекусила, по-прежнему ломая голову над тем, как провернуть запланированную на понедельник авантюру. Со сбором макулатуры — это она удачно сообразила. Оставалась сущая мелочь: посреди забитого школьниками спортзала привлечь внимание господина Вегнера к пакету с костями, не выдав при этом ни себя, ни Стефа с Чистюлей.

В новостях отчего-то вместо собственно новостей рассуждали о вреде чрезмерных путешествий. «Пребывая в привычной среде, мы, среди прочего, адаптируемся к тамошним вирусам, микробам и наночарам, вырабатываем устойчивый иммунитет», — сообщал, поправляя узкие очёчки, профессор такой-то. «Именно! — вторил ему академик сякой-то. — А во время незапланированных перемещений мы подвергаемся опасности заражения другими — к которым наш организм не адаптирован. Более того, и сами поневоле становимся разносчиками тех штаммов и разновидностей, к которым привыкли. Разумеется, речь не идёт о повальном запрете путешествий, но в нынешние неспокойные, болезнетворные времена…» «Ведь сейчас осень! — подхватывала ведущая. — Осенью организм особенно ослаблен! Да и вообще не в нашей это традиции — путешествовать!»

Вся эта ерунда здорово раздражала и отвлекала Марту. Как запах подгнивающих овощей: вроде и несильный ещё, а чувствуется, достаёт.

Задумавшись, Марта неловко дёрнула рукой и перевернула чайник. По скатерти начало медленно расползаться тёмное пятно. Отличный повод для Элизы как бы между делом капнуть ядом, мол, не ценим труд других, за столом не завтракаем, а занимаемся чёрт знает чем…

И не надейся, подумала Марта. У меня в понедельник день рождения — и настроение мне ты не испортишь, так и знай!

Она быстро убрала со стола, сняла скатерть и сунула в стиралку. Чтобы не выдать себя, добавила туда накопившееся грязное бельё.

Мимоходом удивилась, откуда его столько. И почему вдруг на простынях и на покрывале эти тёмные пятнышки? Варенье или шоколад, она даже понюхала — нет, не похоже. Но… не кровь же, в самом деле!

Оставила отцу записку, чтобы всё вынул и развесил, и побежала в Инкубатор. Была не расстроенная, нет! — просто по-боевому злая. Давай, взбодрись, говорила себе, хватит киснуть! Тебе через два дня стукнет восемнадцать, взрослая девка, что за настроение! «Дурные предчувствия»?! Забей на предчувствия.

Специально сделала крюк, заскочила на рынок и купила краску для волос. Чистюля со Стефом наверняка не удержатся от ценных и остроумных замечаний, мол, всю жизнь мечтала о пшеничных, а теперь решила обратно перекраситься, поздравляем, мечты сбываются. Но мальчишки ничего в этих делах не понимают. Вот Ника…

При мыслях о Нике Марта помрачнела. Они сто лет дружили и никогда по-настоящему не ссорились. А теперь явился господин Вегнер — и пожалуйста. Как объяснить Нике, что нельзя выставлять себя на посмешище? Ладно стишки, стишки она всегда писала, но эти её наряды, эти взгляды, охи-вздохи, «тело, господин Вегнер!..» — Ника ведь даже не понимает, чем всё закончится. Хуже того: если бы понимала, вела бы себя точно так же. Потому что надеется, идиотка.

Марта, конечно, не могла похвастаться большим опытом в таких делах, но хорошо представляла, к чему всё идёт. Перешёптывания, смешки за спиной, вроде как безобидные демотиваторы в лентах одноклассников, а потом — и откровенные издёвки, в том числе — на его уроках.

А если вдобавок Ника узнает про то, что Марта готовит для господина Вегнера проект… И ничего же не объяснишь, ничего не докажешь: обида на всю жизнь, смертельная и ядовитая.

Ну и что, разозлилась вдруг Марта, что мне было делать?! Отказываться?! Извините, господин Вегнер, но если я соглашусь, моя лучшая и единственная подружка, которая в вас втюхалась, меня возненавидит? Марта же не виновата, что Ника такая… такая… глупая — да, глупая! Марте с господином Вегнером интересно. И он, между прочим, задумал доброе дело. В кои-то веки в этом городе человек старается не для себя, а для других. И никто не спешит помочь, всем наплевать. А он даже господина Трюцшлера спас, хотя кому какое дело до Трюцшлера, да? Если б тот умер от отравления — что, начали бы расследование, выясняли, кто отравил и зачем?.. Сейчас, держи карман шире!..

Тут Марта споткнулась о раздолбанную плитку, которой вымощен был вход в один из рыночных магазинчиков, и остановилась. Что-то при мыслях об отравлении щёлкнуло в её голове — так оглушительно, что Марта даже удивилась: почему никто не услышал? Мимо спешили субботние покупатели, за соседними прилавками сонно обсуждали новости тётки, торговавшие астрами, одноразовыми гороскопами, батарейками и разделочными досками. Пахло шаурмой и подгнившими персиками.

— Крысиный яд! — кряхтел старичок в перекошенных очках. Он шагал размашистым, матросским шагом, на груди его покачивался лоток с откинутой крышкой. С крышки свисали головами вниз крысиные тушки. Марта не сразу и поняла, что на самом деле это всего лишь муляжи. — Изготовлен по особому рецепту! Действует безотказно! Навсегда избавит ваш дом от паразитов!

Старичок заметил, что Марта смотрит на него, и кивнул:

— Нужны? Отдам недорого. Все хвалят, но, хэ-хэ, никто не приходит за добавкой. А почему? А потому, что одной порции хватает. Стопроцентная гарантия. А почему?

— Потому, что никто не приходит за добавкой.

— Потому, — вскинул указательный палец старик, — что эта штука им нравится. Не клиентам, хэ-хэ! Крысам! Пахнет как сыр, выглядит как сыр. На вкус… хэ-хэ, наверное, как сыр. Только внутри не один сыр, а ещё, ну, понимаешь, порошок. Особый. Съедают, а он накапливается в теле. И заметь: живот при этом у них не болит.

— Вы прямо гуманист, — с отвращением сказала Марта.

Старичок обиделся:

— При чём тут гуманизм? Они же умные! Почувствуют боль — насторожатся. А увидят, что одна съела и умерла, остальных ни за что не заставишь съесть.

— И быстро срабатывает? — зачем-то спросила Марта.

— Четыре-пять порций на взрослую особь. И через пару суток после употребления последней порции… — он вдохновенно взмахнул руками. — Если, конечно, они съедают больше, то и срабатывает скорее, поэтому я советую делать паузы между порциями. Будешь брать? К порции прилагается бесплатная брошюра, где всё расписано… ну, кроме рецепта, конечно.

— Слушайте, — сказала Марта, — мне вот интересно: что должно с человеком случиться, чтобы он начал думать в этом направлении? Ну, допустим, сижу я себе, никого не трогаю, и вдруг бац! — а давай-ка изобрету крысиный яд. Так не бывает.

Старичок усмехнулся:

— Так — не бывает. А бывает по-другому: служишь ты в научно-исследовательском институте, сидишь в секретном отделе. — Говорил он прежним насмешливым тоном, но что-то всё-таки поменялось, Марта это сразу почувствовала. — А потом — бац! — и всё вверх дном. — Старичок снова взмахнул руками, и муляжи на его коробке закачались, словно висельники. — Институт распускают, исследования прекращают. А исследования были связаны, хэ-хэ, с вероятным противником, который спит и видит, как взять реванш после двух-то поражений. И для этого, конечно, повсюду наплодил своих агентов влияния. Вот с выродившимися потомками этих агентов и нужно, хэ-хэ, бороться, а то ведь вредят, маскируются под обычных бессловесных тварей — но эти-то умнее, живучее, опасней.

Он подбородком указал на Марту:

— Вот ты, девочка, на кого хочешь учиться?

— На дизайнера, — буркнула Марта. — Вам не всё равно?

— Ну, тебе ж было не всё равно, когда спрашивала. Яд ты покупать не собираешься — так вот тебе совет. Бесплатный, не бойся. — Старичок размял шею пальцами, не спуская с Марты внимательного, оценивающего взгляда. — Ни на какого дизайнера ты, конечно, учиться не думаешь, ляпнула первое, что пришло в голову. Да и не важно, кем именно ты собираешься стать. Запомни главное: никогда не связывайся с властью. С, хэ-хэ, государством. С ним хлебно и тепло, и живот не болит, но в конце концов у тебя останется два выхода, девочка. Молча жрать яд или торговать им. Хотя, если подумать, разницы между ними никакой.

Вот же придурок, рассердилась Марта. И я тоже хороша — какого было с ним вообще разговаривать.

— Спасибо, — сказала она. — Я учту. — И, развернувшись, зашагала побыстрей прочь.

Её всю трясло — и дело было, если честно, не в старике. Просто так совпало: та мысль, которая пришла ей в голову, и эти его травленные крысы.

Она вспоминала, складывала детальки — и поражалась тому, насколько наивной была. Насколько глупой.

Мачеха, которая в кои-то веки вдруг взялась кулинарничать. Яблоки — «особый сорт, наливная эсперидовка», — принесённые мордатым господином Бударой. И пирог, что был испечён специально для отца. Очень вкусный пирог. Ешь сколько влезет, живот не болит.

А с другой стороны — странное поведение отца, его сонливость, его безразличие. Да, конечно, он таким и вернулся — но ведь должен был за эти дни прийти в себя, должен! А не приходит.

Господи, подумала Марта, что я тут себя накручиваю. Только в страшных сказках такое бывает: мачеха, отравленные яблоки… Я бы ещё поверила, если б кто-то решился подсыпать порошок отцу Чистюли. Но — не моему же! И мачеха — стерва, конечно, но не убийца, нет.

Ох, и даже в полицию с этим не пойдёшь — егеря своего не выдадут, а если всё правда, значит, без Будары не обошлось.

Она набрала мобильный отца — долгие гудки. Вышел куда-нибудь. Или спит.

Хоть бы, думала она, до вечера ничего не случилось, а вечером уж я этот твой пирог!.. В ведро и на мусорку! Или нет — припрятать кусок и потом найти способ, чтоб — на экспертизу. Собственно, пусть-ка Стеф проверит состав, в кислотах каких-нибудь порастворяет. И посмотрим!..

Согласна: вряд ли он что-нибудь найдёт, это я всё придумала, у страха глаза велики. Но — не помешает. Просто для очистки совести.

И вот ещё: не забыть посоветоваться со Штоцем — осторожно, чтобы не догадался, о чём речь. Я придумаю, как именно; придумаю!.. Штоц — умный, даже мудрый. Он поможет. Посмеётся скорее всего и докажет, что я брежу. А я и не против. Пусть посмеётся. Пусть докажет.

Уже от ворот рынка она увидела, как отъезжает маршрутка; следующую ждать было минут двадцать, и Марта пошла пешком — просто не могла стоять на месте! Чтобы отвлечься, прикидывала: сегодня сделать уроки, завтра тогда свободный день, будет время заняться исследованием для господина Вегнера.

Впереди тротуар перегородили грязно-жёлтыми щитами, солнце блестело в лужах, прохожие морщились от запаха и давали крюк, только чтобы — не мимо этих луж.

Марта перебежала улицу, всё равно ей было на ту сторону, просто там она обычно старалась не ходить. Потому что раньше, до смены владельца, на месте нынешней кафешки «Райский уголок» была шоколадница «Три желания», в которой они любили сидеть с отцом и мамой. Марта глянула сквозь витрину: крохотные столики под мрамор, прыщавая официанточка с сонными глазами, пластиковые лианы над прилавком. Посетителей нет — так, одна пара в дальнем углу.

Он — кургузый, плешивый, с аккуратно подстриженными и расчёсанными ровненькими усами. Она — величественная, грудастая, широкоплечая. С платком, обмотанным вокруг шеи, — словно гипсовую шину наложили.

Сразу было ясно: никакая это не романтическая встреча — самая что ни на есть деловая. Она говорила, чуть подавшись вперёд, уцепившись правой рукой в левую, чтобы не сорваться на крик. Он слушал, кивал, плавно взмахивал ладонью. Как будто уговаривал: потерпи, пережди, скоро всё закончится.

В конце концов его собеседница не выдержала и потянулась к платку. Наверное, ослабить, а даже если и развязать — что с того?

Но Марту как будто шибануло током. Она вдруг отшатнулась и побежала, уворачиваясь от пешеходов, не слыша их удивлённых возгласов. Свернула в ближайший двор, промчалась через детскую площадку, — и дальше, дворами, проулками, не разбирая дороги… Остановилась только в парке Безымянного Миннезингера. Оглянулась, понимая, что никто за ней не гонится. Её скорее всего-то и не заметили. Элиза была слишком увлечена своим платком, а господин Будара не мог оторвать от неё глаз.

Вот это и было страшнее всего: выражение лица у жабьего сына Будары. Он знал, точно знал, что увидит, если Элиза снимет платок.

Знал и почему-то до чёртиков этого боялся.

* * *

— …стало быть, откладываем выход номера. Или ставим другой материал, это уж как хотите, вам решать, вы — редакция. — Штоц обернулся к двери, скупо кивнул: — Марта, наконец-то.

— Здрасьте, — сказала Марта. — Извините, что опоздала.

Он посмотрел на неё внимательнее, нахмурился. Спросил:

— Что-то случилось?

— Не успела догнать маршрутку.

Он покивал, хотя явно же не поверил.

— У нас тут форс-мажор, так что ты вовремя. Видела материалы для текущего номера?

Естественно, Марта видела: в четверг вреды его как раз заканчивали. Штоц и сам это знал — да он и не ждал ответа. Вопрос был риторический, вполне в его духе.

Штоц постучал пальцами по распечатке, лежавшей перед ним. Замер, наклонившись вперёд, упершись руками в столешницу; не хватало только древнего судейского парика с кучеряшками и молотка. Хотя он, когда хотел, умел и без молотка — словом.

Вреды стояли, поглядывая то на Штоца, то на Марту. Уже без страха, с любопытством. Ну да, теперь-то под огонь угодила она.

— Вот, изволь. — Штоц подвинул к ней распечатку. — Собственно, что делать в данном случае — не мне решать. Формально ты у нас шеф-редактор, а я всего лишь, скажем так, инвестор.

Это была новость: ни о чём подобном Марта от него не слышала. Но что ж, тоже вполне в духе Штоца: придумывать правила на ходу, по мере необходимости.

— Однако, — продолжал Штоц, — как инвестор, я хочу видеть газету. И условия мы обозначили на первом занятии, так?

На этот раз вопрос не был риторическим, и Жук, догадавшись, вздохнул:

— Мы рассказываем о фактах. Стараемся быть честными.

— И объективными, — добавила Белка.

— Но ведь и правда, — протянул, кривясь Дрон, — и правда же все в городе о них говорят. — Он потёр ухо и повернулся к Марте: — Скажи, ты слышала про горшочки-самоварки?

Марта кивнула.

— Видите! — насупился Дрон. Руки он сложил на груди, смотрел исподлобья. И сдаваться явно не собирался, хотя в собственную победу вряд ли верил. Остальные ребята, переглянувшись, придвинулись к нему поближе, стали плечом к плечу.

— Видите! — повторил Дрон. — Факт!

Штоц двумя пальцами ухватил распечатку за краешек, поднял, как дохлого леща.

— «Говорят, что такие горшочки будут выдавать каждому». — Цитировал он по памяти, на бумагу даже не смотрел: — «Это очень удобно: не надо готовить кашу или суп. Сказал ему: „Вари суп“ — и он варит суп. Или заказал кашу — и кушаешь кашу. Говорят, первый такой горшочек-самоварку изобрели ещё во времена Драконьих Сирот. Но тогда о них мало кто знал, а пользовались ими только сами Сироты и приближённые к ним люди. Но теперь всё будет по-другому».

— Ну а что, — осторожно сказал Хобот. — Даже и журналистское расследование есть: про Сирот, в смысле.

— «И, — невозмутимо продолжал Штоц, — очень хорошо, что мы получим эти горшочки. Тогда можно не боятся никаких осложнений. И голод нам не страшен, и деньги сэкономим».

Он протянул листок Марте.

— Извини, Баумгертнер. Не знаю, почему ты такое пропустила. Ни о какой статье тут и речи нет. Набор сплетен и домыслов, сплошное «говорят, что». Да ещё впридачу бабушкины сказки про каких-то «Драконьих Сирот». И кстати, «бояться» в данном случае пишется с мягким знаком.

Марта листок взяла, но что с ним делать, не понимала. Вообще не понимала, что происходит. Дети они дети и есть, даже если играют в журналистов; никто серьёзных статей от них не ждёт. Раньше в «Клубке и когтях» без проблем печатали то наивные Белкины эссе, то пафосные стишки Утюга. А Дрон вообще оправдывал своё прозвище и, мягко говоря, не блистал. Это, наверное, его первый связный текст такого размера: почти целая страница. И что вдруг Штоцу попало под хвост?

В другой раз Марта бы, может, и подыграла ему, а сейчас была не в настроении. Поэтому прямо спросила:

— Я — шеф-редактор?

Штоц подтвердил.

— Тогда — под мою ответственность. То есть, — уточнила Марта, — мягкий знак мы добавим. Ну и… причешем там ещё немножко.

— Извини, — развёл руками Штоц. — Не годится. У нас «Клубок и когти», а не какие-нибудь «Вилами по воде». Другой формат. Инвестор против.

Марта решила, что ослышалась.

Вот это — ну совсем не в манере Штоца. Он мог быть жёстким, но никогда — жестоким. А унижать бесталанного, старательного Дрона, да ещё при всех…

Ребята притихли, переглядывались и отводили глаза.

— Ничего вы не инвестор, — глухо сказал Дрон. — Цензор вы, вот что! Обычный свинский цензор!

Теперь тишина сделалась по-настоящему мёртвой, прямо космической. Стало слышно, как мягко шуршит под потолком крохотный заблудившийся бражник. В воздухе между людьми повисли золотинки пыли и побелки, кружились, не хотели опускаться.

— Поправка принимается, — спокойно ответил Штоц. — Не инвестор. Цензор. Но если хотите, чтобы у нас всё было по-настоящему, — извольте. Вот проблема, и проблема не надуманная. Решайте, время есть. — Он вскинул руку, глянул на часы. — Думаю, вам пора провести редакционное совещание. Я на пару минут отлучусь, буду на балконе. Дерзайте.

Он кивнул Марте и вышел прежде, чем ребята успели хоть слово сказать. Но не сбежал, вот в чём штука. Просто дал им шанс и удалился.

Совсем другой Штоц, подумала Марта. Этого я никогда раньше не видела. Но, ох, если по-честному — да что я вообще о нём знаю?..

— Пусть себе как хочет, — сказал Дрон. — Нифига я не буду переписывать. Не нравится — и пожалуйста. Выложу у себя в дневнике.

Жук кашлянул и виновато посмотрел на Марту.

— Слушай, Дронище, ты, конечно, старался… но, в общем… господин Штоц… в смысле, цензор… он же не дурак. Правда, Марта?

