Мишель Пейвер

Брат Волк

Пролог

История, рассказанная этнографом и писательницей М.Пейвер, переносит читателя на много тысячелетий назад. В первобытном Лесу, населенном племенами охотников, волками и зубрами, духами деревьев и камней, появился гигантский медведь. Он подкрадывается неслышно, как дыхание, и уничтожает все живое на своем пути. Спасти обитателей Леса от неумолимого зла призван мальчик Торак и его провожатый – осиротевший волчонок.

«Брат Волк» – первая из шести «Хроник темных времен». Увлекательная книга, написанная этнографом и антропологом, затягивает в интереснейший и захватывающий круговорот приключений

ОТ АВТОРА

Если б вы могли вернуться в прошлое, в те времена, когда жил Торак, то его мир показался бы вам, с одной стороны, удивительно знакомым, а с другой – совершенно неведомым. Ведь этот мир существовал шесть тысяч лет назад, и всю Северо-Западную Европу покрывали тогда сплошные леса. Прошло уже несколько тысячелетий с тех пор, как завершился Ледниковый период, уже исчезли мамонты и саблезубые тигры, а деревья, травы и животные были почти такими же, как теперь, хотя копытные, обитавшие в лесах, были гораздо крупнее нынешних, и вы, вероятно, были бы потрясены, впервые увидев зубра, – громадного дикого быка с грозно торчащими рогами, рост которого в холке достигал двух метров.

А вот люди, населявшие мир Торака, выглядели в точности как вы да я: тело такое же, руки-ноги тоже, и мозг развит примерно так же. В общем, инопланетянином вы бы среди них себя не чувствовали – при том условии, естественно, что знали бы их язык, одевались бы, как они, а также имели бы соответствующую племенную татуировку.

Однако их привычки и обычаи показались бы вам совершенно отличными от наших. Будучи охотниками и собирателями, они жили небольшими группами, без конца передвигаясь с места на место. Иногда стоянка устраивалась всего на два-три дня, как, например, это делали Торак и его отец – люди из племени Волка, а иногда группа жила на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно людям из племени Ворона или Кабана. Земледелия они еще не знали, оно пришло к ним несколько позже, с Востока, и письменности у них тоже не было; не знали они и колеса, и металл обрабатывать не умели. Впрочем, колесо и металл были им не особенно и нужны. Они и без них отлично умели выживать в любых условиях. Они знали о животных, деревьях, травах, камнях и лесах почти все, что можно о них знать, и отлично представляли себе, где и как можно найти или сделать то, что им нужно.

На мой взгляд, определение «охотники и собиратели» не совсем точное, поскольку навязывает образ людей, которые просто скитаются по той или иной местности, подбирая все, что им удастся случайно найти. На самом же деле этим племенам доподлинно было известно, когда то или иное растение начинает плодоносить, когда созревают орехи или нужные им травы и цветы, где они растут, в какое время года кора деревьев наиболее пригодна для плетения веревок или корзин, когда и в каких реках лосось идет к верховьям на нерест, когда олени сбрасывают рога, а также многое другое.

Если вам интересно, откуда об этом узнала я, то признаюсь: многое я почерпнула из археологии – науки, изучающей следы, которые оставили эти племена в своих лесах – их оружие, остатки их пищи, одежды и жилищ. Но это еще далеко не все. Каковы были мысли этих людей? Во что они верили? Как воспринимали жизнь и смерть и откуда пришли в эти леса? Чтобы это узнать, я изучала жизнь более близких нам по времени племен, и поныне занимающихся охотой и собирательством, например некоторых индейских племен Америки, а также инуитов (или эскимосов), живущего в Южной Африке народа сан и японских айнов.

Однако для меня по-прежнему нерешенным оставался вопрос: что же это такое – жить в лесах? Какова на вкус еловая смола? Или оленье сердце? Или вяленая лосятина? Можно ли спать в открытом с одной стороны шалаше, как это делают люди племени Ворона?

К счастью, это оказалось вполне постижимым – до определенной степени, разумеется, – потому что значительная часть тех великих лесов сохранилась и до сих пор. Я там не раз бывала, и порой мне хватало трех секунд, чтобы вернуться на шесть тысяч лет назад. Когда в полночь слышишь рев благородного оленя, или вдруг видишь, что твой след преспокойно пересекает след волка, или приходится объяснять весьма сердитому на вид медведю, что ты не представляешь для него опасности, но и охотиться на тебя тоже не стоит… Вот тогда и чувствуешь, что вокруг – мир Торака.

Завершая свое вступительное слово, я хотела бы поблагодарить тех, кто очень помог мне: Йорму Патосалми, которая была моей провожатой в лесах Северной Финляндии, позволила мне подудеть в берестяную дудку, показала, как сохранить огонь в клочке тлеющего мха, и дала множество других уроков охоты и выживания в этих диких лесах; и мистера Деррика Койла, старшего смотрителя воронов Тауэра, который познакомил меня с некоторыми поистине августейшими птичьими особами. Что же касается волков, то тут я в неоплатном долгу перед работами Дэвида Мека, Майкла Фокса, Луиса Крайслера и Шона Эллиса. И наконец, я очень благодарна своему агенту Питеру Коксу и своему издателю Фионе Кеннеди за поддержку и неиссякаемый энтузиазм.

Мишель Пейвер, 2004

Глава 1

Торак вздрогнул и проснулся, хотя спать, вообще-то, не собирался.

Костер почти догорел. Свернувшись клубком в хрупкой раковине исходившего от угольев света, Торак вглядывался в грозную тьму Леса. Но так ничего и не разглядел. И слышно тоже ничего не было. А что, если зверь вернулся? Что, если он следит за ним из темноты своими горящими глазами убийцы?

Торак замерз, внутри была какая-то странная пустота. Он понимал, что надо поесть, что у него болит рука, что глаза щиплет от усталости и бессонной ночи, но все это, в общем, было ему безразлично. Всю ночь он прятался под развалинами шалаша, сделанного из еловых лап, и бессильно смотрел, как его отец истекает кровью. Неужели все это происходит с ними?

Ведь всего лишь вчера – подумать только, вчера! – они строили шалаш в осенних голубых сумерках, и Торак шутил, а отец смеялся его шуткам. И вдруг лес словно взорвался. Послышались крики воронов. Затрещали сосны. И из мрака, уже лежавшего под деревьями, возник совершенно черный сгусток тьмы – огромное свирепое существо в обличье медведя.

Смерть вдруг оказалась совсем рядом. Страшные острые когти. Леденящее кровь рычание дикого зверя, такое громкое, что из ушей текла кровь. Одним ударом лапы чудовище разметало их шалаш, набросилось на отца Торака, страшно распоров ему бок, и тут же исчезло, растворилось в Лесу, точно безмолвный туман.

Но что это за медведь такой, если он подкрадывается к людям, а потом вдруг исчезает, так никого и не убив? Что это за медведь такой, если он играет со своей жертвой, как кошка с мышью?

И где он сейчас, этот медведь?

За пределами освещенного костром крута Торак ничего не мог разглядеть, но знал, что вся поляна завалена сломанными молодыми деревцами и растоптанными листьями папоротников. Он чувствовал запах сосновой смолы и взрытой когтями земли. Шагах в тридцати негромко и печально бормотал ручей. Тот медведь мог притаиться где угодно.

Рядом застонал отец. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Торака, словно не узнавая его.

У мальчика сжалось сердце.

– Это я, – прошептал он. – Тебе очень больно?

На смуглом худом лице отца гримаса страдания. Щеки слегка подкрашены серой глиной, чтобы лучше было видно племенную татуировку на скулах. Длинные темные волосы слиплись от пота.

Рана была такой глубокой, что когда Торак слегка обтер ее края мхом, то увидел, как в свете костра поблескивают внутренности. Он даже зубами скрипнул, сдерживая подкатившую тошноту и надеясь, что отец не заметил, как он испугался. Но отец, разумеется, заметил – он был охотником и замечал все.

– Торак… – выдохнул он и, протянув руку, сжал ладонь сына горячими пальцами.

У Торака перехватило горло. Обычно маленькие сыновья вот так цепляются за отцовскую руку, а не наоборот.

«Что ж, – подумал он, – придется теперь мне быть мужчиной. Нужно постараться мыслить трезво».

– Тут у нас еще немного сухого тысячелистника осталось, – сказал он отцу, свободной рукой роясь в мешочке с целебными травами. – Я думаю, это поможет остановить…

– Оставь тысячелистник себе. Ты тоже весь в крови.

– Но мне совсем не больно! – соврал Торак. Медведь швырнул его прямо на березу, и он сильно ободрал бок, да и на левой руке была глубокая рана.

– Торак… уходи. Прямо сейчас. Пока он не вернулся. Торак уставился на отца, открыл было рот, но так и не смог произнести ни слова.

– Ты должен, – настаивал отец.

– Нет. Нет, я не могу…

– Торак… я умираю. На заре я умру.

Торак стиснул пальцами мешочек с целебными травами. В ушах стоял оглушительный рев.

– Отец…

– Дай мне… все то, что необходимо для путешествия в Страну Мертвых, а потом собери свои вещи и уходи.

Торак покачнулся: «Страна Мертвых! Нет! Нет!» Но взгляд отца оставался непреклонным.

– Мой лук, – приказал он. – Три стрелы. Остальные возьми себе. Там, куда я иду… охотиться очень легко.

Торак заметил, что на колене у него, обтянутом штанами из оленьей шкуры, образовалась небольшая дыра, и изо всех сил вонзил в обнажившуюся плоть ноготь большого пальца. Старался сделать себе как можно больнее и сосредоточиться на этой боли.

– Еду не забудь, – задыхаясь, продолжал отец. – Вяленое мясо… Возьми все себе.

Торак уже до крови расцарапал себе колено, но продолжал терзать его ногтем, чтобы не думать о том, как отец отправится в Страну Мертвых. Тораку было всего двенадцать лет. Как же он выживет в Лесу один? Он этого просто еще не умеет!

– Торак! Уходи!

Старательно моргая, чтобы не заплакать, Торак достал отцовский лук и положил его рядом с умирающим. Потом разделил оставшиеся стрелы, раня дрожащие пальцы об острые кремневые наконечники. Закинул за плечо лук и колчан со стрелами и стал рыться в груде еловых веток в поисках своего топорика из черного базальта. Заплечную корзину из веток орешника медведь изломал вдрызг, так что остальные пожитки Тораку пришлось сунуть за пазуху или привязать к поясу.

Затем он скатал свой спальный мешок из оленьей шкуры.

– Возьми лучше мой, – услышал он шепот отца. – Свой ты так и не… починил. И нож мой тоже возьми, а мне оставь свой.

Торак пришел в ужас:

– Нет, нож твой я ни за что не возьму! Он тебе самому понадобится!

– Тебе он понадобится больше. А мне… приятно будет иметь что-то твое, когда я отправлюсь в Страну Мертвых.

– Отец, пожалуйста… Пожалуйста, не надо…

Где-то хрустнула ветка.

Торак мгновенно вскочил и обернулся.

Тьма вокруг была совершенно непроницаемой. Но куда бы он ни посмотрел, ему всюду мерещился силуэт огромного медведя.

В Лесу ни ветерка.

И птицы тоже молчали.

Торак слышал лишь потрескиванье костра и стук собственного сердца. Казалось, Лес прислушивается к чему-то, затаив дыхание.

Отец слизнул с губ капельки пота и сказал:

– Нет, пока еще его здесь нет. Но скоро… скоро он придет за мной… Торопись. Не забудь: ножи.

Тораку совсем не хотелось меняться с отцом ножами. Ведь это означало бы конец. Но отец внимательно следил за ним, и глаза его смотрели строго: отказаться было нельзя.

До боли стиснув зубы, Торак вложил свой нож в отцовскую руку. Потом отвязал у него от пояса ножны с охотничьим ножом. Ножу отца был красивый и очень опасный; он был вырублен из голубой слюдяной пластины и по форме напоминал ивовый лист, а рукоять, сделанную из рога благородного оленя, отец обмотал лосиными жилами, и держать ее было очень удобно. Но стоило Тораку взять этот нож в руки, как его пронзила мысль о том, что это конец, что теперь ему придется жить без отца, что он уже начинает готовиться к этой жизни…

– Я не уйду! Я не оставлю тебя! – закричал он. – Я буду с ним сражаться и…

– Нет! Этого медведя никому не одолеть!

С ветвей ближних деревьев, хлопая крыльями, сорвались вороны.

У Торака перехватило дыхание.

– Слушай, что я скажу тебе, – со свистом прошептал отец. – Медведь – любой медведь – самый сильный охотник в Лесу. И ты прекрасно это знаешь. Но тот медведь… он намного сильнее…

По спине у Торака бегали мурашки. Он, не отрываясь, смотрел отцу в глаза и видел крошечные красные жилки, сеткой покрывшие белки, и бездонную глубину зрачков.

– Что значит – намного? – тоже шепотом спросил он. – Разве…

– Этот медведь… одержим злыми духами. – Лицо отца стало таким мрачным, что уже почти ничем не напоминало его прежнее живое и веселое лицо. – В нем поселился… какой-то… злой дух из Иного Мира; из-за него этот зверь стал таким свирепым.

Затрещали угли в костре. Темные деревья склонились ниже, точно прислушивались.

– Злой дух? – шепотом переспросил Торак. Отец прикрыл глаза, собираясь с силами.

– Теперь он существует только для того, чтобы убивать, – с трудом выговорил он. – Убьет – и сила его сразу возрастает. И он будет убивать все живое вокруг. Любое животное. Любого человека. Погибнет всё. И Лес тоже… – Голос у него сорвался. – Еще один месяц – и будет поздно. Этот злой дух… слишком силен…

– Всего один месяц? Но что…

– Подумай, Торак! Ты же знаешь: ночи, когда красный глаз бывает в зените, страшнее всего; тогда злые духи обретают наибольшую силу. И тогда этот медведь станет… неуязвим. – Отец с трудом перевел дыхание, в свете костра было видно, как мучительно и слабо бьется жилка у него на шее – вот-вот совсем затихнет. – Я хочу, чтобы ты кое в чем мне поклялся, – сказал отец.

– Поклянусь в чем угодно! Отец сказал:

– Ступай на север. Идти придется много дней. Отыщи… Священную Гору… Там обитает Великий Дух.

Торак непонимающе смотрел на отца: глаза его были открыты и устремлены куда-то вдаль, сквозь ветви у него над головой; он словно видел нечто такое, что другим видеть не дано.

– Найди ее, – повторил он. – Это единственная надежда…

– Но… ведь никто никогда не мог найти Священную Гору. Никто!

– Ты сможешь.

– Но как? Я не…

– Тебе поможет… провожатый.

Торак был потрясен. Так отец никогда с ним прежде не говорил! Отец был человеком действия, настоящим охотником.

– Ничего не понимаю! – выкрикнул Торак. – Какой провожатый? Почему я должен искать эту Гору? Я буду там в безопасности, да? Ты поэтому меня туда посылаешь? Чтобы я спасся от этого медведя?

Отец с трудом оторвал взгляд от темного неба и посмотрел на сына. И смотрел он, словно прикидывая, сколько еще горя сможет вынести этот мальчик. Потом вдруг гримаса боли исказила его лицо, и он прошептал:

– Ах, как ты юн, Торак… я надеялся, что у меня еще есть время. Я ведь так много не успел тебе рассказать. Ты… постарайся не возненавидеть меня за это… потом.

Торак в ужасе смотрел на него. Потом вскочил.

– Нам нужна помощь. Я пойду и…

– Нет! – Это короткое слово прозвучало с удивительной силой. – С первого дня твоей жизни я старался держать тебя… в стороне ото всех, даже от твоего родного племени Волка. Держись от людей подальше, Торак! Если они узнают, на что ты способен…

– Я не понимаю, что ты…

– Нет времени объяснять, – оборвал отец. – Дай мне слово. Поклянись моим ножом… поклянись, что найдешь Священную Гору или умрешь, пытаясь ее отыскать.

Торак до боли закусил губу. Небо на востоке за деревьями уже начинало сереть. «Еще не пора! – в ужасе думал он. – Нет, пожалуйста, ведь еще не пора!»

– Клянись! – прохрипел отец.

Торак опустился на колени и взял в руки отцовский нож. Это был нож взрослого мужчины, слишком большой и тяжелый для двенадцатилетнего мальчика. Торак неловко прикоснулся лезвием к ране у себя на предплечье, затем – к плечу, где на куртку у него был нашит клочок волчьей шкуры, знак племени Волка. И дрожащим голосом произнес клятву:

– Кровью своей, что на этом ноже, и душами своими, всеми тремя, клянусь, что найду Священную Гору. Или умру, пытаясь ее отыскать.

– Хорошо, – выдохнул отец. – Хорошо. Теперь все. Только нанеси мне на лицо знаки Смерти и поторопись. Медведь… уже близко.

Торак почувствовал на губах соленые слезы и сердито смахнул их рукой.

– У меня охры нет, – пробормотал он.

– Возьми мою.

Как в тумане, Торак отыскал маленький резной флакон из рога оленя, некогда принадлежавший его матери, вытряхнул на ладонь черную дубовую затычку, высыпал немного порошка красной охры и… вдруг замер.

– Я не могу, – признался он.

– Можешь. Ради меня.

Сдерживая рыдания, Торак смочил порошок слюной, прямо на ладони замешал густую кашицу – влажная охра была похожа на темно-красную кровь земли—и нарисовал на коже отца маленькие красные кружки; эти кружки должны помочь душам узнать друг друга и остаться вместе после смерти тела.

Вначале он очень осторожно снял с отца башмаки из шкуры бобра и на каждой его пятке нарисовал по кружку, пометив его телесную душу. Затем поставил кружок над сердцем, обозначив душу племени. Сделать это оказалось непросто – мешал старый шрам, так что на груди у отца получился не кружок, а кривоватый овал. Но Торак надеялся, что сойдет и этот.

И наконец он сделал самую важную отметину: кружок на лбу, обозначавший Нануак отца, его внешнюю душу. К этому времени Торак был уже не в силах сдерживать слезы, ручьем побежавшие по щекам.

– Теперь мне лучше, – прошептал отец, но Торак заметил – и ужас сжал ему сердце, – что пульсирующая жилка на шее у отца бьется все слабее.

– Ты не можешь умереть! – вскричал он. – Не можешь!

Отец посмотрел на него долгим тоскливым взглядом.

– Я не оставлю тебя, отец, я…

– Торак. Ты дал клятву. – Отец помолчал. – Все. Возьми себе… рожок с охрой. Мне он больше не нужен. А теперь принеси воды из ручья и сразу же уходи.

Торак пошарил среди веток, но бурдюк для воды оказался разорванным в клочья. «Ничего, – решил он, – я сорву листок конского щавеля покрупней и принесу отцу напиться. А плакать больше ни за что не буду». И, словно приказывая себе не плакать, больно надавил на глаза кулаками.

Он встал, собираясь бежать к ручью, и тут услышал, как отец снова прошептал его имя.

– Что, отец? – обернулся к нему Торак.

– Помни. Когда охотишься, всегда смотри, что у тебя сзади. Я… всегда напоминал тебе об этом. – Слабая улыбка тронула губы отца, – А ты всегда… об этом забывал. Охотник должен знать, что у него за спиной. Ты понял?

Торак кивнул. И тоже попытался улыбнуться. А потом опрометью бросился сквозь мокрые папоротники к ручью.

Светлело. В чистом воздухе разливались утренние ароматы. И повсюду вокруг кровоточили израненные медведем деревья, роняя на землю свою золотистую кровь-смолу. А духи покалеченных деревьев тихонько стонали от боли под утренним ветерком.

Торак подбежал к ручью. Над густыми папоротниками плыл туман; ивы макали в темную холодную воду свои длинные пальцы. Быстро оглядевшись, Торак сорвал самый крупный лист конского щавеля и шагнул к воде, тут же увязнув в мягкой красной глине.

И вдруг замер.

Возле правой ноги он увидел отпечаток передней лапы медведя. Чудовищный след был раза в два больше головы Торака и совсем свежий; были видны даже глубокие ямки, где страшные длинные когти глубоко вошли в землю.

ОГЛЯНИСЬ, ТОРАК!

Он резко обернулся.

Ивы. Ольха. Ели.

И никакого медведя.

Сердце глухо ударило в груди.

С соседней ветки слетел на землю ворон – мальчик даже подпрыгнул от неожиданности. Ворон, сложив жесткие черные крылья, внимательно посмотрел на Торака глазами-бусинами, тряхнул головой, коротко каркнул и полетел прочь.

Торак быстро повернулся в ту сторону, куда, как ему показалось, указывал ворон.

Темные стволы тисов. Обвисшие еловые лапы. Густая, непроходимая чаща.

Но в глубине этой чащи – в десяти шагах от него, не более, – ветки едва заметно шевельнулись. Там явно кто-то был! Кто-то огромный…

Торак попытался вздохнуть свободнее, сдержать разбегавшиеся в панике мысли, но разум отказывался ему повиноваться.

Отец всегда внушал ему, что главное в медведе – его способность двигаться совершенно бесшумно. Медведь может следить за тобой, находясь от тебя в десяти шагах, но ты об этом никогда не догадаешься. От медведя нет защиты. Ты не можешь бежать быстрее, чем он. Не можешь взобраться на дерево выше, чем он. В одиночку с ним ни за что не справиться. Но можно, говорил отец, изучить его повадки и попытаться убедить его, что ты для него – не угроза и не добыча.

Торак заставил себя стоять совершенно неподвижно. «Только не беги, – твердил он себе. – Не беги. Возможно, он и не знает, что ты здесь».

Тихий шорох. Снова шевельнулись ветви.

Торак затаил дыхание. И услышал, что жуткая тварь осторожно двинулась в сторону их шалаша. Туда, где отец!

Торак, застыв как изваяние, ждал, когда зверь отойдет подальше. «Трус! – звенело у него в ушах. – Ты дал ему уйти, ты даже не попытался преградить ему путь и спасти отца!»

«Но разве ты смог бы остановить его?» – возразил в душе какой-то тихий голосок. Видимо, Торак еще не совсем утратил способность мыслить разумно. «Отец знал, что так и будет. Именно поэтому он и послал тебя за водой. Он чувствовал, что медведь близко, что он уже идет за ним…»

– Торак! – донесся до него дикий крик отца. – Беги!

С деревьев разом сорвалось несколько воронов. Чаща наполнилась страшным ревом; рев повторялся, становясь все громче, и Тораку казалось, что от этого рева голова у него раскалывается…

– Отец! – пронзительно вскрикнул он.

– Беги!

И снова Лес содрогнулся. И снова раздался крик отца. И вдруг оборвался…

Торак сунул в рот кулак.

Он видел сквозь деревья, как над развалинами их шалаша мелькнула огромная темная тень.

Потом повернулся и побежал.

Глава 2

С трудом пробившись сквозь заросли ольхи, Торак упал на колени в какой-то болотистой низинке. Над ним шептались встревоженные его стремительным бегством березы, и он молча молил их не выдавать его медведю.

Рваную рану на руке жгло как огнем, да и поврежденные ударом о дерево ребра сильно болели, но передохнуть Торак не посмел. Ведь в Лесу полно глаз. Он только представил себе, как этот медведь гонится за ним, и тут же побежал еще быстрее.

И невольно вспугнул молодого кабана, искавшего земляные каштаны. Торак на ходу пробормотал извинения, желая предупредить возможную атаку, и кабан, раздраженно хрюкнув, дал ему пройти.

Росомаха злобно оскалилась, словно приказывая мальчишке держаться подальше, и Торак тоже оскалился в ответ с самым свирепым видом – ведь росомахи понимают только язык угроз. Эта, во всяком случае, действительно решила, что он ей угрожает, и залезла повыше на дерево.

Небо на востоке стало серым, как волчья шкура. Вдали слышалось ворчание грома. На фоне грозовой тучи зелень деревьев казалась совершенно изумрудной. «А в горах-то ливень, – мимоходом подумал Торак. – Надо опасаться оползней и наводнений».

Он заставлял себя думать об этой опасности, чтобы отогнать страх, что владел его душой. Но ничего не помогало; он снова бросился бежать.

Наконец голод вынудил его остановиться. Мешком свалившись на землю у корней большого дуба, он поискал узелок с едой – и застонал от огорчения. Еды-то он не захватил! А теперь слишком поздно было вспоминать об аккуратной связке вяленого мяса, забытой им у разоренного шалаша.

«Ну и дурак же ты, Торак! – ругал он себя. – Надо же было натворить столько глупостей в первый же день своей самостоятельной жизни! И своего одиночества…»

Нет! Это просто невозможно! Разве мог отец бросить его? Уйти навсегда?

Торак поднял голову и посмотрел на трепещущую под ветром темно-зеленую листву дуба. Листья шептались о своих тайнах, не желая посвящать в них какого-то мальчишку.

Впервые в жизни Торак остался совершенно один. Он больше не чувствовал себя частью Леса. Ему казалось, будто его внешняя душа разорвала ту нить, что связывала ее с душами всех прочих живых существ: деревьев и птиц, охотников и дичи, реки и скал. Никто во всем свете не знал, что он, Торак, сейчас чувствует. И никто не хотел этого знать.

Боль в раненой руке заставила его отвлечься от горьких мыслей. Из мешочка с целебными травами и кореньями он вытащил последний кусок бересты и наложил на предплечье жесткую повязку. Потом заставил себя встать, оттолкнуться от ствола дуба и оглядеться.

Он вырос в этой части Леса. Здесь ему были знакомы каждый холм, каждая поляна. Чуть западнее, в долине, протекала Красная Вода, слишком мелкая, чтобы плыть по ней на лодке, но ловить в ней рыбу, особенно весной, когда лосось шел в Море на нерест, было одно удовольствие. На восток, вплоть до самой границы с Темной Чащей, простирались залитые солнцем рощи с полянами, где было полно орехов и ягод, а осенью нагуливала жирок дичь. А на юге раскинулись болотистые пустоши, заросшие мхом, где зимой паслись северные олени.

Отец говорил, что самое лучшее в здешних местах – это безлюдье. Действительно, здесь редко бывали охотники из других племен. Разве что порой забредали люди из племени Ивы, обитавшего на западе, у Моря, или из южного племени Гадюки, но ни те, ни другие никогда надолго в их краях не задерживались. Они просто шли своим путем, охотясь свободно, как и все в Лесу, и даже не подозревая, что и Торак с отцом тоже охотятся неподалеку.

До сих пор Торак никогда не задавался вопросом, почему это так. Ведь они так жили всегда: вдвоем с отцом, вдали от других племен. Но теперь, впервые в жизни, ему вдруг страстно захотелось оказаться среди людей. Захотелось крикнуть, позвать на помощь…

Но отец предупредил, что ему следует держаться от людей подальше.

И кроме того, крики могут привлечь внимание медведя.

Того медведя…

Тораку стало вдруг так страшно, что перехватило горло. Он несколько раз глубоко вздохнул и снова побежал, но теперь более размеренно и спокойно, направляясь к северу.

На бегу он подмечал следы возможной добычи. Вот прошел лось. А это помет зубра. А там сквозь заросли папоротника с шумом продирается олень. Да, пока что медведю не удалось распугать всех обитателей Леса! Но только пока.

А что, если отец ошибался? Вдруг все, что он говорил, было предсмертным бредом?

«Твой отец сумасшедший!» – дразнили Торака ребятишки, когда лет пять назад они с отцом ходили к Морю на ежегодный Совет племен. Ничего хорошего это путешествие им не принесло, и отец больше никогда не брал Торака на такие собрания.

«Говорят, твой отец проглотил одну из душ умершего, – кричали мальчишки, – вот ему и пришлось уйти из племени и перебиваться, как может!»

Семилетний Торак страшно разозлился. Он бы точно побил этих мальчишек, но его окликнул проходивший мимо отец и, отведя в сторонку, сказал, смеясь:

– Не обращай на них внимания, Торак. Они и сами не понимают, что говорят.

И он был, конечно, прав.

Но был ли он прав насчет медведя?

Впереди за деревьями Торак заметил поляну, залитую солнечным светом, вышел на нее и замер, точно налетев на невидимую преграду, ошеломленный жутким запахом разложения.

Медведь уже побывал здесь. И на небольшой поляне царила смерть.

Трупы оленей валялись точно поломанные игрушки. Ни один падальщик не осмелился поживиться этой добычей. Над мертвыми животными даже мух не было видно.

Никогда еще Торак не видел, чтобы такой охотник, как медведь, столь безжалостно обошелся со своей добычей. Нормальный медведь сперва сдирает со своей жертвы шкуру, потом пожирает внутренности и заднюю часть туши, а остальное прячет про запас, и у него не пропадает даром ни кусочка. Но этот зверь убивал не потому, что хотел есть: он едва ли хоть раз куснул каждую тушу. Нет, он убивал, потому что ему нравилось убивать.

У ног Торака лежал мертвый олененок; с маленьких копытцев еще не успела осыпаться высохшая речная глина – видно, перед смертью он подходил к ручью напиться. У Торака тошнота подступила к горлу. Что же это за тварь, если просто так вырезано целое стадо? Что это за медведь, если он убивает потехи ради?

Торак помнил глаза того медведя – он, правда, видел их лишь мельком, но теперь уже никогда не сможет их позабыть. Никогда прежде ему не доводилось видеть таких глаз. В их глубине светилось одно-единственное чувство: бесконечная злоба. Бесконечная ненависть ко всему живому. На Торака тогда точно глянул обжигающий, смертоносный хаос Иного Мира.

Нет, конечно же, отец был прав. Никакой это не медведь. Это злой дух. И он будет убивать и убивать без конца, пока не умрет и сам Лес.

«Но кто же может сразиться с таким чудовищем?» – думал Торак. То и дело спотыкаясь, он старался уйти подальше от страшной поляны. «Этого медведя никому не одолеть!» – так сказал отец. Неужели это значит, что Лес приговорен? И почему именно он, Торак, должен искать Священную Гору, где обитает Великий Дух? А ведь эту Гору никто и никогда не мог отыскать…

И тут же в ушах его прозвучал голос отца: «Тебе поможет провожатый».

Какой провожатый?

Вскоре Торак снова очутился в густой чаще. Он уже снова бежал.

Бежал, бежал… Бежал, пока ноги не отказались служить ему. И там, у подножия какого-то холма, поросшего густым лесом, он ничком рухнул на землю, совершенно лишившись сил и тяжело дыша.

Немного отдышавшись, Торак ощутил невыносимый голод. Он слишком давно ел в последний раз и слишком долго бежал. И почему же он, глупец, не остановился чуть раньше и не подстрелил какую-нибудь дичь?

И тут вдруг до него донеслись из-за холма какие-то звуки – то ли слабое мяуканье, то ли писк.

Торак прислушался: какой-то маленький звереныш явно звал свою мать.

Сердце Торака радостно забилось. О, Великий Дух, благодарю тебя за эту легкую добычу! При мысли о свежем мясе у Торака сводило кишки, и ему было совершенно безразлично, какой зверь попадется. Он был так голоден, что съел бы даже летучую мышь!

Торак припал к земле и пополз меж берез к вершине холма. Сверху он увидел узкую лощину, по которой бежала маленькая быстрая речушка. Речку он сразу узнал: она называлась Быстрая Вода. Чуть дальше от этих мест, к западу, они с отцом устраивали летом стоянку, заготавливая там лыко для веревок. Но сейчас знакомые места показались Тораку совсем чужими. И он не сразу понял почему.

За день до этого с гор в лощину обрушился поток воды, все смывая на своем пути. Теперь вода уже схлынула, оставив после себя вырванные с корнем кустарники и поваленные деревца, опутанные мокрой травой. Поток разрушил также волчье логово, находившееся на противоположном конце лощины. Там, возле огромного красного валуна, валялись тела двух взрослых волков. Утонувшие волки стали бурыми от воды и грязи и издали напоминали спящего зубра. Рядом в глубокой луже плавали тела трех волчат.

А возле лужи сидел четвертый волчонок и весь дрожал.

Волчонку, похоже, не исполнилось еще и трех месяцев; он был тощенький, мокрый и тихонько жаловался самому себе, слабо повизгивая.

Торак вздрогнул. Эти тихие жалобные звуки вдруг вызвали в его душе удивительные воспоминания: жаркая черная шерсть; теплая тьма; густое жирное молоко; мать, тщательно вылизывающая его… а чьи-то крохотные коготки царапают его, и чьи-то маленькие мокрые носы тычутся в лицо, и пушистые малыши карабкаются на него, нового и самого младшего члена волчьей семьи…

Это видение было точно яркая вспышка молнии. Но что оно означало?

Мальчик крепче сжал рукоять отцовского ножа.

«Неважно, что означает это видение, – сказал он себе. – Видения не помогут тебе выжить. Если сейчас ты не убьешь и не съешь этого волчонка, завтра у тебя уже не хватит сил охотиться. К тому же закон разрешает убивать даже тотемное животное, чтобы спасти себя от голодной смерти. И тебе это прекрасно известно».

Волчонок поднял голову и растерянно взвыл.

Торак прислушался – и понял, что хотел сказать ему этот малыш!

Он даже представить себе не мог, что способен понимать волчий язык, но оказалось, что память хранит смысл и значение этих пронзительных протяжных звуков. Он вспомнил то, что когда-то

знал.

Но откуда? Нет, это невозможно!

Ему стало не по себе, он весь дрожал, слушая вой детеныша. Эти жалобные звуки проникали ему прямо в сердце.

«Почему вы больше со мной не играете? – спрашивал волчонок у своих мертвых родителей и братьев. – Чем я провинился?»

Он все плакал и плакал, а Торак слушал его плач, и что-то пробуждалось в его душе. Вдруг его горло странным образом напряглось, и где-то глубоко в груди зародился ответный клич. Он с трудом подавил желание откинуть голову назад и тоже завыть.

«Что же это со мной?» – думал Торак. Он больше не ощущал себя мальчишкой, человеком из племени Волка – точнее, он, оставаясь человеком, ощущал себя и кем-то еще: волком.

Торак почувствовал на лице прохладное дыхание ветерка.

И в то же мгновение волчонок перестал выть, резко обернулся и посмотрел в его сторону. Глазенки малыша были еще совершенно бессмысленными, но настороженные ушки стояли торчком, и он тянул носом, явно почуяв человека.

Торак еще некоторое время смотрел на маленького встревоженного волчонка, а потом, скрепя сердце, решительно сжал рукоять ножа и двинулся вниз по склону холма.

Глава 3

Волчонок совершенно не понимал, что происходит.

Он обследовал холм чуть выше их Логова, когда пришла эта Быстрая Вода. Вода нахлынула с ревом и унеслась прочь, и вот теперь его мать, отец и братья лежали в грязи и не обращали на него никакого внимания!

Задолго до рассвета он стал будить их, толкать носом, покусывать за хвост, но они все равно не шевелились. И не издавали ни звука. И пахли они как-то странно: как добыча, но не та, что убегает, а та, которая уже не дышит и которую полагается съесть.

Волчонок промок, замерз и очень хотел есть. Много раз он принимался лизать морду матери, прося ее: пожалуйста, отрыгни мне немножко еды, но мать не обращала на него никакого внимания. Ну что, что он снова сделал не так?

Он знал, что родители считают его самым несносным щенком в выводке. Ему вечно попадало, но он ничего не мог с собой поделать. Ему ужасно нравилось пробовать все новое. А теперь даже казалось, что родители чуточку несправедливы к нему: вот он сидит перед логовом, как примерный детеныш, и никто этого даже не замечает!

Мягко ступая широкими лапками, волчонок подбежал к луже, где плавали его братья, и лизнул стоячую воду. Вкус у воды был противный.

Он съел немножко травы и парочку пауков.

Потом задумался: что же делать дальше?

Понемногу ему становилось страшно. И он, закинув голову назад, завыл. Это немного развеселило его: он вспомнил о тех счастливых минутах, когда они так хорошо выли все вместе, всей стаей.

Но на середине своей замечательной песни он вдруг умолк, почуяв чужого волка.

Волчонок так резко обернулся, что чуть не упал – его уже шатало от голода. Поставив уши торчком, он потянул носом воздух. Да, это волк! Было слышно, как этот волк шумно спускается по склону холма с той стороны, откуда пришла Быстрая Вода. Волчонок чуял, что это именно волк, а не волчица, но еще не совсем взрослый, волк-подросток, и не из их стаи.

Но какой-то очень странный. Пахнет вроде бы волком, но и неволком тоже: еще и северным оленем, и благородным оленем, и бобром, и свежей кровью, и… чем-то еще, но этого запаха волчонок пока не знал.

Очень, очень странно. Если только… если только этот неволк – на самом деле настоящий волк и просто съел сразу очень много всякой добычи и теперь, конечно же, даст поесть и ему, малышу!

Дрожа от нетерпения, волчонок вилял хвостиком и повизгивал.

И тут странный волк вдруг остановился, а потом снова пошел к нему навстречу. Волчонок видел пока не слишком хорошо – зрение его еще не успело стать столь же острым, как нюх и слух, но, увидев, как незнакомец с плеском перебирается через Быструю Воду, он понял, что это действительно

очень странный

волк.

Волк шел на задних лапах. И черная шерсть у него на голове была такой длинной, что падала на плечи. Но самое удивительное – у него не было хвоста!

И все же голос у него был как у волка. Он тихо и дружелюбно проворчал с подвывом примерно следующее: «Не бойся, я – друг». Это обнадеживало, хотя самые высокие ноты этому волку явно не давались.

Но что-то в нем было не так! Даже его дружелюбное ворчание не могло скрыть затаенную напряженность. И казалось, что, хоть этот странный волк и улыбается, на самом деле улыбаться ему совсем не хочется.

Радостные приветствия волчонка сменились растерянным хныканьем:

«Ты что же, охотишься на меня? Но почему?»

«Нет, нет», – услышал он в ответ все то же дружелюбное ворчание.

А потом странный волк вдруг перестал разговаривать с ним по-волчьи и молча двинулся прямо на него.

Волчонок, слишком ослабевший, чтобы убежать, испуганно попятился.

Странный волк прыгнул, схватил его за шкирку и поднял высоко над землей.

Вися в воздухе, волчонок все же слабо и заискивающе повилял хвостиком.

А странный волк вдруг замахнулся своей второй передней лапой и больно кольнул волчонка в живот огромным и блестящим холодным когтем.

Волчонок пискнул, оскалился от ужаса и испуганно поджал хвост.

Но и странный волк, казалось, тоже испугался. Его передние лапы задрожали; он тяжело дышал и скалил зубы. И волчонок почуял, что и этого волка одолевают одиночество, нерешительность и боль.

Внезапно он судорожно вздохнул и резко отнял свой большой коготь от живота волчонка. А потом плюхнулся прямо в грязь и прижал малыша к груди.

Волчонок тут же позабыл о своих страхах. Под странной, лишенной шерсти шкурой, пахнувшей больше неволком, чем волком, он слышал знакомый успокоительный стук – точно такой же, какой доносился из груди отца, когда волчонок забирался на него, намереваясь соснуть.

Волчонок выскользнул из объятий странного волка, встал на задние лапы, положив передние ему на грудь, и принялся вылизывать его морду.

Странный волк сердито оттолкнул волчонка и упал на спину. Но волчонок не испугался, а сел рядышком и стал на него смотреть.

«Какая все-таки у него странная плоская морда! – думал волчонок. – И совсем без шерсти! И губы не черные, как полагается, а какие-то бледные; и уши тоже бледные и совсем не двигаются. Зато глаза серебристо-серые, полные света: глаза настоящего волка».

Волчонок впервые с тех пор, как пришла Быстрая Вода, почувствовал себя значительно лучше. Он нашел себе нового брата.

Торак был страшно зол на самого себя. Ну почему он не убил этого волчонка? Что он теперь будет есть?

Волчонок слегка подтолкнул его носом в бок, и он даже вскрикнул от боли в израненных ребрах.

– Убирайся! – заорал Торак и ногой отпихнул волчонка. – Ты мне не нужен! Понял? Какой мне от тебя прок? Уходи!

Он и не подумал говорить это по-волчьи; он уже догадался, что как следует говорить на этом языке не умеет и знает лишь несколько самых простых движений да кое-какие интонации. Однако волчонок отлично его понял. Он отбежал в сторону, потом снова сел и с надеждой посмотрел на него, метя по земле хвостом.

Торак поднялся, и от голода все так и поплыло у него перед глазами. Если в самое ближайшее время он не найдет никакой пищи, ему конец.

Он порыскал было по берегу реки, но там были только волчьи трупы, и они уже так сильно воняли, что даже думать о них было противно. Торака охватило отчаяние. Солнце уже садилось. Как же поступить? Устроиться на ночлег прямо здесь? А если медведь? Что, если тот медведь, покончив с отцом, теперь придет за ним?

Почувствовав болезненный укол в сердце, он велел себе: «Не смей думать об отце! Думай о том, как быть дальше. Если бы медведь вздумал преследовать тебя, он давно уже был бы здесь. Так что, возможно, здесь тебе ничто не угрожает. По крайней мере, до завтрашнего утра».

Туши волков были слишком тяжелы, чтобы Торак мог оттащить их подальше, и он решил устроиться чуть выше по течению реки. Но сперва решил попробовать мясо одного из мертвых волков для наживки – вдруг в ловушку кто-нибудь попадется?

Поставить ловушку оказалось не так-то просто: нужно было подпереть палкой большой плоский камень, а вторую палку укрепить так, чтобы она сработала как спусковой механизм. Если ему повезет, ночью сюда может прийти лисица, привлеченная запахом падали, и когда она попробует стащить мясо, ее пришибет камнем. Лисье мясо – еда, правда, так себе, но это все же лучше, чем ничего.

Торак как раз закончил устанавливать ловушку, когда к нему подбежал волчонок и принялся с любопытством обнюхивать устройство. Торак схватил его за мордочку и несколько раз ткнул волчонка носом в землю, приговаривая:

– Нельзя! Никогда не подходи к этому!

Волчонок отряхнулся и с обиженным видом отошел в сторону.

«Ну и пусть обижается, – подумал Торак. – Обида все-таки лучше, чем смерть».

Он понимал, что был несправедлив: для начала, конечно, следовало рычанием предупредить малыша, чтобы тот держался от ловушки подальше, а носом в землю тыкать надо, только если он не послушается. Но Торак слишком устал, чтобы тревожиться о таких пустяках.

Да и с какой стати он вообще должен предупреждать этого волчонка? Неужели он станет переживать, если волчонок попадется ночью в ловушку и камень размозжит ему голову? И какая разница, умеет он, Торак, говорить по-волчьи или не умеет? А если даже и умеет, то какая ему от этого польза?

Он встал, чувствуя, что ноги прямо-таки подгибаются от слабости. «Забудь ты об этом волчонке! Лучше найди, что съесть!» – внушал он себе.

Торак с трудом поднялся по склону холма чуть выше большого красного валуна и стал искать там морошку. И только тогда сообразил, что морошка растет на пустошах и болотах, а не в березовой роще, да еще и на холме. Впрочем, сейчас все равно было уже слишком поздно для морошки.

Зато он заметил, что в нескольких местах земля под деревьями прямо-таки покрыта глухариным пометом, и поставил в этих местах несколько силков, наскоро сплетенных из травы: две штуки почти на земле и две на одной из нижних ветвей – на таких ветвях глухари любят сидеть. Он постарался как можно лучше замаскировать свои силки листьями и травой, чтобы птицы их не заметили, и снова вернулся к реке.

К сожалению, руки у него слишком дрожали, чтобы пытаться ловить рыбу с помощью остроги. Торак решил просто закинуть в реку несколько лесок с привязанными к ним крючками из шипов ежевики и камешками в качестве грузил, а потом двинулся вдоль берега вверх по течению, надеясь найти хоть какие-нибудь ягоды или коренья. Какое-то время волчонок следовал за ним, потом сел и стал жалобно пищать, прося его вернуться. Малыш явно не хотел покидать свою стаю.

«Вот и хорошо, – подумал Торак. – Сиди лучше тут. Я совсем не хочу, чтобы ты таскался за мной по пятам».

Пока он искал пропитание, солнце почти совсем село. Воздух стал холодным. На куртке мелкими блестящими капельками выступило дыхание Леса. На минуту Тораку пришла в голову не слишком отчетливая мысль о том, что следовало бы построить какое-то убежище на ночь, а не искать ягоды, но он эту мысль прогнал.

Наконец Тораку удалось найти горстку ягод вороники, и он проглотил их одним глотком. Потом собрал немного перезрелых ягод ежевики, отыскал под камнями несколько улиток, а под деревьями – выводок желтоватых поддубовиков; грибы, правда, оказались немного червивыми, но не слишком.

Уже почти в сумерках ему повезло: отыскал ростки земляных каштанов. Острой палкой он принялся осторожно рыхлить землю вокруг стеблей, добираясь до небольших клубеньков. Откопав первый, он тут же сунул его в рот: вкус был восхитительный, сладкий, похожий на вкус лесного ореха, но этого клубня ему хватило едва на один глоток. Он снова принялся копать землю и отыскал еще четыре клубенька – два съел, а два отложил на потом.

Теперь, когда в желудке уже не было так пусто, силы стали понемногу к нему возвращаться, но мысли по-прежнему путались. «Что же мне все-таки делать дальше? – тщетно пытался решить он. – И почему мне так трудно думать?»

Убежище. Вот что нужно. И костер. А потом – поспать.

Волчонок ждал его на поляне. Дрожа и повизгивая от радости, он бросился к нему с широкой волчьей улыбкой, то есть не просто сморщил и приподнял над зубами верхнюю губу, а улыбался, казалось, всем телом. Он прижал ушки, склонил набок голову, что было сил махал хвостом, переступал передними лапками, даже подпрыгнул и перевернулся в воздухе.

У Торака от всех этих выкрутасов замелькало в глазах, и он отвернулся. А кроме того, ему нужно было построить хоть какое-то убежище.

Он огляделся в поисках валежника, но все сухие ветви унесло потоком. Торак даже выругался: теперь придется срубить несколько молодых побегов, если, конечно, сил хватит.

Вытащив из-за пояса топор, он подошел к молодым березкам и взялся за самую тонкую. Скороговоркой пробормотав предупреждение духу дерева и посоветовав ему как можно скорее отыскать себе другое жилище, он принялся рубить березку.

Казалось, он попал в какой-то бесконечный темный туннель, которому не будет конца. Казалось, он всю жизнь только тем и занимается, что рубит деревья и обрубает с них сучья. Казалось, сил не хватает даже, чтобы держать в руках топор. Торак с ужасом видел, что срубил всего лишь две тощенькие березки и еще какую-то совсем уж жалкую елку.

Но этим пришлось и ограничиться.

Он кое-как скрепил стволы березок расщепленным еловым корнем, создав некое подобие основы для низенького шалаша, и набросал сверху еловых ветвей, а из нескольких еловых лап устроил себе подстилку.

Получилось плоховато, но он решил, что сойдет. У него уже не было сил делать шалашу вторую крышу из веток лиственных пород на случай дождя. Если все-таки пойдет дождь, ему придется надеяться только на свой спальный мешок и молить духа реки не посылать нового наводнения: оказалось, что шалаш Торак построил чересчур близко к реке.

Сунув в рот еще один земляной каштан, он осмотрел полянку в поисках топлива для костра. Однако не успел он проглотить разжеванный клубень, как желудок свело судорогой, и его стошнило.

Волчонок, взвизгнув от восторга, тут же проглотил исторгнутый Тораком комок пищи.

«Почему это меня вдруг вырвало? – удивился Торак. – Неужели я съел плохой гриб?»

Нет, ничего похожего на отравление грибами он не чувствовал. Это явно было что-то другое. Он весь взмок, его бил озноб, и тошнота все не проходила, хотя в желудке у него теперь опять было совсем пусто.

И вдруг в душу ему закралось ужасное подозрение. Он снял повязку с раненой руки, и смертельный страх холодными пальцами пополз по спине. Рана сильно распухла; вокруг нее все было ярко-красным, и пахло от нее плохо. И даже на расстоянии чувствовался исходящий от нее жар. Он слегка коснулся руки, и его прямо-таки обожгло болью.

Рыдание вырвалось у него из груди. Он был измучен, голоден, испуган, и ему отчаянно необходимо было присутствие отца. Ведь теперь у него появился новый страшный враг: лихорадка.

Глава 4

Тораку просто необходимо было разжечь костер. Иначе ему ни за что не победить в сражении с лихорадкой, а ведь на кон поставлена сама его жизнь.

Он вынул трутницу, но руки тряслись, он то и дело ронял кремни и никак не мог высечь искру. Он чуть ли не рычал от огорчения, когда ему наконец удалось все-таки поджечь крошечную горстку припасенного трута из бересты.

Когда костер разгорелся как следует, Торака охватил такой озноб, что жара огня он почти не чувствовал. И звуки вокруг стали вдруг какими-то неестественно громкими: журчание речки, уханье совы, голодное повизгивание этого надоедливого волчонка. Интересно, почему он никак не уходит? Оставил бы наконец его в покое!

Спотыкаясь, Торак побрел к реке: ему хотелось пить. К счастью, он вовремя вспомнил предостережение отца: никогда не наклоняйся над водой слишком низко! А когда болен, никогда не смотри на отражение в воде своей телесной души. Если ты его увидишь, у тебя так сильно закружится голова, что ты непременно упадешь в воду и утонешь.

Он вволю напился, не открывая глаз, с трудом поднялся и потащился назад, к своему убежищу. Он прямо-таки падал от усталости, но понимал: прежде чем ложиться спать, нужно посмотреть, что там с рукой, иначе вряд ли он доживет до утра.

Из мешочка с целебными травами и кореньями Торак извлек кусочек сухой ивовой коры и старательно его разжевал, давясь горьким соком. Получившуюся кашицу размазал по ране и снова уложил руку в берестяной лубок. Больно было так, что он чуть не потерял сознание. Сил хватило только на то, чтобы сбросить башмаки и заползти в спальный мешок. Волчонок попытался тоже туда забраться, но Торак его прогнал.

И, стуча зубами в ознобе, стал тупо смотреть, как волчонок сперва подбежал к костру, с любопытством глядя на огонь, потом протянул широкую серую лапку, осторожно потрогал пламя и тут же с возмущенным визгом отскочил.

– Ничего, это тебе урок, – пробормотал Торак.

Волчонок с негодованием отряхнулся и ушел куда-то во тьму.

Торак свернулся в клубок, баюкая раненую руку и с горечью думая о том, как отвратительно все складывается.

В Лесу они жили с отцом всегда. Устраивали где-нибудь стоянку, ночевали там одну-две ночи и отправлялись дальше. Торак хорошо знал правила жизни в Лесу. Никогда не скупись, если строишь себе жилище. Никогда не трать больше сил, чем это необходимо, когда добываешь пищу. Никогда не откладывай надолго строительство жилища.

И вот, в первый же день своей самостоятельной жизни он нарушил все правила сразу! Ему стало страшно – это все равно, как если бы он вдруг разучился ходить.

Здоровой рукой Торак коснулся знаков своего племени, вытатуированных на скулах, осторожно провел пальцем по тонким линиям. Татуировку нанес ему отец. Когда Тораку исполнилось семь лет, отец наколол ему на коже рисунок и втер в него сок голубики. «Ты не достоин этих племенных знаков! – ругал себя Торак. – и сам будешь виноват в собственной гибели, глупец!»

И опять ощутил уже знакомый укол в сердце. Еще никогда в жизни он не ночевал в одиночестве. Всегда с отцом. Впервые отец не коснулся его перед сном своей загрубелой, но такой нежной рукой. Впервые он не чувствовал рядом знакомого запаха Леса, оленьей кожи и пота…

Глаза как-то подозрительно щипало. Торак крепко зажмурился и сам не заметил, как соскользнул в болезненный сон.

Он бродил где-то, по колено утопая во мху и пытаясь уйти от медведя. В ушах звучали предсмертные крики отца. Но теперь медведь охотился уже на Торака.

Торак пытался бежать, но лишь глубже проваливался в густой мох. Казалось, этот мох, точно трясина, засасывает его… а отец все кричал…

Медведь был уже рядом; его глаза горели смертоносным огнем – огнем Иного Мира, мира злых духов. Поднявшись на дыбы, он казался невообразимо огромным и грозным. Разверзлась страшная пасть, и медведь с ненавистью зарычал, обратив морду к луне…

Торак закричал и проснулся.

По Лесу все еще разносилось эхо страшного медвежьего рыка. Значит, это был не сон! Значит, медведь действительно где-то поблизости!

Торак затаил дыхание. Сквозь крышу своего жалкого шалаша он видел голубоватый свет луны и костер, который почти догорел. Сердце бешено стучало в груди.

И снова Лес содрогнулся. Деревья, казалось, застыли и напряженно прислушиваются. Но на этот раз рев доносился издалека; до тех мест, прикинул Торак, наверное, не один день пути. Медленно, осторожно он перевел дыхание.

У входа в шалаш сидел волчонок и смотрел на него. Узкие глаза волчонка светились странным темно-золотистым светом. «Как янтарь», – подумал Торак, вспомнив тот маленький амулет в виде тюленя, который отец носил на шее.

Как ни странно, но при виде этих янтарных глаз он приободрился. По крайней мере, он был в Лесу не один.

Но когда он перестал слышать только стук собственного сердца, лихорадка снова навалилась на него тяжелой волной. Ему казалось, что кожа у него стала ломкой от жара, а череп вот-вот треснет. Торак попытался достать из мешочка еще кусочек ивовой коры, но нечаянно уронил мешочек и не смог отыскать его в темноте. С трудом поднявшись, он оттащил к костру еще одну валежину и снова лег, задыхаясь от слабости.

В ушах по-прежнему звучал жуткий рев. Где же сейчас этот медведь? Откуда он вообще явился в их Лес? И куда направляется? Та поляна с мертвыми оленями значительно севернее ручья, где медведь напал на них и убил отца, но теперь, похоже, зверь ушел дальше на запад. Пойдет ли он в том же направлении? Или, учуяв запах Торака, уже повернул назад? Сколько времени ему нужно, чтобы добраться сюда и найти его – беспомощно валяющегося на земле и совершенно больного?

И вдруг такой знакомый спокойный голос, словно отец снова был рядом с ним, шепнул ему: «Не бойся. Если медведь действительно подойдет близко, волчонок успеет предупредить тебя. Запомни, Торак: нюх у волка такой острый, что он может почуять даже дыхание рыбы. А слышит он так хорошо, что расслышит и движение облаков».

«Да, – подумал Торак, – волчонок предупредит меня. Это все-таки уже кое-что. Я хочу умереть с открытыми глазами и встретить смерть лицом к лицу, как мужчина. Как мой отец».

Где-то очень далеко раздался лай собаки. Не волка – собаки!

Торак нахмурился. Собаки означали присутствие людей, а в этой части Леса никаких людей быть не должно.

Ведь не должно, правда?

И тут он снова провалился во тьму – прямо к медведю в когти.

Глава 5

Близилась ночь, когда Торак наконец проснулся. Он проспал почти целые сутки.

Его одолевала страшная слабость, и ужасно хотелось пить. Зато раненая рука стала гораздо холоднее и уже не так сильно болела. Жар тоже спал.

Но волчонок исчез.

Торак с изумлением заметил, что ему это небезразлично, что он, пожалуй, даже беспокоится, не случилось ли с волчонком чего. «Да ладно, – решил он. – Что мне какой-то волчонок!»

Пошатываясь, он добрел до реки и напился, потом снова раздул костер и подбросил в него топлива. На это он потратил все свои силы, так что пришлось передохнуть и съесть последний земляной каштан, закусив его горсткой щавеля. Щавель был жесткий и очень кислый, но Торак почувствовал, что сил у него прибавилось.

А волчонок все не появлялся.

Торак подумал даже, не позвать ли звереныша волчьим воем. Но ведь если он откликнется и придет, то, конечно же, сразу попросит есть. И, кроме того, вой может привлечь внимание медведя. Так что выть Торак е стал, а натянул башмаки и пошел проверить свои ловушки.

Закинутые им лески с крючками были пусты; лишь на одном крючке болтался начисто обглоданный скелет маленького окуня. А вот с силками Тораку повезло больше: в один из них попался небольшой глухарь, который еще слабо трепыхался. Мясо!

Бормоча слова благодарности духу несчастного глухаря, Торак свернул птице шею, выпотрошил ее и мгновенно проглотил еще теплую печенку. Печенка оказалась довольно противной, горькой и скользкой, но он слишком изголодался, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Почувствовав себя несколько увереннее, он привязал глухаря к поясу и пошел проверить ловушку из палок и камня.

Он испытал неожиданное облегчение, когда увидел волчонка. В ловушку тот не попался, а сидел возле мертвой матери, время от времени трогая ее лапкой. При виде Торака волчонок бросился к нему, оглядываясь на мертвую волчицу и возмущенно повизгивая. Он хотел, чтобы Торак объяснил ему, в чем дело.

Торак вздохнул. Разве он может объяснить, отчего приходит смерть, если и сам этого не понимает?

– Ну, пошли, – сказал он, не подумав, что говорит не по-волчьи.

Волчонок насторожил уши, пытаясь понять.

– Тут нам делать нечего, – нетерпеливо прибавил Торак. – Пошли.

Вернувшись к шалашу, он ощипал глухаря, надел его на палку и пристроил над костром. Волчонок то и дело пытался его достать.

Наконец Тораку это надоело; он ткнул волчонка носом в землю и прорычал:

«Не смей! Это мое!»

Волчонок покорно лег возле него, слегка повиливая хвостом, а когда Торак отпустил его морду, перевернулся на спину, показывая свое светлое пушистое брюхо и заискивающе улыбаясь – словно просил прощения. Потом он отполз на безопасное расстояние, из вежливости пригибая голову к земле и все еще виляя хвостом.

Торак кивнул: он был удовлетворен преподанным уроком. Этот волчонок должен усвоить: вожак в стае – он, Торак, иначе в будущем не оберешься неприятностей.

«В каком еще будущем?» – вдруг сердито нахмурился он. В его будущем никакого волчонка быть не должно!

Но запах жарящегося мяса отогнал прочь все мысли. В костер с шипением капал жир. Торак сглотнул слюну. Он быстро оторвал глухариную ножку, сунул ее в развилку березы в качестве подношения хранителю своего племени и принялся за еду.

Вкуснее он ничего в жизни не пробовал. Он тщательно разжевывал каждый кусочек мяса, обсасывал каждую косточку, хрустел поджаристой корочкой. И старался не смотреть в ту сторону, откуда за каждым кусочком, исчезавшим у него во рту, следили два больших янтарных глаза.

Наевшись, Торак вытер рот тыльной стороной ладони. Волчонок по-прежнему не сводил с него глаз.

Торак тяжело вздохнул и буркнул:

– Ну ладно, ладно.

Оторвав вторую глухариную ногу, он швырнул ее волчонку.

Ножка исчезла в зубастой пасти в мгновение ока, и волчонок снова с надеждой посмотрел на Торака.

– Больше у меня нет, – сказал тот.

Волчонок нетерпеливо взвизгнул и уставился на кости, которые Торак держал в руках.

Кости были почти дочиста обглоданы, но из них еще вполне можно было сделать, например, иглы для шитья или рыболовные крючки; из них можно было бы даже сварить похлебку, хотя у него ведь все равно нет посуды для варки…

Чувствуя, что это ему еще, возможно, аукнется, Торак отломил половину обглоданного птичьего скелета и кинул волчонку.

Тот быстро раздробил косточки своими мощными челюстями, проглотил их и, свернувшись клубком, тут же уснул, превратившись в уютный посапывающий комок теплой серой шерсти.

Тораку тоже очень хотелось спать, но он понимал, что этого делать нельзя. Когда спустилась ночь, принеся с собой холод, он сидел, глядя в огонь. Теперь, когда ему удалось сбить жар и хорошенько поесть, наконец-то можно было как следует раскинуть мозгами.

Перед глазами у него стояла поляна с мертвыми оленями и страшные глаза медведя, одержимого злым духом. Да, отец так и сказал: «В этого медведя вселился какой-то злой дух из Иного Мира; из-за него этот зверь стал таким злобным».

Но что это такое – злой дух?

Этого Торак не знал. Он довольно много знал об охотниках и дичи: о рысях и росомахах, о зубрах и об оленях, но с другими обитателями Леса был почти не знаком.

Он знал только, что хранители разных племен стерегут людские стоянки, а души людей, утратившие свое тело, обречены стонать ненастными ночами среди ветвей и вечно искать свое племя, с которым расстались навсегда. Он знал, что злые духи ненавидят все живое и порой, когда им удается вырваться из Иного Мира и подняться над землею, они приносят в мир живых всякие беды и болезни. Он знал, что Тайный Народ живет внутри скал и рек точно так же, как племена людей – в своих жилищах, и что представители Тайного Народа кажутся прекрасными, пока не повернутся к тебе спиной, и тогда становится видно, что внутри они полые, точно ствол гнилого дерева.

Что же касается Великого Духа, правящего всем миром, который посылает и дождь, и снег, и добычу, то о нем Торак знал меньше всего. А до сих пор он даже и не думал о нем. Он казался ему слишком далеким, этот невероятно могущественный Дух, которого никто никогда не видел, но который, говорят, летом появляется порой в обличье человека с оленьими рогами, а зимой – в обличье женщины, у которой вместо волос на голове растут голые красные ивовые ветки. Короче, Великий Всемирный Дух принадлежал к тем вещам, в которых Торак совершенно не разбирался.

Он уронил голову на колени, вспоминая о клятве, данной отцу; тяжесть этого обещания давила на него тяжким бременем.

Спавший поодаль волчонок вдруг вскочил, негромко и напряженно ворча.

Торак тоже вскочил.

Взгляд волчонка был устремлен куда-то во тьму, уши стояли торчком, шерсть на загривке вздыбилась. Потом он умолк, прыгнул в сторону Леса и исчез.

Торак замер, сжимая в руке отцовский нож. Он чувствовал, что деревья вокруг с интересом наблюдают за ним. Было слышно, как они перешептываются.

Где-то неподалеку запела свою жалобную вечернюю песню малиновка. Из темноты вновь вынырнул волчонок – шерсть на загривке улеглась, морда спокойная, улыбчивая.

Торак чуть ослабил хватку на рукояти ножа. Что бы там ни было, оно либо ушло, либо более не представляет для них угрозы. Если бы это был медведь, малиновка, конечно, молчала бы. Уж это-то Торак знал отлично.

Почувствовав некоторое облегчение, он снова сел.

«Ты должен отыскать Священную Гору до следующего полнолуния», – сказал он себе. Так велел отец. «Ты же знаешь: ночи, когда красный глаз бывает в зените, страшнее всего… – говорил он. – Тогда злые духи обретают наибольшую силу».

«Да, это я действительно знаю, – подумал Торак. – я знаю о красном глазе. Я его видел».

Каждую осень Великий Зубр – самый могущественный из духов Иного Мира – выходит в наш мир и поднимается в ночное небо. Сперва голова его опущена, он роет копытом землю, и мы можем разглядеть лишь звездное сияние его плеча. Но с приходом зимы Великий Зубр поднимает голову, становится все сильнее, и тогда уже можно увидеть его сверкающие рога и налитый кровью красный глаз.

А в месяц Красной Ивы он становится совсем огромным, и к этому времени зло обретает наибольшую силу. Именно тогда в наш мир устремляются злые духи. Именно тогда тот медведь и станет неуязвимым.

Сквозь ветви деревьев на Торака холодно смотрели мерцающие звезды. У восточного края неба, прямо над далеким черным массивом Высоких Гор, виднелось отливающее серебром плечо Великого Зубра.

Теперь подходил к концу месяц Ревущих Оленей. В следующем месяце, месяце Терна, на небе будет виден и красный глаз; с этого времени сила медведя начнет неумолимо расти. А к концу месяца Красной Ивы он будет сильнее всего…

«Ступай на север, – велел Тораку отец. – Идти придется много дней».

Тораку совсем не хотелось идти на север. Это означало, что придется покинуть знакомую часть Леса, пересечь границы неизведанных краев. И все же… отец верил, что Торак хотя бы попытается использовать эту последнюю возможность спасти Лес и все живое в нем, иначе не заставил бы его дать клятву.

Торак палкой помешал угли в костре.

Он знал, что Высокие Горы находятся далеко на востоке, за Темной Чащей; что они огромной дугой протянулись с севера на юг, возвышаясь над краем Леса точно хребет гигантского кита. Говорят, что Великий Дух обитает на самой северной из этих вершин, в самом конце хребта. Но никто никогда к той вершине даже не приближался: Великий Дух не любит, когда вторгаются в его владения, и всегда заставляет незваных гостей отступить, насылая на них снежные бури, камнепады и лавины.

Убегая от медведя, Торак тоже двигался на север, но пока что ему было ясно одно: он всего лишь находится на одной прямой с южной оконечностью Высоких Гор, до которых отсюда отнюдь не близко. И как ему преодолеть такой дальний путь в одиночку, он понятия не имел. Он все еще чувствовал слабость после приступа лихорадки и пока был явно не готов пускаться в подобное путешествие.

«Ну, так и подожди немного, – сказал он себе. – Не совершай во второй раз ту же ошибку: не расходуй силы зря из-за того, что по собственной глупости впал в панику. Спокойно проживи здесь день или два. Наберись сил, а уж потом выходи в путь».

Приняв решение, Торак почувствовал себя несколько увереннее. Он еще подбросил топлива в костер и, к своему удивлению, заметил, что волчонок наблюдает за ним спокойными и совсем не детскими глазами. Глазами взрослого волка.

И снова Торак словно услышал голос отца: «Глаза волка не похожи на глаза других зверей; скорее они похожи на человеческие. Волки – наши ближайшие братья, Торак, это заметно и по их глазам, только у них глаза золотистые, а у нас – серые. Но волки этого не видят, потому что их мир не имеет красок. Там все серебристо-серое».

Торак тогда спросил у отца, откуда ему это известно, но отец только улыбнулся и, покачав головой, пообещал все объяснить, когда Торак станет постарше. Вообще он очень многое собирался объяснить ему впоследствии, да только теперь…

Торак нахмурился и потер лицо руками.

Волчонок по-прежнему не сводил с него глаз.

В нем уже появилось что-то от красоты взрослого волка: узкая светло-серая морда, стоячие серебристые уши с черными кончиками, изящный черный ободок вокруг больших прекрасных глаз…

Да, глаза у него действительно были прекрасные – ясные, как солнечный зайчик в воде родника…

И вдруг у Торака возникло странное чувство, будто волчонок знает, о чем он, Торак, думает!

«Более всех прочих лесных охотников, – вновь услышал он тихий голос отца, – волки похожи на нас. Они тоже охотятся стаей. Они тоже любят поговорить и поиграть друг с другом. Они преданно любят своих подруг и детей. И каждый волк изо всех сил трудится во благо своей стаи».

От волнения Торак сел прямо, готовый в любую минуту вскочить. Интересно, что отец пытался сказать ему?

«Тебе поможет… провожатый».

Неужели этот волчонок и есть тот самый провожатый?

Торак решил это проверить. Он откашлялся и встал на четвереньки. Он не знал, как сказать по-волчьи «гора», и решил поступить так: показать это движением головы и попытаться спросить с помощью низкого настойчивого воя и потявкивания, ибо короткий лай – это тоже часть волчьей речи, знает ли волчонок дорогу к Священной Горе.

Волчонок насторожил уши, внимательно посмотрел на Торака и вежливо отвел глаза, ведь если волк, разговаривая с тобой, слишком пристально смотрит тебе в глаза, это означает угрозу. Потом встал, потянулся и лениво вильнул хвостом.

Ни одно из этих движений не свидетельствовало о том, что волчонок понял вопрос Торака. Да и выглядел он опять как самый обыкновенный детеныш.

А что, если он все-таки понял?

Ведь не померещился же Тораку тот его внимательный, «взрослый» взгляд?

Глава 6

Свет уже много раз сменил Тьму с тех пор, как у волчонка появился Большой Бесхвостый Брат.

Сперва Бесхвостый только и делал, что спал, но теперь становился все больше похож на обычного волка. Когда ему было грустно, он молчал. И рычал, когда сердился. А еще он очень любил играть с привязанным к плетеному шнурку кусочком кожи, и, если волчонок бросался на этот клочок кожи, Бесхвостый катался по земле, как-то странно дышал, будто ему не хватало воздуха, и попискивал. «Наверное, – думал волчонок, – это он так веселится».

Иногда Бесхвостый и волчонок вместе выли, изливая в этой песне свою любовь к Лесу. Вой у Бесхвостого был грубоватый, не слишком музыкальный, но полный чувства.

Да и говорил он примерно также: грубо, но выразительно. Хвоста у него не было, так что с его помощью он свои чувства выражать не мог; не умел он также ни ставить уши торчком, ни вздыбливать шерсть на загривке, ни брать особенно высокие ноты волчьей песни. Но в целом понять его речь было можно.

Короче, во многих отношениях он вел себя как самый обыкновенный волк.

И все-таки что-то в нем было не то. Бедняга Бесхвостый почти ничего не чуял да и слышал тоже совсем плохо, а когда приходила Тьма, он очень любил сидеть и смотреть на того Яркого Зверя, Который Больно Кусается. А иногда он СБРАСЫВАЛ задние лапы! И один раз – вот ужас-то! – снял с себя всю шкуру целиком! Но самое странное – он прямо-таки без конца спал! Он, похоже, понятия не имел о том, что волку полагается спать урывками, все время просыпаясь, разминая мускулы и поглядывая по сторонам, чтобы быть готовым к любой неожиданности.

Волчонок пытался научить Большого Бесхвостого просыпаться гораздо чаще и будил его, толкая носом и покусывая за уши. Но тот вместо благодарности начинал ужасно злиться. В конце концов волчонок решил оставить его в покое. И в следующий раз, когда Свет в очередной раз сменил Тьму, Бесхвостый, проспав все что можно, встал в исключительно дурном настроении. Ну, а чего же он хотел? Он ведь не позволил своему меньшому брату разбудить его вовремя, верно?

Хотя вот сегодня, например, Бесхвостый проснулся еще до рассвета, и настроение у него было совсем иное. Волчонок отлично чувствовал, как напряжен его Большой Брат.

Он с любопытством смотрел, как Бесхвостый идет по тропе, проложенной волчьей стаей, к Быстрой Воде. Никак на охоту собрался?

Волчонок пошел было за Бесхвостым, но потом, тихонько взвизгнув, попросил его остановиться. Потому что это явно была не охота. И Бесхвостый шел совсем не туда, куда нужно.

Дело даже не в том, что он пошел вдоль Быстрой Воды, которую волчонок теперь ненавидел и боялся больше всего на свете. Нет, он просто выбрал не то направление. Правильным для него было направление в сторону холма и дальше, за него, все дальше и дальше, пока Свет много-много раз не сменит Тьму.

Волчонок не понимал, откуда ему это известно, но он нутром чувствовал, что прав: это было какое-то неуловимое, глубинное чувство, похожее на Зов Логова. Когда волчонок уходил слишком далеко от родного Логова, он всегда чувствовал его тягу. Вот и сейчас возникло нечто подобное, только слабее, словно то, что вызывало эту тягу, находится где-то далеко-далеко.

А Бесхвостый, уйдя вперед, ни о чем даже не подозревал!

Волчонок тихо предупреждающе фыркнул: «Уфф!» – в точности как мать, когда хотела, чтобы они немедленно вернулись к Логову.

Бесхвостый резко обернулся и что-то спросил на своем языке. Звучало это примерно так: «Вчемдел?»

«Уфф!» – снова сердито фыркнул волчонок. И, подбежав к подножию холма, стал смотреть в правильном направлении. «Сюда. Не туда, а сюда!»

Бесхвостый нетерпеливо повторил свой вопрос. И волчонок решил подождать: пусть Большой Брат сам догадается.

И действительно: Бесхвостый постоял, почесал в затылке, еще что-то сказал на своем непонятном языке, потом развернулся и пошел туда, куда указывал волчонок.

Торак внимательно следил за своим Волком.

Уши звереныша были напряжены, черный нос шевелился, как живой. Торак проследил за его взглядом, но ничего не смог разглядеть за спутанными ветками орешника и зарослями кипрея. Однако он знал, что олень там – потому что это знал Волк, а Торак уже научился ему доверять.

Волк глянул на Торака, но лишь мельком; янтарные глаза вежливо скользнули по лицу мальчика, и тут же опять вернулись к созерцанию Леса.

Торак молча отломил верхушку отцветшего кипрея и ногтем большого пальца распотрошил сухие соцветия, выпуская семена на волю. Сразу стало ясно, что ветер по-прежнему дует в их сторону и олень их не учует. Ну и, естественно, Торак, отправляясь на охоту, натер кожу древесной золой.

Он бесшумно извлек из колчана стрелу и вложил ее в лук. Собственно, это был даже не настоящий олень, а всего лишь самец косули, животное небольшое, однако, если его все же удастся убить, для Торака это будет первая в жизни самостоятельная добыча. Ему очень нужна была еда, а дичь, как ни странно, попадалась значительно реже, чем должно было бы быть в это время года.

Волчонок опустил голову и прижался к земле.

Торак тоже.

И оба одновременно поползли вперед.

Этого оленя они выслеживали весь день. Весь день Торак замечал его следы – отломанные или откусанные веточки, отпечатки копыт – и все пытался угадать, что чувствует его жертва, что она сделает в следующий момент.

«Чтобы выследить зверя, – говорил ему отец, – нужно сперва научиться понимать его так, как если бы он был твоим братом. Нужно знать, что он ест и когда какое место выбирает для отдыха; быстро ли передвигается по Лесу». Уроки отца не прошли даром. Торак хорошо умел выслеживать зверя. Он знал, что нужно часто останавливаться и слушать, открывая душу тому, что говорит тебе Лес…

И теперь Торак отлично понимал, что самец косули начинает уставать. Если в начале дня отпечатки его копыт были глубокими и чуть скошенными, как бы вывернутыми наружу, а значит, он все время бежал галопом, то теперь его следы стали менее глубокими и расстояния между ними уменьшились: олень, можно сказать, перешел на шаг.

И почти наверняка страдал от голода и жажды – ведь времени попастись у него не было; и он безопасности ради все время скрывался в густых зарослях, где нет возможности напиться.

Торак огляделся в поисках ручья. К западу сквозь заросли орешника, примерно шагах в тридцати от тропы, он приметил несколько ольховин. Ольха растет только рядом с водой. Значит, именно туда и направляется олень.

Они с волчонком неслышно пробирались сквозь густой подлесок. Вскоре, приложив к уху согнутую ладонь, Торак уловил едва слышное журчание воды.

А Волк вдруг замер: уши торчком, одна передняя лапа приподнята и застыла в воздухе.

Да. Там. За ольховинами. Олень остановился, склонился к воде и пьет.

Торак осторожно прицелился.

Олень резко вскинул голову; с морды у него капала вода.

Торак видел, как он встревожено потянул носом воздух; светлая шерсть у него на загривке встала дыбом. Еще мгновение, и он снова исчезнет в чаще. И Торак выстрелил.

Стрела вонзилась оленю чуть пониже плеча. Он содрогнулся всем телом, колени подогнулись, и он рухнул на землю.

Торак издал торжествующий вопль и ринулся к подстреленному оленю. Волчонок бросился с ним наперегонки и легко его обогнал, но потом замедлил свой бег, давая Тораку возможность с ним поравняться: волчонок учился уважать того, кто был главным в их стае.

Задыхаясь, Торак наконец остановился. Ребра оленя все еще слабо вздымались, но смерть его была уже близка, и три его души готовились покинуть бренное тело.

Торак сглотнул. Теперь он должен был сделать то, что у него на глазах бессчетное множество раз делал его отец. Но для него это будет впервые, и он просто обязан сделать все правильно.

Опустившись возле умирающего животного на колени, он нежно погладил его по горячей, покрытой жесткой шерстью морде. Олень лежал совершенно спокойно.

– Ты здорово сражался, – сказал ему Торак. Голос его звучал неуверенно, словно ему неловко было произносить эти слова. – Ты проявил ум и храбрость, и за весь день почти не останавливался. Обещаю, что ничем не нарушу нашу договоренность с Великим Духом. Прими мое глубочайшее уважение. Иди с миром.

Некоторое время он смотрел, как смертная пелена затягивает большой блестящий глаз оленя.

Потом повернулся к волчонку и, склонив голову набок, весело наморщил нос и оскалил зубы в волчьей улыбке: «Отлично поработал, спасибо тебе!»

Волчонок радостно взвизгнул и прыгнул на Торака, чуть не сбив его с ног. Торак засмеялся и протянул ему горсть черники, достав ее из своего мешочка с припасами. Волк мгновенно проглотил угощение.

Прошло уже семь дней с тех пор, как они ушли от реки, но пока что не встретили ни малейших следов того медведя, не видели даже крошечного клочка бурой шерсти, зацепившегося за ветки. И того рева, от которого, казалось, содрогался весь Лес, они больше не слышали.

И все-таки в Лесу что-то было не так. Это был месяц Ревущих Оленей – в это время у благородных оленей происходят осенние поединки и свадьбы, повсюду слышится их рев и грохот скрещенных в схватке рогов, когда они бьются за олениху. Но вокруг царила тишина. Казалось, Лес постепенно пустеет; зверье словно разбегалось перед лицом невидимой угрозы.

За минувшие семь дней единственными, кого в изобилии встречали Торак и Волк, были птицы и мыши-полевки. А однажды Торак заметил – причем они появились так неожиданно, что у него сердце чуть не остановилось, – целую группу охотников: троих мужчин, двух женщин и собаку. К счастью, им с Волком удалось незамеченными ускользнуть прочь. «Держись от людей подальше, – предупреждал его отец. – Если они узнают, на что ты способен…»

Торак не понимал, что означает это предостережение, но знал, что отец прав. Впрочем, он вырос вдали от людей и не желал иметь с ними ничего общего. Кроме того, теперь у него был Волк. И с каждым днем они с Волком все лучше понимали друг друга.

Торак уже догадался, что язык волков – это сложная совокупность жестов, взглядов, запахов и звуков. Жесты включают в себя движения морды, ушей, лап, хвоста, плеч, шерсти или даже всего тела. Многие из них едва заметны: слабейшее покачивание или подергивание. Большая часть жестов не сопровождается звуками. Теперь Торак понимал довольно много таких жестов, хотя учить их ему не пришлось – скорее, он их постепенно вспоминал; во всяком случае, у него было именно такое ощущение.

И все же была одна вещь, которой, как он знал, он никогда овладеть не сумеет, потому что он – не волк. Он называл это про себя «волчьим чутьем»: дар Волка безошибочно улавливать любые мысли и настроения Торака.

У Волка, впрочем, тоже были свои настроения. Иногда он становился настоящим детенышем со щенячьей любовью к ягодам и полной неспособностью хотя бы минуту посидеть спокойно. Например, в тот раз, когда Торак проводил обряд наречения его именем Волк, он без конца дергался, вскакивал, а потом взял да и слизал весь красный ольховый сок, которым Торак намазал ему лапы. А в иных случаях он действительно был для Торака провожатым: Волк загадочным образом совершенно точно знал, куда им нужно идти. Но если Торак пытался спросить его об этом, он отвечал всего лишь: «Я просто знаю».

А в эти минуты Волк не был провожатым. Он был волчонком. И морда у него вся была перепачкана черникой, и он, повизгивая, просил еще.

Торак засмеялся и оттолкнул его.

– Больше не получишь! Мне дело нужно делать.

Волк отряхнулся, улыбнулся ему и отошел в сторонку, собираясь немного вздремнуть.

Целых два дня у Торака ушло на то, чтобы очистить скелет оленя от мяса. Он ведь дал обещание и обязан сдержать свое слово – ни крошки не должно пропасть зря. Этого требовал старинный договор, заключенный между охотниками и Великим Духом. Если охотник бережно относился к убитому животному, Великий Дух посылал ему новую добычу.

Но до чего же эта работа оказалась тяжелой! Чтобы быстро и правильно освежевать тушу и снять мясо с костей, нужна долгая практика. У Торака далеко не все получалось как надо, но он очень старался.

Сперва он вспорол оленю брюхо и отрезал кусок печени для хранителя племени. Остальную печень он нарезал полосками и положил вялиться. Поколебавшись немного, кинул небольшой кусок Волку, и тот моментально сглотнул подачку.

Затем Торак освежевал тушу, аккуратно и чисто отделив шкуру от мяса с помощью скребка, сделанного из оленьего рога. Шкуру он промыл в воде, посыпал ее толченой дубовой корой, чтобы потом легче было содрать шерсть, и растянул шкуру между двумя молодыми деревцами – повыше и подальше от жадного волчьего языка. Высохшую и распушившуюся шерсть он соскреб, по неумению несколько раз продырявив шкуру, и принялся размягчать кожу, втирая в нее кашицу из оленьих мозгов. Затем он еще раз вымочил кожу в воде, высушил ее и получил вполне приличный материал для плетения веревок и лесок.

Пока шкура сохла, Торак нарезал мясо тонкими полосками и подвесил над костром из березовых дров, дающих много дыма. Когда полоски мяса слегка подвялились, он старательно отбил их двумя камнями, делая как можно тоньше, и скатал их в небольшие, но очень плотные клубки. Мясо было отличное. Одна такая полоска – и можно запросто продержаться полдня.

Внутренности Торак вымыл, вычистил и тоже повесил вялиться над костром. Из желудка выйдет отличный бурдюк для воды; из мочевого пузыря – запасная трутница; в кишках хорошо будет хранить орехи. Легкие достанутся Волку. Большую их часть Торак высушил и отложил на потом – придется сперва самому жевать их во время дневной и вечерней трапезы, а потом выплевывать и отдавать волчонку, ведь волчата едят только отрыгнутую пищу; впрочем, он и сейчас дал волчонку приличный кусок, чтобы тот поиграл с мясом. А поскольку у него не было ни одной посудины для готовки и не в чем было сварить клей, ему пришлось и оленьи копыта отдать в полное распоряжение волчонка, и тот неутомимо грыз их, пока не разгрыз на мелкие кусочки.

Затем Торак промыл длинные спинные жилы, которые отложил в сторонку еще во время разделки туши, хорошенько отбил их камнями, сделав совсем плоскими, а потом принялся расчленять их на отдельные волокна. Эти волокна использовались в качестве ниток для шитья одежды и обуви. Торак высушил их и натер жиром, чтобы они стали эластичнее. Нити, конечно, получились далеко не такими ровными и гладкими, как те, которые делал отец, но Торак решил, что и такие сойдут. Во всяком случае, они были достаточно прочными и уж точно пережили бы любую одежду, которую он решил бы сшить с их помощью.

И наконец он дочиста выскреб рога и самые длинные из костей и связал их в отдельный пучок, намереваясь затем расщепить их и превратить в рыболовные крючки и наконечники для стрел.

Работу Торак закончил только на второй день к вечеру. Он сидел у костра, чувствуя в желудке приятную тяжесть от съеденного мяса и неторопливо вырезая ножом свисток из глухариной косточки. Нужно же было как-то подзывать волчонка, который постоянно убегал слишком далеко, в одиночку шныряя по Лесу. Но волчий вой тут не годился: он был слишком громок. Те охотники, которых видел Торак, вполне возможно, по-прежнему были где-то неподалеку, так что рисковать не хотелось.

Закончив вырезать свисток, он решил его опробовать и был страшно разочарован: из свистка не удавалось извлечь ни звука. Торак выругался. Отец делал для него бесчисленное множество таких свистков, и они всегда издавали чистый свист, очень похожий на птичий. Почему же этот молчит?

В отчаянии Торак решил в последний раз попробовать свистнуть и подул в свисток изо всех сил, но свиста не получилось. Так что он очень удивился, когда Волк вдруг вскочил, точно его ужалил шершень, и вопросительно посмотрел на него.

Торак тоже вопросительно смотрел то на вскочившего волчонка, то на злополучный свисток. А потом снова попытался свистнуть.

И снова звука не последовало. Но на этот раз Волк коротко зарычал, потом заскулил, словно показывая, что ему это не нравится, но он все же не уйдет, чтобы не обидеть Торака.

Торак в порядке извинения ласково почесал волчонка под нижней челюстью. Тот вздохнул и плюхнулся на землю с таким выражением, словно хотел сказать: нечего было и звать, если тебе от меня ничего не нужно!

Заря на следующий день была особенно ясной, и, когда они снова вышли в путь, настроение у Торака было приподнятым.

Прошло уже двенадцать дней с тех пор, как медведь убил его отца. За это время Тораку довелось сразиться с голодом, победить лихорадку, найти Волка и убить свою первую настоящую добычу. Он, правда, совершил и немало ошибок, но все же был жив и здоров.

Иногда Торак думал о том, как отец путешествует по Стране Мертвых – в этой стране сколько хочешь стрел и охота всегда бывает удачной. «В конце концов, – думал Торак, – лук у отца с собой, да и нож мой ему пригодится. И все наши запасы вяленого мяса он тоже с собой прихватил». Эти мысли внушали ему надежду и несколько притупляли боль утраты.

Впрочем, Торак понимал, что до конца эту боль ничто утишить не сможет; она всю жизнь будет тяжелым камнем давить ему на сердце. Но этим утром «камень» утраты не казался ему особенно тяжелым. Он все-таки сумел выжить, и отец вполне мог бы им гордиться.

Торак чувствовал себя почти счастливым, пробираясь сквозь густой подлесок по оленьей тропе, на которой дрожали пятнышки солнечных зайчиков. Над головой весело щебетала пара дроздов. Толстый довольный волчонок старался не отставать от него и бежал рядом, высоко задрав свой пушистый серебристый хвост.

Толстый, счастливый и беззаботный.

Торак успел еще услыхать шелест веток за спиной, и в ту же секунду чья-то огромная рука, схватив его за шиворот, высоко подняла в воздух.

Глава 7

Трое охотников. Три смертоносных кремневых острия, нацеленных на Торака.

Мысли вихрем проносились у него в голове. Он старался почти не дышать. И не мог ни пошевелиться, ни посмотреть, где Волк.

Тот человек, что крепко держал его за шиворот, оказался настоящим великаном. Его спутанная рыжая борода напоминала неопрятное птичье гнездо; одна щека была как бы оттянута книзу уродливым шрамом; похоже, тот, кто оставил ему на память этот шрам, лишил его и одного уха. В свободной руке великан сжимал острый кремневый нож, приставив его прямо к горлу висящего в воздухе Торака.

Рядом с рыжебородым стояли высокий юноша и девочка примерно одних лет с Тораком. У обоих были темно-рыжие волосы и гладкие, какие-то безжалостные лица; и стрелы их с кремневыми наконечники были нацелены Тораку прямо в сердце.

Торак судорожно сглотнул. Он очень надеялся, что выглядит не слишком испуганным, хотя на самом деле ему было очень страшно.

– Отпустите меня, – задыхаясь, попросил он и, качнувшись в сторону великана, попробовал его лягнуть, но промахнулся.

Великан проворчал:

– Ну, вот и наш воришка! – хватая Торака за горло и чуть не задушив его.

– Я не… вор! – закашлялся Торак.

– Нет, вор! – сердито выкрикнула девчонка.

– Но как… я мог… что-то украсть у вас? Я ведь даже не знаю, кто вы такие!

– Он лжет, – холодно сказал юноша.

А девчонка, не обращая на него внимания, продолжала:

– Ты перехватил нашу косулю! – И заметила, обращаясь к рыжебородому великану: – Отпусти его, Ослак, не то удушишь.

Ослак поставил Торака на землю, но держал его по-прежнему крепко и нож от горла тоже не убрал.

А девочка аккуратно сунула стрелу в колчан и закинула лук и колчан за плечо. Зато юноша стрелу убирать и не подумал. Судя по тому, как блестели его глаза, все это доставляло ему удовольствие. И выстрелил бы он, явно не задумываясь.

Торак откашлялся, потер горло и попытался незаметно дотянуться до ножа.

– Не тронь! Лучше я сам его возьму.

Ослак, не ослабляя хватки, свободной рукой ловко снял с мальчика нож и лук и швырнул к ногам девочки. И она, с любопытством осмотрев его нож, спросила:

– А это ты тоже украл?

– Нет! – возмутился Торак. – Это… этот нож принадлежал моему отцу.

Конечно же, они ему не поверили!

Он посмотрел на девочку.

– Ты сказала, что я перехватил вашего оленя. Как это он мог быть вашим?

– Это наша часть Леса, – надменно заявил юноша. Торак был озадачен.

– Как это – «ваша часть Леса»? Лес никому не принадлежит…

– Теперь принадлежит, – презрительно оборвал его юноша. – Это было решено на Совете племен. Потому что… – Он не договорил и нахмурился. – Но это не важно. Гораздо важнее то, что ты перехватил нашу добычу. А по закону за такой поступок полагается смерть. И не притворяйся, будто ты этого не знал.

Торак весь покрылся холодным потом. СМЕРТЬ? Как это? Неужели за какую-то косулю человека могут убить?

Во рту у него так пересохло, что он едва смог пошевелить языком.

– Но если… если это тот самый олень, которого вы преследовали, то возьмите его и отпустите меня. Мясо у меня в заплечной корзине. Съесть я успел совсем немного.

Ослак и девчонка переглянулись, но юноша сурово покачал головой и заявил:

– Все не так просто. Теперь ты – мой пленник. Ослак, свяжи ему руки, и отведем его к Фин-Кединну.

– А где это? – с тревогой спросил Торак.

– Фин-Кединн – это не название места, – усмехнулся Ослак, – а имя человека.

– Да ты хоть что-нибудь знаешь? – фыркнула девчонка.

– Фин-Кединн – мой дядя, – сказал юноша, гордо выпрямившись, – и вождь нашего племени. А мое имя – Хорд, мой отец был братом Фин-Кединна.

– А что это за племя? И куда вы меня ведете?

Но на вопросы Торака никто не ответил, а Ослак так его подтолкнул, что он упал на колени. Пытаясь встать, он оглянулся через плечо и к своему ужасу увидел, что Волк вернулся, явно желая отыскать его, и стоит от них шагах в двадцати, неуверенно поглядывая на незнакомцев и принюхиваясь.

Те пока что волчонка не замечали. А что, если заметят? Возможно, они тоже уважают старинный закон Леса, запрещающий охотнику убивать другого охотника. Но что, если им захочется отогнать Волка прочь? Торак сразу представил себе, как беззащитный волчонок бродит по Лесу и воет от голода…

Чтобы предупредить своего маленького друга и заставить его оставаться на месте, он дернул головой и негромко, но настойчиво сказал: «Уфф!», что по-волчьи означало: «Опасность!»

Ослак от удивления даже споткнулся и чуть не упал на него:

– Что ты сказал?

– Уфф! – громко повторил Торак.

И с отчаянием увидел, что Волк и не думает отступать. Наоборот, прижав уши, он бросился прямо к Тораку…

– А это еще что такое? – пробормотал Ослак.

Не выпуская Торака из своей ручищи, он быстро наклонился и схватил волчонка за шкирку.

Тот извивался и огрызался, но выглядел жалким и маленьким, свисая из огромной красной лапищи Ослака.

– Сейчас же отпусти его! – крикнул Торак, изо всех сил стараясь вырваться. – Отпусти, не то я тебя убью!

Ослак и девчонка так и покатились со смеху.

– Отпусти его! – уже совсем иным тоном взмолился Торак. – Он же тебе ничего не сделал!

– Ладно, отгони его подальше и пошли, – раздраженно приказал Хорд.

– Нет! – что есть силы завопил Торак. – Это мой про… Нет!

Девочка глянула на него с подозрением:

– Твой – кто?

– Ну, просто он мой, – пробормотал Торак.

Он понимал, что не должен никому открывать ни своего намерения отыскать Священную Гору, ни своего умения разговаривать с Волком.

«Держись от людей подальше. Если они узнают, на что ты способен…»

– Пошли, Ренн, – сердито буркнул Хорд. – Мы зря теряем время.

Но Ренн все еще с сомнением разглядывала Торака. Потом повернулась к Ослаку и велела:

– Давай его сюда. – Она сунула волчонка в мешок из оленьей шкуры и крепко затянула горлышко плетеной тесемкой. Закинув за спину извивающийся воющий мешок, она сказала Тораку: – А ты лучше веди себя смирно, не то я возьму да и разобью ему башку о дерево.

Торак метнул на нее гневный взгляд. Вряд ли девчонка проявит такую жестокость, однако ей куда быстрее удалось смирить его, чем Ослаку или Хорду.

Ослак снова с силой подтолкнул его сзади, и они двинулись по протоптанной оленями тропе куда-то на северо-запад.

Вскоре у Торака начали ныть связанные кисти рук. «Ладно, пусть ноют», – думал он злобно. Он был страшно зол на себя. «Всегда сперва посмотри, что у тебя сзади». Отец столько раз повторял это ему! А он не посмотрел. И вот теперь за это расплачивается, а вместе с ним и Волк. Из мешка, висевшего у девчонки за спиной, больше не слышалось ни рычания, ни придушенных воплей. «Неужели он задыхается? А вдруг он уже умер?» – в ужасе подумал Торак.

И стал упрашивать Ренн хоть немного приоткрыть мешок и дать волчонку глотнуть воздуха.

– Не нужно, – заявила она, даже не обернувшись. – я же чувствую, как он там дрыгается.

И Торак, стиснув зубы, пошел дальше, понимая, что просто необходимо поскорее что-то придумать для их спасения.

Ослак неотступно следовал за ним, а Хорд постоянно маячил впереди всех. На вид Хорду было лет девятнадцать. Этот красивый и хорошо сложенный юноша выглядел одновременно и чересчур самоуверенным, и каким-то неспокойным: похоже, ему отчаянно хотелось быть во всем первым, но он – и, видимо, не без оснований – боялся, что всегда и во всем будет в лучшем случае только вторым. Ладно сшитая одежда его отличалась аккуратностью, да и цвета в ней были здорово подобраны: куртка и штаны прошиты жилами, сплетенными в косичку и окрашенными красной краской, а по краю отделаны еще какими-то птичьими перьями с зеленоватыми пятнышками. На груди у Хорда красовалось потрясающее ожерелье из зубов благородного оленя.

Торак был озадачен. Зачем охотнику такая яркая цветная одежда? А это ожерелье еще и брякает при каждом движении, что уж вообще никуда не годится.

Ренн лицом походила на Хорда, и Торак догадался, что они, наверное, брат и сестра, только Ренн года на четыре моложе. На ее светлой коже была отчетливо видна племенная татуировка – по три тонких темно-синих полоски на каждой скуле, – придававшая ее облику несколько излишнюю резкость и вызывавшая недоверие. «Вряд ли, – думал Торак, – я когда-нибудь стану просить ее о помощи».

Куртка и штаны Ренн, сшитые из оленьей шкуры и довольно грязные и потертые, не отличались изысканностью, зато ее лук и колчан со стрелами были просто великолепны; стрелы были искусно оперены перьями совы и летели, видимо, совершенно бесшумно. На большом и указательном пальцах левой руки Ренн носила кожаные перстни-обереги, а на правом запястье еще один оберег – браслет из зеленого полированного сланца. Торак догадался, что такие браслеты носят те, что живут, служа другим, за счет своего умения отлично стрелять из лука. «Так вот в чем дело! – думал он. – Вот почему она, в отличие от Хорда, так скромно одета!»

Но из какого же она племени? Слева к куртке у нее был пришит – как и у Ослака и Хорда – символ их рода: пучок блестящих черных перьев, явно принадлежавших тотему племени. Но кому именно? Лебедю? Орлу? Торак никак не мог угадать.

Они шли все утро, не останавливаясь ни поесть, ни напиться. Они пересекали болотистые долины, сплошь заросшие ольхой и вечно что-то шепчущими осинками, взбирались на холмы, темные от шумливых бессонных сосен. Когда Торак проходил под ними, эти деревья печально вздыхали, словно оплакивая его скорую гибель.

Небо затянули тучи, солнце скрылось, и Торак растерялся, не понимая, в каком направлении они движутся. Наконец им попался холм, подножие которого покрывали многочисленные высокие, по пояс, муравейники. А поскольку муравьи строят свои дома только с южной стороны деревьев, Торак догадался, что идут они примерно на запад.

Через некоторое время они подошли к небольшому ручейку, и Хорд позволил всем напиться, но угрожающе прорычал:

– Мы слишком медленно идем! Нам еще через всю долину топать нужно, пока мы до Извилистой реки доберемся.

Торак насторожился, надеясь, что удастся подслушать что-нибудь полезное…

Но Ренн тут же заметила, что он подслушивает.

– Извилистая река, – медленно пояснила она, разговаривая с ним, как с младенцем, – находится еще дальше к западу, в соседней долине. Там мы осенью всегда устраиваем стоянку. А в двух днях ходьбы отсюда на север раскинулась Широкая Вода, где мы обычно стоим летом. Мы ловим там лосося. Лосось – это рыба такая, если ты не знаешь.

Торак чувствовал, как гневно пылают у него щеки. Что ж, по крайней мере теперь он знал, куда они направляются: на осеннюю стоянку его пленителей. Это плохо. Стоянка – значит, очень много людей и очень мало шансов на спасение.

Они все шли и шли, а солнце спускалось все ниже, и пленители Торака стали вести себя настороженно, часто останавливались, прислушивались, озирались. Он догадывался: они тоже знают о том медведе. Возможно, именно поэтому они и ввели неслыханный обычай заранее «владеть» добычей, которую еще и убить не успели. Видимо, добыча становилась все более редкой, ибо медведь распугал всех зверей. Торак старался не думать о медведе, но это ему удавалось плохо.

Они спустились в большую долину, где росли дубы, ясени и сосны, и вскоре достигли широкой серебристой реки. Это, наверное, и была Извилистая река.

И вдруг Торак почуял запах древесного дыма. Они приближались к стоянке.

Глава 8

Когда они вчетвером перебирались через реку по деревянному мосту, Торак неотрывно смотрел вниз, на скользящие волны, и думал, а не прыгнуть ли в воду. К сожалению, руки у него были связаны, так что он наверняка утонул бы. Да и Волка бросить он никак не мог.

На том берегу они прошли вниз по течению шагов десять, и деревья вдруг расступились, открывая широкую поляну. Торак сразу почуял запах сосновых дров и свежей крови и увидел четыре больших жилища, крытых шкурами северных оленей. Таких домов он никогда раньше не видел. Вокруг было полно людей, но все они были заняты работой и Торака пока что не замечали. А он с какой-то удивительной, порожденной страхом ясностью воспринимал каждую деталь нового для него быта.

На берегу реки двое мужчин свежевали тушу кабана, подвешенную к ветке дерева. Они уже выпотрошили зверя и теперь, убрав ножи в ножны, аккуратно сдирали с него шкуру, чтобы ни в коем случае не повредить ее и не проткнуть. Оба были обнажены по пояс, но в длинных фартуках, сшитых из рыбьих шкурок. Эти люди показались Тораку пугающе могучими; на их мускулистых руках бугрились уродливые зигзагообразные шрамы. С туши кабана медленно сочилась кровь, падая в подставленное корытце из бересты.

На мелководье две девушки в коротких рубахах из оленьей кожи, хихикая, промывали кабаньи внутренности, а рядом трое малышей старательно лепили из мокрого песка куличики и украшали их веточками сикоморы. Две легкие гладкие лодочки, крытые шкурами, лежали на берегу недалеко от воды. Земля вокруг лодок вся блестела от рыбьей чешуи. Две собаки довольно свирепого вида, подвывая, выпрашивали подачку.

В центре поляны возле большого костра из сосновых дров на циновках, сплетенных из ивовых веток, сидели женщины и, тихо переговариваясь, лущили лесные орехи или перебирали и складывали в корзину ягоды можжевельника. Никто из них внешне не походил ни на Хорда, ни на Ренн; Тораку даже на минутку пришло в голову, что брат с сестрой – тоже сироты, как и он.

Чуть в стороне от женщин какая-то старуха изготовляла стрелы: вставляла тонкие, как иглы, осколки кремня в прорезь на древке, а затем прочно закрепляла их с помощью клея из сосновой смолы и пчелиного воска. К куртке ее спереди был прикреплен круглый костяной амулет с вырезанной на нем спиралью, и То-рак догадался, что старуха эта, должно быть, колдунья. Отец много рассказывал ему о колдунах: они умели исцелять болезни, предсказывать, где есть дичь и какая будет погода. Но эта старая женщина выглядела так, словно могла делать и куда более опасные вещи, чем предсказывать погоду.

У костра хорошенькая девушка приглядывала за варевом, готовящимся в обмазанном глиной бурдюке. Пар от варева поднимался такой густой, что у девушки шевелились волосы, когда она палочкой-рогулькой вынимала из костра раскаленные докрасна камни и бросала их в бурдюк. Похлебка распространяла такой аппетитный мясной дух, что у Торака потекли слюнки.

Рядом с девушкой немолодой мужчина, стоя на коленях, надевал на вертел тушки зайцев. У него были такие же темно-рыжие волосы, как и у Хорда, и короткая рыжая бородка, но на этом все его сходство с Хордом и заканчивалось. Лицо мужчины поражало своим спокойствием и силой; Тораку даже показалось, что оно вырезано из песчаника. Он так засмотрелся на его необычное лицо, что даже позабыл о дивном аромате мясной похлебки. И без слов было ясно, что этот человек обладает здесь огромной властью.

Ослак развязал Тораку руки и подтолкнул его к центру поляны. Собаки тут же вскочили и яростно залаяли. Старуха сделала рукой какое-то мимолетное движение, и собаки смолкли, продолжая лишь тихо рычать. Все сразу перестали заниматься своими делами и уставились на Торака. И только тот мужчина у костра продолжал спокойно насаживать зайцев на вертел. Наконец, покончив с этим, он неторопливо вытер руки о землю, поднялся и стал молча ждать, когда Торака подведут к нему поближе.

Хорошенькая девушка, варившая суп, мельком глянула на Хорда и, застенчиво ему улыбнувшись, сказала:

– Мы оставили тебе супу.

И Торак догадался, что она либо его жена, либо хочет стать ею. Ренн обернулась и, округлив глаза, пропела, обращаясь к Хорду:

– О-о-о, Дирати тебе супцу оставила!

«Ну точно, она его сестра», – решил Торак.

Хорд, не обращая внимания ни на ту, ни на другую, сразу подошел к мужчине у костра и быстро рассказал, что произошло. Торак про себя отметил, что, согласно его рассказу, выходило, будто именно Хорд, а вовсе не Ослак поймал «воришку». Но Ослак, похоже, ничуть не возражал; а вот Ренн посмотрела на брата весьма презрительно.

Между тем собаки почуяли Волка. Шерсть у них на загривке встала дыбом, и они стали приближаться к Ренн.

– Назад! – прикрикнула она на них.

Собаки подчинились. А Ренн нырнула в ближайшее жилище и вскоре показалась, держа в руке моток веревки, сплетенной из древесной коры. Она привязала один конец веревки к верхней части мешка, в котором сидел волчонок, а второй перебросила через ветку росшего рядом дуба и подвесила мешок высоко над землей, так что собакам до него теперь было не допрыгнуть.

«И мне тоже!» – с горечью подумал Торак. Теперь, даже если ему и представится возможность убежать, он этого сделать не сможет. Без Волка он ни за что бежать не станет!

Ренн, перехватив его взгляд, сухо усмехнулась.

Он лишь мрачно на нее посмотрел. Душа его была исполнена страха.

Хорд наконец кончил рассказывать. Немолодой мужчина у костра один раз кивнул ему в знак того, что все понял, и жестом велел Ослаку подогнать Торака поближе. Он очень внимательно, не мигая, смотрел на мальчика; глаза у него оказались совершенно голубыми, очень яркими и удивительно живыми для такого каменно-неподвижного лица. Торак чувствовал, что долго его взгляда не выдержит, однако не смотреть в эти глаза оказалось еще труднее.

– Как твое имя? – спросил мужчина, и Торак испугался еще больше: уж больно тихо он это спросил.

Он облизнул губы и ответил:

– Торак. А как твое имя?

Но, похоже, он его уже слышал раньше… Впрочем, Хорд поспешил пояснить ему:

– Это Фин-Кединн. Вождь племени Ворона. А тебе, жалкая тварь, следовало бы научиться почтительно разговаривать с большими людьми.

Фин-Кединн взглядом заставил Хорда умолкнуть и повернулся к Тораку.

– Из какого ты племени?

Торак гордо вскинул голову и ответил:

– Из племени Волка.

– Вот удивительно-то! – насмешливо заметила Ренн, и в толпе кто-то засмеялся.

Но только не Фин-Кединн. Он ни на секунду не сводил с лица Торака своих обжигающих голубых глаз.

– Что ты делаешь в этой части Леса?

– Иду на север, – ответил Торак.

– Я говорил ему, что эта часть Леса теперь принадлежит нам, – быстро вставил Хорд.

– Откуда мне было об этом знать? – пожал плечами Торак. – Я же не был на Совете племен.

– А почему? – тихо спросил Фин-Кединн. Торак не ответил.

Глаза вождя так и впились в него.

– Где остальные члены твоего племени?

– Не знаю, – честно признался Торак. – Я никогда вместе с ними не жил. Я живу… жил… в Лесу вместе с отцом.

– Где же он?

– Умер. Его… убил медведь.

По рядам собравшихся пролетел шепот. Некоторые опасливо поглядывали через плечо, другие касались своего племенного оберега – пучка перьев ворона – или даже делали особое движение рукой, с помощью которого отгоняют зло. Старуха так и буравила Торака острым взглядом.

Но лицо Фин-Кединна осталось по-прежнему спокойным.

– Кто был твой отец? – спросил он.

Торак сглотнул застрявший в горле комок. Он знал – как наверняка знал и Фин-Кединн – что в течение пяти лет со дня смерти человека запрещено произносить его имя вслух. Все это время о покойниках следует упоминать только с помощью имен их родителей. Отец почти ничего не рассказывал Тораку о своей семье, но Торак знал имена его родителей и откуда они родом. Мать отца была из племени Тюленя, а отец – из племени Волка. Торак назвал их обоих.

Всегда труднее всего скрыть, если ты внезапно кого-то узнал. Даже Фин-Кединну это удалось не до конца.

«Он наверняка знал моего отца, – думал Торак. – Раньше. Но откуда? Ведь отец никогда даже не упоминал ни о Фин-Кединне, ни о племени Ворона. Что же все это значит?»

Он смотрел, как Фин-Кединн задумчиво водит пальцем по нижней губе. Было совершенно невозможно понять, был ли отец Торака его лучшим другом или же смертельным врагом.

Наконец Фин-Кединн снова заговорил.

– Разделите имущество мальчишки между всеми, – приказал он и повернулся к Ослаку: – А ты отведи его вниз по течению и убей.

Глава 9

У Торака подкосились ноги.

– Что-о? – задохнулся он. – Но откуда ж мне было знать, что это ваш олень! Как же вы можете считать меня виновным?

– Таков закон, – холодно ответствовал Фин-Кединн.

– Но почему? Почему? Только потому, что ты так сказал?

– Потому что так сказали все племена. Ослак положил тяжелую руку Тораку на плечо:

– Хватит. Идем.

– Нет! – выкрикнул Торак. – Послушайте! Вы говорите, таков закон, но ведь… существует и другой закон, разве я не прав? – Он перевел дыхание. – Испытание боем. Мы… мы сразимся, и тогда…

Он не был уверен, что уже имеет право с кем-то сражаться – отец лишь однажды упомянул о подобных поединках, когда учил его законам лесных племен, – но заметил, что Фин-Кединн с любопытством прищурился.

– Ведь такой закон существует, правда? – продолжал Торак, заставляя себя смотреть вождю племени прямо в глаза. – Ты же не знаешь наверняка, был ли я виновен. И тебе не известно, знал ли я, что это ваш олень. Вот и давай выясним, кто говорит правду: сразимся. Ты и я. – Он перевел дыхание и решительно продолжил: – Если победу одержу я, значит, я невиновен. И ты оставишь меня в живых. Вернее, оставишь в живых нас обоих, меня и моего волка. Если же я проиграю – мы оба умрем.

Кто-то в толпе насмешливо хихикнул. Какая-то женщина возмущенно хлопнула себя по лбу и покачала головой.

– Я не сражаюсь с мальчишками, – спокойно возразил Фин-Кединн.

– Но он ведь прав! – вдруг вмешалась Ренн. – Это действительно один из самых древних законов Леса. И он имеет право сразиться.

Хорд вышел вперед.

– Хорошо, я готов с ним сразиться. Я гораздо ближе ему по возрасту. Это будет справедливо.

– Не слишком, – сухо сказала Ренн.

Она стояла, прислонившись спиной к тому дереву, где висел мешок с волчонком. Торак заметил, что завязку на горлышке мешка она слегка распустила, и теперь оттуда торчала голова Волка. Вид у Волка был довольно растерянный, однако он с любопытством посматривал сверху на двух собак, сидевших прямо под ним и исходивших слюной.

– Ну, что скажешь, Фин-Кединн? – спросила колдунья. – Мальчик-то прав. Пусть дерется.

Некоторое время Фин-Кединн молча смотрел старухе прямо в глаза, и Тораку показалось, что между ними тоже происходит некий поединок – поединок характеров. Затем вождь неторопливо кивнул.

И Тораку сразу стало легче.

Похоже, всех чрезвычайно заинтересовал грядущий поединок. Люди, собравшись группками, о чем-то спорили, притопывая ногами, и дыхание их в холодном вечернем воздухе превращалось в облачка пара.

Ослак кинул Тораку отцовский нож.

– Это тебе понадобится. И копье тоже, и наручи.

– Что-что? – переспросил Торак.

Ослак округлил глаза от удивления. Он сходил в ближайшее жилище и принес оттуда копье с ясеневым древком и острым наконечником из базальта, а также какие-то странные штуки из сложенной втрое шкуры северного оленя.

Торак неуверенно взял в руки копье и с недоумением стал смотреть, как Ослак привязывает одну тяжеленную штуковину из шкур ему к правому предплечью. Весила эта штука, наверное, не меньше целой ляжки косули.

«Интересно, – думал он, – что мне с ней делать?»

А Ослак, подбородком указав Тораку на перевязанную левую руку, поморщился и сочувственно заметил:

– Похоже, не больно-то тебе везет. «Это точно», – подумал Торак.

Предлагая этот поединок, он рассчитывал на что-то вроде борьбы – возможно, с применением ножа. На что-то вроде той игры, в которую они с отцом довольно часто играли просто так, для развлечения. Но для племени Ворона такой поединок, и в этом уже не оставалось сомнений, означал нечто совершенно иное. И теперь Торак пытался угадать, есть ли для него какие-то особые правила и не будет ли с его стороны проявлением глупости и слабости, если он спросит об этом.

Фин-Кединн помешал костер, и целый сноп искр взвился к небесам. Торак смотрел, как искры летят сквозь дрожащее над костром жаркое марево.

– Существует только одно правило, – сказал Фин-Кединн, словно прочитав его мысли. – Нельзя пользоваться огнем. Тебе понятно? – Его голубые глаза вновь приковали к себе взгляд Торака.

Торак растерянно кивнул. Не пользоваться огнем? Да об этом он думал меньше всего! За спиной Фин-Кединна он видел Хорда, которому привязывали наручи на правую руку. Хорд скинул куртку и выглядел теперь огромным и пугающе сильным. Торак решил куртку не снимать: ни к чему подчеркивать собственную слабость рядом с таким силачом.

Он снял с пояса все привязанные к нему предметы и сложил их кучкой на землю. Потом быстро сплел из травы полоску и повязал ее поперек лба, чтоб волосы не лезли в глаза. От волнения руки у него вспотели, стали скользкими, и он, нагнувшись, вытер их о землю.

Кто-то вдруг тронул его за плечо, и он от неожиданности даже подпрыгнул.

Оказалось, что это Ренн. Она протянула ему берестяной туесок, полный воды.

Торак с благодарностью принял туесок и вволю напился. И очень удивился, поняв, что в туеске не вода, а сок бузины, терпкий и бодрящий.

Ренн указала ему на бадью, стоявшую у костра.

– Там вода, если еще пить захочешь. Он отдал ей туесок и признался:

– Не думаю, чтобы я успел захотеть пить. Она пожала плечами:

– Кто знает?

Вокруг воцарилась тишина. Зрители встали кружком по краю поляны, а середину ее, ближе к костру, заняли Торак и Хорд.

«Значит, никаких особых правил соблюдать не нужно, – подумал Торак. – Что ж, начнем!»

Противники осторожно кружили по поляне.

Несмотря на крупное телосложение, Хорд двигался с легкостью и изяществом рыси, чуть подогнув колени, то и дело перекладывая пальцы с рукояти ножа на древко копья. Лицо его было напряжено, но на губах играла легкая улыбка. Ему явно очень нравилось быть в центре всеобщего внимания.

А Торак этого не любил. Сердце у него в груди бешено стучало, словно хотело выпрыгнуть наружу. Он едва слышал крики людей, подбадривавших Хорда; голоса звучали приглушенно, словно он находился под водой.

Хорд метнул копье, целясь противнику в сердце, и Торак едва успел присесть, почувствовав, как копье слегка царапнуло ему висок. «А Хорд куда проворнее, чем казался», – подумал он и попытался применить тот же маневр, надеясь, что это не будет выглядеть, как подражание.

– Подражая противнику, далеко не уйдешь! – тут же крикнула Ренн.

Кровь так и бросилась Тораку в лицо.

Теперь они с Хордом двигались быстрее. В некоторых местах земля была скользкой от крови убитого кабана. Торак поскользнулся и чуть не упал.

Он понимал, что ему нечего и надеяться выиграть за счет собственной силы. Придется применить всю свою смекалку. Беда в том, что он знал всего два хитрых приема, какими можно воспользоваться в таком поединке, да и поупражняться в них ему довелось все раза два-три.

Он отважно метнул копье, метя Хорду прямо в горло, но тот, конечно же, успел отразить удар с помощью наручей. Торак поспешил было нанести ему удар копьем снизу, в живот, но и этот удар Хорд парировал с пугающей легкостью, и копье Торака опять лишь скользнуло по наручам противника.

«Ну ладно, этот прием ему известен», – с тревогой думал Торак. Впрочем, каждое движение Хорда свидетельствовало о том, что он опытный боец.

– Давай, Хорд! – крикнул кто-то из мужчин. – Пора ему кровь пустить!

– Еще не время! – откликнулся Хорд, презрительно кривя губы.

Толпа взорвалась смехом.

Торак попытался применить второй известный ему трюк. Изображая полного неумеху – что было совсем нетрудно, – он отчаянно бросился вперед, соблазняя Хорда видом своей незащищенной груди. Уловка удалась, и Хорд замахнулся копьем, но Торак тут же прикрыл грудь наручью, и наконечник копья увяз в толстых шкурах. Удар был так силен, что Торак едва устоял на ногах, и все же ему удалось воплотить задуманное: резко повернув вверх руку, прикрытую наручами, он переломил копье Хорда, и тот отступил назад.

Торак был потрясен. Он никак не ожидал, что это у него получится.

Его противник, впрочем, быстро пришел в себя и, бросившись вперед, вонзил ему нож в руку, сжимавшую копье. Торак вскрикнул, когда кремневое острие пропороло мышцу между большим и указательным пальцами, пошатнулся и выронил копье. Хорд снова бросился на него, но Торак успел упасть на землю, быстро перекатиться в сторону, уходя от очередного удара, и вскочить.

Теперь они оба лишились копий и взялись за ножи.

Чтобы перевести дыхание, Торак присел за костром на корточки. Грудь его тяжело вздымалась. Рука, которую поранил медведь, весьма некстати разболелась. Пот ручьями тек по лицу, и Торак горько жалел, что не последовал примеру Хорда и не снял куртку.

– Поторопись, Хорд! – крикнула какая-то женщина. – Прикончи его!

– Давай, давай, Хорд! – раздался и мужской голос. – Неужели это все, чему ты научился на юге?

Впрочем, теперь уже далеко не все в толпе были на стороне Хорда. Кое-кто даже подбадривал Торака, хотя, как он догадывался, это была не столько искренняя поддержка, сколько приятное удивление, вызванное тем, что он продержался так долго. Но он-то понимал, что силы его на исходе, да и особых приемов у него в запасе не осталось. Хорд явно становился хозяином положения.

«Прости, Волк, – беззвучно обратился он к волчонку. – Не думаю, что мы сумеем из этого выпутаться».

Краем глаза он видел мордочку Волка, торчавшую из мешка; волчонок извивался и выл, выпуская в воздух облачка пара и словно спрашивая: «Что происходит? Почему ты не подойдешь и не снимешь меня с этой ветки?»

Торак отпрыгнул в сторону, чтобы лезвие ножа не полоснуло его по горлу. «Сосредоточься, – сказал он себе. – Забудь пока обо всем».

И все же… мысли о Волке не давали ему покоя: волчонок явно что-то подсказывал ему, но что?

Он снова быстро глянул на Волка, повизгивавшего в мешке, на облачка пара, вырывавшиеся у него из пасти…

«Огнем пользоваться нельзя», – сказал ему Фин-Кединн.

И вдруг Торак почувствовал, что точно знает, как ему следует поступить. Делая ложные выпады и уворачиваясь от ударов противника, он постепенно отошел от центра поляны, стараясь, чтобы костер постоянно был между ним и Хордом.

– Прячешься? – поддразнил его Хорд.

Торак мотнул головой в сторону берестяной бадьи с водой.

– Просто пить хочу. Можно?

– Пей, раз уж тебе невтерпеж, мальчишка.

Не сводя глаз с Хорда, Торак присел на корточки и пригоршней зачерпнул воды, чтобы напиться. Он делал это нарочито медленно, чтобы Хорд решил, будто у него на уме какой-то трюк с водой. Ему необходимо было отвлечь внимание противника от кипящего варева.

Хорд попался на удочку, подошел поближе и наклонился над Тораком, презрительно на него глядя.

– Что, тоже пить захотел? – спросил у него Торак, по-прежнему сидя на корточках.

Хорд в ответ только фыркнул.

А Торак, внезапно вскочив на ноги, бросился к висевшему над углями бурдюку и проткнул плотную, обмазанную глиной шкуру ножом. Кипящее варево хлынуло на раскаленные угли, и шипящее облако пара ударило Хорду в лицо.

Зрители дружно охнули. Но Торак постарался не упустить момента: он вонзил свой нож в кисть противника, и Хорд, ослепленный паром, взвыл от боли. Нож выпал из его руки, и Торак отшвырнул его ногой, а потом бросился на противника и сбил его с ног.

Оседлав распростертого на земле Хорда, он уселся ему на грудь и коленями прижал к земле его раскинутые в стороны руки. Затем, захватив в горсть побольше темно-рыжих волос, с силой ударил Хорда головой о землю.

В ушах у него слышался какой-то оглушительный рев, перед глазами плыла красная пелена – ему хотелось убить, убить убить… и тут он почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили его за плечи и оттаскивают от Хорда.

– Все, остановись, поединок окончен, – услышал он голос Фин-Кединна и попытался вырваться.

Хорд к этому времени уже успел вскочить и схватить свой нож. Задыхаясь и сверкая глазами, противники смотрели друг на друга.

– Я сказал, ПОЕДИНОК ОКОНЧЕН! – очень громко повторил Фин-Кединн.

В толпе тут же поднялась суматоха. Люди Ворона не желали мириться с тем, что Хорд проиграл.

– Этот мальчишка сражался нечестно! Он воспользовался огнем! – кричали одни.

– Нет, он выиграл честно! – возражали другие.

– Кто бы говорил? Пусть теперь снова дерутся! Но, похоже, и Торака, и Хорда новая схватка явно страшила.

Фин-Кединн наконец выпустил Торака. Тот отряхнулся и с облегчением вытер пот со лба, увидев, что Хорд убирает нож в ножны. Хорд явно был в ярости, но неизвестно, на кого больше он злился – на Торака или на себя самого. Дирати сочувственно коснулась его плеча, но он сердито стряхнул ее руку и, расталкивая собравшихся, пошел прочь, исчезнув в одном из жилищ. Теперь, когда жажда крови угасла в его душе, Торака вдруг охватила ужасная слабость; он весь дрожал. Сунув нож в ножны, он огляделся в поисках остальных своих вещей и заметил, что Фин-Кединн внимательно за ним наблюдает.

– Ты нарушил правило, – спокойно промолвил вождь. – Ты воспользовался огнем.

– Нет, огнем я не пользовался, – уверенно возразил Торак, хотя чувствовал он себя далеко не так уверенно. – Я воспользовался паром.

– Что ж, но я все же предпочел бы, чтобы ты вылил в костер не суп, а воду. Столько хорошей еды зря испортил!

Торак молчал.

А Фин-Кединн внимательно его рассматривал. Тораку даже показалось, что в голубых глазах вождя мелькает улыбка.

С трудом протолкнувшись сквозь толпу, к ним подошел Ослак с мешком, в котором сидел волчонок.

– Держи своего дружка! – прогрохотал он и так швырнул Тораку мешок, что мальчик, поймав его, едва устоял на ногах.

Освобожденный из плена, волчонок подпрыгивал, извивался, лизал Торака в подбородок и все пытался рассказать, как ему было страшно и обидно, когда они так неожиданно попали в эту ловушку. Торак чувствовал, как бешено бьется сердечко его маленького друга, и ему очень хотелось сказать волчонку хоть что-нибудь утешительное, но он заставил себя промолчать. Было бы глупо сейчас допустить подобную оплошность.

– Закон есть закон, – бросил ему Фин-Кединн. – Ты победил и волен уйти.

– Нет! – Прозвенел над толпой девчачий голос, и все разом повернули головы. Это, конечно же, была Ренн. – Ты не можешь просто так его отпустить! – снова выкрикнула она, выбегая вперед.

– Но твой вождь уже отпустил меня, – возразил ей Торак. – Ты разве не слышала? Я свободен.

Ренн повернулась к дяде:

– Послушай меня, это очень важно! Его нельзя отпускать, ведь он, возможно… – И она, оттащив Фин-Кединна в сторонку, принялась что-то настойчиво шептать ему на ухо.

Торак не мог расслышать, что она говорит; к сожалению, остальным тоже хотелось это узнать, и они придвинулись ближе, а старая колдунья хмурилась и кивала. Даже Хорд снова вылез наружу, услышав слова сестры, и теперь смотрел на Торака каким-то странным настороженным взглядом, словно видя его впервые.

Фин-Кединн, выслушав Ренн, задумчиво на нее посмотрел.

– Ты уверена? – спросил он.

– Нет, конечно, – призналась она. – Может быть, это и не он. А что, если он? Нам нужно время, чтобы окончательно в этом убедиться.

Фин-Кединн погладил бороду и спросил:

– Но что заставляет тебя хотя бы подозревать…

– То, как он сумел победить Хорда. А еще среди его вещей я нашла вот это. – Она протянула руку, и у нее на ладони Торак увидел свой свисток, сделанный из глухариной косточки. – Для чего тебе этот свисток? – резко повернулась к нему Ренн.

– Чтоб волчонка подзывать, – ответил Торак. – А ты что подумала?

Ренн подула в свисток, и Волк тут же насторожил уши. Толпа встревоженно загудела. Ренн и Фин-Кединн обменялись понимающими взглядами.

– Но он не свистит! – обвиняющим тоном заявила Ренн.

Торак не ответил. Он вдруг заметил, что глаза у нее не светло-голубые, как у ее брата, а черные: черные и бездонные, как самый глубокий колодец. «Интересно, – подумал он, – а вдруг она тоже колдунья?»

Ренн повернулась к Фин-Кединну и твердо сказала:

– Мы не можем отпустить его, пока не будем знать наверняка!

– Ренн права, – поддержала ее старая колдунья. – И ты, Фин-Кединн, не хуже меня понимаешь, что это означает. Все это понимают.

– ЧТО все понимают? – взмолился Торак. – Фин-Кединн, мы же заключили договор! Мы договорились: если я одержу победу, ты позволишь нам с Волком уйти!

– Нет, – сказал Фин-Кединн, – мы договорились, что я оставлю тебя в живых. Ты и останешься в живых. По крайней мере – пока. Свяжи-ка его снова, Ослак.

– Нет! – выкрикнул Торак. – Отпустите меня! Ренн, заносчиво вздернув подбородок, сказала ему:

– Ты говорил, что твоего отца убил медведь. Мы знаем об этом медведе. Некоторые из нас даже его видели.

Стоявший рядом с нею Хорд при этих словах вздрогнул и, сунув в рот большой палец, принялся грызть ноготь.

– Медведь появился здесь примерно месяц назад, – продолжала Ренн. – И Лес точно накрыло черной тенью, так здесь стало темно. Он убивал всех подряд, без пощады, убивал направо и налево, убивал даже других лесных охотников. Волков, например. Или вот рысь убил… Казалось, он кого-то ищет и не находит… – Ренн помолчала. – А тринадцать дней назад он вдруг исчез. К нам приходил гонец из племени Кабана и сказал, что видел его следы в южной части Леса. Вот мы и решили, что медведь отсюда ушел, и воздали хвалу хранителю нашего племени. – Она судорожно сглотнула. – А теперь… он вернулся. Вчера наши разведчики пришли из западных краев. Они обнаружили там множество убитых… Мертвые тела встречались им вплоть до морских берегов. А люди из племени Кита рассказали им, что три дня назад медведь унес ребенка. Торак облизнул губы и спросил:

– А я тут при чем?

– Людям нашего племени давно известно одно пророчество, – сказала Ренн, словно не слыша его вопроса. – «Тень падет на Лес. И никто не сможет противостоять ей…» – Голос у нее сорвался, она нахмурилась и закусила губу.

Ее рассказ продолжила колдунья:

– «И тогда появится Слушающий, который умеет сражаться с помощью воздуха и разговаривать, не издавая ни звука». – Взор старой колдуньи уперся в свисток, лежавший на ладони Ренн.

Все вокруг молчали, глядя на Торака.

– Но я никакой не Слушающий! – воскликнул он.

– А нам кажется, что ты вполне можешь им оказаться, – возразила колдунья.

– И что… с этим Слушающим случается дальше? – спросил Торак очень тихо. – Что там говорится дальше в вашем пророчестве? – Ужасное предчувствие сковало его душу; ему казалось, что он и так это знает. У него даже голова закружилась, он словно падал вниз с огромной высоты.

Тишина на поляне стала еще более напряженной. Торак переводил глаза с одного испуганного лица на другое, потом посмотрел на кремневый нож у Ослака за поясом, на блестящую освежеванную тушу кабана, свисавшую с дерева, на темную кровь, по каплям стекавшую в берестяное корытце… И, почувствовав на себе тяжелый взгляд Фин-Кединна, повернулся к нему, глядя прямо в обжигающие голубые глаза вождя.

– А потом Слушающий, – заключил рассказ Фин-Кединн, – отдаст кровь своего сердца Священной Горе. И сокрушит этим Тень.

Кровь своего сердца.

А кровь с освежеванной туши все капала в подставленное корытце. Кап, кап, кап…

Глава 10

– Что вы хотите со мной сделать? – спросил Торак, когда Ослак, связав ему за спиной руки, той же веревкой прикрутил его к столбу, поддерживавшему крышу жилища. – Что у вас на уме?

– Очень скоро ты это узнаешь, – буркнул Ослак. – Фин-Кединн хочет, чтобы все было решено к рассвету.

Извернувшись, Торак увидел, что Ослак и волчонка привязывает к тому же столбу коротким и прочным кожаным ремешком.

От отчаяния и ужаса Торака охватил такой озноб, что даже зубы стали выбивать дробь.

– Кем решено? – выкрикнул он, задыхаясь. – Кто будет решать мою судьбу? Почему мне самому нельзя при этом присутствовать и защищать себя? Что это за люди собрались там, у костра?

– Уй! – вскрикнул Ослак, сунув в рот укушенный волчонком палец. – Фин-Кединн послал гонцов, и они созвали людей на Совет племен. Надо решить, как быть с этим медведем. Ну, а теперь и с тобой тоже.

По прикидкам Торака у большого костра собралось человек двадцать, а то и тридцать, мужчины и женщины. Их лица, освещенные неровным пламенем костра, явно ничего хорошего ему не сулили.

Все должно быть решено к рассвету… Значит, ему необходимо каким угодно способом выбраться отсюда еще до рассвета!

Но как? Ведь он крепко привязан к столбу, у него отняли оружие и все его вещи. Даже если ему и удастся освободиться от пут, то стоянка хорошо охраняется. С наступлением темноты вокруг поляны разожгли костры, и вооруженные копьями и берестяными дудками мужчины ходили между кострами, сторожа покой племени. Фин-Кединн явно не желал дать медведю ни малейшей возможности застать людей врасплох.

Ослак снял с Торака башмаки, связал ему на всякий случай лодыжки и ушел, а башмаки его унес с собой.

Торак не мог слышать, что говорили собравшиеся у костра, но он, по крайней мере, мог их видеть благодаря тому, что был привязан у самого входа в жилище. Жилище имело довольно странную конструкцию: у задней его стены крыша, крытая оленьими шкурами, опускалась почти до земли, зато передней стены в жилище вообще не было – только широкая поперечная балка, которая, похоже, служила для того, чтобы преграждать путь дыму, поднимавшемуся над костром, разложенным у самого входа в жилище, но при этом удерживать тепло, проникавшее внутрь.

Напряженно вслушиваясь и пытаясь понять, что происходит у большого костра на поляне, Торак видел, что собравшиеся по очереди встают, что-то говорят и явно спорят друг с другом. Особенно яростно спорили широкоплечий мужчина с огромным метательным топором в руках, женщина с длинными волосами цвета лесного ореха, одна прядь которых была выкрашена красной охрой, и какая-то девушка с безумными глазами и облепленным желтой глиной черепом, даже издали казавшимся шершавым, как дубовая кора.

Фин-Кединна Торак разглядеть не смог, зато в стороне от остальных заметил старую колдунью. Она скрючилась на земле и следила за огромным вороном с блестящим оперением, который бесстрашно бродил по поляне и время от времени издавал хриплое «кра!».

«Интересно, – думал Торак, – это и есть хранитель их племени? И что же он советует старухе? Предлагает выпотрошить меня, как лосося, или надеть на вертел, как зайца?» Тораку еще не доводилось слышать, чтобы в лесных племенах совершали человеческие жертвоприношения. Такие обычаи существовали разве что в далеком прошлом, когда после прихода Великой Волны наступили тяжелые времена. С другой стороны, он никогда в жизни не слышал и о племени Ворона…

«Фин-Кединн хочет, чтобы все было решено к рассвету…», «Слушающий отдаст кровь своего сердца Священной Горе…»

Знал ли отец об этом пророчестве? Нет, отец не мог так с ним поступить, не мог послать своего сына на смерть!

И все же… отец заставил Торака поклясться, что он отыщет Гору. И он сказал: «… постарайся не возненавидеть меня за это… потом».

Потом. Когда узнаешь.

К действительности Торака вернул шершавый язык волчонка. Тот лизал ему руки. Волку явно нравился вкус сыромятной кожи, и Торак ощутил в душе искорку надежды. Если заставить волчонка не лизать ремни, а кусать их…

Но пока Торак размышлял, как сказать это по-волчьи, от большого костра к нему направился какой-то мужчина. Это был Хорд.

Торак в ужасе зарычал на волчонка, приказывая немедленно прекратить возню с ремнями, но волчонок был слишком голоден и не обратил на это предупреждение никакого внимания.

Впрочем, волчонок Хорда совершенно не интересовал. Он остановился у небольшого костерка, горевшего перед входом в жилище, и гневно уставился на Торака, грызя ноготь большого пальца.

– Ты никакой не Слушающий! – рявкнул он. – И никак не можешь им быть!

– Вот и скажи это всем остальным! – огрызнулся Торак.

– Разве какой-то мальчишка способен убить этого медведя? Мы в твоей помощи не нуждаемся! Я и сам могу это сделать. Я могу спасти все племена!

– Вряд ли тебе представится такая возможность! – сказал Торак.

Он чувствовал, что волчонок начинает теребить сыромятные ремешки своими остренькими передними зубами, и стоял очень спокойно, чтобы не спугнуть звереныша. В душе он просил одного: только бы Хорд не вздумал заглянуть ему за спину.

Но Хорд, похоже, был слишком возбужден, чтобы заметить что-то подозрительное. Он молча метался перед Тораком, потом вдруг остановился и снова повернулся к нему:

– Ты ведь его видел, верно? Ты видел этого медведя? Торак удивился:

– Ну да, видел. Он ведь отца моего убил.

И Хорд, настороженно оглянувшись через плечо, прошипел:

– Я тоже его видел!

– Где? Когда?

Хорд вздрогнул, словно ожидая внезапного удара, но ответил:

– Я довольно долго жил на юге в племени Благородного Оленя. Учился там колдовству. Саеунн, – он мотнул головой в сторону старой колдуньи, по-прежнему беседовавшей с вороном, – этого хотела. – Хорд снова принялся терзать ноготь большого пальца, уже и без того изгрызенный до крови. – Я был там, когда этого медведя поймали, и видел… как все случилось.

Торак во все глаза смотрел на него.

– Что значит «случилось»? – выдохнул он.

Но Хорд, не ответив, отошел от него к большому костру.

Миновала полночь, взошла ущербная луна, а Совет племен все продолжался. Волчонок по-прежнему лизал и теребил зубами ремешки, которыми были связаны руки Торака, но узлы были крепкие, и такому малышу они, похоже, пока были не по зубам. «Не останавливайся, – беззвучно молил Торак волчонка. – Пожалуйста, не останавливайся…»

Ему было слишком страшно, так что голода он почти не чувствовал, но в схватке с Хордом он получил немало ран и ушибов, к тому же болезненно ныли плечи, руки и ноги, ведь он давно уже стоял у этого столба связанный. Даже если Волку удастся разгрызть ремни, вряд ли у него, Торака, хватит сил, чтобы убежать достаточно далеко. А впрочем, он вряд ли сумеет хотя бы мимо сторожей проскользнуть незамеченным…

Из головы у него не шли слова Хорда: «Я видел, как все случилось…»

Из рассказа Хорда он почерпнул и еще кое-какие полезные сведения. Хорда посылали учиться к колдунам племени Благородного Оленя, и мать Торака тоже была из этого племени. Матери он не знал, она умерла, когда он был совсем маленьким; но если племя Ворона дружит с племенем его матери, то, может быть, ему удастся уговорить их отпустить его и Волка…

Снаружи послышались быстрые шаги. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то увидел, как Волк грызет его путы!

Торак едва успел предупреждающе фыркнуть – к счастью, на этот раз волчонок тут же повиновался, – и перед ними возникла Ренн; она жевала жареную заячью ногу. Ее острый взгляд сперва скользнул по волчонку, с самым невинным видом сидевшему в темном углу; потом она с ног до головы с большим подозрением осмотрела Торака. Он сердито на нее глянул, взглядом требуя, чтобы она не подходила к нему слишком близко.

Мотнув головой в сторону собравшихся, он спросил, присутствуют ли на Совете люди из племени Волка.

Ренн покачала головой.

– Из этого племени мало кто в живых остался. Так что не надейся: тут тебя на волю никто не выпустит!

Торак промолчал и незаметно подергал ремень, стягивавший его кисти: ремень немного ослаб, как это всегда бывает с сыромятной кожей, если ее намочить. Ах, если б эта Ренн поскорее убралась отсюда!

Но она упорно не желала никуда убираться.

– Никого из племени Волка здесь нет, – повторила она, откусив новый кусок зайчатины, – зато представителей других племен хватает. Вон, смотри, Желтая Глиняная Голова из племени Зубра. Их племя живет в самой чаше Леса и вечно молится своим духам-покровителям. Они считают, что и сейчас нужно просто попросить о помощи Великого Духа. А этот человек с топором – из племени Кабана. Он предлагает устроить в Лесу большой пожар – чтобы огонь стоял стеной! – и так отогнать медведя к Морю. Женщина с красной прядью в волосах – она выкрасила волосы кровью земли – из племени Благородного Оленя. Но я так и не поняла пока, что она предлагает. С людьми из этого племени никогда ничего нельзя сказать наверняка.

«Чего это она так разговорилась? – думал Торак. – Чего ей от меня нужно?»

Но решил все же поддержать разговор, чтобы отвлечь внимание Ренн от волчонка, и сказал:

– Моя мать тоже была из племени Благородного Оленя. Может быть, эта женщина ее знала. А вдруг она какая-нибудь моя родственница? Вполне возможно…

– Она сказала, что не знает тебя. И не собирается тебе помогать.

Торак минутку подумал и спросил:

– Ваше племя ведь дружит с племенем Благородного Оленя, верно? Твой брат сказал, что учился у них колдовству.

– Ну и что?

– Он… он сказал еще, что видел, «как все случилось», ну, с тем медведем. Что «случилось»? Ты не знаешь?

Ренн, прищурившись, недоверчиво посмотрела на него.

– Мне очень нужно это знать! – сказал Торак. – Он убил моего отца.

Ренн изучала обглоданную заячью ногу.

– Хорда отдавали туда на обучение, – начала она, и в голосе ее послышалось затаенное презрение. – Знаешь, что это значит? Человека отсылают в другое племя, чтобы он завел там друзей и, возможно, выбрал себе жену.

– Я слышал об этом обычае, – сказал Торак. Волк у него за спиной снова жадно обнюхивал кисти его рук, стянутые ремнем. Он попытался пальцами оттолкнуть его морду, но это не помогло. «Только не сейчас, – подумал он. – Пожалуйста, только не сейчас!»

– Он прожил у них девять лун, – сказала Ренн, выискивая на заячьей косточке кусочки мяса. – Они самые лучшие колдуны во всем Лесу. Потому он к ним и пошел. – Губы ее насмешливо изогнулись. – Хорд любит быть самым лучшим. – Она вдруг нахмурилась: – А что это делает твой волчонок?

– Ничего, – чересчур поспешно заявил Торак. А Волку беззвучно сказал по-волчьи: «Перестань! Уходи прочь!»

Но волчонок, разумеется, его не послушался. Торак, сделав вид, что ничего не случилось, снов; посмотрел на Ренн.

– И что же было потом?

Она снова подозрительно прищурилась:

– А почему ты спрашиваешь?

– А почему ты вдруг решила поговорить со мной? Ренн тут же замкнулась. Она умела владеть собой не хуже Фин-Кединна.

Задумчиво выковыривая застрявший между зубами кусочек мяса, она некоторое время молчала, потом все же продолжила свой рассказ:

– Хорд прожил в племени Благородного Оленя не так уж долго, когда к ним на стоянку пришел один незнакомец. Случайно забрел. Он был из племени Ивы, калека, и увечье получил во время охоты. Во всяком случае, он так сказал. Люди из племени Оленя приняли его. А он… – Ренн запнулась и вдруг показалась То-раку даже младше его самого и совсем не такой уж уверенной. – Он их предал! Он был не просто несчастным бродягой и очень хорошо разбирался в колдовстве. Он устроил в лесу тайник и вызвал туда какого-то злого духа. И заключил его в тело медведя. – Она помолчала. – а Хорд обо всем узнал. Но было уже слишком поздно.

Тени в Лесу за жилищем стали, казалось, еще глубже и темнее. Где-то пронзительно взвизгнула лиса.

– Но почему? – спросил Торак. – Почему он это сделал, тот бродяга?

Ренн покачала головой.

– Кто знает? Может быть, хотел создать такое существо, которое выполняло бы любой его приказ? Но все получилось не так, как он хотел. – Отблески костра играли в ее темных глазах. – Как только тот злой дух получил тело медведя, он обрел силу и высвободился из колдовских пут. Он успел убить троих, прежде чем людям из племени Благородного Оленя удалось его отогнать. А тут исчез и тот калека.

Торак молчал. Слышно было, как шепчутся деревья на ветру и шуршит шершавый язык волчонка, лижущего кожаный ремень.

Нечаянно волчонок прихватил зубами и руку Торака. Мальчик, не подумав, резко обернулся и сердито рыкнул на звереныша, чтобы тот впредь был осторожнее.

Волчонок тут же отскочил, с улыбкой прося прощения.

Ренн охнула:

– Значит, ты все-таки можешь с ним разговаривать!

– Нет! – выкрикнул Торак. – Нет, тебе показалось…

– Я же видела! – Она даже побледнела. – Значит, это правда. И в пророчестве так говорится… Значит, ты и есть Слушающий!

– Никакой я не Слушающий!

– Что ты ему сказал? Что ты еще задумал?

– Я же сказал, что не могу с ним…

– Я никогда не позволю тебе, – прошипела Ренн, – что бы то ни было замышлять против нас! И Фин-Кединн меня поддержит! – Выхватив нож, она перерезала поводок, которым был привязан волчонок, подхватила его на руки и бросилась через поляну туда, где заседал Совет.

– Вернись! – крикнул ей вслед Торак и попытался вырваться, но ремни держали крепко. Волчонку не хватило времени перегрызть их.

Волна ужаса затопила душу Торака. Все свои надежды он возлагал на волчонка, а теперь его нет, и рассвет уже недалеко. На деревьях начинали просыпаться и чирикать птицы.

Торак снова и снова пробовал разорвать свои путы. Но все было тщетно.

И вдруг он увидел, что вождь Фин-Кединн и старуха по имени Саеунн встали и направились прямо к нему.

Глава 11

– И много ты еще знаешь? – спросил Фин-Кединн угрожающе тихим голосом.

– Ничего, – сказал Торак, глядя на изогнутый костяной нож, висевший на поясе у вождя. – Вы собираетесь принести меня в жертву?

Фин-Кединн не ответил. Он и Саеунн уселись на пол у входа в жилище и прямо напротив Торака, который чувствовал себя загнанной дичью.

Он тщетно шевелил пальцами за спиной, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, чем можно было бы перерезать ремни. Но нащупал лишь край циновки, сплетенной из ивовых прутьев, гладкой и бесполезной.

– Говори, что ты знаешь еще? – снова спросил Фин-Кединн.

Торак набрал в грудь побольше воздуха и выпалил, стараясь, впрочем, держать себя в руках:

– Никакой я не Слушающий! Я никак не могу им быть. Я же никогда не слышал об этом вашем пророчестве!

Фин-Кединн отвернулся. По лицу его, как всегда, ничего прочесть было нельзя, но Торак заметил, что рука вождя стиснула рукоять ножа.

Саеунн, склонившись совсем близко к Тораку, всмотрелась в его глаза. Впервые он видел ее так близко. Сквозь редкие седые волосы Саеунн просвечивал ее череп, блестевший, как полированная кость. Личико у колдуньи было маленьким и остреньким, как птичий клюв. Старость, казалось, выжгла в ее душе все добрые чувства, оставив только яростную сущность ворона.

– Если верить Ренн, – резким голосом прокаркала она, – ты можешь разговаривать со своим волком.

– Она ошибается, – возразил Торак. – Я не могу…

– Не лги нам, – сказал Фин-Кединн, не оборачиваясь.

Торак умолк.

Снова и снова он шарил у себя за спиной пальцами. И вдруг – о, удача! – нащупал крошечный осколок кремня, не больше ногтя; возможно, кто-то уронил его здесь, делая себе нож или наконечник для копья. Торак жадно стиснул добычу. Когда Фин-Кединн и старуха вернутся к костру, он сможет потихоньку перерезать путы и освободиться. Нужно еще узнать, куда Ренн унесла волчонка… Потом проскользнуть мимо сторожей и…

От этих мыслей он несколько сник: чтобы все успеть и остаться на свободе, нужно большое везение.

– Хочешь, я расскажу тебе, почему ты способен разговаривать со своим волком? – спросила Саеунн.

– К чему это, Саеунн? – недовольно заметил Фин-Кединн. – Мы зря теряем время…

– Ему нужно это знать! – резко возразила старуха и стала молча водить желтым, похожим на коготь ногтем по спирали, изображенной на том амулете, который носила на груди.

Торак следил за движением ее ногтя, медленно выписывавшего круги, и у него начала кружиться голова.

– Много лет назад, – донесся до него голос колдуньи, – твои мать и отец покинули племя Волка и ушли в чащу Леса, желая скрыться от своих врагов под защитой зеленых духов вещих деревьев. – Острый ноготь старухи все кружил по амулету, и Тораку показалось, что перед ним раскрывается неведомое ему прошлое.

– Через три луны после твоего рождения, – продолжала Саеунн, – твоя мать умерла.

Фин-Кединн встал, скрестил руки на груди и замер, глядя во тьму.

Торак, точно очнувшись от колдовского сна, захлопал глазами.

Но Саеунн даже не взглянула в сторону Фин-Кединна. Ее внимание было полностью сосредоточено на Тораке, и ноготь ее ни на мгновение не прекращал своего вращательного движения.

– Ты был грудным младенцем, – сказала колдунья, – но не мог же твой отец кормить тебя грудью. Обычно, когда такое случается, отец предпочитает удушить ребенка и избавить его от медленной голодной смерти. Но твой отец избрал иной путь. Он нашел волчицу с маленькими волчатами и подложил тебя в ее логово.

Торак пошатнулся, как от удара.

– Целых три луны провел ты в ее логове. Целых три луны ты учился разговаривать по-волчьи.

Торак так стиснул осколок кремня, что он врезался ему в ладонь. Он чувствовал: Саеунн говорит правду. Вот почему он может разговаривать с Волком. Вот почему ему тогда все мерещилось волчье логово. Пищащие волчата. Густое жирное молоко волчицы…

Но откуда могла об этом узнать Саеунн?

– Нет, – сказал он. – Ты хочешь поймать меня в ловушку. Откуда тебе знать такие вещи? Ведь тебя там не было.

– Твой отец сказал мне об этом, – ответила Саеунн.

– Неправда, не мог он этого сделать! Мы с ним никогда даже близко к людям не подходили…

– Нет, все-таки подходили. Однажды, пять лет назад. Разве ты не помнишь? Помнишь Совет племен на берегу Моря?

Сердце готово было выскочить у Торака из груди.

– Твой отец пришел туда, чтобы найти меня, – продолжала Саеунн. – Он хотел рассказать мне о тебе. – Ее острый ноготь остановился и замер в самом центре спирали. – Я знаю, ты не такой, как все. – Голос колдуньи все больше походил на карканье ворона. – Я думаю, ты и есть Слушающий.

Торак снова до боли вдавил осколок кремня в ладонь.

– Я… я не могу им быть! Я не понимаю…

– Ну конечно, он не понимает, – бросил через плечо Фин-Кединн и вдруг резко повернулся к Тораку; его голубые глаза сверкали огнем. – Твой отец ведь ничего не рассказывал тебе о том, кто ты такой, верно?

Торак кивнул.

Вождь племени Ворона некоторое время молчал. Лицо его оставалось совершенно неподвижным, но Торак видел, что в душе у него все кипит, несмотря на эту маску полнейшего спокойствия, даже равнодушия. Наконец Фин-Кединн заговорил снова:

– Есть только одна вещь, которую тебе знать совершенно необходимо: тот медведь не случайно напал на твоего отца. Ведь это ИЗ-ЗА НЕГО он появился на свет.

Торак вскинул голову:

– Из-за моего отца?

– Фин-Кединн… – попыталась остановить вождя Саеунн.

Но тот, бросив на нее испепеляющий взгляд, возразил:

– Ты же сама сказала, что ему нужно это знать. Вот я и рассказываю!

– Но, – робко возразил Торак, – там ведь был какой-то бродяга, калека, и он…

– Этот «калека», – резко оборвал его Фин-Кединн, – был заклятым врагом твоего отца!

Торак, невольно отпрянув от него, прижался к столбу.

– У моего отца не было врагов! Глаза вождя опасно сверкнули.

– Твой отец был не просто охотником из племени Волка. Он был колдуном этого племени. Великим колдуном.

У Торака перехватило дыхание.

– Он и об этом тебе не сказал, верно? – спросил Фин-Кединн. – Да-да, он был колдуном племени Волка. И именно благодаря ему этот… это существо сеет теперь смерть по всему Лесу… опустошает его…

– Нет, – прошептал Торак, – неправда…

– Он, значит, держал тебя в полном неведении?

– Фин-Кединн, – вмешалась Саеунн, – он ведь пытался защитить…

– Да? И каковы результаты? – резко повернулся к ней Фин-Кединн. – Парень почти взрослый, а ничего толком не знает! И ничего не понимает в том, что вокруг него творится! А ты еще просишь меня поверить, что именно он – тот единственный, кто может… – Вождь не договорил, горестно качая головой.

Повисла напряженная тишина. Затем Фин-Кединн глубоко вздохнул и тихо сказал, обращаясь к Тораку:

– Тот, кто создал этого медведя, создал его по одной-единственной причине: чтобы убить твоего отца!

Небо на востоке уже светлело, когда Тораку удалось наконец перерезать стягивавшие его запястья путы. Времени терять было нельзя. Фин-Кединн и Саеунн вернулись к большому костру и яростно спорили о чем-то с остальными членами Совета. Окончательное решение могло быть принято в любой момент, и тогда все повернулись бы к нему, Тораку.

Ремни на лодыжках оказались еще крепче, и у Торака в голове гудело от напряжения, а в ушах по-прежнему звучали слова: «Твой отец подложил тебя в волчье логово… Он был колдуном племени Волка… Тот медведь напал на него не случайно…»

Осколок кремня стал скользким от пота, и Торак нечаянно выронил его, а потом долго искал. Наконец ему удалось разрезать ремень. Он попытался слегка размять ноги и чуть не вскрикнул от боли. Ноги точно огнем обожгло – слишком долго они были связаны и совершенно затекли.

Но куда более сильная боль жгла ему сердце. Отец был убит не случайно. Какой-то таинственный хромой бродяга создал настоящее чудовище в обличье медведя с единственной целью: выследить отца Торака, уничтожить его…

Нет, это невозможно! Это какая-то ошибка!..

Но в глубине души Торак чувствовал, Фин-Кединн и Саеунн сказали ему правду. Он вспомнил, каким мрачным было лицо отца, когда он лежал на смертном одре. «Он скоро придет за мной», – сказал он тогда, значит, знал, кто и зачем создал этого медведя.

Торак пребывал в полном смятении. Все, во что он верил, все, что он знал, было словно сметено ураганом, и теперь он стоял на тонком-тонком, только что образовавшемся льду, видя, как у него из-под ног во все стороны молниями разбегаются трещины.

Боль в ногах вернула его к действительности. Он старательно растер ноги, возвращая им чувствительность и сразу ощутив, какой холодной стала земля. Босиком сейчас, конечно, не очень-то походишь, но тут уж ничего поделать нельзя. Торак совершенно не представлял, куда Ослак унес его башмаки.

Становилось все светлее, а Тораку еще нужно было незамеченным выбраться из жилища, нырнуть под ореховые кусты и как-то доползти до края поляны, избежав встречи со сторожами.

Нет, его непременно увидят! Если только он не придумает, как этих сторожей отвлечь…

На дальнем конце стоянки в туманном утреннем воздухе прозвучал одинокий волчий вопль: «Ты где? – плакал волчонок. – Почему бросил меня одного?»

Торак замер. Собаки мгновенно откликнулись на волчий вой, и люди у большого костра вскочили, желая проверить, что там такое. Оказалось, что Волк, сам того не подозревая, помог ему, Тораку.

Действовать пришлось очень быстро. Торак метнулся к кустам орешника и исчез в их густой тени. Он знал, что ему придется сделать, – и мысль об этом была ему ненавистна.

Он должен будет бросить Волка здесь.

Глава 12

От ледяного воздуха перехватывало горло, когда То-рак продирался сквозь заросли ивняка к реке. Босые ноги были до крови разбиты о камни, но он почти не замечал этого.

Благодаря Волку ему удалось выбраться из лагеря незамеченным, однако его исчезновение вскоре, конечно же, обнаружили. И позади уже слышались громкие звуки погони. Тревожно гудели берестяные дудки, кричали люди, лаяли собаки. За ним гналось чуть ли не все племя Ворона.

В клочья раздирая прочные штаны из оленьей шкуры, Торак скатился по берегу реки и плюхнулся в воду среди высоких тростников. Проваливаясь по колено в ледяную черную воду, а точнее, в жидкий черный ил, он прикрыл рукой рот и нос, чтобы превращавшееся в облачка дыхание не выдало его преследователям.

К счастью, ветер дул в его сторону, и собаки его пока не чуяли, но он сильно вспотел, да и на ногах все еще болтались обрывки сыромятных ремней, а мокрая кожа, как известно, пахнет так, что собаки запросто взяли бы его след. И Торак никак не мог решить, то ли срезать эти ремни и выбросить их, то ли все же сохранить на случай непредвиденной необходимости.

В душе его по-прежнему царило смятение. Мысли неслись сердитым мутным потоком. Кроме того, у него не было ни башмаков, ни спального мешка, ни оружия – ничего, что могло бы помочь ему добыть хоть какое-то новое оснащение; разве что в голове еще сохранились те небольшие знания, что были получены от отца, да руки хранили кое-какие навыки и умения. «Даже если удастся уйти от погони, что же потом?» – думал он.

И тут, перекрывая вой берестяных дудок, до него долетел знакомый вопль: «Где ты?»

При этих звуках в голове у Торака сразу прояснилось. Нет, не мог он бросить своего друга! Он должен спасти Волка!

К сожалению, он никак не мог провыть ему в ответ: «Я иду! Не бойся! Я тебя не бросил!» – и, стиснув зубы, слушал отчаянный тоскливый вой волчонка.

Ноги у него совершенно окоченели. «Надо вылезти из реки, – думал Торак, – иначе я совсем не смогу бежать».

Люди племени Ворона, видимо, думают, что он направится на север, как и говорил раньше, когда попал в плен; так что он решил именно так и поступить – сначала пойти на север, а потом, сделав петлю, вернуться в лагерь и как-нибудь разыскать Волка, пока преследователи будут рыскать в северной части Леса.

Чуть ниже по течению реки хрустнула ветка.

Торак резко обернулся.

Тихий всплеск. Кто-то выругался сквозь зубы.

Торак затаился в тростнике.

Шагах в пятидесяти от него в реку спустились двое мужчин и направились прямо к тем зарослям тростника, где прятался он. Двигались они осторожно, но явно рассчитывали на удачу. Один держал в руках огромный лук, размерами превосходивший рост Торака, и в лук уже была вложена стрела; второй сжимал в руке базальтовый метательный топор.

Зря он так долго прятался в тростнике! И теперь, если он останется на прежнем месте, его наверняка обнаружат, а если попытается переплыть реку, люди Ворона настигнут его и проткнут копьем, как щуку. Нет, нужно попробовать немедленно вернуться в Лес.

Стараясь двигаться совершенно бесшумно, Торак развернулся и стал осторожно выбираться на берег. Берег густо порос ивняком, что давало отличное прикрытие, но был очень крут. Красная глина так и ползла под ногами. Если он не удержится на склоне и скатится обратно в реку, они, конечно же, услышат всплеск…

Морщась и скаля зубы от усилий, Торак пальцами и даже ногтями цеплялся за скользкую землю. Вниз скатывались мелкие камешки, но эти негромкие всплески, к счастью, совершенно заглушал вой берестяных дудок, и те двое ничего не замечали. Грудь у Торака ходила ходуном, когда он наконец взобрался наверх. Теперь на север. Небо затянули тучи, и он никак не мог определить направление по солнцу, но догадался: раз река течет на запад, то если оставить ее точно за спиной, пойдешь примерно на север.

Он шел сквозь густой лесок, состоявший из березняка и осинника, стараясь волочить куски сыромятной кожи по земле, чтобы оставить хорошо сохраняющийся сильный запах – для собак.

И вдруг собачий лай раздался в пугающей близости от него. Видно, он слишком рано начал оставлять след, и собаки уже успели почуять запах ремней.

Охваченный паникой, Торак взобрался на ближайшее дерево – это была довольно высокая тонкая осина – и едва успел скатать ремешки в клубок и забросить этот клубок как можно дальше от себя в сторону реки, как из зарослей выскочила здоровенная рыжая собака.

Собака с лаем принялась скакать под деревом, на котором притаился Торак; хлопья пены так и летели из ее разинутой пасти. Потом она вдруг почуяла запах сыромятной кожи и бросилась в ту сторону.

– Он там! – донесся до Торака крик с берега реки. – Один из псов взял его след!

Трое мужчин пробежали прямо под осиной, где сидел Торак, пытаясь нагнать удравшую вперед собаку. Торак прижался к стволу дерева. Если хоть один из них поднимет глаза…

Но преследователи с хрустом вломились в заросли и исчезли. Через несколько секунд Торак услышал слабые всплески. Должно быть, они обшаривали заросли тростника.

Он немного выждал, опасаясь появления новых преследователей, спрыгнул на землю и побежал на север, лавируя меж тощих осин и стараясь держаться подальше от реки. Потом вдруг резко остановился. Пора было сворачивать на восток, к стоянке, и постараться как-то сбить со следа собак.

В отчаянии Торак огляделся, пытаясь найти хоть что-нибудь, способное забить его собственный запах. Оленьи катышки? Это не поможет, собаки все равно его учуют. Тысячелистник? Возможно… Это растение обладает очень сильным запахом, но и его маловато.

У корней высокой березы Торак заметил помет росомахи; помет был старый, засохший, из него торчала какая-то отвратительная шерсть, а запах был такой жуткий, что у Торака стали слезиться глаза. Вот так удача! Торак растоптал какашки, буквально задыхаясь от вони, и натер этой дрянью свои ступни, лодыжки и руки до плеч. Росомаха – зверь не больше барсука, но нападает на все, что движется, и почти всегда выходит в схватках победителем. Наверняка собаки не решатся схватиться с таким опасным хищником.

Вой дудок внезапно стих.

Тишина оглушила Торака. Сердце его сжалось от ужаса, ибо он понял, что одновременно стихли и вопли волчонка. Не случилось ли с ним чего? Но конечно же… конечно, люди племени Ворона не осмелятся причинить вред такому лесному охотнику, как волк.

Торак сломя голову кинулся сквозь густой подлесок к стоянке. Бежать приходилось в гору, рядом меж разбросанных всюду огромных валунов, скользких от мха, вилась река.

Торак увидел впереди завитки дыма, поднимавшиеся к тяжелым набрякшим тучам. Стоянка, должно быть, совсем рядом. Торак присел на корточки, напряженно прислушиваясь к звукам возможной погони, которые вполне могла заглушать шумливая речка. Он то и дело затаивал дыхание, опасаясь услышать резкий свист выпущенной стрелы и ощутить, как ее острый наконечник вонзается ему между лопатками.

Но вокруг было тихо. А что, если ему все же удалось обмануть их и они продолжают преследовать его в северном направлении?

Сквозь деревья Торак заметил впереди что-то большое, застилавшее ему обзор, и резко остановился. Он догадывался, что это может быть, и очень надеялся, что ошибся. Медленно, с опаской двинулся он к этому предмету.

Точно гигантская жаба, перед ним возник могильный курган. Курган был довольно приземистый, всего на голову выше Торака, и весь порос мхом и кустиками черники. За ним виднелись еще два кургана, поменьше, а вокруг них густо росли тисы, полузадушенные побегами вечнозеленого падуба.

Торак рванулся было назад, не зная, как поступить. Однажды они с отцом набрели на такие курганы… а здесь, должно быть, кладбище племени Ворона: то место, куда они относят своих мертвых.

Путь к стоянке – и к Волку – лежал прямо через это кладбище. Но Торак не был уверен, что осмелится пройти здесь. Ведь он не принадлежал к племени Ворона и не решался осквернить столь священное место, опасаясь рассердить мертвых предков этих людей…

Туман проплывал над могильными курганами, цепляясь за бледные, похожие на привидения сухие побеги болиголова, качавшиеся у Торака над головой, и за красноватые стебли кипрея, с едва слышным шорохом ронявшего на землю сухие семена. А вокруг высились темные, настороженные деревья; эти деревья всю зиму оставались зелеными и никогда не спали, а теперь чутко прислушивались к каждому шагу Торака. На ветвях самого высокого тиса сидели три ворона и внимательно на него смотрели. «Интересно, – отчего-то подумал он, – который из них является хранителем этого племени?»

И тут же услышал позади лай собак.

Он попался в ловушку! Хитрый Фин-Кединн, широко раскинув сеть погони, затем быстро стянул ее и поймал рыбку.

Бежать Тораку было некуда. Течение в реке было слишком быстрым, чтобы запросто ее переплыть, а если взобраться на дерево, то вороны тут же сообщат охотникам, где он скрывается, и те подстрелят его, точно загнанную белку. Если же он попытается спрятаться в густых зарослях, собаки вытащат его оттуда, как ласку.

Торак повернулся к преследователям лицом, хотя защитить ему себя было нечем; в руках у него не было даже камня.

Он попятился и уперся спиной в склон ближайшего кургана, с трудом подавив желание закричать от ужаса. Его поймали, загнали в угол – и живые преследователи, и их мертвые предки.

И тут кто-то схватил его сзади за шиворот и потащил во тьму.

Глава 13

– Не двигайся, – еле слышно шепнул кто-то прямо Тораку в ухо. – Ни звука! И не тронь кости мертвых!

Торак этих костей даже не видел, он вообще ничего не видел – такая вокруг была темнотища. Он весь скрючился в тесном, пахнущем гнилью пространстве, чувствуя лишь, что прямо ему в горло упирается острый кончик ножа.

Он так стиснул зубы, что они заскрипели, но так и не перестали выбивать дробь. Вокруг чувствовалась ледяная тяжесть сырой земли и присутствие множества мертвых. Здесь лежали кости людей из племени Ворона, и Торак про себя молил этих мертвых об одном: пусть они не сердятся на него, пусть души их подольше пребывают в своих вечных странствиях по Стране Мертвых, далеко-далеко отсюда! Но что, если кто-то из них оставлен здесь сторожить их покой?

Нет, нужно поскорее выбраться отсюда! Еще в первые мгновения, будучи насмерть перепуганным, Торак все же успел услышать скрежет каменного скребка, и ему показалось, что его невидимый пленитель засыпает вход в курган. Когда глаза мальчика немного привыкли к темноте, он заметил тонкий лучик света. Значит, вход в курган все же был закрыт не полностью.

Торак уже подумывал о том, чтобы вырваться и попытаться расширить этот просвет, когда услышал голоса, доносившиеся снаружи. Еще негромкие, но явно приближавшиеся.

Он весь напрягся. Как и его пленитель.

Хруст камешков и шелест сухой листвы стали громче, затем стихли шагах в трех от кургана.

– Он бы никогда не осмелился прийти сюда, – услышал Торак приглушенный испуганный голос какого-то мужчины.

– Да нет, он-то как раз вполне мог на это решиться, – шепотом возразила ему женщина. – Он не такой, как мы. Ты же видел, как он Хорда-то одолел. Кто знает, что ему еще в голову могло прийти?

Совсем рядом зашуршал мох, и Торак невольно вздрогнул. В темноте что-то звякнуло, и он зажмурился от ужаса.

– Ш-ш-ш! – прошептала женщина снаружи. – Я что-то слышу!

Торак затаил дыхание. А его пленитель крепче прижал острие ножа ему к горлу.

«Кра!» – крик ворона эхом разнесся по притихшему лесу.

– Хранитель не хочет, чтобы мы оставались тут, – пробормотала женщина. – Надо уходить. Ты прав. Мальчишка ни за что не осмелится…

От облегчения у Торака даже голова закружилась; он слушал, как их шаги стихают в отдалении.

Через какое-то время он попытался пошевелиться, но острие ножа тут же пресекло подобную попытку.

– Не двигайся! – прошипел его пленитель. И он узнал этот голос! Ренн! Ренн?

– Ну и вонь от тебя! – сердито прошептала она. Он попытался повернуть голову, и снова ее нож остановил его.

– Это я намазался, чтобы собак со следу сбить, – шепотом пояснил он.

– Они сюда все равно никогда бы не пришли, им это запрещено.

Торак минутку подумал.

– А ты как догадалась, что я сюда приду? И почему…

– Я ни о чем не догадалась. И вообще – помолчи. Они еще могут вернуться.

Потом они довольно долго сидели, скорчившись в своем ледяном убежище, и это молчаливое ожидание показалось Тораку вечностью. Наконец Ренн толкнула его ногой и велела вылезать. Сперва Торак хотел было стукнуть ее как следует и удрать, но потом передумал. Если они станут драться, то могут потревожить кости мертвых. Так что он просто отодвинул в сторону сланцевую плиту, закрывавшую вход, и, моргая слезящимися от света глазами, выполз наружу. Возле курганов не было ни души. Даже вороны улетели.

Ренн выползла наружу следом за ним. Ползла она на четвереньках и волокла за собой две заплечные корзины из ореховых прутьев. В одной из них Торак узнал свою собственную. Нет, он ничего не понимал! Совершенно озадаченный, он присел в зарослях кипрея и стал смотреть, как Ренн, снова нырнув под землю, вытащила оттуда два скатанных спальных мешка, два колчана со стрелами и два лука. Оба лука были бережно обернуты шкурками лосося, предохранявшими от сырости. А еще она вытащила оттуда мешок из оленьей шкуры, который яростно подергивался.

– Волк! – воскликнул Торак.

– Тихо! – Ренн бросила настороженный взгляд в сторону стоянки.

Торак мгновенно раскрыл мешок, и мокрый взъерошенный волчонок пулей вылетел оттуда. Он повел носом и наверняка сбежал бы, если б Торак не прижал его к себе и не заверил негромким коротким потявкиваньем, что это действительно он, а не какая-то смертельно опасная росомаха. Волчонок тут же растянул губы в широкой волчьей улыбке и стал, припадая на задние лапы, ласково подталкивать Торака под подбородок своим мокрым носом.

– Надо спешить, – услышал Торак голос Ренн.

– Идем, – кратко ответил он.

Набрав полные пригоршни мокрого мха, он стер с себя большую часть звериного помета и с наслаждением натянул на ноги свои башмаки, которые предусмотрительная Ренн тоже прихватила с собой.

Когда же он обернулся и потянулся за своими пожитками, то с удивлением увидел, что она, вложив в лук стрелу, целится прямо в него. Его лук и колчан со стрелами она повесила себе на плечо, а его нож и топорик привязала к поясу.

– Ты чего? – удивился Торак. – Я думал, ты на моей стороне.

Она с отвращением глянула на него и фыркнула:

– С какой это стати мне быть на твоей стороне? Я помогаю только людям из моего племени!

– Тогда почему же ты меня им не выдала? Только что?

– Потому что я хочу сперва убедиться, что ты действительно доберешься до Священной Горы. Ведь если я тебя не заставлю это сделать, ты даже и пытаться не станешь. Просто удерешь, хвост поджавши. Потому что ты – трус!

Торак задохнулся от возмущения:

– Я? Трус?

– Трус, лжец и вор! Ты украл нашего оленя, ты обманом победил Хорда, ты солгал, когда твердил, что никакой ты не Слушающий. А потом взял и сбежал. В общем, в последний раз говорю: иди вперед!

Чувствуя, что прямо в спину ему нацелена стрела, Торак покорно двинулся вниз по течению реки. Они шли на запад. В ушах у него все еще звучали жгучие обвинения Ренн. Он старался держаться как можно ближе к зарослям прибрежного ивняка, а волчонка нес на руках, чтобы тот не оставлял на земле отпечатков своих широких лап, потому что волчий след собаки могут учуять в первую очередь.

Как ни странно, никакой погони позади слышно не было. Торака это почему-то тревожило даже больше, чем неумолчный вой берестяных дудок.

Ренн шла довольно быстро, и Торак часто спотыкался. Он очень устал и очень хотел есть, тогда как она и выспалась, и поела. И он понимал, что удрать от нее сейчас было бы очень трудно. Однако она оказалась ниже его ростом и, похоже, значительно слабее, так что, отдохнув, он, наверное, сумеет все же с нею справиться, пока она не наделала бед, вот так, на ходу, целясь в него из лука.

Но вот вопрос: когда лучше напасть на нее? Пока что Ренн явно старалась избегать встреч со своими соплеменниками и вела Торака по едва заметным извилистым оленьим тропам, укрытым густой растительностью. И он решил подождать: пусть они сперва отойдут от стоянки подальше. Однако брошенные Ренн обвинения занозой сидели в его душе.

– Я не трус! – бросил он через плечо, когда река вывела их в тенистый дубовый лес и угроза погони, похоже, значительно уменьшилась.

– Тогда почему же ты убежал?

– Они хотели принести меня в жертву!

– Это было еще далеко не решено! Они потому и спорили.

– Ну и что, мне надо было ждать, когда они договорятся?

– Это пророчество, – холодно ответила Ренн, – может означать две совершенно различные вещи. И если бы ты не убежал, ты бы это узнал.

– Но ты же наверняка собиралась мне об этом рассказать, – поддразнил ее Торак. – Ты же все на свете знаешь.

Но Ренн, не обращая внимания на насмешку, пояснила:

– Оно означает, что либо мы должны принести тебя в жертву и передать Горе твою кровь, либо только ты один и можешь и саму Гору найти, и медведя уничтожить.

Торак обернулся и уставился на нее.

– Я? Уничтожить медведя? Она смерила его взглядом.

– Я понимаю, тебе это кажется невозможным. Но Саеунн в этом уверена. Слушающий должен найти Священную Гору, а затем с помощью Великого Духа уничтожить порождение зла!

Торак даже глазами захлопал от изумления. Это невозможно! Они что-то не так поняли!

– Ну почему ты все время споришь? Почему продолжаешь все отрицать? – возмутилась Ренн. – Ты же действительно Слушающий! И сам это прекрасно знаешь. Ты сражался с помощью воздуха, как и сказано в пророчестве. Ты разговаривал, не издавая ни звука – с помощью своего свистка… Есть и еще кое-что…

Торак ждал, когда она продолжит.

– Но особенно важны первые слова пророчества, – сказала Ренн. – Согласно которым Слушающий может разговаривать с другими охотниками Леса. А ты действительно можешь с ними разговаривать. Потому что твой отец подложил тебя в волчье логово, когда ты был еще сосунком.

Торак прищурился:

– А ты откуда об этом знаешь?

– А я подслушивала! – запальчиво крикнула она.

И они пошли дальше на запад. На ходу Торак слышал, как нежно пересвистываются в кустах снегири, клюющие ягоды ежевики, как поползень стучит клювом по ветке, выискивая под корой личинки насекомых. И Торак решил: раз вокруг так много птиц, значит, медведя поблизости быть не может.

Проклятый медведь!

И все-таки Ренн ошибается насчет того пророчества. Наверняка ошибается. Он, Торак, конечно же, не может быть тем героем, который способен уничтожить такое чудовище!

Вдруг Волк насторожил уши, встопорщил усы.

– Ложись! – прошипел Торак и потянул Ренн на землю.

Чуть ли не в то же мгновение мимо них по реке проплыли две лодки-долбленки. Торак хорошо рассмотрел ту, что шла ближе к берегу. Человек, который работал веслом, видимо, обладал чудовищной силой; его звериный облик подчеркивали коротко обрезанные темные волосы и густая челка, закрывавшая лоб до самых бровей. На плечах у него была грубая накидка из плохо выделанной шкуры, а на груди висел кабаний клык. На коленях он держал метательный топор из черного сланца. Оба гребца внимательно осматривали берега, а лодочки их легко летели по воде под мощными ударами весел. Было совершенно ясно, что эти люди кого-то ищут.

– Они из племени Кабана, – прошептала Ренн на ухо Тораку. – Должно быть, Фин-Кединн отправил их нас разыскивать.

Торак насторожился.

– А откуда им знать, что мы в эту сторону пошли? Ты что, оставила им подсказку?

Ренн изумленно округлила глаза:

– С какой это стати?

– По-моему, ты хочешь привести меня туда, где меня все-таки смогут принести в жертву. Даже если это будет и какое-то другое племя, не племя Ворона.

Ренн лишь устало отмахнулась от подобных предположений и продолжила свою мысль:

– А может быть, эти люди плывут на запад просто потому, что там, ниже по течению, осенняя стоянка их племени, и… – Она вдруг запнулась. – А откуда ты узнал, что они близко?

– Я и не знал. Это Волк мне сказал.

Ренн смотрела на него с недоверием, которое вскоре сменилось тревогой.

– Так ты действительно можешь с ним разговаривать, да?

Торак не ответил.

Она встала, изо всех сил стараясь побороть смущение.

– Они уплыли. А нам пора сворачивать к северу. – Она сунула стрелу в колчан, а лук закинула на плечо, и Тораку на мгновение показалось, что ее отношение к нему совершенно переменилось. Однако Ренн с самым суровым видом тут же ткнула ему в спину острием ножа, требуя, чтобы он шел вперед.

Добравшись до какого-то ручейка, неуверенно журчавшего в каменистом ущелье, они начали подъем. От усталости у Торака кружилась голова. Прошлую ночь он совсем не спал и уже больше суток ничего не ел.

В конце концов он, не в силах сделать более ни одного шага, просто упал на колени. Волчонок тут же вырвался из его объятий и опрометью бросился к воде; он даже упал по дороге, так спешил поскорее напиться.

– Что ты делаешь? – рассердилась Ренн. – Здесь нам останавливаться нельзя!

– Уже остановились! – огрызнулся Торак и, набрав в горсть каких-то листьев, мылистых на ощупь, как следует смочил их водой и сперва постарался смыть с себя остатки помета росомахи, а потом припал к воде и наконец напился вволю.

Утолив жажду, Торак сразу почувствовал себя значительно лучше. Из заплечной корзины он вытащил один из заготовленных впрок клубков вяленого оленьего мяса – ему казалось, это было несколько лет назад! – и, откусив приличный кусок, бросил его волчонку. Потом принялся есть сам. Мясо показалось ему восхитительным на вкус. И он сразу почувствовал, как в него перетекает сила оленя.

Ренн, поколебавшись немного, тоже скинула свою поклажу и опустилась на землю. Нож она, правда, от спины Торака так и не убрала, а потому действовать ей приходилось одной рукой. Она вытащила из корзины три тонкие красновато-коричневые лепешки и одну из них протянула Тораку.

Он взял угощение и откусил маленький кусочек. Вкус был приятный, солоноватый; в лепешку явно были добавлены какие-то ароматные травы.

– Это вяленый лосось, – сказала Ренн, с наслаждением кусая лепешку. – Мы набиваем рыбине брюхо оленьим жиром и ягодами можжевельника, и она отлично хранится всю зиму.

К большому удивлению Торака, она и волчонку протянула рыбную лепешку.

Но Волк высокомерно отвернулся от предложенного угощения.

Тогда Ренн передала лепешку Тораку. Тот потер ее между ладонями, чтобы перебить запах Ренн своим запахом, после чего Волк проглотил ее в один миг.

Ренн изо всех сил старалась скрыть обиду.

– Ну и что? – сказала она, пожав плечами. – Я же знала, что он меня не любит.

– Это потому, что ты его все время в мешок засовываешь, – с улыбкой пояснил Торак.

– Между прочим, для его же пользы!

– Он же этого не знает.

– А ты разве не мог ему сказать?

– По-волчьи это сказать невозможно. Она недоверчиво на него посмотрела.

Торак откусил еще кусок рыбной лепешки и задал наконец тот вопрос, который давно уже не давал ему покоя:

– Почему ты взяла его с собой? – Что?

– Тебе же пришлось рисковать, чтобы вынести волчонка со стоянки. Это наверняка было нелегко! Так почему все-таки?

Она ответила не сразу:

– Мне казалось, он тебе очень нужен. Я даже не знаю, почему мне так казалось. И еще я подумала, что в таком путешествии очень важно, чтобы он был рядом.

Торак чуть было не сказал ей, что Волк – его провожатый, но вовремя прикусил язык. Все-таки он ей пока не слишком доверял. Она, правда, очень помогла ему, особенно когда они скрывались в том кургане, но даже это не могло смягчить обиды: ведь она отняла у него оружие и назвала его трусом! К тому же она по-прежнему чуть что, тыкала ему ножом в спину.

Ущелье становилось все уже и круче. Торак решил, что здесь вполне можно позволить Волку идти самому, и тот потрусил впереди, печально опустив хвост. Ему этот подъем нравился не больше, чем самому Тораку.

Около полудня они добрались до вершины горы, откуда открывался вид на широкую лесистую долину. Вдали сквозь деревья поблескивала река.

– Это Широкая Вода, – сказала Ренн. – Самая большая река в этой части Леса. Она берет начало от множества маленьких ледяных речек в Высоких Горах, образуя озеро Топора, а потом бежит вниз, к Гремящим водопадам, и дальше, к Морю. Мы в начале лета разбиваем там стоянку и ловим лосося. Иногда, если ветер дует с востока, даже здесь можно услышать грохот водопадов… – Голос у Ренн отчего-то дрогнул.

И Торак догадался, что она, наверное, думает, как накажет ее племя за то, что она помогла пленнику бежать. Если бы она тогда не назвала его трусом, он бы, пожалуй, даже посочувствовал ей.

– Нам нужно пройти прямиком через эту долину, – встряхнувшись, решительно продолжила Ренн. – Я думаю, нетрудно будет перейти реку вброд вон там, где заливные луга. А потом можно двинуться прямо на север…

– Нет, – сказал вдруг Торак. И указал на Волка.

Волчонок давно уже нашел следы лосей – едва заметная тропка, извиваясь, исчезала в густом лесу под высоченными елями, стволы которых были покрыты космами бородатого мха, – и теперь стоял там и терпеливо ждал, когда Торак и Ренн последуют за ним.

– Нам туда, – пояснил Торак. – К верхней части долины. Не через нее.

– Но там же восток! Если мы пойдем на восток, то слишком быстро выйдем к Высоким Горам. И тогда будет значительно труднее идти на север.

– А куда направится Фин-Кединн? – спросил Торак.

– Сперва, наверное, на запад, по оленьим тропам, а потом на север.

– Ну, значит, нам как раз и следует идти на восток. Ренн заносчиво вздернула подбородок:

– Что, опять схитрить хочешь?

– Послушай, – сказал Торак. – Мы пойдем на восток, потому что так говорит Волк. А он дорогу знает.

– Откуда? Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, – спокойно объяснил он, – что Волк знает дорогу к Высоким Горам.

Ренн с удивлением на него посмотрела, потом фыркнула и недоверчиво спросила:

– Знает? Такой малыш? Торак кивнул.

– Я тебе не верю! – воскликнула она.

– Ну и не верь, – пожал плечами Торак.

Волк просто НЕНАВИДЕЛ эту бесхвостую самку!

Он ненавидел ее с самой первой минуты, как только учуял, как только она стала тыкать своим Большим Острым Когтем в спину его брату. Да как она смеет! Как будто Большой Бесхвостый – это ее добыча!

А потом противная самка сделала и вовсе нечто ужасное. Она схватила Волка, оттащила его от Бесхвостого и затолкала в странное тесное Логово, где нечем было дышать и где он так долго визжал и выл, что его чуть не стошнило.

Но и с самим Большим Братом она вела себя отвратительно. Неужели она не знает, что он главный в их стае? А она разговаривает с ним совершенно непочтительно и даже сердито повизгивает и потявкивает на своем языке бесхвостых! Почему же Большой Брат ни разу не зарычит на нее, не поставит на место?

Но теперь Волк свободно бежал по тропе и с облегчением слышал, что бесхвостой самки нигде поблизости нет. Вот и хорошо! Вот и пусть держится от них на расстоянии!

Волчонок остановился, чтобы пожевать брусники, росшей рядом с тропой, выплюнул попавшуюся ему гнилую ягоду и двинулся дальше, чувствуя под лапами сухую каменистую землю. Спину ему приятно пригревал Горячий Яркий Глаз, смотревший сверху. Он поднял морду, принюхиваясь к запахам, доносившимся из долины: пахло сойками, застарелым лосиным пометом, елями, поваленными ураганом, кипреем и перезрелой черникой. Все это были хорошие, интересные запахи, но за ними постоянно чувствовался и холодный пугающий запах Быстрой Воды.

Страх вновь проснулся в душе Волка. Придется как-то перебираться через Быструю Воду. Хотя до нужного места было еще далеко, но Волк уже хорошо слышал рев падающей вниз Быстрой Воды. Рев этот был так силен, что вскоре даже полуглухой Бесхвостый Брат наверняка его услышит.

Впереди была большая опасность, и волчонку безумно хотелось повернуть назад, но он понимал, что не может этого сделать. Странный Зов становился все сильнее, этот Зов был похож на Зов Логова, но был все же другим.

Вдруг Волк почуял совсем иной запах и даже ноздри раздул, чтобы лучше в нем разобраться. И тут же опасливо прижал уши. Шерсть у него на загривке встала дыбом.

Это было очень плохо! ПЛОХО ПЛОХО ПЛОХО!

Волк резко повернул назад и помчался предупреждать об опасности Большого Бесхвостого Брата.

Глава 14

– Что случилось? – прошептала Ренн, внимательно глядя на перепуганного волчонка.

– Не знаю, – тоже шепотом ответил Торак, чувствуя, как по спине у него ползут мурашки.

Птицы вокруг смолкли.

Ренн отцепила от пояса его нож и кинула ему.

Он поймал нож и кивнул ей в знак благодарности.

– Нам надо повернуть назад, – прошептала она.

– Нельзя. Как раз этот путь и ведет к Священной Горе.

Янтарные глаза волчонка потемнели от страха. Он медленно сделал несколько шагов вперед: голова опущена, шерсть на загривке стоит дыбом.

Торак и Ренн последовали за ним, стараясь ступать как можно тише. Можжевельник цеплялся за башмаки. Бороды мха своими тонкими пальцами елозили по лицу. Деревья стояли совершенно неподвижно, словно ждали, что будет дальше.

– Может быть, это не… – выдохнула Ренн. – Я хочу сказать, что это, может быть, просто рысь. Или другой волк.

Но Торак верил в такую возможность не больше, чем она сама.

Следуя очередной извилине тропы, они вышли к упавшей березе, которая все еще истекала кровью – сок лился из глубоких борозд, оставленных в ее коре огромными когтями.

Ренн и Торак не проронили ни слова. Оба прекрасно знали, что медведи специально оставляют когтями такие знаки на деревьях, когда хотят пометить территорию или отпугнуть других охотников.

Волк подошел к березе и принюхался. Торак последовал за ним – и сразу же вздохнул с облегчением:

– Это барсук!

– Ты уверен? – засомневалась Ренн.

– Царапины куда меньше тех, что оставляют медведи, и на когтях была земля. – Он обошел вокруг дерева. – У барсука передние лапы всегда выпачканы землей, потому что он в ней роется, всяких червяков ищет. А здесь он остановился, чтобы когти почистить. И пошел назад, в свое логово. Вон туда… – Торак мотнул головой на восток, за деревья.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Ренн. – Тебе что, Волк сказал?

– Нет. Лес. – И, поймав ее изумленный вгляд, пояснил: – Некоторое время назад я заметил малиновку, которая несла в клюве клочок барсучьей шерсти. Она летела с востока. – Торак пожал плечами.

– Ты так здорово распознаешь следы зверей?

– Отец делал это куда лучше.

– Зато ты делаешь это куда лучше, чем я! – призналась Ренн. В голосе ее не чувствовалось зависти, она просто признавала его превосходство. – Но почему барсук вдруг так испугал волчонка?

– Я не думаю, что это барсук его испугал, – сказал Торак. – Верно, это кто-то другой.

Ренн взяла его топор, лук и колчан со стрелами и протянула ему.

– На. Лучше возьми себе.

Они осторожно двинулись по тропе дальше. Волк шел впереди, за ним Торак, внимательно отмечавший любой след, и замыкала их маленький отряд Ренн, напряженно всматривавшаяся в лесную чащу.

Они сделали еще шагов пятьдесят, когда Торак остановился так внезапно, что Ренн невольно на него налетела.

Молоденькая березка все еще тихо стонала, но жить ей осталось совсем недолго. Медведь поднялся на задние лапы, чтобы излить свою ярость, и сломал верхушку дерева, а потом содрал с него кору, отчего бедная березка прямо-таки истекала соком; даже под корой на теле ствола остались глубокие борозды от медвежьих когтей.

– Не бывает таких огромных медведей! – прошептала в ужасе Ренн.

Торак не ответил. Мыслями он был в прошлом, в тех осенних сумерках, когда помогал отцу разбивать стоянку. Торак тогда еще пошутил, и отец рассмеялся его шутке. А потом вдруг Лес словно взорвался. Застонали вороны. Затрещали сосны. И из тьмы, царившей в чаще, появился еще более темный сгусток черноты…

– Это было давно, – вдруг сказала Ренн.

– Что? – не понял Торак. Она указала на ствол дерева.

– Кровь дерева уже застыла. Смотри, она почти черная.

Торак внимательнее осмотрел березу. Ренн была права. Медведь поранил березу своими когтями по крайней мере дня два назад.

Но, в отличие от Ренн, облегчения Торак не испытывал. Она еще не знала самого худшего!

«Теперь он существует только для того, чтобы убивать, – сказал тогда отец. – Убьет – и сила его сразу возрастает…» А когда красный глаз будет в зените, этот медведь и вовсе станет неуязвимым…

И вот доказательство. В ту ночь, когда медведь напал на них, красный глаз в небе светил уже очень ярко. Но еще не был таким большим, как сейчас.

– Он становится все больше, – пробормотал Торак.

– Кто? – ужаснулась Ренн.

И Торак рассказал ей, о чем говорил ему отец.

– Но… это ведь было почти целую луну назад.

– Я знаю.

В нескольких шагах от тропы Торак нашел три длинных черных волоска, зацепившихся за веточку примерно на высоте его роста. Он быстро отступил и сказал:

– Медведь пошел туда, в долину. Смотри: видишь, как здесь ветки смяты?

Но особой радости Торак пока не чувствовал: медведь мог запросто и вернуться по какой-нибудь другой тропе…

И тут из густой травы донеслось пронзительное «так-так». Крапивник!

Торак вздохнул с облегчением:

– Вряд ли медведь где-то рядом. Вон и крапивник запел.

Близилась ночь, и они наспех соорудили себе шалаш – согнули и связали вместе несколько молодых орешин, а сверху набросали болотной травы, собранной на берегу ручья. Вокруг было полно зеленого падуба, и это тоже давало ощущение укрытия, так что Торак и Ренн даже осмелились разжечь небольшой костер. Они съели несколько ломтиков вяленого мяса, но рыбные лепешки вытаскивать не стали: запах лосося любой медведь способен почуять и на расстоянии нескольких дней пути.

Ночь была холодной, и Торак до рассвета просидел у костра, завернувшись в спальный мешок и прислушиваясь к далекому реву Гремящих водопадов.

Почему отец никогда не говорил ему об этом пророчестве? Почему Слушающим оказался именно он, Торак? Что это означает?

Рядом с ним спал волчонок, во сне подрагивая ушками. Ренн тоже не легла и сидела, глядя, как какой-то жук пытается уползти прочь от огня по горящей хворостине.

Теперь Торак уже знал, что может доверять ей. Она многим рисковала, чтобы помочь ему; без ее помощи его побег вообще бы не удался. Это было совершенно новое ощущение – иметь союзника, товарища. И Торак решился:

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Ренн, взяв веточку, помогала жучку спастись с горящей валежины.

– Перед смертью, – сказал Торак, – мой отец заставил меня дать одну клятву. Я поклялся ему, что найду Священную Гору или умру, пытаясь ее отыскать. – Он немного помолчал. – Не знаю, почему он заставил меня поклясться в этом, но я поклялся. И слово свое постараюсь сдержать.

Ренн молча кивнула, и Торак почувствовал, что она действительно ему верит.

– Мне тоже кое-что нужно тебе рассказать, – сказала она. – Насчет того пророчества. – Нахмурившись, она вертела в руках травинку, не решаясь начать. – Знаешь, когда ты найдешь Гору – если тебе это, конечно, удастся, – то просто так попросить Великого Духа о помощи будет нельзя. Тебе придется еще доказать, что ты заслуживаешь его помощи. Это мне Саеунн вчера ночью сказала. И еще она сказала, что тот калека нарушил условия договора, потому что создал существо, которое убивает без причины, просто для удовольствия. И этим очень рассердил Великого Духа. Так что теперь потребуется немало усилий, чтоб Дух все же согласился нам помочь.

Тораку стало трудно дышать.

– И что же Великий Дух потребует в уплату за свою помощь?

Ренн посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Ты должен будешь принести ему три части самого сильного Нануака!

Догадавшись по виду Торака, что он ничего не понял, она принялась объяснять:

– Саеунн говорит, что этот Нануак подобен огромной реке, у которой нет конца. Его иногда называют жизненной силой; каждое живое существо, каждая вещь несет в себе его частицу: эта частица воплощена в нашей внешней душе. А внешняя душа, как ты знаешь, есть и у охотников, и у их добычи, и у скал, и у деревьев. Иногда некоторые части Нануака становятся видны – так становится видна душа реки, вскипая на поверхности пеной. В это время года Нануак особенно силен. – Ренн помолчала, но все же договорила: – Три части этого Нануака ты и должен будешь найти. Если не найдешь, Великий Дух помогать тебе не станет. И тогда тебе ни за что не одолеть того медведя. Торак затаил дыхание.

– Три части Нануака… – хриплым шепотом повторил он. – Но как же мне их найти?

– Никто этого не знает. Но у нас есть одна старая загадка… – И Ренн, прикрыв ресницами глаза, произнесла нараспев:

Что прячется в бездонной глубине?

Глаза реки, лежащие на дне.

А что старо, как времени поток?

Зуб, камни превращающий в песок.

Что холодней всего? Не тронь, не тронь!

Таящийся во тьме снегов огонь.

Поднялся ветерок. Падубы зашелестели листвой, зашептались. , – И что же это такое? – спросил Торак. Ренн посмотрела на него и покачала головой:

– Никто не знает…

Торак уронил голову на колени.

– Значит, я должен найти какую-то гору, которой никто не видел. Разгадать загадку, смысла которой никто не понимает. И убить медведя, которого победить невозможно.

Ренн судорожно вздохнула и тоненьким голосом сказала:

– Но ты должен хотя бы попробовать… Он промолчал, а потом вдруг спросил:

– А зачем Саеунн все это рассказала тебе? И почему именно тебе?

– Я ее об этом не просила. Она сама взяла и рассказала. Она считает, что я должна стать колдуньей, когда вырасту.

– А ты разве не хочешь?

– Нет! Но я думаю… она рассказала мне все это не без умысла. Ведь если б она мне ничего не рассказала, то и ты бы ничего не узнал.

Они опять помолчали. Потом Ренн вдруг выбралась из своего спального мешка и сказала:

– Знаешь, я, пожалуй, соберу наши пожитки и вынесу наружу. Что-то не хочется, чтобы тот медведь почуял запах еды.

Когда она ушла, Торак свернулся клубком и глубоко задумался, глядя на жаркие угли. Вокруг шуршали и потрескивали спящие деревья, им снились зеленые древесные сны. Тораку казалось, что множество древесных духов толпится сейчас вокруг него в темноте и ждет, когда же он, именно он избавит их от ужасного медведя.

Он думал о золотистой березе, и о красной рябине, и о великолепных дубах с зеленой блестящей листвой. Он думал о том, как много сейчас в Лесу всякого зверья; он думал об озерах и реках, полных рыбы, и о том, как много кругом всяких полезных вещей – различных видов коры и древесины, камней, которые можно отлично использовать, если, конечно, знаешь, где их искать… в Лесу было все, что нужно для жизни. Торак, пожалуй, до сих пор даже не подозревал, как сильно он любит Лес.

Но если этого проклятого медведя не уничтожить, все это неизбежно погибнет. Все зависит только от него, от Торака…

Волчонок вскочил, встряхнулся и побежал в Лес – охотиться. Из шалаша вернулась Ренн. Она молча нырнула в спальный мешок и мгновенно уснула. А Торак все продолжал смотреть на огонь.

«Она рассказала мне все это не без умысла», – сказала Ренн о старой колдунье. Отчего-то эти слова вселяли в Торака надежду. Ведь это правда: он и есть Слушающий. И он поклялся отцу, что отыщет Священную Гору. Он чувствовал, что нужен Лесу, и сделает все, что в его силах, чтобы спасти Лес.

Только теперь он наконец немного успокоился и уснул. Во сне он видел отца – живого, но вместо лица у него была гладкая каменная плита, и он говорил: «Я не отец тебе. Я колдун племени Волка».

Внезапно Торак проснулся.

И почувствовал на лице дыхание Волка; потом – щекотное прикосновение усатой морды к своим закрытым глазам и легкие ласковые толчки носом под подбородок.

Торак лизнул волчонка в морду, и тот, уткнувшись носом ему в грудь, устроился поудобнее и засопел.

– Нам надо было пересечь долину вон там, а через реку перебраться ниже по течению, – сказала Ренн, когда они, вытягивая шеи, смотрели на Гремящие водопады.

Торак вытер со щек водяные брызги, удивляясь тому, что в Лесу есть такая сердитая штука, как эта падающая с черных отвесных скал вода.

Весь день они шли вдоль спокойной зеленой реки, поднимаясь вверх по течению. Но теперь, когда эта река вдруг принялась так оглушительно грохотать и злиться, даже сам Лес, казалось, застыл, вытянувшись в струнку и глядя на нее.

– Нам надо было перебраться через реку ниже по течению, – повторила Ренн.

– Тогда нас бы наверняка заметили, – сказал То-рак. – Эти луга слишком открыты. Да и Волк хотел, чтобы мы остались на этом берегу.

Ренн поджала губы и ехидно спросила:

– Ну и где же он теперь, наш замечательный провожатый?

– Он боится быстрого течения. Вся его семья погибла во время наводнения. Но он вернется, как только мы найдем тропу, по которой можно будет перейти на тот берег выше водопада.

– Хм-м… – Ренн явно не была уверена, что это получится.

Она, как и сам Торак, спала плохо и все утро пребывала в дурном настроении. О старой загадке оба даже не вспоминали.

Вскоре им действительно удалось отыскать оленью тропу, которая вилась совсем рядом с водопадом. Тропа была крутая и скользкая, и когда они наконец поднялись наверх, то были совершенно измучены и промокли до нитки. Волк уже ждал их: сидел под березой подальше от Широкой Воды, ставшей вдруг такой шумной, и трясся от страха.

– Ну, и где же тут переправа? – задыхаясь, спросила Ренн.

Торак внимательно следил за Волком.

– Мы будем идти по берегу реки, пока Волк не скажет, где можно через нее перебраться.

– Ты плавать умеешь? – спросила Ренн. Он кивнул и тоже спросил:

– А ты?

– Умею. А Волк?

– Не думаю.

И они снова двинулись вверх по течению, продираясь сквозь заросли тонких рябин и березок. Было холодно и пасмурно, ветер срывал с березок листья и метал их в воду, точно маленькие стрелы с золотистыми наконечниками. Волк не отходил от Торака, уши его были плотно прижаты к голове. Река, спеша к водопаду, бежала мимо них, быстрая и уверенная.

Они прошли совсем немного, когда волчонок вдруг забеспокоился, стал метаться и жалобно скулить. Торак, чувствуя его страх, повернулся к Ренн:

– Он хочет перебраться на тот берег, но очень боится воды.

– Тут заросли слишком густые, – сказала Ренн. – Может, лучше вон там, у тех камней?

Довольно гладкие, хотя и поросшие скользким предательским мхом, камни эти выступали чуть ли не до середины реки; там, конечно, переправляться было значительно легче.

Торак кивнул.

– Я пойду первой, – сказала Ренн, скидывая башмаки и увязывая их в мешок.

Она закатала штаны повыше, отыскала палку подлиннее, чтобы в случае чего было на что опереться, и перевесила все вещи на одно плечо, чтобы они не потянули ее под воду, если она вдруг упадет. В одну руку она взяла палку, а в другую – лук и колчан со стрелами, подняв их повыше над водой.

Когда Ренн входила в реку, Торак заметил, что ей все-таки немного страшно, однако она уверенно перебралась на тот берег, не останавливаясь и ни разу не поскользнувшись. Лишь в самом конце она немного замешкалась – берег там был каменистый, крутой, и ей пришлось подпрыгивать, чтобы ухватиться за ветку ивы и с ее помощью выбраться на сушу.

Торак оставил свой мешок и оружие на берегу, скинул башмаки и решил, что сперва переправит через реку Волка, а потом вернется за своими пожитками.

– Идем, Волк, – бодро окликнул он друга и еще что-то прибавил по-волчьи – чуть приседая и негромко ласково повизгивая.

Но волчонок спрятался за кустом можжевельника и не желал выходить оттуда.

– Сунь его в мешок! – крикнула с того берега Ренн. – Иначе ты его никогда не перетащишь!

– Если я это сделаю, – ответил ей Торак, – он мне никогда больше доверять не будет!

Он сел на поросший мхом камень у самой воды, потом зевнул и вытянулся на камне во весь рост, всем своим видом показывая Волку, что совершенно спокоен.

Через некоторое время волчонок вылез из-за куста, подошел и сел рядом.

Торак еще раз зевнул.

Волк глянул на него и тоже зевнул, но его зевок завершился тихим жалобным писком.

Торак неторопливо поднялся, взял волчонка на руки и стал что-то ему тихо нашептывать по-волчьи. Потом осторожно сошел в воду.

Под босыми ногами камни на дне были холодными как лед и ужасно скользкими. Волчонок у него на руках прямо-таки трясся от страха.

Ренн, одной рукой ухватившись за ствол молодой березки, вторую руку протянула им навстречу.

– Уже почти все, – кричала она, стараясь перекричать грохот водопада, – вы почти добрались!

Волчьи когти впились в руки Торака.

– Последний камень! – кричала Ренн. – Давай я его перехвачу!..

Волна, ударив в скалу, обдала Торака ледяными брызгами. А волчонку окончательно изменило мужество: вырвавшись у мальчика из рук, он прыгнул на берег, упал задними лапами в воду, но передними все же успел уцепиться за ветки.

Ренн поспешно ухватила его за шиворот и радостно крикнула:

– Все, я его держу!

Торак кивнул, пошатнулся и рухнул в реку.

Глава 15

Торак вынырнул на поверхность, отплевываясь, стуча зубами от холода и изо всех сил сражаясь с быстрым течением.

Он хорошо плавал и не слишком беспокоился. Сейчас он ухватится вон за ту ветку…

Ну, не за эту, так за ту, а может, за следующую…

Он слышал, как Ренн зовет его, продираясь сквозь заросли. Слышал призывное громкое тявканье Волка. Ему вдруг пришло в голову, что заросли, должно быть, слишком густые, раз Ренн и Волк отстают от него все больше и больше.

Река толкала и крутила его, точно намокший листок, прибитый к скале. Торак снова нырнул.

А когда с трудом вынырнул, то с ужасом увидел, как далеко его уже успело отнести. Он больше не слышал голосов Ренн и Волка – их заглушал грохот водопада, приближавшегося с удивительной быстротой.

Намокшие куртка и штаны тянули на дно. От холода немели конечности; Торак их почти не чувствовал, они казались ему просто палками, с трудом способными поддерживать его на поверхности. Со всех сторон его окружали кипящие белопенные волны, сквозь которые просвечивали порой зеленоватые пятна прибрежного ивняка. Потом его опять накрыло с головой, и он совершенно ясно осознал, что его несет прямо к водопаду, где он неизбежно погибнет.

Но времени пугаться не было. Был, скорее, какой-то невнятный гнев, вызванный уверенностью в том, что все должно кончиться именно так. Бедная Ренн! Хорошо бы потом ей не удалось найти его тело, ведь водопад превратит его в сущие лохмотья! Бедный Волк! Кто теперь станет о нем заботиться?

Смерть нависла над ним. В пене и брызгах сверкнула радуга… потом волны вдруг улеглись, поверхность реки стала гладкой, как человеческая кожа, а потом река куда-то пропала, и воздуха не стало, нечем было дышать, но Торака несло все дальше, дальше… Смерть то выталкивала его на поверхность, то тащила в глубину, и была она белой и спокойной, точно блаженный миг погружения в первый сон…

Торак все падал, падал, падал, и вода заливалась ему в рот, в нос, в уши, и вокруг была только белая бурлящая вода и ничего больше. Река поглотила его, он был внутри нее, и сквозь него с ревом проходила огромная масса воды. В какой-то момент ему удалось вынырнуть на поверхность и хлебнуть воздуха, но река тут же снова утащила его в зеленые водовороты своих глубин.

Наконец грохот водопада стал стихать. Перед глазами Торака мелькали странные вспышки. Он тонул. Вода вокруг сперва стала синей, потом темно-зеленой, потом черной. Он опускался на дно, он был безволен и холоден, он уже ничего не чувствовал, и больше всего ему хотелось окончательно сдаться и уснуть.

И вдруг он услышал негромкий булькающий смех. Чьи-то длинные волосы, похожие на зеленые водоросли, опутали его шею; совсем рядом скалились чьи-то жестокие липа, на него смотрели чьи-то безжалостные белые глаза…

– Иди к нам! – звали его Тайные Обитатели Вод. – Отпусти свои души, пусть себе плывут на свободе, без этого неуклюжего, тяжелого человеческого тела!

Голова у Торака кружилась, к горлу подступала тошнота, казалось, кто-то выворачивает ему кишки наружу.

– Гляди-ка! – смеялись Тайные Обитатели Вод. – Как быстро души покидают его дурацкое тело! Как они стремятся к нам!

Торака ворочало с боку на бок, точно дохлую рыбу. Тайные Обитатели Вод правы: душам нетрудно будет покинуть его тело и присоединиться к Обитателям Вод, которые будут вечно кружить их в своих холодных объятиях…

И вдруг сквозь эти последние мрачные мысли Торак услышал отчаянный вой Волка.

Он открыл глаза. Лишь серебряные пузырьки поднимались во тьме там, откуда только что исчезли Тайные Обитатели Вод.

И снова послышался зов Волка.

Он нужен Волку! И они что-то очень важное должны были сделать с ним вместе…

Заставляя онемевшие конечности шевелиться и превозмогая сковывающее отупение, Торак стал снова пробиваться на поверхность. Зеленый свет вокруг стал ярче. Этот свет манил его, притягивал к себе…

И он почти уже добрался до источника этого света, когда что-то вдруг заставило его посмотреть вниз – и далеко на дне он увидел ИХ – два слепых глаза, пристально смотревших на него из темноты.

Что это? Россыпи речного жемчуга? Глаза кого-то из Обитатели Вод?

Вспомнились слова пророчества. И та загадка: «Что прячется в бездонной глубине? Глаза реки, лежащие на дне».

Казалось, грудь у Торака вот-вот разорвется, если он немедленно не глотнет воздуха. Но если он сейчас не .нырнет и не достанет эти глаза реки – чем бы они ни оказались, – то навсегда потеряет их из виду.

Торак согнулся пополам, извернулся и, собрав последние силы, нырнул в глубину.

От холода стало больно глазам, но он не решался закрыть их. Он подплывал все ближе, ближе… Протянув руку, он коснулся дна – и сжал в кулаке горсть ледяного ила. Вот они! Удостовериться в этом окончательно возможности не было: вода сразу замутилась, да и руку он разжать не решался, опасаясь, что глаза реки выскользнут. Он снова извернулся в воде и стал пробиваться наверх, к свету.

Но сил у него совсем не осталось, и всплывал он ужасающе медленно. Да еще и мокрая одежда тянула на дно. Наконец над головой замелькали какие-то огни, но тут снова послышался смех водяных жителей.

– Слишком поздно, – шептали Тайные Обитатели Вод. – Теперь тебе никогда не увидеть дневного света! Останься здесь, с нами, мальчик с плавучими душами. Останься здесь навсегда…

Торак почувствовал, как кто-то схватил его за ногу и потащил вниз.

Он яростно отбивался, но высвободить ногу не мог. Чья-то рука крепко сжимала его лодыжку. Торак попытался выкрутить ногу из этих тисков, но тщетно – хватка неведомого существа только усилилась. И к помощи ножа ему прибегнуть не удалось: он вспомнил, что перед тем как переправляться через реку, крепко привязал нож к ножнам, и теперь вытащить его было невозможно.

Гнев вскипел в его душе. «Оставьте меня в покое! – мысленно вскричал он. – Вам меня не получить! И Нануак тоже!» Как ни странно, это придало ему сил, он яростно рванулся, и хватка существа, державшего его за ногу, вдруг ослабла. Тот, кто только что пытался утащить его на глубину, завыл, забулькал и исчез, растворившись в темноте, а Торак стремительно стал подниматься вверх.

Он вылетел из воды в туче брызг, всей грудью судорожно глотая воздух. В ослепительном сиянии солнца он успел увидеть простор зеленой речной воды и нависшую над водой ветку дерева, которая стремительно к нему приближалась. Свободной рукой он попытался схватиться за эту ветку и… промахнулся. В голове сверкнула боль.

Он знал, что никто его не ударил. Он слышал плеск речной волны, свое собственное тяжелое дыхание, но ничего не видел. Он чувствовал, что глаза его открыты и смотрят вокруг, но ничего не видят!

Паника охватила его. «Только не слепота, – думал он. – Нет, нет, пожалуйста, только не это!»

Глава 16

Бесхвостая самка хныкала и беспомощно махала своими передними лапами, так что Волку это надоело; он оставил ее и бросился по тропе дальше.

Когда он учуял в ивняке Большого Бесхвостого Брата, то тоже принялся хныкать и жалобно повизгивать. Брат лежал наполовину в воде, уцепившись за какую-то ветку, и от него сильно пахло кровью. И он был совсем как неживой!

Волк лизнул его в холодную мокрую щеку, но Большой Брат продолжал лежать без движения. Неужели он больше не дышит? Волк поднял морду и завыл.

Сквозь заросли неуклюже пробиралась бесхвостая самка! Ну конечно! Ей-то что здесь нужно? Волк резко повернулся, собираясь защищать Большого Брата, но она, оттолкнув его, бросилась к Бесхвостому, схватила его за плечи своими передними лапами – прямо как когтями вцепилась! – и вытащила из воды.

Волк невольно восхитился ее решительными действиями.

И стал смотреть, как она, положив передние лапы на грудь Бесхвостому, все нажимает, нажимает на них, пока Бесхвостый не шевельнулся и не закашлялся. Это было хорошо! Это означало, что Большой Брат снова дышит, что он жив!

Но стоило Волку прыгнуть ему на грудь и радостно обнюхать и облизать ему лицо, как его снова оттолкнули! Противная бесхвостая самка, не обращая ни малейшего внимания на предупредительное рычание Волка, обняла Большого Брата за плечи, поставила его на ноги, и они, спотыкаясь, побрели прочь от Быстрой Воды, и Большой Брат шел так неуверенно, словно ничего не видел.

Волк шел с ним рядом, настороженно посматривая по сторонам. С некоторым облегчением он вздохнул, лишь когда они добрались до Логова, находившегося на приличном расстоянии от Быстрой Воды. Это было хорошее Логово, не такое маленькое, в какое его засовывала бесхвостая самка и где совершенно нечем было дышать.

Но противная самка по-прежнему не подпускала Волка к Большому Брату, и Волк, оскалив зубы, нарочно толкнул ее всем телом. А она вместо того, чтобы отойти в сторону, подняла с земли какую-то палку и вышвырнула ее из Логова, показав сперва на эту палку, а потом на него, Волка.

Волк решил не обращать на нее внимания и снова потянулся к Большому Брату. Тот был совсем обессилевшим; как-то странно осев на землю, он пытался стащить с себя мокрую шкуру. В конце концов ему это удалось, и на нем не осталось ничего, кроме небольшого количества длинной черной шерсти, росшей на голове. Он свернулся клубком и весь дрожал от холода, ведь его жалкая вторая шкура никуда не годилась.

Волк прижался к нему, чтобы хоть немного его согреть, а бесхвостая самка быстро оживила Яркого Зверя, Который Больно Кусается. Бесхвостый Брат так и потянулся к Яркому Зверю, и Волк испугался: вдруг этот Зверь покусает Бесхвостому лапы?

И только тут он заметил, что в одной из передних лап Большой Брат сжимает какую-то штуку, от которой исходит странное неяркое свечение.

Волк понюхал загадочный предмет – и тут же испуганно отскочил: пахло охотой и добычей, Быстрой Водой и деревом, если все эти запахи смешать и хорошенько пережевать. А еще от этой светящейся штуки исходил какой-то очень высокий и едва слышный звук, настолько высокий, что только Волк и мог его расслышать.

Волчонок испугался. Он чувствовал, что перед ним нечто, обладающее очень, очень большой силой.

Торак закутался в спальный мешок, не в силах сдержать сильнейшую дрожь. Голова пылала огнем, все тело казалось одной сплошной раной, но хуже всего было то, что он ничего не видел. «Ты слеп, слеп, слеп», – стучало его сердце.

Сквозь громкий треск костра он услышал, как Ренн сердито бормочет:

– Ты что, убить себя хотел?

– Что? – переспросил он, но и слова не хотели ему подчиняться и превращались во рту в какую-то непонятную кашу с солено-сладким привкусом крови.

– Ты же почти что вынырнул, – все еще не могла успокоиться Ренн, прижимая ему ко лбу что-то очень похожее на комок паутины, – а потом вдруг взял да и снова нырнул на глубину!

И Торак догадался, что она ничего не знает о том, что он нашел Нануак! Но рука его была все еще настолько скована придонным холодом, что он не мог разжать пальцы и показать ей глаза реки.

Он чувствовал горячий язык Волка у себя на лице. Потом появилась полоска света. Потом большой черный нос. Сердце Торака радостно подпрыгнуло:

– Я богу бидеть! – едва ворочая языком, сообщил он.

– Что? – сердито переспросила Ренн. – Ну конечно, ты можешь видеть! Ты просто разбил себе лоб, ударившись о ту ветку, и глаза тебе залило кровью, а потом она засохла. Раны на голове всегда очень сильно кровоточат, ты разве этого не знал?

Торак испытал такое огромное облегчение, что, наверное, рассмеялся бы от радости, если б только зубы так сильно не стучали.

Он увидел, что находятся они в маленькой пещерке с земляными стенами. Рядом жарко горел костер из березовых дров, и от его насквозь промокшей одежды, развешанной на торчащих из стен пещеры корнях, уже начинает валить пар. Шум водопада слышался очень сильно, и по этим звукам, а также по видимым из пещеры верхушкам деревьев Торак догадался, что они, должно быть, поднялись на высокий берег реки, и долина перед ними как на ладони. Но вспомнить, как они туда поднялись, он не мог. Наверное, это Ренн втащила его наверх. «Как же ей это удалось?» – с благодарностью думал он.

Ренн стояла возле него на коленях, вид у нее все еще был несколько ошалелый.

– Тебе необыкновенно повезло! – сердито сказала она. – Ладно, лежи спокойно. – Из своего мешочка с лекарственными травами она вытащила горстку сушеного тысячелистника, растерла траву на ладони и быстро прижала ладонь с порошком ко лбу Торака. Порошок мгновенно прилип к ране, образовав защитную корочку.

Озноб у Торака все не проходил, и он, закрыв глаза, прислушался к неумолчному яростному грохоту водопада. Волк заполз к нему в спальный мешок, немного повозился, устраиваясь поудобнее, и принялся вылизывать ему плечо. Он был пушистым и очень теплым, и Торак благодарно лизнул его в нос.

Согревшись, он задремал, а когда проснулся, то озноба больше не чувствовал, но Нануак по-прежнему крепко сжимал в руке. Волк, выбравшись из его мешка, спал, свернувшись клубком, у дальней стены пещеры. Ренн перебирала лежавшие у нее на коленях травы. Вещи и оружие Торака лежали с ней рядом, и он догадался, что, пока он спал, она еще два раза в одиночку переправилась через реку и принесла все это сюда.

– Ренн… – начал было он.

– Что? – спросила она, не глядя на него. Судя по ее тону, она все еще немного на него сердилась.

– Ты вытащила меня из реки. Притащила меня сюда. Ты даже перенесла с того берега в пещеру все мои вещи. Я просто представить себе не могу… Знаешь, ты очень храбрая!

Она не ответила.

– Ренн, – снова окликнул он ее.

– Ну что?

– Я должен был тогда снова нырнуть. Должен.

– Зачем?

Он неуклюже протянул к ней руку и разжал пальцы.

И ему вдруг показалось, что свет вокруг померк. Странный мрак окутал пещеру. Казалось, в воздухе даже слышится потрескивание, как после удара молнии.

Волк тут же проснулся и на всякий случай зарычал. А Ренн так и застыла.

Глаза реки лежали на ладони Торака в гнезде из зеленого ила и слабо светились, точно луна на затянутом туманной дымкой ночном небосклоне.

Глядя на них, Торак испытал примерно такой же приступ головокружения, что и там, на дне реки. Но только слабее.

– Это ведь Нануак, правда? – спросил он. – «Что прячется в бездонной глубине? Глаза реки, лежащие на дне». Я нашел самую первую часть Нануака!

Вся кровь, казалось, разом отхлынула от лица Ренн.

– Не… шевелись, – прошептала она, поспешно выползла из пещеры и вскоре вернулась с охапкой красных листьев рябины.

– К счастью, руки у тебя испачканы илом, – сказала она. – Ты ни в коем случае не должен сам прикасаться к Нануаку. Иначе он высосет из тебя всю твою жизненную силу.

– Ах, вот что со мной было там, на дне! – прошептал Торак. – Я чуть… в общем, голова у меня сильно закружилась, и еще… – И он рассказал Ренн о Тайных Обитателях Вод.

Она пришла в ужас.

– И как только у тебя смелости хватило? Ведь если бы они тебя не выпустили… – Она взмахнула рукой, отгоняя зло. – Я просто поверить не могу, что ты мог взять и уснуть, держа ЭТО в руке! В общем, времени терять нельзя.

Вытащив из-за пазухи маленький мешочек из черной кожи, Ренн набила его листьями рябины.

– Эти листья защитят нас, – сказала она, – да и мешочек тоже поможет: он сделан из кожи ворона. – Крепко держа Торака за руку, она стряхнула глаза реки с его ладони в мешочек и крепко затянула тесемку.

Как только Нануак был спрятан, пламя в костре сразу вспыхнуло ярче, мрак в пещере рассеялся, а потрескивание в воздухе совершенно прекратилось.

Волк осторожно подошел к Ренн и лег с нею рядом, положив морду на лапы и тихонько поскуливая.

– Как ты думаешь, он может видеть Нануак? – спросила Ренн.

– Скорее, он его чует, – ответил мальчик. – Или слышит. Не знаю.

И Ренн, вздрогнув, прошептала:

– И никто этого не знает!

Глава 17

Торак проснулся на заре, чувствуя, что ему не повернуться, – так болело все тело. Но руки и ноги действовали, и ничего, похоже, не было сломано. В общем, он решил, что еще очень легко отделался.

Ренн стояла на коленях у входа в пещеру и пыталась угостить Волка горстью вороники. Она сосредоточенно хмурилась, протягивая ему ягоды на ладони, а он то делал осторожный шажок вперед, то вдруг снова отскакивал назад. Наконец волчонок все же, видимо, решил, что Ренн можно доверять, и в один присест слопал ягоды. Ренн даже засмеялась, когда усатая мордочка коснулась ее ладони.

Заметив, что Торак смотрит на нее, она тут же перестала смеяться, смущенная тем, что он застал ее за попыткой подружиться с его волчонком.

– Ты как? – спросила она.

– Лучше.

– А по виду не скажешь. Тебе нужно будет отдохнуть еще по крайней мере денек. – Ренн встала. – Я иду охотиться. Нам следует приберечь вяленую пищу, она еще пригодится.

Торак с огромным трудом сел.

– Я с тобой…

– Нет, ты останешься. Тебе нужно отдохнуть.

– Но моя одежда уже высохла! Да и оглядеться пора.

Торак не стал объяснять, почему ему так хочется пойти вместе с Ренн: дело было в том, что он ненавидел всякие пещеры. Они с отцом порой разбивали стоянку и в пещерах, но Торак всегда ложился спать снаружи. Ему было на редкость неприятно спать в окружении земляных или каменных стен, вдали от свежего дыхания Леса. В пещере ему начинало казаться, будто его кто-то проглотил.

Ренн вздохнула:

– Ну, хорошо. Но как только мы кого-нибудь подстрелим, ты сразу вернешься и снова ляжешь, ладно?

Торак пообещал ей это и принялся одеваться.

Он никак не ожидал, что ему будет так трудно. Когда он наконец покончил с одеванием, в глазах от боли стояли слезы. К счастью, Ренн ничего не замечала – готовилась к охоте. Она расчесала свои длинные волосы ясеневым гребнем, вырезанным в форме когтистой лапы ворона, стянула их на затылке ремешком и воткнула в них перо совы: оно должно было принести им удачу. Затем она натерла кожу золой, чтобы отбить свой запах, а лук смазала кашицей из раздавленных лесных орехов, повторяя при этом нараспев: «Пусть летит со мною рядом хранитель мой, пусть принесет он мне удачу на охоте».

Торак был удивлен.

– И мы точно так же готовимся к охоте! Только у нас говорят: «Пусть бежит со мною рядом хранитель мой». И луки свои мы не каждый раз смазываем.

– Ну, это только я так делаю, – сказала Ренн и любовно глянула на блестевший после смазки лук. – Этот лук сделал для меня Фин-Кединн; мне тогда было семь лет, и у меня только что погиб отец. Это тис. Его целых четыре года выдерживали. А заболонь сзади для гибкости. А орех спереди для прочности. Фин-Кединн и колчан мне смастерил. Сам сплел и разрешил мне выбрать, как его лучше украсить. Видишь, какой красивый получился зигзаг из красной и белой ивы…

Она вдруг умолкла, что-то вспомнив, и лицо ее затуманилось.

– Я ведь матери никогда не знала, – вновь заговорила она. – Отец был для меня всем на свете. Когда он погиб, я очень сильно плакала, и ко мне пришел Фин-Кединн; я накинулась на него с кулаками, а он стоял спокойно, как дуб, позволяя мне сколько угодно лупить его. А потом сказал: «Он ведь был моим братом. Теперь я буду о тебе заботиться». И я поняла, что это так и будет. – Ренн нахмурилась и прикусила губу.

Торак понимал, что она скучает по дяде и, возможно, беспокоится о нем, зная, что он наверняка пытается отыскать ее в Лесу, где теперь охотится этот ужасный медведь. Чтобы дать ей время успокоиться, он немного повозился со своим луком, а потом сказал:

– Ну, пошли? Пора.

Ренн коротко кивнула и решительно вскинула лук на плечо.

Утро было ясное, холодное, и Лес никогда еще не выглядел таким прекрасным. Алые листья рябины и золотистые кроны берез сверкали, точно языки пламени на фоне темно-зеленых елей. На кустиках голубики качались крошечные, слегка заиндевевшие паутинки. Седой от заморозка мох похрустывал под ногами. Парочка преисполненных подозрительности сорок неотступно следовала за ними, перелетая с дерева на дерево и время от времени разражаясь оглушительным треском. Сомнений не было: медведь наверняка далеко от этих мест.

К сожалению, долго любоваться утренним Лесом То-раку не пришлось. Вскоре Волк поднял на крыло глухарей, которые с возмущенными криками взмыли над подлеском. Они летели довольно быстро и против солнца, так что Торак даже прицеливаться не стал, понимая, что ни за что не попадет, а вот Ренн, к его удивлению, выстрелить успела, и птица с глухим стуком упала на землю.

У Торака от изумления прямо челюсть отвисла.

– Как это тебе удалось? Я этого глухаря и разглядеть-то как следует не мог.

Ренн покраснела.

– Ну… я много тренируюсь.

– Но я никогда не видел, чтобы кто-то так здорово стрелял! Ты что же, лучший стрелок вашего племени?

Она совсем смутилась и промолчала.

– Неужели еще лучше есть?

– Да нет, вроде… – Все еще страшно смущенная, она наклонилась и вытащила подстреленного глухаря из кустов голубики. – Вот. – И она наконец улыбнулась, показав свои мелкие остренькие зубы. – Помнишь свое обещание? Теперь тебе надо вернуться в пещеру и отдохнуть.

В тот вечер они устроили настоящий пир. Какая-то сова своим уханьем вновь заверила их, что медведя поблизости нет, и Ренн рассудила, что теперь они ушли уже так далеко на восток, что племя Ворона наверняка прекратило погоню. И кроме того, им просто необходимо было поесть горячего.

Ренн, обернув два небольших куска листьями конского щавеля, отложила их в сторону для хранителя племени, а Торак тем временем перенес костер к самому входу в пещеру: он решил, что ни за что не станет больше ночевать среди этих земляных стен. Налив воды в припасенный Ренн бурдюк для готовки, он подвесил его рядом с костром и с помощью рогульки стал бросать в него раскаленные камни, а когда вода согрелась, туда же кинул ощипанного и разрубленного на куски глухаря. Вскоре он уже помешивал душистый суп, сдобренный диким чесноком и мясистыми древесными грибами.

Они съели почти все мясо, оставив на потом совсем немного, и вычерпали всю вкусную жижу, пользуясь удобными кривыми корешками, обожженными на огне. Затем последовала вкуснейшая каша, которую Ренн приготовила из брусники и лесных орехов, а на сладкое у них были буковые орешки, которые они сперва держали над костром, а потом разгрызали, чтобы достать ядрышки.

Торак так наелся, что о еде больше и думать не хотелось. Он устроился у огня и стал латать дыру в штанах – в том месте, где его схватили за ногу Тайные Обитатели Вод. Ренн сидела неподалеку, расправляя оперение на своих стрелах, а Волк разлегся между ними, с наслаждением вылизывая лапы после того, как ловко разделался с большим куском глухаря, который отложил для него Торак.

Некоторое время в пещере царила доброжелательная тишина. Торак был доволен; в его душе даже затеплилась надежда. В конце концов, ведь удалось же ему отыскать первую часть Нануака. Это же чего-нибудь да стоит, верно?

Внезапно Волк вскочил и бросился от костра куда-то в темноту. Но через несколько мгновений вернулся и стал кружить у огня, негромко и возбужденно рыча и поскуливая.

– В чем дело? – шепотом спросила встревоженная Ренн.

Торак вскочил на ноги, внимательно глядя на Волка. В ответ на ее вопрос он покачал головой:

– Никак не могу понять, что он говорит… «Убей запах. Старая добыча. Уходи». Что-то в этом роде.

Оба всматривались в темноту, но, естественно, ничего не видели.

– Не надо было разжигать костер! – сказала Ренн.

– Теперь уже поздно об этом думать, – откликнулся Торак.

Волк вдруг перестал скулить и рычать, поднял морду и посмотрел в небо.

Торак тоже поднял глаза – и его благодушное настроение мигом испарилось.

На востоке, над черной громадой Высоких Гор, в небесах горел, словно глядя прямо на них, красный глаз Великого Зубра. Его невозможно было не заметить: зловеще алый, точно налитый злобой. Торак глаз не мог от него оторвать, всем своим существом чувствуя его давящую мощь. Красный глаз давал силы тому медведю, одновременно лишая Торака надежды и решимости.

И Торак не выдержал.

– Скажи, – повернулся он к Ренн, – как ты думаешь, сможем мы все-таки победить? Нет, правда?

– Не знаю, – честно призналась Ренн.

– И как нам раздобыть еще две части Нануака? Этот старый «зуб, камни превращающий в песок», и самый холодный на свете огонь, «таящийся во тьме снегов»? Что хотя бы значат эти слова?

Ренн молчала.

Торак заставил себя оторвать взгляд от горевшей в небесах красной звезды и снова сел у костра. Но ему все время казалось, что красный глаз сердито смотрит на него прямо из пылающих углей.

Рядом шевельнулась Ренн.

– Смотри, Торак! Вон Первородное Древо! Он поднял голову.

Красный глаз в небесах словно заслонила яркая пелена. Теперь в вышине разливалось переменчивое зеленое сияние. Потом зеленый сноп света вдруг изогнулся гигантской лентой, точно колышимой беззвучным ветром; зеленые сполохи пробежали по всему небосклону и исчезли, и темное небо затянула дрожащая бледно-зеленая дымка, на фоне которой раскинуло свои волшебные мерцающие ветви Первородное Древо.

Торак смотрел, не отрываясь; в душе его опять шевельнулась искорка надежды. Он всегда любил смотреть на Первородное Древо – особенно морозными зимними ночами, когда отец рассказывал ему историю о Начале Времен. Древо означало удачу в охоте; может, оно и Тораку тоже принесет удачу?

– Я думаю, это добрый знак, – сказала Ренн, словно прочитав его мысли. – Я все думала… а было ли это просто везением – то, что ты нашел Нануак? И почему ты свалился в воду именно в том месте, где на дне лежали глаза реки? Вряд ли это было случайностью. Мне кажется… тебе было предначертано найти его.

Торак вопросительно на нее глянул.

– Возможно, – неторопливо пояснила она, – этот Нануак нарочно подложили на твоем пути – чтобы ты сам решил, что с ним делать. Ведь когда ты увидел его на дне, ты вполне мог передумать, решить, что слишком опасно нырять туда. Но ты все-таки нырнул. Ты рисковал жизнью, чтобы до него добраться. А что, если… это просто часть испытания?

То, что говорила Ренн, показалось Тораку настолько разумным, что он даже несколько успокоился. А потом и уснул, глядя на зеленые соцветья, безмолвно вспыхивавшие на ветвях Первородного Древа, и не заметил, как Волк выбрался из пещеры и один отправился в Лес на поиски чего-то, ведомого ему одному.

Оставив Логово, Волк стал подниматься на вершину холма, нависавшего над долиной, чтобы получше разобраться в странном запахе, который принес ветер. Запах был сильный; пахло подгнившей добычей, как если бы часть ее оставили про запас и прикопали в надежном месте. Но вот странно: этот запах исходил не из одного места, а перемещался по долине!

Волк бежал и радостно чувствовал, что его лапы становятся все крепче, все сильнее по мере того, как каждая новая Тьма сменяется новым Светом. Он очень любил бегать и мечтал, что Большой Бесхвостый Брат тоже когда-нибудь это полюбит и научится наконец бегать быстро, а то он такой медлительный!

Уже почти добравшись до вершины, Волк прислушался; он слышал и грохот Большой Воды, и шорохи, которые издавал заяц, кормившийся в соседней долине. Высоко над головой сиял Яркий Белый Глаз с целым выводком маленьких детенышей. Все было так, как и должно было быть. Если не считать этого запаха.

На вершине Волк поднял морду и сразу же опять почуял странный запах. Совсем близко. Потом еще ближе… Волк рысью бросился вниз и вскоре нашел источник этой гнилостной вони. Испускавшее вонь существо еще и перемещалось с места на место.

Волк подошел поближе – нужно было как следует рассмотреть неведомую тварь, но постарался сделать это так, чтобы она не догадалась, что он рядом. Он очень удивился, обнаружив, что это вовсе не чья-то старая добыча, отложенная про запас, а вполне живое существо; у него было дыхание и когти, и двигалось оно, странно шаркая лапами и что-то рыча себе под нос; и с морды у него капала слюна.

Но что больше всего озадачило Волка, так это то, что он никак не мог уловить мыслей этого существа. Похоже, голова у него была не в порядке, что-то там раскрошилось, как старые кости. Волк никогда еще не встречал ничего подобного.

Он с тревогой смотрел, как неприятная тварь ползет вверх по склону к Логову, где спят бесхвостые, подкрадывается к ним все ближе, ближе…

Волк уже приготовился прыгнуть и прогнать странную тварь, но тут она вдруг встряхнулась и, шаркая лапами, побрела прочь. Но, уловив спутанные мысли этого загадочного существа, Волк понял, точнее почувствовал, что оно еще вернется.

Глава 18

Туман подкрался к ним тихо, как вор, и сразу украл долину внизу.

Когда Торак с трудом выполз из спального мешка, он увидел, что долина исчезла. Туман, это дыхание Великого Духа, поглотил ее целиком.

Торак зевнул. Волк и раньше часто будил его по ночам, бегая вокруг и требовательно коротко взлаивая. Сейчас, например, он говорил: «Запах старой добычи! Смотри внимательно». По мнению Торака, это было лишено всякого смысла: он уже несколько раз выходил посмотреть, но не замечал ничего, хотя вокруг действительно пахло падалью и его не покидало неприятное ощущение, что за ним следят.

– А может, Волк просто тумана не любит? – сонно предположила Ренн, поворачиваясь к Тораку, но не вылезая из мешка. – Я, например, его терпеть не могу. В тумане все становится совершенно не таким, каким должно быть.

– Вряд ли дело только в этом, – прошептал Торак, с тревогой глядя, как настороженно Волк нюхает воздух.

– Да? А в чем же?

– Не знаю. Мне почему-то все время кажется, что тут рядом кто-то есть. Но не медведь и не люди из твоего племени. Кто-то другой.

– Я не понимаю…

– И я тоже. Я же сказал, что не знаю, в чем дело. Но нужно быть настороже. – Торак с задумчивым видом подбросил дров в костер: нужно было немного подогреть то, что осталось от дневной трапезы.

Ренн встревоженно нахмурилась, все-таки вылезла из мешка и пересчитала имевшиеся у них стрелы.

– На двоих у нас четырнадцать стрел. Не очень-то много. Ты наконечники делать умеешь?

Торак покачал головой.

– Отец считал, что у меня руки еще недостаточно сильные, чтобы кремень колоть, и собирался на следующий год меня научить. А ты умеешь?

– Нет, я тоже не умею. Значит, придется быть особенно осторожными. Тем более что мы понятия не имеем, как далеко отсюда Священная Гора. И мясо нам еще понадобится, конечно.

– Может, сегодня что-то удастся подстрелить.

– В таком тумане?

Да уж. Туман был настолько густой, что они не могли разглядеть Волка, шедшего на пять шагов впереди. Такой туман лесные племена называют «морозный дым» – это ледяное дыхание Высоких Гор, от которого в начале зимы чернеют последние ягоды, а маленькие зверюшки начинают прятаться в норы.

Волк вел их по протоптанной зубрами тропе, которая шла по краю долины и сворачивала к северу. Тропа была извилистой и довольно крутой; вокруг рос густой кустарник, за ночь весь покрывшийся инеем. Туман настолько заглушал звуки, что расстояние от одного предмета до другого определить было почти невозможно. Деревья с пугающей внезапностью вырастали у них на пути. Пытаясь подстрелить оленя, они выпускали стрелу в обыкновенную валежину и потом долго извлекали ее, накрепко застрявшую в древесине. Бросить драгоценную стрелу они никак не могли. Дважды Тораку казалось, что он видит какого-то человека, притаившегося в кустарнике, но когда он подбегал к этому месту, то ничего там не обнаруживал.

Подъем на вершину холма занял у них все утро, а потом они полдня продирались сквозь густую растительность, спускаясь в соседнюю долину, где молчаливый, окутанный туманом сосновый лес сторожил сонную реку.

– Ты заметил? – спросила Торака Ренн, когда они наспех соорудили шалаш и принялись за холодное, не приносящее особой радости вяленое мясо. – Мы ведь ни одного северного оленя ни разу не встретили! А их в это время года в Лесу всегда полно.

– Я тоже все время об этом думаю, – кивнул Торак.

Как и Ренн, он отлично знал, что при первом же выпавшем в горах снеге северные олени устремляются в Лес, где отъедаются на зиму мхом и грибами. Иногда олени поедали так много грибов, что у них даже мясо пахло грибами.

– Что будут делать племена, если олени так и не придут? – спросила Ренн.

Торак не ответил. Приход северных оленей означал для людей возможность пережить еще одну зиму: олени давали одежду, одеяла и пищу.

«А во что мне одеваться , – думал он, – когда наступит зима?» Ренн предусмотрительно прихватила свою зимнюю одежду с собой, но стащить что-то и для него у нее возможности, конечно же, не было, так что все, чем сейчас мог располагать Торак, это летняя куртка из шкуры косули, далеко не такая теплая, как та одежда из оленьего меха, которую отец шил ему каждую осень.

Даже если им и удастся подстрелить оленя, времени на шитье одежды все равно не будет. Во-первых, туман все не проходил, а во-вторых, красный глаз Великого Зубра все выше и выше сиял в небесах.

Торак постарался отогнать эти тревожные мысли и сам не заметил, как забылся сном. Но то и дело просыпался, постоянно чувствуя рядом странный запах падали.

Рассвет следующего дня оказался еще более холодным и туманным. Даже у Волка вид был совершенно несчастный, когда он вел их вверх по течению реки. Они добрались до упавшего дуба, что, как мост, перекинулся через реку, и на четвереньках переползли по нему на тот берег. Вскоре после переправы тропа раздваивалась. Левая тропинка, извиваясь, вела в долину, заросшую березняком и тонувшую в туманной дымке; а правая ныряла в сырое тесное ущелье, где с обеих сторон вздымались отвесные скалы, густо поросшие мхом.

Торак и Ренн были явно огорчены, когда Волк выбрал именно правую тропу.

– Это неправильно! – крикнула Ренн. – Нам не сюда! Гора ведь на севере! Почему же он все время сворачивает на восток?

Торак покачал головой.

– Мне, вообще-то, тоже так кажется. Но Волк, похоже, совершенно уверен.

Ренн презрительно фыркнула. Видимо, ее опять терзали сомнения.

Волк терпеливо ждал их на тропе, и Торак ощутил острый укол вины: ведь этому малышу и четырех месяцев еще не исполнилось! Он должен был бы сейчас играть возле своего логова, а не таскаться с ними по горам.

– Знаешь, – сказал Торак, – я думаю, нам следует полностью доверять ему.

– Угу-м… – с сомнением промычала Ренн. Подтянув повыше поклажу, они нырнули в узкую расселину.

Но не прошли и десяти шагов, как им стало ясно: тут они гости нежеланные. Темные ели, широко раскинув свои колючие лапы, словно предупреждали: не ходите дальше! Прямо перед ними с грохотом скатился здоровенный валун, а второй рухнул на тропу прямо у Ренн за спиной. Да и запах падали стал сильнее. Но если все же где-то гниет убитая добыча, то почему до сих пор они не видели и не слышали ни одного ворона?

Туман еще более сгустился, и теперь видно было всего шага на два вперед. Единственное, что они слышали, это мерное «кап-кап» с пропитанных влагой веток да журчание ручья, стремительно мчавшегося меж тесных каменистых берегов, тоже поросших мхом. То-раку все время мерещились в тумане фигуры медведей. Он внимательно следил за Волком, надеясь уловить малейший признак опасности, но волчонок продолжал спокойно бежать по тропе; вид у него был крайне недовольный, но он явно ничем не был напуган.

Где-то в полдень – во всяком случае, можно было предположить, что это полдень, – они остановились передохнуть. Волк, тяжело дыша, плюхнулся на землю,

Ренн со стоном скинула с плеч поклажу. Все лицо у нее было исцарапано, волосы промокли насквозь.

– Я там тростник видела, – сказала она. – Хочу себе капюшон сплести. – И, повесив лук и колчан на ветку, она двинулась сквозь папоротники к ручью.

Волк нехотя поднялся и потащился за ней.

Торак тоже сходил к ручью и наполнил водой бурдюки. Вскоре послышались шаги возвращающейся Ренн.

– Быстро ты, – сказал он, не оборачиваясь.

– Вон! – проревел у него за спиной чей-то голос. – Вон из долины Ходеца, или Ходец вам глотки перережет!

Торак резко обернулся и прямо перед собой увидел какого-то великана с ножом.

В глаза ему тут же бросились уродливое, грубое, точно древесной корой покрытое лицо, длинные волосы, ужасно грязные и спутанные, и накидка из желтых осклизлых стеблей тростника. Наконец-то получил свое объяснение и преследовавший их запах падали: на шее у великана висела основательно подгнившая тушка голубя.

Если честно, Тораку показалось, что и сам этот человек несколько подгнил: гнилостный запах исходил и от его пустой воспаленной глазницы, и от черных десен с раскрошившимися остатками зубов, и от искривленного носа, с кончика которого свисала длинная желто-зеленая сопля.

– Вон! – снова взревел он, размахивая ножом из зеленого сланца. – Нарик и Ходец вам говорят: пошли вон!

Торак быстро положил на макушку оба своих кулака – это был жест миролюбия.

– Послушай, – обратился он к разгневанному великану, – мы пришли как друзья и не желаем тебе зла…

– Так они уже сотворили зло! – взревел тот. – Они принесли его с собой в нашу прекрасную долину! Всю ночь Ходец за ними следил! Всю ночь только и ждал, что они сотворят в его долине зло!

– Какое зло? – с отчаянием спросил Торак. – Мы никому не хотели причинять никакого зла!

В зарослях послышался шорох, и оттуда выскочил Волк. Торак крепко прижал волчонка к себе, чувствуя, как колотится его маленькое сердечко.

На волчонка великан даже внимания не обратил, зато сразу услышал шаги Ренн.

– Ишь, крадется, подлая! – оскалился он и быстро обернулся, размахивая у Ренн перед носом своим ножом.

Ренн отскочила, чем еще больше разозлила незнакомца.

– Она что, хочет, чтобы это все в воде оказалось? – вскричал он, срывая с ветки их луки и колчаны и размахивая ими над ручьем. – Она хочет посмотреть, как они поплывут, эти хорошенькие стрелы и сверкающие луки?

Онемев от ужаса, Ренн замотала головой.

– Тогда пусть они быстро бросят свои ножи на землю – иначе все это полетит в воду!

Ренн и Торак понимали, что выбора у них нет, и одновременно бросили к ногам Ходеца ножи, а тот быстро спрятал их под своим балахоном из тростника.

– Что ты от нас хочешь? – спросил Торак, слыша в ушах бешеный стук собственного сердца.

– Вон! – снова проревел великан. – Ходец сказал им! Нарик сказал им! А гнев Нарика страшен!

Ренн и Торак одновременно оглянулись, надеясь увидеть этого Нарика, кем бы он ни был, но вокруг стояли только окутанные туманом деревья.

– Хорошо, мы сейчас уйдем, – сказала Ренн, не сводя глаз со своего лука, зажатого в огромной ручище.

– Но не вверх! Пусть они уходят здесь! – И Ходец указал прямо на скалистую стену ущелья.

– Но… здесь же невозможно подняться! – удивилась Ренн. – Здесь слишком круто…

– Пусть они больше нас не обманывают! – взревел Ходец и, раскрутив над головой ее колчан со стрелами, швырнул его в ручей.

Ренн пронзительно вскрикнула и хотела уже броситься в воду вслед за колчаном, но Торак схватил ее за руку.

– Поздно, – сказал он, – колчан все равно уже унесло.

Ручей действительно был куда глубже и быстрее, чем казался с первого взгляда, так что колчан мгновенно исчез из виду.

Взбешенная Ренн повернулась к Ходецу:

– Мы же собрались уходить, как ты велел! Зачем ты бросил в ручей мой колчан?

– Надо было, вот Ходец его и бросил! – с самодовольным видом заявил великан, ощерив в усмешке беззубые черные десны. – Пусть знают, что он может все бросить!

– Пошли, Ренн! – сказал Торак. – Сделаем так, как он велит.

Ренн в ярости подхватила с земли свои пожитки.

Если их путешествие и с самого начала было нелегким, то теперь начался настоящий ужас. Проклятый Ходец бежал за ними по пятам, заставляя их на четвереньках карабкаться по каменистому отвесному склону. Ренн ползла впереди, мрачная и страшно расстроенная утратой колчана. Волчонок вскоре начал отставать, и Торак повернулся к нему, желая помочь, но Ходец чуть не отрубил ему нос, размахивая своим ножом, и прорычал:

– Вперед!

– Я только хотел взять на руки…

– Вперед!

И тут вмешалась Ренн:

– Ты ведь из племени Выдры, верно? – быстро спросила она. – Я узнала ваши племенные знаки.

Ходец гневно уставился на нее, и Торак, воспользовавшись моментом, подхватил ослабевшего волчонка на руки.

– Ходец был из племени Выдры, – буркнул Ходец и поскреб грязными ногтями шею в том месте, где на бугристой коже виднелись волнообразные зеленовато-синие линии.

– А почему ты оставил свое племя? – спросила Ренн. Похоже, она делала над собой неимоверные усилия, стараясь забыть про колчан и как-то подружиться с этим великаном, от которого зависела теперь их жизнь.

– Не оставил! – рявкнул Ходец. – Это Выдры оставили Ходеца. – Открутив крыло от дохлого голубя, он принялся сосать и мять его беззубыми деснами и вместе с этим «лакомством» втянул в рот висевшую на носу соплю.

Торака затошнило, а Ренн и вовсе позеленела.

– Ходец делал наконечники для копий, – невнятно буркнул великан. – Куски кремня летели и больно кусали Ходеца в голову. – Он хрипло засмеялся, брызгая слюной. – И тело Ходеца в некоторых местах стало портиться. Выдры зашили дырки, но тело опять испортилось. А потом у Ходеца глаза выскочили наружу, и их клевал ворон. Ха! Вороны любят глаза…

Вдруг изуродованное лицо Ходеца сморщилось, и он, стукнув себя по башке кулаком, забубнил:

– Ох, болит, болит, болит! И в голове у Ходеца голоса все воют, все ссорятся! Вот Выдры его и прогнали!

Ренн судорожно сглотнула и сочувственным тоном заметила:

– Да, и у нас в племени один человек точно так же глаз потерял. Мое племя всегда дружило с племенем Выдры. И мы… мы не хотели никакого зла тебе причинить!

– Может, и не хотели, – согласился Ходец, вытаскивая изо рта голубиную косточку и старательно пряча ее под тростниковой накидкой. – Только они всегда с собой зло приносят! – Он вдруг остановился и стал озираться вокруг. – Забыл Ходец, совсем забыл! Нарик всегда у него лесных орехов просит! А куда же все орехи-то подевались?

Торак перехватил Волка поудобнее и спросил:

– Значит, ты думаешь, что зло, которое мы приносим, это…

– Они знают, что он думает! – озлился Ходец. – Медвежий дух – злой дух! И Ходец говорил ему: нельзя его вызывать!

Торак даже рот открыл от удивления.

– Кому говорил? Тому калеке, да? Тому, кто этого духа в медведя вселил? – торопливо спрашивал он, но, получив болезненный укол ножом, был вынужден замолчать и идти дальше.

– Калека, да! – бурчал у него за спиной Ходец. – Как же, очень мудрый! Вечно за духами гонялся, заставлял их свои приказания выполнять. – Он хрипло рассмеялся – точно пролаял. – Только ведь мальчишка из племени Волка ничего не знает о злых духах! Не знает, а? Не знает даже, что они такое! а Ходец много чего о них порассказать может!

Ренн, потрясенная этими откровениями до глубины души, уже подняла было брови, готовясь задать вопрос, но Торак незаметно остановил ее.

– Ходец много о них знает! – продолжал бубнить великан, по-прежнему пытаясь отыскать среди скал кусты орешника. – Еще бы! Он и сам был очень мудрым, пока кремень его не ударил. Он знал, что если умрешь и утратишь телесную душу, то будешь вечно скитаться, забыв, кто ты есть. Призраком станешь, а Ходец всегда очень жалел призраков. А если еще и внешнюю душу потерять, тогда от тебя и вовсе останется только злой дух.

И, наклонившись к Тораку, он обдал его своим зловонным дыханием.

– Подумай об этом, мальчишка из племени Волка. Не будет у тебя внешней души, и ты тоже станешь злым духом. Ты будешь обладать жизненной силой Нануака, но чувства племени лишишься и превратишься в дикое, неприрученное существо. И будешь испытывать жгучую обиду оттого, что у тебя что-то отняли. Вот почему они ненавидят все живое. Вот почему они так хотят всех уничтожить.

Торак понимал, что Ходец говорит правду, ибо собственными глазами видел эту ненависть. Она убила его отца.

– А тот калека? – хриплым голосом спросил он. – Тот, что поймал злого духа и вселил его в медведя? Как его звали?

– Ах, – и Ходец снова ткнул Торака в спину, чтоб не стоял на месте, – он был такой мудрый, такой хитрый! Сперва ему нужны были только маленькие злые духи, которые всюду проскользнуть могут. Только они ему казались недостаточно сильными, поэтому он стал ловить новых, всяких кусак и убивцев. И все равно ему было мало. – Ходец фыркнул, снова обдав Торака зловонным дыханием, и опасливо прошептал: – И он призвал себе на помощь… стихию.

Ренн охнула.

А Торак был озадачен.

– Что такое стихия? – спросил он. Ходец рассмеялся:

– О, она знает! Девчонка из племени Ворона знает! Ренн в ужасе смотрела на Торака; глаза ее казались черными бездонными ямами.

– Чем сильнее были души человека, тем сильнее получается и злой дух. А стихия… – Ренн облизнула губы, – стихия обретает силу, когда умирает кто-то необычайно могущественный, а души его разбредаются в разные стороны. Это… как водопад или ледник. Стихия – это самый могущественный злой дух на свете!

Волк вдруг вывернулся из объятий Торака и мгновенно исчез в зарослях папоротника. «Стихия» – это слово медленно ворочалось в голове Торака.

Однако разговоры о злых духах явно расстроили Ходеца.

– Ах, как они ненавидят все живое! – стонал он, раскачиваясь из стороны в сторону. – Ненавидят все светлые, ясные, светящиеся собственным светом души! Больно! Больно! А все их вина, мальчишки из племени Волка и девчонки из племени Ворона! Это они принесли беду в прекрасную долину Ходеца!

– Но мы уже почти что ушли из твоей долины! – сказала Ренн, отчаянно пытаясь его успокоить.

– Да, – поддержал ее Торак, – мы уже почти взобрались…

Но Ходец успокаиваться не желал.

– Зачем они это сделали? – кричал он. – Зачем? Ходец никогда им зла не причинял! – Размахивая отнятыми у них луками, он схватил лук Ренн за оба конца, явно собираясь сломать его пополам.

Этого Ренн не выдержала.

– НЕ СМЕЙ! – крикнула она. – Не смей трогать мой лук!

– Назад! – взревел Ходец. – Или Ходец его сломает!

– Сейчас же положи лук на землю! – завопила Ренн, бросившись на Ходеца и тщетно пытаясь отнять у него лук.

Торак понимал, что медлить нельзя. Он быстро сунул руку в свой мешочек с припасами, что-то протянул на ладони разъяренному Ходецу и громко крикнул:

– Лесные орехи! Лесные орехи для Нарика! Это подействовало мгновенно.

– Орешки! – обрадовался Ходец. Бросив луки на землю, он сгреб орехи с протянутой ладони Торака и присел на корточки. Затем, вытащив из-под своей вонючей накидки довольно большой и острый камень, принялся колоть орехи, приговаривая: – М-м-м, какие вкусные, какие сладкие! Нарик будет доволен.

Ренн потихоньку подобрала луки, бережно отерла с них влагу и протянула Тораку его лук, но он его не взял. Он неотрывно смотрел на камень, которым Ходец колол орехи.

– Кто такой Нарик? – спросил он, просто чтобы поддержать разговор и получить возможность рассмотреть камень поближе. – Это что, твой друг, которого никто больше не может увидеть?

– Ходец запросто может его увидеть. Всегда! – буркнул великан. – А почему мальчишка из племени Волка не может? Разве у него глаз нет?

И откуда-то из глубин своей накидки Ходец вытащил маленькую грязную мышку. Мышь сжимала в передних лапках половинку орехового ядрышка и сердито поглядывала на тех, кто помешал ей угощаться любимым лакомством.

От изумления у Торака глаза стали совершенно круглыми, а мышка презрительно фыркнула и вновь принялась за еду.

Ходец нежно гладил ее по сгорбленной спинке грязным пальцем.

– Так, значит, Нарик – твой воспитанник, верно, Ходец? – воскликнул Торак, приглядываясь к камню.

Камень, забытый Ходецом, валялся на земле. Он был размером примерно с ладонь, черный и блестящий, очень похожий на острый изогнутый коготь.

Торак и Ренн переглянулись. Девочка тоже не сводила глаз с камня. Судя по выражению ее лица, мысли у нее были примерно такие же, как у Торака. Там, где есть каменный коготь, вполне может найтись и каменный зуб! «Зуб, камни превращающий в песок…» Каменный зуб. Вторая часть Нануака.

– Этот камень… – осторожно начал Торак. – Не мог бы Ходец рассказать мне, где он его взял?

Ходец поднял на него глаза, ставшие совершенно бессмысленными. Он все поглаживал пальцем свою мышь, и по лицу его блуждала блаженная улыбка. Вдруг черты его исказились, точно от судороги, и он забормотал испуганно:

– Каменный рот! Давно. В плохие времена. Он прячется. Люди из племени Выдры прогнали его, и он еще не нашел своей прекрасной долины.

Торак и Ренн снова переглянулись. Стоит ли расспрашивать Ходеца дальше, рискуя вызвать у него очередную вспышку гнева?

– Ау этого каменного рта, – все-таки решился спросить Торак, – зубы тоже каменные?

– Ну конечно! – рыкнул Ходец. – Как же иначе он мог бы есть?

– Где мы можем его найти? – спросила Ренн.

– Ходец ведь уже сказал! Это каменный рот!

– Это такое существо? С каменным ртом?

Ходец вдруг как-то странно обмяк; теперь он казался Тораку очень усталым и каким-то больным.

– Плохое место, – прошептал он. – Очень плохое! Земля-убийца! Она хватает и глотает. И повсюду сторожа! Они тебя видят, а ты их – нет. А потом уже слишком поздно.

– Расскажи нам, как их найти, – попросил его Торак.

Глава 19

– И все-таки как ты собираешься искать это каменное существо? – сердито спросила Ренн. Она все еще пребывала в плохом настроении в связи с утратой своего колчана.

– Не знаю, – в десятый раз ответил ей Торак.

– И что это за существо такое? Кабан? Рысь? Надо было спросить у Ходеца.

– Он, скорее всего, не сказал бы.

Ренн, сердито подбоченившись, покачала головой:

– Мы же все делали, как он велел! За два дня мы пересекли целых три долины! И нашли тот ручей, о котором он говорил. И теперь все тащимся и тащимся вдоль него, но так ничего и не находим! По-моему, этот Ходец просто хотел от нас избавиться.

Эта мысль приходила в голову и Тораку, но он не собирался делиться ею с Ренн. К сожалению, за эти два дня туман так и не рассеялся, и все вокруг по-прежнему казалось каким-то не таким, словно было исполнено обмана. Следуя невнятным наставлениям Ходеца, они нашли у подножия серой каменистой горы ручей и теперь карабкались вверх по крутой извилистой тропе. Во всем здесь чувствовалась какая-то неясная угроза. Низкорослые березки то и дело выступали им навстречу из тумана, точно охотники. А там, где щека горы была протерта до основания, наружу вышла голая скальная порода, влажно блестевшая от осевших на нее капелек тумана. Единственным живым звуком было мерное постукивание дятла, предупреждавшего соперников, что это его территория.

– Вот и дятел не хочет, чтобы мы сюда ходили, – сказала Ренн. – Возможно, мы все-таки выбрали неправильный путь.

– Если бы это было так, Волк уже сказал бы нам об этом.

Ренн с сомнением посмотрела на него:

– И ты все еще веришь, что это он ведет нас?

– Да, – ответил Торак, – верю. В конце концов, если бы он не привел нас в долину Ходеца, мы бы никогда не узнали о том каменном когте. И о каменном зубе тоже.

– Возможно. Но я все равно считаю, что мы слишком далеко прошли к востоку. Мы сейчас слишком близко от Высоких Гор.

– Откуда тебе это известно, если в десяти шагах ничего не разглядеть?

– Я это чувствую. А ты разве не чувствуешь, каким холодным стал воздух? Это дыхание ледяной реки.

Торак остановился и посмотрел на нее:

– Какой еще ледяной реки?

– Есть там такая.

Торак даже зубами скрипнул. Ему уже надоело, что из них двоих именно он никогда ничего не знает!

Они молча двинулись дальше; вокруг стояла тишина, даже стук дятла остался позади. Торак все больше тревожился: слишком много шума они производят! В этой тишине было слышно и их затрудненное дыхание, и скрип заплечных корзин, и стук каждого камешка, скатившегося с тропы. Торак прямо-таки кожей чувствовал, как прислушиваются к их шагам скалы, как стонут души здешних кривых деревьев: вернитесь, вернитесь назад!

Вдруг Ренн резко остановилась и бросилась к нему.

– Мы все неправильно поняли! – выпалила она, задыхаясь. Глаза ее расширились от страха.

– Что?

– Ходец никогда не говорил, что это каменное существо! Это мы его так назвали! Он всего лишь сказал, что это каменный рот! – Она схватила Торака за руку и потащила его за собой.

Шагов через двадцать поверхность стала более ровной и тропа кончилась. Торак остановился. Их окружал такой густой клубящийся туман, что он не сразу сообразил, почему тропа кончилась так внезапно. А когда понял это, леденящий ужас сковал его душу.

Перед ними, точно грозовая туча, высилась огромная темно-серая скала. У ее подножия торчал, точно сторож, одинокий тис. А рядом с ним виднелся темный зев пещеры – разверстая каменная пасть.

– Мы не можем туда войти! – сказала Ренн.

– Но… я… должен! – возразил Торак. – Это ведь тот самый каменный рот, о котором говорил Ходец. Здесь он наверняка и нашел свой каменный коготь. Здесь, наверное, можно найти и каменный зуб.

Когда они подошли ближе, разверстая пасть пещеры оказалась, как ни странно, значительно меньше, чем это представлялось издали: ее верхняя «губа» находилась примерно на высоте плеча Торака. Он оперся об эту «губу» рукой и, наклонившись, заглянул внутрь.

– Осторожней! – предупредила Ренн.

Пещера круто уходила куда-то вниз, во тьму. Оттуда тянуло холодом. Из темных глубин с током воздуха доносился какой-то едкий запах – точно дыхание древнего существа, никогда не видевшего солнца.

«Плохое место, – сказал тогда Ходец. – Земля-убийца. Она хватает и глотает. И повсюду сторожа. Они тебя видят, а ты их – нет».

– Не шевелись! – прошептала у него за спиной Ренн. Торак поднял глаза и вздрогнул, увидев, что пальцы его вот-вот коснутся огромной, неуклюже вывернутой руки, торчащей из скалы наружу и словно молотом вколоченной туда. Он тут же отдернул пальцы, а Ренн сказала шепотом:

– Это предупреждение! Видишь, на этой руке над средним пальцем три полоски? Это линии силы, отгоняющей зло. – Ренн наклонилась над рукой и вдруг резко отпрянула. – Она очень старая. Очень. Нам нельзя идти внутрь. Там, внизу, что-то есть.

– Что? – спросил Торак. – Что там, внизу? Ренн покачала головой.

– Не знаю. Возможно, проход в Иной Мир. Должно быть, для того, кто вырезал здесь эту руку, все кончилось очень плохо.

Торак подумал и сказал:

– Вряд ли у меня есть выбор. Я пойду. А ты останься здесь.

– Нет! Если ты пойдешь, я тоже с тобой…

– Волк не сможет пойти со мной: для него такой запах невыносим. Ты оставайся с ним, а я, если понадобится помощь, вас позову.

Некоторое время он ее уговаривал, тем самым убеждая и себя самого.

Готовясь идти в пещеру, Торак сложил свой лук, колчан и прочие пожитки под тисом; подумал немного и снял с пояса также топор. В такой темноте может пригодиться разве что нож. Затем он отрезал полоску кожи и привязал волчонка. Тот извивался и щелкал зубами, так что Тораку пришлось долго объяснять ему, почему он не может взять его с собой. Ренн, стараясь ему помочь, предложила волчонку горсть брусники из своего мешочка с припасами. Одного Торак так и не сумел объяснить Волку, что он непременно к нему вернется; в волчьем языке ведь нет будущего времени.

Ренн дала ему с собой веточку рябины – для защиты от злых духов – и одну из своих рукавичек, сшитых из шкурки лосося.

– Запомни, – сказала она, – если найдешь каменный зуб, не касайся его голыми руками. И лучше оставь здесь свой мешочек с «глазами реки».

«Она права», – думал Торак. Даже предположить невозможно, что произойдет, если он возьмет часть Нануака с собой в пещеру.

Передавая Ренн сшитый из кожи ворона мешочек с «глазами реки», Торак испытал странное ощущение: ему показалось, что он избавляется от тяжкой и весьма неприятной ноши. Ренн привязала мешочек к поясу, и Волк, глядя, как она это делает, настороженно шевелил ушами, словно слышал звуки, доносившиеся из мешочка. Торак наблюдал за ним с неясной тревогой.

– А еще тебе понадобится свет, – сказала Ренн, которой очень хотелось оказать ему хоть какую-нибудь услугу.

Она вытащила из своей заплечной корзины две свечи, которые делались так: пучок тростника обмакивали в густой олений жир и сушили на солнце. С помощью кремня Ренн высекла искру, подожгла кусочек измельченной можжевеловой коры, и вскоре одна из свечек ожила – на конце ее загорелся маленький, но довольно яркий огонек, несущий некое успокоение душе. Торак поблагодарил ее, и Ренн сказала, опускаясь на колени и обнимая Волка, чтобы Тораку не было так заметно, как она дрожит:

– Если тебе понадобится помощь, сразу кричи. И мы прибежим.

Торак молча кивнул. И, пригнув голову, нырнул в каменную пасть пещеры.

Сделав пару шагов, он нащупал во тьме стену. Стена была покрыта слизью, как брюхо дохлой рыбины.

Осторожно, крохотными шажками Торак двинулся вперед. Свет свечи дрожал и временами, казалось, готов был погаснуть. Из темноты тянуло едкой вонью, от которой щипало в носу.

Еще немного – и путь ему преградил камень. Каменная пасть, похоже, переходила в глотку. Нужно было прижаться к стене, чтобы как-то протолкнуться дальше. У Торака было такое ощущение, будто его проглатывают заживо. Он старался не дышать. В голове неотвязно крутилась мысль о том, какая каменная толща давит на него сверху…

Вокруг стало еще холоднее. Но узкий проход чуть-чуть расширился и резко изогнулся вправо. Быстро оглянувшись, Торак увидел, что дневной свет исчез за поворотом, а вместе с ним – и Ренн с Волком.

Зато вонь становилась все сильнее. Он медленно продвигался по туннелю, не слыша ничего, кроме собственного дыхания, и не видя ничего, кроме странных каменных складок на стенах, в свете свечи отливавших красным. Казалось, он находится в чьем-то желудке.

Слева вдруг дохнуло сильным холодным сквозняком, и Торак от неожиданности чуть не упал. Из-под ног его с шумом посыпались камешки. Он замер, и вокруг воцарилась полная тишина.

Ледяной пот потек у него между лопатками, когда он увидел, что стена слева от него исчезла и он стоит на узеньком выступе, повисшем над темной бездной. Где-то далеко внизу слышался слабый плеск воды. Если он поскользнется…

Покосившись, Торак снова увидел круто сворачивавший куда-то туннель и пошел в ту сторону. Каменный выступ то и дело грозил выскользнуть у него из-под ног. Вскрикнув, Торак схватился рукой за стену и сумел сохранить равновесие.

И тут же в темноте что-то шевельнулось.

Торак замер.

– Торак! – донесся до него далекий крик Ренн.

Но ответить ей он не осмелился. То, что шевелилось там, в темноте, опять застыло в неподвижности, но неподвижность эта была выжидающей. Темное нечто ЗНАЛО, что Торак здесь. «И повсюду сторожа. Они тебя видят, а ты их – нет…»

Торак все-таки заставил себя идти дальше. Вниз, все время вниз. Вонь становилась все сильнее, наплывала удушливыми волнами. «Дыши ртом», – услышал он в ушах чей-то голос. Ну да, именно так они с отцом и поступали обычно, когда набредали, скажем, на полуразложившуюся падаль или оказывались в пещере, полной летучих мышей. Торак попробовал дышать ртом, и вонь действительно стало можно терпеть, хотя глаза и горло щипало по-прежнему.

Внезапно поверхность под ногами почти выровнялась, а стены как бы расступились. Тораку даже показалось, что откуда-то льется неяркий свет: теперь он вполне различал контуры просторной пещеры. Но чудовищные зловонные испарения стали совершенно невыносимыми. Сомнений не было: он находился в чреве земли, прямо в ее сочащихся влагой вонючих кишках.

Относительно ровный пол под ногами сделался вдруг подозрительно комковатым. Прямо перед собой Торак увидел огромный камень с плоской вершиной; камень сверкал, точно глыба черного льда. Казалось, он стоит здесь многие тысячи лет. Даже за двадцать шагов от него Торак чувствовал, какая чудовищная от него исходит сила.

Да, это здесь Ходец нашел свой каменный коготь. И не зря была вырезана та рука у входа в пещеру. Не зря сторожа охраняли покой этих туннелей. Ибо здесь был проход в Иной Мир.

Торак застыл как зачарованный. Так бывает порой во сне, когда хочешь поднять руку, но не можешь даже пальцем пошевелить…

Чтобы успокоиться, Торак крепче стиснул правой рукой рукоять ножа. Обмотанная жилами рукоять казалась теплой, и это придало ему мужества. Собрав все силы, он сделал последние несколько шагов к черной блестящей глыбе.

И тут же вскрикнул от ужаса и отвращения. Пол у него под ногами вдруг стал проваливаться, зловонная трясина засасывала его, тянула вниз. «Земля-убийца. Она хватает и глотает…»

Его крик гулко отдавался от стен. Где-то высоко над головой он заметил осторожное движение, и нечто темное отделилось от свода пещеры и слетело вниз, к нему.

Спрятаться было негде, некуда было бежать. Торак проваливался в эту мягкость под ногами, точно в зыбучий песок. В лицо пахнуло зловонием, и темное нечто кинулось на него. Мерзкая, сальная шерсть забивалась в рот и в нос, острые когти вцепились в волосы. Визжа и рыча от ужаса, Торак стал отбиваться от безмолвного врага.

И тот наконец взлетел, шурша кожистыми крыльями, но был где-то рядом. Торак понимал, что сторож просто проверял, кто сюда явился. Теперь он это узнал и пока оставил его в покое.

Но что это за сторож? Злой дух? Летучая мышь? И сколько их там еще, таких сторожей?

Торак постепенно выбрался из трясины, двинулся дальше, но споткнулся и упал. Вонь была оглушающей. Он неуклюже, точно слепой котенок, тыкался в этой удушающей тьме, ничего не видя перед собой. Мысли его путались. Даже свеча, казалось, горела черным пламенем…

Его шатало; он то и дело встряхивался и, как пловец, хватал воздух ртом. Но мысли ему понемногу удалось привести в порядок. И черное пламя свечи стало отливать желтым.

Ему все-таки удалось подобраться к черному камню. На его древней, сглаженной временем поверхности он увидел шесть торчащих каменных когтей, расположенных как бы по спирали; там, где Ходец отломал один коготь, зияла дыра. В центре спирали виднелся один-единственный черный каменный зуб.

«А что старо, как времени поток? Зуб, камни превращающий в песок». Это была вторая часть Нануака.

Торак весь взмок, пот тек по спине. «Какие же силы я выпущу наружу, если коснусь этого каменного зуба?» – думал он.

Он протянул было руку, но тут же отдернул ее, вспомнив предостережение Ренн: «Не касайся его голыми руками!»

А где же рукавичка? Наверно, он ее потерял…

Торак пошарил вокруг, светя себе свечой и роясь в вонючей жиже под ногами. У него снова сильно закружилась голова. Снова пламя свечи показалось ему черным.

Он вовремя вспомнил, что привязал рукавичку к поясу. Натянув ее на руку, потянулся к зубу.

Свет свечи высветил кусок стены за черным камнем, и в этом свете вдруг вспыхнули тысячи глаз.

Держа руку над зубом, Торак медленно повел горящей свечой вправо и влево: отовсюду на него смотрели, влажно блестя, глаза. На стенах прямо-таки кишели сторожа – так кишат черви в разлагающейся падали. Как только он дотронется до каменного зуба, сторожа бросятся на него…

Но все произошло как-то сразу, одновременно.

Он схватил зуб, и откуда-то издалека, сверху донесся истошный требовательный лай Волка и крик Ренн:

– Торак! Он идет!

И сторожа в едином порыве бросились на Торака.

И свеча его погасла.

Что-то сильно ударило его в спину, он упал лицом прямо на каменную глыбу и вновь услышал крик Ренн:

– Торак! Медведь!

Глава 20

Схватив колчан Торака, Ренн прыгнула в сторону, но тут же споткнулась о корень и рассыпала все стрелы. Ужас схватил ее за горло: что же делать? ЧТО делать?!

Всего несколько мгновений назад она напряженно ждала у входа в пещеру, а рядом на тисе стайка зеленушек клевала сочные розовые ягоды, и Волк все тянул ее в пещеру, все рвался, время от времени коротко и пронзительно взлаивая. Он явно что-то говорил на своем языке, который Торак, конечно же, понял бы, но Ренн ничего не понимала, и волчонок ей порядком надоел.

Вдруг зеленушки дружно вспорхнули и улетели трепещущим облачком, и Ренн, решив осмотреться, глянула вниз, в долину. Туман немного рассеялся, и ей удалось разглядеть ручей, стремительно несущийся мимо елей, и большой темный валун, горбившийся рядом с елями. И вдруг этот валун шевельнулся.

Застыв от ужаса, Ренн смотрела, как медведь поднимается на задние лапы, становясь выше елей. Он покачивал своей огромной башкой, словно принюхивался, а потом, видимо почуяв Ренн, опустился на четвереньки.

И тут она бросилась к пещере, громко крикнула, желая предупредить Торака, но в ответ ей донеслось только эхо.

Вскоре туман опять сгустился. Ренн ощупью пыталась собрать рассыпанные стрелы, представляя себе, как медведь карабкается по склону горы и вот-вот доберется до нее. Она знала, как быстро умеют бегать медведи! Через несколько мгновений он будет здесь, и…

Выше скала была слишком отвесной, и взобраться на нее Ренн не могла. Кроме того, она не могла бросить Волка. Оставалась, правда, пещера, но каждая клеточка ее существа вопила: не ходи туда! Там вас поймают в ловушку, как зайцев, и вы никогда уже не выйдете оттуда!

Волк отчаянно рвался с поводка, и это лишь усугубляло панику, охватившую Ренн. Но Волк тянул ее к пещере, а она идти туда боялась. И вдруг ее озарило: да ведь волчонок прав! Торак ведь там! Втроем легче будет сражаться с чудовищем!

И Ренн нырнула в пещеру, таща за собой пожитки и оружие. Тьма ослепила ее, и она в спешке налетела прямо на скалу, больно ударившись лбом.

Переведя дыхание, она ощупала стены пещеры и догадалась, что здесь проход резко сужается. Волчонок уже пролез в эту щель и тянул Ренн за собой. Она, повернувшись боком, последовала за ним. Потом опустилась на колени и подтянула к себе спальные мешки и все остальное, ощутив смутную искорку надежды. Может быть, эта щель слишком узка для медведя? Может быть, они еще сумеют продержаться?..

Бурдюк с водой, который она протаскивала в щель последним, вдруг вырвали у нее из рук. Причем вырвали с такой силой, что она отлетела назад и неуклюже грохнулась о каменную стену плечом. По всему телу тут же разлилась острая боль, в голове зашумело. Ренн отползла в сторону и вжалась в какое-то углубление в стене, обнимая Волка.

«Но ведь медведь не может двигаться с такой быстротой!» – тупо думала она.

Низкий оглушительный рев разнесся по пещере. Ему вторило такое жуткое эхо, что у Ренн по спине побежали мурашки.

«Все равно он не сможет пролезть в эту щель, – уговаривала она себя. – Не двигайся. Сиди и даже не дыши».

Откуда-то из глубины пещеры до нее долетел слабый крик:

– Ренн!

Она затаила дыхание. Неужели Торак зовет на помощь? Или, наоборот, спешит на помощь к ней? Понять это было невозможно. И крикнуть в ответ она тоже не могла. Ничего она не могла – только сжаться в комок и спрятаться вместе с Волком в этой ямке, понимая, что проход совсем близко, в двух шагах, но не в силах сдвинуться с места и отползти подальше. Словно некая сила удерживала ее на месте. Она не могла оторвать глаз от узкой щели, за которой еще виден был свет дня.

И вдруг этот свет померк: его закрыла черная тень.

Сознавая, что поступает неправильно, Ренн ринулась в глубь пещеры. В висках стучала кровь, в ушах шумело. Перед глазами, точно дурное видение, стояло покрытое густой черной шерстью чудовище; шерсть его шевелил ветер, которого она не ощущала; мелькали длинные страшные когти, и на них блестела темная кровь…

От злобного рева содрогнулась вся пещера. Ренн застонала и упала на колени, зажав уши кулаками, а медведь продолжал бесноваться, сводя ее с ума своим ревом, и ей стало казаться, что череп ее сейчас лопнет, что сейчас…

И вдруг наступила тишина. Она была столь же оглушительной, как и этот рев. С трудом заставив себя оторвать кулаки от ушей, Ренн услышала, как с тихим шелестом осыпается со стен пещеры пыль. Услышала тяжелое дыхание Волка. И больше ничего!

Медленно, сама пугаясь того, что делает, она поползла ко входному отверстию, таща за собой упиравшегося волчонка.

И снова увидела свет дня. Серую поверхность скал. Тисовое дерево, осыпавшиеся на землю ягоды. Никакого медведя рядом не было.

Вдруг прямо у нее над головой вновь раздалось оглушительное рычание – так близко, что она услышала, как влажно чмокнула пасть зверя, и почувствовала смрадный запах медвежьей глотки. А потом дневной свет померк перед нею: его заслонила темная тень. И чей-то глаз уставился прямо на нее. Глаз был чернее базальта, но в нем словно горел огонь. И этот глаз притягивал ее к себе, манил…

Ренн покачнулась.

Это Волк дернул ее, потянул назад, нарушив жуткие чары, и она успела отскочить – за мгновение до того, как смертоносные когти пропороли поверхность земли там, где она только что стояла.

Медведь снова взревел, и Ренн опять вжалась в знакомое углубление в стене. И тут послышались какие-то новые звуки: стук огромных камней, стоны умирающего дерева. В бешеной ярости медведь пытался когтями расширить вход в пещеру, с корнями выдрав из земли тисовое дерево и отбросив его в сторону.

Жалобно скуля, Ренн вжалась в землю.

И вдруг скала в том месте, где Ренн прижималась к ней плечом, шевельнулась. Она с криком отпрянула.

И услышала, как у входа начали осыпаться камни под упорными ударами могучих лап. Оказывается, вход отчасти был образован каменным языком, выступавшим из земли, и не был столь прочен, как основная скала. Медведь подрылся под эти камни и теперь крушил их. Ренн понимала, что скоро он выкопает их с Волком из пещеры, как муравьев из муравейника.

Лоб и щеки Ренн покрыла испарина. Она беспомощно посмотрела на волчонка…

И испытала настоящее потрясение. Рядом с ней был уже не волчонок, а грозный молодой волк. Голова его была опущена, глаза не мигая смотрели на того, кто ломился в их последнее убежище. Черные волчьи губы были приподняты в жестокой ухмылке, обнажая великолепные белые клыки.

И Ренн вдруг тоже почувствовала прилив какой-то яростной силы. Если Волк не намерен сдаваться без боя, то и она тоже не сдастся!

– Мы тебе не какие-то муравьи! – сердито шептала она, и уже сам звук собственного голоса придал ей мужества.

Она отвязала Волка, давая ему полную свободу: возможно, он сумеет спастись, даже если это не удастся ни ей, ни Тораку. А потом ощупью нашарила свой лук, и ей сразу стало легче, как только она коснулась гладкого прохладного тисового дерева.

Ренн встала и сказала себе: «Сосредоточься на цели». «Сосредоточиться на цели, – вспоминала она многочисленные уроки Фин-Кединна, – это самое главное. Ты должна так сосредоточиться, словно хочешь взглядом прожечь в своей цели дыру… и не напрягай правую руку, пусть она будет расслаблена. Вся сила должна исходить из твоей спины, а не из руки…»

– Четырнадцать стрел, – пробормотала она. – Ничего, я успею всадить в него несколько штук, прежде чем он до меня доберется.

Она вышла на середину прохода и встала в боевую стойку.

Торак отбивался от крылатых сторожей пещеры.

Когти рвали ему волосы, царапали лицо. Мерзкие вонючие крылья не давали нормально дышать. Но он все же сумел надеть рукавичку Рент! и схватить каменный зуб. Потом, осторожно стянув с себя рукавицу, вывернул ее так, что зуб сам собой оказался внутри нее, и сунул рукавицу за пазуху.

– Ренн! – крикнул он, изо всех сил отталкиваясь от черного камня. Но его крик заглушило хлопанье тысячи кожистых крыльев.

Торак упорно пробивался к выходу; его тошнило от невыносимой вони, и, поскольку свеча погасла, он не мог разглядеть даже собственных рук.

Откуда-то издалека донеслись отчаянные завывания Волка: «Где ты? Опасность! Опасность!»

Торак пошел на этот вой, а сторожа пещеры все кидались на него, все пытались столкнуть его вниз, в зловонную жижу.

Жуткие картины представлялись ему. Волк и Ренн лежат мертвые – в точности как отец. И зачем только он велел им оставаться наверху? Он, дурак, считал, что там безопаснее, а там-то и оказалось опаснее всего!..

Он был так зол на себя, что, не чувствуя страха, выхватил из ножен нож и стал яростно отбиваться от крылатых сторожей. Это, похоже, помогло: мерзкие твари взлетели повыше, опасаясь острого лезвия.

– Ах, вы боитесь?! – вскричал Торак. – Ну так получите еще!

И он как безумный бросился на них – и они снова взлетели, точно темное недосягаемое облако. Рукоять ножа в руке Торака стала горячей, и это лишь придало ему болезненной храбрости. Свирепо размахивая ножом и рыча, он пробивался вперед, не обращая внимания на чудовищную вонь и атаки сторожей.

И вскоре почувствовал, что больно ударился коленом о камень: он достиг того выступа и стоял над бездной.

– Я иду! – крикнул Торак и стал осторожно продвигаться по узкому выступу к выходу из пещеры.

Вдруг страшный рев заставил его упасть на колени. Испуганные сторожа тучей взмыли вверх и исчезли.

Но тишина, наступившая вслед за последним смолкнувшим эхом, оказалась еще хуже. Перед глазами у Торака все плыло, и он с трудом понимал, что стоит коленями на узкой каменной ступеньке, внизу пропасть, а за пазухой странно пульсирует каменный зуб. С огромным трудом он поднялся на ноги и двинулся дальше. Вот и туннель, круто уходящий вверх. Почему он стал таким крутым? И почему сверху не слышно ни звука? Что же там происходит?

Торак без устали карабкался по туннелю, хотя колени его подгибались от странной усталости, а пересохшее горло свело от жажды. Преодолев последний узкий участок пути, он вышел к повороту, и дневной свет ослепил его.

До выхода из пещеры оставалось шагов пять, но странно – он, похоже, стал значительно шире, чем был. И эта щель – эта «глотка» земли – тоже стала гораздо шире. А возле нее Торак увидел Ренн: маленькая, очень прямая, невероятно храбрая, она целилась последней стрелой в нечто огромное, нависшее прямо над нею.

И Торак на мгновение вернулся в прошлое, в ту ночь, когда на них напал медведь, когда отец был смертельно ранен, а он, Торак, был совершенно зачарован взглядом этих злобных блестящих глаз…

– Нет! – крикнул он.

Ренн чуть опустила лук, и медведь тут же вырвал у нее стрелу, взмахнув когтистой лапой. И когда он уже двинулся к Тораку и Ренн, чтобы убить их, откуда-то из темноты вдруг выскочил Волк и прыгнул – но не на медведя, а на Ренн. Волк мгновенно сорвал мешочек из кожи ворона с ее пояса – заодно сбив ее с ног и оттолкнув подальше от медведя, – и стремительно вылетел из пещеры. Медведь бросился за ним; земля так и летела из-под его когтей, но волчонка и след простыл.

– Волк! – крикнул Торак, бросаясь вперед.

А Волк с зажатым в пасти Нануаком исчез в тумане, увлекая за собой и медведя.

– Волк! – снова в отчаянии крикнул Торак.

Но туман уже поглотил и Волка, и медведя, оставив лишь пустой склон да разинутый зев пещеры, точно насмехавшейся над Тораком.

Глава 21

«Где ты?» – отчаянно звал Торак волчонка, но лишь эхо отвечало ему среди скал и холмов.

Сердце его терзала знакомая боль: сперва отец, теперь Волк… Нет, только не это!.. Пусть Волк останется жив!..

Из пещеры, моргая от яркого света, показалась Ренн.

– Зачем ты его отпустила? – крикнул ей Торак. Она покачнулась.

– Пришлось… я должна была отпустить его. Торак, продолжая звать Волка, принялся рыться в развалинах у входа в пещеру.

– Что ты делаешь? – спросила Ренн.

– Ищу свои вещи, я пойду искать Волка.

– Но ведь скоро стемнеет!

– Ну и что? Я не желаю сидеть здесь и ждать!

– Нет! Никуда ты не пойдешь! Сейчас мы откопаем наши вещи, построим шалаш, разожжем костер. И будем ждать. Мы будем ждать, пока он сам не найдет нас.

Торак едва сдержался, чтобы не нагрубить ей в ответ. Впервые он заметил, что Ренн вся дрожит. На щеке у нее была глубокая кровавая царапина, а на лбу над глазом нависала здоровенная синеватая «гуля» размером с голубиное яйцо.

Ему стало стыдно. Она ведь не побоялась встретиться с этим жутким зверем лицом к лицу. Не побоялась стрелять. Зря он наорал на нее.

– Прости меня, – сказал он. – Я не хотел… Ты права, в темноте мне его следов не найти.

Ренн тяжело плюхнулась на ближайший валун.

– Я и понятия не имела, что будет… Никогда не думала, что это будет так… – И она в ужасе закрыла себе рот руками.

Торак вытащил из-под камней стрелу со сломанным древком.

– Это ты ее сломала? – спросил он.

– Не знаю. Да это и неважно. Стрелы его все равно не берут. – Ренн покачала головой. – Но почему он сперва погнался за мной, а потом – за Волком? Почему?

Торак отбросил в сторону сломанную стрелу.

– А это важно? – спросил он.

– Возможно. – Ренн быстро глянула на него. – Ты нашел каменный зуб?

О зубе Торак совсем позабыл. Он вытащил из-за пазухи рукавичку из вороновой кожи и вдруг почувствовал, что ему хочется поскорее от нее избавиться. И от зуба тоже. Из-за него, возможно, погиб Волк! И больше уж не будет по утрам нежных вылизываний и подталкиваний мордой, не будет шумной игры в прятки… Торак прикусил палец, стараясь побороть охвативший его ужас. Нет, не может он потерять Волка!

Ренн взяла рукавичку и повертела ее в руках.

– У нас теперь есть вторая часть Нануака, – задумчиво проговорила она, – зато нет первой. Похоже, мы ее потеряли. Как ты думаешь, почему Волк взял ее?

Торак с усилием заставил себя прислушаться к ее словам. Что-то мелькнуло в его памяти.

– А ты помнишь, – сказал он, – когда я нашел глаза реки, Волк… Он словно слышал, что они говорят! Или что-то такое чувствовал…

Ренн вздрогнула.

– Ты думаешь… этот медведь тоже?..

– Ходец говорил, что злые духи ненавидят все живое, – прошептал Торак. – И стремятся все живое уничтожить. И они видят все светлые души живых существ…

– И если души обыкновенных живых существ такие светлые, – подхватила Ренн, вскакивая от возбуждения, – то насколько же ярче… каким ослепительно светлым кажется им Нануак!

– Вот почему он напал на тебя! – сказал Торак. – Ведь ты взяла у меня глаза реки.

– Значит, Волк унес с собой мешочек с глазами реки, потому-то знал это? Потому что… – Ренн перестала мерить шагами поляну и уставилась на Торака. – Потому что он старался увести медведя от нас! Ох, Торак! Он ведь спас нам жизнь!

Торак молча повернулся и, спотыкаясь, пошел к началу тропы. Туман наконец-то начал рассеиваться; внизу, далеко на запад, простиралась громада Леса. Сможет ли Волк выстоять в одиночку против этого чудовища?

– Волки гораздо умнее медведей, – словно читая его мысли, сказала Ренн.

– Он ведь еще совсем детеныш, Ренн. Ему и четырех месяцев не исполнилось.

– Но ведь это он – наш провожатый! Если кто-то и может найти верный путь к спасению, так это он!

Волк мчался среди берез, крепко сжимая в зубах сияющий, поющий мешочек из кожи ворона, а ветер дул ему прямо в хвост.

Далеко-далеко позади слышался одинокий вой Большого Бесхвостого Брата.

Волку очень хотелось завыть в ответ, но было нельзя. Порывы ветра доносили до него запах злобной твари в медвежьей шкуре. По запаху чувствовалось, что тварь страшно голодна и не думает отставать от него. Но сильнее всего чувствовалась ее ненависть: ненависть к нему, Волку, и к тому, что у него в зубах.

Но Волк знал – он сразу понял это с какой-то странной свирепой радостью, – что медведю никогда не поймать его! И пусть чудовище бежит как угодно быстро, но он, Волк, бежит быстрее!

Он больше не чувствовал себя волчонком, который должен вечно ждать, когда эти бедные медлительные бесхвостые его нагонят. Он стал настоящим волком, и бежал меж деревьями стремительной петляющей волчьей побежкой, и мог так бежать вечно! Он наслаждался силой своих лап, мощью гибкой спины и той ловкостью, которая позволяла ему на бегу, чуть ли не на одной лапе, повернуться и сменить направление. Нет! Злому медведю никогда не нагнать его!

Он остановился попить у шумливой Маленькой Воды, на минутку положив на землю мешочек из кожи ворона. Потом снова подхватил его и принялся петлять среди деревьев, взбираясь все выше, все ближе к Великому Белому Холоду, который до сих пор лишь иногда, во сне, чуял носом.

И вдруг какой-то новый запах проник в его ноздри, и он забыл о Великом Белом Холоде: он оказался на территории, занятой чужой волчьей стаей. Через каждые несколько шагов ему попадались пахучие метки, и он понимал, что нужно быть очень осторожным. Если волки заметят чужака, то могут напасть без предупреждения. Когда Волк чувствовал, что ему нужно оставить свою собственную метку, то старался оставлять ее у воды, а не на дереве или на камне, как обычно. Он знал, что вода вскоре смоет его запах и тогда ни один чужой волк, ни одна злобная тварь его не почует.

Пришла Тьма. Волк любил Тьму. Во Тьме звуки и запахи становились резче, а видеть он мог почти так же хорошо, как и во время Света.

Далеко впереди чужая волчья стая начала свою вечернюю спевку. И Волк немного загрустил, вспомнив, как радостно пели его родители и братья, как они приветствовали друг друга после сна: обнюхивали, облизывали, терлись друг об друга мордами, втирая в шкуру друг друга свой запах; и как они улыбались, играли и подбадривали друг друга перед охотой…

И от этих мыслей о родной семье Волк вдруг почувствовал, что силы начинают покидать его. Раньше он совершенно не замечал, как сильно разбиты о камни его лапы, как болит все его усталое тело.

И в душе Волка проснулся страх. Не может же он бежать так вечно! Он совершенно выдохся. И находится так далеко от Большого Бесхвостого Брата, на чужой территории, а вокруг – незнакомые волки… и злобная тварь неустанно преследует его сквозь Тьму…

Торак перетащил все уцелевшие вещи в шалаш, сделанный из веток сломанного тиса, и так сердито пнул ногой костер, что искры взметнулись высоко в небо. Нет, это ожидание просто невыносимо! Он звал волчонка, не переставая, с наступления сумерек, хотя прекрасно понимал, чем рискует. Но до медведя сейчас ему дела не было. Его мучил один вопрос: где же Волк?

Ночь была холодная, звездная, и, даже не глядя в небо, Торак чувствовал грозный взгляд Великого Зубра, смотревшего на него с небес своим красным глазом. И от этого тревога только усиливалась.

Ренн вынырнула из темноты, таща целую охапку каких-то трав и коры.

– Долго тебя не было, – коротко заметил Торак.

– Мне нужно было кое-что найти. От Волка ничего не слышно?

Торак покачал головой.

Ренн опустилась у костра на колени и стала разбирать свою добычу.

– Когда я собирала все это в Лесу, то слышала берестяные дудки.

Торак пришел в ужас.

– Где?

Она мотнула головой в сторону запада.

– Довольно далеко отсюда.

– И это… Фин-Кединн? Она кивнула:

– Да, это наши дудки. Торак даже зажмурился.

– А я думал, Вороны уже перестали нас искать, – расстроенно заметил он.

– Фин-Кединн никогда не сдается, – сказала Ренн. И Торак услышал в ее голосе гордость. Это его рассердило.

– Ты что, забыла, что он хотел принести меня в жертву? «Слушающий отдаст кровь своего сердца Священной Горе» – помнишь?

Ренн, округлив глаза, воскликнула:

– Ничего я не забыла! Но ведь это мои родичи! и я о них беспокоюсь! Если медведя нет наверху, значит, он внизу, в долине. Но и они ведь там! Просто так Фин-Кединн не прикажет дудеть в дудки!

Тораку стало совсем не по себе. Ренн тревожилась, тревожился и он. И ссориться им было совсем ни к чему.

Он отвязал от пояса свисток из птичьей косточки и протянул его Ренн:

– Вот, возьми, и сможешь в любую минуту позвать Волка.

Она удивленно на него глянула и тихо поблагодарила.

Оба довольно долго молчали. Потом Торак спросил, зачем Ренн понадобились все эти травы и столько коры.

– Для каменного зуба, – пояснила она. – Нам нужно как-то спрятать его от медведя. Чтоб не почуял. Если мы этого не сделаем, медведь непременно нас выследит.

«Нуда, – подумал Торак, – а сейчас он идет по следу Волка, потому что он унес глаза реки. На душе у него стало совсем скверно, и он, горько усмехнувшись, сказал Ренн:

– Если листья рябины и мешочек из кожи ворона не смогли спрятать Нануак от медведя, то почему ты решила, что древесная кора и полынь для этого более пригодны?

– Потому что я собираюсь использовать не только их, но и кое-что посильнее! – Ренн закусила губу и прибавила: – Я хочу в точности вспомнить, что делала в таких случаях Саеунн. Она все старалась научить меня колдовству, а я постоянно удирала с ее уроков на охоту. Жаль, что я ее тогда не слушалась!

– Но ты же все-таки кое-чему у нее научилась, – попытался ободрить ее Торак.

– А если я ошибусь?

Он не ответил. Он прямо-таки кожей чувствовал, как насмешливо смотрит на него красный глаз Великого Зубра. Даже если Волк сможет вернуться к ним, он неизбежно приведет за собой медведя. Ведь тот не отстанет, ведомый запахом или голосом этих глаз реки! Так что Волк сможет оторваться от своего преследователя, только выбросив мешочек с Нануаком – а это будет означать, что уничтожить медведя они никогда не смогут.

Но должен же быть какой-то выход? Просто пока найти его никак не удается…

Силы Волка подходили к концу, а спасения не было.

Правда, теперь медведь довольно сильно отстал от него и вряд ли может почуять запах того, что лежит в мешочке из вороновой кожи, но преследования своего он не прекратил и явно прекращать не собирается. И если Волк остановится, чтобы как следует передохнуть, ибо его измученные лапы давно уже просили об отдыхе, злобное чудовище настигнет его.

Чужая волчья стая давно уже перестала петь; видимо, волки отправились в горы на охоту. Даже жаль, что их голоса смолкли: в этой тишине волчонок впервые почувствовал себя совершенно одиноким и беспомощным.

Ветер переменился и принес какой-то новый запах. Северные олени! Волк еще никогда не охотился на северных оленей, но хорошо знал их запах: мать часто приносила в Логово ветки, что растут у северных оленей на голове. С этих странных веток свисали кусочки вкусной кожи, которую волчата с удовольствием жевали. И теперь, учуяв целое стадо оленей в соседней долине, Волк ощутил охотничий зов и некоторый прилив сил. В сердце его даже шевельнулась надежда – ведь если он сумеет добраться до оленьего стада…

С трудом волоча ноги, он поднимался по склону холма; топот множества оленьих копыт слышался все ближе. Внезапно прямо на него выскочил крупный олень. Высоко поднимая украшенные ветками головы, северные олени мчались по березовой роще, и копыта их сверкали, как Быстрая Вода.

Волк резко повернулся на одной лапе и… бросился в гущу стада, прямо под ноги бегущим оленям. Он чуял их мускусный запах; какой-то самец довольно сильно боднул его, и Волк еле увернулся от этих его веток, которые, оказывается, могли быть опасными. И тут же на него сердито фыркнула олениха, приказывая держаться подальше от ее детеныша. Волку пришлось присесть и нырнуть оленихе под брюхо, чтобы избежать удара острых копыт. Но вскоре олени поняли, что он на них не охотится, и позабыли о нем. А Волк продолжал бежать через долину вместе с оленьим стадом, став в их гуще совершенно незаметным для своего преследователя.

Березовый лес кончился, начался ельник. Скалы стали выше, валуны крупнее, а деревья, наоборот, мельче. Потом деревья и вовсе остались позади, и олени устремились в какую-то плоскую каменистую долину. Таких долин Волк никогда раньше не видел.

Судя по запахам, приносимым ветром, эта ровная долина простиралась далеко-далеко во Тьму, а за ней находился сам Великий Белый Холод. Что же это за долина такая? Волк совсем не знал этих мест, но чуял, что где-то там, дальше, находится то, что всегда манило его к себе – с того дня, как он появился на свет в родном Логове…

Далеко позади вновь послышался рев той злобной твари. Ага, медведь, кажется, потерял его след! От радости Волк высоко подбросил мешочек из кожи ворона и, лязгнув зубами, ловко поймал его.

Через некоторое время он услышал и другие звуки. Очень слабые, но ошибиться было невозможно: это был тот самый невероятно высокий и ровный звук, который Большой Бесхвостый Брат издавал с помощью птичьей косточки!

Потом послышался еще более дорогой сердцу волчонка зов. О, радость! Большой Брат сам зовет его! Он тревожится о нем! Эти звуки волчонку казались самыми лучшими в мире.

Северные олени продолжали бежать по каменистой равнине, но Волк уже понимал, что ему необходимо вернуться назад, в Лес. Еще не пора было подниматься к Великому Белому Холоду и к тому, что лежит за ним. Сперва он должен был отыскать Большого Бесхвостого Брата.

Глава 22

Ренн свернулась клубком в спальном мешке, лениво думая о том, что нужно бы встать, когда Торак вдруг вынырнул из мрака с таким видом, что она мгновенно вскочила.

– Нам пора выходить, – сказал он, присаживаясь на корточки у огня и протягивая ей полоску вяленой оленины.

По темным кругам у него под глазами Ренн догадалась, что он совсем не спал. Она тоже почти не спала и теперь без особого энтузиазма принялась за еду. Глубокая царапина на щеке воспалилась, да и ушибленный лоб сильно болел. Но хуже всего было то, что в душу Ренн все глубже прокрадывался страх. И связано это было не только с близостью пещеры или ужасного медведя. Нет, угроза исходила от… Она отогнала от себя эти мысли.

– Я нашел их след, – с торжеством сообщил ей Торак.

Она даже жевать перестала.

– И куда же они пошли?

– На запад, обогнули холм и спустились в березовую рощу. – Торак поворошил угли в костре, и вспыхнувшее пламя озарило его худое лицо, еще сильнее осунувшееся от беспокойства. – Но проклятый медведь гонится за Волком прямо-таки по пятам!

Ренн представила себе волчонка, мчащегося сквозь Лес, и нагоняющего его медведя и даже зажмурилась.

– Торак, – медленно проговорила она, – ты ведь понимаешь, что мы, выслеживая Волка, выслеживаем также и эту тварь?

– Да, конечно, я все понимаю.

– А что, если мы его нагоним?

– Я все понимаю! – повторил он резко. – Но меня уже тошнит от ожидания! Мы прождали всю ночь и ничего не дождались! Надо пойти и разыскать его. Во всяком случае, я обязан это сделать. А ты, если хочешь, можешь подождать меня здесь и…

– Нет! Я пойду вместе с тобой! Я ведь всего лишь хотела сказать…

Она посмотрела на рукавичку из шкурки лосося, подвешенную к перекладине их шалаша.

– Как ты думаешь, колдовство поможет? – спросил Торак, проследив за ее взглядом.

– Не знаю.

Когда Ренн вечером объясняла действие этого колдовства, оно казалось ему таким хитроумным!

– Когда у нас кто-нибудь заболевает, – сказала она, чувствуя себя чрезвычайно мудрой и опытной, – то чаще всего считается, что человек съел что-то плохое. Хоть иногда это происходит потому, что одну из душ человека похитили злые духи. И похищенную душу надо обязательно спасти и вернуть. Я много раз видела, как это делает Саеунн. Она привязывает к кончикам пальцев маленькие рыболовные крючки, с помощью которых и ловит душу. А еще она пьет особый отвар для того, чтобы ее собственные души смогли покинуть тело и отправиться на поиски…

– А к Нануаку это какое имеет отношение? – спросил Торак.

– Я как раз собиралась рассказать об этом. – И Ренн укоризненно на него посмотрела. Потом продолжила по порядку: – Итак, чтобы отыскать похищенную душу, Саеунн должна выпустить на волю свои собственные души, но при этом она обязана как-то защитить их, чтобы злые духи не почуяли их раньше времени.

– Ага! Значит, если сделать все, как делает она, то можно и Нануак спрятать от медведя?

– Да. Я думаю, да. Чтобы изменить свое обличье, Саеунн мажет лицо кашицей из тертой полыни и красной глины, потом надевает маску из рябиновой коры и привязывает к ней клочки волос, взятые у каждого человека в нашем племени. И я хочу попробовать сделать примерно то же самое.

Ренн смастерила из рябиновой коры небольшой коробок и обмазала его кашицей из полыни, красной глины и охры. В коробок она положила каменный зуб и тщательно обвязала коробок прядками волос – своих и Торака.

Все-таки гораздо легче что-то делать, а не просто ждать, сложа руки и сгорая от тревоги, и Ренн даже гордилась собой. Но с приближением холодного, морозного рассвета сомнения в ее душе вновь сгустились. В конце концов, что она понимает в настоящем колдовстве?

– Пошли! – Торак вскочил. – След уже хорошо виден. Небо чистое, и заря скоро.

Ренн выглянула из шалаша.

– А медведь? Что, если он потерял след Волка и вернулся? И поджидает нас где-нибудь поблизости?

– Вряд ли, – сказал Торак. – Мне кажется, он все еще гонится за Волком.

– Да? – Ренн явно сомневалась.

– Ну, ты что? – нетерпеливо спросил Торак. Ренн вздохнула. Больше всего ей хотелось честно признаться: «Я очень скучаю по сородичам! И ужасно боюсь, что Фин-Кединн никогда не простит мне того, что я помогла тебе бежать. И я думаю, что мы просто сумасшедшие, раз хотим преследовать этого жуткого зверя! Мне страшно; я чувствую, что мы попадем туда, куда мне совсем попадать не хочется. А ведь мне, похоже, там появляться ни к чему, ведь я никакая не Слушающая и обо мне ни слова не говорится в пророчестве. Слушающий у нас – ты. а я – просто Ренн. Но говорить все это тебе не имеет никакого смысла, потому что ты даже слушать не станешь. У тебя на уме одно: как отыскать Волка?» В общем, Ренн, еще разок вздохнув, коротко ответила Тораку:

– Ничего. Все в порядке.

Торак недоверчиво на нее глянул и принялся затаптывать костер.

Все утро они шли по следу через березовую рощу, потом через ельник, постепенно сворачивая к северо-востоку и все время поднимаясь вверх. Как всегда, Ренн страшно завидовала тому, как здорово Торак умеет отыскивать след. Он замечал мельчайшие признаки того, что Волк действительно проходил здесь; такого, думала Ренн, даже взрослые и опытные охотники из ее племени заметить бы не сумели.

Близился вечер, свет постепенно начинал меркнуть, и Торак вдруг остановился.

– Что? – шепотом спросила Ренн.

– Ш-ш-ш! По-моему, я кое-что слышу. – Он приложил к уху согнутую ладонь. – Вон там. Прислушайся-ка.

Ренн прислушалась и разочарованно покачала головой.

А Торак весь просиял:

– Это Волк!

– Ты уверен?

– Я узнал бы его голос где угодно! Пошли, он там! – И Торак указал на восток.

У Ренн упало сердце. «Только не на восток, – думала она. – Пожалуйста, только не на восток!»

А Торак уже бежал в ту сторону, откуда доносился голос Волка, и чувствовал, что земля под ногами становится все более каменистой, а деревья – все более низкорослыми. Теперь вокруг торчали лишь карликовые березки да ивы ему по пояс.

– Ты уверен, что он там? – с тревогой спросила Ренн. – Если мы будем продолжать идти в этом направлении, то снова выйдем к водопаду.

Но Торак ее недослушал – опять убежал вперед и скрылся за валуном. И вскоре Ренн услышала его взволнованный голос.

Она бросилась на этот зов, и стоило ей выбежать из-за валуна, как в нее прямо-таки зубами вцепился ледяной северный ветер.

У Ренн даже голова закружилась, и она невольно отступила на несколько шагов назад. Они вышли на опушку Леса. Здесь Лес граничил с обширными пустошами.

Перед Ренн расстилалась бескрайняя равнина, почти совершенно лишенная деревьев; кое-где, правда, виднелись островки вереска и карликовых ив, жавшихся к земле в тщетной надежде укрыться от пронизывающего ветра. По равнине были разбросаны маленькие дрожащие от холода озерца с коричневатой водой, глубокие, как колодца. Озерца эти были окружены спутанными болотными травами. У дальнего края равнины виднелась предательская каменистая осыпь, а за ней начинались уже Высокие Горы. Но так казалось лишь издали. Ренн знала, что между этой осыпью и Горами лежит то, что отсюда выглядит лишь тонкой белой сверкающей полоской на горизонте; то, чего она, Ренн, боялась больше всего на свете.

Но Торак, разумеется, ничего не замечал.

– Ренн! – крикнул он, и ветер отнес его голос в сторону. – Вон он!

Ренн, с трудом оторвав взгляд от сверкающей белой полоски, присмотрелась и увидела, что из ближайшего озерца вытекает тонкий ручеек, а Торак, подбежав к этому ручейку, упал на колени возле лежащего на земле Волка, и голова Волка с закрытыми глазами покоится на мешочке из кожи ворона…

– Он жив! – хрипло выкрикнул Торак и зарылся лицом в мокрую серую шерсть.

Волк приоткрыл один глаз и слабо вильнул хвостом. Ренн, спотыкаясь, бросилась к ним сквозь заросли вереска.

– Он жив, но совершенно обессилел, – повторил Торак, не поднимая глаз. – И мокрый насквозь. Он, видно, бежал по ручью, чтобы сбить медведя со следа. Какой умница, правда?

Ренн опасливо огляделась.

– И это помогло?

– Еще бы! – воскликнул Торак. – Посмотри вокруг. Вон – болотные коньки. Да и других птиц тут множество.

Искренне жалея, что не испытывает той же уверенности, Ренн опустилась на колени и протянула Волку лепешку из вяленой лососины. Он вознаградил ее несколькими взмахами пушистого хвоста.

Это было чудесно – снова видеть Волка, но Ренн вдруг почувствовала себя лишней. И, кроме того, ее мучили разные мысли и опасения, о которых Торак и не подозревал.

Она подняла с земли мешочек из вороновой кожи и сунула руку внутрь, чтобы проверить, на месте ли глаза реки. Да, они по-прежнему покоились в своем гнездышке из рябиновых листьев.

– Теперь ты их возьми, – сказал Торак, приподнимая Волка и перекладывая его на заботливо приготовленную охапку мягкой болотной травы. – Нам надо постараться как-то спрятать и глаза, и каменный зуб от медведя.

Ренн развязала пряди волос, стягивавшие коробочку из рябиновой коры, в которой хранился каменный зуб, и осторожно положила туда глаза реки; затем снова завязала коробок, спрятала его в мешочек из вороновой кожи и крепко привязала мешочек к поясу.

– Теперь все у нас будет хорошо. – И Торак любовно лизнул волчонка в морду. – Шалаш можно устроить прямо вон в той складке холма. Разведем костер, дадим Волку отдохнуть…

– Нет, только не здесь, – быстро вставила Ренн. – Сперва нужно вернуться в Лес.

Здесь, на открытом всем ветрам пространстве, она чувствовала себя совершенно незащищенной, точно гусеница, свисающая с ветки дерева.

– Давай лучше здесь останемся, – сказал Торак и указал на север, в сторону предательской осыпи и поблескивавшей белой полоски на горизонте. – Отсюда ближе всего к Священной Горе.

Ренн показалось, что все ее внутренности свело судорогой.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Волк мне сказал. Нам нужно идти вон туда.

– Но… мы не можем туда идти!

– Это еще почему?

– Потому что там ледяная река!

Торак и Волк удивленно на нее посмотрели, и она вдруг поняла, что на нее смотрят две пары одинаковых волчьих глаз, только одни янтарные, а другие светло-серые. От этого она еще острее почувствовала собственное одиночество.

– Но, Ренн, – терпеливо пытался объяснить ей Торак, – это ведь действительно самый короткий путь к Горе!

– Мне все равно! – Она пыталась найти хоть какое-нибудь объяснение, которое Торак сможет понять. – Нам еще третью часть Нануака отыскать нужно. Помнишь: «Таящийся во тьме снегов огонь»? Только там мы его не найдем, хотя там действительно будет очень холодно. Там ничего нет! Ничего! («Ничего, кроме смерти», – прибавила она про себя.)

– Ты вчера ночью видела красный глаз? – спросил Торак. – Он поднимается все выше. У нас осталось всего несколько дней.

– Ты просто не хочешь меня послушать! – рассердилась Ренн. – Нам никогда не перебраться через ледяную реку!

– Переберемся, – возразил он с уверенностью и поразительным спокойствием. – Уж какой-нибудь способ отыщем.

– Какой? У нас остался всего один бурдюк для воды и четыре стрелы на двоих! Четыре стрелы! Наступает зима, а у тебя только летняя одежда!

Он задумчиво на нее посмотрел и сказал:

– Но ты совсем не поэтому туда подниматься не хочешь.

Ренн сердито вскочила, отошла в сторону, потом вернулась и сказала ровным голосом:

– Мой отец погиб в ледяной реке. Такой же, как эта.

Над пустошью печально свистел ветер. Торак посмотрел на лежащего Волка, потом на Ренн. Лицо его опять показалось ей осунувшимся и странно неподвижным.

– Это случилось во время снежной бури, – сказала она. – Отец поднялся по ледяной реке выше озера Топора, и один из ледяных утесов вдруг разломился пополам и рухнул прямо на него. Его тело нашли только весной. Саеунн пришлось долго колдовать, собирая его души воедино…

– Прости, – сказал Торак, – я не…

– Я это рассказываю вовсе не для того, чтобы ты меня жалел! – рассердилась Ренн. – Я хочу, чтоб ты понял. Мой отец был сильным человеком и опытным охотником. Он хорошо знал горы – и все-таки ледяная река убила его. Как по-твоему, какую надежду… какую надежду на успех она может оставить нам?

Глава 23

– Нужно все делать очень, очень тихо, – прошептала Ренн. – Любой шум может ее разбудить.

Торак крутил головой, разглядывая громоздившиеся вокруг ледяные утесы. Он и раньше видел немало снега и льда, но ничего подобного видеть ему не доводилось – таких высоченных ледяных скал с острыми как бритва краями, таких хищных коварных пропастей без дна. Казалось, тут гневно вздыбилась огромная волна да так и замерзла, стоило Великому Духу коснуться ее пальцем. Однако сверху даже эти страшные ледяные утесы выглядели всего лишь как морщины на гигантском челе ледяной реки.

Дав Волку возможность отдохнуть денек на берегу озера, они двинулись через пустошь, а потом вверх по каменистой осыпи, на которой и устроили очередной привал, отыскав относительно защищенное от ветра местечко. Никаких следов медведя они не встретили. Возможно, действовали магические свойства коробка из рябиновой коры, или, как считала Ренн, медведь ушел на запад и сеял теперь хаос среди лесных племен.

Наутро они двинулись на север по берегу ледяной реки.

Было, конечно, страшновато идти под нависающими ледяными утесами, которые в любой момент могли обрушиться и раздавить их, как муравьев, или наслать на них снежную лавину, но выбора у них не оставалось. Путь на запад преграждал поток талых вод, уже успевших образовать большое голубое озеро.

К сожалению, идти тихо не получалось. Громко хрустел под ногами наст. Для тепла они сплели Тораку накидку из тростника, и она шуршала теперь, словно целая куча сухих листьев. Даже собственное дыхание казалось Тораку оглушительно громким. Да и со всех сторон доносилось какое-то странное потрескиванье и стоны, которым вторило многократное эхо: это ледяная река шептала что-то во сне. И было похоже, что еще немного – и она проснется.

Однако Волка это совершенно не беспокоило. Ему очень нравился снег: он резвился, подбрасывая вверх снежные комья и осколки льда, с разбегу проезжался на всех четырех лапах, а потом резко тормозил и прислушивался, пытаясь выяснить, как поживают в своих норках под снегом лемминги и мыши-полевки.

Вот и теперь Волк остановился, с интересом обнюхал какую-то ледяную глыбу и даже потрогал ее лапой. Поскольку глыба ему не отвечала, он подпрыгнул и припал к земле, предлагая ей поиграть и призывно посвистывая.

– Ш-ш-ш! – зашипел на него Торак, забыв про волчью речь.

– Ш-ш-ш! – тут же недовольно оглянулась идущая впереди Ренн.

Но успокоить разыгравшегося Волка Тораку не удалось, и он сделал вид, будто высматривает дичь – замер, пристально глядя вдаль.

Волк решил, что Торак собрался охотиться, но вскоре сообразил, что от «добычи» не исходит ни запаха, ни звуков, дернул носом и вопросительно посмотрел на Торака, словно говоря: «Ну, и где она, твоя добыча?»

Торак потянулся, зевнул и сказал по-волчьи: «А никакой добычи и нет».

«Что? – удивился Волк. – Тогда почему же мы начали охоту?»

«Перестань играть и веди себя спокойно!»

Волк тихо, обиженно присвистнул.

– Да идемте же! – прошептала Ренн. – Нам нужно перебраться на ту сторону до темноты!

В тени ледяных утесов оказалось очень холодно, и путники вскоре ощутили отсутствие у них нужного для путешествий по таким снегам снаряжения. Они, правда, постарались сделать все возможное, пока стояли у озера: набили башмаки болотной травой, сшили рукавицы и шапки из припасенных Ренн шкурок лосося и остатков сыромятной кожи, а также сплели для Торака накидку из тростника и болотной травы, для крепости прошив ее жилами. Но этого оказалось далеко не достаточно.

Съестное у них тоже кончалось: один бурдюк с водой да немного вяленого мяса и лепешек из лосося – в лучшем случае этого хватило бы дня на два. Торак легко мог представить себе, что сказал бы отец: «Путешествие по ледяной реке зимой – дело нешуточное, Торак. Подобные „игры“ легко могут закончиться смертью».

Он прекрасно понимал, что знает об этих снегах очень мало. Ренн, как всегда, высказалась на сей счет довольно точно:

– Я знаю о снеге только то, что следы на нем видны гораздо лучше и из него получаются отличные снежки, а если попадешь в снежную бурю, то надо вырыть в снегу пещерку и подождать, когда снегопад прекратится. А больше о здешних снегах мне ничего не известно.

Снег становился все глубже; вскоре они уже утопали в нем по колено. Волк теперь предпочитал тащиться сзади; хитрый звереныш предоставил Тораку прокладывать путь, а сам шел по его следам.

– Надеюсь, Волк знает дорогу, – опасливо прошептала Ренн; ей казалось, что и шепот здесь звучит слишком громко. – я в этих северных краях никогда не бывала.

– А разве здесь кто-то часто бывает? – спросил Торак.

Ренн удивилась:

– Ну конечно! Здесь живут племена Льда. Правда, не совсем здесь, не на ледяной реке, а на равнинах.

– Племена Льда?

– Ну да. Племя Песца, племя Белой Куропатки, племя Нарвала. Но ты, конечно же…

– Нет, – устало оборвал он ее. – Я не знаю этих названий. Я не знаю даже… – Он вдруг умолк, услышав, как Волк у него за спиной призывно зарычал.

Торак обернулся и увидел, что волчонок прыгнул в сторону и спрятался под мощной ледяной аркой. Он поднял глаза и, с криком схватив Ренн в охапку, затолкал ее под ту же арку.

В следующее мгновение раздался оглушительный треск, и сверху обрушилась ревущая белая лавина. Вокруг с грохотом падали куски льда, в разные стороны разлетались смертельно опасные острые осколки. Скорчившись в своем ненадежном укрытии, Торак молил об одном: только б эта ледяная арка выдержала!

Если она рухнет, от них мокрое место останется. Так и будут все втроем лежать на снегу, точно раздавленные ягоды брусники…

Куски льда вдруг перестали падать. Лавина остановилась столь же внезапно, как и начала свое движение.

Торак с огромным облегчением вздохнул и прислушался. Стало так тихо, что, казалось, слышно было, как шуршат, падая на землю, снежные хлопья.

– Почему она остановилась? – шепотом спросила Ренн.

– Не знаю, – тоже шепотом ответил Торак. – Может, ледяная река просто решила во сне на другой бок перевернуться?

Вокруг громоздилось столько ледяных глыб, что Ренн тихонько охнула и сказала:

– Если бы не Волк, мы бы сейчас лежали подо льдом…

Она сильно побледнела; на щеках у нее особенно ярко проступила сейчас племенная татуировка. Торак догадался, что она думает об отце.

Волк отряхнулся, обдав их снежными брызгами, немного отбежал в сторону, принюхался, сел и стал спокойно ждать, когда Ренн и Торак к нему присоединятся.

– Пошли, – сказал Торак. – По-моему, уже безопасно.

– Безопасно? – эхом откликнулась Ренн.

День перевалил за полдень, и солнце в безоблачном небе поплыло к западному горизонту. В подтаявшем снегу все чаще и чаще стали появляться лужицы. Явно становилось теплее. Солнце заливало своим светом ледяные утесы, и они так ослепительно сверкали, что было больно глазам. Даже морозные тени, казалось, испускали бело-голубое слепящее сияние. Торак весь взмок под тяжелой тростниковой накидкой.

– Возьми-ка, – сказала Ренн, протягивая ему полоску бересты. – Прорежь в ней щели и обвяжи глаза. Иначе получишь снежную слепоту.

– А я думал, ты никогда не бывала так далеко на севере.

– Я и не бывала, зато Фин-Кединн бывал. Это он рассказал мне о снежной слепоте.

Надев берестяную повязку, Торак все время чувствовал себя не в своей тарелке: сквозь узкие щели много не увидишь, а ведь им нужно все время быть настороже. Сверху то и дело срывалась то груда снега, то здоровенная ледяная глыба. Шли они довольно медленно, но Торак вдруг заметил, что Ренн начинает отставать. Это было странно: обычно она двигалась куда быстрее и ловчее, чем он.

В очередной раз поджидая, пока она нагонит его, он внимательно на нее посмотрел и с удивлением заметил, что губы у нее приобрели синеватый оттенок. Уж не заболела ли она?

Но в ответ на его встревоженный вопрос она покачала головой и устало наклонилась вперед, упершись руками в колени.

– Это еще утром началось, – сказала она, задыхаясь. – Какая-то странная усталость наваливается… будто из меня высосали все силы. Знаешь… по-моему, это Нануак.

Торак почувствовал себя виноватым. Он так сосредоточенно думал о том, как бы не разбудить ледяную реку, что совсем забыл о Нануаке, и все это время коробок с двумя коварными находками несла Ренн.

– Давай его мне, – сказал он. – Будем нести по очереди.

Она кивнула и сказала:

– Но тогда я понесу бурдюк с водой. Это будет справедливо.

Торак согласился и привязал мешочек из кожи ворона к поясу, а Ренн, оглянувшись, попыталась определить, далеко ли они зашли.

– Слишком медленно идем, – сказала она, покачав головой. – Если до наступления темноты мы не переберемся через ледяную реку…

Она не договорила, но Тораку и так все было ясно. Он легко мог представить себе, как они выкапывают в снегу пещеру и скрючиваются там в кромешной темноте, а вокруг вздымаются и стонут, грозя их раздавить, ледяные утесы.

– Как ты думаешь, – спросил он, – сможем мы раздобыть топливо для костра?

Ренн только головой покачала.

Еще на пустоши они набрали по небольшой охапке дров и даже на всякий случай приготовили маленький огонек, который несли с собой. Для этого они срезали гриб-чагу, какие растут на мертвых березах, развели в нем огонь, а потом слегка притушили его, чтобы сухой гриб лишь чуть-чуть тлел. Тлеющий гриб они завернули в бересту, проткнув ее в нескольких местах, чтобы у огня была возможность дышать, и все это закутали в мох. Такой спящий огонь можно было нести хоть целый день – он тлел себе потихоньку, но в любую минуту готов был вспыхнуть, если его немножко раздуть и добавить трута.

Торак считал, что запасенного топлива им должно хватить, чтобы продержаться всю ночь до утра. Хотя, если поднимется пурга и придется несколько дней провести в снежной пещере, они наверняка замерзнут.

Но лишь когда они пошли дальше, Торак понял, почему нести Нануак так тяжело. Он почти сразу почувствовал, какой тяжестью давит на него эта ноша, такая легкая с виду.

Вдруг Ренн остановилась, сдернула с глаз повязку из бересты и с ужасом выдохнула:

– А куда делся ручей?

– Что? – не понял Торак.

– Талая вода! Я только сейчас заметила. Ведь тут было целое озеро талой воды, а теперь оно исчезло, и ручей тоже исчез! А что, если нам попробовать выбраться отсюда, пройдя прямо вон там, под утесами?

Торак тоже снял с глаз повязку и, щурясь, стал вглядываться в сверкающие заснеженные просторы, но ничего разглядеть не смог: слишком слепило глаза.

– По-моему, я слышу ручей, – сказал он и сделал несколько шагов вперед, желая убедиться в своей правоте. – Может быть, он просто нырнул под снег, чтобы…

Все произошло совершенно неожиданно. Ни лед не треснул, ни ухнула, падая вниз, очередная порция слежавшегося снега. Не успев даже договорить, Торак полетел в бездонную пропасть.

Глава 24

Он так сильно ударился коленом, что даже вскрикнул. И тут же услышал шепот Ренн:

– Торак! Ты жив?

– Да вроде бы… – ответил он.

Но дело обстояло совсем не так хорошо: лишь крошечный ледяной выступ удерживал его от падения в бездну и неминуемой гибели.

В полутьме он все же сумел разглядеть, что упал в узкую трещину – раскинув руки, он легко мог коснуться обеих ее стен. Далеко внизу слышался шум талых вод. Похоже, там мчался бурный поток. Значит, ледяная река все-таки поглотила его… Как же теперь выбраться отсюда?

Ренн и Волк смотрели на него сверху. Ему казалось, что до них не более трех шагов. А может, и все тридцать.

– Зато теперь мы знаем, куда делись талые воды, – сказал Торак, изо всех сил стараясь держаться мужественно и спокойно.

– Ничего, ты не так уж глубоко провалился, – попыталась утешить его Ренн. – И даже ничего не уронил.

– И лук при мне, – подхватил он, надеясь, что голос его звучит не слишком испуганно. – И Нануак.

Действительно, мешочек из кожи ворона по-прежнему висел у него на поясе.

А вдруг он не сумеет выбраться? Навсегда останется в этой ледяной трещине, и Нануак будет похоронен здесь с ним вместе… а без Нануака нет ни малейшей надежды когда-либо уничтожить проклятого медведя. Значит, Лес будет приговорен к смерти; все живое в нем погибнет только потому, что он, Торак, не смотрел себе под ноги…

– Торак! – прошептала Ренн. – С тобой все в порядке?

Он хотел сказать «да», но вместо этого лишь невнятно каркнул в ответ.

– Не надо так громко! – испуганно выдохнула Ренн. – Новая лавина может обрушиться… или… твоя трещина возьмет и закроется…

– Вот спасибо! – пробормотал Торак. – Хорошо, что предупредила!

– На, попробуй за него ухватиться.

Ренн, опасно свесившись через край, опустила в трещину свой топор, крепко привязанный за топорище к ее запястью.

– Тебе меня не поднять, я слишком тяжелый, – возразил Торак. – Я просто стащу тебя вниз, и мы оба упадем…

«Упадем, упадем!» – эхом подхватили льды вокруг него.

– А ты не можешь как-нибудь взобраться повыше? – спросила Ренн; голос ее явно начинал дрожать.

– Я бы попробовал, – горько усмехнулся Торак, – если б у меня были когти. Как у росомахи.

«Когти, когти!» – пропел лед.

И у Торака возникла идея.

Очень медленно, страшно боясь соскользнуть с узенького выступа, он осторожно снял заплечную корзину и отыскал в ней оленьи рога. Рожки принадлежали тому самцу косули, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Они были короткие, но довольно острые. Если ему удастся привязать их к рукам, то, может быть, он сумеет вырубить во льду ступеньки и как-то вскарабкаться наверх.

– Что ты собираешься делать? – спросила Ренн.

– Сейчас увидишь.

Времени объяснять не было. Ледяной выступ под ногами с каждой минутой становился все более скользким, да и ушибленное колено сильно болело.

Сняв рукавицы, Торак вытащил остатки сыромятных ремешков и с их помощью привязал рога к запястьям. Это оказалось невероятно сложным делом – пальцы совершенно онемели от холода, и пришлось пустить в ход зубы. Наконец Тораку все же удалось затянуть узлы на кожаных ремешках.

– Придется немного поцарапать этот замечательный лед, – сказал он Ренн. – Надеюсь, ледяная река ничего особенно не почувствует.

Ренн не ответила.

Конечно же, почувствует! Но разве у них есть выбор?

От первого удара ледяные осколки так и посыпались в пропасть. Даже если ледяная река боли и не почувствовала, то звон этот наверняка услышала.

Оскалившись, Торак заставил себя ударить еще раз. Снова посыпались осколки, за которыми последовало гулкое эхо.

Но лед все-таки был очень твердым, а замахнуться топором Торак не решался, опасаясь, что соскользнет с уступа. Он рубил и царапал стену оленьими рогами, и ему удалось все же вырубить четыре неровные зарубки на расстоянии примерно в локоть одна от другой. Зарубки кончались на такой высоте, до которой он сумел дотянуться, и были пугающе мелкими, менее чем в палец глубиной, и не было никакой уверенности, что они смогут выдержать его вес. А вдруг, когда он поднимется на одну из этих ступенек, она возьмет да и рухнет, а он полетит в пропасть?

Сдвинув топор за спину, Торак правой рукой дотянулся до вырубки у себя над головой и изо всех сил вонзил в лед острый конец рога. Рог глубоко вошел в лед и сидел там, похоже, довольно крепко. Тогда Торак осторожно поставил сперва левую ногу, а потом и правую на первую ступеньку, расположенную чуть выше основного выступа.

Но заплечная корзина и лук, как оказалось, сильно тянут его назад. В отчаянии Торак прижался лицом ко льду, стараясь восстановить равновесие.

Волк тихо взвизгнул, призывая его поторопиться; сверху прямо Тораку в лицо посыпался снег.

– Отойди! – сердито прошипела волчонку Ренн.

До Торака донеслись звуки какой-то возни – видимо, Ренн оттаскивала волчонка от щели за шиворот, а тот обиженно рычал.

– Еще чуть-чуть, – сказала Ренн Тораку. – И не смотри вниз.

Слишком поздно она это сказала! Торак уже успел туда глянуть, и у него так закружилась голова, что он чуть не упал в поджидавшую его бездну.

Преодолев приступ головокружения, он попытался подтянуться к следующей ступеньке – и промахнулся, нечаянно выломав оленьим рогом кусок льда, который задел его и чуть не прихватил с собой. Он попробовал снова – и на этот раз рог вонзился в лед сразу и крепко.

Медленно, осторожно Торак согнул правую ногу, нащупал ею следующую ступеньку, на локоть выше предыдущей, и перенес на нее всю свою тяжесть, и тут вдруг правое колено дрогнуло и стало предательски подгибаться.

«Ничего, все отлично, ты молодец, – уговаривал он себя. – Просто не стоило переносить всю тяжесть тела на больную ногу – ты что, забыл, как сильно ударился ею при падении?»

– Меня разбитое колено подводит, – задыхаясь, сказал он Ренн. – Совсем не держит. Я не смогу…

– Да нет, сможешь! – почти сердито ответила Ренн. – Постарайся дотянуться до последней ступеньки, а там я тебя перехвачу…

Плечи жгло от напряжения; казалось, в заплечный мешок наложили камней. Торак резко потянулся вверх, и правое колено опять опасно подогнулось. Но тут он почувствовал, что Ренн ухватила его за ремень заплечной корзины и тянет вверх; потом ей удалось схватить его за руку, и наконец с ее помощью он выбрался из трещины.

Совершенно обессилевшие, тяжело дыша, они несколько минут полежали на самом краю пропасти, затем с трудом отползли подальше, встали, отошли от ледяных утесов в сторону и рухнули в легкий глубокий снег. Волк, решив, что это такая игра, принялся скакать вокруг, улыбаясь во всю свою волчью пасть.

Вдруг Ренн принялась смеяться и никак не могла остановиться. Торака тоже ни с того ни с сего разобрал дикий смех.

– Ты все-таки в следующий раз смотри, куда идешь! – выкрикивала Ренн, задыхаясь от смеха.

– Постараюсь! – вытирая слезы, отвечал Торак. Он лежал на спине, позволяя ветру посыпать легким снежком разгоряченные щеки и глядя на то, как высоко в небе белыми лепестками трепещут на ветру маленькие облачка. Никогда в жизни не видел он ничего прекраснее!

И вдруг он заметил, как Волк рядом яростно роет в снегу яму, явно пытаясь что-то достать оттуда.

– Что это ты там нашел? – спросил у него Торак.

Но Волк уже откопал свою добычу и высоко подбрасывал ее, ловя зубами еще в воздухе, – это была одна из его любимых забав. Пару раз он даже сделал вид, что жует найденный предмет, но тут же выплевывал его, и все начиналось сначала. Наконец он угодил своей игрушкой прямо Тораку в лицо, и тот со смехом отмахнулся:

– Фу! Что ты делаешь?

Только теперь Тораку удалось разглядеть, что это такое: маленькая, примерно с человеческую кисть, коричневая куколка, покрытая шерстью и какая-то странно плоская, возможно раздавленная ледяной глыбой. На липе «куколки» застыло выражение бешеного гнева, которое отчего-то рассмешило Торака.

– Что это? – с отвращением пробормотала Ренн и потянулась к бурдюку с водой.

Торак не выдержал и рассмеялся:

– Очень злобный замерзший лемминг! Ренн тоже расхохоталась, прыская водой.

– Прямо-таки в лепешку превратился! – хохотал Торак, катаясь по снегу. – Нет, ты только посмотри на его морду! Он вроде как… удивляется!

– Нет, не надо! Убери его! – кричала Ренн, хлопая себя по бокам.

Они смеялись так, что у них заболели животы, а Волк все скакал вокруг них, страшно радуясь, что так развеселил их, и все подбрасывая вверх замерзшего лемминга. В конце концов он подбросил его особенно высоко, подпрыгнул, ловко извернувшись в воздухе, и одним глотком проглотил свою находку. Потом он, видимо, решил, что ему слишком жарко, и плюхнулся в лужицу подтаявшего снега, чтобы немного охладиться.

Ренн села, вытирая глаза.

– Он что, никогда просто так свою добычу не ест? Ему обязательно нужно сперва швырнуть ее тебе в лицо?

Торак усмехнулся:

– Я уже устал просить его этого не делать.

Он встал на ноги. Становилось холодно. Ветер усилился, начиналась метель; легкий снег, завиваясь клубами, как дым, летел над землей. Облака, превратившиеся в гигантские, мутного цвета лепестки, совершенно скрыли солнце.

– Посмотри, – сказала Ренн, указывая на восток. Торак обернулся и увидел, что над горизонтом клубятся темные тучи.

– Ох, нет… – прошептал он.

– Ох, да! – сказала Ренн. – Это снежная буря. Завыл и засвистел ветер. Ледяная река все-таки проснулась. И, похоже, она была очень сердита.

Глава 25

Гнев ледяной реки обрушился на них с ужасающей силой.

Торак пригнулся чуть не к самой земле, чтобы устоять на ногах. Он обеими руками прижимал к себе тростниковую накидку, иначе ветер в один миг сорвал бы ее. Сквозь взметнувшуюся поземку он видел, что Ренн изо всех сил старается идти вперед, а Волк тащится с нею рядом, отворачивая морду от ветра. Ледяная река не желала выпускать их; она выла и стонала так, что было больно ушам; она секла им лица ледяными осколками; она так крутила Торака, что он едва различал впереди Ренн и Волка; он даже собственные башмаки толком разглядеть не мог. В любое мгновение ветер мог закрутить его и бросить в очередную трещину…

И вдруг в белой кипящей мгле Торак заметил какой-то высокий темный столб. Что это? Скала? Снежный смерч? Неужели они уже достигли конца ледяной реки? Да нет, вряд ли…

Ренн схватила его за руку.

– Мы не можем идти дальше, – крикнула она. – Нам придется выкопать пещеру и переждать, пока кончится буран!

– Погоди! – крикнул в ответ Торак. – Смотри! Вон там! Мы почти добрались!

И он из последних сил стал пробиваться вперед, к видневшемуся в снежной круговерти столбу. Но столб вдруг зашатался и куда-то улетел. Он оказался всего лишь снежным вихрем, одной из опасных ловушек ледяной реки. Торак повернулся к Ренн:

– Ты права! Придется копать пещеру! Но Ренн рядом не оказалось!

– Ренн! Ренн!

Ледяная река злобно срывала у него с губ ее имя и уносила прочь, скрывая в снежном водовороте, в сгущавшихся сумерках…

Торак упал на колени, пытаясь нашарить в снежной мгле хотя бы Волка. Сняв рукавицу, он нащупал обледеневшую шерсть и прижал волчонка к себе. Но тот беспокоился, все время крутился, тянул носом, пытаясь по запаху определить, куда подевалась Ренн. Только разве можно было хоть что-то учуять в такой снеговой каше?

Но Волк все-таки что-то учуял. Он насторожил уши и стал смотреть прямо перед собой. Тораку показалось, что и он видит очертания человеческой фигуры, и он снова позвал:

– Ренн!

А Волк бросился вперед. Торак поспешил за ним, но особенно сильный порыв ветра сбил его с ног и швырнул на твердый лед. Он упал и чуть не пришиб волчонка. И вдруг взгляд его наткнулся на странный обледенелый холмик, в котором виднелось полузасыпанное снегом отверстие: пещера! И довольно большая. Во всяком случае, в ней вполне можно было поместиться. Но не могла же Ренн выкопать такую пещеру за несколько минут?

Волк мгновенно исчез внутри. Секунду поколебавшись, Торак последовал за ним.

Грохот ледяной реки мгновенно стих у него за спиной. В пещере было темно, и ему пришлось ощупать все вокруг руками, не снимая обледенелых рукавиц. Пещерка была совсем низенькая, так что приходилось стоять на четвереньках. У входа – ледяная глыба. Должно быть, ее кто-то специально вырубил, чтобы закрыть вход в пещеру… Но кто?

– Ренн? – окликнул девочку Торак. Ответа не последовало.

Торак задвинул вход ледяной глыбой, и вокруг него точно сомкнулась тишина. Было слышно, как Волк слизывает с лап снег и лед. С волос и плеч Торака тоже сыпались обледенелые комья.

Он протянул руку, собираясь ощупать дальнюю стену пещеры, и Волк предупреждающе зарычал.

Торак тут же отдернул руку, по спине у него пробежал неприятный холодок. Ренн там нет, это ясно. Но что-то там безусловно есть! Что-то поджидает их в темноте!

– Кто тут? – спросил он.

Ледяная тьма, казалось, насторожилась. Зубами содрав с рук задубевшие рукавицы, Торак вытащил нож.

– Кто тут?

Но ему так никто и не ответил. Тогда он достал одну из тростниковых свечек, припасенных Ренн, но застывшие пальцы слушаться не желали, и он выронил трутницу. Да он вечно будет ее тут искать! Наконец он все-таки нашел трутницу, поджег крохотную кучку измельченной тисовой коры и зажег свечу.

И не сумел сдержать испуганного возгласа, тут же позабыв и о ледяной реке, и даже о Ренн.

Почти у самых его ног лежал человек.

Мертвый человек.

Торак отпрянул и прижался к стене пещерки; он прямо-таки влип в нее. Если бы Волк не предупредил его, он бы наверняка коснулся трупа, а это, как известно, сулит страшные беды. Когда души оставляют тело человека, они порой бывают разгневаны, смущены или просто не хотят отправляться в Страну Мертвых. И если в такой момент к ним подойдет слишком близко кто-то из живых людей, то души, лишившиеся собственного тела, могут попытаться завладеть телом этого человека или же последовать за ним и завладеть телом кого-то из его близких.

Все эти мысли пронеслись в мозгу Торака, пока он неотрывно глядел на мертвого.

Губы человека казались вырезанными изо льда, плоть была желтой, как воск. Снег набился в ноздри и походил на живое дыхание, застывшее в облачках пара; подернутые льдистой пленкой глаза были открыты и неотрывно смотрели на то, чего Торак увидеть не мог, ибо оно было спрятано в сжатой руке мертвеца.

А Волк, похоже, ничуть не боялся; ему этот неподвижный человек даже нравился. Он внимательно и спокойно смотрел на него, положив морду на лапы.

Длинные каштановые волосы незнакомца рассыпались у него по плечам; одна прядь на виске была окрашена красной охрой, и Тораку сразу вспомнилась та женщина из племени Благородного Оленя, которую он видел на Совете племен у Фин-Кединна. У нее тоже были длинные волосы, свободно падавшие на спину, и одна прядь тоже была окрашена охрой. А что, если и этот человек из племени Оленя? Что, если он сородич матери Торака?

В душе Торака шевельнулась жалость. Как же его звали, этого бедолагу? Что он искал здесь и как он умер?

И тут Торак заметил на смуглом лбу мертвого нарисованный красной охрой неровный кружок. Теплая зимняя парка мертвеца была распахнута, и над сердцем у него был нарисован второй такой же кружок. Торак догадался, что если он осмелится стащить с мертвого башмаки, то на пятках у него тоже обнаружит такие кружки. Это были знаки смерти. Несчастный, должно быть, чувствовал, что смерть пришла за ним, и сам нанес на свое тело предсмертные знаки, чтобы души его оставались вместе, когда он умрет. Скорее всего, именно поэтому он и ледяную глыбу от входа в пещеру отодвинул: хотел выпустить свои души на волю.

– Ты поступил мужественно, – громко сказал мертвому Торак. – И не отступил перед лицом смерти.

Он вспомнил неясную фигуру, которую видел сквозь снежную мглу. А что, если это одна из душ несчастного отправлялась в свое последнее странствие? Но можно ли живым видеть души умерших? Этого Торак не знал.

– Теперь покойся с миром, – сказал он, помолчал и прибавил: – И пусть души твои тоже обретут покой и никогда не расстанутся. – И он склонил голову перед своим мертвым соплеменником.

Волк внимательно следил за ним, все время настороженно прядая ушами. Казалось, он еще к чему-то прислушивается.

Торак наклонился поближе.

Мертвый человек спокойно смотрел на свою сжатую руку, точнее, на то, что пряталось у него в руке. И Торак наконец с удивлением понял, что это такое: это был самый обыкновенный светильник – гладкий овал из красного песчаника размером меньше ладони с небольшим углублением посредине, чтобы туда можно было наливать рыбий жир, и с желобком для фитиля. Фитиль, сделанный из мха, давным-давно сгорел, а от жира осталось лишь небольшое красноватое пятнышко.

Волк вдруг тоненько присвистнул. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, но он, похоже, совсем не был испуган. Этот свист означал… приветствие!

Торак нахмурился. Волк уже делал это и прежде. Но когда? И кого он приветствовал сейчас?

Взгляд Торака вновь обратился к мертвецу. Он представил себе его последние мгновения: свернувшись в клубок в ледяной пещерке, он смотрит на крошечный огонек, который, как и его собственная жизнь, вот-вот затрепещет и угаснет…

И вдруг Торака озарило: вот он, «таящийся во тьме снегов огонь»! То, что холодней всего на свете! Тот свет, который человек видит во тьме перед тем, как умрет.

Он нашел третью часть Нануака.

Сжимая в одной руке свечу, Торак развязал мешочек из кожи ворона и вытряхнул на снег рябиновый коробок.

Волк предупреждающе фыркнул.

Торак осторожно развязал прядки волос и приподнял крышку коробка: изнутри на него слепо глянули глаза реки, уютно устроившиеся в изгибе каменного зуба. В коробке как раз хватило места для маленького светильника. «Словно, – подумал с дрожью в сердце Торак, – Ренн заранее знала, какой величины должен быть этот коробок!»

Пальцы совершенно онемели от холода. Торак натянул одну рукавицу и наклонился над мертвецом. Осторожно, стараясь ни в коем случае его не касаться, вынул светильник из сжимавшей его руки и аккуратно поместил в коробок. И только тогда понял, что все это время даже не дышал.

Теперь пора было отправляться на поиски Ренн. Торак быстро привязал мешочек к поясу. Но, когда он уже повернулся к выходу, собираясь отодвинуть закрывавшую его ледяную глыбу, что-то остановило его.

Теперь он раздобыл все три части Нануака; и здесь, в этой снежной пещере, он был в безопасности.

«Если попадешь в снежную бурю, – говорила ему Ренн, – нужно вырыть в снегу нору и подождать, когда буря утихнет». Если он сейчас не прислушается к этому совету, если осмелится пойти против разгневанной ледяной реки и станет искать Ренн, то, вполне возможно, погибнет. А тогда и Нануак окажется похороненным под снегом с ним вместе. И Лес будет обречен.

Но если он останется здесь, может погибнуть Ренн.

Торак колебался; он сидел у выхода из пещеры, откинувшись на пятки; его била дрожь. Волк внимательно следил за ним, и его янтарные глаза смотрели строго, не по-щенячьи.

Свеча качнулась у Торака в руке и чуть не погасла. Нет, не может он бросить Ренн! Она была ему верным другом. Но может ли он… может ли он рисковать спасением Леса ради ее спасения?

Как никогда прежде, ему хотелось, чтобы рядом оказался отец. Отец наверняка знал бы, как поступить…

«Но отца здесь нет, – сказал он себе. – Решать нужно тебе. Тебе, Торак. Самому».

И Волк склонил голову набок, ожидая, что Торак будет делать дальше.

Глава 26

– Торак! – кричала Ренн. – Торак! Волк! Где вы? Она была одна среди воющей пурги. Может, они в трех шагах от нее, но не слышат ее, а она не в состоянии их разглядеть. А может, они оба упали в ледяную пропасть, а она даже крика их не услышала…

Ветер подхватил Ренн своим мощным крылом, и она чуть не задохнулась от мелкого снега, набившегося в нос и в рот. Пока она боролась с пургой, одна из рукавиц соскользнула у нее с руки, и ледяная река тут же унесла ее прочь.

– Нет! – рассердилась Ренн и несколько раз стукнула по льду кулаком. – Нет, нет, нет!

Потом попыталась ползти – на четвереньках, упорно сопротивляясь ветру. «Только не теряй спокойствия, – говорила она себе. – Найди такое место, где снежный покров достаточно плотный, и вырой пещерку».

После бесконечной борьбы с порывами ветра ей все-таки удалось отыскать подходящий сугроб. Ветер настолько прибил снег на его поверхности, что он стал почти твердым, но все же не таким твердым, как лед. Сорвав с пояса топор, Ренн принялась вырубать норку.

«Торак, возможно, делает то же самое, – уговаривала она себя. – Клянусь Великим Духом и очень на это надеюсь!» С поразительной быстротой она вырубила в снегу пещерку, вполне достаточную, чтобы поместиться в ней вместе с заплечной корзиной, хотя для этого, конечно, ей пришлось порядком скрючиться. Работа согрела ее, но без рукавицы рука замерзла настолько, что она ее уже почти не чувствовала.

Ренн, пятясь, заползла в пещеру и самыми крупными комьями снега постаралась завалить вход. Ее тут же окружила холодная тьма. От ее дыхания ледяная корка, сплошь покрывавшая одежду, растаяла, и Ренн стала бить дрожь. Когда глаза немного привыкли к темноте, она увидела, что пальцы на той руке, что была без рукавицы, белеют в темноте и совершенно не гнутся. Согнуть их в кулак ей так и не удалось.

Она хорошо знала, что такое обморожение: прошлой зимой в племени Кабана сын вождя, Аки, потерял три пальца на ноге. Если она немедленно не отогреет руку, пальцы на ней вскоре станут черными и отомрут. И тогда придется их отрубить, иначе она умрет.

В отчаянии Ренн дышала на пальцы, потом догадалась и сунула руку за пазуху, под мышку. Рука казалась какой-то необычайно тяжелой, словно неродной.

И снова ее душу охватил страх: неужели и она умрет в одиночестве на этой проклятой ледяной реке, как отец? Неужели она никогда больше не увидит Фин-Кединна? И Торака с Волком? Ведь даже если они остались в живых, как ей теперь отыскать их?

Ренн зубами стащила со второй руки рукавицу и стала шарить на шее в поисках свистка из птичьей косточки, который дал ей Торак. Потом изо всех сил подула в свисток, но не услышала ни звука. Может, она что-то делает неправильно? Может ли Волк слышать неслышимые звуки? А вдруг этот свисток действует только в руках Торака? Вдруг, чтобы тебя услышал Волк, нужно обязательно быть Слушающим?

Ренн дула в свисток до тошноты, до головокружения. «Нет, они не слышат, они не придут, – думала она. – Они давно уже выкопали пещеру и спрятались. Если, конечно, они еще живы…»

На вкус свисток был чуть солоноватым. Интересно, это вкус глухариной косточки или ее слез? «Нет никакого смысла проливать слезы», – заявила она себе. И, крепко зажмурившись, снова стала дуть в свисток.

Она очнулась, чувствуя, что ее окутывает восхитительное тепло. Снег стал теплым и мягким, как олений мех. И она зарылась в него, потому что ей ужасно хотелось спать, трудно было веки разомкнуть… Ей так хотелось спать, что даже в спальный мешок заползти не было сил…

Чьи-то голоса заставили ее проснуться. Фин-Кединн и Саеунн зачем-то пришли ее навестить.

«Лучше б дали поспать», – рассердилась она, но открыть глаза было лень.

Она услышала голос брата; Хорд, как всегда, презрительно фыркал:

«Почему она сделала такое маленькое убежище? Почему она никогда ничего не может сделать как следует?»

