Санта Монтефиоре

Найти тебя

Предисловие

Встреча с английской писательницей Сантой Монтефиоре — это всегда праздник для тех, кто любит виртуозно написанные, захватывающие и добротные романы о любви. Новое произведение «Найти тебя» — еще один подарок для поклонников творчества талантливой и самобытной романистки. Книга о любви, об утраченных иллюзиях, о становлении человека как личности, о самоотречении ради высокого чувства, о том, что, теряя, казалось бы, самое дорогое, мы иногда начинаем смотреть другими глазами на мир и переоценивать былые ценности. Роман захватывает с первых страниц своим динамичным, увлекательным сюжетом и не отпускает читателя до последнего слова, до полной и счастливой, а в чем-то и не очень счастливой развязки.

Без преувеличения можно утверждать, что книга вызовет живейший интерес у всех тех, кто способен по достоинству оценить писательское мастерство, которым в совершенстве владеет Санта Монтефиоре.

Писательница родилась в Хэмпшире (Великобритания) в 1970 году. В 12 лет поступила в Шерборнский пансион для девочек, где, можно сказать, и началась ее писательская карьера. Она развлекала своих подруг целиком выдуманными историями об их романах с ребятами из соседнего мужского колледжа, действие которых происходило в совершенно экзотических местах. Редакторы отнеслись к юной сочинительнице благосклонно, сказали много ободряющих слов, но печатать ее опусы не пожелали. Сама Санта к своим школьным произведениям относилась весьма иронически. Когда Санте было 19 лет, родители подыскали ей работу в Аргентине, в поместье, находящемся в самой глуши, где девушка впервые влюбилась… Но не в блистательного латинского мачо, а в чарующую, дикую и невыразимо прекрасную природу этой страны. Она провела там год, а когда позднее вновь посетила Аргентину как туристка, то испытала отчаяние оттого, что почувствовала себя здесь чужой, незваной гостьей. Санта Монтефиоре вложила свои переживания в пять книг об Аргентине — пять признаний в любви и ностальгии.

В 1998 году Санта вышла замуж за Симона Себага Монтефиоре, именитого историка и автора популярных исследований. Санта утверждает, что советы мужа были для нее, как для сочинителя, бесценными. Он говорил ей, что писать нужно только о том, что живет в твоем сердце. И она писала именно так, пропуская события и своих героев через душу и сердце. Практически все романы Санты («Соната незабудки», «Последний рейс Валентины», «Твоя навеки») разошлись миллионными тиражами, стали бестселлерами и переведены на многие языки мира.

И вот еще одно знакомство с новыми литературными героями. Действие романа «Найти тебя» разворачивается в далекие пятидесятые годы прошлого столетия в маленьком приморском городке. Обитатели старинного аристократического поместья под названием Пендрифт все очень разные, с непростыми характерами и судьбами. Главную героиню, избалованную красотку Селестрию, ветреную и прагматичную, в жизни мало что волнует, кроме светских развлечений, нарядов и коллекционирования разбитых сердец своих поклонников. Но размеренную жизнь аристократов неожиданно взрывает несчастье. Гибнет в море младший сын семейства, отец Селестрии, всеобщий любимец Монти. Что это? Убийство или самоубийство? Горе заставило Селестрию быстро повзрослеть и отправиться за разгадкой в далекую Италию, где ей предстоит переоценить жизненные приоритеты и… встретить единственного, настоящего и бесконечно любимого человека, с которым они долго и непросто будут идти друг к другу, чтобы наконец понять, что нет на свете ничего более важного, чем искренность и любовь.

Мы немного завидуем вам, дорогой читатель, потому что перед вами открыта лишь первая страница и все самое интересное впереди. Вас ждет море наслаждения от чтения замечательного романа!

От автора

Когда я размышляла о том, в какой точке земного шара лучше всего писалась бы эта книга, я очень кстати получила приглашение своей давней подруги Атены МакАлпин погостить у нее в Апулии, области на юго-востоке Италии. Вместе со своим мужем Алистером она сумела превратить старинную обитель, некогда заселенную монахами, в самый настоящий райский уголок. Меня сразу же покорила волшебная красота маленького итальянского местечка, созданная стараниями этих людей, и большую часть книги я написала именно здесь. Я выражаю им свою глубочайшую благодарность, без монастыря Санта Мария ди Костантинополи этой книге не суждено было бы увидеть свет.

А еще я хотела бы поблагодарить свою невестку Сару Палмер-Томкинсон и ее мать Кристину Миллард Барнес за разъяснения в вопросах, касающихся католицизма, но сразу хочу предупредить, что они не несут никакой ответственности за то, что я написала. Я также признательна Виктору Себестьену, автору книги «12 дней — революция 1956 года» за то, что он помог мне в написании раздела, посвященного венгерской тематике, а мой друг и психолог Джон Стюарт помог мне сродниться с мыслями моих персонажей. Огромное спасибо Джейн Роу, Карен и Малкольму Уивингам и Дороти Косгроув за то, что зажгли во мне любовь к Йоркширу и Ланкаширу. Я благодарю свою маму Пэтти Палмер-Томкинсон: она не поленилась прочесть мои ранние черновики, и ее комментарии были просто бесценными.

Я очень признательна своему издателю Сью Флетчеру за то, что он в очередной раз помог мне сделать все от меня зависящее; моему агенту Шейли Кроули за ее советы, вдохновляющий энтузиазм и за возможность пробиться на американский рынок; а также Линде Шонесси за распространение моих книг по всему миру. И выражаю бесконечную благодарность Карен Джиэри, Эрайэн Гали и всем моим друзьям из Ходдера, которые, оставаясь в тени, так упорно трудились.

И еще огромное спасибо Себагу. Я бы не смогла написать эту книгу без него.

Часть 1

Глава 1

Корнуолл, август 1958

Священник Майлз Далглиеш ехал на велосипеде по дороге, ведущей к дому Монтегю, старинному фамильному поместью, которое в округе называли Пендрифт, и с наслаждением наблюдал, как золотые лучи солнца, пронизывая листья лип, бросали отблески струящегося света на гравий и росший вокруг папоротник. Сквозь стекла очков он любовался буйно колосящимися полями и мирно пасущимися бурыми коровами. С моря дул свежий ветерок, и чайки кружили над волнами в голубом небе. Появление в городе отца Далглиеша было вызвано тем, что совсем недавно приказал долго жить старый священник Уильям Хэнкок, дабы там, на небесах, продолжить свое усердное служение Богу. Молодой Далглиеш оказался в довольно затруднительном положении, поскольку не был готов так быстро принять все дела своего предшественника. Но что поделать, Господь послал ему испытание, и он с радостью в сердце принял его!

Сегодня ему предстояло познакомиться с Монтегю, обитателями Пендрифта — самым влиятельным семейством в округе.

Это поместье представляло собой старинный особняк из серого кирпича, украшенный лианами глициний, с высокими подъемными окнами. Его окружали пышные сады, спускающиеся к морю. На дымовых трубах часто можно было заметить воркующих голубей, а на балконе каждый год пара ласточек вила себе гнездо. Дом был довольно просторным, но казался несколько обветшалым и чем-то напоминал любимую, но уже потрепанную детскую игрушку. Однако его вид дарил ощущение какой-то надежности и радушия, и когда отец Далглиеш воочию увидел это великолепное поместье, его настроение еще больше поднялось. Далглиеш не сомневался теперь, что ему также понравится семья, живущая здесь, и поэтому радость предвкушения приятного отдыха охватила священника с еще большей силой. Далглиеш перестал крутить педали и слез с велосипеда. Большой лабрадор с белой мордой спрыгнул с крыльца парадного входа, радостно виляя хвостом. Отец Далглиеш наклонился, чтобы похлопать его, пес тут же перестал лаять, чувствуя доброту, исходящую от молодого священника, и принялся обнюхивать его начищенные до блеска черные туфли. Молодой человек поднял глаза на дворецкого, стоящего у дверей, одетого в черный фрак и отутюженную белую рубашку. Слуга почтительно кивнул головой.

— Доброе утро, святой отец. Миссис Монтегю ожидает вас.

Отец Далглиеш прислонил велосипед к стене и последовал за дворецким через большой каменный холл, в котором в первую очередь бросались в глаза пустой камин и огромные оленьи рога. В воздухе висел стойкий запах корицы и дров, которые жгли тут долгими зимними вечерами, и, казалось, этот запах был устоявшимся и неизменным на протяжении многих столетий. Под лестницей он заметил открытый сундук, наполненный теннисными ракетками и мячами, оставшиеся, наверное, еще от дедушки старинные часы, мирное постукивание которых чем-то напоминало шаги неторопливого лакея. Из гостиной доносились звуки классической музыки и приглушенный шум чьих-то голосов. Молодой священник глубоко вздохнул.

— Миссис Монтегю, позвольте вам представить отца Далглиеша, — торжественно объявил дворецкий, жестом приглашая священника в комнату.

— Спасибо, Соумз, — сказала Джулия Монтегю, вставая навстречу гостю. — Добро пожаловать в Пендрифт, отец Далглиеш!

Молодой священник пожал ей руку. Она улыбнулась ему, и он тотчас почувствовал себя совершенно непринужденно. Джулия показалась ему очень чувственной: у нее была нежная белая кожа, пепельные волосы и открытое доброе лицо.

Женщина излучала вокруг себя такой свет, что уже одно ее присутствие превращало любое мероприятие в праздник. На ней было большое ожерелье с бусинками бледно-зеленого и голубого цветов, которое так подходило к ее глазам. Смех Джулии был столь заразительным, что, услышав его, никто не мог удержаться от смеха, включая и угрюмого ворчуна Соумза, а врожденное чувство юмора выручало ее даже в самых безвыходных ситуациях. А в целом она напоминала пеструю райскую птичку, свившую гнездо в самом сердце консервативного Корнуолла.

— Наша семья ждет вас на террасе, — продолжала она с улыбкой. — Могу ли я предложить вам чего-нибудь выпить, прежде чем отдать вас на съедение нашим волкам?

Отец Далглиеш рассмеялся, и Джулия отметила про себя, что для священника он был необыкновенно красив. Когда он улыбался, в очертаниях его губ мелькало удивительное очарование, а глубоко посаженные глаза, смотрящие из-под очков, светились умом и добротой. А еще он был необычайно молод — ему можно было дать не больше тридцати.

— Спасибо, мне будет достаточно стаканчика воды, — ответил он.

— У нас есть домашний ликер из цветков бузины, хотите попробовать?

— Почему бы и нет, было бы здорово!

— Соумз, два стаканчика ликера на террасу, пожалуйста.

Слуга кивнул и вышел. Джулия взяла священника под руку и провела его через застекленные створчатые двери на свежий воздух террасы.

Выложенная камнем терраса занимала довольно обширное пространство, заканчиваясь несимметричными ступеньками, ведущими вниз, к роскошному саду. В расщелинах камней росла дикая клубника вперемешку с крошечными голубыми незабудками, которые будто отстаивали свое право за место под солнцем. Крупные пчелы жужжали вокруг огромных терракотовых горшков с белыми лилиями и фрезиями, упиваясь нектаром лаванды, росшей неподалеку от балюстрады, ограждавшей террасу. В глубине сада, над искусственным прудом, где свила себе гнездо пара диких уток, раскинула свои ветви кудрявая плакучая ива.

Когда отец Далглиеш появился в дверях вместе с Джулией, на террасе воцарилась полная тишина. Арчи Монтегю, муж Джулии, первым пошел им навстречу.

— Очень рад видеть вас! — воскликнул он, горячо пожимая руку священника. — Нам всем очень жаль, что отца Хэнкока не стало. Он был таким вдохновенным проповедником!

— Да, он был именно таким. А вот теперь передал мне нелегкую эстафету, и я должен идти по его стопам.

— Я уверен, вы справитесь с этим, — добавил добродушно Арчи, приглаживая пальцами свои рыжие усы, которые вместе с верхней губой напоминали крышу, аккуратно покрытую соломой.

— Позвольте мне представить вас Пенелопе, сестре Арчи, а также ее дочерям, Лотти и Мелиссе, — сказала Джулия, обходя многочисленных членов семьи мужа, при этом продолжая поддерживать отца Далглиеша под локоть. Пенелопа шагнула вперед и пожала его руку. Священник поморщился от боли. Пенелопа была дородной ширококостной женщиной, и первое, что бросалось в глаза, это ее огромная грудь и двойной подбородок. Она чем-то напоминала ему одну из джерсейских коров ее брата.

— Очень рада с вами познакомиться, святой отец. — Она говорила грудным, очень выразительным голосом, четко выговаривая каждую согласную. Казалось, ей это доставляло особое удовольствие. — Вы выглядите намного моложе своих лет.

— Надеюсь, мой возраст вас не разочаровал, — ответил священник.

— Совсем наоборот. Ведь иногда старики с годами так привыкают упиваться звуком собственного голоса, что чужое мнение их уже не интересует. Уверена, вам это не грозит. — Она повернулась и стала по очереди представлять ему своих дочерей. — Это Лотти, моя старшая, а это Мелисса, которой совсем недавно исполнилось двадцать пять.

Разговаривая со священником, Пенелопа с гордостью смотрела на них, улыбаясь. Девушки надели красивые летние платья с цветочными узорами, их длинные волосы были аккуратно собраны на макушке. Они казались очень милыми и добропорядочными. Однако никто бы не назвал девушек интересными, ибо в их молоденьких головках витал ветер. Это всячески поощрялось матерью, чьей главной заботой было поскорее выдать их замуж за состоятельных молодых людей из хороших семей. С точки зрения Пенелопы, ее дочери были едва ли не самыми достойными невестами в Лондоне и заслуживали самого лучшего. Она поднимала на смех саму мысль о браке по любви. Это была, по ее мнению, совершенно непрактичная, если не глупейшая вещь на свете. Разве сердце может выбрать человека, с которым нужно связать судьбу? Сама она являлась ярчайшим примером своей теории. Казалось, она была рождена для того, чтобы встретить Мильтона Флинта и выйти за него замуж, втайне все же надеясь, что ее дочери сделают лучший выбор. Хотя она и отдала руку и сердце Флинту, но в душе оставалась истинной Монтегю.

— Это Мильтон, муж Пенелопы, а это Дэвид, их сын, — продолжала Джулия, ведя священника дальше по террасе. Мильтон отличался высоким ростом и атлетическим телосложением. У него были густые светлые волосы, зачесанные на широкий лоб, и живые голубые глаза.

— Приятно с вами познакомиться, святой отец. Вы играете в теннис?

Отец Далглиеш немного смутился.

— Боюсь, что нет.

— А папа просто одержим, — извиняющимся тоном вставил Дэвид. — Только месса может отвлечь его от этого занятия. — Дэвид засмеялся, и отец Далглиеш почувствовал себя легко в присутствии молодого человека, явно его ровесника. Джулия наконец отпустила его руку.

Священник присел возле нее и, чтобы выглядеть более непринужденно, закинул ногу на ногу. Он немного нервничал. Его жизненные принципы были непоколебимыми как скала, его знания Библии и философии — непревзойденными, а в латинском языке он был просто ас. Но его ахиллесовой пятой оставались люди. Отец Уильям Хэнкок однажды сказал ему: «Стоит ли быть столь божественно одухотворенным, если в тебе не остается ничего земного? Тебе нужно учиться устанавливать контакт с людьми, Майлз, на их уровне, иначе ты рискуешь стать монахом». Он понимал, что епископ совершенно прав, советуя ему бывать почаще среди людей, чтобы распространять слово Божье. И сейчас, надвинув очки на нос, Далглиеш был полон решимости не подвести его.

— Наши младшенькие сейчас в лесу со своим двоюродным братом Гарри, расставляют ловушки для зверей, — сказала Джулия. — Лесничий предлагает шесть пенсов за крысу, если они принесут ее дохлой. Они скоро разбогатеют. Мой трехлетний сын Баунси[1], прозванный так, потому что вместо ног у него пружины, сейчас на пляже с Нэнни. Они скоро должны появиться, и Селестрия, моя племянница… — Джулия осмотрелась вокруг. — Я не знаю, где она. Наверное, она со своей мамой Памелой, которая замужем за Монти, братом Арчи и Пенелопы. Сейчас она лежит в постели, у нее мигрень, и, я боюсь, она очень страдает от этих приступов. Возможно, она спустится позже. Она американка.

Джулия на минуту замешкалась. Памела Бэнкрофт Монтегю (ей нравилось, когда ее так называли) была ужасно избалованной особой, часто она целые дни проводила в постели, то жалуясь, что свет слишком яркий, то причитая, что чересчур темно. Она просила, чтобы ее оставили наедине с Пучи, напудренным пекинесом, но в то же время требовала к себе всего внимания Селестрии и Гарри и постоянно дергала звонок, вызывая прислугу. Джулия сомневалась, удастся ли вообще отцу Далглиешу увидеть Памелу, так как она не была католичкой и не выносила церковь, считая все это пустой тратой времени.

— Монти приезжает сегодня вечером на поезде из Лондона. Он замечательный человек, и я надеюсь, что вы с ним познакомитесь. И обязательно увидите их детей Гарри и Селестрию. Гарри хорошо поет, он участвует в школьном хоре. — Джулия зажгла сигарету и глубоко затянулась. Соумз появился в дверях с подносом и напитками. Он принес отцу Далглиешу стаканчик ликера из цветков бузины, и Джулия, невольно бросив взгляд на руки молодого священника, заметила, что они дрожат.

Прошло совсем немного времени, и наконец появились Уилфрид и Сэм, старшие сыновья Джулии и Арчи, в сопровождении Гарри. Находясь под впечатлением от утреннего похода в лес, где им довелось сначала самим разбивать лагерь, а затем ставить ловушки, они были необычайно возбуждены: их глаза блестели, а на щеках играл здоровый румянец.

— Мы нашли трех дохлых крыс! — похвастался матери Уилфрид.

— Замечательно! — порадовалась за него Джулия. — Мальчики, я бы хотела, чтобы вы поздоровались с отцом Далглиешем. — Трое парней замолчали при виде белого римского воротничка отца Далглиеша. Они с готовностью протянули свои руки.

— А что вы сделали с крысами? — поинтересовался отец Далглиеш, стараясь придать их беседе более непринужденный характер.

— Мы подвесили их за хвост на двери! — восторженно ответил Сэм, сморщив свой веснушчатый нос. — Они огромные, размером с Пучи! — добавил он.

— А вот с собакой этого проделывать не надо, — засмеялся Дэвид.

— Тогда вместе с собакой придется подвесить и тетушку Памелу, — прибавил, ухмыльнувшись, Арчи. — Она никогда не выпускает его из виду.

— О, какой же ты злюка, дорогой! — воскликнула Джулия, покосившись на Гарри. Отпускать шутки в адрес Памелы в присутствии ее детей было более чем бестактно.

— А где мама? — поинтересовался Гарри.

— Она в постели, у нее приступ мигрени, — ответила Джулия.

— О нет, только не это!

— Боюсь, она очень страдает от диких головных болей.

— Но только не тогда, когда возвращается папа, — невинно произнес Гарри. И с этим нельзя было не согласиться. Когда Монти был дома, от мигрени Памелы не оставалось и следа.

Монти каждый день уезжал, чтобы снова возвратиться на островок идиллии, каким был Пендрифт. Он прибывал на лондонском поезде в 19.30, чтобы как раз успеть выпить рюмочку виски, покурить и сыграть партию в теннис с Арчи, Мильтоном и Дэвидом. Обычно он выходил из вагона, хитро улыбаясь из-под полей своей панамы, и его льняной костюм пастельного цвета был изрядно помят в дороге. С газетой, зажатой под мышкой, и портфелем в руках он, казалось, излучал всю жизнерадостность мира. Хандра Памелы бесследно исчезала так же, как испарялся сырой туман, висевший над Пендрифтом, когда солнечные лучи наконец пронзали его насквозь. Однако она все равно вела себя безобразно, без конца отдавая приказания и под любым предлогом привлекая к себе внимание. Она была избалованной и эгоистичной особой, единственной дочерью богатого американского бизнесмена Ричарда У Бэнкрофта II.

Мальчишки отправились на пляж поиграть в крикет, прихватив с собой лабрадора по кличке Пурди, и по дороге встретили Нэнни, которая поднималась по тропинке с Баунси и Селестрией. Рот отца Далглиеша приоткрылся в изумлении, когда он увидел божественную фигуру молодой девушки, направляющейся к нему. К своему стыду, он заметил, что его сердце часто-часто забилось, а щеки покрылись густым румянцем. Ему так хотелось верить, что это его внезапное смятение вызвано полуденной жарой… На Селестрии была короткая красно-белая юбка в горошек и купальник на бретелях, который подчеркивал ее изящную талию. Светлые волосы были распущены, ниспадая волнами на ровные загорелые плечи, и походка ее была такой, будто все тревоги в мире обходят ее стороной. Он не мог видеть ее глаз, спрятанных за большими солнечными очками в белой оправе.

— А, Селестрия, иди же сюда и познакомься с отцом Далглиешем, — позвала ее Джулия, когда та подошла поближе. Баунси, услышав голос своей матери, вырвался из рук Нэнни и побежал вверх по тропинке, визжа от радости.

— Мамочка! — радостно воскликнул он.

— Привет, милый! — нежно произнесла Джулия.

Когда малыш сообразил, что он сейчас находится в центре внимания, то немедленно положил руки на талию и начал смешно прохаживаться, виляя бедрами и весело поглядывая из-под густых ресниц. Все захлопали в ладоши и разразились смехом. Баунси был ребенком, который объединял их всех. От Джулии он унаследовал озорную улыбку, которая могла бы растопить и океан льда. У него были густые рыжеватые волосы и ласковые карие глаза, по цвету напоминающие шоколадную конфету. Он любил порисоваться под всеобщее восхищение; однако Нэнни всегда коробило, что при каждом удобном случае он раздевался и нагишом бегал где ни попадя. А еще он говорил заикаясь, что казалось всем очень милым. У Джулии и Памелы практически ничего не было общего за исключением, пожалуй, того факта, что их мужья являлись родными братьями. Единственной ниточкой, которая их связывала, был малыш Баунси.

— Милый, я тебя обожаю! — восторженно произнесла Джулия, притянув его к коленям и нежно уткнувшись носом в его шейку.

Селестрия последовала за ним, продолжая смеяться и хлопать в ладоши. Отец Далглиеш смотрел на нее не отрываясь, как зачарованный.

— А это моя племянница Селестрия. Старшая сестра Гарри, — представила ее Джулия, продолжая с упоением смотреть на сына. Селестрия сняла очки и повесила их на вырез купальника, затем протянула руку священнику.

— Вы намного моложе, чем я представляла себе. Отец Хэнкок был такого же возраста, как Нэнни! — произнесла она.

— Неужели, Селестрия?! — неодобрительно воскликнула Пенелопа. — Нэнни в прекрасной форме.

Щеки священника покрылись еще большим румянцем, а озорное лицо Селестрии расплылось в нежной улыбке.

— Похоже, вам не помешает охладиться, святой отец. Море сегодня утром было великолепным, холодным, но освежающим.

— Снимите же свой пиджак, отец Далглиеш, — настойчиво произнесла Джулия, наконец заметив, насколько бедняга смущен.

— Да я в порядке, — ответил он. — Я привык к жаре, живя в Италии.

— Ничто нельзя сравнить с летом в Англии, — сказал Арчи. — Как раз тогда, когда ты думаешь, что будет холодно и сыро, выглядывает солнце и поджаривает тебя. Непредсказуемость — вот как это называется.

— Я пойду наверх проведать маму и снять купальник, — сказала Селестрия, ловко проскользнув между стульями. Отец Далглиеш долго смотрел ей вслед и, когда она исчезла из виду, вздохнул наконец полной грудью.

Красота Селестрии была поистине поразительной. И дело было не в ее густых светлых волосах, которые блестели подобно нивам, окружавшим Пендрифт, и не в ее ясных серых глазах, которые, казалось, никогда не омрачались даже тенью забот, и не в роскошных губах и изящном телосложении, которые сразу же выдавали ее благородное происхождение, но прежде всего в ее манере держать себя. Она казалась невозмутимой, самоуверенной, гордой, но не высокомерной, хорошо осознающей свое место в этом мире и абсолютно уверенной, что окружающие высоко оценивают ее по достоинству.

Ей был двадцать один год, и, как считала ее мать, она находилась в той поре, когда девушку уже никак не назовешь маленькой девочкой, но в то же время ей еще очень далеко до взрослой женщины. Однако Селестрия была совершенно иного мнения на этот счет. О, если бы только Памеле стало известно хотя бы немногое из того, что потихоньку вытворяла ее дочь! Например, как она позволяла Эйдану Куни засунуть руку ей в трусики или как она по-настоящему возбуждалась, прижимаясь к нему и чувствуя, как натягивается ткань его брюк… Знай Памела все это, она бы уже не смогла видеть свою дочь в столь розовом свете.

За ней прочно закрепилась репутация известной лондонской красавицы, с тех пор как она с восемнадцати лет стала посещать различные вечеринки, и очень многие питали надежду жениться на ней. Большинство молодых людей напряженно наблюдали за красоткой и относились к ней как к фарфору, но она находила их глупыми, кроме, пожалуй, Эйдана Куни, в чьих глазах светилось нечто более глубокое, чем просто обожание.

И все же Селестрия была не просто английской красавицей, в ней было нечто экзотическое, что непреодолимо влекло мужчин. Как только разразилась война, мать отвезла дочь в Нью-Йорк ради ее безопасности. Там они проживали у родителей Памелы в пентхаусе, расположенном в Парк-авеню. Потолки в доме были такими высокими, что Селестрия едва могла окинуть их взглядом, а из окна открывался великолепный вид на Центральный парк. В течение шести лет она была предметом восхищения своего дедушки. С тех пор как он выдал свою дочь за Монти и отправил ее в Англию, прошло много времени, поэтому ему стало так дорого общество маленькой девчушки, бегающей по дому. Он уделял ей много внимания, осыпал подарками, которые доставлялись ящиками. Они были завернуты в тонкую оберточную бумагу и пахли так, как обычно пахнут абсолютно новые вещи. В воображении девочки дедушка стал как бы отцом — героем войны, которого она могла обнять и гордиться им, в то время как ее настоящий отец жил где-то за океаном, и если от него время от времени и приходили письма в тоненьких конвертиках, то они ассоциировались лишь со слезами ее матери.

Селестрия научилась пользоваться своим обаянием и околдовывать им людей, находящихся поблизости. Так опытный рыбак разбрасывает свои сети, подтаскивая их обратно помалу, пока туда не попадет все, что только можно. Она научилась очаровывать и покорять, поняв очень рано, чего именно ждет от нее дедушка. Его похвалы вошли в привычку, она упивалась его любовью и росла очень избалованной. В возрасте семи лет ее впервые представили гостям. Волосы девочки были уложены прекрасными локонами, мастерски завитыми ее горничной, платье было отутюжено, а туфли начищены, и гордость ее деда была сладкой, как леденец. Она очень хорошо пела и всегда заливалась румянцем смущения, когда все начинали ей восторженно аплодировать. Манипулировать людьми оказалось очень легко. Никто не подозревал, что в таком раннем возрасте девочка уже очень хорошо осознавала свою харизму, прекрасно зная, насколько она красива, и ей понадобилось немного времени, чтобы понять, что, кривляясь и кокетничая с гостями, она может взамен получить их восхищение.

— Какой забавный ребенок! — говорили они в один голос. — Умная малышка! — И чем больше она взрослела, тем больше ее любили.

Однако в этой атмосфере притворства она не допускала и мысли одурачить дедушку. Он знал ее лучше, чем собственная мать, и относился к ней с сочувствием. Он проявлял интерес к любому занимавшему ее вопросу, прививая ей любовь к книгам. Сначала он читал ей каждую ночь перед сном, а позже стал приучать к самостоятельному чтению классических произведений, которые он сам обожал, будучи ребенком. Он не получил музыкального образования и очень сожалел, что не имел возможности научиться играть на каком-либо инструменте, но зато он глубоко чувствовал музыку, понимал ее и развивал свои знания в этой области, регулярно по вечерам посещая оперу. Он брал Селестрию на балет с пяти лет и лично контролировал ее уроки фортепиано. Ни одна, даже мельчайшая деталь не ускользала от его взора. Он поощрял ее школьные успехи, восторгался ее триумфами и не скрывал разочарования, когда она сама себя подводила. Но дедушка ни разу не позволял ей забыть, насколько сильно он ее любит.

Памела Бэнкрофт Монтегю, казалось, была не способна на любовь к кому-либо, кроме самой себя. И это была не ее вина, а скорее родителей, которые избаловали ребенка. Девочка выросла эгоисткой, считая, что она и есть пуп земли, на котором другим просто не место. Памела любила Селестрию как продолжение себя, однако это была скорее инстинктивная любовь. Муж также баловал ее. Для него она сверкала, словно драгоценный камень, и он относился к ней как к бесценному сокровищу. Она обладала пленительной красотой, сеявшей страх в сердцах и женщин, и мужчин. Последние считали такую красоту необузданной, женщины же понимали, что на ее фоне их собственная просто блекнет.

В раннем детстве Селестрия нисколько не скучала по своему отцу. Она приехала в Америку в возрасте двух лет, а вернулась в Лондон, когда ей было уже восемь. Она даже не могла представить, как он выглядит. Покинув Нью-Йорк, она долго тосковала по дедушке, с нежностью вспоминая о той неделе, которую они, бывало, проводили каждую осень в волшебном замке, купленном им в Шотландии, куда он обычно отправлялся на отдых, и о каникулах в фамильном доме Бэнкрофтов, расположенном на острове Нантукет. Подобно своей маме она научилась любить себя больше всего на свете. Когда Монти пытался откупиться подарками за все годы отчуждения, она с радостью их принимала, вознаграждая его небрежными поцелуями и очаровательными улыбками благодарности. А потом он подарил ее маме малыша по имени Гарри. И когда родился этот ребенок, Памела Бэнкрофт Монтегю вдруг поняла, что все-таки может любить кого-то больше, чем себя. Селестрия, однако, не ощущала недостатка внимания в связи с рождением братика. Она все еще купалась в ослепительном блеске любви ее дедушки.