Дрон скрестил руки на груди и оттопырил нижнюю губу:

— Не дурак, а придурок! Про горшочки все слышали, нечего тут!.. А насчёт Драконьих Сирот я даже специально узнавал. Пусть не свистит.

— Он не свистит, — внезапно вмешался Пауль Будара. Всё это время он стоял чуть в сторонке, с таким видом, будто всё это его ни разу не касается. — Он, — нехотя добавил мальчик, — серьёзно. Серьёзней некуда.

— Это из-за подачи. — Марта пододвинула стул, села и махнула рукой, мол, вы-то чего встали, давайте, за работу. — Я тоже хороша, прошляпила. А господин Штоц мог бы закрыть глаза на это, но не стал. Потому что относится к нам как к настоящим журналистам.

Дрон фыркнул:

— Да ну? Ты читала «Свежие факты»? Или «Вечерний Ортынск», например? Они и не такое печатают.

— А мы, — рявкнула Марта, — не печатаем!

Взять бы и треснуть по башке этого тупицу. Просто взять и треснуть! Как будто она не знает, что за хлам печатают в «Фактах» и «Вечёрке». Сочувствуешь малявке, а он ещё хамит. И Штоц, великий педагог, вовремя вспомнил, что принципиальный; а вчера на уроке за милую душу рассуждал про «не критиканствовать и хранить свои исконные традиции».

— Если мы договорились, что рассказываем только о фактах, то давай факты. — Марта придумывала на ходу. — Материал мне нравится. Только придётся над ним поработать, поставим в следующий номер. Во-первых, постарайся выяснить, кто и что говорит, и откуда такие слухи. Во-вторых, про Сирот. Что там было, какие есть свидетельства. С цитатами, что ли… но чтоб не скучно было. Сумеешь?

Дрон снова фыркнул, но уже по-другому.

— А он опять зарежет?

— Если будут факты — куда он денется!

— Это всё ладно, — вмешался Жук, — но теперь у нас дырка на полосе. И чем будем заполнять? Нет, Утюг, спасибо, твоих стихов и так хватает…

Марта оставила их разбираться, тут они уже могли и без неё. Главное — с кризисом вроде бы разрулили: Дрон, хоть и обиженный, горел теперь не жаждой мести, а желанием доказать, что на что-то способен.

Марта вышла в коридор и по скрипучему паркету зашагала в дальний конец, к балконной двери. Дверь была покрыта многочисленными слоями краски, из-за чего плохо закрывалась, в коридоре вечно гуляли сквозняки, с балкона тянуло куревом. Сам балкон был причудливой конструкции: в одних местах узкий, в других широченный. Почему так, наверное, знал один только вахтёр, дедушка Алим, но Марта всё забывала спросить.

— Ну наконец-то! — сказал Штоц, едва она оказалась возле двери. — Не слишком ты спешила.

И прежде, чем Марта успела хоть словечко вставить, продолжил:

— Нет, разумеется, по делу. Я понимаю, ты занята. Да. Да. Именно. Именно об этом.

Голос его становился то громче, то тише: Штоц расхаживал по балкону вдоль стены. Марта замерла: попытаешься бесшумно убраться, паркет наверняка заскрипит и тебя выдаст, а если постучать и войти… Он же этого разговора ждал, небось. Нехорошо прерывать, мешать человеку. Подождём пару минут, сейчас суббота, в коридоре никто не появится. Никто не увидит, что Марта подслушивает.

А если присесть и тщательно перешнуровать кроссовки, то и Штоц не увидит сквозь стекло двери.

Она присела и начала перешнуровывать — один, затем второй.

— Послушай… — говорил Штоц. Собеседница делать этого явно не собиралась, и тогда он повторил, уже громче: — Нет, ты послушай! Что происходит — я вижу, не слепой. Меня интересует: почему. И не говори, что ты — в столице-то! — ничего не знаешь. Насколько всё серьёзно?.. Даже так? Да, явились. Пока ничего особенного, приглядываются и принюхиваются. Не думаю. — Он засмеялся сухим, злым смехом: — Пусть попробуют. Но я подозреваю, им скоро и без того будет чем заняться. Время они уже упустили, а теперь добавили себе проблем. Нет, вы в столице этого пока не чувствуете, повезёт — до вас и не докатится. Но на всякий случай позаботься о документах для Альфреда. Лучше за море. С этим я вам вряд ли сумею помочь, не в нынешнем моём положении, но если вдруг — дай знать, попытаюсь. Да-да, я знаю, ты и сама способна. Но всё-таки при малейших… да, просто позвони или напиши. В конце концов, это и мой сын. Нет, ничего не передавай, мы же решили: лучше как есть. Да. Спасибо. Береги себя.

И тут Марта услышала, как в противоположном конце коридора лязгнул замок. Подорвавшись, она потянула на себя балконную дверь и выскочила наружу.

— Марта? — невозмутимо спросил Штоц. Он стоял слева от двери: прислонился плечом к стене и с задумчивым выражением на лице вертел в пальцах мобильный. — Ты бы вела себя поосторожней.

Ох, подумала Марта, он знал. Знал, что я подслушиваю.

Мочки ушей аж покалывало, сами они раскраснелись, прямо пылали.

— Взяла бы чуть больший разгон, — продолжал Штоц, — могла и выпасть, перила здесь хлипкие. Я давно им говорю, но кто же слушает, никому ни до чего дела нет. — Он наконец спрятал мобильный и кивнул Марте: — Разобрались со статьёй?

— Будет другая. — Вдаваться в подробности ей совсем не хотелось. — Они уже пишут.

— А с этой? Ты объяснила, что с ней не так?

— Да. Извините, я должна была ещё раньше сообразить — и поговорить с Дроном.

Штоц отмахнулся:

— Ерунда, бывает. Но давай постараемся впредь обойтись без всех этих «говорят, будто». И особенно без сказок из прошлого.

Марта кивнула, слегка растерянная. Сказки-то ему чем не угодили?

— Вот и славно, — сказал Штоц. — Ну, пойдём трудится? Или ты хотела меня ещё о чём-нибудь спросить?

Ага, подумала Марта. Хотела. Очень хотела. Но больше не хочу, извините. Сама как-нибудь разберусь.

Правда, как именно, — она ещё, если честно, и понятия не имела.

Глава десятая. После наступления сумерек

— «Унзер Ланд, — негромко повторяла Марта, — унзер Ланд вирд фон дем вайзестен, гутхерцихьстен унд герехтестен Херршер регирт Циннобер».

Вроде бы простая фраза, но никак не запоминалась. И это ж только самое начало темы, которую к понедельнику — умри, но выучи. Потом ещё тесты по ней писать, и не раз.

Наверное, если бы сидела в гараже, учить было бы проще. Но оставлять отца одного с Элизой Марта не решалась. Прежний пирог закончился — только ведь мачеха приволокла новый пакет яблок. Наверняка подарочек от господина засранца Будары. Кушайте, господин Баумгертнер, поправляйте здоровье.

Она отодвинула учебник, встала, чтобы размяться. За окном местные мальчишки о чём-то отчаянно спорили, взмахивали руками. Даже отсюда Марта узнала долговязого Жирафа — вечного тихоню и мечтателя. Сейчас его придерживали двое или трое приятелей, и сперва Марта решила, что Жирафу от кого-то крепко досталось, а потом сообразила: нет же, наоборот, это он рвётся в бой. Перед Жирафом стоял низенький, полноватый Шуруп, его лучший — и как бы не единственный — друг. Судя по позе, Шуруп свой выпад уже сделал и теперь ждал ответа. Даже предвкушал его.

Марта не сдержалась и ущипнула себя за руку. С ума они там посходили, что ли?! А может, оба влюбились в одну и ту же девчонку?.. хотя нет, втрескайся Жираф в кого-нибудь — и об этом знала бы вся школа, вспомнить хотя бы, как он в девятом классе на целых три недели решил, что жить не может без Ники… ох и посмещище же из себя устроил!..

Проезжавшие по улице машины уже включили фары, свет их ложился жёлтыми полосами на лица мальчишек — и тогда казалось, что это вовсе не лица, а маски. Застывшие, древние маски, как в античном театре. Одна маска — одна эмоция… Испуг. Растерянность. Предвкушение. Злорадство. А ярче всего — ненависть, как бы усиленная взаимным отражением в лицах Жирафа и Шурупа.

Лица застыли — и сами мальчишки тоже. Так, подумала Марта, замирает кролик или косуля под светом фар. За мгновение перед тем, как ударит бампер.

Кажется, это длилось минуты три, не меньше: мальчишки просто стояли, вглядываясь друг в друга, а по улице ехали одна за другой машины, светили им в глаза. Огромные, замызганные фуры: видно, что после долгой дороги, надписи на боковинах было не разобрать, все громадные, когда-то, видно, белые, ехали почти беззвучно. Сколько же их там, удивилась Марта.

Потом что-то произошло, мальчишки вздрогнули и дружно оглянулись. Похоже, с ними разговаривал кто-то, кого Марта просто не видела из окна. Шуруп нехотя бросил пару слов, Жираф отвернулся и, вырвавшись из рук приятелей, пошёл прочь. На ходу он чуть пошатывался, и Марта с облегчением подумала: пьяный… да, пьяный или принял сдуру немножко «звёздной пыли», сколько ему надо, его же от бутылки пива развозит. Всё-таки мальчишки иногда бывают такие дураки.

Она вернулась к учебнику — «нашей страной правит самый…» — и тут в дверь позвонили. Наглый, резкий звонок, как будто к себе в дом человек явился, просто ключи забыл. Неужели Бударе хватило наглости? Да нет, не может быть!

Марта ещё решала, выйти или сделать вид, что учится (вообще-то — чистая правда!..), — а замок тем временем клацнул и в прихожей раздались голоса, которых она не слышала лет сто. Ну ладно, не сто — но месяцев шесть-семь точно.

— …не спешил, — ворчал низкий, стариковский голос. — Мейл-то хотя бы можно было отправить, руки бы не отвалились, жабий ты сын.

— Я был занят, — ответил отец.

— Занят! — фыркнул другой голос — лихой и молодцеватый. — Он, слышите ли, был занят! Целую неделю! А товарищи за него переживают.

— И вообще, — добавил третий, насмешливый, — знаем мы твоё «занят». Наблюдали, не раз. Наверняка валялся с утра до вечера пузом кверху. Созерцал трещины в потолке. Постигал гармонию сфер.

— А вы-то сами хороши! — Марта вышла в прихожую и встала, сложив руки на груди. — Столько времени не появляться — это разве честно? А, дядюшка Никодем?

Никодем де Фиссер обернулся к ней, с восторгом и воодушевлением протянул руки:

— Гляди, кто явился! Чаровница Марта, Марта Гроза Великанов и Похитительница Сердец.

— Она самая. И вам, сударь, не избежать расплаты!

— Ну, — сказал отец, — вы тут сражайтесь, а я соображу насчёт кофе.

— Элиза?.. — вполголоса (лихим и молодцеватым) спросил де Фиссер.

— Колдует на кухне, так что загляни поздоровайся — и давай за стол. — Отец хлопнул его по плечу и вышел.

— А ты выросла, душа моя, — заметил дядюшка Никодем. — Стала совсем взрослой.

— Ну, кто-то же должен, — фыркнула Марта. — А вы и правда могли бы хоть иногда заглядывать.

Никодем де Фиссер небрежно отмахнулся.

— Ты же знаешь, красавица, дела, дела. Взять хотя бы прошлую неделю: пришлось срочно лететь в Гулистан, чтобы спасти тамошних поселян от набегов говорящего комбайна. Печальная история, если задуматься: тварь-то не столько портила посевы, сколько сводила с ума бедолаг. Тарахтел без умолку, просто забалтывал их до полусмерти.

В этом был весь дядюшка Никодем. Точнее, конечно, никакой не дядюшка, а просто старинный приятель отца ещё со времён войны.

Собственно, оттуда де Фиссер таким и вернулся. На войне его взвод попал в окружение. Марта не знала подробностей, отец не любил рассказывать про те дни, но что-то там произошло. Что-то, после чего де Фиссер стал вот таким.

Пару лет назад Марта взяла и сравнила немногочисленные фото, на которых он был вместе с ними. Добрый дядюшка Никодем с годами совсем не менялся. Он всегда выглядел лет на двадцать: русые волосы, голубые глаза, ямочки на щеках, белозубая улыбка. Такой смешной!.. В детстве Марта даже обижалась, что приходится называть его дядюшкой: лучше бы де Фиссер оказался её старшим братом!.. Это же здорово, когда у тебя старший брат красавец, вдобавок — умеющий говорить на разные голоса. Как он рассказывал ей сказки, ох, Марта всегда хохотала, не могла сдержаться! Он ведь не прикидывался, голоса сменялись в де Фиссере сами по себе, словно кто-то невидимый дёргал туда-сюда настройку частот в приёмнике. И поэтому Великая имперакрыса могла говорить у него басом, Атаман огнивых псов лаял фальцетом, а Нусскнакер-младший выкрикивал приказы женским голосом, с этакой лёгкой надломанной хрипотцой.

Постепенно Марта научилась различать голоса, их у де Фиссера было ровно десять, один женский, остальные мужские. С годами они ни капельки не старели — да и с чего бы им стареть, если лицо остаётся прежним?

Иногда Марта думала, что все эти дядюшкины странности вообще не связаны с войной, только с его характером. Он выглядел как мальчишка и вёл себя как мальчишка. Он был выдумщик и поэт, всё время куда-то спешил, всегда рассказывал невероятные истории, надолго пропадал, потом заявлялся поздним вечером или на рассвете, весь пропахший специями, морем, приключениями. Мама не воспринимала де Фиссера всерьёз, но смеялась над его шутками, а Элиза — напротив, не смеялась и дядюшку не любила.

— Это ты? — Мачеха выглянула в прихожую: руки в муке, волосы собраны так, чтобы не мешали; рукава серой водолазки лишь слегка закатаны. Марта удивилась: да откуда у Элизы вообще водолазка. — Надолго?

— И я рад тебя видеть. — Дядюшка Никодем размашисто взмахнул рукой и поклонился. Висевшие у него на шее жетоны глухо звякнули. — Не переживай: перекинусь парой слов с фельдфебелем и побегу дальше.

Мачеха кивнула.

— Можешь, — сказала, — не спешить. Минут через сорок будет готов пирог. Попробуете вместе с фельдфебелем.

— Мир полон сюрпризов, — стариковским голосом шепнул Марте де Фиссер, когда Элиза ушла. — Если бы я лучше относился к людям, решил бы, что она собирается меня отравить.

— «Лучше»?

— Ну да. А так я точно знаю: ей для этого не хватит ни смелости, ни сноровки. Эй, — добавил он женским голосом, — а ты действительно сильно изменилась, красавица моя. Прежняя Марта… она бы хоть улыбнулась. Согласен, это была не лучшая из моих шуток — и всё же.

Марта пожала плечами:

— Тем, кто не является по полгода, — никаких поблажек!

Он вскинул руки, жетоны снова зазвенели. Марта не понимала, как им это удаётся: дядюшка всегда прятал жетоны под одеждой, видны были только тусклые цепочки с крохотными звеньями.

— И снова повторю: невиновен! Для меня всё пролетело как единый миг. Я был, знаешь ли, в Захолмье, выступал на свадьбе у тамошнего принца. А время в Холмах течёт по-другому… погоди, вы теорию относительности-то проходили?

— Хватит топтаться в коридоре! — позвал отец. — Марта, хорошая же из тебя хозяйка!

— Да мы идём, идём! — Дядюшка Никодем подмигнул ей и взмахнул рукой, дамы, мол, вперёд.

Сам он подхватил с пола пакет, которого Марта прежде не замечала, и поволок, улыбаясь этой своей наглой мальчишечьей улыбкой. Но в комнату пакет не попал: на полпути де Фиссер аккуратно постучал в кухонную дверь, приоткрыл её и о чём-то пошептался с Элизой. Марта услышала только: «Не надо, я на минутку… пусть… потом как-нибудь…» — после чего гость наконец-то вошёл и сел за стол, уже без пакета.

— Ну, — сказал он голосом печального философа, — и где же обещанный кофе?

Отец разлил кофе и к кофе, а Марте заявил, что ей пора делать уроки.

— Пусть посидит, — попросил дядюшка Никодем. — Рассказывайте, как вы тут.

Отец пожал плечами.

— Осваиваюсь. Вот, на работу устроился.

— А я только недавно из командировки, — всё тем же раздумчивым голосом сообщил де Фиссер. — Мир — удивительная штука, как ни крути. Вот ты, Марта, слышала, например, что на Синдбадовых островах живёт племя, которое питается фантазиями? Ну то есть буквально: у них, помимо вождей, жрецов, охотников и пивоваров есть грёзники. И эти грёзники вымечтывают по заказу племени когда что: куриц там, кроликов, бананы всякие, хлеб. Даже семечки. А если грёзник по-настоящему хорош — то семечки без шелухи, представляешь!

— Что-то я запутался, — сказал отец. — Зачем же им тогда охотники? Если — даже кроликов, а?

— Ну, это как раз понятно, — вмешалась Марта. — Грёзников-то им кормить нужно. А мечтами сыт не будешь!

— Эй, красавица, ты откуда всё знаешь?

— Нам классе в шестом рассказывали. Или в седьмом? — Марта потёрла подбородок и нахмурилась, как будто пыталась вспомнить. — На… — Тут она не выдержала, хихикнула. — На литературе, когда сказки проходили.

Отец с дядюшкой переглянулись, и де Фиссер расплылся в улыбке. Даже отец улыбнулся, и Марте впервые за много дней стало спокойно и хорошо. В этом тоже был весь дядюшка: почти волшебным образом мир вокруг него сам собою делался чище и уютней. Жаль — ненадолго; потому что дядюшка никогда не задерживался на одном месте, всегда спешил, всегда где-нибудь ещё его ждали дела.

— Ну ладно, — сказал де Фиссер, отпив кофе, — ладно, Похитительница Сердец. Так чем же ты сейчас увлечена? Какие тревожат твою душу мысли, какие надежды?

Марта пожала плечами:

— Да так… Разные.

Об Элизе и Бударе дядюшке не расскажешь, о проблемах с костями тоже. Вот, подумала она, раньше я от него ничего не скрывала, разве только какие-то вещи, за которые мне было стыдно. А теперь всё по-другому.

Он смотрел на неё, чуть приподняв левую бровь, всё с той же насмешливой улыбкой.

— Кстати, — сказала Марта. — Мы сейчас проходим историю драконов, а вы же где только ни бывали. Может, слышали какие-нибудь интересные штуки, с ними связанные?