«Ты несправедлив, Хорд, – сказал Фин-Кединн. – Она сделала все, что было в ее силах».

«И все-таки, – послышался голос Саеунн, – вход она могла бы сделать получше».

«Я слишком устала», – пробормотала Ренн.

И тут вдруг дверь рывком распахнулась, и на нее так и посыпались ледяные осколки.

– Закройте дверь! – сердито крикнула она.

Одна из собак прыгнула прямо на нее, осыпая ее снегом и подталкивая своим холодным носом под подбородок.

– Уходи! – крикнула Ренн. – Уходи! Плохая собака!

– Проснись, Ренн! – закричал Торак ей в самое ухо.

– Отстань! Я же сплю! – шептала Ренн, зарываясь лицом в снег.

– Нет, ты не спишь! – еще громче заорал Торак.

Он

и сам мечтал вот так лечь и заснуть, но сперва ему пришлось расширить пещеру, чтобы хватило места для него и для Волка. Затем он снова принялся будить Ренн. Если теперь она вновь уснет, то может и не проснуться. – Да проснись же, Ренн! Проснись! – Он схватил ее за плечи и встряхнул. – Ну, давай, просыпайся!

– Оставь меня в покое, – пробормотала она. – Со мной все в порядке.

Ничего себе в порядке! Лицо у Ренн распухло и воспалилось, все иссеченное снегом и льдом, глаза превратились в щелки. Пальцы правой руки затвердели и казались покрытыми воском, как у того мертвого из племени Благородного Оленя.

Расширяя пещеру, Торак все думал, сколько бы еще времени смогла продержаться Ренн, если бы они ее не нашли, и сколько времени еще сумели бы продержаться на этом ветру они с Волком, если б не обнаружили ее пещерку? Сил у Торака оставалось совсем мало, их вряд ли хватило бы, чтобы вырубить новую пещеру.

Из всех троих наилучшим образом держался Волк. У него была такая густая шерсть, что снег на ней даже не таял. Встряхнешься разок – и весь снег разом с тебя слетает.

Пошатываясь от усталости, Торак закончил расширять пещеру и заложил вход снежными комьями, лишь наверху оставив небольшое отверстие, чтобы мог выходить дым от костра, который он пообещал себе непременно разжечь. Затем он опустился возле Ренн на колени, с огромным трудом подсунул под нее спальный мешок и проворчал:

– Залезай.

Она ногой отпихнула от себя мешок. Захватив в горсть побольше снегу, Торак принялся растирать ей щеки и кисти рук.

– Ой! – взвыла она.

– Сейчас же проснись, не то я убью тебя! – рассердился Торак.

– Ты и так меня уже почти убил! – сердито возразила она.

Понимая, что теперь еще нужно обязательно разжечь костер, Торак растер руки снегом и сунул их под мышки, чтобы немного согрелись. Когда чувствительность к ним вернулась – правда, вместе с болью, – он даже застонал.

– Что ты сказал? – спросила вдруг Ренн, садясь и стукаясь головой о свод пещеры.

– Ничего.

– Да нет, сказал. Ты, верно, сам с собой разговаривал.

– Я разговаривал сам с собой?! Это ты разговаривала со всем своим племенем!

– Ничего подобного! – возмутилась она.

– Болтала, со всеми болтала, – поддразнил он ее с улыбкой.

Наконец-то Ренн удалось стряхнуть с себя этот ледяной сон! И Торак никогда еще так не радовался тому, что кто-то на него злится.

Совместными усилиями они все же разожгли крошечный костерок. Огню топливо нужно не меньше, чем воздух, и они израсходовали почти половину своих дровишек, чтобы костер хоть немного разгорелся. На этот раз Торак не стал возиться с кремнями и трутом, вспомнив о том, что у них есть готовый огонь, тлеющий в древесном грибе. Но сперва этот крошечный огонек, спавший в берестяном коробке, просыпаться никак не желал, и Торак принялся старательно его раздувать, а Ренн кормила его кусочками трута, которые предварительно грела и сушила в руках. Наконец огонь все же вспыхнул, вознаградив их усилия маленьким, но веселым костерком.

С волос капала талая вода, зубы выбивали дробь. Ренн и Торак склонились над огнем, чувствуя, как оттаивают их руки и лица. Этот огонь куда сильнее согревал их души, чем тела. Всю жизнь они оба засыпали под мирное потрескиванье костра, вдыхая горько-сладкий аромат древесного дыма, и сейчас этот горящий в снежной пещерке огонь был для них точно дыхание родного Леса.

Последнюю полоску вяленой оленины Торак честно разделил на троих. Ренн протянула ему бурдюк с водой, а он даже и не предполагал, до чего ему хочется пить. Сделав большой глоток, он сразу почувствовал прилив сил.

– Как ты меня нашел? – спросила Ренн.

– Это не я, – сказал Торак. – Это Волк. Я не знаю, как он это сделал.

Она немного подумала.

– А я, по-моему, знаю. – И она показала Тораку свисток.

Торак представил себе, как она в темноте дует в этот беззвучный свисток. «Ну и страшно же ей, наверное, было, совсем одной», – думал он. У него-то по крайней мере рядом был Волк!

Он рассказал Ренн о мертвом человеке из племени Благородного Оленя и о том, что нашел третью часть Нануака. Но не стал даже упоминать о тех мимолетных мгновениях, когда в голову ему приходила мысль, что искать ее больше не стоит. Ему было стыдно в этом признаться.

– Каменный светильник! – прошептала Ренн. – Я бы ни за что не догадалась.

– Хочешь на него посмотреть?

Она покачала головой. А потом сказала:

– Знаешь, я бы на твоем месте дважды подумала, прежде чем выйти из той пещеры наружу. Я бы, наверное, сочла, что лучше остаться там и переждать бурю, чем искать тебя в этом снегу.

Она вдруг притихла и довольно долго молчала. А потом прошептала:

– Что ж, в общем, я ведь так и поступила.

Торак колебался: ему вдруг захотелось во всем ей признаться.

– И все же, что бы ты сделала на моем месте? – спросил он. – Осталась бы в пещере или пошла меня искать?

Ренн вытерла нос тыльной стороной ладони, и на лице ее сверкнула знакомая острозубая улыбка:

– Не знаю… Но, может быть… это было еще одно испытание? И дело было вовсе не в том, найдешь ли ты третью часть Нануака. А сможешь ли рискнуть жизнью ради друга?

Торак проснулся от неяркого, но чистого голубого сияния, разливавшегося вокруг, и никак не мог понять, где находится.

– Буря кончилась, – услышал он голос Ренн. – А у меня, по-моему, шея так распухла, что я не могу ее повернуть.

У Торака тоже болела шея, и все тело затекло от спанья в скрюченной позе. Он с трудом повернулся внутри спального мешка и посмотрел на Ренн.

Глаза у нее уже не были такими опухшими, но лицо было все еще очень воспаленным, красным, болезненным. Она улыбнулась и даже вскрикнула от боли:

– Ох! Неужели мы все-таки живы?

Торак тоже улыбнулся, но лучше бы он этого не делал: ему показалось, что лицо ему долго терли песком. Видимо, выглядел он не лучше, чем Ренн.

– Теперь надо выбраться отсюда и поскорее уйти подальше от этой ледяной реки, – сказал он.

Волк уже тихонько поскуливал: просился наружу. Торак схватил топор, разбил закрывавшие входное отверстие снежные комья, и свет так и хлынул в пещеру. Волк стрелой вылетел оттуда. Торак выполз следом за ним; его дыхание в морозном воздухе превращалось в облачка пара.

Вокруг сверкал мир снежных холмов и гор с зубчатыми гребнями, созданный метелью. Небо сияло яркой голубизной, его словно дочиста выстирали. И было совершенно тихо, даже ледяная река будто уснула.

Волк без предупреждения прыгнул прямо Тораку на грудь, уронив его в снежный сугроб, и теперь стоял над ним, весело улыбаясь и виляя хвостом. Торак, смеясь, попытался его схватить, но Волк отскочил, ловко перевернулся в воздухе и припал на передние лапы, задрав хвост чуть ли не на спину и приглашая поиграть.

– Ну давай поиграем! – согласился Торак и тоже опустился на четвереньки.

Волк снова прыгнул на него, и они покатились по снегу. Волк шутливо кусал его и рычал, а Торак носом толкал его в морду и таскал за загривок. Наконец Торак слепил снежок и высоко его подбросил, а Волк подпрыгнул, как всегда удивительным образом изогнулся в воздухе, поймал снежок на лету и рухнул в сугроб.

Пока он отряхивался, а Торак, устав от возни, пытался встать на ноги, Ренн тоже выбралась из пещеры и, зевая, спросила:

– Надеюсь, отсюда не слишком далеко до Леса? А где же твоя накидка?

Торак хотел уже сказать, что накидку унесла буря, и повернулся к ней, да так и застыл, забыв обо всем на свете.

На востоке прямо над их пещерой – и надо всей ледяной рекой – пугающе близко громоздились Высокие Горы!

Много дней подряд туман и метель скрывали их, да и ледяные утесы нависали так низко, что за ними ничего не было видно. Но теперь в холодном чистом воздухе эти Горы были видны совершенно отчетливо, и, казалось, они уходили прямо в небо.

Торак даже пошатнулся, так сильно он закинул голову, пытаясь окинуть взором эти сумрачные вершины в шапках вечных снегов. Впервые в жизни горы были не просто темной неясной полоской на далеком горизонте. Сейчас Торак стоял почти у их корней и, вытянув шею, смотрел на их острые пики, пронзавшие облака. От гор исходила невероятная мощь и затаенная угроза. Здесь была обитель духов, а не людей.

«И где-то здесь, – думал Торак, – находится Священная Гора. Та самая, которую я поклялся отыскать».

Глава 27

Красный глаз светил по ночам все ярче и поднимался все выше. У Торака оставалось всего несколько дней, чтобы отыскать Священную Гору.

Но даже если он ее отыщет – что тогда? Как он должен поступить с этим Нануаком? И как им все-таки уничтожить медведя?

Ренн, проваливаясь в снег, подошла к нему и остановилась рядом.

– Пошли, – сказала она. – Нам надо поскорее выбраться отсюда. Надо вообще держаться подальше от ледяной реки и поближе к Лесу.

Волк вдруг вскочил, прыжками взлетел на вершину большого сугроба и стал прислушиваться, повернув голову в сторону предгорий.

– Что там такое? – шепнула Ренн. – Что он услышал?

И тут Торак тоже услышал это: откуда-то издалека, от подножия Высоких Гор, доносилась дикая и вечно меняющаяся песнь волчьей стаи.

Волк закинул морду вверх и, глядя в небо, провыл: «Я здесь! Я здесь!»

Торак был удивлен. Почему он откликается на зов какой-то чужой стаи? Волки-одиночки никогда так не делают. Они стараются избегать возможных соперников.

Тонким свистом он попросил Волка подойти к нему, но тот не двинулся с места: глаза его превратились в щелки, черные губы приподнялись, обнажая зубы; он самозабвенно выводил свою песню. И Торак впервые заметил, как сильно повзрослел его четвероногий друг. Лапы стали гораздо длиннее и мощнее, на плечах вовсю отрастала длинная густая черная шерсть, даже в голосе у него теперь уже почти не слышалось щенячьего повизгиванья.

– Что он им говорит? – шепотом спросила Ренн. Торак сглотнул застрявший в горле комок и хрипло пробормотал:

– Он рассказывает, где находится.

– А что они ему говорят?

Торак прислушался, не сводя глаз с Волка. . – А у них идет разговор с двумя волками-разведчиками, которые бегали к водопадам в поисках северных оленей. В общем… – Торак снова прислушался, – они отыскали там небольшое стадо и теперь объясняют, где оно находится, и говорят, что выть теперь нужно, уткнувшись мордой в снег.

– Это еще почему?

– А волки часто прибегают к такому фокусу, чтобы обмануть северных оленей. Когда их вой звучит приглушенно, олени думают, что волки гораздо дальше от них, чем на самом деле.

Ренн зябко повела плечами:

– И ты все это способен понять? Торак пожал плечами.

Она потыкала снег башмаком и вдруг заявила:

– Я не люблю, когда ты говоришь по-волчьи! На душе так странно становится. Страшно.

– А я не люблю, когда Волк разговаривает с другими волками, – сказал Торак. – От этого и мне становится странно и страшно.

Ренн попросила его пояснить, но он ей не ответил. Слишком больно было говорить об этом человеческими словами. Впервые в жизни он осознал, что, хоть и понимает волчий язык, но никогда не был настоящим волком и никогда им не станет! А потому между ним и его Волком всегда будет стоять непреодолимая стена…

Волк перестал выть и подбежал к ним. Торак опустился на колени и обнял его, чувствуя под густой зимней шерстью еще довольно тонкие молодые кости и слыша яростный стук его верного сердца. Прижимая Волка к себе и вдыхая знакомый сладостный запах шерсти и лесных трав, он почувствовал, как Волк нежно лизнул его в щеку и прижался лбом к его лицу.

Торак даже зажмурился. «Никогда не покидай меня!» – хотелось ему сказать. Но он не знал, как сказать это по-волчьи.

И они пошли на север.

Это был мучительный переход. Буря завалила все вокруг плотным глубоким снегом, сбив его в высокие сугробы, но и между сугробами снега было по пояс. Помня о ледяных трещинах, Ренн и Торак сперва тыкали в снег стрелами, что еще больше замедляло их продвижение вперед. И все время они чувствовали: Высокие Горы смотрят на них, словно ожидая их неизбежного поражения.

К полудню они успели пройти совсем мало и все еще находились неподалеку от своей снежной пещеры. А вскоре наткнулись на новое препятствие. Это была настоящая ледяная стена, слишком отвесная, чтобы на нее можно было взобраться, и слишком твердая, чтобы в ней можно было прорубить проход. Видимо, ледяная река решила сыграть с ними еще одну жестокую шутку.

Ренн сказала, что хочет осмотреться, и предложила Тораку немного отдохнуть вместе с волчонком. Торак был даже рад этой передышке: мешочек с Нануаком казался ему теперь страшно тяжелым.

– Ты только осторожней, в трещину не свались! – крикнул он Ренн, с беспокойством глядя, как она идет к просвету между двумя самыми большими ледяными утесами, похожими на острые клыки.

– Тут, похоже, какой-то проход! – крикнула в ответ Ренн.

Она сбросила заплечную корзину, нырнула в узкую щель между «клыками» и… исчезла.

Торак испугался. Он уже хотел броситься за ней следом, но тут она вновь появилась и закричала:

– Ой, Торак! Иди скорей сюда! Посмотри! Мы добрались! Добрались!

Волк прыжками понесся к ней. Торак тоже скинул заплечную корзину и последовал за ним. Ему страшно не хотелось лезть в эту щель – она напоминала ему пещеру с мертвецом, – но, выбравшись на ту сторону прохода, он даже задохнулся от восторга.

Перед ним расстилался замерзший поток, весь состоящий из ледяных брызг и похожий на водопад. А ниже простирался длинный склон, покрытый валунами, полузасыпанными снегом. И за этим склоном, совсем близко – казалось, до него можно добросить камешком, – начинался Лес, одетый в великолепную сияющую зимнюю накидку.

– Я уж и не думала, что когда-нибудь снова его увижу! – воскликнула Ренн.

Волк поднял морду, ловя знакомые запахи Леса, потом быстро глянул на Торака и вильнул хвостом.

Торак не мог вымолвить ни слова. Он и понятия не имел, как это на самом деле мучительно – так долго быть вдали от Леса. Они всего три ночи провели за его пределами, а казалось, миновало несколько лун.

К середине дня они переползли через последние гигантские сугробы и зигзагом стали спускаться по склону. Тени вокруг стали приобретать лиловатый оттенок. Сосны покачивали мохнатыми, опушенными снегом лапами. Какое огромное облегчение – вновь оказаться среди них, не видеть этих пугающих гор! Но странная тишина, царившая вокруг, настораживала.

– Вряд ли это медведь, – прошептала Ренн. – На ледяной реке мы не видели ни одного его следа. А если он пошел вокруг, через долины, то ему потребуется много дней, прежде чем… – Она вдруг умолкла.

Торак быстро глянул на Волка. Уши у него были прижаты, но шерсть на загривке лежала ровно.

– Я тоже не думаю, что медведь может быть где-то поблизости, – сказал он Ренн. – Но, по-моему, он все же не слишком далеко.

– Посмотри-ка. – И Ренн указала на снег под большим кустом можжевельника. – Следы.

Торак наклонился, чтоб рассмотреть получше, и сказал:

– Это ворон. Он шел спокойно, не подпрыгивал, чтобы взлететь, значит, не боялся. А это белка. Вон там она кормилась. – И он указал Ренн на кучку пустых шишек у корней сосны; каждая шишка была вылущена и объедена, как яблоко. – А это заячьи следы. Совсем свежие. Даже шерстинки остались.

– Но ведь если следы свежие, это хороший знак? – неуверенно спросила Ренн.

– Хм-м… – Торак вгляделся в царивший под деревьями сумрак. – Хороший, да не совсем.

И Ренн поняла, что он имел в виду. В некотором отдалении от них лежал на боку зубр, которого они сперва приняли за огромный коричневый валун. Это был могучий зверь, гораздо выше любого самого высокого человека, да и размах его сверкающих черных рогов был почти равен человеческому росту. И все же медведь вспорол зубру брюхо, а потом так и бросил его на покрасневшем от крови снегу среди вывалившихся наружу почерневших внутренностей.

Торак не мог отвести глаз от этого великолепного, зря погубленного зверя, и в душе его закипал гнев. Ведь зубры, несмотря на свою величину, – существа довольно добродушные, и рога свои они используют лишь для того, чтобы сразиться с соперником из-за самки или защитить от опасности зубрят. И этот крутолобый тупоносый бык совсем не заслужил такой жестокой и бессмысленной смерти.

Он ведь даже не стал пищей для других обитателей Леса. Ни лисицы, ни куницы даже близко к нему не подошли; ни один ворон не пожелал пировать на его останках. Никто в Лесу не захотел касаться жертвы проклятого медведя!

«Уфф!» – фыркал Волк, бегая вокруг Торака кругами; шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Торак сказал ему, что от туши зубра следует держаться подальше. Свет уже начинал меркнуть, но на снегу были еще различимы следы медведя, и Торак совсем не хотел, чтобы Волк ступил на эти следы.

– Но это, похоже, случилось довольно давно, – прошептала Ренн. – Что уже неплохо, правда?

Торак осмотрел тушу зубра, старательно обходя медвежьи следы. Он потыкал во внутренности палкой и кивнул.

– Да, все насквозь промерзло. По крайней мере день прошел или два.

У него за спиной зарычал Волк.

Торак удивился: что это Волк так разволновался, ведь эта добыча давно уже утратила свежесть.

Ренн вгляделась в полумрак под деревьями и задумчиво сказала:

– Мне почему-то казалось, что теперь, когда мы вернулись в Лес, мы будем в большей безопасности. Мне казалось…

Но Торак так и не узнал, что именно ей казалось. Снег между деревьями вдруг вздыбился, приподнялся, и из него вынырнуло несколько белых человеческих фигур.

Слишком поздно Торак понял, что Волк рычал совсем не на зубра, а на этих безмолвных соглядатаев. «Всегда сперва посмотри, что у тебя сзади, Торак…» А он – в который уже раз! – совсем позабыл об этом.

Сжимая в одной руке нож, а в другой – топор, Торак прижался спиной к спине Ренн, которая уже вложила в лук стрелу. Волк стремглав кинулся в темноту чащи. А вокруг Торака и Ренн засвистели стрелы.

И тут самый высокий из сидевших в засаде мужчин вышел вперед и скинул с головы капюшон. В сумерках его темно-рыжие волосы казались почти черными.

– Ну вот, наконец-то мы их поймали! – услышали Торак и Ренн голос Хорда.

Глава 28

– Что ты делаешь? – кричала Ренн. – Он ведь хотел нам помочь! Почему ты обращаешься с ним как с изгоем!

– Хватит! – рявкнул Хорд, волоча Торака по снегу. Торак тщетно пытался вырваться или хотя бы встать на ноги, но сделать это оказалось нелегко, потому что руки у него были связаны за спиной. Итак, надежды на побег, похоже, быть не могло: их окружали Ослак и еще четверо таких же здоровенных мужчин из племени Ворона.

– Быстрей! – требовал Хорд. – Нам надо успеть до темноты!

– Но ведь это Слушающий! – Ренн, задыхаясь, бежала за ним. – Я могу это доказать! – И она указала на мешочек из кожи ворона, висевший у Торака на поясе. – Он нашел все три части Нануака!

– Вот как? – пробормотал Хорд. И, не замедляя хода, выхватил нож и срезал мешочек с пояса у Торака. – Ну что ж, теперь это мое.

– Как ты смеешь? – возмутилась Ренн. – Отдай сейчас же!

– Придержи язык! – зарычал на нее Хорд.

– С какой это стати? Кто сказал, что ты имеешь право…

Хорд с размаху ударил Ренн по лицу, она отлетела в сугроб.

Ослак гневно заворчал, но Хорд так злобно на него глянул, что великан тут же замолк. Глядя, как Ренн выбирается из сугроба и с трудом поднимается на ноги, Хорд крикнул ей:

– Ты мне больше не сестра! – Он словно выплюнул эти слова ей в лицо. Грудь его гневно вздымалась. – Все считали, что ты погибла, когда мы нашли твой колчан в ручье. Фин-Кединн три дня молчал, но я-то ничуть не печалился. Я был даже рад. Потому что ты предала свое племя, ты опозорила меня! Жаль, что ты и в самом деле не умерла!

Ренн поднесла дрожащую руку к губам. Из губы текла кровь. На щеке тоже виднелась красная кровавая дорожка.

– Зря ты ее ударил! – с угрозой заметил Торак. Хорд повернулся к нему:

– Не твое дело!

Торака поразило ожесточенное, замкнутое выражение его лица. Красивый молодой парень, с которым он всего месяц назад сражался, стал похож на тень. Щеки его запали, глаза были красны от бессонницы, а на руке, сжимавшей Нануак, он так обгрыз ногти, что виднелась влажная воспаленная плоть. Что-то явно терзало его, не давая покоя.

– Прекрати пялить на меня глаза! – прорычал Хорд.

– Хорд, – сказал ему Ослак, – нам пора. Этот медведь…

Хорд резко крутанулся на месте; взгляд его покрасневших глаз, казалось, силился пробиться сквозь сгущавшуюся тьму.

– Медведь, медведь! – пробормотал он с отвращением. – Все только и говорят об этом медведе!

– Пошли, Ренн. – Ослак наклонился к девочке и протянул ей руку. – Ничего, скоро мы твои ссадины вылечим. Стоянка недалеко.

Но Ренн на него даже не взглянула и сама, шатаясь, поднялась на ноги.

Быстро глянув вдоль тропы, Торак успел заметить, как в густой тени под молодой елью сверкнула пара янтарных глаз.

У него екнуло сердце. Если Хорд заметит Волка, он ведь может…

К счастью, всеобщее внимание было приковано к Ренн.

– А что, мой брат теперь стал вождем племени Ворона? – спросила она надменно. – И теперь все следуют его указам, а не Фин-Кединна?

Пятеро ее соплеменников дружно понурились.

– Все не так просто, – пробормотал Ослак. – Три дня назад на нас напал тот медведь. И убил… – Голос его дрогнул. – Убил двоих наших.

Вся кровь, казалось, отхлынула от лица Ренн. Она подошла к Ослаку и внимательно на него посмотрела; только теперь она заметила на лбу и на скулах великана траурные отметины, сделанные серой речной глиной.

– Нет, – прошептала она, касаясь его руки, – нет, не может быть…

Но Ослак молча кивнул и отвернулся.

– А Фин-Кединн? – Голос Ренн зазвенел. – Фин-Кединн не…

– Фин-Кединн тяжело ранен, – сказал Хорд. – и если он умрет, то вождем, конечно же, стану именно я. Уж я об этом позабочусь.

Ренн хлопнула ладошкой по губам и бегом бросилась по тропе к стоянке.

– Ренн! – крикнул Ослак. – Погоди! Вернись!

– Да пусть бежит! – бросил Хорд.

Теперь Тораку стало совсем одиноко. Кроме Хорда и Ослака, все остальные были ему совершенно незнакомы: он даже имен их не знал.

– Ослак, – взмолился он, – скажи Хорду, чтобы он вернул мне Нануак! Это наша единственная надежда. Ты же сам знаешь.

Ослак уже открыл было рот, но тут в их разговор вмешался Хорд.

– Ты свое дело сделал, – заявил он, усмехаясь. – я сам отнесу Нануак к Священной Горе! И сам совершу там жертвоприношение – пролью кровь Слушающего и спасу мой народ!

Волк был так напуган, что ему хотелось завыть. Как же помочь Большому Брату? Почему все так плохо складывается?

Бредя следом за взрослыми бесхвостыми по Белому Мягкому Холоду, он изо всех сил старался побороть голод, терзавший его нутро; от запаха леммингов, прятавшихся всего на расстоянии когтя, у него просто слюнки текли. А еще очень трудно было противостоять Зову Логова, который стал сейчас необычайно силен, и страху. Присутствие злобной твари волчонок ощущал во всем – в дыхании ветра, в шелесте Леса. Издали временами доносился вой чужой волчьей стаи; впрочем, эта стая уже не казалась волчонку чужой; ему, пожалуй, даже хотелось присоединиться к ней…

Но на все это никак нельзя было обращать внимания. Ведь Большой Бесхвостый Брат попал в беду. Волк чувствовал его боль и страх, а также – злобу других бесхвостых и их страх. Но это был другой страх: эти бесхвостые боялись… Большого Брата!

Ветер переменился, принеся с собой множество новых запахов: это были запахи Логова бесхвостых, и эти запахи совершенно ошеломили Волка. Ах, как все плохо, плохо, плохо! Мужество его было поколеблено. Поскуливая, он нырнул под поваленное дерево.

Близость к Логову бесхвостых грозила страшной опасностью. Логово было слишком большим и сложным, и там водились злобные псы, которые ни одного закона Леса толком не знают, и множество Ярких Зверей, Которые Больно Кусаются. Но хуже всего были сами бесхвостые. Они почти ничего не могли ни услышать, ни почуять, зато умели делать всякие хитрые штуки своими передними лапами и далеко посылать свои Длинные Когти, чтобы сразить добычу.

Волк не знал, то ли убежать, то ли остаться.

Чтобы помочь себе думать, он немного погрыз ветку, потом взял в пасть комок Белого Мягкого Холода. От волнения он кружил на месте, но и это не помогало. Волку очень хотелось, чтобы к нему опять пришла та странная уверенность, которая иногда совершенно точно подсказывала ему, что делать дальше. Но уверенность эта не приходила. Она, точно ворон, взмыла ввысь и улетела.

И что же теперь ему делать?

Торак винил только себя. Это из-за своей беспечности он лишился Нануака. Все произошло по его вине. Заснеженные деревья, отбрасывая на тропу голубые лунные тени, казалось, говорили: «Твоя вина!»

– Быстрей! – погонял его Хорд, подталкивая в спину.

Племя Ворона стояло на поляне возле горного ручья, в самом центре поляны горел длинный костер сразу из трех толстых сосновых стволов. Вокруг костра лепились временные жилища, а чуть дальше виднелась цепочка костров поменьше и несколько ям-ловушек с кольями на дне; ловушки охраняли вооруженные копьями мужчины. У Торака пересохло во рту. Казалось, все племя Ворона перекочевало сюда, на север.

Хорд ушел вперед, а Торак вместе с Ослаком остался ждать его возле одного из жилищ. Приглядевшись, он заметил Ренн, и настроение у него сразу несколько улучшилось. Ренн стояла на коленях у входа в жилище на противоположной стороне поляны и с кем-то оживленно разговаривала, явно что-то доказывая. Торака она не заметила.

Люди теснились возле большого костра, в воздухе прямо-таки висел страх. Если верить Ослаку, разведчики обнаружили следы медведя чуть ли не в соседней долине.

– Он становится все сильнее, – сказал ему Ослак. – Рвет в клочья все, что попадется – словно ищет кого-то.

Торака била дрожь. Когда Хорд гнал его по тропе, он даже успел немного согреться, но теперь просто замерзал в своей летней куртке из шкуры косули. Только бы они не подумали, что он дрожит от страха!

Развязав ему руки, Ослак взял его за плечо и повел к большому костру. Выйдя на середину поляны, Торак тут же позабыл о холоде; глаза слепило яркое пламя; вокруг гудело множество голосов, и это напоминало ему сердитое гудение пчел в улье.

Он нашел глазами Саеунн; старуха сидела, скрестив ноги, на стопке оленьих шкур и держала на коленях мешочек из кожи ворона. Рядом с нею стоял Хорд и, как всегда, грыз ноготь на большом пальце. Возле него была и Дирати; она во все глаза смотрела на Хорда, и лицо ее показалось Тораку очень напряженным. Ренн куда-то исчезла.

Вдруг стало очень тихо. Люди расступились, пропуская четырех носильщиков, которые на носилках из шкуры зубра несли к большому костру Фин-Кединна. Лицо вождя осунулось; его левая нога была перевязана, но все еще кровоточила. Он чуть поморщился, когда носильщики опускали его на землю, но более ничем не показал того, что ему очень больно.

Вскоре появилась и Ренн, катя перед собой сосновый чурбачок, который она пристроила Фин-Кединну за спиной, чтобы он мог о него опереться. Сама же она свернулась рядом с вождем на оленьей шкуре. На Торака она не смотрела и глаз не сводила с огня.

Ослак подтолкнул Торака в спину, веля ему подойти к носилкам. Сделав несколько неуверенных шагов, Торак в упор посмотрел на вождя.

Фин-Кединн перехватил его взгляд, и Торак вдруг почувствовал облегчение: голубые глаза были, как всегда, спокойными и смотрели очень внимательно, но ничего прочесть по ним было нельзя. Похоже, Хорду еще долго придется ждать, прежде чем он станет вождем племени Ворона.

Фин-Кединн неторопливо оглядывал своих соплеменников.

– Когда мы впервые нашли этого мальчика, – сказал он громко и отчетливо, – мы не знали, ни кто он такой, ни что у него на уме. С тех пор прошло не так уж много времени, но он сумел отыскать все три части Нануака и спасти жизнь человеку из нашего племени. – Вождь помолчал. – У меня больше нет сомнений: Слушающий – это он. Вопрос в том, позволим ли мы ему отнести Нануак к Священной Горе? Можно ли доверить такое сокровище мальчику его лет? Можно ли послать его туда одного? Или пусть лучше туда идет самый сильный из наших людей, такой, что мог бы в случае чего и с медведем сразиться?

Хорд перестал грызть ноготь и расправил плечи. А То-раку показалось, что сердце его сейчас остановится.

– Времени у нас мало, – продолжал Фин-Кединн, глядя в ночное небо, откуда на собравшихся гневно смотрел красный глаз Великого Зубра. – Через несколько дней медведь станет слишком силен, и одолеть его будет невозможно. Снова созвать Совет племен мы уже не успеем. Так что мне придется одному принять решение – за все лесные племена. – Тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как шипит и потрескивает пламя; люди ловили каждое слово вождя. Помолчав, Фин-Кединн сказал: – Я знаю, многие среди вас считают, что это безумие – доверять судьбу лесных людей какому-то мальчишке.

Хорд вскочил на ноги.

– Но это действительно безумие! – вскричал он. – Я здесь самый сильный! Позволь мне отправиться к Священной Горе и спасти мой народ!

– Но ты же не Слушающий! – не выдержал Торак.

– А ты помнишь вторую часть пророчества? – спросила у него Саеунн своим резким голосом старого ворона. – «Слушающий отдаст кровь своего сердца Священной Горе». Сможешь ты это сделать? Торак покачнулся, но сказал:

– Смогу, если понадобится.

– Но ведь можно и по-другому! – воскликнул Хорд. – Можно убить его прямо сейчас, а я отнесу его кровь Священной Горе! Так было бы надежнее!

По толпе пролетел шелест одобрения. Фин-Кединн поднял руку, призывая всех к молчанию, и обратился к Тораку:

– Но ведь раньше ты говорил, что ты никакой не Слушающий! Почему же теперь ты так горячо утверждаешь обратное?

Торак надменно вскинул голову:

– Этот медведь убил моего отца! Он был создан, чтобы убить его!

– Так, значит, ты просто отомстить ему решил? – насмешливо фыркнул Хорд.

– Отомстить – это гораздо больше, чем просто потешить свое тщеславие, – презрительно бросил Торак и повернулся к Фин-Кединну. – Мне все равно, будете ли вы считать меня «спасителем народа». Да и какой народ я должен спасать? Я никогда даже знаком не был ни с одним человеком из своего племени. Но я поклялся отцу, что найду Священную Гору. И я сдержу свое слово.

– Мы зря теряем время! – крикнул Хорд. – Отдайте Нануак мне, и я все сделаю, как надо!

– А как надо? – тихо спросил кто-то.

Это была Ренн.

– Как, например, ты найдешь Священную Гору? – спросила она.

Хорд смутился.

А Ренн встала и как ни в чем не бывало продолжила:

– Говорят, это самая дальняя вершина в северной части Высоких Гор. Ну хорошо, предположим. Вот мы сейчас находимся как раз у подножия этих северных гор. Ну и где же она? – Ренн развела руками. – Я что-то ее не вижу. А ты? – и она повернулась к Хорду.

Тот скрипнул зубами: ответить ему было нечего. А Ренн обратилась уже к Саеунн:

– А ты ее видишь? Ты знаешь, где она находится? Нет? А ведь ты наша колдунья! – И Ренн спросила у Фин-Кединна: – А ты знаешь?

– Нет, – честно ответил вождь.

И Ренн, ткнув пальцем в Торака, сказала:

– Даже он этого не знает! А ведь он – Слушающий! – Она помолчала. – Но ведь кому-то наверняка это известно! Кто-то хорошо знает путь туда! – Она смотрела прямо на Торака, она прямо-таки сверлила его глазами.

И он догадался. Умница Ренн! И пока не упущена эта возможность…

Он поднес руки ко рту и завыл.

Толпа дружно охнула. Многие затаили дыхание от страха. А собаки тут же подняли дикий лай.

А Торак снова призывно завыл.

И вдруг какая-то серая стрела мелькнула у людей меж ног и подлетела прямо к нему.

Люди что-то испуганно бормотали, указывая на Волка; а собаки совсем взбесились, так что их пришлось отогнать прочь. И лишь какой-то малыш весело смеялся при виде пушистого серого волчонка.

Торак опустился на колени, зарылся лицом в шерсть своего друга и благодарно лизнул его в морду. Ведь от Волка потребовалось огромное мужество, чтобы ответить на его призыв и примчаться к костру, окруженному людьми.

Когда шум утих, Торак поднял голову.

– Только мой Волк может найти Священную Гору, – твердо заявил он, обращаясь к Фин-Кединну. – Это он все время вел нас. И лишь благодаря ему мы сумели найти все три части Нануака.

Вождь племени Ворона задумчиво гладил рыжую бороду.

– Прошу тебя, отдай Нануак мне, – взмолился Торак. – Позволь мне отнести его Великому Духу. В нем наша единственная надежда на спасение!

Костер вдруг принялся трещать и плеваться: в него с ближайшей ели упал большой ком снега. Люди Ворона молча ждали решения своего вождя.

А Фин-Кединн все гладил бороду и молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец, – мы дадим тебе еду и одежду, необходимые для столь трудного похода. Когда ты намерен выйти в путь?

Торак, вздохнув с облегчением, быстро глянул на Ренн. Она коротко кивнула ему. Хорд попытался громко протестовать, но Фин-Кединн одним взглядом остановил его и снова спросил у Торака:

– Когда собираешься выйти в путь?

Торак судорожно сглотнул и пробормотал:

– Хм… Завтра?

Глава 29

Итак, утром они с Волком должны вновь углубиться в Лес, где рыщет страшный безжалостный зверь, а он, Торак, не имеет ни малейшего представления о том, как ему следует действовать дальше.

Ну доберутся они до Священной Горы, и что? Просить Великого Духа уничтожить медведя? Или, может, самому с ним сразиться?

Торак пребывал в полной растерянности.

– Тебе новые башмаки нужны или твои старые починить можно? – грубо прервала его размышления жена Ослака.

Она снимала с Торака мерку для зимней одежды.

– Что? – не сразу сообразил Торак.

– Башмаки, – устало повторила она.

Торак заметил у нее на щеках отметины, сделанные речной глиной. Он чувствовал, что явно злит эту женщину, что ей неприятно с ним разговаривать. Но почему?

– Я привык к своим башмакам, – сказал он. – Не могла бы ты…

– Починить их? – Она фыркнула. – Да уж небось справлюсь!

– Спасибо, – кротко поблагодарил ее Торак. И посмотрел на Волка, который жался в углу, нервно прижимая уши.

Жена Ослака куском швейной жилы обмерила То-раку плечи и удовлетворенно хмыкнула.

– Что ж, как раз будет! – непонятно пробормотала она. – Ладно, садись. Да сядь же!

Торак послушно сел, глядя, как она завязывает узелки, помечая необходимые размеры. Глаза у нее слезились, и она все время моргала. Заметив, что он наблюдает за ней, она рассердилась:

– Что смотришь?

– Ничего, – пожал плечами Торак. – Мне одежду снять?

– Снимай, коли замерзнуть хочешь. К рассвету получишь новую. А теперь давай свои башмаки.

Торак протянул ей башмаки, и она принялась рассматривать их с таким отвращением, словно в гнилой рыбе копалась.

– Да тут дырок больше, чем в рыболовной сети! – подытожила она и вышла.

Оставшись один, Торак наконец вздохнул с облегчением, но тут в жилище вошла Ренн. Волк так и кинулся к ней, облизывая ей руки. Она почесала его за ушами.

Тораку очень хотелось поблагодарить Ренн за заступничество, но он не знал, с чего начать. Молчание затягивалось.

– Как ты поладил с Бедной? – спросила вдруг Ренн.

– С Бедной? Ах, да! Это ведь жену Ослака так зовут, верно? По-моему, она меня терпеть не может.

– Дело вовсе не в этом. Все дело в твоей новой одежде: она ведь шила ее для своего сына. А теперь ей придется подгонять ее для тебя.

– Для своего сына?

– Его медведь убил.

«Ох! Бедная Бедна, – подумал Торак. – Бедный Ослак! Так вот почему у них на лицах метки, сделанные речной глиной! Должно быть, у Воронов это символ траура».

Царапина у Ренн на щеке вспухла и стала пунцовой. Торак спросил, больно ли ей. Она покачала головой. Он догадывался, что ей стыдно за брата.

– А как там Фин-Кединн? – спросил он. – Опасная у него рана?

– Очень. Кость видна. Но черной гнили пока нет.

– Это хорошо. – Торак помолчал, но все же спросил: – А он… очень на тебя сердится?

– Да. Но я не потому пришла.

– А почему?

– Завтра я пойду вместе с тобой. Торак прикусил губу.

– По-моему, пойти должны только мы вдвоем: я и Волк.

Ренн гневно сверкнула глазами:

– С чего это ты так решил?

– Не знаю. Просто мне так кажется.

– Но это же глупо!

– Возможно. Но, по-моему, я прав.

– Ты говоришь прямо как Фин-Кединн!

– А это еще одна причина. Он никогда тебя не отпустит.

– Ну и что? Раньше-то мне это не мешало, верно? Торак усмехнулся.

Но Ренн и не подумала улыбаться в ответ. Мрачная, как грозовая туча, она чуть отступила к костру, что горел у входа в жилище, и сказала, надменно вздернув нос:

– Вечером ты будешь ужинать вместе с Фин-Кединном, – сказала она. – Это большая честь! Если ты этого не знаешь, конечно.

Тораку стало не по себе. С одной стороны, он побаивался Фин-Кединна, но, как ни странно, ему все время хотелось получить его одобрение. Ужин вместе с вождем племени? Это о многом говорит!

– А ты тоже там будешь? – спросил он.

– Нет. Там будете только вы.

– Ах так…

Они снова помолчали. Наконец Ренн сжалилась:

– Если хочешь, я возьму Волка к себе. Лучше не оставлять его одного – из-за собак.

– Спасибо.

Она кивнула. И заметила его босые ноги.

– Сейчас посмотрю, нет ли у меня подходящих башмаков для тебя.

Через некоторое время Торак уже подходил к жилищу Фин-Кединна, неуклюже спотыкаясь в чужих башмаках, которые оказались ему слишком велики.

Вождь племени Ворона о чем-то жарко спорил с Саеунн, но, стоило Тораку войти, оба умолкли, хотя старуха выглядела прямо-таки разъяренной. По лицу Фин-Кединна ничего прочесть было нельзя.

Торак сел, скрестив ноги, на шкуру северного оленя. Никакой еды пока что видно не было, но люди у большого костра суетились, что-то готовя в бурдюках, обмазанных глиной. «Интересно, – думал Торак, – скоро ли дадут поесть?» и зачем его вообще сюда позвали?

– Я сказала тебе все, что думаю, – вдруг сердито заявила Саеунн.

– Вот и хорошо, – ровным голосом откликнулся Фин-Кединн.

Они явно не собирались включать Торака в свою беседу, и он принялся осматривать жилище Фин-Кединна. Оно было примерно таким же, как и все остальные; на центральном шесте висело самое обычное охотничье снаряжение, но тетива большого тисового лука была оборвана, а белая парка из оленьего меха запятнана кровью. Эти грозные свидетельства говорили о том, что вождь лицом к лицу столкнулся с медведем, хоть и остался жив.

Вдруг Торак заметил в углу какого-то человека, который внимательно смотрел на него. У незнакомца были короткие каштановые волосы и маленькое сморщенное личико.

– Это Крукослик, – сказал Фин-Кединн. – Он из горного племени Зайца.

Человечек положил оба кулака на макушку и поклонился.

Торак сделал то же самое.

– Крукослик знает горы лучше кого бы то ни было, – сказал Фин-Кединн. – Поговори с ним, прежде чем отправляться в путь. Уж он-то по крайней мере сумеет дать тебе несколько полезных советов. Мне не слишком понравилось, как ты был снаряжен, когда мы поймали тебя. Ни зимней одежды, ни запасов пищи, один бурдюк для воды, да и тот пустой! Я думаю, отец лучше учил тебя.

У Торака перехватило дыхание:

– Так ты его знал?

Саеунн что-то сердито прошипела, но Фин-Кединн успокоил ее одним взглядом и сказал:

– Да, я его знал. Когда-то он был моим лучшим другом. Саеунн сердито отвернулась.

Торак почувствовал, что тоже начинает сердиться.

– Если ты был его лучшим другом, так почему же приговорил меня к смерти? Почему позволил мне сражаться с Хордом? Почему держал меня связанным, пока ваш Совет решал, стоит приносить меня в жертву или нет?

– Чтобы посмотреть, из чего ты сделан, – спокойно сказал Фин-Кединн. – Кому ты нужен, если не умеешь пользоваться собственной смекалкой? – Он помолчал. – Между прочим, если помнишь, я не слишком хорошо тебя охранял. Я даже оставил при тебе этого волчонка.

Торак немного подумал и спросил:

– То есть ты… испытывал меня? Фин-Кединн не ответил.

От большого костра отделились двое, несшие четыре берестяные плошки, исходящие паром.

– Ешь, – сказал Крукослик, передавая одну плошку Тораку.

А Фин-Кединн протянул ему ложку, вырезанную из рога. На некоторое время Торак забыл обо всем на свете, жадно хлебая вкусный густой суп, сваренный из лосиных ножек. В суп были добавлены ломтики вяленого оленьего сердца, ягоды рябины и жестковатые безвкусные древесные грибы, которые лесные племена называют «ушами зубра». К супу полагалось по одной лепешке из толченых желудей. Лепешка была горькая, но, когда Торак разломал ее и смешал с супом, оказалась вполне съедобной.

– Жаль, что мы не можем предложить тебе ничего получше, – сказал Фин-Кединн, – но дичь сейчас попадается совсем редко.

Это было единственное его упоминание о медведе.

Торак был слишком голоден, чтобы обратить внимание на его слова. Только вылизав свою миску, он заметил, что Фин-Кединн и Саеунн едва притронулись к еде. Саеунн отнесла их миски к общему котлу и вернулась назад. Крукослик, привязав ложку к поясу, снова устроился в темном уголке жилища. Там, возле небольшого костерка, он опустился на колени и вознес духам-покровителям короткую благодарственную молитву.

Торак никогда не видел таких, как Крукослик. Этот маленький человечек был одет в грубую коричневую рубаху из оленьей шкуры, свисавшую почти до пят и подпоясанную ремнем из шкуры благородного оленя. На плечах у него красовалась теплая накидка из заячьего меха – заяц считался покровителем его племени, – выкрашенного в ярко-красный цвет, а на лбу виднелась племенная татуировка в виде красной зигзагообразной полоски. На груди у Крукослика висел довольно большой, в палец длиной, кристалл дымчатого горного хрусталя.

Заметив, что Торак на него смотрит, Крукослик улыбнулся и сказал:

– Дым – это дыхание Духа Огня. Горные племена почитают огонь превыше всего на свете.

Торак припомнил тот мир и покой, которые воцарились в снеговой пещерке, когда они с Ренн разожгли свой крошечный костерок, и сказал:

– Да, это я хорошо понимаю!

И Крукослик еще шире улыбнулся ему. После ужина Фин-Кединн попросил остальных оставить их с Тораком наедине для особого разговора.

Крукослик тут же встал, поклонился и вышел. Саеунн, издав сердитое шипение, тоже поспешила к выходу. «Что будет дальше?» – подумал Торак.

– Саеунн, – сказал Фин-Кединн, – считает, что я ничего больше не должен тебе рассказывать. Ей кажется, что завтра это будет только отвлекать тебя.

– Рассказывать о чем? – спросил Торак.

– О том, что ты очень хочешь узнать. Торак немного подумал и сказал:

– Я хочу знать все.

– Это невозможно. Попробуй спросить еще раз. Торак смущенно поковырялся в своих продранных на колене штанах и растерянно спросил:

– Но почему именно я? Почему именно я оказался Слушающим?

Фин-Кединн погладил бороду.

– Это долгая история.

– Неужели из-за моего отца? Неужели потому, что он был колдуном племени Волка? И врагом того калеки, который дал злому духу обличье медведя?

– Это… лишь часть той долгой истории.

– Но почему они оказались врагами? Отец никогда даже не упоминал об этом человеке.

Фин-Кединн поворошил палкой костер, и Торак увидел, что линии боли – две глубокие морщины, спускающиеся у него от носа к подбородку, – стали еще глубже. Не поднимая головы, Фин-Кединн сказал:

– А твой отец когда-нибудь говорил тебе о Пожирателях Душ?

Торак был озадачен:

– Нет. Я никогда о них не слышал.

– В таком случае, ты единственный в Лесу, кто о них не слышал. – Фин-Кединн помолчал. На лице его плясали красноватые тени. – Пожирателями Душ, – сказал он, – были семь колдунов, самых могущественных в Лесу. Сначала они никому не приносили зла, помогали своим соплеменникам, и каждый обладал своими особыми знаниями и умениями. Один был хитер как змея и всегда старался как можно больше узнать о свойствах различных трав и целебных отваров. Другой был силен как дуб и мечтал познать души деревьев и научиться читать их мысли. Ау одной колдуньи мысли летели быстрее летучих мышей. Она очень любила с помощью своей магии подчинять себе всяких мелких зверюшек. Еще один из них был человеком очень гордым, обладал даром предвидения и восхищался могуществом злых духов, однако вечно стремился научиться управлять ими. Говорят, что был среди них и такой, кто мог даже мертвых вызвать из их мира в мир живых. – Фин-Кединн снова умолк и принялся ворошить угли.

Поскольку молчание затянулось, Торак, поборов смущение, осмелился напомнить:

– Но это только пять. А ты сказал, что их было семеро.

Фин-Кединн, словно не слыша его вопроса, продолжил свой рассказ:

– Много лет назад эти колдуны объединились и стали называть себя Целителями. Они сами себя обманывали, утверждая, что намерены творить только добро – лечить людей от болезней, охранять их от злых духов и тому подобное. – Рот вождя исказила гневная усмешка. – Но это продолжалось недолго. Вскоре они докатились до настоящих злодеяний, ибо ими овладела безумная жажда власти. И они стали совершать страшные обряды, скрывшись в глубоких подземельях.

От напряжения Торак впился ногтями в собственное колено и еле слышно спросил:

– А почему их называют Пожирателями Душ? Они что, действительно пожирали… чужие души?

– Кто их знает? Люди были очень напуганы. А когда люди напуганы, слухи порой становятся правдой. – Глаза вождя затуманились от грустных воспоминаний. – Более всего на свете Пожиратели Душ желали власти. Ради этого они живут и теперь. Желая править Лесом. Желая всех в нем заставить подчиняться только их приказам. Но тринадцать лет назад случилось нечто такое, отчего могущество их сильно пошатнулось.

– Что? – прошептал Торак. – Что случилось? Фин-Кединн тяжело вздохнул.

– Нехорошо, что я рассказываю тебе все это. Пожалуй, достаточно, если ты будешь знать, что в Лесу случился большой пожар и Пожиратели Душ оказались разделены. А некоторые из них были еще и опасно ранены. Им пришлось скрываться. Мы даже решили, что угроза миновала навсегда. Но мы ошибались. – Фин-Кединн разломил свою палку пополам и бросил в костер. – Тот человек, которого ты называешь калекой – тот, кто помог злому духу вселиться в этого медведя, – был одним из них.

– Одним из Пожирателей Душ?

– Да. Я понял это сразу, как только Хорд рассказал мне о нем. Только Пожиратель Душ смог бы поймать в свою магическую ловушку такого могущественного духа. – Фин-Кединн посмотрел Тораку прямо в глаза. – А твой отец был заклятым врагом этого человека. И заклятым врагом всех Пожирателей Душ.

Торак не мог оторваться от завораживающей глубины этих спокойных голубых глаз.

– Отец никогда ничего мне об этом не рассказывал…

– У него были на это серьезные причины. Твой отец… – Голос вождя прервался. – Твой отец сделал в жизни немало ошибок. Однако он сделал все, что было в его силах, чтобы остановить Пожирателей Душ. Поэтому они за ним охотились и убили его. Поэтому он и тебя воспитывал в стороне от людей. Чтобы никто никогда даже не узнал о твоем существовании.

Торак изумленно смотрел на него:

– Но почему? Фин-Кединн словно не слышал его. Он снова смотрел в огонь и шептал:

– Нет, это просто невозможно!.. Никто никогда и не подозревал, что у него был сын. Даже я.

– Но ведь… Саеунн знала обо мне. Отец сам сказал ей – на берегу Моря пять лет назад, когда племена собрались там на Совет. Разве она…

– Нет, – покачал головой Фин-Кединн. – Она никогда мне об этом не говорила.

– И все равно я не понимаю, – сказал Торак, – почему Пожирателям Душ нельзя было знать обо мне? Что во мне такого особенного?

Фин-Кединн внимательно на него посмотрел.

– Ничего. Они не должны были знать о тебе, потому что… – Он с сомнением покачал головой, словно опасаясь, что и так уже сказал Тораку слишком много. – Потому что в один прекрасный день ты, возможно, сумел бы остановить их.

Торак был потрясен.

– Я? Но как?

– Не знаю. Но знаю одно: если им станет о тебе известно, они придут за тобой.

От ужаса у Торака мгновенно пересохло во рту. А Фин-Кединн прибавил:

– Это Саеунн и хотела пока скрыть от тебя. А мне казалось, что именно это ты непременно и должен узнать. – Он пристально посмотрел Тораку в глаза. – Ведь даже если ты выживешь – если тебе удастся уничтожить медведя, – это будет еще не конец. Пожиратели Душ узнают, кто это сделал. А стало быть, узнают и о твоем существовании. И рано или поздно придут за тобой.

В очаге так громко треснул уголек, что Торак даже подскочил.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил он, – что даже если завтра я останусь жив, то всю свою жизнь буду вынужден убегать и прятаться?

– Нет, я так не считаю. Можно, конечно, убегать и прятаться, а можно сразиться с противником. Выбор всегда есть.

Тораку стало совсем не по себе. Он посмотрел на запятнанную кровью парку вождя. Хорд прав: в таком сражении должен участвовать мужчина, а не мальчишка. Но почему же отец никогда ничего ему не рассказывал?

– Твой отец знал, что делает, – сказал Фин-Кединн, словно прочитав его мысли. – Ведь и он совершил кое-что плохое. И я никогда ему этого не прощу. Но в том, что касается тебя, он поступал совершенно правильно.

Торак молчал, он не мог вымолвить ни слова.

– А теперь спроси у себя самого вот что, Торак: как по-твоему, почему в пророчестве говорится о Слушающем? Почему не о «Говорящем» или о «Видящем»?

Торак покачал головой: ответа у него не было.

– Потому что самое важное качество охотника – это уметь слушать. Слушать то, что рассказывают тебе ветер и деревья. Слушать, что говорят о Лесе другие охотники и их добыча. Именно этот дар ты получил от отца. Отец не учил тебя колдовству, не требовал, чтобы ты знал назубок историю племен. Он учил тебя охотиться. И думать. – Фин-Кединн помолчал. – Если завтра тебе повезет, благодари за это полученные от него знания и умения. И собственную смекалку.

Уже миновала полночь, но Торак все еще сидел у большого костра, глядя на мрачные вершины Высоких Гор.

Он был один. Волк ушел бродить по ночному Лесу. Во всем лагере не спали лишь сторожа. Из жилища Ослака доносились мощные раскаты храпа.

Тораку ужасно хотелось разбудить Ренн и рассказать ей о разговоре с Фин-Кединном. Но он не знал, в каком она жилище, и совсем не был уверен, что сумеет заставить себя рассказать ей все об отце. У него из головы не шла мысль о том «плохом», что, по словам Фин-Кединна, совершил его отец…

«Если ты выживешь… это будет еще не конец… рано или поздно Пожиратели Душ придут за тобой… Можно убегать и прятаться, а можно и сразиться с противником. Выбор всегда есть…»

Ужасные видения мелькали перед мысленным взором Торака: глаза медведя-убийцы; Пожиратели Душ, похожие на тени из страшного сна; лицо умирающего отца.

Чтобы отогнать эти видения, он поднялся и стал ходить возле костра, заставляя себя думать о завтрашнем дне.

Он ведь понятия не имеет, что будет делать завтра. Но Фин-Кединн прав: если на кон поставлена его жизнь, если схватки с медведем не избежать, значит, он может рассчитывать только на собственную смекалку. Да и Великий Дух станет помогать ему лишь в том случае, если он сам поможет себе.

И снова он вспомнил слова пророчества: «Слушающий… умеет сражаться с помощью воздуха и разговаривать, не издавая ни звука…» с помощью воздуха!

И в голове Торака сверкнула идея, которая начала постепенно овладевать им.

Глава 30

Пальцы у Торака так дрожали, что он никак не мог справиться с затычкой от рожка с лекарственными снадобьями.

Почему же он не сделал этого раньше? Теперь Волк безостановочно метался у входа в жилище, а люди племени Ворона ждали, когда же Торак наконец выйдет оттуда. А он все пытался вытащить затычку…

– Помощь нужна?

Ренн всунула голову в жилище. Она была очень бледна, под глазами черные круги.

Торак сунул ей рожок, и она мгновенно вытащила черную дубовую затычку зубами.

– А что это тебе вдруг понадобилось? – спросила она, отдавая рожок Тораку.

– Так, нужно кое-что. Для меток смерти. – На нее он старался не глядеть.

Она охнула:

– Как у того человека на ледяной реке? Торак молча кивнул.

– Но он знал, что умирает. А ты вполне можешь остаться в живых!

– Откуда ты знаешь? Нет, я не хочу рисковать своими душами, не хочу, чтобы они разлетелись в разные стороны и скитались потом неприкаянные. Не хочу превратиться в злого духа.

Ренн наклонилась, почесала Волка за ушами. Потом сказала:

– Наверное, ты прав.

Торак видел за ее плечом над поляной медленно светлеющий синий край небес. За ночь тучи, скатившись с Высоких Гор, накрыли Лес толстым снеговым одеялом. «Хорошо бы знать, – думал Торак, – снег поможет мне или помешает?»

Он высыпал немножко красной охры на ладонь и попытался смешать ее со слюной, но во рту у него так пересохло, что даже плюнуть он не смог. И Ренн предложила:

– Давай я.

Она наклонилась, плюнула ему на ладонь, потом растопила немного снега в ладони и добавила в получившуюся кашицу.

– Спасибо, – пробормотал Торак.

Дрожащей рукой он вывел круги у себя на пятках, на груди и на лбу. Выводя последний круг, на лбу, он даже глаза закрыл, точно от боли. В последний раз ему пришлось делать это для умирающего отца.

Волк подошел и привалился к его ногам, втирая свой запах в новые штаны Торака, потом коснулся лапой его руки, словно говоря: «Я с тобой».

Торак наклонился и потерся носом о его морду: «Я знаю».

– Держи. – Ренн протянула ему мешочек из кожи ворона. – Я добавила туда еще немного кипрея и посоветовалась с Саеунн насчет отворотных чар. Они должны подействовать. И тогда медведь не сможет почуять Нануак.

Торак привязал мешочек к поясу. Метки смерти уже начинали стягивать кожу в тех местах, где он нарисовал охрой круги.

– И это ты тоже возьми с собой. – Ренн протянула ему маленький коробок из бересты.

– Что это? Она удивилась:

– Но это же то, о чем ты просил! Я над этим почти всю ночь просидела!

Тораку стало стыдно. Он совсем позабыл о своей просьбе. Интересно, что бы тогда вышло из его планов?

– Я туда еще немного очищающих трав добавила, – сказала Ренн.

– Зачем?

– Ну… Если… если ты убьешь этого медведя, то станешь нечистым. Это ведь все-таки медведь, все-таки тоже лесной охотник, даже если у него внутри и сидит злой дух. И тебе надо будет себя очистить.

Как это похоже на Ренн! Какая она все-таки молодец – обо всем успела подумать! И как здорово она сумела его подбодрить своей уверенностью! Значит, надежда у него все-таки есть!

Волк нетерпеливо заскулил, и Торак, несколько раз глубоко вздохнув, двинулся к выходу.

Но тут же вспомнил, что забыл в жилище свой рожок с охрой, и вернулся за ним, а когда снова вышел наконец на поляну, на ходу пытаясь убрать рожок в мешочек с лекарственными травами, рожок выскользнул у него из непослушных пальцев и упал на землю.

Подобрал его Фин-Кединн.

Вождь вышел проводить его сам, передвигаясь на костылях. Рассматривая рожок, лежавший у него на ладони, Фин-Кединн вдруг словно окаменел.

– Это принадлежало твоей матери, – тихо сказал он. Торак удивленно захлопал глазами:

– Откуда ты знаешь?

Фин-Кединн не ответил и, возвращая Тораку рожок, сказал лишь:

– Никогда не теряй его!

Торак сунул рожок в мешочек. Ему показалось, что это довольно странное напутствие перед столь ответственным делом. Уже повернувшись, чтобы уйти, он вдруг снова услышал голос Фин-Кединна:

– Торак…

– Что?

– Если останешься в живых, знай: тебе всегда найдется место в нашем племени. Если, конечно, ты сам этого захочешь.

Торак был настолько потрясен услышанным, что ничего не смог сказать ему в ответ. А когда наконец пришел в себя, Фин-Кединн уже шел прочь, и лицо его было таким же непроницаемым, как всегда.

Вершины Высоких Гор уже позолотили солнечные лучи, когда Торак по глубокому снегу подошел к провожавшим его людям. Ослак вручил ему спальный мешок и бурдюк с водой; Ренн – топор, колчан со стрелами и лук. Как ни странно, но Хорд помог ему закинуть все это за спину. Он все еще сердито посматривал на Торака, но, похоже, смирился с тем, что не ему предстоит искать Священную Гору.

Саеунн изобразила над головой Торака какой-то магический знак, затем точно такой же – над головой Волка.

– Пусть наш хранитель летит над вами и оберегает от всяческих напастей! – торжественно напутствовала их она.

– А другой хранитель пусть бежит рядом с вами, – прибавила Ренн, через силу улыбаясь Тораку.

Торак коротко кивнул ей в знак благодарности. Это прощание было просто невыносимым! Ему хотелось одного: поскорее уйти.

Люди Ворона в молчании смотрели, как он идет от них, увязая в глубоком снегу, а Волк старается ступать за ним след в след.

Оглядываться Торак не стал.

Лес казался странно притихшим, но Волк бежал впереди, указывая Тораку путь, и выглядел бодрым и нисколько не испуганным. Торак тащился за ним, и дыхание клубами пара вырывалось у него изо рта. Было очень холодно, но, спасибо Ведне, холода он не чувствовал. Под утро, когда Торак наконец забылся сном, Ведна тихонько зашла к нему и положила с ним рядом новую одежду. Нижняя рубаха из утиной кожи с оставленным на ней мягким пухом приятно грела тело; парка с капюшоном и штаны были из теплого зимнего оленьего меха; рукавицы из заячьего меха висели на шнурке, заботливо продетом в рукава; а его старые башмаки Ведна искусно залатала прочной шкурой северного оленя, снятой с голеней, а изнутри утеплила еще и мехом куницы; к верхнему краю башмаков она пришила полоски кожи «морской собаки» (так называли в племени Ворона небольшую акулу), чтобы привязывать башмаки к щиколоткам.

Ведна даже отпорола со старой куртки Торака его племенной оберег и перешила на новую. Клочок волчьей шерсти, правда, весь свалялся и стал грязным, но все-таки был очень дорог Тораку: ведь его дал ему отец.

Волк нырнул в сторону что-то разведать, и Торак вдруг насторожился. На снегу он заметил беличьи следы, крошечные, очень похожие на отпечатки человеческой ладони. Он пошел по этому следу; белка сперва прыгала среди кустов можжевельника, а потом, словно вдруг чего-то испугавшись, взлетела на сосну.

Торак откинул капюшон и посмотрел, куда она прыгнула.

Лес стоял вокруг него совершенно неподвижно. То, что так испугало белку, явно исчезло. Но Торак сердился на себя: он был недостаточно внимателен; ему следовало все время оставаться настороже.

За ними довольно долго, перелетая с дерева на дерево, следовала сойка. В безоблачном небе сияло солнце, и вскоре Тораку стало жарко; он задыхался – идти по колено в снегу оказалось очень тяжело, а снегоступы он с собой не взял: они, конечно, значительно облегчали ходьбу по снегу, но были уж больно неуклюжи и могли стать помехой, если б вдруг пришлось бежать.

Волку было значительно легче; его узкая грудь рассекала легкий снег, как нос лодки воду. Но к полудню даже Волк начал уставать. Шли они медленно, но неумолимо поднимались вверх, как и обещал Крукослик.

– Мой дед однажды подходил к Священной Горе совсем близко, – рассказывал он Тораку, когда тот разбудил его среди ночи. – Так близко, что, можно сказать, чувствовал ее. Отсюда тебе надо идти по течению ручья на север и все время вверх, пока не окажешься в тени Высоких Гор. Потом еще примерно треть дня ходьбы, и ты доберешься до ели, в которую ударила молния. Эта ель растет у входа в глубокое ущелье. Стены у этого ущелья очень крутые – не взберешься. Но там есть одна тропка, по которой можно подняться на западную стену ущелья…

– Что это за тропка? – спросил Торак. – Кто ее проложил?

– Этого никто не знает. Ты просто ступай по ней. А это дерево, расщепленное молнией… оно не простое; оно обладает какой-то защитной силой и охраняет тропу от сил зла. Возможно, оно и тебе поможет.

– А потом? Куда мне идти потом? Крукослик развел руками.

– Ты иди по тропе и никуда не сворачивай. Где-то там, в конце ущелья, и находится Священная Гора.

– И далеко до нее?

– Я не знаю. И никто этого не знает. Мой дед до нее не дошел, его остановил Великий Дух. Он всегда останавливает любопытствующих. Но, может быть… к тебе он отнесется иначе.

«Может быть», – думал Торак, пробираясь по снегу.

Если его план удастся – и если Великий Дух ответит на его мольбу, – то медведь будет уничтожен, и Лес будет жить дальше. Если же нет, то второй такой возможности не будет ни для него, Торака, ни для Леса.

Шедший впереди Волк поднял голову и принюхался. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Что это он почуял?

Через несколько шагов Торак заметил, что с кончиков веток примерно на высоте человеческого плеча сбит снег. Затем ему попался молодой кустик можжевельника с неровно обкусанными ветками. Благородный олень. И он с облегчением вздохнул.

Следы на снегу подтвердили это. Скорее всего это был одинокий олень, возможно самец: самцы не так высоко поднимают ноги, как самки, а Торак заметил, что олень даже чуть приволакивал ноги.

Но если это всего лишь олень, то почему у Волка шерсть дыбом?

Торак огляделся. Он чувствовал, что и Лес вокруг затаил дыхание.

И прямо перед собой увидел медвежьи следы, отчетливо отпечатавшиеся на снегу.

Видимо, тот олень отчасти успел их затоптать, а потому Торак не сразу их заметил. Но теперь ему стало ясно: олень в страхе бросился вниз по склону, а медведь погнался за ним, и ширина его прыжков просто пугала.

Торак постарался взять себя в руки и внимательно рассмотреть следы. Медведь бежал галопом, потому что его задние лапы касались снега раньше передних, оставлявших гораздо более широкие следы. И каждый из этих отпечатков медвежьих лап был раза в три больше головы Торака.

«А следы-то свежие, – подумал он, – хотя края, пожалуй, уже слегка обтаяли. Впрочем, на таком солнце много времени для этого не нужно…»

Волк запрыгал прямо по следу, он явно стремился нагнать противника.

Торак шел за ним гораздо медленнее. Каждый куст и валун казались ему медведем.

Пока они с трудом преодолевали подъем, Волком все сильнее овладевало возбуждение: он то мчался вперед, то возвращался к Тораку, негромким ворчливым поскуливанием призывая его идти быстрее. Возможно, Священная Гора действительно была уже недалеко. Возможно, именно поэтому Волк и торопился, и был скорее возбужден, чем испуган. Но Торак, к сожалению, не мог разделить с Волком эту радость; сейчас он чувствовал лишь, какой тяжестью давит на него Нануак, спрятанный в мешочке из кожи ворона, и как опасен медведь, что бродит где-то неподалеку.

Далекий рев расколол лесную тишину. Он не смолкал, казалось, целую вечность и был полон бесконечной ненависти.

Сопровождавшая их сойка, вскрикнув, улетела прочь.

Наконец рев прекратился.

Торак стиснул рукоять ножа с такой силой, что ему стало больно. Близко ли от них этот зверь? Как это узнать?

Волк поджидал его на тропе: шерсть у него на загривке по-прежнему стояла дыбом, но хвост был не поджат, а весело задран: значит, еще не пора.

Торак брел следом за Волком, и в ушах у него все еще стоял медвежий рев. «А что случилось с душами самого медведя? – думал он. – Ведь это все-таки, как правильно сказала тогда Ренн, был настоящий медведь; когда-то он, должно быть, охотился на лосося, лакомился ягодами, заваливался на зиму спать. А что, если его души так и остались у него в теле вместе с поселившимся там злым духом? Пойманные в ловушку и насмерть перепуганные?» Эта мысль просто ужаснула Торака.

Он обогнул очередной валун и… прямо перед собой увидел ель, расщепленную ударом молнии.

У него екнуло сердце.

Впереди ослепительно белые вершины гор уже закрывали полнеба. Ущелье тянулось прямо сквозь них, точно шрам от нанесенной ножом раны, все глубже и глубже врезаясь в горный массив, и конец его терялся в непроницаемой белесой дымке. Узенькая тропинка вилась вверх, взбираясь на западную стену ущелья; она начиналась с того места, где стоял Торак. Кто проложил эту тропу? С какой целью? Кто осмелился вот так протоптать ее в этих опасных краях, населенных духами?

Внезапно мгла, висевшая в конце ущелья, рассеялась, и Торак увидел то, что скрывалось за нею. Черные тучи вились над Священной Горой; смертный леденящий холод стекал с ее вершины; невообразимо высокая, она уходила за облака и, казалось, протыкала небо насквозь. Священная Гора, обитель Великого Духа.

Торак зажмурился, но и с закрытыми глазами он чувствовал, какая от нее исходит сила; сила эта заставила его упасть на колени. Он чувствовал гнев Великого Духа. Пожиратели Душ, вызвав из Иного Мира злобное существо, нарушили договор и выпустили в Лес чудовище, грозящее гибелью всему живому. Разве станет теперь Великий Дух помогать людям, среди которых нашлись такие подлые предатели?

Торак опустил голову. Он не мог идти дальше. Он был здесь чужаком. Здесь не место людям; здесь властвуют духи.

Когда же он снова открыл глаза и поднял голову, Священная Гора исчезла в густом тумане.

Торак откинулся на пятки и застыл, чувствуя, что силы совершенно покинули его. «Я не смогу, – думал он, – не смогу подняться туда!»

Волк сидел напротив и смотрел на него ясными и прозрачными, как вода, глазами. «Ты сможешь! – говорили эти глаза. – Я ведь с тобой!»

Торак покачал головой.

Но Волк упорно, не мигая смотрел на него.

Торак думал о Ренн и Фин-Кединне, о племени Ворона и обо всех прочих племенах, хотя даже названия многих из них были ему не известны. Он думал о бесчисленных живых существах, обитающих в Лесу. Он думал об отце: не об умирающем на развалинах их последнего убежища, а о том сильном, смелом охотнике, каким отец был прежде, до встречи с проклятым медведем. Он вспоминал, как весело отец смеялся его мальчишеским шуткам…

Горечь волной поднялась у него в груди. Он вытащил нож из ножен и стащил с рук рукавицы, голыми руками касаясь холодного голубого лезвия.

– Ты не можешь сейчас отступить! – громко сказал он себе. – Ты поклялся. Поклялся своему отцу.

Он снял с плеча колчан и лук, положил их под дерево и туда же сложил все прочие пожитки – спальный мешок, бурдюк с водой и топор. Все это ему не понадобится – только нож, Нануак в мешочке из кожи ворона и тот маленький коробок из бересты, который приготовила для него Ренн.

В последний раз взглянув на Лес, Торак решительно двинулся следом за Волком по тропе.

Глава 31

И почти сразу же стало значительно холоднее. От мороза в ноздрях у Торака потрескивало. Ресницы слипались от инея. Великий Дух предупреждал его: поверни назад! громким эхом разносился по ущелью. Зато Волк на своих мягких лапах ступал совершенно бесшумно. Он в очередной раз обернулся, поджидая Торака; на морде у него было самое безмятежное выражение, он даже слегка вилял хвостом. Казалось, он прямо-таки рад, что оказался здесь.

Задыхаясь, Торак поспешил нагнать его. Тропка была настолько узкой, что идти они могли только один за другим. Даже стоять рядом тут было невозможно. Торак посмотрел вниз и тут же пожалел об этом. Дно ущелья показалось ему до ужаса далеким.

Они поднимались все выше. Солнце высветило противоположную сторону ущелья; его сияние становилось нестерпимым. Лед предательски крошился под ногами. Когда Торак ставил ногу слишком близко к краю тропы, лед со звоном сыпался вниз. Несколько раз Торак чуть не упал.

Впереди, шагах в сорока, тропа под нависшим скалистым массивом слегка расширялась, но углубление в самой скале было слишком мелким, даже пещерой это назвать было невозможно, однако эта вмятина в сплошном черном базальте, выступившем здесь наружу, могла пригодиться. Торак несколько приободрился. Он очень надеялся, что ему удастся воплотить в жизнь свой план, и тогда…

Волк вдруг застыл на месте, глядя вниз, в ущелье. Вся шерсть у него на спине встала дыбом. Стоявшие торчком уши настороженно подрагивали.

Прикрыв глаза от солнца, Торак вгляделся в то, что было внизу. Но ничего не увидел. Черные стволы деревьев. Покрытые снегом валуны. Озадаченный, он хотел уже идти дальше… Медведь появился неожиданно, как это всегда делают медведи. Сперва на дне ущелья что-то незаметно шевельнулось, а через мгновение огромный зверь стал виден совершенно отчетливо.

Даже с такого расстояния – шагов с пятидесяти – шестидесяти – он все равно выглядел невероятно громадным. Торак так и замер; он словно прирос к земле, а медведь покачивался из стороны в сторону, стараясь уловить его запах.

Но не смог. Торак был слишком высоко, а медведь не знал, что он там. Потом зверь повернулся и пошел по дну ущелья к Лесу.

Теперь Тораку предстояло нечто совсем уж немыслимое: он должен был подманить медведя.

Существовал только один способ сделать это. Торак стянул рукавицы, подышал на пальцы, чтобы немного их отогреть, отвязал мешочек из вороновой кожи, распутал прядки волос, которыми был обвязан коробок из рябиновой коры, открыл его, и на него уставились все три части Нануака: глаза реки, каменный зуб и светильник.

Волк издал тихое рычание, похожее на стон.

Торак облизнул потрескавшиеся от холода губы. Из своего мешочка со снадобьями он вытащил приготовленную Ренн берестяную коробочку, вытряхнул в капюшон парки очищающие травы и достал из коробка то, что Ренн готовила для него всю ночь. Это была крошечная плетенка из жесткой узловатой травы; плетение было настолько плотным, что сквозь него не должно было быть видно даже сияния глаз реки. Во всяком случае, Торак бы точно не смог его увидеть, зато его мог увидеть или почувствовать медведь.

Осторожно, стараясь не прикасаться к Нануаку голыми руками, Торак переложил в плетенку светильник, каменный зуб и «глаза реки», старательно затянул горлышко и повесил плетенку на шею. И сразу даже сквозь парку почувствовал тяжесть незащищенного Нануака.

Глаза Волка поблескивали дрожащим золотистым светом: в них отражался Нануак. Значит, если его видит Волк, увидит и медведь. На это Торак и рассчитывал.

Он повернулся к медведю лицом. Тот без малейших усилий шел по глубокому снегу, лежавшему на дне ущелья.

– Вот он, – сказал Торак медведю, стараясь говорить тихо, чтобы не рассердить Великого Духа. – То, что так тебе нужно; вместилище самой светлой из всех тех светлых душ, которые ты так сильно ненавидишь и мечтаешь навсегда стереть с лица земли. Ну, иди же ко мне и возьми его, если сможешь!

Медведь замер. Дрожь пробежала по его массивным плечам. Огромная башка качнулась, повернулась, и медведь двинулся к Тораку.

А Торака охватило какое-то яростное возбуждение. Это чудовище убило его отца. И сам он все время вынужден был убегать, скрываться. Но теперь он больше уж никуда не побежит и не отступит; теперь он готов сразиться со своим врагом!

Медведь двигался гораздо быстрее, чем это могло показаться с первого взгляда. Вскоре он был уже прямо под Тораком. Он шел на задних лапах, как человек, и Торак, даже находясь шагов на пятьдесят выше него, видел его так отчетливо, словно мог протянуть руку и коснуться этой страшной оскаленной морды.

Медведь смотрел ему прямо в глаза – и Торак на мгновение забыл обо всем: о Великом Духе, о клятве, данной отцу, о том, что стоит на обледенелой горной тропе. Он снова был в Лесу, и из разрушенного шалаша вслед ему несся дикий крик отца: «Торак! Беги!»

Но бежать Торак не мог. Он не мог даже пошевелиться, хотя ему очень хотелось убежать. Он знал, что нужно бежать, бежать по тропе до того углубления в базальтовой скале, нависшей над ущельем, – но не мог. Этот злой дух высасывал из него волю, мужество, заставлял его склоняться все ниже, ниже…

Волк зарычал и оскалился.

И Торак пришел в себя. Спотыкаясь, он побрел по тропе, все время видя перед собой страшные колдовские глаза с зеленоватым ободком. Смотреть в эти глаза было все равно что долго смотреть на солнце; они навсегда запечатлелись в его мозгу.

Он услыхал треск ломающегося льда – это медведь, цепляясь когтями, взбирался по почти отвесной стене ущелья. Тораку показалось, что взбирается он с невероятной легкостью. Теперь вся надежда на то углубление в скале, и надо успеть до него добраться.

Волк побежал дальше по тропе. Торак, спеша за ним, поскользнулся и упал на одно колено. С трудом поднялся и, не удержавшись, посмотрел вниз. И вздрогнул, увидев, что медведь уже преодолел примерно треть подъема.

Торак бросился бежать, охваченный ужасом, без конца спотыкаясь. Добежав до базальтовой скалы, он забился в углубление, с трудом переводя дыхание. Теперь нужно было попытаться до конца воплотить в жизнь свой план: призвать на помощь Великого Духа.

Торак заставил себя выпрямиться в полный рост и набрать полную грудь воздуха; потом он откинул назад голову и завыл.

Волк присоединился к нему; их пронзительный призыв наполнил звуками все ущелье – эхо металось по нему, долетая до самых дальних гор. «О, Великий Дух, – по-волчьи молил Торак, – я принес тебе твой Нануак! Слышишь ли ты меня? Услышь! Пошли свою силу, чтобы сокрушить медведя, это порождение зла, и спасти Лес!»

Снизу доносился треск льда; медведь подбирался все ближе… Камни с грохотом скатывались из-под его лап на дно ущелья.

А Торак все выл и выл, пока не заболела грудь. «О, Великий Дух, услышь мою мольбу…»

Но ничего не происходило.

И Торак умолк. Ужас ледяной волной окатил его. Великий Дух не ответил на его просьбу! И медведь вот-вот схватит его…

И вдруг он понял, что Волк тоже перестал выть.

«Всегда сперва посмотри, что у тебя сзади, Торак!»

Он резко обернулся и успел заметить, как Хорд метнул в него свой топор.

Глава 32

Торак присел, и топор просвистел у него мимо уха, только осколки льда полетели во все стороны.

А Хорд, вытаскивая застрявший во льду топор, прорычал:

– Отдай мне Нануак! Я должен отнести его к Священной Горе!

– Отойди от меня! – спокойным голосом предупредил его Торак.

Совсем близко от края тропы слышался скрежет когтей. Медведь вот-вот должен был выбраться из ущелья.

Лицо Хорда казалось безумным, его словно исказила гримаса невыносимой боли. Торак с трудом мог представить себе, как Хорду удалось выследить их в Лесу, где бродит смертельно опасное существо, как он осмелился ступить на тропу, бросив этим вызов самому Великому Духу.

– Отдай мне Нануак! – повторил Хорд.

И тут Волк вдруг пошел прямо на него; казалось, от ярости у него дрожит каждая шерстинка; из глотки его слышался грозный рык. Он больше уже не был волчонком, он был свирепым и опасным молодым хищником, защищающим своего брата по крови.

Но Хорд даже не посмотрел на него.

– Я все равно отниму его у тебя! Моя вина, что все так случилось! Именно я и должен положить этому конец!

Торак вздрогнул, неподвижно на него глядя.

– Так это был ты… – вымолвил он. – Ты был там, когда Пожиратели Душ сотворили это существо. Ты был там, и ты помог тому проклятому калеке поймать злого духа в ловушку!

– Я понятия об этом не имел, – запротестовал Хорд. – Он сказал, что ему нужен медведь… Вот я и поймал молодого медведя. Я же не знал, что он собирается с ним делать!

И тут все произошло одновременно. Хорд метнул свой топор прямо в горло Тораку. Торак присел. Волк прыгнул на Хорда, вцепившись зубами ему в запястье. Хорд взвыл, но свободным кулаком стал бить Волка по незащищенной голове.

– Нет! – вскричал Торак, выхватывая свой нож и бросаясь на Хорда.

Хорд, схватив Волка за шкирку, изо всех сил швырнул его о базальтовую скалу и, ловко извернувшись, попытался схватить Нануак, висевший у Торака на шее.

Торак отскочил. Хорд схватил его за ноги, и Торак навзничь грохнулся на лед. Но, падая, он успел сорвать с шеи мешочек с Нануаком и отшвырнуть его как можно дальше, чтобы Хорд не мог до него дотянуться. И Волк, опомнившись от удара о скалу, решительно встряхнулся, подпрыгнул, поймал Нануак на лету и приземлился… в опасной близости от края ущелья.

– Осторожней! – крикнул Торак, изо всех сил спихивая с себя Хорда, который шарил у него на груди, стоя над ним на четвереньках и тщетно пытаясь отыскать Нануак.

Задние лапы Волка судорожно скребли по краю обрыва. И вдруг прямо под ним, совсем близко, раздался чудовищный рев, мелькнули страшные черные когти, и медведь лишь чуть-чуть не сумел достать свою жертву.

Дернувшись из последних сил, Волк все-таки вскарабкался на тропу, и тут случилось непредвиденное: впервые за все это время, он решил отнести Тораку обратно то, что тот ему кинул! И бросился к нему по тропе, держа Нануак в зубах!

Хорд уже потянулся за травяным мешочком, но То-рак, выпростав из-под него одну руку, дернул его назад. Ах, если б только Хорд не придавил коленом ту его руку, в которой он сжимал отцовский нож!..

Адский рев сотряс ущелье. Застыв от ужаса, Торак увидел, что медведь во весь рост поднимается над краем тропы.

И в этот последний миг, когда медведь уже нависал над ними, а Волк вдруг остановился, держа в зубах Нануак, в этот последний миг, когда Торак все еще продолжал бороться с Хордом, на него снизошло понимание истинного смысла древнего пророчества. «Слушающий отдаст Священной Горе кровь своего сердца».

Кровь своего сердца.

Волка.

«Нет!» – кричала его душа.

Но он понимал, что должен сделать. И в полный голос велел Волку: «Отнеси Нануак к Священной Горе! Быстрей! Быстрей!»

Янтарные глаза Волка смотрели прямо на него.

«Быстрей!» – выдохнул Торак, впиваясь взглядом в эти дивные глаза.

И Волк побежал к Священной Горе.

Хорд, рыча от ярости, спотыкаясь, бросился было за ним, но поскользнулся и упал навзничь, угодив прямо в объятия медведя.

Торак, оскальзываясь, вскочил на ноги. Хорд дико кричал. Нужно было как-то помочь ему…

Где-то очень высоко раздался оглушительный треск.

Тропа вздрогнула. Торака подбросило и швырнуло на колени.

Треск усилился, превратившись в скрежещущий грохот. Торак усилием воли заставил себя отползти под базальтовый выступ, и мгновение спустя на тропу обрушилась смертоносная снежная лавина, которая тут ж смела с тропы и Хорда, и медведя, бросив их, воющих, вниз, в пропасть, в смерть.

Великий Дух все же услышал мольбу Торака.

Последнее, что видел Торак, был Волк, по-прежнему сжимавший зубами Нануак и стремительно мчавшийся под грохот лавины к Священной Горе.

– Волк! – закричал Торак, и весь мир поглотила белая ревущая мгла.

Торак так и не узнал, сколько времени он провел под базальтовым выступом, скрючившись и крепко зажмурив глаза.

Наконец грохот вокруг стих, сменившись постепенно слабевшим эхом. Великий Дух явно устал и решил уйти поглубже в свои чертоги.

Звук его гневных шагов стихал вдали, становясь не громче шороха поземки. Затем…

Затем наступила тишина.

Торак открыл глаза.

Он мог видеть все вокруг, даже противоположный край ущелья: а значит, не был заживо погребен под снегом. Значит, Великий Дух прошел прямо над этим выступом, но его, Торака, оставил в живых. Но где же Волк?

Торак поднялся на ноги и осторожно побрел к краю тропы. Мертвящий холод исчез. Горы проступали сквозь дымку тихо падающего легкого снежка. Дно ущелья было завалено обломками ледяных глыб и камнями. Где-то глубоко под ними покоились Хорд и медведь.

За свои ошибки Хорд расплатился собственной жизнью, но, может быть, хоть его душам удастся обрести покой во время путешествия в Страну Мертвых? От медведя осталась одна пустая оболочка, ибо Великий Дух, конечно же, отправил злого духа обратно, в Иной Мир. Возможно, и души того молодого медведя теперь обретут покой после столь долгого сидения в одном теле со злым духом?

Торак исполнил данную отцу клятву. Он передал Нануак Великому Духу, и Дух уничтожил медведя.

Это он понимал. Но никакой радости не чувствовал. Он чувствовал лишь нестерпимую боль в сердце и страшную тоску. Где же Волк? Удалось ли ему добраться до Священной Горы, прежде чем сошла лавина? Или он тоже лежит теперь на дне ущелья под глыбами льда и камня?

– Пожалуйста, останься в живых, – шептал Торак. – Пожалуйста! Я больше никогда ни о чем тебя не попрошу!

Ветерок ласково шевельнул его волосы, но никакого ответа с собой не принес.

Молодая ворона пролетела над ним, каркая и танцуя в воздухе – радовалась свободному полету. С востока слышался грохот множества копыт. Торак знал, что это такое. Это спускались с гор, со стороны водопада, стада северных оленей. Лес возвращался к жизни.

Обернувшись, Торак увидел, что путь на юг остался открытым; значит, он сможет вернуться, сможет отыскать путь к Ренн, к Фин-Кединну, к людям Ворона.

И вдруг с севера, из-за завалов льда и снега, обрушившихся на тропу, из-за туч, что скрывали Священную Гору, послышался волчий вой.

Это был не пронзительный, срывающийся на визг, неровный вой юного волчонка, а чистая, рвущая душу песнь молодого волка. И все же это был он, безусловно он! Его Волк!

Боль в сердце Торака точно вырвалась наружу, освобождая грудь, давая наконец дышать.

Слушая эту дивную песнь, он услышал, что к ней – постепенно присоединяются голоса других волков: то вплетаясь в ее мелодию, то умолкая и позволяя Волку петь одному, но ничуть не заглушая этот единственный чистый и такой любимый голос. Волк был там не один, и это радовало Торака, но слезы застилали его глаза. Он все понял. Волк пел прощальную песнь. Он не собирался возвращаться назад.

Вой смолк, и Торак опустил голову.

– Но ведь он жив! – сказал он вслух. – Это самое главное! Он жив!

Ему очень хотелось завыть в ответ, хотелось сказать Волку, что это не навсегда, что однажды он придумает какой-нибудь способ, и они снова встретятся, снова будут вместе. Но он не знал, как сказать все это, потому что в волчьем языке, как известно, нет будущего времени.

И тогда он сказал это на своем языке. Он знал, что Волк не поймет его слов, но знал также и то, что дает сейчас обещание не столько Волку, сколько себе самому.

– Когда-нибудь, – громко крикнул Торак, повернувшись к Священной Горе, и голос его зазвенел в наполненном светом воздухе, – когда-нибудь мы обязательно будем вместе! И непременно будем вместе охотиться в Лесу. Мы будем вместе… – Голос его сорвался. – Я ОБЕЩАЮ ЭТО ТЕБЕ, БРАТ МОЙ, ВОЛК!

Никакого ответа он не дождался. Да он и не ждал его. Он дал клятву и был намерен ее сдержать.

Наклонившись, Торак зачерпнул в горсть снега и немного охладил пылающее лицо. Ему стало легче. И он, набрав в горсть еще снега, тщательно стер со лба метку смерти.

Потом повернулся и пошел назад, к Лесу.

Сердце Волка

Мальчик из племени Волка обладает магической силой, но еще не знает об этом. Первобытный Лес помогает ему выживать без всякого волшебства. Но вот пришел день, когда Торак должен узнать правду, чтобы спасти Лес и его обитателей от смертельной опасности. Вместе с Тораком в путь отправляются его подруга Ренн и Волк, что давно уже ходит за ним по пятам. Неудачи преследуют их, они не раз рискуют жизнью, спасаясь от черных шаманов…

Как поступить, когда благие намерения привели тебя на край пропасти, а спасители яростно размахивают перед твоим носом боевым топором? Как спасти Лес?

Может, это известно верному Волку?

Глава первая

На том берегу ручья совершенно неожиданно появился зубр.

Только что там спокойно шелестела ивовая листва, пронизанная солнечным светом, — и вдруг перед Тораком возникла она. В холке зубриха была выше самого высокого мужчины, а огромными изогнутыми рогами запросто могла завалить медведя.

«Если она вздумает напасть, — думал Торак, — беды не миновать».

К несчастью, ветер дул в ее сторону, и он, затаив дыхание, смотрел, как зубриха ворочает тупой черной мордой, пытаясь по запаху определить, где затаился враг. Грозно всхрапнув, она стала рыть землю мощным передним копытом.

И тут Торак заметил, что из зарослей выглядывает зубренок. Зубры обычно довольно добродушны — но только не тогда, когда у них есть детеныши.

Торак неслышно отступил в тень. Если он ничем не привлечет к себе внимания зубрихи, она, возможно, нападать и не станет.

Но зубриха, явно чуя его присутствие, опять всхрапнула и поддела листья папоротников могучими рогами. Впрочем, вскоре она, видимо, решила, что охотиться на нее никто не собирается, и с явным облегчением плюхнулась в болотце на берегу.

И Торак наконец решился перевести дыхание.

Зубренок, неуверенно ступая, направился к матери, поскользнулся, жалобно замычал и упал. Зубриха подняла голову и, подталкивая детеныша носом, помогла ему встать, а потом снова с наслаждением улеглась в грязь.

Скорчившись за кустом можжевельника, Торак судорожно пытался сообразить, как быть. Фин-Кединн, вождь племени Ворона, велел ему принести охапку ивовой коры, отмокавшей в ручье. Возвращаться на стоянку с пустыми руками Тораку не хотелось. Но еще меньше ему хотелось угодить зубру на рога.

И он решил немного подождать.

День выдался жаркий; уже наступил самый светлый месяц в году, и лес был допьяна напоен солнцем. В ветвях деревьев звучали, отдаваясь звонким эхом, птичьи трели, теплый юго-восточный ветер приносил аромат цветущей липы. Вскоре Торак перестал слышать только стук собственного сердца и увидел, как в кустах орешника в поисках пищи преспокойно шныряет стайка зеленушек. Потом заметил гадюку, мирно гревшуюся на камне, и попытался сосредоточиться на этих привычных вещах, но, как это часто случалось с ним, непослушные мысли тут же переключились на Волка.

Волк теперь, наверное, совсем уже взрослый, а каким смешным детенышем он был, когда они впервые встретились; как он все время спотыкался, припадал на передние лапы, прося поиграть, как выпрашивал чернику…

«Не смей думать о Волке! — рассердился на себя Торак. — Его больше нет. Он никогда не вернется, никогда! Думай об этой вот зубрихе, или о гадюке, или…»

Вот тут-то он и заметил того охотника.

Охотник был на его стороне ручья, шагов на двадцать ниже по течению, но стоял более удачно: ветер в этом месте дул как раз в его сторону от зубрихи. Лица охотника в глубокой тени разглядеть было невозможно, но на нем, как и на Тораке, была легкая куртка из оленьей кожи, штаны до колен и светлые кожаные башмаки. На шее у него Торак заметил кабаний клык и догадался: значит, он из племени Кабана.

В ином случае Торак бы этому даже обрадовался. Люди из племени Кабана вполне дружелюбно относились к представителям племени Ворона, среди которых он провел последние полгода. Но с этим охотником явно было что-то не так. Ноги у него как-то странно заплетались, голова моталась из стороны в сторону, и мало того: он явно выслеживал зубра! На поясе у него висели два охотничьих топора из синеватого сланца, и Торак, не веря собственным глазам, увидел, как он отвязал один топор и готовится метнуть его в зверя.

Он что, с ума сошел? Кто же охотится на зубров в одиночку! Ведь это самый сильный зверь в Лесу. Зачем же этот парень на рожон лезет? Или смерти ищет?

Зубриха, ничего, к счастью, пока не замечавшая, что-то проворчала и еще глубже зарылась в грязь, наслаждаясь каждой минутой избавления от проклятой мошки. В это время детеныш, вырывший из земли целый куст кипрея, вопросительно посмотрел на мать, явно надеясь, что она придет ему на помощь.

Торак не выдержал, привстал и несколько раз предупреждающе махнул незнакомцу рукой, точно отталкивая его ладонью:

Опасно! Уходи!

Но охотник ничего не видел. Согнув в локте смуглую руку, он прицелился и… метнул топор.

Топор просвистел в воздухе и вонзился в землю не более чем в локте от зубренка.

Малыш испуганно отбежал в сторону, а его мамаша с грозным ревом вскочила и бросилась в ту сторону, откуда грозила опасность. Однако запаха охотника она по-прежнему не чуяла.

Невероятно, но охотник явно собирался метнуть и второй топор!

— Нет! — хрипло прошептал Торак. — Ты в лучшем случае только ранишь ее, и тогда она точно убьет нас обоих!

Но охотник уже отвязал топор от пояса и прицеливался.

«Думай, думай! — подгонял себя Торак. — Если этот топор попадет в цель, зубриху ничто не остановит. Но если ее удастся просто удивить или слегка напугать, а не ранить, она, возможно, только притворится, что нападает, а потом уйдет вместе с детенышем. В общем, нужно, чтобы этот тип из племени Кабана ни в коем случае не задел ее своим топором».

Набрав в грудь побольше воздуха, Торак высоко подпрыгнул на месте и, махая руками, закричал:

— Сюда! Сюда!

В какой-то степени это помогло. Зубриха, яростно взревев, бросилась на Торака, и топор мгновение спустя вонзился в землю точно в том месте, где она только что стояла. А пока она шлепала через болотце к Тораку, тот успел спрятаться за ствол огромного дуба.

Залезть на дерево времени у него не хватило — зубриха была уже рядом, он слышал ее сердитое сопение и даже за деревом чувствовал исходивший от нее жар…

И вдруг в самый последний момент она резко свернула в сторону, махнула хвостом и двинулась в чащу, круша густой подлесок. Зубренок бежал следом.

После их ухода на берегу ручья воцарилась прямо-таки оглушительная тишина.

Пот струился по лицу Торака, когда он в полном изнеможении прислонился к стволу дуба.

А незнакомый охотник стоял и, опустив голову, тупо раскачивался из стороны в сторону.

— Ты что же это делаешь, а? — задыхаясь, возмущенно завопил Торак. — Мы же оба погибнуть могли!

Охотник, не сказав ему в ответ ни слова, перепрыгнул через ручей, подобрал свои топоры, заткнул их за пояс и, шаркая ногами, вернулся на прежнее место. Лица его Торак по-прежнему разглядеть не мог из-за густой тени, зато отлично видел мускулистые ноги и руки и жуткий изогнутый нож, вырубленный из слюдяной пластины. «Если дело дойдет до схватки, — думал он, — мне несдобровать». Ему ведь еще и тринадцати не исполнилось.

Внезапно охотник привалился к стволу дерева — его жестоко рвало.

Торак, тут же позабыв о своих опасениях, бросился на помощь.

Незнакомец уже совершенно обессилел. Опустившись на четвереньки, он исторгал из себя комки какой-то желтой слизи. Потом конвульсивно содрогнулся и выплюнул темный скользкий клубок размером примерно с кулачок ребенка и больше всего похожий на… клок волос!

Вздохнул ветер, шевельнул ветви деревьев, на лицо незнакомца упал солнечный луч, и Торак наконец смог как следует его разглядеть.

Этот человек наверняка был болен или безумен: там, где он вырвал у себя клочья волос — на голове и на подбородке, — виднелись кровоточащие проплешины. А все его лицо покрывали струпья темно-желтого цвета, превратившиеся в сплошную жуткую корку, похожую на березовый гриб. Слизь по-прежнему душила его, он, кашляя и задыхаясь, выплюнул еще один комок волос и, присев на корточки, принялся остервенело чесать руку, покрытую ужасными пузырями.

Торак невольно попятился; рука его сама собой потянулась к племенному оберегу — кусочку волчьей шкуры, пришитому к куртке. Что же с ним такое, с этим охотником?

Вот Ренн бы сразу определила. Она как-то объясняла ему, что лихорадка чаще всего нападает на человека как раз в пору летнего Солнцестояния, потому что короткими светлыми ночами, когда солнце почти не ложится спать, у червячков, которые переносят разные болезни, более чем достаточно времени, чтобы выбраться из болот и напасть на людей. Вот только если это тоже лихорадка, то такой лихорадки Торак никогда в жизни не видел!

Он ломал голову, как бы помочь этому несчастному. В мешочке с целебными травами у него остались только сушеные листья мать-и-мачехи.

— Давай я попробую тебе помочь, — дрожащим голосом предложил он. — У меня есть немного… Ой, что ты, не надо так! Вон у тебя уже кровь пошла!

Но охотник продолжал остервенело чесаться, оскалив зубы. Было ясно, что он уже не в силах терпеть невыносимый зуд и даже боль кажется ему избавлением от этих мучений. Вдруг он, впившись себе в кожу ногтями, стал яростно сдирать вздувшиеся пузыри; кровь ручейками потекла по руке.

— Не надо! — крикнул Торак. — Что ты делаешь?

Незнакомец зарычал и, точно зверь, прыгнул на него, прямо-таки пришпилив к земле.

Над Тораком совсем близко склонилось его лицо, покрытое жуткой коростой, безумные глаза заплыли гноем.

— Не тронь меня! — с трудом вымолвил мальчик. — Мое имя… Торак! Я из… племени Волка, я…

Незнакомец склонился еще ниже, едва не касаясь лица Торака и обдавая его зловонным дыханием.

— Она… идет! — прошипел он.

Тщетно пытаясь проглотить застрявший в горле комок, Торак испуганно спросил:

— Кто это — ОНА?

Покрытое струпьями лицо безумца исказилось от ужаса.

— Ты что, сам не видишь? — Изо рта у него так и разлетались брызги желтоватой слюны. — Она идет! И теперь всем нам конец!

Он отпустил Торака, с трудом поднялся на ноги, болезненно щурясь от солнечного света, а потом с такой скоростью бросился прочь, с хрустом ломясь сквозь густой подлесок, словно за ним гнались все злые духи Иного Мира.

Торак, опершись на локоть и тяжело дыша, смотрел ему вслед.

И вдруг понял, что все птицы умолкли.

Лес с ужасом взирал на происходящее.

Торак медленно встал. Ветер успел повернуть и дул теперь с востока, он стал заметно холоднее. И деревья, словно охваченные зябкой дрожью, качались и что-то шептали друг другу. «Жаль, — думал Торак, — что я не понимаю их языка». Впрочем, он испытывал, видимо, примерно те же чувства, что и деревья: с восточным ветром в Лес шло что-то страшное и неотвратимое.

Значит, она действительно идет.

Идет страшная болезнь.

Торак бегом бросился туда, где оставил лук и стрелы, подобрал их, а вот вытаскивать из ручья связку ивовой коры и тащить ее к стоянке времени уже не было: надо как можно скорее предупредить людей из племени Ворона!

Глава вторая

— Где Фин-Кединн? — крикнул Торак, влетая на стоянку.

— В соседней долине, — ответил ему мужчина, потрошивший одного лосося за другим. — Пошел за кизиловыми ветками — древки для стрел делать.

— А Саеунн? Где наша колдунья?

— Она на Скале, по костям гадает, — сказала Тораку девушка, которая нанизывала рыбьи головы на тонкую жилу. — Но тебе лучше подождать, пока она сама оттуда вернется.

Торак даже зубами скрипнул от досады. Ну да, вон она, колдунья племени Ворона, — торчит на самой вершине Сторожевой Скалы. Маленькая, сгорбленная фигурка Саеунн издали очень напоминала нахохлившуюся птицу. Старая колдунья внимательно смотрела на лежавшие на земле кости, к ней подошел ворон, хранитель племени, остановился, сложил свои жесткие черные крылья и хрипло каркнул!

Так, кому же еще можно было бы все рассказать?

Ренн в поселке нет — ушла на охоту. Ослака, у которого пока что поселился Торак, нигде не видно. У стоек, где вялилась рыба, он заметил Зиалота и Пуа — эти подростки из племени Ворона были по возрасту ближе всех к нему, но именно к ним он обратился бы в последнюю очередь: они его откровенно недолюбливали, считая чужаком. Все остальные были заняты ловлей лосося, и вряд ли кто-то стал бы слушать немыслимую историю о каком-то больном охотнике, которого он встретил в Лесу. Торак беспомощно оглядывался и уже почти начинал сомневаться в том, что действительно видел того страшного безумца: все вокруг дышало покоем, все занимались привычными делами.

Стоянка племени Ворона находилась у излучины реки — там, где Широкая Вода, вырываясь из сумрачной горловины, с ревом огибает Сторожевую Скалу и устремляется к порогам. Именно эти пороги многочисленные стаи лосося каждое лето и пытаются преодолеть, завершая свое трудное путешествие от моря в горные реки. Река сопротивляется, с яростью отбрасывая их назад, но рыбы раз за разом возобновляют свои попытки, пробиваясь вверх по течению сквозь нагромождение валунов, тучи водяных брызг и пены, совершая сложнейшие прыжки и сверкая в воздухе серебристыми боками, пока не выбьются из сил и не погибнут или же не достигнут тихих заводей по ту сторону горловины, если, конечно, не попадут на острогу к людям из племени Ворона.

Когда лосось шел на нерест, люди вбивали в дно реки колья и устраивали над водой нечто вроде плетеных мостков, достаточно прочных и способных выдержать сразу нескольких рыбаков, вооруженных острогами. Такая рыбная ловля требовала сноровки, ибо, свалившись в воду, ты рисковал получить увечье, а то и утонуть — река была безжалостна, а острые скалы у порогов торчали, как обломки хищных зубов. Но зато и добыча стоила риска.

В жилищах не было сейчас ни души; все старались поскорее, пока не испортилась рыба, обработать дневной улов: коптили, вялили, делали лепешки из лососины. Мужчины, женщины и дети чистили чешую, сдирали шкурку и потрошили рыбин, а потом старательно разделяли ярко-оранжевые тушки по хребту, очищая их от костей и оставляя нетронутыми хвосты — за хвост было удобно подвешивать обе вычищенные половинки над костром, присоединив их к большой связке. Зиалот и Пуа растирали ягоды можжевельника; затем эти ягоды смешают с вяленым и разрезанным на ломтики мясом, во-первых, чтобы придать ему особый аромат, а во-вторых, отбить неприятный запах, если он появится.

В умелых руках не пропадало ничего, ни одной косточки. Шкурки будут заготовлены впрок, многие из них впоследствии послужат отличными трутницами; из глаз и костей сварят клей; печень и икра — отличное угощение за ужином и прекрасное подношение хранителю племени Ворона и духам самих лососей.

Все лесные племена — Кабана, Ивы, Выдры, Гадюки, — стоявшие на берегах рек, стремились принять участие в сборе богатого «урожая». А в тех местах, где не было стоянок людей, к реке подходили другие охотники: медведи, рыси, орлы, волки. Для всех время идущего на нерест лосося было праздником — за несколько дней можно было существенно пополнить запасы пищи, которая даст людям силы долгой тяжелой зимой.

«Так было с Начала Времен, — думал Торак. — Разве может какой-то больной безумец все это изменить?»

Он вдруг вспомнил покрытое страшной коростой лицо незнакомца и его заплывшие гноем глаза.

И в этот момент увидел, как из их жилища вышел Ослак. Сердце Торака радостно подпрыгнуло: уж Ослак-то, конечно, знает, как поступить!

Но, к его удивлению, Ослаку слушать рассказ о больном охотнике было явно неинтересно, его куда больше интересовал новый крепеж острия на остроге.

— Так ты говоришь, тот человек был из племени Кабана? — сказал он, нахмурившись и почесывая тыльную сторону ладони. — Ну, так пусть о нем и позаботится их колдун. — Он кинул Тораку острогу. — Ступай-ка лучше к реке — знаешь, где плоские камни? — и посмотрим, сумеешь ли ты лосося добыть.

Торак растерянно посмотрел на него:

— Но, Ослак…

— Ступай, ступай! — рявкнул Ослак.

И Торак нехотя подчинился. Странно. И совершенно непохоже на Ослака. Ослак очень редко выходил из себя, на самом деле Торак его сердитым вообще ни разу не видел. Это был огромный, добродушный великан со спутанной бородой, несмотря на довольно-таки пугающую внешность, — он потерял ухо и изрядную часть щеки, не достигнув взаимопонимания с росомахой. И — что было характерно для Ослака — росомаху он ни в чем не винил.

«Это моя ошибка, — говорил он, если его спрашивали, что с ним случилось, — я сам ее испугал».

Такой уж он был, Ослак. Именно он и его жена Ведна первыми позвали Торака к себе жить, когда он решил остаться в племени Ворона, и всегда были к нему добры. С другой стороны, Ослак был самым сильным человеком в племени, так что Торак возражать ему не решился.

Но, взяв у Ослака острогу, он вдруг увидел нечто такое, отчего застыл как вкопанный: вся тыльная сторона руки великана была покрыта волдырями.

— Что это… у тебя на руке? — спросил он.

— Мошкара покусала, — сказал Ослак, расчесывая волдыри. — Комары в этом году — жуть, я таких сроду не видел. Всю ночь мне спать не давали.

— Да вроде на комариные укусы не похоже, — с сомнением сказал Торак. — А… не болит?

Ослак, продолжая чесаться, пожал плечами:

— Да странное какое-то ощущение: словно из меня вся жизненная сила вытекает, вся моя телесная душа, только ведь быть такого не может, верно? — Ослак, болезненно щурясь, посмотрел на Торака; казалось, дневной свет режет ему глаза, лицо его выглядело каким-то по-детски испуганным.

Торак с трудом сглотнул комок в горле и сказал:

— Я не думаю, что телесная душа может выйти из человека через простую ссадину или порез — она только через рот во время сна выходит или… когда… болен. — Он помолчал. — Я, пожалуй, поищу Саеунн.

Ослак нахмурился:

— Не нужна мне Саеунн! Ступай к реке! — Лицо его страшно исказилось. Он вдруг превратился в злобного великана, который, стиснув кулаки, навис над Тораком.

Потом ему, похоже, удалось взять себя в руки.

— Ладно… — пробормотал он. — Ты пока оставь меня в покое, хорошо? Иди-иди. Тулл ждет.

— Хорошо-хорошо, уже иду, — сказал Торак, как мог спокойно.

И, уже направляясь к реке, все-таки оглянулся и увидел, что Ослак по-прежнему расчесывает волдыри на руках, приборматывая: «Утекает, утекает…» Потом он встал, собираясь, видимо, идти домой, повернулся к Тораку спиной, и тот сразу заметил у него за изуродованным росомахой ухом проплешину, где волосы были явно вырваны, и жуткий темно-желтый нарост, похожий на березовый гриб.

У Торака похолодело внутри.

Он бегом бросился к реке, где на плоском камне у берега сидел младший брат Ослака, Тулл, и чистил свой нож.

— Тулл! — закричал Торак. — Мне кажется, Ослак болен!

И тут же сбивчиво, то и дело путаясь и задыхаясь от волнения, принялся рассказывать Туллу о встрече с больным охотником, но на Тулла эта история никакого впечатления не произвела.

— Да это все мошка проклятая! — сказал он. — Каждое лето от нее спасу нет. А Ослака мошка прямо-таки с ума сводит.

— Это не мошка! — возразил Торак.

— Да ты сам посмотри: вон он, сидит себе спокойно, и все у него в порядке. — Тулл указал в сторону плетеных мостков.

И точно: там на корточках сидел Ослак, держа в руках острогу; на конце остроги уже трепыхался очередной лосось.

Торак, закусив губу, огляделся. Вокруг царили мир и покой. Ребятишки играли на берегу, кидаясь целыми пригоршнями блестящей рыбьей чешуи. Бесстрашные молодые вороны дразнили собак, нахально дергая их за хвосты. Пятилетний сынишка Тулла, Дари, шлепал босиком по мелководью, держа в руке игрушечного зубра, которого Ослак сделал ему из сосновой шишки.

И все же душа Торака была полна дурных предчувствий. Однако он сжал в руке острогу и направился к Плоским камням.

Так назывались четыре больших валуна, расположенные чуть ниже плетеных мостков и ближе к порогам; по этим камням можно было добраться чуть ли не до середины реки. С них начинающие рыболовы и учились бить рыбу острогой, потому что на них гораздо легче было сохранить равновесие, чем на шатких мостках. Тулл указал Тораку на первый камень, но Торак упрямо направился на четвертый, самый дальний от берега. Он и сам не знал, чего ждет; понимал только, что должен быть начеку.

— Следи за рыбой! — крикнул ему с берега Тулл. — Нечего на воду смотреть!

Но не смотреть на воду Торак не мог. Она так и кипела вокруг скользких, покрытых мокрыми лишайниками валунов, и в ней то и дело серебристыми вспышками мелькали крупные рыбины. Острога оказалась слишком длинной и тяжелой, и замахиваться ею, сохраняя при этом равновесие, было очень нелегко. На конце у остроги был острый трезубец из рога — таким легко можно было удержать любую рыбу, если, конечно, Тораку когда-нибудь удастся эту рыбу проткнуть. Пока что все его попытки заканчивались неудачей. Когда он жил с отцом, они ловили рыбу только с помощью лески и крючка. Поэтому с острогой он умел управляться — о чем Зиалот не упускал случая напомнить ему — не лучше семилетнего малыша.

Торак заставил себя сосредоточиться. Ударил. Промахнулся. И чуть не свалился в воду.

— Ты дождись, когда она с тобой поравняется, а уж потом бей! — заорал ему с берега Тулл. — И смотри, когда она вниз по течению идет, усталая!

Торак предпринял еще одну попытку. И снова промахнулся.

От костров, где вялили и коптили рыбу, послышался сдавленный смех. Лицо Торака вспыхнуло. Зиалот явно наслаждался его неловкостью.

— Ничего, у тебя уже лучше получается! — снова крикнул Тулл, желая подбодрить Торака, поскольку хвалить его пока что было не за что. — Так и продолжай! А я скоро вернусь! — И Тулл отошел от берега, чтобы подбросить топлива в костры, над которыми вялилась рыба, а маленький Дари остался играть со своим зубренком на мелководье.

На какое-то время Торак забыл обо всем, поглощенный одним желанием: непременно поймать рыбу и при этом не уронить острогу и не свалиться в реку. Вскоре он был мокрым с головы до ног: брызги так и летели — могучая, быстрая река накатывала на валун волну за волной.

Вдруг с мостков донесся громкий крик, и Торак резко вскинул голову. И тут же с облегчением вздохнул: оказалось, это Ослак надел на острогу очередного лосося. Одним ударом прикончив рыбину, он опустился на колено и привычным движением снял ее с острия.

«Да нет, с ним действительно все в порядке», — решил Торак.

И тут заметил, что Ослак опять принялся расчесывать руку. Потом вдруг яростно вцепился в ту здоровенную болячку за ухом.

Лосось извивался у его ног на мостках, потом соскользнул в воду, но Ослак, не обратив на него ни малейшего внимания, свирепо оскалился, содрал болячку и… сунул ее в рот.

Торака передернуло от отвращения, он чуть в воду не свалился.

Солнце зашло за тучу. Вода почернела. Издыхающий лосось, пойманный Ослаком, проплыл мимо камня, глядя на Торака равнодушными мертвыми глазами.

Торак обернулся к берегу. На мелководье никого не было.

Дари исчез.

Со стороны мостков снова раздался крик Ослака.

Торак быстро повернулся туда и оцепенел от ужаса.

Дари, пошатываясь, шел по мосткам к дяде, а Ослак манил его к себе, даже не думая немедленно вернуть малыша на берег.

— Иди ко мне, Дари! — громко звал он племянника, и Торак увидел, что лицо его искажено какой-то свирепой алчностью. — Иди скорей сюда! Я не позволю им забрать наши души!

Глава третья

На берегу никто не замечал того, что творится на мостках.

«Нет, — решил Торак, — я должен немедленно что-то предпринять!»

Держа в руках острогу, он повернулся к берегу и тут заметил, что из Леса с разных сторон почти одновременно появились двое.

С востока к стоянке направлялась Ренн, в одной руке держа свой любимый лук, а в другой — связку лесных голубей.

А с запада, слегка прихрамывая и опираясь на посох, шел Фин-Кединн; на плече он нес вязанку кизиловых веток.

Оба в один миг поняли, что происходит, и каждый медленно опустил на землю свою ношу.

Чтобы Ослак их не заметил, Торак поспешил отвлечь великана.

— Что случилось, Ослак? — крикнул он. — Может, я чем могу помочь?

— Никто мне помочь не сможет! — проревел Ослак. — Мои души из меня вытекают!

А они их едят!

Теперь уже многие перестали работать и смотрели на Ослака. Мать Дари с криком бросилась к мосткам, но Тулл удержал ее. Жена Ослака, Ведна, стиснув кулаки так, что побелели костяшки пальцев, прижала их ко рту. На Сторожевой Скале неподвижно застыла Саеунн.

Ренн тем временем уже добралась до мостков, и все же Фин-Кединн, несмотря на свою хромоту, опередил ее. И молча протянул ей свой посох.

— Кто ест твои души? — продолжал громко вопрошать Торак.

— Да рыбы же! — Желтая слизь показалась на губах Ослака. — Своими зубами! Своими острыми зубищами! — И ткнул пальцем в кишащую лососем воду, где, как ему казалось, страшные твари с зубами грызли и сокрушали его телесную душу.

Тораку стало страшно. Ведь и правда, такое случается порой с телесной душой человека, если он слишком низко наклонится над водой, но обычно река не причиняет людям вреда. Вот если человек болен, тогда река действительно может вызвать у него головокружение, и он свалится в воду.

— Скоро мои души меня покинут, — простонал Ослак, — и я стану жалким призраком! Иди сюда, Дари! Река хочет забрать нас!

Ребенок колебался, но, постояв немного, снова потихоньку пошел к дяде, прижимая к груди сделанного из сосновой шишки игрушечного зубра.

Только в эту минуту Торак осмелился наконец посмотреть на Фин-Кединна.

Лицо вождя застыло, словно высеченное из песчаника. Он перехватил взгляд Торака и, прижав указательный палец к губам, глазами сказал ему: «Ты находишься между ними и порогами. Постарайся перехватить их».

Торак кивнул. Ему было холодно. Он обхватил себя руками. Ноги от стояния на мокром валуне совершенно застыли, руки начинали дрожать.

Наконец Дари добрался до Ослака, и тот, отбросив в сторону острогу, подхватил малыша на руки. Мостки качнулись и угрожающе просели под ним.

— Эй, Ослак, — негромко окликнул его Фин-Кединн, но голос его странным образом оказался хорошо слышен всем, несмотря на шум порогов. — Вернись-ка на берег.

— Отвяжись! — рявкнул Ослак.

И Торак, к своему ужасу, увидел, что Ослак уже готов дернуть за сплетенную из лыка веревку, один конец которой был привязан к столбикам, поддерживающим мостки; один сильный рывок — и мостки рухнут, а вместе с ними Ослак и Дари.

И Торак не выдержал:

— Ослак, послушай меня, это я, Торак! Не надо…

Ослак злобно огрызнулся:

— А кто ты такой, чтобы указывать мне, что надо, а что не надо? Ты вообще не из нашего племени! Кукушонок! Ешь нашу пищу, живешь в наших домах! Я-то слышал, как ты тайком в Лес ходил и выл там, звал своего Волка! Все мы это слышали! Что, никак смириться не хочешь с тем, что он никогда к тебе не вернется?

Ренн даже сморщилась от сострадания, но Торак и глазом не моргнул. Он видел то, чего пока не замечал Ослак: Фин-Кединн, чуть прихрамывая, осторожно подбирался к разбушевавшемуся великану.

Вдруг Ослак пошатнулся, угрожающе качнулись мостки…

Дари от испуга раскрыл рот и во все горло заревел.

Фин-Кединн так и застыл на месте.

— Эй, Ослак! — снова негромко окликнул он.

Ослак резко обернулся и злобно оскалился:

— Лучше держись от меня подальше!

Фин-Кединн поднял руки, словно говоря, что и не собирался к нему приближаться. Заметив, что все племя в ужасе взирает на них, вождь преспокойно уселся на мостки, скрестив ноги. Он был шагах в шести от берега и отлично понимал: если Ослак дернет за веревку, мостки непременно обрушатся, но тем не менее вид у него был настолько безмятежный, точно он сидит вечерком у костра.

— Ослак, — помолчав, спокойно сказал Фин-Кединн, — ты же прекрасно знаешь, что племя выбрало меня вождем во имя своего спокойствия и безопасности.

Ослак облизнул губы, но ничего не ответил.

— И поскольку ты тоже член нашего племени, — продолжал Фин-Кединн, — я непременно постараюсь и тебе обеспечить полную безопасность. Ты только опусти Дари на мостки и позволь ему подойти ко мне. А я отнесу его к матери, хорошо?

Лицо Ослака слегка расслабилось и как-то обвисло.

— Отпусти мальчика, — повторил Фин-Кединн. — Ему давно ужинать пора…

Сила, заключенная в его тихом голосе, явно начинала действовать. Ослак медленно разжал ручонки Дари, которыми тот обвил его шею, и опустил малыша на мостки.

Некоторое время Дари смотрел на него, словно прося разрешения, потом повернулся и пополз к Фин-Кединну.

Фин-Кединн приподнялся, опершись на одно колено, и протянул к ребенку руки.

И тут Дари случайно выронил прямо в воду своего игрушечного зубра из сосновой шишки и, с горестным воплем потянувшись за ним, чуть сам не свалился в реку. Но Фин-Кединн успел вскочить, схватить его за безрукавку и прижать к себе.

По собравшейся на берегу толпе пролетел вздох облегчения.

У Торака от пережитого ужаса подкашивались ноги. Он видел, что вождь племени Ворона, осторожно ступая, несет Дари к берегу. Вот он уже совсем близко, вот Тулл берет у него Дари и крепко прижимает сына к груди…

А Ослак так и остался стоять на мостках, похожий на косматого озадаченного зубра. Веревка давно выскользнула у него из рук; он не сводил глаз с бурлящей воды. Фин-Кединн, не говоря ни слова, вернулся к нему, взял за плечи и что-то неслышно прошептал ему на ухо.

После его слов тело Ослака разом обмякло, и он послушно пошел с Фин-Кединном на берег. Там на него набросились разом несколько мужчин и повалили на землю. Ослак, казалось, был весьма этим озадачен и, похоже, вообще не понимал, как он сюда попал.

Торак, перепрыгивая с одного плоского камня на другой, тоже добрался до берега и бросил острогу на песок, чувствуя, что его бьет страшный озноб.

— Что с тобой? Тебе плохо? — встревоженно спросила Ренн. На ее темно-рыжих волосах блестели водяные брызги, а лицо было настолько бледным, что на скулах отчетливо проступила племенная татуировка — три темные полоски.

Торак покачал головой, понимая, впрочем, что Ренн ему не обмануть.

А чуть поодаль от них Фин-Кединн спрашивал у Саеунн, уже успевшей спуститься со Сторожевой Скалы:

— Что с ним такое?

Вокруг них уже собралось почти все племя. Старая колдунья сокрушенно покачала головой:

— Его души борются друг с другом.

— Значит, это что-то вроде безумия? — предположил Фин-Кединн.

— Возможно, — ответила Саеунн. — Но я такого никогда не видела.

— Я видел, — вмешался Торак. И быстро рассказал вождю и колдунье о своей встрече с охотником из племени Кабана.

Саеунн слушала его очень внимательно, и лицо ее все больше мрачнело. Она была старше всех в племени, причем на много-много лет. Старость иссушила ее плоть и отполировала обтянутый кожей череп так, что он приобрел оттенок старой кости, а заострившимися чертами лица колдунья куда больше походила на ворона, чем на женщину.

— Да, мне и кости сказали о том же, — горестно вздохнула она. — Я их раскинула и прочла послание, которое гласило: «Она идет».

— Есть и еще кое-что, — сказала Ренн. — Когда я охотилась, то встретила в Лесу несколько человек из племени Ивы. Один из них был болен. Весь в язвах. Взгляд безумный. Жуть! — Глаза Ренн казались черными, бездонными колодцами, когда она посмотрела Саеунн прямо в лицо. — Кстати, колдун из племени Ивы прислал тебе весточку: сказал, что тоже раскидывал кости и кости три дня подряд говорили ему одно и то же: «Она идет».

Люди вокруг зашептались, скрещивая пальцы, чтобы отогнать неведомое зло. Некоторые благоговейно касались своих тотемных знаков — черных блестящих перьев ворона, прикрепленных к одежде.

Молодой охотник Итан решительно шагнул вперед, но лицо его выглядело растерянным.

— Я оставил Беру на холме, она там капканы проверяла. У нее на руках были такие же волдыри, как у Ослака. Зря я, наверное, ее там оставил, да?

Фин-Кединн покачал головой. Лицо его оставалось непроницаемым; он задумчиво гладил свою темно-рыжую бороду, но Торак чувствовал, что мысли вождя не знают покоя.

Затем Фин-Кединн, будто очнувшись от своих мыслей, стал быстро раздавать приказания:

— Тулл, Итан, возьмите еще людей и быстро соорудите жилище в липовой роще, подальше от стоянки. Потом отведите туда Ослака и глаз с него не спускайте. А ты, Ведна, даже близко не должна к нему подходить. Прости, но иного выхода у нас нет. — Он повернулся к Саеунн, и его голубые глаза блеснули. — В полночь с помощью исцеляющего обряда ты выяснишь, в чем тут причина.

Глава четвертая

Ученица колдуньи взяла рог зубра, зачерпнула им горячей золы из костра и высыпала еще дымящуюся золу прямо на свою обнаженную ладонь. Торак так и охнул.

Но ученица колдуньи даже не поморщилась. У ее ног Ослак яростно скреб ногтями землю, однако связан он был крепко. Да к тому же его еще и примотали ремнями к носилкам из оленьей шкуры в ожидании последнего заклинания. Бера уже прошла этот обряд, и ее снова унесли в жилище, построенное для больных, — она дико кричала, и ей становилось только хуже.

Колдунья племени Ворона и ее ученица испробовали все. Саеунн мазала языки больных кровью земли, чтобы изгнать безумие. Затем, привязав к пальцам рыболовные крючки, она впала в транс, надеясь с помощью этих крючков поймать ускользающие души несчастных. Потом принялась окуривать больных дымом можжевельника, чтобы изгнать из их плоти червей, вызывающих болезнь. Но ничто не помогало.

Племя Ворона притихло, ожидая, когда Саеунн приготовится к последнему магическому ритуалу. Языки пламени высвечивали в темноте напряженные лица людей.

Ночь была жаркой, звездной. Почти полная луна скользила в небесах над Лесом. Ветер улегся, но в воздухе слышалось множество звуков. Потрескивали костры, над которыми вялилась рыба. Покрикивали вороны в узкой речной горловине. Ревела вода у порогов.

Колдунья подошла к носилкам, на которых лежал Ослак, и простерла костлявые руки к луне. В одной руке она сжимала свой магический амулет, в другой — красную стрелу с кремневым наконечником.

Торак украдкой взглянул на ученицу колдуньи, но по лицу ее сейчас ничего прочесть было невозможно: его толстым слоем покрывала речная глина. И это существо с маской вместо лица совсем не было похоже на прежнюю Ренн.

— О, огонь, очисти телесную душу этого человека… — монотонно выпевала Саеунн, кружа у носилок.

А Ренн, присев на корточки возле Ослака, тонкой струйкой сыпала ему на босые ступни горячую золу. Ослак стонал от боли и до крови кусал губы.

— О, огонь, очисти его племенную душу…

И Ренн посыпала золой то место на груди Ослака, где билось сердце.

— О, огонь, очисти его внешнюю душу, его Нануак…

И Ренн старательно растерла горячую золу по лбу больного.

— Сожги, сожги поселившийся в нем недуг…

Ослак что-то злобно выкрикнул и плюнул в колдунью кровавой слюной.

Шепот разочарования волной пробежал по толпе. Чары не действовали.

Торак даже дышать перестал. И Лес у него за спиной тоже затих. Даже листья осин, похоже, перестали трепетать, ожидая результатов исцеляющего обряда.

Как завороженный Торак смотрел на Саеунн, которая концом красной стрелы рисовала на груди Ослака спираль и хрипло бормотала:

— Выходи, болезнь, выходи! Из мозга костей — в кости. Из костей — в плоть…

Вдруг Торак, вцепившись пальцами в живот, согнулся пополам от неожиданной резкой боли. Продолжая слушать, как колдунья выпевает свои заклятия, он чувствовал, что внутренности ему словно раздирает что-то острое…

Колдунья медленно закончила рисовать на груди Ослака спираль и снова забормотала:

— Из плоти — в кожу. Из кожи — в стрелу…

И снова у Торака резко свело живот; казалось, боль ему причиняют именно слова Саеунн…

«А что, если и я заболел? — мелькнула у него мысль. — Что, если эта болезнь так и начинается?»

Кто-то крепко взял его за плечо. Это был Фин-Кединн, но смотрел вождь не на него, а на колдунью.

— Из стрелы, — пронзительно выкрикнула Саеунн, вставая на ноги, — в огонь! — И она сунула стрелу в пышущие жаром угли костра.

К небу взвилось зеленоватое пламя.

Ослак дико вскрикнул.

По толпе пролетел испуганный шепот.

Саеунн бессильно уронила руки.

Чары не помогли.

Торак, зажав живот руками, боролся с приступами дурноты.

Вдруг у костра мелькнула черная тень. То был ворон, хранитель племени. Ворон летел прямо на Торака. Торак хотел было уклониться, но Фин-Кединн удержал его на месте, и ворон в последнюю секунду свернул в сторону. Хранитель явно был разгневан: его племя подверглось нападению врага! Но Торак никак не мог понять, почему ворон набросился именно на него.

Он попытался перехватить взгляд Ренн, но она даже головы в его сторону не повернула. Стоя на коленях возле Ослака, она внимательно вглядывалась в те отметины, которые оставили на земле его ногти.

Вырвавшись из цепких рук Фин-Кединна, Торак бросился бежать — мимо часовых, прочь из лагеря, в Лес.

Добравшись до залитой лунным светом полянки, он рухнул на землю, цепляясь руками за ствол ясеня, и его снова так скрутило, что потемнело в глазах. Потом к горлу подступила тошнота, и Торака начало выворачивать наизнанку.

Закричала сова.

Торак поднял голову и некоторое время смотрел на холодные звезды, просвечивавшие сквозь черную листву ясеня. Потом соскользнул на землю и, свернувшись клубком, обхватил голову руками.

Тошнота и головокружение почти прошли, но его сильно знобило. Ему было страшно и одиноко. Но рассказать об этом он не мог никому, даже Ренн. Пусть она его друг, но она также и ученица колдуньи. И нельзя, чтобы она это узнала. Этого никто знать не должен. Если он действительно болен, то лучше умереть в полном одиночестве здесь, в Лесу, чем привязанным к носилкам.

И тут в душу его закралось ужасное подозрение. Ослак говорил, что они пожирают его души… Было ли то бормотанием безумца или все же в его словах имелась толика правды?

Торак закрыл глаза, пытаясь ни о чем больше не думать и только слушать ночные звуки Леса — трели черного дрозда, попискивания малиновок в подлеске, кормивших птенцов.

Всю свою жизнь Торак бродил по горам и долам с отцом, держась от людей подальше. Истинные обитатели леса, звери и птицы, были его друзьями и спутниками. И по людям он никогда не скучал. Так что жить в племени Ворона ему оказалось нелегко. Столько лиц вокруг! Так мало времени удается побыть одному. К тому же в этом племени он был чужаком. И жизнь, которую вели эти люди, очень сильно отличалась от его прежней жизни.

А еще Торак ужасно скучал по Волку.

Это уже после гибели отца он наткнулся в Лесу на маленького волчонка. Два месяца потом они вместе охотились в лесу, и не раз обоим грозила страшная опасность. Тогда Волк вел себя как самый обыкновенный детеныш — без конца путался под ногами и во все совал свой нос. Но порой Торак чувствовал, что именно он ведет его; в такие минуты янтарные глаза волчонка светились странной уверенностью. Впрочем, Торак всегда чувствовал в своем четвероногом друге родственную душу; Волк был ему братом. И сейчас без Волка ему было очень, очень плохо.

Тораку часто хотелось отправиться его искать, но в глубине души он понимал: ему никогда больше не найти дороги к Священной Горе. Да и Ренн подтвердила его опасения, с обычной прямотой заявив:

— Прошлая зима действительно оказалась не такой, как все прочие. Но теперь… Нет, Торак, я думаю, из твоих поисков ничего не выйдет.

— Да знаю я! — с досадой откликнулся он. — Но мне кажется, что если все-таки время от времени звать Волка, то он, может быть, меня услышит и придет.

Прошло полгода, но Волк так и не появился. Торак пытался убедить себя, что это даже хорошо: значит, Волк вполне счастлив со своей новой стаей. Но отчего-то сознавать это было больнее всего. Неужели Волк совсем позабыл о нем?

Издали с ветром до него донеслись едва слышные знакомые звуки.

Торак тут же сел.

Волчья стая! Воют, празднуя удачную охоту.

Торак позабыл и о болезни, и обо всем на свете — волчья песня подхватила его, точно мощный поток.

Он отлично различал сильные голоса главных волков стаи, и более слабые и высокие голоса остальных ее членов, которые лишь уважительно вторили основным певцам, и срывающиеся на визг голоса волчат, пробовавших присоединиться к общему хору. Но, увы, среди всех этих голосов не было слышно того единственного голоса, который он так страстно мечтал услышать.

Впрочем, он знал, что не услышит этого голоса. Его Волк далеко на севере со своей стаей. А волки, которых он слышит сейчас, живут в восточной части Леса, совсем недалеко отсюда, на холмах.

И все-таки попытаться нужно было непременно! Закрыв глаза, Торак поднес сложенные рупором ладони ко рту и провыл волчье приветствие.

В голосах волков сразу послышались тревога и напряжение.

«Где ты охотишься, волк-одиночка?» — провыла главная волчица. Вопрос прозвучал резко, точно приказ.

«На расстоянии многих прыжков от вас, — ответил Торак по-волчьи. — Скажи, среди вас есть больные?»

Он не был уверен, что сумел правильно выразить эту мысль, и, похоже, волки поняли его неправильно.

«Наша стая — хорошая стая! — обиженно завыли они. — Самая лучшая стая в Лесу!»

Торак в общем-то не слишком надеялся, что они поймут его. Не так уж хорошо он понимал волчий язык, а выражать по-волчьи собственные мысли почти совсем не умел.

«А все же, — подумал он с внезапной острой болью, — мой Волк непременно понял бы меня!»

Волчья песнь вдруг смолкла.

Торак открыл глаза. И снова очутился на залитой лунным светом поляне, в зарослях темных папоротников и таволги — точно ото сна очнулся.

Негромко захлопали крылья, и на ветку рядом села кукушка. Она внимательно смотрела на Торака круглым глазом в желтом ободке.

Он вспомнил, как Ослак презрительно прорычал: «Ты вообще не из нашего племени! Кукушонок!» Конечно, это был просто бред сумасшедшего, но в чем-то Ослак прав. Кукушка пискнула и улетела: кто-то ее спугнул.

Торак бесшумно встал, рука сама собой потянулась к ножу.

Залитая ярким светом поляна казалась совершенно пустой.

В двух шагах к востоку протекал небольшой ручеек, стремившийся к Широкой Воде. Торак осторожно осмотрел ближнюю часть берега в поисках каких-либо следов, но ничего не обнаружил, не нашел даже шерстинок, застрявших в траве, или надломленных веточек.

Но кто-то все-таки прятался рядом! Торак чувствовал это!

Подняв голову, он внимательно вгляделся в темную крону раскидистого бука.

И заметил, что из ветвей прямо на него смотрит какое-то существо. Маленькое. Злобное. Волосы как сухая трава, а лицо — из листьев!

Он видел его одно лишь мгновение. Затем вздохнул ветер, шевельнул ветки, и существо исчезло.

Он так и стоял под деревом, застыв как истукан, держа в руке нож и задрав голову вверх, когда его отыскала Ренн.

— Что случилось? — встревоженно спросила она. — Почему ты убежал? Ты что, съел что-нибудь не то? — Ей явно не хотелось высказывать вслух предположение о том, что и он, возможно, болен.

— Да нет, со мной все в порядке, — соврал Торак. Но руки его сильно дрожали, когда он засовывал нож в ножны.

— У тебя губы совсем серые, — заметила Ренн.

— Ничего, все уже прошло, — снова соврал он.

Когда Торак уселся с нею рядом под буком, Ренн мельком глянула ему на руки: никаких волдырей видно не было, и она вздохнула с облегчением, стараясь, впрочем, не выдать охватившую ее радость.

— Может, тебе плохой гриб попался? — предположила она.

— А Тайный Народ, — не слушая ее, спросил вдруг Торак, — какой он на вид?

— Что? Да ты же не хуже меня знаешь, что они точно такие же, как мы с тобой! Хотя, если повернутся спиной, то может показаться, что они будто сгнили…

— А лица у них какие?

— Я же сказала: как и у нас! А что? Почему ты спрашиваешь?

Торак покачал головой:

— Мне показалось, я что-то такое видел… И подумал: а что, если это Тайный Народ ту болезнь вызвал?

— Нет, — сказала Ренн. — Это вряд ли. — Она по-прежнему не решалась рассказать ему, что узнала во время исцеляющего обряда. Нет, это же просто несправедливо!

После всего того, что Тораку довелось пережить прошлой зимой!..

Чтобы отложить неприятный разговор, Ренн спустилась к ручью и принялась смывать с лица глину, но сперва с трудом сковырнула с ладоней толстый слой, позволявший спокойно держать в руках горячую золу. Потом нарвала целую пригоршню влажного мха и вернулась к Тораку.

— Приложи мох ко лбу, — велела она ему. — Сразу легче станет.

Усевшись напротив, она вытряхнула из своего мешочка с припасами несколько лесных орехов и принялась камнем разбивать скорлупки. Одно ядрышко она протянула Тораку, но он отказался. Она чувствовала, что им обоим не хочется говорить о болезни, но оба они только о ней и думают.

Торак спросил, как она его отыскала.

Ренн фыркнула:

— Я, может, и не умею разговаривать по-волчьи, но уж твой-то вой запросто где хочешь узнаю! — Она помолчала. — От Волка по-прежнему ни слуху ни духу?

— Нет.

Ренн съела еще орех.

— Скажи, ведь этот исцеляющий обряд… не помог? — наконец неуверенно спросил Торак.

— Пожалуй, после него им стало еще хуже. Теперь и Ослак, и Бера считают всех в племени своими врагами. — Ренн нахмурилась. — Саеунн говорит, что слышала раньше о подобных недугах — только очень-очень давно, сразу после Великой Волны. Тогда вымирали целые племена. Например, племя Косули, племя Бобра. Она говорит, что когда-то, возможно, существовало средство, способное исцелить эту болезнь, но теперь все позабыли, как готовить это лекарство. А еще она говорит — это болезнь, которая коренится в страхе. И сама как бы выращивает этот страх. Как дерево — листья.

— Как дерево — листья, — шепотом повторил Торак. Подобрав с земли веточку, он принялся неторопливо счищать с нее кору. — А откуда она приходит, эта болезнь?

Все. Больше молчать было нельзя. Ей придется все ему рассказать!

— Помнишь, — нехотя начала Ренн, — что Ослак говорил на мостках?

Торак стиснул пальцами палочку.

— Да. Я тоже все время об этом думаю. Он сказал: «Они едят мои души…» — Торак сглотнул комок в горле. — Неужели это Пожиратели Душ?

И вдруг понял, что птицы вокруг перестали петь, а темные деревья насторожились.

— Ты ведь это хотела сказать? — спросил он Ренн. — По-твоему, именно Пожиратели Душ болезнь вызывают?

Ренн ответила не сразу:

— Возможно. А тебе так не кажется?

Торак вскочил и нервно забегал по поляне, сшибая своей палкой верхушки папоротников. Потом остановился и сказал, пожав плечами:

— Не знаю. Я не знаю даже, кто они такие.

— Торак…

— Единственное, что я знаю, — воскликнул он с неожиданной яростью, — что они были колдунами и лечили людей, а потом стали творить зло! И еще я знаю, что мой отец был их заклятым врагом, хотя сам он никогда ничего мне и не рассказывал. — Торак срубил верхушку папоротника. — И еще я знаю, что случилось нечто такое, что сломило их, лишило их власти, и они куда-то исчезли, а люди стали думать, что они исчезли навсегда. Но это было не так. И прошлым летом… — он запнулся, — прошлым летом какой-то хромоногий Пожиратель Душ создал того медведя, который убил моего отца!

Торак сердито топнул ногой и отшвырнул свою палку.

— А что, если ты ошибаешься, Ренн? — спросил он, взяв себя в руки. — Что, если это вовсе и не…

— Торак… нет, ты послушай меня! Дело в том, что Ослак начертил на земле знак. Это был трезубец — таким колдуны ловят души. И это — символ Пожирателей Душ.

Глава пятая

Пожиратели Душ!

Их существование тесно переплелось с его жизнью, и все же он знал о них очень мало. Знал лишь, что их семеро, все они из разных племен и каждый одержим жаждой власти.

Где-то ниже по течению пронзительно взвизгнула лисица. В противоположном углу жилища не спала, ворочалась с боку на бок Ведна: тревожилась, бедная, о муже. А Торак, свернувшись в спальном мешке, думал, какое же зло должно было поселиться в этих Пожирателях Душ, если они способны наслать на людей такую болезнь, от которой они вымирают целыми племенами…

Неужели потом это зло будет править всем Лесом?

Нет, подчинить себе Лес не может никто! Никто не может завоевать деревья или сделать так, чтобы звери перестали следовать древнейшему распорядку жизни, в основе которого лежит лунный месяц. Никто не может приказывать охотникам, где именно они должны охотиться.

Когда Торак наконец заснул, то и во сне не обрел покоя. Сон, приснившийся ему, был поистине ужасен: скрючившись на темном склоне какого-то холма и похолодев от ужаса, он видел, как к нему подползают безликие Пожиратели Душ. Он попытался встать, бежать от них, оттолкнулся рукой от земли, и рука его наткнулась на что-то мягкое, покрытое чешуей. И эта тварь извивалась и кусалась! Он в ужасе рванулся в сторону, но оказалось, что корни деревьев плотно обвили его ноги. Какая-то темная крылатая тень, шурша кожистыми крыльями, камнем упала с небес… И тут Пожиратели Душ настигли его, и злоба, исходившая от них, обжигала, как огонь…

Когда Торак проснулся, наступал рассвет. Дыхание Леса окутало деревья туманной дымкой. И он уже твердо знал, что должен сделать.

— Ослаку лучше не стало? — спросил он Ведну, помедлив на пороге.

— Да нет, все то же, — вздохнула она.

Торак заметил, что глаза у нее покраснели от слез, но она так гневно глянула на него, что ему сразу расхотелось ей сочувствовать.

— Ты Фин-Кединна не видела? — спросил он. — Мне с ним поговорить нужно.

— Он на берегу. Только ты бы лучше оставил его в покое.

Но Торак слушать ее не стал.

Вокруг уже вовсю кипела работа. Рыболовы с острогами в руках застыли на мостках над рекой, кто-то разжигал костры, кто-то готовил еду. Издалека доносился звонкий стук молота по камню. Все старались чем-то занять себя, чтобы не думать об Ослаке и Бере, связанных и запертых в отдельном жилище.

Торак пошел по тропе, идущей вдоль берега вниз по течению реки — мимо порогов и за излучину. Вскоре стоянка скрылась из виду. Здесь Широкая Вода становилась значительно спокойнее, лососи мелькали в темно-зеленой воде, точно серебристые дротики.

Фин-Кединн, устроившись на валуне у самой воды, мастерил нож. Необходимые для этой работы инструменты лежали рядом: два тяжелых камня, служившие молотом и наковальней, правильный камень и чаша, полная черной кипящей сосновой смолы. У ног Фин-Кединна во мху высилась небольшая горка каменных осколков, острых, как иглы.

Стоило Тораку подойти к вождю племени ближе, и сердце его радостно забилось. Он всегда восхищался Фин-Кединном, но немного побаивался его. Когда погиб отец, Фин-Кединн принял Торака в свое племя, но ни разу не предложил усыновить его. И вел себя с ним как бы немного отстраненно, словно решил не подпускать его к себе слишком близко.

Торак остановился и, сжав кулаки, выдавил из себя:

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Ну так говори, — кивнул Фин-Кединн, не поднимая глаз.

Торак судорожно сглотнул и пробормотал довольно невнятно:

— Пожиратели Душ… Это они насылают болезнь! А мне самой судьбой велено с ними сражаться. И я буду сражаться с ними!

Фин-Кединн молча изучал темно-желтый камень размером с его кулак. Это было Морское Яйцо: редкая вещь в Лесу. Племя Ворона использовало для изготовления оружия в основном слюду, рог или кость, потому что кремень — да еще в виде Морского Яйца — можно было найти только на побережье, где морские племена обменивали его на рог и шкурки лосося.

Торак в отчаянии смотрел на молчавшего вождя, но все же попробовал начать еще раз:

— Я должен остановить их! Я должен положить этому конец!

— Как? — спокойно спросил Фин-Кединн. — Ты же не знаешь, где они. И никто из нас не знает. — Одним из тяжелых камней, точно молотком, он простучал все Морское Яйцо, чтобы убедиться, что в кремне нет трещин.

У Торака невольно выступили на глазах слезы, и он поспешно стряхнул их с ресниц: этот осторожный стук камня о камень вызвал в его душе болезненные воспоминания. Он вырос под эти звуки — отец часто колол кремень у костра, — и они казались ему воплощением безопасности. Ах, как он ошибался!

— Ренн сказала мне, — начал он, — что когда-то давно сюда уже приходила такая болезнь. И тогда ее умели лечить. Так, может быть…

— Именно это я всю ночь и пытался выяснить, — сказал Фин-Кединн. — Ходят слухи, что один из колдунов, живущих в самом Сердце Леса, знает, как исцелить такой недуг.

— Где же его найти? — вскричал Торак. — И как раздобыть это средство?

Фин-Кединн один раз сильно и резко ударил по кремню, и у «яйца» ровненько откололась самая верхушка. Внутри Морское Яйцо было темно-янтарным с красноватыми прожилками.

— Не спеши, — сказал вождь. — Сперва подумай. Нетерпение не доведет тебя до добра.

Торак послушно замолчал и сел на землю, теребя травинку.

Маленьким молоточком из рога Фин-Кединн осторожно, тщательно рассчитывая силу удара, откалывал от кремня острые кусочки определенного размера и толщины.

Тук! Тук! — неторопливо приговаривал молоток, словно призывая Торака проявить терпение.

Наконец Фин-Кединн заговорил:

— Ночью на лодке к нам приплыла женщина из племени Выдры. У них там двое заболевших.

Торак похолодел. Племя Выдры обитало далеко на востоке, на берегу озера Топора.

— Значит, она уже везде… — пробормотал он. — И мне надо поскорее отыскать дорогу к тому колдуну в Сердце Леса! Если еще осталась хоть какая-то надежда…

Фин-Кединн вздохнул.

— А кого еще ты можешь послать? — спросил Торак, читая на лице вождя сомнение. — Ты нужен здесь. Саеунн слишком стара для такого путешествия. Все остальные тоже заняты: нужно ухаживать за больными, охотиться, ловить лосося…

Фин-Кединн выбрал резец из оленьего рога примерно в палец длиной и несколькими легкими движениями заточил один из осколков кремня.

— Племена, обитающие в лесной чаще, нашими делами почти не интересуются. Почему ты решил, что они захотят нам помочь?

— А это еще одна причина, по которой пойти туда должен именно я! — загорелся Торак. — Моя мать родом из племени Благородного Оленя! Так что я им все-таки родственник, они должны будут меня выслушать!

Правда, матери своей Торак не знал: она умерла, едва он успел появиться на свет, а потому особой уверенности в собственных словах сейчас не испытывал.

Лицо Фин-Кединна слегка дрогнуло и снова окаменело; взяв в руки будущую рукоять ножа — кусок берцовой кости северного оленя с заранее проделанной в ней щелью, — он обмакнул заточенный осколок кремня в сосновую смолу и воткнул его в прорезь.

— А тебе не приходило в голову, — сказал он, — что Пожиратели Душ именно этого и добиваются? — Его синие глаза так пронзительно сверкнули, что Торак не выдержал и потупился. — Прошлой зимой, после твоего сражения с заколдованным медведем, я запретил всем говорить об этом случае с чужаками. Впрочем, тебе это известно.

Торак кивнул.

— И теперь единственное, что может быть известно Пожирателям Душ, это то, что кто-то из лесных жителей обладает волшебной силой.

Но они не знают, кто именно.

— Фин-Кединн помолчал. — Они не знают, кто это, Торак! Как не знают и того, какова природа этой силы. И никто из нас не знает.

Торак затаил дыхание. Фин-Кединн эхом повторил слова его умирающего отца:

— «Держись от людей подальше, Торак! Если они узнают, на что ты способен…»

А на ЧТО он способен? Некоторое время он был уверен, что отец имел в виду его способность разговаривать по-волчьи. Но из слов Фин-Кединна следовало, что это еще далеко не все.

— Даже сама эта болезнь, — продолжал меж тем вождь племени Ворона, — может быть просто ловушкой, способом выманить тебя, заставить раскрыться.

— Но даже если это и так, что я-то могу с этим поделать? — горестно воскликнул Торак. — Я должен помочь Ослаку! Не могу видеть, как он страдает!

Суровое лицо Фин-Кединна смягчилось.

— Да, я понимаю. Мне это тоже невыносимо тяжело.

Оба надолго замолчали. Фин-Кединн отколол и заточил еще несколько тонких пластинок кремня, а Торак задумчиво смотрел за реку. Солнце поднялось уже высоко, и вода ослепительно сверкала. Прищурившись, Торак заметил на том берегу цаплю, затем обратил внимание на ворона, подбиравшегося к вялившейся на стойках лососине.

Между тем нож был уже готов: примерно в локоть длиной, весь покрытый острыми зубцами, чем-то напоминавшими зубы росомахи. Фин-Кединн обмотал рукоять сильно расплющенным и ставшим совсем мягким сосновым корнем, чтобы руке было приятнее и удобнее держать оружие, и удовлетворенно заметил:

— Ну вот! А теперь покажи-ка мне твой нож.

Торак нахмурился:

— Что?

— Ты же слышал. Покажи мне твой нож.

Озадаченный этой странной просьбой, Торак вытащил из ножен отцовский нож и протянул его вождю.

Этот нож был очень красив: лезвие из голубой слюды имело форму вытянутого листка, а рукоять, сделанную из оленьего рога, отец обмотал для удобства лосиными жилами. По словам отца, голубое лезвие сделал мастер из племени Тюленя, к которому принадлежала мать отца. Это она подарила нож отцу Торака, когда тот достиг возраста настоящего мужчины: а уж рукоять он сделал сам, по своему вкусу. Перед смертью он отдал свой нож Тораку, и Торак очень им гордился.

Но Фин-Кединн, повертев отцовский нож в руках, покачал головой:

— Слишком тяжел для тебя. Это нож колдуна, и сделан он для проведения магических обрядов. — Он вернул нож Тораку, помолчал и прибавил: — Впрочем, он всегда слишком легкомысленно относился к подобным вещам.

Тораку страшно хотелось, чтобы Фин-Кединн сказал еще что-нибудь об отце, но он больше не прибавил ни слова. Критически осмотрев свой новый нож, Фин-Кединн провел по лезвию указательным пальцем, проверяя его остроту и балансировку. Нож был отличный.

Просто замечательный нож!

Вождь подбросил нож, ловко поймал его за лезвие и протянул Тораку:

— Возьми. Я его для тебя делал.

Потрясенный до глубины души, Торак не сразу решился принять столь ценный подарок.

Но Фин-Кединн одним движением руки остановил поток его благодарственных излияний и встал, тяжело опираясь на посох.

— Отныне, — сказал он сурово, — прячь подальше отцовский нож да и материн рожок с охрой тоже. А если тебя кто-нибудь спросит о родителях, ничего никому о них не расссказывай.

— Но я не понимаю… — начал было Торак и умолк, потому что Фин-Кединн, не слушая его, вдруг уставился на реку и замер как вкопанный.

Торак прикрыл глаза рукой от солнца, но оно все равно слепило так, что видно было плохо. Торак разглядел цаплю на том берегу и какое-то бревно, плывущее по самой середине реки вниз, к порогам.

В лагере вдруг пронзительно закричала какая-то женщина: ее жуткий вопль заглушил даже грохот порогов. Торак похолодел от ужаса.

От стоянки по тропе бежали мужчины и женщины.

У Торака перехватило дыхание.

Это вовсе не бревно плыло по реке к порогам.

Это был Ослак.

Глава шестая

Ослак не оставил себе путей к отступлению. Он перегрыз связывавшие его ремни, незаметно выскользнул из охраняемого жилища для больных, взобрался на Сторожевую Скалу и бросился с нее в реку.

Скорее всего, он умер сразу, ударившись о воду. Во всяком случае, Торак очень на это надеялся. Даже думать не хотелось о том, что Ослак, возможно, будет еще жив, когда достигнет порогов.

На стойбище царила мертвая тишина. Даже Ведна умолкла и стояла, застыв как изваяние, когда мужчины пронесли мимо нее на носилках тело Ослака. Носильщики старались не касаться мертвого руками, ибо это могло рассердить его души, которые все еще находились поблизости, а рисковать подобным образом было опасно.

Когда носилки опустили на землю возле жилища Ослака, колдунья Саеунн тут же села рядом и, надев на палец специальный кожаный наперсток, нанесла красной охрой на тело покойного Метки Смерти — они должны были помочь его душам остаться вместе во время путешествия в Иной Мир. А потом соплеменники отнесут тело Ослака в Лес и постараются сделать это как можно быстрее, чтобы не искушать его души соблазном остаться среди живых.

Фин-Кединн стоял чуть в стороне и лицо его казалось высеченным из гранита. Он никак не проявил своего горя, когда велел удвоить надзор за Верой, вынести из жилища Ослака все его имущество и бросить в костер. Но Торак видел, как нелегко ему дается это внешнее спокойствие. Ведь именно он, вождь племени, обещал Ослаку обеспечить его безопасность. И теперь, конечно же, станет казнить себя за то, что ему это не удалось.

Вина — страшное бремя.

Торак тоже чувствовал, как она камнем легла на его душу.

Нет, хватит бездействовать! Когда племя Ворона отправится в Лес провожать Ослака в последний путь, он, Торак, останется здесь — он ведь не член племени — и получит возможность уйти незамеченным. А потом попытается проникнуть в Сердце Леса и отыскать средство, способное исцелять от этой проклятой болезни.

Но сперва необходимо еще кое-что сделать.

Готовясь к похоронам, женщины принесли глину для нанесения особых меток. И пока все были заняты, Торак осторожно пробрался к подножию Сторожевой Скалы. Если его подозрения справедливы, если существо с лицом из листьев имеет какое-то отношение к смерти Ослака, то оно, возможно, оставило следы.

Обращенная к реке сторона Сторожевой Скалы была почти отвесной, зато с противоположной, восточной, стороны Скала напоминала просто довольно крутой холм. Здесь взобраться наверх можно было без особого труда, особенно если соблюдать известную осторожность. Земля у подножия была утрамбована множеством ног, как и тропа, ведущая на вершину по восточному склону. И все же, хорошенько приглядевшись, кое-какие следы на утоптанной земле Торак разобрать сумел.

Среди них были и отпечатки ног сухонькой Саеунн, вчера поднимавшейся на вершину, и следы собачьих лап, поперек которых виднелись отчетливые трехпалые птичьи «галочки»: собака бежала наверх, а ворон дразнил ее. И поверх всего этого виднелись отпечатки ног крупного мужчины — но только его пальцев и пяток. Ослак, видимо, торопился и взбирался на вершину Скалы бегом.

У Торака перехватило дыхание, но он постарался проглотить застрявший в горле горький комок: ничего, потом будешь горевать, когда в путь выйдешь!

Он медленно пошел по следам Ослака на вершину скалы.

На бегу из-под ног Ослака во все стороны разлетались камешки и мох. В одном месте он, видимо, поскользнулся, упал и сильно ударился: на земле виднелись капельки крови. А потом снова бросился бежать.

«Да уж, бежал он со всех ног, — думал Торак. — Словно за ним гнались все злые духи Иного Мира!»

На вершине скалы Торак наконец нашел то, что так боялся увидеть. Новые следы. Маленькие и едва заметные. Но было совершенно ясно: тот, кто оставил эти следы, бежать и не думал. Он стоял совершенно неподвижно почти у самого края обрыва и смотрел, как Ослак прыгает вниз, навстречу смерти.

Ступни неведомого существа были не больше, чем у ребенка лет восьми-девяти.

Но заканчивались они острыми когтями.

Племя уже готовилось к отправке в Лес, когда Торак разыскал Ренн. Устроившись возле большого костра, она растирала в ступке охру для предстоящего похоронного обряда.

На лице у нее речной глиной были нанесены полоски — знак траура у племени Ворона, — но полоски уже успели расплыться: слезы прорыли в глине бороздки. Никогда раньше Торак не видел, чтобы Ренн плакала. Заметив его, она принялась старательно моргать, стряхивая с ресниц слезы.

— Ренн, — сказал он, присаживаясь возле нее на корточки и стараясь говорить как можно тише, чтобы никто их не услышал, — я хочу кое-что рассказать тебе. Дело в том, что когда я поднялся на Сторожевую Скалу…

— А что ты там делал?

— Я нашел там следы.

Саеунн окликнула Ренн с противоположного конца поляны:

— Идем, Ренн! Пора!

— Здесь есть кто-то чужой! — твердо заявил Торак. — И я его видел!

И снова колдунья позвала Ренн.

— Торак, я должна идти! — Ссыпав охру в мешочек и сунув его в сумку с целебными травами, Ренн вскочила. — Мы недолго. Расскажешь мне все, когда я вернусь, хорошо? И следы покажешь.

Торак кивнул, стараясь не встречаться с ней взглядом. Его ведь уже не будет здесь, когда она вернется! А сказать ей, что уходит, он не мог, потому что она, конечно же, попытается остановить его или потребует взять ее с собой. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Если Фин-Кединн прав и существует возможность того, что Пожиратели Душ пытаются заманить его, Торака, в ловушку, то уж жизнью Ренн он рисковать никак не намерен. Впрочем, и своей собственной тоже.

— Мне очень жаль, что тебе нельзя с нами пойти, — сказала Ренн, и на душе у Торака стало еще хуже. Затем она убежала, чтобы занять место во главе племени рядом со своим дядей Фин-Кединном.

Торак смотрел, как племя Ворона уходит в Лес. Он знал, что сперва они унесут тело Ослака довольно далеко от стоянки, а потом начнут строить Помост Смерти — небольшое возвышение из стволов и веток рябины, — на который возложат тело покойного головой против течения реки. И подобно лососям, души Ослака отправятся в свое последнее странствие вверх по реке, к Высоким Горам.

Обряд у Помоста Смерти короток; попрощавшись с покойным, племя оставит его тело в Лесу, чтобы оно стало пищей обитателей Леса, которые прежде, при жизни, служили пищей самому Ослаку. А через три лунных месяца Ведна соберет его кости и отнесет их на кладбище племени. И в течение пяти ближайших лет ни она, ни кто-либо другой не станут произносить имя Ослака вслух. Этот закон соблюдается очень строго — иначе души умершего могут начать вмешиваться в жизнь живых, а это сулит множество неприятностей.

Стоя на поляне, Торак смотрел вслед процессии, пока последний человек из племени Ворона не исчез в Лесу. На стоянке остались только собаки, сторожившие улов лосося. Чувствуя себя безмерно одиноким, Торак бросился собирать пожитки.

В свой легкий плетеный ранец он сунул небольшой новый бурдюк для приготовления пищи, мешочек с целебными снадобьями, трутницу, рыболовные крючки, отцовский нож, завернутый в кусок сыромятной кожи, и материн рожок с охрой; отдельно положил лук, колчан со стрелами и скатанный спальный мешок; за пояс сунул небольшой базальтовый топорик. Он старался не вспоминать о том дне, когда прошлой осенью вот так же спешно собирал пожитки, а рядом умирал его отец…

Торак стиснул в руке рукоять нового ножа, подаренного ему Фин-Кединном. Этот нож действительно был легче и удобней для него, чем отцовский, но ни один нож на свете никогда не сумеет заменить бесценный дар отца…

«НЕ СМЕЙ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ! — приказал он себе. — Сейчас самое главное — поскорее убраться отсюда подальше, пока они не вернулись, и на этот раз не забыть прихватить с собой хотя бы небольшой запас еды».

После того что случилось с Ослаком, он видеть не мог лососину: ни копченую, ни вяленую в виде сухих лепешек, сдобренных ягодами можжевельника. Вместо рыбы он взял несколько ломтиков вяленой лосятины из той связки, что висела в жилище Тулла. Этого ему должно хватить на те несколько дней, которые потребуются, чтобы добраться до Сердца Леса.

Но сколько дней займет этот путь? Три? Пять? Торак не знал. Он никогда даже близко к этим местам не подходил и за всю свою жизнь видел только двух обитателей лесной чащи: молчаливую женщину из племени Благородного Оленя с красной полоской в волосах, сделанной «кровью земли», и ту девушку с дикими глазами из племени Зубра, череп которой был так уродливо облеплен желтой глиной. Ни та ни другая не проявили к нему ни малейшего интереса, и, несмотря на то что он тогда сказал Фин-Кединну о своем родстве с племенем Благородного Оленя, на теплый прием в этом племени он вовсе не рассчитывал.

Когда он проходил мимо жилища вождя, его словно ударило: ведь он, возможно, навсегда покидает племя Ворона!

«Сперва ты потерял отца, потом Волка. Теперь вот Ослака, и Фин-Кединна, и Ренн…»

В жилище было темно. Угол, занимаемый Фин-Кединном, теперь был пуст и аккуратно прибран, а вот в уголке, где жила Ренн, царил страшный беспорядок: ее спальный мешок был скомкан и весь усыпан стрелами, которые она не успела закончить… Ренн, конечно же, страшно разозлится, потому что он ушел без нее. Но попрощаться с ней он никак не мог.

И тут ему пришла в голову удачная мысль. Он выбежал наружу, отыскал плоский белый камешек, потом срезал с ближайшего вяза полоску коры, предварительно пробормотав слова благодарности духу дерева, и тщательно разжевал кору. Выплюнув красноватую кашицу на ладонь, он нарисовал на камешке свой племенной знак: две прерывистые линии, точно две цепочки волчьих следов; одна из линий посредине казалась разорванной, но этот пропуск не был частью знака — так Торак хотел изобразить маленький шрам у себя на щеке, чтобы Ренн сразу догадалась, кто это рисовал.

Закончив «послание», Торак на мгновение замер, уставившись на свои руки, красные от сока вяза. Прошлой осенью он точно так же перепачкался, когда давал Волку ИМЯ. Он тогда и волчонку лапы соком измазал, а потом просто в отчаяние пришел, когда этот дурачок принялся сок слизывать…

— Не думай о Волке! — во весь голос выкрикнул он. — Ни о ком из них не думай!

Пустая стоянка ответила ему насмешливым молчанием. «Что ж, Торак, теперь ты сам по себе».

Он торопливо сунул белый камешек под спальный мешок Ренн и выбрался на солнце.

Лес был полон птичьего гомона и до боли прекрасен. Но Торака это совершенно не радовало.

Закинув за плечо лук, он решительно повернул на восток, туда, где находилось самое Сердце Леса.

Глава седьмая

Тоска бежала рядом с Волком, точно один из невидимых собратьев по стае.

Он страшно тосковал по Большому Бесхвостому. Ему очень хотелось вновь увидеть его странную, лишенную шерсти морду, услышать его смешной, по-щенячьи неровный вой и эти странные звуки, похожие на лай или повизгиванье, которые он издает, когда смеется…

Много раз Волк отбегал подальше от стаи и выл, призывая Большого Брата. Много раз бегал по кругу, не зная, как поступить, и разрываясь между зовом Горы и зовом Большого Брата.

Других волков — волков из его новой стаи — страшно удивляло подобное поведение.

«Но ведь теперь у тебя есть мы! — говорили они. — И кроме того, ты еще так молод! Тебе столькому предстоит учиться! Ты даже охотиться на крупную дичь еще не умеешь — разве сможешь ты прожить в одиночку? Останься с нами!»

Они были сильной, дружной стаей, и бывали времена, когда Волк действительно чувствовал себя счастливым на Горе Большого Грома. Они устраивали веселые игры, например: «поймай-лемминга-в-снегу»; или прыгали в озера, распугивая уток. И все-таки эти волки совсем не понимали его.

Вот о чем думал Волк, бежавший к вершине своего любимого холма, куда долетали запахи Леса.

Отсюда до Леса нужно было бежать очень-очень долго, и все же, стоя на вершине этого холма, Волк легко улавливал и запах новорожденного козленка, от которого пасть у него наполнялась слюной, и острый аромат смолы, исходивший от сломанной ветром ели. Он слышал неторопливое чавканье кабана, валявшегося в болотце, и пронзительный писк детеныша выдры, свалившегося с ветки. О, как ему хотелось вновь очутиться в Лесу, рядом с Большим Братом!

Но как же ему вернуться туда?

Волка останавливала не столько мысль о том, что придется покинуть стаю, сколько страх перед Большим Громом. Большой Гром ни за что не позволит ему уйти отсюда!

Гром мог напасть на него в любую минуту — даже сейчас, когда Наверху все ясно и тихо и не слышно Его гневного дыхания. Большой Гром мог, наслав бурю, сровнять Лес с землей; мог наслать на Лес того Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и мгновенно обратить в прах деревья, скалы и даже волков. Он был всемогущ. И это Волк понимал отлично: ведь именно Большой Гром отнял у него родителей и братьев, когда он был еще совсем малышом, уничтожив всю стаю.

Он тогда отошел от Логова совсем чуть-чуть, на разведку, а когда вернулся, Логова как не бывало. И все волки — его мать, отец, братья, сестры — лежали в грязи мокрые, холодные и неподвижные. Большому Грому даже близко подходить не понадобилось, чтобы их уничтожить.

Он просто послал с гор Быструю Воду, и она с ревом обрушилась на Логово и всех утопила.

В те дни Волк чувствовал себя страшно одиноким и ему очень-очень хотелось есть. А потом в его жизни появился Большой Бесхвостый. Он делился с Волком своей добычей, позволял сворачиваться клубком у него на груди, когда они ложились спать. Они вместе пели волчьи песни и играли шкурками убитых зверюшек. Большой Бесхвостый стал его братом.

И был он, конечно же, настоящим волком, это любой мог почуять, но все-таки волком необычным. На голове у него росла длинная темная шерсть, зато на всем остальном теле шерсти не было вовсе; вместо шерсти на Большом Брате болталась какая-то чересчур свободная вторая шкура — и он запросто мог ее с себя снять! Морда у него была не вытянутая, а плоская, а его жалкие маленькие зубы оказались безнадежно тупыми. Но самое странное — у Большого Брата вообще не было хвоста!

Зато пел и говорил он как настоящий волк, хотя ему никогда и не удавалось взять верхние ноты. И глаза у него были волчьи: светло-серые, полные затаенного света. А уж в том, что сердце и душа у него самые что ни на есть волчьи, сомневаться и вовсе не приходилось.

И сейчас Волк в очередной раз стоял на вершине холма и чувствовал, как его опять охватывает горькая печаль. Он поднял морду и тоскливо завыл.

Вдруг чуткий нос его уловил какой-то незнакомый запах.

Пахло не охотником и не добычей, не деревьями и не землей, не Быстрой Водой и не валунами. Нет, запах был плохой! Очень плохой! И ветер разносил этот отвратительный запах по всему Лесу!

Волк даже заскулил от беспокойства. Его Большой Бесхвостый Брат сейчас там, внизу, и ему грозит неведомая опасность!

Теперь Волк точно знал, что нужно делать. Пусть этот Большой Гром приходит за ним! Он больше его не боится! Ведь сейчас он так нужен Бесхвостому Брату!

И Волк прыжками понесся с вершины горы вниз, к Лесу.

Пока он бежал, Тьма два раза сменяла Свет, но он ни разу не изменил своего курса: хвост держал точно к Горам, а нос — туда, где Горячий Яркий Глаз ложится спать.

И по пятам за Волком, щелкая зубами, гнался страх.

Он боялся гнева незнакомых волков, чью территорию ему приходилось пересекать; если бы они его поймали, то запросто могли бы разорвать на куски.

Он боялся гнева Большого Грома.

Но больше всего он боялся за своего Бесхвостого Брата.

Волк все бежал, и страшный запах становился все сильнее. Да, кто-то ужасный напал на Лес!

Без устали Волк сновал среди деревьев, отыскивая стаи бесхвостых. Одни из них пахли кабаном, другие — выдрой, но он знал, что нужная ему стая должна пахнуть вороном. Большой Брат присоединился тогда именно к этой стае.

И наконец ему удалось ее отыскать — на берегу свирепой Быстрой Воды.

Как он и ожидал, никто даже не заметил, что он рядом. Это была одна из очень странных вещей в поведении бесхвостых. Хотя во многих отношениях они очень напоминали волков — были умны и храбры, любили поговорить и поиграть, самозабвенно любили свою стаю, — но вот чутья СОВСЕМ не имели и были почти глухими. Так что Волка никто не заметил, хотя он в поисках Большого Брата слонялся у самого их Логова.

Но найти его не мог.

Весь прошлый день шел дождь, и многие запахи просто смыло, но если бы Высокий Бесхвостый был тут, Волк непременно бы его учуял.

Вдруг повеяло знакомым запахом: вожак этих бесхвостых сидел возле Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и рядом с ним на корточках сидела та молоденькая бесхвостая самка, которую Большой Брат считал своей сестрой. Она что-то говорила вожаку, слегка повизгивая, как это делают все бесхвостые, и голос ее звучал одновременно сердито и печально.

Волк понял: она тоже беспокоится о Высоком Бесхвостом.

И принялся еще более старательно искать его. Но нашел лишь большое пятно совершенно голой земли, которое пахло свежей золой, и несколько странных прямых деревьев, с которых свисало множество рыбин. Помедлив минутку. Волк проглотил несколько штук и снова бросился в Лес на поиски Бесхвостого Брата.

Быть может, Брат пошел на охоту? Да, это вполне возможно. И вряд ли он успел уйти далеко — ведь все бесхвостые бегают на задних лапах, а значит, гораздо медленнее, чем волки.

Однако Волк по-прежнему ничего не находил.

Ужасная истина вдруг обрушилась на него, придавив, точно ствол упавшего дерева.

Высокий Бесхвостый ушел навсегда!

Глава восьмая

Чтобы не встретиться ни с кем из племени Ворона, Торак старался держаться подальше от привычных троп и шел по тайным извилистым оленьим тропкам, которые вели вверх по течению Широкой Воды.

Звери в Лесу, поняв вскоре, что этот человек ни на кого охотиться не собирается, перестали бояться. Лось, проходя мимо Торака, то и дело останавливался и спокойно жевал кипрей. Олени, помахивая хвостиками, неторопливо удалялись в чащу, но вскоре опять выглядывали, проверяя, там ли еще человек. Две диких свиньи с толстенькими мохнатыми поросятами лишь приподняли морды, когда он прошел рядом, и посмотрели на него.

Под пологом Леса молодая кудрявая листва еще только пробивалась из почек, а на залитых солнцем верхушках деревьев уже почти вся распустилась и сочно зеленела. Торак шел довольно быстро. Как и все лесные люди, он путешествовал налегке, взяв с собой только самое необходимое — для охоты, для разведения костра и для сна.

Всю свою жизнь он бродил по лесу с отцом; стоянку они устраивали чаше всего на одну или на две-три ночи, а потом шли дальше. Они никогда подолгу не задерживались на одном месте, и преодолеть эту привычку Тораку оказалось труднее всего, когда он стал жить в племени Ворона, потому что это племя меняло стоянку не чаше чем раз в три-четыре месяца.

И потом, их было так много! Двадцать восемь мужчин, женщин и детей. И еще младенцы. До прошлой зимы Торак ни разу ни одного новорожденного младенца не видел и все время удивлялся и спрашивал Ренн: «А разве они не могут ходить? Чем же они весь день занимаются?» И Ренн так смеялась, что даже падала на землю от смеха.

А он страшно на нее сердился. Но теперь эти воспоминания заставили его лишь сильнее тосковать по Ренн и Фин-Кединну.

Выйдя из долины Широкой Воды чуть южнее Гремящих Водопадов, Торак двинулся на восток, в следующую долину. Там он встретил двух охотников из племени Ивы, которые плыли вниз по реке в лодках-долбленках. К счастью, они очень спешили и не стали спрашивать его, куда он направляется; они пристали к берегу лишь на несколько минут, чтобы предупредить его о грозящей опасности.

— С нашей стоянки вчера ночью удалось сбежать одному больному, — сказал один охотник. — Как услышишь его вой, сразу беги. Он больше не понимает, что он человек.

Второй охотник, горестно покачав головой, прибавил:

— Ох уж эта болезнь! И откуда она только взялась? Кажется, даже само дыхание лета теперь отравлено.

День начинал клониться к вечеру, когда Торак почувствовал, что за ним следят.

Он много раз останавливался и прислушивался, но так ничего и не услышал, а когда резко оборачивался или даже возвращался на несколько шагов назад, тоже ничего не замечал. Однако он чуял: преследователь рядом! Когда стали сгущаться тени, Тораку за каждым кустом стали мерещиться утратившие разум и бессмысленно рыщущие по Лесу маленькие злобные твари с острыми когтями и лицами из листьев.

Он устроил ночевку возле шумливой речушки, где синими светящимися стрелами носились озерные стрекозы, а комары чуть не сожрали его заживо, пока он не натерся соком полыни.

Впервые за последние шесть месяцев Торак ночевал один в Лесу. Он очень старался, выбирая для ночевки подходящее место: ровный участок земли достаточно высоко над рекой во избежание внезапных наводнений и подальше от муравейников и видимых троп лесных обитателей, и, разумеется, не под старым или сухим деревом, ветки которого могли свалиться на него ночью.

После душных жилищ из оленьих шкур, которые строит племя Ворона, Торак с наслаждением вернулся к тому образу жизни, который они вели с отцом, и быстро построил себе временное убежище из живых деревьев. Он выбрал три молоденьких бука, пригнул их друг к другу, связал сосновым корневищем, и получилось некое подобие шалаша. Сверху Торак набросал веток, потом мха, а потом еще веток. Утром достаточно будет развязать верхушки буков — и деревца как ни в чем не бывало снова потянутся к солнцу.

Сделав себе подстилку из прошлогодней ломкой буковой коры, он втащил свои пожитки в шалаш. Там сильно пахло землей и Лесом.

— Эх, хорошо! — воскликнул Торак и тут же почувствовал, что голос его звучит как-то неестественно.

Ночь была теплая, дул южный ветер, так что Торак с помощью кремней и трута из березовой коры развел совсем небольшой костерок, обложив его камнями, чтобы огонь не сбежал в Лес.

Он вспоминал те ночи, когда они с отцом подолгу сидели над красными угольями, дивясь этому загадочному существу — своему доброму другу огню, дающему людям жизнь. Интересно, а что снится огню, когда он спит внутри древесины? И куда он уходит, когда умирает?

Впервые за все это время Торак как следует задумался о своих сородичах из племени Благородного Оленя, с которыми, возможно, вскоре встретится. Как-то они его примут? Будет ли он чувствовать себя в этом племени чужаком? Ведь, в конце концов, сложись все иначе, он тоже принадлежал бы к их племени, потому что мать даже чаще дает новорожденному ребенку свое племенное имя, а не имя его отца. И тогда он, Торак, тоже вырос бы в самом Сердце Леса, и отец, возможно, не погиб бы, и с Волком они никогда бы не встретились…

Нет, это уж слишком! Куда его, однако, занесло! И, запретив себе думать об отце и о Волке, Торак отправился на поиски пищи.

Он выкопал несколько сладких корней дикой орхидеи и запек их в золе, потом сделал нечто вроде горячей каши из листьев мари, сдобренной диким чесноком. Получилось довольно вкусно, но есть ему пока не хотелось, и он решил оставить кашу на потом.

Торак подвешивал бурдюк с теплой кашей повыше на ветку дерева, чтобы уберечь его от лесных воришек, когда по Лесу гулким эхом разнесся жуткий вопль.

И от этого вопля у Торака все похолодело внутри.

Это было не визгливое, заливистое тявканье рассерженной лисицы и не призывное рычание рыси, ищущей подругу. Это кричал человек. Или то существо, которое раньше было человеком. Крик доносился, судя по всему, из западной части Леса.

Чувствуя, как в сердце заползает страх, Торак смотрел на сгущавшиеся под деревьями тени. Скоро летнее солнцестояние, так что ночь будет короткой. Но и на самую короткую ночь его мужества с трудом хватит!

Впрочем, Лес был еще полон болтовни дроздов и хриплого хохота дятлов. В эту пору птицы поют всю ночь. И Торак был несказанно рад такой компании.

«А племя Ворона, — подумал он вдруг, — сидит сейчас у большого костра. На стоянке пахнет древесным дымом и вяленой лососиной. Слышится раскатистый смех Ослака…»

Нет. «Даже само дыхание лета отравлено» — так сказал тот охотник.

Торак быстро раскатал спальный мешок и нырнул в него, положив рядом оружие. Еще несколько минут назад спать ему совсем не хотелось. Теперь же он вдруг почувствовал себя смертельно усталым.

И мгновенно уснул.

И сквозь сон услышал чей-то пронзительный хохот. Мучительно пытаясь проснуться, он понял, что это не хохот, а стон — уже знакомый ему и смертельно опасный…

Еще секунда — и сон мигом слетел с него: он услышал шум падающего дерева —

и дерево падало в его сторону!

Ноги запутались в спальном мешке, и Торак никак не мог их высвободить. Извиваясь, как гусеница, он выполз из шалаша, с трудом вскочил и прямо в мешке неловко прыгнул в сторону, тут же упал, чуть не угодив в костер, и перекатился в заросли папоротников как раз в ту минуту, когда прямо на его шалаш рухнуло здоровенное дерево.

Искры так и взвились к небесам. Качнулись темные ветви. И тут же замерли — успокоились.

Торак неподвижно лежал среди папоротников, сердце его бешено билось, по спине текли струйки холодного пота. Он ведь проверил все поврежденные бурей деревья вокруг! Совершенно точно проверил! Да и ветра-то почти нет!

И он вспомнил тот смех. Злобный и в то же время странно напоминающий смех ребенка. Нет, этот смех ему не приснился!

Не решаясь встать, Торак еще некоторое время выжидал, пока не убедился, что вроде бы остальные деревья стоят на месте. Потом выпутался наконец из мешка и пошел обследовать то, что осталось от его шалаша.

Упавший на шалаш крепкий молодой ясень напрочь сломал три юных бука, вершинки которых Торак связал вместе; кроме того, ясень полностью перекрыл ему доступ к оставшимся в шалаше вещам. Впрочем, если повезет, пожитки свои ему вытащить удастся, во всяком случае при свете костра Торак сумел разглядеть, что они как будто целы. А вот если бы сам он вовремя не проснулся, его точно раздавило бы деревом.

И все же… если этот преследователь хочет его убить, то зачем ему понадобилось предупреждать Торака своим смехом? Или он играет с ним, как кошка с мышью? Насылает на него опасность за опасностью и с любопытством наблюдает, что из этого получится.

Костер все еще горел. Взяв в одну руку горящую ветку, а в другую — нож, Торак внимательно осмотрел ствол упавшего ясеня.

И вскоре обнаружил следы от топора. Неглубокие, неровные, сделанные весьма неумело. Однако этого вполне хватило, чтобы дерево повалилось.

«Странно, — думал он, — а на земле не видно никаких следов. И ни малейших признаков того, что кто-то стоял возле ясеня и рубил его».

Торак еще раз осмотрел все вокруг, светя себе горящей веткой. Нет, ничего. Может, он что-то пропустил? Вряд ли. Уж следы-то он умеет читать очень хорошо.

Коснувшись пальцем ручейка древесного сока, сочившегося по стволу ясеня, Торак понял, что сок уже загустел — значит, ствол был подрублен заранее, а потом его осталось только чуть толкнуть. Что преследователь и сделал, едва Торак уснул.

«Опять же странно, — нахмурился Торак. — Ведь нельзя же повалить дерево абсолютно неслышно!» Так почему же он ничего не услышал?

И тут до него дошло: он ведь ходил за водой к реке! Пока он наполнял бурдюк, шум воды, естественно, заглушал все прочие звуки!

Стоя среди темных деревьев над умирающими юными буками, Торак мечтал об одном: чтобы рядом оказался Волк. От внимания Волка ничто бы не ускользнуло. У него такой тонкий слух, что он слышит даже, как проплывают в небе облака. И такой острый нюх, что он чует даже дыхание рыбы.

— Но Волка здесь нет! — сердито сказал себе Торак. — Он очень далеко отсюда, на Священной Горе.

Впервые за шесть месяцев он даже завыть не мог от тоски по своему утраченному другу: и представить себе невозможно, кто — или что — может ответить на его горестный призыв.

Выудить из-под обломков шалаша свои пожитки и построить новое убежище Тораку удалось только к середине ночи, и он просто падал от усталости. Очень неприятно, конечно, что он невольно послужил причиной гибели трех молоденьких деревьев. Прямо-таки чувствовалось, как их души парят в воздухе, тоскующие, растерянные, не в силах понять, почему их лишили законного права вырасти и стать настоящими большими деревьями.

«Это все твоя вина, — казалось, шептали Тораку другие деревья. — Это ты принес в Лес зло…»

На этот раз Торак не рискнул забираться в спальный мешок. Вместо этого он разжег костер у входа в свой новый шалаш и уселся там, накинув мешок на плечи и держа на коленях топор. Спать вроде бы совсем не хотелось. И хотелось, чтобы поскорее наступил рассвет…

Проснулся он внезапно. И опять от ощущения, что за ним следят, но на этот раз ощущение было несколько иным. И в воздухе висел какой-то странный запах: горячий, сильный и, в общем, знакомый, немного напоминавший запах гулявника, но толком он со сна никак не мог определить, что же это за запах.

И тут он заметил, что по ту сторону костра кто-то стоит и смотрит на него блестящими глазами. Рука сама собой стиснула рукоять топора.

— Ты кто? — хрипло спросил Торак.

Существо что-то проворчало в ответ.

— Кто ты? — повторил он свой вопрос.

Существо шевельнулось, пламя костра осветило его, и Торак окаменел от ужаса.

Перед ним стоял дикий кабан. Огромный самец длиной от морды до хвоста в два больших прыжка и весом побольше, чем трое крупных мужчин. Его большие мохнатые коричневые уши стояли торчком, а маленькие глазки настороженно смотрели прямо на Торака.

Торак заставил себя стоять неподвижно. Кабан обычно не нападает первым, если, конечно, не ранен или не защищает своих детенышей. Но разъяренный кабан способен бежать так же быстро, как олень, и он совершенно неуязвим.

— Я не желаю тебе зла, — тихо сказал кабану Торак, зная, что тот его, конечно же, не поймет, но, может быть, догадается о смысле сказанного по мирному тону.

Большие кабаньи уши шевельнулись. В отблесках костра сверкнули желтоватые клыки. Зверь раздраженно заворчат и, опустив массивную голову, принялся рыть землю вокруг разрушенного шалаша.

Ему, собственно, нужна была только еда. Начало лета — скудный период для кабанов, от прошлогодних осенних ягод и желудей к этому времени остаются одни воспоминания. Ничего удивительного, что кабан так старательно выкапывает из земли всякие корешки, жуков, червей и вообще все, что можно съесть.

На Торака зверь больше никакого внимания не обращал, и тот через некоторое время даже решился заползти в спальный мешок и, свернувшись в клубок, лежал очень тихо, прислушиваясь к успокаивающему сопению кабана. Новый сосед был, пожалуй, грубоват и настроен не слишком дружелюбно, но все равно Торак был ему рад. У кабанов отличные слух и нюх. Пока он рядом, никто — ни больной безумец, ни тот злобный преследователь — не сможет подойти близко.

Но ведь вскоре кабан уйдет.

Глядя на красные угли костра, Торак думал, что, наверное, Фин-Кединн был прав; похоже, он действительно позволил заманить себя в ловушку, уйдя из племени Ворона. И очень похоже, что тот преследователь — кто бы он ни был — завел его именно туда, куда и хотел. И теперь он остался в Лесу совсем один.

Но кто бы он ни был, этот преследователь, в ту ночь он потрудился на славу.

Когда Торак наконец проснулся и выполз из своего шалаша, моросил дождь. Кабан ушел, костер потух, и кто-то откатил от него в разные стороны камни, затоптав кострище. Кто-то также пробрался в шалаш, пока Торак спал, вытащил у него из колчана, лежавшего под головой, все стрелы и воткнул их в кострище, словно пытаясь создать некий рисунок.

И Торак сразу узнал этот знак. Это был трезубец, знак Пожирателей Душ.

Опустившись на колено, Торак выдернул из кострища одну стрелу.

— Ну хорошо, — громко сказал он, поднимаясь на ноги. — Я знаю, что ты умен; я знаю, что ты отлично умеешь ко мне подкрадываться. Но ты самый настоящий трус, если сейчас же не выйдешь и не встретишься со мной лицом к лицу!

Но никто не вышел к нему из промокшего от дождя подлеска.

— Трус! — крикнул Торак.

Лес ждал.

Тораку отвечало лишь гулкое эхо.

— Чего тебе от меня надо? — продолжал выкрикивать Торак. — Выходи! Давай встретимся в честном бою! Скажи хотя бы, чего ты от меня хочешь?

Но в ответ он слышал лишь шелест дождя по листьям да отдаленный стук дятла. Капли беззвучно стекали по разгоряченному лицу Торака.

Миновало утро, а дождь все не кончался. Торак любил дождь: он приносил прохладу и разгонял мошкару. Торак довольно быстро миновал еще две долины и немного воспрянул духом. Ощущение того, что за ним следят, несколько ослабло. И того безумного воя он больше не слышал.

Возможно, все это благодаря тому, что кабан постоянно находился где-то рядом. Торак его не видел, но следы его незримого присутствия замечал то и дело. Большие участки вывернутого дерна, где он рылся в поисках корешков и червей. Грязную яму у корней большого бука, где он валялся; перепачканную грязью кору, о которую он всласть почесался после грязевой ванны.

Тораку все это лишь прибавляло бодрости. У него появился новый товарищ. Интересно, думал он, сколько этому кабану лет? И не отец ли он тех мохнатых поросят, которых он видел накануне?

День уже клонился к вечеру, когда их пути наконец пересеклись. Мальчик и кабан напились из одного ручья и улеглись отдыхать на одной и той же уютной, навевающей дрему полянке. А один раз, когда оба принялись искать древесные грибы, кабан вдруг грозным ревом отогнал Торака подальше и даже растоптал гриб, который Торак собирался съесть. Торак только потом понял, почему кабан так вел себя, — когда рассмотрел гриб повнимательней. Это оказался вовсе не съедобный древесный гриб, а очень похожий на него ядовитый; и теперь, когда кабан раздавил его, стала видна его сердцевина неприятного красного цвета. Собственно, кабан только что спас его и по-своему, хотя и довольно сердито, посоветовал впредь быть осторожнее.

Дождь продолжал идти и на следующее утро. Весь Лес был окутан туманом, точно плащом. Но когда Торак продолжил свой путь на восток, то вскоре понял, что не только туман скрывает от него свет солнца: сам Лес становился все гуще и темнее.

Торак привык к Открытому Лесу, где кроны деревьев пропускали много солнца, да и подлесок был не слишком густым. А сейчас он добрался уже до тех холмов, что сторожили Сердце Леса. Гигантские дубы, подобно сторожевым башням, высились над мальчиком, широко раскинув могучие ветви и словно приказывая: поверни назад! А в подлеске Торак скрывался с головой; это были настоящие заросли черного тиса и ядовитого болиголова. Небо совсем скрылось за непроницаемой пестротой листвяного покрова.

Весь день кабана поблизости не было, и Торак даже соскучился по нему. Кроме того, он опасался не только своего таинственного преследователя, но и то, что ждало впереди, начинало его страшить.

Все чаше он вспоминал истории, которые рассказывал ему отец. «В Сердце Леса, Торак, все по-другому. Там и деревья словно всегда настороже, и люди куда более подозрительные. Если когда-либо осмелишься забраться туда, будь осторожен. И помни, что летом Великий Дух часто бродит по лесной чаше в обличье высокого человека с оленьими рогами…»

Уже к вечеру, и по-прежнему под дождем, Торак решил остановиться у ручья и немного передохнуть. Повесив оружие на ветку падуба, он подошел к воде, чтобы наполнить бурдюк.

На влажной земле отчетливо виднелись свежие следы. Кабан уже побывал здесь, и совсем недавно, — его копытца глубоко отпечатались в мокром песке. Было приятно узнать, что его друг неподалеку. Опустившись на колени и сунув горлышко бурдюка в воду, Торак почуял знакомый горчичный запах и усмехнулся.

— А я-то думал, куда ты подевался! — пробормотал он.

На другом берегу ручья шевельнулись папоротники — и оттуда появился кабан.

Но с ним явно что-то случилось. Жесткая бурая шерсть слиплась от пота. Маленькие глазки, обведенные красными ободками, тупо смотрели прямо на Торака.

Торак выронил бурдюк и попятился.

Кабан злобно завизжал.

И бросился на него.

Глава девятая

Торак стремительно отскочил за ближайшее дерево, и кабан пролетел мимо.

Ужас придал Тораку сил. Подпрыгнув, он ухватился за ветку и повис на ней, болтая в воздухе ногами и стараясь взобраться на дерево — только что клыки зверя вонзились в ствол в том месте, где он стоял.

Дерево задрожало. Торак что было сил вцепился в кору.

Наконец ему удалось закинуть ногу и оседлать ветку, потом он подтянулся и добрался до развилки. Кабан, казалось, вот-вот до него достанет, но выше Торак подняться не мог: ветки у дерева были слишком тонкими. Башмаки с него сразу свалились, а грязные ноги скользили по мокрой коре; он всем телом прильнул к стволу дерева, чтобы немного успокоиться. Вдруг под ним с треском подломилась одна из веток. Кабан тут же вскочил, поднял голову и злобно уставился на Торака.

Его карие глаза, совсем недавно такие спокойные и мудрые, вылезли из орбит и налились кровью. Что же с ним случилось? Отчего он вдруг превратился в обезумевшее чудовище? И почему это так похоже на то, что происходило с Ослаком?

— Но я ведь твой друг! — прошептал Торак.

Кабан хрипло взревел и с шумом помчался куда-то в чашу.

Не возвращался он долго, и Торак наконец осмелился вздохнуть с облегчением, хоть и понимал, что спускаться на землю еще рано. Кабаны весьма хитры и умеют, затаившись, дождаться подходящей минуты. И этот тоже мог оказаться где угодно.

От неудобной позы ноги у Торака затекли, стоило чуть шевельнуться, и правую скрутила судорога. Он опустил глаза, желая растереть ногу, и с изумлением обнаружил, что ноги стали такими скользкими потому, что вымазаны не грязью, а кровью! Видно, кабан все же успел задеть его клыком, но Торак сгоряча этого даже не почувствовал. Что ж, теперь, сидя на дереве, он уже ничем себе помочь не может.

Дождь почти перестал. Стало даже проглядывать солнце. Вокруг виднелись сплошь дубы и падубы, а внизу — настоящие заросли папоротников и таволги. В солнечном свете все это выглядело удивительно мирно.

Но в воздухе висел горчичный запах кабана. Зверь мог быть в пяти шагах от Торака, и все равно Торак никогда бы его не заметил. Пока не стало бы слишком поздно.

Прямо под Тораком горихвостка, слетев на лист лопуха, пила дождевую воду, и он решил, что осторожная птичка никогда бы не сделала этого, если бы кабан прятался поблизости.

Чтобы в этом убедиться, он вытащил нож и, быстро пробормотав слова извинения духу ивы, срезал небольшую ветку и бросил ее вниз.

Горихвостка тут же улетела. А папоротники словно взорвались.

Прижимаясь к дереву, Торак смотрел, как кабан терзает брошенную им ветку. Зверь поддевал ее клыками, топтал и в итоге, совершенно измочалив, вбил в землю. Если бы Торак спрыгнул вниз, на месте этой ветки оказался бы он сам.

Отшвырнув истерзанную ветку вместе с землей в папоротники, кабан резко развернулся, нагнул ниже голову и бросился на дерево.

Он с такой силой ударил плечом о ствол, что земля вздрогнула, словно на нее упал с горы здоровенный валун. С веток несчастной ивы дождем посыпались листья. А Торак, сдвинув брови, еще крепче вцепился в ветку.

Кабан ударил снова.

И еще раз.

И еще.

Ужас охватил Торака: он понял, что кабан пытается выкорчевать иву.

И это вполне ему по силам. Теперь-то Торак понимал, что выбрал неподходящее дерево. Вместо коренастого дуба или хотя бы падуба, вполне способных выдержать натиск разъяренного кабана, он взобрался на довольно молодую иву, у которой ствол лишь немногим толще его собственного тела.

«Ох, какой же ты дурак, Торак!» — обругал он себя.

Еще удар клыками — на этот раз послышался громкий треск, и у основания дерева в коре возникла изрядная трещина, через которую виднелась розовато-коричневая древесина; по стволу, поблескивая, побежала струйка древесного сока…

Делай же что-нибудь! Думай! Думай быстрее!

Ну хорошо. Возможно, он сумеет добраться до ближайшего дуба, если ему удастся проползти по этой ветке…

Торак сделал всего несколько движений и тут же вернулся назад. Нечего и надеяться! Ветка, может, и выглядит достаточно прочной, да только его веса она ни за что не выдержит. Это же ива, у нее очень хрупкая древесина, которая запросто ломается и крошится. Так что он выбрал не только самое маленькое здесь дерево, но и наименее прочное.

И вдруг по совершенно непонятной причине кабан прекратил свои атаки. Тораку это внезапное спокойствие зверя показалось, пожалуй, еще более пугающим, чем его бешеная ярость.

Он понимал, что это схватка не на жизнь, а на смерть и он, Торак, скорее всего, проиграет: его топор, лук и стрелы, аккуратно подвешенные к ветке падуба, находились от него всего в нескольких шагах, но были абсолютно недосягаемы.

Надежда постепенно гасла в его душе. Выхода не было. Впереди неминуемая гибель.

Почти не сознавая, что делает, он поднес сложенные рупором ладони к губам и громко позвал по-волчьи:

— Волк! Где ты? Помоги!

Но никакого ответа ветер ему не принес. Волк был далеко отсюда, на Священной Горе.

И людей в этой части Леса, похоже, вообще нет. Никто не услышит его крика, никто не придет ему на помощь!

То, что он попросил о помощи по-волчьи, вызвало у него острое ощущение собственной уязвимости и одновременно придало ему сил.

«Ты же из племени Волка, — сказал себе Торак. — Ты не позволишь себе умереть загнанным на ветку, точно жалкая белка!»

Он быстро, не позволяя сомнениям укорениться в его душе, срезал ветку ивы чуть длиннее собственной руки, очистил ее от сучков, а тонкий конец расщепил вдоль. Получилась упругая и довольно крепкая вилка. До ветки, на которой висит его оружие, всего два-три шага, так что, если повезет, можно попробовать подцепить расщепленной палкой шнурок на рукояти топора, снять топор с ветки и подтащить к себе.

Внизу, прямо под ним, над потемневшей от пота кабаньей спиной облачком висел пар.

К счастью, та ветка ивы, по которой нужно было подобраться поближе к цели, оказалась и самой крепкой. Торак осторожно прополз по ней, насколько осмелился, и потянулся к топору, зажав в руке расщепленную палку.

Но не достал.

Он вернулся назад, снял с себя ремень из сыромятной кожи, обвязал один его конец вокруг ствола ивы, а задругой схватился покрепче и снова пополз по ветке; теперь он смог продвинуться значительно дальше.

И на этот раз — ура! — ему удалось подцепить расщепленным концом веревочную петлю на рукояти топора и осторожно снять топор с ветки падуба.

Но топор оказался слишком тяжелым. Расщепленная ветка угрожающе согнулась… Не в силах что-либо предпринять, Торак смотрел, как топор медленно соскальзывает с ее конца и падает вниз, воткнувшись лезвием в землю.

Кабан пронзительно завизжал, поддел топор клыками и зашвырнул его в папоротники.

Но Торак решил не сдаваться. Он снова вытянулся в струнку и попытался подцепить расщепленной палкой свой лук. Ему удалось осторожно поддеть его за тетиву. Лук был значительно легче топора — всего лишь тонкая полоска тиса с натянутым на нее сухожилием, — и Торак легко снял его с ветки.

Как только лук вновь оказался у него за плечами, в душе его опять вспыхнула надежда на спасение.

— Видел? — крикнул он кабану. — Ты ведь небось не думал, что я смогу это сделать?

Так, теперь колчан. По-прежнему крепко держась за ремень, Торак довольно быстро сумел подцепить расщепленным концом палки и колчан со стрелами. Сам колчан почти ничего не весил — это был всего лишь сплетенный из травы конус, — но, когда Торак потянул его к себе, он качнулся и стрелы так и посыпались из него на землю. Торак резким движением перехватил колчан — и вовремя: там еще осталось три стрелы.

Но сейчас он был рад и этому, громко воскликнув:

— Целых три стрелы!

Три стрелы… Три стрелы… чтобы убить взрослого кабана? С тем же успехом можно попытаться свалить огромного лося пучком полевых цветов!

Кабан всхрапнул и возобновил свои атаки.

«Бедная ива! Вряд ли она долго продержится», — подумал Торак.

Скрючившись, обхватив ногами содрогающийся от ударов ствол дерева, он тщетно пытался прицелиться, но ближайшая ветка все время толкала его под правую руку…

Наконец ему все-таки удалось выстрелить. Стрела вонзилась кабану в плечо. Зверь взревел от боли, но от дерева не отступился. Легкая стрела причинила ему вреда не больше, чем укус овода.

Стиснув зубы, Торак выстрелил снова. Но вторая стрела лишь скользнула по мощному черепу кабана, не причинив ему никакого вреда.

«Думай, думай! — твердил себе Торак. — Если попасть кабану в плечо или в башку, ему это хоть бы что. А вот если как следует прицелиться и твоя стрела угодит ему под лопатку, то, возможно, заденет и сердце…»

Еще удар — ива затрещала и вся затряслась. Вскоре кабан до него доберется…

А кабан тем временем обежал вокруг дерева и приготовился к новой атаке. И тут Торак разглядел у него под передней ногой более светлое пятно шерсти. Он прицелился точно в это пятно и выстрелил.

Сразу было видно: стрела вошла очень глубоко. Кабан пронзительно заверещал и рухнул на бок.

Воцарилась тишина.

Торак слышал только свое возбужденное дыхание и стук дождевых капель по листьям папоротника.

Кабан лежал неподвижно.

Торак выжидал, пока у него не кончилось терпение. Увидев, что зверь больше не шевелится, он осторожно спустился с дерева.

И, оказавшись на взрытой земле спиной к умирающей иве, почувствовал себя совершенно беззащитным. У него больше не было ни стрел, ни топора — только нож.

Должно быть, кабан все-таки мертв. Его покрытые пеной бока больше не вздымаются, значит, он не дышит…

Рисковать, однако, нельзя. До мертвого кабана всего шага три, но подойдет он к нему только тогда, когда отыщет топор.

Торак бесшумно скользнул за изуродованный ствол ивы и принялся шарить в папоротниках: топор должен быть где-то здесь.

А кабан у него за спиной, пошатываясь, поднялся на ноги.

Торака охватило отчаяние: ну где же топор?!

И в то мгновение, когда кабан бросился на него, он наконец увидел свой топор.

Схватив его, он резко повернулся и вонзил острие в мощную кабанью шею.

Кабан замертво рухнул на землю.

Торак стоял над ним, застыв как изваяние. Ноги не держали его, грудь тяжело вздымалась, а в руках он по-прежнему до боли крепко сжимал топор.

Дождь струился по его щекам, как слезы, и печально стучал по листьям. Тораку было не по себе. Никогда в жизни он никого не убивал просто так, не ради пропитания. И никогда не убивал друга.

Выронив топор, он опустился на колени и положил дрожащую руку на горячий колючий бок кабана.

— Прости меня, друг, — сказал он. — Но мне пришлось это сделать. И да обретут мир и покой твои души!

Подернутые пеленой глаза незряче уставились на него. Души уже покинули тело кабана. Торак чувствовал их присутствие. Совсем рядом. И они были разгневаны.

— Я отнесусь к тебе с должным уважением, — сказал Торак, поглаживая мокрый от пота кабаний бок. — Обещаю.

Он раздвинул шерсть — и охнул. Глубоко в ребра кабана вонзился какой-то странный дротик.

С помощью ножа Торак извлек его и вымыл в ручье. Ничего подобного он раньше не видел. Острие дротика имело форму листа, но с какими-то опасными острыми зазубринами, и было сделано из закаленного на огне дерева.

У него за спиной среди деревьев послышался смех. Он резко обернулся. Но смех словно растаял в Лесу.

И только тут до него дошел смысл находки. Так вот почему кабан вдруг напал на него! Он вовсе не был болен. Он был просто ранен. И ужасно страдал. Кто-то беспощадно жестокий и злобный ранил его и вопреки всем священным законам охоты не прикончил, а, напротив, стал преследовать, гонять по Лесу, заставив обезуметь от боли и зверски атаковать любого, кто попадется ему на пути.

А поскольку в этой части Леса, кроме Торака, никого из людей, похоже, больше не было, значит, тот, кому принадлежит дротик, ранивший кабана, наверняка в качестве первой жертвы несчастного зверя избрал именно его, Торака!

Глава десятая

Торак завернул кусок кабаньей печенки в листья лопуха и сунул сверток в развилку дерева.

— Спасибо хранителю племени за эту пищу, — пробормотал он, как бесчисленное множество раз делал и прежде.

Но впервые в жизни он никакой благодарности не испытывал. У него перед глазами по-прежнему стоял старый мудрый кабан, роющийся в прелой листве, кабан, который всю ночь охранял его покой и составлял ему компанию… Из головы у Торака не шли и те толстенькие лохматые кабанята, потерявшие отца…

Потом он, прихрамывая, вернулся к огромной туше, громоздившейся на земле. С невероятным трудом ему удалось перевернуть кабана и вспороть ему брюхо, чтобы извлечь внутренности, но на большее сил у него не хватило.

До сих пор самой крупной его добычей был самец косули, да и то пришлось потом целых два дня трудиться без устали, чтобы обработать тушу и заготовить пищу впрок. Но кабан во много раз больше той косули. Чтобы все сделать как следует, ему понадобится, наверное, полмесяца.

А он не может задерживаться здесь так долго. Он должен поскорее добраться до Сердца Леса и найти средство, исцеляющее от той страшной болезни!

Но выбора не было. Самый древний закон гласил: если ты убил, то отнесись к своей добыче с должным уважением, используя ее всю без остатка. Таковы условия договора, заключенного давным-давно между племенами людей и Великим Духом. Тораку придется все сделать как полагается, иначе на его голову могут обрушиться самые невероятные беды и несчастья.

Кстати, нужно что-то сделать и с раной на ноге: ее жжет как огнем, и даже дождь не приносит ни малейшего облегчения.

У ручья Торак нашел кустик мыльнянки. Растерев мокрые листья в скользкую кашицу, он тщательно промыл рану. Боль при этом была такая, что у него даже слезы на глазах выступили.

Теперь рану требовалось непременно зашить. Торак вытащил из ранца несколько костяных иголок — ранец в целости и сохранности так и висел на ветке падуба — и выбрал самую тонкую из них, потом подобрал подходящую нить. Те нити из сухожилий косули, которые он тогда сделал сам, были довольно толстые и неровные; Ведна, увидев их, презрительно поджала губы и тут же выдала ему несколько нитей из своего запаса. Тораку эти нити показались тонкими, как паутинки, и он восхищенным шепотом поблагодарил Ведну.

В первый раз проткнув кожу костяной иглой, Торак даже застонал от боли и запрыгал на одной ноге с торчащей из лодыжки иголкой. Потом, собравшись с силами, все же сделал следующий стежок. Когда он закончил зашивать рану, слезы у него из глаз лились ручьем.

Теперь нужно было наложить повязку. Для обеззараживания раны Торак использован кашицу из пережеванной ивовой коры — уж коры-то тут хватало! — хотя больно было ужасно. Затем последовала мягкая прокладка из свежего древесного гриба, а сверху тонкий слой бересты, крепко обхватывавший ногу и державший все остальное.

Покончив с этим, Торак почувствовал, что его всего трясет как в лихорадке. Боль была еще довольно сильной, но все же явно утихала.

Торак отыскал свои башмаки — они были перепачканы грязью, но совершенно целы — и осторожно натянул их.

«Хорошо еще, — думал он, — что это летние башмаки с подметкой из сыромятной кожи и мягкими боковинами из оленьей шкуры — они не станут давить на рану».

Остаток древесного гриба он сунул в ранец, чтобы через денек-другой сменить повязку.

Через денек-другой…

Через денек-другой он все еще будет здесь обрабатывать убитого кабана. Если, конечно, неведомый преследователь его самого не прикончит.

Дождь прекратился. Вода, стекая по листьям ивы, капала на тушу кабана. Парочка воронов слетела на землю, с надеждой поглядывая на добычу. Торак отогнал птиц прочь.

Голова у него кружилась, перед глазами мелькали темные пятна. Только теперь он догадался, что совершенно ослабел от голода.

«Разделка туши подождет, — решил он. — Сперва необходимо поесть».

Он давно уже прикончил те запасы, которые прихватил с собой, но теперь мяса у него будет более чем достаточно. Однако никогда еще ему не была так неприятна мысль о мясе.

Вороны зорко следили за тем, как Торак заставляет себя съесть остатки кабаньей печени. Напиться крови оказалось еще труднее. К сожалению, большая ее часть уже успела впитаться в землю, и теперь эту ошибку исправить было уже невозможно, хотя подобное поведение охотника и противоречило условиям договора, что наверняка принесет ему немалые неприятности. Чтобы хоть как-то оправдаться перед убитым зверем, Торак достал из ранца чашку из бересты и собрал в нее кровь, скопившуюся на туше в ямках. Он старался не вспоминать, как долгим зимним вечером эту чашку мастерил для него Ослак, и не думать о том, что пьет сейчас кровь того, кто стал ему другом.

Чтобы отбить противный вкус, он накрошил в чашку молодых стеблей лопуха. А потом — наконец-то! — принялся за разделку туши.

Чтобы только освежевать ее, ему потребовалось немало времени, и было уже почти темно, когда он с этим покончил. Он с трудом разогнул спину, руки ныли от усталости, ноги дрожали. Он был весь покрыт кровью, его бил озноб, настолько он вымотался. А на земле валялась только что снятая с кабана шкура, больше похожая на грязную вонючую кучу чего-то непонятного. Ее еще предстояло долго мыть, соскребать с нее остатки мяса и жира и несколько дней дубить с помощью древесной золы и кашицы из костного мозга. Потом придется вялить мясо, расщеплять кости, делать рыболовные крючки и наконечники для стрел и много чего еще.

А он еще даже шалаша себе не построил и костра не разжег, хотя скоро совсем стемнеет…

— Одного желания маловато, — сказал кто-то у него за спиной.

Торак вздрогнул и обернулся.

Но никого не увидел. Папоротники вокруг были в человеческий рост, и под ними лежала густая тень.

— Ты кто? — спросил он. И решительно шагнул вперед — но вспомнил, что оружие его осталось у кабаньей туши.

И тут он его наконец увидел. Из папоротников выглядывало чье-то лицо.

Лицо из листьев.

Глава одиннадцатая

Существо с лицом из листьев было не одно. Второе такое же виднелось неподалеку. Потом еще одно и еще. Торак был окружен.

Чем больше этих людей появлялось из-за деревьев, тем отчетливее он видел, что их лица, хоть и напоминают лицо его преследователя, все же совсем иные: это были просто люди, мужчины и женщины, и никаких когтей у них не имелось.

Свои длинные темные волосы они заплетали в косы, вплетая в них олений мех. Мужчины красили бороды зеленой краской, и бороды эти походили на мох, свисавший с еловых стволов и ветвей. Губы и у мужчин, и у женщин были окаймлены пятнышками татуировки темно-зеленого цвета. Но самым странным в облике этих людей были все же листья на лице. Приглядевшись, Торак понял, что это тоже сплошная темно-зеленая татуировка: на лицах женщин изображены листья дуба, а мужчин — листья падуба. Глаза их выглядывали из этой татуировки, словно из ветвей дерева. Даже сейчас, когда все они стояли вокруг Торака на поляне, ему казалось, что они прячутся от него.

Босые, в узких штанах до колен, они были одеты в безрукавки, сплетенные из лыка, но такие тонкие и мягкие, каких Торак никогда прежде не видел. Каждый держал в руках великолепный, отлично промасленный лук с наложенной на него стрелой с зеленым слюдяным наконечником и хвостовым оперением из перьев дятла. Все стрелы были нацелены на него, Торака.

Он быстро приложил к сердцу стиснутые кулаки — это был самый распространенный жест дружеского расположения.

Но лесные жители и не подумали опустить свои луки.

— Вы… живете в Сердце Леса? — хрипло прошептал Торак, догадываясь, что это именно так, ибо почуял в этих людях нечто совершенно отличное от его преследователя. От них веяло дикостью и неведомой опасностью — но не злом.

— Да, — сказала та женщина, что заговорила с ним первой. — Ты достиг его границ и должен теперь повернуть назад.

— А я считал, что Сердце Леса дальше к востоку…

— Ты ошибался, — сказала женщина, и голос ее был холоден, точно глубокое лесное озеро. Ее орехового цвета глаза, посаженные слишком близко на узком лице, недоверчиво смотрели на него; выглядела она, пожалуй, старше всех остальных.

«Уж не она ли их вождь?» — подумал Торак.

— Ты достиг границ Истинного Леса, — повторила она. — Дальше тебе не пройти.

«Истинного Леса»? Торак невольно разозлился. Да что творится в том Лесу, где он родился и вырос?

— Я пришел как друг, — сказал он. Он очень старался говорить дружелюбно, но, видно, не слишком в этом преуспел. — Меня зовут Торак. И в Сердце Леса у меня есть родичи по матери — в племени Дуба и в племени Благородного Оленя. А вы из какого племени?

Женщина выпрямилась и усмехнулась.

— Из племени Лесной Лошади, — сказала она презрительно. — И ты, конечно же, сразу бы это понял, если бы говорил правду.

— Но я говорю правду! — возмутился Торак.

— А ты докажи.

С пылающими щеками Торак подошел к своему ранцу и вытащил оттуда материн рожок с охрой, сделанный из выдолбленного кончика рога благородного оленя. Фин-Кединн, правда, велел никому этот рожок не показывать, но иного доказательства Торак придумать не смог.

— Вот. — И он протянул рожок женщине.

Та отскочила, словно он на нее замахнулся, и гневно сверкнула глазами.

— Немедленно положи его на землю! — крикнула она. — Мы никогда не прикасаемся к чужакам и их имуществу! А что, если ты злой дух или призрак?

— Извини, — торопливо сказал Торак. — Хорошо, я… я положу его здесь.

Он положил рожок на землю, и женщина-вождь наклонилась, чтобы как следует его рассмотреть. А Торак стоял и думал, что эти люди из лесного племени, похоже, имеют куда больше общего со своими тотемами, чем всего лишь полоски оленьего меха, вплетенные в косы.

— Да, это сделано в племени Благородного Оленя, — объявила женщина-вождь.

По толпе прошелестел возглас изумления.

Женщина, на шаг приблизившись к Тораку, уставилась ему прямо в лицо.

— В тебе, пожалуй, действительно есть что-то от обитателей Истинного Леса, несмотря на все то зло, которое ты сотворил здесь. Однако твоя племенная татуировка нам неизвестна. Дальше ты пройти не сможешь.

— Что? — рассердился Торак. — Но я должен!

— Он не может войти в Истинный Лес! — заявил один из окружавших его людей. — Вы только гляньте, как он обошелся с кабаном!

— И с ивой! — подхватил второй. — Посмотрите: она умирает в грязи, а он даже ничем не облегчил ее страданий!

— Разве можно облегчить страдания дерева? — с негодованием спросил Торак.

Семь пар ореховых глаз гневно сверкнули на лицах сквозь листвяную татуировку.

— Ты очень дурно поступил с нашими братом и сестрой, — сказала женщина-вождь. — Этого ты не можешь отрицать.

Торак быстро глянул на несчастную, измочаленную кабаньими клыками иву, на перепачканную землей кабанью тушу и сказал:

— Возьмите их себе.

— Что? — прищурилась женщина-вождь.

— Возьмите себе и кабана, и дерево, — повторил Торак. — Я ведь один, а вас семеро. Вы лучше меня сумеете с ними управиться. И тогда всем нам, возможно, удастся избежать грядущих бед и несчастий.

Женщина-вождь колебалась, явно подозревая некий подвох. Потом повернулась к своим людям, но, к удивлению Торака, ничего им не сказала, а лишь слегка, почти незаметно махнула несколько раз рукой.

И сразу же четверо мужчин вышли вперед, подняли свои легкие изящные ножи из зеленой слюды и разом вонзили их в тушу кабана. С поразительной быстротой и сноровкой они разделали тушу, затем уложили куски мяса вместе со шкурой и внутренностями в тонкие сетки из лыка, которые извлекли из своих ранцев, и закинули поклажу за плечи.

— Мы еще вернемся за нашей сестрой, — сказал один из них, поклонившись иве и бросив враждебный взгляд на Торака. — И доставим ее к месту упокоения.

Едва прозвучали эти слова, как он исчез, словно растворившись в лесу вместе со своими тремя товарищами.

Исчезли и все следы кабаньей туши, остались лишь клыки, которые одна из женщин положила перед Тораком и сурово сказала:

— Это ты должен сохранить, чтобы всегда помнить о том зле, которое причинил лесному зверю. Будь ты действительно жителем Истинного Леса, тебя бы непременно заставили носить их вечно — в качестве наказания.

Торак обратился к женщине-вождю:

— Я понимаю, что поступил неправильно, но зла я никому причинять не хотел!

— Это не имеет значения.

Торак вздохнул и попробовал зайти с другого конца:

— Я ведь здесь только потому, что нам нужна ваша помощь. В Лес пришла страшная болезнь…

— Мы знаем, — отрезала женщина-вождь.

— Знаете? Так у вас, значит, кто-то болен?

Женщина надменно вскинула голову:

— У нас, в Истинном Лесу, этой болезни нет. Мы хорошо охраняем свои границы. Но деревья о многом рассказывают нам. Например, о том зле, что преследует их сестер на западе. Они шепчут, откуда идет зло.

Торак немного подумал и сказал:

— Говорят, что один из ваших колдунов знает средство от этой болезни.

— Нет у нас никакого средства!

От удивления Торак даже рот раскрыл.

— Я понимаю, что разгневал вас, — осторожно начал он, — но мне очень жаль, что так получилось. И если в вашем племени этого лекарства нет, то, может быть, в другом племени…

— Никакого средства в Истинном Лесу нет! — решительно прервала его женщина-вождь. — Нет его у нас! Просто торопыги из племени Выдры слишком много болтают! Они всегда были чересчур суетливы и болтливы — в точности как покровитель их племени!

— Неужели вы действительно ничем не можете нам помочь? — не веря ей, вскричал Торак. — Ни вы, ни другие обитатели лесной чащи? Ведь люди умирают!

— Мне очень жаль, — сказала женщина-вождь, и в голосе ее не прозвучало ни капли сожаления. — Но против истины я пойти не могу. То, что ты ищешь, находится на берегу Моря.

Торак так и уставился на нее:

— НА БЕРЕГУ МОРЯ?!

— Тебе нужно идти на запад. Так говорят деревья. Ступай на запад и иди до тех пор, пока не увидишь, что дальше дороги нет. Там ты, возможно, найдешь то, что ищешь.

— Но почему я должен тебе верить? — воскликнул Торак. — Ты же просто хочешь от меня избавиться!

На лице женщины-вождя точно сомкнулась зеленая листва.

— Деревья никогда не лгут! Если бы в сердце твоем действительно было что-то от Истинного Леса, а не какая-то жалкая щепка, ты бы и сам это знал. Но ты этого не знаешь, иначе не сотворил бы здесь столько зла!

— Но я вовсе не хотел убивать этого кабана! — возмутился Торак. — Мне пришлось это сделать. Он первым на меня напал. Кто-то ранил его, а добивать не стал, вот он и обезумел от боли.

Оставшиеся возле него лесные люди в ужасе вскрикнули.

— Это поистине страшное преступление! — помолчав, сказала женщина-вождь. — Но где доказательства? И почему мы ничего не знаем об этом? Ведь без нашего ведома в Истинном Лесу даже сучок хрустнуть не может.

Торак наклонился и поднял с земли дротик, который вытащил из кабаньего бока. Затем, вспомнив о категорическом нежелании лесных людей прикасаться к чужим вещам, снова положил дротик на землю и молча указал на него.

К такой реакции он готов не был: женщина-вождь не закричала, а зарычала от гнева, обнажив на редкость белые зубы, так и сверкавшие меж темно-зеленых татуированных губ:

— Так ты что же, осмеливаешься нас в этом обвинять?

— Конечно же нет! — воскликнул Торак. И только тут увидел то, чего не заметил раньше: связку дротиков из темного дерева, свисавших у нее с пояса, — в точности таких, как тот, которым был ранен кабан.

— Кого же ты, в таком случае, обвиняешь? — упорно требовала ответа женщина-вождь. — Какое-то другое лесное племя? Ну? Говори быстро, не то умрешь!

— Не знаю я! — выкрикнул Торак. — То есть я хочу сказать… я его видел, но я не знаю, кто он такой! Только этот дротик действительно застрял у кабана в боку!

Он вздохнул с облегчением, увидев, что лесные люди опустили свои луки.

— Про себя я называю его преследователем, — продолжал Торак. — У него такое же лицо, как у вас… Нет, нет, я хотел сказать: у него на лице тоже татуировка в виде листьев, но само лицо маленькое, как у ребенка. А на руках и на ногах у него когти.

Женщина-вождь отшатнулась. Губы ее превратились в тонкую полоску, покрытое татуировкой лицо сильно побледнело.

— Ты должен немедленно уйти отсюда, — тяжело дыша, вымолвила она. — Если сделаешь еще хоть шаг в сторону Истинного Леса, то клянусь всеми деревьями, давшими мне жизнь, следующий твой шаг принесет тебе смерть!

Торак посмотрел ей прямо в глаза и увидел в них страх.

— Так ты знаешь, кто он, верно? — медленно проговорил он. — Скажи же, кто меня преследует? Ведь тебе это прекрасно известно!

Женщина-вождь не ответила. Она снова слегка махнула рукой, и ее спутники разом повернулись к ней спиной и растворились среди деревьев.

— Нет! — крикнул Торак, бросаясь за ними. — Сперва скажите мне, кто он! Скажите мне хотя бы это!

У самой его щеки просвистела стрела.

— Скажите, кто меня преследует! — еще громче крикнул он.

Женщина-вождь, уже готовая тоже исчезнуть в чаще, в последнюю секунду все же обернулась и прошептала:

— Токорот…

— Но что это значит? — спросил Торак.

— Токорот…

И ее зеленое лицо пропало в листве.

Но еще долго после того, как она растворилась в зелени Леса, это имя звучало в ушах Торака, точно высказанная вслух дурная мысль:

Токорот…

Глава двенадцатая

— Токорот? — спросила Ренн, баюкая перевязанную руку. — А что это такое?

— Не здесь! — резко оборвала ее Саеунн.

И, не сказав больше ни слова, решительно двинулась через всю стоянку. Согнутая и скрюченная, точно старое дерево, исхлестанное бурями и ветрами, ходила она удивительно быстро, расчищая себе путь посохом. Они миновали тех, кто занимался чисткой и вялением рыбы, прошли мимо Сторожевой Скалы и углубились в тенистую речную горловину. Саеунн не оглядывалась: она была совершенно уверена, что Ренн следует за нею.

Закусив от досады губу, Ренн действительно спешила следом за колдуньей. И успела заметить, проходя по стоянке, что люди посматривают на нее столь же опасливо, как и на старую колдунью. Теперь Ренн все чаще воспринимали как ученицу Саеунн. И самой Ренн это страшно не нравилось.

Всего три дня назад болезнь впервые появилась среди них, но с тех пор в племени заболели еще четверо. Чтобы они не принесли вреда ни себе, ни другим, Фин-Кединн пошел на весьма крутые меры: больных заперли в пещере на том берегу реки и постоянно охраняли.

Ренн прямо-таки чувствовала запах висевшего в воздухе страха. Невозможно было не заметить, какой ужас таится в глазах людей. Неужели я буду следующим? А может, ты?

Она страшно боялась, что из-за того укуса на руке следующей будет как раз она. Ей просто необходимо было поделиться с кем-то своими опасениями и услышать, что она ошибается. Но Саеунн запретила ей говорить об этом.

В былые времена это бы Ренн ни за что не остановило, она всегда открыто выказывала неповиновение Саеунн и не видела причин изменять своим привычкам. Но сейчас рядом не оказалось никого из тех, кому она обычно поверяла свои тайные мысли и опасения. Ослак умер. Ведна вернулась к своим сородичам в племя Ивы. Торак исчез.

Ох уж этот Торак! Прошло уже два дня, но стоило Ренн вспомнить о нем, и она тут же приходила в ярость. Он ей больше не друг! Друзья не убегают прочь, не сказав ни слова и оставив «на память» лишь какой-то раскрашенный камешек!

Чтобы как-то отвлечься от мучительной тревоги, Ренн каждый день уходила на охоту, и, поскольку она была очень хорошей охотницей, Фин-Кединн отпускал ее. Именно во время охоты она и получила тот укус. Так что и в этом она отчасти тоже винила Торака.

Это случилось утром. Встав на рассвете, Ренн шла по окутанному туманной дымкой Лесу к густому орешнику на юго-восточном краю речной долины, где накануне поставила несколько ловушек.

Добравшись туда и осмотрев ловушки, она уже решила, что все они пусты, но тут со дна одной из них донесся тихий шорох.

И Ренн, позабыв первое, и основное, из тех правил охоты, которым учил ее Фин-Кединн, не глядя сунула руку в ловушку.

Боль была просто ужасной. От вопля Ренн весь Лес, казалось, содрогнулся, даже лесные голуби с шумом слетели с ветвей.

Подвывая, она потянула руку, но тот, кто ее укусил, держал крепко. Видеть его она не могла — ловушку скрывала слишком густая листва, — но и вырвать из его зубов руку ей тоже не удавалось. Тогда, выхватив нож, Ренн решительно, не глядя, во что-то его вонзила — и в ужасе отпрянула. Это оказалась не гадюка и не ласка, это был РЕБЕНОК! Сверкнули из-под грязных волос блестящие глаза, мелькнули острые коричневые зубы, впившиеся ей в ладонь…

Она снова замахнулась ножом, надеясь отпугнуть его, — и невиданное существо, злобно на нее глянув, выпустило ее руку, зашипело — да-да, зашипело, точно разгневанная росомаха! — и исчезло.

А через несколько мгновений к Ренн подбежали Тулл и Фин-Кединн с топорами наготове.

Ренн и сама не поняла, почему сразу не рассказала им о том, что с ней случилось. Пряча руку за спиной, она постаралась скрыть и то, как потрясена и испугана столь неожиданным нападением.

— До чего же глупо я поступила! Сунула руку в ловушку, даже не заглянув туда! — с нервным смехом призналась она. — Мне еще повезло, что это была всего лишь ласка!

Тулл вздохнул с явным облегчением и тут же пошел назад, на стоянку. Но Фин-Кединн уходить не спешил и пытливо смотрел на Ренн. Она молчала, хоть глаз и не отвела.

И вот теперь, когда старая колдунья наконец остановилась, углубившись в горловину реки уже шагов на двадцать, Ренн не выдержала.

— Так что же это было такое? — снова спросила она, настороженно озираясь. Она не любила заходить сюда и редко это делала без особой надобности.

Даже в полдень все здесь укрывала густая тень. В горловине всегда было полутемно, ее мрачные крутые берега скрывали от глаз все, кроме узкой полоски неба. Широкая Вода тоже явно не любила эту горловину: она сердито неслась по ней, словно стараясь поскорее миновать хаотичное нагромождение валунов.

Ренн вздрогнула: тут любой «токорот» подкрадется к тебе сзади, а ты и не заметишь…

— Токорот, — пробормотала Саеунн, заставив Ренн подпрыгнуть от неожиданности.

— Но что это такое?

Саеунн не ответила. Поджав ноги и натянув на костлявые колени свою длинную рубаху, она скорчилась на клочке красноватой глины у самой воды. Из-под края рубахи торчали ее босые ноги с коричневыми загнутыми ногтями.

Как-то раз Торак сказал Ренн, что Саеунн напоминает ему ворона. «Старого ворона, в котором уже никаких добрых чувств не осталось». Самой же Ренн колдунья казалась больше похожей на выжженную солнцем землю: иссохшую и очень-очень твердую. Но насчет добрых чувств Торак был прав. Ренн знала старую колдунью всю свою жизнь, но ни разу не видела, чтобы та улыбалась.

— С какой это стати я тебе о токороте рассказывать буду? — отрывисто прокаркала Саеунн. — О токороте ты, видите ли, узнать захотела, а колдовству учиться у тебя желания нет!

— А мне колдовством заниматься не нравится! — насупилась Ренн.

— Но у тебя к этому призвание. Ты обладаешь даром предвидения.

— У меня и к охоте призвание, но ты…

— Ты просто забиваешь себе голову этой охотой! — сердито отрезала Саеунн. — Собственной судьбы избежать хочешь. Все, что угодно, лишь бы не становиться колдуньей!

Ренн набрала полную грудь воздуха, стараясь сдержать гнев. Спорить с Саеунн — все равно что пытаться расколоть кремень с помощью перышка. К тому же Ренн чувствовала: в словах колдуньи есть доля правды.

И она решила пока проявить терпение.

— Расскажи мне, пожалуйста, кто такой токорот, — кротко попросила она.

— Токорот, — начала Саеунн, — это ребенок, которого растили в одиночестве и в полной темноте, как призрака или злого духа.

И стоило ей заговорить, как небо совсем помрачнело и пошел мелкий дождь, покрывая оспинками красноватую землю на берегу.

— Токорот, — продолжала колдунья, — не знает ни добра, ни зла, ни правды, ни неправды. Он совершенно лишен милосердия, ибо его учили лишь ненавидеть этот мир. Он не подчиняется никому, кроме своего создателя. — Саеунн неотрывно смотрела на черную, быстро бегущую воду. — Он — один из тех, кого обитатели Леса боятся больше всего. Я и не думала, что за свою жизнь услышу хоть об одном токороте.

Ренн посмотрела на укушенную токоротом руку. Несмотря на повязку из мать-и-мачехи с паутиной, которую наложила Саеунн, рана мучительно болела.

— Ты сказала «кроме своего создателя». Кого ты имела в виду? — спросила Ренн.

Высохшей лапкой, похожей на коготь ворона, Саеунн стиснула посох и пояснила:

— Того, кто похитил этого ребенка. А потом, пленив злого духа, поместил его в тело пленника, точно в ловушку, превратив несчастное дитя в призрака.

Ренн недоверчиво покачала головой:

— Но почему же я никогда прежде об этом не слыхала?

— В наши дни лишь очень немногие знают о токоротах, — сказала Саеунн. — Еще меньше тех, кто осмеливается говорить о них. И потом, — прибавила она, пристально глядя на Ренн, — ты ведь совсем не хотела учиться магии и колдовству. Или ты об этом забыла?

Ренн вспыхнула.

— А как их создают? — спросила она.

И удивилась, увидев, что уголки безгубого рта колдуньи изогнулись в одобрительной гримасе, весьма напоминавшей улыбку.

— Ты смотришь в корень, это хорошо. Именно так и поступают настоящие колдуны.

Ренн промолчала.

Саеунн начертила на земле какую-то метку, не показывая ее Ренн.

— Считаюсь, что черная магия, которой пользуются при создании токорота, — сказала она, — давным-давно позабыта. Во всяком случае, так думали мы. Но, видно, кто-то заново постиг это искусство. — Колдунья убрала руку, и Ренн стал виден изображенный ею символ: трезубец, знак Пожирателей Душ.

В общем-то Ренн именно это и ожидала увидеть и все же была потрясена, когда ее подозрения подтвердились.

— Но… КАК ИМЕННО их создают? — снова спросила она, и тихий голос ее был едва слышен за ревом Широкой Воды.

Саеунн опустила подбородок на колени и, сжавшись в комок, уставилась на воду Ренн проследила за ее взглядом — вниз, к самому темному дну реки.

— Сперва, — начала колдунья, — добывают ребенка. Скорее всего, просто похищают, когда родные на минутку отвернутся. Ребенка начинают искать всем племенем, думая, что он заблудился в Лесу. Но никогда не находят. И тогда людям остается только оплакать малыша и считать, что он либо действительно заблудился, либо его утащили рысь или медведь.

Ренн кивнула. Она знала людей, у которых именно так пропал ребенок. Все их знали, и ей всегда было их ужасно жаль. Она ведь тоже очень рано потеряла родителей. Ее отец пропадал целых пять месяцев, пока не нашли его тело. Ренн тогда было семь лет, и она хорошо запомнила, сколь мучительна неизвестность.

— На самом деле для этого ребенка куда лучше было бы, — мрачно продолжала Саеунн, — чтобы его медведь съел. Стать добычей дикого зверя куда лучше, чем токоротом.

Ренн нахмурилась:

— Почему? Ведь он, по крайней мере, остается жив.

— Жив? — Саеунн сжала в кулачок свою костлявую лапку. — Да его годами, месяц за месяцем держат в темноте, в холоде, так что он едва дышит! И еды ему не дают никакой, кроме гнилого мяса летучих мышей, причем вместе с мышиным пометом! Но хуже всего то, что он совершенно не видит людей. Никого. По крайней мере до тех пор, пока совершенно не позабудет даже прикосновение материнской руки, не позабудет даже собственное имя.

Ренн вдруг стало холодно, словно и ей в душу проникало то страшное зло, о котором рассказывала Саеунн.

— А затем, — сказала Саеунн, — когда от ребенка уже не осталось почти ничего, кроме пустой оболочки, его создатель с помощью магии призывает злого духа, заманивает его в тело токорота и запирает там.

— Ты хочешь сказать, заманивает в тело ребенка, — пробормотала Ренн. — Он ведь пока еще ребенок.

— Нет, это уже не ребенок, а призрак, — ровным тоном возразила Саеунн. — И души его теперь навечно пребывают в рабстве у злого духа.

— Но…

— Почему ты в этом сомневаешься? — спросила Саеунн.

— Потому что он все еще остается ребенком! И может быть, его еще можно спасти…

— Дурочка! Никогда не позволяй доброте сбивать тебя с толку! Скажи-ка мне: что такое злой дух? Быстро! Отвечай!

Теперь уже рассердилась Ренн:

— Это все знают! Зачем ты заставляешь меня отвечать на глупый вопрос?

— Не спорь, девочка, делай, как я говорю!

Ренн, с трудом заставив себя смириться, сказала:

— Злой дух начинает существовать, когда кто-то умирает и его души разбредаются в разные стороны. Первым делом умерший утрачивает свою племенную душу. Поскольку у него остаются только его телесная душа и внешняя душа, Нануак, он более не чувствует своей принадлежности ни к одному из племен и не понимает, что правильно, а что неправильно. И начинает ненавидеть живых… — Ренн вдруг умолкла: ей вспомнилось, как прошлой осенью она глядела в глаза злому духу и не видела в них ничего, кроме горячей, испепеляющей ненависти. — И с этих пор он существует только для того, чтобы уничтожать все живое! — выпалила она. — Только уничтожать!

Колдунья ударила своим посохом о землю и издала карканье, весьма похожее на смех.

— Хорошо! Хорошо! — Она наклонилась вперед, и Ренн увидела, как на виске у нее пульсирует толстая темная жилка. — Вот ты и описала токорота. Он, конечно, может выглядеть как ребенок, но не позволяй себя одурачивать! Это всего лишь телесная оболочка. Злой дух победил. Души того ребенка похоронены так глубоко, что им никогда оттуда не выбраться.

Ренн обхватила себя руками, ее бил озноб.

— И как только можно сотворить такое с ребенком!

Саеунн лишь пожала костлявыми плечами, словно существование зла было для нее слишком очевидным, чтобы об этом имело смысл рассуждать.

— А для чего создают токоротов? — спросила Ренн. — С чего кому-то вдруг пришло в голову создать такое существо?

— Чтобы заставить кого-то — скажем, тебя — что-либо сделать. Чтобы проскользнуть в твое жилище. Чтобы что-то украсть. Чтобы кого-то изуродовать. Или запугать до смерти. Как ты думаешь, почему Фин-Кединн каждую ночь выставляет сторожей?

Ренн охнула и спросила:

— Ты хочешь сказать… Так ты знала, что токорот здесь?

— С тех пор как пришла болезнь. Мы только не знали, почему он здесь появился.

Ренн задумалась.

— Значит… ты считаешь, что болезнь принес токорот?

— Токорот лишь выполняет приказ своего создателя.

— Пожирателя Душ?

Саеунн кивнула:

— Токорот вызывает болезнь по приказу своего хозяина, а вот как именно, мы понять не можем.

Ренн снова помолчала, потом сказала задумчиво:

— Мне кажется, Торак его видел. Перед уходом он пытался предупредить меня. Но… он не понял, кто это был. — И тут в голову ей пришла новая мысль. — А что, если этот токорот не один?

— О, я думаю, в этом мы можем не сомневаться!

Ренн обдумала ответ колдуньи и спросила:

— Значит, один из токоротов может находиться здесь, а другой — отправиться вслед за Тораком?

Саеунн только руками развела.

Внезапно Лес, в котором Ренн выросла с рождения, показался ей полным тайной угрозы.

— Но ПОЧЕМУ они вызывают болезнь? ЧТО им нужно?

— Не знаю, — покачала головой Саеунн.

И это испугало Ренн больше всего. Ведь Саеунн — колдунья, она должна это знать!

Ренн чувствовала, как по спине ползет противный холодок. Глядя на кипящую темную воду, она думала о том, как Торак идет сейчас на восток и, возможно, его по пятам преследует некто куда более ужасный, чем все то, с чем ему доводилось сталкиваться прежде…

— Ты уже не сможешь предупредить его об опасности, — строго сказана ей Саеунн. — Слишком поздно. Тебе никогда его не найти в Сердце Леса.

— Я знаю, — сказала Ренн, не оборачиваясь.

А про себя прибавила: «И все-таки я непременно попробую его отыскать!»

Глава тринадцатая

Волк не мог отыскать Большого Бесхвостого, но понимал, что должен продолжать попытки. Один раз он учуял его запах в зарослях молоденьких буков — там Большой Брат выкопал себе Логово, — но потом снова его запах потерял. Запах Большого Брата был перемешан с запахом кабана и жуткой вонью, исходившей от того Зла, которое охотилось в Лесу. И еще чувствовался новый запах — запах злого духа. Этот запах Волк усвоил с детства, он будил в его душе самые горькие воспоминания.

Волк еще раз сменил направление, но так ничего и не обнаружил. И все это время страх, щелкая зубами, гнался за ним по пятам.

Большой Гром сердился на него за то, что он покинул Священную Гору. Волк чувствовал это каждой шерстинкой, и в лапах неприятно покалывало. Он знал: Большой Гром гонится за ним и вскоре непременно нападет.

Наверху совсем потемнело, сердитое дыхание Большого Грома раскачивало ветви деревьев. Звуки становились все громче, запахи острее — так бывало всегда, стоило Грому заворчать.

Наконец Волк почуял след Большого Бесхвостого и чуть не завыл от радости. Теперь он ясно видел впереди цель и мчался к ней, вспугивая дичь. Впрочем, все понимали, что ни на кого охотиться Волк не будет. Бобер скользнул с речного берега в воду и спокойно поплыл к своей норе. Самка благородного оленя с детенышем нырнула в спасительные заросли.

Большой Гром с яростью обрушивал на Лес струи воды, прибивая к земле папоротники и клоня деревья, как траву. Раздался оглушительный грохот — и сверху на Волка обрушился Яркий Зверь, Который Больно Кусается, промахнувшись всего на ширину лапы. Зато он попал в росшую рядом сосну. Дерево пронзительно вскрикнуло, и Яркий Зверь тут же пожрал его целиком. Волк успел отскочить — но один из детенышей Яркого Зверя упал прямо перед ним и больно укусил его за переднюю лапу. Взвизгнув, Волк высоко подпрыгнул и бросился прочь, в носу у него стоял запах умирающего дерева.

Он был испуган, как маленький волчонок. Ему очень хотелось, чтобы рядом оказалась мать. И Большой Бесхвостый Брат. Он чувствовал себя очень одиноким, и ему было очень, очень страшно.

Ренн была совсем одна в чаще Леса и уже начинала бояться.

Еще два дня назад она тайком ушла со стоянки, но Торака так и не нашла. Дважды она слышала какие-то безумные вопли, эхом разносившиеся по всему Лесу, а один раз у нее над головой что-то подозрительно зашуршало в ветвях. Теперь у нее было такое ощущение, словно за каждым кустом, за каждым деревом скрывается токорот.

К тому же приближалась гроза. Великий Дух явно был разгневан.

В просвете между ветвями Ренн видела край серого, как волчья шкура, облака, то и дело слышалось ворчание грома. Оставаться в Лесу становилось опасно, нужно было поскорее где-нибудь укрыться от грозы.

На восточном краю долины, среди гранитных утесов, Ренн приметила несколько темных пятен — вполне возможно, это пещеры. И она бросилась бежать туда, на бегу прихватывая с собой валежник для костра.

Гроза разразилась, как всегда, внезапно. Великий Дух своими ударами пробивал тучи насквозь, выпуская наружу дождь и слепящие зигзаги молний, которые так и сверкали над Лесом. Неподалеку вспыхнуло дерево. Если Ренн не поостережется, то вполне может стать следующей жертвой.

Наконец она отыскала пещеру, но, хоть и промокла насквозь, сразу войти в нее не решилась. Любая пещера может оказаться и убежищем, и смертельно опасной ловушкой. Так что Ренн, стоя у самого входа, сперва внимательно осмотрелась, пытаясь обнаружить следы медведя или кабана и удостовериться, что здесь можно стоять в полный рост и верхний свод достаточно мощный, иначе молния запросто могла бы найти подходящую щелку и ударить ее в голову. Решив наконец, что никакой опасности нет, Ренн прошла в глубь пещеры.

Она вся дрожала от холода и мечтала согреться у костра, но сперва все же позаботилась об оружии: вытащила лук из чехла, сшитого из шкурок лосося, и повесила его на корень, торчавший из стены пещеры. Затем высыпала из колчана стрелы, чтобы их просушить, иначе они могли согнуться. И только после этого разожгла костер.

Снаружи бушевала гроза.

«Интересно, — думала Ренн, — а где сейчас Торак, нашел ли он убежище от бури?»

Проследить его путь от стоянки оказалось нелегко, сперва Ренн могла лишь догадываться, куда он пошел. Она разумно предположила, что Торак наверняка будет держаться подальше от привычных троп племени, но какое именно направление он выбрал? Медведи и другие лесные охотники предпочитают оставаться неподалеку от реки, к берегам которой приходят на водопой те, на кого они охотятся, а это значит, что протоптанные лосями и оленями тропы находятся чуть выше. Ренн не сомневалась, что после событий прошлой осени Торак, конечно же, постарается избегать встреч с медведями и, скорее всего, выберет тропу, протоптанную кем-то из копытных.

Она поняла, что была права, когда наткнулась на сделанный Тораком шалаш, однако ее до смерти перепугало то, что шалаш оказался полностью разрушен рухнувшим на него ясенем. И испытала огромное облегчение, не обнаружив там тела Торака; а вскоре увидела неподалеку и новый шалаш. Ренн сразу поняла, что это шалаш Торака, потому что его кострище имело форму звезды, а люди племени Ворона никогда так костры не разводят.

Но на следующее утро она опять потеряла его след. Он оказался совершенно затоптан кабаном…

Услышав, как шипит и плюется костер, Ренн очнулась от грустных мыслей и вернулась к действительности.

Укушенная токоротом рука мучительно ныла. Сев поближе к огню, она вспомнила острые коричневые зубы токорота, его злобное шипение…

— Нет, надо все-таки чего-нибудь поесть, — сказала она вслух, чтобы отогнать эти неприятные видения.

В ранце у нее было вяленое лосиное мясо, копченая рыба и лепешки из лосося — хотя, желая схитрить, она взяла не свежие, только что приготовленные лепешки, а воспользовалась личным запасом Саеунн и прихватила из ее жилища аккуратную стопку рыбных лепешек, уложенную в длинную высушенную кишку зубра.

Ренн вытащила одну лепешку, отломила кусочек для хранителя племени, а остальное съела. Эти лепешки сохранились со времен прошлогоднего улова, но были еще вполне хороши. Их вкус остро напомнил Ренн о родном племени.

Перед ней лежал плетеный колчан, плести такие колчаны ее научил Ослак. На пальцы левой руки она надела два кожаных колечка-оберега, подаренные ей Бедной. Ее правое запястье украшал браслет-оберег из полированной зеленой слюды, который сделал для нее Фин-Кединн, когда учил ее стрелять. Ренн редко снимала этот браслет, из-за этого брат частенько поддразнивал ее. Брат… Он погиб минувшей зимой. И Ренн постаралась отогнать болезненные воспоминания.

Чтобы немного развлечься, она вытащила из ранца маленький свисток из птичьей косточки, который Торак подарил ей прошлой осенью. Свисток, правда, совсем не свистел, но Ренн всегда носила его с собой — он издавал звуки, которых она не могла слышать, зато прекрасно слышал Волк, и однажды это спасло ей жизнь.

Вот и теперь она, повертев свисток в руках, нерешительно подула в него.

Но, естественно, ничего не произошло.

Она, впрочем, ничего и не ожидала. Ведь Волк так далеко отсюда, на Священной Горе…

Чувствуя себя невероятно одинокой, Ренн развернула спальный мешок и улеглась поверх него у огня, свернувшись клубком.

Проснулась она от ощущения, что в пещере наверняка есть кто-то еще.

Гроза уже пронеслась, но дождь все еще лил как из ведра; вода, журча, просачивалась сквозь невидимые щели в стенах пещеры. Костер почти потух и еле светился. А за ним, у самого входа в пещеру, в темноте кто-то прятался, и этот «кто-то» внимательно следил за Ренн.

Она быстро вскочила, нащупав в полутьме свой топор.

У входа в пещеру качнулась какая-то тень, однако тень была, пожалуй, слишком большой для токорота. Кто это там? Рысь? Медведь?

Впрочем, сопение медведя она бы, конечно, услышала. И он ни за что не стал бы прятаться у входа, а влез бы внутрь.

Но отчего-то эти мысли Ренн отнюдь не успокоили.

— Кто там? — спросила она.

И скорее почувствовала, чем услышала, что незваный гость сделал шаг вперед. Кто бы это ни был, двигался он легче дыхания.

И тут перед ней вспыхнули два горящих глаза.

Ренн громко вскрикнула.

Неведомое существо тут же отступило назад, но вскоре опять подошло к самой границе освещенного потухающим костром круга.

И у Ренн перехватило дыхание.

Это был волк. Большой, с мохнатой, насквозь промокшей серой шкурой. Низко опустив голову, он настороженно принюхивался, но не казался ни грозным, ни испуганным. Просто несколько напряженным.

Ренн рассматривала густой черный чепрак на спине волка, его большие янтарные глаза.

Янтарные глаза…

Не может быть!

Она медленно положила на землю топор.

— ВОЛК! НЕУЖЕЛИ ЭТО ТЫ?

Глава четырнадцатая

— Волк, это ты? — снова спросила Ренн.

Хвост у волка был опущен, но он слабо вилял им, уши настороженно стояли торчком. Он внимательно наблюдал за Ренн, но в глаза ей смотреть избегал — и весь дрожал, хоть она и не могла сказать отчего — от холода, от страха или от возбуждения.

Ренн вскочила на ноги:

— Волк! Это же я, Ренн! Ох, Волк, ведь это ты, правда?

Но в ответ на ее радостные вопли волк с тихим ворчанием попятился, горестно, как показалось Ренн, посвистывая носом.

Ренн не помнила, с помощью каких звуков Торак здоровался с Волком, и, опустившись на четвереньки, ласково улыбнулась, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Что, похоже, было совершенно неправильно. Волк отвернулся и снова попятился.

А может, это вовсе и не Волк? Когда они виделись в последний раз, он был еще совсем волчонком. Неужели он успел так вымахать? Теперь это был взрослый волк, от носа до хвоста раза в полтора длиннее самой Ренн. И, стоя рядом с ним, она видела, что в холке он ростом ей до пояса.

Раньше у него была пушистая светло-серая шерстка с черными пятнышками на плечах. Теперь он весь был покрыт густой и блестящей серой шерстью с промельками белого, черного, серебристого и рыжего, как у лисы. Но плечи и спину ему по-прежнему укрывал черный чепрак. И эти невероятные янтарные глаза!

Гром грянул прямо у них над головой.

Ренн даже присела от неожиданности.

Волк взвизгнул и метнулся к дальней стене пещеры. Он прижал уши и весь дрожал.

«Кто бы он ни был, — думала Ренн, — он все-таки еще не совсем взрослый. Он только кажется большим, а в душе по-прежнему отчасти волчонок».

И она ласково и негромко сказала ему:

— Не бойся, все хорошо. Здесь ты в безопасности.

Уши волка шевельнулись: он явно прислушивался.

— Волк, это ты? — снова спросила Ренн. — Это ведь ты, правда?

Волк, склонив голову набок, посмотрел на нее.

И тут Ренн догадалась. Из мешочка с припасами она вытащила горсть сушеной черники и на ладони протянула ему. Малышом Волк чернику просто обожал.

Волк потянулся к ее протянутой руке, смешно пошевелил черным носом и деликатно слизнул угощение.

— Ох, Волк! — радостно вскричала Ренн. — Значит, это все-таки ты!

Он снова метнулся в тень, испуганный ее криком.

Ренн вытряхнула на ладонь еще немного сушеной черники. Поколебавшись, волк все же подошел и быстро смахнул ягоды языком. Потом осторожно потрогал зубами колечки-обереги. Чтобы его отвлечь, Ренн положила на землю лепешку из лососины. Волк очень знакомым ей жестом тронул лепешку передней лапой — и сглотнул ее целиком, не жуя.

Еще четыре рыбные лепешки одна за другой последовали в волчью пасть. Теперь Ренн уже не сомневалась: это Волк. Тот Волк, которого она так хорошо знала, очень любил лепешки из лососины.

Она на четвереньках подползла к нему и, погладив по светлой шерсти на шее, прошептала:

— Это же я, Ренн.

Но Волк опять вскочил, отбежал к выходу из пещеры и, поскуливая, принялся бегать там кругами. Ренн поняла, что опять сделала что-то не так.

В отчаянии она отошла к костру и села.

— А ты здесь зачем, Волк? — спросила она, хоть и знала, что он ее слов не поймет. — Ты тоже хочешь отыскать Торака?

Волк слизнул с лап рыбные крошки, пересек пещеру и улегся у ее дальней стены, положив морду на лапы.

Гроза отходила к северу: Великий Дух решил вернуться в свои горные чертоги. Пещеру наполняло журчание дождевых струй и сильный запах мокрой волчьей шерсти.

Ренн страшно хотелось рассказать Волку, как она рада его видеть, и спросить, не видел ли он следов Торака, но она не знала, как это сделать. Она никогда особенно не прислушивалась, когда Торак разговаривал с Волком. Это вызывало в ее душе какую-то странную тревогу, ей начинало казаться, что и Торака она по-настоящему совсем не знает. Теперь же она тщетно старалась вспомнить хоть какие-то звуки из их «волчьих» бесед.

«Волки, — сказал ей как-то Торак, — в отличие от нас, совсем мало говорят с помощью голоса. И гораздо больше — с помощью лап и хвоста. А еще — шерсти, ушей, ну и… всего тела».

«Но у тебя же нет хвоста, — резонно заметила Ренн. — И шерсти нет. И ушами ты двигать не умеешь. Как же ты с ним разговариваешь?»

«Я действительно понимаю не все, что он говорит мне. Это очень трудно! И все же мы как-то ухитряемся сказать друг другу самое главное».

Если уж Торак говорил, как ему трудно говорить с Волком, то вряд ли это получится у нее. Но если они так и не сумеют сказать друг другу ни слова, то как сможет Волк помочь ей отыскать Торака?

Этой бесхвостой самки Волк совершенно не понимал!

Ее радостное повизгиванье, впрочем, убедило его, что настроена она вполне дружелюбно, но все остальное было совершенно не ясно: порой она вроде бы угрожала, порой извинялась, а порой явно чувствовала себя очень неуверенно.

Сперва она, похоже, обрадовалась, увидев его, хотя он чувствовал, что она полна страха и недоверия. Потом она вдруг самым непристойным образом уставилась на него, да еще и на четвереньки встала! Она, правда, сразу же попыталась извиниться и угостила его черникой и вкусной плоской рыбкой без глаз с запахом можжевельника. А потом еще и горло ему почесала. В общем, Волк настолько запутался, что от волнения даже забегал кругами.

Теперь, когда Тьма давно кончилась, Волку надоело ждать, когда же она наконец проснется. Он взял да и прыгнул на нее, предлагая поиграть.

Но она его оттолкнула и что-то сказала на языке бесхвостых. Звучало это примерно как «Ди! Ди!». Волк помнил, что такие звуки издавал и Большой Бесхвостый Брат. Похоже, они заменяли бесхвостым рычание.

Он оставил бесхвостую самку в покое и дал ей возможность прийти в себя и, спотыкаясь, выбраться из пещеры. Сам же он отошел в сторонку, обследовал их Логово и вскоре уже копал в земле ямку, наслаждаясь силой своих лап и ощущением лесной земли.

Потом Волк услыхал, как в своей норе шуршит мышь. Немного поплясав над этим местом, он поймал мышь, высоко подбросил ее и раскусил пополам. Закусил несколькими жуками и червяком и снова потрусил к пещере.

Горячий Яркий Глаз уже сиял наверху, и Волк понял, что Большой Гром отсюда ушел. С огромным облегчением Волк бежал сквозь папоротники, наслаждаясь падающими с них каплями дождя и слушая, как молоденькая сорока обследует свое гнездо после грозы, как в соседней долине большой олень чешет брюхо о ствол упавшей ели. След бесхвостой самки он отыскал уже у самой Быстрой Воды: она стояла на берегу, держа в передних лапах Длинный Коготь, Который Умеет Летать. Коготь был нацелен на утку.

Пугать уток Волк всегда страшно любил. Благодаря этой забаве он научился плавать — прыгнул, как ему казалось, в какую-то Маленькую Воду, на поверхности которой плавали листья, и сразу пошел ко дну. Сейчас ему тоже очень хотелось прыгнуть в Воду и заставить уток взлететь с испуганным шумом. Не охотиться на них, а только слегка позабавиться.

Но сперва нужно было все выяснить до конца с этой бесхвостой самкой.

Он вежливо ждал, спрашивая ее подрагиванием ушей, охотится она на этих уток или нет.

Но она на его безмолвные вопросы совершенно не реагировала.

Волк еще немного подождал. Он знал, что все бесхвостые слышат и чуют так плохо, что можно прыгать у них под самым носом, а они тебя и не заметят.

Но через некоторое время он решил, что теперь, наверное, уже можно, и пополз сквозь папоротники к тому месту, где плавали ни о чем не подозревавшие утки.

От его шумного прыжка утки, естественно, тут же взлетели, возмущенно закрякав и доставив ему огромное удовольствие.

А вот бесхвостая самка сердито закричала: «Ди! Ди!», размахивая своим Длинным Когтем, чем немало удивила Волка.

Обиженный, Волк потрусил прочь. Ей следовало все-таки сказать ему, что она охотится. Он ведь спрашивал!

Но обижался он недолго. И когда, отбежав немного, стал осматриваться, то, подумав, решил: а ведь бесхвостая самка нужна ему — нужна для того, чтобы отыскать Большого Брата.

Волк не знал, почему это так, просто в душе у него возникла та самая хорошо знакомая ему уверенность. И эта уверенность свидетельствовала о том, что ему следует остаться рядом с этой бесхвостой самкой.

Горячий Яркий Глаз был совсем наверху, когда она наконец двинулась по оленьей тропе на поиски Большого Бесхвостого. Будучи вожаком, она шла впереди, а Волк трусил за нею следом, что требовало от него определенных усилий: шла она ужасно медленно, ковыляла, как новорожденный волчонок.

Через некоторое время они остановились у Маленькой Воды, и бесхвостая самка дала ему немного той пахнущей можжевельником рыбки. Но когда Волк лизнул ее в морду и, тоненько скуля, попросил еще, она засмеялась и оттолкнула его.

Он все еще размышлял над тем, почему она засмеялась, когда ветер вдруг переменил направление, и ему прямо в ноздри ударил знакомый запах.

Волк замер. Потом поднял морду и стал сильно и глубоко втягивать ноздрями воздух. Да! Это был он, самый лучший запах в Лесу! Запах Большого Бесхвостого Брата!

Волк повернул назад и, следуя за оставшимся в воздухе следом, бежал до той самой сосны, которой несколько дней назад Большой Бесхвостый коснулся своей передней лапой. Волк внимательно проследил, куда ведет дальше след его запаха.

Им надо вернуться назад! Они шли совсем не в том направлении! Высокий Бесхвостый и не думал углубляться в лесную чащу! Он шел в обратном направлении, туда, где Горячий Яркий Глаз опускается на землю и ложится спать!

Бесхвостая самка ушла уже слишком далеко, и Волк ее не видел, но хорошо слышал, как она с шумом пробирается сквозь густые папоротники, направляясь совсем не в ту сторону.

Он громко пролаял ей: «Не туда! Назад! Назад! Назад!»

Ему ужасно хотелось немедленно броситься догонять Большого Брата, ибо он прямо-таки шкурой чувствовал, что тот уходит все дальше и уже находится на расстоянии многих прыжков отсюда. Но бесхвостая самка по-прежнему отказывалась его понимать.

Зарычав от отчаяния, Волк бросился за ней, твердо намереваясь ее вернуть.

Она с изумлением уставилась на него.

Волк прыгнул на нее, сбил с ног и, придавив лапами ей грудь, залаял.

Она явно испугалась. Похоже, ей даже дышать было трудно.

Ну и ладно. Пусть остается!

И Волк, крутнувшись на одной передней лапе, рысью понесся на поиски Большого Бесхвостого Брата.

Совершенно ошеломленная поведением Волка, Ренн поднялась с земли и отряхнулась.

После его ухода Лес показался ей совершенно опустевшим, но гордость пока не позволяла ей воспользоваться свистком из птичьей косточки и позвать его. Ведь Волк бросил ее! Вот именно, бросил!

В чрезвычайно мрачном настроении Ренн добралась до очередной развилки и остановилась. Найти бы хоть какой-нибудь знак того, что Торак пошел именно в эту сторону! Но она ничего не находила. И видела перед собой лишь густую зеленую стену падубов и сочащихся влагой папоротников.

А с чего это Волк был так возбужден? И потом повернул на запад… Похоже, он и ее звал за собой. На запад? Но ведь это путь к Морю. С какой стати Тораку идти к Морю? Он ведь шел в Сердце Леса.

И вдруг прямо перед нею на тропе опять появился Волк.

Радость всколыхнулась в душе Ренн, но на этот раз ей удалось сдержать восторженный вопль. В прошлый раз это явно было ошибкой. А повторять старые ошибки она была не намерена.

Присев перед Волком на корточки, она тихим голосом сказала ему, что очень рада его видеть. Она очень старалась не смотреть ему в глаза, лишь иногда позволяя себе встретиться с ним взглядом.

Волк подошел к ней, виляя хвостом. Ткнулся носом ей в щеку, ласково пощекотал усами, лизнул.

Она осторожно почесала его за ухом, и он снова благодарно лизнул ей руку, на этот раз воздержавшись от попыток попробовать на вкус ее кольца-обереги.

А потом он повернулся и медленно потрусил… на запад.

— На запад? — громко спросила Ренн. — Ты уверен?

Волк обернулся через плечо, и в его янтарных глазах она прочла непоколебимую уверенность.

— Значит, идем на запад, — покорно согласилась она.

И Волк побежал по тропе, а Ренн, стараясь не отставать, последовала за ним.

Глава пятнадцатая

Торак почувствовал в воздухе привкус соли и остановился.

Этот привкус пробудил память о том, как он однажды уже побывал на морском берегу — пять лет назад. И одного раза ему оказалось достаточно.

У него над головой вздыхали на ветру сосны. Широкая Вода, раздвигая деревья и огибая валуны, стремительно неслась на север, к Морю, мечтая поскорее его достичь. А вот Тораку туда совсем не хотелось. Но ведь женщина-вождь того лесного племени ясно сказала: то, что он ищет, находится у Моря. Может быть, он сделал глупость, поверив ей? Торак с горечью сознавал: с тех пор как он покинул племя Ворона, он ни на шаг не приблизился к заветному средству от страшной болезни. Мало того, сначала он шел на восток, теперь повернул на запад — словно кто-то швыряет его, как кость на игральный камень.

Два дня назад он повернул на запад у самой границы Истинного Леса, как называла его та женщина-вождь.

Два дня и две ночи он был настороже, ожидая нападения преследователя. Но тот, явно находясь где-то рядом, больше не показывался и не затевал с Тораком своих смертельно опасных игр.

А вот прошлой ночью все вдруг переменилось к худшему — и по причине, не имевшей ни малейшего отношения к преследователю.

Торак сидел у костра, изо всех сил стараясь не уснуть, и слушал, как гроза, тихо ворча, затихает где-то в восточных холмах. Дважды до него доносился уже знакомый жестокий смех. Дважды он выбегал из шалаша, но ничего страшного не обнаруживал: лишь шелестели на ветру ветви деревьев да сверкали в небесах звезды.

А потом — откуда-то издали — до него донесся волчий вой.

С бешено бьющимся сердцем Торак напряженно пытался понять, о чем поют волки. Но вой был еле слышен, да и сосны слишком сильно шумели. Он так ничего и не смог разобрать…

В отчаянии Торак упал ничком на землю, широко раскинув руки и прижав ладони к земле — так можно порой уловить даже самые слабые колебания земли, с помощью которых иногда общаются между собой волки.

Нет, ничего он не слышал!

Может, ему померещился этот вой? Просто послышалось то, что ему так хотелось услышать?..

Почти всю ночь Торак не спал, но волки молчали. Да нет, конечно же, ему просто померещилось! Но в душе он знал, что действительно слышал этот вой.

К действительности его вернул пронзительный крик какой-то морской птицы.

Деревья справа стали редеть. Торак решил посмотреть, что там, и чуть не свалился с обрывистого утеса. Утес был невысоким, но совершенно отвесным. У его подножия земля стала более рыхлой, из нее выступали наружу узловатые корни деревьев. Над головой с пронзительными, тревожными криками метались морские птицы. Похоже, на этом утесе они гнездились.

Теперь Торак вел себя куда осторожнее. Оставив утес справа, он снова двинулся на запад. Сосновые иглы, толстым слоем устилавшие землю, делали его шаги совершенно бесшумными. Вокруг стояла такая тишина, что даже собственное дыхание показалось Тораку слишком громким. Наконец начался пологий спуск, деревья перед ним вдруг расступились, и в глаза ударил ослепительно-яркий солнечный свет. Он вышел из Леса.

Но стоило ему увидеть Море, как вновь нахлынули горькие воспоминания.

Ему тогда исполнилось семь лет, и он прямо-таки кипел от возбуждения и восторга. Еще бы: до сих пор отец держал его вдали от людей, но сегодня они вместе шли на Большой Совет племен.

Отец не сказал Тораку, почему они идут туда, и не объяснил, зачем нужно вымазать лицо ягодным соком. Он просто превратил все в игру, сказав, что лучше, если никто не узнает их имен.

Тораку эта игра показалась просто замечательной. В своем детском невежестве он считал, что и все остальные люди на Совете будут считать точно так же.

Когда они добрались до устья Широкой Воды, ее берег оказался прямо-таки усыпан множеством жилищ, точно разноцветными пятнами. Торак никогда еще не видел столько всяких домов — из дерева, из коры, из дерна, из шкур… И такого количества людей он тоже никогда еще не видел…

Однако его радостное возбуждение продолжалось недолго. Другие дети сразу почуяли в нем чужака и сомкнули ряды для совместной атаки.

Первой бросила в Торака камень какая-то девчонка из племени Гадюки. У нее были пухлые, как у белки, щеки, и она насмешливо кричала: «Твой отец сумасшедший! Он потому и сбежал из своего племени, что проглотил дыхание призрака!» Противной девчонке вторили ребятишки из племен Ивы и Лосося. «Сумасшедшие! Сумасшедшие! — весело выкрикивали они. — Лица раскрасили, а в головах пусто!»

Если бы Торак был постарше, он бы понял, что тут одному не справиться, и отступил бы. Но он был еще мал, и от гнева перед глазами у него плыл красный туман: никто и никогда еще так не оскорблял его отца!

Набрав полную горсть камней, он уже приготовился дать отпор своим обидчикам, но руку его перехватил подошедший отец. Странно, отца, похоже, эти оскорбления совсем не задевали! Он только засмеялся, подхватил Торака на руки, высоко подбросил и пошел с ним назад, к Лесу.

И в ту ночь, когда он умер, он тоже смеялся. Смеялся над шуткой Торака, когда они разбивали лагерь. А потом пришел тот медведь…

С тех пор прошло уже девять лунных месяцев, но временами Торак все еще не мог поверить, что отец ушел навсегда.

Иногда утром, едва проснувшись, он лежал в своем спальном мешке и думал о том, что ему очень многое нужно рассказать отцу. О Волке, о Ренн, о Фин-Кединне…

А потом понимание вновь обрушивалось на него. Нет, никогда он ничего отцу не расскажет!

«НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ!» — велел он себе.

Но, сколько себе ни приказывай, это не помогало — ни тогда, ни сейчас.

Вскоре Торак добрался до узкого изогнутого пляжа, покрытого серым песком. Всюду грудами лежала пурпурная морская трава, от которой исходил сильный солоноватый и довольно противный запах. Слева хаотично громоздились скалы, их, казалось, специально пытались расколоть гигантским молотом. Справа Широкая Вода величаво несла свои воды в сверкающее Море.

Тораку стало не по себе. Этот мир был ему совсем незнаком. Чайки кричали над головой, и крики их были совсем непохожи на мелодичное пение лесных птиц. На песке виднелись чьи-то странные следы: широкая полоса, а по бокам от нее глубоко вдавленные полумесяцы и вмятины от когтей. Торак догадался, что здесь какое-то крупное, тяжелое животное волочило свое тело к воде, но не знал даже, охотник это был или добыча.

Он взобрался на скалу; под ногами хрустели крошечные белые ракушки, похожие на раковины обыкновенных улиток, но названия их он не знал. Как не знал и названия тех мясистых растений, что росли в трещинах камней, их желтые цветы трепетали на ветру.

В нескольких шагах от него черно-белая птица, похожая на сороку, но с длинным красным клювом, клюнула одну из раковин, прилепившихся к скале. Она так сильно и резко ударила клювом, что раковина раскололась. Птица съела ее содержимое и полетела прочь с громким, пронзительным криком.

Торак некоторое время смотрел ей вслед. Потом опустился на колени у самой кромки воды и стал всматриваться в этот странный, колышащийся мир. Он видел золотисто-коричневые листья, похожие на листья папоротника, и тонкие, точно нити, зеленые водоросли. Когда он опустил в воду руку и коснулся этих растений, то золотистые листья оказались слизистыми и скользкими, как мокрая оленья шкура, а зеленые водоросли липли к пальцам, точно мокрые волосы. Какое-то существо с бородавчатой оранжевой раковиной на спине, почуяв упавшую на него тень, скользнуло за камень.

От солоноватого душного запаха водорослей у Торака разболелась голова; морская вода сияла так, что слепило глаза. Торака охватило непреодолимое желание убежать обратно в Лес, спрятаться там и никогда больше оттуда не выходить.

И тут он вспомнил о лесных племенах, пораженных страшным недугом. Если он не найдет спасительного средства…

Торак заставил себя остаться на морском берегу. Взяв себя в руки, он отправился на поиски пищи.

Он не знал, что здесь, на берегу, годится в пищу, а что нет, но еще на опушке Леса нашел целую полянку сочной мари и как следует ею запасся. Сложив из плавника костер, Торак разогрел в огне несколько крупных камней, наполнил бурдюк для приготовления пищи морской водой примерно до половины, подвесил его у костра на подходящую корягу и раздвоенной палкой кинул в воду раскаленные камни. Затем туда же последовала марь и остатки зайчатины — зайца Торак поймал в силок прошлой ночью. Вскоре довольно вкусная, хотя и слишком соленая похлебка была готова.

Торак устал, но напряжение этого дня давало себя знать: спать ему не хотелось. Сняв с себя одежду, он старательно вымылся. После морской воды кожа казалась хоть и чистой, но какой-то немного липкой. Торак натянул штаны, а башмаки и куртку разложил на камнях, чтобы просушить и проветрить.

На дне ранца он наткнулся на кабаньи клыки.

Возможно, та женщина — вождь одного из лесных племен — была права. Возможно, действительно следовало бы сделать из этих клыков амулет и повесить на шею в память о друге, которого ему, Тораку, пришлось убить…

Он тщательно вымыл клыки в ямке на поверхности большого камня, где собралось немного дождевой воды, и палочкой содрал с их внутренней стороны присохшую плоть. Чистые клыки он разложил на камне, чтоб просохли.

Затем Торак натянул поперек небольшого заливчика леску с крючками из шипов ежевики; ему показалось, что там должна быть рыба — она вполне могла кормиться в более теплой воде среди водорослей. В качестве наживки он использовал кусочки мяса, которые соскоблил с кабаньих клыков. Однако чтобы крючки ушли под воду, требовались камни-грузила.

На берегу валялось сколько угодно голышей, но в ранце у Торака больше не осталось ни одной полоски сыромятной кожи, чтобы привязать камни к леске. Желания нарезать для этой цели стебли слизистых коричневатых водорослей у него что-то не возникло. В воде наверняка живет какой-нибудь Тайный Народ, вдруг эти водоросли принадлежат ему?

Пары расщепленных сосновых корней, решил Торак, будет вполне достаточно. А это означало, что нужно вернуться в Лес.

Среди деревьев он сразу почувствовал себя в безопасности и стал судорожно выдумывать причину, чтобы подольше здесь задержаться. Может, нарезать побольше сосновых корневищ? Всегда ведь полезно иметь что-то про запас. А для этого нужно зайти поглубже в Лес, потому что нельзя срезать больше двух корневищ у одного дерева…

Солнце уже садилось, когда Торак вернулся к Морю. Его вещи лежали на прежнем месте, на скале.

Почти на прежнем месте.

Кто бы ни рылся в его пожитках, сколь бы ни старался он не сдвигать вещи с места, Торак мгновенно заметил, что вещи сдвинуты, а кустик желтых цветов возле ранца слегка примят — сперва ранец стоял как раз на этом кустике. Кабаньи клыки тоже лежали не там, где он их оставил: на камне еще видны были влажные отметины в том месте, где они лежали прежде.

Торак бесшумно скользнул обратно в Лес, пригибаясь к самой земле.

«Жаль, что подлесок здесь совсем низкий», — думал он.

Вскоре шагах в тридцати от него на песчаном пляже послышались голоса. Из-за скал вылезли двое мальчишек и медленно пошли по берегу, высматривая следы.

Оба они были крупнее Торака и, скорее всего, примерно на год его старше. Лица их потемнели от загара, длинные, до желтизны выгоревшие волосы заплетены в косы и украшены раковинами. Поперек лба волосы их были перехвачены узкими полосками серой кожи, прикрывавшими глаза от солнца, отчего лица мальчишек удивительно походили на равнодушные деревянные маски.

Но Тораку вовсе не требовалось заглядывать им в глаза, чтобы понять: они задумали недоброе. Об этом свидетельствовало и их оружие: увесистые гарпуны с зазубренными костяными наконечниками и ножи из синего кремня. У того, что был поменьше ростом, имелась еще праща, заткнутая за пояс.

Они были босые, в штанах до колен, сшитых из какой-то мягкой серой шкуры, и в безрукавках, благодаря которым Торак разглядел волнистую татуировку, покрывавшую их руки. На безрукавках красовались клочки шкуры их тотемного животного: блестящей, серой, с маленькими темными пятнышками. Интересно, кто покровитель их племени? Кит? Тюлень? Торак не знал.

Но самое странное в их облике было то, что все это — и татуировку на руках, и знак покровителя племени на безрукавках — Торак мог видеть сквозь другие куртки, надетые поверх всего остального и закрывавшие их руки до запястий! Эти верхние куртки были сшиты из какой-то очень легкой и почти совершенно прозрачной желтоватой шкуры.

«Интересно, что же это за зверь такой, у которого шкура прозрачная?» — думал Торак.

— Он не мог уйти далеко, — услышал он голос того мальчишки, что был поменьше ростом.

В вечерней тишине любой звук всегда слышен особенно отчетливо.

— Он, наверное, снова среди деревьев спрятался, — сказал второй. — Как эти — как их там зовут — лошади, что ли?

Его спутник фыркнул:

— По-моему, Детлан, лошади прятаться в лесу не умеют.

— Откуда ты знаешь, Асриф? — спросил Детлан. — Ты же никогда ни одной лошади не видел.

— Зато я о них слышал, — сказал Асриф. — Ладно, пошли. Он не вернется.

— Да уж, пусть лучше не возвращается, — сказал Детлан. — Выдумал тоже! Море своим вонючим лесным барахлом пачкать!

Торак, затаив дыхание, смотрел, как мальчишки направляются к скалам.

Из-под низко нависшего над водой утеса они извлекли два длинных легких челнока, обтянутых шкурами. Таких лодок Торак еще никогда не видел: совершенно плоские, они на корме и на носу были туго обтянуты какими-то серыми шкурами. И весили наверняка совсем мало, потому что каждый из мальчишек без труда водрузил лодку на голову и понес к воде.

Торак видел, как на мелководье они опустили лодки на воду и запрыгнули в них. Затем друг за другом, ловко орудуя узким двухлопастным веслом, почти бесшумно скользнули за скалы и исчезли.

Но было ясно, что расслабляться рано. Торак прямо-таки чуял, что тут какая-то ловушка. Нет уж, лучше он подождет их здесь, в Лесу. Будучи охотником, ждать он умел отлично.

Ветер совсем стих, и вода стала гладкой, как полированная слюда. Тишину нарушали лишь легкие шлепки и причмокиванье маленьких волн, набегавших на берег, да плеск утки, щипавшей водоросли на мелководье.

Солнце село. Улетела, расправив крылья, утка. Спускались сумерки. Но сейчас, в середине Самого Светлого Месяца, ночи совсем короткие и больше похожи на затянувшийся вечер…

Торак выжидал.

Уже близился рассвет, когда он решил, что теперь-то уж вполне безопасно и можно выходить. Руки и ноги у него страшно затекли от слишком долгого лежания в неудобной позе, и он, неловко ступая, стал подниматься на скалы.

Ранец был мокрым от росы, но все его содержимое оказалось на месте.

Тораку страшно хотелось есть, и он решил сразу проверить свои рыболовные снасти. Наклонившись, чтобы вытащить леску, он отбросил в сторону целую груду водорослей, которые успел набросать ветер.

Вот только… ветра-то никакого не было! Как же эти водоросли сюда попали?

Торак рванулся назад, и в то же мгновение вокруг его лодыжки обвилась веревочная петля, свалив его на песок.

Глава шестнадцатая

Падая, Торак ударился головой о камень. Чья-то высокая фигура заслонила солнце.

Но, несмотря на боль и слепящий солнечный свет, Торак сумел разглядеть темное загорелое лицо, скрытое в тени, и очень светлые желтоватые волосы своего пленителя; в одной руке он держал нож, в другой — веревку, тугой петлей обхватившую его лодыжку.

— Я поймал его, — сказал он, обращаясь к кому-то невидимому. А Тораку пригрозил: — Лежи смирно, не то сделаю тебе очень больно. — В голосе его, впрочем, никакой злобы не чувствовалось, но было совершенно ясно, что он поступит так, как сказал.

Торак, однако, совсем не собирался лежать смирно. Он знал не так уж много боевых приемов, зато прекрасно умел с помощью хитрости отвлечь внимание противника. Когда его пленитель наклонился, чтобы связать ему руки, он выхватил нож. Незнакомый парнишка вздрогнул, невольно повернул голову, следя за движением ножа, и тогда Торак свободной ногой изо всех сил ударил его по голени. Взвыв от боли, тот рухнул на камни.

Торак мгновенно перерезал веревку на лодыжке и опрометью бросился в Лес, пригибаясь и петляя в зарослях кипрея, чтобы не дать преследователям возможности прицелиться в него из лука.

— Никуда ты от нас не убежишь, Лесной Мальчик! — услышал он за спиной чей-то насмешливый голос и сразу понял, кому он принадлежит: тому, с пращой за поясом, по имени Асриф.

Пробежав еще шагов шестьдесят, Торак припал к стволу упавшей сосны, кусая губы и пытаясь перевести дыхание, с хрипом вырывавшееся из груди и вполне способное его выдать, потому что в Лесу стояла мертвая тишина и каждый звук, производимый им, был слышен отчетливо.

— Сдавайся, ты окружен! — раздался крик второго мальчишки где-то справа, и Торак узнал голос высокого Детлана.

— Тебе лучше сразу выйти, — спокойно потребовал третий, тоже очень высокий мальчишка, стоя на скале.

«А ты попробуй заставь меня выйти!» — проворчал про себя Торак.

Прямо у него над головой по стволу дерева шмякнул здоровенный камень.

— Смотри, как бы тебе в беду не попасть, Лесной Мальчик! — поддразнил его Асриф. Судя по тому, как громко он кричал, у него явно и в мыслях не было украдкой подбираться к Тораку.

— И как только ты смог сотворить такое? — возмущенно крикнул ему Детлан.

— И, главное,

почему

ты это сделал? — крикнул высокий парень.

«

Почему?

И что я такое сделал?» — удивлялся про себя Торак. Но потом догадался: разговорами они просто пытаются его отвлечь, а сами тем временем подкрадываются все ближе.

Он быстро и осторожно огляделся. Перед ним простирался пологий, заросший густой растительностью склон холма. Ольха, ива, бледно-зеленый мох, кудрявая белая таволга… Если знаешь Лес, такая растительность скажет тебе одно: там болото. Но, судя по тому, что эти мальчишки говорили о лошадях, Леса они, похоже, совсем не знают.

Пригибаясь совсем низко к земле, Торак пополз к болоту. Судя по запаху, здесь было довольно глубоко, и вокруг главного бочажка — шагов двадцать в длину и пятнадцать в ширину — топь. Просто так не обойдешь. Придется перебираться прямо здесь, причем бесшумно. А когда он окажется по ту сторону бочага, то уж как-нибудь постарается заманить противника в трясину.

Если, конечно, сам туда не провалится.

Торак осторожно взобрался на иву, нависавшую над топью, убедившись сперва, что дерево не сухое и не гнилое. Затем прополз как можно дальше по выступающей ветке. На другой стороне болота росла ольха. Если он сможет до этой ольхи добраться…

Торак прыгнул и приземлился возле ольхи, успев ухватиться за ее ветку, но все же угодив ногами в холодную вонючую жижу. Ветка затрещала под его тяжестью, и он поспешно выдохнул слова извинения, обращенные к духу дерева.

Позади слышались крики:

— Вон он!

Преследователи ломились сквозь заросли, производя больше шуму, чем целое стадо зубров! Торак бросился вверх по склону, царапая лодыжки колючим можжевельником.

И услышал позади плеск и злобные вопли. Отлично! Они вляпались прямо в трясину.

— Грязные лесные штучки! — вопил один.

— Тебе это так не пройдет! — выл другой.

«Однако, судя по воплям, их там всего двое… — думал Торак. — А где же третий? Тот высокий парень, что стоял на скале?»

Однако времени на догадки не было. Торак мигом взлетел на вершину холма и наверняка свалился бы с утеса, если бы в последнюю минуту не схватился рукой за молоденькое деревце.

Он с трудом подавил вопль разочарования: уйти ему удалось совсем не так далеко, как он рассчитывал.

Это болотце не слишком задержит его преследователей, и даже если ему удастся сползти с крутого берега, река здесь все равно слишком широка, чтобы он решился ее переплыть, а они в своих легоньких лодчонках мигом его настигнут. Придется продвигаться вдоль берега реки вверх по течению. Торак надеялся только на то, что в Лесу ему все-таки удастся оторваться от преследователей. Но в таком случае ему придется оставить свое оружие там, на скалах, хотя нож у него, конечно, всегда с собой…

Нож…

Тот нож, который он держал сейчас в руке, сделал для него Фин-Кединн, а вот отцовский нож, самое дорогое, что у него есть, остался в ранце!

Над головой у него раздался треск — прямо на него летела здоровенная ветка, и увернуться от нее он не успел. Ветка так больно ударила его по локтю, что он невольно вскрикнул.

— Вон он, наверху! — тут же завопили его светловолосые преследователи.

И тотчас послышался уже знакомый негромкий смех. Торак поднял глаза и увидел, как среди ветвей мелькнуло и скрылось лицо из листьев.

Камень угодил ему прямо в лицо, и он упал, подмяв под себя какое-то деревце.

— Все, мы его взяли, — услышал Торак чей-то голос и сквозь пелену боли увидел того высокого парня, что стоял на скалах; парень спокойно приближался к нему, огибая сосновые стволы. — Асриф, — укоризненно сказал он, — я же просил: только не в голову. Ты же мог убить его!

Асриф засунул за пояс свою пращу и, усмехнувшись, воскликнул:

— Вот уж я бы расстроился!

И снова они побрели к тем скалам на морском берегу: Торак со связанными за спиной руками, а вокруг его пленители. Серые полоски кожи они со лбов сняли, но физиономии у них от этого симпатичнее не стали. Во всей их повадке Торак чувствовал жестокость — вон как они вцепились в свои ножи! Кстати, ножи были очень странные, а рукояти сделаны не поймешь из чего: и не из дерева, и не из рога, и не из кости.

Высокий парень, так ловко поймавший Торака, бросив веревку, подошел к нему совсем близко. У него было умное лицо и внимательные спокойные глаза — но холодные, как синий кремень.

— Тебе не следовало убегать, — тихо сказал он. — Убегают только трусы.

— Я не трус! — возмутился Торак, глядя ему прямо в глаза. Скула, в которую попал камень, сильно болела, истерзанные камнями и можжевельником ступни и лодыжки жгло как огнем.

Асриф противненько захихикал:

— Ой, и попал же ты в беду, Лесной Мальчик! — Он чем-то напоминал Тораку ласку и так же показывал острые зубы в неприятной усмешке. — Правда ведь, Бейл? Попал он в беду?

Высокий парнишка, которого, как оказалось, звали Бейл, не ответил.

— Я вот не понимаю! — сказал Дстлан, качая головой. — Пакостить Море своими лесными штучками! С какой стати ты это сделал, а? — Его густые брови сошлись над переносицей в одну сплошную линию, и Торак догадался: этот Детлан не слишком умен, зато отлично выполняет команды других.

Похоже, именно Бейл был в этой компании вожаком, так что Торак обратился к нему:

— Я не знаю, в чем вы меня обвиняете, но я никогда…

— Шкура косули — раз, — сердито бросил Бейл, — шкура северного оленя — два. Дерево из леса — три. Неужели в тебе ни капли уважения нет?

— Уважения К ЧЕМУ? — изумился Торак.

Детлан даже рот от удивления открыл.

Асриф хлопнул себя по лбу:

— Да он наверняка спятил! Точно, сумасшедший и есть!

Бейл прищурился:

— Нет. Он отлично знал, что делает. — Он обернулся к Тораку. — Ты принес свои нечистые лесные шкуры прямо на берег Моря! Ты поставил свою жалкую ловушку, трус, чтобы проткнуть наши кожаные челноки! Да еще и забросил эту дрянь прямо в воду!

— Я просто рыбу ловил, — пожал плечами Торак.

— Ты нарушил закон! — прорычал Бейл. — Ты испоганил Море своими лесными пожитками!

Глубоко вздохнув и взяв себя в руки, Торак сказал:

— Мое имя Торак. Я из племени Волка. А вы из какого племени?

— Тюленя, естественно. — Бейл похлопал по полоске серой шкуры у себя на груди. — Ты что ж, не можешь шкуру тюленя от других отличить?

— Нет, — покачал головой Торак, — я никогда тюленей не видел.

— Никогда не видел тюленей? — ужаснулся Детлан.

Асриф снова громко рассмеялся:

— Я же говорил, что он сумасшедший!

Кровь бросилась Тораку в лицо. Он сердито повторил:

— Я из племени Волка. Но я также…

— Значит, вот это как раз и означает, что ты из племени Волка? — фыркнул Асриф, ткнув куском плавника в полоску волчьей шкуры на безрукавке Торака.

Бейл презрительно оттопырил губу.

— Значит, это и есть волчья шкура? По-моему, это довольно жалкие существа.

— Ты бы никогда так не сказал, если б хоть одного из них увидел, — с жаром возразил Торак. И, повернувшись к Асрифу, гневно крикнул: — Не тронь! — Этот кусочек шкуры отец вырезал для него прошлой весной, когда они нашли в пещере мертвого волка-одиночку. С тех пор Торак с ним не расставался: зимой он был пришит к теплой куртке, а сейчас — к безрукавке. И Тораку даже подумать было страшно о том, что этот клочок волчьей шкуры вскоре может расползтись в клочья.

Бейл быстро глянул в сторону Асрифа, и тот, покорно пожав плечами, отбросил палку в сторону.

— Да, я принадлежу к племени Волка, — продолжал Торак, обращаясь к Бейлу, — но мать моего отца была из племени Тюленя. Так что, нравится это тебе или нет, а мы с тобой родственники.

— Это ложь! — гневно крикнул Бейл. — Если бы ты был нашим сородичем, то знал бы закон Моря!

— Бейл, — вмешался Детлан, — нам пора возвращаться. Она что-то беспокоится.

Бейл быстро оглянулся: по Морю шла сильная зыбь.

— Это все ты виноват! — набросился он на Торака. — Рассердил Мать-Море, испоганил Ее воды всякой дрянью!

Асриф, разумеется, тут же воспользовался случаем:

— Ох, Лесной Мальчик, та скала тебе как раз подойдет!

— Какая еще скала? — тупо спросил Торак.

И Асриф с гадкой улыбкой пояснил:

— Да есть тут один риф. Недалеко от нашего острова. Ты ведь знаешь, что такое риф, верно?

— Это такая скала в Море, — вмешался Детлан, который, похоже, все пытался постичь степень невежества Торака.

— Тебе дают бурдюк с водой, — продолжал Асриф, — и все. Никакой еды. И ты целый месяц торчишь один на этой скале. Некоторых Мать-Море оставляет в живых, а некоторых просто смывает со скалы. — Усмешка его несколько поблекла, в голубых глазах плеснулся страх. — Ну да, — повторил он, — смывает со скалы прямо Охотникам в зубы.

— Довольно, Асриф, — велел ему Бейл. — Все равно его придется взять с собой, а там пусть наш вождь решает.

— НЕТ!! — протестующе завопил Торак.

Но Бейл словно его не слышал.

— Ты, Асриф, — продолжал он, — собери все вещи, которые можно обменять. А ты, Детлан, разведи костер: нам необходимо очиститься и, главное, его очистить. Ну а я пока свою лодку починю. — С этими словами Бейл спрыгнул вниз и направился к воде.

Детлан, казалось, был рад заняться чем-то привычным, он тут же набрал огромную охапку сухих водорослей и целую гору плавника, и вскоре на берегу уже вовсю пылал костер, от которого к небесам поднимались перистые языки серого дыма.

— Что вы хотите со мной сделать? — спросил Торак.

— Всего лишь дать тебе попробовать Море на вкус, — сказал Асриф, улыбаясь, как ласка.

— Хоть от тебя так воняет Лесом, что тебе даже близко нельзя к нашим челнокам подходить! — заметил Детлан с глубочайшим презрением.

И не успел Торак возразить ему, как Детлан содрал с него одежду и толкнул прямо в костер.

К счастью, Тораку удалось вовремя отскочить и перепрыгнуть через жаркое пламя, но по ту сторону костра его уже ждал Асриф, вооруженный гарпуном. Размахивая своим грозным оружием, он заставил Торака снова прыгнуть — назад, сквозь облако горьковатого удушливого дыма.

Снова и снова они заставляли его прыгать через костер, пока из глаз у него ручьем не полились слезы, а горло не стало жечь, как огнем. И тогда они столкнули его в Море.

Холод, охвативший Торака, был подобен удару в грудь. Он вдоволь нахлебался соленой воды, пока, барахтаясь и брыкаясь, не выбрался на поверхность, но путы на руках разорвать так и не смог.

Кто-то грубо схватил его, вытащил из воды на камни и бросил там, кашляющего и задыхающегося. Затем его пленители разрезали ремешки, стягивавшие ему запястья, и надели на него безрукавку из серой шкуры и штаны, принесенные Асрифом. Но Торак все равно чувствовал себя нагим и беззащитным без своего ножа и без знака своего племени, кроме того, ему было противно надевать чужую одежду.

— Отдайте мне… мои… вещи! — стуча зубами, сердито сказал он.

— На твое счастье, племя Лосося с нами меняться не захотело, — фыркнул Асриф, — не то тебе и вовсе голым пришлось бы плыть!

— Вы только посмотрите, до чего он худой! — воскликнул Детлан, рывком ставя Торака на ноги. — Неужели у них в Лесу добычи не хватает?

Подталкивая Торака, они потащили его по песчаному берегу к лодкам. Асриф быстро поправил большие неуклюжие узлы, завернутые в шкуры и лежавшие в его челноке на носу и на корме. А Бейл, сидевший на корточках возле своей лодки, смазывал свежую заплатку у нее на борту чем-то весьма похожим на жир, выливая его из маленького кожаного бурдючка. Руки его словно ласкали борт челнока, однако при виде Торака он нахмурился и проворчал:

— Возьми его к себе, Детлан. Не хочу, чтобы он к моей лодке прикасался!

— Давай залезай, — скомандовал Детлан, подталкивая Торака к третьему челноку, который, как и лодка Асрифа, оказался завален какими-то узлами; там же лежали и пожитки Торака. Впрочем, на корме еще оставалось свободное место.

Торак колебался.

— А твой друг, Бейл… Почему он так сердится на меня?

Ответил ему Асриф:

— Один из твоих дурацких рыболовных крючков проткнул его челнок. Тебе еще повезло, что он его залатать сумел.

Торак удивился:

— Но ведь это всего лишь лодка!

Асриф и Детлан так и раскрыли рты.

— Челнок — это не просто лодка, — заявил Детлан. — Для нас челнок — самый надежный товарищ по охоте! Не вздумай когда-нибудь сказать такую глупость при Бейле!

Торак судорожно сглотнул:

— Но я и не думал…

— Ты лучше залезай, — пробормотал Детлан. — Садись на корме, а ногами упрись в поперечину. И не вздумай шевелиться! Если проткнешь ногой шкуру, мы оба пойдем ко дну.

Кожаная плоскодонка качалась при каждом движении, и Тораку приходилось изо всех сил цепляться за ее низенькие борта, чтобы не свалиться в воду. Детлан, хотя и был значительно тяжелее, запрыгнул в лодку так ловко, что даже не качнул ее. Торак заметил, как крепко он прижимает ляжки к бортам, чтобы сохранить равновесие.

Бейл плыл впереди, с поразительной скоростью скользя по волнам. Ветер был попутный, и легкие челноки летели, точно морские птицы.

Обернувшись, Торак с ужасом увидел, как быстро удаляется от него Лес.

Вскоре они достигли островов, которые он видел с берега, но, к большой тревоге Торака, продолжали плыть.

— Но я думал, что мы плывем на ваши острова! — робко спросил он.

— Ну да! — усмехнулся плывший с ними рядом Асриф.

— Но тогда почему же мы проплыли мимо них?

Детлан посмотрел на него через плечо и засмеялся:

— Наши острова гораздо дальше! Нам до них еще целый день плыть!

— ЧТО?! — вскричал Торак.

Вскоре миновали последний островок, и теперь справа и слева расстилалось безбрежное море. Ни клочка суши Торак больше не видел. Крепко ухватившись за борта, он смотрел в мутную воду.

— Тут дна нет, — упавшим голосом сказал он.

— Естественно, нет! — откликнулся Детлан. — Это же Море!

Торак, извернувшись, посмотрел назад: тонкая полоска берега тонула в волнах. И с нею вместе тонули и все его надежды найти лекарство, способное победить страшную болезнь.

Вдруг ветер донес до его ушей волчий вой. И не просто волчий вой! Это был он, его Волк!

«Где ты? Я здесь! А ты где?»

Торак, забыв обо всем, вскочил на ноги и что было сил закричал:

— ВОЛК!!!

— Сядь немедленно! — взревел Детлан.

— Теперь уже слишком поздно возвращаться! — с притворным сочувствием покачал головой Асриф. — И даже не думай прыгать в воду! Потому что тогда нам придется тебя пристрелить!

Слишком поздно…

Слишком поздно. Торак слушал призывный вой Волка, а Лес уже почти исчез из виду…

— ВОЛК!!! — снова отчаянно крикнул он.

Значит, Волк все-таки услышал его мольбу! И храбро пренебрег гневом Великого Духа, чтобы отыскать своего Бесхвостого Брата! И теперь Торак сам виноват в том, что им уж никогда друг с другом не встретиться.

Глава семнадцатая

Три кожаных челнока летели по волнам, а солнце опускалось все ниже над морем, и в сердце Торака гасла последняя надежда.

Он прямо-таки видел, как Волк с воем мечется по берегу, не в силах понять, почему Большой Брат его предал.

Думать об этом было невыносимо! Ну почему он не догадался сразу завыть ему в ответ! Но в ту минуту он словно оцепенел. А потом смог только крикнуть по-человечьи. И теперь они уже слишком далеко от берега, Волк его не услышит, и в памяти останется только горестный вопрос: «Где ты, Большой Брат?»

Торак проклинал себя за то, что невольно нарушил какой-то дурацкий «закон Моря». Если бы Ренн была рядом, такого никогда бы не случилось! И эти мальчишки из племени Тюленя не злились бы на него, и он сейчас снова встретился бы с Волком…

Порыв ветра бросил Тораку в лицо соленые брызги, в глазах защипало. Рану на ноге пронзила острая боль, Торак дернулся и чуть не полетел за борт.

— Сиди спокойно! — не оборачиваясь, сказал ему Детлан. — Если упадешь в воду, я тебя вылавливать не стану.

— Понятно тебе, Лесной Мальчик? — тут же не преминул встрять Асриф.

— Не ори, Асриф, экономь силы, — осадил его Бейл. — Плыть нам еще порядком.

Торак крепче вцепился в борта онемевшими пальцами. Куда ни посмотри — всюду только волны! Море поглотило и Лес, и Священную Гору, и племя Ворона, и Волка… Торак чувствовал себя маленьким и жалким, он казался себе не больше песчинки на бугристой водной шкуре этого неведомого, огромного, без конца вздыхающего зверя.

Он тщетно пытался хоть что-нибудь разглядеть в непроницаемой тьме.

«Интересно, — вдруг подумал он, — а если я действительно упаду в воду, то сразу пойду на дно или буду погружаться медленно-медленно, так и не достигая предела этой темной бездны?..»

В темноте промелькнула какая-то птица. Сперва Торак решил, что это гусь, но потом увидел, что птица совершенно черная и летит так низко, что концы ее крыльев почти касаются поверхности воды.

Через некоторое время они проплыли мимо целой стаи небольших пухленьких птичек, преспокойно сидевших на воде и беседовавших друг с другом, хотя разговор их больше напоминал протяжные стоны, а не обычный птичий шебет. У птиц были черные спинки, белые брюшки и очень яркие треугольные красные и желтые клювы.

Детлан заметил, что Торак удивленно смотрит на птиц, нахмурился и сердито пояснил:

— Это тупики. Так они называются: тупики. Разве у вас в Лесу таких нет?

Торак покачал головой и спросил:

— А они кем считаются: охотниками или добычей?

— И тем и другим, — сказал Детлан. — Но мы на них никогда не охотимся. Колдуны считают тупиков священными птицами. — Он помолчал, явно колеблясь, но все же не смог преодолеть своего отвращения к невежеству Торака. — Тупики не такие, как другие птицы, — пояснил он. — Они умеют не только летать по воздуху и нырять в Море, но и в землю закапываться. Потому-то их и считают священными. Ведь они могут навещать духов!

Асриф, как всегда прислушивавшийся к их разговору, подплыл ближе.

— Спорим, — с усмешкой крикнул он Тораку, — что ничего подобного у вас в Лесу нет?

Таких птиц в Лесу Торак действительно никогда не встречал, но признаваться в этом не собирался, лишь сердито глянул на Асрифа.

Уже давно наступил вечер, но солнце по-прежнему висело в небе низко-низко над горизонтом. Еще бы, ведь сейчас белые ночи, скоро летнее Солнцестояние — в эту пору солнце вообще не ложится спать.

А вот Торак сейчас многое бы отдал за то, чтобы хоть немного поспать. Ноги у него так затекли, что он почти не чувствовал их. Он то и дело клевал носом и тут же, вздрогнув, просыпался.

Вдруг откуда-то из морских глубин послышалось пение.

И все три представителя племени Тюленя мигом осушили весла.

Бейл, опустив на лоб свою кожаную повязку, внимательно осмотрел поверхность вод. Асриф как-то странно оскалился. Детлан пробормотал что-то неслышно и стиснул в руке амулет, висевший на груди.

Торак наклонился над бортом и прислушался.

Песня долетала издалека, и пел ее какой-то одинокий голос… Протяжная, переливчатая мелодия вызывала в душе неясную тревогу. Песне вторило эхо, столь же бесконечное, как и эти глубины. Казалось, поет само Море, поет и жалуется на что-то…

— Это Охотники, — выдохнул Детлан.

— Да, вон они, — подтвердил Асриф, указывая на северо-запад.

Бейл согласно кивнул и сказал:

— Они косяк мойвы преследуют. Нам нужно вести себя как можно осторожнее, чтобы их не потревожить.

Торак, прищурившись, посмотрел на низкое солнце, но ничего не увидел. Затем — шагах в десяти — он различил широкую полосу совершенно спокойной воды. Такие же полосы или пятна образуются и на поверхности реки в тех местах, где вода течет над скалой или большим камнем.

— Что это? — прошептал он.

— Косяк мойвы, — тихо, не оборачиваясь, ответил Детлан. — Рыба пыталась скрыться на глубине, но Охотники заставляют ее подняться на поверхность. Вот почему сюда чайки летят.

Действительно, словно из ниоткуда налетело множество морских птиц, они кружили над полосой спокойной воды с возбужденными пронзительными криками. По словам Детлана, эти Охотники нападают на рыбу снизу, из глубины… Торак представил себе ужас, царящий в огромной стае мойвы, ищущей спасения от страшной угрозы и не находящей его…

— Но кто они такие, эти Охотники?

— На воду смотри! — прошептал Детлан.

Торак прикрыл глаза ладонью, чтобы лучше видеть, и вскоре Море словно вскипело. Вся его поверхность покрылась пузырьками. Вода стала светло-зеленой.

— Это мойва поднимается, — пояснил Детлан. — А Охотники прямо под косяком. Рыбе больше некуда податься, только наверх…

Над кипящей водой собиралось все больше чаек, казалось, они превратились в одно сплошное крикливое облако. И наконец счала видна плотная масса рыбы, поднимавшаяся к поверхности: гладкие извивающиеся тела рыбок были так тесно прижаты друг к другу, что даже цвет Моря изменился и стал серебристым. Охваченные паникой, мойвы выскакивали из воды в безнадежных попытках спастись, но там их уже поджидали чайки.

Одна рыбка вылетела из воды совсем рядом с Тораком — серебристый дротик длиной примерно с его ладонь, — и тут же какая-то огромная птица с размахом крыльев больше, чем весь их челнок в длину, схватила рыбку когтистой лапой и унесла в небо. Вытянув шею, Торак посмотрел вверх и узнал широкие маховые перья в крыльях орла.

За орлом устремилась какая-то наглая чайка, надеясь, видно, тоже поживиться, но морской орел презрительно дернул пепельно-серым хвостом и полетел прочь.

А над водой чайки устроили из-за добычи дикую драку. Торак видел, как одна чайка пыталась улететь прочь с наполовину проглоченной мойвой, торчавшей у нее из клюва, а две другие преследовали ее, пытаясь вытащить рыбку за хвост.

И тут он увидел нечто такое, что заставило его позабыть о чайках.

Поверхность вод взрезал огромный черный плавник.

У Торака перехватило дыхание.

Плавник, возвышаясь над водой в человеческий рост, летел по волнам гораздо быстрее челноков.

— Ах! — выдохнул Детлан. — Вот и Охотники пожаловали!

Торак посмотрел на своих пленителей. Все трое с ужасом — а Бейл еще и с восхищением — смотрели на плавник.

Над водой появился второй громадный плавник, потом третий — у последнего чуть ниже острой вершины виднелась глубокая зазубрина: похоже, кто-то откусил чудовищу кусок плавника. Охотники двигались очень быстро, уверенно окружая косяк рыбы.

«Так вот кто такие Охотники!» — думал Торак. Отец когда-то пытался рассказать ему о китах, рисуя их на земле, но Торак и представить себе не мог, до чего же они на самом деле огромны. Он внутренне содрогнулся, понимая, насколько все они сейчас уязвимы в своих челноках, хрупких, как яичная скорлупа…

Вдруг он услышал всплеск и обернулся: целый столб брызг взметнулся в небеса, потом над волнами взвился огромный черный хвост и, ударив по воде, снова скрылся, подняв очередной фонтан брызг. Воды вокруг уже не было видно — сплошное кипение пены и солнечных зайчиков. На этот раз Охотник с зазубренным плавником повернул совсем близко от Торака, не давая рыбе вырваться из кольца, и рядом с ним Торак заметил детеныша — маленький спинной плавничок старался не отставать от большого.

Охотники все сужали круги — ныряли и снова выныривали на поверхность с полной пастью рыбы. А потом — совершенно внезапно — исчезли.

Торак, не дыша, все всматривался в морскую даль. Охотники могли оказаться где угодно, даже прямо под их челноком…

И действительно, за спиной у него раздалось громкое хрипловатое «хушшш!», на челнок обрушился фонтан брызг, и показался тот самый Охотник с зазубренным плавником. Он был так близко, что Торак, наверное, мог бы коснуться его огромной тупорылой морды — черной сверху и белой снизу, темные глаза косатки тоже были подведены белыми полумесяцами. Раскрылась огромная пасть, и Торак увидел острые белые зубы, каждый длиннее его среднего пальца. Несколько мгновений он смотрел прямо в черные блестящие глаза Охотника, затем кит изогнулся дугой и нырнул.

Потрясенный до глубины души, Торак обхватил себя руками и стал ждать нападения, но Охотник так больше и не появился. Охота закончилась; остались только чайки, дерущиеся из-за окровавленных ошметков, да блестящая рыбья чешуя, медленно погружавшаяся в зеленую воду.

Бейл поклонился Морю в том месте, где только что были Охотники, снова взял в руки весло и двинулся дальше. Остальные молча последовали за ним.

И только когда они уже порядком отплыли от места охоты, Детлан наконец повернулся к Тораку и сказал:

— Ну вот, теперь ты их видел.

Торак ответил не сразу. Помолчав, он промолвил:

— Они тоже охотятся стаей, как волки.

Детлан нахмурился.

— Морские Охотники не похожи ни на одно лесное существо, известное тебе. Они в Море самые быстрые. И самые умные. И самые опасные. — Он нервно сглотнул. — Один-единственный Охотник может устроить такой водоворот, в котором утонет даже самая большая лодка. Один удар его хвоста ломает человеку позвоночник, точно какой-то рыбешке!

Торак глянул через плечо и спросил:

— А на людей они охотятся?

— Нет. Пока мы не начинаем охотиться на них.

— А вы на них охотитесь?

Детлан гневно сверкнул глазами:

— Конечно же нет! Охотники священны для Матери-Моря! И кроме того, — добавил он, — они всегда мстят за причиненное их сородичам зло. — Суровое лицо Детлана стало задумчивым. — Есть одна история о том, как однажды, еще до Большой Волны, один мальчишка из племени Большого Баклана стал причиной гибели молодого Охотника. Он совсем этого не хотел, все получилось случайно: Охотник просто запутался в сетях, которые тот парень поставил на тюленей. Однако парнишка успел метнуть гарпун и ранить Охотника, прежде чем сообразил, кто угодил в его сети. — Детлан покачал головой. — Он так перепугался, что больше никогда не выходил в Море. Всю жизнь — представляешь? — он провел на берегу с женщинами и детьми. Но когда он стал уже совсем стариком, его охватило такое страстное желание еще хоть разок выйти в Море, что он упросил своего сына взять его с собой. — Детлан облизнул губы и закончил: — Охотники, разумеется, их уже ждали. И больше уж никто и никогда не видел ни отца, ни сына.

Торак немного подумал и сказал:

— Но ведь… он же не нарочно убил того молодого кита! Неужели он не мог найти какой-нибудь способ примириться с его сородичами?

И снова Детлан покачал головой, после чего оба долгое время хранили молчание.

Ветер совсем улегся, когда они достигли окутанного туманом берега. Бейл и Асриф исчезли в тумане. Весло Детлана бесшумно погружалось в воду.

Справа мелькнула совершенно голая скала, на ее вершине Торак разглядел одинокую чайку.

— Вон она, — мотнул головой Детлан, — та скала.

Из тумана послышался ядовитый смешок Асрифа:

— Скоро, скоро и ты туда отправишься, Лесной Мальчик!

Торак, стиснув зубы, твердо решил не показывать своего испуга, не доставлять удовольствия своим врагам, хотя внутри у него все похолодело. Скала показалась ему совсем небольшой, не намного больше их челнока и не намного выше самого Торака. Одной большой волны вполне хватит, чтобы смыть его с такой скалы в Море. Он даже представить себе не мог, как можно выжить на этом камне хотя бы в течение одного дня, не говоря уж о месяце.

Туман по-прежнему окружал их со всех сторон, и Торак чувствовал, как он капельками оседает на кожу и на его странную новую одежду.

Впереди в воде что-то заплескалось.

Торак захлопал глазами от удивления.

Существо исчезло, но вскоре снова появилось совсем рядом с ним. Морда у него удивительно походила на собачью — такая большая серая собака с тупой усатой мордой и большими внимательными черными глазами.

Детлан, увидев животное, улыбнулся и крикнул:

— Бейл! Асриф! Хранитель пришел, нам дорогу домой показывает!

Тюлень перевернулся в воде, продемонстрировав светлое пятнистое брюхо. Потом, сделав круг, поскреб морду ластом, очень похожим на пухлую руку, сомкнул ноздри и нырнул на глубину, но вскоре вынырнул и опять принялся плавать кругами поблизости от лодок.

«Так вот он какой, тюлень», — думал Торак. В этом животном была необычная смесь смешной неуклюжести и удивительной ловкости и красоты.

Хранитель племени вел их отлично. Туман исчез столь же внезапно, как и возник; они вдруг вновь вышли на залитое солнцем пространство.

— Ну, вот мы и дома! — радостно засмеялся Детлан и высоко поднял свое весло, с которого падали сверкающие капли воды.

У Торака перехватило дыхание: таких островов, какой раскинулся сейчас перед ним, он в жизни не видывал.

Три острых пика вздымались в небеса прямо из морских глубин. Леса тут, похоже, не было и в помине — только горы и Море. Мрачные, почти отвесные склоны скал причудливыми пятнами облепили колонии морских птиц; голубые, как вены, водопады красиво падали с ледяных вершин на скалистые плечи гор. Лишь у подножия гор Торак смог разглядеть узкую полоску зелени, а чуть ниже — округлую бухту с песчаным пляжем; заходящее солнце окрасило песок в нежно-розовый цвет.

На песке стайкой собралось несколько серых жилищ, над которыми вился дымок. На стойках возле жилищ лежали точно такие же легкие челноки, как те, на которых они приплыли сюда. На некотором отдалении от жилищ Торак заметил два молодых деревца, явно посаженных специально и связанных верхушками, чтобы получилось некое подобие арки. Вот только листва на деревьях удивила его: она была ярко-алой, и он с некоторой тревогой подумал: «А для чего может служить эта арка?»

От суши их уже отделяла совсем неширокая полоска воды, с острова доносились громкие крики птиц, и, приглядевшись, Торак с удивлением увидел, что птиц там великое множество. Утесы прямо-таки кишели ими, они садились, взлетали, копошились в щелях и гнездах, кормили птенцов. А вот жилища племени Тюленя Тораку совсем не понравились: они показались ему какими-то ненадежными и чересчур тесными. Он никак не мог себе представить, что можно всю жизнь прожить на какой-то узенькой полоске земли между горами и Морем.

— Это и есть наши острова, острова Тюленя, — сообщил Бейл, подплывая ближе к челноку Детлана, и в голосе его явно звучала гордость.

— Сколько же здесь островов? — удивился Торак. Он пока что смог разглядеть только один.

Бейл посмотрел на него с подозрением.

— Этот и еще два поменьше, на севере. На них живут племена Большого Баклана, или Корморана, и Бурой Водоросли. Но этот — родной остров нашего племени Тюленя. Он самый большой, а потому все здешние острова и носят его имя. Самый большой и самый лучший!

«Ну конечно, — кисло подумал Торак, — все, к чему имеют отношение люди из племени Тюленя, непременно должно быть самым лучшим!»

Но вскоре подобные мысли вылетели у него из головы: в бухте у берега творилось нечто странное. Страшное. Вода вокруг вся стала ярко-алой, и вовсе не потому, что была подсвечена заходящим солнцем.

И тут Торак почуял знакомый сладко-соленый запах, в застывшем от безветрия воздухе он чувствовался особенно сильно. Неужели это…

Увы, он оказался прав.

Залив Тюленя был полон крови.

Глава восемнадцатая

В ушах у Торака звенело от воплей чаек, запах крови вызывал тошноту.

Он с ужасом смотрел, как детишки плещутся на мелководье в пенных волнах алого цвета, как женщины преспокойно моют шкуры в алой воде. Возле костров как тени сновали мужчины, аккуратно складывая огромные куски мяса возле деревьев, образующих арку. Их руки, ноги, лица — все было красным. Казалось, эти люди Тораку просто снятся.

— Кто-то здорово поохотился, — заметил Асриф.

— Впервые за это лето, — подхватил Бейл. — Эх, а мы эту охоту пропустили! — Последние слова прозвучали так, словно во всем был виноват Торак.

И тут наконец Торак понял: все это мясо получено от одного-единственного убитого животного! Приглядевшись, он увидел хвостовой плавник — куда длиннее их челнока. А то, что он принял за молодые деревца, на самом деле оказалось китовыми челюстями.

«Да, скорее всего, — думал он, — это все-таки был кит, хотя и не Охотник».

Огромные челюсти украшали не зубы, а нечто вроде жесткой шетки из черного волоса; этот волос какой-то мужчина аккуратно срезал ножом. Покончив с этим, он и себе тоже срезал волосы, и теперь они тоже лежали у его ног, как черный китовый ус.

Лишь спрыгнув на скользкую красную гальку, Торак наконец понял, до чего же счастливо все племя. Веселье прямо-таки кипело — все праздновали удачную охоту. Еще бы, такая добыча означала запас пищи на много дней вперед!

Бейл тоже выпрыгнул на берег и велел Тораку:

— Оставайся пока здесь. А после пира Ислинн решит, что с тобой делать.

Оставшись один на прибрежной гальке, Торак болезненно чувствовал каждый взгляд, брошенный на него, чужака. В племени Ворона он тоже был чужаком, но здесь на него смотрели куда более подозрительно. А ведь эти люди все-таки его сородичи!

Он видел, что Бейл отвязал привезенные им тюки и бросил их к ногам какого-то человека, вышедшего ему навстречу и исхлестанного, казалось, всеми ветрами на свете. Судя по тому, как сильно они походили друг на друга, Торак догадался, что это отец и сын.

Потом Торак стал смотреть, как Детлан втаскивает свою лодку на подставку возле дома; ему помогали улыбчивая женщина и маленькая девочка, его сестренка, которая так и скакала вокруг, стараясь обратить на себя внимание брата. Детлан выглядел немного растерянным, но явно был рад ее видеть.

Асрифа, по-прежнему стоявшего на мелководье, бранила какая-то сердитая женщина, ростом еще меньше, чем он сам.

— Ты должен был привезти два тюка лососиных шкурок! — кричала она, тыча ему в грудь пальцем. — Как же ты мог один позабыть?

— Да не знаю я! — вяло отбивался Асриф. — Я их оба привязывал. Я точно помню! А теперь одного почему-то нет…

Торак снова посмотрел на Бейла: тот что-то говорил отцу, указывая на него, Торака, а потом вдруг подбежал к какому-то человеку у костра и возбужденно заговорил с ним.

Сгустились сумерки. Люди племени Тюленя разошлись по домам, чтобы подготовиться к вечернему пиру, а Торак все ждал на берегу. Сильно болела ушибленная камнем скула. И ужасно хотелось есть.

Теперь он уже не удивлялся тому, что никто и не подумал его привязывать. Бежать тут было некуда: отвесные утесы склонились над Морем; южный конец бухты завершался водопадом, а на северном ее конце узкая тропа вела на выступ, нависавший над водой, точно нос гигантской лодки. Пока эти люди сами его не отпустят, ему отсюда не выбраться. Так и будет сидеть здесь, как в западне, а тем временем лесные племена станут постепенно вымирать от страшной болезни…

Небо стало темно-синим. До Торака долетали ароматы пищи. Он видел, как бурдюки для готовки пищи подвешивают на какие-то странные перекладины, весьма похожие на китовые кости; светловолосые женщины, весело болтая, помешивали варево. Женщины племени Тюленя гораздо больше украшали себя татуировкой, хотя волнистые голубые линии покрывали их ноги, а не руки, как у мужчин.

Неподалеку от них стайка девушек хихикала, копаясь в груде дымящейся земли, от которой исходил вкусный запах запеченного мяса. Торак знал о таком способе приготовления пищи — так готовили мясо и в племени Ворона, — но сам никогда еще не видел, как это делается. Здоровенный кусок китового мяса размером, наверное, с самого Торака завернули в водоросли и положили в яму, всю выложенную раскаленными на костре камнями, а сверху забросали водорослями и песком.

Наблюдая за женщинами, Торак заметил, что приготовлением пищи занимаются только они; мужчины были заняты разделкой китовой туши — срезали мясо с костей и разделывали скелет. Странно. Неужели девушки из племени Тюленя никогда не охотятся? Вот бы Ренн удивилась!

Голодными глазами Торак следил за тем, как племя собирается в кружок у костра. Но за ним по-прежнему так никто и не пришел.

Затем над собравшимися пролетел негромкий шумок, точно вздох Моря, и все племя дружно подняло руки. Кто-то вышел из круга, и Торак узнал того человека, который тогда срезал себе волосы. В руках у него была корзина, полная мойвы. Он подошел к арке из китовых челюстей и поставил подношение прямо под нею. Торак догадался: это благодарность киту за то, что тот отдал свою жизнь ради жизни племени. А тот человек почему-то не вернулся к пирующим, а направился к темной пещере, видневшейся у подножия скалистого уступа, что нависал над морем.

Когда Торак уже почти утратил всякую надежду на то, что ему когда-нибудь дадут поесть, за ним пришел Детлан. Он отвел его к костру и усадил рядом с Асрифом и Бейлом, но на некотором расстоянии от всех остальных.

Какая-то девушка подала Тораку миску с едой. Миска оказалась такой тяжелой, что Торак чуть не уронил ее и страшно удивился, увидев, что она сделана из камня.

«Великий Лес! — думал он. — Зачем же делать миски из камня? И как быть с ними, когда стоянку переносят на другое место?»

Вдруг в голову ему пришла тревожная мысль: «А что, если племя Тюленя никогда не переносит стоянку на другое место?»

— Ешь, — сказал Детлан, протягивая ему ложку.

Торак заглянул в миску. Там лежал здоровенный кусок темно-розового мяса, накрытый сверху толстым ломтем серого жира, и еще кусочек другого мяса странного багряного оттенка. Все это плавало в какой-то густой похлебке, сильно пахнувшей Морем; в похлебке Торак различил половинку мойвы и две длинные бледные штуковины, похожие на чьи-то пальцы.

— В чем дело? — спросил Бейл. — Или для тебя эта еда недостаточно хороша? Скажи еще спасибо, что тебе вообще дали поесть.

— Ты что, трепангов никогда не ел? — спросил Асриф.

— А что это такое? — в свою очередь спросил Торак.

— Красное — это мясо кита, — пояснил Детлан, — а сверху — китовый жир. — Он ловко разрезал и поддел ножом кусочек более темного, пурпурного мяса. — А это китовое сердце. Очень хорошая вешь! Дает силу и мужество. У нас все обязательно съедают по кусочку. — И он сунул темное мясо в рот.

— Спорим, у вас в Лесу нет такой вкусной еды! — сказал Асриф.

Торак не стал ему отвечать и принялся за еду. Китовое мясо показалось ему чересчур волокнистым, жир — мягким и довольно противным, а странные твари, похожие на пальцы, вообще были какие-то безвкусные. Но рыба ему понравилась. И очень приятно, что в похлебке плавали ягоды можжевельника.

— Неужели ты действительно до сих пор ни одного тюленя не видел? — спросил Детлан.

— К чему время зря терять, Детлан? — заметил Бейл.

Но Детлан, похоже, воспринимал невежество Торака как личное оскорбление.

— Тюлени дают нам ВСЕ! — пылко воскликнул он. — Одежду, жилища, лодки, пищу, гарпуны, светильники… — Детлан умолк, пытаясь вспомнить, не забыл ли он чего-нибудь важного.

— А из чего ваши куртки? — спросил Торак, не сдержав любопытства. — Ведь эта тонкая шкурка, сквозь которую все видно, никак не может принадлежать тюленю.

— А она принадлежит! — воскликнул Асриф. — Это его кишки.

— Я же сказал тебе, — продолжал объяснять Детлан, — что тюлени дают нам все. Мы — люди Тюленя.

Торак нахмурился:

— Но разве можно охотиться на покровителя своего племени? Это ведь запрещено законом! Почему же вы это делаете?

Все трое с ужасом переглянулись.

— Мы никогда этого не делаем! — искренне возмутился Детлан. И похлопал по пятнистому клочку тюленьей шкуры у себя на груди. — Вот покровитель нашего племени! Пестрый тюлень! А охотимся мы на серого тюленя, ясно?

Торак никогда не слышал о подобных разграничениях, и они неприятно поразили его, показавшись весьма сомнительными, если не фальшивыми. Должно быть, эти сомнения отчасти отразились у него на лице, потому что Детлан, поглядев на него, угрожающе сдвинул брови.

— Я же сказал тебе: ты только зря время теряешь, Детлан. — Бейл встал и повернулся к Тораку: — Пошли. Пора показать тебя нашему вождю.

Ислинн, вождь племени Тюленя, был стар, худ и морщинист, казалось, неведомый недуг постепенно высасывает из него жизнь.

Его кудрявые седые волосы, заплетенные в косы, и бороду украшали бусинки из синей слюды, а уши — какие-то перекрученные раковины, похожие на дротики, которые своим весом растянули ему мочки ушей чуть ли не до плеч.

Бейл силой заставил Торака опуститься перед вождем на колени, затем назвал имя пленника и рассказал, как именно Торак нарушил законы Моря.

Выслушав его, многие вскочили и с громкими криками бросились к арке из китовых челюстей, прикладывая к ней ладони. Вождь же лишь пригладил дрожащей рукой свою седую бороду, но ничего не сказал, переводя слезящиеся глаза с одного мальчика на другого. Торак так и не мог понять, что скрывается в этих глазах: ум или полное его отсутствие.

Наконец Ислинн заговорил.

— Так, по твоим словам, ты нам родней приходишься? — Его хриплый голос звучал так, словно у него не хватало сил исторгнуть звуки из груди.

— Мать моего отца была из племени Тюленя, — сказал Торак.

— Как его звали?

— Я не могу назвать его имя. Он прошлой осенью умер.

Вождь немного подумал и что-то шепнул сидевшему с ним рядом мужчине. Лицо этого человека скрывал дым костра, но по его густым светлым волосам и мускулистым ногам Торак безошибочно догадался, что он значительно моложе Ислинна. На нем были самые простые штаны и безрукавка, зато пояс поражал своим великолепием. Сделанный из кожаных косичек, он был ладони в две шириной, и его украшала бахрома из красных и желтых клювов тупиков.

«Тупики, — подумал Торак, — священные птицы. Это, должно быть, колдун».

— Тогда назови имя матери твоего отца, — велел ему вождь.

Торак назвал.

Вождь задумчиво поджал губы.

Среди собравшихся кто-то тихо охнул.

— Я знал эту женщину, — прохрипел Ислинн. — Она действительно вышла замуж за человека из Леса. Но я не знал, что она родила сына.

— А может, никакого сына она и не родила? Откуда нам знать? — буркнул колдун, не поворачивая головы. — Откуда нам знать, что этот мальчишка — именно тот, за кого он себя выдает? — Колдун говорил очень тихо, и люди почтительно склонились к нему, ловя каждое его слово.

Торака поразил его голос: низкий, глубокий, он струился ровно и неторопливо, однако в нем чувствовалась удивительная мощь, придававшая ему сходство с затаенной силой Моря. Человек, обладающий таким голосом, способен заставить слушать любого. На мгновение Торак почти забыл, что этот самый человек только что назвал его лжецом.

Вождь задумчиво кивал:

— И я подумал о том же, Тенрис.

Дым отнесло в сторону, и Торак впервые увидел лицо колдуна — точнее, одну сторону его лица, потому что Тенрис по-прежнему сидел к нему боком. Черты его лица были довольно красивы, хотя и излишне резки: прямой нос, крупный рот с морщинками по углам, какие бывают утех, кто часто улыбается или смеется, и темно-золотистая бородка, подстриженная очень коротко и не скрывавшая мужественных очертаний его подбородка.

Торак чувствовал, что именно Тенрис пользуется настоящей властью в племени Тюленя, именно он и будет решать его судьбу. Что-то в нем неуловимо напоминало Тораку Фин-Кединна.

— Я говорю правду, — сказал он. — Я действительно в родстве с вами.

— Но нам мало твоих заверений, — возразил колдун и повернулся к нему.

При свете костра Торак увидел, что вся левая сторона его лица обезображена ужасными ожогами, а светлый серый глаз выглядывает из начисто лишенной ресниц глазницы. Череп тоже покрывали розовые шрамы. Нетронутыми остались только губы. Колдун сухо усмехнулся, глядя на Торака и словно призывая его не пугаться и не хлопать изумленно глазами.

Торак прижал кулаки к сердцу и с поклоном сказал:

— Я признаю, что нарушил ваш закон, но сделал это по неведению. Отец никогда не учил меня морским законам.

Колдун Тенрис с сомнением покачал изуродованной головой и спросил:

— В таком случае что же ты делал на берегу Моря?

— Одна женщина, вождь лесного племени, сказала, что у Моря я смогу найти то, что мне так необходимо.

— И что же ты ищешь?

— Лекарство.

— Лекарство? Ты что, болен?

Торак молча покачал головой. Немного подумав, он рассказал Тенрису и вождю, как в Лес пришла страшная болезнь.

Он никак не ожидал, что его рассказ произведет на всех столь сильное впечатление.

Вождь в ужасе воздел к небесам свои морщинистые руки.

Многие люди закричали и заплакали.

Бейл вскочил на ноги, лицо его гневно потемнело.

— Почему же ты не предупредил нас? — набросился он на Торака. — Что, если ты притащил эту болезнь сюда и у нас снова начнут умирать люди?

Торак удивленно уставился на него:

— Так вам эта болезнь знакома? Вы знаете, как ею болеют?

Но Бейл на Торака уже не смотрел, лицо его исказила гримаса душевной боли.

— Она приходила сюда три лета назад, — мрачно пояснил Ислинн. — И первым умер младший братишка Бейла. Потом еще трое. И среди них — мой сын.

— Но, значит, вы все-таки сумели ее победить? — Торак с трудом сдерживал охватившее его возбуждение. — Вы нашли от нее лекарство?

— Это лекарство — для людей из племени Тюленя! — сердито огрызнулся Бейл. — А вовсе не для тебя!

— Но вы должны дать его мне! — вскричал Торак.

Бейл резко обернулся к нему:

— ДОЛЖНЫ? Ты нарушил наш закон, ты рассердил Мать-Море и еще говоришь, что мы что-то должны!

— Вы же не знаете, что творится в Лесу! — возмутился Торак. — Люди болеют и в племени Ворона, и в племени Кабана, и в племени Выдры, и в племени Ивы… Скоро там уже не будет хватать людей для охоты…

— А почему нас должно это заботить? — спросил вождь.

По собравшимся у костра пролетел шепоток одобрения.

— Уж не потому ли, — усмехнулся Тенрис, — что ты якобы являешься нашим родственником?

— Но я действительно ваш родственник! — рассердился Торак. — И могу это доказать! Где мой ранец?

Тенрис только глянул в сторону Асрифа, и тот, сразу все поняв, бросился к одному из жилищ и очень скоро вернулся с ранцем Торака.

Торак торопливо вытащил завернутый в шкуру отцовский нож, развернул его и протянул колдуну.

— Вот, — сказал он, — это лезвие сделано людьми из племени Тюленя. Отцу этот нож подарила его мать. А рукоять он уже потом сам сделал.

Тенрис притих, изучая нож. Торак заметил, что и левая рука у него тоже сожжена, а пальцы скрючились, точно птичьи когти. Правая же его рука осталась невредимой. Длинные смуглые пальцы колдуна дрожали, когда он касался лезвия ножа.

С бешено бьющимся сердцем Торак ждал, что он скажет.

Вождь тоже смотрел на отцовский нож очень внимательно. И похоже, ему этот нож совсем не нравился.

— Тенрис, — потрясенно выдохнул он, — разве такое возможно?

— Да, — прошептал Тенрис. — Рукоять сделана из рога благородного оленя, а лезвие — из морской слюды. — Он поднял голову и уставился на Торака, взгляд его стал совсем ледяным. — Ты говоришь, это сделал твой отец. Кто же он был такой, что осмелился смешивать Лес и Море?

Торак не ответил.

— Я полагаю, — сказал Тенрис, — что он, скорее всего, был колдуном.

Хоть и с опозданием, но все же вспомнив предостережения Фин-Кединна, Торак покачал головой.

И удивился: уголок рта Тенриса дрогнул в мимолетной улыбке.

— А ты, Торак, и врать-то как следует не умеешь, — заметил он.

Торака мучили сомнения, но он все же сказал:

— Фин-Кединн велел мне ничего не говорить об отце.

— Фин-Кединн? — переспросил Тенрис. — Я слыхал это имя. Он что, тоже колдун?

— Нет, — сказал Торак.

— Но ведь в племени Ворона наверняка есть колдуны.

— Есть. Саеунн.

— Значит, это она учила тебя колдовству?

— Нет, она меня ничему не учила. Я охотник, как и мой отец. И он учил меня охотиться и распознавать следы, а вовсе не колдовству.

Тенрис посмотрел ему прямо в глаза, и Торак вдруг ощутил всю силу его ума — словно сквозь облака ударил ослепительно-яркий солнечный луч.

Внезапно лицо колдуна смягчилось, и он сказал вождю:

— Мальчик говорит правду. Он действительно наш сородич.

Вождь, прищурившись, но не говоря ни слова, посмотрел на Торака.

Бейл, не веря, замотал головой.

— Значит, вы мне поможете? — спросил Торак. — Вы дадите мне это лекарство?

Тенрис почтительно поклонился Ислинну:

— Тебе решать, вождь. — И он что-то неслышно шепнул старику.

Вождь сделал знак Тенрису и Бейлу, и они помогли ему встать на ноги.

— Раз уж ты наш родственник, — прокаркал Ислинн, — мы и обращаться с тобой будем соответственно. — Он помолчал, переводя дыхание. — Если кто-то из нашего племени нарушит закон Моря, он обязан искупить свою вину. Ты тоже должен будешь постараться умиротворить оскорбленную тобой Мать-Море. Завтра тебя отвезут на Одинокую Скалу и оставят там ровно на месяц.

Глава девятнадцатая

Тораку снилось, что он снова на опушке Леса. Солнце светило вовсю, ослепительной синевой сверкало Море, а сам он, задыхаясь от смеха, катался по песку с Волком.

Волк был в восторге — он вилял хвостом, молотил лапами по песку, высоко подпрыгивал… Потом приземлился прямо Тораку на грудь, уронив его наземь, и принялся ласково вылизывать ему лицо. Торак, ухватив Волка за загривок, тоже лизнул его в морду и принялся с помощью тихих повизгиваний и подвываний рассказывать, как сильно скучал по нему.

До чего же Волк вырос! Его бока и ляжки стали крепкими, мускулистыми, а встав на задние лапы и положив передние Тораку на плечи, он оказывался одного с ним роста. Но все же остался прежним Волком, и прежними были его ясные янтарные глаза, и по-прежнему пахла ароматными травами его теплая пушистая шерсть. И вел он себя по-прежнему, проявляя ту же странную смесь любви к щенячьим играм с невероятной, загадочной мудростью.

Волк шершавым языком лизнул Торака в щеку и бросился бежать куда-то по песку, но через несколько секунд вернулся, тряся зажатым в зубах клоком морских водорослей и предлагая Тораку отнять их у него… И уже в следующую секунду они оба вместе с водорослями оказались в холодной морской воде. Оба гребли изо всех сил, стараясь спастись. Торак знал, что Волк до смерти боится глубокой воды. Он поднял морду как можно выше, уши отвел назад и плотно прижал их к голове; его янтарные глаза почернели от ужаса. Торак старался держаться как можно ближе к нему, чтобы хоть как-то его подбодрить, но чувствовал, что руки и ноги тяжелы, как во сне, и двигаются с трудом, а потому его относит все дальше, дальше…

И тут поверх спины Волка он увидел плавник Охотника.

Волк еще не заметил опасности, но он был ближе к Охотнику, чем Торак, и первым попадет к нему в пасть…

Торак попытался крикнуть, предупредить Волка, но уста его не исторгли ни звука. Нет, им не спастись! И земли не видать. Вокруг только безжалостное Море. А Охотник между тем подплывал все ближе…

Нет, Торак не мог позволить ему схватить Волка! Это решение было столь же определенным, как те ледяные волны, что хлестали ему в лицо, и столь же твердым, как его знание собственного имени. Он не колебался ни секунды. Он знал, что должен сделать.

Набрав в грудь как можно больше воздуха, Торак нырнул. Двигался он, правда, с убийственной скованностью, но все же умудрился как-то проплыть под Волком, вынырнуть на поверхность и преградить Охотнику путь. Теперь Волк оказался у него за спиной, теперь у него все-таки еще оставалась надежда на спасение…

А у Торака ее больше не было, ничто не отгораживало его от высокого черного плавника. Он видел, как к нему, пенясь, катится серебристая волна и в ней — огромную тупорылую голову. Охотник стремительно приближался, и сердце Торака, казалось, вот-вот разорвется от ужаса.

Раскрылась огромная зубастая пасть, сейчас Охотник проглотит его…

Торак вздрогнул и… проснулся.

Он находился в жилище племени Тюленя вместе с другими спящими людьми. Почувствовав, что щеки его мокры от слез, Торак вытер лицо, но горечь в душе не прошла: ему страстно хотелось вернуться в тот сон, к Волку… Нет! Волк сейчас далеко, а его, Торака, вскоре отправят на Одинокую Скалу.

Несколько минут он лежал с открытыми глазами, уставившись в темноту. Над ним виднелись изогнутые китовые ребра, составлявшие каркас жилища, крытого тюленьими шкурами; эти шкуры, свисавшие почти до земли, тихо покачивались. Казалось, жилище дышит.

«Значит, тот кит все-таки меня проглотил», — подумал Торак.

Он встал и стал осторожно пробираться между спящими. Бейл тут же настороженно повернулся и приоткрыл глаз, но ничего не сказал и дал ему пройти. Что ж, они оба прекрасно знали: бежать ему отсюда некуда.

Торак, спотыкаясь, вышел в серую мглу. В вышине парили над острыми пиками гор облака, медленно стекая вниз по склонам и превращаясь в туман. Вокруг никто даже не шелохнулся, собаки и те спали.

Хотелось пить, и Торак пошел вдоль берега туда, где с утеса с грохотом падала вода и по каменистому руслу устремлялась к Морю. Здесь растительность оказалась куда более пышной, чем ему показалось вчера вечером. В траве виднелись яркие пятна желтых лютиков и пурпурной луговой герани, а вся нижняя часть утесов заросла рябинами и березами.

Тораку казалось, что племя Тюленя поступает жестоко, позволяя ему бродить по острову и наслаждаться призрачной свободой. Он чувствовал себя рыбой, угодившей в сеть: еще живет, еще плавает, но уже знает, что выхода нет.

Опустившись у ручья на колени, он зачерпнул в пригоршню ледяной воды, напился и, подняв глаза, заметил, что его давнишний преследователь притаился на противоположном берегу за валуном и внимательно за ним наблюдает.

У Торака все похолодело внутри. Ледяная вода сочилась меж пальцами, но он этого не чувствовал.

— Чего тебе нужно? — хрипло спросил он.

Существо не ответило и даже не пошевелилось. Его тело почти целиком скрывалось под спутанной гривой волос, лишь поблескивали глаза. Да еще хорошо видны были острые когти.

— Почему ты преследуешь меня? — крикнул Торак. — Скажи наконец, чего ты от меня хочешь?

Какая-то тень скользнула по камням — Торак вздрогнул, поднял голову и увидел низко летевшую чайку. Когда же он снова опустил глаза, существо на том берегу уже исчезло.

Торак с криком бросился через ручей, разбрызгивая воду, однако никого среди валунов и кустов можжевельника так и не нашел.

Нет, эта тварь ему не почудилась! Вернувшись назад, он наклонился, чтобы осмотреть камень, за которым прятался преследователь, и сразу увидел на покрывавших валун лишайниках следы когтей.

В душе у Торака поднялась целая буря. Значит, преследователь тоже переплыл Море и теперь…

— С кем это ты разговаривал? — сказал кто-то у него за спиной. Он обернулся и увидел Бейла, который подозрительно смотрел на него. — Я слышал, ты с кем-то разговаривал. С кем?

— Ни с кем, — смутился Торак. — Я… это я сам с собой.

Почему это существо последовало за ним? И главное, КАК ему удалось перебраться через Море?

И вдруг он вспомнил, что у Асрифа пропал один из узлов со шкурками лосося. Да, конечно! Пока мальчишки занимались своим пленником, эта тварь выбросила все из одного мешка и спряталась туда сама. Торака даже затошнило, когда он представил себе, как близко был от него преследователь, когда они плыли по Морю. Свернулся себе на дне челнока…

— Я тебе не верю! — заявил Бейл. — И потом, если ты действительно разговаривал сам с собой, то с чего это у тебя такой виноватый вид?

Торак не ответил. Вид у него был виноватый, потому что он и чувствовал себя виноватым.

«Что, если ты притащил эту болезнь сюда и у нас снова начнут умирать люди?» — крикнул ему вчера Бейл.

Он, конечно, и понятия не имел о том преследователе, но все равно…

Торак перешел через ручей и, мрачно глянув на Бейла, спросил:

— Где Тенрис? Мне с ним поговорить надо.

Бейл прищурил голубые глаза:

— О чем это? Он тебе помогать не станет, не надейся.

Но Торак даже внимания не обратил на его слова: у него возникла одна идея, правда довольно опасная. Но иметь дело с колдунами всегда опасно. Зато Тенрис, возможно, поможет ему избавиться от смертельно опасной ссылки на ту скалу.

— Где он? — снова упрямо спросил Торак.

Бейл мотнул головой в сторону нависавшего над Морем утеса.

— Там. Только говорить с тобой он не станет.

— Еще как станет! — возразил Торак.

Тропа, извиваясь, вела Торака вверх по крутому плечу горы, кое-где ему приходилось даже ползти на четвереньках.

Задыхаясь, он добрался наконец до вершины и оказался на узком каменистом выступе — на том самом, который, постепенно расширяясь, нависал над Морем. Ровно посредине выступа торчал гранитный валун, превращенный в довольно грубое изображение рыбы. На валуне лежала горка Морских Яиц. Рядом сидел, скрестив ноги, колдун Тенрис и что-то шептал себе под нос.

— Послушай, Тенрис, — выпалил Торак, — мне нужно тебе кое-что сказать.

— Только не так громко, — осадил его Тенрис, не оборачиваясь. — И шагай осторожней, чтобы не наступить на линии.

Посмотрев под ноги, Торак увидел, что весь выступ, точно паутиной, опутан тонкими серебристыми линиями. Их явно никто не вырезал в камне, но тем не менее казалось, что линии эти специально выгравировали в сером граните и тщательно отполировали — такими они были гладкими и сияющими; очевидно, их не могли разрушить ни лишайники, ни непогода. Приглядевшись внимательней, Торак стал различать сотканные этими линиями изображения Охотников, разных рыб, морских орлов и тюленей: одни из них охотились, другие, помещенные один над другим, как бы поедали свою добычу, и все они танцевали вечный танец охотника и его жертвы.

Наконец колдун племени Тюленя поднялся с земли, бережно держа на ладони три Морских Яйца, и принялся раскладывать их по периметру площадки вокруг валуна, служившего, видимо, жертвенным камнем.

— Ты пришел, чтобы поторговаться насчет своей жизни? — спросил он.

— Да, — честно ответил Торак.

— Но ты оскорбил Мать-Море!

— Я не хотел…

— Ей это безразлично. — Тенрис положил на землю очередной кремень и, не оборачиваясь, велел Тораку: — Иди-ка сюда, помоги мне. Подавай мне по одному вон те Морские Яйца.

Торак хотел было возразить, но промолчал и принялся помогать Тенрису. Они вместе продвигались по самому краю Утеса, и один раз Торак, глянув вниз, успел увидеть далекое кипение морских волн.

— Сегодня Мать-Море кажется спокойной, верно? — спросил Тенрис, проследив за его взглядом. — А ты хотя бы немного представляешь себе, сколь Она могущественна?

Торак покачал головой.

Поразительно изящным движением Тенрис нагнулся и положил на землю еще один кремень, на поясе у него тихонько звякнули разноцветные птичьи клювики.

— Тот человек из нашего племени, которому удалось убить кита — благодаря чему мы вчера так отлично попировали, — был вынужден срезать свои волосы, чтобы умилостивить Мать-Море, потому что он отнял у Нее одного из Ее детей. А теперь ему еще придется три дня прожить в полном одиночестве, поститься и не прикасаться к своей жене. И лишь когда души убитого кита вернутся в лоно Матери-Моря, сможет вернуться к людям и он. — Тенрис указал на Морские Яйца, лежавшие у его ног. — И вот сейчас я как раз и прокладываю с помощью этих камней путь, по которому души кита смогут найти свою Мать. — Тенрис помолчал и прибавил: — Тебе необходимо понять вот что, Торак: Мать-Море куда более жестока к своим обидчикам и куда менее предсказуема, чем ваш Лес.

Снизу до них донесся шум голосов. Посмотрев туда, Торак увидел, что весь лагерь просыпается. Бейл о чем-то разговаривал с двумя мужчинами, указывая на Утес.

— Тенрис, — торопливо сказал Торак, — мне совершенно необходимо…

Тенрис поднял руку, приказывая ему молчать.

— Ее чертоги — в бездонной глубине, — сказал он еле слышно. — Она сильнее всех, сильнее даже солнца. Когда Она нами довольна, то посылает нам для охоты тюленей, рыбу и морских птиц. Когда же Она разгневана, то никого из них от себя не отпускает и сердито бьет хвостом, поднимая бурю. Когда Она делает вдох, бывает отлив, когда выдох — прилив. — Тенрис помолчал, глядя на фигурки людей внизу. — Она убивает без предупреждения, но лишена и злобы, и милосердия. Много зим назад с запада пришла Великая Волна. Выжили только те, кто успел вскарабкаться на этот Утес. — Тенрис повернулся к Тораку. — Сила ветра очень велика, Торак, но сила Моря просто невообразима!

«Интересно, — думал Торак, — зачем он говорит мне все это?»

— Я рассказываю тебе об этом потому, что всякое знание есть сила, — сказал колдун, словно услышав его мысли.

Торак вздрогнул.

— Так это здесь ты готовишь свои снадобья? — оглянувшись, спросил он.

Как ни странно, но в ответ Тенрис суховато улыбнулся и сказал:

— Я все ждал, когда же ты наконец решишься об этом спросить!

Подойдя к жертвенному камню, он взял крабью клешню, лежавшую на нем, поднес ее к губам и выдул из нее тоненькую струйку голубоватого ароматного дыма.

— Что касается лекарства от той болезни, — спокойно продолжил он, окутавшись клубами голубого дыма, — важно, не

где

, а

когда

. Его можно изготовить только раз в году — ночью. Уже сама эта ночь исполнена волшебного могущества. Догадываешься, что это за ночь?

Торак, чуть запнувшись, сказал:

— Канун летнего Солнцестояния?

Тенрис быстро и пронзительно на него глянул:

— А мне казалось, ты не разбираешься в магии.

— Я и не разбираюсь. Но я родился в эту ночь, как же я могу ничего не знать о ней? Кроме того, все знают, что это ночь самых больших перемен и что магические чары в эту ночь…

— Тоже грозят большими переменами, — закончил за него Тенрис. И снова улыбнулся. — Все в жизни связано с переменами, Торак. Дерево превращается в лист. Дичь — в охотника. Мальчик — в мужчину. Ты хорошо соображаешь, Торак. Я многому мог бы научить тебя, но увы: ты приговорен к пребыванию на Одинокой Скале.

И Торак не упустил предоставившейся ему возможности:

— Именно об этом я и хотел поговорить с тобой. Я… я не собираюсь отправляться на эту Скалу!

Тенрис замер. В ярком утреннем свете его ожоги выглядели особенно страшно.

— Что ты сказал?

Торак глубоко вздохнул и повторил:

— Я не собираюсь отправляться на Скалу. А ты все-таки приготовишь это лекарство. И я отнесу его в Лес, к тем…

— Значит, я приготовлю тебе лекарство? — задумчиво повторил Тенрис. И голос его прозвучал так холодно, что Тораку показалось, будто солнце снова зашло. — И почему же я вдруг стану этим заниматься?

— Потому что, если ты этого не сделаешь, — медленно ответил Торак, — болезнь вскоре поразит все твое племя.

Он рассказал Тенрису о преследующем его существе и о том, как этот преследователь добрался до Тюленьего острова. Не утаил он и своих подозрений на тот счет, что преследователь этот, скорее всего, шпион, посланный Пожирателями Душ, и разносчик болезни. Тенрис слушал его молча, не перебивая. Он лишь попыхивал своей трубочкой из крабьей клешни. Торак не смог бы даже предположить, какие чувства испытывает колдун в эти минуты, но чувствовал, как напряженно работает его мысль.

Он с пониманием смотрел, как колдун задумчиво кружит возле жертвенного камня, затем берет последнее Морское Яйцо и направляется к нему.

— Так это все ты задумал? — спросил Тенрис.

— Конечно же нет! — в ужасе воскликнул Торак.

— Видишь ли, я терпеть не могу, когда меня обманывают.

— Но я вовсе тебя не обманываю! Я действительно не знал, что это существо продолжает меня преследовать и даже решилось переплыть Море. Тенрис, я ведь всего лишь прошу тебя приготовить лекарство, потому что…

— «Всего лишь»? — насмешливо оборвал его Тенрис. — Это ведь не какое-то жалкое снадобье, которое я запросто могу отлить тебе из бадьи! В прошлый раз мне потребовалось целых три месяца, чтобы наконец получилось то, что надо! Мне пришлось ползать по Орлиным Высотам, чтобы отыскать корень одного растения, которое больше нигде не встретишь. А в канун летнего Солнцестояния мне пришлось плести такое магическое заклятье, какого никто не мог и не пытался плести со времен Великой Волны!

Торак облизнул пересохшие губы и напомнил:

— До Солнцестояния всего четыре дня.

Тенрис уставился на него, качая головой:

— Значит, сдаваться ты все-таки не намерен?

— Я не могу, — просто сказал Торак. — В Лесу полно больных.

Тенрис, покрутив в руках Морское Яйцо, глянул на него, и глаза его опасно блеснули.

— А скажи: что может помешать мне отправить тебя на Одинокую Скалу и сохранить лекарство для племени Тюленя?

Торак хотел возразить, но промолчал. Такая мысль в голову ему не приходила.

— То-то же! — усмехнулся Тенрис. — Пусть это послужит тебе уроком. Никогда не пытайся меряться силой воли с колдуном. Тем более со мной.

Торак гордо вскинул голову и возмущенно заметил:

— А я думал, колдуны существуют для того, чтобы помогать людям!

— Да что ты знаешь о колдунах! Ты ведь всего лишь охотник!

— Но неужели ты не понимаешь: ты НУЖЕН! Нужен и племени Ворона, и племени Выдры, и племени Ивы, и племени Кабана, и всем прочим лесным племенам! Если ты отправишь меня на эту Скалу, то кто же доставит им спасительное средство?

Тенрис опустил последнее Морское Яйцо на землю у самых ног и сказал:

— Но если я все же буду готовить лекарство, тебе придется мне помочь.

Торак даже дышать перестал, а Тенрис спокойно продолжил:

— Каждое лето морские племена празднуют день Солнцестояния. И каждый раз необходимые обряды отправляются на разных островах. В этом году наступила очередь острова Корморана. Многие из нашего племени отплывают туда уже сегодня; остальные отправятся следом за ними чуть погодя. Вскоре стоянка совершенно опустеет.