Когда Селестрия вернулась, переодевшись в белое платье с вышитыми на нем ромашками, семья уже приступила к ленчу, удобно расположившись за длинным столом под большим квадратным навесом. Отца Далглиеша посадили во главе стола, а Арчи сел на другом конце. Джулия разместилась по одну сторону возле священника, а Пенелопа — по другую.

Место Памелы за столом было прибрано, об этом предусмотрительно позаботился Соумз. Он нашел миссис Бэнкрофт Монтегю чрезвычайно утомленной. Уоррен, сын поварихи, уже шесть раз поднимался сегодня утром наверх, неся на подносе горячие напитки и маленькие миски с едой и водой для ее ужасной собаки. У него окончательно лопнуло терпение, и он приглушил звонок, для того чтобы только не слышать его.

Отец Далглиеш перекрестился, склонив голову и сложив на груди руки, и произнес хвалу Богу: «Benedic, domine, nos et haec tua dona quae de tua largitate sumus sumpturi». Когда он стал креститься второй раз, Селестрия подняла глаза и перехватила его взгляд. Далглиеш напомнил ей испуганного лиса, и она чуть было не улыбнулась ему в знак одобрения, но тут Арчи объявил о начале трапезы со словами: «Пусть начнется битва».

Селестрия расположилась между Лотти и Дэвидом, она постоянно ощущала на себе пристальный взгляд священника, хотя он изо всех сил старался не смотреть на нее. В этом не было ничего удивительного. Большинство мужчин находили ее совершенно неотразимой. Было довольно забавно ловить пристальные взгляды святого отца, а устоять перед соблазном предложить ему шутки ради пепельницу просто не хватило сил. У нее уже была пара поклонников, соперничающих меж собой, но иметь еще одного в лице служителя Бога… Концепция целибата очаровывала ее, особенно когда молодой человек обладал такой удивительной красотой. У него были умные карие глаза, заостренное лицо с точеными скулами и выдающейся челюстью. А если бы он еще и снял очки, то показался бы просто неотразимым.

— Отец Далглиеш, — лукаво произнесла она, — что подвигло вас служить Богу?

На минуту он застыл от удивления и надвинул очки на нос, потрясенный эффектом, который молодая девушка произвела на него. Разве вера и преданность церкви не защищали его от подобного рода вещей?

— Когда я был ребенком, мне приснился сон… — осторожно начал он.

— В самом деле? Расскажите поподробнее, — настаивала Селестрия.

Он поднял глаза и пристально посмотрел на нее.

— Мне приснилось, будто ко мне прилетело ангельское создание и отчетливо сказало, что мое будущее будет неразрывно связано с католической церковью. Это было видение света такой силы, что у меня не осталось ни капли сомнения: сам Господь позвал меня служить Ему. С тех пор я представлял себя только священником, никогда не забывал о том видении, и в час искушения оно всегда спасало меня.

— Это как свет с неба, который по дороге в Дамаск увидел апостол Павел, — добавил Арчи, пережевывая кусочек колбасы.

— Какое чудо! — воскликнула Пенелопа, ее голос стал еще более выразительным, чем обычно.

— Как прекрасно, что чудеса случаются в современном мире, — добавила Джулия.

— Да, да, вы правы, — произнес священник.

— А вам знакомы искушения, отче? — не унималась Селестрия, задав свой вопрос как раз тогда, когда тетушка Пенелопа глубоко и многозначительно вздохнула.

Несмотря на дерзость вопроса, отец Далглиеш изо всех сил постарался не выказать смущения.

— Все мы грешны, — мягко начал он. — И было бы неправильно относиться ко мне как к какому-то сверхчеловеку только потому, что мне было видение свыше. Господь поставил передо мной задачу, и возложенная на меня миссия кажется мне поистине великой. То, что я священник, вовсе не означает, что на моем пути нет трудностей и ловушек. Я по-человечески слаб так же, как и каждый из нас, но моя вера дает мне силу. Я никогда не подвергаю сомнению ни ее, ни мои убеждения, разве что не уверен в своей способности выдержать все испытания. — Во время этой речи он распрямил плечи и сразу же стал казаться старше своих лет; он напоминал человека, достигшего зрелого возраста, имеющего за плечами огромный жизненный опыт, уверенного в себе, но у которого, тем не менее, где-то в самом дальнем уголке сознания уже таилась тень сомнения.

Когда отец Далглиеш вернулся в свой дом, который находился рядом с церковью Святой Девы Марии, мисс Ходдел принесла ему на подносе чашку чая. Он молча сидел в гостиной, уставившись в книгу, которая лежала у него на коленях. Мисс Ходдел бросила взгляд на кипу бумаг и книг, теснившихся на книжных полках и разбросанных где попало, и никак не могла сообразить, куда же поставить поднос. Она нетерпеливо посапывала и, по-видимому, желая привлечь к себе внимание, шаркающей походкой приблизилась к кофейному столику, где и взгромоздила поднос на самый верх пирамиды, сложенной из писем. Это наконец вывело отца Далглиеша из состояния транса, и он бросился ей помогать.

— Святой отец, я просто не в состоянии убирать в этой комнате, когда все здесь находится в таком ужасном беспорядке, — сказала она, потирая руки о широкие бедра, как будто желая стряхнуть с них пыль.

Отец Далглиеш виновато пожал плечами.

— Боюсь, что даже этот дом не может вместить все мои книги, — ответил он.

— А разве вы не можете часть из них продать?

Вопрос его несколько шокировал.

— Конечно же, нет, мисс Ходдел.

Она тяжело вздохнула и покачала головой.

— Да, не забудьте, я оставила вам и отцу Броку немного холодной ветчины в кладовой и салат на ужин.

— Спасибо, — поблагодарил он, наклонившись, чтобы налить себе чаю.

— Я возьму домой вашу ризу, починить. У меня ведь проверенная временем старушка «Зингер», и я справлюсь с работой как следует. Куда же это годится — ходить в церковь в лохмотьях?! Разве я не права, святой отец? — И он снова кивнул ей в знак благодарности. — Ну, я пойду. А завтра явлюсь ни свет ни заря, чтобы приняться за уборку. Хотя бы грязь убрать в этом хаосе. Конечно, этого будет мало, но что же я могу поделать?

Священник проводил ее взглядом до филенчатой деревянной двери, которую она тихо закрыла за собой. Он с облегчением вздохнул. Мисс Ходдел отличалась набожностью, в этом не было никаких сомнений, но она обладала очень скверным чувством юмора: вот здесь-то от ее благочестия не оставалось и следа. Ну да ведь никто же не идеален, даже он. Мисс Ходдел в свои почти семьдесят лет все еще оставалась старой девой! Она целиком посвятила себя служению Церкви и с радостью ухаживала за ним и отцом Броком за мизерную плату, и вообще люди, подобные ей, — это настоящее Божье благословение! Отец вновь обратился к Господу и попросил Его дать ему терпение, укрепить силу духа, а также простить все грехи. Он, не переставая, думал о Селестрии Монтегю с того самого момента, когда впервые увидел ее в саду в купальном костюме в горошек. Отец Далглиеш опять вынул из кармана четки и начал медленно перебирать их, тихим голосом десять раз проговаривая молитву «Аве Мария».

Глава 2

Насколько было известно семье Монтегю, лето 1958 года не принесло никаких перемен. Ни единого повода для беспокойства и огорчений. Ровным счетом ничего. Этим летом, как и предыдущим, они отправились в Корнуолл, планируя отдохнуть там в течение всего августа. Трудовой сезон завершился, Лондон казался усталым, если не изможденным, и напоминал ярмарочную площадь в ранние утренние часы, когда толпа расходится по своим домам после веселого времяпрепровождения. Монти все еще считал Пендрифт своим домом, Памела же его просто ненавидела.

— Уж слишком холодное место, — жаловалась она, даже когда солнце палило в середине августа так, что дети страдали от ожогов. Однако это было совершенно естественно, ведь она тосковала по летним дням своего детства, проведенным на острове Нантукет. Кроме того, в Корнуолле было нечто такое, отчего даже в самую хорошую погоду он все равно казался каким-то пасмурным.

Она отдернула занавески, и солнечные лучи ворвались в комнату. Женщину разозлило то, что ей по-прежнему холодно, и она натянула на себя свитер и накинула на плечи ажурную шаль. Памела надеялась, что священник уже ушел. Она не любила церковь, а служителей Бога еще меньше, ведь они постоянно пытались обратить людей в свою веру. Памела же верила лишь в то, что могла потрогать, хотя материализм в чистом виде ее тоже мало удовлетворял. Она взглянула на часы. Монти должен был вернуться из командировки, проведя десять дней во Франции, раньше, чем обычно. Он много путешествовал, но бизнес есть бизнес, и Памеле приходилось мириться с его мучительно долгими отъездами. Она уважала своего мужа, никто ж не мог бы сказать дурного слова о нем. Монти по праву считался всеобщим любимцем, в то время как на ее счет люди имели прямо противоположное мнение. Монти был самым младшим в семье, подвижным ребенком, всеобщим любимцем, которого называли только по фамилии, потому что она очень ему шла. Она так основательно к нему прилипла, что сейчас уже никто не обращался к нему по имени Роберт, кроме разве что его овдовевшей матери Элизабет, живущей на территории поместья в доме, который перешел к ней по наследству. Казалось, она навещала остальных членов семьи только с одной-единственной целью — поворчать. И ей поистине в этом не было равных. Родственники каждый раз ожидали, что следующее лето окажется для нее последним, но старушка держалась за жизнь так, как будто боялась, что там, на небесах, уже никто не позволит ей ныть и жаловаться на судьбу. Она хотя и была, по-видимому, лишена сентиментальности, но любила Монти больше всех в семье. Когда он входил в комнату, ее глаза загорались, а обычная бледность щек сменялась румянцем. Она как будто видела в ненаглядном сыне тень своего возлюбленного мужа и, глядя на него, переживала свою давнюю влюбленность вновь.

Поскольку Монти был младшим сыном, он был избавлен от обязанностей, связанных с содержанием Пендрифта. Все эти хлопоты легли тяжелым грузом на плечи старшего брата Арчи с тех пор, как четырнадцать лет назад он унаследовал поместье, поэтому сейчас он ходил с опущенной головой и частенько уединялся в своем офисе, где никто не смел его тревожить. Арчи Монтегю казался мягким человеком, но под добродушной оболочкой скрывался свирепый нрав, готовый вырваться наружу при малейшей провокации. Он постоянно испытывал сверлящее беспокойство из-за ответственности за ведение хозяйства, лежащей на его плечах тяжелым грузом, из-за необходимости присматривать за всеми служащими, работающими здесь, не говоря уже об обучении трех его сыновей, а также из-за хорошо известной расточительности своей жены. Пока Монти жил так, как ему нравилось, Арчи вынужден был учиться управлять фермой и содержать фамильное поместье, которое было куплено его прадедушкой еще в восемнадцатом столетии. Арчи в поте лица трудился на ферме вместе с отцом, пока его брат наслаждался жизнью и искал приятного времяпрепровождения в жарких странах. А в один прекрасный день Монти вернулся, чтобы попросить о ссуде для вложения денег в сахарное производство в Северной Бразилии. Арчи нашел эту идею абсурдной, но Монти уверял, что дело беспроигрышное. Очарование, которое излучал младший сын, не только ослепляло мать, но околдовывало также и отца. По их мнению, в отличие от бестолкового Арчи Монти просто не мог допустить ошибку. Было понятно, что безрассудство младшего брата может привести к тому, что семейство потеряет все свое состояние, но родители слепо доверяли ему и не желали никого и ничего слушать. Их сумасбродный сын исчез на год, и вся семья ждала, затаив дыхание. Однако он вернулся богатым человеком, и теперь каждый мог вздохнуть полной грудью. Элизабет ликовала, испытывая гордость за сына, а Айвену, ее мужу, все расходы были возмещены с лихвой. Позднее, когда Памела слышала эту историю, ее каждый раз поражала храбрость Монти. Она ни за что не вышла бы замуж за человека бедного и малодушного.

Она отошла от окна и спустилась по лестнице, неся Пучи, как ребенка. Соумз находился в холле и снимал все серебряные вещицы с камина, чтобы их отполировать.

— Добрый день, — вежливо поприветствовал он Памелу, скрывая свое раздражение. Как он ни надеялся, ему все же не удалось избежать встречи с ней.

— А, это ты, Соумз. Я очень голодна. Будь добр, принеси мне чего-нибудь поесть на подносе.

— Конечно, миссис Бэнкрофт Монтегю, — ответил он.

— А священник уже ушел?

— Час тому назад.

— Вот и хорошо. А где Джулия?

— На террасе вместе с миссис Пенелопой.

— А Селестрия?

— Мисс Селестрия на пляже с мисс Лотти и мисс Мелиссой. Мистер Гарри в лесу со своими двоюродными братьями, они устанавливают дополнительные капканы.

— Хорошо. Пучи тоже хотел бы чего-нибудь поесть. Принеси ему немного колбасы из остатков еды. Тебе нравятся сосиски, правда, миленький? Да, конечно же, нравятся. — Она уткнулась носом в шерсть собаки. Соумзу стало жалко собачку, ему казалось, что бедный пес совсем не рад этим объятиям. Да и запаха духов было достаточно, чтобы наповал сразить любого.

Памела прошла сквозь французские двери на террасу. Джулия сидела в тени, держа сигарету в пальцах, Пенелопа разглагольствовала о браке.

— Ты счастливая, Джулия, — говорила она. — Тебе этого не понять, ведь у тебя мальчишки. Однако меня, дорогая, это касается в первую очередь. Кругом полно подлецов, которых нельзя подпускать к порядочным девушкам и близко! Вся беда в том, что молодые девушки любят негодяев.

— Если этот подлец при деньгах, то не стоит бить тревогу, — добавила Памела, прищурив глаза от солнца. Она опустила собаку на пол и, прежде чем сесть на устланную подушками скамейку, привела себя в порядок. — Иногда мерзавцы бывают очень забавными.

— О Памела! — воскликнула Джулия. — Ты это говоришь, чтобы, как всегда, казаться оригинальной.

— Ведь ты же не хочешь, чтобы Селестрия вышла замуж за негодяя, — парировала Пенелопа.

Памела чопорно улыбнулась. Конечно же, ее дочь никогда не решится на такой безрассудный шаг.

— Селестрия? Я думаю, у нее есть все, что нужно для того, чтобы приручить любого мерзавца. — Пенелопа посмотрела на Джулию, и ее глаза начали бешено вращаться. — Я считаю, что любой представитель мужского пола мечтает, чтобы женщина ходила перед ним на цыпочках. В Монти есть что-то особенное. Возможно, мне это не совсем нравится, но именно оно не позволяет мне убежать с кем-либо другим.

Памела остановилась на полуслове, услышав скрип колес на гравии дорожки. Перед домом притормозила машина. Из леса стремглав выскочил Пурди и бросился бежать через поле, отчаянно лая. Дверь машины открылась и захлопнулась, а минутой позже появился Монти в панаме, надетой набекрень, с портфелем в руке и газетой «Дейли телеграф» под мышкой. Он улыбался, и его гладкое смуглое лицо покрылось сетью морщинок радости.

— Добрый день, дамы, — сказал он, снимая шляпу. Затем быстрым шагом подошел к скамейке, где праздно сидела его жена, и наклонился, чтобы поцеловать ее. — И тебе привет, дорогая. Надеюсь, ты хорошо провела тут время без меня!

А Селестрия и ее кузины нежились на песчаном пляже. После ночного прилива море было спокойным и напоминало огромного льва, решившего вздремнуть в полдень. Чайки кружили в небе. Некоторые из них примостились на утесах восточной части побережья и усердно стучали клювами по случайным крабам, неосторожно выползшим из своих убежищ в скале. Нещадно палило солнце, и девушек клонило в сон. Селестрия перевернулась на спину и подложила руки под голову.

— Вы думаете, что у него никогда не было секса? — спросила она, имея в виду отца Далглиеша.

— Конечно же, нет, — ответила Мелисса. — Если у него было такое видение в раннем возрасте, то на остальное уже просто не хватало времени.

— А как вы думаете, его можно соблазнить? — поинтересовалась Лотти. — Ведь он же не такой чудаковатый старикашка, каким был отец Хэнкок.

— Конечно, — уверенно заявила Селестрия, вспомнив, как он смотрел на нее. — Проблема лишь в том, что неизвестный враг является самым опасным. Легко сражаться с чем-то, если это тебе знакомо и понятно.

— Но он дал обет безбрачия, и ему нельзя нарушить его, — сказала Лотти. — Такие обеты, конечно, священны, но ведь он сам сказал, что, как и все остальные, не лишен слабостей.

— Как жаль. Он привлекательный, не так ли? — сказала Селестрия, тяжело вздохнув.

— Да ведь он совершенно не в твоем вкусе! — воскликнула Мелисса.

— Она просто любит бросать вызов судьбе, — усмехнувшись, добавила Лотти. — Нет ничего более захватывающего, чем завоевать сердце священника.

— Это было бы жестоко, — серьезно сказала Мелисса. — Надеюсь, ты не будешь настолько безответственной, Селестрия. — Но обе сестры прекрасно знали, что если кто и был способен на такое, так это Селестрия.

— Ну, если мне не придет какая-нибудь другая идея, я, возможно, и решусь на это, просто так, шутки ради. Ведь иначе здесь можно помереть от скуки!

Со стороны дома послышался чей-то голос, эхом прокатившийся над тропинкой и дальше по скалам. Они подняли глаза и увидели Монти, за которым следовали Уилфрид, Сэм и Гарри. Пурди весело бежал перед ними, радостно виляя хвостом. Он любил бывать на пляже, потому что прогулка здесь предполагала игры. А сегодня днем она сулила еще и катание на лодке, что он просто обожал. Девушки встали и, заслонившись от солнца руками, смотрели на приближающуюся группу людей.

Монти встретил дочь, широко улыбаясь.

— Что это вы, три колдуньи, замышляете? — засмеявшись, спросил он и поцеловал горячую щеку Селестрии.

— Нечто ужасное, — ответила Селестрия и, усмехнувшись, взглянула на сестер.

— Хотите присоединиться к нам? — спросил он. Пусть места было явно недостаточно, Монти хотел сделать приятное всем.

— Хуже и придумать нельзя, — сказала Селестрия, посмотрев на суденышко, одиноко лежавшее на мели. Это была маленькая красная моторная лодка — страсть ее отца. Он дал ей имя «Принцесса»: его жена и дочь обе полагали, что судно названо в ее честь.

— Ты бы полюбила ее, если бы прокатилась на ней. Ведь это все же лучше, чем сидеть посреди океана и не видеть ничего, кроме неба да воды.

— Мы собираемся на рыбалку, — сказал Гарри, гордо демонстрируя свою удочку. Монти держал ведро с наживкой и остальные рыболовные снасти.

Селестрия заглянула в ведро и тотчас отпрянула.

— Не подходи ко мне и близко с этими отвратительными созданиями. Я остаюсь на суше, здесь мне намного спокойнее!

— Ну же, мальчики! — воскликнул Монти с воодушевлением. — Пойдемте же наконец, не стоит томить пиратов долгим ожиданием.

Монти положил удочки, ведро и сети в лодку, а затем с помощью остальных членов компании втащил ее по песку в море. Пока девушки махали им руками, мотор фыркал и булькал, потом начал ритмично пыхтеть, и лодка, разрезая волны, наконец унесла в темно-синее море Монти, мальчиков и очень серьезного Пурди. Прошло совсем немного времени, и на горизонте можно было различить лишь маленькую точку.

— Я не люблю море, — неожиданно произнесла Селестрия. — Оно вселяет в меня чувство тревоги.

— Не говори глупостей, — сказала Лотти. — Ничего страшного не может произойти. Ведь дядя Монти прекрасно знает, что делает.

— Это не имеет значения, — серьезно продолжала Селестрия. — Даже самый большой знаток своего дела может оказаться бессильным перед морской стихией. Одна большая волна, и их нет в живых.

Монти любовался дочерью с лодки, ее стройная изящная фигура напоминала ему Памелу в молодости. Они даже стояли обычно в одной и той же позе: эдак согнув колено и изящно положив руку на другое бедро, тем самым кокетливо подчеркивая свои женственные изгибы. Они были очень похожи, хотя Селестрия, конечно же, более мягкая. Она казалась податливой глиной, готовой к тому, чтобы опытная рука вылепила из нее прекрасные формы, но эта рука не могла принадлежать ему. Это было невозможно. Монти провел слишком много времени за границей, пытаясь преуспеть во всем подряд, стараясь всем угодить, и был столь многоликим, что иногда в ночной тишине уже сам не понимал, кто он есть на самом деле. Но сейчас было не время впадать в сантименты. У него в лодке сидели три взволнованных парня, а кругом распростерлось море, в котором полным-полно рыбы и крабов. Он продолжал смотреть на силуэт Селестрии до тех пор, пока тот не слился с песком, и на какое-то мгновение его сердце, так старательно оберегаемое от каких-либо чувств, вдруг наполнилось грустью. Но сейчас уже было не в его власти что-либо изменить и исправить все прошлые ошибки. Настало время пожинать то, что было посеяно. Он бросил взгляд на воду и некоторое время стоял как загипнотизированный, неотрывно глядя в темную зеленую бездну, распростертую под ним.

Ярким событием во время каникул Селестрии должна была стать намеченная на конец августа вечеринка по поводу дня рождения ее дяди Арчи. Джулия всегда устраивала бал в саду, отовсюду приглашая друзей. Танцы длились всю ночь напролет в великолепном сооружении в виде палатки, которое она обычно украшала цветами, сорванными со своих клумб, и из оранжерей. Этот год был особенным, так как Арчи исполнялось пятьдесят лет.

Селестрия с нетерпением ждала праздника. Ей уже наскучил сельский пейзаж, и девушка жаждала поскорее вернуться домой, в город. Она не получала никакого удовольствия от игры в теннис, а возможность демонстрировать свои длинные ноги в коротких шортах быстро ей наскучила, и осталась только неинтересная игра. Было так утомительно часами сидеть на террасе в обществе тетушек и кузин, слушая снова и снова одни и те же сплетни. По утрам она проводила много времени на пляже, гуляя с Баунси, и Нэнни обычно составляла ей приятную компанию. Селестрия любила наблюдать за малышом, который строил песчаные замки и играл со своей лопаткой, и однажды она вдруг поняла, почему ее мать так сильно любит Гарри: мальчуганы способны растопить женские сердца. Правда, позже она поняла и другую истину: становясь мужчинами, бывшие маленькие мальчики их безжалостно разбивают.

Приближался конец лета. До дня вечеринки оставалась всего неделя. Селестрии теперь нравилось проводить вечера за чтением книг в скрытом уголке сада, который когда-то облюбовала себе Пенелопа. Когда тетушка была совсем маленькой, Нэнни всегда ставила там ее коляску во время полуденного сна. Девушка лежала как раз возле окна библиотеки, когда внезапно услышала голос своего отца, который оторвал ее от книги «Французская бухта». Он разговаривал с Джулией. Казалось, она плакала.

— У него большие неприятности. О, мне так не хотелось обременять тебя всем этим, дорогой Монти, но я не знаю, к кому еще я могу обратиться.

— Я рад, что ты пришла именно ко мне.

— Ты такой хороший человек. — Она сделала ударение на слове «хороший» с явным подтекстом: ведь Селестрия прекрасно знала, как на самом деле все, в том числе и Джулия, относятся к ее матери.

— И что это за неприятности?

Джулия тяжело вздохнула. Селестрия прижалась к стене и, словно играя в шпионов, осторожно приподнялась, чтобы посмотреть в окно. Ее отец стоял на другом конце комнаты, прислонившись к подоконнику, и курил сигарету. Его голос, твердый и уверенный, казалось, рассеивал волнение Джулии.

— Дела на ферме идут очень хорошо, — продолжала она, всхлипывая, — но ты же знаешь Арчи, он всегда внимательно следит за происходящим в городе. Он чувствует, что неразумно держать все яйца в одной корзине, поэтому решил вложить часть капиталов в акции.

Монти с серьезным видом покачал головой.

— Он уже сделал несколько неудачных капиталовложений, после чего купил часть земли, смежной с нашей, у Тома Притчетта, чтобы расширить наши владения. Он занял деньги, и… ну… в общем, сейчас он не может расплатиться с долгами. Думаю, что проценты большие, да и налоги тоже немалые. — Она опустилась на диван и снова начала плакать.

Селестрия была ошеломлена. Было непривычно видеть Джулию, всегда такую жизнерадостную, сейчас съежившейся от отчаяния. Она понятия не имела, что ее тетушка и дядя из-за денег оказались связанными по рукам и ногам. «Ну ничего, — подумала она, — папа все уладит. У него ведь уйма денег».

Монти пересек комнату и сел возле Джулии.

— Не волнуйся, милая, — сказал он, улыбаясь. — Я разберусь со всеми этими проблемами. И первое, что я хочу сделать, это взять на себя расходы по торжеству в честь дня рождения Арчи. Кто-кто, а я-то уж знаю, в какую копейку обходятся такие мероприятия. Я сделаю это с большим удовольствием, но пусть это останется нашим с тобой секретом. Я бы не хотел, чтобы Арчи узнал что-либо, он ведь такой гордец!

— Я все верну до копейки…

— Нет-нет. Пусть это будет подарок. В конце концов, ты принимаешь меня и мою сестру в Пендрифте каждое лето, и, поверь, это самое малое, что мы можем для вас сделать.

Джулия выпрямилась и сделала глубокий вдох, промокая платком глаза.

— Спасибо, Монти. Я знала, что на тебя можно положиться. В трудную минуту ты всегда рядом, наш рыцарь без страха и упрека в сияющих доспехах. И что бы мы без тебя делали? Ты просто славный парень!

— А ты прекрасная женщина, Джулия. Потрясающая жена и мать, и я рад, что ты обратилась именно ко мне.

— Уверена, Арчи очень бы не понравилось, если бы он узнал, что я решилась на это без его ведома. Но я была в отчаянии. Я не могла видеть, что ему приходится жить с таким ярмом на шее. Это приводит его в состояние депрессии и постоянного беспокойства, ложится непосильным грузом на его плечи. — Теперь, когда она предалась воспоминаниям, ее лицо вдруг озарила нежная улыбка. — Ведь он был совершенно другим, когда я выходила за него замуж. Разумеется, когда ты молод, ты веришь, что тебе и горы свернуть по плечу. Но он не был готов к тому, что Пендрифт перейдет к нему по наследству так быстро. И, конечно, даже не мог предположить, какой это будет тяжелой ношей. Мы все думали, что Айвен будет жить вечно. Конечно, у моего мужа не самый легкий характер, но я никогда не жалуюсь. Гораздо страшнее, когда он замыкается в себе и все время молчит, вот тогда действительно следует бить тревогу. По мне уж лучше, чтобы он в ярости разорвал все кругом на части, чем покуривал наедине с собой, закрывшись в кабинете. Видишь ли, мне трудно до него достучаться там. — Она вздохнула и положила ладонь на руку своего деверя. — Я так его люблю и так хочу восстановить нашу былую дружбу и доверие. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, конечно. Даже больше, чем ты думаешь. И я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы помочь тебе.

— Я больше не буду ни о чем просить, обещаю.

— Обращайся сколько угодно. Ты наша родня, а родственники должны держаться вместе.

Из холла послышался какой-то шум. Джулия вскочила с дивана и пригладила свою блузку.

— О господи, ведь это же Нэнни с Баунси. Они, должно быть, вернулись с пляжа. — Уже убегая, она остановилась на минуту и, повернувшись к Монти, сказала: — Пусть это будет наш маленький секрет. — И ее лицо озарила благодарная улыбка.

Селестрия продолжала наблюдать за отцом из своего убежища. Устало опустившись на диван, он закинул ногу за ногу и продолжал курить сигару, небрежно играя ею и наблюдая за тоненькой струйкой дыма, которая медленно растворялась в воздухе. Его глаза стали ленивыми, мысли куда-то унеслись, а лицо казалось необычайно серьезным. Ей не терпелось узнать, о чем он сейчас думает, почему выглядит таким грустным и отчего совсем не похож на себя. Ей вдруг стало неловко оттого, что она вот так шпионит за ним, подслушивая то, что не предназначено для ее ушей. Она снова взялась за книгу и вскоре позабыла о случившемся. Но вместо того чтобы читать, она принялась обдумывать готовящуюся вечеринку в честь дня рождения дяди Арчи. Она выбирала между двумя нарядами: одно платье — бледно-голубое, шелковое, подчеркивающее цвет ее глаз, а другое — серовато-розовое с модной красной лентой, выгодно подчеркивающее ее тонкую талию, и она никак не могла определиться с выбором. Ведь Джулия пригласила мальчиков из семьи Уилмотт, которые проводили каникулы в местечке под названием Рок, и, если память ей не изменяла, один из них — Дэн Уилмотт — был довольно обходительным.

Глава 3

Селестрии следовало бы знать, что не всегда все идет так, как хочется. Последствия затруднительного положения, в котором очутился Арчи из-за долгов, вскоре отразятся на всех них так, как она и представить себе не могла. Но она была молодой и эгоистичной. И сейчас единственным предметом, который занимал ее мысли, был приближающийся юбилей Арчи. Ее платья висели в шкафу, похожие на волшебные мантии, в которых Селестрия мысленно переносилась на бал, где все сверкало от ослепительного света люстр и блеска хрусталя и где мужчины смотрели на нее с восхищением, а женщины — с завистью. Где музыка эхом отражалась от стен с висящими на них зеркалами, а в бокалах с длинными ножками бурлило шампанское. Ей был всего двадцать один год, и ее сердце жаждало любви.