— Ещё бы! Полным-полно, если все рассказывать, нам и месяца не хватит! О чём именно ты хочешь услышать? О мечах, которые изготавливали из драконьей кости? Такой меч никогда не ломался, но уж если ты вынимал его из ножен, следовало напоить клинок кровью — иначе он мог обернуться против тебя. А книги в переплёте из драконьей кожи считались самыми долговечными, только читать их было трудно: всё время казалось, что кто-то нашёптывает тебе совсем другие слова, причём на твоём родном языке. — Дядюшка пристукнул пальцами по столу, раздумчиво нахмурился. — Ещё есть история о радиоприёмниках: мембрану к ним изготавливали из драконьей чешуи, и такой приёмник настраивался на станции, которых вроде бы и не существует. А в Зашишижье годах в пятидесятых из драконьей кости изготавливали зубья для бороны и распахивали ими тундру. Она родила щедро лет пять-шесть, приставы писали, что буквально метлу воткнёшь — и расцветает.

— И чем, интересно, плодоносили у них мётлы?

— Не важно чем, о Прозорливая, важно — как долго. Году на седьмом всё это прекращалось. Земля становилась бурой, наружу вместо колосьев пробивалась железная стружка — острая, ржавая. Она ранила оленям копыта, собаки все поголовно хромали, а волки и песцы просто покинули те края, ещё раньше. И птицы улетали, не хотели вить гнёзда. Остались мухи — такие, знаешь, крупные, переливчатые. Они даже не садились на тебя, просто летали и ждали, пока раны от стружки загноятся, пока упадёшь и уже не сможешь подняться.

— Рассказал бы ты что-нибудь повеселее, — заметил отец.

Дядюшка Никодем пожал плечами (жетоны снова звякнули):

— Как-то больше ничего в голову и не приходит. — Он улыбнулся Марте: — Слушай, Милосердная, нам бы тут парой слов перекинуться, ты не против?

— Пойду запишу всё это, — сказала Марта. — И мне ещё позвонить надо было, кстати.

Про позвонить она даже не выдумала: хотела спросить у Чистюли, как там его отец, но забыла.

— Да как, — отозвался Бен. Голос у него был непривычный. Вроде спокойный, но что-то такое звучало, Марта пока не могла понять, что же именно. — Нормально всё. Гиппель его вызвал, работы выше крыши. Внушение сделал, наивный. Как будто оно поможет, внушение.

— Чего киснешь? Не дома сидит — уже хорошо: не будет нависать, сам говорил. Ты давай на понедельник не забудь отпроситься, вечером собираемся же.

— Считай, отпросился. Уйду — никто даже не заметит. Слушай, Марта, а что там у Ники… ты не в курсе, она с этим, как его, с Вегнером, типа, общается?

— Ого, — сказала Марта. — Да ты не втрескался ли часом, Бен?

Чистюля возмущённо засопел в трубку, но отвечать не спешил.

— Ну ты даёшь! То есть, я в смысле: одобряю! Сколько можно сохнуть по этой Когут, она вообще скучная и ни капельки не красивая, и у неё, кстати, роман с Йоханом. А господин Вегнер… да мало ли что там господин Вегнер. Он Нике ни разу не пара, давай, не тупи, пригласи её куда-нибудь для начала.

— Ну ты и дура всё-таки, — сказал Чистюля. — Ладно, пока, — и повесил трубку.

Очень логично. Кто тут дурак, подумала Марта, это ещё большой вопрос, между прочим.

Она честно села за стол и попыталась делать уроки. «Самый мудрый, самый добрый и самый справедли…» Но тут из соседней комнаты раздался голос, которого она не слышала не то что шесть или семь месяцев — года три, наверное.

Это был десятый, самый редкий голос дядюшки Никодема. Если остальные сменялись как хотели, то десятый появлялся, когда речь заходила о вещах по-настоящему важных. Марта подозревала, что это и есть родной голос господина Никодема де Фиссера. Иногда ей казалось, будто он даже изменяется со временем, но это, наверное, оттого, что Марта слышала его с большими перерывами.

Был он низким и спокойным, говорил чётко, отрывистыми фразами. И когда де Фиссер хотел, расслышать его вот так, издалека, было невозможно. А становиться у самой двери Марта бы не рискнула. У дядюшки сверхъестественное чутьё, помним, были случаи.

Она встала из-за стола, сбросила тапки, прошлась до кровати и обратно, стараясь ступать бесшумно… ну, чтобы не помешать разговору, конечно.

Потом сдвинула в сторону сундучок с украшениями, сувенирный шар с Вавилонской башней и метелью, куриного бога — и сняла с полки плеер. Повертела в руках, переложила на край кровати, поближе к двери, и вернулась к столу.

Она настолько увлеклась уроками, что не услышала, когда дядюшка постучал. Он сказал, что уходит, Марта выбежала прощаться, де Фиссер обещал заглядывать ещё, отец молчал и кивал, а Элиза явилась из кухни и, ехиднища, делала вид, будто огорчена, что дядюшка не попробовал пирог!..

Перед сном Марта снова включила плеер, нашла нужный трек в папке «Записи» и надела наушники.

— …и как ты? — спрашивал у отца дядюшка Никодем.

— Осваиваюсь, — повторил отец. — Ничего. Прорвёмся, капитан.

— Куришь? Запах почти не чувствуется.

— Это всё ерунда. Запах… — Здесь отец, наверное, махнул рукой. — Выкладывай, капитан, ты же пришёл не из-за запаха.

— Не из-за него. Есть и другие… моменты. Во-первых, тебе бы о них позаботиться. Выехать не сможете, это ясно. На учёте?

— На учёте.

— А одних отправить… Хотя нет, забудь. Сам ты не продержишься, если я в этом хоть что-нибудь понимаю. Тогда так. Возьми, будет нужно — позвонишь. Переговори с обеими, пусть тоже запишут. И пусть ведут себя… поосторожней. Чтобы вечером одни по улицам не ходили. Ты, наверное, ещё не слышал — а уже были случаи. И это только начало. Раньше поток шёл через Журавляны и Ярмное, но там начались разговоры — и решили перенаправить. Думаешь, иначе бы ты так просто вернулся?

— Вот из-за чего у Гиппеля такой аврал!..

— Если б только из-за этого. Там оно в ближайшие дни усугубится… ну, увидишь. Но, само собой, Дня памяти это не отменяет.

— Извини, капитан. Я пас.

— Не обсуждается, фельдфебель. Знаю, давно без практики — ну так возобновляй. Про клятву, надеюсь, тебе напоминать не нужно.

Скрипнул стул — видимо, отец откинулся на спинку, сложил руки на груди. Марта как будто наяву видела этот его жест.

— Клятву я помню. Но формально…

— Не парь мне мозги, фельдфебель Баумгертнер. День есть День. И ты — один из нас, что бы ни случилось. И ты, и Гриб, и Махорка. Все вы.

Звучало это зловеще, но Марта вздохнула с облегчением. Про День памяти она, конечно, знала. Сослуживцы отца каждый год собирались и устраивали… ну, собственно, день воспоминаний. Снимали зальчик в кафе, сбрасывались кто сколько мог. Приходили с жёнами, детьми, приглашали вдов.

Отец всегда играл на флейте, ближе к концу вечера. Это был его коронный номер, слушали его молча, все разговоры затихали. В такие моменты Марта очень гордилась отцом.

И то, что дядюшка Никодем заставит его снова взяться за флейту, — хорошо. Хоть немного встряхнётся, оживёт.

Конечно, де Фиссер намекал на какие-то мрачные дела, но в них Марта просто не верила. Типичный дядюшка с его баснями и надуманной многозначительностью, куда ж без этого.

Намного больше её пугала Элиза. Мачеха вела себя подозрительно: со сдержанным радушием и даже со смирением. Точно что-то задумала — но что?..

Дослушав запись — дальше было немного, обычная болтовня, и дядюшка перешёл на другие голоса, — Марта воткнула в плеер подзарядку и разделась. Постояла, держа палец на клавише выключателя. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Отец, наверное, спит. А мачеха? Тоже? Или только прикидывается?..

Стараясь не шуметь, Марта взяла и передвинула стул так, чтобы он подпирал спинкой ручку двери. Вот просто захотелось, имеет же право. Просто захотелось.

Она лежала и прокручивала в памяти слова дядюшки, и не заметила, когда заснула.

Ночью ей приспичило в туалет — и что ж, она у себя дома, чего ей бояться, встала и пошла. И со всего маху треснулась голенью о стул, корова неуклюжая.

Но когда возвратилась, аккуратно поставила стул туда же, под дверь.

Низачем. Просто чтоб стоял.

Глава одиннадцатая. Рекорды

Утро действительно мудренее вечера: проснулась Марта с ноющей голенью и парочкой недурных идей. Голень смазала мазью, идеи взяла на вооружение.

Начала с того, что оккупировала ванную. Врубила погромче новый альбом «Единорогов и грешников» и наконец-то покрасилась. Вышло неплохо. Плюс-минус так, как и было до вылазки на поле.

Прибралась в комнате, а когда отец закончил пылесосить в гостиной и прихожей, прошлась по коврам и полу. И пыль с полок протёрла, почти со всех.

Ну, не сказать, чтоб только этим и занималась: включила комп и поглядывала то и дело в ленту. Когда в Сети появилась Ника — открыла окошко чата и вбила: «Привет! Через неделю премьера „Битвы за Конфетенбург“. Идём?»

Ника ответила через целых пять минут. «Идём» и смайлик. Марта послала смайлик в ответ, и они ещё немного поболтали о разном. Не обошлось и без новых стихов, теперь о прекрасной принцессе, которая влюбилась в, представьте-ка, древнего мудреца. Мудрец заколдован, заточён в теле молодого мужчины. А прекрасная прицесса, стало быть, намерена его расколдовать во что бы то ни стало.

Марта подумала-подумала да и написала: стихи, мол, красивые. Какая разница? Ника же их всё равно повесит у себя на стене… а, вот уже и повесила. Некоторых, если только они в чём-то себя убедили, фиг остановишь.

Но, подумала Марта, помочь мы попытаемся, о да. Просто действовать нужно не в лоб. Аккуратней и тоньше.

Поприкинула заодно насчёт Элизы — и решила, что со стулом переборщила. Дядюшка Никодем не зря заметил: «ни смелости, ни сноровки». Ладно отравить, но неужели думаешь, что мачеха пойдёт тебя, ха-ха, подушкой душить? Или, начитавшись классиков, вливать в ухо раствор цикуты? Мимо комнаты со спящим отцом? Серьёзно?

Но глаз, конечно, мы с ехидны спускать не будем! Потому что — пироги эти яблочные, и странное поведение, и свиданки с мордастым Бударой. Бдительность и внимание! Пусть даже на надеется!.. Да!

Расправившись с уборкой, Марта наконец села за комп всерьёз. Сёрфила инфу по драконам, но час спустя сдалась. То есть инфы-то было — читать и читать. Про заморских драконов, про восточных, про совсем древних, античных… А про местных — только краткие выжимки, общие слова. Как будто из учебников понадёргали: «в таком-то году Триумвират заседал в Калиновомостье и постановил кардинальным образом изменить политику государства, на смену людоедской концепции „малой жертвы“ пришла новая, заключающаяся в гуманном использовании человеческих ресурсов»; «вместе с тем нещадному уничтожению подлежали все так называемые цынгане: бродяги, приносившие с собой не только цингу, но и другие опасные заболевания»; «что до переселенцев, то их статус напрямую зависел от пользы, которую те приносили — или в перспективе могли принести — принимавшему их обществу».

Про Ортынск же Марте попалась буквально пара строчек, вообще ни о чём. Какой-то краткий пересказ легенды о Лодовико Синистари, из которого она толком ничего не поняла. История парка Памяти с упоминанием о причинах его появления. Ну и всё, собственно. Ах да, была ещё куча ссылок, которые никуда не вели. Как будто кто-то методично обрушивал сайты, посвящённые ортынским драконам.

Всё это было странно. Известно, что драконы редко падают два раза в одном и том же месте, а под Ортынском такое случалось как минимум трижды. Наверное, потому что недалеко граница, пытались сбежать и летели сюда. Тогда и граница-то, кстати, проходила чуть ближе к городу. Значит, думала Марта, про такой уникальный случай должно быть полно материалов. Не могло не быть.

Чего ж тогда всё попропадало? Очередная Уборка? Но предыдущую проводили всего года два назад. Марта хорошо помнила, она тогда активно сидела на портале «Хроноклазм», там было полно толковых рефератов, подправил слегка — распечатывай и сдавай, никакая Жаба не вычислит. И вот однажды эти сокровища просто пропали. По ссылке было сообщение об ошибке, Марта быстро сообразила что к чему и больше туда не ходила. Вряд ли кто-то взялся бы вычислять её по IP, да там и посетителей каждый день было тысячи, но она решила не рисковать. Во время Уборки из Сети удаляли либо сайты устаревшие, никем давно не посещавшиеся, либо же содержавшие запрещённую информацию. Вообще владельцев таких сайтов штрафовали сразу как находили, но многое пропускали; для этого и нужна была Уборка. А иногда — чисто чтобы попугать — наугад штрафовали и пользователей.

Марта посёрфила недавние новости, связанные с драконами. «Современные учёные выяснили, что наконечник из кости дракона наносил ущерб, сравнимый с выстрелом из аркебузы». «В Горульске молодой режиссёр Якуб Лакута поставил спектакль „Четвёртая голова Президента“». «У продвинутой молодёжи в этом сезоне входит в моду причёска „Драконий гребень“. Самый шик — вплести в волосы драконьи чешуйки или косточки, предварительно раскрасив их флуоресцентной краской».. Ни слова о каких бы то ни было запретах. И об Ортынске ни слова.

Ладно, подумала Марта, из-за чего бы та инфа ни пропала, я должна раскопать что-нибудь. В смысле — что-нибудь по-настоящему толковое. Хороша же буду: наобещала, а потом такая «извините, не смогла найти». В конце концов, есть библиотеки, есть краеведческий музей…

При одной только мысли о библиотеках и музее ей стало тошно, но не сдаваться же. Да и какие ещё варианты? Разве только найти тех, кто жил ну хотя бы во время последнего падения.

И — х-ха! — Марта как раз знала такого человека!

Правда, к Аделаиде нужен был подход. Нельзя просто так позвонить человеку и заявить: хочу, чтоб ты рассказала, как оно было, когда на твой дом пролился магический град. Марта бы на месте Аделаиды сразу послала спрашивателя куда подальше. Или, окажись он в этот момент рядом, — дала бы в нос.

Аделаида — деликатней и воспитанней Марты, но разве ж это повод переть напролом?

В общем, до вечера Марта разрабатывала тактику и стратегию, а заодно — чтобы занять руки — прибиралась в гараже. На день рождения туда приглашены друзья и хорошие приятели, их ничем не удивить; а всё-таки восемнадцать лет бывает раз в жизни, хочется праздника… и вообще, вдруг кто-нибудь незапланированный заглянет, мало ли.

К вечеру гараж выглядел на все пять баллов, тактика со стратегией были отшлифованы и готовы к бою. И даже звонок от Стефана-Николая её почти не расстроил.

— Личку проверь, — сказал Стеф. — Я там тебе ссылку на ролик бросил.

— Сильно горит? Я не за компом.

Глупый вопрос: было б не сильно, с чего бы Стефу звонить. Но человек всегда верит в лучшее. Хочет верить.

— Сам не знаю. Наверное, уже и не горит, просто, по-моему, тебе лучше бы знать. Там про Губатого.

Раньше это была дурацкая привычка Чистюли: никогда не говорить всего, тянуть кота за яйца. Теперь, значит, и Стеф подхватил.

Марта вытерла руки, перехватила телефон поудобней:

— Признался?

— Бежал. — Стеф вздохнул, как будто не был уверен, как отреагирует на новость Марта. — Точнее, пытался бежать. По его следу пустили огнивых собак. Ну и те… догнали.

Ролик Марта посмотрела минут через пять. В квартире мощно пахло очередным яблочным — сюрприз-сюрприз! — пирогом. Ко дню рождения, для гостей. А на экране хмурый егерь докладывал, что при попытке к бегству погиб важный свидетель по делу о незаконном распространении порошка из драконьих костей. Виновные в халатном отношении к своим обязанностям будут наказаны, следствие продолжается. И на пару секунд — место происшествия, невнятные куски не пойми чего, рядом егеря, трава вытоптана, полоски пёстрые «Проход запрещён!», двое несут кусок брезента, на заднем плане «скорая». Ну и дальше: «Новости культуры. В столичном Дворце труда и творчества прошёл юбилейный, пятнадцатый, концерт „Под знаком Киновари“…»

В том, как и что показали про Губатого, была какая-то странность, неправильность. Уже выключив свет, Марта всё не могла заснуть. Вертелась, вздыхала, наконец поднялась и открыла форточку. Дышать стало чуточку легче. Она смотрела на двор, в котором бродили размытые силуэты, и думала: всё-таки я дура, овца нестриженая. Радоваться надо, что обошлось. Губатый сам виноват, он вообще заслужил, если по-честному. То есть как «заслужил»… может, и не такое, но ведь продавал же наркотики? — продавал. Сволочью он был, этот Губатый, сволочью и преступником. А что не выдал меня — так ему смысла не было, вот только поэтому.

Ладно, не радоваться — но хотя бы облегчение я имею право испытывать? Имею!

Только не было никакого облегчения, лишь одно тупое чувство безнадёги и горечи. А сволочь Губатого было просто-напросто жалко. Поэтому или не поэтому — но не выдал же!..

Она легла и начала считать сперва барашков, затем огнивых собак и, наконец, драконов, а те всё падали и падали с неба, и засеивали землю своими костями. Марта пыталась ловить эти кости, подставляла ладони, ей казалось очень важным не дать ни одной кости долететь до земли — но, конечно, они долетали, и сразу же уходили в грунт, глубоко, туда, где Марта не могла их достать, и уже оттуда прорастали. Железной стружкой. Кривыми пальцами мертвецов. Грибами или пиявками, разбухшими от крови. Воинами в сверкающих киноварью доспехах.

Остановитесь, шептала им Марта. Уходите. Это чистая, честная земля, вам нечего делать здесь, вы никому здесь не нужны, уходите же, убирайтесь прочь, прочь!

Но они росли, один за другим, рядами, стройными и ровными, как шеренги чудовищного войска. И в конце концов Марта сломалась, она упала на колени и заплакала от злости и от обиды, и злость вдруг вспыхнула в ней, как вспыхивает на ветру пламя, — чистая, чёрно-золотая, опаляющая.

Вы не пройдёте, сказала им всем Марта. Не пройдёте. Потому что я вас просто не пущу, слышите, сдохну, но не пущу.

Она смотрела на их безликие образины, а те глядели куда-то мимо Марты, дальше и выше, туда, где — поняла она — уже опускался ещё один, последний дракон.

Глядели и ждали.

* * *

Проснулась она за пять минут до будильника. Сразу вырубила его и лежала, вспоминая, что же такое ей приснилось. Ни черта не помнила, только знала: было что-то смурное, невнятное. Тьфу, какая только ерунда в голову людям не лезет — и в свой собственный день рождения, не когда попало!..

Она откинула одеяло, сбросила пижаму и встала перед шкафом. С тыльной стороны на дверце висело зеркало, Марта приоткрыла дверцу и внимательно изучила своё отражение.

Ей всегда казалось, что восемнадцать — это такой рубеж. Что-то меняется в человеке, причём заметно и ощутимо.

