Станислав Росовецкий

У друкарей и скоморохов

Историческая повесть для подростков

Глава первая. В ней читатель знакомится с юным москвичом Ваской, а сам Васка — с походным скоморохом Баженом

Если Васке доводится где увидеть живой огонь, он отворачивается, боясь заплакать. Три года, как в большом московское пожаре погибли его родители и сестрёнка, а он все страшится злого огня, и во всей работе, в которую запряг его благодетель, дядька Гаврила, нет для него ничего горше, чем утром растапливать печь. А благодетель Васкин — это резчик государева Печатного двора одинокий вдовец Гаврила Осипов. Пожалел он сироту, взял к себе в сына место, пообещал выплачивать налог за его обгорелый двор, а главное — обучить своему ремеслу. И на Печатный двор со временем устроить; не в резчики, конечно, — то мастерство великое, — но, к примеру, в батыйщики, краску на набор набивать. А ремесло у печатников у всех честное, чистое, здоровое, денежное, а потому и завидное многим…

Обижаться нечего, выучил кое-чему Васку мрачный резчик: и грамоте (быстро, накрепко и почти без битья), и как расписывать красками заставки в книгах и иконы печатные, и как знаменить даже, то есть рисунок наводить. Брал с собою на Печатный двор, показывал все тамошние дива дивные и Васку нужным людям показывал: вот-де помощник мой, придет время, глядишь, и попрошу вас, мастера, поручиться со мною за него, чтоб на случившееся выбылое место приняли… За все эти благодеяния благодарить надо. И на то, что в ремесле своем помогать себе заставляет, пенять разве можно? А вот по хозяйству… Поспать некогда, а выспаться — разве что в большие праздники, когда дядька Гаврило в лучшей шубе и в шапке с вытертым соболем отправится в гости.

— Хоть бы праздник скорее! — вздохнул Васка, изо всех сил, чтобы не заснуть, таращивший глаза. Он сидел один в клети и расписывал разными красками листы, которые сам же три дня печатал вручную, притирая их один за другим гладкой косточкой к резной, черной краскою намазанной доске.

Верно, уж сотую (а может быть, и тысячную) Владимирскую богоматерь раскрашивал паренёк, и руки помнили свое дело, но голова вдруг сама падала на грудь, а как поднимал её с усилием, в ушах начинали спорить чужие голоса, и виделось невесть что. Вот и сейчас вместо суровой Матери Божьей глянула с листа его, Васкина, в пожарном огне пропавшая мамка, и он испуганно отдернул кисть от её милого лица.

Васка сощурился, опрятно положил кисть на край стола, вышел через сени во двор и, поежившись, окунул лицо в бочку с дождевой водой. Отряхнулся, поднял сразу посвежевшую голову: голубое, чистое распахнулось вверху небо, и медленно плыли по нему белые апрельские облака. Не глядя, видел вокруг всё тот же серый и черный, прискучивший забор. Повернулся уже ко крыльцу, когда услышал, что в ворота стучат.

Стук был точно такой, как у дядьки Гаврилы, поэтому Васка без оклика отодвинул засов. Тут же мимо него проскользнул чужой, незнакомый парень и, подбоченившись, встал так, будто собирался выталкивать малого со двора.

— Ну, здравствуй, хозяин.

Васка и себе отступил во двор.

— Ворота-то закрой, хозяин, — совсем уж откровенно смеялся над ним гость. — Ты что же, немой?

— Отчего ж, — выдавил из себя Васка и, озлившись, крикнул. — А тебе чего тут?

— Мне до бывшего хозяина двора, мастера Гаврилы, дело имелось. Не знал, что мастер двор свой продал. Или…?

— Тут и живёт.

— А ты кто ему будешь?

— Я Васка Березанский, сирота. Долго рассказывать… А дядька Гаврила сегодня на службе. Скоро на обед придёт, вот я и подумал, что он колотится.

— Коль скоро, подожду. А ты так и будешь меня на ветру держать? Забыл, — дурашливо, будто взрослому, поклонился парень. — Меня кличут Баженкой Любимовым, чином я скоморох боярина государева, князя Ивана Борисовича Хованского.

— Что ж платье на тебе не скоморошье? — хмыкнул Васка.

— Не на промысле ведь, а скоморохи мы походные. В походе и оболокусь, как придет деловая пора. Ну, брат, веди в горницу и расскажи, как у мастера Гаврилы оказался. Ох, и люблю же я всякие повести слушать!

Подумав, Васка повел его в горницу. Скоморох небрежно перекрестился на образа, сел на лавку и белозубо улыбнулся Васке. Тот глядел на весёлого во все глаза: кудряв тот, черноус, и подумалось мальцу, что таких вот улыбчивых, добрых красавцев должны любить все: кони, собаки, дети, бойкие московские девицы.

— Кваску не хочешь ли?

— Тащи. — Угостившись, гость снова спросил. — Так откуда ты сюда заявился?

— Долго, говорю тебе, рассказывать. В великий пожар, как полыхнуло в Ипатском переулке, днём…

— Я тогда в походе был. Вернулся к зиме — весь Китай и пол-Кремля черны стоят, — все так же улыбаясь, вставил Бажен.

— А я с ребятами соседскими играл, да и забежали тако далеко, на Никольскую, за Печатный двор. Тут как зазвонят, как занабатят все колокола на Москве — в ушах загудело. Гляжу, а с Зарядья прямо стена огня идет, а ветер так и срывает с земли…

— Если в злую бурю попадешь или на большом пожаре, то же самое, надобно лечь на землю и за неё держаться, чтобы ветер под себя не подпустить, а пустишь — сорвет и понесёт неведомо куда, на погибель… Так, дальше!

— Мы с Денежкой, да с Петюнькой-заикою пальцы в рот и глазеть, известное дело. Тут бежит старичок, в полах шубы путается, шапкою нам машет. «Ребятки! — вопит. — Давайте со мной, государево добро спасать!» Навстречу ему из подмоста сторож с палкой выскочил, палку бросил и давай ворота Печатного двора отпирать. Отпер, мы с Денежкою туда, а Петюнька забоялся, верно; больше я его не видел.

— Что ж за добро было?

— Да всё печатные снасти. Ящички с литерами (ну, как оно прозывается, я уж после прознал, а тогда чуть руки мне не оторвали — до того тяжелые!), ларцы с грушевыми заставками, доски грушевые же, на них евангелисты вырезаны. А старичок, что нас позвал, был мастер государева Печатного двора Кондратий Иванов. Кричал на нас, на сторожа, чтоб шевелились. Пуская, дескать, каменный Двор весь выгорит, пусть даже станы его расписные, на которых книги печатают, пускай-де и они сгорят, — все-де за месяц вновь обстроится и сделается. А вот если буквицы, заставки да доски те резные погорят — их и за двадцать лет опять не собрать. И как перетащили мы тот припас в каменный глубокий погреб, сторож опустил над собою железную дверцу, и пересидели мы там с иными набежавшими людьми весь пожар.

— И как вам там было, в погребе?

— Душно гораздо, а дверца от жару посередке светиться почала. Я на то и не зрел: после беготни да суматохи о своих вспомнил — а куда денешься?

— И что твои?

— Что, что… Огонь там стеною шел, сказано ведь. Всех поел, схоронить было нечего. Что вспоминать?

— Отец твой кто был?

— Батька мой был малорус из Киева. Он из казаков полку Сагайдачного — знаешь? — из тех, которые не захотели с русскими биться и остались в Московском государстве. Отец к деду Ивану в зятья пошел. Дед Иван — зеркальщик, и батька мой ремесло то перенял. Дед сам, баба и тетки в моровое поветрие померли, я мал ещё был.

— То-то слышу: выговариваешь ты мягко этак! Малоруса сынок… А двор отецкий за тобою? Тягло платишь?

— Гривна в год, дядька Гаврила платит. Только сдал он мой двор пришлому бондарю.

— Если мужик там построился, не видать тебе своего двора. Плохо дело… Лет-то тебе сколько?

Васка поднял глаза к потолку. Ответил не сразу:

— Выходит, тринадцатый.

— Скоро и женить тебя можно будет, — рассмеялся скоморох. Тут же посерьезнел. — Чему ж тебя Гаврила Осипов учит? Грамотен хоть?

— Грамотен, — важно отвечал Васка. Вздохнув, добавил. — Больше домашнюю работу работаю.

— Только ли? Мне его домашнее ремесло ведомо. Небось, тебя в него и запряг. Ну и как тебе тут?

— Скучно. Горшки да горшки, да метла. Носа на улицу к ребятам не высунешь.

— Играть тебе, брат, уж не придется… А с твоим занудою какое может быть веселье? Тут с тоски задавишься.

И гость скорчил смешную рожу, очень похожую на насупленное лицо дядьки Гаврилы, и даже пожевал сердито губами. Васка прыснул. Скоморох, довольный, продолжал:

— Не всё же тебе городской вонью дышать. А не хочешь ли…?

Оба прислушались. Да, в ворота стучали. Васка сорвался с места и умоляюще посмотрел на весёлого. Тот кивнул и вышел вместе с ним на двор.

Увидев Бажена, хозяин забыл выругать Васку за то, что без него пустил чужого. Прищурился, всматриваясь, пожевал губами (точно так, как только что показывал скоморох), присел и вдруг вскричал тонким голосом:

— Ах ты вор, окаянный сын! Да я за те три рубля в холодной тюрьме тебя сгною! Васка, беги в съезжую избу за десятским!

Скоморох незаметно подмигнул испуганному мальцу, сунул руку в красивую, с бахромой, сумку на боку, неторопливо извлек длинный кошель и позвенел серебром.

— Принес я должок! И сверху его, приятель и благодетель мой Гаврила Иванович, — продолжал он, доставая нечто продолговатое и завернутое в тряпицу, похожее на поленце (а зачем его заворачивать в чистую тряпицу?) или на булаву (на что булава весёлому?), а, скорее всего…

— Гм… Не ходи со двора, малец. Гость в дом — бог в дом. Прошу, прошу в горницу, закусить. Васка, тащи кашу, — и добавил раздумчиво. — Капустки там, грибков… Живо мне!

Когда мальчик внес горшок с кашей, гость с хозяином вели уже деловой разговор. Скоморох бережно сворачивал печатный лист доброй, судя по солидному хрусту — немецкой, бумаги, и перед глазами Васки мелькнули две пары голых ног — пухлых бабы и мосластых мужика, ноги эти топтали роскошную, в неведомых крупных цветах, траву.

— Окстись, Баженко! У нас не пойдет, где уж там.

— Это ведь, Гаврила Иваныч, праотец наш Адам и праматерь наша Ева. А что голы — ты что ж, в бани не ходишь?

— Так ведь в банях, милый, печатные листы пока не приобвыкли вешать, хе-хе… Больно уж мясисты, не пойдет. А ту Богородицу печати киевской оставь, оставь… Сколько за нее просишь? Васька, поди в клеть!

— Бери, мастер, ты ещё лучше тех киевских друкарей вырежешь, ей богу! А хочу я взять за нее твоими листами, хотя они и худо идут…

Через час-полтора Васку оторвал от работы дядька Гаврила, раскрасневшийся и добрый.

— Поди, поди, Васенька, работничек мой, проводи гостя нашего. Он хмелён, ещё листы затеряет…

— Ты-то не усни, челом бью, Гаврила Иваныч. А то уснёшь и во двор не пустишь.

— Постучишь — пущу…

Проскрежетал засов.

— Да ну его, чего я там порастеряю… С тобою словом перекинуться хотел. Не, сам понесу… Слышь, а не хочешь ли с нами, с весёлыми, побродить? Глядишь, зайдём и на Украину — родичей своих, сын иноземский, найдешь…

Васка молчал. Бажен отвлекся, изо всех сил стараясь показать встречной девице, как его поразила её красота. Девица скромно потупилась и прижалась к забору, уступая дорогу. Васка и себе приосанился.

— Вот отчего так жаль кажный раз из Москвы уходить! Где ещё таких скромниц найдешь? Чистенькие, нарумяненные, и ведь каждая себе на уме! Я вот про что: завтра наша ватага уходит… или послезавтра. Надумаешь с нами — приходи завтра в Зелейный ряд, к той лавке, где немец Мартынка сидит, зубы трет пилкою булатной и вырывает. Редкий мастер, да… Я там буду рядом в два часа, дело есть одно.

Новый друг обнял его на прощанье и пошел по деревянной мостовой, приплясывая и посвистывая. Гость залётный, иного, праздничного мира житель. Васка завистливо вздохнул. Что ж, время подумать у него есть.

Глава вторая. О том, что приключилось с Ваской после побега от дядьки Гаврилы, и немного о весенней Москве 1629 года

Утро выдалось ясное и солнечное. Ледок меж торцами мостовой совсем уж растаял, когда Васка, беспокойно озираясь, протолкался-таки к верхним торговым рядам Китай-города. Крик тут, несмотря на ранний час, стоял страшный, однако мальчик от волнения и не слышал ничего, точнее слышать-то слышал, а слов не разбирал. Вот и условленное место. Немец Мартынкa поднял глаза на подошедшего слишком близко Васку, неверно понял выражение его лица и, вытирая руки о кожаный передник, процедил:

— Зуп рват — пятак давайт.

Парнишка отшатнулся испуганно, отбежал от немца и огляделся ещё раз: неужто опоздал? Тут с недальней Спасской башни раздался скрежет, потом два дребезжащих удара. Это огромные, хитро устроенные часы боем оповестили если не всю Москву, то Кремль, Зарядье и Занеглименье уж точно, о том, что с рассвета сегодняшнего апреля 20 дня года от сотворения мира 7137-го, а от Рождества Христова — 1629-го минуло уже два часа. Васка немного приободрился: опоздал не он, а весёлый.

Потом задумался о своём и прозевал, задумавшись, как немец сторговался с ражим посадским. Сидел тот уже на лавке, разинув рот, а Мартынка усердно перетирал ему чёрною, блестящей по низу пилкой один из последних зубов. Дядька Гаврила тоже зубами страдает, однако предпочитает дешёвую знахарку, а в крайности — сам выдёргивает зуб ниткой… Вдруг мужик завопил, вскочил и, по-русски широко размахнувшись, нацелил мастеру в ухо правый кулак. Мартынка ловко увернулся и отскочил, закрываясь пилкою. Мученик, рыча, уселся снова.

Васка почуял на себе чей-то внимательный взгляд и пугливо обернулся. Нет, то не дядька Гаврила: незнакомая старуха, поджавши губы, шныряет глазами по толпе. На всякий случай беглец протолкался от неё подальше.

Часы отбили ещё полчаса. Васка растревожился не на шутку. Он сошёл со двора самовольно, ключ оставив у соседа. Страшно представить, какая таска ждет его, если не успеет вернуться домой раньше хозяина. А если и успеет — сосед все равно не смолчит…

Тут над головами прохожих заколыхался знакомый, лихо заломленный колпак Бажена. Васка подпрыгнул и, бешено работая локтями, устремился в ту сторону. Старуха опередила его.

— И ещё она, зоренька моя ясная, грамотку к тебе изволила отписать…

Васка воззрился на скомороха с особым почтением: ни отец покойный, ни дядька Гаврила грамоток на его памяти не получали.

— Ай-я-яй, даже грамотку отписала, — Бажен улыбался насмешливо и, как юному его дружку показалось, несколько разочарованно. — Позавчера ведь только, виделись, ай-ай… А ты зачем тут, подмастерье? Как там, у хозяина твоего, головка не болит ли?

— Баженко, мы с тобою…

— Грамотку, грамотку прочти — и возверни!

— Тошно мне честь скорописное, ты уж, мать, не обессудь. Эй, приёмыш Гаврилов, тебя как кличут? Запамятовал я…

— Васькой. Неужто ты?..

— Вот что, отче Василие, прочитай-ка мне сию грамотку.

Старуха зашипела. Скоморох, не допуская её до паренька, спокойно протянул ему письмо. Васка прочёл: «Любезнейшему дружочку моему Бажену Игнатьевичу», потом перевернул грамотку и бережно отогнул сперва правую и левую её части, а затем верхнюю и нижнюю. Откашлялся.

— «Государю моему и другу сердечному Бажену Игнатьевичу ведомая тебе, мой свет, добра желательница низко челом бьет. Здравствуй, дружок мой любезнейший, на все многие впредь будущие лета, а про меня изволишь знать, что я на Москве в тереме батюшкином здорова. А хотя и здорова, да не могу дождаться тебя, друга своего любезнейшего, чтобы обнять и в сахарны уста бессчетно поцеловать…»

— Го-го-го, сахарные уста! — на месте грамотки перед изумленными глазами Васки запрыгала красная, мокрая, редким рыжим волосом поросшая рожа… Бажен схватил шутника за ворот, протолкал и вновь сунул грамотку в руку чтецу. Старуху, примеривщуюся было вцепиться ногтями в лицо весёлого, толпа отнесла в сторону.

— Читай же.

— «Помнишлимойсве…» Ага. «Помнишь ли, мой свет, как дарила я тебе золотой перстенек с бирюзовым камешком? Отдай его мамке моей, челом бью. Государь батюшка мой, не нашедши у меня перстенька того, гневен сделался, что и отписать не можно…»

— Хватит! — Бажен отобрал грамотку и сунул её за пазуху. — Вот и серая утица наша опять подплывает… Так чего же, Авдотьевна, желает моя забавушка — чтоб я к ней сегодня зашел или перстенёк тот вернуть?

— Грех тебе, шпынь безродный! Думаешь, нельзя на тебя управу найти? Вот донесу господину своему боярину, холопы тебя скоренько укроют в тёмное место.

— Ахти мне, матушка, уже забоялся! Скажи: буду во время обычное.

Бажен схватил паренька за плечо и толкнул впереди себя к Нитному перекрестку. Старуха, засеменившая было за ними, отстала в Калачном ряду, где народу было ещё погуще.

— Хуже не найти московских девиц, до чего прилипчивы… Так ты собрался с нами идти? Вспомнил я уже.

Васка не глядел на него. Они быстро (на Москве все бегут, у всех дела) шли по Варварке.

— Мне к дядьке Гавриле уже не ворочаться. А с вами, весёлыми, могу и не идти. Вот лепше пойду я к печатному мастеру Кондратию Иванову, он меня любит и службу мою пожарную помнит. А у него в приятелях дьяк государев Иван Тарасович Грамматин. О, сколь это человек великий! Волшебный перстень имеет, и перстень тот может что угодно сотворить по его воле, дьяка.

— Обиделся. Теперь уже ты меня дьяком чародейным пугаешь. Иди себе, коль желаешь… Что ж не идёшь?

— Ладно уж, я с тобой.

— Добро, будешь у нас за козу… Да постой, парень, дослушай хоть сначала! У нашей ватаги плясовых псиц отродясь не водилось, а была ученая коза. Наша Чернуха с медведем плясала, в барабан била и другие штуки выделывала. Сдохла, бедная, зимою, а заместо неё смастерил нам столяр козлиную голову на палке. Мы тебя быстро научим. Коли грамоту одолел, то плясать тебе выучиться — раз плюнуть!

— Знатное ремесло…

— Зато у нас, походных скоморохов, жизнь вольная, здоровая. Всё по лугам, по лесам. Будешь нам в товарищах — и казною в разделе не обидим!

Они были уже на Варварском крестце.

— Вот здесь, сказывают, и загорелось тогда, — показал Васка на новые, ещё пахнущие свежею стружкой хоромы князей Татевых в начале Ипатского переулка.

— Эх, брат, когда б Москва час от часу не горела, сама бы давно по бревнышку раскатилась. Один Кремль бы стоял. Что там у тебя в суме?

— Полотенца ручное да личное, рубаха. Хлеба ещё захватил. «Часослов» ещё печатный…

— Казна твоя где?

Васка развел руками.

— Не пропадем! Как смекаешь, отдавать перстенёк или нет? Сниматься отсюда пора, и без того засиделись на Москве бесстыдно. Да и тесновато тут становится… Вот и пришли. Добро пожаловать, сын казацкий, в наши палаты!

Чернобородый, закопченный кузнец открыл им ворота и что-то буркнул Бажену, а тот в ответ скривился. Бухнула дверь клети, наёмного жилья скоморошьей ватаги. Острая вонь шибанула Васке в нос. Когда глаза привыкли после солнца, рассмотрел Васка, что посреди клети сидит на цепи большой полуоблезлый медведь. Завидев весёлого, зверь начал ему кланяться и просить лапами. В углу дымилась куча помету. Скоморох снял шапку и поклонился медведю в ответ:

— Михайла Иванович! Сей вот — Василий Березанский, новоприбылой наш товарищ. Прошу любить и жаловать, — и Васке на медведя показал. — А сие — главный ватаги нашей кормилец, самолучшей ярославской породы. Учён, только говорить не хочет… Да не бойся, зубки у него подпилены, а своего он не помнёт.

Медведь посмотрел на Васку действительно умными, прямо-таки человечьими глазками и поклонился теперь ему. Мальчик достал из сумы корочку и, сам удивляясь своей смелости, дал её с ладони. Проглотив угощение, зверь принялся обнюхивать суму.

— Ему б винца лучше, — не оборачиваясь, заметил Бажен.

Он тряс за плечо мужика, спавшего на лавке под полушубком. Тот мычал всё громче, но не просыпался. Бажен скатил его на пол. Мужик поднял, наконец, голову и принялся изумленно озираться.

— Ты что ж это, Филька, зверя не выводишь? Хозяин обижается. Поди-ка убери.

— Цей таков? — не отвечая, показал мужик на Васку. Черноволосый, густобородый, глазки имел он маленькие и совершенно медвежьи. Это был, конечно же, поводырь медведя. Когда Филя поднялся на ноги, увидел паренёк, что ростом они почти одинаковы, только скоморох раза в три его толще. Похоже, что в детстве своем рос он не вверх, а вширь.

— Будет сей отрок нам товарищем. За козу плясать будет. Звать Ваской, сам сирота. Грамотный и чтёт скорописное бойко… А писать умеешь ли?

— Умею.

— К цему в ватцаге грамоцей? — почесываясь, пробурчал медведчик. — Луцше бы плясовую суку купили… То дельце дородно.

— Купишь её… Чем Мишу кормил?

— Не ели ещё.

— Томилка где?

— Недалецко.

— Завтра снимаемся. Надо хоть на харчи дорожные заработать. На Москве говорят: пришли датские послы и стали на месте обычном.

Филя взглянул вопросительно.

— Нa Посольском дворе. В Занеглименьи, у самых Никитских ворот.

Филя кивнул.

— Попробуем их позабавить. Только стрельцов подарить нечем, чтоб допустили.

Филя пожал плечами.

— Убери пока за Мишей. А ты, Вася, с нами пойдёшь. Поглядишь, как работаем.

— Лучше бы мне тут пересидеть. Вдруг дядьку Гаврилу встретим…

— Беглый? — Филя возмущенно посмотрел на Бажена. — Мало цебе, атаман?

Стукнула дверь. Это пришёл, как малий понял, третий скоморох, Томилка. Был он костист, хмур, неприветлив. Васка никогда бы не поверил, что скоморохи бывает такими. Поговорив о непонятных пока ему своих делах, весёлые споро собрались, вывели Мишку и вышли сами, нагруженные потешными снастями. Клеть сразу показалась нежилой, давно заброшенной.

Васка посидел на лавке, потом достал из сумы горбушку и поел хлебца. Собрав крохи в ладонь, привычно забросил их в рот. Кучу в углу Бажен заставил-таки медведчика убрать, но острый запах остался. Беглец лёг на лавку, накрылся с головой своим тулупчиком и тихо заплакал.

Глава третья, а действие её происходит на дороге под Курском, где наших скоморохов ожидали, как оказалось, новые знакомства

Прошёл месяц. Всё, что растёт на земле, ярко зазеленело, а Васка загорел, окреп и даже (так казалось ему) подрос, и смешно было теперь вспоминать о тех старых страхах и опасениях. Он почти совсем освоился в ватаге, а главное дело, по душе пришлась ему походная жизнь, полюбил глядеть, как выплывают из-за поворота леса и бугры; сперва неловко и даже стыдно было, а теперь уже нравится входить в новую деревню, примечать, зажиточны ли люди, как построена церковь, встречаться взглядом, гордо подбоченившись, с изумленно-любопытными глазами детей… А было, было чему дивоваться. Васка и сам успел подучиться новому ремеслу, хоть чтение и письмо, ей же ей, давались ему легче.

Правда, в начале похода, особенно когда пришлось скоморохам отпустить нанятого на Москве возчика и брести с поклажей от села к селу, было беглецу с непривычки тяжко. Потом ватаге повезло. В Курске на конских продажах поиграв, они заработали уже совсем прилично, и атаман с Филей, захватив с собой и Васку — для научения, отправились прицениваться к лошадям. Бажен после признавался, что рассчитывал только на московское авось: за те два с полтиною, что могли они дать, ничего, кроме травяного мешка, жердями подпертого, не купишь.

И вдруг попали на мужика с польской стороны, из Ромен, который продавал мерина лет одиннадцати, голубого, однако на их дело годного. Знатоком в конских покупках считался Филя. Посмотрев, где надо было, он скривился. Бажен на всякий случай спросил цену. Мужик, не отвечая, осведомился, сколько они дают. Бажен начал торговаться с двух рублей — и мужик сразу ударил по рукам!

Потом, когда отдали по алтыну таможенному голове и поглядели за свои деньги, как писец записывает покупку в книгу, мужик разговорился. Оказалось, что он дал обет — избавиться от меринка не торгуясь. Три года с ним промучился: домовой Голуба невзлюбил, а тут уж ничего не поделаешь. И хлев сам собою загорался, и с жёнкою нелады, и чего уж только не случалось… Продал было Голуба в соседнее село, и там у хозяина началось такое же лиходейство, пришлось деньги назад отдавать. Бажен заверил мужика: у них-де, людей походных, старичка домашнего нет, да и завестись ему, домовому, негде. Потом купили телегу по сходной цене. Упряжь сторговали, уж совсем поверив в свое покупательское счастье — она оказалась гнилой…

Голуб пока никак не проявлял своего дурного нрава. Может быть, оттого, что боялся Мишки: все прижимал уши и косился в ту сторону, откуда несло медвежьим духом. Телегу тянул ходко. Васка горько сожалел, что никто из московских знакомцев не видит его сейчас с кнутом и вожжами.

За его спиной Бажен спросил сонным голосом:

— Слышь, Филя, это про вас, пошехонцев, такое сложили? Вот:

Гаманяць, гаманяць,

Я и пошел доганяць.

Думал — то люди,

А то пошехонцы.

Филя промолчал. Бажен, позевывая, перебрался к Васке и забрал у него вожжи.

— Отдохни. Я эту дорогу знаю, тут вскорости такие ухабы пойдут…

Телега выехала на пригорок. Теперь лес справа поредел, и видно было, как там, за верхушками сосен катится, не отставая, красное закатное солнце.

Филя подтянул на цепи Мишку, бежавшего, переваливаясь, рядом с телегой, побурчал ему в мохнатое ухо, расстегнул ошейник с намордником и хлопнул по спине. Взвилось облачко пыли, зверь радостно взбрыкнул задом и пустился в кусты.

— Филя, а ты не боишься, что Мишка сбежит? — спросил Васка, отчихавшись.

Медведчик смотал цепь и ответил неохотно:

— Поймаю — гляделки выколю. Он знаець.

— Откуда ж знает?

— Дак сказано ж было ему давно.

Васка помолчал, прислушиваясь к треску в кустах, подумал-подумал и решился:

— Слышишь, Филя, это у вас, пошехонцев, когда один мужик из пищали стреляет, то другие в дуло заглядывают: смотрят, как пуля вылетать будет, а?

Филя подумал, потом коротко замахнулся. Шутник не успел увернуться, в ухе у него загудело.

— За что, Филя?

Обидчик молчал. Бажен сказал весело:

— А поделом. Мал ты ещё со старшими шутки шу… шутить. Н-но! Н-но!

Он привстал и хлестнул Голубя кнутом. Почти сразу же раздался страшный свист. Свистели так лихо, что у Васки заболело ушибленное ухо. Он не видел уже, что там происходило впереди, но телега стояла, а из кустов прямо на него продирался здоровенный мужик с рогатиной. «Разбойники», — подумал Васка, ничуть не испугавшись: это ему, конечно же, снилось. Свист смолк.

— Здорово, господа купцы! Пожалуйте в гости ко мне, атаману Петьке Бособроду. Молитесь, кто умеет.

— Какие ещё там купцы… — протянул жалостно Бажен.

— Тащи их, ребята, на стоянку. Головы замотайте, а то вдруг ещё отпустим… Находит и на меня весёлый стих.

Васкину голову закутали в его же тулупчик. Мотало немилосердно из стороны в сторону, Голубь хрипел, ветки стучали по тулупчику, больно били по рукам, под конец нечем стало дышать.

— Выволакивайте-ка их, ребятки, поглядим на добрых молодцев, — раздался тот же задорный хриплый голос, и Васка подхватил тулупчик, сдёрнутый с его головы. — Небось, уже успели портки подпортить, а?

Скоморошья телега стояла на большой поляне. Солнце садилось, и тут, в тени большой лесистой горы, уже стемнело. Горел костёр.

Атаман разбойников красовался перед пленниками, важно подбоченившись и отставив ногу в кривом стоптанном сапоге с завязками. Шубу зато имел на себе знатную, на куницах, крытую немецким синим сукном. Вместо бороды торчала чёрная щетина. Глаза глядели строго, будто у стрелецкого головы.

— Мы скоморохи, господин честной атаман, — поклонился ему Бажен. — Что тебе с нас взять, с бедных людей? А люди мы боярские, что добудем, то и…

— Скоморохи, скоморохи, атаман. На телеге никакого товару, кроме харь, потешных портов и дрянной походной рухляди.

Это доложил низенький разбойник, небрежно покапавшийся в скоморошьей телеге. Был он бос, зато за роскошным шелковым поясом имел два пистолета с блестящими медными шарами на концах рукояток. Атаман положил локоть на борт телеги, картинно подпёр кулаком висок и задумался. Наконец, промолвил уже без прежнего напора:

— Что ж, мы, как это всем честным людям известно, бедняков не трогаем, мы сами люди бедные… А помогли бы вы нам, скоморохи? На харчишки, на зелье для пищалей подкинули бы, бедности нашей ради? Ну, как?

— Откуда у нас деньги, господин честной атаман?

— Жадность вас губит… А ну-ка, ребятки, вытряхнете этого верзилу из сапог! Ишь ты, сафьянные завел, чтоб девки любили.

Бажен не сопротивлялся. Товарищи его стояли смирно, только Филя вертел чёрною головой. «Мишку высматривает», — догадался Васка.

— Так… Теперь мы тебе, жадный ты человек, пятки поджаривать станем.

— Жарьте, коль охота, — спокойно отвечал Бажен. — Мне от этого только щекотно станет.

— Что ж так? Садите-ка его к костру!

— У меня под кожу зелье одно зашито. Хотя бы двенадцать палачей старались — оттерплюсь.

— Тогда скажи, какое? Пытать не станем тогда.

— Дёшево такое зелье ценишь… Уж лучше щекотка.

— Убери головню, Уклейка, — скучно распорядился атаман. — Нет такого зелья от пытки, чтобы его под кожу зашивать. Храбрый ты, однако.

Бажен, всё ещё сидя, замотал портянку и вопросительно взглянул на атамана. Тот махнул рукой:

— Взувай уж. Куды тебе в лаптях до девок? А все ж таки, господа весёлые, просим у вас — могу и шапку скинуть — на бедность нашу. Правда ведь, с голодухи подыхаем.

Бажен полез за пазуху и протянул атаману что-то маленькое, блеснувшее в свете костра. Васка шагнул вперед, присмотрелся — был то золотой перстенёк с бирюзой. Потом Бажен достал кошель с казною ватаги и высыпал большую часть монеток на землю перед атаманом Бособродом. Тот кивнул.

— Благодарствую. Бога за вас молить, правда, не обещаем. А теперь потешьте-ка нас, лесных молодцов, Винца у нас третий день нет, да и вы не привезли. Скучно.

Разбойники заулыбались. Бажен заявил, что надо подготовиться, и собрал ватагу у телеги.

— Филя, ты слушал?

— Не слышно. А мницца, цто зверь недалецко. Не дай бог, караульный разбойницек подстрелит… Ацаман, да глянь же на Томилку!

— У нашего Томилки задрожали поджилки. Ничего… Потешим уж их, чертей. Разыграем-ка, братцы, песню про Уса! Я буду атаманом, ты, Томилка, богатым мужиком. Харю Старика вздень, дрожать дрожи, но чтоб смешно было! А тебе, друг Филя, самое простое: будешь бабою мужика, без хари. Молчи, только морду корчи позабавнее. Начнём с тебя. Томилка, вяжи Филе платок, а ты, малый, давай крути юбку из рогожи. Да только ты, Васенька, одним глазом на нас поглядывай, а ушами обоими прислушивайся: Мишка наш в кустах не бродит ли?

— Ухо-то у меня до сих пор гудит.

— Гляди, сейчас по второму ещё и у меня заработаешь! Нашел время обижаться.

Потеха удалась на славу. Бажен, который изображал знаменитого воровского атамана Уса и посему приклеил на свои усы ещё одни, черные и длиннющие, а к поясу привесил деревянную саблю, Бажен настолько ловко подражал выговору атамана Бособрода, что лесные молодцы, уже услышав только его голос, начинали помирать со смеху. Да и Филя с Томилкой старались изо всех сил.

Вот Ус со своими разбойниками стучится к богатому мужику и просит угощения: попить бы чего, поесть да позавтракати. Томилка, уморительно подпрыгивая и пятясь на каждом шагу, тащит походный котел, означающий, как заявляет Бажен, ушат с кислым молоком, а Филя в юбке и платочке волочит мешок и высыпает из него подразумеваемое толокно в котел. Атаман Ус поднес важно к усам воображаемую ложку — и тут же трое молодцев, должно быть, первые затейники в шайке, достают ложки, становятся рядом и принимаются причмокивать и закатывать глаза.

Атаману Бажену угощение понравилось меньше:

Да спасибо те, хозяин, на кислом молоке,

Да спасибо те, хозяйка, на овсяном толокне.

Хорошо ты нас, хозяин, напоил-накормил,

Ещё б ты нас, хозяин, да казною наделил.

Мужик и баба его клянутся-божатся, что денег нет. Атаман подкручивает усы. Васка видит, что один ус у него отваливается, и теперь Бажен должен будет его придерживать рукою до конца игрища. Тем не менее, Бажен ухитряется стать фертом и сипит:

Ты пойди, Самсон, сколупни в печи заслон,

Вы кладите-ка хозяина у пылу под дыру!

Мужик тут же падает на спину и дрыгает тощими ногами, а Филя в платочке, охая и хватаясь за голову, приносит все тот же котел, только теперь это уже кубышка с деньгами. Бажен, прощаясь с мужиком, выводит торжественно:

Ты живи, мужик, подоле,

Ты копи денег поболе.

Мы и двор твой знаем — опять зайдём,

Мы кубышку твою знаем — опять возьмём,

А тебя дома не найдём — и двор сожжём!

После игрища пришлось ещё долго петь и плясать.

Последнее, что запомнил Васка, засыпая: Бажен сидит на пеньке, голову уронив на руки. Очнувшись на рассвете, малый увидел его на том же месте, и показалось, что атаман и не пошевелился за ночь.

— Баженко, ты живой?

— Да ещё как жив! — поднял Бажен смеющиеся глаза. — Пошарь-ка с береженьем по кустам, а вдруг… Я пошел атамана будить.

Как можно было найти следы Мишки в таком тумане? Весь промокший от росы, Васка возвращался ни с чем, когда услышал невдалеке голоса Бажена и атамана Бособрода. Неудача-разведчик замер.

— …на все четыре стороны! Нам после завтрашнего дела на эту стоянку всё одно не ворочаться.

— Можно и глаза снова замотать, мы люди не гордые. Слушай, господин честной атаман, верни перстенёк, челом бью. Его мне мать-старушка перед смертью подарила.

— У меня, браток, заповедь положена: что взял, волею своею не выдать. Как же буду я себя уважать, если заповедь ту порушу?

— Бог с ним, с перстеньком. Теперь скажи мне, как ты понял, что я про зелье соврал?

— Есть такое зелье, от пытки. Только его не под кожу зашивают, оно другое употребление имеет.

— Что ж, с тобою спорить тяжко. Благодарю за науку… — Бажен переминался с ноги на ногу, готовясь отойти. Вдруг он поскользнулся на росистой траве и, чтобы не упасть, уцепился за атамана. Тот не пошевелился.

— Экой ты неловкой. Что ж, выезжайте. Эй, Третьяк, Уклейка! Помогите им телегу на проселок виволокти.

— Мы ж не запрягли ещё…

— И не хлопочите. Меринок ваш нам нужнее.