Джулия была всецело занята приготовлениями к приближающемуся празднику — дню рождения ее мужа. Это случалось каждый год, и никто бы не догадался, какие тревоги и волнения скрываются под ее беспечной улыбкой. Как раз приехал фургон, и из него стали выходить мужчины, которые должны были установить палатку. Поставщики провизии несли ящики с бокалами и остальной посудой. Селестрия наблюдала за работой этих возбужденных людей и чувствовала, как ее фантазия наконец превращается в реальность. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с утонченными лондонскими вечеринками, но ей так не хватало увеселительных мероприятий, что сейчас ее вполне устроила бы и эта. Она представляла, как там соберется множество людей, с обожанием наблюдающих за ней, и она всю ночь напролет будет танцевать с Дэном Уилмоттом в том платье, которое она выберет. Наконец-то хоть что-то встряхнет Корнуолл и выведет его из долгой спячки. Кто знает, может, она еще и влюбится, недаром ее мать не перестает повторять, что любовь приходит тогда, когда ее совсем не ждешь.

Лотти и Мелисса испытывали по поводу вечеринки такие же чувства, как и Селестрия. Шанс найти там потенциальных претендентов на руку и сердце — вот что их волновало прежде всего. У Лотти были золотисто-каштановые волосы, и она была гораздо симпатичнее сестры, но, как говорила жестокая Памела, в королевстве слепых и одноглазый человек — король. Хотя бедные создания, конечно же, не были слепы, но, как многие типичные англичанки, имели овальные лица с маленькими подбородками и бесцветными маленькими глазками, доставшимися по наследству от их матери Пенелопы. Памела называла такой тип лица яйцеобразным. Часто подобная форма лица считалась признаком аристократического происхождения, но, к сожалению, не в случае Лотти и Мелиссы. У Мильтона было красивое мужественное лицо с большими глазами и крепкой заостренной челюстью, которую по счастливой случайности унаследовал Дэвид, — высокий молодой человек атлетического телосложения. Какая жалость, что дочерям Мильтона повезло меньше! Памела была напыщенной и себялюбивой, но зато имела прекрасные черты лица, которые так удачно унаследовала Селестрия.

Наконец наступило утро долгожданного дня. Селестрия убежала на пляж, избавив себя от обязанности помогать Джулии с цветами Мелисса не посмела вести себя столь безответственно, однако Селестрии удалось убедить Лотти присоединиться к ней. Девушки лежали на полотенцах, нежась в лучах утреннего солнца, пока Баунси копался в песке под присмотром Нэнни, а мальчишки играли в крикет с Пурди. На Селестрии были белые шорты и бирюзовая блузка, завязанная узлом на груди, цвет ее серых глаз приобрел голубой оттенок моря. Лотти надела широкие белые брюки — она стеснялась обнажать свои ноги, так как они были мускулистыми, как у пони, — и шляпу от солнца, защищающую ее светлую веснушчатую кожу.

— А ты уверена, что наша помощь сейчас не нужна? — нахмурив брови, спросила она.

Селестрия лениво потянулась.

— Думаю, мы будем только мешать. Когда слишком много поваров, считай, что суп испорчен! Кроме того, ведь кто-то же должен присматривать за мальчиками, пока Нэнни занята с Баунси.

— И то правда. Я очень хочу ребеночка, — прибавила Лотти, вздохнув.

— Ну, для начала тебе следует найти мужа. Разве тетушка Пенелопа не посвятила тебя в таинства половой жизни?

Едва заметная улыбка скользнула по лицу Лотти.

— А ты умеешь хранить секреты?

— Ты ведь знаешь, что умею, — ответила Селестрия, приподнявшись на локте.

— Я этого не говорила даже Мелиссе.

— О, она бы немедленно рассказала все вашей матушке, и тетушка Пенелопа стала бы вопить как сирена.

— Так я могу довериться тебе?

— Конечно.

Лотти глубоко вздохнула, а затем произнесла с серьезным видом:

— Я влюблена, Селестрия. По-настоящему и искренне. — Ее глаза светились счастьем.

— В кого же? Я его знаю?

— В этом-то и заключается вся проблема. Он не принадлежит к нашему кругу.

— Это случайно не какой-нибудь известный художник? — Селестрия была потрясена и в то же время заинтригована. — Если он богат, то какая, в принципе, разница? Он из новоиспеченных богачей?

— Не думаю, что у него много денег. Ведь он пианист.

— Фрэнсис Браун! — ликующе выпалила Селестрия.

Лотти выглядела испуганной.

— А откуда ты знаешь?

— Да ведь он же твой новый учитель фортепиано. Кстати, моя мама как раз планирует избавиться от старой миссис Джилстоун и найти ей замену в лице Фрэнсиса Брауна, что, с моей точки зрения, как нельзя кстати. У миссис Джилстоун такой неприятный запах изо рта. Твоя мать говорит, что он довольно милый, действительно очень милый!

— Он талантливый, чувствительный и добрый. — Лицо Лотти, озаренное любовью, казалось сейчас почти прекрасным.

— О боже! А он-то хоть отвечает тебе взаимностью?

— Да. И хочет на мне жениться.

— Ты ведь можешь сбежать с ним. Это так романтично. Даже трудно себе представить, на что способны такие люди, как он.

— Мои родители этого бы не пережили. Я бы никогда не поступила с ними подобным образом.

— Ну, теперь ты должна сама выбирать, кого слушать. А он красивый?

— Очень. Блондин с длинным тонким носом и самыми прелестными карими глазами, которые я когда-либо видела. Он называет меня своей Афродитой.

— Да уж, нисколько в этом не сомневаюсь. А он уже тебя целовал?

Лицо Лотти покрылось багровым румянцем.

— Да. Но только один раз. Я ужасно хочу поскорее возвратиться в Лондон, чтобы снова увидеться с ним. Он даже не может мне сюда написать. Мама тотчас догадается, она ведь хочет, чтобы я вышла замуж за Эдди Ричмонда.

— Ну да, он богатый и со временем унаследует поместье своего отца в Нортумберленде.

— Он милый парень, но, как по мне, совсем не привлекательный.

— Но ведь внешность — это не самое главное в мужчине, Лотти. — Лотти не улыбнулась, а Селестрия радостно продолжала: — У него милые глаза, и хотя передние зубы немного выпирают, зато у него уйма денег. Перед тобой стоит нелегкий выбор: любовь или деньги.

— Да все и так ясно как божий день. Я выбираю только любовь! Все дело в маме.

— Да, у нее действительно большая проблема!

— На дворе пятидесятые годы. Девушка вправе выйти замуж за того, за кого посчитает нужным. Уже прошло много времени с тех пор, как бесстрашная Эммелин Пэнкхерст заковывала себя в цепи, борясь за избирательные права женщин.

— Если ты выйдешь за Фрэнсиса Брауна, то у нас у всех появится бесплатный учитель музыки, — пошутила Селестрия.

— Не говори глупостей, Селестрия. Чтобы выжить, нам придется с тебя брать вдвое больше, ведь мои родители отрекутся от меня.

— Ну, я так не думаю. Это было бы слишком. А как насчет того, чтобы влюбиться в отца Далглиеша?

Лотти засмеялась.

— Это против всех моих принципов, как, кстати, и твоих.

С моря подул ледяной ветер. Селестрия вся съежилась от холода. На горизонте собрались багровые тучи, и Нэнни вынула свитер Баунси. Он увидел, как она машет свитером, подзывая его, и вдруг побежал прочь по направлению к воде. Ветер подхватил его смех, напоминающий крик чайки. Стоя на берегу, он наблюдал, как огромные сердитые волны накатываются на берег, ударяя в него, словно могучие лапы льва. Он выронил из рук лопатку, и Пурди, выпустив крикетный шарик, тотчас с радостью подхватил ее. Нэнни поднялась на затекшие ноги и поспешила к маленькой фигурке, находящейся на солидном расстоянии от нее. Селестрия и Лотти в ужасе следили за тем, как Баунси продолжал удаляться; его, видимо, совершенно не пугал оглушительный и разъяренный львиный рев волн. Гарри, Уилфрид и Сэм, не подозревая, что происходит, не отрывались от игры в крикет. Только Пурди, выпустив лопатку, начал тревожно лаять.

Мальчик подошел к воде, внезапно остановился, а затем, повернувшись в сторону Нэнни, стал плакать. Под затянутым тучами небом волны казались еще более зловещими. Женщина схватила его за руку и повела прочь от моря, сильно ругая за то, что он убежал, и это заставило его еще больше расплакаться.

— Ты ведь не умеешь плавать, — говорила она, приближаясь к девушкам. — Море может быть очень опасным для таких маленьких мальчиков, как ты.

— Ну, слава Богу, с ним все в порядке, — выдохнула Лотти, обращаясь к своей сестре. — Я чуть было не умерла от страха.

— Ты только посмотри на Нэнни, на ней вообще лица нет, — сказала Селестрия и, повернувшись к Лотти, как ни в чем не бывало продолжала: — Не принимай поспешных решений. Не могу представить, чтобы бедность доставляла удовольствие, это совсем не романтично. Ты, которая выросла в роскоши, просто не приспособлена жить в нищете. Тебе было бы лучше с таким человеком, как Эдди Ричмонд. Он бы заботился о тебе и сделал бы твою жизнь комфортной. Со временем ты, возможно, полюбишь его.

Лотти покачала головой.

— Да, несмотря на свою эгоистичную натуру, временами ты бываешь очень рассудительной.

— В былые времена женщины выходили замуж ради денег, а на стороне заводили любовников. Думаю, это очень разумно, разве нет?

— И все же в большинстве случаев ты несешь полную чушь! Брак священен, Селестрия. Люди дают друг другу клятву перед лицом Бога. Когда я буду выходить замуж, то дам обет любить мужа всем своим сердцем. Об измене не может быть и речи. Подумай об этом на досуге, Селестрия.

— И откуда у меня в голове такие ужасные мысли? — озорно улыбнувшись, сказала она.

— Должно быть, от твоей мамы. Она же ведь американка.

Нэнни стряхнула с одежды Баунси песок, вытерла ему слезы и надела на него темно-синий свитер цвета формы морских офицеров.

— Становится холодно, — сокрушался Гарри. — Давайте пойдем и проверим наши капканы.

— Бьюсь об заклад, я поймал несколько крыс, — веселым голосом произнес Уилфрид. — Мы для этого украли у мамы лучший сорт сыра чеддер.

— И обмакнули его в папин виски, — хихикая, добавил Гарри. Все трое выглядели ужасно довольными, как шайка удачно провернувших дело воришек.

— Пойдемте же! — закричал Сэм, уже отправившись вверх по тропинке, ведущей к дому.

— Давай-ка лучше пойдем домой, — предложила Нэнни, обратившись к Баунси. — Тебе не помешает выпить чашечку вкусного горячего молока после того, что тебе довелось пережить. Я ничего не скажу о случившемся миссис Джулии, ведь это только заставит ее нервничать лишний раз. У меня от такой близости моря просто мурашки по коже бегут. — Ее бледное лицо было все испещрено морщинками, ветер выхватил несколько прядей ее седых волос, собранных в пучок. — Когда-то я знала мужчину, который потом утонул. Его тело, вернее, то, что от него осталось, нашли спасатели на прибрежных скалах спустя неделю. Да, работа у них — не позавидуешь. Ну и что толку, что он умел плавать? Это, как оказалось, не имело никакого значения. Пусть земля ему будет пухом. Пошли, Баунси, и оставь в покое эти водоросли, они грязные.

Тропинка была узкой, поэтому девушки шли впереди, а Баунси плелся за ними, держа старушку Нэнни за руку.

— Как ты думаешь, Нэнни догнала бы его, если бы он сам не остановился? — тихо спросила Лотти.

— Конечно же, нет, — ответила Селестрия. — Не думаю, что ей бы удалось долго продержаться в ледяной воде. Оба могли утонуть.

— Может, рассказать тетушке Джулии? — Лотти была потрясена случившимся.

— Не надо. Баунси больше не будет убегать, он сам изрядно испугался. Звука разбушевавшихся волн было достаточно, чтобы отбить у него всякую охоту вести себя подобным образом. Да и с моим папой и твоей мамой не случилось никакой беды, не так ли?

— Да, но Нэнни была моложе, когда присматривала за ними.

В доме уже вовсю шла подготовка к знаменательному событию. Джулия то и дело отдавала приказания и была похожа на главнокомандующего немногочисленной армии своих помощников. Тент был натянут, полы расстелены, а столы накрыты белыми скатертями, на которых красовались горки бокалов и тарелок для намечавшегося фуршета. От запаха пищи, витающего в воздухе, у Пурди обильно текли слюни, и он то и дело прибегал на кухню. Мильтон и Монти заносили стулья, Дэвид жестами показывал, как установить двери уборной, а Мелисса и ее мать помогали Джулии украсить все цветами. Лотти сразу же пожелала присоединиться к ним, искренне извиняясь, что не сделала этого раньше. Селестрии и в голову не пришло предложить свои услуги и проникнуться этой сердечной атмосферой взаимопомощи. И надо сказать, в своем эгоизме она была не одинока: ее матери тоже нигде не было видно. Селестрия поинтересовалась у отца, почему здесь нет Памелы, и тот ответил, что ей нездоровится и что сейчас она читает в маленькой гостиной. Желая поскорее отсюда ретироваться, Селестрия сказала, что пойдет проверить, все ли в порядке с матерью. В холле она увидела угрюмого Гарри.

— Что, не поймал ни одной крысы? — весело спросила она.

— Нужно помочь тете Джулии, — сердито ответил он.

— Ну что ж, ты ведь мужчина, а им вовсе не помешает пара крепких рук!

— А ты куда направляешься?

— Да вот тоже помогаю, — солгала она. — Тетушке Джулии нужно немного хлопчатобумажной ткани, чтобы заделать дырку в палатке. — Для большей убедительности она скорчила гримасу, чтобы казалось, что она так же недовольна, как и он, а затем поспешила на поиски матери.

Памела, небрежно задрав ноги, лежала на диване. Чашка с горячим напитком стояла рядом на столике, а звуки классической музыки создавали в комнате атмосферу полного покоя и безмятежности. Длинными белоснежными пальцами женщина гладила своего любимого пекинеса, который, свернувшись калачиком, мирно дремал на ее коленях.

— Суматоха внизу ужасно напугала Пучи. Все это напоминает железнодорожный вокзал в час пик, а он его просто ненавидит, — сказала она, увидев Селестрию в дверях. — Твои щеки раскраснелись, детка, где ты была?

— На пляже.

— В такую-то погоду?

— Мама, но ведь на улице совсем не холодно.

— Это тебе передалось от отца. Серые облака, моросящий дождь и ветер не вызывают во мне ничего, кроме депрессии. Что может быть хуже, чем в такую погоду случайно остаться без крыши над головой?

— Сейчас даже не моросит.

— Подожди, начнет моросить через минуту. Посмотри на эти тучи, они выглядят устрашающе. У меня мурашки по телу, лишь только взгляну на них.

Селестрия плюхнулась в кресло.

— Вызови звонком Соумза. Он разожжет для нас огонь, — попросила Памела, плотнее кутаясь в свою кашемировую шаль. Селестрия оглянулась, ища глазами кнопку. — Разве его здесь нет? Ну, тогда сбегай за Соумзом, пока твоя мать не умерла от переохлаждения.

Селестрия опасалась, что в холле ее заставят что-то делать, и совсем не желала туда возвращаться. Но ее матери просто не терпелось развести огонь. Поэтому Селестрия сделала то, что было совершенно на нее не похоже: неожиданно она склонилась над камином, чтобы разжечь его самостоятельно. Памела ужаснулась.

— Не делай этого, Селестрия. Ты вся перемажешься, а что станет с твоими ногтями?! Немедленно сходи за Соумзом, он справится с этим в один миг, вот для таких-то случаев и нужна прислуга. Пожалуйста, дорогая, послушай меня.

Но Селестрия уже стояла на коленях, держа спичку и пытаясь поджечь маленькие кусочки бумаги, которые Соумз засунул под каминную решетку. Это оказалось совсем не трудно. Дрова были сухие, поэтому сразу же вспыхнули, и, как ни странно, обошлось без перепачканных рук и сломанных ногтей. Селестрия встала с колен и с ликованием посмотрела на мать.

— Не понимаю, Селестрия, чему ты так радуешься. Ведь не женское это дело — выполнять мужскую работу.

— Я просто не хочу, чтобы тетя Джулия поймала меня и заставила ей помогать, — пояснила Селестрия, снова плюхнувшись в кресло. — К тому же теперь, если кто-нибудь и придет сюда, у меня будет достаточно усталый вид.

— Спокойно, дорогуша, пусть другие занимаются делами. Как говорится, когда слишком много поваров, считай, что суп испорчен! Ты уже решила, какое наденешь платье? Я же говорила тебе, что нужно брать с собой весь гардероб! Ты до костей продрогнешь в этих тоненьких платьицах.

— Думаю, я выберу что-нибудь в розовых тонах, в соответствии с моим розовым настроением, — ответила Селестрия.

— Надо будет немного припудрить твои щеки. Эта корнуоллская погода нисколько не способствует улучшению цвета лица.

— Я лежала на солнце с Лотти.

— Надеюсь, она не забыла надеть шляпу, эта девочка ужасно бледная.

— Не забыла. Знаешь что? Она влюбилась!

Глаза Памелы расширились.

— И он — подходящая пара?

— Совсем наоборот.

— Вот как! И кто же он?

— Я не могу тебе сказать, мама. Я не сдержу слово. — Лицо Памелы вытянулось. — Я лишь могу сказать, что он совершенно обычный.

— Что значит обычный?

— Он не из нашего круга.

Улыбка слегка коснулась губ Памелы Бэнкрофт Монтегю.

— О боже! — радостно произнесла она. — Что же скажет Пенелопа, когда узнает об этом?

— Тетя Пенелопа хочет, чтобы Лотти вышла замуж за…

— Эдварда Ричмонда. Да, я знаю. Эдвард был бы хорошим уловом для Лотти. В конце концов, она не красавица, как, впрочем, и Эдвард. Определенно, они идеально подходят друг другу с точки зрения теории об иерархии животных.

— Что ты имеешь в виду?

Она на минуту задумалась, перестав поглаживать напудренную шерсть Пучи.

— Смотри, Лотти — не пантера и не тигрица, согласна? Она больше напоминает олениху. Милая и бесхитростная. Такие, как она, не редкость. Эдвард не похож ни на льва, ни на леопарда. Его тоже можно сравнить со стадным животным. Он заурядный, такой, каких много. Я бы сказала, что он антилопа гну.

— О, это так остроумно, мама! А кто же тогда я?

— Ты, Селестрия? Конечно же, львица, и достойна только настоящего льва. Ты на самой вершине этой иерархии, милая. И было бы просто неразумно и неправильно выйти замуж, скажем, за буйвола, горностая или даже жеребца.

— Это означает, что в моем избраннике обязательно должны сочетаться красота, хорошее происхождение и ум?

— Совершенно верно. Тебя-то уж никак нельзя назвать стадным животным. Ты красива, тактична, и это тебя отличает от других. И хотя ты не дочь герцогини, но в тебе в избытке присутствуют все качества, присущие ей.

— За исключением лица, похожего на яйцо! — засмеялась Селестрия.

— Тебе по наследству достался мой капризный подбородок.

Когда вошел Монти, женщины развлекались бурным обсуждением того, какими животными являются все их родственники с точки зрения теории об иерархии в животном мире.

— А кто папа? — спросила Селестрия, когда отец снисходительно посмотрел на них.

Памела сощурила глаза.

— Он гепард, — гортанным голосом произнесла она. — Потому что наш папа похож на самого быстрого зверя в мире.

— А ты, дорогая, белая тигрица: прекрасная, живущая сама по себе и очень-очень редкой породы. — Он нежно улыбнулся ей в ответ. — Так вот где ты пряталась? — обратился он к Селестрии. — Опасность уже миновала — теперь ты можешь выходить, все готово. Джулия пошла принять душ. Думаю, и тебе следует последовать ее примеру.

— Возможно, сегодня вечером я встречу своего льва, — вставая с кресла, произнесла она.

— И на меньшее не соглашайся, Селестрия. Я в свое время так и сделала.

— Хороший огонь, — заметила Селестрия.

— Представляешь, она разожгла его сама, глупое дитя, — сказала Памела своему мужу. Монти не стал возражать и объяснять, что на дворе все-таки стоит лето. — В этом году я привезла с собой свой норковый палантин, — продолжала она, — и сегодня вечером хочу надеть его.

— Если тебе повезет, то все мелкие зверюшки будут держаться от тебя на почтительном расстоянии, — добродушно предположил Монти.

— О, не думаю, что для этого ей нужен палантин, — съязвила Селестрия, выходя из комнаты. — Мелкие зверюшки узнают тигра и без шкуры.

Глава 4

Стоя у окна, Селестрия любовалась закатом. Дни постепенно становились короче, лето отступало под натиском нетерпеливо надвигающейся осени. Закат казался янтарным, мягким, теплым и почему-то печальным. Море переливалось и искрилось, словно медь, под небом, ставшим темным от нависших туч. И именно сегодняшней ночью начал моросить мелкий дождь.

«Возможно, будет шторм», — подумала Селестрия с растущим волнением. Она представила, как внезапно прижмется к груди Дэна Уилмотта, когда раскаты грома ударят с небес.

Море было спокойным, однако, казалось, о чем-то предупреждало. Как будто оно затаило дыхание перед неизбежной бурей.

Девушка изучала свое отражение в зеркале и удовлетворенно улыбалась. Розовое платье, подчеркнутое блеском бриллиантов матери, выглядело потрясающе. Она расправила плечи, восхищаясь нежным маслянистым переливом своей кожи.

«Сегодня ты, Селестрия, будешь сиять ярче всех и согласишься только на льва и не меньше», — подумала она самодовольно. А буйвола она оставит Мелиссе. «Бедняжка Лотти! Ведь надо же быть настолько глупой, чтобы влюбиться в совсем неподходящего ей человека», — язвительно отметила про себя она. Селестрия была совершенно уверена, что сама она слишком хитра, чтобы допустить подобную ошибку.

Она подождала в комнате до тех пор, пока не удостоверилась, что все остальные члены семьи собрались внизу. Ей хотелось появиться перед публикой совершенно неожиданно. До Селестрии донеслись голоса людей, находящихся в гостиной, они разговаривали полушепотом, который то и дело прерывался взрывами смеха. Она занавесила окно, небо теперь стало насыщенного розовато-лилового цвета и напоминало огромный синяк, море как будто пробудилось для встречи с надвигающимся штормом. Выходя из комнаты, девушка услышала, как первые капельки дождя застучали в оконное стекло.

Шум голосов становился все громче, пока она шла по коридору. Подходя к лестнице, она наткнулась на Пучи и почувствовала легкий аромат туберозы. Это означало только одно — ее мать тоже готовилась к выходу. Она, вероятно, поджидала Селестрию и, увидев свою нарядную дочь, просияла от удовольствия.

— Дорогая, ты великолепно выглядишь! — воскликнула она, бросив восхищенный взгляд на ее платье. В своей дочери она увидела красавицу, которой сама когда-то была и точную копию которой каждый мог сейчас лицезреть. — Ты всех их сразишь наповал, Селестрия.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, — искренне заметила Селестрия.

Хотя слово «прекрасно» было, конечно же, не совсем точным. Для своих сорока восьми лет Памела Бэнкрофт Монтегю была поразительно красива. Ее белокурые волосы были собраны назад в блестящий шиньон, открывая овал лица, с годами ставшего более полным, и холодные глаза цвета морской волны, аккуратно подчеркнутые черными как смоль ресницами. Бриллиантовые серьги свисали с мочек ее ушей, и бриллианты же красовались на шее, которая все еще выглядела упругой. Огромная брошь с бриллиантами блистала на ее груди. Она прекрасно сознавала, что в ее возрасте не следует быть худой, — это старит женщину. Между ее губ цвета сока черной смородины ослепительно сверкали белоснежные зубы. Она куталась в норковый палантин, выгодно оттенявший ее темно-зеленое платье. Вообще насыщенные оттенки очень шли к цвету ее кожи — казалось, что этот контраст создает эффект некого сияния. На ней были черные перчатки, доходящие до локтей, а в руках — черная сумочка с бриллиантовой застежкой в форме цветка, где лежали ее помада от «Элизабет Арден», пудреница в золотой оправе и маленький флакончик духов. Памела знала, как преподнести себя в наиболее выгодном свете, и этот дар она передала дочери.

Держа Селестрию за руку, она с гордостью улыбалась. Ведь дочь была ее продолжением, живым напоминанием каждому о великолепии ее собственной молодости.

Они вошли в гостиную почти одновременно. С появлением женщин в ослепительных бриллиантах и нежных шелках в комнате неожиданно воцарилась полнейшая тишина. Все члены семейства как один развернулись, замолчав на полуслове и изумленно раскрыв рот. Лишь Баунси продолжал что-то щебетать, таская Пурди за хвост и таким образом пытаясь вовлечь его в игру. Наконец уверенной походкой в зал вошел Монти.

— Какие эффектные девушки! — весело воскликнул он. — Неужели я являюсь их счастливым обладателем?

Он взял руки Селестрии в свои и, склонившись, поцеловал их. Потом он нежно обвил талию жены и запечатлел поцелуй на ее щеке. Он казался очень красивым: на шее сиял белый галстук, рыжеватые волосы были убраны назад со лба, а кожа приятно отливала смуглым загаром, приобретенным на морском берегу под полуденными солнечными лучами. Он весь светился от гордости, когда вел жену и дочь по комнате. Эти две женщины, безусловно, отличались от остальных и были похожи на двух прекраснейших лебедей.

На Джулии было бледно-бирюзовое платье. Она казалась спокойной и грациозной. Ее журчащий смех выделялся в общем потоке болтовни возбужденных родственников, однако на самом деле она очень нервничала. Селестрия поняла это, заметив, как судорожно тетушка затягивается. Сейчас она почему-то вспомнила разговор, невольной свидетельницей которого стала, и подумала, а почему бы Арчи в его затруднительном положении хотя бы чуточку не призадуматься о том, насколько это расточительно — устраивать такие увеселительные мероприятия. Он стоял поодаль, разговаривая с Гарри и своими старшими сыновьями, поглаживая усы и весело вспоминая их недавние походы на крыс. Было видно, что он обожает своих мальчишек, так как нашел минутку, чтобы с удовольствием выслушать сыновей, терпеливо задавая наводящие вопросы и искренне посмеиваясь над их историями. Он потрепал по голове Уилфрида, взъерошил волосы Сэма, и мальчики с обожанием, не отрываясь, смотрели на отца. Селестрии вдруг стало интересно узнать, а в курсе ли дядя Арчи, кто оплатил вечеринку, или Джулия, как и обещала, сохранила все в тайне. Ее внимание привлек маленький кузен. Баунси сейчас сидел на коленке Монти, изображая катание на лошади, а тот подбрасывал его то вверх, то вниз, как будто преодолевая воображаемые препятствия.

— Еще! — требовал малыш после очередного «забега», и Монти должен был продолжать, не показывая, однако, и виду, что он устал или ему просто неинтересно это занятие.

Селестрия была уверена, что она последняя пришла на вечеринку, но вдруг в комнате снова воцарилась тишина. Селестрия наклонилась вперед и вытянула шею, чтобы посмотреть, кто же там явился, и увидела Элизабет Монтегю, которая, стоя в дверях, своими раздутыми ноздрями, казалось, пыталась высосать весь воздух из комнаты.

— Да это злая волшебница, — еле слышно произнесла Селестрия на ухо матери, увидев крепкую темную фигуру своей бабушки, как будто вросшей в проем между двойными дверями.

Памела так же тихо пошептала:

— Я бы сравнила твою бабушку с гиеной, с точки зрения теории об иерархии в животном мире. Как тебе это?

— Но ведь она дала жизнь льву, — возразила Селестрия.

— Только одному льву, и в этом заслуга прежде всего твоего дедушки, который тоже был львом, — отчеканивая каждое слово, ответила Памела. — В этой семье есть только один лев, и он женат на мне. Арчи — барсук, а что касается Пенелопы, то она кабаниха.

— Мама, ну нельзя же быть такой жестокой!

— Ничего не поделаешь, дорогая, в животном мире царят суровые законы. Собака поедает подобное себе существо, а гиена питается остатками пищи, не доеденной другими представителями фауны.

Элизабет Монтегю вошла в комнату в сопровождении своего кузена Хэмфри Хорнби-Хьюма, который перекатывался, как бочонок. Его щеки были свекольного цвета, а выпученные глаза напоминали два недоваренных яйца. На лице Элизабет было обычное хмурое выражение, годы недовольства вытравили любое воспоминание о радости. Казалось, мышцы ее лица уже просто не помнили, что такое улыбка, а она была слишком стара, чтобы переучиваться. Элизабет всегда носила черные одежды по вечерам, утверждая, что это самый приличный цвет для женщины, которая одной ногой уже стоит в могиле. Она ходила с палочкой, так как артрит вызывал сильные боли в ее правом бедре. А еще старуха постоянно курила, как бы напоминая всем, что сигареты и еда остались для нее единственными доступными удовольствиями, — не считая, конечно, Монти, которого она боготворила, испытывая к нему неистовую и собственническую любовь, и Баунси, ее внука, который, как она утверждала, был точной копией ее драгоценного брата, погибшего в Первую мировую войну. Элизабет обожала мужчин. Возможно, потому, что она была не в силах противостоять той зависти, которую испытывала по отношению к более молодым и хорошеньким женщинам. Было невозможно представить, что эта дородная женщина с широкими, деформированными артритом бедрами и полными лодыжками когда-то была красавицей и ужасной кокеткой.