— Я сделаю все, что потребуется, — сказал Торак.

К его удивлению, Тенрис рассмеялся:

— Эх ты, торопыга! Ты ведь даже не знаешь, в чем дело!

— Я сделаю все, что потребуется, — повторил Торак.

Тенрис долго смотрел на мальчика сверху вниз, на мгновение его изуродованное лицо исказила гримаса жалости, и он прошептал:

— Бедный маленький Торак! Ты просто не представляешь себе, на что соглашаешься. Ты не понимаешь даже, где сейчас находишься.

Торак глянул вниз и наконец увидел тот рисунок, который Тенрис выкладывал с помощью Морских Яиц. Это была огромная спираль, и они стояли в самом ее центре, точно две мухи, попавшие в паучью сеть.

Глава двадцатая

Ренн обыскала весь берег, но никаких следов Торака так и не обнаружила.

Волк днем и ночью без устали шел по запаху, петляя меж деревьями и то и дело возвращаясь к Ренн, чтобы она не отстала и не заблудилась.

Когда же они достигли устья Широкой Воды, деловитость Волка вдруг сменилась диким, каким-то отчаянным возбуждением. Поскуливая, он метался по берегу, а потом закинул голову и завыл. И до чего же Ренн показался страшным этот тоскливый, пробирающий до костей вой!

Поиски привели их к двум кострищам: большому и небрежно затоптанному на скалах и маленькому, аккуратному, которое наверняка оставил Торак. Нашли они и его леску с двойными крючками. А больше ничего. Где же сам Торак?

«Похоже, он просто канул в Море!» — думала Ренн.

В ту ночь она, свернувшись клубком в спальном мешке и слушая вздохи волн, никак не могла уснуть. Что же случилось с Тораком? Мать-Море вполне могла послать огромную волну и утопить его даже на расстоянии полета стрелы от берега, если он чем-то рассердил Ее. Да и подвластные Ей Тайные Обитатели Вод могли утащить его и теперь прячут под своими длинными зелеными волосами…

Лишь под утро Ренн заснула тревожным сном.

А Волк всю ночь носился взад-вперед по берегу.

И утром она нашла его там же. Он не желал ни есть, ни охотиться — проявил лишь мимолетный интерес к глупышам, гнездившимся на утесе. Вообще-то хорошо, что он к ним не полез, потому что детеныши глупышей отлично «стреляют» в непрошеных гостей омерзительно пахнущей жижей, а предупредить об этом Волка Ренн никак не могла. Когда наступил полдень, она поняла, что дольше им оставаться здесь нельзя, и сказала Волку:

— Мне нужна помощь. — Она знала, конечно, что он ее слов не понял, но ей необходимо было поговорить хоть с кем-нибудь. — Пойдешь со мной?

Волк дернул ушами, но остался стоять на месте.

— Возможно, Торака кто-нибудь видел, — продолжала Ренн. — Охотники или… еще кто-нибудь. Давай, пошли!

Волк одним прыжком взлетел на скалу и уставился в морскую даль.

— Волк, ну пожалуйста! Я не хочу идти без тебя!

Волк даже головы не повернул.

Ну вот, она и получила ответ. Что ж, придется идти одной. Ренн рывком закинула за плечи ранец и двинулась к Лесу.

А Волк у нее за спиной закинул голову и горестно завыл.

Волк не знал, что ему делать.

Вообще-то следовало остаться здесь, в этом ужасном месте, и ждать Большого Брата; с другой стороны, нельзя было бросать и бесхвостую самку, которая снова направилась к Лесу.

Здесь Волку очень не нравилось. Песок то и дело попадал в глаза, горячие камни обжигали лапы, а нахальные птицы-рыболовы противными голосами кричали ему, чтобы он немедленно убирался прочь. Но больше всего Волка страшило то огромное стонущее и вздыхающее существо, что громоздилось перед ним. От существа исходил холодный древний запах, который отчего-то казался Волку знакомым, хотя в Лесу его никогда этому запаху не учили. И он чувствовал, что если это чудовищное существо проснется…

Волк не понимал, почему Большой Бесхвостый ушел туда, куда он, его брат, последовать не может, и почему запах Бесхвостого так сильно смешан с запахами еще троих бесхвостых самцов, хотя и не совсем еще взрослых. По их запаху Волк догадался, что они чем-то очень рассержены, да к тому же они были не из Леса, а принадлежали этой Великой Воде.

А теперь ушла и бесхвостая самка. Вон она продирается сквозь деревья, производя, как и все бесхвостые, жуткий шум. Волку не хотелось, чтобы она уходила. Иногда она бывала довольно противной и сердилась на него, но могла быть и умной, и доброй. Может, все-таки последовать за нею? Но что, если Большой Брат вернется, а здесь никого не будет?

И Волк все бегал и бегал кругами, не зная, как поступить.

Ренн никак не ожидала, что так сильно будет скучать по Волку.

Она тосковала по его теплому боку, которым он любил привалиться к ней, и по его смешным нетерпеливым поскуливаниям, когда он выпрашивал лепешку из лосося. Она скучала даже по его хулиганским выходкам, которые он позволял себе, когда, например, гонял уток.

Жаль, что он предпочел остаться и ждать на берегу, а не пошел с нею. Ренн чувствовала себя очень одинокой, когда переходила по плоским камням на тот берег Широкой Воды, чтобы попасть в березовую рощу. Уже не в первый раз спрашивала она себя: что она делает так далеко от родного племени в чаще Леса, где свирепствует страшная болезнь? Ведь если Тораку действительно хотелось, чтобы она пошла с ним, то достаточно было всего лишь попросить. А теперь ей приходится гоняться за ним по всему Лесу, хотя, скорее всего, она ему совершенно не нужна.

Она заходила все глубже в чащу, и ее начинала тревожить царившая там странная, застывшая тишина. Не пел ни один щегол! И на деревьях не шелохнулся ни один листок!

Но ведь и здесь наверняка должны жить люди. Ренн немного знала эту часть Леса. Когда ей исполнилось девять лет, Фин-Кединн отправил ее на некоторое время в племя Кита, чтобы она немного поучилась законам и обычаям морских племен. Вдоль морского побережья охотилось немало племен: племя Кита, племя Морского Орла, племя Лосося, племя Ивы. Весной они приходили сюда ловить треску, а летом — лосося и сельдь; зимой они также охотились на тюленей, спасавшихся здесь от холодных ветров. Но сейчас Лес казался Ренн просто вымершим.

Впереди деревья стали редеть, и Ренн увидела несколько больших неопрятных жилищ, сделанных из ветвей и напоминавших орлиные гнезда. Она немного воспрянула духом. Племя Морского Орла было одним из наиболее гостеприимных морских племен. Люди из этого племени хоть и отличались некоторой заносчивостью, но гостей всегда встречали хорошо и всегда очень спокойно относились к смешению законов Леса и Моря — ведь и покровитель их племени, морской орел, охотился и добывал себе пищу и в Лесу, и на Море.

Однако стоянка оказалась брошенной. Над черными кострищами еще висел горьковатый запах древесного дыма. Ренн опустилась на колени и пощупала золу: все еще теплая. Она подошла к мусорной куче и обнаружила еще влажные раковины съедобных моллюсков. Значит, племя ушло совсем недавно.

И вдруг за спиной у нее раздался тяжелый вздох.

Она резко обернулась.

Вздохи доносились из ближайшего жилища.

Держа нож наготове, Ренн подошла ближе:

— Есть здесь кто-нибудь?

Из темноты послышалось хриплое рычание.

Ренн похолодела от ужаса.

А темнота вдруг словно взорвалась.

Ренн с криком отскочила в сторону.

И прыгнувший прямо на нее человек вдруг замер на месте. Перед глазами у Ренн все плыло, но она сумела разглядеть, что руки у него крепко связаны в запястьях плетеными ремешками из сыромятной кожи.

— Ты что это делаешь? — закричал кто-то у нее за спиной. Чьи-то сильные руки оттащили ее прочь от жилища. — Ты что, тоже больна? — Схвативший ее за плечи мужчина тащил ее все дальше и дальше. — Да отвечай же! Ты больна? Что это у тебя с рукой?

— Укус, — заикаясь, пролепетала Ренн. — Это просто укус. Я не больна…

Не обращая внимания на ее слова, мужчина грубо повернул ее голову к свету, осматривая лицо и волосы. Не обнаружив никаких струпьев, он наконец отпустил ее.

— Я не больна! — сердито повторила она. — А здесь-то что случилось?

— То же, что и везде, — буркнул он.

— Болезнь… — прошептала Ренн.

А у входа в жилище существо, которое тоже некогда было человеком, село на землю и, раскачиваясь взад-вперед, что-то невнятно бормотало, то и дело принимаясь рычать по-звериному. На голове у него влажно поблескивали кровавые пятна и полоски там, где он вырвал себе волосы целыми прядями. Глаза больного заплыли гноем.

Спасший Ренн мужчина искоса посмотрел в его сторону, и лицо его исказилось от боли.

— Он был моим лучшим другом, — сказал он. — Я не смог заставить себя убить его. А лучше, если б смог. — Он повернулся к Ренн. — А ты кто такая? И что здесь делаешь?

— Я — Ренн, — сказала она. — Из племени Ворона. А ты кто?

— Тиу. — Он поднял левую руку, и на тыльной стороне его ладони Ренн увидела племенную татуировку: четырехпалую когтистую лапу морского орла.

— Что же теперь будет с твоим другом? — спросила Ренн.

Тиу встал, подошел к дереву и вытащил с силой воткнутую в него острогу.

— Дня через два он разгрызет свои путы. Что ж, он имеет столько же прав на спасение, как все мы.

— Но… он ведь может кого-нибудь поранить или убить.

Тиу покачал головой:

— Через два дня мы будем уже далеко отсюда.

— Вы покидаете Лес? — спросила Ренн.

В последний раз взглянув на своего друга, Тиу решительно повернулся и пошел прочь со стоянки, явно направляясь на запад, к Морю.

Ренн бегом бросилась за ним.

— Мы поплывем на остров Большого Баклана, или Корморана, — сказал он ей на ходу. — В этом году их черед отправлять праздничные обряды. Скоро ведь летнее Солнцестояние. И они, в отличие от других племен, пока не боятся, так что позволили нам прибыть к ним.

— А что же другие племена? — спросила Ренн, когда они достигли укромной бухточки, где люди торопливо грузили пожитки в грубые, но весьма прочные лодки, обтянутые шкурами.

— Племя Кита и племя Лосося еще несколько дней назад отправилось на остров Большого Баклана. А племя Ивы решило пойти на юг. — Тиу вдруг с подозрением глянул на Ренн. — А ты почему здесь? Почему ты не вместе со своим племенем?

— Я ищу своего друга. Ты его не видел? Его зовут Торак. Худенький, чуточку повыше меня ростом, волосы черные и…

— Нет, — сказал Тиу, отворачиваясь и помогая какой-то женщине дотащить до лодки большой узел.

— Я его видел! — крикнул молодой мужчина, грузивший в лодку мотки веревки.

— Когда? — бросилась к нему Ренн. — Где? С ним все в порядке?

— Его увезли люди из племени Тюленя, — сказал парень. — И скорее всего, ты его больше никогда не увидишь.

— Несколько дней назад сюда приплыли трое мальчишек из племени Тюленя, — рассказывал Ренн этот парень по имени Кьо. — Они привезли кремни и одежду из тюленьих шкур, да только меняться с ними мне что-то не хотелось, и я им даже не показался. — Кьо нахмурился. — А люди из племени Кита с ними менялись. И так уж им хотелось заполучить Морские Яйца, что даже о болезни этим ребятам не сказали! Отпугнуть боялись…

— А Торак что? — прервала его Ренн. — Ты сказал, что видел, как они забрали его.

— Я видел только какого-то мальчишку у них в челноке, — пожал плечами Кьо. — Темноволосого, как ты и говорила. Худого, с сердитым лицом и множеством синяков и ссадин. Без боя он им явно не сдался!

Ренн стиснула кулаки:

— Но зачем они его с собой-то увезли?

Кьо снова пожал плечами:

— Да кто их знает. Эти люди из племени Тюленя не такие, как мы. Они так и не научились жить в мире с Лесом.

— Мне необходимо во что бы то ни стало попасть на их остров! — воскликнула Ренн.

— Ты что! Это невозможно, — фыркнул Тиу.

— Но ведь вы же плывете на остров Большого Баклана, — возразила Ренн, — а их остров недалеко от Тюленьего острова, верно ведь?

— Как ты не понимаешь! — рассердился Тиу. — Мы с племенем Тюленя никогда не ссорились и хотим, чтобы так все и оставалось!

— Но мой друг в опасности!

— Мы все в опасности! — еще больше разозлился Тиу.

Ренн видела, какие встревоженные лица у всех этих занятых сборами людей, и думала: «Как же мне убедить их?»

— Я вам вот что скажу, — начала она. — Мой друг… Торак… Дело в том, что он может такое, чего не может никто. Он, возможно, и лекарство от этой болезни найти сумеет.

Тиу, скрестив руки на груди, подозрительно посмотрел на Ренн:

— Ты все выдумываешь!

— Нет, не выдумываю. Послушайте меня, и я расскажу вам, кто он такой. — Ренн понимала, что нарушает приказ Фин-Кединна, но Фин-Кединна сейчас рядом с ней не было. — Помните, что было прошлой зимой? Помните того медведя? О нем ведь все знали.

Кое-кто перестал собирать пожитки и подошел поближе, чтобы послушать, что скажет девочка.

— Этот медведь убил нескольких человек из нашего племени, — продолжала Ренн. — Он и здесь тоже убивал людей, верно? Я знаю, что в племени Ивы погибли двое. А в вашем племени, как мы слышали, он уволок в Лес ребенка.

Тиу так и вскинулся:

— К чему говорить об этом? Что хорошего в таких разговорах?

— А к тому, — спокойно ответила Ренн, — что мой друг, Торак, и есть тот человек, который избавил Лес от проклятого медведя!

Тиу изумленно посмотрел на нее:

— Ты же сказала, что он еще мальчишка…

— Я сказала, что он может многое. И на самом деле он действительно гораздо сильнее, чем кажется. И Фин-Кединн непременно подтвердил бы это. Вы ведь знаете Фин-Кединна?

Тиу кивнул:

— Его тут многие знают и уважают.

— Он мой дядя. И он бы тоже сказал, что все это правда.

Ренн с тревогой ждала, пока Тиу в сторонке советовался со своими сородичами. Через несколько минут он вернулся и сказал:

— Извини. Но мы не хотим ссориться с племенем Тюленя.

— А вы не везите меня к ним на стоянку, — предложила Ренн. — Высадите меня где-нибудь подальше от них, а уж там я сама разберусь.

Кьо нерешительно сказал, глядя на Тиу:

— Я знаю там одну бухточку. Она далеко от их стоянки, на юго-западе. Если там причалить, они никогда не узнают.

— А я могу дать девочке подходящую морскую одежду, — сказала одна из женщин, — и обряд очищения мы с ней перед путешествием пройдем. Тиу, помоги девочке, не можем же мы бросить ее тут одну!

Тиу вздохнул.

— Ты хочешь от нас слишком многого, — сказал он Ренн.

— Я знаю, — согласилась она.

И поняла, что уже почти добилась своего, когда вдруг за кустом можжевельника заметила блеск знакомых янтарных глаз, которые внимательно следили за нею.

Сердце Ренн радостно подпрыгнуло.

Она повернулась к Тиу и сказала взволнованно:

— Но я хочу попросить вас и еще кое о чем!

— Что-о?

— Есть… еще кое-кто, кому тоже необходимо туда поехать!

Берег звенел от смеха.

Племя Морского Орла с грустью покидало свою стоянку, оставляя там двоих умерших и одного утратившего в результате болезни разум, и все же вид молодого волка, покрытого вонючим пометом глупыша, заставил всех заулыбаться.

— Да его даже обряду очищения подвергать не нужно, — заметил кто-то. — Он, похоже, сам уже сделал все, что требуется!

Ренн было безразлично, насколько грязен Волк. Больше всего ей хотелось обнять его за шею, однако она лишь тихонько поздоровалась с ним и почесала ему бочок.

Волк в ответ слабо вильнул хвостом. Выглядел он совсем несчастным. Противная птица выстрелила ему прямо в морду мерзкой липкой жижей, а он сделал только хуже, пытаясь стереть эту гадость и покатавшись по песку. Ему здорово досталось, однако этот жестокий урок научил его никогда больше не трогать детенышей глупыша.

— А я думала, тебе нравятся сильные запахи, — тихонько сказала Волку Ренн.

Волк потерся мордой о ее безрукавку в тщетной попытке избавиться от проклятой вони.

Тиу, пробегая мимо них с огромным тюком в руках, бросил через плечо:

— Ладно. Если сможешь загнать его в мою лодку, то пусть отправляется с нами. Если нет, придется тебе его здесь оставить.

— Я его не оставлю, — сказала Ренн.

— Тогда поторопись! Мы отплываем!

— Идем, Волк! — сказала Ренн и бегом бросилась к лодке.

Волк даже не пошевелился. Так и стоял, расставив лапы и, весь взъерошившись, с отвращением смотрел на лодку, качавшуюся у берега.

Сердце у Ренн ушло в пятки.

Совершенно не обязательно знать волчий язык, чтобы понять сейчас мысли Волка: «Я в эту штуковину никогда не полезу. Никогда, никогда!»

Глава двадцать первая

Тораку снова приснился Волк, он взволнованно предупреждал его: «Уфф! Уфф! Опасность! Тень! Охота!»

«Какая еще тень? — спросил Торак. — Где тень?»

Но Волк уже убегал — все дальше, дальше… И Торак не мог побежать за ним, потому что кто-то крепко держал его…

— Отпустите меня! — кричал он, размахивая кулаками.

— Проснись! — сказал ему Бейл.

— Что? — Торак открыл глаза и увидел, что он по-прежнему в этом чужом жилище, а из-под шкур, закрывавших вход, уже струится дневной свет.

После того разговора с Тенрисом он ждал еще целый день, пока колдун племени Тюленя убеждал Ислинна не отсылать Торака на Одинокую Скалу. Миг Солнцестояния все приближался, а в Лесу по-прежнему свирепствовала проклятая болезнь…

— Кто такой Волк? — резко спросил Бейл.

— Что? Никто. Я не понимаю, о чем ты.

Но Бейла было не провести.

— Ты еще даже не проснулся как следует, а уже врешь, — с отвращением сказал он.

Торак промолчал. Сон о Волке тяжело лег на душу. «Тень. Охота». Что бы это значило? Неужели Волк знает о том преследователе? Или это что-то совсем другое?

— Вставай! — Бейл сердито пнул его в бок.

— Зачем? Мы что, в горы пойдем?

— В горы пойдем завтра. А сегодня мне придется учить тебя с челноком обращаться.

— ТЫ? А почему ты?

— Спроси Тенриса! Это его затея. — Судя по тону Бейла, ему эта затея нравилась не больше, чем Тораку. — Возьми чего-нибудь перекусить — днем есть захочется. Встретимся на берегу. Я пока что челноки подгоню.

— Но почему ты именно Бейлу велел меня учить? — спросил Торак у Тенриса, отыскав его на скалах; колдун собирал морские водоросли. — Почему не кому-нибудь другому?

«Кому угодно!» — думал он.

Колдун криво усмехнулся:

— Значит, вот как ты меня благодаришь за то, что я спас тебя от Скалы?

— Но ведь именно Бейл… он…

— Именно он лучше всех умеет с челноком управляться, — сказал Тенрис. — На, подержи-ка корзинку и смотри внимательно, может, чему-нибудь и научишься.

— Но…

— Вот это ламинария, или бурая водоросль, — сказал Тенрис, беря в руки длинный кожистый стебель. — Если ее высушить, она становится твердой, вот такой. — И колдун похлопал по рукоятке своего ножа. — А если ее как следует промыть в родниковой воде и потом вымочить в тюленьем жире, то можно сделать отличную веревку. Видел, как я ее срезал? Всегда оставляй корень, чтобы она могла снова отрасти. Это очень важно.

Поскольку Торак продолжал упрямо молчать, колдун тоже умолк, а потом сказал:

— Бейл тебе там очень даже пригодится. И Асриф тоже — он у нас лучше всех умеет по скалам лазать. А Детлан — парень покладистый и очень сильный; он отличный помощник.

— Значит, со мной пойдут все трое?

— Торак, ты не сможешь сделать это в одиночку.

— Я знаю. Но я думал, что ты со мной поплывешь. Ведь именно ты отыскал туда дорогу. Почему же теперь ты не хочешь еще раз сплавать туда?

Тораку нравился колдун племени Тюленя. Он чем-то напоминал ему Фин-Кединна, но был, пожалуй, добрее и доступнее.

Тенрис со вздохом коснулся покрытой шрамами щеки.

— Тот огонь, что сделал это, обжег меня не только снаружи. Он опалил мне легкие. — Он кинул стебель ламинарии в корзину. — Я буду бесполезен тебе на большой высоте.

— Я не знал. Прости… — потрясенно пролепетал Торак.

— И ты меня прости, — мягко сказал Тенрис. — Но есть и еще одна причина, по которой я посылаю именно этих ребят. Они твои сородичи, Торак. И, хочешь ты этого или нет, ты должен завоевать их доверие.

— А мне их доверие безразлично! — заносчиво вскинул голову Торак.

— Да нет, тут ты не прав. — Голос колдуна звучал мягко, однако в нем безошибочно угадывалась непререкаемая воля. — Главное — Бейл. Если тебе удастся завоевать расположение Бейла, за ним потянутся и остальные. А стало быть, и за тобой. — Губы Тенриса чуть дрогнули в улыбке. — Постарайся побыстрее усваивать его уроки, это тебе здорово поможет.

— Нет, нет, да нет же! — кричал Бейл, подгребая к лодке Торака так ловко и быстро, что уже одно это приводило Торака в бешенство. — Упрись ногами в борта и не качайся, а как бы перемешай свой вес вместе с лодкой… Нет, не наклоняйся ты так — перевернешься же!

Бейл причалил свой челнок к борту Торака.

— Я же говорил тебе! Не махай веслом, чтобы сохранить равновесие! Весло не для того предназначено! Упрись как следует задом и ляжками, а руками не размахивай. Во время охоты в Море приходится порой здоровенного тюленя в челнок втаскивать, тогда уж точно обе руки нужны.

— Если б еще этот ваш челнок так не вертелся все время! — с досадой пробормотал Торак.

Челночок с его низкими бортами, плоским дном и острым как лезвие ножа носом действительно то и дело норовил перевернуться, и Торак чувствовал себя примерно как жук, пытающийся удержаться на плывущей соломинке.

— Челнок тут ни при чем, — возразил Бейл, — ты сам виноват.

— А почему у него борта такие низкие?

— Если их сделать выше, придется слишком много сил тратить на борьбу с ветром. Ладно, попробуй еще раз. Нет! Я же тебе сказал! Не шлепай веслом по воде, а как бы разрезай ее! И делай это тихо и аккуратно. Очень-очень тихо!

— Да я стараюсь! — буркнул Торак сквозь стиснутые зубы.

— Вот и старайся! — отрезал Бейл. — У вас в Лесу что, лодок нет?

— Конечно есть! — Торак с тоской вспомнил долбленки племени Кабана и надежные челноки племени Ворона, сделанные из оленьих шкур. — У нас очень хорошие прочные лодки, и мы никогда…

— На хороших и прочных в Море не больно-то далеко уплывешь, — презрительно заметил Бейл. — За лодкой с низкой осадкой целый хвост пузырьков остается. По этим пузырькам тюлени сразу догадаются, что ты к ним плывешь, они такую лодку и за пятьдесят бросков гарпуна услышат! И потом, такая посудина не способна быстро поворачиваться, так что она просто разломится от удара первой же большой волны. Нет, на Море надо не пробиваться сквозь волны, а скользить по ним, как корморан…

Большая волна ударила прямо в нос челнока, обрызгав Торака с головы до ног.

Рядом на берегу засмеялись дети. Самые маленькие пускали кораблики, выкопав ямки в песке, выстлав их кусками тюленьей шкуры и напустив туда воды. Дети постарше плескались на мелководье, заодно учась управлять челноками. Они-то могли не опасаться того, что их челноки могут перевернуться: эти учебные суденышки были оснащены поперечными перекладинами, с обеих сторон снабженными — для лучшей плавучести и устойчивости — мешками из тюленьих кишок, наполненными воздухом.

Когда Бейл пригрозил Тораку, что пересадит его в такую лодку для начинающих, тот пришел в ярость, но теперь, после изнурительного дня учебы, почти смирился с такой возможностью. Бейл оказался суровым наставником, не спускал своему ученику ни единой ошибки и безжалостно его гонял. Торак не сомневался: вечером он скажет Тенрису, что такого неумеху научить ничему нельзя.

И похоже, мечте Бейла непременно избавиться от Торака суждено было сбыться. Торак промок до костей, от слепящего солнца голова у него болела и кружилась. Перенапряженные ляжки и плечи прямо-таки умоляли об отдыхе, руки дрожали от усталости. Он уже едва держал в руках весло, не говоря уж о том, чтобы плыть, сохраняя равновесие.

И пример Бейла, мастерски управлявшегося со своим челноком, ничуть его не вдохновлял. Хотя Бейл одним движением кисти разворачивал суденышко в любую сторону и мог даже встать в челноке во весь рост, словно на берегу. Кстати сказать, он и не думал бахвалиться своим умением. Просто чувствовал себя на воде как дома, даже не задумываясь о том, какое движение ему нужно совершить в следующую секунду.

Теперь, когда поднялся ветерок, Торак лишь с огромным трудом оставался на плаву. Бейл решительно подплыл к нему вплотную и вставил один конец своего весла в сделанную из ремней уключину, что позволило ему второй конец весла оставить в воде и высвободить обе руки.

— Тебе придется постараться еще сильнее, — сказал он, перегибаясь через борт и принимаясь черпаком вычерпывать воду из лодки Торака.

— А иначе что? — спросил Торак. — Вы уплывете без меня?

— Да, именно на это я и надеюсь.

— Дай мне еще немного времени! — взмолился Торак. — Я же всего один день учусь челноком управлять! А ты небось лет с шести на нем плаваешь.

— С пяти. — Бейл глянул в сторону ребятишек, возившихся с учебным челноком на мелководье, и по лицу его пробежала тень печали. — Мой брат начал даже раньше.

— Дай мне еще хоть разок попробовать как следует! — повторил свою просьбу Торак.

Бейл минутку подумал и сказал:

— Хорошо. Отсюда ты поплывешь впереди, а я пойду за тобой. И старайся не думать каждый раз, как тебе лучше ударить веслом. Просто внимательно следи за Морем и старайся работать веслом как можно быстрее и легче.

Торак вывел челнок вперед и попытался плыть так, как говорил Бейл.

Сперва у него по-прежнему ничего не получалось, он лишь беспомощно крутился на месте, челнок подскакивал, точно заяц весной на полянке, а противные волны норовили плеснуть прямо в лицо.

Но потом что-то произошло. Торак и не заметил, как весло стало превращаться в продолжение его руки. Лопасти начали разрезать воду почти беззвучно, и при каждом гребке Торак ощущал под собой толщу воды, однако теперь мощь Моря его поддерживала, а не была направлена против него. Он плыл все быстрее, и вдруг его лодочка точно сама прыгнула вперед, и они понеслись над волнами, легкие и свободные, как птицы.

— Я понял! — радостно крикнул Торак.

Бейл нагнал его и поплыл рядом, внимательно, но без улыбки наблюдая за его движениями.

— Как здорово! — орал Торак. — Нет, ну как здорово!

Бейл еле заметно кивнул, закусив губу, чтобы не рассмеяться.

Неожиданный порыв ветра вдруг подхватил челнок Торака, закрутил его и направил прямо на Бейла.

— Сворачивай! — кричал ему Бейл. — Сильнее греби, сильнее! Ты меня сейчас протаранишь!

Торак кивнул и, вовсю сражаясь с ветром, приналег на весло, но весло вдруг как-то странно дернулось, и он чуть не вылетел за борт. Вытащив весло из воды, он с ужасом увидел, что одна лопасть отломилась и исчезла.

— Осторожней! — кричал ему Бейл, но Торак летел прямо на него и ничего уже поделать не мог.

— Я не могу повернуть! — отчаянно завопил он.

Бейл налег на весло и прямо-таки бросил свой челнок в сторону, в самый последний момент все же избежав столкновения. Челнок Торака пролетел мимо и почти сразу перевернулся.

Одежда тянула Торака на дно, и он испытал огромное облегчение и благодарность, когда Бейл ухватил его за ворот безрукавки.

— Ты что же это, а? — сердито орал он. — Ты же мог нас обоих утопить!

— Это просто случайность, — пробормотал Торак.

— Случайность? Да ты же пытался меня протаранить! — Бейл был в ярости, но все же подтащил к себе второй челнок и придержал его, пока Торак туда влезал.

— А я говорю — случайность! — возмутился Торак. — У меня весло сломалось!

— Не может такого быть! Весла делают из самого прочного плавника…

— Да? Тогда посмотри сам! — И Торак с торжеством продемонстрирован то, что осталось от его весла. — Если ваши весла такие крепкие, то почему же мое переломилось, как щепа для растопки? — Он посмотрел внимательней и вдруг прикусил язык: весло кто-то явно подрезал! Причем не до конца — чтобы сперва никто ничего не заметил, но при малейшем дополнительном усилии ненадежное весло наверняка сломалось бы.

— Что это? — Бейл удивленно смотрел на него.

А Торак думал о своем преследователе. Впрочем, подстроить эту пакость мог кто угодно: сам Бейл, или Асриф, или Детлан… или любой другой человек из племени Тюленя…

Не говоря ни слова, он протянул Бейлу сломанное весло. Бейл взял его, внимательно изучил и очень быстро обнаружил надрез.

— И ты, конечно, думаешь, что это сделал я, — сказал он.

— А что, это не ты?

— Нет!

— Но ты ведь хотел, чтобы у меня ничего не вышло. Ты сам так сказал.

— Потому что ты наверняка будешь нас задерживать или попадешь в беду и тебя придется спасать.

— Никуда я не попаду, — сказал Торак, отнюдь не испытывая подобной уверенности. — Бейл, послушай: нам всем нужно одно и то же — лекарство от этой болезни.

— И ты хочешь, чтобы я верил, что она угрожает и моему племени? — насмешливо спросил Бейл. — Только потому, что тебе каким-то образом удалось упросить Тенриса не отправлять тебя на Скалу, да?

Торак изумленно уставился на него:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не знаю, какую там историю ты рассказал Тенрису, — Бейл говорил с явным презрением, — но я точно знаю: ты просто лживый маленький трус, который все, что угодно, сделает, лишь бы шкуру свою спасти! — Он швырнул Тораку сломанное весло. — Вот потому ты и готов был поверить, что я способен на такую подлость. Видно, у вас в Лесу подобные вещи не в новинку.

Оскорбительные слова Бейла все еще звучали у Торака в ушах, когда он осторожно вел челнок к берегу. Бейл давно уплыл вперед и теперь уже высадился на берег и тащил свой челнок к стойкам. Видимо, он считал, что говорить им больше не о чем.

«Ты не сможешь сделать это в одиночку, — сказал ему тогда Тенрис. — Главное — Бейл… остальные потянутся за ним».

Тенрис прав. Торак понимал: он обязательно должен доказать Бейлу, что говорил правду.

Но если он сможет доказать, что его преследователь тоже переправился на остров, Бейлу придется ему поверить.

«Найди следы! — сказал себе Торак. — С таким доказательством даже Бейл поспорить не сможет».

А отыскать чей-то след ему, Тораку, вполне по силам. Пусть он почти не умеет управляться с челноком, но уж следы-то он находить умеет!

Когда Торак добрался до южной оконечности бухты, уже спускались сумерки — точнее, наступил тот короткий, полный голубоватого света период, который в преддверии летнего Солнцестояния считается сумерками. Оставив лодку на берегу, Торак пересек ручей и пошел дальше по берегу. Крачки встревоженно кружили над ним, спускаясь порой совсем низко, но он не обращал на них внимания.

Время для поисков он выбрал наилучшее: низкое солнце делало тени более контрастными.

«Хорошо, — думал Торак, — что племя Тюленя занято подготовкой к ужину».

Никто и не заметил, что он поплыл на юг и высадился там на берег. Ему ужасно не хотелось никому ничего объяснять.

На мягкой земле он не обнаружил никаких следов, но чуть дальше, на траве, кое-какие едва заметные следы все же имелись: кто-то маленький сбил с травы росу. Уж не его ли преследователь проходил здесь?

След в росе всегда мало заметен, но Торак воспользовался приемом, которому научил его отец: чуть склонив голову, он смотрел на след как бы искоса, краешком глаза.

Несколько раз он терял след, но потом след вывел его на обросшие ракушками скалы, уходившие прямо в Море. На камнях у самой кромки воды росла корявая березка. Но, к удивлению Торака, след вел не к этой березке, а дальше, в скалы. Вскоре Торак заметил на валуне кусочек сбитого при ходьбе лишайника и почуял запах гнили — преследователь явно рылся в куче мертвых водорослей.

И наконец на полоске мокрого песка, оставшегося после отлива, он его увидел: отчетливый отпечаток ноги с острыми когтями. След был совсем свежий. Даже муравьи и песчаные мухи не успели хоть чуть-чуть обрушить его края.

«Посмотрел бы ты на это, Бейл!» — с торжеством подумал Торак.

Слева от него послышался противный смешок. Торак сразу узнал преследователя: маленький, сгорбленный, он кутался в свои жуткие космы, как в водоросли.

Торак был слишком возбужден, чтобы испугаться. Вот оно, доказательство, которое так ему необходимо! Если он сможет поймать это существо, Бейлу придется признать свое поражение.

Но преследователь тут же бросился бежать.

Торак за ним.

Гнилые водоросли скользили под ногами, в голове у него звучал сигнал опасности. Он понимал: преследователю только того и надо, чтобы он поскользнулся и упал в Море.

Вскоре перед ним оказалась расщелина, где кипящие валы вздымали целые фонтаны брызг. Перепрыгнуть здесь было невозможно, однако преследователю это как-то удалось. И теперь он преспокойно стоял по ту сторону, злобно посверкивая глазами и словно подзадоривая Торака, призывая его тоже прыгнуть.

— Ну нет! — крикнул ему Торак. — Не дождешься! Я не настолько глуп!

Преследователь зашипел, показывая коричневые зубы, и мгновенно нырнул в сгустившуюся среди скал тьму, постукивая по камням когтями.

Торак бросился к тому краю расщелины, где водоросли показались ему относительно сухими, во всяком случае, не такими предательски скользкими. Едва он ступил на них, как в голову ему пришла странная мысль: а откуда здесь эти сухие водоросли? Среди таких брызг?..

Увы, он сообразил это слишком поздно. Водоросли провалились у него под ногой, и он полетел в воду.

«Ну и дурак же ты, Торак! — казнил он себя. — Это же была ловушка! Самая обыкновенная ловушка!»

Холод он почувствовал сразу. Весь облепленный водорослями, он судорожно дрыгал руками и ногами, чтобы, держась повыше над водой, выбрать подходящее местечко и вылезти на камни. Приливные волны оказались куда сильнее, чем он мог представить себе сверху, но выбраться на берег будет, видимо, не так уж трудно. Однако гордость Торака была сильно задета. А преследователя, разумеется, и след простыл.

Сдирая с лица прилипшие водоросли, Торак потянулся к прибрежным скалам, стараясь ухватиться за какой-нибудь выступ. Но водоросли упрямо сопротивлялись. Содрать их с лица ему никак не удавалось… как не удавалось и продраться сквозь них к берегу…

«А ведь это совсем и не водоросли, — с удивлением понял Торак. — Это сеть, сплетенная из стеблей ламинарии. Сеть для ловли тюленей. Значит, я свалился прямо в тюленью сеть! — ужаснулся он. — Именно в нее-то, по всей видимости, преследователь и старался меня загнать!»

Прибой с такой силой ударил Торака о камни, что у него перехватило дыхание. А бороться с отступающей от берега водой оказалось еще труднее, тем более что ноги его были опутаны сетью. Ее, похоже, привязали к вершине скалы и спустили под воду с помощью нескольких грузил или просто тяжелого камня, потому что она так тянула Торака на дно, что он выбивался из сил, пытаясь удержать над водой хотя бы плечи и голову.

«Как же будет смеяться Бейл, когда узнает об этом! — с горечью думал он. — И как все племя Тюленя будет смеяться, когда обнаружат меня, копошащегося в тюленьей сети, всего на расстоянии полета стрелы от стоянки!»

Если бы у него был с собой нож, он бы моментально освободился! Однако племя Тюленя не доверяло ему, и оружия его лишили. Что ж, придется звать на помощь, усугубляя и без того неизбежные насмешки и издевательства.

— Помогите! — крикнул Торак. — Я здесь! Эй, кто-нибудь, помогите!

Ветер просвистел над заливом. Над головой пронзительно орали крачки. Море с грохотом билось о скалы. Но никто не пришел ему на помощь. Никто не мог услышать его.

Он уже устал бороться с водой. А волны, как ни странно, поднимались все выше, уже чуть не заливаясь ему в рот…

И тут он осознал горькую и страшную истину: он попался в капкан, никто из людей здесь его не услышит, а прилив уже начался.

Вода быстро прибывала…

Глава двадцать вторая

Прилив все продолжался, и Тораку приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы держать голову над водой.

Волна то тащила его на глубину, то вновь швыряла на скалы. Море било его упорно, не давая вздохнуть. Торака уже тошнило от соленого вкуса и пряного запаха морской воды, в ушах гудело от непрерывных стонов и вздохов. Море поймало его и отпускать явно не собиралось.

Торак пытался закрыть свою душу, не думать о своем могучем пленителе, пытался найти какой-то выход, надежду на спасение. Ведь, в конце концов, он же как-то попал в эти сети! Значит, хотя бы вход в них должен быть. Но отчего-то ни входа, ни выхода из сетей он никак не находил.

Ячейки были так малы, что Торак даже кулак не мог в них просунуть, а узлы тверды, как камень, нечего и пытаться развязать их пальцами, тем более что и пальцы у него совсем онемели от холода. И плетеные из ламинарии веревки невозможно было ни разорвать, ни перекусить.

«Мы ставим очень прочные сети, они даже взрослого тюленя запросто удерживают», — объяснял ему Детлан за обедом.

Да уж, сети оказались действительно прочнее некуда!

Ах, если б только у него был нож!.. Впрочем, нельзя ли его чем-нибудь заменить?..

Волна снова больно ударила Торака о скалу, и он сильно ободрался о покрывавшие ее бок ракушки.

Ракушки! У них ведь довольно острые края! Если ему удастся оторвать от скалы хотя бы одну, то, может быть…

Волна потащила его назад и снова ударила о скалу. Стремясь как можно скорее вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, Торак слышал вокруг нескончаемый хохот Моря.

«Не слушай! — велел он себе. — Слушай лучше себя, слушай, как стучит кровь у тебя в висках, что угодно слушай, только не Море…»

Пытаясь все же сопротивляться волнам и держать голову над водой, Торак просунул большой палец и два соседних сквозь одну из ячей и ухватился за ближайшую ракушку.

Но моллюск крепко держался за скалу и отделяться от нее не желал. Торак, рыча, впился в ракушку ногтями, но она по-прежнему крепко сидела на камне, чувствуя себя частью этой скалы.

И тут он вспомнил ту черно-белую птицу, что пыталась разбить ракушку, вытащив ее на берег. Таких птиц он видел и здесь, на острове Тюленей. Детлан еще называл их «ловцами ракушек». Торак вспомнил, как та птица все-таки вскрыла ракушку: одним резким движением всунув в нее клюв и не давая моллюску сдвинуть створки.

Он нащупал другую ракушку и попытался сделать то же самое, нанеся по ракушке скользящий удар кулаком. Ракушка раскрылась, но выскользнула у него из пальцев и, медленно кружа, стала опускаться вниз, на недосягаемую глубину.

И снова утробный смех Моря заставил Торака содрогнуться.

«Ты не можешь победить меня! — казалось, шептало ему Море. — Сдавайся! Сдавайся!»

«Нет! — возопила вся его душа. — Так быстро я не сдамся!»

И этот внутренний вопль вырвался наружу в рыдании. Нет, он не может погибнуть

так быстро

. Ему нужно еще отыскать лекарство, отнести его в Лес, убедиться, что все племена спасены. А еще ему нужно обязательно снова увидеть Волка, и Ренн, и Фин-Кединна…

Если бы этот груз не тащил сеть ко дну, он, возможно, еще сумел бы вырваться…

Эта мысль неожиданно привела его в чувство, точно пощечина. Если удастся выбросить из сети тянущий ее ко дну камень, то прилив может стать ему другом: заставив Море действовать против его воли, он заставит прилив приподнять его и вынести прямо на скалы.

«Нечего зря терять время и возиться с какими-то ракушками! — сердясь на себя, думал Торак. — Надо нырнуть поглубже, найти этот камень и попытаться выбросить его из сети!»

Он набрал в грудь побольше воздуха и нырнул.

Было страшновато оказаться в совершенно чужом для него мире, в мире Матери-Моря, в кипящем водовороте черной воды и скользких водорослей. Торак не сумел сразу отыскать веревку, к которой был привязан груз, и теперь даже, пожалуй, низ от верха уже не мог отличить.

Пришлось снова вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Волны стали еще выше. Теперь ему приходилось вытягиваться и чуть ли не подпрыгивать, чтобы они не заливали ему лицо. От соли горели губы, жгло в горле, страшно щипало глаза. Ноги были словно каменные, а мысли от холода стали расплывчатыми, как туман.

— Помогите! — крикнул Торак. — Эй, кто-нибудь! — И, захлебнувшись водой, страшно закашлялся.

Темнело. Он уже почти ничего не видел — только скалы, нависавшие над ним, и темно-синее небо, утыканное крошечными звездочками, которые, казалось, тоже тонули в этой темной синеве, все больше удаляясь от него…

Утонуть… Самая страшная смерть из всех! Чувствовать, как Мать-Море выдавливает из тебя жизнь, гонит твои души в разные стороны. А без Меток Смерти душам никогда уже не найти друг друга. И он, Торак, превратится в морского духа, вечного скитальца, который ненавидит все живое и стремится уничтожить его, стереть с лица земли…

Волна опять накрыла его с головой, он наглотался морской воды и закашлялся.

«Мне неведомы жалость и ненависть, — казалось, шепчет ему прямо в ухо Мать-Море, — неведомы добро и зло. Я сильнее даже солнца. Я существовала и буду существовать вечно. Я — Мать-Море…»

Как же он устал! У него нет больше сил сражаться с этими волнами, он должен прекратить борьбу и хотя бы немного отдохнуть…

Торак перестал барахтаться и тут же ушел под воду, чувствуя, как Мать-Море обнимает его крепко-крепко, так крепко, что грудь его вот-вот разорвется…

Что-то серебристо сверкнуло в темноте.

«Наверное, рыба, — сонно подумал Торак. — Маленькая. Должно быть, мойва».

И почти сразу его окружило множество рыб, целая стая, сверкая серебристой чешуей, явилась посмотреть, как погибает в их родной стихии это крупное земное существо.

А Торак погружался все глубже, и серебристые рыбки, погружаясь с ним вместе, обтекали его точно струи светящейся реки, а Море тем временем продолжало сокрушать его в своих могучих объятиях…

Он вдруг почувствовал какой-то болезненный, тошнотворный удар в живот, казалось, его выпотрошили, как рыбу, выпустили наружу все кишки. И в то же мгновение сокрушительные морские объятия ослабели, исчезло ощущение холода и темноты. И сеть больше уже не тянула его вниз, а соль не разъедала глаза и горло. И отчего-то даже кровь перестала болезненно стучать в висках. Торак казался себе удивительно легким и подвижным, как рыбка, и, как рыбка, не чувствовал ни тепла, ни холода, став частью Моря.

И до чего же ясно теперь он видел все вокруг! Вода казалась ему совершенно прозрачной, вся муть куда-то исчезла, и скалы, водоросли, рыбы — все стало живым, ярким, только каким-то странно вытянутым по краям. Торак и сам не понимал, как это произошло, но чувствовал, что действительно стал рыбой. Он ощущал слабый трепет воды, когда мимо проплывало любое, даже самое мелкое существо, и понимал осторожное любопытство рыбьей стаи. Он совершенно спокойно воспринимал то, что мощные валы над ним бьются о скалы и откатываются назад, а глубоко внизу, под ним, тяжко вздыхает Море.

Вдруг среди собравшихся вокруг него рыбешек возникла паника — казалось, налетела гроза, блеснула молния, ударил гром! — и Торак тоже почувствовал приближение опасности. Кто-то охотился на них в глубине. Кто-то огромный…

Кто это там? Торак тщетно пытался совладать со страхом, передавшимся ему от рыбьей стаи и ставшим теперь и его собственным. Кто там охотится на нас?

Стая ему не ответила. Вместо ответа она свилась в светящуюся полосу и исчезла в морских просторах, убегая от рыщущего внизу Охотника и оставив Торака одного.

И снова у него как иногда, до превращения в тюленя, засосало под ложечкой… и он снова стал Тораком, и смотрел, как стая мойвы исчезает во тьме.

Грудь жгло огнем, казалось, она вот-вот разорвется, кровь так и ревела в ушах. Времени гадать, что с ним только что произошло, не было. Он тонул!

Торак, ничего не видя вокруг, стал изо всех сил барахтаться, бить ногами и руками, вырываясь из смертоносных объятий Матери-Моря, но сеть была на Ее стороне; сеть крепко держала Торака, не давая ему всплыть.

Вдруг рядом с ним возник столб странно светлой воды, и его отшвырнуло в сторону. Очевидно, что-то крупное плюхнулось с берега в воду и нырнуло, устремляясь прямо к нему. Мощные зубы яростно рванули сеть, выпуская Торака на свободу…

Он чувствовал, как его подхватили чьи-то руки и потащили, пытаясь вытянуть на берег, но рукам этим явно не хватало силы, и он снова и снова соскальзывал в воду, обдирая руки о ракушки.

Наконец, собрав последние силы, Торак оттолкнулся ногами и выскочил из воды достаточно высоко, чтобы эти незнакомые руки смогли удержать его и вытащить на берег.

Мать-Море тяжко вздохнула и выпустила свою жертву.

Торак лежал на камнях, хватая ртом воздух, точно выброшенная из воды рыба. Щекой он чувствовал колючие ракушки. На зубах хрустели кусочки водорослей. Но никогда в жизни он не чувствовал лучшего вкуса!

— Что это ты делал под водой? — шепотом спросил у него кто-то; голос показался Тораку странно знакомым.

Он перевернулся, встал на колени и не сказал, а скорее выплюнул ответ, прозвучавший так, словно во рту у него плескалось полморя:

— Т-тонул…

— Это-то я видела! — Голос зазвенел, в нем странным образом сочетались гнев, сочувствие и страх за него, Торака. — Но зачем ты под воду нырнул? И почему сразу не вылез на скалы, когда стал тонуть?

Торак поднял голову:

— Ренн? Неужели это ты?

— Ш-ш-ш! Еще придет кто-нибудь! Ты стоять-то можешь? Тогда пошли! Идем же!

Тщетно стараясь понять, что происходит, Торак с трудом поднялся на ноги и пошатнулся. Он наверняка снова свалился бы в воду, но Ренн успела схватить его за руку и оттащить подальше от опасного края, к группе березок под нависавшей скалой.

— Сейчас мы пройдем через эту рощицу, — шептала она, — и там есть бухточка, где нас никто не найдет!

Она не выпускала его руки, увлекая его за собой меж огромными валунами и корявыми березками, и наконец они оказались на маленьком пляжике с белым песком, скрывавшемся в тени низко нависающего плеча горы.

Ноги у Торака подкосились, и он упал на песок, не в силах сделать больше ни шагу.

— Как… ты нашла меня? — задыхаясь, спросил он.

— Это не я, — ответила Ренн, — это…

За валуном мелькнула какая-то тень, кто-то опрокинул Торака навзничь, покрывая его лицо горячими «поцелуями» шершавого языка.

— Это Волк тебя нашел! — договорила наконец Ренн.

Глава двадцать третья

Было что-то свирепое, почти отчаянное в том, как они приветствовали друг друга. Волк, поскуливая и махая хвостом, покрывал поцелуями лицо Торака; Торак расслабленно, но точно и сам был волком, лизал Волка в морду, зарывался лицом в его шерсть, что-то судорожно и тихо шепча на волчьем языке, которого Ренн не понимала.

Она опять чувствовала себя лишней. И еще не совсем отошла от только что пережитого ужаса. Перед глазами у нее стояло безжизненное тело Торака глубоко под водой: он висел лицом вниз, и вода колыхала его темные волосы… Она тогда подумала, что Торак утонул, что он мертв.

Руки Ренн все еще дрожали, когда она вытаскивала спрятанные за валуном лук и колчан со стрелами. Потом она встала, решительно закинула за плечи мешок, полный съедобных ракушек, и спросила чуть более резко, чем хотела бы:

— Ну что, идти-то сможешь?

Торак, по-прежнему стоя на коленях и обнимая Волка за шею, оглянулся на нее с таким выражением, словно не знал, кто она такая. Да и сам он — со страшно исцарапанным, распухшим лицом и длинными мокрыми волосами — не очень-то походил на прежнего Торака, который прежде был ее другом.

— Я… я просто поверить не могу… — Из-за невыплаканных слез голос его звучал хрипло и глухо.

— Торак, нам нужно поскорее убираться отсюда! Мы слишком близко от их стоянки. Сюда кто-нибудь может случайно прийти!

Но было ясно, что он по-прежнему ее не понимает.

— Пошли же! — сказала она и потянула его за руку, заставив встать.

Крутой склон, покрытый густым мхом и зарослями вероники, делал подъем еще более трудным. Но, к большой радости Ренн, Торак понемногу пришел в себя и вполне справлялся. Волк так и плясал вокруг них, махая хвостом и то и дело подскакивая к Тораку, чтобы лизнуть его в лицо.

Немного не дойдя до вершины, они остановились, чтобы перевести дух.

— И все-таки… как же вы меня нашли? — согнувшись и упершись руками в колени, чтобы немного сбросить чудовищную усталость, спросил Торак.

— Я собирала на берегу ракушки, — сказала Ренн. — И вдруг Волк зарычал — знаешь, по-особому, — и куда-то побежал… — Она помолчала. — Торак, что с тобой случилось в воде? Почему ты не мог взобраться на камни?

— Я… угодил в сеть для ловли тюленей.

— В се-еть?

— Я пытался выбраться, но не мог. Только Волк сумел разорвать ее. И спас мне жизнь.

Ренн примолкла. Она думала о том, какова же сила любви, что заставила Волка не колеблясь прыгнуть навстречу стихии, которой он боялся больше всего на свете.

— Он ненавидит Море, — сказала она. — Я с огромным трудом уговорила его сесть в лодку.

— Как же тебе это удалось?

Из-под кожаной безрукавки Ренн вытащила шнурок, на котором болтался свисток из птичьей косточки.

Торак взял свисток в руки.

— Значит, если бы я много месяцев назад не дал тебе этот свисток, ты бы ни за что не смогла призвать к себе Волка, заставить его залезть в лодку и привезти сюда? И тогда бы я точно утонул… — Он почесал Волку бочок, а Волк потерся о его руку, смешно сморщив губы в улыбке.

И Ренн снова почувствовала себя лишней. Однако заставила себя встряхнуться и вспомнить, что она ведь ничего не знает о том, что случилось с Тораком с тех пор, как он покинул племя Ворона. И ей ведь тоже нужно многое рассказать ему: о болезни, о токороте…

— Пошли, — сказала она решительно. — Наша стоянка уже недалеко.

Они поднялись на вершину, вспугнув парочку воронов, которые с возмущенным карканьем полетели прочь. Когда Торак увидел, ЧТО лежит внизу, он даже вскрикнул:

— Но ведь это же ЛЕС!

Перед ними была узкая лощина, со всех сторон зажатая отвесными склонами гор и точно топором прорубленная в горном массиве. На дне лощины виднелось длинное узкое озеро, берега которого и склоны над ними сплошь поросли ивняком, рябиной и ясенем.

— Деревья тут невысокие, — сказала Ренн, — но это все-таки деревья. Племя Тюленя, похоже, не любит эти места, так что спрятаться нам оказалось нетрудно. Хотя вчера я видела у озера чьи-то следы. По-моему, мужские.

— Я так соскучился по Лесу! — воскликнул Торак, не отрывая глаз от деревьев.

— Я тоже, — сказала Ренн. — И по копченой лососине, и по жареной оленине… И по обыкновенным ночам — здесь ночи какие-то чересчур светлые. В лесу это совсем незаметно, а здесь… Я просто спать не могу!

— И я тоже, — прошептал Торак.

— Вон моя стоянка, — сказала Ренн, ведя его вниз по укромной горловине ручья, сплошь заросшей папоротниками, таволгой и пустотелыми желтыми метелками подмаренника.

Рядом с каменистым руслом ручья, на правом его берегу, Ренн вырыла себе нечто вроде лисьей норы, у входа в которую, если приглядеться, виднелось кострище. Над норой, точно защищая ее, раскинула свои тонкие ветви рябина.

— Ты пока обсохни у костра, — сказала она Тораку, — а я ракушки приготовлю. Это быстро.

Повесив на ветку колчан и лук, Ренн опустилась на колени у кострища. Остывшие угли почти не давали дыма, потому что она присыпала их золой, а сверху прикрыла корой.

Прежде чем разжечь костер, она над одним краем кострища пристроила плоскую пластину слюды, которая теперь уже хорошо нагрелась. Ренн поплевала на нее, проверяя, достаточно ли она горяча, и плита зашипела. Удовлетворенно хмыкнув, Ренн быстро промыла ракушки в ручье и разложила их на горячей плите.

— А что ты тут ела? — спросил Торак. Он, нахохлившись, сидел у огня. Волк лежал рядом, тесно к нему прижавшись.

— В основном птичьи яйца, — сказала Ренн. — И немножко охотилась, но только на мелкую дичь. Тут, похоже, нет ни лосей, ни оленей. В озере, по-моему, должна быть рыба, но у него слишком открытые берега. Именно поэтому я и пошла на берег Моря. — Она помолчала. — Да со мной все в порядке, я только насчет Волка все беспокоилась. Вороны привели его к какой-то падали, но он явно не наелся. А к морским птицам он теперь и близко не подходит, потому что в него птенец глупыша своим пометом выстрелил. — Ренн слегка усмехнулась. — Ой, он был такой несчастный! Мне пришлось отыскать мыльнянку и как следует его вымыть. Это ему, правда, тоже страшно не понравилось. — Она вдруг умолкла, почувствовав, что слишком разболталась.

Торак, нахмурившись, смотрел в огонь.

— Ренн, я действительно ужасно рад, что вы здесь оказались! — спохватился он.

Ренн посмотрела на него:

— Да? Ну и хорошо.

Проверив готовность ракушек, Ренн ножом сняла их с горячей плиты на большой лист лопуха. Сунув одну из ракушек в развилку рябинового дерева для хранителя своего племени, она разделила остальное на три части и одну часть сразу отложила в траву для Волка, чтобы немного остыла. А потом показала Тораку, как срезать черный блестящий корень моллюска, чтобы добраться до сочного оранжевого мяса. Торак как-то задумчиво посмотрел на ракушки и принялся за еду.

После еды, немного согревшись, он снял с себя безрукавку и повесил ее сушиться на ветку рябины. Ренн сразу заметила, как сильно он похудел, а на лодыжке у него рана зашитая, совсем недавно и весьма грубо. Теперь требовалось уже вытащить нить, и она сказала ему об этом. Торак ответил, что сделает это позже, и спросил, что это за струп у нее на руке.

— Это укус, — ответила Ренн и потерла укушенную руку о бедро. Ей пока еще не хотелось рассказывать Тораку о токороте.

Волк, давно покончив со своей порцией ракушек, пожирал глазами те, что еще оставались у Торака. Торак отдал ему ракушки — есть ему больше не хотелось, сел, положив подбородок на поджатые коленки, и спросил:

— А как дела в Лесу? Болезнь по-прежнему свирепствует?

— Да, — сказала Ренн. И рассказала, что племена покидают привычные места. Рассказала и о том больном безумце, которого видела на брошенной стоянке племени Морского Орла.

Торак нахмурился:

— Знаешь, мне несколько раз снился Волк. Он предупреждал меня: «Тень. Охота». Я думаю, он именно это хотел сказать.

— Ты думаешь, он имел в виду болезнь? — спросила Ренн.

— Не знаю. Я его спрошу.

Торак, наклонив голову, издал какой-то тихий звук — то ли рычание, то ли поскуливание. Волк тут же вскочил, насторожил уши, задрал хвост и, лизнув Торака в уголок рта, что-то просвистел носом в ответ.

— Что он говорит? — спросила Ренн, которой стало не по себе.

— То же самое, что и прежде. «Тень. Охота». Интересно, что это значит?

Ренн принялась чистить нож золой.

— Так ты именно потому и ушел? — спросила она. — Потому, что он предупреждал тебя о чем-то во сне?

— А что? — не понял Торак.

— Ты поэтому ушел, никому ничего не сказав? Ничего не сказав мне? — Она не смогла скрыть обиду, прозвеневшую в ее голосе.

— Я ушел, — спокойно ответил Торак, — чтобы найти лекарство. А тебе не сказал, потому что со мной ты могла бы попасть в беду…

Ренн прервала его:

— Я и так попала в беду! Все мы попали в беду. И никак от нее не избавимся! Какая еще беда может быть хуже этой проклятой болезни?

Торак помолчал, но все же решился и сказал:

— Тот, кто меня преследует.

— Это еще кто?

— Не знаю. Какое-то маленькое существо. Грязное. Отвратительное. С когтями.

— Токорот, — еле слышно выдохнула Ренн.

Торак вскочил:

— Да, так его называли и те люди из племени Лесной Лошади! Это его имя?

Она кивнула.

— Саеунн рассказала мне о нем, когда ты уже ушел. Именно поэтому я и отправилась тебя искать. Она говорит, этих токоротов лесные племена, да и все обитатели Леса, больше всего на свете боятся.

— Токоротов? — переспросил Торак. — Ты хочешь сказать, что он не один такой?

Ренн снова кивнула.

Торак немного подумал.

— Он приплыл на остров Тюленей, спрятавшись в челноке Асрифа…

— Так он здесь? — вскричала Ренн. — На острове?

— Я же сказал: он спрятался в челноке Асрифа. А если так мог сделать один…

— То смогут и другие. Да, они могли спрятаться в лодках племени Морского Орла или других племен.

Оба надолго умолкли, обдумывая такую возможность.

— Но ты действительно уверен, что он здесь? — спросила Ренн.

— Еще бы! — мрачно кивнул Торак. — Я же его собственными глазами видел. Это он устроил мне ловушку, в которую я и угодил, а потом чуть не утонул. — Он помолчал. — Понимаешь, я пытался найти доказательства… следы или что-нибудь в этом роде… чтобы предъявить их этим людям из племени Тюленя…

— Предъявить следы? Но зачем?

— Они помогают мне раздобыть то лекарство.

— Так они тебе, оказывается, помогают? Ничего не понимаю! Они тебя избили, взяли в плен…

— Потом-то они меня отпустили. — И он рассказал ей всю историю с самого начала: о том, как преследователь гнался за ним через весь Лес, как племя Лесной Лошади не пропустило его в Сердце Леса, как люди из племени Тюленя пленили его и назначили ему наказание и как ему этого наказания удалось избежать.

— Я уверен, — сказал он, — что токорот и вызывает болезнь. Но вот что странно: меня-то он не заразил! Он словно… испытывает меня. И я никак не могу взять в толк зачем.

Но Ренн по-прежнему пыталась разобраться в сложившейся ситуации.

— Значит, по твоим словам, ты уже не пленник этих Тюленей?

— Я же сказал: они помогают мне раздобыть лекарство. Они даже научили меня управлять своим челноком. Во всяком случае, пытались научить. И завтра мы уходим на Орлиные Высоты. — Торак посмотрел на восток, где уже разливался свет зари. — Точнее, сегодня.

Ренн потянулась, сорвала стебель мари и принялась его жевать.

— Что-то тут не так, — задумчиво сказана она. — Сперва они тебя избили, а теперь, значит, они тебе

помогают

?

— Но им тоже нужно это лекарство.

Этот довод Ренн совсем не убедил.

— А лекарство ли это?.. Я слышала об этом корне, но, по-моему, колдуны для приготовления лекарств его не используют.

— Ну и что? — резко возразил Торак. — Уж Тенрис-то знает, что делает.

— Кто такой Тенрис?

— Их колдун. Ренн, к ним такая болезнь уже приходила, и Тенрису удалось многих исцелить! Значит, он может и во второй раз зелье приготовить.

— Даже если он и сможет его приготовить, то что помешает Пожирателям Душ послать других токоротов?

Торак долго смотрел на нее, потом вскочил, несколько раз пробежался туда-сюда и снова вернулся к костру.

— А кто они такие, эти токороты? — спросил он. — Или, может быть, что?

Ренн нахмурилась, глубоко вздохнула и рассказала ему о том, что поведала ей Саеунн.

Торак слушал, и лицо его постепенно бледнело.

— Саеунн говорит, что они больше уже не дети, — закончила свой рассказ Ренн. — Они принадлежат злым духам. Полностью. Телом и душой.

— Как тот медведь, который убил моего отца, — прошептал Торак.

Волк встал, подошел и снова привалился к нему теплым боком. Торак почесал его и придвинулся ближе к ярким углям.

— Когда я запутался в сети, — сказал он, — случилось нечто странное.

Ренн с интересом ждала, что он скажет дальше.

— У меня возникла какая-то странная боль. Где-то глубоко внутри. У меня однажды уже было такое — тогда, во время исцеляющего обряда. Мне казалось… словно меня выпотрошили, как рыбу. — Торак нервно сглотнул. — Я и чувствовал себя, попав в эту сеть… настоящей рыбой!

— ЧТО? — изумилась Ренн.

— Я ощущал… ощущал форму и движение разных вещей под водой, как рыба. — Торак неотрывно смотрел в огонь. — Потом окружавших меня рыбок что-то спугнуло. Они почуяли Охотника — где-то глубоко, в бездне. И я тоже его почуял, Ренн. В точности как те рыбы.

Ренн совсем растерялась:

— Какие рыбы? Что ты такое говоришь, Торак?

Волк вдруг зарычал, отбежал за край освещенного костром круга и, нюхая воздух, встал в боевую стойку: лапы напряжены, хвост, как палка, вытянут параллельно земле. Даже Ренн знала: это означает возможную угрозу.

Она вскочила и схватила свой лук.

Торак тоже мгновенно вскочил, натягивая безрукавку.

И оба услышали доносившийся издалека мальчишечий голос, звавший Торака.

— Это Бейл, — сказал Торак. — Я должен идти, иначе у него возникнут подозрения.

— Кто такой Бейл? — спросила Ренн.

— Ну… Бейл, и все, — пожав плечами, бросил Торак. — Он поймал меня в Лесу, но он…

— И ты хочешь к нему вернуться?

— Ренн, я должен это сделать. До Солнцестояния всего три дня.

— Но… тебе совсем не обязательно плыть по Морю, чтобы достигнуть этих Орлиных Высот! Мы можем пройти по суше, я уверена! У Тиу мать была из племени Тюленя, так что он хорошо знает этот остров и по моей просьбе нарисовал его мне на песке. Мы могли бы выйти прямо сейчас…

И снова до них донесся голос Бейла.

— Но ведь и ты им не доверяешь! — выкрикнула Ренн.

— Я доверяю… некоторым, — сказал он. — Наверное, доверяю.

— И что же это означает?

— Что наверняка я знаю одно! — вдруг разозлился Торак. — Все мои друзья оказываются ранены или убиты, когда они со мной. Это случилось и с Ослаком, и с тем кабаном. Так что тебе лучше держаться пока от меня подальше. И остаться здесь, с Волком.

— Нет! Торак, я…

— Держи Волка при себе, и пусть никто из племени Тюленя вас не видит.

— Значит, ты окончательно решил отправиться вместе с ними на эти Высоты?

— Ренн, я должен!

Она явно пыталась что-то придумать.

— Тогда мы последуем за тобой по суше. Мы с Волком. Тебе, возможно, понадобится наша помощь.

Торак посмотрел ей прямо в глаза, понял, что разубедить ее не удастся, и один раз коротко кивнул.

— Торак! — снова крикнул Бейл.

Торак быстро опустился на одно колено, прижался лбом ко лбу Волка и прошептал ему на ухо что-то непонятное. Волк в ответ коснулся носом подбородка Торака и тонко присвистнул.

Потом Торак поднялся и стал решительно подниматься на вершину холма, снова направляясь в ту сторону, откуда они только что пришли.

— Старайтесь получше прятаться, — бросил он Ренн через плечо. — И осторожней: берегитесь токорота!

Ренн с тревогой огляделась. Ей очень не хотелось, чтобы Торак уходил и оставлял ее здесь, на этом пустынном холме.

Но он уже ушел — бесшумно, как волк, растворился среди деревьев.

Глава двадцать четвертая

— Торак! — орал Бейл. — Торак! Где ты?

Торак рысью спускался с холма к маленькому пляжу с белым песком. Бейла он видеть не мог, но прекрасно слышал, как тот продирается сквозь березовую рощу.

Спотыкаясь от усталости, Торак рухнул на песок и прислонился к валуну, переводя дыхание. Саднили многочисленные ссадины и царапины. Измученное тело слушалось плохо. В душе росла тревога. Было просто чудесно вновь увидеть Ренн и Волка, но он ужасно боялся за них. Что, если с ними что-нибудь случится?

В призрачных рассветных сумерках слабо светился песок на пляже. Торак разглядел свои неровные следы, ведущие из березовой рощи, и вдруг рядом, к своему ужасу, заметил следы Волка и Ренн. Если их увидит Бейл…

Среди берез мелькнул огонек факела. Бейл шел прямо к нему. Скорей!

Торак уже собрался бежать к нему навстречу, но не успел: из-за деревьев выступили две знакомые фигуры, и он услышал голос Асрифа:

— Я же говорил тебе, что он сбежит! Испугался пути до Орлиных Высот, вот и удрал, а потом в лесу спрятался.

Торак метнулся назад и присел за валуном, желая послушать продолжение разговора.

— Возможно, — ответил Бейл. — Впрочем, может быть, он просто попал в беду. — Торак удивился: в голосе Бейла звучала искренняя тревога. — Я не видел даже, выбрался ли он на берег.

— Ну и что? — хмыкнул Асриф. — Ты не обязан за ним присматривать. Я знаю, ты считаешь иначе, потому что он моложе тебя, но, Бейл, он ведь не брат тебе!

— Это я и без тебя знаю, — отрезал Бейл. — Но надо было все-таки убедиться, что он сумел вернуться на берег. В Море такому новичку оставаться небезопасно, особенно сейчас. Если люди из племени Корморана правы…

— Будем надеяться, что нет, — быстро сказал Асриф.

Торак вышел из-за валуна.

— И в чем же они правы? — громко спросил он, бредя к ним по песку и на ходу старательно заметая прошлые следы.

— А с тобой-то что случилось? — крикнул Бейл. В руках у них с Асрифом были факелы из перекрученной ламинарии, вымоченной в тюленьем жире. В неровном свете факела лицо Бейла выглядело усталым и измученным. — Где ты был?

— Доказательства искал, — сказал Торак. — Доказательства того, что я не лгал.

Лицо Бейла замкнулось.

— Придумай-ка историю получше. Тебя ведь почти всю ночь не было.

— Я попался в тюленью сеть.

— В тюленью сеть? — фыркнул Асриф. — Вот уж теперь ты точно врешь! Мы никогда не ставим сети так близко от стоянки — здесь ведь нет никаких тюленей!

— Может, тюленей и нет, — сказал Торак, — да только сеть была, и я именно в нее и угодил. Я вам покажу.

Молясь в душе, чтобы сеть не унесло приливом, он повел их через березовую рощу на берег. Затем, кое-что вспомнив, он предложил подняться чуть выше, на еще сухую полоску песка.

— Мне показалось, ты говорил, что у берега есть сеть, — сказал Бейл.

— Она там, но здесь тоже есть один интересный след. Я сперва вам его покажу.

Ему повезло. Прилив еще не добрался до отпечатков ног токорота, которые были ясно видны при свете факелов.

Бейл опустился возле них на колени.

— Что за существо могло оставить такие следы?

Торак колебался.

— Это страшное существо, — тихо сказал он.

— Эй, я, по-моему, нашел эту сеть! — услышали они крик Асрифа. Он уже вытащил сеть на камни, когда они подбежали к нему. — Но кому пришло в голову ставить тут сеть? — пробормотал он. — Ведь ни один тюлень так близко к берегу не подплывает.

— Они не на тюленей охотились, — сказал Торак, — а на меня.

И снова Асриф презрительно фыркнул:

— Ты все выдумываешь!

— Нет, по-моему, он говорит правду, — возразил Бейл, опускаясь на колени и внимательно рассматривая сеть. Потом перевернул ее и заметил: — А тот, кто ее поставил, знал, что делает!

— Почему ты так думаешь? — спросил Торак.

Бейл посмотрел на него.

— Когда ставят сеть на тюленей, то в верхний ее край продевают крепкую веревку, но крепят к скале лишь одним концом, а второй оставляют свободно висеть в воде, как и весь нижний край сети. Когда тюлень заплывает в сеть, он натягивает веревку, и сеть обматывается вокруг него.

— Ну что ж, так оно и случилось, когда я угодил в эту ловушку! — с чувством сказал Торак. И будто снова почувствовал, как скользкие водоросли опутывают его ноги…

— А посмотрите-ка на это! — Бейл показал им на два ряда зазубренных костяных крючков, которые, как клыки, торчали на двух противоположных краях сети. — Такая сеть уж точно если сомкнётся, то тюленю больше не вырваться.

Торак кивнул:

— А я все никак не мог понять, как это я внутрь попал, а выбраться не могу.

Бейл встал и с подозрением спросил:

— И как же ты все-таки выбрался?

Говорить правду Тораку не хотелось.

— С помощью ракушки, — сказал он. — Отодрал от скалы ракушку и разрезал веревки.

Бейл посмотрел на растерзанную сеть и изумленно поднял брови.

Торак упрямо смотрел на него. Врать Бейлу было противно, но все-таки он еще недостаточно ему доверял. Нет, единственный способ скрыть ото всех появление на острове Ренн и Волка — это стоять на том, что выбрался он самостоятельно.

— Это не важно, как я выбрался, — махнул он рукой. — Важно другое: верите ли вы мне. На остров Тюленей проникло злобное существо, это оно разносит болезнь. И нам необходимо поскорее раздобыть средство для исцеления от нее.

Бейл задумчиво поводил большим пальцем по нижней губе, потом прикусил палец и сказал:

— Ладно, я ошибался. Похоже, ты действительно сказал правду. Или часть правды. Но зачем, скажи мне, кому-то понадобилось ловить тебя в сеть? И почему именно тебя? И кто ты все же такой?

Торак постарался уйти от прямого ответа:

— Я тоже не знаю, чего от меня хочет это существо.

— Ты в этом уверен?

— Совершенно уверен. — Торак помолчал. — А теперь ты скажи мне: о чем вы с Асрифом беседовали только что? Ты что-то говорил о племени Большого Баклана, верно?

Асриф и Бейл обменялись взглядами.

Потом Бейл сказал:

— Сегодня кое-что случилось в проливе между нашими островами. Несколько человек из их племени ловили там рыбу, и на них напали.

— Напали? — удивился Торак.

— Ну да. Это был Охотник.

— Одиночка, — прибавил Асриф. — Со сломанным плавником.

Торак вспомнил огромные черные плавники, кружившие по водной глади, тучи морских птиц над ними и тот гигантский сломанный плавник с острым неровным краем. Вспомнил он и тот ужас, который охватил его вместе со стаей мойвы под водой…

— Понимаешь, — продолжал Бейл, — Охотник очень редко покидает свою стаю. Самцы иногда уплывают в поисках самки, но это случается только зимой. И, судя по рассказам людей из племени Корморана, этот Охотник самку не искал…

— Кто-нибудь погиб? — спросил Торак.

Бейл покачал головой.

— Он вдребезги разбил три лодки и ушел на глубину. Больше они его не видели. Их колдун уверен: оставил тех людей в живых, потому что искал кого-то совсем другого.

— Так, может, он как раз тебя и искал, Лесной Мальчик? — ядовитым тоном спросил Асриф.

— Зачем я ему? — деланно изумился Торак, хотя внутри у него все похолодело. — Или Охотник мстит мне за то, что я по неведению забросил в Море несколько рыболовных крючков?

— Оставь его в покое, Асриф, — сказал Бейл и повернулся к Тораку. — Тенрис так не считает. Но говорит, что дело тут гораздо серьезнее. — Теперь Бейл смотрел Тораку прямо в глаза. — Скажи, может, ты еще что-нибудь такое натворил, в чем тебе лучше было бы сразу признаться?

Торак покачал головой.

— А я бы сказал иначе, — вмешался Асриф. — Ты уверен, что хочешь отправиться с нами на Орлиные Высоты?

— Уверен, — твердо сказал Торак. Но, глядя на темные волны, причмокивавшие у скал, он подобной уверенности совсем не чувствовал. Может быть, он все же сделал что-то не то, даже не подозревая об этом?

— Если никто из нас ничего дурного не совершил, — сказал Бейл, — с нами ничего и не случится. Мы будем следовать тайным указателям, поставленным между шхерами и берегом, а для пущей уверенности Тенрис готовит сейчас одно магическое средство, которое сделает наши челноки невидимыми для врагов. Ладно, — Бейл махнул рукой в сторону стоянки, — надо чего-нибудь поесть. Пора выходить в путь.

Бейл и Асриф быстро шли впереди, а Торак, чуть отставая, следовал за ними. Он снова и снова вспоминал то ощущение, когда там, на глубине, чувствовал себя рыбой и в ужасе смотрел, как спасается от приближающегося Охотника стая мойвы. А еще в ушах у него все время звучало то предупреждение, которое передал ему Волк во сне: «Тень. Охота».

Охота?.. Или все же

Охотник?

Может быть. Волк говорил именно об Охотнике?

Долгое время после ухода Торака Ренн сидела у костра и обдумывала его рассказ. И этот его сон. И очень жалела, что не расспросила обо всем подробнее.

Ренн кое-что понимала в снах, потому что ей самой довольно часто снились вещие сны. В детстве ее это даже пугало, и Фин-Кединн, чтобы развеять ее страхи, попросил Саеунн дать ей кое-какие знания о снах. Старая колдунья научила Ренн искать тайный смысл сновидений.

«Сны не всегда означают то, что кажется сначала, — говорила она. — Нужно посмотреть на них как бы со стороны, сбоку — как когда ищешь след в покрытой росой траве».

Тень. Охота.

Что это означало? Болезнь? Или преследования токорота? Или, может, ни то ни другое, а как раз того Охотника, о котором упомянул Торак?

От этой мысли по спине у Ренн пробежал холодок. Во время перехода по Морю племя Морского Орла вело себя очень осторожно: они уже знали от людей из племени Морской Водоросли, что в Море ходит Охотник-одиночка. Очень злой и свирепый. Ей надо было, конечно, рассказать об этом Тораку, но она просто не успела…

Ветер шевельнул ветви рябины, и рука Ренн невольно легла на рукоять ножа. Ночь была теплая, ветреная, деревья так и постанывали под порывами ветра. За каждым валуном Ренн мерещился притаившийся токорот…

Она вскочила на ноги. Хватит пугать себя! Нет никакого смысла сидеть здесь и дрожать от страха. До западной оконечности острова, где находятся Орлиные Высоты, по крайней мере день пути. Вот она сейчас быстро соберет вещи, уничтожит следы стоянки и постарается обогнать Торака и его новых приятелей, плывущих по Морю!

Приняв решение, Ренн сразу почувствовала себя лучше. Она затоптала костер и принялась собирать пожитки.

И, через несколько минут подняв голову, с изумлением увидела, что Волк уже ждет ее на тропе. Значит, он понял, что она будет делать, еще до того, как она сама это поняла!

Такое уже случалось и раньше. Торак называл это «волчьим чутьем», а Ренн считала чем-то совершенно загадочным. Сегодня же это вдруг разозлило Ренн, напомнив, что некоторые вещи в отношении Волка всегда останутся для нее непонятными. А на продуваемом всеми ветрами склоне пустынного холма, где бродит токорот, подобная мысль особого утешения не приносила.

Закинув ранец за плечи, Ренн двинулась по узкой заячьей тропе, которая, петляя среди валунов, предоставляла максимально возможное здесь укрытие. Волк трусил впереди, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Хвост его расслабленно болтался, шерсть на загривке лежала спокойно, и страхи Ренн стали понемногу рассеиваться. Успокоившись, она позволила своим мыслям течь свободно.

«Меня словно выпотрошили, как рыбу, — сказал тогда Торак. — Я и чувствовал себя… рыбой».

Это тревожило Ренн едва ли не больше, чем возможное нападение токорота. Да и самого Торака, похоже, это тоже тревожило сильнее всего.

Ренн вдруг остановилась. «Я и чувствовал себя… рыбой». Что-то всколыхнулось в ее памяти — что-то такое она уже слышала или знала, но вспомнить пока не могла.

Она понимала: это связано с болезнью, но уловить вспыхнувшую мысль не смогла, и она мгновенно погасла, словно уйдя в глубины вод…

«Уфф!»

Предупредительное фырканье Волка вернуло ее к действительности.

Волк застыл, глядя вниз, на озеро.

Ренн упала на землю и отползла за куст можжевельника.

Да, вон там. Скользит по воде какой-то челнок.

Света под деревьями было маловато, и различить, кто сидит в лодке, Ренн не смогла. Она поняла лишь, что это мужчина — или, возможно, юноша — с длинными светлыми волосами, как у всех морских племен. Гребец бесшумно плыл на восток, к стоянке племени Тюленя. Впрочем, время от времени Ренн все-таки слышала, как постукивает его весло о борта лодки.

Что-то в повороте его головы свидетельствовало о том, что плывет он не открыто, а крадется. Ренн находилась от него шагах в сорока и значительно выше, но все же невольно затаила дыхание, глядя, как он, добравшись до противоположного конца озера, выпрыгнул на мелководье.

Она знала, что из озера вытекает ручей, который стремительно несется по дну оврага вниз, к заливу Тюленей. Стены оврага были слишком крутыми, а ручей — слишком бурным, чтобы запросто перейти его вброд.

«И что же теперь этот человек будет делать?» — с любопытством думала она. Единственный удобный путь к заливу — тот узкий пляж с белым песком, который показал ей Тиу.

Ренн смотрела, как мужчина вытащил свой челнок на берег и спрятал его в березовой рощице. А потом действительно направился прямиком к белому пляжику. Значит, поняла Ренн, он либо из племени Тюленя, либо из тех, кто хорошо этот остров знает.

Размышляя над увиденным, Ренн даже втянула щеки и вытянула губы трубочкой. Как же ей поступить? Хотелось, конечно, последовать за этим человеком и выяснить, кто он и что здесь делает; с другой стороны, она должна идти к Орлиным Высотам, иначе не успеет добраться туда раньше Торака и его спутников.

Мысль о Высотах сразу все поставила на свои места. Ренн ни капельки не доверяла этим Тюленям! И не могла позволить Тораку одному отправиться с ними туда. Она, конечно же, пойдет на запад! А потом, когда станет светлее, может быть, и отыщет след этого «лодочника», а заодно и узнает, чем он занимался на озере.

Встав из-за куста, Ренн увидела, что Волк уже куда-то убежал — как всегда, совершенно бесшумно — и оставил ее одну. Скорее всего, он просто решил немного поохотиться, но лучше бы все-таки он остался с нею.

Стараясь производить как можно меньше шума и сжав в ладони свой тотем, Ренн быстро пошла на запад.

Волк был встревожен. Когда он, петляя, подобрался к Логову этих бесхвостых со светлой шерстью на загривке, то почти не обращал внимания на запах мышей-полевок, суетившихся на том берегу Тихой Воды, и на бесхвостую самку, что в одиночестве продиралась теперь сквозь подлесок. Ничего, он мигом ее настигнет, как только убедится, что с Большим Братом ничего не случилось, и найдет что-нибудь поесть.

Бесхвостая самка была щедра к нему, когда ей самой удавалось что-нибудь добыть, хотя заячья нога Волку — на один укус. Он бы сейчас с удовольствием слопал целую косулю! Но в этих странных светлых местах, где до него не пробегал еще ни один волк, косули не водились. Олени и лоси тоже. А к птицам-рыболовам лучше все-таки вообще не приближаться, потому что они тут же стреляют в непрошеного гостя вонючей жижей.

Выписывая очередную петлю и стараясь не обращать внимание на мучительный голод, Волк рысью взлетел на вершину холма, где запахи, всплывающие вверх из долины, были разнообразны и восхитительны; затем он спустился на другую сторону холма, миновал своих друзей, воронов, и бросился к Большой Воде. По усыпанной белыми камешками земле было больно бежать, а вонь, исходившая от этой соленой травы, заставляла его то и дело чихать, но здесь он безошибочно чуял запах Большого Брата. Его след вел Волка до самого Логова бесхвостых.

Держась в густой тени, Волк насторожил уши и принюхался. Нет, Большой Бесхвостый находился сейчас слишком далеко, но чуял и слышал его Волк достаточно хорошо. Впрочем, ни Большой Брат, ни другие бесхвостые наверняка даже не подозревали, что он рядом.

Несколько раз как следует принюхавшись, Волк различил и другие запахи. И от огорчения даже встряхнулся. Эти бесхвостые слишком уж

сложные!

Один из них, со светлой шерстью на загривке, говорил, как друг, однако скрывал жуткий голод. Да и сам Большой Брат не говорил всего, что чувствует, даже своим собственным собратьям.

Волк так и стоял в неуверенности. И вдруг до него долетел далекий вой — настолько далекий, что он едва сумел его различить. Сперва ему показалось, что это волчий вой, но нет: этот зверь выл иначе. Между отдельными завываниями он вставлял множество громких пощелкиваний зубами и коротких пронзительных повизгиваний.

Волк и раньше уже слышал такой вой: один раз во время того ужасного путешествия на плывущих шкурах и второй раз — прошлым утром. Вой доносился откуда-то из дальних далей Великой Воды. И издавала его огромная черная рыбина из тех, что охотятся стаями, как волки.

По вою черной рыбины Волк понимал, что она оставила свою стаю и теперь скитается по Великой Воде, снедаемая гневом и печалью. Волк от страха даже уши прижал и поджал хвост. Он знал, что против этой черной рыбины он — все равно что новорожденный слепой волчонок.

А вот Большой Бесхвостый против черной рыбины не беспомощен, нет! Но вот что странно: сам он этого совершенно не понимает.

Волк был страшно озадачен, когда впервые почуял это в Большом Брате. Они тогда сидели рядышком возле Яркого Зверя, Который Больно Кусается.

Оказывается, Большой Бесхвостый не знает, кто он такой!

Глава двадцать пятая

— Я сказал Бейлу, что никакого оружия ты с собой не возьмешь, — говорил Тенрис, помогая Тораку донести челнок до воды. — Все твои силы тебе понадобятся, чтобы просто не отстать от них. — Он встревоженно посмотрел на Торака. — Ты выглядишь усталым. Не спал, что ли?

Торак покачал головой. Ему хотелось рассказать колдуну о сети, в которую он попал, и о токороте, но времени не было. Остальные уже грузили свои лодки.

Наступал жаркий день, и Море казалось обманчиво гладким. Но у Торака из головы не шли воспоминания о том ужасе, который исходил от стаи мойвы, и черных плавниках, рассекавших волны.

Тенрис угадал, о чем он думает.

— Я наложил на твой челнок магическое заклятие. Охотник даже и не узнает, что ты рядом.

— Мне жаль, что ты не идешь с нами, — искренне признался Торак.

Тенрис улыбнулся.

— Мне тоже жаль. — Здоровой рукой он коснулся плеча Торака. — Смотри, будь осторожен. — Он быстро повернулся и пошел прочь.

На берегу к Тораку подошел Детлан, держа в руках парку из тюленьих кишок.

— Вот, я думаю, тебе понадобится.

Торак от души поблагодарил его. Парка оказалась жесткой и неуклюжей, душила горло, стискивала запястья, но он знал, как хорошо она спасает от дождя и морских брызг.

— А это лучше сунь за пазуху, под безрукавку, — посоветовал Детлан, протягивая ему скатанную полоску вяленого китового мяса. — Но только не ешь.

— А для чего же оно тогда? — удивился Торак.

— Всегда нужно брать с собой еду, если в Море выходишь, — наставительно сказал Детлан, приподнимая бровь. — Хоть не с пустыми руками ко дну пойдешь, если тонуть будешь.

Торак еще раз удивленно взглянул на кусок мяса и сунул его за пазуху.

На берегу стояло несколько человек из племени Тюленя — из тех, что еще не успели отплыть к острову Корморана и вышли их проводить.

Сестренка Детлана старалась не заплакать. Она помнила, как в прошлый раз к ним приходила эта страшная болезнь, и теперь, боясь, что новая болезнь унесет всю ее семью, она страшно всем надоедала, у каждого проверяя руки в поисках волдырей.

Мать Асрифа на этот раз показалась Тораку удивительно тихой и покорной, она погладила сына по груди и в десятый раз попросила его быть осторожным.

Отец Бейла вложил в руку сына какой-то маленький предмет, Бейл шепотом поблагодарил его, и голубые глаза его отца так и вспыхнули от сдержанной улыбки.

Острая боль пронзила сердце Торака, когда он смотрел на них. Потом он вспомнил Волка и Ренн, и ему сразу полегчало.

— Это амулет? — спросил он у подошедшего к нему Бейла.

Тот, проверяя готовность его челнока, кивнул и пояснил:

— Это ребро самого первого тюленя, которого мне удалось поймать. Отец еще и пищеводом корморана его обмотал, так что, если попадем в шторм, этот амулет наверняка поможет мне пристать к берегу. — Он быстро глянул на Торака. — А ты какой амулет носишь?

— Никакого. Но в Лесу я всегда носил с собой отцовский нож и рожок с охрой, который принадлежал моей матери.

Бейл явно задумался. Потом вдруг помчался назад, к жилищам, и вскоре вернулся, неся небольшой сверток из кожи.

— Вот твои амулеты, — сказал он. — Тенрис говорит, что их тебе можно снова вернуть.

Торак развернул кожу и увидел отцовский нож из голубой слюды, свой мешочек с целебными снадобьями и материнский рожок с охрой.

— Спасибо, — пробормотал он, но Бейл его уже не слышал.

В путь вышли без долгих проводов. Сперва Торак был занят только одним: как бы не перевернуться; но когда стоянка скрылась за мысом, он почувствовал себя увереннее, рискнул оглянуться и увидел, что Тенрис стоит под аркой из китовых челюстей и смотрит им вслед. Отчего-то Тораку стало не по себе. На мгновение ему почудилось, что колдун племени Тюленя проглочен китом.

Держа курс на запад, они отплыли уже довольно далеко от стоянки, сопровождаемые серебристыми чайками и кайрами. Дул легкий бриз, нагоняя рябь на поверхность Моря и делая ее похожей на лицо старой женщины.

— А Оно вполне мирно настроено, — заметил Детлан, подплывая к Тораку.

Но Торака эти слова ничуть не успокоили. Несмотря на обещанные Тенрисом защитные магические чары, он все время вглядывался в морскую даль, опасаясь увидеть среди волн знакомые черные плавники косаток. И каждый раз вздрагивал, когда перед ним из воды выскакивала рыба или на нос челнока падала тень зависшей над ним чайки. Тот гигантский поврежденный плавник мог появиться где угодно — Торак чувствовал это. И сейчас Охотник находился, возможно, прямо под ним…

Они гребли все утро без устали. Солнце медленно плыло к западному краю совершенно безоблачного неба, мимо скользил берег, и Торак удивлялся: как это ему удается не отставать от остальных? Впрочем, вскоре монотонная и ритмичная работа веслом стала навевать на него дремоту.

Он в очередной раз сонно посмотрел за борт и вдруг почти что под собой увидел небольшую темную тень, поднимавшуюся из глубины и стремительно приближавшуюся к поверхности.

Вся сонливость тут же слетела с Торака. Он вздрогнул так, что челнок опасно закачался, затем попытался крикнуть и предупредить остальных, но крик застрял у него в горле.

Гладкая серая голова вылетела на поверхность рядом с его веслом. Тюлень стряхнул воду с усов, зевнул, обнажив немалое количество весьма острых зубов, и уставился на Торака ласковыми любопытными глазами.

Торак осторожно, судорожными толчками, выдохнул воздух.

Тюлень тоже вздохнул, широко раздувая ноздри. Его гладкую серую шкуру сплошь покрывали округлые черные пятнышки.

«Вот почему он ведет себя так дружелюбно, — догадался Торак. — Знает, что охотиться на него не будут».

Бейл тоже увидел тюленя, заулыбался и подплыл поближе.

— Наш Хранитель! — ласково глядя на зверя, сказал он. — Ну, теперь я уверен: у нас все будет хорошо!

Тюлень лениво отплыл на спине в сторонку, завернув задние ласты на брюхо, и стал смотреть, как челноки проплывают мимо него. Потом с негромким «у-ух!» закрыл ноздри и исчез в глубине.

Возможно, именно благодаря Хранителю Охотник, по прозвищу Сломанный Плавник, ни разу не появился вблизи, да и двигались они с такой хорошей скоростью, что после полудня даже решили зайти в маленькую бухточку и немного передохнуть.

Был отлив. Песок, точно паутина, покрывали спутанные морские водоросли и трехпалые отпечатки лап крачек, охотившихся на устриц. Бейл и Асриф разожгли костер, потом сходили к ручью и наполнили бурдюки свежей водой, а Детлан тем временем учил Торака ловить трепангов и разных морских моллюсков. Они набрали целую гору каких-то длинных коричневых раковин, которые испекли в золе, и Тораку эти моллюски, пожалуй, даже понравились, не то что в первый раз. Наверное, он уже начинал привыкать к ним.

Вместе с моллюсками они ели хрустящие стебли какого-то зеленого морского растения, которое собрал Асриф. На вкус оно напоминало соленый лед, и Торак ел его только потому, что это делали все остальные; ему самому куда больше нравились печеные корни алтея, исходившие липким сладким соком. За едой никто не произносил ни слова, и Тораку показалось очень странным, что он чувствует себя совершенно свободно в обществе тех же мальчишек, которые всего четыре дня назад за ним охотились.

День кончился, а они все плыли и плыли. У Торака уже ломило от усталости плечи и ляжки. Он уже не раз начинал клевать носом и опасно клониться на бок, но, вздрогнув, в тот же миг просыпался и с ужасом понимал, что весло чуть не выскользнуло у него из рук. А его приятели из племени Тюленя, казалось, вовсе не знали усталости — плыли себе, размеренно работая веслом, и светлые волосы развевались у них за спинами.

Торак уже утратил всякую надежду на то, что они когда-нибудь остановятся, когда вдруг услыхал шум птичьего базара и, прикрыв глаза от солнечного света, увидел перед собой крутую скалу, вздымавшуюся прямо из Моря и завершавшуюся пиком, очень похожим на плавник Охотника. Над вершиной скалы, в невообразимой вышине, кружили едва различимые глазом темные точки.

«Орлы», — догадался Торак.

— И вы действительно готовы туда подняться? — спросил Торак, закинув голову и вытягивая шею.

— Я это уже делал, — пожал плечами Асриф, однако лицо его побледнело так, что приобрело оттенок мокрого песка.

— Один раз! — тихо заметил Бейл. — Ты поднимался туда только один раз, Асриф. А до орлиных гнезд так и не добрался.

Они стояли как раз под скалой на узкой полоске камней, похожей на чей-то коготь и образованной чередой спускавшихся к Морю утесов. На самом конце «когтя» они и оставили свои легкие челноки, чтобы, как сказал Бейл, «если уж кто-то упадет, то хоть лодки не сломает».

Таких высоких скал Торак никогда в жизни не видел. Покрытые шрамами после многочисленных морозных зим, их мрачные склоны своим темно-красным цветом напоминали сырое китовое мясо. Всюду виднелись пятна птичьего помета, лежавшего толстым слоем. Вонь стояла такая, что Торака подташнивало. От неумолчного птичьего гама у него разболелась голова.

Да уж, если сперва ему показалось, что на утесах в заливе Тюленей птиц очень много, то здешний птичий базар не шел с тем ни в какое сравнение. Похоже, даже перышко не поместилось бы между корморанами, устроившимися на нижних скалах, тесно прижавшись друг к другу. Ярусом выше боролись за каждый клочок пространства орды кайр, а моевки и серебристые чайки, сварливо переговариваясь, сидели еще выше. А утесы на самой вершине занимали огромные бесформенные гнезда орлов.

— Некоторым из этих гнезд сотни зим, — прошептал Бейл. — А многим теперешним орлам уже перевалило за пятьдесят.

Несмотря на дикий шум, он говорил очень тихо и осторожно. Торак отлично его понимал: здесь следовало остерегаться не только орлов. И скалы эти тоже не спали и в любой момент готовы были стряхнуть со своих плеч непрошеных гостей. Внизу лежало множество расколовшихся каменных глыб, а значит, камнепады здесь не редкость.

И все же, если верить Бейлу, люди из племени Тюленя иногда взбирались на Орлиные Высоты, когда запасы пищи подходили к концу и не удавалось собрать достаточное количество птичьих яиц поближе от стоянки. Этим объяснялось и наличие коротких каменных колышков, вбитых в скалу через относительно равные промежутки и явно ведущих к ближайшему из орлиных гнезд. Впрочем, и это гнездо находилось на головокружительной высоте.

Собственно, до него им и предстояло добраться. Но снизу Торак не мог разглядеть вообще ни одного растения поблизости от гнезда, не говоря уж о загадочном «зелике», которое Тенрис описал ему так: «Маленькие кустики примерно в ладонь высотой, листья пурпурно-серые, а корни крючковатые, как когти орла».

От постоянного задирания головы у Торака даже шея заболела, он сильно потер ее и спросил:

— А кто вбил эти колышки?

— Дед моего деда, — ответил Бейл. — Хотя некоторые пришлось заменить, когда утесы сдвигались с места.

— И обычно никто выше ближнего гнезда не поднимается, — прибавил Асриф.

— А сейчас и туда соваться не стоило бы, — рассудительно заметил Детлан. — У орлов период гнездования, и они наверняка решат, что ты, Асриф, за их яйцами охотишься.

— Будем надеяться, что у них хватит мудрости понять, что их яйца ему вовсе не нужны, — сказал Бейл. Из мешочка, висевшего у него на поясе, он вынул какой-то серо-зеленый стебель и, разломив его на четыре части, протянул каждому по кусочку. — Берите.

Детлан и Асриф тут же сунули «угощение» в рот и стали жевать, а Торак с подозрением его рассматривал.

— Что это?

— Ясменник, — ответил Бейл, не переставая жевать. — Помогает от головокружения.

— Я думал, наверх только Асриф полезет.

— Ну да, — подтвердил Бейл. — Но голова-то и у тебя может закружиться, если будешь все время вверх смотреть.

Стебель оказался довольно горьким на вкус, зато в голове у Торака мгновенно прояснилось.

Он чувствовал себя лишним, ненужным, наблюдая, как умело Детлан помогает Асрифу надеть тяжелое, сплетенное из ламинарии снаряжение и проверяет крепость деревянного крюка у него на спине. Бейл, накинув кольцо веревки на плечо, проверял прочность второго крюка.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Торак.

Асриф с усмешкой глянул на него; усмешка, правда, больше напоминала гримасу.

— А ты поймай меня, если я упаду!

— Лучше не мешайся под ногами, — буркнул Бейл.

Торак зубами скрипнул от досады. Они ни за что не позволят ему даже помочь!

Скрывая отчаяние, он стал смотреть, как Бейл сильно закинул назад руку и метнул конец веревки с крюком. Веревка упала точно на колышек, торчавший из скалы шагах в десяти у него над головой. Асриф перехватил свесившийся с колышка крюк и зацепил за тот, что был у него за спиной, а Детлан схватил второй конец веревки и туго натянул ее. После чего Асриф, разувшись, осторожно начал подъем, нащупывая трещины и колышки руками и босыми ступнями, а Детлан круг за кругом наматывал на себя веревку, чтобы вовремя натянуть ее и перехватить Асрифа, если тот вдруг сорвется.

Когда Асриф добрался до колышка, через который была перекинута веревка, он, нащупав рядом с ним небольшой выступ и балансируя на цыпочках, прижался лицом и всем телом к скале и свободной рукой отцепил веревку с крюком от своего снаряжения и сбросил ее вниз. Крюк с грохотом рухнул на камни, и Торак едва успел отскочить. А Бейл снова забросил веревку — на этот раз на колышек, расположенный гораздо выше, — очень стараясь не задеть прижавшегося к скале Асрифа. Асрифу пришлось нелегко: нужно было не только сохранить равновесие, но и поймать качающийся крюк, а потом прицепить его к своему снаряжению.

Когда Асриф полез дальше, морские птицы поднялись со скал и стали угрожающе виться вокруг него. Раза два он оскальзывался и повисал над пропастью, и лишь крепкое снаряжение да сила мускулов Детлана не давали ему упасть вниз и разбиться насмерть.

Пока совершенно взмокшие от напряжения Детлан и Бейл удерживали страховочную веревку, Торак стоял в стороне, проклиная собственную беспомощность. Асриф продолжал осторожно ползти вверх. Уже несколько раз — поскольку туда Бейлу было не достать — он закидывал веревку сам, выбирая наиболее близкие колышки, чтобы при броске не потерять равновесия. Теперь он находился совсем близко от орлиного гнезда.

Торак, затаив дыхание и прикрыв глаза ладошкой от слепящего солнца, следил за ним. Вдруг он увидел, как с одного из выступов поднялась в воздух темная сгорбленная тень. Медленно поднимались и опускались огромные крылья с растопыренными маховыми перьями — орел, описывая круги, неторопливо подлетал к Асрифу…

Видя, как одинокий орел кружит над вершиной, Ренн думала о Тораке, зная, что сейчас он там, по ту сторону горы, и все прибавляла ходу.

Хотя солнце уже садилось, жара не спадала, а ветерок, долетавший с озера, приносил с собой очень мало прохлады. Ренн вышла в путь задолго до рассвета, и вскоре — к ее огромному облегчению — к ней присоединился Волк. Но Волк по-прежнему хотел идти на запад, и ей пришлось выдержать целое сражение, чтобы как-то с ним договориться. И сейчас все еще сердитый на нее Волк рысцой бежал впереди — хотя, если она отставала, всегда к ней возвращался.

«Интересно, — думала Ренн, — а он знает, где Торак?»

Или, может, взял след лодки, которую она видела на озере? Она не обнаружила никаких следов того мужчины, зато в кустах на берегу озера нашла еще один спрятанный челнок. Пустой. Наверное, запасной. Но эта находка ничего не сказала ей о том, что же делал незнакомец в этой части острова.

«В наши дни люди из племени Тюленя совсем во внутренние части острова не ходят, — рассказывал ей Тиу. — Раньше-то ходили, но теперь их законы стали куда строже, и они все хотят получше разделить Лес и Море».

«А разве на западном побережье Тюленьего острова никто не живет?» — спросила у него Ренн.

Тиу покачал головой:

«Та часть острова целиком принадлежит орлам. Их дом ты увидишь издалека: высокий красный утес с острой вершиной, похожей на плавник Охотника».

Впервые Ренн увидела эту вершину еще днем. Теперь же, когда озеро давно уже осталось позади, она стояла прямо под этой неприступной скалой.

Отсюда скала действительно казалась совершенно неприступной, покрытая к тому же предательскими каменистыми осыпями, на которых даже кустики вероники не смогли бы удержаться. Слева от нее, впрочем, среди корявых рябинок вполне мог отыскаться проход к южной стороне утеса, спускавшейся к Морю.

«Ладно, эта тропа нам еще пригодится», — думала Ренн.

Но, к ее удивлению, Волка эта тропа совершенно не заинтересовала. Вместо этого он направился на север и исчез в зарослях тощих березок, потом снова вынырнул оттуда, словно приглашая и ее последовать за ним. Встревоженным он не выглядел — просто немного возбужденным. И Ренн решила пойти за ним.

Продираясь сквозь густой березняк, она поняла, что поднимается по каменистому склону, отчего вскоре совершенно задохнулась. Вся исцарапанная, она испытала огромное облегчение, когда подъем наконец кончился и она оказалась на обдуваемом сильным ветром выступе. Далеко внизу раскинулся берег, покрытый блестящим на солнце черным песком. На северном конце пляжа виднелось нагромождение валунов, оставшееся после падения в море одною из утесов. Среди этих камней стаи птиц дико орали и дрались над огромной тушей какого-то мертвого зверя.

«Ах ты, падальщик! — думала Ренн, глядя, как Волк рысью несется туда. — Ничего удивительного, что он был так возбужден. Ну ладно, хоть наестся наконец вдоволь».

И Ренн решила, что раз уж они забрались так далеко, то надо все же посмотреть, что это там такое лежит.

Ветер переменился и дул в ее сторону, она почувствовала запах падали. Уже пробираясь по угольного цвета песку, она увидела Волка: он ловко распугивал птиц. Вороны и чайки пытались атаковать его с воздуха, но он разогнал их всего несколькими удачными бросками. Более мудрые вороны устроились на скалах, спокойно дожидаясь своей очереди.

И тут Ренн поняла, что здесь уже был кто-то из людей. Рядом со следами Волка на песке отчетливо виднелись следы человека. Человек шел спокойно, не бежал. Похоже, это тот самый, что плыл по озеру. И он явно никуда не спешил.

Когда Ренн подошла ближе, запах падали стал настолько силен, что ей пришлось дышать ртом. Солнце слепило глаза, и она плохо различала то, что лежало среди валунов — это было чье-то огромное, раздувшееся тело, обляпанное птичьим пометом. Волк жадно рвал темно-красное мясо.

Когда Ренн подошла ближе, он вежливо отодвинулся к другому концу туши, увеличивая расстояние между ними. Она поняла, что не должна занимать его пространство возле источника пищи, и остановилась. И тут увидела такое, что заставило ее позабыть обо всем на свете.

«Нет, нет! — думала она. — Этого не может быть!»

Волк поднял голову и зарычал на нее, потом неуверенно засвистел носом и завилял хвостом. Он говорил ей, что любит ее, но она подошла слишком близко к его мясу.

Ренн, спотыкаясь, отступила на несколько шагов. Она и так увидела достаточно.

Молодого Охотника кто-то поймал в сплетенную из водорослей сеть, а потом зарубил топором и бросил здесь на съедение птицам, вырубив лишь зубастые челюсти.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Ренн упала на колени, глядя на маленький черный плавник, весь израненный острыми птичьими клювами. Зачем кому-то понадобилось сотворить такое? Ведь это ужасное преступление!

И тут Ренн вспомнила рассказы о разгневанном Охотнике-одиночке.

«Ничего удивительного, что он жаждет мести», — подумала она.

Глава двадцать шестая

А на вершине горы Асриф попал в беду.

Он добрался уже до выступа, находившегося лишь чуть ниже орлиного гнезда, но зацепился своим снаряжением за камень и отцепиться не сумел.

— Разрезал бы веревки, и дело с концом, — сказал Детлан, вытягивая шею.

— А страховать он себя тогда чем будет? — спросил у него Бейл.

Детлан промолчал.

— Если он действительно запутался… — начал было Торак.

— То не сможет спуститься вниз! — рявкнул Бейл. — Да, уж мы как-нибудь и сами догадались.

— Я хотел сказать, — продолжал Торак, не обращая внимания на раздражение Бейла, — что я мог бы подняться и попробовать ему помочь.

— ЧТО?! — в один голос вскрикнули Детлан и Бейл.

— Там ведь есть и еще колышки, чуть в стороне, верно? Если бы я смог до них добраться…

— Вот именно, «если», — сказал Бейл. Торак посмотрел на него.

— У тебя есть запасное снаряжение и запасная веревка. Целый моток, я сам видел. И я значительно легче, чем Асриф. И я смотрел, как он поднимался.

Бейл глядел на Торака во все глаза, словно никогда в жизни его не видел.

— И ты бы действительно туда полез? — спросил он.

— Нам очень нужен этот корень, — просто ответил ему Торак. И прибавил: — А что же еще остается делать?

Первые десять шагов дались ему легко. Снаряжение свободно болталось на нем. Но большой деревянный крюк у него на спине был надежно скреплен с крюком на конце страховочной веревки. Быстрый осмотр убедил его, что оба крюка вполне прочные, из хорошей еловой древесины.

Детлан по-прежнему держал страховочную веревку Асрифа, а Бейл страховал Торака, пока тот взбирался на первый колышек.

— Только не смотри вниз, — предупредил его Бейл. — Да и вверх тоже особенно часто не смотри.

Но Торак почти сразу же забыл об этом совете. Ожидая, когда Бейл перебросит веревку на следующий колышек и можно будет перехватить крюк, он все же мельком глянул на Асрифа. Асриф висел очень высоко над ним, а еще выше виднелись ветки, торчавшие из орлиного гнезда. «Но где же сами орлы?» — подумал Торак.

Крюк он перехватил лишь со второй попытки. После нескольких неуклюжих попыток ему удалось зацепить его за второй крюк, торчавший у него за спиной. Почувствовав, как натянулась сзади веревка, он понял, что Бейл готов, и начал подъем.

Колышки сидели в скале крепко, но на слишком большом расстоянии друг от друга. Тораку не хватало роста, и дважды он соскальзывал, но страховка, туго натягиваясь, спасала его от падения.

На скале было настоящее пекло. Перед подъемом Торак снял башмаки и куртку, но все равно прямо-таки обливался потом. Каждый выступ был покрыт скользким слоем птичьего помета. От нестерпимой вони щипало глаза, руки и ноги вскоре стали такими же серыми и скользкими, как птичье гуано.

Закидывать веревку самому оказалось гораздо труднее. Когда это делал Асриф, Торак сразу видел все его просчеты, но сам сумел это сделать лишь после нескольких неудачных бросков. Надо сказать, его здорово поддерживало ощущение того, что отцовский нож висит у него на бедре, а в мешочке со снадобьями чувствуется знакомый вес материного рожка с охрой.

Среди камней он то и дело замечал совершенно, казалось бы, неуместные здесь комочки розового пуха, дрожавшего на ветру. Крошечные детеныши кайр вытягивали тонкие шейки, следя за ним. Правда, по большей части птицы улетали при виде Торака, но некоторые все же пытались отогнать его от гнезд. Моевки, например, висели над ним, трепеща крыльями, и пронзительно орали. А поднимаясь рядом с выступом, где торчала целая толпа детенышей глупышей, Торак лишь с огромным трудом увернулся от полновесного заряда омерзительно вонючего помета, выпущенного прямо ему в лицо.

И, уже начав сомневаться, что когда-нибудь ему удастся преодолеть этот подъем, он с трудом перевалился через край выступа, находившегося почти рядом с выступом Асрифа.

До него было чуть больше вытянутой руки. Асриф стоял на четвереньках спиной к Тораку; его плечевой ремень сзади безнадежно зацепился за острый край скалы. Ничего удивительного, что он так и не смог сам себя снять с этого камня.

Асриф неловко оглянулся через плечо и попытался изобразить свою обычную насмешливую улыбку, но это у него получилось не слишком хорошо.

— Рад тебя видеть, Лесной Мальчик. — Лицо у него было красным — то ли от усталости, то ли от унижения, Торак не понял.

— Сейчас я попробую тебя отцепить, — сказал он Асрифу и стал медленно продвигаться по узкой трещине, тянувшейся от его выступа к выступу Асрифа.

— Следи за орлами! — посоветовал ему Асриф.

Осмелившись все же осторожно поднять голову и посмотреть наверх, Торак чуть не свалился от неожиданности. Небо у него над головой целиком скрывалось за огромным орлиным гнездом, представлявшим собой кучу спутанных, покрытых лишайниками веток. Гнездо это было, пожалуй, ничуть не меньше любого жилища в племени Ворона. Откуда-то из глубины гнезда слышалось слабое попискиванье птенцов. Но никаких признаков присутствия взрослых орлов Торак не заметил.

— Где они? — шепотом спросил он.

— Кружат высоко над нами, — сказал Асриф. — Я думаю, они понимают, что я застрял. С тобой будет по-другому.

Торак нервно сглотнул и оглянулся на тот выступ, который только что покинул. Его веревка надежной петлей обвивала последний колышек, вбитый чуть выше выступа. Если он оступится, веревка не должна дать ему пролететь слишком далеко вниз. Но веревка может порваться, или он может тоже зацепиться снаряжением за какой-нибудь выступ, или колышек треснет и развалится…

«Ладно, — нетерпеливо прервал он себя, — хватит!»

Он еще немного продвинулся вдоль трещины, вытянулся изо всех сил, но дотянуться до зацепившегося ремня Асрифа так и не смог.

Он попробовал подойти еще ближе, но теперь его не пускала собственная страховка. Он подергал за нее — в ответ Бейл должен был немного отпустить веревку, но ничего не изменилось.

— Он больше ничего не может выпустить, — сказал Асриф. — Веревки не хватает.

Торак глянул вниз, пролетев взглядом с головокружительной высоты к повернутым вверх лицам, и увидел, что Бейл качает головой.

Минутку Торак размышлял. Потом выбрался из своего страховочного снаряжения, оставив его висеть на последнем колышке. Теперь уже ничто не смогло бы удержать его, если б он свалился.

— Что ты сделал? — в ужасе прошипел Асриф.

— Ты лучше попробуй отогнать от меня этих птичек, — велел ему Торак, подбираясь все ближе.

Он снова потянулся к зацепившемуся ремню и на этот раз нащупал его!

Темная тень накрыла его. Торак втянул голову в плечи, а серебристая чайка, гневно и требовательно крича «кьоу!», спикировала на него, но Асриф закричал и даже умудрился бросить в нее камнем, но промахнулся. Чайка, выпустив в обоих нарушителей птичьего спокойствия заряд помета, улетела. Омерзительная белая слизь покрыла волосы Торака и потекла по лицу, чуть не попав в глаза. Кое-как отплевавшись, он снова предпринял попытку освободить ремень.

На этот раз Тораку удалось за него ухватиться, но выпачканные птичьим дерьмом пальцы скользили, и он никак не мог стащить ремень со щербатого камня.

— Подвинься чуточку, — задыхаясь, попросил он Асрифа, — пусть провиснет немного.

Асриф послушно подвинулся.

Резким рывком, который чуть не унес его в пропасть, Торак сорвал ремень с камня и освободил Асрифа.

По-прежнему стоя на четвереньках и открыв от изумления рот, Асриф повернулся, посмотрел Тораку прямо в глаза и пробормотал:

— Спасибо.

Торак коротко кивнул и спросил:

— А корень? Ты корень достал?

Асриф покачал головой.

— ЧТО?

— Я не смог дотянуться. — На лице Асрифа был написан жестокий стыд. — Я выбрал не те колышки и угодил в тупик. Мне надо было подниматься по тому ряду, который выбрал ты.

Торак еще раз осторожно посмотрел вверх и увидел — совсем недалеко и чуть правее — глубокую трещину, зигзагом уходившую под основание орлиного гнезда. У самого верхнего конца трещины, в тени гнезда, торчал кустик растения с темно-пурпурными листьями. Вот оно!

Торак понимал, что надо бы вернуться на тот выступ, который он только что покинул, и надеть страховочное снаряжение. Но веревка и так уже натянута до предела, она все равно не позволит ему добраться до орлиного гнезда… Значит, придется обойтись без страховки.

— Я все-таки попробую до него добраться, — сказал он, хотя совсем не был в этом уверен.

Руки и ноги у него дрожали от напряжения, он ощупью искал любую трещинку, любой выступ, но все же упрямо полз наверх, к орлиному гнезду. Жара донимала его, он безумно устал, от запаха птичьего помета в горле стоял тошнотворный комок…

Вдруг прямо у Торака под ногой край трещины дрогнул и опасно подался; он вовремя успел переместить ногу чуть выше и увидел, как развалился край его прежней опоры. Осколки покатились, посыпались вниз и, ударившись о валуны, разлетелись вдребезги, чуть не поранив Детлана и Бейла.

Торак не успел даже крикнуть, предупредить их. Впрочем, его крик вряд ли понравился бы грозной скале, которая, похоже, уже начинала уставать от суеты, которую устроили непрошеные гости прямо у нее на щеке.

Торак еще немного подтянулся, пытаясь достать заветный корень.

— Осторожней! — крикнул ему Асриф.

Раздался угрожающий клекот, и к Тораку метнулась огромная тень. Оглянувшись и подняв глаза, он увидел, что с небес прямо на него падает орел, вытянув свои страшные когти и целясь ему в лицо. Торак обеими руками цеплялся за утес, он даже голову защитить не мог; оставалось распластаться на камне, прижавшись к нему всем телом. Мелькнули свирепые золотистые глаза орла, его острый черный язык трепетал в разинутом клюве. Громко прошелестели крылья, в размахе превосходившие длину их челноков…

Камень угодил орлу прямо в грудь, и хищник, пронзительно вскрикнув, полетел прочь.

Торак скосил глаза и увидел, что Асриф уже прилаживает в свою пращу второй камень.

Вот только далеко ли улетел орел? Возможно, он настолько испугался, что больше нападать не станет, только вряд ли. Скорее всего, он кружит в вышине, готовясь к новому нападению.

Склон стал чуть более пологим, и Тораку наконец удалось взобраться на тот выступ, где было устроено гнездо. К своему великому облегчению, он обнаружил, что там хватает места даже для того, чтобы, опустившись на правое колено и прижавшись плечом к раскаленной скале, вытянуть левую ногу и вытащить из ножен нож.

Небо у него над головой потемнело. Снова послышался свист могучих крыльев, снова молоточком зазвенело встревоженное «клек, клек!» — на этот раз уже два орла кружили над Тораком — родители, готовые во что бы то ни стало защитить свое потомство.

— Да не нужны мне ваши птенцы! — крикнул им Торак, взмахнув ножом и совсем позабыв, что говорить нужно тихо и резких движений не делать.

Ничего удивительного, что орлов его вопль только еще больше встревожил. Когда он дотянулся наконец до вожделенного кустика и принялся ножом выковыривать его из твердой земли, ему все время казалось, что его вот-вот сбросят с утеса.

Асриф, отлично владея пращой, сумел несколькими камнями отогнать орлов, но далеко они не улетели. Скалы так и звенели от их криков.

— Поторопись! — крикнул Тораку Асриф.

Торак даже не счел нужным ответить: он и сам это прекрасно понимал.

Корень зелика накрепко сросся с прокаленным солнцем «питательным слоем» — гнилыми ветками и старым орлиным пометом — и совершенно не желал с ним расставаться. Пот ручьями стекал по спине и лицу Торака, но он упрямо, кусок за куском, отковыривал отцовским ножом окаменевшую землю. Край выступа, на который он опирался коленом, оказался непрочным и крошился; пока он работал, несколько кусков уже отвалилось и разлетелось вдребезги. Торак в отчаянии схватил проклятый кустик рукой и принялся раскачивать, надеясь поскорее вытащить его из земли.

— ПОТОРОПИСЬ! — снова крикнул Асриф. — У меня камни кончаются!

Наконец Тораку удалось вырвать зелик из почвы. Корешок у него оказался совсем небольшим, не длиннее указательного пальца, и каким-то блеклым, в темных пятнышках. Торак с минуту разглядывал его — не в силах поверить, что столь незначительный предмет способен избавить целые племена от страшной болезни.

— Я его вытащил! — крикнул он Асрифу и, сунув корень за пазуху, убрал нож в ножны и пополз назад, к тому выступу, где оставил свое снаряжение.

Край трещины у него под ногой неожиданно треснул, обломился, и он почти повис в воздухе, успев убрать ногу и прижавшись к скале.

— ОСТОРОЖНЕЙ! — заорал он во все горло, потому что целый каменный пласт, отделившись от скалы, скользнул вниз, прихватив с собой и тот выступ, на котором он оставил свое снаряжение.

Торак в ужасе, не веря собственным глазам, смотрел, как этот пласт, просвистев мимо Асрифа и едва не задев его, плавно, почти лениво, рухнул на камни всего в нескольких шагах от Детлана и Бейла.

Крики орлов сразу куда-то отдалились. Теперь Торак слышал лишь собственное дыхание и тихий перестук ссыпающихся вниз камешков.

Над ним, поднявшись значительно выше, продолжали кружить орлы. Они понимали, что больше их птенцов он не потревожит.

Под ним Асриф, задрав голову, смотрел ему прямо в глаза.

Оба отлично понимали, что это значит, но ни один не хотел произносить вслух необходимые слова. Утратив снаряжение, Торак лишился и последней возможности спуститься с утеса. Можно было, конечно, попытаться потихоньку сползти вниз без страховки, но это почти наверняка закончилось бы падением и гибелью.

Асриф облизнул пересохшие губы и сказал:

— Спускайся на мой выступ.

Торак обдумал это предложение и покачал головой:

— Нет, там двоим места не хватит.

— А может, хватит. Надо попробовать использовать мою страховку и…

— Веревка не выдержит. И тогда разобьемся мы оба.

Асриф промолчал, понимая, что Торак прав.

— Ладно, лови корень! — резко приказал ему Торак.

Асриф открыл было рот, собираясь возразить, но Торак не дал ему вымолвить ни слова.

— Ты же понимаешь, что это единственный выход. Ты спустишься вниз и отнесешь корень Тенрису, а он приготовит лекарство. Для всех.

Голос Торака звучал очень уверенно, но сердце его трепетало, как перепуганный птенец. В душе он, пожалуй, и сам как следует не понимал, что за слова произносит.

Свесившись вниз до предела, он, насколько мог, вытянул руку и осторожно выпустил драгоценный корень. Асриф поймал его на лету и бережно положил за пазуху.

— А как же ты? — растерянно спросил он.

Но у Торака голова работала на удивление ясно. Возможно, все еще действовал стебель ясменника, а возможно, сознание его не желало мириться с безнадежностью создавшегося положения.

Внизу, прямо под Тораком, на узкой каменистой полоске стояли Детлан и Бейл. Дальше раскинулось Море. Если получше оттолкнуться и прыгнуть, то можно попасть не на камни, а в воду… Здесь глубоко…

— Ты бы все-таки попробовал как-то спуститься вниз, — тихо сказал Асриф, и лицо его стало совсем детским, испуганным.

— Ну да, и сорвусь, и упаду прямо на тебя? — возразил Торак. — И куда деваться Детлану и Бейлу? Ведь если я упаду, вы все тоже можете погибнуть!

Асриф судорожно сглотнул:

— Но что же еще…

— Береги голову! — крикнул ему Торак и прыгнул с утеса.

Глава двадцать седьмая

Торак падал сквозь светящуюся зеленую воду, и ему совсем не было страшно, наоборот — он испытывал огромное облегчение от того, что, прыгнув, не разбился о скалы.

После раскаленного утеса вода показалась ему такой холодной, словно его ударили в грудь, но потом прошло и ощущение холода: теперь он падал… прямо в Лес!

Золотистые, пронизанные солнцем водоросли покачивались в такт дыханию Моря. Корни ламинарий терялись где-то во тьме, а меж их изгибающимися стволами, точно ласточки, мелькали серебристые мойвы.

Потом к Тораку подплыл хранитель племени Тюленя, одним взмахом ластов преодолев расстояние между ними. Тюлень перевернулся брюхом вверх и уставился на Торака большими круглыми глазами. Вся его усатая морда, покрытая пузырьками воздуха, излучала такое дружелюбие и детское любопытство, что Тораку стало смешно.

Отлив нес его куда-то в сторону от тюленя, где вода была холоднее. Острая боль вдруг пронзила внутренности. Но ни понять, в чем дело, ни испугаться он не успел: боль оказалась мимолетной и вскоре исчезла, да и холода он больше совсем не чувствовал. Ему стало совсем тепло, он чувствовал себя удивительно легким, невесомым, он был своим в этом прекрасном, нежном, зеленом мире, и ему совершенно не хотелось его покидать.

И все же пришлось подняться наверх и глотнуть воздуха.

Торак неохотно оттолкнулся ногами и стал всплывать. Он возносился вверх неторопливо, по спирали, окутанный облачком серебристых пузырьков. Наконец он вынырнул, и мир над волнами показался ему таким неприветливым и жестоким, что он покрепче зажал ноздри и снова поплыл на глубину — назад, навстречу тому прекрасному зеленому свету. Торак погружался все глубже и глубже и плыл все быстрее — он никогда не думал, что может плыть так быстро! — и вокруг расцветало царство золотисто-зеленых водорослей.

Среди водорослей что-то плавало, и Торак, сгорая от любопытства, решил посмотреть, что это такое.

Это был мертвый мальчик: безжизненное тело его колыхалось в такт течению, и водоросли уже успели обвить его. Торак даже подумал: уж не Асриф ли упал в воду? Или, может, это Детлан? Или Бейл? Но длинные, колышимые водой волосы утопленника оказались значительно темнее, чем у мальчишек из племени Тюленя. Вдруг течение раздвинуло волосы у мальчика на лице, и Торак увидел широко раскрытые серые глаза, высокие худые скулы и на обеих скулах — черно-синюю татуировку племени Волка.

Сжавшись от ужаса, он понял, что смотрит на самого себя.

Мысли его понеслись, точно вспугнутая стайка рыбешек.

«Что это? Неужели я умер? Не потому ли ко мне приплывал хранитель племени Тюленя, провожая меня в последний путь?»

Он постарался взять себя в руки.

«Не будь дураком, Торак! — сказал он себе. — К тебе приплывал тюлень, а ты из племени Волка! И хранитель твоего племени —

волк!

Но если я не умер, — потрясенно думал Торак, глядя на качавшееся среди водорослей тело мальчика, — то что же тогда со мной происходит?»

Он нырнул, чтобы поближе рассмотреть свое собственное тело, и вдруг резко остановился, передними ластами как бы отталкивая от себя воду.

Ластами?

Да, действительно ластами! Причем он мог управлять ими, как руками, а когда разводил их в стороны, то видел на них короткую серую шерсть, колышимую течением.

Торак ловко перевернулся на спину и немного проплыл, с изумлением обнаружив, что теперь может видеть и далеко вглубь, где пурпурные колючие морские звезды пробираются в темноте по дну морскому. Он отлично слышал, как мелкие, но крепкие зубы рыбок теребят стебли ламинарии, как хрупко позванивают панцири крабов, пробирающихся по камням…

Но больше всего ощущений давали ему усы. С помощью усов он мог бы выследить даже самую мелкую рыбешку, стрелой пролетавшую мимо. Море казалось ему сплошной паутиной спутанных, пересекающихся невидимых следов тысяч и тысяч рыб и морских существ. Он также ощущал сильные медлительные колебания мощных стеблей ламинарии и дыхание волн, откатывавшихся от прибрежных скал. Он висел по-тюленьи вверх брюхом и пытался разобраться в этих бесчисленных переплетающихся следах, уловить их смысл.

А потом он услышал пение. Очень тихое и очень далекое.

Пронзительные вскрики каких-то волшебных существ сменялись целым ливнем яростных щелчков. Это была песнь гнева и утраты, и доносилась она из открытого Моря.

Дрожь пробрала Торака от кончиков усов до конца его короткого широкого хвоста. И он почувствовал великое волнение в водах Моря: неведомое существо с невероятной скоростью неслось прямо к нему…

Душа Торака вдруг преисполнилась ужасающей уверенности: к нему приближался Охотник.

И снова внутренности его скрутил тошнотворный спазм — острая боль затмила разум, — и он вдруг снова стал самим собой, Тораком. Он страшно замерз, ему не хватало воздуха, он почти ничего не видел вокруг, на такой невероятной глубине, но краешком глаза все же успел заметить всплеск серебристых ластов: это хранитель племени Тюленя покидал его, устремляясь к своему убежищу.

А к нему, Тораку, приближался Охотник!

Оттолкнувшись ногами, Торак изо всех сил стал пробиваться вверх. Конечности казались ему странно неповоротливыми и тяжелыми, и двигался он, как во сне, с чудовищной медлительностью, но все же наконец вынырнул на поверхность.

Задыхаясь, кашляя и отплевываясь, Торак с трудом разглядел среди волн знакомые валуны, поросшие ракушками, и с облегчением понял, что течением его отнесло к тому самому выступу скалы, который так похож на коготь зверя. Отчаянно работая руками и ногами, Торак устремился к спасительному берегу. Возможно, он все же успеет до него добраться, прежде чем Охотник…

И тут он увидел, что Асрифу удалось спуститься с утеса. Он прыгал и что-то кричал, размахивая руками, как сумасшедший. А Бейл и Детлан готовились выйти в Море на своих жалких челноках — явно на поиски его, Торака, еще надеясь его спасти. Неужели они не видят, что рискуют куда больше, чем он? У него, по крайней мере, еще есть надежда добраться до когтеобразного выступа, а они в своих лодчонках тут же окажутся во власти разгневанного Охотника…

— НЕТ! — отчаянно закричал Торак. — ВЕРНИТЕСЬ! ВЫХОДИТЕ ИЗ ВОДЫ!

Вряд ли они смогли его услышать. А если и услышали, то, наверное, решили, что он зовет на помощь.

Еще быстрее заработав руками и ногами, Торак снова закричал, высовываясь из воды:

— ВЫХОДИТЕ НА БЕРЕГ! ОХОТНИК СЮДА ИДЕТ! ОХОТНИК!

На этот раз Бейл услышал его, но, вместо того чтобы повернуть челнок к берегу, он еще быстрее принялся грести по направлению к Тораку, удивленно покачивая головой. И Торак, цепенея от страха, увидел, что Море вокруг него стало предательски спокойным и никакого черного плавника нигде не видно. Бейл не понял его предупреждения, потому что не мог видеть Охотника. И не знал, что тот плывет сюда.

— Назад! Вернись назад! — снова крикнул ему Торак. — Сюда Охотник плывет!

Бейл наконец понял — приналег на весло, развернул челнок и крикнул Детлану, чтобы тоже плыл к берегу.

Волны швырнули Торака прямо на каменистый «коготь». Ухватившись за водоросли, он выволок собственное тело на камни за секунду до того, как громкое хриплое «куошш!» взорвалось у него за спиной и высоко в воздух взлетел фонтан брызг.

Рухнув на камни, обессилевший Торак успел все-таки мельком заметить черную спину, аркой изогнувшуюся над водой, и щербатый плавник. Охотник-одиночка был совсем рядом. Торак видел, как со спины кита скатывается вода, потом из Моря на мгновение показалась огромная тупорылая голова Охотника; его непостижимый темный глаз смотрел прямо на Торака. Потом кит снова нырнул, мелькнув в волнах, и черный плавник понесся прямо к челнокам Бейла и Детлана.

Они слишком поздно последовали предостережениям Торака. Бейл, правда, уже почти добрался до скал, откуда Асриф протягивал к нему руки, подбадривая его криками, а вот Детлан отстал, и теперь разъяренный кит настигал его.

Торак с трудом поднялся на ноги и, спотыкаясь, бросился к своим товарищам, то и дело оскальзываясь на водорослях. Но обогнать Охотника он, конечно, не мог и с ужасом увидел, как кит настиг Детлана и с силой ударил огромным хвостом, попав по корме челнока и подбросив его в воздух.

Детлан с криком вылетел из лодки, пролетел по воздуху и, рухнув на скалы, тут же беспомощно соскользнул обратно в воду. Асриф и Бейл бежали к нему со всех ног, но черный плавник явно обгонял их — и вдруг в последний момент Охотник резко развернулся и мгновенно исчез в волнах.

Асриф и Бейл вытащили безвольно обвисшее тело Детлана из воды и положили на камни.

Торак, потрясенный до глубины души, затаив дыхание, вглядывался в морскую даль, но ничего не видел. Лишь белая пена клубилась на волнах в том месте, где нырнул Охотник.

Наконец вдали мелькнул черный плавник: Охотник уходил в открытое Море. Кого бы ни искал кит-одиночка, здесь он его явно не нашел. Вздохнув с облегчением, Торак повернулся и побежал к остальным.

Асриф стоял на коленях, зубами вытаскивая затычку из бурдюка с водой. Бейл вытряхивал на камни содержимое своего мешочка с лекарствами. Детлан лежал с закрытыми глазами, и лицо его покрывала смертельная бледность, губы посинели от боли и пережитого потрясения. Но, подойдя поближе, Торак понял, что он жив и дышит.

Бейл быстро глянул на него и озабоченно спросил:

— Ты-то как?

— Все хорошо, — успокоил его Торак и повернулся к Асрифу: — Корень у тебя?

Асриф лишь молча приложил руку к груди.

Челнок Детлана кит разнес в щепы, не лучше выглядела и его нога — из страшной кровавой раны на голени торчала, посверкивая, сломанная кость.

— Почему — за мной? — задыхаясь, спросил вдруг Детлан. — Почему он погнался именно за мной?

Бейл положил руку ему на плечо.

— Вряд ли он именно за тобой гнался, — сказал он. — Иначе ты бы сейчас не лежал здесь — живой.

— Хотя люди из племени Корморана все же сказали правду, — пробормотал Асриф, поднося к губам Детлана бурдюк с водой. — За кем-то этот Сломанный Плавник точно гоняется!

— Но за кем? — пожал плечами Бейл и, повернувшись к Тораку, задал ему тот самый вопрос, который Торак и сам без конца задавал себе: — Но как, клянусь именем Матери-Моря, ты узнал, что Охотник плывет сюда?

Глава двадцать восьмая

Ренн показалось, что Торак очень бледен, когда он опустился на колени возле раненого парнишки. Прячась среди валунов шагах в тридцати от них, она просвистела условный сигнал: песенку горихвостки. Она выбрала горихвостку, потому что горихвостки — птички лесные и Торак наверняка должен обратить на это внимание.

Но он как будто ее и не слышал! Странно — чтобы Торак, и не услышал пения здесь лесной птицы? Наверное, он все же слишком потрясен случившимся.

Ночь была жаркая, липкая — такое затишье обычно стоит перед грозой. Ренн просто обливалась потом, когда наконец сумела пробраться сквозь заросли рябины к подножию утеса и притаиться за валуном. Как раз перед этим Охотник атаковал ребят из племени Тюленя, но ни они, ни Торак, похоже, так и не поняли, почему он напал на них. Зато Ренн это знала. Она все еще чувствовала запах падали, все еще слышала чавканье голодного Волка. Волк был так поглощен едой, что едва обратил внимание на то, что она куда-то ушла.

На закате, когда спустились голубые светящиеся летние сумерки, Ренн по-прежнему ждала, прячась за валуном и отчаянно мечтая рассказать Тораку о жестоком убийстве маленького китенка, но почти столь же отчаянно мечтала она и о том, чтобы ее ни в коем случае не заметили эти мальчишки из племени Тюленя.

Затем к каменистому берегу пристал еще один челнок, и прибывший на нем мужчина с ужасно обгоревшим лицом, одетый в куртку из тюленьих кишок, сразу взял командование на себя. Один из мальчишек, самый маленький и хрупкий, что-то вытащил из-за пазухи, отдал мужчине, и тот бережно положил эту вещь в мешочек, висевший у него на шее. Ренн догадалась, что это, должно быть, и есть корень зелика. Затем обожженный мужчина, использовав куски челнока, вдрызг разнесенного Охотником, уложил сломанную ногу мальчика в лубок, раздавая остальным вполне разумные приказания.

Ренн очень удивило то, как сразу просиял Торак при появлении этого человека. Она даже испытала некий укол ревности — особенно когда мужчина с обожженным лицом велел Тораку собрать топлива для костра и Торак со всех ног кинулся выполнять поручение.

— Ничего, если я наберу просто валежника, а не плавника? — донесся его голос откуда-то из-за валунов.

Мужчина кивнул, и Торак исчез за скалами.

Ренн позабыла о своей ревности. А что, если он все-таки услышал ее сигнал?

Она видела, как Торак наклонился за куском плавника, потом некоторое время брел по берегу и вдруг опять резко свернул к скалам.

— Ты где? — тихо спросил он, оказавшись среди валунов.

— Под рябинками, — прошептала Ренн. — Чуть выше… Нет, еще немного пройди вперед…

Выждав, когда Торак поравняется с ее укрытием, она схватила его за безрукавку и втащила за выступ, который как бы отрезал их ото всех остальных на берегу.

— Ну наконец-то! — выдохнула она. — Я ждала, ждала…

— Где Волк? — резко спросил он.

— В соседней бухточке. Ест. Именно это я…

— Ты лучше тоже собери немного топлива, — пробормотал он. — Я не могу вернуться с пустыми руками.

— Что? Ах да, конечно. — Теперь она хорошо видела, как бледен Торак. И вел он себя очень странно, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Торак, ты здоров? — не выдержала она.

— А ты? — сердито мотнул он головой.

Она решила не обращать на это внимания.

— Слушай. Я знаю, почему на вас напал Охотник. — Ренн рассказала ему о зверски убитом детеныше и о следах того светловолосого лодочника. — Ничего удивительного, что Охотник разгневан, — продолжала она. — Малыш, должно быть, приходился ему сыном или сородичем, а тот негодяй поймал его в ловушку, вырезал челюсти, а остальное бросил гнить!

— Но… зачем кому-то совершать подобное святотатство? — удивился Торак.

— Не знаю. Но уверена, что это связано с магией. Хотя какой колдун осмелится нарушить основной закон… убить Охотника…

— Так это месть! — прошептал Торак, словно о чем-то догадываясь. — Да, конечно. — Он сказал это не сердито и не возмущенно — скорее печально.

— И кто же это сделал? — озадаченно спросила Ренн.

Лицо Торака исказила гримаса боли.

— Когда я был под водой… я плавал, как… Нет… я не могу!..

— Торак, неужели ты не понимаешь, ЧТО это значит? — прервала его Ренн. — Тот лодочник, который это сделал… он ведь из племени Тюленя!

— Что? Что ты такое говоришь?

— Здесь происходит что-то очень страшное, Торак! И племя Тюленя в этом участвует! Может, даже именно они и распространяют ту болезнь! Может, тому колдуну для этого и потребовались китовые челюсти с зубами!

Торак даже отступил от нее на шаг, с недоверием качая головой.

— А тебя не удивляло, — продолжала Ренн, — почему ни один из них так и не заболел, хотя и ты, и токорот провели на острове уже несколько дней?

— Но это ничего не значит! — прошептал Торак.

— Вот как? А почему они в таком случае послали за столь драгоценным и редким корнем одних мальчишек? Если они действительно считали, что им грозит беда, почему не послали более умелых людей, постарше?

— Потому что Асриф лучше всех лазает по скалам и…

— И ты этому веришь?

Торак явно колебался, потом тряхнул головой, отметая собственные сомнения:

— С тех пор как они узнали про болезнь, они все время старались мне помочь!

— Торак…

Он сердито повернулся к ней, не давая сказать ни слова:

— Тенрис спас меня от отправки на Одинокую Скалу! Асриф защищал меня от орлов! Детлан и Бейл бросились в Море навстречу опасности, чтобы СПАСТИ меня от Охотника! Бейл три года назад потерял брата, умершего от этой болезни!

— Почему ты так страстно их защищаешь?

— А почему ты так страстно их обвиняешь?

— Потому что у человека, плывшего на челноке по озеру, были светлые волосы! Потому что его следы говорят о том, что именно он убил китенка!

— Но почти у всех людей из морских племен светлые волосы! И кроме того, ты сама сказала, что слышала, как постукивает его весло о борта лодки! Если ты хоть что-нибудь знаешь о племени Тюленя, тебе должно быть известно, что они плавают совершенно бесшумно! А тот человек, которого ты видела, мог быть из какого угодно племени, хоть из племени Большого Баклана. Может, даже одним из твоих друзей — из племени Морского Орла!

— Но только не одним из твоих друзей — из племени Тюленя! — с горечью воскликнула Ренн.

— Они мне не друзья, — возразил Торак. — Они мои сородичи.

Ренн только глазами захлопала.

Торак холодно на нее глянул, поднял охапку собранного ими топлива и сказал, отводя глаза:

— Мне пора возвращаться.

— Ты что, меня совсем не слушал? — в ужасе воскликнула Ренн.

— Ренн, день летнего Солнцестояния на носу. А нам еще нужно добраться до стоянки.

— ПО МОРЮ? Но вот-вот грянет буря, а Охотник, жаждущий мщения…

— Ничего. Тенрис применит чары, которые скроют нас от него. Он говорит…

— А Тенрис, разумеется, всегда прав!

Торак не ответил.

— Если я правильно тебя поняла, — сказала Ренн, — ты так или иначе намерен туда вернуться — навстречу неминуемой опасности, рискуя благополучием всех лесных племен! — но слушать меня не желаешь.

Торак резко повернулся и пошел прочь.

Через некоторое время птицы устроили на скалах настоящий переполох. Многие снимались с гнезд и улетали вглубь острова. Было ясно: идет сильный шторм.

Короткий сон не принес Тораку желанного отдыха. А вскоре ему уже предстояло выйти в Море вместе с Тенрисом и Бейлом. Согласно их плану, Асриф и Детлан должны были остаться здесь, а остальные поскорее плыть на стоянку и постараться добраться туда до того, как разразится гроза, чтобы Тенрис успел в положенный срок приготовить лекарство.

По ту сторону костра крепко спали Детлан — благодаря приготовленному Тенрисом снотворному зелью — и вконец измученные Асриф и Бейл. Сам же Тенрис сидел у костра, покуривая свою трубку из крабьей клешни.

Торак потер лицо, прогоняя остатки сна. Он чувствовал себя бесконечно усталым, но понимал, что больше ему не заснуть. После ссоры с Ренн в душе у него образовалась странная пустота — точно выжженное пепелище. Они и раньше ссорились, но никогда так яростно. Торак чувствовал, что словно отсек себя от нее — и не только из-за того, что они наговорили друг другу, но главным образом из-за того, что он пережил под водой, когда был тюленем. Тогда он слышал и чувствовал такие вещи, какие дано слышать и чувствовать только тюленю. И все же одновременно он оставался Тораком!

Тенрис выбил трубку о камень, и этот негромкий звук заставил Торака подпрыгнуть.

Колдун чуть приподнял в улыбке уголок рта, и Торак попытался улыбнуться в ответ. Они никак не ожидали прибытия Тенриса, а тот ничего объяснять не стал, сказав просто: «Я почувствовал, что нужен вам». Торак тогда несказанно обрадовался его появлению. И теперь он смотрел, как колдун снова набивает трубку, держа ее в изуродованной руке, а здоровой рукой уминая ароматные листья.

— Бейл рассказал мне, что случилось в Море, — сказал Тенрис. Неторопливо раскурив трубку с помощью головешки, он сделал несколько затяжек, щуря от дыма глаза, и спросил: — Почему же ты не рассказал мне остальное? Откуда ты знал, что Охотник идет сюда?

Торак колебался.

— Я не могу объяснить… Я сам этого не понимаю.

Тенрис удивленно поднял бровь:

— Но ты знаешь больше, чем рассказал Бейлу. Расскажи мне, может быть, я смогу помочь тебе в этом разобраться?

Торак подобрал ноги и уткнулся подбородком в колени, глядя в жаркие недра костра.

— Тюлени… — пробормотал он. — Тюлени с помощью своих усов издалека слышат любые звуки, что разносятся под водой… — Искоса глянув на Тенриса, он заметил, как тот напрягся. — Рядом со мной там был хранитель вашего племени, — продолжал Торак. — И он услышал… нет, почуял Охотника. Издалека. — Он судорожно сглотнул и закончил: — Так я и узнал, что Охотник плывет сюда.

Поскольку Тенрис не произнес ни слова, Торак поднял голову и посмотрел на него.

Колдун племени Тюленя сидел, совершенно забыв о зажатой в руке трубке. Казалось, он потрясен до глубины души.

— В чем дело? Что это означает? — испуганно прошептал Торак.

Трубка выпала из неподвижных пальцев колдуна и скатилась в костер, но Тенрис даже не пошевелился, чтобы достать ее. Он вскочил и, шатаясь, побрел к воде, а потом долго стоял там спиной к Тораку. Когда он наконец снова вернулся к костру, Тораку показалось, что он внезапно сильно постарел, но глаза его возбужденно блестели, когда он сказал:

— А теперь расскажи мне все.

Торак глубоко вздохнул и рассказал ему все.

Это, впрочем, принесло ему огромное облегчение. Ему давно хотелось рассказать кому-нибудь все. Слишком тяжелым для него оказалось бремя этой тайны. Его тревожило, даже пугало одно: слишком уж напряженным показалось ему лицо колдуна, пока тот слушал его рассказ.

Когда Торак умолк, Тенрис некоторое время тоже молчал, потом пригладил здоровой рукой бороду. Торак заметил, как дрожит его рука, и спросил:

— Такое раньше с тобой случалось?

— Да… наверное…

— Наверное? — со странной резкостью переспросил Тенрис. — Что значит «наверное»?

— Я… когда я запутался в сети для ловли тюленей, вокруг меня кружила стая мойвы… И я тоже почувствовал себя мойвой. Но лишь на мгновение!

— На мгновение? И долго это мгновение длилось?

— Ну… сердце несколько раз ударить успело… я не знаю…

Серые глаза колдуна так и впились в него, казалось, Тенрис хочет проникнуть в самые глубины его существа.

— Что… что? — заикаясь, спросил Торак. — Что это со мной?

Тенрис ответил не сразу:

— С тобой… Во всяком случае, ничего плохого. — Он быстро глянул в сторону остальных, чтобы убедиться, что все еще спят, и придвинулся к Тораку поближе. — Просто у тебя… — Он запнулся, качая головой.

— Что у меня? Скажи!

Тенрис вздохнул.

— Как бы тебе объяснить?.. — Взяв палку, он задумчиво поворошил головни, и к небу столбом взвились искры. — У всего в мире есть душа, — начал он наконец. — Это тебе известно. Душа есть и у охотника, и у его жертвы, у реки и у дерева. Не все существа, обладающие душой, могут говорить, но все они могут слышать и думать. Ты, конечно же, знаешь и об этом.

Торак молча кивнул, ожидая, что колдун скажет дальше.

— Три основные души каждого существа — те, что составляют его сущность, — живут в его теле. — Тенрис снова поворошил палкой костер. — Иногда, правда, телесная душа ускользает из тела — например, когда человек болен или спит, — но она редко уходит далеко и вскоре возвращается. — Отбросив палку, Тенрис протянул руки к огню, словно черпая в нем силы. — Но один раз в тысячу лет рождается существо… отличное от всех прочих.

Несмотря на теплый вечер и жарко горевший костер, Тораку стало холодно.

— Души такого существа, — продолжал Тенрис, — способны покидать его тело на сколь угодно долгое время — такого не может добиться ни один колдун, даже когда впадает в транс, исцеляя больного. Его души могут странствовать где угодно. Они также способны проникать в тела других существ. При этом их хозяин начинает видеть, слышать и чувствовать все то, что видит, слышит и чувствует существо, в тело которого его души проникли, но одновременно остается самим собой. — Нервно стиснутые кулаки Тенриса наконец разжались; он спокойно положил руки на колени, повернулся к Тораку и посмотрел прямо в его испуганные глаза. — Это существо, — прошептал он, — обладает блуждающей душой.

У Торака перехватило дыхание.

— Нет… — только и сумел вымолвить он.

Но серые глаза упорно смотрели на него.

— Нет! — воскликнул Торак. — Этого не может быть! Если души покидают тело, значит, тело мертво! И я давно уже должен был бы умереть, потому что расставание с душой и называется смертью!

Тенрис посмотрел на него с жалостью и пониманием.

— Нет, Торак. У того, кто обладает блуждающей душой, тело никогда не покидают все его души: Нануак — его внешняя душа, воплощение его жизненной силы — всегда остается при нем. Она покидает его лишь в миг смерти. Странствуют же лишь душа телесная и душа племенная.

Торак весь дрожал. Он никогда прежде не слышал о странствующих душах. И не желал иметь с этим ничего общего.

Тенрис здоровой рукой коснулся его плеча и слегка встряхнул.

— Ты прав, что боишься. Блуждающая душа — это великая тайна, и мы почти ничего не знаем об этом. И все те малые знания, которые удалось собрать о блуждающих душах, передавались от одного колдуна к другому, и каждый рассказчик постоянно искажал их, понимая в лучшем случае лишь наполовину. — Тенрис снова умолк, словно решая, способен ли Торак воспринять еще хоть что-нибудь из его объяснений. — Однако мы совершенно точно знаем: даже для человека с блуждающей душой очень опасно, когда некоторые души покидают его тело. Очень опасно! И очень тяжело.

«И очень больно!» — подумал Торак, вспомнив то дурнотное болезненное ощущение, когда ему казалось, что внутри у него что-то рвется в клочья….

Вдруг в голову ему пришла мысль, возродившая у него некоторую надежду.

— Но это же ко мне совсем не относится! — с жаром сказал он. — И никакая у меня не блуждающая душа, я могу доказать это! В Лесу на меня напал кабан. Он чуть не убил меня, и я ужасно испугался — но ничего не произошло! У меня не возникло ни того противного ощущения, ни боли, и я ни секунды не чувствовал и не понимал того, что чувствовал он!

Колдун покачал головой:

— Торак, Торак, все бывает совсем не так. Подумай! Ты достаточно много знаешь о магических искусствах, чтобы понимать: даже обычным колдунам, если они хотят вылечить больного, необходима помощь, чтобы высвободить их души. Для этого есть немало различных способов. Транс. Особое зелье, высвобождающее души. Иногда помогает даже голодание или задержка дыхания. Вот и с теми, кто обладает блуждающей душой, бывает по-разному. Для тебя, например, оказалось недостаточно просто испугаться — как в случае с тем кабаном, — чтобы выпустить души на свободу.

Торак вспомнил другие случаи, когда с ним это происходило. Во время исцеляющего обряда — Саеунн тогда использовала особые курения. Когда он попал в сеть и чуть не утонул. И во второй раз он уже тонул — когда вдруг превратился в Хранителя племени Тюленя. Все эти, как ему казалось, случайности начинали обретать строгий порядок и вполне определенный, но такой ужасный смысл…

— Кроме того, — сказал Тенрис, и Торак с удивлением увидел, что губы у него вновь изогнулись в той же полуулыбке, — тебе просто повезло, что души твои не проникли в тело того кабана. Его души очень сильны и, вполне возможно, одержали бы над тобой верх. И ты, оказавшись в этой ловушке, мог навсегда остаться в кабаньем теле.

Торак вскочил, спотыкаясь, отошел к самой воде и долго стоял там, весь дрожа. Он не хотел быть иным! И все же — не потому ли его отец старался не подпускать его к людям? И почему он сказал, умирая: «Я столь многого не успел тебе рассказать»?

— Это проклятие! — пробормотал Торак, стуча зубами. — Я не хочу быть другим, я хочу быть таким же, как все! Это проклятие!

— Нет! — Тенрис подошел и встал с ним рядом. — Это не проклятие, а дар! Сейчас ты, возможно, так не считаешь, но со временем непременно это поймешь!

— Нет, — сказал Торак. — Нет.

— Послушай меня, Торак, — сказал колдун, и его звучный голос дрогнул от избытка чувств. — То, что ты сделал так легко, не учась этому, без проб и предварительных попыток, составляло цель жизни многих мудрейших магов и колдунов. Они мучительно, порой долгие годы стремились достигнуть этого умения — и не достигали. Я знал колдуна, очень хорошего колдуна, который в течение целых шести лет пытался заставить свои души странствовать свободно. Шесть лет он непрерывно разными способами погружался в транс, принимал всякие зелья, постился… Наконец ему это удалось, но… всего на несколько мгновений! И он считал себя счастливейшим из людей!

— Я не хочу этого, — твердо заявил Торак. — Мне никогда…

— Но, Торак, это ведь и есть главная цель магического искусства! — Изуродованное лицо Тенриса в эти мгновения было прекрасно; оно светилось вдохновением и страстью. — Мы изучаем магию не для того, чтобы обманывать глупцов цветными языками пламени! Мы хотим обрести глубинные знания! Хотим познать души других существ! — От волнения у Тенриса перехватило дыхание. — Подумай только, на что ты был бы способен, научившись пользоваться своим даром! Какие великие тайны ты мог бы открыть! Ты мог бы узнать языки всех охотников и их жертв. Ты мог бы обрести такую власть…

— Но мне ничего этого не нужно! — крикнул Торак, и по ту сторону костра шевельнулся во сне Бейл. — Мне ничего этого не нужно! — гораздо тише повторил Торак.

Он никогда еще не чувствовал себя настолько испуганным и сбитым с толку. Всю жизнь он был просто Тораком, а теперь Тенрис уверяет его, что он кто-то совсем другой!

Глядя на холодные бурные волны, Торак страстно мечтал оказаться сейчас рядом с Волком, поведать ему обо всем. Вот только как сделать, чтобы Волк его понял? Вряд ли он сумеет объяснить ему по-волчьи, что такое блуждающая душа. И в данной ситуации это казалось Тораку самым худшим — ибо, не сумев объяснить Волку столь важную вещь, он окажется полностью от него отрезан.

— Что же мне теперь делать? — спросил он холодное Море.

И снова Тенрис положил руку ему на плечо и спокойно сказал:

— Тебе следует поступить так, как мы и собирались. Я сейчас разбужу Бейла, мы подготовимся к отплытию и отвезем корень на стоянку племени. И в канун летнего Солнцестояния — а значит, завтра ночью — мы отнесем корень на Утес, и ты поможешь мне приготовить лекарство. Вот, собственно, и все, что тебе пока предстоит сделать.

Голос его казался Тораку столь же неколебимым, как мощный дуб, что не гнется даже в бурю. И, чувствуя, что черпает в этом голосе силы, Торак сказал:

— Хорошо. Это верно: ничто не может изменить того, что я поклялся сделать. Верно, Тенрис? — Он повернулся и посмотрел колдуну прямо в глаза.

— Верно, — подтвердил Тенрис, — этого уже ничто изменить не может.

Глава двадцать девятая

Наконец-то Волк загнал голод в его Логово и освободился от него! Теперь пора было искать бесхвостую самку и Большого Брата.

Но пока он жадно глотал вкуснейшие куски уже чуть подгнившей черной рыбины, наступила тьма. Не настоящая Тьма, а та темнота, что спускается сверху, когда Большой Гром на что-нибудь сердится. Только теперь Гром сердился не на Волка. Теперь опасность грозила бесхвостым.

Волк быстро бежал по горячей черной земле, потом вверх по склону, потом снова вниз — к тем валунам, за которыми бесхвостая самка ждала Большого Брата. След сказал ему, что Большой Брат тоже приходил сюда и сердито спорил здесь с самкой. Да: сердито спорил! Волк просто собственному чутью поверить не мог! Они тут рычали, показывали друг другу зубы…

Быстро отыскав Яркого Зверя, Который Больно Кусается, Волк обнаружил возле него двух спящих подростков со светлой шерстью на голове и на загривке и, к ужасу своему, понял, что опоздал: Большой Брат уже уплыл отсюда по Великой Воде на одной из этих плавучих шкур.

Скуля от огорчения, Волк карабкался вверх, следуя за запахом бесхвостой самки. А вот она повела себя умно! Она вернулась к Тихой Воде, где ей гораздо меньше грозила опасность со стороны Большого Грома, и там спустила на воду плавучую шкуру. Шла она против ветра, и Волк прекрасно чуял ее след. Теперь он знал, что делать. Он должен последовать за ней. Она ведь тоже очень хочет найти Большого Бесхвостого!

Загремел Большой Гром. Засвистел ветер в долине. Сверху обрушились потоки воды, посланной Большим Громом. Деревья пригибались к самой земле, птиц-рыболовов сбивало ветром со скал, точно листья с деревьев. И все же Волк умудрялся бежать довольно быстро, прыгая, петляя, пролетая над скалами и маленькими сердитыми водопадами, струившимися с вершин.

На бегу его настиг еще один знакомый запах, он резко затормозил и остановился. Подняв морду, несколько раз сильно втянул ноздрями воздух и убедился окончательно.

Когти его так и вцепились в камень. Шерсть встала дыбом.

Это был запах того

злого духа.

— Хватай меня за руку! — кричал Тенрис, опасно перегнувшись через борт и протягивая Тораку руку.

Торак, стараясь не захлебнуться и держать голову над водой, пробовал ухватиться за руку Тенриса и уже коснулся ее, но вдруг стеной поднялась новая волна, накрыла его с головой и потащила в темную глубину.

Волна все крутила, крутила его, не давая ни видеть, ни дышать, а потом, словно играя, выбросила его на поверхность. Куртка из тюленьих кишок надулась пузырем, помогая Тораку держаться на воде, и он безвольно болтался на волнах, хватая ртом воздух.

Тенрис исчез. Бейл тоже. Над ним висело черное, как базальт, небо. Трескучие вспышки молний освещали лишь беснующееся Море…

— Тенрис! — изо всех сил заорал Торак. — Бейл! — Но буря мгновенно отнесла его крики вдаль и погасила их.

В мутной пелене брызг Торак заметил перевернутый челнок, качавшийся на волнах, и поплыл к нему. Море так швыряло лодку, словно хотело утопить ее вместе с Тораком, но он успел все же обеими руками ухватиться за борт.

— Тенрис! — крикнул он снова.

Но ответа не было.

Вдруг челнок как-то странно подпрыгнул, и Торака вместе с ним швырнуло на скалы. Едва соображая, Торак одной рукой вцепился в первый же выступ, но челнок не выпустил, хотя Море упорно тянуло челнок к себе, пытаясь и Торака отодрать от скалы. Решать пришлось мгновенно.

Торак разжал руку, отпустил челнок и заполз на скалу. Челнок тут же исчез в темных волнах.

Дрожа всем телом, избитый и исцарапанный, Торак прижимался к камню, не зная, куда выбросили его волны: если на берег острова, то у него еще есть возможность спастись. Если же это всего лишь одинокий риф, то ему грозит неминуемая гибель.

Ощупью он обследовал спасительную скалу и вскоре понял, что она вряд ли намного больше тех жилищ, какие строят в племени Тюленя. И вокруг не было видно ничего, кроме волн.

Паника овладела его душой.

Бейл исчез. Тенрис исчез. А он выброшен на какую-то скалу посреди огромного бушующего Моря.

Буря улеглась столь же внезапно, как и началась.

К тому времени, как Ренн добралась до восточного края озера и опустила наконец весло, вода уже вполне миролюбиво лизала прибрежные скалы, слабо шурша в тростнике.

Ренн даже подумать было страшно, каково пришлось Тораку в открытом Море. Ну почему, почему он ее не послушался! Почему не пошел по суше, а вышел в Море вместе с этим подозрительным колдуном и долговязым мальчишкой!

Она выволокла челнок на берег, вытащила оттуда свой ранец и спальный мешок и спрятала их за валуном. Она не знала, что ее ждет на стоянке, но сомневалась, что там ей понадобится что-то еще, кроме лука и стрел.

Покончив с делами и выпрямившись, Ренн с удивлением заметила, что небо совсем не такое ясное, каким должно быть после грозы. Грязно-белые облака клубились над пиками, языки густого тумана стекали по склонам в ущелье. Над озером уже висел туман. Туман после грозы? Такого ей еще видеть не приходилось!

Ренн чуть ли не бегом бросилась вверх по склону, стремясь поскорее попасть на тот маленький белый пляжик. Взобравшись на вершину холма, она даже охнула от неожиданности: Море совершенно скрылось за желтоватой стеной тумана, и эта стена угрожающе надвигалась прямо на нее.

«Этого не может быть, — подумала Ренн. — Этого просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!»

И вспомнила: ведь сегодня канун летнего Солнцестояния, так что возможно все.

Измученная, мокрая, испуганная, она наполовину сползла, наполовину просто скатилась по скользкому склону и, упав на колени, ощутила под ними крупный белый песок.

В канун Солнцестояния возможно все…

Возможно даже, что этот колдун из племени Тюленя прав: Торак действительно обладает блуждающей душой.

Там, на Орлиных Высотах, притаившись среди валунов, она слышала все, но тут же решительно отмела это, как сущую бессмыслицу. Слова этого колдуна не могли быть правдой. Это наверняка какая-то хитрая уловка, решила она.

Но, преодолевая долгий и трудный путь по озеру, Ренн все время думала о том, что услышала, и наконец поняла: это правда.

Торак обладает блуждающей душой.

Блуждающей душой!

О людях с блуждающей душой Ренн слышала и раньше, но только в старинных преданиях, которые ей иногда зимними вечерами рассказывал Фин-Кединн. В этих историях говорилось, как первый Ворон научился парить на ветру, как возникло Первое Дерево, и первое племя людей, и первый человек с блуждающей душой…

Стоя на коленях на жестком белом песке, согнувшись в три погибели и дрожа от холода, Ренн чувствовала — не понимала, а именно чувствовала, — что неким образом именно Торак со своей блуждающей душой оказался причиной всех последних событий — появления токоротов, болезни, поисков лекарства. Вот только она пока что никак не могла уловить связь между всеми этими вещами…

Торак по-прежнему льнул к спасительной скале. Он замерз, промок и страшно хотел есть. Буря унеслась прочь с поразительной внезапностью, но ее тут же сменил густой туман, и Торак чувствовал себя точно в ловушке, не имея ни малейшего представления, где находится. Такой туман может провисеть над Морем несколько дней, но у него, Торака, этих нескольких дней просто нет!

И тут он вспомнил о куске вяленого китового мяса, который Детлан дал ему перед отправкой на Орлиные Высоты. Мясо довольно противно пахло, и его сплошь покрывали пятна морской соли. К тому же, если он это мясо съест, то ему нечего будет принести в дар Матери-Морю. Но он все-таки его съел.

И сразу почувствовал себя лучше. А потом в голову ему пришла одна мысль, которая еще больше взбодрила его. Хотя волшебного корня у него теперь нет — он отдал его Тенрису, — но вполне возможно, что Тенрису все-таки удалось добраться до суши. И тогда еще есть надежда спасти племена от болезни…

Волна ударила с такой силой, что чуть не смыла Торака со скалы.

«Сосредоточься! — велел он себе. — Тебе необходимо как можно скорее убраться с этой скалы и вернуться на остров. Но особого выбора у тебя нет: так или иначе, а плыть все равно придется».

Но сейчас Торак чувствовал себя настолько измученным, что понимал: долго на воде ему не продержаться и, чтобы остаться на плаву, нужна какая-то поддержка.

Итак, челнока нет, нет и весла; есть только мокрая одежда, отцовский нож и материнский рожок с охрой, надежно спрятанный в мешочек с лекарствами. В рожке охры как раз хватит, чтобы нанести Метки Смерти… Впрочем, об этом думать пока рано.

На скалу обрушилось еще несколько высоких волн, и Торак постарался заползти как можно выше и поплотнее запахнуть куртку из тюленьих кишок.

Он вдруг вспомнил, как эта прозрачная парка не дала ему утонуть во время шторма; потом — ребятишки из племени Тюленя плескались на мелководье и учились управлять челноками, укрепленными дополнительной перекладиной, к которой с обоих концов были подвешены наполненные воздухом пузыри из тюленьих кишок…

Решение пришло само собой. Торак стянул с себя парку, срезал ремешки, стягивавшие ее горловину, и использовал их, чтобы плотно завязать одно из отверстий для рук, горловину и низ парки. К отверстию для второй руки он прильнул ртом и стал что было сил надувать получившийся мешок.

Это оказалось непросто, у Торака даже голова закружилась, но в итоге его тяжкие усилия все же увенчались успехом: мешок, правда, получился довольно мягкий, но на воде держался вполне прилично — в этом Торак предпочел убедиться заранее. Теперь он был почти уверен: если привязать этот мешок с воздухом к поясу, это, по крайней мере, не даст ему сразу пойти ко дну, когда у него не хватит сил плыть дальше.

Вокруг бушевало Море, кипели валы тумана. Где-то там, среди волн, за туманом, лежал остров Тюленей. Но где именно?

Куда ни глянь — всюду лишь безжизненная черная поверхность вод. Ни морских птиц, ни плавучих водорослей, ни серебристых течений — ничего, что могло бы указать, в какой стороне земля. И солнца видно не было, так что Торак никак не мог определить, где север и юг. Единственное, в чем он не сомневался, — что его вполне может вынести прямо в открытое Море.

Откуда-то издалека до него вдруг донесся волчий вой.

Торак затаил дыхание.

Вой прозвучал снова. Знакомый протяжный вопль, за которым следовало несколько коротких, резких взгавкиваний. «Где ты?» — спрашивал Волк.

Торак приложил руки ко рту и провыл в ответ: «Я здесь!» И услышал ответ — слабый, но ясно различимый! Голос Волка летел к нему сквозь туман над этим безбрежным Морем!

«Зови меня, брат мой! Зови!» — громко попросил Торак, мгновенно забыв о голоде, холоде, усталости. Теперь ему не страшен был даже Сломанный Плавник — ведь Волк, его Волк, его провожатый, звал его и показывал ему путь к спасению! Он не даст ему пропасть!

От ледяной воды перехватило дыхание, но Торак, не давая себе времени на раздумья, решительно оттолкнулся от скалы и поплыл с привязанным к спине воздушным пузырем, сделанным из парки, — сквозь туман и волны, в которых рыскал Охотник-одиночка.

Скорчившись на белом песчаном пляже и чувствуя себя ужасно одинокой, Ренн услыхала волчий вой, и внутри у нее все похолодело.

Но голосов было два… да, два! Значит, это переговариваются Волк и Торак! Уж вой-то Торака она бы узнала где угодно! И этот их разговор означал только одно: Торак жив!

Наверное, он уже пробирается к стоянке. У Ренн сразу прибавилось сил и мужества, путь туда уже не казался ей таким трудным и опасным.

Сквозь густой туман она ничего не видела и в двух шагах, так что брела сквозь березовую рощу, точно слепая, протянув перед собой обе руки.

Наконец роща кончилась. Но залива Тюленей по-прежнему видно не было. И стоянки тоже. И звуки тоже все смолкли, только где-то рядом слышался шорох набегавших на каменистый берег небольших волн. Волчий вой прекратился.

Выйдя из рощи, Ренн, неуверенно ступая, поплелась в ту сторону, где, как ей казалось, должна быть стоянка.

Вдруг совсем близко послышался скрежет вытаскиваемой на берег лодки, чей-то приглушенный вздох, и — прежде чем Ренн успела отпрянуть назад — из тумана выдвинулась высокая фигура. Незнакомец бросился прямо к ней. Тот высокий мальчишка из племени Тюленей! — узнала его Ренн.

И они тут же с испуганными криками отпрыгнули друг от друга.

— Ты кто? — крикнул мальчишка.

— Где Торак? — не отвечая ему, крикнула Ренн.

Оба тяжело дышали и не сводили друг с друга глаз.

— Да кто же ты?! — снова спросил мальчишка, как-то нехорошо прищуриваясь.

— Я — Ренн, — спокойно сказала Ренн, хотя чувствовала себя совсем не так уверенно. — А Торак где? Что вы с ним сделали?

Глаза мальчишки скользнули по ее луку, потом он снова посмотрел ей в лицо. Взгляд его стал виноватым, плечи поникли.

— Это все буря… — пробормотал он. — Нас разнесло в разные стороны, и я… Я видел, как его лодка перевернулась…

— И что дальше? — холодея, спросила Ренн.

Он потер глаза, и она поняла, что он очень устал.

— Тенрис пытался до него дотянуться. И я тоже. Но не смогли… Тенрис, наверное, все еще его ищет. — Мальчишка, похоже, был искренне огорчен, и если бы он не принадлежал к племени Тюленя, Ренн, наверное, даже пожалела бы его. — Я слышал какие-то странные завывания, — сказал он как-то неуверенно. — Я ничего подобного никогда раньше не слышал.

Ренн хотелось объяснить ему, в чем дело, но она сдержалась. Нет, ему все же не стоит пока доверять, пусть думает, что Торак погиб. Сама-то она в это ни за что не поверит! Она же слышала, как они переговаривались с Волком! Нет, с ними, конечно же, все в порядке.

Еще одна лодка вынырнула из тумана, из нее вылез мужчина и принялся втаскивать лодку на берег. Ренн узнала его: это был колдун племени Тюленя.

Страшно расстроенный, колдун подбежал к ним и только тут заметил Ренн. От удивления он замер как вкопанный, но взял себя в руки и повернулся к мальчику.

— Я не смог его найти, — сказал он. Похоже, он тоже был искренне этим огорчен, и Ренн уже начинала сомневаться в том, что правильно оценила этих Тюленей.

— А это кто ж такая? — спросил у мальчишки колдун и повернулся к Ренн.

Его лицо показалось ей довольно добрым, а голос, спокойный и сильный, напоминал Море в солнечный день. И все же что-то в нем заставило Ренн насторожиться.

— Меня зовут Ренн, — сказала она. — Я из племени Ворона.

— И что же ты делаешь здесь, Ренн из племени Ворона? — спросил колдун.

— Я… ищу Торака. — Ей совсем не хотелось говорить ему об этом, но он одним только своим голосом заставил ее подчиниться.

— И мы тоже, — мрачно кивнул он. — Идем с нами на стоянку. Там и решим, что делать дальше.

На ходу он через голову стащил парку из тюленьих кишок, и Ренн впервые увидела его замечательный магический пояс, украшенный бахромой из разноцветных клювов тупиков.

Клювики тихо брякали, и Ренн вдруг остановилась.

Этот звук кое-что пробудил в ее памяти: именно это бряцанье она слышала, глядя, как тот человек скользит по озеру на своем легком челноке! Морской туман мелкими капельками оседал у нее на коже. Сердце бешено стучало в груди. Головоломка начинала складываться сама собой: токорот — болезнь — Пожиратели Душ…

Колдун племени Тюленя обернулся и спросил у нее, в чем дело, почему она остановилась.

У Ренн даже в висках заломило, когда она смотрела в его красивое, но изуродованное страшными шрамами лицо и думала: «В племени Тюленя есть Пожиратель Душ. Да, среди этих людей прячется Пожиратель Душ, и имя его — Тенрис. И он охотится за Тораком — человеком с блуждающей душой!»

— Ты что такая бледная? — спросил у нее Тенрис своим красивым ласковым голосом.

— Я… просто очень хочу поскорей найти Торака, — сказала она.

— Я тоже! — И уголок его рта чуть приподнялся в слабой улыбке.

Казалось, улыбка эта полна тепла, но, глянув в спокойные, холодные глаза колдуна, Ренн вся похолодела внутри — она с ужасом поняла, что по ее лицу он догадался: она отлично знает, кто он такой и что здесь произошло.

— Идем, — сказал Тенрис и взял ледяные пальцы Ренн в свою теплую ладонь. — Идем, Ренн, нам всем надо чего-нибудь поесть.

И тут он заметил у нее на руке повязку, лицо его исказилось от сострадания.

— Ах, бедняжка, что это?

Прежде чем Ренн успела ответить, он уже повернулся к мальчику и сказал:

— Посмотри-ка, Бейл. Бедная девочка тоже подхватила эту проклятую болезнь.

Бейл некоторое время молча смотрел на руку Ренн, потом невольно потянулся к нашитому на куртку племенному знаку — кусочку тюленьей шкуры.

— Нет у меня никакой болезни! — запротестовала Ренн, пытаясь вырвать руку, но Тенрис был сильнее и держал ее крепко. — Это вовсе не болезнь, это…

— Ничего, ни о чем больше не тревожься, — ласково сказал ей колдун племени Тюленя и взял обе ее руки в свои. — Доверься моим заботам.

Глава тридцатая

Торак проснулся от того, что Волк лизал его в нос.

Он слишком устал, и открывать глаза ему не хотелось. Он придвинулся еще ближе к Волку и зарылся лицом в мягкую шерсть. Чудесное ощущение тепла и безопасности охватило его. И еще — здесь было так тихо! Никаких морских птиц. Только вздохи Моря и биение волчьего сердца рядом с его сердцем.

А Волк все лизал и лизал его.

Торак медленно перебирал в памяти воспоминания о том, как сумел выбраться на берег, как Волк подталкивал его носом и лапами, а потом покрыл его лицо восторженными поцелуями, и они, обнявшись, легли и крепко заснули.

Лизание сменилось легкими шутливыми толчками. Потом толчки стали более резкими. Волк уже требовал: «Проснись!»

Торак открыл глаза.

И увидел шуршащий песок под щекой, усы Волка, которыми тот щекотал его лицо. И больше — ничего!

Их окутывал такой плотный туман, что Торак не мог отличить Море от неба.

Сколько же он проспал?

ЛЕКАРСТВО!

Он резко сел, и в голове сразу загудело. Где это он? И где Тенрис? Ведь, наверное, уже наступила ночь, завтра день Солнцестояния — неужели они упустили единственную возможность изготовить спасительное средство? Или, может быть, туман скрывает солнце? Все-таки утро сейчас или вечер?

Торак с трудом поднялся — в ушах глухо вздохнула кровь. Усталое избитое тело отказывалось ему подчиняться. Горло жгло — пить хотелось ужасно.

Где-то неподалеку слышалось журчание воды. Торак, спотыкаясь, побрел в тумане на этот звук и с плеском ввалился в неглубокий ручей, наполовину задушенный тростником. Он опустился на колени и, черпая ладонями ледяную воду, стал жадно пить.

Волк тут же прибежал следом, двигался он совершенно бесшумно. По-прежнему стоя на коленях, Торак обнял Волка, потерся носом о его нос и от всей души поблагодарил его.

Волк махнул хвостом и лизнул Торака в уголок рта, словно говоря: «Ты же мой брат!»

Почувствовав себя чуточку лучше, Торак встал и огляделся. Он по-прежнему ничего не видел и в двух шагах от себя, но песок показался ему знакомым: белый, довольно крупный, с большим количеством разбитых ракушек. Возможно, он гораздо ближе к стоянке, чем думал…

Справа слышались шлепки волн. Торак побрел по берегу, вдруг навстречу ему из тумана выступили березы и вьющаяся среди валунов тропа. Он бросился туда и услышал, как за спиной у него тихо и угрожающе зарычал Волк.

Торак мигом обернулся.

Волк стоял, опустив голову и грозно приподняв верхнюю губу над мощными клыками.

Торак выхватил нож, упал на четвереньки и спросил по-волчьи, рыча и поскуливая: «В чем дело?»

Ответом по-прежнему было рычание. Шерсть у Волка на загривке встала дыбом.

Тораку стало не по себе. Неведомый страх холодком прополз по спине, но… ничего особенного он впереди разглядеть не мог. Над головой неподвижно застыли ветви берез.

«Я должен идти дальше», — сказал он Волку.

И снова Волк зарычал, требуя, чтобы Торак вернулся назад.

Никогда прежде Торак не оставлял без внимания предупреждения своего друга, ему и теперь казалось, что стоило бы, наверное, послушаться Волка. Но найти Тенриса было совершенно необходимо.

«Я должен идти, — повторил он по-волчьи. — Прошу тебя, пойдем со мной!»

Но, к его огорчению, Волк с рычанием попятился назад.

Душа Торака была полна дурных предчувствий, когда он в полном одиночестве вошел в рощу.

Он уже почти миновал ее, когда чья-то сильная рука схватила его за плечо.

— Вот ты где! — вскричал Тенрис. — Благодарю тебя, Мать-Море! Он жив!

Торак быстро оглянулся, но Волка позади уже не увидел.

— Мы думали, ты утонул! — Тенрис прямо-таки тащил его за собой.

— Ты испугал меня, — сказал ему Торак.

— Извини, — смутился Тенрис, — я не хотел. Идем же, идем! Времени осталось совсем мало, а нам еще нужно добраться до Утеса.

— Корень у тебя? — спросил Торак. Они уже бежали по берегу.

— Да, конечно!

— А что с Бейлом? Он-то до берега добрался?

— Да, у него все хорошо. Он охраняет…

Торак остановился:

— Кого он охраняет?

Лицо Тенриса помрачнело.

— Она больна, Торак. Нам пришлось запереть ее.

— Кого? — спросил Торак. — Кто болен?

— Это не важно, — сказал Тенрис. — Идем, мы зря тратим время.

— Кто она? — настаивал Торак. Но в душе он уже это знал.

— Торак…

— Это ведь Ренн, верно? Тенрис, прошу тебя, пойдем к ней! Мне необходимо ее увидеть.

Тенрис вздохнул:

— Только очень быстро. — И он повел Торака к заброшенной стоянке у дальнего конца залива. Там, чуть дальше, в пещере, тот человек, что убил кита, отбывал свое искупительное заключение. — Мы и в прошлый раз здесь больных держали, — сказал Тенрис.

Вход в пещеру полностью закрывали тюленьи шкуры, подвешенные на раме из китовых костей. Рядом стоял на страже Бейл, вооруженный гарпуном. Увидев Торака, он радостно просиял, но Торак, не сказав ему ни слова, бросился ко входу в пещеру.

И в щель между шкурами сразу увидел Ренн, которая нервно металась по пещере. Там было слишком темно, и Торак не смог как следует ее разглядеть, но сразу заметил ее растрепанные волосы, свирепое выражение лица и… рану на тыльной стороне ладони. Внутри у него все похолодело от ужаса.

Наконец Ренн его заметила и заулыбалась:

— Торак! Ох, слава Великому Духу! Немедленно вызволи меня отсюда!

— Ренн… я не могу, — промямлил Торак. — Ты ведь больна…

Она даже рот раскрыла от удивления:

— Но ты же… Торак! Неужели ты им поверил? Ты же знаешь, что я совершенно здорова!

Тенрис, стоя у Торака за спиной, положил руку ему на плечо и шепнул:

— Они все так говорят.

При виде колдуна Ренн отшатнулась.

— Убирайся прочь! — крикнула она ему и снова повернулась к Тораку: — Я не больна!

— Тенрис прав, — сказал Бейл и так крепко стиснул гарпун, что у него побелели костяшки пальцев. — Мой брат вел себя точно так же.

— Ренн, — сказал Торак, обеими руками опираясь о занавешенный тюленьими шкурами вход в пещеру. — Я принесу тебе лекарство, обещаю. Ты поправишься…

— Мне не нужно лекарство! — гневно бросила она. — Почему ты мне не веришь? — Она указала на Тенриса. — Это все он! Пожиратель Душ!

— Под конец они подозревают всех подряд, — сказал Бейл.

— Ну почему ты мне не веришь? — в отчаянии вскричала Ренн. — Скажи ему: пусть покажет свой знак. Заставь его показать тебе! Он — Пожиратель Душ!

Тенрис коснулся руки Торака.

— Нам пора идти, — тихо сказал он, — иначе будет слишком поздно и для нее, и для всех остальных.

— Нет! Торак… не уходи! — крикнула Ренн. — Он убьет тебя! ТОРАК!! — И она бросилась к выходу из пещеры.

Но Бейл преградил ей путь и шепнул Тораку:

— Иди, не тревожься. Даю слово: я позабочусь о том, чтобы с ней ничего не случилось.

— Ты скоро поправишься, Ренн! — крикнул Торак. — Обещаю! Ты поправишься!

— Торак! — В голосе Ренн зазвенели слезы. — ВЕРНИСЬ!

Ее пронзительные крики еще звучали у Торака в ушах, когда он следом за Тенрисом пробирался в тумане к Утесу.

— Скорее, — бормотал колдун. — Близится миг Солнцестояния, я это чувствую!

Когда они начали подниматься по тропе, Ренн уже не было слышно. Торак слышал лишь собственное дыхание да плеск воды в скалах. Его мучило какое-то удушливое ощущение того, что он поступает неправильно. Только что он дважды пренебрег предостережениями своих лучших друзей — Волка и Ренн…

Позади явственно послышался лязг когтей о камни. Торак резко обернулся. Неужели Волк?

Но в белом клубящемся тумане он ничего не смог разглядеть, кроме Тенриса, шедшего впереди и тоже готового вот-вот раствориться в этом тумане.

— Тенрис! — крикнул Торак. — Подожди меня!

И снова услышал лязг когтей. И увидел, как через тропу в тумане мелькнула сгорбленная фигурка. Это не Волк, понял он. Это токорот!

Торак с криком бросился вперед:

— Тенрис! Осторожней! Токорот!

И тут страшная боль взорвалась вдруг у него в голове, и камни бросились ему навстречу, когда он упал на тропу.

Очнулся Торак внезапно.

Голова дико болела, плечи тоже. Кто-то снял с него безрукавку и голым положил на холодную каменную плиту. Кто-то, связав ему руки в запястьях, задрал их над головой и, точно на крюк, надел на острый выступ скалы. Руки были связаны крепко, тут не выкрутишься. Впрочем, если резко приподняться, можно, наверное, попробовать снять руки с «крюка», а потом…

Кто-то крепко стиснул локти Торака, прижимая его к плите. Кто-то с острыми когтями и ножом. Когда Торак попытался вырваться, когти так и впились ему в лодыжку.

Туман клубился вокруг и, смешиваясь с древесным дымом, казался голубым. Торак слышал потрескиванье огня и чувствовал запах можжевельника. Моря отчего-то он слышать не мог.

«Должно быть, мы где-то очень высоко», — подумал он.

И увидел, что глаза того, кто держит его ноги, горят дьявольским огнем на лице, покрытом сплошной татуировкой из листьев.

От ужаса Торак весь похолодел: значит, он лежит на жертвенном камне под охраной токорота!

Затем в клубах дыма возник и второй токорот: девушка или девочка с всклокоченными грязными волосами чуть ли не до колен. Ее тощие, похожие на палки руки и ноги сплошь покрывали ссадины и синяки. А желтые ногти были такими длинными и острыми, что больше напоминали когти.

Она молча наклонилась над Тораком, и его передернуло от отвращения, когда ее жирные мерзкие космы коснулись его голого живота. Костлявые пальцы ловко вытащили из ножен у него на поясе отцовский нож.

— Чего тебе надо? — прошептал Торак.

Она молча подняла нож, держа его обеими руками, и замахнулась.

— ЧЕГО ТЕБЕ НАДО?!

По-прежнему молча она опустила холодный нож, наставив острие ему на грудь.

Из тумана послышалось негромкое позвякивание — и оба токорота распростерлись на земле.

Из тумана возникла знакомая высокая фигура. На поясе колдуна слабо звякали разноцветные птичьи клювики.

Тораку показалось, что он падает с очень большой высоты. Тенрис… Вся его доброта и ласковое отношение… оказались ложью! Волк был прав. И Ренн была права. А он, Торак, ошибался, ошибался, ошибался!

Колдун племени Тюленя разделся по пояс, обнажив гладкое мускулистое тело, левый бок которого покрывали страшные шрамы от ожогов. Руки он до плеч выпачкал древесной золой, и племенной татуировки на них Торак разобрать не смог. Лицо, тоже вымазанное золой, походило на погребальную маску — как если бы, с тошнотворным ужасом подумал Торак, он уже оплакивал умершего. Тенрис не носил никаких амулетов, кроме какой-то красной загогулины — странного, словно высохшего предмета, висевшего у него на шее; обнаженная грудь колдуна тоже была совершенно чистой, лишь над сердцем отчетливо виднелась небольшая черная татуировка. Магический трезубец для ловли душ. Знак Пожирателя Душ.

— Значит, это ты, — только и смог сказать Торак. — Пожиратель Душ.

— Один из семи, Торак. — Звучный голос Тенриса звучал по-прежнему спокойно и мощно, напоминая Море в солнечный день. — Однако с твоей помощью, — тихо прибавил он, — я стану самым могущественным из них. Я обрету величайшую власть!

Торак медленно покачал головой:

— Я не стану помогать тебе в этом.

Тенрис улыбнулся.

— У тебя нет выбора. — Слегка повернув голову, он что-то резко скомандован токороту; голос его совершенно переменился, став вдруг хриплым и жестким.

Токорот-мальчик куда-то убежал и притащил тяжеленную корзину величиной почти с него самого. Токорот-девочка тем временем поспешила к тропе, ведущей на Утес, и Торак увидел, что она перегораживает тропу грудой плавника.

Токорот, как оказалось, еще не успел до конца закрепить ремнями лодыжки Торака.

«Если удастся как-то отвлечь Тенриса, — думал Торак, — можно попробовать высвободить ноги, а потом подать сигнал Волку и…»

И что тогда? Тенрис вооружен — вон его копье и гарпун лежат у костра наготове, и у обоих токоротов на поясе висят ножи. Трое против одного. Тут, пожалуй, даже и Волку особенно не на что рассчитывать…

— Твои друзья тебе не помогут, — сказал Тенрис, опять словно читая мысли Торака. — Я сделал так, что теперь один из них сторожит другого. Неплохо придумано, правда? — Из принесенной токоротом корзины он извлек несколько бледных конусов и принялся выкладывать их по периметру жертвенного камня. На сей раз он, похоже, ничуть не заботился о том, чтобы это как-то соответствовало рисунку тех серебристых линий, что виднелись на поверхности скалы.

Торак понимал: необходимо заставить колдуна продолжать разговор, чтобы получить отсрочку и возможность придумать какой-нибудь выход.

— Значит, это ты наслал ту болезнь? — спросил он.

— Я ее не насылал, — возразил Тенрис, чуть отступая, чтобы полюбоваться проделанной работой. — Я ее создал. Мой токорот обладает прямо-таки дьявольской способностью пробираться незамеченным в жилища людей. Ну, а я… Я, в общем, очень неплохо разбираюсь в ядах.

— Но… зачем это тебе?

— А это и есть самое интересное, — сказал Тенрис, снова принимаясь расставлять конусы. — Когда я три года назад начинал, то еще и сам толком не знал, как эту «болезнь» использую. Просто знал, что мне необходимо оружие. — Он с сомнением покачал головой. — Видишь ли, порой я и сам не ведаю, что готовит мне будущее.

Страшная догадка шевельнулась в мозгу Торака:

— Значит, братишка Бейла…

Тенрис пожал плечами.

— Я просто хотел узнать, подействует или нет.

— А этим летом? Столько смертей… Для чего тебе все это понадобилось?

Колдун поднял голову, и его серые глаза блеснули.

— Чтобы выкурить тебя из норы! И выяснить, на что ты способен.

Значит, Фин-Кединн все-таки был прав!

— И я своего добился, — продолжал Тенрис, — хотя и не все получилось так, как я ожидал. Видишь ли, я не знал, что это именно ты. Знал лишь, что в Лесу есть некто, обладающий этим великим даром. Вот я и решил: кто бы это ни был, он рано или поздно проявит свои магические способности, стараясь спасти свой народ от болезни. — Уголки его губ слегка изогнулись в коварной улыбке. — Ну а что сделал ты? Ты

сам

пришел ко мне!

Ко мне!

И стал умолять

меня

приготовить лекарство! Ох, не иначе вмешалась сама судьба!

— Ну а лекарство? — спросил Торак. — Значит, лекарство — это тоже обман? Хитрость?

Тенрис фыркнул. Из мешочка, висевшего у него на поясе, он вытащил заветный корень и швырнул его в огонь. — Никакого лекарства не существует, — сказал он. — Я все это придумал.

Пламя окрасилось в яркий пурпурный цвет. Оба токорота точно завороженные подошли совсем близко к костру, уставившись в огонь.

Тенрис презрительно глянул на них и сказал:

— Порой быть колдуном даже слишком просто. Всего и нужно-то немного цветного огня. — И он так пнул девочку-токорота, что та отлетела в сторону. И, шипя, поползла к своей охапке плавника.

А мальчик-токорот, к превеликому огорчению Торака, вновь принялся привязывать к плите его лодыжки. Торак так яростно брыкался, что токорот пырнул его ножом, чтобы заставить лежать смирно.

— Значит, тебе удалось выкурить меня из норы… — Торак вновь попытался втянуть Тенриса в разговор. — Ну, и что дальше?

Тенрис посмотрел на него сверху вниз, лицо его исказила гримаса боли и страстного желания.

— Когда я узнал, на что ты способен, я просто не мог поверить собственным ушам! Чтобы какому-то

мальчишке

дана была подобная сила! Сила, способная приручить любого охотника, дающая возможность простой сетью ловить любую добычу! Сила, обеспечивающая власть надо всеми племенами… — Он покачал головой. — И как бессмысленно тратилась эта сила!

Он наклонился ниже, и Торак почувствовал исходивший от него горьковатый запах золы.

— Ничего, — прошептал Тенрис, — очень скоро эта сила будет

моей

! Я сам обрету блуждающую душу. И стану величайшим магом из всех, когда-либо существовавших на свете!

— Но как ты ее обретешь? — хрипло спросил Торак. — Что ты собираешься делать?

— Канун летнего Солнцестояния, — выдохнул колдун, — самая лучшая ночь для совершения магических обрядов. К тому же это ночь твоего появления на свет! О, все складывается просто прекрасно! Все указывает на то, что я поступаю правильно!

Он нежным жестом убрал со лба Торака прядь волос и тихо спросил:

— Помнишь, я говорил тебе, что в такую ночь все на свете меняется, все переходит из одного качества в другое? Я напомню тебе.

Торак тщетно пытался проглотить застрявший в горле комок, губы у него совершенно пересохли.

— Дерево — в лист, — прошептал колдун племени Тюленя, — мальчик — в мужчину… — Он наклонился так низко, что его дыхание обожгло Тораку щеку, и прошептал ему в самое ухо: — Я собираюсь съесть твое сердце.

Глава тридцать первая

Волк сделал то, чего никогда ни один волк делать не должен. Он бросил своего брата в беде. Его настолько потрясло то, что Большой Бесхвостый пренебрег всеми предостережениями, и он так рассердился, что идти с ним не захотел.

И Большой Брат пошел один — прямо к Логову этих бесхвостых со светлой шерстью на загривке. А Волк, взлетев на вершину холма, спустился к Тихой Воде и долго яростно рвал зубами тростник, а потом еще и сжевал здоровенный кусок мертвого дерева — пока из его души не вышла вся злость и обида.

А теперь он стоял по колено в Тихой Воде, пил и думал о том времени, когда был одиноким детенышем, а Большой Брат нашел его и стал делиться с ним своей добычей. Он отдал ему хрустящие копытца первой убитой им косули — поиграть. А когда у маленького Волка лапы начинали болеть от слишком долгого бега, Большой Бесхвостый нес его в своих передних лапах — нес долго-долго, много волчьих прыжков…

Настоящий волк никогда не бросит своего брата в беде.

Волк тоскливо заскулил и бросился назад к Логову бесхвостых. Он снова взлетел на вершину холма, снова рысью спустился вниз, снова бесшумно миновал рощу, петляя меж берез и валунов.

Он не сумел увидеть Логово — его поглотило дыхание Великой Воды, — но запах его чуял. И слышал, как маленькая бесхвостая самка мечется в пещере за Логовом. Волк чувствовал, как она рассержена и встревожена, как она боится, и слышал, как какой-то бесхвостый со светлым загривком рычит на нее. Волк не знал, почему он на нее рычит, но был уверен: кроме них, в пещере больше никого нет.

Вокруг было, пожалуй, даже слишком тихо. Волк чуял леммингов, затаившихся в норках, и слышал, как птицы-рыболовы, гнездящиеся на утесах, опасливо прячут клюв под крыло. Все чего-то ждали. И боялись пошевелиться.

Волк поднял морду, стараясь разобраться в запахах. Очень сильно пахло рыбой и всем тем, что всегда остается у Логова бесхвостых. Волк также чуял запах этих дружелюбных собак-рыболовов, которые плавают в Великой Воде и порой взбираются на скалы. И тот отвратительный, но уже знакомый запах он тоже чуял: запах злого духа.

И этот последний запах стал сильнее, когда Волк сделал несколько неслышных шагов вперед, у него даже шерсть на загривке встала дыбом. В детстве этот запах сильно испугал его. Теперь же он пробудил в нем какой-то странный голод, этот голод был сильнее его инстинкта хищника, сильнее даже, чем Зов Горы…

Но где же все-таки Большой Бесхвостый? Среди всех этих запахов, что кружили в здешнем неподвижном воздухе, Волк так и не мог уловить тот единственный, который так стремился отыскать.

А теперь еще бесхвостая самка и этот, со светлой шерстью на загривке, рычат друг на друга! Волк бросился к ним и увидел, что тот, со светлой шерстью, несет в передних лапах мясо для самки, и это мясо пахнет злым духом!

Волк чувствовал, что самка голодна и хочет есть. Но есть это мясо нельзя! Надо ее остановить! А вдруг и она не обратит внимания на его предостережения, как это сделал Большой Брат? Она ведь, наверное, даже и не поймет, что он будет говорить ей…

Волк опустил голову и пополз вперед, прижимаясь брюхом к земле и передвигая лапы с величайшей осторожностью. У него возник план. Он знал, что уж это-то бесхвостая самка поймет наверняка!

Он зарычит на нее!

— Да не хочу я есть! — рявкнула Ренн, когда мальчишка из племени Тюленя поставил перед ней миску. — И в последний раз говорю тебе: я не больна!

— Ну и ладно. Но ты хотя бы поешь, — пожал плечами мальчишка.

Попятившись, он выбрался из пещеры и немного отвернул тюленью шкуру, закрывавшую вход, оставив щель шириной ладони в две. В пещере сразу стало легче дышать.

Мальчишка этот Ренн совершенно не нравился, но все-таки жаль, что он ушел. Одиночество пугало ее. Она прямо-таки чувствовала, как страдали здесь люди три года назад, их отчаяние насквозь пропитало стены пещеры.

«Но ты-то не больна! — напомнила она себе. — Ты просто устала и хочешь есть. И тревожишься о Тораке».

Она решила попытаться снова поговорить с этим мальчишкой.

— А ты знаешь, почему напал Охотник? — крикнула она.

Ответа не последовало.

— Потому что ваш колдун убил его детеныша, — продолжала Ренн. — Я нашла этого китенка. Он его сетью поймал — такие сети только ваше племя делает. И не взял ничего, кроме челюстей с зубами. Ты как думаешь, может хороший человек так поступить?

Мальчишка по-прежнему не отвечал.

Ренн даже зубами скрипнула, но не сдалась.

— Я точно знаю, что это он, — сказала она. — Я слышала, как брякали птичьи клювы у него на поясе, когда он через озеро плыл.

По ту сторону входа царило молчание, но Ренн могла бы поклясться, что мальчишка внимательно ее слушает: ей хорошо было слышно его напряженное дыхание.

— Зачем обычному человеку зубы Охотника? — вновь заговорила она. — Такие вещи только колдунам нужны. — Она помолчала. — Если я права и это он насылал на людей ту болезнь, значит… Значит, это он убил твоего брата!

Мальчишка за дверью даже дышать перестал.

— Откуда ты знаешь про моего брата? — вдруг спросил он.

— О, я много чего знаю! — сказала Ренн и повторила: — Да, это он убил твоего брата. Я знаю, каково это — потерять брата. Я тоже не так давно брата потеряла.

— Сиди тихо! — пригрозил ей мальчишка.

— Ты подумай, — продолжала Ренн, словно не слыша его слов, — вспомни: перед тем как твой брат заболел, где находился Тенрис? Небось на своем Утесе, верно? Творил какое-то колдовство!

— Ну и что? — послышалось из-за шкур, закрывавших вход. — Он ведь колдун, это его ремесло.

— Он творил колдовство, а потом твой брат заболел, так?

Это была просто догадка, но удачная. Мальчишка опять затаил дыхание, а потом прошептал:

— Он творил колдовство, чтобы принести жертву… Он совершал жертвоприношение…

— Это он

тебе

так сказал! — заявила Ренн.

Из-за шкур послышался хруст песка: мальчишка нервно ходил взад-вперед.

— Больше никаких разговоров! — резко сказал он Ренн. Но в голосе его слышалось сомнение.

— Ты же знаешь, что я права, — возразила она.

— Я сказал, больше никаких разговоров! — выкрикнул он с каким-то отчаянием.

— Ну почему, почему ты не хочешь меня выслушать! — крикнула в ответ Ренн.

Тюленья шкура вздрогнула, и она поняла, что мальчишка закрыл вход в пещеру.

После этого надолго воцарилось молчание.

Запах мяса плыл по пещере. Ренн долго колебалась, потом все же подошла ближе и стала изучать содержимое миски. Копченое китовое мясо с ягодами можжевельника. Пахнет очень неплохо. Но если она его съест, этот мальчишка, конечно же, подумает, что она сдалась. Ренн решительно поставила миску на землю. Снова походила по пещере. Вернулась — и взяла миску в руки.

Она уже собралась положить в рот первый кусок, когда охранявший ее мальчишка дико вскрикнул, тюленья шкура отлетела в сторону, и в пещеру ворвался Волк. Он прыгнул прямо на Ренн, сильно ударив ее лапами, и она отлетела в сторону, а мясо рассыпалось по полу пещеры. Придавив ее лапами к полу, Волк свирепо рычал, подняв черные верхние губы и показывая здоровенные белые клыки. Ренн попыталась крикнуть, но его передние лапы еще сильней надавили ей на грудь. Да что это с ним такое?

— Волк, — задыхаясь, прошептала она, — Волк, ты что? Это же я!

— Не бойся, я уже иду!

Мальчишка из племени Тюленя влетел в пещеру со своим гарпуном, а Волк, мгновенно оставив Ренн, обернулся к противнику.

— НЕТ! — вскрикнула Ренн. — Не тронь его! Он, должно быть, болен или… с ним еще что-то случилось!

Но мальчишка, не обращая ни малейшего внимания на ее вопли, замахнулся и ударил Волка гарпуном.

Волк отскочил, щелкнул зубами и попытался схватить гарпун за древко.

Только тут до Ренн дошло: путь на волю свободен. Но как же Волк?

Видя, что Волк легко уходит от ударов, Ренн решилась.

Она вскочила и бросилась бежать.

Услышав позади пронзительный вопль мальчишки — это был скорее вопль ярости, а не боли, — Ренн оглянулась и увидела, что Волк выскочил из пещеры и тут же растворился в тумане.

Слишком потрясенная случившимся, чтобы пытаться в нем разобраться, Ренн снова бросилась бежать и тоже нырнула в туман.

Туман стал еще гуще, и она совершенно не представляла, где находится и где искать Торака.

Споткнувшись о кучу плавника, она вслепую сделала еще шаг и налетела на подставку, где вялилось китовое мясо. Из тумана вынырнул силуэт жилища, и Ренн прижала руку ко рту, чтобы не вскрикнуть.

«В любой момент, — с ужасом думала она, — я могу налететь здесь на того мальчишку… или на токорота… или на Пожирателя Душ…»

Вдруг в той стороне, где, видимо, был север, высоко в небо взметнулись языки пламени.

Ренн застыла как вкопанная.

Торак говорил ей, что для приготовления лекарства необходим особый обряд на Утесе. Впрочем, как она теперь понимала, «лекарство», по всей видимости, всего лишь приманка, приготовленная Пожирателем Душ.

И Ренн бегом бросилась в сторону огня.

Сзади послышался какой-то шорох. Она быстро присела. Увы, слишком поздно. Чья-то рука схватила ее за плечо и потащила назад.

На Священном Утесе не осталось и следа от Тенриса, доброго колдуна из племени Тюленя. Эта маска сгорела, оставив лишь горстку пепла и горечь.

Бормоча заклятия, задыхаясь, Пожиратель Душ присел на корточки у жертвенного камня, рисуя у Торака на груди магические знаки. В качестве кисточки ему служил пучок тюленьих усов, привязанных к кости орла. Свою кисть он макал в какую-то темную, жирную, вонючую жижу, и Торак догадался, что это кровь убитого Охотника, а бледные конусовидные предметы, которые Тенрис расставил вокруг него, — это китовые зубы.

Судя по возне, возобновившейся у лодыжек Торака, мальчишка-токорот заканчивал привязывать его ноги к жертвеннику. Торак изо всех сил взбрыкнул, понимая, что его единственная надежда — в таких вот резких телодвижениях.

— Лежи тихо! — рявкнул Тенрис. Он все время что-то жевал, и запах у этой жвачки был просто отвратительный, и, видимо, из-за нее белки его глаз приобрели желтый оттенок, а язык стал совсем черным. Он все меньше походил на человека.

Уголком глаза Торак заметил на тропе, ведущей на вершину Утеса, какое-то движение.

Там за преградой из плавника, сложенной девчонкой-токоротом, которая усердно смачивала дерево тюленьим жиром, стоял… ВОЛК!

У Торака от ужаса защемило сердце. Трое против одного! Если Волк бросится на них, пытаясь ему помочь, они его точно убьют!

— Уфф! — по-волчьи предостерег его Торак. — Уфф! Уфф!

Волк насторожил уши, но не отошел. Он отыскал у самого края обрыва такое место, где девчонка-токорот еще не успела навалить плавника.

«Уходи! — попытался мысленно сказать ему Торак. — Ты мне помочь не сможешь!»

К счастью, ни Тенрис, ни токороты Волка пока не замечали. Все трое смотрели только на Торака.

— Что это ты такое говоришь, а? — сердито нахмурился Тенрис.

Недолго думая Торак обвел глазами кольцо из китовых зубов и спросил:

— Эти зубы… они ведь принадлежали Охотнику, верно? Для чего они?

Тенрис, прищурившись, посмотрел на него.

— Чтобы творить заклятия, — сказал он и снова обмакнул кисточку в кровь. — Когда ты показал мне отцовский нож, я сразу заподозрил, что ты тот самый. Но мне нужно было в этом убедиться.

— И для этого пришлось умереть Охотнику?

— Какое мне дело до какого-то кита? Охотники ничего мне сделать не могут. — Искалеченной, похожей на коготь рукой Тенрис коснулся амулета, висевшего у него на шее. — Это скроет меня от любых глаз!

Торак вспомнил запрокинутое, со стиснутыми зубами лицо Детлана, страдавшего от невыносимой боли, когда Бейл укладывал в лубок его размозженную ногу. Даже если Детлан выживет, он навсегда останется калекой. И все потому, что Тенрису понадобилось «убедиться».

А Волк все принюхивался к тому узкому проходу, который шел по самому краю пропасти…

И Торак поспешил возобновить разговор с Тенрисом:

— Ты вроде бы сразу заподозрил, что я «тот самый». «Тот самый» — это кто?

Изуродованное лицо колдуна потемнело.

— Тот, кто уничтожил медведя.

Торак вздрогнул:

— Того медведя?

— Да. Это я его создал, — сквозь зубы пробормотал Тенрис. — Это я поймал злого духа и загнал его в ловушку — в тело медведя. А ты его уничтожил!

На мгновение Торак даже о Волке позабыл.

— Ты лжешь! — выкрикнул он. — Я знаю: создатель медведя был калекой. Хромым калекой! Бродягой!

Тенрис откинул голову и засмеялся. Все еще смеясь, он встал и прошелся вокруг костра, жалостно хромая.

— Легко, правда? Хотя, должен признаться, хромать мне здорово надоело.

Значит, это Тенрис создал проклятого медведя… который убил отца…

Торак вспомнил поляну, на которой они с отцом в ту последнюю ночь расположились на ночлег, и лицо отца, смеющегося над шуткой Торака. А потом — лицо умирающего отца…

— Это еще что такое? — оскалился Тенрис. — Никак, слезы?

— Ты убил его, — прошептал Торак. — Ты убил моего отца…

И почувствовал, как токорот завязывает последний ремешок у него на лодыжке. Рванувшись изо всех сил, Торак пронзительно вскрикнул:

— ТЫ УБИЛ МОЕГО ОТЦА! — но вырваться не смог: ремни из сыромятной кожи держали крепко.

И тут из тумана стрелой вылетел Волк и прыгнул прямо на Тенриса. Но колдун успел схватить свой гарпун, а токороты, как пауки, разбежались в разные стороны, вытащили ножи и, размахивая ими и горящими ветками из костра, стали наступать на Волка с разных сторон.

— Волк! — крикнул Торак, дергаясь изо всех сил и пытаясь снять связанные руки с острого выступа, но теперь ему мешали еще и привязанные к плите лодыжки. — Уфф! Уфф! Уфф!

Но Тенрис уже метнул гарпун.

Волк высоко подпрыгнул, извернулся, и страшное зазубренное острие пронзило пустой туман.

Тенрис что-то пролаял своим токоротам, и девчонка ткнула горящей веткой в груду плавника на тропе. Пламя взвилось стеной, казалось, оно достает до небес. Размахивая горящими ветвями, токороты бросились на Волка, и тот, рыча, попятился — прямо к стене огня.

Казалось, гибель его неминуема, но в самый последний момент Волк резко развернулся и перепрыгнул через пылающий костер в том самом месте, где на самом краю пропасти еще оставался узенький проход. Токороты с горящими ветками в руках бросились за ним. И в тот же миг пламя с ревом взвилось еще выше. Ловушка захлопнулась. Выход с Утеса закрыла стена сплошного огня.

Тенрис бросил на землю гарпун и, повернувшись к Тораку, сказал:

— Все. Он ушел. Теперь сюда даже твоему волку не пробраться.

— И твоим токоротам тоже! — усмехнулся Торак. Было слышно, как оба токорота с грохотом спускаются со скалы вслед за Волком.

Тенрис пожал плечами.

— Мне они больше не нужны. — Он взял нож, лежавший у Торака на груди. — С остальным я прекрасно справлюсь и без них.

Торак чувствовал, что сердце его готово выскочить из груди. Волк ушел, да и сам он теперь отрезан стеной огня от всякой надежды на спасение. Даже если он высвободит ноги, даже если ему удастся снять с острого выступа связанные руки и скатиться с жертвенного камня — что дальше? Он попал в страшную ловушку: Утес неприступен, а его противник — взрослый мужчина, колдун, который к тому же вооружен ножом и гарпуном и намерен во что бы то ни стало убить Торака и съесть его сердце…

И все же сперва Тораку необходимо было выяснить одну вещь.

— Скажи, почему ты это сделал? — спросил он, глядя прямо в желтые глаза Пожирателя Душ. — Почему убил моего отца?

Тенрис, словно удивляясь его вопросу, покачал головой:

— Ах, до чего ты похож на него! Все хочешь знать:

почему да зачем

. Почему, почему, почему!

Он обошел вокруг жертвенного камня, крепко сжимая рукоять ножа. Лицо колдуна искривилось, словно воспоминания наполнили его рот горечью.

— Твой отец предал меня! — сказал он наконец. — И был слишком слаб. Бесполезен. Но все же рассчитывал, что сможет…

— Отец не был бесполезным! — воскликнул Торак.

— Да ты-то что понимаешь? — озлился Тенрис.

— Он был моим отцом, — тихо сказал Торак.

Тенрис остановился, посмотрел на него и, обнажив в усмешке свои почерневшие зубы, промолвил:

— И моим братом.

Глава тридцать вторая

Ренн, вытягивая шею, пыталась разглядеть, что происходит на Утесе, но туман был слишком густым, а плечо горы слишком низко нависало над нею. Лишь на мгновение, когда Пожиратель Душ придвинулся к самому краю Утеса, она увидела его черный четкий силуэт на фоне яркого пламени.

— У него в руках нож! — воскликнула она.

— Слишком высоко, — сказал Бейл, стоя с ней рядом. — Нам ни за что не успеть.

— Но нельзя же просто…

— Посмотри: огонь полностью перегораживает тропу. Как ты собираешься попасть на Утес? По воздуху?

Ренн бросила на него подозрительный взгляд. Несмотря на то, что сейчас он вроде бы полностью перешел на ее сторону, она все же не до конца доверяла ему. Но едва она открыла рот, чтобы возразить, как послышался волчий вой.

— А это еще что такое? — спросил Бейл.

— Это Волк, — сказала Ренн. И, приложив к уху согнутую ладошку, воскликнула: — Ой, как плохо! Он где-то далеко, на западе! Но почему он там? Почему не наверху, с Тораком? Если даже Волк не смогло него добраться… — Она лихорадочно пыталась что-нибудь придумать. — Ты прав, — сказала она Бейлу. — Мы не успеем вовремя подняться туда. Принеси-ка мой лук.

У мальчишки даже рот от изумления открылся.

— Я не позволю тебе застрелить его! Что бы он ни сделал…

— А как иначе нам спасти Торака?

— Но Тенрис — все еще наш колдун!

— Бейл, — с нажимом сказала Ренн, — мне не больше твоего хочется его убивать, но что-то предпринять мы просто обязаны!

И тут Пожиратель Душ отошел от края обрыва. Ренн, горестно вскрикнув, отбежала назад, тщетно надеясь снова его увидеть.

— Скала здесь слишком низко нависает, — сказал ей Бейл. — Быстрей. В лодку.

— Что? — не поняла Ренн.

Бейл крепко схватил ее за руку и потащил за собой.

— Жертвенный камень увидеть с земли невозможно, — пояснил он на бегу. — Он виден только с Моря!

Они опрометью бросились к стоянке. Бейл нырнул в свое жилище, через мгновение появился вновь и сунул Ренн ее лук и стрелы. Почти не останавливаясь, он сорвал с опор свой челнок, моментально спустил его на воду, толкнул Ренн на корму, вскочил в лодку и выхватил весло. Ренн обеими руками так и вцепилась в низенькие борта — они прямо-таки с немыслимой скоростью летели по воде.

Поднимался ветер. Это был восточный ветер, и дул он от Леса. Когда Ренн снова повернулась лицом к Утесу, оказалось, что туман расступился и теперь Пожиратель Душ был ей хорошо виден. Он стоял, воздев нож высоко над головой и словно принося его в жертву небесам. У его ног кто-то лежал. Совершенно неподвижно.

— Я вижу их! — крикнула Ренн.

С поразительной ловкостью Бейл развернул челнок и подвел его под самый Утес. Ренн вскочила, покачнулась и наверняка оказалась бы за бортом, если бы Бейл не поймал ее и рывком не заставил сесть.

Руки у нее дрожали, когда она вытаскивала стрелу и вкладывала ее в лук. Несмотря на самоотверженные усилия Бейла, лодчонку так и швыряло на волнах. Ренн понимала, что встать не сможет и стрелять придется с колен.

А Торак по-прежнему лежал без движения, и Ренн похолодела от ужаса: неужели они опоздали?

— Мы слишком далеко, — пробормотал Бейл, — отсюда никто попасть не сумеет…

Стиснув зубы, Ренн заставила себя не слушать его. Она знала: сейчас нужно думать только о цели — так учил ее Фин-Кединн.

Как можно лучше прицелившись, она выстрелила.

Стрела, дугой перечеркнув небеса, вонзилась Тенрису прямо в ладонь. Он взвыл и упал на колени, его нож с грохотом покатился по камням.

Торак, воспользовавшись этим, поспешно вывернулся из ремней, стягивавших его лодыжки, и, собрав последние силы, оперся на пятки и рывком дернулся вперед. Рук своих он почти не чувствовал: они казались чужими, тяжелыми, но ему все же удалось как-то снять их с проклятого выступа и скатиться с жертвенника на землю.

А Тенрис по-прежнему стоял на коленях, зажав одной рукой вторую, раненую. Потом поднялся и, пошатываясь, отошел от края Утеса настолько, чтобы его не могли достать стрелы.

Торак, с огромным трудом заставляя онемевшее тело двигаться, отбежал от него подальше. Постепенно оживающие плечи и запястья жгло как огнем. Сейчас они с Тенрисом стояли по разные стороны от жертвенного камня, прямо у Торака за спиной был край Утеса, нависавший над Морем.

Страшно шипя от боли, Тенрис выдернул из своей ладони стрелу. Пот ручьями струился по его лицу, измазанному золой, и оставлял извилистые дорожки, под которыми проступали красные шрамы ожогов.

— Сдавайся, Торак! — задыхаясь, сказал колдун. — Все кончено!

Послышался волчий вой. Это Волк сообщал Тораку: «Злых духов больше нет!»

— Он далеко, — сказал Тенрис, хватаясь за гарпун. — Он тебе больше не поможет.

— Он и так уже помог мне, — возразил Торак.

Тенрис фыркнул:

— Нет, теперь тебе никто не поможет, Торак. И твои друзья уже не смогут снова выстрелить в меня, поскольку будут бояться попасть в тебя.

Торак не ответил. Он с огромным трудом, собрав последние силы, держался на ногах.

— Сдавайся, Торак! — вновь раздался красивый, звучный голос колдуна. — Признаю: ты отлично держался, но теперь тебе пора передать свою магическую силу тому, кто знает, как ею воспользоваться.

Торак быстро оглянулся. Восточный ветер крепчал, унося туман. Полоска серебряного лунного света пролегла на поверхности Моря.

— Не бойся: я все сделаю быстро, — снова заговорил Тенрис. — Обещаю.

Далеко внизу беспокойно мерцало Море. Торак чувствовал на лице ветер, дующий из Леса, и думал о Волке, о Ренн, о Фин-Кединне, обо всех тех племенах, с которыми даже никогда не встречался. Если он позволит Тенрису отнять у него блуждающую душу, тогда всем этим людям будет вечно грозить смертельная опасность.

— У тебя нет выбора, — прошептал Пожиратель Душ. — И ты это знаешь.

Торак расправил плечи и посмотрел прямо в настойчивые серые глаза колдуна.

Слишком поздно Тенрис догадался о том, что задумал этот мальчишка, — и глаза колдуна расширились от страха и изумления.

— Выбор всегда есть, — сказал Торак и спиной вперед прыгнул с Утеса в Море.

Глава тридцать третья

Вниз, вниз, вниз падал он, стрелой пронзая воду, сквозь золотистый лес водорослей — вниз, вниз, во тьму. Дно тянуло его к себе, и он слабо сопротивлялся, собрав остатки сил. Но сил не хватало. Да и запястья его по-прежнему крепко стягивали ремни, а освободить их он не сумел. Кожаные штаны промокли насквозь и тоже тянули вниз. Нет, на поверхность ему уже никогда не подняться…

Но он же знал это, когда шагнул с Утеса. Он знал, что на этот раз рядом не будет ни дружелюбного тюленя-хранителя, ни Волка, который прыгнет даже в ненавистную воду, чтобы спасти его. На этот раз он, Торак, остался один на один с вечно голодным Морем. И на этот раз ничто его не спасет.

Он повернул голову, чтобы в последний раз взглянуть на свет, и увидел очень высоко над собой чей-то силуэт, закрывавший солнце. Неведомое существо плыло прямо к нему, двигаясь быстрее угря.

В душе Торака вспыхнула искорка надежды. Кто это? Волк? Ренн? Бейл?

Тенрис схватил его за волосы и стал рывками подниматься с ним на поверхность.

Торак вырывался, брыкался, но Пожиратель Душ оказался значительно сильнее. Связанными руками Торак цеплялся за стебли бурых водорослей, замедляя всплытие, и в такие минуты вокруг них возникали целые облака трепещущих серебристых пузырьков. Подобную яростную борьбу они продолжали до тех пор, пока у обоих легкие не стало жечь как огнем, а вода вокруг не покраснела от крови, текшей у Тенриса из раненой руки.

Наконец Пожирателю Душ удалось оторвать руки Торака от стебля ламинарии. Он снова потащил его наверх, крепко прижимая к себе. Сплетясь, точно гадюки на пне, они спиралью всплывали к свету.

И вместе вылетели на поверхность Моря.

— Значит, ты бы предпочел убить себя? — задыхаясь, спросил Тенрис. — Как благородно! Только я тебе такой возможности не предоставлю! — По-прежнему держа Торака за волосы, он стал решительно грести к берегу, отлично управляясь одной рукой и двигаясь быстрыми, уверенными рывками.

Торак попытался укусить его за руку — и тут же получил жестокий удар в висок.

Удар на мгновение оглушил его. Он ушел под воду, а вынырнув, совсем рядом услыхал смертоносное «кушш!» и увидел огромный черный плавник. Стремительно рассекая волны, Охотник мчался прямо на них.

От ужаса у Торака онемело все тело.

Но Тенрис Охотника не замечал, ему слишком хотелось поскорее добраться до берега. Так что действовать нужно было мгновенно.

Собрав самые последние силы, Торак извернулся и связанными руками умудрился сорвать с шеи Пожирателя Душ магический амулет, скрывающий его от врагов.

Тенрис что-то изумленно прорычал и на мгновение несколько ослабил хватку. Этого Тораку вполне хватило: он что было сил лягнул колдуна и тут же отплыл подальше, чтобы тот не смог сразу схватить его.

Тенрис бросился за ним и тут увидел наконец Охотника. Рука его невольно потянулась к заветному амулету, ногти царапнули обнаженную кожу, и он потянулся к Тораку, чтобы выхватить у него амулет. Но Торак успел увернуться и, высунувшись из воды, зашвырнул магический предмет в пенные волны. Тенрис что-то гневно крикнул и нырнул, надеясь поймать амулет, но тот уже пошел ко дну.

Теперь оба они были полностью во власти Охотника, и никто не мог им помочь.

Торак успел заметить, как Сломанный Плавник подныривает под них, высоко взметнув столб пены и брызг, а еще краем глаза он увидел какую-то лодку, стремительно плывущую к ним, — да только ни одна лодка на свете не успела бы добраться до них вовремя….

Но в последний момент Охотник вдруг резко свернул, окатив Торака водой, и устремился к Тенрису.

Торак с изумлением увидел, каким спокойствием дышит изуродованное лицо Пожирателя Душ, обращенное навстречу своей судьбе в облике несущегося прямо к нему огромного кита.

В последний миг Тенрис все же повернул голову и посмотрел Тораку прямо в глаза.

— Спроси Фин-Кединна о своем отце! — крикнул он. — Заставь его рассказать тебе правду… — И исчез в серебристом кружении водяных струй.

До Торака донесся его ужасный вопль, который тут же оборвался, — и огромные челюсти утащили Пожирателя Душ в морские глубины.

Глава тридцать четвертая

Огонь на Утесе уже догорал, и серый дым поднимался к небесам, когда легкая лодочка причалила к берегу.

Бейл взвалил лодку на голову и понес ее к стойке, оставив Ренн и Торака у самой воды. Ни один из них не произнес ни слова, пока они тащились по берегу до ближайшего жилища.

Ренн тщательно вытерла со своего лука водяную пыль, повесила его на балку и прошла внутрь — поискать еды.

Торак принес немного плавника из сложенной поодаль кучи и принялся разжигать костер. Его трясло от холода и нервного напряжения, зато Море полностью смыло у него с груди метки, нанесенные Тенрисом. А вот метки, оставшиеся в его душе, просто так смыть было невозможно.

Ему хотелось все рассказать Ренн: о том, что случилось на Утесе; о том, что у него блуждающая душа, но все эти события были еще слишком свежи в его памяти, и он сказал лишь:

— Ты прости меня. Я ведь действительно подумал, что ты больна. Ты и выглядела больной.

Ренн поставила миску на землю и села с ним рядом.

— Да ладно, — сказала она. — Я-то думала, что ты вообще умер. Похоже, мы оба ошибались. — Она подтолкнула к нему миску. — Я нашла немного китового мяса. А вот ягод можжевельника, боюсь, тут не найдется. Но ничего, и так совсем неплохо, по-моему.

Оба посмотрели на миску, но ни один к еде даже не прикоснулся.

Помолчав, Торак сказал:

— Ренн, никакого лекарства на самом деле нет. То, что Тенрис говорил о чудодейственном корне, он просто выдумал!

Ренн обхватила руками колени, нахмурилась, но ничего не ответила.

— Ты меня слышишь? — рассердился Торак. — Никакого лекарства нет!

Ренн вдруг перестала хмуриться, выпрямилась и как-то странно посмотрела сперва на Торака, потом на мясо.

— Можжевеловые ягоды! — воскликнула она.

— Что? — не понял Торак.

— Когда я сидела в пещере, Бейл принес мне еду, а Волк прыгнул на меня и выбил у меня из рук миску… Я тогда еще решила, что он сошел с ума. Но он… Торак, он же СПАСАЛ меня! Он предупреждал: не ешь это мясо!

Ренн вскочила и принялась ходить взад-вперед.

— Так вот каким образом он разносил эту болезнь! Посылал своих токоротов, чтобы те отравили ягоды можжевельника! Потом ягоды попадали в еду — например, в лепешки из лососины, — и люди заболевали. — Она помолчала. — Вот почему Волк не дал мне съесть то мясо: оно было отравлено! Вот почему я и раньше не заболела, хоть и ела лепешки с можжевеловыми ягодами: эти лепешки я украла у Саеунн, они из ее прошлогодних запасов…

— Наверное, и я потому же не заболел, — подхватил Торак. — Я ведь ни одной свежей лепешки с собой не взял.

Они уставились друг на друга.

— Значит, если избавиться от собранных в этом году можжевеловых ягод, — сказала Ренн, — и от лепешек из лососины…

— То люди, возможно, поправятся!

— А может, им и вовсе никакого лечения не понадобится…

Оба понимали: это и есть искомый ответ. Торак прямо-таки нутром это чувствовал. И решение это обладало тем изяществом, которое Тенрис наверняка сумел бы оценить…

Как он, должно быть, смеялся, наблюдая, как они стремятся отыскать спасительное средство, которого не существует в природе! Каким умным он чувствовал себя! Каким могущественным!

Однако даже после всего этого Торак все равно не мог его ненавидеть. Тенрис приходился ему родственником, он ему по-настоящему нравился. И ему, Тораку, тоже очень хотелось нравиться Тенрису…

Уткнувшись лбом в согнутые колени, он мучительно старался вытравить из души эту боль, но красивое изуродованное лицо Тенриса по-прежнему стояло у него перед глазами. И по-прежнему в ушах звучал его голос: «Спроси Фин-Кединна о своем отце! Заставь его рассказать тебе правду!»

Какую правду? Что он имел в виду?

К ним подбежал Бейл и сказал, задыхаясь:

— Скорей! Идемте скорей!

Он вел их к южной оконечности залива, через ручей, протекавший у подножия скалы близ водопада.

Оба токорота лежали на камнях — там, где и упали с обрыва. Ручей уже успел забрызгать их сумрачные физиономии и переломанные конечности-палки.

Задрав голову, Торак посмотрел на отвесный склон, пытаясь понять, что заставило их именно здесь карабкаться вверх. Потом вспомнил вой Волка: «Злых духов больше нет!»

— Кто это? — шепотом спросил Бейл.

— Токороты, — еще тише шепнула Ренн.

Бейл охнул:

— Я думал, они только в сказках бывают! Я думал…

Девочка-токорот застонала, и по ее тщедушному телу пробежала судорога.

— Она еще жива, — сказал Торак. Жалость шевельнулась у него в сердце. Сейчас токороты выглядели совсем детьми, не старше восьми-девяти лет.

— Это же убийцы! — мрачно заявил Бейл и, вытащив нож, двинулся к токоротам.

Но путь ему преградил вынырнувший из-за валуна Волк, рычанием предупреждавший: дальше ни шагу!

Бейл застыл как вкопанный.

— Что же… — Он не договорил.

Торак опустился на одно колено. Волк тут же подбежал к нему, приветливо урча, и лизнул в щеку. Торак быстро глянул на Ренн:

— Он говорит, что прогнал злых духов прочь.

— Куда? — спросила Ренн. — Куда же эти духи направились?

Торак пристально посмотрел Волку в глаза, покачал головой и сказал:

— Я не буду у него об этом спрашивать. Их больше нет. И этого достаточно.

Бейл изумленно смотрел на него.

— Ты можешь с ним разговаривать? С этим зверем?

— С Волком, — сказал Торак. — С моим братом.

— Значит, это и есть волк, — сказал Бейл. И поклонился, прижав одну руку к сердцу. — Прекрасно.

Девочка-токорот опять шевельнулась.

Ренн опустилась возле нее на колени. Лицо ее посуровело.

— Им недолго осталось, — сказала она и повернулась к Тораку: — Где твой рожок с лекарствами? У тебя еще осталось немного охры?

Торак молча протянул ей рожок.

— Что вы делаете? — возмущенно воскликнул Бейл.

— Собираемся нанести Метки Смерти, — сказала Ренн.

— Они их не заслуживают! — вскричал Бейл.

И тут Ренн, внезапно рассвирепев, накинулась на него:

— Они тоже когда-то были детьми! Их души все еще там, глубоко внутри! Им понадобится помощь, чтобы обрести свободу…

— Но они же убийцы! — Чувствовалось, что Бейла ничем не проймешь.

— Пусть Ренн сделает то, что нужно, — сказал ему Торак, отводя в сторону. — Она хорошо в таких вещах разбирается.

И они вместе стали смотреть, как Ренн, смешав порошок охры с водой и сделав густую кашицу, каждому из токоротов нанесла Метки Смерти на лоб, на сердце и на пятки.

Все это время Волк сидел с нею рядом, тихонько посвистывая и удовлетворенно метя хвостом по траве. В его золотистых глазах горел какой-то странный свет.

«Интересно, — думал Торак, — что же он видит?»

Лицо Ренн вдруг стало далеким, отстраненным. Она что-то нашептывала себе под нос, и Тораку стало немного не по себе. Он догадывался: она призывает детские души, зовет их выйти из глубин того неведомого убежища, в котором они до сих пор скрывались.

Мальчик-токорот вдруг судорожно сжал кулаки. А девочка вздрогнула и открыла глаза.

По щеке Ренн скатилась слеза.

— Идите с миром, — прошептала она. — Теперь вы свободны. Свободны…

Дрожь пробежала по всему телу мальчика-токорота, и он затих навсегда. Девочка судорожно вздохнула и — вытянулась.

Ветерок шевельнул желтые головки цветов. Волк повернул голову, словно проследив взглядом за чем-то быстро промелькнувшим и скрывшимся вдали.

— Они ушли, — тихо сказала Ренн.

На следующий день племя Тюленя вернулось с острова Большого Баклана. Торак, Ренн и Бейл имели долгий разговор с вождем племени.

Как ни странно, Ислинн оказался не так уж и огорчен вестью о гибели колдуна Тенриса. Напротив, в него, казалось, вдохнуло новые силы понимание того, что вся ответственность за племя теперь ложится на него одного. Он даже выглядеть стал моложе, когда деловито раздавал приказания — посылал самых быстрых своих гонцов в Лес, чтобы предупредить тамошние племена насчет яда, и отправлял лодку с людьми за Асрифом и Детланом. Тела обоих токоротов он велел поместить в челнок, оттащить подальше от берега и предать Морю.

Покончив с неотложными делами, Ислинн приказал всем удалиться из его жилища — за исключением Торака.

— Завтра я велю Бейлу проводить тебя, — сказал он. — Он позаботится о том, чтобы ты смог спокойно вернуться назад.

— Благодарю тебя, вождь, — равнодушно откликнулся Торак.

Вождь внимательно посмотрел на него.

— Ты не прав, что винишь себя. Он ведь и меня обманул, а я прожил на свете куда больше лет, чем ты.

Торак не ответил.

— Ты горюешь о нем! — догадался Ислинн, и Торак удивился тому, что старик сумел это почувствовать.

— Он был добр ко мне, — сказал Торак. — Почти до того ужасного конца… Неужели он с самого начала притворялся?

Старый вождь смотрел на него, и по глазам его читалось, что он на своем веку видывал немало всякой лжи, зла и безумия.

— Сомневаюсь, что он и сам смог бы ответить на этот вопрос. — Ислинн помолчал. — Возвращайся в Лес, Торак. Там твое место. Но если тебе когда-нибудь понадобится приют, ты всегда найдешь его здесь.

Торак благодарно прижал к сердцу стиснутые кулаки.

«Вряд ли, — думал он, — я когда-либо воспользуюсь твоим предложением, Ислинн, но все равно, спасибо тебе. Хотя для меня на этом острове слишком много печальных призраков».

Утром они покинули Тюлений остров. Волк плыл вместе с Тораком, а Ренн — с Бейлом. В небе сверкало солнце, довольно резкий западный ветер был для них попутным и сильно помог им в пути. Когда они вышли из залива Тюленей, Торак в последний раз оглянулся. Над приземистыми жилищами поднимался дымок, на мелководье плескались детишки. Рябины и березы гладили своими ветвями подножие скал, а над утесами кружили морские птицы.

Торак чувствовал, что этот ненадежный каменистый мир, вечно пребывающий во власти Моря, чужой для него, однако мир этот был по-своему богат и прекрасен, и Торак в конце концов понял, почему Бейл так любит его.

Затем он перевел взгляд на Священный Утес, и настроение у него сразу испортилось. Он так и не смог заставить себя снова подняться туда. Бейл сам сходил на Утес, разыскал там его нож и молча отдал ему.

Они шли с очень хорошей скоростью, и сопровождали их только тупики да морские орлы. Однажды вдалеке мелькнул, как показалось Тораку, высокий сломанный плавник и некоторое время плыл следом за ними. Потом так же внезапно пропал из виду.

День уже близился к концу, когда Волк вдруг тихо заворчал и приподнялся на корме, насторожив уши и виляя хвостом. Бейл, обернувшись, что-то крикнул Тораку, но тот его не понял, и тогда Ренн с улыбкой подняла над головой свой лук и помахала им.

Лишь тогда, чуть повернув голову, Торак увидел, как над волнами поднимается Лес.

Когда они добрались до берега, уже наступила ночь, хотя огромное солнце все еще висело над Морем.

Торак быстро переоделся в свою старую безрукавку и кожаные штаны, а одежду из тюленьей шкуры бережно связал в узелок. Он с благодарностью погладил кусочек волчьей шкуры на своей куртке, ласково коснулся старого ранца, лука и спального мешка. Но, передав Бейлу узелок с одеждой и помогая ему собираться в обратный путь, он все думал: «Свидимся ли мы еще когда-нибудь?»

Бейл решил не мешкая плыть обратно. Он молчал, когда они спускались по берегу к мелководью, и Торак не сомневался: он вспоминает тот день, когда они с Детланом и Асрифом оказали такой грубый прием незнакомому мальчишке, явившемуся из Леса.

— Мы когда-нибудь непременно снова увидимся, Бейл, — сказал Торак уверенно. — И я покажу тебе Лес!

Бейл посмотрел на высокие сосны, окаймлявшие пляж.

— Еще несколько дней назад, — сказал он, — мне бы и в голову не пришло, что такое возможно. Но я думаю… Понимаешь, мне и в голову не могло прийти, что я когда-нибудь увижу волка в лодке, плывущей по Морю! Так почему бы…

— Не увидеть в Лесу одного из Тюленей? — с улыбкой закончил за него Торак.

Бейл улыбнулся.

— А правда, почему бы и нет, верно, сородич? — И Бейл, кивнув на прощание Ренн и Волку, прыгнул в свой челночок и, быстро работая веслом, поплыл на запад. Светлые волосы летели за ним, как крылья, и вода золотилась в лучах заходящего солнца.

В ту ночь Торак и Ренн построили себе настоящее лесное убежище из живых березок на поляне среди зеленых папоротников и темно-розового кипрея. А на ужин они приготовили себе настоящее лесное кушанье из печеных листьев мари и корня дубника, добавив к нему немного малины, которую Торак нашел на берегу того самого болотца, в которое некогда заманил Детлана и Асрифа.

— И ни одной ягоды можжевельника не видно! — с облегчением вздохнула Ренн.

Потом они сидели у костра, вдыхая аромат соснового дымка и слушая, как во весь голос распевают лесные птицы. Впервые ночью их окружала почти полная темнота. Вокруг шептались деревья. Среди ветвей мерцало даже несколько бледных звезд.

Волк куда-то убежал — видно, затеял небольшую ночную охоту. Ренн сладко зевнула во весь рот и сказала:

— А ты помнишь, что скоро Месяц Морошки? Ах, как же я люблю морошку!

Торак промолчал. Он думал о том, что больше нельзя откладывать столь важный для него разговор. С той самой минуты, как уплыл Бейл, он собирался с мужеством, чтобы рассказать Ренн о том, КТО он такой.

— Ренн, — сказал он, нахмурившись и глядя в огонь. — Мне надо кое-что тебе сказать.

— Что? — спросила Ренн, раскладывая свой спальный мешок.

Торак вздохнул:

— Видишь ли, когда мы вернулись с Орлиных Высот, Тенрис, колдун племени Тюленя, кое-что мне рассказал обо… мне самом!

Ренн перестала возиться с мешком, притихла. Потом прошептала:

— Я знаю: ты обладаешь блуждающей душой.

Торак изумленно уставился на нее:

— И давно ты об этом знаешь?

— С тех пор как он тебе сказал. — Она поковырялась в дырке на своих кожаных штанах, где порвалась нить из жил. — В ту ночь, когда мы с тобой поссорились, я очень беспокоилась и решила пойти за тобой. И все слышала.

Торак немного помолчал, подумал, потом нерешительно спросил:

— И ты… не против?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну… не против того, что я — такой?

И она снова удивила его тем, что широко улыбнулась и воскликнула:

— Но, Торак, глупый, ты ведь по-прежнему человек!

Оба довольно долго молчали, и Ренн заговорила первой:

— Когда я это услышала, то не особенно удивилась. Я всегда знала, что ты не такой, как все.

Торак тщетно попытался улыбнуться.

— Не грусти, — сказала ему Ренн. — В конце концов, может быть, именно поэтому ты и можешь разговаривать с Волком.

— Почему ты так думаешь?

— Потому. Понимаешь, меня это всегда как-то задевало. — Ренн возобновила атаку на расползшийся шов. — Ты ведь был совсем младенцем, когда отец подложил тебя в волчье логово, ты еще никакому языку учиться не мог, не говоря уж о волчьем. Как же ты все-таки научился их языку? — Она склонила голову набок. — Возможно, одна из твоих душ взяла и незаметно проскользнула в душу кого-то из волков. В общем, что-то в этом роде. Ты так не думаешь?

Торак покусал нижнюю губу:

— Я вообще никогда об этом не думал.

С охоты вернулся Волк — с выпачканной красным мордой. Он тщательно вытер морду о папоротники, понюхал костер, подбежал к Тораку и ткнулся носом ему в подбородок.

— Как ты думаешь, а он знает? — спросила Ренн.

— Насчет меня? — Торак почесывал Волка за ушами. — Откуда? А я даже не представляю, как сказать ему об этом по-волчьи.

Ренн нырнула в спальный мешок и сразу свернулась клубком.

— Но он ведь по-прежнему твой друг, — сказала она.

Торак кивнул. Однако от этого охватившее его вдруг чувство одиночества почему-то ничуть не уменьшилось.

Ренн снова зевнула и предложила:

— Давай спать, Торак.

Торак послушно залез в спальный мешок и лег на спину. Он устал, но чувствовал, что сразу заснуть ему вряд ли удастся.

Зато Волк с тяжким вздохом привалился к нему и вскоре уже крепко спал, подергивая лапами во сне.

Торак долго еще лежал, глядя в огонь широко раскрытыми глазами.

И вдруг в тишине Ренн спросила:

— Торак? Ты не спишь?

— Нет, — откликнулся он.

— Под самый конец, когда вы оба оказались в воде, этот колдун что-то крикнул тебе. Что он крикнул?

Торак очень надеялся, что она об этом не спросит. Но она все же спросила.

— Я не могу пока сказать тебе, — ответил он. — Сперва мне необходимо поговорить с Фин-Кединном.

Глава тридцать пятая

— Скажи мне правду, — потребовал Торак от Фин-Кединна семь дней спустя.

Им с Ренн понадобилось четыре дня, чтобы добраться до стоянки племени Ворона. Шли они через Лес. Страшная болезнь понемногу слабела, в воздухе висел горький запах сожженных ягод можжевельника. Гонцы Ислинна быстро справились со своим заданием. Выполнить его оказалось тем проще, что Фин-Кединн убедил лесные племена держаться вместе и помогать друг другу в столь тяжкие времена. Теперь многие из пострадавших уже поправлялись. Но племя Ворона, например, уже потеряло пятерых.

В течение первых двух дней Тораку никак не удавалось застать Фин-Кединна одного. Вождь все время был занят и очень беспокоился о тех, кто сейчас охотился далеко в Лесу, стараясь, чтобы всех предупредили насчет ягод можжевельника.

Но примерно через неделю жизнь стала понемногу входить в прежнюю колею. Кое-кто из членов племени Ворона отправился на охоту, остальные остались ловить форель. Ренн целыми днями просиживала с Саеунн, объясняя старой колдунье, как ей удалось освободить скрытые души токоротов. Волк, который терпеть не мог собак, пропадал в Лесу.

Торак нашел Фин-Кединна на берегу ручья, впадавшего в Широкую Воду, вождь заготавливал там липовое лыко. Стояла жара, но в тени под деревьями царила приятная прохлада. Сладкие ароматы цветов позднего лета наполняли воздух, в ветвях жужжали тысячи пчел.

— Значит, ты хочешь знать правду, — задумчиво сказал Фин-Кединн, пробуя большим пальцем острие своего топора. — О чем?

— Обо всем! — Охваченному отчаянием Тораку казалось, что он сам разрушает все то, что так долго и кропотливо создавал. — Почему ты не сказал мне раньше?

Одним ударом топора Фин-Кединн срубил боковой побег липы и принялся сдирать с деревца кору.

— А что я должен был тебе сказать? — спросил он.

— Что я наделен блуждающей душой! Что колдун из племени Тюленя — брат моего отца! Что именно я послужил причиной этой болезни!

Лицо Фин-Кединна окаменело:

— Никогда так не говори!

— Но Тенрис наслал эту болезнь из-за меня! — сказал Торак. — Из-за меня погибли Ослак и многие другие. Это моя вина!

— Нет! — Синие глаза вождя сверкнули. — Ты не сделал ничего плохого! Ты не можешь отвечать за зло, совершенное этим человеком. Именно в нем причина всех бед! Запомни это, Торак.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и между ними, казалось, проскакивали искры. Потом Фин-Кединн бросил содранную кору в кучу у своих ног и сказал совершенно спокойным тоном:

— И еще в одном ты ошибаешься. Я не знал, что ты обладаешь блуждающей душой, пока вчера вечером мне об этом не рассказала Ренн. Никто из нас этого не знал.

Торак нахмурился.

— Но… Я считал, что отец наверняка рассказал об этом Саеунн. Когда я был еще маленьким и мы приходили на Совет…

Фин-Кединн покачал головой:

— Он рассказал ей лишь о том, что подложил тебя в волчье логово, когда ты был грудным младенцем, и прибавил, что когда-нибудь именно ты, возможно, уничтожишь всех Пожирателей Душ. Но не сказал почему.

— Но отчего же он скрыл от нее…

— Кто знает? На твоего отца долгое время шла настоящая охота. Он стал осторожен.

«В том числе и по отношению к собственному сыну», — сердито подумал Торак. Вот это-то и было самое худшее: то, что иногда он страшно сердился на отца. За то, что тот так и не сказал ему…

— Он поступал так, как, ему казалось, было лучше всего для тебя, — сказал Фин-Кединн. — Он не хотел, чтобы твое детство омрачила тень судьбы.

Торак ничком упал на землю у ручья и принялся яростно, обеими руками выдирать траву.

— Но ведь ты же знал их обоих, правда? Моего отца и его брата.

Фин-Кединн молчал.

— Расскажи мне о них. ПРОШУ ТЕБЯ!

Вождь пригладил бороду, тяжело вздохнул и сказал:

— Впервые я встретился с ними двадцать восемь лет назад. Мне тогда исполнилось одиннадцать, а твоему отцу — девять. Он считался членом племени Волка — по отцу. А его брат, мой ровесник, был членом племени Тюленя — по матери. Мы провели вместе пять месяцев — набирались ума-разума в племени Волка.

— В племени Волка? — переспросил Торак. — Но даже я никогда не видел людей из этого племени, как же вы…

— Племя Волка не всегда было таким неуловимым и скрытным, как сейчас. Времена меняются. Теперь люди стали куда более недоверчивыми. — Ивовым прутиком Фин-Кединн стянул охапку липовой коры и продолжил свой рассказ: — Мы подружились. Я больше всего на свете любил охоту, а их обоих интересовало только колдовство. Твой отец стремился как можно больше узнать о жизни деревьев, охотников, добычи. А его братец… — Фин-Кединн резким движением затянул узел. — Его братец хотел одного: всеми командовать. Всегда быть самым главным.

Забросив связку коры на плечо, он вошел в ручей и пристроил кору под большой камень — отмокать.

— Со времени нашей совместной учебы прошло десять лет, но мы по-прежнему оставались добрыми друзьями. А вот одиннадцатая зима все перевернула. — Вода журчала, обтекая его лодыжки. Он наклонился и вытащил другую связку коры, которая мокла здесь уже несколько дней. — Твоего отца избрали колдуном племени Волка, — продолжал он, вытащив связку на берег, — а его брата нет. Хотя он был и старше, и, как считали некоторые, умнее и способнее. — Фин-Кединн покачал головой. — Для него это был жестокий удар. Но никто из нас даже не догадывался, насколько жестокий, пока не оказалось слишком поздно: он покинул свое племя и стал одиноким скитальцем.

— Куда же он пошел? — спросил Торак.

Печаль окутала лицо Фин-Кединна.

— Не знаю. Я больше никогда его не видел. Но лет через шесть от твоего отца я узнал, что брат его вновь объявился и присоединился к группе колдунов, называвших себя Целителями.

— Но… он-то ведь колдуном не был! — удивился Торак.

Фин-Кединн усмехнулся:

— Зато он умел убеждать. И уж тебе-то больше чем кому-либо другому должно быть это известно. — Устроившись повыше на берегу, Фин-Кединн уселся возле связки готового лыка. — Помнишь, я однажды рассказывал тебе, как Целители превратились в Пожирателей Душ? Как они принесли в Лес Страх… — Он помолчал. — А потом случился великий пожар, который их уничтожил. Одни сильно обгорели, другие разбрелись, кто куда… И все они скрывались.

— У него лицо и бок были обожжены… — прошептал Торак.

— Да, — сказал Фин-Кединн, — но никто из нас не знал, что он как-то сумел вернуться в свое племя. Правда, всем было известно, что племя Тюленя с некоторых пор как бы отделилось ото всех. И в первую очередь прекратило всякие отношения с Лесом. Обменом они стали заниматься только с морскими племенами. И мы узнали, что у них появился новый колдун.

Торак бросил пучок травы в ручей, глядя, как травинки уносит течением. Перед глазами у него вновь возникла страшная картина: Тенрис, увлекаемый Охотником в морскую пучину.

— Он охотился за мной из-за моей блуждающей души, — сказал он, по-прежнему глядя на воду. — Он хотел обрести эту душу и ту силу, которая с ней связана. И другие Пожиратели Душ тоже наверняка захотят отнять ее у меня…

Фин-Кединн явно колебался, но потом все же сказал:

— Возможно, они еще не знают о твоем существовании. Возможно, колдун племени Тюленя действовал в одиночку.

— А возможно, и нет, — сказал Торак, — Возможно, у него были помощники.

Лес вдруг словно сомкнулся вокруг него. Жужжание пчел стало казаться странно зловещим. Он вспомнил, какими желтыми, нечеловеческими стали глаза Тенриса в те последние часы. И подумал о том, что где-то выжидают и другие Пожиратели Душ — пока что безликие, с неизвестными ему именами. Но они есть, они ждут, они придут за ним…

— Все равно они рано или поздно узнают, — сказал он вслух. — И тоже начнут на меня охоту.

Вождь кивнул:

— Да, конечно, ведь ты можешь сделать их такими могущественными, что они и представить себе не могут. Но ты же и способен полностью уничтожить их.

И Торак, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Так ты поэтому никогда не выражал желания усыновить меня? Потому что я слишком опасен?

Что-то мелькнуло в синих глазах вождя.

— Я должен заботиться о безопасности своего племени, Торак. Ты мог бы помочь нам победить их. Но ты же мог стать и причиной нашей гибели.

— Но я бы никогда не стал вредить племени Ворона! — вскричал Торак, вскакивая с земли.

— Откуда тебе это знать? — В голосе Фин-Кединна звучала даже некая свирепость. — Ты же не знаешь, кем станешь впоследствии. И никто из нас этого не знает!

— Но…

— Зло есть во всех нас, Торак. Некоторые с ним борются. Некоторые его лелеют. Так было всегда.

Торак вскрикнул и со слезами на глазах отвернулся.

Но Фин-Кединн и не думал его утешать. Вместо этого он развязал связку вымоченной коры, вытащил один кусок и принялся отдирать с него лыко.

Тораку было страшно, голова у него кружилась. Ему казалось, что он стоит на краю утеса, собираясь прыгнуть куда-то… в неизвестность.

Но, собрав все свое мужество, он все же задал Фин-Кединну вопрос, что не давал ему покоя с тех пор, как погиб Тенрис:

— Прошлой зимой, когда ты рассказывал мне о Пожирателях Душ, ты сказал, что их было семеро. Но описал ты только пятерых.

Сильные руки вождя замерли.

— Колдун племени Тюленя был шестым, — сказал Торак. — Мне нужно знать, кто седьмой. — Кулаки его сжались. — У моего отца был большой шрам на груди. Вот здесь. — Он коснулся грудинной кости. — Оказалось нелегко нанести на его тело Метки Смерти… — Горло ему сдавило. — Колдун племени Тюленя кое-что сказал мне, и это заставило меня думать, что… что седьмым Пожирателем Душ…

Фин-Кединн потер рукой лицо и положил лыко на траву.

— Был мой отец, — договорил Торак. — Это правда?

Вздохнул ветер, затрепетали ветви деревьев, наполняя воздух сладостными ароматами Леса. Деревья пытались смягчить этот удар.

— Нет, этого не может быть! — прошептал Торак и упал на колени. — НЕТ!

И прочел ответ в глазах Фин-Кединна.

Некоторое время вождь не трогал его, потом подошел и сел рядом.

— Помнишь, — сказал он, — я рассказывал тебе, что сперва они не имели злых намерений? И твой отец верил в благородство их целей. Потому-то он к ним и присоединился. Он хотел с ними вместе исцелять больных, отгонять от людей злых духов… — Взгляд Фин-Кединна стал далеким, исполненным неизъяснимой печали. — Твоя мать никогда в это не верила. Она знала. Но к тому времени, когда и он понял все, было уже слишком поздно. — Он беспомощно развел руками. — Он попытался уйти от них. Но они ни за что не хотели отпускать его.

— Так они поэтому его и убили? — спросил Торак.

И Фин-Кединн медленно склонил голову в знак согласия.

Торак уткнулся лицом в колени, содрогаясь от сухих изматывающих рыданий. Вождь сидел с ним рядом — не прикасаясь к нему, не говоря ни слова. Но уже одно его присутствие действовало на Торака успокаивающе.

Наконец Фин-Кединн поднялся и самым обыденным тоном сказал:

— Мне нужно сходить на стоянку, а ты пока побудь здесь. Обдери лыко в этой связке и промой в ручье. А потом повесь на просушку.

Торак молча кивнул.

— Завтра, — прибавил Фин-Кединн, — я научу тебя плести веревку.

Торак бежал, пока хватило сил, но буря в душе не утихала. Его отец — Пожиратель Душ! Его отец, его родной отец…

Грудь что-то теснило, не давая дышать. Гнев, печаль, страх рвались наружу.

Он остановился у шумливого ручья, пробиравшегося меж крупных, поросших мхом валунов. Совсем рядом на сикомору стрелой взлетела белка. Выдра, перестав при его появлении лакомиться пойманной форелью, скрылась в папоротниках.

Торак опустился на колени, чтобы напиться, и увидел, что на него из воды смотрит его отражение, его телесная душа. Душа Торака из племени Волка. Его блуждающая душа…

С яростным воплем он вырвал из земли целый пучок желтых цветов и разорвал их в клочья. Нет, он не может стать членом племени Ворона! Он не принадлежит ни одному племени в Лесу…

Через некоторое время выдра вернулась к недоеденной форели, устроившись поудобнее. А белка на сикоморе принялась выгрызать дырку в коре, чтобы добраться до сладкого липкого сока.

Торак сидел, прислонившись спиной к стволу, и наблюдал за ними — и отчего-то напряжение немного отпустило его. Им-то все равно, кто его отец — Пожиратель Душ или обыкновенный охотник. Им все равно, какая у него душа — блуждающая или нет. Пока он их не трогает, и они вполне готовы мириться с его существованием.

Он положил ладонь на шершавую кору дерева, чувствуя, как в него вливается его сила. Сила Леса.

Где-то глубоко в душе пробуждалась решимость. Вот его дом; он родом отсюда, из Леса. Что бы с ним ни случалось, Лес всегда давал ему силы. Лес помог ему победить того медведя, выжить в схватке с Тенрисом и с Морем. Он дал ему силы лицом к лицу встретиться со своей судьбой. И, может быть, дух отца — если он где-то здесь — видит все это и гордится им, Тораком.

Над головой у него зашелестели ветви сикоморы: она широко раскинула свои зеленые руки, ласково глядя на него сверху. Торак, задрав голову, долго смотрел сквозь сверкающую зеленую листву. Да, Лес поможет ему достойно ответить на вызов судьбы. И он приложит все свои силы, чтобы навсегда уничтожить Пожирателей Душ.

— Я сделаю это, — сказал он вслух. — Я обязательно это сделаю!

Волк отыскал Большого Брата у маленькой Быстрой Воды — он сидел на берегу и передними лапами обрывал блестящие серые лепестки какого-то цветка.

Волк плюхнулся в ручей, чтобы остудить подушечки натруженных лап, потом тоже съел несколько таких цветков — из чувства солидарности. Потом повилял хвостом. Но Большой Бесхвостый даже не улыбнулся в ответ, и Волк почуял, сколь сильна его печаль. Это его удивило.

Сам-то он чувствовал себя совершенно счастливым. Все смятение исчезло из его души: он знал, зачем существует. Еще совсем волчонком он помог Большому Брату сразиться с медведем, в которого вселился злой дух. Потом на том острове, где живут птицы-рыболовы, ему удалось самому изгнать злых духов из двух бесхвостых подростков. Вот для этого он и существовал на свете: чтобы помогать своему Брату сражаться со злыми духами.

Это означало, что он никогда не вернется на ту Гору, к своей стае.

«Впрочем, — думал Волк, — ничего страшного в этом нет, ведь рядом всегда будет Большой Брат. Только бы он перестал так сильно печалиться…»

Чтобы немного его утешить, Волк привалился к нему боком и ласково об него потерся.

Большой Бесхвостый тут же повернулся к нему и спросил:

«А ты знаешь, кто я такой?»

Волк был удивлен:

«Ты — мой брат».

«Нет, ты знаешь, что я за существо? Что я могу делать?»

«Да, знаю», — нетерпеливо ответил Волк. Он всегда это знал.

И очень удивился, когда Большой Бесхвостый вдруг уставился ему прямо в глаза — так делать не полагалось; это было не очень-то вежливо. Потом Большой Брат вдруг заулыбался и снова спросил: «Ты действительно знаешь?» Волк только хвостом помахал: «Да знаю я, знаю».

Он решил, что разговоров вполне достаточно, и, припав на передние лапы, попросил Большого Бесхвостого немного с ним поиграть. А поскольку и это не подействовало, просто прыгнул на него и уронил на спину.

Большой Брат, упав навзничь, изумленно взвыл, а Волк ласково и добродушно ткнул его носом в бок. И наконец-то до Большого Брата дошло: он засмеялся, схватил Волка за загривок и шутливо укусил в ухо.

Вскоре они уже катались по траве, и Большой Брат издавал те странные повизгиванья и пофыркиванья, которые у бесхвостых называются смехом.

От автора

Мир Торака отстоит от нашего на шесть тысяч лет; он существовал сразу после ледникового периода и до наступления эры земледелия — в те времена, когда всю Северо-Западную Европу покрывали сплошные леса.

Люди во времена Торака выглядели в точности как вы и я, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма, металлов, колеса, но и не особенно в этом нуждались. Они и без этого прекрасно умели выживать. Они знали все о животных, деревьях, съедобных растениях и скалах своего родного Леса. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.

Они жили маленькими племенами и часто перемещались с места на место. Некоторые оставались на стоянке лишь день-два, как Торак из племени Волка, другие могли весь год жить на одном месте, подобно племени Тюленя. И если вам интересно, то племена Ворона и Кабана успели несколько изменить места своего обитания со времени тех событий, что описаны в книге «Брат Волк». Вы можете увидеть это на карте, составленной, правда, весьма приблизительно.

Когда я собирала материал для «Сердца Волка», то довольно долго жила на Лофотенских островах на северо-западе Норвегии, а также в Гренландии. Я изучала традиционный образ жизни таких народов, как саами и иннуиты, и многое узнала о том, как они делают лодки, охотятся на тюленей и шьют себе одежду.

Тема Священного Утеса пришла ко мне в результате посещения древней скалы со старинной резьбой в Дирбергете (Северо-Западная Норвегия).

Тема Охотников появилась после плавания с китами-убийцами в Тисфьорде (Северная Норвегия). Я бы никогда не смогла описать ощущения Торака в воде, не испытав сама нечто подобное. Как и у Торака, плавание в море вместе с китами-убийцами навсегда переменило мое отношение к этим удивительным существам.

Я хочу поблагодарить жителей Поларии в Тромсё (Норвегия) за то, что они помогли мне понять, каково это — быть тюленем; а также жителей Западной Гренландии за их гостеприимство, открытость и доброжелательность; а также Британскую государственную организацию по охране волков за те незабываемые времена, которые я провела вместе с несколькими чудесными волками; а также жителей Тисфьорда за то, что они познакомили меня с китами-убийцами и орланами-белохвостами. Большое спасибо также мистеру Деррику Койлу, старшему смотрителю воронов Тауэра, за то, что он поделился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями относительно характеров некоторых августейших воронов. И наконец, я, как всегда, хочу поблагодарить моего агента Питера Кокса и моего издателя Фиону Кеннеди за их неизменный энтузиазм и поддержку.

Мишель Пейвер,

Лондон, 2005

Пожиратель душ

Не успев обрести своего брата, мальчик из племени Волка его теряет. Страшное племя Пожирателей Душ похищает Волка, чтобы принести в жертву. И бесстрашный Торак отправляется на его поиски вместе со своей верной подругой. Их ждет долгое путешествие на Север, где они будут блуждать среди ледников, терпеть тяготы и лишения, пытаясь отыскать жертвенных животных. Успеют ли они найти Волка до захода солнца и спасти племя Ворона и первобытный Лес от вторжения злых духов?

Глава первая

Тораку совсем не хотелось, чтобы это оказалось знамением.

Пусть лучше это будет всего лишь обыкновенное совиное перо, лежащее на снегу. В общем, он решил не обращать на него внимания. Что и стало его первой ошибкой.

Он вернулся к тому следу, по которому они шли с рассвета, и спокойно его осмотрел. След выглядел совсем свежим. Торак стянул с руки рукавицу и пощупал отчетливые отпечатки на снегу. Их еще даже ледяной корочкой затянуть не успело.

Обернувшись к Ренн, стоявшей чуть выше на склоне холма, он похлопал себя по рукаву и поднял вверх указательный палец, а затем указал вниз, в сторону березового леса, что означало:

один северный олень идет на юг.

Ренн поняла, кивнула и, вытянув из колчана стрелу, вложила ее в лук. И Торак, и сама Ренн были почти незаметны на заснеженном склоне в своих светлых парках из шкуры северного оленя и таких же штанах. Лицо у обоих было вымазано древесной золой, чтобы отбить запах человеческого тела. И обоим страшно хотелось есть. В последний раз они питались вчера, всего один раз за весь день, причем каждому досталось лишь по тоненькому ломтику вяленого кабаньего мяса.

В отличие от Торака, Ренн совиного пера не заметила.

И он решил ничего ей не говорить.

Это была его вторая ошибка.

Несколькими шагами ниже по склону Волк старательно обнюхивал то место, где олень раскапывал копытами снег, чтобы добраться до мха. Уши у Волка стояли торчком, серебристая шерсть вздыбилась от возбуждения. Если он и почувствовал смущение Торака, то не показал этого. Он еще понюхал взрытый снег, затем поднял морду, стараясь уловить запахи, приносимые ветром. Затем, внимательно глядя своими янтарными глазами прямо в глаза Торака, сообщил: «Пахнет плохо».

Торак вопросительно склонил голову набок: «Что ты хочешь этим сказать?»

Волк с отвращением дернул усами: «Плохая морда».

Торак подошел ближе, чтобы посмотреть, что там отыскал Волк, и разглядел на голой земле капельку желтоватого гноя. Волк пытался сказать ему, что олень стар и зубы у него совсем сгнили, ведь ему столько долгих зим приходилось питаться только жестким мхом и лишайниками.

Торак по-волчьи сморщил нос и в усмешке приподнял верхнюю губу, показывая зубы: «Спасибо, брат-волк». Затем он глянул в сторону Ренн и двинулся вниз по склону настолько бесшумно, насколько позволяли его башмаки из шкуры бобра.

Но все же

недостаточно

бесшумно — во всяком случае, для Волка, который укоризненно дернул ухом и

совершенно беззвучно

, как облачко дыма, поплыл над снегом.

Вместе они крались между спящих деревьев. Черные дубы и серебристые березы поблескивали от инея. То тут, то там Торак замечал алые ягоды падуба и темно-зеленую хвою бдительной ели, словно стоявшей на страже, охраняя сон своих лесных сестер. Лес притих. Реки замерзли. Птицы по большей части улетели на юг.

«Но та сова осталась», — подумал Торак.

Он сразу понял, что это перо принадлежит сове, стоило ему увидеть его пушистый верхний кончик, благодаря которому полет совы во время охоты как раз и становится совершенно бесшумным. Если бы перо было темно-серым, оно, скорее всего, принадлежало бы обыкновенной лесной сове. Торак, конечно, не стал бы тревожиться и просто отдал его Ренн. Она как раз из таких перьев и делала оперение своих стрел, чтобы те лучше летали. Но это перо было не серым, а полосатым, и полоски были черные и рыжевато-коричневые — тьма и пламя. А значит, перо принадлежало самой крупной и свирепой из сов — большому филину. Встреча с такой птицей, как известно, не сулит ничего хорошего.

Заметив, что черный нос Волка нервно дернулся, Торак моментально насторожился.

И почти в то же мгновение увидел сквозь деревья того самого старого оленя, щипавшего ягель. Было слышно, как похрустывает снег под его копытами. Глядя, как горячее дыхание оленя превращается в облачка пара, Торак подумал: «Хорошо, что мы от него с подветренной стороны». О совином пере он сейчас совершенно позабыл и думал только о сочном оленьем мясе и питательном костном мозге.

У него за спиной слабо скрипнул лук Ренн. Торак и сам уже прицелился в оленя, но, поняв, что загораживает Ренн цель, опустился на одно колено и чуть наклонился. Ренн и стреляла куда более метко, и позиция у нее сейчас была гораздо лучше.

Олень сделал несколько шагов и скрылся за стволом березы. Пришлось ждать.

И пока они выжидали, Торак обратил внимание на одну ель, высившуюся немного ниже по склону. Эта ель так широко раскинула свои покрытые снегом мохнатые ветви, словно предупреждала — не ходите сюда!

Он крепче сжал лук и полностью сосредоточился на добыче.

Порыв ветра закачал ветви берез, и последние сухие листья зашелестели, точно кто-то с силой потер друг о друга очень сухие,

мертвые

, ладони.

Торак нервно сглотнул. В очередной раз ему показалось, будто Лес пытается что-то ему сказать.

Прямо у него над головой качнулась ветка; с нее с шелестом осыпался снег. Торак поднял глаза, и сердце у него екнуло: филин! Острые уши огромной птицы торчали, точно наконечники копий. Огромные оранжевые глазищи горели, как два солнца!

От неожиданности Торак вскрикнул и вскочил на ноги.

Олень, естественно, тут же обратился в бегство.

Волк кинулся за ним в погоню.

А филин расправил свои широченные крылья и молча полетел прочь.

— Ты что, с ума сошел? — сердито крикнула Тораку Ренн. — Ну, с чего ты вдруг взял и вскочил? Я же тебя убить могла!

Торак ей не ответил. Взгляд его был прикован к филину, парившему в ослепительно голубом небе.

«Но ведь филины охотятся по ночам!» — думал он.

Петляя среди деревьев, подбежал Волк. Он резко затормозил возле Торака, отряхивая со шкуры снег и виляя хвостом. Волк, разумеется, и не надеялся, что поймает оленя, но поохотиться ему было все же приятно.

Чувствуя смущение Торака, Волк потерся о его ноги, и Торак, опустившись на колени, зарылся лицом в густую жесткую шерсть у него на загривке, вдыхая знакомый сладостно-травянистый запах.

— Да что с тобой? Что случилось? — раздраженно спросила Ренн.

Торак поднял голову:

— Филин.

— Какой еще филин?

Он изумленно на нее уставился:

— Но ты же

должна

была его заметить! Большой филин! И он сидел так близко, что я, наверно, мог бы до него дотронуться!

Поскольку Ренн по-прежнему смотрела на него недоуменно, Торак бегом вернулся назад и отыскал на склоне холма то перо.

— Вот, — сказал он, задыхаясь, и протянул перо Ренн.

Волк прижал уши и зарычал.

Ренн невольно коснулась рукой нашитых на куртку перьев ворона, хранителя ее племени.

— Что это значит? — спросил Торак.

— Точно не знаю, но что-то плохое. Нам бы лучше вернуться. Фин-Кединн наверняка поймет, как тут поступить. И вот что, Торак… — Ренн не сводила глаз с пера. — Оставь это здесь.

Торак бросил перо в снег и пожалел, что вообще поднял его, да еще и голой рукой, потому что на ладони осталась какая-то мелкая серая пыльца. Он старательно вытер руку о парку и обнюхал ее: на коже остался слабый запах гнилой плоти, как в том месте, где люди Ворона хоронят своих мертвых.

Волк вдруг зарычал и насторожил уши.

— Что это он чует? — спросила Ренн. Она не умела говорить по-волчьи, зато неплохо знала повадки самого Волка.

Торак нахмурился:

— Не знаю.

Волк стоял, напряженно подняв хвост, но никаких признаков приближающейся добычи в его поведении Торак не замечал и удивился, когда Волк сообщил:

«Странная добыча».

Торак понял, что его четвероногий друг тоже чем-то весьма озадачен, и его вдруг охватило всепоглощающее ощущение опасности. Он быстро предупредил Волка: «Уфф! Держись подальше!» — но тот уже несся вверх по склону прыжками, неутомимый как всегда.

— Нет! — крикнул Торак, бросаясь за ним следом.

— Что случилось? — встревожилась Ренн. — Что он тебе сказал?

— Он сказал: «Странная добыча».

Тревога все сильнее охватывала его. Он видел, как Волк, взлетев на вершину холма, оглянулся на них. Выглядел он великолепно: густая зимняя шерсть красиво переливалась серым, черным и рыжим, почти как у лисы; пушистый хвост возбужденно поднят, как во время охоты.

«Следуй за мной, брат! Странная добыча!» — услышал Торак.

А потом Волк исчез.

Они бросились за ним следом, торопясь изо всех сил, однако ноша у них была слишком тяжела — жесткие ранцы, спальные мешки, да и снег оказался весьма глубоким, так что пришлось воспользоваться неуклюжими снегоступами, которые сильно замедляли ход.

Когда Ренн с Тораком добрались до вершины холма, Волка нигде не было видно.

— Ничего, он нас где-нибудь подождет, — сказала Ренн, стараясь приободрить Торака, и указала на небольшую осиновую рощу. — Как только мы вон до той рощицы доберемся, он тут же и объявится.

От ее слов у Торака немного полегчало на душе. Не далее как вчера Волк точно так же прятался в зарослях можжевельника, а потом выскочил оттуда и свалил его в сугроб, рыча и игриво покусывая. И это было так весело, что Торак прямо-таки изнемогал от смеха.

Они добрались до осиновой рощи. Но Волк так и не объявился.

Торак два раза коротко пролаял: «Ты где?»

Ответа не последовало.

Хотя следы на снегу были видны достаточно отчетливо. Здесь явно охотилось несколько племен, и все с собаками, но ошибиться Торак никак не мог. Следы Волка невозможно принять за собачьи. Собака бежит как попало, потому что знает — хозяин все равно ее покормит; а волк всегда бежит с

определенной целью

— он должен найти добычу, иначе останется голодным. И хотя Волк прожил с Тораком и племенем Ворона последние семь лун, Торак никогда не давал ему еды, опасаясь, что может невольно ослабить его охотничьи умения.

Давно перевалило за полдень, а они все шли по следу Волка. След был ровный, в одну цепочку, и Волк, совершая прыжок, старался задними лапами попадать в отпечатки передних лап. По притихшему Лесу разносилось звонкое эхо, вызванное хрустом снегоступов по насту и хриплым, усталым дыханием Торака и Ренн.

— Мы что-то слишком сильно к северу отклонились, — заметила Ренн.

Они находились примерно в дне ходьбы от стоянки племени Ворона, которая была к юго-западу от этих холмов, на берегу Широкой Воды.

Торак ей не ответил и снова коротко пролаял по-волчьи: «Где ты?»

С ветки дерева упал снег, легкой опушкой лег ему на капюшон парки. И лесная тишина, казалось, стала еще более глубокой.

Глядя, как меркнет солнечный луч, высветивший гроздь ярких ягод падуба, Торак знал, что скоро наступят сумерки. Уже и небо сияло не так ослепительно, и длинные тени стали выползать из-под деревьев. В сердце у него тонкой змейкой шевельнулся холодок.

Зимние вечера и ночи лесные племена называют «временем злых духов», потому что именно в эти часы Великий Зубр особенно злобно ревет в вышине, среди звезд, а злые духи, вырвавшись за пределы Иного Мира, начинают шнырять по Лесу, сея хаос и отчаяние. Порой хватает и одного такого духа, чтобы испортить жизнь целой долине; и хотя колдуны не дремлют, но бороться с духами им не всегда под силу. Духов вообще разглядеть трудно. Бывает иной раз, он мелькнет рядом с тобой, и все равно не успеваешь даже толком заметить, как он выглядит: злые духи все время меняют свое обличье, выбирая такое, в каком им в данный момент легче проскользнуть в приоткрытый рот спящего человека и захватить власть над его телом. А там уж, скорчившись в красноватой темноте человеческого нутра, духи начинают высасывать из людей силу, храбрость и веру, сея в их душах семена злобы и раздоров.

Торак знал, что именно в это время суток, когда властвуют злые духи, и становятся явью всевозможные пророчества и предзнаменования. Волк не ответил на его призыв, потому что

не мог

ответить. Потому что с ним что-то случилось.

Ужасные видения, сродни ночным кошмарам, проносились у Торака перед глазами. А что, если Волк попытался сам завалить зубра или лося? Ему ведь всего двадцать лун! А этим лесным великанам достаточно с размаху ударить копытом, чтобы убить молодого наглеца.

А может быть, он угодил в ловушку? Торак, правда, учил его избегать ловушек и силков, но что, если Волк проявил беспечность? Тогда ему не выбраться. И завыть он тоже не может, если морда у него стянута петлей, а может, и шея…

Вокруг потрескивали деревья. Снова с ветвей посыпался снег. Торак поднес ко рту руки и провыл: «Где… же… ты-ы-ы?»

Ответа не последовало.

Ренн ободряюще улыбнулась ему, но в ее темных глазах Торак отчетливо видел отражение своей тревоги.

— Солнце садится, — тихо заметила она.

Торак судорожно сглотнул и сказал:

— Ничего, через некоторое время взойдет луна. Света вполне хватит, чтобы след разглядеть.

Ренн молча кивнула, но на лице ее явственно отразилось сомнение.

Они прошли еще немного, когда Ренн вдруг ринулась куда-то в сторону и закричала:

— Торак! Сюда!

Кто бы он ни был — тот, кому удалось поймать Волка, — он сделал это с помощью самой примитивной ловушки. Обычной ямы, которую лишь слегка прикрывают сверху тонким слоем веток, присыпанных снегом.

Такая яма не смогла бы, конечно, надолго задержать Волка, но на взрытом снегу возле ловушки Торак обнаружил обрывки переплетенных кожаных тесемок.

— Сеть, — сказал он, не веря своим глазам. — У них была сеть!

— Зато… на дне никаких кольев нет, — заметила Ренн. — Он им, должно быть, живым понадобился.

«Нет, это просто дурной сон, — думал Торак. — Вот я сейчас проснусь, и Волк, петляя между деревьев, примчится ко мне».

И тут он заметил кровь. Страшные пятна так и лежали на снегу.

— Может, это Волк их погрыз? — с надеждой пробормотала Ренн. — Хорошо бы! Хорошо, если бы он их руки напрочь отгрыз!

Торак дрожащими руками поднял клочок окровавленной шерсти. Его трясло, но он заставил себя сосредоточиться и прочесть следы, оставшиеся на снегу.

Волк все-таки подошел к этой яме, хотя и очень осторожно, о чем свидетельствовали отпечатки его лап. Он не бежал мощными прыжками, а перешел на спокойный шаг, когда задние и передние лапы двигались попеременно. Но он все-таки подошел к этой яме!

«Ах, Волк! — думал Торак. — Ну почему все-таки тебе не хватило осторожности!»

И тут он вдруг догадался: возможно, именно дружба с ним, Тораком, сделала Волка более доверчивым к людям. Возможно, в этом-то все и дело, а значит, виноват он, Торак.

Он долго изучал затоптанный след, что вел к северу. След уже затянуло ледком. Те, что пленили Волка, успели уйти далеко.

— Сколько тут всего разных людей прошло? — спросила Ренн, стараясь держаться подальше, поскольку Торак куда лучше нее разбирался в следах.

— Всего двое. И следы того человека, что крупнее, стали глубже, когда он побежал прочь от ловушки.

— И это значит, что он нес Волка! Но зачем вообще было тащить его с собой? Никто не посмеет причинить зло Волку. Никто просто не осмелится! — У лесных племен существовал жесткий закон, запрещавший причинять зло кому бы то ни было из Охотников. — Торак! — Ренн присела на корточки под кустом можжевельника. — Они где-то здесь прячутся. Но я не могу понять, где…

— Не шевелись! — предупредил ее Торак.

— Что там?

— Не переступай ногами! Это рядом с тобой.

Ренн, наконец, заметила странный след и замерла на месте.

— Но что или кто… мог оставить

такие

следы?

Торак присел на корточки и внимательно присмотрелся.

Отец успел научить его неплохо понимать язык следов, и он считал, что знает отпечатки лап и ног всех лесных тварей, но такого странного следа он никогда еще не видел. След был очень слабый, едва заметный, и маленький, точно отпечатки птичьих лапок. Но это явно была не птица. Задний след более всего напоминал отпечатки маленьких, кривоватых рук с пятью пальцами и пятью длинными когтями, а вот переднего следа Торак так толком и не обнаружил — разве что две округлые неглубокие дырки в снегу, словно неведомое существо шло на костылях.

— «Странная добыча»! — пробормотал Торак.

— Наживка! — уверенно сказала Ренн и посмотрела ему прямо в глаза. — Они использовали эту тварь как наживку.

Торак встал:

— Они шли на север, к озеру Топора. Но вот куда они могли направиться дальше?

Ренн развела руками:

— Да куда угодно! Они могли свернуть на восток и двинуться прямиком к Высоким Горам. Или пойти на юг и углубиться в Сердце Леса. Или пойти на запад, и тогда они уже на полпути к морю…

И тут вдруг послышались чьи-то голоса, причем эти люди явно шли в их направлении.

Ренн и Торак притаились за кустом можжевельника. Ренн вложила в лук стрелу, приготовившись стрелять, а Торак отцепил от пояса черный базальтовый топор и сжал его в руке.

Однако эти незнакомцы и не думали прятаться. Вскоре в поле зрения Торака показались мужчина и женщина, следом за ними крупный пес тащил салазки, на которых покачивался убитый самец косули. А впереди всех бодро скакал по снегу мальчишка лет восьми, и рядом с ним бежала вторая собака, более молодая, к туловищу которой была приторочена какая-то поклажа, завернутая в оленью шкуру.

Молодой пес, учуяв запах Волка, исходивший от Торака, испуганно залаял и бросился назад, к мальчику, который тут же остановился как вкопанный. Торак разглядел у него на переносице племенной знак — три тонких черных овала, отчего казалось, что мальчик постоянно хмурится.

— Люди Ивы! — выдохнула Ренн. — Может, они что-то видели?

— Нет, не надо! — Торак не дал ей выскочить из укрытия. — Мы же не знаем, можно ли им доверять!

Она изумленно на него уставилась:

— Торак! Но ведь это же

люди Ивы!

Конечно же, мы можем им доверять! — И, прежде чем он успел ее остановить, она побежала навстречу незнакомцам, прижимая к сердцу оба кулака в знак полного дружеского расположения.

Увидев Ренн, незнакомцы заулыбались, и женщина рассказала, что они возвращаются на стоянку своего племени, которая относительно недалеко отсюда, на западе. Лицо женщины было покрыто страшными поджившими шрамами и походило на березовый гриб. И Ренн сразу догадалась, что она — одна из тех, кому удалось выжить после той страшной болезни, что в прошлом году косила лесные племена.

— Вы по пути никого не встретили? — спросила Ренн. — Мы ищем…

— «Мы»? — удивился мужчина.

Торак, вынырнув из-за куста, тоже спросил:

— Вы ведь идете с севера, да? Вы ничего особенного не заметили?

Скользнув глазами по племенной татуировке Торака, мужчина удивленно поднял бровь:

— Нет, за эти несколько дней мы никого из племени Волка не встречали. — Затем он повернулся к Ренн и заметил: — А ты слишком молода, чтобы охотиться так далеко от стоянки своего племени.

— Нам обоим тринадцать уже исполнилось, — возразила Ренн. — К тому же мы получили разрешение нашего вождя…

— Так вы никого не видели? — прервал ее Торак.

— Я видел! — крикнул мальчик.

— Кого? — набросился на него Торак. — Говори скорей, кто это был?

Мальчик испуганно отступил, ошарашенный подобным напором.

— Я… я пошел поискать своего Кусаку. — И он указал на пса, который тут же вильнул в ответ хвостом. — Он очень любит на белок охотиться, но часто теряется в Лесу. Вот тогда я их и заметил. Они несли сеть, в которой кто-то был и сильно брыкался.

«Значит, он еще жив», — подумал Торак и с такой силой стиснул кулаки, что ногти впились в ладони.

— А как они выглядели? — спросила Ренн.

Мальчик высоко поднял над головой руку и даже на цыпочки поднялся:

— Мужчина огромного роста! И второй человек тоже довольно большой. Только уж очень кривоногий.

— А племенная татуировка у них какая была? — спросил Торак. — Или, может, тотемные знаки на парках? Ты хоть что-нибудь заметил?

Мальчик помедлил, потом сказал:

— Нет. У них капюшоны были опущены, я и лиц-то их не разглядел.

Торак повернулся к мужчине:

— Ты можешь кое-что передать от нас Фин-Кединну?

— Ты и сам сможешь вскоре сказать ему все что угодно, — отвечал тот. — Вождь племени Ворона — человек очень мудрый, он тебе сразу подскажет, как поступить.

— У нас нет времени возвращаться на стоянку, — сказал Торак. — Ты только скажи ему, что кто-то захватил нашего Волка и мы собираемся его вернуть.

Глава вторая

Ночью здорово подморозило, и холод пробирал до костей. Деревья окутал белый иней, снег покрылся хрустящей ледяной коркой.

Давно минула полночь, и у Торака от усталости кружилась голова, но он упорно шел вперед. След тех, кто похитил Волка, вился перед ним в лунном свете, точно змея, и вел на север, все время на север.

Внезапно — настолько внезапно, что у него чуть сердце не остановилось, — прямо перед ним возникли огромные силуэты семи ужасных колдунов. Пожиратели Душ! Они преградили ему путь, и их длинные рогатые тени легли поперек тропы.

Мы станем править всем Лесом,

— шептали они, и голоса их показались Тораку холоднее зимней пурги. —

Все дрожит от страха при виде нас! Мы — Пожиратели Душ-ш-ш…

Чья-то рука коснулась плеча Торака, и он невольно вскрикнул.

— Что с тобой? — спросила Ренн.

Он удивленно захлопал глазами. Перед ним стояли семь берез, покрытых белым сверкающим инеем.

— Так, померещилось, — пробормотал он.

— Что померещилось?

Торак знал, что Ренн немного разбирается и в снах, и в видениях, да к тому же у нее и самой часто бывали вещие сны.

— Ничего особенного, — сказал Торак.

Она недоверчиво фыркнула, но допытываться не стала.

И они потащились дальше. Дыхание вырывалось у них изо рта морозными облачками.

«Интересно, — думал Торак, — что это было такое? Неужели это видение означает, что Волка похитили Пожиратели Душ? Но зачем им Волк? И потом, не было ни одного следа их присутствия в Лесу. С тех пор как прошлым летом жителей поразила та страшная болезнь, Фин-Кединн успел переговорить с представителями всех племен и послал весть даже тем племенам, что обитают в Сердце Леса, на морских островах и в горах. Ничего! Словно их и не существовало на свете! Похоже, Пожиратели Душ надолго залегли в свою берлогу, точно медведи зимой. И все же… Волк-то исчез!»

У Торака было такое ощущение, будто ему приходится идти сквозь слепящий туман — туман незнания и страха. Подняв голову, он увидел, что Великий Зубр светится высоко в небесах. От его холодного красного глаза исходила такая злоба, что Торак с трудом подавил волну паники, поднявшейся в душе. Сначала он потерял отца. Теперь Волка. А что, если он Волка никогда больше не увидит? Что, если Волк уже мертв?

Просветы между деревьями стали шире. Впереди блеснула замерзшая река, по ее засыпанной снегом поверхности тянулись перекрещивающиеся цепочки заячьих следов. Вдоль берегов острыми пальцами торчал мертвый тростник — словно тянулся к холодным звездам.

Табун лесных лошадей испуганно вскочил и с топотом помчался прочь по льду реки; затем животные остановились и стали смотреть на людей. Гривы лошадей отчего-то поднялись дыбом и посверкивали, точно ледяные сосульки; в ясных глазах отражался лунный свет, и Торак заметил в этих глазах отзвуки того страха, который снедал и его душу.

И перед его мысленным взором тут же вновь возник Волк — такой, каким он был перед тем, как исчез: великолепный, гордый зверь. Торак знал его уже очень давно, еще с тех пор, как он был крошечным детенышем. Большую часть времени он был просто Волк: умный, любознательный и беззаветно ему преданный. Порой он становился для Торака надежным провожатым, и тогда его янтарные глаза начинали светиться какой-то загадочной уверенностью. И он всегда был Тораку братом.

— Вот чего я совсем не понимаю, — сказала Ренн, прерывая мысли Торака, — это зачем они вообще Волка с собой утащили?

— Возможно, они еще одну ловушку готовят — только уже для меня.

— Я тоже так подумала, — сказала Ренн еле слышно. — Возможно… те, что захватили Волка — кто бы они ни были, — охотятся на тебя, потому что… — Она помолчала, явно не решаясь произнести это вслух. — Потому что у тебя есть блуждающая душа, Торак. А им очень хочется ею воспользоваться.

Торак так и подскочил. Он ненавидел, когда говорили о его блуждающей душе. Какая же она дура, эта Ренн, что произносит вслух такие вещи, да еще и при нем! Ведь это все равно что разбередить только-только поджившую рану!

— Но если они

действительно

хотят взять в плен именно тебя, — упорно продолжала Ренн, — то почему же они этого не сделали? Двое крупных сильных мужчин — да им с нами ничего не стоило бы справиться. Так почему все-таки…

— Да не знаю я!

— рявкнул Торак. — Что ты все время одно и то же твердишь? Что в этом хорошего?

Ренн удивленно уставилась на него.

— Ну, не знаю я,

почему они забрали его с собой! — снова с отчаянием выкрикнул Торак. — И я

все равно

пойду за ним, даже если это ловушка! Мне просто необходимо, чтобы он вернулся, чтобы он был со мной!

После этого они вообще перестали разговаривать. След оказался совершенно затоптан лесными лошадьми, и некоторое время они никак не могли его отыскать и разбрелись в разные стороны, что, по крайней мере, дало им повод не общаться друг с другом. Когда Тораку удалось снова выйти на след, он выглядел уже иначе. И для них с Ренн это было гораздо хуже.

— Они сделали салазки, — сказал Торак. — У них, правда, нет собак, чтобы тащить их, но даже и без собак они теперь смогут гораздо быстрее нас спуститься с холма.

Ренн глянула на небо:

— Тучи собираются. Нам бы надо какое-то убежище себе соорудить. И немного отдохнуть.

— Можешь отдыхать, если хочешь, я пойду дальше.

Ренн сердито подбоченилась:

— Так один и пойдешь?

— Один, если придется.

— Торак, он ведь и мой друг тоже!

— Он мне не только

друг,

— возразил Торак, — он мой брат!

Он прекрасно видел, как больно ее задели эти слова.

— А как насчет твоих собственных промахов? — сквозь зубы проговорила Ренн. — Или, может, ты сам ничего не упустил?

Торак гневно сверкнул глазами:

— Ничего!

— Вот как? Ничего? А ты заметил, что не так давно один из тех людей свернул в сторону и пошел по следам выдры?

— Какой еще выдры?

— Вот именно!

Ты этого даже не заметил! Ты совершенно вымотался, Торак! Как и я, впрочем.

Торак понимал, что Ренн права. Но вслух в этом признаться так и не пожелал.

В полном молчании они отыскали раскидистую ель с потрепанной зимними бурями верхушкой, раскопали снег у ее корней и устроили там некое подобие шалаша. Крышу шалаша они сделали из еловых ветвей, а сверху, пользуясь снегоступами как лопатами, насыпали толстый слой снега. Потом втащили внутрь еловые ветки, выстлав ими «пол», а сверху расстелили свои спальные мешки из оленьих шкур. Когда с устройством убежища было покончено, у обоих от усталости подкашивались ноги.

Торак вытащил из трутницы кремень и немного сухой березовой коры на растопку, разжег костер, но, поскольку единственным сухим топливом, которое он сумел найти, были еловые ветки, костер этот давал слишком много дыма и сердито плевался смолой. Впрочем, Торак настолько устал, что даже внимания на это не обратил.

Ренн, правда, поморщилась — уж больно много было дыма, — но ничего не сказала. Она достала из ранца кольцо кровяной колбасы, разрезала его на три части, один кусок положила на крышу шалаша для хранителя племени, а второй сунула Тораку. Свою долю она есть не стала, а спрятала ее в висевшую на поясе сумочку для припасов, взяла свой топорик и пустой бурдюк для воды и заявила:

— Я схожу к реке. У меня в ранце еще мясо есть, если что. Но

не вздумай

слопать сухие ягоды!

— Это еще почему?

— Потому! — сердито отрезала она. — Я их специально для Волка приберегаю!

Когда она ушла, Торак заставил себя немного поесть, затем выполз из убежища и принес жертву Лесу и своему хранителю.

Отрезав прядь своих длинных черных волос, он привязал ее к ветке упавшей ели. Затем коснулся рукой своего тотемного знака — истерзанного временем клочка волчьей шкуры, заботливо пришитого к его новой парке.

— Услышь меня, о Великий Лес! — сказал он. — Заклинаю тебя всеми своими тремя душами — моей телесной и внешней душой, а также душой моего племени — и очень тебя прошу: сохрани моего брата Волка, убереги его от злых козней этих колдунов!

Но, лишь закончив свою молитву, Торак заметил, что к другой ветке ели привязан клок темно-рыжих волос. Оказывается, Ренн тоже принесла жертву Лесу.

И Торак вдруг почувствовал себя виноватым. Не надо было ему кричать на нее.

Вернувшись в шалаш, он стащил с ног башмаки, заполз в мешок и притих, глядя на горящий костер и вдыхая чуть затхлый запах оленьей шкуры и горький дым костра из еловых веток.

Где-то вдали заухала сова. Нет, это было не знакомое «ху-гу!» серой лесной совы, а глубокое низкое уханье большого филина!

И по спине у Торака пробежал озноб.

Услышав, как поскрипывает снег под ногами Ренн, он окликнул ее.

— Значит, ты тоже принесла жертву Лесу? Как и я?

Ренн не ответила, и он прибавил:

— Ты прости. Я не хотел тебя обижать. Это просто… Ну, в общем, прости.

Но ответа опять не последовало.

Он слышал легкий скрип ее шагов, приближавшихся к шалашу, но… затем эти шаги, обогнув ель, послышались

сзади!

.. И Торак в испуге сел.

— Ренн, это ты?

Шаги замолкли.

Сердце бешено забилось у Торака в груди. Это была вовсе не Ренн!

Стараясь двигаться как можно тише, он выполз из мешка, натянул башмаки и потянулся за охотничьим топором.

Шаги возобновились и еще немного приблизились. Кто бы это ни был, теперь он находился всего на расстоянии вытянутой руки от Торака. Их разделяла лишь ненадежная стена из еловых ветвей.

На короткое время установилась полная тишина. Затем Торак услышал чье-то влажное, какое-то булькающее дыхание, которое показалось ему в этой тишине оглушительно громким.

Мурашки так и поползли у него по телу. И сразу вспомнились те несчастные, кого прошлым летом угораздило заразиться жуткой болезнью, насланной колдунами. Он вспомнил их безумные глаза, горевшие жаждой убийства, отвратительные комки слизи, не дававшей им дышать, скапливавшейся в груди и в горле…

А еще он вспомнил, что Ренн сейчас там, у реки, совсем одна. И тут же пополз к выходу из убежища.

Облака скрывали луну, и вокруг было черным-черно, хоть глаз выколи. До ноздрей Торака донесся запах падали. И он снова услышал то булькающее дыхание.

— Ты кто? — крикнул он в темноту.

Дыхание смолкло. И снова воцарилась полная тишина. Но это была та самая тишина, когда кто-то явно поджидал тебя в темноте.

Торак вылез из шалаша и встал, крепко сжимая топор обеими руками. Дым щипал глаза, но при свете костра он все же сумел различить на фоне деревьев некую громоздкую фигуру, почти сливавшуюся с густыми тенями.

И тут у него за спиной зазвенел крик. Он резко обернулся и увидел Ренн, ломившуюся сквозь кустарник.

— Там, у реки!.. — задыхаясь, кричала она. — Оно воняло! Оно было ужасным!

— Оно только что было здесь, — сказал Торак. — Подошло совсем близко к шалашу. Я слышал его дыхание.

Стоя спиной к спине, оба внимательно вглядывались в темную лесную чащу. Что бы это ни было, оно исчезло, остался только запах падали и жуткие воспоминания о булькающем дыхании.

Теперь ни о каком сне и речи быть не могло. Они подбросили в костер топлива и уселись рядышком, ожидая рассвета.

— Как ты думаешь, что это было? — спросила Ренн.

Торак покачал головой:

— Не знаю. Я знаю только одно — если бы с нами был Волк, оно никогда не посмело бы подойти так близко.

Они молча уставились в огонь. Теперь они особенно остро чувствовали, что потеряли не только друга. Они потеряли того, кто хранил их от всяких неожиданностей и бед.

Глава третья

В ту ночь они больше ничего особенного не услышали, зато утром обнаружили новые следы — огромные, похожие на следы человеческих ступней. Только ступни эти, скорее всего, были лишены пальцев.

Кроме того, новые следы были совсем не похожи на следы тех, кто захватил Волка. Хотя и тянулись в том же направлении.

— Ну вот, теперь их там трое! — огорчилась Ренн. Торак не ответил. Все равно выбора у них не было. И они пошли по следу дальше.

Над головой висели тяжелые тучи. Лес был полон темных теней. На каждом шагу им мерещилось некое ужасное существо, осторожно к ним подкрадывавшееся. Кто это? Злой дух? Пожиратель Душ? Или, может, кто-то из Тайного Лесного Народа, какое-то чудовище с пустым, точно ствол гнилого дерева, туловищем?..

Поднялся ветер. Торак со страхом видел, как быстро след заметает снегом, и думал о Волке.

— Если этот ветер так и будет дуть, скоро следов мы совсем не найдем, — пробормотал он.

Ренн, задрав голову, следила за полетом ворона в сером небе.

— Вот бы и мы могли видеть то, что оттуда видит он!

Торак задумчиво посмотрел вслед улетающей птице.

Они уже начали спускаться в следующую долину, петляя между молчаливых берез, когда Торак, заметив новый след, сказал Ренн:

— Смотри-ка, а твоя выдра раньше нас тут побывала! — И он указал ей на цепочку тонких, как паутинка, следов и длинный гладкий желобок в снегу. Выдра сначала просто спускалась по склону, а затем съехала вниз на брюхе, как это любят делать все выдры.

Ренн улыбнулась. На мгновение оба представили себе, как эта веселая выдра каталась тут с горки на собственном брюшке.

Однако выдре, похоже, так и не удалось добраться до замерзшего озера у подножия холма. Возле большого валуна, шагов на двадцать выше берега, Торак обнаружил разбросанную рыбью чешую и обрывок сыромятного ремешка.

— Они ее поймали, — сказал он.

— Но

почему?

— возмутилась Ренн. — Ведь выдра — Охотник!

Торак только головой покачал. Действительно, возмущаться не имело смысла: законы Леса были этим колдунам совершенно безразличны.

Вдруг Ренн вся напряглась и прошипела:

—

Прячься!

— и дернула Торака за валун.

Сквозь деревья было видно, что по замерзшему озеру кто-то ходит. Непонятное существо шаркало задними ногами или лапами, покачивалось на ходу и явно что-то искало. Оно было очень высоким, шкура грязная, вся в каких-то лохмотьях; длинная спутанная грива развевалась на ветру. Торак вновь почувствовал знакомый запах падали, и до него донеслось влажное, булькающее дыхание твари. Затем животное повернуло к ним, и Торак сумел разглядеть грязное одноглазое лицо с загрубелой, больше похожей на кору, кожей, у него перехватило дыхание.

—

Не может быть!

— прошептал он.

Они с Ренн так и уставились друг на друга: это же Ходец!

В позапрошлую осень они уже встречались с этим ужасным на вид стариком, почти утратившим разум. Им тогда здорово повезло, что удалось уйти от него живыми.

— Что это он делает здесь, так далеко от своей родной долины? — еле слышно спросил Торак, когда они с Ренн совсем забились за валун, надеясь, что Ходец их не заметит.

— И как нам теперь пройти мимо него? — шепотом откликнулась Ренн.

— А может, нам и… не стоит проходить мимо него?

—

Что?

— А то! Вдруг он видел, кто захватил в плен нашего Волка?

— Ты что, забыл? — яростно зашипела она. — Забыл, как он нас тогда чуть не убил? Как он мой лук в ручей бросил и грозился его сломать?

Сломать мой лук!

Торак, правда, так и не понял, что для Ренн хуже: то, что Ходец мог их убить, или то, что он хотел сломать ее лук.

— Но ведь не сломал, верно? — рассудил Торак. — И он отпустил нас. Нет, Ренн, а вдруг он все-таки что-то видел?

— Значит, ты собрался просто пойти к нему и спросить, да? Торак, он же

безумен!

Что бы он нам ни сказал, верить ему НЕВОЗМОЖНО!

Торак открыл было рот, чтобы ответить ей… и тут снег вокруг них словно взорвался.

—

Отдайте ЕГО немедленно!

— взревел Ходец, размахивая своим зеленоватым сланцевым тесаком. — Она взяла его огонь! Она его

обманула!

Ходец хочет получить ЕГО

назад!

— Ходец провел обманщиков! — ревел он, пришпиливая Ренн и Торака к валуну. — Теперь пусть они отдадут ЕГО

обратно!

Грива Ходеца оказалась спутанными космами мха-ягеля, с помощью которых он явно спасался от холода. Его мощные корявые ноги больше напоминали корни дерева. Из свернутого набок носа и воспаленного беззубого рта свисали длинные мерзкие сосульки из зеленоватой слизи.

Свою накидку, видимо задубевшую на морозе, он оставил на льду озера, чтобы сбить их с толку, и теперь стоял перед ними совершенно голый, если не считать набедренной повязки из шкуры, тоже задубевшей, но только от грязи, и привязанных к ногам снегоступов из заплесневелой древесной коры. На плечи он накинул вонючую безрукавку из шкуры благородного оленя, которую он даже выскоблить то ли забыл, то ли поленился. Олений хвост и копыта так и остались болтаться по краям его «одежды», и это придавало ему особенно жуткий вид, когда он принялся размахивать своим ножом перед носом у Торака и Ренн.

— Это она ЕГО

взяла!

— орал он, орошая их брызгами своей вонючей слюны. — Она его

обманула!

— Но я… ничего не брала, — заикаясь, пробормотала Ренн, пряча лук за спину.

— Ты разве нас не помнишь? — сказал Торак. — Мы никогда ничего не крадем!

— Не она! — зарычал Ходец. — А

она!

— Быстрая, как угорь, грязная рука его мелькнула в воздухе, и он схватил Торака за волосы, с силой откинув ему голову назад. Топор вылетел у Торака из рук и упал в снег. — Та, что боком ходит, — выдохнул Ходец, и от исходившей от него нестерпимой вони у Торака даже слезы на глазах выступили. — Это все

она виновата,

что Нарик пропал!

— Но

мы-то

ничего тебе не сделали! — умоляюще воскликнула Ренн. — Отпусти Торака!

— Топор! — Ходец словно плевался словами, не сводя с Ренн своего налитого кровью глаза. — Нож! Стрелы! Лук! В снег! Быстро, быстро, быстро!

Ренн тут же подчинилась всем его требованиям.

Ходец с такой силой прижал острие ножа к горлу Торака, что тот боялся вздохнуть.

— Она отдаст ему свой огонь, — прорычал он, — или он перережет этому волчьему мальчишке глотку! И он это сделает! Ох, сделает!

У Торака перед глазами поплыли черные круги.

— Ренн, — задыхаясь, прошептал он, — кремень…

— Возьми! — крикнула Ренн, вытаскивая из своей трутницы кремень.

Старик ловко поймал его и швырнул Торака на землю.

— У Ходеца есть

огонь!

— в восторге воскликнул он. — Прекрасный

огонь! И теперь

он сможет найти Нарика!

Теперь самое время было бежать. Торак и Ренн прекрасно это понимали, но даже не пошевелились.

— А та, что боком ходит… — задыхаясь, начал Торак, потирая горло.

— Она кто? — закончила его вопрос Ренн.

Старик повернулся к ней так быстро, что она в страхе присела, натянув на голову капюшон парки.

— Но ведь Ходец

безумен,

— усмехнулся Ходец. — Разве можно ему верить?

И он, схватив одно из копыт, свисавших с его одежды, принялся его сосать, потом все же пробормотал:

— Та, что боком ходит… она не одна. Ох, нет! Ох, нет! Кривые ноги и летучие мысли. — Он насторожился, сплюнул, чуть-чуть не попав отвратительным комком в Торака, и снова заговорил: — Большая она, как дерево! Маленьких тварей попросту ногами давит, маленькие ползуны и бегуны слишком слабы, чтобы с нею сражаться. — Болезненная судорога исказила его уродливое лицо. — Но хуже всех, — прошептал он, — Та-Что-В-Маске. Эта самая жестокая из жестоких!

Ренн в ужасе посмотрела на Торака.

— Но Ходец идет по следу! — прошипел старик. — О да! И он слушает холод!

— Куда же они направляются? — спросил Торак. — А Волк все еще жив?

— О

волках

Ходец ничего не знает! А они стремятся к пустым землям! На Дальний Север! — Старик поскреб татуировку на шее, почти незаметную под коркой грязи. — Сперва тебе холодно, а потом тепло. Потом тебе становится жарко, и ты умираешь. — Его горящий глаз уставился на Торака, и он усмехнулся. —

Они собираются открыть ту Дверь!

Торак судорожно сглотнул:

— Какую дверь? Где?

Ходец вдруг громко запричитал и принялся бить себя по лбу кулаками.

—

Но где же Нарик?

Они его утащили, утащили, и мой Нарик

пропал!

— Он повернулся и побрел к озеру.

Торак и Ренн переглянулись, потом, подхватив свое оружие, бросились за ним следом.

Оказавшись на льду, Ходец подобрал свою драную накидку и вновь, шаркая ногами, принялся искать своего дружка; в конце концов один из его снегоступов не выдержал этих метаний и отлетел в сторону.

Торак принес его обратно — да так и застыл: ступня у старика была совершенно черная, отмороженная. Собственно, даже не ступня, а лишенная пальцев культя.

— Что с тобой случилось?

Ходец пожал плечами:

— А что всегда случается, когда теряешь огонь? Он откусил ему пальцы, так что Ходец их отрезал.

— Кто их откусил? — спросила Ренн.

— Он! Он! — рассердился Ходец и стал молотить ветер своими кулачищами.

Потом вдруг лицо его совершенно переменилось, и на мгновение Торак увидел, каким был этот человек до того несчастного случая, который отнял у него глаз и разум.

— Он никогда не отдыхает! Этот ветер не может отдыхать, потому что тогда он и существовать перестанет. Вот потому он такой и злой! Вот потому он и откусил Ходецу пальцы. — Он захихикал. — Ох, и

отвратительный

же у них был вкус! Даже сам Ходец не смог их съесть! Ему пришлось их выплюнуть и оставить лисицам!

Торака затошнило. А Ренн и вовсе зажала рот обеими руками.

— А теперь Ходец все время падает. Но он все равно будет искать своего Нарика! — Старик потер косточками пальцев пустую глазницу.

«Нарик? — задумался Торак. — Это, наверно, та мышка, которая была любимым дружком несчастного старика?»

— Они, что же, и Нарика с собой взяли? — спросил он. Надо было во что бы то ни стало заставить старика рассказывать дальше.

Ходец печально покачал головой:

— Нарик иногда уходит. Но всегда возвращается в новой шкурке. А в тот раз не вернулся.

— В новой шкурке? — заинтересовалась Ренн.

— Да, да! — то ли обиженно, то ли раздраженно воскликнул Ходец. — Лемминг. Полевка. Мышь. Какая разница — кто! Все равно ведь это тот же Нарик!

— Ах вот как! — вздохнула Ренн. — Понятно. Новая шкурка.

— Только на этот раз, — горестно повторил Ходец, кривя рот, — Нарик не вернулся! — И он, спотыкаясь, побрел прочь по замерзшему озеру, подвывая от тоски по утраченному дружку.

Ренн и Торак почти с неохотой оставили старика и направились к лесу на том берегу озера.

— Ничего, теперь ему с огнем лучше будет, — тихо сказала Ренн.

— Нет, не будет, — возразил Торак. — Без Нарика — не будет.

Она вздохнула:

— Нарик мертв. Его, наверно, какая-нибудь сова на ужин слопала.

— Значит, ему нужен

другой

Нарик.

— Он его найдет! — Ренн попыталась улыбнуться. — Другого, в новой шкурке.

— Как он его найдет? Как ему с одним глазом мышь выследить?

— Идем. Нам лучше продолжать идти.

Торак колебался. Солнце садилось, а след быстро исчезал под стелющейся поземкой. И все же… Он прекрасно понимал, что чувствует сейчас Ходец. Этот вонючий, сердитый, безумный старик отыскал в своей жуткой жизни крошечную искорку тепла — своего Нарика, своего любимца. И теперь эта искорка погасла.

И прежде чем Ренн успела начать протестовать, Торак бросил на снег свое походное снаряжение и побежал назад, к озеру.

Старик даже не взглянул на подошедшего мальчика, и Торак тоже не стал с ним заговаривать. Опустив голову, он принялся искать на снегу нужные следы.

Ему не потребовалось на это много времени. Сперва, правда, он нашел след ласки и пошел по нему, тот же привел его к зарослям ивняка на берег. Там он присел на корточки и стал прислушиваться к слабому царапанью, которое и подсказало ему, где прячутся лемминги.

Их зимнее убежище со множеством входов-выходов походило на маленькую барсучью нору. Внимательно оглядев снег возле норы, Торак отыскал одно входное отверстие, вокруг которого образовалось тоненькое колечко из ледяных иголок — замерзшее дыхание лемминга. Это означало, что жилец дома.

Торак отметил вход в норку двумя скрещенными ивовыми веточками и побежал за стариком.

— Ходец! — негромко окликнул он его.

Старик резко обернулся.

— Нарик. Он там, — тихо сказал Торак.

Ходец так и впился в него единственным глазом и послушно пошел следом за Тораком к отмеченной скрещенными веточками норке.

А потом Торак стоял и смотрел, как Ходец, опустившись на колени, нежно, бережно расчищал снег у входа в норку. Он даже наклонился и сдул последние снежинки.

В норке, на уютной постельке из сухой травы, лежал маленький лемминг размером примерно в половину ладони Торака: мягкий дышащий комочек черно-рыжей шерсти.

—

Нарик!

— еле слышно выдохнул Ходец.

Лемминг проснулся и от неожиданности резко вскочил на все четыре лапки, а потом угрожающе зашипел, пытаясь испугать незваного гостя.

Ходец, улыбаясь во весь рот, протянул к нему свою огромную грязную ручищу.

Шерстка у лемминга встала дыбом, и он снова угрожающе зашипел.

Ходец не пошевелился.

Лемминг сел и стал яростно чесать за ухом задней лапкой. Затем покорно влез на подставленную ладонь, свернулся в клубочек и снова уснул.

Торак повернулся и, не говоря ни слова, оставил их наедине друг с другом.

Когда он вернулся на берег озера, Ренн подала ему ранец и прочие пожитки и сказала с чувством:

— Это ты хорошо сделал!

Торак пожал плечами. Потом улыбнулся:

— Нарик, правда, несколько вырос с тех пор, как мы его видели. Теперь это лемминг.

Она засмеялась.

Они успели отойти совсем недалеко, когда позади послышался хруст снега и сердитое бормотание Ходеца.

— Ох, нет! — вырвалось у Ренн.

— Но я же ему

помог!

— сказал Торак.

—

Подарок?

— проревел Ходец. В одной руке он сжимал свой жуткий тесак, которым все время размахивал, а другой рукой прижимал к груди вновь обретенного Нарика. — Неужели они думают, что могут просто

подарить,

а потом убраться восвояси? Неужели они думают, что Ходец все старые правила

позабыл?

— Прости, Ходец, — сказал Торак, — но нам…

— Подарок требует

ответного подарка!

Вот как

полагается

делать! И теперь Ходец должен

отдаритъся!

Торак и Ренн просто представить себе не могли, что же он сделает дальше.

— Черный лед, — взвыл Ходец, — белые медведи, красная кровь! Они ищут Глаз Гадюки!

У Торака перехватило дыхание:

— Это еще что такое?

— О, он это узнает! — воскликнул Ходец. — Лисицы ему расскажут.

Он вдруг резко согнулся пополам, точно сломанное ветром дерево, и посмотрел на Торака взглядом, исполненным такой мудрости и невыносимой боли, что у мальчика защемило сердце.

— Войти в Глаз Гадюки, — еле слышно выдохнул Ходец, — значит войти во тьму! Ты сможешь снова отыскать путь наружу, мальчик-волк, но как только ты войдешь туда, тебе никогда больше не быть прежним. Оно возьмет себе часть тебя и оставит ее там, в темноте. Себе оставит.

Глава четвертая

Тьма наползала на Лес, но Волк этого даже не замечал.

Его поймала в ловушку собственная Тьма: эта Тьма была вызвана его гневом, болью и страхом.

Ужасно болел кончик хвоста, который ему отдавили в пылу схватки, а еще сильно болела передняя лапа, пораненная большим холодным когтем. Он даже пошевелиться не мог, так крепко его скрутили и привязали к какому-то странному скользящему дереву, которое эти противные бесхвостые тащили по Белому Мягкому Холоду. Он даже раны свои вылизать не мог. Бесхвостые вытянули его и закатали в драную оленью шкуру, так сильно сдавив ему грудь, что было трудно дышать. Эта драная шкура, впрочем, была совсем не похожа ни на одну из тех, которые ему довелось видеть среди бесхвостых. Она была прямо-таки покрыта дырками, но отчего-то оказалась крепче бедренной кости зубра.

Рычание так и рвалось из его груди наружу, однако и морду ему тоже обмотали

такой же драной шкурой,

так что выпустить рычание на свободу он никак не мог. И это было хуже всего. То, что он не мог ни зарычать, ни лязгнуть зубами, ни завыть. Было просто невыносимо слушать, как отчаянно звал его Большой Бесхвостый Брат, а он не мог ему даже ответить.

Где-то внутри себя Волк отчетливо видел маленькие фигурки Бесхвостого Брата и его храброй полувзрослой самки, которые стремились следом за ним. Они спешили спасти его. И Волк знал это столь же определенно, как собственный запах. Большой Бесхвостый был ему братом, а настоящий волк никогда не оставлял своего брата в беде.

Но сможет ли Большой Бесхвостый его

отыскать?

Он, конечно, умен, но вот искать умеет не так хорошо, потому что он все-таки не совсем настоящий волк. Да, он пахнет, как волк, и говорит он, как волк, даже если высокие тона ему и не даются. И глаза у него светлые, серебристо-серые, и душа у него волчья. Но бегает он очень медленно и только на задних лапах, и запахи различать умеет плохо…

Внезапно скользящее дерево под ним вздрогнуло и остановилось. Волк услышал резкие лающие звуки — речь бесхвостых — затем хруст Белого Мягкого Холода. Это означало, что они начали копать себе Логово.

Где-то совсем рядом с Волком очнулась выдра и принялась жалобно мяукать. Она все мяукала и мяукала, и Волку страшно хотелось взять ее зубами за шиворот да встряхнуть как следует, чтоб замолчала.

Он услышал, что сзади к нему приближается один из бесхвостых, но был слишком стиснут и сплющен, чтобы повернуться и посмотреть. Зато уловил запах рыбы. И выдра, наконец, перестала верещать, повозилась немного и принялась чем-то хрустеть. Уже одно это было большим облегчением.

В нескольких прыжках от Волка с ревом ожил Яркий Зверь, который больно кусается. Волк смотрел, как бесхвостые собираются вокруг него.

Эти противные бесхвостые сильно его озадачивали. До сих пор он думал, что знает этот народ. Во всяком случае, ту стаю, с которой бегал Большой Бесхвостый Брат, ту, которая пахнет вороном. Но эти… эти бесхвостые, безусловно, были плохими!

Почему,

например, они на него напали? Бесхвостые волкам не враги. Враги волков — это медведи да еще рыси, которые прокрадываются в волчье Логово и убивают волчат. Но не бесхвостые.

Волку, конечно, и раньше встречались плохие бесхвостые; да и хорошие бесхвостые порой рычали и махали на него своим передним лапами, когда он слишком близко подходил к их добыче. Но напасть без предупреждения? Ни один настоящий волк так никогда не сделает!

Напрягая уши, глаза и нос, Волк смотрел, как стая бесхвостых рассаживается на корточках вокруг Яркого Зверя. Ему даже удалось чуть-чуть пошевелить ушами, примятыми драной оленьей шкурой, чтобы лучше слышать, и он изо всех сил втянул носом воздух, чтобы получше различить и запомнить свойственные им странные запахи.

От тощей самки пахло свежей листвой, но язык у нее был черным и острым, как у гадюки, а ее кривая усмешка ничего хорошего не предвещала и была столь же лишена смысла, как скелет зверя, добела обчищенный воронами.

Вторая самка, высокая, крупная, с кривыми, уродливыми задними лапами, явно была очень умна, но Волк видел, что она весьма неуверенно чувствует себя в собственной стае, не понимает толком, каково ее место среди собратьев, да и собой, похоже, не слишком довольна. К ее верхней шкуре была приделана полоска еще какой-то незнакомой вонючей шкурки. И эта шкурка явно принадлежала той

странной добыче

, которая и заманила Волка в западню.

И наконец, в стае имелся еще огромный самец с длинной светлой шерстью на голове и на морде. Дыхание его пахло еловой кровью. Этот бесхвостый был хуже всех, потому что ему нравилось причинять другим боль. Он, например, смеялся, когда

нарочно

отдавил Волку хвост; смеялся, когда проткнул ему лапу своим большим холодным когтем.

И теперь именно этот бесхвостый со светлой шерстью встал на задние лапы и направился к Волку.

Волк глухо зарычал.

Бесхвостый оскалился и взмахнул своим большим когтем у самого волчьего носа.

Волк вздрогнул.

А бесхвостый опять рассмеялся. Ему нравилось пугать Волка.

Но что это? Морда Волка вдруг оказалась

на свободе!

Этот бесхвостый со светлой шерстью освободил ему морду с помощью своего острого когтя!

Волк воспользовался такой возможностью и с силой рванулся — но дырчатая оленья шкура по-прежнему держала крепко, а дотянуться до нее зубами и перегрызть он не мог.

И тут к нему подошла та крупная бесхвостая самка с кривыми задними лапами и куском вонючей шкурки на своем теле.

Тот, со светлой шерстью, снова пырнул Волка своим когтем, но Вонючая Шкура так на него зарычала, что бесхвостый самец больше колоть Волка не стал, а тяжело и долго смотрел на уродливую самку, давая ей понять, кто в их стае вожак, а потом медленно побрел прочь.

Присев на корточки рядом с Волком, кривоногая самка просунула сквозь дырку в оленьей шкуре полоску лосиного мяса.

Волк мясо не взял. Неужели эти бесхвостые думают, что он такой дурак? Неужели они считают его какой-то собакой, которая у кого угодно мясо возьмет?

Вонючая Шкура подняла вверх передние лапы, а потом пошла прочь.

Тогда та самка с черным языком гадюки отошла от Яркого Зверя, приблизилась к Волку и, опустившись на колени, тихонько с ним заговорила.

И он невольно стал ее слушать. Ее голос немного напоминал ему ту полувзрослую самку, что стала сестрой по стае Большому Брату. Та самка тоже говорила резко и умно, но внутри была очень мягкой и доброй. Слушая эту самку с языком гадюки, Волк носом чуял, что она его не боится, что ей просто

интересно

.

Он вздрогнул, когда она протянула к нему свою переднюю лапу, но трогать его не стала. Однако он вдруг почувствовал, как к его боку прикасается что-то холодное. У него даже усы задрожали от отвращения. Она смазывала его шерсть кровью лося!

Но сам запах был настолько замечательным, настолько вкусным, что нос у Волка сразу стал мокрым, а из головы напрочь вылетели все мысли. Он еще немного боролся с собой, но потом не выдержал, как-то извернулся и стал себя вылизывать.

Он понимал: это очень странно, что самка так поступает, да и в голосе ее слышалось нечто такое, что заставляло его проявлять осторожность, но остановиться он не мог. Инстинкт хищника уже проснулся в его душе, да и сила лося вместе с его кровью стала стремительно вливаться в его тело и лапы. И Волк продолжал себя вылизывать.

А потом он вдруг почувствовал себя

очень

усталым. Голову заполнил какой-то черный туман, и он с трудом заставлял себя держать глаза открытыми. У него было такое ощущение, словно его придавили к земле каким-то огромным камнем.

Сквозь этот черный туман он слышал тихий и какой-то скользкий смех той самки со змеиным языком и понимал, что она его обманула. Та лосиная кровь, которой она его накормила, была плохой, и теперь он уходил во Тьму.

Черный туман стал гуще. Страх стиснул душу Волка своими беспощадными челюстями, и он в последнем проблеске сознания послал Большому Бесхвостому Брату свой прощальный клич.

Глава пятая

— Тебе страшно? — спросил Торак.

— Да, — призналась Ренн.

— Мне тоже.

Они стояли на опушке Леса под последним — самым последним — деревом. Перед ними под бескрайними небесами расстилалось совершенно пустое белое пространство. Кое-где виднелись, правда, отдельные кривоватые ели, умудрившиеся выстоять под напором ветра; иных признаков жизни здесь не было.

Они находились сейчас в таких далеких северных краях, куда почти никогда не заходили представители лесных племен, разве что Фин-Кединн в молодости не раз посещал эти замерзшие земли. После встречи с Ходецом прошло два дня, и за это время Торак и Ренн успели пересечь три долины и издали полюбоваться далеким сверканием ледника — той могучей ледяной реки у подножия Высоких Гор, где позапрошлой зимой была стоянка племени Ворона и откуда Торак ушел на поиски Священной Горы и Великого Духа.

Они стояли, глядя на след, оставленный похитителями Волка, и холодный северный ветер дул им прямо в лицо. След был отчетливо виден на снегу, точно прорезанный ножом.

— Не думаю, что мы сами сумеем с ними справиться, — сказала Ренн. — Нам нужна помощь. Нам нужен Фин-Кединн.

— Но сейчас мы никак не можем повернуть назад, — возразил Торак. — У нас просто нет на это времени.

Ренн промолчала. С тех пор как они встретились с Ходецом, она вообще стала на редкость покорной. Интересно, думал Торак, может, и у нее тоже не выходят из головы слова безумного старика?

Кривые ноги и летучие мысли… та, что боком ходит… большая, как дерево…

Все это пробуждало в его душе воспоминания о рассказе Фин-Кединна. Вождь племени Ворона почти так и описывал Пожирателей Душ. Но Торак никак не мог заставить себя хотя бы упомянуть вслух эту жуткую кличку: Пожиратели Душ. И зачем им понадобился Волк? Почему они сразу не схватили его, Торака?

В общем, он больше ничего Ренн объяснять не стал, сказал только:

— Мы нужны Волку.

И Ренн снова ни слова ему не ответила.

Тораку вдруг стало страшно: а что, если она сейчас попросту развернется и пойдет назад? Скажет: пусть он сам решает эту задачу? При мысли об этом Торака охватил такой ужас, что стало трудно дышать.

Он тупо смотрел, как Ренн смахивает снег со своего лука и пристраивает его на плечо. И, чувствуя внезапный озноб, обхватил себя руками, готовясь к самому худшему.

— Ты прав, — бросила Ренн. — Идем. — И, не оглядываясь, первой вышла из-под спасительной сени деревьев.

Торак молча последовал за нею в этот белый неизведанный простор.

Как только Лес остался позади, небо опустилось совсем низко, словно стремилось раздавить их, а северный ветер принялся сечь лицо снеговой крупой.

В Лесу Торак всегда помнил о ветре и

остерегался

его — должен был остерегаться, будучи Охотником, — но если не считать гроз и метелей, ветер там никогда не представлял собой особой угрозы, потому что его сдерживала великая сила Леса. Но здесь, на открытом пространстве, ничто не способно было его удержать. Здесь ветер казался куда сильнее и холоднее, здесь он стал совсем диким, похожим на злобного невидимого духа, который стремился во что бы то ни стало ошеломить, напугать до полусмерти этих ничтожных людишек, этих незваных гостей.

Деревья встречались все реже и становились все ниже ростом, потом стали попадаться, да и то лишь изредка, совсем крошечные, по колено, ивки или березки. А потом не стало и их. Под снегом исчезла всякая растительность. И вокруг не было никого — ни охотника, ни дичи. Только пустое белое пространство.

Торак обернулся и с ужасом увидел, что Лес, оставшийся далеко позади, кажется узенькой черной полоской.

— Это же настоящий край света! — крикнула Ренн, пытаясь перекричать вой ветра. — Как далеко простирается эта белая земля? А что, если мы не заметим, где она кончается, и упадем?

— Если край света действительно там, — откликнулся Торак, — то похитители Волка свалятся с него первыми!

И очень удивился, когда Ренн в ответ на его шутку улыбнулась, показывая свои мелкие остренькие зубки.

День клонился к вечеру. Здесь, на открытом пространстве, снег был гораздо плотнее, чем в Лесу, так что снегоступы оказались не нужны, но северный ветер собирал снег в невысокие, но твердые гребни, которые порой было не так-то просто преодолеть.

Ветер почти улегся. И лишь слегка задувал с северо-востока.

Сначала они испытали облегчение. Но потом Торак понял, что происходит. Вскоре он уже не мог разглядеть даже собственные ступни. Казалось, они бредут по снеговой реке с быстрым течением. Длинные призрачные языки поземки текли, обвивая колени, как дым, и быстро заметая такой необходимый Тораку след.

— Ветер прячет следы! — крикнул он Ренн. — Он знает, что следы нам нужны, и уничтожает их!

Ренн пробежала немного вперед, чтобы посмотреть, не яснее ли там виден след. Потом подняла руки вверх и крикнула:

— Ничего не видно! Даже ты не сможешь теперь этот след отыскать!

Когда она снова подбежала к Тораку и он увидел ее лицо, сердце у него упало: он понял, что она ему сейчас скажет. Собственно, он и сам думал о том же.

— Торак, мы поступили неправильно! Нам тут не выжить. Надо возвращаться назад.

— Но ведь люди-то тут живут, верно? — не сдавался Торак. — Во Льдах живет множество племен — например, племя Нарвала, племя Белой Куропатки, племя Песца. Да и Фин-Кединн так говорил.

— Но они знают, как тут можно выжить. А мы — нет.

— Зато… у нас есть вяленое мясо и растопка для костра. И мы умеем отыскивать путь по Северной Звезде. И мы можем сделать повязки из коры, чтобы прикрыть глаза и не получить снежную слепоту. Да и дичи тут всякой полно… Белые куропатки, зайцы… Кстати, Фин-Кединн рассказывал, что именно так ему и удалось здесь выжить.

— А когда у нас кончится топливо? — спросила Ренн.

— Ничего, тут растут маленькие ивы — помнишь, он о них тоже рассказывал, — они, правда, вырастают лишь по колено, но все-таки костерок разжечь можно…

— И ты уверен, что сумеешь

разглядеть

хоть одну такую иву? Они же все снегом засыпаны!

Лицо Ренн было очень бледным, и Торак понимал, что за ее возражениями таится куда более сильный, внутренний страх. Лесные племена шепотом рассказывали немало пугающих историй о Дальнем Севере. О невероятно густых туманах, которые способны подхватить человека и, сколько бы он ни бился и ни кричал, унести прямо на небеса. Об огромных белых медведях, которые гораздо крупнее и свирепее бурых, лесных. О снегопадах, которые здесь столь обильны, что им ничего не стоит похоронить тебя заживо. И Ренн хорошо знала, что такое эти снегопады. Когда ей было всего семь лет, ее отец осмелился пойти по ледяной реке на восток от озера Топора. И живым назад не вернулся.

— Одним нам с этим не справиться, — обреченно сказала Ренн.

Торак потер ладонью лицо.

— Согласен. И сегодня, по крайней мере, мы даже пробовать не будем. А сейчас надо как-то устроиться на ночлег.

И Ренн с явным облегчением воскликнула:

— Вон там подходящий холмик! Там можно выкопать в снегу пещеру.

Торак кивнул:

— А потом я попытаюсь все же отыскать след.

— Как? — с тревогой спросила Ренн.

Он немного помолчал, словно колеблясь, потом пояснил:

— Я хочу воспользоваться своей блуждающей душой.

Ренн даже рот от неожиданности приоткрыла.

— Нет, Торак, нет!

— Послушай меня. С тех пор как мы с тобой видели того ворона, он у меня из головы не выходит. Я думаю, что смогу отправить свою душу странствовать в обличье птицы. Я совершенно уверен, что смогу! И тогда я поднимусь высоко в небо и оттуда все хорошенько рассмотрю. Надеюсь, что отыщу этот проклятый след!

Ренн упрямо скрестила руки на груди.

— Летать умеют только птицы. Ты не умеешь.

— А мне это и не нужно, — сказал Торак. — Когда мои души окажутся внутри птичьего тела — например, ворона, — я буду видеть то, что видит этот ворон, и чувствовать то, что чувствует он. Но я по-прежнему останусь самим собой.

Ренн задумчиво покружила возле него, потом остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Саеунн говорит, что ты еще не готов. Она — великая колдунья. Она знает.

— Я же делал это прошлым летом…

— Случайно! И вспомни, как тебе тогда досталось! К тому же ты не смог управлять чужим телом! Торак, твои души ведь могут застрять внутри иного существа, ты так и не сумеешь выбраться наружу! Что тогда станется с твоим телом? Оно что, так и будет лежать на снегу, и лишь одна-единственная внешняя душа станет поддерживать в нем жизнь? — Голос Ренн звучал пронзительно, на щеках у нее от волнения выступили два ярких красных пятна. — Ты же просто умрешь, вот чем это кончится! И я буду вынуждена сидеть здесь, среди снегов, и смотреть, как ты умираешь!

Торак ничего не мог возразить ей. Все, что она говорила, было сущей правдой. Но все же попросил:

— Ты мне только помоги найти какого-нибудь ворона. А потом еще поможешь мне выпустить мои души на волю. Ну что ты молчишь? Ты мне поможешь или нет?

Глава шестая

— Во-первых, — сказал Торак, — нам надо подманить ворона.

Но тщетно он ждал, что Ренн тоже выскажет свое мнение. Она молча продолжала копать пещерку в снегу, ясно давая понять, что эта его идея ей совершенно не нравится.

— Я на опушке Леса гнездо приметил, — снова заговорил Торак.

Но Ренн по-прежнему молчала; ее топорик без устали врубался в плотный снег, комья так и летели.

— Отсюда до этого гнезда примерно день пути, — прибавил Торак, — но вороны, возможно, летают сюда кормиться. Я и наживку с собой прихватил.

Топор Ренн на мгновение застыл в воздухе.

— Какую еще наживку?

Торак с гордостью извлек из своего ранца белку.

— Я ее вчера подстрелил. Когда бурдюки водой наполнял.

— Значит, ты уже давно это задумал? — обвиняющим тоном сказала Ренн.

Торак посмотрел на белку.

— Н-ну… Я просто подумал, что она мне может пригодиться.

Ренн снова — с удвоенной силой — принялась рубить плотный снег.

Торак положил белку в двадцати шагах от того места, где должно было появиться их снеговое убежище — чтобы его телесной и племенной душам не пришлось далеко идти, когда они должны будут покинуть его и проникнуть в тело ворона. Во всяком случае, он на это надеялся. Он, разумеется, понятия не имел, что из этого получится. Он вообще почти ничего не знал о возможностях блуждающей души. Да и вряд ли кто-то знал об этом больше него.

Он вытащил охотничий нож, выпотрошил белку и чуть отступил, любуясь столь «аппетитной» приманкой.

— У тебя так ничего не получится! — крикнула Ренн.

— Ну и ладно, я хотя бы попытаюсь, — сказал он.

Она вытерла лоб тыльной стороной рукавицы.

— Ты не понял. Я хотела сказать, что ты все сделал неправильно. Вороны — слишком умные птицы, их так просто не проведешь; они сразу догадаются, что это ловушка.

— Ага, — кивнул Торак, — пожалуй, ты права.

— Надо сделать так, чтобы они подумали, будто эту белку волк растерзал. Или еще какой-нибудь хищник. Тогда еще, может, что-то и выйдет.

Торак кивнул и принялся за работу.

И Ренн, словно позабыв о том, что его план ей совершенно не по душе, тут же стала ему помогать. С помощью ее скребка из лопаточной кости они изрубили беличьи внутренности в мелкие кусочки, перемешали их со снегом и старательно разбросали вокруг эти кровавые ошметки. Затем Торак отрезал белке заднюю лапу и отшвырнул ее в сторону — «чтобы казалось, что волк просто отбежал в сторонку, намереваясь спокойно угоститься».

Ренн осмотрела «волчью добычу» и с довольным видом кивнула:

— Так уже лучше.

Тени стали синими, а ветер улетел домой, на север, оставив после себя лишь легкий низовой бриз, наметавший снежок на изуродованный беличий трупик.

— Вороны будут пролетать здесь, когда отправятся домой, в свои гнезда, — сказал Торак. — Но это будет не раньше рассвета.

Ренн поежилась и сказала:

— Скорее всего, они тут вообще не пролетят. Зато, если верить Фин-Кединну, тут полно песцов, и нам придется всю ночь бодрствовать, чтобы отгонять их от беличьей тушки.

— И костра мы разжечь не можем, иначе вороны его сразу почуют, — подхватил Торак.

Ренн озабоченно закусила губу.

— А ты знаешь, что тебе и есть ничего нельзя? Чтобы войти в транс, нужно непременно поститься.

Об этом Торак совсем позабыл.

— А тебе-то есть можно?

— Я поем, но постараюсь, чтобы ты этого не увидел. А потом приготовлю особую мазь, чтобы высвободить твои души.

— Неужели у тебя есть все, что для этого нужно?

Ренн похлопала рукой по своему заветному мешочку с целебными травами.

— Да. Я кое-что собрала в Лесу.

Губы Торака изогнулись в усмешке.

— Значит, ты тоже

об этом

думала?

Но Ренн на его улыбку не ответила.

— Нет, но мне показалось, что запас целебных трав мне не помешает.

Небо быстро темнело, в вышине уже поблескивали звезды.

— А до рассвета еще ах как далеко! — прошептал Торак.

Ночь им явно предстояла холодная и очень долгая.

Торак скорчился в своем спальном мешке, пытаясь унять дрожь. Он всю ночь трясся от холода, и это ему уже порядком надоело. Выглянув наружу сквозь сделанную в снежной пещерке щель, он увидел в небе яркий месяц и понял, что рассвет уже близко. Небо было ясное — но ни один ворон пока так и не пролетел.

В одну из рукавиц Торак спрятал кусок бересты с приготовленной Ренн мазью. Эта мазь, по ее словам, способствовала высвобождению душ и представляла собой смесь оленьего жира и трав. Мазь следовало размазать по лицу и рукам после того, как Ренн подаст ему соответствующий сигнал. В другой рукавице у Торака был спрятан маленький мешочек из сыромятной кожи, перетянутый сухожилием. В нем было то, что Ренн называла «дымным зельем». Но на все просьбы Торака разъяснить, что это такое, она отвечала, что лучше ему этого не знать. И он не стал настаивать, понимая, что в колдовстве Ренн понимает гораздо больше его. У нее был настоящий дар, который, кстати, давно заметила Саеунн, только сама Ренн этот дар по неизвестным причинам, в которые никогда не вдавалась, упорно пыталась отрицать. А когда ей все-таки приходилось прибегать пользоваться своими колдовскими умениями, у нее всегда портилось настроение.

В животе у Торака громко забурчало от голода, и Ренн ткнула его локтем. Он попытался было снова задремать, но это ему не удалось. Есть хотелось так сильно, что Торак был уверен: если ворон в ближайшее время не появится, он сам пойдет и съест эту белку!

На востоке только-только появилась тоненькая розовая полоска, когда поблекшее звездное небо словно перечеркнула черная тень.

И Ренн снова толкнула Торака локтем.

— Да-да, я тоже его вижу, — шепотом откликнулся он.

За первой тенью мелькнула вторая: самец и самка. Они рядышком покружили над растерзанной белкой и… полетели прочь.

Но через некоторое время вернулись и снова стали кружить, спустившись немного ниже. На пятый раз они пролетели уже так низко, что Тораку был слышен сильный, ритмичный шелест их крыльев.

Он видел, как птицы поглядывают по сторонам, изучая землю внизу, и думал: «Хорошо, что я закопал свое оружие рядом со снеговой пещеркой». Их убежище Ренн превратила в совершенно неприметный холмик, в котором была одна-единственная щель для воздуха и наблюдения. Вороны и впрямь птицы чрезвычайно умные, и чувства у них острые, как болотная трава.

Восточный край неба уже сиял ослепительным желтым светом, а вороны все кружили над землей, следя за «добычей».

Вдруг один из них, сложив крылья, камнем упал с высоты на землю.

Торак мигом скинул обе рукавицы, чтобы в любое мгновение быть готовым.

Ворон молча сидел на снегу. Из его приоткрытого клюва облачком вырывалось дыхание. Ворон внимательно смотрел на щель в стене их снеговой пещерки. Это была крупная птица; размах его крыльев был шире, чем раскинутые в стороны руки Торака. Ворон был совершенно черным. Глаза, оперение, лапки, когти — все было черным, в точности как у Самой Первой Воронихи, что пробудила солнце от зимнего сна и за свои труды была «вознаграждена» тем, что обгорела дочерна.

Этого ворона, однако, куда больше солнца интересовала белка, к которой он и приближался осторожной, как бы скованной походкой.

— Сейчас? — одними губами спросил Торак.

Ренн помотала головой.

Ворон осторожно клюнул растерзанную тушку. Затем подпрыгнул высоко в воздух, снова приземлился — и улетел прочь. Он просто проверял, по-настоящему ли мертва эта белка.

Поскольку зверек так и не пошевелился, вниз слетели уже оба ворона. И осторожно подошли к белке.

—

Сейчас!

— тоже одними губами приказала Ренн.

Торак размазал по лицу снадобье, издававшее сильный, кисловатый запах зелени, от которого даже глаза немного щипало, а кожа тут же начала зудеть. Затем он развязал кожаный мешочек и втянул в себя ртом «дымное зелье».

— Проглоти все целиком, — шепнула ему на ухо Ренн, — и

не вздумай

кашлять!

Дым оказался горьким, едким, так что желание откашляться было почти нестерпимым. Но Торак сдерживался, чувствуя на щеке взволнованное дыхание Ренн.

— Да летит с тобой наш Хранитель! — услышал он ее шепот.

Перед глазами у него все плыло. Он еще успел заметить, как ворон-самец, нацелившись на замерзшие внутренности белки, с силой потянул их клювом. И тут самого Торака пронзила такая острая боль, что ему показалось, будто это его внутренности тянут у него из живота, и на мгновение его охватила паника:

Нет, нет, я не хочу…

И вдруг он понял, что сам тянет своим мощным клювом внутренности белки и, придерживая их когтистой лапой, старательно отделяет друг от друга вкусные смерзшиеся кусочки.

Он быстро набил себе зоб, потом подумал немного и выклевал белке глаз. Наслаждаясь нежным вкусом скользкого и сочного глазного яблока, он взмахнул крыльями и легко взлетел, подхваченный ветром, и ветер понес его ввысь, к свету.

Ветер был студеный и невообразимо сильный, и сердце ворона ликовало, когда сильные крылья несли его все выше и выше. Ему страшно нравился этот холодок, проникавший под плотное черное оперение, приятен был запах льда, его веселил дикий смех и удалые вопли ветра. Его восхищала та легкость, с которой он взмывал на плечах этого ветра ввысь и там парил, чуть покачиваясь и с необычайной легкостью плавно завершая очередной круг, стоило лишь шевельнуть маховыми перьями. Ах, как хороши были его великолепные, мощные крылья!

Что-то прошелестело рядом — это взлетела самка. Потом она, сложив крылья, словно прокатилась верхом на ледяном ветре, изящно изгибая хвост и приглашая его на небесный танец. И он скользнул за нею следом, а потом они, сцепив свои обледеневшие когти, сложили крылья и вместе нырнули вниз.

Они камнем падали сквозь струи леденящего воздуха — черный комок перьев на фоне встающего солнца, — а потом, чуть замедлив скорость падения, увидели, как огромный белый мир внизу метнулся им навстречу, и одновременно разомкнули сцепленные когти. А потом самец широко раскрыл крылья, ударил ими по плечу ветра, и вновь воспарил, кругами поднимаясь все выше, к солнцу.

Зоркими глазами ворона Торак теперь мог видеть очень далеко и во все стороны сразу. Далеко на востоке он заметил на снегу крошечную белую искорку — песца. На юге виднелась темная полоса Леса. На западе громоздились ледяные торосы замерзшего Моря. А на севере по снегу двигались две человеческие фигурки.

И ворон с громким криком бросился в погоню.

«Карк?» — изумленно окликнула его самка.

Но он ей даже не ответил. Оставив ее далеко позади, он быстро летел на север, и покрытая снегом земля неслась внизу, точно белая река.

Подлетев ближе, он сделал круг, спустился вниз и в одно мгновение, навсегда врезавшееся в его память, ухватил сразу все подробности происходящего.

Торак увидел людей, тащивших салазки вместе с привязанным к ним Волком. Он напряженно вглядывался зоркими глазами ворона, пытаясь уловить хотя бы мельчайшее движение волчьей лапы. Ему хотелось убедиться, что Волк еще жив. В этот момент один из похитителей остановился: стянул с головы капюшон парки и распустил завязки на шее, чтобы выпустить скопившийся под паркой жар. Торак успел заметить черно-синюю татуировку на груди человека: трезубец, знак Пожирателя Душ!

Из клюва ворона невольно вырвался испуганный крик:

Пожиратели Душ! Волка взяли в плен Пожиратели Душ!

И он взлетел, поднимаясь все выше, выше, и тут солнце ослепило его. А ветер резким порывом швырнул его в сторону, пытаясь сбросить на землю.

Все мужество Торака разом треснуло, как тонкий ледок.

Ветер победоносно взвыл.

Острая боль пронзила внутренности Торака — и он снова стал самим собой, падая на землю с огромной высоты.

Глава седьмая

Очнулся он в синеватой полутьме снежной пещерки.

В ушах его все еще звенел злобный смех ветра.

Ренн, стоя на коленях, низко наклонилась над ним. Лицо у нее было испуганное и чем-то озабоченное.

— Ох, слава Великому Духу! Я же все утро тебя разбудить пытаюсь!

— Все… утро? — пробормотал Торак. Он чувствовал себя куском шкуры, которую отбили и выскоблили.

— Ну да, сейчас уже полдень, — сказала Ренн. — Но что все-таки

случилось?

Ты, задыхаясь, упал на снег, и глаза у тебя закатились под лоб — нет, это было просто ужасно!

— Я упал, — только и сумел выговорить Торак. Каждый вдох вызывал нестерпимую боль в груди; казалось, у него разбито все тело; от боли взвизгивал каждый сустав, но, как ни странно, руки и ноги по-прежнему его слушались, значит, кости явно не переломаны. — А на лице у меня… много ссадин?

Ренн покачала головой. «Ссадины на душе остаются», — подумала она.

Торак лежал неподвижно, глядя на низкий потолок снежной пещерки и повисшую прямо у него над головой каплю, готовую вот-вот сорваться и упасть.

Пожиратели Душ взяли Волка в плен.

— Ты след-то видел? — спросила Ренн.

Он мучительно сглотнул и сказал:

— На север. Они шли на север.

Но Ренн чувствовала, что он чего-то не договаривает.

— Как только ты вошел в транс, — сказала она, — сразу поднялся сильный ветер. И он так сердито завыл!

— А я летел. А ведь я вроде бы не должен уметь летать.

Та капля все-таки сорвалась и упала на парку Ренн, затерявшись в густом оленьем меху: в точности, как чья-то душа, упавшая с небес на землю.

— Тебе не следовало этого делать! — сказала Ренн.

С трудом приподнявшись на локте, Торак посмотрел в щель. Ветер снова притих, зато возобновилась поземка, похожая на чьи-то призрачные пальцы, тянущиеся к нему по земле.

— Ничего, мы еще поборемся! — попыталась приободрить его Ренн.

Торак снова лег, зарывшись в спальный мешок до самого подбородка. И подумал о том, что Пожиратели Душ взяли Волка в плен.

Он никак не мог заставить себя сказать это Ренн — во всяком случае, пока не мог. Если она узнает, кто их враги, то, пожалуй, потребует, чтобы они немедленно вернулись назад, в Лес, за помощью. А может, и одна уйдет, а его бросит тут.

Торак даже глаза закрыл при мысли об этом.

«А кто они

такие

, эти Пожиратели Душ? — спросил он как-то у Фин-Кединна. — Я ведь даже имен их не знаю».

«Мало кто знает их имена, — ответил Фин-Кединн. — А те, кто это знает, никогда об этом не говорят».

«А

ты

знаешь? — спросил Торак. — Почему ты не хочешь сказать мне? Ведь мне на роду написано с ними сражаться!»

«Со временем скажу», — вот и все, что ответил ему тогда вождь племени Ворона.

И все это время Торак никак не мог разобраться, как же Фин-Кединн к нему относится. Он принял его в свое племя, узнав о гибели отца, с которым они когда-то давно, оказывается, были добрыми друзьями. Вот только Фин-Кединн очень мало и редко рассказывал о своем прошлом. Он сообщал Тораку лишь те сведения, которые считал совершенно для него необходимыми.

Так что теперь Торак знал лишь то, что Пожиратели Душ вступили в сговор, желая править всеми лесными племенами. И они уже начали забирать власть в свои руки, но могущество их было поколеблено сильнейшим пожаром, и с тех пор им пришлось скрываться. За это время двое из семерых нашли свою смерть. А потому, согласно законам лесных племен, их имена нельзя было произносить в течение целых пяти зим. И одним из этих погибших колдунов был отец Торака.

Где-то глубоко в груди Торака проснулась знакомая боль. Ведь его отец присоединился к этим знаменитым колдунам, которых впоследствии стали называть Пожирателями Душ, чтобы

творить добро!

Так ему и Фин-Кединн сказал. И Торак прямо-таки уцепился за эти слова. Они стали для него законом. Фин-Кединн сказал ему еще, что, когда Пожиратели Душ стали совершать всевозможные злодеяния, отец Торака попытался от них уйти, и они принялись ему мстить. Целых тринадцать зим они на него охотились, и целых тринадцать зим ему удавалось от них скрываться. Он даже сына своего растил вдали от лесных племен и никогда не рассказывал ему о своем прошлом. И вот позапрошлой осенью Пожиратели Душ все-таки его настигли. Они наслали на него огромного медведя, в которого с помощью колдовства вселился злой дух. Этот медведь и убил отца Торака.

А теперь Пожиратели Душ взяли в плен Волка.

Но почему Волка, а не самого Торака? Почему, почему, почему?

И, несмотря на мучившие его вопросы, Торак уснул, убаюканный стонами ветра.

Кто-то тряс его за плечо, кто-то звал его по имени.

— Что-что?.. — пробормотал он еле слышно, потому что спал, уткнувшись лицом в олений мех.

— Торак! Да

проснись же!

— кричала Ренн. — Мы выйти не можем!

Он с трудом стряхнул с себя сон, приподнялся и сел, насколько это позволяла низкая крыша пещерки. Ренн была рядом. Судя по ее бледному лицу, она изо всех сил крепилась, чтобы не поддаваться панике.

Щель, оставленная ими для воздуха, исчезла. На ее месте возникла стена плотного, точно утоптанного снега.

— Пока ты спал, — сказала Ренн, — я все время копала, но так и не смогла прокопаться наружу. Нас совершенно засыпало. Должно быть, всю ночь мело.

Торак заметил, что она просто сказала «мело всю ночь», а не «ветер, должно быть, похоронил нас заживо, пока мы спали». Значит, она еще не совсем пала духом.

— Где мой топор? — спросил он.

И тут лицо Ренн исказилось.

— Снаружи! Оба топора остались снаружи! Мы сами их там оставили. Там же и все остальное наше снаряжение.

Торак молча выслушал это, а Ренн с отчаянием прибавила:

— Надо было мне все внести в пещеру!

— Здесь не было места.

— Надо было мне расчистить немного места! Надо было мне головой думать!

— Ты же обо мне заботилась. Нет, Ренн, ты ни в чем не виновата. Ничего, у нас есть ножи. Откопаемся.

И Торак вытащил нож, который прошлым летом сделал для него Фин-Кединн. Тонкое лезвие из большой берцовой кости северного оленя, укрепленное тонкими, как листок дерева, пластинками кремня. Да уж, этот прекрасный нож совсем не годился для того, чтобы копать им плотный, прибитый ветром снег. Мощный отцовский нож из голубого сланца был бы куда лучше.

Но Фин-Кединн предупредил Торака, чтобы тот никому этот нож не показывал, а лучше спрятал бы его поглубже в свой ранец. И теперь Торак очень жалел, что именно так и поступил.

— Ладно, давай начинать, — сказал он Ренн, стараясь, чтобы голос его звучал как можно спокойнее.

Это было страшно — копать проход в снегу, понятия не имея,

сколько

им еще придется копать и

в каком направлении

. Кроме того, им некуда было девать уже выкопанный снег, разве что себе за спину, и как бы усердно они ни работали, они по-прежнему оставались все в той же тесной норе, точно в ловушке. С подтаивавших стен выкопанного коридора им за шиворот падали капли талой воды, и это тоже здорово действовало на нервы. Вскоре дыхание у обоих стало каким-то чересчур громким, почти паническим, и когда они продвинулись вперед примерно на длину вытянутой руки, Торак опустил нож и сказал обреченно:

— Нет. Ничего не получается.

Ренн смотрела прямо на него. Ее глаза казались огромными.

— Ты прав. В таком снегу можно копать без конца… А что, если нам так и не удастся выбраться наружу?

Торак видел, каких усилий ей стоит это внешнее спокойствие, и понимал, что ее одолевают мысли о погибшем отце.

— Ничего, теперь мы попробуем копать вверх, — сказал он.

Ренн молча кивнула.

Но копать вверх оказалось гораздо труднее. Снег засыпал глаза, падал за шиворот, да и руки от усилий и неудобной позы быстро уставали и начинали ныть. Торак и Ренн работали спиной к спине, утаптывая снег башмаками. Торак, до боли стиснув зубы, рубил и рубил плотный снежный покров, пока не заметил, что снег над ними приобрел более теплый, голубоватый оттенок.

— Ренн! Гляди!

Но она и сама уже это заметила.

Оба с лихорадочной быстротой замолотили по снежному потолку рукоятками ножей, и потолок вдруг проломился, треснул, точно яичная скорлупа. И они выбрались наружу!

Солнечный свет показался им ослепительным; холод обжигал легкие. Но они так и стояли, задрав голову, и смотрели в небо, точно птенцы, пытающиеся выбраться из гнезда. Потом чуть отползли от своей норы и рухнули на снег. Слабый ветерок холодным языком лизал их взмокшие от пота волосы. От вчерашней метели не осталось и следа.

Торак истерически расхохотался.

А Ренн молчала, лежа на спине и глядя перед собой невидящими глазами.

Потом Торак сел и огляделся. Снежное их убежище совершенно исчезло, сровнявшись с длинным пологим склоном холма, которого еще прошлой ночью здесь не было.

— А наше снаряжение? — пробормотал он. — Где же наше снаряжение?

Ренн тут же вскочила на ноги.

Если не считать ножей и спальных мешков, все остальное — луки, стрелы, топоры, запас еды и топлива, бурдюки для воды и варки пищи, — все было погребено под толстым слоем плотного снега.

Как-то чересчур спокойно Торак принялся отряхивать свои штаны. Потом сказал:

— Ничего. Мы знаем, где находится наша пещерка. Мы выроем вокруг нее траншею и рано или поздно отыщем все наше снаряжение. — Впрочем, он не хуже Ренн понимал, что если им это не удастся, то следующую ночь они вполне могут и не пережить. Совершенная ими ошибка — одна-единственная! — теперь, вполне возможно, грозила им смертью.

После того как они столько сил истратили, пытаясь прокопаться вверх, особенно обидно было теперь копать вниз. К тому же стоило им начать копать, как снова прилетел тот ледяной ветер и стал швыряться в них снеговыми зарядами, слепя глаза и мешая нормально дышать.