А вот фиг. В зеркале перед ней стояла всё та же привычная Марта: голени толстючие, и ляжки никуда не годятся, занимайся гимнастикой по утрам или нет, толку ноль, и плечи широковаты, и фигура вся скорее мальчишечья. Она осторожно провела ладонями по коже, как будто заново знакомилась сама с собой: Марта-ещё-та с Мартой-взрослой. Это было странное ощущение, не то чтобы неприятное, просто как будто смотришь не в зеркало, а в окно во времени. Вот я какая. Вот ты какая. Вот мы какие — есть, были, будем.

День, подумала она, ожидается непростой. Плюс макулатура и кости, и (улыбнулась) господин Вегнер.

Ничего, сказала себе, я справлюсь.

И пошла одеваться.

Элиза приготовила праздничный завтрак, не такой уж и плохой, с любимым Мартиным лимонным печеньем. Отец ещё был дома, у него теперь вечерние смены, Гиппель очень просил; без обид, правда?.. Марта благосклонно простила. Она сегодня была в настроении, даже мачеха показалась не такой уж подлой и сволочной. Минутка слабости, что поделаешь.

— А теперь, — сказала Элиза, — подарок.

Марта ничего особого не ждала, она себя сразу приготовила, чтобы не расстраиваться. Отец только с заработков, Элиза есть Элиза; дело обойдётся чем-нибудь в меру дорогим, но — в общем-то, обычным. Это у тебя, дурочка, совершеннолетие, а для них — ещё один ДР дочки/падчерицы. Губу подбери.

Отец вышел из кухни и вернулся с крохотной коробочкой. Обёртка на коробочке была сверкающая, бантик узкий и полупрозрачный, как крылышки феи.

— Вот, — сказал отец. — Это от нас с Элизой.

Ну хоть не «с мамой», были у него одно время такие поползновения.

Марта обняла отца, обняла и Элизу (не жалко), потом сдёрнула бантик с обёрткой и открыла коробочку.

Там лежали серёжки, и красивенные! Золотые единороги, с алыми глазками. Совсем маленькие, с ноготь мизинца. Чистое волшебство, Марта никогда таких не видела, ни вживую, ни на фотках.

— Я примерю! — Она хотела побежать к себе, но Элиза покачала головой.

— Подожди минутку, это ещё не всё.

Мачеха оглянулась на отца, тот кивнул, мол, давай ты.

— У нас, — сказала Элиза, — есть ещё один подарок. Может, не такой яркий, но полезный.

Марта мысленно закатила глаза: если о подарке говорят «полезный», значит, сама ты его в жизни бы себе не купила — и пользоваться им никогда не будешь.

— Пока отец был на заработках, всю его зарплату перечисляли на наш счёт. Ну и я кое-что добавляла от себя. К следующей весне там должно накопиться достаточно, чтобы ты могла поехать в столицу и сдать вступительные экзамены. А если не получится на бюджет, — Элиза поджала губы, — хватит, чтобы училась на контрактном, по крайней мере, первый год.

— Ух ты, — сказала Марта. Ощущение было такое, словно приложили мягкой, но тяжёлой подушкой прямо по голове. — Ух ты. Спасибо.

Едва сдержалась, чтобы не повторить в третий раз «ух ты»: для взрослой, восемнадцатилетней девушки это было бы слишком по-детски. Ну вот, подумала, «по-детски» — уже не про меня; и почувствовала лёгкую грусть.

— Кстати, — сказал отец. — Пока я не забыл. Держите-ка обе номер телефона, — он достал из кармана две карточки и положил перед Мартой и Элизой. — Это так, на всякий случай.

— Твой? — удивилась Элиза, повертев в руках карточку. Та была похожа на визитку, но без имени, вообще без слов, только с цифрами.

— Одного старого приятеля, недавно с ним встретились. Если что-нибудь случится, а я в этот момент буду не дома, — звоните.

Марта ждала, что Элиза спросит, мол, какое такое «что-нибудь» может случиться, — но Элиза не спросила. Молча кивнула, достала мобильный и вбила номер в память.

Тогда и Марта не стала спрашивать. У неё, кстати, и времени особо не было. Сбор макулатуры с семи тридцати, а им с Чистюлей и Стефом надо прийти до того, как начнётся толкотня.

Чистюля уже ждал на лавочке.

— Привет, — буркнул. — С днём рождения!

И вручил завёрнутую в обычный кусок цветной бумаги книгу. Марта поставила пакет с макулатурой на лавочку и проверила: да, точно, «Магия, колдовство и беседы с умершими в античности: документы и свидетельства». Старая, зачитанная. Из домашней коллекции Чистюли; принадлежала кому-то из дальних предков, никто уже точно и не помнил, кому.

— Типа, шутка?

Он небрежно пожал плечами:

— Я видел, как ты на неё смотрела. Мать разрешила, а этому всё равно, он и не заметит.

— Она же, наверное, кучу денег стоит.

— Слушай, — обиделся Чистюля, — не нравится — так и скажи. Подарю какую-нибудь открытку или цветочек, не вопрос.

Вот же я балда, подумала Марта.

— Извини, — сказала. — Просто неожиданно. А книжка — да, то, что надо! Лучший подарок!

Она обняла Бена и чмокнула в щёку, тот аж зарделся.

— Простите, что вламываюсь в эту трогательную сцену, но… — Стефан-Николай ухмыльнулся и постучал по запястью там, где обычные люди носят часы. — У нас вроде бы имелись некоторые планы на сегодняшнее утро, не хотелось бы их нарушать.

— А где поздравления?! Где подарок?! — возмутилась Марта.

— А что, — парировал Стеф, — вечеринка уже отменяется? Какие подарки без угощения, нельзя же так наплевательски относиться к традициям дедов и прадедов, Баумгертнер.

Они двинули к школе, продолжая обсуждать особенности деньрожденных ритуалов. Стеф меланхолично отмечал, что некоторые цепляются за любую надуманную причину, лишь бы предаться сладостному греху вымогательства. А другие некоторые им, надо сказать, в этом неосмотрительно потворствуют. Марта парировала в том духе, что некоторым третьим лишь бы зажмотиться. Чистюля слушал их, иногда выдавливал из себя улыбочку, но в целом оставался мрачен; неужели, подумала Марта, опять с отцом проблемы? Или в онлайновке очередной облом? Так Бен вроде бросил после того случая с подсадным ванхелсингом… или нет? Только потом сообразила: если он втрескался в Нику, то, маловер, вполне может быть в мрачном расположении духа из-за не слишком высокого мнения о собственных шансах на взаимность.

Уже ближе к школе они догнали мальков с тележкой, на которой чуть покачивалась гора картонных коробок. Мальки шли плотной толпой, всё время оглядываясь по сторонам, и были похожи на мультяшных гномов-воришек. При виде Марты с богатырями заметно напряглись, но потом их главный — головастый, в громадных очках, заявил:

— Отбой тревоги, свои!

— Жук? — удивилась Марта. — Вы что, совершили налёт на магазин?

— Ничего подобного! — возмутился тот. — Всё по-честному, пару недель собирали. Просто у Выпи вон тётка в магазине работает, — добавил он, кивнув на худющего, взъерошенного мальчишку. — Ну и помогла нам, их всё равно выбрасывают.

— А чего вы тогда такие нервные? — хмыкнул Чистюля. — Боитесь, что конкуренты совершат незаконный отъём?

— Пусть попробуют! — пробасил Жук. Выпь залихватски ухмыльнулся и потряс в воздухе кулаком, остальные дружно загомонили, мол, да, пусть, мол, только кто сунется.

— Тогда что не так? — тихо спросила Марта.

— А разве вам Пауль не говорил? — удивился Жук. И зыркнув на Стефа с Чистюлей, добавил: — Вы лучше у него спросите. Мало ли.

— Опять малышня чудит, — подытожил Бен, когда они обогнали тележку. — Забей. — Он приосанился: — Мы, помнится, в их юном возрасте чем только… Эй, эй! Вы чего ржёте-то, дураки?!

— Ладно. Извини. — Марта вытерла запястьем слезу. — Скажи мне, о мудрый старец, ты готов к тому, чтобы совершить законный отъём? И передачу… в смысле, сдачу некоего пакета в макулатуру?

Стефан-Николай усмехнулся:

— Заметь, Бен, во мне Ведьма не сомневается.

Марта хотела было объявить, что за «Ведьму», как и прежде, слишком смелые в два счёта получат по голове, — но, во-первых, увидела господина Вегнера у дверей, выводивших из спортзала прямо во двор, а во-вторых… во-вторых… была ещё какая-то мысль, какое-то наблюдение, но… господин Вегнер в этот момент заметил её и улыбнулся ей, в смысле, конечно, ей и ребятам, но им-то наверняка не так, как Марте, в смысле, им-то он не помогал спасти господина Трюцшлера и задание про драконов им не давал…

Тут он отвернулся, чтобы отпереть двери, снял замок и распахнул обе створки. Проделано это было так ловко и плавно — по-кошачьи, да, — что Марта им поневоле залюбовалась. В смысле, не прямо вот им, а его движениями, конечно.

— Ладно, — мрачно сказал Чистюля. — Хватит трепаться, я считаю. Давайте уже со всем этим покончим.

В спортзале было пусто и холодно, пахло потом, старыми пыльными матами и чужими слезами. Высоко под потолком горели сонные, усталые лампы, заливая всё пространство синеватым светом. Под стенами стояли парты с табличками, по классам, за некоторыми сидели дежурные. Кое-где лежали первые пачки, дежурные их снимали на телефоны и сразу постили в группу, с комментами, сколько набралось кг. Сейчас это мало что значило, а к концу сбора начинались интриги, соперничество, марафон!.. Ну и, конечно, жульничество, куда ж без него.

Учителей было мало: кроме Вегнера, только Жаба, Флипчак и кто-то из младших классов. Хотя формально за всё отвечал Вегнер, именно Жаба тыкалась во все углы, что-то записывала в папку, с умным видом кивала. Флипчак сидела со своими семиклашками-дежурными и наблюдала за ней с невозмутимостью восточного божка. Иногда прикрывала ладонью рот и позёвывала.

— Оп-па! — сказал Чистюля. — Мы что ж, первые?

На их парте, как и на остальных, стояла табличка с номером класса, но ни Даны, ни Луки не было. И пачек тоже не было, ни одной.

Стеф нахмурился:

— Дана мне вчера писала: вроде как слегка простыла. Просила подменить, если вдруг опоздает.

— Вот так, — ухмыльнулся Чистюля, — и вскрываются неожиданные подробности. А я давно говорил: она к тебе, Штальбаум, неравнодушна. Отрадно знать, что ты наконец-то внял гласу разума (в моём лице) и…

— Слушай, заткнись, а!

Чистюля осёкся и даже невольно отшагнул от Стефа.

— Ты чего? — тихо спросила Марта.

— Ничего. Просто достали дурацкие шуточки. С утра, блин, пораньше. Устроил клоунаду.

— Придурок, — внятно и медленно произнёс Чистюля. — Обидели его. Задели. С утра, понимаешь ли, пораньше.

— Вы ещё подеритесь.

— Надо будет — и подерёмся. — Стефан-Николай смотрел не на Марту — на Бена. — А ты не лезь.

Марта почувствовала, как где-то под солнечным сплетением вспыхнул ядовито-зелёный, с алыми прожилками шарик. Ненависть, злость — такая сочная, яркая. Что они себе вообразили, два дебила! И когда! Вместо того, чтобы заняться костями, решили на пустом месте…

— Доброе утро! — сказал вдруг кто-то у неё над ухом. — Молодцы, что так рано пришли, а то я уже переживал.

Штоц действительно выглядел встревоженным. Он посмотрел на часы, поискал взглядом Вегнера и кивнул тому, чтобы подошёл.

— Мне звонил господин директор, он получил дополнительные указания. Велено проверять и изымать все старые учебники и книги, пятнадцатилетней и больше давности. Их мы сдаём отдельно. Передайте, пожалуйста, остальным дежурным.

— А что с вашими? Я смотрю, до сих пор не пришли, — уточнил Вегнер. На Марту он и не взглянул, на ребят, впрочем, тоже. — Это должны были быть… — Он достал планшет.

— Аттербум и Конашевский. У Даны простуда, с Конашевским… всё несколько серьёзней. Я поставлю замену. Ребята, — повернулся он, — возьмётесь?

— Конечно, — чуть растерянно произнёс Стефан-Николай. И когда Вегнер, кивнув, пошёл дальше, передавать указания, — спросил: — С Лукой всё в порядке?

Штоц покачал головой. Лицо его напряглось, взгляд стал холодным, чужим:

— Не знаю. Его избили, сейчас он в больнице.

— Кто избил? Где?!

— Возле дома, какие-то… хулиганы. — Он запнулся, и Марта вдруг поняла, нутром почувствовала: Штоц врёт. Не хулиганы, нет. Кто-то другой. И Штоц знает, кто. Просто не хочет им говорить.

— К слову, — добавил он, — я просил бы вас быть осторожнее. Сейчас темнеет рано; постарайтесь по вечерам не ходить одни. Ну, об этом я ещё скажу в классе, для всех. Работайте пока. Марта, ты за старшую, держи вот кантер. Рассчитываю на вас, ребята.

— Фигня какая-то, — сказал Чистюля. Он не спускал глаз со Штоца — как подозревала Марта, чтобы только не смотреть на неё со Стефаном-Николаем. — Чего вдруг не ходить? Прямо военное положение, ха-ха. Ну, хоть ясно, почему мальки были такие напуганные.

— А у меня отец с сегодняшнего дня на ночной смене.

Стеф кашлянул:

— Не переживай. Наверняка обычные хулиганы, ничего сверхъестественного. А эти сволочи только на слабых нападают, на взрослых у них кишка тонка. Тем более — твой кого хочешь сам приложит, мало не покажется.

— Утешил! Умеет у нас Штальбаум подобрать нужные слова, скажи, Марта?

— Ну да, зубоскалить по любому поводу проще…

Марта грохнула кулаком по парте — аж с ближайших на неё заоглядывались.

— Вы что, — сказала она тихим, угрожающим шёпотом, — совсем шизанулись? Не врубаетесь? Это же кости! Не вы — а кости!

Они оба обменялись понимающими взглядами.

— Ты как себя чувствуешь, Баумгертнер? — спросил заботливым тоном Бен. — Всё хорошо?

— Ничего не хорошо. Вы подумайте, подумайте, дуэлянты, блин. Вспомните, как со мной ходили выкапывать. О чём я всегда предупреждала?

— «Это как минное поле, только хуже», — произнёс Стефан-Николай. — «Тут надо следить не за тем, куда ступаешь, а за тем, что думаешь». Ты хочешь сказать?..

— Да ладно, Марта, они же в раздевалке! По-твоему, смогут дотянуться сюда через коридор и стены?

— Или так, или — вы два придурка, которым хватило ерунды, чтобы угробить собственную дружбу. Только, — добавила она, — это никудышная версия. Потому что меня тоже достаёт, понимаете? Если бы не пришёл Штоц, я бы сама наговорила… всякого.

Они снова переглянулись. Стефан-Николай посмотрел на часы.

— Ещё минут сорок до начала уроков, а грузить начнут позднее. Марта, мы столько не продержимся. А остальные? Если начнёт бить по остальным…

— А ведь начнёт! Ох, как же я раньше не сообразила!.. Жираф и Шуруп, помните, они подрались?

— В раздевалке!

— Именно, Бен. Первый раз — в раздевалке. А потом, как минимум, ещё раз, у меня во дворе. Эта зараза, если уже достала, так просто не отцепится.

— Ну клёво, — сказал Чистюля. — Сейчас сюда вся школа соберётся. Могу себе представить, чего нас ждёт.

Вся не вся, а народу действительно стало больше. Появились другие учителя, Вегнер со Штоцем и (разумеется) Жабой объясняли им насчёт книг и учебников. Мальки приволокли свою тележку с добычей: двое стояли на страже, остальные разгружали. Рядом крутились пацаны постарше, надеялись ухватить пачку-другую. Штоц сделал им внушение и отправил вместо этого на помощь: дотащить несколько связок, которые принесли Кадыш и её брат. Брат по-прежнему хромал, Марта удивилась, чего он вообще пошёл с Тамарой — толку от него вряд ли было много. Правда, теперь он пользовался только одним костылём и на ногу — ту, превратившуюся в мраморную колоду, — наступал с лёгкостью. Лишь морщился слегка. При виде Штоца он расплылся в улыбке и закивал, как давнему знакомому.

— Вы уже слышали? — к ним подошёл Артурчик Сахар-Соль. Бросил на парту худенькую папку, кое-как перевязанную капроновой верёвкой. — Конаша с час назад отметелили какие-то отморозки, вообще ни за что. Ну и теперь паника, само собой, вон, даже Тамаркин брат притащился, типа защищать. Лютый крандец. А вы чего, вместо Конаша, значит? Тогда записывайте, там три кило. Даже три с половиной.

— Четыре, ага. — Марта взвесила. — Ноль семьдесят пять, ты прям перестарался, Зиммер.

— У тебя весы сломанные, Баумгертнер. — Он наткнулся на её свирепый взгляд и вскинул руки: — Ладно, ладно, чего с тобой спорить, вноси пока так. Я ж не виноват, что некоторые вон, хоть и на костылях, оказались шустрее.

— Плохому танцору!.. — хохотнул Чистюля.

— Вот только не надо! Я вчера как последний лох пошёл к Штоцу — и чё?

— Только не ври, что у Штоца не оказалось для тебя пачки старых рефератов.

— А прикинь! Я, как обычно, такой спустился на первый, только в дверь звонить — а оттуда выходит вон Тамаркин братан. И Штоц ему ещё так: Мацей, говорит, вы едва не забыли. И прикинь: даёт ему сразу две — две! — пачки! А тот на костыле, но типа что: взял одну подмышку, вторую в руку и в лифт. Нормально, да?

— Халява кончилась? Но вообще, Артурчик, зря переживаешь: не на сторону же отдал, всё равно нашему классу добавятся.

Артурчик фыркнул:

— Вопрос принципа, Чистюля. Тебе не понять. Ладно, давайте тут пока, рулите. А я пойду погляжу, где чего можно добыть.

Артурчик был особой азартной. Ленивый, хитрый, простодушный, он, уж если ввязывался во что-то, — нырял с головой. Побить рекорд и получить со всем классом призовые билеты в кино — это было для него настоящим вызовом. Разумеется, ради такого Артурчик не стал бы заранее собирать старые газеты, настоящие пацаны выше этого. У них имеются другие способы и средства. Можно, например, перехватить по дороге в школу младшеклассников и выцынганить у них пачку-другую. Или пошнырять по залу и под шумок притырить то, что плохо лежит и ещё не сфоткано дежурными.

Тем временем начали подходить другие: Тамара с братом, Конрад, Урсула, старший Кирик… Некоторые сразу уходили, кто-то пристраивался потрепаться. Про бедного Луку уже знали и теперь делились подробностями. Нашли его во дворе, наверное, вышел пораньше и спешил к открытию спортзала. Собственно, дворничиха и нашла — и хорошо, что так: избивали Конашевского жестоко, если бы сразу не попал в больницу, кто знает, как бы оно обернулось.