Когда они вошли в комнату, Монти, исполненный сыновнего долга, зашагал ей навстречу и поцеловал ее грубые руки. Его примеру торопливо последовал и Арчи, виновник торжества. Едва завидев Монти, своего любимчика, пожилая женщина чуть заметно улыбнулась, и выражение ее лица стало радостным. Арчи отодвинулся, так как давно уже привык находиться в тени своего более харизматичного брата. Джулия, как всегда, заметила это, и ее сердце дрогнуло от жалости.

Тем не менее она поприветствовала свекровь так же сердечно, как и всех остальных. Казалось, Джулия не делала между людьми никаких различий, она напоминала солнечный лучик, который каждому светит одинаково. Даже если ей не нравилась свекровь, она, конечно же, никогда не подала бы и виду. Вместо этого она нарочито льстила ей под громогласные поддакивания Хэмфри, который, казалось, вовсе не замечал ноток неискренности в юморе своей кузины.

— А сейчас, когда самый главный член нашей семьи наконец присоединился к нам, давайте пройдем в палатку. Дорогие гости, поторапливайтесь, — скомандовала Джулия.

— О, какая же ты щедрая! Я не заслуживаю такой похвалы! — язвительно произнес Хэмфри своим тонким гнусавым голосом.

— Твои шутки никогда не были смешными, Хэмфри, — заметила, недовольно фыркнув, Элизабет. — Я здесь наверняка самый пожилой человек и пришла на празднование дня рождения Арчи с одной-единственной целью — напомнить всем, что я все еще жива.

— Ну так давайте же пойдем первыми и покажем всем пример! — настойчиво сказала Джулия, провожая их через комнату.

— Я не хочу, чтобы все веселились, когда радоваться просто нечему, — продолжала старуха.

— Моя дорогая кузина, я никогда не встречал женщину, в которой было бы столько жизни… — начал Хэмфри.

— …и столько смеха, — с кислой миной вставила Элизабет. — Знаю, знаю, Хэмфри, я жизнь и душа этой вечеринки. Принеси мне чего-нибудь выпить и захвати стул, а не то я уж точно стану бестелесной душой на этом празднике, а мы ведь не хотим этого, не так ли?

— Арчи, дорогой, ты не мог бы сделать объявление? — предложила Джулия, и ее лицо вдруг омрачилось усталостью.

Арчи откашлялся.

— Внимание! — воскликнул он, важно выпятив грудь. Но никто, кажется, не заметил этого призыва.

— Громче, мальчик, нам тебя не слышно! — закричала Элизабет и принялась колотить палкой по деревянному полу, пока фарфоровая посуда не зашаталась в застекленном шкафчике, стоящем возле стены. Все тотчас прекратили болтовню и повернулись, чтобы посмотреть на Арчи.

— Джулия приглашает всех пройти в палатку, — робко произнес он. Его голос сильно отличался от голоса Монти, который всегда говорил твердо, командным тоном.

— И перед тем как мы туда отправимся, позвольте мне пожелать своему брату всего самого наилучшего. Тем более этот день рождения — особенный. Этот праздник дал мне счастливую возможность побыть среди своих родственников. Думаю, и Арчи полностью разделяет мои чувства. Кровь гуще воды, и нет в мире ничего крепче кровных уз, которые неразрывно связывают всех нас. Арчи, мой дорогой брат и друг, а также отец, муж и сын, мы все желаем тебе счастливого дня рождения и счастья в грядущих годах, и, что бы ни готовило тебе будущее, знай, что я, твой брат, всегда восхищаюсь тобой. — Лицо Джулии стало мягче от добрых слов Монти, а Арчи смущенно склонил голову. На самом деле он не чувствовал себя достойным похвалы Монти.

Пока все хлопали, Элизабет удалось добиться того, что разговор снова коснулся ее драгоценной особы.

— Думаю, это последний раз, когда я присутствую на вечеринке, Хэмфри. В следующем году у них появится еще один повод собраться вместе.

— Привет, бабушка! — воскликнула Селестрия, увлекая старушку за собой под навес в надежде, что та сядет между ней и Хэмфри.

Не успела Элизабет вымолвить и слова в ответ, как ее кузен, чьи слезящиеся глаза вдруг загорелись при виде молодой девушки, стал возбужденно говорить своим гнусавым голосом, теперь уже на несколько тонов выше.

— А, это та самая очаровательная и ослепительная Селестрия! Мне показалось, вернее, я ощутил это всем своим существом, что комната, лишь ты вошла, озарилась не земным, а небесным светом. Ты выглядишь еще прекраснее, чем обычно. — Его взгляд упал на ложбинку ее груди и задержался там на мгновение.

— Ты восхищаешься моими бриллиантами, Хэмфри? — поддразнила его Селестрия.

Он с трудом оторвал взгляд от соблазнительного выреза.

— Да, они отборные, но ты сверкаешь намного ярче, чем они.

— Не слушай этого старого надоеду! — прервала разговор Элизабет. — Будь он на пятьдесят лет моложе, я бы еще подумала!

— Ты вонзила кинжал мне в самое сердце, кузина. Нельзя же быть такой жестокой!

— Селестрия, этот наряд почти неприличный! — заявила она. — В мое время только проститутки носили платья, которые открывали взору столь интимные места. Такой наряд, как этот, может принести тебе одни лишь неприятности.

— Но ведь я люблю неприятности, бабушка!

— С мужчиной, умудренным опытом, неприятности могут показаться даже забавными. — Хэмфри вдруг покрылся потом.

— Такое платье может в корне испортить репутацию, — продолжала бабушка. — Ты ведь представительница семейства Монтегю, и тебе следует вести себя более осмотрительно. Взгляни на своих кузин. Вот какой наряд сейчас самый подходящий. Я воспитывала Пенелопу, руководствуясь принципами высокой морали, и счастлива, что ей удалось передать их своим дочерям. И твоего отца я воспитала в таком же духе. Единственной его проблемой является твоя мать. У американцев нет ни малейшего понятия о правилах приличия.

Селестрия засмеялась, когда Хэмфри подмигнул ей, выглядывая из-за завитых седых волос Элизабет.

— Я люблю американцев, — сказал он. — А твоя мама — красавица. И я очень хотел бы пригласить Памелу на танец как раз перед тем, как ей поступят предложения от других. Можно потанцевать и с тобой, Селестрия. Ты обещаешь осчастливить старика?

— Конечно же, да, — солгала она, непринужденно улыбаясь. Мысль о том, что ей придется на какое-то время прижаться к его толстому животу, уже сейчас, наверное, покрывшемуся потом, леденила ей кровь.

Хэмфри отправился под навес на поиски Памелы, не подозревая о безуспешности своей затеи. Селестрия знала, что мама отклонит его предложение прежде, чем он договорит речь до конца. Памела не отличалась терпимостью по отношению к таким людям, как Хэмфри: ведь она была белой тигрицей, а белые тигрицы ни во что не ставят каких-то там букашек.

— Бабушка, давай-ка я покажу тебе, куда лучше сесть, — предложила Селестрия, желая поскорее избавиться от скучной обязанности ухаживать за ней и раствориться в толпе гостей, которые все продолжали приезжать.

— Принеси мне пепельницу, я бы хотела покурить. — Она чопорно села на стул, прислонив свою палку к столу, и, порывшись в сумочке, наконец нащупала сигарету. Элизабет всегда затягивалась через мундштук, сделанный из слоновой кости, который ее отец привез из Индии и подарил, когда ей исполнился двадцать один год. Пока Селестрия занималась поисками пепельницы, официант поднес спичку к сигарете Элизабет и поставил перед ней бокал пенящегося шампанского на изящной длинной ножке.

Возвращаясь обратно, Селестрия неожиданно заметила очень привлекательного молодого мужчину. Какое-то время она стояла как вкопанная на ковре, делая над собой усилие, чтобы не раскрыть рот, как это часто случалось с ее кузиной Мелиссой. Селестрия пока оставалась незамеченной. Он был слишком увлечен разговором с Дэном Уилмоттом, чья привлекательность не шла ни в какое сравнение с достоинствами незнакомца. Оба смеялись, откинув головы, вид у них был совершенно беззаботный, как у людей, у которых нет никаких проблем. Внимание Селестрии привлек его квадратный подбородок, очень ей понравившийся. Он криво ухмылялся, его нос был неправильной формы, а довольно длинные темно-каштановые волосы, свисавшие со лба, наводили на мысль о том, что этот человек не лишен очаровательной самоуверенности. Сила его харизмы была столь велика, что как магнитом привлекла внимание Селестрии, находящейся на другом конце комнаты; незнакомец напоминал маяк, который, мигая, указывает кораблям дорогу домой или предупреждает о возможной опасности. Селестрия буквально остолбенела от этого мужского очарования, которое обещало, как она чувствовала, массу хлопот. Ее охватило приятное волнение, которое, словно опасная змея, медленно поползло вдоль позвоночника, вызывая жжение.

— Селестрия! — Она повернулась и увидела, как ее разгневанная бабушка, находясь в обществе двух пожилых людей, с перекошенным от гнева лицом едва удерживает пепел, грозящий вот-вот упасть с сигареты.

— Моя бабушка просто нестерпимо глупа, — сказала она, и ее губы сморщились. Селестрия подставила стеклянную пепельницу под сигарету, чтобы старуха могла стряхнуть пепел, а затем опустила ее на стол. Двое мужчин, разинув рты, во все глаза смотрели на красотку, и их меньше всего интересовала ее бабушка. Но, к их большой досаде, Селестрия не стала ждать, пока ее представят этим гостям, и поспешила на поиски прекрасного незнакомца.

Возможно, она полагала, что он найдет ее. Мужчины так обычно и поступали.

— Селестрия! — услышала она голос Дэна. Он подошел и, как давний друг, обнял ее. Если бы Селестрия в этот момент не остановила взгляд на его прекрасном спутнике, то, возможно, и ответила бы на дружеский порыв. Но в данной ситуации, чтобы совсем его не обидеть, она решила ограничиться лишь легким похлопыванием по плечу в ответ на поцелуй в щечку.

— Позволь мне представить тебя Рафферти, — сказал Дэн.

Рафферти взял ее руку и поднес к своим губам, ни на минуту не отрывая от нее глаз. Селестрия была очарована.

— Рада познакомиться с тобой, Рафферти, — ответила она. Ее взгляд из-под ресниц был почти безотказным способом заманить мужчину в ловушку. Она даже намеренно подчеркнула свой американский акцент.

— Ты американка? — удивился он, выпуская ее руку.

— Моя мама американка, а я англичанка. — Она находила это сочетание двух культур весьма экзотичным, что доставляло ей большое удовольствие.

— А я ирландец, из города Корка. Это мой первый визит в Корнуолл.

— Он погостит у нас, — сказал Дэн, сияя от радости.

— Дэн, дорогой, будь любезен, принеси мне бокал шампанского, — попросила Селестрия, коснувшись его руки своей ладонью, затянутой в перчатку. Дэн немедленно повернулся на своих отполированных черных ботинках и, с готовностью выполняя ее просьбу, растворился в толпе, чтобы найти столик, оборудованный под бар.

Рафферти, сразу же распознав ее хитрую уловку, невольно ухмыльнулся. Селестрии не было знакомо чувство стыда, и она ничуть не смутилась.

— Ты живешь здесь? — спросил он. — Какое великолепное место!

— Это фамильный дом. Вся наша семья гостит у дяди Арчи большую часть августа. Остальное время я живу в Лондоне, в фешенебельном районе Белгравия. Ты ведь бывал в Лондоне?

Он скептически рассмеялся.

— Ты, должно быть, думаешь, что я отпетый провинциал?

— Ну, кто его знает. Сразу и не определишь.

— Я учусь в Оксфорде, изучаю право и очень часто бываю в Лондоне.

— А гостишь у Уилмоттов?

— Они давние друзья нашей семьи.

Какое-то время он внимательно рассматривал девушку, пока его ленивый взгляд не остановился на соблазнительном вырезе ее платья.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, внезапно став серьезным. Она заметила, что его глаза имели необыкновенный зеленый оттенок, как у лишайника.

— Спасибо, Рафферти.

— Думаю, тебе говорят об этом постоянно.

— Ну, девушке никогда не наскучит получать комплименты.

— Ты совсем не смущаешься, а значит, ты слышишь их слишком часто.

— А ты хотел бы, чтобы я смущалась?

— Да.

— А зачем?

— Ну, тогда бы у меня, наверное, было больше шансов.

Она засмеялась. Селестрия была не совсем уверена, говорит ли он правду или просто шутит. Рафферти пристально смотрел на нее. Она, нисколько не смущаясь и выдерживая его взгляд, тоже смотрела на него. Селестрия пыталась понять, что же таилось за этими глазами цвета лишайника, и вдруг почувствовала, как коварная змея снова обвилась вокруг ее позвоночника, и ощутила необыкновенно приятное тепло. Тут возвратился Дэн с бокалом шампанского, и момент был упущен.

Она надеялась, что за ужином ее посадят рядом с Рафферти. Теперь все трое о чем-то разговаривали — легкая поверхностная болтовня на фоне искры, пробежавшей между Рафферти и Селестрией. Они оба были охвачены затаенным и тщательно скрытым желанием. Он смотрел в ее глаза гораздо дольше, чем того требовал этикет, пару раз пальцы его рук как бы случайно коснулись ее плеч, и от этого она вдруг почувствовала невероятное возбуждение, отдававшееся где-то внизу живота. Неожиданно она вспомнила приятные ощущения от прикосновения пальцев Эйдана Куни, и мышцы ее живота сами по себе снова судорожно задергались.

В это время отец Далглиеш наблюдал за Селестрией с противоположной стороны навеса. Он стоял в окружении нескольких пожилых женщин, не преминувших воспользоваться случаем и познакомиться поближе с молодым священником. Неотрывно глядя поверх голов гостей, Далглиеш смотрел, как Селестрия разговаривает с двумя молодыми людьми. От ее красоты просто дух захватывало. Голоса, доносившиеся со всех сторон, теперь превратились в нескончаемый отдаленный гул, напоминающий звон комариного роя. Отец Далглиеш утешал себя мыслью о том, что его влечение к Селестрии было совершенно естественным, чисто человеческим, своего рода испытанием, ниспосланным ему свыше, а потому его способность сопротивляться этому искушению тем более достойна самой высокой похвалы.

«Я священник, — повторял он про себя. — Но я ведь также и человек. Дьявол может искушать меня, но я не сдамся».

— Я говорила своему внуку, что не годится посещать мессу лишь время от времени, нужно исполнять христианский долг, приходя в церковь каждое воскресенье. Тогда твоя душа очищается. Я просто не понимаю сегодняшней молодежи.

— Да, да, — не совсем внятно произнес священник. Остальные тоже закивали в знак согласия, каждый теперь норовил что-либо вспомнить и рассказать из собственного опыта. Но отец Далглиеш не делал ничего, чтобы как-то их утихомирить. Мысли его были далеко, он чувствовал, что однажды попавшее в его сердце зерно искушения стало расти.

Внезапный порыв ветра с силой ударил в палатку. От этого ее боковые части начали развеваться, шнуры, которые их держали, сильно натянулись, и через мгновение с крыши донесся звук, как от падения гравия. Гости посмотрели вверх — начавшийся ливень мог проделать в брезентовом потолке брешь и намочить их с ног до головы. Джулия нервно затянулась, скрывая свою обеспокоенность за широкой и беззаботной улыбкой. Памела же, напротив, скорее получала удовольствие от этого пикантного драматического момента. Находясь в окружении группы обожателей и о чем-то с ними разглагольствуя, она лишь поправила на плечах свой норковый палантин, чтобы ей стало теплее.

— Надеюсь, палатка не уплывет в океан, — пошутила Селестрия.

— Если погода не утихомирится, то мы не сможем разъехаться по домам, — весело предположил Дэн. — Нам всем придется остаться здесь на ночь.

— Как это замечательно! — воскликнула Селестрия. Ей очень хотелось, чтобы вечеринка продолжалась до утра.

— Поднимем же наши бокалы за то, чтобы буря не утихала! — предложил тост Рафферти. — Пусть она продолжается с громом и молнией всю ночь! Словно налет авиации, который повторяется снова и снова. — Вряд ли кто-либо из присутствующих вспоминал сейчас события последней мировой войны. Он посмотрел на Селестрию своими зелеными глазами цвета лишайника, и уголки его рта изогнулись в озорной ухмылке. Она подняла бокал.

— За непрекращающуюся бурю! — кокетливо улыбаясь, сказала Селестрия. — И за новых друзей. Мне всегда приятно познакомиться с новыми людьми.

Она случайно встретилась взглядом с отцом Далглиешем, который внимательно смотрел на нее из-под своих очков. В ответ она подняла бокал и улыбнулась ему. Он покраснел оттого, что ей удалось поймать его на горячем, и тоже поднял свой стаканчик с ликером из плодов лайма, неловко кивнув головой. Тотчас же повернувшись к дамам, сидевшим рядом, он постарался восстановить в памяти оборванную нить разговора и удовлетворительно ответить на их вопросы.

К крайнему неудовольствию Селестрии, Джулия посадила ее возле Дэна, а не рядом с Рафферти, но на это, в конце концов, можно закрыть глаза, ведь именно Дэн представил ее таинственному незнакомцу из Ирландии. По другую сторону от нее сидел Хэмфри. От количества выпитого его лицо приобрело багровый оттенок, и он был слегка возбужден. Она упала духом. Судя по его широкой улыбке, он был просто в восторге от того, где его посадили.

— А, Селестрия! — выпалил он, довольно уверенно коснувшись ее попки. — Прелестная Селестрия! — Его пальцы похотливо зашевелились, будто он дотрагивался до запретного плода, и Хэмфри театрально простонал: — Что же ты делаешь со мной, проказница!

Она удобно расположилась на стуле, положив на колени салфетку, и теперь запретный плод его желаний был надежно спрятан. Она как раз собиралась в резкой форме остудить его пыл, как вдруг за соседним столиком заметила Рафферти, тщетно пытающегося привлечь ее внимание. Он сидел рядом с Мелиссой, которая светилась от радости, очень довольная своим соседом. Рафферти взглядом дал понять Селестрии, в каком он отчаянии, и она в ответ закатила глаза под потолок. Не было ни тени сомнения в том, что они уже понимают друг друга с полуслова, а вернее, с полувзгляда, и расстояние, которое их разделяло, еще больше их сплачивало. «Ведь ясно как божий день, что он выбрал бы место рядом со мной», — подумала счастливая Селестрия и сдержанно ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, точнее ухмыльнулся уголком рта. В низу ее живота снова разлилась приятная теплота. Ах, как же было здорово ощущать прилив влюбленности!

Глава 5

Отец Далглиеш чувствовал себя не в своей тарелке, находясь в светском обществе. Но стоило ему появиться перед своей паствой, он тотчас весь преображался. Он буквально завораживал аудиторию, цитируя тексты на латыни, будто всю жизнь только на ней и говорил. С необычайным вдохновением он призывал своих прихожан молиться так, чтобы выйти из церкви очистившимися от греха. Именно поэтому епископ поручил ему этот приход и еще два соседних, несмотря на его относительно молодые годы и отсутствие опыта. Ему был дан от Бога редкий и яркий талант, который виртуозно проявлялся в его профессиональной деятельности: он не только умел вдохновить людей, побудить их к вере, но своими проповедями он еще и залечивал души разуверившихся мужчин и женщин. Однако, когда нужно было поддержать обыденный разговор, касающийся мирских забот его прихожан, он чувствовал себя так, будто сидел за толстым стеклом, будучи не в состоянии преодолеть психологическую преграду. Это его страшно расстраивало. Но сейчас он понимал, какая перед ним стоит задача. Сидя между Пенелопой Флинт и какой-то очень бойкой женщиной, которой было далеко за шестьдесят, он сознавал, что единственный способ как-то решить проблему светского общения — это как можно больше разговаривать с мирянами. Он увидел, что Селестрия заняла место за столом на противоположном конце палатки, и почувствовал, как его сердце съежилось от досады: ему так захотелось, чтобы она сидела рядом с ним! Случайно он взглянул вниз, на свои ноги, и его бросило в пот: Далглиеш в ужасе увидел, что надел носки разного цвета, один был красным, а другой — зеленым. Быстро засунув ноги подальше под стол, он постарался скрыть свой позор от сверлящего взгляда Пенелопы. Какой кошмар — быть столь рассеянным, как можно было так неподобающе одеться!

— Твоя бабушка права, Селестрия. В этом платье ты рискуешь нарваться на неприятности. Но, как ты сама сказала, тебе они нравятся. И ведь очень нравятся! Я прав, моя дорогая?

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, Хэмфри. Вероятно, тебе в голову ударило шампанское, — ответила Селестрия. Она почувствовала, как рука старика сжала ее коленку.

— Ты меня не проведешь, — прошептал он.

— А зачем мне это нужно, Хэмфри?

— Потому что ты выглядишь как масло, которое никак не хочет растаять во рту. Но ты ведь озорница, не так ли?

— Ты начинаешь мне надоедать, — усталым голосом произнесла она. Его рука продолжала уверенно сжимать ее коленку.

— Видишь ли, я носом чую девичьи шалости. У меня нюх как у собаки. Тебе нравится немножко повольничать, ведь так? И что тут удивительного, тебе есть с кого брать пример. В молодости твоя бабушка тоже любила проказничать. Конечно же, она не отличалась такой красотой, как ты, но была очень сексуальна. Правда, меня, ее кузена, ее шалости не касались. Но ты, ты… — Она вдруг почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. — Тебе ведь нравятся удовольствия плоти, не так ли? Ты чувственная женщина, можешь мне поверить на слово. — Его рука заскользила по девичьему бедру и уже поднялась чуть выше. — Тебе нравится ощущать прикосновения мужских рук, ведь так? Ты любишь дразнить мужчин.

— Что с твоими манерами, Хэмфри? Веди себя прилично! — сказала она громко, заметив, что привлекла внимание нескольких гостей, среди которых был и ее кузен Дэвид. — Что скажет бабушка, когда я доложу ей, что ты меня бесстыдно лапаешь? — Он торопливо убрал руку и положил ее на стол.

— Все в порядке, Селестрия? — спросил Дэвид с другого края стола. Он улыбался, но по его глазам она поняла, что он действительно встревожен.

— Да это была просто маленькая безобидная шутка, моя дорогая! — фыркнул Хэмфри.

— Для тебя, возможно, и шутка, но не для меня, — резко парировала Селестрия.

И она снова заметила, что Рафферти пристально смотрит на нее. Ей хотелось надеяться, что он видел, как старик прикасался к ней. Иногда стоит воззвать к мужскому чувству галантности. Практически в любом мужчине есть что-то от рыцаря в сверкающих доспехах. Она скорчила недовольную гримасу, всем своим видом показывая, что ей приходится терпеть, и снова закатила глаза под потолок. Затем она повернулась к Дэну с намерением поболтать, пока не кончится трапеза, и с трепетом предвкушая, когда она наконец очутится в объятиях Рафферти и они закружатся в танце по залу.

Обычно Селестрия с некоторой опаской относилась к праздничным речам за столом, предпочитая вести беседу с мужчинами, сидящими по обе стороны от нее. Но в этот вечер она вообще не хотела с ними разговаривать. И если Дэн был само обаяние, то Хэмфри являл собой его полную противоположность. Он был пьян и вел себя развязно, его рука постоянно соскальзывала под стол, чтобы в очередной раз погладить по ее бедру, наугад поднимаясь все выше и выше, казалось, он решил во что бы то ни стало не упускать столь редкую возможность подольше удержать возле себя красавицу. Селестрия знала, что если бы она рассказала о поведении Хэмфри своей бабушке, то та бы ответила, что во всем виноват ее слишком смелый наряд. Она вдруг отчетливо представила, как бабушка говорит: «Дорогуша, если бы ты была более благоразумной и не надела такое платье, то у Хэмфри не появился бы повод для искушения».

Когда ее дядюшка взял микрофон, рука Хэмфри снова поползла к ее бедру. Но это уже было слишком, она не могла больше выносить ни секунды этого кошмара. И пока Арчи проверял микрофон, слегка постукивая по нему пальцем, она выскочила из-за стола и побежала в гостиную, выходящую в холл. Девушка почувствовала на себе бархатный взгляд Рафферти и решила, что он последует за ней.

В гостиной стояла тишина, нарушаемая разве что каплями дождя, барабанящего за окном, да снующими взад-вперед официантами. В руках они держали подносы с кофейниками и фарфоровыми чашечками и, пробегая мимо нее, тихо здоровались:

— Добрый вечер, мисс.

Она набрала в легкие побольше воздуха, насколько позволял корсет ее платья, и, не торопясь, побрела в холл. Стало ясно, что Рафферти не придет. Сначала она расстроилась, но потом поняла, что, выйди он вслед за ней, все расценили бы это как проявление неуважения к ее дяде или, что еще хуже, нарушение элементарных правил приличия по отношению к дамам, сидевшим по обе стороны от него, одна из которых, между прочим, была ее кузина Мелисса.

Селестрия сложила на груди руки, выпятила нижнюю губу и начала покачивать из стороны в сторону бедрами, наблюдая, как в такт движениям ходит подол ее платья.

— Тише! — донеслось с лестницы. Оттуда, с самой вершины, припав к полу, выглядывали сквозь перила Гарри, Уилфрид, Сэм и малыш Баунси.

— Вы только посмотрите на них! — радостно воскликнула Селестрия. Никогда еще она не видела более очаровательных розовых мордашек. На них были надеты пижамы, а волосы аккуратно расчесаны заботливой Нэнни.

— М-м-м-мы шпионим! — громко воскликнул Баунси. Сейчас он еще больше заикался, наверное, из-за ночной усталости. Она вообще не могла припомнить, чтобы он ложился так поздно.

— А почему ты не в постели, Баунси? — спросила Селестрия, поднимаясь к ним по лестнице.

— Слишком шумно, чтобы спать, — искренне пожаловался Уилфрид. — Палатка как раз под нашим окном.

— Мы хотим наблюдать за вечеринкой! — сказал Гарри.

— М-м-м-м-мы шпионим, — снова повторил Баунси, и его огромные глаза еще больше расширились от возбуждения.

— А ваша няня знает, что вы здесь?

— Она не моя няня, — заметил Гарри.

— И не наша! Она возится с Баунси, — согласился Сэм.

— Вы слышите шум дождя? — спросил Уилфрид. — Он очень громкий.

— Будет гром? — спросил Сэм.

— Наверное, с молнией. Ты ведь не боишься грома и молнии, Баунси? — Малыш, казалось, несколько обеспокоился. — Ты хоть знаешь, что такое гром? — Он положил палец в рот и неуверенно кивнул. — Это когда тучки начинают весело и мило драться. Вот и все. Здесь абсолютно ничего страшного нет.

— Готов поспорить, что дождь затопит наши ловушки, — печально произнес Гарри.

— Если вам повезет, он потопит всех крыс, — сказала Селестрия. — Тогда вы отнесете их Сирилу, и он щедро наградит вас.

— А интересно на вечеринке? — с нотками зависти спросил Гарри.

— Очень. Но не тогда, когда дядя Арчи и папа выступают с речами. Уверяю вас, здесь находиться гораздо интереснее. — Она провела пальцами по густым волосам Баунси. — А вот тебе, молодой человек, пора бы отправиться в постель. Уже очень поздно. Что скажет Нэнни, когда увидит тебя здесь?

— Она не на-на-найдет меня, потому что я-я-я-я спрячусь, — сказал он с озорной усмешкой. Селестрия в ответ тоже ухмыльнулась. Все, что Баунси говорил, было смешно и вызывало улыбку. Она склонилась и поцеловала его розовую щечку.

— А теперь беги, милый. Спокойной ночи. — Она торопливо поспешила вниз по лестнице, приподняв подол платья, раздувшегося вокруг ее ног, как парашют.

Селестрия сидела на диване в гостиной и была похожа на львицу, терпеливо поджидающую своего льва. Краем уха она слушала скучные речи, доносящиеся из гостиной, о том, как сначала дядя Арчи, а потом и ее отец достигли успехов в делах и заработали право на благополучную и комфортную жизнь. Казалось, постепенно им стал нравиться звук их собственных голосов на фоне рева дождя. Она откинулась на маленькие диванные подушки и стала представлять, как она танцует с Рафферти. Тут появился Соумз.

— С вами все в порядке, мисс Селестрия?

— Просто смертельно скучаю. Ничто не исцеляет лучше, чем немного музыки и танцы.

Когда наконец разговоры стихли, она поспешила в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок и поскорее отправиться на романтическое свидание со своим прекрасным новым обожателем.

Однако все ее надежды рухнули из-за Мелиссы, ее кузины, которую она застала возле зеркала весьма взволнованной.

— Я влюблена! — на выдохе выпалила она, пристально разглядывая свое раскрасневшееся лицо в зеркале. Селестрия обратила внимание на ее разинутый рот и тут же мысленно приказала себе никогда так не делать.

— В Рафферти? — спросила она. Не стоило делать вид, что ни о чем не подозреваешь.

— Ты его знаешь? — удивленно произнесла Мелисса.

— Я познакомилась с ним до ужина. Он друг Дэна.

Она просияла.

— Тебе ведь нравится Дэн, правда? Лотти сказала, что нравится.

— Не совсем, — беззаботно ответила Селестрия. — Он очень милый, но все же не в моем вкусе.

— А Рафферти пообещал мне первый танец, — поспешно сказала она.

— Может, тогда он отдаст мне второй? — произнесла Селестрия и заметила, что выражение лица кузины сменилось огорчением. Она-то знала, как и любой другой, что не имело никакого смысла соперничать с Селестрией.

— О, я слышу звуки музыки! — воскликнула Мелисса голосом, который больше напоминал скорбный крик, и поспешно вышла из комнаты.

— А почему она плачет? — спросила Памела, шурша своим платьем и заходя в ванную комнату, чтобы напудрить носик и подкрасить губы. — Должно быть, все дело в мужчине. Так всегда и бывает.

— Она влюблена в Рафферти, — ответила Селестрия.

— В кого? — поинтересовалась ее мать.