Бажен крякнул. Лесные молодцы весело переглянулись при виде заспанного Фильки и ловко выкатили телегу на оказавшийся почти рядом со стоянкою проселок. Колея еле виднелась в буйной траве.

— Братцы, где мы?

Молодцы без звука исчезли в кустах. Томилка, выждав, принялся ругать разбойников, замысловато сопрягая зазорные слова. Филя не поднимал головы.

— Главное, живы, ребята, — заявил Бажен. — Поймаем мы, тебе, Филька, нового друга. Тот ярославец староват становился… Ух, была у нас телега и одна кляча, а теперь разбогатели: телега всё та же, зато кляч уже четверо! Давайте, ребятки-жеребятки, приспособимся получше. Гей-гей — а перстенёк-то у меня! — и он достал перстень из-за пазухи.

— Ловко, — процедил Томилка, оглянувшись.

— За такую ловкость в немцах руки рубят, — ухмыльнулся Бажен.

— Баженко, для чего ты… ну, придумал, что перстень тебе матушка дала?

— А чтоб жалостнее, Вася… Мать, что она, мать… Она меня как на свет выпустила, так сразу же почти и оставила на божье произволение. Ну, поехали. Выше голову, Филя.

Глава четвертая, в которой рассказывается о странных, прямо скажем, обычаях гостеприимства, принятых у обитателей лесной деревеньки Хворостиновки

Как назло, проселок пошел в гору. Через полчаса пришлось передыхать. В животе у Васки сосало, и не было нужды в великом разуме, дабы догадаться, что и у других ватажников кишки к хребту прилипают. Томилка, в голодном разе лютый паче всех прочих — потому, верно, что и без того худ, как щепка, — пристал к атаману.

— Где мы хоть, узнаёшь?

— Ага. Коль я атаман, так должен был каждую пядь Московского государства обшарить, чтоб тебе, когда прикажешь, донести. Лучше б ты…

Тут Филя вскочил на ноги. Теперь уже все услышали мягкий топот. Из-за поворота возник Голубь, подбежал, волоча чужую упряжь, огляделся и, как ни в чем не бывало, принялся щипать траву у телеги.

Не успел никто слова сказать, как на дорогу, сопя, выкатился Михайло Иваныч. Он ткнулся носом в руку поводельщика, потом сел у его ног, высунул красный язык и поклонился честной кампании.

Бажен молча руками развел. Филя заявил гордо:

— Зверь-то мой живоцинку пригнал!

— И вовсе нет! Голубок сам пришёл и путь Мишке указал, — обиделся за мерина Васка.

— Оба молодцы. Перемигнулись, решили, что устарели уж для разбоя того, и подались прежнюю работу работать. Что ж, Васка, запрягай нашего благодетеля. Надо хоть куда-нибудь выехать, а то кишки сводит.

Лес, чем дальше, тем гуще становился и черней. Колея, иногда совсем исчезала, местами позаросла мелким сосняком. Васке уже почудились меж ветвей крадущиеся тени, зеленые глаза лешего вспыхнули там вдруг и погасли, тень русалки метнулась, потревожив росу. Боязно стало посмотреть в ту сторону, и он заставил себя не прислушиваться к лесным шорохам.

Солнце с утра укрылось за низкими, плотными облаками. Трудно было понять, обеденная ли пора длится, или уже, ох, к ужину идет… Вдруг Голубь приостановился и начал стричь ушами.

— Чует жилье, — встрепенулся Бажен. — Скоро конец посту!

— А ежели опять разбойники? Лес-то какой дикий! — проворчал Томилка.

— Ну нет, то был бы недосмотр Господень. Хотя через такие облака и за чернецами трудно уследить, не то что за скоморохами… Ну вот, наконец.

Перед ними лежала развилка с разъезженным, пыльным просёлком. Теперь надо было решить, куда сворачивать, чтобы оказаться ближе к жилью.

— Брось вожжи, малый, — наказал атаман. — Коль Голубок у нас такой разумный, пусть и дальше сам ведёт…

Мерин пожевал губами, забрал, головою кивая, круто влево и запылил чуть ли не в ту же сторону, откуда пришли. Скоморохи тревожно переглянулись: никому не хотелось снова оказаться в гостях у атамана Бособрода. Вскоре, однако, колея начала загибаться вправо.

— Тпру, — вскричал Бажен, — На дубе грань! Томилка, сходи да погляди, что на ней.

Васка присмотрелся. На стволе сосны светлеет затёс. Спросил несмело:

— А что такое грань, Баженко? И для чего?

— Да вот придумано такое, чтобы, где чья земля, не путаться.

А тут и Томилка вернулся.

— Знамя на грани — санный полоз. Чье оно, атаман?

— Сам бы знать хотел, друг.

— А что, как на польскую сторону заехали?

— Кончай, Томилка, малого пугать! Тут границы по рекам больше… Н-но, благодетель!

Через полчаса впереди посветлело, и ясно стало, что лес кончается или что там, на худой случай, большая поляна. Выехав на опушку, увидели они пашни, тяжким трудом вырванные некогда у леса, посреди них деревню дворов в тридцать, а там, дальше, снова синел лес. Дорога, которой они приехали, проходила через ворота в жиденьком частоколе, сейчас открытые, и тянулась к высоким хоромам, а над ними темнела луковица невзрачной церквушки. У хором видны были люди, над избами курились дымки, и голодным ватажникам показалось, что ветер доносит соблазнительные запахи варева.

— Не завтракавши, так хотя поужинать! — заявил атаман, сбрасывая дорожный кафтан. — Ну, братцы, оболокайтесь!

Деревенские должны были быть радостно изумлены, услышав с опушки разудалую музыку. Самое им время бежать к частоколу, повиснуть на нём и веселиться душой, наблюдая, как приближается к селу скоморошья ватага. Впереди, в шутовском короткополом платье и разноцветных (левая штанина — синяя, правая — желтая) немецких портках скачет высокий красавец, подыгрывая себе на волынке. За ним кружится на задних лапах медведь, его вожатый в маске Смехуна бьёт в бубен с колокольчиками. Ещё один скоморох кувыркается и ходит колесом. За ними ведет под уздцы лошадь, запряженную в телегу, последний ряженый — почти настоящая коза с барабаном на груди.

Через прорези под козьей головою трудно было Васке осматриваться толком, однако углядел он, как ворота закрылись было, но сразу же распахнулись ещё шире. Дивно, подумалось ему, что крестьяне до сих пор не выставились на частоколе или в воротах хотя бы — в лесу народ, что ли?

Бажен остановился перед воротами, подудел на три стороны, поклонился и завёл своё:

— Здравствуйте, честные господа!

Пожалуйте все сюда!

Мы пришли вас потешить и всякими играми утешить.

И вы нас утешьте: накормите-напоите,

казною наделите и спать уложите!

Так мы в любви учинимся,

друг дружке пригодимся…

Эге!

Тут он вдруг присел, взял волынку под мышку, повернулся на высоких каблуках и помчался вспять, к опушке. Васка, забывший от испуга сбросить с себя «козу», начал заворачивать Голуба с телегой, а когда оглянулся, похолодел: на ватагу молча накатывалась целая стая лохматых псов.

Бажен все так же бежал последним, не слишком теперь торопился и часто оглядывался. Вожак стаи догнал его и, коротко подпрыгнув, ухватил за полу кафтана. Бажен прицелил ему в лоб каблуком — и пес покатился, не выпуская из зубов красно-зеленый лоскут… Остальные пронеслись мимо и не тронули уже никого из скоморохов: Михайлу Ивановича, вот кого они увидали… Медведь на бегу смешно взбрыкивал задом. Когда свора настигла его, сел на задние лапы, ловко отбросил летевшего прямо на него и уже совсем близко от зверя заробевшего молодого пса, на второго, перекрывшего ему путь к лесу, прыгнул, подмял под себя… Голубь тревожно заржал.

— Цо стоишь, как пень! — закричал тут на Васку медведчик, выхватил у него из рук кнут и бросился выручать своего кормильца.

Мишка залазил уже на дуб. Враги успели поживиться только парой клочков шерсти из его мохнатых ляжек. Подоспевшие скоморохи отгоняли собак от дерева, чем могли.

У частокола сыграл охотничий рог. Псы нехотя потрусили к воротам, двоих, оставшихся на земле и зализывавших раны, Бажен поддел носком сапога, поворачивая к остальным, и сам спокойно направился за ними. Васка, чувствуя в груди нарастающий холодок, догнал атамана.

— Ты куда это, малый?

— А ты?

Бажен отогнул полу кафтана:

— Мешковиною мне его, что ли, латать прикажешь?

Подошел к вожаку стаи, все ещё дрыгающему, будто на бегу, всеми четырьмя лапами, разжал пасть и вытащил лоскут.

— Дюже не хочется уходить. Не смекну никак…

— Гляди, Бажен!

В воротах стояли люди, по виду дворянин и его слуги. Хозяин одет был в шелковый, даже под пасмурным небом переливающийся лиловый подрясник, на плечи накинута соболья шуба. Дородный бородач с ключами у пояса и холоп с рожком и арапником почтительно держались сзади.

— Победих! Победил еси проклятый сатанинский выводок! Дивен Бог во святых своих, Бог Израилев! — завопил, вдруг высоко подпрыгнув, дворянин.

— Эй, боярин! Нешто можно людей собаками травить? Гляди, найдется и на тебя управа!

Не обратив на Бажена внимания, помещик внезапно бухнулся в пыль, оборотился резво на коленках спиной к скоморохам и принялся бить поклоны в сторону креста на церквушке.

— О святая дево Параскева! О пречудная Пятница! Сколь утешила раба твоего, даровав мне в день твой, пяток, победу над нечестивыми скоморохами. Радуйся, пресвятая Параскева, яко в девстве своем муки претерпела еси! Радуйся, пречестная дева…

Продолжая кланяться, креститься и выкрикивать церковное, он вполз на коленях в ворота и исчез из виду. Холоп с арапником, осторожно ставя свои босые лапищи, двинулся за ним. Дородный ключник остался на месте, спокойно рассматривая Бажена.

Бажен покрутил пальцем у виска.

Ключник важно кивнул, указал рукою на опушку, вытянул её ещё дальше и резко загнул ладонь вниз. Потом, так и не сказав ни слова, ушел и запер за собою ворота.

На опушке Филе уже удалось сманить Мишку с сосны, однако тот не мог никак успокоиться, скалился даже на поводельщика, рычал и всё норовил удрать подальше в лес.

— Напрасно ты, друг Томилка, снасть завязываешь. Чую, будет нам ещё сегодня работа. Подождём пока здесь.

Томилка отвернулся. Филя выкрикнул:

— Зверь вам больше не работник! Я отсюда далеко не пойду, а ноцью проберусь в деревню, кой-кого поцешу.

И сунул руку за голенище.

— И я непрочь вернуться. Давненько меня собаками не травили, — мрачно заявил Томилка.

— Ишь, храбрецы какие… А не кажется ли вам, братцы, что именно сюда сбирался наведаться один наш недавний знакомец? Близко ведь… Тихо, вон ключник идет.

Глава пятая, об истории жизни князя Хворостинского, рассказанной его холопом Луковкой, и о завершении оной, предугаданном Баженом

— Бог в помощь, весёлые.

— Спасибо на добром слове, да только на деле… Отчего ж вы так гостей встречаете?

— Хозяин наш, князь Петр Семенович Хворостинский (не слыхали?) весёлых крепко не любит, вот и приказал псарю натравить… До того в святость ударился, что все тут стонем. Ни песню запеть («сатанинские», ты ж понимаешь), ни на Купалу погулять — куда там! Попик тут у него свой, так батогами в церкву сгоняют и часами гноят. Разве мы татары-новокрещенцы какие, что нас надо наставлять беспрестанно? Детей крестим, попа и попадью кормим — и не замай нас!

— Чем же мы вам поможем, почтеннейший?

— Ты, как я понял, парень головастый. Знаешь, небось, что рядом с богатым дураком люди разумные могут жить, и жить неплохо. Всё у нас есть, слава богу, только скука зелёная нам, медведям лесным, да ещё с таким господином… Потешьте нас, лучших людей, да и чёрных мужиков заодно.

Бажен молча поднял правую руку чуть ли не к носу мужика и потер большим пальцем об указательный.

— Вот, здесь полтина денег, — кивнул мужик. — И накормим, и напоим, как ведётся. Только не в деревне, знамо дело, а с той стороны леса, на поляне. Там сенник, там и заночуете. Барин теперь целую ночь станет молиться, победу праздновать… Тем летом на ржаной сноп ведьму на костре сжег, так неделю потом этак праздновал, чуть не преставился… Вы нам позабористей там, посолонее.

— Понятно. А как нам ловчей туда доехать?

— Вожа дам. Гей, Луковка! Так у сенника.

На место растворившегося в сумерках толстяка выдвинулся из кустов паренёк в длинной холщевой рубахе, босой. Смотрел он на весёлых счастливо и испуганно.

— В первый раз игрецов вижу…

— Скажи лучше, чего принес? — спросил нетерпеливо Томилка, тонким пальцем указывая на берестяной короб и кувшин у ног парня.

— Это вам на перехватку пирогов и пива, от ключника. А то у них глотки пересохнут, говорит.

— Мудро говорит. Садись с нами, — приказал Бажен.

— Благодарствую, сыт.

— До трех раз приглашать некогда, сами в миг подметем… Вот так-то лучше. Михайло Иваныч, угостись!

Деревенский замер с куском пирога во рту, глядя, как подобревший Мишка тянет пиво из оловянной братины. Скоморохи дружно жевали. Наконец, Бажен встал и отряхнулся.

— Полегчало, братцы? Веди, пора.

— Нечего тут вести, господа скоморохи… Налево вдоль леса, по просёлку, и там… А в нём, в Мишке, не человек ли сидит?

— А ты подойди да сам пощупай!

— Ну-ну…

— Что ж, ваш ключник всегда такой ласковый? — небрежно, уже на ходу, осведомился Бажен.

— Матюшка-то? Змей он лютый, хуже барина. Выколачивает с мужиков и на господина, и на себя. И тиун такая же собака, дружки они… Тиун Петьку Бособрода за малость такую — соху тот на пахоте сломал — до полусмерти засёк. Петька сбежал, стал разбойником, придет сюда с ватагой — отольются кошке мышкины слезы!

— То ли ты, брат, пьян, то ли смел…

— Чего? А… Кого мне — вас ли, игрецов, бояться-то? Разве не вас сегодня барин собаками травил?

— Так, так… Видишь, Вася, с каким храбрецом нас судьба свела? Ну, прямо тебе могучий богатырь Алеша Попович! Вася, ты сегодня споёшь, выбирай, что желаешь. Не все тебе Голуба чистить да козою вертеться.

— Боязно, Баженко…

— Сором тебе, парень вон своего барина не боится… А с чего барин твой свихнулся — али всегда таким был?

— Свихнулся. Про то лучше бы старики рассказали…

— Некогда нам стариков ваших расспрашивать, валяй сам.

— Господа наши в старопрежние времена всегда на Москве жили. А как началось царствование Дмитрия Ивановича…

— Гришки-расстрижки, что ли? — повернулся к мальцу Бажен.

— Кому Гришка, а нашим дедам — царь Дмитрей, они за него воевать ходили, — с комической серьезностью произнес Луковка, и Васка догадался, что тот повторяет затверженное от старших. — Я, правда, сам смекаю, что на настоящего царевича он не тянул: такую змею, как наш барин, на груди пригрел! Князь Петр Семенович был тогда молодой, так царь Дмитрей его за красоту, тьфу, полюбил и сделал, как это, своим коровчим…

— Ох, уморил! Кравчим, наверно… А ты, небось, думаешь, что он царских коров гонял?

— А что? Ежели есть такие бояре, что сапоги с царя стягивают и тем живут (да столь сладко живут, как нашему мужику и не снилось), то отчего ж… А боярин наш крепко возвеличился, даже песню поносную сложил, говорят, про Московское государство…

— Песню? — хмыкнул Бажен.

— Ну да, сложил да ещё и на бумаге написал… Потом полякам, дружкам своим, на посмех читал. А как смута поутихла, взяли его, голубчика, и в монастырь на смирение. Вот там он за десять лет и досмирялся… Теперь всё с бесами воюет. А вот и сенник. Общество уже в сборе.

У овина горел костер. Перед ним восседал на сене давешний ключник, чуть позади — ещё трое; по одежде судя, были это богатые мужики. Остальные зрители стояли за их спинами полукругом, мальчишки спереди.

— А своих девок и баб куда подевали?

— У нас в Хворостиновке того в заводе нет, чтобы баб на игрища пускать, — пояснил нехотя ключник. — Поглядит баба на медведя — мохнатку ещё родит…

Бажен хохотнул коротко, приладил волынку, вышел вперед и поскакал вокруг костра, дудя превесело…

Они уже заканчивали, уже Васка, весь в поту, счастливый тем, что испытание позади — отпел свое и отплясал, и мающийся, что скажет о нём атаман, уже снимал он с себя потешное, уже Томилка, успевший снова проголодаться, свирепо поглядывал на большую корзину с закуской, стоящую возле богатих мужиков, когда представление прервалось.

Из кустов выскочил вдруг сам господин князь и, подпрыгнув точь-в-точь, как днём, завопил:

— Снова они тут, исчадия Сатаны! И мои холопы тут! Измена! Уж подписали на себя кабалы врагу рода человеческого! И крови своей холопской не пожалели! Засеку!

Крестьяне молчали. Васка во все глаза разглядывал бывшего Расстригина любимца: искал следы старопрежней его красоты. Не верилось что-то. Глаза белые, борода жиденькая, волос почти нет…

— Засеку сегодня же! Изменщики! Ты, толстый пёс, мало того, что мёд за рубеж тайно продал и деньги взял, так и тут… Я тебя велю Иванку на воротах расстрелять!

Лучшие люди переглянулись. Ключник встал, неторопливо отряхнул сено с колен, подошел к господину и тихо ему сказал:

— Твоя воля, расстреляй хоть сегодня. А что ты с деревни без нас, рабов своих нижайших, возьмешь? И кого сечь меня заставишь, а тем паче — расстреливать?

— Сказано во «Псалтыри»: «Прийми оружие и щит, восстани на нечестивых!», — князь оборотился в темноту. — Иванко, раздувай фитиль! Сам пищаль возьму.

Ключник потемнел, но ответил ещё тише — так, что на сей раз Васка едва расслышал:

— Поди лепше помолись, баринок. Это тебе не в Расстрижкиных палатах задом крутить. Завтра только словом заикнись про нашу забаву — только ты нас и видел. Свет широк, и без тебя, богомольца нашего, проживём. А теперь охолонь, княже Петро Семенович, и поди в свой терем. Поди, поди, коли хочешь, чтобы нас мужики боялись. Поди с миром. Попу Moceйке поклон от меня, грешного, передай.

Князь замер. Потом сорвал с головы монашескую шапочку, бросил её на землю, растоптал и закричал ещё пуще:

— О горе мне, о адова пасть окаянному! Песни сатанинские слышал, нечестивое плясание отрока хареносительного зрел и соблазнихся. Како отмолить? Како умолити тебе, дева святая?

Он бухнулся на колени и уполз во тьму. За кустами послышалась возня, в землю ударили копыта… И стихло.

Ключник важно обратился к Бажену:

— Спели б вы теперь нам, игрецы, «Во лузех, во чистыих…»

— Твоя воля, хозяин, — спокойно ответил атаман, ловко поклонившись.

Угощение закончилось поздней ночью. Мишка, досыта упокоенный, храпел под телегой, Филя заливался соловьём у него под боком. Бажен, отчаянно зевая, втолковывал Васке:

— Я ту ночь сторожил, теперь твоя очередь, разведчик. Да, да, ты в кустах сидел, что твой татарин, когда мы с… — он оглянулся, — со знакомцем беседу вели. Помнишь, что он говорил?

— Не понял я тогда ничего.

— А я понял. Если он нас отпустил тогда, дорогу к своей стоянке открывши, то он либо дурак (а не дурак!), либо всё едино уходить вздумал… Поверь мне, те добрые люди придут сюда либо сегодня ещё, либо завтра ночью. Не спи, малый, проспишь — всю ватагу погубишь… Только там, в Хворостиновке той проклятой, загорится, закричат, в сполох ударят — буди всех!

— А почему ты решил…?

Атаман уже спал, подложив под щеку маску Смехуна. Вася разыскал Голуба на темном лугу за сенником и проверил, надежно ли тот стреножен. Оборотясь спиной к лесу, невольно поежился. Уж если стоять на стороже, то с оружием. Завтра же выстругает он себе пику и обожжёт острие на костре.

За час, не больше, до света, когда пахнул свежий ветерок, и звезды начали бледнеть, он увидел над Хворостиновкой зарево. Почти сразу же задюденил часто колокол.

Глава шестая, а в ней читатель познакомится с литаврщиком Андрюшкой Бубенистом и прекрасной владелицей Райгородки

Наступила осень. Всё было убрано с полей, кроме капусты и моркови, а по утрам, чтобы умыться, иногда приходилось уже разбивать ледок в луже. Зато и ярмарки пошли одна за другое, все гуще — только поспевай, весёлые, поворачиваться, а ну-ка, атаман, выбирай, на какую ватаге податься ловчее да выгоднее! Встречались на ярмарках с другими скоморошьими ватагами, ладили миром или (что случалось реже) соединялись и удивляли народ такими игрищами, на которые не стало бы их порознь. И всё лучше понимал Васка, как повезло их ватаге с атаманом: где ещё найдешь второго Бажена — такого умного, умнее всех на свете, неистощимого на потешные выдумки? Однако все чаще малый замечал, что Бажен начинает грустить и задумываться. А вот Филя-медведчик, тот, напротив, чем ближе к зиме, тем веселее становился, и что удивило Васку, в Брянске добрый час проторчал возле торговца игрушками, приценивался и к дешевым бабьим побрякушкам.

Все разъяснилось в конце сентября, на захолустной ярмарке в большом селе Зыбково, когда закончили они там свою работу. Потные, в скоморошеском, разве что хари на затылки сдвинув, шли они на постоялый двор обедать. Мишка, пыхтя и еле лапы переставляя, плелся за Филей на цепи.

За ватагой увязался мужичок, седенький уже, кривоногий и явно перегулявший свою меру на ярмарке. Звали мужичка Андрюшей Бубенистом, и служил он, если не врал, стрельцом-литаврщиком в Путивле, а на ярмарку послан воеводою для конской покупки. Стрелецкого кафтана на нем не имелось — прогулял, наверное, как и казенные деньги…

— Я, Андрюша Бубенист, вам, игрецам, свой брат! С литаврами все службы служил…

— Не мешал бы ты нам, дядя, — Бажен мягко отодвинул гуляку. — Васка, плясал ты сегодня неплохо…

— Какой я тебе дядя? Да я с литавры во все походы за воинскими татары ходил и к бою всегда был первый человек! Да я на бою с татары…

— Слышь, дядя, чем кричать, шёл бы своей дорогою… Филя, как там по весу — гуще вышло, чем вчера?

— Звенець-то звениць, Баженко…

— Ох, ну до чего ж я люблю игрецов, гудцов, свирельников! Сам игрец, в литавры…

— Ребята, кто видел, дядя этот пожаловал ли нас, подарил ли хотя полушкою?

— Я видел, — мрачно отозвался Томилка. — Не меньше алтына сыпанул.

— Так… Пошли с нами, дядя, угостим и мы тебя обедом — да вот и наше пристанище!

Постоялый двор, украшенный шестом с пучком соломы наверху, грязный и тесный, имел, однако, перед всеми прочими важное преимущество: Аграфена, молодая жена хозяина, оказалась прирожденной стряпухой и не успела ещё научиться, подавляя в себе высокий дар, кормить постояльцев скупо и невкусно.

— Аграфенюшка, радость ты наша, что есть в печи, на стол мечи! Утомились мы, спины наломали, как на жатве.

Аграфена, зарумянившись, стукнула об стол горшком со щами и метнулась за хлебом. Бубенист оглядел её с головы до ног и одобрительно промычал.

— Уж притомились… Тоже мне работнички. Сказано ведь: плясать — не пахать… — заворчала молодка, возвратившись к ватаге. Ворчала она, потому что с тревогою следила за Баженом: наскоро перекрестившись, он уже подносил ложку к губам.

— Хоть голову на плаху — таких щец и сам царь не едал! Вечно, братцы, будем зыбковские щи вспоминать, — зачастил атаман.

Когда хозяйка, довольная, вышла, положил Бажен ложку, и на лицо его легла тень.

— А ты хлебай, дядя, хлебай… Ребятки, бабье дето на исходе, зима на носу. Пора нам подумать, как дальше быть. Что скажешь, Филя?

— Ребята, поедемте ко мне, к Андрюше Бубенисту! Эх, барана заколю, пива наварю!

— Нa Свенскую ярмарку да и домув! Цто ж ещё!

— А ты что скажешь, друг Томилка?

— Мы с тобою, атаман, люди вольные, нам торопиться некуда… Что задумал?

— Да вот что… Ох, а ты, Вася, как думаешь?

— Что мне думать, тут и постарше меня есть. Только вот обещал ты, что на Украину пойдем, родичей моих поискать можно будет…

— Видишь, не пошли, А я, знаешь ли, к тому и веду! Хочу я, ребята, зазимовать здесь или к польскому рубежу поближе, а весною пораньше, хотя и на Евдокию-плющиху, махнуть на Новгородок Северский да на Киев, а там успеем на ярославскую ярмарку и во Львов!

— Цто за шутки! Мои детки от голодухи помруць!

— Тихо, Филя, тихо! Давайте обсудим, вместе подумаем; дело того стоит, дельце-то, Филя, дородно… На постоялом дворе зазимовав, проедимся и в долги залезем, а чем станем боярину платить?

— Вот я и говорю: подумаем, ребята… Заработали мы мало, вот что.

— Это вы-то, весёлые, мало заработали? Да сегодня только, на моих глазах, сколько ваш зверь в его вот шапку собрал! Ох, не буду я Андрюша Бубенист…

— А ну-ка, Филя, — отодвинул Бажен в сторону горшок. — Вываливай сегодняшнюю выручку! Ты тоже погляди, Васка, тебе полезно.

Явившуюся на столешнице кучку серебра атаман разделил надвое.

— Гляди, дядя. Это — ватаге, а это — в оброк боярину. Уразумел? Теперь нашу горсть ещё пополам — это вот на зиму, когда бродить нельзя будет…

Васка знал уже, что скоморохи и зимою найдут, чем прокормиться, но и он, как завороженный, уставился на быстро тающую кучку.

— Вот это нашей разлюбезной Фене, зажитое да за овес Голубу, а это — на дорогу, пока до следующего места доберемся. Согласен, Андрюша? А вот и заработок! — Бажен ловко разделил остаток на пять равных долей и придвинул ближнюю Бубенисту. — Держи свой алтын.

— Ловко. Однако мне за что?

— А чтобы ты скорей смекнул, сколь наше ремесло доходно. Может, к нам в товарищи пойдешь?

— Не идти на Москву — боярина сердить, — процедил Томилка и, отводя глаза от Бубениста, сгреб все кучки в одну. — Или ты совсем сбежать задумал, атаман?

— Нет, Томилка, нет. Послушаем Филю.

— Мы, браццы, с Мишкой пойдем, нам нельзя не идци — домув надо.

— Тогда слушайте меня. Пусть Филя оставит Мишку…

— Голодом зверя замориць?! Не дам.

— Пусть Филя возьмет с собою Мишку, отнесет за ватагу оброк и идет к жёнке! А мы посмотрим… Чему радуешься, Васка?

— Ты ж всё на свете понимаешь, Баженко, так и это поймешь…

— Ага. Чего ж тут и смекать? Рад, что к благодетелю своему на расправу пока не попадешь и что к Киеву будешь поближе. Угадал?… Только чур, Филя, пойдешь после Свенской ярмарки.

— Ладно, пусците только домув.

— Теперь решить токмо, где перезимуем… A чего гадать, вот у Аграфенюшки! Старого мужа прогоним, из ватаги кого-нибудь на красавице подженим да здесь и зазимуем.

Аграфена раскрыла рот и чуть не уронила с рогача горшок с завлекательно дымящейся кашей.

— Ой, глядите, ребята, уже поверила, уж выбирает!

После обеда, пристроив задрёмывающего Андрюшу Бубениста на лавке, Бакен позвал Васку во двор.

— Пошли разгуляемся. Поговорить надо. Хочу с тобою кое о чём посоветоваться.

Ярмарка притихла, и пыль над нею осела немного. Почти все возы были уже завязаны, под ними спали хозяева, иные кормили коней. Только гончары маялись ещё подле своих горшков, да какие-то два мужика никак не могли выбрать дугу у куняющего уже белоруса. Между возами бродили не покупатели — зеваки.

— Вася, где бы мы ни станем зимовать, а сидеть сложа руки я не привык, да и Томилке это вредно, Я вот про что: а не приловчиться ли нам с тобою листы печатать, как дядя твой?

— Листы печатать? — протянул важно Васка, гордый доверием атамана. — Слишком много снастей и припасов надобно, не потянем.

— Что ж, тогда придется Петрушку делать… Ты не знаешь, верно, что наш Томилка петрушечник? Монашек какой-то бешенный у него кукол поломал, а вот мешок, в коем кукол показывать, Томилка с собою второй год таскает…

— А где листы, что взял ты у дядьки Гаврилы? — осмелел вдруг Васка, он ведь, как ни как, те листы раскрашивал.

— Продал я их ещё в Курске. А выручка, что ж выручка… — и Бажен поднял руку и разжал пальцы, будто пустил что-то легкое по ветру. — Помнишь, небось, как загулял я тогда на неделю? Теперь опять, Васенька, душа моя ноет. Осень нынче так хороша, наглядеться не могу, будто это последняя моя осень… Да ты зелен, впрочем, чересчур, не поймешь…

— Баженко, глянь: та барынька, что давеча на игрище…

— Где?!

— Да вот, ищет кого-то… И девка с нею та же.

Барыня плыла павою, наряженная куда как роскошней, чем в дообеденную пору днём раньше, когда она презрительно щурилась на скоморошьи игры. Теперь даже как будто на иноземный пошиб, вот только накрашена густо, по-московски. За нею семенила босая чернявая девчонка лет тринадцати да топал мужик в зеленом кафтане и грубых сапогах.

— Да не таращься ты на них, не пяль буркалы-те, Вася, — всё так же грустно выговорил Бажен. — И кто сказал тебе, что это мы выбираем девок? Они сами нас, сладкие, выбирают, от того вся моя жизнь и загублена, от них.

— Ну и загнул же ты дугу, Баженко, — заявил малый, обрадовавшись, что в кои-то веки сумел поймать атамана на нелепой речи. — Сватают ведь родители, и чёрта ты скорее увидишь до венца, чем свою невесту… Ой, девка та к нам идет!

Взглянул он на Бажена — и оторопел. Бажен и не глядел вовсе в сторону барыньки, наблюдал рассеянно, как ложечник собирает свой пестрый товар в коробьи, однако совершенно невероятным, чудодейственным образом сделалось так, что каждого, кто сейчас взглянул бы на скоморошьего атамана, поразили бы его красота и вальяжность. Рубаха, выглядывавшая из-под воротника кафтана, была несвежей, но такой именно несвежей она и должна была быть, ибо казалось несомненным, что теперь на Москве именно в такие рубахи и наряжаются молодые щеголи, и нитка на месте оторвавшейся застежки завивалась щегольски же. Щетина на щеках Бакена сама собою растаяла, а усы красиво изогнулись, и закрутились у них кончики…

Вася перевел взгляд на девчонку и увидел, что она тоже смотрит во все глаза, да только не на Бажена, что несколько обидело малого, а на него самого.

— Вот, а ты говоришь, — скучно заметил Бажен. Теперь он следил за воробьями, весело барахтающимися в пыли.

Девка вблизи оказалась некрасиво худой, смуглою. Глазела бесстыдно на весёлых, однако успевала и под босые свои ноги посматривать: во всяком случае, как-то обошла оказавшуюся на её пути свежую коровью лепёшку.

— Боярыня моя, игрецы, приказала вас позвать после ярмарки в её деревню, в Райгородку, поиграть… Тут недалечко.

— А как твоя боярыня прозывается?

— Супружница сына боярского Ждана Федоровича Жирова-Засекина, звать Анной Васильевной.

— Скажи своей госпоже Анне Васильевне, что приедем с радостью и послужим ей после Свенской ярмарки. Вот тебе, красавица, на ленты! Держи подол!

Атаман поклонился издалека будто бы только сейчас увиденной им барыньке, повернулся на высоких каблуках и зашагал не торопясь.

— Баженко, а почему ты её назвал красавицей?

— А что? Вот барыньку, ту умыть сперва бы надобно, а потом разглядывать…

Васка оглянулся, но не увидел уже ни барыня, ни её девки.

— Может статься, там и зазимуем, — промолвил Бажен задумчиво.

Глава седьмая, а в ней скоморохи устраиваются на зимовку в Райгородке, а Филя показывает, как малые дети горох крадут

Там они и зазимовали, однако произошло это только месяца через полтора, и вышло оно как-то не совсем удачно. Начать с того, что все, кроме Васки, запамятовали о встрече с той барынькой, а Васка, в свою очередь, забыл, что барынька приглашала их повеселить её, а вовсе не на зимовку.

Заморозки начались раньше обычного. Выпал снег, и мало того, что валил с утра до вечера, но и растаял только на следующий день к обеду. Скоморохи решили не дожидаться конца Свенской ярмарки, и тут-то Васка, непонятно отчего смущаясь, напомнил о владелице Райгородки.

Бажен, как оказалось, ухитрился выпустить её из памяти напрочь, а Томилка заявил язвительно, что ему всё равно куда ехать и что Васка, может быть, вспомнит ещё, что их приглашал и некий болтун Андрюшка Бубенист, вот только куда приглашает, не сказал.

Как съехали на рассвете с постоялого двора, малый оглянулся на ярмарку, раскинувшуюся на покрытом утренней изморозью лугу, на высокие стены монастыря — и запечалился. И три недели на одном месте — не шутка, а главное, кончалась распрекрасная летняя, походная жизнь.

— Добрая ярмарка! Дивные монахи! Косились на нас, да и только. Потешили купцов — и им, клобучникам, выгода, — балагурил Бажен и вдруг спохватился, — Вася, а правильно ли мы едем? Веди!

— Недалече от Зыбкова, деревня сына боярского Ивана Федоровича Жирова-Засекина, прозванием Райгородка.

— Ишь, как оттарабанил! Что это за овощ такой — Райгородка? Придется ехать на Зыбково, там и поспрашиваем. Заодно и аграфеньюшкиных щец отведаем.

В полдень подъезжали уже к Зыбкову. Завидев шест с пучком соломы, Мишка замахал лапами и приветственно заурчал.

— Помнит, черт лохматый, где до хозяйского медка добрался! А, Филя?

Филя, совсем замолкший в последние дни, кивнул Бажену, даже не улыбнувшись.

— Аграфеньюшка, эге-гей!

Та, однако, не появлялась. Вместо неё в калитке возник заспанный парень в одной рубахе.

— Чего орешь, нету здесь тетки Аграфены!

— А где ж она?

Узкие глазки парня неуверенно скользнули меж землею и небом.

— Померла.

— Как же это померла?

— Разбойники двор пограбили и зарезали обоих, и дядю Тита и супружницу его.

— Да когда же?

— Сорока дней ещё не прошло… Я наследник ихний. А вы, проезжие, не должны ли им остались?

— Нет, — перекрестившись, отрезал Бажен. — Трогай, Васка. Эй, хозяин, как вам проехать на Райгородку? На село боярского сына… как его? Жирова-Засекина?

Парень четырежды объяснил дорогу, каждый раз припоминая новые подробности, потом утёр полою рубахи пот со лба и сказал:

— Только самого Жирова-Засекина там нету.

— А из семьи его кто-нибудь на деревне?

— Семья его, супружница и сынок, там.

— Спасибо. Прощай, хозяин. Трогай, Вася.

— Все под секирой той ходим, — проворчал Томилка.

— Баженко, а это не наш ли знакомец из лесу, а?

— Нет, Вася, не он. Тот, верно, на Дону давно, коли здесь не поймали. Нет, Бособрод не из тех сволочей, что бабу за полушку зарежут. Иначе не беседовать бы нам с тобою сейчас.

— Как мнишь, атаман, попал-таки князёк тот, молитвенник, на небо?

— Не знаю, Томилка. Коли и там, на небе, такое же сообщество душ устроено, как у нас людское на земле, то попал, конечно.

Они добрались к месту, когда на небе повисли уже холодные осенние звезды. Атаману пришлось долго стучать в ворота кнутовищем. Наконец, появился сторож, но впустил он после долгих переговоров одного Бажена, а остальным велел дожидаться за частоколом.

Голуб заржал недоумённо и притворился, что хочет боднуть ворота. Мишка, всю дорогу проспавший на обычном месте Фили, поднял голову и принялся кланяться и урчать; поводырь сунул ему сухарь.