Торак уже начинал терять всякую надежду, когда Ренн вдруг закричала:

— Мой

лук!

Я нашла свой лук, Торак!

Полдень давно миновал, когда они, наконец, отрыли все; к этому времени оба совершенно вымотались и прямо-таки плавали в собственном поту, ужасно страдая от жажды.

— Надо выкопать новую пещеру, — задыхаясь, сказала Ренн, — и дождаться рассвета.

— Нельзя нам ждать! — возразил Торак. Ему не терпелось как можно скорее броситься на поиски Волка.

— Да я понимаю, что нельзя, — устало согласилась Ренн.

Они съели по кусочку вяленого мяса и запили еду водой, в итоге опустошив оба бурдюка. Затем прикрыли глаза повязками, сплетенными из полосок коры, чтобы не заполучить снежную слепоту — в глубине души оба с тревогой сознавали, что это следовало бы сделать гораздо раньше, — и вновь двинулись на север, ориентируясь по солнцу, которое готово было вот-вот скрыться за горизонтом.

У Торака разболелась голова; боль молоточками стучала в висках. Он на каждом шагу спотыкался от усталости и отвратительного ощущения того, что не стоило им пускаться в погоню за Пожирателями Душ, что чего-то они с Ренн не додумали, что все идет как-то неправильно, но у него просто не хватило сил, чтобы разобраться в собственных ощущениях.

Широкая равнина сменилась довольно высокими холмами, между которыми намело огромные сугробы с плотными голубыми гребнями, похожими на замерзшие волны чудовищной высоты. Местами эти гребни образовывали опасные козырьки, которые в любой момент могли проломиться под ногами. И все время неустанно дул северный ветер. Сердитый, мстительный, неукротимый северный ветер.

Из-за поземки казалось, что снег вокруг них пребывает в постоянном движении, и это очень мешало оценивать расстояние. Казалось, что они успели пройти совсем немного, но когда Торак взобрался на вершину очередного холма, то увидел, что Леса больше совсем не видно.

И тут же дикий порыв ветра с такой силой ударил его в спину, что он упал и покатился по склону к подножию холма.

Ренн съехала следом за ним и, помогая ему подняться, заметила:

— Надо было хоть топором зацепиться! А то теперь снова подниматься придется.

Она была права. Топор торчал у Торака за поясом, но у него просто времени не хватило, чтобы его выхватить. И с этого момента они шли, держа топоры в руках.

Отправляясь в путь, они уже достаточно сильно устали после откапывания снаряжения, и теперь каждый шаг давался им с огромным трудом. Ужасно хотелось пить, но растопить снег было не на чем: дрова у них кончились. Они понимали, что снег есть не стоит, и все-таки ели, хотя он только обжигал глотку и вызывал болезненные спазмы в желудке. А ветер все дул, все бросал им в лицо свои крошечные ледяные дротики, и вскоре щеки у них воспалились, а губы потрескались и стали кровоточить.

«Это не наш мир, — как-то лениво думал Торак. — Здесь все не так. Все не так, как должно быть».

Один раз они слышали бормотание белых куропаток — причем удивительно близко! — но, когда стали искать, даже следов этих птиц не обнаружили.

Потом Ренн увидела вдали человека; но, когда они подошли ближе, человек превратился в полуразвалившегося каменного идола, украшенного развевавшимися на ветру волосами, в накинутой на плечи шкуре. Кто сделал этого идола и зачем?

Нижние рубахи, еще утром промокшие от пота, теперь только холодили тело. Ренн и Торак промерзли до костей, их влажные парки покрылись ледяной коркой и стали тяжелыми и совершенно негнущимися. У обоих исхлестанные ветром лица жгло как огнем; потом щеки начали неметь, и в памяти Торака всплыли предупреждения Ходеца:

«Сперва тебе холодно, потом тепло…»

А потом что?

Ренн дернула его за рукав, указывая на небо.

Торак посмотрел и даже покачнулся.

На северном краю неба вскипали валы жутковатых пурпурно-серых облаков.

— Буран идет! — крикнула Ренн. — Надо крепче держаться друг за друга!

И она вытащила из ранца веревку, сплетенную из сыромятных ремешков. Они и раньше попадали в сильную метель, так что хорошо знали, как легко бывает потерять друг друга в снежном буране.

— Придется все-таки копать нору!

— Где? — крикнул Торак, тоже с трудом завязывая вокруг талии второй конец веревки. Земля здесь отчего-то казалась совершенно плоской.

— Прямо здесь! — И Ренн показала себе под ноги. — Будем копать вниз, вглубь! Просто выкопаем ямку в снегу. — И она потопала ногами, отыскивая более плотный слой снега. Но снег вдруг провалился под нею, и она исчезла.

— Ренн! — завопил Торак.

Веревка у него на талии сильно натянулась, подтаскивая его к провалу. Он упирался, вбивая пятки в снег. Впереди и вокруг ничего не было видно, кроме кипящего белого хаоса, но Торак чувствовал тяжесть тела Ренн, натянувшую веревку до предела, пытавшуюся и его сбросить в пропасть.

Сопротивляясь, он все равно неумолимо приближался к опасному провалу, а потом упал головой вперед и уткнулся во взрытый снежный сугроб в нескольких шагах от того места, где стоял.

Сугроб приподнялся, и появилась Ренн.

Оба некоторое время сидели молча, потрясенные до глубины души.

Задрав голову, Торак увидел, что они провалились в сугроб, когда под ними подломился один из нависших снежных козырьков. Оказывается, они, ни о чем не подозревая, некоторое время шли по этому хрупкому снежному навесу, под которым была пустота.

В этот момент терпение Ренн лопнуло.

— Я больше не могу! — выкрикнула она, ударив по снегу кулаками.

— Ладно, придется нору копать, — сказал Торак, уже понимая, что ему это не по силам. Да он и топор-то уже с трудом мог поднять!

Собрав всю оставшуюся гордость, он последним рывком, пошатываясь, поднялся на ноги и крикнул ветру:

— Ладно, ты победил! Я ПРОШУ У ТЕБЯ ПРОЩЕНИЯ! Я больше никогда не осмелюсь летать!

Прости меня, ветер!

Ветер что-то пронзительно крикнул, и Торак увидел, как сквозь кружащийся снег к нему летят некие загадочные и ужасные существа. Извивающийся, весь какой-то перекрученный, снежный столб сбил Торака с ног, а потом его куда-то отнесло ветром…

И вдруг снег перестал беспорядочно кружить, а как бы собрался

воедино

: казалось, тысячи крохотных снежинок, слившись вместе, образовали нечто живое, похожее на человека, но таких существ Тораку никогда еще видеть не доводилось.

У существа были огромные круглые немигающие глаза, похожие на совьи, и белые крылья. Оно летело сквозь белую пелену прямо на Торака, а перед ним волной расстилалась безмолвная стая псов.

Торак слишком обессилел, чтобы испугаться, и лишь подумал: «Ну вот и все. Прости меня, Волк. Прости, что не смог спасти тебя».

Он упал на колени, и существо с совиными глазами набросилось на него.

Глава восьмая

Потом странное существо коротко рявкнуло, и псы тут же замерли как вкопанные. Выхватив длинный нож с изогнутым лезвием, существо с невероятной быстротой принялось рыть в снегу нору. Не прошло и нескольких минут, как Торак и Ренн оказались внутри снежного убежища, под прикрытием стены из снежных блоков.

В полумраке снежной пещеры их хриплое дыхание казалось Тораку особенно громким, ибо здесь почти не было слышно яростного воя ветра. Зато он слышал скрип замерзшей шкуры и чувствовал какой-то странно знакомый, едкий, чуть кисловатый запах. Что это? Ренн была ему не видна — существо с совиными глазами прыгнуло в пещеру следом за ними и устроилось между ним и девочкой. Впрочем, у Торака сил не было даже о Ренн тревожиться.

Он очень удивился, обнаружив, что больше не страдает от холода. Наоборот, ему даже, пожалуй, стало жарко.

«Сперва тебе холодно,

— вспомнил он слова Ходеца, —

потом тепло, потом жарко, а потом ты умираешь…»

«Оказывается, — подумал Торак, — смерть совсем не страшна, она даже приятна». Смерть представлялась ему чудесно теплой и мягкой, как пушистый мех крупного северного оленя. Ему хотелось поскорее погрузиться в нее с головой, поглубже в нее зарыться…

Кто-то с силой потряс его за плечо. Он застонал. Совиные глаза смотрели на него в упор, заставляя его вернуться из того чудесного, теплого смертного сна.

И тут Торак, хоть и с трудом, понял, что перед ним

человеческое

лицо — круглое, покрасневшее от мороза, обрамленное опушкой из заиндевевшего меха. Колючий иней сверкал на бровях и на короткой черной бороде. На плоской переносице красовалась темная полоска татуировки, но этот племенной знак Тораку был не известен. Впрочем, ему было все равно, кто перед ним. Больше всего он хотел вернуться назад, в объятия смерти.

Незнакомец сердито на него зарычал и вдруг… вытащил из глазниц свои круглые глазищи.

И Торак понял, что «совиные глаза» — это всего лишь тонкие костяные диски с привязанными к ним кожаными тесемками. Этот человек просто постоянно закрывал глаза такими щитками, чтобы уберечься от снежной слепоты! Затем незнакомец быстро закатал рукав своей парки, вытащил кремневый нож и разрезал вену на своей мощной смуглой руке.

— Пей! — рявкнул он, прижимая ранку к губам Торака.

Сладко-соленая теплая жидкость наполнила рот Торака. Он закашлялся, но кровь проглотил. И тут же почувствовал прилив сил и настоящее, человеческое тепло, а не тот обманчивый жар, вызванный леденящим холодом. Вместе с теплом, правда, пришла и боль. Лицо у него жгло, как огнем. Болело все тело. Казалось, раскаленные иглы прямо-таки впиваются в каждый сустав.

В темноте послышался крик Ренн:

— Оставь меня в покое! Я хочу спать!

Теперь этот человек что-то жевал. Потом выплюнул отвратительный серый комок в ладонь и сунул его прямо в рот Тораку, протиснув между зубами.

— Ешь!

Комок был вонючий, маслянистый, но Торак узнал, что это: тюлений жир! И вкус этого жира показался ему поистине чудесным.

Затем незнакомец размазал немного тюленьего жира по лицу Торака. Сперва было очень больно — ладонь у этого человека была твердой и грубой, как поверхность гранита, — но боль быстро утихла, сменившись вполне терпимым зудом.

— Ты кто? — невнятно спросил Торак.

— Потом, — проворчал незнакомец. — Когда гнев ветра немного утихнет.

— И долго это будет продолжаться? — спросила Ренн.

— Может, одну ночевку, а может, и несколько, кто знает? И чтоб мне больше никаких разговоров!

Тораку снилось, что ему снова двенадцать лет, значит, его отец умер почти полмесяца назад.

А он, Торак, только что убил своего первого самца косули и, чтобы заставить Волка сидеть смирно, пока он свежует тушу, дал ему копытца — поиграть. Но волчонок, устав играть с копытцами косули, принялся бегать вокруг Торака и все время совал ему под руки свою любопытную мордочку, желая знать, что тот делает.

Тораку снилось, как он промывает в ручье внутренности косули, а Волк хватает зубами конец кишки и тянет. И Торак тоже тянет. А Волк припадает на передние лапы и виляет хвостом: еще бы, игра!

Торак, прикусив губу, пытается сдержать улыбку: «Нет, это не игра!» Волк настаивает, требует поиграть еще, но Торак твердо говорит ему по-волчьи: «Отпусти!» И волчонок моментально подчиняется; он так быстро отпускает конец кишки, что Торак невольно падает прямо в воду. Волк прыгает на него, и они оба плещутся в воде, и Торак не выдерживает и смеется. Хотя отец его действительно умер, но он больше не одинок: он нашел себе брата.

А когда он вылезает на берег и поднимается на ноги, оказывается, что ручей отчего-то вдруг замерз. Значит, власть над Лесом уже захватила зима? И Волк, теперь уже совершенно взрослый, убегает от него куда-то среди поблескивающих от инея деревьев — и убегает он вместе с его отцом!

«Вернись назад!» — кричит Волку Торак, но северный ветер уносит его голос прочь. Этот ветер так силен, что Торак с трудом стоит на ногах, а вот ни над Волком, ни над отцом ветер никакой власти не имеет. Он словно и не касается ни длинных черных волос отца, ни серебристого волчьего меха.

«Вернитесь!» — кричит Торак. Но они его не слышат — не могут услышать. И ему остается лишь беспомощно смотреть, как они уходят от него, скрываясь среди деревьев.

Торак проснулся, как от толчка. Грудь сдавило чувство тяжкой утраты. Щеки застыли от замерзших слез.

Оказалось, что он лежит, свернувшись в клубок, в своем спальном мешке. Его одежда под паркой так и осталась влажной, и он настолько замерз, что даже дрожать уже был не в силах. Он заставил себя сесть и увидел, что находится не в снежной пещерке, а в домике с куполообразной крышей, тоже сделанной из снежных глыб. На плоском каменном светильнике слабым оранжевым пламенем горел кусок тюленьего жира. Над светильником висел мочевой пузырь тюленя, полный тающего льда. Судя по царившей снаружи тишине, Торак решил, что буря закончилась. А того странного человека рядом не было.

— Мне приснился

просто ужасный сон!

— пробормотала Ренн. Все лицо у нее было в царапинах и волдырях, а под глазами — темные круги.

— Мне тоже, — сказал Торак, чувствуя, что и у него лицо выглядит не лучше; кожу так жгло, что даже говорить было больно. — Мне снилось, что Волк…

В хижину на четвереньках вполз тот странный незнакомец. Он оказался невысоким и весьма коренастым, а в парке, сделанной из тюленьей шкуры, выглядел еще более приземистым и широкоплечим. Когда он сбросил с головы капюшон, взору открылось его плоское лицо, обрамленное прямыми черными волосами, подстриженными на лбу короткой челкой. Глаза у него были точно черные щелки и смотрели недоверчиво.

— Значит, вы пришли с Дальнего Юга, — обвиняющим тоном сказал он.

— А ты кто? — спросил Торак.

— Инуктилук. Племя Песца. Меня послали разыскать вас.

— Зачем? — спросила Ренн.

Инуктилук из племени Песца сердито тряхнул головой:

— Да вы на себя посмотрите! Вы же оба насквозь мокрые! Разве вы не знаете, что убивает не снег, а сырость? Вот. Вылезайте из своих одежек и залезайте сюда. — Он кинул им два свертка из шкур.

Ренн и Торак настолько продрогли, что даже спорить не стали. Руки и ноги совершенно их не слушались и были как бесполезные палки, так что раздевались они целую вечность. Свертки оказались спальными мешками из серебристого тюленьего меха, а внутри был еще чудесный вкладыш из мягкой птичьей кожи пухом внутрь. В этих мешках им сразу стало так тепло, что они даже несколько приободрились, но тут Торак с тревогой заметил, что человек из племени Песца опять куда-то исчез, да еще и одежду их с собой прихватил. Теперь они оказались совершенно в его власти.

— Смотри, он нам поесть оставил, — сказала Ренн, принюхиваясь к полоске замороженного тюленьего мяса.

Не вылезая из спального мешка, Торак с трудом доковылял до стены и сквозь щель посмотрел наружу.

То, что он принял за крышу снежной норы, в которой они укрылись прошлой ночью, на самом деле оказалось большими санями, поставленными на попа. Полозья саней были сделаны из челюстей кита, а поперечины — из широких рогов северного оленя. Спутанная упряжь скрывалась под какими-то пушистыми белыми холмиками, находившимися поодаль друг от друга. Холмиков всего было шесть, и над каждым поднималась тонкая струйка пара.

Появился Инуктилук, свистнул, и холмики приподнялись, превратившись в шесть крупных собак. Собаки сонно зевали, виляя хвостом и стряхивая со шкуры снег, и лезли к хозяину лизаться, а Инуктилук, отталкивая от себя собачьи морды, распутывал упряжь и проверял, не порезали ли его псы лапы о лед.

Ногтем большого пальца Ренн вытащила мясное волокно, застрявшее у нее между зубами, и сказала:

— Ходец говорил, что песцы нам расскажут, как отыскать этот Глаз Гадюки. Может, он как раз племя Песцов и имел в виду?

Тораку тоже так казалось, но уверен он не был, а потому сказал:

— Вот только рисковать мы никак не можем. — Ему хотелось верить Инуктилуку, но он уже столько раз на собственном горьком опыте убеждался, что тот, кто вроде бы делает тебе добро, на самом деле прячет в глубине своей злобной души самые дурные намерения.

— Это верно, — согласилась Ренн. — Лучше мы не будем ничего ему рассказывать. Во всяком случае, пока окончательно не убедимся, что ему можно доверять.

Торак снова посмотрел в щель: Инуктилук, вывернув их одежду наизнанку, раскладывал ее на санях. Одежда тут же покрывалась льдом, а он сбивал эту ледяную корку, плашмя постукивая по ней ножом. Потом он куда-то сходил, принес мясо и бросил его собакам.

Пять псов были совсем взрослыми, а шестой — щенок-подросток, месяцев пяти от роду. Лапы у него еще не совсем огрубели, и хозяин заботливо надел на них башмачки из сыромятной кожи. Щенок повизгивал от наслаждения, когда Инуктилук перевернул его на спину, проверяя, надежно ли собачьи башмачки привязаны к лапам.

Торак, естественно, тут же вспомнил Волка и тот свой загадочный сон. Настроение у него сразу упало. И он рассказал об этом сне Ренн. А потом спросил:

— Понимаешь, Волк был рядом с моим отцом, но отец мой умер, так, может, это его дух о чем-то хотел предупредить меня? Или сообщить, что и Волк тоже умер?

— А может, — задумчиво сказала Ренн, — это был вовсе и не дух твоего отца, а дух Волка? Может, Волк просто просил тебя о помощи?

— Но он же должен понимать, что мы и так спешим к нему на помощь?

Ренн как-то сразу погрустнела, и Тораку показалось, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы рассказать ей о похитивших Волка Пожирателях Душ.

Но тут вернулся Инуктилук и довольно резким тоном велел им:

— Одевайтесь!

Их одежда, безусловно, стала суше, но все равно до нее даже дотрагиваться было противно, такой она казалась ледяной. К тому же Инуктилук, глядя на них с очевидным неодобрением, заметил:

— Уж больно вы оба тощие! Чтобы выжить во льдах, нужно непременно быть упитанным, неужели вы даже этого не знаете? У нас, на севере, все толстые: тюлени, медведи, люди! — Потом он спросил, как их зовут и что за племенные знаки у них на лицах.

Торак и Ренн переглянулись, но Ренн все же сказала ему все, что он хотел знать.

Инуктилук, похоже, был озадачен, узнав, что Торак из племени Волка, и, качая головой, пробормотал:

— Только этого еще не хватало!

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутился Торак.

Инуктилук нахмурился:

— Мы здесь о таких вещах не говорим.

— А по-моему, надо поговорить! — возразил Торак. — Ты спас нам жизнь, и мы очень тебе благодарны, но ты все же скажи, почему ты нас искал, очень тебя прошу.

Инуктилук явно колебался.

— Ну, хорошо, об этом я вам расскажу. Три ночевки назад одна из наших старейшин вошла в транс, чтобы узнать, о чем говорят ночные огни в небесах, и духи мертвых послали ей видение. Она увидела девочку с рыжими волосами, похожими на тонкие ветки ивы, точно у Великого Духа в зимнее время, и мальчика с глазами волка. — Он помолчал. — Она говорила, что этот мальчик собирается совершить великое злодеяние. Вот потому-то я и должен был вас найти и остановить, чтобы вы не смогли принести зло племенам Льдов.

— Но я ничего плохого не сделал и никаких законов не нарушал! — с жаром возразил Торак.

Инуктилук, словно не слыша его, спросил:

— А теперь скажите, кто вы

на самом деле

такие? И что вы делаете здесь, в чужих вам краях?

Он немного подождал, но так и не дождавшись ответа, молча скатал их спальные мешки и направился к выходу, бросив через плечо:

— Получше натрите щеки тюленьим жиром и захватите с собой светильник. Мы уходим.

— Куда? — хором спросили Торак и Ренн.

— На нашу стоянку.

— Но зачем? — спросила Ренн. — Что вы хотите с нами сделать?

Инуктилук обиженно посмотрел на нее:

— Мы вовсе не собираемся вредить вам! Люди Песца — мирные люди. Мы просто хорошенько снарядим вас в путь и отправим домой.

— Вы не можете заставить нас вернуться домой! — сердито заявил Торак.

К его удивлению, Инуктилук разразился громким смехом:

— Еще как можем! Ведь все ваше снаряжение к моим саням привязано!

Разумеется, теперь им ничего не оставалось, как последовать за своим непрошеным провожатым.

А он уже снова закрыл глаза своими костяными щитками, делавшими его похожим на сову, и Тораку с Ренн тоже дал такие щитки. Затем он вытащил гибкий кнут из сыромятной кожи, очень длинный, наверное шагов двадцать в длину, и собаки тут же принялись подвывать и мести хвостами снег Им явно не терпелось поскорее пуститься в обратный путь.

— А почему твои сани стоят носом на запад? — с тревогой спросила Ренн.

— Там находится наше стойбище, — сказал Инуктилук. — На берегу ледяного моря, где водятся тюлени.

— Ваше стойбище на западе? — вскричал Торак. — Но нам-то нужно

на север!

Инуктилук повернулся к нему.

— На север? Двое детей, которые понятия не имеют о жизни во льдах, собрались идти на север? Да вы и до следующей ночевки не доживете! А ну залезайте в сани!

Глава девятая

Северный ветер выл над белыми, заснеженными холмами, трепал согбенные ели на равнинах, свистел в той части Леса, где была стоянка племени Ворона, и словно кнутом сбивал снег с берегов озера Топора. Этот ветер, конечно же, разбудил бы Фин-Кединна, если бы он спал. Однако с тех пор как люди из племени Ивы передали ему послание Торака, спать он почти не мог.

«Кто-то взял в плен Волка. Мы идем, чтобы вернуть его назад».

— Ну как они могли, не подумав, броситься его спасать! — сердито сказал Фин-Кединн и палкой поворошил костер, горевший у входа в его жилище. — Почему Торак не вернулся и не попросил нас о помощи?

— А девочка почему этого не сделала? — прокаркала Саеунн, спокойно встретив гневный взгляд вождя племени. Она была единственной, кто осмеливался спорить с Фин-Кединном, когда тот был не в духе.

Некоторое время они сидели молча, а ветер с силой раскачивал ветви у них над головами и старался, похоже, разбудить весь Лес. Колдунья племени Ворона, заботливо укрыв свои костлявые колени, протянула к огню скрюченные от старости пальцы, очень похожие на вороньи лапки.

Фин-Кединн снова сердито поворошил огонь, и пес, надеявшийся незаметно проскользнуть внутрь жилища, прижал уши и испуганно шарахнулся прочь, решив поискать себе местечко поспокойнее.

— Я никак не думал, что он будет так безрассуден, — сказал Фин-Кединн. — Пойти прямиком на Дальний Север…

— А откуда ты знаешь, что он туда пошел? — спросила Саеунн.

Вождь ответил не сразу.

— Их вроде бы издали видели люди из племени Белой Куропатки. Они мне сегодня утром об этом сказали.

Саеунн задумчиво провела неровным, желтоватым, как рог, ногтем по спирали своего магического амулета и заявила:

— Значит, ты хочешь отправиться их искать. Ты хочешь вернуть назад дочь своего брата.

Фин-Кединн пригладил рукой темно-рыжую бороду.

— Хочу. Но не могу рисковать безопасностью племени, не могу зимой вести людей на Дальний Север.

Саеунн изучала его с ледяным равнодушием человека, который никогда в жизни не знал любви ни к одному живому существу.

— И все-таки ты хочешь пойти.

— Я же сказал, что не могу этого сделать! — раздраженно повторил он и так резко отшвырнул палку, что с трудом подавил стон: из-за проклятого северного ветра у него вновь разболелась старая рана на бедре.

— Тогда нечего об этом и говорить, — заявила Саеунн. — Девочка не раз доказывала, что нрав у нее своевольный и упрямый, даже я ничего не могла с ней поделать. Что же касается мальчика, то он сам позволил…

чувствам,

— она презрительно скривила свой провалившийся от старости рот, — управлять его поступками.

— Ему всего тринадцать лет, — заметил Фин-Кединн.

— И у него своя, сложная судьба, — холодно прибавила колдунья. — Но жизнь его не принадлежит только ему одному! Он не должен был рисковать ею ради какого-то

друга!

Он пока этого не понимает, но вскоре поймет. Ничего, когда ему не удастся отыскать своего Волка, он вернется. И тогда ты сможешь наказать их обоих.

Фин-Кединн, словно не слыша ее, смотрел в догорающий костер.

— Я хотел усыновить его, — сказал он. — Надо было мне сразу ему это сказать. Возможно, тогда все было бы иначе. Возможно… он сам попросил бы меня ему помочь.

Саеунн презрительно плюнула прямо в костер:

— Зачем тебе лишние волнения? Пускай идет на север! Пускай сам ищет своего Волка!

Глава десятая

Сейчас Волк находился в другой Жизни, в той, куда все уходят во сне. Там он мог бежать быстрее самого быстрого оленя, мог один завалить огромного зубра и досыта наесться, но все же, проснувшись, всегда чувствовал себя таким голодным, словно вовсе и не охотился.

На этот раз ему снилось, что он снова стал волчонком. Ему было холодно, он весь промок, а его мать, отец и братья лежали неподвижно в жидкой грязи и совсем не дышали. Все это сотворила с ними Быстрая Вода, с ревом обрушившись на их Логово, пока он, Волк, исследовал пригорок.

Во сне Волк поднял морду и горестно завыл. И на том берегу Быстрой Воды ему откликнулся другой волк, спешивший ему на помощь.

Услышав ответный клич, Волк просто запрыгал от радости, которая тут же сменилась недоумением. Оказалось, что этот незнакомый волк ОЧЕНЬ СТРАННЫЙ. Пахло от него как от обычного волка-самца, но ОДНОВРЕМЕНННО от него исходил запах и каких-то других существ; и ходил он только на задних лапах, и у него СОВСЕМ НЕ БЫЛО ХВОСТА!

И все же… у него были светло-серые глаза волка, и какая-то часть его души определенно была тоже волчьей. Так что маленький Волк решил, что нашел себе нового брата. И очень надеялся, что этот брат его никогда не покинет…

Волк проснулся, как от толчка.

И понял, что опять привязан к салазкам, скользящим по неровной поверхности Белого Мягкого Холода. И опять он почувствовал себя прямо-таки сплющенным внутри этой ненавистной дырчатой оленьей шкуры, и больше всего ему хотелось опять уснуть и оказаться в той, другой Жизни, где он был волчонком, которого спас Большой Бесхвостый Брат.

Голова у Волка раскалывалась от боли. Во сне его стошнило, но он не мог не только вылизать себя, но даже пошевелиться. И очень болела раненая лапа. А отдавленный хвост болел еще сильнее.

Вонючая Шкура подошла к нему и сунула еще кусок мяса, но Волк даже внимания на еду не обратил. Бесхвостые шли и тащили его за собой все дальше и дальше, а Свет постепенно мерк, и Белый Мягкий Холод, кружась, засыпал все вокруг.

Через некоторое время Волк почуял, что они вошли на территорию, занятую чужой волчьей стаей. Это было очень опасно.

Тот крупный бесхвостый самец со светлой шерстью на голове куда-то отправился в одиночку — наверно, охотиться, и в сердце Волка проснулась надежда. Может, этот бесхвостый проявит глупость и нападет на тех, чужих, волков? Волки непременно станут защищать свою территорию, и этот, со светлой шерстью, погибнет!

Однако бесхвостый все же вернулся, хотя и не слишком быстро. Он явно ничуть не пострадал и по-прежнему улыбался своей жуткой улыбкой. С собой он притащил какое-то маленькое Логово из оленьей шкуры, которое само по себе извивалось и рычало. Волк ничего не мог разглядеть, но почуял запах бессильной ярости. Это явно была росомаха, причем взбешенная донельзя. Росомаха? Но ведь росомаха — Охотник! Что же это значит?

Впрочем, долго раздумывать Волк был не в силах. Он чувствовал себя страшно усталым и снова начал соскальзывать в сон.

Но тут вдруг заухал большой филин — и Волк проснулся. Шерсть у него отчего-то поднялась дыбом; и отчего-то ему стало очень страшно.

Филин умолк. Но это оказалось еще хуже.

Теперь Волк окончательно стряхнул с себя сон. Оказалось, что пока он спал, наступила Тьма. Скользящее дерево под ним перестало двигаться, а те противные бесхвостые устроились на ночлег в нескольких шагах от него. Они сидели, скорчившись, возле Яркого Зверя, который больно кусается, и Волк явственно чувствовал, что они чего-то ждут. Чего-то плохого.

Вокруг во все стороны простиралась странная белая страна, словно замершая в полном безветрии. Волк на расстоянии многих прыжков чуял зайца, грызущего почки ивы. Он слышал, как почти беззвучно скребутся лемминги в своих Логовах, слышал шипение Белого Мягкого Холода, который все падал и падал на землю.

Затем сквозь Тьму он услышал, что к нему приближается кто-то из бесхвостых. У него даже когти зачесались от нетерпения: вдруг это Большой Брат пришел, чтобы спасти его?

Однако вспыхнувшая в его сердце надежда мгновенно угасла. Нет, это был вовсе не он. Это была какая-то самка, запаха которой Волк до сих пор ни разу не чуял, но понимал, что она из той же стаи противных бесхвостых, потому что все остальные тут же встали на задние лапы и выжидающе, с каким-то ужасом смотрели на нее. Волк чувствовал запах их страха, когда эта бесхвостая совершенно бесшумно, словно скользя сквозь шипящую белую пелену, приблизилась к нему.

Она была очень высокой и худой; светлая шерсть у нее на голове свалялась и свисала длинными, похожими на червей космами. Голос ее походил на стук высохших старых костей, а запах… запах ее ВДЫХАТЬ ВОВСЕ НЕ СТОИЛО.

Те, другие бесхвостые, тихо приветствовали ее на своем языке, но, хоть они и старались это скрыть, Волк все равно чуял их страх. Даже тот самец со светлой шерстью ее боялся. И от этого Волку тоже стало не по себе.

Теперь она шла прямо к нему.

Волк вздрогнул. Он чувствовал, как все в нем сопротивляется ее приближению. Ему не хотелось даже мысленно соприкасаться с этой бесхвостой.

Она подошла еще ближе. Волку очень хотелось отвести от нее глаза, но он не мог этого сделать. А с ней творилось что-то ужасное, неправильное, непонятное. Морда у нее была СОВЕРШЕННО НЕПОДВИЖНОЙ, как камень; ничто в ней не шевельнулось, даже когда она заговорила. И вместо глаз у нее были пустые отверстия!

Волк зарычал и попытался отстраниться от нее.

Ужасная бесхвостая склонилась над ним, и теперь уже его со всех сторон обволакивал ее запах — тот, который ВОВСЕ НЕ СТОИЛО ВДЫХАТЬ; и этот запах тащил Волка куда-то в черный туман одиночества и утрат…

Она медленно поднесла к морде Волка свою переднюю лапу, в которой что-то сжимала.

Волк не мог разглядеть, что там у нее, но уловил запах чего-то, долгое время, пролежавшего глубоко в земле.

Сквозь бледную плоть страшной бесхвостой он мельком увидел серый свет и понял со странной уверенностью, которая иногда у него появлялась, что та штука, которую она держит в руке, кусается так же больно, как Яркий Зверь, но укусы ее не горячи, а

холодны.

Рычание Волка сменилось испуганным скулением. Он закрыл глаза и постарался думать о том, как идет к нему сквозь Белый Мягкий Холод его Большой Брат, идет, чтобы спасти его, как тогда, когда Волк был еще совсем маленьким волчонком.

Глава одиннадцатая

Сани мчались на запад, унося Торака и Ренн совершенно в другую сторону. Вокруг стояла тишина, слышалось только сопение собак да скрип полозьев по хрусткому снегу. Ренн порой тихонько ойкала, когда они взлетали на очередной холм, и приходилось крепко держаться, чтобы не вылететь из саней.

— Ты же не сможешь все время не спускать с нас глаз, — заявил Инуктилуку Торак на первой же остановке возле большого замерзшего озера. — Рано или поздно мы все равно убежим!

— И куда же вы пойдете? — спокойно спросил Инуктилук. — Севера вам все равно никогда не достигнуть. Вы ни за что не сумеете ни обойти ледяную реку, ни перебраться через нее.

Торак и Ренн так и уставились на него:

— Какую еще ледяную реку?

— Она совсем близко отсюда, на расстоянии одной ночевки. Но никто из людей Льда так и не сумел живым через нее перебраться.

Торак ухмыльнулся:

— А вот нам доводилось через такую ледяную реку перебираться!

Инуктилук презрительно фыркнул:

— Только не через эту.

— А мы возьмем и просто обойдем ее, — сказала Ренн.

Инуктилук в ответ лишь молча поднял руки, словно не желая продолжать столь бессмысленный спор, и, свистнув вожаку собачьей упряжки, пошел вперед по льду озера, предупредив своих спутников:

— Дальше пойдем пешком. Ступайте строго за мной и делайте все так, как я скажу.

Отчаяние жгло их души, однако они последовали за ним. И вскоре всякие мысли вылетели у них из головы: теперь самое главное было как-то удержаться на ногах.

— Старайтесь идти там, где лед белый! — крикнул им Инуктилук.

— А чем плох серый лед? — спросила Ренн, присматриваясь к серой полоске справа.

— Серый лед молодой. И очень опасный! Если вам когда-нибудь доведется переходить реку или озеро по такому льду, держитесь подальше друг от друга и

ни в коем случае не останавливайтесь.

Торак и Ренн переглянулись и несколько увеличили расстояние между собой.

Но и по белому льду идти оказалось очень трудно. Он был настолько отполирован ветром, что ноги постоянно предательски скользили, так что Ренн и Торак даже не шли, а ползли вперед, опасливо шаркая ногами. У самого Инуктилука на башмаках, видно, были какие-то особые подошвы, цеплявшиеся за лед и позволявшие ему идти довольно быстро. Еще лучше обстояли дела у собак — им помогали удержаться на льду острые когти; зато щенок постоянно оскальзывался в своих башмачках из оленьей шкуры. Этот щенок постоянно вызывал у Торака грустные и болезненные воспоминания о той поре, когда его Волк был еще маленьким волчонком и вечно спотыкался и подворачивал лапки.

— А оно глубокое, это озеро? — опасливо спросила Ренн.

Инуктилук рассмеялся:

— Это не важно! Холод убьет тебя раньше, чем ты успеешь крикнуть и позвать на помощь!

Они испытали огромное облегчение, когда наконец выбрались на берег, где лежал плотный снег. Пока Инуктилук проверял собачьи лапы, Торак отвел Ренн в сторонку и прошептал:

— Там, впереди, куда больше возможностей удрать и спрятаться! Возможно, нам все-таки удастся от него улизнуть.

— И куда мы пойдем? — спросила Ренн. — Как переберемся через ту ледяную реку, о которой он говорил? Как отыщем Глаз Гадюки? Посмотри правде в глаза, Торак: ОН НАМ НУЖЕН!

Теперь идти стало гораздо труднее: все время приходилось преодолевать холмы и крутые спуски. Чтобы помочь собакам, ездоки то и дело спрыгивали с саней и бежали рядом по склону, а когда сани устремлялись вниз, снова прыгали в них, и Инуктилук всячески старался замедлить спуск, изо всех сил натягивая постромки.

Из Торака и Ренн холод, казалось, высосал уже последние силы, а этот человек из племени Песца, похоже, ничуть даже не устал. Он явно очень любил свою странную, покрытую льдами родину, и его определенно задевало то, что они так мало знают о ней. Он настаивал на том, чтобы они пили как можно чаще, даже когда пить совсем не хотелось. Он заставил их спрятать бурдюки с водой

под парку,

чтоб вода не замерзала. Он также велел им точно распределять имевшееся у них количество тюленьего жира, а не съедать сразу весь и не размазывать слишком много по лицу.

— Жир вам понадобится, чтобы растопить снег, — говорил он. — Запомните: у вас будет столько воды, на сколько хватит припасенного вами жира.

Увидев озадаченные лица своих юных спутников, Инуктилук вздохнул:

— Если хотите выжить, придется вести себя так, как это делаем мы. Следуйте законам жизни во льдах. Белая куропатка выкапывает себе нору в снегу. Точно так же поступаем и мы. Гага выстилает свое гнездо собственным пухом. И мы следуем ее примеру, когда шьем свои спальные мешки. Как и белый медведь, мы едим мясо сырым. Мы черпаем силу у северного оленя и тюленя и учимся их терпению, во всем стараясь подражать им, и даже одежду себе шьем из их шкур. Таковы законы Дальнего Севера, страны льдов. — Инуктилук прищурился и посмотрел в небо. — И потом, мы особое внимание обращаем на ветер, ибо именно он правит всей нашей жизнью.

И ветер, точно услышав его слова, тут же снова подул с севера. А Торак, чувствуя воспаленными щеками его леденящее прикосновение, догадался, что ветер этот настроен отнюдь не миролюбиво.

Инуктилук, должно быть, понял, какие мысли приходят Тораку в голову, и указал на дальний берег озера, где высился один из каменных идолов.

— Мы создаем этих идолов в честь ветра. Не сомневайся: и тебе рано или поздно придется принести ему жертву.

В душе Торака шевельнулась тревога. Глубоко, на самое дно ранца, он спрятал отцовский нож из голубого сланца, а в мешочке с целебными травами по-прежнему хранился материнский рожок с охрой. Ничего более ценного у Торака не было, и он даже представить себе не мог, что придется расстаться с одной из этих вещей.

К полудню они оказались в какой-то невероятной, заколдованной местности, где гигантские ледяные пластины словно ожили, встали дыбом, создав совершенно безумный, хаотический беспорядок, а из-подо льда, из неведомых глубин, постоянно слышались жуткие глухие стоны и громкий треск, которому вторило громкое эхо. Даже собаки в страхе прижали уши, а Инуктилук стиснул в руке свой амулет — пришитый к парке коготь орла.

— Это припай, — тихо пояснил он. — Здесь льды суши и моря сражаются за то, чтобы властвовать в нашем мире. Мы должны миновать эту местность как можно скорее.

Ренн, задрав голову, посмотрела на зубчатый край нависшего над ними островерхого ледяного утеса и прошептала:

— Мне кажется, что здесь обитают злые духи.

Инуктилук остро на нее глянул и покивал головой.

— Да. Это одно из тех мест, где злые духи Моря пытаются пробиться сквозь шкуру нашего мира. Они подбираются к нам совсем близко и не знают покоя, все время стараясь отыскать новый выход из Иного Мира.

— А они действительно могут его отыскать? — спросил Торак, чувствуя холодок в животе.

— Порой кое-кому из них удается проскользнуть в какую-нибудь трещину.

— У нас, в Лесу, то же самое, — сказала Ренн. — Наши колдуны постоянно на страже, и все же время от времени кто-то из злых духов проникает в наш мир.

Инуктилук понимающе кивнул и сказал:

— Хуже всего было прошлой зимой. Когда наступила Долгая Тьма и солнце на время умерло, какой-то злой дух направил на берег целый ледяной остров, и тот протаранил землю, сокрушив зимнее жилище племени Моржа и убил всех, кто там находился. А чуть позже другой дух наслал на нас болезнь, которая унесла ребенка у одной из женщин моего племени. А потом и старший сынок этой женщины взял и ушел во льды. Видно, его тоже сманил злой дух. Мы искали его, но так и не нашли. — Инуктилук помолчал и прибавил: — Вот почему мы должны отправить вас на юг. Вы несете огромное зло.

— Никакого зла мы не несем! — возмутился Торак.

— Мы просто преследовали тех, кто несет зло, — поправила его Ренн.

— Тогда объясните толком, зачем вы сюда явились, — потребовал Инуктилук.

Но Торак и Ренн опять промолчали, хотя Тораку было очень не по себе. Этот Инуктилук все больше ему нравился.

Они довольно быстро миновали нагромождение уродливых ледяных торосов, которые, наконец, сменились более гладким льдом, покрытым лишь неглубокими морщинами. К удивлению Торака, Инуктилук с явным облегчением вздохнул и расправил плечи:

— Ага! Наконец-то морской лед! Это

гораздо

лучше!

Что касается самого Торака, то он особого облегчения не испытывал. Ему все время казалось, что лед под ним шевелится, дышит, то слегка приподнимаясь, то снова опадая, точно шкура на боках огромного животного.

— Да, — сказал Инуктилук, заметив его растерянность, — лед действительно колышется вместе с дыханием Матери-Моря. А скоро, в месяц Ревущих Рек, начнется таяние льдов, и эта местность станет смертельно опасной. Тогда огромные трещины — мы называем их приливными — вдруг появляются прямо под ногами и глотают человека без следа. Но сейчас еще не так опасно; да и охотиться тут очень хорошо.

— А на кого здесь охотиться? — удивился Торак. — Там, на озере, я, правда, видел заячьи следы, но тут-то совсем ничего нет.

Впервые Инуктилук посмотрел на него с одобрением:

— Значит, ты все-таки заметил те следы? Вот уж не думал, что сын Леса способен их заметить. — И он вдруг ткнул пальцем куда-то себе под ноги. — Добыча здешних охотников прямо под нами.

Подо льдом

. Я же сказал, что мы берем пример с белого медведя: охотимся на тюленей.

Ренн поежилась и спросила:

— А людей белые медведи едят?

— Великий Скиталец ест все! — сказал Инуктилук, втыкая в снег свой посох из оленьего рога, чтобы остановить собак. — Но предпочитает тюленей. Это самый лучший охотник на свете! Он чует тюленя даже сквозь лед толщиной в руку.

— Почему ты остановил сани? — спросил Торак.

— Охотиться буду, — пояснил Инуктилук.

— Но… нет, тебе нельзя сейчас охотиться! Нам вообще нельзя останавливаться!

— А есть ты что будешь? — спросил Инуктилук. — Нам нужен тюлений жир и мясо для собак!

Торак пристыженно умолк, хотя по-прежнему сгорал от нетерпения. Ведь прошло уже целых шесть дней с тех пор, как Пожиратели Душ похитили Волка!

Инуктилук выпряг вожака из постромков и вместе с ним сделал несколько медленных, осторожных шагов по льду. Вскоре пес отыскал то, что было нужно.

— Это отверстие, через которое тюлень дышит, — тихо пояснил Инуктилук. Пес остановился возле крошечного холмика с небольшим, в полпальца шириной, отверстием посредине. Края лунки были обломаны: видно, тюлень поработал зубами, пробивая свежий наросший ледок.

Инуктилук принес из саней кусок оленьей шкуры и расстелил ее на льду мехом вниз с подветренной стороны от отверстия.

— Это чтобы заглушить мои шаги по льду — у белого-то медведя лапы мохнатые, он бесшумно ступает, — пояснил Инуктилук и положил поперек лунки лебединое перо. — Перед тем как подняться на поверхность, тюлень с силой выдыхает, так что перо непременно шевельнется. И вот тогда надо действовать очень быстро. Тюлень делает всего несколько глубоких вдохов, а потом снова ныряет.

Он жестом велел Тораку и Ренн вернуться на безопасное расстояние, к саням.

— А я должен остаться здесь и ждать, как ждет белый медведь. Вы в своей никуда не годной одежде тут просто замерзнете. Спрячьтесь от ветра и постарайтесь сидеть

совершенно неподвижно!

Тюленя любой шорох спугнуть может. — И он неподвижно застыл над лункой, сжимая гарпун в поднятой руке.

А Торак, спрятавшись за сани, принялся развязывать узлы, которыми были прикручены его пожитки.

— Что это ты делаешь? — шепотом спросила Ренн.

— Удрать от него собираюсь, — ответил он. — Ты со мной?

Ренн промолчала, но тоже принялась развязывать узлы.

Все это время Инуктилук стоял к ним спиной, так что видеть, как они взвалили на плечи свои спальные мешки и ранцы, он не мог, но стоило им подняться на ноги, и он обернулся. Но даже не пошевелился. И ни слова не произнес. Он просто посмотрел на них.

Торак смело ответил на его взгляд, но так и не сделал ни шагу. Этот человек вскрыл себе вену, чтобы напоить их своей кровью и спасти от смерти. Он был охотником, как и они. А они сейчас чуть не испортили ему охоту.

— Мы не можем так поступить! — еле слышно выдохнула Ренн.

— Знаю, — так же тихо откликнулся Торак.

Они медленно скинули на снег ранцы.

А Инуктилук опять отвернулся к лунке.

И вдруг перо вздрогнуло.

Точно наносящая удар цапля, Инуктилук метнул гарпун прямо в лунку. И тут острие гарпуна сорвалось с древка, вонзившись в шкуру тюленя. Тщетно Инуктилук одной рукой тянул за веревку, привязанную к острию, а другой рукой пытался расширить лунку с помощью древка. Забыв о своих пожитках, Торак и Ренн бросились на помощь. Один сильный рывок — и тюлень вылетел из полыньи. Инуктилук убил его мощным ударом по голове еще до того, как зверь коснулся льда.

— Спасибо! — задыхаясь, буркнул Инуктилук.

Торак и Ренн помогли ему оттащить серебристую тушу, с которой так и струилась вода, подальше от полыньи.

Собаки выходили из себя, пытаясь добраться до зверя, но Инуктилук одним словом сумел их успокоить. Вытащив острие гарпуна из раны, он мгновенно заткнул рану тонкой косточкой — «затычкой», как он выразился, — чтобы не тратить зря драгоценную кровь. Затем он перевернул тюленя на спину мордой к лунке.

— Пусть твои души отправятся назад, к Матери-Морю, и пусть они возродятся снова, друг мой! — сказал он и, сняв рукавицу, погладил светлое, покрытое пятнышками брюхо тюленя. — Спасибо тебе! И пусть Мать-Море даст тебе новое красивое тело!

— Мы тоже так делаем у нас в Лесу, — сказала Ренн.

Инуктилук улыбнулся. Затем точным движением рассек тушу в нужном месте и, сунув руку внутрь, извлек дымящуюся темно-красную печень.

И тут же у него за спиной раздался истерический лай. Обернувшись, они увидели маленькую белую лису, которая сидела на льду. Туловище у нее было более коротким и толстым, чем у рыжих лесных лисиц; своими золотисто-коричневыми глазами она внимательно наблюдала за действиями Инуктилука.

Он усмехнулся:

— Это наш Хранитель. Хочет свою долю получить! — И он бросил песцу кусок печени. Тот ловко его поймал и тут же проглотил. Инуктилук отрезал по ломтю и Тораку с Ренн. Печень была плотной, сладкой на вкус и, казалось, сама проскакивала в глотку. Легкие тюленя Инуктилук швырнул собакам, и Торак обратил внимание, что псы лишь понюхали пищу; видимо, они были слишком возбуждены, чтобы есть.

— Нам еще повезло, — с полным ртом сказал Инуктилук. — Иногда приходится целый день у лунки ждать. — И он, лукаво приподняв бровь, спросил: — А интересно, у вас бы хватило терпения ждать целый день?

Торак молча кивнул. Потом помолчал немного и вдруг сказал:

— Знаешь, нам надо кое-что тебе объяснить. — Он снова помолчал, посмотрел на Ренн, и та утвердительно кивнула. — Видишь ли, мы идем на север, чтобы найти нашего большого друга. Так что, прошу тебя, отпусти нас. Пожалуйста!

Инуктилук вздохнул:

— Я знаю, что у вас в мыслях нет ничего дурного. Но и вы должны меня понять: я никак не могу вас отпустить.

— Но почему? — вырвалось у Ренн.

По ту сторону саней собаки принялись тоненько поскуливать, натягивая постромки.

Торак пошел посмотреть, что это их так тревожит.

— Что там? — спросила Ренн.

Он не ответил. Он пытался понять, о чем говорят собаки. По сравнению с волчьим языком язык собак был куда менее сложен, точно язык детенышей.

— Похоже, они что-то почуяли, — сказал он, — но ветер порывистый и все время меняет направление, так что они никак не могут толком определить, откуда доносится этот запах.

— Интересно,

что

же они почуяли? — пробормотала Ренн и потянулась за своим луком.

Инуктилук смотрел на нее с разинутым ртом:

— Неужели вы… неужели он их

понимает?

Но ответить ему они не успели: вершина ледяного холма слева от него вдруг приподнялась… и превратилась в огромного белого медведя!

Глава двенадцатая

Медведь поднял голову на длинной шее и принюхался к запаху Торака.

Затем с невероятной легкостью одним рывком поднялся на задние лапы. Этот зверь был поистине огромного роста; даже если бы один высокий мужчина взобрался на плечи другому такому же, и то вряд ли вдвоем они сумели бы сравняться высотой с этим великаном. Каждая лапа у него была в два раза шире головы Торака. Одним ударом он легко мог сломать человеку хребет, точно ветку ивы.

Покачивая башкой из стороны в сторону, хищник прищурил свои черные глазки и снова потянул носом воздух. Он отлично видел и Торака, в одиночестве стоявшего на льду, и Ренн с Инуктилуком, осторожно продвигавшихся к саням. Он чуял тюленью кровь на снегу, видел наполовину выпотрошенную тушу тюленя. Он слышал, как воют собаки, натягивая постромки в глупом и бессмысленном стремлении схватиться с ним, Великим Скитальцем. Все это он воспринимал с неторопливым спокойствием существа, никогда не знавшего страха. Казалось, в его лапах сосредоточилось все могущество этой северной зимы, а в когтях — дикая сила здешних ветров. Он чувствовал себя совершенно неуязвимым.

Кровь грохотала у Торака в ушах. Сани были от него всего в десяти шагах. Но с тем же успехом до них могла быть и сотня шагов.

В полной тишине белый медведь упал на четвереньки и встряхнулся — по его тяжелой, чуть желтоватой шкуре словно зыбь пробежала.

— Только не беги, — очень тихо сказал Тораку Инуктилук. — Иди спокойно. В сторону саней. Двигайся бочком. Не показывай ему спину.

Краем глаза Торак заметил, как Ренн вложила в лук стрелу, а Инуктилук в обеих руках сжал по гарпуну.

«Не беги…»

Но у него прямо-таки ноги сводило, так хотелось побежать! Он снова почувствовал себя на той поляне в Лесу, снова убегал от разрушенного медвежьей лапой шалаша, где лежал его умирающий отец, и от того медведя, одержимого злым духом.

«Торак!

— кричал отец, собрав последние силы.

— Беги!»

Собрав всю свою волю в кулак, Торак на дрожащих ногах сделал осторожный шажок в сторону саней.

Белый медведь, опустив голову, внимательно посмотрел на него. Затем — ленивой косолапой походкой — приблизился к Тораку и воздвигся между ним и санями.

Торак покачнулся.

Медведь ступал по льду совершенно бесшумно. Не было слышно даже легкого стука когтей. Даже тяжелого дыхания зверя.

Почти не сознавая, что делает, Торак вынул руку из рукавицы и потянулся за ножом. Но тот не желал свободно выходить из ножен. Торак потянул сильнее. Ничего не получалось. Надо было ему послушаться совета Инуктилука и держать нож на груди, под паркой. А теперь кожаные ножны промерзли насквозь.

— Торак! — негромко окликнул его Инуктилук. — Лови!

Гарпун мелькнул в воздухе, и Торак поймал его одной рукой. Тонкое костяное лезвие показалось ему невероятно хрупким.

— А прок-то от него будет? — буркнул Торак.

— Какой-то будет. Зато ты хотя бы умрешь как мужчина.

Белый медведь хрипло выдохнул «хршш», и Торак успел заметить, как сверкнули его желтоватые клыки. Теперь, охваченный ужасом, он понимал, что этот гарпун — ошибка, что таким гарпуном медведя даже смутить невозможно, а вот спровоцировать его нападение можно запросто.

Краем глаза Торак уловил какое-то слабое движение. Это Ренн сдвинула с глаз защитные щитки и прицелилась.

— Не надо, — прошипел он. — Только хуже будет.

Поняв, что Торак прав, Ренн опустила лук. Но стрелу не вынула.

Собаки с бешеным лаем рвались с постромков. Медведь, вывернув длинную шею, глянул в их сторону, и глубокий, дрожащий рык его, точно раскат грома, сотряс окрестные льды.

Потом огромный зверь посмотрел Тораку прямо в глаза — и мир для мальчика попросту перестал существовать. Он даже лая собак больше не слышал, не видел ни Ренн, ни Инуктилука, он даже просто моргнуть не мог. Он видел только страшные медвежьи глаза — чернее базальта, горящие неукротимой ненавистью. И, глядя в эти глаза, понимал — да,

понимал!

— что для белого медведя все прочие существа — всего лишь добыча.

Рука Торака, сжимавшая древко гарпуна, стала скользкой от пота. Ноги под ним подкашивались.

Медведь смачно чавкнул, двигая огромными челюстями, и ударил по льду когтистой лапой. Тораку показалось, что от этого удара содрогнулось все вокруг, точно при землетрясении. Но сам он, как ни странно, на ногах устоял.

«Лесной медведь, — думал он, — рычит, только если хочет напугать. Когда лесной медведь охотится по-настоящему, он подкрадывается к добыче совершенно бесшумно. Может быть, то же самое справедливо и для белого медведя, живущего во льдах?»

Нет, он ошибся.

Белый медведь прыгнул и попытался его схватить.

Прямо над собой Торак увидел огромную, покрытую шрамами черную медвежью пасть и в ней длинный фиолетово-серый язык, а на щеке ощутил обжигающе горячее дыхание зверя…

С пугающей ловкостью медведь чуть отклонился в сторону, поднялся на дыбы и с размаху ударил по льду обеими передними лапами.

У Торака подогнулись ноги, и он чуть не упал.

Теперь белый медведь решил зайти с другой стороны и, приблизившись к саням, отшвырнул их со своего пути так легко, словно это был кусок бересты. Инуктилук нырнул в снег по одну сторону от саней, Ренн — по другую, но сани, рухнув на лед, настигли Ренн и ударили ее в плечо, сильно его придавив; она с криком упала и, не сумев сразу выбраться из-под саней, оказалась прямо перед носом у этого северного чудовища.

Торак, не раздумывая, бросился вперед, размахивая гарпуном и выкрикивая:

— Вот он я! Не ее — меня бери! Меня!

Инуктилук тоже что-то кричал, размахивая в воздухе гарпуном, и медведь почему-то мгновенно повернулся к нему. Торак тем временем успел столкнуть сани с плеча Ренн и быстро оттащил ее в сторону, подальше от разъяренного зверя. В ту же минуту один из псов все-таки оборвал постромки и стрелой полетел прямо к медведю. Огромная лапа одним махом отшвырнула пса прочь, и он, пролетев по воздуху, с тошнотворным хрустом ударился о лед. Торак и Ренн едва успели упасть ничком — медведь, перемахнув через них, ринулся прямиком к туше тюленя, легко ее подхватил и рысью пустился прочь по льду, неся тюленя в зубах, словно какую-то форель.

— Собаки! — крикнула Ренн. — Держите собак!

Щенок со страху спрятался под сани, но остальные псы так и рвались с постромков, которые в итоге все же ухитрились оборвать, а потом стаей ринулись за медведем в погоню, не обращая внимания на гневные вопли Инуктилука. Оказалось, что постромки обвились вокруг его ног, и теперь собаки тащили его по льду следом за собой. Торак с Ренн с ужасом смотрели на это, не зная, как их остановить. Нечего было и думать, что они смогут догнать таких сильных и быстроногих псов. Но тут Торак поднес руки к губам и

залаял

. Конечно, это был не совсем собачий язык; на языке волков эта короткая команда означала «Немедленно остановитесь!».

Она прозвучала громко и резко, точно удар кнута, и собаки тут же остановились как вкопанные, виновато поджав хвосты и спрятав их между задними лапами.

А белый медведь уже скрывался вдали между голубоватых холмов.

Торак и Ренн бросились к Инуктилуку, который сидел на льду, потирая разбитый лоб.

Впрочем, он быстро пришел в себя. Собрав в кулак обрывки постромков, он подтянул собак к себе, вытащил нож и рукоятью нанес каждой довольно болезненный удар — в наказание. Затем, отпустив скулящих псов и тяжело дыша, он кивком поблагодарил Торака.

— Это мы

тебя

благодарить должны! — дрожащим голосом сказала Ренн. — Если бы ты этого медведя не отвлек…

Инуктилук покачал головой.

— Мы остались в живых только потому, что он нам это

позволил

. — Он повернулся к Тораку. Глаза его вновь смотрели недоверчиво. — Мои собаки… Ты, значит,

можешь

и с собаками говорить? Кто ты такой?

Что

ты такое?

Торак вытер пот, выступивший над верхней губой.

— Надо поскорее уходить отсюда. Этот медведь еще может вернуться, — не отвечая Инуктилуку, сказал он.

Инуктилук еще некоторое время изучающе смотрел на него. Затем собрал оставшихся собак, взвалил на плечо мертвого пса и, прихрамывая, двинулся к саням.

Гарпун со звоном выпал у Торака из рук, а сам он в полном изнеможении согнулся пополам и уперся руками в колени.

Ренн сочувственно погладила его по плечу.

Он спросил, все ли у нее в порядке.

— Плечо немножко болит, — призналась она. — Но это ничего. Я ведь другой рукой тетиву натягиваю. А ты как?

— Ничего. Сейчас уже почти совсем хорошо. — И, едва успев произнести эти слова, Торак упал на колени, и его стало выворачивать наизнанку.

Золотистые отблески закатного солнца легли на темно-голубой лед. Собачья упряжка прямо-таки летела к стойбищу племени Песца.

Вскоре спустилась ночь. В небе засиял тонкий месяц. Но сколько Торак ни смотрел в темное небо, он так и не сумел увидеть там Самое Первое Дерево — те широкие, безмолвные языки зеленоватого огня, которые вспыхивают в небе зимой. Ему страшно хотелось их увидеть, он прямо-таки мечтал об этом. Ему казалось, что так проявится его связь с родным Лесом, которая сейчас была нужна ему как никогда прежде. Но зеленые огни так и не появились.

Миновав очередную цепь клыкастых ледяных торосов, они услышали вдали какие-то жуткие потрескивания и стоны. Казалось, это злые духи стучат своими молотами по тонкой шкуре земли, пытаясь вырваться на свободу. Наконец Торак заметил на горизонте проблеск оранжевого света. Усталые собаки, почуяв запах дома, еще прибавили скорости.

Когда они подъехали ближе, Торак увидел большое приземистое убежище, сделанное из снежных глыб. Еще три таких же дома, но чуть поменьше, стояли поодаль, соединенные друг с другом короткими туннелями. Все убежища имели форму улья и светились изнутри. Вокруг них было множество маленьких холмиков, которые вдруг ожили, превратились в собак и, стряхивая со шкуры снег, радостно залаяли.

Торак неловко выполз из саней. Ренн тоже еле двигалась и все время, постанывая, растирала ушибленное плечо. Оба совершенно отупели от усталости и плохо понимали, что ждет их впереди.

Инуктилук настойчиво потребовал, чтобы они стряхнули каждую снежинку со своей одежды и даже с бровей и ресниц, прежде чем позволили им на четвереньках вползти в низенький изогнутый туннель, чем-то похожий на заднюю лапу собаки. Это было сделано специально, чтобы во входное отверстие не задувал ветер. Так, на четвереньках, Торак и вполз в само убежище, вдыхая горький запах ворвани, горевшей в светильниках. При его появлении негромкое бормотание множества голосов вдруг разом прекратилось.

В дымном свете Торак успел заметить торчавшие вдоль стен китовые кости, с которых гроздьями свисали многочисленные башмаки и рукавицы, явно развешанные на просушку, и лишь потом разглядел сверкающее облачко человеческого дыхания и несколько круглых узкоглазых лиц, смазанных тюленьим жиром и блестевших в свете коптилки.

Инуктилук быстро рассказал сородичам, как ему удалось в метель отыскать этих «глупых детей», забредших на территорию их племени, и обо всем, что с ними случилось потом. Его рассказ, надо отметить, был честным и беспристрастным — он с благодарностью говорил о том, как Торак спас его, когда собаки уже тащили его по льду навстречу гибели. Однако голос Инуктилука дрогнул, стоило ему вспомнить, как «этот парнишка из племени Волка» разговаривал с собаками на их языке.

Люди Песца слушали терпеливо, не задавая вопросов и внимательно поглядывая на Торака и Ренн пытливыми карими глазами, очень похожими на ясные и блестящие глаза того зверька, что был покровителем их племени. Вождя у них, похоже, не было, и главными считались четверо старейшин, которые сгрудились поближе к светильнику на низеньком помосте, видимо предназначенном для спанья и застеленном оленьими шкурами.

— Это они! — пронзительно вскрикнула одна из старейшин — крошечная женщина с темным морщинистым лицом, похожим на съежившуюся от мороза ягоду шиповника. — Это они явились мне в том видении!

Торак услышал, как Ренн беззвучно охнула. Прижав оба кулака к сердцу в знак дружеского расположения, он поклонился старухе и сказал:

— Инуктилук говорил, что ты вроде бы видела, будто я собираюсь совершить некое злодеяние? Но я никакого злодеяния не совершал и совершать не собираюсь!

К его удивлению, по всему снежному дому прокатился негромкий смех, даже четверо старейшин заулыбались, показывая беззубые рты.

— А кому из нас известно заранее, — возразила старуха, — какое злодеяние мы можем или не можем совершить? — Улыбка исчезла с ее лица, лоб пересекли печальные морщины. — Я видела именно тебя. И ты собирался нарушить главный закон всех племен.

— Он никогда бы не нарушил этот закон! — воскликнула Ренн.

Старуха, похоже, ничуть не была раздражена этим неожиданным вмешательством; дождавшись, когда Ренн умолкнет, она снова повернулась к Тораку и спокойно сказала:

— Небесные огни никогда не лгут.

Торак растерялся:

— Я не понимаю! Что же такое я собирался сделать?

Лицо старой женщины сперва исказилось, точно от боли, потом будто окаменело, и она тихо промолвила:

— Ты собирался поднять топор на волка.

Глава тринадцатая

—

Напасть на Волка?

— вскричал Торак. — Да никогда в жизни!

— Но я тоже это видела! — сказала вдруг Ренн. — Видела во сне. Да, я видела это во сне!

Эти слова сами сорвались у нее с губ. Но, едва произнеся их, она сразу же пожалела об этом.

Торак посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни.

— Я никогда не смог бы причинить зло Волку, — с трудом выговорил он. — Это невозможно!

Старуха из племени Песца только руками развела:

— Мертвые не лгут.

Торак вновь собрался протестовать, но старуха опередила его:

— Сейчас отдыхайте, ешьте, а завтра мы отошлем вас на юг, и зло пройдет стороной.

Ренн думала, что Торак станет возражать, сопротивляться, но он как-то странно вдруг притих. Впрочем, во взгляде у него по-прежнему светилось упрямство, что всегда означало: жди беды.

Люди Песца засуетились, доставая из ниш в стенах убежища самую разнообразную еду. Теперь, когда старейшины уже сказали свое слово, они были рады приготовить пир по случаю прихода гостей, словно Торак и Ренн просто так заглянули к ним на огонек, и теперь весь вечер им предстоит рассказывать или слушать всякие занимательные истории. Ренн заметила, с каким интересом все отнеслись к рассказу Инуктилука о том, как белый медведь украл у них тюленя, и сколько эта история вызвала сочувствия и смеха.

— Ты не расстраивайся, братишка! — крикнул кто-то. — Мне-то, к счастью, удалось своего тюленя удержать! Я прямо-таки повис на нем, так что еда у нас имеется!

— Почему ты мне не

сказала?

— тихо спросил Торак у Ренн. Лицо у него было бледным от волнения, глаза гневно сверкали, но Ренн видела, что это лишь внешние проявления того, как сильно он возмущен и потрясен ее «предательством».

— Я собиралась, — сказала она, — но ты первым тогда начал рассказывать мне о

своем

сне, и я просто не успела…

— Неужели ты действительно веришь, что я способен причинить зло Волку?

— Конечно же нет! Но я действительно видела тебя во сне с топором в руках! И ты стоял над Волком, собираясь нанести удар…

Весь день Ренн таила в душе воспоминания об этом страшном сне. Это был отнюдь не обычный сон, который вполне мог и не сбыться. Нет, это явно был вещий сон, очень яркий, красочный — такие сны Ренн видела самое большее раз в год. И такие сны обычно сбывались.

Кто-то передал ей кусок замерзшего тюленьего мяса, и она вдруг поняла, что смертельно голодна.

Помимо тюленины там была еще нежная шкура кита с вязким слоем жира, кисловатые лепешки из тертых почек ивы — эти почки люди Песца достают из зоба белых куропаток — и очень нежная смесь тюленьего жира с морошкой. Последнее кушанье понравилось Ренн больше всего. Снежный дом звенел от разговоров и смеха. Похоже, люди Песца чувствовали себя на редкость хорошо, позабыв обо всех тревогах и просто наслаждаясь веселым ужином. А вот Ренн чувствовала себя не в своей тарелке — прежде всего потому, что рядом сидел Торак и гневно молчал.

— Ссора не поможет нам отыскать Волка, — тихо сказала она. — И, по-моему, нам стоит рассказать этим людям о Глазе Гадюки…

— Ни за что!

— А если они смогут нам помочь?

— Не захотят они нам помогать! Они от нас избавиться хотят!

— Торак, это хорошие люди.

Он набросился на нее:

— Хорошие люди? Человек может ласково тебе улыбаться, а внутри иметь черную душу! Я знаю, я сам таких видел!

Ренн молча смотрела на него.

— Я не могу снова потерять его, — тихо прибавил он. — Тебе этого не понять. У тебя есть Фин-Кединн и все твои сородичи. А у меня — только Волк.

Ренн моргнула.

— Я тоже у тебя есть, — прошептала она.

— Это не одно и то же.

Она почувствовала, как у нее вспыхнули уши.

— Иногда я просто понять не могу, — сердито сказала она, — как это ты вообще сумел мне понравиться!

Тут Ренн окликнула какая-то полная, приземистая женщина. Она предложила ей примерить новую одежду, и Ренн тут же встала и вышла, даже не оглянувшись на Торака.

«Тебе этого не понять…» Его слова все еще звучали у нее в ушах, когда она ползла на четвереньках по низенькому туннелю в другой снежный дом, поменьше первого, где сидели и шили четыре женщины.

«Неправда! — хотелось крикнуть Ренн. — Неужели ты не знаешь, что ты и Волк — первые и единственные друзья в моей жизни?»

— Садись рядом со мной, — сказала ей та женщина, которую звали Танугеак, — и успокойся.

Ренн плюхнулась на оленью шкуру и, понурившись, принялась выщипывать из нее волоски.

— Гнев, — мягко заметила Танугеак, — это разновидность безумия. И напрасная трата сил.

— Но порой без него не обойтись, — буркнула Ренн.

Танугеак засмеялась:

— Ты в точности, как твой дядя! Он тоже вечно сердился, когда был молодым.

Ренн тут же выпрямилась и пристально посмотрела на нее:

— Ты знаешь Фин-Кединна?

— Он приходил сюда, только давно, много лет назад.

— Но зачем он сюда приходил? Как ты с ним познакомилась?

Танугеак похлопала ее по руке.

— Об этом тебе лучше спросить у него самого.

Ренн вздохнула. Она ужасно соскучилась по Фин-Кединну. Уж он-то наверняка сразу бы понял, как им поступить!

— А твои вещие видения, — сказала Танугеак, изучая запястье Ренн, — могут оказаться для тебя очень даже опасными. Тебе бы надо иметь знак молнии, чтобы в случае чего защитить себя. Странно, что ваша колдунья до сих пор об этом не позаботилась.

— Она хотела это сделать, — призналась Ренн, — но я ей не позволила.

— Так позволь мне. Я ведь тоже колдунья. Такая защита тебе понадобится. По-моему, у тебя в душе слишком много тайн. — Повернувшись к другой женщине, сидевшей чуть в стороне от остальных, она попросила ее принести инструменты для нанесения татуировки и, не дав Ренн возможности начать протестовать, положила ее руку себе на ногу. Потом, сильно натянув кожу у нее на запястье, принялась быстро накалывать рисунок с помощью костяной иглы, время от времени останавливаясь, чтобы обмакнуть кусочек мягкой кожи чайки в плошку с черной краской и втереть жидкость в наколотый рисунок.

Сперва было больно, но Танугеак, не умолкая, рассказывала Ренн всякие истории, стараясь отвлечь ее, и вскоре девочка почувствовала, что гнев ее улетучился без следа, осталось лишь беспокойство о том, что Торак может совершить какую-нибудь глупость: например, попытается сбежать отсюда без нее.

Сама она чувствовала себя здесь в полной безопасности. Рядом, на небольшом помосте для спанья кучкой, как щенята, лежали трое ребятишек. Под светильником из ворвани покачивалась легкая люлька, сделанная из мочевого пузыря тюленя и набитая мхом; в люльке лежал младенец. Женщины, не умолкая, болтали о чем-то, смеялись, и изо рта у них вылетали искорки замерзшего дыхания; молчала лишь одна — та, что сидела поодаль. Звали ее Акуумик.

Ренн вдруг охватило сонно-мирное ощущение покоя. Здесь о ней заботились так, как никогда никто не заботился за всю ее короткую жизнь. Казалось, с нее ласково сняли тот колючий панцирь, который она так старательно на себе выращивала, чтобы защититься от всяких бед и обид.

Танугеак тем временем принялась за ее второе запястье, а женщины показывали ей новую одежду, разложив ее перед нею и разглаживая морщинистыми коричневыми руками.

Одежда была просто чудесной: верхние штаны и парка из блестящей серебристой тюленьей шкуры, к которой кто-то уже заботливо пришил знак ее племени — пучок перьев ворона. Затем теплая безрукавка и внутренние штаны из кожи гаги пухом внутрь. К этому прилагались мягкие внутренние рукавички из заячьего меха и большие, несколько грубоватые верхние рукавицы. А на ноги — внутренние башмачки из кожи белой куропатки, которые надо было надевать поверх пушистых чулок, сшитых из шкурок молодых тюленей. Для предохранения от сырости имелись еще и великолепные верхние башмаки из очищенной от меха толстой шкуры взрослого тюленя с перекрещивающимися завязками из плетеных сухожилий и с плетеными подошвами, которые не скользили на льду.

— Как красиво! — прошептала Ренн. — Но мне нечего подарить вам взамен…

Женщины удивленно переглянулись и засмеялись.

— А нам ничего взамен и не нужно! — сказала одна из них.

— Ты приходи к нам, когда опять наступит месяц Долгой Тьмы, — сказала вторая, — мы тебе еще и новую зимнюю одежду сошьем. Эта ведь только для весны годится!

Акуумик по-прежнему в общих разговорах участия не принимала; когда она складывала иглы в маленькую костяную шкатулку, Ренн заметила на краю шкатулки крошечные следы от зубов и спросила, кто это сделал.

— Мой малыш. Когда у него зубки резались, — тихо ответила Акуумик.

Ренн улыбнулась:

— Значит, теперь самое страшное уже позади?

— О да, — сказала Акуумик так печально, что у Ренн по спине мурашки побежали. — Вон он там лежит. — И она указала на глубокую нишу в стене, где Ренн, к своему ужасу, увидела маленький неподвижный сверток из шкур.

— Ох, прости меня! — сказала Ренн. Ей стало страшно. Лесные племена всегда старались унести своих мертвых подальше от жилища, чтобы их души не могли потревожить живых людей.

— Мы храним своих мертвых у себя до весны, — пояснила Акуумик, — чтобы уберечь их от лисиц.

— И чтобы они не чувствовали себя брошенными, — добродушно прибавила Танугеак. — Они ведь тоже любят поболтать не меньше, чем мы. Когда видишь, как небо пересекает падающая звезда, это значит, кто-то их них решил своих друзей навестить.

Ренн эта мысль показалась весьма утешительной, однако Акуумик опять сдвинула брови, так что на переносице у нее появилась горестная складка, и сказала:

— Духи отняли у него дыхание месяц назад. А теперь они забрали у меня и старшего сына.

Ренн вспомнила, что Инуктилук говорил им о мальчике, который ушел во льды и заблудился.

— Муж мой умер от лихорадки в месяц Долгой Тьмы, — продолжала Акуумик. — А потом моя мать, почуяв, что за ней смерть идет, сама вышла ей навстречу, чтобы смерть не отняла пищу у наших детей. Если мой сын так и не вернется, у меня никого не останется, никого. — Она смотрела перед собой остановившимися, пустыми глазами, в которых, казалось, навсегда погас огонь жизни. Ренн и раньше доводилось видеть у людей такой взгляд — у тех, чья душа была больна.

«Я не могу снова потерять его… У меня есть только Волк…»

Наконец-то она поняла, что имел в виду Торак. Его мать умерла, когда он появился на свет. Его отца зарезал медведь. Он никогда не жил среди своих сородичей, он даже не видел никого из людей своего племени. Он был более одинок, чем любой из тех, кого она знала. И хотя Ренн тоже многих потеряла и тоже была сиротой, она понимала: у Торака, как и у Акуумик, эта рана в сердце не заживет никогда. Если он потеряет Волка…

И Ренн в очередной раз удивилась тому, как это она сумела заставить себя вслух рассказать о том, что ей тогда привиделось.

— Все, я закончила, — сказала Танугеак, и от неожиданности Ренн даже вздрогнула.

Очнувшись от тягостных мыслей, она внимательно рассмотрела аккуратные черные зигзаги на внутренней стороне своих запястий. Эти знаки вызывали у нее странное чувство уверенности; она не сомневалась, что теперь стала сильнее, да и защищена была гораздо лучше.

— Спасибо тебе, — от всей души поблагодарила она Танугеак. — А теперь мне, пожалуй, надо отыскать своего друга.

— Сперва возьми вот это. — Танугеак протянула ей маленький мешочек, сделанный из чешуйчатой кожи, явно снятой с лапки лебедя, там даже перепонки еще виднелись.

— А что там внутри? — спросила Ренн.

— Так, нечто. Но эта вещь может очень даже тебе пригодиться. — Танугеак наклонилась к самому ее уху и еле слышно сказала: — Послушай меня хорошенько. Наши старейшины в ту ночь еще кое-что видели в небесах. Мы не уверены, что хорошо поняли смысл этого видения, но мне почему-то кажется, что ты знаешь, в чем тут дело. — Она помолчала. — Видишь ли, в небесах был виден трезубец. Примерно такой, какими колдуны пользуются, чтобы поймать души больного. Но при одном взгляде на

тот

трезубец у меня становилось как-то нехорошо на душе.

Пальцы Ренн невольно стиснули подаренный мешочек.

— Ага, — заметила это движение Танугеак, — и тебя, насколько я вижу, страшит этот трезубец. — Она ласково похлопала Ренн по руке. — А теперь ступай. Найди своего дружка. И, когда наступит подходящий момент, непременно расскажи ему обо всех тайнах, которые носишь в своей душе.

Когда Ренн вернулась в главное жилище, люди Песца уже улеглись спать. Спали они по большей части все вместе, сгрудившись на помосте; лишь немногие еще остались сидеть, размягчая зубами сухожилия или разминая замерзшие башмаки, чтобы утром их было можно снова надеть. Торак тоже крепко спал на самом краю помоста.

Ренн забралась в спальный мешок, но уснуть не могла; она так и не знала, что же ей делать. Видение старейшин подтвердило те страхи, которые она таила в себе уже много дней: Пожиратели Душ действительно забрали Волка с собой.

Ей очень страшно было говорить об этом Тораку. Сколько же еще ударов способен он выдержать?

Она проснулась, когда Инуктилук потряс ее за плечо.

Все вокруг еще спали, но сквозь щель в стене снежного дома Ренн увидела, что луна висит совсем низко над горизонтом, а значит, скоро рассвет. Торака нигде не было.

Ренн тут же вскочила, как встрепанная.

— Он ждет снаружи, — одними губами сказал Инуктилук. — Ступай за мной!

Они очень тихо пробрались в маленький дом, где Ренн переоделась в свои новые, пока еще не привычные одежды.

Ледяной ночной воздух ножом резал легкие, но ветра не было. Снег, покрытый ледяной коркой, так и сверкал в бледном свете уходящей луны. Идти нужно было очень осторожно, чтобы не хрустеть настом. Почуяв их шаги, несколько собак шевельнулись было и снова свернулись клубком.

Торак уже ждал их. На нем тоже была новая одежда, и Ренн едва узнала его в серебристой парке из тюленьего меха.

— Они помогут нам убежать отсюда! — шепнул ей Торак. Глаза его так и сверкали от возбуждения.

— Кто это «они»? — тоже шепотом спросила Ренн. — И

почему

они нам помогают?

Инуктилук уже исчез в темноте, ответил ей Торак:

— Я все ему рассказал. Ты была права: они действительно знают о Глазе Гадюки! И у них тут есть одна женщина… Акуумик, кажется? Она нам расскажет, как до этого Глаза добраться!

Ренн была потрясена.

— Но… я думала, ты им не доверяешь. Чего это ты так быстро свое мнение переменил?

— Ты меня заставила. — И Торак улыбнулся одной из своих редких, волчьих улыбок. — Видишь, иногда я все-таки к тебе прислушиваюсь!

Инуктилук уже вовсю махал им рукой. Они последовали за ним и довольно долго шли куда-то на запад, пока впереди не блеснула темная вода и не стал отчетливо чувствоваться мощный запах Моря.

Они шли по самому краю этой темной полосы, которая становилась все шире. Вдруг Торак коснулся руки Ренн:

— Гляди!

Она охнула:

—

Кожаная лодка!

Лодка была шагов десять в длину, крепкая, сшитая на славу; она была сделана из тюленьих шкур, тщательно выскобленных, лишенных меха и натянутых на раму из китовых костей. Их ранцы и прочие пожитки были уже аккуратно сложены в обоих концах лодки, а поверх лежали два двухлопастных весла.

— Этот пролив ведет в Открытое Море, — сказал Инуктилук. — Как только доберетесь туда, старайтесь плыть так, чтобы все время видеть берег, но все же держитесь подальше от устья ледяной реки.

— Ты же говорил нам, что никто никогда не пересекал эту реку, — заметил Торак.

Круглое лицо их нового приятеля расплылось в хитроватой улыбке.

— Но многие обходили ее

вокруг!

На веслах! — Потом улыбка исчезла с его лица, и он очень серьезно предупредил их: — Особенно внимательно следите за черным льдом. Он гораздо плотнее, чем белый, и в один миг вас утопит. Если увидите в воде кусок черного льда, это будет означать, что несколько таких кусков вы уже пропустили, не заметив.

Ренн никак не могла понять, как же они сумеют разглядеть этот черный лед в черной морской воде.

А Торак уже теребил в руках весло; ему не терпелось поскорее пуститься в путь.

— Ну, и как же нам найти этот Глаз Гадюки?

Ответила ему Акуумик; она вынырнула из тени и ножом принялась что-то рисовать на снегу.

— Когда минуете ледяную реку, все время следуйте за Северной Звездой, — сказала она. — Отсюда это примерно день пути на веслах. Потом вы увидите гору, похожую на трех воронов, присевших на плавучую льдину; в этом месте причальте к берегу, прямо у подножия этой горы, высаживайтесь на лед и ступайте вверх по холмистой гряде, которая огибает эту гору с северо-запада.

— А сам-то Глаз Гадюки где находится? — спросила Ренн. — Как мы узнаем, нашли мы его или нет?

Инуктилук и Акуумик одновременно вздрогнули и сделали какой-то странный, одинаковый жест рукой.

— Вы сразу это поймете, — тихо сказала Акуумик.

— И да поможет вам хранитель вашего племени! — прибавил Инуктилук. — Особенно если вы осмелитесь войти внутрь. — Ничего больше не прибавив, он стал помогать им сесть в лодку.

Торак весьма уверенно взял весло, а вот Ренн растерялась. Ей крайне редко доводилось плавать на лодке и еще реже — грести самой.

— Почему вы нам помогаете? — спросила она.

— Наши старейшины не успели узнать вас так хорошо, как узнал вас я, — просто ответил ей Инуктилук. — Ничего, когда я им все объясню, они не станут на нас сердиться. И потом, — с улыбкой прибавил он, — если я не помог бы вам, вы бы все равно от нас удрали!

Акуумик пристально посмотрела Тораку прямо в глаза:

— Я знаю: ты тоже потерял кого-то очень тебе дорогого. Как и я. Если найдешь его, может, и я тоже найду.

Торак задумался, потом порылся в своем ранце и сунул что-то ей в рукавицу:

— Вот, возьми это.

Она нахмурилась:

— Что это?

— Кабаньи клыки. Я и забыл про них, но это не простые клыки. Они принадлежали одному… моему другу. Предложи их ветру. От своего и от моего имени.

Инуктилук что-то одобрительно проворчал, и Ренн впервые за все это время увидела, как белые зубы Акуумик блеснули в улыбке.

— Ох,

спасибо тебе!

И пусть твой Хранитель всегда бежит с тобою рядом!

— А твой — с тобою! — шепнула ей Ренн.

И они, оттолкнувшись от берега, скользнули по темной воде в сторону Открытого Моря на поиски Волка.

Глава четырнадцатая

Чужие волки пели где-то далеко, на расстоянии многих прыжков, и Волк, прислушиваясь к их пению, особенно остро ощущал укусы одиночества.

По их пению он понял, что это очень большая стая; к тому же каждый волк в ней так умело пел на разные голоса, что казалось, будто волков там гораздо больше. Этим приемом пользуются все волки, и Волку он тоже был хорошо известен. Он и сам выучился так петь, когда бегал с той стаей по другую сторону Священной Горы.

Он прекрасно представлял себе, как радостно поднимают свои морды волки к Яркому Белому Глазу. Ему очень хотелось им ответить, но он не мог, ведь он был по-настоящему крепко замотан той ненавистной дырчатой шкурой, так что подхватить их пение мог лишь мысленно.

Скользящее дерево то и дело подскакивало под ним. Значит, проклятые бесхвостые взбирались на вершину очередного холма. Волк старался не спать, чтобы быть готовым на тот случай, если все-таки появится Большой Брат. Но бодрствовать становилось все труднее. От жажды горело горло. Невыносимо болел отдавленный хвост. И шерсть была вся грязная, потому что, когда они переправлялись по Большой Воде в тех ужасных плавучих шкурах, его несколько раз вырвало, а вылизаться он не мог. И в животе у него до сих пор было что-то неладно.

Остальные пленники бесхвостых тоже чувствовали себя не лучше. Выдра впала в отчаяние и не издавала ни звука, хотя Волк чуял, что она еще

не перестала дышать.

Рысь и лиса, которых поймал тот бесхвостый со светлой шерстью, были привязаны к другому скользящему дереву и тоже молчали с тех пор, как снова пришел Свет. И только росомаха время от времени яростно рычала и скалилась.

Чужая волчья стая петь перестала, и на белых холмах вокруг воцарилась звенящая тишина. Волк отлично знал, что теперь волки станут облизывать и обнюхивать друг друга, готовясь к охоте. Они с Большим Бесхвостым тоже перед охотой всегда так делали: и касались друг друга носами, и виляли хвостом, хотя хвостом, конечно, вилял только он, Волк.

Скользящее дерево повернуло навстречу ветру, и Волк почуял приближение гор. А также почувствовал, что бесхвостыми овладело какое-то странное возбуждение, даже нетерпение, и догадался: видимо, скоро конец этого бесконечного пути.

Вонючая Шкура быстро подошла к нему и кинула комок Белого Мягкого Холода в одну из дырок в шкуре, мучительно стягивавшей все тело Волка. Он неловко поймал комок стиснутыми челюстями и с жадностью его проглотил. У него больше не было сил отказываться от того, что ему давали.

Впереди самец со светлой шерстью что-то обсуждал со второй бесхвостой самкой — с той, у которой язык гадюки; они то и дело посматривали на Волка и издавали те нелепые звуки, которые у бесхвостых называются смехом. От гнева у Волка даже живот свело. И он отчетливо представил себе, как разрывает проклятую дырчатую шкуру, прыгает на этого самца со светлой шерстью, впивается ему в глотку, и горячая кровь бьет фонтаном…

Но на самом деле ничего этого он сейчас сделать не мог. Он чувствовал, что страшно ослабел. Даже если он и сумел бы сейчас освободиться, у него не хватило бы сил даже просто свалить этого бесхвостого самца с ног. Волк очень опасался, что, когда Большой Бесхвостый Брат и его сестра все-таки придут, чтобы спасти его, он, Волк, не сможет сражаться бок о бок с ними.

По мере того как снова стал гаснуть Свет, та гора все приближалась, угрожающе нависая над ним. Ветер стих. Волк чуял, что дичи здесь совсем мало, а волков нет совсем. И отчего-то ему стало так страшно, что у него даже шерсть встала дыбом.

Скользящее дерево под ним дернулось и остановилось.

Волк увидел, что прямо под щекой этой мрачной горы рычит огромный Яркий Зверь, который больно кусается, а рядом с ним — безмолвная и совершенно неподвижная — Та, у Которой Каменное Лицо.

Она стояла, опустив передние лапы и прижав их к бокам, и Волк почувствовал, что в одной из лап она держит серую сверкающую вещь, укусы которой смертельно холодны. Она была совершенно неподвижна, а вот тень ее на щеке горы так и подпрыгивала, словно хотела взлететь.

Волк не видел этой страшной бесхвостой и не чуял ее запаха с тех пор, как она являлась к ним сквозь шипящую белизну. И теперь одного взгляда на ее ужасное Каменное Лицо оказалось достаточно, чтобы он снова почувствовал себя беззащитным, хнычущим волчонком.

Остальные бесхвостые, бросив свои скользящие деревья, молча двинулись к ней. Волк чувствовал, как сильно они ее боятся, но, как и прежде, старательно скрывают этот свой страх друг от друга.

И вдруг Каменное Лицо заговорила — жутким, грохочущим, точно каменная лавина, голосом, — и вся стая бесхвостых, скорчившись вокруг Яркого Зверя, Который Больно Кусается, принялась раскачиваться взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед… У Волка даже голова закружилась, но отвернуться и смотреть в другую сторону ему не давали путы. Затем бесхвостые стали тихо и равномерно порыкивать, и эти странные звуки отзывались во всем теле Волка, точно стук копыт северного оленя, бегущего по твердой земле. Это удивительное то ли рычание, то ли пение все продолжалось и продолжалось, становясь все громче, все убыстряясь, и сердце у Волка в груди вдруг часто и болезненно забилось.

И он почуял запах Тьмы, пришедший с этой горы. Тьмы и злых духов, что кружили над ним плотной тучей, точно невидимая Быстрая Вода.

Вдруг Каменное Лицо подняла переднюю лапу — ту самую, в которой держала серую вещь, которая кусалась холодом, и Волк с изумлением увидел, как она

бросила свою лапу прямо в пасть Яркому Зверю!

Застыв от ужаса, Волк смотрел, как Вонючая Шкура тоже сует в пасть Яркому Зверю свою переднюю лапу; потом то же самое сделал бесхвостый самец, а за ним — та, противная, с языком гадюки. Потом они снова принялись качаться взад-вперед и выть тем же отрывистым,

каменным

воем, засунув свои передние лапы в хрустящую пасть Яркого Зверя.

Потом они все вместе издали последний, победоносный, вопль и выдернули свои лапы из этой жуткой пасти.

Волк был потрясен: он просто собственному чутью не верил! Передние лапы бесхвостых совсем не пахли мясом, которое покусал Яркий Зверь! Они пахли только холодом и свежестью!

«Что же это за бесхвостые такие, если их даже Яркий Зверь кусать боится?»

— думал Волк.

И леденящий ужас охватил его душу; ему стало страшно не только за себя, но и за Большого Брата.

Большой Бесхвостый и его подруга, конечно, были умными и храбрыми, и у них имелся тот Длинный Коготь, Который Далеко Летает, но Волк чувствовал: если они осмелятся напасть на этих странных, отвратительных бесхвостых, то будут мгновенно разорваны на куски.

Глава пятнадцатая

— Что это там такое, в воде? — шепотом спросила Ренн.

— Тюлень, — бросил Торак, не оборачиваясь.

— Ты уверен?

— Нет, не совсем.

— А мне показалось, что это белый медведь.

— Если бы это был медведь, мы бы давно это поняли!

Но Ренн не сдавалась. Она же сама видела, как что-то большое и белое скользнуло в темной воде прямо под их легкой лодочкой из шкур!

— Инуктилук говорил мне, что здесь водятся белые киты, — неуверенно сказал Торак. — Может, ты одного из них как раз и видела?

Ренн рассердилась. Ее раздражало, что Торак делает вид, будто ему ни капельки не страшно. Но, если честно, он действительно чувствовал себя в лодке гораздо увереннее, чем она, и лучше умел управляться с веслами. И потом, ему так хотелось поскорее найти Волка! Ему и пугаться-то было некогда.

Вспухшая волна приподняла лодку, и Ренн принялась яростно грести своим веслом, стараясь не думать о том, что там под ними, в глубине. Матери-Морю достаточно было одного легкого движения, чтобы их утопить. И тогда они долго-долго падали бы в черную бездну, разинув рты в бесконечном, безмолвном крике, а потом рыбы дочиста обглодали бы их кости, и Тайный Водяной Народ спрятал бы их навсегда, обмотав своими длинными зелеными волосами…

— Эй, осторожней! — услышала Ренн голос Торака. — Ты прямо на меня брызгаешь.

— Извини.

Руки у Ренн ныли от усталости, голова гудела, а глаза хотя и были прикрыты костяными щитками, нестерпимо щипали. Они выбрались в Открытое Море вскоре после того, как взошло солнце, и теперь вокруг расстилался фантастический мир темно-зеленой воды и голубых плавучих гор изо льда. На востоке тянулась белая полоса берега, а чуть дальше к северу простирался ледник — хаотическое нагромождение острых ледяных глыб и обломков.

— Слишком медленно плывем! — пробормотал Торак и, набирая скорость, ловко проскочил мимо очередной плавучей горы.

— По-моему, нам не стоило бы подходить к этим горам так близко, — заметила Ренн.

— А почему нет? Они нас от ветра защищают.

Ренн спорить не стала и снова взялась за весло.

У подножия плавучей горы на бледно-зеленом льду спокойно грелись на солнце три тюленя. Ренн просто глаз от них оторвать не могла, уговаривая себя, что и ей тревожиться нечего.

Но уговоры не помогали. Она все-таки очень тревожилась. Торак не желал думать ни о чем, кроме необходимости поскорее отыскать Волка. А вот Ренн становилось страшно при мысли о том, к чему все это может привести. Однако о приснившихся ей Пожирателях Душ она Тораку так до сих пор и не рассказала.

Еще одна ледяная гора, чуть поменьше, скользнула мимо них, следуя своим загадочным маршрутом. И Ренн ощутила на своем лице морозное прикосновение холода, услышала, как шумит Море, что рядом с пещерой. Пещера светилась изнутри голубоватым светом. «Как чей-то глаз», — подумала Ренн.

— Как Глаз Гадюки! — вдруг сказала она вслух.

— Я тоже сразу об этом подумал, — откликнулся Торак. — Только вряд ли это название имеет отношение к настоящей гадюке; так далеко на севере гадюки не водятся…

— А помнишь, как Инуктилук сказал: «Если вы осмелитесь

внутрь

войти…»

Торак повернулся к ней. Эти «совиные глаза» делали его лицо неприятно чужим.

— По-моему, я знаю, что он имел в виду.

— Я тоже, — сказала Ренн.

Торак поежился:

— Надеюсь, мы оба ошибаемся. И вообще, я

ненавижу

пещеры!

Некоторое время оба гребли молча.

Решив немного поднять настроение, Ренн принялась рыться в ранце, вытаскивая припасы. Люди Песца отлично снарядили их в дорогу. У них в запасе имелся не только тюлений жир, но и замороженные ребрышки, и даже круг кровяной колбасы. Ренн отрезала два ломтя и один протянула Тораку. В колбасе похрустывал песок, и она пожалела, что нет можжевеловых ягод, чтобы немного приправить еду. А еще она вдруг поняла, что скучает по дружелюбным людям Песца.

— Мне так стыдно перед ними! — воскликнула Ренн.

— Почему? — спросил Торак.

— Они так много для нас сделали, а мы, неблагодарные, взяли и убежали тайком.

— Но они же собирались отослать нас на юг!

— Посмотри, сколько всего они нам дали! И ножи для резки снега. И светильники. И отличные бурдюки для воды, куда лучше наших прежних. А мне еще и трутницу, и новый кремень, и отличный колчан для стрел, и чехол для лука! Тут есть даже кое-что, чтобы лодку починить было можно! — И она показала Тораку мешок, сделанный из ласт тюленя.

Но Торак ее уже не слушал. Опустив весло, он неотрывно смотрел вперед.

— Что там такое? — встревожилась Ренн.

И тюлени на льду тоже отчего-то проснулись и явно забеспокоились.

Ренн, решив, что Торак собрался на них поохотиться, прошептала:

— Но у нас вполне достаточно еды. Зачем нам сейчас-то останавливаться?

Торак даже головы в ее сторону не повернул.

Тюлени вдруг разом соскользнули в воду. И в то же мгновение Торак, схватив весло, стал яростно грести, крикнув Ренн: «Поворачивай! Поворачивай скорее!» — сам резкими движениями пытаясь развернуть лодку влево. Растерянная Ренн принялась ему помогать, и они успели выскочить из-под нависшего над ними ледяного выступа как раз в ту минуту, когда небеса дрогнули от жуткого грохота и плеска, а сама гора покачнулась и, развалившись на куски, рухнула в Море, поднимая высоченные волны. На том месте, где они были всего несколько мгновений назад, возник чудовищный водоворот.

Задыхаясь от ужаса, они качались на волнах, глядя на груду белых ледяных обломков.

— Откуда ты узнал, что она сейчас развалится? — осторожно спросила Ренн.

— Это не я, — сказал Торак, — это тюлени.

— А как ты об этом догадался?

Он ответил не сразу:

— Во-первых, у них усы сразу торчком встали. А потом… помнишь, как прошлым летом мой блуждающий дух вселился в тюленя?

Ренн нервно облизала соленые губы. Она об этом совсем позабыла; а может, и не хотела помнить. Она терпеть не могла, когда ей напоминали о том, как сильно Торак отличается от других людей.

Он прочел это по ее лицу и спокойно сказал:

— Ладно, поплыли дальше. Нам еще далеко.

И они поплыли, стараясь теперь держаться подальше от ледяных гор. Ренн прямо-таки физически ощущала, как отдаляется от нее Торак из-за всех этих тайн и невысказанных предчувствий. Нет, ей просто необходимо было как можно скорее все ему рассказать!

Вновь поднялся ветер; очень холодный, он дул им прямо в лицо, но Ренн почти не ощущала холода в новой одежде, сшитой женщинами племени Песца. Тюленья шкура оказалась совершенно непродуваемой, но была гораздо легче, чем оленья, тогда как теплые нижние штаны и безрукавка с гагачьим пухом отлично согревали тело и промокали выступивший пот, так что никакого озноба она ни разу не почувствовала. Капюшон парки, отороченный собачьим мехом, отлично защищал и согревал лицо. А внутренние рукавички имели на ладони специальную прорезь, чтобы можно было высунуть пальцы, если требовалось сделать какую-то тонкую работу, например развязать шнурки на мешочке с лекарственными травами. И потом, эта новая одежда была на редкость красива — серебристый мех так и сверкал на солнце. Одно лишь смущало Ренн: в этой одежде она казалась себе совсем другим человеком.

Сходные чувства вызывали у нее и зигзаги молний, вытатуированные на запястьях. Она все думала: зачем все-таки Танугеак сделала ей эту татуировку? Похоже, колдунья из племени Песца кое-что знала о ней — причем нечто такое, что до сих пор было известно только Саеунн и Фин-Кединну, а у самой Ренн пряталось в самом сокровенном тайнике ее души.

Но больше всего Ренн занимал последний дар Танугеак. В том мешочке из лапки лебедя оказался какой-то темный порошок, который странно пах копотью и морской травой. Интересно, для чего этот порошок мог понадобиться?

— Посмотри, — сказал Торак, прерывая ее размышления, и движением весла направил лодку прямо в Открытое Море. Присмотревшись, Ренн поняла, почему он это сделал.

Слева от них простиралась ослепительно белая ледяная река, спускавшаяся прямо в море, — гигантский ледник. Изломанные острые вершины утесов громоздились друг над другом; по белому льду тянулись бездонные темно-синие трещины. Ренн вздрогнула, услышав далекий рокот, а потом увидела, как здоровенный ледяной выступ откололся и с грохотом рухнул в воду. В небо взметнулось облако мелкой ледяной пыли. Зеленая волна потянулась к лодке, качая ее и словно приглашая к себе.

«Если бы мы находились ближе, — подумала Ренн, — нас бы раздавило. Как моего отца».

— Постарайся не думать об этом, — тихо сказал ей Торак.

Она кивнула, взяла весло и принялась яростно грести.

Солнце уже почти село, а ледяная река осталась далеко позади, когда они, наконец, увидели ту самую гору, вздымавшуюся над мертвой белой землей. Да, это была она: три ее остроконечные вершины, словно трезубец, пронзали небеса и действительно чем-то напоминали воронов, присевших на льдину.

Ренн никогда еще не испытывала столь сильного одиночества, как при виде этой странной горы. Две зимы назад, когда племя Ворона добралось до самого северного конца длинной цепи Высоких Гор, ей казалось, что они достигли края света, за которым больше ничего уже нет. Но теперь у нее было такое ощущение, словно она за этот край света свалилась.

Торак, похоже, был потрясен не меньше ее. Он даже вытащил из рукавицы руку и коснулся нашитого на парку клочка шкуры волка, покровителя своего племени.

К югу от западного склона этой одинокой горы они обнаружили тот самый залив, на лед которого велела им высадиться Акуумик и даже нарисовала его на снегу. С огромным облегчением они выбрались, наконец, из лодки на твердую землю, и оказалось, что ноги у них настолько затекли, что отказывались им повиноваться. И снова оба почувствовали огромную благодарность к людям Песца. Лодочка из шкур оказалась на удивление легкой, так что ее совсем нетрудно было перенести на берег, а сплетенные из грубых полосок кожи подошвы их новых башмаков совершенно не скользили на льду.

Они спрятали лодку в одной из складок многочисленных снежных холмов.

— Инуктилук называл плавник «береговыми палками», — сказал Торак. — Между прочим, его тут столько, что, если использовать еще и лодку, отличное убежище можно построить.

Ренн отлично понимала, что стоило бы сделать это немедленно: день уже клонился к вечеру, и тени на снегу стали фиолетовыми. Но Торак уже принялся искать след.

И вскоре нашел его. Это был широкий круг, усыпанный золой снега.

— Тут стояли

двое

саней, — нахмурившись, сказал он. — Тяжело нагруженные. Их тащили по направлению к этой горе. След совсем свежий. — Он выпрямился. — Пошли!

Ренн поежилась. Ей вдруг показалось, что Пожиратели Душ совсем рядом.

— Погоди, — сказала она. — Это нужно обдумать.

— Зачем? — с явным нетерпением спросил Торак. — Что тут еще обдумывать?

Она ответила не сразу.

— Понимаешь, колдунья из племени Песца кое-что сообщила мне… — неуверенно начала она. — Я целый день хотела тебе об этом рассказать.

— Ну так говори скорей!

Ренн понизила голос до шепота:

— Торак, это Пожиратели Душ! Это они взяли в плен нашего Волка.

— Я… знаю, — смущенно признался он.

— Откуда?!

И тогда он рассказал Ренн, что видел, когда с помощью своей блуждающей души парил над землей в обличье ворона.

— Но… почему же ты мне раньше об этом не сказал?! — крикнула Ренн. — Ведь прошло уже столько дней, а ты

все знал

и молчал!

Торак насупился, смущенно ковыряя снег пяткой.

— Я понимал, что надо бы тебе все рассказать, но боялся рисковать, боялся, что ты возьмешь и вернешься назад, в Лес. — Он еще сильнее нахмурился. — Если бы ты ушла… если бы ты меня тогда бросила…

Ренн вдруг стало жалко его.

— Я давно уже подозревала, что ты что-то знаешь. Но я же не ушла! И теперь не уйду. И тебя не брошу.

Он посмотрел ей в глаза:

— Значит… идем дальше?

Она сглотнула комок в горле.

— Хорошо. Идем.

И они дружно посмотрели на след, оставленный Пожирателями Душ: он, извиваясь, вел вверх по склону горы.

— А что, если это ловушка? — спросила Ренн.

— Мне все равно, — буркнул Торак.

— А что, если до них дошли слухи о мальчике из племени Волка, у которого есть блуждающая душа? Ведь если они тебя поймают, если отнимут у тебя твою силу, это грозит бедой всему Лесу.

— Мне

все равно,

— повторил Торак. — Я должен найти Волка.

И тут Ренн пришла в голову новая идея.

— А что, если нам немного сменить обличье?

— Что?

— Понимаешь, это собьет их со следа. И, по-моему, Танугеак тоже об этом думала. Во всяком случае, она дала мне то, что нам как раз и может понадобиться.

Торак махнул рукой, сделал несколько шагов, потом снова вернулся и спросил:

— И как же мы это сделаем?

Сделать это они сумели довольно быстро. Племенные знаки у них на лицах и так были почти не видны, потому что лица их, помороженные той снежной бурей, все еще были покрыты коркой, так что тонкие линии татуировки и разглядеть было невозможно. Ренн развела порошок, подаренный Танугеак, водой, превратив его в черную кашицу, и пальцем нарисовала на переносице у Торака широкую полосу — знак племени Песца. Затем она решительно подкоротила ему волосы с помощью ножа, а на лбу сделала челку, как у Инуктилука. Торак, правда, был слишком худым и мало походил на людей Песца, но они надеялись, что им удастся как-то скрыть этот недостаток с помощью одежды.

Свои рыжие волосы Ренн с помощью того же порошка выкрасила в черный цвет, а затем втерла порошок в кожу лица, чтобы сделать ее более смуглой. Затем она попросила Торака «превратить» ее в представительницу племени Горного Зайца, и он нарисовал у нее на лбу широкий зигзаг, воспользовавшись той охрой, что хранилась у него в материнском рожке.

Покончив с этим, он недовольно воскликнул:

— Ну, теперь ты на Ренн и не похожа совсем!

— Вот и хорошо, — сказала она. — Ты тоже на прежнего Торака не очень-то похож.

Некоторое время они смотрели друг на друга, стараясь привыкнуть к своему новому обличью и не очень-то показывать друг другу, какая тревога терзает их души. А затем без лишних слов снова пустились в путь — по тому следу, который оставили Пожиратели Душ.

След от саней как бы опоясывал западную щеку горы и тянулся по скалистому выступу — как и предполагала Акуумик. Пока они поднимались все выше и выше, тени на снегу из фиолетовых успели стать черными как уголь. Теперь их окружала тьма. Приходилось часто останавливаться и прислушиваться, но вокруг не было ни шороха. Похоже, здесь вообще не было ничего живого, никогда не кружили орлы в поднебесье, не пролетали с карканьем вороны.

Становилось все холоднее. Как всегда к ночи, ветер улегся, и в полной тишине слышно было, как поскрипывают по снегу их башмаки.

Затем — с ошеломляющей неожиданностью — они наткнулись на сани, небрежно брошенные неподалеку от основного следа.

После стольких дней преследования им показалось просто невероятным, что прямо перед ними — реальное доказательство существования похитителей Волка, доказательство вполне материальное, состоящее из дерева и шкур. И сами Пожиратели Душ как бы тоже сразу обрели материальность.

Чувствуя, что конец их путешествия близок, Торак и Ренн закопали свое снаряжение и спальные мешки в снег в нескольких шагах от этих саней, и Ренн, заметив, как мучительно не хочется Тораку оставлять здесь отцовский нож, сказала:

— Нет. Нельзя. Это слишком опасно. Они же хорошо знали твоего отца, и нож его тоже могут узнать.

Они решили взять с собой только бурдюки с водой, которые дали им люди Песца, немного еды и охотничьи ножи. Ренн, правда, хотела прихватить еще лук и топор, но Торак опасался, что видение той старухи из племени Песца может стать явью, и решил не рисковать.

Они не отошли от саней и на двадцать шагов, когда, обогнув какой-то выступ, остановились как вкопанные.

Над ними вздымалась мрачная громада горы; лучи заходящего солнца окрасили ее склон в алый цвет. И на этом алом фоне, прямо перед ними виднелся вход в большую пещеру, похожий на разверстую черную пасть. И у самого входа, точно грозное предупреждение, высился серый каменный столб.

Из этой черной пасти вытекал белый туман. Вскоре его липкие щупальца добрались и до Торака с Ренн. От тумана исходил запах страха и зла. Всякая надежда разом угасла в душе Ренн. Если Пожиратели Душ затащили Волка в эту пещеру…

Оглянувшись через плечо, она впервые увидела эту гору как бы целиком. Отсюда ее вершина казалась торчащей из снегов головой какой-то гигантской твари, а ледяная река, точно длинный змеиный хвост, огибала ее отроги с востока и, извиваясь, сползала в Море.

Торак тоже это заметил.

— Мы нашли ее, эту Гадюку, — прошептал он.

— И стоим прямо на ее туше, — еле слышно выдохнула Ренн.

Они повернулись лицом к горе — к той злобной черной пасти, что скалилась на них из провала в каменной стене.

— А вот и Глаз Гадюки, — прошептала Ренн.

Торак снял защитные пластины, похожие на глаза совы, и сунул их в мешочек с целебными травами.

—

Они

там, внутри, — сказал он. — Я их чувствую. И Волк тоже там.

Ренн прикусила нижнюю губу:

— Не спеши. Сперва надо все обдумать.

— Хватит с меня думать! — огрызнулся Торак.

Но Ренн не сдавалась. Схватив его за руку, она потянула его за собой под прикрытие скалы, подальше от пугающего Глаза Гадюки.

— Не имеет смысла идти внутрь, — сказала она, — пока мы не знаем наверняка, что… Волк еще жив.

Торак не ответил. А затем вдруг приставил руки ко рту и завыл.

Ренн в ужасе схватила его за запястье:

— Ты что, С УМА СОШЕЛ!!! Они же тебя услышат!

— Ну и что? Они решат, что это воет какой-то волк.

— Откуда ты знаешь, Торак! Разве можно быть уверенным? Это ведь Пожиратели Душ!

— Ну и что?

— Ведь есть и другой способ позвать его. — Выпростав руку из рукавицы, Ренн пошарила за пазухой и вытащила оттуда маленькую «вилочку» — раздвоенную косточку от грудки тетерева. Это был тот самый бесшумный свисток, который ей когда-то подарил Торак. Она подула в него. Разумеется, оба они не услышали ни звука, но прекрасно знали: если Волк жив, он этот свист непременно услышит.

Но ничего не произошло. Даже ветер ни разу не вздохнул. Даже воздух вокруг показался им мертвым.

— Попробуй еще раз, — сказал Торак.

Ренн попробовала. И еще раз. И еще.

И опять ничего не произошло. Она боялась поднять на Торака глаза.

И тут — откуда-то из глубины горы — донесся очень слабый, почти неслышный волчий вой.

Торак так и просиял:

— Я же говорил тебе! ГОВОРИЛ!!!

Вой был протяжный и какой-то неровный; даже Ренн сумела почувствовать, сколько в нем горя и боли. Вой достиг самой высокой ноты…

И внезапно оборвался.

Глава шестнадцатая

— Волк!

— вскричал Торак и бросился вперед.

Ренн так и вцепилась в него и с трудом его удержала.

— Нет, Торак, нет! Они услышат тебя!

— Мне все равно! Отпусти! — И он оттолкнул Ренн с такой силой, что она отлетела от него и упала, больно ударившись спиной о скалу.

Некоторое время оба молчали, потрясенные этой вспышкой ярости.

Потом Торак протянул ей руку, но она и без его помощи уже успела подняться.

— Неужели ты не понимаешь, — сердито прошипела она, — что если ты сейчас пойдешь в эту проклятую пещеру, то сразу же угодишь прямо им в руки!

— Но Волк ждет меня!

— Здорово ты ему поможешь, если тебя — по твоей же собственной глупости — эти Пожиратели Душ прикончат! — И Ренн снова оттащила его с тропы, подальше от Глаза Гадюки. — Слушай, нам действительно необходимо все обдумать! Теперь мы знаем, что Волк там. Но если мы сейчас просто туда вломимся, за последствия отвечать будет трудно.

— Ты же слышала его вой, — сквозь зубы сказал Торак. — Если мы немедленно не придем ему на помощь, он может погибнуть!

Ренн собралась ему возразить и уже открыла рот, да… так и застыла на месте.

И Торак тоже замер. Они оба услышали хруст чьих-то шагов по снегу.

И оба одновременно присели, прячась за санями.

Хрум, хрум, хрум. Шаги были неторопливые. И все время приближались.

Торак бесшумно вытащил нож. Ренн, стянув рукавицы, вложила в лук стрелу.

Вскоре показался какой-то коренастый человек, одетый в парку из пятнистой тюленьей шкуры. На плече он нес какой-то серый мешок и шел, низко опустив голову. Лица его под капюшоном видно не было. Но и оружия при нем они никакого не заметили.

Торак смотрел на незнакомца, и ярость душила его, а глаза застилал красный туман. Это был один из тех, кто украл его Волка!

И тут же перед мысленным взором Торака возник Волк, гордо стоящий на гребне холма над Лесом и словно позолоченный солнечным светом. И снова в ушах его прозвучал его предсмертный, полный ужаса вой:

«Брат мой, помоги мне!»

Незнакомец почти поравнялся с ними. Остановился. Посмотрел через плечо, словно раздумывая, идти ему дальше или нет.

Этого Торак уже не выдержал. Сам не понимая, правильно ли поступает, он прыгнул вперед и с такой силой ударил незнакомца головой в живот, что тот рухнул навзничь и некоторое время так и лежал на снегу, задыхаясь от боли.

Потом он с невероятной быстротой откатился вбок, ногой выбил нож у Торака из рук и, схватив его за капюшон парки, с такой злобной силой потянул назад, что чуть его не удушил. Сильные ноги незнакомца прямо-таки пришпилили Торака к земле, его колени надавили ему на грудь, не давая дышать. Острие кремневого ножа больно кольнуло в горло.

— На твоем месте я бы не стала этого делать! — холодно промолвила Ренн, делая к ним еще шаг и прицеливаясь из лука прямо в сердце неизвестного.

И Торак сразу почувствовал, как ослабла хватка незнакомца. Стало легче дышать. Незнакомец выпустил из рук капюшон Торака, да и нож с горла тоже убрал. А потом вдруг взмолился:

— Только не убивайте меня, пожалуйста!

Ренн, не опуская лука, носком башмака подтолкнула к Тораку его нож. Затем велела незнакомцу встать, но тот завыл, цепляясь ей за ноги:

— Нет, нет! Я не могу! Я не смею смотреть в лицо Великим!

Торак и Ренн изумленно переглянулись.

А незнакомец ползал по земле, разыскивая тот мешок, который уронил в пылу сражения. Только тут Торак с изумлением понял, что перед ним вовсе не мужчина, а мальчик примерно его лет, только раза в два толще. На переносице у него виднелась черная полоска — знак племени Песца, а круглое лицо его так и блестело от тюленьего жира; от страха мальчишка весь вспотел и смотрел на них с нескрываемым ужасом.

— Где он? — спросил Торак. — Что вы с ним сделали?

— Кто? — проблеял мальчишка. Он тоже увидел на лбу у Торака знак племени Песца, и рот его сам собой изумленно раскрылся. — Ты не из нашего племени! Кто же ты такой?

— А ты что здесь делаешь? — оборвала его Ренн. — Ты ведь небось тоже не Пожиратель Душ!

— Но я им обязательно когда-нибудь стану! — сердито, даже с какой-то неожиданной свирепостью, огрызнулся мальчишка. — Они мне обещали!

— В последний раз спрашиваю. — И Торак двинулся на него с ножом в руке. — Отвечай, что вы сделали с Волком?

— Отойди от меня! — заверещал толстый мальчишка и, как краб, попятился на четвереньках назад. — Если я… если я закричу, они услышат! Они придут мне на помощь, все четверо! Ты что, этого хочешь?

Торак выразительно посмотрел на Ренн:

значит, их четверо?

— Отойди от меня! — Мальчишка еще немного отполз назад, пытаясь задом подняться по склону горы. — Я

сам

выбрал свой путь! И никто меня остановить не сможет!

Но голос его звучал так, словно он пытался сам себя убедить, и Тораку пришла в голову одна мысль.

— Что у тебя в мешке? — спросил он, просто чтобы заставить мальчишку говорить.

— Там… сова, — заикаясь, ответил тот. — Она им нужна для жертвоприношения.

— Но ведь сова — Охотник! — укоризненно заметила Ренн.

— Как и волк, — прибавил Торак. — Как и выдра. Что там такое творят твои хозяева? А ну быстро рассказывай, или мы тебя…

— Я

не знаю!

— выкрикнул мальчишка, отползая еще дальше.

Но и они не отставали, неуклонно на него наступая. Вскоре им снова стал виден Глаз Гадюки.

— Скажи, твои хозяева, — спокойно спросила Ренн, — часто говорят о том, кто обладает блуждающей душой? Говори правду! Я сразу пойму, если ты солжешь!

—

Блуждающей душой?

— Глаза мальчишки недоуменно расширились. — А где она блуждает?

— Так говорят они об этом или нет? — сердито спросил Торак.

— Нет, нет, клянусь! — Теперь он был уже весь мокрый от страха, и от него жутко несло застарелым тюленьим жиром. — Они пришли сюда, чтобы просто совершить жертвоприношение! А больше я ничего не знаю, клянусь всеми моими душами!

— И ради этого жертвоприношения ты готов нарушить главный закон всех племен? Готов даже убивать Охотников? — возмутилась Ренн. — Ради пустого обещания призрачного могущества? Да ведь это обещание никогда не будет выполнено, и никакого могущества ты не обретешь!

Сунув нож в ножны, Торак шагнул к мальчишке и сказал:

— Твоя мать хочет, чтобы ты вернулся.

Его догадка оказалась правильной. Толстый мальчишка так и осел на снег.

Ренн озадаченно посмотрела на Торака, но он решил не обращать на нее внимания. Он знал: если она догадается, что он собрался сделать, то, конечно же, попытается его остановить.

— Убирайся отсюда, и поскорее! — велел он мальчишке. — Возвращайся назад к своей матери Акуумик, пока это еще возможно.

В душе парнишки явно боролись страх и честолюбие, и все это отчетливо отражалось на его вымазанной жиром круглой физиономии.

— Я не могу к ней вернуться, — прошептал он.

— Можешь, если уйдешь прямо сейчас, — сказал Торак, — а иначе действительно будет слишком поздно. Твое племя объявит тебя изгоем. И ты никогда больше не увидишь никого из своих родных.

— Но я НЕ МОГУ!!! — зарыдал мальчишка.

Из пещеры вдруг раздался чей-то голос:

— Эй, мальчик! Я жду тебя! Пора!

— Хорошо, я тебе помогу, — прорычал Торак и, вырвав у мальчишки из рук серый мешок, подтолкнул его к тропе, ведущей вниз. — Да иди же, иди! — Вскинув мешок себе на плечо, Торак повернулся к Ренн. — Ренн, прости, но я

должен

так поступить!

По лицу ее он прочел, что она и так уже все поняла.

— Торак… нет! Из этого ничего не получится, они убьют тебя!

Но Торак, повернувшись лицом к пещере, крикнул тому, кто ждал его там:

— Уже иду!

И стал быстро подниматься по тропе к черному Глазу Гадюки.

Главa семнадцатая

После царивших на склоне горы сумерек Тораку вначале показалось, что он налетел на черную стену, такой непроницаемой была тьма внутри горы.

— Закрой глаза поплотнее, — сказал ему кто-то, шедший впереди. — Пусть темнота станет твоим провожатым.

У Торака как раз хватило времени натянуть капюшон пониже, прежде чем тот, кто шел впереди, обернулся и посмотрел на него, держа в руке горящую сосновую ветку, плюющуюся смолой.

Судя по голосу, это должен был быть мужчина, но Торак, украдкой выглянув из-под капюшона, с изумлением увидел, что перед ним женщина.

Фигура у нее была тяжелой, приземистой, а ноги такие кривые, что при ходьбе она покачивалась и переваливалась с боку на бок. Черты ее лица, впрочем, совершенно не соответствовали могучему телу Лицо у нее было похоже на лисью морду: маленькие блестящие глазки смотрели пронзительно, а своими большими заостренными ушами она напоминала ему летучую мышь. Он так и не понял, к какому племени она принадлежит. Странная остроконечная татуировка у нее на подбородке была ему неизвестна. Но внимание его привлекло не это. На груди у этой уродины висел костяной амулет в форме трезубца: символ Пожирателей Душ!

— Что-то ты больно долго, — сказала она. — Ну что, поймал?

Пряча лицо, Торак протянул ей мешок, в котором слабо завозилась сова.

Пожирательница Душ что-то проворчала, затем повернулась и, покачиваясь, покатилась на своих кривых ногах в глубь пещеры.

Оглянувшись, Торак увидел далеко позади серое пятно — выход из пещеры, — вскинул мешок с совой на плечо и двинулся следом за женщиной.

Она двигалась очень быстро, несмотря на свои кривые ноги, и в неверном, подпрыгивающем свете факела Торак лишь мельком успевал увидеть то, мимо чего они проходили. Неровные красноватые стены туннеля были похожи на разверстую пасть или глотку огромного зверя, а сам туннель казался таким же извилистым, как кишка или пищевод. На стенах Торак то и дело замечал желтоватые отпечатки рук, которые тут же вновь исчезали в темноте. Звук капающей воды разносился гулким эхом по подземелью.

По мере того как Торак, спотыкаясь, уходил все глубже в недра горы, он постепенно начинал осознавать, что, по всей видимости, совершил безумный, совершенно необдуманный поступок. Ведь когда Пожиратели Душ увидят его лицо, думал он, они же сразу поймут, что он вовсе не из племени Песца. А может, даже отыщут в его лице некое сходство с отцом? Или, может, они и так уже знают, кто он такой, и все это просто ловушка?

Они шли все время куда-то вниз, вниз, и странный, противно пахнущий теплый воздух, просачиваясь сквозь трещины в камне, липнул к лицу Торака, как паутина. Едкая вонь застревала в горле.

— Дыши ртом, — буркнула его провожатая.

Отец частенько давал ему такой же совет. И было просто ужасно услышать его из уст врага.

Над головой Торак видел тонкие пласты красноватого камня, свисавшие с потолка, точно клочья окровавленной плоти. В их складках таились, прячась от света, какие-то невидимые существа.

Споткнувшись, он упал, ударился головой о камень и вскрикнул от отвращения, когда его пальцы погрузились во что-то мягкое, черное, кишащее тонкими серыми червями.

Сильная рука провожатой схватила его за плечо и рывком поставила на ноги.

— Тихо! — прикрикнула она. — Ты их пугаешь! — И ласково прибавила, обращаясь куда-то во тьму: — Ну-ну, мои маленькие, успокойтесь.

В ответ ей раздался противный скрип, шуршание крыльев, и оказалось, что в туннеле прямо-таки кишат летучие мыши!

— Тут тепло, вот они и не спят, — тихо заметила Пожирательница Душ, потом приложила ладонь к стене и велела Тораку сделать то же самое.

Приложив руку к стене туннеля, он содрогнулся от ужаса и отвращения. На ощупь стена оказалась теплой, как освежеванная туша зверя, и Торак знал, что этому есть только одно объяснение: Иной Мир совсем рядом.

— Да, Иной Мир здесь совсем близко, — сказала Пожирательница Душ, словно подслушав его мысли. — А зачем же еще, по-твоему, мы так углубились в недра горы?

Ответить Торак не осмелился, чем, похоже, вызвал ее раздражение.

— Постарайся, чтобы летучие мыши не видели твои глаза, — прорычала она. — Они бросаются на блеск глаз.

Туннель стал шире и вскоре завершился продолговатой низкой пещерой со стенами цвета засохшей крови. В пещере стояла омерзительная вонь, от которой даже глаза щипало; такая вонь исходит в жаркий летний полдень от нагревшейся на солнце кучи отбросов. К горлу Торака подкатила тошнота, но вскоре он совершенно забыл о жутком запахе.

Ибо увидел, что в стенах пещеры проделаны отверстия — норы — и некоторые из них закрыты каменными пластинами. И за одной из этих пластин явственно слышалось шипение росомахи!

Сердце его забилось. Там, где находится росомаха, может находиться и Волк!

Он чуть слышно зарычал, точнее, заскулил; этот сигнал Волк наверняка должен был бы сразу узнать. Он означал: «Это я!»

Но ответа не последовало. Разочарование оказалось столь сильным, что Торак едва устоял на ногах. Значит, Волка здесь нет. Или он уже… Ведь если бы он был здесь, он бы сразу откликнулся…

— Перестань скулить! — рявкнула кривоногая Пожирательница Душ. — И не отставай! Если отстанешь и заблудишься, мы никогда тебя не найдем.

Действительно, они так часто сворачивали в какие-то новые туннели и проходы, что в итоге у Торака голова пошла кругом. Интересно, думал он, а может, эта Пожирательница Душ нарочно выбрала такой длинный путь, желая сбить его с толку? Он уже понял, что за острыми чертами лица таится незаурядный ум.

«Кривые ноги, летучие мысли»

— так, кажется, говорил Ходец?

Туннель вывел их в какую-то просторную пещеру, и Торак чуть не упал от изумления: перед ним мрачно высился лес из камня.

Тенистые заросли тянулись вверх, пытаясь найти солнечный свет, которого им никогда не найти. Каменные водопады застыли, точно попав в вечную зиму. Следуя за прыгающим светом факела, Торак чувствовал, как тошнотворное тепло, исходящее от стен пещеры, становится все сильнее. Лоб у него покрылся испариной; было слышно, как упорно просачивается где-то вода. Торак мельком замечал неподвижные озерца среди переплетенных каменных корней и какие-то жуткие фигуры, еле различимые в темноте. Эти неведомые существа, одетые в камень, то корчились у него над головой, то скрывались в неглубоких озерцах. Но стоило ему присмотреться внимательней, как они, так или иначе, немедленно исчезали, и все же он постоянно чувствовал их присутствие. Видимо, это был Тайный Народ Скал.

Пожирательница Душ подвела его к массивному пню из зеленоватого камня; казалось, это мощное каменное дерево срубили в порыве невообразимой ярости, таким уродливым был тот пень. Вокруг слышались какие-то неясные шорохи, и Торак понимал, что за ним со всех сторон наблюдают.

А когда он, споткнувшись о камень, упал, по всей пещере прокатился хохот.

— Что это еще такое, Неф? — услышал он насмешливый женский голос. — Неужели ты наконец-то решила показать нам своего воспитанника?

Сердце у Торака забилось так, словно хотело выскочить из груди. Он понимал, что даже если ему и удалось провести одну Пожирательницу Душ, то обмануть остальных будет очень трудно. Ему понадобится для этого вся его смекалка и находчивость.

Он нарочно долго возился в грязи, словно не желая вставать, и жалобно хныкал:

— Нет, нет, не заставляй меня смотреть в лицо Великим!

— Ну, довольно! — проворчала Неф. — Да он запуганный совсем, — прибавила она, обращаясь к кому-то невидимому. — Даже и на меня-то смотреть не осмеливается!

В сердце Торака сверкнула искорка надежды. Если они до сих пор даже лица того мальчишки из племени Песца не видели, тогда…

Чей-то холодный палец скользнул по его щеке, и он невольно вздрогнул.

— Если он не осмеливается смотреть на Неф, Повелительницу Летучих Мышей, — прошипел ему прямо в ухо женский голос, — то осмелится ли он взглянуть на Сешру, Повелительницу Змей?

Женщина сдернула с его головы капюшон, и Торак обнаружил, что смотрит прямо в ее прекрасное лицо. Таких красивых лиц ему никогда еще видеть не доводилось. Раскосые, как у рыси, глаза поражали своей бездонной синевой; изящного рисунка губы были презрительно изогнуты; темные густые волосы, откинутые назад с высокого белого лба, открывали взору края татуировки, одновременно напоминавшей наконечники стрел.

Охваченный странной смесью восхищения и отвращения, Торак смотрел прямо в ее прекрасные глаза, а она спокойно изучала его — так хищник изучает свою жертву.

Затем ее прелестное лицо посуровело, замкнулось, и теперь на нем не отражалось ничего, кроме откровенного презрения. Значит, она так и не поняла, кто он.

«Значит, еще есть надежда», — подумал Торак.

— Что-то он больно худ для мальчишки из племени Песца, — заметила Повелительница Змей. — Неф, ты меня разочаровала. Неужели ты не могла найти кого-то получше этого дохляка? — Ее ледяные пальцы скользнули по шее Торака внутрь его парки, и она улыбнулась. — Что это? У него нож?

— Нож? — удивилась Неф.

Это был тот нож, который подарил ему Фин-Кединн. Он так и остался висеть в ножнах у него на шее. Впрочем, Сешру своими ловкими пальцами мгновенно сдернула с него этот нож и кинула Неф.

— У него НОЖ!! — прогремел рядом голос какого-то мужчины. Голос был невероятно низкий, сочный, глубокий. Казалось, заговорило какое-то огромное дерево.

Громадный силуэт мужчины выплыл из мрака… И прежде чем Торак успел оказать хоть какое-то сопротивление, ему с такой силой выкрутили руки, что он пронзительно вскрикнул.

Снова раздался тот оглушительный хохот, и Тораку показалось, что в глаза ему брызнул едкий еловый сок.

— Так, может, мне стоит его бояться, а, Сешру? — Мужчина повернулся к Повелительнице Змей. В своих громоздких одеждах из шкуры северного оленя он, казалось, заполнял собой все пространство пещеры. — Может, этим ножом он хотел самому Повелителю Дубов пригрозить?

Торак посмотрел на него внимательней. Его лицо казалось твердым, как иссушенная солнцем, потрескавшаяся земля. Борода напоминала густые заросли колючего кустарника. Рыжая спутанная грива лежала на плечах, точно плющ осенью. А глаза великана, которыми он, не мигая, смотрел на Торака, были ярко-зелеными.

— Так кому же он хотел своим ножом пригрозить, а? — снова с какой-то подозрительной вкрадчивостью спросил Повелитель Дубов.

И Торак почувствовал себя таким же беспомощным, как лемминг в лапах у рыси.

— Оставь его в покое, Тиацци, — рявкнула Повелительница Летучих Мышей. — Он нам нужен живым! А после твоих вопросов он вот-вот со страху окочурится!

Повелительница Змей выгнула свою белую шею и захохотала:

— Бедняга Неф! Вечно ей надо кого-нибудь нянчить!

— Да ты-то что в этом понимаешь? — окрысилась Неф.

Прекрасные губы Сешру вытянулись в тонкую злую полоску, но тут вмешался Тиацци.

— Давайте лучше посмотрим, что он нам принес, — предложил он, выхватывая у Торака из рук мешок с птицей. Он извлек оттуда маленькую белую сову-подростка и так сильно встряхнул ее, что у птицы от ужаса потемнели глаза. Ему явно доставляло наслаждение мучить тех, кто слабее его, и с этой минуты Торак его окончательно возненавидел.

Похоже, Неф это тоже не слишком нравилось. Шаркая ногами и переваливаясь, она решительно подошла к Тиацци, ловко выхватила сову у него из рук и сунула ее обратно в мешок.

— Она нам тоже нужна живой, — пробурчала Неф. Затем повернулась к Тораку и ткнула пальцем в плошку из бересты: — Ешь!

К своему удивлению, он увидел, что в плошке лежит полоска вяленого конского мяса и несколько лесных орехов.

— Давай, давай, — сказала и Сешру, глядя на него с какой-то странной, совершенно змеиной усмешкой. — Ешь. Силы тебе еще понадобятся. — И она весело подмигнула Тиацци.

«Эти двое уж точно заодно», — подумал Торак.

Он сделал вид, что ест, хотя ему совсем этого не хотелось. Казалось, всего лишь несколько мгновений назад он стоял на снегу, у входа в пещеру, рядом с Ренн… А теперь вокруг него стояли Пожиратели Душ, и явственно ощущался жар Иного Мира.

Пожиратели Душ. Они постоянно преследовали его — и во сне, и наяву. Они убили его отца. И вот, наконец, они перед ним — загадочные и совершенно реальные. Он даже представить себе раньше не мог, насколько они окажутся похожими на обычных людей.

Тиацци, Повелитель Дубов, растянулся на камнях, поедая еловую смолу; в бороде его так и поблескивали золотистые капли. Его, например, легко можно было бы принять за одного из лесных охотников — если бы он не испытывал такого наслаждения, мучая кого-то другого.

Сешру, Повелительница Змей, с первого взгляда казалась просто очень красивой женщиной. Гибкая, изящная, она подошла к Тиацци и устроилась рядом с ним, удобно привалившись к нему спиной. Ее туника из мягкой, хорошо выделанной тюленьей кожи переливалась, точно лунная дорожка на озере. Но улыбка ее казалась такой пустой и злой, что Торак невольно вздрогнул. А когда она облизнула губы, он заметил, как между ними мелькнул ее тонкий и острый черный язычок.

Но более всего удивила его Неф — Повелительница Летучих Мышей. Ее маленькие глазки с явным подозрением смотрели на Тиацци и Сешру; казалось, она не слишком-то ладила с ними. И что гораздо важнее —

была не в ладах с самой собой!

Где-то вдалеке заухал филин.

Улыбка Сешру исчезла.

Тиацци замер.

Неф что-то неслышно прошептала и коснулась темного клочка шерсти своего тотема — летучей мыши.

Факел мигнул.

Чувствуя, как его с ног до головы охватывает ужас, Торак увидел

четвертого

Пожирателя Душ. Оказывается, он сидел в глубине пещеры, там, где прежде таилась густая тень.

— Берегись, — прошептала Сешру, — берегись Той-Что-В-Маске.

— Эостра, — хрипло пробормотал Тиацци, — Повелительница Филинов…

Неф, опершись на молодое каменное деревце, встала, заставив подняться и Торака.

Та-Что-В-Маске… Торак помнил, какая боль отразилась в лице Ходеца, когда он сказал:

«Самая жестокая из жестоких».

В полумраке он различил высокую серую маску филина. Прямо на него яростно смотрели немигающие глаза самой крупной из сов. Перья покрывали всю голову Той-Что-В-Маске, а над головой торчали два остроконечных, как у всех филинов, «уха». Одежда Повелительницы Филинов тоже была сделана из перьев; на спину и плечи падали длинные кольца пепельных волос. Из-под одежды виднелись только руки с крючковатыми ногтями. Руки ее показались Тораку какими-то синеватыми, точно у трупа. А плоть Повелительницы Филинов — в тех местах, где она проглядывала между перьями, — имела неприятный бледно-зеленый оттенок сгнившего мяса.

— Подведите его ближе ко мне, — послышался ее голос, резкий и холодный, точно глас смерти.

Торака подтолкнули в спину и заставили упасть на колени. До него донесся сильный запах разложения, такой же, как на кладбище племени Ворона. Ужас сковал его сердце.

С пугающей медлительностью маска филина склонилась над ним, и тут же он ощутил, как чья-то свирепая и злобная душа пытается пробиться в его душу, пытается прочесть его мысли…

Он чувствовал, что долго не выдержит, и вдруг маска отодвинулась от него, и ее хозяйка промолвила:

— Хорошо. Уберите его.

Торак судорожно выдохнул и на четвереньках отполз поближе к свету. Ослепительно вспыхнули факелы, Торак заставил себя поднять глаза и увидел, что Эостра, Повелительница Филинов, исчезла.

Однако в пещере что-то неуловимо изменилось. Причем эти перемены были физически ощутимы. Тиацци и Сешру с преувеличенной озабоченностью сновали между каменных деревьев, снося в одно место какие-то корзины и мешки, но Тораку не было видно, что в этих мешках и корзинах.

— Идем, мальчик, — сказала ему Неф. — Ты поможешь мне накормить и напоить жертвенных животных. А затем мы с тобой совершим первое жертвоприношение.

Глава восемнадцатая

Ужас, испытанный Тораком при появлении Эостры, продолжал преследовать его, когда он двинулся следом за Повелительницей Летучих Мышей в глубь каменного леса.

Неф сунула ему мешок с совой и указала на выступ возле жертвенного камня:

— Положи там и ступай за мной.

Торак положил мешок, где велели, но все же успел немного распустить горловину, чтобы сове было легче дышать. Неф, заметив это, буркнула не то чтобы сердито, но как-то безрадостно:

— Что, неприятно причинять зло Охотнику? Ничего, придется что-то и похуже делать, если хочешь Пожирателем Душ стать. — И она, схватив факел, покатилась дальше по извивающемуся туннелю. — Придется тебе взять на себя этот тяжкий грех ради благополучия многих. Готов ты к этому, мальчик?

— Да… — неуверенно ответил Торак.

— Ну ладно, это мы выясним, — заявила Неф. — А ты мне вот что скажи: тебе лет-то сколько?

Торак вздрогнул:

— Тринадцать.

— Тринадцать… — Она нахмурилась. — А моему сыну, если б он жив остался, сейчас было бы пятнадцать.

И на мгновение в душе Торака даже шевельнулось сострадание к ней.

— Значит, тринадцать, — думая о чем-то своем, снова пробормотала Неф. Она с отсутствующим выражением лица сунула руку в мешочек, висевший у нее на поясе, и вытащила оттуда горсть дохлых мух. Сидевшая у нее на плече летучая мышь, покровитель ее племени, тут же оживилась. Шерсть на ней встала дыбом, она вытянула шею и моментально схватила угощение. — Покушай, покушай, моя красавица, — нежно приговаривала Неф. Потом, перехватив взгляд Торака, буркнула: — Ладно, идем дальше, только сперва дай ей свою руку обнюхать!

Торак протянул летучей мыши палец. Мягкие и нежные, точно листья лопуха, уши зверька шевельнулись, и он ощутил краткое прикосновение крошечного теплого язычка — казалось, мышь пробует его кожу на вкус.

«Странная добыча»

, — вспомнил он. И представил себе, как эта летучая мышь летит над заснеженной равниной, потом садится и делает несколько шагов, разгребая когтями снег и, чтобы не провалиться, опираясь на свои острые локотки, а на снегу остаются отметины, точно от воткнутой туда палки… Торак с острой тоской представил себе, как Волк, сгорая от любопытства, бросается выяснять, какая странная добыча могла оставить такой след.

— Ты ей нравишься, — проворчала Неф. — Странно. — И она, вдруг прибавив шаг, так решительно зашагала дальше по подземному коридору, что Тораку пришлось догонять ее почти бегом.

— А отчего умер твой сын? — спросил он.

— Он голодал, — сказала Неф. — Дичь совсем ушла из нашей части Леса. Должно быть, мы совершили нечто плохое, и Великий Дух был нами недоволен. — Морщины на ее насупленном челе стали еще глубже. — Я тогда тоже хотела умереть. И даже попыталась. Меня спас Повелитель Волков.

«Повелитель Волков? Но ведь это же мой отец!» — подумал Торак и чуть не упал, споткнувшись из-за охватившего его душу волнения.

— Да, он спас мне жизнь, — с горечью промолвила Неф, — но теперь он мертв, и мне уже никогда не удастся отплатить ему за свое спасение. Знаешь, благодарность — страшная вещь!

Она вдруг схватила Торака за плечи и с такой силой притиснула его к каменной стене туннеля, что чуть не сломала ему при этом обе руки.

— Вот поэтому, мальчик, мы здесь и находимся! Чтобы сделать все так, как хочет Великий Дух! Ну, говори скорей! Говори, что ты чувствуешь!

Торак попробовал вырваться, но Неф держала крепко. Ладонями он чувствовал, какая эта стена липкая и противно теплая. И ему почему-то все время казалось, что где-то совсем рядом, внутри этой стены или даже ближе, извивается, корчится нечто ужасное, грозное…

— Она живая! — в страхе прошептал он.

— Это тебе только кажется, — сказала Неф. — Просто в этом месте шкура нашего мира износилась и стала совсем тонкой. Так что Иной Мир здесь совсем близко. Таких мест под землей несколько.

И Торак вспомнил ту страшную пещеру, в которую как-то из любопытства забрался. Он спросил, есть ли такие места в Лесу.

— Есть одно, — ответила Неф. — Мы пытались им воспользоваться, но там путь оказался закрыт.

__ А зачем это вам? — спросил Торак. — Почему вы вообще здесь живете?

Маленькие глазки Неф хитро блеснули.

— Ты же знаешь почему.

Он облизнул губы:

— Но я… я бы хотел знать больше! Ведь и мне предстоит стать Пожирателем Душ.

Неф наклонилась почти к самому его лицу, и он почувствовал едкий запах летучих мышей.

— Во-первых, мы должны найти Дверь, — сказала она. — То место, где шкура нашего мира тоньше всего. Затем придется воспользоваться магическими чарами, чтобы защитить себя от любой неожиданности. И наконец, — понизила она голос до шепота, — в дни черной луны… мы эту Дверь откроем, и тогда…

Торак нервно сглотнул. И снова услышал слова Ходеца:

«Они собираются открыть Дверь!»

— Но… зачем? — выдохнул он. — Зачем вам ее открывать?..

— Все! Больше никаких вопросов! — прорычала Неф. — У нас еще работы полно!

И она, потащив за собой Торака, покатилась на своих мощных кривых ногах дальше. Через некоторое время они оказались в той самой вонючей пещере, где Торак слышал рычание росомахи. Оказалось, что там протекает ручеек, которого он тогда не заметил; этот ручеек наполнял водой небольшое углубление в полу пещеры, а потом нырял в какую-то трещину. На берегу маленького озерца стояло ведро из бересты и лежала сетка, сплетенная из лыка и битком набитая вяленой треской.

Неф велела ему взять ведро и сетку с рыбой и жестом приказала следовать за ней. Шаркая ногами, она подошла к первой норе и примерно на ширину ладони отодвинула каменную пластину, закрывавшую входное отверстие. Затем просунула в нору кусок трески, вытащила оттуда небольшую берестяную плошку, наполнила ее водой и сунула обратно.

Торак успел заметить, как в глубине норы блеснули чьи-то глаза. Выдра! Должно быть, та самая веселая выдра, чьи следы видели на снежной горке в Лесу Торак и Ренн. Теперь ее гладкий мех стал спутанным и грязным, и она испуганно от них шарахнулась. Сострадание к Неф, проснувшееся было в сердце Торака, тут же испарилось. Если эта женщина способна творить такое…

Повелительница Летучих Мышей опять задвинула заслонку, оставив лишь крохотную щелку, чтобы проходил воздух, и, хромая, перешла к следующей норе. Постепенно Торак успел разглядеть почти всех пленников: песца, свернувшегося клубком и погруженного в дремоту, вызванную, вероятно, полным истощением сил; орла, превратившегося в ком растрепанных перьев, из которого гневно сверкали желтые глаза; рысь, сидевшую в такой тесной норе, что ей даже повернуться толком было невозможно. Разумеется, видел он и росомаху, по-прежнему источавшую злобу и ненависть.

И наконец, в глубокой яме или, точнее, колодце под тяжелой каменной плитой Торак увидел громаду белого медведя!

— Этому дадим только воды, — сказала Неф, взяв у него из рук берестяное ведерко, и с силой выплеснула воду в специально оставленную небольшую щель. — Нам нужно, чтобы он голодал, иначе он станет слишком силен.

Медведь издал громоподобный рев и ударился всем телом о каменную плиту. Но плита даже не дрогнула. Ее не способно было сдвинуть с места ничто, даже мощь белого медведя.

— Как же вы его поймали? — удивился Торак.

Неф фыркнула:

— Сешру неплохо разбирается во всяких усыпляющих зельях. Да и сила Тиацци тоже порой пригождается.

Торак обернулся и прикинул, какова эта пещера в длину. Он уже начинал понимать: то, чем заняты сейчас Пожиратели Душ, гораздо серьезнее и страшнее того, что может грозить его Волку.

— Но ведь это Охотники! — воскликнул он. — Это все Охотники!

— Да, — подтвердила Неф.

— А где же волк?

Неф замерла:

— Откуда ты знаешь, что здесь есть волк?

Долго думать Тораку не пришлось.

— А я слышал! Слышал его вой.

Повелительница Летучих Мышей резко обернулась в ту сторону, откуда они только что пришли.

— Волка сюда доставят завтра, когда наступит день черной луны. Когда придет время.

Торак украдкой огляделся, надеясь увидеть еще хотя бы одну пропущенную нору.

И снова Неф прочитала его мысли.

— Его здесь нет. Мы держим его отдельно от остальных.

— Почему?

В ответ она лишь остро на него взглянула и заметила:

— Ты задаешь слишком много вопросов!

— Я хочу научиться.

Летучая мышь завозилась у Неф на плече, и та ласково посмотрела на зверька. Потом мышь вспорхнула и полетела прочь, во тьму.

— Это все из-за Сешру, — вздохнула Неф. — Прошлым летом она получила от нашего брата-колдуна — он теперь живет за Морем — странное послание:

«Волк жив»

. Мы так толком и не поняли, что он хотел сказать. Но именно поэтому на всякий случай держим волка отдельно от остальных зверей.

А в душе у Торака бушевала настоящая буря. Неужели они что-то знают? Может, и знают, но недостаточно? Может, еще не успели выяснить, что у него есть блуждающая душа? Но кое-что им все же явно известно…

И тут до него дошло, что Неф не сводит с него глаз, словно читая его мысли по выражению лица. Он, разумеется, тут же постарался ее отвлечь и задал ей тот вопрос, на который и сам уже отлично знал ответ:

— А для чего вам все эти звери? Что вы собираетесь с ними делать?

— Ну, а как ты думаешь? Что мы можем сделать с этими тварями?

— Убить? — И это в его устах прозвучало почти утвердительно.

Повелительница Летучих Мышей кивнула:

— Кровь девяти Охотников — это самое ужасное… но и самое могущественное из жертвоприношений!

В висках у Торака точно молоточки застучали; ему показалось, что стены пещеры сами собой сдвигаются, наступают на него, грозя раздавить…

— Ты утверждал, что хочешь стать одним из нас, — сказала Неф. — Вот теперь и начнем.

Она подняла факел повыше, и Торак увидел, что они, описав по туннелям круг, вновь оказались в том каменном лесу. Только теперь там не было ни души. Остальные Пожиратели Душ ушли. Сова в мешке лежала совершенно неподвижно на том же выступе возле жертвенного камня.

«Может, она понимает, что сейчас ее принесут в жертву?» — подумал Торак.

Ему вдруг стало трудно дышать.

— Но… ты же сказала, что завтра. В день черной луны.

— Для наведения магических чар — да, нам необходим день черной луны. Но ведь сперва нужно еще и

отыскать

ту Дверь. И потом, кроме всего прочего, мы должны обеспечить защиту самим себе. А для этого кровь совы как раз и годится. И кстати, ее кровь поможет нам услышать, что находится там, за стеной, внутри.

Воткнув факел в одну из трещин, Неф сунула руку в мешок и извлекла оттуда птицу. Держа ее одной рукой, другой рукой она вытащила из ножен нож и подала его Тораку.

— Возьми нож, — велела она, — и отрежь ей голову.

Торак, не мигая, смотрел на сову, и сова точно так же смотрела на него — вся грязная, обмякшая от страха.

Неф нетерпеливо ткнула ему в грудь рукоятью ножа.

— Неужели ты настолько слаб, что не выдержишь даже первого испытания?

«Испытания?..»

Только теперь Торак понял: все, что до сих пор делала Повелительница Летучих Мышей, вело именно к испытаниям. И это его она собиралась испытывать, чтобы выяснить, тот ли он, за кого себя выдает; действительно ли он из племени Песца, действительно ли решил преступить границу своего мира и начать новую жизнь в мрачном мире Пожирателей Душ.

— Но это ведь не добыча, — сказал он. — Мы же не собираемся ее есть. И мы не на охоте. У совы не было никакой возможности от нас скрыться.

Глаза Неф ярко вспыхнули: в них светилась какая-то исступленная уверенность.

— Порой, — сказала она, — невинный должен страдать во имя благополучия других.

«Благополучия?

— думал Торак. — Какое отношение убийство совы имеет к благополучию других людей?»

— Бери нож! — повторила Неф.

У Торака перехватило дыхание. Воздух казался горячим и тяжелым от близости готовящегося злодеяния.

— Ну же! — прикрикнула на него Неф. — Мы — Пожиратели Душ, мы говорим от имени Великого Духа! Так ты с нами или против нас? Середины тут нет и быть не может!

И Торак взял нож. Потом опустился на колени и положил свободную руку на тельце совы. Ее перышки показались ему удивительно мягкими, а птичьи косточки — невероятно тонкими и хрупкими. Под его пальцами бешено билось маленькое сердечко.

Если он сейчас откажется убить эту сову, Неф, пожалуй, убьет его самого. А потом Пожиратели Душ все-таки откроют эту таинственную Дверь, и тогда на этот мир обрушатся неведомые ужасы и беды.

И Волк тогда умрет.

Торак набрал в грудь побольше воздуха, безмолвно, про себя, попросил прощения у Великого Духа и рубанул ножом.

Глава девятнадцатая

— Дело сделано, — промолвила Повелительница Летучих Мышей.

— А это что, ее кровь? — спросил Повелитель Дубов.

— Естественно.

Ренн, опасаясь даже дышать, глубже вжалась в щель, скрытую порослью молодых каменных деревьев. Где же Торак? Что они с ним сделали?

Она смотрела, как Неф подошла к алтарю, держа в одной руке плюющийся факел, а в другой — рог с какой-то жидкостью. В неровном свете факела ее уродливая, корявая тень казалась просто огромной. Над головой у Пожирательницы Душ шевелились тысячи летучих мышей.

— Где мальчишка? — спросил Повелитель Дубов, занимая свое место у жертвенного камня.

— Там остался, возле жертвенных животных, — пожала плечами Неф. — На него это, похоже, очень сильно подействовало. Ничего, Сешру за ним присмотрит.

У Ренн по спине поползли мурашки.

— Значит, ты говоришь, мальчишка был потрясен? — фыркнул Повелитель Дубов. — Неф, да он же просто трус! Надеюсь, наша магия от этого никак не пострадает.

— С какой стати, Тиацци? — сердито возразила Неф. — Какое отношение этот мальчишка имеет к нашей магии? И потом, он же сам к нам пришел. Сам предложил себя. И он, не сомневаюсь, отлично послужит нашим целям.

«Каким еще целям?» — думала Ренн.

Судя по тому, что она успела услышать, затея со сменой обличья вполне удалась: они не поняли, кто такой Торак, и не знают, что у него есть блуждающая душа. Но зачем он все-таки им нужен? Интересно, а сколько всего Пожирателей Душ в этой пещере? Если их было семеро, когда они объединились, и двое теперь мертвы, то, значит, их осталось пятеро; но тот мальчишка из племени Песца говорил о четверых. Где же пятый?

А потом Ренн стало некогда думать. Неф сунула свой факел в какую-то щель, обмакнула палец в жидкость, плескавшуюся в роге. Это оказалась кровь. Затем она провела этим пальцем себе по лбу, оставив там темную полосу, и ту же метку она оставила на лбу Повелителя Дубов. А потом пропела:

—

Кровь совы, чтобы слышать так же остро, как она…

—

И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА,

— в тон ей подхватил Повелитель Дубов.

Ренн зажала себе рот, чтобы не охнуть. Кровь совы… Значит, они ее убили! Как и говорил тот мальчишка из племени Песца! Но зачем? Ведь убить Охотника — значит разгневать Великого Духа и навлечь несчастье и на себя, и на людей своего племени!

У Ренн закружилась голова, и она, чтобы не упасть, ухватилась рукой за одно из молодых каменных деревьев, рука почти сразу ощутила тепло, но какое-то странное, на редкость неприятное. И Ренн поняла: это тепло Иного Мира, до которого тут, видимо, совсем близко.

И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА…

Но это значит… что сюда рвутся злые духи? Духи Иного Мира!

Эх, надо было ей сразу же пойти следом за Тораком! А она вместо этого долго мерила шагами снег возле того валуна, злясь на Торака, пытаясь спорить с самой собой. К тому времени, как она окончательно решилась — набралась мужества, спрятала лук и приготовилась нырнуть в пещеру, — тьма успела окончательно поглотить Торака.

И тут Ренн вдруг услышала чьи-то тяжелые шаги. Она едва успела нырнуть в пещеру, как этот человек вышел из темноты, воздвигся перед входом: огромный, как зубр, лицо занавешено спутанными космами и заросло густой бородой. На тыльной стороне его огромной ладони даже в сумраке была видна татуировка — знак племени Дуба. Запах еловой смолы, которую он, видимо, жевал, окутывал его, точно лесной туман.

Оцепенев от ужаса, Ренн смотрела, как этот великан налег плечом на каменную плиту раз в пять выше самой Ренн и закрыл ею вход в пещеру с такой легкостью, словно это не камень, а жалкая перегородка, сплетенная из прутьев. Теперь они оба были внутри пещеры, и выбора у Ренн не осталось: она могла только следовать за незнакомцем по извилистым туннелям, стараясь и не подходить к нему слишком близко, и не отставать от него, потому что заблудиться в темноте этой пещеры означало бы для нее верную смерть.

В итоге он и вывел ее к этому каменному лесу. И теперь она постоянно ощущала присутствие неких неясных существ, а может теней, которые наблюдали за ней и словно чего-то ждали. Даже звук капающей воды здесь звучал как-то зловеще. Но хуже всего на Ренн действовало хлопанье крыльев и писк тысяч летучих мышей. Неужели мыши чувствуют, что она здесь? Неужели они могут как-то сообщить об этом Пожирателям Душ?

Присев между двумя каменными деревцами, Ренн смотрела, как Повелительница Летучих Мышей снова взяла свой факел и с его помощью подожгла другие факелы, воткнутые в щели вокруг жертвенника. Сперва стало почти светло, но потом факелы вдруг почти потухли, словно в знак уважения к кому-то невидимому. И летучие мыши примолкли.

Ренн прижала ко рту до боли стиснутые кулаки, чтобы не вскрикнуть.

Она увидела, что на жертвенном камне восседает третий Пожиратель Душ. В полумраке она сумела различить лишь его одежды из пышных перьев, которые, как ей показалось, росли прямо из камня, да страшные, горевшие оранжевым огнем глаза огромного филина.

Затем из-под этой жуткой маски послышался леденящий душу голос:

— Души! Отдай мне ее души!

Повелительница Летучих Мышей поспешно положила на алтарь что-то маленькое — какие-то темные перья; маска шевельнулись, скрывая подношение от глаз Ренн, но она все же догадалась: Повелительница Мышей явно сплела некое связующее заклятие и поймала души совы в этот комок перьев.

— Хорошо, — прогудел из-под маски тот же голос.

А Ренн все думала о душах бедной совы, теперь — возможно, навсегда — оказавшихся во власти жестокой Повелительницы Филинов. Смогут ли ее души когда-нибудь вырваться на свободу? Смогут ли вновь взлететь, хлопая крыльями, и отыскать убежище в ветвях Самого Первого Дерева…

Сердце ее похолодело от ужаса, когда она увидела, как Повелительница Филинов кладет на жертвенный камень нечто темное и изогнутое. Кремень Ходеца! Тот самый «каменный коготь», который Ходец некогда, давным-давно, принес с собой из пещеры в Лесу и который Пожиратели Душ у него отняли!

Затем Повелитель Дубов вытащил из мешка, висевшего у него на поясе, маленький черный камень-голыш, блеском и гладкостью напоминавший чей-то глаз.

—

Это сова,

— нараспев сказал он, кладя камешек рядом с кремнем. —

Первый из девяти Охотников.

«Девять Охотников?»

Пальцы Ренн стиснули хрупкую каменную веточку. Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, она смотрела, как Повелитель Дубов с грохотом вытряхнул из своего мешка на жертвенник еще несколько камешков-голышей.

Повелительница Летучих Мышей выбрала один из них и положила рядом с тем, который обозначал принесенную в жертву сову.

—

Это,

— почти пропела она, —

орел. Чтобы видеть лучше всех…

—

И чтобы защитить нас от гнева тех, кто рвется сюда ОТТУДА,

— подхватили остальные Пожиратели Душ.

На алтарь положили еще один камешек. Потом еще и еще… Ренн слушала пение колдунов и следила за тем, как продолжается это странное жертвоприношение.

— Это лиса. Чтобы быть хитрее всех…

— Это выдра. Чтобы плавать лучше всех…

— Это росомаха. Чтобы стать свирепее всех…

— Это медведь. Чтобы стать сильнее всех…

— Это рысь. Чтобы так же внезапно нападать на врага…

— Это волк…

Ренн даже глаза закрыла от ужаса.

— …Чтобы стать мудрее всех…

И вдруг наступила полная тишина. Ренн видела, что девятый камешек лежит отдельно, словно ожидая, когда им замкнут кольцо из восьми каменных «глаз», выложенных вокруг изогнутого, как коготь, кремня.

Затем Повелительница Филинов стиснула девятый камешек своей когтистой лапой и нараспев произнесла:

— А это человек. Чтобы стать безжалостнее всех.

«Человек?»

Ренн все сильнее сжимала каменную ветку. Так вот зачем Пожиратели Душ приняли в свою компанию того мальчишку из племени Песца! А теперь его место занял Торак…

Она до боли стиснула пальцы, и ветка не выдержала. Она с громким хрустом переломилась, и тут же летучие мыши вихрем сорвались со стен, хлопая крыльями, и встревоженно закричали.

— Здесь кто-то есть! — вскричала Неф, вскакивая на ноги.

— Это твой мальчишка! — гулко прогудел Тиацци. — Он наверняка подслушивал!

Среди каменных деревьев заметался свет факелов. Пожиратели Душ принялись обыскивать пещеру.

Ренн судорожно озиралась, не зная, где спрятаться. Выбирая укромное местечко, чтобы проследить за Пожирателями Душ, она забралась слишком далеко от входа в туннель и теперь не могла туда вернуться: ее бы сразу заметили.

Свет факелов все приближался, они вот-вот ее увидят. Уже совсем рядом с ней слышалась тяжелая поступь Повелителя Дубов…

И Ренн сделала то единственное, что ей еще оставалось: стала карабкаться по каменной стене вверх.

Поверхность была неровная, покрытая острыми, как лезвие топора, выступами, и Ренн до крови ободрала себе ладони, пытаясь отыскать, за что бы ухватиться. Она поднималась все выше, но, сколько ни всматривалась во тьму у себя над головой, разглядеть ничего не могла.

Раздались тяжелые шаги.

И как раз в этот момент пальцы ее нащупали какой-то широкий выступ. Времени на раздумья не было. Она вползла на этот выступ, молясь про себя, чтобы в шуме, поднятом летучими мышами, не так был заметен скрежет ее башмаков по камню и звук осыпающихся осколков.

Оказалось, что за этим выступом начинался туннель. Слава Великому Духу, она нашла какое-то укрытие! Туннель, правда, был слишком узким и низким, она даже головой несколько раз стукнулась, но, не обращая на это внимания, опустилась на четвереньки и поползла вглубь.

Туннель сворачивал куда-то вправо, и Ренн поспешила укрыться за этим поворотом, надеясь, что там свет факелов ее не достанет. Однако туннель вдруг резко сузился и стал гораздо ниже, так что она с трудом туда втиснулась. Ей даже пришлось лечь на живот и ползти вперед, опираясь на локти.

Извиваясь, как ящерица, Ренн постаралась забраться как можно глубже. Наконец, она остановилась и с трудом повернула голову: желтый свет факелов, мигая, упорно приближался к ней, он уже почти касался ее башмаков. Ренн похолодела: она не успела отползти достаточно далеко, и сейчас они ее обнаружат и схватят!..

Собрав остаток сил, она заставила себя еще немного проползти вперед и прямо-таки втянула свое тело за очередной выступ, когда свет скользнул по подошвам ее башмаков — точно зубами щелкнул! — но ее саму высветить так и не смог.

Позади, у входа в туннель слышалось тяжкое дыхание Повелителя Дубов. И доносился острый запах еловой смолы.

Ренн изо всех сил закусила нижнюю губу.

Затем откуда-то издали послышался топот бегущих ног.

— Это не мой мальчишка! — задыхаясь, выпалила Повелительница Летучих Мышей. — Он все это время был с Сешру!

— Ты уверена? — Ренн показалось, что голос Повелителя Дубов прозвучал ужасающе близко.

— Это, должно быть, просто летучие мыши возню подняли, — предположила Неф.

— Ну что ж, — проворчал Тиацци, — значит, нам надо вести себя осторожней. И почаще по сторонам поглядывать.

Его голос и шумное дыхание стали удаляться, исчез свет факела, и все вокруг затопила тьма.

А на Ренн обрушилась просто невероятная слабость, наступившая после сильного нервного напряжения. Распластавшись на животе, она довольно долго лежала в темноте, слушая, как Пожиратели Душ ходят где-то поблизости и негромко переговариваются.

Наконец голоса их стихли совсем. Видимо, пока что они из каменного леса ушли. Летучие мыши еще немного повозились, хлопая крыльями, а потом тоже притихли. Но Ренн по-прежнему не шевелилась и выжидала, опасаясь ловушки.

Наконец, чувствуя почти полную уверенность в том, что в пещере никого не осталось, она принялась потихоньку, извиваясь всем телом, отползать назад, чтобы выбраться наружу.

Почувствовав, что капюшон парки зацепился за какой-то выступ на потолке, она дернулась вперед, надеясь таким образом отцепить его, но нора была слишком низкой и узкой, так что проползти достаточно далеко вперед оказалось невозможно.

Ренн пыталась освободиться, дергалась то в одну, то в другую сторону, но в таком узком пространстве проку от этого не было никакого.

Утомившись, она снова легла на живот, чтобы немного успокоиться и решить, как же ей поступить. Руки ее были неловко подсунуты под грудь, и стиснутыми запястьями она чувствовала бешеный стук своего сердца.

И тут на нее, точно гром небесный, обрушилось понимание того, во что она вляпалась.

Она намертво застряла в этой узкой норе!

Глава двадцатая

Ренн уже подумывала, не позвать ли на помощь, но понимала, что на ее крик наверняка сбегутся Пожиратели Душ. Потом она представила себе, как будет лежать в этой вонючей норе, принадлежащей, должно быть, каменной кунице, и умирать от жажды. В общем, приходилось решать, что лучше — быстрая смерть или медленная? Вот и весь выбор.

Она прямо-таки плавала в поту, чувствуя запах собственного страха, который, точно эхо, отдавался от стен туннеля. Она уже просто слышать не могла звук капающей воды и какой-то гулкий неровный стук, странным образом совпадавший с ритмом ее бешено стучавшего сердца.

«Так это

и есть

мое сердце!» — догадалась она. Ее сердце с такой силой билось, что стук его эхом разносился по туннелю.

И Ренн ужаснулась, отчетливо осознав вдруг, какая толща камня нависла над нею, совершенно лишенной возможности двигаться. Да эта гора попросту проглотила ее! Она способна мгновенно раздавить ее своими каменными мускулами, точно жалкую вшу, стоит ей хоть чуточку шевельнуться!

И никто никогда ничего не узнает. Никто никогда даже костей ее не отыщет, не положит их в землю на той лесной поляне, где племя Ворона хоронит своих мертвых. Никто не нанесет на ее лицо и тело Меток Смерти, благодаря которым души человека могут держаться вместе и не быть обречены на вечные скитания…

Тьма была такой плотной, что Ренн ощущала ее лицом, точно вторую кожу. Она попробовала крепко зажмуриться, потом открыть глаза — разницы не было никакой. С трудом она вытащила из-под себя руку и поднесла пальцы к самому носу, но даже пальцев своих разглядеть не смогла. Они словно не существовали. Да и сама она тоже, пожалуй, больше не существовала.

И она никак не могла набрать в грудь достаточно воздуха. А когда попыталась судорожно вдохнуть, камень, казалось, еще сильнее, еще плотнее сжал ее со всех сторон.

Ренн охватила паника. Царапаясь, брыкаясь, стеная, она тонула в черной бездне ужаса и, вконец обессилев, вцепилась зубами в неподатливый камень, чтобы удержать рвущиеся из груди громкие рыдания.

Глубоко под землей времени нет. Нет зимы. Нет лета. Нет луны. Нет солнца. Там есть только тьма. А Ренн пролежала там уже так долго, что уже и Ренн быть перестала. Ей казалось, что над нею проплывают целые зимы, целые годы, а сама она превратилась в камень, стала частью этой горы.

Ей было слышно, как где-то совсем рядом хихикают злые духи, она видела мелькающие огоньки и яростный блеск красных глаз, подступавших все ближе к ней. Она умирала. Скоро ее душам придется покинуть тело и разлететься в разные стороны, и тогда она тоже станет духом, таким же, как эти, что пронзительно вопят и злобно хихикают в пекле Иного Мира, исходя ненавистью ко всему живому и смертельно ему завидуя.

И вдруг возле нее замелькали какие-то новые огоньки, похожие на крошечные блестящие осколки зеленых самоцветов; эти огоньки, переливаясь, танцевали вокруг нее, отгоняя прочь тех красноглазых тварей, и как-то невнятно пели или гудели… Странное это было гудение.

«Может быть, сюда залетели пчелы?..»

Ренн вздрогнула и очнулась. Пчелы? Зимой? В глубокой горной пещере? На Дальнем Севере?

Однако гудение все продолжалось, и это определенно были пчелы! Хотя видеть их Ренн не могла. Зато она могла их чувствовать, она даже смахивала их со щек. Что же это за пчелы такие? Может, они посланы покровителем ее племени? Или духами ее предков? А может, это всего лишь обман, созданный злыми духами, которые поджидают за ближайшим поворотом туннеля?

Но ни малейшего ощущения зла от этих пчел не исходило. Ренн лежала, крепко зажмурившись, и слушала их гудение…

Ей виделось, что сейчас месяц Лососевого Нереста, и деревья черного терна все в цвету, а пчелы так и гудят над ними. Ей, Ренн, всего восемь лет, и она охотится вместе с Фин-Кединном, мечтая опробовать на деле свой прекрасный новый лук, который он для нее смастерил. Она стоит на берегу реки, любуясь сверкающей в золотых лучах солнца излучиной, и лепестки цветов черного терна так и падают, кружа, на землю, словно летний снегопад, и застревают в гривах лесных лошадей, которые стоят под берегом на мелководье.

Потом она принимается изучать свой новый лук, а когда, наконец, отводит от него глаза, то, к своему изумлению, видит, что Фин-Кединн уже перебрался через реку и даже успел отойти довольно далеко от берега. Она торопливо скатывается вниз и с плеском устремляется следом за ним.

Лесные кобылы очень недовольны тем, что она так близко подошла к их жеребятам. Они сердито косят глазом, показывая белки, и готовы ее лягнуть.

Ренн их не боится, но, чтобы обойти их и лишний раз не тревожить, сворачивает чуть в сторону от брода и попадает на более глубокое место, где ее башмаки мгновенно засасывает придонный ил. Она застревает на месте не в силах вытащить ноги.

Ее охватывает паника. С тех пор как умер отец, ей все время снятся страшные сны, в которых она вечно попадает в ловушку. А что, если эти лошади сейчас ее затопчут? Или Тайный Речной Народ утащит ее на дно?

Внезапно солнце выныривает из-за облака, и тут же рядом с ней появляется Фин-Кединн. Лицо его, как всегда, кажется совершенно невозмутимым, но в голубых глазах искрится смех.

«Ренн, — спокойно говорит он, — у каждой загадки на свете есть своя разгадка. Но ты никогда ее не найдешь, если хорошенько не поработаешь головой».

Ренн недоуменно хлопает глазами. Смотрит вниз, на воду. А потом, догадавшись, вынимает ноги из увязнувших башмаков и, пошатываясь, делает несколько шагов.

А дядя, смеясь, подхватывает ее на руки и высоко подбрасывает. Теперь и она тоже смеется и визжит, потому что он с размаху опускает ее в воду, сделав головокружительную петлю в воздухе. А потом одним движением извлекает из-под воды ее башмаки. Все еще смеясь, Фин-Кединн сажает племянницу себе на плечи и бредет по воде к берегу, а вокруг плывут лепестки цветов и гудят пчелы…

Пчелы все еще гудели, но теперь Ренн не могла их видеть — она снова находилась в куньей норе, а те воспоминания о Фин-Кединне казались ей лучом света, внезапно прорвавшимся сквозь непроницаемую тьму. Ее пальцы коснулись браслета-оберега из полированного сланца, надетого на запястье. Фин-Кединн сделал для нее этот браслет очень давно, когда еще только учил ее стрелять.

— У каждой загадки на свете есть своя разгадка! — прошептала Ренн. — Надо просто хорошенько поработать головой…

Дыхание ее стало более ровным. И боль в напряженной груди сразу прошла. И стены туннеля, похоже, перестали с такой силой давить на нее со всех сторон.

«

Ну конечно!

— подумала она. — Надо просто не вдыхать так глубоко, и тогда будешь занимать гораздо меньше места!»

То, что она сумела заставить себя дышать поверхностно, уже было ее маленькой победой. И эта победа страшно ее обрадовала. Нет, она еще не умерла! Теперь бы еще найти способ немного похудеть и занять меньше места…

Но ведь это, пожалуй, действительно возможно… И как это она раньше об этом не подумала!

Медленно, с огромным трудом Ренн выпрямила правую руку и как можно дальше вытянула ее перед собой. Затем отвела назад левое плечо и тут же почувствовала, что действительно стала занимать меньше места. Теперь можно было и попытаться ползти по туннелю, но не головой вперед, а как бы боком.

Но сперва ей предстояло решить еще одну трудную задачу: отцепить капюшон парки. Согнув правую руку за головой, она крепко вцепилась в парку и потянула. Но капюшон держался крепко.

«Ничего, — сказала она себе, — попробуем еще раз». На этот раз ей удалось ухватиться за капюшон. Она дернула, но капюшон оказался безжалостно просторным. Танугеак объясняла ей, что люди Песца специально делают свою одежду просторной, потому что так гораздо теплее. Словно змея, меняющая кожу, Ренн извивалась и тянула за капюшон — и наконец парка все-таки сползла с нее через голову!

Так, теперь надо было снять безрукавку из птичьей шкурки. Это оказалось труднее — на ней не было капюшона, за который можно было бы ухватиться, — зато теперь, стянув с себя парку, Ренн могла двигаться гораздо свободнее.

Облегчение, которое она испытала, когда безрукавка наконец подалась, было просто ошеломляющим. Некоторое время она просто лежала, хватая ртом воздух и чувствуя, как выступивший пот, остывая, холодит кожу. Перед собой она видела груду одежды, из которой только что выползла. Теперь она могла не просто передохнуть, но и обдумать, куда ей ползти дальше. На ней остались только узкие тонкие штаны, так что она занимала примерно в два раза меньше места, чем раньше. Пожалуй, она могла бы проскользнуть по этому туннелю, как угорь, снова вернуться в тот каменный лес, отыскать Торака и Волка…

И Ренн тут же принялась воплощать этот план в жизнь. Извиваясь, она двинулась было назад, но тут же зацепилась штанами за какой-то острый каменный выступ. Это препятствие задержало ее лишь ненадолго, однако, к ее удивлению, жужжание пчел отчего-то стало вдруг громким и яростным, точно это не пчелы, а злые оводы. Что бы это могло значить? — задумалась Ренн. Неужели пчелы не хотят, чтобы она вернулась в пещеру?

Протянув вперед руку и пытаясь хоть что-то нащупать в непроницаемой тьме, Ренн почувствовала, как изодранные о камни кончики пальцев покусывает холодный ветерок. Да, именно ветерок! Это был отнюдь не озноб, вызванный тем, что она сперва сильно вспотела, а потом остыла; руку ей холодил настоящий поток ледяного воздуха. Но если воздух такой холодный, значит, он проникает в туннель снаружи, решила Ренн и, отталкиваясь пальцами ног, продвинулась еще немного вперед.

Теперь туннель круто пошел вверх, зато здесь стало гораздо просторней, она даже развернуться сумела бы, да и ползти стало легче, потому что она могла свободно цепляться за выступы в каменных стенах и понемногу подтягиваться.

И все-таки Ренн колебалась. Если она поползет дальше — куда бы ни вел этот туннель, — это будет означать, что Торак останется там, позади, в пещере у Пожирателей Душ. Нет, не могла она его просто так бросить! Его необходимо было предупредить, что

девятый Охотник

, предназначенный для жертвоприношения, это он сам и есть.

И все же если она вернется назад, если снова окажется в пещере, если ей каким-то образом удастся избежать встречи с Пожирателями Душ и отыскать Торака и даже если им удастся спасти Волка и найти в переплетении бесконечных туннелей путь к выходу из пещеры, то смогут ли они выйти наружу: ведь этот выход закрыт тяжеленной каменной плитой, сдвинуть которую под силу только Тиацци?

Ренн до боли закусила губу, не зная, как поступить.

Фин-Кединн часто повторял: если у тебя что-то пошло наперекосяк, то самое плохое, что ты можешь сделать, это ничего не предпринимать.

«Иногда, Ренн, приходится делать тяжелый выбор, — говорил он ей. — И этот выбор может оказаться как правильным, так и ошибочным. Но это все же лучше, чем сидеть и ничего не делать».

Ренн еще минутку подумала. А потом, извиваясь, поползла вперед.

Глава двадцать первая

В каменном лесу Пожиратели Душ готовились к открытию заветной Двери.

Неф, подпрыгивая, втыкала в щели плюющиеся факелы, стараясь расположить их равномерно по кругу, а мышь-покровительница летала у нее над головой. Тиацци со вздувшимися от напряжения венами на висках ворочал огромные камни, тоже по кругу выкладывая их возле жертвенника. Сешру готовила маски с глазами из прозрачных кишок, чтобы можно было без опаски смотреть на обитателей Иного Мира. И лишь от Эостры не было ни слуху ни духу.

Торак с ужасом ожидал ее возвращения, хоть и понимал: ему нужно, чтобы эта могущественная колдунья поскорее вернулась, ему нужно удостовериться, что все четверо Пожирателей Душ здесь, в этой пещере, прежде чем сам он попытается отсюда ускользнуть и отправиться на поиски Волка. Но пока что ему приходилось помогать Неф: растирать на каменной пластине кровь земли, охру, чувствуя, как кожу на лбу стягивает настоящая кровь, кровь убитой им совы.

После того как он все-таки был вынужден ее убить, Неф положила ему на плечо свою тяжелую руку и сказала:

— Ну что ж, ты отлично справился, а значит, совершил первый шаг к тому, чтобы стать одним из нас.

«Ничего я не совершал!» — про себя возразил ей Торак, прекрасно понимая, что на это сказала бы Ренн: «Когда же все это кончится, Торак? Какие еще ужасные преступления тебе придется совершить?»

Он вспомнил спор, который вышел у него с Фин-Кединном, когда он упрашивал вождя племени Ворона позволить ему отправиться на поиски Пожирателей Душ. Напрасно упрашивал.

«Твой отец пытался с ними сражаться, — сказал ему тогда Фин-Кединн, — и они его убили. Почему ты думаешь, что стал сильнее своего отца?»

В общем, тогда отказ Фин-Кединна привел Торака в бешенство, но теперь он понимал, что стояло за этим отказом. Мудрый вождь племени Ворона опасался не столько злокозненности Пожирателей Душ, сколько того, что таилось в душе самого Торака.

Однажды он рассказал ему такую историю о самой первой зиме на свете:

«Великий Дух выдержал страшное сражение с Великим Зубром, самым могущественным из злых духов, и сбросил его, пылающего, с небес, но когда Великий Зубр упал на землю, ветер разнес его пепел, и крошечная частичка этого пепла поселилась в душе у каждого существа на земле. Зло и поныне существует в каждом из нас, Торак. И некоторые всю жизнь с ним сражаются. А некоторые, напротив, всячески его подкармливают и лелеют. Так было всегда».

И вот теперь Торак вспомнил о том крошечном черном семечке зла в своей душе, которое только и ждет возможности прорасти, возродиться к жизни и дать мощные побеги.

— Подай мне «кровь земли»! — крикнула ему Сешру, внезапно прерывая его размышления. — Быстрей! Уже почти пора.

Торак поднял тяжелую каменную плиту, на которой растирал охру, и понес ее к алтарю.

Сколько же еще ему ждать? Когда, наконец, он сможет улизнуть отсюда и отправиться на поиски Волка?

План, к которому он в итоге пришел, был, безусловно, сопряжен с определенной опасностью; он мог даже оказаться для него губительным, но тем не менее ничего лучше он придумать не смог. Во-первых, ему надо было вернуться в тот вонючий туннель, где содержались жертвенные животные, затем как можно ближе подобраться к белому медведю, и тогда…

— Клади охру сюда, — велела ему Сешру.

Торак сделал все, как она ему велела, и хотел было отойти в сторонку, но она крепко схватила его за запястье своей холодной рукой:

— Останься. Смотри. Учись.

У него не было выбора; пришлось опуститься возле нее на колени и смотреть.

Сперва Сешру обмазала маску известью, и та стала ослепительно белой. Затем обмакнула указательный палец в кашицу из охры, смешанной с соком ольхи, и нарисовала красный рот. Ее палец, рисуя «черты лица», медленно двигался по кругу, по кругу, по кругу… У Торака даже голова закружилась, когда прямо у него на глазах маска начала оживать! Алые губы заблестели, точно их облизали языком. Грива волос, сделанных из сухих трав, казалось, выросла сама собой, она шевелилась и шелестела, как настоящая…

— Не тронь! — сердито прошипела Повелительница Змей.

И Торак, испуганно вскрикнув, отшатнулся.

Пожиратели Душ дружно рассмеялись. Они забавлялись, пугая его, и одновременно зачем-то постоянно заставляли его чувствовать, что он один из них.

— Ты, наверно, хочешь знать, зачем мы все это делаем? — сказала Неф, снова, похоже, прочитав его мысли.

— Ты хочешь знать, зачем мы хотим открыть Дверь? — зашипела Сешру. — Зачем хотим выпустить на волю злых духов?

— Чтобы править в этом мире! — прогудел Тиацци, подходя ближе к ним. — Чтобы объединить все племена и править ими.

Торак нервно облизнул губы и спросил удивленно:

— Но ведь племена… сами собой правят!

— Много им от этого пользы! — рыкнула Неф. — Неужели ты никогда не задавал себе вопроса, почему Великий Дух так переменчив, так непредсказуем? Почему он то посылает племени добычу, то нет? Почему одного ребенка он убивает, наслав на него болезнь, а другого щадит? Все это потому, что племена живут не так, как им следовало бы!

— У каждого племени свои способы принесения жертв, — прибавил Тиацци. — Да и своих мертвых в Вечное Странствие они отсылают по-разному. И все это Великому Духу не нравится.

— Нет в этом

никакого порядка!

— воскликнула Неф.

А Тиацци, выпрямившись в полный рост, гордо заявил:

— И только мы знаем, каков истинный путь! И мы научим племена этим путем следовать!

— Но, чтобы добиться этого, — заговорила Сешру, приковывая к себе взгляд Торака и не сводя с него своих бездонных очей, — мы должны обладать невероятной силой. И дадут ее нам злые духи Иного Мира.

Тораку очень хотелось отвести от нее глаза, но она не отпускала его.

— Никто не может управлять злыми духами, — сказал он.

Тиацци расхохотался. Его смех гулким эхом разнесся по всей пещере.

— Ты ошибаешься! Ох, если б ты только знал, как сильно ты ошибаешься!

— Некоторые из нас в прошлом тоже совершали ошибки, — сказала Сешру. — А главная ошибка состояла в том, что они брали на себя непосильную задачу. Так, один наш брат погиб, когда призвал на помощь одну из стихий и загнал ее, точно в ловушку, в тело огромного медведя, но, разумеется, не смог с нею совладать. Это был великолепный поступок, но совершенно безумный.

«Великолепный? — подумал Торак. — Да этот поступок стоил моему отцу жизни!»

Неф подкатилась к нему поближе и сказала, заглядывая в лицо:

— Те злые духи, которых призовем на помощь

мы

, будут столь же многочисленны, как здешние стаи летучих мышей, а они способны затмить даже свет луны…

— Их будет больше, чем листьев в Лесу! — прогудел басом Повелитель Дубов. — Мы утопим этот мир в море ужаса!

— А потом… — Сешру, Повелительница Змей, распростерла руки, а затем крепко прижала их к груди, словно схватив в охапку некое невидимое сокровище. — Потом мы отзовем их обратно, и злые духи послушаются

нашего

заклятия и вернутся в Иной Мир, потому что мы — и только мы! — обладаем тем, что заставит их исполнить нашу волю!

Торак не сводил с нее глаз.

— Чем же таким особенным вы обладаете? — спросил он.

Ее прекрасный рот искривился в легкой усмешке:

— Ты сам скоро это увидишь.

Торак растерялся. Он переводил взгляд с одного лица на другое и видел, каким безумным рвением горят лица Пожирателей Душ. Пока он строил жалкие планы спасения Волка из плена, эти колдуны пытались осуществить свой, поистине грандиозный план — захватить власть надо всем Лесом.

— Они недаром называют нас Пожирателями Душ, — усмехнулся Тиацци и выплюнул кроваво-красный комок еловой смолы.

— Дурацкое прозвище, — заметила Неф.

— Зато полезное, — прошептала Сешру со своей змеиной улыбкой. — Очень полезное, раз они так его страшатся.

Торак неуверенно поднялся на ноги.

— Я… я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Я лучше жертвы покараулю.

— От кого? — спросил Тиацци, преграждая ему путь. — Глаз закрыт. Сюда никто не может проникнуть.

— И выйти отсюда тоже не может, — прибавила Сешру, пристально глядя на мальчика.

Торак судорожно сглотнул, но все же сказал:

— А что, если кто-то из зверей удерет?

Повелительница Змей глянула на него с явной насмешкой:

— Смотрите, он явно хочет держаться от нас подальше.

— Я же говорил вам, что он трус! — презрительно фыркнул Тиацци.

— На вот. — Неф сунула Тораку какой-то длинный сморщенный черный корень. — Возьми и съешь.

— Что это? — спросил Торак.

Сешру облизнула губы, показав свой остренький язычок, и пояснила:

— Это поможет тебе войти в транс.

— А значит, отчасти стать тем, кем ты хочешь: Пожирателем Душ, — прибавил Тиацци. — Ты ведь хочешь этого, верно?

И все трое пристально уставились на Торака.

Под их перекрестными взглядами он взял корень и сунул его в рот. На вкус корень оказался сладким, но с каким-то противным, гнилостным привкусом, от которого Торака чуть не стошнило.

Они действительно поймали его в ловушку. Сначала заставили убить сову. Теперь еще съесть эту дрянь. Когда же все это кончится? И как он теперь сможет отыскать Волка?

Глава двадцать вторая

В голове у Волка стоял черный туман, и этот туман говорил ему, что Большой Бесхвостый на помощь ему не придет и не спасет его. И он никогда-никогда больше его не увидит.

С ним что-то случилось. Может, он стал добычей Быстрой Воды или на него напали те ужасные бесхвостые? Да, что-то случилось, иначе он давно уже был бы здесь.

Волк мерил шагами крошечное Логово, качая головой и пытаясь избавиться от этого проклятого черного тумана, но в итоге лишь пошатнулся и разбил себе нос о каменную стену. Его теперешнее Логово находилось очень далеко от всех остальных Охотников, что попали в плен к этим бесхвостым, и здесь было так мало места, что Волк мог сделать всего лишь шаг, и тут же приходилось поворачивать назад. Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Ему до боли хотелось побежать. Во сне он прыжками несся по холмам, сбегал по их склонам в долины, катался в папоротниках, дрыгая в воздухе лапами и рыча от наслаждения. А иногда он подпрыгивал так высоко, что даже взлетал, как птица, и щелкал зубами, пытаясь схватить Горячий Яркий Глаз. Но стоило ему проснуться, и он снова оказывался в этом Логове. Он мог бы, конечно, завыть с горя, но у него не было настроения. Да и какой в этом смысл? Все равно его никто не услышит, кроме этих отвратительных бесхвостых. Разве что злые духи за каменными стенами.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Голод грыз внутренности Волка. В Лесу, когда ему долгое время не удавалось никого убить, голод просто обострял его чутье и слух, а в прыжки добавлял весенней бодрости, так что он и впрямь почти летал среди деревьев. А здесь голод был совсем не таким; здесь голод был так ужасен, что причинял Волку только боль, но не вызывал ни капли бодрости.

От бесконечного мотания туда-сюда у него уже лапы подгибались, но остановиться он не мог, хотя двигаться ему становилось все труднее. И хвост болел все сильнее, гораздо сильнее, чем раньше. Волк попытался вылизать отдавленный кончик хвоста, надеясь, что это поможет, но оказалось, что у его хвоста теперь и вкус, и запах совсем не такие, как прежде: Волком от хвоста больше не пахло. И вкус у него был отвратительный. Все это вызывало у Волка тошноту. Он прямо-таки чувствовал, как из кончика хвоста в него просачивается какая-то жуткая болезнь, насквозь пропитывая его тело, сжирая последние силы.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Волк чувствовал, что находится глубоко под землей, в самом ее чреве, и очень далеко от остальных пленников. Он даже скучал по вечному хныканью выдры, по бессмысленной ярости росомахи и даже по глупому рыканью белого медведя. Но даже здесь он все же был не один. В ушах у него постоянно стоял звон от писка летучих мышей. А рядом, из-за каменных стен, доносилось бормотание злых духов. Волк чуял их запах, слышал, как скребут по камню их когти. Духов там было очень, очень много. Ах, каким это было для него мучением не иметь возможности напасть первым!

Ему так хотелось кусать их, хватать, рвать на куски! Это было бы так для него естественно. Охота на злых духов — как раз

для этого

он и был предназначен.

Шаг, поворот. Шаг, поворот.

Это ведь злые духи занесли болезнь в его хвост. Это они задували ему в голову черный туман. Из-за них он начал слышать и видеть такие вещи, которых в этом Логове и не было вовсе. Порой, например, он видел Большого Бесхвостого Брата, который сидел рядом с ним на корточках. А однажды услышал тонкий высокий вой — такой вой издает волчица, схватив за ногу тетерева или куропатку.

И вот сейчас, несмотря на нескончаемый писк летучих мышей и царапанье злых духов, Волк услышал совершенно иные звуки,

настоящие.

К нему приближались двое бесхвостых, они подходили все ближе и ближе — один маленький, второй гораздо больше и тяжелее.

На мгновение в душе Волка встрепенулась надежда: «Неужели это все-таки Большой Брат и его самка?»

Нет. Это вовсе не Большой Брат пришел его спасти. Это были двое тех противных бесхвостых: самка с языком гадюки и самец со светлой гривой.

Понимая, что он слишком слаб, чтобы драться, Волк спрятался в глубине Логова. Он слышал, как отодвинули крышку, как вниз опустили кусок древесной коры с водой, и мгновенно слизнул драгоценную влагу. Но воды оказалось так мало, что это лишь усугубило его жажду, а не утолило ее, и ему вновь мучительно захотелось пить.

И все же… Что это?! Какой-то новый запах исходил от шкуры проклятой самки с гадючьим языком. О, какой это был чистый, какой любимый запах! Это был

запах Большого Бесхвостого Брата!

Но радость Волка быстро сменилась смертельным ужасом. Он понял, что присутствие этого запаха означает только одно: Большой Брат тоже в плену у противных бесхвостых!

И Волк просто обезумел. Он визжал, метался по Логову, бился о стены. Потом поднял голову, чтобы завыть в полный голос, но тут чьи-то сильные лапы схватили его и стали обматывать морду полосками древесной коры, туго ее стянув. Волк попытался вывернуться и укусить, но оказался слишком слаб, чтобы справиться с этим могучим бесхвостым.

Так что подать сигнал Большому Брату Волк снова оказался не в состоянии.

Глава двадцать третья

Каменный лес разрастался у Торака на глазах. Стволы деревьев прямо-таки взлетали вверх, и их скальная порода тут же покрывалась трещинами. Хрупкие кроны становились раскидистее, дрожа и похрустывая отломанными концами веток, точно пальцами.

Торак даже зажмурился, но перед глазами по-прежнему стояло это необычайное явление. Интересно, подумал он вскользь, а может, это и есть «внутреннее зрение», о котором ему рассказывала Ренн: то самое, которым пользуются, чтобы творить волшебные чары? Ах, как ему хотелось, чтобы сейчас Ренн была рядом!

После того черного корня во рту остался противный, сладковато-гнилостный привкус. Торак прямо-таки чувствовал, как этот корень пытается проникнуть в самую сердцевину его души, а потому жевал его всего несколько мгновений, а потом просто спрятал под язык. И все равно у него почти сразу закружилась голова, и стало подташнивать. Зато теперь он чувствовал себя невероятно бодрым и сильным, сильнее, чем когда-либо прежде.

Пожиратели Душ по-прежнему кружили возле жертвенника. Как и этот каменный лес, они тоже изменились до неузнаваемости. Неф, надев маску в виде морщинистой морды летучей мыши, что-то рычала, и маска тоже скалила свои хищные острые зубы, а сама Повелительнца Летучих Мышей раскрывала висевшие у нее за спиной широкие кожистые крылья, и в пещере сразу становилось темно. Тиацци, Повелитель Дубов, казалось, стал выше самых высоких каменных деревьев, превратившись в дуб; его грубая, покрытая трещинами кора угрожающе потрескивала, когда он размахивал жуткого вида двойной погремушкой, сделанной из зубов и черепов. Маска Повелительницы Змей Сешру сверкала мертвыми глазами из кишок, и взгляд колдуньи с трудом пробивался сквозь густую гриву из шипящих змей.

И только Повелительница Филинов выглядела неизменной и совершенно неподвижной, словно пустила корни в каменную толщу горы.

Торак сидел в темном углу, всеми забытый. Со стороны казалось, что он сжался в комок. Он понимал, что сейчас самое время улизнуть незаметно и отправиться на поиски Волка, но не мог даже пошевелиться. Черный корень держал его крепко, словно опутав невидимой паутиной.

Слух его необычайно обострился. Он теперь слышал каждую каплю, упавшую с ветки каменного дерева, каждый слабый писк летучей мыши; он слышал даже шелест языка в пасти каждой из змей, свисавших с головы Сешру. И он отлично понимал, почему это происходит; и понимание этого вызывало у него дурноту. Это же кровь убитой им совы так обострила его слух!

Ненавидя себя за полное бездействие, Торак смотрел, как Повелительница Змей вихрем кружит у жертвенного камня, на бегу встряхивая своей жуткой шевелюрой из змей. Одна из змей, выпрямившись, чуть не схватила его за лицо, и он успел заметить немигающий взгляд ее узких желтых глаз и черной молнией мелькнувший язык.

Потом Сешру вдруг метнулась к жертвеннику, погрузила обе руки в имевшееся в этом камне углубление, а потом быстро выдернула их оттуда, разбрызгивая во все стороны что-то красное. Притоптывая ногами и как-то странно раскачиваясь, она скользнула к задней стене пещеры и приложила мокрые ладони к камню.

Тиацци и Неф, как завороженные, последовали за ней.

У Торака перехватило дыхание, когда он увидел, что Повелительница Змей отпрянула от скалы, а отпечатки ее ладоней на камне дымятся. Казалось, оставленные ею красные пятна словно проедают каменную шкуру, отделявшую этот мир от Мира Иного.

И тут, наконец, Торак понял, что означали те желтые отпечатки ладоней, которые он мельком видел на пути во внутренние пещеры. Их оставили те, кто раньше пытался отыскать здесь заветную Дверь.

Потом среди шипения змей и потустороннего скрежета зубов о камень, среди стонов самой земли до Торака донесся некий звук, от которого все его тело охватила слабость, а по спине забегали, точно взбесившиеся пауки, мурашки. Этот звук способен был уничтожить всякую надежду, он вселял ужас в душу и, казалось, способен был остановить даже биение сердца. Ибо это было хриплое, злобное, резкое

дыхание.

Дыхание злых духов. Духов Иного Мира, страстно стремившихся вырваться оттуда и властвовать в мире людей.

В бессильном, беспомощном страхе Торак смотрел на кружившихся в бешеном танце и что-то монотонно напевавших Пожирателей Душ. Что же делать? Что предпринять?.. Он должен найти Волка! Он должен остановить их, не позволить им затопить смертным ужасом мир живых!

Сешру, сжимая в руке кремень Ходеца, стучала этим черным «каменным когтем» по стенам пещеры, то и дело замирая и прислушиваясь. Она делала это все чаще и чаще, и все чаще и чаще Торак слышал то ужасное

дыхание.

Все плыло у него перед глазами, но он по-прежнему не мог сдвинуться с места: невидимая колдовская паутина крепко держала его.

Тук-тук-тук.

Повелительница Змей широко раскинула руки, и скала между ее руками

начала двигаться!

Торак даже глазами захлопал. Нет, наверняка ему это просто кажется в пляшущем свете факелов…

Но вот снова каменная стена между руками Сешру вспучилась, словно кто-то пытался пробиться сквозь нее, как сквозь туго натянутую шкуру зверя. Пытался пробиться

из-за стены.

Нет, он не ошибся. Там, за стеной, духи Иного Мира. Они изо всех сил старались прорваться в мир живых людей: бились своими лишенными волос и глаз головами о каменную твердь, расшатывая ее, растягивая, и жуткие пасти их раскрывались, точно всасывая в себя обломки камней. А их звериные когти скребли и скребли прочную скалу. И стена пещеры уже вовсю шаталась и дрожала. Теперь она казалась Тораку хрупкой, как новорожденный листок на ветке дерева, и он понимал: вряд ли ей долго удастся противостоять невообразимому, неутолимому голоду этих тварей.

И тут со своего места поднялась Повелительница Филинов. Она выпрямилась во весь рост, подняла руку, и Торак увидел, что она держит в руке булаву из черного дуба, на вершине которой горит нестерпимым светом огромный самоцвет.

Пожиратели Душ на мгновение приостановили свой танец и дружно выдохнули:

— Огненный опал!

Не в силах противостоять чарам магического камня, Торак упал на колени — и огненный опал наполнил пещеру алым сиянием. Казалось, он источает обжигающий жар, жар самой сердцевины костра, состоящий из ярко-красных головней. Опал был совершенно алым, точно кровавый след на снегу, и сиял ослепительно ярким светом заката, предвещавшим бурю. Казалось, он воплотил в себе исполненный ярости блеск Великого Зубра в темном зимнем небе, красоту и ужас, экстаз восторга и боли… И рвавшиеся в этот мир злые духи жаждали обладать им. Их завывания сотрясали пещеру, и они в едином порыве, с удвоенной яростью ринулись на каменную стену, пытаясь сокрушить ее.

Торак содрогнулся.

«Так вот она, тайная сила Пожирателей Душ! С помощью своего магического камня, — думал он, — эти колдуны, пожалуй, и впрямь способны подчинить злых духов собственной воле».

— Огненный опал, — шептали они, а Повелительница Филинов продолжала держать булаву с опалом высоко над головой, и каменные деревья вокруг нее дрожали, как под порывами ветра, хотя ни один ветер никогда не залетал в эту подземную пещеру.

Торак видел, что Повелитель Дубов и Повелительница Летучих Мышей скрежещут зубами с такой силой, что на губах у них выступает черная слюна, а Повелительница Змей все прикладывала свои дымящиеся ладони к каменной стене, а потом вскидывала их над головой и прикладывала снова. И вдруг она выкрикнула:

— Дверь… найдена! — и отшатнулась от стены.

И Торак понял, что она закончила свой «рисунок» на каменной стене, создав отпечатками ладоней большой замкнутый круг, а внутри этого круга злые духи уже готовы были ринуться в мир живых.

Но в это мгновение Повелительница Филинов опустила огненный опал и спрятала его в своих пышных одеждах из перьев, так что алый свет почти потух. И сразу туго натянувшаяся каменная шкура, отделявшая этот мир от Мира Иного, вновь выровнялась, стихли завывания духов, и теперь слышалось лишь их злобное дыхание.

— Дверь найдена… — прошипела Сешру и без чувств рухнула на землю.

Невидимая сеть, удерживавшая Торака, лопнула.

Он вскочил на ноги и бросился бежать.

Глава двадцать четвертая

Торак мчался по туннелям, отталкиваясь от стен и обдирая о них косточки пальцев. Он то и дело спотыкался, разбивая лодыжки об острые каменные выступы. А один раз факел, который он успел прихватить с собой из каменного леса, вдруг яростно вспыхнул, и кожистое крыло летучей мыши прошуршало мимо, чуть не задев его лицо. Он с трудом подавил крик, но все же сдержался и побежал дальше.

Дважды ему казалось, что он слышит погоню, но стоило ему остановиться, и он слышал лишь эхо собственных шагов. Впрочем, он сомневался, что Пожиратели Душ станут его преследовать. Зачем им это? Да и куда, собственно, он мог отсюда уйти? Ведь Глаз Гадюки был наглухо закрыт.

Торак решил выбросить пока из головы мысли о закрытом Глазе Гадюки, чтобы хватило сил действовать дальше.

Перед глазами у него то и дело мелькали сцены того, чему он только что стал свидетелем. В ушах все еще звучали душераздирающие вопли злых духов, пытавшихся открыть волшебную Дверь. И, разумеется, он никак не мог забыть ужасающей красоты огненного опала.

Как же все-таки получилось, что он так надолго оказался в полной власти этого камня? Какими чарами обладал этот опал, если он заставил его, Торака, совершенно позабыть о Волке? Неужели так было и с его отцом? Колдуны попросту втянули его в свои темные дела, и он поддался им — из-за своей неуемной любознательности, своей неистребимой жажды знаний, — а потом… потом было уже слишком поздно.

Да, слишком поздно. Ужас сковал душу Торака: а что, если и для Волка уже слишком поздно?

Он на бегу вытащил черный корень, потом откусил от него половину и стал жевать, а вторую половину сунул в свой мешочек с целебными травами. Гнилостный привкус мгновенно вызвал у него приступ тошноты, но он все же заставил себя проглотить разжеванный корень. Времени на размышления и колебания у него не было. Он же видел, что этот корень сделал с Пожирателями Душ. Ну что ж, теперь и он, Торак, воспользуется его магическими свойствами.

Спазмы в желудке начались с пугающей внезапностью. Притиснув руки к животу, Торак, шатаясь, вошел в ту узкую пещеру, где сидели в узких норах жертвенные животные, воткнул факел в первую попавшуюся трещину и упал на четвереньки.

Его вырвало большим комком черной желчи. Из глаз ручьем хлынули слезы. Все вокруг плыло: казалось, туннель вращается вокруг него, и он чувствовал, что его души начинают срываться с поводка.

Его все еще тошнило, когда он, отплевываясь, подполз к яме, где держали белого медведя, и услышал, как шуршат мохнатые лапы, ступая по каменному дну.

Из темноты нахлынули воспоминания, и сердце чуть не остановилось у него в груди. Лес, голубые осенние сумерки, отец смеется какой-то шутке Торака, и тут из темной чащи появляется огромный медведь…

«Нет! — сказал себе Торак. — Не смей думать об отце, думай о Волке! Ищи Волка!»

Весь дрожа, он подполз ближе и прислонился пылающим лбом к тяжелой каменной плите, которой была закрыта яма. Вглядываясь в узкую щель, он увидел, как внизу блеснули свирепые медвежьи глаза.

Сама гора, казалось, содрогнулась от гневного рычания зверя. У Торака душа ушла в пятки. Даже изголодавшийся, ослабевший, этот белый медведь все равно был сильнее всех. Вряд ли ему, Тораку, удастся сладить с его душами…

Мучительная боль снова скрутила его нутро. К горлу опять подступила тошнота… И вдруг он почувствовал, что сам находится на дне этой ямы, что и он тоже пойман в ловушку, а в щель наверху бьет нестерпимо яркий свет. И тело у него ужасно горячее, из пасти так и пышет жаром, и прямо над ним тощее тельце какого-то мальчишки дразнит его сводящим с ума запахом свежего мяса. Эта добыча была так близка, а запах так силен, что у него даже когти заболели, и он в бессильной ярости сделал несколько шагов, потом повернул обратно и снова повернул…

И тут уловил далекий отзвук человеческих голосов. На какое-то мгновение он забыл даже о запахе близкой добычи и злобно оскалился. Он узнал эти голоса! Это были голоса тех злыдней, которые взяли его в плен во льдах и бросили сюда.

Стоило ему вспомнить о родных ледяных просторах, и все его существо застонало и заныло от боли. Эти злыдни украли у него прекрасное холодное Море, где спят белые киты и плавают сочные тюлени. Они украли у него ветер, который никогда его не подводил, всегда точно указывая ему, откуда исходит запах добычи; они украли его льды, его бескрайние льды, его торосы, надежно укрывавшие его во время охоты, и просторные плавучие льдины, способные перенести его в любое место. Он ничего в жизни не знал, кроме этих льдов. А они, злыдни, притащили его в это ужасное, жаркое место, где нет ни одной льдинки, где повсюду пахнет кровью, но добраться до добычи, источающей этот запах, совершенно невозможно.

Медведь зарычал, сладострастно думая о том, с каким удовольствием он стиснул бы своими мощными челюстями голову каждому из этих злыдней, а потом раздробил ее клыками! А потом вспорол бы каждому брюхо и попировал бы всласть, пожирая их дымящиеся внутренности и сладкий скользкий жир! Жажда крови билась в нем, точно удары морских волн, и он взревел так, что даже скалы содрогнулись. Он был белым медведем, он

ничего на свете не боялся!

И все вокруг — все-все-все! — было его добычей!

Глубоко в теле белого медведя души Торака сражались с душами зверя, пытаясь подчинить их себе. Но души медведя оказались сильнее всех тех, с кем Тораку уже доводилось сталкиваться. Никогда еще он настолько не был захвачен чувствами и ощущениями иного существа.

Невероятным усилием воли Торак все-таки одержал победу над медвежьей душой, перестал бессмысленно злиться на «злыдней» и все свое внимание сосредоточил на запахах плоти и крови — на тех мучительно сладостных, образующих настоящую паутину следах, что вели глубоко во тьму, но были так же отчетливы, как след от туши моржа, которого он как-то раз долго преследовал во льдах, а потом тащил к себе в логово.

Совсем близко — так близко, что эта близость просто с ума его сводила, — он чуял запахи рыси и выдры, летучей мыши и мальчишки, росомахи и орла. А чуть дальше — запах волка.

Последний запах был слабее прочих, и к нему примешивался еще какой-то дурной, страшный запах, которого он не понимал, но для медведя, который может почуять тюленя сквозь самый толстый лед, отследить даже самый слабый запах ничего не стоило.

Следы этого запаха вели куда-то вниз, в темноту, вправо, то есть в сторону той его передней лапы, которой он обычно наносил удар, — а потом опять вверх, туда, где в воздухе сильнее ощущался запах холода. Они-то думали, что очень хитро спрятали волка, но он все равно его найдет! А потом он вырвется на свободу и убьет всех этих злыдней и волка этого тоже убьет. Схватит его своими мощными зубами и станет трясти, пока у него хребет не треснет…

«Нет!» — безмолвно вскрикнул Торак.

Огромный медведь вдруг пошатнулся, и души Торака, мучительно пульсируя в глубинах души зверя, устремились на волю. Ладно, запахов он уловил достаточно много. Его план полностью осуществился. Он знал, где Пожиратели Душ спрятали Волка, и теперь пора было действовать.

Но души медведя оказались слишком сильны.

И Торак не сумел выбраться из его тела.

Глава двадцать пятая

Ренн вырвалась наконец из куньей норы и рухнула головой вперед прямо в снег.

После жары, царившей в пещерах, холод ножом резанул легкие. Но ей было все равно. Она перекатилась на обнаженную спину и уставилась в усыпанное звездами небо.

Оттуда вдруг донеслось карканье ворона, и Ренн, задыхаясь, стала шептать горячие слова благодарности своему покровителю, и тот приветливо каркнул в ответ, словно предупреждая ее, что все еще далеко не закончено.

И тут Ренн охватил озноб, да такой, что даже зубы застучали. Тело ее быстро теряло тепло. Вскочив на ноги, она обнаружила, что не может найти ни парки, ни своей легкой и теплой безрукавки, ни рукавиц, хотя все это упорно толкала перед собой, выбираясь из норы.

После отчаянных поисков она наконец наткнулась на свои пожитки и тут же все на себя натянула. Теплая одежда мгновенно согрела ее, и она в очередной раз благословила женщин из племени Песца.

В вышине неверным светом поблескивали звезды, то и дело скрываясь за легкой пеленой облачков. Но зеленые огни Самого Первого Дерева и не думали вспыхивать над горизонтом. И луны тоже не было.

Как это — нет луны?

Но ведь сейчас еще рано для дней черной луны! Или все-таки они уже наступили?

Да, это могло случиться. Ренн стало не по себе, когда она поняла, что понятия не имеет, сколько же времени провела под землей. Над ней нависала окутанная тенями громада темной горы. И где-то там, внутри этой горы, Торак и Волк, возможно связанные, ждали, когда Пожиратели Душ принесут их в жертву. Это должно было произойти как раз в дни черной луны. И, возможно, дни эти уже наступили!

Ей надо немедленно их отыскать! Ей придется вновь лезть в черное нутро проклятой горы!

Когда глаза Ренн привыкли к скудному свету звезд, она увидела, что оказалась в каком-то совсем незнакомом ей месте. Прямо перед ней черным кружком на снегу выделялся вход в нору каменной куницы, а вот того огромного валуна, похожего на сторожевой столб, она нигде разглядеть не смогла, да и самого Глаза Гадюки, закрытого тяжелой каменной плитой, видно не было. Вокруг был только плотный, истоптанный снег и черные как уголь скалы. Оставалось предположить, что она каким-то образом выбралась наружу на противоположной стороне горы.

Ренн принялась лихорадочно шарить в снегу, пытаясь отыскать тропу, поскользнулась и провалилась в сугроб.

Но сугроб оказался каким-то странным: очень твердым и внизу было что-то жесткое, угловатое.

Ренн опустилась на колени и обеими руками принялась копать снег.

В сугробе оказалась лодка из шкур! Нет,

две

лодки! И обе были гораздо больше той, которую дали им люди Песца. И в лодках имелось все снаряжение — весла, гарпуны и даже веревки. Эти Пожиратели Душ были весьма предусмотрительны. Вытащив нож, Ренн с наслаждением вспорола обеим лодкам брюхо. Ну вот, теперь посмотрим, далеко ли они уплывут!

Откуда-то из недр горы донесся жуткий медвежий рев.

Ренн бросилась к куньей норе. Ну да, она не ошиблась! Вот он снова, рев белого медведя, который ни с чем не перепутаешь! Она вспомнила жуткий, смертоносный припев Пожирателей Душ: «Медведь, чтобы быть сильнее всех…»

Рев смолк. И сколько Ренн ни напрягала слух, из темноты не доносилось больше ни звука. Она ощущала лишь теплый, удушливый воздух да отвратительную вонь помета летучих мышей. И Ренн вдруг представила себе Торака, который один противостоит могуществу Пожирателей Душ. Она должна, должна как можно скорее его найти!

Думала Ренн быстро. Пробираясь по куньей норе наружу, она все время ползла вверх, значит, теперь она находилась значительно выше того места, откуда эта нора начиналась.

— Ну что ж, теперь поползем

вниз!

— громко и уверенно сказала она.

Но сперва решила немного осмотреться и побежала по щеке горы вниз, надеясь отыскать вход в пещеру и все время проваливаясь в снег. Она не знала, сколько ей еще придется так бежать, и у нее даже дыхание перехватило от неожиданности, когда, обогнув очередной скальный выступ, она увидела перед собой и тот стоячий камень, и Глаз Гадюки! Она и не думала, что так обрадуется, увидев их.

Глаз был по-прежнему закрыт той каменной плитой, которую сдвинул тогда Повелитель Дубов. А что, если попробовать самой хотя бы чуточку сдвинуть эту плиту? Ей ведь нужна совсем маленькая щелка, чтобы проползти внутрь…

Ренн налегла плечом, поднатужилась… С тем же успехом она могла бы попытаться сдвинуть с места саму гору!

Из щели в том месте, где каменная плита не слишком плотно закрывала вход в пещеру, туманным облачком выползал пар. Ренн просунула в щель руку, затем попыталась пролезть сама. Нет, для нее щель все-таки была узковата, хотя и всего на каких-то два-три пальца. Хотя, наверное, Волку хватило бы и этой щели…

Ренн еще немного задумчиво постояла перед Глазом Гадюки, понимая, что истина столь же постоянна, как этот непрерывно падающий с небес снег. В пещеру можно вернуться только одним путем. Тем, которым она оттуда выбралась.

— Но я не могу! — прошептала она. И собственное дыхание показалось ей в сумраке облачком какого-то колдовского тумана.

И все же она бросилась назад по своим следам и, задыхаясь, остановилась перед норой куницы. До чего узкая! Просто крошечная! И как только она умудрилась проползти по этой кишке! А теперь эта узкая жестокая пасть смотрела на нее, словно только и ждала, когда будет можно окончательно проглотить ее.

Ренн в отчаянии откинула назад голову: «Я не могу!!!»

И тут прямо ей в лицо ударил лунный свет.

Она удивленно захлопала глазами. Значит, она все-таки ошиблась! Значит, дни черной луны еще не наступили! Вот луна, плывет себе над облаками, словно кусок чистейшего серебра — тот самый последний кусок, который еще не успел съесть Небесный Медведь. Значит, у нее еще есть в запасе по крайней мере день. А значит, он есть и у Торака с Волком.

И Ренн, глядя на чистый, ровный, белый свет месяца, чувствовала, как в душе ее вновь пробуждаются силы и мужество. Луна обречена быть вечной добычей: она убегает по небу от своих преследователей, но они все равно всегда ловят ее и съедают, но потом она возрождается и снова надежно освещает путь охотникам и их добыче — даже глубокой зимой, когда солнце мертво. Что бы ни случилось, луна всегда возвращается. И она, Ренн, тоже вернется туда, где и должна быть сейчас!

И чтобы не успеть передумать, Ренн рысью припустилась к тому месту, где лежали сани Пожирателей Душ и где они с Тораком спрятали свое снаряжение. К счастью, нового снега выпало не слишком много, так что Ренн легко все отыскала.

Для начала она запихнула в рот кусок тюленьего жира, это сразу немного ее успокоило. Затем она положила в висевший на поясе мешочек с припасами несколько кусков жира для Торака и Волка, заткнула за пояс топор, а остальные мелочи, которые, как ей казалось, могли пригодиться, сунула в мешочек с целебными травами. И сразу же бросилась назад, к норе каменной куницы.

Холодный воздух болезненно резанул легкие, когда Ренн через голову стянула с себя парку и теплую безрукавку и скатала их как можно туже, чтобы легче было тащить. Испарина на коже мгновенно замерзла, но она, не обращая на это внимания, старательно обвязала одежду той бечевкой, к которой были пришиты рукавицы, и конец этой бечевки привязала к лодыжке, чтобы проще было тащить все это за собой, когда она поползет вниз по узкой норе. Затем она позволила себе в последний раз взглянуть на луну, пробормотала ей несколько благодарственных слов и снова нырнула в темное отверстие.

Если дыхание ветра снаружи обжигало, как лед, то вонючее тепло куньей норы оказалось куда хуже. Едва Ренн вновь погрузилась в эту жуткую черноту, как ее охватила паника, горло мучительно сдавило, и она, с огромным трудом проглотив застрявший в глотке колючий комок ужаса, сказала себе: «Ты ведь однажды уже сделала это; значит, сумеешь и еще раз».

И, опустив голову пониже, поползла вперед.

Ренн так и не поняла, сколько времени провела в этой норе, отыскивая обратный путь в пещеру. Но она все же проделала весь этот путь, хотя сердце у нее то и дело замирало от ужаса, и по чудовищно узкому проходу добралась-таки до выхода и вновь оказалась в том каменном лесу, где, как ни странно, не было никого из Пожирателей Душ. Лишь мерцали догоравшие факелы, да на стене виднелся мрачный круг из красных отпечатков, оставленных чьими-то ладонями. При виде этого магического круга Ренн даже затошнило, так страшно он выглядел.

Она не знала, кто или что — возможно, это был покровитель ее племени, круживший высоко-высоко в небесах, — направлял ее, пока она блуждала по бесконечным, извилистым туннелям, указывал ей нужные повороты и предупреждал о невидимых пропастях. Но она все же добралась наконец до какого-то зловонного широкого коридора или узкой пещеры, где неверным пламенем горели воткнутые в трещины плюющиеся факелы.

Потолок здесь был низкий, а стены кроваво-красные; вдоль стен виднелись входы в какие-то норы, закрытые каменными плитами, за которыми слышалось царапанье когтей. Ренн догадалась, что именно здесь и содержатся жертвенные животные, предназначенные для кровавых обрядов Пожирателей Душ.

— Торак? — очень тихо окликнула Ренн.

Ответа не последовало, но царапанье стихло.

— Волк?

Ей по-прежнему никто не отвечал. И она, ощупывая стены руками, двинулась дальше, во мрак.

Факелы вскоре догорели, и Ренн окутала тьма. Она сделала еще несколько шагов, споткнулась обо что-то, лежавшее на полу, и упала.

Некоторое время она лежала ничком, не двигаясь и ожидая удара или любой другой беды. Но ничего так и не случилось, и она, вытащив руку из рукавицы, ощупала пространство вокруг себя и ощутила под пальцами мягкий тюлений мех. На полу пещеры лежало чье-то тело в парке из тюленьей шкуры.

— Торак? — снова прошептала она.

Молчание. Он либо спал, либо…

В ужасе от пришедшей ей в голову мысли, Ренн подползла ближе. «А что, если он умер?»

Мысли так и метались у нее в голове. Должно быть, точно так же метались сейчас в темноте и его души, разгневанные, растерянные, неспособные оставаться вместе, ибо никто не нанес на лицо и тело их хозяина Меток Смерти. А душа его племени наверняка отделилась от остальных и улетела прочь, и ее место вполне мог занять какой-то злой дух… Эта мысль показалась Ренн особенно страшной: неужели ее друг способен теперь пойти против нее?

Нет!

Она никогда бы этому не поверила! Ренн осторожно поднесла руку к тому месту, где должно было быть лицо Торака… и ощутила слабое тепло. Он дышит! Значит, он жив!

Она вдруг резко отдернула руку.

«А что, если это не Торак? Что, если это один из Пожирателей Душ?»

Она ощупью коснулась его лица, волос. Ну да, это его волосы — густые, короткие, с челкой на лбу. И его лицо — худое, безбородое, с шероховатой после снежных ожогов кожей.

На ощупь

это явно был Торак. Но если она ошибается…

Мелькнула мысль: если это Торак, она найдет шрам у него на левой лодыжке. Прошлым летом ногу ему распорол кабан, и он самостоятельно, хотя и очень грубо, зашил рану, а сухожилие, которым сшивал края, вынуть потом забыл. И в конце концов Ренн пришлось делать это вместо него, и ему было очень больно, и он совсем потерял терпение, и они в итоге стукнулись лбами, а потом дружно расхохотались…

Пальцы Ренн скользнули внутрь его башмака, она пробежала пальцами по коже — ДА! Она нащупала теплую и уже довольно мягкую поверхность старого шрама.

Дрожа от облегчения, она схватила Торака за плечи и принялась трясти.

— Торак! Очнись!

Но он по-прежнему тяжело висел у нее в руках и оставался совершенно безучастным.

Она прошипела ему прямо в ухо:

— Прекрати же, наконец, умирать! Посмотри на меня!

Да что с ним такое? Неужели его опоили каким-то сонным зельем?

— Кто здесь? — услышала Ренн грубый женский голос и замерла на месте.

В конце туннеля показался слабый свет факела.

— Это ты, мальчик? — громко спросила женщина. — Эй, ты где? Отвечай немедленно!

Ренн тут же метнулась во тьму, не зная, где бы спрятаться, и вдруг пальцы ее нащупали каменную пластину, не слишком плотно закрывавшую одну из нор. Но оказалось, что пластина слишком тяжела для нее, не сдвинуть.

«Ищи другую нору! — велела она себе. — Быстро!»

Шаги приближались. Свет факела стал ярче.

Наконец одну из пластин Ренн все же сумела сдвинуть с места, хоть и с большим трудом, и тут же скользнула внутрь, а потом, стараясь не шуметь, задвинула пластину за собой, оставив небольшую щелку.

Сквозь щель ей была видна узкая полоска света, которая не двигалась. Значит, та женщина остановилась. Ренн затаила дыхание.

Шагов слышно не было. Пожирательница Душ стояла где-то рядом с норой.

Ренн на всякий случай отвернулась от падавшего в щель луча света, опасаясь, что колдунья почувствует ее взгляд или заметит блеск ее глаз.

Она слепо смотрела в темноту, когда вдруг из глубины норы на нее глянула пара гневных желтых глаз.

Глава двадцать шестая

Сердце у Ренн бешено забилось, когда она увидела перед собой огромный острый клюв, который, казалось, способен был вспороть брюхо даже киту, длиннющие острые когти, обладатель которых запросто мог бы поднять в заоблачную высь детеныша северного оленя и перенести его на вершину какого-нибудь утеса.

Вскочив на ноги, Ренн прижалась к скале. Нора была очень низкая и узкая, вдвоем они там едва помещались. Так что пользоваться оружием здесь было бы совершенно бесполезно. Ренн представила себе, как эти мощные когти с быстротой молнии разрывают в клочья ее лицо и руки, а потом Пожиратели Душ, всмотревшись в ее изуродованные останки, завершают то, что начал орел…

— Эй, мальчик! — вновь послышался голос Пожирательницы Душ.

Орел чуть приподнял свои огромные крылья, нахохлился и, не мигая, уставился на Ренн.

Было слышно, как колдунья втыкает факел в одну из трещин, затем послышался писк летучей мыши. И Ренн догадалась, что это Неф, Повелительница Летучих Мышей.

— Вот ты где! — воскликнула Неф.

Ренн замерла.

— Что с тобой, мальчик? Очнись!

— Значит, ты его все-таки нашла, — послышался в отдалении другой женский голос, тихий и мелодичный, точно вода в ручье, журчащая по камням. У Ренн мурашки побежали по спине: она узнала хозяйку этого голоса.

— Что-то я никак разбудить его не могу, — сказала Неф, и Ренн удивилась. В голосе Повелительницы Летучих Мышей явственно слышались огорчение и озабоченность.

— Наверное, корня слишком много съел, — насмешливо заметила вторая женщина. — Да оставь ты его! До завтрашнего дня он нам все равно не понадобится.

Орел еще шире раскрыл крылья, заставляя Ренн отступать назад. Но куда было отступать в этой узкой норе? Она и так уже вся скорчилась, пытаясь стать как можно меньше. Вдруг под ее ладонью хрустнул комок засохшего орлиного помета.

Женщины снаружи притихли. Неужели услышали?

— Что это ты делаешь? — вновь послышался тихий, вкрадчивый голос второй колдуньи.

— Хочу его перевернуть, — ответила Неф. — Нельзя же его так на спине и оставить. Если мальчишку тошнить станет, он запросто захлебнуться может.

— Ох, Неф! И к чему все эти хлопоты? Жалкий мальчишка! Он не стоит… — Та, с тихим голосом, не договорила.

— Ты что? — спросила Неф.

— По-моему, тут кто-то есть, — тихо ответила ее собеседница. — Я это чувствую. Я чувствую чьи-то души — они здесь повсюду, кружат в воздухе над нами…

Воцарилась тишина. И снова Ренн услышала высокий, тонкий писк летучей мыши.

Вонь от птичьего помета была невыносимой; от нее слезились глаза, текло из носа, и Ренн отчаянно старалась не чихнуть, стряхивая с ресниц выступившие слезы.

— Твоя мышь, похоже, тоже их почуяла, — сказала та, с тихим голосом.

— Ну-ну, моя красавица, — заворковала Неф. — А чьи это души-то? Неужели кто-то из будущих жертв помер?

— Нет, вряд ли. Больше похоже… Нет, это явно не будущие жертвы.

— А все ж лучше было бы проверить! — заявила Неф.

И Ренн прямо-таки заледенела от ужаса.

— Посвети-ка мне, — сказала Неф и, видно, двинулась дальше по туннелю, потому что голос ее зазвучал глуше.

Вскоре послышался скрежет каменной плиты — в нескольких шагах от убежища Ренн, — и раздалось свирепое шипение росомахи.

— Ну, эта тварь уж точно пока жива! — рассмеялась та, с тихим голосом.

Неф что-то проворчала и задвинула плиту.

Потом заскрежетала очередная плита, и Ренн услышала писк выдры.

Пожирательницы Душ проверяли одну нору за другой, подходя все ближе к той, где скорчилась Ренн. Мысли ее лихорадочно метались, но пути к спасению не было. Если она выскочит, они тут же ее увидят. Если останется, ее поймают, точно попавшую в ловушку куницу. Нужно как-то заставить их прекратить эту проверку, потому что, если они заглянут в нору орла, она погибла.

Из соседней норы донеслось тявканье песца. Они почти добрались до Ренн.

«Думай, думай!» — велела она себе.

Оставалось только одно.

Крепко зажмурившись, она крест-накрест закрыла руками лицо и… пнула орла ногой.

Он подскочил с трескучим «клек-клек-клек», и Ренн ощутила холодок на запястьях, когда когтистые орлиные лапы скользнули совсем рядом с ее лицом.

Обе женщины тут же подошли к норе орла и остановились по ту сторону каменной плиты.

Орел сердито встряхнулся и стал оправлять взъерошенные перья.

Ренн опустилась на корточки, по-прежнему закрывая руками лицо и не в силах поверить, что осталась невредима.

— А здесь можно и не проверять, — послышался голос Повелительницы Летучих Мышей. — Хотя, похоже, наша птичка опять проголодалась.

— Ох, да оставь ты ее в покое! — нетерпеливо крикнула вторая женщина. — И мальчишку этого брось, пусть себе полежит! И все остальные пусть делают что хотят! Мне нужно отдохнуть! Да и тебе, впрочем, тоже. Так что пошли отсюда!

«Да-да, уходите!» — про себя молила их Ренн.

Но Повелительница Летучих Мышей колебалась.

— Ты права, — сказала она наконец. — Им и осталось-то всего один день пережить.

Вскоре шаги их стали удаляться, и Ренн, совершенно лишившись сил, так и осела на пол. Она испытывала громадное облегчение. Коснувшись кончиками пальцев зигзага молнии у себя на запястьях, она словно вновь увидела перед собой круглое умное лицо Танугеак и услышала ее голос: «Мне кажется, они тебе пригодятся».

Лишь спустя некоторое время Ренн осмелилась пошевелиться, да и то потому лишь, что орел стал проявлять признаки беспокойства. Растирая онемевшие ноги, она прислонилась к плите, закрывавшей вход в нору, и вдруг поняла, что за плитой кто-то есть.

— Можешь вылезать оттуда, — услышала она шепот Торака.

Он все никак не мог поверить, что это действительно она.

— Ренн, неужели это ты? — бормотал он.

— Хвала Великому Духу, ты очнулся!

С выкрашенными черной краской волосами Ренн казалась ему странно незнакомой, но это все же это была она: ее улыбка, остренькие мелкие зубки, ласковый взгляд. И это она так неловко и нежно поглаживала его, Торака, по груди…

— Ренн… — снова произнес он и чуть не упал. У него вдруг так закружилась голова, что пришлось зажмуриться.

Ему страшно хотелось немедленно рассказать ей все. И о том, как его блуждающая душа вселилась в белого медведя, и о том, как он угодил в ловушку и чуть не остался в теле этого медведя, и о том, что он слышал вой Волка — правда, слышал его только своим

внутренним слухом

. Но больше всего ему хотелось сказать ей, как это чудесно, что она рядом, как он счастлив, что ей удалось пробраться в пещеру и в кромешной тьме отыскать его.

Но едва он попытался что-то сказать, как горькая желчь поднялась у него к самому горлу. Он успел выговорить лишь: «Меня… сейчас вырвет» — и упал на четвереньки.

Его выворачивало наизнанку, а Ренн стояла рядом с ним на коленях и поддерживала его. И убирала волосы, падавшие ему на лицо. А потом, когда это, наконец, закончилось, помогла ему подняться на ноги.

Торака шатало. Когда они вышли на освещенное факелом пространство, Ренн впервые как следует разглядела его лицо и ужаснулась:

— Торак, что с тобой? У тебя же все губы черные! И на лбу кровь!

Он вздрогнул от ее прикосновения:

— Не тронь! Я… просто испачкался!

— Неправда! Что с тобой случилось? — не успокаивалась Ренн.

Но Торак отчего-то никак не мог заставить себя все рассказать ей. И сказал лишь:

— Я знаю, где они держат Волка. Пошли.

Но когда он, спотыкаясь, двинулся по туннелю, Ренн схватила его за руку.

— Погоди. Мне нужно кое-что рассказать тебе. — Она помолчала. — Эти Пожиратели Душ… им не только Волк нужен. Они и тебя тоже хотят в жертву принести!

И она рассказала о том, что подслушала в каменном лесу. У Торака подкосились ноги; его снова стало тошнить.

— Это страшное колдовство. Оно способно дать им великую силу и власть. И оно защитит их от злых духов, — закончила Ренн.

Торак бессильно прислонился к стене.

— Девять Охотников… Я слышал, как они говорили об этом, но мне и в голову не приходило… — Он вдруг нахмурился и, схватив факел, решительно сказал: — Идем. У нас мало времени.

Ренн озадаченно на него посмотрела:

— Но… разве Волк не здесь, не вместе с остальными?

— Нет. Я расскажу тебе на ходу.

Охваченный волнением, Торак чувствовал, что мысли его быстро проясняются. Он уверенно вел Ренн по туннелям, вспоминая следы тех запахов, которые почуял, находясь в теле медведя. Он то и дело останавливался, проверяя, нет ли за ними погони, и постепенно рассказал Ренн почти все: рассказал о том, что некий заморский колдун посоветовал Пожирателям Душ держать Волка отдельно от прочих жертвенных животных; о том, чему сам стал свидетелем, прячась в каменном лесу; рассказал о Двери между мирами, о страшных намерениях Пожирателей Душ и об огненном опале…

Ренн вдруг резко остановилась и спросила:

— Огненный опал?

Они нашли огненный опал?

Торак так и уставился на нее.

— Тебе о нем известно?

— Ну… да, я кое-что слышала. Но не так уж много.

— Почему же ты мне никогда о нем не рассказывала?

— Но я никогда не думала… — Она колебалась. Ей очень не хотелось обижать его. — Понимаешь, в детстве ведь слышишь много всяких историй и сказок, если, конечно… растешь среди своих сородичей.

— Ладно, тогда рассказывай сейчас, что ты знаешь об этом камне.

Она придвинулась ближе, и Торак почувствовал на щеке ее дыхание.

— Огненный опал, — прошептала она, — это свет глаз Великого Зубра. Вот почему он так притягивает злых духов.

Торак посмотрел на нее; ее глаза были, как две бездонные черные пропасти, и в их глубине мерцали два крошечных отражения факела.

— Значит, тот, кто владеет этим опалом, может управлять злыми духами? — сказал он.

Ренн кивнула и прибавила:

— И пока опал не коснется ни земли, ни камня, злые духи так и останутся у него в рабстве и должны будут делать все, что прикажет им хозяин опала.

Торак вспомнил алое сияние в каменном лесу.

— Но он так прекрасен!

— Зло может быть и прекрасным, — с поразительным хладнокровием заметила Ренн. — И очень даже часто бывает именно прекрасным. Разве ты этого не знал?

/Торак был явно потрясен. Он все еще пытался совладать с собою, когда спросил:

— Насколько же он стар? И когда…

— Этого никто не знает.

— Но теперь они его нашли! — прошептал Торак.

Ренн нервно облизнула губы.

— У кого он хранится? — спросила она.

— У Эостры, Повелительницы Филинов. Но как только они отыскали ту Дверь, Эостра исчезла.

Некоторое время оба шли молча, слушая шуршание летучих мышей, далекое журчание воды и думая о том, что же еще населяет эту тьму.

Первым заговорил Торак:

— Ну вот, мы уже почти пришли.

И снова Ренн была озадачена:

— А откуда ты узнал, куда нужно идти?

Он помолчал и уклончиво ответил:

— Узнал, и все.

Они еще некоторое время шли вверх по туннелям и вскоре оказались в маленькой сырой пещерке. Посреди нее грязно-коричневый ручеек наполнял водой небольшое углубление в скальной породе и исчезал в какой-то в бездонной, гулкой пропасти. Рядом с этим крошечным озерцом стояла плошка из бересты и лежала плетеная сетка из древесной коры, в которой виднелись несколько кусков трески, уже успевшей покрыться плесенью. В углу они отыскали нечто вроде колодца, прикрытого грубой крышкой, сплетенной из прутьев и придавленной крупными камнями. У Торака бешено забилось сердце. Он знал —

знал!

— что Волк там, в этой яме!

Сунув факел Ренн, он откатил камни в сторону и сбросил плетеную крышку.

Волк действительно был там. Он лежал на дне какой-то жуткой вонючей дыры, едва там помещаясь, и выглядел совершенно отощавшим: кости у него на крупе так и торчали острыми углами. От его шерсти, некогда роскошной, но теперь совершенно свалявшейся, исходила вонь разложения. Волк лежал на животе, положив голову на лапы, и совсем не двигался. На мгновение Тораку даже показалось, что он мертв.

— Волк!

— выдохнул он.

Крупная серебристая голова вздрогнула, но выражение янтарных глаз осталось совершенно равнодушным.

— Морда, — прошептала Ренн, — посмотри на его морду!

Морда Волка была обмотана куском сыромятной кожи и туго, с невероятной жестокостью стянута.

Бешеный гнев проснулся в душе Торака.

— Сейчас я этим займусь, — сказал он сквозь зубы. — Дай мне свой нож.

Спрыгнув в яму, он разрезал кожаные ремни.

«Братец, — сказал он по-волчьи дрожащим ворчливым тоном, чуть посвистывая носом, — это же я!»

Но волчий хвост даже не шевельнулся.

— Торак, осторожней! — сказала Ренн. Ей было не по себе.

«Брат мой». Торак настойчиво посмотрел Волку в глаза.

— Торак! — крикнула Ренн. —

Вылезай оттуда!

Губы Волка раздвинулись в жуткой улыбке, и он, пошатываясь, поднялся на ноги. За мгновение до того, как он прыгнул, Торак ухватился за край колодца и, подтянувшись, вылез наверх. Ренн, ухватив его за парку, быстро оттащила его подальше от края ямы. Они как раз вовремя успели положить на место плетеную крышку и придавить ее камнями, потому что Волк, подпрыгнув, с силой ударился в нее.

Ренн в ужасе зажала рот руками.

Торак с отчаянием посмотрел на нее.

— Он меня не узнает! — только и сумел он сказать.

Глава двадцать седьмая

Собрав последние силы, Волк прыгнул на этого странного полувзрослого бесхвостого, но тут Логово вновь захлопнуло свою пасть, и он, больно ударившись, упал на камни.

Теперь боль в хвосте не давала ему ни спать, ни просто лежать. Он кружил по дну ямы до тех пор, пока задние лапы не стали дрожать от изнеможения. Пришлось все же лечь, но шкура отчего-то казалась ему слишком жаркой и тесной; в ушах стоял гул, а голова была полна черного тумана.

Сверху доносились повизгивания и подвывания этих странных бесхвостых. Волк растерянно насторожил уши. Он явно

знал

эти голоса. А может, ему только показалось? Нет, голоса бесхвостых явно

звучали знакомо

, а вот запах у них был совсем не знакомый. Самка пахла той собакой-рыболовом, которую бесхвостые называют выдрой, и почему-то орлом, а полувзрослый самец — голос которого был

так похож на голос Большого Брата

— прямо-таки вонял теми противными бесхвостыми. А еще от него несло белым медведем. Так это все-таки Большой Бесхвостый Брат или нет? Волк никак не мог понять. И никак не мог собраться с мыслями и разгадать эту загадку.

Но ведь совсем недавно он

действительно

чуял запах Большого Брата, в этом он был уверен. Он уловил его запах на верхней шкуре той самки со змеиным языком; и хотя она немедленно стянула ему морду куском ненавистной оленьей шкуры, он все же успел провыть призыв Бесхвостому Брату, а потом еще и про себя,

мысленно

, позвал его на помощь. И успел все же услышать, правда мимолетно — за такое короткое мгновение не успеешь и зубами щелкнуть, — ответ Большого Брата, его неумелый, но такой прекрасный волчий вой. И эти звуки были для Волка словно нежнейшее дыхание лесного ветерка, играющего в его пушистой шкуре.

А потом проклятый черный туман вновь заполнил голову, и прекрасный вой Брата превратился вдруг в тупой рев белого медведя.

«Я зол!

— ревел медведь. —

Зол! Зол!»

Как и все медведи, этот тоже был не мастером разговаривать, так что просто повторял без конца одно и то же.

Над головой у Волка послышалось царапанье. В глаза больно ударил свет. Затем у него перед носом закачался знакомый кусок березовой коры. Потом кусок бересты опустился и замер на камнях. Волк тут же слизнул влагу, которая там была.

А странные бесхвостые все смотрели на него сверху. Он чуял, как они смущены и боятся. И тот полувзрослый самец все наклонялся вниз, так что при желании Волк мог вполне на него и броситься, и все повторял ворчливо-жалобным тоном: «Это же я, брат! Я!»

Этот голос…

такой знакомый…

звучал так успокоительно, так приятно! Истерзанному болью и страданиями Волку казалось, будто к израненным подушечкам его лап прикладывают прохладную целебную глину…

Но, может, он, Волк, уже оказался

в другой Жизни?

В той, куда порой попадал во сне? Может быть, очнувшись, он опять окажется один в этом вонючем Логове?

А может, это просто очередной обман, затеянный теми противными бесхвостыми?

Но молодой бесхвостый самец склонялся все ниже и ниже к нему. И Волк видел короткую шерсть у него на голове — она была гораздо короче, чем у Большого Бесхвостого Брата, — но видел он и обожаемое плоское лицо, и ясные волчьи глаза…

Душа его была смущена. Он понюхал протянутую к нему лишенную шерсти переднюю лапу бесхвостого. Лапа

действительно

немного пахла Большим Братом — но Волк все же не был уверен. Может, ему надо ее лизнуть? Или укусить?

На всякий случай Волк предупреждающе зарычал, и Торак отдернул руку.

— Он тебя не узнает, — обреченно сказала Ренн.

Торак стиснул кулаки.

— Ничего, узнает! — Он не мог отвести глаз от этой мерзкой грязной норы. Пожиратели Душ еще заплатят за это! И даже если на это уйдет вся его жизнь, он не оставит их в покое. Он станет охотиться на них; он загонит их, как дичь, и заставит заплатить за то, что они сделали с его Волком!

— Сколько у нас еще есть времени? — спросила Ренн, возвращая его к реальной действительности. — И где сейчас Пожиратели Душ?

Торак покачал головой:

— Мы сейчас довольно далеко от каменного леса, оттуда нас не услышать; сейчас, судя по тому, что говорила Сешру, они отдыхают. Вряд ли они придут сюда до… ну, скажем, до завтра, когда, вновь собравшись с силами, все-таки откроют ту Дверь. Но это только моя догадка.

Ренн мрачно кивнула и сказала:

— Одно мне, по крайней мере, совершенно ясно. Далеко нам с больным Волком не уйти. Ему нужна еда и лечение. И поскорее.

Развязав свой мешочек с припасами, она достала кусок тюленьего жира и бросила в яму. Волк проглотил его не жуя.

— Хорошо, что ты догадалась принести поесть, — сказал Торак.

— Сейчас, погоди. У меня есть для него и кое-что еще, — быстро пробормотала Ренн и, вытащив из ямы берестяную плошку, высыпала в нее горсть каких-то маленьких темных шариков из своего мешочка. Потом снова опустила плошку в яму, и черный нос Волка задергался. Он с трудом поднялся и старательно обнюхал темные шарики. — Это сушеная брусника, — пояснила Ренн.

И Торак впервые за много дней широко улыбнулся. Потом снова посмотрел на Волка, и улыбка его погасла.

— Он ведь поправится? Да?

Он видел, как Ренн старается ободряюще улыбнуться ему в ответ.

— Но… Ренн, — запинаясь, пробормотал он, — не может же все это быть настолько плохо!

Она взяла плюющийся смолой факел и посветила в нору.

— Ты только посмотри на его хвост!

Волк свирепо прорычал: «Держись подальше!»

Торак присмотрелся и похолодел. Конец лохматого серебристого волчьего хвоста весь слипся от высохшей крови; но не вид крови наполнил ужасом его душу, а покрытая слизью зеленовато-черная плоть, которая пятнами просвечивала сквозь шерсть. И от нее явственно несло гнйлью.

— Да, это она, черная гниль! — горестно покивала Ренн. — Она постепенно отравляет все тело, как если бы тебя изнутри ели… какие-нибудь вредные червяки.

— Но, может, когда мы вытащим Волка наружу, на снег, ему станет лучше?

— Нет, Торак, нет. Эту болезнь нужно остановить прямо сейчас, иначе будет поздно!

Он понимал, что она имеет в виду, но боялся произнести это вслух.

— Но ведь должно же быть какое-то средство! Ну, что еще можно для него сделать? В конце концов, ты ведь и колдовать немного умеешь, да?

— Если бы такое средство было, неужели ты думаешь, я бы немедленно им не воспользовалась? Торак, эта штука его убивает! Да ты и сам прекрасно это понимаешь! — Ренн посмотрела ему прямо в глаза. — Есть только один выход: нам придется отрубить ему кончик хвоста.

— Ты же знаешь, что я права, — помолчав, сказала Ренн, но поняла, что Торак ее не слушает.

Она с ужасом оглянулась через плечо, но, к счастью, нигде не заметила никаких признаков Пожирателей Душ и снова повернулась к Тораку.

— Ты мне доверяешь? — спросила она.

— Что? — Казалось, он только что очнулся.

— Ты мне доверяешь?

— Ну конечно, доверяю!

— В таком случае ты должен понимать, что я права! А теперь скажи это все ему. Скажи Волку, ЧТО нам придется сделать, потому что иначе он умрет.

Некоторое время Торак колебался; потом медленно подполз к краю ямы, свесился вниз и тихо заговорил по-волчьи.

Волк поднял голову и предупреждающе зарычал. К ужасу Ренн, Торак не обращал на это никакого внимания и продолжал висеть на краю ямы, не сводя с Волка уверенного и нежного взгляда.

Шерсть у Волка на загривке встала дыбом, уши были плотно прижаты к голове.

Внезапно он прыгнул, щелкнув в воздухе зубами на расстоянии ладони от лица Торака. Лязг волчьих зубов эхом разнесся по всей пещере.

Но Торак опустил голову еще ниже и понюхал черные губы Волка.

Волк, продолжая рычать, смотрел на Торака грозно потемневшими глазами.

И Торак, отпрянув от него, встал на ноги и уныло сказал Ренн:

— Нет, он меня не понимает!

— Но почему?

— Я… я не умею, не знаю, как все это сказать по-волчьи! Как объяснить ему, что только это может ему помочь. Ведь в языке волков нет будущего времени.

— Как жаль! — вздохнула Ренн.

И медленно вытащила из-за пояса топорик; тот самый топорик, который, как она была уверена — а подобные предчувствия и прежде порой посещали ее, — непременно понадобится ей в пещере.

— Возьми.

Торак не ответил. Он молча смотрел на топор.

— Мы… отрубим только самый кончик, — сказала Ренн. — Не длиннее твоего большого пальца. — Она нервно сглотнула. — Торак, ты должен это сделать! Он ведь твой брат!

Торак взял топор. Взвесил его в руке.

Волк поднял голову, потом, тяжело дыша, неловко завалился на бок.

Торак быстро связал ему лапы и поднял топор.

Ренн показалось, что она сейчас потеряет сознание: ведь именно об этом видении и говорила та старуха из племени Песца! О том, что мальчик из племени Волка поднимет топор на своего брата!

Торак медленно опустил топор и прошептал:

—

Я не могу.

— Он посмотрел на Ренн, глаза его подозрительно блестели. — НЕ МОГУ!

Ренн чуть поколебалась и заставила себя спуститься в яму. Там ей как раз хватило места. Она встала рядом с Тораком и взяла у него топор.

Волк чуть приоткрыл глаза, глянул на нее и оскалился, показывая свои страшенные клыки.

— Нам бы надо связать ему морду! — невольно выдохнула Ренн.

— Нет, — сказал Торак.

— Но ведь он укусит!

— НЕТ! — яростно воскликнул он. — Если я сейчас свяжу ему морду, он подумает, что я ничуть не лучше этих Пожирателей Душ! Если же я этого не сделаю… если я поверю ему, если поверю в то, что он не станет причинять мне боль… Тогда,

может быть

, и он поверит мне настолько, что позволит помочь ему…

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. И по лицу Торака Ренн видела, что он убежден в своей правоте и свое окончательное решение уже принял.

— Я не позволю ему укусить тебя, — сказал он, отгораживая ее собой от оскаленной пасти Волка, и опустился на колени. Волк чуть приподнял голову, обнюхал его пальцы и снова лег.

Левой рукой Торак погладил пушистую шерсть у Волка за ушами, почти неслышно посвистывая носом и ворчливо подвывая. Правой рукой он нежно погладил Волка по боку, потом по ляжке, но когда рука его приблизилась к основанию хвоста, морда Волка мгновенно собралась морщинами в свирепом оскале.

Однако рука Торака продолжала ползти — медленно, осторожно — вдоль волчьего хвоста.

И тут Волк зарычал так, что содрогнулось все его тело.

Торак на мгновение замер.

Затем пальцы его продвинулись еще немного и вскоре оказались почти на границе гниющей плоти на конце хвоста. Он крепко стиснул хвост и прижал его к полу.

С невероятной быстротой Волк извернулся и схватил Торака зубами за запястье, крепко его стиснув и немного оцарапав кожу,

но не разорвав ее

; казалось, Волк решил помедлить, прежде чем раздробить Тораку кости.

Ренн затаила дыхание. Однажды она видела, с какой легкостью разгрыз Волк бедренную кость лося. А уж оторвать Тораку кисть для него было все равно что переломить жалкий прутик.

Янтарные глаза Волка неотрывно смотрели на Торака: он ждал, что тот будет делать дальше.

Лицо Торака блестело от пота, когда он встретился с Волком взглядом. Потом он сказал Ренн:

— Приготовься.

Она крепче сжала рукоять топора заледеневшими пальцами.

А Торак, глядя Волку прямо в глаза, скомандовал:

— Давай!

Глава двадцать восьмая

Хвост у Волка все еще болел, но это была

чистая

болезнь, а та

нечистота

исчезла без следа.

И черный туман тоже исчез, а с ним и последние сомнения. И полувзрослый самец действительно оказался его Большим Бесхвостым Братом.

А все тот проклятый черный туман! Это он заставлял Волка злобно смотреть на Большого Брата и скалить зубы; это из-за него Волк даже слегка укусил его за переднюю лапу. «Если сделаешь мне больно, — сказал ему тогда Волк одними глазами, — я тебя укушу». Но Большой Брат ответил ему таким спокойным и честным взглядом, что Волк сразу припомнил, как однажды, еще волчонком, подавился утиной костью, а Большой Брат схватил его и с силой надавил на живот. Было очень больно, и он, Волк, ужасно разозлился, извернулся и хотел укусить своего мучителя, но Большой Брат не испугался и снова надавил ему на живот, и тут утиная кость сама выскочила наружу. И Волк понял: Большой Бесхвостый старался ему

помочь

, а не сделать больно.

Вот и теперь, понимая, что ему

хотят помочь

, Волк позволил своей

бесхвостой сестре

отрубить ему большим каменным когтем кончик хвоста, где коренилась та

нечистота

. Вот почему он так по-настоящему и не укусил Большого Брата за переднюю лапу. Потому что эти бесхвостые ему

помогали

.

Но теперь самое страшное было позади, и Большая Сестра, задыхаясь, бессильно прислонилась к стене Логова, а Большой Бесхвостый сел, уронил голову на передние лапы и весь затрясся.

Волк подошел и понюхал кусок своего хвоста, лежавший на камнях. Этот кусок хвоста тоже когда-то был им, Волком, но теперь превратился просто в кусок испорченного мяса, которое и есть-то не стоит. Затем он подошел к Большому Брату и стал тыкаться носом ему под подбородок — так он просил прощения за свое злобное рычание и гневные взгляды. И Большой Брат вдруг издал какой-то странный звук, словно захлебнулся, обхватил Волка передними лапами и зарылся носом в шерсть у него на загривке.

А потом все сразу стало почти хорошо. Большая Сестра дала Волку еще ягод брусники и несколько потрясающе вкусных кусков жира той странной то ли рыбы, то ли собаки, потому что тявкают эти звери, в точности как собаки. И Волк уже начинал чувствовать, как стремительно к нему возвращаются силы. А Большой Брат все сидел с ним рядом и почесывал его за ухом. Большая Сестра тем временем возилась с хвостом Волка, а потом окунула конец его хвоста, укушенный каменным когтем, в какую-то жидкую грязь, которая приятно пахла медом и мокрыми папоротниками, и Волк позволил ей это сделать, понимая, что она хочет, чтоб ему стало лучше.

И Волк спокойно положил морду на лапы и закрыл глаза, наслаждаясь лаской Большого Брата и благотворным воздействием той чудесной прохладной грязи, которой обмазала ему хвост Сестра; эта замечательная грязь быстро прогоняла из тела Волка остатки той противной

нечистоты.

Волк действительно поправлялся прямо-таки на глазах; это и удивляло Ренн, и заставляло ее гордиться собственными целительскими умениями.

Уже и шерсть Волка стала вроде бы более гладкой и блестящей, и нос перестал быть тусклым и горячим. А рана на кончике хвоста, ставшего теперь короче примерно на длину большого пальца, пахла чистотой и свежестью. Как ни странно, Волк даже позволил Ренн смазать эту рану целебной мазью из сока ольхи и цветов таволги, смешанных с жеваным тюленьим жиром. А потом она перевязала ему хвост, прикрыв рану кусочком плетеной коры, и он даже почти не пытался содрать эту повязку и съесть ее.

Зато Торак даже смотреть на все это не мог; он даже на рану Волка ни разу не взглянул — казалось, ему было даже больнее, чем самому Волку.

— Ты не расстраивайся. Ему действительно гораздо лучше. — Ренн все старалась его приободрить. — Волки вообще, по-моему, выздоравливают гораздо быстрее, чем люди. Помнишь, как прошлой осенью, в месяц Ревущих Оленей, он отправился за черникой и порвал себе ухо? А через три дня на этом ухе даже следа не осталось!

— Да, верно, я и позабыл совсем. — Торак заставил себя улыбнуться. — Похоже, ему здорово твоя мазь помогает.

— Ты знаешь, он прямо-таки с каждой минутой сильней становится, — сказала Ренн, завязывая свой мешочек с целебными травами. — И, по-моему, нам бы надо уже…

Над головой у них прошуршала крыльями летучая мышь; они тут же умолкли и прислушались.

Но больше ничего не произошло.

Три раза за тот день — за тот странный день, проведенный под землей, который больше напоминал ночь, — Торак ходил в каменный лес и крал там очередной факел, а заодно проверял, не очнулись ли от своего транса Пожиратели Душ. Пока они спали, но вряд ли можно было ожидать, что их сон продлится еще одни сутки.

— Нам бы надо вытащить Волка из этой ямы, — сказала Ренн. — Можно попробовать сделать петлю из поясов и с ее помощью попытаться его поднять. Если, конечно, он нам это позволит…

— Он нам теперь все позволит. Так ты говорила, что Тиацци закрыл выход из пещеры?

— Да. Но теперь нам,

может быть

, удастся сдвинуть эту плиту?

— Придется постараться. Это ведь единственный путь наружу.

— Нет, не единственный. — Ренн помолчала, а потом все-таки рассказала Тораку о норе каменной куницы.

Ее даже немного удивило то, что Торак не стал выспрашивать у нее никаких подробностей, не стал упрекать ее, почему она раньше не рассказала ему об этой норе. Он вообще не выказал никакой заинтересованности, скорее уж он выглядел расстроенным. Интересно, думала Ренн, тревожится ли он насчет того, что давно уже беспокоило?

Она видела: он явно что-то обдумывает, все глубже зарываясь носом в шерсть у Волка на загривке. Волк, скосив глаза и поставив одно ухо торчком, посмотрел на Торака, и между ними начался один из тех безмолвных разговоров, во время которых Ренн всегда невольно чувствовала себя лишней. Но теперь это ее ничуть не обижало; напротив, она была очень рада, что Торак вновь обрел своего дорогого четвероногого брата.

— Кровь девяти Охотников… — вдруг медленно пробормотал Торак. — Это им нужно, чтобы защитить себя от злых духов, верно? То есть когда они эту Дверь откроют…

Ренн кивнула.

— Я тоже об этом думала. Даже Пожирателям Душ будет невероятно трудно удержать Дверь открытой более нескольких мгновений. Но и этого, я думаю, будет вполне достаточно.

Оба представили себе одно и то же: орды злых духов, устремляющихся, подобно неумолимой черной лавине, во льды, затем на заснеженные просторы окрестных земель и прямо к Лесу…

— А этот огненный опал, — снова заговорил Торак, — должен дать им возможность управлять духами, когда те вырвутся наружу?

— Да.

Торак ласково погладил Волка по шерстистому боку, и тот благодарно, хотя и очень осторожно, вильнул хвостом.

— Как же этот опал уничтожить? — сказал Торак. — Может, разбить его молотком? Или бросить в Море?

Ренн стиснула пальцами мешочек с лекарствами.

— Нет, уничтожить его далеко не просто. Его можно лишить силы, лишь закопав глубоко в землю или похоронив под камнем. Но этого мало… — Она помолчала, явно колеблясь. — Для этого нужна еще чья-то жизнь. Жизнь того, кто

будет похоронен с ним вместе.

Иначе силу огненного опала подавить невозможно.

Торак, нахмурившись, опустил подбородок на поджатые к груди колени и сказал, несказанно удивив своим признанием Ренн:

— Когда я наносил своему отцу Метки Смерти, я не слишком хорошо с этим справился. Особенно с той меткой, что наносится вот здесь, на груди. Она предназначена для племенной души. У отца в этом месте был шрам — там он с помощью ножа уничтожил одну татуировку… знак Пожирателей Душ.

Ренн молчала; в горле у нее застрял колючий комок.

— А потом я не смог вернуться и все сделать, как полагается, — продолжал Торак. — Не смог даже собрать его кости и отнести их на кладбище племени Волка — хотя, если честно, я понятия не имел, где оно находится. С тех пор, с того самого дня, как отец умер, я только и делал, что сражался с Пожирателями Душ. — Он помолчал. — Я тогда ушел и оставил его только потому, что он сам приказал мне уходить. Он знал: мне на роду написано воевать с Пожирателями Душ, и вряд ли я смог бы теперь пойти против того, что предначертано мне судьбой.

Ренн не ответила. Это было именно то, чего она так боялась.

Ей отчаянно хотелось поскорее отыскать выход из этих ужасных пещер, снова сесть в лодочку из тюленьих шкур и вернуться к людям Песца. А потом Инуктилук проводил бы их на своей собачьей упряжке до самого Леса, и они снова были бы вместе с Фин-Кединном, и тогда все плохое осталось бы позади. Но она понимала, что ее мечтам сбыться не суждено.

Торак поднял голову, и Ренн удивилась, насколько спокоен был взгляд его серых глаз.

— Речь больше не идет о спасении Волка, — сказал он. — Я не могу просто так убежать и позволить им открыть ту Дверь.

— Я знаю, — прошептала Ренн.

— Знаешь? — Он смотрел ей прямо в глаза, и взгляд его показался ей на редкость открытым и уязвимым. — Я ведь не смогу сделать это один. Но и просить тебя о помощи не могу. Ты и так уже много сделала для меня, для нас…

Она вдруг разозлилась:

— Я знаю, что мы должны остановить их! Знаю не хуже тебя! Но сперва мы убедимся, что Волк на свободе, а потом, — у нее даже дыхание перехватило, — потом

мы вместе

должны будем сделать все, чтобы они не смогли открыть эту Дверь.

Глава двадцать девятая

Вытащить Волка из ямы оказалось непростой задачей.

Но им все же это удалось, и они двинулись туда, где Пожиратели Душ держали остальных жертвенных животных. К своему огромному облегчению, никого из колдунов они там не обнаружили, однако те явно туда приходили: нора, в которой сидела рысь, была пуста.

Торак как раз обдумывал это событие, когда Волк тихо и настойчиво сказал: «Уфф!»

— Прячься! — шепнул Торак, но Ренн и сама уже достаточно хорошо понимала язык Волка, чтобы послушаться его предостережения. Она быстро заползла в рысью нору, и Торак задвинул вход в нее каменной плитой. Еще мгновение — и мимо его лица прошуршала крыльями летучая мышь, любимица Неф.

— Это ты, мальчик? — услышал он в дальнем конце туннеля голос самой Неф. — Ты где?

Торак быстро оглянулся на Волка; его янтарные глаза так и сверкали в свете факелов, и если Неф его заметит…

Но пока Повелительница Летучих Мышей, прихрамывая и переваливаясь, приближалась к Тораку, Волк развернулся и попросту растаял в темноте. Торак с облегчение выдохнул: как он мог сомневаться в умениях своего четвероногого брата! Ведь если Волк сам не захочет, чтоб его увидели, его никто и не увидит.

— Я здесь, — сказал он, стараясь изо всех сил, чтобы голос его звучал спокойно.

— А где же ты все это время был? — сердито закричала Неф.

Торак потер виски, старательно делая вид, что ничего не помнит.

— Я спал. Этот корень… у меня голова и теперь еще болит.

— Ну, естественно! Она и должна болеть! Теперь ты понял, что нужно быть очень сильным, чтобы стать Пожирателем Душ?

К ужасу Торака, Неф остановилась прямо перед той норой, где спряталась Ренн, и оперлась рукой о скалу.

Торак сделал несколько шагов вперед, надеясь, что она последует за ним.

Но она никуда не пошла. Воткнув факел в трещину в стене, она присела на корточки, расставив толстые ляжки, и повторила, словно обращаясь к самой себе:

— Нужно быть очень сильным! Да-да, ты должен

стать очень сильным!

— Значит, теперь рысь! — вырвалось у Торака. — Ты ведь ее убила, да? Вы уже начали великое жертвоприношение?

Неф по-прежнему держала руки перед собой и невольно стиснула кулаки.

— Ее было необходимо убить!

Немногие должны страдать ради благополучия многих!

Торак облизнул губы. Он должен был как-то избавиться от Повелительницы Летучих Мышей, прежде чем она обнаружит Ренн. И все же…

— Тебе вовсе не обязательно это делать! — сказал он.

Неф резко вскинула голову.

— Не обязательно совершать это жертвоприношение, — пояснил Торак. — И открывать ту Дверь тоже не обязательно.

—

Что?

— зарычала Неф.

— Там же злые духи! Они проникнут в наш мир!

— В том-то все и дело! Ведь духи не отличают правильное от неправильного! Значит, их можно склонить на свою сторону, подчинить своей воле! Неужели ты этого не понимаешь? Только так можно проложить путь Великому Духу! Только так мы сумеем установить в нашем мире действительно справедливый порядок!

— Нарушив главный закон племен?

Некоторое время Неф молча смотрела на него. Потом вдруг вскочила на ноги, схватила факел и поднесла его к самому лицу Торака — так близко, что ему было отчетливо слышно, как шипит сосновая смола.

— Ты же был трусом, — несколько удивленно сказала она. — Ты же ползал у меня в ногах, хныкал… И куда все это делось теперь? Теперь ты больше уже не трус! Так почему же ты скрывал свое истинное лицо?

Торак молчал.

Неф опустила факел и махнула рукой.

— А впрочем, какое это теперь имеет значение!

Казалось, клочок тьмы пересек световую полосу и опустился к ней на плечо. Глядя, как Неф оглаживает мягкую шерстку летучей мышки, Торак никак не мог понять, как в ее душе уживаются подобная нежность и способность совершить тяжкое убийство.

— Дверь вот-вот будет открыта, — продолжала между тем Неф, — и тебе предстоит кое-что сделать. Ты должен немедленно доставить всех жертвенных животных в каменный лес!

Глаза Торака расширились от ужаса.

— Ты хочешь сказать…

— Да! Мы собираемся их всех убить! Принести их в жертву!

Он судорожно сглотнул:

— А куда же… Ты разве не пойдешь со мной?

— Я? — каркнула Неф. — Нет! Я займусь волком.

— О чем только ты думал! — возмущенно прошипела Ренн, вылезая из своего убежища и глядя вслед ушедшей Повелительнице Летучих Мышей. — Спорить с Пожирательницей Душ, когда я сижу совсем рядом, в этой вонючей норе, и она меня вот-вот обнаружит!

— Я надеялся, что мне все-таки удастся заставить ее переменить решение, — сказал Торак.

— Торак, это же Пожирательница Душ!!!

Ренн была совершенно права, но Торак признавать этого не хотел.

— Ладно, идем, — резко бросил он. — Когда Неф обнаружит, что Волк исчез, то непременно поднимет тревогу. Надо поскорее освободить остальных жертвенных животных и самим как-то выбираться отсюда!

Напряженно вслушиваясь, не приближаются ли чьи-то шаги, они принялись за работу, торопливо продвигаясь вдоль стен пещеры, отодвигая в сторону каменные заслонки и выпуская пленников на волю. Лиса и выдра исчезли мгновенно, как только щель оказалась достаточно широка, чтобы они смогли в нее протиснуться. Орел одарил их гневным взором горящих очей, расправил грязные растрепанные крылья и скакнул куда-то в темноту. Росомаха, злобно плюясь, уже собралась кинуться на них, но тут из темноты появился Волк и одним взглядом заставил ее убраться восвояси.

— Фу! — задыхаясь, воскликнула Ренн. — Ничего себе благодарность!

— Как ты думаешь, они найдут путь наружу? — спросил Торак.

Она кивнула:

— Там есть небольшая щель. Каменная плита не очень плотно прилегает к скале. Эти звери вполне там пролезут.

— А Волк?

— Пожалуй, и он тоже. А вот мы — нет. И вряд ли нам стоит рассчитывать на то, что мы сумеем сдвинуть эту плиту с места.

— То есть… нам все-таки придется воспользоваться норой куницы?

Вся кровь, казалось, отхлынула у Ренн от лица, и она тихо ответила:

— Если повезет. Если мы сумеем до нее добраться.

Некоторое время оба молчали, понимая, что у них нет иной возможности остановить Пожирателей Душ, кроме как добраться до каменного леса и… что-нибудь сделать. Но что?

В тишине было хорошо слышно, как Волк, цокая когтями, дошел до конца туннеля и внезапно замер — похоже, возле той ямы, где сидел белый медведь.

Жуткое предчувствие шевельнулось у Торака в душе, он подошел к Волку и тоже заглянул в яму. То, что он увидел, вызвало у него такую слабость, что даже колени подогнулись.

— Так или иначе у нас куда больше возможностей спастись, чем у этих двоих, — прошептал он.

— Что ты хочешь этим сказать? — чуя недоброе, спросила Ренн.

И Торак молча подвинулся, чтобы и она могла заглянуть в яму.

Пожиратели Душ убили белого медведя, содрали с него шкуру и оставили его истекающую кровью, еще теплую, исходящую паром тушу в яме. То же самое они сделали и с рысью, а ее освежеванную тушу бросили сверху на тушу медведя.

Ренн бессильно сползла по стене туннеля.

— Как они

могли?!

Они же просто бросили их гнить здесь!

«Вот оно, зло, — думал Торак. — Вот как оно выглядит в действительности».

После столь ужасной смерти белый медведь казался поразительно маленьким. Сердце Торака сжалось от жалости.

— Пусть души твои сумеют отыскать свой путь в родные льды! — прошептал он. — Пусть обретут они вечный покой!

— Торак… — Ему чудилось, что голос Ренн доносится откуда-то издалека. — Торак, очнись! Нам пора. Нам надо идти, Торак! Мы должны помешать им открыть эту Дверь!

А в каменном лесу уже началось магическое действо.

Торак, не выходя из темного туннеля, присел на корточки, наблюдая за Пожирателями Душ; душа его пребывала в смятении. Волк пристроился с ним рядом, его била крупная дрожь. Ренн осталась стоять, застыв на месте.

Каменные деревья были освещены алым сиянием. Ядовитый черный дымок змеей поднимался над алтарем, где Пожиратели Душ приносили в жертву собственные волосы. Повелитель Дубов и Повелительница Змей сделали несколько кругов, осматривая самые темные уголки пещеры и тыча во тьму своими трезубцами, чтобы отогнать души убитых ими Охотников и опасаясь их мести. Колдунов было почти невозможно узнать в этих жутких масках с мертвыми глазами: рты у них были ярко раскрашены, и на губах выступила черная пена, поблескивавшая в свете факелов. Они были обнажены до пояса и одеты лишь в набедренные повязки из тонких, блестящих шкур, казавшихся скользкими.

Голову Повелительницы Змей украшала голова рыси с оскаленной пастью, а сама шкура зверя как бы стекала у нее по спине. В руке Сешру сжимала кремень, отнятый у Ходеца, и непрестанно им размахивала.

Повелитель Дубов «превратился» в белого медведя. Надев на голову медвежью башку и вставив руки в передние лапы убитого зверя, он бродил среди молодых каменных деревьев, со свистом разрезая воздух страшными когтями.

И только Повелительница Филинов ничуть не изменилась. Прочно устроившись на каменном выступе, она смотрела на ту стену, где красными отпечатками ладоней была отмечена ДВЕРЬ В ИНОЙ МИР. Ее костлявые бледные руки, похожие на руки трупа, сжимали булаву с вделанным в нее огненным опалом.

Невероятным усилием воли Торак стряхнул с себя магические чары, которые уже начинали свое пагубное воздействие. Еще не зная толком, как им поступить, он понимал, что действовать нужно быстро. В любой момент Неф могла поднять тревогу.

— Факелы! — выдохнул он прямо в ухо Ренн. — Я вижу не более трех. Если нам удастся погасить факелы, тогда, может быть…

Но Ренн не ответила и даже не пошевелилась. Она, похоже, глаз не могла отвести от Пожирателей Душ.

— РЕНН! — Торак тряхнул ее за плечо. — Факелы! Нам надо что-то сделать, и побыстрее!

Ренн с трудом перевела взгляд на него и прошептала:

— На вот, возьми мой нож. А себе я оставлю топор.

Он кивнул:

— А та кунья нора далеко отсюда?

— Вон за тем деревцем с зеленоватым стволом. Там такая большая щель… Ты ее сразу увидишь. И нужно еще немного вверх вскарабкаться…

— Хорошо. Надо

непременно

успеть до нее добраться.

Он вдруг опустился на колени и прижался лицом к морде Волка. Волк слабо вильнул хвостом и лизнул его в ухо. Вскоре Торак выпрямился и тихо сказал:

— Он найдет другой путь наружу. У него возможностей больше, чем у нас.

— А как нам быть до того? — спросила Ренн. — Как нам остановить их?

Торак посмотрел на Пожирателей Душ, с шипением кружившихся в каком-то магическом танце.

— Я попробую отвлечь их разговорами, а ты пока постарайся потушить факелы.

—

Что

ты попробуешь сделать? — ужаснулась Ренн.

Но остановить его она не успела, и Торак вышел из темноты в круг света.

С поразительной быстротой «рысь» и «белый медведь» обернулись и уставились на него мертвыми, сделанными из кишок глазами, смотревшими с их жутких масок.

— Вот и девятый Охотник пришел, — сказал Повелитель Дубов таким густым басом, словно и впрямь превратился в белого медведя.

— Пришел, да с пустыми руками! — сердито прошипела Повелительница Змей. — А ведь он должен был притащить сюда орла, росомаху, выдру и лису.

Нечеловеческие когти Повелительницы Филинов крепче сжали рукоять булавы, и она спросила:

— Почему же эта тварь явилась с пустыми руками?

Торак открыл было рот, чтобы хоть что-то сказать в свое оправдание, но язык отказывался ему повиноваться. В чем же дело? Почему Ренн не двигается с места? Почему факелы до сих пор горят?

Мысли Торака отчаянно метались. Он пытался отыскать какой-то иной способ захватить огненный опал и помешать колдунам открыть Дверь — увы, достижение этой цели казалось ему сейчас невозможным.

И тут по темным туннелям разнеслось эхо громкого крика. В пещеру, прихрамывая, подскакивая и задыхаясь, выбежала Неф и завопила:

— Волк исчез! Это все мальчишка! Я уверена, что это он выпустил волка! Это он их всех выпустил!

Три головы в масках угрожающе повернулись к Тораку.

— Значит, ты их выпустил? — с леденящей душу сладостью в голосе спросила Повелительница Змей.

Торак попятился и хотел было снова нырнуть в темный туннель.

Но путь ему преградила Повелительница Летучих Мышей.

А Повелитель Дубов стер черную пену с ярко раскрашенных губ и сказал:

—

«Волк жив»

— таково было послание нашего заморского брата-колдуна. Помните, мы еще спрашивали друг друга, что бы это могло значить.

— А потом появился этот мальчишка, — прошипела Повелительница Змей. — И у него была татуировка племени Песца, но выглядел он совсем не так, как люди Песца. И я постоянно чувствовала, что вокруг меня кружат чьи-то души, и все спрашивала себя: откуда же они взялись?

Торак крепче стиснул рукоять ножа. А факелы все горели, и Пожиратели Душ по-прежнему обступали его со всех сторон.

— Говори, кто ты такой? — велел ему Повелитель Дубов.

— Или

что

ты такое? — прошипела Повелительница Змей.

Глава тридцатая

Большой Брат был окружен со всех сторон. Он храбро повернулся лицом к своим врагам и сжал в передней лапе большой острый коготь. Но Волк понимал: против троих взрослых бесхвостых Брату ни за что не выстоять.

И Волк, опустив голову, решительно пополз вперед. Разумеется, противные бесхвостые его не слышали. Они даже не подозревали, что он рядом.

Подняв одно ухо торчком, Волк услышал крадущиеся шаги Большой Сестры. Она была в нескольких прыжках от него. Затем послышалось яростное шипение, и эта часть Логова погрузилась во тьму. Хорошо. Она очень ему помогла. Он, Волк, был способен все видеть даже в кромешной темноте, а вот противные бесхвостые вряд ли.

Большой Брат сказал что-то презрительное на языке бесхвостых, и тот, со светлой шерстью на голове, от которого теперь прямо-таки несло медвежьим духом, рассмеялся, но смех его был очень страшен. И тут еще одна часть Логова погрузилась во тьму. И еще одна.

Вонючая Шкура и самец со светлой шерстью вдруг бросились на Большого Брата, и тот, как всегда, не успел достаточно быстро увернуться. Впрочем, это уже не имело значения: Волк все равно действовал в несколько раз быстрее любого из них. С рычанием он прыгнул на бесхвостого самца, сбил его с ног и вцепился зубами в его переднюю лапу. Тот взревел от боли. Захрустели кости, и Волк отскочил, судорожно глотая окровавленную плоть.

Во время прыжка когти его поскользнулись на влажных камнях, и он чуть не упал, потому что недавно укороченный хвост уже не мог служить ему столь же надежным балансиром, как прежде. Быстро восстановив равновесие, он покрепче уперся лапами и подумал: надо впредь быть осторожнее. А потом бросился на помощь своему бедному Брату, который совсем плохо видел в темноте и все никак не мог отделаться от напавшей на него Вонючей Шкуры.

А ведь видно было совсем не так уж плохо: недалеко от них стояла Большая Сестра, держа в одной лапе сверкающую ветку, на которой сидел тот Яркий Зверь, который больно кусается. Но и она тоже щурила глаза, как это всегда делают бесхвостые, когда не могут что-то хорошо разглядеть.

Между тем самая противная из бесхвостых, Змеиный Язык, тоже времени даром не теряла. Она пробралась в темноте, мимо молчаливых каменных деревьев, мимо Каменного Лица, в дальний конец этого Логова и принялась царапать когтем камень, издавая такое жуткое шипение и такие стоны, что у Волка шерсть встала дыбом. И он опять услышал, как за каменной стеной яростно скребутся злые духи. Волк не совсем понимал, что Змеиный Язык собирается сделать, но твердо знал, что должен остановить ее.

И все-таки… он был нужен Большому Бесхвостому! Ведь тот в своем неумении видеть в темноте шел прямиком в лапы Вонючей Шкуре!

Волк колебался.

Затем решил, что все же сперва надо во что бы то ни стало помочь Большому Брату. Он бросился вперед и всем своим весом сшиб его в сторону, не давая подойти к Вонючей Шкуре. Брат поскользнулся, упал, но быстро вскочил, схватил Волка за загривок, и тот отвел его в безопасное место за деревьями.

Но теперь у Волка уже не хватило времени остановить ту бесхвостую с языком гадюки. Ее завывания стали громче, потом превратились в пронзительные вопли, от которых у Волка вся шерсть встала дыбом. Вдруг Змеиный Язык широко раскинула передние лапы — и скала перед ней разверзлась, и в ней образовалось нечто вроде оскаленной пасти.

Каменное Лицо, издав победоносный вой, вонзившийся Волку в уши подобно острым костяным осколкам, высоко подняла переднюю лапу, и Логово вдруг наполнилось тяжелым серым светом. Это светился тот Яркий Зверь, который больно кусается, но кусается холодом. А потом

злые духи так и хлынули из образовавшейся в стене оскаленной пасти.

Большой Брат отпустил шерсть у Волка на загривке и упал на колени. Большая Сестра уронила сверкающую ветку и закрыла передними лапами уши. Волк, весь дрожа, прижался к Большому Брату: душа его была охвачена ужасом, шерсть встала дыбом.

Он понимал, что должен напасть на духов — да, именно это он и должен был сделать, — но до чего же их было много! Покачиваясь, оскальзываясь, царапая друг друга, они жадно стремились навстречу тому жуткому, холодному, серому свету. Волк видел их оскаленные клыки, с которых капала ядовитая слюна, их беспощадные горящие глаза. И как же их все-таки было

много!

..

Но тут до него донесся запах ярости и безудержного гнева.

Это полувзрослая бесхвостая самка, его Большая Сестра, стряхнув с себя страх, оскалилась и свирепо зарычала!

Волк в полном изумлении смотрел, как она, схватив ветку с Ярким Зверем, точно ураган, налетела на вредную самку с языком гадюки и чем-то ударила ее, попав ей ровно в середину спины — эта маленькая Большая Сестра вообще редко промахивалась, — и Змеиный Язык прямо-таки взвыла от ярости и оторвала свои передние лапы от скалы. Страшная зияющая пасть разом захлопнулась.

Но все равно великое множество злых духов уже успело вырваться оттуда, и теперь они прямо-таки кишели в каменном лесу, собравшись вокруг того Яркого Зверя, что кусается холодом. И Каменное Лицо по-прежнему высоко держала его, подчиняя духов своей воле. И Волк чувствовал, что ни Большой Брат, ни Большая Сестра, ни даже он сам не осмелятся напасть на Каменное Лицо, ибо в ней-то и таится корень всего зла.

Однако Волк ошибался.

Поступок маленькой бесхвостой самки словно разбудил Большого Брата; он что-то пролаял ей, и она, обернувшись, бросила ему свой большой коготь, тот самый, что откусил Волку кончик его хвоста.

Большой Брат поймал коготь одной передней лапой и ринулся к Каменному Лицу и собравшимся вокруг нее злым духам!

Ужас сковал Волку лапы, но он слишком сильно любил своего брата, чтобы в такую минуту забыть о нем. И он бросился следом за ним, продираясь сквозь окутавший его туман страха. Затем Большой Бесхвостый отвел назад свою переднюю лапу и метнул большой коготь — но не в Каменное Лицо и не в злых духов, а в тонкое каменное деревце, что росло прямо над ними.

Ах, до чего умно поступил Большой Бесхвостый! Хрупкий ствол треснул, деревце закачалось и с грохотом рухнуло прямо на Каменное Лицо и скопившихся возле нее духов. Духи с визгом бросились врассыпную, точно муравьи из-под копыт зубра, а Каменное Лицо упала на землю, и Яркий Зверь вырвался из ее передней лапы и со стуком покатился по камням. А потом его холодный свет поглотила Тьма.

Духи дружно взвыли: теперь они почувствовали себя совершенно свободными! И тут же разлетелись по всему Логову, заполняя его, точно волны Быстрой Воды. Волк вместе с Большим Братом спрятался в каменных зарослях, и сердце его готово было выскочить из груди от ужаса и отчаяния, когда стаи этих духов проносились мимо.

Он отлично слышал, как ссорятся противные бесхвостые, обвиняя друг друга в том, что потеряли того Яркого Зверя, который больно кусается холодом. Но только он один видел, как Большая Сестра, наткнувшись на этого Яркого Зверя, быстро подняла его и спрятала в клочок лебединой шкурки, висевшей у нее на шее.

Затем она схватила Большого Брата за переднюю лапу и поволокла за собой, освещая себе путь веткой с сидевшим на ней Ярким Зверем. Она привела Большого Брата к какому-то маленькому Логову, вход в которое находился довольно высоко, в каменной стене пещеры. Логово было совсем узкое и более всего походило на нору куницы, но с его противоположного конца до Волка донесся чистый холодный запах Верхнего Мира.

Острая боль пронзила душу Волка, когда он понял, что они собираются делать. Они хотели выбраться Наверх тем путем, каким он пройти не мог. У него даже хвост бессильно обвис, когда он увидел, что они оба стаскивают с себя верхние шкуры и готовятся нырнуть в это узкое Логово.

Большой Брат опустился возле него на колени и сказал: «Иди! Ты сумеешь найти другой путь наружу! А потом встречай нас Наверху!» И Волк даже хвостом повилял, желая его успокоить, потому что чувствовал, как беспокоится Большой Брат, как он не хочет оставлять его одного.

А потом они нырнули в нору, и Волку ничего не оставалось, как круто развернуться и бегом броситься к другому выходу из большого Логова, следуя на чистый, холодный запах ветра.

Просто конца ему не было, этому бесконечному, узкому туннелю, по которому можно было продвигаться только ползком, да и то с превеликим трудом! Торак задыхался от духоты. Ему казалось, что силы его вот-вот иссякнут. И как только Ренн хватило смелости дважды в одиночку проползти по этой ужасной норе, да еще и в третий раз в нее нырнуть?

Была уже ночь, когда они, совершенно измученные, вывалились из норы на снег. Снаружи стояла ночь. Это была ночь черной луны, и в небе светили только звезды, и лишь благодаря их отраженному от снега свету можно было как-то ориентироваться. Дул ледяной ветер. И от Волка не было ни слуху ни духу.

Ничего, он, наверное, просто еще не успел выбраться оттуда, уговаривал себя Торак. Но он выберется! Непременно выберется! Если кто и может выбраться из этой пещеры, так это точно его Волк!

После жары, царившей в недрах горы, холод показался им поистине безжалостным; зубы у обоих так стучали, даже разговаривать было невозможно, и они принялись поспешно развязывать тщательно скатанную одежду и натягивать ее на себя.

— А где же огненный опал? — задыхаясь, спросил Торак. — Я видел, как он упал и загремел по камням, но потом он куда-то исчез. Но раз он исчез, значит, те злые духи сейчас на свободе!

Ренн сдержанно кивнула. В тусклом свете звезд ее лицо, обрамленное непривычно черными волосами, показалось Тораку каким-то особенно бледным и чужим.

— А ты не видела, куда он упал? — снова спросил он. — Может, его кто-то из колдунов подобрал?

Она хотела уже сказать ему,

где этот опал

, но передумала и, покачав головой, пробормотала:

— Идем! Надо поскорее добраться до лодки, пока они еще в пещере.

Торак не понял, кого она имела в виду — Пожирателей Душ или духов, — но спрашивать не стал.

Утопая в глубоком снегу, они обогнули выступ у горы и увидели, что Глаз Гадюки по-прежнему закрыт. Хотя Торак успел все же мельком заметить, как в щель проскользнула маленькая бледная тень и сломя голову понеслась прочь. Сердце у него радостно подпрыгнуло. Значит, тому песцу все же удалось отыскать путь наружу!

Он быстро повернулся к Ренн и увидел, что она улыбается. Что ж, по крайней мере, хоть кто-то из Охотников сумел спастись!

Потом они увидели, как из щели выползла черная как уголь тень росомахи; в кои-то веки этой опасной хищнице куда сильнее хотелось удрать подальше, чем с кем-нибудь сцепиться. Росомаха уже исчезла вдали, когда из пещеры появился орел. На снегу он выглядел довольно неуклюжим, но лишь до тех пор, пока не раскрыл свои великолепные крылья и не взлетел в небо.

— И пусть ты не встретишь на своем пути больше никаких опасностей, дружище! — тихо промолвила Ренн. — Пусть твой Хранитель всегда летит рядом с тобою!

Затем вылезла выдра. Она немного помедлила, смерила Торака проницательным взглядом своим темных глаз и лихо скатилась с горы вниз. Наконец — Торака к этому времени уже тошнило от страха и тревоги — показался Волк.

Было видно, что он лишь с трудом сумел протиснуться в эту щель, зато, едва оказавшись снаружи, он радостно отряхнулся и, вывалив из пасти язык, с таким веселым видом огромными прыжками понесся к Тораку и Ренн, словно спасаться бегством из пещер, битком набитым злыми духами, ему доводилось каждую ночь.

Подлетев к Тораку, Волк встал на задние лапы, передние положил ему на плечи и мгновенно покрыл ему все лицо мокрыми волчьими поцелуями.

И Торак, забыв о Пожирателях Душ, о злых духах и обо всем на свете, отвечал ему не менее радостно, обнюхивая и облизывая его морду. Затем все трое бросились туда, где были спрятаны сани, и Волк выписывал круги от нетерпения, пока Торак и Ренн выкапывали из снега свое снаряжение.

Потом они помчались вниз по склону горы, и Волку приходилось то и дело останавливаться и поджидать их. На берегу покрытого льдом залива он помог им быстро отыскать лодку из тюленьих шкур, которую совсем засыпало выпавшим снегом.

Но когда они уже спустили лодку на воду, торопливо побросав туда свои пожитки, когда и сами уже сели в нее, готовясь к отплытию, Волк вдруг отказался покинуть берег.

— Неужели ты не можешь его заставить? — крикнула Ренн.

Торак смотрел на испуганно прижатые уши Волка, на его упрямо расставленные лапы.

— Нет, — сказал он, подавив тяжкий вздох. — У меня ничего не выйдет. Он ненавидит лодки. И у него гораздо лучше получится, если он просто побежит по земле. Пожирателям Душ никогда его не поймать!

— Ты уверен? — спросила Ренн.

— Нет! Ни в чем я не уверен! — вдруг рассердился Торак. — И все-таки именно так Волк намерен поступить! И я тут ничего поделать не могу! — Разумеется, он не был уверен! Даже в Лесу одинокому волку долго не протянуть. А здесь, во льдах…

Однако времени не было, чтобы даже как следует попрощаться. Волк, стоя на берегу, все смотрел на Торака, а Торак смотрел на него, но прежде чем он успел что-либо сделать или сказать, Волк круто развернулся и помчался прочь; вскоре он уже казался еле заметной серой полоской, летящей по белому снегу.

Солнце как раз выползало из-за вершины горы, когда они вывели лодку на открытую воду и поплыли на юг, разрезая веслами воду. К счастью, ветер был попутный, так что плыли они с хорошей скоростью.

Когда они оказались от берега на расстоянии выстрела из лука, Торак обернулся.

— Смотри, — сказала ему Ренн.

Гора все еще скрывалась в тени, но некая еще более темная тень, отчетливо выделявшаяся на фоне сероватого снега, с невероятной скоростью скользила по склону вниз.

— Духи… — растерянно пробормотал он.

Ренн посмотрела прямо ему в глаза; в неярком утреннем свете глаза ее казались чернее темных морских глубин.

— Мы проиграли, — обреченно сказала она. — Они все-таки вырвались в наш мир!

Глава тридцать первая

А очень далеко от этих мест, над северным краем Леса, над Высокими Горами поднималось солнце, и дремлющие березы близ стоянки племени Ворона уже начинали тревожно шелестеть листвой.

— Злые духи… — пробормотала Саеунн, скорчившись у костра на циновке из ивовых прутьев и пытаясь понять по угольям и золе, что ожидает их в будущем. — Я вижу, как сюда летят с Дальнего Севера злые духи! Их великое множество. И этот черный поток сметает все, что пытается преградить ему путь.

Пока что слышать ее мог один лишь Фин-Кединн. Последняя охота оказалась на редкость удачной, и остальные члены племени еще крепко спали, поскольку накануне набили животы вкуснейшей жареной олениной с приправой из тертых ягод рябины. Не легли спать только вождь племени и колдунья; они всю ночь просидели у входа в жилище Фин-Кединна, глядя, как постепенно гаснут в небесах звезды и сереет небо. Казалось, даже сам Лес вокруг крепко спит в приглушенном сиянии густого снегопада.

— И у тебя нет ни малейших сомнений? — спросил Фин-Кединн. — Неужели это дело рук тех проклятых колдунов?

Саеунн неотрывно смотрела в костер, и вены на ее лысой макушке пульсировали, точно крошечные змейки.

— Дух огня никогда не лжет.

Тихо потрескивали угли. Снег с шипением падал в костер с густых ветвей росшей рядом ели. Фин-Кединн поднял голову — да так и застыл.

— Мы зашли слишком далеко на север, — говорила между тем Саеунн, — и если мы здесь останемся, то нас ничто не спасет от этих злых духов. Они скоро будут здесь.

— А как же Ренн и Торак? — спросил Фин-Кединн, по-прежнему не сводя глаз с ели.

— А как же наше племя? — в тон ему возразила Саеунн. — Фин-Кединн, нам непременно надо уходить на юг! Надо идти в сторону Широкой Воды и там обрести убежище на Скале Хранителя! Только там я смогу создать достаточно могущественные чары, чтобы защитить нас; только там смогу провести магические линии и оградить нашу стоянку от вторжения духов.

Поскольку Фин-Кединн не отвечал, она прибавила:

— Это должно положить конец тому, о чем ты все время думаешь.

Вождь заставил себя посмотреть на нее и тихо спросил:

— И о чем же таком я все время думаю? — От этого тихого голоса любой другой член племени уже дара речи лишился бы со страху.

Но Саеунн ничего не боялась.

— Ты не можешь вести нас на Дальний Север, вождь племени!

— О,

тебя-то

, колдунья, я туда точно не поведу! Тебя бы я наверняка оставил здесь, в Лесу, в полной безопасности…

— Я думаю не о себе, а о племени. Ты и сам это прекрасно понимаешь!

— И я думаю о племени.

— И все же…

— Довольно! — Рубящим движением ладони Фин-Кединн оборвал этот разговор, ставший для него бессмысленным. — Когда я стану учить тебя, как творить магические чары, ты можешь тоже начать учить меня управлять племенем!

Он помолчал, поднял голову и снова заговорил — но на этот раз не с Саеунн, а с неким пернатым существом, смотревшим на него с вершины ели: это был большой филин с пышными «ушами» и свирепыми оранжевыми глазищами. Филин давно уже сидел там, наблюдая за ними и явно слушая, о чем они говорят.

— Я никуда из Леса свое племя не поведу, — очень внятно сказал Фин-Кединн, не сводя глаз с филина. — Клянусь своими душами.

Филин тут же раскрыл свои огромные крылья и скользнул в сторону севера.

Глава, тридцать вторая

Торак и Ренн плыли с большой скоростью, и настроение у них было неплохое: оба испытали невероятное облегчение, вырвавшись из пещеры. Было так хорошо снова оказаться в сиянии льдов, морской воды и небес и постоянно слышать короткий и бодрый зов Волка, доносящийся с востока:

Я здесь! Я здесь!

— и отвечать ему тем же.

— Теперь им ни за что нас не догнать! — воскликнула Ренн и рассказала Тораку, как распорола ножом лодки, спрятанные Пожирателями Душ.

Он радостно засмеялся: Волк был на свободе, и они возвращались в Лес, а Пожиратели Душ и злые духи, казалось, остались где-то далеко-далеко позади.

И вдруг, совершенно неожиданно, погода переменилась. Темные тучи закрыли солнце. Море стало окутываться туманом. У Торака страшно разболелась голова, и отчего-то все тело охватила ужасная усталость, даже весло в руках казалось ему страшно тяжелым.

— Нам необходимо отдохнуть, — сказала Ренн, взглянув на него. — Иначе мы просто перевернемся вместе с лодкой или врежемся в ледяную гору.

Торак кивнул: у него не было сил даже говорить.

Они с огромным трудом вытащили лодку на лед под прикрытие очередного прибрежного тороса; собрав остатки сил, они сумели еще подложить под лодку плавник, а ее саму обложить по краям снегом, чтобы хоть как-то спрятаться от ледяного ветра.

За работой Торак вдруг вспомнил, как Повелительница Змей спросила тогда: «

Что

ты такое?» Значит, она все-таки сумела почуять его души, витавшие близ нор жертвенных животных и еще не успевшие вернуться в его тело? А может, и догадалась даже, что у него, Торака, есть блуждающая душа?

Издалека до них донеслось басовитое «у-ху, у-ху» — крик большого филина.

Ренн замерла с напряженным лицом, забыв вытряхнуть снег из рукавиц.

— Они гонятся за нами!

— Я знаю, — сказал Торак.

«У-ху, у-ху!» — послышалось снова, но уже гораздо ближе.

Торак внимательно смотрел в небо, но там ничего не было видно.

Ренн уже нырнула в убежище, и на льду оставался он один. Зов филина казался ему неестественно громким, как, впрочем, и стоны ветра, как и далекий грохот ломающихся льдов. И голова у него болела все сильнее, глаза жгло так, что даже это убежище, даже ледяной холм над ним были видны как-то неясно, их очертания все время расплывались…

И вдруг боковым зрением Торак заметил какое-то движение.

Он резко обернулся.

Что-то маленькое и темное скользило от одного ледяного гребня к другому.

Во рту у Торака сразу пересохло. Неужели злой дух?

Хоть бы Волк был рядом! Но с середины дня он ни разу не слышал его призывного воя.

Вытащив отцовский нож, Торак решил посмотреть, кто же там прячется.

Но за ледяным гребнем никого не оказалось. Хотя он

собственными глазами

видел это существо!

Торак убрал нож в ножны, вернулся назад и тоже заполз в убежище. Ренн уже лежала в спальном мешке. Он не стал рассказывать ей о том, что кого-то заметил.

Они были слишком уставшими. У них хватило сил лишь на то, чтобы проглотить по паре кусочков мороженого тюленьего мяса. Ренн сразу же уснула, но Торак так и продолжал лежать молча; ему не давала покоя та темная тень, которая скользила, прячась, между ледяными гребнями.

Злые духи вырвались на свободу. Теперь они могли оказаться повсюду, даже совсем рядом с ними. И он отчетливо чувствовал их присутствие. Они высасывали из него силы, лишая его мужества и надежды.

«И я сам в этом виноват, — думал он. — Я потерпел поражение, и теперь духи сорвались с поводка. И все мои усилия оказались напрасными».

Торак проснулся внезапно, чувствуя, что все тело у него застыло и ноет от усталости. Глаза жгло так, словно их кто-то натер песком. Он понимал, что надо заставить себя встать, но не находил ни одной причины для того, чтобы немедленно это сделать. Да, вспомнил он, духи сорвались с поводка. И теперь не имеет смысла с ними сражаться.

Он слышал, как снаружи ходит Ренн, хрустя снегом. «

Почему

обязательно нужно так шуметь? — с раздражением подумал Торак. — Она ведь прекрасно знает, что каждая льдинка, хрустнувшая у нее под башмаком, вонзается мне в голову, точно острый ледяной осколок».

Чтобы еще немного отложить необходимость вылезать из убежища, Торак на всякий случай проверил то, что осталось от его снаряжения. Они с Ренн так спешили поскорее убежать от пещер как можно дальше, что ему пришлось бросить там и свой топор, и лук, но бурдюк для воды по-прежнему висел у него на шее, а на поясе — трутница и мешочек с целебными травами. Да и отцовский нож в ножнах был при нем.

Он коснулся рукояти ножа, и она показалась ему странно горячей. Может, это знамение? Наверное, стоило бы спросить у Ренн… Впрочем, нет, это даст ей лишнюю возможность похвастаться своими знаниями, а он и так понимает, что знает она значительно больше, чем он. Отчего-то мысль об этом наполнила его душу беспричинной злобой.

Торак на четвереньках выполз из убежища.

Вчера ночью туманное дыхание Великого Духа поглотило весь мир вокруг. Исчезли льды и Море — Великий Дух забрал все это, и даже ветер дуть перестал. А без ветра и мороз уже не казался таким кусачим. Зато гораздо ближе стал слышаться грохот ломающегося льда.

«Это как раз то, что нам нужно, — подумал Торак. — А скоро и таяние снегов начнется».

— Ты ужасно выглядишь! — сердито сказала Ренн, глядя на него. — Твои глаза совсем… Все-таки надо было тебе надеть защитные пластинки!

—

Да знаю я!

— проворчал Торак.

— Так что ж не надел?

Голос у нее был ужасно противный, какой-то скрипучий. И вечно эта Ренн говорит ему, что

надо было сделатъ!

А

сама-то

небось весь день защитных пластинок не снимала! Уж

сама-то

она никогда ничего не забывает!

В напряженном, колючем молчании они разобрали убежище, перенесли лодку на самый край льдины и пошли назад, чтобы принести снаряжение.

— А хорошо все-таки, что я догадалась вспороть их лодки! — снова принялась хвастаться Ренн. — Иначе они бы в один миг нас догнали.

— Лодки можно и починить! — на редкость гнусным тоном заявил Торак. — Ты все равно не сумела так уж особенно задержать их!

Ренн оглянулась.

— А ты бы, конечно, придумал что-нибудь получше, да? Что ж, у меня, видишь ли, времени не хватило! Нужно было тебя спасать!

— Ты меня

не спасала!

— презрительно заявил Торак.

Она только фыркнула и отвернулась.

А он, желая заставить ее еще разок фыркнуть, взял да и рассказал ей, почему Пожиратели Душ за ними гонятся: рассказал о том, как странствовала его блуждающая душа и как Сешру почуяла ее присутствие.

Ренн недоуменно раскрыла рот.

— Так ты, значит,

отправил свою душу странствовать по пещерам?

И ничего мне об этом не сказал?

— Ну и что? Почему я должен был обязательно тебе об этом сказать? Вот я сейчас захотел и говорю!

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— В общем, это уже не важно. Ты все равно ошибаешься. Они вовсе не из-за тебя гонятся за нами.

— Вот как? И почему это ты так в этом уверена?

— Им нужен огненный опал. А он у меня. Это я его у них украла.

— Почему же ты мне

не сказала?!

— заорал Торак.

— Вот я сейчас захотела сказать и говорю. А раньше у меня времени не было.

— Да полно было времени! — продолжал кричать он.

— Не поднимай на меня голос! — возмутилась Ренн.

Торак в отчаянии замотал головой:

— Но это значит, что за нами гонятся не только Пожиратели Душ, но и духи!

— Я его хорошо спрятала! — пытаясь защититься, сказала Ренн. — У меня есть особые травы, и я положила его в мешочек из кожи, снятой с лапки лебедя, мне его Танугеак дала.

Торак бессильно развел руками:

— Ладно, пусть! Но как все-таки ты могла быть такой дурой?

— А ты как мог? Ведь это же ты позволил своей блуждающей душе бродить среди этих колдунов!

Ее голос звонким эхом разнесся во льдах. И последовавшая за этим тишина показалась обоим просто оглушительной. Они стояли, сердито пыхтя, и бросали друг на друга испепеляющие взгляды.

Затем Торак провел рукой по лицу, словно прогоняя сон или наваждение, и сказал:

— Что это мы, с ума сошли, что ли?

Ренн тряхнула головой, словно прочищая мозги.

— Это все злые духи! — сказала она. — Это они заставляют нас ссориться. — Потом, поколебавшись, прибавила: — По-моему, они способны чувствовать огненный опал.

Торак кивнул:

— Да, должно быть.

— Нет, то есть… я точно

знаю,

что они это могут! — Ренн прикусила нижнюю губу. Потом призналась: — Я ночью слышала какой-то шум.

— Какой шум?

Она вздрогнула, как от озноба.

— Я решила не спать, решила немного посторожить нас. А потом услышала Волка. Он выл так… знаешь, как когда он собирается охотиться! И после этого стало тихо; наверное, он их прогнал.

Торак немного прошелся в задумчивости, потом снова вернулся к Ренн и решительно заявил:

— Нам надо от этого опала избавиться!

— Но как? Для этого мы обязательно должны похоронить его в земле или под камнем — а тут ни того, ни другого нет, только лед!

Они безнадежно смотрели друг на друга.

Потом Ренн открыла было рот, собираясь что-то сказать… и вдруг в воздухе раздался оглушительный треск. Черная тонкая линия зигзагом прошла по льдине почти у самых их башмаков.

Ренн в ужасе уставилась себе под ноги.

Льдина, на которой она стояла, вздрогнула, и черная изогнутая линия мгновенно превратилась в полосу воды шириной примерно с весло.

— Это прилив лед ломает, — пробормотал Торак.

Да и время, казалось, замерло. Он видел, что стоит на прочном льду припая, рядом с лодкой, снаряжением и запасами продовольствия, а Ренн оказалась вдруг где-то далеко, на другом краю отплывающей от берега льдины, и расстояние между ними все увеличивалось…

— Прыгай! — закричал он, словно очнувшись.

Край льдины приподнялся, и Ренн присела на корточки, обхватив колени, чтобы не упасть в воду.

— ПРЫГАЙ! — снова закричал Торак.

Лицо ее окаменело от ужаса.

— Я не смогу перепрыгнуть! Слишком поздно…

Она была права. Трещина была уже более двух шагов в ширину.

— Я притащу лодку, — сказал Торак. И ринулся по льду к лодке, но споткнулся, упал и с трудом поднялся… Почему, ну почему все расплывается у него перед глазами? Почему ему на все требуется так много времени?

Он уже почти добежал до лодки, когда она качнулась, поползла по льду и легко соскользнула в воду. Он с криком рванулся за ней, но волны с громким чмоканьем уже успели отнести ее достаточно далеко. Он взвыл от ярости, а Мать-Море, словно в ответ, плеснула ему в глаза соленой водой. Она явно насмехалась над ним.

— Торак! — откуда-то из тумана донесся до него голос Ренн, звучавший уже как-то глухо.

Он вскочил на ноги — и с ужасом увидел, как далеко уже отнесло ее льдину.

— ТОРАК!!!

Он подбежал к самой кромке льда — но мог лишь беспомощно смотреть, как Море забирает ее себе, как она исчезает вдали, окутанная дыханием Великого Духа.

А потом вокруг не осталось ничего, кроме тишины.

Глава тридцать третья

Через некоторое время лед снова вздрогнул, и Торак сразу пришел в себя, понимая, что надо как можно скорее убраться подальше от края льдины, иначе и его ждет участь Ренн.

Туман настолько сгустился, что Торак почти ничего не видел; а может, это зрение начинало его подводить? Даже слабый свет, пробивавшийся сквозь туман, вызывал у него такую головную боль, что, казалось, в череп ему впиваются раскаленные иглы.

Он долго бродил в этом плотном тумане в поисках оставшегося на льдине снаряжения. Помимо того, что всегда имелось у него при себе, он располагал теперь ножом для резки снега и двумя спальными мешками. Но у него не осталось ни крошки еды. И он вспомнил, что Ренн вроде бы успела положить мешок с провизией в лодку, но все же ему хотелось надеяться, что он ошибся, что мешок этот остался у нее на льдине…

«

А каково ей будет без спального мешка?

Ведь

оба

остались у меня…»

Ох, Ренн!

По крайней мере, у нее хоть лук с собой, однако…

Он так и замер. А огненный опал? Ведь он у нее на шее! И конечно же, злые духи устремятся за ней в погоню!

Вспомнив, как злобно он кричал на нее, Торак чуть со стыда не сгорел. Схватить, унести и спрятать на себе огненный опал — главное оружие колдунов! Разве можно было поступить храбрее? А потом она еще всю ночь не спала, стерегла его, Торака…

— А ты только и мог, что на нее кричать! — громко, с отвращением сказал он себе.

Туман продолжал крутиться у него перед глазами, наплывая волнами; потом вдруг растаял, превратившись в какую-то красную пелену. Торак растерянно заморгал глазами. Поднес руку к лицу. Но руки не видел, и красная пелена не исчезала. Все ясно: он ослеп.

— Это снежная слепота, — громко сказал он и тут же почувствовал, как туман схватил его за горло своими ледяными пальцами. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким уязвимым и беззащитным.

И тогда Торак сделал то единственное, что пока еще мог сделать. Он приложил руки к губам и завыл.

Но Волк не появился. И ответного зова не послал. А это могло означать только то, что он находится очень далеко.

Он еще раз попробовал позвать Волка. И еще раз.

Но ответом ему было молчание. И ветер совсем стих. Только Море все шлепало снизу по льдине. А вокруг разливалась какая-то ужасная неподвижность — неподвижность безнадежного ожидания. И Торак мысленно представлял себе, как те темные тени уже скользят от одного ледяного гребня к другому. Он чувствовал, что рядом кто-то есть, и сердито прошипел:

— Убирайтесь прочь!

И ему показалось, что он слышит смех.

— Убирайтесь! — закричал он, размахивая руками.

И снова послышался смех.

Рыдание вырвалось у него из груди, и он упал на колени. Слезы обожгли глаза, но зрение не появилось, и он сердито смахнул слезы с ресниц.

Если бы Ренн была здесь, она бы уже тянулась к своему мешочку с лекарственными травами…

Травы! При мысли о них в сердце его вспыхнула крохотная искорка мужества. Вынув руки из рукавиц, Торак порылся в своем мешочке с травами, по запаху отыскал листья бузины, сунул щепотку в рот и принялся старательно жевать. Кашица из разжеванных листьев сильно жгла, когда он приложил ее к глазам, но он уверил себя, что надо потерпеть и скоро ему станет лучше.

Потом в голову ему пришла еще одна мысль. Он ощупью нашел материнский рожок с охрой и вытряхнул на ладонь немного «крови земли».

Почти сразу Торак почувствовал, что воздух вокруг прямо-таки потрескивает от напряжения. Может, этим духам так не понравилась «кровь земли»?

С помощью слюны он превратил порошок охры в кашицу и постарался изобразить у себя на лбу знак руки. Он очень надеялся, что все сделал правильно, но слишком поздно вспомнил, что сперва надо было, конечно, стереть со лба кровь совы — кровь убитого им Охотника. Торак не знал, не помешает ли это действию знака руки; он знал только, что этот знак рисуют, чтобы защитить себя, а сейчас ему нужна была любая защита.

С трудом поднявшись на ноги, он на этот раз явственно услыхал совсем рядом злобное шипение и скрежет когтей. Возможно, духов все же держал на расстоянии изображенный им могущественный знак?

— Убирайтесь прочь! — дрожащим голосом крикнул Торак. — Я еще не умер! И Ренн тоже еще жива!

Молчание. Он не знал, слушают ли они его или молчат нарочно, издеваясь над ним.

Торак опустился на четвереньки и, передвигаясь ползком, отыскал спальные мешки, привязал их оба к спине, заткнул за пояс нож для резки снега и лишь после этого позволил себе как следует обдумать свое положение. Скоро начнут таять снега, так что надо уходить подальше от берега, на сушу. И, как только снова начнут видеть глаза, отправляться на поиски Ренн.

Вчера течение и ветер несли их на юг. Похоже, что та отколовшаяся льдина тоже понесла Ренн на юг…

— Ступай на юг! — громко сказал он себе, надеясь, что та льдина где-нибудь примерзнет к прочному прибрежному льду и Ренн сумеет выбраться на берег.

Но где он, юг?

Торак сделал несколько шагов, но все время спотыкался. Лед был таким неровным, повсюду эти острые гребни…

Гребни. Ветер сдувает снег, образуя гребни. А дует ветер в основном

с севера!

— Спасибо! — крикнул Торак. Он благодарил не только ветер, но и Инуктилука за то, что тот посоветовал ему совершить жертвоприношение в честь ветра. Наверное, ветру все-таки понравились кабаньи клыки, иначе он не стал бы сейчас помогать ему.

Торак надел рукавицы и, ощупывая ледяные гребни вокруг себя, попытался определить, где юг, а где север. Потом встал, расправил плечи и заявил духам:

— Нет, я еще не умер! Я еще очень даже жив!

И двинулся на юг.

Вот только шел Торак ужасно медленно. Порой он слышал сокрушительный скрежет, и морской лед словно подпрыгивал под ним. Он стал пробовать лед перед собой ножом для резки снега. Но это было опасно: если бы он пробил слишком тонкий лед насквозь, это неминуемо привело бы к гибели.

Что там говорил Инуктилук?

«Серый лед молодой и очень опасный… держись белого льда».

Не слишком полезные сведения, когда совсем ничего не видишь, когда каждый следующий шаг может привести тебя на тонкий лед или в трещину, пробитую прибоем.

Но все же Торак упорно продвигался вперед, хотя холод высасывал из него последние силы, да и голод уже давал о себе знать. Но как добыть себе пропитание, если у него нет ни гарпуна, ни лука, ни даже зрячих глаз?

Через какое-то время Торак услышал шум крыльев и поднял голову. Но неба не увидел — лишь сплошную розоватую пелену, на фоне которой он не мог разглядеть даже темного пятна — того, кто сейчас приближался к нему, хлопая крыльями.

Все совы летают бесшумно, так что вряд ли это тот проклятый филин. Торак прислушался: крылья птицы вздымались и опускались так спокойно, сильно и размеренно, что он в итоге догадался, кто это может быть.

С тихим шелестом ворон снизился — видимо, чтобы повнимательней рассмотреть Торака, — затем с коротким горловым «к-рр» полетел прочь.

Торак почувствовал, как в животе у него сворачивается колючий клубок. Короткий, приглушенный крик ворона скорее всего означал, что у него в клюве добыча. Может, он нашел тушу какого-то мертвого морского зверя и теперь летел, чтобы спрятать добытое? Значит, он скорее всего сюда вернется, чтобы взять еще.

Вскоре Торак действительно услышал, что ворон возвращается, и весь обратился в слух. А потом, не понимая, что делает, побежал ворону навстречу.

И как раз в ту минуту, когда он понял всю безнадежность своей затеи, до него донеслось тявканье песца и звучное карканье воронов. Там явно была добыча!

Мясо!

Судя по шуму, воронов было несколько — значит, это наверняка что-то большое. Возможно, тюлень.

Ударившись ногой о какой-то твердый предмет, Торак упал, и вороны взлетели в небо, испуганно захлопав крыльями, а песец разразился сердитым тявканьем, подозрительно напоминавшим чей-то язвительный смех.

А Торак все ползал по льду, пытаясь на ощупь определить, обо что же он споткнулся. Оказалось, что это не наметенный ветром сугроб и не ледяной гребень, а гладкий ледяной ком, раза в два больше его собственной головы. Озадаченный, он прополз еще немного и нашарил еще один такой ком. Потом еще и еще — странные комья лежали как бы двойным полукругом.

И вдруг Торак понял. Его сердце бешено забилось у него в груди. Это были не комья льда! Это были следы! Следы белого медведя. Торак вспомнил рассказ Инуктилука о том, как под тяжестью медвежьих лап снег глубоко оседает, потом эти вмятины заполняются снегом, и ветер, обдувая их со всех сторон, превращает в округлые шары почти идеальной формы.

Мысленно Торак представил себе тюленя, который вылез погреться на солнышке возле своей маленькой полыньи и не подозревал о том, что белый медведь давно уже выследил его благодаря подсказке ветра и теперь бесшумно подкрадывался все ближе и ближе.

Медведь терпелив. Он умеет ждать. А когда, наконец, тюлень погружается в приятную дремоту, медведь приподнимается, готовясь совершить свой последний, смертоносный бросок… и через мгновение тюлень погибает, даже не успев осознать, откуда на него обрушился этот страшный удар.

Вороны, собравшиеся у туши тюленя, возобновили свой шумный пир, явно решив, что Торак никакой угрозы для них не представляет.

Они бы так не пировали, если бы медведь по-прежнему находился неподалеку, решил Торак, и ему безумно захотелось в это поверить. Судя по шуму, там был далеко не один ворон, да и песцов явно прибавилось; наверняка этот медведь бросил на льду почти всю тушу. Инуктилук рассказывал, что, когда охота удачная, белый медведь берет только жир, а остальное оставляет.

Но что, если медведь снова проголодается?

Что, если он прямо сейчас следит за ним, Тораком, подкарауливая его возле тюленьей туши?

Вороны внезапно взмыли в небо, шумно хлопая крыльями. Кто-то их явно спугнул.

Торак затаил дыхание, слушая бешеный стук своего сердца. Потом сунул руку за пазуху и вытащил отцовский нож.

Он уже представлял себе, как огромный медведь неторопливо охотился на него; как бесшумно этот огромный зверь ступает по льду своими широченными мохнатыми лапами…

Не выдержав оглушительной тишины вокруг, Торак вскочил на ноги и, обхватив себя руками, стал ждать, когда на него обрушится эта Белая Смерть.

Волк одним прыжком опрокинул Торака на спину, фыркая и покрывая лицо своими влажными ласковыми поцелуями.

Волк просто обожал вот так удивлять Большого Брата, заставая его врасплох. И сколько бы раз он ни проделывал одну и ту же шутку, Большой Бесхвостый никогда даже не догадывался, что он, Волк, совсем близко. Так что Волку никогда не надоедало так шутить — подкрасться и внезапно наброситься на Большого Брата, а потом весело прыгать, скакать и кувыркаться через голову.

Он и теперь пребывал в полном восторге и в шутку покусывал Брата, махал ему своим укороченным хвостом — к которому он, впрочем, довольно быстро привык, — и вообще был так счастлив, что мог бы, наверно, даже завыть во весь голос! Все мысли о злых духах, о противных бесхвостых и о стае опасных чужих волков унеслись прочь. Волка столько времени держали в тесноте вонючего Логова, со связанной пастью! Наконец-то он мог всласть потянуться и попрыгать, почувствовать Белый Мягкий Холод подушечками лап и дуновение чистого ветра, шевелящего его густую шерсть. Он мог, наконец, поиграть с Большим Братом!

Как это часто бывало и раньше, когда Волк неожиданно бросался на него, выскочив невесть откуда, Большой Бесхвостый одновременно и сердился, и смеялся. Но на этот раз Волк сразу почувствовал, что ему еще и очень больно.

И потом, где же Большая Сестра? Они же были вместе, когда отплыли от берега на своей плавучей шкуре. Неужели она утонула в этой Широкой Воде?

И Большой Брат показался Волку до ужаса неловким. Даже странно! После первых радостных приветствий он попытался обнять Волка, но промахнулся, больно стиснул ему морду и попытался лизнуть в ухо. Он никогда так странно не вел себя! Вот и теперь он зачем-то выбросил вперед свою переднюю лапу и больно стукнул Волка по носу. Волк был озадачен. Он же ничего плохого не сделал!

Припав на передние лапы, он попросил Большого Брата поиграть с ним.

Но Большой Брат не обратил на него никакого внимания!

Волк огорченно заскулил и вопросительно заглянул ему в глаза.

Тот смотрел мимо Волка — нет,

действительно мимо!

Волк встревожился. Когда Большой Брат так смотрит, значит, он наверняка чем-то сильно недоволен. Может быть, Волк невольно сделал что-то не то?

И тут его осенило. Он перепрыгнул через тушу мертвого морского зверя, разогнал воронов и, откусив кусочек шкуры, принес ее Большому Брату, бросив игрушку к его ногам и выжидающе на него поглядывая.

Вот что я принес! Давай поиграем в брось-и-поймай!

Но Бесхвостый Брат, похоже, ничего даже не заметил. И не видел, что там лежит у его ног.

Волк подошел ближе к нему.

И Большой Брат, вытянув переднюю лапу, как-то

очень неловко

погладил его по морде.

Волк внимательно вгляделся в любимое, совершенно гладкое лицо. Оказалось, что прекрасные волчьи глаза Большого Брата совершенно опухли; из них текла какая-то жидкость, и Волк очень осторожно обнюхал их. Запах был плохой,

нечистый

. Волк деликатно лизнул один глаз.

Большой Брат охнул, словно от боли, и затаил дыхание, а потом, словно жалуясь, уткнулся лицом в шерсть у Волка на загривке.

И Волк понял. Бедный, бедный Бесхвостый Брат! Он же ничего не видит!

Чтобы приободрить его, Волк потерся мордой о плечо Торака, чтобы даже верхняя шкура Большого Брата пропиталась успокаивающим волчьим запахом, затем ласково потыкался головой ему в грудь и даже подлез под его переднюю лапу, чтобы он мог на него опереться.

Большой Бесхвостый неуверенно встал. Волк подождал, когда он соберется с силами, и, подставляя плечо, вместе с ним шагнул вперед, но так медленно, словно Большой Брат превратился в новорожденного волчонка.

Ничего, он позаботится о Большом Брате! Для начала он отведет его к той добыче — мертвому морскому зверю, который лает, как собака, — и будет терпеливо ждать, пока он поест. А потом, когда он тоже наестся, они вместе отправятся на поиски Большой Сестры.

Глава тридцать четвертая

В Лесу всегда радостно встречают наступление весны, а на Дальнем Севере ее наступления боятся. И теперь Ренн понимала почему.

Из тумана навстречу ей выплыла ледяная гора, потом эта гора покачнулась и, разваливаясь на куски, стала погружаться в Море, подняв такие волны, что льдина, на которой, скорчившись, сидела Ренн, чуть не перевернулась. Ренн плашмя легла на лед и стала ждать, когда волнение успокоится.

Потом ее льдина поплыла дальше, и вскоре прямо перед ней две другие огромные льдины вдруг столкнулись и с силой ударились друг о друга, и та, что была побольше, попросту с хрустом поглотила вторую льдину, подмяв ее под себя.

«А ведь это могла быть и моя льдина», — с ужасом подумала Ренн.

Она понятия не имела, куда Море несет ее. Нигде не было видно никакой земли — только туман и глыбы льда в черной, смертельно опасной воде. Хаос весеннего таяния льдов окружал ее со всех сторон. Повсюду капала и журчала талая вода. Скрежетали зубами ледяные горы, с хрустом перемалывая друг друга.

Ее льдина была небольшой, шагов двадцать в ширину. Ренн скорчилась в самой ее серединке, с ужасом поглядывая на тот край, от которого Мать-Море безостановочно отгрызала кусок за куском. Ветер так и стонал над волнами, выбивая из глаз слезы; от его резкого холодного дыхания не спасали даже защитные щитки. В отдалении — хотя Ренн чувствовала, что подплывает все ближе к этому месту, — слышался громоподобный рев ледяной реки.

«Интересно, — думала Ренн, — что я буду делать без спального мешка, когда придет ночь?» Она вспомнила, как Танугеак рассказывала ей о своей бабушке, которая сумела выжить, когда ее далеко от дома застигла пурга: «Бабушка сняла рукавицы и села на них, чтобы холод не проникал в ее тело снизу; а руки она сунула под парку и вся скорчилась под ней, положив подбородок на колени, чтобы, если случайно уснет, тут же повернуться на бок и проснуться».

И Ренн решила поступить так же, как бабушка Танугеак. Когда она вся скорчилась под паркой, ей сразу стало теплее, однако она совершенно не опасалась того, что может уснуть: она все время была настороже и зорко смотрела вперед и по сторонам, надеясь, что туман рассеется и ей удастся увидеть хотя бы далекий берег. Кроме того, ей приходилось быть начеку на случай внезапной атаки Пожирателей Душ или злых духов.

Ренн мучили голод и жажда, но она твердо решила пока не прикасаться к своим припасам. Громко сказано — припасы! Кусочек замороженного тюленьего мяса и пузырь с несколькими глотками воды! Этот драгоценный бурдючок с водой висел у нее на шее под паркой. Ренн старалась даже не думать о нем, как старалась не вспоминать и о том мешке с едой, который заботливо уложила в лодку за несколько мгновений до того, как ее льдина оторвалась от припая. Точно так же она старалась не обращать внимания на того злого духа, который находился с ней рядом, на ее льдине.

Она постоянно чувствовала его присутствие. Но видела порой лишь темную тень или слышала скрежет когтей по льду.

Этот дух, конечно же, давно бы подобрался к ней ближе, если бы она не стерла знак племени Горного Зайца, который сама нарисовала на лбу, и не сделала более четким знак руки, не забыв прибавить к этому рисунку линии силы, как бы исходящие из среднего пальца. Она также подумывала о том, чтобы нанести себе на лицо и на тело Метки Смерти, но ей казалось, что делать это пока рановато.

Огненный опал в мешочке из лебединой кожи пульсировал холодным светом и, казалось, стучался ей в грудь. «Может, бросить его в Море? — думала Ренн. — Нет, так способен поступить только трус. Кто знает, какое зло может сотворить этот колдовской камень в морской бездне?» Но вокруг не было ни земли, ни скал, где она могла бы похоронить этот опал как полагается.

Над головой у Ренн внезапно послышались голоса пролетающих гусей. Вставив руки в рукава, она моментально вытащила лук…

Увы, слишком поздно! Гуси уже пролетели мимо, и теперь их стрелой было не достать.

— Вот дура! — ругала вслух себя Ренн. — Надо быть готовой заранее! Надо

все время

быть готовой!

Она села и стала ждать, не появится ли еще какая-нибудь добыча. Она смотрела по сторонам до тех пор, пока не заболели глаза и голова не стала клониться к коленям.

Теперь злой дух был так близко от нее, что она даже запах его чувствовала. Его язык так и мелькал в пасти, словно пробуя на вкус дыхание Ренн, а пылающие гневом глаза звали ее, тянули куда-то вниз, в бушующую черным пламенем бездну…

Она вздрогнула и с криком очнулась от этого странного полусна.

— Прочь! Убирайся прочь! — крикнула она духу.

Над ближайшей к ней ледяной горе поднялась стая чаек. Ренн тут же схватила лук, но чайки успели улететь.

А за спиной у нее послышалось хихиканье проклятого духа.

— Ничего, они еще прилетят, — громко сказала Ренн.

И действительно, должны же были чайки прилететь снова! Но ни одна не прилетела.

Рука Ренн невольно потянулась к мешочку с целебными травами. Там, в глубине, в гнездышке из трав, лежал камешек, который Торак прошлым летом оставил ей, уходя в Лес на поиски Волка. Он тогда нарисовал на камешке знак своего племени. Интересно, думала Ренн, а знает ли он, что она до сих пор бережно хранит этот голыш? Как и ту тетеревиную косточку, из которой он сделал ей свисток, чтобы можно было неслышно призвать Волка. Ренн достала этот свисток, и ей страшно захотелось подуть в него. Но она понимала: даже если Волк и услышит ее сигнал, он не сможет до нее доплыть, слишком далеко ее уже унесло в Открытое Море. Нет, ни к чему подавать бессмысленные сигналы, ни к чему подвергать Волка смертельной опасности.

И она вдруг вспомнила, как прошлой осенью Торак все пытался научить ее выть по-волчьи — на тот случай, если она вдруг потеряет свисток. А она тогда все смеялась, все никак не могла отнестись к этой науке серьезно, и он в итоге разозлился и пошел прочь; но когда она все-таки попробовала завыть и позвать его обратно, это вышло у нее так нелепо, что он не выдержал и расхохотался до слез.

От нечего делать Ренн все-таки попробовала завыть, но вой у нее получился страшно неуверенный, какой-то неровный да и недостаточно громкий, чтобы Волк смог его услышать. И все-таки ей стало немного легче.

Если вдруг снова появятся чайки, надо быть готовой, и она выбрала самую лучшую свою стрелу с кремневым наконечником, проверила на ней оперение и вытащила из мешочка для шитья клубок тонких сухожилий, связала их вместе и привязала конец к древку стрелы. Затем она смазала лук и тетиву тюленьим жиром, с трудом сопротивляясь нестерпимому желанию немедленно проглотить этот кусочек жира. Совершая все эти привычные действия, Ренн, казалось, видела поверх собственных рук крупные, грубоватые руки Фин-Кединна. Это он учил ее охотиться, это он сделал для нее этот лук, в котором была не только прочность тиса, но и душа самого Фин-Кединна, и он никогда не позволил бы ей, Ренн, окончательно пасть духом!

Вложив в лук стрелу, Ренн приподняла над глазами защитный щиток и стала ждать.

У нее за спиной злой дух царапал когтями лед, всячески стараясь ее отвлечь. Губы Ренн изогнулись в презрительной усмешке. Пусть себе старается! Первым делом Фин-Кединн научил ее полностью сосредотачиваться на цели. Когда она охотилась, ничто не могло ее отвлечь, как и Торака, когда тот шел по следу.

Вскоре вдали послышались странные, похожие на конское ржание, крики кайр. Кайры явно летели прямо к ее льдине.

И все же Ренн не была уверена. «Птицы слишком далеко, да и стая не слишком большая. А руки у меня совершенно закоченели, так что вряд ли мне удастся попасть…» Однако она решила не обращать внимания на эти сомнения — похоже, их насылал на нее тот злой дух — и сосредоточилась на добыче.

Кайры, как всегда, летели довольно низко, хлопая в воздухе своими крепкими черными крыльями. Ренн выбрала одну птицу и тщательно прицелилась, выжидая, когда стихнет порыв ветра.

Стрела попала точно в цель, и кайра плюхнулась в Море. С победоносным воплем Ренн подтянула ее к себе, постепенно разматывая связанные сухожилия.

Стрела попала птице в тушку около хвоста, так что она была еще жива и яростно сопротивлялась, барахтаясь в воде. Шепча слова благодарности хранителю своего племени, Ренн просунула руку кайре под крыло и стиснула пальцами ее сердечко, чтобы оно больше не билось. Затем отрезала крылья и одно из них принесла в жертву Матери-Морю, а второе — ветру, им она тоже была благодарна за то, что они ее пока пощадили. Голову кайры она бросила на дальний конец льдины для ворона, покровителя своего племени. И наконец, отблагодарила свой лук, смазав его жиром.

Потом она, вспоров птице брюхо, вытащила ее еще теплое алое сердце и сунула его в рот. Вкус был маслянистый, замечательный, ей казалось, что в нее так и переливаются силы кайры.

Ренн старательно ощипала тушку, сохранив перья для оперения стрел, съела немного, а остальное привязала к поясу. Злой дух куда-то удрал. Ренн выплюнула себе под ноги кусочек птичьего мяса и усмехнулась. Дух теперь явно ее опасался, он предпочитал, чтобы она оставалась голодной, жалкой и испуганной, а не сытой и храброй.

Какой-то ворон, спустившись с высоты, схватил голову кайры и тут же улетел прочь. Ренн почувствовала прилив гордости. Вороны относились к тем немногочисленным птицам, которым хватало стойкости, чтобы зимовать на Дальнем Севере. «Как хорошо, — думала Ренн, — что у меня такой замечательный предок, что я принадлежу к племени Ворона!»

Слегка утолив голод, она стащила с головы капюшон и принялась с помощью снега стирать с волос остатки черной краски, подаренной ей Танугеак. И вскоре снова стала прежней, рыжеволосой Ренн.

Она так мечтала, так старалась увидеть берег, что чуть его не прозевала.

В какой-то момент ее льдина вдруг начала медленно кружиться, потом треснула, причем так неожиданно, что Ренн чуть не упала в Море. А потом вдруг заскрежетала и замерла.

Вскочив на ноги, Ренн увидела, что все это время смотрела совсем не в ту сторону. Берег, оказывается, был совсем рядом, и ее льдина треснула, налетев на мощный береговой припай. А когда туман чуть рассеялся, Ренн прямо над собой увидела громаду ледяной реки.

Ее льдина застряла у северного края ледника, и перед ней простиралось сверкающее пространство прочного припая и ледяные торосы, за которыми виднелась еле заметная туманная гряда холмов, словно притаившихся за нагромождением голубых утесов ледяной реки.

Если ей удастся перебраться через береговой припай и добраться до прочного ледникового льда…

Но что тогда? Ледяной реке достаточно чуть шевельнуться, и эти утесы раздавят ее, точно жалкого жука.

Ладно, об этом она подумает позже. А прямо сейчас надо выбираться на берег.

Повесив на плечо лук, Ренн, то и дело оскальзываясь, осторожно выбралась с льдины на припай. Береговой лед тоже потрескивал и покачивался, так что приходилось все время прыгать через трещины и промоины, стараясь попадать только на белый лед и почти не останавливаться, как их с Тораком и учил Инуктилук. Припай был весь прямо-таки изрыт полыньями — один неверный шаг, и она бы оказалась в ледяной воде. К тому времени, как Ренн добралась до относительно прочного льда, она успела не только согреться, но и вся вспотела.

Ей даже пришлось ненадолго присесть на корточки, так сильно закружилась у нее голова. Она и облегчения-то никакого не почувствовала, оказавшись на берегу, — ноги все еще покачивались в такт дыханию Моря.

На южном конце ледника, где-то в его неведомых глубинах, слышался какой-то стук, скрежет, чьи-то стоны. Ренн выпрямилась и прислушалась.

Ветер так и шипел надо льдом. От сильного мороза у Ренн слиплись ресницы. Рука ее невольно потянулась к перьям ворона, покровителя ее племени. Неуютно ей было в этих местах! Ее по-прежнему страшили этот смертоносный холод и эти клыкастые утесы у подножия островерхих холмов, где лежали невероятно глубокие, почти черные тени.

И Ренн вдруг поняла, что это вовсе не черные тени лежат у подножия утесов, да это попросту было и невозможно — ведь утесы эти смотрели прямо на запад и были освещены ярким, но уже садившимся солнцем. Эти утесы

действительно

были черными! И посреди этих утесов зияла пропасть. Пропасть в толще черного льда.

И пропасть эта странным образом влекла Ренн к себе.

Спотыкаясь на неровном льду, она двинулась прямиком к черным утесам. И чем ближе она подходила, тем чернее становился лед у нее под башмаками — хрупкий черный лед, потрескивавший при каждом шаге.

Ренн наклонилась, подняла осколок этого льда и стиснула его в ладони. Лед растаял, но на ладони остались какие-то странные черные пятнышки. Ренн долго смотрела на них. Черные пятнышки… оказались вовсе не каплями растаявшего льда, а

камешками

. Камешками, оставшимися от погребенной под этими льдами горы, сокрушенной, разжеванной почти в песок мощными челюстями ледника.

Рука Ренн бессильно упала. Она стояла, слушая печальный стук капели и, наконец, осознавая, зачем Море принесло ее именно сюда, к этому темному подбрюшью ледяной реки. Здесь она прямо сейчас может совершить невозможное: может похоронить огненный опал

на суше и под камнем.

Но единственная жизнь, которую она может при этом отдать колдовскому камню, — это ее собственная жизнь.

Глава тридцать пятая

Рука Торака по-прежнему лежала на плече Волка, и даже в рукавице он чувствовал, как напряжен Волк, каким он стал беспокойным.

Торак отчаянно надеялся, что тот след, который тогда уловил Волк, принадлежит Ренн, но уверенности у него, разумеется, не было. Все-таки волки по большей части «разговаривают» не голосом, а с помощью жестов, взглядов; очень многое могут они сказать, например, простым наклоном головы или движением ушей. И теперь Тораку, поскольку он ослеп, стало гораздо труднее понимать Волка. Правда, зрение понемногу к нему возвращалось, но своего четвероногого друга он все еще воспринимал, как некое темно-серое расплывчатое пятно.

И ветер по-прежнему не знал покоя. Он стонал у Торака в ушах, тащил его за парку. Какие-то высокие, тонкие голоса постоянно звучали поблизости почти на пределе человеческой способности слышать. Чьи это были голоса? Ветра? Духов? Или шпионов Пожирателей Душ? А может, это звала их на помощь Ренн?

Волк так внезапно остановился, что Торак чуть не упал. Рукой он чувствовал, как напряжены плечи Волка, как низко он наклонил голову, обнюхивая лед. Сердце у него упало, когда он понял, что перед ними очередная трещина. Идти по припаю стало невозможно; им уже пришлось перебираться через три таких трещины, а теперь они, видимо, будут попадаться все чаще.

Без каких-либо объяснений Волк вдруг вывернулся из-под руки Торака и куда-то прыгнул. Торак услышал, как зашуршали его лапы по ледяной крошке, а затем услышал ободряющий зов: «Иди сюда!»

Торак скинул на снег спальные мешки и кусок отрубленной им тюленьей туши и бросил все это в сторону той тени, которая была Волком. Услышав глухой стук, а не плеск воды, он приободрился: значит, бросил правильно.

Теперь предстояло самое трудное. Разглядеть трещину он был не в состоянии; она могла оказаться шириной как с руку, так и в два или три волчьих прыжка. Можно было, конечно, опуститься на колени и ощупать край льдины руками, но рисковать Тораку не хотелось: под его весом край мог запросто обломиться. Что ж, придется прыгать, доверившись Волку. Уж он-то должен понимать, что широкую полосу воды Тораку сейчас никак не перепрыгнуть, хотя сам он, Волк, с легкостью преодолел бы и трещину в три сажени шириной.

Волк снова тявкнул и нетерпеливо засвистел носом: «Иди же!»

Торак набрал в грудь побольше воздуха и прыгнул.

Он приземлился на твердый лед, поскользнулся и чуть не упал. Волк подоспел вовремя и помог ему устоять на ногах. Торак подобрал мешки и мороженое мясо, снова взялся рукой за волчий загривок, и они двинулись дальше.

К середине дня — несмотря на то, что Волк все время нетерпеливо подталкивал его мордой, — Тораку пришлось передохнуть. И пока неугомонный Волк носился кругами где-то поблизости, он, скорчившись на льду, отпилил себе кусочек тюленьего мяса, которое теперь уже почти видел. Во всяком случае, видел вполне определенной формы темно-красное пятно на фоне льда. Вспомнив о защитных щитках для глаз, Торак отыскал их и надел.

И очень удивился, когда Волк тихо и угрожающе зарычал.

Неужели ему так сильно не понравились эти щитки?

— В чем дело? — громко спросил Торак, он слишком устал, чтобы говорить по-волчьи.

Волк снова зарычал: не то чтобы враждебно, но, в общем, неприветливо. Возможно, дело все-таки было не в защитных щитках. Скорее всего, Волку не нравилось, что Торак притащил с собой тюленье мясо: это была отличная приманка для белого медведя, медведь учуял бы тюленину даже на расстоянии двух дней пути отсюда. Но выбора у Торака не было. В отличие от Волка, он никак не мог сожрать полтюленя сразу, а потом несколько дней ходить голодным.

Волк нетерпеливо потыкался мордой ему в плечо: «Идем скорее!»

Торак вздохнул и с трудом поднялся на ноги.

Спускались сумерки, мороз после захода солнца быстро усиливался. И Торак вдруг почувствовал, что не может сделать больше ни шагу. В первом же сугробе он кое-как вырыл нору, один спальный мешок постелил под себя, а во второй заполз сам.

Волк тоже забрался в нору и прилег рядом с Тораком, тяжело к нему привалившись. От Волка исходило замечательное тепло. Впервые за много дней Торак чувствовал себя в безопасности. Когда Волк был с ним рядом, к нему не мог приблизиться ни злой дух, ни Пожиратель Душ, ни белый медведь. И Торак уснул, убаюканный щекотным, точно крылышки мотыльков, прикосновением волчьих усов к своему лицу.

И проснулся в полной темноте. Волка рядом не было.

Он знал, что проспал совсем немного, а когда выполз наружу, то убедился в этом, увидев над головой бескрайнее черное небо, поблескивавшее россыпью звезд.

УВИДЕЛ!!! Снежная слепота ПРОШЛА!

Торак стоял, глядя в небо, и словно пил лившийся оттуда звездный свет.

И вдруг огромное копье зеленоватого света пересекло небеса. Затем вверх взлетел целый сноп зеленых стрел, пронизывая тьму, переливаясь, тая и бесшумно исчезая с небосклона.

Торак улыбнулся. Наконец-то! Самое Первое, Первородное, Дерево произрастало из тьмы Начала Времен и несло жизнь всему на свете — рекам и скалам, охотнику и добыче. Часто глубокой зимой оно возвращалось к людям, чтобы дать свет их сердцам, разжечь в них огонь мужества. И Торак вдруг подумал, завершил ли уже его отец свои Смертные Странствия, нашел ли он путь в кущи Иного Мира? Если нашел, то, может быть, он сейчас смотрит оттуда на него, Торака?

Где-то вдали раздался крик большого филина.

У Торака по спине поползли мурашки.

Затем — гораздо ближе — послышались чьи-то шаги: кто-то торопливо, сильно оскальзываясь, шел по льду прямо к нему.

Присев, Торак выхватил нож.

— Брось нож, — услышал он голос Тиацци.

— Где огненный опал?

— У меня его нет.

Удар в голову был такой силы, что Торак даже немного пролетел по воздуху и, приземлившись, больно ударился грудью о ледяной гребень.

— Где опал? — гневно взревел Повелитель Дубов, рывком ставя Торака на ноги.

— У меня… его нет!

Тиацци замахнулся своим кулачищем, готовясь нанести новый удар, но тут к ним подкатилась на своих кривых ногах Неф, схватила его за руку и закричала:

— Хватит! Он нам живым нужен, иначе мы этот опал никогда не найдем!

— Ничего, сейчас он все нам скажет! — взревел Повелитель Дубов. — Я из него все сведения выбью!

— Тиацци! — услышал Торак голос Сешру. — Прекрати! Ты же собственной силы не знаешь! Еще убьешь мальчишку!

Тиацци посмотрел на нее, оскалился, но кулак опустил, а на другой руке разжал пальцы, и Торак, задыхаясь, рухнул на лед.

Он лежал без движения, пытаясь понять, что происходит. Почему Волк так неожиданно ушел в ночи, бросив его? Должно быть, именно это позволило Пожирателям Душ подкрасться к нему. В нескольких шагах от себя, на льду, Торак увидел две лодки из тюленьих шкур; прорехи в них были тщательно заплатаны. Эостры видно не было, зато шагах в десяти на ледяной скале, похожей на клык, устроился настоящий филин и, не мигая, смотрел на Торака свирепыми оранжевыми глазами.

Осторожно поглядывая на мрачных Пожирателей Душ, Торак чувствовал, что между ними возник некий разлад: в воздухе, точно паутина, oт одного к другому тянулись нити недовольства и напряженности.

«Еще бы! — думал он. — Им же не удалось завершить свое великое жертвоприношение! И теперь они почти совсем не защищены от тех злых духов, которых сами же и выпустили на свободу. Интересно, нельзя ли этим воспользоваться?»

— Обыщите его, — сказала Повелительница Змей. — Опал должен быть при нем.

Тиацци и Неф через голову стащили с Торака парку, потом безрукавку, стянули штаны, и вскоре он остался совсем голым. Он стоял перед ними на льду и дрожал.

А Повелитель Дубов, явно испытывая злорадное удовольствие, нарочно замедлял обыск: он медленно вытряхивал по очереди каждую рукавицу, каждый башмак, затем сломал пополам нож для резки снега, затем опустошил рожок с охрой, и драгоценную «кровь земли» тут же разнесло ветром по льду.

— Его тут нет! — удивленно сказала Неф.

— Он его просто где-то спрятал, — заявила Сешру. Подойдя ближе, она внимательно всмотрелась в лицо Торака; ее остренький язычок так и мелькал между губами, то и дело их облизывая. — Видите, у него татуировка племени Волка:

«Волк жив»…

Кто же ты такой?

— Я же сказал, — заикаясь, пробормотал Торак, — что никакого опала у меня нет!

Неф вдруг наклонилась, подняла отцовский нож и, не глядя на Торака, велела:

— Одевайся!

Неловкими закоченевшими пальцами он натянул на себя одежду и стал собирать то, что уцелело из его снаряжения. Трутница была пуста, из материнского рожка с охрой вылетела затычка; зато на самом дне своего мешочка с лекарственными травами Торак обнаружил кусочек того черного корня, которым его «угощали» в пещере Пожиратели Душ. Он незаметно сунул корень в рукавицу и сжал в кулаке. Он и сам не знал, зачем это сделал, но чувствовал: этот корень ему еще понадобится.

И как раз вовремя. Тиацци, перехватив его запястья, завел ему руки за спину и стянул их куском веревки, сплетенной из сыромятной кожи. Стянул очень туго, с явной жестокостью. Торак даже вскрикнул от боли. Но Тиацци только рассмеялся в ответ. Торак успел заметить, как вздрогнула при этом Неф, однако она не сделала ни шагу и ни во что не стала вмешиваться.

Левая рука Тиацци была обмотана куском окровавленной оленьей шкуры; приглядевшись, Торак понял, что на руке у него не хватает двух пальцев. «Вот и отлично, — мстительно подумал он, — Волк все-таки не оставил его совсем безнаказанным!»

— Где ты это взял? — вдруг тихо и каким-то странным тоном спросила у него Неф. Она подошла совсем близко и застыла, не сводя глаз с отцовского ножа, который держала в руках.

Торак гордо вскинул голову и заявил:

— Это нож моего отца!

Пожиратели Душ вдруг разом притихли. Даже филин на своем ледяном утесе, склонив голову набок, уставился на нож.

— Твоего…

отца?

— изумленно промолвила Неф, она явно была потрясена до глубины души. — Он что же… был колдуном племени Волка?

— Да, — сказал Торак. — И тем самым человеком, который спас тебе жизнь!

— Тем самым человеком, который нас предал! — злобно рявкнул Тиацци и сплюнул на снег.

Торак с откровенной ненавистью посмотрел на него и отчетливо произнес:

— Тем самым человеком, который понял наконец, что вы собой представляете! Тем самым человеком, которого вы зверски убили!

— Так ты его

сын!?

— прошептала Неф, хмуря лоб. — А как… как твое имя?

— Торак.

— Торак, — повторила Неф, стараясь заглянуть ему в глаза. Она явно впервые видела в нем не просто «мальчика», не просто «девятого Охотника», необходимого для великого жертвоприношения, а именно его, Торака — сына знаменитого колдуна из племени Волка.

— Значит,

«Волк жив»?

— заговорила Повелительница Змей. И губы ее изогнулись в кривой усмешке. — Так вот что означали эти слова. Какое страшное разочарование!

Тиацци, явно не слишком прислушивавшийся к этой странной беседе, окончательно потерял терпение. Метнувшись мимо Сешру, он схватил Торака за волосы, запрокинул назад его голову и приставил к горлу нож.

— Говори, куда ты спрятал огненный опал, или я раскрою тебе глотку!

И Торак, глядя в его зеленые бешеные глаза, понял, что Тиацци действительно это сделает. Выход нашелся быстро.

— Опал у той девчонки, — задыхаясь, выпалил Торак. — Она обладает блуждающей душой.

— Какой еще девчонки? — оскалился Тиацци.

— И у нее

блуждающая душа?

— хрипло спросила Неф.

Торак метнул взгляд в сторону Сешру.

— Она знает, — сказал он. — Она все знает! Просто вам ничего не говорила!

Тиацци и Неф дружно уставились на Повелительницу Змей.

— Ты

знала?

— обвиняющим тоном спросил Тиацци и с такой силой отшвырнул от себя Торака, что тот упал на колени.

— Он все выдумывает! — сказала Сешру. — Вы что, не видите? Он же пытается натравить нас друг на друга!

— Я говорю правду! — выкрикнул Торак и, обернувшись к Неф и Тиацци, прибавил: — Вы же и сами должны были знать, что со мной в пещере была девчонка! Вы же должны были заметить ее следы!

Да, они видели следы Ренн. Он понял это по их лицам.

А Неф спросила у Сешру:

— Помнишь, ты говорила, что вроде бы ощущаешь поблизости чьи-то души? Но ты нам так и не сказала, кто это был.

— Она все знала! — снова крикнул Торак. — Она чуяла блуждающую душу! Она чувствовала, что души той девчонки свободно разгуливают среди жертвенных животных.

План у него уже почти созрел. Отчаянный, смертельно опасный план — возможно, гибельный и для него, и для Ренн. Но ничего другого он придумать не мог.

И он еще раз громко повторил:

— Говорю вам, эта девчонка обладает блуждающей душой. И огненный опал тоже у нее.

— Тогда веди нас к ней! — воскликнула Неф.

— Это обман! — зашипела Сешру. — Он пытается нас провести!

— Да что он может нам сделать? — прорычал Тиацци.

— Если вы оставите мне жизнь, — сказал Торак, — я отведу вас туда, где она прячет огненный опал. Клянусь всеми своими тремя душами!

Сешру молнией скользнула к нему, почти вплотную приблизив свое лицо к его лицу. Дыхание Повелительницы Змей обжигало ему кожу. Он чувствовал, что тонет в ее бездонных глазах.

Сешру медленно стряхнула с руки рукавицу и подняла руку.

Торак вздрогнул.

Ее прекрасные губы изогнулись в дьявольской усмешке. И она ледяными пальцами стерла знак руки у него со лба.

— Он тебе больше не понадобится, — прошептала Сешру. И длинным указательным пальцем погладила его по щеке: нежно, но все же давая почувствовать, какой острый у нее ноготь. — Твой отец пытался нас обмануть, — еле слышно прибавила она, — и мы его убили. — Она наклонилась еще ближе к Тораку и шепнула ему в самое ухо: — А уж если ты меня проведешь, я сделаю так, что

ты никогда не сможешь от меня отделаться.

Торак судорожно сглотнул и повторил:

— Я отведу вас к огненному опалу. Клянусь.

Неф сунула за пояс нож, некогда принадлежавший великому колдуну племени Волка, и уставилась на Торака с каким-то странным, непроницаемым выражением лица:

— И как же ты найдешь туда дорогу?

— Это легко, — сказал Торак и, мотнув головой, указал им на цепочку волчьих следов, отчетливо отпечатавшихся на снегу. — Нам надо идти по волчьему следу.

Глава тридцать шестая

Волку казалось, что душа его разрывается на куски.

Ему надо было найти Большую Сестру. Надо было спасти Большого Брата, которого поймали те отвратительные бесхвостые.

А кроме того

, надо было как-то загнать злых духов в Нижнюю Жизнь. Но сделать все это в одиночку Волк никак не мог, ему необходима была помощь. И он смог придумать только один способ получить эту помощь. Это, правда, было очень опасно; пожалуй, это было самым опасным из всего, на что может решиться волк-одиночка. Но хотя бы попытаться он был должен.

И Волк огромными прыжками помчался сквозь сверкающую Тьму. Правда, Яркий Белый Глаз куда-то спрятался, зато множество его крошечных щенков гуляли Наверху, делясь с землей своим светом.

Волк бежал и думал о Большом Брате; душа его была охвачена тревогой. Поймет ли Большой Брат, почему он ушел и бросил его? Подождет ли он его возвращения или поплетется дальше один, почти слепой, и станет добычей Большой Воды?

Было слишком страшно думать об этом, и Волк попробовал отвлечься, разбирая те звуки и запахи, которые приносил ветер: отчаянное царапанье белой куропатки, зарывающейся поглубже в снег; рычание Большого Белого Холода; острый знакомый запах Большой Сестры.

И Волк побежал на ее запах. Он знал, что ему надо непременно найти ее

до того

, как он отправится за помощью, хоть и не понимал, почему именно это надо сделать в первую очередь. Он просто шкурой чувствовал, что это так, и то же самое ему подсказывала странная уверенность, которая порой на него нисходила.

Он рысью несся вверх по пологому сверкающему склону холма, а на вершине остановился. Она была там, внизу, в темноте. Она спала.

И тут какой-то новый запах достиг ноздрей Волка, и шерсть у него встала дыбом, а когти зачесались. Опять эти духи! Ах, как хотелось Волку на них поохотиться! У него просто лапы горели от этого желания. Но было еще рано охотиться на них. Да и нельзя было делать это в одиночку.

Лихо повернувшись на одной лапе, Волк ринулся вниз по склону холма тем же путем, каким пришел сюда. Теперь можно было отправиться на поиски помощников.

Тьма уже подходила к концу. Волк пролетел по застланной Мягким Холодом равнине и оказался на какой-то изломанной, покрытой скалами и ледяными торосами земле, где застывшие от холода ивы гремели сухой листвой на ветру. Только тут Волк, наконец, немного сбавил темп.

Пахучие метки вожака были совсем свежими. По ним Волк определил, что чужая стая волков недавно загнала добычу и находилась неподалеку.

Он старался держаться этих пахучих следов, оставляя рядом свои метки, которые должны были сообщить чужой стае, что он пришел на их территорию с

определенной целью

и находится здесь, потому что хочет этого. Он надеялся, что это заставит их проявить любопытство, но полной уверенности у него не было. Он же не знал, какие это волки и — что было гораздо важнее — каков их вожак. Волки всегда свирепо охраняют границы своей территории и крайне редко позволяют чужаку, тем более одиночке, вторгнуться в ее пределы, еще реже стая позволяет чужаку бегать вместе с нею, как бегал Волк со стаей

чужих волков

на Священной Горе или как бегал Большой Брат со стаей

чужих бесхвостых

, которые пахли вороном.

Следы-отметины становились все более пахучими и все более частыми. Теперь уже скоро.

И это действительно случилось очень скоро.

Белые волки мчались к нему между ивами с такой скоростью, что Волк даже немного растерялся. Стая была очень большая, и эти белые волки, как и волки в Лесу, бежали цепью следом за вожаком. Они были чуть меньше лесных в длину, зато несколько массивнее. Волку они показались очень сильными и свирепыми.

Он остановился и стоял совершенно неподвижно, ожидая, когда белые волки сами к нему приблизятся. Сердце бешено билось у него в груди, но голову и хвост он по-прежнему держал высоко поднятыми. Он ни в коем случае не должен был выглядеть испуганным!