— Повалили, — говорил Натан, сунув руки в карманы и играя желваками. — Повалили, сволочи, в песочницу и — ногами. Я, когда проходил, видел то место: как будто кабаны рылись. И… пятна всюду. — Он дёрнул плечом, скривился.

— Повезло, что скорая была рядом, — добавила Полина. — Вызов в соседнем доме, просто уехать не успели. А то… сами знаете, как оно бывает.

Они знали. Скорую иногда приходилось ждать несколько часов, бабка Ушастого Клауса так вон прошлой весной и не дождалась.

— Да ну бред, — хмыкнул старший Кирик. — «Повезло», фиг ли. Ещё скажи: повезло, что не забили до смерти. Найти бы этих гнид — и тоже, ногами!

— А давайте, — предложил Гюнтер. Он обвёл их загустевшим взглядом. — Нет, я серьёзно. У меня есть знакомый егерь, поузнавать можно. Явно приезжие, вычислить раз плюнуть. А? А?! Натан, слушай, ты когда проходил, что там говорили? Вроде так особые отметины у Луки остались, нет? Нам сейчас любую детальку, ниточку…

— На шее и руках у него вроде какие-то странные ранки, но это же ничего конкретного, так, болтовня. Давайте после уроков сегодня проведаем?

— Замётано! Может, он этих гадов запомнил. Должен был запомнить, без вариантов! Вы с нами?

— У Марты сегодня день рождения, — сказал Стефан-Николай. — Мы завтра пойдём, а вы давайте сегодня.

— Ну оки. Будем на связи.

Они ушли, на ходу обсуждая варианты: как найти, к кому обратиться, а главное — что делать, когда найдут избивавших.

— Кости? — тихо спросил Чистюля.

— Надеюсь, — так же тихо ответила Марта. — Очень надеюсь, что это всё они.

Чистюля поводил пальцем по краю парты, поскрёб ногтем облупившуюся краску. Стеф тем временем аккуратно фотографировал пачки и вносил данные в ведомость.

— Бен, — позвал, — поможешь вытаскивать книги? Вдвоём быстрее рассортируем, а то вон уже новые несут.

— Надо что-то делать. И я не про книги. Да что я вам… сами же понимаете!

— И какие варианты? — спросила Марта. — Пойдёте выносить? Даже если Жаба вас не засечёт и не остановит — дальше куда? Через выход никак, там охранник этот егерский. И отсюда не вынесете.

— А если… — начал было Чистюля. Но договорить не успел — их отвлёк крик в дальнем углу, как раз возле двери, выводившей во двор.

Все головы разом повернулись туда, ребята и учителя замерли. Марта присмотрелась — и не поверила своим глазам.

Под дверью, спиной к стенке стоял, втянув голову в плечи и прикрываясь правым локтем, Артурчик. Левой рукой он прижимал к груди увесистую пачку; с другого края в эту же пачку мёртвой хваткой вцепилась одна из младшеклашек, вот буквально повисла на ней. Остальные мальки обступили их плотным кольцом. Кто-то пинал похитителя ногами, кто-то рвал на себя рукав его куртки, а рослая, одетая в строгий синий жакетик девчонка ухватилась за Артурчикову шевелюру и пищала: «Вор-вор-вор-вор!» — на одной ноте, как сирена скорой.

Пауза — и к ним разом кинулись учителя, Штоц и Вегнер впереди прочих. Не успели ещё и разнять, а Жаба уже насела на мальковую классрукшу: куда смотрите, почему допустили безобразие, — та неожиданно бодрым тоном парировала, мол, сперва следите за своими, чтобы не брали чужое, и вообще, какое вы право имеете мне выговаривать, кто вы такая, собственно, вас что, назначили руководить, нет — ну так и нечего тут.

Остальные школьники держались от них на безопасном расстоянии, одни нервно посмеивались и переглядывались, другие, даже не скрываясь, снимали всё это дело на мобильные.

Чистюля сидел бледный, держал в руке как-то саму собой сколупнувшуюся пластину краски. Стефан-Николай наоборот: покраснел и приподнялся из-за стола; кажется, он и сам не понимал, зачем: идти разнимать драчунов, успокаивать Жабу или просто сбежать отсюда к чёртовой бабушке.

— Ладно, — сказала Марта. Она тоже поднялась, отряхнула с джинсов несуществующую пыль. — Не отвлекайтесь. Работы гора. И вообще. А я пошла; если господин Вегнер спросит… или там Штоц, например, — скажите, что в туалет.

— А ты куда? — не понял Чистюля.

— В вашу раздевалку. Проблему решать.

И прежде, чем они возразили, прихватила свою сумку и действительно пошла. Хотела, конечно, чтобы возразили. Даже надеялась. Но они, болваны, только смотрели ей вслед, Марта это спиной чувствовала.

Всегда так: когда доходит до дела, помощи от них в жизни не дождёшься, всё приходится решать самой. Мальчишки!..

Глава двенадцатая. Пена и пепел

В коридорчике никого не было, как она и рассчитывала. Марта огляделась. Дверь в кабинет физрука заперта, а вот в раздевалки — нараспашку. Плохо: любой, кто пойдёт из спортзала в школу, заметит свет, его даже сквозь закрытые двери видно, там же снизу щели и поэтому всегда дует по ногам. А если заметят учителя — наверняка сунутся проверять: кто и с чего вдруг туда вошёл, и не занимается ли чем запрещённым.

Пару секунд она прикидывала, не запереть ли дверь в спортзал. Решила: без толку. Защёлка хлипкая, во-первых. Во-вторых, идти могут из школы, а не наоборот, — и тогда Марта лишится пути к отступлению.

Пока благодаря Артурчику у неё оставалась фора в несколько минут, и действовать нужно было очень быстро.

Она клацнула выключателями в обеих раздевалках, закрыла дверь в женскую, затем вошла в мужскую. Задача простая: раз выносить кости рано, необходимо нейтрализовать, хотя бы на полчаса. Это значит: берём, уносим в женскую, обезвреживаем и перепрятываем.

Ну и думаем, Марта, думаем, как «случайно» подбросить свёрток господину Вегнеру.

Она прикрыла за собой дверь и огляделась, стараясь вдыхать не слишком глубоко.

Конечно, надо было спросить, куда богатыри спрятали свёрток, но не сообразила, а теперь — не возвращаться же! Да тут и вариантов не много: строили школу давно, раздевалки проектировали, чтобы использовать как бомбоубежища. Прямоугольное пространство без окон, с громоздкой трубой вытяжки, деревянными лавками вдоль стен и крючками-вешалками. Всё это выкрашено в унылые коричнево-серые тона, а потолок… ну, когда-то, наверное, был белым, ведь должен был, как иначе?

Стены и лавки, впрочем, слегка разнообразило (не сказать — украшало) творчество нескольких поколений. Моментальные заметки о любви и ненависти, не сдающиеся ни перед новыми слоями краски, ни перед самим временем. Марта повесила сумку на ближайший крючок и достала маркер.

Прошлась, оставляя едва заметные пометки-якоря чуть ниже уровня глаз. И над дверью значок тишины, не помешает.

Ей бы, подумала, сейчас куриный божок, но в школу Марта его не носила: вдруг заметит кто из учителей. Ладно, так справимся.

Она спрятала маркер и начала осмотр. Первым делом присела на корточки и заглянула под лавки. Обнаружила пыльные катышки, чей-то скрюченный носок, окаменевшие жвачки, прилепленные снизу к доскам. И ещё что-то, что сперва приняла за странные крупные семечки.

Потом присмотрелась и ахнула: это были оранжерейные кузнечики, пёстрые и сгорбленные, с длинными усами, они водились здесь всегда, сколько Марта ходила в школу. Их редко можно было увидеть, но слышно было всюду: стрекотали, не переставая, — и так добавляли хоть немного уюта этим не состоявшимся бомбоубежищам.

Теперь они лежали дохлые, щедрой такой россыпью. И — Марта только сейчас поняла — в раздевалках царила полнейшая, абсолютная тишина.

Марта поднялась так резко, что пришлось опереться рукой о стену: голова закружилась, виски сдавило и как будто слегка прижгло. От запаха пота и плесени тошнило, к горлу подступил ком и проталкивался выше, выше…

Считай, сказала она себе. Или нет, тут таблицей не отделаешься, давай какие-нибудь законы, «всегда можно найти такую систему отсчёта, относительно которой тело будет двигаться равномерно и прямолинейно», «всё проходит, и это пройдёт», «„жи“ и „ши“ пиши с „и“», «что вверху, то и внизу».

Она осторожно встала на одну из лавок, пошарила руками за вытяжкой. Это простенькое усилие привело к тому, что в пояснице ощутимо хрустнуло, а голень словно пронзили раскалённой иголкой. Марта едва не навернулась, да ладно, по сути и навернулась — сползла на лавку, начала ладонью растирать голень. Перед глазами плясали искорки, мешали видеть.

Да, подумала она. Искорки. С этого, идиотка, и надо было начинать!

Чуть прихрамывая, вернулась и выключила свет. И сразу же увидела ядовито-зелёные, с алыми прожилками дымные щупальца, которые тянулись от трубы во все стороны. Извивались, оглаживали стены, впитывались в доски лавок, наматывались на крючки вешалок.

Вернусь, решила Марта, поубиваю придурков. Это ж надо было сообразить! Нашли место для тайника.

Она снова встала на лавку, нащупала снизу на трубе решётку и аккуратно сдвинула. Изнутри вытяжка была сухой и пыльной, пальцы нащупали пластиковые трубочки, резиновые ошмётки, какие-то клочья паутины, что ли… Потом Марта наконец-то дотянулась до пакета.

То есть, это она потом сообразила, что дотянулась. Когда пришла в себя после удара. Сперва же её просто пронзил огонь — едкий, гремящий, шершавый, расцвеченный всё в те же зелёно-алые оттенки.

От страха и боли она вскрикнула и отдёрнула руку. Шарахнуло прямо по подушечкам пальцев, боль тотчас растеклась по коже, отозвалась в локте и предплечье. Рука начала неметь.

Господин Клеменс, дедушка Стефана-Николая, был прав. Никакие Мартины танцы, никакие заклятья ничего не решали. Только на время обезвреживали, усыпляли то, что таилось в костях. То, чем на самом деле были кости.

Теперь эта сила проснулась. И она — ох! — помнила Марту очень хорошо.

Помнила и тянулась, чтобы отомстить. Подчинить себе. Использовать.

Что же, подумала Марта, выходит, я всё это время приносила Губатому не просто сырьё для «звёздной пыли» и мутабора. Я приносила ему… вот это?! А он… что делал с этим Губатый? Кому и для чего продавал? И когда оно оживало, просыпалось опять, — что тогда происходило с теми, кто его купил?

Во тьме было видно, как щупальца набухают и разворачиваются. Раскрываются словно гигантские призрачные бутоны, превращаются то ли в когтистые лапы, то ли в пасти диковинных червей. Лишь два или три по-прежнему тянулись к решётке и дальше, в спортзал; остальные нацелились на Марту, хотя пока и не решались атаковать. Как будто собирались поиграть с жертвой перед тем, как подчинить своей воле.

— Только попробуйте, — сказала им Марта. Плевать ей было на то, услышит её кто-нибудь в коридоре или, например, в спортзале. Не существовало сейчас ни коридора, ни спортзала — лишь эта глухая комнатка, пропитавшаяся чужим потом, отчаянием и унижением. — Даже и не думайте. Вы, — сказала она, — теперь мои. Теперь я с вами живо управлюсь, сволочи.

Она сбросила кроссовки, сняла носки и встала на холодный, пыльный пол. Знала, что делать. Как и всегда — просто знала.

Вскинула руки и принялась вытанцовывать, выписывать петли, зигзаги, изгибаясь всем телом, прищёлкивая пальцами в такт. Иногда выкрикивая слог-другой, иногда — полушёпотом напевая: «Ну вот исчезла дрожь в руках — навек, навек!..»

На щупальца не смотрела. И под ноги не смотрела — но ни разу не стукнулась об угол лавочки или о стену. Потому что не было ни стен, ни лавочек, ни, в конце концов, щупалец. Перед ней, над ней, висел сгусток хаоса и ненависти — и Марта оплетала его, укутывала в плотные, пёстрые слои добрых воспоминаний, тёплых чувств, светлых надежд.

Это была кропотливая и мелкая работа, хуже вышивания. Просто Марта умела её делать, так уж получилось. Умела и делала, вот и всё.

Когда она закончила — остановилась посреди пустой тёмной комнаты и разрешила себе отдохнуть пару мгновений, замерев с закрытыми глазами. Потом села, отряхнула ступни и надела носки, затем обулась. Достала из трубы чёртов свёрток, вытряхнула из пакета и переложила в другой, специально припасённый, с плотной молнией поверху.

Только тогда услышала, как в коридоре хлопнула дверь. Раздались чьи-то шаги, мужской голос спросил:

— Так зачем вы меня вызвали?

— Затем же, зачем вас вообще посадили на входе, — сказал Штоц. — У вас с собой есть куриный бог?

— Что?..

— Камешек с отверстием в центре, — терпеливо, как туповатому ученику объяснил Штоц. — Можно, конечно, позвонить в участок и вызвать кого-нибудь с собакой, но это минимум полчаса, я знаю, как там у вас всё делается. «Нет прямой угрозы и подтверждённых фактов» — и начнётся волокита.

Незнакомец — видимо, егерь — вздохнул:

— Слушайте, господин учитель. Это очень похвально — ваше желание оказать помощь следствию, забота об учениках. Я понимаю. Но поверьте: что бы вы там ни увидели, скорее всего вам показалось. Я ж не первый год работаю, были случаи. Какой-то шутник, уши бы ему пообрывать, бросил щепотку в воду, решил проверить, как подействует. Ну, одни жаб соломинкой надувают, другие бросают собакам мясо с осколками стекла, а этот сыпанул в аквариум порошка из драконьих костей. Да что вы кривитесь, обычное дело, они ведь даже не понимают, что творят.

— «Они же дети», — пробормотал Штоц.

— Ну да, вроде того. Мы на сигнал обязаны отреагировать? — вот и отреагировали. Но обыскали, сами знаете, сверху донизу: нет никаких костей. Ни-че-го. А меня сюда посадили… только между нами, хорошо? Это вроде как внеплановый отпуск, бросаем жребий. Уставом предписано: в случае поступления сигнала дежурить неделю подряд. Завтра попрощаюсь, напишу отчёт и снова в строй. Обычное дело. И таких вот сигналов, как от вас, мы по три-четыре за неделю собираем. Все сейчас на взводе, понятно же. Вы, простите, из-за чего переполошились-то?

Штоц помолчал, хрустнул пальцами. Марта стояла, ни жива, ни мертва; старалась не дышать. Мочки ушей покалывало, очень хотелось их растереть, но она держалась.

— Да, пожалуй, не из-за чего. Так. Все на взводе, вы правы. Извините, что потревожил. Разберёмся своими силами.

— Вы только ж не обижайтесь, хорошо? Я понимаю…

— Да что вы, о чём речь!

Хлопнула дверь, они ушли. Марта посчитала до десяти, затем наощупь дотянулась до сумки, из другой руки не выпускала пакет. Прикинула: лучше идти не в школу, а обратно в спортзал, а дальше… ну, по ситуации. Сейчас главное — не тормозить и не тупить.

Она распахнула дверь и, по-прежнему чуть прихрамывая, выскочила в коридорчик.

— Баумгертнер?

Штоц стоял спиной к ней, неслышно раскачивался с пятки на носок — размышлял. Теперь обернулся, скорее удивлённый, чем раздосадованный.

— Скажи-ка на милость, что ты делала в мужской раздевалке?

— Я? — уточнила Марта. — В мужской?

Это был дешёвый приёмчик, со Штоцем он не работал даже у языкастых Клауса и Чистюли. Просто Марта растерялась. Так всё хорошо складывалось, она сумела найти проклятущие кости, смогла их одолеть, зачаровала — и вот…

Да это просто нечестно!

Что ей теперь, сдаваться Штоцу? Признаваться во всём? Отдавать кости? Рожа у того егеря будет, конечно, потешная — но, большое спасибо, Марта как-нибудь обойдётся без удовольствия её лицезреть.

— Разумеется, ты. И, разумеется, в мужской. Будь добра, не унижай нас обоих глупыми вопросами.

— Но я не была в мужской раздевалке, господин Штоц.

Он сложил руки на груди и вскинул бровь. Смотрел с интересом, как на забавного жука, курьёз природы.

— И где же в таком случае ты была?

— В женской, конечно.

— Видишь ли, Баумгертнер, так уж получилось, что перед тем, как ты материализовалась у меня за спиной, я смотрел именно на дверь женской раздевалки. И спрашивал себя: отчего там горит свет? Поэтому давай-ка попробуем ещё раз: откуда ты здесь взялась?

Этот его тон взбесил Марту. Попросту взбесил. Она не придурочный младенец, чтобы так с ней разговаривать! Она, между прочим, взрослый, совершеннолетний человек.

И Ведьма, подумала Марта. Я — между прочим, самая настоящая Ведьма, и вам не стоит об этом забывать. Хотите — напомню?

— Я, — начала она, чётко выговаривая каждое слово. — Была. В женской. Раздевалке. И вы сами это видели, господин Штоц.

— Я?.. — Он сморгнул, тряхнул головой.

— Вы, конечно, кто ж ещё. Оттуда я и вышла. Поэтому и свет там горит. Мне нужно было… я ушибла ногу и хотела посмотреть, насколько серьёзно. Видите, чуть хромаю.

— Вижу?

— Вот. И поэтому…

Она понимала, что это ненадолго. Ей удалось сбить его с толку, но Штоц есть Штоц. Такого не проведёшь.

Вот если бы сейчас что-нибудь произошло. Что-нибудь, что отвлекло бы его внимание. Какой-нибудь маленький потоп или — раз уж собираем макулатуру — крохотный пожар, в том углу, где параллельный «В», бумаги достаточно, если вспыхнет… ну, например, если Томаш будет, как обычно, понтоваться, щёлкать своей зажигалкой, та может выпасть… выпасть как раз на пачку сухих, старых тетрадей. Этого будет вполне достаточно, ну пожалуйста, пусть всё так и случится!

Она живо представила себе эту сцену — вплоть до противного, приторного запаха туалетной воды, которой пользовался Томаш! И как медленно оборачиваются на его крик дежурные и учителя. Как кто-то вытаскивает телефон и начинает всё снимать. Как бежит оттаскивать остальную бумагу Вегнер, как идёт, на ходу роясь в карманах, новый физрук, — огнетушитель-то у него в кабинете, а кабинет закрыт.

Она видела всё это словно наяву — и совсем не удивилась, когда в спортзале действительно кто-то закричал: «Огонь! Огонь!»

Штоц вздрогнул и отвёл взгляд.