Бажен, наконец, возвратился со сторожем, отнюдь не поспешившим, впрочем, отворять ворота.

— Потерпите уж ещё, ребята, Василий, гайда со мной.

Они шли обычной деревенской улицей, уже тёмной; только в нескольких избах слабо светились щели задвинутых на ночь маленьких окон.

— Ты только не пугайся. Пришлось пообещать, что выучишь грамоте господского сынка. Приободрись, гляди веселей, орлом!

А вот и высокий терем. Бажен подтолкнул Васку к наружной лестнице, что вела в верхнее жильё господских хором, туда, где тускло сияли полукруглые, цветными стеклышками набранные окошки.

В горнице, перед свечой в высоком заграничном подсвечнике сидела барынька, сегодня не накрашенная совсем и в незамысловатой телогрее. Все та же девчонка-худышка стояла за её стулом.

Васка ловко, по всей Баженом втолкованной науке, поклонился.

— Здравствуй, госпожа Анна Васильевна, на многие лета!

— Спасибо, весёлый. Сможешь ли ты обучить моего сыночка грамоте?

— За зиму смог бы обучить чтению, а письму — не берусь… Наука зело велика.

— А сам ты вправду грамотен ли? Меня надуть не хотите ли, весёлые? Все вы мошенники… Вот, почитай-ка мне тут, в любимой мужниной книге!

И она показала узким перстом на рукописную книгу, уже разогнутую.

— Изволь слушать, государыня… Вот: «Ни птица в птицах сыч, ни в зверех зверь ёж, ни рыба в рыбах рак, ни скот в скотах коза, ни холоп в холопах, кто у холопа работает — ни муж в мужах, кто жены слушает…»

— Довольно, — поморщилась барынька и продолжила раздумчиво. — Государь мой Ждан Федорович сие место почасту читывал, и вроде были такие точно слова… Вешка, ты запомни, что весёлый прочел, и после заутрени отцу Ферапонту дай прочесть, чтобы узнать, верно ли. Где чтено было, приметила?

— Приметила, государыня. Там ещё посередке, где он пальцем водил, где черненькие следочки, виселичка такая красненькая…

— Молчать! Закладку вложи, дура. Так вот, весёлый, если ты поутру испытание пройдешь, то поучи моего сыночка, сладенького моего… Может, и выучишь. Государь мой Ждан Федорович брался было, да не смог — горяч больно, нетерпелив… Поп наш не сумел тоже — мягок он, попик, а я без батьки сечь Петюньку боюсь… А ты, Баженко, на что пригоден в хозяйстве моем?

— Сказывал ведь уже, барыня-государыня. Могу ещё сказки тебе перед сном баять.

— Дерзок ты не по чину. Идите. Пока переночуйте с дворнею, заутра вас ключник устроит. И завтра этого противного медвежатника с его вонючим зверем отправь, Баженко. Идите.

Скоморохи поклонились и вышли. Девка стукнула за их спинами засовом.

— Вот ведь стерва, — жарко зашептал Бажен в ухо Васке. — Муж-то ейный aжно в Гишпании оказался, коли не врет, при посольстве, a она тут прямой царицею. Меня признавать не захотела… Ладно. Коли что, так нам и сняться недолго, лёгким людям!

Заехали. На деревне погасли тем временем два последних окошка.

— Вот, ребята, располагайтесь, — сторож распахнул тяжелую дверь, и в ноздри скоморохам ударил густой портяночный дух.

Господа дворовые спали не только на лавках, но и на полу, подстеливши полу сермяги. Стоял богатырский храп.

— Ну, ну… Филя, ты уж того, во последний уж након, переночуй с Мишкой на телеге под холстом, а завтра утром потешим боярыню и с богом, брат. Может статься, и мы с тобою рванём на Москву.

— Дай-цо бог. Ну, пошли, Миша, делаць берлогу. И Голубка ужо распряжём. Спи, Вася.

Приснилось ему вначале, что вроде был он не только Ваской, но одновременно сильномогучим Ильею Муравленином и, на Голубе, богатырском коне, ездя, подстрелил Соловья Разбойника. Тот, однако, и к золотому богатырскому седлу притороченный, продолжал свистеть… Малый очумело поднял голову: черная ночь, и в темноте кто-то рядом заливался носом, что где уж так высвистеть твоим сопелям… Потянул в себя воздух Васка, нашел, откуда веет родным духом, пощупал для верности и привалился плечом к надежной спине Бажена, спавшего, как всегда, покойно на правом боку. Почти сразу же оказался малый на ночной дороге, и из тёмных кустов прыгнула на него чёрная ведьма, оседлала и гнала, гнала и, только когда привез он её на себе к воротам Райгородки, вспомнилось ему верное заклятье — и тут же снова забылось, когда его принялись трясти за плечо…

— Фомка, а Фомка, где ты эфтот кафтан стянул?

На Васку глядели круглые испуганные глаза.

— Какой я тебе Фомка? Я походный скоморох… А ты кто?

— А я Воробей… Так люди зовут, а мамка — Степанкой. Я тут на поварне больше… Вы что, играть сегодня будете?

— Ясное дело, будем. О, наши уже встали!

Скоморохи, помятые со сна, неумытые, что-то тихо обсуждали у телеги.

— Что присудила ватага, то боярину и отвезёшь… Теперь целуй икону и клянись нашими святыми Кузьмой и Демьяном, что не обманешь… Добре, но гляди мне! Если своруешь, мы тебя из-под земли достанем!

— Нецто можно, ребята, меж своими. Дал бы ты, ацаман, целегу с Голубком, а?

— Чего захотели вы с Мишкой — телегу! А не вернетесь? Что же нам тогда без Мишки, без телеги и меринка — гусей пасти наниматься? Вот поглядим ещё, как накормят нас — глядишь, и все вместе ещё со двора съедем…

Днём, при солнышке, окрестность показалась более пригожей, чем вечером. Господские хоромы высокие, в три жилья, ухоженные, вновь ярко расписанные; во дворе, где представлению быть, чисто подметено… Осмотреть двор досконально Васке помешал старенький попик, отец Ферапонт. Он отвел малого в домовую часовню и проверил наскоро, по «Часослову», его познания в грамоте. Напоследок сказал, пригорюнившись едва ли не по-бабьи:

— Чем вразумлять ученичка будешь? Розгою не можно, понеже мамин любимчик, сметанничек, полизун, да и сам ты, отроче, мал зeло… Ума не приложу, к чему бы сия затея. Грамотей, а с бесстыжими весёлыми пришел! Ох, грехи тяжкие…

Своего будущего ученика Васка увидел только перед самим представлением. Полизунчик, толстощекий крепыш лет пятнадцати, развалился рядом с матерью на скамье, поставленной на гульбище второго жилья. Барынька была опять раскрашена, как кукла, соболя на ней горели голубым огнем.

— Пора, ребятки! — Бажен задудел, и Васка, разбежавшись, прошелся колесом…

Потом переоделся за телегой в женкий наряд и танцевал с Баженом…

Потом напялил на себя «козу» и крутился бесом с барабаном на животе вокруг Мишки… Мишка был злой и чуть не зацепил его всерьёз своею лапищей…

Потом Васка отошел в сторону и выбил густую дробь.

Мишка замычал и выпрямился на задних лапах, не отводя беспокойно моргающих глазок от Фили. Бажен подлетел к ним, встал фертом, заслоняя медведчика, и завел свое:

— Ну-ка, Михайла Иваныч, покажи свою науку,

Развей нашей милостивой госпоже скуку,

Покажи, чему тебя в киевских школах старцы научили,

Каким разумом наградили?

Мишка поклонился. Толпа деревенских восторженно загудела.

А как красные девицы,

Да бойкие молодицы,

Белятся-румянятся,

А в зеркальце себя увидевши — пугаются.

Васка охнул и опустил глаза. Мишка сейчас должен был сесть на землю, одной лапой тереть морду, а другою, порыкивая от усердия, свернуть себе под нос кукиш. В толпе раздался одинокий смех, тут же смолкший.

А как малые ребятишки горох крадут?

Медведь неохотно пополз на брюхе.

А как бабы на барщину не спеша бредут?

Фу ты, кажется, пронесло. И как это Бажен забыл? Все шло своим чередом. И когда Мишка, отработав, лёг на спину и задрал к голубому небу все четыре лапы, Бажен, улыбаясь вопросительно, поднял лицо вверх.

У его ног упал, глухо звякнув, кошель.

Скоморохи поклонились. Атаман, разогнувшись, почти пропел:

Для госпожи доброй и тароватой

Покажем игру замысловатей!

Филя пожал плечами, неохотно отстегнул от ошейника цепь, сунул её Васке и встал перед медведем, нагнувшись и руки разведя. Мишка в ответ на это приглашение побороться снова поднялся на задние лапы, сделал два быстрых шага и обхватил поводыря.

Теперь медведчик старался доставить сугубое удовольствие замершим зрителям, для чего ухал, вертелся, кряхтел, а ещё придуривался, будто пытается сделать подножку. И вдруг притих. Васка увидев, что его шея, и без того багровая, начинает наливаться синевой, умоляюще взглянул на Бажена. Атаман кивнул ему, скользнул к борцам, охватил Мишку за ошейник и резко дёрнул к себе. Медведь возмущенно зарычал и повернулся к новому противнику. Филя вывалился из его объятий и, уже сам неволею показывая, как малые ребята горох воруют, отполз в сторону.

Васка помог ему подняться.

— Больно, Филя? Как чуешь, ребра хоть целы?

— Целы… Мишке хочецца спаць лечь, разве ж можно так со зверем?

Весёлых досыта накормили, ключник, ворча себе под нос, отвел им чистую клеть в старом барском доме, оказавшемся теперь на задворках, рядом с конюшней. Поварёнку Воробью, тому самому, что утром разбудил Васку, было приказано топить у них печь, мыть пол и носить еду из поварни.

Ублаготворенный обедом, а пуще того баней, атаман решил оставаться. Томилку он послал на телеге подвезти Филю с медведем до Брянска и сделать кой-какие закупки.

Провожая товарищей, Васка вышел за ворота. Холодный ветер едва не забил ему дыхание. Роща, ещё вчера яркая, огненная, стала сегодня почти черной. Есть же где-то на свете вечно жаркие, полуденные страны, так отчего же нельзя уходить туда на зиму и возвращаться с птицами, с теплом?

Васка вздохнул, убедился, что Голубок и телега растаяли среди серых стволов рощи, и сам побрел в ту же сторону. Предстояло вырезать и остругать указку, чтобы было чем ученичку буквы показывать, а из себя выведет — и по пальцам ему отвесить…

Глава восьмая. Из неё выясняется, в частности, что Васкина суженая вовсе не ведьмина дочка

Отшумели святки. В Райгородке говорили, что даже самые старые деды не припомнили таких весёлых святок — молодцы, скоморохи! Бажен охрип, Томилка жаловался, что из-за всех этих колядок и игрищ не успевает и, наверное, не успеет к масленице доделать своего Петрушку и прочих кукол, а надобно ещё слова вспомнить и подновить… Васка, однако, мог бы побиться об заклад, что Томилка потерял куда больше времени за пивом с дворовыми, своими новыми приятелями.

Васка по вечерам всё чаще оставался один, жёг в рогатом светце лучину за лучиной и читал, читал… Свой, в заплечной суме из Москвы унесенный, печатный «Часослов», выучил он ещё летом на память, теперь пришел черед книг сына боярского Жирова-Засекина — рукописных, старинных.

В тот вечер сидел он за толстым «Соборником». Пожелтевшие листы рукописи уже потемнели в нижних углах, там, где их касались нетерпеливые пальцы читателей, а черный от времени переплет сладко и страшновато припахивал разлагающейся старой кожей, а может быть, пугал себя Васка, и темною ссохшейся плотью мощей тех святых, о которых в сей книге писано. Васка перечитывал — в который уже раз! — предивную повесть о жизни Петра и Февронии Муромских, то место, где святой князь Петр совсем ещё юношей выходит на смертный бой с коварным летающим змеем: «И взял он меч, а имя мечу тому Агриков, и пришел в палату ко снохе своей, и увидел змия, обликом точь-в-точь брата своего, и твердо убедился, что не брат это его, но коварный змий, и ударил его мечем. Змий же явился, каков был он естеством своим змеиным…»

И тут дверь противно заскрипела. Васка, не поднимая глаз, продолжил громко: «… змеиным, и начал трепетаться, и…».

Что-то прошелестело от дверей, и малый, понявший, что не Томилка это и не лодырь-поваренок, коему давно пора бы прийти подтопить печь, онемел от страха: так могли шелестеть перья зеленых с красными чешуйками крыльев огненного летающего змея…

— Что это ты такое читал, Васенька? Я почти ничего не разобрала..

Тьфу ты, это же всего-навсего Головешка, а короче — Вешка, комнатная девка барыни. Уставилась, не мигая. Васка опускает глаза: это что ещё за безобразие такое? Девчонка босиком, а ноги красные, как гусиные лапы.

— Совсем спятила, Вешка? Босая по снегу бегаешь…

— А? Пустое… Барыня велела сапоги отобрать, как побила сегодня.

— За что ж побила тебя?

— Да так, свои там наши дела… Что это ты такое мудреное читал, Васенька?

— Про огненного летящего змея. Как его святой князь Петр Муромский убил. Вот чудно… Там в Муроме, правил князь Павел, и к его жене повадился летать этот самый змей, в образ князя Павла перекидываясь. Князь же Петр был брат князю Павлу…

— Та Павлова жена, хоть и княгиня, а дурная, видно, была. Тут и без мужика можно было бы обойтись. Если бы, Васенька, ко мне этот змей прилетел, я бы уж знала, что сделать…

— Очень ему нужно прилетать к тебе, недоростку!

— А что? Вот мы с тобою, сказать, поженились бы, и ты ушел бы на войну, а я по тебе тосковала бы, и змей ко мне стал бы прилетать в твоем образе, и я бы подглядела, что у него когти…

— Ну и накрутила!

— …А на другой раз, только он приходит в твоем, Васенька, образе, а я уже семечек конопляных налупила бы и ем по зернышку. Змей и спросит, что-де ешь? А я ему: «Вошей ем». Он плюнет, ударится об землю, явится в своем змеином, с когтями и крыльями, образе и улетит… Может, ты мне, Васенька, сесть позволишь?

— Садись, ради бога.

Вешка села рядом с Ваской, мягко отобрала у него книгу и положила её на лавку. Бросился он застёгивать «Соборник», а когда обернулся к ней возмущенно, она снова уставила ему куда-то в переносицу свои немигающие, чёрные глаза — и Васка заробел.

— Слышишь, Васенька, погрей мне ноги, а? — и, не дожидаясь согласия, всунула свои ледяные узкие ступни ему подмышку, между рубахой и кафтаном.

Малый вздрогнул, но побоялся противиться. Лучина догорала, он беспомощно поглядел на светец.

— Хватит, Васенька, читать сегодня. Лучше со мною поговори, это тебе куда как нужнее.

— Отчего это вдруг?

— Тайна это великая, не знаю, как и сказать… Выходит, Васенька, что ты мой суженый, что мы с тобою от рождения своего друг для друга определены.

— За что же мне такая честь?

— Ох, дружочек мой драгоценный, и я ведь мечтала совсем о другом. Мечтала, что вот придет в Райгородку такой красивый, румяный… И чтобы настоящий богатырь был, на руках, думала, меня носить будет… Поглядела я на тебя, поплакала втихомолку, повздыхала. А там и подумала: хоть ты, Васенька, и скоморох, и росточком невелик, однако тоже ничего: грамотный, умный, пляшешь здорово, тихонький такой — и я на судьбу свою стала согласная.

— Как же…? Откуда, спрашиваю, ведомость тебе такая, что мы…?

— Ты, Васенька, на святках колядовал да игрища разыгрывал, а я гадала! Страшно, не без того, было, когда зачерчивалась, ну а без него, анчутки, горюна хвостатого, и не узнаешь ничего. Погадала, так чуть не обмерла, пока не расчертилась: «Черти все от девок, девка от черта, и черт от девок». Не тронул меня горюн, а правду узнала.

— А как гадала-то?

— Так тебе и скажи! Это уж наши, девичьи тайности… Гадание верное было. А ты ничего парень, тёплый, как печка. Ноги-то согрелись почти. И смирный, руки не протягиваешь, не то, что Степанка…

— Какой ещё такой Степанка?

— Да Воробей, поварёнок. Щипается тако больно. Думает, как сирота, так и постоять за меня некому. Ты, Васенька, ему поушников хороших понавешай, если про меня вякать станет! Я, дружочек мой, вовсе не ведьмина дочка, это врут всё.

— Ой-ей… — маленькие ступни жгли теперь Васку, как огнём.

— Я русалкина дочь, Васенька. У нас в деревне обычай такой был, пока поп не закрестил и заклятий не наложил с Богом тем своим господским. Такой обычай, что на Ивана Купалу парни наши гуляли с русалками, плясали через всю ночь. Однако с уговором: если русалки перепляшут, то парня забирают себе до следующего Купалы, какой им больше приглянется, а если людская молодежь, то к ним в деревню русалка жить уходит. Все больше русалки наших переплясывали и парней забирали. Такой парень через год возвращался. Вот, правда, уже не от мира сего становился, тосковал всё, да в Убеди потом все они как один топились… Васенька, ты что это дрожишь, замерз?

Малого и в самом деле в дрожь бросило. Последний уголек, оставшийся от лучины, еле краснел на полу. Глаза Вешки, при свете такие темные, сейчас мерцали двумя зелеными кружками… «Самый смелый на свете, спаси меня, милый Баженко!» — помолился Васка.

— Ну вот, а в тот раз больно бойкой оказалась наша райгородская молодежь, переплясала русалок. И пошла одна русалка, матушка моя, жить к людям, вышла замуж за моего батю покойного и, меня родивши, вернулась к своим. А батька в приморок помер.

— Ты хоть крещёная?

— Конечно же, крещёная, обижаешь меня, право… И мать была крещёная, а то как же поп мою мамку с батей повенчал бы?

— Я, Вешка, тоже не простой человек. Мой отец иноземец был, казак из самого Киева…

Распахнулась дверь, и проскрипел голос Томилки:

— Васка, ты спишь? — послышалась возня, искры посыпались, вспыхнул на мгновение и затлел трут. — Эге, да ты с девкою сумерничаешь? Вот скажу атаману, не поздоровится тебе!

— И что за жизнь такая? — шепнула Вешка на ухо приободрившемуся Васке. Волосы её выбились из-под повязки, щекотали ему щеку, они пахли полынью и ещё какой-то знакомой травой, уже не горькой. — Только соберешься с милым дружком поговорить, тут тебе и мешают. Пошли хоть в сени теперь…

— Да сидите уж, сидите, — уже потише сказал Томилка и зевнул протяжно. — Я все равно спать лягу сейчас. Смешно, право смешно.

А вот почему смешно, он уже не сказал. Захрапел почти сразу.

— Рассказывай, Васенька, рассказывай, — зашелестели сухие губы Вешки. — Мне страх как хочется узнать, за что ты мне наделён судьбою.

Утром Васке было уже не до ночных страхов: надо было подумать над тем, как повести себя с ученичком, с маменькиным сынком Петюнькой.

Вчера Бажен, наслушавшись за обедом Васкиных жалоб на леность и высокомерие ученика, подумал-подумал, подмигнул малому и исчез на полчаса. Вернувшись, сообщил, что барынька поручила ему выпороть сыночка. Васка при наказании помогал атаману.

Перед вечером среди холопов случилась замятня. Пегобородый ключник, собравши дворовых у красного крыльца, топтал свою шапку, плакал и кричал, что государь их Ждан Федорович, на службу царскую едучи, поручал им, холопам своим, супружницу и наследника. Кричал, что если уж надо было поучить розгою барчонка, то пристойно было бы сделать это ему, ключнику, поклонившись сперва, и вежливенько, за руки взявши, — а не этому приблуде-скомороху. Вот-де вернётся государь, ему уж не будет смолчено, всё-всё донесено будет!

Тогда явилась на крыльце сама барынька с тростью, которой и принялась восстанавливать порядок. Ключника она ухватила за бороду и начала драть, а он, не стерпев позору, принялся было толкать её кулаками под мягкие бока… Тут Бажен, уже несколько помятый толпою, ловко ударил ключником об землю, а потом сумел, рассмешив, успокоить расходившихся дворовых.

Ученичку, конечно же, доброхоты из дворни донесли о происшествии, и учитель опасался теперь, не ослабилось ли с этим известием благодетельное воздействие порки. Перед дверью господской светлицы, отведенной для учения — господской она называется, потому что её, будучи в деревне, занимает сам Ждан Федорович, — Васка от волнения даже перекрестился.

Опасения оказались напрасными. Ученичек после встрёпки стал как шёлковый. Васка, окрыленный его покорностью и усердием, после двухчасовых трудов решился, несмотря на то, что полизунчик ещё не вполне твердо заучил азбуку (особливо, ежели в обратном порядке, с конца), начать сегодня же с ним чтение слогов. Юный наставник торопился, желая как можно скорее приблизить Петюньку к священному рубежу, отделяющему человека, грамотою просветленного, от неученого невежды. Пройдя склады, ученик должен будет научиться складывать из них слова, и тут в мозгу его сверкнет, рано или поздно, молния: сим внезапным озарением суждено ему постигнуть великую тайну соединения под палкою вызубренных букв и слогов в Слово, за которым стоит Смысл. Все книги заговорят тогда с учеником, немыслимые бездны премудрости откроются ему!

— Теперь начнем сначала, Петр Жданович… Ба, ва, га.

— Ба, ва, га.

Васка протянул теперь указку Петюньке, но рука того не шевельнулась. Учитель поднял глаза от «Азбуки»: ученик спокойно щурился на окошко, на его весёлые разноцветные стеклышки. Страшное подозрение закралось в душу наставника…

— Давай-ка, Петр Жданович, ещё раз буквы почитаем… Погляди сюда, что сие за буква?

— «Есть». Нет, «Земля», пожалуй.

— Вот я тебе дам «Землю»! «Ферт» сие. А сия буква?

— «Д-д-добро».

— «Аза» уже не признаешь? Да ты, татарские твои очи, и не знал никогда! Заучил просто, обманщик. Получай!

— Что бьешься? — заныл Петюнька, тряся ушибленной кистью. — Заимели обыкновение тут драться, шпыни безродные. Присушила тебя Головешка, так ты на мне зло сгоняешь? Ничего, я тебя ещё выпорю, всласть натешусь, когда женишься!

Васка сразу притих и опустил указку.

— Как это меня присушила? Как это ты выпорешь?

— А так же, как всех холопов — на конюшне! — выпучил свои голубенькие глазки полизунчик. — Женишься на моей холопке — и ты мой холоп будешь! У ней родители были холопами нашими, а она, что ж, вольная, по-твоему? А как она тебя заговаривала, чтобы к себе навсегда присушить — тому свидетели люди верные!

— Матушка-то Вешкина…

— Матка ейная, все в Райгородке знают, сызмальства у нас в портомойницах ходила.

Васка надолго задумался. Очнулся, когда ученик несмело коснулся его плеча и попросил умильно:

— Мастер, давай с тобою по-доброму, чтобы совсем без битья! А я, вот те крест, сам все буквицы выучу. Хочешь, сегодня ты будешь запорожцем, а я поляком?

— Ох, Пётр Иванович, тяжко с тобою без строгости… Ладно уж, застегни застёжки. Положи теперь на полку. Вот так. Добро, токмо лучше я сегодня буду Алёша Попович, а ты Тугарин Змеевич.

Через полчаса в светлицу заглянул Бажен, свежевыбритый, оживленный.

— Эй, суровый сын отецкий, что это ты на столе делаешь? Мастер Василий, свет мой, никак тебе опять помочь требуется?

— Мы, Баженко, урок уже выучили, да… А это игра такая. И не стол то, а горы Киевские, а над ними летает Тугарин Змеевич.

— Ага… Тогда я тебе, господин, помогу.

Бажен легко поднял откормленного Петюньку, сметанничка, к потолку и поносил его вокруг Васки, завывая и посвистывая.

— Слышишь, мастер, как урок свой закончите, к нам в клеть давай… Дело есть.

В клети было натоплено. Дым, стелясь под потолком, уходил в узкое оконце. Бажен сидел у печи на лавке, вертел в руках новые сапоги, примериваясь, какой из них разнашивать на правую ногу, а какой на левую. Томилка у окна рассматривал, склонив голову на плечо, разложенные на рогожке готовые уже, белые от последней доводки ручки и головки кукол.

— А, явился не запылился, Алёша Попович! Не хотел я при барчонке говорить, да только, похоже, теперь твой черед быть пороту, мастер… Видишь, готовы куклы. Томилка, что смог, сделал, а теперь твоя работа: расписать им рожи да руки. Краски все Томилка ещё осенью из Брянска привез, желтков здесь добудем… Сумеешь ли?

Васка, уставившийся зачарованно на белые лица кукол, медленно кивнул.

— А я, мастер, попрошу у любезнейшей барыньки подружку твою, Головешку, чтоб нам кукол обшила, завесь сотворила да и Томилкин мешок чтобы заштопала, где потребно.

— Она, Васкина зазноба, и не видала, небось, никогда Петрушки!

— Ничего, Томилка, покажем и расскажем! Погляди, Вася, краски и кисти. Коль не хватит чего, мне скажи. Я с барынькою в Брянск еду, заодно с локотным товаром на Петрушку смогу прикупить.

— А то и сам ты, малый, гони атаману деньгу, чтоб привез тебе платочек или бусы какие для девицы разлюбезной, ха-ха! — никак не хотел отстать Томилка.

— Что за дурносмех? — прикрикнул Бажен. — Сам привезу гостинец ей, и получше. Чай сирота. И не деньгами же нам ей теперь за работу ту платить.

Васка, не слушая их, поднял с рогожки Петрушку. Будущего бесшабашного драчуна покамест узнать можно было разве что по длинному носу. Васка шмыгнул своим, курносым. К глазам его подступили слёзы, ведь чуть ли не впервые в жизни пробило пареньку, сколь высоки и трудны задачи Мастера, творца: предстоит создать весёлого заводилу-драчуна из гладко, но бездушно оструганного куска дерева, Напыжившись от гордости, позабыл он, что настоящую жизнь в Петрушку сможет вдохнуть всё-таки только Томилка, когда выставит его над мешком, на груди своей хитро укрепленном, захлопает его ручками-ластами и, довольную толпу приветствуя, запищит, заскрипит, затараторит…

— Томилушка, тут вот щёки надо б иначе, не столь круглы. У тебя нож-резец, клепик, далеко ли?

— Зачем мне клепик твой? Все топором да засапожником сработано. Ну-ну, покажи…

Глава девятая, а в ней о том, как провожали скоморохов из Райгородки, и о двух встречах Васки с хозяйкой Девич-горы

Провожали весёлых до опушки всею почти деревней (не вышли поп, ключник и сама барыня). Потом остались только Васкины провожатые. Ученик ехал верхом, Головешка семенила, держась за кузов, о другую сторону телеги. Друг на друга они не смотрели.

— Ну, прощай, мастер, — заговорил наконец юный Жиров-Засекин, жалостно скривившись. — Бил ты меня мало, ну, не лупил почти, и матушке не доносил. Спасибо, что выучил-таки читать скучные те книги… Если б ещё ты роду благородного, добрым бы другом был.

Он уцепился за переднюю луку седла, свесился к Васке и зашептал:

— Когда государь царь и великий князь сделает меня воеводою и пошлет на турок, я тебя пожалую, возьму в полк, понял?… И вот, дай руку. Дарю тебя этими костями, вчера у Воробья-поварёнка псари отобрали да мне ими поклонились. Они заговоренные, без проигрышу. Ты, ими играя, добудешь золотую казну… А на казну ту купишь себе коня, панцирь и саблю, чтоб было с чем на турок идти. Понял?

— Спасибо тебе, господин Петр Жданович. Прощай!

— Прощай! — ученик взмахнул плетью, шатнулся в седле назад, чуть не свалился в телегу, однако справился. Развернул кобылу и, подбоченившись да в улыбке оскалившись, проскакал мимо учителя. Вот и исчез за поворотом зеленой лесной дороги.

— Убрался, наконец, — процедила Вешка. — Сойди ко мне, Весенька! Спрыгни, спрыгни, любезнейший мой, не тут же нам прощаться.

Они отстали.

— Что тебе наш баринок нашептывал? Не про меня ли? Тогда лохматка его забери. Ах, жалость какая… Весною расставаться, хороводов не поводивши, на Купалу венки не завивши…

— Сама ведаешь, пора нам пришла деловая, промыслишко наш таков. И без того безбожно засиделись, Филю с медведем напрасно до последнего дожидаясь. Да, спасибо тебе ещё раз велено передать от всей ватаги, славно ты нам одежку для кукол сработала!

— То радость мне была, к тебе побыть поближе… 0 чем ты говоришь, горький ты мой? Все вы, мужики, тако: про дело да про дело, ты вот про ваш промысел. А вот я про нас обоих, как бабе и положено, думала, думала и ничего лучшего не придумала. Вот что. Через три года ты приедешь и выкупишь меня, мы поженимся и уедем вместе на Москву. Клянусь, что буду тебя ждать верно три года, а если ты не приедешь, то я… что ж, тогда переоденусь мужиком, сбегу в Дикое поле и буду биться с татарами, пока не убьют!

— Мне пора, Вешка. А тебе не боязно будет одной через лес возвращаться?

— Мне-то чего бояться, русалки ведь мои родички. А вот ты им лучше не попадайся — залоскочут.

— Мне и вправду пора своих догонять. Прощай, Вешка!

— Успеешь. С тебя клятву не беру, ты и так ко мне навечно привязанный. Ты уж прости, что я тебя зачаровала, что присушила навсегда… Прощай, Васенька!

Она обняла Васку, зажмурилась, ткнулась холодным носом в его шею, и её волосы опять пахнули то ли полынью, то ли ведьмиными кореньями. Отвернулась и побежала.

У Васки в голове зазвенело, ноги подогнулись, и он опустился на кстати подвернувшийся пенек. Впереди смолкло чавканье копыт, потом прозвучали легкие шаги Бажена. Друг стоял над Ваской и смотрел в ту сторону, куда убежала Головешка.

— Баженко, зачем ты научил меня отсушке, зачем велел держаться за крестик? Так грустно, так пусто, Баженко…

— Я с тобой давно хотел, дружок, об этих вот делах поговорить, и все неловко мне становилось, да и сейчас опять как-то оно не совсем… Ты вот что, не верь тому, что о бабах Томилка скоморошит или что я ненароком сболтну. Они, бабы, тоже люди и добрее нас… Мы вот поумнее их только, а с этого что за корысть? А насчет отсушки — блажь все это… Все дело в нас самих, в тебе. Пойдем-ка.

И он мягко поднял малого.

— Баженко, она ведь поклялась ждать меня три года! Ты только Томилке не скажи…

— Кто, я? Могила! Три года… Через три года обрастет, где надо, сладким мясцом… Ну, в общем, все увидят, что она настоящая красавица. Дурь у нее из головы выйдет, и засватает нашу Вешку справный мужик, и забудет она свою ребячью клятву. Знаешь байку про то, как воевода приказал нашему брату скомороху за пять лет научить медведя читать, иначе голову срубит? Разумная жена утешила беднягу: «Бери деньги смело, ведь за пять лет либо медведь подохнет, либо воевода, либо ты, моё золотце».

— Через три года я приеду и выкуплю её. Пусть выходит замуж зa кого захочет! Мы ведь заработаем столько, Баженко?

— Добре придумано. Доживем — увидим.

Первое, что они увидели, подойдя поближе к телеге, были подошвы сапог Томилки, сияющие новими набойками. Томилка открыл один глаз:

— Трогаем, наконец? Утешили девку?

— Дай-ка мне вожжи! Смотри, Васка, наш Голубок совсем растолстел на даровом том овсе… Н-но, поехали! Томилка, брат, ты ведь не спал, думал. Чего надумал?

— Думал, куда нам теперь, без Фили, ехать.

— Ведь решено уже, брат. На Украину — не талеров, так злотых, не злотых, так грошей подзаработать!

— Оно-то так, атаман, однако бают, что неспокойно на Украине.

— У них там, сколько себя помню, всегда неспокойно. Запорожцы с ляхами не могут долго в мире жить… Нам-то чего бояться, едем!

— Что ж, выехали в среду, день для того наилучший.

— Томилка, а как перейдем рубеж? И если явно, то где — в Путивле или как?

— Да что это с тобой, атаман? Идти явно — от дьяка не отбрешешься, от воеводы не откупишься. Ты ж места знаешь, тебе и карты в руки.

— Добро. Под Путивлем, выше Макошевицкого перевозу, знаю я хороший брод и к нему просеку. Место тайное, проверенное. Только — береженого и Бог бережет — до рубежа давайте в села не заезжать, власти проезжую память потребуют, тут у рубежа строго. Запасец есть у нас, барынька была добрая… А теперь давайте Петрушку проиграем. То, что на масленице в Райгородке играли, ты уж прости, Томилка, для заграницы не годится. Ей-ей, лаптями гнилыми забросают…

И всё-таки они наткнулись на людей. Было это уже невдалеке от Путивля. Выехали из Чёрного бора, и Бажен забеспокоился: не видно-де Девич-могилы. Боялся, наверное, что заблудился.

Наконец, за очередным поворотом (дорога петляла у опушки бора), перед ними открылся высокий курган.

— Что такое? Вроде она, да меньше вполовину. И каменной бабы нету. Так вот оно что… Тпру, родимый!

Теперь все увидели возле кургана телеги, волов и толпу мужиков с мотыгами и лопатами. Копачи разрывали курган, проходя через него с двух сторон посредине, и бросали землю на телеги.

— Это, братцы, землю для селитреного варения добывают. Ведаешь ли ты, Василий, что для варки селитры годится земля только из курганов, городищ и древних кладбищ? Понял ли? Те, кто убиты были стрелами и топорами, теперь после варки обращаются в зелье для огненного боя, которым убьют ещё многих других. И пройдет ещё лет триста, и опять порох для новой войны потребуется, а тут и сырье подоспеет…

— Лишнее болтаешь, атаман, — буркнул Томилка. — Кто ж станет могилы предков разорять? Скажи лучше, что делать будем.

— Возвращаться нельзя, в лесу объезда нет. Вперёд, как ни в чем не бывало! Мы же у них гусей не крали, правда, Васёк? А на волах не догонят.

Никто из работников, вообще, похоже, не обратил на них внимания. Зато, когда оставалось до кургана не более полуверсты, там заметно стало движение, замешательство какое-то, и вскоре все уже мужики, побросав мотыги и лопаты, волов и телеги, побежали на противоположную от скоморохов сторону кургана.

— Там занимается неведомо какая великая толока! — завопил Томилка, словно товарищи его слепые недоумки. — Гони, атаман!

Бажен хлестнул Голуба вожжами. Меринок прижал уши и наддал рысью. У кургана весёлые, не сговариваясь, скатились с телеги и давай проталкиваться сквозь толпу. Голова Васки, наконец, втиснулась между кисло воняющими сермягами, он тут же получил локтём по носу, однако зрелище стоило того…

Внутри колеблющегося круга лаптей и сапог желтел в разрытой сухой земле круглый человеческий череп, длинная прядь густых русых волос чуть шевелилась там под ветерком.

— Баба это, мужики!

— Та самая девица… Воительница!

— Осади! А ну назад!

Вокруг головы рассыпались серо-зеленые обломки шлема, на шее было серое с резьбою кольцо, внутри которого проступали коричневые косточки. Возле костяка, то и дело покрикивая на работников, метался, волоча за собою по земле мешок, рыжебородый потный дядька в бараньей шубе. Вот он копнул ножом, отбросил его и поднял к глазам пыльную рукоятку меча. В земле, у растопыренных тонких косточек ладони остался оттиск рукояти и полоса ржавчины — там, где было лезвие. Рыжебородый потер рукоять о свой длинный рукав, а когда блеснуло тусклое золото, засопел, сунул добычу в мешок, зажал его под мышкой и принялся обирать желтые бляхи, разбросанные на груди костяка. Толпа шевельнулась, загудела.

— Не стыда, ни совести! Мало им живых, уже и мертвецов грабят.

— Пожди, пожди, Миронка, пожди, святотатец! Придет эта поленица ночью ещё, придет за своими пуговицами… Не порадуешься тогда кладу!

— Ты ещё поговори мне, скот безрогий! — рыжебородый вырвал из земли иссера-черный витой прут, потер о рукав, ругнулся и отшвырнул в сторону. Прут подкатился к ногам Васки, и он с ужасом увидел на конце прута змеиную головку, глянувшую на него лазурными, почти живыми глазами.

— Ты кем будешь, начальник? Селитренный мастер, что ли? — прозвучал спокойно-насмешливый голос Бажена.