А они все летели к нему по Белому Мягкому Холоду.

Вожак глянул через плечо — и стая мгновенно рассыпалась и образовала вокруг Волка кольцо.

Наконец белые волки остановились. Они стояли и молчали. Их шерсть, казалось, светилась, дыхание вырывалось из множества пастей облачками тумана. Глаза отливали серебром.

Волк заставил себя дышать медленно и держаться совершенно спокойно.

Вожак, словно нехотя, сделал к нему несколько шагов, насторожив уши и трубой подняв хвост. Пушистая шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Волк чуть прижал уши — совсем чуть-чуть. И тоже приподнял шерсть на загривке, но не так сильно, как у вожака, и хвост он не стал поднимать так высоко. Иначе это было бы знаком неуважения. А уж если бы Волк и вовсе опустил или поджал хвост, это послужило бы явным признаком слабости.

Вожак сурово смотрел куда-то мимо Волка: он был слишком исполнен собственного достоинства, чтобы встречаться глазами с каким-то чужаком.

Волк чуть-чуть, на толщину уса, повернул голову, и взгляд его скользнул вниз и в сторону.

Вожак подошел немного ближе к нему и остановился на расстоянии удара лапой.

Волк едва осмеливался дышать, но своих позиций не уступил. Он видел, какими шрамами покрыта морда вожака, а одно ухо у него было откушено. Этот волк явно пережил немало опасных схваток и всегда выходил из них победителем.

Вожак сделал еще шаг и обнюхал Волка — сперва под хвостом, а потом, более внимательно, плетеную повязку на кончике хвоста — и сразу резко отпрянул, в замешательстве подрагивая ушами. Потом он приблизил свою морду к морде Волка, но не коснулся его, а лишь вдохнул его запах.

Волк тоже сделал несколько глубоких вдохов, пробуя на вкус сильный сладковатый запах вождя; остальные белые волки молча стояли вокруг них и ждали.

Вожак поднял лапу… и коснулся плеча Волка.

Волк напрягся.

Следующее мгновение должно было стать решающим. Либо эти белые волки ему помогут — либо разорвут его на куски.

Глава тридцать седьмая

После мучительной ночи, проведенной в наспех вырытой в снегу норе, Ренн сидела и ждала рассвета. Своего последнего рассвета. Она все время повторяла про себя эти слова, словно желая, чтобы они поскорее воплотились в жизнь.

Она понимала, что надо было ей еще прошлой ночью набраться мужества и совершить задуманное, но она не смогла. Ей необходимо было еще один, последний раз увидеть солнце.

Ночь прошла спокойно, только постоянно дул ветер, сея тревогу, да время от времени с глухим грохотом шевелилась во сне ледяная река. Никогда еще звезды не казались Ренн такими далекими и холодными. Ей очень хотелось услышать хоть чей-нибудь голос — все равно чей: человеческий, лисий, любой! «Изголодался по голосам» — так говорят племена севера о человеке, который долгое время провел один во льдах и теперь страстно мечтал услышать чьи-то живые голоса, и эта жажда в нем сильнее чувства голода и холода, сильнее стремления к теплу и вкусной еде, потому что никто не хочет умирать в одиночестве.

Но до чего же это несправедливо! Ну почему именно она должна уходить в глубь ледяной пропасти вместе с этими духами! Ей так хотелось снова увидеть Торака, и Фин-Кединна, и Волка…

— То, чего ты хочешь, не имеет значения, — громко сказала она себе. — Так уж сложились обстоятельства. Ничего не поделаешь. — И собственный голос напомнил ей голос Саеунн — какой-то он был сейчас надтреснутый, старческий.

Над ледяной рекой появилась тонкая алая полоска — точно резаная рана в небесах.

Ренн смотрела, как алый цвет тает, превращается в оранжевый, а потом в ослепительно желтый. Нет, больше никаких отсрочек! Она решительно встала. Метки Смерти, которые она давно уже нанесла, засохли и стягивали кожу. Огненный опал тяжелым грузом оттягивал шею. Повесив на плечо свой верный лук, Ренн двинулась к утесам.

Шел снег. Белые хлопья пятнали черный лед, и он быстро исчезал под снежным покровом, словно природа фантастическим образом возвращалась к тому, как все и должно быть на самом деле. Лед, по которому шла Ренн, был ужасно неровным, она с трудом преодолевала высоченные торосы и бездонные трещины. Один неверный шаг — и ледяная бездна поглотила бы ее, и она никогда не выбралась бы оттуда, а ведь ей нужно было непременно дойти до той черной пропасти, которую она видела у подножия утесов. Именно там она вытащит огненный опал, с его помощью призовет злых духов и ринется в бездну, уводя их за собой.

Раздался оглушительный стон, скрежет — и южная часть ледяного утеса, обращенного к ней, разом обрушилась. Ледяная пыль мощным облаком окутала все вокруг, коснувшись лица Ренн, и она подумала: «Ничто не может противостоять мощи ледяной реки, даже злые духи».

Ей вдруг стало жарко. Она смахнула с головы капюшон и поспешила дальше.

Лишь к полудню Ренн приблизилась, наконец, к краю той темной пропасти, похожей на резаную рану в животе ледяной реки. Она неподвижно стояла на вершине утеса и смотрела вниз, и ей казалось, что все вокруг нее пребывает в движении — снег, льды… А в пропасти царили тишина и мрак.

Туда, думала Ренн. Там этот опал будет похоронен навсегда.

Торак всю ночь шел по следам Волка, с трудом различая их в слабом свете светильника из ворвани. За ним следовали Неф и Тиацци. Они несли лодки из тюленьих шкур. Впереди шла Сешру. В одной руке она держала светильник, а в другой — веревку, которой Торак был связан за оба запястья. Временами Торак ощущал также присутствие Эостры — словно чье-то злобное дыхание, — но так ни разу и не сумел ее разглядеть, хотя когда поднимал глаза, то порой замечал на фоне звездного неба некую смутную тень, похожую на летящего филина.

Он совсем выдохся, грудь жгло, как огнем, от усталости он едва передвигал ноги, но заставлял себя идти дальше, дальше — только бы найти Ренн, остальное сейчас значения не имело. Скрипнув зубами от боли, Торак нарочно так вывернул связанные руки, чтобы кожаные тесемки впились в запястья и разодрали кожу. Ему необходимо было уронить на снег хотя бы несколько капель крови. Такова была часть задуманного им сложного плана.

Близился рассвет. В пепельном свете утренних сумерек земля казалась особенно грозной, словно вздыбившейся от гнева. Торак чувствовал, что за ними кто-то идет. Странно: неужели это вернулся Волк? А может, начинает действовать его план? Нет, что-то больно рано…

Сешру дернула за веревку, заставляя его идти скорее.

Торак сделал вид, что споткнулся, и упал на колени, вытирая окровавленные руки о снег.

— Встать! — рявкнула Сешру и снова дернула за веревку с такой силой, что Торак невольно вскрикнул от боли.

— Ишь как скулит! — презрительно хмыкнул Тиацци. — Прямо как тот волк, которому я хвост отдавил. Хнычет, как щенок.

«Ты мне за это заплатишь! — подумал Торак и, пошатываясь, поднялся на ноги. — Я еще не знаю как, но я непременно заставлю тебя заплатить за это!»

Ближе к полудню начался снегопад. Сквозь его белую пелену Тораку почти ничего не было видно. Он медленно поднимался по склону пологого холма, за которым слышался грохот ледяной реки, а где-то далеко на юге, почти на пределе слышимости — вой волчьей стаи.

Сешру первой добралась до вершины холма и обернулась. Лицо ее было застывшим, как маска, глаза закрыты защитными щитками, черный язычок так и мелькал, словно пробуя воздух. Она улыбалась:

— Духи уже близко.

Неф кинула лодку в снег и враскачку поднялась на холм. Когда она подняла на лоб защитные щитки, Торак увидел ее лицо и был просто потрясен тем, как невероятно сильно она постарела за одну лишь последнюю ночь.

— Там она, — устало сказала Неф. — Вон там, внизу, у подножия тех черных утесов.

Ренн остановилась в двадцати шагах от пропасти на полоске ненадежного черного льда.

Она сняла рукавицы и вытащила из-за пазухи мешочек из лебединой лапки. Пальцы у нее так сильно дрожали, что ей лишь после нескольких неудачных попыток удалось развязать горловину мешочка и вытряхнуть на ладонь огненный опал. Камень казался сейчас тусклым и совершенно безжизненным и почему-то стал значительно тяжелее, чем раньше. Он был таким холодным, что обжигал кожу, как лед.

«Теперь мне уже это не остановить, — думала Ренн. — Даже если б я и захотела».

Снег падал густо-густо, холодя ей ладошку, но ни одна снежинка, казалось, не коснулась огненного опала.

И вдруг в самой глубине магического камня сверкнула алая искра. И из этой искры постепенно разгорелось пламя. Чистое. Ровное. Прекрасное…

Ренн даже зажмурилась и бережно прикрыла опал растопыренными пальцами второй руки. Когда же она снова открыла глаза, он все еще сверкал по-прежнему, и алый свет, точно кровь, просачивался сквозь ее пальцы.

Подул ветер. Снег бил Ренн прямо в лицо. Черный лед содрогался у нее под ногами. Она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом…

И на ледяной реке тут же установилась полная тишина, даже вой ветра превратился в подобие слабого шепота. Все словно ждали, что же будет дальше.

Сперва вдали послышались невнятные шорохи: казалось, слабый ветер доносит сюда тихие, исполненные ненависти голоса изголодавшихся существ. Однако эти голоса становились все громче и вскоре превратились в хриплые, пронзительные выкрики, от которых у Ренн болезненно заломило виски, а душу охватили мрачные предчувствия. Она поняла, что это приближаются злые духи.

И вдруг в лед на расстоянии вытянутой руки от Ренн вонзилась стрела, просвистев мимо ее уха.

— Не двигайся! — крикнул ей какой-то мужчина.

Торак с трудом узнал Ренн.

Ее рыжие волосы развевались в снежной круговерти, как пламя, а ее бледное лицо, когда она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом, показалось ему каким-то свирепым и одновременно удивительно прекрасным. Это была уже не та его давняя подружка Ренн, куда больше она походила сейчас на женскую ипостась самого Великого Духа, у которой, как известно, вместо волос лишенные листьев красные ветки ивы и которая любит в одиночестве бродить по снегу, наводя ужас на каждого встречного.

— Не двигайся! — снова проревел Повелитель Дубов.

— Иначе мы будем стрелять! — предупредила Ренн Повелительница Летучих Мышей.

— Тебе все равно от нас не уйти! — добавила Повелительница Змей и вложила в лук следующую стрелу.

— Не подходите ко мне! — крикнула Ренн и сделала шаг к краю пропасти, которая была от нее всего шагах в десяти. — Вокруг меня полно трещин, и если вы выстрелите, то

навсегда ЕГО потеряете!

Пожиратели Душ так и замерли на месте. От них до Ренн было не больше тридцати шагов, вполне можно попасть стрелой, но рисковать они опасались.

Торак в отчаянии дергал руками, пытаясь высвободиться от стянувших его запястья пут, но веревка оказалась крепкой, да еще и Тиацци на всякий случай привязал его спиной к столбу, который вбил глубоко в лед.

Пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения, Торак сумел как-то вытащить руку из рукавицы и, разжав пальцы, уронил черный корень на лед, затем сполз по столбу, извернулся и попробовал схватить корень зубами. «Лишь бы не опоздать, — молился он про себя, — лишь бы сработал мой план, а там уж как придется…»

Какая-то тень мелькнула в вышине.

— Ренн! — закричал он. — Смотри! Он у тебя над головой!

Но Ренн и сама уже заметила филина и, когда огромная птица камнем ринулась на нее, выставив когтистые лапы, успела выхватить нож и метнула его в хищника.

— Не подходите ко мне! — сурово повторила Ренн, глядя на Пожирателей Душ. — Вам меня все равно не остановить!

— Ренн, не делай этого! — отчаянно крикнул Торак. —

Не прыгай!

Казалось, она впервые по-настоящему его увидела. Лицо ее вдруг исказилось, и на мгновение она стала прежней Ренн.

— Торак! Я не могу…

Расширившимися от ужаса глазами она смотрела куда-то мимо Торака, за его плечо, и он обернулся.

И увидел в кружащейся снежной мгле черную волну, мчавшуюся, точно тень облака по земле, прямо на них через ледяные торосы.

Злые духи!

Торак в ужасе застыл, глядя, как смыкается вокруг них это темное облако, потом, словно очнувшись, быстро наклонился, поймал ртом черный корень, валявшийся на льду, и стал сосредоточенно жевать его, подавляя подступавшую к горлу тошноту и старательно глотая разжеванную кашицу.

— Ренн! — снова крикнул он. —

Не прыгай!

—

Не прыгай!

— кричал Торак, и Ренн заколебалась.

Сквозь снежную мглу она видела, как Торак упал на колени, извиваясь на черном льду, руки у него были связаны, а сам он привязан к столбу, капюшон свалился у него с головы, и было видно, что все его лицо покрыто синяками и ссадинами. Пожиратели Душ окружали его со всех сторон, и он никак не мог броситься ей на помощь, и все же на мгновение в душе Ренн проснулась надежда. И эта надежда заставила ее поколебаться в своем намерении. Да и в голосе Торака звучала

такая уверенность!

Но злые духи подступали все ближе, да и Пожиратели Душ тоже стали понемногу придвигаться к ней, заставив ее сделать еще несколько шагов к краю пропасти.

И тут Ренн увидела, как Торак вдруг пошатнулся, потом вся кровь, казалось, отлила у него от лица, глаза закатились под лоб, и он ничком рухнул на лед. Душу Ренн охватил леденящий ужас.

«Вставай! — безмолвно молила она его. — Ну, пожалуйста, встань! Сделай хоть что-нибудь! Хотя бы дай мне знать, что ты жив!»

Но Торак продолжал лежать совершенно неподвижно.

«Неужели все кончено? — сама себе не веря, думала Ренн. — Да, теперь осталась только я одна».

И, крепче стиснув в руке огненный опал, она еще немного попятилась назад, собираясь прыгать.

Глава тридцать восьмая

Торак лежал, уткнувшись лицом в снег, и чувствовал во рту привкус желчи.

Собрав последние силы, он чуть повернул голову и увидел, как Ренн пятится к пропасти, а Пожиратели Душ наступают на нее. И тут с ревом налетели злые духи. Торак чувствовал, как им хочется завладеть огненным опалом и как они боятся своих преследователей — тех белых северных волков, что давно уже гнали их сквозь снега и ледяные торосы, и еще одного волка, серого лесного, который все это время преследовал их и теперь стрелой летел по неровному льду.

«Волк…»

— хотелось крикнуть Тораку, но губы подчиняться ему не желали. Внутренности сводило от боли. К горлу волнами подкатывала тошнота.

Но перед тем как соскользнуть во тьму небытия, он еще успел увидеть, как резко обернулась Сешру, Повелительница Змей, как сам собой открылся ее рот, ибо она увидела, как недалеко от нее на самом краю припая из Моря, подняв тучу брызг, выбрался огромный белый медведь… и, отряхиваясь на ходу, огромными прыжками двинулся прямо на Пожирателей Душ, преграждая путь злым духам, которые тут же остановились и теперь в страхе жались к земле и отползали назад, а ветер так и выл, вторя их ужасным воплям.

Сешру, которая так и стояла со вложенной в лук стрелой, пошатнулась, но с места не сошла и лишь перевела взгляд с белого медведя на безжизненное тело Торака. Лицо ее было искажено яростным гневом.

— Это все-таки твой мальчишка, Неф! Это у него блуждающая душа!

Одного взмаха медвежьей лапы оказалось достаточно, чтобы Повелительница Змей с воплем пролетела по воздуху и безжизненным комком рухнула на черный лед. А медведь нагнулся, упиваясь запахами, услужливо принесенными ветром, и почувствовав бешеную ярость Повелителя Дубов и ужас Ренн. Повелительница Летучих Мышей бросилась бежать. Злые духи расступались перед медведем, точно воды реки, его грозный рев, казалось, достигал небес, от этого рева трескались льды. Он был невероятно могуч и совершенно неуязвим!

Торак ощущал ярость белого медведя, как свою собственную, он чувствовал, как звериная жажда крови затопляет и его душу, подобно алому потоку. Он пытался противиться инстинктам хищника, пытался подчинить себе душу медведя…

Но у него ничего не получалось.

Убийственный голод рычал у него внутри, тот самый жуткий голод, который и до сих пор вел его по кровавому следу, оставленному в снегу. Он настиг свою добычу и убил ее, он убьет и этих злобных тварей, которые осмелились вторгнуться в его льды, и девчонку с пылающими волосами — а потом всласть попирует, первым делом сожрав их горячие, такие нежные на вкус сердца! Да, он всех их убьет!

Какая-то злобная фигура со светлыми волосами принялась размахивать перед ним своим смешным оружием, и он с презрением отшвырнул ее в сторону.

Его добыча скулила и хныкала. И он двинулся прямо на нее, желая одного: убить, убить…

…Но вдруг прямо перед ним, откуда ни возьмись, появился крупный серый волк. Он стоял, повернувшись к нему мордой, и жутко скалился, из-под черных приподнятых губ виднелись крупные острые клыки.

Медведь оглушительно взревел, поднялся на дыбы и ударил по льду обеими передними лапами, мотая мордой и пытаясь испугать волка своим жутким ревом.

Но Волк ничуть его не боялся и не думал отступать. Он смотрел ему прямо в глаза. И эти глаза, проникнув во мрак медвежьих душ, отыскали там душу Торака и воззвали к ней. И душа Торака, мучительно содрогнувшись, как бы стряхнула власть медвежьей души, избавилась от неутолимой жажды крови и узнала Волка, а потом и себя тоже узнала, вспомнила, чья она и в чем ее предназначение. И одного этого мгновения Тораку оказалось достаточно, чтобы, наконец, подчинить своей воле души могучего зверя.

А Тиацци все еще ползал где-то внизу и жалко скулил, у него была сломана рука, оружие свое он потерял.

Торак колебался. Вот он, Пожиратель Душ, в полной его власти: белому медведю достаточно лишь раз стиснуть свои мощные челюсти, и этот человек будет мертв. Но теперь им руководила уже не звериная жажда крови, а воля человека. Да, он, Торак, мог бы сейчас совершить убийство, ибо он повелевал самым сильным и великим из всех Охотников, и ему

действительно хотелось убить

этого проклятого колдуна!

Но янтарные глаза Волка неотступно следили за ним, и он вдруг понял, что если сейчас убьет Тиацци, то и сам станет таким же, как они, эти Пожиратели Душ.

С оглушительным ревом медведь поднялся на дыбы, горой возвышаясь над Повелителем Дубов. И, снова жутко зарычав, рухнул передними лапами на лед. Черные осколки так и полетели во все стороны. ОН… УБИВАТЬ… НЕ СТАНЕТ!

И как раз в тот миг, когда Тораку в обличье медведя удалось подавить свое горячее желание немедленно прикончить Тиацци, он заметил, как Ренн неуверенно приближается к краю пропасти, явно собираясь туда прыгнуть. Потом он увидел, что к Ренн вперевалку бежит Неф, выхватывает у нее из рук огненный опал и с силой отталкивает ее от пропасти. Ренн падает на лед, с изумлением уставившись на Повелительницу Летучих Мышей, а та, обернувшись к распростертому на снегу Тораку с каким-то горестно-победоносным выражением лица, кричит, словно зная, что он ее услышит:

— Долг отдан! Скажи об этом своему отцу, когда встретишься с ним!

Долг отдан!

И с этими словами Неф бросилась в пропасть, а духи с оглушительным воем ринулись за ней. По всей ледяной реке, казалось, прокатился могучий стон, и черный лед содрогнулся, а бездонная пропасть закрылась навсегда — и где-то в ее глубинах погас свет, исходивший от огненного опала.

Глава тридцать девятая

Торак очнулся на льду.

Он лежал на спине, голова у него жутко кружилась, его тошнило, зато на лицо мягко падали хлопья снега. И небо как-то так светилось, что он сразу понял: злых духов больше нет.

Ренн сидела с ним рядом, подтянув колени к груди и опершись о них подбородком. Ее бил озноб.

— Ты как? — с трудом пробормотал Торак.

Она подняла голову и выпрямилась. Лицо ее было очень бледно, на лбу красовалась Метка Смерти, которой до этого Торак заметить не успел.

— М-м-м… — невнятно промычала она. — А ты как?

— М-м-м… — Ему не хотелось говорить правду, и он снова закрыл глаза. Видения окружали его со всех сторон, это был настоящий водоворот видений: Повелительница Летучих Мышей на краю пропасти; Повелитель Дубов, валяющийся у него в ногах; и

сам он

, превратившийся в белого медведя, готов постоянно убивать…

— Пожиратели Душ куда-то ушли, — сказала Ренн. — Они почти сразу сбежали и лодки свои, по-моему, прихватили. — И она рассказала Тораку, что успела в самую последнюю минуту выбраться на безопасное место, а потом, когда Неф прыгнула в пропасть, лед вокруг сразу пошел трещинами, и все исчезло в тумане и снеговой пыли. А когда снежная мгла рассеялась, Ренн обнаружила, что Сешру и Тиацци удрали. И филин тоже исчез. Ушли и белые волки.

При упоминании о волках Торак тут же открыл глаза.

— А наш Волк где?

— Он тут, поблизости. — Ренн нервно поглаживала и пощипывала мех на своей рукавице. — Это ведь он помог мне найти тебя. Из-за поднявшейся метели мне ничего не было видно, а потом я услышала, как воет Волк. Это был такой ужас! Я уж решила, что он тебя оплакивает!

— Прости, — пробормотал Торак.

— А эта Повелительница Змей… — сказала, запинаясь, Ренн, — …она все-таки догадалась, у кого из нас блуждающая душа…

— Да, я знаю.

— Значит, теперь и все они это знают.

— Да.

Ренн задумалась. Она долго смотрела куда-то вдаль, потом отчего-то вздрогнула и спросила:

— Скажи: что имела в виду Повелительница Летучих Мышей, когда крикнула: «Долг отдан!»?

Торак рассказал ей, как его отец помешал Неф совершить самоубийство.

— Ах, вот оно что, — вздохнула Ренн и сунула Тораку в руку что-то тяжелое. — Вот. Возьми. Это тебе.

И Торак увидел… отцовский нож из голубого сланца!

— Когда Неф оттолкнула меня в сторону, — сказала Ренн, — она, должно быть, и сунула мне за пояс этот нож. Но я ничего не заметила и обнаружила его только потом.

Торак стиснул пальцами рукоять ножа.

— Она была не такая уж плохая, — тихо сказал он. — Не совсем испорченная.

Ренн так и уставилась на него.

— Она же была Пожирательницей Душ!

— Но она сделала все возможное, чтобы исправить свои ошибки.

Торак думал о душах Неф, запертых теперь в ловушке из черного льда вместе со злыми духами. А еще ему вспомнилась та маленькая черная тень, которая, как он успел заметить, слетела с плеча Неф как раз перед тем, как та прыгнула в пропасть. Значит, Неф отослала свою любимицу прочь, чтобы та не погибла вместе с ней…

— Это ведь был ты, да? — очень тихо спросила Ренн. — В обличье того белого медведя? Это твоя блуждающая душа в него вселилась?

Он посмотрел ей прямо в глаза, но ничего не сказал.

— Торак, ты ведь мог никогда оттуда не выбраться! Мог так и остаться навсегда в его теле, как в западне!

Он с трудом приподнялся на локте и, по-прежнему глядя ей в глаза, ответил:

— Ничего иного мне не оставалось.

— Но ведь…

— Нет. Это ты рисковала всем на свете! Это ты была готова пожертвовать своей жизнью, лишь бы навсегда похоронить огненный опал и увести в пропасть духов! Это ты всегда поступала мужественно… А я… Я даже не уверен, что смог бы вообще на такое решиться.

Ренн нахмурилась и снова принялась выщипывать шерсть из рукавицы. Потом вдруг сказала, пожав плечами:

— Но ведь и мне ничего иного не оставалось!

Некоторое время оба молчали. Потом Ренн взяла горсть снега, решительно стерла у себя со лба Метку Смерти и принялась промывать раны у Торака на запястьях.

— А если бы тот белый медведь вообще не появился? — спросила она. — Что бы ты сделал тогда?

— Я бы вселился в тело Тиацци, — не колеблясь, ответил Торак. — Или Сешру. Но ни за что не позволил бы тебе умереть!

Ренн вздрогнула и посмотрела на него:

— Значит, ты спас мне жизнь. Если бы ты не…

— Это Волк спас нас обоих, — сказал Торак. — Это он отогнал злых духов. Это он остановил меня, когда я хотел убить Тиацци. Это он нас спас!

Словно услышав свое имя, к ним примчался Волк, делая огромные прыжки, оскальзываясь на льду и помогая себе ловкими движениями хвоста, ставшего, увы, немного короче. Он резко затормозил, подняв целую тучу снега, потом прыгнул на Торака и одарил его множеством горячих волчьих «поцелуев».

И Тораку вдруг захотелось плакать, зарыться лицом в густую шерсть на волчьем загривке и выплакаться всласть — оплакать Неф, и самого себя, и в очередной раз своего погибшего отца.

— На, поешь, — сказала ему Ренн, протягивая кусочек тюленьего мяса.

Торак принюхался, взял мясо и попытался сесть, но не смог и даже застонал от сильной боли в груди.

— Ты что, ранен? — встревожилась Ренн.

— Нет, я просто упал. Ударился грудью.

— Хочешь, я посмотрю?

— Нет, — быстро сказал он. — Ничего страшного. Это скоро пройдет.

Ренн, явно озадаченная его поведением, пожала плечами и отошла в сторону, чтобы положить там кусочек мяса для хранителя своего племени. Вернувшись, она следующий кусок подала Волку, а последний взяла сама.

Ели они молча и смотрели, как солнце медленно садится прямо в Море. Ветер стих. Все вокруг было объято покоем. Торак посмотрел в бескрайнее бледное небо и увидел, что там кружит одинокий ворон; его вдруг охватила острая тоска по далекому Лесу.

Он посмотрел на Ренн и понял, что она думает о том же.

— У нас нет ни еды, ни тюленьего жира, ни лодки, — сказала она тихо. — Да поможет нам Великий Дух! Как же мы с тобой домой-то доберемся?

Там их и отыскали Фин-Кединн и Инуктилук, приплывшие с юга на лодках из тюленьих шкур. Торак и Ренн сидели на льду, скорчившись и тесно прижавшись друг к другу, а Волк стоял рядом и охранял их.

Глава сороковая

Сперва они застыли от изумления, но потом Ренн со сдавленным рыданием бросилась дяде на шею. Фин-Кединн крепко обнимал ее, прижимая к себе, а она с наслаждением вдыхала родные запахи оленьего меха и Леса.

Вождь племени Ворона рассказал им, что отправился на поиски, позаимствовав лодку из тюленьих шкур у людей из племени Морского Орла. Он плыл, стараясь держаться чистой воды между шхерами и берегом, пока не добрался до стоянки своих старых друзей из племени Песца.

— А где же осталось наше племя? — спросила Ренн, вытирая нос рукавом.

— Там, в Лесу. На стоянке.

— В Лесу? Значит, ты…

— Да, я приплыл один. Мне показалось, что я очень тебе нужен.

После этого разговора Ренн некоторое время просто лежала, свернувшись калачиком на дне лодки, и наслаждалась благодатным теплом в чудесном спальном мешке из белой, зимней шкуры северного оленя. Торака забрал к себе в лодку Инуктилук. А Волк ни к кому в лодку не сел и старался бежать рядом с ними по льду.

Помолчав, Ренн сказала в спину Фин-Кединну:

— И все-таки я не понимаю… Торак говорит, что эти Пожиратели Душ хотят сделать все племена одинаковыми, но ведь мы

и так

одинаковые. Мы все живем по одним и тем же законам.

Фин-Кединн повернулся к ней:

— Так ли? Вот скажи, с тех пор, как ты оказалась на Дальнем Севере, по каким правилам ты жила? Что, например, ты ела? Тюленей?

Ренн кивнула.

— А что едят тюлени?

Ренн охнула:

— Рыбу! Они же Охотники! Об этом-то я и не подумала!

Фин-Кединн ловко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения с большой глыбой черного льда, и снова заговорил:

— Племена Льдов следуют примеру белых медведей. Им приходится это делать, иначе они здесь не выживут. И некоторые морские племена поступают так же. Это у нас, в Лесу, жизнь совершенно иная, хотя и в Лесу племена сильно отличаются друг от друга. Теперь ты понимаешь, что хотят изменить Пожиратели Душ?

Ренн задумалась.

— Но они утверждали, что говорят от лица Великого Духа. Однако…

— Никто не может говорить от лица Великого Духа, — сказал Фин-Кединн.

На этом их разговор и закончился.

День был сумрачный, в небе висели тяжелые, полные снега тучи. Над головой стремительно носились чайки. Рядом по льду пробежал песец и, учуяв Волка, тут же умчался прочь. Ренн смотрела, как ловко Фин-Кединн орудует веслами, как быстро лопасти весел разрезают воду, и от этих монотонных движений у нее даже немного закружилась голова, а потом стало клонить в сон…

И она тут же снова увидела тех пчелиных духов. И даже протянула к ним руку и засмеялась, когда они стали щекотно касаться ее пальцев, а потом вдруг исчезли… И почти сразу она оказалась совершенно одна на вершине какой-то высокой горы, и к ней из темноты приближались чьи-то красные глаза…

Ренн в ужасе вскрикнула.

— Ренн, — тихонько окликнул ее Фин-Кединн. — Проснись.

И она, прикрывая глаза от яркого дневного света, сказала:

— Мне снился странный сон…

Фин-Кединн остановил лодку, воткнув весло в перекрестный строп, и повернулся к ней.

— А ты ведь, — тихо промолвил он, —

очень близко к ним подобралась

, к этим Пожирателям Душ, верно?

Ренн даже дыхание затаила. Потом сказала:

— Понимаешь, сперва они были для меня… просто тени! Но теперь-то я их всех знаю, я их всех видела: и Тиацци, и Эостру, и Сешру и… Неф — Повелительницу Летучих Мышей.

Некоторое время дядя и племянница молча и внимательно смотрели друг другу в глаза, потом Фин-Кединн сказал:

— Когда доберемся до Леса, ты все мне расскажешь. Но не здесь.

Она кивнула, успокоенная. Ей пока что совсем не хотелось ни о чем рассказывать, совсем не хотелось ничего вспоминать, заново переживая все это.

Фин-Кединн снова взял в руки весло, и они поплыли дальше.

Инуктилук, плывший впереди, остановил свою лодку, подождал их и теперь плыл рядом с ними. Торак сидел у него за спиной. Ренн попыталась перехватить его взгляд, но он словно не видел ее. Он вообще выглядел каким-то пугающе незнакомым — особенно с этими короткими волосами и челкой, как у людей Песца.

После той решающей битвы на льду Торак стал каким-то на редкость тихим и покорным. Сперва Ренн думала, что он, должно быть, видел в пещерах нечто ужасное и это до сих пор гнетет его. Но теперь она начинала понимать: с ним произошло что-то очень серьезное, и он просто не хочет пока говорить об этом.

Она еще некоторое время думала, потом спросила у Фин-Кединна:

— Это ведь не закончилось, да?

И снова вождь племени Ворона остановил лодку, обернулся и внимательно посмотрел на нее. А потом сказал:

— Это никогда не кончается.

Волк тревожился, потому что тревожился его Большой Бесхвостый Брат. И теперь, когда наступила полная Тьма, Волк набрался храбрости и решил залезть в большое Логово бесхвостых, которые пахли, как белые северные лисицы, и убедиться, что Большому Брату ничто не грозит.

Ему повезло: всех собак увели на охоту, и он сумел беспрепятственно проползти внутрь Логова, и его никто не почуял. Там в нос ему сразу ударила смесь самых различных запахов: северного оленя, песцов, морского зверя, который лает, как собака, бесхвостых, сушеной клюквы и брусники… Но даже среди всего этого множества запахов ему оказалось совсем не трудно найти Большого Брата.

Он спал, свернувшись клубком внутри большой оленьей шкуры, спиной к спине со своей бесхвостой сестрой. И во сне хмурился и беспокойно ворочался, и Волк сразу почувствовал, как глубока его тревога. Большой Бесхвостый явно пытался сделать какой-то выбор. И он явно был испуган. И не знал, как ему поступить. А больше Волк пока ничего про него не понял.

Но, по крайней мере, Большой Брат пока вроде был в полной безопасности, находясь среди других бесхвостых, и Волк все свое внимание переключил на некоторые другие, весьма интересные запахи, царившие в Логове. Его, например, очень привлекал запах тюленьего жира; не выдержав, он куснул его, и жир обрызгал ему всю морду. Затем Волк обнаружил какой-то странный большой клубок из шкур, подвешенный к крыше Логова. Он потрогал клубок лапой, и оттуда донеслось какое-то нежное бульканье и воркованье. Волк заглянул внутрь и с изумлением увидел там маленького бесхвостого детеныша, который во все глаза смотрел на него. Волк лизнул детеныша в нос, и тот счастливо взвизгнул.

Затем Волк подошел и обнюхал мясо тюленя, того морского зверя, что лает, как собака. Мясо свисало с какой-то странной ветки, тянувшейся через все Логово. А рядом, посвистывая носами, спали бесхвостые. Вытянув шею, Волк осторожно взял мясо зубами, чуть приподнял и спустил вниз. Он уже собирался уходить, когда вдруг заметил блеск чьих-то глаз.

Из всех бесхвостых вожак стаи Воронов был единственным, кого Волк действительно очень уважал.

Один лишь этот бесхвостый обладал таким же легким, прозрачным сном и просыпался так же часто, как и он, Волк. Вот и теперь вожак не спал.

Волк прижал уши и повилял хвостом, надеясь, что вожак не заметил, что у него в пасти украденный кусок мяса.

Но вожак заметил. И не зарычал. Ему и не нужно было рычать. Он просто скрестил передние лапы на груди и стал смотреть на Волка.

И Волк все понял. Он просто положил мясо и тихонько выбрался из Логова.

Вновь оказавшись снаружи, во Тьме, Волк отыскал себе местечко в Белом Мягком Холоде и свернулся клубком. Теперь он был уверен, что Большому Брату ничто не грозит — по крайней мере, пока вожак стаи Воронов стережет его сон.

На лесной поляне ярко горели костры, чудесно пахло древесным дымом и жарящимся мясом. Потрескивал жир, капая в костер. От соблазнительных ароматов кружилась голова.

— Первый настоящий костер за целых полмесяца! — сказала Ренн.

После слабого мерцания светильников из ворвани, которыми пользовались люди Песца, так хорошо было устроиться возле настоящего жаркого костра, сложенного людьми Ворона. Вот сейчас, например, посреди этой лесной поляны горела целая сосна, и пламя костра взлетало выше, чем любой человек мог бы подпрыгнуть, и жар от раскаленных головней шел такой, что запросто опалил бы и брови и ресницы тому, кто подошел бы слишком близко.

Представители многих племен присоединились к этому празднику на берегу озера Топора, радуясь благополучному возвращению с Дальнего Севера тех, кто сумел преградить путь злым духам. И все принесли с собой какое-то угощение. Люди из племени Медведя, например, притащили целый бок лесной лошади; это мясо решили запечь в яме и теперь добродушно спорили, какие ветки, еловые или сосновые, придают жаркому наилучший аромат. Люди из племени Выдры притащили очень вкусные, хотя и немного липкие, печенья из клюквы и толченого тростника, а также несколько странное на вкус кушанье из болотных грибов и лягушачьих лапок, которое ни у кого особого восторга не вызвало, кроме самих людей Выдры. Зато люди Ивы притащили несколько корзин соленой сельди и бурдюки со своим знаменитым и очень крепким напитком из бузины. А сородичи Фин-Кединна и Ренн подали огромные кольца потрясающе вкусной колбасы, сделанной из смеси крови, костного мозга и толченых орехов, которой наполнили кишки зубра.

Ночной пир был в самом разгаре, все раскраснелись и стали необычайно разговорчивыми, даже собаки возбужденно носились туда-сюда. Спали лишь деревья в Лесу, а те из них, что остались бодрствовать, склонились поближе к жаркому костру, согревая свои ветви и прислушиваясь к людским разговорам.

Торак выпил бузинного напитка меньше остальных: ему не хотелось, чтобы его души разбрелись как попало и остались без надлежащего надзора. Он, правда, изо всех сил старался веселиться вместе со всеми — смеялся шуткам, принимал участие в общих разговорах об охоте, хотя и понимал, что сам-то не большой мастак рассказывать охотничьи истории. И потом, даже до похода на Дальний Север он никогда не чувствовал себя своим в племени Ворона, а теперь ему стало, пожалуй, еще сложнее: он все время замечал, как люди поглядывают на него и перешептываются.

— Говорят, он

много дней

прожил среди Пожирателей Душ, — шепнула какая-то девушка из племени Кабана на ухо своей матери.

— Ш-ш-ш! — зашипела на нее та. — Еще услышит тебя!

Торак, разумеется, сделал вид, что ничего не слышал. Он сидел на бревне у костра и смотрел, как ловко Фин-Кединн разделывает ножом жареный бок лесной лошади и раскладывает куски мяса в подставленные миски из бересты. Потом Торак посмотрел на Ренн и увидел, что та тоже занята едой: наморщив нос, она выудила из миски лягушачью лапку и с отвращением скормила ее собаке, поджидавшей угощения. Ощущение страшного одиночества вдруг охватило Торака, он чувствовал себя чужим среди этих людей, как бы отрезанным от них. Они ведь понятия не имели, что он от них скрывает, а он не знал, как рассказать им об этом.

Похоже, один лишь Инуктилук догадывался, что мучает Торака. Когда они стояли с ним на льду в то последнее утро на Дальнем Севере, Инуктилук повернулся к нему и сказал:

— У тебя в племени Ворона есть хорошие друзья. Настоящие. Не спеши расставаться с ними, когда снова вернешься в Лес.

Торака его слова просто потрясли. Сколько же знает этот молодой охотник из племени Песца? И о чем он догадывается?

Круглое лицо Инуктилука осветила грустноватая улыбка, когда он сказал:

— Мне кажется, что ты похож на

черно-

белого медведя, который рождается раз в тысячу зим. Ты, возможно, никогда так и не обретешь покоя, зато все время будешь обретать друзей. И прославишься во многих землях, и люди навсегда запомнят твое имя. — Он приложил оба кулака к груди и поклонился. — Доброй тебе охоты, Торак! И пусть всегда с тобою рядом бежит твой Покровитель!

Между тем пир на лесной поляне продолжался, и теперь угощение уступило место песням и занятным историям. Торак вдруг почувствовал, что больше не в силах выносить это всеобщее веселье. Дождавшись такого момента, когда никто на него не смотрел, он потихоньку ускользнул с поляны и нырнул в свое жилище.

Лежа на сплетенной из ивовых прутьев циновке, Торак смотрел на костер, горевший у входа в дом, и пытался решить, как же ему быть дальше.

— Что случилось? — Голос Ренн раздался так неожиданно, что Торак вздрогнул.

Она стояла по ту сторону костра. И ему показалось, что на ее лице он видит тот же страх, какой жил и в его душе.

— Надеюсь, ты от нас уходить не собираешься? — напрямик спросила Ренн.

Торак ответил не сразу:

— Если бы собирался, то ты бы первая об этом узнала.

Она подобрала с земли палку, поворошила угли в костре и спросила:

— Чего ты так боишься?

— Почему боюсь? О чем ты?

— Не знаю. Просто я что-то такое чувствую.

Он промолчал.

— Ну, хорошо, — сказала Ренн и отбросила палку в сторону. — Я попробую угадать. В пещере у тебя на лбу я видела знак, нарисованный кровью. И ты сказал, что это очень плохой знак. Это потому… потому, что они заставили тебя принять участие в жертвоприношении?

Догадка была почти правильной, но все-таки не совсем. И Торак решил, что лучше ему придерживаться именно этой версии.

— Да, — сказал он. — Ты права. Это был первый из тех девяти Охотников. Сова. И эту сову убил я.

Казалось, вся кровь разом отхлынула у Ренн от лица, и Тораку стало не по себе. Что же с ней будет, если она узнает и все остальное?

Впрочем, она быстро взяла себя в руки и с деланым спокойствием пожала плечами:

— Ну и что? Ведь, в конце концов, и я делаю оперение для стрел из перьев совы. Хотя и не убиваю сов ради этих перьев. Обычно я жду, чтобы мне попалась в Лесу мертвая птица или кто-то принес ее мне… — Ренн вдруг умолкла, поняв, что говорит слишком быстро, и прикусила губу. — Ничего страшного, Торак, все еще можно исправить. Можно очистить твои души от совершенного зла, для этого существуют разные способы…

— Ренн, послушай.

— Тебе никуда не нужно уходить! — решительно сказала она. — Этим ты все равно ничего не добьешься и ничего не исправишь.

Торак молчал, и Ренн с еще большей настойчивостью прибавила:

— По крайней мере, хотя бы поговори сперва с Фин-Кединном. Вот поклянись мне прямо сейчас, что никуда не уйдешь, пока с ним не посоветуешься!

Ее взгляд был таким открытым, таким исполненным надежды, что Торак пообещал ей непременно в ближайшее же время поговорить с вождем племени Ворона.

Но когда Ренн ушла, он в полном отчаянии уронил голову на колени. Ему казалось, что он снова бредет по льду со связанными за спиной руками, а Сешру, Повелительница Змей, проводит пальцем ему по щеке и шипит:

«Ты никогда не сможешь от меня отделаться!»

И он вспомнил, как Тиацци крепко прижал его к земле, держа за плечи, а Сешру стала быстро наносить ему на грудь татуировку, делая проколы костяной иглой и втирая в них вонючую черную краску, сделанную из растертых в порошок костей убитых зверей-Охотников и крови самих Пожирателей Душ.

«Эта метка на твоем теле, — еле слышно выдохнула она, — будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой. И она навсегда соединит тебя с нами. Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся…»

Распустив ворот парки, Торак сунул руку за пазуху и коснулся пальцами подсохшего шрама на груди.

«Сумею ли я когда-нибудь показать это людям Ворона? — думал он. — Смогу ли признаться им во всем, ведь они так мне доверяли? Как же мне показать им этот знак — острый трезубец для ловли душ?»

Ведь эта метка означала, что и он, Торак, тоже стал Пожирателем Душ!

Глава сорок первая

Фин-Кединн разбудил Торака еще до рассвета и предложил сходить вместе с ним к реке, чтобы проверить рыболовные снасти. Выбравшись из жилища, Торак увидел, что его поджидает и Ренн. Она стояла рядом с дядей, и по их лицам он догадался, что она уже успела рассказать вождю племени о том их разговоре во время пира.

Они молча шли по еще спавшему Лесу. В долине лежал густой туман, на берегу реки этот туман казался чуть розоватым из-за множества переплетенных голых ветвей ольхи. Торак заметил, что Волк тоже неслышно следует за ними, скрываясь среди деревьев. Все вокруг было окутано тишиной, которую нарушало лишь громкое журчание воды подо льдом, там, где река впадала в озеро Топора.

В низменной, болотистой части долины река разливалась, образуя множество рукавов и бочагов. Через эти бочаги люди Ворона натянули веревки, сплетенные из лыка, с веревок свисали, уходя в воду, лески с крючками и наживкой.

Улов был хорош, и вскоре на берегу уже высилась небольшая горка окуней и лещей. Фин-Кединн поблагодарил духов добычи, потом воткнул рыбью голову в развилку на ветвях большой ели — для ворона, покровителя племени, — и они развели небольшой костер под исхлестанным ветрами старым дубом. Устроившись вокруг костра, все трое принялись потрошить выловленную рыбу и счищать с нее чешую; это была весьма неприятная работа — рыба была ледяной, и руки немели от холода. Каждую вычищенную рыбку они надевали на прут и подвешивали повыше на ветви дуба, чтобы Волк не смог ее достать.

Поднялся ветерок. Дуб спал слишком крепко и холодного дыхания ветра не чувствовал, а вот чуткие березы горестно вздыхали, и ольховины тоже дрожали от холода и даже во сне стучали своими черными семенами-шишечками, словно зубами.

Ласка в белой зимней шубке поднялась на задние лапки и стала нюхать ветер. Волк насторожил уши и куда-то побежал, опустив голову и чуя добычу.

Фин-Кединн посмотрел ему вслед, потом повернулся к Тораку и спросил:

— Помнишь, я как-то рассказывал тебе о большом пожаре, который сломил могущество Пожирателей Душ?

Ренн так и замерла, держа в одной руке недочищенную рыбину.

Торак тоже насторожился и ответил:

— Конечно, помню.

И лишь нож Фин-Кединна из оленьего рога продолжал мерно поскрипывать, сдирая рыбью чешую.

— Это ведь твой отец тогда пожар устроил, — сказал он.

У Торака мгновенно пересохло во рту от волнения.

— А этот огненный опал, — продолжал вождь племени Ворона, — который был основой могущества Пожирателей Душ, твой отец забрал и расколол на куски.

Ренн положила, наконец, свою рыбину и недоверчиво переспросила:

— Отец Торака

расколол

огненный опал?

— Да, — спокойно кивнул Фин-Кединн. — А потом устроил страшный пожар. — Он немного помолчал и прибавил: — Во время этого пожара один из Пожирателей Душ погиб. Точнее, был убит, когда пытался добраться до одного из осколков опала.

— Седьмой Пожиратель Душ… — пробормотала Ренн. — А я все думала, что с ним произошло!

А Торак, не отрывая взгляда от алой сердцевины костра, думал об отце. И о том, что, оказывается, это его отец устроил в Лесу тот великий пожар.

— Значит, отец не просто сбежал от них… — сказал он, как бы требуя подтверждения своим мыслям.

— О нет! Трусом он никогда не был, — откликнулся Финн-Кединн. — И был очень, очень умен. Он все обставил так, словно и он, и его жена погибли в огне. А на самом деле они скрылись в Сердце Леса.

— В Сердце Леса… — пробормотал Торак. Прошлым летом он достиг его границ и хорошо помнил, какие густые тени лежали там под таинственными, настороженными деревьями. — Там им и надо было оставаться! Там им ничто бы не угрожало!

Фин-Кединн помешал ножом потухающий костер, возрождая его к жизни. В отблесках вспыхнувшего пламени его лицо показалось Тораку высеченным из гранита.

— Им надо было остаться в племени твоей матери, вот что я тебе скажу! То, что они ушли в лесную чащу и стали жить одни, их и погубило. — Вождь племени Ворона внимательно посмотрел на Торака. — Впрочем, их ведь предали. Брат твоего отца узнал, что они еще живы. И с тех пор на них велась настоящая охота. А твоя мать… — Он как-то судорожно вздохнул. — Твоя мать не желала подвергать опасности родное племя, оставаясь среди своих. В общем, поэтому они и ушли. — Финн-Кединн снова помешал догорающий костер. — И следующим летом на свет появился ты.

— А она умерла, — сказал Торак.

Вождь молчал. Казалось, он смотрит в прошлое, и в его ярко-голубых глазах плескалась боль.

Торак отвернулся, березы вокруг них, точно в горестной мольбе, тянули голые ветви к холодному небу.

Вернулся Волк, из пасти у него торчала задняя лапа зайца. Плюхнувшись в сторонке, он сперва высоко подбросил заячью лапу, а потом, явно красуясь, высоко подпрыгнул и поймал ее в воздухе.

Ренн первой нарушила молчание.

— А тот огненный опал… — неуверенно спросила она. — Ты говоришь, он был расколот на куски, да?

Фин-Кединн подбросил в костер топлива и повернулся к ней.

— Скажи мне, Ренн, — ты ведь сама держала его в руках, — какой он тогда был величины?

Торак нетерпеливо дернул плечом:

— Да какая разница! Разве теперь это имеет значение?

— Примерно с утиное яйцо, — сказала Ренн. И вдруг охнула: — Значит, это был всего лишь осколок!

Вождь кивнул:

— Да. Целиком тот опал был не меньше твоего кулака.

Воцарилась тишина. Волк лежал на берегу, тихо терзая заячью лапу. Даже ольховины перестали стучать своими шишечками, беседуя друг с другом.

— Значит, опал, который упал в пропасть вместе с Повелительницей Летучих Мышей, это всего лишь осколок? Значит, могут найтись и другие осколки? — сказал Торак.

— Да, они наверняка существуют, — кивнул Фин-Кединн. — Ты сам подумай, Торак. Есть по крайней мере один, о котором нам давно известно. Я имею в виду тот, что хранится у Пожирателя Душ, живущего за Морем. Только с помощью такого осколка этот колдун мог вселить злых духов в медведя, убившего твоего отца.

Торак с трудом заставил себя спокойно все это выслушать, а потом спросил:

— Сколько же их всего, осколков этих?

— Не знаю, — признался Фин-Кединн.

— Три, — очень тихо сказала вдруг Ренн. — Их всего три.

Торак и Фин-Кединн изумленно уставились на нее.

— Три красных глаза в темноте… Я это видела во сне. Один забрало Море. Один — Повелительница Летучих Мышей. А еще один… — Голос у нее сорвался. — Где же еще один?

Фин-Кединн беспомощно развел руками:

— Этого мы не знаем.

А Торак, подняв голову, снова стал смотреть на искривленные голые ветви дуба и высоко-высоко — так высоко, что до сих пор он этого и не замечал, — увидел клубок побегов омелы. Значит, этот дуб все-таки не спит, догадался он. Там, в вышине, бьется его маленькое, вечнозеленое, вечно бодрствующее сердце. Интересно, подумал он, сколько же тайн известно этому старому дубу? Знает ли он о нем, Тораке? Видел ли он метку у него на груди?

Сунув руку за пазуху, он коснулся свежего шрама. Эта метка уже сама по себе способна была навлечь опасность на тех, кто с ним рядом: она воздействовала на окружающих точно так же, как татуировки в виде молний у Ренн на запястьях. Только Ренн они защищали. Торак понимал, что где-то в Лесу, или на Дальнем Севере, или за Морем трое оставшихся в живых Пожирателей Душ плетут сейчас очередной заговор, ибо им необходимо найти последний осколок огненного опала, как необходимо заполучить и его, Торака, с его блуждающей душой…

— Ренн, — сказал Фин-Кединн, и Торак, очнувшись от своих мыслей, вздрогнул от неожиданности. — Ступай прямо сейчас на стоянку и расскажи Саеунн об огненном опале.

— Но я хочу остаться! — запротестовала Ренн.

— Ступай. Мне нужно поговорить с Тораком наедине.

Ренн вздохнула и поднялась на ноги.

И Торак вдруг почувствовал, что ему очень важно, прямо-таки совершенно необходимо поговорить с ней до того, как она уйдет.

— Ренн, — тихо сказал он, отведя ее в сторонку, чтобы Фин-Кединн не услышал, — я должен кое-что рассказать тебе.

— Что еще? — сердито спросила она.

— Нечто очень важное, о чем я тебе никогда еще не рассказывал. Но непременно расскажу!

Он даже удивился, потому что Ренн не стала, как всегда, нетерпеливо закатывать глаза, а нахмурилась, помолчала, теребя тесемку своего колчана, и по-прежнему сердито буркнула:

— Ну и хорошо! В конце концов, у всех есть свои секреты. Даже у меня. — Потом лицо ее просветлело, и она с надеждой спросила: — Неужели это означает, что ты остаешься с нами?

— Я еще не знаю.

— Тебе надо остаться! Останься!

— Я вашему племени не подхожу. Я себя там чужим чувствую.

Ренн фыркнула:

— Ну и что? Я прекрасно знаю, что не подходишь! Но ведь ты и в любом другом племени себя бы чужим чувствовал, верно? — И она, сверкнув острозубой улыбкой, вскинула лук на плечо и быстро пошла прочь, петляя среди деревьев.

После ухода Ренн Торак и Фин-Кединн некоторое время сидели молча. Потом вождь племени встал, надел на прут крупного леща и подвесил его над алыми головнями — жариться. Торак продолжал сидеть в глубокой задумчивости.

— Ешь, — сказал ему Фин-Кединн, снимая рыбу с огня.

— Я не голоден.

— Ешь.

Торак начал есть и обнаружил, что прямо-таки умирает от голода. Он успел прикончить большую часть леща, прежде чем обнаружил, что сам Фин-Кединн почти ничего не съел.

С тех пор как Фин-Кединн спас их во льдах, они впервые оказались наедине. Торак вытер рот и спросил:

— Ты на меня сердишься?

Фин-Кединн неторопливо вычистил нож о снег и повернулся к нему:

— А почему я должен на тебя сердиться?

— Потому что я ушел искать Волка, не спросив твоего разрешения.

— Зачем же тебе мое разрешение? Ты ведь уже почти взрослый. — Вождь помолчал и сухо прибавил: — Именно поэтому, впрочем, тебе бы стоило вести себя соответственно.

Эти слова подействовали на Торака, точно ожог.

— Но как я должен был поступить? Я же не мог позволить Пожирателям Душ принести в жертву моего Волка! Не мог позволить им заполонить злыми духами весь наш Лес!

— Ты должен был вернуться и попросить меня о помощи.

Торак открыл было рот, собираясь протестовать, но Фин-Кединн одним взглядом остановил его.

— Ты выжил чудом, Торак. И потому лишь, что этого захотел Великий Дух. Но удача рано или поздно отворачивается от любого. Великий Дух просто перестает тебя замечать, даря свое благоволение кому-то другому. Тебе нужно жить в племени.

Торак упрямо молчал.

— А ну-ка скажи, — попросил его Фин-Кединн, — какие следы ты сейчас видишь вокруг себя?

Торак удивленно вскинул на него глаза:

— Что?

— Ты прекрасно меня слышал.

Торак был совершенно озадачен, но все же принялся перечислять. Глубокие, как бы с приволакиванием ноги, следы зубра. Несколько неровно отгрызенных веточек, явно оставленных благородным оленем. Едва заметные ямки в снегу, и в каждой на дне крошечная капля замерзшего помета — здесь ночевали, собравшись вместе, белые куропатки.

Фин-Кединн кивнул:

— Твой отец хорошо обучил тебя. Он научил распознавать следы, и благодаря этому ты всегда понимаешь, что говорит тебе Лес, ведь ты внимательно его слушаешь. А вот сам твой отец в молодости никогда никого не слушал! И всегда был уверен, что прав. Выслеживать, прислушиваться к голосу Леса — таким даром обладала твоя мать. — Фин-Кединн помолчал. — Возможно, так старательно обучая тебя, твой отец пытался предостеречь от ошибок, которые, возможно, совершал в свое время.

Тораку тоже пришла в голову эта мысль.

— Если ты сейчас уйдешь, — продолжал Фин-Кединн, — то против троих колдунов, обладающих невероятным могуществом, тебе придется сражаться в одиночку. А одному тебе ни за что их не одолеть.

Волк, лежа на берегу, прикончил заячью лапу и теперь стоял, виляя хвостом своему отражению в воде — своей телесной душе.

Фин-Кединн некоторое время наблюдал за ним, потом сказал:

— Молодой волк может быть беспечно храбрым. Испытывая уверенность в том, что может сам, в одиночку, завалить лося, он забывает, что лосю достаточно одного удара копытом, чтобы его прикончить. И все же, если у этого волка хватит ума немного подождать, он действительно со временем сможет завалить не одного, а многих лосей. — Он повернулся к Тораку. — Я не уговариваю тебя остаться. И не приказываю тебе. Я тебя об этом прошу.

Торак нервно сглотнул. Никогда прежде Фин-Кединн ни о чем его не просил.

А вождь племени Ворона наклонился ближе к нему и спросил с непривычной нежностью в голосе:

— Тебя что-то тревожит, мучает? Расскажи мне.

Тораку очень хотелось все ему рассказать. Но он не мог. А потому пробормотал лишь:

— Тот нож, который ты для меня сделал… В общем, я его потерял! Прости.

И Фин-Кединн, разумеется, по его лицу догадался, что это всего лишь отговорка.

— Ничего, я тебе другой сделаю, — сказал он и, опираясь на посох, встал. — Ладно, посторожи пока улов, а я поднимусь на холм и проверю ловушки. И вот что, Торак… Что бы там тебя ни мучило, что бы с тобой ни случилось, сейчас тебе лучше быть здесь, среди людей… среди своих друзей.

Фин-Кединн ушел, а Торак остался сидеть у костра, чувствуя, как татуировка Пожирателей Душ прямо-таки насквозь прожигает его парку.

Тебе от нас никуда не деться!..

А Волк уже отыскал новую добычу: избитую волнами и выброшенную на мелководье тушу самца косули. Несчастная косуля, видно, утонула где-то выше по течению и теперь медленно проплывала мимо. Волк прыгнул на нее, и под его весом она ушла на дно, увлекая его за собой. Волк вынырнул, выбрался на берег, отряхнулся и предпринял еще одну попытку. И снова туша косули ушла под воду. После третьей попытки Волк уселся, вытащил ее на берег и тихо заскулил. А какой-то ворон, с лету приземлившийся на тушу, стал над ним смеяться.

«Возможно, Повелительница Змей была права, — думал Торак. — Возможно, мне никогда от нее не отделаться».

Он гордо выпрямился:

«Но ведь

и ей

тоже никогда

от меня

не отделаться! Теперь вы знаете, кто я такой, — безмолвно обратился он к Пожирателям Душ, — но и я вас хорошо знаю. И понимаю, с кем мне придется вести борьбу. Но я не одинок. Я могу рассказать людям Ворона, что произошло в пещерах. И я непременно им все расскажу! Не сегодня, но скоро. Я знаю, что доверять им можно. И Фин-Кединн решит, как нам лучше поступить».

Ветерок шевельнул ветку у него над головой, и с нее слетело легкое облачко снега, и в ту же минуту выглянуло солнце, превратив падающие снежные хлопья в крошечные радуги.

Волк прыжками взлетел на высокий берег и подбежал к Тораку, принеся с собой свежий, холодный запах реки. Они ласково потерлись носами, и Торак, повинуясь неясному порыву, распахнул парку и показал Волку знак у себя на груди, оставленный Пожирателями Душ. Волк понюхал метку, потом лизнул ее и преспокойно отошел в сторону, с фырканьем обнюхивая рыбью чешую, которой был усыпан снег вокруг костра.

«Он ничего не имеет против», — удивленно подумал Торак.

С каким-то новым ощущением проснувшейся надежды он огляделся. Повсюду виднелись признаки наступающей весны. Пушистые серебристые сережки повисли на ветвях ив. Солнце так и сверкало на острых ростках бука, пробивавшихся сквозь снег у корней своих родителей.

Торак вспомнил, как в ту ночь, когда Пожиратели Душ похитили Волка, он совершил жертвоприношение и попросил Лес проследить за Волком, позаботиться о нем. И Лес его услышал. Может быть, теперь Лес позаботится и о нем, Тораке?

Вскоре после полудня вернулся Фин-Кединн, неся трех куропаток и зайца. На Торака он не смотрел, но по его лицу было видно, как он напряжен. Подойдя к дубу, вождь принялся отвязывать привязанную к дереву веревку с вычищенной рыбой.

Торак встал и начал ему помогать. Некоторое время они работали молча, потом Торак сказал:

— Я хочу остаться.

Голубые глаза Фин-Кединна блеснули. Губы растянулись в сдержанной улыбке.

— Это хорошо, — сказал он. — Хорошо! — И радостно хлопнул Торака по плечу. А потом они вместе двинулись к стоянке племени Ворона.

«Пожиратель Душ» — это третья книга из серии «Хроники темных времен», в которой рассказывается о приключениях Торака в Лесу и за его пределами, а также о стремлении Торака и Ренн победить Пожирателей Душ. «Брат-Волк» — первая книга серии, а «Сердце Волка» — вторая. Вскоре будет опубликована четвертая книга, которая называется «Изгой». А всего в этой серии будет шесть книг.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ВОЛКЕ

Вначале первой книги «Брат-Волк» Волку было три месяца от роду. А в начале третьей книги ему уже двадцать месяцев, и выглядит он совсем как взрослый волк, хотя на самом деле жизненного опыта у него еще маловато, так что по-настоящему взрослым он считаться пока не может.

Когда Волка приняла стая со Священной Горы — той самой, где обитает Великий Дух, — он многому научился и приобрел кое-какие охотничьи навыки, совершенно необходимые для выживания, но этого, конечно, было далеко не достаточно.

И хотя вскоре Волк будет физически вполне способен стать отцом, он все же пару лет еще повременит искать себе подругу и заводить семью. Многие волки делают это лишь в возрасте трех лет, а то и старше. А пока им частенько приходится брать на себя функции няньки при своих младших братьях и сестрах, они заботятся о малышах, пока остальная стая охотится.

Поскольку у Волка узкая грудная клетка и длинные, стройные ноги, он может легко и довольно быстро бежать даже по глубокому снегу. Его широкие, мощные лапы внизу похожи на снегоступы, и он не проваливается, когда бежит по насту, а вот северные олени, пробивая наст своими острыми копытами, как раз проваливаются и легко могут стать добычей волков.

В этой книге действие происходит зимой, и шерсть у Волка теперь гораздо гуще, чем во время тех событий, которые описываются во второй книге, «Сердце Волка», а потому он и выглядит крупнее. Волчий мех имеет два слоя: короткий пушистый подшерсток, который отлично удерживает тепло и не дает холоду добираться до кожи, и длинную жесткую верхнюю шерсть, почти щетину, которая защищает от дождя, снега и колючего можжевельника. Именно благодаря своей великолепной зимней шубе Волк смог легко противостоять морозам Дальнего Севера и не так болезненно переносил холод, как Торак и Ренн.

А еще, в отличие от людей, Волк невероятно вынослив. Даже ходит он в два раза быстрее Торака (хотя порой он нарочно замедляет шаг, чтобы Торак от него не отставал), но вообще-то он по большей части предпочитает бежать рысцой: это очень красивый, плавный, летящий аллюр, и Волк может так бежать часами. И уж бежит он, разумеется,

гораздо

быстрее Торака.

Многие органы чувств у него также развиты гораздо лучше, чем у героя. Мы, правда, маловато знаем о волчьей способности

чувствовать различные вкусы

; известно, что их язык, как и человеческий, способен различать соленое, сладкое, горькое и кислое. Но мы не знаем, каковы для Волка на вкус, скажем, мясо, вода или кровь.

Считается, что

зрение

у волков примерно такое же, как у людей, хотя они, безусловно, лучше нас различают оттенки серого и хорошо видят в темноте. Они мгновенно реагируют на любое движение или перемещение предметов, что особенно полезно при охоте в Лесу. Ученые предполагают, что цветным зрением волки не обладают; во всяком случае, цвета они различают хуже, чем люди.

А вот

слух

у Волка значительно лучше, чем у Торака. Он способен слышать даже те звуки, которые для Торака слишком высоки и потому неуловимы. Крупные волчьи уши улавливают даже самые слабые шорохи. Этим отчасти объясняется неспособность Торака усвоить все тонкости волчьего языка. Он никогда не сможет ни до конца понять Волка, ни сам выразить свои чувства столь же ясно, как это делает настоящий волк, потому что ему не под силу ни издать, ни услышать те невероятно высокие поскуливания и посвистывания, которые способен слышать и издавать Волк.

Обоняние

у Волка просто великолепное, оно значительно превосходит возможности Торака. Нам, разумеется, не известно в точности,

насколько

волчье обоняние превосходит человеческое, но, судя по количеству обонятельных рецепторов в длинном носу Волка, его возможности можно оценить, как в тысячу или даже в миллион раз превосходящие человеческие.

Как и все волки, Волк общается с помощью языка: это в высшей степени сложная система звуков, жестов и запахов. Торак, разумеется, знает об этом гораздо больше нас, но ученые, занимающиеся волками, а также простые любители природы тоже все время учатся, пытаясь разобраться в непростом волчьем языке.

Волк пользуется своим

голосом

не только для того, чтобы выть. Он способен издавать весьма разнообразные звуки и шумы, в том числе визг, ворчание, хрипы, поскуливание, рычание и злобный рык.

Для передачи всевозможной информации он также использует

движение

: от крупных жестов, вроде удара всем телом или покачивания на лапах, до более неприметных — подергивания глаз, носа, ушей, шерсти на загривке, лап, всего тела и хвоста.

Для общения Волк также использует свой

запах

, оставляя в нужных местах метки или же просто потершись о тот или иной предмет (или о Торака), причем он делает это так ловко, что даже Торак толком ничего заметить не успевает.

И разумеется, когда Волк хочет что-то сказать, он обычно пользуется не только определенным набором звуков, движений или запахов, но и сложной

комбинацией

всех этих способов обмена информацией, и эту комбинацию он меняет в зависимости от того, с кем именно в данный момент разговаривает и в каком настроении пребывает. Так, например, если он хочет улыбнуться Тораку, он может наклонить голову, прижать уши, приподнять и наморщить губы, завилять хвостом, но при этом будет еще и тонко поскуливать (или посвистывать), подталкивать его носом и легко, щекотно касаться языком его лица и рук, «целовать». И все это только для того, чтобы всего лишь сказать ему: «Здравствуй!»

Послесловие автора

Мир Торака отстает от нашего на шесть тысяч лет.

Он возник сразу после ледникового периода и существовал вплоть до наступления эры земледелия, когда всю Северо-Западную Европу еще покрывали сплошные леса.

Люди во времена Торака выглядели в точности, как и сегодняшние, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма и колеса, не умели выплавлять металлы, но и не особенно во всем этом нуждались. Они и так прекрасно умели выживать в дикой природе. Они знали все о животных, деревьях, съедобных растениях и скалах своего родного Леса. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.

Жили они маленькими племенами, которые часто перемещались с места на место. Некоторые оставались на стоянке лишь день-два, как, например, племя Волка. Другие могли прожить на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно племени Ворона или Ивы. Были и такие племена, которые круглый год жили на одном месте, например племя Тюленя. Так, некоторые из племен сменили место своего обитания со времени тех событий, что были описаны в «Сердце Волка».

Собирая материал для «Пожирателя Душ», я довольно долго жила в заснеженных лесах у подножия Карпатских гор, в Румынии. Мне повезло: я видела следы волков, оленей, рыси, барсука и многих других (медведи, правда, еще пребывали в состоянии спячки, так что их следов я не видела — к своему счастью, если честно). Я также не раз видела воронов на тушах мертвых животных, а мои провожатые рассказали мне, как притвориться мертвой или сделать фальшивую приманку, чтобы подманить этих птиц, самых умных на свете.

Чтобы побольше узнать о собачьих упряжках, я познакомилась с несколькими лайками-хаски — сперва в Финляндии, а затем и в Гренландии, где они меня катали. Мы совершали восхитительные (и промораживающие насквозь!) скоростные поездки по льду. Чтобы глубже проникнуть в обычаи и духовный мир племен Льда, я специально изучала традиционные искусства и умения инуитов (эскимосов), живущих в Гренландии и Северной Канаде. Я наблюдала за тем, как они охотятся, как строят свои жилища из снега, как шьют одежду из шкур. И испытала в Гренландии могущество ветра и ужас льдов, а также — во время одной незабываемой поездки — почувствовала близость смерти, когда невдалеке всего лишь промелькнул огромный белый медведь.

Кстати, желая поближе познакомиться с белыми медведями, я отправилась в Черчилль, это в Северной Канаде, и там днем и ночью наблюдала за тем, как медведи отдыхают и играют. Это огромная привилегия — столкнуться нос к носу с полярным медведем, встретиться взглядом с существом которого инуиты Северо-Западной Гренландии называют Великий Странник. Я думаю, меня всю жизнь будет преследовать взгляд этих страшных и в то же время невинных темных глаз.

Я хочу поблагодарить Кристофа Промбергера из Большого карпатского питомника хищников в Трансильвании за то, что он поделился со мной своими знаниями по выслеживанию зверей и чтению их следов, а также кое-что поведал мне об особенностях поведения волков и воронов. Я очень благодарна также жителям Черчилля, штат Манитоба, за ту помощь, которую они мне оказали, когда я стремилась непременно подобраться поближе к белым медведям, а также — жителям Восточной Гренландии за их гостеприимство, открытость и отличное чувство юмора. Большое спасибо сотрудникам государственного волчьего заказника Соединенного Королевства Великобритании, которые устроили мне поистине чудесные встречи с волками. Я благодарю также мистера Деррика Койла, старшего смотрителя воронов Тауэра, за то, что он поделился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями относительно характеров некоторых августейших птиц. И, как всегда, я бы хотела поблагодарить своего агента Питера Кокса за его неиссякаемый энтузиазм и поддержку, а также своего замечательного издателя Фиону Кеннеди за богатое воображение, преданность и понимание.

Мишель Пейвер, 2006

Изгнанник

Обнаружив страшную метку Пожирателей Душ на груди у Торака, вождь Фин-Кединн, превозмогая душевные муки, вынужден изгнать Торака из племени Воронов. Теперь по закону племен любой, повстречавший изгнанника, должен убить его. Начинается безжалостная и несправедливая охота на одинокого и безоружного юношу. Помимо всех племен, заполучить Торака мечтает и самая подлая и опасная из Пожирателей Душ — Повелительница Змей. Она насылает на Торака тяжелую болезнь. Сумеет ли Торак избавиться от страшной метки, смогут ли верные друзья Ренн и Бейл спасти его и вырвать из пут коварной Сешру?..

Глава первая

Гадюка, скользнув вниз по берегу реки к самой воде, опустила плоскую голову. Торак остановился в нескольких шагах от змеи, позволяя ей спокойно утолить жажду.

К тому же у него уже ныли плечи от тяжелой ноши — мощных ветвистых рогов благородного оленя. Положив рога на землю, он присел на корточки в папоротниках и стал наблюдать за гадюкой. Змеи мудры, они знают множество тайн. Может, как раз эта змея и поможет ему найти то решение, которое ему вот уже столько дней не удавалось принять?

Гадюка пила неторопливо. Потом, приподняв голову, оглянулась на Торака: мелькнул раздвоенный язык — змея запоминала его запах. Затем она изящно развернулась и мгновенно исчезла в папоротниках.

Никакого знака, никакой подсказки она ему не оставила.

«Ну и

не нужно

тебе ничьей подсказки, — устало подумал Торак. — Ты и сам знаешь, как поступить. Надо просто взять и все рассказать. Вот вернешься в лагерь, подойди к ним и скажи: „Ренн, Фин-Кединн, я хочу вам рассказать, что случилось со мной два месяца назад. Пожиратели Душ сбили меня с ног, они были сильнее… и оставили у меня на груди свою метку! И теперь…“ Нет. Это никуда не годится, — оборвал он ход своих мыслей. Торак легко мог себе представить, какое у Ренн будет лицо после его признания, как она с обидой выкрикнет: „Ты, мой лучший друг,

целых два месяца

врал мне?!“ Что же все-таки делать?» — Торак обессиленно уронил голову на руки.

И вдруг услышал шорох. Подняв голову, он увидел на противоположном берегу северного оленя. Олень, стоя на трех ногах, четвертой, задней, ногой яростно чесал набухшие кровью рога. Он, видимо, почувствовал, что Торак охотиться на него не собирается, и спокойно продолжал чесаться, хотя из рогов уже текла кровь. Похоже, этот зуд он мог унять, лишь расчесывая лоб до крови.

Причиняя себе жуткую боль.

«Вот и мне нужно поступить так же! — подумал Торак. — Причинить себе боль. Вырезать проклятую метку, чтоб от нее и следа не осталось. Но сделать это нужно втайне, чтобы никто никогда ничего не узнал».

Только вот беда: даже если он и сумеет все это вытерпеть, от

этой

метки ему не избавиться, пока не будет должным образом совершен магический обряд. Торак узнал об этом от Ренн, осторожно выведав у нее все под тем предлогом, что увидел на ее запястьях новую татуировку в виде молний:

«Если не совершить обряд, — сообщила Ренн, — метки непременно появятся снова».

«Как это —

появятся снова

?» — Торак пришел в ужас от этих слов.

«А вот так. Ты просто не представляешь себе, насколько глубоко такая татуировка въедается в плоть и кровь! Так что, даже если ее срезать, она все равно будет видна».

«В общем, ясно: самому мне с этим не справиться. Впрочем, надо попробовать все же заставить Ренн рассказать об очистительном обряде — разумеется, не открывая истинной причины того, зачем мне это понадобилось», — крутились мысли в голове у Торака.

Северный олень раздраженно встряхнулся и потрусил обратно в Лес, а Торак, вновь взвалив на плечи тяжелые рога, двинулся к стоянке. Здорово, что он нашел эти рога; они достаточно велики, так что каждому в племени достанется кусочек. Ведь рог, как известно, самый лучший материал для изготовления рыболовных крючков и молоточков, которыми расщепляют кремень. Фин-Кединн наверняка будет доволен. Торак старался думать только о своей удачной находке и больше ни о чем. Но и это не помогло ему отвлечься от тяжелых мыслей. А ведь до сих пор он толком даже и не понимал, какая стена выросла из-за этой тайны между ним и остальными членами племени Ворона. Проклятая метка напоминала ему теперь о себе постоянно, даже когда они вместе с Ренн и Волком охотились!

Начался месяц Лососевого Нереста, и пронизывающий ветер, дувший с востока, приносил с собой острый запах рыбы. Пробираясь сквозь густой сосняк, Торак хрустел кусочками коры и веток — мусором, оставшимся после того, как дятлы поработали здесь своими клювами. Слева о чем-то громко болтала Зеленая Река, обретя наконец свободу после долгого заточения во льдах, а справа вздымалась каменистая щека одной из гор Сломанного Хребта. Кое-где в камне виднелись рубцы — в этих местах лесные племена всегда вырубали себе пластины красного сланца, который, как известно, приносит удачу на охоте. Вот и сейчас оттуда доносился стук каменного топора.

«Мне бы тоже надо вырубить себе кусок сланца, — подумал Торак. — И сделать, наконец, новый топор. И вообще — надо больше заниматься делами, а не терзать себя бесплодными размышлениями!» Он даже невольно воскликнул:

— Нет, так дальше невозможно!

— Ты прав, — услышал он чей-то голос. — Да и ни к чему тебе это.

Они сидели прямо на выступе горы шагах в десяти от него: четверо уже достаточно взрослых парней и две девушки. Присев на корточки, они смотрели на него довольно сердито. У одних — из племени Кабана — темные волосы были обрезаны по плечи, на лбу челка, на груди кабаньи клыки, на плечах грубые накидки. У других — из племени Ивы — куртки были украшены амулетами в виде сплетенных из коры спиралей, а лбы — татуировкой в виде трех черных листков, придававшей их лицам хмурое выражение. Все шестеро были явно старше Торака. У парней уже начинала появляться щетина, а у девушек под племенной татуировкой красовалась короткая красная полоска — признак взросления.

Они, конечно же, пришли сюда за сланцем: Торак заметил, что одежда их вся покрыта каменной пылью. Кроме того, вдали виднелась прислоненная к скале самодельная лестница — цельный ствол дерева с зарубками для ног, чтобы легче было взбираться. Впрочем, было видно, что в данный момент их волновал вовсе даже не сланец.

Торак смотрел на них, не отводя глаз, даже с вызовом, в надежде, что они не заметят, как он напуган этой неожиданной встречей.

— Что вам надо? — спросил он.

Аки, сын вождя племени Кабана, кивнул головой в сторону оленьих рогов, которые нес Торак.

— Это мое. Положи-ка их на землю.

— Нет, — спокойно ответил Торак. — Это я их нашел. — И, давая понять своим противникам, что он вооружен, поправил лук на плече и слегка прикоснулся к ножу из голубого сланца, висевшему у него на бедре.

Но на Аки его намеки ничуть не подействовали.

— Эти рога принадлежат мне! — повторил он.

— А ты их

украл

! — злобно подхватила девчонка из племени Ивы.

— Если бы они принадлежали тебе, — возразил Торак, обращаясь к Аки, — на них была бы твоя метка. И я, конечно, не тронул бы их.

— А там и была моя метка! У основания каждого рога. Просто ты ее стер!

— Ничего я не стирал! — возмутился Торак.

И вдруг заметил то, что должен был заметить гораздо раньше, — мазок охры у основания одного из рогов и изображение кабаньего клыка. У Торака даже уши запылали от стыда.

— Я твоего знака просто не заметил! И ничего я не стирал! — смутившись, ответил Торак.

— Тогда положи рога на землю и убирайся отсюда, — крикнул ему парнишка по имени Раут, всегда казавшийся Тораку более справедливым, чем Аки, который постоянно нарывался на драку.

А драться с ним Торак был совершенно не намерен.

— Ладно, — быстро сказал он, — я ошибся, не заметил метку. Рога ваши.

— И ты решил, что эта ошибка просто так сойдет тебе с рук? — грозно спросил Аки.

Торак вздохнул. Ему уже не раз доводилось иметь дело с Аки. Вот уж настоящий задира! А все потому, что вечно сомневается, все ли ровесники признают его вожаком. Вот изо всех сил и старается доказать свое превосходство с помощью кулаков.

— Думаешь, ты один у нас такой особенный? — оскалился Аки. — Потому что Фин-Кединн принял тебя в свое племя? Потому что ты можешь с волками разговаривать, да еще и душа у тебя, говорят, какая-то

блуждающая

? — Аки почесал ногтями подбородок, словно желая удостовериться, что прораставшая там редкая щетина никуда не исчезла. — На самом деле всем известно, что Вороны приняли тебя только потому, что собственное племя тебя знать не желает! Впрочем, и Фин-Кединн не очень-то тебе доверяет. Иначе он давно сделал бы тебя своим приемным сыном. Что, скажешь, я не прав?

Торак только зубами скрипнул от досады. И украдкой огляделся. Вода в реке еще слишком холодная — удрать от них вплавь не удастся. К тому же на берегу виднелись их лодки-долбленки, значит, бежать вниз по течению тоже не имело смысла — они все равно перехватят его в том месте, где Зеленая Река вливается в озеро Топора. А главное — никого из своих поблизости не было, никто не мог прийти ему на помощь: Ренн далеко, на той стоянке, что у северного берега озера, до которого полдня пути отсюда; а Волк еще ночью отправился на охоту…

Торак положил оленьи рога на землю.

— Я же сказал, они ваши, — повторил он и двинулся дальше по тропе.

— Трус! — крикнул ему в спину Аки.

Торак не обратил на насмешку внимания, но внезапно в висок ему угодил камень.

Он сердито обернулся:

— Значит, я трус? Зато вы очень смелые — вшестером на одного!

Лицо Аки под густой челкой побагровело от гнева.

— Ладно, давай по-честному: только ты и я. — Он скинул свою куртку, обнажив весьма упитанную грудь, покрытую рыжеватыми волосами.

Торак не двинулся с места.

— Что? Испугался? — насмешливо крикнула ему девчонка из племени Кабана.

— Ничего я не испугался, — сказал Торак. Но ему действительно было страшновато. Он ведь совсем забыл о том, что люди Кабана всегда раздеваются до пояса перед дракой. Сам-то он этого сделать никак не мог! Ведь тогда они увидели бы

ту метку

…

— Готовься к бою! — рявкнул Аки, спускаясь по самодельной лестнице.

— Не буду я с тобой драться, — заявил Торак, встав как вкопанный.

В воздухе просвистел еще один камень, но он умудрился поймать его на лету и ловко швырнул обратно. И тут же та противная девчонка из племени Кабана взвизгнула: камень угодил ей в лодыжку, она зажала ее рукой, и из-под пальцев у нее сочилась кровь.

Аки уже почти спустился на землю, следом за ним начали слезать и все остальные, точно муравьи, почуявшие запах меда.

Торак схватил один из оленьих рогов, зацепился его отростком за ветку ближайшей сосны и прямо-таки взлетел на дерево.

— Ага, попался! — завопил Аки.

«Не дождетесь!» — подумал Торак.

Дерево, на которое он взобрался, росло совсем недалеко от скалы. Торак быстро прополз по ветке и спрыгнул прямо на выступ, который только что покинули его недруги. Там валялись брошенные ими кварцевые пилы и точильные камни, горел небольшой костерок, а в горячей золе было закопано ведро из толстой лосиной шкуры, полное сосновой смолы, — чтобы смола оставалась теплой и не загустевала. Торак заметил, что выше склон уже не такой крутой и весь порос кустами можжевельника, так что взобраться будет совсем нетрудно.

Швыряя в своих врагов камнями и ловко избегая пущенных ими снарядов, Торак подбежал к лестнице и изо всех сил налег на нее, пытаясь оттолкнуть от скалы, но она не поддавалась. Оказалось, добытчики сланца для пущей надежности привязали ее крепкими веревками из сыромятной кожи. Времени перерезать веревки у Торака, разумеется, не было, и тогда он сделал то единственное, что могло помешать Аки и остальным подняться на выступ: схватил ведро с горячей смолой и опрокинул его на своих преследователей.

Раздался такой яростный рев, что Торак даже выронил ведро из рук. Оказалось, Аки был куда проворнее, чем можно было предположить, и к тому времени он снова был на лестнице и уже почти добрался до выступа. Так что Торак, вовсе не имея намерения так уж особенно вредить одному Аки, опростал полное ведро смолы прямо на него.

Повизгивая, точно раненый кабан, и проклиная все на свете, Аки сполз по лестнице вниз.

А Торак, цепляясь за ветки можжевельника, птицей взлетел на вершину горы.

Он бежал через Лес на северо-восток, и крики врагов у него за спиной становились все глуше. Ох, как он

ненавидел себя

за то, что ему приходится спасаться бегством! Но уж лучше пусть его называют трусом, чем все откроется.

Вскоре склон стал более пологим, и Торак смог легко спуститься к реке, при этом стараясь держаться подальше от протоптанной лесными племенами дорожки. Он шел, следуя неприметной волчьей тропой, — такие тропы он мог отыскать в Лесу всегда, почти не напрягаясь. Он решил как можно быстрее добраться до брода, перейти через реку и вернуться на стоянку племени Ворона. Наверняка впереди у него серьезные неприятности, но Торак верил, что Фин-Кединн будет на его стороне.

В зарослях прибрежного ивняка Торак остановился, чтобы немного перевести дыхание. От быстрого бега в груди жгло, как огнем. Деревья вокруг еще только просыпались после долгого зимнего сна. Пчелы гудели на пушистых и желтых, как цыплята, цветках ивы; в полоске солнечного света дремала белка, обвив ветку хвостом. В реке на мелководье купалась сойка. Похоже, никакой погони не было, иначе Лес, конечно, предупредил бы его об этом.

Торак с облегчением вздохнул и, почувствовав слабость в ногах, прислонился к стволу дерева.

Рука его невольно скользнула за пазуху, нащупывая на груди проклятую татуировку. А в ушах в который раз прозвучал свистящий шепот Повелительницы Змей, напоминающий шипение гадюки:

«Эта метка на твоем теле будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой. Иона навсегда соединит тебя с нами. Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся. Ибо теперь ты один из нас…»

— Я не один из вас! — пробормотал Торак. — Нет!

Но он помнил, как, лежа без сна долгими зимними ночами, постоянно чувствовал эту жгучую метку у себя на груди. И с ужасом думал, какое зло она может ему причинить. И какое зло она может

заставить его совершить

.

Где-то на юге провыл Волк. Он поймал зайца и в песне выражал свою радость и благодарность Лесу, а также сообщал о своей удаче Большому Брату и всем, кто его слышал.

У Торака сразу стало легче на душе. Волк, похоже, ничего не имел против метки Пожирателей Душ. Как, впрочем, и сам Лес. Ведь Лес-то наверняка знал о ней, но тем не менее не собирался изгонять Торака из своих владений.

Сойка, перестав плескаться, взлетела, роняя капли воды, и несколько мгновений Торак следил за ней. Затем, словно очнувшись, резко оттолкнулся от дерева и побежал. Но едва успел выбежать из густого подлеска, как столкнулся с Аки, который с такой силой боднул Торака головой в грудь, что тот, не удержавшись на ногах, распластался на земле.

Аки почти невозможно было узнать. Он весь был покрыт липкой сосновой смолой. На совершенно черной физиономии яростно сверкали покрасневшие глаза, и его прямо-таки окутывало облако смоляного запаха и бешеной злобы.

— Значит, ты меня решил провести? — заорал он. — Дураком меня перед всеми выставить захотел?

Торак с трудом поднялся на ноги и попятился от разъяренного Аки.

— Я не хотел! Я не заметил, что ты снова наверх полез!

— Врешь! — Аки замахнулся и рубанул топором Тораку по ногам.

Тот подпрыгнул, уходя от страшного удара, и, отскочив в сторону, с силой ударил ногой по правой руке Аки, сжимавшей рукоять топора. Аки выронил топор, но тут же выхватил нож. Торак тоже схватился за нож, и противники стали кружить, выбирая момент для удара.

Сердце Торака молотом стучало по ребрам; он тщетно пытался собраться с мыслями, припоминая те приемы борьбы, которым учил его отец, а затем и Фин-Кединн.

Внезапно Аки сделал первый выпад, но просчитался всего лишь на мгновение. Торак успел не только увернуться, но и с силой пнуть его ногой в живот, а потом еще и засадить кулаком в горло. Аки начал задыхаться и, цепляясь за куртку Торака, стал сползать на землю. И тут кожаные тесемки на куртке оборвались, она распахнулась — и Аки увидел у Торака на груди

ту самую метку

!

Казалось, даже время замедлило свой бег.

Аки отпустил Торака и, пошатываясь, попятился от него.

А сам Торак словно прирос к земле.

Аки смотрел то на страшную метку, то на Торака. Несмотря на смолу, покрывавшую его лицо, было видно, что он прямо-таки побелел от ужаса.

Он, правда, довольно быстро пришел в себя. И ткнул Тораку пальцем в лоб, целясь прямо между глазами, а потом сделал какой-то странный жест рукой, как бы отсекая его от себя. Торак никогда не видел такого жеста.

А потом Аки повернулся и побежал что есть сил.

Он, видимо, очень быстро добрался до своей долбленки, да и плыл быстрее лосося, стремящегося к нерестилищу, потому что, когда к середине дня Торак подошел наконец к стоянке племени Ворона, ему сразу стало ясно, что Аки там уже побывал. Он догадался об этом по тому напряженному молчанию, которым встретили его люди, увидев на поляне.

Вокруг сразу воцарилась тишина; слышны были лишь потрескивание стоек для вяления рыбы и мяса да тихий шепот реки. Тхулл и его жена Люта, с которыми Торак делил жилище, смотрели на него, как на чужака. И только их семилетний сынишка Дари, преданный друг Торака, вечно бегавший за ним по пятам, бросился ему навстречу, но тут же был остановлен отцом, который потащил его назад, при этом что-то сердито приговаривая.

В этот момент, словно птица, вылетела из своего жилища, крытого оленьими шкурами, Ренн — рыжие волосы растрепаны, на щеках от возмущения пылает румянец:

— Торак, наконец-то! Я знаю, это какая-то ошибка! Я уже сказала им, что все это ложь!

Следом за ней появился Аки вместе со своим отцом, вождем племени Кабана, вслед за ними вышел и Фин-Кединн. Лицо его было мрачным; он, тяжело опираясь на посох, вышел на середину поляны и остановился; но когда он заговорил, голое его звучал так же спокойно, как и всегда.

— Я поручился за тебя, Торак. Я сказал, что этого не может быть.

Они так в него верили! Как же ему вынести все это?..

Вождь племени Кабана гневно взглянул на Фин-Кединна:

— Значит, моего сына ты считаешь лжецом? — Этот человек представлял собой как бы увеличенную копию своего сына Аки: такое же квадратное лицо и вечно сжатые, готовые к бою здоровенные кулаки.

— Лжецом я его не считаю, — спокойно ответил Фин-Кединн. — Он просто ошибся.

Вождь племени Кабана сердито мотнул головой, но сдержался и промолчал.

— Я всего лишь утверждаю, — продолжал между тем Фин-Кединн, — что этот парнишка никакой не Пожиратель Душ. И он может это доказать. Торак, сними-ка свою куртку.

—

Что?

— Ренн резко повернулась к нему. — Дядя, как ты мог даже

подумать

…

Фин-Кединн взглядом заставил ее замолчать и снова повернулся к Тораку:

— Ладно, Торак, давай-ка побыстрее! Это же явное недоразумение.

Торак оглядел лица столпившихся вокруг людей. После гибели отца они приняли его в свое племя! Он почти два года прожил с ними, и они уже стали воспринимать его как своего. Неужели сейчас одним движением все это будет перечеркнуто?

Он медленно снял с плеча лук и колчан, положил их на землю, затем снял ремень. В ушах у него звенело. Пальцы не слушались и казались совершенно чужими.

Торак быстро произнес про себя короткую молитву Лесу и… через голову стянул с себя куртку.

Он видел, как Ренн невольно открыла рот, но не издала ни звука.

Видел, как рука Фин-Кединна настолько сжала набалдашник посоха, что побелели костяшки пальцев.

— Я же говорил вам! — вскричал Аки. — Вон он, трезубец! Я же

говорил

! Этот ваш Торак — настоящий Пожиратель Душ!

Глава вторая

— Почему ты ничего не рассказал мне? — спросил Фин-Кединн тем самым тоном, который заставлял испуганно бледнеть даже взрослых мужчин.

— Я хотел, — пробормотал Торак, — но мне…

— Но тебе — что?

Торак опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.

На поляне теперь были только они одни. Аки и его отец ушли на стоянку племени Кабана. К остальным племенам, проживавшим по соседству, срочно отправили гонцов с ужасной новостью. Фин-Кединн перед тем, как на стоянку ворвался Аки, был занят выскабливанием оленьей шкуры и после сцены с признанием Торака демонстративно вернулся к прежнему занятию. Это означало, что и всем остальным также следует вернуться к своим делам и предоставить ему, вождю, решать, как дальше быть с Тораком. Кто-то отправился на охоту, кто-то пошел вверх по реке — бить острогой рыбу, идущую на нерест. Ренн же нигде не было видно.

На стоянке установилась какая-то неестественная тишина. На берегу лежала лодка из оленьих шкур, которую заботливо оттащили подальше от воды; на кусте можжевельника висела и сохла сеть, сплетенная из лыка. Березы вокруг были покрыты сверкающей на солнце молодой листвой, в траве сияли голубые глаза анемонов, желтые цветочки чистотела и серебристая рыбья чешуя. Ничто не напоминало о том, что совсем недавно здесь развернулись невероятно ужасающие события.

Торак смотрел, как Фин-Кединн, развесив шкуру на бревне, тщательно ее разглаживает и растягивает. На руках у вождя племени вздулись вены, а движения — обычно такие размеренные — казались какими-то резкими, даже нервными.

— Если бы ты все рассказал мне раньше, мы вместе постарались бы найти какой-то выход.

— Я думал, что сумею сам избавиться от этой проклятой метки, ничего никому не рассказывая… — Торак почувствовал, как глупо это прозвучало: словно одна ложь тянула за собой другую.

Фин-Кединн взял скребок из оленьего ребра и принялся тщательно соскабливать со шкуры подкожный жир, но не плавно, как обычно, а короткими, злобными рывками.

— Зачем ты принес в мое племя эту метку зла!

— Я не хотел! Поверь мне, Фин-Кединн! Ты должен мне поверить! Я пытался сопротивляться, но их было слишком много!

Вождь в гневе отшвырнул скребок.

— Но ведь ты же

сам

искал их!

Сам

полез в их логово!

Сам

подобрался к ним слишком близко!

— Я был вынужден! Они взяли в плен Волка!..

— Ну конечно, причина всегда найдется! — Фин-Кединн был настолько разгневан, что Торак даже немного отступил от него. — Ты такой же, как твой отец! Когда я предупреждал его, чтобы он держался от них подальше, он не пожелал меня слушать. Все твердил, что они хотят нам добра, все называл их Целителями — даже когда всем стало ясно, что они злодеи!.. — Он перевел дыхание, помолчал, потом договорил: — А в итоге и сам погиб, и мать твою погубил.

Торак вдруг заметил, какие глубокие морщины пролегли у Фин-Кединна по углам рта, какая боль светится в его пылающих яростью голубых глазах. И во всем этом виноват он, Торак! Он причинил эту нестерпимую боль замечательному человеку, которого уже успел так сильно полюбить.

А вождь племени Ворона вновь принялся за работу. Чувствуя противную вонь, исходившую от оленьей шкуры, Торак смотрел, как окрашенный кровью жир пузырится под острым костяным скребком, и представлял себе, как сам срезает слой собственной плоти, желая избавить свое тело от татуировки, нанесенной Пожирателями Душ.

— Я ее вырежу! — решительно заявил он. — Ренн говорила, что есть такой специальный обряд…

— Это можно совершить только в полнолуние. А сейчас как раз наступили дни черной луны. Ты опоздал, Торак.

Поднявшийся вдруг холодный ветер принес запах дождя, и Торак поежился.

— Фин-Кединн, ты же знаешь, я — не Пожиратель Душ!

Скребок замер.

— А как ты можешь доказать это? — Фин-Кединн посмотрел на Торака в упор. Его глаза были полны такой великой печали, что в ней, казалось, тонул даже его гнев. — Неужели ты не понимаешь, Торак: не так уж важно, что именно думаю я. Главное для тебя — это убедить всех остальных. И моей власти вождя тут недостаточно. Теперь перед всеми за тебя может поручиться только твое собственное племя.

Торак похолодел. По рождению он считался членом племени Волка, но отец всегда старался держать его подальше от соплеменников. Собственно, Торак никогда никого из них даже не видел. Впрочем, люди Волка были малообщительны; редко кому удавалось встретиться с ними. Особенно после того, как на племя обрушился великий позор, ибо их колдун — отец Торака —

добровольно

стал Пожирателем Душ. С тех пор племя таилось в чаще Леса, став таким же неуловимым, как его покровитель Волк.

Торак коснулся потрепанного клочка волчьей шерсти, пришитого к куртке. Этот символ племени был для него священным, ибо достался от отца. Но только это и связывало его с собственным племенем.

— Как же мне найти своих сородичей? — спросил он.

— А ты их и не найдешь, — откликнулся Фин-Кединн. — До тех пор, пока они сами этого не захотят.

— А если они так и не придут? Если не захотят за меня поручиться?

— Тогда у меня не будет выбора. Я буду вынужден подчиниться Закону Племен и изгнать тебя.

Ветер усилился, и березы замахали своими ветвями, будто прогоняя Торака, словно он уже стал изгнанником, словно они боялись даже прикоснуться к нему…

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Фин-Кединн. — ЧТО такое быть изгнанником?

Торак покачал головой.

— Это почти то же самое, что стать мертвым. Ты будешь изолирован ото всех. И все станут охотиться на тебя, как на дичь. И никто не сможет тебе помочь. Даже я. Даже Ренн. Это строго запрещено. Нам нельзя будет ни поговорить с тобой, ни дать тебе поесть. А если мы это сделаем, то и сами станем изгнанниками. И если кто-то — и мы в том числе — увидит тебя в Лесу, то должен будет тебя убить.

Торак вздрогнул:

— Но я же

ничего не сделал

!

— Таков закон, — сказал Фин-Кединн. — Много зим тому назад, после того как великий пожар разбросал Пожирателей Душ по разным сторонам, старейшины племен приняли этот закон, дабы не позволить проклятым колдунам вернуться назад и остановить тех, кто пожелал бы к ним присоединиться.

Начали падать первые капли дождя, оставляя пятна на вывернутой оленьей шкуре, и Фин-Кединн подытожил, не глядя на Торака:

— Ступай в свое жилище.

— Но, Фин-Кединн….

— Ступай. Вскоре состоится общее собрание племен, и старейшины вынесут решение.

Торак мучительно сглотнул:

— А как же Тхулл и Люта? И Дари? Я ведь жил с ними вместе…

— Тхулл с Лютой построят себе другое жилище. А тебе с этого момента я запрещаю с кем бы то ни было разговаривать. Оставайся в своем жилище и жди решения племен.

— И долго мне придется ждать?

— Столько, сколько потребуется. И знаешь что, Торак… Не вздумай бежать. Этим ты сделаешь себе только хуже.

Торак уставился на вождя:

— Куда уж хуже…

— Хуже всегда сделать можно, — возразил Фин-Кединн.

Торак убедился в правоте его слов через два дня, когда Ренн все же пришла наконец навестить его.

До этой минуты он ни разу даже мельком не встречал ее. Вход в его жилище был с другой стороны центральной поляны, и он почти не видел того, что там происходит. Правда, порой он ухитрялся кое-что разглядеть в щели меж шкурами или когда выносил на помойку отбросы. Все остальное время он сидел, глядя на пламя своего маленького костерка у входа, и прислушивался к гомону собиравшихся на собрание представителей племен.

Но под конец второго дня Ренн все-таки удалось прокрасться к его жилищу. Она была очень бледна, так что сильно выделялись черно-синие полоски татуировки у нее на скулах, казавшиеся живыми.

— Надо было сразу все мне рассказать! — ледяным тоном заявила она.

— Я понимаю…

— Понимает он! Надо было

рассказать

! — И в гневе она с такой силой пнула ногой столб у входа, что все жилище содрогнулось.

— Я думал, что сумею тайком избавиться от этой метки.

Присев на корточки у костерка, Ренн помолчала, сердито глядя на угли.

— Ты целых два месяца врал мне! — снова заговорила она. — Только не говори, что промолчать не значит соврать. Потому что это одно и то же!

— Я знаю. Прости меня.

Она не ответила.

За зиму у нее в уголке рта появилось крошечное родимое пятнышко, и Торак все поддразнивал ее, спрашивая, не прилипло ли ей к губам семечко березы и почему она не сотрет его. Сейчас он и подумать не мог о таких подтруниваниях. Никогда еще у него не было так скверно на душе.

— Ренн, — сказал он, — ты должна мне поверить. Я — не Пожиратель Душ, клянусь!

— Ну естественно! Никакой ты не Пожиратель!

Торак судорожно вздохнул, но все же осмелился спросить:

— Значит… ты могла бы меня простить?

Некоторое время Ренн сосредоточенно ковыряла старую болячку на локте, затем коротко кивнула.

Тораку сразу стало значительно легче.

— Честно говоря, я уж и не надеялся.

Она, продолжая ковырять болячку, сказала каким-то странным тоном:

— У каждого из нас есть какая-нибудь тайна, Торак…

— Но не такая, как у меня.

— Да, — подтвердила она все тем же необычным тоном, — не такая.

И очень удивила Торака, спросив, кто именно из Пожирателей Душ сделал ему эту татуировку.

— Сешру… А что?

Она сковырнула болячку, но продолжала упорно скрести ногтями свежую розовую кожу, только что образовавшуюся под корочкой болячки.

— А где в это время были остальные?

Торак сглотнул мешавший дышать комок. Потом ответил:

— Тиацци держал меня. Повелительница Летучих Мышей просто смотрела. А Эостра… — Он вздрогнул, вспомнив ужасную маску Повелительницы Филинов. — Эостры я вообще не видел. Но филин там точно был; сидел на вершине ледяной горы и следил за нами…

Ему вдруг показалось, что он снова вернулся в насквозь промерзшую тьму Дальнего Севера. Вновь ощутил мощную хватку Повелителя Дубов. Вновь увидел громоздкий сгорбленный силуэт Повелительницы Летучих Мышей, стоявшей на страже. Вновь поодаль яростно сверкнули оранжевые глазищи самого крупного в мире филина.

И снова звездное небо над ним заслонило лицо Сешру, Повелительницы Змей; и глаза ее были темно-синими, как полуночное небо, а ее черные, красивого изгиба губы шевелились, произнося ему приговор. Сешру ловко и быстро, укол за уколом, наносила костяной иглой ему на грудь символ трезубца, загрязняя его плоть, кровь и душу кровью убитых Охотников.

Эта метка будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой… Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам…

— Торак? — окликнула его Ренн.

Он встрепенулся, отогнал страшные воспоминания и вновь вернулся к реальной действительности.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросила Ренн.

— То, что следовало бы сделать с самого начала, — вырезать эту проклятую метку! Расскажи, как нужно совершить этот обряд, и я…

— Нет! — тут же, не колеблясь, заявила она.

— Ренн, тебе придется рассказать мне.

— Нет! Ты все равно не сможешь сам это сделать. Ты не владеешь магией.

— И все-таки я попробую.

— Хорошо. Тогда я тебе помогу.

— Нет. Тебе нельзя. Если ты станешь мне помогать, тебя тоже станут считать изгнанником.

— Мне все равно.

— А мне не все равно!

Ренн поджала губы. Она всегда отличалась редкостным упрямством.

Как, впрочем, и он сам.

— Ренн, послушай меня. Ты же знаешь, что не так давно Пожиратели Душ уже один раз взяли в плен моего Волка. Из-за меня. А потом чуть не убили его — тоже из-за меня. Я поэтому и не стал тогда звать его на помощь, иначе он, конечно же, сразу же бросился бы меня защищать и пострадал бы. Из-за меня. А если из-за меня пострадаешь ты… — Он не договорил. — Нет, ты должна поклясться, поклясться своим луком и всеми своими тремя душами, что, если меня изгонят из племени, ты не станешь даже пытаться помочь мне!

На поляне послышался шум, и Торак увидел сгорбленную фигуру колдуньи Саеунн, которая, прихрамывая и подпрыгивая, направлялась прямо к его жилищу.

— Ренн! — яростно прошипел Торак. — Поклянись! Поклянись ради меня!

Ренн гордо вскинула голову, и в ее темных глазах мигнули два крошечных язычка пламени.

— Нет, — только и сказала она в ответ.

— Племена в сборе, — прокаркала Саеунн. — Старейшины приняли решение. Ренн, немедленно уходи отсюда. — Ренн, не отвечая и не опуская головы, молча смотрела на нее. — Уходи немедленно!

Ренн с тем же вызывающим видом повернулась к Тораку.

— Как я сказала, так и сделаю! — заявила она и ушла.

А Саеунн велела Тораку собирать свои пожитки. Сама она осталась ждать у входа в жилище, с силой опираясь о посох скрюченной рукой, более всего похожей на лапу хищной птицы. Ее глубоко запавшие глаза без малейшего сочувствия следили за мальчиком. За свою долгую жизнь она столько раз заглядывала в мир мертвых и духов, что отвыкла от простых чувств, свойственных живым людям.

— Спальный мешок оставь, — проскрипела она.

— Но почему? — удивился Торак.

— Изгнанник — это все равно что мертвый.

У Торака даже под ложечкой засосало. Все-таки он до последнего момента цеплялся за слабую надежду, что Фин-Кединн сумеет его спасти…

Пошел дождь, крупные капли застучали по кровле из оленьих шкур, заставили дымиться костер. Торак поднял с пола мешок с пожитками и огляделся. Как часто это жилище казалось ему ненавистным! Сначала он никак не мог привыкнуть к тому, что люди Ворона с удовольствием живут на одном месте по три-четыре месяца подряд, а не меняют стоянку каждые несколько дней, как это делали они с отцом. А теперь ему трудно было даже представить, что сейчас он уйдет отсюда и назад уже никогда не вернется.

— Пора, — сказала Саеунн.

И он последовал за ней на поляну.

Представители племен собрались у огромного костра — собственно, источником пламени был целый ствол дерева, так называемый долгий костер. До вечера было еще далеко, однако из-за сгустившихся туч казалось, что уже наступили сумерки. Торак был даже рад дождю. Пусть люди думают, что он дрожит от холода, а не от страха.

Толпа расступилась, давая им пройти. Торак, словно в тумане, видел лица стоявших вокруг людей, освещенные пламенем костра. Здесь собрались представители племен Ворона, Ивы, Гадюки, Кабана, но не было никого из горных, северных или морских племен, никого из племен Сердца Леса. Это дело касалось только племен, обитающих в Открытом Лесу. Интересно, подумал Торак, когда до сородичей его матери из племени Тюленя дойдет весть о том, что с ним произошло, как поведет себя Бейл?

Аки устроился в самом переднем ряду. Ему удалось как-то отчиститься от сосновой смолы, но кожа теперь у него была красная и даже какая-то пятнистая, а волосы пришлось срезать совсем коротко, они теперь здорово походили на кабанью щетину. На поясе у Аки висели два метательных топора, а на бедре — рог из бересты. Физиономию украшала победоносная ухмылка. Уж он-то точно зря времени терять не станет, охотясь на изгнанника!

Дождь шипел, попадая в костер; капли стекали с бесстрастно наблюдавших за всем деревьев. И по щекам Ренн тоже ручейками стекала дождевая вода, словно слезы, только это никак не могли быть слезы: ведь Ренн никогда не плачет!

Фин-Кединн ждал у огня вместе с остальными старейшинами племен. Лицо его казалось совершенно бесстрастным. На Торака он не смотрел.

Саеунн подскочила к Фин-Кединну и тут же повернулась к собравшимся.

— Я самая старшая в Открытом Лесу, — начала она, — и буду говорить от имени всех племен. — Она помолчала немного. — У этого мальчика на груди метка Пожирателей Душ. Закон в данном случае говорит одно: он должен стать изгнанником.

— Ах! — выдохнула толпа.

У Торака подкосились ноги.

— Погодите! — раздался мужской голос откуда-то с края поляны.

Все головы дружно повернулись в ту сторону.

И Торак увидел, как в круг света, отбрасываемого костром, заступил высокий человек. Длинные черные волосы, мокрые от дождя, плотно облепили его голову, и только от висков к макушке тянулись две светлые выбритые полоски. Глаза незнакомца как-то странно отсвечивали желтым, однако его скуластое лицо показалось Тораку знакомым.

Затем он разглядел его племенную татуировку, и по спине у него поползли мурашки. Две пунктирные линии на скулах — в точности, как и у него самого! И на левой стороне его парки виднелся клочок мокрой серой волчьей шерсти!

Аки тоже все это заметил и поспешно выкрикнул:

— Нет! Теперь уже ничего изменить нельзя! Старейшины сказали свое слово!

Высокий мужчина только мельком взглянул на него — и Аки тут же растерянно умолк и быстро попятился, скрываясь среди толпы.

— Кто ты? — спросил Торак.

Незнакомец повернулся и посмотрел на него в упор.

— Я Махиган. Вождь племени Волка.

Глава третья

Они вынырнули из чащи беззвучно, как стая волков.

Их было довольно много — женщины, мужчины, дети, и все в неприметной одежде из шкур северного оленя, помогавшей им как бы растворяться в лесной чаще. На шее у каждого поблескивал амулет из необработанного янтаря; у всех, как и у вождя Махигана, виски были выбриты, и кожа на них подкрашена «кровью земли» — охрой. В отблесках костра было заметно, что белки глаз у них желтоватые, как у волков.

Вождь Махиган, похоже, был знаком с Фин-Кединном; он издали кивнул ему в знак приветствия, но не улыбнулся и не прижал кулаки к груди в знак дружеского расположения, как это делается обычно. Тораку этот человек вообще казался удивительно похожим на вожака волчьей стаи, когда тот неторопливо, с достоинством оценивает чужака.

Соплеменники Махигана здоровались точно также — легким поклоном издали; лишь одна женщина приветливо и радостно улыбнулась Фин-Кединну и от этой улыбки сразу будто помолодела. Вождь племени Ворона ответил ей такой же радостной улыбкой и даже прижал к сердцу руки и низко поклонился ей. Торак вспомнил, что когда-то давно Фин-Кединна отдавали на воспитание в племя Волка.

— Мы нашли твой камень-послание, — сказал Махиган, обращаясь к Фин-Кединну. — Зачем ты звал нас? Да еще на столь многолюдное собрание?

— Мне было очень нужно, чтобы вы пришли, — спокойно ответил Фин-Кединн.

Махиган выпрямился в полный рост и внимательно посмотрел на него. Но Фин-Кединн глаз не отвел. Первым сдался вождь племени Волка; его желтоватые глаза скользнули по клочку волчьей шерсти на куртке Торака, затем снова остановились на Фин-Кединне.

— Кто это?

— Сын вашего колдуна. Того, что называл себя когда-то Повелителем Волков.

Люди из племени Волка дружно охнули. Кое-кто поспешно схватился за свой амулет, а некоторые замахали на Торака руками, сложив пальцы уже известным ему образом, отгоняя этим жестом зло.

— Тот, о ком ты говоришь, — сказал Махиган, — был величайшим из колдунов племени Волка. Только он умел — хотя и всего на несколько мгновений — превращаться в волка. Но он оказался Пожирателем Душ, и это из-за него, — вождь коснулся своего выбритого виска, — мы носим этот знак вечного позора.

Этого Торак вынести уже не смог.

— Какого еще позора?! — выкрикнул он. — Мой отец расколол огненный опал! Он сломил мощь Пожирателей Душ! Неужели вам этого мало? Неужели даже этим он не искупил свои грехи перед вами?

Но Махиган, словно не слыша его, снова обратился к Фин-Кединну:

— Так все-таки зачем ты призвал нас, вождь племени Ворона?

И Фин-Кединн вкратце рассказал ему, как Торак был принят в его племя и почему теперь необходимо, чтобы за него поручилось именно племя Волка. В качестве доказательства того, что Торак именно тот, за кого себя выдает, он предъявил Махигану рожок с целебными снадобьями, доставшийся Тораку от матери, и нож из голубого сланца, который подарил ему отец.

Вождь племени Волка слушал молча, но, когда Фин-Кединн протянул ему нож и рожок, отшатнулся с криком:

— Убери! Эти вещи нечистые!

— Неправда! — возмутился Торак. — Отец отдал их мне, когда умирал!

— Торак, довольно, — предупредил его Фин-Кединн. — Помолчи.

И тут вперед вышла та немолодая женщина, что так радостно улыбнулась Фин-Кединну.

— Махиган, — заговорила она, — не требуется никаких доказательств. Достаточно лишь взглянуть в лицо этому мальчику. Клянусь, это его сын. Того колдуна.

Люди Волка затрепетали. И Торак краешком глаза заметил, как Ренн с победоносным видом подняла руку, сжатую в кулак.

— Да, — промолвил Махиган, — это так. И все же… я не могу за него поручиться.

Торак ошарашенно посмотрел на него.

Даже Фин-Кединн, похоже, был потрясен этим ответом.

— Но ты должен! — воскликнул он. — Ведь Торак — твой сородич! — Поскольку вождь племени Волка никак ему не ответил, Фин-Кединн прибавил: — Махиган, я хорошо знаю этого мальчика. Ему поставили метку против его воли. Никакой он не Пожиратель Душ!

Махиган нахмурился:

— Ты неправильно меня понял. Это не мой выбор. Разве я сказал, что

не стану

за него ручаться? Нет. Я сказал, что

не могу

. Этот мальчик — сын колдуна племени Волка, это так. Но он

не из нашего

племени!

Все так и замерли. На мгновение воцарилась полная тишина.

— Да нет, конечно же, я из племени Волка! — выкрикнул Торак. — Моя мать назвала мое племя, когда я родился, как это у всех бывает. А когда мне исполнилось семь, отец сделал мне племенную татуировку!

— Нет, — бесстрастно отмел все его доводы Махиган и, приблизившись к Тораку, указательным пальцем коснулся его щеки.

Торак вздрогнул, почуяв кисловатый запах мокрой оленьей шкуры, исходивший от вождя племени. Мозолистый палец Махигана скользнул по старому шраму, что пересекал племенную татуировку на левой щеке Торака, и мальчик услышал, как вождь племени Волка тихо, почти шепотом, промолвил:

— Он не из племени Волка. — Желтые глаза Махигана, казалось, насквозь пронзали Торака. — Он вообще

не имеет племени

…

Некоторое время царила мертвая тишина. Потом все заговорили в один голос.

— Что ты такое говоришь? — вскричал Торак. — Я из племени Волка! Я всегда принадлежал к этому племени — с той ночи, когда появился на свет!

— Это же просто шрам, — попытался возразить Фин-Кединн, — он ничего не значит.

— Да и как он может

не принадлежать

ни к какому племени? — воскликнула Ренн. — Человек, не имеющий своего племени? Так не бывает!

— Махиган прав, — проскрипела Саеунн.

Все головы разом повернулись к ней.

— Этот шрам — отнюдь не случайность, — заявила она. — Отец мальчика сознательно нанес его, чтобы показать всем, что мальчик не принадлежит к племени Волка.

— Неправда! — взорвался Торак. — И потом, ты-то откуда знаешь?

— От твоего отца, — ответила колдунья. — Однажды, во время собрания племен на берегу Моря, он нашел меня и отозвал в сторону. — Саеунн не сводила с Торака своего сурового взгляда. — Да ты и сам знаешь, что так оно и есть. Ты ведь был там.

— Неправда… — прошептал Торак. И в то же мгновение понял, что на самое деле Саеунн говорит правду.

Ему было семь лет. Отец оставил его играть с другими детьми, а сам пошел куда-то, сказав, что ему нужно кое с кем встретиться и поговорить, но не захотел сказать с кем. Торак никогда не видел так много людей сразу в одном месте. Он был немного испуган и очень возбужден. Мальчик страшно гордился своей свежей племенной татуировкой, хоть ему и было обидно, что отец замазал татуировку соком морошки, сказав, что пока ее нужно скрыть. В общем, превратил все в игру…

Дождь прекратился, с деревьев печально капала вода.

«Не имеет племени»

, — шептали деревья.

— Как же это возможно? — растерянно спросил Фин-Кединн.

— Только его мать знала ответ на этот вопрос, — ответила Саеунн. — Она успела объявить его

не имеющим племени

прежде, чем умерла. — Колдунья вдруг с силой ударила о землю посохом. — Впрочем, это не наше дело! Это ничего не меняет! У этого мальчишки нет племени, которое могло бы за него поручиться. И, в соответствии с законом, он должен быть изгнан.

— Нет! — воскликнула Ренн. — Мне

все равно

, даже если у него и нет племени! Это

несправедливо

!

Она выбежала на середину поляны. Пряди ее мокрых волос, прилипшие к шее, были похожи на маленьких красных змеек; лицо пылало от ярости. И Торак вдруг подумал, что сейчас она выглядит, пожалуй, старше своих тринадцати лет; и еще — что она очень красивая.

Саеунн уже открыла рот, чтобы заставить Ренн замолчать, но Фин-Кединн поднял ладонь, позволяя девочке высказаться.

— Вы все знаете Торака. — Ренн изо всех сил старалась заставить всех смотреть прямо на нее. — Ты ведь отлично его знаешь, Тхулл. И ты, Люта, и ты, Сиалот, и Пои, и Этан… — Она по очереди называла имена всех людей Ворона. Затем принялась перечислять тех представителей других племен, которые познакомились с Тораком за последние два года. — Вы все знаете, ЧТО для нас сделал Торак. Он уничтожил того жуткого медведя. Он избавил Лес от страшной болезни. А этой зимой нас могли одолеть злые духи, если бы не он…

Она помолчала, давая людям возможность обдумать ее слова.

— Да, я согласна: он поступил неправильно. Торак скрыл эту татуировку, хоть ему и нанесли ее силой. Ему, конечно же, следовало все нам рассказать. Но участи изгнанника он не заслуживает! Как можете вы, люди Ворона, стоять здесь и потворствовать творящейся несправедливости!

Фин-Кединн провел рукой по своей темно-рыжей бороде, как делал всегда в минуты сильного душевного волнения. Сомнения стали появляться и на лицах кое-кого из присутствующих. Но поколебать Саеунн оказалось невозможно. Она снова ударила о землю своим посохом и воскликнула:

— Закон

должно

соблюдать! Нарушившего закон

необходимо

изгнать из племени! — Она резко повернулась к Ренн. — И пусть каждый твердо запомнит: всякий, кто осмелится помочь изгнаннику, тоже станет изгнанником!

Ренн гневно глянула на Саеунн, безмолвно восставая против подобного приговора, но Торак успел перехватить ее взгляд и покачал головой, как бы говоря

«не надо, ты сделаешь только хуже»

.

Впоследствии он так и не мог достаточно полно воссоздать картину его дальнейшего изгнания из племени; помнил он лишь отдельные эпизоды, похожие на вспышки молнии во время грозы.

Помнил Ренн со сжатыми кулаками и беспомощно, чуть ли не до ушей, поднятыми плечами.

Аки, любовно поглаживающего рукоять топора.

Люту, которая, глотая слезы, всем подносила корзину с речной глиной, предлагая нанести на его щеки Метки Смерти.

—

Изгнанник — это все равно что мертвый,

— монотонно бубнила Саеунн.

Один за другим члены племени Ворона подходили к Тораку, и каждый брал какую-то часть его имущества и уничтожал ее, а потом обмахивал свои «нечистые» руки еловой веткой, которую тут же бросал в костер — в точности как это происходило бы, если б Торак и впрямь умер.

Тхулл взял рыболовную снасть Торака и закопал ее под деревом.

Люта бросила к костер его кожаный котелок для приготовления пищи.

Дари сделал то же самое с его ложкой, вырезанной из рога зубра.

Этан раздавил ногой его чашку из бересты.

Сиалот и Пои взяли его стрелы и каждую переломили пополам.

Остальные забрали у него бурдюк для воды и зимнюю одежду из шкуры тюленя — из нее он вырос, но хранил как теплую подстилку, когда приходилось спать на земле, — и все эти вещи попросту сожгли.

А Ренн взяла мешочек с целебными травами и аккуратно положила его на угли костра. Она была единственной, кто посмотрел Тораку прямо в глаза, и он знал, что она непременно попросила бы у него прощения, если б могла.

Когда воздух на поляне заполнился вонью горящих шкур, Саеунн велела Тораку лечь на спину и нанесла ему на лоб новую татуировку: знак изгнанника — маленькое черное кольцо, похожее на Метку Смерти.

Потом ему велели встать, он повиновался и стоял в полном одиночестве, лишенный всего своего имущества; ему оставили только лук, три стрелы, отцовский нож, материн рожок с охрой и трутницу. Все эти вещи были обмазаны «кровью земли», словно он действительно умер.

До этого момента Фин-Кединн в обряде участия не принимал, но теперь подошел к Тораку. Рука его немного дрожала, когда он вынимал из ножен свой нож.

И Торак, сдерживая душевный трепет, обхватил себя руками.

Но это оказалось больнее, чем он мог себе представить. Не говоря ни слова, вождь племени Ворона срезал с куртки Торака клочок истрепанной волчьей шкуры и кинул его в огонь.

Торак, закусив нижнюю губу, наблюдал, как шкурка почернела и задымилась.

— У изгнанника есть время до рассвета, чтобы уйти отсюда. — Голос Фин-Кединна звучал ровно, однако лихорадочный блеск глаз выдавал то, чего ему стоит это внешнее спокойствие. — До рассвета он имеет право беспрепятственно идти по Лесу, куда ему будет угодно. Но после этого каждый, кто увидит изгнанника или встретит случайно, должен будет убить его. — Вождь помолчал. Потом резко рубанул ладонью воздух, словно что-то отторгая от себя: это означало изгнание. Приговор вынесен.

Торак неотрывно смотрел на костер, где исчезало последнее свидетельство того, кем он был прежде — Тораком из племени Волка; клочок волчьей шкуры вспыхнул, скорчился и превратился в кучку светящегося пепла, а потом порыв налетевшего ветра развеял его, превратив в ничто.

И вдруг Торак услышал, как в толпе у него за спиной пробежал встревоженный шепот. Он обернулся и с изумлением увидел, что собравшиеся расступались, пропуская кого-то, а Махиган прикладывал руку к груди и низко кланялся. Все остальные люди из его племени также кланялись и прикладывали руки к груди.

Торак не сразу понял, что с ними случилось.

Крупный серый волк, бесшумно ступая, выбежал на поляну. Капли дождя алмазами блестели на его серебристой шерсти, а глаза его были, словно янтарь, словно солнечный свет на поверхности чистого ручья.

Собаки мгновенно куда-то удрали. Люди шарахнулись в разные стороны. Все, кроме Ренн, которая утвердительно кивнула Тораку.

Торак упал на колени, и Волк подбежал к нему.

Бывали времена, когда Волк прыгал на Торака и бурно его приветствовал, впадая в подобие экстаза. Он обнимал его лапами, рычал, повизгивал и старался лизнуть в нос, покрывая все лицо влажными волчьими поцелуями. Но сейчас был совсем иной момент. Сегодня вечером Волк снова стал для Торака

Провожатым, Наставником

, и глаза его светились той таинственной уверенностью, которая порой просыпалась в его звериной душе.

Они потерлись носами, и Торак, быстро заглянув Волку в глаза, сказал ему по-волчьи в знак приветствия: «Брат мой».

Он видел, как застыл Махиган.

«Да

, — мысленно сказал он вождю племени Волка, —

я, может, и не из племени Волка, но я могу то, него не можете даже вы. Я могу разговаривать с волками».

Он поднялся и вместе с Волком пошел сквозь молчаливую толпу к Лесу. На краю поляны он обернулся и в последний раз посмотрел на тех людей, что изгнали его из своего племени.

— Я, может, и изгнанник, — сказал он им, — у меня, может, и нет племени, но я никакой не Пожиратель Душ. И я найду способ доказать вам это!

Ночь была сырая, холодная. Торак бежал сквозь лесную чащу, и рядом с ним неутомимо бежал Волк. Они не останавливались, чтобы передохнуть: без спального мешка Торак попросту замерз бы. Лучше было продолжать путь. И потом, бег отвлекал от тяжелых мыслей.

Небо начинало сереть, когда Волк вдруг резко остановился: уши его встали торчком, шерсть на загривке поднялась дыбом. «Уфф, — коротко пролаял он. — Опасность!»

Торак тоже услышал в отдалении вой берестяных рожков и лай собак.

Рука его невольно стиснула рукоять ножа.

Аки явно не терял времени даром!

Глава четвертая

Волк, услыхав лай собак, лишь презрительно дернул ухом. Куда им его поймать!

А вот нагнать Большого Бесхвостого они, пожалуй, могут.

Как всегда, Большой Брат бежал на задних лапах — не самый лучший способ и очень, к сожалению, медлительный. Волку приходилось то и дело останавливаться и поджидать его. А поскольку у Бесхвостого слух и обоняние тоже были не очень, он бы и вовсе от собак не ушел, если б не Волк.

Впрочем, Бесхвостый и сам нашел выход из положения — все-таки он был очень умен. Иногда он вел себя даже умнее волков — обычных, разумеется. Так, для начала он сбил собак со следа, проплыв по Быстрой Воде. Затем разбудил того Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и весь вымазался золой — лицо, передние лапы, даже свою верхнюю шкуру всю перепачкал. Волку это совсем не понравилось, и он долго чихал и фыркал, но понимал, что сделать это было необходимо.

Жаль только, что Большой Брат не умел достаточно быстро бегать!

Ветер дул им в спину, и они петляли среди деревьев, следуя той неприметной тропой, которую волки проложили давным-давно, когда Лес был еще совсем молодым. Собачий лай постепенно стихал вдали, и Волк поднял хвост, этим жестом давая Большому Брату понять, что их преследователи здорово отстали.

Они продолжали свой бег. Земля постепенно становилась все более каменистой. Когда они поднимались на холм, где бдительные сосны что-то непрерывно шептали им, словно пытаясь ободрить, Большой Бесхвостый поскользнулся, из-под ног у него посыпались камешки, и один камешек угодил Волку прямо в нос. Волк одним прыжком обогнал Бесхвостого, но… понял, что слишком много себе позволяет: ему нельзя было вырываться так далеко вперед, потому что именно Большой Брат был в их стае вожаком, и Волк снова немного отстал.

А Бесхвостый стащил с задних лап куски верхней шкуры, — которая вообще-то принадлежала бобру, — и теперь перед носом у Волка мелькали его голые ступни. Волк много раз видел подобные фокусы, но все же каждый раз испытывал смущение. До чего же все-таки странные были у Большого Бесхвостого лапы! На задних пальцы ужасно короткие, похожие на обрубки и совершенно бесполезные, зато на передних — наоборот, очень длинные, и ими очень удобно за все хвататься. Волк, например, с восхищением наблюдал, как ловко Большой Брат цепляется своими длинными пальцами за ветки можжевельника, поднимаясь вверх по крутому склону.

Но вдруг Большой Бесхвостый исчез.

У Волка даже шерсть встала дыбом от волнения.

И тут он заметил, что его Брат нашел Логово. Оно было скрыто зарослями можжевельника и пахло сосновой куницей и ястребом. Волк неодобрительно рыкнул: «Не здесь». Там, где властвует Большой Холод, те противные бесхвостые как раз в такую ловушку и заманили Волка.

Бесхвостый стоял на четвереньках и дышал с трудом. «Ишь, как запыхался, бедный! — подумал Волк. — Если б у него был хвост, он сейчас наверняка бессильно висел бы, как лоскут мертвой шкуры. Как жаль, что бесхвостым нужно так часто отдыхать!»

Затем Волк вспомнил, что и ему, когда он был волчонком, тоже приходилось все время передыхать, а когда он особенно сильно уставал, Большой Брат нес его, прижимая к себе передними лапами.

Волк смутился и, как бы прося прошения за свои мысли, потерся о ногу Большого Брата и лизнул его в ухо. Он чувствовал, что Бесхвостого бьет дрожь. Чувствовал, как терзают его душу боль, гнев и страх, смешанные с чувством одиночества.

Почему все это происходит? Волк ничего не понимал. За много прыжков отсюда злились собаки — не могли отыскать их след. «Где он? Где?» — отчаянно лаяли они. Ветер доносил до Волка запах их злобы, а еще он чуял запах того молодого бесхвостого, пахнувшего кабаном. Но почему эти бесхвостые и их собаки охотятся на Большого Брата? У его сородичей молодой волк тоже порой покидает прежнюю стаю, чтобы создать свою собственную, но такие случаи совсем не похожи на то, что происходит сейчас. Сейчас творится нечто неправильное, непонятное…

Вожак тех бесхвостых, что пахнут вороном, говорил очень резко. А потом взмахнул своим Длинным Когтем и сорвал кусок волчьего меха с верхней шкуры Большого Брата, хотя Волк знал, как его Брат дорожит этим клочком меха; он всегда был при нем с тех пор, как Волк впервые с ним познакомился. Волк считал, что вожак стаи людей-воронов совершил нечто ужасное. Однако же он явственно чувствовал, что вожак

был вынужден

так поступить и в глубине души его терзает горькая, мучительная печаль.

А Большая Сестра удивила Волка еще сильнее. Она не только не попыталась помешать вожаку своей стаи, но и не пошла вместе с Бесхвостым Братом!

Что бы все это значило?

Внизу, в долине, собаки по-прежнему тщетно метались и лаяли, но Большой Брат, разумеется, их не слышал. Зато у Волка от беспокойства шерсть встала дыбом.

«В чем дело?» — одним взглядом спросил у него Большой Бесхвостый.

Волк посмотрел в любимое, лишенное шерсти лицо. Большой Бесхвостый совсем обессилел и явно не смог бы сделать больше ни одного прыжка. Значит, ему, Волку, придется позаботиться о том, чтобы собаки Большого Брата не нашли.

Ласково ворча и чуть поскуливая, он подтолкнул Большого Брата носом в подбородок, как бы говоря ему: «Прости, но я должен уйти. Не ходи за мной», и, выбежав из Логова, рысью устремился вниз по склону холма.

Волк стрелой пролетел над прибрежными валунами и с плеском пересек Быструю Воду, разгребая ее мощными лапами. Вскарабкавшись на противоположный крутой берег, он хорошенько, почти досуха отряхнулся и снова побежал. Было очень приятно бежать вот так, свободно, не дожидаясь Большого Бесхвостого. Никакого страха перед собаками Волк не испытывал. По сравнению с взрослым волком любая собака все равно что волчонок.

На бегу Волк замечал некие перемены в Лесу, и эти перемены вызывали в его душе смутное беспокойство. Гадюка скользнула по поверхности Быстрой Воды, высоко держа треугольную голову. В папоротниках застряло перо крупного филина. Раскидистый дуб нашептывал какие-то секреты своей огромной и древней стае. И отчего-то Волк сразу вспомнил о тех противных бесхвостых, которые держали его связанным в тесном, крошечном, каменном Логове среди Большого Холода.

«Где? Где?» — лаяли собаки.

Пришлось забыть о противных бесхвостых. Волк, перейдя на шаг, спустился в долину.

Здесь он сразу почуял смешение самых различных запахов. Сквозь деревья он увидел того молодого самца из стаи людей-кабанов; этот бесхвостый сжимал в передней лапе Длинный Коготь, и от него прямо-таки разило жаждой крови. В другой лапе у него был кусочек серебристой шкуры, от которого исходил слабый запах рыбной собаки, живущей в Большом Холоде, и Бесхвостого Брата; Волк сразу догадался, что это клочок верхней шкуры Большого Бесхвостого.

Одна из собак понюхала этот серебристый клочок, запоминая нужный запах.

Теперь Волк все понял. Вот что помогает собакам искать Большого Бесхвостого! Значит, нужно просто отнять у них этот кусок шкуры! Тогда они станут охотиться на него, а уж он-то сумеет увести их подальше от Большого Брата.

У Волка даже когти затвердели от возбуждения. Он чувствовал силу в своих плечах и лапах, и его охватила какая-то свирепая радость, ибо он отлично знал, что способен бежать куда быстрее самой быстрой из собак.

Осторожно, крадучись, он стал продвигаться вперед.

Глава пятая

Запах земли и гниения был настолько силен, что Торак больше ничего не чувствовал. Тесная пещерка напоминала Жилища Мертвых на кладбище племени Ворона.

«

Не надо

об этом думать! Думай о том, чтобы остаться в живых».

Шум, поднятый собаками, совсем стих. Интересно, что там сотворил Волк? Впрочем, что бы он ни сделал, это, похоже, помогло. Хотя Тораку больше всего хотелось, чтобы Волк поскорее к нему вернулся, и он старательно убеждал себя, что четвероногий брат непременно его отыщет, как только позволят обстоятельства.

Едва шевеля окоченевшими ногами, Торак выбрался из своего убежища и стал подниматься вверх по склону. После дождя камни были мокрыми и скользкими. Торак, чтобы не упасть, решил не надевать башмаков и шел босиком, пока ступни совсем не онемели от холода.

Его первоначальный план состоял в том, чтобы проложить фальшивый след от стоянки племени Ворона на север, а затем вернуться по тому же следу и двинуться в противоположном направлении — в сторону южных долин, где они когда-то жили вместе с отцом. Но Аки заставил его описать здоровенную петлю на берегу Зеленой Реки, и сейчас он находился на одной из гор Сломанного Хребта, неподалеку от того места, где когда-то нашел рога благородного оленя, с которых все и началось.

Торак очень устал, все мышцы у него болели, на лбу саднила новая татуировка. Отыскав иву, он быстро пробормотал молитву духу дерева, прося прощения за нанесенный ущерб, и, содрав кусочек коры, тщательно его разжевал и намазал жгучей кашицей рану на лбу; потом отрезал от куртки полоску кожи и перевязал ею лоб. Так и целебная кашица сохранится на ране, и метки изгнанника видно не будет.

Он вдруг вспомнил, что пользовался тем же целебным средством в ту ночь, когда погиб отец. И на мгновение ему показалось, что все, случившееся с ним потом — встреча с Волком, знакомство с Ренн и Фин-Кединном, — ему просто приснилось. Он снова был совершенно один, снова вынужден был спасаться бегством…

Прогалину впереди сменил густой смешанный лес из дубов, берез и сосен. Вдали блеснула озерная вода. Это было озеро Топора, и Торак знал, что по нему всегда плавает немало лодок, особенно сейчас, в период нереста лосося. Нет, от этого озера лучше держаться подальше.

Стараясь постоянно прятаться в тени или под прикрытием густой травы, Торак стал спускаться с холма сквозь заросли кипрея и крупных папоротников по пояс высотой. Голова у него немного кружилась от голода, но еды не было ни крошки. У него даже топора теперь не было, а стрел имелось всего три. Торак понимал, что нужно как-то исхитриться и добыть себе пропитание, прежде чем он совсем ослабеет и не сможет бежать, а потом поскорее отыскать какую-нибудь потайную долину, где он смог бы прожить и один. Там он постарается избавиться от проклятой метки Пожирателей Душ, и тогда лесные племена примут его обратно.

Слишком много задач. Ему никогда их все не решить.

И тут Торак вспомнил один свой разговор с Фин-Кединном. Это было в прошлом месяце: они заготавливали лыко, собираясь плести рыболовную сеть. День был такой же холодный, как сегодня. Торак смотрел на охапку тонких ивовых веток, лежавшую на земле, и удивлялся про себя: как это им удастся превратить ветки в сеть?

«Не думай о сети, — посоветовал ему Фин-Кединн. — Возьми одну ветку и обдери с нее кору. На это ты ведь вполне способен, правда?»

«Конечно!» — Сдирать с молодых деревьев кору Торак научился раньше, чем держать в руках нож.

«Тогда действуй, — сказал Фин-Кединн. — Шаг за шагом. Обдирай ветки одну за другой, а о будущей сети даже не думай».

И Торак, словно вновь услышав голос Фин-Кединна и чувствуя, что от дождя уже насквозь промокла даже его прочная куртка из оленьей шкуры, согласно кивнул. Да, именно так: шаг за шагом. Сперва еда. Потом убежище. Да. А все остальное оставим до завтра.

Он отыскал след лося, который, извиваясь, тянулся через всю долину на восток по самому краю Леса. Дождь прекратился. Выглянуло солнце.

Преследуя лося, Торак думал о том, что, хотя племя Ворона для него и потеряно, Лес-то по-прежнему с ним.

— Лес, — тихо сказал он, — я всегда почитал тебя. Помоги же мне выжить!

Лес стряхнул капли дождя со своих ветвей и велел ему оглядеться.

И тут же возле лосиной тропы Торак заметил кривоватую крепкую березу с еще не полностью распустившейся листвой. Бодрящий березовый сок даст ему возможность быстро утолить и жажду, и голод. Почему же ему раньше-то это в голову не пришло?

Попросив у дерева разрешения, Торак сделал ножом неглубокий надрез в коре у самого основания ствола, и из раны тут же выступила древесная кровь. Он воткнул в отверстие веточку, чтобы сок мог стекать по ней, и подставил свернутый из бересты конус.

Пока в берестяном сосуде собирался березовый сок, Торак отыскал подходящую палку-копалку и с ее помощью извлек из земли несколько луковиц дикого чеснока. Одну луковицу он сунул в развилку березы для хранителя племени, а остальные съел. От острого чесночного вкуса защипало глаза, даже слезы выступили, зато сразу стало немного теплее.

Затем Торак выкопал несколько корней окопника — довольно липких и едких на вкус, — а потом в болотистом бочажке обнаружил и самое лучшее: кустик пятнистой орхидеи. Корни этого растения были такими крахмалистыми, что у Торака все слипалось внутри, однако он прекрасно знал, что корни пятнистой орхидеи — самая питательная еда в Лесу, когда не удается раздобыть ни мяса, ни рыбы.

А тут как раз и его берестяной сосуд наполнился до краев. Поблагодарив духа березы и приложив кусок коры к ране на стволе дерева, он с наслаждением напился. Березовый сок, прохладный и сладковатый, был удивительно приятным на вкус. И Тораку казалось, что в него вливается сила самого Леса.

Поев, он почувствовал прилив сил и сказал себе: «Я справлюсь! Я сделаю себе стрелы из веток кизила, закалив острия на огне. Я сплету силки из стеблей кипрея, сделаю крючки из колючек терновника и наловлю рыбы. Лес поможет мне!»

В центре долины он оказался уже после полудня. Опавшие листья устилали здесь землю толстым слоем, и Торак с трудом пробирался по этой глубокой, слежавшейся подстилке, едва волоча усталые ноги. Уверенность его в своих силах несколько ослабла. Надо было передохнуть.

Но как, не имея топора, построить себе шалаш? И снова Лес помог Тораку. На глаза ему попалась сломанная бурей береза, верхняя часть которой упала на большой валун. Это могло послужить прекрасной основой для шалаша. Оставалось только обложить эту основу ветками с обеих сторон, а сверху засыпать старой листвой. И место было вполне подходящее: рядом густые ивовые заросли, где в случае необходимости тоже можно было укрыться.

Становилось все холоднее, но Торак не мог рисковать, так что костер он все-таки разжигать не стал, а напихал под куртку, в штаны и в башмаки побольше сухой травы. Она страшно кололась, и вскоре все тело стало чесаться, особенно когда в траве проснулись отогревшиеся жучки и паучки, зато Тораку сразу стало значительно теплее.

Он, точно барсук, натаскал в свое убежище целую кучу прошлогодних листьев и зарылся в эту кучу, наслаждаясь их острым древесным запахом. Затем прошептал Лесу благодарственную молитву и закрыл глаза. Он был до крайности изможден.

Но уснуть так и не смог.

Сразу ожили те мысли, которые он гнал от себя почти целые сутки. Мысли эти были точно колючки, запутавшиеся в густой волчьей шерсти: не вытащишь.

Изгнанник. Человек без роду без племени.

Как же это могло случиться?

Он подумал о той луковице дикого чеснока, которую сунул в развилку дерева для хранителя племени Ворона. Но если у него нет племени, то нет и хранителя.

Нет хранителя.

Торак даже задохнулся от ужаса при мысли об этом. Разве можно выжить, не имея хранителя?

Пальцы его сами собой ощупали шрам, пересекавший его племенную татуировку. Он даже и не помнил, когда получил этот шрам; шрамы — дело обычное, чего о них беспокоиться, они бывают у всех. У него, например, большой шрам на предплечье — след той ночи, когда на них напал медведь; а еще один на голени — этот оставили кабаньи клыки. А у Ренн страшный шрам на руке, где ее укусил токорот, и на ноге, которую она рассекла осколком кремня, когда ей всего года три было. У Фин-Кединна вообще шрамов множество; он их получил на охоте и еще мальчишкой во время драк, а еще у него огромный неровный шрам на бедре, оставленный когтями того заколдованного медведя.

Торак нахмурился и закопался поглубже в кучу листьев: «

Не думай

о племени Ворона! Думай об отце и о том, почему он никогда ничего тебе не рассказывал. Думай о матери и о том, почему она объявила тебя не имеющим племени».

Порыв ветра закачал ивы, и они застонали. В отдалении слышался весьма немелодичный рев молодого лося, брошенного матерью. Ранней весной весь Лес звенел от жалобных криков этих лосят-подростков. Лосихи, будучи не в состоянии заботиться и о своих прошлогодних детенышах, всю заботу отдавали новорожденным лосятам, а старших, безжалостно лягаясь, гнали от себя прочь. Обычно месяц, а то и два такой брошенный лосенок скитался поблизости от матери, пытаясь искать утешения у любого взрослого существа, попадающегося ему навстречу; но, если его не убивал кто-то из Охотников, в итоге все же приучался заботиться о себе сам.

«Мне нужна моя мать!»

— ревел молодой лось.

Торак даже зажмурился, так ему стало горько.

Он не помнил своей матери, но постоянно думал о ней; эти мысли были для него словно зернышко тепла даже в самые холодные и мрачные времена. Он всегда любил ее — почти бессознательно, не задумываясь о причине этого. И всегда верил, что она тоже его любила. Любила — и все же объявила его не имеющим племени!

И от этого ему казалось, что мать его бросила…

«Куда же мне теперь идти? — думал Торак. Где мой родной дом?»

И, качаясь под порывами ветра, ивы ответили ему:

«Твой дом здесь. В Лесу».

И он, слушая их, наконец уснул.

Торак внезапно проснулся, как будто бы от толчка.

Голоса. Прямо над ним, на склоне.

Торак продолжал лежать, но все его тело было напряжено, сердце бешено стучало в груди.

Но ведь если б эти люди охотились, они вряд ли стали бы так громко разговаривать, верно?

Торак осторожно выполз из своего убежища, вскинул на плечо лук и колчан со стрелами и, стараясь действовать как можно тише, разрушил свой шалаш и посыпал все вокруг травой дикого чеснока, чтобы отбить свой запах. А сам быстренько нырнул в заросли ивняка. Близился вечер, тени стали длиннее, но первые звезды еще не появились. Значит, проспал он совсем немного.

Судя по голосам, люди, направлявшиеся к его убежищу, остановились шагах в пятидесяти выше по склону. Сквозь ветки Торак сумел их рассмотреть: это были охотники из племени Гадюки; они пришли сюда по той же лосиной тропе, по которой шел и он сам. Никаких собак с ними не было. Ну что ж, это уже хорошо. Да и следы свои он вроде бы вполне прилично замел. Или нет?

Впрочем, среди охотников оказались люди не только из племени Гадюки. Похоже, они где-то неподалеку встретились еще и с людьми из племени Ворона. Там, кроме прочих, были Тхулл, Сиалот, Фин-Кединн. И Ренн.

Тораку было очень неприятно подглядывать за ними. Словно он какой-то чужак, с неизвестными целями забредший в эти края! Но подойти к ним он не мог. Не имел права. Тоскливое, болезненное чувство охватило его.

Он видел, что молодые охотники из племени Гадюки почтительно ждут, что скажет Фин-Кединн, и после его слов каждый раз с довольным видом переглядываются: он явно хвалил убитого ими оленя. А двое мальчишек из того же племени Гадюки застенчиво поглядывали на Ренн, которая, делая вид, что не замечает этого, преспокойно продолжала полировать свой лук горстью измельченной ореховой скорлупы.

Торак прислушался: речь шла об Аки.

— Его проклятые псы чуть всю охоту нам не испортили! — жаловался охотник из племени Гадюки. — Если так будет и дальше…

— Не будет, — прервал его Фин-Кединн. — Аки никогда Торака не поймает.

— А все-таки продолжает ловить! — заметил тот же охотник. — И его собаки дичь распугивают. Чем раньше ваш изгнанник покинет эти горы, тем лучше!

— Э, да его наверняка уж и след простыл! — громко сказал Фин-Кединн; каждое его слово было отчетливо слышно в тихом вечернем воздухе. — Он же не дурак и не станет болтаться поблизости от тех мест, где вот-вот состоится собрание племен.

Собрание племен.

Торак совершенно позабыл о великом собрании племен, которое устраивали каждые три года. Этим летом оно должно было состояться в устье реки Белая Вода; до тех мест отсюда дня два пути.

Охотники распрощались и пошли каждый своей дорогой: люди Гадюки — на юг, к своей стоянке на берегу Широкой Воды, а люди Ворона — на запад.

«Не уходите!» — безмолвно молил Торак, глядя, как широкоплечий вождь племени Ворона вместе со своей племянницей исчезает в лесной чаще. Внутри у него возникла какая-то странная пустота. Он, казалось, даже шевельнуться не мог, все смотрел и смотрел им вслед, пока не заболели глаза…

После их ухода прошло уже довольно много времени, но Торак так и продолжал сидеть без движения в зарослях ивняка. Вокруг сгущалась ночная тьма.

Хрустнула ветка.

Торак застыл.

Снова хрустнула ветка. Громче. Решительней.

— Это я! — прошептала Ренн. — Ты где?

Торак зажмурился. Нет, нельзя ей отвечать! Он и на нее навлечет беду!

—

Торак!

— Теперь голос Ренн звучал скорее сердито, чем испуганно. — Я же

знаю

, что ты здесь прячешься! Ты оставил на тропе кусок ивовой коры… Ты ведь жевал кору, чтобы на рану положить? Хорошо еще, что я успела этот кусок подобрать, пока остальные не заметили!

Ох, до чего же он сейчас

ненавидел

и себя, и собственное молчание!

— Ах так! Ну хорошо, — выдохнула Ренн. — Но если ты все-таки передумаешь, я тебе скажу кое-что весьма важное.

Она помолчала, пошуршала листьями и сказала:

— Я принесла все необходимое, чтобы избавиться от этой проклятой татуировки. Я, собственно, для того и пришла — чтобы объяснить тебе, как это сделать. — Она снова немного помолчала. — Ну и ладно! Если ты

немедленно

не вылезешь, я ничего больше не скажу!

Глава шестая

— Зачем ты сюда явилась? — сердито прошипел Торак, втаскивая Ренн в заросли. — А если тебя кто-то выследит?

— Не выследит, — уверенно заявила она, хотя сама, если честно, отнюдь не была так уж в этом уверена. — Держи. Я принесла тебе немного еды и спальный мешок, а вот топор украсть мне не удалось. Придется тебе…

— Ренн, не надо. Тебе нельзя в это вмешиваться!

— Я уже вмешалась. Съешь лучше лепешку из лосося.

Торак даже не пошевелился, и она снова рассердилась:

— Ну, раз ты не хочешь, я эту лепешку тут оставлю, пусть ее другие едят!

Это подействовало. Торак выхватил у нее вкусную лепешку и со свирепой сосредоточенностью в один миг уничтожил ее. Ренн молчала, скорчившись с ним рядом в темных зарослях, где пахло кислой влажной землей. «Интересно, когда он ел в последний раз?», — думала она.

— Лепешек я тебе довольно много принесла, — с удовольствием сообщила она. — И еще кровяную колбасу, и вяленый язык зубра, и мешочек орехов! Тут, наверное, на полмесяца хватит, если понемножку расходовать.

Она отлично понимала, что слишком много болтает. Но Торак казался ей каким-то…

другим

. Каким-то чужим. И эта повязка на лбу делала его старше; и было какое-то особое напряжение в его лице; и он все время озирался, словно в любой момент из темноты мог выскочить охотник.

И она подумала: «Так вот что такое быть дичью!»

Но вслух спросила, где Волк, и Торак сказал ей, что Волк убежал, чтобы сбить Аки со следа. А потом он спросил, как ей удалось уйти от Фин-Кединна. Ренн рассказала, что повернула назад якобы для того, чтобы проверить ловушки, а потом забрала припрятанные заранее припасы и подстрелила лесного голубя — его она собиралась принести на стоянку в доказательство того, что ловушки действительно проверила. Ренн, разумеется, не стала рассказывать Тораку о том, как тяжело ей было врать Фин-Кединну и как он смотрел на нее, когда догадался, что она собирается сделать. В его глазах была такая боль!

— Он ведь догадался, что я здесь, верно? — спросил Торак. — Когда говорил о собрании племен. Он ведь меня предупреждал.

— Да, я тоже так думаю. Наверное, догадался.

Ренн протянула ему еще одну лепешку из лососины, да и сама за компанию съела парочку орехов. Помолчав, она сказала:

— Знаешь, я все пыталась понять, как все это случилось. И эти рога благородного оленя, которые ты нашел, и эта почти стертая метка Аки на них… По-моему, кто-то нарочно все подстроил. Кто-то

очень хотел

, чтобы тебя изгнали.

Торак быстро на нее глянул и прошептал:

— Пожиратели Душ!

Ренн кивнула:

— Я тоже так думаю. Они теперь, наверно, уже где-то на юге. Им известно, что у тебя блуждающая душа, и ты им нужен. Точнее, твоя сила.

— А еще им нужен последний осколок огненного опала.

— Это точно — где бы он ни был.

В темно-синей ночи перекликались молодые совы, бесшумно скользя меж деревьев над зарослями папоротника, слегка потрескивая крыльями, метались летучие мыши.

Торак вытер рот тыльной стороной ладони и сказал:

— Прости меня, Ренн.

— За что?

— За все. За то, что не сказал тебе об этой метке. Если б я сказал тебе… Но мне все время казалось, что момент неподходящий…

Ренн, невольно чувствуя комок в горле, тихо сказала:

— Ничего. Я знаю, как это бывает. О таких вещах всегда говорить нелегко. О своих сокровенных тайнах.

— Да. В общем, ты меня прости.

Поев, Торак вскинул скатанный спальный мешок на спину, повесил на плечо лук и колчан, а Ренн быстро снова упаковала принесенные ею припасы и положила кусок рыбной лепешки в развилку ивы для хранителя племени. Но, сделав это, сразу же пожалела о содеянном: надо было немного подождать, чтобы Торак ничего не увидел. Он, впрочем, сразу все понял и сказал, что ничего не имеет против, однако Ренн была уверена, что на самом деле ему это далеко не безразлично.

— Странно получается, — сказал он. — Я всю жизнь оставлял часть добычи для своего хранителя. А его, оказывается, у меня и не было.

— Ну и что? Ты все равно приносил это… в дар Лесу.

— Наверное, ты права. — Торак помолчал. — Но как же это возможно, Ренн? Разве может человек не принадлежать ни к какому племени?

— Не знаю.

— У меня есть племенная душа, и я вполне могу отличить правильное от неправильного. Как же это так получилось?

Ренн покачала головой:

— Я и сама не понимаю. Саеунн говорит, что раньше такого не бывало; никто никогда не считался лишенным племени.

Эти ее слова явно потрясли Торака до глубины души, и она страшно на себя рассердилась. «Ах, как это умно с твоей стороны, Ренн! Вот уж ты помогла своему другу! Вот уж подбодрила его!» — ругала она себя.

— Если честно, — поспешно прибавила она, — мне бы, например, не хотелось породниться с этими людьми из племени Волка. У них такие страшные желтые глаза… — Она даже вздрогнула. — Я спросила их колдунью, как, мол, они это делают, и она призналась, что кое-что добавляет в питьевую воду. А однажды она ошиблась, и глаза у всех стали розовыми… — Ренн закусила губу. — Да нет, это я выдумываю! Это просто шутка, Торак.

Он ответил ей вымученной улыбкой, и Ренн до боли в сердце стало жаль его.

— Но если я не принадлежу к племени Волка, — сказал он, словно продолжая некую свою мысль, — то кто же я такой?

Ренн даже дыхание затаила. Но, взяв себя в руки, бодро ответила:

— Ты — Большой Брат нашего Волка. Ты — мой друг. И уж

это-то

навсегда останется неизменным.

Торак моргнул. Провел ладонью по лицу. Вскинул на плечо узелок с едой и как-то странно откашлялся.

— Фин-Кединн уже, наверное, волнуется, куда ты пропала. Ты сказала, что знаешь, как совершить этот обряд?

— Да, — с трудом вымолвила Ренн.

Торак, почувствовав в ее голосе неуверенность, переспросил:

— Ты уверена, что знаешь?

— Да, — повторила она.

На самом деле ей пришлось составлять представление об этом обряде по кускам. Кое-что она, конечно, подсмотрела украдкой у Саеунн; кое-что знала по рассказам, но

полностью

уверенной в своих познаниях не была. Впрочем, Тораку об этом знать было совершенно ни к чему!

Рассказ о самой процедуре много времени не занял. Но обоим стало не по себе, когда Ренн добралась до части повествования, где речь шла о том, как именно следует вырезать нанесенную татуировку.

— Вот, — дрожащим голосом сказала она, отвязывая от пояса свой мешочек с целебными травами. Мешочек был сделан из кожи, целиком снятой с лебединой лапки, там даже когти остались. — Здесь есть почти все, что тебе понадобится.

Торак взял мешочек и уставился на него.

— Ты должен дождаться полнолуния, — продолжала Ренн. — А до того момента тебе придется отыскать какое-нибудь безопасное убежище, где ты мог бы спрятаться.

—

Безопасное?

— Ну, более безопасное, чем все прочие. Давай лучше договоримся, где будем встречаться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Нам нужно встретиться во время полнолуния. Для совершения обряда.

— Ну уж нет! — возразил Торак.

Ренн растерялась: вид у Торака был на редкость упрямый. Точно такой же вид был у Волка, когда тот отказывался прыгнуть в лодку, сшитую из тюленьих шкур.

— Торак, — сказала она, — ты не сможешь сделать все сам. Я рассказала, как тебе нужно

подготовиться

к этому обряду, но дальше тебе понадобится помощь. Я приду и помогу тебе.

— Нет.

— Да.

— Но ведь ты ненавидишь всякое колдовство!

— Это не важно. Зато я хотя бы представляю себе, как его применять!

Торак встал:

— Послушай, Ренн. Сейчас все совсем не так, как прежде. Это в былые времена ты могла убежать, никому ничего не сказав, и Фин-Кединн сперва сердился на тебя, а потом прощал. Теперь ты можешь погибнуть.

— Я знаю, что риск велик, но я…

— Нет. То, что сегодня ты пришла сюда, уже было невероятно смелым поступком. Но ты не можешь… ты

не должна

больше так поступать. Ты не должна ничего для меня делать!

Ренн вскочила:

— Не тебе решать, что мне делать, а чего не делать! — Она повернулась и сняла с ветки свой лук. — А если ты случайно забыл, что и «в былые времена», как ты выразился, я на самом деле делала то же самое… Торак, ты меня слышишь? Торак!!!

Но он уже исчез. Растворился в ночи совершенно бесшумно, как призрак.

Глава седьмая

Полная луна уже ярко сияла в темно-синем небе, но Торак все никак не мог решиться. Он не чувствовал в себе нужной готовности и всячески оттягивал момент сбора веток рябины, страшась того мгновения, когда нужно будет начинать обряд.

Целых полмесяца он таился в Лесу, питаясь тем, что принесла ему Ренн, да еще время от времени ловил в силки зайцев, белок и птиц. Дни сменяли друг друга и были похожи как две капли воды: поиски пищи, жизнь ползком в зарослях и ужас при звуке чьих-то шагов или голосов.

Аки со своими собаками так больше и не появился. Сейчас в племенах на счету был каждый человек; следовало использовать последнюю возможность и наловить как можно больше рыбы, поскольку нерест лосося заканчивался. А уж вождь племени Кабана всегда заставлял своего сынка трудиться, как полагается.

«Ищи такое место, где магическая сила как бы от земли исходит, — посоветовала ему тогда Ренн. — Ты и сам сразу это почувствуешь. Вот там и нужно совершить обряд».

И Торак такое место нашел — хотя, возможно, это было не совсем то, что она имела в виду. Это довольно пустынное место находилось на южном крутом склоне холма, у подножия которого простиралась долина, именовавшаяся лесными племенами Долиной Рек-Близнецов. Там две реки — Топорище и Зеленая — сливались в одну и, громко споря друг с другом, образовывали реку Белая Вода с водопадом, над которым постоянно висела туманная дымка из-за множества брызг, а между огромными валунами, наваленными на берегу как попало, пробивались к жизни тонкие березки и рябинки.

Но здесь, к сожалению, было довольно опасно: люди находились слишком близко. Белая Вода, с шумом падая вниз, устремлялась на запад, к Морю, до берега которого отсюда было не более одного дня ходьбы. И там, на берегу, как раз и происходило общее собрание племен. Впрочем, так близко от большого скопления людей никто и не стал бы искать

изгнанника

. А водопад заглушит его крики, если боль будет настолько сильной, что он не сможет терпеть.

Отогнав эту мысль, Торак срезал еще одну ветку рябины и в сотый раз пожалел, что у него нет топора.

Вдруг у него за спиной раздался треск.

Он резко обернулся.

В лесной чаще мелькнула какая-то тень.

Торак, поспешно спотыкаясь, отступил назад.

Тень упорно надвигалась прямо на него — это был уже знакомый ему молодой лось.

— Опять ты! — воскликнул Торак. — Да

уходи же

! Я ведь сказал: я не твоя мать!

Лосенок, опустив голову, ткнулся в него мордой, и на лбу у него Торак почувствовал горячие, покрытые мягкими завитками бугорки: там вот-вот должны прорасти рога.

Молодой лось был уже очень большой, но двигался все равно как-то неуклюже, робко, словно извиняясь за то, что так велик. Торак заметил у него на боку рану — видно, рассерженная мать-лосиха лягнула его своим острым копытом — и почувствовал острую жалость к этому недотепе.

Юный лось не понимал, почему мать его прогоняет. И еще не очень-то знал, кого ему следует бояться в Лесу. Например, Волк оставил его в живых только потому, что охота уж больно удалась. И на Торака этот сохатый набредал уже дважды, и тот прогонял его, а ведь другой охотник мог бы его убить. Торак, конечно, убивать его не стал бы — на переработку такой туши ему потребовалось бы слишком много времени, — но и позволить лосю таскаться за ним следом он тоже не мог: ведь тогда этот рогатый дурачок никогда не научится бояться лесных Охотников. И вот теперь этот лось, видимо, решил, что они с Тораком друзья!

— Кыш! — Торак замахал на него руками.

Лось смущенно посмотрел на него своими карими глазами, но продолжал стоять.

— Уходи же! — Торак стукнул его по носу.

Лось развернулся и нехотя побрел обратно в Лес. Торак снова остался в одиночестве. И снова его охватил ужас. Теперь уже ничто не стояло между ним и необходимостью совершить обряд.

Но мысль о том, что вместе с проклятой татуировкой придется вырезать кусок собственной плоти, вызывала у него тошноту. Хотя мысли о том, во что он может превратиться, если станет Пожирателем Душ, были еще страшнее. В последние дни чертову отметину стало жечь, как огнем. Торак прямо-таки чувствовал, как она въедается в его плоть.

Место, которое он выбрал для совершения обряда, было шагов на двадцать выше реки: огромный горбатый валун, со всех сторон окруженный рябинами. Лунный свет слабо поблескивал на его поверхности. «Жаль, — подумал Торак, — что тьма недостаточно густая — какой-то странный полумрак, пронизанный лунными лучами, хотя летом солнце никогда надолго спать не ложится».

Оставив свой спальный мешок, — колчан и лук у подножия валуна, Торак взобрался на него. Под башмаками похрустывал сухой мох, испуская облачка пыли и спор, пахнувших плесенью. Гранитный валун был холодным. Здесь, на его вершине, Торак слышал только оглушительный грохот водопада, в котором тонули, казалось, все прочие звуки Леса. На западе виднелись красные отблески костров, точно колотые раны в шкуре ночи, и Торак как-то особенно остро ощутил свое одиночество.

С охоты вернулся Волк. Морда его казалась черной от засохшей крови. Легко поднявшись на задние лапы, он положил передние на «щеку» валуна, готовый в любое мгновение подпрыгнуть и присоединиться к Тораку.

«Нет, — по-волчьи приказал ему Торак. — Оставайся внизу».

Волк сел на задние лапы, озадаченно глядя на него снизу вверх.

Торак заставил себя не обращать на него внимания. Волк все равно не поймет того, что он собирается с собой сделать, а объяснить ему это совершенно невозможно.

Впервые в жизни Торак собирался прибегнуть к магии, вступить во взаимодействие с теми силами, какими пользуются колдуны, желая увидеть будущее, или исцелить больного, или отыскать добычу; с теми силами, которых он не понимал, которые были ему совершенно неподвластны.

«Колдовство — это просто способ добраться до самых глубин, — пыталась втолковать ему Ренн то, что для нее было столь же ясным и естественным, как для него — разбирать следы в Лесу. — С его помощью можно познать внешнюю душу всего живого и неживого — Нануак. Но ты должен быть очень осторожен, Торак. Это ведь все равно что идти вброд через быструю реку: если попадешь в омут или случайно оступишься, река может и унести тебя».

Нануак!

Торак чувствовал в себе ту первичную жизненную силу, что пульсирует, бьется во всем сущем — в реке, скалах, деревьях, Охотниках и Добыче — и связывает все с Великим Духом.

Торак стер с лица водяные брызги и отвязал от пояса мешочек из лебединой лапки. Лебединые когти были еще остры, на кожице сохранились чешуйки. Открыв мешочек, он выложил перед собой те предметы, которые дала ему Ренн.

«Существует пять магических ножей, — рассказывала она. — Посылающий. Призывающий. Очищающий. Связующий. Отделяющий. Для

твоего

ритуала понадобятся очищающий и отделяющий ножи. — В этот момент Ренн нервно сглотнула и продолжала: — Тебе понадобится еще хотя бы по одному предмету, принадлежащему каждой из четырех основных групп племен: лесных, ледяных, горных и морских. Лесные племена будет представлять рожок с охрой, принадлежавший твоей матери. Возьми немного „крови земли“ и смешай ее с животным жиром — подойдет любое животное, кроме водного, — затем обведи свою метку по кругу. Это будет граница, внутри которой тебе придется… все срезать. — Ренн тяжело вздохнула. — Племена Льдов представит этот мешочек из лебяжьей лапки. Он принадлежал колдунье из племени Песца, и в нем заключено немало добрых сил».

«А Горные племена?» — спросил, похолодев, Торак.

Ренн вытащила из своей сумочки с целебными травами горсть сушеной рябины, нанизанной на шнурок, сплетенный из волокон кипрея.

«Я тут встретилась кое с кем из племени Рябины — они спешили пораньше прийти к месту встречи племен, чтобы занять лучшее место для стоянки, — и выменяла это ожерелье на свою стрелу».

«Но разве они не заметят, что ты не носишь их ожерелье?»

«Я тоже об этом подумала, а потому разделила нитку пополам. — И она, подняв руку, показала Тораку вторую такую же нитку бус, обвязанную у нее вокруг запястья».

Первую нитку она повязала на руку Тораку. Она все время хмурилась, но Торак догадывался, что ей, как и ему самому, становится легче, когда они вместе готовятся к совершению этого страшного обряда.

«Когда придет время, — сказала она, — ты должен приготовить себе особое снадобье, чтобы очиститься. Корень гулявника нужно растереть вместе с корой ольхи, листьями буквицы и бузины и залить чистой водой. Воду возьми в той реке, что называется Топорище, это важно, потому что она свою силу черпает во льдах на вершинах гор. И пусть все это хотя бы сколько-то времени постоит в лунных лучах».

Он приготовил этот напиток еще вечером, в сумерках, смешав все, что велела ему Ренн, в чашке, которую смастерил из беличьей шкурки, а потом оставил на вершине валуна, чтобы напиток впитал силу лунных лучей, пока он, Торак, будет срезать ветки рябины.

«Я не думаю, что в этом напитке есть нечто такое, отчего твои души могли бы разбрестись в разные стороны, — сказала ему Ренн, — но ты все-таки лучше нарисуй на лице знак Руки, а тело натри рябиновым листом. На всякий случай. Ну, а я, разумеется, буду рядом, если вдруг что-нибудь случится».

«А что мне использовать от имени Морских племен?»

«Нож твоего отца. Ведь нож этот из морского сланца. И вот что, Торак: наточи его как следует, он должен быть

очень острым

. К тому же тебе будет не так больно».

Торак в ужасе смотрел, как Ренн достает свою коробочку с иглами, моток ниток из сухожилий и маленький костяной рыболовный крючок.

«А крючок зачем?» — спросил он.

Ренн, не глядя на него, объяснила:

«Ты не должен делать слишком глубокий надрез, иначе можешь повредить мышцы… — Торак невольно коснулся груди. — Я тебе сейчас покажу. — И Ренн ножом нацарапала крест у себя на колене, обтянутом штанами. — Вот, смотри: это твоя татуировка. Ты… сделаешь вокруг нее надрез примерно в форме ивового листка, а затем… подцепишь крючком кожу в центре и дернешь… — На лбу у Ренн выступили капли пота, когда она подцепила крючком рисунок на колене и приподняла оленью шкуру, из которой были сшиты ее штаны. — Так ты сможешь оторвать подрезанную по краям кожу вместе с татуировкой. А потом как можно быстрее соедини края раны и сшей их покрепче».

Когда она закончила свои объяснения, их обоих трясло от ужаса.

Водяная пыль, летевшая от Рек-Близнецов, казалась Тораку ледяным дождем; у него все лицо было мокрым, когда он, опустившись на колени, выпил горький напиток из трав, затем очистил себя пучком рябиновых веток, нанес на лицо метку Руки и, наконец, разложил перед собой набор игл и рыболовный крючок. У него было такое ощущение, словно сейчас он лишится чувств.

Внизу, у подножия валуна, Волк вскочил и поднял морду, хвост у него стоял трубой: он явно уловил чей-то запах.

«Что там?» — по-волчьи спросил Торак.

«Другой».

«Кто другой?»

«Другой». Волк покружил у подножия валуна и вопросительно посмотрел вверх, на Торака; глаза его в лунном свете отливали серебром.

Но что бы Волк ни имел в виду, Торак не мог допустить, чтобы какой-то неведомый «другой» отвлек его сейчас от основной цели. Если он немедленно не начнет, потом у него уже не хватит мужества.

Он стащил через голову куртку, и водяная пыль тут же покрыла все его тело ледяной пленкой. У него даже зубы застучали от холода. Дрожащей рукой он обвел охрой проклятую метку — трезубец Пожирателя Душ.

И вытащил нож. Отцовский нож. Голубой морской сланец тоже казался ему ледяным, зато ручка была по-прежнему тяжелой и теплой.

Волк негромко зарычал.

Торак на всякий случай велел ему оставаться внизу и приготовился сделать первый надрез.

Близилась заря. Торак лежал у подножия валуна в своем спальном мешке и весь трясся, не в силах сдержать дрожь. Ему было так больно, что перехватывало дыхание. Не хотелось

жить

! И не было в мире больше ничего, кроме этой оглушающей, лишающей разума боли в груди.

Рыдание вырвалось у него из уст, он стиснул зубы. «Отец ведь тоже это проделал, — сказал он себе. — Он тоже вырезал эту проклятую метку, он тоже через это прошел. Значит, сможешь и ты».

Голоса Рек-Близнецов гулко отдавались у него в голове, вторя пульсирующей боли в груди.

«Но у отца была подруга, она была рядом с ним, она ему помогала. А рядом с тобой никого нет. Ты совершенно один…»

Торак зарычал от боли и зарылся лицом в шкуру северного оленя.

Что-то защекотало у него в носу. Это оказался длинный рыжий волос, волос Ренн. Ну да, это ведь ее мешок, она в нем когда-то спала… Торак старательно собрал все рыжие волоски и сжал их в руке. «Я не один», — сказал он себе.

Через некоторое время он услышал цоканье когтей по камням. Холодный нос ткнулся ему в щеку. Волк с тяжким вздохом рухнул с ним рядом.

— Я не один, — прошептал Торак, погружая пальцы в густую шерсть своего четвероногого брата. «Никогда не покидай меня», — попросил он его по-волчьи.

Волк снова ласково ткнулся носом ему в щеку и ободряюще лизнул.

И Торак, обнимая Волка и не выпуская из пальцев его шерсть, соскользнул в забытье, навстречу кошмарным снам.

Ему привиделось, что на Ренн напал лось. Не тот подросток, который так хотел с ним, Тораком, подружиться, а взрослый самец.

Торак попытался шевельнуться, встать, но сон не пускал, цеплялся ему за ноги, так что Торак мог лишь беспомощно смотреть, как Ренн, прижавшись спиной к дубовому пню, отчаянно ищет глазами, куда бы взобраться, чтобы лось не смог ее достать. Но вокруг ничего подходящего не было: за спиной у нее была река, а впереди — крошечные ивки, по колено высотой.

Лось взревел, и от его рева, казалось, вздрогнула земля; затем он наклонил голову и приготовился к атаке. Одного удара этих страшных острых копыт достаточно, чтобы расколоть череп кабану, а волку пополам переломить хребет. У Ренн не было ни малейших шансов на спасение.

Лось ринулся на нее, и Торак почувствовал, как задрожала земля, почуял запах мускуса — запах разъяренного зверя — и вдруг ощутил резкий приступ боли где-то внутри, в животе. И боль эта была такой ужасающе знакомой…

…Но теперь это была уже его ярость; она гнала его огромное тело вперед, и это его рога ломали и отбрасывали ветки, когда он грозно приближался к Ренн…

«Это не сон,

— с ужасом понял Торак. —

Это происходит на самом деле!»

Глава восьмая

Лось с шумом вылетел из чащи, и Ренн испуганно метнулась за пень и присела на корточки. С ужасающей лихостью лось крутанулся на одной ноге, словно высматривая врага. Ренн осторожно выглянула из-за дубового пня и тут же снова присела, низко склонив голову. А лось галопом унесся прочь, но через некоторое время вновь выбежал из Леса, по-прежнему готовый к атаке.

Почти не дыша, обливаясь потом, Ренн скорчилась за дубовым пнем. Рядом не было ни одного дерева, на которое можно было бы взобраться, — этот склон два лета назад специально расчистили для стоянки. Правда, в десяти шагах от нее была река, но она все равно не успела бы туда добраться. Да и лоси к тому же отлично умеют плавать.

В коленку ей вонзился какой-то корень, и она чуть шевельнулась, переменив положение. И тут же почувствовала, что проваливается в какую-то нору. Бормоча слова признательности своему хранителю-ворону, Ренн подтянула к себе лук и стала задом вползать в это спасительное отверстие — нору или дыру. Если ей удастся туда забраться, лось не сможет достать ее: эта нора слишком узка для его рогов. И потом, лось вряд ли станет раскапывать нору. Во всяком случае,

обычный

лось.

Но это был явно

не обычный

лось.

И ведь у нее не было никаких предчувствий, она вообще ни о чем таком не думала. После бессонной ночи она, точно слепая, потихоньку выползла из убежища и двинулась вверх по реке. Если бы кто-то спросил, куда она идет, она бы сказала, что на охоту, но на самом деле она очень тревожилась о Тораке и надеялась отыскать хоть какие-то его следы, даже если он уже и ушел из тех мест.

И тут вдруг из полузатопленных зарослей вынырнул этот лось.

Ренн была ошарашена, но особой тревоги не испытывала. Лось, должно быть, пасся в зарослях осоки или доставал копытами корни водяных лилий. Ничего страшного, она просто посторонится и даст ему понять, что не собирается на него охотиться, и он, конечно же, спокойно пройдет мимо.

Но все сложилось вовсе не так, как она ожидала.

В лицо Ренн ударили комья земли. Стряхнув землю с ресниц, она вгляделась в серый клочок неба, видимый из норы, и своим зорким охотничьим глазом заметила несколько черных и белых шерстинок, зацепившихся за край. Ага, значит, это барсучья нора! Остается надеяться, что барсук, в чьи владения она вторглась, еще не очнулся от зимней спячки и находится где-то в глубине норы, далеко от входа. Иначе ей несдобровать. Оказаться между обезумевшим лосем и разъяренным барсуком — выбор, не предвещавший ничего хорошего.

Ренн судорожно пыталась решить, что же ей теперь делать. Так. Лук и стрелы, хвала хранителю, не пострадали, да и топор она по-прежнему сжимает в руке. Можно, конечно, подождать, не придет ли кто-нибудь ей на помощь… Или все же лучше попытаться пробиться самой?

Нет, сражение с лосем ей уж точно не выиграть. Он такой громадный! Она, наверное, могла бы, не наклоняясь, пробежать у него под брюхом. И рога у него вон какие широченные! Куда шире ее раскинутых в обе стороны рук. А одного удара его острого копыта вполне достаточно, чтобы вспороть ей брюхо, как пойманной рыбине. Ох уж эти лосиные копыта!.. Однажды Ренн видела, как лосиха убила медведя, всего два раза ударив его копытами: один раз в челюсть, отчего медведь ошеломленно присел на задние лапы, а затем, встав на дыбы, изо всех сил ударила его обеими передними ногами и раскроила хищнику череп.

Но вот что странно: на нее напала вовсе не лосиха, защищающая своего детеныша, а взрослый самец! В это время года самцы ведут себя вполне спокойно. До осеннего гона, когда они совершенно теряют голову и действительно становятся смертельно опасными, еще целых четыре месяца!

Почему же он все-таки напал на нее? Может, болен? Или его мучает застарелая рана? Нет, Ренн не заметила ни того, ни другого. Злые духи? На это вроде бы тоже не похоже. И все-таки было в этом лосе что-то такое… странное.

В лицо Ренн снова полетела земля — видимо, лось в гневе рыл копытом землю; выплюнув колючие комочки, она чуть подтянулась и с превеликой осторожностью выглянула наружу.

Заросли папоротника были насквозь пронизаны лучами раннего солнца. Утренний ветерок шевелил ветви спящих ив, словно пытаясь разбудить их. Что-то тихонько нашептывала река, направляясь к Морю. Все казалось исполненным такого покоя…

Но нет, вон он! Возле зарослей лопушника. Притаился, но Ренн заметила кончик огромного острого копыта и потемневший от пота бок.

Сердце у нее билось так, что шумело в ушах.

Лось стоял опустив голову и время от времени смачивал ноздри своим длинным языком, чтобы лучше чуять запахи. Его крупные уши приподнялись и шевельнулись в ее сторону.

Ренн оцепенела от ужаса.

Он знает, где она прячется! Она оказалась права: этот лось действительно был ранен; один его глаз, проткнутый соперником во время прошлого гона и превращенный в кровавое месиво, был слеп. Но второй, зрячий глаз был устремлен прямо на нее!

Ренн затаила дыхание: в этом пристальном взгляде зверя она вдруг почувствовала некую

знакомую

душу.

— Не может быть, — прошептала она.

Лось ковырнул лопушник копытом.

«Это же просто лось, — уговаривала она себя. — И Торак тут совершенно ни при чем».

И все же она

знала

— это была та самая уверенность, которая порой посещала ее и которую колдунья Саеунн называла

внутренним зрением

, — знала, что сейчас блуждающая душа Торака вселилась в этого лося! Его душа соединилась с обезумевшим зверем, и

он напал

. Напал

на нее

, на Ренн!

— Нет, это невозможно! — снова прошептала она. — Да и с какой стати Тораку нападать на меня?

Ее подташнивало от растерянности и страха; голова так кружилась, что она на всякий случай покрепче стиснула рукоять топора. Выйти из норы не было никакой возможности. Из создавшегося положения, как ясно понимала Ренн, выход был только один: кто-то из них должен будет умереть.

Волк стоял на страже все то время, в течение которого Большой Бесхвостый бесформенной кучей лежал в забытьи на оленьей шкуре, то и дело вздрагивая и постанывая.

Запах

других

, который Волк уловил еще во Тьме, теперь почти исчез, но не совсем; он по-прежнему был где-то близко. Это был совершенно новый запах, и все-таки он о чем-то напоминал Волку. О чем-то очень плохом.

В обычных обстоятельствах Волк, конечно же, сразу бросился бы на поиски и отыскал источник этого запаха, но Большой Брат

просил никогда его не покидать

. Это была очень странная просьба. Ведь Волк постоянно покидал Бесхвостого, и тот всегда относился к этому очень спокойно. Волк убегал от него, чтобы охотиться, чтобы весело съезжать по мокрым склонам холмов, чтобы яростно вгрызаться в чудесно пахнущую подгнившую плоть павшего зверя, чего, кстати, Большой Брат по непонятной причине терпеть не мог. Но сколько бы Волк ни бегал вдали от Бесхвостого, он всегда возвращался назад, к нему.

А теперь сложилась совершенно непонятная ситуация. Волк подобные ситуации просто ненавидел, но поделать ничего не мог. И никак не мог ухватить зубами ответ на свои вопросы.

И тут он услышал вой.

Волки! Далеко, за много прыжков отсюда. Хотя в точности сказать, где именно, было невозможно, потому что вся стая выла, развернувшись в разные стороны. И Волк прекрасно понимал, для чего это делается. Сейчас, когда Свет продолжается все дольше, как бы поедая Тьму, как раз начинают нарождаться волчата. И в этой стае наверняка есть волчата. Вот никто из волков и не хочет, чтобы другие Охотники смогли найти их заветное Логово. Та стая, с которой Волк бегал на Священной Горе, пользовалась тем же обманным трюком.

Погодите-ка! Волк вскочил. Так ведь это же

она и есть

! Стая со Священной Горы! Он узнал голос ее вожака!

Виляя хвостом, он завыл в ответ: «Я здесь! Здесь!» И сразу представил, как вся стая, собравшись вместе, задрав морды вверх и прищурив глаза от удовольствия, воет на все голоса, ибо не так уж часто доводится всласть попеть хором. И Волка охватило страстное желание броситься к ним.

Но тут стая вдруг умолкла.

И Волк сразу перестал мести землю хвостом.

Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы Большой Брат поскорее пришел в себя. Но тот все продолжал дергаться и стонать во сне.

Стая молчала, зато вскоре Волк услышал какое-то неумелое, лихорадочное тявканье и подвыванье — так обычно разговаривали бесхвостые, пытаясь что-то сказать по-волчьи. Волк сразу догадался, что это Большая Сестра. Он, правда, совершенно не понимал, что она говорит, но явственно слышал, что она попала в беду.

Волк тронул лапой Большого Брата, пытаясь разбудить его.

Но тот даже не пошевелился.

Волк схватил его зубами за верхнюю шкуру и потянул. Не помогло. Он принялся теребить длинную черную шерсть у него на голове. Но и это не помогло. Тогда он, не выдержав, рявкнул Бесхвостому в самое ухо. Уж это-то всегда действовало безотказно.

Но сейчас не подействовало и это.

У Волка вся шерсть встала дыбом, когда он наконец понял, что перед ним на оленьей шкуре лежит, свернувшись в клубок, всего лишь

тело

, оболочка Большого Бесхвостого. А то, что

внутри

— его душа, которая дает ему жизнь, — исчезло.

Волк догадался об этом, потому что такое уже случалось и раньше. Порой ему доводилось видеть, как это странное

бродячее дыхание

уходило из тела Брата. Что было странно — оно выглядело почти так же, как и сам Большой Брат, и запах от него исходил такой же, но Волк твердо знал: не стоит подходить к

этой штуке

чересчур близко.

Волк сделал несколько кругов по поляне. Судя по запаху, Бесхвостый в этом своем странном обличье отправился на поиски Большой Сестры. Значит, и ему, Волку, надо ее отыскать.

Он прямо-таки летел через Лес. Он вспугнул дикую лошадь с жеребятами и чуть не наступил на спящего поросенка, чем привел в дикое раздражение его мамашу, но все же успел удрать от разъяренной кабанихи, пока та поднимала с земли свою огромную тушу. Петляя в зарослях ольхи на берегу Быстрой Воды, Волк большими прыжками несся на голос Большой Сестры. Он чуял ее свирепую решимость. Он чуял запах свежей крови и рассерженного лося.

И вдруг голос Большой Сестры сорвался и умолк.

Волк еще прибавил ходу.

И тут порыв ветра донес до него новый запах: это был запах

других

.

Волк замедлил бег и остановился.

Другие

направлялись прямиком к беззащитному телу Большого Брата.

Волк колебался.

Что же ему делать?

Глава девятая

Торак приходил в себя с огромным трудом, словно поднимаясь сквозь толщу воды со дна глубокого озера. Что-то случилось с ним этой ночью — что-то ужасное, — но он никак не мог припомнить, что именно.

Он лежал в своем спальном мешке, и утреннее солнце светило ему прямо в глаза. Во рту был такой отвратительный вкус, словно он наелся золы, а рана на груди зверски болела.

Потом он заметил, что по-прежнему сжимает в руке тоненькую темно-рыжую прядку, и сразу все вспомнил. Вспомнил, как с шумом раздвигал своими мощными рогами папоротники, как разлетались из-под его копыт комья земли. Вспомнил, как мелькнул кремневый наконечник стрелы, вспомнил рыжие разлетающиеся волосы. И все. Больше он ничего вспомнить не мог.

Что же он все-таки натворил?

Торак мгновенно выскочил из спального мешка и очень удивил этим Волка.

«Что с нашей сестрой? — спросил у него Торак по-волчьи. — С ней все в порядке?»

«Не знаю, — последовал ответ. Затем Волк лизнул его в лицо и спросил: — А ты как?»

Торак не ответил. Его блуждающая душа никогда еще не странствовала, пока сам он спит. И это явно не было связано с воздействием того снадобья, которое он приготовил для осуществления обряда очищения. Ведь Ренн как раз и сказала, что этот напиток не позволит его душам разбрестись в разные стороны. И потом, он ведь изобразил символ Руки у себя на лице, как она ему советовала. Торак быстро ощупал свое лицо, однако на нем не осталось и следа охры. Должно быть, он стер знак Руки, пока спал.

Как же все это могло случиться? Он мельком глянул на запекшийся страшный шрам у себя на груди. Метка исчезла. Однако он знал, как велико могущество Пожирателей Душ. Что, если они, пока он спал, заставили его сделать нечто ужасное? Заставили напасть на ту, кого он любит больше всех на свете?

Тораку потребовалось целое утро, чтобы отыскать ту поляну. Он, правда, хоть и смутно, но все же помнил ее примерное местонахождение, поскольку ночью успел заметить и барсучью нору, и дубовый пень, да и Волк ему помогал. Но когда они туда добрались, Торак эту поляну попросту не узнал. Папоротники и осока были изломаны и примяты, словно тут разразилась страшная буря; дубовый пень оказался разнесен в щепы; и повсюду на зеленой траве и листве виднелись алые брызги крови.

У Торака все поплыло перед глазами. Во рту был привкус желчи. Изо всех сил стараясь держать себя в руках, он мучительно восстанавливал разрозненные куски воспоминаний, собирая их воедино.

В истоптанной, размешанной копытами грязи возле пня он обнаружил отпечаток башмака Ренн. Длинный рыжий волосок зацепился за край входного отверстия в барсучью нору. А у реки он обратил внимание на примятую землю — в тех местах, где лодки-долбленки вытаскивали на берег, — и множество мужских следов, цепочкой тянувшихся от берега и обратно; обратный след был существенно глубже: эти люди явно несли что-то тяжелое.

Возможно, они успели как раз вовремя, думал Торак. Значит, они убили лося и увезли его с собой на этих лодках?

А что, если они увезли с собой и Ренн?

Торак чувствовал, что голова у него работает совсем плохо. Казалось, он даже свое знаменитое умение читать следы напрочь утратил.

«

Это же был я,

— с тоской думал он. —

Это же я сотворил такое.

Значит, я не в силах управлять собственной душой?»

Волк потыкался мордой ему в бедро, спрашивая, когда они пойдут дальше. Торак не ответил, но спросил, не пытался ли он, Волк, помочь Большой Сестре. Волк ответил, что хотел это сделать, но учуял

других.

«Каких

других

? Что ты хочешь этим сказать?» — спросил Торак, но ответа Волка не понял. Волки ведь разговаривают не только с помощью рычания, поскуливания, посвистывания или воя, но и с помощью множества незаметных жестов и движений тела: наклона головы, движения ушей или хвоста, шерсти, то прилегающей к телу, то встающей дыбом, и так далее. Даже Торак не знал всех этих тайных волчьих знаков. Он сумел понять лишь, что Волк уловил некий «плохой запах», который явно направлялся в сторону его Большого Брата, и бросился на его защиту; но что бы это ни было, оно уже совершенно исчезло к тому времени, когда Волк снова вернулся к Тораку.

Торак не мог отвести глаз от разрушенной поляны, хотя ему давно уже следовало бы где-нибудь укрыться, а не стоять на виду — в любой момент из-за излучины Реки могла показаться лодка. Но в данный момент ему было все равно, что с ним будет. «Придется пойти и послушать, что говорят на Совете племен», — решил он. Необходимо ведь выяснить, что случилось с Ренн.

Уже спускались сумерки, когда Торак добрался наконец до устья реки, где на Большой Совет собрались многочисленные племена. Сейчас — в самом начале лета — ночи были удивительно светлыми, так что со стороны Торака подобраться так близко к людям — поступок далеко не безопасный. Однако он и не подумал останавливаться.

И, если не считать повязки на лбу, даже и внешность свою никак изменять не стал, только натерся древесной золой, чтобы сбить со следа собак. А в остальном решил положиться на свое умение Охотника оставаться незаметным. Ну и Волка ему удалось убедить — хоть и не без труда, — чтобы тот ни в коем случае не ходил за ним.

Он спрятал свой спальный мешок и прочие пожитки в густых зарослях можжевельника и сосняка, находившихся не особенно далеко от общей стоянки, и прилег, свернувшись клубком, на землю, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

Все устье Белой Воды сияло в темно-синей ночи оранжевыми огнями костров, на фоне которых мелькали черные фигурки людей с воздетыми к небесам руками-палочками — точь-в-точь как на тех рисунках, что Торак видел на скалах. Как же там много было людей! На какое-то время Торак вновь почувствовал себя восьмилетним мальчиком, который был страшно горд тем, что отец взял его с собой к берегу Моря на большое собрание племен.

Племя Горного Зайца расположилось в своих жилищах из оленьих шкур высоко на скалах, нависавших над берегом, — возможно, там они чувствовали себя в более привычной обстановке. Жилища племени Рябины — приземистые пирамидки из дерна, — казалось, присели на корточки прямо посреди луга; а племя Лосося поставило свои палатки из рыбьей кожи почти у самой воды. Племя Морского Орла, которому, похоже, было безразлично, где устраивать себе временное пристанище, понаставило свои довольно-таки неопрятные шалаши из веток и палок повсюду, где имелось свободное местечко. Племена Открытого Леса устроились, естественно, как можно ближе к опушке, но Торак никак не мог разглядеть, где среди них жилища племени Ворона с их характерными открытыми входами.

— Говорят, племя Волка теперь на юг подалось, — услышал Торак чей-то мужской голос в опасной близости от своего убежища.

Он замер и прислушался.

— Тем лучше! — фыркнул второй мужчина. — Мне всегда не по себе становилось, когда они были поблизости.

Кто-то из говоривших споткнулся о корень и приглушенно выругался.

— А все-таки им бы следовало тоже на Совет остаться, — сказал первый мужчина. — Ведь все племена собрались как-никак!

— Ну и что? Те племена, что в Сердце Леса живут, тоже наверняка не явились, — возразил его собеседник. — От них, как всегда, ни слуху ни духу.

— Я слыхал, будто между племенами Зубра и Лесной Лошади вражда возникла…

Голоса стали удаляться: мужчины явно направлялись к реке, и Торак снова вздохнул с облегчением.

Однако вновь пошевелиться он осмелился лишь спустя некоторое время. Стараясь держаться как можно ближе к лесу, он добрался до окруженной соснами низины, где вокруг гигантского костра собралась целая толпа людей. В воздухе висел аромат печеной лососины и жареного мяса, слышался громкий людской говор, пение дудок, грохот барабанов…

Костер представлял собой три сосновых ствола, горевших по всей длине. Это был настоящий «долгий костер», какие любят жечь по праздникам в племени Ворона. Он нашел их!

Во рту у Торака сразу же пересохло. Он спрятался в зарослях тиса так, чтобы на него не падали отблески костра, и почти сразу заметил Фин-Кединна, который оживленно беседовал о чем-то с вождем племени Лосося. Оба то и дело отрезали ломти сочного мяса с блестящего от жира бока оленя, целиком зажаренного на костре, и клали их в подставленные миски.

Затем он увидел Саеунн; она вместе с двумя другими колдуньями сидела чуть поодаль, у небольшого костерка, от которого исходил опьяняющий запах можжевельника. Одна из трех колдуний то и дело подбрасывала и рассыпала гадальные кости, внимательно смотрела, как они легли, и начинала все снова; вторая тем временем неотрывно следила за языками дыма, поднимавшимися к небесам, явно пытаясь прочесть по ним будущее. Одна Саеунн ничего не делала: просто сидела, качаясь взад-вперед, и бормотала какие-то заклинания, точно выплевывала их изо рта!

Над головой у Торака хрустнула ветка — ворон! Хранитель племени пристально смотрел на него своими ясными, но какими-то непрощающими глазами, и Торак безмолвно взмолился: «Ты уж меня не выдавай, пожалуйста!»

Хранитель племени вдруг раскрыл широкие крылья, взлетел, низко покружил над костром, разожженным колдуньями, и полетел прочь. Саеунн тут же подняла голову, следя за его полетом. Затем повернулась и посмотрела точно на Торака.

«Она никак не может меня видеть!» — уговаривал он себя. Но ему стало страшно: в свете костра глаза колдуньи вспыхивали красными огоньками и таили в себе столько неведомых познаний, что невозможно было наверняка поручиться, что она действительно его не видит.

И как раз в тот момент, когда Торак почувствовал, что не может дольше выносить взгляд Саеунн, колдунья отвернулась и снова принялась бормотать свои заклинания.

Дрожа от облегчения, Торак стал внимательно всматриваться в лица, освещенные пламенем костра. Вождь племени Кабана о чем-то яростно спорил с вождем племени Кита и даже тыкал ему в грудь пальцем, отстаивая какое-то свое утверждение. Рядом с ними сидел Аки и смотрел на разгорячившегося отца со странной смесью страха и обожания.

А потом Торак увидел Ренн.

Она сидела, скрестив ноги, в стороне от основного скопления народа и хмуро смотрела в огонь. Даже издали было видно, как она бледна; ее правое предплечье было перевязано мягкой оленьей кожей, но кроме этого Торак не заметил у нее никаких повреждений.

Мучительное напряжение, не дававшее нормально дышать, сразу его отпустило — словно лопнул стягивавший грудную клетку ремень из сыромятной кожи.

Значит, с Ренн все в порядке?!

Какая-то собака подбежала к нему. К счастью, собака оказалась знакомой, и он попросту прогнал ее, понимая, впрочем, что в следующий раз ему может и не повезти. Придется все-таки убираться отсюда, пока другие собаки его не обнаружили.

Но он остался на месте.

Возможно, из-за того, что снова увидел Ренн. Возможно, из-за той дикой надежды, что раз уж он вырезал метку Пожирателей Душ, то можно просто сделать несколько шагов, выйти к костру, и все тут же с радостью примут его обратно.

Но он снова остался на месте. И это оказалось роковой ошибкой.

Луна уже начала свой путь по небосклону, а Торак все не двигался с места.

Он смотрел, как мужчины, женщины и дети черпают чашками из больших сосудов напиток, сваренный из березового сока; как они по очереди выходят в освещенное огромным костром пространство, чтобы рассказать собравшимся какую-нибудь историю или спеть песню.

Мужчина из племени Ивы спел песню о нересте лосося под аккомпанемент погремушек из оленьих копыт и пение дудочек из утиных костей.

А женщина из племени Рябины, спрятавшись за подсвеченной пламенем костра шкурой, руками изобразила движущуюся тень встающего на дыбы медведя.

Короткая летняя ночь уже близилась к концу. Торак чувствовал себя таким же участником этих посиделок, как и все остальные; его, как и всех остальных, увлекали эти истории, эти рассказы о былых временах, воспоминания о главных событиях жизни с Начала Времен, которым люди любят предаваться в такие вот теплые светлые ночи.

Увлекшись, Торак не сразу заметил, что лицо Ренн стало белым как мел, когда в освещенный круг у костра вышли два танцора в масках.

Первый был в маске комара с длинным острым деревянным носом, а второй — в маске лося, который явно был чем-то сильно раздражен. Комар — под этой маской скрывалась женщина из племени Гадюки — жужжал и кружился, то и дело как бы кусая кого-нибудь под восторженные вопли детей и смех родителей. Но Ренн смотрела только на Лося. Ее нервно поджатые губы вытянулись в тонкую линию, и она с невероятным напряжением следила за тем, как Лось разгребает рогами ночную тьму. Торак, разумеется, сразу догадался, что она снова переживает те страшные мгновения, когда на нее напал обезумевший зверь.

Пока Лось, отойдя от нее, продолжал безумствовать у другого конца горящих стволов, на Ренн набросился Комар. Она рассеянно от него отмахнулась, но Комар продолжал с писком кружиться возле нее, как это обычно и делают комары.

«Оставь ты ее в покое!» — сердито думал Торак, глядя на назойливого Комара.

Когда Комар в очередной раз с противным зудением ринулся в атаку на Ренн, какой-то молодой мужчина решил за нее заступиться. Он встал, крепко схватил Комара за длинный нос и сделал вид, будто собирается этот нос отломать, а второй рукой взмахнул так, словно хочет этого противного Комара прихлопнуть. Правда, все это он сделал с таким добродушным видом, что женщина из племени Гадюки, изображавшая комара, решила ему подыграть и с сердитым жужжанием «полетела» прочь, заставив всех рассмеяться.

Ренн бросила на молодого человека благодарный взгляд, но он в ответ лишь пожал плечами и снова сел. И тут Торак заметил у него на руках волнистые голубые линии татуировки — метку племени Тюленя. Он чуть не вскрикнул от радости.

Это был его сородич Бейл!

По сравнению с прошлым летом Бейл сильно возмужал, и в отблесках костра у него на подбородке была хорошо видна начинавшая пробиваться молодая щетина. Но в целом он почти не изменился. Те же длинные светлые волосы, с вплетенными в них ракушками и косточками мойвы, то же умное благородное лицо, те же голубые глаза, которые, казалось, впитали в себя цвет морской воды, насквозь просвеченной солнцем.

Когда они виделись в последний раз, то договаривались когда-нибудь вместе отправиться на охоту; Торак тогда еще пошутил насчет Тюленя в Лесу. Больно было вспоминать об этом сейчас, когда он сам вынужден таиться, точно дикий зверь.

Вдруг в ночной тишине прозвучал гулкий звук рога.

Вороны, хлопая крыльями, сорвались с деревьев.

Танцоры, зрители — все так и замерли.

Опираясь на свой посох, в световой круг у костра выскочила Саеунн.

— Пожиратель Душ! — хрипло выкрикнула она. — Среди нас Пожиратель Душ!

По лицам собравшихся явственно пробежала волна страха.

— Мне сказали об этом мои гадальные кости, — прокаркала колдунья, кружа возле костра и вглядываясь в лица людей. — Я прочла об этом по волшебному дыму! Пожиратель Душ здесь, среди нас! И это настоящий

Пожиратель Душ, до мозга костей пропитанный злом!

Люди прижимали к себе детей, хватались за свои амулеты-обереги и за оружие. Лицо Фин-Кединна исказилось от горя, и он, напряженно застыв, смотрел, как колдунья ищет этого злодея и нарушителя закона среди людей его племени.

Торак, скрывшись в густой тени, чувствовал, что его прямо-таки раздавил тяжкий груз этих обвинений — значение слов, произнесенных Саеунн, трудно было истолковать иначе: Пожиратель Душ, до мозга костей пропитанный злом…

Видимо, он слишком долго носил на себе эту проклятую метку. Она въелась в его плоть и кровь, и теперь он действительно стал одним из ненавистных всем Пожирателей Душ. Теперь ему никогда уже не быть свободным…

Очистительный обряд не подействовал.

Глава десятая

Веселье у большого костра сменилось грозным шумом.

Лаяли собаки, гудели людские голоса. Лица собравшихся были искажены страхом, глаза были как полные углей темные ямы.

Фин-Кединн призвал людей к спокойствию, и гул несколько стих.

— Нужно немедленно устроить за ним погоню! — крикнул Аки. — А если мы этого не сделаем…

— Если вы сейчас броситесь в погоню, — сказал вождь Воронов, — вам придется действовать вслепую. Вспомните, ведь там, во тьме ночного Леса, скрывается не только изгнанник, но и другие Пожиратели Душ. Или вы не боитесь ни Повелителя Дубов, ни Повелительницы Змей? Может, тебя, Аки, не страшит даже Повелительница Филинов? Эти трое Пожирателей Душ обладают огромным могуществом, и сейчас они могут оказаться где угодно. Неужели ты, Аки, чувствуешь себя достаточно сильным, чтобы в одиночку с ними сразиться? Или, может, кто-то еще хочет вместе с тобой прямо сейчас пойти против них?

Аки хотел было ответить, но его отец, вождь племени Кабана, повернулся к нему с таким рычанием, что бедный Аки даже пригнулся, явно опасаясь, что тот его ударит.

Все кончено. Торак понимал, что увидел уже более чем достаточно. Давно пора было бежать отсюда! Как же он был глуп, решив, что теперь племя Ворона с распростертыми объятиями примет его обратно! Теперь они не примут его обратно никогда!

От быстрого бега рана у него на груди открылась, и ему стало так больно, что даже дыхание перехватило.

«Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся…»

— снова возникло в его памяти шипение Повелительницы Змей.

Захватив спрятанный в укромном месте спальный мешок и прочие пожитки, Торак бросился назад, но выбрал другой путь, желая сбить с толку своих возможных преследователей. Однако, увидев на бегу сквозь деревья жилища людей Ворона, остановился. На стоянке не было ни души.

Опасность нарастала с каждым мгновением — и все же он никак не мог заставить себя уйти. Теперь он понимал, что навсегда покидает этих людей, и ему необходимо было — пусть и в последний раз — ощутить свою к ним близость. Ему необходимо было с ними попрощаться.

Торак быстро нашел жилище вождя и заглянул внутрь. У входа на столбе висел топор Фин-Кединна, его лук и его рыболовные снасти. Но там не было ничего из снаряжения Ренн, что показалось ему очень странным.

Топор Фин-Кединна.

Это был чудесный топор — лезвие из полированного зеленоватого камня, массивная ясеневая рукоять, отлично ложившаяся в руку. Когда пальцы Торака сомкнулись на этой рукояти, он, казалось, почувствовал всю силу вождя племени, всю его мощную волю. Своего топора Торак лишился еще там, на Дальнем Севере, и Фин-Кединн все собирался помочь ему сделать новый. Он вообще еще многому собирался научить Торака…

Торак сильнее сжал рукоять топора. Украсть у мужчины его топор — одно из самых тяжких преступлений. А украсть топор у Фин-Кединна…

Но топор был необходим ему.

Сам толком не сознавая, что делает, Торак сунул топор за пояс и двинулся дальше, надеясь все же отыскать жилище Ренн. Он понимал, что задерживаться здесь — сущее безумие, но не мог уйти, не отыскав ее дом. И был очень удивлен, обнаружив, что теперь она живет вместе с Саеунн: он догадался об этом по кислому, противному запаху старой колдуньи. До чего же Ренн, наверное, ненавидит этот запах!

Ему больно было видеть, что оружие Ренн неопрятной кучей свалено в углу. Ее обожаемый лук небрежно свисал с поперечной балки. Торак погладил ее лук, и ему показалось, что он слышит голос Ренн, насмешливый, добрый. Впервые он встретился с ней, когда люди Ворона были его врагами, когда ему пришлось сражаться с ними, спасая свою жизнь. И он хорошо помнил, как Ренн тогда принесла ему целую чашку целебного сока бузины.

«Это всего лишь справедливо»

, — сказала она тогда.

На ее циновке, сплетенной из ивовых ветвей, лежал новый мешочек для трав; Торак этого мешочка еще у нее не видал; должно быть, она сшила его недавно, после того, как отдала ему свой, из лапки лебедя. Торак развязал мешочек и среди сушеных грибов и прядок волос с изумлением увидел тот белый камешек, на котором прошлым летом в страшной спешке изобразил метку своего племени. Значит, Ренн все это время хранила его подарок…

Пальцы Торака невольно сжались, пряча камешек в ладони. Так она, пожалуй, лучше всего поймет, что он никогда уже не вернется назад.

Он быстро бежал вверх по течению реки, пригибаясь к земле и стараясь держаться прибрежных зарослей. Он успел уйти не так далеко, когда услыхал звуки погони, пока еще не очень громкие, но уже достаточно яростные.

Вряд ли это был Аки. Этот кабанчик наверняка наделал бы гораздо больше шума. А его преследователи, кто бы они ни были, действовали очень умело: двигались почти бесшумно и старались все время оставаться в тени.

Да, они действовали умело, но у него, Торака, умения было больше.

Река здесь текла довольно медленно и была глубока. Пробираясь среди полузатопленных ольховин, Торак снял башмаки, связал их и повесил на шею. Затем, пристроив колчан, лук и спальный мешок на голову, вошел в воду. От холода у него перехватило дыхание, но он, скрипя зубами, продолжал идти, пока вода не достигла уровня груди.

Хорошенько упершись ногами в дно, чтобы не снесло течением, он остановился и прислушался. Вода громко чавкала, подступая к самому Лесу. Вскоре Торак услышал осторожные, крадущиеся шаги, и кто-то с берега тихо окликнул его по имени.

Он весь напрягся.

— Торак! — прошипела Ренн. — Ты где?

Он не ответил.

Потом послышался другой голос:

— Эй, сородич, это я!

Торак вздрогнул.

— Мы тут одни, клянусь! — хриплым шепотом сказал Бейл. — Выходи! Я тебе ничего плохого не сделаю! Ренн все мне рассказала. Я знаю, что ты изгнанник, но мы по-прежнему родня! Я хочу тебе помочь!

Торак стиснул зубы. Ренн уже и так рисковала собственной жизнью, чтобы помочь ему, и это ничем не помогло. Нет, не мог он подвергнуть ее и Бейла новой опасности!

Как и все Охотники, Ренн и Бейл умели ждать. Умел это и Торак.

Наконец он услышал, как Бейл со вздохом сказал Ренн:

— Ладно, пошли.

— Нет! — запротестовала она.

Торак услышал, как зашуршали ветки, — это Ренн пробиралась к самой воде — и вдруг увидел ее. Но она его пока не видела.

— Торак! — Теперь она, уже не сдерживаясь, говорила в полный голос. — Я же знаю, что ты здесь! Я же это чувствую! Ну, пожалуйста!

Пожалуйста!

Пожалуйста, отзовись! Позволь нам помочь тебе!

Не отвечать Бейлу было очень трудно, но не обращать внимания на мольбы Ренн было куда сложнее. Тораку еще никогда в жизни не было так тяжело. Ему невыносимо хотелось крикнуть, ответить ей, подать хоть какой-нибудь знак, который поняла бы только она одна… «Уходи, уходи назад, в лагерь, — безмолвно молил он ее. — Я не могу этого вынести».

Бейл положил руку Ренн на плечо:

— Идем. Его либо здесь нет, либо он не хочет, чтобы мы нашли его.

Она сердито стряхнула его руку. Но когда Бейл молча двинулся по направлению к стоянке, через некоторое время последовала за ним.

Торак еще немного подождал, пока не удостоверился окончательно, что они ушли, а затем медленно побрел по воде назад к берегу. Ноги у него онемели от холода. Он натянул башмаки, но почти их не чувствовал. Из раны на груди сочилась теплая кровь. «Вот и хорошо, — думал он, — пусть течет».

Он не дал себе возможности толком прийти в себя и снова побежал вдоль берега вверх по течению реки; бежал он так, словно за что-то себя наказывал, словно хотел совсем лишить себя способности думать. Но все же в конце концов был вынужден остановиться и перевести дыхание. Ноги не держали его, и он мешком сполз по стволу росшего на опушке дерева. Вскоре должно было взойти солнце. В отдалении слышался лай собак.

Вдруг Торак обнаружил, что по-прежнему сжимает в руке тот камешек, который вытащил у Ренн из мешочка с целебными травами. Некоторое время он тупо смотрел на пунктирные линии, которые, как он привык считать, являлись меткой его племени; теперь они были просто пятнами охры, лишенными всякого смысла.

«Это тот,

прежний

Торак считал метку племени Волка своей», — мрачно сказал он себе.

Только теперь ему стало ясно, что последние полмесяца он всего лишь

играл

в изгнанника, выискивая любой предлог, чтобы оставаться поближе к племени Ворона. Он вел себя, как тот молодой лось, жалобными криками звавший свою мать. Если он, как и тот лось, не научится выживать в Лесу самостоятельно, то непременно погибнет. Нет уж, он, Торак, подобной ошибки не совершит!

Пальцы его невольно стиснули камешек, украденный у Ренн: «Оставь его. Оставь все это в прошлом».

Он сунул камешек в развилку дерева и бросился бежать.

Туман каплями оседал на листьях папоротника; он был такой густой, что казалось, будто листва дерева подернута инеем. Камешек, оставленный Тораком, уютно устроился в развилке коричневых ветвей.

Самец косули вышел на поляну и принялся щипать траву. Запела малиновка. Проснулся черный дрозд. Всходило солнце, разгоняя ночной туман.

Самец косули вдруг встревожился, резко поднял голову и мгновенно исчез в чаще. Малиновка и дрозд с пронзительным писком сорвались с ветвей дерева.

Какая-то тень легла на его ствол.

Лес затаил дыхание.

Из-за ствола вынырнула чья-то зеленая рука и взяла из развилки оставленный Тораком камень.

Глава одиннадцатая

— Он здесь, — сказал Аки. — Я прямо-таки носом чую.

— А я нет, — откликнулась девушка из племени Ивы; она, задыхаясь, сражалась с течением и очень старалась не отстать от Аки. — Может, он вовсе не на восток, а на юг направился? Родом-то он ведь оттуда.

— Вот потому все остальные на юг и двинули — чтобы ему путь туда отрезать! — проворчал Аки.

— А мы, похоже, слишком высоко по реке поднялись, — подал голос Раут и с опаской посмотрел на Аки. — Нам бы лучше назад повернуть.

— Нет! — рявкнул Аки.

— Тогда давайте хоть передохнем немного, — встрял в разговор еще один парнишка. — А то у меня руки просто отвалятся, если я погребу еще хоть немного!

— И у меня тоже, — тяжело вздыхая, заметила девушка из племени Ивы. — Там, чуть позади, я один подходящий приток заметила. Давайте туда вернемся, а?

Послышались одобрительные возгласы, и Аки, ворча что-то, согласился развернуть лодки.

Торак, прятавшийся среди густых ветвей ивы, наконец-то смог выдохнуть с облегчением. Некоторое время он еще посидел на дереве, пока не убедился, что это не было обманным маневром, потом соскользнул в воду и побрел к берегу.

Волк уже ждал его. Он с интересом наблюдал за тем, как Торак набивает свои башмаки травой, чтобы согреть ноги. Затем они вместе двинулись вверх по течению реки.

Весь тот день преследователи пытались нагнать их, идя широкой полосой — к востоку от Рек-Близнецов и вверх по течению реки Топорище. Стоило Тораку попытаться свернуть на юг, и его тут же вновь отгоняли к реке. Только там, в залитых водой зарослях, ему удавалось сбить собак со следа.

Торак замерз, промок насквозь, третью ночь толком не спал и уже начинал совершать непростительные ошибки. Например, только что он чуть не наступил на кабана, нежившегося в луже жидкой грязи. И как это он не заметил кабаньих следов? Их бы и пятилетний малыш заметил!

Подслушав разговор Аки и его приятелей, Торак решил отказаться от мысли идти на юг. Теперь он надеялся лишь на то, что сумеет перебраться через реку и достигнуть оврагов, по которым можно было бы снова вернуться на север. Там, конечно, места суровые, да и дичи водится маловато, зато почти нет людей — разве что старый одинокий Ходец. И это, пожалуй, сейчас важнее всего.

Река, казалось, начинает на что-то сердиться — издали уже доносился рев порогов. А около полудня Волк вдруг напряженно прислушался, и через несколько минут Торак тоже услыхал

это

— шелест весел, разрезающих водную гладь, и сопение собак, бегущих по берегу и старающихся не отставать от плывущих по реке лодок. Аки и его приятели, похоже, отдыхали не слишком долго.

Торак перебрался через болотце, заросшее ивняком и колокольчиками, стараясь не ступать на пятна нежно-зеленого мха — на этом мягком покрывале след ноги виден в течение нескольких дней. Волку было легче: его широкие, мягкие лапы следов почти не оставляли.

Торака весьма огорчило то, что преследователи явно не собираются дальше плыть по реке, а хотят перебраться на другой берег, словно догадавшись о его, Торака, намерениях. В своих долбленках они легко повернули поперек течения, пристали к берегу, взвалили лодки на плечи и стали взбираться на берег. Они явно собирались миновать пороги по берегу, неся лодки на себе, а потом затаиться где-нибудь выше по течению, поджидая свою жертву.

Выбора у него не было: только идти вперед.

Река совсем рассердилась; вода бешено билась, закручиваясь в буруны вокруг скал и камней; водяная пыль висела густым облаком, и Торак снова промок насквозь. Пробираясь мимо порогов, он видел своих преследователей, движущихся в том же направлении по противоположному берегу. Торак хорошо помнил, что там, на противоположном берегу, есть два оврага, ведущие в сторону от речной долины. Позапрошлой осенью они с Ренн побывали там, перебравшись через реку по стволу рухнувшего дуба. Так, может…

Увы, того дуба уже не было; его, видимо, унесло водой во время паводка.

Торак даже немного растерялся. Он действительно не знал, как ему быть дальше. Голова отказывалась соображать. В ушах от усталости стоял такой звон, что трудно было думать. И все-таки должен же быть какой-то способ перебраться через реку!

И этот способ нашелся. Впереди речная долина сужалась, затопленные водой заросли уступали место валунам и кривоватым деревьям. У одной из сосен подмыло корни, и она упала, образовав как бы мост примерно на два человеческих роста выше воды. Впрочем, переходить по такому мосту было нелегко: мокрая сосновая кора оказалась слишком скользкой, страшно мешали густые колючие ветки, да и сам ствол, когда Торак ступил на него, подозрительно закачался.

«Сойдет», — решил Торак и двинулся через реку.

Хотя что-то подсказывало ему, что он совершает ошибку.

Волк легко пробежал по упавшей сосне, перепрыгивая через ветки, и уже на берегу обернулся и повилял Тораку хвостом: «Это так просто! Иди скорей!»

«Нет, это совсем не так просто», — хотелось ответить Тораку. Трудно удержаться на скользком стволе, когда ползешь на четвереньках в тяжелой, промокшей насквозь одежде из оленьих шкур со спальным мешком, луком и колчаном за спиной, особенно когда у тебя нет таких когтей, как у Волка.

Он уже почти перебрался через реку, когда услыхал знакомые голоса. Посмотрел вниз — и чуть не свалился в воду.

Белая пена так и крутилась вокруг поросших зеленым мхом валунов. И на одном из этих камней прямо под Тораком стояли Аки и Раут.

Торак затаил дыхание. Если кто-то из них поднимет глаза…

— С меня довольно, — говорил Раут. — Я возвращаюсь.

— А я нет! — прорычал Аки.

Торак попытался проползти еще немного вперед, но браслет из рябины, который дала ему Ренн, зацепился за ветку. Когда он попытался отцепить браслет, дерево затряслось, и он сам чуть не свалился в воду.

— Остальные давно назад повернули, — продолжал Раут, — по-моему, и нам пора плыть. Мы и так уже слишком далеко забрались.

Торак снова попытался отцепить браслет, но неудачно: нитка лопнула, и ягоды рябины рассыпались по камням.

К счастью, Аки был слишком сердит, чтобы это заметить.

— Ладно, уходи, только назад тебе придется возвращаться пешком! Лодку я оставлю себе!

— Ну и оставляй! — тоже рассердился Раут. Потом сказал гораздо спокойнее: — Аки, это несправедливо! За что ты его так ненавидишь?

— Да вовсе я его не ненавижу! — буркнул Аки.

— Так что же ты за ним по всему лесу гоняешься?

— Я же всем сказал, что доберусь до него! Я отцу пообещал! Как же я теперь с пустыми руками вернусь?

— Ну, тогда лови его без меня! Припасы давай разделим, и можешь идти куда хочешь!

От облегчения Торак даже как будто ослабел немного. Прижавшись к сосновому стволу, он смотрел, как его преследователи повернули назад, вниз по течению.

Он уже собрался ползти дальше, когда вдруг снова услышал громкий голос Аки:

— Я знаю, ты где-то здесь, Пожиратель Душ! И я найду тебя! Всеми своими душами клянусь! Найду и загоню, как зверя!

Волк давно уже поджидал на берегу, но Торак, спрыгнув на землю, к нему даже не подошел. Скорчившись на земле в своей мокрой одежде, он все думал об обещании, которое только что дал Аки. Да уж, настроен Аки был чрезвычайно решительно!

Торак быстро глянул на Волка. Теперь, оставаясь с ним вместе, Волк постоянно подвергает себя опасности. Закон лесных племен запрещает убивать Охотников; единственное исключение — это самозащита. Но ведь если дело дойдет до схватки, Волк непременно станет его защищать, и тогда этот проклятый Аки в него выстрелит…

На мгновение Торака охватила настоящая паника. Без Волка ему не жить!

Он понимал, что лишь одним способом может спасти своего четвероногого брата. Ничего, это не навсегда…

«Разделимся», — предложил он по-волчьи.

Волк с изумлением посмотрел на него.

Ну как объяснить ему, что это не навсегда, а только до тех пор, пока Аки поблизости? И Торак заставил себя повторить приказание: «Разделимся!»

Волк не ответил. Он выглядел смертельно обиженным. Потом встал, встряхнулся и потрусил в папоротники.

Некоторое время не было слышно ни Аки, ни его собак. Но и Волка поблизости заметно не было.

Гул у Торака в ушах то усиливался, то ослабевал; пульсирующая боль терзала израненную грудь. С некоторым опозданием Торак приложил к ране очередную порцию жеваной ивовой коры, но облегчения это не принесло. Боль постоянно напоминала ему, что охотится за ним не только Аки. Это Пожиратели Душ пронзили его своим невидимым гарпуном и теперь подтаскивают все ближе к себе…

Берег был каменистый и с того места, где стоял Торак, обрывался почти отвесно. Пороги давно уже остались позади, но их грохот все еще был хорошо слышен.

Прислонившись к березе, Торак одним махом проглотил последний кусок кровяной колбасы, украденной для него Ренн. Насчет подношения хранителю племени он беспокоиться не стал: сейчас пища требовалась прежде всего ему самому.

Ему хотелось пить, но спуститься с такой крутизны к воде было весьма затруднительно, и он, надрезав березовый ствол, напился сока, но на этот раз даже не прикрыл корой сочащийся соком порез и побрел дальше, понимая, что поступает неправильно, но чувствуя, что теперь уже все равно. Между ним и Лесом словно постепенно вырастала некая стена. И у него уже не было сил с этим бороться. Он слишком устал.

Внизу по-прежнему бежала река, быстрая, глубокая. Может, не стоит ему оставаться так близко к реке? Может, лучше уйти, скрыться в Лесу? Все-таки он решил остаться у реки.

И поступил неправильно. Поросшие мхом влажные камни были предательски скользкими. Торак поскользнулся, упал, и камни с грохотом покатились вниз по склону, увлекая его за собой.

Свое падение ему удалось остановить, лишь распластавшись на скале почти у самой воды. Здесь деревья росли значительно реже, и Торак, приподнявшись на своей скале, отлично видел всю реку вниз по течению. Он почти сразу заметил, как из-за излучины вынырнула знакомая долбленка.

Впрочем, и Аки сразу его заметил. Он испустил победоносный вопль и налег на весла.

Торак в отчаянии огляделся. Возможности взобраться на крутой склон не было: путь ему преграждала каменистая осыпь. Итак, он в западне.

А у Аки полный колчан стрел.

Глава двенадцатая

Торак, отбросив в сторону свои пожитки, прыгнул в реку.

От ледяной воды перехватило дыхание. Быстрое течение тут же стянуло с Торака башмаки, а лицо залепило мокрыми прядями волос. Отплевываясь, Торак проплыл немного среди полузатонувших ив и за одну из них даже сумел ухватиться, но прикрытие было слишком ненадежным. И он, набрав в грудь побольше воздуха, нырнул.

Вода была мутная, а течение несло его прямо к Аки в лапы. Руки онемели и почти не слушались. Стоило Тораку отцепиться от того дерева, как река тут же завладела им — подхватила, закружила, он успел лишь мельком заметить какое-то большое бревно, в которое чуть не врезался.

Он извернулся, попытался снова нырнуть, но не сумел уйти на глубину и тут же получил удар в висок. Отчаянно молотя ногами, он вынырнул на поверхность, навстречу ослепительно сиявшему солнцу и… остроге, нацеленной прямо ему в грудь. Это было вовсе не бревно. Это была долбленка Аки.

Торак тут же снова нырнул, изогнулся, проплыл под лодкой и вынырнул с другой стороны, но Аки, разгадав его маневр, уже ждал его с острогой наготове. И Торак снова скрылся под лодкой.

Он чувствовал, что ноги у него стали, как каменные, и тянут вниз; грудь горела огнем. Странный образ мелькнул у него перед глазами: та трубка из ольховой ветки, с помощью которой он собирал березовый сок. Надо было ее сохранить, надо было подумать…

Торак снова вынырнул на поверхность и на этот раз, когда Аки попытался ударить его острогой, он схватился за древко, что было сил дернул на себя, и Аки, не удержавшись на ногах, с воплем перевалился за борт.

Они отчаянно боролись, и каждый пытался вырвать оружие у противника. Аки резким движением повернул острогу и, подведя ее Тораку под подбородок, с силой ударил его о борт лодки. У Торака перехватило дыхание, но он сумел нанести ответный удар: врезал Аки коленом прямо в пах. Аки взревел от боли и выпустил гарпун. Торак попытался перехватить оружие, но река унесла его прочь.

Попытка поймать уплывающую острогу чуть было не стоила ему жизни. Когда он потянулся за ней, Аки схватил его за волосы и стал топить. Торак, захлебываясь, цеплялся за куртку Аки, за его штаны — за все, что попадалось под руку, но уцепиться за скользкую оленью шкуру было практически невозможно. И вырваться тоже оказалось слишком сложно: Аки крепко держал его за волосы. У Торака потемнело в глазах; безумно хотелось вздохнуть, из глотки рвался вопль — и река принимала последние пузырьки воздуха, выходившие из его измученных легких. В самый последний момент, собрав остаток сил, Торак как-то извернулся и впился зубами в ляжку Аки.

Даже под водой он услышал приглушенный вой. Аки отпустил его. И Торак буквально вылетел на поверхность, хватая ртом воздух, точно выброшенный на берег лосось.

Затем он снова заставил себя нырнуть и, проплыв некоторое расстояние под водой, вынырнул несколько выше по течению среди затопленных водой ольховин. Аки уже довольно сильно отнесло течением; его бритая голова едва виднелась возле какого-то дерева, за которое он цеплялся, пытаясь набрать в грудь побольше воздуха. Лодка его находилась как раз между ними; она запуталась в ивняке, и у Торака сразу возникла идея…

На этот раз он нырнул совсем неглубоко и позволил реке нести его, а затем вынырнул почти беззвучно и уже гораздо ближе к лодке. Даже отсюда было слышно хриплое дыхание Аки, но видеть его он не мог. Этот парень из племени Кабана дышал так, словно вконец обессилел. И на мгновение Тораком овладели сомнения: а что, если Аки утонет? А потом сердце его, точно острый осколок кремня, пронзили гнев и ожесточение. Аки сам виноват в том, что с ним случилось!

Опершись плечами о ствол ивы, Торак что было сил уперся ногами в лодку и оттолкнул ее. Лодка встала на дыбы, как испуганная лесная лошадь, и Торак снова ударил ее обеими ногами. Лодка выскочила на чистую воду, и река тут же завладела ею.

За мгновение до того, как лодка ударила Аки, Торак успел ухватился за какую-то ветку и немного подтянулся, наблюдая, что будет дальше. Глаза Аки расширились от ужаса, когда он понял, что тяжелую дубовую долбленку несет прямо на него. А потом лодка налетела на него и поволокла вниз по течению, к порогам. У Аки не хватило времени даже вскрикнуть.

Торак с мрачным видом смотрел ему вслед. Он по-прежнему держался за ветку дерева, и вода мягко обволакивала его тело. Над рекой не было слышно ничего, кроме рева порогов.

Торак отпустил ветку, плюхнулся в воду и поплыл против течения туда, где бросил свои пожитки. Добравшись до скалы, он с огромным трудом выволок себя на берег, да так и остался лежать, чувствуя во рту илистый привкус речной воды, а в ноздрях — кислый запах мха. Жутко болела рана на груди.

Собрав свои вещи, он стал подниматься вверх по скалистому склону — странно, но раньше он этих скал как-то не заметил. Острые гранитные обломки ранили босые ноги, и он вспомнил, что его башмаки утащила река. Что ж, он только плечами пожал.

Наверху Торак вернулся по собственному следу назад, почти до самых порогов. На всякий случай. Чтобы убедиться.

Долбленку разнесло в щепы о большой валун, торчавший из воды чуть выше порога. Возле валуна среди обломков лодки Торак заметил руку Аки. Рука была неподвижна. Возможно, Аки без сознания и сейчас утонет? А может, уже утонул? Но никакого особого волнения по этому поводу Торак не испытывал.

Вытащив нож, он срезал с ольхи молодую ветку, очистил ее от коры и превратил в трубку для дыхания. Эту трубку он засунул за пояс и побрел вверх по течению реки, предоставив Аки его собственной судьбе.

С Большим Бесхвостым явно творилось что-то не то.

Волк давно уже это почуял. Большой Брат перестал прислушиваться к тому, что говорит ему Волк, он перестал прислушиваться даже к голосу Леса, а потом и вовсе стал

вести себя неправильно.

И это все усугублялось. Нечто

очень плохое

словно грызло Бесхвостого изнутри; это было очень похоже на ту болезнь, которая сгрызла у Волка кончик хвоста там, среди Великого Холода.

Волк, снедаемый тревогой, осторожно шел следом за своим Братом, но старался не попадаться ему на глаза, потому что Брат велел ему уходить и держаться от него подальше. Но оставить Бесхвостого Брата без присмотра Волк все же никак не мог.

Теперь Волк шел параллельно Тораку по берегу Быстрой Воды, и оба они направлялись к Горам. Петляя среди деревьев, Волк чуял запахи выдры и бобра, а временами еще и запах

других

, и ему было ясно, что эти

другие

свой настоящий запах

скрывают

. Волк не понимал, что это значит, и не знал, как ему с этим быть. С горя он пожевал веточку можжевельника, и ему сразу немного полегчало.

И тут он почуял запах волка.

Этот запах заставил его выбросить из головы все прочие мысли. Да, это была совсем свежая метка! От нее исходил сильный сладковатый запах самца, вожака стаи.

Сердце Волка радостно забилось. Он

узнал

этот запах! Запах вожака стаи со Священной Горы!

Обезумев от радости, Волк два раза коротко пролаял: «Где вы?»

Ветер донес до него ответный вой, и Волк, не раздумывая, полетел ему навстречу. Теперь, снова оказавшись среди

своих

волков, он сможет

помочь

Большому Бесхвостому! Именно это ему больше всего и нужно сейчас: оказаться среди своих сородичей, оказаться среди волков!

Волку не понадобилось много времени, чтобы отыскать стаю; они остановились, чтобы смыть кровь с перепачканных морд, у маленькой Быстрой Воды. Когда Волк подлетел к ним, он все сразу увидел и все сразу понял. Охота была удачной: он чувствовал запах оленьей крови на волчьей шерсти, видел, как тяжело отвисло у каждого брюхо, набитое мясом, которое они несли в Логово волчатам.

Вожак и его подруга были те же самые, но в стае произошли изменения, как это всегда случается у волков. Старый волк умер, а тот волк, что любил раскапывать мышиные норки, охромел и занял значительно более низкое положение; а волчата, которые так любили играть с Волком, стали взрослыми волками, почти такими же крупными, как и он сам.

Среди этих молодых волков была одна волчица с темной шерстью, очень красивая, и Волк вспомнил, что она еще тогда отлично умела охотиться на леммингов. Волчица, почуяв его запах, приветливо и возбужденно завиляла хвостом, но навстречу не вышла: решать, можно ли Волку вернуться в стаю, должен был вожак.

Волк немного постоял и осторожно приблизился к вожаку — так, как подобает молодому, но вполне взрослому волку приветствовать старшего: прижав уши к голове и подползая к нему на брюхе. Так Волк приносил свои извинения за слишком долгое отсутствие.

Вожак гордо отвернулся. Потом вдруг с пугающей быстротой снова повернулся к Волку, схватил его зубами за морду, швырнул навзничь на землю и, рыча, встал над ним.

Волк колотил хвостом по земле и тоненько, униженно поскуливал.

Стая молча наблюдала за ними.

Вожак выпустил морду Волка, поднял голову и, прищурившись, посмотрел на него. Волк понял намек и лизнул вожака в морду, почтительно посвистывая при этом носом, поскуливая и так махая хвостом, что у него чуть не оторвалась задняя часть туловища, — это он выражал свою благодарность за то, что ему разрешили вернуться в стаю.

Теперь наступила очередь главной волчицы стаи. Плечом отодвинув вожака в сторону, она тоже с грозным видом постояла над Волком и получила свою порцию приветствий и благодарностей. А уж после этого все остальные ринулись здороваться с Волком, радостно подталкивая его носом и боками.

Молодая волчица с темной шерстью игриво положила ему лапу на плечо и тут же получила здоровенную оплеуху от самца с черным ухом: судя по всему, этот Черноух верховодил среди молодых волков. Он тоже хотел было схватить Волка зубами за морду, но Волк вывернулся и сам схватил его, бросил на землю и стоял над ним, грозно рыча, до тех пор, пока Черноух, извиняясь, не постучал хвостом по земле. Волк отпустил его и даже лизнул в нос, как бы говоря, что извинение принято. «Теперь я буду командовать молодыми волками!» — сказал он Черноуху. И тот подчинился.

А Волк с наслаждением вдыхал чудесный сладкий запах детенышей, исходивший от шкуры каждого волка. Яростная любовь к волчатам вспыхнула в его душе. Скорее бы добраться до Логова! Скорее бы увидеть детенышей! Обнюхать их, поиграть с ними, позволить им на него карабкаться!

«Почему ты ушел?» — спросил у него Черноух глазами и легким движением хвоста.

«А почему вы покинули Гору?» — спросил в ответ Волк.

Остальные толпились вокруг, и Волк сразу же получил ровно столько ответов на свой вопрос, сколько было волков: «Громовник. Большой Мягкий Холод. Волчата. Древнее Логово. Большая Вода. Плохой запах. Нужда. Пришлось…»

Вдруг главная волчица подняла морду, понюхала воздух, дернула ухом и сказала Волку: «Теперь ты охотишься с нами».

Волк вильнул хвостом. «Да. Но я привел с собой брата».

Волчица нетерпеливо передернула шкурой: «Ты из этой стаи. Никаких других!»

Волк встревоженно качнул головой: «Но он мой брат. Хотя… у него нет хвоста. И бегает он на задних лапах».

Вожак раздраженно дернул хвостом: «Он не волк».

Волк засвистел носом и прижал уши, стараясь возразить — как можно вежливее, впрочем, — что его Бесхвостый Брат все-таки волк.

Вожак и его самка обменялись мимолетными взглядами. Молодая волчица с темной шерстью озадаченно смотрела на Волка.

Вожак сделал шаг в сторону и, небрежно повернув свою седую голову, обронил на ходу: «Волк не может принадлежать сразу к двум стаям».

У Волка безнадежно повис хвост.

Небеса потемнели, оттуда начинала падать Вода.

А Волк стоял под дождем и смотрел, как стая убегает от него, скрываясь в лесной чаще.

Глава тринадцатая

Шел дождь. Торак промок до костей, но костер разжечь побоялся. Его шалаш был полностью уничтожен камнепадом, он и сам-то едва успел спастись.

В течение полумесяца он как-то просуществовал в овраге неподалеку от реки. Во всяком случае, ему

казалось

, что он прожил там полмесяца; он явно начинал терять счет времени и чувствовал, что теряет и свое блистательное умение выслеживать добычу. Пока рядом был Волк, все шло гораздо лучше; но тогда Тораку все мерещились опасности, и он отослал Волка прочь. А теперь на него снова навалились одиночество и беспомощность.

А тут еще и этот камнепад случился. Пришлось убраться из оврага. Торак подозревал, что это происки Тайного Народа. Это они заставили его уйти оттуда. Они ведь могут быть везде — и в деревьях, и в камнях, и в ручье, и в реке. Наверное, они и сейчас за ним наблюдают…

Поправив лук на плече, Торак двинулся дальше. «Шаг за шагом, — пробормотал он, — только так». И невольно вздрогнул: это были слова Фин-Кединна. Но ведь Фин-Кединн сам изгнал его из своего племени! Воспоминания об этом причиняли нестерпимую боль.

И почти так же больно было думать о Ренн. Ничего, у нее теперь есть Бейл. Они теперь все время вместе. Зачем ей какой-то изгнанник!

У реки Торак остановился. Ему хотелось пить, но, когда он склонился к воде и увидел свое отражение — свою телесную душу, — он даже отшатнулся. До чего же мерзко он выглядит! Прямо как старый Ходец. Такой же грязный, с безумным взглядом… Неужели и ему, Тораку, суждено так закончить свои дни?

Торак напился воды и, спотыкаясь, снова побрел вверх по течению. Он даже не замечал, что постоянно разговаривает вслух сам с собой и невольно то и дело ощупывает пальцами незаживающую рану на груди. Он уже вытащил нить, которой по совету Ренн стянул края раны, но оттуда все равно все время что-то сочилось.

Наконец он добрался до опушки Леса и, оглядевшись, обнаружил, что стоит на склоне холма; восточный ветер холодил ему лицо, точно чье-то ледяное дыхание, а перед ним, вплоть до Высоких Гор, расстилалось бескрайнее внутреннее море, похожее на дрожащую, переливающуюся темную пелену густого тумана. Торак смотрел на эту серую воду и серый туман и не мог понять, где кончается вода и начинается затянутое тучами небо. Весь мир, казалось, превратился в сплошной дождь и туман.

«Это, должно быть, озеро Топора, — догадался он. — Да, должно быть, оно».

Странный, дрожащий крик расколол тишину.

Торак вздрогнул и бросился бежать.

Крик вскоре смолк вдали. Но Тораку казалось, что он все еще слышит его.

«Это озеро такое… необычное, — вспомнил он слова Ренн. — И племя Выдры тоже совсем не похоже на другие племена». Тораку доводилось видеть представителей этого племени во время прошлогодних зимних праздников, но знаком он с ними не был и не знал, что они собой представляют. Если, разумеется, не считать того, что его старый знакомый — Ходец — тоже принадлежал к племени Выдры, и соплеменники превратили его в изгнанника.

Внизу виднелась река Топорище; вытекая из озера, она медленно пробиралась по болотистой низине среди зарослей тростника. Южнее мерцали в дымке какие-то водянисто-зеленые огоньки, точно дырочки, оставленные толстой иглой. «Там, должно быть, стоянка племени Выдры», — подумал Торак, вспомнив, что люди Выдры всегда устраивают стоянки только на южном берегу. Но причина этого была ему неизвестна.

Ладно. Значит, нужно избегать южного берега и держаться северного.

Из Леса вынырнул Волк. Покорно понурившись, он подбежал к Тораку, поздоровался, потершись мокрым боком о его ляжку, и они вместе стали спускаться с холма.

Местность становилась все более болотистой. Пройти здесь можно было, только перепрыгивая с кочки на кочку. Во все стороны то и дело разлетались серебристые брызги воды. Тростник — сверху Тораку казалось, что он ему по колено, — был куда выше человеческого роста.

Ох, до чего же противно было пробираться сквозь эти заросли тростника! До чего отвратительна была мутная, пахнувшая гнилью вода, что лизала осклизлые стебли и острые, как ножи, листья! Тораку казалось, что метелки тростника и коричневые султаны камыша дружно поворачиваются в его сторону, исподтишка наблюдая за ним.

Торак выбрался на большую кочку, похожую на горбуна, стоящего на четвереньках и собирающегося подняться, и огляделся. Сразу за кочкой виднелась тропинка — точнее, мостки из бревен, исчезавшие в тростниках.

Бревна были скреплены крепкими плетеными веревками. Кладь выглядела очень крепкой, и от нее словно исходила непонятная могущественная сила. Тораку даже показалось, что он слышит некое странное монотонное гудение.

«Нет, я ни за что туда не пойду!» — подумал он.

Не решившись ступить на загадочную бревенчатую кладь, он резко свернул налево, к северу. И вскоре с облегчением обнаружил, что Волк отыскал более надежную тропу, извивавшуюся вдоль берега озера. Тропу эту явно протоптали лоси. Но стоило Тораку ступить на эту тропу, как туман снова стал сгущаться.

Торак вновь пал духом. Да и Волк, похоже, чего-то опасался, хоть и трусил впереди довольно бодро. Вскоре Волк совсем исчез в густом тумане, и Торак остался один, он даже выть по-волчьи не осмеливался. Ему страшно было даже подумать о том, что ему может ответить не Волк, а

нечто

неведомое, ужасное. И он молча, выставив вперед руки, ощупью продвигался вперед.

Вдруг из тумана выскочил Волк и метнулся к нему, испуганно кося глазом. Волк не остановился, а пролетел мимо Торака и исчез в том направлении, откуда они только что пришли. И в тот же момент выставленные вперед руки Торака погрузились в какую-то липкую, вонючую массу. Он невольно охнул и отскочил. Что-то красное влажно шлепнуло его по лицу. Он, не глядя, отшвырнул прилипшее к щеке

нечто

, но тут туман немного рассеялся, и сердце Торака ушло в пятки. Тропу перегораживали какие-то кошмарные клубки и кольца, мясистые, отвратительно поблескивающие. Торак отчетливо чувствовал запах крови, видел жирных, извивающихся червей. Это была настоящая паутина из

чьих-то внутренностей

!

Подвывая от ужаса, Торак бросился бежать, старательно вытирая лицо в месте, где его успела коснуться мерзкая гниющая плоть. Разбрызгивая воду, он влетел в знакомое болотце, упал на колени, и ему показалось, что тростник вокруг так и затрясся от смеха.

Он снова вернулся к той же бревенчатой клади.

«Нет, — прошептал он. — Только не здесь».

И бросился на юг. Заболоченную реку перейти не составляло труда; здесь было так мелко, что Волк, трусивший рядом, и лап-то почти не замочил.

Они успели отойти совсем недалеко, когда услыхали голоса и увидели огни, качавшиеся в тумане. Это были охотники племени Выдры.

Затем появились и они сами — маленькие ловкие люди со свирепыми зелеными лицами, вооружены они были дротиками. В своих легких лодочках, сплетенных из желтого тростника, они передвигались по воде удивительно легко и быстро.

— Вон он! — крикнул один из них. — Возле зарослей тростника!

Тростники были слева от Торака. А справа жесткие кустики вороники — там точно не спрячешься. Он по-волчьи коротко приказал Волку разделиться, и Волк повиновался. А Торак вошел в воду и побрел в тростники.

Морщась от отвращения, по колено проваливаясь в илистую жижу, он заставил себя зайти в гущу зарослей, присел и погрузился в мерзкую воду по самую шею. «Здесь они меня никогда не найдут!» — думал он.

Туман на какое-то время рассеялся; впереди Торак видел водную гладь, совершенно свободную от тростника. Значит, он все-таки добрался до открытой воды…

На поверхности воды плавала большая березовая ветка, видимо сломанная во время бури, и Торак, пригнув голову, спрятался за ней.

Что-то скользнуло по его босым ногам, погруженным в ил. Он невольно вскрикнул.

И тут же услышал громкие возгласы охотников: они догадались, где он, и теперь быстро к нему приближались, три тростниковые лодки с сильно изогнутыми носами и кормой, похожие на водяных птиц. В каждой сидело по два охотника: один — на веслах, второй, со светильником в руке, держал наготове острогу с наконечником из зеленого камня.

Скорчившись за березовой веткой, Торак следил за ними сквозь листву.

Вдруг прямо у него за спиной раздался тот жутковатый крик неведомого существа, который он уже слышал ранее.

Люди Выдры так и замерли в своих лодках. Первой пришла в себя женщина, что сидела в средней лодке. Она решительно опустила весло в воду и принялась грести с удвоенной силой. Затем, изящно развернув лодку, остановилась в двух шагах от Торака, по-прежнему прятавшегося за березовой веткой.

Теперь он даже нырнуть не решался, опасаясь, что любое движение может привлечь внимание этой женщины и ее спутника, который, впрочем, внимательно осматривал тростники, не подозревая, что «дичь» прямо у него под носом.

Оба они, и мужчина и женщина, были одеты в безрукавки, сплетенные из каких-то золотистых травяных волокон. Длинные каштановые волосы мужчины свободно разлетались на ветру; их немного сдерживала только серебристая полоска рыбьей кожи, пересекавшая лоб; вторая такая же полоска была вплетена в бороду, отчего та стала похожа на рыбий хвост. Мочки ушей у него были проткнуты костяными рыболовными крючками, имевшими форму выпрыгнувшей из воды форели; к одному из крючков он подвесил клочок темно-коричневого меха выдры. Лицо мужчины было вымазано зеленой глиной — Торак заметил тонкие трещинки вокруг глаз и рта, — а племенная татуировка в виде сине-зеленых волнистых линий, как бы поднимавшихся вверх по шее, делала его голову похожей на какую-то невероятную зеленую вершу, выплывающую из тростников.

Верша с глазами. Глаза, правда, были чуть прищурены из-за слепящего блеска воды.

Сперва лодка, где сидели женщина и мужчина, проплыла мимо той ветки, за которой прятался Торак, потом снова вернулась.

Издали донесся волчий вой.

Человек из племени Выдры сердито прошипел что-то, а его спутница опасливо коснулась клочка меха своей хранительницы.

Волк снова завыл. Торак узнал его голос, но никак не мог понять, что он говорит. В его вое он слышал лишь настойчивое требование немедленно воссоединиться с ним.

Однако волчий вой явно действовал людям Выдры на нервы. Во всяком случае, женщина вновь взялась за весло и направила лодку прочь от березовой ветки, и Торак мысленно поблагодарил Волка за содействие.

За спиной у него раздался громкий всплеск, и он, невольно обернувшись, увидел крупную серую птицу, которая неотрывно смотрела на него очень живым, блестящим, алым глазом. Потом птица взлетела, покружила совсем низко над водой и над людьми из племени Выдры и полетела прочь.

Женщина, внимательно проследив за ее полетом, утвердительно кивнула. Казалось, они с этой птицей о чем-то переговорили. Затем женщина подняла руку, сделала несколько волнообразных движений, подавая, видимо, некий сигнал своим сородичам, и Торак увидел, что остальные лодки тоже направляются к нему, окружая его с трех сторон.

Если он попытается сейчас покинуть свое убежище, они непременно его увидят. Впрочем, они его все равно увидят, даже если он останется на месте, а когда они его окружат…

А что, если…

У него по-прежнему была при себе та трубочка из полой ветки ольхи. Трубочка была короткая, не длиннее локтя, и он даже толком не был уверен, вся ли она изнутри пустая. Ничего, скоро он это поймет.

Он взял в рот один конец трубочки и осторожно погрузился в воду с головой.

Сперва вода залилась ему в ноздри, но он заставил себя дышать только через рот, безмолвно молясь Великому Духу и надеясь, что люди Выдры не успели заметить, как он нырнул. Потом он медленно развернулся под водой и поплыл в сторону тростников.

Оставаться на нужной глубине оказалось труднее, чем ожидал Торак. Оружие и пожитки тянули его на дно, но дыхательная трубка была короткой, и, чтобы она оставалась над водой, ему приходилось не только разгребать воду руками, но и откидывать голову назад, изо всех сил вытягивая шею, так что вскоре она начала болеть. Он неотрывно смотрел в сторону тростников. Поверхность озера над ним ярко блестела и казалась твердой, как лед; по ней, словно созвездия по ночному небу, плавали пятна ивовой пыльцы.

Торак слышал, как, чавкая, кормится озерная рыба; впереди промелькнул красной вспышкой косяк гольца. Потом он посмотрел вниз и увидел, что дно совсем близко. Полосы света скользили по лежавшим на дне валунам и стволам затонувших деревьев; камни и стволы обросли озерными травами. Порой Торак нечаянно задевал ногой придонный ил, и тот всплывал, точно облачко зеленоватого дыма. Наконец свободной рукой он коснулся стеблей тростника; стебли согнулись и тут же снова выпрямились.

Увы, это был не тростник. Это была крепкая плетеная сеть с поплавками наверху и привязанными к нижней части грузилами в виде камней. Было ясно: эта сеть слишком прочна, чтобы он мог разрубить ее ножом, и слишком велика — ни в ту, ни в другую сторону конца ее видно не было.

Изогнувшись в воде, Торак развернулся и тут же увидел, как к нему приближается еще одна сеть. Люди Выдры окружали его.

Тогда он, отбросив дыхательную трубку, нырнул на самое дно.

Наверху раздались крики: его заметили.

Торак подплыл под сеть, все время ожидая удара острогой между лопатками.

Перед глазами у него мигали яркие вспышки; крики, доносившиеся наверху, казались глухим шумом; ему не хватало воздуха, но он старался нырнуть еще глубже.

И вдруг услышал где-то вдали пронзительный вопль. Звук все приближался. Приближался, казалось, быстрее мысли и становился все громче… Будто ледяная игла вонзалась в мозг Торака…

Мимо с головокружительной скоростью промелькнул вихрь воздушных пузырьков. Затем второй такой же след как бы перечеркнул первый. Потом еще и еще. Торак успел заметить спину с плавниками, услышал негромкий рассыпчатый смех, и ужас охватил его душу. Да, эти звуки он слышал и раньше — когда угодил в ловушку над Гремящими Водопадами. Это Тайный Народ Озера явился за ним…

Теперь они прямо-таки кишели вокруг него; их лишенные костей пальцы касались его глаз и губ. «Ты наш, — булькали они, — мальчик с плавучими душами! Отдай нам серебристые пузырьки своего дыхания, и мы увлечем тебя на глубину!»

Что-то с силой стиснуло ему грудь, казалось, кто-то хочет сокрушить его ребра. Тораку не хватало воздуха, перед глазами у него плыла черная пелена. Извиваясь, как угорь, он стряхнул с плеч спальный мешок, который Тайный Народ тут же подхватил и потащил в глубины озера.

Следующим был его лук. А вот колчан со стрелами, прикрепленный к поясу, ему удалось срезать не сразу. Но как только он его срезал, сразу почувствовал, как чьи-то жадные руки хватают колчан и тащат во мглу. Это был его последний шанс на спасение. И Торак стал, изо всех сил отталкиваясь ногами, подниматься вверх, к тому миру, что находился за пределами этих таинственных вод.

В данный момент его не заботило даже присутствие охотников из племени Выдры с их острогами и дротиками. Он стрелой вылетел на поверхность, подняв целый фонтан брызг.

Повсюду вокруг были только тростники, молчаливые и неподвижные. Потом Торак узнал ту большую кочку, похожую на горбуна, стоящего на четвереньках. А вот и знакомая кладь из бревен. Узкий, не шире локтя, проход в зеленых зарослях тростника был похож на подземную нору.

В отдалении слышались голоса его преследователей. Испуганные, приглушенные.

— Аррин нашел лук, — говорил какой-то мужчина, — с юго-западной стороны.

— Значит, Тайный Народ забрал его, — откликнулась женщина.

— Или само Озеро, — послышался голос другого мужчины, явно пожилого.

— Тихо,

они

могут нас услышать! — сказал первый мужчина. — Надо нам уплывать отсюда подобру-поздорову, пока

они

и нас тоже к себе не забрали!

— Если мы сейчас уплывем, — возразила женщина, — то вернемся с пустыми руками. Лук утонувшего изгнанника — это совсем не то, за чем нас посылала Ананда.

— Если Ананде нужна целебная вода, — проворчал старый мужчина, — пусть сама за ней и отправляется! Я теперь к этому источнику и близко не подойду.

Лодки явно удалялись, и людские голоса были слышны уже не так отчетливо.

— …Следить надо! Вдруг он попытается на юг пробраться…

Торак осторожно выполз из воды на кочку. Он лежал, отдыхая, и неотрывно смотрел на зеленый проход, ведущий в тростники. На юге была стоянка людей Выдры. На севере ужасное зловонное месиво из кишащих червями внутренностей. Итак, выбора у него нет.

Из тумана вынырнул Волк. Подбежал и остановился рядом. Похоже, Волка ничуть не испугало то, что здесь произошло. С другой стороны, Тораку становилось все труднее читать его мысли…

Только теперь до него окончательно дошло, что именно сюда, в это гиблое место его и старались загнать, превратив в изгнанника. На восток, только на восток — чтобы жизнь свою он закончил в этом вонючем болоте.

Болезненно пульсировала рана на груди. В шелесте тростников ему слышался голос Сешру, Повелительницы Змей:

«…И будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой… Одно движение — и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся…»

Нет, не было у него сил сопротивляться. Спотыкаясь, он прошел мимо Волка и двинулся по зеленому проходу в глубь тростниковых зарослей.

Высоко над северным берегом Озера на каменистом выступе скалы, возвышавшейся над морем клубящегося тумана, журчал ручеек.

На берегу ручейка кольцом горел странный зеленоватый огонь.

Внутри этого огненного кольца лежал белый камешек с нарисованной на нем охрой меткой племени Волка.

А на камешек кто-то аккуратно выложил кусок усохшей, сморщенной человеческой кожи — это была кожа Торака; на ней еще можно было разобрать трезубец, знак Пожирателей Душ.

Камешек обвивала змейка, искусно вылепленная из зеленой глины.

Глина постепенно высыхала, и казалось, что змея все сильнее сжимает в своих кольцах белый камешек с кусочком человеческой кожи.

Чья-то зеленая рука мелькнула над камнем: раз, два, три…

И чей-то голос стал нашептывать, сливаясь с шипением костра, точно голос злого духа, явившегося из мира дурных сновидений:

Когда вздрогнет тростник и буря ударит — вспомни обо мне.

Когда гром зарычит и ветер завоет — вспомни обо мне.

Это я тот тростник и та буря, тот гром и тот ветер.

Это я тебя призываю, это я твои души с моими связала.

Никогда ты не станешь свободным,

Ибо мой ты теперь навеки!

Глава четырнадцатая

Бревенчатая кладь качнулась и резко накренилась куда-то вниз. Торак чуть не свалился в Озеро. Он упал на четвереньки, цепляясь обеими руками за скользкие бревна.

Волк, шедший сзади, едва не налетел на него и остановился, впившись когтями в дерево. Волк ненавидел подобное хождение по воде.

Но Торак даже обернуться не мог и лишь бросил на Волка ободряющий взгляд через плечо, и Волк, прижав уши, с несчастным видом слегка вильнул хвостом.

Наконец бревна перестали качаться, и Торак снова поднялся на ноги. Но идти стало еще труднее: узкая кладь была предательски скользкой, а тростник — таким густым, что приходилось прямо-таки пробиваться сквозь него. И Торак каждый раз вздрагивал, когда тростник касался его своими длинными, липкими пальцами-листьями.

Туман совсем сгустился. А проход сузился до ширины одного бревна. Бревна были выложены одно за другим и сбоку закреплены колышками, вбитыми в илистое дно.

Проход был извилистым, там было столько поворотов, что Торак сбился со счета и совершенно перестал понимать, в каком направлении движется в этих бесконечных зарослях тростника — то ли к открытой воде, то ли вдоль берега Озера.

Порой ему приходилось шлепать по щиколотку в кисло пахнущей коричневой жиже, а порой он проваливался в нее и по пояс. Но заросли все не кончались; тростники с пепельными листьями и пурпурными, похожими на перья султанами сменились теперь скрипучими стеблями камыша с коричневыми толстыми головками, которые больно били Торака по плечам, словно желая сказать, что он здесь лишний и совершенно им не нужен. Ему казалось, если сейчас он упадет в воду, то камыши станут удерживать его до тех пор, пока он не захлебнется или его не утащит на илистое дно Озера Тайный Народ.

Как-то раз Торак видел, как это бывает. Однажды они с отцом набрели на самца благородного оленя, по шею увязшего в болоте. Олень уже был измучен до полусмерти, но они ничем не могли помочь ему, не могли даже прекратить его страдания. Нельзя вмешиваться в то, на что уже предъявил свои права Тайный Народ. И тогда отец просто опустился на колени, погладил оленя по морде и прошептал молитву, чтобы помочь бедному животному отыскать путь в иной мир. Но Торака потом долго преследовал безнадежный взгляд карих оленьих глаз. И он все думал, долго ли этому оленю пришлось мучиться, прежде чем за ним наконец пришла смерть.

Предупредительное «уфф» Волка вернуло его к действительности.

И он увидел впереди на мостках кого-то, сидящего на корточках.

Рука Торака невольно поднялась к плечу — он хотел коснуться клочка волчьей шкуры, но, увы, этого клочка там больше не было. У него, изгнанника, больше не было покровителя, который мог бы защитить его от злого духа или от токорота.

Подойдя ближе, Торак увидел, что это не живое существо, а столбик, вбитый рядом с мостками и довольно высокий, ему по грудь. Столбик был обмазан липкой глиной противного серого цвета и разрисован каким-то невероятным орнаментом в виде рыбьих костей и крошечных зеленых точек. На верхушке столба красовалась маленькая, неправильной формы голова, вылепленная из зеленой глины, вместо глаз были вставлены две белые раковины улитки.

Мерцающие зеленые точки на столбе вызывали у Торака тошноту и головокружение, и все же он не мог отвести от них глаз. От этого странного предмета исходила такая мощная магическая энергия, что всю его душу заполнил, казалось, некий безмолвный рокот, точно отголоски громового раската.

Волк, тоже чувствуя исходящую от столба силу, настороженно прижал уши. Даже тростник отступил от этого магического предмета, опасаясь его касаться, и вокруг столба образовалось кольцо чистой воды.

Торак вспомнил, что у него по-прежнему с собой мешочек из лебединой лапки, которую дала ему Ренн, и в нем — материнский рожок с охрой и маленькая прядка волос Ренн. А как бы на его месте поступила сама Ренн? Нанесла на лицо Метку Руки? А что, это неплохая идея…

Охра из рожка не вытряхивалась — отсырела, так что Тораку пришлось поплевать туда, чтобы извлечь хотя бы несколько капель окрашенной жидкости. Ничто на свете не смогло бы заставить его воспользоваться для этого водой из озера! Вытряхнув красную кашицу на ладонь, он изобразил у себя на щеке нужный знак и попытался нарисовать этот знак Волку — на лбу, чтобы не слизнул метку, — но рисунок не получился; на шерсти осталось лишь весьма невнятное охряное пятно. Когда Торак покончил с этим, противное монотонное гудение у него в ушах продолжало усиливаться: кому-то явно очень не хотелось, чтобы он пользовался священной «кровью земли».

Затаив дыхание, Торак осторожно миновал столбик, стараясь ни в коем случае его не касаться. Волк последовал за ним, хотя вся шерсть у него на загривке встала дыбом. И, стоило им миновать столбик, тростники зашелестели еще яростнее, а неприятное гудение в ушах стало почти оглушительным.

Наконец впереди завиднелся поворот, но там под охраной мощного камыша с тяжелыми султанами-дубинками стояли целых

три

таких же магических столба с зелеными глиняными головами! Их белые глаза-раковины неотрывно смотрели на Торака.

Что-то скользнуло по щеке. Он смахнул это, не глядя, и мостки под ним сразу же сильно закачались. Только в это мгновение он увидел, что мостки здесь кончаются, что дальний их конец ни к чему не прикреплен, а свободно плавает на воде. Торак покачнулся, чуть не упал, но все же выпрямился и попятился назад, к Волку, который коротко предупреждающе тявкнул, тоже чуть не свалившись в воду.

Дрожа, они прижались друг к другу, а вокруг сердито шелестели тростники.

— Чего вы от нас хотите? — крикнул Торак.

Тростники тут же перестали шелестеть, и это было еще хуже. Эх, не стоило ему кричать!

Он хотел пойти дальше, но сделал шаг — и затаил дыхание.

Магические столбики исчезли.

И заросли вокруг тоже выглядели иначе. Теперь это были не камыши с плотными коричневыми головками, похожими на дубинки, а те пепельно-серые тростники с пышными пурпурными султанами на макушке!

Торака пробрал озноб: он догадывался, что это значит. Исчезли вовсе не столбики, исчез сам проход в тростниках. Пока он пытался сохранить равновесие и не свалиться в воду,

некто

переложил бревна, и теперь проход вел совсем в другом направлении.

Впервые с того момента, как он решился войти в эти заросли, ему пришло в голову, что нужно вернуться назад. Но он отчего-то

не мог этого сделать

, и ему стало страшно. Его мысли больше ему не принадлежали, он уже не мог распоряжаться собой. Видно, проклятый туман как-то просочился ему в голову, и теперь, в этом невероятном мире, который нельзя было считать ни землей, ни водой, он, Торак, быстро терял даже собственное «я».

Волк потыкался носом ему в ляжку и тоненько присвистнул. Торак посмотрел на него и нахмурился. Волк явно пытался что-то ему сказать, вот только он

ничего не понимал!

Он, Торак, который чуть ли не с рождения умел понимать волчий язык,

не мог понять Волка!

Спотыкаясь, он брел по мосткам дальше, и Волк покорно следовал за ним.

Они прошли совсем немного, и мостки раздвоились. У начала каждого прохода стоял сторожевой столбик. У левого — зеленая глиняная голова была снесена напрочь; у правого — голова имелась, но глаза-раковины были выковыряны, и на зеленом лице зияли слепые черные ямы, а «лоб» был перевязан старой, сброшенной кожей гадюки. И к этой кожаной полоске костяной иголкой было приколото крошечное сморщенное сердечко.

Сешру, Повелительница Змей!

Торак почувствовал, как с виска на щеку стекает ручеек холодного пота, и стер его.

За спиной у него что-то зашуршало и тут же исчезло в тростниках, но он успел это заметить. Оно было там, в зарослях. Среди листьев виднелись белые глаза.

— Кто там? — шепотом спросил Торак.

Глаза моргнули, исчезли и снова появились — уже по другую сторону мостков: бело-голубые, мерцающие, как пламя.

— Кто там? — снова прошептал Торак.

Глаза горели повсюду вокруг него. Монотонное гудение превратилось в оглушительный вой.

Всхлипнув, Торак бросился бежать по ближайшему проходу — куда указывал столбик с гадючьей кожей. Но успел сделать всего несколько шагов. Бревно под ним вздрогнуло, покачнулось и, точно живое, сбросило его с себя. Мутные воды Озера сомкнулись у него над головой.

Торак опускался на дно, тщетно цепляясь за тростники, за мостки, за все, что попадалось под руку, но найти опору не мог и кружил в воде, не в силах отличить верх от дна.

Послышался всплеск, и в туче пузырьков воздуха Торак увидел Волка, который прыгнул в воду следом за ним. Мощные волчьи лапы с силой разгребали воду, и Торак отчаянно рванулся к ним — но Волк уже исчез.

«Волк!» — мысленно вскричал Торак. Но Волк не вернулся.

А Торак в полном отчаянии все плыл куда-то, огибая скользкие стебли тростников.

И вдруг никаких тростников вокруг не осталось; вода стала совершенно ледяной, и, оглядевшись, Торак понял, что под ним бездонные темные глубины Озера.

Глава пятнадцатая

Торак очнулся, почувствовав, что по его лицу проползло нечто холодное.

Его передернуло. Он вскочил и успел заметить чешуйчатый хвост змеи, исчезающий в густой траве.

Оказывается, он лежал на куче подгнивших сосновых игл на опушке какого-то молчаливого леска. Ниже виднелся пологий берег, покрытый черной как уголь галькой, а дальше — суровые воды Озера.

Как же он сюда попал? Странно, но он ничего не помнил.

Над камнями свистел пронизывающий восточный ветер, и у Торака зуб на зуб не попадал от холода в насквозь мокрой и грязной одежде. В ушах у него по-прежнему звучал монотонный гул, и страшно хотелось есть. И ему было очень плохо без Волка, но завыть он не решался. Да, собственно, он даже и не был уверен, что сумеет завыть, как надо.

Туман рассеялся, но пепельная дымка, все еще висевшая над Озером, лишала солнечные лучи тепла. На южном конце черного галечного пляжа стояли на страже тростники. Озеро расстилалось до самого горизонта, мрачное, исполненное молчаливой угрозы.

Торак сделал несколько шагов. Сосновые иглы лежали вдоль берега широкими валами, словно их намыло во время мощного наводнения. И деревья, как с ужасом заметил Торак, словно отворачиваясь, отступали от этого Озера подальше.

И он побежал в Лес.

Но здесь не пела ни одна птица, да и деревья смотрели на него сурово. Он отыскал ручеек с мутной водой и напился, потом обнаружил несколько сморщенных ягод брусники, оставшихся с прошлой осени, и проглотил их. В грязи у воды он заметил следы: кто-то старательно заметал их хвостом, и он нахмурился. Ему был знаком зверь, оставивший эти следы, но он никак не мог вспомнить, как же этот зверь называется. Вот что пугало его больше всего. Ведь когда-то он знал в Лесу каждое живое существо!

«Интересно, — думал Торак, — как же мне тут выжить?» У него не было ни спального мешка, ни лука, ни стрел, ни запаса еды. Только топор, нож, полупустой рожок с охрой и трутница, промокшая насквозь. И он, похоже, позабыл, как охотиться.

Поднявшись на какой-то холм, Торак вышел к маленькому озерцу. Дул ветер, светило солнце, больно слепя глаза, в ушах болезненно звенело от неумолчного кваканья лягушек. Торак неловко попятился обратно под деревья, но они почему-то стали сдирать с него одежду и царапать лицо. Значит, даже Лес теперь против него…

Лесок кончился, и Торак снова оказался перед зарослями тростника. Он побрел вдоль опушки Леса на север, пока не вышел к месту, где тростники образовывали довольно узкую полоску, не шире полета стрелы.

А за ними высилась гранитная скала. Эта скала прямо-таки манила к себе. Она была очень красива; из каждой ее трещины прорастали бесчисленные рябинки и кусты можжевельника; сверху обрушивались струи водопада, и в клубах водяной пыли трепетали зеленые папоротники и орхидеи. Над самим водопадом с криками носились ласточки, кружили вороны, а по другую его сторону Торак разглядел резные изображения рыбы, лося и людей, высеченные в скале с помощью зубила и молотка и раскрашенные зеленой глиной. Торак догадался, что этот водопад нисходит со знаменитого целебного источника, которым так гордится племя Выдры. Ах, если б суметь до него добраться!..

Затрепетали тростники, словно предупреждая: нет, тебе лучше вернуться!

Солнце начинало садиться, тропа постепенно сворачивала к югу, и Торак снова вышел на берег Озера, на тот же черный галечный пляж с кучами слежавшихся сосновых игл.

И тут он наконец резко остановился. Как же так? Значит, он вернулся на то же место, с которого начал свой путь?

Ужасная мысль закралась в его душу.

Чтобы проверить это, он снова двинулся к Лесу и снова прошел по своим собственным следам до зарослей тростника — но на этот раз свернул на юг, а не на север. И уже в сумерках, спотыкаясь от усталости, снова вышел на тот же пляж.

На тот же пляж! По своим собственным следам!

Это был остров. Озеро выплюнуло его на жалкий островок, куда не осмеливаются приплывать даже люди из племени Выдры! Он угодил в ловушку: путь к спасению был с востока отрезан самим озером, а с запада — проклятыми тростниками.

Ветер качал ветви деревьев. Торак смотрел на них и пытался вспомнить, как они называются.

— Сосна, — медленно, с запинкой произнес он, — береза, можжевельник…

«Слушай, что говорит тебе Лес»,

— всегда повторял ему отец. Но Лес больше ничего ему не говорил!

Собрав немного веток и трута, Торак сложил все это на берегу под прикрытием валуна, чтобы не заметили люди Выдры. Сперва его кремень отказывался высекать искру, но потом ему все же удалось разжечь костерок, и он, сердито ворча, сгорбился над огнем.

Над озером разнесся чей-то одинокий зов. Это кричала та самая красноглазая птица, что выдала его тогда в тростниках.

К ее крику присоединились еще чьи-то голоса. Но не птиц. Волков.

Вскочив на ноги, Торак выхватил нож. Он раньше всегда любил пение волков. Но теперь их вой вселял в его душу один лишь ужас.

Однако он все же понял: какой-то чужой волк зовет к себе стаю. Торак узнал голос этого волка. Это же его Волк! Вот только что он говорит? Торак никак не мог этого понять, знакомый голос казался ему таким же непонятным, как хриплое мяуканье рыси.

— Волк! — крикнул Торак. — Вернись!

Но Волк не пришел.

Волк тоже отказался от него.

Торак невольно сжал кулаки. Ну что ж, значит, так тому и быть.

А Волк в ужасе метался по Лесу.

Где же Большой Бесхвостый?

Когда они вместе сражались с Большой Водой, его Брат внезапно исчез. Волк хотел завыть и позвать его, но Вода с ревом ринулась ему в пасть, и он запаниковал. Он забыл и о Большом Брате, и обо всем, кроме собственных лап, и отчаянно молотил ими воду, пока наконец не добрался до суши.

И вот теперь он метался по берегу Большой Воды, пытаясь разобраться в запахах. Он чуял папоротники и бобра, выдру и бруснику, он слышал бесхвостых, сидевших в своих плавучих тростниковых гнездах, слышал Тайный Народ, почти беззвучно скользивший на глубине. Тревога терзала его душу. А что, если Большой Бесхвостый

перестал дышать

?

По Лесу разнесся крик. Нет. Отчаянный вой, но на языке бесхвостых.

Волк так и замер, потом пошевелил ушами и, подняв морду, пошевелил носом. И сразу уловил запах Большого Брата!

И помчался на этот запах. Он стремительно петлял среди деревьев, перепрыгивал через заросли папоротника — и, наконец, увидел своего Брата: тот скорчился за валуном у самой кромки Большой Воды возле крошечного Яркого Зверя, Который Больно Кусается.

Волк выскочил из Леса, и Большой Бесхвостый обернулся и… испуганно уставился на него.

Волк перемахнул через черные камни, бросился к своему Брату, положил лапы ему на грудь и стал ласково облизывать и обнюхивать его морду.

Но Большой Брат оттолкнул его! И даже замахнулся на него своим Острым Когтем!

Волк отскочил.

А Большой Бесхвостый снова на него замахнулся и что-то провыл на языке бесхвостых.

Волк уловил ужас в его вое, и тот же ужас он видел в его прекрасных серебристых глазах. Но этого просто не может быть! Большой Бесхвостый

не может

его бояться!

Волк растерянно сел. Он чувствовал стеснение в груди, и ему все сильнее хотелось горестно заскулить.

Вдруг Большой Бесхвостый выхватил длинную лапу Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и замахнулся ею на Волка —

он замахнулся на Волка

! Волк отскочил, но Яркий Зверь все же успел укусить его в морду, и он взвизгнул.

А Большой Бесхвостый оскалился, зарычал и стал наступать на него. Волк не понимал языка бесхвостых, но догадывался, что завывания Большого Брата означают:

«Уходи! Ты мне больше не брат! Убирайся!»

И Волк, охваченный болью и ужасом, побежал прочь.

Волк убежал, а Торак, весь дрожа, опустился на черную гальку.

Он был совершенно измучен, но спать не осмеливался. Если он уснет,

они

наверняка придут за ним. Волки. Люди из племени Выдры. Тайный Народ. Пожиратели Душ. Все

они

— те, кто против него.

Сжимая в руках топор и нож, Торак, раскачиваясь взад-вперед, неотрывно смотрел в огонь. Ему страшно хотелось есть. «Надо бы поставить силки или хоть лески в воду закинуть», — лениво думал он, но никак не мог вспомнить, как это делается.

Он уже начинал клевать носом.

И тут же увидел перед собой красные глаза. Решив, что ему это приснилось, с криком вскочил. Но глаза оказались настоящими. Только были они не красные, а желтые. Волчьи глаза.

Схватив горящую ветку, Торак принялся размахивать ею, осыпая темный крут возле костра сверкающим водопадом искр.

Волки отступили. Их глаза смотрели равнодушно и страшно. Они так и не издали ни звука.

Его Волк тоже был среди них. Его Волк, который был ему братом, но теперь отказался от него.

Опустив голову и виляя хвостом, Волк угрожающе двинулся вперед.

У Торака сжалось сердце. Значит, и Волк пришел, чтобы его мучить?

Смотри, у меня новая стая! Ты мне не нужен!

— Убирайся! — прошептал Торак.

Волк дернул ушами. Хвост его замер.

— Убирайся! — прорычал Торак и замахнулся на Волка горящей веткой, тот отскочил.

Остальные волки наблюдали за происходящим в полном молчании, не мигая. Затем один за другим трусцой потянулись в Лес.

Волк ушел последним. И все оглядывался на Торака. А потом и он растаял, точно туман.

И когда он ушел, вокруг стало очень тихо.

Какая-то крупная черная птица кружила у Торака над головой, встревоженно каркая. Торак попытался вспомнить, как она называется. Ах да, ворон. Племя Ворона… Ренн. Она была его другом, верно ведь? Но сейчас он даже ее лица не мог вспомнить.

Торак коснулся сочащейся раны у себя на груди. Что-то такое ему нужно было сделать…

Пожиратели Душ. Он же собирался доказать, что не является одним из них! Он хотел заставить племена принять его обратно…

Все это, похоже, было слишком давно.

Лучи солнца просочились сквозь густую листву деревьев, по пляжу протянулись тени, а Торак все сидел у затухающего костра. И в ушах у него гудело все сильнее. Повсюду вокруг ощущалось присутствие Тайного Народа: они наблюдали за ним и выжидали.

И Торак принялся лихорадочно подбрасывать в костер топливо.

В синем небе взошла бледная луна, и он вдруг вспомнил, что сегодня Иванов день. Его, Торака, день рождения.

— Четырнадцать, — пробормотал он. Голос его звучал хрипло и незнакомо. — Тебе четырнадцать лет, Торак. С днем рождения!

И он засмеялся.

И, начав смеяться, остановиться уже не мог.

Глава шестнадцатая

Фин-Кединн сунул копье в костер, и целый сноп искр взвился в воздух, высветив украшающие его голову оленьи рога.

Люди радостно закричали, даже деревья вокруг одобрительно зашелестели листвой. Сегодня был канун Иванова дня, а в эту ночь все племена особо почитают Лес, водят хороводы вокруг костра, стараясь двигаться, как и солнце, с востока на запад, и украшают деревья ожерельями из костей и ягод.

Сегодня праздновали все, кроме Ренн.

Она никак не могла принять участие в общем празднестве — это означало бы, что она предает Торака. Ведь сегодня день его рождения! Разве могла она сидеть среди веселых соплеменников и наслаждаться вкуснейшим рагу из лососевых печенок и жареным кабаном, когда он там совсем один?

Прошел уже почти месяц с тех пор, как состоялся Большой Совет племен, и почти два месяца с тех пор, как изгнали Торака. Ренн очень по нему тосковала и постоянно, точно камень в груди, чувствовала горечь этой разлуки.

— А если с ним что-нибудь случится? — спросила она у Фин-Кединна. — Вдруг он упадет со скалы и сломает ногу? Он ведь даже охотиться не сможет!

— Ничего, Торак — парень крепкий, — ответил ей дядя. — Однажды он уже сумел выжить в одиночку, значит, сможет это сделать и во второй раз.

— И долго ему придется выживать в одиночку?

На это Фин-Кединн ей ничего не ответил. Похоже, у него просто не нашлось ответа.

После общего собрания племен люди Ворона переместились на восток по берегу реки Топорище, и теперь Ренн только и делала, что без конца прочесывала Лес, надеясь отыскать хоть какие-то следы, оставленные Тораком. Но все ее усилия были напрасны. И порой, проснувшись ночью, она думала: «А вдруг он и вправду никогда не вернется назад?»

Она понятия не имела, сумел ли Торак совершить тот страшный обряд и избавиться от метки, но сердцем чувствовала: что-то у него не получилось и теперь с ним творится нечто ужасное. На это указывало множество знаков, вот только Ренн далеко не всегда понимала,

что именно

эти знаки говорят ей!

Она невольно коснулась шрама на предплечье, где рог обезумевшего лося распорол ей руку. Рана давно зажила, но воспоминание по-прежнему оставалось очень ярким. Если бы те охотники не услышали ее криков…

Потом куда-то исчез Аки. Это случилось вскоре после Большого Совета племен. Приятели Аки не раз ходили на поиски, но не нашли ничего, кроме его вдребезги разбитой лодки. И Ренн подозревала, что к исчезновению этого противного Аки причастен именно Торак.

Но почему-то никому вроде бы и дела не было ни до Торака, ни до Аки. Все старательно притворялись, будто никакого Торака никогда и не существовало на свете.

Бейл, сидевший напротив Ренн у костра, старательно плел из веток новые гирлянды для украшения деревьев.

Свои длинные волосы он стянул сзади кожаной тесемкой, чтобы не мешали, и в целом выглядел весьма привлекательно, но Ренн была на него обижена. Он остался в племени Ворона, когда остальные члены его племени вернулись к себе на острова, но вместо того, чтобы искать Торака, почему-то стал с увлечением охотиться, плавая вдоль берега в своей драгоценной лодке из тюленьих шкур, чем страшно разочаровал Ренн. Она ожидала от него большего.

— Да пройдет под твоими ветвями Великий Дух! — говорил, обращаясь к Лесу, Фин-Кединн. — Пусть он даст тебе красоту, силу и многочисленное потомство, и новые, юные дети твои растут рядом со стариками!

Ренн вскочила: нет, просто невыносимо слушать все это! И она бросилась в Лес, подальше от стоянки.

Внизу, у самой воды, сидела на корточках колдунья племени Ворона, ужасно напоминавшая сейчас старую жабу. Она тоже покинула веселое празднество, чтобы в тишине раскинуть гадальные кости. Увидев Ренн, она с полнейшим равнодушием посмотрела на нее и сказала:

— Ага. Значит, тебе все-таки понадобилась моя помощь?

— Нет, — заявила Ренн, — не нужна мне твоя помощь! И никогда я в ней не нуждалась!

— И тем не менее ты ее ищешь.

Ренн даже зубами скрипнула от досады: старуха была права. Плюхнувшись прямо на папоротники, она некоторое время молчала, разрывая на тонкие полоски лист лопуха. Потом нехотя призналась:

— Понимаешь, Саеунн, я все время вижу разные знаки, но не могу в них разобраться. Научи меня читать тайные знаки!

— Нет, — сказала Саеунн. — К этому ты еще не готова.

Ренн уставилась на нее:

— Зачем же тогда ты постоянно заставляешь меня учиться магии?

— Если ты попытаешься прочесть эти знаки, то можешь натворить немало бед.

— Почему? — спросила Ренн.

Колдунья посохом нарисовала на земле круг и положила в центр три белых камешка-голыша.

— Твой талант заключен в умении связывать знаки воедино, дабы определить дальнейший путь. До сих пор это за тебя делали твои сны. Но чтобы сделать это по собственной воле, самостоятельно, тебе необходимо полностью открыть свою душу и…

Рен вздернула подбородок:

— Ну и что? Я запросто могу это сделать!

— Глупая девчонка! — Саеунн рассердилась и даже посохом пристукнула. — Неужели ты так ничему и не научилась? После взросления твоя магическая сила невероятно возросла, но она еще совсем незрелая, неиспытанная! Если бы ты сейчас вздумала открыть свою душу, это могло бы навлечь смертельную опасность не только на тебя, но и на всех остальных!

Несколько мгновений старуха и девочка молчали, сердито глядя друг на друга, — обе считали, что их связывает лишь одна, но очень прочная нить: искусство магии.

Ренн первая отвела глаза, но тут же снова набросилась на Саеунн:

— Почему ты не сказала ему, что он

лишен племени

?

— Подходящего случая не было.

— Как ты могла скрывать это от него?

— Ты ведь тоже кое-что от него скрывала.

Ренн вздрогнула.

— У него своя судьба, — заявила колдунья. — И

это

— часть его судьбы. Как и то, что он стал изгнанником.

У Ренн было еще множество вопросов к Саеунн, но тут на тропинке показался Бейл. Она сердито велела ему уйти, но он, не обращая на ее слова ни малейшего внимания, заговорил с Саеунн:

— Если вы с Ренн говорили о Тораке, то я бы тоже хотел послушать. Я имею на это право. Я его сородич.

— Вот как? Что-то не похоже! — съязвила Ренн. — Иначе ты постарался бы ему помочь, а не занимался бы охотой в свое удовольствие!

— А ты что же ему не помогаешь? — парировал Бейл.

— Никто не имеет права помогать изгнаннику, — напомнила им Саеунн.

— А ссора вообще никому помочь не может, — сказал Фин-Кединн, внезапно возникнув прямо у Бейла за спиной.

Саеунн указала ему на Ренн и сообщила:

— Вот! Она говорит, что видит знаки.

Ренн дернула подбородком. Она не была готова говорить об этом в присутствии Фин-Кединна и уж тем более Бейла!

— Какие знаки? — спросил Фин-Кединн, усаживаясь у самой воды и жестом приглашая Бейла последовать его примеру.

Ренн ответила не сразу, делая вид, что страшно занята: она порвала на колене свои кожаные штаны и теперь старательно расковыривала пальцем образовавшуюся прореху.

— Во-первых, Торак стащил твой топор, — заговорила она наконец. — Во-вторых, он украл из моего мешочка с целебными травами тот камешек, который оставил мне прошлым летом. Камешек с меткой своего племени… Затем его блуждающая душа вселилась в того жуткого лося, который напал на меня…

— Я никогда не поверю, что Торак мог сделать такое! — возмутился Бейл.

— Ну и не верь! Я же не выдумала это! — огрызнулась Ренн.

— А почему ты мне ничего не сказала об этом камешке? — вмешалась Саеунн. Вид у нее был озабоченный.

— А с какой стати я должна была тебе об этом говорить? — вздернула подбородок Ренн.

— Рассказывай, — велела ей колдунья.

Ренн нервно сглотнула, но подчинилась:

— Торак нарисовал на этом камешке свой племенной знак. Соком ольхи.

— Свой знак? — удивилась Саеунн. — Свой племенной знак?

— Да, в точности такой, как у него на щеке. Если не считать того шрама…

— А-а-ах, — выдохнула колдунья.

Ренн сразу встревожилась.

— И я… этот камень сохранила. Но, видимо, во время Большого Совета племен Торак его забрал. («И я даже знаю, зачем он это сделал, — грустно думала она. — Чтобы сказать мне, что назад он не вернется!»)

— Так, — Саеунн взяла один из тех белых голышей, что лежали в магическом кругу, и задумчиво повертела его в руках, — теперь мне все ясно.

— Что тебе ясно? — так и взвилась Ренн.

Колдунья наклонилась к ней совсем близко, и Ренн заметила, как из ее беззубого рта стекают струйки слюны.

— Твой изгнанник, — промолвила Саеунн, — опасно болен. У него болезнь души.

Какое-то время все растерянно молчали. Затем Ренн и Бейл заговорили разом.

— Что это еще за болезнь души? — спросил Бейл.

— Это из-за метки Пожирателей Душ, да? — спросила Ренн. — Он попытался ее вырезать, но это ему не помогло, вот он и заболел!

— Татуировка! — Саеунн презрительно сплюнула. — Нет! Дело не в татуировке. Просто душа может порой заболеть, как болеет и тело! Особенно когда она становится жертвой злых духов. Злых магических заклинаний.

Из своего мешочка со снадобьями колдунья вытряхнула три маленькие пятнистые косточки и кинула их на черную землю. Коснувшись первой косточки своим узловатым пальцем, она произнесла:

— Когда заболевает твоя телесная душа, ты забываешь, кто ты такой, и становишься как бы призраком. — Она коснулась второй косточки. — Если недуг поразит твою племенную душу, ты перестаешь отличать добро от зла, точно злой дух. — Толстый, ороговевший ноготь колдуньи коснулся третьей косточки. — А уж коли больна твоя внешняя душа, ты постепенно утрачиваешь связь со всеми живыми существами — с Охотниками, с Дичью, с Лесом — и становишься Заблудшим. — Саеунн тряхнула рукой и выронила белый камешек из ладони на ту косточку, что обозначала внешнюю душу, и косточка подскочила, точно живая. — Если камешек с его именем попал в плохие руки…

Ренн даже зажмурилась от ужаса.

— Я в это не верю! — заявил Бейл. — Торак вовсе не болен. Он просто очень зол и обижен на всех. И я бы на его месте разозлился, если б меня вот так изгнали, а я ни в чем не был бы виноват!

Саеунн сердито встряхнулась и стала невероятно похожа на старого ворона. Фин-Кединн поспешил вмешаться:

— Я думаю, Саеунн права. Душа Торака действительно больна. Но кто наслал на него этот недуг? Кто из тех троих?

— Ты думаешь, это снова Пожиратели Душ? — спросила Ренн.

— По крайней мере трое из них выжили после сражения во льдах, — сказал Фин-Кединн. — Тиацци. Эостра. Сешру. На Большом Совете племен я расспрашивал тех, что живут не только в Лесу, но и за его пределами, пытаясь понять, куда же эти трое могли подеваться. Но пока что никто их не видел. — Вождь племени Ворона немного помолчал. — И все же, по-моему, они каким-то образом узнали об особенностях племенной татуировки Торака, а потом заставили его блуждающую душу вселиться в того лося. Мне кажется, это дело рук кого-то одного из них. Кто-то решил действовать в одиночку…

Саеунн кивнула:

— Да, и я тоже чувствую за всем этим чей-то одинокий разум. Но чей? Я много дней постилась и читала судьбу по костям. Повелитель Дубов и Повелительница Филинов сейчас, похоже, где-то далеко от этих мест. Так что остается Сешру, Повелительница Змей. Это она наводит ужас на весь Лес, она старается прибрать к рукам изгнанника…

Фин-Кединн молча склонил голову в знак согласия.

Ренн сжала кулаки так, что ногти впились ей в ладони.

Бейл был озадачен.

— Но ведь… это всего лишь женщина, — растерянно пробормотал он. — Разве она способна причинить такое уж большое зло?

— Способна. И куда большее, чем ты можешь себе представить, — заверил его Фин-Кединн.

Саеунн повернулась к Ренн:

— Ты последней видела ее. Расскажи Бейлу, что она собой представляет.

Но Ренн не могла вымолвить ни слова. Ей казалось, что она снова в том каменном лесу, среди мерцающих факелов, среди кровожадных убийц, и вокруг пахнет кровью и смертью. И жуткая маска с волосами-змеями, маска Повелительницы Змей, кружится перед ней, шипением призывая духов Иного Мира и глядя на нее, Ренн, своими мертвыми глазами, сделанными из кишок…

— Ренн, — тихонько окликнул ее Фин-Кединн.

Она судорожно вздохнула и тихо сказала:

— Она… она все делает украдкой, точно змея. И все время лжет. И заставляет тебя видеть такие вещи, каких на самом деле нет. И она может вынудить человека сделать…

— Я не понимаю! — прервал ее Бейл. — На Большом Совете племен я поговорил с людьми из племени Гадюки, и они меня заверили, что у них

никогда не было

колдуньи, которая превратилась в Пожирательницу Душ. Как же эта Сешру могла оказаться…

— Она, как змея, способна менять свое обличье, — сказал Фин-Кединн. — Она может казаться и человеком, и… совсем другим существом.

Бейл с ужасом посмотрел на него.

— Так, значит, она и имя свое переменила? Но разве это возможно? Это же все равно что смерть!

— Но именно так становятся Пожирателями Душ, — сказала Ренн. — Ты приносишь в жертву все, чем ты был раньше, все, что тебе было дорого, и живешь только во имя власти.

Бейл уставился на нее так, словно видел впервые.

А Фин-Кединн, подобрав с земли гадальные кости Саеунн и неторопливо пересыпая их из одной ладони в другую, задумчиво промолвил:

— Итак, нам теперь известно, что у Торака тяжко больна душа и он во власти Повелительницы Змей…

— А Сешру сострадание неведомо, — закончила за него Саеунн.

На следующее утро Ренн проснулась чуть свет и сразу отправилась к Фин-Кединну.

Она отыскала его на берегу ручья, в том месте, где Ручей впадал в реку. Фин-Кединн ловил щук. Увидев Ренн, он сразу вытащил леску из воды — наживки на крючке уже не было.

— В чем дело, Ренн? — Лицо вождя было мрачно. Он явно догадывался, зачем она пришла.

— Не хочу врать тебе, — сказала Ренн. — И уходить тайком тоже не хочу. Но я должна попытаться его отыскать…

— Нет. Ничего мне не говори, — прервал он ее. — Не говори мне ничего такого, чего не могла бы сказать вождю любого другого племени.

Ренн прикусила губу.

— Но он там. Один! И душа у него больна.

— Я знаю.

— Так, может, и ты со мной пойдешь?

— Мне нельзя. Нельзя, чтобы все видели, как я нарушаю Закон Племен. — Говоря это, Фин-Кединн смотрел ей прямо в глаза. — И уж кому-кому, а тебе точно никак нельзя отправляться на его поиски. Что, если Торак уже в ее власти? Обладатель блуждающей души в руках Пожирательницы Душ — трудно даже представить себе что-либо более опасное и зловещее.

— Он мой друг! Я должна попытаться его найти. Ты ведь понимаешь меня, правда?

Фин-Кединн не ответил.

— Фин-Кединн, ты понимаешь меня?

Он как-то устало вздохнул и сказал:

— Ты уже не ребенок, Ренн. Ты достаточно взрослая, чтобы сделать свой собственный выбор.

А ей так хотелось крикнуть: «Вовсе я не взрослая! И мне так нужна твоя помощь! И твоя подсказка!»

Всю ночь Ренн просидела у маленького дымящего костерка на берегу реки, чувствуя себя ужасно одинокой. Ей было страшно.

Нарушить Закон Племен оказалось гораздо труднее, чем она думала. Если она так поступит, то отрежет себя и от своего племени, и от Фин-Кединна.

Сгорбившись и придвинувшись ближе к огню, Ренн подула в свой «безмолвный» свисток из птичьей косточки, но ответа не получила. Значит, Торак и Волк где-то очень далеко.

Ренн прямо-таки чувствовала, как кипит в ней магическая сила, как ее тайны, всплывая на поверхность души, острыми осколками пронзают ее плоть. Она никогда не хотела становиться колдуньей, она ненавидела магию, но теперь почти не сомневалась в том, что ради помощи Тораку ей придется прибегнуть к магии. Потому что где-то там Сешру, и Торак, возможно, уже в ее власти.

Ненависть жгла сердце Ренн; она так ясно представляла себе, что задумала Пожирательница Душ, словно это был ее собственный план. Сешру охотилась за Тораком, точно ядовитая змея, точно гадюка, покровительница ее племени. Гадюка сперва кусает свою жертву ядовитыми зубами, а затем преследует ее по всему лесу, выжидая, пока та окончательно ослабеет. Гадюка очень терпелива. Она способна ждать до тех пор, пока ее добыча не упадет замертво. И только тогда приступает к трапезе…

Ренн вздрогнула, услышав шипение попавшей в костер воды.

Над ней стоял Бейл. На плече у него покачивалась лодка, сшитая из тюленьих шкур, с лодки стекала вода.

Ренн тут же снова рассердилась: он застал ее врасплох.

— А я думала, ты, наконец-то, на свой остров уплыл! — сумрачно глянув на него, пробурчала она.

Бейл сделал вид, что не заметил ее издевательского тона.

— Признаю, я ошибался, а ты была права, — сказал он. — У Торака действительно больна душа. Но дело не только в этом; все гораздо хуже, чем мы думали.

Глава семнадцатая

— Аки был едва жив, когда на него случайно наткнулись люди из племени Волка, — рассказывал Бейл. — Он чуть не утонул, но каким-то образом ухитрился выползти из реки и пару дней провалялся без чувств в зарослях, где они его и нашли.

— Пару дней? — переспросила Ренн. — Он же пропадал почти месяц!

— Нет. Просто люди Кабана не удосужились сообщить нам, что Аки нашелся.

— Очень на них похоже, — с отвращением бросила Ренн. — Только вот что племя Волка делало так далеко на востоке?

Бейл мрачно взглянул на нее:

— Они выслеживали Торака. Чтобы «раз и навсегда избавить себя от позора», как они выразились.

Ренн только головой покачала.

— А они не сказали, куда вел его след? — спросила она.

— На восток. А потом они его след потеряли; говорят, что он исчез в зарослях тростника на Озере Топора.

Ренн похолодела:

— Но зачем ему было идти к этому Озеру?

Бейл, видимо, счел ее вопрос несущественным и продолжил:

— Неужели ты не поняла самого главного? Торак бросил Аки умирать!

— Возможно, он не знал, что Аки тонет.

— Э нет! Все он прекрасно знал! Аки говорит, что видел, как Торак смотрел на него со скалы. А потом отвернулся и пошел прочь. — Бейл устало потер лицо. — Я знаю, что Аки на него охотился. Но оставить раненого умирать… Нет, это не Торак!

Ренн смотрела в огонь. Бейл был прав. Но почему именно Озеро Топора? С этим явно что-то связано, но ей никак не удавалось ухватиться за нужную нить. Одно она знала точно: из всех мест на свете именно это Озеро никогда не тянуло ее к себе; мало того, ей даже видеть его не хотелось. Ее отца убил ледник, спускающийся к восточному берегу этого Озера. И тогда она дала себе обещание никогда туда не возвращаться.

Бейл положил лодку на землю и стянул с себя непромокаемую парку из кишок тюленя.

— Ты ведь хочешь его отыскать, верно? — спросил он.

Ренн не ответила.

— Почему же теперь? Ведь раньше ты его не искала.

— Искала. — И она рассказала Бейлу о своих поисках в Лесу.

— И я искал, — признался он, очень ее удивив этим.

— Ты? Я думала, ты охотишься вместе с Морскими Орлами.

Бейл обиделся:

— Охотиться, когда Торака признали изгнанником?!

Ренн на минутку задумалась. Потом сказала:

— Ты ведь знаешь, что мы нарушаем Закон Племен? Если ты

хоть кому-нибудь

скажешь…

— Разумеется, знаю! Но это ведь и тебя касается.

Они настороженно изучали друг друга. Потом Бейл сказал:

— Я тут рыбу поймал. Можно ее на твоем костре приготовить?

Ренн только плечами пожала.

Лещ был поистине гигантских размеров. Сперва Ренн отказалась от предложенного Бейлом угощения, но потом передумала: уж больно соблазнителен был запах жареной рыбы. В свою очередь она угостила его вяленой олениной и показала, как сдабривать ее ягодами можжевельника и смазывать костным мозгом. Так было гораздо вкуснее.

За едой они разговаривали куда более мирно, чем раньше. Бейл рассказал Ренн, как он готовил свою лодку для испытаний на открытой воде, смазывая ее смесью тюленьего жира и жженых водорослей. А она показала Бейлу чехол для лука, сделанный из тюленьей шкуры, который ей подарили на Дальнем Севере. Однако сообщать о том, какими ей представляются дальнейшие планы Сешру, Ренн пока не хотелось. Бейл, конечно, был сородичем Торака, но знала она его не слишком хорошо. Неизвестно еще, как он поведет себя, если дело дойдет до схватки с Повелительницей Змей и ей, Ренн, придется померяться с ней силой воли. В таких обстоятельствах Бейл вполне может оказаться помехой.

С другой стороны, он довольно силен, и у него есть лодка…

Ренн все еще обдумывала дальнейшие действия, когда Бейл решительно поднялся, подхватил с земли свои пожитки и взвалил на плечо лодку.

Она спросила, куда он направляется.

— К Озеру Топора. А ты возвращайся на стоянку. Я сам Торака отыщу.

—

ЧТО?

— Ну, в свою лодку я тебя точно не возьму!

— Очень надо! — презрительно бросила она.

— А если ты направишься туда по берегу, тебе меня и вовсе никогда не догнать. — Увидев, какое у Ренн стало лицо, он только вздохнул и сказал примирительно: — Там, откуда я родом, женщины остаются на земле. Охотиться и сражаться — дело мужчин.

Ренн фыркнула:

— А в Лесу совсем не так!

— Возможно. Но я-то из племени Тюленя, у нас другие обычаи, и я к ним привык. Возвращайся на свою стоянку, Ренн. Со мной тебе поплыть не удастся.

Не веря собственным глазам, она наблюдала, как Бейл спускается к воде.

— Даже если ты и доберешься до озера, — крикнула она ему вслед, — тебе там нечего будет делать! Ты же ничего о нем не знаешь! И о людях из племени Выдры ты тоже ничего не знаешь!

— А я постараюсь узнать, — откликнулся Бейл.

— Ну и старайся! Только я тебе вот что скажу: никогда тебе Пожирателей Душ не победить! Не думай, что сможешь с ними справиться только потому, что хорошо с веслами умеешь управляться!

— А это мы еще посмотрим!

— Вот именно, посмотрим! — бурчала Ренн, прокладывая себе путь сквозь кустарник.

Здесь на берегу реки не было ни одной проторенной тропы — во всяком случае, она ни одной не нашла. Ренн совершенно измучилась, взмокла, исцарапалась и была страшно зла на Бейла. Особенно когда представляла, как ему комфортно и спокойно плыть по реке на своей лодочке!

Чуть выше порогов она немного передохнула и начала пробираться сквозь заросли ольхи. В этих болотистых местах было полно подгнивших и упавших деревьев, а река образовывала множество заводей, где люди часто ловили рыбу. Ренн почти сразу заметила чьи-то удочки и верши. Интересно, кто их тут понаставил? Вдруг возле самой воды мелькнула знакомая светлая шевелюра. Бейл!

Он ее не заметил. Стоя на коленях над перевернутой лодкой, он латал небольшую прореху в днище.

— Э, да у тебя никак неприятности? — насмешливо окликнула его Ренн.

— За чью-то вершу зацепился, — ответил, не оглядываясь, Бейл.

— Ну надо же, какое несчастье! — тем же издевательским тоном заметила Ренн.

— Нельзя так делать! — вдруг рассердился Бейл. — Понаставили ловушек, в которые любой угодить может! Надо было все-таки и другим дать знать, что здесь верши поставлены!

— А они дали знать. Видишь, полоски ивовой коры к веткам привязаны? Так лесные племена всегда других предупреждают, что здесь их верши стоят.

Бейл промолчал, но на щеках у него заходили желваки.

— Ну ладно, удачи тебе! — с улыбкой произнесла Ренн. — Надеюсь, это тебя не слишком задержит.

Бейл лишь грозно на нее взглянул.

А она, по-прежнему улыбаясь, скрылась в густых зарослях.

Впрочем, радовалась она недолго. За рекой начинался тот самый овраг, где они с Тораком впервые встретили Ходеца. Это случилось позапрошлой осенью. Волк тогда еще был совсем волчонком. И все лапы себе изранил, так что Тораку пришлось нести его на руках…

Ренн вдруг охватила нестерпимая тоска по Тораку и Волку.

Сосны уступили место огромным дубам. Лес выглядел здесь каким-то настороженным. Ренн вернулась к самой воде; ей уже

хотелось

, чтобы мимо проплыл Бейл в своей кожаной лодочке. Ну неужели человеку нужно столько времени, чтобы какую-то прореху зашить?!

Из папоротников выскочили два олененка, еще не очень твердо стоявшие на своих крошечных копытцах, и поскакали прямо к Ренн. Они подбежали совсем близко, до них можно было рукой дотронуться, но потом вдруг чего-то испугались и унеслись прочь.

Ренн коснулась нашитых на куртку перьев ворона, хранителя племени. Она знала: если какое-то существо, зверь или человек, сворачивает со своего пути, желая привлечь твое внимание, это очень часто имеет особый смысл. Но какой знак подавали ей оленята?

К полудню она взобралась на вершину горной гряды, которую лесные жители называли Спиной Кабана, и остановилась там, глядя на Озеро.

Низкое солнце превратило его воды в слепящую золотистую гладь. По этой глади были разбросаны как большие острова, так и совсем маленькие островки, казавшиеся хрупкими, как сухие листья, а внизу стоял на страже тростник, заросли которого широкой полосой огибали весь западный берег Озера. Далеко на юге виднелись черные точки — стоянка племени Выдры, а на востоке ярко сверкала на солнце полоска ледника.

Ренн было восемь лет, когда она последний раз стояла здесь: растерянная, не в силах понять, почему ее отец больше никогда к ней не вернется. Люди Выдры тогда нашли его тело, а Фин-Кединн и Саеунн отправились спасать и собирать воедино его разбредшиеся души. Фин-Кединн настоял, чтобы и Ренн пошла с ними. И они тогда тоже вот так стояли на Спине Кабана и смотрели на раскинувшееся перед ними огромное водное пространство.

«Зачем же он так далеко отправился? — все спрашивала Ренн у своего дяди. — Ведь на этой ледяной реке и добычи-то никакой нет».

«А он охотился вовсе не за добычей, — шепнул ей Фин-Кединн».

«А за чем же?»

«Я расскажу тебе, когда ты постарше будешь». — И он сжал ее ручонку своей теплой сильной рукой, и она изо всех сил прижалась к нему.

И вот теперь она снова стояла на Спине Кабана, только Фин-Кединна рядом не было и не к кому было прижаться.

Уже спускаясь с горы, Ренн начала осознавать безнадежность своей затеи. Ведь она понятия не имела, куда направился Торак, и спросить было не у кого. На берегу она не заметила ни одной тропы — люди Выдры переправлялись исключительно по воде, — и даже если бы она добралась до их стоянки по суше, то как бы она объяснила им свое появление?

Ренн все же начала пробираться к югу, когда услышала шелест тростника.

— Это ты, Бейл? — неуверенно спросила она.

Ответа не последовало. Только поскрипывание и потрескивание тростника — все ближе и ближе.

Ренн попятилась назад, на твердую землю, споткнулась и чуть не упала.

— Бейл! — снова прошептала она. — Если это ты, лучше сразу выходи! Это совсем не смешно!

Порыв ветра дохнул такой вонью, что ее чуть не вырвало.

Тростники задрожали… раздвинулись… и прямо на Ренн из зарослей выскользнула лодка. В лодке сидел и во все глаза смотрел какой-то зеленый человек… сделанный из тростника, почти совершенно сгнившего.

Ренн снова попятилась — и налетела на что-то твердое.

—

Это еще что такое?!

— воскликнул у нее за спиной Бейл.

— Что же это было? — снова спросил Бейл, когда они отошли от того места на безопасное расстояние и остановились у южного края тростниковых зарослей.

— Это, наверное, дело рук людей Выдры, — предположила Ренн. — Может, какой-то их озерный божок. Они ему даже еды в челнок положили. А потом отправили плавать по волнам. Он наверняка священный. И мы не должны были видеть его.

Бейл прикусил губу.

— Хорошо, что я тебя отыскал. Ну и местечко! Я тут совсем ничего не знаю.

Ренн пожала плечами:

— По правде говоря, я тоже рада, что ты меня отыскал. Мне ведь очень нужна лодка. — Прозвучало это, правда, не слишком дружелюбно, и Ренн поспешила прибавить: — Знаешь, прежде чем еще что-либо предпринимать, надо в первую очередь непременно почтить Озеро. Племя Выдры не делает абсолютно ничего без его позволения.

Бейл кивнул.

— И как мы это сделаем?

Ренн сразу почувствовала себя несколько увереннее. Она положила возле тростников подношение в виде вяленых лепешек из лосося, а затем сделала кашицу из охры и озерной воды и нанесла соответствующие знаки себе на лоб и на свой лук; затем, обратившись к озеру, она произнесла, что они пришли с миром, и попросила позволения пройти дальше. Бейл разрешил ей смазать охряной кашицей и его лоб, и даже — после недолгих уговоров — его лодку. После этого ребята перекусили вяленой олениной, а затем Бейл поставил в озеро вершу, сплетенную из ивовых прутьев.

Солнце почти зашло, ветер стих. Озеро казалось гладким, как полированный базальт.

— Значит, Повелительница Змей… — тихо промолвил Бейл. — Значит, это она охотится за Тораком? И он нужен ей, потому что у него блуждающая душа, так?

— Так, — нехотя подтвердила Ренн. И подумала: «Лучше бы он сейчас о Сешру даже не вспоминал».

— А еще ей нужен тот огненный опал, так?

— Да, — кивнула Ренн. Потом очень тихо добавила: — Остался только один его осколок, самый последний. Еще один пропал в черных льдах вместе с Повелительницей Летучих Мышей. Второй взяло Море вместе с Повелителем Тюленей…

— Ты имеешь в виду колдуна из племени Тюленя? — Бейл был явно сильно озадачен. — Неужели у него тоже был осколок огненного опала?

— А как же еще он мог превращать людей в токоротов?

Бейл нахмурился. Ренн догадывалась, какие страшные воспоминания терзают его душу — о том, что происходило на его родном острове, когда Повелитель Тюленей создал тот губительный недуг. Ведь одной из жертв этого недуга стал и маленький брат Бейла.

Одинокий дрожащий крик разнесся над озером. Ему откликнулось эхо и долго потом не умолкало.

Бейл вскочил.

— Что это?

— Гагара, — сказала Ренн. — Они самые лучшие здешние пловцы. Племя Выдры поклоняется им и даже приносит дары. — Она помолчала. — Фин-Кединн рассказывал, что люди Выдры очень похожи на покровителя своего племени. Они точно так же, как выдра, оставляют у воды кучки пережеванной рыбы.

Из воды с всплеском выпрыгнула форель, Бейл и Ренн даже вздрогнули от неожиданности.

Бейл встал, встряхнулся и пошел проверить свою вершу.

Ренн осталась на берегу в глубокой задумчивости.

— Ренн! — вскоре окликнул ее Бейл. Голос его звучал как-то странно.

— Что?

— Иди-ка сюда! Сейчас сама все увидишь.

Глава восемнадцатая

Огромный лещ извивался в ловушке, хватая ртом воздух. Это был отличный улов — вот только рыбина оказалась

двухголовой

. Лишенная рта, бесформенная, вторая голова торчала сбоку, как опухоль, с каким-то ужасным упорством тесня голову-близнеца.

— Кто это сделал? — спросил Бейл, не скрывая ужаса и отвращения.

— Убей его, — сказала Ренн.

— Не смей! — прозвучал сзади чей-то приказ. — Выпусти его обратно. И не прикасайся к нему!

Обернувшись, Ренн и Бейл увидели перед собой целую толпу людей с жуткими зелеными лицами. В руках у каждого — весьма опасного вида дротик.

Бейл тут же выступил вперед, загораживая собой Ренн, но она прятаться за него не стала. Сделав шаг в сторону и прижимая к сердцу стиснутые в кулаки руки, она обратилась к какой-то зеленолицей женщине, которая — судя по широкому браслету из шерсти выдры — была вождем племени.

— Я из племени Ворона, — сказала она, — а мой друг из племени Тюленя. Мы пришли с миром.

— Никаких разговоров! — велела женщина. Затем обернулась к своим людям: — Верните эту проклятую рыбу Озеру. А потом отведем чужаков на стоянку.

— Но, Ананда, зачем? — запротестовал какой-то мужчина. — В такое время…

— Да, в такое время, Йолун, — отрезала женщина-вождь. — Мы не можем просто отпустить их. От этого всем будет только хуже.

Человек, которого звали Йолун, поджал губы и сердито замолк; еще двое зеленолицых разломали вершу и выпустили пойманного монстра на свободу.

Затем все произошло стремительно. Ренн и Бейла схватили и очень ловко запихнули в тростниковую лодку, где сидели Йолун и еще какой-то мужчина. Ребята, конечно, попытались сопротивляться, но к их спинам тут же приставили ножи. Присмирев, они молча смотрели, как их оружие и пожитки грузят в лодку Бейла, привязанную к корме большой лодки из тростника.

Взяв их лодочку на буксир, люди из племени Выдры двинулись на юг. Ренн чувствовала, что Бейл прямо-таки весь кипит от гнева. Поймав его взгляд, она незаметно покачала головой: сражаться с этими людьми было сейчас бесполезно. К тому же люди племени Выдры были вооружены не только дротиками с наконечниками из зеленого сланца, но и луками. Ренн обратила внимание, что наконечники для стрел сделаны из клюва гагары. Любой бунт, любая их попытка к бегству обречена на поражение. Их не связали только потому, что в этом просто не было нужды.

А пока что Ренн исподтишка изучала Йолуна. Он, сгорбившись, сидел на носу лодки и ловко разгребал воду веслом. Его куртка, сшитая из рыбьей кожи, у шеи и по нижнему краю была украшена бахромой, напоминающей метелки тростника. Глаза были подведены охрой, что делало его похожим на красноглазую гагару. Черты лица острые, как у всех людей этого племени. Йолун то и дело презрительно поглядывал на них через плечо, но за его враждебностью Ренн явственно чувствовала нечто совсем иное.

Бейл наклонился и прошептал ей на ухо:

— Их лодки такие тяжелые, медлительные. Вот если б нам удалось до моей лодочки добраться, мы бы запросто от них ушли.

— И куда бы направились? — шепотом спросила Ренн. — Они это Озеро знают как свои пять пальцев, нам от них не спрятаться. И потом, они, по-моему, не очень-то на нас и сердятся. Скорее, они чем-то напуганы.

— Мне кажется, это еще хуже. Нам совершенно точно следует их опасаться.

Бейл оказался прав.

Тростниковые лодки, возможно, и не были столь же быстроходны, как сшитые из кож, но тем не менее весьма размеренно продвигались в нужном направлении, ловко огибая островки, пятнавшие поверхность Озера. Короткая и светлая летняя ночь уже подходила к концу, когда впереди завиднелись жилища племени Выдры.

Бейл и Ренн видели такие хижины впервые, и оба не смогли скрыть своего удивления.

— Почему они живут в таких жилищах? — прошептал Бейл.

— Чтобы быть ближе к Озеру, — ответил ему Йолун. Он даже грести перестал; на несколько мгновений его суровое лицо прямо-таки осветилось страстным восторгом. — Озеро для нас — и отец, и мать. В нем начало всей жизни. И все живое должно в него возвращаться. — Презрительное выражение вновь изобразилось на его лице. — Впрочем, вряд ли чужаки поймут нас!

— Мы не чужаки, — возразила Ренн. — Я, например, из Открытого Леса, как и ты сам.

— Ты не из племени Выдры! — отрезал Йолун. — И я больше не желаю с тобой разговаривать!

Окутанное зеленоватым дымком, селение, казалось, плавало на поверхности Озера, соединенное с берегом одним-единственным узким мостком.

— Да ведь вся их стоянка построена на сваях! — вслух изумился Бейл.

Действительно, в дно Озера был вколочен целый лес бревен. На этих бревнах покоились деревянные настилы, а на них — жилища из тростника, похожие на приземистые пирамидки. Оттуда тянуло горьковатым дымом и запахом несвежей рыбы. В столбы у причала были воткнуты горящие головни, а на краю настила собралось множество женщин и мужчин из племени Выдры с выкрашенными зеленой краской лицами и расширенными от удивления глазами. Вид у них, надо заметить, был весьма мрачный.

Ренн была озадачена. Она знала, что племя Выдры всегда считалось одним из самых веселых, даже игривых племен, и в этом оно было похоже на своего покровителя — выдру. Но теперь с ними явно что-то произошло.

И почему, интересно, все они вымазаны этой зеленой глиной? Ренн никогда раньше ничего подобного не видела, хоть и знала, что эта зеленая глина у людей Выдры считается священной. Знала она и то, что добывают ее в каком-то потайном месте на северном берегу Озера и, смешав с рыбьим жиром, используют для исцеления больных и для защиты умирающих от злых духов. «Странно, — думала она. — Зачем эта глина теперь понадобилась всему племени?»

Второй гребец в их лодке ловко причалил к одному из далеко выступавших в Озере причалов. Над головой у прибывших тут же открылась крышка люка, и сверху им сбросили веревочную лестницу. Йолун велел пленникам подниматься по этой лестнице.

Оказавшись на деревянном настиле, Ренн и Бейл тут же почувствовали, что их со всех сторон окутывает плотная белесая пелена с едким и довольно противным запахом.

Спустя несколько мгновений Ренн поняла, что на столбах были не горящие головни, а тлеющие пучки каких-то грибов, дым которых, видимо, должен был отгонять кишевшее на озере комарье. Люди с зелеными лицами по-прежнему толпились вокруг и настороженно смотрели на чужаков.

Затем ребят, подталкивая в спину, подвели к самой большой тростниковой хижине, прямо-таки окутанной густым облаком дыма, в котором едва виднелись тусклые светильники. Внутри этого жилища царил такой жуткий запах гниющей рыбы, что Ренн затошнило. Впрочем, сами местные жители его, похоже, вообще не замечали, да и Бейл реагировал спокойно, хотя все же чуть-чуть поморщился. Так что Ренн решила проявить вежливость и сделать вид, что ничего особенного не заметила.

Когда нежданные гости вместе с целой толпой сопровождающих вошли в хижину, Ананда велела принести еду и, заметив изумление на лице Ренн, пояснила:

— У нас на Озере есть поговорка: чужак считается гостем, пока не будет доказано, что он враг.

Йолун презрительно фыркнул: казалось, что у него доказательств злонамеренности пришельцев имелось предостаточно.

— Мы вам не враги, — тут же сказал Бейл.

— Это вы так говорите, — возразила Ананда. — Ладно, ешьте пока.

Все примолкли. Молодая женщина и мальчик внесли в хижину миски в форме рыбин, сплетенные, причем очень туго, из листьев осоки. В мисках была каша из семян тростника. Рядом с мисками поставили корзинку с печеными тростниковыми стеблями; снаружи стебли обуглились, но под почерневшей коркой были белыми, мучнистыми и довольно сладкими.

В молодой женщине, которая принесла еду, Ренн узнала одну из своих соплеменниц, прошлым летом вышедшую замуж за парня из племени Выдры.

— Дирати, ты узнаешь меня? — тихо спросила Ренн.

Но Дирати ей не ответила, лишь произнесла, не поднимая глаз:

— Ешь. — И положила в миску Ренн поверх каши какой-то грязно-серый ломоть, похожий на кусок медовых сот. Вот только вонь гнилой рыбы от этого ломтя исходила такая, что у Ренн даже слезы на глазах выступили.

— Это жир, вытопленный из спинки колюшки, — с гордостью пояснила Дирати. — Ешь!

— Ешь! — приказал Йолун. — Или ты нашей пищей брезгуешь?

И все, как по команде, посмотрели на Ренн.

Она сунула в рот вонючий комок каши с жиром колюшки и поняла, что ее сейчас вырвет.

Бейл, заметив это, решил прийти на помощь своей подруге.

— Да ее просто укачало, — сказал он. — Она же совсем не привыкла к лодкам. Поэтому ее теперь и тошнит при виде любой еды. Ничего, это скоро пройдет. — Он решительно переложил еду из миски Ренн в свою и с таким явным аппетитом принялся есть, что напряжение вокруг сразу спало.

— И как ты только можешь

это

есть? — еле слышно прошептала Ренн.

— А мне нравится, — пожал плечами Бейл. — Мы на островах почти такую же еду готовим, только из трески.

— Вас, наверно, удивляет, почему мы вам никакой рыбы не предложили? — спросила Ананда. — Но у нас все запасы старые. Даже этот жир колюшек прошлогодний, с весны сохранился. — Она пристально смотрела на Бейла и Ренн. — А все дело в том, что теперь наше Озеро проклято! Кто-то поразил его тяжким недугом!

И люди вокруг тут же стали горестно раскачиваться, стонать и хвататься за свои племенные амулеты — клочки меха выдры, подвешенные к мочкам ушей.

— Некоторое время назад, — продолжала Ананда, — у нас заболел ребенок, и колдунья нашего племени велела принести священную глину. Мы отправились за ней, но обнаружили, что наш целебный источник кем-то намертво запечатан. Какой-то чужак посмел украсть то, к чему могли прикасаться только люди из племени Выдры! Вот с этого-то и начались все наши беды. — Ананда вздрогнула, как от озноба. — Люди стали впадать в странное забытье, больше похожее на смерть, и просыпались с диким криком, утверждая, что во сне их искусали какие-то мерзкие скользкие духи. Уловы день ото дня становились все хуже, а потом и вовсе…

Голос у нее сорвался, и Йолун, качая головой, пояснил:

— В былые-то времена у нас порой рыбы бывало так много, что по ее спинам человек мог чуть ли не с середины Озера до берега дойти! А с этой весны нам почти ничего поймать не удается. А если и удается, так вся рыба оказывается проклятой. Одни уродцы попадаются!

— Каждую весну, — снова заговорила Ананда, — ледяная река, что на востоке, дарит Озеру свои воды. Это поистине благословенное время, когда вода в Озере стоит так высоко, что мы постоянно слышим ее голос под нашими жилищами и спим под эту музыку спокойно. Но этой весной Озеро начало пересыхать у нас на глазах. Оно уже стало совсем мелким, и мы не знаем, какие еще беды нас ожидают.

— Все беды приходят с запада! — выкрикнул Йолун, в упор глядя на чужаков своими жутковатыми, обведенными красной краской глазами. — Нам сообщили об изгнаннике, который направился как раз сюда. Мы даже видели его! И нам совершенно ясно: это

он

украл священную глину! Это

он

принес нам бесчисленные беды! А теперь еще и эти чужаки сюда заявились! Так что жди новых бед!

Когда Йолун намекнул, что видел Торака, Ренн и Бейл быстро переглянулись и замерли, не решаясь не только задавать вопросы, но и смотреть друг на друга.

Женщина-вождь сразу это заметила.

— Вы знаете этого изгнанника?! Кто вы такие?

— Меня зовут Бейл. Я из племени Тюленя, — гордо сообщил Бейл.

— А я Ренн из племени Ворона. Я племянница Фин-Кединна, дочь его брата. Дирати меня знает.

Но Дирати даже бровью не повела, продолжала стоять, сложив руки на груди, и упрямо молчала.

Ренн подняла руку и показала всем свой браслет-оберег.

— Видите? Этот браслет из зеленого сланца сделал для меня Фин-Кединн. Он сказал, что такие браслеты делают ваши люди. Он у вас этому мастерству и научился — когда в юности жил в племени Выдры.

Какой-то старик, оторвавшись от своей миски с едой, посмотрел на Ренн слезящимися от старости и дыма глазами и сказал:

— Я его помню. Сердитый такой был парень. Но Озеро почитал.

— Даже если эта девчонка та, за кого себя выдает, — снова вмешался Йолун, — то парень-то откуда взялся? Чтобы человек из племени Тюленя появился на Озере? Разве такое когда-нибудь бывало?

— Для Бейла всякая вода — родная стихия, — быстро нашлась Ренн. — И потом, гляньте, какая татуировка у него на плече: это же тростник!

Татуировка у Бейла на плече изображала морские водоросли, но у него хватило ума держать язык за зубами.

— Какое это имеет значение?! — вскричал Йолун. — Все заметили, как вы оба вздрогнули, стоило мне упомянуть о том изгнаннике!

Женщина-вождь внимательно посмотрела на Бейла:

— Значит, ты знаком с этим изгнанником?

Бейл вздернул подбородок:

— Да, знаком. Но это не преступление!

— Зато помогать ему — преступление! — прорычал Йолун.

Бейл промолчал, но было видно, что он еле сдерживается.

— Вот видите! — вскричал Йолун, заметив это. — Они с ним заодно! А значит, и они тоже изгнанники! Мы должны убить их, Ананда, пока у нас еще бед не прибавилось!

— Неправда! — возмутилась Ренн. — Мы никакого отношения к вашим бедам не имеем! Но я… я, пожалуй, знаю, кто виновен во всем этом.

— Откуда тебе это знать? Зачем ты вообще сюда явилась? — Ананда наклонилась совсем близко. У нее были странные серо-зеленые глаза, впитавшие, казалось, свет самого озера.

У Ренн бешено забилось сердце. Если она сейчас солжет, Ананда сразу это поймет, а если скажет правду…

— То зло, о котором вы говорите, — осторожно начала Ренн, — плохие уловы, злые духи, кусающие людей во сне, — вскоре распространится и на Лес. Если, конечно, нам не удастся это зло остановить. — Она помолчала. — Дело в том, что где-то здесь, на озере, прячется один из Пожирателей Душ. В нем-то и заключен корень всех бед. И мы здесь по этой же причине — чтобы разобраться со всем этим.

В хижине стало так тихо, что отчетливо слышалось шипение светильников и негромкий плеск воды где-то далеко внизу.

— Она лжет! — тут же заявил Йолун. — Какой еще Пожиратель Душ? Где твои доказательства, девчонка?

Но женщина-вождь, по-прежнему пристально глядя на Ренн, возразила:

— Нет, она говорит правду. Хотя и не всю правду. Ничего. — И Ананда коротко кивнула, словно подтверждая свои слова. — Наши колдуны откроют нам все, до самого дна.

Глава девятнадцатая

— Ты, главное, молчи. Вообще ничего не говори, — шепнула Ренн Бейлу, когда Йолун подтолкнул их к окутанным дымом мосткам.

Бейл, наклонившись к самому ее уху, еле слышно ответил:

— Но ты же слышала! Эта Ананда сказала, что их колдуны в любом случае правду выяснить сумеют. Разве мы можем помешать этим колдунам?

— Главное, молчи и старайся совсем не думать о Тораке, — посоветовала Ренн. — Вспомни какое-нибудь самое сильное свое переживание и сосредоточься на нем. На какой-нибудь особенно сильной вспышке гнева. Или ненависти. Или, может быть, на каком-то горе, которое тебя постигло.

Бейл нахмурился:

— Это все слишком тяжелые воспоминания. Но я постараюсь.

Дым рассеялся, и они увидели, что стоят возле округлого возвышения, на котором из тростника выстроена маленькая островерхая хижина. Вход в хижину украшали зубастая пасть гигантской щуки и великолепное резное изображение выдры из ярко окрашенной древесины ольхи; казалось, эта выдра плывет в туманной дымке.

Йолун заставил Бейла и Ренн опуститься на колени, затем Ананда велела им ползком проникнуть в хижину. Исполненные самых дурных предчувствий, они поползли внутрь.

И сразу же в ноздри Ренн ударил сырой, гнилостный запах тростников. Где-то совсем рядом слышался плеск озерной воды, на стенах веселой рябью играли солнечные блики, отражаясь от озера и пробиваясь сквозь широкие щели пола. Она услышала, как Бейл неслышно охнул, подняла глаза и увидела то, что так его поразило.

В темном углу хижины сидели, скрестив ноги и низко склонив головы, двое детей. Их светлые волосы водопадом ниспадали до самого пола. Оба были в длинных безрукавках из серебристой рыбьей кожи, искусно расшитых узкими зелеными полосками, похожими на стебли качающегося тростника.

«Близнецы, — подумала Ренн, и душу ее охватил ужас. — Сперва оленята-близнецы, потом та жуткая двухголовая рыба, а теперь еще и колдуны-близнецы! Что же все это значит?»

Ананда и Йолун заставили их склониться совсем низко и сами тоже коснулись лбом пола в почтительном поклоне, дружно пропев:

— О Великий Колдун!

Близнецы выпрямились и посмотрели на них.

Их волосы имели странный зеленовато-золотистый оттенок, словно смоченный росой тростник, а кожа была иссиня-бледной, как у утопленника. Глаза мальчика блестели, и в них отражался исходивший от воды свет; но глаза девочки, подернутые густой белой дымкой, были, без сомнения, незрячими.

— Она видит мир духов, — почтительно кланяясь девочке, сообщил Йолун.

— Как же? — удивился Бейл. — Им же лет десять, не больше!

Губы мальчика разомкнулись, обнажив острые серые зубы.

— Наш возраст значения не имеет, — произнес он. Голос у него был тонкий, пронзительный, как звук берестяной дудки. — Мы есть возродившийся дух. Мы есть Великий Колдун.

От его голоса у Ренн даже мурашки по спине забегали.

— Мы здесь с самого Начала Времен, — продолжал мальчик. — Мы видели, как Великое Наводнение дочиста вымыло эту землю. Мы лицезрели возникновение Озера. — При этих словах слепая девочка застонала, и лицо ее брата-близнеца исказила гримаса огорчения. — Но теперь сюда пришло Зло. Зло нанесло непоправимый ущерб нашему Озеру! Ужас приходит в ночи!..

Тут заговорила Ананда:

— Колдун, чужаки признались, что им знаком изгнанник, укравший священную глину.

— Ее украл не изгнанник, — сказал мальчик. — Но изгнанник стал причиной того, что ее украли.

— Но, Великий Колдун, — вмешался Йолун, — разве это не одно и то же…

— Нет, — спокойно прервал его мальчик.

— Тогда скажи нам, — снова вступила Ананда, — зачем они явились сюда? И как нам следует с ними поступить?

Слепая девочка коснулась рукой колена брата, и тот согласно кивнул, словно она что-то ему сказала.

— Мы непременно заставим их все рассказать нам, — уверенно сообщил он и снова улыбнулся, обнажая острые серые зубы. — Мы полетим вместе с другими духами на голос гагары и тростников. И выясним всю правду. — Затем мальчик повернулся к Йолуну и велел: — Закрой доступ свету — пусть будет темно.

Йолун метнулся к входу и спустил висевшую над ним скатанную циновку.

У Ренн возникла мысль, что они угодили в западню. Особенно если эти странные дети действительно обнаружат, что они с Бейлом хотели помочь Тораку. А если маленькие колдуны еще и чужие мысли читать умеют…

Когда глаза ее немного привыкли к темноте, она увидела, что мальчик взял в руки мешочек со снадобьями, сделанный из цельной шкурки лосося, и, сунув пальцы лососю в пасть, вытащил оттуда кусочек тростника. Затем расщепил его ногтем большого пальца, тихонько подул в образовавшуюся щелку, и в хижине прозвучал дрожащий крик гагары.

Девочка тем временем извлекла откуда-то свернутый петлей пучок длинных стеблей осоки и стала переплетать траву пальцами. Ренн с изумлением увидела, как из ее ловких рук выходят миниатюрные копии различных предметов: рыболовная сеть, лодка, крошечный настил, на котором покойника отправляют в последнее плавание по озеру… И мысли Ренн от этого стали упорядочиваться. Она даже почувствовала себя значительно бодрее, слегка встряхнулась, и мальчик-колдун тут же сказал шепотом:

— Тише, тише.

Оно идет

.

Сперва они его услышали: шелест и какое-то невнятное бормотание наполнили хижину. Затем они его почувствовали: из-под ног буруном забила вода.

Ренн вскочила. Бейл тоже тревожно дернулся.

— Не шевелитесь, — шепотом предупредил их мальчик-колдун.

К телу Ренн прикасались скользкие холодные щупальца водорослей, они обвивались вокруг ее ног… Она посмотрела вниз — в хижине было совершенно сухо. Но она же

чувствовала

, как эти водоросли

прикасаются к ее ногам

, как они обнимают ее за талию, за плечи! Вся душа ее сопротивлялась этому. Но пошевелиться Ренн не могла.

Она могла только смотреть. Слепая девочка потянулась к Бейлу обеими руками, и он попробовал отстраниться, но не смог: невидимые водоросли и его держали крепко.

Кончики пальцев у маленькой колдуньи были очень белые и какие-то сморщенные, словно она слишком долго держала их в воде. Быстрые, как рыбка гольян, они мелькали, легко касаясь лица Бейла, проводя по его подбородку, по шее.

Наконец слепая девочка заговорила, голос ее был удивительно похож на шелест волны, набегающей на усыпанный галькой бережок.

— Твоему брату сейчас лучше, — прошелестела она. — Смерть исцелила его боль.

Бейл охнул.

Белые пальцы девочки метнулись к ямке у него на шее — и колдунья со стоном отдернула руку:

— Ах! Ты должен как можно лучше использовать отведенное тебе время!

Колдунья убрала руки, и Бейл устало опустил голову; дыхание его было учащенным, точно после тяжелой работы.

Ренн невольно обхватила себя руками, когда слепая повернулась к ней. Зажмурившись от страха, она чувствовала слабые прикосновения к своему лицу; пальцы у маленькой колдуньи были легкие и холодные, как лягушки. Ренн очень старалась выбросить из головы все мысли о Тораке, но эти тонкие легкие пальцы проникали в самые потаенные уголки ее души, вытаскивали наружу самые сокровенные ее мысли, и получалось, что

только

о Тораке она и могла сейчас думать.

Но видела его не таким, каким он был во время их последней встречи, когда, сгорбившись, совершенно несчастный, сидел в зарослях ивняка. Сейчас ей почему-то вспоминалось, как однажды весенним днем они вместе охотились в лесу; как Торак, опустившись на колено, внимательно изучал обгрызенный кончик ветки ореха; как падали ему на глаза темные волосы; каким сосредоточенным было его лицо. В общем, она вспоминала его таким, каким он был, когда шел по следу. Она вспомнила даже, как Торак, заметив, что она на него смотрит, быстро улыбнулся ей одной из своих редких, волчьих улыбок.

И Ренн почувствовала, что слепая девочка «поймала» этот образ Торака. Хотя Ренн очень старалась выбросить из головы любые воспоминания о том дне!

— Ах, — вздохнула слепая, — этот очень силен!

Ее холодные пальцы затрепетали на запястьях Ренн, ощупывая зигзаги татуировки.

— Внутри у нее бушует буря, — прошептала слепая. — Она ведет борьбу с самой собою и должна быть очень осторожна, иначе ее душа разорвется на части.

И снова перед мысленным взором Ренн возник образ Торака, но на этот раз она увидела, как он стоит на каком-то черном берегу, и лицо у него настолько дикое, что она с трудом его узнала.

И снова холодные пальцы слепой «уцепились» за этот образ.

Невероятным усилием воли Ренн оттолкнула от себя мысли о Тораке и постаралась полностью сосредоточиться на Повелительнице Змей. Почти сразу та искра ненависти, что дремала в ее душе, вспыхнула и разгорелась в жаркое пламя. И Ренн, думая в эти мгновения только о костре ненависти, услышала, как слепая девочка тихонько вздохнула.

Ренн вздрогнула и открыла глаза.

Ананда спросила приглушенным голосом:

— Ну, что насчет изгнанника? Они с ним заодно?

— Нет, — шепотом ответила ей слепая, — но прочно с ним связаны. Один кровно, а вторая душою.

Ананда нахмурилась:

— Ну, это не преступление. Придется нам их в Лес отослать.

— Нет! — вскричали разом оба близнеца. — Они нужны Озеру! Озеру нужна сила этого юноши и могущество этой девушки! Ему это необходимо, чтобы сразиться с тем ужасом, что приходит в ночи!

Маленькая колдунья повернулась к Ренн и

посмотрела

на нее своими незрячими глазами:

— Тебе знаком этот ужас. И у тебя есть силы, чтобы с ним сразиться. Однако же ты его боишься. Но почему? И почему ты страшишься собственного могущества?

Йолун изумленно уставился на Ренн:

— Так ты что, тоже колдунья?

Ренн отрицательно покачала головой, но промолчала.

— Скажи. Скажи, — требовали близнецы.

Но Ренн молчала, снова чувствуя, как холодные пальцы маленькой слепой «ощупывают» ее мысли, проникают в глубину ее души, выискивая самые потаенные, самые сокровенные тайны.

«Нет!» — мысленно вскрикнула она и попыталась освободиться, но все те же

водоросли

держали крепко.

И в отчаянии она вновь мысленно обратилась к ненавистному образу Сешру и вдохнула жизнь в почти угасший костерок гнева, и крошечное пламя яростно вспыхнуло вновь. И тут же все жилище охватил пожар…

Слепая девочка вскрикнула.

Ее брат упал навзничь.

А Ренн почувствовала, как

водоросли

опали, выпустили ее из своих объятий и скользнули в глубины озера.

Маленький колдун осторожно сел и сказал Ананде:

— Пусть они ходят, где хотят. Дайте им одежду и нашу, озерную, еду. И пусть они отправляются на восток.

Йолун вскочил.

— Нет! Не бывать этому! — в гневе закричал он.

— Но, Великий Колдун, — удивилась Ананда, — ты совершенно в этом уверен?

— Мы видим, как они идут на восток, — бормотал мальчик, слегка задыхаясь, — на восток, на восток, к ледяной реке… И

она

все-таки воспользуется своим могуществом! А

он

ей поможет. Они найдут то, что ищут…

— Нет! — снова запротестовал Йолун.

— Отпустите их, — приказал мальчик уже более твердым тоном. — Если они совершат ошибку, Озеро их накажет. Оно заберет их, и вам останется лишь отыскать их кости в Заливе Утраченных Вещей — вода будет перекатывать их там.

Йолун просто посинел от злости, точно грозовая туча; Ананда выглядела совершенно растерянной.

Ренн, вся дрожа, собралась уже ползти к выходу, когда слепая девочка вдруг снова схватила ее за руки. Ренн попыталась вызваться, но тонкие костлявые пальчики, стиснувшие ее запястья, оказались очень сильны.

— Остерегайся холодного красного огня! — выдохнула маленькая колдунья. — Остерегайся Озера, которое убивает!

Ренн вырвала руки и, почти теряя сознание, выбралась из хижины.

Глава двадцатая

— Почему они нас отпустили? — спросил Бейл. — Что-то уж больно легко все вышло. Не нравится мне все это!

Ренн не ответила. Беседа с колдунами-близнецами совершенно лишила ее сил, она даже думать боялась о том,

что еще

они могли прочесть в ее мыслях.

Их с Бейлом снова отвели в хижину Ананды и оставили там одних. Через некоторое время туда заглянул Йолун и, мотнув головой в сторону Бейла, прорычал:

— Выходи! Мне велели обеспечить тебя припасами и одеждой, подходящей для Озера.

Ренн тоже встала и хотела последовать за Бейлом, но Йолун остановил ее:

— А ты останься! О тебе позаботится кто-нибудь из женщин!

Ренн вскоре стало ясно, что Йолун далеко не единственный из тех, кому не нравится, что чужаков отпускают на свободу, да еще и снабжают всем необходимым. Та же Дирати, хоть и принесла ей новую одежду, но в глаза смотреть по-прежнему не желала, а одежду просто бросила на циновку.

— Твоя жалкая оленья шкура тебе здесь не понадобится, — надменно заявила она. — Она станет слишком тяжелой, если намокнет, и слишком жесткой, когда высохнет. Надевай

нашу

одежду. — Она указала на короткие, до щиколоток, узкие штаны из мягкой лосиной шкуры и безрукавку, искусно сплетенную из волокон осоки. — А уж перья своего покровителя сама как-нибудь пришьешь!

Дирати умолкла, неприязненно поглядывая на Ренн. Та быстро переоделась и срезала с куртки перья ворона, чтобы позже пришить их к новой одежде. Но когда она попыталась поблагодарить Дирати, молодая женщина так и шарахнулась от нее.

— Что с тобой, Дирати? — удивилась Ренн. — Что плохого я тебе сделала?

Дирати поджала губы:

— Будто не знаешь! Может, тебе и удалось провести нашего Колдуна, но меня тебе не провести!

— О чем ты?

Дирати резко повернулась к ней, сделав ограждающий жест рукой:

— Держись от меня подальше, ясно? Я всем рассказала, что ты собой представляешь! И о чем все мои бывшие соплеменники шептались у тебя за спиной! Ты со своими черными как уголь глазищами и снами, которые сбываются, одни несчастья приносишь! Всем это известно! Всем известно, что тому, кто с тобой поведется, не избежать беды!

Ренн даже затошнило от обиды.

— Но ведь это неправда!

— Ты прекрасно знаешь, что это чистая правда! Твой братец. Твой отец. Торак. Все они уже сгинули. Кто-то должен предупредить и этого парня из племени Тюленя, пока еще не поздно! — И с этими словами Дирати удалилась, оставив Ренн размышлять над ее словами.

Ренн была потрясена. А что, если Дирати права?

— Да нет, чепуха все это! — уверяла она себя. Дирати просто всегда ей завидовала и всегда ее недолюбливала.

Но беда в том, что и остальные соплеменники никогда особенно не любили Ренн. Они просто терпели, потому что понимали, что она племянница их вождя Фин-Кединна, и опасались ее колдовской силы.

Отчаяние охватило душу Ренн; больше всего ей сейчас хотелось, чтобы Торак оказался рядом. Только он один всегда был ей настоящим другом.

Выйдя из хижины, она увидела Бейла, сидящего недалеко, на мостках. Он тоже переоделся в узкие штаны из лосиной шкуры и в куртку из серебристой рыбьей кожи и явно поджидал Ренн. Увидев ее лицо, Бейл встревожился:

— Что с тобой? Ты не заболела?

— Нет! — сердито буркнула Ренн.

Бейл удивленно приподнял бровь, но говорить ничего не стал.

Затем в сопровождении Ананды и нескольких враждебно настроенных молчавших людей Выдры они вышли на причал и спустились по веревочной лестнице в люк, возле которого уже была привязана лодочка Бейла, сшитая из тюленьих шкур.

— Э, да они и все наши вещи сюда сложить успели! — удивился Бейл, отвязывая трос и отталкиваясь от сваи. — Надо быстрее плыть отсюда подальше, пока они не передумали!

Озеро оказалось предательски непредсказуемым, со скрытыми течениями, и легкую лодку Бейла то и дело швыряло и раскачивало так, что Ренн несколько раз чуть не вывалилась за борт.

— Она не любит пресную воду, — сказал Бейл, словно извиняясь перед Ренн за поведение своей драгоценной лодки. — Хотя моя вина, конечно, тоже есть. Понимаешь, здесь лодка гораздо глубже сидит в воде, чем на Море, а я к этому не привык.

Ренн молчала, свернувшись у него за спиной. Она скоро промокла насквозь, несмотря на то что укрылась одеялом из бобровых шкур, которое обнаружила в одном из мешков. Она чувствовала себя тяжким бременем для Бейла. Он был гораздо сильнее и грести умел куда лучше ее. Она же едва попыталась ему помочь — чуть не сломала запасное весло, стукнув им по основному.

Желая быть хоть чуточку полезной, Ренн то и дело вытаскивала свисток из тетеревиной косточки и звала Волка. Но ответа так ни разу и не получила, и от этого ей становилось все хуже и хуже.

Ренн было страшно; она с ужасом думала о том, что ждет ее впереди.

«Она воспользуется своим могуществом»

— так сказал тот маленький колдун из племени Выдры. Но именно этого-то Ренн совсем и не хотелось. Она боялась своего могущества; ей не хотелось признавать существование своих способностей.

Они устроились на ночлег в маленьком заливчике. Взятые ими из Леса съестные припасы подошли к концу, но люди из племени Выдры дали им с собой довольно много еды, хотя, может быть, и несколько непривычной. Например, в лодке лежало несколько непромокаемых мешочков из шкуры лосося, полных жареных семян тростника, из которых Ренн сварила кашу, оказавшуюся, впрочем, довольно безвкусной.

Бейл выглядел озабоченным и, когда они поели, все же решился спросить:

— Что этот Колдун имел в виду, когда сказал, что ты страшишься собственного могущества?

Ренн ничего не ответила, но вся похолодела и даже обхватила себя руками, чтобы унять озноб.

— Он ведь имел в виду твои магические способности, верно? — Поскольку Ренн по-прежнему не отвечала, Бейл решил все же выразить свою основную мысль: — Видишь ли, если нам так и не удастся отыскать Торака, останется последний шанс — прибегнуть к магии. Я знаю, у тебя имеются кое-какие умения, и ты немного разбираешься в колдовстве. Почему бы нам этим не воспользоваться?

— Тебе легко говорить! — буркнула Ренн.

— Хотя бы ради Торака! Разве ты не на все готова ради Торака?

Она промолчала.

— Ну, скажи, чего ты так боишься?

— Я не боюсь!

Наконец Бейл отстал от нее, и больше они на эту тему не разговаривали. Бейл вытащил лодку, перевернул ее и положил на воткнутые в землю куски плавника; получилось вполне пристойное убежище. Затем он лег, завернулся в одеяло из бобровых шкур и повернулся к Ренн спиной. Она тоже легла, но прошло немало времени, прежде чем ей удалось заснуть.

Весь следующий день ребята продолжали плыть на восток, но так и не обнаружили никаких следов Торака. Мало того, не было даже намека на то, что они к нему

приближаются

. Зато Ренн отчетливо чувствовала, что они все ближе

к чему-то страшному

. И при мысли об этом леденящий ужас охватывал ее душу.

Уже на закате подул сильный восточный ветер, так что ребята стали плыть против течения, и Бейлу пришлось изрядно потрудиться, чтобы продолжать идти вперед. Они обогнули какой-то островок, и Ренн почувствовала на лице знакомое холодное дыхание. Перед ними была она — безжалостная, сверкающая ледяная река. Ужас в душе стал плотным и тяжелым, словно камень. Там, на леднике, нашел свою смерть ее отец.

Бейл повернулся к девушке:

— Слушай, Ренн, тут что-то не так! С какой стати Тораку было идти туда? Там ведь ничего нет! Ни дичи, ни чего-то другого!

— Маленькие колдуны из племени Выдры предсказали, что на востоке мы найдем то, что ищем, — сказала Ренн, хотя лучше многих других знала, что пророчества колдунов — вещь опасная, они могут иметь множество различных значений.

Когда ребята подплыли ближе к леднику, ветер уже пронизывал насквозь, а лед вдали, казалось, подернулся синей пеленой. Ренн, задрав голову, смотрела на вершины сверкающих утесов, которые громоздились над ними. Она слышала звонкое журчание талой воды, но самого источника видно не было. Ни одного водопада на пути им пока не встретилось — только ослепительно сверкающий синий лед.

— Пожалуй, мы слишком близко подошли к ледяной реке, — сказал Бейл. — По-моему, следует повернуть назад и переночевать в том заливе, мимо которого мы проплывали. Мы и так уже на самом востоке, дальше плыть просто некуда!

Той ночью Ренн приснился Торак.

Он сидел на корточках на каком-то просторном берегу, покрытом черным песком. Одежда его вся истрепалась и изорвалась, на лице было какое-то дикое и безнадежное выражение, и он замахивался на кого-то пылающей веткой —

он замахивался на Волка!

Ренн охнула — и проснулась.

Бейла рядом не было.

Выбравшись из-под мехового одеяла, она увидела, что Бейл стоит и смотрит вслед двум тростниковым лодкам, только что, видимо, покинувшим их заливчик.

— Мне очень нехороший сон приснился, — сообщила ему Ренн. — Тораку, похоже, совсем плохо; по-моему, он долго не продержится.

Бейл с мрачным видом кивнул:

— Беда в том, что от нас он очень далеко.

— Откуда ты знаешь?

Бейл указал на лодки:

— Те люди рыбачили в этом месте целых пять дней — пытались хоть что-нибудь поймать; они не знали, кто мы такие, и были настроены очень дружелюбно. Они рассказали мне то, что те, другие, нам сообщить не пожелали. Оказывается, кто-то из Выдр нашел в тростниках лук Торака.

— В тростниках? — ужаснулась Ренн.

— Да, неподалеку от того острова, где обитает Тайный Народ. Эти проклятые близнецы нарочно послали нас в неверную сторону! — Бейл в гневе ударил кулаком одной руки о ладонь другой. — Ах, Ренн! Мы были так близко от него! Если б мы только знали. Мы бы сейчас, наверно, уже нашли его.

— Но зачем, зачем им понадобилось посылать нас на восток?

— Да какая разница! Важно то, что сейчас мы куда дальше от Торака, чем до этого плавания! И если твой сон был вещим, то времени у нас действительно почти не осталось.

Ренн долго не раздумывала.

— Как думаешь, долго нам плыть до того места?

— Ворону, чтобы долететь туда, потребуется, наверное, целый день. А нам еще придется огибать множество островов… Ну, самое меньшее потребуется дня два. А может, и три.

— Тогда в путь!

— Погоди. — И Бейл указал на восток: там, над ледяной рекой собирались темные, с багровым отблеском тучи. Великий Дух не знал покоя.

— А может, все-таки попробуем! — в отчаянии воскликнула Ренн.

— Если бы это озеро было мне хорошо знакомо, я бы рискнул. Но я тут совсем ничего не знаю, да и, похоже, собирается сильная гроза. Нет. Какой от нас будет прок, если мы перевернемся и утонем? Чем мы тогда поможем Тораку?

Ренн бросилась к воде. Теперь-то она понимала, для чего маленькие колдуны все подстроили. Они решили завлечь ее на восточный берег озера, чтобы она все-таки сделала то, чего не хотела делать никогда в жизни!

Отвернувшись от сверкающего ледника, Ренн посмотрела на запад. Там, на янтарной поверхности озера плавали бесконечные острова и островки, покрытые остроконечными черными камнями и скалами. И где-то далеко, на одном из таких островов умирал сейчас от страшной душевной болезни Торак…

— Значит, выбора у меня нет! — прошептала Ренн и повернулась к Бейлу. — Придется попробовать помочь ему прямо отсюда.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она глубоко вздохнула:

— Я хочу сказать, что мне придется прибегнуть к колдовству.

— Ренн, это же безумие! — закричал Бейл, изо всех сил пытаясь удержать лодку на плаву. Вокруг со всей мощностью бушевала буря, лодку так и швыряло из стороны в сторону. — Надо поскорей вернуться на берег!

— На берег нам еще рано! — сказала в ответ Ренн. — Сперва нужно еще вон тот остров миновать! Мне

необходимо

посмотреть, что там дальше, на западе, иначе наша помощь может до него и не добраться!

— Но в лодке уже воды полно!

— Ты же не хочешь бросить Торака на произвол судьбы?

Значит, плыви дальше!

Небо стало совсем черным, ветер пронзительно свистел, то и дело оглушительно вскрикивая; он тянул людей за одежду, хлестал их прядями волос по лицу, а поверхность озера превратил в кипящую белую пену. Легкая лодочка то подпрыгивала на волне, то ныряла вниз, и только благодаря мастерству Бейла они до сих пор еще не пошли ко дну.

Каким-то образом Ренн ухитрялась стоять на коленях на поперечине, одной рукой вцепившись в борт лодки, а второй доставая из своего мешочка со снадобьями нужные предметы. Все остальные приготовления она завершила еще на берегу. Теперь нужно было только сотворить заклинание.

Вытащив все необходимое, она испытала огромное удовлетворение при мысли о том, что, может, Повелительница Змей и выкрала тот именной камешек Торака, но у нее, Ренн, есть кое-что не менее существенное!

— Что это у тебя? — спросил Бейл, перебивая вой ветра.

— Волосы Торака! — крикнула в ответ Ренн. — Прошлой зимой ему пришлось… несколько сменить обличье, и я ему обрезала волосы. Ну и часть сохранила!

С трудом поднявшись на ноги, Ренн подняла вверх кулак с зажатыми в нем длинными прядями темных волос Торака, трепетавшими на ветру.

Бейл схватил ее за пояс, чтобы она не свалилась за борт, и крикнул:

— В последний раз прошу: давай на берег вернемся! Кажется, сейчас пойдет град. Если нам лодку пробьет, мы точно утонем!

— Еще рано.

Откинув голову назад и обращаясь прямо к этой буре, Ренн нараспев произнесла заклинание, призывая на помощь силу Главного Хранителя Воронов, который видит все на свете, летая над горами и вечными льдами, над Лесом и Морем; она заклинала Великого Хранителя найти Торака. И ветер, срывая с ее губ слова, нес их на запад, через все озеро.

Но, еще не завершив заклинания, Ренн почувствовала, как сопротивляется ее действиям чья-то могущественная воля. Она с трудом устояла, упираясь ногами в хрупкую основу качавшейся на волнах лодки и крепко сжимая плечо Бейла.

«Я чувствую, к чему ты стремишься… Тебе не удастся это…»

— звенел у нее в ушах чей-то знакомый голос.

У Ренн подогнулись колени. Она чуть не упала.

Тебе не удастся это…

Ренн тщетно пыталась закрыть свою душу — та, чужая, воля была слишком сильна. Сильнее, чем воля колдунов из племени Выдры, сильнее, чем воля Саеунн. Это была воля могущественной Пожирательницы Душ; разве могла преодолеть ее своим жалким заклинанием какая-то неопытная девчонка?

Великий Дух с грохотом растворил небеса, и на Бейла и Ренн обрушился град, пронзая их плоть своими острыми стрелами.