— Договорим потом, Баумгертнер. — Он кивнул ей и зашагал — почти побежал — в зал. У входа столкнулся с физруком, и пару секунд они смешно плясали, пропуская один другого.

Марта никуда не спешила. Дождалась, пока один окажется в зале, а другой станет ломиться в свой кабинет, — и тогда начала действовать.

То есть теоретически — можно было, конечно, не заморачиваться. Просто завтра, когда егерь свалит из школы, вынести кости. Отвезти на свалку, выбросить — и таким образом сдержать слово, данное господину Клеменсу.

Но, во-первых, они это слово уже и так нарушили. Во-вторых, слишком большой риск: пойди угадай, когда разойдутся наложенные Мартой невидимые пелены. И сумеет ли она снова одолеть кости.

А главное: она хотела помочь господину Вегнеру. Ладно, ладно! — и понравиться ему тоже хотела. Чисто по-человечески, что ж тут такого.

Сейчас, подумала она, или никогда. Импровизация — наше всё!

В зале было сравнительно спокойно: мальчишки под руководством Вегнера оттаскивали от горевших бумаг ещё не тронутые пачки. Штоц со старшеклассниками взялся за парты и стулья, командовал, чтобы отодвинули подальше… Артурчик, с косо наклеенным пластырем, суетился вокруг турников и канатов, которые на время сбора сложили тут же; Чистюля и Стеф помогали ему, и Седой Эрик тоже, и Ушастый Клаус.

Прибежал физрук с огнетушителем. Рявкнул, чтобы расступились, и пошёл заливать всё пеной, кто-то из пацанов прокомментировал, другой заржал, девчонки захихикали.

Марта осторожно, как бы невзначай подошла к господину Вегнеру — дескать, захотелось поближе взглянуть на пожар, вот и подошла.

Точнее, попыталась подойти. Он как будто почувствовал её взгляд спиной — моментально обернулся:

— Марта?

Руки у него были в грязи, а костюм оставался чистым, словно только из магазина. Вот есть же люди, которые в любой ситуации умеют за собой следить.

— Извините, что отвлекаю, господин Вегнер, но это очень срочно, правда.

Он молча кивнул, взял её под локоть и отвёл в сторону.

— Говори.

— Вот. — Марта почувствовала, как краснеют шея, щёки и даже уши. Прикосновение было твёрдым, но в то же время очень… дружеским, что ли. Жар от пальцев чувствовался даже сквозь материю. — Возьмите, я это среди макулатуры нашла. Думаю, вам… пригодится.

Он молча принял пакет. Молнию расстёгивать не стал и не спросил, что внутри. Просто взвесил в руке, снова кивнул.

— Спасибо. Если это то, что я думаю… ты меня здорово выручила, правда. Надеюсь, мы потом ещё поговорим, а сейчас я должен… — он дёрнул подбородком в сторону измазанного в пене физрука. — Надеюсь, — добавил, — всё это строго между нами?

— Конечно, — ответила Марта. Постаралась, чтобы голос звучал спокойно, почти нейтрально, но… только почти.

Он положил руку ей на плечо, чуть сжал. И вот — уже ушёл, на ходу отдавая распоряжения.

Марта следила за ним пару секунд, не дольше, а потом принялась за дело. Богатыри были заняты спасением спорт-инвентаря, но в любой момент могли освободиться. И вообще с их стороны это, пожалуй, свинство: знают же, что Марта рискует в раздевалке, — а где забота и переживание, где тревога на лицах? Как ни в чём не бывало таскают маты и турники, чурбаны бездушные!

Пусть радуются, что сегодня Марта в настроении. А их безразличие ей даже на руку, так-то!

Безо всякой спешки и паники она подошла туда, где лежала собранная их классом макулатура. Присела, выбрала подходящую пачку и засунула в пакет, в котором раньше были кости.

Грузовик прибыл минут через семь. К тому времени пожар потушили, Томашу вручили швабру, давай, мол, прибирайся за собой; Артурчика простили за находчивость и самоотверженность при спасении школьного имущества; ведомости собрали, старые книги и учебники отстортировали, остальную макулатуру начали переносить и забрасывать в кузов.

— Ты там как? — спросил, подходя Чистюля. Был он с ног до головы в пене и пепле, то ещё зрелище. — Удалось?

Марта молча показала ему пакет.

— Молодчина! — сказал Стефан-Николай. — Ну что, понесли?

В принципе, можно было отдать его им, пусть бы тащили вместе с остальными пачками. Но Марта не решилась. Хватит ей на сегодня проколов, ничего, как-нибудь дохромает. Нога побаливала, но меньше, а рука вообще прошла. Не из-за того, конечно, что плечо сжал господин Вегнер, но… Марте хотелось думать, что немножечко и из-за него.

Глава тринадцатая. Дорогие подарки

— Только не думай, что я ничего не заметила, — сказала Ника. — Я просто стараюсь не спешить с выводами.

Ну здрасьте, мысленно вздохнула Марта. А вроде ж ничего не предвещало.

Честно говоря, как раз ни о чём таком она сегодня и не думала. Во-первых, потому что мало ли — ну поговорили с господином Вегнером, ну передала ему какой-то там свёрток — и что из этого? Во-вторых, хлопот у неё и так хватало, и поэтому (в-третьих)… ага, просто забыла.

Только перед самой вечеринкой, когда явились в гараж Чистюля со Стефом, Марте как будто кто-то на ухо шепнул: а что с Никой? В смысле: как-то она уж очень тихо вела себя на уроках. Не рассказывала про новые стишки, не расспрашивала о подарках, ни разу не упомянула о Вегнере. Может, подозревает… в смысле — напридумала себе чёрт знает что и теперь так изысканно даёт понять, что обиделась? Вполне в её духе, между прочим.

Сейчас-то Марта слегка успокоилась и расслабилась, хотя сперва была на взводе. Всё-таки полтора часа в узком кругу родственников — то ещё удовольствие, даже если у тебя ДР. Особенно если у тебя ДР. Подарки — это, конечно, прекрасно; но когда тебя обсуждают в твоём же присутствии!.. И ведь не уйти, не хлопнуть дверью: день рождения, сиди-терпи.

Съехались, правда, не все, и это немножко спасало. Элизины родители поздравили по скайпу, Марта поблагодарила с резиновой усмешечкой на губах, да и смысл прикидываться, знаем-знаем, что вы ни меня, ни отца на дух не переносите; спасибо, взаимно.

А бабушка Дорота позвонила на мобильный, хотя это стоило ей кучу денег: роуминг, да и пенсия ведь крохотная. Расспрашивала Марту про учёбу, про мальчиков, спросила, как там мамина могилка. Марта врала, что всё хорошо, и мальчик у неё есть, и к маме ходила совсем недавно. Приглашала в Ортынск, бабушка, помолчав, обещала подумать. Не приедет, конечно; после смерти мамы она ни разу не наведывалась, а уж теперь-то — когда визу получить в разы труднее, даже родственникам… Жалко, в общем: как раз бабушку Марта любила, хоть характер у неё не мёд.

Дядя Патрик с тётей Мадлен привезли с собой близнецов Штефана и Теобальда. Близнецы были на пару лет младше Марты, надменные, задиристые, всё время переглядывались, посмеивались и всюду совали свой нос. Слушать, как её обсуждают при этих двух недорослях, было обиднее всего, но Марта держалась. И была вознаграждена появлением Гиппеля, а после и Никодема де Фиссера. Оба вручили ей роскошнейшие букеты, Гиппель прибавил к своему конверт с парой серьёзных купюр, а дядюшка Никодем — крохотное зеркальце-брелок в виде книжечки. Зеркальце, разумеется, было с особой историей, но де Фиссер пообещал рассказать о ней в другой раз: её полагается знать только хозяйке зеркальца, господа и дамы, попрошу отнестись с пониманием.

Ещё среди гостей была Элизина коллега по работе, госпожа Франциска — мрачная, похожая на камбалу тётка. Разговаривая, она смотрела не на собеседника, а куда-то вбок, и Марте стало интересно: это ж какие храбрецы ходят к ней стричься? И — как она сама-то красится и зубы чистит, например?

Словно почувствовав Мартин интерес, госпожа Франциска надолго не задержалась: дома некормленные принцежабы, простите великодушно, сами знаете, какие они обидчивые. Никодем де Фиссер мигом подхватился и вызвался её проводить, а вскоре и Гиппель посмотрел на отца, кашлянул со значением, отец кивнул и поднялся: им пора на работу, у Элоиза сейчас наплыв клиентов, трудимся и днём, и ночью…

Марта тоже заизвинялась — у неё ведь была намечена отдельная вечеринка, для своих. Недоросли хотели увязаться за ней, но дядя Патрик цыкнул, сидите, мол, нам скоро на электричку. За это Марта готова была простить ему с тётушкой Мадлен и перемывание косточек за столом, и этот дурацкий набор постельного белья — с, представьте себе, мультяшными улыбчивыми дукатами на розовеньком фоне.

Штефан сдаваться не собирался и пробасил насчёт того, что рано ж, время детское, но — вот оно, возмездие! — без лишних слов получил по шее. Дядя посмотрел на него особым, потяжелевшим взглядом и сообщил, что, во-первых, это не Штефану решать, детское или нет, а во-вторых, завтра кое-кому в школу; если же память у некоторых отшибло, то он мигом освежит, только дайте знать. Недоросли сдулись и погрустнели, Марте на минуточку даже стало их жалко.

В гараж она успела за пять минут до первых гостей. Выставила угощение, врубила музыку. Это была закрытая вечеринка, для тех, кого Марта действительно хотела сегодня видеть. И следующие часа два пролетели незаметно, даже та мысль про Нику мелькнула в самом начале, а потом пропала. Всё было шикарно: поздравления, тосты за новорожденную и совершеннолетнюю, Чистюля раскопал в Сети гору прикольных конкурсов, старший Кирик и Натан устроили показательное фехтование на мётлах — турнир века! — потом все фотографировались с Мартой, а когда дошло до танцев, за дело взялся лучший диджей класса, школы и целого города, Седой Эрик!.. И это было что-то, о да!

Марта внимательным взором хозяйки не забывала следить, все ли довольны, не заскучал ли кто. Больше всего переживала за Аделаиду, но та на удивление быстро освоилась: смеялась со всеми, и танцевала, и ну просто отжигала в «крокодильчике»!

И Ника тоже смеялась, подарила Марте фирменную футболку «Имбирной арфы», с азартом играла во всё, что предлагал Чистюля, и, кстати, во время медляка что-то там ему нашёптывала.

А теперь, значит, «всё заметила, но старается не спешить с выводами»? Они поднимались по лестнице: Нике нужно было в туалет, Марта взялась провести. И пожалуйста — пошли откровения.

— С какими именно выводами? — осторожно сказала Марта.

Ника фыркнула и помахала в воздухе пальцем.

— Только не прикидывайся! Я же не дурочка, всё вижу.

Звучало бы убедительней, если б она не так раскачивалась. Последняя банка пива всё-таки была лишней.

— И как он на тебя смотрел! А?!

— Да обычно смотрел, как на всех. Не выдумывай.

— Пф! «Как на всех»! И это ты лучшей, блин, подруге!.. Да если хочешь знать, я у него спросила. Да, взяла и спросила! И он признался! Хотя это и глухому видно. В смысле — слепому. — Она хихикнула. — Ты мне ещё скажи, что ты просто так туда-сюда волосы красишь. Но ему, кстати, нравятся пшеничные. Он так и сказал: «Пшеничные ей больше идут».

— Подожди, — выдавила из себя Марта. — Кто сказал-то?

— Ну здрасьте. Кто-кто, Трюшл… Трюцлш… Короче, Чистюля твой. Дурацкая, кстати, кликуха, у него же имя есть… какое-то. Ф-фу, забыла, вот помнила же — и забыла. За-бы-ла… Марта, — сказала вдруг Ника тихим, жалобным голосом. — Март’. Я сильно глупая, да?

— Не выдумывай, Миллер.

— А ты мне не ври, не надо. Я же и правда всё вижу. Молчи, молчи, я не про этого твоего…

— Он не мой!

— Молчи. Я же понимаю. Ну, что мы не пара и всё такое. Но он такой, Марта… он такой!.. Что я могу поделать, Март’? Это ж не от меня зависит. И Йохан ещё, придурок, зачем он с этой Когут так сразу? Марта, он же каждый её пост лайкает, и селфи эти их, они уже в кино ходили, Марта, хотя какая разница, в кино или не в кино, с Когут или с какой-то другой, просто обидно, понимаешь, обидно, хотя и плевать, плевать, плевать!..

Она закусила губу и отвернулась. Потом рывком прижалась к Марте, ткнулась в плечо. Так стояли на площадке между этажами и ревели в два голоса. Ника — от обиды, Марта от стыда.

Потому что — ну правильно же она всё говорит.

Это не от меня зависит, Ника, не от меня. Просто… так получается.

Прости, пожалуйста. Прости…

* * *

Потом они вытерли слёзы и пошли-таки в квартиру. Пока Ника приводила себя в порядок, Марта решила вызвать ей такси — и попросить, к слову, чтобы Чистюля проводил. Что там он Нике понарассказывал, Марта выяснит завтра… или в любой другой день. Скорее всего расфантазировавшаяся Ника спросила только про цвет волос, а смущённый Чистюля со всем соглашался.

Но если вдруг, внезапно Ника права… тем более пусть едут вместе. Думать о таких сюрпризах Марта сейчас не готова.

У неё, к слову, есть ещё одна нерешённая проблема. И вполне серьёзная. Когда господин Вегнер рассказывал про кости и прочее, знал ли он об их негативном воздействии? То есть не о пассивном: если растереть и влить в драковуху, можно загнуться, — а об активном. Обо всех этих щупальцах, о волне ненависти, которую испускают кости, — знал? А если нет — хорошо же Марта ему удружила!..

Она вошла в гостиную, прикидывая, стоит ли прямо сейчас делать то, что задумала. Всё-таки начало одиннадцатого. Всё-таки у неё гости…

— Марта?

Элиза сидела за пустым, прибранным столом. Была на этот раз не в одном из своих свитеров под горло, и без шарфика, без платочка. Сидела и зачем-то закатывала рукава блузки — точнее, пока только один.

Марта посмотрела на шею — обычная шея. Кожа как будто обесцветилась, и морщины, но что ж ты хочешь, возраст есть возраст, дорогая мачеха.

— Мы на минутку, Нике нужно было в туалет. И… я задержусь, мы с ребятами ещё погуляем, уроки я…

Тут она наконец заметила. Элиза пыталась развернуться, но Марта стояла над ней, чуть сбоку, — как раз так, что и не спрячешь. Да их было много, издалека видно.

Откуда столько, удивилась Марта. Пчёлы покусали, что ли.

Ну да, пчёлы. Только одну руку, только на внутренней стороне — там, где проходят вены.

Куда удобней всего вкалывать иглу — это им ещё несколько лет назад объясняли, на специальных уроках. «Как распознать наркомана» или что-то вроде, название она не помнила.

И сразу стало понятно, почему на столе перед Элизой — бутылочка и ватка.

— А шприц где? — звонким, чужим голосом спросила Марта. — Да не прячь, чего там. Все свои. Одна семья.

Теперь всё было ясно. Это она из-за козлиного козла Будары. Отец вернулся, тот её типа бросил — а мы, тонкая натура, не перенесли, значит, разлуки. Пошли вразнос. Подсели. И откуда ж она только их взяла? А может, Будара и подсадил?

А та встреча в кафе — она рассказала ему, впервые? То-то рожа у него была, как будто живой труп увидал.

Ну да, и навязчивые мысли. Будара принёс яблоки — так давай яблочные пироги печь каждый день. Как будто могла вернуть Будару этими пирогами.

И бельё поэтому не позволяла Марте стирать — чтобы та не обнаружила пятнышки крови.

А отец себя винит. Поэтому и ушёл в ночную, лишь бы лишний раз не видеть.

Ох, мамочки, и что же теперь, как же теперь?!.. Это ведь хуже, чем батя Чистюли, намного страшнее. Сейчас она ещё держится, выглядит прилично, но оно ж ненадолго. И об этом Марта знала не благодаря дурацкому уроку — встречала примеры в реальной жизни, у супермаркета, например, иногда околачивалось двое таких, просили на хлебушек. Один, говорят, раньше был профессором, хотя в это Марта никогда не верила: всему же есть пределы.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала Элиза.

— Ну да! Конечно, куда мне! Подрасту — пойму.

— Марта… Нет никакого шприца. И никогда не было. — Она встала, вскинула руки: — Хочешь — обыскивай. Давай.

— Март’? — позвала из ванной Ника. — Слушай, тут салфетки закончились…

Они застыли друг напротив друга. Элиза так и стояла с поднятыми руками, шрамики на левой темнели, будто древние, тайные письмена. Теперь Марта и сама видела: шприц тут не при чём. Не оставляет иголка такие широкие ранки.

Не отводя взгляда от Элизы, Марта взяла со стола бутылочку. Взглянула на наклейку, свинтила крышечку, понюхала.

— Просто спирт?

— Для дезинфекции, плохо заживают.

Марта покачала головой:

— Какой же он больной псих — твой Будара! Почему ты не расскажешь отцу? Он бы тебя защитил!

— Марта, ты где?.. — Клацнула защёлка на двери, звук льющейся воды стал громче.

— Иди. — Элиза подошла к серванту и подала ей пачку салфеток. — Вернёшься — поговорим. Обещаю.

— Я буду поздно.

— Я дождусь.

Когда Ника была приведена в порядок — относительный, но всё же, — Элиза помогла вызвать такси и протянула Марте несколько сотен:

— Обратно, пожалуйста, тоже возьми машину.

— Зачем? Я вообще с ней отправлю Бена, они недалеко друг от друга живут.

— Пусть будет. Вы ведь ещё не закончили гулять. А мне так спокойнее. — Она заметила настороженный взгляд Марты и спросила: — Надеюсь, ты не думаешь, что я так пытаюсь тебя, например, подкупить?

Именно это Марта и думала, но почему-то промолчала и деньги взяла.

— Что у вас там? — спросила Ника, когда спускались. Шла она уже ровнее, и голос был спокойный.

— Пустяки всякие, — отмахнулась Марта. — Семейное.

Машина пока не приехала, так что они зашли попрощаться в гараж с остальными.

— Ну наконец-то! — крикнул Чистюля. — А твои поклонники тебя, знаешь ли, не оставляют.

Вечеринка угасала: старший Кирик уже ушёл, Аделаида как раз собиралась. Музыку поставили потише и более спокойную, сидели, трепались. А в углу за столом внезапно обнаружились трое мальков. Им уже вручили по куску торта и стаканчику (с соком, очень понадеялась Марта).

— Привет! — сказал Жук, выбираясь из-за стола. — А мы пришли поздравить!..

Торжественность момента нарушил звонок от таксиста: «я где-то рядом, но не могу сориентироваться», — и все дружно отправились на поиски, вскоре, как ни странно, увенчавшиеся успехом. Машина стояла в другом дворе, водитель — лысеющий, с пузиком, стиснутым подтяжками, — развернул на полсалона карту и старательно производил рекогносцировку.