— Он ирландец и так хорош собой, что ты и представить себе не можешь. Дэн Уилмотт привел его на вечеринку.

— Значит, он ей явно не подходит, птица не ее полета с точки зрения теории об иерархии животных, — сказала Памела, кладя свою маленькую сумочку на мраморный столик и вынимая золотую пудреницу.

— Он определенно лев, — гордо ответила Селестрия.

Памела пудрила носик.

— Теперь я понимаю, откуда ее слезы. Бедняжка Мисси, ей не следует взлетать так высоко. Она только шишки набьет, когда придется падать. Полагаю, тебе он тоже нравится.

— Он весь вечер только и делал, что смотрел на меня.

— Как дерзко с его стороны!

— Но, мама, я отвечала ему тем же.

— И ты считаешь, что это благоразумно? Ведь ты совсем ничего о нем не знаешь.

— Но он такой эффектный и обаятельный…

Мать вздохнула и убрала маленькую пуховку в футляр, закрыв его со щелчком.

— Это еще совсем не значит, что он обладает качествами, достойными тебя.

— Если ты имеешь в виду деньги, то я не знаю.

— Я не столь меркантильна, дорогая. Мне просто интересно, добрый ли он, верный? Честен ли он? Уважает ли он тебя? Или просто пришел развлечься и сорвать нежные цветочки?

— Ну нет уж, мама. Он точно не такой. По крайней мере хочется верить, что он не такой. — Она вдруг вспомнила, как Хэмфри своей горячей рукой дотрагивался до ее бедра, и решилась рассказать об этом матери.

— Хэмфри! Как это отвратительно! — произнесла Памела, просто шокированная услышанным. — Ах он грязный старик! Понимаешь, Селестрия, все мужчины одинаковы и все они хотят одного — немного плоти. Просто нужно решить, хочешь ли ты дать им это или нет.

— Но ведь папа не такой, как все!

— Да, да, и папа тоже. А почему, по-твоему, я слежу за собой, изо всех сил стараясь выглядеть молодой и красивой? Я это делаю только потому, чтобы какая-нибудь прелестная молодая особа не увела его у меня из-под носа.

Селестрия была в ужасе. Она никогда не слышала, чтобы мать так говорила об отце.

— Мне противна даже мысль о том, что папа мог бы вести себя так же развязно, как Хэмфри.

— Конечно же, он совсем не похож на него. Слава богу, он не такой! Твой папа отличается хорошими манерами и умеет соблюдать правила приличия. Он бы никогда не позволил себе заигрывать с девушкой твоего возраста в такой грубой форме, однако флиртовать ему очень и очень нравится.

Селестрия заметила нотки горечи в ее голосе. За праздничным столом ее мать позволила себе немного перебрать со спиртным и теперь, покачиваясь, стояла перед зеркалом, поправляя волосы. Селестрия немного испугалась, ведь это было отнюдь не похоже на ее маму.

— Когда твой папа сколотил свое первое состояние, он подарил мне вот эту вещь, — произнесла она, проводя пальцами по бриллиантовой брошке, приколотой к ее платью. — Он сказал, что во что бы то ни стало должен найти звезды, достаточно яркие для того, чтобы затмить звезды в моих глазах. Монти в этом весь. — Она засмеялась, и теперь ее плохое настроение смягчила теплота воспоминаний. — Я ответила ему, что даже мой отец не мог бы выбрать ничего лучше, и он так гордился собой. Я знаю, он чувствовал себя неловко, когда женился на богатой наследнице, хотел заработать деньги собственным трудом и твердо стоять на ногах. Ему ничего не досталось от моего отца, кроме меня. И Монти смог заработать деньги сам, без всякой поддержки. Думаю, мой отец очень гордится им, хотя и никогда не говорил ему об этом. О, эти мужчины, они так боятся быть сентиментальными!

Селестрия представила две слившиеся воедино звезды, блеснувшие желтым светом. Именно так она представляла себе родителей: неразрывно связанными и сияющими на темном небе.

— Разве жизнь была бы такой непредсказуемо прекрасной, если бы человек мог остановить мгновение и подумать, перед тем как совершить какой-нибудь безумный поступок, чтобы на всякий случай подстелить себе соломки?..

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, жизнь, даже с твоим отцом, не всегда сплошной мед. Брак — это то, над чем приходится работать, а любая работа вызывает у меня отвращение. — Она взяла салфетку и промокнула уголки глаз трясущейся рукой. Потом тихим голосом добавила: — И все же я буду стараться. Ведь твой отец стоит того, ты согласна? Я очень хочу, чтобы он оставался со мной подольше, но чувствую, как он отдаляется от меня.

— Да он просто слишком много работает. Вот если бы ты поговорила с ним…

— Если честно, работа и отсутствие развлечений обычно делают людей очень скучными, и они даже становятся глупее, чем были раньше.

— Но папа не глуп.

— Да, однако его продолжительные отъезды делают мою жизнь тоскливой, дорогая. Когда-то, после войны, между нами возникло некоторое отчуждение, и какое-то время нам снова пришлось узнавать и привыкать друг к другу. И вот теперь, мне кажется, мы опять отдалились друг от друга, а ведь уже нет войны, которая могла бы оправдать такое положение вещей. Одно дело, когда мужчина уходит на фронт, чтобы защищать свое отечество, а другое — когда охота за деньгами становится важнее семейного покоя.

Селестрия положила свою руку на мамину. Было нелегко вот так обсуждать отца. Он находился на столь высоком пьедестале, что снизу она его практически не видела, не говоря уже о том, чтобы хорошо знать его. Она не была готова принять тот факт, что у него есть недостатки.

Возвращаясь в палатку, они услышали, как первый раскат грома сотряс небо. Оркестр стал играть Фрэнка Синатру, и некоторые пары уже вышли в танцевальный зал в сопровождении самого виновника торжества и Джулии. Селестрия видела, как Рафферти и Мелисса танцевали, тесно прижавшись друг к другу, но она была уверена, что это лишь проявление галантности с его стороны. В конце концов, Мелисса далеко не красавица.

— Вас можно пригласить на танец? — раздался голос сзади.

— Дэн! — воскликнула Памела. — Как приятно тебя видеть! А скажи мне, кто этот франтоватый друг, которого ты привел с собой?

— Рафферти О’Греди, миссис Монтегю.

— И что, он в самом деле такой очаровательный, как все говорят?

— Дикарь. Думаю, это слово больше ему подходит, — ответил Дэн, ухмыльнувшись и посмотрев на Селестрию. — Ирландцы все дикари.

— В таком случае я рада, что оставляю свою дочь в твоих надежных руках. — Она вскинула брови, как будто говоря Селестрии: «Я же тебя предупреждала», и затем нетвердой походкой, огибая углы столов, пошла искать своего мужа. Селестрия была заинтригована. Дэн — милый и красивый, но Рафферти казался загадочным и непонятым. Сама мысль о том, что он дикарь, придавала ему еще больше обаяния.

Они вышли на танцевальную площадку и заняли исходную позицию, но Селестрия была не склонна прижиматься к Дэну так, как это бесцеремонно делала Мелисса с бедным Рафферти. За окном забарабанил дождь, и в небе прогремели раскаты грома. Она представляла, как сейчас бушует океан и как эти волны, напоминающие огромные лапы льва, вздымаются и с грохотом разбиваются о берег. Девушка подумала, послушался ли ее маленький Баунси и лег ли в кровать или же он сидит на верхнем этаже лестницы и дрожит от страха перед надвигающейся бурей. Рафферти поймал на себе ее взгляд, и она забыла обо всем на свете.

Селестрия сделала вид, что ей нравится танцевать с Дэном. Не надо, чтобы Рафферти думал, что уже полностью завоевал ее расположение. Кроме того, надо дать ему возможность поохотиться: сам процесс станет более захватывающим, а добыча еще желаннее. Она продолжала танцевать, но затем, устав от притворства, вернулась к своему столу, держа под руку Дэна. Она была безмерно счастлива — нудного старого распутника не оказалось на месте, он растворился где-то в общей массе. Дэн наполнил ее бокал шампанским. Устав от бесконечного и мучительного ожидания встречи с Рафферти, она сделала большой глоток.

— Дорогой, ты даже не представляешь себе, насколько оно прекрасно на вкус. Почему бы снова не наполнить бокал? В конце концов, это же день рождения дядюшки Арчи, и он сильно обидится, если я не выпью за его здоровье. — И Дэн снова налил ей вина, но сегодня вечером его обходительность почему-то раздражала. Селестрия вдруг очень захотела, чтобы он сказал, что она слишком много пьет, и чтобы сделал это приказным тоном, поставив ее на место, но окружающие кавалеры все были такими тюфяками! И она снова сделала большой глоток. А затем еще и еще. До тех пор пока не выпила все до дна. — Еще немного. Нельзя же обижать виновника торжества! — повторила она, почувствовав, что ее голова начинает кружиться. К ее сильному раздражению, он снова без малейшего колебания наполнил бокал. Она собиралась попросить его прекратить ее спаивать, когда внезапно появились Рафферти и Мелисса.

— Могу ли я пригласить леди на танец? — спросил он, и его губы расплылись в приятной улыбке.

— При условии, что я смогу потанцевать с твоей дамой, — вставая, ответил Дэн. Селестрия видела, как он взял Мелиссу за руку и повел ее по направлению к танцевальной площадке.

— Селестрия? — произнес Рафферти, и ее имя никогда не звучало так прекрасно.

Вдруг вспомнив, что она без перчаток, Селестрия протянула руку, предвкушая прикосновение своей ладони к его теплой коже. Их пальцы встретились, и опять жгучая волна прокатилась по всему ее телу. Она сдержала смех, ощутив, как шампанское сладко разливается по ее венам. С самоуверенной улыбкой, которая показалась ей ужасно соблазнительной, молодой человек повел ее под навес. Очутившись на танцевальной площадке, он стремительно закружил девушку и прижал ее к себе, касаясь щекой ее лица.

— Наконец я чувствую все твое тело, — прошептал он. — Теперь я там, где хотел быть весь вечер.

Селестрия была польщена. Они двигались, вальсируя в такт музыке, и чем больше они танцевали, тем больше у нее кружилась голова. Она не могла припомнить, сколько бокалов шампанского она выпила, и была очень счастлива, что о ней есть кому позаботиться.

Она смотрела, как танцуют ее родители, но даже сквозь мутную пелену опьянения, стоящую перед глазами, она ясно видела, что они не выглядят счастливыми. Ее отец казался угрюмым, в то время как лицо Памелы было измученным и несчастным. Селестрия закрыла глаза и вдохнула приятный аромат тела Рафферти. Возбужденная их близостью, она все теснее прижималась к нему в ленивом ритме танца, едва осознавая, что делает. Прошло совсем немного времени, и она почувствовала, как его плоть напряглась. Не понимая всей опасности возбуждения мужчины и поддавшись девичьему любопытству, она весьма легкомысленно пользовалась властью, которую давала ей красота.

— Давай уйдем отсюда, — прошептал он ей на ухо и повел из палатки.

Когда они поспешно проходили через холл, Селестрия бросила взгляд на лестницу, где совсем недавно прятались дети. Их там не было, вероятно, уже ушли спать.

— Куда ты меня ведешь? — спросила она, хихикая и притворяясь, будто сопротивляется.

— Туда, где мы сможем побыть наедине, — ответил он, не оборачиваясь. Рафферти приоткрыл дверь в маленькую гостиную, и они проскользнули внутрь. Он даже не подумал включить свет.

— Здесь пахнет дымом, — сказал он, закрывая за собой дверь.

— Сегодня днем я разжигала камин для мамы, она ненавидит холод.

— Я ничего не вижу. Где же, черт возьми, диван?

— Теперь моя очередь показывать тебе дорогу. — Она осторожно провела его мимо кофейного столика, на котором Джулия аккуратными стопками сложила книги по искусству и где стояла огромная чаша, полная открыток, собранных за последние годы.

Рафферти не стал тратить время зря. Он сбросил с себя смокинг и откинулся на диванные подушки, притянув девушку к себе так, чтобы она оказалась между ним и спинкой дивана, а потом без лишних слов вдруг стал целовать ее. Коварная змея была сейчас окончательно разбужена и бешено поползла вверх по позвоночнику, безжалостно жаля кожу с головы до пят и взрываясь где-то в низу живота острой ноющей теплотой. Звуки дождя, барабанящего в окно, лишь раскаляли их страсть, и сердце Селестрии переполнилось счастьем.

Его руки были теплыми, когда он гладил ее по лицу, пальцы скользили по ее щеке и шее и наконец добрались до ее налившихся грудей, которые сейчас едва сдерживал корсаж платья. Она изогнула спину, тем самым умоляя его не останавливаться. Но он оттягивал момент. Она чувствовала, как он улыбается в темноте.

— Ты темная лошадка, Селестрия, не так ли? — Его язык раздвинул ее губы. Это на мгновение почему-то напомнило ей отвратительную сцену с Хэмфри и его мерзкие прикосновения.

Она постаралась выбросить из головы образ его потного лица и сосредоточиться на Рафферти, который уже ласкал ее груди, водил носом по ее шее. Его щетина щекотала ей кожу, влажный язык нежно скользил по телу, и коварная змея, весьма охладевшая от мысли о Хэмфри, сейчас снова стала горячей. Рафферти взял ее руку и положил на то место, где его сексуальное возбуждение рвалось наружу и требовало внимания. Ее ладонь легла на ставший твердым член, и Рафферти тихо застонал от этого прикосновения. Так вот что это такое! Твердая штука, которая производит на свет поколения, губит репутации, из-за которой развязываются войны, которая вдохновляет на героические поступки и приключения, открытия и завоевания, но которая чаще всего является причиной несчастья очень многих замечательных людей. То, что она сейчас держала в руках, было именно этим. Она чувствовала себя Далилой с ножницами в руках. Один взмах — и он лишен своей силы.

— Ты прекрасна, — прошептал он со страстным желанием.

Ей вдруг стало смешно оттого, что мужчины так легко теряют разум от близости тела красивой женщины. Эйдан Куни был таким же: тяжелое дыхание, покрытый испариной лоб, извивающиеся бедра, страстный шепот — твердая штука словно превращала мужчин в безумцев, лишая их покоя до тех пор, пока она не получит удовлетворения.

Его рука забралась под подол ее платья. Нежно касаясь ее, он двигался вдоль верхней части шелковых чулок, а затем кончики его пальцев задержались в том соблазнительном месте, где пояс соединяется с подвязками.

— Тебе это нравится, не так ли? — Он часто задышал, подняв голову, чтобы посмотреть на нее в темноте. Все, что она могла видеть, — это две блестящие жемчужины его глаз, в которых отражался слабый свет, льющийся из-под двери. Его пальцы двигались кругами по верхней части ее бедра до тех пор, пока не нащупали кружева трусиков. Она вспомнила сладостное ощущение от ласковых прикосновений пальцев Эйдана и чуть раздвинула ноги.

— Я знал, что ты хотела этого с того самого момента, как только мы познакомились, — продолжал он, и в его голосе зазвучало то же самодовольство, что и у Хэмфри. Взбешенная его наглостью, она вдруг с силой сжала свои бедра, и его рука оказалась в ловушке. Он засмеялся, получая наслаждение от игры. — Не притворяйся, что ты не возбуждена, мы с тобой оба сгораем от страсти.

Он попытался освободить свою руку извивающимся движением, но она продолжала сжимать бедра.

— Ну же, Селестрия, позволь мне продолжить… — Он не заметил, что она больше не смеется.

Девушка села на диване, и он убрал свою руку.

— Что случилось?

— Ты явно меня неправильно понял. Я не такая, как ты думаешь. Разумеется, я девственница! — Она поправила платье.

— Я не хотел оскорбить тебя. — Он казался искренне расстроенным.

— Ты ведь думаешь, что я слишком легко все позволяю, не так ли?

— Да это была просто маленькая безобидная шутка.

— То же самое сказал и Хэмфри.

— А кто такой Хэмфри?

— Старый отвратительный надоеда, который весь вечер только и делал, что лапал мое колено. Думаю, самое время положить этому конец! — сердито воскликнула она, переступая через него. Она полностью взяла себя в руки, и теперь с трудом верилось, что минуту назад эта девушка буквально изнывала от страсти. Спотыкаясь, она направилась к двери.

— Я что-то не то сказал? — запинаясь, произнес он в полном недоумении.

— Просто мы неправильно друг друга поняли, — ответила она, нащупывая ручку двери. В следующую секунду он уже был возле нее, обвил ее талию руками и уткнулся носом в ее волосы.

— Я не хотел, чтобы все зашло так далеко. Мне очень жаль. Я просто слишком увлекся. Ты великолепная женщина, а я ирландец с горячим темпераментом. Ты сводишь мужчин с ума!

— Я тоже дала волю чувствам, — холодно произнесла она, наконец нащупав ручку и повернув ее. — Что ж, мы славно провели время. А теперь давай вернемся на вечеринку.

«Сердце женщины — глубокая и сложная вещь», — подумала она, вздохнув. Даже себе самой она не смогла бы объяснить своего поступка. Селестрия покидала комнату в разочаровании: это оказалась не любовь. Однако она не могла любить мужчину, который проявил к ней неуважение. Рафферти оказался далеко не львом. В ее глазах он стал собакой в львиной шкуре.

Проходя через холл, она заметила, что в кабинете Арчи горит свет, а дверь приоткрыта. Когда Рафферти исчез в палатке, она повернулась и не спеша зашла внутрь.

К своему удивлению, она увидела отца, стоящего возле окна и внимательно наблюдающего за штормом. Он вертел в пальцах сигарету, дым которой растворялся в теплом, пахнущем плесенью воздухе. Сначала он даже не заметил ее, и Селестрия снова почувствовала себя крайне неловко, как будто ей опять пришлось подглядывать за ним. Его лицо в профиль казалось каким-то торжественным, а на губах застыло суровое и непреклонное выражение. Казалось, что на людях он, как актер, играл роль веселого, добродушного мужа, отца и дяди, но, сойдя со сцены и оставшись в одиночестве, становился совершенно другим человеком. На какое-то мгновение Селестрии стало очень любопытно, каким же он был на самом деле. И от этой мысли, подкрепленной еще и воспоминаниями о тревожной беседе с матерью в дамской комнате, у нее вдруг закружилась голова. Неожиданно отец повернулся и поймал ее взгляд. Он открыл рот от удивления, но сразу же выражение его лица изменилось, и он расплылся в улыбке.

— Моя милая, — сказал он, уже больше не думая о шторме. Оставив свои тягостные мысли, он подошел к ней. — Очень непривычно видеть тебя такой спокойной.

— А тебя, папа, таким серьезным. С тобой все в порядке?

Он усмехнулся и покачал головой.

— Сегодня вечером разразился ужасный шторм. Очень необычно для этого времени года.

— Ты выглядишь печальным, — упорствовала она. Монти недоуменно посмотрел на дочь. — У тебя точно все в порядке?

— Да лучше и быть не может, — ответил он, и его усмешка лишь подтвердила, что это было сущей правдой.

— Я хочу видеть улыбку на твоем лице, — сказала она.

— Тогда я буду улыбаться чаще, будь в этом уверена.

— А где мама?

— Потанцуешь со мной, Селестрия? — вдруг спросил он, и она не поняла, проигнорировал ли он ее вопрос или же просто не услышал его.

— С удовольствием. Я, пожалуй, единственная молодая особа, которую ты можешь подержать в своих руках, и при этом мама не будет иметь ничего против. — Он был поражен. Селестрия, взглянув на него, усмехнулась, понимая, что ее беспечность вызвана исключительно тем, что она выпила много шампанского. Ее несколько обеспокоила мысль, что ее замечание вызвало у отца такую реакцию. Он покачал головой и похлопал по ее руке.

— Давай-ка я отведу тебя на танцевальную площадку, прежде чем ты скажешь еще что-то, о чем потом пожалеешь.

Той же ночью, после того как остальные домочадцы отправились в постель, Монти снова стоял у окна в кабинете своего брата. Запахи сигарет и спиртного висели в воздухе и спустя какое-то время, перемешавшись, стали кисловатыми. Он держал в руке пустую бутылку из-под шампанского. Монти расстегнул жилет и развязал галстук-бабочку так, чтобы он свободно лежал вокруг его шеи. Дождь продолжал барабанить по стеклу, а ветер жутко завывал, носясь вокруг дома в надежде поймать свой хвост. Сейчас от Монти-весельчака, которого все знали и любили, не осталось и следа, его место занял другой человек, преследуемый своим прошлым и осознающий всю бесперспективность будущего.

Он, как плохой сеятель, совершенно не задумывался о конечном результате своего труда — богатом урожае. Получая удовольствие лишь от самого процесса, он не думал о последствиях, и теперь из сложившейся ситуации оставался только один выход.

Глава 6

На следующее после вечеринки утро Джулия ворвалась в спальню Селестрии, ее лицо было белым как мел. Охрипшим от волнения голосом она объявила, что Баунси не оказалось на месте и его никто не видел с тех самых пор, как юные кузены оставили его одного на лестнице прошлой ночью.

— Ты ведь тоже видела его, Селестрия? — Ее голос прервался, и она начала плакать. Она стояла в дверях в своем халате и вдруг стала казаться какой-то маленькой. Ее непричесанные волосы торчали в разные стороны, напоминая метелку из перьев для смахивания пыли. Селестрия, чуть пошатываясь, встала с постели.

— Я велела ему идти спать, — сказала она, сморщившись от головной боли. Она стащила свой халат с крючка на двери и громко зевнула.

— Ты видела, как он встал с постели? А когда он потом пошел спать?

— Нет, не видела.

— Он не с Нэнни. Я чуть не убила глупую женщину за то, что она позволила этому случиться. — Она потерла ладошкой свой лоб и сделала глубокий вздох. — Ну ничего, ничего… Просто дом большой. Мы его найдем.

— А разве Гарри и остальные мальчики не проводили Баунси в его комнату?

— Конечно нет, ведь они же просто мальчишки!

— Давайте осмотрим дом снизу доверху. Ведь должен же он где-то быть!

Джулия беспомощно затрясла головой.

— Мы уже обыскали каждый уголок. Все участвовали в поисках, но его нигде нет.

— Он очень боится грозы. Он просто побоялся бы выйти наружу! — Тут Селестрия вспомнила, как вчера он бесстрашно бросился бежать к морю, и вдруг почувствовала, как откуда-то изнутри внезапно подступила тошнота.

Она присоединилась к остальным, начав поиски с чердака. Селестрия обыскала каждый шкаф, заглянула под каждую кровать, обследовала каждый комод, диван или стул. Она звала его по имени, но интуиция подсказывала ей, что малыша здесь нет. Казалось, обыскали уже весь дом, не пропустив ни одного уголка. Ее сердце оборвалось, когда в голову стали приходить ужасающие предположения. Она уткнулась носом в оконное стекло. Дождь уже прекратился, и небо стало бледно-голубым в приближающемся рассвете. Океан внизу был спокойным. Неужели Баунси все же решился пойти на пляж один?

Все принимали участие в поисках, боясь проронить хоть слово о самом ужасном, что могло случиться. У Селестрии перед глазами все время стояла картина: морская пучина забирает и поглощает его, влечет малыша на дно, где теперь лежит его неподвижное бездыханное тело… Она слышала, как Нэнни, словно призрак, надломленным и безнадежным голосом выкрикивает его имя. Селестрия не осмеливалась посмотреть ей в глаза. Неожиданное исчезновение мальчика лишь подтвердило мысль о том, насколько опасным было вчерашнее происшествие на пляже.

Арчи обследовал сады, выражение его лица было встревоженным. Он то и дело останавливался, положив руки на бедра, и в отчаянии тряс головой. Как мог малыш исчезнуть среди ночи?

Селестрия стремглав сбежала по мокрой дорожке, ведущей на пляж. Ей было больно наступать босыми ногами на камни, но она слишком спешила и не могла остановиться и вернуться за обувью. Она должна была выяснить, утонул маленький Баунси или нет. Вряд ли она могла объяснить кому-либо, даже себе, почему подозрения привели ее именно в это место. Что-то неудержимо тянуло ее сюда, как будто пытаясь сказать, что ответ на вопрос напрямую связан с океаном. Солнце грело ее лицо теплыми лучами, хотя был еще ранний час. После ночной грозы в воздухе пахло свежестью и травой. Она добралась до скал и тщательно обследовала их в поисках Баунси. Ее сердце колотилось, в груди становилось тесно, но пляж по-прежнему безмолвствовал. И только случайные чайки пытались полакомиться крабами, оставленными приливом, стуча клювами по твердым панцирям.

А потом она заметила лодку, а вернее, отсутствие лодки ее отца. Девушка обвела глазами пляж, и ее взор остановился на том месте, где посудина обычно лежала на дюнах, привязанная к столбу, торчащему из песка. Сейчас ее там не было. Только одиноко стоящий колышек. Сначала она предположила, что шторм унес ее. Но дюн не коснулись волны, и следы от лодки, которую тащили вниз по пляжу, были отчетливо видны на песке. Они терялись на расстоянии двухсот ярдов от моря, и это указывало на то, что лодку забрали несколько часов назад.

Селестрия должна была немедленно рассказать своему отцу, что кто-то украл его лодку. Возможно, этот кто-то также выкрал и Баунси. Она пустилась бежать со всех ног, спотыкаясь на тропинке, сдерживая слезы, когда ее вдруг осенило, что все могло быть намного хуже, чем она себе представляет. Ноги были мокрыми, поэтому она решила войти в дом через помещение, где мыли посуду, ведущее в каморку, которую занимал Пурди, и в кладовую для хранения дичи, а также в туалетную комнату для слуг Джулии. Свет не горел, поэтому она решила, что Пурди, вероятно, отправился за утренней порцией песочного печенья. Всецело поглощенные поисками пропавшего Баунси, все напрочь забыли о Пурди. Она открыла дверь и проскользнула внутрь. Здесь сильно пахло псиной. В полумраке она различила его, лежащего в своей корзине. А потом, к своему крайнему удивлению, она увидела маленькую фигурку, свернувшуюся калачиком подле Пурди. Маленькие ручонки крепко прижимали ко рту подушку с муслиновой наволочкой. Это был Баунси. Облегчение, охватившее Селестрию, было похоже на опьянение. Переполненная охватившими ее чувствами, Селестрия начала всхлипывать. Пурди открыл глаза и вздохнул. Он, вероятно, уже не спал какое-то время, ожидая, когда же проснется его маленький хозяин и он наконец сможет двигаться. Ребенок не шевелился. Селестрия склонилась над ним и погладила его бровь. Его кожа была шелковистой и приятно теплой на ощупь. Он уткнулся носом в свою муслиновую подушку и глубоко вздохнул.

— Баунси, — тихо произнесла она. Малыш открыл глаза и сел, он казался изумленным и не совсем понимал, где находится. Он насупил брови. Пурди наконец воспользовался моментом и пошел прочь, счастливо виляя хвостом. — Баунси, дорогой, что же ты тут делаешь? Мы все тебя ищем.

— Я очень испугался г-г-грозы, — произнес он тихим голосом, комкая свою подушку и подкладывая ее под подбородок. — А где мама? — Она обхватила его руками и поцеловала в висок. От него пахло псом.

— Пойдем к ней. Ты представить себе не можешь, как безмерно она будет счастлива.

Джулия приготовилась к самому худшему исходу: ее самый младшенький и самый драгоценный сыночек ушел в ночь и утонул в океане. И теперь это только вопрос времени, когда найдут его маленькое тело, выброшенное на песок. Она представляла полицейского, стоящего у двери, похороны, крошечный гробик и горе, которое ввергнет ее в пучину бесконечной тьмы и отчаяния.

— Тетя Джулия! — воскликнула Селестрия, обнаружив ее, совершенно подавленную, на диване в коридоре, в окружении Арчи, Пенелопы, Мильтона, Лотти и обезумевшей от ужаса Нэнни.

— Мамочка! — увидев ее, закричал Баунси и протянул к ней руки. Лицо Джулии раскрылось как подсолнух, и она разрыдалась.

— Милый Баунси! — всхлипывала она. — Ну где же ты был? — Она прижимала сына к груди, обхватывая его руками и пряча свое лицо в его волосах.

— Он спал в корзинке вместе с Пурди, — сказала Селестрия.

— С Пурди? Да как же ты там очутился-то? — Джулия вдруг начала смеяться.

— Я очень испугался г-г-г-грозы, — ответил Баунси, уютно свернувшись в маминых объятиях. — А Пурди присматривал за мной.

— Умница Пурди! — воскликнул Арчи, сильно похлопывая сына по спине. — Он парень что надо! Великолепный охотничий пес, а также хорошая нянька! Лотти, будь добра, скажи Дэвиду, чтобы он прекратил поиски в окрестностях пруда.

— Я пойду и приведу мальчиков, — тихо произнесла Нэнни. — Оставить Баунси с вами, миссис Джулия?

— Спасибо, Нэнни. — Джулия смотрела вслед уходящей старушке. — Нэнни, — добавила она. Нэнни повернулась, скрестив руки, как будто собиралась помолиться.

— Да, миссис Джулия…

— Это не твоя вина.

— Спасибо, миссис Джулия.

Селестрия смотрела, как Нэнни тяжелой медленной поступью поднимается по парадной лестнице. Следовало рассказать тетушке Джулии, что произошло на пляже днем раньше. Лотти была права — Нэнни слишком стара. И для таких людей, как она, есть специальные дома. Потом она вспомнила о лодке своего отца.

— А где мама? — спросила она. — Кто-то украл папину лодку.

— О чем ты говоришь?

— Она пропала.

— Я подозреваю, что ее смыло во время шторма, — сказал Мильтон. — Пропажа лодки Монти — очень небольшая неприятность по сравнению с тем, что нам всем пришлось пережить в связи с недавним исчезновением Баунси.

— Да нет же. Ее тащили по пляжу. Следы все еще видны.