Бейл резко повернул лодку.

— Скалы! Впереди скалы!

Ренн в последний раз подняла руку, сжатую в кулак, и пронзительно выкрикнула:

— Летите же! Летите на помощь тому, у кого больна душа! — Ветер подхватил волосы Торака и разнес их по озеру; Ренн рухнула навзничь, а лодка, страшно подпрыгнув, вылетела из воды, и Бейл закричал:

— Мы ударились о скалу! Держись за лодку! Держись крепче!

Не отпускай!..

Туча, принесшая град, помчалась дальше на запад, унося с собой и заклинание Ренн. Эта туча пронеслась над всем озером, приминая тростники к земле, и со всей своей мощью ударила по островку, где обитал Тайный Народ.

У выхода на черный галечный берег раскачивались и потрескивали сосны, под ними содрогалось жалкое убежище Торака. Сосновые шишки и ветки с шумом сыпались на кровлю из тростника. Потом по ней с силой ударило что-то тяжелое…

…И Торак проснулся.

Глава двадцать первая

Торак, съежившись на колючей подстилке из сосновых игл, слушал, как Великий Дух наказывал деревья. Его пугал этот град, как пугал и грохот веток, падающих на крышу его убежища, как пугало все, что его окружало: Озеро, Тайный Народ и больше всего волки, поджидавшие его в Лесу. Порой он мельком видел какого-то крупного светло-серого волка, который все шнырял неподалеку, что-то вынюхивая, но не настолько близко, чтобы в него можно было попасть камнем. Похоже, этот волк выжидал возможности напасть.

Из-за этих волков Торак даже в Лес заходить не осмеливался и поддерживал жалкое существование за счет оставшихся после зимы сморщенных ягод и почерневших грибов, хотя иногда ему удавалось поймать и съесть какую-то маленькую, зеленую, покрытую слизью прыгающую тварь.

Мир вокруг лишился для него всякого смысла. Небо сердито на него кричало, с деревьев в него кидались маленькими деревянными шариками какие-то маленькие рыжие и очень шустрые зверьки. Совсем рядом в землю вонзались стрелы зеленоватых молний, точно смеясь над ним, а из воды выскакивали какие-то другие зверьки, скользкие и коричневые, и сердито его бранили. Стоило ему лечь спать — тут же в темноте появлялось какое-то чудовище и начинало грызть его шалаш, и каждое утро он видел на воде множество отломанных веток.

Вот снова что-то глухо ударило по крыше шалаша, и та жалобно заскрипела.

Торак крепко зажмурился.

Наконец буря полетела дальше. Град прекратился. Дрожа от страха, Торак схватил топор и выполз наружу.

Град прибил к земле весь подлесок и поломал много веток на деревьях; он был настолько сильный, что теперь весь берег был усыпан слоем твердых прозрачных льдинок, хрустевших под босыми ногами Торака. В зарослях папоротника, сокрушенных градом, что-то шевельнулось.

Какие-то

две твари.

Нет, две большие черные птицы.

Сжимая в руке топор, Торак подкрался ближе.

Та птица, что была покрупнее, испуганно сказала «кра» и захлопала крыльями, а вторая сунула голову под крыло и сделала вид, будто ее там нет.

Торак поднял голову и заметил на вершине дерева разрушенное гнездо. Птицы, должно быть, упали оттуда, ударились о его шалаш и свалились в папоротники.

Он сделал шаг — и птицы, пронзительно крича, отчаянно захлопали крыльями.

Торак от удивления даже глазами захлопал.

Они его боялись!

Он присмотрелся и заметил, что клювы птиц у основания розовато-желтые — значит, они еще совсем молодые, почти птенцы, хотя размах крыльев у них почти такой же, как у взрослых, — почти такой же ширины, как его раскинутые в обе стороны руки. Только все их хлопанье крыльями пока ни к чему не приводит.

— Вы же летать не умеете! — громко произнес им Торак.

Хлопанье крыльями сразу же прекратилось. Птенцы прижались друг к другу и испуганно на него уставились.

У Торака засосало под ложечкой. Сколько мяса! Раз эти птички не могут летать, убить их будет совсем нетрудно.

Но убить их он так и не смог. Они ему что-то такое напоминали… А может, кого-то? Но кого именно, он не помнил.

Быстрое «кра, кра, кра» вспороло небеса, и Торак упал на четвереньки.

Высоко у него над головой кружила еще одна такая же черная птица — только крупнее и отлично умеющая летать. Птица присела на останки гнезда и гневно посмотрела вниз, на Торака. Перья у нее на голове стояли дыбом и походили на уши, раскрытые крылья свисали вниз.

Птица, по-прежнему сердясь, сломала мощным клювом ветку и бросила ее в Торака. Потом бросила в него несколько тех деревянных шариков, которыми кидались в него шустрые зверьки. «Кра, кра, кра!» — кричала она.

— Оставь меня в покое! — рыкнул на нее Торак. Затем поднял с земли один деревянный шарик и тоже швырнул им в птицу.

Птица испуганно подскочила, потом взлетела и, медленно махая крыльями, полетела прочь.

Убедившись, что большая птица возвращаться не собирается, Торак оставил птенцов в папоротниках и отправился на берег в поисках какой-нибудь пищи. Если он по какой-то причине не в силах убить их и съесть, значит, они для него совершенно бесполезны.

Тораку удалось найти сморщенный гриб, который был еще вполне ничего на вкус, если не считать тех мелких тварей, что извивались внутри гриба и хрустели на зубах, — он забыл стряхнуть со своей добычи мокриц. Потом он поймал двух зеленых прыгучих тварей и камнем прикончил обеих. Одну съел сразу же, а вторую подвесил к поясу — на потом.

Вернувшись к шалашу, он обнаружил птенцов там же, где оставил их. Когда они заметили у него на поясе липкую зеленую тварь, то захлопали крыльями и принялись скрипучими голосами выпрашивать еду.

— Нет уж! — сказал им Торак. — Это мое!

Скрипучий писк превратился в пронзительное сердитое карканье, и умолкать птенцы явно не собирались.

Может быть, они заткнутся, если он построит им гнездо?

Торак навалил в развилку дерева целую кучу веток, подхватил более крупного птенца и подсадил его в гнездо.

Но птенец вцепился клювом в его куртку и не отпускал.

— Отпусти! — возмутился Торак.

Мощный клюв был, наверное, толще, чем его средний палец, так что куртку птенец разорвал с легкостью. Зажав в когтях вырванный клочок оленьей шкуры, птенец устроился поудобнее и принялся рвать шкурку на мелкие кусочки, поглядывая на Торака и словно говоря:

«Я бы не стал так поступать, если бы ты покормил меня, когда я об этом просил!»

А второй птенец продолжал сидеть в папоротниках и, глядя на все происходящее, издавал звуки, напоминающие смех.

Торак и его подсадил в гнездо, за что птенец «отблагодарил» мальчика: повиляв задней частью туловища, выстрелил в него зарядом белесого помета.

— Эй, ты чего это? Немедленно прекрати! — крикнул Торак.

— Эй-ре-крра-ти! — проскрипел птенец.

Торак ошарашенно уставился на него: но ведь птицы не говорят!

Или говорят?

Если они умеют говорить, то, может, стоит все-таки дать им поесть?

Порыскав в подлеске, Торак поймал несколько пауков, раздавил их и подал на ладони птенцам. Те слопали угощение с явным удовольствием и, наверное, закусили бы и пальцами Торака, если б он вовремя их не убрал.

Он скормил им еще лапку той зеленой скользкой твари. Потом вторую. И решил: хватит! Тот птенец, что был покрупнее, укоризненно посмотрел на него, потом сунул голову под крыло и тут же заснул. Второй последовал его примеру.

Тораку тоже хотелось спать, но, прежде чем лечь, он отрезал кусочек кожи с зеленой прыгучей твари и положил его на крышу своего шалаша. Он понятия не имел, зачем это делает, но

чувствовал

, что это очень важно.

Зевая, он доел то, что осталось от зеленой твари, затем заполз в шалаш и зарылся в сосновые иглы.

Уже соскальзывая в сон, он вдруг произнес вслух:

—

Лягушка

. Эта прыгучая зеленая тварь называется

лягушкой

.

Теперь распорядок его дня полностью определяли черные птенцы.

Они были шумные и вечно голодные, и, если он не кормил их достаточно часто, они становились еще более шумными. Зато у них были необычайно острые зрение и слух, и своими пронзительными криками они отпугивали то чудовище, что приходило по ночам грызть ветки и шалаш Торака, а заодно распугали и всех шустрых рыжих зверьков, которые жили на соседних деревьях.

Через несколько дней Торак стал позволять птенцам спускаться из гнезда на землю. Они, смешно подпрыгивая, бегали за ним по пятам, и он обнаружил, что, показывая им разные вещи на земле и разъясняя, зачем они, он и сам заодно постепенно все вспоминает.

— Это сосновая шишка, — говорил он, поднимая с земли тот деревянный шарик. — Только она слишком твердая, чтобы ее есть. А это брусника, она очень вкусная. Ага! А это кипрей! Из его стеблей, если их расщепить, можно сплести хорошую веревку. Ясно вам?

Птенцы наблюдали за ним внимательными черными глазами и каждый предмет пробовали своим мощным клювом, пытаясь понять, нельзя ли все-таки его съесть.

Ели они все, что можно было съесть. Ягоды, кузнечиков, лягушек, экскременты и даже клочки одежды Торака, если он им это позволял. Но, хотя они уже довольно умело управлялись с едой своими здоровенными клювами, они все равно предпочитали красть у него пойманных зверьков и насекомых, а не ловить их самостоятельно.

Впрочем, охотиться они все же постепенно учились, причем получалось у них неплохо. Когда Торак поймал свою первую рыбку, привязав к леске колючку шиповника, он был так горд, что даже похвастался своей удачей перед птенцами. И уже на следующий день увидел, как более крупный из птенцов тянет клювом за его леску, а тот, что поменьше, с надеждой за этим наблюдает.

Чтобы отпугнуть их, Торак воткнул возле лески свой нож; но они, хоть и оставили леску в покое, тут же принялись клевать сухожилие, которым была обмотана рукоять ножа. Торак убрал нож, заменив его топором. Топор птенцы не трогали, и дело пошло на лад.

Еще через день, когда Торак утром вылез из шалаша, крупный птенец радостно закаркал, приветствуя его, и… слетел ему навстречу из гнезда!

— Ого, ты уже и летать научился! — удивленно воскликнул Торак.

Птенец, видимо, был настолько потрясен собственной смелостью, что не сразу пришел в себя и некоторое время сидел, дрожа, у ног Торака. Но потом снова расправил крылья и взлетел на одну из верхних веток. Однако там он окончательно утратил храбрость и стал жалобно просить спасти его. Впрочем, Тораку быстро удалось заставить его спуститься: он предложил ему завтрак в виде порубленной на кусочки лягушки и парочки рыбьих глаз. После этого большой птенец совсем осмелел и все «смеялся» над своей сестрицей, которая по-прежнему не решалась покинуть гнездо и сидела там, отчаянно хлопая крыльями. Лишь к полудню она все же решилась совершить свой первый полет.

После этого птенцы стали быстро совершенствоваться в искусстве парения над землей, и вскоре небеса наполнились их хриплыми криками. Они с наслаждением кружили и кувыркались в воздухе. Оперение их приобрело блеск и стало совершенно черного окраса с чудесным радужным отливом. А когда птенцы летели, крылья их издавали сильный сухой звук, похожий на шелест ветра в тростниках. Торак отчего-то испытывал зависть, глядя на них, — словно и он тоже когда-то умел летать, но больше уже никогда не взлетит.

Однажды утром птенцы взмыли в небо и не вернулись.

«Ладно, — сказал себе Торак, — это не важно, пусть летят». Он поставил силки — это было одно из его вновь обретенных умений — и съел несколько ягод, позаботившись о том, чтобы несколько штук оставить на камне в качестве подношения кому-то. Вот только кому?

Торак скучал по воронам. Он вспомнил, как они называются. Он, пожалуй, даже полюбил их. И потом, эти воронята по-прежнему напоминали ему… Кого? Он никак не мог вспомнить, кого именно, но знал, что это был кто-то очень хороший.

В сумерках он проверил силки, поставленные накануне. Ему повезло: туда попалась какая-то водяная птица — названия он не помнил. Торак разжег костер и поджарил ее на угольях, но съесть ее целиком не решился: оставил немного.

И вдруг услыхал знакомое карканье, сильный ритмичный шелест крыльев: воронята спустились к нему, шлепнувшись прямо на плечи и с силой в них вцепившись.

Торак даже охнул — когти у них были острые! — и поспешил стряхнуть птиц с себя. Но он был страшно рад, что они вернулись.

В ту ночь друзья устроили настоящий пир. Воронята — которых он назвал Рип и Рек — так наелись, что отяжелели и не смогли взлететь, так что Тораку пришлось отнести их в гнездо.

После того как они уснули, он еще посидел у озера, глядя, как над водой носятся с криками молодые стрижи; потом мимо пролетел, точно зеленая молния, дятел; рыжая белка перемахнула с одной ветки на другую, желая выяснить, не поспели ли лесные орехи. Взошла луна. Из Леса вышел бобер, бросил на Торака настороженный взгляд и как ни в чем не бывало принялся грызть ствол молодой ивы. Деревце вскоре рухнуло, бобер отгрыз от него ветку и поплыл куда-то вверх по ручью, не выпуская ветку из зубов.

Впервые за много дней Торак чувствовал себя почти счастливым. Рана на груди, похоже, начинала, наконец, заживать, и страха особого больше не было. Торак понимал, что вспомнил еще далеко не все, но мир вокруг вновь начинал обретать смысл.

Озеро успокоилось, точно уснуло. Лес тоже затихал, укладываясь спать до скорого летнего рассвета.

Торак почувствовал, что на него кто-то смотрит, и быстро оглянулся через плечо.

Из чащи на него смотрели хорошо знакомые янтарные глаза.

Он вскочил.

И серая тень волка тут же исчезла среди деревьев.

Глава двадцать вторая

У волка не может быть две стаи.

Теперь Волк сполна вкусил горечь этого утверждения. Он не мог ни есть, ни спать, ни наслаждаться хоровым пением вместе с другими волками. С того ужасного мгновения, когда Большой Бесхвостый Брат укусил его прямо в морду своим Ярким Зверем, отчаяние и тоска следовали за ним повсюду, куда бы он ни пошел.

Вот и сейчас Волк бежал через Лес, и рядом с ним бежала мучительная ревность.

Зачем Большому Бесхвостому эти вороны?

Волки и вороны иногда играют вместе, а иногда даже помогают друг другу во время охоты, но они не из одной стаи.

Когда Волк добрался до Логова, стая уже вернулась с охоты, волчата были накормлены и мирно спали. Волк подбежал к вожаку и его самке, коснулся их носом в качестве приветствия, и все волки разошлись по своим местам, чтобы немного вздремнуть до рассвета. Белая Лапа, нянчившая в Логове детенышей, вышла, чтобы проверить, нет ли поблизости рыси, или медведя, или бесхвостых, которые часто плавают по Большой Воде, и Волк прилег у входа в Логово, чтобы постеречь волчат, пока ее не будет.

Значит, Большому Бесхвостому он больше не нужен. Он больше не считает его своим братом; он даже ни разу не завыл, призывая его к себе; и он совсем не искал его.

А теперь еще эти вороны появились!

Волчата выскочили из Логова и тут же набросились на Волка, яростно рыча и предлагая поиграть. И он, на какое-то время забыв о своей отчаянной тоске, вскочил, высоко подпрыгнул на всех четырех лапах, и волчата радостно принялись тыкаться в него своими тупыми мохнатыми мордочками, а он, виляя хвостом, отрыгивал для них угощение — мясо оленя, которое принес в своем желудке. Волчата быстро росли, и Волк понимал, что вскоре стае придется покинуть это Логово и отправляться за много прыжков отсюда в такие места, где хватает дичи, чтобы волчата могли сами научиться охотиться.

Когда Волк думал об этом, его вновь охватывало отчаяние. Когда стая уйдет отсюда, он окажется совсем далеко от Большого Бесхвостого.

Волк лег и грустно положил морду на лапы.

Но полностью предаться грустным размышлениям было нельзя: он должен был сторожить малышей, поэтому постоянно прислушивался к их возне и вскоре почувствовал, что волчата подкрадываются к нему, как к добыче.

Ворчун, наиболее умный, делал вид, что самым невинным образом забавляется с палочкой, а сам потихоньку подкрадывался все ближе к Волку. Кусака, самая маленькая, но и самая свирепая из волчат, на брюхе подползала к Волку, чтобы «внезапно» на него напасть. Землекоп же преспокойно выжидал в сторонке, чтобы прыгнуть, когда оборона будет уже сломлена.

Кусака прыгнула и вонзила свои острые зубки Волку в бок. Ворчун напал на него со стороны морды, а Землекоп атаковал с хвоста. Волк услужливо лег на бок, и тут же волчата вскарабкались на него и принялись грызть и жевать ему уши, так что пришлось даже прикрыть их лапами. Тогда вместо ушей они принялись жевать его лапы, и он им это позволил, потому что очень любил маленьких волчат.

Землекоп наконец спрыгнул с него и выкопал из земли новую игрушку — переднюю ногу олененка, на которой еще сохранилось копытце. Кусака с рычанием ринулась к нему:

«Это мое, я тут самая главная!»

А пока она стояла над Землекопом, страшно рыча и непременно желая его наказать, Ворчун потихоньку прополз между ними, стащил игрушку и удрал, унося свою добычу.

Наблюдая, как Ворчун пытается разгрызть копытце олененка, Волк вдруг как будто вернулся в детство. Он вспоминал, как они с Большим Бесхвостым добыли свою первую дичь — косулю; как он, тогда еще волчонок, тоже с наслаждением грыз ногу с копытцем, которую отдал ему Большой Брат. Тоска стиснула ему горло так, что стало трудно дышать. Он даже заскулил.

Проснулась Темная Шерсть. Подошла и лизнула Волка в морду — осторожно, избегая касаться того места, куда Волка укусил Яркий Зверь. Волк был очень ей благодарен, но душевная боль не проходила.

Вернулась Белая Лапа и вновь взяла на себя заботу о волчатах. Волк отошел в сторонку и попытался уснуть. Но мысль о противных клюющихся воронятах не давала ему уснуть.

Волк вскочил. Нет, уснуть явно не получится. Он должен во всем разобраться!

Ему не понадобилось много времени, чтобы добраться до Логова Большого Бесхвостого. Волк нырнул в папоротники и пополз на брюхе, подбираясь все ближе.

Вскоре Большой Бесхвостый вылез из Логова, потягиваясь и разговаривая сам с собой. Голос у него стал более низким и грубым, чем раньше, но запах был тот же.

Ах, как это было больно — находиться так близко и не иметь возможности даже поздороваться с ним! Волку страшно хотелось повилять хвостом. А еще — чтобы тупые когти Большого Брата вновь почесали ему бочок.

Он как раз раздумывал, не попробовать ли немного посвистеть носом или поскулить тихонько, когда вопрос об этом отпал сам собой; точнее, эту возможность у него, Волка, вырвали прямо-таки из пасти!

На землю слетели молодые вороны, и Большой Бесхвостый приветствовал их на своем языке.

Волк так и замер.

А Бесхвостый присел на корточки и стал гладить воронов по спине и по крыльям. Потом нежно взял того, что был покрупнее, передней лапой за клюв и ласково встряхнул; ворон одобрительно забулькал.

Ревность вонзила свои острые зубы прямо Волку в сердце. Ведь когда-то Большой Бесхвостый точно так же хватал за морду

его, Волка,

а потом они вместе катались по земле, понарошку рыча и кусая друг друга…

Потом Бесхвостый встал и пошел куда-то вдоль Большой Воды — наверное, охотиться. А эти проклятые вороны потащились следом на ним; они кружили прямо у него над головой и вели себя, в точности как и сам Волк, когда бежал, петляя, рядом с Большим Бесхвостым, страшно гордый тем, что у него такой замечательный брат.

И все же Волк к Большому Брату не подошел, а остался лежать в зарослях папоротника. Лишь убедившись, что Брат и его вороны уже далеко, он вскочил и рысью бросился к Логову, нырнул туда, все там обнюхал, терзая себе душу запахом обожаемого существа, и вдруг услышал хлопанье крыльев и хриплое «кра, кра, кра!». Волк поспешно выбежал из Логова, и тут же прямо ему в нос ударила сосновая шишка. Вороны сидели на нижней ветке и

смеялись над ним

!

Волк подпрыгнул, попытался их поймать, но они взлетели и стали кружить — невысоко, но все же на недосягаемой для него высоте. Они явно над ним

издевались

.

Он выждал, когда они снова спустятся пониже, подпрыгнул, и на этот раз ему удалось вырвать у одного перо из хвоста. Он тут же разорвал его в клочки, а вороны с сердитым карканьем взмыли ввысь, а потом камнем ринулись на него, сердито хлопая крыльями и стараясь ударить его клювом по голове. А Волк все подпрыгивал, стараясь как следует схватить их зубами, и в итоге заставил противных птиц искать спасения на дереве, где они уселись и принялись, гневно каркая, бросаться в него ветками.

Это наше гнездо! Уходи!

Волк так сердито зарычал на них, что даже весь затрясся от носа до кончика хвоста, и вороны не рискнули вновь напасть на него.

Задыхаясь от злобы, Волк отгрыз от ивы ветку и растерзал ее. Потом развернулся и рысью бросился в Лес. У него даже лапы чесались от желания отомстить мерзким птицам, даже шкуру покалывало от ярости, точно иголками!

Вот, значит, как. Вот как все закончилось.

Никогда не оставляй меня,

сказал ему тогда Большой Бесхвостый. А потом сам же прогнал Волка прочь, размахивая Ярким Зверем, Который Больно Кусается. Прогнал и создал новую стаю —

с этими воронами!

Ну и пусть! У Волка тоже есть другая стая!

Глава двадцать третья

Когда Торак вернулся к шалашу, ему сразу стало ясно: тут что-то произошло.

Вороны, как обычно, сидели в своем гнезде на сосне, но были какие-то взъерошенные, расстроенные, а у Рипа — вороненка, что покрупнее, — в хвосте явно не хватало пера.

— Что случилось? — спросил Торак. Но птицы боялись даже спуститься.

Забравшись в шалаш, он обнаружил, что его ложе из сосновых игл все в каких-то странных углублениях размером с кулак. Он чувствовал, что это очень важный знак, но никак не мог сообразить, в чем его смысл. Его душа и разум еще только начинали выздоравливать, и былое умение читать любые следы возвращалось к нему очень медленно, а в последние дни ему к тому же недужилось — его знобило, да еще и какой-то кашель противный привязался, что было уж совсем ни к чему.

Снаружи Торак нашел останки растерзанной ивовой ветки. И клочки разгрызанного вороньего пера. И отпечаток крупной лапы…

Нахмурившись, он присел на корточки, пытаясь вспомнить, чей же это след.

Солнце скрылось за деревьями, и озеро приобрело серый оттенок. Серый, как волчья шкура. Как шкура Волка.

Торак медленно поднялся и громко произнес:

— Волк.

Впервые за много дней ему вдруг все стало совершенно ясно. Он словно собственными глазами увидел, как Волк приходил сюда и следил за ним — видимо, он делал это постоянно с тех пор, как они расстались. А потом Волк обнаружил воронов и стал прыгать, пытаясь их схватить. И ему удалось выдрать у одного из них перо из хвоста, которое он растерзал, давая выход своему гневу и отчаянию. И ту ветку растерзал тоже Волк.

Только теперь Торак понимал истинное положение дел, и правда оказалась оглушительной. Это вовсе не Волк от него отказался. Это он сам отрекся от Волка! От Волка, своего верного друга и брата, который охотился с ним рядом и охранял его от всякой опасности! А как он, Торак, ему за это отплатил? Прогнал прочь, размахивая горящей веткой! Заменил его какими-то воронятами!

Торак даже застонал под бременем собственной вины.

— Я должен его найти! — вскричал он. — Я должен все исправить!

Торак не заходил в Лес с тех пор, как утратил разум, и теперь Лес показался ему слишком темным и каким-то тревожно застывшим. «А что, если и Лес негодует за то, что я от него отрекся? — думал он. — И Волк тоже на меня сердится…»

Но деревья живут гораздо дольше людей, и они гораздо терпимее, рассердить их не так-то легко. Лес был рад тому, что Торак вернулся. Он приветствовал его сочными ягодами земляники, смягчавшими его воспаленное горло, и душистой травой тысячелистника, которой Торак тут же натер себе тело, чтобы не слишком донимали комары. Лес предложил Тораку в качестве трута гриб-чагу, но самое главное — он показал ему след Волка: клочок шерсти, зацепившийся за колючую ветку, и содранный с упавшего ствола мох.

След вел на вершину холма, мимо маленького озерца. Торак вспомнил, что видел это озеро и раньше; сейчас оно ослепительно сверкало в закатных лучах солнца, покрытое золотистыми водяными лилиями.

Волки выбрали себе отличное местечко для логова: на склоне холма чуть западнее этого маленького озерца, где вокруг, как верные стражи, стояли сосны. Вход в нору был скрыт огромным красным валуном высотой с Торака; вокруг валуна вся земля была утоптана множеством лап и усыпана обломками костей.

Но самих волков видно не было. И волчат тоже, хотя среди волчьих следов попадалось множество маленьких. Только потом он понял, почему никого нет. Волчата наверняка спят в логове, а стая охотится в Лесу и вернется, скорее всего, к рассвету. Значит, ждать придется довольно долго.

Вдыхая сильный сладковатый запах волков, Торак чувствовал, как его душу все сильнее охватывает тоска по Волку. Жестокие угрызения совести терзали его. Ведь именно волки спасли его в раннем младенчестве, взяли в стаю, выкормили, а он столько дней от них шарахался, словно от кровожадных чудовищ!

Внезапно из-за валуна вынырнул огромный волк. Совершенно бесшумно, словно дух. Губы его были приподняты в угрожающем оскале. Он зарычал и пошел на Торака.

У Торака перехватило дыхание, он едва осмелился вдохнуть и чуть отступил назад. Надо было предвидеть, что стая непременно оставит кого-то охранять волчат!

Волк-нянька приближался.

Торак отвел глаза и проскулил тонким голосом: «Извини! Не нападай!»

Волк-нянька прорычал в ответ: «Убирайся!»

Торак медленно отступил к дальнему берегу озерца, заросшего водяными лилиями. Впервые ему угрожал волк! И он осознал, что до окончательного выздоровления ему еще очень далеко.

Спустилась короткая летняя ночь. Но Торак так и не ушел от того озерца. Он ждал. Лягушки заливались в тростниках. Из воды вынырнула выдра, удивленно уставилась на него, потом с легким плеском снова нырнула, только лилии закачались на поверхности озера.

Торак задремал.

Но сквозь некрепкий сон все время слышал какие-то странные завывания. Потом вдруг проснулся, как от толчка. И ему показалось, что у него сильный жар; голова словно распухла, а горло болело так, что невозможно было глотать.

Ночь была необычайно тихой.

Слишком тихой.

Чувствуя смутное беспокойство, Торак решил все-таки еще раз сходить к волчьему логову и проверить, все ли там в порядке, — хотя рассвет еще не наступил и стая вряд ли вернулась с охоты.

Как и в первый раз, это место показалось ему заброшенным, но, помня о волке-няньке, Торак подходил к логову с осторожностью. Видно было плохо, но он все же заметил, что на одной из берез кора сильно ободрана мощными когтями. Причем слишком высоко для барсука, но слишком низко для медведя.

Торак ощутил знакомое покалывание между лопатками. Это ощущение узнал бы любой из лесных жителей, ибо означало оно: за тобой кто-то следит!

Торак вытащил нож. Он старался двигаться настолько бесшумно, насколько ему позволяло затрудненное дыхание и воспаленное горло.

Что-то лежало у подножия валуна.

Это был волк-нянька. С разорванным боком и растерзанным горлом. Волк стоял насмерть, отчаянно защищая детенышей.

Торак опустился на колени и, положив руку на одну из белых лап мертвого волка, прошептал:

— Ступай с миром. Отыщи Самое Первое Дерево, и пусть тебе вечно сопутствует удача, когда ты станешь охотиться в сени его ветвей!

Рядом с мертвым волком на земле виднелись следы: они были более округлыми, чем у волков, и оставили их явно куда более мохнатые лапы.

Рысь!

Торак тут же поднялся, настороженно озираясь.

Но, разумеется, никого не увидел. Должно быть, как раз он-то и спугнул эту рысь.

Но вот что странно: рыси не нападают на взрослых волков. Они охотятся в основном на зайцев и белок; волчат, впрочем, тоже могут придушить, если им удается до них добраться. Та рысь, должно быть, тоже явилась за волчатами, а волк-нянька бросился их защищать…

Поскуливанье в глубине логова подсказывало Тораку, что волк отстоял своих подопечных. И он, сунув нож в ножны, полез в нору.

Дыра в норе была достаточно широка, чтобы он мог туда пролезть. Когда Торак вдохнул землистый запах волчьего логова, он словно снова вернулся в раннее детство. Ведь отец отдал его на воспитание волкам новорожденным младенцем. Он помнил своих молочных братьев-волчат, которые, попискивая, собирались возле него; помнил, как мать-волчица согревала его своим дыханием, как она носом подталкивала его к своим сосцам, предлагая поесть. Помнил, как зарывался в ее густую шерсть, помнил насыщенный вкус ее теплого молока…

Тораку казалось, что, нырнув в эту нору, он снова оказался там, где родился. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел, что пещера довольно велика — примерно с жилище племени Ворона, только повыше, чтобы взрослый волк мог в нем не только стоять, но и подняться на задние лапы. В глубине он заметил блеск глаз: волчата! Один серый лохматый комок шарахнулся в сторону, подальше от Торака.

Торак тоненько поскулил, желая успокоить и подбодрить малышей, но те были до смерти напуганы. Какой-то чужак влез к ним в нору! И только что в страшной схватке погиб один из их родственников!

Торак, решив больше не пугать волчат, задом выбрался из логова. И сразу заметил, как от убитого волка метнулась в сторону какая-то тень.

— Убирайся отсюда! — крикнул он, размахивая руками, и так закашлялся, что даже пополам согнулся.

Рысь прыгнула на дерево и сидела там, раздраженно виляя хвостом.

С ножом в руке Торак остался возле мертвого волка под прикрытием валуна, охраняя вход в нору. Он решил, что не уйдет отсюда, пока не вернется стая.

Его, правда, удивляло, что рысь так и не уходила. Даже появление человека не испугало ее. А ведь рыси очень редко нападают на людей, да и во время охоты на более крупную дичь выбирают самых молодых или самых слабых животных.

На него снова напал мучительный кашель. Когда приступ миновал, Торак почувствовал, что весь покрыт испариной. Дыхание вырывалось у него из горла с таким звуком, словно он шуршал сухой листвой.

И тут до него дошло: рысь

поняла

, что он болен! Она услышала его болезнь — по этому кашлю, по его хриплому голосу; она почуяла запах болезни на его коже.

И он стал для нее такой же

доступной

добычей, как и эти волчата.

Глава двадцать четвертая

Рысь беззвучно упала с ветки на землю и стала подкрадываться к нему.

Торак попытался завыть и позвать на помощь Волка, но распухшее горло исторгало лишь хриплое бурчание.

Ночь была теплая; от зверски растерзанного волка-няньки исходила такая вонь, что Торака затошнило. Труп лежал так близко, что его можно было коснуться рукой.

Зря он оставил его у самого входа в нору. Надо было оттащить подальше, чтобы рысь могла спокойно поесть. Пусть забирает себе мертвого, но оставит в покое живых!

А теперь, пока он станет отволакивать в сторону волчью тушу, рысь вполне успеет добраться до волчат. Представив себе, как маленькие души волчьих детенышей бродят возле логова, пытаясь разбудить свои мертвые тела, Торак остался на своем посту и лишь крепче сжал в руке нож.

Сзади послышался шорох. Торак резко обернулся. И ничего не увидел. Только темный валун по-прежнему возвышался с ним рядом. А ведь рыси умеют великолепно лазить по любым возвышенностям, они и на добычу свою обычно прыгают сверху…

Жаль, что он не захватил с собой топор! Ну зачем он оставил его в шалаше?! Как вообще можно было идти ночью в Лес без еды, без трутницы, без топора?..

Да, и трута у него тоже нет…

Огонь бы отпугнул рысь. Надо было прихватить с собой хотя бы один березовый гриб-чагу, когда она ему в Лесу попалась! Нет, тот, прежний Торак — каким он был до своего безумия — никогда бы не совершил подобной ошибки!

Новый приступ кашля сдавил ему горло. Он кашлял так долго, что у него даже ребра заболели, а перед глазами от слабости замелькали какие-то черные кляксы.

Рысь сидела в тени, довольно близко, но все же на недосягаемом расстоянии. Торак видел, как равнодушно поблескивают ее серебристые глаза, чувствовал ее противный кошачий запах.

И тут случилось нечто такое, отчего у него сразу похолодело под ложечкой. У выхода из норы, прямо перед носом у затаившейся рыси, появились две мохнатые мордочки.

Торак резко повернулся к волчатам и коротко пролаял: «Уфф! Опасность!»

Мордочки снова скрылись в норе.

Рысь заметила его движение, теперь она смотрела только на него.

— Сюда! Сюда! — воскликнул Торак, стараясь отвлечь рысь от волчьего логова.

Продолжая что-то кричать и время от времени швыряясь в нее камнями, он отошел на несколько шагов от норы, остановился и снова кинул в хищницу камень.

Рысь оскалилась, зашипела, потом вдруг зарычала и, вся изогнувшись, стала смотреть куда-то вверх. Черная, почти неразличимая в темноте тень стремительно упала на нее с небес. Это был Рип. Нанеся удар, он с оглушительным криком тут же взмыл ввысь, и в атаку ринулась Рек. Оба ворона кружили над хищницей, по очереди падая вниз и молниеносно нанося ей своими мощными клювами болезненные удары. Рысь подпрыгивала, тщетно пытаясь их поймать, но они ловко уходили от ее когтей и клыков и, отлетев в сторону, передыхали в безопасности на ветвях сосны, оглашая Лес хриплым карканьем.

Нервно дернув хвостом, рысь снова подобралась чуть ближе к убитому ею волку.

Ноги у Торака дрожали от слабости, он едва стоял, его бил озноб, да и рана на груди снова открылась — вниз по животу из нее текло что-то теплое.

Волчата пока больше не показывались, но Торак отлично знал, что вскоре любопытство опять возьмет над ними верх. И когда из норы снова выглянут их мохнатые мордашки, рысь бросится на них.

А он вряд ли сможет защитить малышей.

Волк, петляя, летел по Лесу. Он узнал это карканье! Что, интересно, этим воронам понадобилось возле волчьего Логова?

Ветер переменился, и теперь Волк отчетливо чуял запахи рыси, волчьей плоти и Большого Бесхвостого. Он еще прибавил ходу; стая, бежавшая следом, старалась не отставать.

Волчицы оказались быстрее всех. Они первыми добрались до логова. Даже раньше Волка. Он видел, как подруга вожака с разбегу прыгнула на рысь и погнала ее к Лесу, а Темная Шерсть и другие волчицы кинулись в погоню.

Волк резко затормозил, увидев у входа в логово тело Белой Лапы.

Совершенно бездыханное.

Затем он увидел Большого Бесхвостого, который сжимал в передней лапе свой Большой Острый Зуб, и сразу догадался, что здесь произошло. В душе его бушевали гнев, радость и печаль.

Вороны продолжали каркать, сидя на дереве, но Волк даже внимания на них не обратил. Неподалеку от входа в логово он заметил некий туманный силуэт волка и ободряюще посмотрел туда, словно приглашая душу Белой Лапы подойти поближе. И то, что осталось от волка-няньки — то, что вылетело из его тела вместе с дыханием, но умело ходить на четырех лапах, — неуверенно приблизилось к норе и, удовлетворенное тем, что волчата в целости и сохранности, вновь повернуло к Лесу.

Черноух, Бродяга и вожак тем временем собрались у валуна. Они, не мигая, смотрели на Большого Бесхвостого, шерсть у них на загривке стояла дыбом.

Волк просто дрожал от нетерпения — так ему хотелось поскорее броситься к Большому Брату. Но сделать этого он не мог: только вожак мог решить, является ли Большой Бесхвостый другом их стаи или нет.

Вожак подошел к бесформенной куче мяса, которая раньше была Белой Лапой, понюхал и медленно, осторожно, практически не сгибающимися лапами, подошел к Большому Бесхвостому.

Тот стоял спокойно и вожаку в глаза не смотрел — как и подобает чужаку. Но Волк с тревогой заметил, что его Брат вдруг пошатнулся.

Шерсть на загривке у вожака по-прежнему стояла дыбом, пока он неторопливо обнюхивал Большого Бесхвостого.

У выхода из норы, повизгивая, толпились волчата, но наружу не выходили. Они не понимали, чем все это может кончиться, и решили, что лучше подождать.

Вожак вскоре заметно успокоился, шерсть у него на загривке прилегла, он потерся боком о ногу Большого Бесхвостого, поблагодарив его за помощь, и побежал здороваться с волчатами.

Бродяга и Черноух, даже не взглянув на Бесхвостого, тоже бросились к детенышам, и Бесхвостый бессильно сполз на землю. Волк с радостью отметил, что на воронов он вообще ни малейшего внимания не обращал.

Волк опустил настороженные уши и слегка вильнул хвостом.

«Брат мой», — сказал ему по-волчьи Большой Бесхвостый.

Волк заскулил, засвистел носом и ринулся к нему.

Глава двадцать пятая

Чувствуя себя в волчьей стае в полной безопасности, Торак наконец-то выспался — впервые за два месяца.

Спал он до полудня, свернувшись клубком у входа в волчье логово. Первое, что он почувствовал, когда проснулся, — страшную боль от раны на груди, зато кашель почти прошел, и сил явно прибавилось.

Вожак стаи завыл, и остальные волки присоединились к нему. Торак слушал их, закрыв глаза, и все его существо откликалось на эту волчью песнь, в которой слышались и печаль о погибшем брате-волке, и радость, что волчата живы, и благодарность тому бесхвостому

другу

, который спас их. И Торака охватило радостное ощущение, что он среди своих, что они с Волком снова вместе.

Волк, почуяв, что Торак проснулся, тут же принялся прыгать вокруг него; они облизывались и играли, как прежде, словно всех тех горьких переживаний и не было вовсе.

«Мне очень жаль», — произнес Торак по-волчьи, хотя эти слова выражали лишь ничтожную часть обуревавших его чувств.

«Я знаю», — ответил Волк.

И все. Больше, впрочем, им ничего и не было нужно.

Пение волков смолкло; какая-то молодая волчица — очень красивая, с черной шерстью и желто-зелеными янтарными глазами — подбежала к Тораку, держа в зубах подгнившую рыбью голову, и положила угощенье к его ногам. Он поблагодарил ее, они соприкоснулись носами, и волчица вместе с Волком умчалась куда-то играть с волчатами.

Убедившись, что Волк полностью поглощен игрой в «тяни-толкай», Торак засунул рыбью голову в развилку березы для Рипа и Рек. Он вел себя очень осторожно, стараясь никак не проявлять своей привязанности к воронятам в присутствии Волка, и они, насупившись, сидели на сосне. Угощение несколько исправило им настроение, и вскоре они уже ссорились друг с другом из-за того, кому достанется главный приз.

День был жаркий, и от мертвого волка исходила такая вонь, что Торак решил отволочь его в Лес. Пусть вороны без помех клюют мертвую плоть, а если та рысь все же вернется за своей добычей, так пусть и она поест досыта.

Затем Торак пошел поискать какой-нибудь еды для себя. Срезав ореховую ветку, он разжег костер, заострил один конец ветки, закалил его над огнем и решил попытать счастья в озерце, заросшем водяными лилиями.

Вскоре с помощью своей самодельной остроги ему удалось поймать щуку. Волки с любопытством наблюдали за его действиями. Но Торак не обращал на них внимания. Поджарив щуку на костре, он съел ее почти целиком, не считая хвоста, который сразу привязал к тростнику в качестве подношения духам озера. Потом он закусил несколькими горстями хрустящей полевой горчицы, да еще нашел десяток ягод недозрелой морошки, которые показались ему сладкими, как мед.

Впервые за много дней почувствовав себя совершенно сытым, Торак уселся под ольхой и принялся за починку одежды. Собственно, чинить ему было нечем — ни игл, ни ниток из сухожилий у него не было, так что починка свелась к тому, что он просто обрезал обтрепавшиеся штаны по колено, а с курткой, превратившейся в настоящие лохмотья, даже не стал возиться; было уже тепло, и он решил ходить голым по пояс, а куски кожи от куртки использовал в качестве головных повязок.

Когда вопрос с одеждой решился, да еще так легко, Торак уселся поудобнее, прислонившись спиной к валуну, и затих: больше ничего делать ему не хотелось.

По озеру, совсем близко от него, плавала утка, то и дело ныряя и показывая светлое оперение на брюшке. Рядом с ней кормилась пара чирков, надолго и с головой уходивших под воду. Чуть дальше выдра учила своих детенышей плавать; малыши яростно шлепали лапками по воде, но были слишком пушистыми и даже как следует погрузиться не могли.

Воронята тоже плескались на мелководье. А волчата на берегу «охотились» на морошку. В болотце, на вытекавших из озерца ручейках, Волк и трое его молодых собратьев тщетно пытались поймать рыбу.

Пронзительное счастье вдруг охватило душу Торака. Волки, вороны, выдры, деревья, скалы, озеро — все это было ему родным, со всем этим он пребывал в мире. Он чувствовал, как его внешняя душа тянется к душам всех живых существ, словно золотая паутинка на осеннем ветру. Встретившись взглядом с янтарными глазами Волка, Торак понял, что и Волка обуревают примерно те же чувства, а это значит, что теперь все опять

как прежде.

На другом берегу озерца качнулись и чуть расступились тростники, словно там затаился кто-то невидимый. Вожак стаи тут же повернул голову и внимательно посмотрел туда. «Интересно, — лениво подумал Торак, — что он там видит?»

Вожак был крупным волком с шерстью цвета серого сланца и белым пятном на груди. Торака приводило в восхищение, как решительно и твердо, без всякого шума и насилия, он руководит волчьей стаей. Он никогда не унижался до запугивания, но постоянно был начеку и бдительно охранял своих подчиненных. «Как Фин-Кединн», — подумал Торак, и сердце его мучительно сжалось от тоски.

Волчата забрались в озеро и возились на мелководье. Волк подскочил к Тораку и припал на передние лапы, виляя хвостом: «Пойдем поиграем!»

Торак отложил в сторону нож, снял пояс и штаны и прыгнул в озеро.

После долгого сидения на полуденной жаре вода поразила его своей приятной прохладой. Он нырнул и поплыл меж копьями тростника и колышущимися на дне озерными травами. Мимо промелькнула стайка золотистой плотвы и сине-черный линь. На обращенной в воду стороне листа лилии висел, точно жемчужина, пузырек воздуха, и Торак проткнул его пальцем.

Мимо прошлепали волчьи лапы. Торак схватил Волка за хвост, и тот даже взвизгнул от неожиданности. А Торак вылетел из воды навстречу солнечному свету, и, подняв целый фонтан брызг, они немного поборолись — Волк игриво рычал, Торак кричал и смеялся.

Торак был счастлив. Ему хотелось, чтобы так было всегда.

Волк, высоко подпрыгнув, извернулся в воздухе и плюхнулся прямо на Большого Брата. Тот нырнул, потом снова с шумом выскочил из воды, издавая те звуки, которые у бесхвостых назывались смехом, — то есть тявкая и подвывая.

Они так веселились, что подруга вожака не выдержала и запела. Волк тут же к ней присоединился. Он был рад, что удалось прогнать тот недуг, что гнездился в теле Большого Бесхвостого; да и вороны, похоже, поняли, где их место; но самое главное — он, Волк, был теперь

не только

с Большим Братом,

но и

со своей стаей!

Пение волков смолкло. Большой Бесхвостый выбрался из воды и бросился на траву, чтобы обсушиться. А Волк решил немного пробежаться вверх по склону, чтобы поймать запахи.

Он почуял много очень хороших запахов, но, к своему огорчению, уловил и запах

других

. Этот запах плыл над Большой Водой и был теперь гораздо ближе, чем раньше. И гораздо нахальней.

Вороны тоже уловили этот неприятный, тревожный запах и поднялись в небо.

Волк проследил за их полетом, но решил пока в ту сторону не ходить. Если там что-то случится, вороны тут же поднимут тревогу и оповестят всех вокруг. В том числе и волчью стаю. Для этого они, вороны, и существуют.

Торак смотрел, как Рип и Рек летят на восток, и думал о том, что у него еще есть определенные обязанности и дела, которые нужно завершить: прежде всего нужно построить какое-то жилище и поставить несколько силков.

Торак еще и встать не успел, а Волк уже догадался, что он собирается идти в Лес. Виляя хвостом и как бы давая понять этим, что знает о намерениях Торака, Волк прыгнул в сторону и принялся играть с волчатами.

Натянув штаны, Торак двинулся к тому местечку у ручья, где трудились бобры, и почти сразу услышал резкий всплеск мощного хвоста:

«Осторожней! Чужак!»

Но в общем бобры совсем не испугались: они понимали, что Торак всего лишь возьмет то дерево, которое им самим ни к чему.

Он выбрал три молодых ствола, которые бобры подгрызли и повалили, но не смогли утащить целиком, и деревья застряли на полпути. Торак отнес их к волчьему логову и неподалеку от него построил себе шалаш, накрыв его ветками и листьями папоротника. Затем он через Лес вышел к черному пляжу и, разрушив там свое старое жилище, уничтожил всякие следы своего пребывания.

Рана на груди по-прежнему болела и здорово воспалилась. Торак обложил ее жеваной ивовой корой и перевязал куском кожи, оставшимся от старой куртки. Покончив с перевязкой, он почувствовал, что руки-ноги у него дрожат от усталости. Похоже, он сегодня перетрудился. В последнее время он очень ослаб; видимо, гораздо сильнее, чем ему казалось. Решив немного отдохнуть, он прилег на опушке Леса, свернувшись клубком, и заснул.

Ему снилась Ренн. Он ощущал ее присутствие, но отчего-то не мог ее увидеть. Хотя прекрасно слышал ее голос — так хорошо, словно она стояла у него за спиной.

— Ты бы лучше обратил внимание на свою рану, Торак, — назидательным тоном говорила Ренн; она всегда разговаривала с ним несколько суховато, но ласково. — Вот загниет она у тебя, тогда неприятностей не оберешься.

— Но я уже обложил ее кашицей из ивовой коры, — возразил он. — И перевязал.

— А она все-таки болит, верно? Помнишь, у северного берега озера есть целебный источник? Вот туда тебе и надо пойти. И лучше прямо сейчас. Там ты свою рану промой хорошенько, да и сам искупайся, а потом…

— А ты со мной пойдешь? — спросил он. Ему отчаянно хотелось, чтобы она больше никуда не исчезала, чтобы осталась с ним.

— Может, и пойду, — ответила Ренн, и в ее голосе Торак почувствовал улыбку. Но по-прежнему не видел ее.

— Не уходи, Ренн! — попросил он. — Не уходи! Я так по тебе скучаю!

— Правда? — Она, похоже, обрадовалась этому. — Я тоже по тебе скучаю!

Ах, как ему не хотелось, чтобы она уходила! Как хотелось и самому остаться там, в этом сне!

Но он проснулся и даже застонал от отчаяния.

Солнце скрылось за облаками, берег озера казался совершенно пустынным. Торак спустился к воде и, заглянув в озеро, увидел свое отражение — свою телесную душу. «Зрелище — так себе, — подумал он. — На лбу метка изгнанника, на груди грубый сочащийся шрам — то, что осталось от татуировки, сделанной Пожирателями Душ».

Лишь один день он чувствовал себя счастливым. Все обитатели этого островка — вороны, бобры, выдры, волки — его приняли. Но до чего же ему все-таки не хватало Фин-Кединна и Ренн!

Увидит ли он их когда-нибудь снова?

Глава двадцать шестая

Уже на следующее утро после той бури, принесшей град и выбросившей их на крошечный каменистый островок, Ренн думала только о том, как бы им, во имя Великого Духа, оттуда выбраться?

Хотя еще вчера, когда ей удалось выползти из бурного озера на скалы, она была рада и тому, что осталась жива. И вот теперь растерянно и разочарованно смотрела вокруг и мечтала поскорее покинуть спасительный островок.

Деревьев там, по крайней мере, хватало, а значит, было и топливо для костра, да и шалаш можно было построить; однако, чтобы обойти этот островок кругом, ей понадобилось меньше времени, чем для того, чтобы содрать с белки шкурку. И, похоже, именно белкам суждено было стать их основной пищей, потому что здесь явно не хватило бы места для более крупных животных, а добраться до других островов было не так-то просто — все они терялись где-то в туманной дали.

Ренн заметила, что Бейл подошел к самой кромке воды; ее он не видел — она сидела в густом сосняке, растущем на прибрежных камнях. Они почти не разговаривали с тех пор, как пришли в себя и оказались на этих скалах. Ренн решила заговорить первой.

— У нас все еще имеются топоры и ножи, — сказала она. — И мой лук со стрелами тоже уцелел.

— Прекрасно! — откликнулся, не оборачиваясь, Бейл. — Зато мы потеряли все остальное. Еду. Теплые одеяла из бобровых шкур. Оба весла… — Он просто не мог заставить себя говорить о растерзанной лодке, лежавшей на берегу. По правде говоря, цел был только ее остов из китовых костей, но левый борт был разбит вдребезги, а покрытие, сшитое из тюленьих шкур, представляло собой настоящие лохмотья.

— Лодку-то мы вряд ли починить сможем, — осторожно сказала Ренн.

— Нам

придется

ее починить! — сердито возразил Бейл.

— Тут есть деревья. Можно было бы лодку-долбленку…

Он резко обернулся:

— А ты знаешь, сколько времени на это потребуется? Ты представляешь себе, ЧТО значит выдолбить ствол дерева? Ты когда-нибудь этим занималась?

— Разумеется, нет. И вообще, в племени Ворона лодки делали в основном из веток ивы и оленьих шкур, скрепленных еловыми корнями.

— Вот именно! И я тоже долбленок никогда не делал! — прорычал Бейл. — Я из племени Тюленя! Мы пользуемся тем, что дарит нам Мать-Море. Так что, если, конечно, у тебя не возникнет новой идеи — например, построить плот из тростника, — нам придется срочно чинить мою лодку!

Ренн не спорила. Хорошо еще, что Бейл не стал винить ее за то, что они попали в такую беду, а мог бы: ведь это действительно была только ее вина.

Но хуже всего было то, что Ренн так и не знала, подействовало ли ее колдовство. Она знала лишь, что никогда в жизни еще не чувствовала себя такой усталой, как после тех магических заклинаний. Она ведь пренебрегла всеми предостережениями Саеунн; мало того, она решилась противостоять воле колдуньи, во много раз превосходившей ее волю. И чего же она достигла? Она казалась себе воробьем, с налету атаковавшим неколебимую скалу.

Ветер шептал что-то, раскачивая ветки сосен, и Ренн почудилось, что в этом ветре слышится чей-то презрительный смех. Ну да, это, конечно же, она, Сешру! Должно быть, потешается над ее неудачей!

Бейл стоял на коленях возле своей лодки, поглаживая ее бока, словно она была старой верной собакой, которую нужно было подбодрить.

— Бейл, — сказала Ренн, — ты прости меня. Мне очень жаль, что так получилось.

Бейл только плечами пожал:

— Ты же Тораку помочь хотела. Оно того стоило.

«Надеюсь, что так», — подумала Ренн.

А Бейл, явно приободрившись, встал, расправил плечи и решительно заявил:

— Ладно. Я начинаю чинить лодку.

Ренн кивнула и ответила:

— А я тогда шалаш построю. И постараюсь какой-нибудь еды раздобыть.

Им потребовалось четыре долгих дня, чтобы починить разбитую лодку.

Бейл срубил ясень и сделал новые поперечины. Достаточно хорошо выстругать их с помощью топора было невозможно, и ему пришлось сделать тесло, но не из кремня, которого, естественно, на островке не оказалось, а из осколка гранита, который он с трудом раздобыл, — ему пришлось откалывать кусочки гранита от одного цельного валуна с помощью другого. Наконец тесло было готово, поперечные «ребра» выструганы, но их нужно было еще распарить, потом, согнув, придать им нужную форму, а затем заново обтесать и старательно загладить все острые концы, которые могли бы проткнуть обшивку.

Чтобы залатать необходимые для обшивки тюленьи шкуры, они с Ренн использовали все, чем могли пожертвовать: рубаху Бейла, сшитую из рыбьей кожи, трутницу Ренн из кожи лосося и — с огромным сожалением — ее роскошный чехол для лука. Чехол был сшит как раз из тюленьей шкуры, но его было явно недостаточно. Бейл надеялся, что, наловив рыбы, сдерет с нее шкурку и с ее помощью залатает хотя бы небольшие прорехи. Он поставил верши, но улов оказался настолько ужасающим, что они не смогли заставить себя им воспользоваться.

К счастью, у Бейла уцелел набор костяных игл для починки лодки и прочная нить из кишок тюленя; они тут же принялись зашивать дыры, но шить загрубевшую тюленью кожу было очень нелегко, и дело продвигалось удручающе медленно.

— Нет, нет, делай

двойные

стежки! — сердился Бейл. — И шкуру насквозь не протыкай, иначе она протекать станет.

Он в этом деле оказался куда искуснее, чем Ренн, и вскоре она предоставила ему самому заниматься латанием дыр, взяв на себя другие заботы. Бейл, хоть и надел свой костяной наперсток, изранил себе в кровь все пальцы, пока наконец не закончил свое шитье.

В то время, что он занимался лодкой, Ренн построила шалаш, связав пучки тростника веревками, сплетенными из осоки, и прикрепив их к основе из ивовых ветвей. Она также собирала лопушник, мидии и корни водяных лилий, что и составляло основную их пищу, — правда, в первый раз она по ошибке выкопала болотный ирис, который оказался отвратительным на вкус.

Ренн, кроме того, распрямила свои стрелы и подстрелила золотоглазую утку, пожелавшую приземлиться на их островке. В результате они получили небольшой запас столь необходимого мяса, а из шкурки Ренн сделала себе новую трутницу, перья же приспособила для стрел. Она также приберегла немного утиного жира, чтобы смазать свой лук, несколько пострадавший от купания в озере. Смазывая его, Ренн испытывала легкую вину перед Бейлом: ведь он каждую капельку жира приберегал, чтобы смазать лодку и сделать ее водонепроницаемой.

Кстати, в этом Ренн вполне могла ему помочь. Она нагревала смесь из сосновой смолы, угля и утиного жира в плошке из бересты и этой кашицей обмазывала корпус лодки палочкой с намотанной на нее берестой. Ренн очень нравился запах смолы, но Бейл, морща нос, недовольно бурчал:

— Вот был бы у нас тюлений жир…

— Ну вот, теперь она совсем готова! — радостно воскликнула Ренн, закончив смолить лодку.

Торак ей больше не снился, но воспоминания о том страшном сне продолжали ее преследовать, и ей не терпелось отправиться в путь.

— Завтра поплывем, — сказал Бейл.

Ренн была огорчена:

— Как, еще целый день?

— Если мы не дадим лодке хорошенько высохнуть, то попросту утонем.

— Но ведь…

— Ренн, я знаю, о чем говорю. Мы отправимся в путь завтра утром.

Она горестно вздохнула:

— Мы и так сильно задержались! За это время с Тораком все что угодно могло случиться!

— Да знаю я! — огрызнулся Бейл. — Знаю!

И Ренн, чтобы хоть как-то сократить мучительное ожидание, решила пойти на охоту.

Возможно, дело было в том, что она не забывала делать Озеру маленькие подарки; а может, им помогала та пара воронов, которую она не раз видела кружащей над островком, но ей опять здорово повезло. Ей удалось подстрелить еще одну утку, на этот раз крохаля. Эту птицу она приготовила так, как еще в детстве научил ее отец: обмазала глиной и закопала в уголья, а потом просто расколола обмазку и достала роскошное сочное жаркое.

Когда они поели, Бейл уселся на подстилку из сосновых игл и принялся полировать новенькое ясеневое весло пучком лесных хвощей. Ренн тем временем взяла второе весло, положила на его лопасть внутренности крохаля и аккуратно опустила их в воду — в качестве подношения духу озера. Вечер был тихий и теплый, в тростниках вовсю заливались лягушки.

Откуда-то с запада донеслась песнь волчьей стаи.

Бейл приподнял голову:

— Ну вот, снова они там завыли.

Они довольно часто слышали этих волков, и Ренн даже казалось, что она узнает голос Волка, но голоса Торака в этом хоре она различить не могла и очень тревожилась: разве мог Торак расстаться с Волком?

Та парочка воронов снова кружила над их островом; птицы летали довольно высоко, но то и дело поворачивали голову, словно им хотело посмотреть на Ренн. «Странно, — думала она. — А что, если это добрый знак?» Дурных знаков они уже видели предостаточно!

— Что-то ты больно тихая, — заметил Бейл.

Она повернулась, чтобы ответить, да так и замерла на месте.

— Ты что? — удивился Бейл.

— Помнишь, в самое первое утро после той бури ты подошел к воде — вот здесь, где ты сейчас сидишь.

— И что?

— А то, что тогда до воды и трех шагов не было! А попробуй теперь до нее добраться, ну?

Бейл, немного удивленный, сделал то, что она просила, потом еще раз прошелся до воды и обратно, чтобы окончательно убедиться, и с недоумением уставился на Ренн.

— Шагов пять-шесть, не меньше! Значит… Озеро действительно высыхает! Как и говорили люди Выдры. — Лицо его помрачнело. — Опять эта Сешру!

Ренн кивнула:

— Да. И она становится все сильнее.

Глава двадцать седьмая

«Уфф!» — пролаял Волк, предупреждая Торака, чтобы не ходил дальше. Но Торак уже не мог повернуть назад, а Волк не мог пойти с ним.

Торак ободряюще на него глянул и решительно двинулся дальше сквозь тростники, перепрыгивая с кочки на кочку. Солнце было уже совсем низко, но, если повезет, он вполне может успеть до наступления сумерек отыскать тот целебный источник.

До утра он ждать не мог. Рану на груди прямо-таки огнем жгло, и из нее сочился желтоватый гной. А это означало, что Пожиратели Душ вновь набирают силу.

«Уфф!» — снова предостерегающе тявкнул Волк.

«Иди назад!» — по-волчьи ответил ему Торак. Сквозь тростники ему было видно, как Волк нервно бегает кругами по опушке Леса и тихо поскуливает.

Поверхность скалы была точно такой, как ему помнилось: почти отвесной, но все же странно манящей; и водопад все так же окутывал папоротники облаком водяных брызг. Взбираться оказалось на удивление легко; Торак всюду находил удобные выступы и кусты, за которые можно было цепляться; вот только он вскоре насквозь промок от брызг.

«Уфф!» — донеслось до Торака.

Глянув вниз, Торак с ужасом увидел, что Волк все-таки последовал за ним. Но скалы оказались слишком крутыми для его когтистых лап. Он подпрыгивал, скользил когтями по граниту и с визгом падал вниз. А тут еще и вороны, Рип и Рек, уселись на выступ и стали над ним смеяться.

«Иди назад! — велел ему Торак. — Я постараюсь вернуться в логово еще засветло!» Хотя он страшно боялся, что Волк его не поймет: ведь в волчьем языке не было будущего времени, и он никак не мог объяснить своему четвероногому брату, что скоро вернется.

Но, когда он снова посмотрел вниз, оказалось, что Волк исчез.

Только теперь Торак почувствовал, как сильно он устал; однако он снова продолжил подъем и вскоре уже миновал те выбитые в скале изображения неведомых существ, которые видел здесь в первый раз. Только сейчас он находился слишком близко от них и не мог разглядеть их целиком; он видел только отдельные их части — загнутый книзу лосиный нос, раздвоенный змеиный язык, — но, чувствуя запах свежей мокрой глины, исходивший от этих магических символов, очень старался к ним не прикасаться.

Вот наконец и вершина скалы!

Однако Торак ошибся: это была не вершина, а всего лишь относительно ровная каменистая площадка в том месте, где от скалы откололся большой кусок.

И посреди этой площадки лежало озерцо сверкающей зеленой воды, яркой, точно листва березы в солнечных лучах. Вокруг озерца цвели на зеленой глине пурпурные орхидеи и черная вороника; да, это была та самая глина, какую он видел на лицах людей Выдры. А вокруг озерца на скалах были изображены хранители различных племен. Каменные лоси поднимали украшенные рогами головы, каменные водяные птицы летели по каменным небесам или ныряли в воду за каменной щукой, которая, разумеется, всегда от них уплывала.

Тораку пока не был виден сам целебный источник, но он слышал его приглушенное журчание и даже на расстоянии ощущал его силу. Ощущение это было не хорошим и не плохим; источник явно возник задолго до того, как появились представления о добре и зле.

Торак прекрасно понимал, что правильно совершить обряд вряд ли сумеет, и чувствовал, что Тайный Народ внимательно за ним наблюдает. Поклонившись священному озерцу, он преподнес ему в дар то, что захватил с собой: крыло крохаля, завернутое в лист лопуха. Сверху он придавил его небольшим камнем — на тот случай, если сюда вернутся Рип и Рек.

Потом опустился на колени, набрал воды в сложенные чашечкой ладони и омыл свою истерзанную грудь, прося источник исцелить его. Вода была ледяная, но Торак наслаждался ее чистотой, острым, как укус зубов, прикосновением к его горящей плоти.

Затем он осторожно выпил несколько глотков священной воды. У нее был кремнистый привкус, как и у ягод вороники на берегу, которые имели к тому же странный сероватый оттенок.

Торак хотел было смазать целебной зеленой глиной свою рану на груди, но решил не рисковать. Он ведь видел эту глину только на лицах людей из племени Выдры и на тех столбиках-истуканах, выставленных сторожить проходы в тростниках. Эта священная глина явно принадлежала озеру — его духам и людям. А он, Торак, был из Леса. Наверное, было бы неправильно пользоваться чужой святыней…

Рип слетел к нему с таким громким «кра, кра, кра!», что Торак от неожиданности подскочил. «Кра, кра, кра!» — прокаркала и Рек, копошась рядом с братом и встревоженно топорща черные перья. В закатных лучах водяные брызги на крыльях воронов отливали алым, точно капли крови.

— В чем дело? — спросил Торак. — Вы что, ягод хотите?

Но, к его удивлению, от ягод вороны отказались и принялись сердито выдирать клювами кустики вороники, разбрасывая их в разные стороны. Торак удивился и замахал на птиц руками, прогоняя их прочь, пока они еще что-нибудь здесь не разорили.

В том мире, что остался внизу, проревел лось, а волки затянули свою вечернюю песнь.

Торак зевнул, чувствуя, как по груди разливается какое-то благостное онемение. Боль совершенно прошла, и его все сильней охватывала усталость, которой уже невозможно было сопротивляться. Торак свернулся клубком в зарослях папоротника и закрыл глаза.

Луна и звезды кружили над ним в вышине, таща за собой по темно-синему небосклону хвост серебристого огня. Но чувствовал он себя нехорошо: сильно кружилась голова, да и невероятная усталость навалилась на него с новой силой.

Потом он услышал шипение водяных брызг на горячих угольях костра и неумолчное пение целебного источника. Затем к этому пению присоединился чей-то голос. Некто шепотом произносил какие-то слова, которых Торак разобрать не мог, но ему показалось, что он слышит голос Ренн.

«Ну да, это

и есть

Ренн!» — обрадовался он.

Ренн сидела к нему спиной и ворошила угли в костре. В ночном мраке виднелись лишь ее бледные руки да длинные, свисавшие вдоль спины волосы.

Чтобы убедиться, что она настоящая, Торак с трудом выпрямил затекшую руку и схватил ее за запястье.

Знакомые косточки, такие легкие и тонкие! Да, конечно же, это настоящая Ренн!

— Я знал, что ты найдешь меня! — воскликнул Торак, понимая, как мало могут выразить эти слова.

Кожа Ренн была такой теплой и гладкой… ему так не хотелось выпускать ее руку…

Гладкой…

Странно, но на запястье у Ренн

больше не было

татуировки в виде зигзага молнии…

— И я знала, что непременно найду тебя, — услышал он голос Сешру, Повелительницы Змей.

Глава двадцать восьмая

— Как же ты вырос с тех пор, как мы с тобой в последний раз виделись! — сказала Сешру, улыбаясь, как всегда, насмешливо и чуть кривя губы.

Черные густые волосы плащом окутывали ее стройное тело, на высоком белом лбу шевелилась, как живая, вытатуированная гадюка, прекрасные губы ее были черны от яда.

Торак не мог двинуть ни рукой, ни ногой, хоть и не был связан. Просто конечности почему-то отказывались ему повиноваться. Потом он догадался и сказал ей:

— Это же ягоды вороники! Значит, ты их отравила?

Глаза Сешру блеснули.

— Не очень сильно. Вредить тебе я вовсе не собираюсь.

— И я должен этому верить?

— Да. Иначе я бы уже навредила тебе. Я могла бы, например, вырезать твое сердце и съесть его. И никто не пришел бы тебе на помощь. Даже твои волки сюда добраться не смогли бы. — Сешру наклонилась к Тораку и прошептала ему на ухо: — Но не бойся: ты мне нужен живым!

Сердце у него забилось так, что он опасался, как бы Сешру не услышала его стук.

— Зачем? — спросил он.

Но колдунья лишь рассмеялась и облизнула губы своим раздвоенным черным язычком.

Когда она повернулась, чтобы поправить костер, длинная рубаха из мягкой оленьей кожи, струившаяся вдоль ее гибкого тела, как вода, слегка натянулась, обрисовывая тонкую талию и соблазнительные округлости. По краю эта рубаха была отделана полосками змеиной кожи, которая, казалось, так и льнет к ее обнаженным рукам и лодыжкам, ласково шелестя при каждом движении. Торак глаз не мог оторвать от прекрасной колдуньи. Страх и отвращение горели в его душе — эта женщина была истинным воплощением зла, это она помогла убить его отца, — и все же он не мог не любоваться ею!

Сешру положила руку на крышку корзинки, и там, внутри, что-то подозрительно зашуршало. Потом она стала плести венок из трав, который затем надела, низко надвинув себе на лоб, после этого стала рисовать на своих обнаженных руках длинные извилистые линии, которые тут же оживали, превращаясь в зеленых змеек. Завороженный ее колдовскими действиями, исполненный отвращения, Торак по-прежнему не сводил с нее глаз — и она улыбнулась ему своей всезнающей улыбкой, явно наслаждаясь собственной несокрушимой силой.

Толстой веткой с рогулькой на конце она поддела нагревшийся в костре камень и бросила его в горшок из сыромятной кожи, откуда с шипением вылетел целый столб пара.

— Что это там? — спросил Торак.

Губы Сешру вновь изогнулись в насмешливой улыбке.

— Просто горячая вода. Я ведь была Целительницей, если ты помнишь.

Смачивая в горячей воде кусок оленьей шкуры и хорошенько его отжимая, она протерла Тораку рану на груди, затем смазала ее каким-то снадобьем, и боль сразу утихла. Это было несказанно приятно.

— Больше воспаляться не будет, — пообещала Сешру. — Мне ведь больше не нужно притягивать тебя к себе. Хотя мне и без этой метки легко удалось бы тебя призвать.

«Мне легко удалось бы тебя призвать…»

Значит, тот голос, который он, Торак, слышал во сне, не был голосом Ренн. Это был голос Сешру! Торак стиснул зубы, скрывая отчаяние, и спросил:

— Чего же ты хочешь?

Повелительница Змей встала, подошла к самому краю утеса и заглянула вниз.

— Все существа до единого, даже самые крошечные, — прошептала она, — даже волки, даже это перепуганное насмерть племя Выдры, — все они теперь принадлежат мне и должны подчиниться моей воле! Иначе я высушу озеро!

И Торак вспомнил те валы из сосновых игл, которые намыло на черный галечный пляж. Озеро действительно высыхало. Он снова попытался встать, но удалось лишь слегка качнуть головой.

А Сешру, коснувшись змей, нарисованных зеленой глиной у нее на руке, сказала:

— В этом… действительно заключена великая сила! Пока я ношу эти знаки, все, кого бы я ни встретила здесь, видят во мне лишь обычную женщину, лицо которой скрыто под зеленой краской; самую обычную женщину, такую же больную и испуганную, как сами здешние жители. А запаха моего не знает никто, даже твой Волк!

И стоило ей произнести это слово, как прозвучал долгий вой Волка. «Спускайся!» Казалось, Сешру окликнула его.

Колдунья улыбнулась:

— Ничего, теперь-то он меня уже знает! Я отбросила свою маску. И он отлично знает, кто одержал над ним победу!

Только сейчас Торак заметил, что венок, который она сплела и надела себе на голову, из паслена, на каждом стебельке которого есть и пурпурные цветы, и ягоды — причем ягоды были как совсем зеленые, так и зрелые, того же пурпурного оттенка, что и цветы. Торак знал, что паслен — это трава, наделенная весьма большой магической силой, и каждая ее часть способна быть столь же смертоносной, как сама Повелительница Змей. Нет, эта колдунья слишком сильна! На мгновенье Торака охватило отчаяние.

И вдруг он услышал знакомое хлопанье крыльев. Рип и Рек слетели вниз и уселись на валун у Сешру за спиной.

— Ну, ты не очень-то огорчайся, — сказала Сешру, словно читая его мысли. — Ты тоже очень силен! — Воронов она явно не замечала. Опустившись на колени, она сняла со лба у Торака повязку, скрывавшую метку изгнанника, и ласково отбросила назад его волосы. — Чтобы вселиться в тело белого медведя, нужна немалая смелость! — Она ласково провела тонкими пальцами по виску Торака. — Как и для того, чтобы попытаться самостоятельно избавиться от нашей метки. Кто, кстати, подсказал тебе, как совершить этот обряд? Такими знаниями обладают только очень могущественные колдуны.

Она явно пыталась подольститься к нему. Он знал, что все ее попытки тщетны, и все же… прикосновение ее рук было таким нежным, что ему никак не удавалось собраться с мыслями.

— Это ведь ты… украла рога благородного оленя? — сказал он. — Ты отравила питье, когда я совершал обряд? Ты заставила меня вселиться в того лося?

Сешру улыбнулась ему своей прекрасной, способной свести с ума улыбкой.

— Да, у тебя хватает и сил, и мужества, — словно не слыша его вопросов, продолжала мурлыкать она. — Надо же, тебе даже болезнь души удалось побороть!

Торак чувствовал, как туманятся его мысли; казалось, нежные пальцы Сешру проникали прямо ему в мозг.

— Н-но ведь на Д-дальнем Севере… — заикаясь, пробормотал он. — Как тебе удалось оттуда выбраться? И куда делся Повелитель Дубов? Где Повелительница Филинов?

Сешру рассмеялась:

— Ах, до чего же мы с тобой похожи! Оба изгнанники и оба невообразимо могущественны! Вот потому-то на нас и объявлена охота. Слабые всегда будут бояться сильных.

Рип и Рек неслышно поднялись в воздух и полетели прочь. Но Торак на них даже не взглянул.

— Мы так похожи… — прошептала Сешру. — Зачем же этому сопротивляться? Почему бы просто не принять это?

— Нет! — Торак с трудом выталкивал слова изо рта. — Мы с тобой ничуть не похожи! Ты убивала людей. Ты нарушила Закон Племен…

— И всего-то, — усмехнулась она. — Подумаешь, Закон Племен. Пожирателям Душ ведомы только законы Великого Духа! Именно поэтому я обрела власть над обладателем блуждающей души — Великий Дух передал ее мне. — Сешру помолчала. — Но почему я сразу не догадалась, кто ты? Как тебе удалось скрыть от меня свою сущность? Ответа я не знаю, но чувствую, что он где-то рядом. — И она, изящно изогнувшись, потянулась к снаряжению Торака.

Чары, вызванные ее ласковым прикосновением, рухнули. Торак, по-прежнему лишенный способности двигаться, с ненавистью смотрел, как Сешру перебирает его вещи.

— Ага, это нож твоего отца, — с отвращением сказала она. — Нож предателя! Ничего особенного — голубой сланец, рог, сухожилия… Ладно, тогда топор. Он ведь тоже не твой, я полагаю?

Она взяла руку Торака и приложила топорище к ладони. Все-таки она была очень умна! Если бы топор был сделан по руке Торака, длина острия равнялась бы расстоянию от основания его ладони до кончика среднего пальца. Но острие этого топора было явно длиннее.

— Кстати, на топорище метка племени Ворона, — сказала Сешру, словно размышляя вслух, — но острие сделано из зеленого сланца… Говорят, что Фин-Кединн действительно какое-то время жил в племени этих пожирателей лягушек…

Ответ она прочла по лицу Торака.

— Значит, это все-таки его топор! Ты украл топор у Фин-Кединна! Значит,

ты тоже

нарушил Закон Племен!

Затем Сешру добралась до мешочка с целебными травами, вытряхнула оттуда рожок с охрой и тут же неприязненно поджала губы:

— Это рожок твоей матери. — Она отложила предмет в сторону. — Тут ничего и быть не может. Нет, отгадка в чем-то другом…

Торак вздрогнул. Но с облегчением вспомнил, что прядка волос Ренн лежит на самом дне мешочка. Сешру почему-то ее не заметила. Значит, она не всемогуща! Она тоже способна совершать ошибки!

Сешру сразу почуяла перемену в его настроении, и лицо ее стало холоднее исхлестанного ветром северного льда.

— Только не думай, что тебе удастся что-то скрыть от меня!

Торак спокойно посмотрел прямо на нее и не отвел глаз, даже когда Сешру, сделав молниеносный выпад, точно атакующая змея, почти вплотную приблизила к нему свое лицо.

— Тебе меня не провести, мальчишка! Во всяком случае, пока я владею вот этим!

Он увидел, что пальцы ее сжимают что-то маленькое, зажатое в кольцах зеленой глиняной змейки.

Когда Торак понял, что это такое, он весь похолодел. Это был тот самый камешек, который он тогда оставил Ренн, а затем сам же и забрал!

— Ты хоть представляешь себе, какие эта вещь дает мне возможности? — шипела Сешру. — Я уже весьма удачно использовала его, наслав на тебя душевный недуг. А сейчас я лишила тебя воли! Сейчас ты полностью принадлежишь мне!

Она сжала камешек в кулаке — и Тораку показалось, что сердце его сейчас навсегда остановится.

Она разжала пальцы — и ему снова стало легче дышать.

Она засмеялась — и в ее дыхании он уловил знакомый гнилостный запах того корня, которым Пожиратели Душ доводили его до полного бесчувствия. «Так вот почему у нее язык и губы черные», — догадался он. И как только он мог считать ее красивой?! У нее ведь нет ни души, ни сердца! А там, где раньше билось ее сердце, осталось лишь некое темное пятно, лишь тень того, что когда-то было живым.

Сешру приподняла крышку корзины, и оттуда через край медленно даже не выползла, а вытекла крупная гадюка. Зигзагообразный темный рисунок был отчетливо виден на ее серебристой шкуре, лишенные век красные глаза змеи смотрели только на хозяйку.

Сешру взяла гадюку в руки, и та обвилась вокруг ее предплечья; черный язычок змеи так и мелькал, словно желая встретиться с языком колдуньи.

— Постарайся даже не дышать, — сказала она Тораку. — Укус этой гадюки куда опасней укуса любой из лесных змей. Ее укус способен убить…

И тут из корзины выползла вторая гадюка, черная, как безлунная ночь. Сешру показала ей камешек Торака, и раздвоенный язычок змеи, казалось, стал пробовать на вкус поверхность камня. Торак невольно затаил дыхание: у него было отчетливое ощущение, будто змеиный язык касается его кожи.

— Ты сам этого хотел, обладатель блуждающей души! — выдохнула Повелительница Змей. — Ты сам виноват в том, что оказался в моей власти. Ведь ты оставил этот камешек для того, чтобы я нашла его, верно?

— Нет! — прошептал он.

Ее глаза, казалось, прожигали его душу насквозь.

— Тогда зачем же ты сделал на нем этот рисунок?

— Это… подарок, — заикаясь, признался Торак.

— Кому?

— …Одной девочке.

— Почему же ты забрал у нее свой подарок?

— Потому что мне нужно было дать ей знать, что я ушел навсегда… — Торак тщетно пытался выбросить из головы мысли о Ренн, но не успел: Повелительница Змей оказалась быстрее.

— Значит, ее зовут Ренн, — сказала она. — Кто такая Ренн?

С огромным трудом Торак заставил себя не смотреть ей в глаза — и тут же невольно уперся взглядом в топор из зеленого сланца.

Сешру, разумеется, перехватила его взгляд.

— Ага, значит, она дочь Фин-Кединна.

— Нет… его брата.

И тут вдруг воцарилось молчание. Повелительница Змей повернулась к Тораку спиной и довольно долго сидела, неотрывно глядя на озеро, а змеи у нее на коленях непрерывно двигались, свиваясь в тугие кольца.

— …Дочь его брата, — монотонно повторила Сешру, о чем-то явно размышляя. — Тогда понятно… Не мог же он оставить без поддержки дочь родного брата…

Тораку было невыносимо слышать, как она говорит о Ренн.

«Но ведь Ренн далеко отсюда, — уговаривал он себя. — Ренн в безопасности».

— Нет. — Сешру вновь резко повернулась к нему. — Она совсем близко, она здесь, на озере. Я видела ее в лодке с каким-то мальчишкой, таким высоким, светловолосым. Впрочем, теперь они тебе помочь уже не смогут.

Неужели она говорит правду? Неужели Ренн и Бейл действительно его ищут? Или это все же очередная ее ложь?

— Зачем я нужен тебе

живым

? — спросил Торак. —

Что

тебе нужно?

— Ты знаешь что.

— Ты хочешь взять себе мою блуждающую душу? Ты тоже хочешь вселяться в тела других существ?

— Это я и так уже умею. И я могу заставить

твою

блуждающую душу вселяться в того, кто нужен мне. Но мне нужно и нечто большее. Мне нужен… огненный опал!

Слышать, как она вслух произносит это… Ее голос словно вдохнул жизнь в мысленный образ, хранившийся в его душе. И он увидел, как опал пульсирует красным светом, точно живое сердце.

— Он… мы потеряли его во льдах, — сказал он.

— Не лги мне, — сказала Сешру. — Я ведь колдунья. Неужели ты думаешь, что я не могу узнать правду? Для этого у меня есть немало способов. Когда твой отец расколол опал, осталось три куска.

Три!

Один хранился у Повелителя Тюленей, еще один поглотил черный лед. Но остался еще один. И твой отец наверняка рассказывал тебе о нем, прежде чем умер.

— Нет.

— Это ведь он его спрятал. Спрятал и сказал тебе, где именно.

— Нет…

— …А когда он уже умирал, когда жизнь вытекала из него капля за каплей, потому что внутренности его были порваны в клочья тем медведем, в которого с нашей помощью вселился злой дух…

— Нет! — пронзительно выкрикнул Торак.

Сорвав с головы венок из паслена, Сешру швырнула его в огонь, и тут же ее окутало облако ядовитого голубого дыма, вызвавшего у Торака сильное головокружение.

Словно во сне, он видел, как Сешру развязала какой-то мешочек, висевший у нее на груди, и обмакнула палец в его содержимое. Он попытался увернуться, но она придержала его за подбородок и ловко размазала ему по губам какую-то источающую вонь черную мазь. Сжимая в одной руке черную гадюку, а в другой — серебристую, она поднесла их к своим губам и прошептала какое-то заклинание. А потом положила обеих змей Тораку на грудь.

Он даже дышать не осмеливался, чувствуя, как по его телу скользят холодные гладкие существа, как змеиные чешуйки слегка цепляются за его кожу, как гадюки касаются его своими язычками. Сешру бесстрастно смотрела в его перепуганное лицо — точно змея, наблюдающая за укушенной ею жертвой.

— Твое тело двигаться не может, но души твои остались на свободе, и они направятся туда, куда прикажу им я. И сделают то, что будет угодно мне.

Во рту у Торака был горький и острый вкус черной мази. Перед глазами мигали тошнотворно яркие вспышки, свиваясь в спирали.

И вдруг он увидел, как черные волосы Повелительницы Змей приподнимаются и начинают шевелиться сами собой возле ее белого лица, точно змеи. Почувствовал, как из тела рвутся наружу его души. И пронзительно вскрикнул…

…Но голоса своего не услышал. Его черный

раздвоенный

язык попробовал воздух на вкус — значит, он превратился в змею? — и последнее, что донеслось до него, это голос Повелительницы Змей: она приказывала ему отыскать Ренн.

Глава двадцать девятая

Быстрее мысли змея скользила вниз по скале.

Она ощущала запах кузнечиков и папоротников. Видела, как суетятся муравьи и землеройки. Но воздух, листья, вода, добыча, солнечный свет — все это было ей сейчас не нужно. Ведь хозяйка послала ее выполнить куда более важное задание.

Солнце уже село, но скалы были все еще обжигающе горячи, и змея, понимая, что и эти скалы постепенно остынут, все же бесшумно скользнула в сторону от них, к озеру, и вскоре тело ее ощутило его благодатную прохладу.

Змея почувствовала эту приятную перемену, но это было, пожалуй,

единственным

, что ей удалось почувствовать. Она не знала ни удовольствий, ни неудобств, ни стремления к цели, ни страха. Она лишь

узнавала

эти чувства, как бы пробуя их на вкус, — они были свойственны ее сопротивляющейся добыче, тем

горам теплого мяса

, которые после ее укуса с грохотом падали на землю. А вот самой змее эти чувства знакомы не были.

И от этого души ее обретали невиданную силу, а намерения существовали, так сказать, в чистом виде, не замутненные никакими эмоциями. Торак никогда бы не поверил, что в таком хрупком теле скрывается такая невероятная мощь. Его собственные души сейчас под воздействием яда были очень слабы; и он, разумеется, не смог бы заставить змею свернуть с намеченного пути, отказаться от поставленной цели. Он мог лишь дрожать внутри того крошечного холодного кусочка разума, который находился в его блуждающей душе, пока змея стремительно пересекала озеро, смертоносная, как выпущенная из лука стрела.

Находясь в теле змеи, Торак ощущал прикосновение водорослей и холод подводных течений; чувствовал, как темная озерная вода протекает сквозь кольца змеиного тела; ее лишенными век глазами заметил быстрое мелькание блестящих рыб. Потом змея снова оказалась на жаркой суше, ощущая раздвоенным языком густой запах сосен. Песок под ее телом был крупный, грубый, и ее чешуйки шуршали, когда касались его. Подняв свою треугольную голову, она попробовала языком запах ворона, что упорно кружил над нею.

Крики этой птицы заглушал раскалившийся за день воздух, но потом они вдруг стали пронзительно громкими, и ворон с глухим стуком приземлился прямо рядом со змеей, и она тут же метнулась в какую-то дыру, готовясь нанести врагу смертельный удар.

Торак услышал, точнее, почувствовал, как ворон вприпрыжку подскочил к норке, где спряталась змея. Он тоже чуял змею, но достать ее не мог и от огорчения долбанул клювом корень того дерева, под которым притаилась змея, а потом полетел прочь. Тораку показалось, что вся земля содрогнулась, когда ворон с шумом взлетел, хлопая могучими крыльями.

Когда угроза миновала, змея выползла из норки, скользнула по заросшему мхом бревну на склоне холма и исчезла в зарослях папоротников, которые, как показалось Тораку, были выше иных деревьев. И наконец, змея — а вместе с нею и Торак — уловила запах спящего мужчины, а чуть дальше — сладкий запах женщины.

Души Торака рвались на свободу, он чувствовал, что должен помешать змее совершить то, ради чего она сюда явилась, но был бессилен, а проклятая тварь продолжала неумолимо ползти вперед. Вот она скользнула под какой-то большой лист, осторожно переползла через камень-валун, и Торак вместе с нею ощутил волны тепла, исходившие от спящего тела.

Кусай, кусай!

Голос Повелительницы Змей то вплетался в его мысли, то исчезал.

И снова та крошечная часть его сознания, по-прежнему принадлежавшая ему самому, попыталась оказать сопротивление, попыталась отвратить ужасного убийцу от намеченной цели, но, увы, он ничего не мог поделать.

Кусай, кусай!

Змея обвила обнаженную ступню, скользнула по бледной лодыжке, затем по мягким штанам из лосиной шкуры, затем по грубоватой безрукавке, сплетенной из волокон осоки, к пучку вороновых перьев, слегка приподнимавшихся во сне в такт дыханию спящей девушки. Змеиная голова испуганно дернулась, сторонясь зигзага молнии на запястье, но выше этих меток раздвоенный язык ощутил незащищенную плоть…

«

Нет!

— беззвучно крикнул Торак внутри холодной змеиной души. —

Нет! Это же Ренн!

»

Змея широко разинула пасть… ее ядовитые клыки выползли из мешочков в верхней челюсти и наполнились ядом, готовясь излить его в тело жертвы…

Кусай, кусай!

И Торак очнулся.

Над ним кружили облака, и голова у него тоже кружилась, но вскоре он вновь стал слышать звуки весенней природы и увидел, что рядом с ним неподвижно сидит Повелительница Змей с совершенно белым, как кость, лицом. Гадюки исчезли.

— Ну что, дело сделано? — спросила она.

Он кивнул.

Сешру с облегчением вздохнула, встала, повернулась к нему спиной и стала смотреть куда-то вдаль, за озеро. Потом снова повернулась к Тораку, но он мог бы поклясться, что в данный момент она его не видит. Она смотрела как бы сквозь него, словно пытаясь разглядеть у него внутри только ту силу, которую он мог бы ей дать.

— До сих пор, — сказала она, — никто, даже я, не мог толком понять, каково могущество обладающих блуждающей душой. — Она опустилась возле Торака на колени, и ее длинные волосы скользнули по его обнаженной груди — так низко она склонила к нему свое лицо. — Подумать только, ЧТО я могла бы совершить с помощью такой силы! Я могла бы узнать любые, самые мрачные, самые сокровенные тайны! Я любого могла бы подчинить собственной воле!

Торак зажмурился. Но от этого головокружение только усилилось. Он попытался сесть и почувствовал, что руки и ноги уже начинают понемногу его слушаться, но он все еще слаб, как новорожденный птенец.

Сешру откинула у него со лба мокрые от пота волосы.

—

Такова

воля Великого Духа!

Поэтому

он и послал мне тебя с твоим великим даром! Я стану править миром — и в этом мне помогут обладатель блуждающей души и огненный опал! И все живые существа, все духи станут бояться меня, станут подчиняться мне!

Тошнота подступила к самому горлу Торака. Он неловко приподнялся на локте, и его вырвало.

Повелительница Змей поддержала его своей ледяной рукой, потом прижала к груди и сказала:

— Я знаю, что за великую силу всегда платят страданием. Теперь это понимаешь и ты. И ты понимаешь, что принадлежишь мне.

Торак, вконец измученный, бессильно привалился к ней.

— Скажи это сам, — прошептала она, и он вдруг почувствовал, какое горячее и

зловонное

у нее дыхание. — Скажи, что принадлежишь мне!

Он поднял на нее глаза: о да, она была прекрасна! Прекрасна была даже улыбка этих черных змеиных губ. И Торак, как зачарованный, повторил за ней:

— Я принадлежу тебе.

Глава тридцатая

Ренн была потрясена: ей приснился жуткий сон о гадюке.

— И что это значит? — спросил Бейл, когда они грузили пожитки в лодку.

— Я не уверена… Но сон был цветной, так что наверняка правдивый… По-моему…

— Что — по-твоему?

— По-моему,

она

все-таки заполучила его.

Бейл так и застыл с веслом в руке.

— Ты же говорила, что твое колдовство подействовало!

— Я говорила:

мне кажется

, будто оно подействовало. Никогда нельзя сказать наверняка.

Бейл немного подумал и заявил:

— Ну, значит, я куда больше верю в тебя. И в Торака.

Ренн не ответила. Она еще не сказала Бейлу о той,

настоящей

гадюке, которую успела мельком заметить, когда проснулась. А если бы вороны не спугнули ее?

Ох, и хитра же Сешру! Похоже, ей удалось отсечь Торака ото всех его друзей и даже от Волка, и теперь он полностью в ее распоряжении, ей удалось взять над ним власть, так же как и над Озером. Наверное, сейчас она попросту смеется над всеми их с Бейлом тщетными попытками бороться с ней…

Утро выдалось жарким. Но благодаря попутному ветру им удалось довольно быстро преодолеть изрядное расстояние. Их островок оказался куда дальше к западу, чем они предполагали, но лишь к середине дня вдали показался остров Тайного Народа.

Некоторое время им пришлось покачаться на мелководье, пока Ренн совершала подношение духам острова, прося разрешения пристать к их берегу. Затем они высадились на покрытый черной галькой бережок, охраняемый бдительными соснами, и оттащили свою лодку подальше от воды. Недавно прошел дождь, и над деревьями висела душная дымка испарений. От намытого волнами плотного слоя красноватых сосновых игл исходил запах гниения, и Ренн снова вспомнила ту змею.

— Никаких следов Торака, — сообщил Бейл, который, едва высадившись на берег, сразу бросился на поиски своего друга. — Но я нашел другие следы, сейчас покажу их тебе.

Когда Ренн увидела эти следы, сердце ее радостно забилось: Волк! Она подула в свой бесшумный свисток из раздвоенной птичьей косточки, но ответа не получила. И тревога ее вновь возникла.

Стоило им войти в Лес, как ветер улегся, и на них сразу обрушилась невыносимая духота. В ушах стоял звон — над головой висели целые тучи комаров, да и кузнечики в траве трещали так, что можно было оглохнуть. Но отчего-то птицы совсем не пели, разве что порой слышалась трель горихвостки.

Шагая по упругим зарослям брусники, Ренн и Бейл поднимались вверх по течению небольшого ручья, минуя огромные, в человеческий рост, гнезда древесных муравьев и сгорбленные махины валунов в плащах из лохматого мха. Оглянувшись через плечо, Ренн увидела блеск озерной воды, и тут же сосны опять сомкнулись, и Озеро исчезло. Очень сильно ощущалось присутствие Тайного Народа. Ренн заметила, что Бейл то и дело невольно касается своего племенного оберега из тюленьего ребра.

Они вышли на поляну. Здесь ручей оказался запружен ветками и стволами небольших деревьев. Коричневые лужицы и озерца стояли среди обглоданных пней. На берегу виднелись горы щепок. В воздухе остро пахло древесным соком.

— Бобры! — в один голос воскликнули друзья. Бейл усмехнулся, усмехнулась и Ренн, обоим стало немного легче. Если Тайный Народ допустил на свой остров бобров, так, может, и Торак…

И снова раздалась трель одинокой горихвостки. Ренн так и застыла.

— Торак? — негромко спросила она. — Это ты?

Бейл удивленно поднял брови, и она объяснила ему, что таким сигналом они с Тораком раньше частенько пользовались.

Снова пропела горихвостка. Лес напряженно затих. Сердце Ренн бешено билось.

— Может, дело в нашем оружии? — тихо спросил Бейл. — Может, он нас остерегается?

Ренн уставилась на него:

— Только не нас!

— Ренн, послушай, он ведь долго был изгнанником. Давай отложим оружие в сторону и зайдем поглубже в Лес. Если это действительно Торак, он ни за что на открытую поляну не выйдет.

Прислонив свои луки к пеньку, они углубились в Лес.

— Торак! — еле слышно выдохнула Ренн, обращаясь к настороженно прислушивающимся соснам.

— Мы пришли, чтобы помочь тебе, — шептал Бейл. Они прошли совсем немного и вдруг за большим валуном увидели свое оружие, аккуратно разложенное на кустиках брусники, только лук Ренн висел на ветке березы.

— Не мог допустить, чтобы твой лук намок… Трава слишком сырая, — сказал Торак.

Но времени на радостные приветствия не было.

Торак, мотнув головой, велел им следовать за ним и направился прямиком в чащу.

— Надо зайти поглубже, иначе она нас заметит.

— Так она

здесь

! — В один голос воскликнули Ренн и Бейл.

— Там, на северном утесе, — нехотя буркнул Торак. — Сидит там, словно в орлином гнезде, и наблюдает за всем. Но вряд ли она рискнет углубляться в Лес — из-за волков.

У Ренн по коже поползли мурашки:

— Так ты действительно ее видел?

— Мало того, она меня сюда и притащила. Она думала, что я стану помогать ей. А я… удрал.

— Как же тебе это удалось? — спросил Бейл.

Торак насупился:

— Ну… даже Повелительнице Змей иногда нужно спать.

— Хотя и недолго, — заметила Ренн.

Торак промолчал. Он казался очень напряженным, замкнутым и каким-то неулыбчивым и все время оборачивался и прислушивался: нет ли погони. И взгляд у него был больной. Ренн понимала, что это говорит о постоянном недосыпе и плохом питании. Но особенно больно ей стало, когда она заметила, что Торак больше не носит подаренный ею браслет из рябиновых ягод.

А еще она вовсе не была так уж уверена, что он рад их видеть. И понятия не имела,

что

он сейчас чувствует. Но старалась не думать о том, что он кажется ей… совсем чужим.

Да и выглядел Торак теперь совершенно иначе! Когда он уходил со стоянки племени Ворона, это был худенький, кожа да кости, мальчик, а теперь он стал почти таким же высоким, как Бейл, и жилы у него на руках стали выпуклыми, как толстые веревки. На груди у него — там, где раньше была метка Пожирателей Душ, — Ренн заметила страшный шрам, и на плечах тоже имелись какие-то очень странные отметины. Он по-прежнему носил на лбу кожаную повязку; лишь она напоминала Ренн и о метке изгнанника, и о том, сколько ему пришлось пережить одному. Без нее.

Отыскав упавшую сосну, они спрятались за ее стволом и решили наконец передохнуть. Бейл вытащил из сумки с припасами утку, провяленную над костром, и разделил ее поровну. Торак проглотил свою порцию моментально, с жадностью волка. Ему явно не очень-то хотелось говорить о двух последних месяцах своей жизни, он сообщил лишь, что Волк теперь присоединился к какой-то волчьей стае. Бейл, в свою очередь, рассказал Тораку, как они с Ренн попали к людям из племени Выдры, как потом разбили лодку, но — к великому облегчению Ренн — не стал ничего рассказывать о ее попытках воспользоваться колдовством. Торак на Ренн вообще почти не смотрел и разговаривал в основном со своим сородичем Бейлом.

И, когда наступила очередная затяжная пауза, Ренн, собравшись с мужеством, спросила:

— Значит, тебе все-таки удалось избавиться от метки Пожирателей Душ?

Торак кивнул.

— Да, вроде бы. Обряд я совершил, но не уверен, что это подействовало. И после этого я сильно заболел. Вроде как разум утратил.

— Болезнь души, — пробормотал Бейл.

— Ну, может, и так, — согласился Торак. — В общем, теперь мне уже лучше.

— Как же ты вылечился? — спросила Ренн.

— Не знаю. Просто вылечился, и все.

Зашелестели крылья, и Тораку на плечо уселся крупный ворон. Торак поморщился, заставил ворона снова взлететь и сказал ему:

— Я же просил тебя не делать этого!

Ренн и Бейл обменялись растерянными взглядами.

Второй ворон сел рядом на куст можжевельника. Торак дал каждой птице по кусочку мяса, и они, перелетев на ближайшее дерево, с подозрением поглядывали оттуда на пришельцев.

Ренн все это страшно удивляло. Вороны — птицы чрезвычайно осторожные, но с Тораком они вели себя совершенно по-свойски.

— Откуда они тут взялись? — спросил Бейл.

— Была сильная буря с градом, — сказал Торак. — А они из гнезда выпали. Они еще и летать толком тогда не умели. Вот мне и… пришлось о них позаботиться. Странно, но как раз после этого я и пошел на поправку.

Бейл перехватил взгляд Ренн и понимающе улыбнулся.

Зато самой Ренн улыбаться совсем не хотелось. И

совершенно не хотелось

становиться колдуньей! И потом… она немножко ревновала Торака к этим воронам.

— Того, что побольше, я назвал Рип, — сказал Торак. — А маленькая — это Рек. Следите за своим оружием — они вечно все крадут, а то, что утащить не могут, разрывают на кусочки. И постарайтесь не обращать на них особого внимания, когда Волк поблизости. Он ревнует.

Ренн встала и с достоинством поклонилась воронам:

— Рада встрече с вами! И спасибо вам!

Рек захлопала крыльями и прокаркала: «Рада встрече, рада встрече!». А Рип приподнял хвост и «выстрелил» в папоротники белесыми экскрементами.

Торак с удивлением посмотрел на Ренн, но она не стала ничего ему рассказывать. Пусть думает, что с этими воронами он встретился совершенно случайно.

Бейл собрался идти к озеру, чтобы спрятать лодку; оставшись одни, Торак и Ренн вдруг почувствовали себя совсем неловко.

Торак нахмурился:

— Ренн…

— Что?

— Тот лось… Ну, тот, что напал на тебя…

— Я знаю, — быстро сказала она.

— Знаешь? — Он еще сильнее нахмурился. — А я так беспокоился! Я ведь именно поэтому и вернулся на стоянку, чтобы посмотреть, все ли с тобой в порядке.

— Я знаю, Торак…

— Она заставила меня сделать это! — взорвался он. — Она заставляла меня делать ужасные вещи! Напасть на тебя, потом этот Ак… этот парень из племени Кабана…

— Аки? — Ренн фыркнула. — Ничего ему не сделалось!

Торак так и уставился на нее:

— Правда?

— Ну, руку сломал, но она, по-моему, давно уже зажила.

— Значит, он

жив

?

— Честно говоря, мне даже жаль, что ты его в реке не утопил! Бейл говорил, что, когда он уходил, этот Аки как раз пытался убедить свое племя устроить на тебя настоящую охоту.

Но Торак ее уже не слушал. Он прижал обе руки к вискам и выглядел сейчас совсем ребенком и отчего-то страшно уязвимым.

— Выходит, ты не так уж сильно переменился, как мне сперва показалось, — с улыбкой заметила Ренн.

Торак, точно очнувшись, удивленно захлопал глазами:

— Зато ты очень сильно переменилась!

— Я?

Он коснулся своей щеки, показывая, что заметил ее новую татуировку — знак начала полового созревания.

— Ты словно старше стала.

Ренн растерялась. И тут же снова рассердилась:

— Я просто

ненавижу

эту Саеунн! А мне с ней теперь жить приходится! А она во сне зубами скрипит! Когда я впервые это услышала, то решила, что кто-то нож точит. Но это же

всю ночь

продолжается!

Уголки его губ чуть изогнулись в призрачной улыбке:

— А еще она, по-моему, пахнет, да?

— Как туша мертвого зверя, которая уже дня три на солнце провалялась!

Он все-таки улыбнулся. И вдруг совершенно перестал казаться ей чужим.

Вскоре вернулся Бейл, вид у него был встревоженный.

— Надо было мне раньше лодку спрятать, она могла ее заметить, — озабоченно сказал он.

— Это не важно, — сказал Торак. — Она все равно вскоре узнала бы, что вы здесь. Она знает все!

Ренн похолодела.

— Но чего ей

нужно-то

? — спросил Бейл.

— Она хочет сокрушить дух озера и подчинить его себе, — сказал Торак. — Она хочет, чтобы я помог ей найти последний кусок огненного опала. Она хочет править всем миром!

— Как она может заставить тебя помогать ей? — спросила Ренн, чувствуя, что у нее перехватывает дыхание.

Торак ответил не сразу.

— Помнишь камешек, который я тебе оставил? Он у нее.

Ренн даже зажмурилась. Вот чего она так боялась!

— Но… я же все-таки сумел от нее удрать, — сказал Торак, хотя и как-то неуверенно. — И я сам сумел справиться с этой болезнью души. И когда она заставила меня вселиться в гадюку, я сумел воспротивиться ее воле.

«Нет, не сумел, — подумала Ренн. — Просто твои воронята вовремя меня разбудили».

А вслух сказала:

— Она заставит тебя снова сделать это, Торак. Или придумает что-нибудь еще. Она точно змея. Если встретит препятствие, то просто проползет стороной.

Торак встал.

— В таком случае нам надо найти огненный опал до того, как она это сделает. Пошли. С волками мы будем в большей безопасности.

Все происходило как-то чересчур быстро, у Торака просто не хватило времени, чтобы разобраться во всем, что с ним случилось.

Сперва эта его безумная попытка сбежать от Сешру, когда он, обдираясь, спускался по скалам, чавкая болотной жижей, пробирался сквозь заросли тростника, все круша на своем пути, забирался все глубже в лесную чащу. И при этом постоянно ждал, что ядовитые клыки гадюки вонзятся ему в лодыжку и перед ним вновь появятся эти страшные, всевидящие глаза.

И вдруг рядом оказались Ренн и Бейл.

Тораку надо было бы обрадоваться этой встрече до потери сознания, но душа его была слишком взбудоражена. И Ренн… Она теперь казалась совсем другой! Хотя ее родинка, похожая на прилипшее семечко березы, по-прежнему виднелась в уголке рта, но красная полоска поверх племенной татуировки сразу сделала ее как-то взрослее, да она и держалась иначе, чем та, прежняя девочка-сорванец. И это резко, даже болезненно напомнило Тораку, что жизнь лесных племен и без него шла своим чередом, что он остался где-то в прошлом, что о нем, возможно, уже и позабыли…

И потом он был потрясен, увидев ее с Бейлом. Когда они шли по Лесу, он сразу заметил, как легко им идти рядом, как здорово они приноровились друг к другу. А когда Бейл заботливо отвел ветку, чтобы Ренн не зацепилась своим луком, Торак ощутил жестокий укол ревности. Этот парень из племени Тюленя, похоже, занял его место!

Но Ренн ничего такого вроде бы не замечала. И сейчас была полностью поглощена всем произошедшим с Тораком. Она хотела знать все, что говорила ему Сешру, все, что она с ним сделала там, у священного источника. И слушала она Торака с той же полной сосредоточенностью, с какой всегда

готовилась к охоте

.

— Она найдет способ добраться до тебя! — заключила Ренн, когда Торак наконец умолк. — Вот бы узнать, что она сейчас делает!

И Бейл, внимательно следивший за Рипом, ловко взлетевшим на ветку сосны, вдруг сказал:

— Между прочим, Торак мог бы выяснить это, вселившись в ворона.

— Я тоже думал об этом, — вздохнул Торак. — Но я не могу. Когда мы были на Дальнем Севере, я дал ветру клятву, что никогда больше не стану пробовать летать.

— Как бы

она

посмеялась, если б узнала об этом! — с горечью заметила Ренн.

Свет уже меркнул, когда они добрались до озерца, заросшего водяными лилиями. Возле волчьего логова стояща тишина.

Торак два раза коротко пролаял: «Я здесь!»

Ответа не последовало.

Он бросился к норе и заглянул внутрь.

Ни волка-няньки, ни волчат.

— Они ушли, — сказал Торак, сам себе не веря. — Вся стая ушла.

Ренн, подбоченившись, озиралась в полной растерянности.

— А куда они могли увести своих волчат?

Торак немного подумал и сказал:

— Обычно, когда волчата подрастают, стая уводит их в такие места, где они могли бы учиться охотиться. — Он с явным облегчением перевел дыхание и воскликнул: — Ну конечно! Так оно, должно быть, и произошло!

— И далеко они могут их увести? — спросил Бейл. Голос его звучал как-то чересчур напряженно.

— Ну, день пути для волка; может, чуть дальше.

— Значит… они теперь, скорее всего, не на этом острове? — уточнила Ренн.

— Скорее всего, — согласился Торак. — Но, я думаю, Волк за мной вернется. Или мы с ним подадим друг другу сигнал…

— Торак, — прервал его Бейл, — неужели ты еще не понял, что это означает? Если волки покинули этот остров, значит…

— Да, — услышали они голос Повелительницы Змей, — вот именно!

Глава тридцать первая

Она сидела, скрестив ноги, на валуне прямо над ними и смотрела, насмешливо усмехаясь.

— Твои волки ушли, — сказала она Тораку. — Я их всех отослала прочь.

— Не слушай ее, — сказала Ренн.

— Почему же? Что плохого я могу вам сделать? — притворно удивилась Повелительница Змей, не сводя глаз с Торака. — Вас ведь трое, а я одна, и оружия у меня нет. — Голос ее лился плавно, как вода, которая, впрочем, способна обтесывать и уносить с собой даже крупные камни; и Торака ее голос тоже увлекал за собой, ему казалось, что Сешру обращается только к нему одному, что они тут только вдвоем, на этом жарком холме, окутанном безветренными сумерками. — Я совершенно безоружна, — почти прошептала она, — у меня даже ножа нет.

Торак чувствовал, как у него между лопатками течет струйка пота, и в поисках поддержки быстро глянул на своих друзей. Бейл стоял и тоже, как зачарованный, слушал голос Сешру, забыв о том, что у него в руке топор. Ренн, впрочем, вложила в лук стрелу, но пока не целилась.

— Нет даже ножа… — повторила Повелительница Змей, не сводя с Торака своих невероятных глаз. На груди у нее в такт легкому дыханию приподнималась и опускалась сумочка с целебными снадобьями. В сумеречном свете черные глаза ее казались совершенно бездонными и немигающими, как у змеи. — А ты мне солгал, — упрекнула она Торака. — Обманул меня, убежал… Я думала, ты храбрее!

Торак покачнулся, но все же заставил себя раскрыть рот:

— Ты не можешь заставить меня пойти с тобой!

— Э нет, могу. — Она коснулась мешочка со снадобьями, и в ушах у Торака зазвучал ее голос, хотя вслух она не произносила ни слова:

«Ты же знаешь, что могу. У меня твой камень, его крепко держит в своих объятьях моя зеленая змейка. И тебе придется меня слушаться!»

— Не слушай ее! — выкрикнула Ренн, догадавшись, что с ним происходит.

— Значит, ты и есть Ренн, — сказала Сешру. Чуть отклонившись назад и опершись о скалу руками, она почти любовно рассматривала Ренн. — Ах ты, маленькая лисичка! Это ведь ты помогала Тораку противостоять мне? Думаю, у тебя определенно имеются кое-какие способности к колдовству. — Она помолчала. — Ну, это естественно! И мы обе знаем почему!

Ренн дрожащими руками подняла лук и прицелилась.

Но Торак не дал ей выстрелить.

— Нет, Ренн!

— Ты что? Она ведь безоружна! — крикнул и Бейл.

Сешру рассмеялась, закинув голову и показывая свое белое горло:

— Да она и не выстрелит! Не сможет. Или, может, все-таки выстрелишь, а, Ренн?

И Ренн, дрожа с ног до головы, опустила свой лук.

— Я так и знала! Знала, что она не станет в меня стрелять, — с удовлетворением заявила Сешру и быстро посмотрела на Бейла. — Убить безоружную женщину… Действительно, кто на такое способен? Вот ты, например, смог бы?

Похоже, и Бейл угодил в паутину ее колдовских чар: топор выскользнул у него из рук.

— Вот и я так решила, — сказала Сешру. — Поступить так мог бы только человек слабый, а ты далеко не слаб. Ты настоящий охотник из племени Тюленя. Ты очень силен…

Бейл вздрогнул и судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Руки его бессильно висели вдоль тела.

Повелительница Змей отвела от него глаза, и теперь уже Торак снова почувствовал на себе силу ее взгляда. Ее глаза ослепляли. Это было все равно что смотреть на солнце.

— Не смотри на нее, — быстро сказала ему Ренн. — Не слушай ее!

Торак так стиснул рукоять своего ножа, что у него побелели костяшки пальцев. Это был отцовский нож. У отца хватило сил противостоять Пожирателям Душ. Значит, и у него, Торака, должно хватить…

— Я… ни за что… не пойду с тобой! — наконец вымолвил он. — И не стану помогать тебе! Ищи сама свой огненный опал!

— Ой станешь! — усмехнулась Сешру. — И пойдешь, и станешь помогать. Особенно когда узнаешь правду!

— Не стану.

— Видишь ли, — продолжала она, словно не слыша его, — я ведь легко могу заставить тебя расстаться с твоими друзьями; запросто могу отсечь тебя от твоего безопасного маленького стада; мне это ничего не стоит — достаточно щелкнуть пальцами.

— Нет, — прошептал Торак.

— Она лжет, — сказала Ренн каким-то странным, умоляющим тоном. — Она только этим и занимается, Торак: вечно лжет! Она приписывает себе то, чего никогда не делала, и отрицает те преступления, которые действительно совершила. Нельзя верить ничему, что она говорит! Ни одному ее слову!

— Неправда, Ренн, кое-каким моим словам верить, безусловно, можно, — возразила Сешру, и в ее сладком голосе Торак отчетливо почувствовал привкус смертельного яда. — Мы с тобой обе отлично это знаем, верно? Хотя, должна сказать, меня весьма удивляет то, что ты ему до сих пор ничего о себе не рассказала. Если он твой друг, если он дорог тебе так же, как ты дорога ему, — а ты ведь ему действительно очень дорога!.. Как же ты могла ничего не сказать ему, Ренн?

Ах, какая ошибка!

Впрочем, ты ведь и сама понимаешь, что совершила ошибку, верно ведь?

Торак заметил, что Ренн смертельно побледнела, и с тревогой спросил:

— Что с тобой, Ренн? Тебе плохо?

Ренн подняла на него глаза, они были словно две темные ямы, белое лицо ее казалось совершенно непроницаемым, как маска.

— Я все собиралась сказать тебе… — сказала она каким-то задушенным голосом. — Но… никак не могла… все искала подходящий момент…

Тораку вдруг стало холодно.

— Так скажи теперь. На что она намекает?

— Неужели ты не догадался? — спросила Сешру, наклоняясь вперед и наблюдая за ними с настороженностью змеи, готовой ужалить свою жертву.

— О чем я должен был догадаться?! — в отчаянии воскликнул Торак. — О чем, Ренн?

Сешру улыбнулась, не сводя с него своих пристальных глаз стервятника.

— Скажи ему, Ренн. Скажи!

Ренн открыла рот, но так и не смогла произнести ни звука.

— ЧТО? Я не слышу! — крикнул Торак.

И тогда Повелительница Змей, облизнув свои черные губы раздвоенным язычком, прошипела:

— Она моя дочь!

Глава тридцать вторая

Ренн очень надеялась, что Торак хоть что-нибудь скажет ей! Но он просто стоял и молча смотрел на нее. И это было хуже всего.

— Я, правда, хотела тебе рассказать… — пробормотала она. — Да все как-то подходящего момента не было…

У Торака был такой вид, словно его изо всех сил ударили ногой в грудь. Он смотрел на нее — и будто видел впервые.

— А сразу я никак не могла тебе в этом признаться, — снова заговорила Ренн. — Ты бы ни за что со мной дружить не стал.

— Два года, — очень тихо сказал Торак. — Целых два года ты от меня скрывала

такое

!

Ренн похолодела: казалось, изнутри ее сковали вечные льды, этот холод даже дрожи не вызывал, это был

смертельный

холод.

— Мне казалось, что ты вроде бы и сам догадался. Когда ты вселился в того лося, а потом в гадюку, я решила, что ты на меня сердишься.

— Нет. Я ни о чем не догадывался. Ты слишком хорошо свою тайну скрывала.

Она вздрогнула и, слегка запинаясь, возразила:

— Но ты… ты и сам кое-что от меня скрывал. Ты же скрыл от меня, что Пожиратели Душ нанесли тебе татуировку. Да, я тогда обиделась, но я ведь тебя простила. Я постаралась понять, почему ты так поступил.

— Но я скрывал это всего два месяца, а не два года. — Торак сделал несколько шагов, словно собираясь уйти, потом обернулся и посмотрел Ренн прямо в глаза. Лицо его было белым словно мел. Губы приобрели сероватый оттенок. — Еще в самый первый раз, когда мы с тобой познакомились, — очень медленно проговорил он, — я почувствовал, что… в тебе что-то не так, что я не могу доверять тебе… — Он помолчал и прибавил: — Оказывается, я был прав. Несмотря ни на что.

— Как ты можешь так говорить?! — возмутилась Ренн. — Конечно же, ты всегда мог мне доверять!

Но Торак с сомнением покачал головой:

— Целых два года, Ренн! Я был тебе другом, а ты лгала мне, лгала каждый день!

— Ты по-прежнему мой друг! — крикнула Ренн. — И я по-прежнему Ренн! Я все та же, Торак!

Бейл решительно встал между ними.

— Торак, послушай. У нее никогда и в мыслях не было тебе вредить!

— Тебе-то откуда знать? — вдруг разозлился Торак. — Не суй нос не в свое дело! К тебе это не имеет никакого отношения!

— Торак,

прошу тебя

, — умоляюще сказала Ренн. —

Я понимаю

, что была не права. Я

действительно

должна была рассказать тебе…

— Отойди от меня! — Лицо Торака исказилось. — Я не желаю больше тебя видеть. Никогда! И просто… убирайся прочь!

Она повернулась и бросилась в Лес.

— Ренн, вернись! — крикнул Бейл. — Нет… Торак… ты тоже не уходи!

Ренн!

Нам нужно держаться вместе! Она ведь именно этого и добивается!

А Ренн, не разбирая пути, пробивалась сквозь заросли, не глядя, куда ставит ногу. Оглянувшись на бегу, она заметила, что на валуне Сешру больше не видно. Она свое дело сделала: разлучила их, в точности, как и говорила, — с легкостью, достаточно было пальцами щелкнуть.

Тораку хотелось одного: чтобы его оставили в покое. Он прекрасно слышал, как ломится сквозь заросли Бейл, но разве мог этот парень из племени Тюленя отыскать его, Торака, в темном Лесу? В общем, Бейл вскоре отстал.

На берегу озера Тораку все же пришлось остановиться. Тростники замерли как вкопанные и были похожи на целый лес копий. Впрочем, на тростники Торак почти не обращал внимания. Его бил озноб, хотя ночь была душной, безветренной, и пот тек с него ручьями.

Душу его терзали воспоминания. То, что Ренн с раннего детства проявляла способности к магии, но упорно не желала их развивать. И не желала объяснять, почему все-таки она не хочет становиться колдуньей.

А ведь они с Сешру так похожи! Как же он этого раньше не заметил? Одинаково бледная кожа, высокие скулы, правильные черты лица.

Но сильнее и больнее всего его ударило то, что она скрыла эту тайну

от него

. Что она оказалась способна на… предательство! Одно это сразу превращало ее из Ренн в кого-то совсем другого, и этого человека он, Торак, совсем не знал — и вот это-то было хуже всего: это означало, что он потерял Ренн, своего единственного друга, и снова был столь же одинок, как тогда в Лесу, после гибели отца.

«Нет, — подумал Торак, — я не одинок! Я никогда не буду одинок, пока у меня есть Волк!»

Волк никогда ему не лгал. Волк даже и делать-то этого не умел.

И Торак, запрокинув голову и зажмурившись, горестно провыл: «Приди ко мне, брат-волк! Ты мне нужен!» Он выл в полный голос, и ему было наплевать на эту Повелительницу Змей. Всю свою боль, все свое одиночество он вкладывал в этот вой.

Сперва ему, похоже, никто не ответил. Затем донесся еле слышимый ответный вой.

Во всяком случае, Тораку

хотелось думать

, что это Волк ему отвечает. Правда, расстояние было столь велико, что Торак не мог с определенностью сказать, чей это голос. Может, вовсе и не Волка. Может, это кто-то из местных волков ему отвечает. Может, этот вой вообще к нему, Тораку, никакого отношения не имеет…

Остро чувствуя свое одиночество, свою заброшенность, Торак бесцельно брел по берегу Озера и лишь спустя довольно продолжительное время обнаружил, что оказался на самой южной оконечности острова. Он понятия не имел, как попал туда. Лишь чувствовал, что смертельно устал.

Далеко на юге виднелись огни: там была стоянка племени Выдры; несколько ближе, на западе тоже мелькали огни костров. «Странно, — рассеянно подумал Торак, — что бы это значило?» Может, на него уже объявлена всеобщая охота? Однако ему не хотелось ни думать об этом, ни тревожиться о своей дальнейшей судьбе.

Он заметил, что по глади озерной воды к нему скользит какая-то тень.

Но у него не было ни сил, ни желания даже прятаться. Держа в руке топор, он поднялся на ноги и стал ждать.

Кто бы это ни был, двигался он на редкость умело — ловко и совершенно бесшумно, как щука.

— Торак! Садись! — донесся из темноты знакомый голос. Это был Бейл.

Но Торак не двинулся с места.

— Торак!

Да садись же!

Эта Сешру может сейчас где угодно оказаться! И, судя по тому, сколько на берегу горит костров, за тобой охотится добрая половина всех лесных племен!

Поскольку Торак по-прежнему стоял как вкопанный, Бейл с тяжким вздохом сказал:

— Ладно тебе. Я понимаю, это тяжело, но надо спешить! Надо поскорее плыть к северному берегу — туда они сунуться не посмеют. А после мы разыщем Ренн и…

— Нет! — отрезал Торак. — Ты поступай как хочешь. А я собираюсь искать Волка.

— Волк сам тебя найдет! А вот Ренн осталась совершенно одна в этих гиблых местах, и эта жен… эта колдунья… может оказаться где угодно!

— Мне все равно.

— Да ничего тебе не все равно! Если с Ренн что-нибудь случится, ты себе этого никогда не простишь! Как и я. Давай, залезай быстрей в лодку!

Яркий Белый Глаз давно уже сиял в вышине, а Волк все бежал и бежал по вершине холмистой гряды.

Пока был Свет, он говорил себе, что все хорошо; и как только он узнает, что все волчата в безопасности, то сразу вернется назад и отыщет Большого Бесхвостого. Затем где-то очень далеко, возле старого логова, раздался отчаянный вой Большого Брата.

Другие волки тоже услышали его зов, но, к большому разочарованию Волка, едва шевельнули ушами. Волчата, совершенно измученные долгой пробежкой по Лесу, лежали мохнатой кучкой возле нового логова, а взрослые волки, тоже весьма уставшие, вытянулись рядом и спали, посвистывая во сне носами. Большой Бесхвостый был им другом, но к их стае он не принадлежал. А Волк принадлежал.

Это не давало Волку покоя. Ему очень хотелось, чтобы все были вместе, как на том острове.

Темная Шерсть тоже спала неподалеку от волчат. Он подбежал к ней, обнюхал и лизнул в морду. Молодая волчица подняла голову, сонно на него посмотрела, постучала хвостом по земле и снова рухнула на бок. И Волк увидел, как снова начали подергиваться ее лапы: она крепко спала и видела сны.

Лишь вожак почувствовал, как сильно тревожится Волк, и проснулся.

Волк подошел к нему, прижимая уши и виляя хвостом, — извинялся за то, что вынужден уйти. Вожак не возражал, и Волк ринулся вниз по склону холма.

На ходу ему сразу стало лучше. «Ничего, — размышлял он про себя, — я быстренько сбегаю к старому логову и найду Большого Бесхвостого. А потом отведу его к остальным волкам, и все снова будет хорошо».

На какое-то время этим мыслям удалось его убаюкать, этому способствовал также шепот серых цветов, касавшихся его шерсти, и сладкое дыхание спящих деревьев. Впрочем, некая часть души Волка постоянно пребывала в состоянии бодрствования и очень четко реагировала на все необычное. Благодаря этому Волк заметил, что Тьма пахнет сильнее, чем обычно, и звуки ночного Леса слышатся более отчетливо. Шерсть у него на спине стояла дыбом от напряжения, лапы странным образом покалывало. Похоже, собиралась гроза. Громовник там, наверху, не знал покоя.

Добравшись наконец до более ровного участка пути, Волк несколько замедлил бег. Теперь он почуял собак.

Некоторых он знал, но большинство ему знакомы не были. Стараясь держаться по ветру, он прокрался мимо большого логова бесхвостых и увидел, что их жилища так и столпились у Большой Воды, точно стадо зубров. До чего же много тут было бесхвостых! Некоторые пахли кабаном, другие — вороном или даже волком, но у Волка не было времени останавливаться и выяснять, что к чему.

Миновав стойбище бесхвостых, Волк прибавил ходу, петляя среди тростников и следуя старинными тропами, которые были известны только волкам и Тайному Народу. Иногда ему удавалось увидеть представителей этого народа: это были странные молчаливые существа. Они качались из стороны в сторону, пытаясь помешать ему пройти, но он не обращал на них внимания, и они расступались.

Наконец Волк добрался до старого Логова и сразу понял, насколько все плохо, плохо, плохо! Здесь пахло той противной бесхвостой со змеиным языком!

Волк определил по запаху, что и Большой Брат тоже побывал здесь, а также, к своему удивлению, уловил запах Большой Сестры из стаи, пахнувшей вороном. И запах того молодого бесхвостого со светлой шерстью на голове Волк тоже обнаружил. Этот бесхвостый был другом его Большого Брата, но Волк понял, что

здесь они поссорились!

В воздухе еще чувствовался запах ярости и боли, пронзительной печали и острого наслаждения, которое испытала та, со змеиным языком.

Порыв утреннего ветра разбудил березы, вдали Волк услышал пение своей стаи. Они пели, потому что обрели новое безопасное убежище для своих волчат.

Волк поднял морду, чтобы ответить им и сказать, что возвращается, — и умолк на первых же звуках.

Он вдруг необычайно ясно понял, что

у волка не может быть две стаи

, — и понимание этого причинило ему более сильную боль, чем если бы кто-то вцепился своими крепкими зубами ему в бок. Да, теперь ему было ясно, что Большой Бесхвостый никогда не смог бы бегать вместе с волчьей стаей — просто потому, что не был для этого

приспособлен

от рождения. Он был

приспособлен

для того, чтобы сражаться с плохими бесхвостыми, как и сам Волк был

приспособлен

для сражений со злыми духами.

И боль снова вонзила свои острые зубы в сердце Волка. Значит, не суждено ему бегать вместе со стаей и учить волчат игре в «поймай лемминга». Большой Бесхвостый спас его, когда он был совсем маленьким, Большой Бесхвостый смело бросил вызов Великому Холоду, чтобы вытащить его из ловушки, в которую он угодил из-за тех мерзких бесхвостых. Большой Бесхвостый был его

братом

. Они были

из одной стаи

. А двух стай у волков не бывает.

Кто-то клюнул Волка прямо в хвост. Ворон!

«Проснись!» — каркали вороны Большого Брата, перебивая друг друга.

Волк лениво щелкнул зубами, отгоняя их прочь.

Вороны отлетели, посидели немного на скале, потом снова слетели на землю и стали к нему приближаться. Было ясно, что они вовсе не собираются оставлять его в покое.

И Волк понял, что они правы.

Загнав поглубже свою великую печаль, Волк сделал круг, распутывая следы и запахи, и вскоре обнаружил запах Большого Бесхвостого. По этому следу он и пошел прямо в чащу Леса.

И вскоре добрался до Большой Воды. Там пахло шкурами «рыбных собак», как Волк называл про себя тюленей, сосновой смолой и молодым бесхвостым со светлой шерстью на голове. Волк уселся на берегу и тонко засвистел носом. Он понял, что Большой Брат уплыл вместе с тем бесхвостым в его плавучей шкуре. Эти плавучие шкуры были

совершенно мертвые

, хоть и пахли «рыбной собакой» — Волк прекрасно это знал, потому что однажды попробовал пожевать такую шкуру, — но почему-то плавали они быстрее окуня и лосося! И Волк понимал, что даже если бросится в воду и поплывет, все равно Большого Брата ему не нагнать. Нечего и стараться. Итак, Большой Бесхвостый снова исчез!

И Волк забегал по берегу, распутывая прочие следы и запахи. Вскоре ему повезло: он отыскал запах Большой Сестры.

Да!

Теперь-то он знал, что ему делать!

Как только он отыщет Большую Сестру, найдется и Большой Брат! Им ведь долго друг без друга не прожить.

Глава тридцать третья

Ренн было все равно, куда бежать. Темные сосны равнодушно смотрели на нее, а вот ветки можжевельника цеплялись ей за одежду, словно говоря, что не надо бежать так быстро. Но она все бежала и бежала.

Голос Торака эхом звучал у нее в ушах.

Отойди от меня… Я не желаю больше тебя видеть!

И этот взгляд… Точно у загнанного волка, зализывающего рану. Это все она с ним сотворила. Это ее вина. Услышав грохот водопада, Ренн огляделась и поняла, что перед ней узкая полоска тростников, за которой темной стеной возвышаются скалы.

Она невольно стиснула кулаки. Где-то там, наверху, та женщина, которая сломала жизнь ее отцу и навсегда покрыла тенью позора ее, свою маленькую дочь, да еще и наделила ее совершенно ненужными колдовскими способностями. А теперь еще и лишила ее единственного друга, какой был у нее в жизни.

Перепрыгивая с кочки на кочку, Ренн приблизилась к подножию утеса и остановилась там, задрав голову и глядя вверх. Можно было бы, конечно, взобраться туда и бросить вызов Повелительнице Змей, встретиться с ней лицом к лицу, но, возможно, ей только это и нужно. Она вполне способна устроить Ренн ловушку и поймать ее — все равно, живой или мертвой.

И Ренн заплакала. А потом повернулась и побежала прочь.

Отыскав тропу, ведущую в северном направлении, она пошла по ней, но, пройдя совсем немного, остановилась, почувствовав, что на нее кто-то смотрит. Она резко обернулась. Подождала немного и шепотом спросила:

— Это ты, Бейл? Это ты, Торак?

Нет. Никого. И никто за ней не придет. Она вернулась к тому же, что с ней было до Торака. К одиночеству. К полному отсутствию друзей.

Наконец она добралась до маленького заливчика; в темно-синей ночной воде отражались звезды. На берегу валялись груды плавника, выбеленного до серебристого блеска Озером, ветрами и дождями. Чуть поодаль высились три знакомых столбика-стража с уродливыми головами из зеленой глины и белыми глазами-раковинами, устремленными куда-то в озерную даль. Над магическими стражами слышалось негромкое, но отчетливое гудение, и Ренн поняла, что от них исходит мощная колдовская сила. Покрепче сжав в руке перья ворона, покровителя своего племени, она осторожно прокралась мимо этих столбиков, стараясь, чтобы они ее не заметили.

На восточном берегу залива, который был защищен от опасных столбиков соснами, она обнаружила маленькую лодку из оленьих шкур. Возможно, лодка принадлежала Повелительнице Змей, но Ренн было на это наплевать.

Она быстро отвязала трос и прыгнула в лодку. Лодка покачнулась и чуть не зачерпнула воды, но Ренн схватила весло и с силой начала грести, отплывая все дальше от берега. Она понятия не имела, куда плывет, ей просто нужно было хоть куда-нибудь плыть.

И вдруг что-то заставило ее оглянуться.

Повелительница Змей стояла у кромки воды и смотрела прямо на нее.

Ренн оцепенела от ужаса. У нее было такое ощущение, словно она угодила в некую невидимую сеть. Развернув лодку, она перестала грести, и они стали молча смотреть друг на друга, разделенные полосой, поблескивавшей в лунных лучах воды.

— Что тебе от меня нужно? — спросила Ренн дрогнувшим голосом, проклиная себя за то, что не сумела сдержать себя в руках.

— Ничего из того, что ты можешь мне дать, — ответила Сешру, лицо ее в лунном свете казалось мертвенно-бледным, даже каким-то синеватым.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила Ренн. — Разве тебе мало того, что ты со мной сделала?

Черные губы чуть раздвинулись в усмешке:

— Ты разочаровываешь меня, дочка. Я надеялась, что в тебе меньше страсти. И больше самообладания.

— Я причинила ему такую боль! Я причинила боль своему лучшему другу!

Сешру сокрушенно покачала головой:

— Какая жалость! Ты унаследовала сердце твоего отца! Хотя… — Губы ее чуть дрогнули, когда она взглядом указала на украденную Ренн лодку. — Смелость у тебя, пожалуй, материнская.

—

Ничего твоего у меня нет!

— выкрикнула Ренн.

— Нет, есть. И мы обе прекрасно знаем, что это именно так. От меня ты унаследовала способности к колдовству. Ты, кстати сказать, отлично действовала, помогая этому мальчишке с блуждающей душой удирать от меня. Возможно, мне даже стоило бы тобой гордиться.

От ненависти у Ренн даже дыхание перехватило. Но сказать она ничего не успела.

— Учти, дочка, он принадлежит мне, — предупредила ее Сешру. — Он — мое вознаграждение за долгие зимы ожидания.

— Он не принадлежит никому, кроме себя самого!

— Не спорь со мной. Для тебя было бы смертельной ошибкой сражаться со мной. Силы у нас слишком неравные.

— Возможно. Но ведь и ты не являешься неуязвимой. У Саеунн тоже силы было меньше, чем у тебя, и все же ей однажды удалось одержать над тобой победу. — Слова Ренн попали точно в цель, и она заметила, как Сешру сжала свои белые кулаки.

— Только не в колдовстве, — несколько неуверенно сказала она. — Твоя Саеунн всего-навсего воровка. Она украла у меня дочь.

— Она спасла меня! — сердито возразила Ренн. — Ведь ты меня, свою новорожденную дочь, собиралась принести в жертву!

— Это она тебе так сказала? — взвилась Сешру. Сейчас она была особенно похожа на змею, готовую ужалить. — В таком случае зачем же мне было носить тебя девять долгих месяцев? Неужели всего лишь для того, чтобы убить? Для этого сгодился бы и любой другой младенец. Нет, я предназначала тебя для более значительных дел. — И снова ее черные губы искривились в усмешке.

— Тебе предстояло стать моим лучшим творением, моим лучшим токоротом![1]

Ренн показалось, что она оглохла; во всяком случае, она больше не слышала ни кваканья лягушек, ни плеска озерной воды.

— И я легко могла бы это сделать, — продолжала Повелительница Змей. — С помощью огненного опала можно было призвать даже самого могущественного злого духа — одного из самых главных! — а я бы поймала его в ловушку и поместила в тело своей новорожденной дочери! Ведь ты была моей вещью,

моим творением

! И, обладая таким могуществом и такой помощницей, я достигла бы многого!

Она на мгновение умолкла, устремив свой взор куда-то вдаль, мимо Ренн, словно там она увидела сияние своей будущей немыслимой власти и славы. Затем она снова посмотрела на дочь, и теперь во взгляде ее сквозило откровенное презрение.

— А вместо этого старая карга вздумала «спасти» тебя! И вот ты сидишь передо мной в украденной у меня же лодке, такая слабая, бессильная, и думаешь, хватит ли у тебя смелости убить меня.

— Я могла бы… — сквозь зубы пробормотала Ренн, — могла бы прямо сейчас пристрелить тебя.

Сешру рассмеялась:

— Никогда не угрожай, если не можешь воплотить свою угрозу в жизнь, дочка! Против меня ты пойти никогда не сможешь. Тебе со мной не справиться. Ни победить меня, ни убить тебе не под силу! Запомни это. — И, протянув руку в сторону лодки, Сешру резко повернула ее ладонью вниз. Ренн так и отлетела назад, словно ее ударили в грудь, и чуть не упала за борт.

Когда же она, придя в себя, снова посмотрела на берег, Сешру уже исчезла.

Вонючий запах той бесхвостой самки со змеиным языком язвил Волку нос все то время, что он рысью мчался по самому краю Большой Воды. Но добраться до этой бесхвостой он сейчас никак не мог — на вершине скалы она была для него недосягаема, — так что он все бежал и бежал по следу Большой Сестры.

Вскоре Волк миновал залив, где Тайный Народ, собираясь вместе, вытаскивает из Воды разные предметы. Потом одним махом проскочил полоску настороженных сосен и вылетел по другую сторону этого небольшого леска, на бегу уловив далекий запах Великого Белого Холода. В этом запахе чувствовалось беспокойство. Да еще в вышине постоянно ворочался Громовник.

Проделав великое множество прыжков, Волк все-таки отыскал Большую Сестру! Она сидела, скорчившись, как больная, у Большой Воды рядом с плавучей шкурой, от которой прямо-таки разило той, со змеиным языком. «Неужели она этого не чувствует?» — удивился Волк. Нет, ей, похоже, было все равно. И выглядела она совсем уж несчастной: голову уронила на передние лапы и вся тряслась и подвывала, как это делают бесхвостые, когда им очень, очень грустно.

Волк осторожно приблизился к ней. Потом сел рядом и лизнул коленку.

Она подняла голову, удивленно захлопала глазами, что-то совсем уж жалкое пролепетала на языке бесхвостых и обхватила Волка за шею своими передними лапами, вся зарывшись в густую шерсть у него на загривке. Волку это не особенно понравилось, но он позволил ей так вести себя, потому что чувствовал, что внутри у Большой Сестры вот-вот что-то сломается.

Наконец ее подвывания сменились судорожными вздохами, и, к великому облегчению Волка, она его отпустила. А потом, прижавшись друг к другу, они долго сидели и смотрели на Большую Воду. И когда Волк снова лизнул ей пальцы ног, выражая свое нетерпение, она ласково его оттолкнула, и он понял, что ей уже гораздо лучше.

Подняв морду, Волк понюхал воздух, но не уловил в нем ни малейших следов Большого Брата. Странно! Ведь Большая Сестра была здесь! Но отчего-то его план поисков никаких результатов пока не дал.

Ренн не плакала так горько с тех пор, как умер ее отец. И теперь душа ее была какой-то пустой и хрупкой, точно яичная скорлупка, из которой высосали содержимое.

Волк здорово ей помог. Он, правда, исчез столь же внезапно, как и появился, зато теперь Ренн чувствовала его сильный сладковатый запах на своей одежде и коже, и это очень успокаивающе на нее действовало. Теперь уже нельзя было сказать, что у нее совсем нет друзей: ведь у нее был Волк! Ренн зашла в Озеро, хорошенько умылась и стала думать, как быть дальше.

Пусть Торак больше не хочет с нею дружить, но, может, ей все-таки удастся найти какой-то способ помочь ему?

— Думай, Ренн, думай, — вслух сказала она себе. — Итак, что прежде всего нужно Повелительнице Змей?

Ей нужен Торак, с помощью которого она надеется завладеть огненным опалом. Между прочим, Сешру считала, что этот опал уже почти у нее в руках, но тут появились те воронята.

Вспомнив об этом, Ренн моментально приободрилась. В конце концов, ее колдовство действительно

подействовало

! Это ведь она тогда послала Тораку воронят, которые спасли его душу!

Думая, Ренн мерила шагами галечный пляж, Ночь была совершенно безветренной, душной, даже какой-то липкой, а кольцо вокруг луны говорило о том, что Великий Дух пребывает в смятении. Значит, скоро опять разразится гроза. Пока, впрочем, озеро было спокойным, по воде скользила парочка гагар. Потом гагары взлетели, и Ренн задумчиво проводила их глазами.

И вдруг гагары развернулись и устремились прямо к ней.

Она, ошеломленная, успела присесть, и гагары пронеслись у нее над головой так низко, что был слышен шелест их крыльев. Ренн даже успела мельком увидеть их блестящие алые глаза.

Затем гагары с оглушительными криками взмыли ввысь и исчезли в тростниках. А Ренн так и осталась стоять на прежнем месте.

«Ну вот, — думала она, — и еще один знак». Сомнений не было. Оленята-близнецы. Двуглавая рыба. Колдуны-близнецы из племени Выдры. Две гагары. Все парное! Что же все-таки пытаются сказать ей духи? Ах, если бы она умела понимать язык их знаков!

Решение пришло само собой, и Ренн медленно поднялась на ноги.

Чтобы понять, что говорят ей духи, она должна будет полностью открыть свою душу. Чего бы это ей ни стоило. И чем бы ни кончилось.

Луна проплыла по небу и исчезла, а Ренн все сидела, все терла белый камень-голыш о черный, как учила ее Саеунн. Всю ночь она сидела вот так, качаясь взад-вперед, и терла камешки один о другой, постепенно вводя себя в транс.

От можжевелового дыма кружилась голова, сок ольхи жег глаза, и ей хотелось поскорее закрыть их. Но это была лишь часть необходимых приготовлений. Ренн должна была полностью удалиться из внешнего мира и воспринимать все только своим

внутренним

зрением. Она должна была опустошить свой разум и открыть душу, чтобы получить желанный ответ.

Мышцы у нее ныли от усталости и однообразных движений. Цоканье камня о камень заполнило все вокруг, и Ренн казалось, что она погружается куда-то во тьму.

— Духи Озера и Горы, — выдохнула она, — духи Леса и Льдов, прошу вас, станьте моими провожатыми в темной стране! Вы послали мне знаки, и я благодарю вас за это. Так помогите же мне теперь понять их значение!

И вдруг Ренн почувствовала, что ее действиям препятствует чья-то чужая воля, куда более сильная, чем у нее. Охваченная страхом, она открыла глаза.

Сешру!

Скрипнув зубами, Ренн невозмутимо продолжала скрести камнем о камень, словно прячась в хрупкую скорлупу этих звуков.

«

Я вижу тебя…

— прозвучал у нее в ушах голос Сешру. Значит, той удалось-таки проникнуть в ее мысли! —

Я знаю пределы твоих возможностей…

»

Камешки в руках у Ренн вдруг стали тяжелыми, точно огромные валуны, она с трудом могла приподнять их, но все же заставила себя продолжать магическое действо, отгораживаясь им от ядовитых слов Повелительницы Змей.

«… Это я — тот тростник и та буря, этот гром и тот ветер… Никогда ты не станешь свободна…»

Ренн чувствовала, что мышцы жжет, как огнем, и страшно кружилась голова. Воля Сешру подчиняла ее себе, Сешру была несокрушима, она была сильнее той бури, что валит даже самый мощный дуб…

Звук трущихся друг о друга камней стал громче. И вдруг превратился в некое гудение, похожее на гудение

пчелиного роя

, и Ренн словно плыла навстречу этому гудению куда-то вниз, в глубины Озера, и когда она погрузилась достаточно глубоко, то услышала, как где-то далеко, в верхнем мире, раздался вопль ярости и бессильно затих.

А она брела по дну озера и ощущала его боль и его невообразимую древность и печаль, и эта боль словно струилась сквозь нее.

Потом она увидела, что как бы склоняется над целебным источником, а руки Повелительницы Змей запечатывают его священной зеленой глиной…

Потом она вдруг оказалась у самой границы ледяной реки; качаясь на волнах, она вытягивала шею и видела перед собой ледяную стену, нестерпимо блестевшую в солнечных лучах: свирепые, твердые, жестокие льды, такие

синие-синие

…

И тут она с криком очнулась.

Вскочила на ноги, и мышцы ее, сведенные судорогой, прямо-таки завопили от боли. Когда судорога прошла, Ренн, прихрамывая и пошатываясь, побрела к воде.

— Я все понимала неправильно! — шептала она. — Это не Сешру сеет здесь смерть. А само

Озеро

!

Глава тридцать четвертая

Уже взошла луна, когда Торак и Бейл высадились наконец на северном берегу Озера.

Три столба-сторожа грозно и предостерегающе смотрели на них, когда они входили в маленький заливчик, и лишь надежда отыскать здесь хоть какие-то следы Ренн заставила их пренебречь столь очевидной опасностью. Правда, высадиться друзья рискнули лишь после того, как Бейл принес в дар Озеру кусочек вяленого утиного мяса, положив его на лопасть весла и бережно опустив в воду.

Искать что-либо в этих зарослях, да еще и в темноте, даже Тораку было сложно. Впрочем, ему все же удалось обнаружить на песке возле самых тростников след ноги Ренн, а второй ее след на северном берегу залива. Они обошли весь залив по периметру, и на его восточном берегу Торак отыскал еще несколько следов.

Он не сомневался, что эти следы принадлежат Ренн: ее следы он узнал бы где угодно, но его насторожило то, что Ренн здесь была не одна. Еще чьи-то следы как бы перекрывали отпечатки ее ног; это были более легкие следы, стопа с высоким подъемом и той же формы, что и у Ренн, но чуть длиннее: следы Сешру, догадался Торак и с силой провел ладонью по лицу, словно отгоняя призрак.

Значит, Ренн пришлось в одиночку противостоять Повелительнице Змей! Да еще и ночью! В этом ужасном, населенном призраками месте!

— Что с ней случилось? — очень тихо спросил Бейл. — Неужели Сешру…

— Да не знаю я! — сердито оборвал его Торак. — Дай подумать!

За всю ночь они обменялись всего несколькими фразами — в основном о том, где лучше продолжить поиски, но Торак чувствовал, что Бейл во всем винит именно его. Он постарался не думать об этом и полностью сосредоточиться на найденных следах.

Следы Сешру вели назад, в Лес, а потом исчезали. Но в душу Торака вселило надежду то, что вся верхняя часть берега была испещрена отпечатками волчьих лап. И, судя по виду этих перекрещивающихся следов, Волк явно искал нужный запах.

— Волк был с ней, — сказал Бейл. — Это, наверно, хорошо?

— Возможно, — буркнул Торак, продолжая внимательно обследовать каждую пядь берега.

Ах, Волк, где же ты?

Завыть Торак не осмеливался — боялся привлечь внимание Сешру. Ее присутствие прямо-таки чувствовалось здесь — так в воздухе еще долго висит запах дыма после того, как костер давно уже догорел.

— Но если Ренн была здесь, — сказал Бейл, как бы размышляя вслух, — то куда же она могла пойти?

Торак, по-волчьи опустив голову к самой земле, прошел по следу Ренн от деревьев у восточного края залива до того места, где след обрывался. Затем проделал все это в обратном порядке. Результат был тот же. След Ренн кончался… в Озере!

Стараясь даже не думать ни о чем плохом, Торак продолжил поиски.

Вот, например, очень интересная борозда в прибрежном иле на мелководье… Рядом Торак обнаружил странные следы на стволе молодой ольхи — на ее коре виднелась узкая полоска, как от веревки.

— Здесь привязывали лодку. Ренн нашла чью-то лодку, которая была привязана к этой ольхе. Скорее всего, она на ней и уплыла.

— Это значит, она сейчас может быть где угодно, — с тяжким вздохом откликнулся Бейл и устало повел плечами. — Слушай, нам бы надо немного отдохнуть. А как только рассветет, снова приняться за поиски. Иначе можно и ошибок наделать.

«Я их и так уже столько наделал!» — подумал Торак.

Они решили отплыть подальше от сторожевых столбов, обогнули выступ, покрытый густым сосняком, и причалили к берегу в другом заливчике, поменьше; затем втащили лодку повыше на склон холма, начинавшегося почти от самой воды, и приготовились к ночлегу. Бейл разделил поровну несколько жалких кусочков утиного мяса, и они слегка утолили голод, окруженные звенящей, осторожной тишиной Леса и Озера.

До рассвета было уже недалеко, но Лес казался каким-то странно притихшим. Даже лягушек и сверчков не было слышно. «И птицы тоже молчат», — подумал Торак, чувствуя смутную тревогу. Кстати, птиц даже не было видно. Только Рип и Рек продолжали надоедать тем, что клевали его оружие.

На западном берегу виднелись мерцающие костры, и Торак догадывался, что где-то там и охотники из племени Ворона. А возможно, и Фин-Кединн. Он, конечно же, отправился на поиски исчезнувшей Ренн…

— Торак, — прервал его мысли Бейл.

— Чего тебе?

— Я все понимаю, Ренн, конечно, следовало раньше рассказать…

Торак скрипнул зубами. Он просто слышать не мог, как Бейл произносит ее имя: каждый раз он словно болячку с только что поджившей раны сдирал. Но Бейл, ничего не замечая, продолжал:

— Ну, что ее мать… Но я не это хочу сказать, я хочу сказать, что она ведь по-прежнему твой друг.

— Нет. И самое главное — что она все это скрыла от меня, — неуверенно сказал Торак, чувствуя, что ему все труднее убеждать себя в правдивости этих мыслей.

— Понимаешь, — не умолкал Бейл, — с самого детства хранить в душе такую ужасную тайну… — Он сокрушенно покачал головой. — Подумай сам, какое это тяжкое бремя!

Торак подобрал какой-то камешек, метнул его в ствол дерева и промахнулся. Вороны встрепенулись и укоризненно на него посмотрели.

— И при всем при этом, — безжалостно продолжал Бейл, — она никогда не сдается! Она очень храбрая и очень сильная!

Торак резко к нему повернулся:

—

Ну хорошо!

Ты сказал, что хотел, а теперь оставь меня в покое! — Подхватив свои пожитки, он отошел на несколько шагов и демонстративно улегся спиной к Бейлу.

И Бейл поступил весьма разумно, закончив этот разговор.

Есть Тораку больше не хотелось, но он чувствовал себя совершенно измученным и уже понимал, что заснуть ему не удастся. К тому же Рип и Рек продолжали вести себя на редкость надоедливо. Рек все время хлопала крыльями, изображая голодного птенчика, а Рип то и дело принимался клевать рукоять ножа.

— Прекрати, — велел ему Торак, но, разумеется, ворон его не послушался.

Торак бросил Рипу кусочек мяса. Но ворон не обратил на мясо никакого внимания и предпринял очередную атаку на нож Торака.

—

Немедленно прекрати это!

— хрипло прошипел Торак.

— В чем дело? — тоже шепотом спросил проснувшийся Бейл.

Торак не ответил.

А Рип не сводил с него глаз; нет, он не просил поесть, он просто смотрел на него. Глаза у него были черными и бездонными, как Начало Начал, и Торак чувствовал, что души ворона тянутся к его, Торака, душам…

Однако он все еще не понимал. Он внимательно посмотрел сперва на Рипа, потом на сухожилие, которым была обмотана рукоять ножа, потом снова на Рипа. Потом повернулся и посмотрел на Бейла. Он хотел что-то сказать ему, но не мог вымолвить ни слова.

Бейл, заметив, как переменилось лицо Торака, встал и подошел к нему.

По-прежнему не говоря ни слова, Торак вытащил нож из ножен и стал судорожно разматывать сухожилие, но рукоять была обмотана крепко: отец как раз незадолго до того, как медведь убил его, обновил эту обмотку, и теперь с этим сухожилием не мог справиться даже мощный клюв ворона.

Не спрашивая объяснений, Бейл сунул Тораку свой нож и сказал:

— Разрежь.

Перерезанное сухожилие размотать оказалось значительно легче. Сердце Торака бешено билось, когда он снимал последний слой.

Казалось, даже деревья вокруг замерли в ожидании.

Даже Озеро затаило дыхание.

Когда Торак извлек то, что столько лет было спрятано в рукояти отцовского ножа, он был мокрым от пота. Он слегка встряхнул нож, и из углубления в его рукояти, специально вырезанного отцом, чтобы спрятать там… эту вещь, на ладонь ему выпал небольшой камешек размером с яйцо малиновки, обладавший, однако, невероятной магической силой, способной управлять духами Мира Мертвых. Торак не мог отвести от него глаз. Взошедшее солнце окрасило вершины ледяной реки, и один его ослепительный луч упал на камень, лежавший у Торака на ладони, и тот вспыхнул холодным красным светом. Это был огненный опал.

Бейл невольно охнул и прошипел со свистом:

— Значит, все это время…

Торак молчал. Ему снова было двенадцать лет, и снова он стоял на коленях возле умирающего отца.

— Торак, — задыхаясь, сказал отец, — я умираю. На заре наступит моя смерть.

Торак видел, какой болью искажено гладкое смуглое лицо отца. Видел кровавые прожилки в его светло-серых глазах, видел затаившуюся в его зрачках безжалостную тьму…

Затем отец предложил ему обменяться ножами; Торак пришел в ужас:

— Нет, нож твой я ни за что не возьму! Он тебе самому понадобится!

— Тебе он понадобится больше. А мне… приятно будет иметь что-то твое, когда я отправлюсь в Страну Мертвых.

— Отец, пожалуйста… Пожалуйста, не надо.

Торак не хотел обмениваться ножами, понимая, что этим как бы подведет последнюю черту, но отец продолжал смотреть на него, и было ясно, что отказа он не примет…

— Отец!.. — прошептал Торак, чувствуя, что огненный опал пронзительным холодом прожигает ему ладонь, точно ледяное пламя. Он посмотрел на камень и… не мог отвести глаз от яростно пульсирующего в его сердцевине огня.

Смуглая рука Бейла накрыла камень, разрушив чары.

— Торак! Сейчас же прикрой его чем-нибудь!

Торак непонимающе уставился на него.

— Она же его увидит! — прошипел Бейл. —

Прикрой его сейчас же!

Очнувшись от забытья, Торак снова положил огненный опал в привычное гнездышко и обмотал рукоять ножа одним из тех кусков кожи, которыми перевязывал себе лоб. И лишь после того, как он снова спрятал опал, они смогли наконец вздохнуть свободно.

После некоторого молчания Бейл спросил:

— Как ты думаешь его уничтожить?

Торак нахмурился. Он думал о том, что

невозможно

уничтожить нечто столь прекрасное.

— Торак! Как?

Разумеется, Бейл был прав.

— Придется его похоронить, — сказал Торак каким-то странным, надтреснутым голосом. — Но для этого годятся только земля или камень. А еще… — Голос его сорвался.

— Да? Что еще, Торак?

— Нужно, чтобы вместе с ним была похоронена чья-то жизнь. Без этого он никогда не умрет.

Они не осмеливались смотреть друг другу в глаза после этих слов.

Торак думал о Ренн, о том, как на Дальнем Севере она готова была пожертвовать собственной жизнью, лишь бы уничтожить огненный опал. А еще он думал о том, хватит ли у него самого мужества, чтобы поступить так же.

И он вспомнил, сколько раз Ренн рисковала жизнью, чтобы помочь ему.

Вдруг Рек издала громкое «кек, кек!», и оба ворона, громко хлопая крыльями, взмыли ввысь.

Торак вскочил на ноги.

— Прислушайся! — шепнул ему Бейл. — Там внизу, у Озера, точно кто-то есть!

Напрягая слух, Торак уловил слабый плеск воды. Затем такой звук, будто что-то протащили по воде, и ему показалось, что из озера что-то выползает. Затем послышался глухой, хлюпающий удар.

Сжимая в руках ножи, Торак и Бейл неслышно поползли меж деревьями к берегу и увидели, что шагах в двадцати от них, в густой тени ольховин, что-то шевелится.

Торак почувствовал, как пальцы Бейла вцепились ему в плечо, когда неведомое нечто распрямилось во весь рост. С его тела и конечностей свисали космы озерной травы, по спине водопадом струились длинные мокрые волосы.

Бейл повернулся к Тораку и прошептал побелевшими губами:

— Что это?

Торак вгляделся внимательней и заметил на одном из бледных запястий, бессильно свисавших чуть ли не до колен, браслет из ягод рябины. Он медленно поднялся на ноги и сказал:

— Это Ренн!

Глава тридцать пятая

Увидев, как к ней бегут Торак и Бейл, во весь голос выкрикивая ее имя, Ренн не выдержала. Ноги под ней подогнулись, и она, почти теряя сознание, сползла на землю. Бейл поддержал ее, обняв за плечи, а Торак взял ее лук и колчан.

—

Оно идет!..

— выдохнула Ренн, страшно закашлялась, и ее вырвало пахнущей болотом озерной водой.

— Где же ты была? — все спрашивал ее Бейл.

Она хотела ответить, но ее снова одолел приступ мучительного кашля. Да, в общем, и некогда было объяснить, какое страшное бедствие им угрожает; некогда рассказывать, как она, поняв это, предприняла лихорадочную попытку предупредить людей об опасности, но лодка словно взбесилась и все старалась выбросить ее за борт — крутилась, качалась и наконец вышвырнула-таки ее в Озеро. Как она оказалась на берегу, Ренн уже не помнила. Но эти двое совершенно не подозревали о грозящей всем племенам опасности. Бейл, стоя возле нее на коленях, без конца задавал один и тот же вопрос, а Торак вопросов не задавал и молча сушил ее лук, протирая его пучками травы. В глаза ей он старался не смотреть.

— Ты не волнуйся, теперь ты в безопасности, — твердил Бейл.

— Нет! Теперь опасность грозит уже всем нам! — Ренн до боли стиснула его руку. — Да поймите же вы!

Грядет страшное наводнение!

Юноши, не моргая, уставились на нее.

— Все дело… в ледяной реке! — задыхаясь, пояснила Ренн. — Она всю весну по какой-то причине сдерживала сток талых вод!

Вот почему

, Бейл, та ледяная стена показалась нам такой синей!

Вот почему

Озеро мелеет! — Ренн снова закашлялась и даже пополам согнулась. — Мне несколько раз подряд снились странные сны с разными

близнецами.

А оказалось, что это —

два озера

, понимаете? Вот это и еще одно, то, что скрывается

за ледяной стеной

! Украв священную глину, Сешру сумела сделать так, что озеро заболело. Но вскоре грянет страшная буря, и Великий Дух сокрушит ледяную стену! На нас обрушится потоп, и вода поглотит все племена…

Ренн помолчала. Потом повернулась к Тораку:

— Кем бы ты меня ни считал, тебе все же придется мне поверить! Ты должен предупредить племя Выдры! Ты должен увести их повыше в холмы, иначе они все погибнут. Ведь у них не будет ни малейшей возможности спастись!

По-прежнему не глядя на Ренн, Торак положил ее лук на землю и сказал:

— Может погибнуть не только племя Выдры.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ренн, но ответил ей Бейл:

— На западном берегу Озера мы видели множество костров, — пояснил он. — Мы считаем, что это племя Кабана охотится на Торака. И, похоже, многие другие племена тоже решили поучаствовать в этой охоте.

Ренн в ужасе закусила костяшки пальцев.

— Значит, и племя Ворона тоже там? Фин-Кединн наверняка отправился меня искать… Они же все утонут!

— Ничего, — сказал Торак и повернулся к Бейлу, — мы успеем их предупредить. Мы возьмем лодку и постараемся как можно быстрее до них добраться.

Бейл кивнул, но тут же предупредил:

— Только всем вместе плыть нельзя. Во-первых, лодка будет перегружена, и придется плыть слишком медленно. А во-вторых, Ренн еще одного плавания не вынести.

— Я вынесу, я все теперь вынесу! — закричала Ренн.

— Нет, отправляться в путь тебе сейчас не под силу, — твердо возразил Бейл. И сказал Тораку: — Тут не так уж и круто, я вполне смогу перенести Ренн повыше. На вершине холма мы будем в безопасности. А ты бери лодку и всех предупреди.

— Я? Я должен взять твою лодку? Ты же никогда никому не…

— Торак, — прервал его Бейл, — это твоя единственная возможность доказать всем, что ты не Пожиратель Душ!

— Если только какой-нибудь Аки не пристрелит тебя раньше, — вставила Ренн.

Торак в ее сторону даже головы не повернул.

Через несколько мгновений Бейл уже спустил лодку на воду, и Торак приготовился к отплытию. Потом вдруг выпрыгнул на берег и бегом бросился к Ренн. Отстегнув от пояса ножны с отцовским ножом, он сунул ей этот нож и пробормотал:

— Сбереги его.

— Но ведь нож и тебе может понадобиться!

— Нет времени объяснять. Пусть Бейл все тебе расскажет. — И, обернувшись через плечо, Торак прибавил: —

Она

хочет получить и меня, и

огненный опал

, но не должна получить ни того, ни другого!

Великий Дух давно уже сменил сумерками свет дня, а Торак все работал веслом, заставляя легкую лодочку прямо-таки лететь по водам Озера. Вдали ворчал гром. Воздух потрескивал — в нем явственно чувствовалось приближение грозы. Наводнение могло начаться в любой момент.

Перед мысленным взором Торака то и дело вставала страшная картина: лесные и озерные жители бегут в холмы в поисках спасения. Лось, олень и лесная лошадь легко взбегают на вершину гряды; бобры и выдры карабкаются на крутизну, торопясь изо всех сил; белки и куницы ищут спасения на вершинах могучих дубов. Ну, а рыбы наверняка станут искать спасения в глубинах Озера.

А волки? Может быть, они именно поэтому покинули тот остров? Может быть, они чувствовали, что вскоре произойдет катастрофа? Торак очень надеялся, что они увели волчат достаточно высоко. Хорошо бы, и Волк ушел вместе с ними…

На востоке вскипали черные грозовые тучи. Вскоре засверкают молнии, пронзая поверхность ледника своими острыми копьями и высвобождая чудовищную ярость вод, сдерживаемых ледяной стеной. Торак легко мог себе представить, какие страшные это принесет беды: исчезнет Озеро и его острова, будет стерта с лица земли стоянка племени Выдры. Да это наводнение все, все смоет на своем пути!

Ветер усиливался, но Торак продолжал грести, хотя сил у него почти совсем уже не осталось. Наконец он достиг западного берега и вошел в какой-то заливчик чуть южнее реки Топорище. Но никаких следов стоянки не обнаружил — ни лодок, ни людей, только тростники, которые чуть ли не к земле пригибал ветер.

Оставив лодку на берегу, Торак скользнул в заросли у подножия гряды. Деревья стонали, предупреждая и советуя вернуться. Торак прекрасно понимал, что эти склоны кишат охотниками на него, изгнанника. А у него при себе только топор! Вряд ли топором можно защитить себя от стрел и дротиков…

Вконец измученный, он все же вынужден был остановиться и немного отдышаться. Тупо глядя перед собой, он пытался сообразить, куда ему идти дальше, когда из кустов можжевельника на бешеной скорости вылетел кто-то и сбил его с ног.

Наконец-то Волк нашел своего Большого Брата!

И сразу улетучилась вся его печаль, вызванная расставанием с волчьей стаей. Покрывая лицо Бесхвостого влажными «поцелуями», Волк без конца повторял: «Я же не мог тебя тут бросить! Вот я и вернулся. Теперь я никогда тебя не оставлю! Помнишь, ты просил меня об этом?»

Но Большой Брат так торопливо и рассеянно с ним поздоровался, что Волк сразу уловил его настроение и понял: Бесхвостый рад их встрече, но слишком сильно встревожен. К тому же Волк учуял на своем Брате запах той противной самки со змеиным языком. Это было опасно. И Волк спросил: «Что нужно сделать?»

«Нужно найти Воронов», — ответил ему Большой Брат.

Волк нахмурился: «Их-то зачем?»

«Нет, — пояснил Бесхвостый, — не птиц. А ту стаю бесхвостых, которая пахнет воронами. И лучше всего — вожака их стаи!»

Теперь Волк понял. Он быстро ткнулся носом в щеку Большого Брата, желая его поддержать и заверить, что сделает все, как надо, а потом рысью ринулся в Лес.

Большое Логово бесхвостых находилось совсем неподалеку. И вскоре Волк уже затаился в папоротниках, осторожно наблюдая за происходящим там. А потом осторожно двинулся на поиски вожака.

Логово бесхвостых прямо-таки гудело от гневных голосов. Среди сердитого рычания тех бесхвостых, что пахли кабаном, волком и вороном, Волк уловил чей-то спокойный, сильный голос… Да, это был он, вожак стаи, к которой принадлежала Большая Сестра. Этот бесхвостый, от которого пахло вороном, никогда не повышал голос. Ему это было попросту не нужно: все и так всегда внимательно слушали его. И относились к нему с должным уважением.

Волк, осторожно переставляя лапы, подкрался еще ближе.

Собаки встревожились, но по пути Волк успел покататься на куче зубриного помета, так что его собственного запаха теперь почти совсем не чувствовалось, и собаки утихли. Подобравшись максимально близко к вожаку, Волк прилег на землю и стал ждать.

И вскоре вожак тех бесхвостых, что пахнут вороном, почувствовав на себе немигающий взгляд Волка, посмотрел в его сторону.

Ах, до чего же он оказался хитер! Он повел себя в точности так, как это сделали бы и сами волки: ответил Волку взглядом и тут же отвел глаза, чтобы никто другой этого не заметил. А чуть позже осторожно ускользнул с поляны, не вызвав ничьих подозрений.

Убедившись, что вожак бесхвостых следует за ним, Волк повел его туда, где ждал Большой Брат.

А Торак, увидев Фин-Кединна, пробиравшегося сквозь заросли кипрея, даже и не подумал спрятаться. Наоборот, он встал во весь рост и стоял совершенно открыто, с выражением мучительного ожидания на лице. Когда вождь племени Ворона наконец заметил Торака, лицо его осветилось такой радостью, что у юноши екнуло сердце: он соскучился по Фин-Кединну гораздо сильнее, чем ему казалось!

— Торак! — Фин-Кединн ласково сжал его плечо. И оглянулся. — Идем-ка вон туда. Здесь слишком близко от стоянки. Между прочим, Аки по-прежнему вынюхивает твой след.

Волк, разумеется, последовал за ними. Они забрались в самую гущу кустарника, исхлестанного ветром, и Фин-Кединн стал внимательно осматривать лицо и тело Торака; от его острого взора, разумеется, не ускользнул и страшный шрам у него на груди.

— Где Ренн?

— Она в безопасности. Они с Бейлом на северном берегу остались. Фин-Кединн, тебе придется внимательно меня выслушать!

И он, стараясь говорить как можно быстрее, сообщил Фин-Кединну о грядущем наводнении. Тот слушал его, не прерывая и не задавая никаких вопросов.

— Ты должен увести людей куда-нибудь повыше, — сказал Торак, закончив свой рассказ. — Прямо сейчас! Наводнение может начаться в любой момент!

Лицо вождя, как всегда, казалось совершенно непроницаемым, но по блеску его глаз Торак понял, что мысли его так и мечутся в поисках решения.

— Там, на стоянке, — медленно промолвил он, — сейчас все спорят о том, как бы изловить «проклятого изгнанника». То есть тебя. Ничего, сообщение о грядущем наводнении заставит их быстренько сняться с места!

— У меня есть лодка, — сказал Торак. — Я поплыву на стоянку племени Выдры, предупрежу людей, что…

— Нет. Они тебя подстрелят, прежде чем ты сумеешь к ним приблизиться.

— Но кто-то же должен их предупредить!

— Я об этом позабочусь.

— А как же остальные племена?

— Я скажу, чтобы все поднимались на Спину Кабана. — Фин-Кединн мотнул головой в сторону холмистой гряды. — Ты тоже поднимайся туда и постарайся как можно скорее добраться до южного склона — там будет гораздо меньше людей.

Торак кивнул и уже собрался идти, но Фин-Кединн удержал его:

— А где эта Повелительница Змей?

— Не знаю. Но думаю, что на северном утесе.

Фин-Кединн помрачнел:

— Не думай, что она так просто тебя отпустит, Торак. У нее еще не все дела с тобой закончены, уж я-то ее знаю. И не вздумай ее недооценивать. Этого никогда нельзя делать! Как нельзя и забывать, что она может оказаться ближе, чем ты думаешь! Совсем рядом!

Торак еще не успел рассказать Фин-Кединну об огненном опале, но поразмыслил и не стал этого делать. Однако когда вождь повернулся, чтобы уйти, Торак пробормотал, запинаясь, ему в спину:

— Фин-Кединн, я понимаю: если бы не я, тебя бы вообще на берегу этого Озера не было, и ты бы не подвергал себя такой опасности. Прости меня!

Лицо вождя потемнело.

— Но это я изгнал тебя из племени! Так что не тебе просить у меня прощения. — И он ласково коснулся плеча Торака. — Ладно, ступай. И постарайся забраться как можно выше, слышишь?

Ветер пронзительно выл и свистел, когда Торак карабкался по склону, а Волк прыжками поднимался впереди. Лес был черен, как ночь, трещали и стонали деревья.

Примерно на середине склона Тораку все же пришлось остановиться и перевести дыхание. Согнувшись пополам и привалившись к стволу сосны, он велел Волку дальше идти без него.

Волк колебался.

Блеснула молния. Гром загремел прямо у них над головой. По листве застучали первые капли дождя, превратившегося вскоре в настоящий ливень.

Торак видел, как Рип и Рек укрылись на большом дубе, и тоже решил взобраться на дерево. Ни для чего другого времени уже не оставалось. А так, может быть, Лес все-таки защитит его.

«Скорей уходи!» — снова приказал он Волку, и тот, чуя, что это говорится неспроста, решил послушаться и быстро помчался наверх, к спасению.

Вдалеке слышался какой-то сильный глухой гул, заглушаемый лишь чудовищными раскатами грома, потом стали раздаваться гулкие взрывы. Такие взрывы Торак слышал и раньше на Дальнем Севере. Это ломался ледниковый лед.

Торак судорожно вздохнул, выпрямился и, спотыкаясь, побрел к дубу, но поскользнулся и упал — неловко, лицом в грязь. И в свете молнии заметил на земле рядом с собственной рукой чей-то след. Услышав, как за спиной хрустнула ветка, он стремительно откатился в сторону. И в то же мгновение топор Аки с грохотом вонзился в корень дерева — туда, где только что была голова Торака.

— Наконец-то я тебя поймал! — взревел Аки, правой рукой выдергивая топор, глубоко застрявший в плотной древесине.

— Аки, ты что, спятил? — заорал Торак, перекрикивая вой ветра. — Идет наводнение! Нужно поскорее взбираться на дерево!

Но Аки будто и не слышал его.

— Я же обещал, что поймаю тебя, и поймал! — вопил он.

Снова блеснула молния, загрохотал гром, и на той стороне озера глухо ухнул ледник.

Торак понимал, что Аки охвачен не столько ненавистью к нему, сколько страхом: он боялся обмануть ожидания своего отца, вождя племени Кабана. Против этого не помогли бы никакие увещевания, и Торак решил: пусть этот безумец сколько угодно размахивает своим топором, а сам бросился к дубу и мгновенно взлетел на толстую нижнюю ветку. Отчаяние придало ему сил, и вскоре он поднялся еще шагов на десять над землей.

— Аки! — крикнул он. — Брось ты свой топор! Залезай скорее на дерево!

Во льдах снова что-то глухо ухнуло — и Аки, испуганно бросив топор, со всех ног кинулся к дубу. Но он был гораздо тяжелее Торака и сразу допрыгнуть до нижней ветки не сумел.

— Хватай меня за руку! — Торак свесился вниз, насколько мог.

Но этого оказалось недостаточно. Сквозь струи дождя Торак заметил, что правая рука Аки, видимо сломанная, по-прежнему на перевязи. «Наверное, — подумал Торак, — он ее сломал тогда, когда я его в реку спихнул, и его унесло течением прямиком к порогам».

Торак даже зарычал в раздражении, но все же спрыгнул с дерева и, сложив руки, сделал для Аки «ступеньку»:

— Быстрей залезай!

Аки был потрясен. Но все же поставил ногу на подставленную «ступеньку», и Торак, собрав последние силы, прямо-таки затолкнул его на ветку.

Снова послышался жуткий грохот, только на этот раз уже не лед взрывался, а из-за ледяной стены обрушилась огромная масса талой воды. Торак успел заметить, как через все озеро к ним катится гигантская стена, пожирающая острова, выворачивающая с корнями деревья, вздымающаяся все выше и выше и явно намеревающаяся проглотить и его, Торака…

Аки что-то кричал ему, протягивая здоровую руку, но теперь уже Торак не мог до него дотянуться. Да и не собирался дотягиваться.

За мгновение до того, как его накрыло гигантской волной, он увидел, что к нему мчится Волк, и, пошатываясь, бросился навстречу своему четвероногому брату, обхватил его руками за шею…

…И волна подхватила их обоих.

Глава тридцать шестая

Очнувшись, Торак понял, что лежит на спине, а по его лицу так и молотит дождь.

Прямо над собой, на ветвях березы, он увидел мертвую рыбу. Буря миновала. Той страшной волной Торака выбросило на каменистый склон холма, весь теперь устланный сломанными молодыми деревцами. Волка рядом не было. И никаких следов его тоже. Оставалось только надеяться, что и ему удалось как-то отыскать путь к спасению.

Торак, приподнявшись на локте, ощупал себя. Все тело было избито и исцарапано, но в целом он не особенно пострадал.

И только тут он понял, что со всех сторон окружен толпой, ощетинившейся острыми дротиками. И дротики были направлены прямо на него. Он видел людей из племени Кабана, Волка и Ворона. Человек восемьдесят крепких мужчин. Некоторых он хорошо знал — Тхулла, Раута, Махигана… И все эти люди смотрели на него, как на чужака. И все как один были грязны, до смерти перепуганы и полны жажды убийства.

Стрела вонзилась в землю, едва не задев бедро Торака. Он вскочил. Он был один против огромной толпы. И все его оружие унесла та волна. Даже топор.

Вдруг он заметил Волка — чуть выше на склоне, за спинами окружавших его людей. Волк готовился к прыжку.

«Держись от них подальше! — коротко пролаял Торак. — Их слишком много!»

Но Волк не ушел. Он явно не собирался бросать своего брата в беде.

Люди возбужденно зашептались. Им, очевидно, не понравилось, что Торак разговаривает по-волчьи.

В висок ему угодил камень. Но он умудрился все же устоять на ногах. Если он сейчас упадет — это конец.

— Камнями не швыряться! — строго приказал знакомый голос, и вооруженные дротиками люди раздвинулись, давая Фин-Кединну выйти вперед.

Тяжело опираясь о посох, Фин-Кединн подошел к Тораку и повернулся лицом к толпе, закрывая мальчика своим телом.

— Отойди в сторону, Фин-Кединн! — крикнул вождь племени Кабана. — Это наше племя нашло изгнанника! Так что мне принадлежит честь его прикончить!

— Нет! — крикнул Аки, проталкиваясь сквозь толпу. — Ты не можешь убить его! Он мне жизнь спас!

Вождь племени Кабана грозно повернулся к сыну, и Аки явно струсил, но не отступил:

— Торак мог бы спастись сам, а он стал помогать мне! Руки мне подставил! Нет, отец, ты не можешь его убить! Это несправедливо!

— Несправедливо? — И вождь племени Кабана нанес сыну такой удар своим кулачищем, что Аки даже немного пролетел по воздуху, прежде чем грохнуться оземь. — Он изгнанник! И согласно Закону, его следует убить!

— Не смей так говорить! — Это выкрикнул уже Бейл, плечом прокладывавший себе путь сквозь толпу — Это ведь Торак вас всех спас!

— Да, это он предупредил всех о наводнении! — задыхаясь, вторила ему Ренн, с трудом пробираясь вперед. Судя по всему, она была вне себя от гнева. — Если бы не Торак, вы все утонули бы, все до единого!

— Не слушайте ее! — крикнул какой-то мужчина из племени Выдры. (Он, кстати, был здесь единственным представителем этого племени, как успел заметить Торак.) — Во всем этот изгнанник виноват! Это он прогневил Озеро! Он наводнение вызвал!

— Неправда, Йолун, — спокойно возразил ему Фин-Кединн. — Наводнение вызвал не Торак. Это дело рук Повелительницы Змей.

— Повелительницы Змей?! — фыркнул вождь племени Кабана. — Это ты так говоришь, а где она, эта твоя Повелительница? Зато Пожиратель Душ —

вот он

! Все его видят! — И он ткнул своим дротиком в Торака.

— Торак не Пожиратель Душ, — сказал Фин-Кединн. — Он сам вырезал татуировку, которую ему сделали против воли. Всем видно, какой шрам у него на груди?

Толпа, впрочем, явно поддерживала вождя племени Кабана, и тот совсем расхрабрился:

— Какой там шрам! Изгнанник — он и есть изгнанник! Закон говорит, что изгнанник должен умереть!

— Значит, Закон нужно изменить! — рявкнул Фин-Кединн.

— Как это — изменить Закон? Только потому, что тебе так захотелось?

— Потому что этого требует справедливость.

— Он Пожиратель Душ и изгнанник…

— Он мой приемный сын! — взревел Фин-Кединн, и даже вороны, сидевшие неподалеку на ветвях деревьев, испуганно взлетели. А люди так и шарахнулись от него в разные стороны.

Вождь племени Кабана, нервно облизнув губы, спросил:

— С каких это пор?

— С этих самых! — отрезал Фин-Кединн.

— Фин-Кединн! — крикнула Ренн. — Лови! — И она бросила ему нож Торака.

Фин-Кединн поймал нож и рубанул острым лезвием себе по предплечью; сразу же выступила кровь. И он взял Торака за руку и тоже полоснул его ножом по запястью, затем они крепко переплели окровавленные руки, и вождь торжественно произнес клятву приемного отца. Затем он повернулся к толпе, и голубые глаза его вспыхнули яростным огнем.

— Если Торак останется изгнанником — значит, и я стану изгнанником! Попробуйте убить его — вам придется убить вместе с ним и меня!

Вождь племени Кабана крепче стиснул свой дротик, но не сделал ни шагу вперед.

Все вокруг тоже застыли.

Впрочем, Торак чувствовал: никому, даже вождю племени Ворона, не под силу долго удерживать в повиновении эту толпу. На мрачных физиономиях людей была прямо-таки написана жажда насилия и мести. И еще — отчаяние. И они по-прежнему сжимали в руках топоры и острые дротики. Они только что пережили страшную беду, им было просто необходимо кого-то обвинить в случившемся, и если Фин-Кединн встанет на их пути — даже вместе с Бейлом и Ренн, — они убьют их…

Взяв у вождя племени Ворона свой нож, Торак тихо сказал:

— Я не хочу быть запятнанным твоей кровью, пролитой из-за меня. Не хочу, чтобы они тебя убили из-за меня!

И услышал насмешливый голос своего главного врага, вождя племени Кабана:

— Что ты там шепчешь? За своим приемным отцом спрятаться хочешь?

— Фин-Кединн, — настойчиво повторил Торак, — отойди, прошу тебя, я хочу сам поговорить с ними.

Вождь неохотно отошел в сторону, уступая его просьбе.

— Ну что, изгнанник, струсил? Что молчишь? Где твоя хваленая храбрость? — насмехался над ним отец Аки.

— Она всегда при мне, — спокойно ответил ему Торак; он испытывал какое-то странное облегчение, оттого что наконец противостоял своим врагам совершенно открыто. — И я больше не намерен от вас прятаться! Мне осточертела эта игра в охотников и добычу! — Он широко раскинул руки в стороны и воскликнул: — Вот он я! Можете убить меня, если хотите! Ведь вам

все равно

, в кого метить. Вам

все равно

, даже если именно этого и добиваются Пожиратели Душ! А ведь все они — и Повелитель Дубов, и Повелительница Филинов, и Повелительница Змей — по-прежнему на свободе. И может быть, совсем близко отсюда! Можете меня убить, только этим вы

ничего

не добьетесь!

— Он вас обманывает! — сердито буркнул вождь племени Кабана. — Не слушайте его! Он сам — Пожиратель Душ!

— Я был Пожирателем Душ, — возразил Торак. — Меня им сделали помимо моей воли. — И он кулаком ударил себя в грудь, где красовался жуткий, еще не совсем заживший шрам. — Но я вырезал их проклятую метку — вот этим! — И он, подняв руку с зажатым в ней отцовским ножом, быстро глянул в сторону Ренн. Она перехватила его взгляд, и губы ее невольно шевельнулись: она догадалась, что он собирается сделать.

— Этот нож перед смертью подарил мне мой отец, — сказал Торак, обращаясь к толпе. — И я знаю, как этим ножом воспользоваться, чтобы доказать вам — раз и навсегда! — что я не Пожиратель Душ!

В ушах у него стоял оглушительный звон, пока он разматывал полоску кожи, обмотанную вокруг рукояти ножа. Наконец он снял последний слой, и кожа упала на землю, а он ударил рукоятью по ладони, и туда выкатилось то, что в ней таилось: небольшой камень, имевший довольно странную остроугольную форму. Поверхность камня так и полыхнула холодным красным светом.

Вождь племени Кабана невольно охнул.

Фин-Кединн крепче стиснул свой посох.

Люди вокруг молчали, глядя на Торака с ужасом и восхищением.

— Да, это огненный опал, — сказал Торак и поднял камень, чтобы его мог видеть каждый. — В нем сосредоточено все могущество Пожирателей Душ. Это последний его осколок. Когда-то мой отец расколол огненный опал. Да, это сделал

мой отец

! — И Торак гневно посмотрел на Махигана. — Ибо он

презирал и ненавидел

Пожирателей Душ! И ему удалось сломить их могущество! А теперь этот камень

мой

!

— Отдай его мне, — раздался чей-то тихий голос.

Торак обернулся.

Повелительница Змей стояла на скале прямо над Тораком. До нее было не более двадцати шагов. Ее лицо и руки были вымазаны священной зеленой глиной, принадлежащей племени Выдры. Она спокойно смотрела на собравшихся внизу людей с дротиками. Сама она, казалось, была начисто лишена всего человеческого, стала неуязвимой, недоступной…

По толпе пробежала дрожь:

«Пожирательница Душ… Повелительница Змей…»

— Держитесь от меня подальше! — предупредила Сешру, простирая над толпой зеленую руку и грозя указательным пальцем. — Смерть настигнет любого, кто попытается причинить мне зло.

И столь велика была сила Пожирателей Душ, такой ужас внушала людям Повелительница Змей, что ни один человек даже не пошевелился.

— Отдай его мне, — снова сказала Сешру, глядя на Торака; голос ее звучал почти ласково, и ему показалось, что эта ласка предназначена для него одного…

Он с трудом заставил себя не смотреть в ее прекрасное, вымазанное зеленой глиной лицо.

Вдруг краем глаза Торак заметил какое-то движение. Волк, каким-то невероятным образом оказавшись прямо за спиной у Сешру, внимательно наблюдал за происходящим. Колдунья Волка не замечала, и Торак мысленно предупредил его: «Не подходи ближе!» Пожирательница Змей была слишком сильна — даже для Волка.

— Отдай его мне, — повторила Сешру.

Не в силах сопротивляться ее чарам, Торак поднял глаза и тут же забыл обо всем — о направленных на него дротиках, о Бейле и Ренн, о Фин-Кединне и о Волке. Сейчас на этом изуродованном бурей и наводнением склоне холма для него не существовало больше никого, кроме нее, Повелительницы Змей. И огненный опал вдруг стал таким горячим и тяжелым у него на ладони…

— Хорошо, — с трудом вымолвил Торак, — я отдам его тебе.

Толпа дружно охнула.

Торак медленно наклонился и положил огненный опал на камень между собой и Повелительницей Змей.

— Возьми его, — сказал он. — Он твой.

Черные губы Сешру приоткрылись в победоносной улыбке.

А Торак снова наклонился и поднял с земли увесистый кусок гранита. Глаза Повелительницы Змей расширились от ужаса: она поняла, что он хочет сделать. Но Торак, заметив, что Сешру выхватила нож и готовится прыгнуть на него, крикнул:

— Ну, что же ты? Бери его! Бери свой огненный опал!

Он видел, как Ренн, вложив в лук стрелу, прицелилась, готовясь выстрелить в собственную мать, но Бейл не дал ей этого сделать. И, выхватив оружие у нее из рук, сам прицелился и выстрелил. Торак еще успел увидеть, как Сешру, издав пронзительный вопль, упала со стрелой в груди; потом он замахнулся изо всех сил и опустил тяжелый камень на огненный опал, мгновенно превратив его в мелкие осколки.

Над окрестными холмами повисла мертвая тишина.

Кусок гранита выпал у Торака из рук, он в упор смотрел на Бейла, и тот, тяжело дыша и по-прежнему сжимая в руках лук Ренн, тоже смотрел на него.

Осколки огненного опала, точно живые, поблескивали на земле.

И Сешру все еще тянулась к ним, извиваясь, как разрубленная пополам змея.

Ренн кинулась к ней и, схватив горсть земли вместе с осколками огненного опала, втиснула этот грязный комок ей в руку. Затем крепко сжала ее зеленые пальцы и для пущей верности еще и обмотала их куском кожи, которым раньше была обмотана ручка ножа, принадлежавшего отцу Торака.

— Вот! — выдохнула она. — Возьми! Ты получила, что хотела! И пусть огненный опал умрет вместе с тобою!

И Сешру, не сводя глаз с алого света, сочившегося сквозь ее крепко сжатые пальцы, хищно оскалилась и прошипела:

— Это… еще не конец!

Кровь ручейком стекала у нее изо рта. Глаза ее медленно стекленели. И, наконец, души покинули тело колдуньи. Постепенно погасло и красное сияние магического опала.

И Фин-Кединн, подняв свой посох, суровым голосом возвестил:

— Пожирательница Душ мертва! И пусть все будут свидетелями:

этот юноша более не считается изгнанником!

И вождь племени Волка, Махиган, после недолгого колебания согласно кивнул.

Затем кивнул отец Аки, вождь племени Кабана.

Затем Йолун, старейшина из племени Выдры.

Затем все остальные.

А Ренн все стояла на коленях возле Повелительницы Змей, все смотрела, как дождь смывает с лица этой женщины кровь и зеленую краску, и они грязными ручейками стекают на землю…

«Она слишком близко от нее сейчас, — вдруг подумалось Тораку. — Это опасно! Ведь души Сешру пока еще рядом со своей хозяйкой!»

И он, схватив мешочек со снадобьями, принадлежавший Ренн, вытряхнул на ладонь немного охры, взял Ренн за руку и, убедившись, что она все еще носит на указательном пальце свой оберег, обмакнул ее палец в охру и помог ей изобразить Метки Смерти у Сешру на лбу, на сердце и на пятках. А потом ласково обнял Ренн за плечи и увел ее подальше от трупа колдуньи. От трупа ее матери.

И вдруг толпа расступилась, кого-то пропуская к ним.

Шерсть у Волка на загривке стояла дыбом, губы были приподняты в грозном оскале. Он, настороженно ступая, подходил к телу Сешру — словно подкрадывался к чему-то такому, чего более никто видеть не мог.

Снова полил дождь, и сквозь его струи Торак увидел, как его четвероногий брат подпрыгнул, щелкнул в воздухе зубами, что-то схватил и бросился в чащу Леса, унося души Повелительницы Змей подальше от живых людей.

Глава тридцать седьмая

Стая уходила без него. Волк понимал, что так и должно быть, но ему все равно было больно.

Взрослые волки бежали гуськом, след в след за вожаком стаи, а волчата порядка не соблюдали: бегали наперегонки, задирали друг друга, с рычанием «нападали» на моховые кочки.

Землекоп и Кусака, увидев, что Волк вместе со всеми не пошел, бросились назад и принялись звать его с собой.

«Эй, не отставать! Скорее догоняйте остальных!»

— тут же велели им взрослые.

Волку оставалось лишь печально повилять хвостом.

Главная волчица собрала волчат и увела их, они трусили следом за нею, то и дело удивленно оглядываясь.

Темная Шерсть ушла последней. Печальный взгляд через плечо — и она тоже исчезла…

Волк проснулся внезапно, словно от толчка, и сразу почувствовал, как его опять охватывает неизбывная тоска. Стая ушла без него.

За деревьями слышались характерные звуки: это начинали просыпаться бесхвостые. Волк, мягко ступая мощными лапами, взбежал на вершину гряды, чтобы по ветру прочесть новые запахи.

После того, как здесь со страшным ревом прошла Большая Вода, все переменилось. Громовник притих, да и сама Большая Вода тоже присмирела, хотя и значительно увеличилась в размерах; среди деревьев стала попадаться рыба, что было совсем уж странно. Тайный Народ вел себя тихо, заполучив в свое полное распоряжение прежний остров. Бесхвостые перестали охотиться на Большого Брата и с радостью приняли его обратно в стаю, хотя Волк совершенно не понимал, почему их отношение к нему так переменилось.

Впрочем, и сам Большой Брат тоже сильно изменился. Свет и Тьма всего несколько раз успели сменить друг друга, а у Большого Брата изменился даже запах, а голос стал гораздо глубже и ниже. Но это-то как раз Волку было вполне понятно. Он знал, что, в отличие от волчат, детенышам бесхвостых требуется очень много времени, чтобы повзрослеть. Но в итоге это происходит даже с ними. И Большой Бесхвостый теперь стал почти совсем уже взрослым.

Сейчас он вместе с другими бесхвостыми спал в своем Логове. Вот чего Волк никак не мог понять — зачем это бесхвостым нужно так долго спать? Ему очень хотелось, чтобы Большой Брат поскорее проснулся и понял, как он, Волк, по нему соскучился.

Но Большой Бесхвостый так и не пришел. И не узнал, как он был нужен Волку.

— Пора возвращаться, — сказал Фин-Кединн.

Ренн, сидевшая на скале около целебного источника, кивнула, но с места не сошла и даже не пошевелилась.

Рядом с ней несколько человек из племени Выдры совершали священный обряд, возвращая зеленую глину Озеру и смывая ее со своих лиц. Бейл стоял на краю утеса, глубоко задумавшись, а Торак обшаривал папоротники, надеясь отыскать тот камешек со своим именем, который похитила Сешру.

Ренн очень хотелось ему помочь, но у нее не хватало смелости даже просто подойти к нему. Он ведь так ни разу сам и не заговорил с ней с тех пор, как узнал тайну про ее мать. И Ренн не была уверена, по-прежнему ли они друзья — или же теперь все переменилось?

Люди из племени Выдры прибыли к источнику на рассвете. Приплыли на своих тростниковых лодках. Оказалось, что их вовсе и не нужно было предупреждать о наводнении, поскольку их колдуны-близнецы все узнали заранее по каким-то тайным знакам и увели свое племя в безопасное место. А Йолуна послали на стоянку лесных племен как раз для того, чтобы

он их предупредил.

Озерных жителей также совершенно не удивил рассказ Фин-Кединна о происках Повелительницы Змей и ее гибели. Все это они восприняли так же спокойно, как и наводнение, которое, между прочим, полностью уничтожило их жилища на сваях.

Подготовившись к совершению погребального обряда, они переправили тело Сешру в один из самых дальних заливов на северном берегу, обмыли его, возложили на Постамент Смерти и завалили ветками можжевельника, чтобы покойница не смогла оттуда уйти. Затем они отвели всех участвовавших в обряде к священному источнику, дабы те подвергли себя очищению, но довольно мягко попросили Ренн держаться от них подальше, потому что именно она нанесла Метки Смерти на тело покойной и в течение ближайших трех дней должна была считаться нечистой. Ренн не возражала. Так ей было даже легче. Во всяком случае, она себя в этом убедила.

—

Она

не оставила никаких следов, — сказал Торак, и Ренн даже подскочила от неожиданности.

Он стоял на валуне у нее за спиной, и лицо его было в тени. Солнечные лучи били ей прямо в глаза, и она не могла понять, КАК он на нее смотрит.

— Ты так и не нашел свой камень? — спросила она.

Он покачал головой и растерянно произнес:

— Просто не знаю, что мне теперь делать…

Ренн, конечно, заметила, что Торак сказал «мне», а не «нам». «А что, если в этом кроется какой-то особый смысл?» — подумала она. Но вслух сказала:

— А мы у Саеунн спросим. Уж она-то наверняка знает.

Колдунья племени Ворона все это время оставалась на их новой стоянке, устроенной на вершине гряды. И Ренн, хотя и никогда бы в этом не призналась, становилось легче от одной лишь мысли о том, что Саеунн рядом. Во всяком случае, если понадобится снова прибегнуть к магии, Саеунн все сделает куда лучше ее.

Торак задумчиво смотрел вдаль. Потом сказал:

— Единственное, что я нашел, это ее корзинку. Пустую.

Она

там своих змей держала. — Он снова немного помолчал. — Знаешь, они мне не казались такими уж злыми, змейки эти. Я думаю, им понравится жить на свободе.

Ренн промолчала, потом сорвала лист папоротника и принялась его общипывать.

«Почему ты не можешь просто

сказать

то, что для тебя важно! — сердито думала она. — И почему я не могу сказать: Торак, мне очень жаль, что я вовремя тебе обо всем не рассказала! Хотя… это ведь ничего не меняет, правда? Ну, почти ничего?»

Но Торак так ничего и не сказал, бросил на ходу, что должен помочь Бейлу в поисках разбитой лодки, и исчез.

И Ренн в очередной раз пожалела, что не воспользовалась представившейся возможностью и не поговорила с ним по душам.

Подошел Фин-Кединн, уселся рядом, и Ренн сказала ему:

— Он все знает. О Повелительнице Змей. Вернее, обо мне.

— Да, он мне говорил.

— Говорил? И что же он тебе сказал?

— Просто, что знает об этом.

Ренн растерзала очередной лист папоротника и отбросила его общипанный остов в сторону.

Фин-Кединн спросил у нее, кому еще это известно. Ренн сообщила, что только Бейлу, а Фин-Кединн заметил, что, похоже, кое-кто из стариков все же узнал Сешру несмотря на то, что лицо и руки ее были обмазаны зеленой глиной. И посоветовал Ренн все рассказать своим соплеменникам, когда волнение несколько уляжется. Она пообещала, что непременно расскажет, и Фин-Кединн спросил:

— А тебе не жаль, что она умерла?

— Нет. Не знаю… — Ренн нахмурилась. — Я так долго ее ненавидела! А теперь ее нет на свете. И мне отчего-то стало еще хуже.

Фин-Кединн понимающе кивнул.

Он выглядел усталым. Ренн заметила седину в его темно-рыжей бороде и морщинки в уголках глаз, и ей вдруг стало страшно: а ведь Фин-Кединн стареет! Она прекрасно знала, что умирают и куда более молодые люди, чем он. Но ведь это Фин-Кединн! Он не может умереть! И Ренн вдруг заплакала.

— Ну почему, почему все не может оставаться, как было? — с детским отчаянием выкрикнула она.

Фин-Кединн следил за полетом озерной стрекозы, метавшейся над самой водой.

— Потому что таков порядок вещей, — ответил он. — Все на свете меняется. Постоянно меняется. Просто мы чаще всего этого даже не замечаем. — Он повернулся к Ренн. — Нужно вот что запомнить, Ренн: перемены — это не так уж и плохо.

Она вздохнула, точнее, судорожно всхлипнула, а Фин-Кединн прибавил:

— Торак был изгнанником, но теперь перестал им быть. Это же хорошая перемена, правда? Но ему потребуется некоторое время, чтобы заново привыкнуть к своему положению в племени. — Тяжело опираясь на посох, Фин-Кединн поднялся. — Пойдем-ка на стоянку. Ты выглядишь совершенно измученной.

— Но я совсем не устала, — солгала Ренн.

Он фыркнул:

— Ну-ка скажи мне, когда ты в последний раз как следует ела?

В ту ночь лесные племена устроили пир, чтобы возблагодарить Великого Духа за то, что все выжили во время страшного наводнения.

Рыба загадочным образом вернулась в Озеро, и уродцы среди озерных рыб попадались все реже. Люди из племени Выдры ничего по этому поводу не говорили, опасаясь, что могут спугнуть удачу, но прямо-таки светились от счастья и старательно помогали готовиться к пиру.

Торак и Бейл тоже участвовали в этих приготовлениях, а вот Ренн, все еще считавшуюся нечистой, к этой работе не допустили, и она слонялась по стоянке, стараясь казаться нужной, но потом все же ушла в Лес — искать Волка. Самого Волка она так и не нашла, но слышала его вой, и вой этот звучал весьма печально. Ренн догадывалась, что Волк тоскует по своей стае, и решила, когда он придет, немного приласкать его и развеселить.

Прежде чем начинать пир, в тростниковую лодку положили самые лучшие куски, поставили плошки с угощениями, и все это передали в дар Духам Озера. Лишь после этого люди наконец уселись и принялись за еду. Ночь была тихая, холодная, и все расселись вдоль долгого костра из целых стволов деревьев — люди из племен Выдры и Кабана, Волка и Ворона. И только Ренн разожгла себе отдельный маленький костерок на дальнем краю стоянки.

Угощение было приготовлено на славу. Фин-Кединн оказался прав: Ренн наконец почувствовала, как чудовищно она голодна, и с наслаждением уплетала и рагу из лосятины, и сочного леща, зажаренного на угольях, и хрустящие, подрумяненные «щечки» форели, и золотистые лепешки из семян тростника, смешанных с мучнистой сладковатой сердцевиной его стеблей. Впрочем, вонючий жир, который в племени Выдры добывают из спинки рыбы-колюшки и ценят более любых других угощений, Ренн есть не стала и, сдерживая смех, смотрела, как Торак, ни о чем не подозревая, сунул в рот кусок этого «замечательного лакомства» и теперь не знал, как ему быть — все-таки проглотить эту гадость или незаметно выплюнуть.

Сегодня Торак сидел на почетном месте, рядом с вождями племен, и в лучах всеобщего внимания чувствовал себя чрезвычайно неловко. Ренн заметила, что он то и дело невольно подносит руку ко лбу, касаясь своего знака изгнанника. Ее он либо не замечал, либо и впрямь старался избегать, но она уговаривала себя, что раньше времени волноваться не стоит.

Неподалеку от Торака сидел Бейл. Он перехватил взгляд Ренн и хотел уже ей улыбнуться, но сдержался. Они так и не успели поговорить о том,

что

он сделал, перехватив ее лук и выстрелив в Сешру. Ренн догадывалась, что Бейлу не по себе, что он опасается, как бы она теперь не стала иначе к нему относиться, и, желая его подбодрить, она быстро ему улыбнулась и прочла по его глазам явное облегчение.

Когда с едой было покончено, люди из племени Выдры собрали все рыбьи кости, которые оказались слишком малы, чтобы их можно было использовать, и бросили в воду — впоследствии эти косточки должны были возродиться в виде новых косяков озерной рыбы. Затем встали близнецы — колдуны племени — и запели.

Их голоса лились, точно серебристый ручеек с чистейшей водой, и эти дивные звуки падали в воцарившейся тишине, как капли воды в бездонные озерные глубины. Перед мысленным взором Ренн предстала великая тьма Начала Начал, те темные воды, которые некогда покрывали собою весь мир, пока гагара не нырнула на самое дно и не принесла в своем клюве немного земли, создав сушу.

Потом близнецы запели другую песню. На этот раз Ренн видела перед собой гадюку, которая украла священную глину и наслала на Озеро болезнь. Озеро стало искать помощи у Великого Духа, и тот, освободив воды, сдерживаемые ледяной стеной, смыл все совершенное зло. Он мог бы смыть и всех лесных обитателей, если бы их вовремя не предупредил Лишенный Племени Скиталец. А потом юноша из морского племени убил ту гадюку, и мир был восстановлен.

Когда песня закончилась, все стали кланяться Тораку, а он покраснел до ушей от смущения. Впрочем, вождь племени Кабана лишь сердито ему кивнул, зато Аки поклонился низко и с самой искренней благодарностью. То, что Аки все-таки сумел выступить против своего властного отца, придало ему уверенности и самоуважения, и теперь он чувствовал себя гораздо свободнее. Но ниже всех Тораку кланялись Махиган и другие люди из племени Волка.

Близился рассвет. «Скоро закончится пир, — думала Ренн, — и, пока не поздно, нужно просто встать, подойти к Тораку и сказать ему все то, что давно уже сказать следовало». Поев, она явно почувствовала себя гораздо смелее.

Однако ей снова пришлось подождать, ибо Ананда, вождь племени Выдры, принялась раздавать подарки.

Бейл получил замечательный амулет — коготь гагары, самого умелого из водных существ, чтобы, как гагара, всегда оставаться на плаву.

Тораку достался браслет, сделанный из нижней челюсти щуки, обмотанной кусочком мягкой лосиной шкуры, — этот амулет должен был помочь ему стать таким же искусным охотником, как щука. А в его нож — в то углубление в рукояти, где хранился огненный опал, — люди Выдры вложили кусочек зеленого сланца, выточенный точно по форме этого углубления.

И когда Ренн уже почти почувствовала себя обделенной, к ней подошел Йолун и что-то положил к ее ногам. Потом низко ей поклонился и шепотом поблагодарил за то, что она помогла спасти его возлюбленное Озеро. Он преподнес ей в дар замечательный маленький ножичек из зуба бобра с резной рукояткой в форме рыбьего хвоста.

Наступил рассвет. Люди стали расходиться, надеясь хоть немного поспать. И Ренн вдруг увидела, что Торак направляется прямо к ней.

Она вскочила, уронив миску и ложку, которые так и лежали у нее на коленях.

Торак помог ей подобрать их, неловко кивнул и начал:

— Знаешь, Ренн…

— Что знаю? — Голос прозвучал резче, чем ей хотелось.

— Ага, ты здесь, Торак, — раздался вдруг совсем рядом голос Фин-Кединна.

И впервые в жизни Ренн

не обрадовалась

приходу своего любимого дяди.

— Идем со мной, — сказал вождь племени Ворона Тораку, явно не подозревая о намерениях Ренн. — Нам с тобой нужно кое-что сделать.

Торак хотел что-то сказать, но не решился. А Ренн спросила:

— А куда мы пойдем?

Но Фин-Кединн велел ей остаться.

— Нет, Ренн, — мягко возразил он, — тебя это не касается. Со мной пойдет только Торак.

Торак как-то странно посмотрел на нее — она так и не поняла, что означал этот взгляд, — и последовал за вождем племени Ворона в чащу Леса.

Глава тридцать восьмая

Он шел, прикусив от нетерпения губу. Теперь он перестал быть изгнанником и очень надеялся, что они трое — он, Ренн и Волк — снова будут вместе, однако твердой уверенности в этом у него не было. После наводнения Волк ни разу и близко к стоянке не подошел, а их отношениям с Ренн по-прежнему мешала мучительная недосказанность.

И вот теперь Фин-Кединн куда-то вел его по лосиной тропе, не говоря зачем. Шел он довольно быстро, с силой опираясь о посох; на одном плече у него висела сумка из сыромятной кожи.

Через некоторое время Фин-Кединн вдруг резко остановился, сунул свою сумку под ореховый куст и велел Тораку лечь на землю.

На вопросы Торака он ответил так:

— Пора заняться твоей татуировкой. Ты же не можешь всю жизнь прожить с меткой изгнанника.

Торак тоже не раздумал об этом, но, услышав подобное заявление от Фин-Кединна, насторожился.

— Ты собираешься ее вырезать? — просил он.

— Нет, — ответил Фин-Кединн. — Ложись.

Торак послушался, лег на спину и стал смотреть, как Фин-Кединн достает из сумки костяную иглу, маленький молоточек из рога для нанесения татуировки и что-то еще, завернутое в кусочек оленьей шкуры. В свертке оказались комки охры, «крови земли», а также белый гипс и зеленый туф.

— Я послал Бейла искать траву резеду, — сказал Фин-Кединн таким тоном, словно это все объясняло. — А ты лежи спокойно и не двигайся.

Прицелившись иглой и молоточком, он натянул кожу у Торака на лбу большим и указательным пальцем и стал быстро и ловко наносить какой-то рисунок поверх прежней татуировки, время от времени прерываясь и вытирая выступившую кровь.

Сперва Тораку было

очень

больно. Потом просто больно. Чтобы отвлечься, Торак старательно изучал ближайший ореховый куст. Орехи на нем еще толком не дозрели, но какая-то белка уже деловито собирала урожай, то и дело поглядывая на вторгшихся в ее владения людей и выражая свое недовольство сердитым треском.

Потом Торак все же решился перевести взгляд с орехового куста на Фин-Кединна.

На своего приемного отца.

Он понимал, какая это большая честь для него; он был почти счастлив, но все же поступок Фин-Кединна сильно его озадачил.

— И все-таки я кое-чего не понимаю, — сказал он.

Фин-Кединн продолжал молча работать, и Торак снова заговорил:

— Когда я впервые встретился с тобой — и ты узнал, кто был мой отец, — ты очень рассердился. Но с тех пор много воды утекло, и мне стало казаться, что иногда ты ко мне очень хорошо относишься, а иногда — не очень.

Положив комок охры на маленький жернов, Фин-Кединн принялся растирать его с помощью куска гранита.

— Я знаю, ты сердит на моего отца, — осторожно продолжал Торак. — Но моя мать… Ее-то ты ведь не ненавидел?

Фин-Кединн продолжал растирать охру.

— Нет, — сказал он. — Я ее любил.

По Лесу звонким эхом разнеслась птичья трель. Над цветами таволги жужжали пчелы.

— А она относилась ко мне, как к брату, — вздохнул Фин-Кединн. — Она любила только твоего отца. Только его она любила так, как жена и должна любить своего мужа.

Торак судорожно сглотнул и спросил:

— Значит, поэтому… ты его так ненавидел?

Фин-Кединн снова вздохнул:

— Взросление человека порой похоже на болезнь души, Торак. Телесная душа хочет во всем главенствовать и борется с душой племени, приказывает, как ей следует поступать. Тут главное обрести равновесие — знаешь, как при изготовлении хорошего ножа. Нужен некий баланс. В общем, мне для этого понадобилось немало времени. — Он обмакнул уголок оленьей шкуры в кашицу из охры и стал втирать ее в только что нанесенный рисунок у Торака на лбу. — Я, разумеется, давно уже перестал ревновать ее к твоему отцу. Но продолжал считать, что именно он повинен в ее гибели. Я и теперь виню его в этом.

— Но почему?

— Он сам присоединился к Пожирателям Душ. И когда она родила тебя, ей приходилось скрываться вместе с ним. В такой трудный момент она оказалась вдали от родного племени. Если бы он не подверг ее тогда такой опасности, она вполне могла бы остаться жива.

— Но он же не нарочно подвергал ее опасности!

— Только не проси меня, чтобы я простил его, — предупредил Фин-Кединн. — Ради твоей матери я принял тебя в племя Ворона. Ради нее — как, впрочем, и ради тебя самого, — я решил стать тебе приемным отцом. Но не требуй от меня слишком многого. — Он старательно протер жерновок пучком моха и принялся крошить туф.

Торак внимательно смотрел на него, понимая, как сильно успел уже полюбить этого человека.

— А у тебя никогда не было жены? Или подруги? — спросил он.

Губы Фин-Кединна дрогнули в усмешке.

— Ну, конечно же, была! Я женился на девушке из племени Волка, но через некоторое время она сама сказала, что нам лучше расстаться, и была права. Потому что я по-прежнему думал только о твоей матери.

Они помолчали. Потом Торак снова спросил:

— А какая она была, моя мать?

Фин-Кединн слегка вздрогнул, но ответил довольно спокойно:

— Тебе, должно быть, отец о ней немало рассказывал.

— Нет. Когда я задавал ему этот вопрос, он сразу становился очень печальным.

Фин-Кединн еще немного помолчал, потом сказал:

— Она знала и понимала Лес, как никто другой. И очень его любила. И Лес тоже ее любил. — Он посмотрел прямо на Торака, и его голубые глаза ярко блеснули. — Ты очень похож на нее!

Этого Торак никак не ожидал. До сих пор мать была для него неким туманным образом — неведомой женщиной из племени Благородного Оленя, оставившей ему на память свой рожок с охрой… и объявившей его, своего сына,

лишенным племени.

А Фин-Кединн некоторое время постоял, устремив невидящий взор на ореховый куст, потом встряхнулся, расправил плечи и снова принялся растирать туф.

— Возможно, отчасти благодаря своей матери ты и выжил в Лесу, став изгнанником, — сказал он уже вполне спокойно. — Вспомни тех, кто помогал тебе: бобров, воронов, волков. И сам Лес. Возможно, все они видели в тебе ее душу.

— Но почему же она все-таки объявила меня лишенным племени?

Зачем

она это сделала?

Фин-Кединн вздохнул:

— Не знаю, Торак. Но она очень тебя любила! Так что…

— А ты откуда знаешь, что она меня любила? Ты ведь не знал даже, что у нее сын родился!

— Зато я хорошо знал ее, — тихо промолвил Фин-Кединн. — И уверен: она очень тебя любила. Видимо, она поступила так, чтобы помочь тебе.

Но Тораку все равно было непонятно, как можно помочь человеку, объявив его не имеющим племени изгнанником!

— Может быть, — прибавил Фин-Кединн, — ответ следует искать в тех местах, откуда она была родом. Где ты появился на свет.

— Ты имеешь в виду Сердце Леса?

Ветерок прошел по ветвям деревьев, и они согласно закивали.

— Когда мне стоит пойти туда? — спросил Торак.

— Только не сейчас, — ответил Фин-Кединн, теперь растирая уже гипс. — Между племенами, что живут в Сердце Леса, сейчас царит вражда, и никого из чужих они к себе не пропустят. Да и глупо было бы так рисковать, пытаясь туда проникнуть, если Тиацци и Эостра могут оказаться где угодно.

Из папоротников вынырнул Бейл и, передавая Фин-Кединну маленькую плошку из рога, полную цветов резеды, мрачно заявил:

— Я слышал, что вы говорили о Пожирателях Душ. Только вряд ли вы найдете их в Сердце Леса. По-моему, они сейчас где-то на островах.

Торак даже сел:

— ЧТО?!!

— Мне Ренн кое-что рассказывала — еще давно. Она говорила, что одним из осколков огненного опала владел колдун из племени Тюленя, но осколок этот вместе с ним утонул в Море. — Бейл покачал головой. — Только вряд ли это соответствует действительности. Наш колдун всегда хранил все необходимое для своих заклинаний в мешочке из тюленьей шкуры. Но, когда его убили, этого мешочка при нем не было. И потом, когда мы обыскали и сожгли его жилище, этого мешочка также никто не обнаружил.

— Ну и что? Это еще ничего не значит! — воскликнул Торак, охваченный тревогой.

— До того, как ты появился на островах, — продолжал Бейл, — когда мы еще считали его просто своим колдуном, люди порой видели какое-то красное сияние на Утесе, но не знали, что это такое. Но теперь-то я хорошо это знаю!

— Это светился огненный опал!

— Да. И потом, еще до того, как я ушел в Лес, — продолжал Бейл, — у нас на островах стали появляться какие-то непонятные ямы и рытвины — и в рощах, и возле нашей стоянки. Словно кто-то специально копал землю и что-то искал.

И Торак тут же вспомнил последние слова Повелительницы Змей. И заметил, что Фин-Кединна рассказ Бейла ничуть не удивил.

— Тебе надо поразмыслить об этом хорошенько, Торак, — сказал он и всыпал в полученную кашицу цветы резеды. — Если тот кусок опала, что был спрятан в ноже твоего отца, действительно был последним, то почему за ним охотилась только Повелительница Змей? Почему ей не помогали Тиацци и Эостра?

— Значит, мы так ничего и не добились? — вскричал Торак. — И все нужно начинать сначала?

— Не совсем так, — возразил Фин-Кединн. — Шаг за шагом. Помнишь?

Торак хотел ответить, но вождь племени Ворона уже собирал свои вещи.

— Пора возвращаться, — сказал он и решительно встал. — И вот что, Торак: давай пока не говорить Ренн об огненном опале. Ей и без того есть о чем подумать.

Когда они добрались до стоянки, Ренн уже поджидала их. Она быстро глянула на лоб Торака и кивнула:

— Ага. Теперь мне ясно, что вы там делали. — Потом она повернулась к Фин-Кединну. — Хотя, пожалуй, белый цвет получился не совсем белым, да?

Вождь пожал плечами:

— У него просто кожа слишком смуглая. Ничего, и так сойдет.

— О

чем

это вы? — спросил Торак. — Что вы такое со мной сделали?

А Фин-Кединн, крепко стиснув запястье, высоко поднял его руку и, обращаясь к тем, кто уже успел собраться вокруг, внятно и отчетливо произнес:

— Пусть каждый из вас будет свидетелем. Мой приемный сын, которого раньше считали изгнанником, более изгнанником не является. Он, лишенный племени скиталец, становится отныне членом

всех

племен — благодаря метке, которую вы видите у него на лбу!

На лицах людей появились улыбки, по толпе пролетел шепот одобрения, и Торак догадался: что бы ни сделал с ним в Лесу Фин-Кединн, это было хорошо, это подействовало!

А Бейл шепотом разъяснил ему:

— Фин-Кединн разделил кружок — метку изгнанника — на четыре части и каждую четвертушку закрасил тем цветом, который соответствует одной из четырех групп племен. Белый цвет — это племена Льдов, красный — Горные племена, зеленый — племена Леса, а синий — племена Моря. Получилось очень красиво. — Бейл ухмыльнулся и прибавил: — Ну, в общем, гораздо лучше, чем было.

Торак все еще пытался как-то осознать то, что с ним произошло, когда на поляну вдруг плавно спустились Рип и Рек. Рек тут же принялась дразнить собак и очень похоже залаяла, приведя псов в исступление, а Рип — который что-то принес в клюве — бросил свою ношу на землю, чуть не попав в Бейла. Затем оба ворона сделали круг и полетели прочь с хриплым карканьем, совершая в воздухе всевозможные кувырки и пируэты.

Бейл подхватил то, что выронил Рип, и удивленно поднял брови.

— На! — И он протянул Тораку тот самый камешек с меткой его племени!

Нарисованную охрой метку еще можно было разглядеть, а вот зеленая глина, из которой была сделана змейка, обвивавшая камешек, была старательно, до последней крупицы, счищена с него мощным клювом ворона.

Йолун отвез Торака и Бейла на самое глубокое место, и там Торак бросил в Озеро свой именной камень, который вскоре исчез в темно-зеленой глубине.

Йолун был доволен:

— Озеро будет надежно хранить его!

Торак тоже так считал. Раньше он, пожалуй, даже боялся этого озера, потом начал понимать, что оно не плохое и не хорошее — просто очень и очень древнее.

Вернувшись на берег, Бейл и Йолун продолжили свою увлекательную беседу о лодках, а Торак, наконец-то получив полную свободу, отправился искать Ренн.

Он нашел ее на берегу. Ренн заботливо смазывала жиром свой лук, и, когда Торак сел с нею рядом, она на него даже не посмотрела.

Потом сказала, словно извиняясь:

— Он столько раз намокал! Боюсь, что может искривиться.

Торак быстро на нее глянул и спросил:

— Скажи, а если бы Бейл тогда… этого не сделал… ты бы убила ее?

Ренн старательно втерла в деревянную часть лука еще немного жира, хотя дерево и так уже блестело, и буркнула сквозь зубы:

— Да, убила бы. А ты, когда расколол камнем опал, чью жизнь хотел ему отдать?

— Не знаю, — признался Торак. — Я не знаю даже, почему отец оставил этот камень мне. Хотя, может быть, он догадывался, что когда-нибудь огненный опал может мне понадобиться.

— Интересно, зачем он вообще его сохранил? Он ведь мог сразу его уничтожить, как и все остальные осколки.

Торак тоже не раз думал об этом. И, вспоминая пугающую красоту огненного опала, понимал: возможно, отец просто не смог заставить себя уничтожить эту красоту.

Он повернулся к Ренн:

— А то, что твоя мать… Ты всегда это знала?

Она вспыхнула так, что у нее даже шея покраснела.

— Нет. Фин-Кединн рассказал мне об этом только после гибели отца.

— Значит, тебе было всего… лет семь или восемь?

— Да.

— Тяжело тебе, должно быть, пришлось.

Она сердито сверкнула глазами — не желала, чтобы ее жалели!

Торак, набрав в пригоршню песка, пересыпал его из ладони в ладонь. Потом все же спросил:

— Как же все-таки это получилось? Почему она решила стать…

Ренн ответила не сразу. Покусала губу. Помолчала. А потом вдруг принялась выкладывать ему все, словно выплевывая эту историю, словно избавляясь от яда, чуть не отравившего ее душу.

— Когда она ушла от моего отца и присоединилась к Пожирателям Душ, она даже имя свое переменила. Люди думали, что она умерла. И только отец верил, что она жива, хотя Фин-Кединн твердил ему, что о ней надо забыть. Но он не мог забыть ее. А потом она снова тайно вернулась к нему. Племя так ничего и не узнало. Ей нужен был еще один ребенок, новорожденный. А мой брат оказался уже слишком большим для… ее целей. В общем, она родила еще одного ребенка и тут же опять ушла от отца. Этим она окончательно разбила ему сердце. А ей до этого и дела не было! Я-то ведь уже появилась на свет. Но Саеунн не позволила ей меня… похитить. Она нашла ее и как-то умудрилась меня у нее отнять. Уж не знаю, как ей это удалось. Я была еще совсем маленькой. Мне даже имя еще дать не успели.

— А почему Саеунн отняла тебя у нее? — спросил Торак. — Уж точно не из жалости.

Ренн безрадостно улыбнулась:

— Ты прав. Не из жалости. Она просто хотела остановить Повелительницу Змей и не дать ей превратить меня… — Ренн судорожно вздохнула. — В общем, Саеунн всем сказала, что мой отец прижил меня с одной женщиной из Сердца Леса и что эта женщина умерла. И все поверили, что эта женщина и была моей матерью. Она стукнула кулаком по земле. — Саеунн спасла меня, но иногда я ее все равно ненавижу! Получается, что я обязана ей всем на свете!

Торак помолчал. Потом осторожно спросил:

— А зачем Повелительнице Змей был нужен новорожденный младенец?

Ренн явно колебалась. Затем попросила:

— Можно я расскажу тебе об этом потом?

Он кивнул, продолжая пересыпать песок из ладони в ладонь.

— А кто еще знал о ее намерениях?

— Только Фин-Кединн и Саеунн. Фин-Кединн сказал, что это будет моей личной тайной и я могу раскрыть ее, только когда сама этого захочу. — Она отложила лук в сторонку и повернулась к Тораку. — Я

действительно

собиралась рассказать тебе все-все! Клянусь! И мне очень жаль, что я вовремя этого не сделала!

— Я знаю, — сказал Торак. — Мне тоже очень жаль, что я столько всего наговорил тебе! Я не хотел тебя обижать. Ты ведь тоже это понимаешь, правда?

На лице у Ренн отразилось разом множество самых разнообразных чувств. А потом она уронила голову на руки и спрятала лицо в ладонях. Она не плакала и сидела очень тихо, но по ее согбенным плечам Торак видел, как сильно она напряжена, какая боль терзает ее душу.

Он неловко обнял ее за плечи, желая подбодрить и утешить. Она вздрогнула, слегка отстранилась, потом с облегчением вздохнула и снова прислонилась к нему. Она была такая маленькая, такая теплая и такая сильная!

— Я не плачу, — пробормотала она.

— Я знаю.

Через некоторое время она выпрямилась, вытерла нос тыльной стороной ладони и вывернулась из-под его руки.

— Тебе еще повезло! — шмыгая носом, сказала она. — Ты своей матери совсем не знал.

— Да. Но я помню свою мать-волчицу.

Она снова шмыгнула носом:

— И какая она была?

— У нее была мягкая шерсть, а язык — как горячий песок. А из пасти у нее порой пахло гнилым мясом.

Ренн рассмеялась.

Они еще долго сидели рядышком и смотрели на воду. Торак слышал, как плюхнулась в озеро водяная крыса, как вдалеке с силой ударил хвостом бобер. Выдра, стрелой разрезав водную гладь, вынырнула, внимательно посмотрела на них, потом снова нырнула, оставив на поверхности пузырьки воздуха. Глядя на веселую выдру, Торак чувствовал, как и у него поднимается настроение. Если бы только Волк сейчас был здесь, с ним, тогда он, казалось, готов был примириться с чем угодно…

И словно в ответ на его мысли из леса донесся печальный вой.

Торак повернулся в ту сторону и два раза коротко пролаял: «Я здесь!»

— Бедный Волк! — сказала Ренн.

— Да. Он тоскует по своей стае.

— Я думаю, он и по тебе тоже тоскует.

— Тогда пошли. — Торак потянул ее за руку, помогая встать. — Надо попробовать его развеселить.

Но Волка они, разумеется, не нашли, зато он сам нашел их через некоторое время прямо под соснами неподалеку от стоянки.

Он как-то вяло вильнул хвостом и потрусил навстречу Тораку. Уши у него были прижаты, из глаз исчезла привычная живость, они даже не блестели, как обычно.

Присев возле него на корточки, Торак нежно почесал ему бочок.

Волк лег, положив морду между передними лапами, и сказал Тораку: «Я так тоскую по своей стае!»

«Я знаю», — ответил Торак. Он думал о том, какую радость доставляли Волку волчата, как он любил ту молодую черную волчицу. Но отказался от всего этого — ради него, Торака!

«Теперь я — твоя стая», — сказал ему Торак.

Волк постучал по земле хвостом. Потом сел и лизнул Торака в нос.

Торак тоже его лизнул и тихонько подул, уткнувшись в пышную шерсть на загривке. «Я тебя никогда не оставлю», — пообещал он ему.

Волк ритмично завилял хвостом, глаза его заблестели.

Ренн куда-то убежала, сказав, что ей нужно принести кое-что, и вскоре вернулась с большой миской из ольхового дерева с вырезанными на стенках изображениями выдр. Вместе с Тораком они установили миску в папоротниках так, чтобы она не упала. От миски исходила жуткая вонь: она была полна того самого «драгоценного» спинного жира колюшек с крапинками в виде каких-то загадочных черных комочков, который считался лучшим угощением в племени Выдры.

— Йолун настоял, чтобы я все это отнесла Волку, — сказала Ренн. — Он сказал, что волки — существа особенные, и они умеют создавать такую музыку, которая очень сильно действует и на людей. Попробуй, — предложила она Волку. — Надеюсь, тебе это понравится!

Они с Тораком вежливо отошли на некоторое расстояние, давая Волку возможность спокойно принюхаться и поесть. Казалось, он только подошел к миске, но через мгновение уже вылизывал ее стенки, собирая последние крошки.

— А что это там за черные кусочки попадались? — спросил Торак.

— Сушеная брусника, — усмехнулась Ренн.

И Торак вдруг начисто позабыл о Пожирателях Душ и от души расхохотался.

Послесловие от автора

Мир Торака отстоит от нашего на шесть тысяч лет.

Он возник сразу после ледникового периода и существовал вплоть до наступления эры земледелия, когда всю Северо-Западную Европу еще покрывали сплошные леса.

Люди во времена Торака выглядели в точности, как и сегодняшние, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма и колеса, не умели выплавлять металлы, но и не особенно во всем этом нуждались. Они и так прекрасно умели выживать в дикой природе. Они знали все о животных, деревьях, съедобных и несъедобных растениях и скалах своего родного Леса. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.

Когда я собирала материал для книги «Изгнанник», я немало времени провела в окрестностях озера Сторсьён в Северной Швеции. Там мне очень повезло: бродя по весеннему лесу, я слышала рев лосей и случайно обнаружила сложную систему плотин, созданную бобрами.

Мне также довелось буквально нос к носу столкнуться с лосем (их в Северной Америке называют moose). Дело было в лосином заповеднике, там же я познакомилась сразу с несколькими очаровательными лосятами пяти дней от роду и с одним крайне печальным годовалым лосенком-подростком, которого только что бросила мамаша — лосиха поистине великанских размеров.

Идея резных изображений на скалах близ целебного источника племени Выдры связана с моими восторженными впечатлениями от аналогичных изображений на скалах в Глёзе близ Сторсьёна, которые, как считают ученые, предположительно были созданы современниками Торака. Там же я имела возможность полюбоваться различными типами одежды людей каменного века, их музыкальными инструментами, их оружием и лодками, сшитыми из лосиных шкур.

Чтобы поближе познакомиться с волчатами, мне пришлось завязать дружбу с некоторыми очень юными обитателями UKWC — Британской государственной организации по охране волков; там я кормила волчат из бутылочки, играла с ними и, что самое главное, подолгу наблюдала, как они играют друг с другом, как поразительно быстро развиваются и взрослеют, буквально за несколько месяцев превращаясь из крошечных пушистых комочков в крупных и довольно-таки шумных молодых волков.

Чтобы как следует прочувствовать характер и повадки змей, я познакомилась с некоторыми из них — например, в Лонглите я даже брала в руки одного очень красивого крапчатого полоза и двух королевских питонов, очень любопытных и невероятно сильных. Скажу честно, я никак не могла понять, отчего кому-то змеи кажутся прекрасными, даже вызывающими восхищение, пока не взяла одну из них на руки и не почувствовала у себя на лице мимолетные прикосновения ее пытливого язычка.

Мне хочется поблагодарить всех сотрудников Британской государственной организации по охране волков за то, что они позволили мне подружиться с волчатами и наблюдать за ними. Я также очень благодарна Сьюну Хёггмарку из Оррвикена за то, что он поделился со мной своими обширными познаниями о жизни лосей и позволил совсем близко подходить к спасенным им лосям и лосятам. Спасибо в высшей степени дружелюбным, оказавшим мне огромную помощь людям из туристических информационных центров в Крокоме и Ёстерсунде, ведь они не только помогли мне добраться до Глёзы, но и провели для меня ознакомительную экскурсию; и хотя день выдался на редкость холодный и дождливый, он остался в моей памяти как один из самых впечатляющих дней моей жизни. Я также безумно благодарна мистеру Деррику Койлу, старшему смотрителю воронов Тауэра, за то, что он поделился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями и опытом в отношении некоторых, весьма специфических, представителей племени воронов. Спасибо большое Дарену Бисли и Киму Такеру из Лонглита за то, что познакомили меня с некоторыми поразительно красивыми, просто восхитительными змеями.

И, как всегда, я хочу поблагодарить своего агента Питера Кокса за его неиссякаемый энтузиазм и поддержку, а также своего замечательного издателя Фиону Кеннеди за богатое воображение, преданность и понимание.

Мишель Пейвер, 2007

Клятвопреступник

Несмотря на то, что Торак и его друзья тщательно охраняют огненный опал, Тиацци все же удастся похитить его. Узнав об этом, Торак, Ренн, Волк и вождь племени Ворона Фин-Кединн бросаются в погоню за Пожирателем Душ. Их путь лежит в Сердце Леса, где растут загадочные деревья, где живут неведомые им звери, где царят свои законы и обычаи. Добраться до Пожирателя Душ оказывается непросто: повсюду хитрые ловушки, расставленные Тиацци, злобные и разобщенные племена, готовые расправиться с каждым, кто вторгся в их часть Леса. Но самый опасный враг — огонь, с невероятной скоростью пожирающий все на своем пути…

Глава первая

Порой жизнь не дает предостережения. Ни малейшего.

Лодка из шкур, словно морская птица, подлетает над волнами, а от ударов твоего весла серебристые рыбешки бросаются сквозь водоросли, и все идет просто замечательно: переменчивое Море, солнце бьет в глаза, холодный ветер дует в спину. А затем из воды внезапно вздымается скала, больше кита, и ты летишь прямо на нее и вот-вот разобьешься…

Торак бросился в сторону и с усилием повел веслом. Его лодка накренилась, едва не перевернувшись, и проскользнула всего в пальце от скалы.

Вода ручьями стекала с него, и он откашливался соленой морской водой, пытаясь вернуть себе равновесие.

— Все в порядке? — прокричал Бейл, разворачиваясь к нему.

— Не заметил скалы, — пробормотал Торак, чувствуя себя полным дураком.

Бейл ухмыльнулся:

— В стоянке осталась пара новичков. Хочешь присоединиться к ним?

— Ты первый, — ответил Торак, шлепнув веслом по воде и обдав Бейла столбом брызг. — Спорим, обгоню тебя у Утеса!

Юноша из племени Тюленя ухнул, и оба бросились вперед: замерзшие, промокшие и разгоряченные. Высоко над головой Торак заметил две черные точки. Он свистнул, и Рип и Рек спикировали вниз, затем поравнялись с ним, почти касаясь волн кончиками крыльев. Торак накренил лодку, чтобы обогнуть глыбу льда, и вороны обогнули ее вместе с ним, а солнце играло сиреневым и зеленым на их блестящих черных перьях. Они обогнали его. Торак старался поспеть за ними. Его мышцы горели, соль разъедала щеки, он смеялся в голос. Это было почти так же прекрасно, как летать.

Бейл — всего двумя летами старше Торака, самый искусный лодочник на островах — оторвался и ушел вперед, исчезая в тени нависавшего над ними мыса, который здесь называли Утесом. Море за пределами залива было суровее, и волны набрасывались на лодку Торака, грозясь перевернуть ее.

Справившись наконец с качкой, он понял, что лодка развернулась в обратную сторону. Залив Тюленей был прекрасен в солнечном свете, и на мгновение Торак позабыл о состязании. На южной оконечности туманом зависли в воздухе брызги водопада, и чайки кружили над отвесными скалами. На берегу, над горбатыми шалашами племени Тюленя, курились дымки, и длинные вереницы шестов с соленой треской сияли, словно покрытые инеем. Он разглядел Фин-Кединна: темно-рыжие волосы огненным маяком выделяли его среди светловолосых людей племени Тюленя. С ним была Ренн, она давала урок стрельбы из лука шумной стайке детей, смотревших на нее с обожанием. Торак ухмыльнулся. Люди племени Тюленя были гораздо искуснее в обращении с гарпуном, чем с луком и стрелами, а Ренн была не самым терпеливым учителем.

Бейл крикнул Тораку, чтоб догонял, и налег на весло.

Пройдя мимо Утеса, они поняли, насколько проголодались, и высадились в маленьком заливе, где развели костер из прибитых к берегу деревьев и водорослей. Прежде чем приступить к еде, Бейл бросил кусочек сушеной трески на мелководье для Матери-Моря и хранителя племени, а Торак, у которого хранителя не было, положил кусок кровяной колбасы на веточку куста можжевельника в качестве подношения Лесу. Ему это было странно, ведь Лес был на расстоянии дня пути на лодке отсюда к востоку, но куда более странно было бы не сделать этого.

Затем Бейл разделил остатки сушеной трески, сладкой, упругой и удивительно непохожей по вкусу на рыбу, а Торак собрал кучу ракушек с валунов. Ракушки они съели сырыми, отламывая одну створку раковины и используя ее, чтобы выскрести сочную, скользкую оранжевую мякоть. Бейл доел лосиную колбасу. Как и другие члены его племени, он стал чувствовать себя более свободно, деля время между Лесом и Морем, и оттого всем стало проще.

Все еще голодные, они решили сварить похлебку. Торак наполнил свой бурдюк для варки пищи водой из ручья, подвесил его на палке рядом с костром и добавил камешков, которые к тому моменту разогрелись в углях. Бейл бросил внутрь горсть фиолетового морского мха, который нашел среди камней, и гору раковинных червей, что накопал в песке, а Торак добавил пучок морской капусты — ему очень хотелось, чтобы что-нибудь зеленое в этом вареве напоминало о Лесе.

Ожидая, пока еда готовится, Торак присел на корточки возле огня, чтобы согреть онемевшие пальцы. Бейл смастерил ложку из отломанной створки раковины и черенка водорослей, связав одно с другим сухожилиями тюленя из своего швейного мешка.

— Доброго вам улова! — раздался чей-то голос со стороны Моря, так что от неожиданности оба подскочили на месте.

В лодке сидел рыбак из племени Баклана. Его сеть из моржовой шкуры была набита сельдью.

— И тебе доброго улова! — ответил Бейл на приветствие, обычное среди Морских племен.

Подгребая к мелководью, мужчина глядел на Торака, разглядывая тонкие черные татуировки, покрывавшие его щеки.

— Кто твой лесной друг? — спросил он Бейла. — Это татуировки племени Волка?

Торак открыл было рот, чтобы ответить, но Бейл опередил его:

— Он мой сородич. Приемный сын Фин-Кединна. Он охотится с племенем Ворона.

— И я не из племени Волка, — вставил Торак. — У меня нет племени.

Его взгляд красноречиво предлагал мужчине делать дальнейшие выводы самостоятельно.

Рука рыбака потянулась к перьям племенного животного на плече.

— Я слышал о тебе. Ты тот, кого они изгнали.

Торак машинально коснулся лба, где повязка скрывала его татуировку изгнанника. Фин-Кединн исправил ее так, чтобы она больше не означала изгнание, но даже вождь племени Ворона не мог стереть воспоминания.

— Племена приняли его обратно, — сказал Бейл.

— Говорят, что так, — ответил мужчина. — Что ж, доброго улова тебе.

Он обращался только к Бейлу, бросив на Торака подозрительный взгляд, прежде чем уплыть.

— Не обращай внимания, — сказал Бейл после недолгой паузы.

Торак не ответил.

— Вот! — Бейл протянул ему ложку. — Ты оставил свою в стоянке. И взбодрись! Он же из племени Баклана! Что они там понимают?

Торак улыбнулся, обнажив зубы:

— Как и в племени Тюленя!

Бейл бросился на него, и они стали бороться, смеясь и катаясь по гальке, пока Торак не взял Бейла на рычаг локтя, вынудив того запросить пощады.

Они ели в молчании, бросая объедки Рипу и Рек. Потом Торак улегся у огня и стал греться, а Бейл подкинул плавунов в костер. Юноша из племени Тюленя не заметил, как Рип подбирается к нему сзади напряженной вороньей походкой. Обоих воронов завораживали длинные светлые волосы Бейла, в которые он вплетал нити с бусинами из голубого сланца и тонкие косточки рыб.

Рип взялся за одну из косточек своим мощным клювом и потянул на себя. Бейл вскрикнул. Рип отпустил и сжался в комочек, наполовину вытянув крылья, — прямо-таки ни в чем не повинный ворон, несправедливо подозреваемый. Бейл засмеялся и бросил ему кусочек ракушечного червя.

Торак улыбнулся. Хорошо, что Бейл снова был рядом. Он был ему как брат. Во всяком случае, каким-то таким, считал Торак, должен быть брат. Им нравилось одно и то же, они смеялись над одними и теми же шутками. Но все же они были разными. Бейлу было почти семнадцать, и вскоре он нашел бы себе спутницу и построил бы собственное укрытие. Так как племя Тюленя никогда не снималось с мест, это значило, что, за исключением походов в Лес ради торговли с другими племенами, он до конца дней своих будет жить на узкой полоске берега в Заливе Тюленей.

Никогда не сниматься с мест. Одна мысль об этом заставляла Торака затаить дыхание и сжаться. И все же это давало некую определенность. Вся твоя жизнь расстилалась перед тобой, словно хорошо выделанная тюленья шкура. Порой Тораку хотелось знать, каково это.

Бейл почувствовал перемену в его настроении и спросил, скучает ли он по Лесу.

Торак пожал плечами.

— А по Волку?

— Как всегда.

Волк наотрез отказался забираться в лодку, поэтому им пришлось оставить его.

«Вернусь скоро»,

— сказал Торак своему четвероногому брату по-волчьи. Но он не был уверен, что Волк понял его.

Мысли о Волке не давали Тораку покоя.

— Уже поздно, — сказал он. — Нам нужно быть на Утесе до заката.

Именно поэтому он, Ренн и Фин-Кединн и прибыли сюда. После зимы на острове снова начались беспорядки, и они подозревали, что виной всему Пожиратели Душ, разыскивавшие последний кусок огненного опала, который был спрятан после смерти колдуна племени Тюленя. Всю прошедшую половину месяца они выходили в дозор, по очереди сменяя друг друга. Нынче ночью был черед Торака и Бейла.

Бейл, казалось, целиком был поглощен делом, оттирая песком свой пищевой бурдюк. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем покачал головой и нахмурился.

Не в его характере было колебаться, и это могло означать лишь одно — разговор предстоял важный. Торак крутил пальцами лопух морской капусты и ждал.

— Когда вы соберетесь обратно в Лес, — сказал Бейл, не глядя ему в глаза, — я попрошу Ренн остаться здесь. Со мной. Я хочу знать, что ты думаешь об этом.

Торак застыл на месте.

— Торак?

Торак бросил лопух в костер и смотрел, как языки пламени вокруг него стали фиолетовыми. Он чувствовал себя так, будто неожиданно оказался на краю обрыва, не подозревая, что он уже там.

— Ренн вольна поступать так, как ей хочется, — наконец вымолвил он.

— А ты? Что ты думаешь?

Торак поднялся. От злости его кожу покалывало, а сердце неприятно колотилось в груди. Он посмотрел на сидящего Бейла, который был красивее, старше, у которого было племя. Он понимал, что, если останется, между ними будет драка и на этот раз все будет по-настоящему.

— Я ухожу, — сказал он.

— Обратно в стоянку? — спросил Бейл с наигранным спокойствием.

— Нет.

— Тогда куда?

— Просто ухожу.

— А как же дозор?

— Иди один.

— Торак, не нужно…

— Я сказал, иди один!

— Ладно. Ладно. — Бейл отвернулся к огню.

Торак развернулся и бросился к своей лодке.

Он направился на северное побережье, прочь от Залива Тюленей. Злость ушла, оставив после себя холодное, неясное смущение. Ему необходим был Волк. Но Волк был далеко.

Он заметил другой заливчик и повернул туда. Затащил лодку в редколесье на пологом склоне, желая ощутить запах березы и рябины, пусть даже они были низкорослые и пропитанные солью, совсем не как в Лесу. Он не мог вернуться в Залив Тюленей, по крайней мере сегодня. Он останется здесь.

Сумки и спального мешка у него не было, но, став изгнанником, он всегда носил с собой все необходимое, куда бы ни отправился: топор, нож и трутницу. Перевернув лодку и подперев ее кольями, подобранными на берегу, он с обеих сторон обложил ее ветками и прошлогодними листами папоротника, чтобы превратить ее в укрытие. Затем он развел костер из плавуна и возвел позади стенку из камней, чтобы она отражала тепло. Вокруг было достаточно сухого папоротника и водорослей для подстилки, и в его куртке из оленьей шкуры и штанах ему будет достаточно тепло. Если нет, что ж, ничего.

Ночь была ясной, самый конец Месяца Березового Сока — в племени Тюленя его звали Месяц Прохода Трески, — и от мелководья доносился плеск одинокого кусочка льда, что бился о камни. В стороне от огня Рип и Рек спали, нахохлившись, вместе в развилке рябины, спрятав клювы под крыло.

Торак лежал и смотрел на языки пламени. Прошло девять месяцев с тех пор, как он был изгнанником, но ему все еще было в диковинку лежать на открытой местности и не скрывать своего костра от посторонних глаз.

Он должен вернуться.

Но он не мог смотреть в глаза Бейлу. Или Фин-Кединну. Или Ренн.

Запахнувшись поплотнее в парку, он почувствовал, как что-то впивается ему в бок. Это была ложка Бейла — должно быть, он заткнул ее себе за пояс перед тем, как уйти. Он повертел ее в руках. Ложка была аккуратно сделана, сухожилия намотаны туго, свободные концы плотно подоткнуты за края.

Он глубоко вздохнул. Утром он пойдет обратно и извинится. Бейл все поймет. Он всегда понимал и никогда не обижался.

Спалось Тораку плохо. Во сне он слышал, как кричит сова, и Ренн говорила ему что-то, чего он не понимал.

Где-то после полуночи он проснулся. Это было время безлуния, когда луну проглатывал небесный медведь, и лишь мерцающий свет звезд качался на спокойных волнах Моря. Ему нужно было собираться, повернуть к Заливу Тюленей, забраться на Утес, найти Бейла.

Усталый и невыспавшийся, он разобрал свое укрытие и залил костер водой. Рип и Рек неохотно размяли крылья и взъерошили перья на голове, выражая тем самым свое недовольство столь ранним подъемом. Но когда Торак понес лодку к мелководью и отплыл, позади он услышал мощные, мерные взмахи вороньих крыльев.

На востоке солнце алой чертой разделило Море и небо, но Залив Тюленей был погружен во тьму, и лишь Утес вырисовывался на фоне звезд. Чайки еще спали, да и в убежищах из тюленьих шкур было тихо. Только шум водопада нарушал это безмолвие, и вкрадчивый плеск набегавших волн Моря, да поскрипывание соленой трески на жердях.

Торак пристал к берегу на северной оконечности залива. Под ногами его хрустели ракушки, и он вдыхал горький резкий запах еще тлевших костров. С жердей за ним наблюдали мертвые, покрытые кристалликами соли глаза трески.

Рек нетерпеливо каркнула, она заметила стервятника, и оба ворона полетели к камням у подножия Утеса.

Было слишком темно, чтобы Торак мог увидеть, что они там нашли, но отчего-то кожа на задней стороне шеи покрылась мурашками.

Что бы там ни было, Рип и Рек приближались к нему осторожно, как делают вороны, подпрыгивая все ближе, а потом отлетая в сторону.

Торак мысленно убеждал себя, что предмет может оказаться чем угодно. Но он уже бежал, спотыкаясь о горы гниющих водорослей. Подбежав ближе, он уловил тошнотворный сладковатый запах, который ни с чем не спутаешь. У него подкосились ноги.

— Нет! Нет!

Он заметил, что выкрикнул это вслух, только когда вороны с громким карканьем отлетели в сторону.

Только не это.

Он подполз ближе. Его пальцы угодили во что-то влажное, и, вновь поднеся их к лицу, он увидел, что они окрасились чем-то багровым. Торак заметил осколки белых костей и брызги скользкой серой массы. Он увидел темные следы на длинных светлых волосах, украшенных голубым сланцем и рыбьими костями. Увидел знакомое лицо, невидящими глазами смотревшее в небо.

Порой жизнь не дает предостережения. Ни малейшего.

Глава вторая

«Все это не может происходить наяву», — подумал Торак.

Он не смотрел на эти сжатые окостеневшие пальцы, на эту кровь, черневшую под ногтями. Все это было не по-настоящему.

Со скалы раздался крик чайки, и Торак поднял голову. Высоко над головой на самом краю Утеса рос куст можжевельника. Он представил, как Бейл встал на колени и перегнулся слишком сильно. Как отчаянно попытался ухватиться за куст и услышал предательский хруст, когда ветка сломалась под его весом… Камни, несущиеся ему навстречу…

«О, Бейл! Зачем ты подошел так близко к обрыву?»

По спине его пробежал холодок, и он вздрогнул. Души Бейла все еще были вместе, и они были рассержены. Рассержены на него: «Если бы ты был со мной, я бы не умер».

Торак закрыл глаза.

Метки Смерти. Да. Души надлежит связать вместе, иначе Бейл может стать демоном или призраком.

«По крайней мере, это я могу для тебя сделать», — подумал Торак.

Негнущимися пальцами он развязал свой мешочек с целебными травами и потряс его. Из него выпал рожок его матери и маленькая ложечка из створки раковины. Он захлопал глазами. Он даже не поблагодарил Бейла за нее. Они ели молча. А потом повздорили. «Нет, — поправил он себя. — Бейл не вздорил.

Это ты

поссорился с ним. Последнее, что

ты

сказал ему, были слова злости. Метки Смерти».

Он убрал ложечку обратно в мешок. Загребая дрожащей ладонью землю, он попытался смочить ее слюной, но во рту у него пересохло. Он набрел на маленькую лужицу среди камней, развел красную охру морской водой и растер ее в кашицу. По пути назад он обмотал указательный палец водорослями, чтобы не прикасаться к мертвому телу.

Бейл лежал на спине. На его лице не было никаких следов. Только с тыльной стороны его череп треснул, словно яичная скорлупа.

Негнущимися пальцами Торак изобразил землей круги на его лбу, груди и пятках. То же самое он однажды проделывал с Па. Отметина на груди Па была самым сложным местом, ведь у него был такой же шрам в том месте, где он вырезал татуировку Пожирателя Душ. На груди Торака был похожий шрам, и, когда придет время, эта отметина тоже доставит кому-то хлопот. Грудь Бейла была гладкой. Безупречной.

Когда дело было закончено, Торак сел на пятки. Он знал, что находится слишком близко от тела и что это наиболее опасное время, когда души умершего все еще где-то поблизости и могут попытаться завладеть живыми. Но он остался на месте.

Кто-то пробирался через водоросли и звал его по имени.

Он обернулся.

Ренн увидела его лицо и остановилась.

— Не подходи. — Его голос прозвучал грубо, словно был чей-то чужой.

Она побежала к нему. Увидела, что лежит позади него. Ее лицо стало землистого цвета.

— Он упал, — сказал Торак.

Она качала головой, а ее губы беззвучно шептали, повторяя: «Нет, нет». Торак видел, как она всматривается в пустой взгляд, кровь под ногтями. Это зрелище навечно останется с ней, и он ничего не мог сделать, чтобы защитить ее от этого.

Кровь под ногтями.

Вдруг при этой мысли словно холодная волна накатила на него. Это не была кровь Бейла. Кто-то другой был с ним на Утесе. Бейл не упал. Его столкнули.

Фин-Кединн появился позади Ренн. Его пальцы сжались на посохе, и плечи опустились, но выражение лица было невозможно прочесть.

— Ренн, — промолвил он тихо, — иди и приведи вождя племени Тюленя.

Ему пришлось дважды повторить это, прежде чем до нее дошел смысл его слов, и впервые в жизни она не стала спорить. Словно во сне она, пошатываясь, пошла в сторону стоянки.

Фин-Кединн повернулся к Тораку:

— Как это случилось?

— Я не знаю.

— Как так? Разве ты не был с ним?

Торака передернуло:

— Нет, я… Я должен был быть. Но не был.

«Если бы я был с ним, он бы не погиб. Это моя вина.

Моя вина

».

Их взгляды встретились, и в пронзительных голубых глазах Фин-Кединна Торак увидел понимание и горечь: горечь

за него

.

Вождь племени Ворона поднял голову и внимательно изучил Утес.

— Поднимись туда, — велел он, — и выясни, кто это сделал.

*

Утреннее солнце озаряло колючие ветки можжевельника, когда Торак взбирался по крутой тропинке на верх Утеса. Отпечатки обуви Бейла было невозможно с чем-либо перепутать. Торак узнал их, как узнал бы следы Ренн, или Фин-Кединна, или свои собственные, и, кроме них, других на тропинке не было. Значит, кем бы ни был тот, кто убил его, он пришел не этим путем, не от стоянки племени Тюленя.

Кем бы ни был тот, кто убил его.

Происходящее все еще казалось ему ненастоящим. Только вчера они вместе потрошили треску на берегу, Рип и Рек бочком подбирались к еще теплым внутренностям, Бейл время от времени подбрасывал им объедки. Наконец, когда последняя треска была подвешена за хвост на жердь, они пошли кататься на лодках. Асриф одолжил Тораку свою лодку, а Детлан и его маленькая сестренка пришли проводить их. Детлан стоял на костылях и махал им так неистово, что чуть не упал.

Только вчера.

Вершина Утеса густо поросла рябиной и можжевельником, но дальше он расширялся, переходя в широкое плоскогорье, выдававшееся в Море. Давным-давно его поверхность испещрили изображения охотников и добычи. Посередине находился приземистый алтарь из серого гранита, выточенный в форме рыбины.

Торак сглотнул. Два лета назад колдун племени Тюленя привязал его к этому алтарю, намереваясь вырезать ему сердце. Он до сих пор помнил ощущения от давящего на лопатки гранита, до сих пор слышал цоканье когтей токорота.

От подножия раздался крик, будто какое-то существо заживо разодрали надвое. Торак задержал дыхание. Отец Бейла увидел своего сына.

«

Не думай

об этом. Думай о другом. Сделай это ради Бейла».

Утес весь искрился от росы. Это был сплошь голый камень, изредка перемежавшийся порослями очитка и лишайниками. Идти по следу будет трудно, но, если убийца оставил хоть какой-то след, Торак найдет его.

Он прочесал весь Утес от самой вершины. Что-то было неправильно, но он никак не мог понять, что именно. Решив обдумать это после, он продолжил поиски. Па всегда говорил: чтобы выследить свою цель, нужно соединиться с ней и думать, как она. Теперь его слова приобретали зловещее значение. Торак должен был увидеть Бейла живым на Утесе. Должен был увидеть его безликого убийцу.

Убийца силен, раз ему удалось справиться с Бейлом, но это было все, что он знал. Ему придется заставить Утес поведать все остальное.

Совсем скоро он обнаружил первый знак. Он присел, осматриваясь по сторонам, прищурившись в утреннем свете солнца. Это был отпечаток башмака, едва различимый. Затем еще один, и слабый намек на другой. Мужчина постарше шел, наступая на пятки, молодой — наступая на носки. Бейл легкой походкой шел по Утесу.

Шаг за шагом. Торак шел за ним по пятам. Он уже не слышал голоса Моря и не замечал соленого ветра, что дул в лицо. Он был полностью поглощен своими поисками.

Ощущение, что за ним наблюдают, вернуло его к действительности. Он остановился. Его сердце забилось. Что, если убийца Бейла все еще прячется среди рябин?

Выхватив нож, он резко обернулся.

— Торак, это я! — крикнула Ренн.

Он опустил нож, заходясь от возбуждения.

—

Никогда

больше так не делай!

— Я думала, ты слышал, как я подошла!

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты! — Она сердилась, потому что он напугал ее, но быстро взяла себя в руки. — Он не упал. У него под ногтями…

Они посмотрели друг на друга. Торак подумал, неужели и он тоже сейчас выглядит таким измученным и напряженным.

— Как это произошло? — спросила она. — Я думала, ты был с ним.

— Нет.

Она встретила его взгляд. Он отвел глаза.

— Иди первым, — сказала она изменившимся голосом. — Из нас двоих ты лучший следопыт.

Опустив голову, он возобновил свои поиски, а Ренн шла за ним. Она почти не говорила, пока он шел по следу, заметила лишь, что он погрузился в подобие транса, которое ей не хотелось прерывать. Он был благодарен ей за это. Порой своими глубокими темными глазами она многое видела, но сейчас он не мог рассказать ей о своей ссоре с Бейлом. Ему было слишком стыдно.

Не успели они отойти далеко, как он обнаружил еще один знак. Клочок лишайника, оторванный на бегу чьим-то башмаком, и позади алтаря долька очитка, размятого в зеленую кашицу. Клочок оленьей шерсти, застрявший в расщелине. У Торака мурашки побежали по телу. Бейл носил одежду из шкуры тюленя. Значит, этот клочок принадлежал убийце. Картина начинала складываться в четкий образ, словно охотник, выходящий из тумана. Крупный, тяжелый мужчина в одежде из оленьей шкуры.

Тут же в голову ему пришло имя, но Торак отбросил его. Не гадай. Пусть твой разум будет открыт. Найди доказательства.

Он представил, как Бейл выходит из своего укрытия среди рябин, бежит к человеку, склонившемуся у алтаря. Убийца поднялся. Они обходили друг друга, подвигаясь все ближе и ближе к краю обрыва.

С одной стороны край Утеса был неровным, и на нанесенной ветром почве цеплялся за жизнь одинокий куст можжевельника. Корни его наполовину торчали из земли, и из него все еще тек древесный сок. Торак увидел, как Бейл отчаянно цепляется за ветку, хватаясь свободной рукой за грязный склон. Он так яростно боролся за жизнь. А убийца наступил ему на пальцы.

На глаза Торака пала пелена красного тумана. На ладонях выступил пот. Когда он поймает убийцу, он…

— Кто бы это ни был, — сказала Ренн, дрожа, — должно быть, он невероятно силен, раз смог побить Б… — И на этих словах она закусила костяшки пальцев.

В течение следующих пяти лет имя Бейла будет запрещено произносить, иначе его дух может вернуться, чтобы преследовать живых.

— Взгляни вон туда, — сказал Торак.

Он поднял маленький кусочек затвердевшей еловой смолы.

— И вот на это. — Он отогнул ветку, за которой был отпечаток руки.

Ренн с шумом выдохнула.

Наблюдая, как падает вниз его жертва, убийца Бейла опирался на одну руку. И на этой руке было всего три пальца.

Торак закрыл глаза. Он снова был в пещерах на Дальнем Севере, лицом к лицу с Пожирателем Душ.

Волк бросился к нему на помощь, прыгнул на нападавшего и откусил тому два пальца.

— Теперь мы знаем, кто это, — сказала Ренн холодно.

Они посмотрели друг на друга, вместе вспоминая жестокий взгляд зеленых глаз на лице, непроницаемом, словно растрескавшаяся земля.

Торак сжал в кулаке кусок еловой смолы.

— Тиацци, — прошептал он.

Глава третья

Повелитель Дубов даже не пытался скрыть следы. Он пробрался по отвесному северному склону Утеса на небольшой галечный пляж, сел в свою лодку и уплыл.

Торак и Ренн выследили его до этого места, а дальше след вел в Море.

— Я бы мог видеть его, — сказал Торак, — с того места, где был.

— Почему ты ночевал там? — спросила Ренн.

— Мне… нужно было побыть одному.

Она пристально посмотрела на него, но не стала расспрашивать. Это было даже хуже. Возможно, она догадалась, что он совершил ужасную ошибку, настолько ужасную, что не мог заставить себя рассказать ей.

— Теперь он может быть где угодно, — сказала она, поворачиваясь спиной к волнам. — Он мог уже добраться до Острова Водорослей или одного из островов помельче. Или вернуться обратно в Лес.

— И он уже далеко ушел, — сказал Торак. — Идем.

Чтобы вернуться в стоянку племени Тюленя, им пришлось забраться обратно на Утес. Алтарь все еще выглядел как-то неправильно. И Ренн первой заметила почему.

— Смотри на резной орнамент. Вершина алтаря сдвинута относительно черепа лося. Так не должно быть.

— Его передвигали! — Торак был в ужасе от того, что сам этого не заметил.

Царапины бросались в глаза, словно ворон на плавучей льдине. Он представил себе, как Повелитель Дубов — самый сильный человек в Лесу — налег плечом на алтарь, чтобы его сдвинуть, а затем вернул на место, но все-таки слегка не так, как положено.

Под кромкой алтаря Торак нашел то, что искал Тиацци: небольшое углубление, выдолбленное в породе Утеса. Внутри было пусто.

— Он нашел то, что искал, — сказал Торак.

Никто из них не стал вслух высказывать свои опасения. Но среди рябин на склоне Торак обнаружил подтверждение своей догадке: обрывки небольшого мешочка из шкуры тюленя. На иссохшем лоскутке кожи до сих пор был заметен слабый отпечаток чего-то твердого, размером с дикую сливу, чего-то, что прежде покоилось внутри.

У Торака кровь застучала в ушах. Голос Ренн доносился до него как будто издалека:

— Он нашел его, Торак. Тиацци заполучил огненный опал.

*

— Никому не говорите, — предостерег их Фин-Кединн. — Ни о том, что он был убит, ни о том, кто сделал это и почему.

Торак сразу согласился, но Ренн пришла в ужас:

— Даже его отцу?

— Никому, — повторил вождь племени Ворона.

Они присели на корточки у ручья на южной оконечности залива, глиной намазывая на лицах друг друга траурные метки. Рев водопада заглушал их голоса. Можно было говорить, не боясь, что их услышат женщины племени Тюленя, которые готовили погребальную трапезу ниже по течению, или мужчины, готовящие лодку Бейла к Смертному Странствию. В племени Тюленя работали молча, чтобы не оскорбить души погибшего юноши. Тораку показалось, что они занимаются этим как будто во сне.

Весь день они работали, а он помогал им. И вот уже опускались сумерки, и каждое убежище, каждая лодка, каждая жердь с треской были передвинуты в этот конец залива, наиболее удаленный от Утеса. На севере осталось только убежище, где Бейл жил со своим отцом. Его сверху донизу обмазали тюленьим жиром и подожгли. Торак видел: этот огонь красным глазом смотрел на него из опускавшейся тьмы.

— Но это

неправильно

, — запротестовала Ренн.

— Это необходимо. — Дядя перехватил ее взгляд и поспешил возразить ей.

— Подумай, Ренн. Если его отец узнает, он захочет отомстить.

— Да, и что с того? — резко спросила она.

— Он не будет один, — ответил Фин-Кединн. — Все племя захочет отомстить за своего сородича.

— И что с того? — по-прежнему упрямилась Ренн.

— Я знаю Тиацци, — сказал Фин-Кединн. — Он не станет прятаться на островах, он вернется в Лес, где его сила наиболее велика. И самый короткий путь лежит через торговое место на берегу…

— И если племя Тюленя пойдет за ним, — вступил Торак, — он столкнет их с другими племенами, а сам улизнет.

Вождь племени Ворона кивнул:

— Вот поэтому мы ничего им не скажем. Племена Моря и племена Леса всегда не слишком ладили друг с другом. Тиацци воспользуется этим. В этом его сила — он пробуждает в людях ненависть. Обещайте мне оба не говорить никому.

— Обещаю, — сказал Торак.

Он не хотел, чтобы племя Тюленя отправилось за Тиацци. Это должна быть только его месть.

Неохотно Ренн дала слово.

— Но его отец непременно узнает, — сказала она. — Наверняка он видел все, что видели мы… кровь под ногтями.

— Нет, — сказал Фин-Кединн. — Я позаботился об этом.

С серыми полосами поперек лба и на щеках он выглядел отстраненным и грозным.

— Идем, — сказал он, поднимаясь. — Пора нам присоединиться к остальным.

На берегу люди племени Тюленя выставили круг факелов из водорослей, их огни рыжими отблесками метались на фоне темно-синего неба. Внутри круга положили Бейла в его лодке. Густой черный дым разъедал Тораку глаза, и он вдыхал смрадный запах горящего тюленьего жира. Он почувствовал, как траурные метки, подсыхая, стягивают кожу.

«Обряд погребения Бейла, — подумал он. — Не может быть».

Сперва отец Бейла выступил к лодке и заботливо прикрыл тело сына своим спальным мешком. Пожиратели Душ отняли у него обоих сыновей, и его лицо было отрешенным, словно он сейчас находился где-то в другом месте. «Словно на дне Моря», — подумал Торак.

После отца Бейла члены племени по очереди оставляли подношения для Смертного Странствия. Асриф положил плошку с едой, Детлан — несколько рыболовных крючков, а его маленькая сестра, которой очень нравился Бейл, изо всех сил старалась сдержать слезы, когда клала маленький каменный светильник. Другие положили одежду, сушеное мясо кита или трески, сети для охоты на тюленя, копья, веревку. Фин-Кединн положил гарпун, а Ренн — три свои лучшие стрелы. Торак отдал свой амулет из челюсти щуки, для удачи в охоте.

Отступив в сторону, он наблюдал, как мужчины подняли лодку на плечи и отнесли ее к мелководью. Затем они примотали два тяжелых камня на нос и корму лодки, а отец Бейла сел в свою лодку и потянул своего сына в открытое Море.

Остальные устало пошли в стоянку, где им предстояла молчаливая трапеза, но Торак остался и смотрел им вслед, пока две лодки не превратились в точки. Когда их не будет видно с берега, отец Бейла вытащит свое копье и прорежет погребальную лодку, отправив своего сына к Матери-Морю. Рыбы съедят плоть Бейла, как при жизни он ел их плоть, а потом его укрытие обратится в пепел, ветер развеет его, и Бейл исчезнет без следа, словно рябь на глади Моря.

«Но он вернется, — подумал Торак. — Он родился здесь, здесь был его дом. Ему будет одиноко в Море».

Фин-Кединн позвал его:

— Торак, идем. Ты должен присоединиться к трапезе.

— Я не могу, — сказал юноша, не оборачиваясь.

— Ты должен.

— Я не могу! Я должен найти Тиацци.

— Торак, уже стемнело. — Ренн присоединилась к дяде. — И ночь безлунная, ты не можешь уйти сейчас. Мы отправимся в путь с утра.

— Ты должен почтить память своего сородича, — строго сказал Фин-Кединн.

Торак повернулся к нему:

— Моего сородича? Ведь так мы теперь будем его называть, да? Моим сородичем. Юношей из племени Тюленя. Пять долгих лет, пока не забудем его имя.

— Мы никогда не забудем, — сказал Фин-Кединн. — Но так будет правильно. Ты знаешь это.

— Бейл, — произнес Торак отчетливо. — Так его звали. Бейл.

Ренн ахнула.

Фин-Кединн пристально посмотрел на него.

— Бейл. — Повторил Торак. — Бейл. Бейл. Бейл!

Протиснувшись между ними, он побежал вдоль кромки залива и остановился лишь, добежав до тлевших останков убежища Бейла.

—

Бейл!

— прокричал он холодному Морю.

Если это могло призвать жаждавший мести дух Бейла, чтобы преследовать его, пусть будет так. Это была его вина, что Бейл сейчас лежал на дне Моря. Если бы он не затеял ту ссору, Бейл не оказался бы на Утесе один. Они бы встретили Повелителя Дубов вместе, и Бейл остался бы жив.

Это его вина

.

— Торак! — Ренн стояла по другую сторону от огня так, что ее бледное лицо озаряли отблески пламени. — Перестань звать его! Ты призовешь его дух!

— И пусть! — бросил он в ответ. — Я это заслужил!

— Ты не убивал его, Торак.

— Но это была

моя

вина! Как мне жить с этим?

У нее не было ответа.

— Фин-Кединн прав! — крикнул он. — Племя Тюленя не должно мстить за Бейла, это должен сделать я!

— Перестань звать его…

—

Я

отомщу за него! — крикнул он. Вытащив свой нож и рожок с целебными травами, он поднял их к небу. — Я клянусь тебе, Бейл. Я клянусь тебе этим ножом и рожком и всеми своими тремя душами — я найду Повелителя Дубов и убью его. Я

отомщу

за тебя!

Глава четвертая

Волк стоял среди Белого Мягкого Холода у подножия Горы и смотрел на Темную Шерсть.

Она была за много прыжков от него и смотрела вниз. Он уловил ее запах, услышал, как ветер обвевает ее прекрасный черный мех. Он замахал хвостом и заскулил.

Темная Шерсть взмахнула хвостом и проскулила в ответ. Но это Гора Громовника. Волк не может подняться на нее, а она не может спуститься к нему. Он скучал по ней, даже когда охотился с Большим Бесхвостым и Сестрой или играл в «придуши лемминга», в особенности потому, что Темная Шерсть делала это очень умело. Из всех волков стаи Горы Волк скучал по ней сильнее всего. Они были одним дыханием, одной костью и плотью. Он чувствовал это кончиком каждой своей шерстинки.

Темная Шерсть переступала передними лапами и пролаяла:

«Идем! Добрая охота, сильная стая!»

Хвост Волка безвольно повис.

Ее лай стал нетерпеливым.

«Я не могу!»

— ответил он ей.

Широкими прыжками она помчалась к нему с Горы. По пути вниз от ее лап во все стороны пушинками разлетался Белый Мягкий Холод, и сердце Волка летело вместе с ними. Он радостно поскакал ей навстречу, бежал так быстро, что…

Волк проснулся.

Он выпал из той жизни, в которой всегда оказывался во время сна; в другой жизни он лежал на краю Большого Мокрого. В одиночестве. Он скучал по Темной Шерсти. Скучал по Большому Бесхвостому и по Сестре. Даже по воронам скучал, самую малость.

Почему

Большой Бесхвостый оставил его и ушел на плавающих шкурах?

Волк ненавидел это место. От жесткой земли болели подушечки лап, а птицы-рыболовы нападали на него, если он подходил слишком близко к их гнездам. Некоторое время он исследовал логова бесхвостых вдоль Большого Мокрого, в который впадала Быстрая Мокрая, но теперь ему стало скучно.

Бесхвостые не охотились, они просто стояли кругом, с визгом и воем смотря на камни. Казалось, они считали, что одни камни важнее других, хотя для Волка все они пахли одинаково, а еще, передавая друг другу камни, бесхвостые ссорились. Когда обычный волк делает подарок — косточку или забавную палку, — он так поступает потому, что другой волк ему нравится, а не потому, что он сердится.

Опустилась Тьма, и бесхвостые успокоились, готовясь к очередному бесконечному сну. Волк поднялся и отправился разнюхать, что да как у Логова. С презрением обходя собак стороной, он съел несколько рыбин, что свисали с палок, и превосходный кусок жира морской собаки. Затем он нашел налапник около одной из нор и пожевал его тоже. Когда наступил Свет, он проворно пробрался в Лес, умостился на мягкой подстилке из папоротника и задремал.

И вдруг его разбудил запах дыма.

Его когти напряглись. Шерсть на загривке встала дыбом. Он узнал этот запах. Он напоминал ему о дурных вещах. От этого начал ныть кончик хвоста.

След был свежий, и запах вел его вверх по течению Мокрой. С рычанием Волк вскочил и бросился в погоню.

*

— Я же сказал вам, — повторил охотник племени Морского Орла, подвязывая связку рогов косули. — Я видел, как по берегу шел крупный мужчина. Вот и все.

— Куда он направился? — спросил Торак.

Он упорствовал. Ренн держала в руках чашку с горячим березовым соком и удивлялась терпению человека из племени Морского Орла.

— Да

не знаю

я! — отрезал охотник. — Я был занят, я шел торговать.

— Думаю, он пошел вверх по течению, — добавила спутница охотника.

— Вверх по течению, — уточнил Торак.

— Это все равно, что куда угодно, — заметила Ренн.

Но Торак уже шел в стоянку племени Ворона к лодкам из оленьих шкур.

Шла уже вторая ночь с погребального обряда Бейла, и после изматывающего перехода они достигли торгового места на берегу. Густой туман обволакивал стоянки на побережье и в устье Лосиной Реки. Племена Ивы, Морского Орла, Водорослей, Ворона, Баклана, Гадюки — все пришли, чтобы обменять рога и рожки на тюленьи шкуры и твердые Морские яйца. Фин-Кединн ушел вернуть одолженные у племени Кита лодки, а вороны гнездились на сосне. Волка поблизости видно не было.

Ренн нагнала Торака, который пробирался вперед, расталкивая толпу, не обращая внимания на заслуженные раздраженные взгляды.

— Торак, постой! — Оглядевшись, чтобы убедиться, что их никто не слышит, она продолжила уже шепотом: — А ты не думаешь, что это может оказаться ловушкой? Прежде ты уже попадал в ловушки Пожирателей Душ.

— Мне все равно, — сказал Торак.

— Сам подумай! Тиацци и Эостра где-то поблизости, последние из Пожирателей Душ, самые могущественные из всех.

— Мне

все равно

! Он убил моего сородича. Я собираюсь убить его. И

не говори

мне, что надо пойти поспать и мы начнем с утра.

— Я и не собиралась, — ответила Ренн, уязвленная его резкими словами. — Я собиралась сказать, что раздобуду припасы.

— На это нет времени. Он и так уже опередил нас на два дня.

— Опередит еще сильнее, — возразила она, — если мы и дальше не будем охотиться!

Когда она дошла до своего убежища, которое делила с Саеунн, вид его знакомых, мешковатых оленьих шкур заставил ее остановиться. Меньше месяца назад она покинула его и убежала к лодкам, желая быть с Фин-Кединном и Тораком и снова увидеть Бейла.

Она закрыла глаза. Вспомнила, как разглядывала его искалеченное тело. Невидящий взгляд голубых глаз. Серая слякоть на камнях.

«Это его мысли, — повторила она себе. — Это его мысли сейчас впитываются в мох».

Зрелище стояло у нее перед глазами ночью и днем. Она не знала, видит ли Торак то же самое, потому что всякий раз, когда они начинали говорить об этом, все сводилось к поискам Тиацци. Казалось, в нем просто не осталось места для горя.

Туман тонкой холодной струйкой скользил по ее шее, и она поежилась. Она устала, и тело ее одеревенело от долгого перехода, а душа была пуста от горя и

одиночества

. Она и не подозревала, что можно чувствовать себя так одиноко среди людей, которых любишь.

А вокруг охотники появлялись и вновь исчезали во мраке. Она представила, с каким вожделением Тиацци держит в руках огненный опал. Человек, которому нравилось причинять боль другим. Который жил только ради власти.

Колдунья племени Ворона спала в углу укрытия, под затхлой шкурой лося. За зиму ее тело так усохло, что напоминало Ренн пустой бурдюк для воды. Она редко ковыляла дальше отхожего места, а когда племя переселялось, ее несли на носилках. Ренн задавалась вопросом, что же заставляет биться это сморщенное сердце и сколько еще это продлится. Уже сейчас в дыхании Саеунн угадывалось дуновение с кладбища племени Ворона.

Стараясь не разбудить ее, Ренн собрала свои вещи и набила мешок из кишки зубра продовольствием. Печеные лесные орехи, копченая конина, блюдо из толченой таволги, сушеная брусника для Волка.

Лосиная шкура зашевелилась.

Ренн вздрогнула.

Из-под шкуры показалась старческая пятнистая макушка: колдунья племени Ворона, прищурившись, оглядела ее.

— Так, так, — сказала Саеунн голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Значит, уходишь. Стало быть, тебе известно, куда он направился.

— Нет, — ответила Ренн.

Саеунн всегда умела уязвить ее, зная ее слабое место.

— Но Лес велик… Уж наверное ты попыталась выяснить, куда он пошел.

Она имела в виду узнать при помощи колдовства. Ренн сжала сумку в руках.

— Нет, — пробормотала она.

— Почему?

— Не смогла.

— Но способности-то у тебя есть.

— Нет. — Внезапно в глазах ее выступили слезы. — Я должна видеть будущее, — сказала она с горечью, — но я не смогла предвидеть его смерть. Какой

прок

быть колдуньей, если я не могла предвидеть это?

— Может, ты и способна к колдовству, — проскрипела Саеунн, — но ты еще не колдунья.

Ренн захлопала глазами.

— Ты сама поймешь, когда станешь ею. Хотя, возможно, твой язык поймет прежде тебя.

«Опять загадки, — подумала Ренн с остервенением. — Почему всегда одни загадки?»

— Да, загадки, — сказала колдунья с сопением, почти похожим на смех. — Загадки, которые тебе предстоит разгадать! — Она замолкла, чтобы перевести дух. — Я раскинула кости.

Торак показался в дверном проеме и бросил на Ренн нетерпеливый взгляд.

Она жестом велела ему молчать.

— Что ты видела? — спросила она Саеунн.

Колдунья облизнула десны серым, словно глина, языком.

— Алое дерево. Охотника с пепельными волосами, что горит изнутри. Демона. Скрежет под выжженными камнями.

— Ты видела, куда отправился Тиацци? — бесцеремонно встрял Торак.

— О да… я видела.

Фин-Кединн появился у Торака за спиной, лицо его было мрачно:

— Он направляется в Сердце Леса.

— Сердце Леса, — подтвердила Саеунн. — Верно…

— Только что прибыл отряд племени Кабана, — сообщил Фин-Кединн. — Они спускались по Широкой Воде. У брода они заметили большого мужчину в долбленке, он направлялся к Черной Воде.

Торак кивнул:

— Он из племени Дуба, из Сердца Леса. Конечно, он отправится туда.

— Возьмем две лодки, — сказал Фин-Кединн. — Я сообщил племени, что они должны будут остаться здесь, а мы пойдем вверх по реке.

—

Мы?

— переспросил Торак резко.

— Я иду с тобой, — сказал Фин-Кединн.

— И я, — сказала Ренн, но они не обратили на нее внимания.

— Зачем? — спросил Торак Фин-Кединна.

С болью Ренн осознала, что он не хочет, чтобы они шли с ним. Он хочет сделать это в одиночку.

— Я знаю Сердце Леса, — сказал Фин-Кединн. — Ты нет.

— Нет! — вскричала Саеунн. — Ты не должен идти, Фин-Кединн!

Все обернулись к ней.

— Еще одну вещь поведали мне кости, и это уж

наверняка

. Фин-Кединн, ты не дойдешь до Сердца Леса.

Сердце Ренн сжалось:

— Раз так, мы пойдем без него. Только Торак и я.

Но лицо ее дяди выражало решимость: оно говорило ей, что спорить бесполезно.

— Нет, Ренн, — сказал он с пугающим спокойствием. — Вы не справитесь без меня.

— Справимся, — настаивала она.

Фин-Кединн вздохнул:

— Ты знаешь, что между племенем Зубра и племенем Лесной Лошади раздор с прошлого лета. Они не пустят к себе чужаков. Но меня они знают…

— Нет! — воскликнула Ренн. — Саеунн знает, что говорит. Она никогда не ошибается.

Колдунья племени Ворона покачала головой и еще раз со скрипом выдохнула:

— Ах, Фин-Кединн…

— Торак, скажи ему! — умоляла Ренн. — Скажи, что мы справимся без него.

Но Торак подобрал мешок с припасами и отвел взгляд.

— Идем, — пробормотал он, — мы теряем время.

Фин-Кединн забрал второй мешок у Ренн из рук.

— Идем, — согласился он.

Глава пятая

Волк мчался по следу. Вокруг него Лес просыпался от долгого сна, и добыча исхудала от необходимости всякий раз разгребать Белый Мягкий Холод, чтобы найти себе пропитание. Волк видел, как лось жует сочную шкуру клена. Чувствуя, что он не станет охотиться на них, стадо северных оленей лишь подняло головы, провожая его взглядом.

Ненавистный запах заполнял его ноздри. Много Света и Тьмы назад плохой бесхвостый запер его в тесном каменном Логове и связал ему пасть, чтобы Волк не выл. Плохой бесхвостый держал его впроголодь и отдавил ему хвост, а когда Волк взвизгнул от боли, он

засмеялся

. А потом он напал на Брата Волка. Волк прыгнул на плохого бесхвостого, сжав челюсти на одной из волосатых передних лап, отхватив несколько костей вместе с мясистой, сочной плотью.

Волк побежал быстрее. Он не знал, зачем ищет Укушенного — волки не охотятся на бесхвостых, даже на самых плохих из них, — но он знал, что должен следовать за ним.

След становился все отчетливее. Сквозь голоса ветра, берез и птиц Волк слышал, как бесхвостый мешает Мокрую палкой. Он по запаху понимал, что с бесхвостым нет собаки.

И тут он увидел его.

Укушенный скользил вверх по течению Мокрой на дубовом бревне. Волк заметил блеск большого каменного когтя у него на поясе. Он уловил запах сосновой смолы и оленьей шкуры, а еще странный запах ужасного Яркого Зверя, Который Холодно Кусается.

Челюсти ужаса схватили Волка. Укушенный сидел прямо, без страха, наслаждаясь своей силой. Он был очень, очень силен. Даже Яркий Зверь, Который Жарко Кусается, не посмел бы напасть на него. Волк понимал это, потому что как-то раз уже видел, как бесхвостый сунул свою переднюю лапу

прямо в пасть Яркому Зверю

— и вытащил ее обратно целой и невредимой.

За много прыжков от него послышался высокий, тонкий вой свистка из птичьей косточки, который Большой Бесхвостый и Сестра использовали, чтобы звать его.

Волк не знал, как ему поступить. Он страстно желал пойти к ним, но это означало бы повернуть назад.

Свист птичьей косточки продолжал звать его.

Укушенный плыл вверх по течению Мокрой.

Волк не знал, как ему поступить.

*

— Ты позволил ему уйти! — кричал Торак. Он был так зол, что забывал говорить по-волчьи. — Он был прямо перед тобой, а ты позволил ему уйти!

Волк зажал хвост между задних лап и бросился за спину Фин-Кединна, который стоял на коленях, разжигая огонь.

— Торак, прекрати! — воскликнула Ренн.

— Но он был так близко!

— Я знаю, но это не его вина. А моя!

Он обернулся к ней.

—

Это я

звала Волка, — сказала она ему. — Это моя вина, что он позволил Тиацци уйти.

Она раскрыла ладонь, и он увидел маленький свисток из вилочки тетерева, которую дал ей два лета назад.

—

Зачем?

— Торак потребовал объяснений.

— Я беспокоилась за него. И за тебя, а тебе, похоже, было безразлично.

Это разозлило его еще сильнее.

— Разумеется, мне не безразлично! Как мне может быть безразличен Волк?

За спиной Фин-Кединна Волк прижал уши и неуверенно вильнул хвостом.

Торак почувствовал угрызения совести. Что с ним случилось?

Волк так радостно прибежал в их стоянку, гордо сообщил Тораку, как покинул след Укушенного, едва заслышав его зов. Он был сбит с толку, когда Торак рассердился. Он не мог понять, что сделал не так.

Торак опустился на колени и хрипло заскулил. Волк бросился к нему. Торак спрятал лицо в шерсти у него на загривке:

«Прости».

Волк лизнул его в ухо:

«Я понимаю».

— Что со мной случилось? — пробормотал Торак.

Не обращая внимания на его смятение, Фин-Кединн велел ему сходить за водой. Ренн просто сердито смотрела.

Торак взял мех для воды и побежал к мелководью.

Всю ночь и следующее утро они шли вверх по течению вдоль Лосиной Реки, делая лишь краткие остановки на отдых, и теперь были уже близко к стремнине, где Широкая Вода и Черная Вода сливались воедино. Дважды они встречали охотников, которые видели большого мужчину, плывущего вверх по реке.

«Он уйдет», — подумал Торак. Тяжело опустившись на бревно, он хмуро смотрел на реку.

День выдался неважный, Лес был сам с собой не в ладах. Брошенный лось печально мычал. В сухом тростнике по другую сторону реки два зайца молотили друг друга передними лапами.

Торак уловил запах древесного дыма и аппетитное шкворчание лепешек. Он был голоден, но не хотел возвращаться к остальным. Он чувствовал себя отрезанным от них, словно был отгорожен от них стеной, невидимой, но непробиваемой, словно лед посреди зимы. Пророчество Саеунн о его приемном отце преследовало его. Что, если Ренн была права и Тиацци уготовил им ловушку? Что, если он, Торак, ведет Фин-Кединна навстречу смерти?

И все же другого выбора у него не было, ему оставалось только продолжать путь.

Волк неслышно ступал вдоль берега и положил к ногам Торака палку — в подарок.

Торак подобрал ее и покрутил в руках.

«Ты грустишь,

— сказал Волк, наклонив одно ухо. —

Почему?»

«Брат со светлой шкурой, что пах морской собакой,

— сказал Торак по-волчьи, —

не дышит. Убит Укушенным».

Волк потерся о плечо Торака, и юноша облокотился на него, ощущая его надежное, пушистое тепло.

«Ты охотишься на Укушенного»,

— сказал Волк.

«Да»,

— ответил Торак.

«Потому что он плохой?»

«Потому что он убил моего Брата».

Волк наблюдал, как стрекоза скользит над водой.

«А когда Укушенный перестанет дышать, Брат со светлой шкурой снова будет дышать?»

«Нет»,

— ответил Торак.

Волк наклонил голову и посмотрел на Торака, в его янтарных глазах читалось недоумение:

«Тогда — зачем?»

«Потому, — хотелось ответить Тораку, — что я должен отомстить за Бейла». Но он не знал, как сказать это по-волчьи, и, даже если бы знал, не был уверен, что Волк поймет. Возможно, дело было в том, что волки не мстительны.

Так, сидя бок о бок, они наблюдали, как мальки взлетают над бурыми водами. Торак заметил блестящую чешую форели и проследил, как она уходит на глубину.

Он всегда знал, что они с Волком кое в чем различаются, но, казалось, Волк этого не понимал. Временами Волка это расстраивало, особенно когда Торак не мог сделать что-то, доступное настоящему волку. От этих мыслей Тораку стало грустно, он ощутил какую-то смутную неловкость.

Он огляделся, пытаясь понять, куда подевался Волк. Небо потемнело от набежавших туч. В тростнике по другую сторону реки кто-то стоял и смотрел прямо на него.

Это был Бейл.

По его безрукавке беззвучно стекала вода. Водоросли запутались в длинных волосах. Его бледное лицо имело зеленоватый оттенок, словно его было видно из-под толщи воды, глаза смотрели на него темными кругами. В них был гнев. И упрек.

Торак попытался закричать, но не смог. Его язык присох к небу.

Бейл поднял руку, с которой каплями стекала вода, и указал на него. Его губы зашевелились. Он не слышал ни звука, но смысл был ясен и без этого.

Это твоя вина.

— Торак?

Наваждение рассеялось. Торак резко обернулся.

— Я звала тебя! — сказала Ренн.

Она стояла прямо у него за спиной с сердитым выражением лица.

Бейл исчез. Лишь сухой тростник потрескивал на ветру по другую сторону реки.

— Что с тобой? — спросила Ренн.

— Н-ничего, — сказал он, запинаясь.

—

Ничего?

Да у тебя же лицо посерело.

Он потряс головой. Он не мог заставить себя рассказать ей.

Она едва заметно обиженно пожала плечами.

— Что ж. Я приберегла тебе лепешку. — Она протянула ему ее, завернутую в лист щавеля, чтобы не остыла. — Можешь съесть по дороге.

*

Сидя в лодке, Ренн наблюдала, как Волк бежит среди деревьев: то поднимая морду, чтобы уловить запах, то разнюхивая что-то в кустах.

Не раз он находил места, где Повелитель Дубов останавливался перекусить или отдохнуть. Казалось, Тиацци торопится оказаться в Сердце Леса, и это беспокоило Ренн, хотя она и не высказывала своих опасений остальным. Фин-Кединн был поглощен заботами, а Торак…

Она хотела бы, чтобы он обернулся и поговорил с ней. Он сидел спереди, выпрямив спину, неустанно вглядываясь в берега в поисках следов Тиацци.

Она со злостью налегла на весло. Сейчас, кроме погони за Повелителем Дубов, его ничто не интересовало.

Его даже не волновало то, что Фин-Кединн подвергает свою жизнь опасности.

Наконец они достигли стремнины и пристали к берегу, чтобы перенести лодки по суше. Волк уже целенаправленно бежал вверх вдоль Черной Воды.

— Далеко еще до Сердца Леса? — спросил Торак, когда они спускали на воду вторую лодку.

— Около дня пути, — ответил вождь племени Ворона, — может, больше.

Торак стиснул зубы.

— Если он доберется туда, мы никогда его не найдем.

— Может, и найдем, — сказал Фин-Кединн. — Он не слишком торопится.

— Хотела бы я знать почему, — сказала Ренн. — Возможно, это ловушка. И даже если нет, скоро он поймет, что его преследуют.

Фин-Кединн кивнул, но ничего не ответил. Весь день он казался отрешенным и был неразговорчив, время от времени прищуриваясь, словно Черная Вода вызывала в его памяти какие-то болезненные воспоминания.

Это тоже не нравилось Ренн. Она не знала эту реку, ведь Фин-Кединн никогда не водил племя Ворона селиться на ее берегах, но название казалось ей подходящим. По обе стороны ее окружала густая тень деревьев, а вода была такой темной, что дна было не видать. Когда она наклонилась через борт, в лицо ей пахнуло кисловатым запахом преющей листвы.

Когда они снова спустили лодки на воду, она попросилась сесть вперед. Ей до смерти надоело смотреть в спину Тораку, гадая, о чем же он думает. Наверняка о том, как найти Тиацци. Хотя что, интересно знать, он будет делать, если найдет его? Закон племен запрещал убивать человека без предупреждения, а значит, ему придется вызвать Повелителя Дубов на поединок. Она старалась не думать об этом. Торак был силен и довольно умело сражался, но ему не было еще и пятнадцати лет. Как может он вызвать на поединок самого сильного человека в Лесу?

— Ренн, — позвал он ее, так что она подпрыгнула от неожиданности.

Она обернулась.

— Когда человек спит, ты можешь определить, видит ли он сон? В смысле, глядя на него.

Она посмотрела на Торака. Он сжал губы и не смотрел ей в глаза.

— Когда видишь сны, — сказала она ему, — твои глаза движутся. Так говорит Саеунн.

Он кивнул.

— Если увидишь, что я вижу сон, разбудишь меня?

— Зачем? Торак, что ты видел?

Юноша потряс головой. Он был, как волк: если не желал чего-то делать, заставить его было невозможно.

И все же Ренн попыталась:

— Что

это было

? Почему ты не можешь мне рассказать?

Он открыл рот, и на мгновение ей показалось, что он заговорит. Затем его глаза расширились и он схватил ее за капюшон, рывком нагибая ее вниз так сильно, что она ударилась лбом о борт лодки.

— Ой! — вскрикнула она. — Ты что…

— Фин-Кединн, пригнись! — крикнул Торак в то же мгновение.

Пока Ренн с трудом попыталась выпрямиться, что-то со свистом пролетело у нее над головой. Она увидела, как Фин-Кединн выхватил нож и ударил, увидела, как Волк взвизгнул, словно ужаленный, и метнулся в воздух. Она заметила, как тонкая, словно нить осенней паутинки, линия, порвалась и неслышно опала на гладь реки.

Повисла тишина, никто не дышал. Ренн села, потирая лоб. Торак подвел лодку на середину реки и подобрал конец нити.

— Тугая, словно тетива, — сказал он.

Объяснять дальше не было нужды. Лодки энергично направлялись прямо на прочную нить из сухожилий, натянутую между деревьями на противоположных берегах. Нить тянулась на высоте головы.

Ренн невольно потянулась рукой к своей шее. Если бы Торак не прижал ее вниз, она бы перерезала ей горло.

— Он знает, что на него идет охота, — сказал Фин-Кединн, поравнявшись в своей лодке с ними.

— Но… может быть, он не знает, что это Торак, — сказала Ренн.

— К чему ты? — спросил Торак.

— Если бы он знал, что это ты, — сказала она, — стал бы он рисковать, пытаясь убить тебя? Ему нужна твоя сила.

— Может быть, нужна, а может быть, и нет, — сказал Фин-Кединн. — Тиацци самонадеян. Превыше всего он верит в собственную силу. И у него есть огненный опал. Возможно, он посчитал, что ему не нужна сила обладателя блуждающей души. И если это так, — добавил он, — значит, ему все равно, кого убивать.

Глава шестая

Нить из сухожилий поранила Волку переднюю лапу. Кровь текла несильно, и больно ему не было, но Торак настоял, что нужно натереть рану целебной мазью из тысячелистника, толченного в мозговом горохе, который он заставил Ренн приготовить из ее мешочка с целебными травами.

— Да он же все слижет, — сказала она, и Волк немедленно сделал это.

Тораку было все равно. Он почувствовал себя лучше, хотя и немного сделал для Волка.

Он едва увернулся от этой нити. Что, если бы он сам или Ренн и Фин-Кединн пострадали из-за его ошибки? От одной этой мысли все нутро у него перевернулось. Достаточно одной ошибки, всего одной, и до конца жизни придется жить с ее последствиями.

Присев на корточки на берегу, он размял горсть влажной мыльнянки в зеленую пену и вымыл руки.

Он поднял голову и увидел, что Фин-Кединн наблюдает за ним. Они были одни. Волк пил на мелководье, а Ренн уже сидела в лодке.

Фин-Кединн опорожнил мех с водой на руки Торака.

— Не беспокойся за меня, — сказал он.

— Но я беспокоюсь, — сказал Торак. — Саеунн знала, что говорит.

Вождь племени Ворона пожал плечами.

— Знаки. Нельзя всю жизнь прожить, опасаясь того, что

может

случиться. — Он перекинул мех через плечо. — Идем.

Они шли за Волком по Черной Воде до глубокой ночи, потом спали под лодками и отправились в путь еще до рассвета. Ближе к полудню со всех сторон их обступил Лес. Ели-стражники, обросшие длинными бородами мха, выстроились на берегах, и даже деревья, еще не покрывшиеся листвой, были начеку. Прошлогодние дубовые листья шелестели на ветру, а почки ясеня блестели, словно маленькие черные копья.

Наконец в поле зрения показались холмы, обозначавшие границу Сердца Леса. Торак доходил сюда два лета назад, но в тот раз он был значительно севернее. Здесь же холмы были круче и каменистее: отвесные скалы серого камня, изрезанные глубокими бороздами, словно следами огромного топора. Эхо от перестукивания черного тетерева отзывалось грохотом, будто от падающих камней.

Начинало темнеть, Волк бросился в воду и переплыл реку. Достигнув северного берега, он хорошенько отряхнулся и побежал вперед. Потом запутал след, повалявшись в грязи.

Они пристали на мелководье, и Торак выбрался из лодки, чтобы изучить перепутанные следы. Неудивительно, что Волк был в замешательстве: следы почти не читались, так как совсем недавно тут повалялся кабан.

— Это не только Тиацци, — сказал Торак. — Видите этот отпечаток пятки? Он не глубокий, и вес больше приходится на внутреннюю сторону стопы.

— Значит, с ним кто-то был? — спросила Ренн.

Он погрыз ноготь большого пальца.

— Нет. Следы Тиацци темнее, жук прополз по другим следам, но не по его. Кто бы это ни был, они пришли раньше.

Волк что-то учуял. Оставив лодки, они отправились за ним в овраг, проточенный ручейком, питавшим Черную Воду.

Пройдя вверх двадцать шагов, Торак остановился.

След, отпечатавшийся в грязи, просто кричал ему в лицо. Смело и издевательски.

Я здесь.

Тиацци оставил свой след, чтобы все могли видеть его.

— Повелитель Дубов, — сказал Фин-Кединн.

Этот след сообщил Тораку кое-что еще. Отпечаток одной ноги — словно картина, которая может многое поведать тому, кто умеет читать ее. Торак умел. И прежде, чем покинуть Остров Тюленей, он изучил следы Тиацци, пока не запомнил их до каждой мелочи.

Он нашел еще больше. Заставил овраг поведать свои тайны.

— Тиацци оставил свою долбленку на мелководье, — наконец произнес Торак, — а потом забрался сюда. Он что-то тяжелое нес на левом плече, может быть топор. Потом он вернулся по своему следу, сел в долбленку и уплыл. — Торак сжал кулаки. — Он вдоволь ел и отдыхал, двигался быстро. Он наслаждается этим.

— Но зачем ему приходить сюда? — спросила Ренн, оглядываясь по сторонам.

— Не нравится мне все это, — сказал Фин-Кединн. — Вспомните нить из сухожилий. Давайте возвращаться к лодкам.

— Нет, — сказал Торак. — Я хочу знать, что он делал.

Фин-Кединн вздохнул:

— Не уходи слишком далеко.

Они устало продолжили путь: Торак и Волк шли первыми, затем Ренн, позади всех шел Фин-Кединн.

Деревья поредели, и Торак петлял между крупными перевернутыми валунами, а Волк держался слегка впереди. След свернул вправо. Деревья кончились.

Торак оказался на огромном пустынном холме из голого камня. В ста шагах выше по склону вершина его была сплошь черной, словно обожженной огнем. Перед ним на склоне холма в беспорядке валялись поваленные деревья, заброшенные сюда наводнением, а изредка проглядывающие валуны напоминали выбитые зубы. Внизу вокруг основания холма вилась Черная Вода, исчезавшая между двумя высокими скалами, которые причудливо наклонились навстречу друг другу. За этими огромными каменными челюстями высились неясные очертания дубов и зубчатые ели Сердца Леса.

Волк навострил уши.

— Фафф! — залаял он негромко.

Торак поймал его взгляд. Под ивами, свисавшими над рекой, он заметил плеск весла.

Волк поскакал вниз по склону. Торак бежал за ним, едва не упав, когда бревно подвернулось ему под башмак.

— Торак! — прошептала Ренн у него за спиной.

— Не беги так! — предупредил Фин-Кединн.

Торак не обращал на них внимания. Он не мог позволить своей добыче улизнуть сейчас.

Внезапно Тиацци оказался прямо у него перед глазами, меньше чем в пятидесяти шагах: долгими, мощными ударами весла он вел свою долбленку в направлении Сердца Леса.

Рыская и виляя между упавшими деревьями, Торак вытащил стрелу из колчана и вставил ее в выемку лука. Он уже не слышал остальных. Он слышал только плеск весла в руках Тиацци и видел, как колышутся на ветру длинные желто-бурые волосы. Он позабыл закон племен, позабыл все, кроме своей жажды мести.

Сзади за ним покатилось бревно. Что-то ударило по лодыжке. Торак дернулся. Сзади раздался громкий треск. Он оглянулся. На мгновение его сердце остановилось, похолодев: он заметил холостую веревку, обмотанную вокруг спускового бревна, конец его был заострен и густо вымазан глиной, чтобы скрыть цвет свежей древесины.

Холм поваленных бревен пришел в движение. Глупец. Очередная ловушка. А затем бревна с грохотом помчались на него, и он крикнул предупреждение остальным, а сам бросился к ближайшему валуну, втиснувшись в небольшую выемку под ним, а бревна скакали над его головой, с размаху падая в реку и посылая вверх фонтаны воды. Сжавшись под своим валуном, Торак услышал, как смех эхом летит от холма к холму. Он представил, как река увлекает долбленку Тиацци между огромными каменными челюстями и та исчезает в Сердце Леса.

А затем весь склон просел, и Фин-Кединн закричал:

— Ренн!

Ренн!

Глава седьмая

В голове Торака стояла гулкая тишина. Пыль забивала горло.

— Ренн? — позвал он.

Ответа не было.

— Фин-Кединн? Волк?

Лишь его собственный ужас отзвуком отразился от скал.

Торак был погребен под ворохом веток, которые нападали на верхушку валуна. Волна страха накатила на него. Он оказался в ловушке. Он начал яростно метаться. Ветки пошевелились. Он протолкнулся наружу и жадно глотнул свежего воздуха.

— Ренн! — прокричал он. — Фин-Кединн!

Волк показался на верхушке холма и подбежал к нему, царапая когтями по камню. Тораку не нужно было ничего говорить. Краткий тычок носом, и они бросились на поиски. Стволы деревьев качались и зловеще скрипели. Кто-то стонал:

— Нет, нет, только не они, пожалуйста, только не они.

Потребовалось пара мгновений, чтобы Торак узнал в этом голосе свой собственный.

Раздалось хлопанье крыльев, и Рек опустилась на ветку в десяти шагах от него. Волк побежал к ней и залаял. Торак, пошатываясь, пошел за ними.

Сквозь ветки он заметил копну темно-рыжих волос.

— Ренн?

Он стал ломать ветки, выдергивать ростки с дороги. Сунув руку в отверстие, он схватил ее за рукав.

Она застонала.

— Ты в порядке?

Она закашлялась. Пробормотала что-то похожее на «да».

— Тут проем, я его расширю. Дай руку, я тебя вытяну наружу.

Но Ренн была бы не Ренн, если бы не протянула сперва свой лук, и лишь потом, извиваясь, вылезла сама. Она была напугана, но, за исключением пары царапин, была цела.

— Фин-Кединн, — произнесла она.

— Я не могу найти его.

Ее лицо побелело:

— Он спас мне жизнь. Оттолкнул меня с дороги.

Волк стоял под ними на поломанных еловых ветках и смотрел себе под лапы. Его уши настороженно топорщились. Он нетерпеливо посмотрел на своего Брата.

Ель упала поверх более толстой березы, а та в свою очередь лежала поперек других елей. Под березой лежал Фин-Кединн.

— Фин-Кединн? — Голос Ренн дрожал. —

Фин-Кединн!

Глаза вождя племени Ворона были закрыты.

Они с остервенением стаскивали с него ветки и стволы. Затем послышался треск, и вся гора содрогнулась. Они не сказали ни слова, боясь, что сейчас произойдет что-то страшное.

Солнце садилось, а они все продолжали работать. Наконец они расчистили путь к березе. Но ее было не сдвинуть. Торак вставил под ствол клин из молодого деревца и навалился на него всем телом. Береза слегка тронулась.

— Придется тащить его, — сказала Ренн.

Чтобы вытянуть вождя, потребовались усилия обоих. Но он все еще не шевелился. Ренн приложила запястье к его губам, чтобы проверить, дышит ли он. Торак заметил, как она нервно сглотнула.

Наполовину взвалив, наполовину волоча его, они наконец добрались до твердой скалы. На восточном склоне холма, обращенном к Сердцу Леса, Торак нашел выступ. Места под ним было достаточно, чтобы укрыть их всех, но потолок был не настолько высок, чтобы встать в полный рост.

Ренн склонилась над дядей, теребя руками одежду. Рип и Рек хлопали крыльями и каркали. Волк понюхал лоб вождя племени Ворона. Затем он заскулил так тонко, что Торак едва его слышал. Он присоединился к волку.

Веки Фин-Кединна дрогнули.

— Где Ренн? — пробормотал он.

*

Приняв на себя вес остальных деревьев, береза спасла ему жизнь, но раздавила левую часть груди.

Ренн принялась за работу: сняла с него куртку и разрезала шнуровку на безрукавке. Она старалась действовать как можно нежнее, но боль была так сильна, что Финн-Кединн чуть не потерял сознание.

— Три ребра сломано, — сказала она, ощупывая его спину своими пальцами.

Фин-Кединн засипел от боли. Его глаза были закрыты, кожа посерела и стала холодной и влажной. Он мелко и часто дышал, и Торак видел, что каждый выдох и каждый вдох для него — словно удар ножом в бок.

— Он выживет? — спросил Торак тихо.

Ренн сурово посмотрела на него.

— У него внутреннее кровотечение? — прошептал он.

— Я не знаю. Если у него кровь пойдет горлом…

Губы Фин-Кединна искривились в подобии улыбки:

— Тогда все будет кончено. Саеунн была права. Я не дойду до Сердца Леса.

— Не разговаривай, — предостерегла его Ренн.

— Это хотя бы не так больно, как дышать, — сказал ей дядя. — Где мы?

Торак сказал ему.

Он охнул:

— Ах, только не здесь! Только не на холме!

— Мы не можем перенести тебя, во всяком случае не сегодня, — сказала Ренн.

— Это дурное место, — прошептал Фин-Кединн. — Заколдованное. Зловещее.

— Никаких разговоров! — сурово напомнила Ренн, разрезая подол своей безрукавки на полосы для перевязки.

Волк лежал рядом с ней, уткнув морду меж лап. Рип и Рек вышагивали из стороны в сторону неуклюжей вороньей походкой. Торак наблюдал, как Фин-Кединн осматривается по сторонам. Никогда он еще не чувствовал себя таким беспомощным.

Ренн велела Тораку принести дров для костра, и он ушел. Его руки тряслись, он постоянно ронял ветки. «Если бы та береза упала чуть в сторону, — все думал он, — она бы раздавила ему грудину, и мы бы сейчас наносили Метки Смерти. И это была бы моя вина. Я мог погубить всех нас».

С места, где он стоял, холм отлого спускался вниз к Черной Воде. Вдоль берега тянулся олений след, он проходил мимо одной из каменных челюстей и уходил в Сердце Леса. Торак представил, как Повелитель Дубов исчезает в полумраке. Он был так близко.

А наверху под свесом холма Фин-Кединн провалился в неглубокую дремоту, а Ренн, сидя на коленях с горстью берестяных лоскутов, с хмурым видом пыталась и не могла высечь искру своим кремнем.

— Что ж, отправляйся, — сказала она, не поднимая головы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Торак.

— Иди за ним. Ты же этого хочешь.

Он посмотрел на нее:

— Я вас не оставлю.

— Но ты же хочешь оставить.

Он вздрогнул.

— Чтобы вернуть Фин-Кединна в племя, потребуется много дней, — сказала она, продолжая бесплодные попытки высечь искру. — И все это время Тиацци будет уходить все дальше и дальше. Ты ведь об этом думаешь сейчас, разве не так?

— Ренн…

— Ты с самого начала не хотел, чтобы мы шли с тобой! — выпалила она. — Что ж, теперь тебе представилась возможность отделаться от нас!

— Ренн!

Они смотрели друг другу в лицо, бледные и дрожащие.

— Я вас не оставлю, — повторил Торак твердо. — Утром я приведу сюда лодки. Тогда мы решим, как поступить.

Ренн с остервенением высекла искру. Она, наконец, вдохнула жизнь в костер, и губы ее задрожали.

Торак опустился на колени и помог подпитать огонь щепками, затем веточками. Когда огонь разгорелся, он взял ее за руку, и она сжала ее так сильно, что ему стало больно.

— Он победил нас, — сказала она.

— Пока что, — ответил он.

*

Ночь становилась все темнее, и ломоть луны плыл по небу. Ренн сказала, что он должен вселять в них надежду, месяц будет становиться сильнее и Фин-Кединн вместе с ним. Торак подумал, что так она отчаянно старается убедить в этом себя.

Пока она ухаживала за Фин-Кединном, Торак принес их вещи из лодок, а затем при помощи веток превратил свес в грубое укрытие, оставив отверстие для дыма. У реки он нашел пучок лекарственного окопника, и Ренн размолола его корни, чтобы сделать примочку, а Торак приготовил из листьев укрепляющий отвар в наспех сделанной плошке из бересты. Вместе они перевязали грудь Фин-Кединну. Бинты должны быть тугими, чтобы сломанные ребра встали на место. Когда дело было сделано, все трое были бледные и мокрые от пота.

Затем Ренн подложила в костер ветки можжевельника и нагнала в убежище немного дыма, чтобы прогнать червей, вызывающих болезни. Торак поместил полоску сушеной конины в трещину на валуне в благодарность Лесу за то, что сохранил жизнь его приемному отцу. А потом, так как оба были голодны, они съели еще немного мяса. Фин-Кединн не ел совсем.

Луна зашла, и его беспокойство усилилось.

— Не позволяйте огню погаснуть, — бормотал он. — Ренн, нарисуй линии силы вокруг укрытия.

Ренн бросила на Торака взволнованный взгляд. Если разум вождя начал блуждать, это дурной знак.

Торак заметил, что вороны не стали устраиваться на ночлег, а настороженно прыгали между камней, а Волк лежал у входа в укрытие, всматриваясь в темноту позади костра. Торака волновало, что все они настороже.

Ренн взяла свой мешочек с лекарственными травами и начала наносить линии.

— Не уходи далеко, — предупредил Фин-Кединн.

Торак подбросил в костер очередную палку.

— Ты сказал, что это дурное место. Что ты имел в виду?

Фин-Кединн смотрел на огонь.

— Теперь здесь ничего не растет. Ничего, с тех пор как демонов загнали обратно в скалу. — Он замолк. — Но они близко, Торак. Они хотят выбраться наружу.

Торак макнул клочок мха в чашку и охладил лоб своего приемного отца. Ренн рассердится на него, если он будет позволять Фин-Кединну говорить, но он должен был знать.

— Расскажи мне, — попросил он.

Фин-Кединн закашлялся, и Торак поддержал его за плечи.

Когда кашель отпустил его, кожа вокруг глаз вождя племени Ворона приобрела голубоватый оттенок.

— Много лет назад, — начал он, — этот холм был густо покрыт деревьями. Березы, рябины росли в трещинах между камней. Они сдерживали демонов внутри. — Он повернулся, чтобы лечь поудобнее, и поморщился от боли. — Ночь Душ. Это было давным-давно. Люди пришли, чтобы выпустить их.

Вернулась Ренн и опустилась на колени рядом с ним.

— Но ведь демоны не смогли выйти наружу, правда? — спросила она. — Я чувствую их под толщей камня, совсем близко.

— Один человек остановил их, — сказал Фин-Кединн. — Он запалил огонь на холме. Загнал демонов обратно в скалу. Но огонь вырвался. — Он облизнул губы. — Это было ужасно… Огонь может взобраться на дерево быстрее рыси. И когда это происходит, когда огонь достигает ветвей — он распространяется куда пожелает. Вы не поверите, насколько он быстр. Он поглотил всю долину.

Тораку стало страшно.

— Кто-нибудь пострадал?

Фин-Кединн кивнул.

— Они были заперты. Страшные ожоги. Один погиб. — Он скривился, словно почуяв запах обожженной плоти.

Торак вглядывался в темноту.

—

Что же

это за место? — прошептал он.

— А ты не понял? — спросил Фин-Кединн.

Волоски на руках Торака встали дыбом.

— Это здесь?..

— Да. Здесь твой отец расколол огненный опал. Здесь он сломил силу Пожирателей Душ.

В ночи закричала лисица. Издалека послышалось низкое совиное уханье: «Ууу-ху, ууу-ху». Торак и Ренн обменялись взглядами. Это был голос филина.

Ренн сказала:

— Когда я рисовала линии силы, я почувствовала чье-то присутствие. Не только демонов. Кого-то еще. Того, кто потерялся. И ищет.

— Здесь есть призраки, — ответил Фин-Кединн. — Дух умершего.

В темных глазах Ренн взметнулись языки пламени.

— Седьмой Пожиратель Душ?

Вождь племени Ворона не ответил.

Тлеющая головешка развалилась на части, выдав фонтан искр. Торак подпрыгнул на месте.

— Той ночью ты был здесь? — спросил он.

— Нет. — Лицо Фин-Кединна исказилось.

«Едва ли причиной тому была боль в ребрах», — подумал Торак.

— После великого пожара, — начал Фин-Кединн, — твоя мать и отец искали меня. Они умоляли меня помочь им бежать.

Ренн положила руку ему на плечо.

— Тебе нужно отдохнуть. Не разговаривай больше.

— Нет! Я должен рассказать! — Он говорил с пугающей настойчивостью, и пронизывающий взгляд его голубых глаз приковывал к себе взгляд Торака. — Я был зол. Я хотел отомстить ему за… за то, что он забрал твою мать. И отказался.

Торак слышал клацанье вороньих когтей по камням. Он посмотрел в лицо своему приемному отцу, желая, чтобы его слова не были правдой, но зная, что это все-таки правда.

— На следующий день, — сказал Фин-Кединн, — я смягчился. Я отправился за ними. Но они исчезли. Бежали в Сердце Леса. — Он закрыл глаза. — Больше я их никогда не видел. Если бы я помог им, может быть, она бы осталась жива.

Торак коснулся его руки.

— Ты не мог знать, что так будет.

Вождь племени Ворона улыбнулся горькой улыбкой:

— То же самое и ты говоришь сам себе. Помогает?

С рычанием Волк вскочил на ноги и помчался за одному ему ведомой добычей. Из костра выкатился уголек. Торак пнул его обратно носком башмака. Внезапно свет от костра показался хрупкой защитой от темноты вокруг.

— Поддерживайте яркое пламя, — сказал Фин-Кединн. — И не спите. Демоны. Призраки. Они знают, что мы здесь.

Избранный смотрит, как спят отступники, и жаждет наказать их и выпустить огонь на свободу.

Девочка, что развела огонь, сделала это неправильно и без почтения. Она отступница. Она не следует Истинному Обычаю.

Мальчик бросил ветку в костер и пнул его. Он тоже утратил Обычай.

Повелитель должен знать об этом. Повелитель чтит огонь, а огонь чтит его. Повелитель накажет отступников.

Огонь священен. Его должно чтить, ибо он — чистота и истина. Избранный любит огонь за его ужасное сияние и его жажду поглотить Лес, за его устрашающую ласку. Избранный жаждет вновь воссоединиться с огнем.

Ветер меняется, и Избранный спешит преклонить колени в дыхании огня, испить его священную горечь. В ладони Избранного горсть золы. Зола острая на языке, тяжелая в животе. Она есть сила и истина.

Раненный человек стонет в мучительных снах. Сон мальчика тоже неспокоен, но девочка спит, словно мертвая. И над ними волк и вороны бдительно сторожат, а огонь тем временем угасает, заброшенный всеми. Бесчестие.

Гнев разгорается в груди Избранного.

Отступники несут зло.

Они должны быть наказаны.

Глава восьмая

Торак проснулся до рассвета. Огонь едва теплился. Остальные еще спали. Ренн лежала со своей стороны, вытянув одну руку перед собой. Фин-Кединн хмурился, словно сон причинял ему боль. Оба выглядели тревожными и уязвимыми.

Стараясь не шуметь, Торак выбрался из спального мешка и выполз из укрытия.

Перед ним на склоне холма росомаха поднялась на задние лапы, чтобы уловить его запах, а затем побежала прочь. Из этого Торак понял, что Волк, должно быть, отправился на охоту. Если бы он был поблизости, росомаха бы держалась на расстоянии. Торак почувствовал волнение. Что еще могло успеть подползти ближе, пока они спали?

Внизу по долине Черной Воды расстилался туман. Лес был наполнен трелями птиц, но воронов поблизости не было.

На холме не видно было ничего, кроме голого камня. Торак подполз к вершине холма. Ничего.

Только обломок древнего дерева на западном склоне, который все еще цеплялся корнями за наводненные демонами трещины. Юноша подумал о своем отце, который послужил причиной событий, что привели его сюда. Он был потрясен, осознав, что едва помнит лицо Па.

Свет потихоньку возвращался на небо, и Торак заметил на росе слабый след чьего-то башмака. Обнажив нож, он пошел по следу вокруг холма и вышел на свес над их укрытием. У самого края он нашел небольшую горстку мелкого серого пепла. Он нахмурился. Кто-то насыпал его с осторожностью, словно подношение. Кто-то, кто наблюдал за ними ночью.

Он уловил мимолетное движение в тумане над рекой. Его сердце сжалось.

Кто-то стоял на берегу и смотрел на него. Лица было не различить, только длинные, светлые волосы. Рука поднялась. Палец указывал на него. Осуждающе.

Торак коснулся мешочка с целебными травами на бедре и почувствовал очертания рожка, что лежал внутри него. Убрав нож в чехол, он стал спускаться с холма. Ему было жутко встретиться лицом к лицу с призраком Бейла. Но, может быть, он поговорит с ним. Может, ему удастся извиниться.

Птицы умолкли. По обе стороны от следа в туманной белой дымке плыли верхушки цикуты.

Он услышал чьи-то шаги, приближавшиеся к нему.

Человек с расширенными от ужаса глазами вывалился прямо из тумана и бросился к нему.

— Помоги мне, — задыхаясь, крикнул он, сжимая куртку Торака и заглядывая ему за спину.

Пошатнувшись под его весом, Торак уловил смрадный запах крови и страха.

—

Помоги мне!

— умолял человек. — Они… они…

— Кто? — спросил Торак.

— Люди из Сердца Леса! — Человек махнул своей культей, забрызгав лицо Торака кровью. —

Они отрезали мне руку!

*

— Идти туда — безумие, — прорычал мужчина, когда Ренн закончила перевязывать его культю.

Он перестал дрожать, но съеживался всякий раз, когда потрескивали угли.

Он сказал, что его зовут Гауп из племени Лосося. Его куртка и штаны были сшиты из запачканной рыбьей кожи, подшитой беличьим мехом, на одной щеке была нанесена волнистая татуировка его племени. На шее он носил повязку из почерневшей от пота лососиной кожи, и в его светлые волосы были вплетены маленькие рыбьи косточки, что напомнило Тораку о Бейле.

— И это сделали люди из Сердца Леса? — спросил Фин-Кединн.

Изможденный, он сел, опершись спиной на скалу, и дышал, плотно стиснув зубы.

— Они поклялись, что если увидят меня снова, то отрежут мне голову.

— И все же они позаботились, чтобы ты выжил, — сказала Ренн. — Они прижгли рану горячим камнем, чтобы ты не умер от потери крови по дороге.

— И мне что, теперь поблагодарить их за это? — буркнул Гауп.

— А как насчет поблагодарить Ренн за то, что зашила тебе рану? — сказал Торак.

Гауп недобро посмотрел на него. Он и Торака не поблагодарил за то, что тот помог ему добраться до укрытия, дал воды и еды. А от Торака не укрылся мазок пепла на задней стороне его башмака.

Но вслух Торак произнес:

— Когда ты был в Сердце Леса, ты видел там человека в долбленке? Большого мужчину, очень сильного.

— А мне какое дело? — огрызнулся Гауп. — Я искал свое дитя! Ей лишь четыре года, а они забрали ее!

Торак взглянул на Ренн. Она думала о том же, о чем и он. Пожиратели Душ забирали детей в качестве вместилища для демона. Чтобы создавать из них токоротов.

Фин-Кединн зашевелился, меняя положение. По лицу его Торак понял, что в голове его бешено кружатся мысли.

— Отрезать руку, — промолвил он, — это наказание из недобрых времен после Великой Волны. Племена давным-давно запретили его. Кто сделал это с тобой?

— Племя Зубра.

—

Что?

— На лице вождя племени Ворона читалось недоверие.

— Я думал, они помогут мне, — сказал Гауп. — Они дали мне еды. Разрешили отдохнуть у своего костра. А потом объявили, что я заодно с племенем Лесной Лошади. Обвинили

меня

в том, что я краду

их

детей.

«Снова краденые дети», — подумал Торак. Похоже, бегство Тиацци в Сердце Леса превращалось во что-то посерьезнее.

— Они сказали, что это все начало племя Лесной Лошади, — продолжал Гауп. — Люди племени Лесной Лошади зарыли жезл с заклятием и объявили, что земля между Черной Водой и Извилистой Рекой принадлежит им. Племя Зубра сожгло жезл с заклятием. Тогда колдун племени Лесной Лошади умер от болезни, и новый колдун нашел дротик в трупе. Теперь все племена разделились, кто на чьей стороне. Все обязаны носить повязку на голове: зеленую носит племя Зубра и Рыси, коричневую — племя Лесной Лошади и Летучей Мыши. — Он подозрительно покосился на повязку Торака из заячьей шкуры.

— Когда ты был в племени Зубра, — спросил Торак, — среди них был большой человек?

— Почему ты продолжаешь спрашивать об этом? — спросил Гауп. Он неуклюже пополз к выходу. — Я довольно потратил времени, я должен привести свое племя. Мы

заставим

их вернуть ее!

— Стой, Гауп, — велел Фин-Кединн. — Мы пойдем вместе. Ты и я.

Ренн и Торак посмотрели на него. Гауп тоже.

— Мы найдем твое племя, — сказал вождь племени Ворона, — и найдем мое. Мы вернем твою дочь, не проливая больше крови.

— Как? — недоумевал Гауп. — Они же не станут слушать, они

не такие

, как мы!

— Гауп, — сказал Фин-Кединн твердо, — мы поступим именно так.

Плечи Гаупа опустились. Внезапно он превратился просто в израненного человека, которому было необходимо, чтобы кто-то другой принимал решения за него.

А потом все происходило очень быстро. Торак привел одну лодку, вместе с Ренн они помогли Фин-Кединну спуститься к реке. Ренн усадила его так удобно, как только могла, снабдив его ивовым лыком, чтобы жевать от лихорадки, и лесными орехами для поддержания сил. Торак видел, что она вся осунулась от беспокойства.

— Как же ты без нас? — спросила она дядю, когда Гауп их не слышал.

— Мы пойдем вниз по течению, — сказал Фин-Кединн. — Река понесет нас.

— А если Гауп заболеет и станет слишком слаб, чтобы грести?

— Все с ним будет хорошо, — уверил ее Торак. — Ты лучший целитель, чем думаешь о себе.

— Ты говоришь так только потому, что тебе удобно в это верить, — возразила она. — Потому что так ты сможешь спокойно отправиться за Тиацци.

Торак ничего не ответил. Она была права.

Ренн недобро взглянула на него и шагнула к лодке.

— Я иду с вами, — сказала она Фин-Кединну.

— Нет, — ответил он ей. — Тораку ты нужна больше.

Торак был поражен:

— Ты позволишь ей идти со мной? После того, как я чуть не убил вас, не заметив той ловушки?

— Ты совершил ошибку, — сказал Фин-Кединн. — Больше не ошибайся.

— Но ты же едва держишься на ногах! — воскликнула Ренн. — Вдруг что-нибудь случится? Что, если… — Она не нашла сил продолжать.

— Ренн, — сказал Фин-Кединн, — разве ты не видишь, что на кону сейчас стоит больше, чем наши жизни, твоя, моя или Торака? Тиацци не просто прячется в Сердце Леса, он что-то задумал. Судьба Торака остановить его. Ему нужна твоя помощь.

Он говорил тоном, не допускающим возражений, и Ренн не стала спорить. Но вскоре она убежала прочь, не в силах смотреть, как он уплывает.

— Что собираешься делать? — спросил Торак своего приемного отца, когда она ушла.

— Попытаюсь остановить войну, — ответил Фин-Кединн.

Война. Торак слабо представлял себе, что это значит.

— Думаешь, все настолько плохо?

— А ты так не считаешь? Племена Сердца Леса теперь не доверяют племенам Открытого Леса, особенно после нашествия болезни и медведя, одержимого Демоном. Если племя Лосося пойдет против них, это станет искрой, от которой разгорится пожар. — Приступ боли заставил вождя замолчать, и он схватился за борт лодки. — Послушай меня, Торак. Отыщи племя Благородного Оленя. В память о твоей матери они помогут тебе. Если не сможешь найти их, найди колдуна племени Зубра. Его племя поступает жестоко, но, я уверен, не с его подачи. Я знаю его. Он хороший человек.

Гауп вернулся, ему не терпелось отчалить, и Торак помог ему забраться в лодку.

— Найди племя своей матери, — повторил Фин-Кединн. — А до тех пор прячьтесь. Забирайтесь на деревья, если понадобится. Люди Сердца Леса, словно олени, они редко смотрят вверх. И

не причиняй

вреда черным лесным лошадям. Черные священны. Запрещено даже прикасаться к ним.

Затем он сделал то, чего прежде никогда не делал. Он схватил Торака за руку. Торак не мог сказать ни слова. Па сделал то же самое перед самой своей смертью.

— Торак… — Взгляд голубых глаз пронзил его. — Ты ищешь мести. Но не позволяй ей поработить твой дух.

Гауп оттолкнул лодку от берега своим веслом, и Тораку пришлось отпустить руку приемного отца.

— Месть обжигает, Торак, — сказал Фин-Кединн, когда река уносила его. — Она сжигает твое сердце. Она лишь усиливает боль. Не позволяй этому произойти с тобой.

*

Ренн бежала вверх по склону к их укрытию. Она была не в силах смотреть, как Черная Вода уносит ее дядю.

Затем она передумала и снова побежала вниз. Но было уже поздно. Фин-Кединн уплыл.

Оцепенев, она побрела обратно к укрытию. Она взвалила на плечо свой спальный мешок, колчан и стрелы и затоптала костер. Она убеждала себя, что Гауп доставит Фин-Кединна в целости в племя. Но в действительности случиться могло что угодно. Фин-Кединн мог впасть в лихорадку или у него могло открыться кровотечение. Гауп мог покинуть его. Она может никогда больше его не увидеть.

Когда она пришла к реке, Торака там не было. Возможно, он отправился за лодками. Она не могла сидеть сложа руки, потому сбросила на землю спальный мешок и побрела вдоль тропинки, ведущей в Сердце Леса.

Она остановилась на приличном расстоянии от раскрытых челюстей. Туман сошел, и скалы сияли на солнце. Слева от нее склон покрывали заросли ольхи и березы, шептавшие друг другу какие-то тайны. Справа змеей вилась Черная Вода, таившая свои загадки. В двадцати шагах впереди ели, ограждающие вход в Сердце Леса, словно предупреждали ее держаться подальше. Они были выше своих сестер из Открытого Леса, и под их мшистыми лапами беспрестанно двигались тени.

Торак однажды уже добирался до границ Сердца Леса, но Ренн никогда еще не была так близко к нему. Ей было жутко.

Сердце Леса было другим. Здесь деревья были более живыми, племена — более подозрительными, поговаривали, что тут нашли приют существа, давным-давно исчезнувшие из всех прочих мест. И летом Дух Мира бродил по здешним долинам в обличье высокого человека с оленьими рогами.

Из ниоткуда к ней спустились Рип и Рек, напугав ее. Затем они улетели прочь, растворившись на фоне неба с предупреждающим карканьем.

Ренн не заметила ничего подозрительного, но на всякий случай сошла с тропинки, спрятавшись за кустом можжевельника.

На краю Сердца Леса тени под еловыми деревьями слились воедино и соткались в фигуру мужчины. За ним был другой. И еще один.

Ренн затаила дыхание.

Охотники появились беззвучно. Их одежда из плетеного луба была покрыта зелеными и бурыми пятнами, словно листья на лесной подстилке. Ренн было сложно отличить, где кончались очертания людей и начинались деревья. Каждый охотник носил зеленую повязку на лбу (она не помнила, к какой стороне принадлежат люди в зеленых повязках), и голова каждого была скрыта под мелкой зеленой сетью. У этих охотников не было лиц. Это были не люди.

Один из них поднял руку, его зеленые пальцы замелькали, говоря на сложном языке жестов, которого Ренн не знала. Остальные направились вверх по склону слева от нее.

Охотник прошел в нескольких шагах от того места, где она притаилась. Она заметила его тонкий сланцевый топор и длинный зеленый лук. Учуяла запах топленого жира и древесного пепла и увидела, как блеснули глаза за сетью. Она заметила, как сеть колышется туда-сюда в том месте, где должен быть рот.

Из Сердца Леса появился еще один безликий охотник, на этот раз с копьем. В пяти шагах от Ренн он вонзил его в землю с такой силой, что земля задрожала.

На уровне головы на древке копья был прикреплен пучок листьев, в которых Ренн узнала ядовитый паслен. Оттуда же свисало что-то темное, размером с кулак.

Охотник тряхнул копье, чтобы убедиться, что оно крепко засело в земле, и, развернувшись, направился обратно в Сердце Леса.

У Ренн тошнота подступила к горлу.

То, что свисало с копья, и

в самом деле

был кулак. Это была отрубленная рука Гаупа.

Смысл заклятого копья не нуждался в пояснениях.

Путь закрыт

.

Ренн не могла отвести глаз от руки. Она представила, каково это, прожить остаток жизни, как Гауп. Она даже не смогла бы снова пользоваться своим луком… Справа она увидела какое-то движение.

Ее сердце екнуло.

Торак поднимался по тропинке прямо ей навстречу.

Глава девятая

По бокам Ренн стекали капельки пота. Торак шагал вверх по тропинке, разыскивая ее. Он не замечал охотников на склоне, потому что деревья загораживали ему вид, и по той же самой причине охотники пока не видели его. Но они увидят, примерно через пятнадцать шагов, когда он дойдет до освещенного солнечными лучами пятна, где от упавшей березы осталась прогалина.

Беззвучно, словно облака тумана, охотники рассеялись по склону холма, сливаясь с колышущимися от ветра тенями и листьями, мелькавшими в пятнах солнечного света. Ренн не осмелилась вскрикнуть или закричать горихвосткой, чтобы предупредить его. Она не могла бросить Тораку камень, для этого ей пришлось бы встать.

Внезапно он остановился. Он заметил жезл проклятия.

Он спешно свернул с тропы и пошел дальше, приближаясь к прогалине.

У Ренн не осталось выбора. Ей нужно было предупредить его, несмотря на опасность. Она просвистела горихвосткой.

Торак исчез в кустах.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как охотники обернулись в ее сторону. Словно метко нацеленные стрелы, их взгляды остановились на ее укрытии. Как они поняли, что это свистела не настоящая птица? Она добавила высокую ноту в конце, так они с Тораком уговорились различать этот крик, но никто, кроме них, никогда не замечал этого. Они, должно быть, невероятно наблюдательны. И подозрительны.

Охотники заторопились вниз по холму в ее направлении.

Ее мысли бешено носились. Тело ныло от стремления убежать, но она понимала, что ее единственная надежда — не шевелиться. Затаиться, подождать, пока они подойдут совсем близко, и

только потом

бежать, словно заяц, прыгнуть в реку и молиться хранителю.

Они рассредоточились, окружая ее. Она напряглась, готовясь сорваться с места.

Раздался еще один свист горихвостки, позади них, на склоне.

Безлицые головы обернулись.

Свист раздался снова. Должно быть, это Торак. Ренн узнала высокую ноту в конце. Он как-то сумел пробраться мимо них.

Затаив дыхание, она смотрела, как они поднимаются к источнику звука.

И снова раздался этот свист, но на этот раз в тростниках у реки. Как такое возможно? Торак не смог бы так быстро переместиться.

Внезапно ее накрыла чья-то тень — это Рек опустилась на ольху рядом с жезлом проклятия и присвистнула горихвосткой.

Охотники остановились. Окрашенные пальцы замелькали в беззвучном разговоре. Они снова пошли вниз, направляясь к дереву, где уселась ворониха. Они прошли в трех шагах от можжевельника, где спряталась Ренн, не заметив ее присутствия. Словно жаром ее обдало исходившей от них жестокостью.

Рек издала еще один превосходный крик в подражание горихвостке, а когда они подошли ближе, улетела с резким вороньим смехом.

Безлицые охотники в молчании проводили ее взглядом. Затем они пошли вверх по тропе и исчезли в Сердце Леса.

*

— С тобой все в порядке? — спросил Торак, хватая ее за плечо.

Ренн кивнула. Она вся тряслась, стискивая зубы, чтобы они не стучали.

— Давай-ка выбираться отсюда, — пробормотал Торак.

Они спрятались в зарослях ольхи.

— Они найдут наши следы, — сказала Ренн, когда наконец смогла заставить себя говорить. — Они поймут, что мы здесь.

Торак покачал головой.

— Они подумают, что мы ушли с Фин-Кединном.

Он рассказал ей, как оставил свою лодку внизу по течению, решив, что в Сердце Леса она будет привлекать к себе ненужное внимание, и как спрятал их скарб и скрыл следы.

— Откуда ты знал, что они идут? — спросила Ренн.

— Я не знал. Я даже не знал, что они здесь, пока не услышал твой крик. Но я привык заметать следы, когда был в изгнании. Идем. Я голоден. Наша последняя возможность поесть горячей пищи.

Ренн не пришло в голову, что, едва они окажутся в Сердце Леса, им придется обходиться без огня. Чувствуя себя несмышленым ребенком, она отправилась раздобыть им пропитание. Им придется запастись едой на несколько дней, об этом по крайней мере она подумала.

К тому моменту, как она вернулась, Торак развел костер. Он расположил его под скалой, с противоположной стороны от Сердца Леса, и подкладывал только тонкие, сухие ветки бука, без коры, так что костер почти не дымил.

Ренн решила, что он, должно быть, научился всему этому, пока был изгнанником. Она почувствовала, что совсем не знает его.

Еда придала ей сил. Она приготовила похлебку из мокричника, сурепки и побегов ежевики с мясистыми вешенками и яйцами горлицы и змей, печенными в углях. Особенно вкусно получились улитки, потому что они питались виноградным луком.

Пока они ели, Рип и Рек были заняты утренним купанием на мелководье, плескали на себя воду взмахами крыльев и брызгали на Волка, который вернулся с охоты и лежал на берегу, делая вид, что не замечает их.

Ренн дала Рек чищеное яйцо и шепотом поблагодарила ее. Затем протянула другое Тораку.

— Кто

были

эти люди?

— Племя Зубра, я думаю. Зеленые повязки на головах, у одного был амулет из рога.

Торак спросил у нее о копье на тропинке, и она объяснила ему, что это жезл проклятия:

— Если пройдешь мимо такого без нужного заклинания, заболеешь и умрешь. Ты не можешь

увидеть

заклятие, но оно там. Оно притягивает демонов лихорадки, словно мотыльков на пламя.

Он уже подумал об этом.

— А ты сможешь провести нас? — спросил Торак.

Узел, свернувшийся у Ренн где-то в животе, затянулся еще туже.

— Может быть.

В действительности она не была уверена в своих силах. Колдуны Сердца Леса были лучшими из всех. Она не сможет сравниться с ними.

— Но они не станут полагаться только на жезлы проклятия, — добавила она. — Они будут на страже.

Он не ответил. Частенько, раздумывая, прежде чем сказать что-то, он потирал большим пальцем шрам на предплечье. Сейчас он тоже так делал.

— Ренн…

—

Не говори

мне этого, — прервала она.

— Чего?

— Что он не был моим родичем, что я не обязана идти с тобой, что это слишком опасно, что меня могут убить.

Торак стиснул зубы.

— Это

действительно

опасно. И дело не только в них, дело во мне. Смотри, что случилось с Фин-Кединном. В следующий раз на его месте можешь оказаться ты.

Она стала возражать, но он перебил ее:

— Есть еще кое-что. Прошлой ночью за нами наблюдали. Я нашел след и горку пепла.

—

Пепла?

— Она попыталась скрыть свое беспокойство. — Ты думаешь, это был Гауп?

— Сперва я так подумал. Теперь я не уверен.

Она поняла, чего он добивается.

— Ты пытаешься уговорить меня уйти. Почему ты всегда так поступаешь? Ты думаешь, это поможет? Думаешь, я скажу: «Ну, что ж, в таком случае я возвращаюсь в свое племя»?

— Это то, что тебе следует сделать. Да.

— Что ж, а я отказываюсь!

Он хмуро посмотрел на нее. В утреннем свете его лицо выглядело старше. И безжалостнее.

— Ренн, предупреждаю тебя. Я пойду на все, чтобы убить Тиацци.

— Отлично, — ответила она. — Тогда отправляемся. Нам понадобится изменить внешность. Мы на стороне реки племени Зубра, так что лучше нам выглядеть, как они.

Он коротко кивнул:

— Хорошо.

*

— Вот так, — сказала Ренн. — Спорим, в таком виде тебя даже человек Зубра не заметит. — Она оживленно суетилась, но все это не могло обмануть Торака. Ей было страшно, как и ему самому.

За зиму Фин-Кединн обучил их нескольким приемам маскировки. Потребовалось полдня, чтобы должным образом применить эти знания. Оказалось, у Ренн очень хорошо получается, и это нервировало Торака. У нее как будто в самом деле был колдовской талант — умение заставлять вещи казаться не тем, что они есть на самом деле.

Сперва она приготовила зеленовато-бурую краску из лишайников и речной глины, забирая глину из-под воды так, чтобы никто не заметил. Она смешала их с древесным пеплом и мазью из мозгового гороха, чтобы скрыть их запах и сделать все снадобье устойчивым к воде. Затем она открепила перья хранителя племени и заткнула их во внутреннюю сторону безрукавки, а потом они втерли краску в лица, шеи, руки и одежду друг друга, накладывая ее пятнами: где-то посветлее, где-то затемняли углем.

Из встреч племен они знали, что люди Зубра втирают в кожу головы желтую глину, чтобы сделать ее похожей на кору, поэтому они подоткнули волосы под парки и сделали так же. У них не было времени изготовить сети, чтобы прикрыть лица, поэтому они просто покрасили повязку Торака зеленым и изготовили вторую для Ренн. Затем они уложили в колчаны мох, чтобы стрелы не гремели, и уговорились о новом предупредительном сигнале. Наконец Торак срезал пару полых стеблей на дыхательные трубки — на случай, если им придется прятаться под водой.

Когда все было готово, Волк осторожно приблизился к Тораку, неуверенно потянул носом и настороженно отпрыгнул назад.

«Это я»

, — сказал ему Торак по-волчьи.

Волк прижал уши и зарычал.

«Это я. Подойди ко мне»

.

Волк осторожно подвинулся ближе.

Торак тихонько дохнул ему на морду, говоря по-волчьи и по-человечьи. Прошло некоторое время, прежде чем Волк успокоился.

— Он не узнал тебя, — сказала Ренн натянутым голосом.

Торак попытался улыбнуться, но его лицо было стянуто маской.

— Неужели я выгляжу так непохоже на себя?

— Ты выглядишь пугающе.

Они встретились глазами.

— Как и ты.

Ее гладкое зеленое лицо было так похоже на лицо ее матери. Она даже двигаться стала иначе. Ее тело, руки, казалось, наполнились загадочной силой. Он подумал, что, если прикоснется к ней, она может обжечь его пальцы.

— Думаешь, это сработает? — спросила она.

Он откашлялся.

— С расстояния, может быть. Но вблизи — нет. В этом случае лучшей защитой для нас будет…

— Не попадаться им в руки. — Ренн блеснула острозубой улыбкой и снова стала самой собой.

Опустились сумерки, наполовину съеденная луна поднялась над деревьями. Мотыльки порхали над сияющими белыми цветами смолки. Высоко над головой, в кроне ели, Торак услышал голодный писк птенцов дятла.

— Теперь заклинание, — сказала Ренн.

В тусклом лунном свете отрубленная рука Гаупа медленно вращалась на своем шнуре. По нему давно уже должны были уже ползать муравьи и мухи, но их не было. Сила заклятия была такова, что ни одно живое существо не стало бы трогать ее.

Пока Торак стоял на страже вместе с Волком, Ренн, держась в тени, подошла к проклятому жезлу и встала на листья лопуха, чтобы скрыть свои следы. Она сжала в руке пучок полыни и веточек рябины, присела у жезла, бормоча заклинание, и постукивала по древку копья этим пучком снова и снова.

Шум бегущей реки стих. Деревья замерли, прислушиваясь. Торак почувствовал, как тяжело заклятие давит в воздухе. Он опасался, что Ренн слишком близко, что оно может проникнуть ей под кожу.

Она вдруг замолчала, глотнув воздух.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь! — настаивал он.

— Я недостаточно сильна.

Он ждал.

Она продолжила. Наконец, тяжело дыша, она поднялась и выбросила пучок в реку.

— Сработало? — спросил Торак.

— Не знаю. Скоро увидим.

Они отошли, аккуратно заметая следы. Тораку казалось, что тьма просто сочится напряжением.

Волк подошел к проклятому жезлу и сел, рассматривая окровавленную руку. Затем он вдруг без предупреждения взял ее в пасть, потеребил, чтобы убедиться, что она мертвая, и отправился сгрызть ее в уединении. Вскоре они услышали какой-то шум в подлеске, раздраженный рык, а затем Рип и Рек вылетели оттуда, держа по пальцу в клюве.

Торак разжал кулаки.

— Думаю, сработало.

— Возможно, — сказала Ренн.

Они пошли забрать свой скарб.

— Отправимся в путь, когда луна зайдет, — сказал Торак.

Ренн ничего не ответила, но он знал, о чем она думает. Они до сих пор не решили, как пробраться мимо сторожащих людей Зубра.

Над ним на верхушке птенцы дятла неистово требовали еды. Торак заметил, как мудро поступили их родители, выдолбив дупло под телом наросшего трутовика, который служил крышей их гнезда и защищал от дождя; они выбрали пустое дерево, испещренное дуплами, так что у них было множество путей спасения на случай нападения куницы. Он вспомнил, как Фин-Кединн давал им уроки маскировки.

Первое правило — учись у других существ.

Торак заметил, как самец дятла влетел в гнездо, держа в клюве ужин для птенцов, а затем поспешно перелетел на другое дерево, на расстоянии от первого; он сел на ветку и стал громко звать: «Кик-кик-кик!

Они не на том дереве, а на этом!

»

— Кажется, — сказал Торак, — я кое-что придумал.

*

Луна скрылась, ветер стих. Деревья стояли не дыша. Они выжидали.

Торак опустился на колени рядом с Волком и объяснил ему по-волчьи, что им нужно спрятаться от всех, но что они все еще охотятся на Укушенного. Он не был уверен, что понятно выразился.

Поднявшись, он кивнул Ренн. Она кивнула в ответ. Сойдя с тропы, они пошли вверх вдоль реки. Они миновали проклятый жезл. Поравнялись с огромными каменными челюстями.

По ветке дерева резво пробежала белка. Самец косули стремглав бросился бежать, так что только его белый круп замелькал вдали.

«Это хорошо, — подумал Торак. — Возможно, люди Зубра не так уже близко».

Возможно.

Ренн шла рядом, тихо, словно тень. Лапы Волка тоже ступали беззвучно.

Ели ждали их, с их развесистых лап свисали клочья темного мха.

Торак остановился. Он вспомнил про Повелителя Дубов. Вспомнил про Бейла. Глубоко вздохнув, он вступил в Сердце Леса.

Глава десятая

Шерсть на загривке Волка встала дыбом. Торак взглянул на Ренн, чтобы убедиться, что она заметила. Она заметила.

«Укушенный»

, — сказал Волк.

«Близко?»

— спросил Торак.

«За много шагов»

.

Торак склонился поближе к Ренн.

— Он учуял след Тиацци, — прошептал юноша, — но он еще далеко.

— А людей Зубра по-прежнему нет?

Он покачал головой.

Ренн была удивлена, как и Торак. Они крались меж тенистых деревьев бесконечно долго, следуя вверх по течению реки, но держась в стороне от берегов. И до сих пор не обнаружили никаких следов людей Зубра. Хотя деревья вели себя странно… Корни цеплялись за башмаки Торака, ветки своими пальцами хлестали его по лицу.

В Сердце Леса было теплее. В воздухе сильнее пахло цветущей зеленью, сам лес был живее. Над головой носились летучие мыши, а в подлеске раздавались непонятные шорохи. С каждой ветки, с каждого бревна и валуна свисал мох, и Тораку казалось, что этот невероятный зеленый поток затопил Лес, а потом схлынул назад. И за всем этим он чувствовал всепоглощающее присутствие деревьев, как будто наблюдавших за ними.

Неожиданно Волк повернулся и побежал к ясеню. Поднявшись на задние лапы, он оперся передними на ствол и обнюхал низко свисавшую ветку.

«Странная»

, — сказал он Тораку, шевельнув щетинками усов.

Торак коснулся ветки. Его пальцы угодили во что-то скользкое, странно пахнущее землей.

Ренн в ужасе посмотрела на ветку.

— Что это?

Торак вытер руку о штаны, жалея, что тронул ее. Племена Сердца Леса были известны своим мастерством обращения с ядами.

Они добрались до шепчущей ольховой рощи. Когда они вошли, деревья затихли, словно не желали, чтобы их разговор подслушивали.

Волк замер и втянул носом воздух:

«Укушенный. Через Мокрую».

Торак все еще обдумывал это, когда Волк опустил голову.

«Логово».

За ольховыми стволами Торак заметил движение теней в темноте. Массивные очертания чего-то, что могло быть укрытием.

— Это стоянка! — шепнула Ренн ему на ухо.

— И Волк говорит, что Тиацци по другую сторону реки, на стороне племени Лесной Лошади.

— Нам нужно вернуться, — предложила Ренн, — и пересечь реку вниз по течению.

Этим они могли запутать Волка и потерять след Тиацци, но выбора у них не было. Они двинулись в обратный путь.

По крайней мере, они так думали, но Торака преследовало чувство, что они заблудились. Журчание реки здесь казалось тише, и он уловил острый запах виноградного лука, который ни с чем не спутаешь и который они не встречали по дороге сюда.

Он напряженно всматривался в темноту. На ветку был наколот лист лопуха, блестевший в свете звезд. Прохладный ветерок обдал его щеку, словно от взмаха крыльев совы или летучей мыши, пролетевшей мимо.

Этот лист.

Он остановился так резко, что Ренн наткнулась на него.

— В чем дело?

— Точно не знаю. Не двигайся.

Эта ветка не могла проколоть лист случайно. Она пронзила пластину листа, словно игла, по всей длине, справа от главной прожилки. Это наверняка должно было что-то означать.

Справа от главной прожилки.

Он посмотрел вправо и заметил только неясное переплетение ветвей.

Там.

Впереди, чуть справа молодое деревце было отогнуто и закреплено хитроумным сплетением перекрещенных палок. На его верхушке находился грозный шип. От перекрещенных палок тянулась почти невидимая веревка, пересекавшая дорогу на высоте груди. Еще шаг — и он бы задел ловушку, деревце бы выпрямилось, и шип метнулся бы прямо в его сторону.

Торак облизнул губы и почувствовал привкус мела от маски. Он указал Ренн на ловушку. Ее рука потянулась к плечу, где находились перья хранителя племени.

Им пришлось пробираться через заросли можжевельника, чтобы обойти ловушку, хитроумно установленную между колючими кустами, чтобы подманить жертву. Когда они наконец миновали ее, Ренн прошептала:

— Мы не этим путем пришли сюда.

— Я знаю. И только счастливый случай помог мне заметить ту ловушку.

Ему не нужно было продолжать: сколько еще ловушек ждет их впереди?

Волк повернул голову к реке, и они проследили за его взглядом. Там шевельнулась тень.

Мгновение спустя свет звезд блеснул на наконечнике копья.

Охотник племени Зубра был, должно быть, шагах в двадцати, шел вверх вдоль реки. Торак и Ренн медленно опустились в папоротники, чтобы не привлекать внимания резким движением. Мысли Торака бешено кружились в голове. Вверх по течению находилась стоянка племени Зубра. Вниз вела обратная дорога в Открытый Лес, где, возможно, поджидали новые ловушки. На берегу реки стоял настороже по крайней мере один охотник племени Зубра.

Ренн высказала его опасения вслух:

— Нам придется испытать твою задумку прямо здесь.

— Ты сможешь выстрелить?

— Думаю, да. Если заберемся на дерево.

Он кивнул.

Ренн нашла высокую липу, на которую с первого взгляда было проще забраться, чем на другие, так как вниз по ее стволу змеей вилась утолщенная кора.

— След от удара молнии, — пробормотала она, — и все же дерево выжило. Возможно, это принесет нам удачу.

«Удача нам понадобится», — подумал Торак. Его план был прост, и, если он сработает, их приманка уведет племя Зубра на север, подальше от Черной Воды, и они смогут проскользнуть мимо.

Если

он сработает. Но уверенность в этом быстро таяла.

Сцепив руки, он подсадил Ренн на дерево. Затем склонился к Волку и велел ему оставаться поблизости, вернуться к наступлению Света и остерегаться ловушек.

Дыхание Волка согрело его лицо, он прислонился мордой к лицу Торака.

«Береги себя, Брат»

, — сказал он Тораку.

Он был таким доверчивым. А Торак вел его навстречу ужасной опасности.

Повинуясь порыву, Торак вытащил рожок из мешочка, вытряс оттуда немного охры и втер ее в лоб Волку там, где он не смог бы слизать ее.

«Береги себя, Брат»

, — повторил он.

Протягивая руку к грубой коре липы, он умолял Лес защитить Волка. Шрам от удара молнии был толще запястья Торака, и он взобрался по нему, словно по веревке. Ему показалось, что дерево ощутило его присутствие. Он попросил липу не выдавать их. Забравшись на дерево, Торак посмотрел вниз: там все еще стоял Волк, и глаза его сияли серебряным пламенем. Затем он побежал в Лес и растворился в темноте.

Умостившись в развилке трех толстых стволов, Торак и Ренн не стали разматывать свои спальные мешки, полагаясь на одежду из шкуры оленя, которая должна была не дать им замерзнуть.

— Подождем здесь до утра, — прошептал Торак, — так меньше шансов, что нас заметят.

И меньше шансов спастись,

если

их все-таки заметят, но никто из них не стал говорить этого вслух.

Ренн указала на высокую ель к северу от стоянки племени Зубра. Ветви на ее верхушке топорщились навстречу звездам, они должны первыми встречать восход солнца. Она достала стрелу из колчана и приготовилась.

Ренн прицелилась, и ее лицо приняло выражение крайней сосредоточенности. Из-за маскировки она казалась совсем чужой, словно, подумал Торак, она стала одной из людей Сердца Леса.

Ее лук заскрипел. Она снова опустила его. Ночь была слишком тихой. Люди Зубра могли услышать пение отпущенной тетивы.

Наконец порыв ветра разбудил деревья. Она прицелилась и выстрелила. Стрела вонзилась в ель, и ее ноша соскользнула на веревку, привязанную к древку. Ренн вставила еще одну стрелу и выстрелила в другое дерево, восточнее, затем еще и еще, всякий раз выжидая, пока шум ветерка заглушит звук выстрела.

Теперь им нужно было ждать до рассвета и надеяться, что их план удастся.

Другого у них не было.

*

В темноте вспыхнул костер.

Ренн стиснула руку Торака. Стоянка племени Зубра оказалась значительно ближе, чем они думали. С высоты своего укрытия в ветвях липы они видели, как высокие фигуры с муравьиной сосредоточенностью двигаются в полной тишине. Несколько человек собрались вокруг дерева в центре стоянки, обмазывая чем-то темным его нижние ветви. Двое других склонились, чтобы разжечь другой костер.