— Кто это там вякает, мужики? Протолкайте чужака в шею! — не оборачиваясь, распорядился рыжебородый.

— Это приказчик, парень, а мастер наш на варнице, у котлов, — прогудело из толпы.

— Вот что, православные, послушайте добрый совет. Коли не хотите, чтобы вас всех на дыбу и к огню приводили, шлите гонца на варницу за своим мастером, а то лучше — в Путивль к воеводе. А за этим вострецом рыжим присмотрите, чтоб находное царское золото не укрыл. Гайда, ребята!

Скоморохи выбрались из зашумевшей толпы и беспрепятственно отъехали от кургана.

— Баженко, а зачем та их пыткой стращал? Подшутить над ними хотел?

— Ничего себе шуточки! Всё золото и серебро, Васёк, что в земле лежит, всё оно царское. И если где найдено в земле сокровище, уклад, и про то станет ведомо, тотчас наедет царев дворянин с подьячим и стрельцами. Ну, и начинается сыск. Вон Томилка про то лучше знает.

— Атаман правду сказал. У матери моей приданое из такого находного серебра было поделано: сережки там, висюльки всякие… Один наш мужик на городище под репу залог плугом драл, глядит: блеснуло что-то. И поднял. Потом всею деревней, до малых детей, рыли. Донесено-таки было про уклад, приехал из Москвы стольник и давай всех, и робят тоже, и матушку мою малую ещё, к огню приводить… Ну, выдали ему кое-чего для порядку, а так оттерпелись. Дед тогда коней купил. Да только ненадолго богатство то…

— Тут, друг Томилка, до дыбы дело, смекаю, не дойдет. Это ж даже не клад, это с мертвеца снято. Царю такое золото не надобно тоже. Он заберёт его для того только, чтобы на церкву отдать. Попы, монахи — те любое языческое золото освятят, любую погань переварят, желудки у них крепкие.

— Ох, не завидую я, атаман, тому дураку-приказчику. Не помилует его девка! Она же в жизни богатырка была, поленица, недаром же ей такой курган… Что ей стоит заморыша сего рыжего ночью придушить?

— Да ну его, дурака, к бесу! У нас вон дела поважнее. Теперь места пошли знакомые… Вот что. Встанем на стоянку в одной дуброве, там место заповедное, даже колодец выкопан. Переночуем, а перед светом, когда пограничная стража уж точно спать заляжет, проскочим по просеке — и на брод.

Надо ли удивляться, что когда стали они на ночлег, не только сырой апрельский холод мешал заснуть Васке? Девка-поленица из кургана стояла перед ним, живая, в доспехе и грозила, язычница, своим сверкающим мечом. Что грозишь, чего хочешь? На самом деле давно истлела ты, и даже кости твои разбросал жадный приказчик. Не было у твоего народа грамотных, не написали и не напечатали о тебе книгу, и даже не нашлось у вас мастера, чтобы имя твое выбить на твоем каменном истукане… Нет тебя, растаяла твоя слава, исчез твой последний след! И сама она, девка-поленица, словно прислушавшись к его мыслям, исчезла, наконец, растворилась в медленно сереющем небе, в проступающих перед Ваской черных сучьях. Малый растолкал друзей, расстреножил и запряг Голубка.

Дожевывали на ходу. Васка вёл мерина под уздцы, левой рукою заслоняя глаза от голых веток, Бажен с Томилкой подталкивали телегу сзади.

Почти совсем рассвело уже, от всех четверых валил пар, однако река всё не показывалась. На Бажена страшно было смотреть.

Вот пахнуло сыростью, и сразу же дёрнул ушами и остановился Голуб. Васка погладил его по морде:

— Давай, милый, давай, ещё чуток.

— Голуб знает, что делает, — заявил повеселевший Бажен. — Мы у Семи. Я слышал, как рыба плеснула. Тихо! Наставим-ка уши, братцы. Не напороться бы на сторожу.

Но прислушиваться было уже поздно.

Глава десятая, в которой Васке не удаётся увидеть, как заряжается настоящая пищаль, а ещё рассказывается в ней о беспримерной доброте и справедливости путивльского воеводы

Прислушиваться было поздно, потомy что проснулись птицы и подняли такой галдеж, что себя трудно стало расслышать.

Скоморохи протолкнули телегу туда, где лес переходил в кустарник, и виден уже был туман над Семью. Васка отправился на разведку. Выставил голову из кустов и поглядел влево — чисто, прямо — в тумане проступил такой же дубняк на чужом, польском берегу, повернул голову направо — и увидел в двух шагах безусого пешего стрельца с пищалью в руках, во все глаза разглядывающего его, Васку. Стрелец, не изменив изумленного выражения лица, растянул губы в улыбке и поманил паренька пальцем. Тот, опомнившись, бросился в чащу, успев увидеть, как стрелец дернул ствол пищали кверху и что лицо его исказилось…

Грохнул выстрел. Птицы умолкли на мгновение и засвистели снова. Бажен, метнувшись, вернул к телеге пустившегося было бежать Томилку и вернулся спокойно на свое место.

— Наши хоть?

— Стрелец, — дурацки ухмыляясь, отвечал Васка.

— Наши. Службу несут — хоть то утешно.

Кусты затрещали, и новый Васкин знакомец появился в них, держа руку на головке сабли. Второй стрелец, бородатый, с пищалью наготове, держался сзади.

— Кто таковы?

— Да скоморохи мы походные, люди князя Ивана Борисовича Хованского. На Путивль идем, да чтой-то заплутали. Указали бы вы нам, служивые, дорогу…

— Хорош Путивль… — начал было задиристо первый стрелец, однако второй оборвал его:

— Глянь-ка, Шестачок, что в телеге у них.

Тот подошел вразвалку, спихнул с телеги Ваську и заглянул под рогожу.

— Оружия не видать. Ух ты, машкары-то какие! Волынка, гудок… Похоже, что вправду скоморохи. А смотри, дядя Иван, у этого вот — рожа и впрямь разбойничья!

Томилка, не обидившись на такую похвалу, скривился преуморительно. Шестачок захихикал. Бородач велел ему взять мерина под уздцы и выводить к броду. Сам вжался в кусты, пропустил телегу и пошел сзади, не опуская пищали.

— Дядя, убрал бы ты свою пушку, а? — попросил лениво Бажен, — зачем тебе нас, весёлых, страшиться?

— Послужи, красавец, с мое в порубежных городах, и тогда я твои советы выслушивать стану.

Телега выкатилась на отмель, скоморохи огляделись, и тут Бакен заскрипел зубами: песок на обоих берегах Семи оказался изрыт копытами и исполосовал колеями, а справа от той просеки, по которой они пробирались к реке, спускалась к броду битая, разъезженная дорога. Атаман вместо тайного брода вывел ватагу на охраняемый Макошевицкий перевоз!

Тут же, на отмели, бородач приказал развязать воз и ещё раз, теперь дотошно, осмотрел поклажу. Постоял, подумал, потом свистнул два раза. Из кустов выехал стрелец с карабином за плечами и двумя конями в поводу.

— Садись, Шестачок, в седло. Отведи этих пташек перелётных в приказную избу. Расскажи там подьячему, как поимали иx. И смотри мне, заряди прежде стрельбу и держись, как учил тебя, всю дорогу сзади, чтобы, не дай Бог, какого озорства над тобою не учинили. Скоморохам пальца в рот не клади… Про смену там нашим напомни.

— Сыро тут заряжать, дядя Иван, — пожаловался Шестачок. — Пусть лучше Тренка даст свой карабин, набитый — хорошо, дядя Иван?

Старший повернулся к нему спиною. Третий стрелец, подъехав, безропотно поменялся. Васка горько вздохнул: он уже решил, что увидит, как заряжается настоящая боевая пищаль.

Через два часа скоморохи, сопровождаемые бдительным Шестачком, въехали в Путивль через Конотопские ворота. Посад, хотя и был защищен крепкою стеной, напомнил однако Васке украинские села, о которых рассказывал ему батя: тут покрывались уже первым по теплу зеленым пухом яблони в садах, чернели вспаханные огороды. Попетляв, улица уперлась в ворота острога, как и посад, окруженного рвом, на этот раз поглубже, да и стены были мощнее и выше. Из бойниц в три ряда торчали жерла пушек.

Снова копыта простучали по мосту, и путники оказались среди высоких, в три и четыре жилья, пестро расписанных яркими красками теремов, над которыми вздымали свои цветные купола церкви, деревянные и каменные, с гульбищами и переходами. Васка начал было ещё на посаде считать церкви, однако сбился… Глаза его, оголодавшие зa зимнее сидение в Райгородке, всё не могли насытиться.

— Что, по нраву тебе? — скучно промолвил Бажен. — Недаром здешние бахвалятся: «Путивль-городок — Москвы уголок».

Шестачок, в городе выехавший наперед, пересёк маленькую площадь, держа к деревянным хоромам, и спешился под высоким крыльцом, у которого томились два стрельца в лазоревых кафтанах и с бердышами.

— Здорово, братцы! Петруха, господа наши воеводы на месте ли? — подбоченившись, вопросил Шестачок.

— Господин воевода Лександра Матвеевич в приказной избе, а князь Владимир Прокофьич в отъезде, — отвечал один из караульных, с равнодушным любопытством разглядывая скоморохов.

— Вечная мне, сиротинушке, невезуха! Куда ж денешься, пойду доложусь, а ты присмотри, брат, за этими вот.

Молодой стрелец снял шапку, перекрестился и поднялся на крыльцо. Томилка звонко зашептал Бажену:

— Поездка наша коту под хвост! Посадят, дело ясное, в тюрьму. А пока отсидим, раскрадут снасти; о мерине же и подумать больно…

— Ну виноват я, Томилушка, что не на тот брод ватагу вывел, так прикажешь мне теперь на коленки пред тобою стать? А? Если оно поможет тебе, давай стану.

Услышав такой разговор, Васка с новой жадностью завертел головою: что увидишь потом из тюрьмы? Вначале знакомая фигура не остановила его внимания, потом он снова нашел глазами того мужика, уже поворачивающего в переулок…

— Дядя Андрей! Бубенист!

Прохожий обернулся, просиял и рысцой подбежал к скоморохам.

— Вонá! Весёлые с Зыбковской ярмарки! А я гляжу: вроде и они, да только медведя нет…

— Дядя, некогда растабарывать. Мы в передрягу нечаянно попали, выручи нас. Возьми к себе, пока суд да дело, телегу и мерина нашего! За нами не пропадёт.

— Это что ж… Дело такое… Сторожа ваша где?

Караульный Петруха молча отвернулся и протянул ковшиком узловатую ладонь. Бажен, срывая пуговицы, выдернул из-за пазухи кошель и щедро отсыпал; Петруха кивнул и пальцем указал на товарища. Бажен добавил, выхватил из-под рогожи мешок со съестным и хлестнул вожжами Голубка. Андрюша Бубенист поймал вожжи и исчез в переулке, успев крикнуть:

— Тут же, в Спасском, и живу!

Дверь, выходящая на крыльцо, распахнулась. Шестачок очумело скатился по лестнице, оглянулся и заорал:

— Держи, держи их!

— Чего вопишь, парень? Тут мы, — взял его за локоть Бажен.

— Тут… А телега где?

— Твоя правда… Ребята! — оторопело озираясь, закричал атаман. — Телегу спёрли!

— Живо, живо! Воевода гневен, — от усердия стрелец больно подталкивал Васку дулом пищали.

В просторной горнице за столом восседали воевода и дьяк, а когда скоморохи до земли поклонились воеводе, малый, чуток замешкавшийся, успел рассмотреть и плюгавого приказного, который, поставив правую ногу на скамеечку и держа на колене четвертку бумаги, был в готовности.

— Кто такие? — грозно спросил молодой, густобровый и, судя по всему, очень деловой воевода.

Бажен ответил, и подьячий сноровисто записал его слова.

— Лазутчики? — проревел воевода.

— Нет, государь воевода, — глядя ему в глаза, тихо ответил Бажен. — Мы, как сказывал я уже, скоморохи. Хотели вот в Путивль попасть, горожан и стрельцов повеселить, да в Черном бору заблудились.

— Что ж вы тогда заповедною тропою пробирались? Да ещё в глухую пору… Пиши, подьячий: «В воровстве своем запирались…». А теперь кликни Оську-палача, и чтоб клещи готовил. Будем к огню приводить.

Толстый дьяк, задремавший было, открыл глаза:

— Государь мой Александр Матвеевич! Второй уже раз за сегодня тебе напоминать осмеливаюсь: всемилостивейшим государем нашим до Фоминой недели пытать не велено. Подожди дней с десяток.

Воевода крякнул и надолго задумался. Потом спросил уже поспокойнее:

— Откуда ехали, молодцы?

— Зимовали мы, государь воевода, в деревне Райгородке сына боярского Ивана Федоровича Жирова-Засекина.

— В добром ли здоровье оставили сына боярского? — оживился воевода.

— Иван Федорович второй год с посольством в немцах.

— А как зовут его супружницу?

— Анной Васильевной, государь воевода.

— Чай, не слышит уже ничего сия старушка?

— Какая старушка, государь воевода? Госпожа Анна Васильевна молода ещё, как это… кровь с молоком, красавица.

Воевода молодецки крякнул и снова задумался. Дьяк зевнул и брезгливо промолвил:

— Государь мой Александр Матвеевич! Не жги ты порох понапрасну. Какие с них, с этой рвани, польские лазутчики? Ты погляди хоть на этого вот: слабоумен вовсе, слюни пускает. — Томилка скорчил рожу ещё жалостней. — Батогами для чину выгладить, пеню с них выправить — и в шею…

— Погоди, Фрол Никитич… Ты, Филатка, оставь все снасти свои на столе и пойди прогуляйся. И не сметь подслушивать — харю на сторону сдвину!

— Напрасно собираешься бисер перед свиньями метать, государь…

— На безрыбьи и рак рыба, Фрол Никитич… Слушайте, ребята, вот вы из болота выбрели, из лесу вышли, что на свете белом делается, не знаете… Вам и так сойдёт. А государю царю и великому князю Михайле Федоровичу в его царском чину необходимо знать, что в окрестных государствах делается, для наиважнейшего его, государя нашего, тайного дела… Понятно ли говорю?

Бажен поклонился, а за ним и Томилка с Васяткой.

— Я отправляю вас на Украину, в Киев, проведать вести подлинно и, вернувшись, доложить либо оттуда письмом донести. Грамотный есть?

Бажен вытолкнул вперед Васку.

— Добре. Значит, донести письмом… Запоминайте накрепко. Разведать подлинно, тайным делом, по таким статьям. Первая. Правда ли, что поляки готовятся с казаками-черкасами воевать? Статья вторая. Где стало обозом польское войско? Третья статья. Белорусцы к казакам не пристают ли? Четвертая статья. Не хотят ли поляки, черкасов повоевав, приходить на нас воинскими большими людьми? Так, вроде бы всё… Запомнили? И ещё одно наиважнейшее поручение. Разыскать в Киеве купца-гречина Настаса Петрова, взять у него на письме или в расспросе все ведомости и выспросить, отчего он, Настас, не приехал в Путивль и отчего не прислал вести листом? Того, что Настас в Варшаве прознает, вам самим в жизнь не разузнать.

— Вот и шпига самонужнейшего этим глумотворцам выдал. Не по мне сие, государь мой…

– À ты, дьяк, никак перечить мне, воеводе, вздумал?! Что нам с твоих купцов корысти? Где Настас? Почему Андрюшка Бубенист не ушел за ним по сию пору?

Дьяк встал со скамьи.

— Государь воевода, да они, шпыни эти убогие, не токмо по-польски, и по-черкаски не понимают.

— Малый наш родом из Киева, — опять вытолкнул вперед Васку атаман. — Отец у него был в полку Сагайдачного.

— Слышишь, дьяк? Да ведь они и сами собирались в Киев на промысел — верно, ребята?

— Ты, государь воевода, на сажень сквозь землю прозираешь, — сокрушенно вздохнул Бажен. — Не вели казнить, вели миловать!

— Видишь? Вот они и пойдут себе промышлять. Поляки привыкли, что мы купцов и чернецов на проведывание отправляем, а на скоморохов никак не подумают!

— И все ж, мыслю, их одних, ненаученных, отпускать не можно. Токмо деньги пропадут.

— Так пошлю с ними Андрюшку Бубениста. У меня он отказаться не посмеет! Послать стрельца за ним, а второго за спасским протопопом, чтобы этих ребят к присяге привести. Вроде всё… Да, вот что ещё. Выдай им на подъем… три рубля.

Дьяк поднял редкие брови, грузно встал со скамьи, подошел к кованому сундуку, кряхтя, снял с шеи ключ… Воевода принялся повторять задание, потом сам пошел погнать стрельца за протопопом.

Когда Бажен принял деньги, и все повторили за важным протопопом слова присяги, грозящие страшными карами на том и на этом свете за выдачу государевых великих тайных дел, и целовали на том крест с Евангелием, воевода приказал:

— Выехать заутра же, до света. Руку, руку целуйте за великую за милость и доверие! Фрол Никитич, вели сейчас же послать за Андрюшкой.

— Государь воевода, он нам знаем. Сами тебе Андрюшку покличем, — почтительно отозвался Бажен.

— А ты, дьяк, говорил… Да это же орлы!

Когда скоморохи, за полчаса превратившиеся в разведчиков-шпигов, вышли, кланяясь, поскучневший воевода сказал дьяку:

— Чтоб не запамятовать… Ты, Фрол Никитич, запиши, что дал я весёлым пять рублей, да возьми ещё два рубля из казенных денег и отдай подьячему своему, Филатке. Шапка на нем до того паскудная, облезлая вся — смотреть не могу уже… Пускай новую справит.

— За что ему, Фильке, такой подарок?

— А так. Войны с Польшею не избежать. Смекаю, что за Смоленск воевать придется, а ежели бунт на Украине забурлит не на шутку, а казаки с митрополитом киевским снова попросятся под высокую царскую руку, тогда в поход ещё раньше доведётся выступить. В поле сабля чинов не разбирает… «Копите, — сказал Златоуст, — на исход добрыя дела». К часу смерти своей, то есть. Я сегодня, дьяк, добрых дел и прикопил: вот ещё и скоморохов на прощанье не высек.

Глава одиннадцатая. Читателя здесь ждёт знакомство с семьёй Андрюшки Бубениста и отчасти — с содержимым его заветного сундучка

— Ну и влипли, уж лучше под батоги, — сокрушался на ходу Томилка, сказавшейся во время присяги Евсейкой Стуковым.

— Не скули, брат. Эта беда не беда, лишь бы больше не была… Сюда нам, в проулок. Как на грех: встречных нет, спросить не у кого…

— Баженко, слышишь ли?

Теперь уже не только Васка, но и остальные услышали, как кто-то невдалеке играет, завираясь безбожно, на гудке плясовую. Звуки доносились из-за ветхих ворот рядом с низким, в землю вросшим домом, обмазанным глиной и побеленным.

Бажен постучал. В калитке сразу же показалась высокая девка, смерила скоморохов голубыми глазами и закричала:

— Вот и они, слава богу! Живо забирайте свои бесовские орудия, и чтобы я их больше…

— А есть ли, любезнейшая девица, в доме человек мужского полу, отец либо брат твой, с кем поговорить можно было бы? — вопросил, сдвинув свои будто нарисованные брови, Бажен.

— Заходите, заходите, гости дорогие, — раздалось за спиной девки, и она исчезла, словно выдернутая из калитки. На её месте явилась фигура в харе Смехуна, в потешном кафтане Бажена и со смычком в руке. Васка, всмотревшись, узнал Андрюшку Бубениста.

— Вот, молодость вспомнил. Заходите, мою дурку не слушайте. Что, обошлось?

— Как сказать. Тебя, дядя, воевода кличет. Мы же, коли позволишь, во дворе обождём.

— Чудно это вы — из воров да к воеводе в посыльные. Бегу, только переоболокусь… А меринка вашего я у хлева привязал.

В дом Бубенист забыл их пригласить, исторопился. Уселись на телегу. Атаман поглядел на солнце, вынул из мешка сухари и по луковице на брата. Потом крикнул:

— Хозяюшка! Хоть кваском бы угостила!

Вместо угощения из сеней донеслось пискляво:

Сватался за Машеньку из деревни скоморох,

Сказывал-рассказывал про именье про свое:

Есть у меня, Машенька, есть волынка и гудок.

«Думаю-подумаю, я за этого пойду,

Выйду ли на улицу, сяду у ворот —

Кто бы ни прошёл, всякой тётенькой зовёт:

— Здрава буди, тётенька, скомрахова жена!

Экая разумница, какой чести дожила».

— Вот несчастье-то, — громко пожалел певицу Томилка, — сначала батьке, а потом дочке медведь на ухо наступил!

В сенях что-то стукнуло.

Васка пошел искать Голуба. Меринок тоже решил уже, наверное, что там, у приказной избы, они расстались надолго. Он радостно встретил Васку, положил другу на плечо умную голову. Малый скормил ему корочку и зашептал в теплое мохнатое ухо:

— Вот видишь, Голубок, мы таки идём на Украину: может, и найдем кого из родичей… И окажется у нас богатый дядя, одарит меня золотою казной. Я тебя пущу тогда на самый лучший зелёный луг отдыхать, Бажену справлю новый обьяринной кафтан, голубой с золотою нитью, а себе… себе накуплю книг и пряников.

Он закрыл глаза и попробовал представить себе этого доброго, богатого дядю, но лицо дяди получалось слишком похожим то на отцово, то на лицо Бажена, а то и совсем расплывалось… А вот тётю он увидел, как живую: красивая, как хозяйка Райгородки, в такой же парчевой кике на голове, только ещё добреё она была, душевнее…

— Васка, дуй к нам!

Там, у телеги, Бажен и Томилка склонили повинные головы перед расстроенным Бубенистом.

— Из-за вас, чертей, снова в эту кашу попал… Да что я тут, на дворе, ляпаю языком? Идите в избу!

В избе расселись на лавках. За занавескою у печи кто-то возился.

— Матрёна, не береди ты мне душу, исчезни с глаз! Про дело нам беседа.

Девка хотела, уходя, хлопнуть дверью — не вышло, та закрывалась с трудом.

— Что смотрите? Так и живу, Служба не доходная, куда уж… Своих больше потратишь, а потом попробуй из казны выбить: только через Москву, по челобитной. Эх, снова ехать!

Бетон рассмеялся и спросил:

— Что ж ты нам, дядя, в Зыбкове пули-то отливал, что с литавры служишь, что в походы на воинских татар ходил?

— Служил и ходил — да только лет десять тому назад пробил меня татарин стрелою. Еле покойница моя Степанида, она у меня в травах знала толк, отчитала, выходила. Вот и нашёл тогдашний воевода мне новую, по силам, службу — а ну её совсем!

— А на ярмарке той зачем отирался?

— На Зыбковской? Были там купцы из Вильно и один старый мой знакомец, львовский…

— Нам в твою службу не вступаться, — отрезал Томилка. — Прижал нас воевода — ладно, сходим разок, сделаем. Атаман, ты передай ему, чего там воевода требовал, ты ведь запоминал.

— Ты, дядя, сам про всё, небось, ведаешь.

— А как же. Это я к Настасу ходил зимою, не застал, он ещё в Варшаве был…

Дверь распахнулась. Молодая хозяйка стала в ней, подбоченившись.

— Батя, эти вот гости поселятся у нас, или как? Кашу и на них ставить прикажешь?

— Или как… Ты вот что, Матрёна, собери мне мешок в дорогу. Денег добыл сегодня, тебе оставлю… И не реветь мне там! Утром съедем со двора.

— Дождешься ты у меня, реветь, — на этот раз ей удалось-таки хлопнуть дверью.

Андрюша нагнул седую голову к столу и зашептал:

— Бесится, что опять ухожу. Болеет за батьку… Ей эти проведывания — нож острый!

— Боится одна оставаться, — поддакнул Бажен.

— Чего ей бояться? Грабить у нас нечего. Караульные почитай рядом. Да и самопал я ей всегда набитым оставляю.

Вслед за ним и весёлые поглядели на стену, где висело ружье, безбожно исцарапанное и потертое, однако знавшее, по всему видно, хозяина и познатнее, и побогаче… Даже Васка догадался, что самопал был турецкой работы.

— А отчего с собою не берешь?

Бубенист только отмахнулся от атамана.

— Ну, дядя, ты как хочешь, а я с голыми руками идти не согласен, — Бажен оглянулся на своих. Томилка угрюмо кивнул, Васка восторженно вытаращился. — Возьми вот два рубля, пойди, челом бью, достань две пищали малые, покороче, но чтоб злые были, свинца к ним, пороховницу с зельем… Все простое, без завитушек этих, — показал на стену, — однако понадежнее чтоб…

— Не разумеешь, что ли? — покосился на него Бубенист. — В нашем деле сподручнее без огненного боя. Станут досматривать, найдут — а зачем весёлым пистоли?

— Я, дядя, их в телеге спрятал бы, так в грядке заделал бы, что не найти. Долото да пилка ведь найдутся?

Хозяин подумал, кивнул, поднялся со скамьи, подошел к стоявшему в темном углу сундучку, нагнулся над ним, заслоняя. Спина его неуловимо напряглась. Весёлые дружно отвернулись.

Скрипнуло, легко прозвенело, потом хлопнула крышка. Бубенист осторожно положил на столешницу две малые пищали, пороховницу из бычьего рога, украшенную нехитрою резьбой, кусок свинца и кусок большой кости с высверленными в ней неглубокими ямками — в чем пули отливать.

— Набитые. Годятся?

— Испробовать можно ли? — спросил Бажен, взводя пружину у одного из пистолей.

— Зажди, приволоку полено.

Березовое полено поставлено было на край стола. Атаман прищурил левый глаз. Томилка отшатнулся. Огнивная пластина щелкнула о кремень, на полке пыхнуло. Бажен немного ещё подождал и с опаскою положил пистоль на прежнее место.

— Дай-ка сюда, — Бубенист поковырял желтым ногтем на полке, ловко натрусил туда зелья из пороховницы и снова скрипнул пружиной. — Валялись в сундуке долго.

— Дяденька, мне дай, мне, — сам не веря, что ему разрешат, вскочил Васка. Хозяин переглянулся с Баженом и важевато, рукоятью вперед, протянул малому оружие.

Снова вспыхнуло на полке, потом, через мгновенье оглушительно бахнуло. Горницу заволокло дымом. Васка закашлялся и опустил пистоль.

Бажен поднял с полу полено.

— Попал, молодец. И пулька глубоко сидит. Ну, спасибо, дядя!

— Баженко, можно я теперь сам заряжу?

— Подожди немного, — атаман пододвинул к хозяину горстку серебра. Тот отправил её на прежнее место.

— Как, ребята, принимаете в ватагу?

— Что ж, если сам государь воевода за тебя просит, куда нам деться? Только ты, дядя, лучше литавры с собою прихвати. С гудком у тебя того… — желчно заметил Томилка.

— Подучусь, ребятки, подучусь, — безмятежно отвечал хозяин и вдруг замер, вслушиваясь.

— Что ж это, люди добрые, в доме делается? Уже в горнице палят! О Небесный Владыко, отчего не свернешь ты им, шпыням, шеи на сторону?! — причитала в дверях запыхавшаяся Матрёна.

Утреннее солнце застало ватагу уже за городом. Умный Голубок подкатил вновь телегу к стрелецкой заставе, и всё тот же мрачный дядя Иван указал скоморохам тайный, поляками не охраняемый брод. На той стороне им не встретилось ни одной живой души до самых Ромен.

Глава двенадцатая, а в ней скоморохи останавливаются на ночевку в Чуриловом замке и узнают последние новости от боярина в лаптях

— Добрый проводник — половина дела! — тряхнув седыми кудрями, похвалился Бубенист. — Путь хотя и не самый прибыльный для вашего… то бишь для нашего скоморошьего промыслу, зато безопасный. В Ромнах-то как встречали, а? И в Сребном добре подзаработали.

— Дороги здесь худые, — заметил Томилка занудно. — И разве это заработок? Ты, дядюшка, только в тарелки свои и умеешь колотить. Филю бы сюда с Мишкой…

Бубенист обиженно отвернулся. Атаман, против обыкновения, не вступился за него, и остальные, тоже приуставшие за день пути, молчали, пока не показалась за горбом башня какой-то крепости.

— Что там, дядя Андрей? — оживился Васка. — Какой это город?

— Нашел тоже мне город… Чурилов замок это, владение пана Тышкевича, воеводы Киевского. Сейчас сам увидишь.

Голуб, кивая усердно головою, вытянул телегу на гребень холма, и все увидели на следующем бугре высокий черный замок. За ним рассыпаны были хатки, а возле иных красовались сады, уже зеленые, весёлые.

— Вася, пересчитай-ка дворы!

Малый принялся, шевеля губами, загибать пальцы сперва на левой рука, потом на левой, потом опять на правой.

— Тринадцать дворов, атаман.

Тотчас ватага дружно плюнула через левое плечо и хором выдохнула:

— Чур меня, чур, чур!

Мерин, на них покосившись, и себе хвостом отмахнулся, будто от мухи.

— Не стоит и затевать ничего. А острожек-то ветх и, похоже, безгосударский.

— Здесь, атаман, не Дикое поле, тут бесхозного ничего нет. Нежилой он, замок, это верно, и, коли не идти на хутор, то переночевать там разок можно. Всё крыша над головой.

У крепостного рва Васка распряг Голубка, стреножил его и пустил на молодую траву. Ров оказался полузасыпанным, а под бойницей нижнего яруса валялась, задрав ржавое жерло, большая чугунная пушка.

— Баженко, вот бы из нее пальнуть, а?

— Помог бы лучше…

На руках, по обломкам подъемного моста и мусору осторожно ступая, перетащили они телегу через ров и вкатили в ворота, открытые, с давно сорванными с петель створками. Внутренний дворик был длинный, но узкий; отсюда стены замка казались ещё выше. Каменными стены были только на высоту чуть больше человеческого роста, верхнее жилье, лестницы, чердаки и башни, сложенные из толстых черных бревен, скрипели при порывах ветра, словно вот-вот развалятся…

— И меринка на ночь завести можно, — по-хозяйски осматриваясь, бормотал Бубенист, — и погреться, горяченького сварить есть где…

— Не полыхнёт? — поднял голову Бажен.

— Была тут и поварня, однако проще и скорее — вот где, — и Бубенист исчез в тёмном дверном проёме справа от ворот.

Васка всунулся за ним и оказался в невысокой каменной башне. Сводчатый потолок её сужался кверху и переходил в трубу, а в ней синел кусочек предзакатного неба. Цепкие пальцы Томилки протолкнули Васку вперёд, и его сапоги зарылись в толстый слой пепла.

Томилка втянул воздух носом и хищно оглядел закопченные стены.

— Ну и славный же дух здесь, братцы!

— А как же. Зимой караульные грелись, а вот осенью селяне колбасы коптили, ветчину…

— Сварим тут кашу, отец. Ей-ей, вкуснее будет!

Они ужинали, когда тревожно заржал Голуб, и почти сразу же в дворике зашуршали чьи-то мягкие шаги. Васка, повинуясь взгляду атамана, выскочил из башни и увидел мужика в сермяге и лаптях, с допотопным фитильным самопалом на плече. Мужик, потирая бритый подбородок, разглядывал в полутьме русалку, этой зимой намалеванную Ваской на тыльной доске тележного кузова.

— Ото такие, говорят люди, у Киева, под горою Зверинцем, плещутся. То твой мерин? Ты кто, хлопец?

Васка пригласил его в башню.

— Хлиб та силь!

— Прошу с нами откушать, — поклонился, вставши, Бажен.

— Спасибо, я уж вечеряв. Что вы за люди?

— Мы скоморохи походные, добрый человек. А ты кто будешь?

— Боярин я буду, — сказал мужик, явно чувствуя себя неловко. — Нас тут, на хуторе, таких … хе-хе… бояр испокон веков пять дворов. Королю его милости податков не платим, але несем службу сторожевую, с самопалом и на коне.

Бубенист расчесал бороденку и важно вступал в разговор:

— А что слыхать про пана Тышкевича? Да ты садись, не бойсь, садись, пан боярин.

Боярин вздохнул и устроился возле костра. Бажен отер чарку полой кафтана, плеснул в нее из походной фляги, и с поклоном поднёс угощение гостю.

— Так вот, панове скоморохи, — угостившись, начал чуриловский боярин, — не самые зараз наилучшие времена, чтобы со смехами приходить сюда из Московского государства… Что ж до пана Тышкевича, то его тут годов из двадцать не було, его маетки в нашем уезде давно в аренде, арендар же утик дня чотыри тому. Король его милость объявил сбор всей шляхты на войну.

— На кого же собираются? — скучным голосом спросил Бубенист. — Никак с турком воевать?

— Не, казаков с лица земли сносить, запорожцев, а с ними и всех русинов даже и до Московского государства. Из церквей хотят костелы поделать, а в иных — конюшни, — боярин округлил глаза. — А казаки к нам наведались, и орендар от них утик, а казаки панское стадо прудко до войска погнали, на солонину.

— Так убежал арендарь? — хохотнул Бажен.

— А. як же, свое здоровье поберег! Даже шкатулу с казною и квитанциями казакам оставил. Зараз уси панки та орендари тикають под защиту жолнеров, вояков польских. А нам, православным, тоже не солодко. Бо Войско корунне может голову снести за те, что русин, за те только. Пан Лащ, корунный стражник, на Киев идучи, местечко Лисянку до последнего человека, зверь, вырезал на самый праздник Пасхи. Не лучший час, панове, для смехов…

— Спасибо за ведомость, — сказал Бажен.

— Постой, атаман, — встрял Бубенист. — А что говорят… что мовят, пан боярин, где сбираются казаки, кто гетманом у них и кто у поляков?

— У поляков як бул пан Станислав Конецпольский гетманом коронным, так воно и зараз. А казаки, тии, что в королевском казацком реестре, разделились: кто до поляков, кто до выписных казаков, которые из реестру выписаны и грошей от короля не имали, в Переяслав, а гетманом там запорожский казак Тарас Трясило; до него и мужики с косами сходятся. Хотят воны, поляков поразивши, пойти их из Киева и всех городов выводить. Узнают ляхи, дай бог, что воно такое — казак… Спасибо за угощение, але завтра, прошу, едьте cебe. Час зараз не таким, щоб в гостях засиживаться.

Проводив гостя, Бажен вернулся к огню. Стемнело уж совсем.

— Что делать, дядя Андрей? Ведомости, смекаю, важные… Может, вернуться кому?

— В Путивле все сие известно, да и на Москве. Вот только разве про кровопроливство, что Лащ учинил — теперь казаки озлятся ещё пуще… Надобно срочно пробираться в Киев. Сюда, к боярам этим, новости на третий год доходят!

— Чудно-то как: Чурилов замок и бояре. Должно, тут богатырь Чурило Пленкович жил, — тихо произнес Васка.

— Ещё чего… — протянул задумавшийся о своём атаман и вдруг оживился. — А что? Илья Муромец, так его мощи в киевских пещёрах лежат. Отчего ж тут не быть городу Чурилы? Это земля русская, древние богатырские места. Илья, тот в Муроме рожден, а воевал тут, на Украине, и умирать в Киев пришел…

— Эх, ребята, не до богатырей сейчас тех!

— У тебя, дядюшка, своя служба, — усердно вычищая коркою дно котелка, отозвался Томилка, — а вот мне утешно в доме у богатыря Чурилы Пленковича переночевать. Все-таки свой человек, не лях лукавый…

Глава тринадцатая, в которой ватага знакомится с молодым князем Яремой Вишневецким и въезжает в Прилуки под звуки музыки и в благородной шляхетной компании

— Свой человек, православный, не лях, а роду старинных русских князей. Родители его, молодого князя Вишневецкого, крепко веры предков держались и за нее стояли. Особливо же мать его, княгиня Раина Семионовна. У нее, покойницы, мне не доводилось бывать. А вот люди её не раз помогали, авось и теперь не откажут.

— Лет-то ему сколько, молодому князю?

— Лет семнадцать, атаман. Мы его и не увидим, он больше в замке своём, Вишневце на Волыни, живет, а тут его матери каменные хоромы, и тут рядом, в Густыни, в монастыре архимандрит Исай был ей духовный отец…

— Вот они, Прилуки!

С высокого холма, на который их вывела дорога, Прилуки можно было разглядеть, как на ладони. Защищенный рвом и деревянной стеною с башнями, город был мал, а возвышающийся посреди него замок, из-за стен которого торчали шпили дворца, кресты церквей и крыши ещё каких-то неведомо как поместившихся там строений, казался вообще игрушечным. Зато посад широко раскинулся на обоих берегах речки.

— Есть у меня знакомец в посаде, у него и остановимся, — распорядился Бубенист. — На самой окраине живет. А в город я уж сам схожу.