— Советую тебе рассказать об этом отцу, когда он спустится к завтраку, — сказал Арчи.

Баунси сейчас был занят тем, что наслаждался каждой секундой всеобщего внимания. Сидя у матери на коленях, он во всех деталях описывал свое приключение.

— Гм. — Это был Соумз. Он застыл в дверях, отутюженный и сияющий, в хрустящей белой рубашке и фраке, очень выделяясь на фоне непричесанных людей, одетых в халаты. — Завтрак подан в столовой, мистер Арчи, — сказал он, слегка кивнув.

Соумз заметно растерялся, увидев, что у Джулии под халатом нет ничего, кроме ночной сорочки. Вдруг он посмотрел наверх, на лестницу, и увидел Памелу в розовом шелковом халате длиной почти до пола. Ее белые волосы были зачесаны назад, а Пучи примостился под мышкой.

Без лишней суеты он благоразумно вышел.

— Я слышала, Баунси потерялся, — сказала она, а затем улыбнулась своему маленькому племяннику, играющему на коленях матери. — Слава богу, с ним все в порядке. Пучи долго скребся в дверь наверху. Собаки чувствуют неладное. Ну вот, глупенький песик, теперь ты можешь расслабиться, Баунси уже нашелся. Где же он был?

— С Пурди, — сказал Мильтон. — Я собираюсь позавтракать, — заявил он, направляясь в столовую, где кухарка уже подавала яичницу с беконом, гренки, кашу и сардины. — После вчерашнего застолья я проголодался. А как насчет тебя, сударь?

Арчи кивнул зятю.

— Это не утро, а черт знает что, — сказал он. — А ну-ка всем завтракать. Вы же не хотите, чтобы еда остыла.

— А где папа? — спросила Селестрия свою мать, медленно спускавшуюся по лестнице.

— Я не знаю. А ты разве его еще не видела сегодня утром? — Она казалась совершенно спокойной.

— Его лодку унесло, — продолжала Селестрия.

Памела смутилась.

— Не думаю, что твой папа вышел в океан в такую рань.

— Думаю, ее украли. Ее тащили по пляжу. Вероятно, пару часов назад.

— Ну, лучше расскажи об этом отцу, когда увидишь его. Не волнуйся, дорогая, он купит другую лодку. Это была старая и довольно неухоженная развалина.

Селестрия проследовала за матерью в столовую. Арчи и Мильтон уже сидели за огромным круглым столом, с жадностью поедая приготовленный завтрак. В комнате пахло кофе и беконом, и у Пучи потекли слюни.

— Ах, да ты проголодался, мой маленький мужичок, — сказала Памела, опустив его на пол и нежно похлопав. — А как насчет бекона? — Она взяла один ломтик и помахала им возле носа собаки. Арчи удивленно поднял брови, когда маленький песик схватил большущий кусок бекона и проглотил его одним махом.

— Жаль тратить такую вкуснятину на это животное, — сказал он, взглянув на запасы яиц и бекона в серванте, тающие на глазах.

— Он был так несчастен сегодня утром, — сказала Памела, наливая себе кофе. — Маленькие собачки ведь очень чувствительные.

— Если ты потеряешь бдительность, Памела, то Пурди подумает, что перед ним кусок бекона, и проглотит Пучи на завтрак.

Памела не засмеялась. Она становилась очень серьезной и не склонна была шутить, когда подтрунивали над ее любимой собакой. Памела метнула ледяной взгляд своих голубых глаз на деверя и принялась маленькими глоточками пить кофе.

— Эта глупая собака не пара для моего Пучи. Он, возможно, и маленький, но иногда бывает весьма злым. У него зубы как гвозди. — Арчи не хотелось перечить ей.

— Всем понравилась вечеринка? — спросил он, когда взрослые сели завтракать. Селестрия заметила, что Мелисса вся зарделась. Даже уши ее покраснели.

— Было восхитительно! — восторженно сказала Пенелопа. — Мелисса, да ты горишь как маков цвет!

— Мелисса? — удивленно сказала Лотти, затем она вспомнила, как сестра танцевала с этим неотразимым красавцем ирландцем, которого привел Уилмотт.

Сейчас Селестрия охотно бы передала Рафферти в руки Мелиссы, если уж та считает, что он именно то, что ей нужно. Их кувыркание на диване хотя и было довольно приятным времяпрепровождением, но оно лишь доказало, что он недостаточно хорош для нее.

— Думаю, Мелисса влюбилась, — холодно заявила Селестрия, сейчас уже совершенно забыв о лодке отца. Мильтон посмотрел на дочь.

— Мелисса? — сказал он.

Бедняжка уже не могла скрывать своего смущения.

— Он просто очаровательный, — тихо произнесла она.

— Кто очаровательный? — резко спросила Памела.

— Рафферти О’Греди, — сказала Селестрия. — Да, он очень красивый.

— Твой Рафферти? — произнесла Памела, вопросительно посмотрев на дочь.

— Да никакой он не мой. Мы просто немного потанцевали. Он очаровательный, и, представляете, он не сводил глаз с Мелиссы. — Услышав это, Мелисса, казалось, облегченно вздохнула. Краска сошла с ее лица, и теперь оно стало бледным как полотно.

— Как хорошо, что девушки не дерутся из-за мужчин, — добродушно сказал Арчи.

Памела засмеялась, запихнув еще один кусочек бекона в рот Пучи.

— О, думаю, их интересуют совершенно разные типы мужчин, — самодовольно произнесла она, имея в виду любовную интрижку Лотти с абсолютно неподходящим ей по положению молодым человеком и намекая на то, что уж ее-то дочь наверняка найдет себе пару лучше, чем все они, вместе взятые.

Спустя некоторое время Джулия спустилась вниз. На ней были широкие брюки и длинный белый кардиган. На шее красовались бусы из больших аквамаринов, так подходивших к ее глазам, которые сейчас просто сияли от счастья. Она выпила кофе и затянулась сигаретой, отчего ее нервы быстро успокоились, а руки наконец-то перестали дрожать. Сияя своей обычной лучистой улыбкой, она всех развеселила рассказами о событиях прошлой ночи. Гарри, Уилфрид и Сэм зашли в комнату, их лица раскраснелись: они только что вернулись из леса, где проверяли свои ловушки. Они объявили, что из-за дождя не погибла ни одна крыса, но, напротив, они все оставались в своих норах, а ловушки оказались пустыми. Дэвид положил себе большую порцию яичницы и гренок, в то время как Лотти и Мелисса перешептывались друг с другом, хихикая и закрывая лица руками. Широко распахнутые от удивления глаза Лотти и порозовевшие щеки Мелиссы лишь подтвердили догадку Селестрии о том, что Рафферти не только танцевал с ее кузиной. Но ей было все равно. Она сумела дать ему отпор, ее достоинство не было задето. Она окинула взглядом стол. Всеобщая атмосфера была радостной. Вечеринка удалась. Джулия вздохнула с облегчением, что все осталось позади. Но не все члены семьи находились за столом.

— Мама, — сказала Селестрия.

— Дорогая, думаю, что нам следует поехать сегодня в город. Здесь намечается грандиозная уборка, а мы будем только мешать.

— А где папа?

Памела посмотрела вокруг.

— Да, это немного странно. Не могу даже представить, куда он пропал. Он не любит опаздывать на завтрак. Возможно, он поест в городе. Ты же знаешь, как он любит поболтать с местными жителями.

Облокотившись на стол, Селестрия обратилась к дяде:

— Дядя Арчи, папа брал вашу машину сегодня утром?

— Нет. Она еще стояла в гараже, когда я искал там Баунси, думая, что этот маленький чертенок, возможно, прокрался туда среди ночи. Кто же мог представить, что он уютно устроился в жилище Пурди, а?

Селестрия нетерпеливо постучала пальцами по столу.

— Кто-нибудь собирается что-либо предпринять?! — горячо воскликнула она.

— Я бы не волновался, — сказал Арчи. — Он придет, когда учует запах бекона.

— Но его лодки нет на месте. И что ему делать посреди океана в такое время?

— Ну, например, рыбачить, — сказал Дэвид, глупо улыбнувшись. — Возможно, ему захотелось селедки на завтрак.

— Не смеши меня. Что-то случилось, я это чувствую!

За столом повисла тишина. Все переглянулись, а затем устремили взгляды на Памелу.

— Монти ложился вчера спать? — спросил Арчи, обмакнув последний кусочек хлебца в яичный желток. Казалось, он нисколько не был обеспокоен, а лишь делал встревоженный вид ради своей племянницы.

— Конечно, ложился.

— Он был пьян?

— А разве только он один вчера выпивал?

— А когда ты встала, он находился рядом с тобой?

— Нет, его не было. — Она выглядела пристыженной, и это было отнюдь не похоже на нее. — Он вообще не имеет привычки ожидать моего пробуждения, тем более, что я люблю долго поваляться в постели.

— Думаю, нам следует его поискать, — сказала Селестрия, вставая.

— Я с тобой! — взволнованно вызвался Гарри, и его порыв шумно поддержали оба его кузена. — Может, он попал в одну из наших ловушек.

— Это совсем не смешно, Гарри, — отрезала Селестрия.

— Уверен, что нет повода для беспокойства, — произнес Мильтон. — Если и есть человек, способный как следует о себе позаботиться, то это Монти. Возможно, он пошел прогуляться, чтобы развеяться. Я его за это не берусь судить. Как вам такая идея, господа? Да и моей голове не помешало бы немного проветриться. — Двое мужчин встали. — Мы хорошенько поищем Монти.

— Мама, сделай хоть что-нибудь! — раздраженно сказала Селестрия. — Я спущусь на пляж, чтобы посмотреть, нет ли его там!

— Но, дорогая, ты, по-моему, слишком драматизируешь!

— Ну что ж, кто-то должен поискать его. Если он в шторм взял свою лодку, то вполне вероятно, что он утонул. Как тебе такая ложка дегтя в твоей сладкой чашке кофе?

И она выскользнула из комнаты.

— Да, я всегда говорила, что она создана для сцены! — сказала Памела, как только та вышла.

— Какое утро! — со вздохом сказала Джулия. — От вечеринки не осталось ничего, кроме груды мусора, который надо теперь убирать. И все же прошедшее торжество стоило того, главное, что оно понравилось Арчи, ради которого, собственно, все и затевалось.

— Да и девочкам понравилось, даже очень, судя по выражению лица Мелиссы, — сказала Памела, засмеявшись.

— Они молоды, — произнесла Пенелопа. — Я на всю жизнь запомнила свой первый поцелуй.

— Неужели? И кто же он был? — спросила Джулия, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, которую Соумз поставил перед ней.

— Его звали Вилли, — ответила она, а затем пренебрежительно фыркнула.

— Надеюсь, дело ограничилось только поцелуем? — холодно произнесла Памела. — Женщинам не стоит доверять таким парням, как Вилли.

Селестрия бежала вниз по тропинке, ведущей к морю. Гарри, Уилфрид и Сэм следовали за ней, хотя они и не разделяли ее беспокойства: Монти был самым надежным, крепким человеком из всех, кого они знали; он был героем, который сам всегда кого-то спасал. Когда нужно было поставить ловушку, он знал, как это лучше сделать и в каком месте. Или когда необходимо было разбить в лесу лагерь, Монти находил самое подходящее дерево и знал, как правильно законопатить сеном щели между бревнами в хижине. Он разжигал огонь от кремня и умел печь каштаны, мог подстрелить зайца на большом расстоянии, распотрошить его и приготовить на ужин. Кроме того, он был отличным моряком. Однажды он сделал что-то вроде пиратского корабля из своей маленькой лодки и взял их в открытый океан на поиски судов из Испании, когда-то перевозивших очень много золота. Они надели повязки, как у пиратов, и рубашки в полоску, а на борту у них были бутылки лимонада, которые Монти в шутку называл «ликер». Никто не разбирался в приливах и отливах лучше Монти. Поэтому просто в голове не укладывалось, что Монти мог утонуть.

Селестрия теперь точно знала, почему океан так манил ее сегодня утром. И это было совсем не из-за Баунси, а потому, что соленая вода поглотила ее отца. Океан был сейчас безмятежно спокойным и скорее напоминал человека, решившего вздремнуть после вкусной плотной трапезы. Воздух был влажным и соленым, она ощущала тепло солнечных лучей на своем лице, небо, очищенное дождем, сверкало голубыми переливами. Но сейчас, несмотря на безукоризненность утра, Селестрия ничего не чувствовала, кроме подступающей к горлу тошноты.

Пока девушка стояла посреди огромного пляжа, какой-то человек, возможно, рыбак, казавшийся крохотным на фоне утесов и скал, напряженно вглядывался в даль моря. Рыбак тянул свои сети и внимательно смотрел на то место, где на горизонте покачивалась лодка.

— Эй, Шкипер, ты видишь, что там? — закричал он своему другу. Мерлин, прозванный Шкипером, постоял минутку, закрывая лицо от солнца мозолистой рукой.

— Похоже на лодку, — медленно ответил он.

— Лодку для ловли рыбы? — переспросил Тревор.

— Нет, моторную лодку, — со знанием дела ответил Мерлин. — Видишь в ней кого-нибудь?

— Нет, разве что кто-то там спит. — Тревор усмехнулся, обнажив пустое место, где когда-то были зубы, выбитые во время драки несколько лет назад во дворе трактира под названием «Корма корабля и пираты».

— Давай-ка взглянем поближе, — предложил Мерлин. — Вытащим эту рыбку первыми.

Они закончили свои дела, вывалив пойманную рыбу в огромные бочки, где она извивалась, жадно глотая воздух и медленно умирая. Затем они включили мотор и поплыли к лодке. Они осторожно остановили свое суденышко возле борта лодки, но она стала покачиваться на зыби.

— Будь я проклят! — произнес Мерлин, склонившись за борт, чтобы лучше все рассмотреть. — Она пустая. — Он задумчиво потер свой щетинистый подбородок.

— Ни души, — сказал удивленно Мерлин.

— Куда же подевался хозяин?

— Не знаю. Наверное, пошел на корм рыбам. — Мерлин начал смеяться своей собственной шутке. Тревор вторил ему, полагая, что все, что говорит Мерлин, очень смешно.

— Что ты собираешься теперь делать? — спустя какое-то время спросил Мерлин, качая головой.

— Глупый парень напился и утонул. Смотри-ка, вон там бутылка. — На самом видном месте в углу лежала оставленная кем-то бутылка шампанского, перекатывающаяся под сиденьем.

— Есть в ней хоть капля?

— По-моему, совершенно пуста!

— А что это вон там?

— Что?

— Та золотая вещица, которая лежит возле бутылки.

— Парень, надо бы ее достать, как думаешь? — Тревор переступил через борт маленькой лодки. Он наклонился и поднял золотые часы на цепочке. — Классные часы! — сказал он, переворачивая их. — Карманные. Просто шикарные!

— А они работают?

Тревор открыл их с треском, как будто это была устрица.

— Скажи мне, который сейчас час, как леди. — Он одобрительно присвистнул.

— Ты слышал анекдот о леди?

— Рассказывай.

Мерлин стал смеяться, еще не начав рассказывать.

— Ты просишь леди о свидании. И если она говорит «нет», это означает «возможно», если она говорит «возможно», то это означает «да», а если «да», она не леди!

Тревор перевернул часы.

— «Р.У.И.М.», — прочитал он, сощурившись. — И чьи же это инициалы?

— Такие золотые часы, как эти, могут принадлежать здесь только одному человеку. — Лицо Мерлина стало вдруг серьезным.

— И кому же?

— Роберту Монтегю.

Тревор присвистнул и поднял брови.

— Чтоб мне провалиться! — сказал он с ухмылкой. — Давай-ка вернемся и расскажем всем плохие новости.

— Ты понятия не имеешь, насколько это плохие новости, — серьезно ответил Мерлин. Сейчас он уже не смеялся.

Глава 7

Когда «Принцессу» притащили на буксире в порт Пендрифта, люди начали собираться на пристани. Их влекло любопытство и предвкушение несчастья, разыгравшегося в океане. Мерлин пришвартовал лодку, а Тревор сжимал золотые часы.

— Что случилось с мистером Монтегю, Шкипер? — закричал какой-то человек. — Это ведь его лодка, если я не ошибаюсь. — Мерлин не знал, что и ответить. Инстинктивно он чувствовал, что семья должна узнать обо всем первой.

— Да ничего особенного, — уклончиво ответил он. — Просто сломалась.

Люди начали перешептываться, и Мерлин понимал, что они ему не поверили. Он поспешил по дороге, ведущей к трактиру «Корма корабля и пираты». Эта забегаловка, надо сказать, выглядела весьма впечатляюще: черные борта и маленькие темные окошечки, увитые цветами. Трактир был всегда рад своим посетителям — и усталым рыбакам, и контрабандистам — на протяжении вот уже более трехсот лет.

— Мне нужно позвонить по телефону, — войдя, сказал Мерлин.

В комнате воцарилась тишина, и даже сквозь дым сидящие там посетители могли видеть его возбужденное лицо и прочитать по нему, что случилось нечто ужасное. И как бы он ни хотел поговорить с миссис Джулией наедине, телефон находился у стойки бара, где как раз несколько местных жителей наслаждались ранним ленчем. Никто даже не потрудился сделать вид, что им неинтересно, о чем будет беседа, и Мерлин решил, что нет смысла скрытничать, так как рано или поздно все обо всем узнают.

— Я бы хотел поговорить с хозяйкой дома, — сказал Мерлин, услышав на линии снисходительный голос Соумза.

— Боюсь, миссис Джулия не может сейчас подойти, — последовал ответ.

— А мистер Арчи?

— И он тоже.

— Это очень срочное дело. Оно касается мистера Монти. А меня зовут Мерлин.

Соумз узнал грубоватый голос Мерлина, как только услышал его, но не хотел беседовать с местными жителями. Он также не собирался тревожить мистера Арчи, который сейчас находился за закрытыми дверями в кабинете, а миссис Джулия наблюдала, как идет уборка в палатке, хлопоча, словно Пурди в поисках фазанов. Однако голос Мерлина был очень взволнованным, к тому же Соумз знал, что мистер Монти так и не появился к завтраку.

— Подождите на проводе минутку. Я позову миссис Джулию, — сказал он, положив трубку на сервант.

Мерлин ждал почти пять минут. Он слышал, как кухарка ворчала своим грубоватым голосом по поводу оставшейся после вечеринки еды.

— Просто неприлично, — говорила она. — Можно накормить целую армию! Еще не так давно мы были более экономными.

Наконец в трубке снова раздался голос Соумза.

— Она поговорит с вами в гостиной, — сказал он. Послышался щелчок, а затем заговорила Джулия. Соумз положил трубку с некоторой неохотой.

— Здравствуйте, Мерлин! — взволнованно произнесла она.

— Доброе утро, миссис Джулия.

— Что случилось?

— Лодка Монти. Мы нашли ее в океане этим утром.

— А мистера Монти там не было?

— Только его золотые часы, миссис Джулия. Они сейчас у Тревора.

— О боже! — воскликнула она. — Я сейчас же пришлю Арчи. — Она помолчала минуту. Мерлин чувствовал, что сейчас каждый в трактире буквально впился в него взглядом. Разинув рты, посетители ловили каждое его слово и жест. Голос Джулии был приглушенным, как будто она боялась собственных слов.

— Вы думаете, что он упал за борт, ведь так?

— В лодке была еще бутылка шампанского, миссис Джулия. Думаю, вам надо известить береговую охрану.

— Спасибо, Мерлин.

Джулия положила трубку, едва решаясь вздохнуть. Она прошла через комнату в состоянии транса. Ее ноги налились свинцом. Так случалось, когда ей снились кошмары, в которых она пыталась убежать от неведомой опасности. Джулия обнаружила Арчи в его кабинете.

— Случилось нечто ужасное. — Она стояла в дверях, белая как полотно. — Мерлин нашел лодку Монти в океане. Монти нигде нет, на борту были только его карманные часы и бутылка шампанского.

Арчи вскочил на ноги.

— Не может быть! Я позвоню в береговую охрану немедленно. Ты ведь не думаешь… — Он умолк. Выражение ее глаз было красноречивее любого ответа. Он заметался, потом схватил трубку телефона. — Иди и скажи Мильтону, что мы встретимся в машине, — прибавил он тоном, не терпящим возражений. — Мы сейчас же поедем на пристань.

Джулия сделала то, о чем он попросил ее. Она могла сейчас думать только о бедных детях Монти. Если что-то ужасное произошло с ним…

Селестрия шла по извилистой дорожке, ведущей к дому, в сопровождении мальчиков и Пурди. Гарри не разделял ее беспокойства. В свои двенадцать лет он не мог даже вообразить, что его безмятежный маленький мир способно что-то потрясти. Он болтал со своими кузенами как ни в чем не бывало. Селестрия чувствовала себя отвратительно. С того самого момента, как она проснулась, мир вокруг нее изменился просто до неузнаваемости, будто ночью земля повернулась вокруг своей оси и осталась только видимость, что все идет, как прежде.

В доме было настоящее столпотворение. Селестрия увидела, что слуги убирают в палатке после вчерашней вечеринки, а Джулия сидит на террасе с Пенелопой, Дэвидом, Мелиссой и Лотти. Джулия нервно затягивалась сигаретным дымом, а ее лицо как-то подурнело и приобрело сероватый оттенок. Сердце Селестрии сжалось в комок. Она догадалась, что произошло нечто из ряда вон выходящее, так как говорили они полушепотом, а при ее появлении неожиданно умолкли. Ни Памелы, ни ее дядей нигде не было видно. Когда она подошла поближе, никто не решался ничего сказать, все только переглядывались друг с другом, а лица были серьезными, как на похоронах.

— Селестрия, — наконец произнесла Джулия, медленно поднимаясь. Разве было легко сказать дочери, что ее отец пропал в океане и, скорее всего, утонул? — Нашли лодку твоего отца.

— А папу? — спросила она, понимая, что ее голос прозвучал скорее как писк. Джулия покачала головой, а затем перевела взгляд на приближающегося Гарри.

— Что случилось? — спросил он, засовывая руки в карманы.

— Это папа! Я говорила вам! — взвыла Селестрия. Джулия бросилась к детям, чтобы обнять их.

— Мы нашли его лодку, Гарри. Вашего отца там не оказалось, но на дне лежали его карманные часы, что говорит о том, что он находился в лодке прошлой ночью. Ведь он всегда носит часы с белым галстуком. Но, — добавила она обнадеживающе, — возможно, он уронил их, не заметив этого, когда сошел на берег, а потом кто-то другой мог украсть лодку. Ведь это же возможно, так?

Лотти обняла Селестрию.

— Люди из береговой охраны уже ищут его, — сказала она. — Я уверена, что он в безопасности и нам не о чем беспокоиться.

— Возможно, всему этому найдется самое простое объяснение, — прибавила Джулия.

— Хорошо зная своего брата, я полностью согласна с Джулией, — сказала Пенелопа. — Монти не из тех, кто стал бы бросаться в океан. Жизнь слишком хороша, чтобы так ее закончить!

— Прежде всего меня интересует, что он там делал. И в такую рань, — недоумевала Селестрия. — А где мама? — Все промолчали. — Она что, ничего не знает? — Селестрия была шокирована, однако нисколько не удивлена. Все очень боялись реакции Памелы, поэтому никто не отважился сообщить ей эту плохую новость первым. — Ну что ж, я пойду поищу ее, — сказала Селестрия и гордо удалилась.

Селестрия нашла мать наверху, в спальне. Та стояла возле подоконника, все еще в пеньюаре, держа Пучи в руках. Ее взгляд скользил по морю, как будто она уже знала, что морская пучина поглотила ее мужа.

— Мама, — произнесла Селестрия. — Папа пропал в океане. Нашли его лодку и карманные часы.

Памела повернулась, чтобы посмотреть в лицо дочери.

— Что ты такое говоришь?

— Папа пропал. Нашли его лодку, но его там не оказалось.

— Ты уверена?

— Конечно. Дядя Арчи и дядя Мильтон спустились на пристань. Люди из береговой охраны уже ищут его.

Памела расплакалась.

— Они думают, что он мертв? — Памела тяжело опустилась на стул возле окна. — Я просто не могу в это поверить. И зачем он только взял эту проклятую лодку этим чертовым утром?

— Вы вчера поссорились?

Этот вопрос задел ее.

— Конечно же, нет!

— Ты была пьяна?

— Не очень.

— Ты уверена? — Она вспомнила трясущиеся руки матери и ее нетвердую походку.

— Конечно, уверена. Ну хорошо, он немного подвыпил, но не настолько, чтобы совершить подобную глупость. Монти не такой, ты ведь знаешь это. Кроме того, он бы оставил записку.

В этот момент затрещала дверная ручка. Обе женщины перевели взгляд на дверь в надежде, что сейчас войдет Монти, но вместо него в проеме появилось встревоженное лицо Гарри.

— Это правда? — спросил он тихим голосом.

— Не волнуйся, Гарри, дорогой! — воскликнула его мать, затем парящей походкой подошла к нему в своем розовом, пахнущем туберозой шелковом пеньюаре и обняла его. — С твоим папой все будет в порядке. Возможно, он попивает кофе где-то в городе, читая газеты. Ты ведь знаешь его. Мы все должны сейчас же прекратить переживать. Что он подумает, когда вернется и увидит нас в таком состоянии? — Она еще крепче стиснула его в объятиях, прижавшись своей напудренной щекой к его лицу.

А в это время Мерлин на пристани ожидал прихода мистера Арчи. Огромная толпа зевак собралась на причале, что-то бормоча друг другу и высказывая разные, даже самые невозможные версии исчезновения мистера Монти. И наиболее вероятным все считали то, что мистера Монти выкрали пираты.

Люди замолчали, когда на своем «лендровере» подъехал мистер Арчи и припарковался напротив трактира «Корма корабля и пираты». Это заведение сейчас совершенно опустело — не было ни посетителей, ни барменш, ни самого трактирщика. Все они высыпали во двор и присоединились к толпе любопытствующих в надежде хотя бы увидеть тело.

— О боже! — произнес Арчи. — Что здесь происходит?

Они с зятем вышли из машины и двинулись вперед. Толпа расступилась, чтобы дать им пройти, мужчины снимали головные уборы, таким образом выражая им свое почтение. Многие лица были знакомы Арчи, но, конечно же, он знал этих людей не так хорошо, как его младший брат. Монти, хоть и принадлежал к высшему обществу, частенько захаживал в местный трактир попить пивка или сыграть партию в дартс и с удовольствием принимал участие во всеобщем веселье, непринужденно общаясь с местными завсегдатаями.

Мерлин легонько коснулся своей шляпы в знак приветствия.

— Вот она, мистер Арчи, — сказал он серьезным тоном, указывая на лодку. Из-за спины своего друга выплыл Тревор и, раскрыв ладонь, показал золотые часы. Арчи взял их.

— Да, это определенно часы Монти, — тихо произнес он, его глаза скользнули по инициалам, которые их отец выгравировал в день рождения Монти, когда тому исполнился двадцать один год. Сейчас это казалось совсем другой жизнью. Он положил их в свой карман.

— Как ты нашел ее, Мерлин?

Мерлин, задумавшись, почесал бороду.

— Сегодня утром, около девяти часов, мы ловили рыбу. Был туман, и я решил, что если мистер Монти вышел в океан так рано, то, возможно, он заблудился. — Арчи задумчиво кивнул головой. Мерлин продолжал: — Тревор увидел лодку первым. Она была далеко от нас. Должно быть, дрейфовала. Когда мы подплыли к «Принцессе», в ней никого не оказалось, мы нашли только часы и бутылку.

Арчи удивленно поднял брови.

— Бутылку? — переспросил он. Он сощурил глаза и взглянул на Мильтона. Мильтон пожал плечами. Монти не был пьяницей. Мерлин кивком указал на Тревора, который залез в лодку и, опустившись на колени, попытался достать бутылку из-под заднего сиденья. Затем он протянул ее Мерлину.

— Эй, посмотрите-ка сюда, — воскликнул он, подняв бутылку так, чтобы все могли ее видеть. — Внутри лежит записка.

— Письмо в бутылке? — недоверчиво произнес Мильтон. — Должно быть, это шутка.

— Если это шутка, то с горчинкой, — добавил Арчи и окинул взором любопытствующих зевак. Он взял у Мильтона бутылку и попытался вытряхнуть оттуда кусочек бумаги, но записка никак не хотела выпадать.

— Вам придется ее разбить, мистер Арчи, — сказал Мерлин. Толпа с нетерпением ожидала развязки. Перешептывания становились все громче. Возможно, это была записка, оставленная похитителем, или просто неудачная шутка мистера Монти. Все знали, что Монти иногда любил проказничать.

Неожиданно появился полицейский, и толпа зевак вынуждена была расступиться, чтобы дать ему дорогу.

— A-а, инспектор Тревелиан, — сказал Арчи, пожимая ему руку.

Инспектора Тревелиана ни с кем нельзя было перепутать. У него были белые, похожие на пену усы, лохматые серые брови, толстая верхняя губа, которая никогда не улыбалась, и блестящий нос, напоминающий большой кусок растаявшего воска. В своей твидовой шляпе и бежевом плаще он был неотъемлемой частью Пендрифта уже так много лет, что и не каждый мог припомнить, сколько именно, и считался такой же достопримечательностью городка, как и трактир «Корма корабля и пираты».

— Боюсь, пока ничем не могу вас порадовать, — мрачно сообщил он Арчи. — Команда моих людей прочесывает район прибрежных утесов, а представители береговой охраны заняты поисками в океане. И до сих пор ничего. — Внимание инспектора Тревелиана привлекла бутылка. — А что там, внутри?

— Как раз это мы и пытаемся выяснить, — ответил Арчи. — Но никак не достанем эту чертову штуковину.

— Вам придется ее разбить, сэр, — сказал инспектор Тревелиан.