Торак был озадачен. Зачем разжигать костер таким трудоемким способом, если можно поджечь его горящей веткой из первого? И они не пользовались кремниевыми пластинами. Мужчина зажал палку меж ладоней, вворачивая ее в кусок дерева на земле, который он прижимал одной ногой, а сам тем временем придерживал палку вертикально при помощи поперечины, которую зажимал зубами. У него получилось. Пошел дым. Второй мужчина подпитал огонь клочками мха, затем подбросил щепок. Когда огонь уверенно разгорелся, все встали на колени и коснулись лбами земли.

Люди Зубра все прибывали из Леса. Торак насчитал пять, семь, десять. Каждый мужчина, а это все были мужчины, имел при себе топор, лук, два ножа и щит — узкий деревянный клин на длину руки. Острие щита они вонзали в землю прежде, чем поднять сетчатые капюшоны, под которыми скрывались покрытые краской головы и причудливо изборожденные морщинами лица.

Торак покрылся холодным потом. Гауп был прав. Эти люди в самом деле были другими.

И все же сейчас они устанавливали вертела над огнем, и вскоре он уловил восхитительный, знакомый запах жареного тетерева, удивительно не сочетавшегося с мрачной атмосферой стоянки.

— Почему они не разговаривают? — прошептал он.

— Думаю, они стараются быть более похожими на деревья, — шепнула ему Ренн. — Этого люди Сердца Леса желают превыше всего: быть, словно деревья.

— Я заметил больше уткнутых щитов, чем людей.

Она кивнула и подняла вверх три пальца. Трое охотников еще рыскали по Лесу. Они правильно поступили, решив забраться на липу.

Они спали по очереди, сменяя друг друга на страже. Небольшой дождик накрапывал, вторгаясь в сны Торака, в которых Лес виделся ему темным, заболоченным морем, где ночные птицы порхали, словно рыбы. Издалека раздалось «У-ху, у-ху» большого филина.

Ренн потрясла Торака за плечо:

— Скоро рассвет.

Он моргнул, потирая затекшую голень. При свете дня в лесу было оживленно, дул сухой южный ветер. Зяблики и славки уже распелись вовсю, а горлицы только начинали.

— Надеюсь, Рип и Рек все еще спят, — пробормотала Ренн. — Нам только не хватало еще вороньего приветствия.

Торак попытался улыбнуться. Ему все меньше и меньше верилось в то, что их план сработает. Даже если все получится, у них будет совсем немного времени на то, чтобы переплыть Черную Воду, и тогда они окажутся на земле племени Лесной Лошади. А в это время Тиацци уходил все дальше.

Сумрачный свет просочился в стоянку, и Торак смог различить горбатые укрытия, расположенные вокруг центральной березы.

Он смотрел на нее. Не может этого быть. Нижние ветви дерева были

красными

. Это не отблески утреннего солнца сделали их такими. Сами ветви: кора, веточки, листья, — все было сплошь покрыто охрой. «Зачем, — спросил себя он, — кому-то понадобилось красить всю ветку в красный цвет?»

Но времени задавать вопросы у них не было. Солнце поднималось. Вскоре им нужно будет отправляться в путь.

К северу от них на вершине ели что-то сверкнуло. А потом снова — дальше к востоку. Ренн ухмыльнулась.

Пока их план работал. Кремниевые пластины, что они привязали к древкам ее стрел, блестели и звенели на ветру.

Люди Зубра заметили этот блеск. Мужчины указывали на деревья, бежали за оружием и щитами.

Торак и Ренн быстро спустились с дерева. Волк появился, его шерсть вся была мокрой от росы. Они направились к реке.

Ивы, свисавшие над Черной Водой, все еще были погружены во тьму. Людей Зубра поблизости видно не было. Торак молился, чтобы они все были привлечены их приманкой. Стянув с себя ботинки, они привязали их к спальным мешкам и стали спускаться к берегу через тростники, двигаясь осторожно, чтобы не вспугнуть каких-нибудь речных птиц, которые могли бы выдать их присутствие. Отмель была забросана зелеными деревцами, прибитыми к берегу после наводнения.

— Хорошее прикрытие, — пробормотала Ренн.

Они обменялись натянутыми, неуверенными улыбками. Возможно, у них все получится.

Привыкнув к холодной воде, они стали переходить реку. Ноги Торака погрузились в ледяной ил из мертвых листьев, и он увидел, как покрытые краской губы Ренн скривились от отвращения. Он ухватил плывущую ветку для прикрытия. Она сделала то же самое. Они поплыли за Волком, который уже был на середине реки.

Черная Вода была не такой сонной, какой казалась на первый взгляд. Было непросто сопротивляться ее скрытым подводным течениям.

Внезапно Волк развернулся и поплыл обратно к ним, его уши стояли торчком, сообщая об опасности.

— В чем дело? — прошептала Ренн.

У Торака внутри все перевернулось. Бревна посреди реки плыли

вверх

по течению. И у некоторых из них были глаза.

Один из плывущих поднял голову. Торак разглядел свирепое зеленое лицо, татуированное узором из листьев. На голову была надета коричневая повязка. В длинные волосы вплетены конские хвосты.

Это был разведывательный отряд племени Лесной Лошади. И он направлялся прямо к ним навстречу.

Глава одиннадцатая

— Ныряй под воду, возвращаемся на берег, — только и успел Торак сказать Ренн, перед тем как нырнуть.

Он не смог найти дыхательную трубку у себя на поясе. Плохо, придется задерживать дыхание. Он надеялся только, что Ренн услышала его.

Она услышала. Вскоре она всплыла подле него в тех же зарослях тростника, где они решили переждать, стискивая зубы, чтобы не стучали.

Люди Лесной Лошади не заметили их. Зеленые мужчины плыли на животах, беззвучно загребая воду руками, а ножи сжимали между черненными углем зубами.

Недалеко от Торака Волк выпрыгнул на берег и шумно стряхнул с себя воду.

Глаза на татуированных листьями лицах повернулись в его сторону, затем обратно. Одинокий волк не представлял для них никакой угрозы.

Из тростника получилось хорошее укрытие, и Торак и Ренн смогли выползти обратно на берег и взять свои пожитки. Торак был потрясен. Предательская Черная Вода отнесла их ближе к стоянке, а не дальше от нее.

Он весь промок и, дрожа, раздумывал, что делать дальше. Теперь в любой момент люди Зубра поймут, что их обманули, и направятся обратно к реке, рассредоточатся в поисках неизвестных, вторгшихся в их земли. Они с Ренн окажутся в ловушке, зажатые между ними и людьми Лесной Лошади.

Если только он не сумеет увести обе стороны подальше отсюда.

— Плыви вниз по реке, — шепнул он Ренн. — Жди меня за той излучиной, я найду тебя.

Ее глаза расширились.

— Куда ты собрался?

— Нет времени объяснять! Берегись ловушек!

Он велел Волку оставаться с Сестрой и двинулся в сторону стоянки племени Зубра. Подойдя так близко, как только посмел, он присел и вытянул две стрелы из своего колчана. Затем он достал свой рожок и наспех смазал оба древка охрой. Он понятия не имел, что те красные ветви означают для людей Зубра, но их было легко заметить, и сейчас только это для него имело значение.

По-прежнему припадая к земле, он вставил первую стрелу в лук и затаился.

Он заметил, как охотник племени Лесной Лошади выбрался на берег: крадучись, держась прямо, так, чтобы вода стекала по телу, а не капала с громким стуком на листья.

Торак прицелился. Он не так метко стрелял, как Ренн, но это и не было нужно. Его стрела вонзилась в падуб на приличном расстоянии.

Татуированная голова обернулась в ту сторону.

Уголками глаз Торак заметил, что охотник племени Зубра направляется к реке. Внутри у него все напряглось. Они среагировали быстрее, чем он рассчитывал. Он достал вторую красную стрелу и выстрелил в другое дерево.

Не дожидаясь, пока ее заметят, он опрометью бросился прочь, низко пригнувшись, торопясь встретить Ренн в условленном месте. Если бы его уловка удалась, обе стороны направились бы к загадочным красным стрелам, и тогда…

Позади раздались крики и стук копий. Он почувствовал, как волна безудержной радости накрыла его. Люди Зубра сражались с людьми Лесной Лошади, а они с Ренн тем временем могли спокойно пересечь реку и выследить Тиацци.

Неясная фигура Ренн манила его из густых зарослей ели, и он схватил ее за руку. Ее ладонь была горячей, словно неостывшая зола, она вела его через лесной сумрак в укрытие, которое нашла: это оказался полый ствол огромного дуба.

Тяжело дыша, он без сил облокотился на дерево и, когда ее пальцы выскользнули из его ладони, прерывисто засмеялся:

— Едва ноги унес!

Ответа не последовало. Он стоял у дерева один.

В двадцати шагах от него из зарослей ивы показался Волк, за ним шла Ренн, с нее ручьями стекала вода, и она была в ярости.

— Где, — прошептала она, — клянусь Духом, где ты пропадал?

Глава двенадцатая

— Кто это был? — прошипел Торак.

— Что значит, кто это был? — спросила Ренн. После его исчезновения она с ума сходила от беспокойства, но старалась не показывать этого.

— Кто-то взял меня за руку. Я думал, это была ты.

— Что ж, это была не я.

Он взял в руки ее ладонь.

— Твоя рука холодная, а та была горячая.

— Разумеется, холодная, я же насквозь промокла. Куда ты ушел?

Из стоянки племени Зубра раздались возгласы, кто-то вскрикнул от боли.

— Позже расскажу, — сказал Торак. — Давай перебираться, пока можно.

Ренн так продрогла, что Черная Вода показалась ей почти теплой. Промокший скарб у нее за плечами тянул ее вниз, а течение было сильное. На середине реки оно стало тянуть ее под воду. Ренн оттолкнулась и всплыла на поверхность, захлебываясь и выплевывая листья. Торак и Волк уплыли вперед, ничего не заметив.

Южный берег представлял собой неприступное переплетение ивовых ветвей, и по мере приближения к нему Ренн падала духом. Она представила, как прицеливаются охотники с татуированными лицами. «Из огня да в полымя», — с тревогой подумала она.

Если остальные и были напуганы, они этого не показывали. Волк выкарабкался на берег, энергично встряхнулся и побежал искать след Тиацци. Торак бесшумно шагал к ивам.

Наблюдая, как он рыщет между деревьев, Ренн поежилась. В этом обличье он выглядел, как существо из Сердца Леса: незнакомец с темным лицом и холодным взглядом серебристо-серых глаз.

Он бросил на нее взгляд и кивнул —

никого

, затем растворился в ивах. Пока она пыталась высвободить ногу из спутанных речных водорослей, Торак подошел и вытянул ее из воды.

— Здесь никого нет, — сказал он. — Думаю, они все перешли на ту сторону, чтобы напасть на стоянку.

Они поспешно просушились пучками травы, набили ее в башмаки и под одежду, чтобы согреться. Торак срезал несколько хвощей и стер зеленую краску с их повязок, пока Ренн чистила свой жалкий, промокший лук.

Волк нашел след и двинулся на юг, удаляясь от реки в болотистую лесную чащу, где в коричневых озерцах росли ольховые деревья. Ренн подумала о ловушках, проклятых жезлах и невидимых охотниках и произнесла молитву своему хранителю.

Это был неприветливый край. Им приходилось перепрыгивать от одной ольховой рощицы к другой и медленно продвигаться по стволам упавших деревьев, хлюпающих от мха. В воде повсюду плавала лягушачья икра. Ренн оступилась и упала прямо в муть.

Она попыталась убедить себя, что этот лес совсем как тот, где она выросла. Она заметила ель, чей неровный ствол был утыкан шишками, которые дятлы вдолбили в трещины в коре, чтобы выковырять семена. Дятлы в Открытом Лесу тоже так делали. Она заметила горстку листьев у барсучьей норы: барсуки вычищали свои жилища после зимы и выволакивали наружу свою прошлогоднюю подстилку. Все знакомо, убеждала она себя.

Но ничего не выходило. Деревья шептали, что здесь ей не место. Дятлы были черные.

Торак что-то нашел.

У корней ясеня земля была разрыта так, что образовалась грязная рытвина. Она была пять шагов в ширину, даже зубр едва ли мог вырыть такую широкую яму. Волк нетерпеливо обнюхал ее. Торак отодвинул его морду в сторону, чтобы осмотреть огромный, округлый след копыта.

— Это что, какой-то огромный зубр? — спросил он.

Ренн кивнула:

— Фин-Кединн рассказывал, что здесь водятся животные, которые пережили Великий Холод. Кажется, они зовутся бизонами.

Он нахмурился:

— Значит, они добыча?

— Думаю, да. Но порой они сами нападают.

Где-то далеко заухал филин: «У-ху, у-ху».

Ренн затаила дыхание. В памяти ее всплыло ужасное деревянное лицо Повелительницы Филинов.

Торак думал о том же.

— Как думаешь, могут они действовать заодно? — спросил он тихо. — Тиацци и Эостра.

Ренн колебалась:

— Я не уверена. Тиацци слишком самолюбивый. Он хочет заполучить огненный опал себе. Кроме того, Саеунн говорила мне. Она не была уверена, но она считает, что Эостра в Горах.

— И все же ее филин в Сердце Леса, — заметил Торак.

Ренн молчала. Она смотрела, как он поднялся на ноги и огляделся. По выражению его лица она поняла, что, есть там Эостра или нет, это его не остановит. Он найдет Тиацци.

— Торак, — позвала она. — Что случилось в стоянке племени Зубра? Что ты сделал?

Он вкратце рассказал ей, как столкнул два племени друг с другом. Это был ловкий ход, но его беспощадность потрясла ее.

— Но… там могли погибнуть люди, — с ужасом произнесла Ренн.

— Это так или иначе случилось бы.

— Возможно. А может быть, люди Лесной Лошади всего лишь разведывали, откуда тебе знать.

— Я предупредил тебя. Я говорил, что пойду на все, чтобы достать Тиацци.

— Даже провоцировать стычки? Чтобы погибали люди?

Волк недоуменно посмотрел на них. Торак не обратил на него внимания.

— Прошлой весной, — сказал он, — все охотились на меня. На этот раз настал

мой

черед охотиться. Я поклялся, Ренн. Так что да. Я беспощаден. И если ты не можешь смириться с этим, не ходи со мной!

*

Дальше они шли в тишине. Ренн решила, что не станет заговаривать первой.

Постепенно земля стала более крутой, черные ели уступили место букам. Они шли через крапиву высотой по пояс и карабкались по гниющим стволам упавших деревьев, покрытым ядовитыми грибами, словно язвами. Ренн заметила, что деревья здесь выше, чем в Открытом Лесу, а значит, по ним будет тяжелее взбираться, и что древесные муравьи строят свои гнезда не только с южной стороны стволов, но со всех сторон, отчего будет еще проще заблудиться.

Ни следа человека.

И все же…

Позади Ренн колыхнулась ветка, словно кто-то ускользнул подальше от глаз.

Она положила руку на рукоятку своего ножа.

Ветка замерла.

«Если бы это были охотники племени Лесной Лошади, — подумала Ренн, — мы бы это уже поняли».

Торак ушел вперед и присел, что-то говоря Волку. Ренн поторопилась нагнать их.

— Я что-то видела! — выпалила она.

— А Волк что-то учуял, — сказал Торак. — Он говорит, оно пахнет, как Яркий Зверь.

— Это означает огонь.

— А также золу. Тот, кто взял меня за руку… его рука была обжигающей.

Их глаза встретились.

— Кто бы ни схватил мою руку, — сказал Торак, — он пересек реку вслед за нами.

*

Когда свет стал меркнуть, они решили разбить стоянку под сенью тиса.

Они добрались до долины, где из запруженного бобрами ручейка образовалось узкое озеро. Ренн заметила посередине хатку бобра: крепкую горку веток с проблесками желтизны в тех местах, где они ободрали кору. Судя по всему, в норе еще кто-то обитал, так как несколько ив еще стояли на берегу. Фин-Кединн рассказывал, что бобры любят обгрызать все ивы прежде, чем сниматься с мест.

Ей было больно вспоминать о Фин-Кединне. Она попыталась представить, как он вернулся в племя Ворона невредимый и поглощен сейчас заботами о нересте лосося, но воображение рисовало ей, как он сидит в лодке, сгорбленный, с землистым лицом. Возможно, черви нездоровья уже проникли в его кости и едят его. А Ренн нет рядом, чтобы прогнать их.

Торак ушел на разведку с Волком, и, чтобы отвлечься от мыслей о Фин-Кединне, Ренн оставила свой скарб под тисом и пошла пополнить запасы. По крайней мере, здешние растения были ей знакомы. Она набрала полные пригоршни сочной камнеломки и кислого щавеля, и, раз уж они не могли разжигать костер, она накопала корешков бодяка и таволги, которые можно было есть сырыми.

Рип и Рек спикировали вниз, хлопая крыльями и издавая голодные клокочущие звуки, так что она кинула им пару корешков. За зиму она приучила их приходить на ее зов, но они пока не садились к ней на плечи, как к Тораку.

Почувствовав себя немного лучше, Ренн пошла наполнить бурдюки для воды. На глади озера было накинуто мутновато-желтое одеяние из пыльцы, а со всех сторон над ним склонились деревья, чтобы полюбоваться на свои телесные души, отраженные на глади воды. Ренн глубоко погрузила бурдюки, чтобы вода не хлюпала. Раньше это ее никогда не беспокоило, но здесь…

Пока бурдюки наполнялись, она наблюдала, как разглаживаются волны, и ей хотелось, чтобы Торак вернулся и снова стал Тораком: играл в «потяни-шкуру» с Волком, дразнил ее по поводу пятнышка в уголке рта. Впервые ей пришло в голову, что отец его матери был из племени Дуба, а значит, приходился Тиацци сородичем. Она предпочла бы, чтобы эта мысль не посещала ее.

Бурдюки были полны. Вытаскивая их, она увидела отражение своей телесной души: оно смотрело на нее непроницаемым, обмазанным глиной лицом человека Зубра.

За ним появился чей-то силуэт.

В одно кошмарное мгновение Ренн успела разглядеть сжатые кулаки и копну длинных светлых волос.

С криком она обернулась.

Никого. Только ивы колыхнулись, совсем рядом.

Она рывком выхватила нож.

Хрустнула ветка. По коре заскрежетали чьи-то когти. Ренн представила, как токороты сбегают вниз по стволу дерева, проворно, словно пауки. Она бросила бурдюки и помчалась обратно в стоянку.

Торак еще не вернулся, но вороны уселись высоко в кроне тиса и тревожно каркали. Ее скарб был варварски разодран. Колчан был разрезан, его моховая выстилка разбросана вокруг, а большая часть стрел переломана пополам. К счастью, она подвесила лук на тис, и злоумышленник его не заметил, но ее спальный мешок был втоптан в грязь, трутница разорвана на мелкие клочки, а кремень разбит о камень. Злоба и ярость пульсировали в воздухе, словно болезнь. И поверх всего этого был разбросан мелкий серый пепел.

Обнажив топор, Ренн прислонилась спиной к тису.

— Я не боюсь тебя, — сказала она теням. Ее голос прозвучал тонко и неуверенно.

Мгновение спустя вернулись Торак и Волк. Волк подбежал и стал неистово обнюхивать вещи Ренн. Торак раскрыл рот от удивления.

— Я что-то заметила у озера, — сообщила она ему. — А теперь еще и вот это.

— Что ты видела?

— У него были светлые волосы. Оно выглядело злобно.

Он вздрогнул.

— А ты что, знаешь, что это было? — спросила она.

— Нет, я… нет. — Он начал искать следы, но уже почти совсем стемнело, и он ничего не увидел. — Либо оно знает, как замести следы, — сказал он, — либо оно их не оставляет.

— Что ты хочешь сказать? Торак, что это такое?

Он закусил губу. Затем поднялся.

— Что бы это ни было, спать на земле мы не станем.

Тису пришлось не по душе, что по нему карабкаются. Он обсыпал их облаком удушливой пыльцы и пытался высвободиться из их хватки: кора отслаивалась. К тому времени, как им удалось умоститься в его ветвях, оба были исцарапаны и вымотаны.

— Ветер поднимается, — сказал Торак. — Лучше будет привязать себя к сучьям.

Ренн развесила их влажные, запыленные спальные мешки просушиться и стала всматриваться вниз, в темноту. Она видела, как бесшумно ходит Волк. А вслух сказала только:

— Будем надеяться, что Волк и вороны предупредят нас об опасности.

*

Волк кругами бегал под тисом, и шерсть его вздыбилась от неудовольствия. Он ненавидел, когда бесхвостые забирались на деревья. Зачем они это делают?

Нормальные волки не лазают по деревьям. И нормальные волки любят Тьму, это для них лучшая пора, когда они вольно бегают и играют. Они не сворачиваются клубком и не спят целую вечность.

Волк ненавидел это место. Лес здесь был другим. Деревья были слишком насторожены, и все запахи перемешивались. Некоторые деревья пахли землей, а бесхвостые, что живут здесь, как раз пахли деревьями. Они были злы и напуганы, и хотя у каждой стаи была довольно обширная территория, они сражались, и Волк не понимал почему. Но хуже всего, что Большой Бесхвостый и Сестра сменили свои верхние шкуры и даже свой запах, так что Волк с трудом узнавал их.

Сны его были тревожны: там скреблись когтями и раздавалось уханье филинов, и иногда, проснувшись, он улавливал кусающий за нос запах бесхвостого, что пах Ярким Зверем. Этот бесхвостый сильно беспокоил Волка, так как разум у него был не в порядке, и Волк не мог понять, что он задумал.

Запах безумного бесхвостого заполнял нос Волка, когда тот рыскал у корней тиса, но он чувствовал, что самого бесхвостого здесь нет. Возможно, он тоже забрался на дерево. На всякий случай Волк решил оставаться поблизости, если тот вдруг вернется.

На Восходе Яркий Белый Глаз полуоткрылся и сонно взирал на множество своих маленьких детенышей. Волк погнался за лаской, но она удрала. Он поймал мотылька, но тот так щекотал нёбо, что его пришлось выплюнуть. А бесхвостые все спали.

Внезапно Волк навострил уши. Внизу в долине каркали вороны. Они нашли косулю, которая Не Дышит, и хотели, чтобы Волк спустился и разодрал ее плоть, чтобы они могли клевать ее.

Волк колебался, не зная, как ему поступить. Ему надо было остаться и охранять бесхвостых.

Но он был голоден.

Глава тринадцатая

По мере того как сгущалась ночная тьма, появлялись прочие обитатели Леса.

Из пустот в тисе вылетели летучие мыши. Серая сова уселась на кончик ветки, тельце ее раскачивалось, а сияющие в лунном свете глаза уставились на Торака. Он смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не улетела.

Ночь была оживленная, и деревья совершенно пробудились от сна.

Как и он.

Кто или что распотрошило пожитки Ренн? Это был мстительный дух Бейла или что-то другое?

Охотник с волосами цвета пепла, горящий изнутри

. Пророчество Саеунн могло означать что угодно.

Оттянув веревку, что привязывала его к стволу, Торак повернулся посмотреть, проснулась ли Ренн на другой стороне. Она свернулась клубком, словно белка, и крепко спала.

Ему страстно хотелось отправиться в путь. Где-то в этих тайных лощинах прятался Тиацци, и отыскать его след становилось все труднее. Даже Волк скоро не сможет найти его.

Внизу зашелестели ветки, когда что-то огромное пробиралось через них по земле. Торак ничего не видел, но по мере того как существо приближалось, он услышал жевание и глубокое сопение. Затем под ним шевельнулся темный силуэт, словно тень огромного ходячего валуна. Он заметил мощную горбатую спину, огромную голову с короткими загнутыми рогами.

Бизон.

Он наблюдал, как животное облокотилось на ствол тиса и с наслаждением почесалось об него, отчего все дерево содрогнулось. Затем с глубоким удовлетворенным фырканьем бизон неторопливо пошагал прочь.

Вскоре Торак уловил знакомые звуки: хвосты лошадей со свистом рассекали воздух. Когда табун проходил под ним, он заметил, как еще нетвердо стоявший на ногах жеребенок уткнулся матери в живот, чтобы сосать молоко; как молодая кобыла заботливо пощипывала гриву кобылы постарше, чья покрытая шрамами шкура красноречиво свидетельствовала о том, что она пережила не одну охоту. Он испытал приступ благоговейного трепета. В отличие от буланых лошадей Открытого Леса, эти были черны, словно безлунная ночь.

Ренн что-то промычала во сне, и главная кобыла тут же вздернула голову. Священный табун растворился во тьме, словно сон.

Тораку показалось, что в Лесу стало одиноко, когда лошади ушли. Ему хотелось, чтобы Волк и вороны вернулись.

Ветер усилился, и деревья скрежетали и стонали. Торак хотел бы знать, о чем они говорят. Если бы он понимал их язык, они могли бы поведать ему, где найти Тиацци.

Мысль всколыхнула его сознание, словно камешек, брошенный в гладь Лесного пруда

. Стань одним из них. Отпусти свою душу блуждать среди них.

Он не был уверен, что осмелится на это. Деревья — одни из самых загадочных существ. Они таят в себе огонь и дают жизнь всему, но сами питаются лишь солнечным светом. Из всех созданий лишь они одни могут отрастить новую ветку взамен утраченной. Некоторые никогда не спят, а другие впадают в оцепенение и так и стоят, обнаженные, посреди самой суровой зимы. Они наблюдают за суетливыми жизнями охотников и добычи, но никому не открывают своих мыслей.

Торак раскрыл свой мешочек с целебными травами и нащупал там кусок черного корня, о котором он не рассказывал даже Ренн. Саеунн дала ему его. «На случай, когда он тебе понадобится», — сказала она.

Он быстро разжевал его. Горечь наполнила рот. Корень стремительно начинал действовать. Не успел он проглотить его, как острая боль пронзила его внутренности. Судороги волнами накатили на него, и он согнулся пополам, так что веревка врезалась в живот. Ему стало страшно. Он должен разбудить Ренн. Но сыромятная кожа не давала пошевелиться. Он не мог дотянуться до нее.

Судороги усилились, его души затягивал безжалостный водоворот. Он открыл рот, чтобы позвать Ренн… и его голос отдался скрежетом коры и шумом ветвей. Его пальцы-ветки ощутили знакомый прохладный лунный свет и нежность воющего ветра, его сучья чувствовали шевеление ос и тяжесть спящих мальчика и девочки. Глубоко в земле его корни ощущали роющих кротов и мягких, слепых червей, и все было хорошо, ведь он был

деревом

, и он наслаждался девственной красотой ночи.

Где-то в круговороте древесного сока крупица души Торака умоляла дерево рассказать ему, где найти Тиацци. Тис вздохнул и подбросил его в ночь.

Беспомощный, словно искра, подхваченная порывистым ветром, Торак несся сквозь Лес прямо в океан шумных голосов, от тиса к падубу, от семечка к ростку, к мощному дубу, двигаясь быстрее, чем бежит волк или летит ворон. Ужас объял его. «Слишком далеко, — подумал он. — Так тебе никогда не вернуться назад!»

Когда он наконец остановился, его древесные пальцы узнали ледяные ветры, обвевавшие Высокие Горы. Он был в золотистом соке другого тиса, но этот был старше, чем он мог себе представить, древний, словно сам Лес. Его сучья пронизывали звезды, корни раскалывали камни и сдерживали демонов в Ином Мире. В его ветвях находили приют совы и куницы, белки и летучие мыши. Для существ, что обитали в нем, он был целым миром, но для Великого Тиса их жизни были краткими, словно трепет листка, и, когда их не станет, он все еще будет стоять.

Потеряв себя в бескрайнем сознании дерева, Торак почувствовал острые когти токорота на своей коре. Он услышал демонов, вопящих об огненном камне, который почти оказался в их власти. Языки пламени обжигали его ветви. Он чувствовал, как Повелитель Дубов кружит, нараспев читая заклинания.

Повелитель Дубов воздел руки к небу:

— Я истина и Обычай. Я повелитель огня. Я повелитель Леса!

Поднялся ветер, и голос Великого Тиса стал громче вместе с ним. Торак тонул в этих голосах, все деревья Леса шумели, сливаясь в ревущий поток, разрывающий его на части…

*

— Торак! — прошептала Ренн. — Торак! Проснись!

Он повернул голову, но по его глазам она поняла, что он не узнает ее. Он смотрел пустым, невидящим взглядом, внутри его не было душ.

Не было душ

. Он отпустил свои души блуждать.

Он разбудил ее, вывернувшись из веревок, и теперь стоял на коленях на суку, раскачиваясь и бормоча что-то. Ренн с ужасом представила, как сейчас он ступит в пустоту и сломает себе шею.

Она пододвинулась на его сторону ствола. До него было не дотянуться. Она осталась на месте, боясь вспугнуть его.

Наконец Торак заговорил не своим, глухим голосом:

— Я Великий Тис, — сказал он порывам ветра. — Я старше Леса. Я родился у корней Первого Древа. Я был семечком, когда последние снега Великого Холода растаяли и растворились в земле, был ростком, когда пришла Волна. Я не знал сна. Но я знал гнев…

Ренн не знала, что ей делать. Ее колдовство было недостаточно сильным, чтобы призвать обратно его души. Молясь хранителю племени, она протянула руку.

Торак выпрямился на ветке и пошел.

*

Боль рывком вытащила его из забытья: вороний клюв тянул его за мочку уха.

У него кружилась голова. Ветер дул в лицо, в голове шумели деревья.

— Торак! — Голос Ренн донесся до него откуда-то издалека. — Торак, смотри на меня. Только на меня.

Не шевелись

!

Ворон слетел с плеча Торака, и он пошатнулся. Под ногами качнулась земля.

Это не земля.

Ветка

. Он стоял на краю ветки, его руки хватали пустоту.

— Смотри на меня, — приказала Ренн. Она припала к основанию широкой ветви, одной рукой схватив веревку, обвязанную вокруг ствола, другую вытянув ему навстречу. — Не смотри вниз!

Он посмотрел вниз. От такой высоты кружилась голова. Далеко внизу на змеистых корнях тиса кто-то сидел на корточках. Он разглядел пепельные волосы и бледное, обращенное вверх лицо. Он покачнулся.

Голос Ренн привел его в чувство:

— Торак. Иди… ко… мне.

Ее темные глаза словно притягивали его.

Он опустился на колени и пополз к ней.

*

— Ты что же,

ничего

не помнишь? — спросила Ренн.

Торак потряс головой. Он дрожал, и ему было дурно, хуже, чем с ним когда-либо бывало на ее памяти. Все, что она могла сейчас сделать для него — помочь спуститься с дерева.

— Не помнишь даже, как отвязывал веревку и полз по суку? Ничего?

— Ничего, — сказал он заплетающимся языком.

Наконец она открыла бурдюк с водой.

— Вот. Тебе станет лучше.

Он не ответил. Он сидел, облокотившись спиной на ствол тиса, всматриваясь в его ветки.

Ветер улегся, близился рассвет. Рип и Рек устроились на нижних сучьях и мирно спали, наевшись конины, которой Ренн поделилась с ними в благодарность. Она сомневалась, что Торак вообще видел их. В его глазах светился какой-то странный нездешний свет, и, приглядевшись, она заметила, что они больше не были светло-серого цвета. В глубине его глаз появились зеленые крапинки.

— Я видел его, — сказал Торак. — Видел Тиацци. Он недалеко от Гор. Создает заклятия. Он думает, что сможет править Лесом.

Юноша встал на четвереньки, и его вырвало. Когда все закончилось, он обессиленно облокотился на дерево.

— Я уж думал, я никогда не вернусь.

— Что ты имеешь в виду?

Он закрыл глаза.

— Когда твоя душа вселяется в тело ворона, или медведя, или лося, ты остаешься в теле этого создания. Но деревья… они нераздельны. Для них думать, говорить, блуждать душой — все едино. Ты блуждаешь от дерева к дереву, от ясеня к березе, от березы к падубу. Быстрее и дальше, чем ты можешь себе представить. — Он сжал виски. — Так много

голосов!

Ренн могла только бессильно наблюдать. Больше всего ее беспокоило то, что все это время, пока его душа блуждала, его тело двигалось. Такого раньше не случалось.

Она знала, что люди порой ходят во сне, если их телесная душа выскальзывает из тела во время сна. Тело блуждает, пытаясь найти бродячую душу, и обычно они возвращаются вместе прежде, чем кто-то из них успевает выйти из укрытия. Но она не знала, что это может означать в случае с Тораком.

— Зачем ты сделал это, Торак? Зачем сейчас было отправлять свою душу блуждать?

Он открыл глаза.

— Чтобы найти Тиацци. — Он помедлил. — Я вижу его, Ренн. Порой лишь мельком вижу светлые волосы. Порой он стоит прямо передо мной. С него стекает вода. Он смотрит с упреком.

По ее спине побежал холодок. По лицу Торака она поняла, что он говорит о Бейле.

Она вспомнила день погребального обряда, когда Торак стоял на пляже и выкрикивал имя Бейла навстречу небу. Словно желая, чтобы дух преследовал его.

— За что ему осуждать тебя? — спросила она.

Он откинул голову, достаточно сильно и больно стукнувшись ею об ствол.

— Мы повздорили. Я ушел один.

— О, Торак! Почему… почему вы повздорили?

Он отвел взгляд.

— Он собирался попросить тебя остаться с ним.

Ренн почувствовала, как жар прилил к ее щекам.

— Он не хотел ссориться, — начал Торак. — Это я виноват. Я начал. Я оставил его на страже одного. Поэтому его убили.

Вокруг них просыпались птицы. Ренн видела, как капельки росы сверкают на завитках папоротника, напоминавших толстых гусениц. Шмель толкался вокруг цветков сон-травы.

«Столько страдания, — подумала она. — Бейл погиб. Все его племя горевало. Фин-Кединн пострадал. Торак мучался от чувства вины. И все это из-за Тиацци».

До сих пор она не понимала, как далеко распространилось зло Пожирателей Душ, словно трещины на заледеневшем озере.

— Торак, — наконец промолвила она, — это не значит, что это твоя вина. Тиацци убил его. Не ты.

Пчела опустилась на колено Тораку, и он наблюдал, как она с трудом карабкается по нему.

— Тогда почему он преследует меня? Я должен выполнить свою клятву, Ренн. Иначе он вечно будет преследовать меня.

Она поразмыслила над его словами.

— Возможно, ты прав. Но я тоже буду с тобой. И Волк. И Рип и Рек. — Она замолчала. — Только с этого момента не проси меня вернуться обратно в племя.

Губы Торака изогнулись, и он фыркнул. Помогая пчеле забраться на ладонь, он пересадил ее на лист лопуха.

Наступил рассвет, а они сидели рядом, наблюдая, как солнечный свет проникает в Лес.

Помолчав немного, Торак спросил:

— Если бы он попросил тебя остаться с ним, ты бы согласилась?

Ренн повернулась и уставилась на него.

— Как ты можешь спрашивать об этом? — спросила она раздраженно.

Он был в замешательстве.

— Прости, я… Это значит «нет»?

Она открыла было рот, чтобы ответить, но в это мгновение вернулся Волк, его морда была темной от крови. Обдав их затхлым запахом падали в качестве приветствия, он лизнул Торака в подбородок, и они обменялись одним из своих многозначительных взглядов.

Ренн спросила, что Волк сказал ему.

— Яркий Зверь, — ответил он. — А еще… я не уверен, что-то поломанное. Мысли? Душа? Сломанная душа?

— Безумие, — произнесли они вместе.

Но времени задуматься над тем, что это означает, у них не оказалось.

Волк странно и нетерпеливо заскулил и нырнул в подлесок. Торак помог Ренн подняться и загородил ее собой. Пять молчаливых охотников выступили из-за деревьев. Едва Ренн успела вытащить свой нож, они были окружены. Охотники были одеты в простые оленьи шкуры и не имели при себе оружия. Ренн увидела, что на них не было повязок. На чьей же они стороне?

— Вы пойдете с нами, — произнес тихий голос, привыкший повелевать. — Ваши поиски окончены.

Глава четырнадцатая

Женщина носила ожерелье из буковых орешков, и лицо ее было отрешенное, словно мысли ее были заняты делами, которых прочим не дано понять.

Ренн догадалась, что она колдунья или вождь, а может, и то, и другое сразу. Ее длинные темные волосы были распущены, только один пучок волос на лбу был перевязан и намазан охрой, а с ее пояса свисал острый отросток оленьего рога. Племенная татуировка на лбу изображала маленькое черное раздвоенное копытце.

— Вы люди Благородного Оленя, — сказала Ренн.

— А ты из племени Ворона, — ответила женщина спокойно, безошибочно определив это, несмотря на маскировку Ренн. — А ты, — повернулась она к Тораку, — обладаешь блуждающей душой.

Он открыл рот от изумления.

— Откуда ты знаешь?

— Мы почувствовали твои души рядом. Ты можешь спрятать их от остальных, но не от людей Благородного Оленя.

— Он не прячет их, — вставила Ренн.

— Значит, кто-то делает это за него, — ответила женщина.

Ренн хотелось расспросить ее, что это означает, но Торак нетерпеливо перебил:

— Моя мать тоже была из племени Благородного Оленя. Ты знала ее?

— Разумеется.

Он глубоко вдохнул и сглотнул.

— Какая она была?

— Не здесь, — сказала женщина. — Мы отведем вас в нашу стоянку.

Один из ее спутников жестом запротестовал, это был мужчина, чьи волосы скрывала повязка красноватой коры:

— Но Дюррайн, они же чужаки! Они не должны видеть нашу стоянку, особенно девочка!

— Я не чужак, — сказал Торак. — Я ваш сородич.

— Что вы имеете против меня? — спросила Ренн.

— Мы пойдем в стоянку, — повторила Дюррайн. Затем обратилась к Тораку и Ренн: — Можете оставить себе оружие, но оно вам не понадобится. Пока вы в племени Благородного Оленя, вы будете в безопасности.

Ренн почувствовала, что она говорит правду. Как-никак, еще Фин-Кединн советовал им найти их, но Дюррайн ей не нравилась. Ее узкое лицо было бесстрастным, словно каменное. И она даже не спросила их имена.

Дюррайн повела их на восток по следу оленей, который уводил в чащу. Дважды Ренн заметила Волка, который бежал, не отставая от них. Она спрашивала себя, как он относится к тому, что они сошли со следа Тиацци, но когда она сказала об этом Тораку, он только отмахнулся:

— Дюррайн сказала, что поможет нам.

— Она сказала, что наши поиски окончены. Это может оказаться не одно и то же.

— Они мои кровные сородичи. Они

должны

помочь.

Пробираться через заросли было непросто, и красивый молодой охотник предложил Ренн понести ее спальный мешок. Она отказалась, а затем пожалела об этом. Охотник все понял и все равно понес его.

Она указала на идущего впереди мужчину, голова которого была обернута корой.

— Почему я ему не нравлюсь?

Юноша вздохнул:

— Однажды мы приютили в племени человека Ворона. Он помог Пожирателю Душ наслать на нас одержимого демоном медведя.

Ренн с негодованием заметила:

— Это был мой Брат. Пожиратель Душ обманул и его.

Мужчина с корой вокруг головы хмуро посмотрел на нее:

— Это ты так говоришь. Медведь убил мою спутницу. Поэтому я не люблю людей Ворона.

Когда он отошел далеко и не мог ее слышать, молодой охотник извинился:

— Он до сих пор тоскует по ней.

— И поэтому повязывает себе голову? — спросила Ренн.

— Да, мы оставляем своих мертвых на их любимом дереве, затем обвязываем голову его корой, чтобы помнить.

— Но вы не носите повязок. Так на чьей же вы стороне?

Он выпрямился, отстраняясь от нее:

— Мы не принимаем ничью сторону. Мы никогда не сражаемся.

Брови Ренн попозли на лоб.

— А что другие племена думают об этом?

— Они презирают нас, но не трогают.

«Пока не трогают», — подумала она и взглянула на Торака. Но тот не слушал. Он жадно впитывал мельчайшие черты людей из племени своей матери, и на лице его была тоска. Ренн почувствовала беспокойство. Она надеялась, что эти странные, сдержанные люди не обманут его надежд.

*

Они шли почти весь день, и Ренн вскоре перестала ориентироваться на местности. Наконец они дошли до озера с деревянным островком посередине. Ей сказали, что это Озеро Черной Воды, и были крайне удивлены тому, что она этого не знала.

Стоянка племени Благородного Оленя тянулась вокруг озера и была так хорошо замаскирована, что Ренн прошла бы мимо, если бы не зарево костров. Холм из можжевельника оказался самым большим укрытием из всех, что она когда-либо видела: она насчитала семь проемов, прикрытых занавесями из оленьей шкуры, окрашенными в зеленый цвет. Несколько собак, первые за все время в Сердце Леса, подошли разнюхать, уловили запах Волка, исходящий от нее, и убежали. Дети выглядывали из укрытий и затем прятались внутрь.

Было на удивление тихо, но впервые за много дней Ренн почувствовала себя в безопасности. Никто не мог пробраться сюда: ни токороты, ни охотники племени Лесной Лошади, ни угрожавший им неизвестный с пепельными волосами. Легендарное колдовство племени Благородного Оленя держало всех их на расстоянии. Она смогла заметить лишь несколько маленьких свертков, привязанных к деревьям.

Молодой охотник подвел Торака к озеру, чтобы тот умылся, а женщина жестом указала Ренн на укромный залив. После недолгих уговоров она разделась и стояла, дрожа, пока женщина при помощи плюшки из какой-то твердой серой грязи соскребала с нее краску, которой они замаскировали себя в Сердце Леса. Приятно было снова стать собой, но ее кожу стягивало. Она спросила, из чего была серая плюшка.

Женщина удивилась ее незнанию.

— Это зола. Мы жжем зеленый папоротник, потом смешиваем с водой и печем его.

«

Зола

, — подумала Ренн. — Опять зола».

— В Сердце Леса все используют ее, — сообщила женщина. — Она как мыльный корень, только лучше.

Другая женщина принесла одежду: штаны и безрукавку из оленьей шкуры, отороченную заячьим мехом, удобные башмаки из шкуры лося и мягкую накидку с капюшоном, которую Ренн ошибочно приняла за плетеную из луба, но ей сказали, что она из крапивных волокон. Все было впору, но Ренн расстроилась, узнав, что, за исключением перьев хранителя племени, всю ее одежду племени Ворона сожгли.

— Но наша же гораздо лучше, — протестовала женщина.

«Одежда лучше, мытье лучше, все лучше, — подумала Ренн сердито. — Наверное, нам всем следует все бросить и начать подражать им».

Чтобы придать себе уверенности, Ренн, под предлогом, что ей нужно в туалет, осталась одна, а затем, закатав одну штанину, вытащила нож из зуба бобра, который ей подарили в племени Выдры, и привязала его к ноге запасной тетивой. Вот так. На всякий случай.

Когда она вернулась, Торак сидел у огня — тоже в новой одежде — и соскребал с лица краску. Она с облегчением увидела, что он снова стал собой, но они забрали его повязку, и он все время касался своей татуировки изгнанника.

Торак подвинулся, чтобы Ренн села рядом с ним, а остальные члены племени расселись вокруг костра.

— Хватит хмуриться, — прошептал он ей, — они помогают нам. Ты понюхай только, как пахнет!

Она фыркнула:

— Все непременно должно быть

гораздо лучше

, чем у нас.

Но ей пришлось признать, что еда хороша. Огромная корзина из переплетенных корешков свисала прямо над углями. Она была доверху полна ароматной похлебки из струганого мяса зубра, грибов и верхушек папоротника, все это было готово, когда корзина едва ли не прогорела насквозь. Еще там были вкусные лепешки из толченых лесных орехов и сосновой пыльцы, и большая бадья меда, из которой черпаком поливали все это, и дымящийся горячий чай из еловых иголок, чтобы все это запивать.

Было чудесно снова погреться у костра, но, за исключением краткой молитвы Лесу, люди Благородного Оленя ели в молчании. Ренн с тоской вспомнила о шумных вечерних посиделках племени Ворона, когда все обменивались охотничьими рассказами.

Едва они закончили трапезу, Дюррайн начала расспрашивать Торака. К их удивлению, она совсем не интересовалась, зачем они пришли, она хотела знать только, на что это похоже, когда твоя душа вселяется в дерево.

Торак с трудом попытался объяснить:

— Я… я был тисом. Потом я переселялся из дерева в дерево. Так много голосов… Я не мог этого вынести.

— Ах! — разом выдохнуло все племя.

Даже бесстрастное лицо Дюррайн на мгновение выдало душевное волнение.

— То, что ты слышал, это Голос Леса. Голоса всех деревьев, что есть, и тех, что когда-либо были. Голос слишком бескрайний, чтобы человек мог это вынести. Если бы ты слушал его дольше, чем один удар сердца, твои души разделились бы. И все же… как я завидую тебе.

Торак сглотнул.

— Моя мать… Ты сказала, что знала ее. Расскажи мне о ней.

Дюррайн лишь отмахнулась:

— Она предпочла уйти. Я ничего не могу рассказать тебе о ней.

— Ничего? — Торак был ошеломлен.

Ренн почувствовала злость за него:

— Но вы же наверняка пытались найти ее?

Дюррайн холодно улыбнулась…

— Но… она и отец Торака сражались с Пожирателями Душ. Им нужна была ваша помощь, — возмутилась Ренн.

— Племя Благородного Оленя никогда не сражается, — сказала Дюррайн. Ее карие глаза были ясными, цвета букового орешка, и они пронизывали души Ренн насквозь. — Я вижу, у тебя есть небольшая способность к колдовству. Но Сердце Леса — не игрушки. Ты не колдунья.

Она была права. Теперь был черед Ренн чувствовать себя раздавленной.

Торак рядом с ней заерзал.

— Ты ничего не знаешь о Ренн. Прошлым летом ее видения предупредили всех нас о наводнении. Она спасла все племена.

— Неужели? — сказала Дюррайн.

Торак задрал подбородок.

— Мы теряем время. Ты сказала, что наши поиски окончены. Ты знаешь, где Повелитель Дубов?

— В Сердце Леса нет Повелителя Дубов, — объявила Дюррайн.

— Ты ошибаешься, — возразил Торак. — Мы выследили его до этого места. След ведет на юг.

— Если бы в Сердце Леса появился Пожиратель Душ, племя Благородного Оленя узнало бы об этом.

— Раньше вы не знали, — заметила Ренн. — Хромой странник прожил с вами всю зиму, а вы даже не поняли, кто он.

Это вызвало гневный ропот со стороны остальных, и Дюррайн поджала губы:

— Ваши поиски окончены. Нынче ночью мы будем молиться. А завтра отведем вас обратно в Открытый Лес.

— Нет! — воскликнули Ренн и Торак в один голос.

— Вы не понимаете, во что вы встряли, — сказала Дюррайн. — В Сердце Леса идет война!

— Но вы же никогда не сражаетесь, — парировала Ренн, — разве это вас касается?

— Это касается всех нас, — сказала Дюррайн. — Это разделяет Великий Дух, от этого Лес чахнет. Наверняка даже вы в Открытом Лесу заметили это?

— Нет, мы слишком невежественные, — съязвила Ренн, — почему бы вам не просветить нас?

Дюррайн смерила ее сердитым взглядом.

— Зимой Великий Дух бродит по холмам в облике женщины с волосами из ивовых ветвей. Летом он ходит в чаще лесов в облике высокого мужчины с оленьими рогами. Это по крайней мере вам известно?

Ренн стоило больших усилий держать себя в руках.

— Весной, в дни поворота, на Великом Дубе в священной роще распускается листва. Но не этой весной. Все почки пожрали демоны. Дух не пришел. — Она замолчала. — Мы испробовали все средства.

— Красные ветки, — сказал Торак.

Дюррайн кивнула:

— Каждое племя по-своему упрашивает Духа. Люди Зубра красят ветки. Племя Рыси и Летучей Мыши приносят жертвы. Племя Лесной Лошади тоже красит ветки, и их новый колдун в одиночестве постится в священной роще, ожидая знамения.

Ренн почувствовала, как Торак напрягся.

— Колдун племени Лесной Лошади, — промолвил он. — Это мужчина или женщина?

— Мужчина, — ответила Дюррайн.

Сердце Ренн бешено забилось.

— Как он выглядит?

— Никто не видел его лица. Он всегда носит деревянную маску, чтобы быть единым с деревьями.

— Где эта священная роща? — спросил Торак.

— В долине лошадей, — ответила Дюррайн.

— Где это? — спросила Ренн.

— Мы никогда не говорим чужакам об этом.

— На чьей она земле? — переспросил Торак. — Земле Зубра или Лесной Лошади?

— Священная роща находится в самом Сердце Леса, — сказала Дюррайн. — Она никому не принадлежит. Все могут прийти туда, однако только в час великой нужды. По крайней мере, так было до тех пор, пока колдун племени Лесной Лошади не запретил это.

Ренн глубоко вдохнула:

— Что, если мы скажем вам, что это Тиацци скрывается в обличье колдуна племени Лесной Лошади?

Дюррайн снисходительно посмотрела на нее, а остальные улыбнулись с недоверием.

— Но если мы правы, — сказал Торак, — вы поможете нам? Вы поможете мне, своему кровному родичу, сражаться с Пожирателем Душ?

— Племя Благородного Оленя никогда не сражается, — повторила Дюррайн.

— Но вы не можете сидеть и ничего не делать! — воскликнула Ренн.

— Мы молимся, чтобы вражда окончилась, — отрезала Дюррайн. — Мы молимся, чтобы Великий Дух пришел.

— Это и есть ваш ответ? — спросил Торак. — Молиться?

Дюррайн поднялась.

— Я покажу вам, почему мы не сражаемся, — сказала она, выплевывая слова, словно камешки. Схватив Торака и Ренн за запястье, она потащила их из стоянки.

Они поднялись на холм и скоро достигли небольшой поляны, где закатное солнце освещало косые стволы желтого дубняка. Здесь не пели птицы. Поляна была пугающе тихой. В самом ее центре Ренн заметила сплетение выбеленных костей: скелеты двух оленей.

Было ужасно просто догадаться, что произошло. Прошлой осенью во время гона самцы бились за внимание самок. Ренн представила, как сталкиваются лбами мощные головы, как сплетаются рога. Как они борются, пытаясь освободиться. И не могут. Они угодили в ловушку.

—

Вот

знак, посланный нам Духом, — сказала Дюррайн. — Смотрите, какая судьба выпала на долю покровителя нашего племени! Они сражались. И не смогли освободиться. Они умерли от голода.

Вот

что произойдет, если мы станем сражаться. Вот почему племя Благородного Оленя не потерпит этого!

Глава пятнадцатая

Пока Дюррайн вела их обратно в стоянку, Торак отстал, и Ренн поравнялась с ним.

— Как ты? — спросила она.

— Прекрасно.

Она коснулась его руки.

— Я знаю, ты надеялся от них услышать больше.

Он пожал плечами. Поскольку это была Ренн, он не возражал против ее сочувствия, но чтобы не дать ей продолжить, он сказал:

— Я думаю, они ошибаются, говоря, что не нужно сражаться.

— Я тоже.

— Как можно не сражаться с Пожирателями Душ? Если бы никто не сражался с ними, они бы захватили Лес.

— Однако, — сказала она, передразнивая высокомерные нотки Дюррайн, — кто мы такие, чтобы обсуждать обычаи племени Благородного Оленя?

Он ухмыльнулся:

— Особенно ты, невежественная девочка из племени Ворона.

Она ткнула его локтем под ребро, и он ойкнул, заслужив неодобрительный взгляд Дюррайн.

Когда они приближались к стоянке, Торак спросил тихо:

— Но они все же сообщили нам кое-что важное.

Ренн кивнула:

— Нам нужно найти священную рощу.

Опускались сумерки, и большая часть племени Благородного Оленя отправилась в укрытие. Дюррайн ждала их.

— Мы будем молиться до рассвета, — объявила она. — И вы будете молиться вместе с нами.

Ренн постаралась выглядеть послушно, а Торак поклонился, хотя он и не собирался молиться. Он не собирался больше отвлекаться от своей цели.

С примыкающей тропы пришла женщина. Увидев Дюррайн, она заметалась, словно в поисках места, где спрятаться.

Дюррайн тяжело вздохнула.

— Где ты была?

— Я… я отнесла подношение лошадям, — запинаясь, пробормотала женщина.

— Ты должна была сначала сообщить мне.

— Да, колдунья, — сказала женщина покорно.

Торак поймал взгляд Ренн.

Лошадям

.

Чтобы дать возможность ему остаться наедине с женщиной, Ренн попросила Дюррайн объяснить, как в племени Благородного Оленя входят в транс. Колдунья посмотрела на нее и увела в укрытие.

— Мы должны войти, — промычала женщина.

Ее кожа была чешуйчатой, она напоминала Тораку сушеное мясо оленя, и она все моргала, словно ожидая удара. Ее повязка из коры была грязной и нуждалась в замене.

Чтобы успокоить ее, он спросил, кого она оплакивает.

— М-моего ребенка, — промямлила она. — Мы должны войти.

— И ты делаешь приношения лошадям? В их долине?

— У Извилистой Реки, да. — Она жестом указала назад, затем прижала ладонь ко рту. — Мы должны

войти

!

Еле сдерживая возбуждение, Торак оставил топор и лук там, где смог бы найти их, и зашел внутрь следом за женщиной. Все было даже слишком просто.

Внутри стоял сумрак, словно в Лесу в середине лета. Несчетные прядки из волокон крапивы, свисавшие с перекладин, где сушились, махнули ему по лицу, словно длинные зеленые волосы. Мужчины и женщины сидели на противоположных сторонах, Дюррайн сидела в центре, держа в руках пару трещоток из оленьего рога. Огня не было. Единственное тепло исходило от влажного жаркого дыхания.

Торак разглядел Ренн: она заговорщицки улыбнулась ему. Он почувствовал свою вину, потому что она не пойдет с ним. Он не мог сказать почему, он только знал, что, когда он столкнется с Тиацци, ее не должно быть рядом, она не должна видеть этого.

Пробираясь на сторону мужчин, он занял место напротив одного из выходов.

Последний член племени Благородного Оленя подполз к Дюррайн и поставил перед ней плошку и блюдо. Она подняла плошку и отпила из нее.

— Роса со следов хранителя с головой раскидистой, словно дерево, — нараспев начала она, — испейте мудрости Леса. — Она передала плошку.

Из тарелки она вытащила кусок лепешки.

— Кора сосны, что вечно на страже. Вкусите мудрости Леса.

Когда настал черед Торака, он спрятал лепешку в рукав и лишь сделал вид, что отпил из плошки. Он тайком вытянул руку и почувствовал движение прохладного воздуха за кожаной занавесью.

Дюррайн обвела взглядом собравшихся.

Торак замер.

Дюррайн начала трясти трещотки в размеренном, убыстряющемся темпе.

— Лес, — произнесла она нараспев. — Ты видишь все. Ты знаешь все. Ни ласточка не полетит, ни летучая мышь не вздохнет, чтобы ты не знал. Услышь нас.

— Услышь нас, — подхватили остальные.

— Покончи с раздором между племенами. Приведи Дух с головой оленя обратно в свои священные долины.

Пение и быстрый топот все продолжался, и Дюррайн по-прежнему наблюдала за своими людьми. Время перевалило за полночь. Торак уже почти потерял надежду, когда наконец, не меняя ритма, она набросила капюшон на лицо, и остальные сделали то же самое.

Пока люди Благородного Оленя пением вводили себя глубже в транс, Торак подвинулся ближе к занавеси. Мужчины по обе стороны от него полностью скрылись в сумраке своих крапивных одеяний. Они не заметили, как он выскользнул наружу.

Схватив свое оружие, он пошел по следу.

Он не успел далеко уйти, когда Рип и Рек слетели к нему и приветственно закаркали:

«Где ты был?»

Волк серой тенью появился и побежал рядом с ним:

«Укушенный. Недалеко».

Наполовину съеденная луна заходила, близился рассвет. Торак ускорил шаг. Дрожь и волнение от погони горели в его крови. Он почувствовал себя стремительным и неуязвимым, словно охотник, настигающий свою добычу. Этому суждено было случиться.

*

Мальчик ускользнул. Так было суждено.

Три дня и три ночи Избранный наблюдал за неверующими, как желал Повелитель. Девочка опустошила силу проклятого жезла легко, словно вылила воду из ведра. Мальчик призывает воронов с неба и разговаривает с огромным серым волком — и душа его блуждает.

Мальчик верит, что он умен, выслеживая Повелителя на пути в священную рощу. Никто не выследит Повелителя. Повелитель призывает, другие повинуются. Даже огонь повинуется Повелителю.

Воля Повелителя должна быть исполнена.

Глава шестнадцатая

Наступил рассвет, и ни люди Благородного Оленя, ни Ренн не шли за ним. Торак почти хотел, чтобы они пришли. Вскоре ничто не будет стоять между ним и его местью.

День тянулся медленно, а он все шел по следу вдоль Извилистой Реки, хотя этот стремительный бурый поток слабо напоминал величественную реку, в которую превращался в Открытом Лесу.

Волк шагал с ним рядом, поджав хвост и опустив голову. Даже вороны перестали гоняться за бабочками. Возбуждение от охоты уступило место тревожному ожиданию.

Долина сужалась в узкое ущелье, где река превращалась в ревущий поток. Сухой южный ветер дул весь день, но теперь он стих до шепота. Торак почувствовал покалывание между лопатками. Они приближались к подножию Высоких Гор.

Волк обнюхал ком земли, выкорчеванный из земли лошадиным копытом. Торак наклонился к длинным черным волосам из лошадиного хвоста. Над ним новые листья бука и березы сияли изумрудной зеленью. Цветки терна сверкали, словно снег. Воздух был свеж, к нему примешивался запах ели, и он был наполнен трелями птиц: зябликов, славок, дроздов, вьюрков. Даже цветки подорожника на тропинке были необычайно голубого цвета, словно цветы во сне. Он добрался до долины лошадей.

Волк поднял голову:

«Мы идем дальше?»

«Я должен,

— сказал ему Торак. —

Но не ты. Это опасно».

«Если ты должен, я должен».

Они вступили в мелькающие тени.

Торак заметил, что тропинка истоптана множеством копыт и лап, но следа башмаков не было. Он догадался, что дикие животные не боятся его, потому что здесь людям было запрещено охотиться. Черный дятел запрыгал по ветке, выискивая муравьев. Он был так близко, что Торак заметил его длинный серый язык. Самец оленя жевал яснотку. Он мог бы коснуться его жесткой черной шерсти. Он набрел на кабаниху, вынюхивавшую корешки, она проводила его взглядом, даже не поднимая пятачка.

Долина перешла в ущелье, березы уступили место мшистым елям. Ветерок совсем стих. Птицы умолкли. Шаги Торака отдавались гулким эхом. Он прикоснулся к плечу, где раньше был клочок шкуры покровителя его племени. Под сердцем сжался комок ужаса.

С тех пор как погиб Бейл, его единственной целью стало найти Тиацци. Он не раздумывал, что будет потом. Теперь он думал. Ему предстояло убить самого сильного человека в Лесу.

Ему предстояло убить человека.

Возможно, потому он и оставил Ренн: он не хотел, чтобы она видела, как он сделает это. Но ему не хватало ее.

Позади него раздался шелест крыльев, и он обернулся, надеясь, что это Рип и Рек. Это оказалась пустельга, она сидела на пне и клевала обезглавленную тушку дрозда.

«Может быть, — подумал Торак, — вороны улетели, потому что знают, что я собираюсь сделать».

Но Волк все еще был рядом. Он смотрел на Торака, и в его янтарных глазах горел чистый, ровный свет провожатого.

«Не ходи».

«Я должен»,

— ответил Торак.

«Это плохо».

«Я знаю. Я должен».

Солнце опустилось ниже, и деревья обступили со всех сторон. Река пропала из виду, но Торак слышал ее эхо под землей. Наконец и этот голос сошел на нет.

Сзади покатился камешек. Когда он остановился, неподвижность волнами нахлынула обратно на него, словно живое существо.

След изогнулся петлей, и Горы выросли прямо перед Тораком, удивительно близко. Стены ущелья сходились, загораживая умирающий свет. Впереди неприступной стеной росли падубы, выше всех, что он видел в своей жизни. Он знал, что за ними и находится священная роща: самое Сердце Леса.

Некоторые места хранят в себе эхо былого, прочие обладают собственной душой. Торак почувствовал, как душа этого места беззвучно гудит в его костях. Из своего мешочка он достал материнский рожок с целебными травами. Он вытряс охру на ладонь и втер немного в щеки и лоб. Рожок, казалось, дрожал, вторя гудению внутри Торака.

Волк уткнулся носом ему в ладонь. Его уши были прижаты к голове. Он уже не был провожатым. Он был Братом Торака, и он был напуган.

Торак присел рядом с ним и нежно дунул ему на морду, почувствовав щекотание его усов и вдыхая сладостный, чистый запах. Он не мог позволить Волку идти с ним дальше. Это было слишком опасно. Он должен сделать это один. Ненавидя себя за то, что его слова неизбежно приведут Волка в замешательство, он велел ему уйти.

Волк отказался.

Торак повторил приказ.

Волк обежал его кругом.

«Ты не должен охотиться на Укушенного!»

«Иди»,

— повторил Торак.

Волк тронул лапой его колено.

«Опасно! Уфф!»

Торак ожесточил свое сердце.

«Уходи!»

Волк тревожно заскулил и убежал в Лес.

«Вот ты и остался один», — подумал Торак. Он почувствовал, как прохлада ночи просачивается в землю. Он поднялся и зашагал в темноту позади деревьев.

*

Волк бежал вниз по склону, и беспокойство в нем перемежалось с чувством страха. Это было жуткое место. Падубы шептали предостережения, слов которых он не понимал. Они были очень древние, и они не желали его присутствия здесь.

Он добежал до площадки над шепчущими деревьями и вдруг остановился. Ветерок донес до него смесь запахов. Волк учуял Яркого Зверя, Который Больно Кусается, и Укушенного, и запах демона. Учуял страх своего Брата и его жажду крови. Это был не азарт охотника, это лежало глубже, и было яростнее. Это было не от волка. Волк не понимал этого, но он боялся этого. А еще он боялся за Большого Бесхвостого, потому что каждой шерстинкой своей шкуры чувствовал, что, если Большой Бесхвостый нападет на Укушенного, тот убьет его.

Укушенный был сильнее медведя. Даже Яркий Зверь не смел нападать на него. Что же может сделать волк-одиночка?

Волк ходил взад-вперед по площадке, жалобно поскуливая. Он ощутил едва уловимую дрожь земли. Он поводил ушами. Подбежав к краю обрыва, он запрыгнул на бревно. Он уловил густой запах крупной добычи, которая совсем как зубр… но не зубр.

Он учуял стадо этих незубров, кормящихся в соседней долине. Это были огромные животные, но смирные, хотя они могли приходить в чрезвычайное бешенство, и ненавидели, когда за ними гонятся, как Волк выяснил предыдущей Тьмой.

Он побежал, чтобы найти их.

*

Падубы пахли пылью и пауками. Их настороженность давила на Торака, вытягивая дыхание из легких, как ветер вытягивает дым из укрытия.

Наконец падубы поредели, и между их прямыми черными стволами замелькал красный огонек костра. Торак обнажил нож. Подходя ближе, он услышал потрескивание пламени. Он уловил зловоние жженой плоти.

Он дошел до последнего дерева и спрятался за ним. Кора падуба под его ладонью была холодна, словно сланец.

Священная роща купалась в лунном свете, и на нее падали тени горбатого хребта Гор. Пятно из сгребенных красных углей чадило на каменной земле. А по другую сторону сквозь дымку виднелись два огромных дерева, стоявшие рядом, переплетая верхние ветви, словно руки.

Великий Дуб высился навстречу небу, источая вечную силу. Его мощный ствол был изборожден, словно заледеневшая река, и в неясном свете Торак увидел лица из сморщенной коры, которые уставились на него. Ни единый листок не смягчал угловатые очертания голых пальцев-веток дерева: его почки были съедены демонами. Но с некоторых веток свисали маленькие округлые тени. Торак не рассмотрел, что это такое. Ему было страшно выяснять это.

Великий Тис был старше, чем можно себе представить. Торак знал, потому что блуждал среди его глубоких зеленых душ. Его изогнутые ветви были выбелены до серебра, словно топляк, но под корой пульсировал золотой древесный сок. Его никогда не спящие стволы пережили пожар и наводнение, молнию и засуху. Его корни были тверже камня, они уходили глубоко вниз и крепко уцепились за Горы. Великий Тис ничего не боялся, даже демонов.

Из ниоткуда возникший порыв ветра прочистил воздух от дыма и вдохнул жизнь в огонь. Торак увидел, что прямо в сердце костра был воткнут шест, с которого свисало тонкое почерневшее тельце.

Тораку стало дурно. Теперь он понял, что висело на ветках Великого Дуба. Трупы. Слишком маленькие, чтобы принадлежать человеку, слишком обугленные, чтобы их можно было узнать.

Убийство охотника. Он вспомнил жуткие жертвы Пожирателей Душ в пещерах на Дальнем Севере. Вспомнил, как Фин-Кединн рассказывал о дурных временах давным-давно, когда племена убивали охотников, в том числе людей.

«Это и есть зло», — подумал Торак. Он мог ощущать его в воздухе, гниющее, удушающее зловоние, что парализовало Сердце Леса.

Ладонь на рукояти ножа стала скользкой от пота. Пути назад не было. Ему нужно было выйти из укрытия падубов и найти Тиацци.

Он готовился было сделать первый шаг, когда один из камней позади костра поднялся, раскинул руки и превратился в фигуру мужчины.

Глава семнадцатая

Колдун поднялся от самых корней деревьев священной рощи. Он был облачен в накидку из распущенной лошадиной шкуры и вытянутую, иссеченную бороздами маску, увенчанную пучком конских хвостов. Раскрашенные глаза горели алым, а открытый рот был окружен черными перьями, трепетавшими при каждом дыхании.

«Дыхание духа,

— сказала Ренн как-то Тораку. —

А маска — лицо духа. Когда ты надеваешь маску, ты становишься этим духом. Перья показывают, что дух живой».

Маска и накидка обозначали, что он — колдун племени Лесной Лошади, но на груди он носил венок из желудей и омелы, указывающих на его родное племя, и с венка свисала маленькая тяжелая сумочка. Огненный опал.

Стоя за стволом падуба, Торак неуклюже спрятал нож в ножны. Против такой силы он будет бесполезен. Он отстегнул свой лук и неловко нащупал в колчане стрелу. Его сердце билось так сильно, что становилось больно. Он почувствовал себя, словно мышь, которая намеревается напасть на зубра.

Стоя перед костром, колдун начал глубоко дышать, выталкивая воздух из груди сильными толчками: «Уфф, уфф, уфф». Он подошел ближе к огню. Он вступил

в огонь

. Сквозь мерцающий жар Торак видел, что его босые ноги ступают по пылающим углям.

«Невозможно», — подумал он.

Дыхание участилось: «Уфф, уфф, уфф». Колдун отцепил трупик с шеста и вышел обратно на твердую землю.

У Торака закружилась голова. Если даже огонь не наносит ему вреда… Он точно не сможет. Не сможет убить его.

Он смотрел, как колдун поднял упавшую ель, словно это была тонкая веточка, и облокотил ее о ствол Великого Дуба. На ели были сделаны зарубки, чтобы взбираться, как по лестнице. Колдун поднялся и повесил тушку на сук. Спускаясь, он вытащил из корней Великого Дуба мешок и вынул из него сокола.

Внутренности Торака перевернулись. Сокол был жив. Он бешено трепыхался, когда колдун за ногу подвешивал его на шест.

И снова колдун начал резко, прерывисто дышать. Но на этот раз, когда он поднял шест, его накидка была отброшена с рук, и Торак разглядел его руку с тремя пальцами и татуировку племени Дуба. Кожа его была покрыта воспаленными струпьями. Торак представил, как Бейл вцепился в нападавшего, когда отчаянно боролся за жизнь. Его души зачерствели. Настало время исполнить свою клятву.

Вытерев ладонь о штаны, Торак вставил стрелу в лук. Сейчас он отойдет от дерева на открытое место. Громко вызовет Тиацци на поединок, давая ему шанс взять оружие. А потом…

Пожиратель Душ отнес свою трепыхающуюся ношу к костру, установил шест и ушел.

Этого Торак не мог вынести. Он прицелился и выстрелил. Тушка сокола безжизненно обмякла, в груди его, подрагивая, качалась стрела.

Медленно колдун снял маску и положил ее на землю. Он повернулся, и Торак наконец взглянул ему в лицо. Грива соломенных волос, спутанная борода. Лицо, непроницаемое, словно растрескавшаяся от солнца земля. Безжалостные зеленые глаза.

— Так, обладатель блуждающей души. Ты покорно пришел на мой зов.

Торак выступил из-за дерева:

— Возьми оружие, Тиацци. Ты убил моего сородича. Теперь я собираюсь убить тебя.

Глава восемнадцатая

Торак смотрел на Тиацци, стоявшего в десяти шагах от него в плывущем дыму.

— На этот раз ты не убежишь от меня, — сказал он, вставляя вторую стрелу в лук.

Повелитель Дубов запрокинул голову и расхохотался:

— Чтобы

я

бежал от

тебя

? Ты здесь потому, что я так хочу!

Закидывая накидку за плечи, он угрожающе размахивал хлыстом в одной руке, топором — в другой. Хлыст извивался, словно змея. Топор был самым большим из всех, что Тораку доводилось видеть.

— А я все думал, кто посмел преследовать меня с островов, — сказал Тиацци, разрезая воздух ловкими вращениями запястья. — Так что я послал своего слугу выяснить. С тех пор как ты вошел в мой Лес, я знал о каждом твоем шаге, о каждом вздохе. Теперь этому придет конец.

— Это не будет так просто, — сказал Торак, двигаясь по кругу вокруг костра. — Я мог убить тебя на Дальнем Севере. Помнишь?

Хлыст щелкнул, выдергивая лук из рук Торака.

— Моя сила куда больше твоей! — сплюнул Тиацци, бросая лук в костер. — Видишь, даже огонь повинуется мне!

Дым застилал Тораку глаза. Когда он рассеялся, Тиацци стоял всего в двух шагах от него.

— Но раз уж Великий Дух привел тебя мне в руки, — продолжил Повелитель Дубов, — я добавлю твою силу к своей.

Выхватив топор из-за пояса, Торак снова отгородился костром.

— Как может Великий Дух быть на твоей стороне? Убивать охотников? Как это может нравиться Духу?

— Предложить охотника огню — значит предать самой благородной смерти из всех. Таков Обычай.

Снова щелкнул хлыст, Торак увернулся, и сыромятная кожа хлестанула по камню.

— Это не обычай племен, — судорожно выдохнул он, — и это не твой Лес.

— Я его Повелитель! — прогремел Тиацци. — Я сделал Сердце Леса своим! — С его губ слетала пена, и его зеленые глаза блестели.

Торак смотрел на него, и все вдруг встало на свои места.

— Война между племенами. Это ты начал ее. Ты настроил их друг против друга.

В соломенной бороде блеснула желтозубая улыбка.

— Ты установил проклятые жезлы, — сказал Торак, отодвигаясь назад, едва не падая с ног. — Ты убил колдуна племени Лесной Лошади и обвинил во всем людей Зубра. Ты заставил их сражаться.

— Они хотели сражаться. Им было

необходимо

сражаться!

Хлыст обвил запястье Торака, и он с криком выронил топор. Он бросился за ним, но Тиацци оказался быстрее, выхватил топор и бросил в костер.

— Племена

слабы,

— прорычал он. — Они позабыли Истинный Путь, но я объединю их. Поэтому Великий Дух дал мне эту землю: чтобы укоренить наши различия, чтобы вернуть племена к Обычаю! Не будет больше хранителей племени, не будет Колдунов. Путь один. Один Лес. Один вождь!

Оттирая пот с глаз, Торак вытащил нож из ножен.

И снова мелькнул желтый оскал Тиацци.

— Меня

невозможно

ранить! — Он указал на омелу у себя на груди. — Бессмертное сердце дуба охраняет меня от вреда! Я неуязвим!

Нож Торака дрожал в его руке.

— Ну, подойди, — дразнил его Повелитель Дубов, — испытай удачу. Давай посмотрим, сумеешь ли ты сразить меня. Или, может, я раздавлю тебя, так же легко, как я убил твою мать и твоего отца?

Взгляд Торака заволокла красная дымка. Торак смотрел на него сквозь пелену кровавого тумана.

— Так же, как я убил твоего сородича, — похвастал Повелитель Дубов. — Сбросив его с Утеса и расплескав его мозги по камням…

Торак заревел и бросился на Тиацци.

*

Волк выслеживал незубров с наветренной стороны, чего он при обычных обстоятельствах никогда не стал бы делать. Но на этот раз, он

хотел

, чтобы они учуяли его.

Корова уловила его запах и развернулась. Волк опустил голову, давая ей понять, что он охотится. Корова встревоженно фыркнула и копнула землю. Волк наступал. Она дернулась на него. Волк проворно увернулся от нее и побежал подразнить быка. Бык резко бросился на него. Волк отпрыгнул в сторону, пролетев на волосок в стороне от его рогов, и отбежал подальше. Он забавлялся этим.

Теперь все стадо было встревожено. Они перестали жевать кипрей и тяжело затопали вверх по склону. Волк прокрался в кучку молодых коров, которые фыркали и сверкали белками глаз. Он выбрал самую крайнюю и ухватил ее зубами над копытом. Корова пронзительно замычала, хлестнула хвостом и бросилась бежать. Остальное стадо в панике последовало за ней.

Они бежали вверх по отрогу, а Волк мчался за ними, прыгая из стороны в сторону, чтобы они подумали, будто за ними охотится целая стая голодных волков. Камни падали, ломались ветки, когда они проламывали себе дорогу в следующую долину, вниз, в сторону Большого Безхвостого и Укушенного.

Земля сотрясалась, когда Волк гнал их, и его сердце сильно билось.

Вот

, что может сделать волк-одиночка!

Глава девятнадцатая

Сперва Торак подумал, что это грохочет обвал.

Земля сотряслась, словно сами Горы обваливались. Он замер с ножом в руке. Грохот перерос в рев. В рощу вломился бизон. Торак бежал, спасая свою жизнь.

Он добежал до падубов, запрыгнул на ближайшую ветку и подтянулся — в тот самый момент, когда вся роща была наводнена ревущим потоком копыт и рогов.

Бизоны промчались мимо, и Торак изо всех сил держался за трясущееся дерево. Грохот отдавался во всем его теле. Казалось, этому не будет конца.

Но затем все кончилось. Воцарилась оглушающая тишина. Пелена дыма и пыли висела в воздухе, смешиваясь с мускусным запахом бизонов. Великий Дуб и Великий Тис высились надо всем этим: непоколебимые, их ветви прокалывали ночное небо.

Когда пыль осела, Торак увидел, что искры от растоптанного костра были разметаны по земле, словно звезды. Он спрыгнул с дерева, чтобы обыскать рощу. Тиацци исчез.

Не веря своим глазам, Торак, спотыкаясь, шел через мрак, осматривая каменистые склоны. Ничего. Грохочущие копыта уничтожили последнюю надежду обнаружить хоть какой-то след. Тиацци растворился, словно дым.

— Нет! — прокричал Торак.

Эхо его крика стихло. Только камешки скатывались вниз, гулко громыхая, словно смеясь над ним.

Он бессильно опустился на валун. Он упустил возможность отомстить.

Волк появился из темноты и радостно бросился к нему. В его шерсти было полно колючек, и он весь пушился от восторга. Торак не понимал почему.

«Много добычи,

— сказал Торак Волку устало. —

Чуть не растоптали. Хорошо, что тебя здесь не было».

К удивлению Торака, Волк опустил уши, смущенно зевнул и стал кататься на спине, словно извиняясь.

Торак спросил, есть ли Укушенный где-то поблизости.

«Ушел»,

— только и ответил Волк.

Торак потер ладонью лицо. Он не добился ничего. Единственное, что он мог сделать сейчас, это долго идти обратно к стоянке племени Благородного Оленя и попытаться убедить их, что колдун племени Лесной Лошади в самом деле Тиацци. И все начнется снова.

Бесконечная усталость завладела Тораком. Он скучал по Ренн. Она будет в ярости, что он оставил ее, но, что бы она ни сказала, ее слова будут лучше тех, что он сейчас сам говорил себе.

Когда луна зашла, он добрался до края долины лошадей и не мог идти дальше. Он нашел упавшее дерево в нескольких шагах над Извилистой Рекой и соорудил из него хлипкое укрытие из веток и сырого папоротника. Свой спальный мешок Торак оставил в племени Благородного Оленя, но он так устал, что ему было безразлично: он натащит внутрь побольше папоротника вместо подстилки. Пожевав полоску сушеной конины и заткнув остатки в ветки березы для Леса, он обернулся своей крапивной накидкой и заснул.

На этот раз он знал, что спит. Он лежал на спине в своем укрытии, но над ним кружился водоворот сияющих звезд. Он был в холодном поту от ужаса, но не мог пошевелиться. Тень заволокла звезды, когда кто-то нагнулся над ним. Мокрые светлые волосы скользнули ему на лицо. Он услышал тихий хруст крошащейся шкуры тюленя. Его тело сжалось от ледяного дыхания.

Так одиноко на дне Моря… Рыбы едят мою плоть. Мать-Море перекатывает мои кости. Так холодно. Холодно.

Торак проснулся и сел.

Рассвет еще не наступил. Он проспал недолго. Волка не было, но Рип и Рек прыгали снаружи убежища и каркали:

«Проснись, проснись!»

Торак потер глаза тыльной стороной ладони.

— Прости, сородич. Я упустил свой шанс. Но я снова найду его, я клянусь. Я отомщу за тебя.

*

Вороны охраняли Большого Бесхвостого, и Волк далеко не отходил. Но он не мог не обращать внимания на этот вой.

Он слышал его во сне. Темная Шерсть шла к нему с Горы, она пыталась найти его! Затем он проснулся, и разочарование раздавило его. Она была в

другой

Жизни, не в этой.

Но сейчас Волк снова слышал ее. Едва различимо, очень далеко, но это несомненно была она. Он бы узнал этот голос где угодно.

Тяжело дыша от нетерпения, он широкими прыжками помчался сквозь Лес. Когда наступил Свет, он перепрыгнул маленькую Быструю Мокрую и с брызгами врезался в большую. Большой Бесхвостый будет в безопасности с воронами. И Волк оставит его совсем ненадолго.

*

Вороны перелетали с дерева на дерево, топорща перья на голове и издавая гулкое предупредительное постукивание.

«О чем они предупреждают?» — подумал Торак.

Когда занимался рассвет, он ушел от Извилистой Реки и направился на север к стоянке племени Благородного Оленя. Ветер набегал порывами, деревья стонали. Его дурные предчувствия все усиливались: от напряжения в груди было тяжело дышать.

Другие тоже это чувствовали. Птицы косяками летели по небу: сойки, сороки, вороны. Олени галопом промчались мимо, едва свернув, чтобы обогнуть его, словно спасаясь от большей опасности. Торак подумал о Ренн и ускорил шаг.

Впереди из-за рябины показался силуэт, и он узнал женщину из племени Благородного Оленя с повязкой из коры на голове. Она вздрогнула, затем переборола смущение и побежала к нему.

— Наконец-то! — воскликнула она с застенчивой улыбкой. — Мы везде тебя искали!

— Что случилось? — спросил он грубо. — С Ренн все в порядке?

— Она в безопасности с остальными, мы о тебе беспокоились. Мы не знали, куда ты ушел.

Они поднимались по тропе, женщина замешкалась где-то позади, Торак побежал вперед. Он услышал отдаленный раскат грома. Первые капли дождя застучали по листьям, и он накинул капюшон. Что-то схватило его за лодыжку и рывком подкинуло в воздух.

Земля опрокинулась так резко, что его затошнило. Когда головокружение прошло, он понял, что висит, подвешенный за одну ногу, на молодой рябине, которая секунду назад была согнута пополам.

«Ах ты глупец, — бранил он себя. — Простая пружинная ловушка, а ты угодил прямиком в нее!»

В ножнах ножа не было. Он лежал там, где выпал, — в пучке лебеды, дотянуться до него было невозможно. В ярости Торак крикнул, чтобы женщина подошла и освободила его.

Она прибежала по тропинке.

— Ты попался в ловушку, — сказала она.

— Это и так понятно! — рявкнул он. — Освободи меня!

Ее руки бессильно повисли вдоль тела.

Неужели разум совсем покинул ее? Рыча от безысходности, Торак схватился за веревку, которая плотно обвила его левую лодыжку. И упал назад со стоном.

— Освободи меня!

— Нет, — сказала женщина.

— Что?!

Веревка скрипнула. Дождь застучал по листьям.

«Только это не дождь, — вдруг понял он. — Это пепел».

Хлопья пепла кружились, словно грязный снег. И это сияние в небе было неправильным, рассвет должен был заниматься в другом месте. Но это зарево горело не с востока, а с запада.

— Это огонь, — сказал он. — В лесу пожар.

— Да, — подтвердила женщина изменившимся голосом.

Свисая вверх ногами, Торак смотрел, как она снимает кору, которой была повязана ее голова, и трясет длинными, пепельно-серыми волосами.

— Огонь выбрался на свободу, — сказала она. — Он пожирает Лес. Избранный освободил его.

Глава двадцатая

Словно рыба на крючке, Торак свисал с дерева, а темнеющее небо превращалось в злое рыжее зарево, которое не имело никакого отношения к солнцу.

— Ты не можешь оставить меня здесь, я же сгорю! — воскликнул он.

— Ты отступник, — сказала женщина. — Ты должен сгореть в огне.

— Почему? Что я сделал?

Согнувшись пополам и подтягиваясь на веревке, Торак схватился за ближайшую ветку. Она сломалась. Он упал обратно, ободрав ногу.

— Что я сделал?

Присев на корточки, женщина смотрела на него. Ее лицо было покрыто волдырями и шелушилось, и в ее глазах без ресниц он разглядел хитрость, спрятанную за безумием.

— Избранная наблюдает за ним, — прошипела она. — Она видит, как он будит огонь камнем, видит, как он оскорбляет его. Она знает.

— Что тебе

нужно

?

Она облизнула потрескавшиеся губы, и он увидел, что пепел осел в уголках рта.

— Служить Повелителю, и через него снова познать огонь. Алый, настолько чистый, что превращает все остальное в серое…

— Но Повелитель хочет

править

Лесом, — выдохнул он. — Он не может желать, чтобы ты уничтожила его!

Она улыбнулась.

— Повелитель говорит следить за отступником, но Избранная сделает больше. Она отдаст его огню.

— Постой, — сказал он, отчаянно пытаясь заставить ее остаться с ним. — Это… это Повелитель сделал тебя Избранной?

Ее глаза засияли, словно тлеющие угли.

— Это сделал огонь, — прошептала она. — Ясным голубым днем молния нашла ее, спустившись с небес. Ни грома, ни предупреждения. Только пылающая белизна, ярче солнца, и она — в самом ее сердце. — Она наклонилась ближе, и Торак почувствовал ее дурное дыхание. — В тот момент она видит

все

. Кости в ее плоти, прожилки в листьях, огонь, что дремлет в каждом дереве. Она видит истину.

Все сгорает.

Рев пламени становился все громче. Дым просачивался сквозь деревья.

— Но ты же выжила, — сказал Торак. — Молния оставила тебе жизнь. Ты должна оставить жизнь мне. Освободи меня!

Она не слушала его, полностью поглощенная своим рассказом.

— Огонь забрал ее себе. Он превратил ее волосы в пепел. Он выжег дитя из ее утробы. Он

превратил

ее… — Она погладила его по щеке своими обожженными пальцами и улыбнулась ласковой и безжалостной улыбкой. — Он и тебя превратит.

Торак вспомнил обугленные жертвы Тиацци, подвешенные на дереве.

— Ты не можешь оставить меня здесь сгореть, — умолял он.

— Слушай, как он растет! — С воздетыми руками женщина приветствовала огонь. — Чем больше он ест, тем сильнее его голод! Тебе выпала честь. Огонь заберет тебя к себе.

Договорив, она ушла.

— Не оставляй меня! — крикнул Торак. — Не оставляй меня, — взмолился он.

Обломок пылающей коры обрушился на землю возле его головы. Вокруг него деревья метались в обжигающем дыхании пламени. Небо потемнело и стало кроваво-янтарного цвета. Он увидел, как оно надвигается на него с запада. Он вспомнил, что говорил ему Фин-Кединн.

Огонь может взобраться на дерево быстрее рыси, и когда это происходит, когда огонь достигает ветвей — он распространяется куда пожелает. Вы не поверите, насколько он быстр…

*

Яркий Зверь, рыча, бежал по Лесу быстрее, чем Волку казалось возможным. Он пожирал все: деревья, охотников, добычу. Где же Большой Бесхвостый?

Волку не следовало покидать его. Он не нашел Темную Шерсть, а теперь не мог найти и Брата.

В отчаянии Волк прыгнул в горькое дыхание Яркого Зверя. Обезумевшая от ужаса дичь пронеслась мимо, в противоположную сторону, и он увернулся от их грохочущих копыт. Он перебежал через маленькую Быструю Мокрую. Он соскользнул в канаву, и Яркий Зверь с ревом прошел над ним, огромный, словно Гора. Шкура Волка была опалена, глаза слезились. Он не мог идти дальше, не мог искать Брата в челюстях Яркого Зверя. Он пожирал все, и, если бы Волк поймал его, он сожрал бы и его самого.

Развернувшись, он помчался обратно по канаве, а Яркий Зверь мчался за ним. Он тянул к нему свой сияющий коготь. Волк отпрыгнул, чтобы увернуться от него. Зверь натолкнулся на дерево и сожрал его. Еще одно деревце застонало, Волк пронесся под ним прямо перед тем, как оно переломилось, и детеныши Яркого Зверя взметнулись в воздух, пожирая другие деревья.

Горячие камни кусали подушечки лап Волка, и он бежал, как никогда прежде не бегал, а Яркий Зверь мчался за ним по пятам. Он летел, перепрыгивал с дерева на дерево, парил над Мокрой. Зверь пожирал Лес. Ничто не могло спастись от него.

*

Рыча от напряжения, Торак подтянулся вверх и снова попытался ухватиться за рябину. Его пальцы скользнули по коре, но он не мог схватить ее. Снова он упал назад.

У него оставалась одна попытка. На этот раз он ухватился за ветку и вцепился в нее. У него должно было получиться, иначе ему пришел бы конец.

Стряхнув башмак со свободной ноги, он прислонил босую ступню к стволу и наполовину забросил, наполовину затолкал себя в развилку. Он лежал, хватая воздух ртом, и дерево врезалось ему в живот. Наконец он смог выпрямиться.

Нет времени отдыхать. Он ерзал и крутился, пока не смог усесться в развилке дерева, опираясь на правую ногу. Его левая нога, вытянутая вверх вдоль ствола, торчала под неестественным углом.

Куски пылающей коры отваливались, осыпаясь со всех сторон огненным градом, пока он пытался растянуть петлю вокруг лодыжки, но его вес неумолимо затягивал ее еще туже вокруг башмака, так что петля не поддалась ничуть. Отчаянно он взялся за узел. Правая голень дрожала от напряжения, поддерживая вес его тела.

Петля слегка поддалась. Торак с удвоенной силой принялся за нее. Она ослабла еще чуть-чуть. Этого было достаточно. Изгибаясь и дергая ступней, он высвободил ногу из башмака, вывернулся из петли и спрыгнул на землю.

После отчаянного барахтанья в подлеске он нашел свой нож и, пошатываясь, встал на ноги. Его глаза слезились, кожу покалывало от жара. От дыма день и ночь поменялись местами.

Мимо промчался самец косули. Торак догадался, что тот бежит к воде, и помчался за ним. Угли больно впивались в ноги. Он был бос. Но времени возвращаться назад за башмаками у него не было.

На бегу он оглянулся через плечо. Языки пламени стали выше деревьев и лизали небо. Шум был ни с чем не сравним, это был грохот тысячи тысяч бегущих бизонов, он стиснул его сердце и выжал его досуха, он высасывал воздух у него из легких.

Торак упал на руки и вдохнул чистого воздуха, а когда выпрямился, дым был такой густой, что он не видел руки перед глазами. Он не понимал, где он, но он знал, что должен решить сейчас, в этот самый миг, куда бежать — иначе он погибнет.

Раздалось громкое карканье.

Он не видел воронов, но слышал, как они зовут его, пролетая высоко над дымом. Вслепую он последовал за их криками. Пылающие ветки дождем посыпались на Торака. Он бежал у самой кромки огня, и все деревья вокруг трескались и скрежетали.

И снова он оглянулся. Река огня взметнулась по стволу сосны, которая вспыхнула снопом искр. Лебеда вытянулась к небу, затем снова опала, задушенная обжигающим ветром.

«Карр! Карр! — звали Рип и Рек. —

За нами!

»

Внезапно земля исчезла у него из-под ног, и Торак покатился вниз по склону холма. Он резко остановился и с трудом встал на колени. Руки и ноги тонули в грязи, холодной, влажной, благословенной грязи. Вороны привели его к озеру. Он вошел на мелководье, споткнулся о камень.

Камень издал жалобный всхлип. Это был не камень, а жеребенок, маленький черный жеребенок, погрязший по свои узловатые колени в грязи, трясущийся от страха. Он был слишком напуган, чтобы двигаться, но Торак не мог остановиться и помочь ему. Он прошел мимо.

Впереди него мрак рассеялся на мгновение, и на озере он различил куцые черные головы лошадей, плывущих, чтобы спастись, а за ними хатку бобра, огромную, словно гнездо Ворона.

Раздался еще один вопль страдания со стороны жеребенка — и плывущие в озере черные головы повернулись в его сторону. Должно быть, мать ждала столько, сколько могла, но когда ее жеребенок не пошел за ней, ей пришлось уйти. Теперь она против воли плыла вместе с табуном, вынужденная покинуть свое дитя, оставив его наедине со своей судьбой.

Так должен был поступить и Торак: плыть к бобровой хатке и оставить жеребенка сгореть.

С рычанием он повернулся, схватил в пригоршню его вихрастую гриву и потянул.

Жеребенок закатил поддетые белым глаза и отказался двигаться с места.

— Давай! — крикнул ему Торак. — Плыви! Это твой последний шанс!

Но от этого стало лишь хуже. Жеребенок не понимал людскую речь, но что было делать Тораку? Если бы он сказал это по-волчьи, тот бы умер от страха.

Подойдя к маленькому существу, Торак поднырнул головой ему под брюхо и взгромоздил его себе на плечи. Жеребенок слабо сопротивлялся, так что Торак схватил его за ноги, чтобы тот не дергался, и, пошатываясь, пошел к озеру.

Зайдя в воду по пояс, он сбросил жеребенка в воду.

— Теперь ты сам по себе! — крикнул он, перекрикивая рев пламени. — Плыви!

Торак бросился в воду и поплыл в сторону бобровой хатки.

Телесная душа пламени глядела на него из воды. Через плечо он увидел, как пламя захватило склон, по которому он скатился вниз. Он увидел, как жеребенок храбро плывет за ним.

Он уже был близко к хатке и быстро уставал. Лавина черного дыма накатывала на него. Он не мог дышать. Он собирался забраться на хатку и укрыться там, пока пламя не перепрыгнет через озеро, но теперь понял, что, если сделает это, умрет от удушья. Ему нужно было забраться внутрь. Хатки бобров имели спальную нишу над уровнем воды, в которую бобры попадали через подводные ходы. Торак глубоко вдохнул и нырнул.

Хватаясь за ветки, он выискивал вход. Его грудь разрывалась. Он не мог найти ход, не видел ни зги, это было все равно, что плавать в грязи.

Он нашел отверстие. Протиснулся сквозь него, выскочил из воды и ударился головой о деревце в своде хатки.

Он едва мог различить что-то в красноватом сумраке, но рев пламени уже не был таким оглушающим. Сквозь смрадный дым он уловил мускусный запах бобра, но он никого не видел. Возможно, огонь застиг хозяев на берегу.

Они хорошо построили свою хатку. Спальная площадка была усыпана древесной стружкой, чтобы сделать ее мягкой и сухой, а над головой ветки были неплотно уложены, чтобы сделать воздуховод, который доходил до верха хатки. Высота спальной площадки годилась разве что для бобра, и Тораку не хотелось застрять, поэтому он решил остаться в воде и переждать, пока стихнет пожар.

Хватая ртом воздух, он поблагодарил бобров, и Рипа и Рек, и Лес за то, что дал ему укрытие.

— Прошу, — тяжело дыша промолвил он, — прошу, убереги Волка и Ренн.

Его слова потонули в ревущем пламени, и в глубине души он подумал, что все безнадежно. Огонь пожирал Лес. Никто не мог спастись.

Ни Волк. Ни Ренн.

Глава двадцать первая

Ренн, спотыкаясь, шла по дочерна выжженной земле. Лес исчез. Его просто больше не было на прежнем месте. Она бродила между обугленными кольями, которые когда-то были деревьями. Она чувствовала, как их озадаченные души толпятся в запачканном сажей воздухе, но была слишком подавлена, чтобы жалеть их. Даже солнце исчезло, проглоченное потусторонним серым полусветом. Неужели огонь поглотил весь Лес? И Открытый Лес вместе с Сердцем Леса?

От вони она закашлялась, и кашель отдался пугающим гулким эхом. Остановившись, она смогла услышать лишь, как вкрадчиво потрескивают угольки да время от времени падает подгоревшее дерево.

«Смерть, — подумала она, — смерть повсюду. Где Торак? Жив ли он? Или он…»

Нет.

Не думай об этом. Он с Волком. Они оба живы, как и Фин-Кединн, Рип и Рек.

Вытирая лицо, она почувствовала, как поскрипывает под пальцами сажа. Она была покрыта ею с ног до головы. Сажа была у нее на языке. Покрасневшие глаза резало от гари. Она проглотила столько дыма, что ей было плохо.

Ренн хотелось пить, но бурдюка с водой при ней не было. Один только топор и нож, и лубяной колчан, что люди Благородного Оленя подарили ей: в нем осталось три последние стрелы. И конечно, ее лук.

Чтобы подбодрить себя, она сняла его с плеча и стерла въевшуюся сажу с древка. Золотистая древесина проблеснула, и Ренн вспомнила, как Фин-Кединн изготовил его для нее много лет назад, и почувствовала себя не такой одинокой.

Но жажда все настойчивее давала о себе знать, и она уже давно ушла от озера. Она понятия не имела, куда идет.

Где

она?

Ей не следовало покидать людей Благородного Оленя.

Дюррайн почувствовала наступление огня даже прежде диких зверей, и все племя спустилось к озеру, ища приют в лодках, которые они держали на островке посередине. Там Ренн, глядя на них, тоже вымочила свою накидку и съежилась под ней.

Ей не было страшно, тогда еще нет. Она была слишком зла на Торака за то, что оставил ее. Целый день терпеливых расспросов:

«Куда он ушел?» — «Я не знаю».

—

«Куда он ушел?»

Их недогадливость удивляла ее, но, казалось, они считают немыслимым, чтобы кто-то осмелился в одиночку отправиться в священную рощу. «Поделом было бы ему, — подумала она с яростью, — если бы она выдала его».

Но лежа в покачивающейся темноте, когда навстречу стремительно бежит ревущее пламя, она позабыла про свой гнев. Ребенок плакал. Женщина шептала заклинание. Ренн закрыла глаза и молилась за Торака и Волка: «Прошу, прошу, сохрани им жизнь».

Затем пламя выросло перед ними, и лодки бешено метались, и люди выкрикивали молитвы.

Лишь спустя некоторое время Ренн поняла, что огонь перепрыгнул через озеро и распространился дальше, не поглотив их. Затем Великий Дух прорезал облака и высвободил поток дождя. В поднявшейся суматохе она метнулась за борт и уплыла к берегу.

Она думала, что направляется на юг, но среди дыма и дождя было сложно различить направление. Теперь же, когда ветерок развеял туман, она увидела, что стоит в узкой канаве, где прежде бежал ручеек. Возможно, он впадал в реку.

Ренн не успела уйти далеко, когда позади нее обрушилась ветка. Она обернулась. Мертвые деревья выглядели, как охотники, выслеживающие ее.

Один из них шевельнулся.

Она опрометью побежала вдоль канавы. Бежала, пока ей не пришлось остановиться, упала на колени и руки, судорожно хватая ртом воздух.

Вокруг нее в канаве было тихо. Что бы ни двигалось, оно не пришло за ней. Возможно, это все-таки было дерево.

Она, спотыкаясь, пошла между дымящимися кольями. За отрогом горы Ренн увидела клочок зелени. Она моргнула. Да,

зеленая листва!

Постанывая, она обогнула кряж, и зелень Леса ослепила ее. Рябины, буки и брекины возвышались перед ней, их стволы были слегка испачканы сажей, но они были живы.

Выдохнув от облегчения, она опустилась на колени среди папоротников и чистотела. Возле ее руки лежал небесно-голубой осколок скорлупы от яйца дрозда, вытолкнутый птенцом из гнезда. На бревне она заметила росток ели высотой с ее палец, храбро пробивающийся сквозь мох. Она подумала, что Лес вечен. Ничто не может победить его.

Но реки не было видно. Напряженно вслушиваясь в тишину, желая услышать журчание реки, Ренн бродила среди деревьев.

Наконец она остановилась перед рощицей из высоких сосен, поваленных бурей. Мертвые стволы и оплетенные корнями круглые комья земли преграждали ей путь своими спутанными переплетениями. Ей следовало повернуть назад, так надлежит поступать, если заблудился. Но она была не в силах вернуться в пустошь.

Сосны не желали ее присутствия на своем кладбище. Их мшистые стволы пытались сбросить ее, а ветви топорщились, словно копья. Ренн с облегчением наконец перебралась на другую сторону, вновь оказавшись среди живых дубов и лип.

Но эти деревья тоже не желали ее. Изборожденные лица из коры уставились на нее, и пальцы-палочки цеплялись за волосы. Некоторые из стволов были полыми. Она ужаснулась: каково это, должно быть, оказаться запертым внутри, — и поспешила вперед.

Ветер усилился, швыряя частички сажи ей в лицо. Она закашлялась и продолжала кашлять, согнувшись пополам, затем облокотилась на дерево.

Подушечками пальцев Ренн ощутила чьи-то глаза.

Вскрикнув, она отдернула руку.

Да, глаза. Яростный взгляд красных глаз был вырезан на стволе, квадратный рот, окаймленный настоящими человеческими зубами.

Ренн никогда не видела подобных вещей. Она догадалась — это, должно быть, было сделано, чтобы дать голос духу дерева. Но кто стал бы вставлять зубы в дерево?

В беспокойстве она оглядела окрестности. Липы, крапива, разбросанные валуны.

Она пошла дальше.

Оглянувшись, девушка заметила, что деревья сдвинулись. Они были куда ближе к тому валуну, она была готова поклясться в этом. Теперь они рассредоточились.

Она побежала.

Корень подвернулся ей под ногу, она споткнулась и упала, и ее лицо очутилось прямо напротив еще одной одеревеневшей маски, глаза которой были плотно закрыты на покрытом лишайником лице.

Задыхаясь, она поднялась на ноги.

Глаза открылись. Древесные конечности отделились от ствола. Покрытые корой руки тянулись к ней, пытаясь схватить.

Охнув, Ренн побежала прочь.

Слева еще одно древесное создание отделилось от ствола. Затем еще и еще. Люди-деревья окружали ее, тянули к ней свои изборожденные морщинами руки и черные растрескавшиеся лица.

Пока она бежала, топор колотил ее по бедру. Она вывернула его из-за пояса, но знала, что не посмеет пустить его в ход.

От частого дыхания скребло горло. Медленно, словно в кошмарном сне, Ренн пересекала горы хрустящих листьев. Спотыкаясь, она сбежала вниз по склону и оказалась на другом кладбище деревьев, где приходилось перепрыгивать через упавшие стволы, а древесные люди бежали по ним, словно огонь, охотясь на Ренн в жуткой тишине.

Что-то дернуло ее за плечо и потянуло назад. Ее лук зацепился за ветку. Она попыталась высвободиться.

Покрытые корой руки схватили ее и прижали к земле.

Глава двадцать вторая

— Куда вы меня ведете? — спросила Ренн. Древесные люди не ответили.

— Прошу вас. Почему вы не говорите? Что я сделала?

Один из них ткнул ее копьем. Она не стала дожидаться, пока он сделает это еще раз.

Весь день она шагала в молчаливой толпе охотников. Они забрали ее оружие, но больше к ней не прикасались. Ренн думала, что они, должно быть, считают ее нечистой.

Тщетно она умоляла их дать ей воды. Они не обращали на нее внимания. От усталости и жажды она шла, шатаясь, словно в тумане, сквозь лес, ощетинившийся ядовитыми копьями.

Она понятия не имела, где находится. Великий пожар не коснулся этой части Леса, но зловоние стояло в воздухе, и она догадалась, что выжженная пустошь должна быть где-то неподалеку.

По зеленым повязкам на головах ее пленителей и амулетам из рога она догадалась, что это люди Зубра, но в ее голове они были древесными людьми. Их одежда была желтовато-бурого цвета из луба, и колечки коры были продеты в мочки ушей. Их бритые черепа были обмазаны желтой глиной, которая засохла и напоминала древесную кору, а бороды мужчин были спутаны с глиной, превратившись в крючковатые корни деревьев. Но, в отличие от людей Зубра, которых она видела на встречах племен, эти не остановились на маскировке. Они и собственную плоть изрезали, словно кору, изуродовав свои руки и лица грубыми, неровными шрамами.

Ренн немного знала о таких шрамах. Некоторые члены ее родного племени, в том числе Фин-Кединн, носили перевернутую молнию на каждой руке, чтобы отпугивать демонов. Делать такие было очень больно. Разрезав кожу осколком кремня, они втирали пасту из пепла и лишайника в рану, а потом рана крепко перевязывалась. Ренн представила, каково это — рассечь себе лицо, и ей стало дурно.

Они дошли до следующего ручья, и вновь она умоляла позволить ей попить. Охотники смотрели на нее ничего не выражающими глазами.

Не пить.

Свет уже мерк, когда они наконец добрались до стоянки. К тому моменту у девушки уже голова кружилась от жажды.

Стоянка племени Зубра располагалась в лощине, вход в которую сторожила бдительная ель. Смолящие в кострище сосновые сучья освещали все рыжеватым светом, который пробивался сквозь дымку, и наполняли все резким запахом древесной смолы, от которого резало глаза. Приземистые укрытия из березовой коры окружали центральную сосну. Снаружи каждого укрытия, словно гнездо огромных жуков, лежала горка деревянных щитов и находилось кострище, окруженное камнями. Со ствола сосны свисал рогатый череп Зубра.

Под ним стайка молчаливых детей сплетала из размятой еловой древесины веревки. Все уставились на Ренн невыразительными лицами. Как и у взрослых, их лица были обезображены шрамами, на многих еще была запекшаяся кровь.

Ренн не видела никого похожего на вождя или колдуна, но она заметила, что не все, присутствующие здесь, — люди Зубра. Были члены и другого племени. Их темные волосы были заплетены в две тугие косы у женщин, одну у мужчин, и на лицах не было шрамов, но они были припудрены рыжей трухой от нижней коры сосен. Если приглядеться, рыжим было все: губы, пробор волос, даже ногти. Женщины были одеты в простые оленьи шкуры, но на мужчинах были превосходные пояса из черного и золотого меха. Племя Рыси.

Зубр или Рысь, все смотрели одинаково равнодушно. Они не знали жалости.

Когда стражи Ренн приблизились к кострам, они присели под столб дыма, окуривая себя им. Они и Ренн втолкнули в дым, словно чтобы очистить ее, затем оттащили ее к сосне и заставили опуститься на колени.

Из укрытий вышли женщины. Как и у мужчин, их лица напоминали кору, загрубев от шрамов, но их намазанные глиной головы были утыканы маленькими ольховыми шишечками, и они носили юбки вместо штанов.

Одна несла бурдюк с водой.

— Пожалуйста, — протянула Ренн. — Я так хочу пить.

Женщина сурово посмотрела на нее.

Ренн слабо ударила по земле кулаками:

— Пожалуйста!

Какой-то старик сгорбился над Ренн и пристально посмотрел на нее. Это был самый уродливый, обросший мужчина из всех, что ей доводилось видеть. И хотя он был из племени Зубра, его череп не был выбрит, но его шевелюра и борода были вымазаны глиной, которая свисала клоками. Из его ушей и ноздрей торчала щетина, и его спутанные брови, словно корни деревьев, свисали над глазницами.

Узловатым пальцем он потрогал ее браслет-оберег из зеленого сланца. Ренн отпрянула от старика. Он сплюнул с отвращением и поковылял прочь.

Из укрытия вышел мужчина помоложе. Его лицо было покрыто паутиной шрамов. Ренн указала ему на бурдюк с водой.

— Пожалуйста, — умоляла она.

На языке жестов мужчина отдал приказ, и женщина поставила бурдюк перед Ренн. Девушка набросилась на него и стала жадно пить. Почти мгновенно пульсирующая боль в голове утихла, и сила снова разлилась по телу.

— Благодарю, — произнесла она.

Другая женщина принесла большую лубяную плошку и поставила ее перед охотниками. Ренн ощутила прилив надежды. Еда пахла хорошо. От этого люди Зубра стали казаться чуть более человечными.

Женщина отсыпала немного в плошку поменьше и поставила ее в развилку на сосне в качестве подношения. Затем она отсыпала еще и поставила плошку перед Ренн.

Это была аппетитная похлебка из крапивы и кусочков мяса, возможно беличьего, и живот Ренн свело от голода.

Женщина приложила сведенные вместе пальцы ко рту и кивнула

. Ешь.

Мужчина, что позволил ей напиться, прочистил горло.

— Ты, — сказал он Ренн, и его голос звучал хрипло, так редко он им пользовался. — Ты должна отдохнуть. И поесть.

Ренн перевела взгляд с него на плошку, затем обратно.

«Они сказали мне отдохнуть,

— говорил Гауп. —

Они дали мне еды. А потом они отрезали мне руку».

Глава двадцать третья

Страх — самое одинокое чувство из всех. Ты можешь находиться в толпе людей, но, если тебе страшно, ты — сам по себе.

Ренн почувствовала себя зверем, уготованным для жертвоприношения. Когда она отказалась есть, ее отвели к пруду и заставили вымыться, пока женщины клочками мха стирали сажу с ее одежды. Укрывшись в тростнике, она спрятала от их глаз свой нож из зуба бобра, прикрепленный к ноге, и свисток из косточки глухаря на шее, но, когда они вернули ей ее одежду, перьев хранителя на ней не было.

В стоянке голод все же пересилил Ренн, и она заставила себя проглотить немного похлебки под пристальным наблюдением обоих племен. Покрытые шрамами руки замелькали в беззвучном разговоре, и молодой мужчина, чей рот напоминал трещину в сланце, стал натачивать топор, взглядом оценивая запястья девушки.

Обросший старик сидел, скрестив ноги, и выравнивал горку деревянных заготовок для стрел. Ренн наблюдала, как он проводит каждой палочкой через желобок в кусочке рога. Ее родное племя пользовалось тем же способом. Время от времени он шлепал по одной волосатой руке пучком крапивы, чтобы болью расшевелить деревенеющие мышцы. Старые люди племени Ворона тоже так делали.

Она подвинулась ближе к нему.

— Что они сделают со мной? — спросила она тихо.

Старик нахмурился и склонился над своими стрелами. Она спросила, не он ли — вождь племени. Он потряс головой и указал древком стрелы в сторону мужчины, повелевшего дать ей воды.

— Тогда ты колдун?

Он снова потряс головой.

— Я делаю лучшие луки во всем Сердце Леса, — прохрипел он.

— Не разговаривай с ней, — предостерег молодой мужчина с топором. Затем хлопнул себя ладонью по губам. — Она обманом вынудила меня заговорить! Ее заслали к нам люди Лесной Лошади!

— Я даже никогда не встречала людей Лесной Лошади, — возразила Ренн.

— Мы

ненавидим

их, — пробормотал молодой мужчина.

— Но за что? — спросила она. — Вы же все следуете Обычаю.

— Мы лучше следуем ему, — отрезал он. — Они используют лук, чтобы развести огонь. Мы используем палки. Вот доказательство.

— Только мы следуем

Истинному

Обычаю, — сказала женщина с покрытой глиной головой. — Потому мы носим шрамы. Чтобы наказать себя за то, что когда-то отступили от него.

— Все прочие племена порочны, — объявил молодой мужчина, насыпая песок на свой точильный камень.

Ренн подумала, что, если ей удастся разговорить их, может быть, они ничего ей не сделают. Она спросила мужчину, почему он так считает. Он хмуро уставился на нее.

— Племена Гор порочны, потому что используют камень, чтобы разводить огонь, и поклоняются духу огня. Но духа огня не существует, есть одно лишь дерево! Племена Льда и Моря порочны потому, что живут в ужасных землях, где не растут деревья, и разводят поддельный огонь из жира рыб. Но вы из Открытого Леса хуже всех, потому что вы знали Обычай, но отвернулись от него.

Женщина из племени Зубра бросила на него укоряющий взгляд:

— Не разговаривай с ней, она нечистая. Она выкрала моего ребенка!

— Нет, я не делала этого, — сказала Ренн.

— Никаких разговоров! — приказал вождь племени Зубра.

А затем они заставили ее заползти в нишу между корнями сосны. Мужчины угрюмо смотрели на Ренн. Маленькая девочка плюнула ей в лицо. Рука Ренн потянулась к свистку из косточки глухаря, но она увидела, что молодой мужчина наблюдает за ней, и заткнула его обратно под безрукавку.

В стоянке снова повисла тишина, но руки мелькали, сплетая вместе слова, смысл которых она не понимала. Ренн вспомнила стоянку племени Ворона, где вечно шумно играли дети и собаки рыскали по сторонам в поисках объедков, а Фин-Кединн рассказывал свои истории у костра. Ее сердце сжалось от тоски.

«Фин-Кединн, помоги мне. Что мне делать?»

Ясно и отчетливо она вдруг вспомнила морозное утро много зим тому назад, когда он взял ее с собой в Лес, чтобы она испытала свой новый лук. Она не хотела идти. Ее па только что умер, и остальные дети скопом накидывались на нее, ей хотелось спрятаться в своем спальном мешке и никогда больше не выходить наружу. Но там был ее дядя, грел ладони у огня и ждал ее.

Изо рта у них шел пар, когда они шагали по хрустящему снегу. Фин-Кединн обнаружил следы и научил Ренн читать их.

«Когда олени знают, что волки охотятся за ними, они шагают смело и высоко задирают свои рога.

Смотрите, как я силен,

словно говорят они волкам.

Не нападайте на меня, я могу дать сдачи!

» — И его голубые глаза встретились с ее взглядом. Он говорил не только об оленях.

Ренн схватилась за корни сосны обеими руками. Фин-Кединн был прав. Она не станет смиренно сидеть и ждать, пока другие решают ее судьбу.

— Что вы говорите обо мне? — громко крикнула она, и голос ее пронесся над стоянкой.

Головы повернулись к ней. Руки замерли.

— Если вы решаете, как со мной поступить, скажите мне. Утаивать это от меня несправедливо.

Вождь племени Зубра поднялся:

— Люди Зубра всегда справедливы.

— Тогда говорите со мной, — сказала Ренн.

Вождь племени Рыси впервые заговорил.

— А кто ты такая?

Она поднялась на ноги.

— Я Ренн из племени Ворона. И я колдунья. — И едва она произнесла это, она поняла, что это правда.

— Женщины не могут быть колдунами, — насмешливо заметил молодой мужчина с топором. — Это противоречит Обычаю. Я покажу вам, какая она колдунья!

Он подбежал к Ренн, чтобы выхватить ее свисток из косточки.

— Руки прочь! — предупреждающе крикнула она. — Это колдовская кость для призвания духов! Никто не смеет трогать ее, кроме меня!

Мужчина отдернул руку, словно она обожгла его.

Приложив свисток к губам, Ренн дунула.

— Никто из вас не может слышать этот зов, — сказала она, — но я могу. Это кость говорит лишь с колдунами и духами.

Теперь всеобщее внимание было обращено на нее. Ренн запрокинула голову и прокаркала по-вороньи. Затем она подняла руки и показала всем татуировки в виде молнии на внутренней стороне запястья.

— Взгляните на эти отметины! Это молния — копье Великого Духа, которым он загоняет демонов в скалы и высекает огонь из деревьев. Погибель ожидает любого, кто осмелится навредить мне!

Эти слова прозвучали жутковатым эхом, словно отзвук голоса ее матери, но ей было все равно: кем бы еще она ни была, все же Сешру была могущественной колдуньей.

Над деревьями она увидела серп луны, поднимавшийся вверх. Он был мертв, когда Бейл был убит, но теперь он стал сильнее. Как и она.

— Если она колдунья, — сказал вождь племени Рыси, — она колдунья Открытого Леса. Великий Дух не желает видеть ее здесь. Поэтому он и не приходит.

Последовали кивки головы и мелькание пальцев.

— Она украла моего ребенка, — повторила женщина из племени Зубра. — Она забрала его, чтобы сделать из него токорота!

— Нет, — сказала Ренн. — Я преследую того, кто это сделал.

— И кто это? — подозрительно спросил вождь племени Зубра.

— Тиацци, — ответила она. — Тиацци, Повелитель Дубов.

Люди нахмурились недоверчиво, а старик выглядел разочарованным, словно подловил Ренн на лжи.

— Из племени Дуба никого в живых не осталось, — сказал он. — Они все вымерли.

— Пожиратель Душ не погиб, — сказала Ренн. — Отведите меня к своему Колдуну, и я предоставлю ему доказательства.

— Наш колдун не выходит из своего молитвенного укрытия, — сказал вождь племени Зубра. — Он не желает видеть чужаков.

— Если бы ты в самом деле была колдуньей, — прорычал молодой человек, — ты бы знала это.

Люди закивали. Толпа стала окружать Ренн. Покрытые шрамами лица зловеще ухмылялись. Красные руки сжимали отравленные копья. Колени ее затряслись, но она устояла на ногах. Показать свою слабость сейчас означало верную погибель.

Резкое карканье эхом наполнило Лес.

Все головы обратились вверх.

На фоне звезд промелькнула тень, и Рип уселся на ветку сосны, не сводя своих черных глаз с Ренн.

Она прокаркала ему приветствие, и он слетел вниз, шумно опустившись на ее плечо. Когти впились в ее парку, жесткие перья потерлись о щеку. Ренн издала клокочущий звук, и Рип поднял клюв и наполовину развел крылья в ответ.

Люди отпрянули, сжимая в руках амулеты покровителей своего племени.

На краю стоянки показался волк.

Облегчение волной накатило на Ренн. Если Волк пережил пожар, может быть, Тораку тоже это удалось.

Янтарные глаза Волка обвели стоянку. Его шерсть стояла дыбом. Жилы в длинных ногах были туго натянуты. Один ее знак, и он бросится к ней на помощь.

Он помог Ренн уже тем, что появился перед ними. Но сделать что-то еще для него было бы опасно.

«Уфф!» — предостерегла девушка.

Он склонил набок голову, озадаченно глядя на нее. «Уфф!» — повторила она.

Волк развернулся и исчез среди деревьев.

Люди обоих племен выдохнули. Молодой мужчина стоял, словно оглушенный, его топор повис в руке. Старик прокашлялся и произнес:

— Думаю, лучше будет нам оставить ее в покое. Пока что.

*

Волк был напуган и сбит с толку. Подушечки его лап болели от обжигающей земли, и он не мог разыскать Большого Бесхвостого, потому что Яркий Зверь съел все запахи. А теперь еще Большая Сестра сперва позвала его, а потом велела уйти.

Но он не ушел. Он остался возле Логова.

От бесхвостых пахло страхом и ненавистью. Они ненавидели Большую Сестру, но еще сильнее боялись навредить ей. Большая Сестра тоже была напугана, но очень умело это скрывала. Это бесхвостым всегда удавалось куда лучше, чем обычным волкам.

Неподалеку от Логова Волк обнаружил небольшую Неподвижную Мокрую, и охладил свои воспаленные лапы в грязи. Он зашел поглубже и смыл вонь Яркого Зверя со своей шкуры.

Когда Волк вернулся обратно к Логову, он по запаху понял, что что-то изменилось. Бесхвостые готовились сняться с мест. Волк решил следовать за ними и держаться поближе к Большой Сестре.

Возможно, Большой Бесхвостый Брат тоже вскоре появится.

*

Два охотника племени Рыси вбежали на стоянку, задыхаясь и обливаясь потом, и стали что-то сбивчиво объяснять на своем языке жестов. Ренн попыталась хотя бы уловить, что происходит, но ровным счетом ничего не понимала.

Волк исчез, но вороны играли в ветках сосны: они цеплялись когтями за рог Зубра, затем отпускали, падая почти что до самой земли, а потом взмывали в небо и кружились, чтобы начать игру сначала.

Молодой мужчина бросал на них злобные взгляды, но старик лишь пожал плечами.

— Они же вороны, им нравится играть. И обманывать.

Ренн раздумывала, могли ли эти слова быть обращены к ней.

— Вот, — вымолвил старик, обращаясь к девушке, — можешь захватить это, хотя я не могу позволить тебе взять стрелы.

К ее изумлению, он протянул ей ее лук. Лук был вычищен и натерт маслом, тетива смазана свежим воском.

— Благодарю, — сказала Ренн.

Старик заворчал:

— Это добрый лук, и ты хорошо ухаживала за ним. В отличие от некоторых. — Он скривился, словно переживая за все луки, с которыми дурно обращались. — Но тетива потрепана. Дай мне свою запасную, и я заменю ее.

Ренн помедлила.

— Это и есть запасная, — соврала она.

Он взглянул на нее из-под кустистых, спутанных бровей.

Что это? Он заманивает ее в ловушку? Или подсказывает ей использовать то, что она имеет? Она уже собиралась спросить, почему он вернул ей лук, когда молодой мужчина прибежал к ним.

— Все решено! — сказал он старику. — Мы сворачиваем стоянку.

— И куда идем? — спросила Ренн.

Мужчина не обратил на нее внимания, но старик взглянул с глубоким сожалением.

— Мне жаль, — пробормотал он и поковылял прочь.

У Ренн едва хватило времени, чтобы повесить лук за плечо, прежде чем ее запястья снова связали и надели повязку на глаза.

Глава двадцать четвертая

После сумрака бобровой хатки дневной свет ослепил Торака. Моргая и отплевываясь озерной водой, он уцепился за ветку. Она была покрыта сажей, и его рука окрасилась в черный цвет. В воздухе стояло облако едкого коричневого дыма.

Карабкаясь на гору веток, возвышавшуюся над хаткой, Торак огляделся. Он едва мог различить обугленные холмы, утыканные мертвыми деревьями. И больше ничего.

Он опустился на колени. Ренн. Волк. Как они могли выжить?

Если бы на небе была хоть одна птица, он бы нарушил обещание, данное когда-то ветру, и отправил бы свою душу найти их. Если бы хоть одно живое дерево осталось на склонах…

Позади кто-то чихнул. Жеребенок лежал на скрещенных тощих ножках. Казалось, он не меньше Торака был напуган собственным чиханьем. Торак нежно потеребил его гриву, и жеребенок моргнул ему длинными ресницами. Искорка надежды промелькнула в душе Торака. Если уж жеребенок смог пережить пожар, может быть, Волк и Ренн тоже смогли.

Разговаривая с жеребенком вполголоса, он развязал свой пояс и накинул его петлей вокруг его шеи. Жеребенок вскочил на ноги и дернулся в сторону. Затем опустил вниз голову и кашлянул.

После недолгой борьбы он зашел в воду, и они поплыли к берегу вместе.

Они едва ли успели добраться до мелководья, как раздалось пронзительное ржание. Жеребенок заржал в ответ удивительно громко и потянул ремень. Торак отпустил его, и тот поскакал к черной тени, промелькнувшей среди деревьев. Мать и детеныш потерлись мордами, а потом жеребенок уткнулся матери под брюхо и начал сосать молоко.

Торак различил и других лошадей. Главная кобыла повернулась и посмотрела на него пронизывающим взглядом. В тот момент он понял, что делать.

Он лихорадочно вытащил последний кусок корешка Саеунн из мешочка с целебными травами и разжевал его. Если Волк и Ренн где-то в этой опустошенной земле, кто лучше почувствует их, чем животные, которые всегда являются чьей-то добычей.

Остальные лошади переступали боком и трясли головами, опасаясь такой близости с человеком, но главная кобыла твердо стояла на месте. Прядая ушами, она слушала стоны Торака, когда судорога накрыла его. Она опустила голову и смотрела, как он держится за живот, падает на землю, подняв вокруг себя облако пепла…

И тут уже через глаза лошади Торак посмотрел на тело, которое корчилось в судорогах с пеной у рта.

Впервые в жизни он ощутил беспрестанную бдительность дикого животного. Он повел ухом, слушая, как люди колотят по золе, и затем уловил ржание кобылы, ласкающей своего жеребенка. Одним глазом он оглядел берег в поисках охотников, другим — склон наверху, а его лошадиное обоняние сообщало ему о любом движении каждого члена стада.

Души кобылы оказались на удивление сильными, но очень пугливыми, и хотя Торак хотел, чтобы она поскакала вверх по холму, она отказалась повиноваться. Она была мудрой лошадью, и знала, что лучше избегать всего странного, и поскольку вокруг все было странным, она не сдвинулась с места. Ее стадо прошло через ужасы лесного пожара, и теперь они очутились в этом почерневшем Лесу, где не было никакой травы, и лишь от воды исходил знакомый запах, и потому лошадь предпочла оставаться здесь.

Но чужие души в ее теле причиняли кобыле беспокойство. Она храпела и вращала глазами, и обеспокоенное стадо повторяло за ней.

В этой битве воли Торак победил. Он вселился в тело кобылы, стал ею. Вскинув свои задние копыта, он бросился в галоп. Почти без усилий его мощные ноги колотили по земле. Такая мощь, такая скорость. Он почувствовал прилив дикого восторга, с грохотом проносясь по холму, а его стадо грохотало за ним, не отставая ни на шаг.

На вершине он остановился, фыркая и шумно дыша. Насыщенный пеплом ветер ласкал его гриву, охлаждая запотевшую шею. Он раздул ноздри, пытаясь различить запахи.

И почти в то же мгновение он уловил запах волка.

Кобыла вздрогнула, вспоминая, как острые клыки кусали ее за ляжки. Торак заставил ее остаться на месте. Затем он услышал тонкий, срывающийся вой.

«Я ищу тебя…»

Это был не Волк.

Разочарование его было так велико, что он потерял власть над духом кобылы, и она развернулась и помчалась вниз по склону. Прокладывая себе дорогу сквозь свой сбитый с толку табун, она неслась обратно к безопасной воде.

Кобыла остановилась, подняв облако пыли. Она ощутила пахнущее мясом дыхание людей. По запаху почувствовала, что некоторые несли на себе шкуры летучих мышей, другие — хвосты лошадей. Она была встревожена, но не напугана. Хотя люди и были Охотниками Леса, они никогда не угрожали ей.

А вот Тораку было страшно. Он увидел свое человеческое тело, беззащитно лежащее на земле. Охотники тоже заметили его.

Он видел, как они поспешили к нему по растрескавшейся земле, разглядел их безжалостные татуированные лица. Он видел, как охотник племени Лесной Лошади ткнул в его тело пятой копья. Другой ударил его по ребрам. Торак почувствовал приглушенный удар.

Теперь они все столпились вокруг него, молотя и избивая его. Он рывком вернулся обратно в тело, и боль начала разгораться внутри него. Он застонал. Кто-то ударил его по голове.

В последний миг перед тем, как потерять сознание, он послал тихий вой Волку:

«Прости, Брат, прости, я не смог найти тебя».

«Прости, Ренн

».

Глава двадцать пятая

Ренн все толкали и тащили, пока она не потеряла счет времени. Иногда они несли ее, иногда заталкивали ее в долбленку. Один раз они покормили и напоили ее.

Она почувствовала запах горелой плоти и поняла, что они вступают в выжженную землю. Она казалась бескрайней, но в конце концов они снова очутились среди ухания сов и шелеста листвы.

Внезапно запястья Ренн оказались свободны, повязка сорвана, и она моргала в свете пламени.

Была ночь. Девушка увидела факелы — они были воткнуты в землю, образовывая широкий круг. Она уловила примесь запаха сосны, услышала шепот реки. Племена Зубра и Рыси соорудили свою стоянку в стороне от огненного кольца. В центре его возвышалось алое дерево. Корни, ствол, ветви, листья — все было выкрашено красной охрой. Живое дерево целиком было преподнесено Великому Духу, чтобы призвать его обратно в Сердце Леса.

Кто-то вытолкнул ее вперед, и Ренн оказалась рядом с потрескивающим факелом. К своему изумлению, она увидела, что там собрались не только люди Зубра и Рыси. По другую сторону огненного кольца находилась вторая стоянка и проглядывали темные очертания толпы, поблескивающие топоры и копья. Один из людей придвинулся ближе к огню, и она увидела, что его борода и губы были окрашены зеленым, а на лице — татуировки в виде листьев. В его длинные зеленые волосы были вплетены пучки конских волос, а повязка на голове была коричневой. Ренн не могла поверить своим глазам. Племя Лесной Лошади разбило свою стоянку ближе чем на расстоянии полета стрелы от своих заклятых врагов.

Среди людей Лесной Лошади некоторые бродили из стороны в сторону, едва различимые в лунном свете. Их накидки были цвета ночи, а из-за паутины угольно-черных линий лица становилось трудно различить. Ренн увидела угловатые черные татуировки на их подбородках. Племя Летучей Мыши.

Обе стороны смотрели друг на друга с расстояния двадцати шагов сквозь задымленный свет факелов. Стрелы были вставлены в луки. Руки сжимали топоры и копья.

У корней алого дерева Ренн различила огромный силуэт в струящихся одеждах и свирепую маску, увенчанную конскими хвостами. Мурашки побежали у нее по коже. Это был Тиацци.

Широкие рукава скрывали его изувеченную руку, а в другой он держал тяжелый посох, украшенный выжженными завитками.

— Смотрите, что в моих руках, — произнес он, обращаясь к племенам звучным голосом, который Ренн в последний раз слышала на Дальнем Севере. — Я, колдун племени Лесной Лошади, держу в руках говорящий посох племени Зубра.

Люди Зубра взволнованно зашевелились.

— Колдун племени Зубра, — продолжил Тиацци, — известен своей мудростью и справедливостью. Я говорил с ним в его молитвенном укрытии. В знак доверия он дал мне этот посох.

По толпе людей Зубра пробежала тень сомнения: люди недоверчиво качали головами. Что это за уловка?

Когда колдун племени Лесной Лошади приблизился к вождю племени Зубра, они направили целый пучок копий в его грудь. Тиацци даже не поморщился.

— Чтобы почтить это доверие, я возвращаю посох его племени. — С поклоном он вручил посох вождю.

Даже Ренн пришлось признать, что смелости ему не занимать. Если бы все пошло не по его плану, он бы упал, пронзенный двадцатью копьями.

Вождь племени Зубра настороженно поклонился и принял посох, и Тиацци отступил назад. Медленно люди Зубра опустили свои копья.

Ренн смотрела, как он вернулся обратно к алому дереву, откуда вновь обратился к обеим сторонам.

— Целый месяц, — сказал он им, — я постился в священной роще, а колдун племени Зубра постился в своем молитвенном укрытии. — Он воздел руки к небу. — Мы

не должны больше

сражаться! Зубр. Лесная Лошадь. Рысь. Летучая Мышь. Благородный Олень. Мы все должны

объединиться

!

Толпа изумленно ахнула. Руки замелькали в беззвучном разговоре.

«Чего он добивается?» — подумала Ренн. Она могла понять, зачем Пожирателю Душ сеять раздор, но зачем…

— Мы должны объединиться, — повторил колдун, — против

общего врага

!

Воцарилась такая тишина, что можно было слышать трепет крыльев мотылька. Все устремили взоры к колдуну в маске, шагавшему у алого дерева.

— Много зим назад, — начал он, — племена отвернулись от Истинного Обычая.

Люди опустили головы. Некоторые люди Зубра расцарапали себе лица, чтобы вновь открылись кровоточащие раны.

— Они были наказаны, — сказал колдун. — Целые племена вымерли. Косули. Бобра. Дуба. С тех пор много зла выпало на долю людей из Сердца Леса. И

всякий раз

причиной тому были чужаки, отступники, которые презрели Обычай.

«Это неправда», — подумала Ренн.

— Три зимы назад, — продолжил Тиацци, и его голос кружился, словно ветер, среди сосен, — обманщик из Открытого Леса хитростью убедил племя Оленя дать ему приют, а затем отплатил им, наслав одержимого демоном медведя.

Люди зашелестели и стиснули кулаки.

— Два лета назад люди Открытого Леса наслали болезнь и токоротов…

«Но это же не мы, — подумала Ренн, — это были Пожиратели Душ!»

— …тогда лишь только наша бдительность уберегла от них Истинный Лес.

Люди победно трясли топорами, стучали копьями по щитам. Восхищенные раскрашенные лица жадно внимали каждому слову.

— Позапрошлой зимой племена Льда наслали орды демонов на наши земли. Прошлой весной племя Выдры попыталось утопить нас.

«Все это ложь!» — звенел голос в голове Ренн.

— А этой весной чужаки выкрали наших детей и наслали великий пожар, чтобы уничтожить нас. Но им это не удалось!

Дребезжание щитов усилилось.

— До сих пор мы лишь

защищались

! Но теперь… — Он прошелся вдоль огненного кольца. — Теперь мы должны сражаться! Все зло исходит от чужаков! Они жаждут уничтожить нас, потому что мы следуем Обычаю, но мы из Сердца Леса, из

Истинного

Леса, и мы должны объединиться!

Рев вырвался из каждого горла, сотрясая сосны, и достиг звезд.

— Сбросьте свои повязки! — гремел голос колдуна. — Заключите в объятья своих братьев из Сердца Леса и объединитесь против чужаков!

В неистовстве повязки полетели со лбов. Люди Зубра бежали обниматься с людьми Летучей Мыши, люди Лесной Лошади соприкасались лбами с людьми Рыси. Под алым деревом из-за раскрашенной маски за всем этим наблюдал колдун.

Внезапно он поднял обе руки, требуя тишины.

Люди поспешно отступили назад за линию факелов.

— Никогда не забывайте, — сказал Тиацци, и в голосе его прозвучали угрожающие нотки, — что коварство чужаков не знает сна и покоя. — Он на мгновение замолчал. — У меня есть доказательства. Я принес вам воплощение коварства: засланный соглядатай из Открытого Леса, который хотел уничтожить вас, освободив великое пламя.

Трое мужчин вынесли в кольцо мешок и бросили его у ног колдуна.

Ренн различила чей-то силуэт, барахтающийся в сети. Она закусила язык, чтобы не вскрикнуть.

Человек застонал.

Это был Торак.

Глава двадцать шестая

Люди вытряхнули сеть, и Торак, пошатываясь, поднялся на ноги. Ноги его были связаны, руки стянуты за спиной. Ренн увидела кровь на его лице и синяки на груди. Она поняла, что он едва стоит на ногах.

Подняв голову, Торак посмотрел прямо на нее. Его глаза расширились.

Она шепотом произнесла его имя, но он нахмурился.

Не вмешивайся в это.

— На колени. — Женщина из племени Лесной Лошади ткнула Торака копьем в спину и вынудила его упасть ниц.

Ее полное подозрения лицо было покрыто татуировками в виде листьев, зеленые губы сжались от гнева. Пучок конских волос ниспадал поверх ее собственных, и Ренн догадалась, что она была вождем. Женщина низко поклонилась своему колдуну.

Тиацци принял это проявление почтения молча, но Ренн заметила, как сверкнули глаза под маской, и подумала, что он наслаждается этим.

— Колдун, — произнесла вождь. — Вот тот нечистый, который пытался уничтожить Истинный Лес. Я видела его раньше. Два лета назад мы поймали его, когда он пытался наслать на нас болезнь.

— Я искал исцеления, — сказал Торак. Его голос звучал обреченно.

— Значит, мы должны его повесить, — сказала вождь. — Мы должны исправить совершенную ошибку.

В знак согласия люди неистово заколотили копьями о свои щиты.

Ренн бросилась вперед, но две волосатые руки удержали ее.

— Стой и молчи, — прошептал старик из племени Зубра прямо ей в ухо. — Ты только сделаешь все еще хуже.

Он отпустил Ренн, забрал посох говорящего из рук своего вождя и вышел вперед.

— Но если мы убьем его, — сказал старик, — мы нарушим закон племен.

Наш

колдун, колдун племени Зубра, никогда бы не допустил этого.

— Убить отступника — значит совершить благо, — мощный голос Тиацци заполнил поляну. — И это не просто отступник. Видите шрам на его груди, где он пытался скрыть свою злую сущность? Видите татуировку у него на лбу? Это метка изгнанника.

Этого Ренн уже не могла вынести.

— Он больше не изгнанник! — закричала она. — Фин-Кединн принял его обратно, и все племена согласились!

— В Сердце Леса никто не соглашался, — ответила раскрашенная маска. — Вождь племени Ворона пытался изменить закон племен. Никому не дано изменять закон племен.

— Кроме тебя, — сказал Торак.

— Молчать! — прошипела вождь племени Лесной Лошади.

Торак поднял голову и хмуро посмотрел на Тиацци.

— Ты нарушаешь закон племен всякий раз, когда тебе этого захочется. Не правда ли, Тиацци?

Озадаченные лица обратились на колдуна.

— Убивая охотников, — начал Торак. — Убив моего отца. Моего кровного сородича…

— Молчать! — снова завопила вождь. — Как ты смеешь оскорблять нашего колдуна.

— Он не ваш колдун, — бросил ей Торак в ответ, поднявшись на ноги. — Он Пожиратель Душ.

Из толпы раздались разъяренные вопли, но Тиацци торжествовал.

— Своими собственными словами он изобличил себя! Вот доказательство его порочности!

— Да что вы все, ослепли, что ли? — прогремел голос Торака.

Деревья шелохнулись. Пламя факелов замигало. Даже вождь племени Лесной Лошади отступила назад.

Со своим шрамом на груди и сверкающими глазами Торак выглядел устрашающе — в точности так, как только что о нем говорил Тиацци.

— Неужели вы разучились думать? — проревел он толпе. — Вам не кажется странным, что ваш новый колдун внезапно стал таким воинственным? Разве вы не видите, что он не один из вас?

Ренн никогда еще не видела Торака в такой ярости. Его гнев был словно леденящее снежное неистовство белого медведя, и это пугало ее. Остальных это пугало тоже.

Смех Тиацци сбросил наваждение.

— Смотрите, как отчаянно он старается! Он знает, что участь его предрешена!

Через толпу прокатилась волна облегчения. Колдун восстановил в них уверенность в их силах.

— Я достаточно выслушал ваших суждений, — объявил Тиацци. — Изгнанник в Истинном Лесу оскорбляет Великого Духа. Из-за этого Дух не возвращается. Изгнанник должен умереть.

Поднялся ветер. Красное дерево вздохнуло.

Ренн стояла, оцепенев от ужаса.

Торак с каменным выражением лица смотрел на Тиацци.

— Однако, — промолвил старик, все еще державший в руках посох, — если уж мы придерживаемся перемирия, тогда колдун племени Зубра тоже должен дать свое согласие.

Это отрезвило членов его племени, и они ждали, чем ответит колдун племени Лесной Лошади.

Отблески факелов играли на деревянном лице. Ренн чувствовала, как бешено несутся мысли, что скрываются за ним. Он жаждал смерти Торака, и чем скорее, тем лучше. Но если бы он пренебрег мнением людей Зубра, он рисковал бы вызвать их возмущение, и его планы были бы сорваны.

— Разумеется, он должен дать согласие, — сказал Тиацци сквозь зубы. — Нынче ночью колдун племени Зубра останется в своем молитвенном укрытии, а я останусь в священной роще. Каждое племя покроет охрой одно дерево. Если мы придем к согласию, изгнанник умрет.

*

Торак проснулся от мучившей его жажды.

Веревки из конского волоса связывали его по рукам и ногам. Его синяки пульсировали от боли, голова болела. То приходя в себя, то снова проваливаясь в забытье, он пытался понять, где находится. Тесное укрытие. Корни подпирают щеку…

Он резко очнулся. Они положили его под алым деревом. Совсем скоро они повесят его на ветвях.

Он не представлял, как выбираться из всего этого. Сколько у них уйдет времени на то, чтобы окрасить красным все дерево целиком? Ровно столько времени у него есть.

Он вспомнил о Ренн. Когда он видел ее, она не была избитой, значит, возможно, они сохранят ей жизнь. Если только она не попытается помочь ему.

А Волк? Он представил, как Волк, если он все еще жив, рыщет по опаленному огнем Лесу. Как растерянный, сбитый с толку зовет своего Брата. И не слышит ответа.

Обессилев, Торак потонул в пылающем океане мучившей его жажды.

Кто-то поддерживал его за голову, вливая воду в рот.

Он закашлялся и сплюнул. Его язык распух, он не мог глотать.

— Не останавливайся, — умолял он. Но у него вышло лишь бессмысленное бормотание.

К губам прислонилась плотная береста, и прохладная рука поддержала его затылок. Вода заструилась вниз по его горлу, проникая в его плоть, словно поток, заливающий иссушенную солнцем землю.

— Как ты себя чувствуешь? — прошептала Ренн.

— Лучше, — прохрипел он. Это была ложь, но скоро станет правдой.

Закрыв глаза, он почувствовал, как его члены вновь наполняются силой. Ренн разрезала веревки на его запястьях своим ножом из зуба бобра.

— Волк, — прошептал Торак.

— Я видела его вчера. Он в порядке.

— Хвала Духу. А как…

— Вороны тоже в порядке. Попытайся сесть, нам нужно торопиться.

— Как тебе удалось? — спросил он, когда Ренн принялась резать веревку на его лодыжках.

— Никак, — ответила она кратко. — Все спят, я не знаю почему. Словно приняли снотворное зелье. Но долго это не продлится.

Закусив губу от боли, Торак растер затекшие запястья, пока Ренн смывала кровь с его лица и рассказывала ему, как Тиацци возвестил перемирие между племенами.

— Должно быть, он обманул колдуна племени Зубра, и теперь держит их всех в своей власти. — Она замолчала. — Торак, все это куда серьезнее, чем мы думали. Он хочет стравить их с племенами Открытого Леса.

Он попытался обдумать слова Ренн, как вдруг они услышали снаружи шум. Сонное бормотание, ужасно близко. Шелест лубяной одежды стих, заглушенный громким храпом.

Когда снова воцарилась тишина, Торак выдохнул:

— Почему они тебя не связали?

Ренн привязала нож к ноге и опустила штанину.

— Они боятся меня… Потому что я колдунья.

Они встретились взглядами в багровой темноте.

Ее лицо было сурово и прекрасно, и холодок пробежал у Торака по спине.

Затем Ренн снова стала собой, его другом, достала из-за спины пару башмаков из шкуры оленя.

— Я украла их у человека из племени Рыси. Думаю, подойдут.

Пока Торак натягивал башмаки, девушка выглянула из укрытия.

— Сможешь идти?

— Придется.

Луна зашла, и факелы догорели, в обеих стоянках было темно и тихо. Вокруг укрытия спали четверо охотников, раскинув свое оружие. Их дыхание было таким неглубоким, что сперва Тораку показалось, будто они мертвые. Он схватил лук и колчан, втиснул топор за пояс.

Казалось, они пересекают открытую площадку до факелов целую вечность. Его виски пульсировали. Каждый шаг отдавался жгучей болью в его избитых конечностях. Ренн исчезла в темноте, и ему показалось, что он упустил ее из виду. Она вернулась, держа в руках лук и колчан, и сунула что-то ему в руки. Это был его нож.

— Как тебе…

— Я же сказала, они все спят!

Наконец они миновали стоянку племени Зубра, расположенную за кустом можжевельника. Ренн наклонилась поближе к Тораку, так что ее волосы щекотали его щеку.

— Они привели меня сюда с завязанными глазами, я не знаю, где мы. А ты?

Он кивнул:

— Мы пришли на долбленках. Черная Вода примерно в двадцати шагах в той стороне. Мы возьмем лодку и двинемся вверх по течению. Там мы оставим лодку и переберемся в следующую долину, это будет долина лошадей. А оттуда прямиком в священную рощу.

Ренн нахмурилась:

— Идем к лодкам.

Они добрались до реки без происшествий, и обнаружили там целую вереницу долбленок, выволоченных на берег. Они бесшумно столкнули крайнюю лодку на мелководье, и Торак забрался внутрь. Его ушибы уже не болели, азарт погони заглушил боль.

— Течение несильное, — сказал он вполголоса. — Если будем быстро грести, можем даже догнать его.

Ренн стояла в воде, а башмаки ее свисали по обе стороны от шеи, но она не двинулась, чтобы сесть в лодку.

— Торак, разворачивай лодку.

— Что? — воскликнул он нетерпеливо.

— Мы не можем преследовать Тиацци. Только не сейчас.

Он вытаращил глаза на нее.

— Если ты убьешь его сейчас, — прошептала она, — ты подтвердишь каждую ложь, что он рассказал им об Открытом Лесе.

— Но… Ренн. Что ты такое говоришь?..

— Нам нужно вернуться в Открытый Лес. Найти Фин-Кединна. Предупредить племена о том, что происходит.

— Ты что, шутишь?

Подойдя поближе, она схватила долбленку обеими руками.

— Торак, я видела этих людей! Они делают все, что он прикажет. Режут себе лица, отрубают руки. Они нападут на Открытый Лес!

Торак начинал злиться:

— Я поклялся, Ренн. Поклялся отомстить за своего сородича.

— Это важнее мести. Разве ты не видишь? Если Тиацци умрет, они подумают, что все это подстроили люди Открытого Леса.

— Но он не их колдун! Когда он умрет, они в этом убедятся!

— Им будет все равно! Торак, подумай! Если ты убьешь его, для них это будет доказательством его слов. Они нападут. Открытый Лес станет защищаться. Это никогда не кончится!

Торак захотел стиснуть плечи Ренн и встряхнуть ее.

— Ты же обещала помочь мне. А сейчас собираешься меня покинуть?

Она вздрогнула, словно он ударил ее:

— Если ты пойдешь за Тиацци, мне придется. Кто-то должен предупредить Открытый Лес.

В голосе Ренн Торак услышал отголоски слов Фин-Кединна: та же непоколебимая, словно кремень, решимость сделать то, что правильно, невзирая на цену, которую нужно будет заплатить за это.

— Ренн, — произнес он, — я не могу сейчас повернуть назад. Ты нужна мне. Сделай это ради меня.

— Торак, я не могу!

Он задумчиво смотрел, как девушка стоит в реке, и черная вода огибает ее ноги.

— Тогда пусть будет так, — наконец сказал он. Взявшись за весло, Торак направился вверх по реке.

Глава двадцать седьмая

Ренн стояла в ледяной воде мелководья и невидящим взглядом смотрела в темноту.

Она не могла поверить, что Торак в самом деле ушел. Это была какая-то ошибка. Просто обязана была быть. Вот-вот он вернется и извинится. Скажет: «Ты права. Нам надо вернуться в Открытый Лес». Он не сможет просто так оставить ее.

И все же он сделал это. Это долгое и опасное путешествие ей предстояло проделать без него.

И она была почти уверена, что он не сможет даже близко подобраться к Тиацци. Как, если Повелитель Дубов все Сердце Леса держал у себя в кулаке? Тиацци убьет его. И она больше никогда не увидит Торака.

Камыш стукнул ее по плечу, и ивы прошептали предостережение:

«Лучше тебе убраться отсюда, и поскорее».

Сильно закусив нижнюю губу, Ренн шагнула к ближайшей долбленке. Встав поудобнее, она навалилась на лодку, но тяжелая сосна даже не пошевелилась.

Скользя в грязи, она еще раз поднатужилась, и лодка наконец отстала от дна и с всплеском сошла с отмели в воду.

Ренн быстро бросила на дно колчан, лук и башмаки и прыгнула вслед за ними. Но не успела она взмахнуть веслом, долбленка резко накренилась, едва не выкинув ее.

Темные охотники волокли ее обратно на берег.

*

— Ты помогла изгнаннику бежать, — сказала вождь племени Лесной Лошади.

— Да.

— Куда он направился?

— О-обратно в Открытый Лес.

— Ты заодно с ним.

— Он мой друг.

— Ты заодно с ним против Сердца Леса.

— Н-нет. — Зубы Ренн стучали, холод речной воды пронизывал ее до мозга костей, но они не давали ей сойти на берег. Покрытые шрамами лица угрожающе маячили над ней, обволакивая ее зловонием топленого жира, мокрого луба и ненависти.

— Ты отравила нас при помощи своего колдовства, — сказала вождь племени Лесной Лошади.

— Нет.

— Ты подсыпала снотворное зелье нам в воду.

Значит, она правильно догадалась. Но кто сделал это и почему?

— Ты наложила на нас заклятье!

Ренн колебалась. Присваивать себе чужие заслуги было чертой ее матери.

— Я предупреждала вас, что я колдунья, — сказала она холодно. — Никто из вас не пострадал. И никто не пострадает, если вы отведете меня к колдуну племени Зубра.

Воздух искрился от страха и ненависти. Ренн молилась, чтобы их страх оказался сильнее.

— Зачем нам делать это? — спросила вождь племени Лесной Лошади.

— Колдун племени Зубра пользуется всеобщим уважением, — сказала Ренн высокомерно. — Я буду говорить только с ним.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться, — прошипела вождь.

Ренн лихорадочно соображала.

— Так-то люди Лесной Лошади уважают перемирие, — спросила она, — высказывая пренебрежение к колдуну племени Зубра? Что люди Зубра скажут об этом?

Настал черед вождя племени Лесной Лошади почувствовать замешательство.

*

Приземистое укрытие колдуна племени Зубра, словно жаба, проглядывало в тени поваленной ели.

Люди Зубра привели Ренн сюда с завязанными глазами: сначала по реке, затем пешком, так что она и понятия не имела, где находится, хотя по запаху понимала, что неподалеку от выжженной земли.

— Наш колдун стар и немощен, — предостерегли они ее, снимая повязку, — не утомляй его. И помни, ты здесь лишь потому, что он пожелал этого.

С этими словами охотники растворились в Лесу, оставив ее в одиночестве перед входом в укрытие.

Она стояла со связанными за спиной руками в зарослях яснотки, еще влажной от росы. Над ней возвышался круглый ком земли, вырванной корнями, от него пахло влажной почвой и гниющим деревом. Оно было испещрено гнездами летучих мышей и сов, и с него свисали рога зубров с высеченными на них завитками. Отсюда и от окружавших сосен к дымоходу на верху укрытия тянулись тонкие нитки красного луба. Ренн догадалась, что это лестницы для духов, чтобы помочь колдуну забираться в мир духов.

Само укрытие показалось ей неожиданно скромным. Ароматный туман кружился над дымоходом, и узор, украшавший лубяную материю, прикрывавшую вход, изображал шагающих зубров.

— Войди, — раздался тихий голос.

Неловко из-за связанных рук Ренн проползла вниз на коленях, головой откинула лубяную занавесь и ввалилась внутрь.

Огонь был маленьким, но гостеприимным. Над ним красные хвосты лестниц для духов свисали из дымохода и плясали над жаром. По другую сторону от огня Ренн увидела свой лук и украденные стрелы рядом с ворохом листьев.

Ворох пошевелился.

— Я отослал своих людей, — прохрипел голос, тихий, словно летний ветерок в ветвях деревца. — Когда встречаются два колдуна, лучше им совещаться наедине.

Ренн почтительно поклонилась:

— Колдун!

Когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела, что колдун был целиком покрыт листьями: слой за слоем свежей листвы. Падуб, береза, ель, ива — их листья украшали его одеяние всеми оттенками зеленого. На груди его на нитке из волокон крапивы висели гроздья зеленоватого янтаря. Низко натянутый капюшон скрывал лицо, Ренн не видела его глаз, но почувствовала, что он внимательно изучает ее.

— Почему ты нарушаешь мое молитвенное уединение? — пробормотал он, хотя в его голосе не было упрека.

Ренн раздумывала, с чего начать. Если колдун племени Зубра в самом деле так справедлив, как гласила молва, и если он не оказался целиком и полностью во власти Тиацци, у нее есть шанс. Если же нет…

— В Сердце Леса появился Пожиратель Душ, — выпалила она.

—

Пожиратель Душ?

— Его зовут Тиацци. Он настроил племя Зубра против племени Лесной Лошади, а теперь хочет заставить их напасть на Открытый Лес. — Она сглотнула. Сказав все это, она ощутила облегчение.

Зеленое одеяние зашелестело, когда колдун протянул руку к палке и поворошил угли. Ивовые листья на подоле свернулись от жара, и Ренн заметила, как жук стал карабкаться вверх, спасаясь.

— Это дурная весть, — прошептал колдун. — Кто этот человек —

Тиацци

?

Маленькая бусинка янтаря упала со складки его одеяния и покатилась к кромке огня. Ренн подумала, следует ли ей поднять ее.

— Он колдун племени Дуба, — сказала она. — Он убил колдуна племени Лесной Лошади и занял его место, став их новым колдуном. Он не тот, за кого себя выдает.

— Разве? — Его голос казался озадаченным. — И… ты все это выяснила сама?

— Да, — солгала Ренн.

— Кто ты такая?

— Я Ренн. Колдунья племени Ворона. Я пыталась предупредить остальных, но они не стали слушать.

— И ты пришла, чтобы сразить Пожирателей Душ.

— С твоей помощью, колдун.

— Ах, — вздохнул колдун, его грудь слегка колыхалась при каждом вздохе.

Янтарная бусинка зашипела и вспыхнула в огне. Ренн уловила знакомый резкий запах.

«Это не янтарь, — подумала она. — Это еловая смола».

— Чтобы победить Пожирателей Душ! — воскликнул колдун, и при этих словах он, казалось, вырос, заполняя собой укрытие.

Его грудь колыхалась от смеха, когда он отбросил свой капюшон и тряхнул соломенными волосами.

— И как же, — вопрошал Тиацци, — ты намереваешься сделать это?

Глава двадцать восьмая

Повелитель Дубов не торопился убить ее.

Сунув руку в рукав своего одеяния, он вытащил пригоршню шариков еловой смолы и кинул несколько в рот. Ренн смотрела, как его желтые зубы растерли их в порошок. Она увидела, как золотая песчинка запуталась в клоках его бороды. Правда обрушилась на нее, словно снег. Тиацци был одновременно и колдуном племени Зубра, и колдуном племени Лесной Лошади. Он убил их обоих и занял их место, пользуясь маской колдуна Лесной Лошади и привычкой колдуна Зубра к одиночным бдениям. Вскоре один из них исчезнет, и второй будет править единолично.

Только Ренн знала его тайну. И он понимал, что она знает.

Желтые зубы продолжали жевать. Зеленые глаза лениво оглядывали ее.

Стоя перед ним на коленях, с руками, связанными за спиной, она была полностью в его власти. Он сплюнул комок в огонь и ухмыльнулся, когда она скривилась.

— Я полагаю, ты собираешься дать мне клятву никому не рассказывать.

Ренн пыталась не дрожать.

— Это бессмысленно, — сказала она.

Его глаза сверкнули.

— И бессмысленно делать вид, что ты не объята ужасом.

Она не ответила.

С невероятным проворством для мужчины такого огромного размера он метнулся на ее сторону костра, окружив ее шелестящими листьями и обдав едким запахом ели. Его рука обвилась вокруг ее горла: на руке было три пальца. Грубые обрубки нащупали вену под ее кожей… Он осклабился, почувствовав, как колотится ужас у нее под кожей. Он бы мог переломить ей шею, словно хворостину. Один щелчок, и все было бы кончено.

Мысли Ренн метались, словно пескари на мелководье. Нужно сказать хоть что-нибудь. Что угодно.

— Огненный опал, — выдохнула она.

Уголком глаз она заметила, как другая его рука потянулась к груди. Привиделось ли ей это, или тень в самом деле легла на его лицо? Но чего вообще мог бояться Повелитель Дубов?

Она сделала шаг наугад.

— Ты не сказал ей, — заключила она.

— Не сказал кому? — спросил Тиацци и сделал это едва поспешнее, чем следовало.

—

Эостре,

— прошептала Ренн, и от этого имени ее голос стал ледяным, словно дыхание могильного кургана. — Ты не сказал ей, что заполучил его. Но она знает. О, да, Повелительница Филинов всегда все знает. Она идет за тобой.

Его багровый язык скользнул, облизнув губы.

— Ты не можешь этого знать.

— И все же я знаю. У меня есть дар моей матери.

— Твоей… матери?

— А ты не видишь? — Она посмотрела ему в глаза. — Повелительница Змей. В моих жилах течет ее кровь… Я знаю, что задумала Эостра.

— Откуда тебе знать? Ты не колдунья!

— Я знаю, что обладатель блуждающей души ускользнул, — сказала она, цепляясь за его неуверенность, словно за соломинку. — Я знаю, что твои планы были нарушены. Что произошло? Кто обратился против тебя?

Он отшвырнул ее от себя, и она больно ударилась головой о косяк двери. У Ренн помутилось в глазах, и она с трудом поднялась. Она услышала, как Тиацци смеется.

— Да, — задумчиво промолвил он, — может, так и лучше. Возможно, живая приманка окажется полезнее мертвой.

Из рукава он вытащил зазубренный кремниевый нож длиной с руку Ренн. Она отшатнулась от него, но он даже бровью не повел. Сейчас не было времени развлекаться, он сосредоточился на деле. Дернув за лестницы для духов, свисавшие через дымоход, он обрезал их и использовал веревку, чтобы связать ее лодыжки, затем с грубой силой сунул кляп ей в рот.

Тиацци склонился над Ренн.

— Тебе придется кое-что сделать для меня, прежде чем ты умрешь, — выдохнул он. — Ты приведешь ко мне обладателя блуждающей души.

Она яростно потрясла головой.

— О да. Ты приведешь его ко мне в священную рощу.

После краткого обыска он нашел ее нож из зуба бобра и свисток из косточки тетерева, срезал с пояса ее мешочек с целебными травами и бросил все три предмета в огонь. Прежде чем накинуть капюшон на лицо, он напоследок взял лук Ренн и разломил его надвое.

Глава двадцать девятая

Тораку показалось, что он видел Волка на берегу, но, когда он позвал, тот не появился. Как и вороны. Словно они знали, что он совершил, и осуждали его за это.

— Но не я оставил ее, — убеждал он сам себя. —

Это она

покинула

меня.

Порыв ветра взволновал реку, и ольховые деревья зашевелились с упреком. Узловатый дуб угрюмо смотрел на Торака, когда он проплывал мимо.

Он не мог поверить, что Ренн оставила его и отправилась обратно в Открытый Лес. Наверняка она передумает и пойдет за ним? Он прислушивался, ожидая услышать плеск долбленки, но до него доносилось лишь бурление воды и вздохи дремлющих деревьев.

«С ней все будет хорошо, — подумал Торак. — Она в состоянии позаботиться о себе».

О, конечно, в состоянии, Торак. Зачем ей твоя помощь, когда вокруг в Сердце Леса рыщут злобные племена и хозяйничает Пожиратель Душ?

Наступил рассвет, и Торак остановился, чтобы отдохнуть и подкрепить силы. Ранним утром солнце дрожало над кустом лесной земляники. Если бы Ренн была с ним, он бы выкопал несколько корешков и пожевал их, чтобы очистить зубы. Выискивая на мелководье ветки тростника и жуя их сырыми, он вспомнил, как однажды прошлым летом она попыталась скормить корешок Волку, и это превратилось в игру в догонялки. Они все втроем оказались в воде, Торак и Ренн обессилели от смеха, а Волк плескался рядом, теребя свою добычу и играючи рыча, словно это был лемминг.

— Хватит! — сказал себе Торак.

На противоположном берегу выдра подняла свою лоснящуюся морду и поглядела на него, затем снова принялась жевать форель, которую держала передними лапами.

Рек слетела вниз, схватила клювом хвост выдры и потянула. Разъяренная выдра развернулась, зарычала на непрошеного гостя, и, пока она смотрела в другую сторону, Рип спикировал и выхватил рыбину из лап выдры.

Вороны поравнялись с Тораком и расправились с рыбой. Они разделили ее между собой, отметил он. Точно так же и они с Ренн все делили друг с другом. Он ударил по земле кулаком.

Когда от форели не осталось ничего, кроме костей, Рек села Тораку на плечо и нежно потянула его за мочку уха. Рип подскочил к ним и уставился на мешочек с целебными травами на поясе Торака: мешочек из лебединой лапки, что принадлежал Ренн, пока она не отдала ему его прошлой весной.

— И вы туда же, — раздраженно бросил Торак воронам.

Рип махнул хвостом и снова уставился на мешочек.

Сам не зная почему, Торак раскрыл его и вытащил материнский рожок. Оба ворона наклонили головы, словно прислушиваясь.

Торак уныло повертел рожок в руках. Он был гравирован угловатыми значками, напоминавшими ели по форме. Фин-Кединн однажды сказал Тораку, что это в своем роде был Лесной знак его матери, по которому он узнал, что рожок принадлежал ей. Теперь Торак понял, что позабыл. Вокруг кончика рожка был обвязан локон волос Ренн, который он нашел в ее спальном мешке, когда был изгнанником.

Он медленно размотал его. Рип запрыгнул к нему на колено, взял волос в клюв и осторожно повозил клювом вдоль него, словно чистя перья.

Торак глубоко вздохнул. Ренн послала воронов помочь ему, когда его душа была больна. А он бросил ее одну.

Точно так же, как он оставил Бейла.

От одного лишь воспоминания об этом он похолодел. Это происходило снова. Он поссорился с Бейлом, и Бейл погиб. А теперь Ренн…

Он сжал волосы в кулаке. Он вернется и разыщет ее. Он заставит ее пойти с ним. Месть подождет еще немного.

Запрыгнув в лодку-долбленку, он развернул ее и двинулся вниз по течению.

На этот раз вороны полетели с ним.

*

Волк был смущен и взволнован. Что делает Большой Бесхвостый?

С тех пор как Яркий Зверь пожрал Лес, Волк следовал за Братом по пятам, но ровным счетом ничего не понимал. Он рыскал рядом с большими Логовами бесхвостых и наблюдал, как они рычат друг на друга и рвут клоки шкуры с голов друг друга. Затем они потащили его Брата внутрь, и Волк уж был готов прыгнуть к нему на помощь, когда Большой Бесхвостый зарычал

на них

. Эта жуткая, рычащая кровожадность. Подобное не могло исходить от волка. Волку это было чуждо и непонятно. Это его пугало.

Потом он последовал за Большим Братом и Сестрой к Быстрой Мокрой, где они рычали друг на друга, и затем —

Большой Бесхвостый бросил ее

. Волк не бросает свою сестру в стае. Может, Большой Бесхвостый заболел? Может, его разум помутился?

После этого Волк держался в Тени, следуя за Большим Братом вверх вдоль Мокрой. Большой Бесхвостый звал его, но Волк не пошел к нему. Волк ненавидел прятаться от Брата, но он знал с уверенностью, которая находила на него время от времени, что не может пойти к нему.

Хотя пока он еще не понимал почему.

Глава тридцатая

Должно быть, в Горах прогремела гроза, потому что Черная Вода стремительно несла Торака назад, к стоянке племен Сердца Леса.

Засыпав долбленку покрытыми листвой ветками, он лег в ней, полагаясь на укрытие из тростника. Ему повезло. Племена были поглощены работой, раскрашивая деревья. Он видел женщин, мужчин и детей, тщательно втиравших охру.

«Что же за безумие такое, — спросил он себя, — заставляет их слепо повиноваться приказам? Разве они не видят, что Тиацци украл у них свободу, словно лис, обобравший мертвую добычу?»

Когда стоянка скрылась из виду, Торак снова взялся за весло. Стоял день. Западный ветер нес гарь от выжженной пустоши. И он по-прежнему не находил следов Ренн.

Заплывая за излучину, он увидел, что северный берег был весь покрыт грязными следами, словно от долбленок. Лодок не было, но он заметил, как что-то блеснуло на ветке ивы. Клок темно-рыжих волос.

Пристав к берегу, Торак осторожно стал пробираться вверх по склону.

Спутанные следы людей вели в Лес. Среди них он нашел следы Ренн. Значит, ее снова поймали. Но зачем им приводить ее сюда?

Усилием заставив себя сосредоточиться, он понял, что люди вернулись через некоторое время и уплыли. Забрали ли они Ренн с собой? Едва ли.

Немного погодя он нашел еще один клок ее волос, привязанный к ветке. Будто бы она хотела, чтобы он пошел за ней.

Обнажив нож, он направился в Лес.

Уже спускались сумерки, когда он добрался до небольшого укрытия в тени упавшей ели. Он увидел тонкие алые нити, свисавшие с деревьев, и рога зубра с выгравированными на них священными завитками. Он догадался, что это было молитвенное укрытие колдуна Зубров. Но в нем царила необычная пустота, словно в покинутой людьми стоянке.

На пороге лежали две перекрещенные ветки: дубовая и тисовая. Полный дурных предчувствий, Торак переступил через них и вошел внутрь. Огонь угас, оставив только белые головешки, крошащиеся, словно кости, но что-то лежало поверх них. Его внутренности перевернулись. Это были обломки лука Ренн.

Не желая верить своим глазам, он поднял почерневшие обломки тиса, в который она вложила столько заботы. Он вспомнил, как однажды прошлым летом он нашел ей толченых лесных орехов, чтобы смазать лук. Солнце сияло на рыжих волосах Ренн, и Торак задумался, что это должно быть за чувство, если обмотать их вокруг своего запястья. Тогда она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, и его лицо стало пунцовым. Волк прошмыгнул мимо них, пытаясь завладеть орехами, но Ренн отодвинула его морду: «Нет, Волк, это не тебе!»

Однако вскоре она сжалилась и дала ему горсть.

Опустившись перед углями, Торак сгреб остатки лука. Он почувствовал запах пепла и острый запах ели. У колена он нашел маленький янтарный шарик и поднял его. Да, это еловая смола. И рядом с ней — отпечаток руки, руки большого человека. На ней не хватало двух пальцев.

Все разом встало на свои места. У Торака закружилась голова, и он словно падал вниз с огромной высоты. Тиацци был колдуном племени Зубра. И Тиацци же был колдуном племени Лесной Лошади. Это было одно и то же лицо.

Тиацци схватил Ренн.

Вскочив на ноги, Торак бросился прочь из укрытия. Лунный свет озарял поляну ледяными голубыми отблесками. Он представил, как Тиацци заставляет Ренн смотреть, как он ломает ее лук. Представил, какое наслаждение это, должно быть, доставило Повелителю Дубов. И он хотел, чтобы Торак знал это. Он нарочно оставил лук, как знак, и отпечаток своей трехпалой руки. И эти перекрещенные ветви… Он словно объявил ему, что Ренн у него.

В священной роще, где с дуба свисали тушки мертвых животных.

Торак, шатаясь, подошел к дереву, и его вытошнило.

Это все была его вина. Охваченный жаждой мести, он сам отдал Ренн на растерзание Повелителю Дубов.

*

Большой Бесхвостый был всего в нескольких прыжках от него, но Волк не мог пойти к нему. Что-то разделяло их, словно огромная Большая Мокрая пролегла между ними.

Сперва Большой Бесхвостый держал в передних лапах Длинный Коготь, Который Летает — тот, что принадлежал Сестре, а потом аккуратно положил его на дерево. Волк почувствовал его страх, но где-то в глубине за ним гнездилась ужасная жажда убийства.

Это была та самая жажда, что не дала Волку пойти к нему.

«Я должен убить Укушенного,

— сказал ему однажды Большой Бесхвостый. —

Не потому, что он добыча и не в борьбе за владения, но потому что он убил бесхвостого с бледной шкурой».

Но зачем? Волки так не поступают. Это… это было не от волка.

Тревога сжала нутро Волка своими когтями. Он яростно разгрыз ветку. Он бегал кругами.

Большой Бесхвостый услышал его. Он остановился и заскулил.

«Приди ко мне, Брат мой. Ты нужен мне!»

Волк жалобно присвистнул и попятился назад.

Он вспомнил, как нашел белых волков в земле Великого Холода и попытался рассказать им о Большом Бесхвостом.

«У него нет хвоста,

— сказал им тогда Волк, —

и он ходит на задних лапах, но он…»

«Значит, он не волк»,

— сурово ответил вожак стаи.

Волк знал, что вожак ошибается, но тогда не посмел спорить.

Но сейчас все изменилось.

Большой Бесхвостый поднялся на задние лапы и пошел навстречу Волку, лицо его выражало замешательство:

«Почему ты не пойдешь со мной?»

Его лицо…

С самого начала Волку нравилось плоское, бесшерстное лицо Большого Брата, но сейчас, стоя во Тьме, он смотрел на него и видел, как разительно оно отличается от морды волка. Глаза Большого Бесхвостого не отбрасывали свет Яркого Белого Глаза, как бывает у всех волков.

«Не похож на волка».

Внезапное прозрение обрушилось на Волка с силой падающего дерева, он понял, что томило его много Света и Тьмы. Большой Бесхвостый не был волком.

Боль, какой он никогда прежде не знал, пронзила Волка глубоко в самое сердце. Даже когда он был детенышем на Горе и ужасно скучал по Большому Бесхвостому, он не чувствовал такой боли.

Большой Бесхвостый не был волком.

Не волк.

Большой Бесхвостый не был волком.

Глава тридцать первая

«Я думал, ты знаешь»,

— сказал Торак по-волчьи. Волк попятился назад, и его янтарные глаза помутнели от горя.

— О, Волк! Я думал, ты знаешь.

Заскулив, Волк махнул хвостом и убежал.

Торак погнался за ним, продираясь сквозь деревья. Но это было безнадежно. Выбившись из сил, он остановился и согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух. Вокруг него белые рябины разворачивали свои серебряные листья, чтобы собрать свет полной луны. Он завыл. Волк не ответил. Вой Торака перешел в стон. Волк ушел. Ушел навсегда?

Деревья зашелестели на ветру, словно шепча ему:

«Торопись, торопись».

Тиацци уже, должно быть, достиг священной рощи. Он уже мог разжечь очередной костер и погрузить другой шест в самое его сердце. Возможно, в этот самый миг он тащит Ренн к огню…

Торак пробежал мимо укрытия туда, где оставил свою долбленку. Он запрыгнул в нее и поплыл вверх по течению, вонзая весло в тело реки, словно это была плоть Тиацци. Он плыл под бесконечным гнетущим сводом из темных деревьев и безнадежных мыслей. По его вине Волк был несчастен. Из-за него Ренн оказалась во власти Повелителя Дубов.

Черная Вода была неумолима. Мышцы Торака горели. Он это заслужил.

Сквозь деревья он различил отблеск костров стоянки племен Сердца Леса. Но река была чем-то перегорожена. Лубяная сеть протянулась от берега до берега.

С силой налегая на весло, он повернул лодку назад. Оказавшись вне видимости, он затащил ее в ольховую рощу и выбрался на берег. Продолжать путь по реке дальше он не мог, ему придется идти пешком. Ему ни за что не успеть в священную рощу.

Внезапно он замер. Сквозь подошвы своих башмаков он уловил едва различимое дрожание земли.

Он упал на колени и приложил обе ладони к земле. Не померещилось ли ему это? Оно движется сюда?

Может быть, все-таки есть один способ.

*

Волк почувствовал, как содрогнулась земля под лапами, но продолжал бежать. По запаху он чуял, что направляется в сторону земель, Укушенных Ярким Зверем. Ему было все равно.

Наконец жажда заскребла его горло, и ему пришлось остановиться. Он нашел маленькую Неподвижную Мокрую и глотнул несколько раз. Затем он поднял морду и горестно завыл, рассказывая о своем несчастье Лесу.

Большой Бесхвостый не был волком.

Большой Бесхвостый не был Волку братом.

У Волка больше

не было

брата.

Волк остался один.

Дрожание под лапами становилось все сильнее. Волк осознал, что это топот множества копыт.

Чтобы убраться с их дороги, он забрался на возвышенность, откуда наблюдал, как лошади пронеслись мимо. Их густой запах наполнял его ноздри, но Волк был слишком несчастен, чтобы соблазниться им или заинтересоваться, что заставило их сняться с места.

Когда они пробежали мимо, он снова соскользнул обратно к маленькой Неподвижной Мокрой.

Земля вокруг Волка была взрыта копытами лошадей, и она прилипала к его лапам холодными, сырыми комьями. Ему было все равно. Он раздумывал, услышит ли Большой Бесхвостый лошадей вовремя, чтобы убраться с их дороги. Слух и обоняние у Большого Бесхвостого тоже были неважными, а теперь у него больше не было брата, который предупредил бы его.

Безвольно опустив хвост, Волк стоял на краю Неподвижной Мокрой и видел, как волк, который живет в Мокрой, смотрит на него. Это был очень странный волк, у него не было запаха. Это пугало Волка еще в ту пору, когда он был детенышем, но вскоре он понял, что этот волк не опасен, потому что всегда отступает, когда отступает он сам.

Сейчас волк в Мокрой выглядел таким же несчастным, каким ощущал себя Волк. Чтобы подбодрить его, Волк слабо завилял хвостом, и волк в Мокрой тоже завилял хвостом в ответ.

А затем произошло нечто очень странное. В Мокрой показался

еще один

волк, он встал рядом с первым.

Только этот второй волк был черным.

Глава тридцать вторая

Темная Шерсть стояла неподвижно, ожидая, что сделает Волк.

Волк тоже стоял неподвижно. Его когти вонзились в грязь. Шкура подрагивала от возбуждения.

Темная Шерсть слегка махнула хвостом.

Волк поднял морду и потянул носом воздух.

Медленно Темная Шерсть подняла переднюю лапу и потрогала его за плечо.

Они соприкоснулись носами.

Волк схватил ее зубами за загривок. Она замахала хвостом и заскулила, показывая ему брюхо. Он отпустил ее, и они оба упали и стали кататься по земле, слившись в грязный шерстяной комок когтей и клыков. Они гонялись друг за другом из Мокрой и обратно, Волк приветственно пощелкивал пастью у ее боков, а Темная Шерсть поскуливала от удовольствия и щелкала пастью в ответ. Она высоко подпрыгнула, и ее черная шкура блеснула Мокрым, затем изогнулась и толкнула его, а он погнался за ней вверх по берегу и обратно, вдыхая ее пьянящий, сильный запах, самый прекрасный запах на свете.

Темная Шерсть потрогала лапой листья на поверхности Мокрой, и они похлебали ее, затем вместе легли передохнуть. Тяжело дыша, она поведала, как скучала по нему, и как потому оставила стаю, чтобы найти его. С тех пор Свет много раз сменял Тьму, а она все вынюхивала и выслушивала, звала его, и ей даже показалось, что он ответил, но затем пришел Яркий Зверь и съел все запахи.

Волк закрыл глаза и услышал, как тихий ветерок колышет ее мех. Он почувствовал удивление, счастье и грусть.

Темная Шерсть была умна и быстро почувствовала его печаль.

«Почему ты грустишь?

— спросила она. —

Где тот, у которого нет хвоста?»

Волк поднялся и встряхнулся.

«Он не волк. Он мне не брат».

Темная Шерсть удивленно повела ухом.

«Но мы играли вместе. Он был твоим братом. Так не бывает».

Волк шагал взад-вперед. Он нашел интересную палочку и бросил ее перед ней, как подарок. Темная Шерсть не обратила внимания. Она поднялась и толкнула его носом в плечо.

«Помнишь, когда детеныши пытались съесть его верхнюю шкуру, а ты остановил их? И я дала ему рыбью голову?»

Боль была так сильна, что Волк заскулил. Конечно же он помнил тот солнечный день, когда он и Большой Бесхвостый были частью стаи с Горы, когда плавали вместе и были счастливы.

Темная Шерсть потерлась хвостом о его плечо и выдохнула ему в загривок:

«Я гналась за лошадьми. Там есть сочный маленький жеребенок. Я почти поймала его, но его мать лягнула меня. Давай охотиться!»

Волк повернул морду по ветру, и запах лошадей заполнил его ноздри. Табун, должно быть, остановился, едва Темная Шерсть перестала гнаться за лошадьми. Они были совсем неподалеку.

Темная Шерсть побежала к деревьям, помахивая хвостом.

«Идем!»

Затем она понеслась за лошадьми — гладкий черный волчий силуэт, пролетающий сквозь заросли крапивы.

Голод заскребся в животе Волка. Он позабыл про свою боль и побежал за волчицей.

*

Торак почувствовал, как дрожит земля от топота копыт. Лошади бежали в его сторону. Вероятно, что-то напугало их — рысь или медведь.

«Хорошо, — подумал он. — Чем скорее, тем лучше».

Теперь он мог слышать их. Когда табун приблизился, Торак услышал фырканье, храп и треск ломающихся веток. Он сошел с тропы и распластался вдоль ствола березы.

Мгновение спустя в поле зрения появилась главная кобыла. Ее голова была задрана, хвост вздернут. Она промчалась мимо Торака, и табун побежал за ней, словно блестящая черная река напряженных шей и могучих ног.

Едва они прошли, Торак пронзительно заржал.

Он услышал, как останавливаются, наталкиваясь друг на друга, тела лошадей, а затем раздалось ответное ржание.

Торак ступил на тропу и стал ждать.

Главная кобыла остановилась в двадцати шагах от него. Ее бока колыхались, ноздри раздулись.

Она тряхнула головой.

Торак тихо и ласково начал разговаривать с ней:

— Ты уже знаешь мой запах, помнишь меня? Я помог жеребенку вернуться в табун. Ты знаешь, что я не причиню вреда.

Ее уши повернулись к нему, улавливая его голос, но голова все еще была тревожно запрокинута, и она поворачивалась крупом к нему.

«Держись подальше. Или я лягну тебя!»

Медленно Торак пошел навстречу лошади, уговаривая, не отрывая глаз от нее, но так, чтобы не волновать ее чересчур пристальным взглядом.

С ее боков валил пар. Ее большие темные глаза были широко распахнуты, но уже не подернуты белой каймой. На мгновение Торак встретился с ней взглядом, между ними сверкнула искра взаимопонимания. Его души уже прятались в самом ее существе. Он знал, что значит быть лошадью. И она знала, что он знает.

— Я знаю, — сказал он, подвигаясь ближе. — Я знаю.

Она ступала боком и махнула хвостом. Ни один человек прежде не подходил так близко.

Он почувствовал жар от ее боков. Он наклонился и дохнул на ее ноздри, как, он видел, здороваются лошади, и она позволила ему, в ответ согрев его лицо своим травяным дыханием. Он легонько положил ладонь ей на плечо, свел вместе пальцы и ухватился за вспотевшую шкуру, подражая приветственным укусам лошадей.

Дрожь волной побежала от холки до хвоста, и она кратко всхрапнула от удовольствия.

— Я твой друг, — сказал он ей. — Ты ведь знаешь это, правда?

Все еще пощипывая кобылу пальцами, он подобрался к ее шее, и она повернула голову и ласково захватила губами его плечо в ответном приветствии.

Его рука скользнула к холке, и он ухватился за гриву.

А затем он сделал то, чего прежде не делали люди ни одного из племен.

Он рывком взгромоздился на спину лошади.

Глава тридцать третья

Кобыла разъяренно заржала и изо всех сил постаралась сбросить Торака на землю. Он вцепился в гриву и обхватил ее ногами, словно крючьями.

Она подалась назад, может, так ей удастся избавиться от этого возмутительного груза, но он перекинулся вперед и только крепче сжал бедра.

Она бросилась бежать, едва не выворачивая его руки из суставов. Он скользил по ее широкой, гладкой спине, едва удерживаясь верхом.

Кобыла пронеслась под низко растущей веткой. Торак поднырнул. Ветки скребли его по спине. Он остался сидеть пригнувшись на случай, если она попробует сделать это еще раз.

Они пронеслись через заросли, и заразившееся ее страхом стадо бросилось вслед за ними. За деревьями Торак заметил реку. Кобыла неслась вверх вдоль реки в долину, где она чувствовала себя в безопасности.

Ее жесткая шкура скребла его щеку, и, вдыхая запах лошадиного пота и слыша, как дыхание сипит у нее в груди, он почувствовал укол вины. Она была его другом, а он так напугал ее. Жаль. Но сейчас важно было только спасение Ренн.

Без предупреждения кобыла поднялась на дыбы, холкой ударив Торака по скуле, и мгновение спустя они перемахнули через упавшее дерево. Затем кобыла с грохотом опустила копыта на землю, снова ударив его по щеке.

У Торака круги плясали перед глазами, но он выпрямился, и они понеслись навстречу огненному зареву, в самое сердце стоянки племен Сердца Леса. Растаптывая ведра и пищевые бурдюки, она промчалась меж алых деревьев, а люди разбегались от них во все стороны, выхватывая детей из-под копыт и тараща глаза на Торака.

Он крикнул им через плечо:

— Ваш колдун — Пожиратель Душ в чужом обличье! Приходите в священную рощу и увидите все своими глазами!

Затем стоянка осталась позади, и лошадь помчалась вверх по склону к гребню гор.

Только тогда Торак понял, что никто не стрелял в него. Ни стрел, ни отравленных дротиков. Они не осмелились поднять оружие на лошадь из священного табуна. Его мешочек с целебными травами колотил по бедру, и, не зная почему, он поблагодарил дух своей матери за то, что уберегла его.

Еще одно поваленное дерево метнулось перед ними, и Торак прильнул к шее кобылы прямо перед тем, как она прыгнула. Грязь облепила его лицо, когда она приземлилась в болото, погрузившись до колен. Она отчаянно пыталась высвободиться, и юноша наклонился вперед, чтобы помочь ей. Лошадь мощно оттолкнулась задними ногами и выбралась, распугав тетеревов из кустов так, что те встревоженно вспорхнули.

Луна тонула в кронах деревьев, и тени от Леса тянулись по земле, когда они приближались к Извилистой Реке. Торак увидел, что они оказались восточнее тропы, по которой он шел раньше, это место было круче, а здешние заросли — гуще. Хитрая кобыла знала короткую дорогу в свою долину.

Ветви цеплялись за волосы Торака, цветки терновника осыпались, словно снег. Внезапно кобыла перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась, едва не перекинув его через голову. Позади остальные лошади налетели друг на друга, затем встрепенулись и начали жевать.

— Нет! — выдохнул Торак, хлопая ногами и молотя кобылу по шее. — Не останавливайся, мы еще не на месте!

Но все было тщетно. Кобыла едва чувствовала его удары. А когда он продолжил колотить ее, она забила копытами и махнула хвостом, больно хлестнув его по щеке. Сейчас она была на своей земле, и никто больше не смел запугивать ее.

Во всяком случае не Торак.

Над головой раздалось знакомое карканье, и Рип и Рек спикировали вниз, почти вонзая свои когти в круп лошади, прежде чем взметнуться обратно ввысь.

Вздрогнув, она вскинула голову, и позади нее все стадо встревоженно фыркнуло.

И снова вороны бросились вниз. Кобыла шагнула в сторону, искоса глядя на них и обнажая белки глаз. Но дело было не только в воронах, вдруг понял Торак. Она уловила запах, которого боялась.

И снова лошадь бросилась галопом. Снова они промчались сквозь ивняк. Кобыла начинала уставать, и Торак тоже. Его руки и ноги ныли от боли, когда он продирался сквозь вереницу черных ветвей и вороньих крыльев.

Извилистая Река ушла под землю, и ивы уступили место елям. На востоке Торак заметил алую краюху рассветного солнца, багровеющего, словно кровавая рана.

Топот копыт кобылы перешел в оглушающий грохот, когда она доскакала до падубов, и Торак ощутил, как сила Тиацци кружится вокруг него. Кобыле не нравились падубы. Но то, что испугало ее, по-прежнему гнало ее вперед.

Она учуяла огонь задолго до Торака. Лишь немного погодя он увидел его: черный дым пронизывал кроваво-бордовое небо. Ужас камнем ударил его в живот. Неужели он опоздал?

Он сунул руку в мешочек за поясом и нащупал рожок с целебными травами. У него не хватало дыхания произнести молитву вслух, но мысленно он помолился матери, умоляя ее спасти Ренн. Он помолился Великому Духу. И стал звать Волка.

*

Когда Волк и Темная Шкура мчались за лошадьми, Волк учуял, что эта погоня внезапно обрела иную цель, хотя и не понимал, что произошло.

Он замедлился до шага, и Темная Шерсть вместе с ним. Он насторожил уши. В завываниях ветра Волк уловил едва различимый, высокий вой: он звучал выше, чем самый тонкий волчий вой или вопль летучей мыши.

Темная Шерсть тоже услышала, но не узнала его. Волк узнал. Это был крик оленьей кости, что Большой Бесхвостый носил на бедре. Оленья кость обычно молчала, но сейчас вдруг запела.

Вместе с этой песней Волк уловил другой звук, но этот Темная Шерсть не могла слышать, ведь он звучал в голове Волка. Это Большой Брат воем звал его точно так же, как Волк мысленно звал Большого Брата давным-давно, в ту ужасную пору, когда плохие бесхвостые поймали его и заточили в каменном Логове.

«Брат мой! Приди ко мне! Сестра в опасности!»

Холодный нос уткнулся Волку в бок. Темная Шерсть была озадачена.

«Почему ты медлишь?»

Волк не знал, как ему поступить.

«Он не волк»,

— ответил он ей.

Взгляд Темной Шерсти стал суровым.

«Вы были братьями. Волк не может бросить своего брата».

Волк стоял на тропе с понурым видом, слушая вой, раздававшийся у него в голове, когда Большой Белый Глаз выглянул из-за Гор, и запах Яркого Зверя, Который Больно Кусается, помчался к нему, подхваченный ветром.

Глава тридцать четвертая

От смрадного запаха пережженного мяса Ренн затошнило.

— В следующий раз настанет твой черед, — сказал ей Тиацци.

Она не издала ни звука, но он все равно рассмеялся.

После кошмарного путешествия в долбленке он перекинул девушку через плечо и зашагал через Лес. Она болталась на его плече, словно мешок, ударяясь лицом об его спину при каждом шаге.

Когда они дошли до священной рощи, Ренн сразу поняла это, потому что деревья здесь были совершенно точно живыми. Они наблюдали, но ничем не помогали. Для них она ничего не значила, словно пыль на земле.

Пожиратель Душ пронес Ренн через стену колючек и мимо углей огромного круглого костра. По нанесенным зарубкам он забрался на сосновый ствол, который был прислонен к огромному дереву. Ренн увидела шелушащуюся кору и уловила запах тиса. Она попыталась не вспоминать про свой лук. Тиацци раздвинул ветки и бросил девушку вниз. Она упала прямо в полую сердцевину Великого Тиса.

Ее запястья и лодыжки горели, а плечи ломило от того, что она долго была связана. Губы саднило от кляпа, но она не могла разжевать его, потому что Тиацци туго связал его. Но хуже всего было то, что, падая, она подвернула левую ногу, и теперь при каждом движении боль простреливала ее колено.

Всю эту бесконечную ночь Ренн пролежала в полной темноте, прислушиваясь к своему неровному дыханию. Чтобы взбодриться, она убеждала себя, что где-то наверху сейчас сияет полная луна. Она вспомнила, что силы скоро начнут покидать луну, когда небесный медведь поймает ее и начнет есть.

Впервые в жизни ей нечего было желать. Она не могла просить, чтобы Торак пришел за ней, потому что тогда Тиацци убьет его. Но если Торак не придет, Тиацци убьет ее.

Вокруг девушки высились гладкие, сухие стенки ствола Великого Тиса: иссеченного бороздами, слоистого, яростно живого. Она заерзала, чтобы передвинуть затекшие конечности, под ней захрустели шарики совиного помета и кости, крупные и мелкие, но все одинаково хрупкие, словно иней. Ренн подумала, что лежит на останках тысячи зим.

Далеко от нее в недосягаемой высоте медленно бледнел лоскут неба, из серого становясь алым, и тускло светила последняя утренняя звезда. Девушка вытянула шею, чтобы увидеть звезду, и по ее колену спустился паук. Она желала, чтобы он не убегал. Ей не хотелось быть совсем одной.

Она тосковала по своему луку. Столько лет он был частью ее, молчаливым другом, который никогда не подводил ее. Мысленно она снова и снова вспоминала тот ужасный хруст.

Теперь у нее не осталось ничего. Ни ножа, ни топора, ни рожка с целебными травами. Ни свистка, чтобы позвать Волка, ничего, чтобы позвать Рипа и Рек. Она умрет здесь, в одиночестве. И никто не отомстит за нее.

Ренн измученно облокотилась на тис, и что-то вонзилось ей в руку. Это был ее амулет на запястье. «По крайней мере, он еще со мной», — подумала она.

Амулет был сделан из полированного зеленого камня, очень гладкий и красивый. Фин-Кединн сделал его для племянницы, когда учил ее стрелять. Воспоминание о дяде вспышкой света озарило окружавший Ренн мрак. Она не умрет не отмщенной. Фин-Кединн узнает, и тогда Тиацци несдобровать. В гневе вождь племени Ворона был пострашнее любого Пожирателя Душ. Ренн представила себе, как черты лица ее дяди твердеют, словно изрезанная ветром скала, как его ясные, голубые глаза смотрят немигающим взглядом. Она выпрямилась и села.

Фин-Кединн учил, что самое ценное у охотника — не кремень и не оружие, а знание, что он носит в своей голове.

«Думай, — сказала Ренн сама себе. — Думай».

От запаха дыма в голове у нее все помутилось. Было трудно собраться с мыслями.

Дым.

Он проникал не сверху, лоскуток неба над головой был чист. В таком случае он должен был проникать откуда-то еще.

Пересиливая боль, она обследовала тис и нашла несколько трещин: каждая не шире пальца, но, по крайней мере, через них можно было наблюдать за тем, что происходит снаружи.

Маленькая победа рассудка над охватившим ее ужасом заставила Ренн почувствовать себя немного лучше. Неловко поднявшись, она попыталась наступать только на здоровую ногу, подобралась к самой большой трещине и заглянула в нее.

Ренн увидела огонь и его страшное подношение. По другую сторону костра, очень близко, находился ствол огромного дуба. Искореженная кора корчила злобные гримасы, но ветви были поражены болезнью и бесплодны.

Сердце Ренн екнуло. Лестница из соснового ствола была прислонена к стволу дуба. Тиацци не оставил ее у тиса, как она думала. Так что, даже если бы ей чудесным образом удалось освободить руки и ноги и вскарабкаться навстречу этому лоскутку неба, она, вероятнее всего, сломала бы себе шею, пытаясь спуститься вниз.

И даже если нет… Позади дуба высилась стена из шипов: сучья можжевельника доходили до груди, окружая костер и священные деревья. Тиацци замкнул круг, когда принес ее. Если кто-то придет, они не смогут добраться до нее, а она не сможет выбраться наружу.

Ренн продолжала глядеть сквозь трещину, как вдруг тень заслонила ей свет. Она отпрянула, упала, потревожив больное колено, и вскрикнула от боли.

Тиацци засмеялся:

— Уже недолго осталось.

Ренн угрюмо подвинулась обратно к трещине.

Повелитель Дубов появлялся и исчезал из виду, кружа вокруг костра. На нем все еще была накидка из листьев, но капюшон был откинут, и его длинные волосы свисали свободно, а на груди он носил сплетенный из омелы и желудей венок хранителя своего племени. Ренн заметила среди них маленький черный мешочек.

Огненный опал.

Ренн понимала, что Тиацци чувствует, как она изучает его, и наслаждается этим, но была не в силах оторвать взгляд. Она наблюдала, как он подкидывает ветки в огонь. Она смотрела на обугленные тушки, свисавшие с шеста.

С усилием она заставила себя поднять глаза. Звезда угасла.

Не ищи здесь помощи,

— дразнило ее опустевшее небо.

Ее мысли суетились, словно паук. Где же Рип и Рек? И Волк? И Торак?

Нет.

Не молись

, чтобы он пришел, именно этого хочет Тиацци. Ты приманка. Если он придет, тебе придется наблюдать, как он умирает.

В том, что Тиацци одержит верх, она не сомневалась. Он был сильнейшим человеком в Лесу и, кроме того, владел искусством колдовства.

Пульсирующая боль в голове усилилась. Внезапно Ренн поняла, что больше не различает своих ботинок. Дым просачивался сквозь трещины в стволе, скапливаясь у щиколоток.

Ее глаза начало резать. Она попыталась закашляться, но кляп только заглушил ее кашель, пропуская наружу лишь сдавленный стон.

— Уже недолго осталось, — повторил Тиацци.

И снова она выглянула через трещину. Повелитель Дубов стоял, соединив вместе ноги, перекидывая сыромятный хлыст из ладони в ладонь. Резкие черты его лица напряглись от ожидания. Что такое он услышал, чего не слышала она?

Шум в ее голове стал еще громче.

Нет, он был не в голове. Шум раздавался снаружи, приближаясь со стороны окружавших поляну колючих кустов.

Это был топот лошадиных копыт.

Глава тридцать пятая

Грохот приближался с каждой секундой, и Ренн прислонилась лицом к трещине, пытаясь разглядеть, что происходит. Уголком глаза она заметила мелькнувшую тень, затем черная лошадь перемахнула через колючие заросли, и с ней Торак. Да, Торак — он сидел на спине кобылы. Одной рукой он держался за гриву лошади, в другой сжимал свой нож из голубого сланца. Его темные волосы взметнулись, лицо было суровым, взгляд прикован к Тиацци.

Копыта кобылы ударили оземь, подняв клубы пепла, но Торак удержался у нее на спине, по-прежнему не отрывая глаз от Повелителя Дубов, который стоял молча и хлопал хлыстом по бедру.

Кобыла захрапела и тряхнула головой. Торак спрыгнул с ее спины, слегка пошатнулся, но все же устоял на ногах. Кобыла махнула хвостом и снова перепрыгнула через колючки. Топот ее копыт затих вдали.

Ренн слышала треск огня и звук опадающего пепла. Она поскребла щекой о ствол дерева. Ей хотелось закричать: «Нет, Торак, он убьет тебя!»

С неторопливой легкостью Тиацци сбросил накидку. Под ней он носил шкуры множества охотников: лисицы, рыси, росомахи, медведя. Вся их сила перетекла в него. С его пояса свисал массивный нож, и лезвие его было красным от крови множества убитых жертв. Тиацци был неуязвим: он не был больше созданием из листьев и коры, не был

одним из

Леса, он стал его повелителем.

Торак свирепо смотрел на него.

— Где она? — прокричал он.

*

— Где она? — задыхаясь, спросил Торак. Он был обессилен. Его колени тряслись. Он с трудом держался на ногах.

Повелитель Дубов смотрел на него сквозь пелену дыма: огромный, молчаливый и абсолютно спокойный. Торак не видел никаких признаков присутствия Ренн. Лишь только лестницу из ствола сосны, прислоненную к пораженному дубу, и ужасные трупы на шесте.

— Этого ты хотел, не так ли? — вопрошал он. — Ты хотел меня. Что ж, вот я — перед тобой! Отпусти ее!

— А чего

ты

хочешь, обладатель блуждающей души? — возразил ему Тиацци. — Отомстить за сородича? Что ж,

вот я — перед тобой!

Тебе нужно лишь прийти и отомстить, и твоя клятва будет исполнена.

Обнажив свои желтые зубы, он развел руки в стороны, выставляя напоказ свои мощные плечи и грудь.

Торак заколебался.

— Если ты хотя бы поцарапаешь мне руку, обладатель блуждающей души, девочка племени Ворона умрет. Но если ты отдашься моей силе, она будет свободна.

Огонь затрещал. Падубы, Великий Дуб и Великий Тис — все молча ждали, что сделает Торак.

Не отрывая пристального взора от Тиацци, юноша снял с плеча колчан и лук, отвел руку назад и перебросил их через кусты. Следом полетел его топор. Последним он взвесил на руке нож из голубого сланца, принадлежавший его отцу, и бросил его следом.

Безоружный, он смотрел на Пожирателя Душ сквозь подрагивающую стену жаркого воздуха.

— Я отрекаюсь от своей мести, — сказал он. — Я нарушаю клятву. Возьми меня. Оставь ей жизнь.

Глава тридцать шестая

— Оставь ей жизнь, — повторил Торак, но его голос перешел в умоляющий шепот.

Ужас сжал его в тиски. Возможно, Ренн уже мертва.

Тиацци заметил это по его лицу и осклабился, задрав верхнюю губу.

— Все это бесполезно, Клятвопреступник. Ты больше никогда не увидишь свою подружку.

Мгновение Торак был в отчаянии. Затем он вспомнил маленькую фигурку Ренн, которая непоколебимо стояла в пасти пещеры, стреляя последними стрелами в одержимого демоном медведя. Она знала, что ей не победить, но она продолжала сражаться. Он поднял голову.

— Я тебе не верю.

Хлыст Пожирателя Душ хлопнул, взметнув фонтан искр из костра.

— Все кончено, обладатель блуждающей души. Против меня ты бессилен.

— Я еще не умер, — сказал Торак.

Тиацци обнажил нож и стал надвигаться на него.

Торак двинулся по кругу.

Повелитель Дубов расхохотался:

— Я вырву твой позвоночник. Я раздавлю твой череп ногой, так что глаза лопнут. Больше никакие блуждающие души не будут жужжать вокруг меня, словно комары вокруг бизона. Я Повелитель Дубов! Я правлю Лесом!

С его губ слетала пена. Его голос эхом отражался от скал.

Где-то завыл волк. Два кратких зова:

«Где ты?»

Торак завыл в ответ:

«Я здесь! Где Сестра?»

Но Волк не знал ответа.

Рыча, Тиацци потряс своим изуродованным кулаком.

— Твой Волк однажды оттяпал от меня кусок, но не на этот раз!

Убрав нож, он вытянул ветку из огня, и она описала дугу, оказавшись прямо на кольце колючих зарослей. Можжевельник вспыхнул с треском и превратился в стену огня. Тиацци торжествовал:

— Даже огонь повинуется мне!

За пылающей стеной Торак услышал звяканье камешков, затем яростный рык и взвизгивание, перешедшее в поскуливание. Пламя было слишком высоким. Он пролаял предупреждение:

«Не подходи! Ты не поможешь мне!»

Торак сунул руку за рожком — в мешочек из лапки лебедя, который Ренн дала ему.

— Ренн! — прокричал он. — Ренн, где ты?

*

Торак кричал ее имя, но Ренн смогла лишь громко промычать в ответ, а затем закашлялась. Дупло Великого Тиса заполнялось дымом. Если она не предпримет что-нибудь, скоро это дерево станет ее могилой.

И все же она не могла оторвать себя от трещины в коре. Ей казалось, что, пока она наблюдает, Торак не умрет, но, едва она отведет взгляд, Тиацци убьет его.

«Глупая, глупая!» — твердила она себе. И все равно продолжала смотреть, как Торак огибает костер, как Тиацци идет за ним: медленно, щелкая своим хлыстом, играя со своей добычей, как рысь играет с леммингом. Торак был изможден. Его волосы намокли от пота, и он спотыкался. Это не могло долго продолжаться.

Невероятным усилием воли Ренн отвела взгляд. Когда она отползала назад, ее башмаки разворошили гниющие листья и кости, бесполезные, крошащиеся кости. Она упала на руки, больно отдавив ладони. Все было безнадежно.

Что-то теплое потекло между пальцами. Она извернулась, но не могла придвинуться, чтобы разглядеть, что это было.

Она порезала руку о кость или корень. Если она сможет найти его снова…

Дым был слишком густой. Ренн не могла дышать и ничего не видела. Она стала шарить позади себя. Где же он?

Нашла. Тонкий, зазубренный край. Точно не кремень. Что бы это ни было, казалось, оно накрепко засело в древесине тиса.

Подползая поближе, она начала перепиливать веревки, стягивавшие ее запястья.

Звуки снаружи были приглушены и неотчетливы. Это был вопль волка? Карканье ворона? Сквозь шум собственного дыхания она расслышала издевательские нотки в голосе Тиацци, но не слышала Торака. Она продолжила перепиливать веревку.

*

Вороны кружили и каркали, и на мгновение Тиацци поднял глаза. Торак воспользовался возможностью, выхватил ветку из огня и замахнулся ею.

Повелитель Дубов с легкостью увернулся от удара, и Торак увидел, что его ветка не горит, это был всего лишь безжизненный серый сук.

— Ты не можешь использовать огонь против меня, — ухмыльнулся Тиацци. — Я Повелитель Леса и Огня!

Словно в ответ на это порыв ветра расшевелил деревья, окутав Торака дымом.

И снова Рип спикировал вниз. Хлыст Тиацци угодил ему по крылу. Хотя ворон и взлетел обратно, одно из его черных перьев опустилось на угли.

От дыма Торак закашлялся. И даже тогда, когда он остановился, кто-то продолжал кашлять. Тиацци увидел, что его враг ослаб, и в его глазах сверкнула жестокость.

— Огонь не может навредить

мне,

но, чтобы убить твою подружку, достаточно одного дыма.

Торак в неистовстве оглядывался по сторонам. Откуда же шел этот кашель? Но ветер усилился, и он не мог понять.

Тиацци бросил взгляд на Великий Дуб.

Конечно же. Лестница. Должно быть, дуб полый изнутри.

Ренн внутри дуба

.

Обогнув костер, Торак подобрался поближе и рванул к лестнице.

К его удивлению, Повелитель Дубов лишь наблюдал. Когда Торак забрался наполовину, он крикнул ему:

— А ты не такой умный, каким себя считаешь, обладатель блуждающей души. Теперь я загнал тебя на дерево, словно белку, а она умрет от удушья.

Торак крепче сжал ствол. Тиацци провел его. Отсюда кашель слышался не громче, а тише. Он шел не от дуба, а от тиса.

Дрожа, он вытер пот с лица.

— Не мешкай, — выдохнул он с отчаянным вызовом. — Племена уже идут сюда… и у тебя нет твоей маски. Они скоро поймут, кто ты такой на самом деле.

— Тогда я потороплюсь, — сказал Тиацци.

Поставив ногу на ступень лестницы, он начал подниматься.

Глава тридцать седьмая

Путы, обвязавшие ее запястья, порвались. Ренн рывком выдернула кляп изо рта, глотнула полную грудь дыма и закашлялась так сильно, что ее стошнило. Она неистово перерезала путы на лодыжках, а затем с трудом поднялась на ноги и прильнула к трещине.

Она ничего не видела из-за дыма, не слышала ни Волка с воронами, ни Торака. «Не думай об этом. Выбирайся, выбирайся».

Пробираясь на ощупь сквозь пелену дыма, она искала ступеньки, выступы для рук, что угодно, что могло бы помочь ей выбраться наружу. Пальцами она нащупала что-то торчащее у нее над головой. Это было похоже на колышек. Не может быть. Это и был колышек. Ренн подтянулась вверх, здоровой ногой проверяя, на что бы опереться. Она нашла выемку, где едва умещались пальцы ног. Свободной рукой она ухватилась за дерево. Еще один колышек. Кто-то вдолбил их в дерево, кто-то ростом повыше ее, и ей пришлось постараться, чтобы дотянуться до них. Казалось, тис помогает ей, подсказывая, где вбиты колышки. Или, возможно, он просто хотел, чтобы она поскорее убралась из его нутра.

На самом верху ствола удержаться было сложнее всего, так как колышки кончились, а край отверстия подгнил. Ухватившись за ветку, Ренн рывком вытащила себя и повисла на краю дерева, наполовину внутри, а наполовину — снаружи. Она до крови стерла пальцы, и сломанная ветка впивалась ей в живот, но здесь не было дыма, и она смогла глотнуть прохладного воздуха цветущего Леса.

Ренн была на головокружительной высоте. Внизу не было сучьев, и тис был слишком высоким, чтобы она могла просто спрыгнуть. Пытаясь не потревожить колено, девушка раздвинула ветки. Они хлестнули ее по лицу, словно говоря:

«Однажды мы помогли тебе, не испытывай удачу».

А потом она увидела Торака.

Он был почти на одном уровне с ней, добрался до верха лестницы и перелезал на одну из вытянутых лап дуба. Он не видел ее, отчаянно силясь оттолкнуть лестницу, а Тиацци все еще взбирался по ней, крепко обеими руками обхватив и лестницу, и дерево.

В этой битве Торак не мог победить. Ренн бессильно наблюдала, как Тиацци забирается на ветку и обхватывает ствол дерева. Торак увернулся, и в это мгновение увидел Ренн. Его губы произнесли ее имя, и по ее глазам он понял, в какую передрягу попал: он застрял на этом дереве, не мог спуститься. Тиацци метнулся с другой стороны, пытаясь схватить его. Торак увернулся, ухватился за лестницу и рванул ее на себя. Ренн увидела, как сосновый ствол качнулся к ней и с грохотом опустился на тис, ударившись о кору где-то в середине ствола. Торак дал ей путь вниз.

Это едва не стоило ему жизни. Когда он добрался до следующего сука, Тиацци прыгнул. Торак отскочил в сторону мгновением позже, и лезвие Тиацци полоснуло его по бедру. Рыча от боли, он наступил Тиацци на запястье, и нож выпал у того из руки.

Это была бесплодная победа. Ренн ясно понимала, что у него нет ни единого шанса. Пожирателю Душ не нужно было оружие, он заберется вслед за Тораком на самую высокую ветвь, а затем…

Она оторвала взгляд. Она не могла помочь ему отсюда, ей нужно было поскорее спускаться вниз.

Лестница из соснового ствола была слишком далеко внизу, Ренн придется прыгать на нее. Изогнувшись, она перекинулась через край, повисла на руках, а затем разжала пальцы. Сосна содрогнулась, когда девушка угодила в нее здоровой ногой, но устояла. Ренн не стала мешкать с зарубками и просто соскользнула по стволу, ободрав руки. Вспышка боли вновь пронзила ее колено. Когда она подняла голову, Торака не было видно.

Нет, он был там, цеплялся за сужавшийся ствол дуба. Пожиратель Душ настигал его. Ренн увидела, как Тиацци протянул руку, чтобы схватить Торака за ногу. Он промахнулся на расстояние пальца. Торак был уже почти на самой вершине, там, где ствол разветвлялся в последний раз. Ренн увидела его темный силуэт на фоне грозового неба, видела, как он крутит головой по сторонам, раздумывая, что же делать. Она представила, как Повелитель Дубов хватает его за лодыжку и он с криком падает вниз и разбивается насмерть.

Сжав зубы, она поползла к огню, волоча поврежденную ногу. Она схватила ветку сосны, сочащуюся смолой, охваченную яростным пламенем, и поползла к дубу.

— Торак! — Ее голос прозвучал неуверенным дрожанием. —

Торак!

— воскликнула она громче. —

Лови!

Он резко обернулся.

Опустившись на здоровое колено, Ренн замахнулась, чтобы кинуть поточнее. Это должен был быть самый удачный бросок в ее жизни.

*

Пылающая ветка взметнулась в воздух, рассеивая вокруг сноп искр, и Торак поймал ее.

Держась за дерево свободной рукой, он хлестнул веткой Тиацци. Пожиратель Душ успел спрятаться за ствол дуба, вылез с другой стороны и ухватил бы Торака за ногу, если бы венок хранителя племени не зацепился за ветку, оттянув его назад. Тиацци сорвал его, рассыпая желуди и омелу, но прижимая огненный опал к груди.

Это дало Тораку мгновение, чтобы забраться выше. Он добрался до верхушки и залез на самый прочный сук. Он заплясал под Тораком. Юноша взмахнул горящей веткой. Повелитель Дубов ударил кулаком, едва не расплющив Тораку запястье, и отбросил ветку в сторону. Время остановилось, Торак смотрел, как его последний шанс, кружась, летит вниз, рассыпает след искр и ударяется оземь.

Тиацци торжествовал.

— Я Повелитель! — проревел он.

Пока он ревел, подхваченная дыханием Леса искра умостилась в спутанной копне волос. Торак увидел, как волосы Тиаццы занялись огнем. Но Повелитель Дубов ничего не замечал.

Торак попытался отвлечь его.

— Ты никогда не станешь Повелителем, — дразнил он. — Даже если ты убьешь меня, тебе никогда не получить то, что ты хочешь.

— И что же это такое? — издевательски спросил Повелитель Дубов, подбираясь ближе.

— То, за что ты убил моего сородича: огненный опал.

— Но он мой! — И Тиацци злорадно похвастал мешочком на груди.

Пучок черных перьев стрельнул с неба, и Рек попыталась схватить мешочек, но Тиацци взмахом руки отшвырнул ворониху в сторону.

Смех застыл на губах Пожирателя Душ, когда черная тень накрыла его. Филин неслышно разрезал воздух крыльями, вытянул когти и сорвал мешочек с его руки. Завывая от ярости, Тиацци пытался схватить птицу, но филин улетел в сторону Высоких Гор.

Теперь вой Тиацци перешел в крик, ибо огонь взялся за него и был голоден. Хватая руками свои космы, свою бороду и одежду, он оступился, потерял равновесие и упал.

С высоты дуба Торак видел, как безжизненно Повелитель Дубов распластался под корнями. Он видел, как толпа охотников Сердца Леса появилась из-за падубов, прокладывая себе путь через кольцо тернистых кустов, и окружила тело. И тогда облака с треском разошлись, и дождь хлынул вниз, загасив огонь и взбив в воздух струйку едкого дыма. Лес глубоко, прерывисто вздохнул и очистил себя от зла, которое угрожало его зеленому сердцу.

*

Струи дождя стекали по лицу Торака, когда он спускался на твердую землю, но он едва замечал это. Он трясся от изнеможения, но все же чувствовал странное онемение. Он не ощущал даже боль от раны на бедре.

Спрыгнув на землю, он, шатаясь, побрел к Ренн, которая лежала у тлевших останков костра. Склонившись рядом с ней, он схватил ее за плечи.

— Ты ранена? Он что-то сделал тебе?

Девушка потрясла головой, но была бела как мел, и под глазами ее легли темные круги, оставленные тьмой Тиацци. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, затем ее лицо исказилось, и она отвернулась от Торака. Волосы Ренн откинулись вбок, обнажив гладкую и беззащитную шею. Торак обвил ее руками и притянул к себе.

Так, обнявшись, они сидели вместе, когда рожок с целебными травами на его бедре загудел. Подняв голову, Торак увидел, что Волк стоит между Великим Тисом и Великим Дубом, и его глаза горят янтарным светом провожатого.

«Берегись,

— сказал он Тораку. —

Он идет…»

По роще пронесся яростный ветер, возникший из ниоткуда. Он хлестал ветками, но не издавал ни звука. Солнце озарило облака, и огромные деревья засияли такой зеленью, что больно было смотреть, но Торак не мог отвести глаз. Гудение рожка глубоко отдавалось внутри его, пронизывая до мозга костей. Мир раскололся и распался на части. Он не слышал шипения углей или журчания потоков дождя. Он не чувствовал запаха дыма и не ощущал Ренн в своих объятиях.

В плывущем тумане между дубом и тисом стоял высокий мужчина. Его лицо было темно на фоне ослепительного неба, а его длинные волосы развевались в безгласном ветре. На голове его ветвились оленьи рога.

С криком Торак закрыл глаза руками.

Когда он осмелился вновь открыть глаза, видение исчезло, и на его месте стоял Волк, его Брат: он завилял хвостом и побежал к Тораку под дождем.

Глава тридцать восьмая

Проснувшись, Торак не понял, где находится. Он лежал под покрывалом из теплого заячьего меха. Зеленое солнце сияло сквозь навес из еловых стволов. Он почувствовал запах древесного дыма и услышал оживление в стоянке: потрескивание пламени, отрывистые скрежещущие звуки от точимого кем-то ножа.

Тогда память начала возвращаться к нему. Он снова стоял на коленях возле Ренн в священной роще. Племена Сердца Леса собрались вокруг, кто-то вложил нож ему в ладонь. Потом было путешествие в стоянку, сначала пешком, потом в долбленках. Какая-то женщина зашивала рану на его бедре, другая растирала колено Ренн. Потом медовый напиток, от которого его сморил сон, затем — пустота.

Снова закрыв глаза, он свернулся калачиком. В груди пульсировала тихая боль, словно кто-то пытался выбраться наружу, и чувство смутного беспокойства терзало его. Тиацци был мертв, но Эостра заполучила огненный опал. И они с Ренн оказались в руках людей Сердца Леса.

Когда Торак вышел из укрытия, снаружи его ждала толпа людей. Они низко поклонились ему. Он не ответил поклоном на поклон. За два дня до этого они гнали его, желая пролить его кровь.

К своему удивлению, среди собравшихся он заметил Дюррайн и людей Благородного Оленя, а также несколько человек племени Ивы и Кабана, но людей Ворона не было. Где же Ренн? Он собирался спросить о ней, когда вождь племени Лесной Лошади поклонилась ему еще ниже и попросила подойти к алому дереву и подождать.

«Подождать чего?» — с удивлением подумал он. Собравшиеся вокруг него племена Сердца Леса смотрели в тревожном молчаливом ожидании.

С большим облегчением он увидел, как Ренн заковыляла к нему на костылях.

— А ты знаешь, — сказала она вполголоса, — что проспал весь день и всю ночь? Мне пришлось ткнуть тебя, чтобы убедиться, что ты все еще жив.

Ее голос звучал с живостью, но он видел, что с ней что-то не так, хотя она еще не вполне была готова рассказать ему.

— Все постоянно кланяются, — пробурчал он себе под нос.

— Ничего ты с этим не поделаешь, — ответила она. — Ты скакал на священной кобыле и сражался с Пожирателем Душ. И Великий Дуб снова покрылся листвой. Они считают, что все это сделал ты.

Тораку не хотелось говорить об этом, поэтому он стал расспрашивать Ренн про колено, а она лишь пожала плечами, сказав, что могло быть и хуже. Тогда он спросил, почему Дюррайн здесь, и Ренн сказала ему, что племена Сердца Леса отвергли Обычай так же яростно, как до этого приняли его, и что теперь они не презирают племя Благородного Оленя, которое вовсе никогда ему не следовало.

— И люди Зубра так стыдятся, что их провел Пожиратель Душ, что собираются наказать себя, нанеся еще больше шрамов. И теперь никто не станет нападать на Открытый Лес.

— Поэтому люди Кабана и Ивы тоже здесь?

Ренн расправила плечи и стукнула костылем о землю.

— Их прислал Фин-Кединн, — сказала она натянутым голосом. — Ему не без труда удалось отговорить Гаупа и его племя от нападения, но в конце концов он убедил их послать только вождя, чтобы поговорить, а не сражаться. Племена Ивы и Кабана пришли, чтобы поддержать их.

— А Фин-Кединн? — быстро спросил Торак.

Она закусила губу.

— Лихорадка. Он был слишком болен, чтобы идти с ними. Это было несколько дней назад. С тех пор никто ничего не слышал о нем.

Ему нечего было сказать, чтобы поддержать ее, но он уже было собрался что-нибудь попробовать, когда толпа расступилась и подошли два охотника племени Зубра: они тащили за руки женщину с пепельными волосами.

Потом они отпустили ее, и она выпрямилась, покачиваясь и смотря на Торака глазами без ресниц.

Острием своего копья вождь племени Лесной Лошади заставила ее опуститься на колени и обратилась к толпе.

— Вот грешница, которую мы поймали возле нашей стоянки! — крикнула она. — Она во всем призналась. Это она выпустила великое пламя. — Она поклонилась Тораку, и ее конский хвост подмел землю. — Тебе выбирать для нее наказание.

— Мне? — удивился Торак. — Но… из всех это должна быть Дюррайн.

Он взглянул на колдунью племени Благородного Оленя, но лицо ее осталось непроницаемым.

— Дюррайн считает, что ты должен сделать это, — сказала вождь. — Все племена согласны с этим решением. Ты спас Лес. Тебе и решать судьбу грешницы.

Торак оглядел пленницу, которая пристально смотрела на него. Эта женщина собиралась сжечь его заживо. И все же он чувствовал к ней одну лишь жалость.

— Повелитель умер, — сказал он ей. — Ты ведь знаешь это, верно?

— Как я завидую ему, — сказала она с усталостью и надеждой. — Он наконец познал пламя. — Внезапно она улыбнулась Тораку, обнажив свои ломаные зубы. — Но ты, ты благословлен! Сам огонь пощадил тебя! Я подчинюсь твоему решению.

За его спиной шевельнулась Ренн.

— Это была ты, — сказала она женщине. — Ты подсыпала сонное зелье в их воду.

Женщина заломила свои сухие, красные руки.

— Огонь пощадил его! Они не имели права его убивать.

Гневный ропот прокатился по толпе, и вождь племени Лесной Лошади потрясла своим копьем.

— Скажи свое слово, — обратилась она к Тораку, — и грешница умрет.

Торак перевел взгляд с ее мстительного зеленого лица на женщину с пепельными волосами.

— Оставьте ее в покое, — наконец вымолвил он.

По толпе прокатилась волна негодования.

— Но она ведь опоила нас! — воскликнула вождь племени Лесной Лошади. — Она высвободила великое пламя! Она

должна

быть наказана!

Торак обернулся к ней:

— Ты считаешь себя мудрее Леса?

— Конечно нет! Но…

— Тогда пусть будет так! Племя Оленя до конца дней будет наблюдать за ней, и она поклянется больше никогда не разжигать пламени.

Он встретился взглядом с вождем и твердо посмотрел на нее, пока она наконец не опустила копье.

— Пусть будет, как ты говоришь, — пробормотала она.

— Ах! — выдохнула толпа.

Дюррайн неподвижно стояла, наблюдая за Тораком.

Внезапно ему захотелось избавиться от всех них, этих людей с дикими глазами, их обмазанными глиной головами и алыми деревьями.

Он продирался сквозь толпу, и Ренн ковыляла вслед за ним.

— Торак, постой!

Он обернулся.

— Ты правильно поступил, — сказала она.

— Им этого не понять, — сказал он с отвращением. — Они оставят ей жизнь потому, что я так сказал, а не потому, что это правильно.

— Ей это безразлично.

— Что ж, зато мне — нет.

Он оставил Ренн и направился прочь из стоянки. Ему все равно было, куда идти, лишь бы уйти подальше от племен Сердца Леса.

Он не успел уйти далеко, когда рана в его бедре начала ныть, так что он опустился на берегу реки и наблюдал, как протекает мимо Черная Вода. Боль в груди усилилась, ему необходим был Волк, но Волк не пришел, а у него не было сил звать его.

Почувствовав кого-то за спиной, он обернулся и увидел Дюррайн.

— Уходи, — буркнул он ей.

Она подошла ближе и села.

Он оторвал лист лопуха и стал рвать его вдоль прожилок.

— Ты принял мудрое решение, — сказала Дюррайн. — Мы будем хорошо следить за ней. — Она замолчала. — Мы не подозревали, как далеко зашло ее безумие. Мы напрасно давали ей столько свободы. Это была… наша ошибка.

Тораку захотелось, чтобы Ренн слышала эти слова.

— Она грешила, — продолжила Дюррайн, — но мудро будет предоставить месть Лесу. — Она обернулась к Тораку, и он почувствовал на себе силу ее взгляда. — Теперь ты понимаешь это. Твоя мать всегда знала это.

Торак замер.

— Моя мать? Но… ты же сказала, что не можешь ничего рассказать мне о ней.

Колдунья слабо улыбнулась:

— Ты был поглощен местью. Ты не был готов услышать.

Запрокинув голову, она изучала колыхавшиеся на ветру листья.

— Ты родился в дупле Великого Тиса, — сказала она наконец. — Когда твоя мать почувствовала, что время пришло, она отправилась в священную рощу, в поисках защиты у Леса для своего ребенка. Она отправилась к Великому Тису. Там ты и родился. Она закопала твою пуповину в его объятьях. Затем она и колдун племени Волка ушли на юг. Позже, чувствуя приближение смерти, она послала его найти меня, чтобы рассказать мне то, что не смогла рассказать ему.

Дюррайн вытянула руку, и пятнистый мотылек уселся ей на ладонь.

— В ту ночь, когда ты родился, Великий Дух явился к ней в видении. Он возвестил, что всю твою жизнь тебе предстоит сражаться со злом, которое помог создать колдун племени Волка. Она была напугана. Она умоляла Великого Духа помочь ее сыну выполнить такое непростое предназначение. Он пообещал, что одарит тебя блуждающей душой, но взамен ты должен будешь быть без племени, ибо ни одно племя не должно быть настолько сильнее остальных. — Она проводила взглядом улетевшего мотылька. — И он объявил, что этот дар должен стоить жизни твоей матери.

Торак смотрел на скелетик листа в своей руке.

— Чтобы скрепить уговор, Великий Дух отломил отросток со своего рога и дал его ей. Она сделала из него целительский рожок. В тот день, когда она закончила работу, она умерла.

Горихвостка уселась на ольху, потерлась клювом о ветку и улетела прочь.

— Твой отец, — сказала Дюррайн, — оставил тебя в волчьем логове и отправился строить ей Погребальный Курган. Три луны спустя он принес ее кости в священную рощу и положил их покоиться в дупло Великого Тиса.

Торак выбросил скелетик листа в воду и смотрел, как она уносила его. Великий Тис. Дерево, где он родился. Место, где покоилась его мать.

Он представил, как отец втыкает колышки в древнее дерево, чтобы помочь своей спутнице забраться внутрь, когда она готовилась произвести его на свет, и как он затем вернул туда ее кости и положил их рядом с ее ножом, ножом, который много лет спустя спас жизнь Ренн.

На другом берегу реки стайка утят шагала за матерью. Торак смотрел на них, но не видел. У него не было племени, из-за того, что он был обладателем блуждающей души. Его мать решила сделать его таким ценой своей жизни.

Боль и гнев разгорались внутри его. Она могла бы быть жива, но избрала смерть. Она сделала это ради него, но оставила его в одиночестве.

Он неуверенно поднялся на ноги.

— Я никогда не хотел этого.

Дюррайн попыталась было что-то сказать, но он жестом остановил ее.

— Я никогда

не хотел

этого! — прокричал он.

Не помня себя, Торак бежал по Лесу. Он бежал до тех пор, пока бедро не разболелось так сильно, что он не смог идти дальше.

Он очутился на зеленой поляне, пронизанной солнечным светом, где мелькали ласточки и бабочки летали над цветками сон-травы.

«Как красиво», — подумал он.

И его мертвые родные ничего этого никогда не увидят.

Упав на колени в траву, он подумал о матери и отце, о Бейле. Боль в груди стала острой, словно кремниевый нож. Так долго он цеплялся за жажду мести. Теперь она ушла, и, кроме горя, внутри у него ничего не осталось. Казалось, какой-то ком зашевелился у него в груди, и Торак разрыдался. Он рыдал громко, порывисто и тяжело всхлипывая. Он плакал о своих мертвых, которые оставили его одного.

*

Ренн лежала в своем спальном мешке и всматривалась в темноту. Ее мысли кружились в голове. Фин-Кединн изготовил ей лук. Тиацци сломал его. Фин-Кединн заболел. Сломанный лук был предзнаменованием. Фин-Кединн был мертв.

Наконец это стало невыносимо. Схватив свои костыли, она поковыляла наружу из укрытия.

Был самый глухой час ночи, и в стоянке было тихо. Ренн пробралась к костру, опустилась на бревно и осталась сидеть там, наблюдая, как взлетают и гаснут в ночном небе искры.

Куда же подевался Торак? Как он мог так поступить? Убежать и ничего не сказать ей, когда она отчаянно хотела вернуться обратно в Открытый Лес.

Немного погодя, он, прихрамывая, вошел в стоянку. Он увидел Ренн, подошел и сел рядом с ней у костра. Он выглядел измученным, и ресницы у него слиплись, словно он плакал. Ренн скрепила сердце.

— Где ты пропадал? — спросила она с укором.

Торак уставился на огонь.

— Я хотел убраться отсюда. Обратно в Открытый Лес.

— Я тоже! Если бы ты не ушел так, мы бы давно уже были в пути.

Торак поворошил угли палкой.

— Я ненавижу себя за то, что у меня есть блуждающая душа. Это словно проклятие какое-то.

— Ты такой, какой есть, — сказала она безжалостно. — Кроме того, из этого порой получается что-то хорошее.

— Что хорошее? Скажи, что хорошее хоть раз получалось из этого?

Ренн оскорбилась.

— Когда ты был ребенком, в волчьем логове ты научился говорить по-волчьи благодаря тому, что у тебя есть блуждающая душа. Это позволило тебе подружиться с Волком. Вот. Это же хорошее, правда?

Он продолжал смотреть на угли.

— Но просто говорить по-волчьи недостаточно, в том-то и дело. Мне кажется… когда посылаешь блуждать свою душу… это оставляет следы в твоей собственной душе.

Ренн поежилась. Она тоже задумывалась об этом. Ярость белого медведя, безжалостность змеи… Временами она видела отголоски этого в Тораке. А теперь… эти зеленые крапинки в его глазах. Наверняка это были искры добра: крупинки мудрости Леса, которые вросли в него, словно мох в ветку дерева.

Но она была слишком раздражена, чтобы сообщать ему об этом сейчас, и потому вместо этого произнесла только:

— Возможно, это и оставляет следы, но не всегда. Твоя душа переселялась в ворона, но умнее ты от этого не стал.

Торак рассмеялся.

Помогая себе костылями, Ренн поднялась на ноги.

— Поспи. Я хочу уйти, как только рассветет.

Юноша бросил палку в огонь и поднялся. Затем он сунул куда-то руку и протянул Ренн какой-то предмет.

— Вот. Я подумал, тебе захочется забрать его.

Это были обломки ее лука.

— Теперь ты можешь похоронить его, — сказал он. В его голосе звучало сомнение, словно он был не вполне уверен, что поступает правильно.

Ренн не смогла проговорить ни слова. Трогая пальцами такое любимое дерево, она словно увидела, как Фин-Кединн вырезает его. Это

наверняка был

знак. Наверняка.

— Ренн, — сказал Торак тихо, — никакой это не знак. Фин-Кединн сильный. Он поправится.

Она глубоко вздохнула и глотнула воздух.

— Как ты понял, о чем я думаю?

— Ну, я же тебя знаю.

Ренн представила, как Торак, хромая, шагает по Лесу, чтобы забрать ее сломанный лук. Она подумала: может быть, от блуждания души и остаются следы. Но сейчас… это был просто Торак.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Просто спасибо. За то, что ты сделал. За то, что нарушил свою клятву. — Положив руку ему на плечо, она поднялась и поцеловала его в щеку, затем быстро поковыляла прочь.

*

Волк смотрел, как Большой Бесхвостый моргнул и покачнулся, когда Сестра ушла, и ощутил, что его чувства были разбросаны и кружились, словно вихрь листьев.

С бесхвостыми все было так сложно. Большому Бесхвостому нравилась Сестра, а ей нравился он, но, вместо того чтобы потереться боками и лизаться, они бегали друг от друга.

Размышляя об этом, Волк отправился за Темной Шерстью. Она присоединилась к нему, ее морда все еще была мокрой от крови убитой добычи. В шутку покусавшись и потершись друг об друга, они побежали вверх вдоль Мокрой. Волку нравилось ощущать, как прохладные папоротники хлещут по его шкуре, слушать топот лап Темной Шерсти позади него. Он вдохнул восхитительный аромат свежей крови олененка и запах волка, который был своим.

В Лесу снова воцарился покой, и все же что-то заставляло Волка бежать к тому месту, где Большой Бесхвостый дрался с Укушенным. Добравшись туда, они перешли на легкий шаг. Яркий Белый Глаз смотрел на проснувшиеся деревья, и гнев Громовника все еще плавал в воздухе.

Громовник был большой загадкой. Когда Волк был детенышем, Громовник заставил его бросить Большого Бесхвостого и уйти на Гору. Позже, когда Волк убежал, Громовник был разгневан. Потом он простил Волка, хотя ему и не разрешено было больше возвращаться на Гору. Все это было очень странно, но, если подумать, Громовник был самцом и самкой, охотником и добычей. Волку было не понять подобного существа.

Волк привык ненавидеть все, что не понимает, но теперь он знал, что существуют вещи, которые он не способен понять. Громовник был одной из таких вещей, Большой Бесхвостый — другой. Большой Бесхвостый не был волком. И все же он был Волку братом. Просто был, и всё.

Слабый запах проплыл мимо волчьего носа, и он вскочил на ноги. Глаза Темной Шерсти блеснули.

Демоны.

С рвением Волк приложил морду к земле, глубоко вдыхая, словно идя по следу. След вел мимо древних деревьев вверх на склон.

Логово было почти загорожено скалой, и проем был слишком узок, чтобы Волк мог протиснуться внутрь. Он расширил его, подкопав землю передними лапами, и Темная Шерсть помогла ему. Наконец Волку удалось проникнуть внутрь.

Внутри он уловил запах демона, но след был старый. Здесь не было демонов. Только худенький, дурно пахнущий бесхвостый детеныш.

Волк тихо заскулил и лизнул малышку в нос. Она даже не моргнула. С ней что-то было не так. Волк попятился из Логова и побежал за Большим Бесхвостым.

Уже наступил Свет, когда он подбегал к Логовам бесхвостых, и сразу понял, что ему придется подождать. На краю Быстрой Мокрой на берегу лежало много выволоченных плавучих шкур. Волк наблюдал, как вожак стаи Ворона поднимался вверх по берегу, и как Большая Сестра отбросила свои палки и, хромая, поскакала к нему, и как вожак рассмеялся и схватил ее передними лапами.

Глава тридцать девятая

— Скоро мы доберемся до Открытого Леса? — спросил Торак.

— Мы должны добраться туда до заката, — ответил Фин-Кединн, скатывая свой спальный мешок.

— Наконец-то! — выдохнула Ренн.

Она заткнула кусочек сушеного кабаньего мяса на березу для хранителя, но Рип тут же украл его. Торак попытался сделать свое подношение Лесу недоступным для воронов, засунув его в трещину в ясене. Тогда Фин-Кединн велел Ренн загасить огонь, и они с Тораком отнесли свой скарб к лодкам.

Прошло два дня с тех пор, как они покинули стоянку Сердца Леса, и им приходилось двигаться медленно, так как ребра Фин-Кединна еще не совсем зажили. Вождь племени Ворона прибыл один, остальные члены племени были поглощены заботами, связанными с нерестом лосося. Было приятно снова путешествовать втроем.

Торак чувствовал, что вокруг происходит великое исцеление. Даже племена Сердца Леса сблизились, разделяя единую нужду исцелить похищенных детей. Пятерых малышей освободили из ям, вырытых в склоне позади священной рощи. Все были тонкими, словно тростинки, их зубы сточились до клыков, а разум был вытерт дочиста, словно белые ягоды омелы. Но заглянув в их глаза, Ренн объявила, что Тиацци еще не поселил демонов в их тела, поэтому они все еще были детьми, а не токоротами, и поскольку в этом вопросе она была опытнее всех прочих, даже Дюррайн посчиталась с ее мнением. Последний раз Торак видел людей племен Сердца Леса, когда они рьяно спорили о том, какой обряд лучше провести, чтобы дети поскорее пошли на поправку.

Раны Леса тоже понемногу стали затягиваться. Весь день напролет Торак, Ренн и Фин-Кединн плыли по реке через выжженные земли, но местами Торак замечал зеленые островки, и несколько крепких оленей жевали молодые побеги. На берегах Черного Озера он увидел священную кобылу. Она радостно заржала ему, и он заржал ей в ответ. Она будто бы простила Торака за то, что он скакал на ней верхом.

И все же, укладывая бурдюки с водой в лодку, он думал, что некоторые раны никогда не заживают. Шрамы на лицах людей Зубра никогда не сотрутся. Рука Гаупа искалечена навсегда. Маленькая девочка, которую он нашел, как и остальные, была нема. Но хуже всего было то, что одного из украденных детей так и не нашли.

«Демон»,

— сказал Волк, идя по следу, прежде чем потерял его у подножия Гор. Торак представил, как токорот скачет по камням в сторону логова Эостры.

— Лучше будет привязать поклажу, — сказал Фин-Кединн так неожиданно, что Торак подпрыгнул. — Впереди белые буруны.

Торак был удивлен, он не помнил стремнины в этом месте. Немного подумав, он догадался, что они с Ренн эту часть пути шли пешком и были южнее, в стороне от реки. Он с облегчением предоставил Фин-Кединну заботиться обо всем.

Они тронулись в путь, проплыв мимо шепчущих деревьев ольхи и зарослей тростника, наводненных славками. Когда дневной свет наконец перешел в мягкое золотое сияние, в поле зрения показались каменные Челюсти Сердца Леса.

Фин-Кединн спросил Торака через плечо, не жалко ли ему покидать место, где он родился.

— Нет, — сказал Торак, хотя ему было печально это признать. — Мое место не здесь. Племя Благородного Оленя скорее позволило бы Повелителю Дубов захватить Лес, чем стало бы сражаться. А остальные… Они желали убить любого, кто не следовал Обычаю. Теперь, я думаю, они убьют каждого, кто следует ему. Как можно доверять таким людям?

Фин-Кединн наблюдал, как ласточка поймала муху на лету.

— Им нужна определенность, Торак. Как плющу нужен дуб, чтобы цепляться за него.

— А как же ты? Тебе она нужна?

Вождь положил весло поперек лодки и повернулся к нему лицом:

— В молодости я путешествовал на Дальнем Севере и охотился вместе с племенем Песца. Однажды ночью мы увидели огни в небе, и я сказал: «Смотрите, это Изначальное Древо». Люди Песца рассмеялись. Они сказали: это не древо, это огни, которые зажигают наши мертвые, чтобы согреться. Позже я был на Озере Топора, и племя Выдры сказало мне, что эти огни — огромная тростниковая заросль, где находят приют души их предков. — Он замолчал. — И кто из них прав?

Торак потряс головой.

Фин-Кединн снова взялся за весло.

— Уверенности нет, Торак. Рано или поздно, если у тебя окажется достаточно смелости, ты поймешь это.

Торак вспомнил, как люди племени Зубра и Лесной Лошади раскрашивали деревья.

— Я думаю, некоторые люди никогда не поймут это.

— Верно. Но не все в Сердце Леса похожи на них. Твоя мать не была похожа на них. У нее было больше смелости.

Торак сунул руку в мешочек с целебными травами. Он еще не сказал Фин-Кединну, что узнал об этом рожке, но он рассказал Ренн, и она, верная себе, подумала о том, о чем он сам не подумал: «Быть может, он все это время помогал тебе. Я всегда удивлялась, почему Пожиратели Душ никогда не чувствовали в тебе блуждающую душу. И то гудение в священной роще? Возможно, это оно призвало Великого Духа. Впрочем, не думаю, что мы когда-нибудь точно это узнаем».

«Никакой уверенности», — подумал Торак. Эта мысль прочистила его сознание, словно свежий, холодный ветер.

Оказавшись в тени каменных Челюстей, он оглянулся. Заходящее солнце сияло сквозь мшистые еловые лапы, и Тораку показалось, что деревья шепотом прощаются с ним. Он вспомнил о тайной долине, куда люди племен Сердца Леса отнесли тело Тиацци, чтобы провести погребальный обряд. Он вспомнил о священной роще, где росли два огромных дерева, тысячелетиями наблюдавшие, как существа Леса проживают свои краткие, полные сражений, жизни. Заботит ли их то, что он нарушил клятву? Или они уже позабыли об этом?

И месяца еще не прошло с тех пор, как Бейл был убит, но Тораку казалось, что прошло целое лето.

— Я поклялся отомстить за него, — сказал он Фин-Кединну. — Но я не смог.

Вождь племени Ворона повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Ты нарушил свою клятву, чтобы спасти Ренн, — сказал он. — Неужели ты думаешь, что будь все иначе — если бы это ты погиб тогда, а он поклялся бы отомстить за тебя, — неужели ты думаешь, что он поступил бы не так?

Торак раскрыл было рот, но ничего не сказал. Фин-Кединн был прав. Бейл не стал бы колебаться.

— Ты все сделал правильно, Торак. Я думаю, его дух обретет покой.

Торак сглотнул. Наблюдая, как его приемный отец проворно орудует веслом, он почувствовал прилив любви к нему. Он хотел поблагодарить его за то, что тот снял такой груз с его души, за то, что наблюдал за ним, за то, что он был Фин-Кединном. Но вождь племени Ворона был занят, он обводил лодку вокруг затонувшего бревна и предупредил о нем Ренн, сидящую в другой лодке. Затем они выплыли из Челюстей в Открытый Лес, и Ренн широко улыбалась и вскидывала руки, а скоро и Торак присоединился к ней.

*

Той ночью они остановились на ночлег у Черной Воды, и Бейл явился к нему в последний раз.

Торак понимал, что видит сон, но он также знал, что происходящее реально. Он стоял на галечном берегу Залива Тюленей, наблюдая, как Бейл несет свою лодку к Морю. Бейл снова был здоров и силен и легко нес лодку на плече. Дойдя до отмели, он спустил ее на воду, запрыгнул в нее и взял весло.

Торак побежал к нему, отчаянно пытаясь догнать, но Бейл уже парил над волнами, словно баклан, и Торак остался позади.

Торак пытался позвать его, но смог только выдавить сдавленным шепотом: «Постой!»

В сверкающей глади Моря Бейл развернул свою лодку.

«Да плывет с тобой хранитель!» — крикнул Торак.

Бейл помахал веслом, описав им сияющую дугу, и широко улыбнулся.

«И с тобой, сородич!» — крикнул он в ответ.

А затем он уплыл на закат, и его золотые волосы развевались на ветру. Он плыл туда, где солнце опускается в Море, чтобы спокойно спать.

*

— Почему нет? — спросила Ренн три месяца спустя. — Ты же скучаешь по Волку. Как и я. Давай пойдем и найдем его.

Торак не ответил. Он был упрям, и Ренн знала, что бесполезно предлагать ему просто позвать Волка. Он бы не хотел испытать разочарование, потому что в последнее время Волк нечасто отвечал на его зов. Этим летом он приходил к ним временами, но, хоть он был по-прежнему радостным и игривым, и совершенно ясно было, что он оправился от потрясения, узнав, что Торак не волк, все же временами Ренн чувствовала, что он отдалился от них, словно был где-то еще. Торак не говорил об этом, но она знала, что он тоже это чувствует, и что в худшие мгновения он боится, что это означает конец их прежней дружбы.

«Так почему бы ему не пойти и не найти его?» — думала она с досадой.

— Торак, — сказала она громко, — ты же лучший следопыт во всем Лесу. Так давай. Ищи!

Однако ей пришлось признать, что выслеживать Волка было по меньшей мере странно. Хотя этим летом все было странным. Она все еще не привыкла быть колдуньей, и хотя Саеунн оставалась колдуньей племени, люди стали относиться к Ренн еще более настороженно, чем прежде.

Ее принадлежности тоже были новыми: новый целительский рожок и мешочек для трав (неожиданный подарок от Дюррайн), новый кремень, новый топор и нож. Новый лук. Она положила останки своего верного друга на кладбище племени Ворона, а старик из племени Зубра, который, как оказалось, знал Фин-Кединна в прошлом и обучил его делать луки, смастерил ей превосходный новый лук. Этот был из тисового дерева, напитанный лунным светом и приспособленный к стрельбе с левой руки. Но она никак не могла привыкнуть к этому и сегодня оставила его в стоянке, хотя уже начинала беспокоиться, что лук может почувствовать себя брошенным. И потому следующим утром она, скорее всего, возьмет его с собой.

Был Месяц Зеленого Ясеневого Семечка, и кипрей вырос по плечи. Было так жарко, что Рип и Рек летали с раскрытыми клювами, чтобы охладиться. Это было необычайно хорошее лето, дичи было много, и никто не болел серьезно. И хотя иногда Ренн просыпалась среди ночи от кошмаров про филинов и токоротов, она вскоре засыпала снова.

Сейчас она смотрела, как Торак нагнулся, чтобы оглядеть глубокую борозду, где волк разрыл землю, оставив свою метку. Он вздохнул.

— Это не Волк.

Позже он поднял клочок черной волчьей шерсти с можжевелового куста.

— У Волка есть немного черного в шкуре, — сказала Ренн с надеждой в голосе. — На хвосте и на плечах.

— У него шерсть черная только на кончиках, — сказал Торак. — Совсем непохожая на эту.

После этого он надолго погрузился в охотничий транс, как она называла это состояние, следуя по знакам, которых она не могла определить. Затем он вдруг присел, да так резко, что Ренн чуть не споткнулась о него.

У его колена она заметила слабый отпечаток волчьей лапы.

— Это Волк? — прошептала она.

Он кивнул. Его лицо было напряжено от надежды, и Ренн стало жаль его. Она сердилась на Волка за то, что он не чувствовал, как нужен своему Брату.

Но, пройдя еще немного, она отвлеклась и набрала немного зеленых лесных орехов в подарок. Прошлым летом Волк смотрел, как она обирала орехи с куста, а затем сделал то же самое, хотя он не обращал внимания на спелые и с аппетитом хрустел только зелеными.

Едва она подумала об этом, как вдруг в соседней долине раздался волчий вой.

Она уставилась на Торака.

— Волк? — произнесла она губами.

Он кивнул.

— Он просит нас пойти за ним. — Торак нахмурился. — Но я никогда не слышал, чтобы он так звал меня.

*

Они дошли до гребня у реки, и вдруг Волк бросился к Тораку, прижав его к земле в грубоватом волчьем приветствии, смешанном с отчаянными извинениями:

«Я так рад, что ты здесь! Прости, прости, я тоже скучал по тебе! Я счастлив! Прости!»

Наконец он спрыгнул с Торака и побежал к Ренн, чтобы повторить ей все то же самое, предоставив Тораку возможность оглядеться по сторонам.

Площадка вокруг Логова была забросана добела обглоданными кусочками костей и шкур, а земля плотно утоптана множеством лап. Торак заметил, что Волк исхудал, вероятно, оттого, что ему приходилось подолгу охотиться. Торак улыбнулся.

— Я должен был догадаться, — пробормотал он.

— И я, — сказала Ренн, отводя в сторону морду Волка. Ее глаза сияли, и она выглядела такой же счастливой, как и Торак.

Великолепная черная волчица с зелено-янтарными глазами появилась из Логова и потрусила к ним, виляя хвостом и вытягивая уши в робком приветствии.

«Ну конечно, — подумал Торак. — Так и должно быть».

Повернувшись к Ренн, он объяснил ей, что эта волчица была частью стаи, с которой он подружился прошлым летом. Вместе они смотрели, как она легла на живот и стала мести землю хвостом, а Волк тем временем исчез в Логове.

— Думаю, нам нужно чуть-чуть отодвинуться, — сказал Торак, внезапно почувствовав неуверенность в том, как им следует вести себя.

Они с Ренн отдалились на почтительное расстояние от входа в Логово и сели, скрестив ноги на земле. Им не пришлось долго ждать. Волк вышел, пятясь задом: в зубах он нес маленький, вертлявый комочек. Виляя хвостом, он подошел к Тораку, и положил комочек перед ним.

Торак попытался улыбнуться, но сердце его было слишком переполнено радостью.

Детенышу было около месяца. Он был упитанный и пушистый, но еще не вполне твердо стоял на своих коротких лапках. Его уши все еще были свернуты, а взгляд голубых, подернутых пеленой глаз был рассеянным. Но все же он резво пополз к Тораку с бесстрашием и любопытством, точь-в-точь как делал его отец, когда был волчонком.

Торак тихо заскулил и вытянул руку, чтобы волчонок обнюхал ее, и тот тявкнул, завертел своим куцым хвостом и попытался укусить Торака за палец. Он поднял волчонка на руки и ткнулся лицом ему в брюшко. Волчонок упирался в него маленькими, аккуратными лапками и цеплял его волосы когтями, острыми, словно ежевичные шипы. Когда он поставил волчонка на землю, тот засеменил обратно к отцу.

Волчица подняла морду и проскулила, и еще двое волчат показались из Логова и приблизились к ней, попискивая и тыкаясь мордочками в ее морду. Один был черным с зелеными, как у матери, глазами, а второй был серый, как Волк, только с рыжевато-бурыми ушками. Все они дрожали от восхищения перед этим удивительным новым миром.

Рип и Рек слетели вниз, и два волчонка бросились наутек, а их Сестра начала охотиться. Вороны расхаживали рядом, делая вид, что ничего не замечают. Они позволили волчатам подкрасться почти совсем близко, затем отлетели с сиплым вороньим смехом.

Торак смотрел на Ренн, лежащую на боку. Она вытащила палочку, чтобы волчата побегали за ней, а тем временем черный волчонок незаметно подкрался и грыз ее башмаки.

Торак посмотрел на Волка, который стоял и гордо вилял хвостом.

«Спасибо тебе»,

— сказал Торак по-волчьи, а затем обратился к Ренн:

— Ты понимаешь, что это значит?

Она широко улыбнулась:

— Что ж, я думаю, это значит, что Волк нашел себе подружку.

Он рассмеялся:

— Да, но это не все. Сегодня волчата впервые в жизни вышли из Логова. Это самый важный день для всех волков, ведь в этот день они встречаются со своей стаей.

Махнув рукой, он обвел Волка, его спутницу и детенышей, Ренн и себя самого.

—

Их стая,

— повторил он, — это мы.

Послесловие от автора

События в мире Торака разворачиваются шесть тысяч лет назад, в конце ледникового периода, но до того, как земледелие распространилось по части Северо-Западной Европы, когда эти земли были сплошь покрыты бескрайними лесами.

Народ Торака выглядел по большей части, как вы или я, но жизнь у них была совсем другая. Они не знали письменности, колеса, не умели обрабатывать металлы, но все это было им и не нужно. Они превосходно умели выживать. Они знали все о животных, деревьях, травах и камнях в Лесу. Когда что-то было им нужно, они знали, где это найти или как это изготовить.

Они жили небольшими племенами, и многие из них часто кочевали: некоторые устраивали стоянку всего лишь на несколько дней, как люди племени Волка, другие оставались на одном месте целый месяц или целое лето, как люди Ворона или Ивы, а некоторые жили на одном месте круглый год, как племя Тюленя. Поэтому со времени событий «Изгнанника» некоторые племена переселились, и вы увидите это на обновленной карте.

Работая над «Клятвопреступником», я изучила несколько древних деревьев, которыми так богата территория Соединенного Королевства. Я также провела время в крупнейшем из сохранившихся в Европе пойменных лесов в Национальном парке Беловежа в Восточной Польше. Там я увидела зубронов (помесь домашнего скота и европейского бизона), кабана, тарпана (род дикой лошади), несколько деревьев, пораженных молниями, и столько видов дятлов, сколько я не видела за всю свою жизнь. В Беловеже я почерпнула вдохновение для описания различных частей Сердца Леса и его обитателей, в особенности во время моих долгих восхождений в Строго Охраняемую Зону Леса. Я также получила возможность изучить две великолепные бобровые дамбы и хатки, которые послужили прообразом укрытия Торака.

Нет нужды говорить, что я сохранила дружеские отношения с волками Британского общества охраны волков. Наблюдая, как малыши растут, и разговаривая с людьми, которые добровольно посвящают им свое время, ухаживая за ними, я постоянно черпала вдохновение и силы.

*

Я хочу поблагодарить всех в Британском обществе охраны волков за то, что позволили мне поближе подойти к их удивительным волкам, общество охраны лесов за помощь в получении доступа к некоторым древним деревьям, фигурировавшим в моей работе, господина Деррика Койла, старшего смотрителя воронов лондонского Тауэра, чьи обширные познания и опыт обращения с воронами служили постоянным источником вдохновения; приветливых людей из Музея национальной истории и лесничества Беловежа, проводников из Бюро переводческих услуг Беловежской Пущи и Туристическое агентство РТТК, в особенности преподобного Мичеслава Пиотровски, главного гида РТТК, который с разрешения главного лесничего района Дружки Беловежского национального парка сделал возможным для меня увидеть эти бобровые хатки.

Наконец, по обыкновению, я хочу поблагодарить своего агента Питера Кокса за его неувядающий энтузиазм и поддержку и моего невероятно одаренного и в прочих отношениях превосходного редактора и издателя Фиону Кеннеди за ее воображение, ее вклад и понимание.

Мишель Пейвер, 2008

Охота на духов

Когда последняя из Пожирателей Душ — Эостра — насылает на племена страшную болезнь, Торак понимает, что пришло время для решающей схватки. На пути к горам, где обитает колдунья, юношу подстерегают хищные псы и когтистые токороты, а пещера Эостры наполнена злыми духами. Все они хотят разлучить Торака с его друзьями: Ренн, Волком и Фин-Кединном, — ведь колдунье не хватает только блуждающей души, чтобы стать повелительницей мира…

Глава первая

Входить на притихшую стоянку Тораку не хотелось.

Огонь был мертв. В золе валялся топор Фин-Кединна. Лук Ренн был втоптан в грязь. Волка нигде видно не было, хотя на земле и остались отпечатки его лап.

Топор, лук и волчьи следы кто-то словно присыпал странными серыми хлопьями, похожими на грязный снег. Но стоило Тораку подойти ближе, и в воздух плотным облаком взвились ночные бабочки. Он поморщился, отмахиваясь от них, и даже немного отступил назад. Серые бабочки тут же вновь опустились на землю и принялись втягивать хоботками воду из влажной земли.

Невольно коснувшись столба у входа в жилище, Торак так и замер на месте от охватившего его отвращения: столб был странно липким на ощупь, а изнутри исходил уже знакомый ему противный сладковатый запах. Идти дальше он не решился.

Внутри было темно, но под шевелящейся массой серых бабочек виднелись три неподвижных тела. Разум Торака отказывался воспринимать случившееся, но глаза видели, а сердце знало.

Он отшатнулся, упал навзничь, и тьма сомкнулась над ним…

Охнув, Торак проснулся и резко сел.

Вокруг были стены знакомого жилища, а сам он лежал, свернувшись клубком, в своем спальном мешке. Но сердце по-прежнему билось в груди как бешеное. Во сне он, видно, так сильно стиснул зубы, что даже челюсти свело. Да нет, это, пожалуй, был не сон! Вот и мышцы у него напряжены, словно он не спал, а бодрствовал. Но как же мертвые тела, которые он видел? Похоже, Эостра сумела-таки проникнуть в его помыслы, совершенно исказив их.

«Это

ей

хотелось, чтобы я увидел их мертвыми», — убеждал себя Торак.

На самом деле все совсем не так. Вон Фин-Кединн спит себе спокойно. И Волк со своим семейством в безопасности, и Ренн тоже. Она сейчас гостит в племени Кабана, и там ей уж точно ничего не грозит.

А то, в чем Эостра пытается его убедить, неправда!

По ключице Торака что-то проползло. Ночная бабочка. Он смахнул ее рукой, и на пальцах остался мазок серой пыльцы и омерзительный запах разложения.

Он заметил, как еще одна серая бабочка опустилась прямо на приоткрытые губы Фин-Кединна, спавшего у дальней стены.

Моментально выбравшись из спального мешка, Торак подполз к своему приемному отцу и прогнал противное насекомое. Бабочка вспорхнула, покружила над Фин-Кединном и вылетела в ночную тьму.

Вождь застонал во сне. Может, и в его сны уже проникают страшные видения? Но Торак знал: в таких случаях будить человека ни в коем случае нельзя, иначе жуткие картины долго еще будут его преследовать и тревожить.

Вот и к нему самому только что увиденный сон прилип, в точности как эта мерзко пахнущая серая пыльца. Торак натянул штаны и парку, обулся и выскользнул из жилища.

Уже наступил месяц Терна; от огромной луны по всей поляне тянулись длинные темно-синие тени, а над опушкой светлыми облачками клубилось дыхание Леса.

Некоторые собаки подняли голову при виде Торака, но даже не встали. Да и все стойбище словно затаилось. Нужно было так же хорошо, как Торак, знать людей племени Ворона, чтобы догадаться: тут что-то не так. Жилища людей сбились в кучку, точно испуганные зубры, как бы стараясь держаться поближе к долгому костру — толстому стволу дерева, горевшему всю ночь. Колдунья Саеунн велела окружить поляну шестами и привязать к их вершинам пучки дымящихся можжевеловых веток, чтобы оградить людей от серых ночных бабочек.

В развилке березы устроились вороны Рип и Рек. Сунув голову под крыло, они мирно спали.

«Значит, пока что серые бабочки нападают только на людей», — подумал Торак.

Не обращая внимания на сердитое гортанное ворчание воронов, Торак схватил обоих в охапку и, прижав к себе, уселся возле костра, погрузив пальцы в теплые жесткие перья.

Где-то в Лесу проревел самец благородного оленя.

В раннем детстве Торак очень любил слушать, как туманными осенними ночами ревут благородные олени. С головой спрятавшись в спальный мешок, он в щелочку смотрел на угли костра и представлял себе мрачные, истоптанные копытами долины, где самцы скрещивают рога в яростной схватке. Но себя он чувствовал в полной безопасности, зная, что Отец всегда сумеет отогнать и тьму, и злых духов.

Теперь-то он знал, что это далеко не так. Три года назад, осенью, в такую же ночь он, скорчившись, прятался в разрушенном убежище и бессильно смотрел, как Отец его умирает, истекая кровью.

Олень перестал реветь, и в Лесу стало почти тихо, лишь во сне поскрипывали и постанывали деревья.

«Хорошо бы кто-нибудь проснулся», — думал Торак.

Ему очень хотелось разбудить Волка, но если он сейчас позовет его, то перебудит все племя. А углубляться в лесную чащу, искать Волка, Темную Шерсть и волчат… Нет, ни за что!

«Как же я дошел до такого? — с изумлением думал Торак. — Я уже в Лес боюсь один войти!»

И он вспомнил, как с полмесяца назад Ренн говорила ему:

«Вот так все и начинается. Сперва она посылает что-нибудь маленькое, что-нибудь совсем крошечное, какое-нибудь ночное существо. Нечто такое, что и в руках удержать невозможно. Эти серые бабочки — только начало. Посеянный ею страх будет расти, ибо именно он питает ее, делает ее сильнее».

Где-то вдали прокричал филин:

«Уу-гу, уу-гу!»

Торак схватил палку и со злобой ткнул ею в костер. Нет, он больше не в силах это терпеть! Он же совершенно готов: у него полный колчан стрел, а кончики пальцев на руках до сих пор еще болят, так старательно он шил себе новую зимнюю одежду. И нож с топором так остро наточены, что и волосок на лету разрезать сумеют.

Если б только знать, где искать эту проклятую Эостру! Она укрылась в своем горном логове, точно паучиха опутав весь Лес своей магической паутиной, и теперь способна почувствовать даже самое легкое дрожание тонких нитей. Она прекрасно понимает: Торак непременно станет ее преследовать, и хочет этого. И он непременно попробует ее найти. Только не сейчас. Потом…

Торак нахмурился, проклиная собственную трусость, и попытался прогнать эти мысли, глядя на мерцающие угли костра.

Очнулся он, лишь услышав, как кто-то окликает его по имени.

Дрова в костре прогорели. Вороны снова улетели к себе на дерево.

Но звавший его голос ему совершенно точно не приснился. Он его действительно слышал! И голос был такой знакомый —

невыносимо

знакомый. Нет, это совершенно невозможно!

Вскочив, Торак выхватил нож. Но, достигнув границы круга, по которой были расставлены шесты с пучками можжевельника, охранявшие стоянку племени, невольно остановился. Постоял немного, расправил плечи и решительно двинулся в глубь Леса.

Ярко светила луна. И сосны точно плыли в белом море тумана, просвеченного лунными лучами.

Чуть выше по склону холма что-то шевельнулось и тут же вновь пропало из виду.

Торак встал, задохнувшись, но не решаясь вздохнуть полной грудью и глотая воздух маленькими, поверхностными глотками. Ему опять стало страшно: страшно идти дальше, страшно преследовать того, кто там прячется. Но он должен это сделать! И он заставил себя лезть дальше, вверх по склону, цепляясь за колючие ветки подлеска и царапая руки.

На середине пути Торак остановился и прислушался. Тишина. Лишь неприятно шуршат, стекая по веткам, капли сгустившегося тумана.

Что-то щекотно коснулось его правой кисти.

У основания своего большого пальца он увидел серую ночную бабочку, которая пила кровь, выступившую из крошечной ранки.

— Торак…

— послышался из лесной чащи чей-то молящий шепот.

Ужас насквозь пронзил ему грудь, ледяными пальцами стиснул сердце. Нет, нет, это невозможно!

Торак полез выше.

Сквозь клочья тумана он разглядел возле валуна силуэт высокого мужчины.

— Помоги…

— прошелестело оттуда.

Торак ринулся вперед.

Но знакомый силуэт уже растаял во тьме.

И возле валуна не осталось никаких следов; лишь слегка покачивалась низко склонившаяся ветка дерева. Но чуть дальше за валуном Торак обнаружил старое кострище. Дрова догореть не успели, но уже остыли и были покрыты слоем серой, влажной от тумана золы. Торак долго смотрел на кострище, имевшее форму звезды. Нет, быть этого не может! Только он сам и еще один-единственный человек на свете могли так выложить дрова в костре!

— Оглянись, Торак.

Он резко обернулся.

В двух шагах от него из земли торчала стрела.

Торак мгновенно узнал эту стрелу по оперению. И понял, кто ее сделал. И ему до боли захотелось хотя бы прикоснуться к этой стреле.

В страшном волнении он облизнул пересохшие губы, но и во рту у него тоже пересохло.

— Это ты? — спросил он хриплым от страха и затаенной надежды голосом. — Это ты?..

Отец?

Глава вторая

— Все-таки вряд ли это был он, — сказал Фин-Кединн.

— Это был он! Мой Отец! — повторил Торак, тщательно скатывая свой спальный мешок. — И это была его стрела, и костер тоже он сложил, и голос принадлежал ему. Это был дух моего Отца.

Фин-Кединн, сидевший у входа в жилище, ударил посохом о землю.

— Чужим голосам многие подражать умеют. А те, кто хорошо знал твоего отца, помнят, как он поленья в костре выкладывал. Что же касается стрелы…

— Я понимаю, — прервал его Торак, — любой мог его стрелу найти. Я ведь тогда так его в Лесу и оставил. И никаких рябиновых веток, никаких ритуальных песнопений… Я только и успел кое-как Метки Смерти нанести. Ничего удивительного, что его дух так и не обрел покоя.

Торак сорвал с перекладины под крышей несколько полосок вяленого мяса и сунул их в мешочек для съестных припасов.

«

Вяленая оленина…

— задыхаясь, шептал тогда умирающий Отец.

— Забери с собой все припасы

».

Но Торак так спешил, что не только оленину, а и все остальное там позабыл.

— Тебе тогда было всего двенадцать, — тихо сказал Фин-Кединн. — Ты и так сделал все, что мог.

— Нет, я сделал недостаточно! И теперь Отец просит меня о помощи.

— А может, это Эостра хочет внушить тебе подобные мысли?

Торак на мгновение замер. В эти тревожные дни мало кто осмеливался произносить вслух ее имя.

— Ей ведь только этого и нужно, — продолжал Фин-Кединн. — Украдкой проникнув в мысли человека и его сны, она живет за счет его страха.

— Да, я знаю.

— Знаешь? А знаешь ли ты, как она сильна? Она вырастила себе в помощь целую орду токоротов. Да и огненный опал сейчас у нее в руках. Все прочие Пожиратели Душ боялись Эостры. А ты хочешь в одиночку отправиться на ее поиски.

Торак молчал. Туман еще больше сгустился, точно белым молоком окутав стоянку; племя Ворона постепенно пробуждалось навстречу новому дню, и люди, как призраки, то появлялись, то вновь исчезали в тумане, бродя между жилищами. Торак, видя их изможденные, испуганные лица, думал: «А что, если этот туман тоже наслан Эострой?»

Развязав свой мешочек с целебными снадобьями, он проверил, на месте ли кусок магического черного корня, который он давно уже выпросил у Саеунн на тот случай, если ему понадобится выпустить на волю свою блуждающую душу. Но разве можно было считать это оружием, способным противостоять Повелительнице Филинов?

— Может быть, ты и прав, — сказал Торак вождю племени, — и то, что я видел прошлой ночью, всего лишь дело рук этой проклятой колдуньи. Ведь мой отец тоже какое-то время был Пожирателем Душ, и, возможно, она сумела до некоторой степени подчинить себе его душу. Нет, Фин-Кединн, сидеть сложа руки я не могу! Я должен что-то предпринять!

— Погоди. Эти бабочки у нас появились всего несколько дней назад. И даже мудрая Саеунн никогда ничего подобного не видела. Я получил весточку от Даррейн из племени Благородного Оленя — она полностью со мной согласна в том, что нашим племенам нужно немедленно объединиться. Если мы этого не сделаем, если поддадимся всеобщему страху, то неизбежно окажемся во власти Эостры.

— Не могу я больше ждать! — взорвался Торак. — Я уже сколько раз пытался уйти, но ты каждый раз говорил: «Нет, еще не время!» Горы слишком велики, говорил ты, и Логово Эостры можно искать всю жизнь, да так и не найти. Но ведь теперь-то она явно перешла в наступление! Кто знает, какую еще напасть она способна на нас наслать? Это моя судьба, Фин-Кединн. Я должен встретиться с нею. Неужели же мне ждать, пока она весь Лес к рукам приберет?

— Ну и как же ты намерен поступить? Будешь бродить по Горам, полагаясь на удачу?

— Думаю, долго бродить мне не придется. Эостре нужна моя блуждающая душа. И когда она будет готова отнять ее у меня, то объявится сама.

— Подумай, что ты говоришь, Торак! «Когда она будет готова…» А что, если это случится, когда ты будешь один? Ведь тогда может оказаться слишком поздно спасать тебя! Нет, я тебя не отпускаю!

— Но и остановить меня ты не можешь!

Теперь они смотрели друг другу прямо в лицо. Фин-Кединн был по-прежнему значительно шире в плечах и сильнее, но Торак стал куда выше ростом, и ему теперь уже не нужно было задирать голову, чтобы посмотреть в глаза вождю племени.

Подхватив с земли мешочек со снадобьями, Торак крепко стянул тесемкой горловину и сказал:

— Когда Ренн вернется, передай ей, пожалуйста, что я прошу у нее прощения. Что я никак не мог взять ее с собой — для нее это было бы слишком опасно. Уж этим-то моим решением ты, по крайней мере, должен быть доволен, — прибавил он с легкой горечью.

С тех пор как Тораку исполнилось пятнадцать лет — а с этого возраста закон племен разрешает юноше подыскивать себе подругу, — Фин-Кединн, похоже, всеми силами старался разлучить их с Ренн.

Вождь племени Ворона, в сердцах отшвырнув посох, пошел прочь, но, сделав несколько шагов, вернулся и сказал, глядя Тораку в глаза:

— Я понимаю, как сильно ты хотел бы увидеться с мертвым отцом. Поверь, я действительно хорошо тебя понимаю. Когда умерла твоя мать… Но, Торак, подобным желаниям

нужно сопротивляться!

Живые и мертвые не могут быть вместе. Для живых это становится проклятьем, это сводит их с ума!

Он говорил с непривычной страстностью, и на несколько мгновений ему почти удалось убедить Торака. Но затем юноша все же упрямо вскинул на плечо лук и колчан со стрелами, поднял топор и приготовился идти, сказав лишь:

— Это мой Отец.

— Да,

твой

отец. И

твоя

судьба. Но это

не только твоя

война! Беда угрожает нам всем!

— Именно поэтому я и должен идти. Я больше не могу бездействовать.

*

Вскоре после этого разговора Торак покинул стойбище племени Ворона. Он шел на восток, и, хотя туман действовал на него угнетающе, серых бабочек больше видно не было. Да и никакой особой опасности поблизости он не чувствовал.

К середине дня туман рассеялся, выглянуло солнце, и на янтарных папоротниках и серебристо-зеленых бородах мха заблестели, переливаясь, капельки влаги. Последние алые цветы кипрея еще виднелись среди начинавших желтеть берез и украшенных красными гроздьями ягод рябин. Казалось, это последняя вспышка лесной красоты перед тем, как вся природа погрузится в зимнюю спячку. Осень принесла отличный урожай орехов и ягод, и в подлеске так и кишело всякое зверье, наслаждаясь осенним пиршеством. Сойки, как всегда, ругались из-за каждого желудя. Белки торопливо прятали лесные орехи под плотной листвяной подстилкой, запасаясь едой на зиму.

Рип и Рек пролетели мимо Торака, делая вид, что не замечают его, но вопили при этом так сердито и пронзительно, точно были не воронами, а перепуганными дятлами. Они были страшно недовольны тем, что из-за Торака им пришлось покинуть стоянку племени, где оба уже успели растолстеть от бесконечных подачек, особенно Рип. Весной в сражении с Повелителем Дубов он, правда, потерял маховое перо, но теперь перо успело отрасти заново, хоть и было почему-то белого цвета. Впрочем, это означало, что отныне все племена будут относиться к Рипу с особым почтением.

Торак на воронов внимания почти не обращал. Его неотступно терзала мысль о том, как нехорошо он поступил с Ренн. Она теперь ни за что ему этого не простит. И все же он знал: поступить так было необходимо. В теперешних обстоятельствах он должен быть один. Ибо видение растерзанного стойбища, явившееся ему во сне, вполне могло стать явью. И когда ему придется лицом к лицу столкнуться с Повелительницей Филинов, Ренн не следует при этом присутствовать.

Как и Волку.

Именно поэтому Торак и выбрал окольный путь к Горам. Прямой и самый короткий путь пролегал через реку Пепельная Вода, а для этого надо было идти вверх по течению Быстрой Воды на юго-восток. Торак же двинулся на северо-восток к той гряде, что тянулась над рекой Прыжок Лошади. В те края Волк и Темная Шерсть не так давно перевели своих волчат.

И Тораку хотелось попрощаться с волчьим семейством.

*

Перед Логовом была удобная площадка для игр — неширокая полоска ровной земли на самой вершине утеса, — которую с одной стороны ограждал ствол упавшего ясеня, а с другой — густые колючие заросли. Было уже за полдень, когда Торак туда добрался; Темная Шерсть и волчата радостно его приветствовали, но Волка в Логове не оказалось: он охотился.

Торак, пожалуй, испытал даже некоторое облегчение. Значит, придется построить шалаш и дождаться своего названого брата. Значит, можно отложить неизбежное хотя бы до завтра.

Когда спустились сумерки, Торак разжег костер и принялся мастерить простенький шалаш, прислонив к стволу ясеня крупные еловые ветви; лук и колчан со стрелами он подвесил повыше, чтобы не достали любопытные волчата. Сейчас в семействе осталось только двое детенышей, но и те ухитрялись постоянно путаться у Торака под ногами. Третий волчонок с остренькими, как у лисы, ушками, которого Ренн назвала Щелкуном, месяц назад умер от какой-то болезни.

Покончив с устройством шалаша, Торак пошел собирать черную смородину. Волчата увязались за ним — маленькая черная Тень, обожавшая грызть башмаки, и быстрый Камешек, который всегда первым вылетал из логова и бросался Тораку навстречу.

Смородина явно перезрела, и ягоды расползались в руках; волчата с наслаждением слизывали с ладоней Торака кисло-сладкий сок. Тень, поставив передние лапки ему на колени, приподнялась и одарила липким «волчьим поцелуем», сладко лизнув в лицо, а Камешек, у которого уже вся мордочка стала лиловой, вдруг решил похулиганить и «напасть» на только что построенный Тораком шалаш. Вцепившись зубами в одну из веток, он с силой потянул за нее, но, увидев, что шалаш закачался и может рухнуть, сразу испугался, чуть ли не кувырком подкатился к матери и спрятался у нее под брюхом.

Глядя, как Темная Шерсть вылизывает своих детенышей, Торак понимал: он все делает правильно. Волчатам всего три месяца от роду, они еще слишком малы, чтобы проделать такой долгий путь и добраться до Гор. А Волк никогда не бросит своих детенышей.

Продолжая размышлять на эту тему, Торак забрался в спальный мешок и понял, что хорошо поступил, надев зимнюю одежду, ибо ночь обещала быть морозной. Помимо теплой верхней парки и штанов из шкуры северного оленя, на нем была еще тонкая нательная рубаха из утиной кожи и тонкие штаны. На ногах — замечательные, не пропускающие воду башмаки из шкуры бобра.

Он проспал совсем немного, когда его разбудило чье-то возбужденное повизгиванье.

Это вернулся Волк, и семейство высыпало из Логова, чтобы с ним поздороваться. Волчата, виляя хвостом, сглатывали мясо, которое он принес для них и теперь отрыгнул. А с ветки на волков нетерпеливо поглядывали Рип и Рек, надеясь тоже ухватить кусочек. Впрочем, Темную Шерсть воронам было не провести, да и волчата уже научились не поддаваться на хитрости вороватых птиц и отгоняли их грозным рычанием и прыжками.

В лунном свете площадка перед Логовом блестела, покрытая инеем, а светлые глаза волков отливали серебром. Увидев, что Торак вылез из шалаша, Волк прыгнул на него, и они, обнявшись, принялись кататься по земле, ласково тычась друг в друга носами. «

Охота была хороша, волчата растут сильными!

» — сообщил Волк.

А Торак, подняв к небу глаза, увидел, что луна скрылась и черное небо словно покрыто белыми точками: шел крупный снег.

Волчата видели снег впервые в жизни и страшно ему радовались. Они тут же принялись охотиться на снежинки, яростно клацая зубами и стараясь поймать эту странную безмолвную добычу, а потом придавливали ее к земле передними лапками или слизывали друг у друга со шкуры. Торак опустился на колени, и они, сразу же навалившись на него, стали тыкаться ему в лицо маленькими холодными носами. Волк и Темная Шерсть присоединились к общему веселью, и некоторое время все они гонялись друг за другом, бегая по кругу и порой оказываясь на самом краю обрыва, так что вниз сыпались камешки и с плеском падали в реку, протекавшую у подножия утеса.

Наконец Торак присел на корточки у костра, а волки подняли морды и запели. Торак слушал неровное подвывание волчат и сильные, уверенные голоса их родителей и с ужасом думал о том, как трудно ему будет уйти от них. Но хуже всего было то, что он ничего не мог сказать Волку о своих планах, чтобы не ставить того перед мучительным выбором: последовать ли за Тораком, покинув свое семейство, или остаться с Темной Шерстью и волчатами, бросив названого брата на произвол судьбы.

Волк, разумеется, почуял охватившее Торака беспокойство, перестал выть и подбежал к нему. В его густой зимней шерсти посверкивали снежинки, но язык, когда он лизнул Торака, был теплый.

«Ты опечален?»

— спросил Волк.

«Нет»,

— солгал Торак.

Волк больше ни о чем спрашивать не стал, а просто привалился к нему боком, и одного этого оказалось достаточно, чтобы Торак успокоился.

Здесь, в волчьей семье, Торак чувствовал себя в безопасности; он больше не боялся серых бабочек Эостры и вскоре крепко уснул. Проснулся он уже на рассвете. Волчата лежали тесным клубком, чуть присыпанные снегом; Темная Шерсть и Волк свернулись рядом с ними.

Торак тихонько притушил костер и вскинул на плечо свои пожитки.

Лапы Волка чуть подергивались во сне, но, когда Торак опустился возле него на колени, тот сразу проснулся, открыл глаза и повилял хвостом.

«Идешь охотиться?»

— спросил он, наставив одно ухо.

«Да»,

— по-волчьи ответил Торак и, зарывшись лицом в густую шерсть у Волка на загривке, несколько раз вдохнул дорогой сердцу запах. Потом заставил себя встать и быстро пошел прочь.

Утро выдалось очень холодным, снег так и похрустывал под ногами. На более высоких и открытых склонах ветер обнажил участки, заросшие медвежьей ягодой, толокнянкой, казавшейся на снегу ярко-красной, как брызги крови. На одном из таких открытых склонов Торак нашел мертвую серую бабочку. Он тронул ее носком башмака, и она обратилась в прах.

Чуть дальше, в подлеске, он вскоре обнаружил целую россыпь дохлых бабочек. Их, видно, погубил мороз.

«Или же, — с тревогой подумал Торак, — они просто больше не нужны Эостре. Возможно, возложенную на них задачу они уже выполнили».

Глава третья

— Разве ты их не слышишь? — прошептал больной.

— Не слышу кого? — спросила Ренн.

— Этих злых духов…

Ренн вытащила из костра горящую ветку и старательно осветила каждый угол жилища племени Кабана.

— Посмотри, Аки. Тут нет никаких злых духов.

— Их эти бабочки сюда привели, — словно не слыша ее, пробормотал Аки, раскачиваясь взад-вперед. — Теперь они от меня не отстанут.

— Но здесь нет никаких…

Схватив Ренн за руку, Аки выдохнул ей в самое ухо:

— Ты их просто не видишь! Потому что они в моей тени прячутся!

Ренн невольно от него отшатнулась.

А больной, озираясь с затравленным видом, продолжал:

— Я все время их слышу, этих духов! Слышу клацанье их зубов. И сердитое сопение. А утром, когда моя тень особенно длинна, я их вижу. В полдень же, когда моя тень становится совсем короткой и подползает к самым ногам, они прячутся

в меня

. Мне под кожу. А потом вгрызаются прямо в мои души. Ай! Ай! Убирайтесь! — И он сердито замахнулся на свою тень.

Ренн просто не знала, что делать. Она страшно устала и прямо-таки валилась с ног. Вот уже несколько дней она тщетно пыталась отогнать серых бабочек от стойбища племени Кабана, поскольку их колдун свалился в лихорадке. И теперь еще это…

Из-под ногтей у Аки уже текла кровь, но он упорно продолжал царапать циновку. Ренн пробовала его удерживать, но он был гораздо сильнее и все время вырывался. Пришлось позвать на помощь. В жилище вбежал отец Аки и схватил сына в охапку, прижимая к груди. Следом за ним вошел и колдун племени, пошатываясь от изнуряющей лихорадки. Колдун поднял племенной оберег в виде спирали и быстро начертал в воздухе знак Руки.

— Аки утверждает, что в его тени прячутся злые духи, — сказала ему Ренн.

Колдун кивнул:

— Я только что видел еще двоих людей, пораженных тем же недугом. Ренн, если так пойдет и дальше, то скоро эта болезнь доберется и до племени Ворона. Я уже неплохо себя чувствую. Возвращайся к своим, девочка.

Племя Кабана разбило стоянку на реке Большого Буруна, меньше чем в дне ходьбы к северу от стоянки племени Ворона, однако из-за тумана Ренн была вынуждена идти гораздо медленнее. Пока она, спотыкаясь, брела сквозь туман, в голове у нее роились мысли о серых бабочках и колдунье Эостре, скрывающей свой лик под маской филина. Каждый с шорохом упавший на землю листок заставлял Ренн вздрагивать от страха. И она очень жалела, что отказалась от предложения вождя, отца Аки, проводить ее.

Мысли ее устало бродили по кругу. Как остановить нашествие серых бабочек? Как бороться с этим странным недугом? Как быть, если Саеунн, которая стала совсем стара и слаба, ничем не сможет помочь ей и она будет вынуждена все делать сама?

И точно темное подводное течение, подо всеми этими мыслями то и дело возникал один и тот же мучительный, тревожный вопрос: что с Тораком?

Несколько дней подряд Ренн пыталась гадать по золе, а прошлой ночью поместила себе под спальный мешок «сонник» — кусочек рябиновой древесины, обмотанный прядью волос Торака. И теперь очень жалела об этом. Ибо все ее гадания дали один и тот же результат. Так что оставалось лишь молиться, чтобы эти предсказания оказались ошибочными.

К середине дня туман рассеялся; Ренн остановилась, чтобы немного передохнуть под большим буком и съесть лепешку из лосося. Она как раз развязывала свой мешочек с провизией, когда зигзаг молнии, вытатуированный у нее на запястье, вдруг стало подозрительно покалывать. Она снова завязала мешочек и осторожно осмотрела дерево.

Странный остроконечный знак на другой стороне ствола, явно кем-то недавно вырубленный, она заметила почти сразу. Шириной примерно с ладонь, он был именно

вырублен топором

, а не вырезан в мягкой серебристой коре бука.

Ренн никогда ничего подобного не видела. Знак был похож на огромную птицу с распростертыми крыльями. Или на гору с предгорьями.

И вырубили его совсем недавно. Из свежих порезов еще сочился древесный сок. Похоже, тот, кто это сделал, был очень зол и хотел причинить дереву боль.

Вытащив нож, Ренн внимательно осмотрелась. В Лесу уже начинало темнеть. Под деревьями сгущались тени.

Ренн понимала: на свете есть только одно существо, способное причинить другому живому существу такую адскую боль. Токорот. Злой дух в теле ребенка.

Она коснулась шрама на тыльной стороне своей руки — туда два года назад вонзил свои ядовитые зубы один такой токорот — и сразу вспомнила эти мерзкие, грязные, спутанные волосы, эти острые, опасные клыки и когти. И вдруг ей показалось, что ветви дерева над ней шевельнулись, послышался знакомый гортанный смех, и мерзкая тварь ловко перепрыгнула с одного дерева на другое…

«Никого здесь нет!» — сказала Ренн себе.

И тут же стремглав ринулась вверх по склону.

«Ничего, стоянка уже недалеко, — уговаривала она себя. — Вот переберусь через эту гору и снова окажусь в долине реки Пепельная Вода, а дальше идти совсем легко, все время под гору…»

К ночи стало здорово подмораживать. До стойбища племени Ворона Ренн добралась уже в полной темноте. Но соплеменники, сгрудившись возле долгого костра, приветствовали ее лишь сдержанными кивками, и никто не спросил, отчего она выглядит такой испуганной. Страх так и висел в воздухе. Прав оказался колдун племени Кабана: беда пришла и в племя Ренн.

Двое молодых охотников, Сиалот и Пои, были сражены тем же недугом и тоже утверждали, что в их тенях таятся злые духи. Целый день они бродили по стоянке и оставляли повсюду какие-то странные остроконечные отметины: на земле, на деревьях и даже на собственном теле. Ренн сказали, что Фин-Кединн сейчас у реки, совершает жертвоприношение, а Торак ушел еще утром и направился куда-то в Горы.

Услышав об этом, Ренн как-то придушенно вскрикнула и ринулась в свое жилище.

Там у костра сидела Саеунн, колдунья племени Ворона, и гадала по золе.

— Почему ты его не остановила? — крикнула Ренн.

Саеунн даже глаз на нее не подняла. Она сидела, нахохлившись под своей накидкой из шкуры лося, и неторопливо «кормила» огонь, бросая в него кусочки ольховой коры и внимательно следя за тем, как они скручиваются и шипят, надеясь в этом шипении услышать голоса духов.

— Гора Духов, — еле слышно выдохнула Саеунн. — Ах… да…

Ренн швырнула на пол оружие и на четвереньках подползла к колдунье.

«Гора Духов? Неужели и та метка, которую я нашла на дереве, свидетельствовала об этом?»

— Там она устроила свое логово. Жаждет властвовать над мертвыми. Да… Впрочем, она всегда именно этого и хотела, — продолжала колдунья.

Ренн думала о том, как Торак идет по Лесу к этой Горе, даже не предполагая, что может там ему угрожать. Вскочив, она принялась набивать свой мешочек для провизии лепешками из лосося.

— Что, так прямо ночью за ним и побежишь? — насмешливо спросила Саеунн. — Когда вокруг полно серых бабочек и люди больны страхом перед собственной тенью, а в Лесу тебя поджидают токороты Эостры?

Ренн перестала лихорадочно метаться по жилищу, но все же решительно заявила:

— Тогда как только рассветет!

— Ты не можешь просто так уйти. Ты — колдунья. Ты должна остаться и помочь своему племени.

— Им поможешь ты, — возразила Ренн.

— Я слишком стара, — сказала Саеунн. — И скоро пойду навстречу своей смерти.

Ренн с тревогой глянула на нее и натолкнулась на ее ледяной, твердый, как кремень, взгляд. Только сейчас она заметила, как сильно сдала Саеунн даже за то недолгое время, что сама Ренн провела в племени Кабана. Череп старой колдуньи, обтянутый сухой, покрытой веснушками кожей, выглядел хрупким и желтым, как перезрелый гриб-дождевик: одно прикосновение — и от него останется лишь облачко пыли.

Однако ум Саеунн был по-прежнему острым, как когти ворона.

— Когда я умру, — непререкаемым тоном заявила она, — колдуньей племени станешь ты.

— Нет, — сказала Ренн.

— Выбора у тебя нет.

— Можно найти и кого-то другого. Бывает ведь, и не так уж редко, что люди выбирают себе колдуна вообще из другого племени.

— Глупая девчонка! — рассердилась Саеунн. — Я знаю, почему ты пренебрегаешь своим долгом! Но неужели ты думаешь, что он — даже если ему удастся выжить после сражения с Пожирательницей Душ, даже если ему удастся ее уничтожить, а потом хватит сил, чтобы рассказать об этом, — останется вместе с нами? Он же скиталец, это у него в крови! Ты останешься, а он уйдет. Вот как все будет!

В эти мгновения Ренн действительно ненавидела Саеунн. Ей хотелось схватить старуху за хрупкие костлявые плечи и изо всех сил встряхнуть.

Саеунн прочла ее мысли и коротко рассмеялась — точно пролаяла.

— Ты сейчас ненавидишь меня только за то, что я сказала чистую правду! Но ты и сама прекрасно все понимаешь. Ты же прочла знаки.

— Нет, — прошептала Ренн.

Саеунн крепко стиснула ее запястье:

— Расскажи Саеунн, что ты видела.

Острые ногти колдуньи, такие же бесцветные и холодные, как когти птицы, впились Ренн в кожу, но вырваться она не могла.

— Дрожит… дрожит и ломается хрустальный Лес… — запинаясь, пробормотала она.

— Тень возвращается, — продолжила за нее Саеунн.

— Белый страж спешит меж звезд…

— Но не может спасти Слушающего.

Ренн судорожно сглотнула и еле слышно промолвила:

— А Слушающий лежит, холодный и неподвижный, на вершине Горы.

— Ах… — вздохнула колдунья. — Огонь и зола никогда не лгут.

— Но на этот раз они, должно быть, ошибаются! — выкрикнула в отчаянии Ренн. — И я это докажу!

— Огонь и зола никогда не лгут, — повторила Саеунн. — Эостра застигнет его врасплох, одного. И ни тебя, ни его Волка с ним рядом не будет.

— Не застигнет!

— вскричала Ренн. — Ей нас не разлучить! И он не предстанет пред ней в одиночестве!

— Увы, предстанет. Я сама это видела, гадая по золе и бросая гадальные кости; и каждый раз они твердо говорили мне одно и то же — то, что ты сама в глубине души прекрасно понимаешь: человеку с блуждающей душой суждено умереть!

*

Лишь под конец этой кошмарной ночи Ренн все-таки удалось ненадолго уснуть, но ей ничего не приснилось. А когда она проснулась, то с ужасом обнаружила, что давно уже утро.

Выпал первый снег, и его белое сияние на мгновение ослепило Ренн, когда она с тяжелой головой и негнущимися конечностями выползла из жилища. Вокруг царила суматоха. Племя готовилось к отъезду; люди разбирали жилища, делали салазки из стволов молодых деревьев и оленьих шкур; а собаки — уж они-то сразу поняли, чем дело пахнет, — носились вокруг, готовые с радостью встать в упряжки.

Ренн отыскала Фин-Кединна, который, как и все остальные, снимал шкуры со своего жилища.

— Куда теперь? — спросила она. — И почему сейчас?

— На восток, в холмы. Там соберутся все племена. Ближе к Сердцу Леса людям будет безопаснее. — Вождь взглянул на нее. — Ты собралась вдогонку за Тораком?

— Да.

Она ожидала, что он попытается ее остановить, станет отговаривать, но он продолжал работать. Лицо у него было серым. Он явно не спал всю ночь.

— Почему ты снимаешься с места прямо сейчас?

— Я же сказал: ближе к Сердцу Леса людям будет безопаснее.

— Людям? А ты… разве не пойдешь вместе со всеми?

— Нет. Мне нужно отлучиться. А вместо меня пока будет Тхулл. Саеунн сумеет дать ему дельный совет, когда племена соберутся вместе.

— Что?

— Ренн в изумлении уставилась на него. — Но ведь… ты сейчас им нужен куда больше, чем когда-либо! Ты не можешь просто так уйти и оставить их!

Фин-Кединн повернулся к ней лицом:

— Неужели ты думаешь, что я оставил бы свое племя, если бы не был убежден, что это единственно возможный выход? Да я много дней только об этом и думал. И теперь совершенно уверен, что поступаю правильно.

— Но почему? И куда ты собираешься идти?

Вождь племени колебался. Потом все же сказал:

— Мне нужно найти того единственного, кто может помочь Тораку. И всем нам.

— Кто же это?

— Я не могу тебе этого сказать, Ренн.

Она так и вскинулась:

— Не можешь? Или не хочешь?

Он не ответил.

Ренн тихо вскрикнула и отвернулась от него. Все вдруг стало происходить как-то слишком быстро. Сперва Торак. Теперь Фин-Кединн.

Она почувствовала, как дядя взял ее за плечи и мягко повернул к себе. Она видела, как поблескивают снежинки на белом мехе его парки; видела серебристые нити в его темно-рыжей бороде.

— Ренн. Посмотри на меня.

Посмотри на меня

. Я действительно не могу тебе этого сказать. Потому что поклялся своими душами. Я поклялся, что никогда и никому этого не скажу.

*

Ледяные цветы расцвели на берегах реки Прыжок Лошади. На деревьях сверкал иней. Было, пожалуй, чересчур холодно для месяца Терна. И Ренн чувствовала, что это как-то неправильно.

Она догадывалась, что Торак, решив, что ей слишком опасно идти с ним, попытается отделаться и от Волка; а значит, сперва он непременно сходит попрощаться с Волком и его семейством. Чтобы сэкономить время, Ренн перешла речку вброд и стала быстро подниматься по более пологому южному берегу.

«Вряд ли, — думала она, — Торак шел тем же путем».

Во всяком случае, никаких его следов она пока не обнаружила.

Она была слишком встревожена, чтобы на него сердиться. Он уже целых три зимы прожил под бременем того, что предвещала ему судьба; и все последнее лето она сама видела и чувствовала, как нарастает в его душе ужас перед грядущим. Сам Торак никогда об этом не говорил, но порой, когда они сидели у огня или играли с волчатами, Ренн замечала, как напряженно смотрят его глаза, как он сурово стискивает зубы, и понимала: он думает о том, что ждет его впереди.

Ах, если б только он не был так уверен, что обязан непременно со всем справиться в одиночку!

Она так поздно покинула стоянку племени Ворона, что до логова Волка было еще далеко, когда ей уже пришлось задуматься о ночлеге. Сердясь на себя, она от отчаяния даже зубами скрипнула. Теперь Торак опережал ее уже на целый день пути, а по Лесу он ходил очень быстро.

И чтобы добраться

туда

, ему наверняка хватит и одного дня.

Глава четвертая

Торак напрасно потратил целое утро, пытаясь отыскать подходящее место, чтобы перебраться через речку. Чем выше по течению он продвигался, тем круче становился ее северный берег, и в итоге ему попросту пришлось повернуть обратно.

От этого он просто в отчаяние пришел: он же вырос в этих долинах, как же можно было так быстро их позабыть?

А еще ему страшно не хватало Волка. Они, конечно, расставались и раньше, но тогда все было иначе. Торак почти надеялся, что Волк все-таки решит отыскать его, и тогда снова знакомая серая тень мелькнет среди деревьев и бросится к нему.

За одну ночь Лес стал белым. Торак заметил на земле широкую полосу — это барсук, собрав папоротник, тащил его к себе в нору, устраивая постель для долгой зимней спячки; а кое-где виднелись пятна взрытой темной земли — это северный олень вскопал неглубокий снег копытом, добираясь до мха.

Но ту метку на тисовом дереве он увидел еще за десять шагов: она прямо-таки кричала.

Торак, правда, не был уверен, что до конца понял ее значение — возможно, там действительно была изображена гора и большая птица, летящая по направлению к этой горе, — но сердце подсказывало ему,

для чего

оставлена здесь эта метка.

«Я рядом,

— говорила ему Повелительница Филинов. —

Я жду тебя».

Торак даже зашипел от ярости. Знак Эостра вырубила так глубоко, что сильно повредила кору, и наружу выступил древесный сок. Казалось, причинив боль этому дереву, она угрожает и всему Лесу.

Поддавшись внезапному порыву, Торак вытряхнул на ладонь немного охры из материнского рожка и втер ее в рану, нанесенную тису. Вот так. Это особенный рожок, он сделан из рога Всемирного Духа, и, возможно, та охра, что в нем хранится, сумеет помочь тису заживить порезы.

И потом, этим Торак как бы выразил свое презрение к предупреждающим знакам Пожирательницы Душ:

пусть знает, что ему наплевать на ее угрозы!

Когда он двинулся дальше, то услышал, как вдали Темная Шерсть коротко, вопросительно пролаяла:

«Где… ты?»

— и как Волк еле слышно провыл в ответ:

«Я здесь!»

Впрочем, голоса их звучали спокойно и весело. И Торак сказал себе: «Я поступил правильно, что не взял Волка с собой».

И все-таки до чего же ему не хватало Волка!

*

Все светлое время Волк проспал, но как только пришла Тьма, он отправился на охоту. Когда он уходил, его подруга, Темная Шерсть, учила волчат избегать рогов зубра, отыскав где-то старый, сброшенный рог зверя. Она подбрасывала рог вверх, стараясь направить его острием к детенышам, а волчата кидались на него и, разумеется, больно стукались носами.

Пока Волк рысцой бежал по Лесу, он то и дело ловил запах легкой добычи, набивавшей себе брюхо последними орехами и грибами. Возле огромной ели, о которую северный олень чесал растущие у него на голове ветки, которые Большой Брат называл рогами, Волк остановился, поднялся на задние лапы и полизал оставленные оленем вкусные кровавые следы.

И все-таки покоя в душе у Волка не было.

Здорово подморозило, и земля у Волка под лапами была твердой как камень; казалось, даже деревья пробирает дрожь. И холод этот странным образом таил в себе опасность.

Волк чувствовал: Большой Бесхвостый что-то от него скрывает. Он сказал, что идет охотиться, но Волк сразу понял, что не дичь у него на уме. Странно, почему же Большой Брат не сказал ему прямо? Как он мог что-то скрывать от него, своего брата?

Но хуже всего было то, что во сне Волку явилась Та, Что С Каменным Лицом. И вокруг нее была какая-то жуткая шипящая Тьма, и страх схватил Волка за шкирку. Вой колдуньи вонзался ему в уши, точно осколки кости. И от нее исходил запах Недышащего. А ее ужасное, каменное лицо было совершенно неподвижным, и глаза казались черными дырами. Волк помнил, что в том сне он, увидев ее, угрожающе припал к земле, а она взяла да и сунула свою переднюю лапу в пасть Яркому Зверю, Который Больно Кусается…

а потом вытащила ее оттуда неповрежденной.

Когда Волк проснулся, Та, Что С Каменным Лицом уже исчезла. Но и сейчас, когда он уже шел по следу самца косули, пробираясь сквозь заросли кипрея, его не оставляла мысль:

не по этой ли причине

ушел куда-то Большой Брат? Не охотится ли он на эту, С Каменным Лицом?

Если это действительно так, то без Волка ему никак не обойтись. Но, с другой стороны, как может он, Волк, отправиться с Тораком, если должен заботиться о волчатах?

И, пытаясь схватить зубами и разгрызть эту сложную загадку, Волк вдруг почуял некий очень плохой запах. Запах Той, С Каменным Лицом, а еще — запах яростного желания убивать. И запах филина.

Вся шерсть у Волка встала дыбом.

И, совершенно позабыв о самце косули, он кинулся в погоню.

*

Было то самое опасное время суток, когда дневной свет сменяется вечерним; недаром сумерки лесные племена называют «временем злых духов».

Рип и Рек уже довольно давно проявляли беспокойство, но Торак никак не мог понять причину этого. Возможно, им, как и ему самому, не хватало общества Ренн и Волка. Или, может, так на них действовали холод и странное безветрие?

Тораку захотелось есть, и он решил ненадолго остановиться на утесе над рекой. Развел маленький костерок, сжевал ломтик вяленой конины. Берег и здесь был слишком крут, чтобы спускаться к реке, хотя Торак уже и так проделал в обратном направлении почти две трети ранее пройденного пути. Гордиться тут явно было нечем.

Он бросил несколько кусочков в папоротники для Рипа и Рек, но, к его удивлению, вороны, не обращая внимания на угощение, взлетели на верхушку сосны и дружно заорали: «Кра-кра-кра!» Что означало

«вторгся чужак!».

Торак быстро огляделся, но никаких «чужаков» не обнаружил.

А Рип и Рек, возбужденно каркая, полетели прочь.

Когда у вас есть друзья-вороны, разумно прислушиваться к их предостережениям. Вытащив нож, Торак снова, более внимательно, осмотрелся.

И у подножия скалистого выступа, совсем рядом со своим костром, обнаружил помет филина. Кучка была довольно большая, с ладонь. Внимательно разглядывая помет, но не желая к нему прикасаться, Торак понял, что он состоит в основном из свалявшейся шерсти и костей — по всей видимости, ласки и зайца. Ничего удивительного, что вороны улетели. Как и многие лесные обитатели, они тоже боялись огромного филина.

Торак представил себе, как этот хищник, держа в когтях пойманную добычу, подлетает к скале, садится на ее вершине и разрывает тушку пойманного зверька клювом и когтями, затем проглатывает, и комок полупереваренных отходов падает вниз, на камни.

Вскочив на ноги, он стал осматривать скалы наверху.

Казалось, только что он видел перед собой одну лишь пеструю поверхность гранитного утеса, но уже в следующее мгновение огромный филин, поставив торчком уши-кисточки, уставился на него круглыми глазищами и злобно зашипел.

Филин сидел так близко, что до него можно было дотронуться. На мгновение у Торака, казалось, даже сердце биться перестало, когда прямо перед ним возникли эти мощные когтистые лапы и жестокий изогнутый клюв. Встретившись взглядом с немигающими оранжевыми глазами хищника, он невольно отпрянул: зрачки этих страшных глаз были словно бездонные пропасти. И не было в них ничего, кроме страстной потребности убивать.

Филин пронзительно крикнул, распростер свои немыслимые крылья и полетел прочь, заставив Торака присесть на корточки.

Глядя, как филин исчезает в Лесу, Торак чувствовал, что ладони его мокры от пота.

Он быстро загасил костер, собрал свои пожитки и двинулся дальше.

Но, пройдя совсем немного, обнаружил останки растерзанной лесной куницы. Филин ее даже есть не стал. Он убил куницу просто потому, что ему этого захотелось.

Неподалеку Торак нашел одно из маховых перьев филина с рыже-коричневыми и черными полосками. Перо было покрыто какой-то мерзкой серой пылью, от которой пахло падалью. Почти такое же перо он нашел и в тот день, когда Пожиратели Душ взяли в плен Волка…

И тут его словно ударило.

А ведь этот филин полетел на запад!

К Логову Волка!

К его волчатам!

Глава пятая

Путаясь в колючих зарослях, Торак с трудом пробивался к волчьему логову.

Он рубил спутанные ветки ножом, рвал их голыми руками, но все равно никак не мог увидеть, что там происходит. Зато все время слышал резкие крики воронов и рычание разъяренной волчицы. Темная Шерсть в одиночку защищала своих детенышей. А Волка не было; он все еще где-то охотился.

Наконец Тораку удалось прорваться сквозь путаницу колючих ветвей, и он почти сразу увидел, что Камешек, съежившись, притаился под кустом можжевельника на самом краю утеса. Его сестренку, Тень, Торак обнаружил чуть позже возле ясеня в дальнем углу площадки; она лежала неподвижно, бесформенной кучкой темной шерсти, а Рип и Рек пытались отогнать филина, который кружил над ней, явно намереваясь ее схватить. Торак увидел, как метнулась и подпрыгнула, защищая дочь, Темная Шерсть, и ринулся ей на помощь, выхватывая из-за пояса топор.

Филин, плавно качнув крыльями, неторопливо отлетел в сторону, обдав Торака мерзким запахом падали. Потом хищник вновь стал заходить, явно намереваясь нанести удар ему в лоб, и Торак яростно взмахнул рукой с зажатым в ней ножом, но филин все-таки успел его ударить, да так, что голова у юноши пошла кругом. Упав на колени, Торак все же успел заметить, что теперь филин, выставив когти, кружит прямо над тем местом, где спрятался Камешек.

Торак ладонью стер заливавшую глаза кровь и, с трудом поднявшись на ноги, бросился отгонять хищника, но Темная Шерсть опередила его, совершив отчаянный прыжок. К сожалению, филин ухитрился каким-то невероятным образом извернуться в воздухе, и зубы волчицы громко клацнули, поймав лишь пустоту. К ужасу Торака, Темная Шерсть приземлилась на самом краешке утеса и теперь, отчаянно скребя когтями по мерзлой земле, пыталась там удержаться. Но так и не смогла.

Торак видел, как она упала — рухнула прямо в реку, которая текла далеко внизу, и сразу же исчезла под водой. Потом, правда, вынырнула и попыталась выбраться на берег, яростно гребя лапами, но течение было слишком сильным, и ее опять утянуло под воду.

А филин тем временем предпринял новую атаку на можжевеловый куст, под которым прятался Камешек. Вороны отважно держали оборону, и Торак, громко крича и размахивая топором, бросился им на помощь. Краем глаза он успел заметить, как из Леса стрелой вылетел Волк и, совершив мощный прыжок, почти настиг крылатого разбойника. Но филин, совершив несколько стремительных поворотов, ушел и от топора Торака и от волчьих клыков. Однако его отнюдь не смутило оказанное сопротивление, и он снова вернулся на утес. Он много раз убивал прежде и был твердо намерен убивать и впредь.

Торак успел заметить, что Камешек, по-прежнему трясясь от страха, забился в самую гущу можжевелового куста. Если он не выскочит, то, вполне возможно, спасется. Но если его одолеет страх, то на открытой площадке…

Торак грозно пролаял волчонку:

«Замри!»

— и как раз в это мгновение мужество окончательно изменило малышу. Выскочив из своего убежища, он бросился к колючим зарослям, и филин, разумеется, тут же схватил его когтистыми лапами и взмыл в небо.

Торак, швырнув на землю топор, скинул с плеча лук, вытащил из колчана стрелу, но пальцы были скользкими от крови, и ему никак не удавалось вложить стрелу в лук.

А филин с какой-то ужасающей скоростью уходил за гору, и несчастный Камешек безжизненно болтался у него в лапах. Затем, словно насмехаясь над Тораком и Волком, филин на большой высоте сделал над логовом круг, лениво по широкой дуге развернулся и полетел на юг.

Рип и Рек с пронзительными криками устремились следом за ним.

Волк сорвался с места и исчез за краем утеса.

А Торак стоял, покачиваясь, и тупо смотрел вслед своему названому брату. Волк, стремительно скатившись по скалам, мчался вдоль берега, тщетно пытаясь отыскать след своей подруги. Затем, так и не обнаружив следов Темной Шерсти, он пробежал над рекой по стволу рухнувшей сосны и скрылся на том берегу среди деревьев. Было ясно, что Волк ни за что не откажется от попыток спасти своего детеныша.

Глава шестая

Филин попросту издевался над Волком.

Раскачивая в воздухе волчонка, зажатого в когтистых лапах, он вернулся обратно, убедился, что Волк по-прежнему его преследует, и спокойно полетел дальше. Лапы Волка едва касались земли, так быстро он бежал, но поспеть за крылатым хищником не мог.

Огромными прыжками Волк взлетел на гребень холма, лавиной обрушился вниз по склону и стрелой пересек долину, где когда-то сам появился на свет. Когти его стучали по промерзлой земле, по Твердому Белому Холоду, который еще недавно был Быстрой Водой.

Филин некоторое время летел так низко, что Волк слышал шуршание его крыльев. Потом он взмыл к вершинам деревьев и исчез из виду.

Волк бежал и бежал без устали — так способны бежать только волки. Но в конце концов и ему пришлось остановиться. Ветер дул ему в хвост, так что уловить запах филина он не мог, а из-за деревьев не было видно, что творится наверху. Да и гневных криков воронов он что-то больше не слышал.

Волк шкурой чувствовал, что на этот раз филин назад не вернется.

И вдруг ощутил внутри какую-то ужасную пустоту.

Темная Шерсть погибла. Волчата тоже.

Нет, этого просто не может быть!

Ведь волчата — это часть его самого. Да ему легче расстаться с собственной лапой, чем с ними! А с Темной Шерстью у них давно уже одно дыхание на двоих. Они и в Лесу охотились, как один волк. Как один волк, оба сразу чувствовали, кто из детенышей собирается отойти слишком далеко, а кто уже запутался в зарослях. И когда они вместе пели, их голоса, взмывая к небу, сливались в один.

Нет, это совершенно невозможно!

Волк поднял морду и завыл.

*

Торак, по-прежнему стоявший на коленях на краю утеса, услышал его вой. Какое одиночество, какое безграничное горе звучало в этом печальном вое!

И Торак понял: его брат Волк не сможет в одиночку пережить столь тяжкую утрату. Нужно непременно его найти и постараться хоть как-то успокоить.

Он решительно встал, и тут вдруг волчье логово и площадка перед ним закачались и стали бешено вращаться. Схватившись за лоб, Торак почувствовал на пальцах какую-то горячую влагу и увидел, что они мокры от крови.

Мелькнула мысль: надо быстренько что-то предпринять, но он даже не попытался развязать свой мешочек с целебными снадобьями.

Когда головокружение немного уменьшилось, Торак огляделся. Снег на площадке перед логовом превратился в грязную кашу. Маленькая Тень лежала возле ясеня и будто спала. Крови видно не было. Должно быть, филин сперва поднял ее на большую высоту, а затем бросил оттуда на землю. И удар оказался так силен, что она умерла мгновенно.

Опустившись на колени возле маленького тельца, Торак представил себе, как крошечные души волчонка тихо бродят вокруг, пытаясь найти отца, мать и брата. Ему очень хотелось помочь душам Тени, но вряд ли, думал он, у волков тоже есть какие-то посмертные ритуалы. Да и Метки Смерти они вряд ли друг другу наносят. Однажды он спросил об этом у Ренн, и она сказала, что волкам все это не нужно. Их уши и носы все чуют так остро, что и души их всегда остаются вместе и никогда не превращаются в злых духов. Так что Торак решил не наносить волчонку Метки Смерти, а вместо этого попросил хранителя всех волков прийти и забрать поскорее души маленькой Тени, прежде чем они успеют испугаться и разлететься в разные стороны.

Тело ее он перенес ближе к колючим зарослям и уложил на подстилку из листьев папоротника.

«Пусть малышка пока полежит там, — думал он, — и пусть на нее смотрят с небес луна и звезды, а со временем, как и все живое в Лесу, она станет пищей для других лесных жителей».

Стемнело. Вокруг луны явственно виднелось кольцо, а значит, к утру станет еще холоднее. Торак понял, что сегодня ему Волка уже не найти. Придется переночевать здесь и пуститься в путь только на рассвете.

С трудом переставляя ноги, Торак собрал разбросанное оружие и прочие пожитки и разжег маленький костерок перед входом в шалаш, который покинул только этим утром. Потом он отыскал в своем мешочке с целебными травами немного сухих цветков тысячелистника, растер их и приложил к ране на лбу, а затем перевязал лоб куском оленьей шкуры — такую же повязку на лбу он носил, скрывая метку изгоя.

Резкий запах тысячелистника напомнил ему тот случай, когда он разбил себе голову, угодив в водопад, и Ренн лечила его рану. Ах, как же ему без нее сейчас было плохо! Он даже начал сомневаться, правильно ли поступил, когда покинул стойбище Воронов, не дождавшись Ренн. Тогда-то он был совершенно уверен, что должен действовать только в одиночку. Но что, если в этом и состоит хитрая уловка Эостры? Может быть, она как раз и хочет, чтобы Торак остался один? И самым жестоким образом добивается этого? А потому и послала своего филина охотиться на детенышей Волка, а его самого постаралась хитростью увести как можно дальше от Торака?

С юга снова донесся горестный волчий вой. Но Торак не завыл в ответ. Он понимал: единственный отклик, который Волк хочет сейчас услышать, это голоса тех, кого он никогда больше услышать не сможет.

*

На рассвете Торак обнаружил более-менее сносный спуск на берег реки и наполовину сполз, а наполовину скатился по крутому склону утеса.

След Волка вел к рухнувшей сосне и по ее стволу на тот берег реки, но Торак по этому следу не пошел. Сперва он направился вниз по течению, внимательно осматривая берег под нависавшими утесами. Возможно —

возможно

, — Темная Шерсть все-таки не погибла. Возможно, ей удалось где-нибудь выбраться на берег, и теперь она лежит на камнях, вся израненная, но живая…

На снегу не было видно ни одного следа; в ямках похрустывал свежий, нетронутый ледок.

Затем по сосновому стволу Торак перебрался на другой берег реки и там тоже тщательно все осмотрел. И снова ничего. Темная Шерсть бесследно исчезла.

«Погибла, погибла!»

— эхом откликнулся на его горестные мысли одинокий вой Волка.

Торак пошел по его следу. Когда наст бывает достаточно плотным, волчьи лапы почти не оставляют следов; определить, что здесь прошел волк, можно только по весьма незаметным вещам — по случайно задетой ветке, с которой слетел иней, или по чуть согнувшемуся листку папоротника, — но Торак, почти не задумываясь, определял, где именно прошел Волк. Его след вел на юг; сперва вверх по краю долины и через холм, а затем вниз, в следующую долину, точнее, ущелье, довольно каменистое, с крутыми отвесными склонами.

Торак сразу же узнал это ущелье — долину реки Быстрая Вода. Раньше, когда Торак был еще совсем маленьким, они с Отцом часто здесь останавливались в начале лета, чтобы надрать липового лыка для изготовления веревок.

Теперь река была скована льдом, а когда он в последний раз побывал здесь — три лета назад, — она представляла собой прямо-таки бешеный поток. Торак хорошо помнил ту большую красную скалу, похожую на спящего зубра. Под ней он тогда нашел целую стаю утонувших волков, покрытых речным илом. А чуть позже еще одного волчонка, маленького, мокрого, дрожащего, но вполне живого…

Перебравшись через замерзшую реку, Торак стал карабкаться вверх.

И вдруг замер на месте.

Шагов на десять выше той, похожей на зубра, скалы он увидел чью-то стрелу, прикрученную обрывком ползучего растения к стволу березы. Стрела указывала на восток, в сторону Высоких Гор.

Затаив дыхание, Торак осторожно подошел ближе и внимательно изучил оперение стрелы, но прикоснуться к ней не решился. Эта стрела, несомненно, принадлежала его Отцу.

И Тораку показалось, что Отец в полный голос произнес те слова, которые уже несколько раз отчетливо звучали у него в ушах:

«Помоги мне, Торак. Выпусти мою душу на свободу».

Возможно, Фин-Кединн был прав. Возможно, это Эостра воспользовалась отцовской стрелой. Но как мог Торак забыть тот горестный, обращенный к нему призыв, который слышал в ночи? Призыв заблудшей души, потерявшей свой дом и свой путь. Если это Эостра пытается заманить его, Торака, в свое горное логово, то ведь и покойный Отец зовет его туда же.

И все же… если он прямо сейчас пойдет на восток, как указывает отцовская стрела, ему придется бросить Волка, попавшего в беду.

Торак стоял в нерешительности; руки его внутри рукавиц были стиснуты в кулаки. Что же ему делать — последовать за мертвым или искать живого? А как поступил бы на его месте Фин-Кединн?

И он понял, что сделал бы вождь племени Ворона.

Повернувшись лицом к невидимым горам, Торак поднял голову и громко крикнул, обращаясь к Повелительнице Филинов:

— Ты пыталась разлучить меня с моим братом, но это тебе не удастся! Я никогда тебе этого не позволю!

И Торак, повернувшись спиной к отцовской стреле, снова двинулся на юг.

Он надеялся отыскать Волка.

Глава седьмая

Чем дальше на север уходил Фин-Кединн, тем холодней становилось вокруг.

Прошлой ночью вокруг луны он заметил кольцо, да и звезды мерцали как-то необычайно ярко, такое ему доводилось видеть нечасто. Значит, в скором времени жди метели. Племя Ворона наверняка остановилось на ночлег достаточно рано. Вот и он должен последовать примеру своих соплеменников.

Фин-Кединн миновал скалу Спотыкач близ стойбища племени Кабана и спустился в долину реки Стремительной. Теперь он был менее чем в дне ходьбы от Извилистой реки, где племя Ворона довольно долго простояло в те времена, когда на всех в Лесу наводил страх медведь, одержимый злыми духами. Фин-Кединн вспомнил тот день, когда Ренн и ее брат привели в стоянку двух пленников: волчонка, повизгивавшего в мешке из оленьей шкуры, и негодующего мальчишку…

Река Стремительная не замерзла и с гулким ревом неслась меж скованных льдом берегов, но в Лесу царила странная тишина; Лес словно ждал чего-то. И Фин-Кединн вдруг подумал о том, что за весь день он не видел ни одной птицы, если не считать нескольких последних одиноких лебедей в небе, летевших на юг.

И никого из людей он тоже не встретил. Мороз, видимо, убил тех отвратительных серых бабочек, но люди, пораженные странным недугом, вызывавшим у них ужас при виде собственной тени, по-прежнему опасались выходить из жилищ. Этот их страх передавался и всем остальным. В Лес люди осмеливались зайти только в том случае, если их вынуждал к этому голод.

Так что Фин-Кединн даже обрадовался, когда встретил небольшой отряд охотников из племени Гадюки; трое мужчин и мальчик спешили на запад, чтобы воссоединиться со своим племенем. Добыча у них была невелика — две белки да три лесных голубя, — но они все же заставили Фин-Кединна разделить ее с ними.

— Скоро метель начнется, — сказал один из охотников. — Одному в Лесу оставаться опасно. — Из уважения он не спросил, что вождь племени Ворона делает так далеко от своих соплеменников.

Фин-Кединн отклонил приглашение охотников пойти с ними, а на незаданный вопрос и вовсе внимания не обратил. Зато он сообщил охотникам, что лесные племена намерены зимовать все вместе.

— Мои люди уже вышли в путь; и племени Кабана я об этом сообщил, когда проходил мимо их стоянки, так что теперь и они, наверное, уже в пути; а Даррейн послала весть об этом племенам, обитающим в Сердце Леса. Так что ступайте поскорее в свою стоянку и передайте вождю мои слова: если лесные племена объединятся, они сумеют выстоять даже против Эостры!

То, что Фин-Кединн осмелился вслух произнести ненавистное имя, явно придало охотникам храбрости; тот, что заговорил с ним первым, схватил его за плечо:

— Пойдем с нами, Фин-Кединн. Ты нам нужен. Ты не можешь оставить нас в такую трудную минуту.

— Руководить племенами могут и другие, — сказал Фин-Кединн. — А мне необходимо сперва отыскать того единственного, кто способен уничтожить Пожирательницу Душ. Ибо только он знает все потаенные горные тропы и темные подземные пещеры.

— Кто же это? И куда ты держишь путь?

— На север, — обронил в ответ Фин-Кединн.

И пошел дальше, не дожидаясь следующих вопросов. Он понимал, что время работает против него. А для того, чтобы отыскать того, кто был ему нужен, приходилось полагаться на знания, которые давным-давно уже устарели.

Но Фин-Кединн успел пройти совсем немного, когда его нагнал запыхавшийся мальчишка из племени Гадюки.

— Мой отец сказал, чтобы я отдал это тебе! — выпалил он, едва переводя дух, и протянул Фин-Кединну белку.

Тот поблагодарил мальчика и велел ему оставить зверька себе. Парнишка застенчиво на него глянул и спросил:

— А можно и мне пойти с тобой? Я хорошо знаю северные земли. Я непременно помогу тебе отыскать нужную тропу!

Вождь племени Ворона даже губу прикусил, чтобы не улыбнуться. Он охотился в этой части Леса задолго до того, как этот мальчик появился на свет.

На вид мальчишке было лет двенадцать; нескладные руки и ноги, умные живые глаза. Чем-то немного похож на Торака — того прежнего, три года назад.

— Говорят, ты странствовал дальше, чем кто-либо другой, — снова робко заговорил мальчик. — Бывал даже на Дальнем Севере, на Тюленьих островах и в Высоких Горах. Может быть, все-таки разрешишь мне пойти с тобой?

— Нет, — сказал Фин-Кединн. — Ступай назад. Тебя отец ждет.

Глядя вслед мальчику, медленно бредущему прочь, Фин-Кединн вдруг испытал странную тревогу. Наст как-то странно, чересчур ломко, хрустел под башмаками, и эхо этого хруста, разносясь по Лесу, казалось каким-то слишком громким и резким. И снег тоже выглядел необычно, явственно отливая зеленью.

Фин-Кединн крепче сжал свой посох. Ничего удивительного, что Лес так притих и насторожился.

— Скажи отцу, чтоб поспешил! — крикнул он мальчику в спину. — Вам нужно как можно скорей в стоянку вернуться!

Мальчик обернулся:

— Я знаю! Идет непогода!

— Нет!

Ледяной дождь!

Это гораздо страшней любой метели! Так и передай отцу! Ну, бегом!

Фин-Кединн убедился, что мальчик благополучно нагнал своих соплеменников, и стал подыскивать себе место для ночлега.

И, строя шалаш, неустанно молил Всемирного Духа, чтобы Торак и Ренн — где бы они сейчас ни были — тоже успели бы вовремя заметить признаки надвигавшегося ненастья и спрятаться в укрытие.

Глава восьмая

Стоило Ренн проснуться, и дурные предчувствия вновь охватили ее душу.

Было холодно. Слишком холодно. Снег вряд ли пойдет. Прошлой ночью вокруг луны было кольцо. Танугеак, колдунья из племени Песца, объясняла ей, что это кольцо означает грядущую непогоду.

«Видишь, — говорила Танугеак, — луна глубже натягивает капюшон своей парки, пряча лицо в меховой оторочке».

Но что еще хуже — Ренн слышала, как ночью горестно выл Волк. Она никогда раньше не слышала, чтобы он ТАК выл.

Речка Прыжок Лошади начинала замерзать, и на мелководье уже образовалась хрупкая, бледно-зеленая корка льда. На одном из впадавших в реку ручьев Ренн обнаружила расколотый лед и отпечаток лапы, а чуть дальше следы башмаков, совершенно точно принадлежавших Тораку. Это ее озадачило. Интересно, почему Торак сперва шел вниз по течению, а потом вернулся?

Вскоре Ренн вышла к тому утесу над рекой, где находилось логово Волка, и, задрав голову, стала осматривать утес. Она даже повыла немного, но никто из волков ей не ответил, никто даже не выглянул за край утеса. Ренн решила, что волки, должно быть, ушли в Лес и взяли с собой волчат. Однако тревога в ее душе все усиливалась.

Она, правда, немного повеселела, когда нашла ту упавшую сосну, по стволу которой Торак переправился через реку. Тут его следы были куда более отчетливыми и явно совсем свежими, и двигался он своим обычным широким шагом, а значит, с ним наверняка все было в порядке, и, следовательно, Волк ночью выл так печально не из-за него.

Ренн шла по следу Торака до самого устья реки Быстрая Вода. Она не очень хорошо знала эти места, разве что по описаниям Торака: он не раз рассказывал ей, что как раз там впервые встретился с Волком. Но, поднимаясь от реки, примерно на середине склона холма Ренн заметила стрелу, привязанную к березе и указывавшую на восток. Это ее несколько смутило. Наверное, стрелу оставил Торак, думала Ренн, чтобы она знала, в каком направлении идти. Но если это действительно так, если он хочет, чтобы она его нагнала, то почему бы просто не подождать ее?

Она и сама не очень понимала, почему поступает именно так, но прошла мимо указывавшей на восток стрелы и даже осматривать ее не стала. Она быстро продвигалась в прежнем направлении, но, к своему глубокому разочарованию, больше следов Торака не обнаружила. В эту сторону он явно не пошел.

Ренн вернулась к той березе, где была привязана стрела, да так и замерла на месте. Стрелу кто-то привязал стеблем черного паслена, смертельно опасной травы, которой особенно любят «пользоваться» Пожиратели Душ — и более других Сешру, мать Ренн. Торак никогда бы эту траву и в руки не взял. Значит, этот знак оставил не он. Да и стрела, похоже, не его.

Порывом ветра у Ренн сорвало с головы капюшон парки; по спине сразу пробежал леденящий озноб. Этот ветер успел подняться, пока она искала след Торака. Взглянув на угрожающе потемневшее небо, Ренн поняла, что надвигается метель. Значит, надо немедленно, прямо здесь строить шалаш и пережидать непогоду. Нет, нельзя! Ведь тогда она еще больше отстанет от Торака!

И Ренн, с трудом сопротивляясь все усиливавшейся тревоге, решила на время забыть об осторожности и обо всем, что успела узнать за свою недолгую жизнь, и продолжить поиски своего друга.

Несмотря на разбушевавшийся ветер, ей вскоре действительно удалось отыскать след Торака; по этому следу она спустилась по склону холма в долину и там ненадолго остановилась под огромным настороженным падубом, чтобы перевести дыхание. Однако ее не покидало ощущение того, что она все-таки поступает неправильно. Полдень только что миновал, а вокруг уже как-то странно потемнело, точно наступали сумерки. И снег приобрел странный, зеленоватый оттенок. И за весь день Ренн не встретила в Лесу ни одного живого существа.

Будь рядом с ней Фин-Кединн, он давно бы уже велел ей остановиться и готовиться к ночлегу. «Первое правило того, кто хочет выжить, — сказал он ей как-то, — это ни в коем случае не затягивать строительство убежища до той минуты, когда будет уже поздно его строить».

А здесь, кстати, было очень даже неплохое место для ночлега. Вот на этой полоске ровной земли под падубом вполне можно устроить шалаш; хотя до реки, пожалуй, и далековато.

Ренн задумчиво покусала губу. Потом крикнула:

— Торак! — Он, разумеется, не отозвался, но она крикнула снова: — Торак!

И сердито швырнула на землю свои пожитки. Ну почему, почему он ушел без нее? И почему она так и не смогла его догнать?

Только теперь, когда она наконец решила остановиться и строить шалаш, она поняла, как мало времени у нее осталось.

«Ничего, Ренн! Ты же знаешь, что и как нужно делать! — сказала она себе. — Сперва костер. Разожги его

прямо сейчас

, пока еще не слишком устала от рубки веток, а возле него потом построишь шалаш. Трутница полна, парка у тебя теплая, и приличный запас сушеных шампиньонов заботливо завернут в бересту, так что можно особо не беспокоиться о растопке — достаточно будет высечь кремнем хоть одну искру».

Все это, конечно, оказалось весьма кстати. Деревья уже стонали от порывов злющего ветра, который старался сорвать с Ренн одежду, пытался побольнее хлестнуть ее ветками по лицу. Этот противный ветер явно хотел, чтобы она потерпела неудачу.

Стиснув зубы, Ренн разожгла костер и вытащила из-за пояса топор.

«Теперь шалаш. Ничего, всего-то и нужно наклонить молодые деревца да связать их гибкими ивовыми прутьями, а наверху оставить отверстие, чтобы дым выходил. Шалаш должен получиться длинным и низеньким, чтобы выдержать натиск ветра; верхушки деревьев придется, пожалуй, срезать, иначе этот ветер весь ее шалаш мигом разнесет. Ох, простите, древесные духи, вам лучше сразу поискать себе новые дома! Так, теперь боковины закроем широкими еловыми лапами, дырки заткнем папоротником, а сверху для прочности положим еще несколько стволов молодых деревьев…»

Несмотря на мороз и ветер, Ренн так вспотела, что пот стекал по телу ручейками. Ей еще многое нужно было успеть сделать, а деревья над головой уже вовсю трещали и скрипели. Казалось, и они тоже чем-то напуганы.

Стараясь держаться спиной к пронизывающему ветру, Ренн сделала для своего убежища нечто вроде грубой дверцы-заслонки из веток ели и орешника и заползла внутрь, предварительно затащив туда изрядный запас топлива и целую кучу еловых ветвей для постели. Шалаш тут же наполнился дымом; дым стлался по земле, словно тоже боялся выползти наружу через отверстие, оставленное в кровле. Мучительно кашляя, Ренн закрыла входное отверстие, и через некоторое время дым все же стал понемногу улетучиваться; дышать стало легче.

Ренн успела построить довольно большой шалаш, в нем вполне хватило бы места и Тораку — если бы он вдруг вернулся и ему тоже понадобилось убежище. Только теперь, переделав все дела, она поняла, что заблуждалась: Торак не вернется, он давно уже ушел вперед.

«Вода!» Она произнесла это слово вслух, пытаясь разогнать свои страхи. Но река была слишком далеко. Ничего, придется растопить снег. Стащив через голову парку, Ренн сняла с себя нижнюю куртку и затянула потуже шнурки в рукавах и у горловины, так что куртка превратилась в некое подобие бурдюка. Парку она снова быстренько надела на себя и выползла наружу, прямо в жестокую пасть бури.

Ветер швырял в нее сломанные ветки и больно хлестал по лицу ледяными иглами. Ренн доверху набила снегом свой «бурдюк» и заползла обратно в шалаш. С помощью запасной тетивы она подвесила «бурдюк» к самому толстому из пригнутых ею к земле стволов, на котором, собственно, и удерживался весь шалаш, а под него подставила наскоро свернутый из бересты сосуд, чтобы туда стекали капли растаявшего снега.

Ветер прямо-таки визжал снаружи. Шалаш содрогался под его порывами. Ренн услышала, как Всемирный Дух, раздвинув тучи, швырнул вниз горсть града; градины громко застучали по крыше шалаша. Ренн съежилась, поджав колени к груди и шепотом умоляя Великого Духа пощадить Торака и Волка.

На крышу шалаша вдруг рухнуло что-то тяжелое.

Ренн испуганно вскочила. Похоже, это не просто ветка дерева.

Натянув капюшон, она отодвинула входную заслонку и выглянула наружу.

Град ударил ей прямо в лицо.

Вот только это был вовсе не град, это был

ледяной дождь

— дождь, который еще на лету превращался в лед, моментально покрывая плотной коркой все, к чему прикасался.

Пытаясь хоть как-то уберечь лицо от жалящих капель, Ренн увидела, что этот ледяной дождь как бы сковывает тяжелым панцирем ветки деревьев и кустов, стволы и корни. Многие деревья уже успели согнуться почти до самой земли, и даже на парке Ренн моментально образовалась ледяная корка.

Она ощупью, не снимая рукавиц, стала искать то, что с таким шумом упало на крышу ее шалаша. И вскоре нащупала какой-то обледенелый комок, явно не похожий на ветку. Она подтащила комок к себе.

И из него донеслось хриплое карканье.

*

Крылья Рек и все ее тело были покрыты льдом, но как только Ренн втащила птицу внутрь шалаша и слегка ее отряхнула, от перьев тут же повалил пар.

Дрожа от пережитого страха, ворониха свернулась клубком на коленях у Ренн. И Ренн, глядя в темные глаза птицы, видела или, точнее, чуяла в них не просто страх перед надвигающейся бурей. Но откуда здесь взялась Рек? Почему она одна? Где она побывала? И где сейчас Торак?

Небеса расколола яркая вспышка молнии, раздался оглушительный раскат грома. Казалось, весь Лес взревел; такого Ренн не слышала еще никогда в жизни. С громким треском ломались деревья, то и дело слышались глухие удары падавших стволов.

И вдруг Ренн совершенно отчетливо услышала в реве бури чей-то голос. И напряженно прислушалась. Неужели это Торак? Может ли быть такое? Неужели это он зовет ее по имени, пытаясь перекричать вой ветра?

Но вылезти сейчас наружу было попросту невозможно. Нет, это безумие…

И все же… вдруг Тораку нужна ее помощь?

Ренн выхватила из костра горящую ветку.

Яростный штормовой ветер сбивал с ног. Лес пытался выстоять, сопротивляясь атаке чудовищной ледяной бури. Деревья раскачивались, тщетно пытаясь сбросить ледяной панцирь, становившийся все толще. Ветки ломались под его тяжестью. Совсем рядом с шалашом рухнула, треснув, как щепа для растопки, большая сосна. И даже ветви огромного падуба склонились так низко, что казалось, ствол дерева вот-вот разломится пополам.

— Торак!

— пронзительно крикнула Ренн. Но ледяной ветер сорвал с губ его имя и унес прочь, точно сухой листок. — Торак!

Нет, звать его было безнадежно.

Вспыхнула молния, и из кроны падуба на Ренн вдруг глянуло чье-то лицо. Обледеневшие волосы. Глаза, полные злобной угрозы.

Ренн невольно вскрикнула.

Загрохотал гром.

Токорот спрыгнул с ветки и тут же исчез в темноте.

Падуб застонал и все-таки сломался.

Ренн попыталась отскочить, но немного не успела, и одна из крупных ветвей рухнула ей на ногу, прямо-таки пришпилив ее к земле.

Ренн сопротивлялась изо всех сил, но дерево держало крепко. А топор свой она оставила в шалаше. Она попробовала перерубить ветку ножом, но замерзшая древесина оказалась твердой, как гранит, и лезвие попросту отскакивало от нее. Тогда Ренн попыталась подкопать землю под придавленной ногой, но земля тоже была твердой, как камень, и лихорадочные усилия девушки ни к чему не привели.

А ледяная корка на одежде становилась все толще; она клонила Ренн к земле, высасывая из ее тела тепло и жизнь.

— Торак! — отчаянно закричала Ренн. — Волк!

Ветер резко, точно хлыстом, ударил ее по губам и унес эти слова куда-то в ночь.

Глава девятая

Склон холма ниже того места, где находился Торак, являл собой непроходимый завал из стволов и веток упавших деревьев, принесенных течением.

Он столько времени потратил напрасно, пытаясь найти хоть какие-то следы своего брата Волка, а теперь даже вниз спуститься не мог. Ясное дело, сам-то Волк легко перебрался через эту преграду, а вот если он, Торак, попробует это сделать, то, пожалуй, может и погибнуть под грудой гнилых стволов и ветвей.

«Вот дурак!» — выругал он себя.

Некоторое время назад он прошел мимо отличного места для ночлега — это был удобный, ровный участок земли под развесистым падубом, — но ему так хотелось поскорее отыскать Волка, что он решил не останавливаться. Самое странное — он ведь прекрасно понимал, что совершает ошибку, но все-таки совершил ее!

Ветер срывал с него капюшон, сверху сыпались сломанные ветки. Деревья предупреждающе ревели:

«В укрытие! Скорее!»

Вдруг на плечо ему рухнул Рип и так в него вцепился, что Торак чуть не упал.

Рип громко каркнул. Выглядел он измученным и каким-то ужасно грязным. И Торак вдруг подумал: а как долго Рип и Рек преследовали того филина?

Ворон вдруг сорвался с его плеча и полетел куда-то вверх по склону холма.

Но ведь именно оттуда Торак и пришел. Может быть, Рип хочет, чтобы он вернулся к своей прежней стоянке, пока еще есть время?

«Кра-кра!

Следуй за мной!

»

И Торак последовал за ним.

Свет вокруг стал каким-то странно тусклым, так что почти ничего не было видно. С трудом продираясь сквозь подлесок, Торак следил лишь за белым пером в крыле Рипа. А потом вдруг пошел этот град.

Да нет, не град! Это был самый настоящий

ледяной дождь

! Капли, падавшие с небес, мгновенно замерзали на лету.

«Ничего себе!» — с тревогой подумал Торак.

Согнувшись чуть ли не до земли, он с трудом взбирался по склону вверх, но уже понимал, что дальше идти не сможет. Нужно было немедленно найти хоть какое-то укрытие: ямку, валун — и переждать непогоду.

Он бы прошел мимо этого шалаша, если бы не Рип, который уселся на крышу жалкого, почти распластанного по земле убежища.

Шалаш?

Торак не верил собственным глазам. Он узнал тот ровный участок земли, хотя сейчас он и выглядел совершенно иначе, и тот падуб, который был теперь расколот надвое. Но ведь здесь только что не было никакого шалаша! Он был совершенно в этом уверен!

При вспышке молнии Торак увидел нечто вроде дверной заслонки, подпертой для прочности камнем. Отодвинув ее, он сунул внутрь Рипа и следом заполз сам.

Когда он закрыл входное отверстие, взвизгивания ветра стали вроде бы немного тише, но грохот ледяных капель по стенкам шалаша по-прежнему был оглушительным. В шалаше никого не было, но, судя по не потухшему еще костру, тот, кто разжег здесь огонь, не мог уйти далеко.

И эти люди знали, что делали. Когда Торак стряхнул со своей одежды ледяную корку, он увидел, что костер разведен на подложке из хвороста, отделявшей его от замерзшей земли, а по кругу обложен камнями, чтобы огонь не расползался и не поджег шалаш. Топливо лежало по одну сторону от огня, а по другую, но не слишком близко, были подвешены на просушку лук и колчан со стрелами. Из нижней, нательной, куртки был сделан бурдюк для таяния снега, и из него капала талая вода, собираясь в наскоро скрученном из бересты сосуде, который был уже наполовину полон.

Рип тем временем принялся клевать спальный мешок. Мешок шевельнулся. И оттуда выглянула Рек. Вороны нежно приветствовали друг друга гортанным воркованием и касанием клювами. У Торака екнуло сердце. Откуда здесь Рек?

А этот лук? И знакомая куртка?

Ренн!

Это же ее шалаш! Ее лук и ее стрелы! Вон там она раскрошила для Рек лепешку из лосося. И, хорошо зная вороватый характер воронихи, на всякий случай прижала топором мешок с провизией, чтобы Рек туда не залезла.

Но она оставила здесь все свои вещи и оружие, значит, далеко уйти она никак не могла.

По спине у Торака пробежал неприятный холодок. Зимой можно отойти и

совсем недалеко

от жилища, но этого в метель будет вполне достаточно, чтобы погибнуть. У каждого племени есть немало историй о том, как люди теряли дорогу в снежной круговерти, а потом их окоченевшие трупы находили в нескольких шагах от стоянки.

Рядом с охапкой топлива Ренн воткнула несколько палок — видимо, чтобы использовать их в качестве факелов. Торак сунул один из них в красные угли костра, поджег и, оставив в шалаше обоих воронов и все свои пожитки, с топором в руках прямо-таки заставил себя выползти наружу, под удары ветра и ледяного дождя.

— Ренн! — громко звал он, понимая, что она может находиться совсем рядом, но все равно его не услышит.

Ветер яростно швырял в Торака сломанные ветки, словно поняв, кого он ищет. Сгибаясь пополам, чтобы как-то сопротивляться порывам ветра, Торак обошел шалаш кругом. Факел, разумеется, тут же погас, и вряд ли можно было хоть что-то разглядеть даже на расстоянии пары шагов.

Торак сделал еще круг, чуть расширив территорию поиска. И снова ничего.

Когда он совершал третий заход, сверкнула молния, и в гуще ветвей сломанного падуба вроде бы мелькнуло что-то красное.

Торак упал на колени, изо всех сил раздвигая и ломая обледенелые ветки.

— Ренн!

Глава десятая

Она, похоже, уже не дышала. Глаза ее были закрыты, губы посинели. И лишь когда Торак с трудом втащил девушку в шалаш и прижал пальцы к ее шее под самым ухом, он сумел уловить в ее теле слабое биение жизни.

Он снова громко позвал ее по имени. Она не ответила. Страшный холод загнал жизнь в самые глубины ее тела. И этот холод убьет ее, если он, Торак, не сумеет быстро ее согреть.

Одежда Ренн все еще была покрыта жесткой ледяной коркой. Торак стащил с нее парку, затем сорвал с себя и парку, и нижнюю куртку из тонкой птичьей шкурки, еще хранившую тепло его тела, и быстро натянул эту куртку на Ренн. Затем он снял с нее верхние штаны и побыстрее засунул ее в спальный мешок, после чего принялся проверять, нет ли у нее на лице и руках следов обморожения. К счастью, ничего страшного он не обнаружил.

Потом он палкой выкатил из цепочки камней, окаймлявших костер, один горячий камень и, завернув его в свой пустой бурдюк для воды, сунул этот теплый сверток внутрь спального мешка, прямо на живот Ренн. Затем он проворно раскатал свой спальный мешок и старательно закутал им Ренн, а предварительно еще и спину ей растер. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы она очнулась.

Наконец веки Ренн затрепетали. Она открыла глаза, посмотрела на Торака, но, похоже, его не узнала.

Выкатив из костра еще один горячий камень, Торак бросил его в талую воду. Над водой с шипением поднялись клубы пара. А Торак, отыскав в своем мешочке с целебными снадобьями и травами сушеную таволгу, бросил щепотку в горячую воду, немного выждал и отлил несколько глотков исходящей паром жидкости в плошку. Затем приподнял голову Ренн и влил несколько капель ей в рот. Она закашлялась, но проглотила. Торак заставил ее выпить еще немного теплого настоя и почувствовал, что ее стала бить дрожь. Только теперь он смог вздохнуть с облегчением: дрожь — это хорошо.

Шалаш был низенький, да его еще и придавило сверху ветвями сломанного падуба, так что сидеть Тораку приходилось, согнувшись в три погибели, пока он поил Ренн настоем таволги, бережно поддерживая ее за плечи. Постепенно щеки девушки чуть порозовели, а губы утратили тот зловещий синеватый оттенок. И теперь, глядя на Торака, она уже явно понимала, кто перед нею.

— Ты скоро поправишься, — сказал ей Торак. Ему и самому хотелось это услышать, чтобы действительно поверить в то, что она поправится.

Ее глаза остановились на его перевязанной голове.

— Ты меня нашел… — пробормотала она.

— А ты шалаш построила. И Рип меня к нему привел.

Услышав свое имя, ворон вытянул шею и горделиво распушил перья на груди.

Торак старательно счистил лед со своей парки и с парки Ренн; потом ее парку он выложил у самого огня, чтоб немного подсохла, а свою сразу надел прямо на голое тело. Это оказалось не слишком приятно — парка совершенно заледенела и была еще влажная изнутри, — но свою нательную рубаху из птичьей кожи он отдал Ренн.

Потом Торак достал и разделил несколько лепешек из лосося, а Ренн угостила каждого из воронов и торжественно поблагодарила Рипа за то, что он привел к ней Торака. Ела она уже сидя и лепешку свою держала обеими руками, точно белка орех. Рукава нательной куртки Торака болтались у нее на запястьях, лицо раскраснелось, высохшие волосы торчали в разные стороны, точно щупальца какой-то разъяренной морской твари. Торак смотрел на нее и думал, что уже от одного ее присутствия ему становится теплее.

Костер тем временем почти погас, и Торак торопливо подбросил в него еще топлива. А снаружи продолжала бушевать ледяная буря, терзая Лес. Представив себе, что сейчас творится вокруг, Торак почувствовал, как по спине у него поползли мурашки: этот ветер и ледяной дождь вполне могли убить Ренн! Они и так чуть ее не убили!

Когда он сказал, что очень жалеет о своем поступке, что зря он ее оставил, а сам ушел, она как-то странно на него посмотрела и долго-долго молчала. А потом стала рассказывать, что случилось после его ухода: о том странном недуге, который заставлял людей бояться собственной тени, о намерении Фин-Кединна куда-то в одиночку отправиться и о его нежелании что-либо ей объяснить. А Торак, которому тоже невмоготу было молчать, поведал Ренн о нападении филина и о гибели Темной Шерсти и волчат.

Ренн слушала молча; она явно была потрясена.

— И все трое погибли? — наконец промолвила она.

Торак кивнул.

— Не знаю, как Волк сумеет это пережить.

— Все трое… — тихо повторила Ренн.

Но она не зря была племянницей Фин-Кединна: Торак видел, что она уже пытается понять, что же все это значит.

— А тот филин… — Она задумчиво посмотрела на Торака. — С ним ведь наверняка что-то не так!

— Да, я видел его глаза. Совершенно пустые…

— Ага, значит, это не злой дух.

— Нет, вряд ли.

— Интересно, что Эостра с ним такое сделала? — Ренн говорила заинтересованно, словно колдунья, пытающаяся понять, в чем заключается хитрость ее более опытной товарки. Торак просто восхищен был тем, как быстро она пришла в себя. — Ты говорил, он полетел на юг? — спросила она.

— Да. И Камешка с собой унес — для того, по-моему, чтобы Волка за собой сманить. Волк, я думаю, как раз под эту бурю и угодил. Если вообще жив остался…

Ренн внимательно на него посмотрела. Теперь она снова стала прежней, от колдуньи в ней не осталось и следа.

— Он жив, — твердо сказала она. — Волк сумеет о себе позаботиться.

Торак не ответил. В ушах у него звучал горестный вой Волка. Похоже, Волку теперь все равно, останется он жив или погибнет.

И Тораку, скорчившемуся в темном шалаше над слабо мерцающим костерком, вдруг послышался в реве ветра и стуке ледяного дождя чей-то дикий хохот.

— Ох уж эта буря! — проворчал он. — Наверняка ее Эостра наслала. Тебе не кажется?

Темные, как у ворона, глаза Ренн гневно блеснули:

— Неужели она весь Лес ледяными оковами сковать решила?

Оба помолчали, слушая, как с треском ломаются деревья под тяжестью налипшего льда.

— После того, как ты ушел, — сказала Ренн, — она посылала нам знаки.

— Я, по-моему, видел один. Похожий на остроконечный зигзаг или на птицу. Вырубленный в стволе тиса.

Ренн молчала, и Торак почувствовал: она пытается решить, что можно ему сказать, а о чем лучше умолчать.

— Этот знак, — тихо сказала она, — означает, что Эостра устроила свое Логово на Горе Духов.

Гора Духов. Торак никогда о ней не слышал, но от одного названия у него все похолодело внутри.

— Фин-Кединн говорил мне, что эта Гора священна для всех горных племен, — продолжала Ренн. — Он считает, что если бы мы сумели эти племена отыскать, то они, возможно, помогли бы нам выйти к этой горе.

Торак слушал ее как бы вполуха; он размышлял о том, что в этой горе наверняка есть пещеры. И от этой мысли ему стало совсем не по себе. Дважды он решался зайти в глубь горной пещеры: однажды еще в детстве, когда для победы над тем медведем ему нужно было найти каменный зуб, а во второй раз — на Далеком Севере, чтобы спасти Волка. И оба раза Ходец предупреждал его: «Стоит тебе туда войти, и целым ты уже никогда не будешь». Торак понимал, что Ходец, конечно, безумен, но все же порой проявлял редкое здравомыслие. И его предупреждения были отнюдь не безосновательны. И Торак вдруг отчетливо понял: если он по-прежнему не будет обращать внимание на предостережения Ходца — если снова решится войти в пещеру, — то челюсти земли сомкнутся навсегда, и тогда ему из этой пещеры уже не выбраться.

Услышав, что Ренн громко окликает его, он с трудом заставил себя прогнать эти мысли и вернуться к действительности.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Да, конечно, — солгал он.

Она взяла его за руку. Пальцы у нее были тонкие и теплые. Торак чувствовал, как из них в его тело и душу перетекает некая сила.

— Торак, — сказала Ренн, — я не знаю, что Эостра собирается делать на этой горе, но одно мне совершенно ясно: она намерена во что бы то ни стало нас разделить, разлучить тебя со мной и с Волком. Ей нужно, чтобы ты остался в одиночестве, ибо только так она сможет заполучить твою блуждающую душу. Но ей это не удастся!

И они еще долго сидели бок о бок у огня, а ледяная буря яростно сражалась с истерзанным Лесом. Потом Ренн уснула, но Торак продолжал бодрствовать. Пока что они с Ренн были в безопасности. А Волк? Тораку казалось, что связь между ним и Волком подобна тонкой хрупкой нити, протянувшейся в ночи, и ледяные пальцы Эостры уже тянутся, чтобы схватить эту тонкую нить и порвать ее.

Глава одиннадцатая

Ясный Жестокий Холод наступал на Лес, стремясь его уничтожить. Холод сокрушал деревья и заставлял птиц камнем падать на землю. Холод набрасывался на Волка, запуская ему под шерсть свои страшные ледяные когти.

Ну и пусть. Теперь ему все равно, что с ним станется.

Сперва он долго, бесконечно долго бежал, вынюхивая след того филина и надеясь услышать хотя бы самое тихое попискиванье своего детеныша. Но так ничего и не услышал. А теперь все его надежды отыскать нужный след уничтожил этот Ясный Жестокий Холод.

Волк поднялся на вершину холма. Сосны так и ревели вокруг; под большим валуном пряталось чье-то небольшое Логово. Даже не остановившись, даже не принюхавшись, нет ли поблизости медведя, Волк нырнул в это Логово и обнаружил там лишь груду старых разгрызенных костей и старый помет.

Он понимал, что Большой Бесхвостый наверняка ищет его, но даже мысль о Бесхвостом не могла поднять ему настроение. Темная Шерсть и волчата погибли. Больше всего на свете Волку хотелось, чтобы они к нему вернулись, но они теперь превратились в

Недышащих

. А он никак не мог примириться с тем, что это возможно. Что Темной Шерсти и волчат…

больше нет.

Волк закрыл глаза. Ему тоже хотелось

больше не быть

.

*

Торака разбудила тишина.

Он совсем замерз — костер почти потух, а шалаш еще сильнее просел, так что крыша почти касалась самого Торака. Собственное дыхание в этой застывшей от холода тишине показалось ему очень громким; каждый выдох инеем оседал у него на лице.

Дверная заслонка намертво примерзла. Торак стал прорубать выход топором и, разумеется, разбудил Ренн; она испуганно села и, прежде чем он успел предупредить ее, стукнулась лбом об осевшую крышу шалаша.

Обхватив себя покрепче руками и лязгая зубами от холода, Торак выполз наружу — навстречу яркому сиянию закованного в ледяной панцирь Леса.

Проклятая буря поломала немало деревьев, превратив острые обломки в сверкающие ледяные копья. Она уничтожила целые рощи, и теперь они казались причудливыми нагромождениями обледенелого хвороста. Деревья, ветви, листья — все было прочно заперто в ледяной тюрьме, созданной ненавистной Эострой.