Бажен взял Голубка под уздцы, остальные со всех сторон придерживали телегу. Спуск был так крут, что Васке неудержимо захотелось отпустить кузов и сбежать вниз, тогда с разгону вбежал бы, наверное, в самые Прилуки…

— Встречные едут, — Томилка почесал в голове. — И пышно так…

— He заворачивать же нам, — буркнул атаман в ответ.

Васка, как завороженный, не мог отвести глаз от быстро приближающихся всадников. Впереди скакал узколицый юноша в собольей шубе, дорогой камень на его шапке то и дело вспыхивал под солнцем. Его спутники были в цветном, у всех одинаковом платье.

Один из них обогнал юношу и, положив руку на торчащий за поясом топорик, запел:

— Посторонись! Дорогу княжати высокородному, моему пану наияснейшему Яреме-Михаиле Вишневецкому!

Юноша подскакал к телеге и спросил, глядя поверх непокрытых, склоненных в поклоне голов:

— Кто такие есте? Что ищете на моей земле?

Бубенист отвечал на своем украинском языке.

— Схизматики! С Московщины, — промолвил сам себе юный князь, скривился и отпустил поводья. Скоморохи молча смотрели, как лоснящиеся, все одной, игреневой масти, кони княжеского почета играючи взбирались на холм. Тот гайдук, что ехал ближе всех к хозяину, вдруг развернул коня и пронесся в город.

— Ну и ну! Мать его православие боронила, а он схизматиками обругал. Прямые чудеса — да только не наших святых!

— Забудь пока про святых, дядя! — Бажен, сердито отряхивавшийся от дорожной пыли, вдруг, шапку забыв надеть, замер. — Скажи мне лучше, зачем он слугу своего возвратил?

— Догони да спроси у него самого, — огрызнулся Бубенист.

— Утекать надо.

— Поздно, брат Томилка. Тут повсюду вокруг Прилук земли Вишневецкого. Мыслишь, атаман, что-то недоброе князёк задумал?

Васка не слышал, что ответил Бажен старому лазутчику. Перед его глазами все ещё стоял холм, на который въезжает, полуприкрытый спинами своих гайдуков, молодой князь Вишневецкий. Он так и не оглянется на скоморохов, гордый юноша, и можно без помех рассмотреть его получше, но только теперь понял Васка, что с самого начала показалось ему странным в облике князя: уж очень маленького тот роста и, с коня сойдя, оказался бы ниже даже его, тринадцатилетнего…

— …в город, однако, к приятелю моему заезжать не станем.

— А что, ежели через посад проехать, — встрял Томилка, — да сразу выбираться на киевский шлях?

— Там увидим… Ворочаться некуда, атаман!

— Н-но, родимый!

Близки уже были хатки окраины, и колодец с журавлем уже различал Васка и радовался, то сейчас напьется холодненькой, когда из улочки выскочило несколько конных жолнеров, осмотрелись — и запылили навстречу ватаге.

— Приехали и проехали, зашли и не зашли, и хлеба прикупили, и воротились — сразу когти рвать надо было! — и Томилка зло рассмеялся.

— Вот вам и славная польская конница! — сразу успокоившись, объяснил Бубенист. — Гусары. Вон тот, с прапорцем на пике — рыцарь-шляхтич («товарищ» по-ихнему), а остальные — челядь этого панкá.

— Спасибо, дядя! Теперь знать будем… А бери-ка свои литавры! Томилка, бубен! Вася! Молодец… Врежем-ка, братцы, краковяк — не даром же выучили! И-и-и раз!

Бухнули литавры, заглушая бешеный треск деревянного, в половину длиннейшей пики, к коей привязан, прапорца. Малый, пиликая на гудке, со сладким ужасом таращился на красные усатые лица, на блестящий панцирь и шишак переднего гусара, на злые морды коней.

Этот передний, шляхтич, поднял свою пику едва ли не только перед настороженными ушами Голубка, проскочил мимо телеги, вернулся, бросил пику одному из челядников и загарцевал вокруг скоморохов, хохоча и отмахиваясь от Бубениста обеими руками в железных рукавицах. Атаман отнял сопель от губ и резко бросил вниз правую руку. Васка, зазевавшись, отхватил ещё одно коленце разудалого танца, тут же получил локтем в бок и опустил смычок.

Шляхтич всё хохотал. Можно было разглядеть теперь, что он еле держится в седле, что красен и мокр не только от майского солнца и скачки…

— Цо то за казаки? Музыки! X-xa! Музык штурмовалем…

Он согнулся в седле, хлопнул себя по железному бедру, и от него оторвалась, звякнула о стремя и упала в пыль длинная железяка. Сразу же один из жолнеров-слуг, румяный молодец, спешился и подал её пану, тот сунул ему назад, и слуга принялся, пыхтя, пристраивать железку у панского седла.

— Что это у него, дядя Андрей? — шепнул Васка.

— Копьецо такое малое, чтоб, с коня не сходя, раненых добивать, — и Бубенист сплюнул. — Немцы-хитрецы придумали.

— Гей, музыкы! Заграйче походнего! — шляхтич подбоченился, крутанул над головой кулаком в перчатке и пустил коня шагом к городу. Жолнеры молча окружили телегу.

— Дядя, возьми вожжи, правь уж за ним, — Бажен наморщил лоб. — И чего он хочет, питух? Что это за походный? Разве танец какой?

Шляхтич обернулся и погрозил кулаком.

— А вжарим-ка, братцы, комаринского! И-и-и — раз!

Вот так, под звуки комаринского и, что твои послы, в окружении конницы, въехала ватага в Прилуки. На улицах посада и в замке не видно было местных жителей, у невысокого дворца Вишневецких стояли караульные с пиками.

Гусар-шляхтич спешился с помощью того же услужливого румяного слуги и исчез в высоких дверях дворца. Костистый челядник, старший над его слугами, принялся отгонять сбежавшихся к телеге жолнеров. Скоморохи опустили музыкальные снасти.

Почти сразу же на крыльце показался шляхтич, указал челяднику подбородком на дверь и, не обращая больше внимания на своих пленников, побрёл, пошатываясь, через замощенную площадь. Челядник расставил слуг, и они принялись проталкивать скоморохов по одному в дверь и через узкие сени — в горницу. Васка влетел туда последним и уткнулся носом в твердую спину Бажена. Густо пахло табачным дымом, конской сбруей и сапогами. Атаман отвечал на вопрос, который не раз уж этой весной задавали им начальники:

— …а шли мы, господине, в город Прилуки для своего промыслишку…

Он запнулся и отлетел в сторону, и Васка увидал перед собою высокого седоусого шляхтича. Тот удивленно скользнул взглядом по малолетке и отошёл, разминая кисть правой руки, к столу, покрытому пушистым ковром. Бажен, сгорбившись, встал на прежнее место; теперь Васке, чтобы осмотреться, пришлось выглядывать из-за его плеча. Просторная горница была завалена сёдлами, панцирями, сбруей и прочей военной рухлядью. На столе стояло серебряное распятие, а возле него, прямо на ковре, дымилась горка табачного пепла. Рядом с начальником, только что заушившим Бажена, оказался теперь бритый монах, веревкою подпоясанный. Латинский старец что-то втолковывал начальнику, а тот, шевеля усами, временами порыкивал ему в ответ. Васка попытался понять, что они говорят, но быстро утомился.

Наконец, начальник кивнул челяднику, стоявшему у дверей, и процедил, медленно выговаривая слова:

— Розебрашчь. Пшешукашчь. Телеген також. А самых до хлодней.

Челядник вытолкал скоморохов из дворца и у телеги приказал раздеваться и складывать в кузов одежду, потом прогнал их, голых, через толпу улюлюкающих, довольных потехой жолнеров, по двору, отпер дверь в подвал и посталкивал вниз. Заскрежетал замок.

Подвал оказался невелик. На земляном полу — ничего, кроме гнилой соломы и нечистот. В узкую щель у потолка выглядывая, только и можно увидеть, что булыжники площади и обтрепанные сапоги слоняющихся по ней жолнеров.

— Вот, братцы, и в баню с дороги попали, — хохотнул как ни в чем не бывало Андрюшка Бубенист, весь обросший, как оказалось, курчавым седым волосом. — А наш атаман, тот уже и попариться успел…

— Нашел тоже время зубоскалить, — голый Томилка состоял, похоже, из одних костей. — Скажи лучше: понял ли хоть, зачем раздели нас?

— Письма тайные ищут. И телегу челяднику велено обыскать. Атаман, хорошо ли ты малые те сопели уложил?

Бажен кивнул. Левый глаз его заплывал багровым синяком.

— Нечистый вас обоих возьми, — не унимался Томилка, — и тебя, дядюшка, и тебя, атаман, с твоими…

Бажен молча протянул мощную белокожую руку и запечатал ему ладонью рот. Потом повернулся к Бубенисту:

— Что это за старец? И про что ещё они говорили?

— То чернец латинский, иезуит. Он виною всему… да ещё, смекаю, князь Ярема. Чернец сказал гусарскому начальнику, ротмистру, что ему-де была из Ромен ведомость: там-де, в Ромнах, видели ведомого московского лазутчика в скоморошьем платье. Узнали-то, дело ясное, меня, да только чернец всё на Томилку показывал: рожа-де у тебя, брат, хитрая-прехитрая… — Томилка застонал. — Вот его, голубчика, говорит ротмистр, первого на пытку и поставим. Тогда чернец просил тут нас не пытать из любезной-де благодарности к щедрому хозяину: тот, мол, важные услуги костелу, тьфу, римскому и короне оказывает… Тут ротмистр осердился. Он-де не желает видеть наши мужицкие морды и прикажет утопить нас ночью за городом по-тихому…

Томилка вскочил, стукнулся головою о каменный свод потолка и мешком свалился в солому.

— Заробел. На бою не бывал, человек смирной… Да, потом они порешили обыскать накрепко, а потом с тем, что найдено будет, отослать в Киев, к гетману коронному.

— Не найдут, — покачал головою Бажен и повернулся к Васке, погладил его по худому, в гусиной коже, плечу. — Ты не бойся, Томилка скоморошит. Мы люди хоть и не военные, однако и не в таких переделках бывали.

— Я и не боюсь, — голос у Васки почти не задрожал.

— А вот я боюсь! — взвился опять Томилка. Никто не хотел смотреть ему в лицо. — И не чего другого страшусь — не хочу, разумеете ли, не хочу так скоро этого света лишиться, чтобы потом вечно в аду на огненной сковороде мучиться!

— Молись, скомрах, своим святым Козьме да Демьяну, — сухо посоветовал атаман.

— С нашим бесовским промыслом, добрые люди подсказали, ада никак не избыть, — отмахнулся Томилка и вдруг напустился на Бажена. — Тебе-то всё едино! Ты не веришь в общее воскресение мертвых — сам мне сказывал!

— Бескостный у тебя, право, язык. При малом-то? Вася, ты выйди погуляй пока!

Бубенист и Томилка даже не улыбнулись. У Васьки любопытство пересилило весь немалый страх.

— Ладно уж… Верно, не могу я поверить этим поповским басням. Не будь здесь мальца, вытолковал бы, почему не верю. И вот ещё отчего не верю: как это вот, — он обвел удивленным взглядом подвал и потрогал грязную стенку, — да вдруг исчезнет? Мнится мне, я живу не первую жизнь, и душа моя уже жива была в другом теле. Я летаю, бывает, по ночам, сонным мечтанием, — а вдруг был раньше птицей?

— Соколом, — зачарованно прошептал Васка, который тоже вольно парил, бывало, над землею во сне. Теперь показалось ему, что над этой, украинской, землею летал, над её холмами, пашнями, замками…

— Мудрствования — то дело философов. Чтобы с ними спорить, тебе, Баженко, надо бы сначала всю книжную премудрость одолеть… — Бубенист важно откашлялся. Васка опустил голову: грустно вспомнились все книги, которые только читал, листал или видал на Печатном дворе, у дядьки Михаилы, в покоях Жирова-Засекина и которых, конечно, неграмотный атаман и в руках не держал. — Да и что в том толку? Мы знать не можем, что станется с нами завтра, а ты про тот свет… Я простым своим умишком смекаю так: не там, а тут живем, и должность своя у каждого. Вот её исполнять надо…

В подвале вдруг потемнело. На колени Томилке упал каравай хлеба. Бубенист замолчал. Все услышали, как незнакомый голос проговорил что-то по-польски и как прошуршали потом вдоль стены, удаляясь, торопливые шаги.

Глава четырнадцатая. О том она, как продолжалось путешествие скоморохов в благородном обществе, и о неудачной попытке расстаться с любезными попутчиками

— Говорила ведь мне матушка-покойница: не иди, золотце мое ненаглядное, в скоморохи! Батька твой сгинул, и ты пропадешь ни за грош… Права, ох, как права была! Будто чуяла, что в такую проклятую ватагу попаду, к умникам таким под начало… Ох, все кишки вытрясло…

Бажен не отвечал на надоедливое ворчанье Томилки. Васка понимал, что он не хочет лаяться с товарищем, которому пришлось сегодня хуже, чем атаману: Томилку, по рукам и ногам связанного, втиснули утром в телегу столь неудачно, что лицом уткнулся он в короб со своим любимцем Петрушкой и с прочими кукольными снастями. Бажен и Бубенист, те сумели перевернуться потихоньку на спину и могли хоть на небо поглядеть, на зеленые ветки, проплывающие порой над головою, с Ваской перемигнуться. Малого только на ночь за ногу привязывали к телеге, а так он был почти свободен, поил и пытался на привалах пасти Голубка, старался, как мог, помочь старшим. Он и убежать, наверное, сумел бы, да не хотел бросать ватагу.

Вот уже два дня их пёстрая телега тащилась в обозе гусарской роты, которая из Прилук вышла и двигалась, как было уже известно, на Киев, чтобы соединиться с главными силами поляков. Обозные мужики, поляки и русины, посматривали на пленников сочувственно, при случае и сухари Васке совали, однако отворачивались, когда скоморохи пытались с ними заговаривать: явно побаивались слуги пана Чайковского, того самого шляхтича, который так храбро взял в плен под Прилуками Васку и его друзей. Этот слуга, румяный Тимко, правил теперь Голубом и надзирал над пленниками, важничая перед ними безмерно и гордясь своим красным жупаном с шелковыми галунами. По этой и по некоторым другим приметам ясно стало, что парень глуповат.

Неунывающий Бубенист первый день похода развлекался, без труда доказывая Тимку, что его и других униатов, отступивших от веры отцов своих и прадедов, на том свете черти будут вечно кипятить в котлах со смолой. Не найдя лучшего возражения, Тимко, в конце концов, пустил в ход нагайку. Бубенист примолк, задумался, а ночью, когда Тимко заснул, Васка получил от лазутчика важное поручение.

Вот уже три часа малый старался его выполнить. Глаза от постоянного напряжения начали уже слезиться, и он не сразу и поверил, когда под передним колесом телеги что-то слабо блеснуло. Раздумывать было некогда. Васка плюхнулся животом в грязь. Над ним нависло тяжелое копыто обозной лошади, а возчик Стах, дядька вообще-то добрый, с испугу перетянул его кнутом. Малый не почувствовал боли: выбираясь ползком па обочину, он успел ощупать находку. Было это именно то, что нужно: обломок лезвия бритвы или, может быть, перочинного ножичка.

Выслушав добрую порцию забористой матерной брани и вытерпев пару зуботычин, Васка изловчился и передал находку Бубенисту. Ещё через полчаса малый получил новое задание, на этот раз несложное: подходящие камешки встречались на дороге часто.

Тележные колеса скрипели и выли так, что вполне заглушали шум от тайной работы, однако на всякий случай Бажен принялся петь — и распевал, что твой соловей, до самого вечера, награждаемый поощрительными замечаниями обозных мужиков.

Когда стали на ночевку, Тимко развязал пленников для нужных дел, сунул им, ворча, по гнилому сухарю и, снова связавши, оставил под телегой, а сам устроился на ней.

Поздней ночью скоморохи сползлись голова к голове на совет. Бажен зашептал первым:

— Смекаю, что веревки перерезать надо будет утром, как заново нас этот пёс свяжет, и чтоб резать не до конца, а таким макаром, чтобы сподручно, как пора придёт, разорвать.

— Верно рассудил, атаман. Как поедем бором великим (там, под Киевом, леса большие), я свистну. Мы с малым налево тогда…

— Дядя Андрей, а можно мне с Баженом, а?

— Добро, вы налево, а мы с храбрецом Томилкой направо. Сходимся в пятницу, в полдень, на Торговой площади в городе у ворот Братской школы на Подоле. Там спросите, где это… И если в эту пятницу до Киева пробраться не успеете, то в следующую, ясно? Слушайте ещё раз…

— Дяденька, а почему бы нам сейчас не убежать?

— Эх ты, а ещё грамотей! Не видал разве, что ляхи на ночь обозом осадным становятся, блюдясь запорожцев. Наша телега внутри, нам отсюда, из обоза, ночью не выйти.

Храп, так успокоительно звучавший сверху, вдруг прекратился. Жолнер Тимко замычал, прокатился по телеге, повозился и задышал спокойно.

— Жаль, пистоли сейчас не выковырять. Братцы, вот что ещё: сбегать — так всем! Кто заробеет, зазевается, того в Киеве ляхи ещё пуще будут мучить, за всех спиной ответит.

Общий вздох был ответом Бубенисту. Бажен отозвался неохотно и не сразу:

— Некому тут робеть, дядя… А за Ваской я присмотрю.

Ближе к утру Васку разбудил конский топот. Очнувшись и подняв с земли голову, он увидел, как караульный с факелом провел какого-то гайдука к шатру ротмистра, и снова задремал.

Чуть свет поднялась суматоха. Слуги разжигали костры, связывали постели. Бегая вокруг своих панов, обматывали их широкими поясами, затягивали на них ремни доспехов. Позавтракали шляхтичи в спешке, не заливаясь, как обычно, по уши вином. До обозных мужиков, а значит — и до чутких ушей Андрюшки Бубениста дошёл слух о том, что от гетмана коронного прислан роте приказ идти на Переяслав, а там, под Переяславом, окопавшись, не выпускать мятежных казаков из города, пока не подойдет сам гетман коронный с войском.

Скоморохам не пришлось долго гадать, что будет с ними. Подъехал челядник пана Чайковского, Дарда, и с ним ещё один жолнер из тех, кто захватывал ватагу под Прилуками. Челядник мрачно приказал Тимку собираться побыстрее, крепче связывать лазутчиков и тут же отвесил ему подзатыльник за нерасторопность. Жолнер, сплюнув, добавил, будто в утешение:

— Повеземо отых вот до Киева.

Ещё раз, уже по-иному, сыграла труба. Началась ещё большая, чем прежде, сумятица, и вот, наконец, рота построилась на дороге. Впереди встал знаменщик с хоругвью, за ним трубачи, барабанщики и литаврщики, а там, по старшинству, товарищи со своей челядью.

Пан ротмистр на сером в яблоках злом жеребце гарцевал перед строем. Алый бархатный плащ падал на круп коня, золоченый панцирь сиял на солнце. Лихо подбоченившись, он поднял руку, грозно повел очами и вдруг увидел рядом с собою нелепо раскрашенную телегу с пленниками. Пан ротмистр дернул седым усом, погрозил челяднику Дарде и тронул поводья.

— Панове гусажи, — и с лязгом вылетела из ножен сабля с крестообразной рукоятью и протянулась в ту сторону, откуда вечером пришла рота. Все повернули туда головы, и даже Томилка ухитрился высунуть свою из телеги, да только не было в той стороне ничего, кроме весёлых зеленых бугров, двух полосок озимых и петляющего между ними просёлка.

Пан ротмистр прокричал речь, упомянув в ней о казаках и о Переяславе, махнул перчаткой музыкантам и вместе с офицерами поскакал в голову двинувшейся роты.

Гремели, звенели и даже шипели литавры, пищали труби, реяли павьи перья на шишаках, блестели доспехи шляхтичей, начищенные стволы карабинов и боевые молоты на плечах слуг, острия пик грозили самому небу, топорщились усы на сытых круглых лицах — и как много их было, этих гусар!

— Дядя Андрей, сколько же их в одной роте?

— Шляхтичей-товарищей сто, да у каждого такого товарища конных слуг с оружием до десяти человек, вот и считай…

Проезжали знакомые возчики, один из них оглянулся и что-то вроде крикнул. А вот и обоз исчез зa бугром — и остались от роты только кучи лошадиного навоза, мусор и кострища — как после ярмарки, подумалось Васке. Сейчас и музыка смолкнет.

Челядник высморкался, ударил своего гнедка под бока сапогами и выехал на то место, с коего держал речь пан ротмистр.

— Слухать меня, бесовское отродье! Едемо до Киева. Зараз Тимко поиде с карабином у руках за возом и першого, кто зашевелится, свинцем пригостит. А коли, не дай того Боже, — он снял шапку и перекрестился, — проклятые запорожцы наскочут, теды… Что с нами потим не будет, а вы першыми до свого пекла помандруете! Понятно ли я казав, москали?

Пан Дарда утер пот (речь была долгой) и похлопал по рукояткам двух пистолетов в кобурах по сторонам передней луки седла. У Васки перехватило дыхание: пока Тимко, рот свой дурной разинувши, слушал ротмистра, он сумел надрезать верёвки на руках Бажена и Томилки, а в последний момент успел вернуть лезвие Бубенисту.

— Пан шляхтич, — заговорил вдруг Томилка, — ты хоть и не нашей веры, а всё русский будто человек… Возьми себе нашего Петрушку со всем потешным устройством, он больших денег стоит, да только пусти нас на волю, а, пан шляхтич?

— Добре. Как вас повесят, а рухлядь вашу продавать будем, не продешевлю тепер, ха-ха! Сахно, не спи! Привязуй свого буланого до возу, бери вожжи!

Полдня они ехали безо всяких приключений. За Борисполем пошли густые леса, однако Бубенист всё не свистел: Тимко не дремал и держал карабин наготове, а там и челядник чаще начал пропускать телегу вперед, потом накрепко пристроился радом с Тимком, глаза его то и дело ощупывали пленников.

Вдруг жолнер Сахно облегченно перевел дух, а челядник, пришпорив гнедка, в два счета обогнал телегу, остановился, сдернул шапку и принялся кланяться и креститься. Васка поднялся в телеге повыше, увидел за кустами голубую полосу Днепра, церкви на кручах и охнул. Бажен заскрипел зубами, а Бубенист, безмятежно уставив в небо свою седую бородёнку, промолвил:

— Вот ты, парень, и увидел Киев, мать городов русских.

Глава пятнадцатая, а в ней объясняется, почему скоморохи сумели переправиться через Днепр, а коронный гетман Станислав Конецпольский не смог

— Дывысь, дывысь, хлопче, — радостно засипел пан Дарда, натягивая шапку. — Ставлю злотого, что больше ты этого не побачишь. Ото Зверинец, киевская гора. А ото киевская святыня перед тобою — греко-католический Выдубецкий монастырь, а там, от за тою горою, головный наш, соборный храм — святая София!

— Эх ты, за тою горою… Та гора, Васка, — славная Киево-Печерская лавра, её псам-унеятам у нас, православных, не отобрать!

— Сам ты пес седатый! Разбалакался… Гей, перевозчику!

Дозваться переводчика было, однако, нелегко. По песку у самой воды мотался на лохматой татарской лошадке шляхтич не из богатых, гнал, голос срывая, всех перевозчиков на ту сторону: оттуда-де, с Наводницкой площади, будет переправляться сам пан гетман коронный с почетом. Дарда, осмотревшись, пристал к хозяину большого судна, байдака, он то грозил своим паном ротмистром, то упрашивал…

Чубатый перевозчик, наконец, согласился. Тимко отпряг Голуба. Жолнеры вкатили по доскам, выдвинутым из байдака, телегу с пленниками, завели лошадей.

На середине Днепра Голуб жалобно заржал. Васка приласкал друга, не глядя: он и сам никогда не видел такой широкой реки. Множество челнов и с десяток пузатых байдаков сгрудились на том берегу у пристани. На самом красивом байдаке, с резным, в змеиное подобие устроенным носом, слуги расстилали ковры.

Перевозчик, бранясь вполголоса, повернул правильное весло: у пристани не нашлось уже места, и гребцам пришлось поднатужиться, выгребая против течения. Байдак выскочил носом на песок.

Оказавшись на берегу, скоморохи тоскливо переглянулись: о побеге пока приходилось забыть. Во время переправы они боялись пошевелиться, чтобы невзначай не лопнули подрезанные веревки. Тимко, не забывавший присматривать за пленниками, почуял неладное и призадумался…

— Ты чего возишься, як сонная муха?

Тимко втянул голову в плечи, перевернул на Голубе хомут, повозился ещё с упряжью, оборотился боязливо к челяднику, показал грязным пальцем на Томилку — и разинул рот: по дороге вдоль берега надвигалось на него нечто многоцветное и сверкающее… Получив пинка, он снова принялся за работу. Воспользовавшись тем, что челядник и молчаливый Сахно сами теперь уставились на гетманскую свиту, Бажен приподнял голову и мигнул Васке. Тот склонился к товарищам.

— Одно нам осталось, — зашептал Бубенист. — В Замок повезут через город… На Подоле, на торговой площади, в толоке как свистну — разбегайтесь… Кому-то да повезет, а люди киевские укроют. Собираемся там же…

— Тимко, лайдак, а ну скориш! — челядник был уже на коне.

— Погляньте, хлопцы, — загудел за спиною перевозчик, — и немцы йдуть с ляхами.

Васка высунул голову из-за плеча Тимка и увидел рядом с гетманом двух латинских монахов, а в роскошной толпе панов, — в самом деле, немца в шляпе, длинноволосого и в коротких штанах. Пан гетман, ещё не старый, но с виду усталый и сердитый, спешился, поддерживаемый под руки, и, преклонив колено, принял благословение у старшего из монахов.

Неуловимое движенье произошло в толпе на пристани, ветром пахнуло, что ли? Пан гетман, уже ступивший жёлтым, в гармошку собранным сапогом на край ковра, простеленного с пристани на сходни байдака, медленно обернулся, и Васка увидел его высоко подбритый толстый загривок. Теперь уже все услышали глухой гул, свист, над сжавшейся толпою взлетели стрелы, зависли тонкие петли арканов.

Жолнеры у телеги остолбенели. Бажен жаворонком взмыл над кузовом и исчез за правой оглоблей. Пан Дарда и себе подпрыгнул в седле, опёрся коленом о грядку кузова, дрожащего рукою вытянул из кобуры пистоль, пальцем взвёл изогнутую медную штучку и упер ствол в живот бледному Бубенисту. Тень мелькнула, на щеку Васке брызнуло горячим, рядом с ним тяжело рухнул челядник и придавил так и не пошевелившегося Томилку.

У байдака вертелся на звере-жеребце черноусый казак, колотил рукоятью сабли по облавку и выкрикивал:

— Вы, холуи ляхськие! Отчалюйте зараз же, и чтоб выше Канева не приставалы! Бо все попалымо!

Из-под брюха Голубка выскочил Бажен с двумя пистолями. Жолнер Тимко, с по-прежнему открытым ртом, бросился к пристани. Бажен вытянул руку. Вылетел желтоватый дымок. Тимко споткнулся и упал лицом в песок.

Легкие ноги казацкого жеребца, танцуя, переступили через него.

— Гарно, казаче! — прокричал всадник, спокойно вглядываясь в свалку у пристани. — Давайте, хлопцы, из нами. Мы зараз тикаты будемо.

У пристани кипела рубка. Те важные паны свиты, которых в первые же мгновенья не сорвали с седел казацкие арканы и которые не корчились сейчас в пыли под копытами, опомнились, озлились и храбро защищали теперь своего гетмана.

Запорожец загнал коня по брюхо в воду, посмотрел в сторону города. Не одобрив увиденного за изгибом дороги, покачал головою. Пуля прожужжала рядом с ухом Васки и отколола щепку от байдака. Перевозчика и гребцов не было видно.

Казак, снова очутившийся возле телеги, сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Тотчас же из свалки вынырнуло несколько казаков, кони их, все в пене, несли теперь и перекинутых через седла пленников. Мелькнул так вот, нелепо свесившись, и давешний немец, которого Васка узнал только по кудрям да по смешной шелковой тряпке на шее…

— Нам пора, хлопцы. Придёте в Переяслав, спытайте сотника Иванка Швачку!

Сотник Швачка подмигнул Васке, потом его круглое лицо снова напряглось. Он свистнул два раза, убедился, что казаки отходят, и сам пустил коня вскачь. Жолнерские коньки дернулись было за его красавцем, но вернулись к телеге.

Из-за поворота выскочили на полном скаку гусары в доспехах, но не в боевом строю, а скорее гурьбой. Было их много, не меньше сотни — так показалось Васке. Едва успев поднять пики, врезались они в поредевшую толпу у пристани, в суматохе давя своих же раненых.

— Братцы, не зевай! На телегу! — истошно завопил Бубенист, а сам, спрыгнув, принялся расстегивать жупан на лежавшем навзничь Сахне. — Атаман, хватай вожжи! Томилка, очнись, придержи на телеге эту падаль… ну, челядника! Васка, закрой рот, а то пуля залетит!

Малый не мог оторвать глаз от пристани. Пан гетман, обиженно насупившись, уже восседал на коне. Рядом с ним размахивал нагайкой, распоряжаясь, толстый седой пан в кунтуше с отрубленным рукавом. Васке подумалось, что поляки не очень-то торопятся в погоню за казаками…

— Гони! — Бубенист, в жупане с галунами, перевалился в кузов. — Что? В город! Куда ж ещё, душа ты скоморошья?

Нестерпимо медленно протащились они по песку, потом выпрыгнули на твердую дорогу. Васка оглянулся. Байдак отплывал, а на песке рядом с жолнерами бился, пытаясь встать на ноги, пегий конь Тимка. Когда же попала в него пуля? Челядников гнедок и савраска Сахна не отставали от телеги.

Впереди маячило на дороге несколько всадников, без конца оглядывавшихся. Вскоре и позади увидели скоморохи тучу пыли и в ней проступающие цветные пятна — похоже, что пан гетман возвращался, от греха подальше, в город.

— Смотри, смотри! — дергал Васку за рукав Бубенист.

Посреди Днепра, как раз там, где легла солнечная дорожка, медленно кружился пылающий байдак, тот самый, красивый, убранный турецкими коврами. На корме его возник, как из бумаги вырезанный, человечек и бросился в реку. Возле него поднялась малым столбиком вода, и ещё раз — будто камень бросили, потом байдак и пловца закрыла гора.

— Уйдёт, — сказал лазутчик убежденно. — Запорожцы своего не дадут в обиду. Ч-черт, мы так меринка загоним!

Голубок действительно начинал уже хрипеть. Бубенист велел Бажену осаживать, потормошил безуспешно Томилку, подтянул почти совсем съехавшего под колесо челядника, оглянулся на Васку, сам поймал повод гнедка, скатился в пыль и взгромоздился на него. Скачка продолжалась.

Вот и бревенчатая стена города. Ворота открыты. Бубенист завопил:

— Казаки! Казаки!

Телега прогрохотала по подъемному мосту, проскочила мимо растерянных толстощеких стражников и понеслась по узкой улице. Выкатились на площадь. Черные башни костела вдруг нависли над ними. Бажен отпрянул и натянул правую вожжу. Васка успел ещё разглядеть, как к калитке в стене у рогатого костела бегут, светя пробритыми макушками, латинские монахи… Мелькали лавки, рундуки, купец в чалме упал, руки раскинув, на прилавок, брюхом прикрывая дорогой товар; народ втискивался в лавки, прижимался к стенам. Деревянная церковь выросла перед Баженом, он гикнул, направил Голуба в переулок справа от храма, бросил вожжи и оглянулся, блестя зубами, на Бубениста.

Голуб, не сбавляя почти скорости, пустился по переулку. Тотчас же свернул в открытые — будто их тут ждали — ворота усадьбы, что сразу за церковью, и стал во дворе, как вкопанный. Ноги его мелко дрожала. Бубенист закрыл ворота, задвинул засов и тяжело сполз с седла. Не удержался на ногах и сел прямо на землю. Лошади прижались друг к дружке головами и затихли.

Глава шестнадцатая, начинающаяся всеобщим смехом, а завершающаяся появлением митрополита киевского

Колеса молчали, и слышнее стало, как шумит площадь. Крик там стоял, гудели копыта, и даже сыграла вроде бы тревогу полковая труба, однако скоморохи уже не обращали на тревожные звуки внимания. Как будто ворота были заговорёнными, а сами они очутились в чудесной Микитиной вотчине, где всякому беглецу навеки воля.

Бажен изумленно разглядывал свои пальцы: с ногтей на обеих руках сочилась кровь.

— Ты ранен, Баженко? — подскочил к нему Васка.

— Не… Tо я пистоли из доски добывал. Ух, как схватило!

Все ещё кривясь, атаман обвел ватагу красными глазами и вдруг захохотал, тыча пальцем в Бубениста и с трудом выговаривая:

— Гляньте, братцы… гусар-то наш… каков!

И в самом-то деле — Васка только теперь это разглядел — Бубенист был смешон до икоты в мешком на нем висевшем красном жупане…

— Гусар… а пан гусар!.. Где… п-пику потерял?

А Томилка-то, Томилка! Это надо было видеть, как очумело, с обрывком веревки на носу, выползал он из-под костистых останков пана челядника… Хохотали уже все.

— Ну и удальцы же вы, весёлые, — захлебывался Бубенист, — ну и резвецы! Томилка с испугу пластом лежит, а атаман, гляжу, тако храбро под телегу хоронится… Ой, не могу!

Томилка отряхнулся, осмотрелся и запищал:

Ой, снимите с меня мертвое тело!

Уберите, чтобы сверх земли не тлело,

Чтобы черви не точили,

А черти в воду не тащили!

— Буде скоморошитъ, Томилка, лучше б ты свою прыть чуток пораньше показал, — оборвал его, снова скривившись от боли, атаман. — Давайте думать, куда теперь податься, и с этим вот приблудою на возу. Дядя, тебе тут, в Киеве, и карты в руки!

— Перво-наперво надобно хозяина двора найти, — озабоченно заметил Бубенист, срывая с плеч красный жупан.

— Хозяин дому в Михайливскому Золотоверхому монастыри, — ответил ему незнакомый сонный голос. — А я скрозе дрёму чую: вроде и двор пустый, а кони топочут и люди регочут…

На крыльце стоял, позевывая, коренастый вислоусый дядька в рубахе длинной, до пят.

— Здравствуйте в вашей хате, — вышел вперед Бубенист. Ватага поклонилась.

— Здравствуйте и вы, якщо добрые люди… Токмо, кажу я, хата не моя. Сие двор отца митрополита Иова Борецкого, а я токмо… Эге, да у вас на возу жолнер забитый!

Вислоусый резво метнулся к воротам и проверил, хорошо ли задвинут засов. Насел на Бубениста:

— Откуда у вас… оте на возу? Откуда кони жолнерские? Як досталися ко двору? Чого це у вас возок размалеванный? — и он сунул нос прямо в зеленые волосы русалки.

— Мы скоморохи походные из Москвы, добрый человек, — оттеснил атаман плечом Бубениста. — Не гони нас, выслушай сперва! Ты же сам мастерством своим кормишься, понять нас должен…

— Отчего мовишь, что мастерством? — насторожился вислоусый.

— На руки твои посмотрел — краска въелась… Так вот, ехали мы для своего промыслишку на Киев, и на пристани вашей попали мы в стычку казаков с ляхами, и тот вон жолнер убитый упал с коня к нам на телегу, а конь его за нами увязался. Ворота же твои отперты были, вот наш Голуб в них и завернул, эта животинка нас не впервой выручает.

— Что за чудеса! Упав из коня — тай прямо до воза… От ты, хлопчику, ты скажи, як воно було. Ты ещё, надежду имею, брехать не научился.

— Меня Ваской кличут…

— Ты, хозяин, его не трожь, мальцу нашему и так досталось не по годам его… Васка, отчего у тебя кровь на щеке?

— То не моя, то с него вот, — Васка, не глядя, ткнул пальцем. — То с пана челядника капнуло.

— Тьфу, гадость! Оботрись. А коли вправду, хозяин, то дело было так… — и Бажен поведал всю прежалостную повесть путешествия, опустив только всё, связанное с Путивлем и его хитроумным воеводой.

— Грех не помочь вам, — промолвил вислоусый, озабоченно присматриваясь к пану челяднику. — Тем паче в такое время. Токмо оставаться вам тут, на дворе митрополичьем, не можно.

— Твоя правда, хозяин, — Бажен покорно склонил голову. — Ни в какие ворота не лезет: весёлые — и на дворе митрополичьем.

— Что блазни? И не то даже, — отмахнулся хозяин. — Недобре, что из Москвы пришли. А что до мертвяка, то я придумал одну штуку, ну прямо казацкую хитрость, настоящий фортель. A ну, хлопцы, подсадите ляшка на коняку!