Арчи совсем не хотелось, чтобы весь город сейчас узнал, что было в записке. И если это шутка, то каким же глупцом он будет выглядеть! А если дело обстоит хуже, то людям незачем об этом знать. Он пробрался через них, как он часто проходил через стадо коров, расталкивая тех в стороны руками. Затем он присел на одно колено и ударил тонким концом бутылки о скалы, находящиеся ниже причала. Верхняя часть отвалилась одним куском и с тихим всплеском упала в воду. Очень осторожно, чтобы не пораниться о края стекла, он наконец вытащил записку.

Это был листок бумаги, взятый из дома. Если точнее — из кабинета Арчи. Из верхнего левого ящика, где он хранил писчую бумагу и карты. На нем было написано всего два слова. Два слова, которые не имели никакого смысла, были написаны почерком Монти.

Простите меня

Мильтон посмотрел через плечо.

— Что, черт подери, это значит? — спросил он, совершенно сбитый с толку.

— А бог его знает!

— Это ведь не самоубийство? Среди всех людей, которые меньше всего хотят уйти из жизни, Монти занял бы первое место. Так почему же он все-таки сделал это?

Арчи не чувствовал ничего, кроме полного замешательства. Если бы он был уверен в том, что его брат пошел на такой крайний шаг, он бы очень расстроился. Однако Арчи не видел ни одной причины для самоубийства. Во-первых, Монти был самым счастливым человеком из всех, кого он только знал. Во-вторых, он был верующим католиком. В-третьих, он любил свою жену и детей. Три очень веские причины, чтобы не делать этого.

— Просто какое-то безумие! — в бешенстве воскликнул он. — Когда этот сукин сын появится, я сам его убью!

Он показал записку инспектору Тревелиану.

— Кажется, здесь пахнет самоубийством, — сказал тот, возвращая ее Арчи.

— Это было бы похоже на правду, — согласился Арчи, — если бы кто-то другой, а не мой брат, написал ее. Я в это просто не верю.

— Мы продолжим поисковые работы, — сказал инспектор Тревелиан. Его плечи были сгорблены и напряжены от ежедневной тяжелой полицейской работы. — Если что-либо прояснится, мы немедленно приедем в Пендрифт.

— Спасибо, — нахмурив брови, сказал Арчи.

Арчи и Мильтон вернулись домой в полном замешательстве. Мерлин и Тревор сидели в трактире, рассказывая эту историю снова и снова. Каждый озвучивал свою точку зрения относительно того, что же, по его мнению, случилось на самом деле. Ничто не объединяет людей так крепко, как тайна, покрытая мраком.

Когда «лендровер» остановился у Пендрифта, остальные члены семьи выбежали на посыпанную гравием дорогу, с нетерпением ожидая новостей. Арчи покачал головой.

— Чертов дурак! — быстро проговорил он. — Оставил эту идиотскую записку в бутылке из-под шампанского. Куда же, черт побери, он мог деться и почему?

Памела взяла записку.

— Да, это его почерк, — сказала она. — Вы ведь не думаете, что он… Он бы никогда этого не сделал. Только не Монти. Это какая-то шутка! — Было слишком поздно прятать записку от Селестрии и Гарри, послание Монти уже передавалось из рук в руки, а содержание записки воспринималось как нечто совершенно абсурдное.

— Возможно, то, что планировалось как шутка, когда он был пьян и валял дурака в конце вечеринки, закончилось трагедией, — сказала Пенелопа.

— Ты утверждаешь, что он мертв? — сердито произнесла Памела.

— Я говорю, что он, возможно, упал в воду и утонул нечаянно.

— Все равно из твоих слов следует, что он мертв. Почему бы и остальным с этим не согласиться? Мой муж и отец моих детей мертв! — Она положила руку на лоб, у нее подкосились ноги. — О боже! Я должна прилечь. Кажется, у меня сейчас выскочит сердце.

Джулия и Пенелопа бросились к ней на помощь, взяв ее под руки и ведя обратно в дом. Селестрия и Гарри смотрели ей вслед. Ни у кого из них не было желания последовать за ней. Когда с Памелой случался очередной припадок, лучше было держаться от нее подальше.

— Мне нужно выпить чего-нибудь покрепче, Соумз! — Арчи пошел за ними. — Соумз!

Соумз появился в коридоре, выражение его лица было бесстрастным: он не хотел, чтобы кто-то догадался, что он подслушал весь разговор через окно кладовой, где хранились продукты.

— Немедленно принеси мне рюмку виски. И еще одну для мистера Мильтона.

Селестрия и Гарри, поддерживаемые Мелиссой и Лотти, Уилфридом и Сэмом, последовали за Дэвидом и двумя мужчинами в кабинет Арчи. Это была библиотека с книжными полками до самого потолка, с провалом камина, огражденным бургундской решеткой, с кожаными стульчиками и двумя потрепанными диванами. Читальный стул Арчи был сделан на заказ, специально для него, в сиденье зияла дыра, из которой торчала пенистая труха, похожая на потроха одной из дохлых крыс мальчишек. В воздухе пахло плесенью, как будто окно здесь не открывали уже давно. Селестрия вдруг вспомнила — и по ее сердцу словно полоснули ножом — мрачное выражение папиного лица прошлой ночью, когда она наблюдала за ним, незамеченная, стоя на пороге.

Она плюхнулась на диван рядом с Гарри, который стал очень спокойным и бледным. Она обняла его и притянула ближе к себе. Его лицо казалось сморщенным, как спущенный мяч, а в глазах блестели навернувшиеся слезы. Мелисса и Лотти присели по обе стороны от них.

Селестрия посмотрела на Арчи.

— Мама права, не так ли? Папа умер.

Соумз внес на подносе напитки. Арчи сделал большой глоток и с гримасой на лице быстро проглотил его. Все происходящее ставило его в тупик.

— Я не буду считать его покойником, пока не увижу тело, — сказал он, и его усы непокорно задергались. — Или хоть какие-то вещественные доказательства.

— А как насчет убийства? — предположил Дэвид, усаживаясь в кресло своего дяди. Арчи был слишком взбудоражен, чтобы присесть. Мильтон прошелся к окну, его руки были в карманах, он пристально смотрел на улицу, будто ожидая, что Монти вот-вот появится на лужайке.

— Какой мотив? — спросил Арчи.

— Деньги, — ответил Дэвид, пожав плечами.

Арчи отмел это предположение, решительно покачав головой.

— Только не деньги. Он не так богат, как легендарный царь Крез.

— Возможно, Пенелопа права, — признал Мильтон. — То, что планировалось как невинная шутка, обернулось большой бедой.

Селестрия посмотрела на Уилфрида и Сэма, сидящих на диване в другом конце комнаты. Они хранили гробовое молчание.

— Что вы обычно делали, когда выходили в океан на его лодке?

— Мы играли в пиратов, — ответил Сэм.

— А вы клали записки в бутылки?

Уилфрид и Сэм задумчиво посмотрели друг на друга. Она обратилась к своему брату:

— Папа когда-нибудь притворялся, что падает за борт?

— Мы делали вид, что стреляем в испанские торговые суда, — ответил Гарри.

— Мы никогда не засовывали записки в бутылки, но мы действительно говорили об этом, — сказал Сэм. — Дядя Монти рассказывал нам, что если мы потеряемся в море, то это лучший способ сообщить о себе родным. Прилив прибьет бутылку к берегу.

— Очаровательно, — с сарказмом в голосе произнес Арчи. — Я сомневаюсь, что записка была написана в лодке. Во-первых, бумага была взята из моего письменного стола. Думаю, он написал ее именно здесь, затем нашел пустую бутылку и отправился в море, намереваясь сделать что-то из ряда вон выходящее.

— Вы знаете, как он любил играть в «охоту за сокровищами» на песке. А что, если записка в бутылке всего лишь часть игры, которую он замыслил? — сказал Дэвид.

— Тогда зачем писать «Простите меня»? — спросил Арчи, осушив бокал. — Это записка, говорящая о самоубийстве, насколько я могу судить.

— Если бы папа собирался таким образом свести счеты с жизнью, в чем я очень сомневаюсь, — нетерпеливо начала Селестрия, — то он написал бы более длинное письмо. Вы ведь прекрасно знаете, что папа очень любил поговорить. Уверена, что он не оставил бы нас в неведении. Он скорее написал бы, например, так: «Я очень несчастен, и это единственный выход». Или что-то в этом роде. Он не был бы таким скрытным. Папа никогда таким не был.

Все на какое-то время замолчали. Налицо были все признаки самоубийства, но ни у кого это не укладывалось в голове. И вдруг тишину разрезал тонкий детский голосок.

— Папа ни за что на свете не захотел бы нас расстраивать. Он любит нас. — Лицо Гарри, на котором было написано страдание, неподвижно застыло, и только одинокая слеза, стекающая по его щеке, оставила на нем тоненький блестящий след.

Настойчивый звонок в дверь вывел всех из состояния глубокой задумчивости. Никто не пошевелился. Люди притихли, даже комната, казалось, затаила дыхание, слушая, как Соумз, ступая по каменному полу, направился к входной двери. Минутой позже донеслись звуки приглушенных голосов — это дворецкий обменялся несколькими фразами с посетителем. Струя холодного воздуха ворвалась внутрь, скользя по полу и проникая в кабинет, где маленькая группа людей с замиранием сердца ожидала новостей. Селестрию знобило, и она обхватила себя руками. Девушка почувствовала, как что-то плотно сжимает ее горло, но, к своему стыду, понимала, что не способна даже заплакать. Казалось, раздирающая ее душевная боль была настолько сильна, что не давала эмоциям выйти наружу. Ворвавшийся воздух принес с собой сырость и запах океана. Может, он отдаст и папино тело?

Наконец Соумз постучал в дверь кабинета.

— Что там такое? — напряженным голосом спросил Арчи.

— Это инспектор Тревелиан, — ответил Соумз. Взгляд Арчи на мгновение упал на самых младших детей. Он подумал о Нэнни и удивился, почему Джулия до сих пор не отослала малышей отсюда, чтобы хотя бы они не томились тягостным ожиданием.

— Проведи его в гостиную, — сказал он. Селестрия встала в знак протеста. — Я поговорю с ним наедине, — ответил он тоном, не терпящим возражений. Они все взглядом проводили его до двери, которую он закрыл за собой.

— Они нашли тело, — смиренно произнесла Селестрия, обхватив пальцами свое горло. — Я знаю, что это так.

— Давайте не делать поспешных выводов, — неубедительно предложил Мильтон.

— Спокойно, — согласился Дэвид.

— Не глупи, Селестрия, — сказала Лотти. — Я не верю в то, что его нет в живых. Это ужасное недоразумение. С вашим папой все в порядке. Мы торопимся делать выводы, когда еще ничего не известно.

— У нас есть записка, — резко оборвав ее, выпалила Селестрия. — Разве может быть какой-нибудь другой вывод?

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Арчи вернулся в кабинет. Его лицо сейчас было серым.

— Нашли его туфли, — сказал он. — Их прибило на скалы.

Селестрии стало тяжело дышать. Гарри зарыдал.

— Это означает, что папа мертв? — спросил он. Селестрия переглянулась с дядей. Он печально покачал головой.

— Боюсь, что да, — ответил он.

— Но разве человек, собираясь плыть, не снимает обувь? — спросила Мелисса.

— Он не собирался плыть, глупая! — резко возразила Селестрия.

Арчи покачал головой.

— К сожалению, и записка в бутылке, и его карманные часы, и его туфли — все указывает на то, что он расстался с жизнью. Как это ни странно, но Монти покончил жизнь самоубийством.

Глава 8

Узнав печальную новость, отец Далглиеш сейчас же отправился на велосипеде в поместье Пендрифт. Он услышал о происшествии из уст мисс Ходдел, хотя та, казалось, даже не осознавала всей чудовищности этой новости.

— Мистер Монти напился и свалился за борт прошлой ночью, — сказала она, предвкушая, какой разразится скандал. — Все только и делают, что говорят об этом. — Родинка с тремя длинными черными волосками слегка тряслась на ее правой щеке, пока она тщетно пыталась скрыть свою радость.

Отец Далглиеш был слишком шокирован услышанным, чтобы расспрашивать ее дальше, кроме того, он прекрасно понимал, что эта новость может оказаться просто сплетней, искаженной и преувеличенной, как в игре в испорченный телефон. Он ждал, пока мисс Ходдел вытряхнет мусор из его корзины возле письменного стола, что входило в ее ежедневные обязанности, а ее, казалось, всю просто распирало — так сильно хотелось, чтобы священник задал ей еще какие-нибудь вопросы. И когда она наконец вышла из комнаты, Далглиеш с облегчением и раздражением вздохнул. Он тотчас позвонил в полицейский участок и попросил соединить его с кабинетом инспектора Тревелиана, а в результате убедился, что все, сказанное мисс Ходдел, было правдой. Монти никто не видел после вечеринки, состоявшейся прошлой ночью. Его туфли, обнаруженные недавно, окончательно убедили инспектора в том, что бедняга действительно утонул, оставил двух детей без отца, а жену без мужчины, который заботился бы о ней. Произошла страшная трагедия. Это, без сомнения, несчастный случай, и члены его семьи, должно быть, потрясены до глубины души. Отец Далглиеш думал о Селестрии, этой красивой беззаботной девушке, чью легкую танцующую походку он все время вспоминал, и сейчас он очень хотел быть рядом с ней.

Он снова ехал по знакомой дороге, на которой всюду мерцали отблески солнечных лучей, ставших янтарными в тускнеющем свете умирающего дня. Длинные тени деревьев падали через дорогу, а желтовато-оранжевые краски листьев напомнили ему о том, что лето близится к концу. Прошло меньше недели с тех пор, как он тем же путем ехал на своем велосипеде, находясь в прекрасном расположении духа и наслаждаясь теплыми лучами августовского солнца. Он не мог и предположить, что снова поехать по тому же самому извилистому пути с тяжелым камнем на душе его заставит ужасная трагедия. Мысленно он обратил свои мысли к мессе, которую он будет служить на следующее утро, и тихонько попросил Господа подсказать ему, как лучше всего утешить членов семейства Монтегю.

Неожиданная остановка была вызвана появлением стада ленивых серых коров, медленно идущих вверх по тропинке, пересекающей путь. Мухи жужжали над грязными головами животных, и они в ответ противно мычали, напоминая в этот момент галдящих толстозадых баб, обычно собирающихся у торговца рыбой субботним утром. Молодой парень с палочкой в руках понукал их, чтобы шли быстрее, но они упрямо отказывались повиноваться. Отец Далглиеш терпеливо ждал, когда же они наконец свернут в поле, наблюдая за овчаркой, которая бежала следом за ними, явно не очень хорошо справляясь со своими обязанностями.

Вознеся молитву Господу и отрешившись на время от мирской суеты, он сумел избавиться от непристойных мыслей, связанных с Селестрией, этой пленительной девушкой. У него словно выбили почву из-под ног, и это оказалось проще простого. Отец Далглиеш знал: когда он увидит ее снова, то больше не будет очаровываться ее внешней красотой, а заглянет в прекрасную глубину человеческой души, которая сейчас крайне нуждается в утешении. Он стыдился своей слабости, но осознавал, что на жизненном пути ему, возможно, придется столкнуться не с одним искушением. Он был полон решимости встретить любой удар судьбы с мужеством и твердой верой. Ведь его слабости лишь придадут ему больше силы и будут служить напоминанием о том, что он такой же неисправимый грешник, как и любой другой. И это в конце концов научит его смирению.

Так размышлял отец Далглиеш, подъезжая к Пендрифту. Фасад дома оказался в тени, так как день клонился к закату. Пурди не выскочил ему навстречу, как в прошлый раз. Прошло совсем немного времени, дверь открылась, и на пороге появился Соумз. Он стоял на верхней ступеньке, как старый часовой, расправив плечи, вздернув подбородок, его глаза, скошенные к длинному надменному носу, были настороженными. Глотнув воздуха через широкие ноздри, он, не улыбнувшись, кивком пригласил священника внутрь. Это было мрачное приветствие от лица всего дома, который, казалось, уже погрузился в траур.

— Пожалуйста, подождите в коридоре, — сказал Соумз. — Я сообщу хозяевам, что вы здесь.

— Если они не захотят видеть меня, я пойму, — тактично произнес отец Далглиеш.

Дворецкий медленно прошел по полу, выложенному плитами, и постучал в дверь гостиной. Тихонько закрыв за собой дверь, он вошел внутрь. Отец Далглиеш напряг свой слух, но не услышал ничего, кроме ритмичного тиканья прадедушкиных часов, которое наконец сменилось резким металлическим звоном — пробило ровно шесть. Он надвинул очки на нос и вытер пот со лба. Подъем по склону на велосипеде был весьма нелегким. Со зловещим скрипом дверь гостиной открылась, и Соумз отошел в сторону, чтобы пропустить священника вперед. Джулия сидела на одном диване с Пенелопой, в то время как Мелисса и Лотти расположились на диване напротив. Селестрия находилась возле пианино, как будто собираясь что-то сыграть.

— Святой отец, — произнесла Джулия, поднимаясь ему навстречу, — я так рада, что вы пришли. — Даже если бы его внезапный приход был совсем некстати, она бы ни за что не подала виду.

— Я только хотел выразить свое сочувствие, — сказал священник, переведя взгляд на пианино, откуда Селестрия отрешенно наблюдала за ним. — Я услышал ужасную новость.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Джулия, указав ему на стул. Она ощутила его смущение и в своей обычной веселой манере попыталась сделать так, чтобы он почувствовал себя непринужденно, как дома. Однако сама она была такой же мрачной, как серое корнуоллское небо. — Все это просто не укладывается в голове. Монти оставил записку, в которой попросил простить его, и, по всеобщему мнению, бросился в море. Проблема состоит лишь в том, что это настолько не в его характере, что никто из нас не хочет в это поверить. — Она потянулась за сигаретой.

— Сыграй что-нибудь веселое, дорогая, — попросила Пенелопа Селестрию. Посмотрев на священника, она добавила: — Это был трудный день.

Селестрия стала играть, и музыка зазвучала так громко, что Джулии пришлось повысить голос, чтобы ее могли услышать.

— Я отослала детей с их кузеном Дэвидом пострелять зайцев, надо как-то отвлечь Гарри, бедный мальчик. Он преклонялся перед отцом.

— А как его жена?

Пенелопа сказала, даже не задумываясь:

— Она лежит в постели с приступом мигрени. Сомневаюсь, что она теперь когда-нибудь встанет.

— Она придет завтра на мессу? — спросил священник.

— Боже мой, конечно же, нет, — поспешно ответила Джулия. — Она совсем не набожная женщина. — Ей не хотелось повторять все те слова, которые Памела произносила в адрес церкви, было бы нечестно выставлять ее в плохом свете перед незнакомцем. Однако если отец Далглиеш надеялся утешить ее, то лучше всего помогла бы молитва за нее, и ничего более.

— Арчи пошел рассказать о случившемся своей маме, а Мильтон участвует в поисках тела, — громогласно объявила Пенелопа, как будто позабыв о присутствии своей племянницы. — Если нашлись туфли, то где-то должны быть и ступни, а если есть ступни, то есть и ноги. Монти где-то рядом, если, конечно, его не проглотила какая-нибудь рыба.

Неожиданно Селестрия перестала играть и встала. Ее лицо было мертвенно-бледным, а серые глаза казались совсем прозрачными. Волосы девушки были зачесаны назад и собраны на макушке, откуда мягкими волнами падали вниз, — она выглядела такой молоденькой и хрупкой!

— А я вообще не думаю, что он утонул, — сказала она. — Почему это туфли на шнурках свалились с него? Я бы поверила, если бы только в них оказались и ноги.

— Я согласна с Селестрией, — поддержала Мелисса.

Лотти в знак согласия тоже кивнула головой.

— Думаю, что его все-таки похитили.

— Тогда зачем оставлять записку? — мягко произнесла Джулия.

— Его вынудили ее написать, — ответила Селестрия. Она прошла мимо священника и присоединилась к своим сестрам на диване.

— Но бумагу взяли из кабинета Арчи, — продолжала опровергать ее доводы Джулия, сильно затягиваясь сигаретой. От всего этого у нее разболелась голова.

— Значит, кто-то ворвался в дом и заставил его написать записку. — Неожиданно она в бешенстве посмотрела на своих тетушек. — Папа не совершал самоубийства. — Селестрия повернулась к священнику. — Он религиозный человек и верит в существование рая и ада. Каждый знает, что самоубийство — это не кратчайший путь на небеса, а прямая дорога в ад, к вечному проклятию. Так чем же оно лучше, чем жизнь?

Она взглянула на его ноги и заметила, что у него разные носки. Священник проследил за ее взглядом и почувствовал, как внутри у него все оборвалось. Он снова сделал это: один носок красный, другой — желтый. Они посмотрели друг на друга, и Селестрия чуть заметно улыбнулась. Несмотря на трагическую атмосферу дня, священник тоже не смог сдержать улыбки.

— Поэтому ничего иного не остается, кроме как ждать, — со вздохом произнесла Джулия.

— И молиться, — серьезно добавил отец Далглиеш. — Что бы ни случилось — на все воля Божья.

— Или воля Монти, — сухо сказала Пенелопа.

Когда Элизабет Монтегю узнала эту новость, она сначала никак не хотела верить.

— Это неправда! Роберт никогда бы не поступил так эгоистично! — Она говорила раздраженно, ее лицо прибрело оттенок свежего синяка.

Арчи пытался рассуждать здраво.

— Я знаю. В это невозможно поверить. Но это единственное объяснение. Монти исчез. Записка в бутылке, туфли в море, дрейфующая лодка — все это указывает только на одно: Монти свел счеты с жизнью.

— Роберт никогда бы не пошел на это. Даже если бы он был несчастлив. Он не был несчастлив, потому что я бы знала об этом. Я же его мать, ради всего святого. Это какая-то шутка. Глупая шутка. Или же похищение.

Арчи вздохнул: он уже спорил по этому поводу с Дэвидом. Он устало потер свой лоб.

— Боюсь, мама, на этом этапе нам не остается ничего другого, как принять худшее. Мы, возможно, никогда не узнаем ответы на вопросы «как?» и «почему?», но ясно одно — Монти, вероятнее всего, мертв.

Элизабет упала на диван.

— Если это так, то я очень скоро последую за ним, — сказала она, и ее голос задрожал от сдерживаемого горя.

Арчи налил ей рюмочку джина, затем подошел к окну и стал пристально вглядываться в постепенно исчезающий дневной свет. Дом, который перешел по наследству его матери, находился в двух шагах от поместья, к нему можно было спуститься, пройдя вниз по саду, и из него открывался вид на море. Это был симпатичный белый домик с большими окнами, построенный в то же самое время, что и большой дом, но не такой любимый и необычайно сырой. От него исходил могильный холод, как и от его хозяйки; даже жарким летом здесь нужно было зажигать камин, чтобы согреться. Спокойный океан величественно раскинулся под небом, своим цветом напоминающим розового фламинго. Пушистые облака, подгоняемые ветром, плыли по небосклону, превращаясь из розовых в серые, когда солнце ныряло под них.

— Почему в записке сказано «Простите меня»? Простить тебя за что, Монти? За то, что ты оставил семью без отца и мужа? За то, что не рассказал мне о своих несчастьях? За то, что ты все носил в себе? Или за то, что не попросил о помощи? — Казалось, Арчи разговаривал сам с собой.

— Он не был несчастен, — отрывисто произнесла Элизабет и сделала большой глоток джина. — Он был веселым. Он всегда был веселым. Другим его просто невозможно представить. Никаких сюрпризов. Он всегда был таким же, как и его отец, — целеустремленным! Более честного человека вряд ли можно найти. Если он мертв, то это случилось не потому, что он искал смерти. Смерть нашла его и унесла. — Она выпрямилась, ее челюсти были крепко сжаты, как будто она изо всех сил старалась скрыть свои эмоции. — Но я в это не поверю, пока не будет доказательств. Никаких похорон! Пока не нашли тела, мой Роберт все еще жив.

Арчи повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она была крупной женщиной, с широкими бедрами и сильным грозным лицом, однако в этой комнате она казалась очень маленькой.

— Почему бы тебе не погостить в поместье какое-то время? — мягко предложил он, зная, что Джулия не поблагодарит его за эту идею. Мать строго посмотрела на него.

— Возможно, я и стара, но я никогда за все четырнадцать лет не жаловалась на одиночество. Нет никакой причины быть сейчас кому-нибудь обузой. Завтра, как обычно, я приду на мессу, а потом мне хотелось бы поговорить с отцом Далглиешем наедине. Если Роберт мертв, тогда только Господь сможет меня утешить.

Когда Арчи вышел из комнаты, он услышал звук разбившейся рюмки. Он поспешил обратно и увидел мать на коленях: она собирала кусочки стекла дрожащими руками. Он опустился рядом с ней.

— Оставь меня одну, — рявкнула она.

Ее грубые слова поразили его, но он сделал, как ему велели, и направился к выходу. Обернувшись, Арчи увидел, что она упала на пол и закрыла лицо руками. Он ощутил инстинктивный порыв утешить мать, но он понимал, что это только вызовет у нее раздражение. И он вышел с чувством собственной неполноценности, которое преследовало его всю жизнь. А Монти ведь почему-то восхищался им! Что в нем могло вызвать восхищение?

Отец Далглиеш добрался до своего велосипеда. Сумерки были темными, воздух прохладным, ветер принес первый запах дыма, столь характерный для осени, вперемешку с ароматом океана. Он на минуту задумался, размышляя о том, был ли толк от его визита. Вот отец Хэнкок наверняка бы знал, что именно нужно сказать. Да, Хэнкок, но не он! У него самого не было ни достаточного словарного запаса, ни соответствующих манер, чтобы достойно вести себя в подобной ситуации.

Неожиданно он почувствовал чье-то присутствие за спиной и, не отпуская руль велосипеда, обернулся. Он увидел Селестрию, примостившуюся на пороге. Она чиркнула спичкой, закуривая сигарету, и ее прелестное лицо вдруг осветилось в сумерках.

— Мама не любит, когда я курю. Она говорит, что леди не подобает так себя вести.

— Думаю, она совершенно права, — ответил отец Далглиеш.

— А я думаю, что сегодня как раз один из тех дней, когда можно сделать исключение из правил. А вы так не считаете?

— Мне ужасно жаль, Селестрия.

— Мне тоже. Это чудовищный позор. Я просто с ума схожу. Ходить по кругу снова и снова, задаваясь одним и тем же вопросом: «Похоже на самоубийство, но разве папа способен на него? И зачем ему это делать?» И так продолжается снова и снова. Я хочу закрыть уши, чтобы всего этого не слышать. Что касается мамы, то она опять в постели с приступом мигрени, и папы нет, чтобы избавить ее от этого страдания. Тетя Антилопа права: она никогда не поправится. — Она подняла глаза, выпуская струйку дыма. — Что толкает человека на самоубийство?

— Невыносимые несчастья, — ответил священник. — Такая тяжелая депрессия, что альтернатива, какой бы, по мнению человека, она ни была, все же лучше, чем жизнь.

— Видите ли, это как раз то, чего я не могу понять. Папа был очень счастливым. Все время. Он всегда улыбался. У него находилась минутка для каждого. Никто для него не был слишком маленьким или незначительным, чтобы не уделить ему внимания. Знаете, он заботился о людях. Он беспокоился о нас. Он любил жизнь. Зачем такому человеку, как он, писать записку, класть ее на дно бутылки, отправляться в открытый океан, а потом прыгать за борт?

Отец Далглиеш приставил велосипед к стене и подошел, чтобы присесть рядом с ней. Он чувствовал, что Селестрии необходимо с кем-то поговорить, и обрадовался возможности быть ей полезным.

— А вы всегда ездите на велосипеде? — спросила она, и он вдруг ощутил аромат свежих колокольчиков, будто росших на ее коже. Было что-то притягательное в этом запахе весны, который заставлял низ его живота не подчиняться разуму.

— Когда погода хорошая, — ответил он.

— А когда идет дождь?

— Я или мокну, или беру машину.

— Так у вас есть машина?

— Да, есть. — Он робко улыбнулся. — Но я не люблю ездить на машине.

— Вы боитесь?

— Ну, точнее сказать, немного нервничаю.

— Когда я учусь водить, то думаю, что кто-то, возможно, еще больше нервничает, чем я.

Она держала во рту сигарету и наблюдала за ним сквозь дым, который струйкой выпускали ее губы.

— Скажите, а человек, совершивший самоубийство, отправляется в ад? — спросила она.

— Жизнь, которую нам дает Господь, нам не принадлежит, поэтому мы не вправе убивать себя.

— Это то, чему нас учат. А вы сами в это верите?

— Да, верю. Жизнь священна. Она нам не принадлежит, поэтому мы не можем ею распоряжаться. Мы должны принимать с благодарностью все, что дает нам Господь. И только Бог имеет полное право лишить человека жизни.

— Итак, если папа убил себя, то он проклят навечно?

— Он в аду до тех пор, пока Господь не решит простить его. Мы должны за него молиться.

— А Господь услышит молитву?

— Вот поэтому мы и молимся — потому что Он слышит нас. — Он поправил очки, надвинув их на нос. — Смотрите: если бы вы сделали какой-то неверный шаг, ваш отец сердился бы на вас вечно?

— Конечно же, нет.

— Тогда вы ответили на свой собственный вопрос. Господь — всепрощающий отец. Однако не думаю, что человеку просто так сойдет с рук убийство, даже если это покушение на свою собственную жизнь.

— Я посещаю мессу с детства из-за папы. Маме все равно. Она неверующая и думает, что церковь существует только для того, чтобы держать простых людей в прямых и узких рамках. Я не могу сказать, что я когда-нибудь действительно думала о Боге.

— Но вы думаете о Нем сейчас.

— Но это потому, что я вынуждена. Если папа мертв, то он там, где я не могу с ним общаться. Господь правит этим местом, поэтому я буду пытаться говорить с Ним.