Торак медленно выпрямился и сделал несколько шагов. Лед под башмаками был твердый, как камень. Холод обжигал легкие, в носу нестерпимо щипало. Все вокруг сверкало и так слепило глаза, что казалось, в мозг вонзаются острые ножи. Куда ни повернись, всюду обломанные изувеченные деревья вспыхивали тысячами ледяных искр. И невозможно было не признать, что этот истерзанный Лес обладает странной, поистине ужасной красотой.

— Ты чувствуешь их души? — услышал Торак голос Ренн и молча кивнул.

В воздухе корчились тысячи душ погибших деревьев, тщетно искавших новые убежища.

— Они не могут войти в молодые деревца, — сказала Ренн. — Им ледяная корка не дает.

— И что же им делать?

— Не знаю. Будем надеяться, что скоро начнется оттепель.

Но Торак совсем не был в этом уверен. Какая там оттепель! Мертвенный безветренный холод воцарился над землей. И это, несомненно, было делом рук Эостры.

Заслонив глаза ладонью, Торак заметил внизу, на склоне холма, маленького олененка. Он скользил на своих неустойчивых ножках, испуганный видом этого нового мира и этим предательским льдом, а его мать, изголодавшись, все пыталась добыть мох и долбила лед острыми передними копытцами. Но пробиться не могла.

Торак подумал о леммингах, оказавшихся в ловушке подо льдом; о бобрах, запертых в своих подводных домах.

И еще он подумал о Волке.

Рип и Рек вылетели из шалаша и устроились на ветке поблизости, осыпая с нее звенящие ледяные осколки. И этому звону долго еще вторило лесное эхо.

Вдруг Ренн громко окликнула Торака, и ее голос показался ему странно пронзительным от звучавшей в нем тревоги.

Она стояла на четвереньках в десяти шагах от него возле валуна и вглядывалась в путаницу колючих ветвей, которые к этому валуну прибило ветром. Торак подошел ближе, и она нервно воскликнула:

— Погоди! Не смотри…

Он отодвинул ее плечом. Среди ветвей виднелся клочок серо-черной шерсти. Шерсти Волка.

Ренн потянула Торака за руку. Он вырвался и стал яростно, голыми руками разгребать завал, стремясь добраться до того, что там лежало, покрытое ледяной корой.

Ренн, угрем нырнув в колючие заросли, опередила его.

Тораку показалось, что весь его мир съежился до размеров серой шкурки, лежавшей под скалой.

И тут он услышал голос Ренн, доносившийся словно издалека:

— Это не Волк, Торак. Это не Волк!

Осторожно, пятясь назад, она выползла из норы, сжимая в рукавице кусок волчьей шкуры.

Это была полоска шириной примерно с ладонь, скатанная в трубку и промерзшая насквозь.

— Ее туда специально подложили, — сказала Ренн. — Словно кто-то хотел, чтобы мы непременно ее нашли. Смотри, как тщательно она выделана, а края даже проткнуты шилом, как для шитья. Похоже на чей-то племенной знак.

— Да, так и есть.

Торак взял у нее скатанную шкуру и попытался ее развернуть. Сверток затрещал, и оттуда что-то выпало. У Торака все поплыло перед глазами, когда, наклонившись, он поднял с земли маленький амулет хранителя племени Тюленя. О, как хорошо был ему знаком этот поворот гладкой тюленьей головы! Как часто в детстве он пересчитывал крохотные когти на ластах искусно вырезанного зверя. С трудом подняв глаза, он сказал: — Эти вещи принадлежали моему Отцу.

Ренн с изумлением уставилась на него.

— Его мать была из племени Тюленя, и он всегда носил этот амулет. — Торак мучительно сглотнул. — Это он оставил его здесь — как знак нам. Он ведь уже несколько раз просил меня о помощи, а я ему не помог. Я отправился искать Волка…

— Ты должен был это сделать, — сказала Ренн. — Волку ты сейчас нужен больше всего.

— Но я отвернулся от своего Отца… — горестно продолжал Торак. — Вот почему он оставил мне это.

— Нет! — Голос Ренн звучал почти жестко. — Это оставил не он. Это токороты.

— Откуда ты знаешь? — крикнул Торак. — Ну откуда тебе-то знать?

— Я, конечно, не могу быть совершенно уверена. Но я точно знаю: Эостра по всему Лесу разослала своих токоротов. И того филина тоже послала она, и ледяной дождь. А цель у нее одна: разлучить нас. Но пока ей сделать это

не удалось

. И разлучить нас с Волком ей тоже не удастся!

— А мой Отец? — растерянно спросил Торак. — Как же мой Отец?

Ренн отвернулась, посмотрела на искалеченный Лес, потом снова повернулась к Тораку:

— А это, возможно, вовсе и не он.

— А если он? Что тогда?

— А если это он, — сказала Ренн, не моргнув глазом, — то ты все-таки поступил правильно, когда пошел искать Волка. Потому что Волк жив! А твой отец мертв. А с мертвыми иметь дело нам нельзя.

Глаза Торака гневно сверкнули, но Ренн ни на шаг не отступила и взгляда не отвела.

— Он мертв, Торак. Мертв. И как бы ты ни хотел, ничто уже не сможет вернуть его назад. Волку, живому Волку, ты нужен гораздо больше!

*

Храня недоброе, колючее молчание, они вернулись к шалашу. Потом собрали столько топлива, сколько могли унести с собой, и Ренн сделала для них обоих маски из кусков мягкой оленьей кожи, чтобы защитить глаза от ледяного сияния. Торак тем временем проверил, сколь велики у них запасы провизии: мешочек с лесными орехами, несколько лепешек из лосося, несколько ломтиков вяленой конины да немного брусники. Он хотел забрать с собой тот — отцовский! — клочок волчьей шерсти, но Ренн покачала головой:

— Нет, Торак. Нельзя брать себе вещи мертвого!

И он подчинился этому требованию, но амулет в виде тюленя решил все же оставить себе. Ренн, взглянув на него, возражать не стала. Она лишь попросила Торака непременно завернуть амулет в рябиновую кору, прежде чем он сунет его в свой мешочек с целебными снадобьями.

Торак чувствовал, как сильно ей хочется вновь наладить отношения между ними, но продолжал упрямо молчать. Она же не слышала, как Отец звал его в ночи! Разве может она это понять?

Ледяной дождь уничтожил всякую надежду отыскать след Волка, но за день до бури Волк шел на юг, туда они и решили направиться.

Однако сделать это оказалось почти невозможно. Лед, злобный родственник снегопада, посылал им в глаза тысячи острых осколков, когда они проламывались сквозь замерзший подлесок. Лед заставлял их без конца падать и больно их наказывал, когда они падали. Вскоре оба покрылись синяками и ссадинами, но пройти сумели совсем немного.

Время от времени Торак останавливался и воем звал Волка:

«Я ищу тебя, брат мой!»

Но Лес возвращал его призывы назад без ответа.

Наконец они добрались до замерзшей реки. Торак увидел труп дикого селезня, запутавшегося в обледеневшем тростнике. Блестящая зеленоватая головка селезня вмерзла в лед. Торак приложил руки к губам и завыл еще громче.

Ответа не последовало.

Лед на реке оказался таким скользким, что на тот берег им пришлось перебираться на четвереньках. Но подняться они так и не смогли: выход на берег оказался перекрыт стволом рухнувшей березы. Ничего не оставалось, как пойти вверх по течению.

Торак звал Волка до тех пор, пока совсем не охрип.

— Ты только не умолкай, — сказала ему Ренн. — Он непременно тебя услышит. И ответит.

Но Волк не отвечал, и Торак боялся, что никогда уже не услышит его ответного воя. Они находились теперь в долине реки Красная Вода; именно здесь тот одержимый злым духом медведь убил его Отца. Возможно, Волк тоже встретил свою смерть именно здесь.

Около полудня деревья немного расступились; снова подул пронзительный холодный ветер, гремя обледенелой листвой. Этот ветер прилетел со стороны водопадов. Значит, они уже почти достигли края Леса.

Вскоре они оказались в сосновой роще, где ледяная буря поломала много деревьев. Впереди торчал здоровенный валун, с которого свисали сосульки длиннее охотничьего копья.

А за валуном они нашли Волка.

Глава двенадцатая

Волк был жив, но жизнь едва теплилась в нем.

Его шерсть покрывала ледяная корка, морда совершенно заиндевела. Торак топором разбил лед вокруг него. Услышав звон льдинок, отлетавших от валуна, Волк открыл глаза. И Ренн, встретившись с ним взглядом, была потрясена: глаза Волка казались совершенно пустыми и не вспыхнули, даже когда он увидел Торака.

Застыв от ужаса, Ренн смотрела, как Торак подполз к Волку и пытался — взглядом, прикосновением, тонким поскуливанием — его приободрить. Но Волк лишь слегка шевельнул хвостом.

— Надо поскорее его согреть, — сказал Торак, руками сдирая лед с волчьей шкуры.

— Хорошо. Я разожгу костер, — предложила Ренн, — а ты пока построй прямо над ним шалаш.

Они работали молча. Торак притащил несколько поваленных бурей молодых деревьев, сколол с них лед и прислонил к валуну, прикрывая Волка от ветра. Ренн тем временем успела, хотя и не слишком удачно, разжечь неуверенно дымящий костерок. В тепле от шерсти Волка повалил пар, но глаза его по-прежнему оставались безжизненными; в них не вспыхнуло ни искорки любопытства; казалось, в них навсегда погас тот янтарный огонь.

Ренн придвинула к волчьему носу вкусную лепешку из лосося. Но Волк и на угощение никакого внимания не обратил. Ренн охватила настоящая тревога. Она попыталась соблазнить Волка горстью сушеной брусники, но он даже не посмотрел на ягоды. А когда Рип и Рек, подкравшись потихоньку, принялись поспешно их склевывать, у него даже усы не дрогнули.

— Хвала Великому Духу! Мы вовремя успели его найти, — сказал Торак, закончив возню с шалашом, заползая внутрь и закрывая за собой входное отверстие. — Ему станет лучше, как только он согреется.

Ренн с сомнением прикусила губу и попросила:

— Дай мне свой рожок с охрой. Я попытаюсь совершить исцеляющий обряд.

Чувствуя, что Торак внимательно следит за ее действиями, она вытряхнула на ладонь немного охры, втерла ее в шерсть на лбу Волка и принялась бормотать магические заклинания.

— Ну что? Теперь он поправится, правда? — с детской надеждой спросил Торак, когда Ренн умолкла.

Она не ответила. Она не могла сказать ему, что у Волка больна душа, истерзанная горем. А когда больна душа, от этого можно и умереть.

Взошла луна. Ренн и Торак забрались в спальные мешки, и Торак одной рукой обнял Волка, пытаясь его успокоить. Он прижался к нему всем телом и что-то говорил по-волчьи — так когда-то и Волк успокаивал его самого. И порой Волк чуть-чуть шевелил хвостом в знак благодарности, но Ренн видела, что силы постепенно оставляют его.

Утро следующего дня было ясным и морозным; никакой оттепелью по-прежнему не пахло. Как только первый утренний свет прокрался в шалаш, Ренн, глянув на Волка, поняла, что ему ничуть не лучше, и вся похолодела от страха.

Торак тоже, видимо, это понял, но не сказал ни слова. Хотя Ренн и так догадывалась, что он уже видит перед собой бездонную, черную пропасть — свое будущее без Волка.

Понимая, что съестных припасов у них маловато, Ренн решила сходить в Лес и поставить несколько силков. Тораку не хотелось оставлять Волка, так что она пошла одна, но пообещала далеко не отходить; да она и сама опасалась нападения токоротов. Вернувшись, Ренн испробовала все целительные заклинания, какие знала. Волк подчинялся ее действиям, разве что ухом иногда дергал. Ему было все равно.

— Я сделала все, что могла, — наконец призналась Ренн.

— Наверняка есть и еще какие-то способы, — настаивал Торак.

— Если и есть, то мне они не известны.

— Но ведь ему сейчас явно лучше, чем было, когда мы его нашли. Он ведь тогда даже двигаться не мог, а теперь…

— Торак! Мы с тобой оба прекрасно понимаем, что с ним происходит.

И, сказав это, Ренн увидела, что глаза Торака полны боли и ужаса.

— Но мы-то у него остались, — сказал он тихо. — Мы ведь тоже часть его стаи.

Он был прав. Но достаточно ли этого Волку, чтобы выжить, Ренн не знала.

Когда спустились сумерки, она решила проверить поставленные силки, и охотничья удача ей улыбнулась: в один из силков попался заяц. Ренн сказала себе: «Это хороший знак!» Однако на обратном пути, почти у самого шалаша, она заметила следы. Маленькие. Человечьи. Но на ногах у человека были когти.

Подняв голову, она увидела, что Торак стоит возле шалаша и губы его шевелятся в безмолвной молитве. На какое-то короткое мгновение Ренн показалось, что Волк умер. Но потом она разглядела прядь темных волос, привязанную к ветке дерева, и поняла: Торак предлагает Лесу часть себя самого в обмен на жизнь Волка.

— Торак, — мягко сказала она ему, — так нельзя. Ты не должен этого делать. — И потянулась, чтобы снять с ветки жертвоприношение, но Торак оттолкнул ее руку и закричал:

— Ты что? Это же ради Волка!

— Я понимаю. Но

сам подумай

! Твои волосы содержат часть твоей внешней души, твоего Нануака. А кругом полно токоротов Эостры. Если токороты завладеют твоей душой, невозможно даже предположить, что с тобой будет дальше.

Сердито на нее поглядывая, Торак тем не менее позволил ей отвязать прядь его волос, и она спрятала их в свой мешочек со снадобьями.

— Ты ведь думаешь, что Волк умрет? — спросил он, глядя Ренн прямо в глаза, и в его устах это прозвучало как обвинение в предательстве.

— Если он не захочет жить, — очень тихо сказала она, — то никакие заклинания, никакие молитвы или жертвоприношения не смогут его заставить.

Торак разгневанно отвернулся.

Ренн вся дрожала от пережитого ужаса и волнения, ее даже слегка подташнивало. Нырнув в шалаш, она положила добытого зайца поближе к костру, чтоб оттаивал, подбросила в костер сучьев, погладила Волка, попросила Рипа и Рек присмотреть за ним и снова выбралась наружу. Там она заботливо нанесла вокруг их маленького убежища защитные магические линии, чтобы отогнать токоротов.

*

Насчет Волка Ренн все сказала правильно, и Торак чуть не возненавидел ее за эти слова.

Но более всего он ненавидел сейчас себя самого: ведь он не мог остановить то, что убивало Волка. А еще он ненавидел того филина. И разумеется, проклятую Эостру.

Спал он вполглаза, то и дело просыпался и каждый раз видел, что Волк неотрывно смотрит в огонь.

«Я здесь, брат»,

— сказал ему Торак по-волчьи.

«Я тоскую по ним»,

— ответил Волк.

«Я знаю. Но я здесь, с тобой».

И Торак, зарывшись пальцами в теплую шерсть на груди Волка, почувствовал, как бьется его сердце, и от всей души пожелал, чтобы оно продолжало биться всегда.

Когда он в следующий раз проснулся, вокруг было совершенно темно, и Волка рядом не оказалось. И Ренн тоже куда-то исчезла. Он был в шалаше один.

Торак встал, но не почувствовал под ногами земли. Ему было холодно, но он не чувствовал дуновения северного ветра, не слышал потрескиванья деревьев. Его окружала такая темнота, что он даже руки своей разглядеть не смог, хоть и поднес ее к самому лицу.

Но это явно не было странствованием его блуждающей души: никакой боли он не испытывал. Нет, все было гораздо хуже. Он все еще оставался самим собой, Тораком, но в нем не хватало чего-то важного. Внутри себя он ощущал какую-то ужасающую пустоту — точно разверстую рану.

— Ренн? Волк? — звал он, но голоса его не было слышно; голос оставался внутри его, словно пойманный в ловушку. Да и к кому он мог обращаться? Он был один в этом ничто…

— Ренн!

— пронзительно вскрикнул он и почувствовал, что крутится, как волчок, в этой бескрайней темной бездне. —

Волк!

*

Волк проснулся, как от толчка.

Он слышал, как ворчит Яркий Зверь, Который Больно Кусается, слышал, как вздыхает во сне Бесхвостая Сестра. А вот Большой Бесхвостый Брат куда-то исчез.

Тревога охватила Волка от кончика носа до кончика хвоста. Большой Брат, конечно, умен, но его нос почти ничего не чует, да и уши почти ничего не слышат; а уж во Тьме он и вовсе становится беспомощным, как новорожденный волчонок.

Наставив уши торчком, Волк прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Он слышал, как дрожат деревья под Твердым Холодом, как скребутся мыши-полевки, тщетно пытаясь выбраться из своих норок. Он не сумел услышать только своего Бесхвостого Брата, но чувствовал, что нужен ему.

Бесшумно перешагнув через спящую Сестру, Волк выбрался из Логова. Голод ослабил его тело, зато обострил чувства.

Подняв кверху морду, он понюхал воздух, пытаясь разобраться в различных запахах. И шерсть у него на загривке встала дыбом: он почуял запах злого духа.

Очень осторожно ставя каждую лапу, Волк бесшумно крался по мерзлой, покрытой ледяной коркой земле.

Большой Бесхвостый стоял в нескольких прыжках от Логова под раскидистой елью. И покачивался. Глаза его были открыты, но он ничего не видел, и Волк догадался, что он спит.

На дереве, прямо над Большим Братом, шевельнулась какая-то тень.

Волк мгновенно все понял, стоило ему увидеть бесхвостого детеныша, в котором обитал злой дух. Этот детеныш-дух скорчился на большой ветке; Волк чуял и его голод, и его ненависть; он видел большой каменный коготь, зажатый в его передней лапе, уже поднятой для удара.

Страшно зарычав, Волк бросился к ели, оскальзываясь на Блестящем Твердом Холоде.

*

Что-то с силой налетело на Торака и сбило его с ног.

Он успел заметить блеснувшие глаза злого духа, мелькнувший в воздухе нож — а затем Волк,

его Волк

, прыгнул на токорота, и тот, моментально вскарабкавшись на дерево, исчез в темноте.

— С тобой все в порядке? — кричала бегущая к ним Ренн.

Голова у Торака сильно кружилась, но он все же поднялся на ноги. Ветки в Лесу так и трещали — это токорот удирал от Волка, перепрыгивая с дерева на дерево; а Волк — серебристая стрела в лунном свете — летел за ним следом.

Торак попытался тоже пойти за ними, но колени у него подогнулись.

— Вернись в убежище, — убеждала его Ренн.

— Я должен помочь Волку!

— Ты даже парку не надел. Немедленно полезай в шалаш, пока не замерз!

Как только они оказались в убежище, Торак почувствовал, что его всего трясет, но не от холода.

— Ч-что эт-то со мной с-случилось?

— Ты ходил во сне. — В свете костра лицо Ренн казалось пепельно-серым. — Я проснулась, а тебя нет. Я вылезла наружу и увидела, что ты вышел за мои магические линии и стоишь под деревом. И ты смотрел как бы сквозь меня. Это было ужасно! Потом я увидела на дереве того токорота. Он целился тебе прямо в голову. И тут вдруг, откуда ни возьмись, вылетел Волк! И он тебя спас.

А Торак думал о том, что Волк сейчас в одиночку преследует злого духа.

— Я думаю, это Эостра заставила тебя встать и ходить во сне, — сказала Ренн, пытаясь отвлечь его от опасных мыслей.

— Как?

— Не знаю. Но мне кажется, она уже однажды предпринимала такую попытку — там, в Сердце Леса. Помнишь?

Торак закрыл глаза. От этого снова вернулась та черная пустота, и он тут же открыл их и невнятно спросил:

— Но зачем ей это?

— По-моему, она хотела, чтобы ты вышел за те магические линии, которые я нанесла охрой. Тогда токорот смог бы до тебя добраться. А с другой стороны, действительно, зачем? — спросила она сама себя. — Ей нет смысла убивать тебя, ведь тогда и твоя сила будет для нее потеряна. Нет, похоже, дело тут в другом. Всему этому должно быть иное объяснение.

Торак опустил голову на поджатые к груди колени и застыл. Ренн тыльной стороной ладони осторожно коснулась его щеки и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо. Тогда она спросила, что он чувствовал, когда ходил во сне, и он сказал:

— Вокруг было ничто. Пустота. Я в ней совсем потерялся.

Ренн невольно охнула. Торак с тревогой глянул на нее и спросил, что это означает, но она молчала. Он понимал: она что-то от него скрывает. Но совсем не это тревожило его сейчас. Волк, который спас ему жизнь, сейчас был там, в Лесу, один против токорота.

*

Бесхвостый детеныш со злым духом внутри исчез в зарослях, и Волк потерял его след. С досадой отряхнувшись, он повернул назад и рысцой побежал к Логову.

Блестящий Твердый Холод больно кусал лапы. Волк чувствовал себя ужасно голодным и ослабевшим, но все же впервые с тех пор, как на них напал тот огромный филин, он немного приободрился, даже хвост трубой поднял. Еще бы! Он только что спас Бесхвостого Брата от злого духа! А ведь именно для этого он, Волк, и существует на свете!

Возле Логова на него с карканьем набросились оба ворона, и он даже в шутку попытался на них поохотиться — немного подпрыгнул, отгоняя их, и щелкнул в воздухе зубами. Эти вороны тоже были как бы

частью

его стаи, но все же

по-настоящему

к ней не принадлежали; так что им следовало указать их законное место.

Из Логова выбежала Бесхвостая Сестра и что-то удивленно сказала на своем языке. Потом она снова нырнула в Логово, снова выскочила оттуда, и в ее передних лапах Волк увидел те плоские куски лосося, у которых даже глаз никаких не было. Волк мгновенно проглотил угощение, и ему стало гораздо лучше. Он слизывал с рук Ренн последние крошки, когда из Логова вылез Большой Брат. Он увидел Волка и застыл на месте. Волк слабо свистнул носом, бросился к нему, и они, обнявшись, покатились по земле. Они поскуливали, посвистывали носами и терлись друг о друга мордами, впитывая такой замечательный, такой родной запах.

Наверху появился Горячий Яркий Глаз, и сразу весь Лес оказался залит светом, и Волк чувствовал, что это хорошо. Темная Шерсть и волчата погибли, и он всегда будет тосковать по ним; но теперь он понимал, что не может быть с ними. Ведь Большой Брат и Сестра — тоже часть его стаи, и он очень им нужен.

А волк никогда не бросит свою стаю в беде.

Глава тринадцатая

Волчонок

совершенно

не понимал, что происходит.

Как он очутился на этом пустынном склоне холма и так далеко от их Логова?

И где вся стая?

Он помнил, как каркали вороны, как тот ужасный филин нападал на мать. Спрятавшись под можжевеловым кустом, он смотрел, как они сражаются: мать подпрыгивала и щелкала зубами, пытаясь схватить филина, а тот старался ударить ее в морду выставленными вперед жуткими когтями. А потом мать вдруг куда-то исчезла, и с филином стал сражаться его отец, а Большой Бесхвостый сердито залаял, приказав волчонку

оставаться на месте

, но как он мог остаться на месте? Он, естественно, бросился бежать, и вдруг когти филина впились ему в бока, земля ушла у него из-под лап, и он

полетел

.

Волчонок извивался и громко визжал, но его, похоже, никто не слышал. Отец и Большой Бесхвостый превратились в крошечные точки, оставшись далеко внизу, а этот проклятый филин взмывал над землей все выше и выше. Даже вороны от него отстали. А потом и Леса больше видно не стало — только какое-то пустое белое пространство, утыканное палками, лишь чуточку похожими на деревья.

От ужаса волчонок все время повизгивал.

А филин все летел и летел, и продолжалось это бесконечно долго. Потом волчонок вдруг услышал сердитое карканье, и вороны ринулись на филина откуда-то сверху. Они яростно его клевали, а он метался из стороны в сторону, стараясь уйти от ударов их мощных клювов. Волчонок тоже хотел укусить его за ногу, но не смог дотянуться. Вороны упорно продолжали атаковать филина, и тот вдруг разжал когти и выпустил волчонка.

Волчонок падал, падал, падал, а потом шлепнулся в Белый Мягкий Холод и долго еще лежал, весь дрожа и боясь даже пошевелиться.

Но ничего страшного не произошло, и он, повозившись в сугробе, встал и огляделся.

Ужасный филин исчез.

Исчезло, впрочем, и все остальное. Ни воронов. Ни Леса. Ни волков. Только ветер и сплошная белизна вокруг.

С трудом разгребая Белый Мягкий Холод, волчонок взобрался на вершину холма, чтобы разобраться в запахах, — он не раз видел, что так поступает отец. Бока у него ныли, лапки дрожали и подгибались. Ему очень хотелось есть и было очень, очень страшно. Волчонок поднял мордочку и завыл.

Но никто к нему на помощь так и не пришел.

*

Волчонок съел немного Мягкого Холода, но, хотя живот вроде бы немного наполнился, голод терзал его по-прежнему.

Он осторожно брел по гребню холма. Ветер улегся, надвигалась Тьма. Когти волчонка были странно напряжены, и он чувствовал, что все вокруг — и этот холм, и этот Белый Мягкий Холод, и все то, что над холмом и за холмом, — тоже чего-то ждет. Причем явно чего-то плохого.

Он вышел к зарослям низкорослых спутанных ив, льнувших к склону холма. Эти ивы напомнили ему то место, где находилось их Логово, так что он решил держаться поближе к ним.

Обнюхав окрестности, волчонок обнаружил нечто вроде Логова. Оттуда исходил какой-то занятный запах, только волчонок не помнил, кто это так пахнет.

И вдруг что-то больно стукнуло его прямо в нос. Он с визгом шарахнулся назад, и что-то ударило его по крестцу, а потом принялось молотить по всему его телу — по спине, по ушам, по лапам. Все это падало откуда-то сверху, и волчонок удивленно поднял голову. Странное нечто тут же ударило его прямо в глаз, и он стрелой помчался в укрытие, под ивы.

Дробный стук сменился настоящим грохотом. Странный Твердый Холод с ревом низвергался сверху, с треском ломая ветки и причиняя волчонку нешуточную боль.

Логово. Заберись скорей в Логово!

Собрав все свое мужество, волчонок бросился к норе.

Ха! Теперь этому злому Твердому Холоду было до него не добраться! Он слышал, как Холод рычит от злости, но достать его не может.

Логово было довольно тесное, не намного больше самого волчонка, и у задней его стенки тот полузабытый запах чувствовался гораздо сильнее. Только теперь волчонок вспомнил, чей это запах:

росомахи!

Росомахи невероятно свирепы, но эта, к счастью, была совершенно неподвижна. Волчонок принюхался. Потом осторожно вытянул лапку и коснулся росомахи. Это была

недышащая

росомаха.

Волчонок привык есть то мягкое, легко жующееся мясо, которое отрыгивали для него мать и отец; ему пришлось нелегко, когда он попытался, вонзив зубки в тело росомахи, отгрызть кусочек. Замерзшее мясо было таким твердым и упрямым, что ему казалось, будто он грызет заледенелое бревно. Но после многократных попыток ему все же удалось оторвать кусок, который он тут же и проглотил.

Проделав в туше росомахи дыру, волчонок ел до тех пор, пока не заболели челюсти, а в животе не появилось ощущение приятной тяжести. После чего он свернулся в клубок и, несмотря на жуткий запах разложения и смерти, крепко уснул.

Когда волчонок проснулся, тот странный Твердый Холод по-прежнему молотил по склону холма, так что он съел еще немного мяса росомахи и снова поспал. И проснулся. И поел. И еще поспал…

Когда он в очередной раз проснулся, вокруг было тихо.

В той жизни, что приснилась ему, он и его сестренка играли с матерью. Он карабкался на мать, делая вид, будто хочет укусить ее за хвост, а она вылизывала ему брюшко.

А в

этой

жизни он был совершенно один.

Волчонок тихонько заплакал. Но звук собственного голоса в той мертвой тишине, что его теперь окружала, показался ему пугающим. Он перестал хныкать и решил еще немного поесть. А потом осторожно подобрался к выходу из Логова.

Снаружи все так и сверкало, даже глазам было больно. И никаких запахов волчонок не почувствовал. А единственными звуками были какое-то странное потрескиванье да еще шипение ветра.

Моргая, волчонок пригляделся и увидел иву, сломавшуюся под тяжестью Блестящего Твердого Холода. Казалось, весь мир вокруг покрыт этим Блестящим Твердым Холодом.

Набравшись смелости, волчонок вылез наружу. Но лапы тут же расползлись в разные стороны, он упал и лишь с огромным трудом сумел подняться, цепляясь за скользкую поверхность когтями.

Над ним вздымался огромный белый холм. Склон этого холма уходил от Логова вниз, а затем снова начинал подниматься. Волчонку страшно было даже с места сдвинуться. Да и куда было двигаться-то? Он поднял морду и горестно завыл.

Так громко он никогда еще не выл! Вой получился самый настоящий, волчий, хотя голос его все-таки немного дрожал. Но никто из волков ему не ответил.

Зато вниз камнем упал какой-то ворон и приземлился в нескольких прыжках от него.

А уж когда к первому ворону присоединился второй, волчонок радостно завилял хвостом и даже заскулил от восторга. Это же были

его

вороны! Из одной с ним стаи! Прижав ушки, волчонок кубарем покатился к ним навстречу, оскальзываясь на Твердом Холоде.

Вороны засмеялись и, конечно, тут же взлетели. Но волчонок и не подумал на них сердиться; он давно привык к их шуткам; мало того, они частенько дергали его за хвост и крали у него мясо. От радости он решил немного поиграть, погнался за воронами и совсем позабыл, что нужно как можно крепче цепляться когтями за этот противный Твердый Холод.

Поскользнувшись, волчонок покатился вниз по склону, а вороны, все еще насмешливо каркая, полетели следом.

Наконец волчонку удалось затормозить. Он поднялся, отряхнулся и сердито глянул на птиц.

Те моментально взмыли ввысь и куда-то полетели.

Волчонок жалобно пролаял:

«Вернитесь!»

Вороны сделали над ним круг, махая хвостами, и снова куда-то направились, крикнув:

«Кра! Следуй за нами!»

Вскоре они исчезли за холмом, а волчонок, собрав все свои силы, поспешил за ними.

Но когда он наконец сумел добраться до вершины холма, то открывшееся зрелище заставило его захныкать от ужаса.

Впереди, прямо над ним, стеной стояли такие высокие скалы, каких ему еще видеть не доводилось. Эти скалы были куда выше, чем даже тот огромный валун возле их Логова.

«Кра!»

— хрипло крикнули вороны.

Волчонку было очень страшно, но остаться одному ему совсем не хотелось.

И он, прищурив глаза от пронзительного ветра, двинулся следом за воронами к этим ужасным скалам.

Глава четырнадцатая

— Сколько дней пути до Высоких Гор? — спросил Торак.

Ренн покачала головой:

— Не знаю.

Лес остался далеко позади; впереди расстилались округлые холмы, покрытые снегом. А в далекой дали — но даже на таком расстоянии внушая ужас своим величием — вздымались сверкающие вершины Высоких Гор.

Торак совсем пал духом. Отсюда были видны тысячи остроконечных горных пиков. Который же из них Гора Духов? Как ее найти? Единственная надежда — встретиться с кем-то из горных племен.

Ренн, похоже, читала его мысли.

— Северные олени сейчас будут искать убежища в Лесу. Фин-Кединн говорит, что горные племена всегда следуют за северными оленями. Если нам повезет, мы непременно кого-нибудь из них встретим.

Торак не ответил. Ему и самому хотелось заползти поглубже в Лес и спрятаться там.

Волк, чувствуя его настроение, подошел, привалился боком, и Торак, сняв рукавицу, погрузил пальцы в густую шерсть у него на загривке. Волк лизнул ему руку, но даже это короткое, ласковое прикосновение теплого языка ледяной ветер тут же унес прочь.

— И помни, — сказала Ренн, — она

хочет

, чтобы ты ее нашел.

— Да, но я, а не ты, — откликнулся Торак, — и не Волк, и не Рип и Рек.

— Она все время пытается разделить нас, Торак. Пока что ей это не удавалось.

— Ничего, она попытается снова.

Они замолчали, глядя в одну сторону: вдаль, за холмы. Ветер с воем швырял в них заряды колючего снега.

Назад, ступайте назад!

А вот воронам такая погода явно пришлась по вкусу. Они с удовольствием «ныряли» и парили в свирепом, холодном, пустом небе. Рек крутила «мертвые петли», а Рип стрелой взмывал ввысь, потом складывал крылья и приземлялся прямо в пушистый снег. Повозившись в снегу, он переворачивался на спину и скатывался вниз по склону. У подножия холма он старательно отряхивался, взлетал на вершину и все начинал сначала.

Волк глухо тявкнул и устремился за Рипом, видимо собираясь последовать его примеру и скатиться с холма, но ворон, оседлав очередной порыв ветра, поднялся на недосягаемую высоту. Волк остался на вершине холма и, приветливо махая хвостом, посмотрел на стоявшего внизу Торака. Густая шерсть Волка была присыпана снегом, глаза ярко горели.

«Пора идти!»

— нетерпеливо тявкнул он.

Похоже, бодрое настроение воронов и Волка отчасти передалось и Тораку. Он решительно повернулся к Ренн:

— Я думаю, у нас все получится.

Она уже открыла рот, чтобы возразить, но Торак ей не дал:

— Нужно только поскорее отыскать северных оленей.

Ренн обвела рукой раскинувшиеся перед ними бескрайние холмы:

— И как же мы это сделаем?

— Ничего, справимся! У нас есть волк, два умных ворона, твое мастерство колдуньи и моя способность находить любой след. Мы их найдем!

*

Но оленей они так и не нашли.

Три дня они тщетно рыскали по холмам, но не смогли отыскать ни одного отпечатка оленьих копыт. На этом ровном белом сверкающем пространстве было почти невозможно определить расстояние, и Высокие Горы отнюдь не становились ближе, а как раз наоборот. Да и холмы при ближайшем рассмотрении оказались куда выше и круче, чем это представлялось вначале. Здесь начинались самые настоящие предгорья, изрезанные глубокими оврагами, замерзшими озерами и обледеневшими колючими зарослями — некоторые кусты были высотой по грудь, а некоторые всего по колено, но такую преграду в любом случае приходилось обходить кругом. Кое-где Ренн и Торак чуть ли не по плечи проваливались в глубокий снег, зато на вершинах холмов ветер почти полностью сдувал снежный покров, оставляя лишь ледяную корку с вмерзшими в нее камнями.

Торак и Ренн старались держаться восточного направления, ориентируясь по солнцу и звездам, но им сильно мешала низкая облачность; кроме того, они постоянно отвлекались, принимая за северных оленей обыкновенные валуны, разбросанные по склонам холмов.

Выжили они в значительной степени благодаря тем знаниям, которые приобрели на Далеком Севере. Чтобы сверкание льда и снега не слепило глаза, надевали специальные маски; чтобы предохранить кожу от укусов ледяного ветра, натирали лицо приготовленной Ренн мазью из костного мозга. На ночь они выкапывали себе норы в снегу; ставили силки и ловили белых куропаток, которых ели сырыми; они берегли каждую веточку того скудного топлива, которое могли собрать, чтобы было на чем растопить снег. Ночуя в снежных норах, оружие они всегда клали рядом с собой, чтобы не потерять его в случае внезапной метели, а бурдюк с водой прятали в спальный мешок, чтобы за ночь вода не замерзла. А ночи были холодные, очень холодные! И больше всего им хотелось раздобыть где-нибудь большую охапку сухих дров и как следует погреться у костра.

На третий день они вроде бы заметили вдали людей и поспешили к ним — но обнаружили там всего одного человека, да и то сделанного из земли, точнее, из дерна. Странная фигура прямо-таки обросла густой бородой из сосулек, а вместо рук у него из плеч торчали ветвистые оленьи рога, и в каждой такой «руке» было зажато по копью. Ощущения угрозы, впрочем, от странного идола не исходило; скорее наоборот, он выглядел необычайно приветливым.

— Это, наверно, чей-то хранитель? — предположила Ренн. — Возможно, племени Рябины — они свои жилища как раз из дерна делают.

— В таком случае этого они сделали еще прошлой осенью, — сказал Торак. — Смотри, его рога уже мхом обросли.

Он внимательно оглядел окрестные холмы. Лес давно уже остался позади, и вокруг не было видно ничего, кроме белых округлых вершин. Идти по-прежнему было очень скользко: снег лишь прикрыл ту ледяную кору, которая сковала землю. Проклятая Эостра так и не ослабила своей хватки. И они чувствовали: колдунья внимательно следит за ними.

— Скоро темнеть начнет, — сказала Ренн. — Надо, пожалуй, к ночлегу готовиться.

Они устроили стоянку у подножия холма на берегу замерзшего озера, окаймленного колючими зарослями. Прямо рядом с тем человеком из дерна. Ренн предложила разделить усилия: она выроет нору в снегу и попытается с помощью заклинания призвать на помощь какое-нибудь горное племя, а Торак пусть поставит силки и закинет в озеро лески с крючками. Съестного у них почти не осталось, разве что горсть лесных орехов, а за последние несколько дней им удалось поймать всего одну белую куропатку.

Волк тоже побежал охотиться; следом за ним увязались Рип и Рек, явно полагая, что Волку повезет больше, чем Тораку.

На озере Торак топором прорубил во льду отверстия и опустил в воду толстые лески, сплетенные из волокон сосновых корней, прицепив к ним крючки из шипов можжевельника, прихваченные из Лесу. Чтобы лунки не замерзли в ночи, он набил в них веточек и прикрыл снежком, а рядом с лунками воткнул свой нож, желая отпугнуть Рипа и Рек, — нахальные вороны вполне способны были вытянуть лески и украсть улов.

Снова выбравшись на берег, Торак обошел озерцо кругом. Вокруг на первый взгляд было совершенно пусто, но его глаз охотника подсказывал, что это далеко не так. Он заметил следы, оставленные крыльями серой совы, нырявшей в снег во время охоты на лемминга. Чуть дальше он обнаружил несколько неглубоких ямок и возле каждой небольшую кучку замерзших экскрементов: здесь передыхала, сбившись вместе, стайка белых куропаток. Однако истоптанный птичьими лапками снег и отсутствие глубоких нор свидетельствовали о том, что куропатки здесь не ночевали. Белые куропатки обычно летят высоко и прямо с высоты ныряют в мягкий снег; в результате получается глубокая и совершенно неприметная снаружи норка.

А еще куропатки любят отдыхать на березовых ветках. Торак сломал несколько карликовых березок высотой по колено, сбил с них лед и воткнул там, где снег был относительно неглубоким, чтобы соблазнить куропаток видимостью удобного убежища, а сам поставил туда силки из побегов плюща. Такие же силки он поставил и у зарослей ивняка, надеясь, что попадется тетерев.

Выше по склону Торак обнаружил следы зайца. Дойдя по ним до обдуваемой всеми ветрами вершины холма, он поставил силки в том месте, где зайцу так или иначе придется выскочить из спасительных зарослей, чтобы пересечь открытое пространство. Зверек будет думать только о том, как бы поскорее преодолеть опасный участок, и вряд ли обратит внимание на ловушку.

К этому времени у Торака даже голова закружилась от голода. Но он знал, что на ужин его в лучшем случае ожидает жалкая горстка лесных орехов. Темно-синее небо было ясным, холодным, усыпанным яркими звездами. Луна еще не взошла, но и при свете звезд далеко на горизонте видны были черные клыкастые вершины Высоких Гор, а над ними тускло светилась красная зимняя звезда — глаз Великого Зубра.

«Когда красный глаз бывает в зените, — говорил Тораку умирающий Отец, — злые духи обретают наибольшую силу».

Повелительницу Филинов и ее жутких слуг и сообщников Торак по-прежнему представлял себе совершенно отчетливо, а вот лицо Отца отчего-то видел неясно, точно некое светлое пятно.

«А ведь с тех пор, как умер Отец, — вдруг с ужасом осознал Торак, — я стал совсем другим человеком; он, возможно, и не узнал бы меня! Может быть, именно поэтому его дух не захотел со мной разговаривать тогда, на стоянке племени Воронов?»

— Отец, — сказал Торак, обращаясь к ночной темноте, — это я, Торак. Где же ты, Отец? Как мне найти тебя?

Но в ответ услышал лишь шелест снега, сдуваемого ветром со скал.

*

Скорчившись в спальном мешке, Ренн прислушивалась к шепоту снега.

Она очень устала и очень хотела есть, но понимала, что теперь уже не уснет. Она вспомнила отыскивающее заклятье, но лучше б она его не вспоминала. Перед ее мысленным взором точно обрушилась целая стена льда.

«Поверни назад,

— звучал у нее в ушах голос Повелительницы Филинов. —

Никто не может помешать Эостре».

Ренн села и некоторое время сидела, ощущая сильное головокружение и сжимая руками виски, в которых мучительно пульсировала боль. Ей было так плохо, что, когда Торак вернулся, она попросила его бросить немного охры у входа в их снежную нору. Такая защита, конечно, значительно слабее магических линий, которые может провести только колдун, но и это все же лучше, чем ничего. А сил, чтобы вылезти из норы и провести магические линии, у Ренн уже не осталось. Возможно, впрочем, тот человек из дерна поможет им и отпугнет от их убежища токоротов.

Повернувшись набок, Ренн смотрела в щель, оставленную специально, чтобы не задохнуться в снежной норе, и пыталась понять, что же все-таки задумала Эостра.

Совершенно ясно, что более всего Повелительнице Филинов нужна способность Торака вселяться в других. Ей нужна его блуждающая душа. Но разве может она ее отнять? Как, собственно, она хочет ею воспользоваться? И когда предпримет попытку захватить самого Торака?

Услышав, что Торак заполз в убежище, Ренн устало прикрыла глаза. Она слышала, как он снимает башмаки и подкладывает их себе под голову вместо подушки, а потом залезает в спальный мешок. Он спросил, не стало ли ей лучше, и она сказала, что не стало, а он ей посочувствовал. Через некоторое время дыхание его стало спокойным, сонным. Как и Волк, он обладал способностью засыпать почти мгновенно.

Примерно к полуночи взошла наполовину съеденная луна, и Ренн безмолвно попросила ее о помощи. Она всегда чувствовала свою близость к луне. И ей всегда было жаль, когда небесный медведь отгрызал от луны по куску, а потом и вовсе ее съедал. Но в глубине души Ренн твердо знала: луна всегда возрождается и снова возвращается на небо.

Луна…

Ренн вдруг окончательно сбросила с себя сонное оцепенение.

«Как же я раньше этого не поняла? Я ведь совершенно не обращала внимания на луну!»

Через несколько дней луна будет окончательно съедена небесным медведем; наступит время «черной луны». А это время особенное: в это время Всемирный Дух превращается из мужчины с оленьими рогами на голове в женщину с красными, как ветки ивы, волосами, и наступает Ночь Душ. Самая опасная ночь в году, когда духи гуляют на свободе, когда они ищут свои племена, которые навсегда покинули. В эту ночь мертвые ближе всего подходят к живым.

Ночь Душ. Ночь

мертвых.

Вот чего ждет Эостра! Внутри у Ренн все сжалось от страха: она поняла, насколько точно это соответствует тем давним предвидениям Саеунн и ее самой.

Слушающий должен умереть…

До сих пор Ренн упорно гнала от себя даже мысли об этом, загоняла их в самые дальние уголки своей души. И все-таки скоро ей придется все рассказать Тораку.

Ренн села и посмотрела на Торака: он крепко спал и хмурился во сне. В последнее время он вообще спал так, словно вообще не хотел просыпаться.

«Это несправедливо! — с возмущением думала Ренн. — Почему именно Торак должен быть этим Слушающим? Почему именно он должен быть не таким, как все?»

Повернувшись набок, Торак глубже зарылся в свой спальный мешок, и отросшие волосы упали ему на лицо.

«Я все ему расскажу, — решила Ренн. — Но не сейчас».

И потом, думала она, темная ночь на этих пустынных холмах — не самое лучшее время для разговоров о пророчествах; а тонкая линия охры у входа в их убежище — защита весьма ненадежная. Кто знает, какое существо таится снаружи, желая подслушать их разговор?

Глава пятнадцатая

Фин-Кединн смотрел, как лесная куница взлетает вверх по стволу дерева. Затем двинулся дальше — осторожно, почти беззвучно. Тот, кого он искал, вполне возможно, прислушивается.

Много дней он осматривал те места, где когда-то любил охотиться вместе с другими охотниками. На самой границе Сердца Леса в племени Рыси ему сообщили, что слышно о том, кого он ищет; а люди из племени Летучей Мыши даже вроде бы видели некие следы, и это заставило Фин-Кединна снова двинуться на юг. И вот теперь, пока он бродит по этому ущелью, Торак и Ренн где-то там, в постоянной опасности, одни против могущественной Эостры…

Вокруг все застыло и казалось совершенно неподвижным. А ведь еще совсем недавно эти скалы были полны гулкого эха, и меж ними бежала болтливая река, которую ледяная буря сковала теперь своим морозным дыханием, каждую каплю воды превратив в лед. Теперь речке придется ждать конца зимы. Вон та волна так и застыла, налетев на валун, и тоже будет дожидаться теплых весенних дней, чтобы вновь взметнуться и помчаться дальше.

Тропа привела Фин-Кединна к развилке. Одна извилистая тропинка шла на запад, вторая — на восток, в глубь холмов. Никаких следов на снегу не было. Что ж, придется надеяться, что Лес сам выведет его, куда нужно. Поможет, конечно, и то, что он когда-то неплохо знал того, кого ищет.

Он сделал несколько шагов по первой тропе. Из-под ног у него вспорхнул дятел. Взлетел на сосну и, наклонив ярко-красную головку, уставился на него.

«Кик! Кик!»

— крикнул дятел и полетел прочь.

Затем вдали послышалось щелканье белки, скачущей с ветки на ветку. Фин-Кединн прошел еще немного и на пеньке нашел кучку экскрементов, обладавших сложным, мускусным запахом. Это, конечно, лесная куница; возможно, та самая, которую он уже видел.

«Нет, здесь слишком много лесных обитателей, — подумал он. — Пожалуй, это все-таки не та тропа».

Фин-Кединн вернулся к развилке и пошел по второй тропинке. Могучие ели вокруг были похожи на замороженные белые конусы. Под одним таким конусом зубр проломил лед копытами, желая добраться до сухого кипрея.

Само по себе это, собственно, ни о чем не свидетельствовало, но среди остатков кипрея Фин-Кединн заметил обнажившийся сосновый корень с частично содранной корой. А к корню прилип плотный блестящий коричневый волосок. Фин-Кединн догадался, что после зубра сюда приходил благородный олень и немного погрыз сосновый корень; но хорошенько полакомиться не успел: что-то его спугнуло. Следы, оставленные оленем возле тропинки, были глубоки и находились на расстоянии широкого прыжка друг от друга. Значит, за оленем кто-то гнался?

«Но кто? Не медведь — это ясно. Медведи уже залегли спать на всю зиму. Может, рысь? Или волк? Вряд ли, — подумал Фин-Кединн. Он не заметил ни желтых пахучих отметин на снегу, ни царапин на коре деревьев, оставленных когтями рыси. — Наверное, — решил он, — это все же был какой-то одинокий охотник; скорее всего, это он заставил оленя спасаться бегством».

Спускались сумерки. Вскоре зажгутся первые звезды, а вот луна, уже наполовину съеденная небесным медведем, взойдет не раньше полуночи. Фин-Кединн прошел еще несколько шагов и остановился, услышав вдали предупреждающий крик сойки. А чуть позже прямо у него над головой раздался сухой шелест крыльев, и сойка, будя дребезжащее эхо, завопила еще громче.

А ведь она была высоко над вершиной холма, когда закричала в первый раз; там она его никак увидеть не могла, и Фин-Кединн догадывался: то, что ее вспугнуло, где-то там, ближе к вершине. Он хорошо знал эти холмы. Вон впереди скалистый утес — отличное место, чтобы, спрятавшись, следить за всеми, кто приближается к этому холму. Ну а если он ошибается, если там никого нет, то утес пригодится и ему самому в качестве места для ночлега.

Поднимаясь на утес, он уловил запах древесного дыма. Костер?

Потом услышал, как треснула ветка. А может, трещали дрова в костре?

Быстро спрятавшись за развесистым падубом, Фин-Кединн внимательно огляделся.

Ага. Весьма разумно. Чуть ниже утеса, в расщелине, шагах в тридцати от тропы, за валуном костер был почти незаметен. Его выдавало лишь неяркое свечение. Впрочем, Фин-Кединн иного и не ожидал. Тот, кого он искал, отлично умел прятаться.

Очень осторожно, почти беззвучно он стал спускаться в эту расщелину.

В темноте виднелась некая тень, которую, впрочем, можно было принять и за валун. Но это был не валун. Человек сидел, сгорбившись, над останками косули и держал в руке топор.

Фин-Кединн вытащил из ножен нож и приблизился еще на один шаг. Остановился. Потом сделал еще пару шагов.

Тень поднялась, перехватила топор другой рукой и замахнулась.

Но Фин-Кединн успел схватить руку нападавшего, крепко стиснув его запястье.

Вдруг рука, сжимавшая топор, совершенно расслабилась.

И Фин-Кединн тоже ослабил хватку.

— Пора платить по долгам, старый дружище, — только и сказал он.

Глава шестнадцатая

На лески ничего не поймалось, а силки за ночь опустошила росомаха.

— Значит, сегодня поесть не удастся, — сказал Торак, сматывая лески.

Ренн, хлопая глазами, смотрела на пустые крючки.

— Придется есть мох, — сказала она.

Торак глянул на нее с сомнением:

— Разве люди его едят?

— Наверно. — Но голос ее звучал не слишком уверенно.

Торак помог Ренн выковырять несколько горстей мха из-под ледяной корки. Все это они положили в бурдюк — отмокать, и Ренн принялась разводить костер, а Торак пошел поискать еще чего-нибудь съедобного. И после долгих поисков на заледенелом холме ему удалось найти несколько ягод клюквы и немного побитого морозом щавеля.

Ренн все это сунула в тот же, подвешенный над костром, бурдюк, где мох уже разварился в темную слизистую кашицу.

— Ты уверена, что людям это можно есть? — снова спросил Торак, делая первый глоток.

— Горные племена едят. Когда настают плохие времена.

— Да уж, времена тогда должны быть

очень плохими

. Очень-очень!

— Возможно, Волку больше повезет. И нам от его добычи немного достанется.

Тораку совсем не хотелось отнимать у Волка часть его добычи, но Ренн была права. Прошло уже два дня с тех пор, как они ели в последний раз — доедали белую куропатку. И теперь для них жизненно важно было отыскать северных оленей: и не только для того, чтобы встретиться с горными племенами, но и для того, чтобы просто поесть.

Ближе к полудню они добрались до какой-то реки, которая, как ни странно, до сих пор не замерзла и с шумом бежала меж каменистых берегов. Возле реки на холмах высились еще три такие же странные человеческие фигуры из дерна. Эта река даже на мелководье была свободна ото льда. Торак и Ренн пучками выдирали из земли ярко-зеленый речной хвощ и с жадностью, прямо сырыми, жевали сочные клубеньки корней.

Но стоило Тораку выпрямиться, и он чуть не упал — так сильно у него закружилась голова. Этих хвощей ему оказалось явно недостаточно, чтобы утолить голод, зато у него сильно разболелся живот.

Ренн устало шлепнулась на какой-то валун и стащила с лица защитную маску. Глаза у нее запали, и вокруг них появились синие круги.

— Вообще-то, наверное, в этой реке и рыба есть, — сказала она, — правда, я пока ни одной не видела.

Они посмотрели друг на друга. Надолго ли их еще хватит?

— Когда мы найдем северных оленей, — сказал Торак, — то одного я точно съем целиком. Начну с шеи и постепенно буду продвигаться дальше. А второго убью специально для тебя.

Ренн слабо улыбнулась.

Торак присел на корточки и стал набирать в бурдюк воду.

— Кстати, что это за река?

— Не знаю. Да и какая разница? Если мне в ближайшее время не удастся съесть хоть кусочек мяса, то я съем свой мешочек со снадобьями.

Но Торак ее уже не слушал. Стащив рукавицу, он сунул руку в воду и что-то там вылавливал.

— Что там у тебя? — спросила Ренн.

Он показал ей светло-коричневый волосок длиной примерно с его большой палец.

Северный олень!

— Они, должно быть, там, выше по течению, — сказала Ренн.

Оба прислушались. Но река болтала чересчур громко.

Дальше оба ее берега были настолько завалены камнями, что стали почти непроходимыми. Нужно было либо делать здоровенный крюк по холмам, либо как-то пробираться сквозь эти завалы. Они решили пробираться. Так все равно получится быстрее, и к тому же даст возможность постоянно видеть, что происходит на противоположном берегу.

Однако идти вдоль реки оказалось куда сложнее, чем они рассчитывали. Торак просто в ужас пришел от того, как сильно он ослабел: перед глазами то и дело расплывались черные круги, каждый шаг давался с трудом. Ренн старалась не отставать, но тоже еле пыхтела.

Волк, как всегда, появился совершенно неожиданно и прямо над ними; сперва он остановился возле одной из загадочных фигур из дерна, постоял немного, а потом ринулся вниз, к Тораку, сообщая на ходу:

«Северные олени! Скорей! Будет отличная охота!»

Шерсть у Волка от возбуждения стояла дыбом.

Торак передал это Ренн, и ее глаза под защитной маской радостно блеснули:

— Пошли скорей!

Торак быстро объяснил Волку, что тот должен охотиться без них, в одиночку; так у него будет куда больше возможностей убить оленя. Волк спорить не стал и мгновенно исчез за холмом.

Предвкушение охоты придало Ренн и Тораку сил. Ближе к вершине холма они легли на землю и дальше осторожно поползли на животе. У северных оленей чуткие уши и острый нюх. Если они действительно по ту сторону холма, то теперь главное — ни в коем случае их не спугнуть.

Бесшумно скинув с плеча лук, Торак достал из колчана стрелу и заметил, что Ренн успела уже и стрелу достать, и вложить ее в лук, и стянуть свои рыжие волосы тесемкой, и засунуть их под капюшон, чтобы олени не заметили на снегу столь яркого рыжего пятна. Поймав взгляд Торака, она коснулась перьев ворона — своего хранителя, — нашитых на куртку, и улыбнулась знакомой, ободряющей, острозубой улыбкой.

Ледяной ветер дохнул Тораку прямо в лицо, но это его только обрадовало: значит, ветер им поможет, отнесет их запах в противоположную от оленей сторону.

Торак, крадучись, добрался до вершины холма, глянул вниз и невольно затаил дыхание.

Внизу расстилалась сверкающая излучина реки, через которую…

текла другая река

: река из оленей! Облачка морозного дыхания, позолоченные солнцем, вырывались из тысяч ноздрей. Воздух звенел от блеяния детенышей, ворчливых голосов самок и гортанных криков самцов. И все это — на фоне дробного, похожего на барабанный бой стука тысяч копыт.

Прежде Тораку доводилось видеть в Лесу лишь небольшие группы северных оленей. Потрясенный и восхищенный, он любовался этим огромным стадом, которое неторопливо, плавно и целенаправленно пересекало реку. И конца этому стаду видно не было. Холм, на котором они с Ренн затаились, спускался почти отвесно к зарослям ивняка, за которыми был почти ровный и довольно широкий берег реки, усыпанный галькой, а чуть дальше начинался склон другого холма, внизу тоже густо поросшего ивняком. Торак догадывался, что распадок между двумя холмами — это одна из старинных оленьих переправ через реку. Фин-Кединн как-то рассказывал ему, что их стада следуют тропами предков в течение многих тысяч зим.

С холма было видно, как тесно олени соприкасаются телами, словно живая лента, вливаясь в распадок, а затем, гордо подняв голову с ветвистыми рогами, вплавь пересекают реку и, быстро отряхнувшись, карабкаются на противоположный берег и рассыпаются по склонам холмов. Было ясно, что этот непрерывный поток оленей сопровождает и немало охотников: орлы, волки, вороны, росомахи, люди.

Но где же они, эти люди?

Торак видел, как высоко в небе кружат Рип и Рек, высматривая внизу мертвых животных. Потом заметил, как один из оленей-самцов встал на дыбы и пробежал так несколько шагов, предупреждая остальных об опасности, а потом, с силой ударив копытами в землю, смело бросился на росомаху, которая, разумеется, предпочла отскочить. А вскоре Торак увидел и Волка — серую тень, скользившую рядом со стадом. Волк высматривал отбившегося от матери детеныша или просто ослабевшего оленя, который не сможет оказать ему достойное сопротивление.

Но людей-то по-прежнему видно не было! Лишь на противоположном холме Торак разглядел еще три человеческие фигуры из дерна с широко расставленными руками-рогами.

Ренн тихо шепнула ему в самое ухо:

— Здесь нам их стрелой не достать. Надо спуститься с холма вон в те заросли.

Да, Ренн права. Надо пока позабыть о людях. Сейчас главное — раздобыть мяса. А для этого действительно надо подобраться поближе к стаду. Успех при охоте на северного оленя зависит от того, как быстро ты убьешь свою жертву и как тихо ты это сделаешь, не встревожив всего стада. Стоит промахнуться, олени тут же сорвутся с места, и возможность будет безнадежно упущена.

Ренн пробормотала какую-то молитву, обращенную к хранителю ее племени. Торак тоже попросил Лес подарить ему удачу. И они начали осторожно сползать с холма к зарослям ивняка.

Торак успел заметить, что Волк, примешавшись к стаду, бежит уже среди оленей. И мысленно пожелал ему доброй охоты.

*

Волк бежал, окруженный таким густым, прямо-таки кипящим оленьим запахом, от которого у него не то что кишки, а даже шерсть сводило от голода.

Он чуял запах крови, выступавшей на этих странных ветках, которые олени носят на голове; чуял и замечательный запах юных оленят. К своему облегчению, запаха других волков он не почуял; значит, здесь нет никакой стаи, которая наверняка набросилась бы на чужака, на волка-одиночку, осмелившегося охотиться в ее угодьях.

Чтобы хорошенько рассмотреть будущую добычу на бегу, Волк позволил оленям его увидеть.

Крупный самец, нагнув голову и грозно топоча копытами, тут же ринулся на него:

«Убирайся прочь! Прочь от моих олених!»

Волк отскочил, спасаясь от острых рогов, и потрусил прочь.

Наконец в грохоте копыт он различил отчаянное блеяние олененка. Сделав петлю, он бросился туда.

Олененок отстал; весь дрожа, он стоял на крошечном каменистом островке посреди реки, и Волк сразу почуял его страх. Малыш был совершенно беззащитен. Его мать лежала с ним рядом мертвая, и ее тушу другие звери-охотники уже успели объесть почти до костей.

Волк, нагнув голову, спустился к воде, вошел в нее и поплыл рядом с другими оленями, которые не обращали на него никакого внимания, чувствуя, что охотится он не на них.

А вот олененок почуял его и сразу все понял. Его блеяние превратилось в пронзительный визг. Волк видел, как он прячется за скелетом матери, прижимаясь к земле и стараясь стать незаметным, но при этом выставляет напоказ свой зад со светлым пушистым хвостиком.

Наконец лапы Волка коснулись каменистого дна. Он добрался до островка.

Но стоило ему выйти из воды, как на него ринулась крупная олениха. Волк с трудом увернулся. А она, нагнув голову и выставив ветвистые рога, все наступала. Волк отскочил в сторону. Он был на волосок от гибели — эти мощные ветви-рога чуть не проткнули его насквозь. Из-под копыт оленихи в него полетели мелкие камешки. Да, это была грубая ошибка. Зря он принял тот обглоданный скелет за мать олененка.

Вот она,

его мать! И где только она пряталась? Волк стрелой метнулся мимо оленихи и прыгнул в воду.

Выбравшись на спасительный берег, он оглянулся. Олененок, пригнувшись, сунул морду матери под брюхо и жадно сосал молоко, а олениха все еще гневно поглядывала в сторону Волка:

«Держись от нас подальше!»

Стряхивая со шкуры воду, Волк вновь стал осматривать стадо, выискивая жертву попроще.

Вскоре он услышал крик боли и отчаяния; это кричал молодой олень, тщетно пытавшийся взобраться на крутой берег. У оленя явно была повреждена нога. Но его ветви-рога показались Волку острыми, как клыки: один удачный удар, и этот олень выпустит напавшему на него зверю кишки.

Глава семнадцатая

Торак, высмотрев Волка в стаде северных оленей, вскоре снова потерял его из виду.

Ренн прошептала:

— Ивняк здесь слишком густой, я не могу как следует прицелиться.

Он кивнул:

— Надо бы спуститься вон к тем скалам у реки…

И они, не говоря более ни слова, стали очень осторожно пробираться среди невысоких, в рост человека, деревьев, ближе к воде. Сквозь ветки Торак все время видел оленей, бегущих через открытое пространство к реке. На бегу они, как обычно, высоко задирали морды, выворачивали наружу задние ноги и покачивали своими белыми пушистыми хвостиками.

Ренн уже стащила с лица защитную маску; глаза ее горели. Торак знал, о чем она сейчас думает, — о вкусном костном мозге, о зажаренной на костре задней ноге оленя с таким сочным мясом, что, когда вонзишь в него зубы, кровяной сок так и брызжет, стекая на подбородок…

«Прекрати, Торак! Ты ведь пока что ни одного оленя не убил!» — сказал он себе.

Поскольку период гона еще не закончился, олени-самцы постоянно сворачивали в сторону и скрещивали рога в мимолетном поединке или начинали гоняться друг за другом, пугая олених и оленят. У самых крупных, взрослых самцов шея казалась распухшей — такой густой и пышный был на ней воротник, спускавшийся от горла почти до колен; у некоторых острые концы рогов были в крови, а шкура вся в неровных пятнах не до конца вылинявшей шерсти. Торак заметил, что олени шарахаются от клочьев старой шерсти, оставшейся на ветках колючего кустарника после прохода здесь предыдущего стада. Впрочем, олени пугливо шарахались и от тех фигур из дерна, которые высились на холмах, растопырив руки-рога.

«Стоят там, словно добычу пасут», — подумал вдруг Торак.

Он заметил также, что олени кажутся далеко не такими упитанными, какими им следовало бы быть в начале зимы. Обычно после того, как они все лето кормятся на сочных пастбищах, на спине у них образуется довольно толстый слой жира, но сейчас его не было. Торак видел, как молодая самка отошла в сторону от стада и попыталась немного подкормиться, тщетно надеясь пробить острыми передними копытами прочную ледяную корку, но это ей не удалось, и она устало побрела прочь.

Наконец им с Ренн удалось добраться до крупных валунов на берегу реки, со всех сторон окруженных мелким ивняком. Отсюда было хорошо видно, как бегущие олени прыгают в воду. Торак видел их влажные розовые языки и желтые зубы, чуял их мускусный запах, слышал звон и треск ломающегося под их копытами льда. Он еще немного подождал и вложил в лук стрелу.

Ренн тоже откинула капюшон парки и сосредоточенно прицелилась.

*

Волк крепче стиснул челюсти, и самец со сломанной ногой сразу обмяк.

Подталкиваемый мучительным голодом, Волк вонзил зубы в оленье брюхо и вспорол его, выпустив наружу замечательно вкусные, скользкие от крови внутренности. Он быстро проглотил их, оставив только желудок, от которого противно пахло мхом. Теперь Волк чувствовал, что почти сыт, но все же принялся за оленьи ляжки, с жадностью отрывая от них крупные куски горячего, сочного мяса.

Вороны спустились на землю и осторожными прыжками приблизились к убитой Волком добыче. Он рычанием отогнал их, но даже морду не поднял, и вороны послушно отошли, дожидаясь своей очереди.

Голод у Волка внутри наконец затих; честно говоря, он больше не смог бы съесть ни кусочка. Но теперь ему очень хотелось пить. Морда и грудь у него были перепачканы липкой кровью, которую надо было смыть. И он рысцой сбежал по берегу к воде, оставив добычу на растерзание воронам.

Когда он поднял голову, оторвавшись от воды, то вдруг уловил запах бесхвостых. И принюхался.

Это были

не его

бесхвостые.

Другие.

*

Ренн уже готова была выстрелить, когда намеченный ею олень вдруг пошатнулся на мелководье и упал. Из груди у него торчало копье.

Копье!

Торак поймал ее озадаченный взгляд и опустил лук. Откуда же прилетело это копье?

Копье моментально сразило оленя, и его собратья не успели ничего заметить и совсем не встревожились, пробегая мимо него. Присев в зарослях ивняка, Торак и Ренн внимательно осматривали берег реки. Похоже, копье прилетело не с берега, а с воды…

Вон оттуда. На середине реки, в самой гуще оленьего стада, Тораку удалось-таки высмотреть каноэ-обманку с деревянной оленьей головой на носу и пушистым хвостиком на корме. Лодочка сидела совсем низко в воде, а самих охотников Торак сумел разглядеть лишь с огромным трудом. Их было вроде бы четверо, и они искусно замаскировались: к головам привязали оленьи рога, лица раскрасили темно-коричневой краской, а вокруг глаз и рта навели белые пятна, как у оленей на морде. Ниже по течению Торак заметил и второе каноэ. А Ренн указала ему еще на два, выше по течению.

Торак оглянулся; значит, те клочья оленьей шерсти, развевавшиеся на ветвях кустарника, и те человеческие фигуры из дерна с торчавшими в стороны руками-рогами — все это устроено специально! Люди из горного племени с помощью этих приспособлений как бы сгоняли оленей в этот издавна знакомый им распадок и заставляли переправляться через реку именно там, где их уже ждали в засаде охотники. Ведь подстрелить оленя, когда он переправляется через реку и никуда не может удрать, проще всего.

Ренн тоже все поняла и еле слышно выдохнула:

— Ну, вот наконец-то мы их нашли! Хоть и вторглись без разрешения в чьи-то охотничьи угодья.

Торак заметил, как один из охотников прицелился в белого оленя, плывущего через реку. Но как только он вытащил копье, откуда ни возьмись появился ворон и принялся кружить над его добычей.

— Ох, нет! — прошептала Ренн.

Рип отлично поел, и теперь ему хотелось повеселиться. Он летал совсем низко и лаял, как собака. Озадаченный охотник все-таки метнул свое копье, но промахнулся и вместо груди угодил оленю в крестец. Белый олень стремительно выскочил из воды и помчался прочь, унося и воткнувшееся в его тело копье.

В одно мгновение стадо, почуявшее боль раненого собрата, охватила паника. Торак видел блестящие глаза оленей, будто обведенные белой краской, и их раздутые ноздри. Паника вызвала суматоху. Часть оленей ринулась назад, и животные, налетая друг на друга, быстро превратили воду у берега в жидкую грязь. По реке пошли волны, и каноэ стало сильно качать. Было видно, что охотники с трудом удерживаются на плаву. А еще через несколько мгновений Торак и думать забыл об охотничьем каноэ — за спиной затрещали ветки, и олени ринулись прямо на них с Ренн, круша заросли.

— Забирайся скорей на скалу! — крикнула Ренн.

Они бегом бросились к валунам на берегу; Торак подсадил Ренн и поспешно взобрался сам. А стадо уже с грохотом обтекало валуны — это был сплошной бешеный поток острых рогов и копыт, все сокрушавших на своем пути. Ренн сидела не слишком высоко, и какой-то обезумевший самец ринулся на нее, сумев зацепить рогом рыжую прядь ее волос. Ренн вскрикнула, пытаясь одной рукой распутать волосы, но у нее ничего не получалось, и Торак, взмахнув ножом, отрезал зацепившуюся за рог прядь. Высвободившись, перепуганный самец мотнул головой и, взвившись на дыбы, ударил его копытами в плечо. Торак свалился на землю, но успел перекатиться вбок, избежав удара острым копытом прямо в лицо. Такой удар вполне мог бы размозжить ему голову. Ренн, свесившись с валуна, за руку втащила его обратно, а олень с топотом помчался дальше по берегу.

— Ты как? — крикнула Ренн сквозь оглушительный грохот копыт.

— Нормально! А ты? — заорал в ответ Торак.

Она кивнула, но вид у нее был довольно мрачный, а из раны на затылке, где олень все-таки задел ее своим рогом, выдрав клок волос вместе с кожей, текла кровь.

И вдруг все кончилось. Последний олень промчался по берегу, топот копыт стих вдали, и стадо исчезло.

Ренн сползла с валуна, рукой зажимая кровоточащую рану на голове. Торак тоже спрыгнул следом за ней.

А на реке охотники с плеском высаживались на мелководье, таща за собой свои каноэ. Уже кое-кто из них бежал к зарослям, размахивая копьем и явно намереваясь наказать тех, кто испортил всю охоту. Торак видел сердитые разрисованные лица, слышал голоса, гудевшие, точно рой разъяренных ос. Еще бы, они имеют полное право сердиться, думал он. Один убитый олень и один раненый — а это означает, что его еще придется несколько дней выслеживать, чтобы прикончить. Не очень-то велика добыча для такого большого племени.

Ренн потянула его за валуны.

— Надо убираться отсюда, пока они нас не нашли! — прошипела она.

— Но только они могут подсказать нам, где искать эту Гору Духов!

— Да, конечно, только сейчас они вряд ли станут объяснять нам, как туда добраться! Скорее уж попросту нас прикончат!

Тот охотник, что стал жертвой трюкачества Рипа, был сердит больше всех.

— Нет, вы это видели? — громогласно вопрошал он. — Это же какой-то злой дух в обличье ворона! Испортил мне всю охоту, а потом взял да и растворился в воздухе!

Торак хотел уже окликнуть незадачливого охотника, но Ренн зажала ему рот рукой.

— Ты что, с ума сошел? — прошипела она.

Но Торак продолжал внимательно изучать лица охотников. Потом убрал руку Ренн со своего рта, встал на ноги и вышел из-за валуна.

Глава восемнадцатая

Ренн увидела, как какой-то крупный мужчина обернулся и, прищурившись, вгляделся в лицо Торака.

— Крукослик! — вскричал Торак, срывая с себя маску и бросаясь к нему.

Разрисованное лицо осветила широкая улыбка.

— Торак!

— Крукослик, вождь племени Горного Зайца, широкими шагами устремился навстречу Тораку, в знак дружбы прикладывая к груди кулаки. — До чего же ты вырос! А это кто с тобой? Неужели Ренн? Иди, иди сюда, девочка!

Смущенная тем, что не сразу его узнала, Ренн медленно приблизилась к Крукослику. Остальные охотники столпились вокруг. Почти все они были из племени Горного Зайца, но кое у кого Ренн заметила ожерелья из рябиновой коры, а также нашитые на капюшоны перья лебедя. У всех этих людей были широкие лица и весьма доброжелательные улыбки. Казалось, их гнев разом улетучился, точно туман под ветром.

Торак попытался извиниться за то, что испортил им охоту, но Крукослик только отмахнулся.

— У соседней реки есть еще одно место, где оленьи стада переправляются на другой берег; там их тоже наши охотники поджидают. Идем! Вид у вас обоих что-то не очень. Видно, сильно изголодались.

Кто-то из охотников уже разжег костер. Крукослик поблагодарил убитого оленя за то, что он отдает людям свое тело, и пожелал его духу благополучно добраться до Великой Горы. Затем трое охотников в один миг освежевали тушу, вынули внутренности, дочиста вытерли нутро и спустили кровь в только что снятую шкуру. Внутренности и кишки положили на шкуру сверху, а тушу разрубили на четыре части. Было ясно, что у этих людей ничего даром не пропадает; даже крови на снегу почти не было видно.

Глядя на их ловкие действия, Ренн вспомнила Фин-Кединна, и ее вдруг охватила острая тоска по дому. Она еще не совсем оправилась после нападения того оленя-самца, да и рана на голове, где олень сорвал скальп, сильно болела. Какая-то женщина из племени Рябины, заметив, что Ренн все время невольно подносит к этому месту руку, молча помогла ей перевязать рану листьями конского щавеля, и повязка несколько приглушила боль.

Крукослик вручил Ренн и Тораку плошки с кровью и велел непременно все выпить. Кровь, остывая, становилась противно тягучей, и Ренн закашлялась, пытаясь выпить ее залпом, но тут же почувствовала, как сила оленя с его кровью переливается в ее тело.

Челко, сын Крукослика, тот самый молодой охотник, который промахнулся, метя в оленя, подал им ломти сырой оленьей печени; печень была еще теплой и невероятно вкусной. Вот теперь Ренн действительно стало значительно лучше, и она, хоть и с некоторым опозданием, тут же поспешно поблагодарила хранителя своего племени.

Крукослик посидел у костра вместе с ними, но сам есть ничего не стал. За это время он успел соскрести с себя краску, и перед ними предстало его знакомое округлое лицо, постоянно покрытое жарким румянцем, словно от сильного огня. Вождь племени Горного Зайца, как и все остальные охотники, был одет в длинную, до щиколоток, тунику из оленьей шкуры, подвязанную широким алым поясом. Его темно-каштановые волосы были выстрижены на лбу в короткую челку, из-под которой виднелся зигзаг племенной татуировки; шапка вождя, сшитая из шкуры зайца, тоже была покрашена в красный цвет, но на время охоты он вывернул ее мехом наружу.

Крукослик смотрел на незваных гостей довольно строптиво, но вполне дружелюбно. А когда Ренн, по незнанию нарушив обычай их племени, повернулась спиной к огню, он мягко поправил ее:

— Мы так не поступаем; огонь этого не любит.

Чувствовалось, что он — настоящий вождь своего племени и привык поступать так, как сам считает нужным. Когда Торак спросил его о Горе Духов, Крукослик жестом заставил его умолкнуть и пояснил:

— Здесь не место для разговоров о таких священных вещах. Лучше сперва вернуться на стоянку. А пока Челко будет преследовать раненого оленя, мы сможем спокойно обо всем поговорить.

Торак кивнул и повернулся к Челко:

— Мне очень жаль, что наш ворон тебе помешал. Ты только учти: это… наш большой друг.

Челко захлопал глазами:

— Ваш большой друг?

— Наш ворон не хотел тебе навредить, — вмешалась Ренн. — Он еще совсем молодой и просто любит пошалить.

Челко поскреб подбородок и усмехнулся:

— А я-то решил, что это злой дух!

— Значит, мы все-таки виноваты, — сказал Торак, — что испортили вам охоту! Давай я помогу тебе выследить того раненого оленя, хочешь?

Челко явно обрадовался, и Крукослик согласно кивнул:

— Ладно. Это было бы очень хорошо.

— И я с вами пойду, — тут же сказала Ренн.

Но, к ее удивлению, Торак отрицательно покачал головой:

— Да ты еще в себя не пришла! Ступай лучше с Крукосликом.

— Я прекрасно себя чувствую! — запротестовала Ренн.

— Ладно, я провожу тебя на стоянку, — пообещал Торак.

Маленькие глазки Крукослика с хитрым прищуром смотрели то на него, то на Ренн.

— Хорошо, — подытожил он, — решим так: Торак идет с Челко, а Ренн — со мной. А когда мы снова соберемся вместе, когда все будут сыты, вы сможете подробно рассказать мне, зачем сюда пришли.

*

Ренн совсем не хотелось тащиться с Крукосликом на стоянку, от реки туда было довольно далеко, но оказалось, что она зря беспокоилась. Охотники оставили неподалеку собачьи упряжки с санями, которыми управляли дети; упряжки были спрятаны, чтобы собаки не испугали идущих к переправе оленей. Но стоило охотникам свистнуть, и упряжки тут же появились, словно из-под земли.

Сани были сделаны из оленьих рогов, скрепленных ивовыми прутьями, а полозья облеплены глиной и отполированы до зеркального блеска. Сани отлично скользили, но были немного меньше тех, которыми пользовались племена Дальнего Севера; в них едва хватало места на одного, а погонщик устраивался сзади и управлял упряжкой стоя. Для начала Крукослик познакомил Ренн с каждой из собак, совершенно серьезно полагая, что собаки заслуживают столь же вежливого обращения, как и люди. После чего Ренн прониклась к вождю племени Горного Зайца еще большей симпатией.

Наконец сани, хрустя ледяной коркой, сплошь покрывавшей землю, двинулись на север. Ни бичом, ни кнутом Крукослик не пользовался; он просто четко и громко подавал команды псу-вожаку, а уж тому подчинялись и все остальные собаки. Пока они ехали, Крукослик умудрился выудить из Ренн все лесные новости. Он озабоченно нахмурился и даже невольно коснулся шкурки своего тотема-покровителя, когда она рассказала ему о нашествии серых ночных бабочек и о странном недуге, вызывавшем у людей страх перед собственной тенью. Крукослика весьма встревожило известие об уходе Фин-Кединна и особенно то, что вождь Воронов отправился искать кого-то в полном одиночестве. Однако, узнав, что вместе с Тораком и Ренн путешествует и Волк, Крукослик, похоже, обрадовался, хоть и попросил Ренн не произносить вслух слово «волк».

— Мы, живущие по законам Великой Горы и рядом с нею, очень осторожны в выборе слов. Те серые существа, один из которых является вашим названым братом, у нас именуются «охотники на духов», потому что они лучше всех умеют незаметно подкрадываться и выслеживать свою жертву. Мы также никогда не называем вслух тех, на кого охотимся, чтобы они, обладая невероятно тонким слухом, не смогли нас подслушать и узнать наши планы. Мы называем их просто «рогатыми». — Вождь горестно покачал головой. — И это очень хорошо, что вы привели с собой такого «охотника». Уже целых три месяца никого из его сородичей не слышно, не видно на наших холмах; лишь в западной их части люди из племени Рябины нашли одного, но он был мертв, и они положили ему в пасть еду, чтобы накормить его души, и оставили лежать с миром. Мы опасаемся, что все остальные бежали отсюда, опасаясь… — Крукослик немного помолчал и, понизив голос, договорил: —

той злобной твари.

Ренн невольно оглянулась через плечо. Остроконечные вершины Высоких Гор показались ей вдруг неожиданно близкими.

Крукослик больше ничего к своему сообщению не прибавил, и дальнейший путь они проделали в молчании.

Сумерки почти совсем сгустились, а небо приобрело фиолетовый оттенок, когда они добрались до стоянки. Издали селение выглядело совсем крошечным; оно притулилось на берегу серого озера и казалось затерявшимся среди бескрайнего множества огромных холмов. Но когда они подъехали ближе, Ренн увидела, что перед нею не только стоянка племени Горного Зайца. Там собрались вместе несколько различных племен. Под огромным общим навесом из шкур, освещенных золотистым светом костров, зимовало племя Горного Зайца; рядом виднелись пирамиды из дерна — жилища, воздвигнутые племенем Рябины; а чуть в стороне Ренн с удивлением заметила какие-то продолговатые холмики, похожие на могильники и присыпанные снегом, которые, по словам Крукослика, являлись жилищами людей из племени Лебедя.

— Сейчас трудные времена, — пояснил Крукослик, — и горные племена должны держаться вместе. Только так мы сумеем выжить.

Залаяли собаки, сани замедлили ход и остановились. По снегу пролегли длинные полосы золотистого света — из общего убежища выбегали люди, радостно приветствуя прибывших. Крукослик вручил Ренн каменный скребок, с помощью которого она счистила с одежды снег и лед, а потом на негнущихся от холода ногах последовала за вождем на стоянку.

Внутри, под просторным навесом, ее встретило неожиданное тепло, чудесный дымный аромат горячей пищи и множество людей. В обложенной камнями яме жарко горел большой костер. Вокруг него на оленьих шкурах, брошенных поверх толстого слоя березовых прутьев, сидели мужчины и женщины; все они были чем-нибудь заняты — шили или затачивали наконечники для копий. От бурдюков с пищей, висевших над костром, исходил ароматный пар. И Ренн опять страшно захотелось есть.

Она сняла с себя верхнюю одежду и повесила ее для просушки на одну из прочных балок, поддерживавших крышу навеса; а затем вместе с Крукосликом обошла вокруг костра, вежливо со всеми здороваясь и очень стараясь ни в коем случае не поворачиваться к огню спиной. Те, мимо кого она проходила, приветливо ей кивали, но она чувствовала настороженность этих людей и очень жалела, что рядом нет Торака.

Крукослик уселся в самом дальнем конце жилища и, когда Ренн села с ним рядом, пояснил:

— Здесь ближе всего к Священной Горе.

Затем он поблагодарил огонь и «рогатых» за пищу, и остальные члены племени вторили ему, а Ренн тихонько пробормотала молитву своему покровителю. И наконец все приступили к еде.

Какая-то женщина подала Ренн плошку с чем-то непонятным и пояснила, что это в основном жир — точнее, кусочки костного мозга, жир с огузка и языка, а также наиболее жирные части оленьих внутренностей.

— Мясо — это хорошо, — приговаривала она, — но жир гораздо лучше, особенно зимой, когда живешь в снегу среди этих холмов.

Угощение действительно оказалось весьма питательным, но жир постоянно прилипал к корню языка, и Ренн то и дело смывала его, запивая еду горячим вересковым отваром. Затем был подан олений рубец, начиненный жеваным мхом — это угощение Ренн очень вежливо отвергла; затем последовали жареные ребрышки и упругие жареные уши. Детворе налили по целой миске горячего густого супа из оленьих ножек. Ренн заметила, как какая-то молодая мать сунула своему малышу — у него, похоже, резались зубки — палочку замерзшего костного мозга: почесать десны. Старейшинам досталось самое лучшее угощение — оленьи глаза; они сперва высосали из них жир, затем целиком сунули в рот и долго жевали.

Крукослик извинился, что никаких ягод у них, к сожалению, нет.

— А все из-за проклятого льда! — воскликнул он. И больше он ни разу о том страшном ледяном дожде не упоминал.

Наевшись до отвала, Ренн свернулась клубком и стала сонно прислушиваться к потрескиванию костра и тихой беседе людей. Она чувствовала себя совершенно обессилевшей; тело ее до сих пор болезненно вздрагивало, точно вспоминая движение саней по промерзшей, обледенелой земле. Зато впервые за много дней ее охватило ощущение полной безопасности. Где-то далеко, снаружи, остались холмы, скованные жестокой хваткой Эостры. Но здесь, в тепле и покое, об этом можно было почти позабыть.

Сквозь дрему Ренн слышала поскрипывание столбов, на которых держался навес, и шорох снега на крыше и стенах убежища. В дымной полутьме, окутанная дремотой, она смотрела, как почти голые малыши ползают по взрослым членам племени, которые заботливо за ними присматривают, стараясь не подпускать слишком близко к огню, но при этом почти не прерывают своих занятий. Горным племенам всегда приходилось жить в более трудных условиях, чем племенам лесным, да и неуверенности в их жизни всегда было гораздо больше; возможно, именно поэтому они с таким удовольствием воспринимали все хорошее — вкусную еду, приятные известия, звонкие голоса играющих детей.

И все же Ренн не могла не заметить, как трудно им здесь живется. Кто-то лишился глаза после встречи с оленьими рогами, у кого-то не хватало пальцев, намертво отмороженных и отвалившихся. От Крукослика Ренн уже слышала, что в его племени даже имен детям не дают, пока они не достигнут своей восьмой весны — ведь если ребенок опасно заболеет, его придется оставить и тем самым обречь на неизбежную гибель.

Думая обо всем этом, Ренн неожиданно для себя крепко уснула.

И проснулась, разбуженная веселыми криками и смехом. Оказывается, вернулись Торак и Челко.

Челко прямо-таки весь сиял от восторга и охотно рассказывал каждому, кто хотел его слушать, как Торак призвал своего собственного «охотника на духов» и тот помог им выследить раненого «рогатого».

— А потом я метнул копье и убил его. Мимо как раз проезжали на санях люди из племени Рябины, они и помогли нам погрузить «рогатого» на сани, да и нас заодно подвезли.

Горные жители посматривали на Торака с настороженным уважением, а одна из женщин понесла Волку целую оленью голову в благодарность за оказанную помощь.

Торак высмотрел, где сидит Ренн, и тут же устроился с нею рядом; от него исходил чистый холодный запах ночи. Он одним махом проглотил целую миску кушанья из кусочков жира и только тогда наконец поинтересовался у Ренн, не стало ли ей лучше.

— Конечно же стало! — довольно сердито буркнула она.

И он умолк, решив больше не раздражать ее своими вопросами.

Вокруг них между тем говор почти смолк, превратившись в еле слышный шепот; было уже поздно; дети уснули, забравшись в спальные мешки. А колдуны всех трех племен принялись кружить у костра, бормоча какие-то заклинания. Одна из колдуний, ненадолго остановившись возле Ренн, пояснила ей:

— Это необходимо, чтобы все мы по-прежнему были в безопасности.

На колдунье красовалось ожерелье из белых лебединых перьев, а племенная татуировка на лбу представляла собой кольцо из тринадцати красных точек — по числу тринадцати лунных месяцев. Ее глаза казались какими-то удивительно бледными, точно выцветшими от постоянного вглядывания в даль. Она косточкой из лапки лебедя быстро наносила на стены убежища кашицу, сделанную из смешанной с водой «крови земли», тем самым как бы вдыхая жизнь в изображения трех покровителей горных племен: зайца, сидевшего на задних лапках и словно застывшего в ожидании опасности; лебедя, скользившего над водой, раскинув широкие крылья; и дерева, оберегающим жестом распростершего над людьми свои руки-ветви. А еще на стенах были изображения различных спиралей, северных оленей и каких-то существ, очень похожих на бизонов, с опущенными вниз кривыми рогами.

Ренн вдруг стало до озноба жутко. Эта колдунья из племени Лебедя напомнила ей, что лишь тонкая оболочка толщиной в шкуру северного оленя отделяет их от зловещей тьмы, со всех сторон окружавшей жилище.

Торак сидел спокойно, обхватив руками колени и глядя, как исчезают в дымоходе искры костра.

И Ренн вдруг почувствовала, какая стена успела вырасти между ними из-за множества всяких тайн и недомолвок. Она прекрасно понимала, что и у Торака есть от нее какие-то тайны. Когда во время ледяной бури он вытряхнул все из своего мешочка со снадобьями, она успела заметить кусочек того черного корня, который позволял ему выпустить на волю свою блуждающую душу и который он, должно быть, выпросил у Саеунн. Но ей, Ренн, он об этом ничего не сказал.

Однако все его тайны бледнели перед тем, о чем молчала она сама.

— Ренн, — тихо спросил вдруг Торак, — а ты помнишь свои сны?

— Что? — Она даже вздрогнула от неожиданности и с недоумением уставилась на него.

— Помнишь ли ты свои сны? Ну, когда просыпаешься, ты можешь вспомнить, что тебе снилось?

— Чаще всего да. А что?

— А я — с тех пор, как мы покинули Лес, — ничего вспомнить не могу. Мне кажется, что я и не сплю вовсе, а проваливаюсь в какую-то сплошную черноту. Что бы это могло значить, а?

Ренн судорожно сглотнула. Ну, скажи ему, скажи!

И тут в ночной тиши вдруг раздался странный гулкий стон.

Крукослик, заметив, что оба гостя так и подскочили, поспешил их успокоить.

— Это озеро, — сказал он. — Оно замерзает, вот и кричит Великой Горе, чтобы та послала побольше снега и укрыла его. Ему тогда было бы теплее. Да и нам тоже. И хорошо бы поскорее кончилось это проклятое обледенение, из-за которого «рогатые» вынуждены голодать!

В его голосе звучало такое страстное желание, что Тораку показалось, будто даже огонь в очаге вспыхнул ярче.

— Великая Гора… — задумчиво повторил он. — Может, теперь ты нам расскажешь, что вам о ней известно?

Глава девятнадцатая

Крукослик подбросил в костер еще несколько торфяных лепешек, и по жилищу распространился горьковатый землистый запах.

Ренн смотрела то на него, то на Торака. В красных отблесках костра их лица казались темными и какими-то незнакомыми.

— Мы, живущие на самом краю этого мира, — начал Крукослик, — называем Священными две горы. Северную, которая служит обителью Великому Всемирному Духу, и Южную — Гору Духов. Как бы далеко от Священной Горы Духов мы ни охотились, она всегда остается для нас матерью и отцом. Она порождает реки и снег. Она поддерживает небеса. Она посылает на землю солнечные лучи, от нее родится все живое. Она принимает в себя души «рогатых», а потом дарит им новые тела. В ней обретают убежище и наши духи, духи наших мертвых. А также души тех, кто заблудился, потерял свой путь.

— А Ночь Душ? — тихо спросила Ренн. — Что на Священной Горе происходит в Ночь Душ?

— Ночь Душ? — Торак резко повернулся к ней. — Ты думаешь,

она

именно этого ждет?

Ренн приложила палец к губам, приказывая ему молчать.

— В Ночь Душ, — сказал Крукослик, — Великая Гора отпускает мертвых на свободу. И в вое ветра мы слышим громкий топот копыт тысяч душ «рогатых» и слышим жалобный плач одиноких голодных духов. И стараемся всех их утешить. — Лицо вождя неожиданно смягчилось. — Мы выкладываем большие охапки мха для духов «рогатых», а для человеческих духов строим убежища и кладем туда много теплой одежды, их любимые кушанья и игрушки для детей. И разжигаем костры, чтобы отогнать прочь тьму. — Крукослик улыбнулся. — О, это очень хорошее время! Мы день и ночь не расстаемся с нашими духами; мы поем им песни, рассказываем истории. А потом этот день кончается, как и положено, и мы вновь отсылаем их от себя. И многие из них после этого находят свой путь и обретают покой. — Он указал на дымоход. — Они присоединяются к нашим предкам и вместе с ними пасут те огромные небесные стада, что бродят по всему небосводу. А те, что так и не находят своего пути, возвращаются в Гору. Но они снова будут пытаться найти его следующей зимой, и мы, конечно, постараемся им в этом помочь. Мы никогда не откажемся от своих духов.

И Торак вслух произнес то, о чем думала Ренн:

— Но этой зимой…

Лицо Крукослика помрачнело. Протянув руку, он коснулся изображения хранителя племени, нарисованного на стене.

— Нет, это началось еще позапрошлой весной, — вздохнув, сказал он. — Мы потеряли много детей. Они бесследно исчезали. Потом стали пропадать собачьи упряжки. Их обломки мы потом находили очень далеко от этих мест. Потом появились серые бабочки и та болезнь, когда люди боятся собственной тени. Да, Ренн, все это было и у нас. А теперь этот проклятый лед заставляет голодать «рогатых». И всего лишь менее месяца назад наши колдуны наконец догадались, где именно устроила себе логово та злодейка.

— Да что ей от

вас-то

надо? — спросила Ренн. — И что может случиться в Ночь Душ?

— А вот этого не знает никто, — вздохнул Крукослик. — У подножия гор давно уже слышатся ужасные крики неведомых существ. И люди не раз замечали, как среди скал мелькают маленькие злые духи с совиными глазами. У колдунов наших племен были разные видения, но все они сходятся в одном: серый ужас грызет внутренности Великой Горы. — Крукослик судорожно сглотнул. — И мы боимся, что

она

захватила Священную Гору, присвоила себе власть над нею. Да что там… она ведь всегда так поступала!

— Так вы ее знали и раньше? — воскликнул Торак.

— Даже эта злодейка некогда была юной девушкой. Я стал уже взрослым юношей, когда еще были живы люди из племени Филина. Хорошие люди. Мы не раз встречались с ними на общих собраниях племен. Тогда и Эостра была другой. Хотя она всегда с жадностью стремилась выведать тайны мертвых… — Крукослик быстро огляделся, произнеся это имя; но колдуны уже перешли в другое убежище, а все остальные спали. — Говорят, — продолжал он, — что когда она стала колдуньей, то совершала запрещенные обряды.

У Ренн даже дыхание перехватило:

— Неужели она действительно

это

делала?

— Что «это»? — тут же спросил Торак. — Что именно она делала?

Крукослик наклонился к ним поближе и почти шепотом пояснил:

— Один из членов ее племени погиб под камнепадом в горах; это был мальчик десяти лет от роду. И люди рассказывали, что в Ночь Душ при черной луне

она

пошла к сложенной над могилой мальчика пирамиде из камней и призвала его дух… Она заставила мальчика восстать из мертвых…

Ренн невольно коснулась перьев ворона, нашитых на парку, и даже глаза закрыла. Она видела перед собой обдуваемый всеми ветрами горный склон и высокую женщину с длинными черными волосами, стоящую перед погребальной пирамидой и произносящую страшное заклинание.

И вот пирамида шевельнулась. Упали и рассыпались камни. Эостра, засучив рукав, с силой провела лезвием ножа по своей руке и смочила собственной кровью безжизненную плоть. И мертвый мальчик сел. Повернул голову. И его туманный взгляд встретился со взглядом колдуньи. На губах у него запузырилась пена, пахнущая разложением, а Эостра, точно любовница, склонилась над мальчиком, лаская его лицо своими длинными волосами, потом совсем приблизила к нему лицо — и слизала жуткую пену с подгнивших губ мертвеца…

Ренн вздрогнула, открыла глаза и тут же почувствовала у себя на плече руку Торака.

— Ренн, ты что? — прошептал он.

Она молча вытерла губы тыльной стороной ладони.

Крукослик мрачно смотрел в огонь.

— Она тогда впервые получила то, чего добивалась, — тихо сказал он. — И с тех пор научилась

с ними

разговаривать. А вскоре после этого болезнь унесла всех членов ее племени. И Эостра исчезла.

— И присоединилась к Пожирателям Душ, — сказал Торак.

— Да, она

действительно

стала Пожирательницей Душ! — с каким-то странным отчаянием воскликнул Крукослик. — Именно

это

ты и должен понять, Торак! Некоторые люди утверждают, что Пожиратели Душ стали так называть себя только для того, чтобы пугать людей. Но ведь Эостра и впрямь

пожирает души

!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ренн.

— Люди из племени Лебедя часто бывают на верхних перевалах. А иногда осмеливаются даже заглядывать в ту Горловину, где обитает Тайный Народ. Они не раз видели ее там. И говорят, что она ходит, вооружившись копьем-трезубцем для ловли душ. Они утверждают: коли услышишь ее крик, ты пропал.

Пропал…

Пальцы Ренн невольно стиснули перья ворона, нашитые на куртку, а Крукослик продолжал:

— Этим своим криком или плачем она как бы выдирает души из тел людей, а с помощью своего трезубца их ловит. И

пожирает!

Да! Эостра на самом деле

пожирает души.

Торак решительно выпрямился, уперся руками в колени и заявил:

— И все равно я должен ее найти!

Ренн метнула в его сторону сердитый взгляд:

— Почему ты сказал «я», а не «мы»?

Он не ответил.

А Крукослик, качая головой, уже начал ему возражать:

— Я слышал, что якобы такова твоя судьба, Торак, но неужели после всего того, что я тебе рассказал…

— Крукослик, ты помнишь, как три зимы назад, когда в этих краях свирепствовал одержимый злым духом медведь, ты помог мне отыскать одну гору? Не мог бы ты и сейчас оказать мне подобную услугу?

— Это непростая просьба, — покачал головой Крукослик. — Наши колдуны раньше часто туда ходили, но теперь их туда ничем не заманишь. Туда существует только один путь, но это великая тайна.

— Ты должен открыть мне эту тайну!

Они смотрели друг на друга, а ветер выл и стонал, и озеро что-то кричало, обращаясь к Священной Горе.

Крукослик встал, выпрямился и вновь превратился в вождя племени, которому все должны подчиняться.

— Сейчас мы будем спать, — строго сказал он. — Я дам тебе ответ утром.

*

Ренн проснулась, чувствуя вокруг какую-то неестественную тишину, и от этого у нее по всему телу сразу поползли мурашки.

Большой костер в яме горел по-прежнему жарко, но отчего-то совершенно беззвучно. И стены жилища колыхались от порывов ветра, но ни шелеста снега, ни стонов ветра Ренн не слышала. Торак повернулся во сне и беззвучно зашевелил губами.

Ренн медленно села, заметив, что в дальнем конце жилища у темного проема входного отверстия кто-то стоит.

И при виде этой неясной фигуры сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди.

Человек был высок ростом и стоял к ней спиной. Ей были видны лишь длинные пепельные волосы, свисавшие неопрятными космами. Потом она вдруг заметила над неясно видимой головой незнакомца острые уши филина, стоявшие торчком.

Больше всего Ренн хотелось разбудить Торака, но она не могла даже пошевелиться. И руки лежали у нее на коленях, как каменные.

Она понимала: человек, стоящий в дверях,

не должен

поворачиваться к ней лицом. Если он повернется, если Ренн увидит его лицо… Да у нее тогда просто сердце остановится от страха!

Но он все-таки повернулся.

Глава двадцатая

Да, это была она, Эостра, Та, Что В Маске. Внушавшая ужас всем, даже прочим Пожирателям Душ. Прорезь рта в маске филина зияла непроницаемой чернотой. Чувствуя на себе немигающий взгляд колдуньи, Ренн оцепенела от страха. В жилище вдруг воцарился мертвенный холод. Костер угас, жарко горевшие дрова превратились в груду пепла. Лед хрустел на оленьих шкурах, лица спящих людей тоже покрыла ледяная корка. Дыхание вырывалось у Ренн изо рта облачками пара.

Рядом по-прежнему спал Торак, беззаботно забросив одну руку за голову. На его ресницах и на щеках поблескивал иней, а губы совсем побелели.

Его надо было немедленно разбудить, и Ренн окликнула его по имени. Но он даже не пошевелился. Она еще громче выкрикнула его имя. Но Торак продолжал спать, и лишь крошечное облачко морозного дыхания свидетельствовало о том, что он еще жив.

— Они ничего не слышат, — раздался голос, похожий на бряцание сухих костей. — И ничего не понимают. Так хочет Эостра.

— Ты не настоящая! — крикнула Ренн.

— Ерунда. Как скажет Эостра, так и будет. Эостра повелевает Неупокоенными Душами. Эостра правит Горой и Лесом, Льдами и Морем. — Голос колдуньи был начисто лишен каких бы то ни было чувств, ибо все чувства в душе Повелительницы Филинов давно уже умерли, кроме одного — всепоглощающей жажды власти.

Ренн твердо сказала себе: «Я тоже колдунья! Я должна прогнать это чудовище из жилища людей!»

Она уже начала произносить заклятие отсыла, но невидимые ледяные пальцы тут же стиснули ей горло, не давая дышать. А Та, Что В Маске даже не пошевелилась.

— Ничто не может помешать Эостре, — проскрежетала она.

— Ты не настоящая! — задыхаясь, снова выкрикнула Ренн. — Я тебя не боюсь!

— Все боятся Эостры.

Медленно поднялись покрытые перьями руки-крылья, и на стене появилась отчетливая тень филина. В одно мгновение Та, Что В Маске оказалась у потухшего очага и склонилась над Ренн.

Торак лежал между ними. Ренн видела, что грязная одежда Эостры касается его лица. На горле у Торака билась жилка. А само горло казалось таким уязвимым, таким беззащитным…

— Тебе его не заполучить! — сказала она, в упор глядя на Эостру.

Ужасная маска наклонилась еще ниже; теперь она была невыносимо близко от лица Ренн, и волосы колдуньи цвета старой золы мазнули ее по щеке. Запах разложения окутал ее.

—

Считай, что этот мальчишка с блуждающей душой уже пропал,

— сказала Эостра.

Ренн неотрывно смотрела в безжалостные разрисованные глаза колдуньи, и ужас все сильнее сжимал своими кольцами ее сердце, убивая последнюю надежду.

Вскрикнув, она заставила себя отвести взгляд от Эостры и увидела, как рука Пожирательницы Душ с силой сжала набалдашник посоха. Вблизи плоть колдуньи казалась зернистой и твердой, как гранит, а ногти на руках больше походили на хищные когти и были синеватого цвета, как у трупа. Сквозь сжимавшие набалдашник пальцы пробивался яркий кровавый отблеск. Огненный опал!

— Его час почти настал, — промолвила Та, Что В Маске.

Ужас пронзил сердце Ренн, точно острога пойманную рыбу:

— Ты не можешь этого знать!

— Эостра знает все. Мальчишке от нее не спастись.

Одна ее покрытая перьями рука вдруг странным образом вытянулась до самого костра; выпустив когти, Эостра принялась рыться в золе, которая отчего-то стала похожа на истолченные кости. Набрав золы в горсть, она стала сыпать ее на незащищенное лицо Торака, и зола с каким-то странным шипением заполняла ему рот, засыпала глаза…

— Нет! — вскрикнула Ренн, но по-прежнему была не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

— Эостра высосет из его тела всю силу. Она пожрет все его души, даже его Нануак, а то, что останется, выплюнет в бесконечную ночь.

— Нет!

— Эостра отнимет у него блуждающую душу и сможет без конца менять обличье, переходя из одного существа в другое в течение многих столетий. Она победит смерть. И все живое склонится перед ней, живущей вечно.

Да, Эостра будет жить вечно

!

— Нет!

— пронзительно вскрикнула Ренн. —

Нет, нет, нет, нет, нет!

И вдруг жилище наполнилось оглушительным шумом. Закричали люди. Залаяли собаки.

— Ренн! — Торак кричал, склонившись над ней. — Проснись!

Но она продолжала пронзительно кричать:

— Нет! Нет! Тебе его не заполучить!

Филин, сидевший на краю дымового отверстия, в последний раз глянул на нее, гневно сверкнув очами, потом расправил крылья и улетел в темноту.

*

— Тебе что-то приснилось? — спрашивал Торак. — Да говори же, Ренн! У тебя снова было

видение?

— Нет. Она приходила на самом деле.

— Но ее же здесь не было!

— Была.

Они сидели, прислонившись спинами к груде торфа: Ренн скорчилась, обхватив колени застывшими руками, и Торак обнял ее за плечи, пытаясь согреть и успокоить. Крукослик, выслушав сбивчивые объяснения Ренн, отправился в жилище племени Лебедя, чтобы переговорить с их вождем. Мужчины из племени Горного Зайца вышли наружу, успокаивая разбушевавшихся собак. Женщины, собравшись в кучку по ту сторону большого костра, утешали детей, испуганно поглядывая на Ренн.

Озноб у нее уже почти прекратился, но чувствовала она себя совершенно обессиленной и опустошенной. Впрочем, так бывало всегда, когда ее посещали видения. Вот только так плохо ей никогда еще не было. Она тупо смотрела в пылающий костер и не обнаруживала там никаких следов той, пахнувшей разложением, золы, которую Эостра сыпала на лицо Тораку, словно совершая над ним погребальный обряд.

— Расскажи мне, что ты видела, — попросил он очень тихо, чтобы больше никто его не услышал.

И Ренн с трудом, мучительно запинаясь, поведала ему, что Эостра собирается управлять душами неупокоенных мертвых, а для этого намерена отнять у него блуждающую душу.

— Но для начала она собирается пожрать твой Нануак, твою внешнюю душу, ведь именно в ней и заключена твоя сила. Она сказала, что пожрет ее, а остальное выплюнет. А потом сама обретет блуждающую душу и сможет бесконечно долго перемещаться из одного тела в другое. И будет жить вечно…

— А я умру, — сказал Торак.

Ренн резко повернулась к нему:

— Нет. И вот это-то как раз хуже всего! Ты не умрешь. Ты ПРОПАДЕШЬ.

— Пропаду? И что это значит?

Она судорожно вздохнула:

— Такое случается, когда человек утрачивает свою внешнюю душу. Он вроде бы остается прежним, при нем и его телесная душа, и душа его племени, но связи с остальным миром он начисто лишен. Он как бы плывет в темноте среди звезд — в той ночи, у которой нет конца. Вечно живой. И вечно одинокий.

Одна из торфяных лепешек в костре пыхнула дымом, и над ней взвились огненные искры.

Торак убрал руку с плеча Ренн и низко наклонился вперед, чтобы она не видела его лица.

— Когда я во сне выпускал на волю свою блуждающую душу, — тихо сказал он, — у меня всегда возникало ощущение, будто я заблудился в некой бескрайней пустоте. Вокруг меня возникало это

ничто

. Помнишь, ты еще каждый раз пугалась, когда я тебе об этом рассказывал? Тебе ведь

поэтому

было страшно, да?

Она молча кивнула.

— Но почему я и тогда, когда действовал сам, испытывал подобные ощущения?

— Не знаю. Возможно,

она

уже тогда пыталась применить к тебе какие-то заклятия. Нет, я не знаю.

Торак выпрямился, откинул волосы с лица, и Ренн заметила, как сильно дрожат его пальцы.

— Как ты думаешь, — спросил он, — это может случиться с любым? Или все-таки только со мной?

— Я думаю… да, скорее всего, именно с тобой. Потому что только у тебя есть блуждающая душа. И еще… — Она явно колебалась, но все же закончила: — Потому что ты нарушил клятву.

Торак ждал, когда она пояснит свои слова.

— Помнишь, ты поклялся отомстить за того юношу из племени Тюленя? Поклялся своим ножом, заветным материным рожком с охрой и своими тремя душами? Возможно, когда ты эту клятву нарушил, связь между твоими душами ослабела.

Торак молчал, неотрывно глядя в огонь.

— Послушай, Торак! — Теперь Ренн говорила страстно, почти яростно. — Этого ведь только Эостра хочет! Совсем не обязательно, чтобы так произошло

в действительности!

Мы не должны допустить, чтобы с тобой это случилось. У нас есть силы, мы вместе можем сопротивляться…

Торак как-то странно посмотрел на нее, но понять, что означает этот его взгляд, Ренн не сумела.

Вскоре сквозь щели у входа в жилище стал просачиваться дневной свет. Вернулся Крукослик. С топотом отряхнув снаружи снег с башмаков, он приподнял полог у двери, впустил внутрь лучи утреннего солнца и сказал:

— Итак, решено. Мы отведем тебя к той горловине, где обитает Тайный Народ. Но не дальше. А потом тебе самому придется искать путь внутрь Священной Горы.

Глава двадцать первая

У Торака не хватило времени как следует переварить все то, о чем ему поведала Ренн. После слов Крукослика все племя моментально пришло в движение; люди бросились готовить сани и запрягать в них собак.

Торака и Ренн отвели в сторонку и велели переодеться в одежду, «более приличествующую для посещения Священной Горы». Торак быстро переоделся и вышел наружу. Небо было затянуто тучами, и горные вершины совсем скрылись из виду, но сердце у него в груди по-прежнему сжималось от ощущения их близости.

Затем из жилища появилась Ренн. Она явно чувствовала себя неловко в новой одежде. Теперь на них обоих были нательные рубахи и тонкие штаны из кожи гагары пухом внутрь; этот пух отлично согревал тело в любой мороз. Верхняя одежда состояла из длинной, по щиколотку, парки из мягкого оленьего меха, подпоясанной широким кожаным ремнем; носки и внутренние рукавицы были вязаными — из мягкой и легкой шерсти мускусного быка, как объяснили им люди из племени Лебедя; им также дали высокие прочные башмаки и рукавицы из эластичной, но крепкой кожи; для шитья таких рукавиц, как им сказали, использовали шкуру, снятую с оленьего лба.

Чтобы изготовить такую замечательную одежду, требовалось, должно быть, немало дней. И когда Торак сказал это вслух, Ренн как-то странно на него посмотрела и пояснила:

— Неужели ты не догадался? Это же было сшито специально для Ночи Душ! Они отдали нам одежду, сшитую для духов.

К ним подошел Крукослик. Вид у него был весьма мрачный. Еще бы, его стоянке угрожает сама Эостра! Он сказал, что сам с ними не пойдет, а провожатыми у них будут люди из племени Лебедя, которые зайдут с ними в Горловину настолько далеко, насколько осмелятся.

Затем Крукослик познакомил их с предводителем этих смельчаков, которого звали Джуксакай. Это был маленький и довольно хрупкий с виду человечек, который несколько смущенно поглядывал на Торака и Ренн из-под постоянно нахмуренных бровей. Мотнув головой, он сказал Ренн, что она поедет в санях его сына, а Торак — в его санях. Торак поблагодарил его за помощь, но Джуксакай только еще больше нахмурился и покачал головой.

Когда Торак уже сел в сани, Крукослик сказал:

— Лучше бы ты все-таки отказался от своей затеи, Торак. Не ходил бы ты туда!

— Неужели ты так уверен, что она меня победит? — спросил Торак.

— Я уверен в одном: ты человек, безусловно, очень храбрый, но глупый. Такие люди в Горах долго не живут. Надеюсь, впрочем, что на твой счет я все-таки ошибаюсь. — И Крукослик, коснувшись шкурки своего покровителя зайца, отошел от саней. — Прощай, Торак. И пусть твой хранитель всегда бежит рядом с тобою!

Джуксакай крикнул что-то своим собакам, и сани тронулись.

Весь день они с грохотом тряслись по льду — сперва вверх-вниз по склонам холмов, а потом все время вверх, уже по склону самой Горы. Вершины Высоких Гор по-прежнему прятались в плотных облаках. Вороны Рип и Рек некоторое время летели рядом с Тораком, но потом вдруг куда-то исчезли, словно их кто-то позвал. Волка нигде поблизости заметно не было.

«Интересно, — думал Торак, — а не почуял ли Волк запах того филина, который так напугал Ренн? Не пустился ли он за ним вдогонку?»

Пронзительный ветер выбивал из глаз слезы. Тучи сгущались, и от этого настроение Торака становилось все более мрачным. В голове у него крутились слова Ренн о том, что он может

пропасть

во тьме среди звезд.

«Вечно живой, — сказала она. — И вечно одинокий».

На ночлег они остановились в каменистой лощине; невидимые Горы стеной возвышались над ними. Дальше на санях ехать было невозможно. Отсюда им предстояло идти пешком.

Люди Лебедя быстро устроили убежище, поставив сани на попа и накрыв их шкурами, которые придавили камнями. Деревьев в этих местах не было, однако костер они разожгли мгновенно. Торак спросил, что они используют в качестве топлива, и Джуксакай показал ему похожее на вереск растение, которое, по его словам, может гореть даже мокрым. Он также указал Тораку на отпечатки копыт мускусного быка и на оставленные этим могучим животным клоки шерсти, зацепившиеся за колючую траву.

— Осторожней, — предупредил он. — Эти быки бегают быстрее бизонов и способны взобраться на такой крутой склон, какого и тебе не преодолеть. На них только Тайный Народ охотится; а мы лишь собираем их шерсть.

Люди из племени Лебедя отлично владели искусством подледного лова, а замерзшее озеро изобиловало налимом и гольцом, так что ужин был сытный. Даже Джуксакай немного оттаял и рассказал Тораку и Ренн, что люди его племени издавна охотятся в Горах, пользуясь обыкновенной пращой. Он также показал им свой племенной оберег — браслет, сплетенный из полосок лебединой кожи, выкрашенный красной краской.

— Племя Лебедя, — сказал Джуксакай, — использует в качестве амулетов разные части тела лебедя, своего покровителя: дети, например, носят его когти, мужчины — браслеты из его кожи, а женщины — перья; клюв лебедя всегда достается вождю племени.

После ужина Джуксакай велел Тораку и Ренн непременно «искупаться в пару», как он это называл, для чего нужно было сесть у самого костра, с головой накрыться шкурами и, понемногу капая водой на раскаленные камни, вдыхать пар. Сами люди Лебедя в «купании» участия не принимали, а просто спокойно сидели вокруг и наблюдали, храня несколько гнетущее молчание.

После «купания» Торак спросил у Джуксакая, почему его племя им помогает.

— Мы помогаем не вам, — был ответ. — Мы помогаем себе.

— Что ты хочешь этим сказать? — с тревогой спросила Ренн.

Джуксакай некоторое время молча смотрел на Торака, потом пояснил:

— Ты ищешь в Горах Пожирательницу Душ. Когда она возьмет тебя в плен, то, возможно, все-таки пошлет оттепель, и «рогатые» смогут наконец поесть.

Только тут до Торака дошел смысл этого «купания в пару»: значит, их попросту подвергли ритуальному очищению! Он криво усмехнулся:

— Значит, вы меня ей как бы в жертву приносите?

Джуксакай не ответил.

Ренн была явно потрясена, но тоже промолчала.

Ночью собаки вели себя очень беспокойно, и спал Торак плохо. Ренн, видимо, тоже; во всяком случае, утром она выглядела усталой и старалась не встречаться с Тораком взглядом. Он чувствовал, что давно уже возникшее между ними напряжение все усиливается. Понимая, что Ренн скрывает от него нечто весьма неприятное, он все думал, когда же наконец она наберется мужества и все честно ему расскажет.

День снова был пасмурный, и Горы по-прежнему скрывались из глаз. Люди Лебедя все продолжали подниматься по заснеженному берегу стремительного горного ручья, и порой подъем был таким крутым, что Тораку и Ренн приходилось карабкаться на четвереньках. Они запыхались и тащились позади всех.

На этот раз стоянку устроили на берегу ручья у входа в какой-то глубокий овраг. Два убежища для ночлега были устроены моментально — для этого люди Лебедя использовали какие-то старые, полуразрушенные стены из камня и торфа, накрыв их шкурами. Джуксакай пояснил, что это остатки жилищ колдунов.

Ренн сразу взобралась на какой-то валун и уселась там, обхватив руками колени и положив на них голову.

А Торак все никак не мог отдышаться после долгого подъема.

— Что это с нами такое? — задыхаясь, спросил он. — Отчего я так устал?

— Мы поднимаемся к небу, — пожал плечами Джуксакай, — и воздуха становится все меньше и меньше. Духам хорошо, им ведь дышать не нужно. — И он как-то нервно коснулся своего плетеного браслета-оберега. — Все, Торак. Дальше этого места мы не ходим. Так что завтра вы продолжите свой путь уже одни.

Ренн резко выпрямилась на своем валуне и спросила:

— Значит, это…

Джуксакай кивнул:

— Да. Это и есть Горловина Тайного Народа.

Торак немного прошел по дну оврага. Высоко над головой вздымались отвесные утесы; с их краев словно свисали странные изломанные скалы — казалось, на тебя сверху смотрят какие-то огромные каменные существа. В глубь оврага вдоль ручья тянулась узкая каменистая тропа. Дальше клубился туман, скрывая из виду Гору Духов, но Торак чувствовал ее ледяное дыхание. Он заметил, что их провожатые из племени Лебедя все время бормочут молитвы, а Ренн, сама того не замечая, невольно касается перьев ворона, нашитых на парку.

Молча поужинали. Затем Джуксакай взял кусок рыбы, торжественно поклонился горному ручью и бросил угощение в воду, сказав:

— Пусть эта пища даст силу Великой Горе.

Торак спросил, как называется эта речка или ручей, но Джуксакай сурово ответил, что ее название люди никогда вслух не произносят.

— По-моему, у вас в Лесу, — прибавил он, — ее называют Красная Вода.

— Так это и есть Красная Вода? — озадаченно переспросил Торак.

— Ты знаешь, где она протекает?

— Я… да, конечно. Неподалеку от Красной Воды умер мой отец.

И Торак, оставив Джуксакая, взобрался на крутой берег и стал смотреть в пенные воды. У него было твердое ощущение того, что река посылает ему некий знак, что прошлое вдруг пересеклось с настоящим — так после весенней оттепели на поверхности земли иной раз выступают чьи-то старые кости, которые никто не ожидал увидеть именно в этом месте.

Стоянку окутал некий волшебный полусвет, и Торак, повернувшись лицом к Горловине, увидел, что туман рассеялся. Наконец-то Гора Духов предстала перед ними во всей красе, по-прежнему далекая, но тем не менее грозная. Снег языками сползал с ее идеально правильной остроконечной вершины, которая, казалось, уходила прямо в небеса. Белые склоны Священной Горы были словно подсвечены изнутри неким волшебным огнем.

Целых три года искал Торак Пожирателей Душ — на Море, во Льдах, в Лесу и на Озере; и вот эти поиски привели его сюда, на Гору Духов. У него невольно мелькнула мысль: «А ведь, скорее всего, именно здесь, на этих склонах, я и встречу свою судьбу. А дальше, наверное, не будет уже ничего. Ибо на этой Горе меня ждет смерть…»

Так вот что скрывала от него Ренн! Вот почему по мере приближения к Горе страх в его душе все усиливался!

На мгновение его охватила паника: «Беги! Пусть с Эострой сразится кто-то другой. Ты ведь никогда не просил об этом судьбу. А как же Отец?»

Мысль об Отце упала в его душу, точно камешек в озеро. Странным образом — и Торак пока не мог уразуметь, отчего это происходит, — дух его Отца явно был связан и с Горой Духов, и с его, Торака, поисками Эостры, последней из Пожирателей Душ. Нет, отвернуться от Отца он, конечно, никогда не сможет!

Задрав голову, Торак смотрел на вершину Священной Горы, и какая-то странная, всепоглощающая пустота разливалась в его душе. Он чувствовал безмерное одиночество. Волк — вот кто был совершенно необходим ему сейчас.

И он, упершись руками в ляжки, завыл, призывая своего четвероногого брата.

Его зов эхом разнесся по всей Горловине, но эхо становилось все слабее, слабее, а потом и вовсе стихло.

Однако через некоторое время Торак услышал ответный вой.

Только это выл не Волк.

К Тораку подбежал Джуксакай; его бледные глаза от страха были расширены так, что чуть не выскакивали из орбит.

— Что это было?

— Не знаю, — пожал плечами Торак, внимательно осматриваясь по сторонам. И вдруг резко спросил: — Джуксакай, а где Ренн?

Глава двадцать вторая

— Что же это

такое

? — недоумевала Ренн.

Не Волк. Это вообще

нисколько не похоже на волка

. Может, собака? Но Ренн никогда не слышала, чтобы собака так выла. Хвала Великому Духу, эти звуки доносились откуда-то издалека!

Она поспешно подтянула свои новые штаны — они все время с нее сползали.

Со стоянки она ушла уже в сумерках, а теперь и вовсе с трудом различала края оврага. Стоял месяц Терна, а в этом месяце ночная тьма сгущается особенно быстро. И уж кто-кто, а она-то должна была помнить об этом!

Моментально на себя рассердившись, Ренн поняла, что к тому же идет не в том направлении. Вокруг громоздились какие-то очень похожие друг на друга скалы, которых она прежде не видела.

Ренн нахмурилась и повернула обратно. Глупо, конечно, но она и не заметила, что отошла так далеко. А ведь она всего лишь хотела немного пройти вниз по течению ручья, чтобы побыть в одиночестве. Люди Лебедя недаром предупреждали: нужно всегда помечать свой путь, если отойдешь в сторону от лагеря.

«В Горах очень легко заблудиться, — говорили они, — особенно вам, лесным жителям!»

Но она почему-то решила, что все это пустяки. Вот теперь сама же и доказала, как они были правы, предостерегая ее!

Страшно ей не было. Все-таки еще не совсем стемнело, да и стоянка, наверное, где-то поблизости. И очень не хотелось давать Тораку повод для шуток, а он, конечно, сразу же начнет ее поддразнивать, как только она в лагерь вернется.

Спеша выйти из оврага, Ренн поскользнулась, не заметив пятна черного льда, и чуть не упала.

«Ладно, — решила она, — пусть дразнится, лишь бы поскорее к нему вернуться!»

— Торак! — крикнула она.

Но он почему-то не отвечал.

— Да ну, Торак, это уже не смешно! Отвечай скорее! Ты где?

Ответа по-прежнему не было. Лишь противно шипел ветер да сумрачно смотрели на нее темные камни, толпившиеся вокруг.

Ренн с тревогой вспомнила, что люди Лебедя разбили лагерь на берегу шумливой горной речки. Вряд ли Торак расслышит ее крики сквозь шум говорливого потока.

Да, она действительно вела себя, как последняя дура! Даже не сказала никому, куда идет!

Тишину вдруг снова вспорол тот дикий вой. И теперь гораздо ближе, чем в первый раз.

По рукам у Ренн поползли мурашки. Она прислушалась к замиравшему вдали эху.

И услышала ответный вой, завершившийся двумя короткими взлаиваниями. Это явно был какой-то сигнал.

Она бросилась в ту сторону со всех ног, обдираясь, с трудом преодолевая груды щебенки и камней, скопившихся в ущелье. Там наверняка и есть выход из Горловины!

Но впереди оказался тупик.

Спотыкаясь, Ренн побежала назад. Рукавицы свалились у нее с рук и висели на шнурках, точно пойманные в силки птицы. Дыхание, став панически быстрым и коротким, с хриплым шумом вырывалось из груди.

А темнота все сгущалась. Ренн остановилась и прислушалась.

Ни воя, ни отрывистого лая, который она приняла за некий сигнал, слышно не было, и от этого ей стало еще страшнее. Кто бы там ни охотился на нее, он решил подобраться к ней в полной тишине, как и подобает настоящему охотнику.

В темноте Ренн не заметила какой-то каменной стены и с разбегу на нее налетела. Это была отвесная скала. А высоко над ней уже поблескивали звезды, и среди них сердито сверкал красный глаз Великого Зубра. Ужас объял Ренн с головы до пят. Какую еще каверзу приготовила им Эостра?

Зашуршали мелкие камешки.

Изо всех сил напрягая зрение, Ренн сумела разглядеть по обе стороны от себя лишь крутые склоны Горловины. Значит, она снова в этом проклятом овраге! Вокруг нее двигались, то сходясь, то расходясь, какие-то темные тени.

А высоко над ней, на каком-то выступе вдруг шевельнулось нечто еще более темное. Некий непонятный сгусток сплошной черноты. И Ренн скорее почувствовала, чем увидела, как это «нечто» подняло голову и принюхалось.

Она в страхе кинулась бежать, сама не зная, куда, собственно, бежит, перепрыгивая через валуны и больно обдирая ноги о булыжники. А камни вокруг и та темная тень наверху, казалось, смотрели, как она убегает.

На бегу Ренн угодила в какую-то трещину и упала; щиколотку пронзила острая боль. Все. Больше она не только бежать не могла, но не могла даже толком встать на поврежденную ногу.

И тут у нее за спиной явственно послышался стук когтей по камням.

«Прячься! Это твоя единственная возможность спастись!»

Ренн огляделась, увидела в темноте какую-то щель и заползла туда, приволакивая поврежденную ногу. Потом пошарила вокруг, ища, чем бы заткнуть входное отверстие. Но не смогла найти ни одного камня крупнее собственного кулака.

Придется вылезать наружу. Нет, это невозможно!

Она просто не сможет сейчас встретиться лицом к лицу с неведомой опасностью!

Загремели камешки — ее преследователь уже бежал по дну оврага.

Ренн выползла из норы и принялась судорожно искать камень побольше. Наконец она нащупала подходящий, но он оказался слишком тяжел, и поднять его она не смогла. Пришлось то катить его, то тащить волоком.

Таинственное существо было уже совсем близко; Ренн слышала его прерывистое дыхание.

И тут застряла одна из ее рукавиц, попав под камень. Нервное рыдание вырвалось у Ренн из груди; она изо всех сил дернула за шнурок, оборвала его, высвободила рукавицу и скользнула в нору, задвинув вход камнем и постаравшись, чтобы он

как можно плотнее

прилегал к стенам пещерки.

И тут же о камень что-то с силой ударилось. Да так, что Ренн вздрогнула и навалилась на камень всем телом, ибо он был сейчас ее единственной защитой. Правда, в одном месте он неплотно прилегал к стене, образуя щель пальца в три шириной, но Ренн эта щель казалась шириной с овраг.

Снаружи воцарилась тишина.

Ренн чувствовала, как по позвоночнику у нее стекает струйка пота.

В щель сунулась чья-то морда; горячее дыхание неведомого зверя обожгло Ренн пальцы, и она, взвизгнув от страха, убрала руки подальше.

Снаружи послышалось грозное рычание, которому вторило гулкое эхо. Ренн крепко зажмурила глаза. Рычание смолкло, сменившись частым, прерывистым дыханием.

Потом послышалось царапанье мощных когтей. Неведомое существо пыталось откопать вход в ее убежище.

От него исходила жуткая вонь, а его безудержное стремление во что бы то ни стало добраться до загнанной жертвы просто пугало. Ну что ж, скоро этот зверь действительно вытащит ее, дико вопящую, из пещеры, вонзит в нее клыки, разорвет ей горло, и она, извиваясь в предсмертных судорогах, увидит наконец своего преследователя…

У Ренн даже дыхание перехватило. Нет, все что угодно, только бы не встречаться лицом к лицу с той тварью, что ждет ее снаружи!

Пытаясь забиться поглубже, она наткнулась бедром на свой охотничий нож и, ловко изогнувшись, вытащила его из ножен. Когда эта тварь до нее доберется, она, возможно, еще сумеет ударить ее ножом в морду. Надо все-таки постараться хотя бы умереть достойно, даже если этого никто и не увидит.

Но зверь вдруг перестал копать.

Ренн открыла глаза.

И услышала влажное чавканье — словно неведомое животное резко мотнуло мордой или закрыло пасть, вскинув голову. Затем послышались тихие шаги по камням. И шаги эти явно удалялись.

Неужели ее преследователь действительно уходит?

Ренн с силой прикусила нижнюю губу.

«Оставайся на месте! Это же просто уловка!»

Но это оказалось не уловкой. Неведомое существо действительно исчезло.

А Ренн все продолжала сидеть, скорчившись, в своем жалком убежище, даже когда услышала голоса людей. И громче всех кричал Торак, окликая ее по имени.

Глава двадцать третья

— Я не могу в точности сказать, кто это был такой, — повторила Ренн, когда ее на руках внесли в убежище. — По-моему, это… — И она невольно ойкнула и поморщилась, нечаянно ступив на поврежденную ногу.

— Я видел какую-то тень, похожую на огромного пса, — сказал Торак. — Он мелькнул и сразу исчез. Словно его кто-то позвал.

— Я не слышал, чтобы кто-нибудь кого-нибудь звал, — усомнился Джуксакай.

— Ты вполне мог и не услышать. — И Торак описал ему свой свисток из «вилочки» тетерева, с помощью которого когда-то призывал Волка. — Тот свисток только волки и могут услышать. Или собаки. Если та тварь, что напала на Ренн, и впрямь похожа на собаку, она вполне способна услышать такой сигнал, хотя никто из людей его совершенно точно не расслышит.

Ренн сидела у костра, и ее все еще бил озноб. Охотники из племени Лебедя смотрели на нее во все глаза. Джуксакай велел им всем перейти в другое убежище, и они вышли, быстро собрав свои пожитки и стараясь не встречаться с Ренн взглядом. Возможно, они чувствовали исходивший от нее запах той неведомой твари.

Когда они остались втроем, Торак помог Ренн снять башмаки и, осторожно закатав штанину, стал осматривать ее поврежденную ногу. Было так больно, что у нее даже слезы на глазах выступили, но она все же старалась не дергаться.

— И все-таки что же это было

такое

? — снова спросил Джуксакай.

Торак не ответил. Он был занят: разрезал на полоски свою старую, «лесную», нательную рубаху, чтобы перевязать Ренн ногу.

— Огненный опал сейчас у Эостры, — вдруг заговорила Ренн. — Она с его помощью токоротов создает. Я не знаю, правда ли, что она со своим филином или с собаками сделала — если это действительно были собаки, — но они ей полностью подчиняются. И она, похоже, оставила им только одно чувство: жажду убийства.

Джуксакая, похоже, ее слова привели в неописуемый ужас, но Ренн, не обращая на него внимания, повернулась к Тораку и деловито спросила:

— А этот вой не показался тебе… Ты ничего не сумел в нем разобрать?

Торак покачал головой.

— Это не волчий язык. Да и не собачий, насколько я понял. Хотя, судя по некоторым звукам, это были все-таки собаки. И возможно, целая стая.

Ренн молчала, глядя в огонь. В ушах у нее по-прежнему звучало то грозное рычание, то голодное сопение неведомой твари, которая с таким упорством пыталась до нее добраться. Значит, Эостра вырастила себе целую армию убийц, захватила Священную Гору и чувствует себя там полновластной хозяйкой…

Джуксакай дрожащими руками налил в плошку, обтянутую оленьей шкурой, ледяной воды, насыпал в воду толченой ивовой коры, размешал обломком оленьего рога и поставил перед Ренн.

— Дай-ка лучше я, — сказал Торак.

— Ничего, я сама справлюсь.

Из своего мешочка со снадобьями Ренн извлекла несколько ломтиков луговых шампиньонов и кинула в ту же плошку. Когда сухие ломтики размокли, она, скрипнув зубами, приложила ледяной компресс из грибов к поврежденной лодыжке.

Она чувствовала, что Торак не спускает с нее глаз. Оба они прекрасно понимали, что означает подобная травма. Пять месяцев назад во время похода в Сердце Леса Ренн вывихнула колено. И лишь через два дня смогла хоть как-то передвигаться без посторонней помощи.

«Дура, ах, какая же ты дура!» — ругала она себя. Но вслух велела Тораку передать ей приготовленные полоски кожи и сама туго перевязала себе лодыжку, ни разу даже не поморщившись и всем своим видом показывая, что ей не так уж и больно.

Но обмануть Торака Ренн не удалось.

— Ты же несколько дней ходить не сможешь, — тихо сказал он.

Джуксакай кивнул:

— Торак прав. Завтра мы отнесем тебя вниз, к саням. У нас в племени ты будешь в полной безопасности.

— Не надо меня никуда нести! Денек отдохну, и все пройдет! — сердито запротестовала Ренн.

— Не пройдет! — не менее сердито возразил Торак.

Она чуть не испепелила его взглядом, и Джуксакай, посмотрев на них, пробормотал, что лучше он, пожалуй, пойдет ночевать к своим.

— Один день

, — сказала Ренн, как только он ушел. — Этого мне будет вполне достаточно. А потом мы вместе двинемся по Горловине дальше.

Торак потер старый шрам на предплечье.

— Джуксакай говорит, что отсюда до Горы еще дня два пути. А до Ночи Душ всего четыре дня остается.

— Значит, время еще есть!

— Нет, Ренн. Не для тебя.

— Ты не можешь за меня решать!

— А мне это и не нужно. — Он надел башмаки. — Я прямо сейчас попрощаюсь с тобой. И на рассвете уйду.

В ушах у Ренн зазвенело от возмущения. Нет, это невозможно! Недопустимо!

— Но… ты же не можешь идти туда совершенно один!

— Я и не пойду. Я позову Волка.

— Его здесь нет!

— Он придет.

— Откуда ты знаешь? А вдруг ты встретишься с ней совершенно один? Ей ведь только это и нужно!

Торак не отвечал, и нечто неуловимое в его поведении заставило Ренн с особым вниманием посмотреть на него. Она, разумеется, сразу все поняла по его лицу, и от ужаса у нее даже дыхание перехватило. Ей совершенно не нужно было рассказывать ему о пророчестве Саеунн.

— Ты знаешь? — спросила она.

Торак кивнул.

— Откуда?

— Я это понял, как только увидел Священную Гору. Точнее, почувствовал. Вот здесь. — И он коснулся груди.

Ренн некоторое время ошеломленно молчала. Потом сказала:

— Пророчества бывают ложными, Торак. И мы с тобой можем это доказать.

— Только не в этот раз. Много зим назад в Ночь Душ мой Отец устроил большой пожар и на какое-то время сломил власть Пожирателей Душ. Я должен завершить то, что он начал.

— Я знаю. Но…

— И может быть, мне все-таки удастся это сделать, несмотря на сопротивление Эостры. Но дело в том, Ренн… — Он не договорил. — Видишь ли, когда я пытаюсь представить себе, что будет потом — как мы вернемся в Лес и будем все вместе, ты, я, Волк, Фин-Кединн, — я

не могу

себе этого представить. Я вижу только тьму, одну сплошную тьму!

Ренн в ужасе смотрела на него.

А он свернул свой спальный мешок, сложил свои пожитки и собрался уходить.

— Куда ты? — не выдержала она.

— Я переночую в другом убежище. И с первым светом уйду. А ты оставайся здесь и постарайся хоть немного отдохнуть.

Выражение лица у него было на редкость упрямое, и Ренн поняла, что спорить с ним бесполезно.

— Как только мне полегчает, — сердито заявила она, — я все равно тебя нагоню!

— Нет.

— Нагоню. И сейчас докажу это. Вот, возьми. Это мой наручный оберег. Пусть это будет залогом. — Ей каким-то образом удалось распустить шнурки у Торака на рукаве и схватить его за запястье. Она быстро надела ему на руку тонкий браслет из зеленого камня и с удовлетворением сказала: — Вот. Вернешь его мне, когда я тебя найду.

— Ты не должна пытаться меня отыскать, Ренн!

— А ты не должен меня останавливать!

— Ренн,

послушай

! Эта тварь, не обратив на меня никакого внимания, погналась

за тобой

. Потому что я Эостре нужен живым — по крайней мере, до Ночи Душ, — а на тебя ей наплевать! Ну а мне не наплевать! — Он вскинул на плечо лук. — Прошу тебя, останься в племени Лебедя. И постарайся поскорее поправиться. А потом возвращайся в Лес.

— Нет!

— Прощай, Ренн. И что бы ни случилось, ты ведь знаешь… ты должна знать, как сильно я… — Он судорожно сглотнул. — Пусть твой хранитель всегда летит рядом с тобой! — Он наклонился, поцеловал ее в губы, резко повернулся и выбежал в ночную тьму.

Глава двадцать четвертая

Ветер выл, облетая Высокие Горы и заметая снегом холмы. Даже густые заросли вокруг замерзшего озера ходили ходуном под порывами этого ветра. А в самой гуще зарослей у костра сидели на корточках несколько человек.

Люди из племени Рябины привезли сюда на санях с собачьими упряжками троих охотников из Леса. Они чуть не промахнулись, так хорошо замаскировал Фин-Кединн свою стоянку, но собаки в конце концов ее обнаружили.

Этан из племени Ворона настойчиво просил вождя:

— Фин-Кединн, всем нам очень нужно, чтобы ты вернулся! Тхулл не послал бы нас, если б не пребывал в полном отчаянии. Теперь уже и в других племенах люди боятся собственной тени. Нас — тех, кто еще в состоянии охотиться, — осталось совсем немного. А те, кто еще как-то держится на ногах, не решаются заходить в Лес, опасаясь токоротов. Люди уже начинают драться друг с другом из-за еды.

Фин-Кединн слушал его молча. И только потом сказал:

— Тхулл — не единственный вождь среди лесных племен. А что же остальные?

— Вождь племени Ивы пробовал навести порядок. И Даррейн из племени Благородного Оленя тоже. Но потом и их свалил тот страшный недуг. Они сразу же удалились в свои жилища, чтобы не заразить остальных. А теперь еще и наша Саеунн умирает.

— Неужели Саеунн тоже боится собственной тени? — с недоверием воскликнул Фин-Кединн.

— Нет. Но она, похоже, истратила последние силы, пытаясь лечить людей. Когда мы уходили, она была уже очень плоха, и ей становилось все хуже. Тхулл говорит, что править лесными племенами без Саеунн он точно не сможет. И он прав. Его одного никто и слушать не станет.

— И все-таки им придется его слушаться, — сказал Фин-Кединн. — А мне еще нужно до Горы Духов добраться.

— Но

зачем

? — Этан с тревогой посмотрел в гущу зарослей; он давно заметил там чей-то неясный силуэт, и этот человек очень старался не попадать в полосу света от жарко горевшего костра.

— Кто это там? — спросил охотник из племени Рябины. — И почему эти люди не выйдут и не назовут свои имена?

Фин-Кединн не ответил. А тот человек в зарослях словно растворился в темноте.

— На что ты надеешься, действуя здесь один? — спросил Этан. — Разве способен человек, даже такой, как ты, Фин-Кединн, в одиночку справиться с этой злодейкой?

— Если мы действительно хотим справиться с Эострой, — сказал вождь племени Ворона, громко и отчетливо произнеся ее имя, — то одной силы тут мало. Тут необходима магия. И мой нынешний помощник знает толк в таких вещах; а также знает, как найти Эостру и как остаться невидимым для нее и созданных ею тварей. А больше я пока ничего тебе сказать не могу.

Этан посмотрел на него в упор:

— Тогда, может быть, хотя бы слова самой Саеунн заставят тебя передумать? Она просила сказать, что никто, кроме тебя, не сможет восстановить порядок и успокоить лесные племена.

— Саеунн была против того, чтобы я уходил, — пожал плечами Фин-Кединн. — Разумеется, она хочет, чтобы я вернулся.

— Она также просила тебя вспомнить о том, что она еще до твоего ухода узнала, гадая по золе. Она утверждает, что человек с блуждающей душой непременно умрет. И никому, даже тебе, его не спасти. Она говорит, что место вождя племени Ворона там, где живые. Она говорит, что ты должен вернуться…

Костер пыхнул, точно плюнул. Охотники ждали, что ответит Фин-Кединн. А человек, прятавшийся в зарослях, следил за охотниками и внимательно прислушивался.

Фин-Кединн встал и широкими шагами двинулся к границе зарослей, где у самого берега озера торчал, точно страж, одинокий валун. Дальние горные вершины казались черными на фоне звездного неба. До них было еще много дней пути. Если он сейчас вернется в Лес, то вряд ли может быть уверен, что его спутник сумеет в одиночку преодолеть столь долгий путь.

Он снова посмотрел в небо, но небо ничего ему не ответило. И Всемирный Дух был где-то далеко, сражаясь с Великим Зубром, а людские беды его совершенно не заботили.

И где-то далеко были Торак и Ренн: одинокие, уязвимые, точно две крохотные искорки в ночи, которые вот-вот погасит этот свирепый ветер.

Фин-Кединн стукнул по валуну кулаком. Долг призывал его вернуться в Лес. Но сердце влекло к Горам.

Ветер вдруг стих; теперь он едва шептал. Но гранитный валун под рукой вождя был по-прежнему тверд.

Фин-Кединн повернулся спиной к ночной темноте и вернулся к костру.

Глава двадцать пятая

Волк замедлил бег, потом остановился; вокруг была Тьма, насквозь продуваемая ветрами; а до Бесхвостого Брата еще много-много прыжков. Он совершил ошибку. Не надо было ему убегать в эти Горы.

Волк грыз оленью голову возле большого Логова бесхвостых, когда над ним снова стал кружить этот проклятый филин. Волк сразу понял, что его пытаются заманить в ловушку, но не смог совладать с собой и все-таки

погнался за филином

. Ведь тот унес его волчонка!

Он долго гнался за ним. Свет и Тьма несколько раз сменили друг друга, а потом этот филин взял и исчез. И теперь Волк понятия не имел, где находится. Лапы его проваливались в Белый Мягкий Холод, Горы грозно нависали над ним, ветер приносил запахи белой куропатки и зайца — но запах Большого Бесхвостого Брата уловить Волк так и не смог.

Подняв морду, он отрывисто, призывно пролаял:

«Где ты?»

Но в ответ услышал только вой ветра.

Ветер сменил направление, и Волк повернул ему навстречу, надеясь поймать и еще какие-то запахи. И ветер принес некий новый запах, Волку совершенно незнакомый. Это был запах собак, но какой-то необычный. С собаками явно что-то было не так. Но Волк чуял, что это очень крупные и сильные псы, что они хитры и полны ненависти, и когти его напряженно вцепились в землю. Против таких псов у Большого Брата возможности выстоять не больше, чем у новорожденного волчонка.

*

День выдался ветреный. Ветер так и стонал в Горловине Тайного Народа. Правда, того странного воя, о котором говорила Ренн, Торак так и не услышал, но стоило упасть камешку, и он невольно вздрагивал.

Время от времени он замечал на скалах и валунах выбитую кем-то спираль. Джуксакай говорил, что этот знак когда-то давным-давно оставили предки его племени, отмечая путь к Священной Горе, хотя теперь уже много зим никто туда ходить и не решается.

Но кто же тогда очистил эти знаки от ледяной корки?

И где все-таки Волк?

Торак старался не думать о том, что псы Эостры способны сделать с его четвероногим братом. Он даже призывно завыть не решался, разве что время от времени мысленно звал Волка.

В некоторых местах снег был таким глубоким, что Торак проваливался по пояс; зато со скал ветер сорвал весь снежный покров, и приходилось карабкаться по голым, скользким камням. Вскоре он совершенно взмок от усилий, но благодаря новой, горной одежде совсем не замерз. Нательная рубаха из кожи гагары с густым и теплым пухом отлично согревала грудь и спину, а под мышками в нее были вшиты куски кожи белой куропатки; на этой коже пух был не такой густой, и она хорошо впитывала пот. Носки, связанные из шерсти мускусного быка, оказались легкими, как паутинка, и невероятно теплыми. Мягкая стелька из сушеного мха, положенная в башмаки, предотвращала возникновение мозолей, а кольца из сыромятной кожи, пришитые к подошвам, позволяли почти не скользить даже на обледенелых камнях.

Но ничто не могло спасти Торака от разреженного воздуха, в котором дышать становилось все труднее. И все сильней болела голова. А хуже всего было то, что он прекрасно понимал: он

не должен

был бы находиться там, где сейчас находится!

Горловина Тайного Народа представляла собой настоящий лабиринт мелких оврагов, скалистых выступов и извилистых ущелий. Нависавшие прямо над головой утесы скрывали небо. Речка Красная Вода ушла под землю. Вокруг было настоящее царство камня.

И похоже, Тайный Народ тоже был отнюдь не в восторге от вторжения Торака в их заповедное ущелье.

— Они заставляют человека видеть всякое разное, — предупреждал его Джуксакай. — Однажды у входа в Горловину я нашел мышь-полевку, и она прямо у меня на глазах превратилась в камень. А в другой раз я видел, как большая белая птица на лету исчезла прямо в скалистом утесе.

— Но каков

сам

Тайный Народ? — спрашивал его Торак. Он знал, что Тайный Народ живет в озерах, реках и скалах; ему порой даже доводилось испытать на себе его присутствие, и, надо сказать, воспоминания эти были далеко не из приятных. Но он никогда по-настоящему не задумывался, кто они и откуда пришли.

— Этот народ когда-то состоял из разных племен, как мы сейчас, — сказал Джуксакай, — а потом, во время Великого Голода, его люди стали убивать и есть людей, и Всемирный Дух наказал их. Он велел им навсегда спрятаться ото всех и выходить только тогда, когда рядом никого не будет. Вот почему ты их никогда не видишь. И даже если подойдешь к ним совсем близко, то увидишь перед собой разве что камни.

Но Торак чувствовал, как они смотрят на него из-за скалистых выступов, следят за каждым его шагом. Он прошел мимо группы камней, стоявших кольцом и словно наклонившихся друг к другу, и, быстро оглянувшись, успел заметить возле них некое неясное движение. Да и на ходу ему не раз доводилось слышать довольно отчетливые шорохи, а порой и громкий грохот осыпающейся гальки. Но стоило ему остановиться, и всякий шум мгновенно прекращался; а как только он снова пускался в путь, всевозможные шорохи и шумы возобновлялись.

Около полудня Торак остановился, чтобы передохнуть.

— Я не желаю вам зла, — сказал он, обращаясь к тем, кто обитал в этих скалах. — Я ищу Пожирательницу Душ. А с вами я ссориться вовсе не хочу.

Над головой у него послышался шорох, и Торак вовремя успел отскочить в сторону: здоровенный валун, явно кем-то сброшенный, ударился о землю у самых его ног и словно взорвался, разлетевшись на мелкие осколки.

Чуть позже, услышав журчание воды, Торак отыскал в одном из овражков небольшой родничок, возле которого были заросли той, похожей на вереск, травы, которой Джуксакай пользовался для растопки. Вот это удача! А поблизости Торак нашел подходящий выступ, под которым, если загородиться стенкой из камней, вполне можно было и переночевать.

Ночью никакие камни мимо него со свистом не пролетали, и никакого странного воя он не слышал. Но и следов Волка он по-прежнему обнаружить не смог.

Наутро ветер улегся. И эта тишь казалась какой-то неестественной. Словно ее кто-то создал намеренно.

Выбравшись из оврага, Торак вскоре увидел на снегу следы целой стаи собак, которые промчались по Горловине некоторое время назад. Он насчитал не менее семи различных отпечатков лап; и все эти следы были гораздо крупнее тех, какие ему когда-либо доводилось видеть.

Во рту у Торака мгновенно пересохло; он вытащил нож и осторожно прошел по этому следу до очередного скалистого выступа.

Молодой заяц был разорван на мелкие кусочки. Его темно-красные кишки валялись на снегу, точно клубок спутанных веревок. На разгрызенном черепе странным образом уцелели затянутые ледяной коркой глаза.

Торак представил себе, какие отчаянные зигзаги проделывал несчастный заяц, пытаясь спастись от этих жутких псов. Они разорвали его в клочки, расшвыряв на тридцать шагов вокруг его плоть и мозги, но так и

не съели ни кусочка

. Значит, они убили его только потому, что им

хотелось убить

.

Жалость и отвращение охватили душу Торака; он скороговоркой произнес молитву в защиту заячьих душ и двинулся дальше, понимая, что молил Великого Духа защитить скорее не этого беднягу-зайца, а себя самого. Он тогда правильно сказал Ренн: Эостре он нужен живым. Но теперь понимал, что живым еще не значит невредимым.

Он чувствовал запах собственного пота, доносившийся из распахнутой горловины парки. Любая собака почует такой запах даже на расстоянии целого дня пути!

«Я боюсь!»

— вот что говорил этот запах.

Сзади послышался глухой стук.

Торак резко обернулся.

И даже весь обмяк, такое испытал облегчение.

Рек подняла голову над черепом несчастного зайца, озабоченно каркнула и вновь принялась сосредоточенно выклевывать заячий глаз.

Убрав нож в ножны, Торак поднял голову и увидел, что по снегу к нему мчится Волк.

*

«Ты преследовал филина?»

— спросил Торак, когда они, пьяные от счастья, перестали наконец обниматься и целоваться.

«Да,

— сказал Волк. —

Но своего волчонка так и не нашел».

«Мне очень жаль».

«А где наша сестра?»

«В безопасности,

— сказал Торак, —

но она поранила себе лапу».

«Ты по ней скучаешь?»

«Да».

«Я тоже».

Волк принюхался:

«Собаки. Далеко».

«Они очень сильные, и их много,

— сказал Торак.

— Большая опасность».

Волк прислонился к нему и повилял хвостом.

Они пошли дальше. Вскоре Красная Вода вновь вынырнула из-под земли в узком ущелье, полном гулкого эха. Рип и Рек взлетели на изогнутую скалу, почти перекрывавшую Горловину подобно мосту, затем спустились к Тораку и нетерпеливо закаркали:

«Давай, это же так легко!»

— Ничего себе «легко»! — задыхаясь, ворчал Торак, когда они с Волком пытались взобраться на эту скалу.

Казалось, склон ее был сделан из острых ножей. Некая злая сила раздробила скальную породу на тысячи острых осколков и, словно нарочно, поставила их почти вертикально. Порой они прорезали даже толстые подошвы башмаков Торака. И вскоре он заметил, что Волк сильно хромает. Подушечки его лап оказались буквально исполосованы острыми камнями.

«Эх, зря я тебя сюда потащил!»

— расстроился Торак.

Волк лизнул его в ухо.

На Далеком Севере Торак не раз видел, как ездовым собакам надевают на лапы специальные башмаки. Но самое большее, что он мог сейчас сделать для Волка, это обвязать ему лапы полосками кожи, отрезанными от старой куртки. Волк все время совал нос ему под руки, пытаясь понять, что он делает. А когда лапы были уже крепко забинтованы, Тораку пришлось строго приказать Волку ни в коем случае не грызть бинты и не пытаться их сорвать.

Он так внимательно за этим следил, что даже не понял, в какой момент они добрались до вершины скалы. Теперь наконец можно было выпрямиться и перевести дыхание. Внизу раскинулась Горловина Тайного Народа. А прямо над головой вздымалась мрачная громада Горы Духов.

Вершина ее уходила за облака. А сверкающие белые склоны, казалось, предупреждали:

«Не ходи сюда! Я священна! Здесь обитель духов, а не людей».

Торак упал перед Горой на колени, принес ей жертву в виде щепотки охры, а потом тихим голосом попросил простить его за это вторжение.

Облака у него над головой опустились еще ниже и снова скрыли вершину. Было не ясно, хороший это знак или плохой.

Справа Торак заметил каменистую осыпь, круто спускавшуюся в темноватую долину. Прямо перед ними сверкало под стелющейся поземкой открытое пространство, утыканное валунами, — там начинался сам горный склон. Посреди этого пологого склона наружу снова выныривала речка Красная Вода и небольшим водопадом падала вниз из какой-то черной пещерки.

На одном из валунов впереди виднелся знакомый знак спирали. Этот знак отчего-то придал Тораку уверенности, и он двинулся прямо на него. Волк потрусил следом, опустив хвост.

Валуны на склоне были покрыты скользкой ледяной коркой, а снег кое-где был весьма глубоким, так что идти было трудно. Через какое-то время они все же добрались до следующего спиралевидного знака, потом заметили еще один. Теперь уже чувствовалось, что они поднимаются все выше и выше.

Пора было подыскать место для ночлега.

Возле одного из скальных выступов намело глубокий сугроб, и Торак вздохнул с облегчением: куда проще выкопать в снегу нору, чем таскать камни и выкладывать из них стенку, да еще и в таком священном месте.

Огонь разжечь он не осмелился. Скорчившись в своем жалком убежище, он разделил между воронами полоску вяленой оленины, а Волку позволил жевать свои «бинты», поскольку лапы у него уже подживали. Иного ужина у них, собственно, и не было.

Наступала ночь; Торак прислушивался к отдаленному пению ручья — единственному звуку в зловещей тишине, царившей на склонах Горы Духов. Гора позволила ему устроиться на ночлег, однако она могла в одно мгновение и уничтожить его.

А Эостра?.. Что поделывает сейчас эта Пожирательница Душ? Ждет его, притаившись внутри Горы?

Во всяком случае, в могуществе своем она совершенно уверена, иначе не позволила бы ему и в Горловину войти. Впрочем, она в любой момент могла натравить на него своих псов. А ведь уже послезавтра наступит Ночь Душ…

Торак чувствовал на запястье приятную тяжесть браслета-оберега, который дала ему Ренн. Никогда еще прежде его верная подруга не казалась ему такой далекой.

И он представил себе, что сейчас лето. Они с Волком резвятся в озере, а рядом цветут желтые кувшинки. Волк высоко подскакивает, а потом с громким плеском шлепается обратно в воду. Торак ныряет, и смех его поднимается на поверхность серебристыми пузырьками. А потом, все еще смеясь, он выныривает навстречу солнцу, и все на свете кажется ему таким,

каким и должно быть

. И Нануак, его внешняя душа, точно золотая нить, тянется навстречу всему живому. А на мелководье стоит Отец и, улыбаясь, говорит ему: «Осторожней, Торак! Сперва оглянись и посмотри, что у тебя сзади!»

*

Торак вздрогнул, очнулся от забытья и услышал глухой грохот падающих камней. Громко кричали вороны, предупреждая его об опасности.

Натянув башмаки и схватив топор, он выбрался из снежной норы и увидел перед собой плотную стену тумана.

Даже Рип и Рек были совершенно невидимы; Торак и в двух шагах от себя ничего не мог разглядеть. Волк — серое размытое пятно — метнулся в сторону и застыл над грудой камней.

Торак, спотыкаясь, подошел к нему и увидел, что часть того скалистого выступа обвалилась; некоторые камни и до сих пор еще потихоньку катились вниз и никак не могли остановиться.

Волк вдруг напрягся; его черные губы поползли вверх, обнажая свирепый оскал. Он грозно зарычал.

Торак попытался проследить за его взглядом, но в тумане сумел различить лишь несколько темных валунов.

А Волк рычал все громче, и тело его содрогалось от ненависти.

Торак прищурился.

Нет, это были не валуны.

Это были псы Эостры.

Глава двадцать шестая

Безжалостная и неотвратимая, как морской прилив, стая ринулась на них из тумана.

Таких псов, крупнее любого волка, Тораку еще видеть не доводилось. Он успел разглядеть густую лохматую шерсть на загривке, слипшуюся от грязи, и налитые кровью глаза, в которых не было ничего, кроме злобы и пустоты.

Скинув рукавицы, он затолкал их поглубже в рукава и схватил топор. Рядом с ним Волк гневно морщил черные губы, демонстрируя врагам свои мощные клыки.

Торак издал утробный ворчливый рык:

«Не отходи от меня!»

Волк тут же подошел ближе, не сводя глаз с разъяренных псов.

Войско Эостры наступало молча, полностью сосредоточившись на загнанной добыче.

В душе Торака проснулся боевой задор, и он с вызовом посмотрел на собак: «Что ж, ладно! Сразимся и еще посмотрим, кто кого!»

И тут огромный черный пес прыгнул прямо на него.

Торак взмахнул топором. Волк яростно щелкнул зубами, и свирепая тварь ретировалась, мгновенно растворившись в тумане.

Еще один пес попытался атаковать их, потом напали двое сразу. Пока что Тораку и Волку удавалось отбивать их атаки; псы один за другим исчезали в тумане, но по-прежнему не размыкали своего плотного кольца.

Торак понимал, что у них на уме. Волки и собаки чаще всего начинают охоту именно с этого, пытаясь заставить жертву драться или удирать. А если жертв несколько, они ищут слабое звено. И нападают именно на него.

Слабым звеном был Торак. И понимал это. И Волк это понимал. И собаки, разумеется, тоже.

Схватив камень, Торак изо всех сил метнул его и попал в плечо жуткому псу с пестрой шерстью. Странно, но мерзкая тварь даже не взвизгнула, только ухом дернула, словно отгоняя назойливую осу.

Вороны с яростными криками камнем бросались вниз, вонзая острые когти в спины собак. Но стая почти не обращала внимания на их нападки. С громким карканьем Рип и Рек взлетели высоко в небо и стали кружить, будто уже видели на земле чей-то труп.

А Торак продолжал швыряться камнями, и псы немного отступили, скрывшись в клубах белого тумана. Однако кольцо их неуклонно сжималось.

Рукоять топора скользила в его вспотевшей ладони. От топора вообще толку было мало; он мог пригодиться разве что в тесной схватке, но если до этого дойдет, то ему, Тораку, не выстоять. А вот лук как раз мог бы сейчас оказаться полезным, но лук и стрелы остались в снежной норе, в пяти шагах от него. Впрочем, до норы с тем же успехом могло быть и пятьсот шагов.

Со скоростью нападающей змеи огромный серый пес кинулся на Волка, но тот увернулся и вонзил зубы в загривок противника. Пес с воем вырвался и бросился наутек, роняя капли крови.

А стая все продолжала кружить, сжимая кольцо.

Волк с отвращением отряхнулся; на нем пока не было ни царапины.

Краем глаза Торак заметил, как к нему метнулось неясное черное пятно, и что было сил взмахнул топором. Пес, получив скользящий удар по черепу, с грохотом рухнул на камни. Но, полежав несколько мгновений, снова вскочил как ни в чем не бывало.

От кружившей на некотором расстоянии от них стаи отделился тот пестрый пес — явно вожак — и на негнущихся лапах медленно пошел вперед. Он остановился шагах в трех от Торака, и Торак, чувствуя, что Волк уже приготовился к прыжку, мысленно приказал ему не двигаться с места.

Маленькие тупые глазки вожака неотрывно смотрели на Торака, и тот на какое-то мгновение отчетливо представил себе, о чем этот пес думает. Злобная тварь воспринимала его всего лишь как мешок мяса, который нужно растерзать и сделать совершенно неподвижным. В сердце этого пса билась одна лишь ненависть — ненависть ко всем этим шевелящимся и воющим

мешкам съедобной плоти

, полным той

жизни

, которая должна быть

уничтожена.

Усилием воли Торак заставил себя отвести глаза и не смотреть на это чудовище.

Он отчетливо представил себе, как лежит мертвый, но потом, спохватившись, понял, что подобных мыслей ни в коем случае допускать нельзя; что это неправильно, что даже его мертвое тело все равно будет

принадлежать не ему.

Нет, он нужен Эостре живым, а значит, все это затеяно для того, чтобы разлучить его с Волком, и эти псы намерены в первую очередь растерзать его четвероногого брата.

Два огромных пса прыгнули разом. Волк в невероятном прыжке перехватил их на лету; только замелькала густая шерсть и оскаленные клыки. А пестрый вожак попытался напасть на Торака сзади, но тот хорошенько съездил ему топором по ребрам, и вожак с воем отскочил. Не слишком, впрочем, далеко.

Торак тем временем бросился на помощь Волку. Однако вожак, улучив момент, снова прыгнул на него и, ухватив его зубами за край парки, свалил наземь. Торак лягался и размахивал топором. Но пес, упираясь всеми лапами, продолжал тащить его за собой. Он был силен, как медведь, а уцепиться Тораку было не за что. Он несколько ослабил сопротивление, позволил псу подтащить себя поближе и изо всех сил ударил его в морду между глазами. От неожиданности и боли пес на мгновение разжал мощные челюсти, и Торак, выдернув край своей парки, тут же вскочил и, шатаясь, вернулся к Волку.

Влажно щелкнув зубами, вожак встряхнулся, опустил голову и снова приготовился к нападению.

Теперь уже на Торака прыгнули сразу три пса, а на Волка — даже четыре. Но еще в воздухе собаки вдруг завизжали, а потом, извиваясь от боли, отбежали назад. Откуда-то из тумана в них градом летели камни. Псы растерянно озирались, пытаясь обнаружить невидимого врага.

Тораку показалось, что он успел заметить чей-то бледный силуэт, тут же растворившийся в тумане.

«Кто это?»

— спросил он Волка.

«Бесхвостый»,

— ответил тот.

В собак снова полетели камни; град камней обрушивался на них то с одной, то с другой стороны, и псы окончательно растерялись. Оставив в покое Торака и Волка, они ринулись на нового таинственного врага.

Торак дрожащей рукой коснулся волчьего загривка. На спине у Волка была рваная рана, которая сильно кровоточила; левое ухо тоже было разорвано, зато глаза так и сияли. Волк, казалось, даже не запыхался после яростной схватки.

А вот Торак еле дышал и все никак не мог вздохнуть полной грудью.

Но соображал он по-прежнему быстро. Кто бы сейчас ни отвлек собак, он не сможет долго удерживать их вдали от загнанной дичи. Они все равно вернутся. И хотя Волк, похоже, может хоть весь день держать оборону, ему, Тораку, это явно не под силу. Вскоре он сдастся, упадет, и тогда псы убьют Волка.

Оглянувшись, по ту сторону скалистого выступа Торак заметил узкую щель; казалось, в этом месте треснула щека самой Горы. Он стал пятиться к этой трещине и поймал предупреждающий взгляд Волка:

«Не ходи туда!»

Но Торак продолжал потихоньку продвигаться к трещине. Волк весьма неохотно последовал за ним. Псы, занятые сражением с неведомым метателем камней, ничего не замечали.

Снег там был глубиной по колено, но Торак, добравшись до ближнего края трещины, почувствовал твердую поверхность скалы и с облегчением оперся о нее плечом. Вот теперь, пожалуй, и он

смог бы

продержаться целый день: спереди глубокий снег, за спиной прочная скала, здесь отражать атаки будет гораздо легче.

Камни в псов вдруг лететь перестали. Похоже, невидимый спаситель их покинул. На мгновение мелькнула мысль: «Кто бы это мог быть?» Впрочем, Торак тут же об этом позабыл, потому что собачья стая вновь начинала теснить их.

Волк весь ощетинился от растерянности. Торак прекрасно понимал, что Волк последовал за ним исключительно из верности, ибо ни один волк никогда не станет отступать в такое место, откуда есть только один выход.

Впрочем, и сам Торак вряд ли смог бы объяснить, почему он так поступил. Волк попросту не способен воспринимать себя как чью-то добычу. А Торак очень даже легко мог себе это представить; кроме того, он много раз видел схватки волков и северных оленей и знал, чем может обернуться подобная ситуация для одинокого волка. Волки — как и собаки — охотятся на тех, кто от них убегает. И считают, что если кто-то охотится на тебя, то наилучший выход — это остановиться и вступить в бой.

Торак был, разумеется, прав. И все же он недооценил Волка.

На мгновение янтарные волчьи глаза впились в его лицо. И только теперь Торак догадался, что собирается сделать Волк. «Нет, Волк, нет!

Она

же как раз этого и добивается!»

Увы, было уже слишком поздно. Кольцо собак на мгновение разомкнулось, и Волк стрелой бросился в образовавшуюся брешь. А псы ринулись за ним вдогонку.

Все произошло так быстро, что на мгновение Торак растерялся, но тут же сообразил, что

должен

воспользоваться той последней возможностью, которую предоставил ему Волк.

Сунув топор за пояс, он кинулся к скалам и стал быстро карабкаться вверх.

Последнее, что он увидел, взобравшись на тот скалистый выступ, был Волк, стремглав летевший вниз по склону. А за ним по пятам неслись псы Эостры.

Глава двадцать седьмая

Да, Волк прямо-таки летел по склону, легко перепрыгивая через валуны, но и собаки не отставали. До чего же он это

ненавидел

— убегать от схватки! Однако ему необходимо было спасти Большого Бесхвостого.

Волк спешил выбраться на просторный склон, покрытый Белым Мягким Холодом. Судя по свисту ветра, прилетавшего с этого склона, Мягкий Холод там был очень глубоким, возможно, ему, Волку, по горло. Видимо, эти жалкие псы рассчитывают на то, что из такого Мягкого Холода даже волку не выбраться. Что ж, пусть попытаются загнать его туда. Сам-то Волк

отлично знал

, как можно воспользоваться подобным трюком; он не раз его проделывал, охотясь на оленей. Неужели собаки думают, что способны обмануть его,

Волка

?

Немного замедлив бег, Волк позволил пестрому вожаку почти нагнать его — этот пес был так близко, что Волк почти слышал каменный стук его злобного сердца. Сердце вожака стучало так возбужденно, словно он уже предвкушал, как вонзит зубы в волчью плоть.

«Слишком торопишься, песик!» Уже вроде бы готовясь прыгнуть на склон, засыпанный глубоким Мягким Холодом, Волк неожиданно — на одной передней лапе! — крутанулся и с разбегу сиганул вбок, на прочную скалу. А пестрый вожак, мчавшийся за ним по пятам, оказался слишком тяжел, да и скорость набрал большую, так что не сумел вовремя повернуть. Уже поднимаясь вверх по каменистой осыпи, Волк слышал, как вожак ворочается и рычит, пытаясь выбраться из Мягкого Холода. Волк даже хвост победоносно задрал. Может, эти псы и крупнее, чем он, но он-то

гораздо быстрее!

А впрочем, они уже снова настигали его.

Он прыжками летел вверх по осыпающейся гальке, подрагивая разорванным ухом и постоянно прислушиваясь к звукам погони; второе ухо он наставил вперед, чтобы вовремя узнать, не ждет ли там опасность.

Волк чуял, как к нему стремительно приближается Тьма. Приближение Тьмы чувствовалось в звуках ветра и еще в каком-то странном гуле, похожем на глухие удары, словно вырывавшиеся из-под земли. Осыпь внезапно кончилась, и Волк едва успел затормозить на самом краю бездонного темного провала. Казалось, сама Гора разверзлась, желая поглотить его. Перед ним была пропасть шириной во много прыжков. Это из ее невероятных глубин исходили те странные воющие звуки и мертвящий холод.

Решение Волк принял моментально. Сильно оттолкнувшись задними лапами, он прыгнул, и его передние лапы впились когтями в противоположный край провала. Повиснув на этой убийственной высоте, Волк крутил хвостом, помогал себе срывающимися задними лапами и изо всех сил старался выползти за край пропасти. И это ему удалось!

Стоя на той стороне пропасти, он смотрел, как мечется стая псов, как яростно они лают, понимая, что все-таки упустили свою добычу. Волк презрительно усмехнулся, приподняв черные губы и показывая клыки. Ни одной собаке — даже ни одному из этих гигантских псов! — не дано прыгать так хорошо, как это умеет настоящий волк!

И все же что-то тревожило Волка. В собачьей стае явно произошли какие-то изменения. Похоже, псов на той стороне стало отчего-то меньше, чем прежде.

Так, а где же их вожак?

*

Пестрый лохматый вожак стоял у подножия утеса и, не мигая, смотрел, как Торак карабкается наверх.

Ощупью выискивая, за что бы ухватиться, Торак явственно видел перед собой Волка и преследующую его стаю псов. Вот он мчится по снегу, вот вдруг споткнулся, и какой-то пес вонзил ему в бок свои жуткие клыки. А вот уже и вся стая набросилась на него, он бешено сопротивляется, но они рвут его на куски…

Ручка висевшего на поясе топора больно била Торака по бедру, то и дело заставляя ее поправлять.

«Нет, — уговаривал он себя, — Волка им не поймать! Просто Эостра

пытается заставить тебя

в это поверить!»

Утес был высотой примерно в четыре человеческих роста, но сам выступ оказался довольно узким, и Торак мог взбираться, почти обхватывая его ногами, а в гранитной поверхности имелось достаточно трещин, чтобы уцепиться руками, да и ногу было куда поставить. В летний день Торак взобрался бы наверх со скоростью белки, но сейчас камень был влажный, весь покрытый прожилками черного льда, и пальцы Торака не просто скользили, а совершенно онемели от холода. Рукавицы, вывалившись из рукавов, болтались на тесемках, но натянуть их он не решался.

Остановившись, чтобы немного перевести дыхание, Торак задрал голову и увидел, что Гора полностью исчезла в тумане, однако вершина утеса была видна довольно хорошо, и сам он находился теперь примерно на середине пути к этой вершине.

«Не торопись, Торак. — Ему показалось, что в ушах у него звучит спокойный, ровный голос его друга и сородича Бейла из племени Тюленя. Позапрошлым летом он как раз учил Торака лазить по скалам. Бейл был терпелив и никогда не пытался впихнуть в человека больше знаний, чем тот способен воспринять сразу. — Старайся держать руки не выше уровня плеч, тогда твой основной вес будет приходиться на ноги… И опусти пятки, стой на полной ступне. Если будешь все время стоять на цыпочках, добьешься лишь того, что у тебя колени дрожать начнут».

Пятки-то Торак

опустил

, но колени у него все равно дрожали.

А внизу грозно рычал огромный пестрый пес.

Торак быстро на него глянул.

Холоден, ах, как холоден был каменный взгляд этой жуткой твари! Как жадно вожак собачьей стаи ждал, когда этот

мешок с мясом

упадет ему прямо в пасть! Наверно, души собак Эостры попросту утонули в этой невероятной, воспитанной ею алчности.

Торак зажмурился: «Не смотри на этого пса! Не думай о нем. Не думай об Эостре. Постарайся вспомнить что-нибудь другое. Подумай о Волке, о Ренн, о Фин-Кединне…»

И тьма, тяжелым покрывалом окутавшая его мысли, тут же улетучилась, развеялась, как дым под порывами ветра.

Торак открыл глаза и заставил онемевшие пальцы искать очередную точку опоры.

Вскоре его движения обрели прежний, довольно ровный ритм. Сперва перенести одну руку, затем ногу, затем вторую руку и вторую ногу. Плавно и спокойно, точно танцуя. Ну вот вершина уже совсем рядом…

Проклятый топор, висевший на поясе, все-таки зацепился за какой-то выступ и с силой дернул Торака назад.

Он повис, уцепившись обеими руками и тщетно пытаясь правой ногой нащупать запомнившуюся ему трещину. Но трещина почему-то оказалась слишком далеко, и нога туда не доставала, а сдвинуться с места ему не давал зацепившийся топор.

Левой ногой Торак попытался нащупать другую трещину. Вроде бы он только что от нее оттолкнулся, но теперь башмак скользил и скользил по гладкой каменной стене, не находя ни трещинки, ни хотя бы крошечного выступа. Теперь уже и левая нога, которой он упирался в скалу и на которую теперь приходился почти весь его вес, начала дрожать. Нет, так ему долго не выдержать. Придется попробовать опустить одну руку вниз и как-то отцепить чертов топор. Вот только вряд ли он сумеет удержаться дольше нескольких мгновений на одной руке, лишь слегка помогая себе левой ногой. И снова в ушах у него прозвучал спокойный голос Бейла:

«Если растеряешься и больше ничего вспомнить не сможешь, постарайся всегда помнить одно: чтобы с поверхностью скалы у тебя непременно соприкасались

три точки

. Ты всегда должен иметь

три точки опоры

. Так что передвигай либо

только одну

руку, либо

только одну

ногу, но никогда обе одновременно».

Левая нога дрожала почти нестерпимо. Ничего, он потерпит: нужно же ему как-то освободиться!

Косточки на обеих руках у него побелели от напряжения, лезвие топора отвратительно скрежетало по камню. Ремень был так натянут, что чуть не лопался; но ручка топора упорно тянула вниз. Плечи ныли от усилий. Наконец топор резко дернулся и отцепился. Торак чуть вниз не сорвался. Высвободившись, он тут же нащупал правой ногой нужную трещину в скале, немного подтянулся и с облегчением перевел дыхание.

Все еще дрожа от напряжения, он крепко обхватил обеими ногами узкий выступ, передохнул и предпринял последнюю яростную попытку, буквально втащив себя на вершину утеса.

Точно выброшенный на берег лосось, Торак лежал там, хватая ртом воздух и чувствуя под щекой ледяную поверхность скалы. Перед ним расстилалось плато шириной шагов в полсотни. Плато окружали скалы, тонувшие в тумане, а вся его поверхность была завалена осколками крупных камней, которые Гора Духов некогда сбросила со своей вершины.

Торак поднялся на ноги, и его тут же насквозь прохватило леденящее дыхание ветра. У него даже виски заломило от холода. На всякий случай Торак решил отцепить топор от пояса, но усталые замерзшие пальцы слушались плохо, и топор, выскользнув у него из рук, полетел вниз, на дно ущелья. Торак в ужасе посмотрел ему вслед и вдруг заметил, что пестрого пса больше нигде не видно.

Он все еще пытался высмотреть у подножия утеса упавший топор, когда вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, и обернулся.

В двадцати шагах от него на одной из скал, высившихся вокруг плато, стояла Повелительница Филинов.

Ее бессмертная маска, так похожая на лик самой смерти, была цвета старой желтоватой кости. Щель рта разверзлась в беззвучном вопле. В одной руке колдунья сжимала посох, в набалдашник которого был вделан сверкавший, как пламя, красный камень, а в другой — копье-трезубец для ловли душ.

Торак судорожно стиснул рукоять ножа. Он понимал, что против Пожирательницы Душ его нож бесполезен, но этот нож когда-то принадлежал Отцу, так что одно прикосновение к нему уже придавало Тораку и сил, и мужества.

Повелительница Филинов была окутана таким плотным облаком зла, что оно даже потрескивало, точно шаровая молния, повисшая в воздухе.

А Торак вспомнил о Волке, которого преследует стая псов, и потребовал, слегка задыхаясь:

— Отзови своих собак!

В обведенных белым прорезях маски глаза Повелительницы Филинов вспыхнули гневным огнем. Но из щели, обозначавшей рот, не донеслось ни звука.

— Отзови своих псов от моего Брата Волка! — выкрикнул Торак. — Ведь ты уже получила то, что хотела! Вот он я, перед тобой!

Эостра даже не пошевелилась, но у нее за спиной Торак заметил странные тени, вздымавшиеся подобно гигантским крыльям. Он чувствовал, как исходящее от колдуньи зло туманит его мысли, подчиняя их себе.

И вдруг из-под жуткой маски раздался резкий, нечеловеческий вопль, казалось, насквозь пронзивший череп Торака и впившийся ему прямо в мозг. Эхо этого вопля, отдаваясь от скал, становилось все громче, все оглушительней; у Торака было такое ощущение, словно череп у него уже лопнул, и осколки костей раздирают мозг в клочки…

«Следи за тем, что у тебя сзади, Торак».

Торак оглянулся через плечо, но толком присесть не успел, и филин ударил его когтями прямо в висок. Стоя на самом краю обрыва, Торак покачнулся, зашатался и увидел, что филин уже заходит для новой атаки.

И в это мгновение большая белая птица камнем упала откуда-то сверху, из густого тумана, на лету выпустив когти и явно намереваясь сразиться с филином. Но тот успел резко свернуть в сторону и, совершив над головой у Торака очередной круг, приготовился нанести новый удар.

И Торак, невольно шагнув назад, упал навзничь.

Глава двадцать восьмая

Когда он очнулся, то понял, что плывет на облаке.

Облако было мягкое, легкое и, что удивительно, очень теплое.

Торак заставил себя приподнять веки и увидел прямо перед собой в тумане северного оленя, словно застывшего в прыжке. А рядом с оленем белые росомахи мирно бродили среди белых леммингов и куропаток. Снежно-белый мускусный бык пасся рядом с белым, как иней, вороном…

— Я что, умер? — пробормотал Торак.

— Не думаю, — ответил ему словно издалека чей-то голос.

Торак только горестно вздохнул.

Но потом вдруг подумал: «А ведь он прав, обладатель этого голоса». Тело его было на месте, и души по-прежнему пребывали в нем, вот только куда-то делась вся его теплая верхняя одежда. На нем были только нательная куртка и мягкие штаны из птичьей шкурки. А то теплое мягкое облако ласково щекотало его босые ступни.

— Где же это я? — шепотом спросил Торак, словно обращаясь к самому себе.

— Здесь, — спокойно ответил тот же голос.

Торак взял себя в руки и попытался разобраться:

— Ты принадлежишь к Тайному Народу?

Его невидимый собеседник помолчал немного, потом сказал:

— Я скрываюсь, это правда, но я вовсе не один из них.

Туман перед глазами Торака начинал рассеиваться. Он почувствовал запах дыма. Услышал, как капает вода, как шипит огонь. И в груди было знакомое стеснение — это стеснение он всегда испытывал, стоило ему оказаться в пещере.

Торак широко распахнул глаза.

И увидел, что лежит на толстой подстилке из заячьих шкур, а сверху укрыт теплым одеялом из шерсти мускусного быка. Пещерка, в которой он находился, была такой маленькой, что, раскинув руки, он, наверное, мог бы достать от одной стены до другой. Но похоже, она была достаточно глубока. Торак лежал ногами к выходу, занавешенному тяжелым пологом, сшитым из разных звериных шкур; в щели по краям полога пробивался дневной свет. Рядом с его постелью горел костер, отбрасывая на стены красноватые отблески. Возле костра лежали груды топлива — сухой вереск и лепешки сушеного помета мускусного быка; над костром висели связки трав и сухих грибов, а также вяленая форель.

Белый северный олень и белый мускусный бык были нарисованы на стене мелом или гипсом. Как и лемминги, росомахи и куропатки. Изображениями разных животных и птиц был покрыт, казалось, каждый свободный кусочек стен; все они были искусно высечены в сланцевой породе, а бороздки заполнены тем же гипсом или мелом. А вот белый ворон оказался настоящим. Он восседал на камне и внимательно смотрел на Торака. Оперение, лапы, когти и даже клюв у него были совершенно белые. Зато глаза — черные, и взгляд такой же, как у всех воронов: острый и умный.

Чувствуя какую-то невероятную слабость, Торак все-таки заставил себя сесть. Голова ужасно кружилась; казалось, у него болит все тело, но он, безусловно, мог двигать руками и ногами, а это означало, что дела его отнюдь не безнадежны; видимо, когда он упал с утеса, глубокий снег у подножия и толстая неуклюжая парка спасли его. Рана на макушке саднила: похоже, тот филин разодрал ему старый шрам. Торак ощупал голову и понял, что рана заботливо перевязана.

Тот филин…

И Торак моментально все вспомнил.

— Кто здесь? — спросил он. — Где мой нож? И где Волк?

Ответа не последовало.

Торак встал и, пошатываясь, двинулся к выходу из пещеры.

— Стой! — раздался знакомый голос.

Торак услышал топот ног, клацанье когтей и изо всех сил рванулся вперед — туда, за полог, на свободу, под удары ледяного ветра, — но чьи-то руки схватили его и потащили назад. Он почти не сопротивлялся, снова теряя сознание. А когда он пришел в себя, лежа на полу в пещере, то на него, фыркая и облизывая ему лицо, прыгнул Волк, который радостно поскуливал:

«Ты очнулся! Ненавижу этот ваш долгий сон! Я здесь! С тобой!»

Торак обнял его, запустив пальцы в густую шерсть на загривке, и наконец увидел перед собой того, кто спас ему жизнь.

Это был парнишка примерно одних с ним лет, мрачный и страшно тощий. Моргая, он прикрывал глаза от яркого света, бьющего из-за распахнутого полога. На нем была мохнатая куртка из шерсти мускусного быка, но никаких племенных татуировок Торак не заметил. Впрочем, отнюдь не отсутствие племенных знаков делало парнишку непохожим на других людей.

Он выглядел так, словно кто-то украл с его лица и тела все краски. Его длинные спутанные волосы были грязно-белыми, как паутина. А брови и ресницы — чуть желтоватыми, точно сухая трава; лицо же было совершенно белым, как только что вырубленный кусок мела. А бледно-серые глаза вызывали у Торака ощущение зимней тучи, из которой валит снег.

— Ты кто? — спросил парнишка с какой-то странной примесью страха и тоски.

— А ты? Ты сам-то

что такое

?! — Торак даже головой тряхнул и попытался снова вскочить, но это ему не удалось. — Зачем ты забрал мою одежду и мой нож? Отдай немедленно!

Губы парнишки растянулись в странной, какой-то неумелой улыбке, обнажавшей зубы. Было похоже, что ему не очень-то часто доводилось пользоваться этой улыбкой.

— Никуда твой нож не денется, — сказал он и указал Тораку на каменный выступ, где было сложено все его имущество. — А ты лучше пока не вставай, у тебя, наверное, голова еще кружится. Это я заставил тебя так долго спать. И ты очень много говорил во сне.

— Ты наверняка один из ее помощников! — оскалился Торак.

— Чьих?

— Эостры!

— Той, что захватила Гору?

— Не притворяйся, что не знаешь!

— О нет, я знаю. Я ее видел.

Глаза у парнишки были и впрямь запавшие, обведенные темными кругами. Похоже, он много дней и ночей подряд прожил, испытывая постоянный страх.

А может, просто хорошо лгать выучился?

— Ты наверняка помогаешь ей! — стоял на своем Торак. — С какой еще стати тебе торчать тут?

— Я давно здесь живу, гораздо дольше, чем… — Он не договорил. Обернулся, прислушался и крикнул кому-то: — Я скоро приду!

— Кто там еще? — с подозрением спросил Торак.

— Тебе надо отдохнуть, — настойчиво глядя на него, заявил парнишка. — У тебя с головой не все в порядке.

И как только он это сказал, головокружение у Торака снова усилилось.

— Ты что, колдун? — поморщившись, спросил он. — Вон со мной что хочешь, то и делаешь!

— Колдун? Нет, вряд ли.

Волк своим теплым языком все лизал Тораку руку, и он, уже засыпая, успел заметить, что раны на теле Волка тщательно промыты и смазаны какой-то целебной мазью; да и сам Волк, похоже, чувствовал себя в обществе этого незнакомца легко и свободно.

— Сперва-то он меня к тебе не подпускал, — сказал парнишка, словно прочитав мысли Торака и протягивая руку, чтобы Волк обнюхал его пальцы.

— А зачем ты заставил меня так долго спать? — спросил Торак, снова тщетно пытаясь сесть.

— Мне нужно было силки проверить. Не мог же я позволить тебе, больному, куда-то уйти.

Торак все-таки встал, ринулся мимо него и схватил свой нож.

— Отдай мою одежду! Выпусти меня отсюда!

Пещера с бешеной скоростью вращалась вокруг него, и он никак не мог понять, где же выход. Парнишка осторожно вынул у него из рук нож и, ласково подтолкнув к подстилке из заячьих шкур, снова заставил его лечь.

Когда Торак очнулся, то понял, что опять лежит, укрытый теплым одеялом из шерсти мускусного быка.

Только теперь он был еще и связан по рукам и ногам.

*

— Отпусти меня.

— Нет.

— Почему?

— Ты уйдешь.

— Но я не могу здесь оставаться!

— Почему?

И Торак сдался; он перестал вырываться и уставился на своего пленителя.

Башмаки парнишки были неуклюже залатаны кусками шкурки лемминга, да и одежда была сшита весьма неумело. Он сидел, зажав руки между колен, и тоскливо смотрел на Торака.

— Да

кто

же ты такой? — спросил Торак.

Бледные ресницы взметнулись:

— Я — Дарк..[2]

Торак фыркнул:

— Это с чего ж тебя так назвали?

— А меня никто и не называл. Меня выгнали из племени до того, как я получил имя. Вот я сам и выбрал себе такое имя. Решил, что оно мне поможет.

В сердце Торака шевельнулась жалость, но он быстро погасил ее и спросил:

— Если ты не имеешь никакого отношения к Эостре, то почему же она тебя не убила?

— А я научился отгонять ее собак и этих детей, в которых с ее помощью злые духи вселились. Смотри, вот моя праща. Это она мне помогла собак отогнать, когда они на тебя напали. А еще меня Арк сторожит, когда я сплю.

— Арк — это кто?

Белый ворон на своем насесте гордо поднял голову и взъерошил перья.

— Если бы Эостра хотела тебя убить, — сказал Торак, — она бы точно нашла какой-нибудь способ.

— Да, наверно. По-моему, ей очень нравится тут властвовать. А я для нее просто дичь. — И он снова улыбнулся Тораку своей странной улыбкой, растягивая губы. — Но теперь я уже не один. У меня есть ты.

Торак никак не мог разобраться, что за человек перед ним. Этот Дарк был жутко тощим, еле-еле душа в теле, и все же он как-то умудрился притащить Торака в свою пещерку. Да и потом ему пришлось немало потрудиться, чтобы его связать. Услышав его мысли, Волк понюхал полоски кожи, которыми он был связан, и посмотрел на него. Но когда Торак велел ему по-волчьи — выразительным ворчанием и свистом — разгрызть путы, стягивавшие ему запястья, Волк только лизнул ему пальцы.

— Ты голоден? — спросил Дарк.

— Нет, — солгал Торак. — Скажи,

кто

ты? Как ты здесь очутился?

Дарк вытащил из-за пазухи половинку вяленой форели и принялся ее жевать.

— Когда я был еще в животе у своей матери, прямо у нее перед носом выскочил белый заяц; она испугалась, вот я и родился на свет таким. — Он коснулся рукой своих белесых, похожих на паутину, волос. — Мать говорила мне, что мы с ней оба из племени Лебедя, но когда я немного подрос, то начал видеть всякие странные вещи, и мои соплеменники решили, что я приношу несчастье. Мать, конечно, всячески меня защищала, а когда мне было восемь лет, она умерла, и отец уже на следующий день отвел меня в Горловину. Я думал, что он хочет нанести мне племенную татуировку, но он просто оставил меня здесь и ушел. Я все время старательно расчищал указательные знаки, чтобы он мог снова меня найти. Но он так больше и не вернулся.

— Неужели ты сам не пытался отсюда выбраться?

— О нет. Я знал, что должен остаться.

Торак задумался.

— Значит, ты так с тех пор тут и живешь?

Дарк кивнул и указал ему на изображения животных на каменных стенах пещеры:

— Вот. По одному каждый месяц.

— Но ведь это… не меньше семи зим! Как же ты выжил?

— Это было трудно, — признался Дарк, задумчиво выуживая застрявшую в зубах рыбью кость. — Первые три зимы, правда, кто-то оставлял мне еду. Но потом перестал. Я ужасно мерз, пока не набрал шерсти мускусного быка и не связал себе одеяло. А однажды у меня жутко заболели зубы. Они так сильно болели, что я несколько штук сам выбил камнем. — Он помолчал. — Сперва мне было очень одиноко. А потом я нашел Арк. Вороны чуть не заклевали ее за то, что у нее перья белые. Я назвал ее Арк, потому что это слово было первым, которое она мне сказала. — Он улыбнулся. — Ей это имя нравится, она часто его произносит!

— Значит, так вы с ней вдвоем и жили?

— Да, с ней. И еще с духами.

Волк вдруг встал и потрусил куда-то в глубь пещеры. Дарк тоже повернул в ту сторону голову и прислушался.

— Ты… можешь видеть духов? — спросил Торак.

Дарк молча кивнул.

В пещере было очень тихо. И Торак снова шепотом спросил:

— Так это ты с духом разговаривал? Чуть раньше?

— Да, со своей сестрой. Только она, став духом, больше не помнит, что

на самом деле

она моя сестра.

Торак вгляделся в темный угол пещеры, но увидел там только Волка; правда, тот смотрел вовсе не на него и при этом радостно мел хвостом пол, что было довольно-таки странно.

— А ты никогда не видел духа мужчины, похожего на меня? — все-таки решился спросить Торак. — С длинными черными волосами? И татуировкой племени Волка?

— Нет. А кто это?

Торак не ответил. Помолчав, он снова спросил:

— Но ведь мы сейчас внутри Горы Духов?

— Да.

— А есть здесь какие-то другие пещеры?

— Очень много. Мне, например, нравится Шепчущая пещера, потому что там обитают духи. Но я в этой пещере не бывал с тех пор, как

она

ее захватила. И привела с собой злых духов. И тот холодный красный камень с собой принесла.

Сердце Торака бешено забилось.

— А как туда попасть? В эту Шепчущую пещеру?

— Есть много разных путей.

— Отведи меня туда!

— Нет.

— Ты должен. Как долго я проспал?

— Ну-у… почти два дня.

—

Два дня

? — вскричал Торак. — Но ведь это означает, что сегодня Ночь Душ!

Услышав его крики, Волк вскочил и подбежал к нему.

Теперь Торак понимал, почему Эостра тогда позволила ему спастись: ведь на самом-то деле спастись ему так и не удалось. И ее совершенно устраивало то, что теперь он лежит здесь, весь опутанный кожаными тесемками, точно муха — паучьей сетью. Ей оставалось только придумать, что с ним делать дальше.

— Дарк, послушай меня, — сказал Торак, стараясь держать себя в руках. — Сегодня ночью Эостра намерена сотворить нечто страшное. Я не знаю точно, что именно, но мне известно, что в своих целях она намерена использовать мертвых и с их помощью управлять живыми. Ты должен отпустить меня!

— А во сне ты говорил, что Эостра хочет убить тебя. Нет, ты лучше оставайся со мной. Здесь ты в безопасности.

— После сегодняшней ночи никто и нигде уже не сможет быть в безопасности. Она обретет слишком большое могущество! Повелевая мертвыми, она станет править и этими Горами, и Лесом, и Морем!

— Что такое Море? — спросил Дарк.

Торак с досады взревел так, что вся пещера содрогнулась.

А Волк прижал уши и завыл.

Арк захлопала крыльями.

Огромным усилием воли Торак снова взял себя в руки.

— Возможно, вот что тебя убедит: неким образом — я и сам не понимаю, как это происходит, — но дух моего Отца оказался связан с этой злодейкой. Если бы я сумел пресечь ее козни, то, возможно, помог бы и своему Отцу. Теперь ты понимаешь, как это для меня важно? Понимаешь, почему ты

должен

меня отпустить?

Необычное лицо Дарка, казалось, накрыла темная тень. Он вдруг показался Тораку значительно старше своих лет.

— Мой отец бросил меня здесь одного, — сказал он. — Да так за мной и не вернулся.

Торак скрипнул зубами.

— Ну хорошо, а если бы твоей Арк была нужна помощь? Ты ведь сделал бы что угодно, лишь бы ее спасти, верно?

Дарк так стиснул свои белые как мел пальцы, что захрустели суставы. Торак чувствовал, что своими вопросами причиняет ему боль.

— Много зим, одну за другой, провел я в этой пещере, — тихо промолвил он. — Ты здесь первый человек. Первый

живой

человек.

Словно почувствовав, какая буря чувств бушует в душе альбиноса, Арк слетела к нему на плечо.

А Волк с тревогой переводил глаза с Торака на Дарка и обратно.

Торак молча ждал.

Наконец Дарк покачал головой:

— Нет. Я не могу позволить тебе уйти.

Глава двадцать девятая

— Один день,

— умоляла Ренн. Сильно прихрамывая, она пробиралась меж валунами. — Больше я ни о чем не прошу. Только один день!

За спиной у нее просвистел камень и с грохотом врезался в землю.

— Простите меня, — прошептала она, обращаясь к Тайному Народу.

Им не нравилось, когда она говорила слишком громко. Да и

сама она

тоже не очень-то им нравилась. Но пока что они ее терпели; возможно, из-за маленьких пучков рябиновых веток, которые она оставляла у каждого указательного знака.

Прошло уже два дня с тех пор, как Торак ушел в Гору. Люди из племени Лебедя тут же собрались возвращаться домой, но Ренн упросила их еще немного задержаться на той стоянке у входа в Горловину. Пребывая в полном отчаянии, буквально скрежеща зубами от бессилия, она почти целый день пролежала, надеясь, что вывихнутой лодыжке станет легче. А на следующее утро соврала своим спутникам, что нога уже почти не болит, и пошла искать Торака. И они даже не попытались ее остановить. Они просто дали ей немного еды и долго смотрели ей вслед.

Сперва все шло неплохо. След Торака был хорошо виден. Правда, нога довольно сильно болела, но идти Ренн все же вполне могла. Хоть и вздрагивала от каждого шороха. Впрочем, чутье колдуньи подсказывало ей, что помощники Эостры сейчас где-то далеко. В полдень она сделала весьма обнадеживающее открытие: нашла убежище из камней, которое наверняка построил Торак. В этом убежище Ренн и устроилась на ночлег, а перед сном долго придумывала, что скажет Тораку, когда нагонит его.

Проснулась она от холода, вся охваченная каким-то непонятным ужасом. В утреннем небе висел бледный месяц. И Ренн вспомнила: завтра же Ночь Душ!

Она прошла еще немного и обнаружила заячьи косточки, дочиста «обработанные» клювами воронов. Ничего удивительного или странного в этом не было, и все же рука Ренн невольно потянулась к перьям покровителя ее племени. Зло прямо-таки висело в воздухе. Здесь творились страшные вещи, и зло насквозь пропитало даже эти камни.

Самое страшное случилось здесь уже довольно давно, но Ренн все равно было не по себе. Вмерзшие в лед камешки и почерневшие от мороза лишайники, хрупкие, как угольки, громко хрустели у нее под башмаками. Даже бульканье воды в бурдюке казалось ей похожим на чьи-то шаги. Она остановилась, чтобы убедиться, что это не шаги, что за ней по пятам никто не крадется.

— И вовсе это не шаги! — нарочито громко сказала она. — Здесь же никого нет.

Камни вокруг напряженно застыли. Ренн чувствовала, что за ней наблюдает Тайный Народ.

И еще Эостра.

Низкие облака, словно переполнив небеса, стали переливаться через края утесов. Вскоре они украдкой затопили всю Горловину, и Ренн оказалась в их липких объятиях. Эостре так и не понадобилось посылать своих псов, чтобы прогнать незваную гостью.

Ренн постоянно ощущала ее присутствие. Ей казалось, что она краем глаза даже видит крылатую тень Повелительницы Филинов. Тяжелый туман сдавил ей горло, проник в легкие, не давая нормально дышать. Было мучительно больно ступать на вывихнутую ногу. Тщетно пытаясь собрать последние крохи мужества, Ренн вяло думала: «Зачем идти дальше, если я

обречена

на поражение?»

Потом у нее возникло какое-то странное ощущение, будто она сама за собой наблюдает откуда-то сверху и видит, как жалкая хромая девчонка, дрожа от страха, ковыляет по каменистому дну оврагу. Нет, ей никогда не найти Торака! Он оставил ее и ушел, потому что всегда хотел сразиться с Эострой в одиночку. Потому что хотел умереть и воссоединиться со своим отцом. И скоро эта его мечта осуществится…

Где-то вдалеке закаркал ворон.

Ренн подняла голову. Это же Рип!

А вскоре она услышала и ответные крики Рек.

Слушая карканье воронов, становившееся все тише, Ренн стиснула кулаки, вновь собираясь с силами. Голоса Рипа и Рек звучали вполне бодро и деловито. Вороны явно были заняты каким-то своим, весьма важным делом, скорее всего имевшим отношение к еде.

Стоило Ренн вспомнить о еде, и в животе у нее забурчало от голода. Туман не туман, а есть все-таки хотелось.

Развязав мешочек с припасами, она вытащила два ломтика вяленого оленьего языка, как бы склеенные прослойкой из костного мозга, уселась на валун и с наслаждением все это съела. Ей казалось, что ничего более вкусного она в жизни не пробовала.

Еда приободрила Ренн, и она решила, что с помощью своего лука тоже может раздобыть себе что-нибудь съедобное. Джуксакай дал ей целый пузырь с жиром, вытопленным из нижних суставов оленьих ног; по его словам, это было лучшим средством для смазки тетивы и деревянной дуги лука, чтобы они оставались гибкими даже в самые сильные морозы. Ренн втерла в лук немного жирной смазки, затем проверила стрелы. Стрелы она получила в подарок от Крукослика; они были просто замечательные — с остриями из кварца и с белым совиным оперением. «Спасибо вам,

добрые совы

», — почти неслышно пробормотала Ренн, погладив оперение стрел.

Туман сердито кружил возле нее, словно хотел укусить.

Эта еда, и смазка для лука, и стрелы с белым оперением — все это изготовили хорошие люди. И подаренная ими одежда давала Ренн не только тепло, но и душевные силы. В племени Горного Зайца ей объяснили, что переднюю часть парки они всегда шьют из той части оленьей шкуры, под которой билось сердце «рогатого».

«В груди каждого „рогатого“ бьется великое сердце!» — говорили они.

Великое сердце

. И Ренн тут же вспомнила Фин-Кединна.

— Я его прямая родня! — гордо выпрямившись, заявила она этому туману. — Я племянница вождя племени Ворона! — И туман вдруг как-то съежился, словно услыхав в ее голосе несокрушимую решимость. — Меня зовут Ренн! И я тоже колдунья!

Когда она снова встала и двинулась дальше, туман больше не казался ей таким уж густым.

И она вновь чувствовала в себе достаточно сил, чтобы продолжать борьбу. А потому решила пересмотреть все, что ей было известно о планах Эостры.

Итак, Повелительница Филинов собирается жить вечно. Для этого она намерена пожрать внешнюю душу Торака, тем самым лишив его сил и способности пользоваться своей блуждающей душой.

Ренн резко остановилась.

До сих пор она ни разу не спросила себя: а как, собственно, Эостра собирается это сделать. Но ведь если она, Ренн, сумеет разгадать эту загадку, ей, возможно, удастся как-нибудь предотвратить грядущее злодеяние?

Самое лучшее, до чего она сумела пока что додуматься, это обряд

удержания душ

, которому ее однажды научила Саеунн. Этот обряд совершали, когда мать или отец так сильно убивались по своему умершему ребенку, что вполне могли и с ума сойти. В таком случае колдун племени должен был поймать души, только что покинувшие мертвое тело, в особый ларец, сделанный из коры рябины, и

удержать их там,

закрыв ларец на замок, сплетенный из волос покойного. Затем те, кто особенно горько оплакивал умершего, должны были шесть месяцев жить отдельно от племени. Рядом с ними могли находиться только те души, что были заперты в ларце. А затем эти души нужно было освободить, открыв ларец и спалив замок из волос умершего на вершине холма, чтобы дым смог долететь до Самого Первого Дерева, растущего на небесах.

Уже стянув с руки рукавицу, Ренн задумчиво поскребла в затылке: и все-таки какое это имеет отношение к Эостре?

Пальцы ее вдруг замерли.

Волосы.

Волосы человека содержат часть его Нануака, его внешней души, вот почему Метка Смерти для Нануака всегда наносится на лбу.

Это было какое-то озарение; Ренн вдруг поняла,

за чем

охотился токорот в ту ночь, когда шел ледяной дождь. Ему были нужны волосы Торака! Ведь если бы Эостре удалось еще до Ночи Душ раздобыть хотя бы прядку его волос, она сумела бы забрать и его внешнюю душу. А стало быть, ей покорилась бы и его блуждающая душа.

Неужели все так просто? Эостра специально послала своего токорота пораньше, чтобы помучить их, чтобы дать им понять, что запросто сможет раздобыть волосы Торака, когда ей это будет нужно.

Ренн бросилась бежать. Она с трудом пробиралась сквозь снежные заносы, скользила на обледенелых камнях. На бегу она заметила целые заросли толокнянки, ягоды которой алели на снегу, как кровь.

Какая-то крупная птица сделала круг у нее над головой, целясь в ее капюшон.

Затем птица спустилась пониже, медленно махая крыльями. Ренн спряталась за скалу, слушая шелест этих крыльев. «Что-то слишком уж он громок для филина», — думала она.

Рип плюхнулся на скалу совсем рядом с ней и тут же разразился трескучим возбужденным смехом:

«Кек-кек-кек!»

Ренн тоже невольно рассмеялась, хотя и немного нервно. А ворон подпрыгнул и полетел прочь.

«Кра!»

— сказал он ей на прощание.

И тут же вернулся, заметив, что Ренн за ним не последовала.

Ренн прикусила губу. След Торака вел прямо, но Рип почему-то хотел, чтобы она свернула и пошла за ним в сторону, по дну небольшого овражка.

«Кра!»

— снова нетерпеливо позвал ворон.

И Ренн пошла за ним.

Она прошла совсем немного, когда туман вдруг рассеялся, и она увидела, что на камнях лежит какое-то тело. Рип и Рек кружили над ним, точно над трупом павшего животного.

У Ренн екнуло под ложечкой. Да, это

действительно

труп.

Вокруг вдруг стало как-то невероятно тихо. И Ренн, спотыкаясь, медленно двинулась к лежащему телу.

Глава тридцатая

Дыхание короткими толчками вырывалось из груди волчицы. Темная Шерсть задыхалась; бока ее мучительно вздрагивали.

Когда Ренн опустилась возле нее на колени, она подняла голову и даже попыталась слегка лизнуть девочку в лицо. Но сил у нее не хватило даже на это.

Стащив рукавицу, Ренн осторожно провела ладонью по груди и боку волчицы. Каждое ребрышко отчетливо прощупывалось. Темная Шерсть очень давно уже ничего не ела и была страшно истощена.

Как же ей, израненной, удалось проделать такой далекий путь?

Ренн представила себе, как волчица после нападения филина выползает на берег реки и, полежав немного, пускается в путь, ибо душа ее болит от тоски по волчатам и тревоги за Волка. Возможно, Темная Шерсть все-таки слышала его вой; а возможно, ей просто помогла добраться до Горы Духов та неразрывная связь, что всегда между ними существовала.

Волки обладают удивительной способностью невероятно быстро восстанавливать свои физические и душевные силы; тут с ними не сравниться ни одному самому крепкому и здоровому человеку. Темная Шерсть не только сумела выжить во время страшного ледяного дождя, но и преодолела долгий и трудный путь через предгорья и обледенелые скалы. Ренн вспомнила рассказ Крукослика о том, что охотники из его племени нашли мертвого волка и оставили немного еды для его души. Вполне возможно, этим «мертвым» волком как раз и была Темная Шерсть. Вполне возможно, именно доброта этих людей тогда спасла ей жизнь.

Рывком раскрыв свой мешочек с провизией, Ренн сунула к волчьему носу кусочек мяса, но Темная Шерсть даже внимания на угощение не обратила.

Зато Рип моментально слетел на землю и стал бочком подбираться к еде.

— Нет, — нахмурилась Ренн. — Ей это нужно гораздо больше, чем тебе.

Ворон укоризненно на нее посмотрел и отошел, явно обиженный отказом.

Ренн снова пододвинула мясо к морде волчицы. Но та по-прежнему никак не реагировала на пищу.

Озадаченная, Ренн осторожно дотронулась до мощной лапы Черной Шерсти и услышала в ответ негромкое рычание. Все тело волчицы напряглось, точно от боли.

Ренн встревожилась: лапа на ощупь казалась обжигающе горячей. Да и нос у волчицы был сухим и тусклым. На языке виднелся нездоровый серый налет.

Ренн наклонилась к ней поближе и невольно отпрянула: от тела волчицы исходила жуткая вонь. Значит, вовсе не голод доконал ее. Острые когти филина распороли ей переднюю лапу от плеча до нижнего сустава.

Рана нагноилась, и оттуда сочилась отвратительная зеленоватая жижа.

Ренн лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Темная Шерсть лежала в низинке под скалой. Эту низинку нетрудно будет превратить в убежище. Потом надо вернуться в овраг, где, как мимоходом заметила Ренн, были целые заросли тех, похожих на вереск, растений, которыми Джуксакай пользовался для растопки костра. В мешочке со снадобьями найдутся и кое-какие полезные травы; к счастью, Ренн благоразумно пополнила их запасы, покидая своих спутников из племени Лебедя. А еще она намеревалась применить известное ей исцеляющее заклятие.

Правда, у нее тут же мелькнула мысль, что задержка сильно уменьшит ее шансы отыскать Торака, но она твердо решила остаться, сказав себе, что задержка эта, возможно, будет не такой уж и долгой. Перевязать рану, уговорить Темную Шерсть поесть и дать ей прийти в себя. Вряд ли это займет много времени.

Цель была поставлена, и, обретя прежнюю уверенность в себе, Ренн действовала быстро и решительно. Вскоре убежище было построено, и она разожгла в нем небольшой костерок. У подножия одного из валунов, на который явно не так давно спускался ястреб, чтобы съесть пойманную добычу, Ренн нашла крошечный череп мыши-полевки, а это, как известно, отличное средство от любой лихорадки. Но куда больше ее обрадовало то, что ярко-красный помет, оставленный птицей на валуне, свидетельствует о том, что где-то поблизости растет можжевельник. Его целебные ягоды — лучшая помощь любому исцеляющему заклятию!

Ренн нашла можжевеловый куст и вернулась к волчице; затем согрела воды и сделала целебный отвар из растертого корня щавеля, мышиных косточек и ягод можжевельника. Остудив отвар в снегу, она принялась промывать рану, но стоило ей уронить всего несколько капель на воспаленное плечо, и тело волчицы сотрясло грозное рычание.

Ренн судорожно сглотнула. И предприняла новую попытку. Темная Шерсть снова зарычала.

«Жаль, что я не Торак, — думала Ренн, — и не умею говорить по-волчьи! Как бы объяснить Темной Шерсти, что промывание ей поможет?»

— Ну, потерпи,

пожалуйста

! — умоляла она волчицу. — Я ведь ради тебя стараюсь!

Волчица слегка дернула ухом.

— Ты должна позволить мне промыть твою рану. Хорошо?

Зеленовато-янтарные глаза смотрели прямо на Ренн. Потом волчица отвела взгляд, но не зарычала.

«Может, так и надо? — подумала Ренн. — Просто разговаривать с ней, и все?»

— Мне… очень жаль, что твои волчата погибли, — запинаясь, сказала она. — И что тот филин тебя поранил. Но Волк жив! И ты непременно снова его увидишь! Только разреши мне тебя немного подлечить.

Чувствовалось, что волчица по-прежнему сильно напряжена; даже сухожилия на длинных лапах были натянуты, как веревки. Но теперь она явно прислушивалась к словам Ренн.

А Ренн продолжала говорить — тихо, но не умолкая. И в душе молила Великого Духа, чтобы Темная Шерсть по ее голосу поняла: она хочет ей только добра.

Через некоторое время она снова попыталась промыть рану целебным отваром, и на этот раз волчица лежала уже почти спокойно.

Но лечение продвигалось медленно. Рану промыть более-менее удалось, и теперь нужно было приготовить лечебную повязку. Ренн старательно разжевала ягоды можжевельника, растерла корень щавеля и можжевеловое лыко, смешала все это с охрой и покрыла рану получившейся кашицей.

Затем, бормоча себе под нос исцеляющее заклятие, она наклонилась к волчице, пряча за спиной полоски кожи, которыми нужно было перевязать рану.

Темная Шерсть зарычала, обнажив страшные белые клыки.

Ренн не двинулась с места, но так и замерла, чувствуя, как между лопатками течет ручеек пота.

Через некоторое время волчица немного расслабилась, но, увидев, что Ренн снова вытащила повязку, рывком подняла голову. Зубастая пасть почти касалась лица девушки. Чувствуя горячее дыхание волчицы, Ренн, глядя прямо в эту разинутую пасть, ласково пробормотала:

— Все хорошо… Больно не будет. Мне просто нужно твою рану перевязать. Ты позволишь?

И Волчица вдруг обмякла, легла и даже глаза закрыла.

Ренн дрожащими руками наложила на рану повязку, но Темная Шерсть больше даже не вздрогнула.

За это время вороны, подобравшись к ним, успели украсть мясо и тут же улетели. Но у Ренн не было сил даже сердиться на них; эта перевязка ее совершенно измотала. Она слышала, как Рип и Рек ссорятся; потом они завозились, шурша перьями. Видимо, устраивались на ночлег.

На ночлег?

Она и не заметила, как день подошел к концу. Теперь Торак наверняка уже добрался до Горы Духов. А завтра после захода солнца наступит Ночь Душ…

Слишком поздно Ренн разгадала хитроумный план Эостры. Пожирательница Душ позволила Темной Шерсти забраться так далеко в горы только потому, что преследовала определенную цель: она знала, что Ренн, увидев раненую волчицу, останется возле нее и не сможет нагнать Торака. Нетрудно догадаться, почему даже псы им не угрожали. Они гнались за другой добычей. И возможно, где-нибудь в пустынном месте им уже удалось загнать в угол и Торака, и Волка. Ренн прямо-таки видела их тяжело опущенные между мощными передними лапами мерзкие оскаленные морды, когда они упорно смыкают круг, одержимые жаждой убийства…

Сердясь на себя за подобные мысли, она постаралась прогнать их и заползла в убежище. Оказалось, что Темная Шерсть уснула и нервно вздрагивает во сне.

Ренн прикусила губу. Ночевать, ясное дело, придется здесь. Но что потом? Остаться и ухаживать за волчицей? Или оставить ее и пусть сама выкарабкивается, как может? Может быть, она, Ренн, еще успеет нагнать Торака…

Волки, конечно, выздоравливают гораздо быстрее людей, но все-таки рана у Темной Шерсти очень серьезная. Ее бы нужно еще несколько раз хорошенько промыть и перевязать. Возможно, придется потерять еще целые сутки…

Ренн не знала, как поступить. Ее словно разрывали на части прочные узы верности и любви.

Лежавшая с нею рядом волчица тихонько постучала хвостом по земле. Ее темные губы дрогнули и изогнулись в улыбке. И она сквозь сон радостно заскулила.

У Ренн от жалости сжалось сердце. «Это ведь она во сне своих волчат зовет!» — догадалась девушка.

Через некоторое время Темная Шерсть проснулась и открыла радостно вспыхнувшие глаза, но радость эта была мимолетной. И когда сон окончательно ее покинул, она тяжело, сокрушенно вздохнула.

Ренн ласково погладила ее по передней лапе. Если она сейчас оставит несчастную волчицу и отправится искать Торака, Темная Шерсть может умереть в одиночестве. И как тогда она, Ренн, посмотрит в глаза Волку? А самой себе?

И все ее сомнения разом улетучились. Если она сейчас предаст доверие Темной Шерсти, тогда, что бы ни случилось на Горе Духов, Эостра все равно одержит над ними победу. На долю этой волчицы выпало столько горя и трудных испытаний — нельзя, недопустимо бросать ее одну! И хотя душа Ренн прямо-таки корчилась от боли, требуя, чтобы она последовала за Тораком, разумом она уже приняла иное решение.

Она ни за что не бросит Темную Шерсть.

Глава тридцать первая

Торак хранил свирепое молчание, а Дарк тем временем рылся в его вещах и задавал бесконечные вопросы: «Что это за зеленый браслет? Оберег? А кто его сделал? Что такое „приемный отец“? А этот Фин-Кединн тебя любит? Почему этот мешочек сделан из кожи, снятой с лапки лебедя? Для чего этот рожок? А его кто сделал? Это твоя мать тебе его подарила? Значит, она тебя любит?»

— Да! — выкрикнул Торак. Надвигалась Ночь Душ, а он лежал связанный, точно куропатка, угодившая в силки, и был вынужден смотреть, как этот белесый мальчишка роется в его пожитках!

— А на рожок с охрой прядка рыжих волос намотана, — сообщил любопытный Дарк. — Это волосы твоей матери?

— Нет. Это волосы одной девушки. Ее зовут Ренн. Не трогай!

Дарк внимательно на него посмотрел:

— Это твоя жена?

— Нет.

— Но ты ее любишь?

— Конечно, люблю.

— И она тебя любит?

— Да! — рявкнул Торак.

Бледное лицо Дарка вдруг исказилось. Белые ресницы затрепетали. Отшвырнув рожок с охрой, он бросился куда-то в темную часть пещеры и через несколько мгновений вернулся, держа в руках одежду Торака.

— Вот. — Он бросил одежду на пол.

Арк суматошно закаркала, захлопала крыльями, а Волк подошел и понюхал парку. Торак во все глаза смотрел на Дарка.

Резким движением альбинос выхватил нож и перерезал путы, стягивавшие руки и ноги Торака. Потом сказал:

— Все. Ты свободен. Можешь уходить.

Торак не стал тратить время даром и моментально оделся. Уже затягивая пояс, он все-таки спросил:

— А почему ты передумал?

Дарк взял в руки незаконченную фигурку росомахи, искусно вырезанную из слюдяной пластины, сердито на нее посмотрел и пояснил:

— Все те люди будут тосковать по тебе. А по мне никто не тоскует.

Торак перестал собираться.

— Мне очень жаль… — неловко пробормотал он.

Дарк положил фигурку и уже спокойнее сказал:

— Ладно. Я тебя провожу.

Пещера оказалась глубже, чем думал Торак. Он шел, видя перед собой только волосы Дарка, словно светившиеся в темноте. Волк неслышно следовал за ним. Проход был низкий и узкий, стены, казалось, вот-вот сомкнутся над головой. С них на Торака неотрывно смотрели снежно-белые северные олени и мускусные быки. Помня о тех, кто еще обитает в темноте этой пещеры, Торак спросил:

— А твоя сестра… она…

— Сегодня Ночь Душ. Она ушла вместе с остальными.

Лица Торака коснулся ледяной горный воздух; еще несколько шагов — и они оказались у выхода из пещеры.

Дарк сунул за пояс пращу и натянул на лицо маску из птичьей кожи, спасавшую глаза от снежного блеска. Торак отрезал тесемки, на которых болтались рукавицы, и сунул рукавицы за пояс, чтоб в другой раз не мешали. Дарк, упираясь ногами, отпихнул в сторону гранитную плиту и откатил подпиравший ее валун, открывая выход из пещеры. Потом он опустился на колени, собираясь выползти наружу, но Торак остановил его:

— Погоди. Мне нужно, чтобы ты еще кое-что для меня сделал.

В последний раз Торак наносил себе Метки Смерти сам; это было три зимы назад, когда он готовился к битве с тем огромным медведем, в которого вселился злой дух. Тогда, впрочем, ему немного помогла Ренн. Теперь же он попросил Дарка нанести ему метки на грудь, на пятки и на лоб.

Обмакнув в кашицу из «крови земли» свои тонкие пальцы, Дарк задумчиво промолвил:

— Это я помню. Но ведь так поступают с мертвыми?

Торак не ответил.

Метки Дарк наносил быстро и умело; и отчего-то его прикосновения действовали на Торака успокаивающе.

— Тут немного охры осталось, — сказал Дарк, закончив рисовать на теле Торака магические круги. — Ты бы втер ее себе в волосы. Там будет очень много духов. Вряд ли ты захочешь, чтобы они подходили к тебе слишком близко.

Торак последовал его совету. Красная кашица холодила кожу на голове, но это отчего-то показалось Тораку даже приятным. Возможно, потому, что его мать, как и все люди в племени Благородного Оленя, тоже втирала охру себе в волосы.

Затем Торак втер немного охры Волку между ушей. Вскоре его четвероногий брат останется на Горе Духов один. Возможно, этот последний дар Торака поможет ему спастись.

Мысль о скором расставании с Волком была невыносима, но еще страшнее было думать о том, что если он возьмет его с собой в Шепчущую пещеру, то ему, вполне возможно, придется смотреть, как Волк умирает в лапах Эостры и ее приспешников.

С раздраженным рычанием Волк вывернулся из-под его рук и первым выскочил из пещеры; за ним последовали Дарк и Арк. Торак выполз последним и чуть не ослеп от морозного сверкания снегов.

Выход из пещеры был на крутом заснеженном склоне. Туман рассеялся. Но небо имело какой-то зловещий желтоватый оттенок. Вскоре Гора должна была выпустить на свободу души мертвых.

Когда глаза Торака привыкли к яркому свету, он понял, что находится на восточном склоне горы. А тот утес, по которому он карабкался, пытаясь спастись от псов Эостры, находился на западном. Вершина Горы Духов уходила высоко в облака; снег и лед на ней ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Близился вечер — время злых духов.

Над головой летала Арк, шелестя белыми крыльями. Волк рысью носился поблизости, яростно нюхая воздух; время от времени он останавливался и, похоже, рассматривал на дальнем склоне нечто непонятное — Торак, как ни старался, никак не мог разглядеть, что же это там такое.

С помощью припасенного набора камней Дарк столь хитроумным образом запечатал вход в пещеру, что вход в нее теперь стал совершенно незаметен.

— Вон там живет Эостра, — сказал он, — но прямо отсюда мы туда подняться не сможем — склон уж больно крутой. Придется сперва немного пройти на восток, а потом вернуться.

Плотный, слежавшийся снег вел себя предательски, и Торак несколько раз провалился. Дарк показал ему, как башмаком пробовать снег на прочность.

— Ногу надо ставить обязательно прямо и сперва как следует ею ударить, иначе можно запросто поскользнуться. Или даже вниз рухнуть. — При этих его словах пласт снега съехал со склона и белым облаком взорвался далеко внизу, словно демонстрируя Тораку, что будет, если он не последует совету Дарка. — Ступай точно по моим следам, — велел ему Дарк, оборачиваясь через плечо.

Его голос подхватило звонкое эхо, и Торак уже хотел сказать своему новому приятелю, чтобы тот говорил потише, но вдруг подумал: «А какое это имеет значение? Эостра ведь и так знает, что мы здесь. Она именно этого и хотела».

Он вдруг с оглушительной ясностью осознал все безумие того поступка, который собирался совершить. У него не было почти никакого оружия — ни топора, ни лука — и никакого плана действий. Он знал лишь, что хочет добраться до Шепчущей пещеры, а потом… А что потом? Как, интересно, он сумеет сломить могущество Повелительницы Филинов? Ведь перед нею он будет беспомощен, как молодой заяц, загнанный волчьей стаей.

«Может, я действительно

сошел с ума

? — думал он. — Или у меня в голове помутилось, оттого что я слишком близко к небу поднялся?»

Ренн бы сейчас одним взглядом своих темных глаз сказала ему, что она обо всем этом думает. Ах, как Тораку сейчас ее не хватало! Его даже затошнило от тоски.

— Вот здесь мы и повернем назад, — сказал поджидавший его Дарк.

Волк остановился рядом с Дарком, тяжело дыша и виляя хвостом. Почуяв горестное настроение Торака, он подбежал к нему, разбрасывая лапами сверкающий пушистый снег, и заглянул в глаза:

«Я с тобой».

— Теперь уже недалеко, — сказал Дарк.

И они продолжили свой путь по заснеженному склону; солнце било прямо в глаза, и, глянув вниз, Торак увидел, что из ущелья вверх по склонам Горы ползут темные вечерние тени. Скоро наступит Ночь Душ…

— Вон он, — тихо сказал Дарк, — вход в ее пещеру. Под Шрамом.

Прикрыв глаза рукой, Торак увидел на щеке Горы нечто, действительно похожее на шрам от рубленой раны. По обе стороны от этой странной глубокой насечки был выбит знак Руки. Линии силы исходили из средних пальцев, отгоняя зло.

Но отметины острых когтей почти стерли изображения Руки, уничтожив их магическую силу; теперь Эостра могла спокойно пройти мимо этих священных знаков.

Торак чувствовал, как леденит лицо дыхание этого Шрама, как, застывая, превращается в корку кашица из охры, нанесенная на кожу. Там, внутри, смерть только и ждет, чтобы предъявить на него свои права. Или еще хуже: его ждет невообразимо ужасная судьба Пропащего.

Все его существо восставало против этого. «Я не смогу! Пусть кто-нибудь другой сражается с Эострой! Совершенно не обязательно, чтобы это был именно я!»

И Торак бросился бежать; он быстро поднимался вверх по склону, не глядя, куда несут его ноги. Но, поскользнувшись, упал на колени, поднял голову и вдруг понял, что в своей нелепой попытке к бегству поднялся значительно выше того места, где раньше стоял.

Отсюда ему было видно то, что раньше скрывалось за отрогами Горы Духов. Это действительно была самая восточная вершина в данной горной цепи, но за ней находился вовсе не

край света

. За горами, уходя далеко за линию горизонта, тянулся еще один Лес!

Торак был потрясен и очарован этим неожиданным зрелищем. Даже на таком расстоянии он мог различить на опушке Леса рябину и березу, дуб и бук, сосну и ель, словно стоявших на страже своих многочисленных дремлющих братьев и сестер. И внешняя душа Торака, столько раз скитавшаяся в чаще древнего западного Леса, теперь отчетливо слышала голос Леса восточного.

«Я бесконечен и вечен,

— шептал Лес. —

Я даю жизнь всем своим обитателям. И я, безусловно, стою того, чтобы за меня сразиться».

И души Торака вдруг взбунтовались. Нет, ни в коем случае нельзя сдаваться! Если он сейчас сдастся, если победит Эостра, тогда нигде в мире покоя уже не будет. Опасность будет грозить отовсюду, ибо Пожирательница Душ проделает дыру в той не слишком прочной перегородке, что отделяет мир живых от мира мертвых, и вселенское равновесие будет навсегда нарушено.

Солнце село. И далекий Лес словно разом померк. Наступало время злых духов.

Торак сполз по склону туда, где ждали его Дарк и Волк, и решительно двинулся к Шраму, видневшемуся на щеке Горы.

В двух шагах от него он остановился и сказал Дарку:

— Ты, пожалуйста, присмотри за Волком. Мне придется оставить его здесь.

Дарк пришел в ужас:

— Нет, что ты… мы пойдем с тобой! Я тебе пригожусь. И потом, я же должен показать тебе путь!

— Дарк, я вряд ли останусь в живых после встречи с нею. Вам совершенно незачем погибать со мной вместе. Ну а путь туда… — Он помолчал, нервно сглотнул и договорил: — Не сомневаюсь, там найдутся другие провожатые; они и приведут меня, куда надо.

Потом Торак опустился на колени, чтобы попрощаться с Волком.

Попрощаться с Волком!

Нет, это невозможно!

«Не смей думать об этом!» — приказал он себе. И тут же представил себе, как Волк останется один на склоне Горы, растерянный, не в силах понять, почему Большой Брат его предал.

Волк ласково обнюхал лицо Торака, и тот почувствовал щекотное прикосновение его усов, тепло его дыхания.

«Брат мой»

, — говорили эти ясные глаза, золотистые, как мед, просвеченный солнцем.

Волк ничего не знал ни о пророчествах Саеунн, ни о безумных планах Эостры, но был, разумеется, готов последовать за Большим Братом куда угодно, даже в это ужасное темное Логово.

С глухим рыданием Торак зарылся лицом в густую шерсть у него на загривке. Волк тихонько заскулил и лизнул его в шею:

«Я с тобой».

Нет, оставить здесь Волка — это предательство! Такого предательства он никогда Тораку не простит. Да и сам никогда от этого предательства не оправится.

— Я не могу с ним расстаться, — каким-то надтреснутым голосом сказал Торак. — Куда я, туда и он.

И, уже вставая с колен, успел краем глаза заметить у входа в пещеру какое-то движение.

Волк, опустив голову, грозно зарычал.

— Ты видишь его? — шепотом спросил Дарк.

В полумраке пещеры, у самого входа, на каменном столбе скорчился токорот.

Сквозь спутанные грязные волосы поблескивали его злобные глаза. Токорот сперва ткнул пальцем с омерзительным желтым когтем в Торака, а затем, вытянув костлявую руку, указал ему на темные глубины пещеры. Все было ясно.

Торак оглянулся через плечо на тот мир, который должен был вот-вот покинуть, и они бок о бок с Волком шагнули под Шрам.

— Я иду с тобой! — крикнул Дарк, но последовать за ними не успел.

Чьи-то невидимые руки, мгновенно подкатив ко входу в пещеру огромный валун, прямо у Дарка перед носом наглухо перекрыли ему дорогу.

А Торака и Волка поглотила Гора.

Глава тридцать вторая

Увидев перед собой Священную Гору, Ренн упала на колени.

Близилась Ночь Душ, и вокруг отчетливо чувствовалось присутствие тех, кому эта Гора принадлежит.

Дрожащими руками Ренн принесла Горе жертву — немного мяса и щепотку «крови земли» — и тихим шепотом стала молить ее, чтобы она позволила ей пройти дальше. Остаток охры Ренн втерла себе в волосы, надеясь так предохранить себя от злых духов.

Небо у нее над головой было густо-синим, сумеречным. И холод стоял страшный, даже в ноздрях потрескивало. Снова разболелась лодыжка; и ступни были все в порезах после подъема по склону, покрытому дьявольски острыми обломками слюды.

В нескольких шагах от Ренн шевельнулась неясная тень. Послышалось негромкое рычание. Темная Шерсть! Значит, волчица все-таки увязалась следом. Но ей явно стало лучше: хвост она держала высоко, шерсть возбужденно распушила, а глаза, как звезды, отливали серебром.

У Ренн даже мужества прибавилось при виде волчицы.

— Ладно, иди сюда, — еле слышно позвала она. — Давай-ка твои лапы проверим.

Чтобы защитить лапы Темной Шерсти от порезов, Ренн обмотала их полосками кожи, разрезав свой мешочек для провизии. И получилось отлично: подушечки лап у волчицы были разве что слегка поцарапаны.

Полноценный сон и целебный отвар совершили настоящее чудо. Выспавшись, волчица дочиста вылизала свою рану, потом проглотила большую часть той пищи, какую еще смогла предложить ей Ренн, и сил у нее сразу значительно прибавилось. К полудню она уже смогла встать и немного покружила по их темному убежищу, сильно прихрамывая, но уже весьма энергично принюхиваясь к следу Волка.

Ренн, однако, держалась куда более настороженно после тех ужасных видений, в которых призраки говорили с ней голосом Торака. А когда она выползла из убежища, то обнаружила, что оба ворона исчезли.

Они с Темной Шерстью довольно быстро отыскали тропу, ведущую в Горловину Тайного Народа; волчица бежала впереди и все время оглядывалась на Ренн. И той вовсе не нужно было знать волчий язык, чтобы понять, что означают эти нетерпеливые поскуливания:

«Поторопись! Неужели ты не можешь идти быстрее?»

Порой, впрочем, волчица останавливалась и, поворачивая голову, то ли рассматривала что-то, чего Ренн видеть не могла, то ли к чему-то прислушивалась. Иногда она даже виляла хвостом. А порой шерсть у нее на загривке вставала дыбом.

Какая-то белая птица пересекла усыпанный звездами небосклон, и Ренн, вспомнив того белого хранителя из своих видений, вскочила на ноги.

Справа от нее резко уходила вниз каменистая осыпь. Впереди виднелась довольно ровная площадка, покрытая валунами; сразу за ней начинался склон Священной Горы. Небо казалось бесконечным, холодным и совершенно безжалостным. Даже луны, которая могла придать Ренн мужества, на нем не было. Только равнодушные звезды да гневный красный глаз Великого Зубра в бескрайней ночной тьме.

И Ренн вдруг показалось, что Эостра уже одержала победу. И теперь Торак, вполне возможно, стал одним из Пропащих.

Невыносимая, какая-то застывшая тишина окружала ее, пока она пробиралась через усыпанную валунами площадку к склону Горы. Она слышала только собственное хриплое дыхание и скрип башмаков по камням. Безмолвная, как дух, Темная Шерсть бежала впереди. Черного волка в темноте разглядеть почти невозможно, и Ренн приходилось ориентироваться по еле слышному волчьему дыханию, казавшемуся ей единственным проявлением жизни в этом пустынном краю.

Вдруг она увидела, что волчица, перемахнув через полоску снега, взлетела на темный каменный выступ и начала лихорадочно на нем метаться, возбужденно нюхать чей-то след, а потом и вовсе исчезла, нырнув в какую-то расщелину. До Ренн донеслось ее громкое ворчание, которому вторило горное эхо, и волчица вновь выскочила на выступ, радостно виляя хвостом.

Ренн бросилась к ней. Нужно было обязательно выяснить, что там происходит. Подойдя ближе, она почувствовала, как по рукам у нее поползли мурашки. Кто-то вырыл здесь снежную нору, и вокруг норы было полно крупных отпечатков лап. Но не лап Волка.

Вздрагивая от страха, Ренн нырнула в убежище.

В тесном пространстве собственное дыхание показалось ей просто оглушительным. Она нащупала колчан, полный стрел. Мешочек с провизией. Бурдюк с водой. Спальный мешок, скомканный и промерзший насквозь.

Лук.

Стянув рукавицу, она пробежала пальцами по заледенелому дереву. Вот она, та остроконечная метка Леса, которую Торак прошлым летом вырезал на дуге лука, в точности повторив то, что его мать когда-то вырезала на рожке с охрой!

Значит, это он был здесь! У Ренн подкосились колени. Она положила лук и посмотрела на него. Вот она, правда, прямо перед нею, покрытая инеем. Она не успела: несколько дней назад Торак выполз из этого убежища, оставив там свои пожитки, и больше туда не вернулся.

Ренн ринулась вон из убежища. Ее вырвало.

Темная Шерсть вдруг заскулила, метнулась к краю каменистой осыпи и замерла там, настороженно прислушиваясь.

Ренн, с трудом справившись с дурнотой и дрожа всем телом, выпрямилась.

Но Темная Шерсть даже не смотрела в ее сторону. Издавая какие-то странные, мяукающие звуки, она бегала кругами, словно не знала толком, что делать дальше. А потом вдруг прыгнула куда-то вниз, только камни посыпались.

— Темная Шерсть! — испуганным шепотом окликнула ее Ренн. — Вернись!

Грохот камней затих далеко внизу. Темная Шерсть исчезла.

Рука Ренн невольно потянулась к пучку перьев ворона, хранителя ее племени. Теперь она осталась на Горе Духов совершенно одна.

В неясном свете звезд виднелась тропа, ведущая в ту расщелину, где ненадолго исчезала Темная Шерсть, и чуть дальше выходящая из нее в виде полосы сильно взрыхленного чьими-то ногами снега; тропа вела на восток.

Когда Ренн по этой тропе спустилась в расщелину, то почти сразу обо что-то споткнулась. Но предмет этот намертво примерз к земле, так что ей пришлось его вырубать.

Это был топор Торака.

И Ренн сразу представила себе, что тут произошло. Торак взбирался на утес, чтобы спастись от собак Эостры. И упал. Это псы оставили полосу взрыхленного снега там, где тащили прочь его тело.

Ренн выронила топор и некоторое время стояла, раскачиваясь, в темноте. Потом отчаянно крикнула:

— Торак! Торак! Торак!

Имя его тут же подхватило многократное эхо:

«Торак! Торак! Торак!»

А потом и эхо постепенно стихло где-то в недрах Горы.

И Ренн вдруг заметила, что с вершины утеса на нее кто-то смотрит.

Она резким движением выхватила из колчана стрелу, вложила ее в лук…

— Не стреляй! — крикнул кто-то.

Но Ренн еще сильней натянула тетиву, и когда она уже собралась выстрелить, маленькая, гибкая, как лесная куница, фигурка вдруг перемахнула через край обрыва и стала быстро спускаться к ней.

Держа незнакомца под прицелом, Ренн чуть отступила назад.

А непонятный человечек с невероятной скоростью спустился по отвесному склону, спрыгнул на землю и повернулся к ней лицом. Ренн увидела его целиком и страшно удивилась: белое, как кость, юное лицо, паутина белых волос…

— Ты Ренн? — спросил альбинос.

Она молчала, открыв от удивления рот.

— Идем скорей! — Мальчишка схватил ее за руку. — Мы должны спасти Торака!

Глава тридцать третья

Взметались языки пламени, и тьма немного отступала.

Токорот, сидя на каменном столбе, сжимал в руке плюющийся факел и злобно посматривал на Торака.

В свете факела поблескивали клыки монстра. В его спутанных патлах так и кишели вши. Немигающие глаза токорота были обведены мелом, чтобы походить на совиные.

Токорот вдруг куда-то прыгнул, и на какое-то время Торака со всех сторон обступила тьма. Стянув с себя рукавицы и сунув их за пояс, Торак вытащил нож и пошел следом за токоротом.

В горном туннеле стоял леденящий холод. Торак продвигался в основном ощупью, чувствуя, как на лицо влажным облаком оседает дыхание. Вокруг метались какие-то темные тени. Поверхность скал была ребристой и скользкой, как кишка. Пальцы Торака невольно коснулись какой-то чешуйчатой твари, притаившейся в трещине и тут же скользнувшей во тьму.

Он постоянно ощущал гнетущее давление нависшей над ним огромной массы Горы. Казалось, он попал внутрь гигантского древнего существа, и существу этому достаточно чуть шевельнуться, чтобы от него, Торака, только мокрое место осталось.

За спиной Торак слышал негромкое цоканье волчьих когтей. Волк давно уже перестал рычать и даже на токорота не пытался напасть, понимая, возможно, что здесь эта тварь для него недосягаема. Но Торака больше всего встревожило то, что и токорот не обращал на Волка никакого внимания, словно был уверен: тот никакой угрозы для него не представляет.

Они шли все дальше в глубь Горы, и Торак уже начинал жалеть, что взял с собой своего названого брата. Эостра никогда не позволит Волку войти в Шепчущую пещеру. Она непременно найдет, как разлучить их еще до этого, и тогда Волк погибнет.

Интересно, сколько еще токоротов скрывается там, в недрах Горы? И где псы Эостры? И ее филин?

Торак незаметно нагнулся и быстро спросил у Волка, сколько здесь еще человеческих детенышей, в теле которых живет злой дух.

«Этот не единственный,

— ответил Волк, касаясь своими усами ресниц Торака. —

Есть еще. Но я никак не могу почуять, где они прячутся».

Токорот, скакавший по выступам где-то у них над головой, злобно оскалился и зарычал, требуя, чтобы они не отставали.

Шли они все время куда-то вниз. Теперь было уже не так холодно — навстречу им поднималась волна теплого воздуха. На стенах туннеля Торак видел какие-то странные знаки; выступая из темноты, эти знаки словно склонялись над ним. Мелькнул нарисованный мелом зигзаг. Затем желтый отпечаток чьей-то ладони. Затем какое-то странное существо с множеством конечностей. Это многоногое существо было нарисовано углем и отчего-то будило в душе неясную тревогу. Может, все это — предупреждающие знаки? А может, они нанесены здесь для того, чтобы удержать духов мертвых внутри этих каменных стен?

Пальцы Торака нащупали углубление, полное каких-то камешков, гладких и круглых, как глаза. Тут же в памяти всплыло то лето, три года назад:

«Что прячется в бездонной глубине? Глаза Реки, лежащие на дне…»

У него за спиной Волк издал негромкое «Уфф!».

Токорот исчез, свернув за угол.

Торак, в очередной раз оказавшись в темноте, ощупью последовал за ним и вдруг замер на месте.

Вдали, за аркой из белого камня сверкнуло пламя костра; а на стенах вокруг Торак увидел множество отпечатков ладоней, беспорядочно нанесенных красной краской.

Вернись! Вернись!

И тут все произошло как-то внезапно. Торак еще успел заметить, как токорот погасил факел, ткнув им в озерцо воды, а сам вскарабкался на белую арку. И сразу же что-то с грохотом обрушилось у Торака за спиной; оказалось, что это тяжеленный занавес из сыромятной кожи, преградивший ему путь назад. Волк, оставшийся по ту сторону занавеса, горестно завывал и царапал кожу когтями, пытаясь пробраться к Тораку. Торак попробовал было прорезать занавес ножом, но он оказался слишком толстым и прочным, даже нож почему-то соскальзывал. А через мгновение на Торака сверху, точно паук, прыгнул токорот и попытался выцарапать ему глаза своими жуткими когтями. Упав на колени и отбросив капюшон парки, Торак яростно сопротивлялся, размахивая ножом. Вскоре токорот, пронзительно вскрикнув, отпустил его, и Торак крепко схватил его за руку. Но мерзкая тварь вывернулась и исчезла за аркой.

Задыхаясь от тошнотворной вони, исходившей от токорота, Торак рывком поднялся на ноги, слегка пошатнулся, невольно шагнул назад…

И провалился в небытие.

*

Волк подпрыгивал, яростно щелкая зубами, и что было сил отбивался от этих бесхвостых детенышей, у которых внутри сидел злой дух. А те царапали его и все пытались ударить большими острыми каменными когтями.

Потом Волк притворился, что убегает, и токороты кинулись за ним, а он резко обернулся и вонзил зубы в чью-то тощую грязную лапу. Пойманная тварь взвыла и выронила свой каменный коготь. Но тут же вторая тварь укусила Волка в плечо. Волк щелкнул зубами, но промахнулся буквально на волосок, и оба токорота успели взлететь на скалы, так что теперь ему было их не достать.

Было слишком темно, но чуял он их прекрасно. И слышал их дыхание; слышал даже, как по их грязным телам ползают вши.

«Странно, почему они не нападают?»

— думал Волк.

И внезапно понял. У них, может, внутри и злой дух сидит, но сами-то они бесхвостые, а значит, у них, как и всех бесхвостых, слух и чутье совсем слабые. Так что, если не шевелиться, они не сумеют толком понять, где он, Волк, находится.

Волк закрыл пасть, почти затаил дыхание и осторожно принюхался.

Вонь крови и ненависти окружала его со всех сторон; но сильней всего эта вонь чувствовалась где-то над головой.

Было слышно, как по ту сторону тяжелых шкур воет от отчаяния и бессилия Большой Бесхвостый Брат. Слушать этот вой было невыносимо, и Волк снова прыгнул, пытаясь прорвать эти шкуры. И бесхвостые детеныши-духи тут же на него набросились.

Действовали они ловко и быстро, но куда им было до Волка. Резко повернувшись, он вонзил клыки в чью-то тощую шею. В шее что-то хрустнуло, и тело токорота мгновенно обмякло. Волк кинулся на второго, но тот успел скрыться за шкурами.

Волк вернулся и обнюхал упавшего врага, чтобы убедиться, что тот действительно стал Недышащим. Да, дыхания не было, и плоть его уже остывала. Но Волк успел заметить, как злой дух выскользнул из мертвого тела и поспешил прочь, желая, видимо, отыскать новое тело. Волк бросился за ним вдогонку, нагнал и заставил нырнуть в какое-то узкое Логово, откуда ему выхода не было. Дух спрятался в глубине Логова среди камней, и Волк вздохнул с облегчением: теперь этому духу оттуда не выбраться!

Когда Волк снова вернулся к тем толстым шкурам, то заметил там Дыхание, Которое Ходит — душу мертвого бесхвостого. Эта душа сидела, дрожа, возле мертвого тела и выглядела совершенно растерянной. Она столько времени провела в плену у злого духа, подсаженного в тело бесхвостого, что теперь просто не знала, как ей быть дальше.

Волк почувствовал, как жалость лизнула ему сердце своим горячим языком. Это же всего-навсего детеныш! Носом он подтолкнул несчастную душу в сторону выхода из пещеры.

«Ступай туда, туда! Там ты не будешь так одинока. Мы, когда шли по этим туннелям, видели много таких, как ты».

Жалобно поскуливая, Дыхание, Которое Ходит двинулось туда, куда подталкивал его Волк — наверное, искать свою стаю.

А из-за шкур доносилось много разных шумов. Волк уловил рычание псов, стук когтей бесхвостого детеныша-духа, а еще — негромкий шелест крыльев филина и тихий шепот Быстрой Воды. Все это доносилось откуда-то снизу, издалека.

Волк чуял запах своего Бесхвостого Брата и еще какого-то бесхвостого, которого он когда-то знал, но никак не мог вспомнить. Затем ветер сменил направление, и Волк уловил запах, от которого вся шерсть у него встала дыбом: это был запах Той, Что С Каменным Лицом.

В диком стремлении немедленно добраться до своего Большого Брата Волк изо всех сил подпрыгнул, пытаясь преодолеть стену, сделанную из прочных шкур, но не смог этого сделать. Тогда он попытался разорвать шкуры клыками, но они оказались слишком плотными и гладкими, и он никак не мог за них ухватиться.

«Значит,

— понял он,

— надо искать другой путь в нижнюю часть пещеры».

Опустив хвост, Волк прыжками мчался по извилистым туннелям и переходам подземного Логова, то и дело стукаясь о камни носом, разбивая в кровь лапы, и наконец вылетел на какое-то довольно большое открытое пространство, куда выходило множество других туннелей, так что воздух над этим пространством как бы завивался маленькими вихрями.

И в этом воздухе Волк почуял очень слабый и очень далекий запах, который, однако, вселил в него надежду. Это был запах их нового знакомого, того бесхвостого, у которого на голове странная белая шерсть. И потом Волк уловил — и просто собственному носу не поверил! —

запах Большой Бесхвостой Сестры!

Глава тридцать четвертая

— Ты кто? — спросила Ренн.

— Дарк, — ответил мальчик.

—

Что-что?

— Она вырвала у него свою руку и взмахнула ножом.

— Это мое имя. Меня зовут Дарк!

Ренн тряхнула головой:

— Ладно, это не так уж важно. Но ты говоришь, что знаешь Торака, а откуда мне знать, правда ли это?

— Я ведь назвал твое имя, не так ли?

— Ты мог заставить его сказать мое имя.

— У тебя рыжие волосы. А у него на рожок с охрой намотана прядка твоих волос. Вот! Теперь ты мне веришь?

Ренн колебалась:

— Где он?

—

Я же тебе сказал!

Он в Горе. Я тоже пытался пройти туда, но они закрыли передо мной вход в пещеру. Хотя туда можно пройти и другим путем… Ну что, ты идешь со мной или нет?

Она все еще держалась настороженно.

И вдруг какая-то белая птица, покружив над ними, села Дарку на плечо.

Ворон! Белый хранитель!

Ренн отшвырнула свои пожитки: бурдюк для воды и спальный мешок — и решительно сказала:

— Пошли!

Мальчишка с белыми волосами снова схватил ее за запястье и не пошел, а побежал, таща ее за собой. А тот белый ворон летел впереди них. Этот Дарк, похоже, обладал зрением летучей мыши, раз способен был так хорошо видеть дорогу в кромешной темноте. Ренн, например, с трудом видела, куда ставит ногу, а он бежал совершенно уверенно.

— Ты не бойся, я не дам тебе упасть, — сказал он, словно услышав ее мысли. И она отчего-то ему поверила.

После очередного крутого подъема по какому-то извилистому лазу лодыжка у Ренн снова сильно разболелась, и она вздохнула с облегчением, когда Дарк остановился у подножия какой-то скалы.

«По крайней мере, — думала Ренн, — это точно скала. Вон над ней облака, которые, правда, скрывают звезды, и небо кажется чернее базальта».

Она успела заметить, что их провожатый, тот белый ворон, полетел прочь — его белое оперение блеснуло и исчезло во тьме.

— Видишь свет? Там, внутри? — тихо спросил Дарк, опускаясь на колени и поджигая кусок свернутой березовой коры. Огонь ненадолго осветил его странное бледное лицо и какую-то изломанную трещину в скале, похожую на пасть со сломанными зубами. — Нам туда, — сказал альбинос, и у Ренн екнуло под ложечкой.

«В эту щель вряд ли даже барсук пролезет, — подумала она. — Значит, снова придется передвигаться ползком, с трудом протискиваясь в узкой норе…»

— Нет. Я не могу, — честно призналась она.

— Ты не застрянешь, не бойся. Я полезу первым, а ты за мной. Лук и топор будешь толкать перед собой, а я потом их перехвачу. Все будет хорошо, вот увидишь.

И Ренн поползла следом за Дарком, все время чувствуя, как сжимаются каменные челюсти, выдавливая воздух из груди. У нее то и дело перехватывало дыхание, но она, извиваясь, продолжала продвигаться вперед и старалась не думать о том, с какой силой давит на них сейчас громада Горы. Но паника все сильнее охватывала ее душу, и наконец ей показалось, что она окончательно застряла. Руки намертво прижаты к груди, с места сдвинуться невозможно. Она уже однажды испытывала нечто подобное — в той норе на Далеком Севере, — только на этот раз ей уж точно не выбраться…

— Все, добрались, — сказал Дарк и, схватив Ренн за капюшон парки, вытащил из туннеля на свободное пространство, полное гулкого эха.

Она стукнулась обо что-то головой и глупо рассмеялась.

— Тише! — зашипел он. — Тут некоторые камни еле держатся, можно запросто обвал вызвать. Кстати, под ноги смотри, чтобы в трещину не угодить.

Было по-прежнему темно и страшно; на шаг вперед, за пределами освещенного маленьким факелом пространства, уже ничего не было видно, и тьма казалась такой плотной, что давила на глазные яблоки.

Ренн вытащила стрелу и с ее помощью обследовала пространство вокруг себя. И почти сразу же наткнулась на какой-то непонятный предмет. На ощупь это было что-то гладкое, похожее на маленький купол. Череп! Ренн так взвизгнула, что мальчишка-альбинос тут же бросился к ней, посветил, и стало ясно, что это всего лишь верхняя часть черепа огромного медведя, словно утонувшего в толстом слое каменных обломков.

— Да, тут полно всяких костей, — сказал Дарк. — Это еще с прежних времен осталось. Когда Гора еще живой была. Она тогда немало разных тварей утопила.

Утопила? Еще немного пройдя вперед, Ренн действительно услышала журчание воды. И ощутила холодное дыхание ветра, доносившееся из каких-то невидимых туннелей. И при слабом свете факела различила какие-то мокрые серые столбы, словно нарочно собравшиеся вместе. Она замечала, что при каждом ее шаге в разные стороны стремительно разбегаются какие-то неясные тени, и старательно отводила глаза, стараясь не встретиться взглядом с представителями Тайного Народа, населяющего Гору Духов.

— Осторожней, тут глубоко, — предупредил ее Дарк.

Ренн перешагнула через какую-то темную трещину и успела услышать далеко внизу шепот воды.

Дарк вдруг так внезапно остановился, что она налетела на него и с тревогой спросила:

— Что там?

— Там больше нет прохода, — упавшим голосом ответил он.

Вход в туннель перекрывал здоровенный валун. На валуне было выбито заполненное гипсом изображение гигантского филина; белая краска неприятно поблескивала в темноте. Филин был изображен как бы со спины и со сложенными крыльями, но голова его была повернута задом наперед, и круглые глаза гневно смотрели на непрошеных гостей. Значение этого было бы ясно любому:

Эостра видит все.

— Она знает, что мы здесь! — прошептала в ужасе Ренн.

— Конечно, знает, — спокойно откликнулся Дарк и сделал шаг в сторону.

Филин тут же словно растаял в темноте. Но Ренн по-прежнему ощущала на себе его злобный взгляд.

— Я думаю, здесь есть и другой проход, — прошептал Дарк и принялся водить по каменной стене своими длинными белыми пальцами, словно читая на ощупь какое-то послание. — Ага! Вот он! Нашел!

Он завел Ренн за какую-то груду камней и первым нырнул в затянутую липкой глиной нору, которая оказалась еще уже, чем первая. Они с трудом протискивались, задевая за стенки боками, но, к великому облегчению Ренн, это продолжалось недолго.

Когда они выбрались из норы, Дарк осмотрелся и озадаченно пробормотал:

— Я ничего такого не помню…

Подняв свой жалкий факел повыше, он осветил желтоватые стены пещеры, в которых зияли три отверстия: входы в туннели. Левый вход показался Ренн самым низким и узким; к тому же он был похож на открытую пасть с каменными зубами; с «зубов» капала вода. У входа в средний туннель виднелся какой-то красноватый выступ, похожий на культю отрубленной конечности. Третий туннель, самый просторный, был как бы надвое перерезан большим острым камнем, похожим на торчащее из пола копье.

— Нам куда? — спросила Ренн.

— Не знаю. Мне отчего-то кажется, что все они ведут не туда. А еще мне кажется…

— Так ты не знаешь, куда идти? — И Ренн, оттолкнув Дарка, бросилась к первому туннелю. Но остановилась и приложила руку к самому краю, стараясь не касаться жутких каменных «зубов».

Камень под ее ладонью странно вибрировал, даже содрогался, а из туннеля до нее долетало нечистое дыхание Мира Мертвых.

Она метнулась к самому широкому туннелю, с острым камнем посредине. И ощутила ту же дрожь каменных недр, то же удушливое жаркое дыхание обители духов.

В отчаянии Ренн вскарабкалась на красноватую «культю» у входа в третий туннель, тут же скала, как живая, присела под нею, и она услышала злобное щелканье зубов: похоже, злые духи уже разинули свои пасти и намерены схватить ее…

Ренн бросилась назад.

— Во всех трех проходах таятся злые духи! — задыхаясь, сообщила она Дарку.

— Именно это я и собирался тебе сказать, — спокойно ответил он.

— Ну и какой же из них нам выбрать?

— Тихо! Не шевелись!

— Что ты?..

— Ш-ш-ш! — И Дарк резко вскинул вверх руку со своим факелом.

В трещине, прямо над ними, «сидел» еще один филин. На этот раз высеченный из камня. Глаза у него были закрыты, но пернатые ушки стояли торчком.

— Ложись и ползи как можно тише, — сказал Дарк.

«Каменный» филин вдруг открыл глаза и свирепо зашипел на Ренн.

Она с криком упала на землю, оттолкнув Дарка. Факел вылетел у него из рук. Но прежде чем вокруг воцарилась кромешная темнота, Ренн успела увидеть, как филин, раскрыв громадные крылья, беззвучно скользнул прочь.

В полной тишине послышался какой-то отдаленный всплеск.

— Это наш факел, — пояснил Дарк.

— А второго у тебя нет?

— Нет.

Ренн, задыхаясь, поднялась на ноги.

— И что же нам теперь делать?

— Не знаю.

Она в ужасе закусила костяшки пальцев. Где-то там, в глубинах этой ужасной Горы, Торак пытается в одиночку противостоять Эостре…

Чья-то холодная рука коснулась ее запястья.

— Это ты? — шепотом спросила она.

— Что? — удивленно спросил Дарк, явно находившийся от нее на расстоянии нескольких шагов.

Чей-то ледяной палец ласково провел по ее щеке.

— Прекрати немедленно! — крикнула Ренн.

— Но я ничего не сделал!

Она крепко зажмурилась, потом резко открыла глаза и увидела… В такой темноте, правда, было невозможно что-то увидеть, но все же она…

увидела.

— Ты тоже

ее

видишь? — еле слышно выдохнула она.

— Да, вижу, — шепотом ответил Дарк. — Но я не знаю, кто это.

А Ренн знала. Видение было неясным и расплывалось, точно клок тумана, но при этом от него исходило некое слабое свечение. Так светятся духи мертвых. И страх Ренн куда-то испарился, остались лишь легкая горечь да ощущение утраты.

Теперь она видела более отчетливо: перед ней стояла, слабо светясь, та, против кого она бунтовала всю свою жизнь. И на этот раз — видимо, последний в ее жизни — она жадно смотрела в это древнее лицо, стараясь навсегда запомнить твердый, как кремень, взгляд и рот с провалившимися от старости губами, который никогда не умел улыбаться.

Призрак старой Саеунн, двигаясь совершенно бесшумно, вытянул хрупкую, бесплотную руку и указал ею на туннель с каменным «копьем» посредине.

— Благодарю тебя, — прошептала Ренн. — О, благодарю… И пусть наш хранитель всегда летит рядом с тобою! — И она, приложив обе руки к своему амулету из перьев ворона, низко поклонилась старой колдунье.

А когда выпрямилась, дух Саеунн уже исчез.

Ренн решительно вскинула на плечо лук и колчан со стрелами и сама взяла Дарка за руку.

— Идем, — уверенно сказала она. — Теперь мы знаем дорогу.

Глава тридцать пятая

Торак покатился вниз, и на него обрушился целый водопад камней, а земля стремительно кинулась ему навстречу. Боль одновременно взорвалась и в плече, и в черепе.

Некоторое время он лежал неподвижно. Боль в разбитой скуле была почти невыносимой, но руками-ногами двигать он все-таки мог. И, как ни странно, ухитрился не потерять свой нож.

Осыпь, обрушившаяся на него подобно каменному водопаду, уходила куда-то вверх, во тьму. Нечего было и думать по ней взобраться. Нет, назад ходу нет, это ясно. «Хорошо хоть, Волка здесь нет, — подумал Торак. — Может, он еще все-таки сумеет выбраться отсюда живым».

Ему казалось, что он находится в какой-то огромной темной пещере. Судя по ощущениям, камень здесь некогда тек, точно жидкий мед — капал, собирался в озерца, а потом застыл и снова стал твердым. Каменные потеки, похожие на чьи-то кривые клыки, свисали с потолка пещеры; другие такие же «клыки» торчали из пола, готовые сомкнуться с первыми.

«В точности как пасть хищника, — подумал Торак. —

А что старо, как времени поток? Зуб, камни превращающий в песок…

Так я в пасти Горы», — догадался он.

Замерцал огонек костра. Где-то далеко внизу послышался тихий шепот воды. А гораздо ближе, совсем рядом с Тораком, раздалось вдруг ритмичное клацанье костей, и жуткий знакомый голос пропел:

Силой кости,

Силой камня,

Силой взгляда Злого духа

Я, Эостра, призываю

Вас, не знающих покоя!

Я, Эостра, заклинаю

Вас во всем мне подчиняться!

Торак, спотыкаясь, двинулся к свету. Прятаться смысла не имело. Она прекрасно знала, что он тут.

И вскоре он ее увидел.

Видимо, в результате какого-то давнего подземного толчка огромные камни сложились в некое подобие алтаря высотой в два человеческих роста, накрытого сверху черной каменной плитой. На этой плите горел огонь, а за ней виднелась высокая фигура Повелительницы Филинов. По обе стороны от нее два токорота ритмично гремели костями в такт ее монотонному речитативу.

Казалось, ее одеяние из перьев притягивает к себе тьму, зато чудовищная маска филина так и сияла, разрисованная белой краской. В одной руке, бледной и костлявой, как у мертвеца, Эостра держала посох, в набалдашник которого был вделан огненный опал; другая ее рука сжимала копье-трезубец для ловли душ.

Силой кости,

Силой камня,

Силой взгляда

Злого духа…

Торак попытался что-то сказать, но язык не повиновался ему, и во рту вдруг совершенно пересохло.

Та, Что В Маске вскинула руки, и ее крылатая тень целиком накрыла пещеру. Токороты рухнули перед нею ниц; их детские лица светились ужасом и обожанием.

— Ты прекрасно знаешь, что я уже здесь, — с огромным трудом, задыхаясь, вымолвил Торак. — И прекрасно знаешь, что я пришел, чтобы остановить тебя.

Та, Что В Маске, ни на миг не прерывая свое монотонное заклинание, взмахнула копьем, и острие копья указало прямо на Торака. И тут же у подножия каменного алтаря зажглось семь пар глаз. Темные тени, вскочив, метнулись к Тораку.

Он едва успел уйти от собачьих клыков. Быстро сунув нож в ножны, он скинул с ног башмаки и мигом взобрался на ближайшую скалу, похожую на торчащий клык. С трудом удерживаясь на острой вершине — с ладонь шириной, — он подтянул ноги повыше. Псы безумствовали внизу: подскакивали, щелкали зубами, тщетно пытаясь до него добраться. Их горячее дыхание обжигало босые ноги Торака, но огромные клыки хватали пустоту. Выждав несколько мгновений, они снова и снова с рычанием бросались на приступ; лютая ненависть гнала их.

Чуть выше, на расстоянии вытянутой руки, скала, на которой он обрел временное спасение, как-то странно изгибалась, образуя выступ, напоминающий торчащий вбок зуб. На этом выступе, пожалуй, было бы удобней — и выше, и безопасней. Но с другой стороны, туда мог спрыгнуть один из токоротов, взобравшись по стене пещеры. Торак вовремя успел заметить, как сверху к нему метнулась какая-то темная тень. Стремительно выхватив нож, он с силой им замахнулся, и филин, резко развернувшись, вернулся к своей хозяйке.

А Торак прижался спиной к скале, чувствуя, как по телу ручьями стекает пот. От едкого дыма костра кружилась голова. Вглядевшись, Торак увидел, что Пожирательница Душ отставила в сторону копье и зачем-то опутывает огненный опал веревкой. Токороты дружно вздохнули и еще яростней загремели зажатыми в руках сухими костями.

В свете костра веревка, которой Эостра оплетала опал, отливала темным золотом, а волокна ее были заплетены, точно женская коса. Торак просто глаз не мог отвести от этой странной веревки и светящегося камня, чувствуя, как неведомая сила словно втягивает его в глубины магического опала.

Он светился алым, точно смертельная рана. И был полон красоты, и страдания, и безумной страсти. Так же сиял и глаз Великого Зубра в зимнем небе, обжигая болью невероятной силы, им же самим и созданной.

Эостра вдруг смолкла, прервав свое заклинание, и скрежещущим шепотом принялась одно за другим произносить имена Неупокоенных Мертвых.

Потрясение было столь велико, что Торак чуть не лишился чувств. Он наконец понял, что она собирается сделать, но остановить ее не мог. Сейчас он мог лишь с трудом удерживаться на своем насесте — точно голубь, которого вот-вот схватит ястреб.

Он почувствовал, как в ногу ему впивается материнский рожок с охрой. Но рожок был пуст и ничем не мог ему помочь.

И все же…

Ценой своей жизни его матери удалось заключить договор с Великим Духом. И в обмен на ее жизнь Великий Дух сделал Торака особенным, подарив ему блуждающую душу. Этим драгоценным даром он обязан своей покойной матери и ради нее должен — пусть даже в самый последний раз! — своим даром воспользоваться.

Смахнув со лба крупные капли пота, Торак крикнул Пожирательнице Душ:

— Ты думаешь, что заполучила меня? Ты уверена, что я не смогу до тебя добраться? Нет, ты ошибаешься! — От страха голос его звучал особенно громко и пронзительно.

Взобравшись на выступ в виде торчавшего вниз клыка, Торак устроился в развилке, и теперь, хотя ноги у него и болтались в воздухе, собачьей стае было до него никак не добраться. Сняв с себя ремень, он привязал им себя к скале, вытащил из мешочка со снадобьями черный корень, выпрошенный у Саеунн, и быстро сунул его в рот.

Боль тут же острыми когтями впилась в его нутро. Он громко вскрикнул… и услышал собственный голос, ставший теперь совершенно неузнаваемым: это был хриплый, скрежещущий голос Эостры, призывающей Неупокоенные Души!

Ее глазами сквозь щели, прорезанные в маске, Торак видел собственное бесчувственное тело, лишившееся своей блуждающей души и отчего-то казавшееся ему серым. Впрочем, серым казалось ему и пламя на алтаре, и все вокруг — кроме холодной красной сердцевины огненного опала.

В глубинах холодной как лед души Эостры Торак предпринимал отчаянные попытки подчинить себе злую колдунью. Он наделся заставить ее разбить магический камень. Но преодолеть ее сопротивление так и не смог. Души Повелительницы Филинов оказались значительно сильнее, чем у тех существ, в которых он до этого вселялся. А ее могучая воля останавливала любые его попытки; ему казалось, что она и его самого сейчас превратит в камень. В том-то и заключалась великая сила Эостры: она ни от чего не испытывала ни удовольствия, ни боли; в ее душе не было

никаких

иных чувств, кроме желания жить вечно. Воспитанные ею токороты были не замученными детьми, в тела которых она вселила злых духов, а ее могущественным оружием, которое она создала только для того, чтобы воплотить в жизнь задуманное. И эти жуткие псы тоже были всего лишь ее оружием; и теми и другими она намеревалась воспользоваться, а потом попросту отшвырнуть в сторону за ненадобностью, точно сломанный кремневый наконечник. И жалкого мальчишку на скале Эостра воспринимала всего лишь как вместилище той силы, которую она страстно желала заполучить; нужно было только уничтожить это вместилище и самой обрести вожделенное могущество. Да, в душе Эостры царило истинное

зло

, зло в чистом виде, и было оно таким холодным и мертвящим, что душа Торака, казалось, тонула в нем…

Эостра снова умолкла. И токороты перестали греметь костями.

Воцарилась полная тишина. Та, Что В Маске набросила на горевший костер покрывало из шкур, и огонь потух. И в воцарившейся темноте вновь послышался голос колдуньи:

О Тенрис, скользкий, как тюлень… и самый хитрый!

Тебя я призываю!

В пещере вдруг стал слышен плеск морских волн, за алтарем сгустился дым — и в этом дыму возникла человеческая фигура. Глазами Пожирательницы Душ Торак видел некогда красивое, а ныне почти уничтоженное временем лицо мужчины, слышал его голос, плавный и сильный, как вздохи Моря…

Я — Тенрис, и я пришел.

Продолжая монотонно бормотать заклинания, Та, Что В Маске приподняла шкуру над костром, и вверх тут же взвился густой клуб дыма, вспыхнуло яркое пламя. А она снова притушила огонь и выкликнула:

О Тиацци, могучий, как дуб… и самый сильный!

Тебя я призываю!

Зашелестела листва. Из-за алтаря выдвинулась и нависла надо всей пещерой огромная тень.

Я — Тиацци, и я пришел.

А Эостра снова запела. И снова оживила огонь на алтаре, дав ему глотнуть воздуха. И продолжила призывать духов:

О Неф, подобная летучей мыши… Как ты быстра и как загадочна!

Тебя я призываю!

Зашуршали кожистые крылья. За алтарем взвился вихрь каких-то светящихся точек, и в нем возникла фигура хромой Пожирательницы Душ.

Я — Неф, и я к тебе явилась.

Блуждающая душа Торака, скорчившись в мозгу Эостры, была способна лишь наблюдать, как колдунья призывает Неупокоенных Мертвых, обладая теперь полной властью над ними, ибо души их были связаны могуществом огненного опала.

И Торак сумел разглядеть в темной душе Эостры то, в чем она видела свою главную цель, конец своих великих свершений:

«В горах и во Льдах, в Лесу и на Озере, на морском берегу и на островах племена в смертельном страхе склоняются перед Эострой, которая отныне правит и живыми, и мертвыми… Перед Эострой, что живет вечно…»

Да, теперь Эостра стала неуязвимой. И Торак понял, что все его усилия, потраченные за три долгих года, были напрасны.

Пожиратели Душ вернулись.

Глава тридцать шестая

Где-то глубоко внутри Горы Волк услыхал шелест листьев.

Листьев?

Он резко затормозил. Нет, быть такого не может! Или это очередной обман Тех, Что Скрываются? Они были страшно недовольны тем, что Волк проник на их территорию. Они готовы были возненавидеть

любого

, кто осмелится проникнуть в их пещеры; они постоянно кружили неподалеку от Волка, рассыпая вокруг него самые разнообразные запахи и звуки, чтобы он не смог понять, откуда они все доносятся.

Волк прибавил ходу, хотя и сам не знал, куда бежит. Он, похоже, целую вечность бежал по этому извилистому Логову и давно потерял след своей Бесхвостой Сестры; сейчас он чуял лишь запах влажных камней и испуганного Волка, то есть свой собственный. Ему очень хотелось пить; и бока у него болели, изодранные когтями тех бесхвостых детенышей со злым духом внутри; и он

по-прежнему

понятия не имел, где Большой Брат.

Проход внутри Горы стал значительно шире; здесь отчетливо чувствовалось дыхание земных недр, и этот подземный ветерок шевелил шерсть у Волка на спине. В каком-то углублении он обнаружил немного воды и жадно ее вылакал, не обращая внимания на лежавшие поодаль странные каменные кости. Он уже знал, что эти кости — всего лишь очередной обман; он уже пробовал грызть такие и чуть не сломал себе клык.

Вдруг его ноздрей коснулся знакомый слабый запах, и он, нервно вскинув голову, хорошенько потянул носом, желая убедиться, что ему это не почудилось.

Да!

Это действительно был он, Большой Брат!

Его запах просачивался откуда-то сверху, и Волк, встав на задние лапы и опершись передними о скалу, почувствовал дыхание какого-то другого Логова, очень маленького. Но было слишком темно, чтобы он мог что-то разглядеть. Волк подпрыгнул и, цепляясь когтями за поверхность скалы, полез вверх. И вскоре оказался в том маленьком Логове.

Там было так тесно, что Волку пришлось прижать уши и дальше ползти на брюхе, царапая бока о каменные стены. Порой проход становился настолько узким, что почти невозможно было дышать. Наконец Логово выплюнуло его из своей пасти, и он упал, больно ударившись носом о камень.

И сразу же со всех сторон его окружил вихрь самых разнообразных запахов. Вонь злых духов. Противный, отдающий падалью, запах Той, Что С Каменным Лицом. Запахи различных бесхвостых, которых Волк знал когда-то давно.

И самое главное — запах Бесхвостого Брата!

Волк прямо-таки полетел сквозь тьму. Туннель снова стал узким и извилистым, как кишка. И на том его конце Волк уже слышал знакомое рычание стаи псов. Этому рычанию вторило гулкое эхо, и Волк догадывался, что приближается к какому-то очень большому Логову.

Он услышал знакомый писк летучих мышей и шорох крыльев филина. И побежал еще быстрее.

Злые духи! Но ведь именно для охоты на злых духов он, Волк, и предназначен!

*

Выход из туннеля был уже совсем близко, и Ренн ускорила шаг.

— Не спеши! — предупредил ее Дарк.

Она не послушалась. Здесь уже хорошо было слышно бряцанье костей и надтреснутый голос Пожирательницы Душ, монотонно поющей свое смертоносное заклинание:

Силой кости,

Силой камня,

Силой взгляда

Злого духа

Я, Эостра, призываю

Вас, не знающих покоя!

Я, Эостра, заклинаю

Вас во всем мне подчиняться!

Ренн тщетно пыталась припомнить то разъединяющее заклятие, которое знала когда-то. Она надеялась, что ей удастся хотя бы отчасти разрушить воздействие магических чар, но стальная, леденящая воля Эостры оказалась сильнее. Она словно заморозила все мысли Ренн.

Никто не может помешать Той, Что В Маске.

Ренн так резко остановилась у самого выхода из туннеля, что Дарк невольно налетел на нее.

Выход находился на головокружительной высоте, под самым сводом пещеры. И никакой возможности спуститься по этой отвесной стене не было.

Прикусив губу, чтобы не заплакать от огорчения, Ренн осторожно, на коленях подползла к самому краю. Выход — или вход? — в туннель был похож на пасть, полную острых каменных зубов. Прячась за этими «зубами», Ренн заглянула вниз и увидела, что через всю пещеру зигзагом проходит глубокая трещина, похожая на черную молнию. На ближнем конце пещеры высился каменный алтарь; на нем горел огонь, окутывая алтарь густым дымом. Дальше, у подножия какого-то странного каменного столба, вершина которого терялась в дыму, шевелились какие-то темные тени. От них исходила волна такой лютой ненависти, что Ренн сразу догадалась: это боевые псы Эостры. Но Торака нигде видно не было.

…Я, Эостра, призываю

Вас, не знающих покоя!..

Ренн подтащила к себе лук и топор. Оружие было в порядке, но стрелы, к сожалению, почти все оказались поломанными. Только три стрелы остались целыми, выдержав путешествие по узким норам в теле Горы.

…Я, Эостра, заклинаю

Вас во всем мне подчиняться!

Дым над костром немного рассеялся, и Ренн мельком увидела Ту, Что В Маске. Мертвенно-бледная, даже синеватая, рука колдуньи сжимала посох с укрепленным в набалдашнике огненным опалом. Ренн заметила, что алый, как кровь, свет волшебного камня просачивается сквозь густую сеть, сплетенную из каких-то странных шнурков. Ренн схватила стрелу, прицелилась, но Эостра, точно почуяв угрозу, вновь исчезла в клубах дыма.

— Ты чувствуешь их присутствие? — шепотом спросил Дарк, опускаясь рядом с Ренн на колени.

— Кого — их?

— Вон тех, в дыму, у подножия алтаря. Они ужасны!

— Но я ничего не могу толком разглядеть…

— И я не могу. Но я хорошо их чувствую!

Впрочем, Ренн тоже их чувствовала. В Шепчущей пещере, безусловно, находились не только Эостра и ее подручные. Там было еще много…

других существ

.

— Это все дым, — еле слышно выдохнула она. — Это колдовской дым, он — часть ее чар. Не смотри туда.

Но Дарк уже не мог отвести от Эостры глаз. Да и Ренн тоже не могла.

Монотонное пение Пожирательницы Душ на мгновение смолкло. И черная тьма окутала пещеру. А колдунья в звенящей тишине воскликнула:

Соблазнительница Сешру! Ты любой змеи ловчее…

И тебя я призываю!

У Ренн по всему телу поползли мурашки.

А пещера наполнилась негромким, но отчетливо слышным в каждом углу шипением.

«Нет, этого не может быть! — уговаривала себя Ренн. — Не может быть!»

Но продолжала смотреть. И увидела, как в завитках дыма возникает знакомая гибкая фигура…

«Нет! Сешру мертва. Твоя мать мертва, Ренн! Ведь ты сама нанесла на ее тело Метки Смерти. Ты собственными глазами видела, как ее тело предали вечному покою…»

Но уговаривать себя было бесполезно.

А Эостра тем временем снова запела, и Ренн показалось, что на этот раз ее монотонное пение продолжается бесконечно долго. Потом колдунья снова умолкла, снова загасила пламя костра и в наступившей темноте выкликнула:

… Наррандер… Тебя я призываю!

И из дальнего конца пещеры отозвался громкий мужской голос:

— Я — Наррандер! И я иду к тебе!

Ренн затаила дыхание: она узнала этот голос!

— Но твои чары с изъяном, — прогремел тот же голос, — ибо ты используешь волосы живого человека.

Эостра молчала.

— Кто это?

— шепотом спросил Дарк.

Но Ренн ему не ответила. Прошлое неумолимо, точно паковый лед, надвигалось на нее. Она не сводила глаз с мужской фигуры, постепенно выступавшей из темноты.

Филин Эостры вдруг сорвался с места и ринулся на пришельца. Тот отмахнулся от хищника топором. Походка у него, впрочем, была несколько неуверенной. Драные шкуры, прикрывавшие тело, хлопали по тощим ногам. И Ренн прекрасно знала: будь она поближе к нему, то, конечно же, увидела бы и его отвратительную, грязную и спутанную бороду, и струйку слюны, стекающую изо рта… Она бы увидела все его мерзкое одноглазое лицо, загрубевшее, как древесная кора…

Седьмой Пожиратель Душ! А ведь Ходец именно на это намекал им еще во время их первой встречи! Говорил, что и

сам был очень мудрым, пока кремень его не ударил…

— Наррандер умер, — проскрипела скрытая клубами дыма Эостра. — Он погиб во время великого пожара.

— Погиб другой! — проревел Ходец. — Который должен был

остаться в живых!

И Ходец сейчас со всем этим покончит!

— Никто не может помешать Той, Что В Маске.

Ходец взревел и бросился к каменному алтарю, но добраться до него не сумел и резко затормозил на самом краю той жуткой трещины в полу, которая, как теперь понимала Ренн, очень широка и глубока. Перепрыгнуть через нее Ходец не мог.

— Он должен был

остаться в живых!

— взвыл Ходец, и в голосе его была такая боль, что вся пещера, казалось, наполнилась ею.

И тут Ренн заметила на выступе, прямо над головой у Ходеца, маленькие сгорбленные фигурки токоротов. В полном отчаянии она прицелилась; Дарк тоже вложил камень в пращу, но оба почти сразу опустили оружие: увы, токороты были слишком далеко от них.

— Осторожней! Они у тебя над головой! — в один голос крикнули Ренн и Дарк.

Ходец глянул вверх, и тут в него полетел первый камень. Он упал на колени. Второй камень заставил его распластаться на земле у самого края трещины. Топор, вылетев у него из рук, исчез в пропасти, и через некоторое время снизу донесся негромкий всплеск воды. Теперь Ходец лежал ничком и не двигался, и Ренн казалось, что никогда еще она не ненавидела Эостру так сильно, как в эти мгновения.

— Я вижу Торака! — прошипел Дарк и, дернув Ренн за руку, потянул ее куда-то в сторону. И она наконец тоже его увидела.

Торак находился высоко над полом, примерно на середине того высоченного каменного столба, под которым ярилась стая псов. Он был привязан за талию к каменному выступу; голова его безжизненно склонилась на грудь. И он был совершенно недвижим.

— Торак! — пронзительно вскрикнула Ренн.

Ответа не последовало.

«Он либо оглушен, либо странствует вместе со своей блуждающей душой», — решила Ренн. Думать, что он может быть мертв, она попросту не желала. Стиснув зубы, она приготовилась стрелять. Сколько там собак? Шесть? Семь? И у нее всего три стрелы…

Здоровенный пестрый пес подпрыгнул, пытаясь схватить Торака за босую ногу. В воздухе пропела стрела, и пес упал, захлебываясь воем: стрела пронзила ему горло.

Дарк раскрутил свою пращу, и еще один пес рухнул замертво. Потом Дарк прикончил еще одного, размозжив ему череп. Ренн тоже не отставала, ловко попав очередному псу прямо в грудь, отчего тот зашатался и рухнул прямо в пропасть. Его дикий вой затих где-то далеко внизу.

Вдруг два пса, словно почуяв добычу, метнулись через всю пещеру и исчезли в одном из туннелей. У скалы, где находился привязанный Торак, остался только один пес, зато там появился токорот. Когда токорот, зажав в зубах нож, начал карабкаться вверх, Ренн вложила в лук последнюю стрелу и тщательно прицелилась. Но руки все равно предательски дрожали. Она понимала, что хочет уничтожить злого духа, но этот злой дух пребывал в теле

живого ребенка.

В воздухе просвистел пущенный из пращи камень, и токорот с пронзительным воплем упал вниз, сжимая руками перебитую голень. А Дарк снова с мрачным видом вложил камень в пращу, но метнуть его не успел: токорот поспешно уполз куда-то в темноту.

Вглядываясь в окутанное магическим дымом пространство пещеры, Ренн искала новую мишень, но этот дым был слишком густым; казалось, его щупальца проникают ей в душу, опутывают ее мысли, а Та, Что В Маске злорадно усмехается, видя это, и крепко сжимает в пальцах огненный опал.

Никто не может помешать Эостре.

Ренн опустила лук. Нет, с помощью лука и стрел ей над Эострой победу не одержать.

И ее вдруг охватила твердая решимость, словно переданная ей покойной Саеунн — ведь у старой колдуньи тоже была железная, не допускавшая компромиссов воля.

«Ты, в конце концов, тоже колдунья! — сказала себе Ренн. — Вспомни об этом и действуй!»

«Твои чары с изъяном,

— сказал Ходец,

— ибо ты используешь волосы живого человека».

Ренн замерла, пристально вглядываясь в ту сетку, которой был оплетен огненный опал. Похоже, сеть сплетена из множества разноцветных прядей. Ренн разглядела разные оттенки — черные, рыжие, золотистые…

Волосы!

Эостра поймала души своих единомышленников в силки из их же собственных волос! Она вплела их волосы в ту сеть, которая теперь удерживала огненный опал! И эти веревки из волос заставляют мертвых Пожирателей Душ покоряться ей. Точно так же — завладев волосами Торака — она намерена и его подчинить себе, лишить его силы…

— Торак! — что было сил заорала Ренн. —

Перережь эти веревки!

*

Пойманный в ловушку хитростью и мощной волей Эостры, Торак тщетно пытался освободиться, и силы уже начинали изменять ему.

Откуда-то издали донесся голос Ренн. Она что-то кричала ему. Да нет, этого просто быть не может! Никакой Ренн здесь, конечно же, нет!

Но кто-то же все-таки кричал? И эти крики явно отвлекли внимание Эостры. Почувствовав, что хватка колдуньи чуть ослабела, Торак не преминул воспользоваться этой возможностью…

И сразу же открыл глаза. И понял, что снова находится в собственном теле. И услышал, как кто-то громко кричит.

— Перережь веревки, Торак! Те, которыми огненный опал оплетен! Перережь их, и заклятие сразу будет нарушено, и все они снова навсегда уйдут в Страну Мертвых!

Но это же

действительно

Ренн! Ее Торак, правда, пока не видел, но успел заметить, что одна из ее стрел пронзила горло пестрому вожаку собачьей стаи.

Веревки, огненный опал… Он вдруг почувствовал небывалый прилив сил. И понял, что ему нужно делать.

Он мгновенно отвязал себя от скалы и скользнул вниз. Но тут на него из темноты бросился последний из псов Эостры. Одним движением ножа Торак вспорол псу брюхо и отшвырнул его в сторону. Затем на всякий случай нанес еще несколько предваряющих ударов в темноту и, держа нож наготове, двинулся дальше. Ни токоротов, ни собак он поблизости от себя больше не видел, хотя откуда-то доносилось их яростное рычание — там, похоже, шла жестокая схватка. Свободной рукой Торак подхватил с земли камень и, слегка пошатываясь, приблизился к каменному алтарю. Ренн права:

еще не все кончено

. Страшное заклятие еще можно разрушить, еще можно навсегда уничтожить Пожирателей Душ… Но почему Эостра так спокойна? Почему она продолжает петь?

А Повелительница Филинов в очередной раз притушила огонь на алтаре и, окутанная клубами дыма, расправив крылья, призвала последнего из Неупокоенных:

О мудрый, как волк, властный, как…

Нет! Тораку хотелось закричать, но язык словно прилип к небу. Беспомощный, он слушал, как Пожирательница Душ выкликает любимое имя, которого сам он не осмеливался произнести вслух вот уже три года.

На мгновение в пещере воцарилась полная тишина.

И в этой тишине прозвучало гулкое эхо воя множества невидимых волков. А за алтарем в завитках волшебного дыма возник чей-то знакомый силуэт.

Нож со звоном выпал у Торака из рук. Неужели это Отец?

Глава тридцать седьмая

В густом дыму очертания человеческой фигуры были видны неясно, точно проблеск лунного света в облачную ночь, но Торак был уверен: да, это он, его Отец. Некоторое время он молча смотрел на него, потом прошептал:

— Отец… это я, Торак…

Мертвые белые глаза, не узнавая, уставились на него. Значит, теперь Эостре принадлежал даже дух его Отца?

Где-то вдали снова послышался голос Ренн:

— Перережь веревку! Отошли их отсюда навсегда!

Отослать Отца? Отсюда? Навсегда?

Он не мог этого сделать. Ему снова было двенадцать лет: растерянный, до смерти перепуганный, он смотрел, как его Отец истекает кровью.

«Отец, не умирай!

Прошу тебя,

не умирай!»

Слезы текли у Торака по щекам, когда он, спотыкаясь, подошел к алтарю почти вплотную.

— Перережь веревку! — снова крикнула Ренн.

— Я не могу, — прошептал Торак. — Отец… Я не могу снова потерять тебя!

И стал перебираться через алтарь.

Он слышал бряцанье костей, пение Пожирательницы Душ, а потом вдруг почувствовал острую боль в затылке. Он еще успел заметить, как филин Эостры летит прочь, сжимая в когтях прядь его волос.

«Ну и ладно. Неважно. Теперь все неважно. Нужно только добраться до Отца…»

По ту сторону алтаря Торака окутали клубы горького дыма. А за спиной у него Та, Что В Маске, которую со всех сторон обступили тени Неупокоенных, вновь принялась нараспев произносить свои заклинания. Торак умоляющим жестом протянул к Отцу руки, но тот продолжал стоять совершенно неподвижно, то и дело скрываясь в дыму.

На один краткий миг Торак представил себе, какой могла бы быть их жизнь, если бы Отец не умер, если бы они по-прежнему были вместе, если бы этого огненного опала вообще не существовало. И горькая боль невосполнимой утраты ножом пронзила сердце.

Нет. Огненный опал

существует.

Вон он — точно открытая рана алеет на посохе Эостры!

Торак дико вскрикнул и рванул посох у колдуньи из рук. Костер был совсем рядом. Туда его, туда….

Но хватка у Эостры была каменная, и вырвать у нее посох Торак не сумел. Она уже занесла для удара свое копье-трезубец, но Торак с силой ударил по нему зажатым в руке камнем, и копье со звоном покатилось по полу. В то же мгновение один из токоротов вонзил ему в запястье свои отвратительные желтые клыки. Но не заметил браслета-оберега, подаренного Ренн. Зубы его лязгнули по каменному браслету и соскользнули, не причинив Тораку вреда. А Торак быстро подхватил с земли еще один камень и с такой силой обрушил его на голову токорота, что череп его треснул, как яичная скорлупа. При этом посоха Эостры Торак так и не выпустил и продолжал упорно тянуть его к себе. Глаза колдуньи свирепо блестели в прорезях маски. Собрав все силы, Торак выдернул посох у нее из рук и тут же сунул его верхний конец в огонь. Сетка, сплетенная из человеческих волос, сразу же вспыхнула. Задыхаясь от омерзительной вони паленых волос, Торак нащупал под ногами еще один камень, хорошенько замахнулся, ударил, и огненный опал разлетелся на множество кровавых осколков.

С пронзительным визгом Эостра сунула обе руки в костер и стала собирать эти осколки, пытаясь спасти их от огня. Тем временем остатки волосяной сетки почернели, превратились в прах, и души Неупокоенных Мертвых одна за другой начали исчезать.

Полными слез глазами Торак смотрел, как бледнеет и тает лицо Отца.

Но в самый последний миг его лицо вдруг изменилось и стало почти таким же, каким было при жизни. В глазах Отца вспыхнула радость: он увидел своего сына, он узнал его!

— Торак…

— прошептал Отец тихо-тихо, точно выдохнул.

И исчез.

А Торак так и остался стоять перед алтарем. Его била крупная дрожь. Какая-то часть его разума еще была связана с реальностью, и он понимал, что осколки огненного опала по-прежнему в руках у Эостры, что нужно действовать, но действовать он был не в силах. Он стоял неподвижно, вслушиваясь в то, что нараспев повторяла колдунья:

Я, Эостра, призываю тебя, Торак!

Я, Эостра, заклинаю тебя,

Человек с блуждающей душой:

Повинуйся мне во всем!..

А где-то далеко пронзительно кричала Ренн, пытаясь предупредить его:

— Торак!

Оглянись! Сзади опасность!

Глава тридцать восьмая

— Сзади опасность! — изо всех сил кричала Ренн.

Она и выстрелить была готова, но проклятый токорот все время прятался в тени, перебегая с места на место и приволакивая сломанную ногу.

А Торак, похоже, окончательно пришел в себя. Он увидел токорота, осторожно вползавшего на алтарь, и Эостру, по-прежнему размахивавшую осколками огненного опала, зажатыми в кулаке. Колдунья подняла свободную руку, и филин моментально подлетел к ней, неся в когтях прядь его, Торака, волос.

И в тот же миг токорот прыгнул на него. Торак схватил его за плечи и перебросил через себя, но мерзкая тварь как ни в чем не бывало тут же снова ринулась в атаку. Они двигались так стремительно, и тела их так тесно переплелись, что Ренн никак не могла как следует прицелиться. Рядом с ней Дарк тоже бездействовал, сжимая в руке пращу. Наконец Тораку удалось отодрать от себя токорота. Он приподнял его и с силой ударил о край алтаря. Раздался противный хруст — похоже, у токорота был сломан позвоночник. Торак отбросил его мертвое тело и стремительно обернулся, ибо из темного туннеля вылетели еще две черные тени.

Ренн и Дарк выстрелили одновременно. И попали в одного и того же пса. Рухнув на самом краю трещины, пес отчаянно скреб когтями, но удержаться не сумел и с воем полетел вниз. Торак обернулся; казалось, он впервые видит эту бездонную пропасть. Но тут на него прыгнул второй пес.

Стрел у Ренн больше не осталось, и она, нагнувшись, лихорадочно искала подходящий камень.

— Камней тоже больше не осталось, — задыхаясь, сообщил Дарк, схватил ее топор и, размахнувшись изо всех сил, метнул его в Эостру. Но топор, немного не долетев, упал возле каменного алтаря.

А Торак, упав на колени и обеими руками вцепившись в загривок огромного пса, пытался отдалить от своего лица его страшную зубастую пасть.

Ренн, сознавая свою полную беспомощность, била кулаками по неподатливым камням.

И вдруг увидела, как через всю пещеру пролетела огромная серебристая стрела — Волк! Значит, он все-таки сумел пробраться в чрево Горы на помощь своему названому брату! Бока у Волка были в крови, но белые клыки так и сверкали, а глаза горели таким свирепым огнем, что Ренн была потрясена: она никогда не подозревала, что в душе Волка может пробудиться столько злобы. Он с лету обрушился на пса и, вонзив зубы ему в глотку, оторвал от Торака. Рычащий комок из серой и черной шерсти некоторое время катался по камням, потом затих, и из него выбрался Волк и некоторое время постоял неподвижно, широко расставив лапы и тяжело дыша; вся морда у него была перепачкана кровью. Пес так и остался лежать: Волк вспорол ему брюхо, выпустив наружу кишки.

Филин, сорвавшись со скалы, ринулся на Волка, рассчитывая отвлечь его, увести от Торака. Он крутился у самого края пропасти, летая совсем низко.

Слишком низко.

На мгновение филин и Волк скрылись в тени, а потом Ренн увидела, как Волк, подпрыгнув, схватил филина за крыло, швырнул на землю и разорвал на куски.

А Торак уже едва стоял на ногах, опираясь о край алтаря. Эостра же, победоносно размахивая прядью его волос, продолжала пронзительно выкрикивать:

— Я, Эостра, призываю тебя, человек с блуждающей душой! Я, Эостра, буду жить вечно!

Потом она сунула волосы Торака в ротовую прорезь маски и, как бы поглотив их, взмахнула своим трезубцем, целясь Тораку в грудь.

Он с трудом увернулся от смертельного удара, и они начали кружить у алтаря: Эостра все пыталась пронзить Торака копьем, а он, шатаясь, уходил от нее.

У дальнего края пещеры шевельнулась какая-то тень.

У Ренн перехватило дыхание, когда она, не веря собственным глазам, увидела, что это Ходец.

Он был жив, но, видимо, пока не в силах подняться. Стоя на четвереньках и тряся головой, он хрипло прокаркал:

— Тайный Народ!

Торак и Эостра, не слыша его, продолжали кружить у алтаря.

— Тайный Народ Горы! Я, Ходец, призываю вас! — уже громче крикнул Ходец. — И прошу: освободите наш мир от этой гнойной язвы!

Сперва Ренн ничего не почувствовала.

Затем по камням, которых она касалась ладонями, словно прошла легкая дрожь.

А голос Ходеца все набирал силу; воздев узловатые руки, он выкрикивал:

— Я, Ходец, призываю вас! Пусть челюсти Горы навсегда сомкнутся! Пусть уничтожат эту тварь!

Каменные зубы у входа в пещеру вздрогнули, зашатались, и Ренн увидела, как один из огромных уступчатых столбов с оглушительным грохотом развалился на куски.

— Навсегда избавьте нас от проклятой Пожирательницы Душ! — кричал Ходец.

Здоровенная каменная сосулька, свисавшая с потолка пещеры, рухнула на алтарь, расколов его надвое. Эостра, по-прежнему сжимавшая в руках осколки огненного опала, шарахнулась в сторону и оказалась на самом краю бездонной пропасти. Потом покачнулась, потеряла равновесие и с ужасным, нечеловеческим воплем упала вниз.

Но, уже падая, она успела-таки своим трезубцем пронзить край одежды Торака.

И Ренн с ужасом увидела, что колдунья тянет его за собой в пропасть. Торак пытался сопротивляться, но Эостра оказалась слишком тяжелой, а ножа, чтобы разрезать одежду, у него при себе не было.

— Торак!

— пронзительно вскрикнула Ренн.

Торак упал на колени.

Пожирательница Душ снова тянула его за собой — навстречу смерти.

Глава тридцать девятая

Он находился где-то глубоко в недрах земли. Вокруг было темно и холодно. В ушах стоял оглушительный рев. Пахло гниением, и этот запах застревал в ноздрях. Может, он уже умер?

Потом его куда-то понесли. Должно быть, туда, где лежат кости всех мертвых.

Ну да, вот его положили и стали водить у него над лицом руками, еле слышно напевая какую-то погребальную песнь. А потом ушли и оставили его в одиночестве.

Над ним кружили звезды. Взошла луна, потом зашла, и снова взошла, и снова… Перед ним проплывало все, что уже было, есть и будет. Вот он, младенец, лежит в волчьем Логове и сосет свою мать-волчицу. Вот убегает от той поляны, где лежит умирающий Отец. Вот падает в бездонную пропасть в страшной пещере на Горе Духов.

И снова над ним светили звезды. И маленькие, больше похожие на тени люди склонялись к самому его лицу. Он видел их странные, серые, заостренные лица и ясные, как лунный свет, глаза.

«Где Ренн? — хотелось ему спросить. — И где Волк?»

Ясные глаза таинственных незнакомцев мигнули и исчезли. А он снова остался в одиночестве.

И звезды по-прежнему кружили над ним.

«Что холодней всего? Не тронь, не тронь! Таящийся во тьме снегов огонь…»

Последняя вспышка света, которую видит человек перед смертью.

Боли он не испытывал — только огромную, бескрайнюю пустоту. И ему очень не хотелось умирать в одиночестве.

Но он так устал…

Он встал и, опустив голову, осмотрел собственное тело. Уходить отсюда не хотелось, но он понимал, что должен идти. А он так устал! Вздохнув, он неуверенно повернулся и стал карабкаться вверх, к звездам.

*

Ренн никогда еще не видела, чтобы Самое Первое Дерево сияло так ярко. Все небо, казалось, так и сверкало россыпью этих мерцающих зеленоватых огней, приветствуя душу Торака.

Беловолосый Дарк, отодвинув занавес, закрывавший вход в его пещеру, подвел ее к огню, заставил присесть и накинул ей на плечи теплое одеяло из шерсти мускусного быка. Потом сунул ей в руки кружку с каким-то горячим напитком. Но Ренн так сильно трясло, что почти все содержимое кружки она расплескала. Торак и Волк пропали, погибли… Бросили ее одну — здесь, в этой пустоте…

Она тупо смотрела на белые изображения разных существ. Эти существа смотрели на нее с каждой стены.

Все это как-то нереально. И эта пещера, и их безумный бег по подземным туннелям, где вокруг падали камни, а Дарк тащил ее за собой чуть ли не волоком и спас. Но зачем? Торак мертв. Его больше нет в этой жизни.

Напротив Ренн, по ту сторону костра, проснулись вороны — белый и черный. И раздраженно захлопали крыльями.

— Это их духи разбудили, — пояснил Дарк, грея над огнем руки. — Правда, большая часть духов вернулась туда, где живут их племена, но всегда ведь остаются такие, которым некуда идти.

Он продолжал еще что-то рассказывать о духе своей покойной сестры, которого больше тут нет, а значит, она, возможно, все-таки обрела вечный покой, но Ренн давно уже его не слушала.

Ночь Душ. Она представляла себе, как горные племена пируют сейчас вместе со своими мертвыми; как ее родное племя, племя Ворона, где-то далеко в Лесу тоже празднует свое воссоединение с духами давно ушедших людей. Возможно, они уже успели почувствовать, что исходившая от Эостры угроза исчезла.

— Ренн, — оклик Дарка вернул ее к действительности, — знаешь, Торак успел заранее нанести Метки Смерти. Теперь, по крайней мере, души его не разбредутся в разные стороны.

«Но кто придет за его душами? Кто отведет их к Самому Первому Дереву? — как-то равнодушно думала Ренн. — Ведь настоящего хранителя у Торака так и нет».

*

Волк видел, как последние из тех, Что Не Дышат, исчезают в темном ущелье.

Он шел за ними до самого выхода из Горы, надеясь, что они приведут его к Большому Брату. Но этого так и не случилось. И теперь вокруг Волка была лишь воющая на разные голоса Тьма, и холодный ветер злобно вцеплялся ему в шерсть своими когтями, унося прочь любые запахи.

Волку было страшно. Все случилось совсем не так, как в прошлые разы, когда они с Большим Братом были вынуждены расстаться — по разным причинам. И теперь Волку казалось, что между ними с шумом несется мощный бурный поток, и через такую Быструю Воду никто перебраться не сможет.

Поскуливая, Волк пробежался по Белому Мягкому Холоду и вернулся назад.

И вдруг за воем ветра и шумом Быстрой Воды он уловил свист — такой тонкий, что это было все равно что услышать свет. Он сразу узнал, чей это голос — той оленьей косточки, которую Большой Бесхвостый Брат всегда носил на боку. Внутри этой косточки была красная сухая земля, которой Большой Брат иногда пачкал Волку шкуру. Еще давно, в Лесу, Волк как-то раз слышал пение этой косточки.

Он обрадовался и, не задумываясь, ринулся на зов. Вниз по склону, мимо тех мест, где они сражались с собаками, и дальше к Быстрой Воде, которая, вырвавшись из недр Горы на простор, вся в пене мчалась дальше, на равнину.

Большой Бесхвостый Брат лежал там, возле Быстрой Воды.

Волк тронул лапой его грудь и лизнул в нос:

«Просыпайся!»

Но Большой Брат даже не пошевелился.

Волк встревожился и рявкнул ему в самое ухо. Ничего. Он снова поскреб Бесхвостого лапой, обнюхал и вылизал его холодное лицо. Но Торак не отвечал.

И снова весь мир вокруг Волка разом померк.

Нет! Нет! Большой Брат не мог стать Недышащим!

Однако голос того рожка, вырезанного из кости оленя, все еще продолжал звучать!

И этот голос вызывал в душе Волка странную, но вполне ясную уверенность в том, что ему теперь нужно сделать. Такое, впрочем, с ним случалось и раньше.

И, точно зная теперь свою новую цель, он бросился искать ее запах. И вскоре отыскал его — слабый, но такой знакомый запах… Большого Брата! Огромными прыжками Волк ринулся на поиски.

Ему пришлось совсем немного подняться по склону Горы, когда он его увидел. Это было Ходячее Дыхание Большого Брата, очень похожее на него самого, только несколько более расплывчатое, словно вот-вот растает.

Волк чувствовал, что оно будто чем-то смущено. Во всяком случае, вид у него был потерянный. Чтобы не пугать его, Волк замедлил бег и перешел на рысцу; он даже хвостом этому Ходячему Дыханию повилял. А оно, увидев Волка, замерло на месте, покачиваясь и моргая своими странными глазами. Волк ласково прижался к его ногам и, легко, очень нежно подталкивая его носом, повел к Быстрой Воде, на берегу которой лежал Торак. Там он еще раз, уже посильнее, подтолкнул Ходячее Дыхание, и оно нырнуло обратно — в свое прежнее Логово.

Большой Бесхвостый судорожно вздохнул, дернулся — и задышал глубоко и спокойно.

Волк старательно вылизал ему лицо, пытаясь хоть немного его согреть, а потом на всякий случай улегся на него сверху, чтобы Ходячее Дыхание уж точно не покинуло его тело.

*

Дарк сказал, что сходит и заберет оружие Ренн, которое она бросила на Горе, но потом предложил и ей пойти с ним вместе и посмотреть на восход солнца. Он считал, что иногда в трудных случаях это помогает приободриться; ему, например, часто помогало.

Ночью выпал снег. Жуткий холод, насланный проклятой Эострой, сменился наконец довольно мягкой погодой. Вороны играли в догонялки на фоне сияющих небес, а свежий снег в лучах встающего солнца отливал золотом.

Но насчет Ренн Дарк ошибся: ей это зрелище ничуть не помогло. Впервые она встречала восход солнца без Торака.

Плетясь следом за Дарком по заснеженному склону, она думала о том, что теперь ей предстоит долгое и одинокое путешествие в Лес. А потом еще и рассказывать всем придется о том, что случилось в горной пещере. Теперь, когда Саеунн умерла, люди Ворона захотят, чтобы колдуньей племени стала Ренн. А она совсем этого не хотела, и грядущая жизнь представлялась ей долгой, безрадостной, полной мучительного, тоскливого одиночества. Ей даже подумать об этом было страшно.

Они подошли к вырытой Тораком снежной норе, и Дарк нырнул туда, чтобы собрать пожитки Ренн, а она осталась снаружи.

— Тут что-то странное… — с озадаченным видом сказал он, вновь появляясь перед нею.

Ренн даже не обернулась. Но Дарк, всегда такой скромный и застенчивый, на этот раз проявил неожиданную настойчивость; пришлось ей все-таки пойти и посмотреть, что он там нашел.

И она увидела на снегу крупные, отчетливые отпечатки ног.

«Значит, — подумала Ренн, — Ходец все-таки нашел выход из пещеры. Это хорошо».

Но никакой особой радости не ощутила.

Белый ворон, оглушительно каркнув, вдруг снялся с места и, быстро махая крыльями, полетел куда-то на запад.

Дарк тут же бросился за ним следом. А Ренн так и осталась стоять, где стояла.

Белые крылья Арк блеснули на солнце, когда она, совершив круг, спустилась к горной речке, которая, что-то бормоча, выбегала из небольшой пещерки на каменистом склоне. Арк, усевшись на какой-то засыпанный снегом холмик, встопорщила перья и громко каркнула; из разинутого клюва вылетело облачко морозного дыхания.

— Ренн, иди-ка сюда! — крикнул Дарк.

Ренн вздрогнула и, словно очнувшись от забытья, потерла виски. Ну что еще?

Белый ворон резко взлетел, потому что заснеженный холмик под ним вдруг зашевелился, и оттуда вскочил Волк; отряхнувшись, он бросился к Ренн.

— Волк!

— У Ренн даже голос сорвался. Она, не раздумывая, скатилась по склону, а Волк прыгнул на нее и уронил в снег, покрывая ее лицо влажными волчьими поцелуями. Ренн обхватила его руками, прижимая к себе, но он вывернулся и прыжками понесся назад, к Дарку.

Странно, но белый ворон все каркал и каркал; мало того, к нему присоединились Рип и Рек, да и Волк, виляя хвостом, радостно носился вокруг того снежного холмика.

— Ренн! Это же Торак! Он

жив!

— кричал Дарк.

Глава сороковая

Волчонок проснулся, как от толчка. Выли волки!

Нет, не волки… Это просто вороны его дразнят, подражая волкам. Они часто так делают. И всегда очень веселятся, когда он начинает искать свою стаю, услышав их крики.

Волчонок снова улегся и сердито накрыл нос хвостом.

Но заснуть больше не смог. Слишком уж сильно ему хотелось есть.

Он выполз из-под скалы и понюхал воздух.

Уже пришел Свет, но никаких воронов поблизости не было; значит, не было и никакой надежды на кусок мяса. Но стало теплее, и Белый Мягкий Холод стал глубже. Холм, на котором стоял волчонок, завершался крутым обрывом, после которого вновь начинался подъем — склон самой Горы. Но даже эта страшная Гора сейчас выглядела как-то добрее. Один раз волчонок уже пытался на нее взобраться, но вороны отогнали его назад. Он тогда очень разозлился. А потом услышал на Горе громкий лай собак, и эти ужасные псы лаяли так злобно, словно питаются исключительно маленькими волчатами. Так что больше он туда ходить не решался.

Щуря глаза из-за ослепительного сияния, волчонок пробежался по Мягкому Холоду и провалился по брюхо. Вот это ловушка! Волчонок с тревогой огляделся: вдруг снова прилетит тот ужасный филин? Но филин не прилетел, и волчонок подумал, что, может, это тот большой бесхвостый его прогнал.

Большой бесхвостый приходил к нему во Тьме. Волчонок, пытаясь охотиться на леммингов, провалился в какую-то дыру, но выбраться не сумел и долго выл. А потом в эту темную дыру заглянул бесхвостый, от которого исходил сильный ободряющий запах. Волчонок даже хвостом ему повилял. Бесхвостый вытащил волчонка, дал ему кусочек прекрасного скользкого мяса и побрел дальше, шаркая ногами.

На холме вдруг стало очень тихо. Даже ветер улегся. И это затишье казалось волчонку пугающим.

Волчонок пролаял:

«Я здесь!»

Но никто ему не ответил. И он снова начал тихонько скулить. Он так сильно тосковал по своей стае, что было даже больно где-то внутри.

Вдруг вдали послышалось низкое, гулкое карканье воронов. Волчонок насторожился, поставил ушки торчком и понял: это же

его

вороны!

Он горестно завыл, надеясь, что они прилетят к нему.

Но они не прилетели.

Ну что ж, значит, он сам пойдет к ним.

И волчонок решительно бросился в ту сторону, откуда доносилось карканье воронов. Мягкий Холод то и дело проваливался под ним, и в итоге ему это надоело. Поджав лапы, он кубарем скатился с холма и, благополучно прибыв к подножию, встал, отряхнулся и чихнул.

Но Логово-то теперь осталось высоко наверху. По такому склону ему туда не добраться. Ну, и что же он теперь будет делать?

И вдруг он услышал, как где-то в холмах провыл волк, и радостно встрепенулся.

Это был явно не обман. Это не вороны дразнили его — это выл настоящий волк!

Это его мать!

И волчонок отчаянно протявкал:

«Я здесь! Здесь!»

Вой смолк.

А волчонок все лаял и лаял, пытаясь пробраться к матери и утопая в глубоком Мягком Холоде:

«Я здесь! Я здесь!»

Он уже начал уставать, барахтаясь в снегу, когда темная тень стрелой пронеслась вниз по склону холма — и рядом с ним действительно оказалась мать. Она напрыгнула на него, и они вместе покатились по Белому Мягкому Холоду, и она скулила и лизала его в морду, а он мяукал, как котенок, и зарывался носом в ее чудесную теплую шерсть, вдыхая сильный, мясной, такой любимый материнский запах. Потом мать отрыгнула для него кусок мяса, и волчонок тут же проглотил угощение, а она хорошенько вылизала ему мордочку. После этого они еще немного повыли, прижавшись друг к другу и подняв кверху морды; и в этот вой они постарались вложить всю свою радость от долгожданной встречи.

Волчонок все еще пел, когда его мать вдруг тонко засвистела носом и метнулась куда-то в сторону.

Волчонок умолк, изумленно глядя ей вслед.

И вдруг рядом с ним, откуда ни возьмись, возник отец, шерсть которого была вся усыпана Белым Мягким Холодом.

Глава сорок первая

Лето. Ренн и Торак бредут рядышком под деревьями, и те что-то ласково им шепчут.

— Не уходи, — говорит она ему.

Торак поворачивается к ней, улыбается, и в его глазах прыгают веселые зеленые искорки.

— Но, Ренн, — говорит он, — у этого Леса нет конца. Я сам видел — еще с той Горы.

— Пожалуйста, не уходи. Я не вынесу разлуки.

Но он, коснувшись ее щеки, поворачивается и уходит прочь…

Ренн, до боли прикусив костяшки пальцев, поглубже забилась в спальный мешок и принялась уговаривать себя, что это только сон, что ничего этого, возможно, и не случится, ведь сейчас пока все так хорошо.

Уютно свернувшись клубком, она смотрела, как отблески костра играют на поперечных балках жилища. Она снова была в Лесу, в том большом жилище, где в зимнее время обитало все племя Ворона. Вокруг были знакомые стены из мощных бревен, тщательно законопаченные мхом, и крыша, крытая оленьими шкурами, и отверстие дымохода над очагом. Ренн чувствовала запах древесного дыма, слышала потрескиванье горящих дров, тихое гудение голосов.

«Ты в безопасности, ты среди людей своего племени», — твердила она про себя. Темные Времена остались позади, снова вернулось солнце. И рядом с племенем Ворона встало на зимовку и племя Благородного Оленя. Да и Торак тоже…

Ренн села. Но разглядеть его во мраке не сумела.

Впрочем, даже если его и нет в жилище, то это вполне нормально. Поскольку дни теперь совсем короткие, охотиться приходится по большей части ночью, когда на небе сияют луна и Самое Первое Дерево.

Вокруг очага спокойно сидели люди, и все были заняты какой-нибудь работой — шили или кололи кремень для наконечников стрел. Три лунных месяца прошло уже с той страшной Ночи Душ, и от Пожирательницы Душ Эостры и насланного ею недуга — боязни собственной тени — у лесных племен остались одни воспоминания.

Ренн вылезла из мешка, натянула верхнюю одежду и пошла искать Дарка.

Она заметила его сразу — белоснежные волосы альбиноса так и светились в полумраке жилища. Дарк сидел на краю настила для сна, погруженный в работу: как всегда, что-то вырезал. Рядом с ним пристроилась Даррейн, колдунья племени Благородного Оленя; она что-то ему рассказывала, одновременно нанося углем контуры парки на расстеленной перед нею шкуре северного оленя.

Ренн спросила, не видели ли они Торака. Дарк сказал, что Торак вроде бы пошел искать своих волков. Ренн кивнула и, повернувшись к нему спиной, сделала вид, будто греет руки над костром.

— Что-нибудь случилось? — спросила Даррейн.

— Ничего, — пожала плечами Ренн, но это была неправда.

Ей и в голову не могло прийти, что она станет скучать по Горам, но она скучала. Она скучала по тем первым дням после их с Тораком встречи, которые они прожили в пещере Дарка; и по тому довольно-таки длительному периоду, который им пришлось провести в просторном убежище племен Лебедя и Горного Зайца. Торак выздоравливал медленно — как телом, так и духом; но она все время была с ним рядом. Он рассказал ей, как Волк вернул его из Страны Мертвых и о встрече с отцом. А Ренн рассказала ему о Ходеце и о последнем даре Саеунн, который та преподнесла ей в горном Логове Эостры. Они с Тораком много раз обсуждали то, что с ними случилось, и пришли к выводу, что именно охра из материного рожка и защитила внешнюю душу Торака от магии Пожирательницы Душ. Ренн и Торак вместе сходили к той горловине, и Торак оставил там амулет в виде фигурки тюленя, принадлежавший его отцу — как дар Тайному Народу и в знак своей благодарности ему за помощь и спасение. Они были рядом, когда Ренн помогала колдунам горных племен загонять злых духов обратно, в Иной Мир, а потом вместе с этими колдунами совершила похоронный обряд для погибших детей-токоротов; ведь если бы в ее жизни все сложилось иначе, она и сама стала бы таким же токоротом.

И все это время они с Тораком были неразлучны. Все изменилось с тех пор, как они вернулись в Лес.

— Послушай, Ренн, — окликнул ее Дарк.

— Чего тебе? — сердито ответила она.

— Может, нам пойти поискать его?

— Ох, да оставь ты меня

в покое!

И, не обращая внимания на обиженную улыбку Дарка и укоризненный взгляд Даррейн, Ренн круто повернулась и пошла прочь. В своем углу жилища она принялась собираться и уже вытащила лук, но Фин-Кединн, сидевший у очага, заметил, что она вернулась, и попросил помочь ему.

— Я иду на охоту!

— Хорошо, но сперва помоги мне.

Тяжко вздохнув, Ренн отшвырнула лук и села рядом с дядей.

Фин-Кединн уже отполировал древки стрел, сделанные из ольхи, и с помощью тонких жил прикрутил к ним кремневые наконечники. Рядом с ним лежали приготовленные оперения и наполовину ощипанные маховые перья белой куропатки, рассортированные на левые и правые, и он привязывал к концу стрелы по три пера из каждой кучки. Крупный пес дружелюбно привалился к ноге вождя.

Фин-Кединн спросил, на что это Ренн так сердится, и она сказала, что вовсе не сердится.

«Почему, — думала она, — он хочет, чтобы я непременно сказала об этом вслух? Он же прекрасно знает, в чем дело. Торака теперь вечно нет на стоянке. А мне люди кланяются так, словно меня уже выбрали новой колдуньей племени! Только

никакая я не колдунья

, и пока что я на это ни за что не соглашусь!»

И Фин-Кединн, словно угадав, о чем она думает, сказал:

— Ты уже довольно давно вернулась, но так ни разу и не спросила, как она умерла, наша старая колдунья.

Но Ренн продолжала молчать, делая вид, что не слышит его вопроса и полностью поглощена возней с оперением стрел — перья нужно было подровнять ножом так, чтобы стрела летела прямо.

— Это случилось как раз после того, как я вернулся с холмов, — как ни в чем не бывало продолжал вождь. — Все это время она ждала меня и не умирала; она хотела быть уверенной, что я действительно вернулся и теперь смогу удержать племена вместе. Она выбрала холодный тихий день и рощу падубов примерно в полудне пути от нашей стоянки. Мы отнесли ее туда и положили на снег прямо в спальном мешке. Потом она выпила отвар, который сама же и приготовила, чтобы крепче уснуть. Мы спели песнь, обращаясь к нашим предкам, и сообщили им, что она идет в их страну, и она велела нам уходить. Она очень хорошо умерла, Ренн.

Отложив нож, Ренн посмотрела на него.

— Я знаю, зачем ты мне все это рассказываешь, — сказала она. — Ты поэтому и Даррейн попросил у нас остаться. Ты хочешь быть уверен, что я займу ее место, так?

— А ты этого боишься? — спокойно спросил Фин-Кединн.

— Ничего я не боюсь! — взвилась Ренн.

Пес испуганно прижал уши и спрятался за Фин-Кединна.

А Ренн, сердито хмурясь, некоторое время молча смотрела на огонь, потом снова воскликнула:

— Это же несправедливо! Мне они кланяются, считая колдуньей, а его боятся! И кое-кто даже знак Руки в воздухе чертит, стоит Тораку поблизости появиться!

— Ренн, он сумел вернуться из Страны Мертвых, и люди, естественно, чувствуют себя в его присутствии… несколько неуютно. Но они

знают и понимают

, чем ему обязаны.

— Как же! Понимают они! — насмешливо воскликнула Ренн. — То-то они всякие небылицы о нем рассказывают! Мол, этот Слушающий умеет с волками и с воронами разговаривать. Да они просто не хотят, чтобы он вместе с ними жил!

— А сам-то он чего хочет?

Фин-Кединн, как и всегда, точно знал, что именно тревожит ее больше всего.

— Я не знаю, — жалким голосом ответила Ренн.

Вождь провел большим пальцем по гладкому древку стрелы и задумчиво сказал:

— Говорят, в самом Начале Времен все люди были такими, как Торак. Все они понимали язык других живых существ. А теперь, похоже, он один такой остался. Даррейн считает, что он, возможно, последний из тех, древних людей и в будущем на свете уже не будет таких, кто, как и он, обладал бы блуждающей душой. И, как некая память о былом взаимопонимании всех живых существ, останется только дружба между человеком и собакой. — Фин-Кединн помолчал и прибавил: — Торак действительно не такой, как другие. И все это понимают. И сам он тоже понимает это.

Ренн вскочила.

— Значит, и

ты

? И ты тоже хочешь, чтобы он ушел?

— Хочу?

— Голубые глаза Фин-Кединна гневно сверкнули. — Ты думаешь, я этого

хочу

?

— Тогда скажи ему, чтобы он остался!

— Нет, — сказал вождь племени Ворона. — Он должен найти свой собственный путь в жизни.

*

Фин-Кединн перехватил Торака, когда тот в очередной раз пошел искать Волка, и предложил ему вместе сходить на дальний конец равнины и проверить поставленные там силки и ловушки. Торак хотел уже возразить, но что-то в голосе приемного отца заставило его промолчать и согласиться.

До рассвета было еще далеко, но луна ярко светила, и от деревьев на поверхности замерзшей реки пролегли длинные голубоватые тени. Торак и Фин-Кединн по хрустящему льду перебрались на другой берег. На морозе дыхание, вырываясь изо рта, превращалось в клубы густого тумана. Пока они шли через реку, на том берегу остановился северный олень, копая копытом снег и настороженно поглядывая в их сторону; убедившись, что они не собираются на него охотиться, олень снова занялся добыванием пищи.

Торак не сразу заметил, что Фин-Кединн прихватил с собой мешок с провизией и спальный мешок. Он спросил, не надо ли было и ему все это взять с собой, но Фин-Кединн только головой покачал. Через некоторое время он свернул в какой-то овражек, явно уходивший в сторону от реки, и это удивило Торака.

— Но ведь наши силки стоят выше по течению, — заметил он.

Но Фин-Кединн, не отвечая, продолжал подниматься вверх по оврагу.

Там снег был гораздо глубже, чем на равнине. Деревья, еще несколько месяцев назад согнутые тем страшным ледяным дождем, отбрасывали при свете луны странные, фантастические тени.

Ходец сидел под сломанным падубом и старательно обматывал полосками кожи свои искалеченные ноги.

Глядя на него, Торак застыл как вкопанный. Неужели такое возможно? Неужели этот жалкий больной старик был когда-то величайшим колдуном? Наверное, одному Фин-Кединну дано видеть так глубоко души людей, ибо только он один смог понять, что Ходец сохранил искру прежнего разума и многие свои умения, что его можно заставить не только преодолеть огромное расстояние, но и отыскать в горах Логово Эостры. И, как оказалось, вождь племени Ворона не напрасно верил в возможности этого бывшего колдуна.

Приложив оба кулака к груди в знак дружбы, Фин-Кединн негромко приветствовал Ходеца, назвав его настоящим именем: Наррандер.

Но Ходец не обратил на это приветствие ни малейшего внимания.

Тогда Торак тоже осторожно подошел к старику, присел возле него на корточки и сказал:

— Спасибо тебе, Ходец! Ты мне жизнь спас.

— Что-что? — сердито залопотал тот. Но Торак продолжал благодарить его:

— Ты вынес меня из Горы. Ты заботливо прикрывал мне ноги и руки, чтобы я их не отморозил, ты…

Ходец ловко поймал когтями вошь, запутавшуюся в его грязной бороде, раздавил ее между указательным и большим пальцами и сунул в рот.

— Это Тайный Народ спас мальчишку-волка, а Ходец только вытащил его из пещеры наружу. — Он поймал и слопал еще одно насекомое, потом вдруг радостно рассмеялся, брызгая слюной: — А ведь тот камень Ту, Что В Маске напополам разрезал, точно осу! Ну, теперь говори, где мой Нарик?

Фин-Кединн подошел к ним.

— Пойдем с нами на стоянку, Наррандер. Тебе там будет тепло. Мы станем о тебе заботиться.

Но Ходец лишь плотнее запахнул свои заплесневелые шкуры и отмахнулся:

— Нарик и Ходец уходят. Они идут в свою чудесную долину. Они сами могут о себе позаботиться.

Фин-Кединн только вздохнул и положил возле него на землю скатанный спальный мешок и съестные припасы:

— Тут одежда. И еда. Это все твое, старый дружище.

— «Одежда», «еда»! — передразнил его Ходец. — А Нарик-то где?

Фин-Кединн ответил не сразу. Он явно колебался. Потом все же ласково сказал:

— Нарик погиб во время большого пожара. Ты разве не помнишь? Твой сын умер.

Торак молча уставился на него; он был потрясен.

— Да

вот же он!

Вот он, мой Нарик! — воскликнул Ходец, вытаскивая из своей замусоленной шапки совершенно сонную мышь-полевку.

Торак, стараясь говорить очень медленно и отчетливо, попытался прояснить ситуацию:

— Ходец, ты как-то рассказывал, что потерял глаз случайно, когда кремень колол. Так, может, это не так? Может, ты потерял его во время того большого пожара? Когда мой Отец огненный опал разбил?

Старик грязным пальцем нежно погладил мышку и проворчал:

— Он просто сам из глазницы выскочил, вот ворон его и склевал. Вороны любят глаза выклевывать.

Фин-Кединн мрачно посмотрел на него и предпринял еще одну попытку:

— Теперь ты отомстил за смерть Нарика, Наррандер. Ты помог нам покончить с владычеством Эостры. Пойдем с нами. Поживи в мире и покое.

Но старик, словно не слыша его слов, продолжал что-то бормотать или напевать, поглаживая свою мышку.

Фин-Кединн жестом показал Тораку, что им пора уходить, и снова обратился к Ходецу:

— Прощай, Наррандер. И пусть твой хранитель всегда плывет с тобою рядом!

Когда они уже собрались уходить, Ходец вдруг резко выбросил руку и, вцепившись своими когтями в одежду Торака, подтащил его к себе. Хватка у него, надо сказать, была сильная. Торак чувствовал на своем лице зловонное дыхание старика, видел, как в его единственном глазу мелькает, точно рыбка-голец в мутном озерце, нечто непонятное, но вполне разумное.

— Мальчишка-волк охвачен тревогой? — спросил Ходец, вглядываясь в его лицо. — Кусочки чужих душ по-прежнему липнут к его душе? Душа Великого Скитальца, душа Той, Что В Маске? Да-да! Он такой же, как Ходец! И он тоже подобрался

слишком близко!

Так что теперь придется ему вечно быть в движении!

Торак вскрикнул и вырвался из рук Ходеца, а тот трескуче рассмеялся, потом мучительно закашлялся и умолк.

Там они его и оставили — в пятне лунного света под сломанным падубом. И он по-прежнему прижимал к груди мышь-полевку.

Силки они все-таки решили проверить, но за всю дорогу оба не проронили ни слова. В силках они обнаружили трех белых куропаток и двух зайцев, уже окоченевших и присыпанных снегом. Фин-Кединн ощипал одну из птиц, а Торак тем временем развел костер и положил в огонь плоский камень. Когда камень нагрелся, Фин-Кединн разрубил куропатку на части, разложил на горячем камне, и вскоре жаркое было готово. Когда они поели, вождь племени Ворона снял с пояса точило — обломок оленьего рога — и принялся молча точить свой нож. Заговорил он лишь через некоторое время.

— Я как-то рассказывал тебе, — сказал он, не глядя на Торака, — что седьмой Пожиратель Душ погиб во время пожара. Я сказал так только потому, что поклялся Наррандеру никому не раскрывать его тайны. Ведь он тогда выжил.

— А Нарик — это его

сын?

— только и спросил Торак, выслушав это сообщение.

И Фин-Кединн, подумав немного, рассказал ему историю, которую и сам некогда узнал от отца Торака на следующий день после того пожара:

— Нарику было восемь лет, когда Наррандер присоединился к Пожирателям Душ, которые сперва называли себя просто Целителями. Вскоре Наррандер захотел выйти из их сообщества, однако Целители его не отпускали, а он заупрямился. И тогда, чтобы заставить Наррандера им подчиниться, Повелительница Филинов схватила его сына Нарика и где-то спрятала. — Фин-Кединн сокрушенно покачал головой. — А когда наступила Ночь Душ, твой отец призвал их всех, и они собрались на том месте, которое впоследствии стало называться Обгорелым Холмом. Там твой отец и разжег огромный костер, а затем и пожар устроил. Там он и огненный опал расколол. Во время этого пожара колдун племени Тюленя получил страшные ожоги, а Ходец лишился глаза. Но никто из них не погиб… кроме Нарика. Та, Что В Маске связала мальчика и спрятала так, что убежать он не смог. А Наррандер потом нашел обгорелое тело сына и сошел с ума от горя.

Шипел и плевался костер. Серая сова бесшумно пролетела мимо — охотилась.

Подняв голову, Торак смотрел, как гаснут в преддверии рассвета огни Самого Первого Дерева. Он думал о Нарике и Наррандере, о своих родителях и о тех талантливых, но потерявших путь колдунах, которые превратились в Пожирателей Душ. «Сколько страданий! — думал он. — И ради чего?»

— Теперь все это в прошлом, Торак, — тихо промолвил Фин-Кединн. — Все кончено.

— Я знаю. Но я думал… я надеялся, что мне станет легче…

— Для этого потребуется еще какое-то время.

— И сколько же времени может для этого потребоваться?

Вождь племени Ворона только руками развел.

— После смерти твоей матери прошло много зим, прежде чем моя душа как-то исцелилась.

— И что же вернуло тебя к жизни?

— Забота о моем племени. Забота о Ренн.

Ее имя словно повисло между ними в морозном воздухе.

Торак нервно вскочил, сделал несколько шагов в сторону, потом вернулся.

— Я понимаю, она

должна остаться

. И возможно, Ходец прав, возможно, я всегда буду скитальцем. Но я не могу…

не хочу

терять ее!

Ему так нужно было, чтобы Фин-Кединн одним своим словом сразу все исправил, но лицо вождя казалось неприступным и твердым, как камень. Сунув нож в ножны, он кратко распорядился:

— Я отнесу добычу на стоянку, а ты потуши костер и сходи к реке — лески проверь.

*

Ренн совершенно забыла о том, что надо взять с собой хоть какую-то еду; к рассвету она здорово проголодалась и пребывала в самом отвратительном настроении. Торака она, разумеется, так и не нашла, хотя видела множество волчьих следов. Кроме того, Ренн терзали весьма неприятные предчувствия относительно Дарка.

Горные племена приняли его тогда только потому, что он пришел вместе с нею и с Тораком, но даже спать они ему велели в отдельном жилище на самом дальнем краю стоянки. В племени Ворона к Дарку тоже сперва отнеслись весьма настороженно; отношение к нему людей несколько переменилось только с появлением Арк: мальчишка, которого повсюду сопровождает белый ворон-хранитель, безусловно, заслуживает уважения. А Дарк мгновенно приспособился к жизни в Лесу и старался постоянно находиться среди людей. Но вчера Ренн заметила, что Дарк сидит в одиночестве и с тревогой водит пальцем по фигурке мускусного быка, которую сам когда-то вырезал из слюды и взял с собой, покидая свою пещеру. На всякий случай Ренн решила напомнить Дарку, что Фин-Кединн разрешил ему оставаться в их племени как угодно долго. Но он в ответ на ее слова только вежливо кивнул, и она поняла, что на самом деле он словам вождя не поверил и очень боится, что ему вскоре велят убираться отсюда подобру-поздорову.

«А ведь ты и сама была с ним не очень-то ласкова, — ругала себя Ренн, возвращаясь на стоянку и по пояс проваливаясь в глубокий снег. — Очень это было „умно“ с твоей стороны! Нечего сказать, „поддержала“ чужака! А ведь он действительно нуждался в твоей поддержке!»

Торака она нашла на реке; острым концом оленьего рога он прорубал ледок в уже подмерзших лунках и одну за другой вытягивал лески с пойманной добычей. Рядом с ним лежала уже довольно большая горка сигов, а чуть поодаль бродили Рип и Рек, притворяясь, что выловленная и уже застывшая рыба их совершенно не интересует.

Торак быстро глянул на Ренн и продолжил работу.

В отличие от нее, он по-прежнему носил длинную парку, которую ему подарили в племени Горного Зайца, и подпоясывал ее тем широким кушаком, который дал ему на прощание Крукослик: кушак представлял собой широкую полосу оленьей кожи, украшенную вшитыми в нее рядами оленьих зубов. И Ренн вдруг подумала о том, что Торак выглядит хорошо, но совершенно иначе, чем все остальные обитатели Открытого Леса. Она спросила: зачем ему непременно нужно так сильно от всех отличаться и не мешает ли ему это?

— А чем мне это может помешать? — пожал он плечами. — Я такой, какой есть.

Ренн, подняв с земли обломок рога, царапнула им лед и снова спросила:

— Неужели тебе все равно, что о тебе думают другие?

— А какой смысл задумываться об этом? Я же не могу изменить их отношения ко мне.

И на несколько мгновений он действительно показался Ренн совершенно чужим: высокий молодой парень в меховой одежде горного племени, да еще и с клеймом изгоя на лбу; и этот его вечно тревожный взгляд светло-серых,

волчьих

глаз…

«А ведь Фин-Кединн прав, — подумала она. — Торак

действительно

не такой, как все. И всегда будет таким».

А вслух она сказала:

— Мне нужно, чтобы ты пообещал мне кое-что.

Он настороженно на нее глянул:

— Что именно?

Она вообще-то хотела попросить его не уходить из племени, но вместо этого вдруг выпалила:

— Никогда не смей заглядывать в мои мысли с помощью своей блуждающей души!

— Что?

— Он покраснел, точно буковый орешек. — Но… я бы никогда… я хочу сказать, с какой стати? Я и так знаю, о чем ты думаешь.

Ренн так и уставилась на него.

— Ты…

знаешь,

о чем я думаю?

Он нервно сглотнул:

— В общем, да. До некоторой степени.

Она швырнула на землю обломок рога, резко повернулась и пошла прочь.

— Ренн…

Он не договорил, потому что снежок угодил ему прямо в лицо.

— Вот тебе! — крикнула она. — Ты же не знал, что я это сделаю, верно?

Торак только моргал и отплевывался. Лицо его приобрело задумчивое выражение, и Ренн поняла, что ей лучше удрать, пока не поздно.

Она бежала по берегу реки и, услышав, что он ее нагоняет, быстро присела. Брошенный Тораком снежок пролетел мимо нее и угодил в Дарка, который пошел выяснить, кто это там кричит.

Дарк был изумлен:

— Что это…

— Это просто игра! — задыхаясь, крикнула Ренн, пробегая мимо него, и тут же ойкнула: крепкий снежок Торака довольно больно ударил ее в плечо.

Дарк быстро включился в игру, и вскоре в воздухе так и замелькали снежки. Ренн била метко, но Дарк — еще лучше. Торак оказался хуже всех, но он брал тем, что метал снежки без устали, один за другим. Вороны так переполошились, что из Лесу примчалось и все волчье семейство. Сам Волк, совершая хитроумные прыжки с поворотом в воздухе, ловко ловил снежки на лету. Темная Шерсть, представляя собой более легкую мишень, вскоре вся покрылась белыми пятнами снега. А маленький Камешек с визгом и лаем носился вокруг и всем попадался под ноги. Вскоре Торак и Ренн вместе напали на Дарка и до такой степени забросали его снежками, что он от смеха повалился в снег. Задыхаясь и победоносно хлопая себя по ляжкам, Торак и Ренн рухнули с ним рядом, а Волк и Темная Шерсть бросились на них сверху, и на самый верх общей свалки взобрался Камешек.

Они еще долго лежали в снегу, смотрели в небо и жевали ореховые лепешки, которые прихватил с собой Дарк, а крошки бросали воронам. Затем на солнце наползло облако, и всем вдруг стало холодно.

Камешек слез первым и тут же запутался в рыболовной леске. Дарк пошел его высвобождать, сопровождаемый Волком и Темной Шерстью.

Ренн перевернулась на живот и посмотрела на Торака.

— Если ты собрался уходить, — быстро сказала она, — то не тяни, уходи скорее.

Торак сел.

— Ренн…

— Ну?

Он нахмурился:

— Ренн…

Она встала и молча пошла прочь.

*

Волки убежали охотиться в Лес, а Ренн, Торак и Дарк вернулись на стоянку — все в снегу и намертво забыв об оставленных на льду сигах.

Фин-Кединн посмотрел на них, потом велел Тораку вернуться на реку и принести пойманную рыбу, а Ренн сказал, чтобы та незамедлительно отыскала Даррейн, которая давно уже о ней спрашивала.

— А ты, Дарк, останься со мной, — коротко приказал вождь. — Мне нужно с тобой поговорить.

«Ох нет», — подумала Ренн и заметила, что и Торак медлит, явно тревожась о своем друге.

— Хорошо. Я только вещи свои соберу и приду, — упавшим голосом сказал Дарк.

— Зачем? — резко спросил Фин-Кединн. — Ты что, уходишь от нас?

— Ну-у… Я подумал…

— Ты хочешь уйти?

Дарк помотал головой.

— Тогда останься.

— Т-ты хочешь сказать — навсегда?

— По-моему, ты уже чувствуешь себя членом нашего племени. Так или нет?

Дарк застенчиво кивнул.

— Вот и оставайся. — И, не ожидая ответа, Фин-Кединн резко повернулся и пошел прочь.

Дарк, совершенно сбитый с толку, растерянно смотрел ему вслед, пока Торак с усмешкой не хлопнул его по плечу. А Ренн все думала о том, почему ее дядя так ни разу и не улыбнулся.

Ночью она проснулась и увидела, что Фин-Кединн, сгорбившись, сидит у огня. И, что было уж совершенно на него не похоже, ничего не делает, а просто неотрывно смотрит на огонь.

В Лесу дружно пели волки. Ренн различила сильный, радостный вой Волка, красивые рулады Темной Шерсти и все более уверенное завывание юного Камешка.

Фин-Кединн повернул голову и тоже прислушался. Лицо его показалось Ренн очень печальным: казалось, волки рассказывают ему о чем-то таком, чего он слушать вовсе не желает.

Через некоторое время он расправил плечи, сел гораздо прямее и уверенней.

А потом один раз кивнул, словно сам с собой соглашаясь.

Глава сорок вторая

Тьма уже собиралась под деревьями, когда Волк рысцой бежал по Мягкому Холоду, чтобы в условленном месте дожидаться своего Бесхвостого Брата.

На вершине холма, как раз над большим Логовом бесхвостых, он вскочил на большое бревно, чтобы поймать запахи, и увидел, как несколько бесхвостых, от которых пахло воронами, выходят из Леса, держа в передних лапах большие охапки веток. На верхушке их Логова сидел белый ворон Арк; потом из Логова вышел тот добрый бесхвостый со светлой шерстью на голове и позвал ворона.

Потом мимо Волка пролетели два черных ворона и поздоровались с ним тихим «кр-кр». Поскольку Волк пребывал в хорошем расположении духа, он тоже поздоровался с воронами, подняв морду. Не так давно ему удалось завалить самца косули, и живот его был полон. Когда он уходил от Темной Шерсти и малыша, те, удобно устроившись, с наслаждением грызли кости.

Громкий хруст по Белому Холоду сообщил Волку, что идет Большой Брат.

«Как же все-таки он всегда шумит», — умиленно подумал Волк.

Чтобы Большой Бесхвостый уж наверняка его заметил, он заранее вышел на открытое пространство и стоял там, помахивая хвостом. Но Большой Брат приветствовал его весьма сдержанно, а потом сел на бревно и уставился куда-то в пустоту. Волк устроился с ним рядом. Бедный Большой Брат! Все еще мучается, все решает, как ему быть.

Некоторое время оба молчали. Потом Бесхвостый Брат сказал:

«Твое Ходячее Дыхание… Я видел его в Горе — оно светится очень ярко».

Во всяком случае, Волку показалось, что сказал он именно это. Порой его очень трудно было понять до конца.

«Ты очень мудрый,

— продолжал Большой Брат

. — Ты всегда мне помогаешь. Вот и сейчас помоги мне. Я должен остаться с племенем Ворона или уйти?»

И Волк положил голову Тораку на колени, посмотрел ему прямо в глаза и честно сказал все.

*

На следующее утро Торак уже увязывал свой спальный мешок, когда к нему в жилище заглянул Дарк. Они молча посмотрели друг на друга, и Торак с облегчением понял, что ничего объяснять ему не придется.

— Я буду скучать по тебе, — сказал Дарк.

Торак попытался улыбнуться:

— Мой Отец всегда говорил, что нет ничего лучше возможности постоянно перебираться на новую стоянку. — Он немного помолчал и прибавил: — Так, правда, говорят в племени Волка, а я к этому племени не принадлежу.

— Как и я не принадлежу к племени Ворона. Но они, похоже, не возражают, чтобы я стал их соплеменником.

— А ты знаешь, что здесь кое-кто уже называет тебя Белым Вороном?

Дарк улыбнулся. С недавних пор в нем появилась некая, совершенно ему раньше не свойственная уверенность. И Торак находил, что эта уверенность очень ему идет.

— Чем ты будешь заниматься? — спросил Дарк.

— Ну… охотиться, конечно. Побываю в разных частях Леса, где никогда раньше не бывал. Волк и его семейство тоже будут со мной. — Он вдруг задумался, помолчал и сказал: — Знаешь, Дарк, я очень устал. А там, среди деревьев, я наконец обрету покой.

Дарк кивнул:

— Да, я понимаю. И Ренн тоже говорит, что с тобой слишком много всякого случалось. А вот со мной — почти ничего.

Торак посмотрел на свой скатанный спальный мешок и подумал: еще бы, доверься Ренн — и сразу все поймешь! Он нахмурился и затянул последний узел.

— Вот, возьми, — сказал Дарк, протягивая ему что-то на ладони. — У тебя ведь нет амулета. Это я специально для тебя сделал.

Из серой слюды была искусно вырезана фигурка волка с поднятой кверху мордой, и казалось, что волк воет. Амулет висел на тонком кожаном ремешке.

— Я там, у него на животе, метку Леса нацарапал, — пояснил Дарк. — И покрасил ее красным соком ольхи. Это очень важно, потому что красный — это цвет огня, Гор и дружбы. Ты только время от времени ее обновляй. Подмазывай соком ольхи, ладно?

Торак взял амулет и надел на шею.

— Спасибо, — сказал он. — Я обязательно буду обновлять.

Фин-Кединна Торак отыскал на берегу реки; вождь чинил рыболовные сети. Увидев Торака, он отложил работу, подождал, пока тот подойдет ближе, и тихо сказал:

— Очень жаль, что ты уходишь. Мне бы очень не хотелось с тобой расставаться.

— И мне тоже. Но мой брат-волк мне кое о чем напомнил. Он сказал, что у волка не может быть две стаи.

Фин-Кединн задумчиво кивнул.

— Ты знаешь, когда ты был маленьким, твой отец специально приходил на берег моря, чтобы повидаться с нашей старой колдуньей. Там тогда все племена собрались. И вот что он тогда сказал ей:

«Хотя мой сын и не принадлежит к племени Волка, я думаю, что он настоящий волк».

Только теперь я понял, что он имел в виду.

Торак судорожно сглотнул и сказал:

— Фин-Кединн! Я не… Я не знаю, как благодарить тебя за все, что ты для меня сделал.

Вождь племени нахмурился:

— Не надо меня благодарить. Просто помни. И не сомневайся: куда бы ты ни пошел, ты всюду найдешь друзей, в любом племени. И я очень надеюсь… что когда-нибудь ты к нам вернешься.

— Я непременно вернусь! И мы с тобой непременно снова увидимся. Обещаю. Ведь ты — мой приемный отец!

Фин-Кединн встал и ласково положил руку Тораку на шею, под самый затылок. Голубые глаза вождя как-то странно блестели. Он притянул Торака к себе, и они коснулись друг друга лбами.

— Прощай, сынок, — сказал Фин-Кединн. — И пусть твой хранитель всегда бежит рядом с тобой!

И Торак, пошатываясь, точно слепой, побрел прочь.

День был тихий, солнечный; стоял месяц Белой Куропатки, и хотя весна еще не пришла, но Лес уже начинал оживать. Где-то вдали стучал дятел. Аккуратный маленький снегирь, сидя на ветке ясеня, старательно лущил клювом семена. Белый заяц присел на задние лапы, пощипывая почерневшие от мороза ягоды боярышника.

Торак не успел еще толком отойти от стоянки, когда рядом появился Волк. Его шерсть была присыпана снежком, а янтарные глаза ярко горели. Торак спросил, не видел ли Волк Большую Сестру, и тот проводил его на холм у самого края долины.

Ренн сидела на камне в полосе солнечного света и перетягивала на луке тетиву. Темная Шерсть лежала с нею рядом и грызла какую-то ветку, а Рип и Рек сидели рядом на дереве и дразнили Камешка, швыряясь в него сосновыми шишками.

Темная Шерсть и волчонок радостно бросились Тораку навстречу, но Ренн даже головы не повернула. Капюшон она скинула, и ее рыжие волосы прямо-таки пламенели в солнечных лучах. Торак так и застыл на месте, пытаясь навсегда запомнить ее именно такой.

— Я пришел попрощаться, — сказал он, обретя наконец способность разговаривать.

— С кем? — Она лишь глянула на него и снова занялась своим луком.

— Ренн! Я не могу остаться. А ты не можешь уйти.

— А если б могла? Неужели ты захотел бы предоставить мне возможность выбора?

Торак не ответил.

Ренн встала и посмотрела ему прямо в глаза; ее лицо было очень бледным и очень сосредоточенным.

— Ведь выбор-то приходится делать не тебе, а мне! — сердито сказала она.

И то,

как

она это сказала, отчего-то заставило его сердце екнуть.

— Но… ты ведь будешь колдуньей племени Ворона.

— Нет. Колдуном племени Ворона станет Дарк.

Дарк?

— Фин-Кединн понял это раньше всех, — дрогнувшим голосом продолжала Ренн. — Именно поэтому он и попросил Даррейн остаться. Не ради меня, а ради Дарка. Даррейн говорит, что у него поразительные способности. Даже талант. Но самое главное, он и сам хочет этого, действительно хочет. — На щеках у Ренн выступили два красных пятна. — Фин-Кединн все это видел. И все понял. И он… — она судорожно сглотнула, — предложил мне выбирать.

Только теперь Торак заметил под камнем ее сложенные пожитки.

— Торак, — суровым тоном начала Ренн, — ты ведь и раньше пытался оставить меня и уйти. Но это

последний раз.

Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой или нет? Говори.

Торак пытался что-то сказать и не мог. Лишь молча кивнул.

— Скажи! — потребовала Ренн.

— Я… Да… Да, я хочу, чтобы ты пошла со мной!

Губы Ренн шевельнулись в улыбке.

— Да! - заорал он и, подхватив Ренн на руки, закружил так, что ее рыжие волосы разлетелись во все стороны. Вороны, бешено махая крыльями, сорвались с ветки, а волки замели хвостами по снегу и дружно завыли.

А внизу, в долине, Фин-Кединн, услышав это, встал и в прощальном жесте поднял свой посох.

Торак и Ренн влезли на скалу, чтобы Фин-Кединн мог их видеть, и долго махали ему луками, держа их над головой.

А потом, прихватив пожитки Ренн, двинулись навстречу заре, и волки рысцой бежали с ними рядом, и вороны танцевали высоко в поднебесье.

Послесловие автора

Мир Торака отстоит от нашего на шесть тысяч лет. Он возник сразу после ледникового периода и существовал вплоть до наступления эры земледелия, когда всю Северо-Западную Европу еще покрывали сплошные леса.

Люди во времена Торака выглядели почти так же, как мы с вами, но жили они по иным правилам и законам. Они не знали письма и колеса, не умели выплавлять металлы, но и не особенно во всем этом нуждались. Они и так прекрасно умели выживать в дикой природе, ибо знали все о животных, деревьях, съедобных и несъедобных растениях и камнях. И если им что-нибудь было нужно, они знали, где это найти или как это сделать.

Жили они маленькими племенами, которые часто перемещались с места на место. Некоторые оставались на стоянке лишь день-два, как, например, племя Волка. Другие могли прожить на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно племени Ворона или Кабана. Были и такие племена, которые круглый год жили на одном месте, например племя Тюленя. Так что некоторые из племен успели сменить место своего обитания со времени тех событий, что были описаны в «Клятвопреступнике».

Собирая материал для «Охоты на духов», я посетила финскую Лапландию, причем среди зимы. Там, в национальном парке имени Урхо Кекконена (в самой северной части края Саариселькя), я немало десятков миль исходила в снегоступах по следам лосей и видела, как северные олени раскапывают снег в поисках мха и лишайников при морозе минус 18 по Цельсию.

Я также какое-то время прожила на плоскогорье Доврефьелль в Норвегии, где во время многочисленных длительных прогулок в полном одиночестве обрела истинное ощущение гор и испытала то странное, долго не отпускающее чувство, когда остаешься с этими горами один на один. Несколько раз мне довелось наблюдать там мускусных быков, которые очень похожи на мохнатых бизонов, но на самом деле являются родственниками овец. Я собирала клоки их невероятно теплой шерсти, которые эти животные оставляли на ветках кустов, и мне частенько приходилось менять маршрут своих прогулок, когда путь мне преграждало стадо мускусных быков. Я также поднялась на гору Сноэтта (2286 м). Ее внезапно наползающие туманы, фантастические скалы, утесы и предательские каменистые осыпи вдохновили меня на описание Горы Духов.

И наконец, я по-прежнему продолжала дружить с волками из UKWC (Британская государственная организация по охране волков), что было поистине замечательно. Это огромная привилегия — общаться с волками, которых я знала еще детенышами и которые теперь превратились в красивых взрослых волков, молодых, здоровых, счастливых и шумных. И эту привилегию мне подарили те, кто так заботливо и преданно за этими волками ухаживает.

*

Я бы хотела поблагодарить всех сотрудников UKWC за то, что они позволили мне общаться с волками и даже подружиться с ними. Я также очень благодарна мистеру Деррику Койлу, старшему смотрителю воронов Тауэра (а ныне пенсионеру), который делился со мной своими поистине неисчерпаемыми знаниями об этих замечательных птицах. Огромное спасибо дружелюбным и всегда готовым помочь жителям финского округа Ивало, а также Эллен и Кнуту Нихус из Конгсвольд Фиелдстю, что на плоскогорье Доврефьелль, и прежде всего за то, что они провели меня через армейские стрельбища у подножия горы Сноэтта и дали мне возможность подняться почти на самую вершину этой горы.

Я хочу поблагодарить и всех сотрудников издательской группы «Орион» за их искреннюю поддержку, которую они оказывали мне с самого начала. Я также очень благодарна Джеффу Тайлору за великолепные иллюстрации к каждой из глав и за весьма наглядные, увлекательные карты и Джону Фордхэму за то, что он сумел уловить самую суть каждой из историй о Тораке и воплотить ее в прекрасных и выразительных рисунках на обложке.

И как всегда, большое спасибо от меня моему агенту Питеру Коксу за его неиссякаемый энтузиазм и умелую поддержку с самого начала и до публикации последней, шестой части книги.

И наконец, моя особая благодарность Фионе Кеннеди, которая и вдохновила меня на создание всех этих историй о Тораке, за ее безграничное воображение, талант, терпение, преданность и понимание. Лучшего издателя и редактора, чем были у меня, просто и желать нельзя.

Мишель Пейвер, 2009

Примечания

1

Токорот — это ребенок, которого растили в одиночестве и в полной темноте, а затем с помощью черной магии вселяли в его тело злого духа, превращая тем самым в послушное и смертоносное оружие для того, кто его создал.

2

Dark (англ.) — темный.

Content

Мишель Пейвер

Брат Волк

Пролог

ОТ АВТОРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Сердце Волка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

От автора

Пожиратель душ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Послесловие автора

Изгнанник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Послесловие от автора

Клятвопреступник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Послесловие от автора

Охота на духов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Послесловие автора

Примечания