Васка отвернулся. Слышно было, как суетился гнедок и кряхтел Томилка.

— Засувайте ноги до стремян! — Скрипнул засов. — Никого в переулку… Ану, кнутом тую жолнерскую скотинку! Так!

Заржал обиженно гнедок, ударили в землю его копыта. Снова скрипнул засов. Васка поднял голову.

— Вже краще… Ляшок конный, из саблею, не лупленный совсем, даже и в сапогах. Уси подумают, что с битвы его так конь вынес.

— То не поляк — русин, унеят заклятый, — счел нужным уточнить Бубенист. — А пистоли его я вынул.

— Собаке собачья и смерть. Ну, отепер можно и познакомиться. Я естем школьный мастер и типограф Спиридон Соболь, по отчеству Богданович. Тии ляхи и унеяты батьку моего загубили, и мени воны от здесь стоять… Вам допоможу. Токмо куда ж вас определить?

— Так ты книги печатаешь, мастер? А наш малый, Васка, был на Москве в учениках у резца, что служит на Печатном дворе, да и сам он там отирался.

— Не брешешь? О, теды мне отрочек сей — дарунок божий! Хочешь у подручные? А то я зараз майже один: и швец, и жнец и, — звиняйте, панове весёлые, — на дуде игрец! Мой подручный, славетный пан Селивон Рыболов, годен токмо ворот крутить да стопы бумаги таскать — и то наглядаты треба, чтоб пресс не разломал и дорогую бумагу не помял… Еге ж! То ж он, панове, лайдак, за водою поехал и ворота не закрыл! Вот до него, Селивона, на квартиру и пошлю вас. Там безопасно…

Совсем уже сон стряхнув, печатник Спиридон сыпал теперь словами, что горохом. Васка, не всё в его быстрой речи разбирая, перестал вслушиваться и задумался вот о чём: как это может один человек, ну пусть с подручным, создать и в мир выпустить печатную книгу? На Москве у одного стана десять человек трудятся.

— Не гоже нам вот так сразу идти со двора, любезный хозяин, — сумел вставить слово Бажен. — Мы в таком сейчас образе, что доброму человеку и плюнуть некуда. Меня теперь не хуже нашего Голубка чистить надо…

— Сегодня ночуйте вже тут. Зараз мыльню на огороди вытопим, а придет моя стара, ваши ризы роскошные перемоет. Сами ж посидим за чаркою-другою, покалякаем…

Только сейчас Васка понял, какой знакомый, давно уже его ноздри дразнивший запах стоял во дворе: был то запах жженого сена, на густой олифе замешанного, запах краски типографской.

— Давайте, хлопцы, распрягайте. Коней на конюшню, он там. А сами потом до меня, от у тую дверь, там моя светлица.

В ворота постучали. Мастер Спиридон изменился в лице и, помедлив, спросил:

— Кто це колотится? Тут двир митрополита Киевського.

— Одчини, пане Спиридон. З нами отец преосвященный, — отвечал грубый голос.

В отпертые поспешно ворота въехали два всадника в темной одежде, однако вооруженные до зубов, развели, с коней не сходя, створки ворот пошире и пропустили во двор небольшую черную карету, запряженную двумя только смирными лошадками, а за нею ещё с полдесятка конных, также обвешанных оружием. Во дворе сразу стало тесно.

С козел тяжело спрыгнул здоровенный послушник и помог выбраться из кареты сухонькому старичку-монаху, потом пошарил в карете, вытащил осторожно высокий резной посох и с поклоном вложил его в руку церковному иерарху. Мастер Спиридон, стоявший уже наготове, склонился над протянутой ему желтою, в темных веснушках рукою. Митрополит небрежно перекрестил его.

— Здрав будь, Друкарю. Снова спал, не выспишься все. И во время якое!

— Писля трудов тяжких, пресвятый отче. Ведаешь сам, тружуся я один.

— Время якое… Сторожу пришлось оружием обвесить, як гайдуков панских… Треба. Челядника моего, покойника Петра, да трех монастырских подданных ляхи на улице на штуки саблями посекли за то токмо, что русины.

— Ведаю про то, пресвятый отче.

— Як робота посувается? Скоро ли выдрукуешь «Апостола»? Грошей я тоби дать не зможу…

— Так-сяк справлюся, отче. На родине моей, на Белоруси, не перевелись ещё люди православные, которые святому делу охотно помогают.

— Гроши зараз на иную справу потребны, сбираю, где токмо возможно… У тебя не прошу, твоя справа теж потребная. Время пришло подвигов, — який философ сказав, не помнишь ли? И я забув. Старый вже, хвораю, а треба зараз пастырив молодых, к делу горячих… Молодых и делу святому Отчизны верных…

Старичок задумался, повиснув на своем посохе, потом огляделся и вдруг напустился на мастера Спиридона:

— Что то за людци обдертые? Или двор мой постоялым творится, что всякий до него валится? Та ещё из возом повапленым, из русалкою!

Васке стало стыдно перед отцом митрополитом за русалку. Работой своей он был доволен и вовсе не считал, что русалка та плохо намалёвана. Напротив, тот же Бажен уверял его, смеясь, что работа даже слишком мастерская: надо ведь, сумел сделать эту зеленоволосую тварь такой похожею сразу на двоих — не только на Вешку, а в той есть, кто спорит, кой-чего русалочьего, но и на добрую и ликом прекрасную её хозяйку… «Как давно это было! — удивился малый. — Если б не русалка намалёванная, то и лицо Вешки совсем бы забылось». Его дернули за рукав: скоморохи по очереди подходили к руке подобревшего старичка, и Томилка скорчил уже немыслимо постную рожу…

— Заждите, детки! — сказал им митрополит Иов Борецкий. — Федько, знайди лопату и зробы, что тобе приказалем… Детки! Мастер Спиридон зараз поведал мне про вас. Претерпели есте от гонителей наших. Уси зараз терплят, молитися надобно. Пане Спиридоне! Ключи у тебе, видимкны малый чулан, нехай возьмут, что им потребно из одежины. А отрочку сему замурзанному хоч бы и мой подрясник, там есть, майже новый. Я, ещё протопопом Иваном тут будучи, — он показал, не глядя, в сторону церкви, — справил его, да не доносил. Мы с отрочком зараз под одну версту, что старый, что малый. Ну, идить, детки.

И он повернулся было к мастеру Спиридону, но тут шагнул вперед Бубенист и тихо, но настойчиво попросил позволения поговорить с преосвященным отцом наедине, время самое малое забравши. Митрополит взглянул на него внимательно, и Васка увидел, какими молодыми ж любопытными могут быть глаза у этого хилого старичка. Кивнув лазутчику на крыльцо, митрополит двинулся за ним, с трудом передвигая ноги.

Томилка уже рылся в кузове телеги.

— Тек и есть, верно я это боками своими почуял. Котел украли, бельишку нашему ножки приставили, ведерка кожаного и того нет, фляга…

С треском распахнулись дверцы погреба. Здоровяк-послушник отворил их, наверное, головой, потому что в руках еле удерживал берестяной, весь в земле и веревками обмотанный, короб.

— Головы пока целы — и то, считай, подарок, — серьезно сказал Бажен, не отрывавший глаз от двери, за которой скрылся Бубенист.

Уже в сумерках мастер Спиридон повел нечаянных гостей на новое место; как и собирался, к своему подручному Селивону Рыболову.

Глава семнадцатая, в коей Бажен объявляет войну Речи Посполитой, а Васка вступает в единоборство с коренным киевлянином, заключает с ним мир и начинает прогулку по Киеву

Отобедав, скоморохи облизали ложки и, но обычаю, сунули их за голенища. Чернобровая хозяйка, протирая стол, одарила их за это взором осудительным, сложила грязные полумиски и вышла, неслышно ступая босыми ногами.

— Что это было, дядя? — скучно спросил Томилка.

— Затирка. Просто тесто такое, в кипятке с солью распущенное.

— Живут, конечно, они чистенько, справно, хлебово каждому наливают в особливую миску, а вот еда бедная… Хозяин наш какого вчера осетра вытащил — и на базар сразу! И рыбою тут несет…

— Помолчал бы, утроба несытая! — осерчал ни с того ни с сего Бажен. — Чем же здесь ещё вонять может, в каморке, если хозяин здесь сети сушил? Спасибо ему и на том… Хватит отсыпаться, завтра перед светом пойдем с Селифаном, поможем невод таскать.

— Я не смогу, атаман, — сказал Бубенист. — Мнe, может быть, и ночевать с вами не доведётся.

— Казаки там бьются, Селифан рыбу ловит, ты своё дело делаешь, а мы тут… Рассказал бы хоть.

— Про те дела вам же лучше не знать — мало ли чего… Одно скажу, что на днях доведется кому-то в Путивль скакать.

— Не, я не поеду. Надо сперва мне с ляхами теми переведаться. Я их первым не задирал.

— Беда, ребята! Ваш атаман замирение с поляками нарушает и Речи Посполитой войну только что объявил. Ой, как страшно!

— Смеешься, дядя? Как нас в Прилуках вязали, что-то они про мир не вспомнили. А к запорожцам, сказывают, донских казаков много пришло. Они что ж, по-твоему — не русские? Не нашего царя подданные?

Бубенист помолчал. Зажав уже в левой руке кремень и трут, он любовался остальною, на столе разложенное снастью для курения: была там короткая глиняная трубка, набитая крученым табаком, кисет, кресало. Поднял смеющиеся глаза на Бажена:

— Про донских казаков мне ли не знать? То дело известное, что их с запорожцами водой не разольешь: то донцы на Сечи, то запорожские на Дону живут, в Крым вместе по морю ходят. Так ведь они люди воинские! Прости мне, старику, однако мушкет — это тебе, атаман, не сопелка, хе-хе…

Бажен, побагровев и набычившись, присматривался к тому, как торжественно берёт Бубенист в зубы свою казацкую трубку. Васка, забоявшийся ссоры, смотрел на них во все глаза и увидел, что трубка уже немного треснула у дыры, той, широкой, сверху, куда заталкивается табак… Вдруг атаман хлопнул Бубениста по плечу:

— Правда твоя, дядя! Только я свою сопелку на свирель променяю, а у той против одного мушкетного — целых пять стволов. Как заряжу вишневыми косточками — так одним махом — пятерых ляхов!

Заскрипела дверь, открылась шире, и в каморке стало светлее.

— Приймаете ли гостей? — спросил мастер Спиридон Соболь, попытался протиснуться внутрь, передумал и снова стал в дверях. Поздоровались, потом гость спросил:

— Хотите загадку, панове? Вот:

Хоч без окон, а с дверьми.

Полна горница людьми.

— Чего уж там? В тесноте, да не в обиде, — усмехнулся Бажен. — Спасибо, что помогли, пан Спиридон. Что в Киеве слышно? Мы тут, как крысы в бочке, уже ума друг у друга отведывать начинаем.

— Ясно… А в Киеве сказывают, что на той стычке у переправы казаки самого пана корунного гетмана за малым не поймали, а поймали-таки немца-капитана. Пан корунный гетман за ним крепко жалкует; сказываю, той немец свежо найманый был за великие деньги, бо ж магистер и доктор с огнистой стрельбы…

Васка припомнил длинные кудри и шелковую тряпку на шее того немца — вот ведь какие пушкари бывают!

— …Теперь пан гетман решил переправу свою добре подготовить и подготовил. Чи не слышали сегодня того воя латинского? А, забув, вы ж от костелу доминиканцев подале… Так вот, пан гетман у них службу слушал, а доминиканцы меч ему посвятили на всю Русь и с тем воем своим около костела носили.

— Подготовился он добре, а переправляется ли уже? — спросил Бубенист.

— Так зараз же все ляхи на переправи.

— А что про казаков слышно?

— Они, пане атаман, до Переяслава собираются, дорогих гостей поджидают, закуски парять-варять, горилочку гонят да в барыльца сливают. Панове, я до вас с просьбою. Пустить свого Василька, чтоб для меня по городу прогулку зробив, до Лавры.

— Хочешь ли пойти, Васка?

— Конечно, атаман.

— Ну и добре. Ляхи зараз уси на переправи. До побачення, панове.

Разминая шею, затекшую от неудобного положения во время разговора, мастер Спиридон оглядел дворик и гаркнул:

— Селивоне!

Из дверей хаты появилась растрепанная голова Селивона Рыболова, скрылась было, потом появился весь хозяин двора, уже в шапке и в свитке, наброшенной на плечи.

— Селивоне, отчего сегодня и вчора не був?

— Час такый, пане мастер. Краще вже дома од греха пересидиты… И так пан мени он яку свиню пидсунув… — и замолчал, разглядев Васку. Лицо его, и без того надутое, совсем перекосилось.

Мастер Спиридон задышал тяжело, в землю глядя. Потом сказал:

— Бог тебе, человече, судья. Пан отец Иов, митрополит киевский и всея Руси милостью Божиею, просил тебя сделать доброе дело, а ты… Добре. Отпусти со мною свого Грицька. До Лавры с хлопчиком сим хай сходить, до типографии. А я тоби сей день зачту.

— Грицько! Грицю, от пойдешь, куда пан мастер Спиридон тоби прикаже. Слухайся его! И от жолнирства тримайся подале!

— Вели ему, Селивоне, штанци якись натягти и сапоги дай, бо ж до Лавры пойдет…

— Чув? Иди.

За воротами мастер сказал мальчикам, что сначала надо зайти к нему, взять шкатулку и грамотку, чтобы отнести их в Печерскую лавру, в типографию, сиречь в друкарню, пану отцу типоблюстителю Артемию Половковичу, и заставил несколько раз повторить должность и имя.

— А на словах что передать? — важно спросил Васка.

— У грамотке ж сказано, хлопче. Ну, добре, и на словах скажи, что все доски целы, не поколоты и от краскы видмыти, як треба.

— Понятно. А что это, пан Спиридон, за город на горе над этим городом?

— Город? Ага, по-московскому… По-нашему называется Замок, крепость градская. Токмо из него проку чуть: защиты доброй нема. Ветх зело наш Замок, и гарматы большие с него свезены. А гроши на него великие йдуть. Все замковые мещане на него подымное платять. Грицько, твий батько замковый?

— Замковый. Каждый год 20 грошей вынь да положь, пане.

— Магистратские, те по три злотых кладуть.

— Так они ж богачи-дукачи, те хлебники и шевцы, хай и платять!

— Шустрый ты какой! Всем несладко, хлопцы. Тепер зачекайте трошки.

Пан Соболь скрылся за воротами усадьбы. Грицько проводил его взглядом, показал вдруг Васке длинный розовый язык и учал задираться:

— Тю-тю! Попёнок-опёнок, поповски обноски!

Васка одернул злополучный подрясник, в голове у него зашумело.

— А ты мещанин бесштанный!

— А ты, ты… блазень бездомный! Волоцюга, по чужим дворам волочишься!

— Дурак ты преузорочный!

— Це ты дурень, невиглас, до церквы не ходишь!

— Сам ты невежда неграмотный, аза от ежа не отличишь!

Грицько залился краской и больно ткнул Васку кулаком в грудь. Тот охнул и, размахнувшись, попал сопернику в нос. Бойцы обхватили друг друга, Грицько сумел подсечь Васке ногу, сам не удержался и вместе с ним покатился в пыль.

Мастер Спиридон вышел из калитки, закрыл её за собою, осторожно поставил на землю шкатулку, наклонился над бойцами и, изловчившись, поймал за ухо сначала одного, а потом и второго. Поставил их, сопящих, на ноги.

— Слухай, Грицько, зараз мы повернемося до твого батька, я ему поведаю бывшее, он из тебя пылюку выбьет, а потим сам отнесет шкатулку. Ты же, хлопче…, — повернулся он к Васке, — и ты вернешься домой. Селивон сам справится.

Грицько скривился, кулаками выдавил из хитрых глаз по слезинке и принялся божиться, что больше этого скоморошенка пальцем не тронет, все сделает, только бы батьке не было рассказано. Васке его нытье успело уже и надоесть, когда мастер Спиридон в конце концов простил их обоих, переспросил для верности, кому надо отдать в типографии шкатулку, и снова направился к воротам. На полпути остановился, хлопнул себя по лбу и едва ли не бегом вернулся к удивленным мальчикам.

— Вот беда! Из-за дурной ваши драки едва не забыл сокровище свое из шкатулки вынуть! Так и отдали бы Половковичу…

Он вырвал у Грицька шкатулку, достал небольшой сверток, развернул тряпочку и дрогнувшим голосом позвал полюбоваться на драгоценность.

Васка увидел обычную грушевую резную дощечку, с такой заставки в книгах печатают. Рамка заполнена была небывалыми изогнутыми травами, а над нею выступало на ветке яблоко граната, дерева из далеких полуденных стран. Дощечка была стертая, в трещинках, кусок рамки справа выщерблен. Грицько пожал плечами и принялся ощупывать свой расквашенный нос.

А мастер, встретившись с недоуменным взглядом Васки, спрятал в усы довольную улыбку:

— Это доска Ивана Федоровича Москвитина…

Ахнул Васка и снова склонился над дощечкой. В том, что ему доводилось о первопечатнике слышать на московском Печатном дворе, трудно было отделить правду от сказки.

— Его, его… Славетный наш першодрукарь вырезал её на Москве ещё, оттиснул с нея заставицу в первом своем творении — в «Апостоле» московском и увез на Украину… Добре сия доска постранствовала по типографиях, и каждый друкарь, светлую память русского архитипографа почитая, у своей книжци за честь почитал ея оттиснуты. И я тоже. Что за друкарь був, який мастер художества типографского! И який философ премудрый! Я зараз с его «Апостола» свой буква в букву набираю беспечно, бо знаю, что похибок и опечаток у Йвана Федоровича не водилось вовсе!

Пан Спиридон бережно завернул дощечку, взглянул с жалостью на заскучавшего Грицька, посоветовал ему умыться на рыночной площади у колодца и попрощался с ребятами.

— Ещё чого — два разы на день вмыватысь! Кривця и так не тече вже…

— Ты что ж, и вправду не будешь больше приставать?

— Сказано же було, — отвечал Грицько, старательно отряхиваясь.

— Что, батькина ремня забоялся?

— Не… У Лаври побувать хочеться, погулять. Давай, пошли вже. Ты ж тут, у Киеве, без меня, як кутёнок слепой.

Глава восемнадцатая, описывающая славный Киев-град, каким увидел его Васка весной 1630 года от Рождества Христова

По-прежнему сторожко поглядывая друг на друга, вышли пареньки на рыночную площадь. Она была пустынна: досужий народ, как понял Васка, глазел сейчас на переправу коронного войска. Оказалось, что два дня назад, в той сумасшедшей скачке, малый совсем не разглядел главной площади Киева. Прямо напротив Воскресенской церкви, сразу за которой и располагался столь счастливо укрывший скоморохов двор митрополита Иова Борецкого, прямо напротив неё красовался посреди площади деревянный терем о два жилья, украшенный большими стеклами окон, щедрой резьбою и резною жe смотровою башенкой на крыше.

— Гришатка, а это что? Наверное, палаты воеводы?

— Воеводский палац в Замке стоит, — хмыкнул Грицько. — То наша ратуша.

Васка хотел было спросить, что такое ратуша, да забыл: в глубине площади, за амбарами, лавками и рундуками увидел он белую церковь. Вытянутая вверх, с одним стройным куполом, легкая какая-то, она как будто взлететь хотела над прочными, к земле плотно прижавшимися торговыми строениями…

— То соборная наша церква, Пирогощи. Вона ще при руських князьях из каменя складена! А це Братский Богоявленский монастырь, там школы… Дывысь, куды идешь!

Малый, снова засмотревшийся на красный флюгер ратуши, чуть не забрел в вонючую лужу. Только сейчас он обнаружил, что площадь не замощена.

— Там, в Братском монастыре, у церковной стены могила славного гетмана Петра Сагайдачного, который с Войском Запорожским на битве с турками будучи, поганых турок по одному в плен забирал и в свой лагерь приводил, и на том бою стрелою пострелен и в Киеве от раны помер. Там, на могили его богатырской, хоругвь устромлена, а на ней вин, як живый, намалеванный на кони из сагайдаком и с булавою своею гетманскою! И ещё там братские школы…

— А что за школы, Гришатка?

— Ти дывысь, як его школы зачепыли! Те школы не для таких голодранцев, як мы с тобою. Там вчаться сыночки бурмистра, войтов, попов, значных казаков, старцев соборных, от кто… Там ученики ходять чистенько, всегда в сапогах, звуться спудеями.

— А мастер Спиридон, — он ведь там учитель, — не мог бы тебя, скажем, в те школы пристроить, а, Гришатка?

— Мог бы, мабуть… А навищо: выучившись по-гречески — та й знову невода тягать? Навищо оно мени?

Васка с завистью поглядел на стены монастыря. Везет же людям… На Москве нет таких школ.

Оставив позади площадь, они прошли узкими — и оттого Васке показавшимися ещё более длинными, чем были они на самом деле, — улицами и вышли к Острожским воротам. Как и два дня назад, ворота были отворены и мост опущен. Из башни доносились голоса игравших в кости стражников.

— От где легка робота, — завистливо протянул рассудительный потомок Селивона Рыболова. — Понаидалы морды. Це тебе не по-казацки в поле за татарами гонять!

За мостом, на развилке Васка остановился.

— Теперь куда?

— Тепер в гору, до самого Кута Спасского, а там сам увидишь. Так ты ещё в ІІечерський лаври не бувал?

— Нет…

Гришка посмотрел на него с презрением неописуемым.

— То ты ничего ещё и не видел в жизни своей.

На не столько крутом, сколь утомительно длинном подъеме Васка начал скоро задыхаться.

— Что це з тобою, Васько?

— Круто гораздо…

— Весь Киев такый! Весь на горах та буграх… Мы тут приобвыкли. Як був я ще малым, так из хлопцями бигав у Хрещатый яр гулять. Хотел бы я поглядеть, як ты погасав бы там с горки на горку!

— А волков там не водится?

— Забигают и вовки. А лисиц та зайцив повно.

Наконец, забрались они на гору.

— От тут, у Преображенской, и передохнём. Заодно и по Киеву роздывишься, майже все побачишь…

Васка, не успев отдышаться, поплелся первым делом посмотреть церковь. От неё, некогда огромной, остались только разрушенные наполовину стены. На одной из них, которая пониже, вырос развесистый клен. Штукатурка была сбита дождями, однако с широкого кирпичного столба взглянули вдруг на паренька суровые лики святых.

— И дожди не смывают?

— Что? Да это же из камешков блестящих выложено, навечно. Там внутри кое-где и по стени красками наведено, ещё можно побачиты… Якщо батько мене пустыть з тобою, я тебе все покажу: и де була Василивска церква, и Десятинна, Семионивска и тут недалечко, ще стоит стена, де була церква Федора Тирона. И где булы князивские, руських князив, палаты…

— Да откуда тебе все то ведомо?

— Тут все киевляне знают, где что у великом Киеве було. Мене, ещё совсем малого, батько за руку водил и показывал, А ему — его батько, а мой дед. Це мастер Спиридон, хоч и навченый вин, може всех Киевских святынь не знать: он не киевлянин родом, белорусец.

— А где Софийский собор?

— Залазь на стену. Зверху все покажу! Ну?

— А не грех?

Васка решился и вслед за юрким Грицьком вскарабкался по уступам поросшей травою стены, сложенной из древнего тонкого кирпича.

— Руку! Ну, давай ще трохы…

Наверху ухватился за ствол клена. Пока лез, неведомый святой, из камешков тех вечных выложенный, следил за ним своим страшный черным глазом, однако испугаться и вернуться с полпути значило опозориться перед Грицьком. А ведь сын мещанский и без того, на пустом, собственно, месте снова начал задаваться…

— Вон где купола Софии — бачишь, слева от ограды Златоверхого?

— Что это ты, Гришатка, все «золотоверхий» да «золотоверхий»? Верх-то у церкви деревянный, крашеный.

— А вона у давние часы була золотом крытая. Татары, як Киев руйнували, то золото облупили. А золотые створки из Золотых ворот тоже украли.

— Так это татары Киев разрушили? Я-то думал, что поляки, когда Украину завоевали…

— Не, батько казал, что татары. Не крымцы, иные, ещё пострашнее.

— А София отсюда красивая…

— То здалека. её униаты забрали, она у них не полагодженая, обшарпанная, двери, кажуть, завалилися, войти не можно. Там, в Старому городи, одни руины и валы… Але ещё восстанет Киев из руин, — каже батько, — снова восстанет, як птица Феникс, поднимется из уголья ещё краще! Тогда снова станет великим, богатым, весёлым!

— Добре бы было то, Гришатка. А теперь он с Москвою, с царствующим градом, в сравненье не идет. Что тут сейчас? Посады да развалины…

— Сады? Что ж тут поганого? Коли садочков багато…

Васка не расслышал его и не улыбнулся забавной ошибке. Он огляделся ещё раз. Теперь не зеленые горы на этой стороне Днепра, где среди садов и огородов разбросаны жалостные развалины и убогие хатки, и не бесконечные лесные и луговые дали на левом, низкой берегу увидел он. Нет. Прекрасный город раскинулся на обоих берегах великой славянской реки. Город из белого камня и весёлого расписного дерева, город, застроенный густо, будто на прянике, поднявший к голубому небу золотые луковицы храмов и красные крыши теремов, город, в котором не будет соломою крытых мазанок и курных изб-развалюх, город, в котором у каждого в доме будут большие стеклянные окна, а на площадях целыми днями станет играть музыка…

— Ты что, заснув там, москвичу? Мабуть, боишься спускатися. Да ладно, вже допоможу. О! Бачишь, вон ляхи из реестровыми казаками йдуть?

Васка встряхнулся, окончательно отогнал видение и всмотрелся в ту сторону, куда указывал Грицько своим грязным, с обкусанным ногтем, пальцем. Да, там, за Днепром, втягивалась в лес длинная темная лента. «Отчего это, — подумал малый, — войско коронное вблизи такое цветное всегда, а издали — черно?»

Одно из розоватых облаков, плывших в тот погожий майский день над Украиной, оказалось между солнцем и тем лесом за Днепром. Лес сразу потемнел, зато тень другого облака сбежала с купола Михайловского Златоверхого собора, и на нем вдруг зажглись остатки позолоты.

Глава девятнадцатая, в которой Томилка превращается в атамана ватаги пана Евсея Петрова сына Стукова, а Голубок едва не оборотился рыцарским боевым конем

— Васка! — вскричал Бажен, будто сто лет его не видал. — Васка, да от тебя вольным духом шибает! Дай-ка я тебя, братец, ещё разок понюхаю!

— Какой ещё такою волею? — протянул Томилка, не отрывая глаз от работы. Стружки так и летели, и круглилась уже под его засапожником кукольная головка. — В лавре был, от него ладаном да заношенными рясами вонять должно!

— Ты, Томилушка, таких обителей не видал ещё, — смущенно заметил Васка. — Всё там красиво, удобно. В келью заглянул — у неё стены расписные, в цветах и травах, над постелями коврики…

— А зачем ты по кельям шарил? — явно не любопытствовал Томилка, а просто языком ляпал, чтобы ручная работа веселее двигалась.

— Искал там друкаря одного, дело было.

— Что ещё видал, окромя ковриков?

— В друкарне был? — спросил осипшим со сна голосом Бубенист, дремавший, оказывается, на старых сетях в самом темном углу чулана, — Типографские, они люди грамотные, ушлые, все новости знают.

— Про новости не говорили, — виновато отвечал Васка. — Прознавши, что я из Москвы, ругали книги московской новой печати, что бумага плоха и краска тоже. А друкарня невелика, об одно жилье, и два стана всего в работе.

Бубенист накрылся с головою сетями. Бажен оживился:

— Правильно они ругают. На Печатном дворе сколько станов? Двадцать, небось? Вот. А тут на двух и лучше, и быстрее книги печатают. В Лавре мастера прехитрые… Томилка, что ты там снова выстругиваешь? Коль нового Петрушку, то не шибко ли круглый? Али нос ему особно вставишь?

— Надо ж кому-то в ватаге и о деле подумать, не всем же на войну собираться… В казне у нас, панове, пусто.

— Ничего, пане Томилка. Побираючись, тоже люди живут.

— Все шутки шутишь, атаман. А я заместо тебя о промысле маракую. Задумал я новое играние: Петрушка Ляха бьет и прогоняет, а потом и Немца. Только слова выдумать надобно, Бажен.

— Что слова? Наденешь кукол на руки, высунешь над головой, слова сами на язык придут… Ладно, после подумаю.

Васка перестал вслушиваться в их разговор и попытался разобраться в том, что в нём происходило. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал белокаменный Успенский собор, маленький домик друкарни на круче, сады, кельи, умные и смешливые лица друкарей, половина из которых была в мирском платье, чистота и особое какое-то щегольство расположения станов и снастей в друкарне. Удивило его, и как именно сказал один из друкарей про худую бумагу и неряшество печати московских книг: без матерных слов, не надсмеялся, не обидно для Васки.

Другой, молодой, черноусый, в кожаном переднике поверх вышитой полотняной рубахи, споро набиравший с рукописного листа, только кивнул тогда приветливо посетителю-недолетке и, переждав, продолжил беседу с товарищем:

— Во время таковое чем есми заняты! Оттиснули вирши хвалебные нашему молодому воеводичу-архимандриту — и снова за божественное, за вечное, за образцы художества! Треба зараз не над виршами корпеть, а скоро надрукувать листки до народу, чтобы против ляхов поднять, на подмогу казакам!

— С нашим архимандритом, отцом Петром Могилою, про таковое и не заикайся! Бо архимандрит, хотя и православной веры защитник, да панам-католикам друг и родич, а казаки ему… — собеседник наборщика, сидевший с пером в руке над свежеотпечатанным развернутым листом, посмотрел на Васку, чужого, и замолк.

Малый очнулся. Быть может, про эту беседу надо было поведать Бубенисту? Однако обитателям чулана было сейчас явно не до него и его похода в Лавру.

Бажен метался по чулану, то подбивая руку ворчащему Томилке, то едва не наступая на голову Бубенисту, потом вдруг широко распахнул дверь, выпрыгнул во двор и пустился по нему вприсядку.

— Все! Седлаю Голубка и еду в казаки! Тебе, Васка, привезу пару пистолей с дорогим камением на рукоятях, тебе, Томилка, золотного шелку на балаган и всем ватажникам — по пригоршне золотых! Вот поживём!

Из халупы пана Селивона вышли младшие братья Грицька, числом пятеро, а за ними выплыла пани хозяйка. Уставились на пляшущего Бажена, они — восхищенно, она — испуганно. Атаман высоко подпрыгнул, прошелся колесом и вдруг рухнул на одно колено перед Рыболовихой.

— А тебе что привезти с войны, милостивая пани? Может, парчи на кику?

— На перемитку? Не треба… — застеснялась хозяйка. — А вот якщо попадется такий татарський казанок медяный, ведер зо два, то було б непогано. Я б у ему сорочкы из золою вываривала.

— Казанок? Один? Три казанка! И заморского товару на юбку!

В черном нутре чулане показался смачно зевающий Бубенист.

— Про меня запамятовал, атаман.

— Тебе, дядя? Самолучший турецкий кальян в серебре! Васка, седлай Голубка!

Малый окаменел. Ему уже представился ласковый Голубок, как лежит он в чистом поле с распоротым брюхом.

— Атаман, ну что ты, как ребенок малый? Куда тебе на меринке вашем ехать, да ещё без седла… Коли уж собрался на войну, так лучше на жолнерском том жеребце, что у пана Спиридона на конюшне стоит. Там же и сбрую военную взять и седло.

Васка перевел дух.

— Дело говоришь, дядя, — отдышавшись, согласился Бажен. — И пистоли возьму тогда не твои малые, а седельные, челядниковы.

— Верно. А ехать тебе на авось не гоже. Сгибнешь понапрасну. Послушай-ка меня, старика, — и, поманив атамана в дальний от хаты угол двора, Бубенист принялся что-то ему нашептывать.

Младшие детки Селивона Рыболова продолжали глазеть на них, ожидая продолжения зрелища. Рыболовиха пришла в себя. Кому подтерев нос, а кого и шлепнув, она привела потомство в послушание и увела в хату.

Из чулана на свет божий выполз Томилка, почесал колодкою засапожника в затылке, подвинул шапку на место и обратился к Бажену:

— Пошутил, атаман — и будет. Теперь баба станет на тебя за казанок обещанный злобствовать. Слова лучше мне про Петрушку и Ляха придумай, обещал ведь…

— Я не шутил, друг, — ответил, подойдя, Бажен, опять спокойный да весёлый, как в лучшую свою пору. — Я и в самом деле еду в Переяслав.

— Не шутил, — тихо повторил за ним петрушечник, и лицо его исказилось, как будто он хотел заплакать. — Ты в таком разе дерьмо, а не атаман! Что ты доброго в этом году для ватаги-то сделал? Филю с медведем отпустил, Бубениста-неумеху взял, через рубеж перевести — и того не смог… А теперь сам, ватагу бросая, на войну собрался!

Бубенист закусил губу и отвернулся от Томилки, атаман обнял его за плечи и повел в чулан. Кивнул петрушечнику:

— И ты давай с нами. Орёшь, как на базаре — хочешь, чтоб опять ребятня высыпала? Васка — а ты чего стал, как засватанный? Вали и ты на совет!

В темном чулане они помолчали, не глядя друг на друга. Порушил тишину Бажен, улыбнувшийся как ни в чем не бывало:

— Вот теперь можно и посудачить. Послушаем Томилку, ты ведь не закончил свою речь, ведь правда?

— Что хотел, сказал уже. Разве вот ещё что… Куда тебя несёт? Ты не малец, не Васка — тот, хотя и грамотный, и вроде нашему ремеслу обучается, может ещё кем завгодно стать: может помереть думным дьяком, в золоте купаясь, а может и под забором замерзнуть.

— Уж лучше думным дьяком — правда, Васка?

— Бажен, ты через всю свою жизнь шутки шутил, так хоть теперь меня послушай! Мы ж ровесники, тебе ж за тридцать уже…

У Васки, не успевшего переварить Томилкиного предсказания о своей судьбе, теперь и вовсе отвалилась челюсть: ему всегда казалось, что Бажен моложе Томилки лет на десять.

— Тебе за тридцать, говорю, а на второй половине жизни ремесло не меняют. Ты добрый скоморох, во многих местах славен… Что другой будет разучивать цельный месяц, ты походя сообразишь. Зачем тебе в казаки? Куда ввязываешься? Это ж война в чужой земле, Бажен… Или корысти легкой и быстрой захотелось? Так ведь и убить могут.

— Все сказал? Послушать тебя, так я под мост с кистенем иду, a не в казаки. Оно, быть может, и смешно тебе покажется, однако я эту землю чужою не полагаю, а от тех же киевлян мы ничего пока с тобою, кроме добра, не видели. Я перед ватагою, конечно, буду виноват. Однако вы вот что, братцы, поймите. Мне один мудрец говорил, что человек тем от беса и отличается, что волен в поступках своих и способен сам совершить как доброе, так и дурное. Ежели перед ватагою я виноват, зол для нее, то людям этим, с нами единокровным и ляхами порабощенным, им я помочь хочу. Я могу, и я имею право сделать выбор как человек вольный.

— …человек вольный и раб князя Хованского, — ехидно добавил петрушечник.

— Томилка, шут ты бессердечный, я иногда жалею, что мы с тобою столько сапог вместе истоптали, забыть об этом хочу! Да, князя того человек, а перед Богом и собою вольный!

— Да будет тебе, атаман, — сказал Бубенист, глядя в земляной пол. — Все мы кому-то служим. Я вот и вольный вроде, а царь и надо мною, и над вашим князем тоже. Над царём же самодержавным вроде — Бог над ним. А тебя, Томилка, злобы твоей, не понимаю. Я стрельцом двадцать лет отслужил, был на войне с поляками, ходил в походы за воинскими татарами…

— Слыхали мы эти песни, дядя, — процедил Томилка.

— Можно и повторить… Да, двадцать лет, и не пойму никак, почему молодому и здоровому не пойти повоевать за правое дело?

— Томилка за ватагу обижен, — и Бажен положил руку петрушечнику на костлявое плечо. — Что ж, ребята, наш Томилка прав. Ватага — дело святое, И чтобы оно не страдало, придётся новоприбылым товарищам нашим — тебе, дядя, и тебе, Василий, Томилку слушать и работу прилежно работать.

Бубенист кивнул и начал было:

— Да у меня своих забот…

— Ты, дядя, и своё дело верши, и Томилке, прошу, помогай. Вернусь, как ляхов разобьем, вместе пойдем на Русь, и я тогда дорогою свой должок отработаю. Вот вам крест святой! А Томилку слушайте.