— Ну, я поехала… — вздохнула Ника.

— Подожди. Бен с тобой, проводит.

— Да ладно, я и сама…

— Марта, если Ника говорит, что…

— У кого сегодня день рождения, — возмутилась Марта. — С кем сегодня не спорят, а? Вы, двое, — давайте в машину, вам же всё равно в одну сторону.

Прежде, чем у них хватило духу снова возразить, Марта отсчитала и вручила водителю нужную сумму, а Чистюле пояснила:

— От Элизиных щедрот.

— Ладно, — сдалась Ника, — поехали уже. Она упрямая, только время потратим. Не бойся, не укушу.

Бедный Чистюля фыркнул и залился краской — аж веснушки расстворились. Достойного ответа он не придумал, поэтому просто метнул в Марту красноречивый, многообещающий взгляд серийного убийцы.

Стефан-Николай демонстративно посмотрел на мобильный:

— Ещё час, и только потом она превратится из принцессы в обычную вредную школьницу. Сегодня у тебя ни шанса, Бен, извини.

— Да ты просто завидуешь! — отмахнулся тот. Галантно распахнул перед Никой дверцу, сам, однако же, сел впереди. Балда.

Ну ничего, разговорятся по дороге; оба не из тех, кто способен долго молчать.

— Кстати, о времени, — сказала Марта, когда они вернулись в гараж. — Жук, Пауль, Дрон — вы почему так поздно не дома?

Мальки переглянулись. Жук хотел было что-то сказать, но Пауль опередил его.

— Нам разрешили. Договорились, что переночуем у меня.

— А твой отец? — спросила Марта, и голос её совсем не дрогнул, нет. — Твой отец в курсе, где вы?

— Отец на дежурстве, — пожал плечами Пауль. Он почесал свою пухлую щёку, и Марта снова обратила внимание на эти его зажившие шрамы у запястья и вдоль ладони. Теперь ясно, откуда они взялись. Теперь-то да, всё совершенно ясно.

— Мы не соврали, ребята действительно у меня переночуют. Просто мы хотели именно сегодня вручить.

Он обернулся к Жуку, и тот, кивнув, бережно вытащил из нагрудного кармана коробочку.

— С днём рожденья поздравляем, счастья-радости желаем! — дружно пропели все трое. Стефан-Николай захлопал, Аделаида и остальные присоединились к ним.

Марта поняла, что ей срочно нужно сдуть прядь со лба, а ещё лучше — рукой поправить. Заодно промокнув запястьем глаза. Вот же мерзавцы, растрогали-таки.

Она открыла коробочку и засмеялась.

— Что это?

— Это, — серьёзно сказал Дрон, — амулет. Оберег.

— Обещай, что будешь его носить! — потребовал Жук.

А Пауль Будара просто стоял и смотрел.

Марта подняла оберег повыше, чтобы увидели все. На серебристой цепочке покачивался крупный, янтарного цвета жёлудь.

— Настоящий?

— Настоящее не бывает! — заявил Дрон. — Мы его знаешь как добывали!.. Всей редакцией!

— Могу себе представить! Слушайте, пусть остальные не обижаются, но, по-моему, это самый лучший подарок. Хит сезона! Будет шикарно смотреться с моими единорожками. Мифологический стиль, а?

Марта расстегнула цепочку и надела амулет. Жёлудь был гладким и тёплым на ощупь; казалось, он всегда, с самого рождения, висел у неё на шее, потом потерялся, а вот теперь вернулся к хозяйке.

— Ребята, — вмешалась Аделаида, — а откуда вы знаете об этой традиции? Я думала, все о ней давно забыли.

— Какая традиция? — удивился Седой Эрик. — Жёлудь и жёлудь. Красивая штучка, а ты во всём ищешь двойной смысл.

— Нет-нет, — замахал руками Натан, — что-то такое действительно было, в хрониках, я читал… никак не вспомню… что-то про очищение и перерождение… — Он засопел, потёр пальцами виски. — Совсем из головы вылетело, завтра дома посмотрю.

— Слушайте, — сказал Стефан-Николай, — не хочу показаться занудным, но вообще мне пора. Аделаида, ты как, вроде тоже собиралась? А вы, ребята?

Мальки переглянулись.

— А мы с ними на такси, — сказала Марта. — Чтобы наверняка. Никто не против?

Начались прощания, объятья-пожелания, очередные фоточки на память; наконец Марта вызвала машинку, заперла гараж. Мачехе звонить не стала, она не обязана отчитываться о каждом своём шаге. Просто отправила смску: «Развезу гостей и вернусь».

Они сидели на лавочке и ждали такси, и мальки без умолку тараторили про новый номер, и про пожар в спортзале, и про то, что они в итоге собрали больше всего макулатуры — а значит, всем классом пойдут на «Битву за Конфетенбург».

— Вот я про кино и напишу в газету, — тараторил Дрон. — А ту статью… да не буду я её переписывать! Жук говорит, что это непрофессионально. — (Жук по другую сторону от Марты солидно так кивал и поправлял очки). — Плевать! А её у себя в дневнике выложу. У меня почти сто подписчиков постоянных плюс ещё каждую неделю пару человек заходит. Пусть висит, а?

— Пусть висит, — согласилась Марта. — Слушайте, а чего вы утром-то были такие намаха… гхм… встревоженные? Пауль, они меня к тебе тогда отправили за объяснениями.

— Я не знаю, — сказал он спокойно. Посмотрел ей прямо в глаза, и было видно: не врёт. — Я ведь говорил: оно не всегда от меня зависит. То есть — ни разу не зависит, если честно. Но иногда я понимаю. А иногда — нет. Просто предупреждаю, если могу. Обычно сбывается, иногда — нет.

Уточнять, что он имеет в виду, Марта не решилась, тем более — в арке уже ворочалась и мигала фарами их машина.

Когда Пауль сказал водителю, что им на Трёх Голов, Марта и бровью не повела. Бывают совпадения в жизни, не каждое же воспринимать как знак свыше.

Площадь Трёх Голов находилась в самом центре старого города. Тут был одноимённый фонтан, жутенький, если честно: из чаши торчали громадные заострённые пики, на которые, согласно легенде, когда-то насаживали головы поверженных врагов. Три висели там до сих пор — разумеется, металлические. Из их ртов с громким хлюпаньем била вода.

Раньше всё это подсвечивалось фонарями, но сегодня почему-то горел только один, дальний, у громоздкого, похожего на комод Дворца труда и творчества. Пауль с отцом жили сразу за ним, в пятиэтажном доме старой планировки, с высоченными, должно быть, потолками и просторными окнами.

Марта расплатилась и вышла вместе с мальками. Соврала им, что потом вызовет другую машину, а пока хочет прогуляться.

— Хотите о чём-то поговорить, — угадал Пауль.

Или, подумала Марта, не угадал. Знает.

— Да, на пару слов. Ребята, вы не против?

Дрон с Жуком слишком уж поспешно закачали головами; наверное, всё-таки слегка обиделись.

— Вы не переживайте, — сказал Пауль, когда они остались вдвоём. Над старым парадным висела синеватая лампочка в решётчатом колпаке, чуть раскачивалась на ветру. Лицо у Пауля из-за этого выглядело живым, как будто всё время меняющим форму. — Я у отца денег на подарок не брал. Правда. Я же понимаю. Это мы сами… скинулись.

Ну вот как оно вообще выходит, подумала Марта. Почему у жаб вонючих вроде Трюцшлера и Будары появляются такие сыновья? Разве ж это справедливо?!..

— Я о другом… — Она прокашлялась. Наверное, не лучшее время было спрашивать, но она должна была узнать. Сегодня. Сейчас. До разговора с Элизой. — Эти твои царапины, Пауль… Кстати, давай ты тоже будешь ко мне на «ты», хорошо?

Он кивнул. Смотрел на неё и ждал.

— Твои царапины, — повторила она. — Это… это из-за отца?

Он покачал головой.

— Это от Фокси. Моей собаки. Она была совсем маленькой ещё. А её… — Лампочка металась туда-сюда, тени ползли-перетекали, и Марта не заметила, когда у него на щеке появилась первая слеза. — Её забрали, как всех. Доить, ну, вы… ты знаешь, как оно бывает. А вернули уже другой. Совсем другой. И её пришлось усыпить. Я сам так решил, папа сперва был против. Но… так было нужно. Понимаешь?

Ох, да, вспомнила Марта, Штоц ведь говорил — совсем недавно мальчик лишился собаки.

— Но ерунда же! В смысле: сейчас не сезон. Её не должны были доить, Пауль! Это какой-то бред, ошибка!..

Боже, подумала, краснея от стыда, ну что я несу!..

Подошла и обняла его, просто обняла.

— Теперь, — тихо и грустно сказал Пауль, — всегда будет сезон. Всегда — один и тот же сезон. Сезон Киновари. — Он с невероятной деликатностью высвободился из её объятий, потом вытер слёзы и сжал руки в кулачки. — Ты не понимаешь ещё, но поймёшь. Все поймут.

Он дёрнул плечами, как будто сам не знал, что тут ещё добавить. Ухватил её за руку, пожал и ушёл.

Марта какое-то время смотрела на лампочку, что металась туда-сюда, потом вытерла салфеткой потёкшую тушь и пошла на площадь.

Было начало двенадцатого, не лучшее время для того, чтобы звонить учителю, даже если вы с ним провели какое-то время на кладбище, а сегодня ты передала ему пакет, за который могут влепить срок.

Но она, во-первых, слишком хорошо помнила, как вели себя сегодня кости, а во-вторых… во-вторых…

Во-вторых, ей теперь восемнадцать, а взрослые люди сами себя не обманывают, это глупо, просто глупо.

Она хочет услышать его голос. Предупредить его. Увидеть его? — пожалуй, нет. То есть хочет — но нет, не сегодня. Разве что если он случайно будет проходить мимо. Такое может быть — ведь вот, она случайно стоит на площади Трёх Голов, а он говорил, что живёт где-то рядом.

И всё-таки не позвонила. Отправила смс-ку: «Извините, что так поздно. Вы не спите? Есть срочный разговор».

Сама тем временем обошла вокруг фонтана, поёжилась, когда брызги из раззявленной пасти попали на кожу. Пришла смс-ка о том, что сообщение получено.

И — больше ничего.

Она крутила телефон в руках, стараясь не нажать случайно на клавишу сброса: вдруг именно в этот момент позвонит? А когда действительно позвонил, едва не упустила его в воду.

— Добрый вечер.

— Господин Вегнер, здравствуйте! Простите, если я слишком поздно…

— Марта! — Он засмеялся, как будто с облегчением. — А я-то думаю, чей это номер!

— Ох, у вас же моего не было, да?

— Ну вот, теперь есть. Кстати, ещё раз поздравляю с днём рождения. Видел в ленте и там тоже оставил сообщение.

— Спасибо! Но я, собственно, не поэтому… — Она подавила смешок. — То есть — совсем даже не поэтому. Я насчёт… того пакета, понимаете?

— Это было очень неожиданно и очень… впечатляюще, я бы сказал. Особенно с учётом того, что вся школа последние дни стояла на ушах. Ты знаешь, кто его принёс?

— Да нет, откуда. Я просто нашла его среди других пачек, споткнулась — а он тяжёлый, я подумала — какой-то шутник принёс кирпичи, а потом открыла, ну и…

— Это не страшно, — сказал господин Вегнер. Голос у него был мягкий, бархатный. Как кошачьи лапки. — Все пачки фотографировали, выкладывали в общую группу. Найти будет несложно.

Марта сделала ещё один круг у фонтана. Смотрела на окна домов — на те, что светились. Пыталась представить, в котором из них сейчас не спит господин Вегнер.

Как-то совсем забыла, для чего, собственно, звонит. А с другой стороны — он же работает с костями не первый год, да? Наверняка знает о них больше, чем она когда-нибудь будет знать.

Вот последняя его фраза смутила Марту намного сильнее.

— Я думала, вам это для себя. Не для егерей.

— Ну конечно. Но если узнаю, кто принёс, может, смогу получить ещё. Для экспериментов мне этого материала хватит надолго, но скорее всего потребуется дополнительный. К слову, ты что-нибудь сумела выяснить насчёт драконьих падений в Ортынске?

— Пока в основном слухи, чепуха всякая. Если бы я лучше понимала, что именно нужно… Господин Вегнер, а чересчур будет, если я попрошу вас рассказать немножко больше? Обещаю никому…

Он снова засмеялся. Вот бывают же люди с таким мелодичным, чистым смехом! Откуда они только берутся!

— Верю, Марта. Верю, что никому не расскажешь. И знаешь — я сам думал о том, чтобы раскрыть тебе чуть больше. Тебе наверняка будет интересно. А мне… если честно, мне иногда очень не хватает человека, с которым можно поговорить по душам. Посоветоваться, поспорить. Но, — добавил он насмешливо-строгим тоном, — попрошу не забывать: в пределах школы мы с тобой учитель и ученица. Никаких поблажек. Никаких посторонних разговоров. И никакой фамильярности, а то меня уволят в два счёта, к чёртовой бабушке. Учти: от твоей осмотрительности, таким образом, будет зависеть не только моя карьера, но и судьба всего человечества.

— Постараюсь оправдать доверие, — в тон ему ответила Марта.

Они засмеялись, теперь уже вдвоём. Это было потрясающее чувство: смеяться вместе с ним.

— Ну, спокойной ночи, Марта, — сказал наконец Виктор Вегнер. — Буду ложиться, завтра рано вставать.

— И я тоже скоро буду, — соврала она. — Спокойной ночи, господин Вегнер.

Ещё раз огляделась — вон там, решила, он мог бы жить в той угловой, под крышей. Оттуда ближе к звёздам, а по утрам хорошо видны старые часы на башне — всё, что осталось от ратуши. Они не бьют и не ходят, но всё равно сверху должны выглядеть красиво, особенно на рассвете, когда солнце золотит стрелки.

Потом она взглянула на собственные часы и, вздохнув, ещё раз взвесила все «за» и «против».

Хотя что там было взвешивать! Сегодня её вечер, её ночь. Ей всё удаётся. И откладывать на завтра не стоит. В конце концов, ей ведь по дороге!

Так что она развернулась и поспешила на кладбище.

* * *

— «Экстренное сообщение, — жестяным голосом бубнил приёмник в домике сторожа. — На триста семьдесят втором году жизни умер один из выдающихся граждан нашей страны, Эльфрик Румпельштильцхен. Ветеран трёх Крысиных войн, кавалер всех семи Киноварьих подвязок, в последние годы он являлся бессменным и незаменимым министром финансов при нашем мудром правителе. Его талант, изобретательность, безоглядная преданность общему делу давно уже вошли в легенды. Именно Эльфрик Румпельштильцхен сумел вопреки всем экономическим блокадам и прочим бессмысленным ухищрениям заморских держав наполнить нашу казну звонкой монетой. Весь наш народ, всё правительство, кабинет министров и сам Главнокомандующий склоняют головы в молчании перед гением покойного. Скорбь о нём лишь утвердит нас в желании до победного конца сражаться за наши светлые убеждения и ценности, нести мир и процветание неблагодарным соседям. Так — победим!»

Приёмник прокашлялся и продолжал:

— «А теперь о других новостях. В связи с переориентацией государственной экономики во всех областях страны временно приостановлены уборка и складирование соломы. Излишки заготовленного сырья будут по мере возможности утилизироваться с тем, чтобы расчистить склады. Что до посевной кампании…»

— Ну вот, — сказал другой, живой голос. — А я Гиппелю ещё когда говорил. Предупреждал. Да кто ж Михала слушает? Что Михал может толкового рассказать, да?

Из-за домика вышел, поддёргивая штаны, крохотный щуплый старичок в серой безрукавке. Подвигал носом, полуприкрыв глаза. Смачно чихнул.

— О, — сказал. — И то правда.

Потом он обнаружил Марту и комично вскинул брови:

— А ты, красавица, что здесь забыла? На негру ты не похожа, на пороховницу тоже.

Пороховницами и пороховниками звали клиентов Губатого — тех, кто втирал в дёсны «порох». В основном это были молодые ребята, всяческая богема, как бы творческая молодёжь. Ника полгода, ещё до Йохана, встречалась с одним пороховником, так что Марта была наслышана о той тусовке. Ширяться и ходить за вдохновением на кладбище — спасибо, как-нибудь без неё.

А неграми звали негромантов и негроманток — тех, кто пытался по найденным в Сети руководствам, якобы сканам из древних манускриптов и тому подобной лабуде, возвращать к жизни мёртвых. Эти были, в принципе, безобидные: могилы не раскапывали, в склепах гробы не взламывали. Устраивались рядом, чертили черепашьим когтем на земле или мелом на полу склепов очень могущественные и крайне тайные символы, сжигали клочья паутины, шерсть морских свинок, коконы бражников, читали вслух стишки без ритма и смысла, плевали на ладонь, потом втирали слюну себе в лоб и раскачивались, закатив глаза. Однажды Чистюля с Эриком и Натаном решили проследить за такими; притаились неподалёку, а потом пуганули в самый ответственный момент. Негры драпали так, что едва не своротили пару древних памятников.

— Я, — сказала сторожу Марта, — к отцу.

Старичок крякнул, приосанился и зачем-то разгладил жидкие усики над верхней губой.

— Ага, — кивнул. — И где ж он лежит? Ты погоди, я сбегаю за фонарём и проведу. Хотя время, скажем прямо, ты выбрала не самое удачное. Но… понимаю, я за эти годы всякого насмотрелся и наслушался. Недавно?.. Родные хоть остались?

Говорил он с этаким рутинным сочувствием, даже без особого любопытства. Просто человеку ночью на дежурстве скучно, а тут оказия.

— Вы не поняли, — вежливо сказала Марта. — Мой отец работает на ночной смене, у господина Гиппеля.

Старичок замер на полпути к двери, обернулся.

— Ах, — произнёс, — в этом смысле.

Он покашлял, с пристальным вниманием разглядывая носки своих ботинок.

— Тогда тебе прямо по аллейке, знаешь, где часовня и старые склепы? Не заблудишься, они там скоро займутся очередной решёткой, увидишь и услышишь. Фонарь дать?

— Спасибо, — сказала Марта, — я без фонаря.

Возле старых склепов — она это видела даже отсюда — горели огни. Переносные лампы на высоких штативах, как выяснилось, когда Марта подошла поближе.

Вдоль забора стояли ещё не крашенные решётки. Узкие, в размер двери.

Несколько человек в оранжевых спецовках как раз тащили одну такую к распахнутому склепу. Отец Марты стоял у входа и руководил. Рядом расхаживал Гиппель, с кем-то ругался по телефону.