— Да что ты заладил: Томилку, Томилку? — возмутился, напыжившись, петрушечник. — Скажи: пана Евсея Петрова сына. Я, может, не такой храбрец, как некоторые, и сафьянных сапог не нашивал, зато дело свое знаю и теперь за атамана остаюсь. Пусть малый мне голову Ляха красками распишет, чтоб поглупее вышел, усы и хохол черные, а потом пусть играть помогает.

— Быть по твоему, пан Евсей Петров сын, — улыбнулся Бажен. — Что ж, пойдём, дядя?

— Пойдём. Не прощайся, вернёшься ведь ещё.

Бажен возвратился уже под вечер на жолнерском коньке, обвешенном походным снаряжением, и шепотом рассказал друзьям, что повезёт в Переяслав лист от митрополита Иова Борецкого к сыну его старшему, Стефану Ивановичу. Святой отец получил весточку, что тот сейчас там на бою меж казаками. Быстро собрался, попрощался с Томилкой и лёг, попросив Васку разбудить его перед светом, чтобы мог выехать, как только откроются городские ворота.

На рассвете Бажен едва не сбил конём в воротах Бубениста, прямо засыпавшего уже на ходу. Они обнялись, потом Бажен снова вскочил в седло и уехал, не оглядываясь.

Глава двадцатая. Васка в ней пытается разыскать Бубениста и убеждается в коварстве Грицька

Через неделю Бубенист улучил после обеда время, когда они остались вдвоём в чулане, и рассказал Васке, весьма польщенному необычным доверием лазутчика, что он нашёл-таки исчезнувшего было Настаса Петрова и что хитрый грек обещал сегодня поведать свежие ведомости из Варшавы, с сейма. А главное — обещал свести с двумя польскими жолнерами, которые намекали-де греку: они, дескать, к православным добры и хотят предупредить о каких-то им ведомых коварных замыслах своих начальников. Бубенист предупредил, что вернется поздно, и попросил Васку покараулить, чтобы ему отпёр калитку.

Васка ждал его под воротами и уснул, только когда поднялся Селивон, чтобы вместе с Грицьком уйти на Днепр. Когда малый проснулся, Бубениста ещё не было. Он не пришел и на следующий день. Он исчез, растворился в Киеве, Бубенист.

Васка искал его целый день вместе с Грицьком, отпущенным по этому случаю отцом, всюду искал — и в Михайловском Златоверхом монастыре, и у приказчиков русских купцов на рынке, и в друкарне Спиридона Соболя на подворье митрополита Иова: везде Бубенист появлялся несколько дней назад, но с тех пор его никто не видел. На следующее утро, когда Грицько ушел с отцом рыбачить, Васка уже сам вышел на поиски. Обходить улицы, почти уж и не надеясь, просто для того, чтобы иметь право сказать потом атаману: «Баженко, я сделал всё, что мог».

Солнце поднялось совсем высоко, когда он в третий уже, наверное, раз оказался у городских ворот, что выводят на мост, перекинутый от Подола к Замку. Васка плёлся, еле передвигая ноги, глаза опустив к земле. И вдруг остановился.

Справа от выложенной булыжником дороги, за несколько сажень до ворот, в утоптанной глине слабо блеснула… да, это блеснула глазурь казацкой люльки! Сломанная, с раздавленным мундштуком, она очень походила на ту, с которою так любил возиться дядя Андрей… Впрочем, у той трубки была примета. Малый дрожащими пальцами выковырял из глины чудом уцелевшую чашу. Сомнения отпали: на ней, возле дыры, всё ещё воняющей горелым табаком, видна трещинка. Это была трубка Бубениста.

Васка огляделся. Натоптано здесь было больше, чем рядом же у дороги, а выше на обочине трава странно потемнела. Малый нагнулся ещё раз, отогнул ярко-зеленые по майскому времени верхушки бурьяна и отвёл в сторону листья подорожника. Корни травы и сухая глина вокруг них замараны чем-то тёмно-багровым. Кровью, вот чем.

Страшась обдумать свои открытия, Васка огляделся ещё раз. Светлое пятно на недальней городской стене бросилось теперь ему в глаза. Он подошел осторожно. Это было место, недавно починенное. От бревна, пахнувшего ещё смолою, отколота была щепка. Васка всмотрелся попристальней и разглядел на белой древесине отщепа темный след свинцовой пули.

Малый вернулся на дорогу и огляделся. Толстый и низкорослый стражник, прохаживающийся с алебардою у ворот, остановился и с благожелательным любопытством на него поглядел. Васка осторожно приблизился к стражнику.

— Скажите, пане жолнире, то не твоя милость стоял тут позавчера вечером?

— Позавчора? Увечери? А що трапилося?

— То я своего дядьку разыскиваю. Тут где-то пропал. Может, воры напали. Ты не слыхал ли чего, пане жолнире?

— Не, не слыхал. Да ты, хлопче, подойди поближче. Постой туточки, а я десятника поклычу.

Васка попятился.

— Пане десятнику, я казацького шпига поймал! — завопил вдруг стражник, бросился к Васке и крепко ухватил его за плечо свободною левою рукой. — До мене, пане десятнику! Ой-ой, рассукин сын!

Одурев от ужаса, Васка укусил стражника за волосатую руку и рванулся что было сил. Старенький подрясник не выдержал, раздался короткий треск. Васка полетел плечом вперед, выправился и стремглав пустился по дороге вниз.

— Шпиг! Люди добрые, держите шпига!

Тяжелые сапоги стражника бухали позади, казалось, что сразу за спиной. Прохожие прижимались к домам и заборам. Васка летел стрелою, сворачивая за первые попадающиеся углы. Вдруг он понял, что больше не слышит погони. Прислушался, для верности забежал ещё за один угол. Не сразу поверил, что стражник отстал.

Васка боязливо огляделся. Он стоял, согнувшись и пытоясь отдышаться, в незнакомом переулке. Днепр был совсем рядом: от него веяло свежим запахом речной тины, и мачты байдаков торчали прямо над соломенными крышами. За забором мещанка кормила гусей, с большим чувством оценивая поведение каждого из них, а также невестки своей Горпыны, которая ухитрилась разбить её любимый, от бабуси ещё доставшийся горшок.

Ноги у Васки задрожали и подкосились, он еле добрел до бревна под тем забором. Сел и уставился на муравьев, снующих по своим муравьиным делам, как будто на свете ничего не случилось. Да, ничего другого тут не придумаешь: дядя Андрей был там, у ворот, с теми жолнерами, на беседу к которым собирался. Там они, наверное, хотели его скрутить и затащить по мосту в Замок. Дядя Андрей с ними бился, выпалил из малой пищали (или это они стреляли в него и не попали?) и пролил там кровь… Только с одним человеком во всём Киеве мог теперь посоветоваться Васка, к нему и направился. Дорогой натерпелся немалого страху: не раз мерещился ему давешний стражник и, пока не убеждался в ошибке, всё казалось, что вот-вот узнает и снова погонится.

Типограф Спиридон Соболь вышел к нему усталый, в перемазанной краской рабочей одежде, тяжело опустился на крыльцо и рукою пригласил гостя сесть рядом. Тут он и выслушал всю историю.

Подумав, мастер испытующе поглядел на Васку и, понизив голос, сказал, что не хотел бы его, хлопчика, пугать, однако дела пана Андрея плохи. Настас, понятно, изменник, те жолнеры были ловушкой. У ворот на Замок беда, скорее всего, так и случилась, как предполагает Василько. Только (тут мастер Спиридон тяжело вздохнул) и для самого пана Андрея, и для всех них было бы лучше, если бы он был сразу убит в той стычке. Так было бы лучше и для общего дела, для православных людей.

Васка возмутился тогда, а мастер Спиридон пояснил ему свои слова, в землю глядя. Мол, если пан Андрей попал к жолнерскому начальству, — а такими делами, как допросы вражеских посыльщиков, занимается поручник Киевского воеводы, человек жестокий и упрямый, — так вот, если пан Андрей раненым попал в Замок, то живым ему оттуда не выйти. То, что с Москвою перемирие, здесь значения иметь не будет. Ляхи, как понять можно, считают пана Андрея запорожским шпигом, а такому во время казацкой войны пощады быть не может. Если он жив, его беспрестанно пытают. А скорее всего, был он убит сразу, потому что, — тут друкарь снова испытующе посмотрел на Васку, — и сам он, хлопчик, и второй уважаемый московский скоморох, и пан Селивон, да и он сам, Спиридон, не взяты до сих пор в Замок.

Друкарь опять задумался. Верно, вражьим ляхам не удалось выследить пана Андрея, поэтому, если он не живёт уже, то все они в безопасности. Мне-то, сказал он, деваться пока некуда, а вот панам скоморохам не худо бы перейти в иное, более безопасное место, а куда именно, надо пораскинуть мозгами.

У Васки голова шла кругом. В по-прежнему тесной, но как-то сразу опустевшей каморке Селивона Рыболова его встретил упреками уязвленный до глубины души Томилка, он же наместник атаманов пан Евсей Петров сын Стуков. Мало того, что Бубенист на промысел вовсе плюет и, чтоб легче от дела отбояриться, перестал даже дома появляться, теперь и он, Васка, слоняется по Киеву целыми днями — вместо того, чтобы помочь куклы доделать и слова для кукол придумать.

Малый безропотно выслушал его. Ещё дорогою решил он не пугать пока Томилку несчастьем с дядей Андреем. Зато Голубку рассказал всё без утайки.

Там, в душном хлеву, он прижался щекой к тёплой, домашней шкуре Голубка. Хозяйская коза Машка, вскормившая своим молоком многочисленное потомство пана Селивона, косилась на него желтым глазом и спрашивала себя, наверное, не собирается ли ещё и этот пришелец поселиться в её жилище.

Как только Васка сумел собраться с мыслями, он тотчас же забыл о козе. Главный вывод из его раздумий оказался неутешителен: ватаги весёлых больше нет. Остались не растерянные ещё в дороге потешные снасти и их хранитель — атаман без ватаги Томилка. Этот, впрочем, доделав новые куклы, сможет промышлять и сам. А прежней ватаги не будет, пока не вернётся Бажен. Васке же лучше исчезнуть из Киева. Город, ещё вчера приветливый и весёлый, казался теперь ему огромной тюрьмой, по которой шныряют, выискивая его, Васку, стражники и жолнеры.

Ватаги нет. Он может и должен, как говорил тогда Бажен, принять решение, подумать и о себе. Атаман обещал ему, что на Украине можно будет поискать родичей. Десять дней назад (как давно это было!) их, связанных, провезли, как узнал потом Васка, верстах в двадцати от Березани, где родился и жил его отец. Тогда ему было не до родичей… Сейчас, пока отлучился Бажен, он съездит туда один. Васка не боялся пускаться в одиночестве путешествовать по краю, охваченному войной — Киев с его Замком и замковым застенком казался ему сейчас страшнее всего на свете.

— А не найду своих, поедем искать Бажена, правда, Голубок? С Баженом нигде не пропадём.

Услышав знакомое имя. Голубок встрепенулся, повернул голову и потрепал малого за плечо своими мягкими губами.

Мастер Спиридон тоже одобрил это решение Васки. Вздохнув, он порылся в чулане и вынес оттуда старое седло, нашел, порывшись, и прочую верховую сбрую.

Возвратившись во двор Селивона Рыболова, Васка тихонько вывел из хлева Голубка, оседлал его, собрал свою котомку, привязал её к седлу и хотел уже, безлюдьем двора воспользовавшись, съехать тихо, ни с кем не прощаясь, однако передумал. Ведь нe пригласить с собою на войну Грицька было бы нечестно.

— Грицько! Грицько!

Грицько оказался дома. По-домашнему, в одной длинной рубахе, вышел он из хаты.

— Грицько, я еду сначала в Березань родичей искать, потом на войну под Переяслав. Хочешь со мною? Голуб мой двоих снесет. А там, глядишь, ты у ляха и себе коня добудешь.

Грицько хмыкнул, черные бусинки его глаз оценивающе ощупали Голубка. Он почесал в затылке и отказался:

— Неколы мени, треба батьке допомогать. А вдруг убьют, кто тогда батьке помогать будет?

— Вольному воля, — свысока, с седла уже, глянул на него Васка. — А за вас, людей деловых, найдется, кому повоевать.

Грицько, не сморгнув глазом, выслушал это язвительное замечание и спросил невинно:

— А ты у старшого свого отпросился? Нет? Ага… Дядьку Евсей! Дядьку Евсей! Тут ось ваш Василько на войну, у старшего не пытаючись, поихал!

Голубок прижал уши и затрусил было к воротам, однако Грицько повис на засове. Из-за коморы, с зеленой крыши погреба, свалился Томилка, в руках имея иголку и пеструю тряпку; как сообразил впоследствии малый, не раз потом со стыдом вспоминавший этот разговор, петрушечник там, на светлом месте, кроил платье для новой куклы.

Томилка воткнул иглу в тряпку, сунул, скомкав, тряпку за пазуху, укололся, недоуменно потер грудь и спросил шепотом:

— И ты, малый, сбегаешь? Что ж с ватагой теперь станет?

— Поеду я, Евсей Петрович, родичей в Березани искать. Поищу, поищу, да и вернусь. Вот те крест святой!

— Поклялся лепше бы нашими Козьмой и Демьяном… Отчего ж в Березань? Говорил ведь, что родичи в Киеве…

— Солгал, виноват. Так оно красивей как-то было. Кто ведает про Березань? А Киев всем на Руси ведом.

— Красивее, ишь ты… Так пойди, принеси икону нашу.

Когда Васка вернулся, Томилка скармливал Голубу, несколько тем удивленному, сухарь с ладони и бормотал растерянно:

— На кулачки с ним биться, что ли, с мальцом? Если атаман разум теряет, чего с малого-то спрашивать? И меринок ведь не его, ватаги…

Из хаты выскочила пани Рыболовиха, наскоро завязывая узелок.

— Ты, сынок, говорить мой старшенький, на войну поедешь, атамана вашего искать… От, передай ему и скажи, чтобы вин, коли там казанка татарского не найдет, так пускай нарочно и не шукает.

В мирное время до Березани из Киева не дольше дня пути, однако Васка, на всякий случай попетляв по городу, выехал к Кирилловскому монастырю, под ним переправился на левобережные луга, несколько раз вплавь пересекал бесчисленные рукава и заливчики, добрался, наконец, до Троещины, а оттуда уже пустился на Борисполь. Не доехав нескольких верст до Борисполя, решил остановиться на ночевку. Уже в сумерках Васка, смертельно боявшийся встретить ночью жолнеров, с облегчением разглядел узкую тропинку, что пересекала дорогу и вела в чащу. Он спешился, с Голубом в поводу вышел по тропке на небольшую поляну. Стоял здесь стожок прошлогоднего сена, почему-то не вывезенного косарем.

Голуб облегченно вздохнул и потянулся к молодой траве. Васка быстро перекусил, отстегнул с одной стороны повод и намотал свободный конец на руку. Стараясь не смотреть по сторонам, надвинул шапку на глаза и упал в пыльное, гнильцой припахивающее сено.

Среди ночи Голуб натянул повод. Васка мгновенно проснулся. Недалеко от поляны, в версте, не больше, выли волки.

Глава двадцать первая, а из неё можно узнать о приключениях Васки в Березани

Полдень застал Васку на лесной дороге невдалеке от Березани. Сразу за Борисполем он повстречал слепого бандуриста с поводырем, от которого узнал, что местечко набито жолнерами. Оставалось надеяться, что они успели уйти. Обойти Березань, как обходил он до этого все села и местечки, что встречаюсь на пути, было бы чересчур обидно. Поэтому Васка и решил, времени не жалея, вначале разведать все досконально.

Ветер прокатился по верхушкам сосен, и вдруг почудилось в этом шорохе лишнее, лесу чужое: невнятный голос, треск сучка под копытом. Васка оглянулся, проехал вперёд, пока не увидел, что перед ним просветлело. Тотчас остановил Голубка, завёл его в чащу и привязал к сосне. Сам же продрался через кусты на опушку. Оттуда видно было немногое: местечко закрывал курган, а его огибал выходящий из лесу просёлок. На песке рассмотрел Васка четкие следы подков: два всадника пересекли недавно дорогу и проехали вдоль опушки.

Малый метнулся было назад, в чащу, потом передумал, стащил сапоги и босиком, прижимаясь щекой к пахучему, в ясной твердой смоле, стволу, принялся взбираться на высокую сосну.

Теперь уже возможно стало разглядеть вожделённую Березань: оказалась она совсем маленьким местечком. Рынок и деревянная темная церковь посредине, от небольшой площади лучами расходились улочки.

Сердце Васки сжалось, когда понял он, что его деду, прадеду и прапрадеду суждено было провести свой век на этих сонных улицах. Каково потом пришлось бате в шумной, огромной Москве? За местечком белели большие палатки, а ещё дальше, со стороны Переяслава, чернели свежей землею окопы, возле них суетились темные фигурки. За рекой (Недра — так называл её отец) пасся большой табун. Возле церкви толпился народ, оттуда доносился глухой гул. Малый подтянулся повыше…

— Слазь, серденько, до мене, — услышал он снизу хриплый голос, — та расскажи, что там, у Березани, побачив.

Под сосною стоял, широко раскинув руки, усатый детина в гайдуцкой одежде, с топориком за поясом. Его товарищ, с тремя конями в поводу, неторопливо спешивался.

— Чего страшишься, попёнок, серденько мое? — спросил, по-прежнему улыбаясь, усатый гайдук. — Слазь, не серди мене.

Он ещё круче запрокинул голову, круглая венгерская шапка соскользнула с нее, и до смерти перепуганный Васка увидел бритое темя с прилипшим к нему длинным узким чубом — оселедцем. Это были запорожцы, переодетые гайдуками. Руки у Васки разжались, он пролетел сквозь ветки и глухо, мешком свалился в песок.

— Здоров ты прыгать, хлопче, — прохрипел переодетый запорожец, легко подняв его на ноги. — Поведай нам, кто ты и что в Березани высмотрел.

Васка, почти совсем уже опомнившийся, рассказал, зачем идет в Березань и о том, что увидел в местечке.

— Ото бида! От самой Москвы прийшол, а там — кляти ляхи! Чи багато их? Говоришь, не считал…

Разговорчивый запорожец переглянулся с товарищем, сплюнул в песок и, сопя, принялся сам взбираться на дерево. Спустившись, поманил к себе пальцем товарища и Васку.

— Поганое дело. Ляшки стережуться справно, якраз по-над лесом перед нами дозорцы проехали. Один ляшок, тот даже на курган выскочил, обдывляючись. Треба нам узнаты, скилькы их тут, что за рота, где сбиралась, кто полковник? А ты глазастый, — похвалил он малого. — Ляхи, схоже на то, церкву божу грабуют. Дороше, не спи! Скажи краще, что надумал робыты?

Дорош, задремавший уже, плечом привалившись к сосне, открыл один глаз:

— Из хворостиною, Явтуше.

— Хлопчик? Нехай збигае до мистечка?

— Эге ж.

Дорош снова закрыл глаза, а Явтух повернулся к Васке озабоченно.

— Сможешь, Васильку? Ляхам за потребы скажешь, что бегал до леса искать корову. Тилькы выйты из лесу и зайты до мистечка тоби доведется не тут, а в стороне. То ж як — сможешь?

Васка, давно понявший, что наткнулся на казацких разведчиков, согласно кивнул. Тотчас же поинтересовался:

— А чего ж вы сами не съездите? Вы ж в гайдуцком убранстве…

— Убранство тое разве что тебе тепер сможе в оману ввесть. У какого гайдука ты побачив бы такие переметные сумы?

И говорливый Явтух гордо улыбнулся. В самом деле, переметные сумы на всех четырех казацких конях были набиты, как мешки с сеном.

— То такая казацкая выдумка, фортель, як ляхи кажуть. Едет шляхтич до войска, бачить — гайдукы, и не боится ничого. А мы его, куроеда, — в сабли!

Со страхом и отвращением посмотрел теперь Васка на сумы: в них барахло, снятое с зарубленных шляхтичей.

— Нехай помацает, — буркнул Дорош и снова закрыл глаза.

— От-от, пощупай! Что, a? То-то, братчику… Не дрантя в сумах, а оружие. Зараз до войска в Переяслав люд селянский идет с топорами, с косами. А тут оружие — и доброе.

— И жупан — не соромно.

— Правда твоя, Дороше! Что с бою взято, то свято. Жупан теж… Сыдит наш товариш на Сечи, всю зиму из куреня не виходячи, бо не має на соби ничого, окрим штанив. Так что же — ему з ляшка жупан сняты сором — чтоб тело свое голое рыцерское прикрыть? Мы не забойцы, а казаки!

— Не вбывалы, — вымолвил Дорош, показав на свою гайдуцкую шапку.

— Эге ж! То русины булы, из листами до гетмана посланные. Мы же с Дорошем, вбрання, оружие да листы забравши, их крест целовать примусыли, что додому пидуть.

На разведку Васка отправился, почти уж убёжденный в казацкой добродетельности, однако, мимо лошадей проходя, ещё раз провел рукою по одному из вьюков. Да, набит не одним только тряпьем: твёрдое дуло самопала оказалось под его ладонью. Тут он стукнул себя по лбу.

— Господа запорожцы!

— Чего-то забув?

— Конь ведь мой в лесу привязанный стоит!

— То приведи его до наших, хлопче.

— Не треба. Скориш.

— Чуешь, не треба за конем. Давай повертайся скорише. Пойидешь разом с нами, бо мы тепер прямиком у Переяслав, до Тараса.

Малый не спросил, кто такой Тарас. Он вернулся к дороге, пересёк её и пробирался через кусты до тех пор, пока не решил, что отошёл достаточно далеко. Оглядевшись, выломал длинную лозину и вышел из лесу.

Солнце начинало уже опускаться. Васка благополучно добрался до крайней хаты, прошёл через распахнутую калитку и постучал в дверь. На стук выглянула баба средних лет, бледная, заплаканная.

— Чого тоби, хлопчику?

Васка, поздоровавшись, рассказал, что ищет родичей. Баба пригласила его в хату, пошарила на печи, поставила перед малым полумиску галушек и, забыв дать ложку, запричитала:

— Та что ж то за лыхо от тиих жолнерив! Муку забрали, коровку за рога увели, Трохима сусидского ни за что убыли вчора. Ой, лышенько!

Она бросила на стол облезлую расписную ложку и зарыдала в голос. Со скамьи сползли трое ребяток мал мала меньше, уцепились за мамкин подол и тоже заревели.

Не чувствуя вкуса, Васка доел галушки и подождал, пока баба успокоилась. Потом спросил про своих родичей.

— Батько твий на якой улице жил?… Кажешь, Иванком звали?… А дида як?… А по-уличному не помнишь, як дида?… Так то ж були старые Харченки, правда ж, Ивасику?

Ивасик, старший и одетый поэтому в рубашку, кивнул, исподлобья разглядывая Васку. Баба снова скривилась, готовая заплакать.

— Не маеш вже тут родичив, хлопчику. Дед твой и баба померли в моровое поветрие, як прибежал из Варшавы от мора пан Банковский, и у него померли два пахолка, а вид того учинился мор у Березани. Тогда багато людей у нас померло. Три сыны у твого дида булы, уси на войне побыти, хоча, тепер выходить, що твий батько и не на вийни… У дворе ихнем пришлые люди живут. Де вин, той двор? Ото сразу за церквою улица, по тий же стороне третий двор. Ещё, коли память мне не отшибло, то воны були, дид та баба твои, не березанськие сами: прийшли молодыми откуда-то из Подолии, от татар спасаясь.

Васка давно предчувствовал, что никого из родных тут не найдёт. Теперь ему хотелось только на ту хату посмотреть, где отец его родился.

— Жолнеров на селе много ли?

— Ой, много их, клятых!

— С две сотни будет?

— Их у местечку тьма тьмущая!

— А кто полковник у них, где собиралась… ну, откуда жолнеры?

— Наши песиголовцы сказали, что воны з Кракова.

Васку прямо подбросило.

— Так у вас жолнери стоят?

— Три ирода. Пахолки, а пан их, товариш пан Красносельский, у сусида. Вон и добро их награбованое, оставили в хате.

— А где же они сами?

— Узялы ружья свои и поихали. На службу якусь.

Фу ты, как повезло… Конечно, местечко небольшое, и все хаты заняты постоем. Надо ж, однако, разведать побольше: стыдно вернуться недотепой к лихим запорожцам… Эх, была не была!

— Спасибо тебе, хозяйка, за хлеб-соль, пойду хоть на хату родительскую посмотрю.

Под новые причитания бабы Васка вышел снова на улицу и вскоре был уже у церкви. Хотел уже обойти её, когда заметил, что двери церковные распахнуты, и услышал доносящийся из них невнятный шум и мерное звяканье. Замирая от страха, перешагнул он порог.

В церкви стоял полумрак. Звук, удививший Васку, исходил из-под купола. Это кольцо, на котором висело паникадило, с визгом тёрлось о железный крюк. На паникадиле сидел верхом жолнер, раскачивался, как на качелях, и летал, звеня шорами, от стены к стене.

Его товарищи возились у иконостаса. Присмотрелся Васка — а они сдирают с икон серебряные оклады. Один из жолнеров, с толстым, в бронзой окованном переплете, «Евангелием», в руках, увидел Васку, швырнул под ноги книгу, подбоченился и заулюлюкал:

— Го-го-го, схизматик, турко-гречин, наливайченко, русин-медзведзь, го-го!

У Васки ноги приросли к полу. Жолнер, качавшийся на паникадиле, повернул в его сторону красное усатое лицо и начал разворачиваться весь… Цепь, наконец, не выдержала, жолнер со звоном врезался в стену над входом, в то самое место, где должен был быть намалеван, как помнил Васка, «Страшный суд», и рухнул перед самым носом паренька.

Теперь уж у Васки будто крылья выросли. Никто не догонял его. Он вспомнил о том, что хотел поглядеть на дедовскую усадьбу, перешел на шаг, совсем остановился и вышел на середину улочки. Отсчитал третью хату от церкви. Оказалось она такой же, как и другие, точно так же вросла в землю и обшита была, для большего тепла, как и говорил когда-то отец, связками камыша. Нашлась и примета — гнездо аистов на крыше. Длинноногая птица, усевшаяся было в гнезде, привстала и распустила со стуком крылья, когда от церкви донесся новый взрыв хохота.

Прямо за спиною малый услышал тяжелое дыхание и не успел снова испугаться, как чья-то рука мягко отодвинула его к плетню. Оглянулся — в двух шагах от него, посреди улочки, остановилось похоронное шествие. Покойник был молод, голова его замотана белой тряпкой. Гроб несли на плечах заплаканные девчата в праздничной одежде, а за ними стояли мрачные дядьки и парубки, перевязанные полотенцами, как свадебные дружки и бояре; один из мещан держал перед собою на таком же вышитом полотенце каравай. Васка заставил себя ещё раз взглянуть на покойника: да, поверх белой тряпки у него надет венок, как у жениха.

Похороны догонял бледный попик в разорванной и наспех зашитой рясе, с кадилом.

— Ну что, батько Арсен? — грубым басом спросил мещанин, стоящий возле гроба и отодвинувший тогда Васку.

— Супостаты в храме Божием, токмо мимо храма пройти возможно есть нам, — стуча зубами, промолвил попик.

— Мало что убили, так и поховать по-людски не дают… Девки, с богом!

Столики мои дубовые,

Гостеньки мои любовные…

Гроб проплыл мимо Васки. Он старался не смотреть вблизи на покойника, поэтому уставился на красивые, напряженные лица девок. Одна из них скользнула по нему сперва безразличным, потом удивленным взглядом. Васка потупился, переждал и замешался в хвост шествия.

Когда гроб поравнялся с церковью, бабы завыли, заглушив свадебные песни девок, посыпались проклятия убийцам. Тот жолнер, что улюлюкал Васке, высунулся из дверей и попытался отлаиваться, но вынужден был скрыться снова.

Сразу же за селом похороны повернули вправо. Там, у леса, верстах в трех от той опушки, за которой ждали Васку переодетые запорожцы, виднелись кресты кладбища. Отсюда уже лучше можно было разглядеть палатки и окопы у переяславской дороги. Палатки теперь не белые, а багровые: солнце садилось. Как ни хотелось Васке разыскать могилы деда и бабки, задерживаться дольше становилось уже опасно. Перед самим кладбищем он осторожно выбрался из толпы и нырнул в лес.

Уже в сумерках, исцарапанный и в подранном о сучья подряснике, нашёл он казаков, разбудил и рассказал о том, что видел в Березани.

— Так церкву луплять? Мещане по грошику складываются, церкву соби, як у людей, муруют; и сердега-казак, из басурманского полону счастливо высвободившись, икону по обещание дорогим окладом украшает, а воны — лупыть? Ну, добре!

— Скильки наметив? — спросил Дорош.

— Палаток? Двадцать палаток и ещё две.

— Та й у самий Березани из сотню хат, Дороше.

— Рота. Уся тут.

— Так, Дороше, не менше, як из тысячу жолнеров. Кто полковником, не взнав, ни? Ну и черт с ним. Спасыби тоби, Васильку! Прийдем до Войска, расскажем про твою помощь гетману нашому Тарасу Федоровичу, наградит тебе!

— Сами.

— Сами так сами, Дороше. Чего желаешь в нагороду?

— Пищаль би мне малую.

— Як прийдемо до Войска, одержишь пару найкращих. И одежину добрую на плечи, був там такий недорослий шляхтич… Твоя ряска совсем подерлась. Так ты не попёнок, кажешь?

Васка рассказал о происхождении своего подрясника, с которым давно уже не прочь был расстаться.

— Зараз сын пана отца митрополита в Переяславе. Что ж, за спинами казаков не хорониться, правда ж, Дороше?

Дорош кивнул, скупо улыбнулся малому и сказал:

— Довеземо беспечно.

— Ты вже, Васильку, не тревожься собою. Проведём до наших, что ляхи и носом не почують. Поедем ноччю, а до свиту будем. Веди вже свого коня, а то швыдко сутение.

Когда малый появился с Голубом под уздцы, запорожцы переглянулись. Дорош спрятал улыбку в усы, а Явтух заметил серьезно:

— Добра конячка, Васильку! На ней бы гетману ездить, на голубой — здалека познать можна!

Глава двадцать вторая, повествующая о встрече и прощании Васки с другом его Баженом

На рассвете Васку, согнувшегося от холода на верном Голубке, что-то заставило проснуться. Причина была не в легком, беспечном его сновидении: вместе с добрым, улыбающимся Баженом и кроткой, молчаливой Вешкой гулял он по солнечному сосновому лесу, искал грибы в мягкой хвое. Очнувшись, он увидел, что ехавшие перед ним казаки остановили коней, а Голубок успел опустить голову к траве. Над лугом клубился предрассветный туман, и слышался впереди тихий шелест, будто дождь там шёл.

— Что стряслось, дядя Явтух?

— Тихо! Конница, и багато их, — прошептал запорожец, вслушиваясь. — Свернуть не можем. З обеих сторон лужка — болото…

Дорош бежал уже, ведя в поводу коней, под укрытие темнеющего слева большого стога. Шелест превратился тем временем в чавканье нескольких сотен копыт.

— Рысят, бисови дети, ну прямо на нас, — бормотал Явтух. Дорош разрыл сено и показал малому, чтобы туда зарылся. — А добре придумал, брате! Лезай, Васильку, лезай! Може, и пересидишь.

Васка не пошевелился. Дорош пожал плечами, прижался к стогу и снял с плеча карабин. Чавканье раздавалось уже совсем близко, в тумане мелькнули показавшиеся огромными тени всадников. Явтух сбросил с головы круглую гайдуцкую шапку, наложил стрелу, присел за своим жеребцом, и повел луком, из-под брюха конского прицеливаясь.

— …À я и говорю: «Петруха, глянь-ка в боченок, нет ли там моченого сухарика?» А Петруха мне, подлец: «Надобно было про то на той неделе спрашивать…»

Васка не сразу сообразил, что тот, в тумане, говорит по-русски. Явтух сунул стрелу в сагайдак и перекрестился. Дорош промолвил спокойно:

— Казак с Дону. Зови!

— Наши, серденько мое! — Явтух птицею взлетел в седло, хлопнул Васку по плечу (малый едва удержался на ногах), выехал вперед и гаркнул радостно:

— Пугу-пугу! Эге-ге-гей, тут казаки з лугу!

Шум копыт, совсем уж было приблизившийся, попритих.

— Дуйте до нас, — раздайся, наконец, простуженный голос. Дорош и Явтух растаяли в тумане. Васка помедлил, услышал мирный разговор, потом смех и тоже тронул поводья.

— Ось и наш хлопчик. Так, говоришь, багато вже казаков собралось?

— Тысяч с пятьдесят, не меньше, — отвечал Явтуху бородатый, с длинной пикой казак.

Снова зазвучало множество копыт, из тумана вынырнули лошадиные морды.

— Где сотник?… Здесь, пан сотник, наши посыльщики. К Тарасу Федоровичу возвращаются, важные ведомости, говорят, везут.

— Добре… Да тут Дорош! Здорово, старый друже, от где побачились… А мы в дозор едем. Давайте, хлопцы, прямо по нашому следу, бо вытоптали, як те татары. За нами чисто. Тарасу скажить, что нас зустрилы.

Васка подъехал поближе к донскому казаку и спросил, не встречался ли ему в Переяславе Бажен из Москвы, высокий такой, весёлый?

— Бажен из Москвы? А как же! — вскинулся бородач. — И ты московский? Чудно — под Переяславом с москвичом столкнуться! Дружка своего ищи у Киевских ворот, брамы по-ихнему, там его сотня справа от брамы до башни кусок стены держит, а стоят они в каменных палатах польского старосты переяславского Ивана, как его… Заславского, вот. Там тебе покажут.

И в самом деле, в Переяславе Васка без особого труда разыскал каменицу Януша Заславского, в отсутствие вельможного хозяина занятую запорожской голотой, и там, за первой же дверью из темных, шумных и замусоренных сеней, которую решился приоткрыть, обнаружил своего драгоценного Бажена. Атаман сидел на полу босиком и, нижнюю губу выпятив, изучал прореху на кафтане.

Васка закричал и бросался к нему. Бажен поднял голову, вскочил с полу, подхватил дружка и подбросил к сводчатому потолку. Успокоившись, они принялись рассматривать друг друга.

— Вот, нашёл-таки тебя, — опустил глаза Васка. Смутился же он вот почему. Он явился к другу переодетым в добрый, с меховою опушкой кунтуш, в новой шапке, с двумя пистолями в кобурах у седла; на улицах он все ощупывай их, боясь потерять, и даже сейчас не забывал о них — не украдут ли? Обласканный счастливыми, что в живых остались, разведчиками, он думал, что и Бажена увидит чуть ли не в собольей шубе и с пищалью, чтобы ложе из рыбьего зуба да в дорогих камнях. Однако друг выглядел скорее уставшим страдником, чем весёлым, уверенным в себе победителем.

— Ну, как вы там, игрецы-резвецы? — подал, наконец, Бажен голос. — Что Томилка, ворчит по-прежнему?

— Томилка по-старому, а вот дяди Андрея нет.

— Как это нет?

Вздохнув, Васка принялся рассказывать, а пока рассказывал, старался не встречаться с пронзительными глазами атамана и потому осматривался. Друг его сидит не на полу, как показалось вначале, а на пыльном и затоптанном, но все же на ковре. На стене под маленьким, кверху суженным окошком висит распятие, и на склоненную бронзовую голову Христа, а того пуще — на забитый рядом большой гвоздь понавешено всякого оружия и сбруи. На скамье у стены лежит, епанчею с головою накрывшись, казак в стоптанных сапогах.

— Значит, мастер Спиридон говорит, что из Замка нашему Бубенисту живым не выйти?

— Так сказал.

— Хороши дела… Что озираешься? Тут духовник хозяина жил, чернец латинский. Еле мы с Яцком жилье проветрили, езувитский дух до сих пор стоит — или мнится уже мне… Келья, право: третьего и положить негде, я уж сегодня на дворе переночую… Что ж, мир праху твоему, Андрюша Бубенист. Такая уж у тебя служба была… А ты, Васка, что такой пышный? Никак на Петрушке тако с Томилкой разбогатели?

Малый ещё раз вздохнул, на этот раз облегченно, и поведал о своем березанском приключении. Воодушевился, принялся размахивать руками, а вспомнив о шляхтиче, качавшемся на паникадиле, так разошелся, что едва не сбил епанчу со спящего казака. Бажен оживился.

— Награда не по заслугам, брат! Но ты всё равно молодец… А с дядей Андреем мы, быть может, ещё встретимся. Он, когда мы от ляхов сбегать наладились, здорово придумал: собираться в пятницу, в полдень у ворот Братских школ. Как знать, мы с ним, может статься, просто разбрелись пока. Чего на войне не случается? Помнишь атамана Бособрода? Он, как поведали, в плену у крымцев.

— Да разве они, татары, на Брянск ходили?

— Они-то в году прошедшем не ходили, это он сам вместе с донцами да запорожцами к ним на пироги весною плавал… Я и Филю ещё найду — вот это уж тебе подлинно обещаю!

— А ты, Баженко, как тут воюешь? — осторожно спросил малый.

Бажен вдруг расхохотался, не то чтобы весело, но так заразительно, что и Васка, не зная, чему смеется, не удержался. Казак на лавке приподнял под епанчей голову и снова опустил.

— Как воюю? — заговорил Бажен, вытирая слезы. — А за спины казаков спрятавшись. В том наш разумник Томилка прав, что на старости лет ремесло менять не годится. А военное — оно такое же ремесло, да только построже других: в нём, если напартачишь, не деньгами ответишь — головою. Здесь одного смельства да смекалки мало! Справный казак все польские и татарские хитрости назубок знает, в землю лучше твоего крота зарывается — пушкой его не достать! Казаки, к примеру, с детства учатся луки натягивать. Один при мне на спор так запустил в небеса стрелою, что она сквозь дождевую тучу дважды прошла и на землю мокрая упала…

— А ты так выучился уже?

— Из лука? Сказал ведь, этому сызмальства обучаться надобно. А на саблях рубиться? — это ж целая наука. Ты пока на того же шляхтича свою железку подымешь, а уж он тебе и голову успеет развалить! Слава богу, меня ребята подучили немного…

— Не слушай его, хлопчику, Баженко — рыцарь добрый, — донеслось из-под епанчи.

— А взять не ручной уже бой, а огнистую стрельбу! Васка, помнишь ли того немца-капитана, что его казаки при нас умыкнули на переправе? Ещё про него мастер Спиридон вспоминал…

На улице запищала труба. Заскрипели входные двери, кто-то протопал по сеням, закричав:

— Товариство, до зброи!

Казак под епанчей зашевелился, сбросил её на пол и сел. Малый увидел, что он гол по пояс и что грудь его обмотана кровавыми тряпками.

— Лежи уж, Яцко, без тебя сегодня справимся, — Бажен натягивал сапоги. — А ты, Васка, сгоняй на улицу, погляди, что деется?

Перед каменицей гарцевали два всадника. Один из них поднес к губам трубу и снова запищал. Во втором, с пернатой булавой за поясом, Васка узнал сотника Ивана Швачку, приглашавшего скоморохов в Переяслав на той незабываемой, под Киевом, переправе. Третий казак, из каменицы мимо Васки выбежавший, оказался знаменщиком. Вскочивши на стоявшего рядом со смирным Голубом коня и подняв прислоненную к стене хоругвь, он гордо выпрямился позади сотника. Сотник же сумрачно поглядывал на мигом набежавшую переяславскую ребятню.

Из каменицы повалили казаки, здоровались с приехавшими и громко окликали друг друга. Когда улица наполнилась ими, сотник Швачка толкнул локтем трубача. Толпа, трубою к молчанию призванная, притихла. Сотник, снявши шапку и поклонившись, откашлялся и прокричал:

— Панове товариство! Сию ночь Роменская сотня с охочими казаками в дозор выехала. Толькы что от сотника Гудымы гонець прибыл с ведомостию, что их, до речки Альты прижавши, штурмует пан Лащ с жолнерами своими та немцами.

Услышав ненавистное имя коронного стражника, казаки заворчали. Peбятня, которую матери, небось, путали свирепым палачом Лащем, замерла.

— Пан гетман Войска Запорожского Тарас Федорович наказал нам зараз же гнать братьям нашим в помощь. Не дадим их ляхам на муки! По хатах, де товарищи наши стоят, та на луг до коноводов одразу ж послано. Собираемся на площади, кони от-от будут там. Не губите ж часу, он дорогой, кровью плаченый!

После недолгой заминки казаки потянулись к площади, обвешанные уже оружием и с седлами на плечах. Бажен, тоже навьюченный, оказался перед Ваской.

— Пойдем, проводишь. Время есть ещё… Так про что я тогда говорил?

— Про огненный бой.

— Да леший с ним теперь, с огнистым боем… Ты вот что: дождавшись меня, а если сегодня не вернусь (мало ли куда нам оттуда поход может выйти!), то и сам… В общем, непременно возвращайся в Киев. Ишь, как без меня своевольничать стал! Вот ещё возьми, — он сунул малому кошель и уронил при этом на землю чепрак. — Спасибо, сам теперь и донеси… Кошель отдай Томилке, это на ватагу. На войне тех денег много не надобно! И Томилку слушай, а не то, вернувшись, нагайкою по-казацки попарю.

Вот и площадь. Товарищество покуривало, сидя на седлах либо развалившись прямо на земле в тени недостроенного костела. Коноводы с табуном задерживались. Сотник обеспокоено вертел круглою головой.

— Баженко, возьми меня с собой, а, Баженко? Я на Голубе от вас не отстану.

— Никак сдурел? Я тебе и сейчас ещё успею ребра те пересчитать!

В голосе Бажена не было, впрочем, настоящей злости. Он потрепал малого по плечу и тихо заговорил совсем не о том, чего ожидал от него Васка:

— Чудная эта война, дружок ты мой Василько. Казаков реестровых с нами четыре тысячи, а против нас, с гетманом коронным, — около двух тысячей, говорят. Война закончится, как они тогда в одном войске сойдутся, как станут из одного котла есть? Говоришь, за веру бьемся, ладно, и я за веру… Только как надеяться можно, в Переяславе окопавшись, чужеземцев со всей Украины прогнать? Пусть, то дело гетмана Тараса и старшины… А ты вот спроси у друга моего Яцка Лафы, — он в комнате у нас лежит раненый, казарлюга отчаянный, такие и на Сечи наперечет, — спроси у него, за что он бьется? Ответит то же, что и мне: бьется-де, чтоб побежденные Войском Запорожским польские паны-сенаторы вписали его в свой реестр. Чтобы от польского католического короля ежегодь получать за службу свою червонцы и сукно, а как службы нет, так на хуторе своём с женкою и детьми сидеть и от всякого послушенства оставаться вольным, то бишь землю свою пахать беспечально. По нраву ли нам с тобою такое?

— Нет, атаман! — отвечал восторженно малый. Он мало что уразумел из сказанного, однако счастлив был, что видит перед собою прежнего самоуверенного и насмешливого Бажена.

Возник и быстро приблизился гул подков табуна.

— Баженко! — засуетился вдруг малый. — Тут тебе тетка Горпина узелок передавала.

— Так развяжи. Гей, Орлик! Потолстел, потолстел, обжора ты саврасый… Так что там? А, рубаха чистая… Жаль, сменить уже не успею… Да, теперь, своё честно отвоевавши, я нашу вольную скоморошескую жизнь ни на что не променяю! Лучше умереть в поле, чем в бабьем подоле — это верно оказано, Васка. А ещё лучше — на телеге нашей расписанной, среди весёлых друзей, под чужою яблонькой в цвету… Стой, Орлик, не балуй! Вот не любит, когда подпругу затягиваю.

— Бажен, я ещё вспомнил: тетка Горпина тебе про казанок велела напомнить.

— Ну что ж, татарские котлы тут на грядках не растут, придётся мне, смекаю, как война кончится, за казанком для Рыболовихи в Крым по морю сбегать. Ну, всё. Прощай пока, Василий!

Бажен лихо запрыгнул в седло и поскакал догонять своих. Сотня торопливо втягивалась в узкую улочку, за нею верхом на палках и с палками же наперевес скакали мальчишки. Васка сообразил, что ему, в новом кунтуше, нелепо бежать среди мелюзги за казаками, остался на месте и важно помахал вослед сотне шапкой.

Вернутись к каменице, он увидел на крыльце давешнего раненого казака, Яцка. Тот сидел, привалившись спиною к точеному столбику, а у крыльца пританцовывал рослый вороной жеребец.

— Василько, — так ведь тебе кличут? Василько, привяжи свого мерина разом с моим Воронком до коновязи у дворе, за хатою… У мене под лавкою пивмешка овса, дай им поласувати… И напои, коли тоби не важко.

Через полчаса Васка нашел казака опять лежащим под епанчею и сам устроился рядом с ним на ковре. Впервые за три дня он почувствовал себя в надежном, безопасном месте и заснул, как убитый.

Разбудил его конский топот.

— Бажен вернулся! — толком не проснувшись, вылетел малый на крыльцо. Под высоким полуденным солнцем проезжали по улице конники. Запыленные, с черными от пороховой гари лицами, почти все раненые; иных, перекосившихся на седлах от боли, поддерживали товарищи. Васка увидел вдруг знакомца; это был бородатый донской казак, с которым он говорил ночью.

— Здравствуйте!

— Здорово, казак! А я думаю, кто это меня за стремя хватает, или это я снова в седле заснул… Нашел ты своего дружка?

— Так они ж… они сотнею всей вам на помощь поскакали…

— Ты гляди… А мы, там жолнеров отбивши, через Альту переехали и лесом ушли, не дались Лащу в зубы. Наших больше не встречали… Да что это ты, казак, как не стыдно тебе, вернется и твоя сотня!

Глава двадцать третья. О том, каким увидел Васка решающее сражение казаков с коронным войском под Переяславом и как он сам наутро после битвы дал бой неприятелю

Не прошло и часу, как по всему Переяславу запели войсковые трубы, ударили бубны, загудели котлы запорожцев. Яцко, за стену хватаясь, поднялся со скамьи.

— Что это, дядя Яцко?

— Гетман тепер все полки сбирает. Може, поляки на приступ пошли? Что бы я без тебя, хлопчику, робыв бы тепер? Седлай коней.

— А разве ты сможешь поехать?

— Зможу, коли треба. Поедем на стену, что за нашею сотнею. Там ещё по росписи мещане с Андреевской улицы стать повынни, так треба ж кому с людей войсковых им и указ дать.

Когда добрались они через растревоженный город до этого участка стены, разглядел Васка на забрале полтора десятка мещан с самопалами, на одном из них — богаче, наверное, — поблескивал и панцирь.

Вскарабкавшись при помощи Васки по лестнице, Яцко первым делом согнал рассевшегося на чурбане толстяка в панцире, отдышался, выглянул из-за деревянного зубца и поманил к себе Васку.

— В обозе у ляхов тихо. Ничего не второпаю… Гей, люди добрые, что в Переяслави трапилося?

Васка и себе осторожно высунул голову и с некоторым разочарованием увидел вражеский лагерь так далеко от городской стены, что если бы не темные леса за ним, то его серые земляные валы и верхушки белых палаток нелегко было бы и разглядеть. Перед лагерем чернел остовами печей посад, сожженный, согласно правилам войны, при подходе неприятеля. Предполье засеяно было озимыми.

— Оглохли вы, панове мещане, что ли?

— Кажуть, что до гетмана Тараса Федоровича перебежали два польских жолнера и поведали: «Час вже маете, гетмана корунного в обозе нема», — решившись, видимо, проглотить обиду, пробурчал мещанин в панцире.

Тонкоусый чернявый парень подошел к новоприбылым и, с почтением взирая на Яцка, затараторил. Оказалось, поляки-перебежчики, господ своих ненавидя, рассказали, что пан гетман коронный, с двумя тысячами отборных жолнеров поехал на помощь Лящу, и сейчас они штурмуют казаков, запершихся в каком-то сарае. Сперва коронный стражник с ротою своею напал на других казаков, которые в дозор ехали, но не смог сам их добыть. А вернувшись с самим гетманом коронным, тех казаков уже не нашел, зато наткнулся на других, которые, говорят, выручать тех первых шли, и теперь их вместе с паном гетманом штурмует…

— Так то ж наша сотня бьется! — выдохнул Васка.

— Вона. А може, фортеля якого ще выкинут, та й пробьются до своих оборонною рукою, — задумался Яцко. — А Тарас Федорович порешил, пока гетман коронный з Лащом наших штурмують, на обоз ворожий вдарить.

— Послал бы он лучше наших выручать, — огрызнулся малый.

— Война то штука строгая, хлопчику. Гей, добрый люди! — обратился Яцко к мещанам. — Не хоронитеся вы за зубцями тими. Ни одно ядро, ани стрела сюды не долетят! Пошлите лепше кого наймолодшего додому, нехай принесет, чим кишку обдурыть!

— Мы у домах своих перед битвою пообидалы, — ядовито ответил толстяк.

Казак качнул презрительно золотою серьгою. Тонкоусый парень повесил самопал за спину и спустился со стены.

Внизу, на предполье, выстраивались, топча озимые, цепи пеших казаков. Белели свежевыструганные древки копий, многие были с цепами на плечах, будто собрались на молотьбу, иные с косами. Гетман под бунчуком на огненно-рыжем коне восседая, распоряжался. Наконец, запищала труба, и за нею ударила в уши прочая войсковая музыка. Пехота с криком, нестройно двинулась по полю, за её цепью, не спеша, ехал гетман, в свите которого распознал Васка поджарую фигуру Дороша.

— Конники, мабуть, из тылу на ляхов вдарят, або ж в обход посланы, — морщась, проговорил Яцко, закрыл глаза и привалился к стене.

— Отчего ж наши пушки не бьют? — удивился малый.

— Пушки? С гарматами була целая гистория… Бачишь там, перед обозом, ещё землю вырытую?

— Нет, не видно мне, наше войско закрыло, — ответил Васка. Ему казалось, что пехота топчется на месте, но он благоразумно промолчал об этом.

— Отам, в передмисти спаленном, у них спочатку окопы булы, и гарматы вкопаны… — и Яцко принялся рассказывать, то и дело кривясь от боли. Наверное, его эти полчаса перед схваткою тоже томили и тяжки ему были так же, как и тем, что шли сейчас с копьями или косами по полю.

Как выяснилось, из ближних окопов жолнеры в первые дни столь жестоко из орудий палили, дорогого пороха не жалеючи, что ветхую городскую стену во многих местах порушили, и её ночами приходилось чинить. Ядра и в дворы мещанские падали. Однако в этой напасти казакам крепко помог пленный немец-капитан. Хлопцы его заставили за дело приняться, так он, бестия, казацкие пушки так расставлял, заряжал и наводил, что вражеские пушкари боялись и нос из окопа высунуть. Для береженья немец был к пушке прикованный. Хлопцы за подвиги пушкарские его освободили, только один козарлюга водил ещё день на веревке, за ногу привязанной, — и то для смеху, вечером же отвязал. Немец же, разохотившись, вызвался сам гранаты снаряжать и так ловко метал ими из мортир, что жолнеры те ближние окопы совсем покинули и армату свою оттащили…

— Дядя Яцко, они уж у валов!

Казак крякнул и придвинул чурбан к бойнице. Издали действительно могло показаться, что казаки идут уже под самыми валами, однако прошло ещё несколько томительных минут, прежде чем над польским лагерем взвились клубы дыма, а потом донеслось рявканье пушек. Видно было, как казацкие цепи приостановились, над ними взлетело на мгновенье облачко стрел, и треск раздался, будто рвали холст: это казаки дружно выпалили из мелкого ружья.

— Зараз набежать, — сверкнул глазами Яцко. — От-от почнётся сеча!

Прошло несколько часов, и теперь даже Яцко не мог разобрать, что происходит у лагеря. Там стояло облако пыли и дыма, все реже прорезывали его вспышки выстрелов, все чаще брели в город раненые казаки. Дважды скакали в Переяславский замок, возвышающийся над противоположной, полуденной частью города, торопливые гонцы, и после второго прорысила к лагерю неполная казацкая сотня.

Васка надумал было тихонько спуститься со стены, чтобы самому податься к битве поближе, разведать хоть, что и как, однако Яцко, глаз один открыв, удержал его железною рукою.

— Ни шагу вид мене. Я твому Бажену обицяв, что очей с тебя не спущу, пока ты в Переяславе.

Вдруг сразу стемнело, малый поднял голову: небо быстро закрывала черная грозовая туча. Почти сразу же полил ливень, пригасивший ружейную пальбу. Крики и грохот в лагере утихли, либо не слышны стали в раскатах настоящего, небесного грома. Дождь лил, как из ведра, худая кровля над заборолом начала протекать. Молния ударила в ближнюю башню замка и осветила на поле толпы людей. Не ляхи ли приступают?

— То, Василько, наши с бою йдуть, вон и гарматы ляшские тянут, — успокоил малого Яцко и повернулся к мещанам. — Идить и вы вже, люди добрые… И це вояк? Тьфу!

Васка присмотрелся и при следующей вспышке молнии увидел, что толстяк стоит на коленях и что-то бубнит. Прислушавшись, он разобрал, что мещанин не молится, а заговаривает грозу.

Войско растекалось уже по городу. Вот и под стеною зазвучали копыта, прошелестел усталый говор.

— Эй, православные! — подал голос тонкоусый парень, успевший, спасибо ему, подкормить Яцка и Васку. — Чи побили вы ляхов!

— Якбы не дощ цей, то й ноги бы вражьей не впустылы, — раздалось внизу. — Слезай вже с нашеста свого, рыцерю прехрабрый!

Васка крикнул:

— Слышал ли кто про сотню Ивана Швачки?

Ему не ответили. Ливень продолжался, и казалось, что он никогда не кончится. Васка помог Яцку спуститься со стены, посадил его, стонущего сквозь зубы, на коня. Добравшись до каменицы, по-прежнему пустой и тихой, он из последних уже сил затащил казака в комнатку, уложил на скамью. Стараясь не смотреть на страшную рану под правой ключицей, стащил с его груди промокшие и сбившиеся тряпки, нашел другие, присыпал рану порохом и перевязал её заново. Яцко лежал, как мёртвый. Васка погасил огарок и сел в ногах казака, ожидая.

Ливень кончился так же неожиданно, как и начался. Выйдя на крыльцо, Васка увидел, что солнце ещё не село, только башни замка и крыши позолотились. Тут он услышал, что улицей едут конные, слетел с крыльца в грязь и увидел Дороша с незнакомым молодым казаком.

Дорош за день похудел ещё больше и почернел.

— Живый? — удивился он и натянул поводья. — Добре.

— Где наша сотня? Где Бажен?

— Что чутно про хлопцив? — отозвался вдруг с крыльца Яцко.

— Скажи им, Михно.

Молодой опустил глаза в землю.

— На вашу сотню сам гетман корунный пан Конецпольский та пан Лащ с тремя гусарскими ротами ударили. Ваши ж, у конюшне укреписшись, боронилися так рыцарски, что жолнеры никого живцем не взяли, тилькы одного сотника и то перераненного. То пленные поведали пану гетману Тарасу Федоровичу.

Дорош снял шапку и, глядя Яцку в белые от боли глаза, трудно проговорил:

— За них ляжет рота жолнерив. У Березани. Тарас обицяв. Сам поведу, — и кивнул молодому. — Неси, Михно, в хату, что привёз. Помянем хлопцев, Яцко. И Явтуха мого. И Стефана Борецького. На валу у гармат легли.

Грохнул пушечный выстрел. Казаки не пошевелились. Над городом взвился восторженный рев. Васка поднял глаза и сквозь слезы увидел, как в небо, треща и шарахаясь из стороны в сторону, уходит потешная ракета. Казацкий Переяслав праздновал победу.

Как только засерело в окошке, Васка поднялся с ковра и пошел седлать Голуба. Уже невдалеке от Кузнечных ворот с досадою вспомнилось ему, что не придумал объяснения для караульных, чтобы выпустили из города. Вранье оказалось ненужным: из сторожки доносился привольный храп, калитка в воротах отперта, подъемный мост опущен.

О дороге он расспросил ещё вечером. Да тут и ошибиться трудно. Мост через Трубеж, ещё мосток — через его рукав. Луг. Дорога ведет на Пирятин, там будут зыбучие пески… Какое ему дело до этих песков, что ему до Пирятина? А вот и тропка вдоль берега. Через полчаса Васка, в ивняке так-сяк укрывшись, уже мог наблюдать через речку польский лагерь. Тропинка, от него к Трубежу вытоптанная, была ещё безлюдной, зато на валах, несмотря на ранний час, суетились жолнеры. Присмотревшись, Васка понял, чем занят неприятель: там убирали убитых, стаскивая своих в одно место. Издалека это казалось совсем не страшным. Васке нужно было высмотреть дорогу, которая вела от лагеря в тыл, на Киев.

Через час oн уже лежал в кустах у этой дороги, в месте, очень удобном, по его разумению, для засады. Выбираясь на правый заболоченный берег Трубежа и заботясь больше о том, чтобы не подмочить порох и оружие, он по уши перемазался в вонючей тине. Взглянув на безнадежно испорченный кунтуш, Васка тут же забыл о нём. Васка прощался с теми, кого бросил сам, и с теми, кто покинул его. Трезвый и ласковый дядька Гаврила, мудрые и прекрасные книги, тихая и кроткая Вешка, дядя Андрей Бубенист, Бажен в чистой белой рубахе пришли к нему и снова ушли, легкие, светлые. Мир, омытый вчерашним ливнем, был свеж и зелен, словно сотворенный заново.

Сорока застрекотала, потом притихла на мгновенье и снова начала свой галдёж. За кустами мелькнула голова всадника в круглой венгерской шапочке. Васка поднялся с травы, взвел курки и поднял малую пищаль, которую держал в правой руке. Ствол заходил из стороны в сторону. Малый сунул за пояс второй пистоль, взял теперь оружие обеими руками, снова прицелился пониже красного мужицкого лица, мысленно перекрестился и потянул за спуск. Пружина сработала, стальное колёсико закрутилось, кремень, прижатый к нему выдал пучок искр. Вспыхнул порох на полке! Васка затаил дыхание и повел стволом вправо, догоняя уже поворачивающего к нему голову жолнера, услышал короткий свист… Пистоль выпалил, ствол его задрался кверху. Жолнер втянул голову в плечи и пришпорил коня.

Васка бросил пистоль на землю и рванул из-за пояса второй. Не успевая уже толком прицелиться, выстрелил вдогонку убегающему неприятелю. Жолнер пригнулся к шее коня, вытянул руку назад и коротко оглянулся. Дымок всплыл над дорогой, и зеленый дубовый листок, медленно кружась, упал перед Ваской. Малый поднял его и увидел, что черенок листка срезан пулей.

Он постоял ещё, посмотрел вслед жолнеру, потом подобрал пистоль. Подумав, сунул его за пазуху. Спрятал там же и второй, вывел из чащи верного Голубка и, закусив губу, направился по дороге в ту же сторону, куда ускакал жолнер. На Киев.

Глава двадцать четвертая, она же и последняя

— Де ты бродишь, Васильку?… А-а, снова до ворот Братских школ ходил?

— Сегодня ж пятница, пан Спиридон.

— Н-ну, может, и выходишь своего Бажена… Перемирие давно настало, казаки по хатам разошлись, Тарас с голотою ушел на Сечь. Слухай, я тут уже тебя, яко красна девица, выглядываю! Бумага приготовлена, краску мы с тобою ещё вчера замесили да проварили, Селивон пришел… Пане Селивоне, до стана, будешь пресса потягаты! Васильку, становись на место батырщика, а я вже буду бумагу накладать… Так, починаймо!

Пан Селивон Рыболов, нечесаный и мрачный, взялся за длинную рукоять пресса. Васка ухватил друкарскую мацу и сунул её кожаную плоскую подушечку в миску с густой краской. Взял в левую руку вторую мацу держальцем вниз и тщательно растер между подушечками краску. Набор стоял уже в медной рамке на толстой, из стана выдвинутой доске — ковчеге. Чувствуя на себе внимательный взгляд мастера, Васка лихо перебросил в левой руке мацу, опустил обе подушечки на набор и водил ими, пока свинцовые строчки не залоснились черным. Отступил от стана и снова растер краску между мацами.

Мастер тем временем ловко наколол чистый лист бумаги на иголки, торчавшие посредине обтянутой пергаменом рамы, и прикрыл его легкою откидной рамкой, дощечки которой должны были обезопасить поля будущих страниц от случайных марашек. Рама с иголками, тимпан, в свою очередь, была на петлях соединена с наборной доскою, поэтому, когда типограф накрыл тимпаном наборную доску, оставалось только прижать посильнее бумагу к намазанным краскою двум свинцовым страницам. Теперь мастер Спиридон задвинет тяжелый ковчег в пресс так, чтобы наборная доска с тимпаном оказалась под нажимной плитой, и тогда тередорщик…

— Не спи, пане Селивон!

Селивон вздрогнул, поднял голову, поплевал на ладони, снова повис на рукоятке пресса и потянул за нее до отказа. Тут же он крутанул винт в обратную сторону, и прижимная плита поднялась. Мастер с усилием вытащил ковчег, откинул тимпан, потом рамку, снял с иголок первый отпечатанный сегодня лист, повесил на нос очки и отошел с ним к окну.

— Пристойно, панове, — заявил он торжественно. Перегнувшись через ковчег, положил лист на поставленный уже для этого широкий табурет и взял чистый из стопки на соседнем табурете. Селивон, тяжко вздохнув, осторожно повесил отпечатанный лист на верёвку для просушки. Вёрёвки по светлице протянул загодя Васка и прищепки на них по указаниям мастера расположил…

Прошло два часа. У Васки занемели уже руки, и он с облегчением услышал, как Селивон прохрипел:

— Досыть. Не можу больше.

— Ещё чего! — окрысился на него раскрасневшийся мастер. — На свадьбе, скажешь, гулял альбо на похоронах? Не задля красного словца писано, что печатники быть должны трезвенными и добродетельными! Вымой знову руки та ставай на мое место!

Вернувшись, Селивон с опаскою встал на место мастера. Увидев, как кладет он на тимпан бумажный лист, мастер схватился за голову.

— Ты ж мне так увесь папир загубишь! Полежи краще… Васильку, попробуй ты.

У Васки дело пошло получше. Вскоре он совсем освоился, и теперь уже мастер Спиридон, которому приходилось хвататься то за мацы, то за ворот пресса, начал вытирать рукавом пот со лба и задыхаться. Наконец, он сдался. Позвал Селивона и повел друкарей перекусывать.

Только за столом Васка понял, как устали у него ноги. Подниматься тяжко оказалось. Селивон молча встал на своё прежнее место. Мастер всё быстрее втаскивал и вытаскивал ковчег, Васка извел уже полмиски краски. Он старался не смотреть на стопу чистой бумаги: уж слишком медленно та уменьшалась.

Потом он обнаружил, что не различает на доске набора, и испугался, что измазал краской стан. Оказалось, что и окно еле светится. Пока мастер ходил за свечами, Селивон исчез. Вернувшись, мастер поставил подсвечник, огляделся и молча взял у Васки из рук мацы. Малый, стараясь протянуть время, поплелся мыть руки.

Потом он снова втянулся в работу, и теперь ему уже начало казаться, что это не ковчег задвигает он в стан, а ядро забивает банником в жерло пушки, а когда помогает мастеру затягивать ворот, то это и не ворот вовсe, a пушка, которую нужно повернуть на неприятеля. Ну-ка, ещё одно ядро, панове, вот вам! И ещё одно — вот вам! И ещё одно ядро — получите! И ещё ядро!..

Мастер Спиридон, обычно разговорчивый, за работой становился сосредоточенным и молчаливым. Но тут, заряжая сотую уже, наверное, пушку, Васка услышал, что и он ворчит себе под нос, а когда вслушался, понял, что важным паном мастером овладело то же весёлое отчаяние, что помогает держаться на ногах ему, Васке.

— Немецкая пехота хотела за Днепр переправиться, ух… — а казаки все байдаки та челны пожгли, — и-й-эх!

— Немцы на Печерське местечко ударили… — а казаки з мещанами их побили!

— Гетман Конецпольский казаков под Переяславом обдурил, золотые горы пообицявши — тепер казак пану вовек не поверить!

— Реестровци хотилы гетмана Тараса пану Конецпольскому выдать — а наш Тарас из гарматами на Сеч ушел!

— Унеяты клятые… Что ты, Васильку? А…

Васка свалился на пустой уже табурет для чистой бумаги.

— Ух, треба перепочить…

Мастер поднял Васку и повел, сам пошатываясь, на свое любимое место. Они сели на верхней ступеньке крыльца. Город давно спал. Звезды были такими яркими и крупными, как будто висели они над полем. Не осталось сил спустить рукава рубахи.

— Васильку, твий Томилка… ну, пан Евсей … уехал до Путивлю с московським лекарем… Ух… которого от царского величества прислано отца митрополита Иова лечить… Ох, плох наш старик…

— Угу, и Голубка в телегу запряг.

— Ты, я ведаю, остался, ибо чаешь дождаться своих друзей. До ворот братства ходишь… Добре… А потом? Останься у меня за пидмайстра, друкарчука… Ух, полегчало немного…

Васка не спешил с ответом. Типографское ремесло нынче прямо-таки устрашило его. Он знал, что они сегодня печатали двадцатый лист «Апостола» и что книга эта большая, не меньше, чем в 120 развернутых листов. За день один такой лист оттиснут с одной только стороны… Сколько же уйдет труда на всю книгу? Стоящему ли делу ученый, умный и добрый мастер Спиридон навсегда подарил свою жизнь?

— Пане Спиридон, а что мы будем делать завтра?

— Завтра? Ще сегодня, передохнувши, ты добре отмоешь набор, а заутра его разберешь. Я же замочу папир, а завтра почну складати следующий лист, оборот сегодняшнего.

— А потом?

— Оттисну пробу, вычитаю, выправлю набор — и… Проше, панове, до верстату!

— А потом?

— Ты что ж это? — Мастер всмотрелся в перепачканное краской лицо не на шутку осунувшегося своего подмастерья, улыбнулся понимающе. — Ну, добре… Егда все отпечатаем, я наберу, вычитаю и выправлю, и вместе мы оттиснем с особливым бережением титульные листы.

— А тогда?

— Теды разложим на тетради и перевезём на возку экземпляров со сто интерлигатору… по-московски как же будет?

— Переплетчику? Ясно… А дальше что?

— Оправленные экзкемпляры я продам, возьму гроши.

— А после того?

— Розрахуюсь з боргами, то бишь верну занятое на печатание у заимодавцев…

— А тогда что?

— Куплю знову бумаги, олова та свинцю.

— А потом?

— А по тому… Что ж, поведаю тебе, что будет по тому, — мастер обнял Васку за плечи и прижал накоротко к себе. Отпустил и продолжил внезапно окрепшим, певучим голосом. — Возьмёт нашу книгу в руки мой земляк, православный белорусец и возрадуется, побачивши, что в Киеве книги русские печатают, а коли так, то не везде пировать и веселиться панам-католикам да унеятам. И в Валахии брат наш единоверный молдаванин увидит её и заплачет, и станет мечтать про время, когда и он из-под турецкой пяты освободится и гордым человеком станет снова. А как попадет наше творение лет через десяток на очи грамотному казаку, присвистнет он: «Эге ж, бачите, и мы в тому славному роци не тилькы панам-ляхам та шмулям-орендарям чуба добренько-такы поскубалы, а й книги святые выдруковалы!» И крестьянин тёмный промолвит, листа книжного несмело коснувшись: «Выходить, то неправда, что вси ученые люди у Киеве панам-ляхам продались и унию приняли, что книги уси руськие езувитами выкуплены и сожжены! Не вмерла ще й казацкая маты!» И ёще пройдет время, и потомок мой, потомок сытый, учёный и добродетельный, cию книгу побачивши, удивится. Возьмёт её с полки счастливый и вольный потомок мой, разогнёт её осторожно и уразумеет, чем мы, малые, нищие и угнетенные, в тёмные годы нашей гистории занимались: не токмо о пище своей повседневной, но и о пище духовной для народа своего православного радели! От яке у нас ремесло, Васильку! Уразумел тепер?

Васке понял почти все, что сказал типограф Спиридон Соболь, понял, принял сердцем своим и решил остаться с мастером, но глазами невольно искал в черной громаде города то место, где должны были быть видны церковные купола над Братским монастырем, у ворот которого через неделю в полдень мог, обязан был появиться Бажен Любимов, походный скоморох.

Придумавший эту книжку обращается к читателю

Небось, успел ты уже подумать, что я тебе хочу вкратце рассказать о том, что приключилось дальше с моим героем? Я об этом и сам хотел бы узнать, да только… Молчит моя немудрёная машина времени, совсем разладилась. Паста в ручке засохла, корзинка для бумаг переполнилась, а монитор ноутбука, едва нажму на клавишу с вопросительным знаком, сразу же покрывается бесконечными рядами ?????????????? А вот только что высокая стопка томов «Киевской старины», не уместившихся на табурете-стремянке, рухнула, обдав меня пылью, и едва не замуровала у компьютерного столика…

Что же, всё-таки, могло случиться с ним, Ваской? Как могла повернуться его судьба?

Вызволил ли он, как собирался, из кабалы Вешку?

Не умер ли, не дай бог, в ужасной для киевлян чумной эпидемии 1632 года, когда после мора в Киево-печерской типографии некому было допечатать начатую в здоровое время книгу?

Дожил ли в честной бедности до грозного 1648 года, до славной Хмельниччины, и не сложил ли голову в новых битвах за свободу?

А может быть, в ряды красножупанной старшины ученостью и быстрым соображением пробившись, принялся после победы грабить и порабощать своих же украинцев?

Что если, латинскою высокой премудростью ослеплённый, подался он в молодости за наукой к хитрым иезуитам и сам не заметил, как обратился в просвещённого и оттого ещё более гнусного предателя неученых земляков?

Или, высотами типографского мастерства овладев, отправился наш повзрослевший Васка подрабатывать на Запад и там, в чистых, красивых городах, сгинул душою, забыл обо всём на свете, кроме гульденов и талеров?

Думается мне всё же… Нет. Не будем изменять правилу, принятому, как ты, наверное, заметил, в этой книжке. Я не водил тебя, мой читатель, за ручку. Попробуй и сейчас сам подумать над этой, последней страницей.

Content

Станислав Росовецкий
У друкарей и скоморохов

Глава первая. В ней читатель знакомится с юным москвичом Ваской, а сам Васка — с походным скоморохом Баженом

Глава вторая. О том, что приключилось с Ваской после побега от дядьки Гаврилы, и немного о весенней Москве 1629 года

Глава третья, а действие её происходит на дороге под Курском, где наших скоморохов ожидали, как оказалось, новые знакомства

Глава четвертая, в которой рассказывается о странных, прямо скажем, обычаях гостеприимства, принятых у обитателей лесной деревеньки Хворостиновки

Глава пятая, об истории жизни князя Хворостинского, рассказанной его холопом Луковкой, и о завершении оной, предугаданном Баженом

Глава шестая, а в ней читатель познакомится с литаврщиком Андрюшкой Бубенистом и прекрасной владелицей Райгородки

Глава седьмая, а в ней скоморохи устраиваются на зимовку в Райгородке, а Филя показывает, как малые дети горох крадут

Глава восьмая. Из неё выясняется, в частности, что Васкина суженая вовсе не ведьмина дочка

Глава девятая, а в ней о том, как провожали скоморохов из Райгородки, и о двух встречах Васки с хозяйкой Девич-горы

Глава десятая, в которой Васке не удаётся увидеть, как заряжается настоящая пищаль, а ещё рассказывается в ней о беспримерной доброте и справедливости путивльского воеводы

Глава одиннадцатая. Читателя здесь ждёт знакомство с семьёй Андрюшки Бубениста и отчасти — с содержимым его заветного сундучка

Глава двенадцатая, а в ней скоморохи останавливаются на ночевку в Чуриловом замке и узнают последние новости от боярина в лаптях

Глава тринадцатая, в которой ватага знакомится с молодым князем Яремой Вишневецким и въезжает в Прилуки под звуки музыки и в благородной шляхетной компании

Глава четырнадцатая. О том она, как продолжалось путешествие скоморохов в благородном обществе, и о неудачной попытке расстаться с любезными попутчиками

Глава пятнадцатая, а в ней объясняется, почему скоморохи сумели переправиться через Днепр, а коронный гетман Станислав Конецпольский не смог

Глава шестнадцатая, начинающаяся всеобщим смехом, а завершающаяся появлением митрополита киевского

Глава семнадцатая, в коей Бажен объявляет войну Речи Посполитой, а Васка вступает в единоборство с коренным киевлянином, заключает с ним мир и начинает прогулку по Киеву

Глава восемнадцатая, описывающая славный Киев-град, каким увидел его Васка весной 1630 года от Рождества Христова

Глава девятнадцатая, в которой Томилка превращается в атамана ватаги пана Евсея Петрова сына Стукова, а Голубок едва не оборотился рыцарским боевым конем

Глава двадцатая. Васка в ней пытается разыскать Бубениста и убеждается в коварстве Грицька

Глава двадцать первая, а из неё можно узнать о приключениях Васки в Березани

Глава двадцать вторая, повествующая о встрече и прощании Васки с другом его Баженом

Глава двадцать третья. О том, каким увидел Васка решающее сражение казаков с коронным войском под Переяславом и как он сам наутро после битвы дал бой неприятелю

Глава двадцать четвертая, она же и последняя

Придумавший эту книжку обращается к читателю