— Да плевать, — взмахивал он локтём, — и на планы, и на распоряжения. «Что в моих силах», ага. Так над временем и пространством я не властен, не сложилось как-то, знаете. Откуда я вам возьму?.. Кого? Куда?! Вот именно туда себе пусть и засунут. Тут с подвисшими бы разобраться. А нет мест, господин Гёррес, и так уплотняю по максимуму. Пусть в другой какой-нибудь… да плевать, год назад находили… Ах, поменялась политика, новые директивы? Их пусть тоже, туда же… мы тут эти самые директивы оценили и распробовали. Вам самому количество несчастных случаев по городу за последнюю неделю ни о чём?.. Я откуда?!.. Так они ж потом куда, по-вашему, попадают? А вы мне про места. Ага. Именно! Вот прямо сейчас, ударными темпами и готовим. Чтоб хотя бы по лампочке людям, матрасы какие-нибудь… ну да, людям, а кто ж они, по-вашему? В общем, скажите там мэру — а надо будет, я и сам, не из пугливых, ничего, — скажите, чтобы там даже не думали. Пускай разворачивают и двигают в Истомль или Урочинск… Уже? Ну, я не знаю, в другие города, не моё дело разбираться с перевозками…

Отец между тем заметил её. Вскинул брови, махнул рукой рабочим, чтобы справлялись без него.

— Марта? Что-то случилось?

— Нам нужно поговорить, — сказала она. — Это важно.

Отец оглянулся на Гиппеля, тот кивнул, мол, всё в порядке, идите, разговаривайте.

Они отошли подальше от склепов, чтобы не перекрикивать шум, там как раз включили сварочный аппарат.

— Это насчёт Элизы. Я видела её вечером… её руки. Пап, надо ей помочь. Нельзя так. Может, ты на неё сердишься, ну, за Будару, только это совсем скверно. Даже я её простила… хотя она ехидна, конечно, та ещё.

— Не переживай, — сказал он спокойно. — Это было первые несколько дней. Пока яблоки не начали действовать.

— Яблоки? При чём тут яблоки? Я говорю про Будару! Он мстит ей! А яблоки так, для отвода глаз.

Отец покачал головой:

— Без яблок, Марта, всё было бы намного хуже. И он помогает их достать. По городу было распределение, на вернувшихся, но ты же знаешь, как это бывает: воруют, перепродают втридорога… А Будара достал и приносит, бесплатно. Элиза его попросила, объяснила, в чём дело.

— Так это для неё? Она где-то подхватила проклятие? А яблоки — типа молодильные, сдерживают эту гадость? Поэтому ранки так плохо зарастают? Вот почему пятна на белье, на кресле и на покрывале в гостиной?

— Нет, — сказал отец. — Не поэтому. Пятна из-за меня, Марта. Просто пуля прошла насквозь.

Странно, удивилась Марта, наверное, он устал. Заговаривается. При чём тут какая-то пуля?

— Думаю, — пояснил отец, — по крайней мере, пятна со временем пройдут. Запах же прошёл.

— Какой запах? Что ты выдумываешь?!

— Пороховой запах. Он долго не проходил, я боялся, что это навсегда… хотя тут уже и не знаешь, что такое «навсегда». В общем-то, поверь, всё выглядит не так страшно, как себе представлял. Со снами я умею справляться, спасибо предыдущей войне. С голодом сложнее, но Будара помогает и помогать будет, выхода у него нет. Он ведь любит Элизу. А ты… ты теперь взрослая, Марта. Плохо, что всё так… но я по крайней мере с вами.

Она потрясла головой. Их тут спаивают чем-то? Дают драковуху за сверхурочные? Что за бред он несёт?!

— Главное, что ты должна помнить: я никогда не причиню тебе вреда, ни малейшего. Считай, я просто вернулся с болезнью. С хронической болезнью. Я и сам пока не очень понимаю, чего ждать дальше, мне сказали, такое случилось впервые за многие годы, у местных врачей просто нет опыта. Мне повезло, Марта. По сути, нам всем очень повезло.

— Я не верю, — сказала она тихо. — Почему пуля? Зачем пуля? Откуда могла взяться пуля?! Ты же ехал работать водителем, папа! Обычным водителем!

— Официально всё так. Когда едут туда, говорят, что на заработки. Водителями. Строителями. Механиками. Кем угодно. И поэтому, когда возвращаются с ранениями, это — производственные травмы.

— То есть, ты не знал, чем будешь заниматься?

Он рассмеялся механическим, пустым смехом. Как радиоприёмник, если бы тот умел смеяться.

— Конечно, знал. И Элиза знала. Да многие здесь знают, такого не утаишь. Но это такая хитрость, понимаешь. Приём, финт. Официально мы не вмешиваемся. Нас вообще там нет — официально.

Марта почему-то вспомнила, как странно разговаривала с ней сегодня бабушка Дорота. И эти её долгие паузы перед ответами на самые обычные вопросы…

— То есть, — сказала Марта, — ты воевал за рекой. Не просто водил машины. Стрелял. Ты стрелял, папа?

Он развёл руками. Теперь Марта заметила пятнышко у него на груди, слева. Крошечное, но ещё вечером, когда сидели за столом, рубашка была чистая.

— В меня стреляли, я стрелял. Обычно мне везло, я вообще везучий. И реакция у меня хорошая. Но один раз, видишь, подвела.

— То есть, ты… они… Тебя что… убили?

Он улыбнулся шире.

«Финт», вспомнила Марта. «Приём». «Хитрость».

— Нельзя, — сказал отец, — убить тех, кого там официально не было. Есть силы более могущественные, чем пуля. Чем сама смерть.

Он шагнул к ней, протянул руку:

— Вот, проверь сама, не бойся. Температура у меня чуть ниже, чем у обычного человека, мне не обязательно дышать, но во всём остальном — это я. Ничего не изменилось, Марта. По сути — ничего.

— Ты стрелял, — сказал кто-то чужой её голосом. — Ты был там и стрелял. В людей.

— В псоглавцев, Марта! Они не люди. Если бы ты только видела!..

— В людей, — сухо повторил этот кто-то чужой. — В маминых соотечественников. В тех, кто живёт рядом с бабушкой Доротой. Может, и в бабушку Дороту? Если бы тебе попалась бабушка Дорота, ты бы стрелял и в неё? Если бы тебе за это заплатили? Если бы это были по-настоящему большие деньги — ты бы выстрелил?

Он, кажется, что-то пытался сказать, но Марта не слушала.

— Это очень смешной трюк, папа. Бросить нас на полгода и уехать типа на заработки. За большими деньгами, а? Наверное же, ради меня и Элизы? Слушай, а в скольких надо было выстрелить, чтобы я в следующем году училась в универе? Может, мне тоже?.. Съезжу, заработаю сама. За лето, на каникулах? Я пока не умею — так ты мне покажешь. И Элизу с собой возьмём: семейный бизнес, знай наших! Заодно проведаем бабушку Дороту. Ну что, что ты молчишь?! Ты же мёртвый, а не немой! Давай, скажи что-нибудь, давай, давай, давай!..

Он всё-таки шагнул и обнял её, кажется, продолжая что-то говорить. Просто она не слышала.

Но и не пыталась оттолкнуть. Стояла так пару мгновений, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не прорвалось наружу то, что разрывало её изнутри.

Не слёзы, нет. И не стыд.

Слепая, белоснежная ярость, желание сделать ему больно — точнее, вернуть ту боль, которую он причинил сейчас ей.

Потом отец вдруг вздрогнул и отшатнулся с гортанным, хриплым криком.

Не сумела, подумала Марта. Не сдержала.

Он смотрел на неё изумлёнными глазами, лицо исказилось, как будто это было и не лицо вовсе, а маска из теста, по которому вдруг мазнули невидимой пятернёй. Пальцами он коснулся отворота своей рубашки — и с шипением отдёрнул их. Теперь там было не только пятнышно, но и косой, V-образный след, расходившийся от груди вверх, к шее.

Лишь сейчас она почувствовала жар у себя на коже, потянулась и вытащила наружу вещицу, о которой совершенно забыла. Подарок мальков. Обычный жёлудь на серебряной цепочке.

На цепочке, которая прожгла отцу рубашку и, кажется, оставила след на коже.

— Что это? Откуда оно у тебя? — спросил он растерянно. Расстегнул пуговицы, провёл подушечками пальцев по ожогу. — Жжётся, — сказал с детской какой-то обидой. Лицо у него стало прежним, как минуту назад. — Очень жжётся, я уже давно не чувствовал ничего такого… кроме, может быть, голода… тогда, до яблок.

Она попятилась, не выпуская из рук цепочки. Держала перед собой двумя руками, хоть это было и не очень-то удобно.

— Кто ты? — прошептала. — Если ты просто умер, почему… почему это?.. — Она кивнула подбородком на его шрам, уже начавший чернеть.

И вот тогда отец рассказал ей всё. Всё до конца.

* * *

Домой её отправили на машине, Гиппель сам вызвался отвезти. По дороге ему тысячу раз звонили, но он сбрасывал звонки.

Начался дождь, и улицы лежали пустые, тёмные, только в проёмах дворов порой мелькали какие-то тени. Чаще — похожие на людей, но не всегда только на них.

— Это чудо, — сказал Гиппель в конце концов. — Если оставить за скобками, почему он поехал… и всё остальное… то, что он уцелел — это чудо, Марта.

Она молчала и смотрела прямо перед собой.

— Впереди тяжёлые времена, Марта, — зачем-то добавил Гиппель. — Но ты не переживай, по крайней мере яблоки мы будем ему доставать. Если не этот чмошник Будара, то я по своим каналам. Мы своих не бросаем, Марта. А во время полнолуния, в самые тяжёлые для него ночи, отец будет жить у меня. В смысле — на кладбище, я уже договорился с Михалом. Будет его подменять. К этому просто надо привыкнуть, Марта. Хочешь правду? — он торопливо повернулся к ней. Марта дёрнула плечом, и Гиппель, разумеется, расценил это как «да». — Мне и самому было сперва не по себе… ну, когда узнал. Мы же всё по газетам, по фильмам… осиновые колья, серебро, распятия, кровавая диета — классический набор, а? Но это ерунда, Марта. Это как про больных пиноккиозом или синдромом Дулиттла все думают чёрт знает что. А они обычные люди. И он обычный человек, просто попал в переплёт. А ещё он мой друг. И твой отец. Понимаешь? Наверное, нужно было рассказать раньше — и про заработки, и про остальное, просто мы все любим тебя, Марта. Мы тебя берегли… может, и не стоило так, ты уж извини.

— Да ничего, — сказала Марта. — Вам не за что извиняться. Если по-честному, я, наверное, всегда знала, зачем он поехал. Просто не хотела себе в этом признаваться.

Они остановились во дворе, опять зазвонил телефон.

— По крайней мере, — сказал Гиппель, — он вернулся. Это самое главное.

— Да, — ответила Марта. — Он вернулся.

Телефон звонил и звонил.

— Извини, — шепнул Гиппель. — Это мэр, уже раз четвёртый. Надо отвечать. — И уже другим тоном: — Доброй ночи, господин Баутц, простите, что не сразу взял трубку…

Он протянул ей зонтик, но Марта покачала головой, не сахарная, вам важнее, — и выскочила наружу. Тут идти-то было два шага, ерунда совсем.

Вымокла, конечно, до нитки. Элиза отправила её немедленно в душ, налила чаю и расстелила постель. Сама до сих пор не ложилась, ждала. И ни словом не попрекнула.

Только пожелала уже из-за двери спокойной ночи. Марте даже на минутку показалось, что это не Элиза там, а мама; ерунда, конечно, их голоса в жизни не спутаешь.

Перед сном она сняла полотенце, чтобы просушить волосы, — и ахнула. Когда мылась, они ещё были того, прежнего цвета, а вот теперь снова пожелтели, даже как будто слегка мерцали во тьме.

Пшеничные волосы. Подарок, который оставил ей мёртвый дракон. Его метка.

ЭПИЛОГ. Три волоска

А ночью ей приснилось, как отец играет на флейте. Он сидел в домике сторожа Михала, на столе перед отцом стоял змееголовый кувшин. Отец прикладывал флейту к губам, перебирал пальцами, но голос её звучал нечётко, как будто транслировался по Сети и связь всё время рвалась.

Марта слушала и вспоминала-представляла себе то, о чём он рассказал ей сегодня на кладбище. И то, о чём не рассказал, тоже.

В какой-то момент она словно оказалась в теле отца. Её везли в тёмном, холодном фургоне, битком набитом другими, такими же как он-она. Тела лежали на носилках, а носилки были зафиксированы на стеллажах: в несколько ярусов, от пола до потолка. На лицо Марте капало что-то вязкое. Слёзы, подумала она, чьи-то слёзы.

Везли долго, и Марта точно знала, что снаружи сейчас ночь и они въехали в город. Потом услышала колокола. Не тревожные — просто отбивающие очередной час.

Фура заходила ходуном, затряслась. «Едем по булыжнику, — сказал кто-то. — Уже совсем близко».

Но прошло полчаса, не меньше, когда наконец они остановились. Лязгнули засовы, распахнулась дверь, всё пространство внутри залило белым, мёртвым светом. Вдоль стеллажей пошли какие-то люди в форме, у их ног двигались грубые, мохнатые тени, рвались с поводков. Люди одёргивали их, светили фонариками в лица лежавших, тыкали зачем-то палками под рёбра — не больно, просто проверяли. Ещё бы, подумала Марта, принялись щекотать пятки.

Снаружи тем временем происходило какое-то движение. Наконец эти, в форме, стали брать по очереди носилки, вытаскивать и что-то там с ними делать. Иногда возвращали обратно, иногда нет.

Когда дошла очередь до Марты, её тоже вынесли, но отставили в сторону, туда, где уже ждали другие носилки, и немало. Она лежала, чуть наклонив голову, так что видела всё. Странную фигуру, намалёванную прямо на асфальте, подсвечники по краям, с застывшими потёками воска и ярко пылавшими свечами. Видела, как, вынув из клеток, подносили к чаше очередные бьющиеся тельца. Клеток было много, в воздухе стоял пряный смрад зверинца.

Потом вдруг запахло лимоном. Эти, в форме, расступились и вообще как-то подобрались. Даже тени перестали рваться с поводков и присмирели.

Марта услышала цок-цок-цоканье. Как будто шёл козёл или ослик, но это, конечно, был никакой не ослик. Это ковылял человечек в подбитых подковами высоченных сапогах. Росту в нём было примерно столько же, сколько в Жуке или Пауле, но перед Мартой стоял не мальчик, а взрослый мужчина. В сером мундире, застёгнутом на все пуговицы; с широченной зелёно-пятнистой лентой для наград, на которой висели семь орденов Киноварной подвязки — и ещё восьмой, уникальный, алмазный. Лицо человечка было совершенно не запоминающимся: если бы не его рост и не лента с орденами, Марта, пожалуй, не узнала бы его, даже столкнувшись нос к носу.

Впрочем, нет, была ещё одна черта, которая не сразу бросалась в глаза — но зато после врезалась в память намертво. На голове человечка застыл приглаженный, плосковатый чёрный парик, но сквозь него наружу пробивались три волоска. И волоски эти были не чёрные, а кроваво-алые, аж слегка светились в темноте.

Время от времени человечек машинально вздёргивал руку, словно хотел пригладить эти волоски, но тут же отводил ладонь и морщился. Он вообще двигался рывками, по-птичьи, и голову склонял так же: чуть набок, сверкая тёмным глазом.

— Эти? — спросил человечек, остановившись над Мартой.

Кто-то из свиты кивнул и забормотал насчёт того, что да, простите великодушно, однако ж опять необходимо ваше непосредственное вмешательство. Простым ритуалом ничего не добиться; вот, к примеру, здесь у нас ветеран, слишком, понимаете ли, опытный, по всей видимости, что-то такое было у него в прошлом. Да вы и сами знаете, мы ведь уже с такими сталкивались несколько раз.

Он стоял и смотрел, чуть покачиваясь с пятки на носок, заложив руку за лацкан мундира.

— Лимон, — велел наконец человечек. Ему подали лимон, тут же при нём нарезали, воткнули в один из ломтиков изящную двузубую вилочку. Человечек взял её двумя пальцами, шевельнул ноздрями, затем положил ломтик на язык и принялся жевать, не спуская глаз с Марты.

Это длилось с полминуты, человечек жевал и жевал, затем вдруг наклонился вперёд и плюнул Марте в лицо. Растёр слюну по лбу и щекам, пальцы у него были холодные и липкие, с длинными ногтями, которые оставили на коже ранки.

— Никто, — наставительно сказал человечек, — никто не смеет умирать, если мы ему запретили. И никто не будет умирать. Даже если его убили.

Он пошёл дальше, а Марту словно бы что-то вышибло наружу, она взлетела над телом отца и увидела, что вся площадь, весь внутренний двор заполнены такими же носилками. На них лежали силуэты, иногда неполные, без руки или ноги, или со странными обводами тел, как будто их составляли из разных, несовместимых частей. Человечек шагал вдоль рядов, свита тащилась за ним, то и дело подавая новые дольки лимона. Он останавливался у каждых носилок. Жевал. Плевал в лицо лежавшему. Растирал ладонью слюну по лбу и щекам. Шёл дальше.

Только один раз он остановился на полушаге. Замер, вывернул вдруг свою худенькую шею, и посмотрел вверх, прямо туда, откуда следила за ним Марта.

И лишь тогда ей стало впервые за весь сон по-настоящему страшно. Она рванулась прочь — и сама не поняла, как оказалась высоко-высоко над Ортынском. По-прежнему была ночь, но — Марта знала это — нынешняя, а не тогдашняя ночь. Она летела над городом и видела Недлинку и Чертанную, и краешек чёрного, влажного леса, и дороги, и дома, а в домах — спящих людей. Она видела, как ворочаются в своих постелях мальки-вреды, как вздрагивают с каждой чистой нотой, добытой отцом из флейты. Как сны их клубятся, вспыхивают изумрудными прожилками, а то — начинают вдруг вращаться, словно крохотные смерчи.

Марта знала, что поутру все они забудут об этих снах. И знала, что это очень, очень плохо и опасно.

А потом ей приснились псоглавцы. Не те, кого она знала когда-то — другие. Те, кто жил сейчас за рекой. Те, с которыми встречался отец. Страшные. Хитрые. Чужие.

Она не сомневалась, что это — они, но не могла толком рассмотреть ни лиц, ни фигур. Просто сплошные силуэты в тумане.

Она ещё не знала, что этот сон будет возвращаться к ней снова и снова. Снова и снова Марта будет пытаться разглядеть их лица. Всякий раз — безуспешно.

И так — до того самого дня, когда псоглавцы появятся в городе.

7.09.14–16.05.15 г., Киев.

Content

Порох из драконьих костей
Владимир Аренев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Первый звонок

Глава первая. Драконьи кости, пшеничные волосы

Глава вторая. Кувшин и флейта

Глава третья. Военный совет

Глава четвёртая. Осмотр и выводы

Глава пятая. Цыплёнок по-тульски

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Наливные

Глава шестая. Что написано пером

Глава седьмая. Большие скидки

Глава восьмая. Новая мода

Глава девятая. Крысиный яд

Глава десятая. После наступления сумерек

Глава одиннадцатая. Рекорды

Глава двенадцатая. Пена и пепел

Глава тринадцатая. Дорогие подарки

ЭПИЛОГ. Три волоска