Отец Далглиеш почувствовал, что его сердце переполнилось теплотой.

— Это единственное, что вам остается сейчас, — ответил он, осторожно улыбнувшись. — Господь может стать огромным утешением в подобные времена.

— Хотя я все еще надеюсь, — сказала она, отвернувшись и стряхивая пепел на гравий.

— Это вполне естественно — до тех пор, пока нет доказательств, всегда есть надежда.

— Мой дедушка когда-то говорил мне, что умершие люди становятся звездами.

— Это хорошая мысль.

— Как бы я хотела, чтобы он был здесь сейчас!

— Ваш дедушка?

— Да. Он бы знал, что нужно делать. Он из тех людей, которые знают все.

— А где он?

— В Нью-Йорке. — Она сделала последнюю затяжку; тлеющий кончик сигареты был похож на светлячка. — Гарри всегда был маминым любимчиком, после самой себя, конечно. Но я была особенной для своего дедушки.

— А ваш отец?

— Папа? Для папы каждый человек был индивидуальностью.

Попрощавшись с Селестрией, отец Далглиеш провожал ее взглядом до тех пор, пока она не вошла в дом. Он остался в темноте наедине с едва ощутимым запахом колокольчиков. Призрачная фигура наблюдала за ним с верхнего этажа лестницы. Памела накинула на плечи свою шаль, ее знобило. Она не двигалась, пока священник не завернул за угол и не исчез на подъездной дороге. Затем подняла глаза к небу и в очередной раз спросила: а в самом ли деле существуют небеса или нет?

Той ночью Селестрии почему-то очень захотелось навестить маленького Баунси в его кроватке. Было поздно, и все уже легли спать. Она чувствовала себя истощенной, хотелось плакать, и абсолютно все раздражало. Девушка вспомнила, как утром она обыскивала пляж в поисках Баунси, совершенно не подозревая, что океан вместо него поглотил ее отца. Она незаметно пробралась по коридору в комнату Баунси, украшенную обоями кремового цвета с изображением бледно-голубых слонов. Малыш обожал слонов, называя их «серыми ушастиками». Она открыла дверь как можно тише. Там, в бледно-желтом свете маленькой свечки, стоящей на комоде с зеркалом, на которой курилось эвкалиптовое масло, лежал Баунси. Его руки были закинуты за голову, ноги в голубых пижамных штанишках вытянуты, одеяло отброшено во время сна. Глаза малыша были плотно закрыты, нежная кожа, казалось, излучала сияние и просвечивалась, а полные чувственные губки слегка шевелились, отвечая на сладость снов. Она нежно поправила одеяло, укрыв им каждую ногу по очереди. Он даже не шелохнулся, продолжая дышать глубоко и медленно, как дышат только дети. Вдруг она почувствовала, как ее глаза затуманились и слезы потекли по щекам. Он выглядел таким прекрасным и невинным…

Потом Селестрия услышала какое-то движение и обернулась. На пороге стояла Джулия, одетая в халат. Селестрия улыбнулась ей сквозь слезы. Джулия на цыпочках приблизилась к племяннице и обняла ее.

— Сегодня утром мы думали, что это был Баунси, — прошептала Селестрия.

— Мне немного стыдно испытывать благодарность сейчас, когда Господь забрал Монти, — ответила Джулия. — Поэтому мое сердце исполнено чувством благодарности и печали одновременно.

— Он сокровище, — сказала Селестрия. — Какое это утешение — видеть его спящим в своей кровати в полной безопасности! Он дает мне надежду. Если мы нашли Баунси, то, возможно, найдем и папу.

Они замолчали, погруженные в свои мысли, и, казалось, это длилось целую вечность. Наконец Джулия заговорила.

— Ты не одинока в своей беде, Селестрия, дорогая, — сказала она. Селестрия была так тронута ее словами, что не смогла ей ничего ответить.

Она не сопротивлялась, когда Джулия прижала ее к себе, и склонила голову на ее плечо. Они обе смотрели на спящего ребенка и плакали.

Глава 9

С тех пор как прошлым утром обнаружили лодку Монти, в Пендрифте ни о чем ином не говорили. Никто не мог поверить, что Монти совершил самоубийство. В этом вопросе мнения людей единодушно сходились. Каждый заявлял, что был с ним близко знаком, ибо Монти — это человек, который всегда был рад уделить время любому, кто предлагал свою компанию. Нет, тот Монти, которого они знали, был вполне доволен жизнью и готов разделить свой оптимизм с остальным миром.

Действительно, Монти казался такой же неотъемлемой частью маленького корнуоллского городка Пендрифт, как сливочный варенец. Он наслаждался чтением газет за чашкой кофе в чайном доме у Мэгги Брюик, любил покупать сигареты в угловом магазине и попивать пиво в трактире «Корма корабля и пираты». Каждый тепло его приветствовал, и он знал любого по имени, начиная от помощника в кабинете доктора и кончая старым Талеком, который целыми днями сидел на скамейке, вглядываясь в даль моря, и напоминал ненужное пальто, которое с каждым дождем становится все более потертым.

Он живо интересовался самыми незначительными деталями жизни города: женщиной, чей муж сбился с пути, заболевшей собакой, проблемами с водопроводом, ребенком, который выиграл приз в школе, инфляцией, правительством, королевской властью и вообще всем тем, что было интересно добрым людям. Даже Арчи не знал, что сын миссис Крэддик был отправлен в больницу с диагнозом «полиомиелит». Миссис Крэддик занимала должность управляющего почтовым отделением и никогда бы не осмелилась сказать об этом Арчи или Пенелопе, но Монти всегда задерживался поболтать, если не было очереди. И хотя он сам только недавно приехал в Пендрифт, он уже знал все новости и проблемы ее семьи и проявлял искренний интерес и участие, даже сильнее, чем ее собственный муж. Его сочувствие однажды даже заставило женщину прослезиться. Ее симпатия к Монти подогревалась еще и всевозрастающими привязанностью и доверием к этому человеку простых жителей Пендрифта, единственным исключением из которых, пожалуй, был ее муж мистер Крэддик.

Памела же вообще никогда не посещала почту, а Селестрия ходила в город только чтобы купить вещи, которые, в принципе, ей были не нужны, с единственной целью — получить удовольствие от покупок. Ей никогда не приходило в голову поговорить с местными жителями, хотя они, пораженные ее красотой, с изумлением в глазах пристально рассматривали девушку.

— Доброе утро, мисс Монтегю, — часто приветствовали они ее, мужчины при этом легонько касались шляп, а женщины вежливо кивали головой. Она осознавала, что была прекрасным лебедем среди гусей.

— Наилучшие пожелания вашему отцу, — бывало, говорили они, и она в ответ бросала им великодушную улыбку, которую они жадно пожирали глазами, но тут же и отворачивалась, тотчас забывая об их существовании. Местные жители, конечно же, уважали членов первого семейства Пендрифта и восхищались ими, но на расстоянии, Монти же был с ними на короткой ноге, свой парень, и этим он очень отличался от своих родственников.

Наступило воскресное утро. Подавляющее большинство горожан Корнуолла посещали англиканскую церковь, остальные, в том числе и члены семейства Монтегю, были католиками и ходили на мессу в церковь Святой Девы Марии — один из нескольких подлинных католических храмов, чудом уцелевших после того, как Генри VIII до основания разрушил огромное их количество. Однако это воскресенье было особенным — протестанты буквально наводнили католическую церковь, оставив протестантскую церковь Всех Святых пустовать. Преподобный Удли почесывал затылок, недоумевая, куда же это все подевались.

Селестрия, одетая в черное, сопровождала остальных членов семьи к мессе. Гарри не произнес практически ни слова с тех пор, как исчез отец. Его лицо было печальным, но глаза не выражали ровным счетом ничего. Памела осталась в постели, требуя, чтобы Соумз позвонил ветеринару, так как Пучи отказался от еды.

— У него депрессия, — сказала она. — И я его не виню. Потому что и у меня тоже депрессия.

Дэвид шел впереди со своими младшими кузенами, и настроение у всех было похоронное. Джулия держала Баунси за руку. Нэнни шла рядом. Заметив, что шнурки на детской туфельке развязались, она не стала нагибаться и завязывать их, дабы не задерживать церемонию. Элизабет шла с Арчи, используя теперь его вместо Монти в качестве опоры. Она тоже предпочла надеть черную одежду.

— Я все еще в трауре по Айвену, — объяснила она, когда Арчи приехал за ней. — И не хочу оплакивать еще и Роберта, он вернулся с войны, а значит, и сейчас с ним все в порядке.

Мильтон сопровождал свою жену, которая, следуя удивительной английской траурной традиции, сохраняла совершенно безучастное выражение лица.

Лотти и Мелисса шли по обе стороны от Селестрии. Их скромные черные шляпы терялись рядом с яркими черными перьями в виде тонких веточек, украшавшими голову Селестрии. Лотти испытывала такую скорбь в связи с исчезновением своего дяди, что украдкой поднялась среди ночи из кровати и решилась дать о себе знать своему возлюбленному Фрэнсису Брауну. Сдерживая себя в течение многих недель, она наконец позволила своей боли и страсти вырваться наружу и излила всю душу на листе бумаги, написав письмо мелким аккуратным почерком. Она прошла в кабинет своего дяди и взяла ту же бумагу, на которой Монти написал предсмертную записку. Лотти думала, не ошибалась ли Селестрия, считая, что намного легче убежать с возлюбленным, чем раскрыть правду своим родителям. Столкнувшись воочию со смертью, она чувствовала себя отважной и бесстрашной. Стоит ли проводить жизнь с человеком, которого не любишь, только ради комфорта? Пусть у Фрэнсиса нет денег, но он в полной мере наделен теми качествами, которые как нельзя лучше подходят ей.

«Я поняла, — писала она, — что человек может умереть в любой момент. Я не хочу существовать в компромиссе с собой, мне нужна полноценная жизнь, и ты для меня все!» Письмо лежало в ее сумке и ждало отправки на следующее утро.

Пока члены семьи Монтегю шли по направлению к церкви, каждый взгляд присутствующих был прикован к ним. Все кивали им в знак почтения. Джулия сжимала руку Баунси, так как большое скопление людей заставляло его нервничать. Малыш потянулся к Нэнни, она взяла его за другую руку и потерла нежную кожу своим большим пальцем. Джулия поймала взгляд Мерлина. Он снял свою шляпу и прижал ее к груди, как бы показывая, что хотел бы повернуть время вспять и найти деверя Джулии мирно спящим в лодке, а не эту ужасную записку вместо него.

Семья Монтегю расселась на двух передних скамьях. Селестрия устроилась возле своего брата и взяла его за руку. Он продолжал смотреть вперед, будто не замечая ее. Оба испытывали противоречивые чувства, так как тело отца не было найдено, а значит, еще оставался лучик надежды. Однако он был столь же неуловимым и хрупким, как и луч света.

Мысли Селестрии начали рассеянно блуждать, как это всегда случалось с ней на мессе. Она не понимала по-латыни ни слова, и непонятная монотонная речь буквально усыпляла ее. Она пришла сюда, потому что знала — отец бы это одобрил, и, пока в душе теплилась хоть маленькая надежда на его возвращение, она верила, что Господь еще окончательно не решил, пора ли его призывать на небеса или нет. Возможно, он ждал убедительных доводов, всех за и против, и как раз в этом случае молитва могла бы сделать чудо. Однако, когда отец Далглиеш предстал перед ней, такой благочестивый, облаченный в великолепные зеленые одеяния, ее мысли вдруг перестали рассеянно и бесцельно блуждать. Священник сейчас совершенно не был похож на того неловкого человека, с которым она разговаривала на пороге своего дома прошлой ночью. Здесь ему все подчинялись, и он обладал некой мистической силой, заполнившей все пространство церкви. Селестрия вдруг смутилась, вспомнив, что задала ему столько глупых вопросов, как будто концепция целибата могла вызвать смех.

— Перед тем как начать мессу, я хотел бы радушно поприветствовать вас и поблагодарить, что вы пришли сегодня в церковь. Я знаю, что многие из вас здесь для того, чтобы отдать дань уважения Роберту Монтегю и его семье в такое печальное и трудное для них время. Я вам всем рад и признателен за вашу поддержку и утешение. — Его взгляд упал на Селестрию, его лицо выражало сострадание. — В молитве мы просим нашего Спасителя, чтобы Роберт Монтегю оказался целым и невредимым и вернулся в свою семью, и через любовь мы все можем объединиться и дать силу тем, кто в ней нуждается.

Селестрия заметила, как нижняя губа Гарри задрожала, и из ее глаз полились обжигающие слезы. Все сразу стало таким реальным. Отец не вернулся домой, и от него не было никаких вестей. И хотя сердце подсказывало ей, что этого не может быть, умом она стала принимать тот факт, что все указывало на самоубийство. Абсолютно все, кроме, пожалуй, характера отца, который, однако, она не так уж хорошо знала, как ей казалось.

В конце мессы толпа прихожан высыпала на улицу, залитую бронзовым солнечным светом, который словно бы сводил на нет печальную торжественность сегодняшнего дня. Люди Пендрифта отдавали дань уважения Элизабет, Джулии и Арчи, Пенелопе и Мильтону, печально улыбаясь детям, которые стояли, как животные в зоопарке, пытаясь не замечать атаки любознательных наблюдателей. Селестрия держалась подальше от толпы в обществе Лотти и Мелиссы, которые были полны решимости спасти свою кузину от необходимости говорить с местными жителями.

— Как будто они не видят, что ты и без того слишком устала, — сказала Мелисса, глядя, как ее мать пожимает руки людям, которых раньше никогда не видела.

— Это расплата за то, что мы в этом городе самое влиятельное семейство, — сказала Лотти со вздохом. — Каждый чувствует, что имеет к тебе отношение, пусть даже самое малое.

— Нет, — сказала Селестрия, покачав головой так, что перья на ее шляпе затряслись, готовые вот-вот улететь прочь. — Это потому, что они искренне любили папу, Каждый здесь верит, что был его близким другом. Они потеряли не просто какого-то постороннего человека, они лишились настоящего друга. Я их всех едва знаю, а папа мог назвать их поименно. И даже самых пожилых, как, например, вон того старого бородача. — Она указала на Мерлина, который разговаривал с Арчи, держа шляпу в руке. — Держу пари, он знал Монти еще мальчишкой.

Неожиданно какая-то женщина средних лет отделилась от остальных и приблизилась к трем девушкам. Она была полной и привлекательной, ее волосы, собранные в пучок под темносиней шляпой, напоминали цветом полевую мышь. Селестрия знала, что встречала ее где-то раньше, но не могла вспомнить, где именно. На какую-то долю секунды незнакомка замешкалась и, казалось, несколько смутилась под надменным взглядом Селестрии. Затем она поспешно расправила плечи и, подстегиваемая глубоким чувством уважения, которое она испытывала по отношению к отцу девушки, представилась.

— Я миссис Крэддик. — Она говорила мягким девическим голосом, почему-то напоминавшим о дыме костра. Селестрия протянула ей руку.

— Я просто хотела сказать, как я сожалею о том, что случилось с вашим отцом. Он был достойным, добрым человеком. Самым лучшим. — Она улыбнулась и опустила глаза, когда ее щеки, похожие на два яблока, залила краска.

— Спасибо вам, — ответила Селестрия, надеясь, что женщина уйдет. Но вместо этого миссис Крэддик подняла глаза, которые сейчас блестели от слез, и продолжала:

— Видите ли, мой малыш был очень болен. Серьезно болен. Мы думали, что он, наверное, умрет. Но ваш отец, мистер Монтегю, нашел лучшего доктора и оплатил лечение нашего сына. Он велел мне никому и никогда об этом не рассказывать. Ну, и он не желал ставить в неловкое положение моего мужа. Видите ли, я просто не хотела, чтобы его доброта осталась незамеченной. Вы и остальные члены вашей семьи должны знать, что он делал для других. Он был бескорыстным человеком, мисс Монтегю.

— А как теперь дела у вашего сына? — спросила Лотти.

— О, он идет на поправку, спасибо, мисс Флинт. — Она снова взглянула на Селестрию. — Если бы не ваш отец, то мой сын Райан… — Она вдруг запнулась, глотнув воздуха. — Ну, я не буду вас задерживать. — Она повернулась и исчезла, растаяв в море темных костюмов и шляп.

— Ты знала об этом? — спросила Селестрию Мелисса.

Та лишь отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Да, дядя Монти был темной лошадкой, — произнесла Лотти, находясь под впечатлением от услышанного.

Селестрия прищурила глаза, припоминая недавний разговор между Джулией и Монти, невольной свидетельницей которого она стала.

— Да, настолько темной, что ее просто невозможно рассмотреть, — сухо добавила она. — Мне начинает казаться, что я совсем не знала своего отца.

Когда Селестрия вернулась в поместье, она прямиком направилась к матери. Памела сидела в постели в кашемировом кардигане и ночной рубашке, пытаясь накормить Пучи кусочком хлеба с паштетом. Она подняла на дочь покрасневшие и блестящие от слез глаза.

— Он ничего не хочет есть.

— Он покушает, когда проголодается, — ответила Селестрия, расстегивая свое пальто.

— Он совсем потерял аппетит.

— А разве у нас он есть?

— Я никогда бы не подумала, что Пучи может скучать по твоему отцу. Но так оно и есть, он явно опустошен.

— Ты уже послала телеграмму дедушке? — Селестрия сняла свою шляпу и стала вытаскивать шпильки из волос, расположившись возле зеркала у туалетного столика Памелы.

— Я не хочу лишний раз беспокоить его до тех пор, пока мы не будем знать наверняка.

Селестрия сидела, сгорбившись, и рассеянно крутила одну из шпилек.

— По-моему, и так все ясно как божий день.

— Пока нет тела, я отказываюсь верить в его смерть.

— Но, мама, ведь тело могут никогда не найти. Как очень тактично заметила тетя Пенелопа, его, возможно, проглотила какая-нибудь рыба.

— Да откуда взяться такой огромной рыбине на побережье Корнуолла? — не сдавалась Памела. — И что может знать эта глупая женщина? — Она вдруг начала плакать. — Ну ради всего святого, Пуч, кушай же что-нибудь!

Селестрия уселась на край кровати и взяла мать за руку.

— Что же нам теперь делать? — простонала Памела. — Я не представляю себе жизни без Монти. Он был для меня всем. Как он мог так поступить со мной? Если он чувствовал себя несчастным, он мог бы прийти и сказать мне об этом. И тогда мы бы вместе решили, что делать. Но вот так взять и убить себя — разве это не эгоистично с его стороны?

— Нам придется обходиться тем, что мы имеем, — сказала Селестрия, вынужденная казаться сильной ради своей матери. — Гарри снова пойдет в школу. Мы вернемся в Лондон. И жизнь станет, как прежде. Папы больше не будет с нами, с этим надо смириться.

Наступило долгое молчание, Памела переваривала слова дочери. А потом она внезапно сжала ее руку.

— О Селестрия! Я тебе солгала.

— Солгала? О чем?

— Твой отец и я… В ту ночь, когда он исчез… Мы действительно поссорились.

— Из-за чего?

— Он ведь ужасно любит пофлиртовать.

— Кто? Папа?

— О милая… Ты еще слишком молода, чтобы знать такие вещи. Ты такая невинная и наивная. — Селестрия вдруг подумала об Эйдане Куни, но ничего, кроме пустоты, не почувствовала. Памела быстро пробежала рукой по щеке дочери. — Он любит красивых женщин. Конечно, я привыкла к его заигрываниям с особами женского пола и старалась в большинстве случаев не замечать этого. Но это вовсе не означает, что мне не было больно наблюдать, как он сладострастно смотрит на кого-то моложе и симпатичнее меня. Никто не может устоять перед таким вожделеющим взглядом. Как будто он видит тебя насквозь и заглядывает в самую твою суть, прекрасно зная, чего ты хочешь и чего тебе в жизни недостает. Но прошлой ночью все зашло так далеко, что стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения. И когда мы поднялись к себе наверх, я налетела на него. Я говорила ему, что не пристало в его возрасте пытаться заигрывать с молоденькими девушками и что он выставляет себя полным идиотом. — Она провела пальцами по лицу, чтобы смахнуть слезы. Ее ногти были длинными, красного цвета, идеально ухоженными. — А еще я сказала, что не хочу, чтобы он слишком много времени проводил в командировках. И что нечестно так часто оставлять меня одну.

— И что он сказал? — почти шепотом спросила Селестрия.

Лицо Памелы сморщилось, как от боли.

— Он так рассердился, что был просто сам не свой. Передо мной стоял совершенно незнакомый человек — Монти как будто подменили. Он сказал, что его заигрывания были совершенно безобидными. Просто невинным развлечением. И что благодаря им он еще чувствует себя полным жизни. Он аргументировал свое поведение тем, что вынужден работать не покладая рук, чтобы ты и я имели все самое лучшее в этой жизни, а Гарри смог получить самое престижное образование, какое только есть в Англии. Его приводит в ярость Элизабет, постоянно внушающая ему, что он должен быть идеальным во всем: ее планка столь высока, что не хватит и жизни, чтобы до нее дотянуться. По его словам, мы его так опустошили, что он чувствует себя небольшим островком в огромном море надоедливых и постоянно требующих чего-то людей, и ему остается лишь дать им то, чего они хотят. — Ее плечи начали трястись. — Он сказал, что чем скорее ты выйдешь замуж, тем лучше, потому что ты только и будешь делать, что выворачивать его карманы, как я, сводя с ума своими запросами.

— Он так и сказал?

— Он говорил ужасные вещи, дорогая. Наверное, виной тому спиртное. Клянусь, я никогда раньше его таким не видела. И теперь всю оставшуюся жизнь это не будет давать мне покоя, потому что именно таким я его и запомню.

Селестрия сидела, не говоря ни слова, одинокая морщинка пролегла над ее бровью, придав лицу недовольное выражение. Она чувствовала, что мать выбила у нее из-под ног почву и она летит в какую-то страшную пропасть, где не за что даже ухватиться, чтобы остановить падение. Она с трудом проглотила слюну, не замечая боли в горле.

— Так он убил себя, чтобы нас наказать? — спросила Селестрия. Ее голос казался ей самой слабым и гнусавым. — Из-за того, что наши запросы были слишком высоки? Но это ничто по сравнению с адом, через который нам по его милости теперь приходится пройти, не так ли? Отец Далглиеш говорит, что самоубийство — это смертельный грех и что отец попал именно в ад.

— Он так сказал? — спросила Памела. — Монти в аду?

— Не понимаю, почему ты выглядишь такой удивленной, ты что, не веришь в ад и в рай?

— Нет, не верю. Нет никакого ада, просто есть совершенно другие люди. — Она цинично засмеялась.

Селестрия вздохнула и встала с кровати.

— Ну что ж, мама, не забудь послать дедушке телеграмму.

В тот же день Селестрия села за дядюшкин письменный стол и выдвинула левый верхний ящик. Там, внутри лежали аккуратно сложенные стопки фирменных бланков и открыток для корреспонденции. Она постаралась представить настроение своего отца, когда он находился здесь ночью, обдумывая, что же написать в своей предсмертной записке. «Наверняка, — с горечью размышляла она, — тот, кто собирается свести счеты с жизнью, обязательно объясняет семье свой поступок, а не оставляет родных и близких в недоумении». Вместо этого ее отец написал два ничего не значащих слова. Простить его за что? За то, что расстался с жизнью? Обрек свою семью на адские муки? Поссорился с женой? За то, что говорил отвратительные вещи о своей дочери, которая, между прочим, никогда и не собиралась, подобно своей матери, выворачивать его карманы?

Она представила, как он стоит возле окна, где она его нашла в ночь вечеринки. Он тогда выглядел совершенно чужим. Каким-то серьезным и чем-то встревоженным. В нем была беспощадность, которая ее очень напугала. Когда он увидел дочь, то черты его лица стали мягче, и перед ней снова предстал ее жизнерадостный отец, которого она так любила. Постепенно Селестрия начала восстанавливать в памяти обрывки фраз из разговоров со своей матерью и тетей Джулией, а также слов, услышанных в тот момент, когда она пару раз шпионила за ничего не подозревающим отцом. И она все больше склонялась к тому, что, пока остальные члены семьи беззаботно проводили здесь свои летние каникулы, Роберт Монтегю скрывал какую-то темную тайну.

Она вынула листок бумаги и взяла ручку с подставки на письменном столе. «Дорогой дедушка, — начала она. — Случилось нечто ужасное, и мне нужна твоя помощь…»

Элизабет Монтегю стояла в гостиной отца Далглиеша, внимательно наблюдая за садом из окна. Ее рука крепко сжимала трость, а лицо было злым и неподвижным.

— Мой сын не мог умереть, — заявила она, даже не взглянув на священника. Она увидела в выражении его лица жалость, и это было именно то, что она больше всего на свете ненавидела. — Вы ведь не знаете моего сына, не так ли, святой отец?

— Я не имел чести быть с ним близко знакомым, миссис Монтегю, — ответил он.

— Ну тогда позвольте вам немного о нем рассказать. Он очень необычный человек — замечательный сын и прекрасный муж, отец и друг. Он просто не мог вот так нас всех разочаровать. Это не в его природе. Свет, который исходит от него, ярче сияния любой звезды. Каждый его боготворит. Бьюсь об заклад, что нет в Пендрифте человека, который бы не восхищался им. Так скажите на милость, зачем всеми любимому человеку кончать жизнь самоубийством? — Ее подбородок задрожал, но она сдержала себя, с усилием сжав челюсти.

— Я в растерянности, — произнес священник.

— Он просто обречен на успех. К чему бы он ни прикоснулся, все превращается в золото. Он обладает даром очаровывать, который присущ всем из рода Монтегю, и прежде всего его отцу. У малыша Баунси он тоже есть, и у Селестрии, хотя что в нем толку, она такая легкомысленная девушка, можно сказать, даром потраченный талант. Вы знаете, Роберт сколотил свое первое состояние очень рано. Он ездил по миру, полный решимости самоутвердиться. Арчи же пришел в этот мир, чтобы занять уже подготовленную для него нишу. Его удел предрешен: он должен находиться здесь, в Пендрифте. Роберту пришлось создавать свою нишу самостоятельно. И я никогда не сомневалась, что он вернется в сиянии славы. У Роберта больше способностей, ума и сообразительности, чем у моих остальных двоих детей, вместе взятых. Он уговорил нас вложить деньги в сахарное производство в Бразилии. Мы даже не раздумывали и оказались совершенно правы, что доверились ему. Роберт всех нас сделал богатыми. — Она обратила свои слезящиеся глаза на священника. — Я знаю, что мать не должна любить одного ребенка больше остальных, но я люблю. Я люблю Роберта больше всех и больше всех им горжусь!

Отец Далглиеш не знал, что сказать. Он стоял, неловко переплетя свои пальцы, пока эта грозная женщина упрямо смотрела на него. Он просил Господа, чтобы тот подсказал ему нужные слова утешения, но в ответ Бог молчал.

— Его судьба в руках Господа, — неловко произнес он.

— Возможно, — отрывисто произнесла она, снова повернувшись лицом к саду. — Я думала пережить своего мужа, но никогда не хотела пережить своего сына. Самого младшего ребенка. Моего возлюбленного Роберта. Нет, я не приму этого. Если бы у него были неприятности, он бы рассказал мне об этом. Я его мать. Он бы пришел ко мне.

— Все, что мы можем делать, — это молиться о его спасении.

— Молиться, — вздохнула она облегченно. — Я набожная женщина. Я постоянно молюсь. И куда это меня привело? — Она шаркающей походкой прошла мимо него. — Я очень надеялась, что вы убедите меня поверить в чудо, отец Далглиеш.

— Мне бы тоже этого хотелось.

— Ну что ж, если вы не можете превратить воду в вино, тогда молитесь. Я тоже буду молиться с остальными членами нашей семьи. Сейчас он в руках Господа. И ничего другого мы сделать не можем.

Глава 10

Прошло уже три дня, а тело Роберта так и не нашли. Пендрифт окунулся в печальную атмосферу траура. Ни у кого, даже у завсегдатаев трактира «Корма корабля и пираты», этого рассадника сплетен и интриг, больше не оставалось ни единого сомнения относительно версии самоубийства. Семья Монтегю скорбела по Монти, за исключением, пожалуй, Элизабет, которая продолжала упорно настаивать на том, что ее сын не мог пойти на такой отчаянный шаг.

Отец Далглиеш большую часть времени занимался тем, что отвечал на вопросы горожан. Воздух в комнате для приема посетителей уже стал спертым от запаха духов плачущих женщин, которые все любили Монти, но не как любовника, а как достойного и доброго человека, который к чужим проблемам относился как к собственным и всегда был готов протянуть руку помощи. Почему, вопрошали они, человек, который имел все, ради чего можно было жить, взял и расстался с жизнью? Отец Далглиеш старался быть на высоте, отвечая на их вопросы, вооружившись багажом знаний, которые он приобрел, учась в семинарии. Во время этих посещений он начал постепенно понимать, что собой представлял человек, которого все знали как мистера Монти. Буквально ни один житель города не остался обделенным его вниманием, была ли то просто пара слов, которыми он перекинулся с посетителями в трактире «Корма корабля и пираты», или оплата счетов для лечения маленького Райана Крэддика. Как бы ни влиял Монти на судьбы людей, не было и тени сомнения в том, что он оказывал положительное воздействие на их жизнь. И постепенно отец Далглиеш стал ловить себя на мысли, что он, так же как и другие, не может объяснить себе нелепую смерть Монти.

— Зачем, — спрашивал он себя, повторяя вопрос, который ему столько раз задавали прихожане, — понадобилось человеку, который имеет все, ради чего стоит жить, кончать жизнь самоубийством?

Однажды, в четверг утром к нему пожаловал нежданный посетитель.

Отец Далглиеш сидел за своим письменным столом, просматривая корреспонденцию, на которую у него просто не хватало времени последние несколько дней, как вдруг услышал стук в дверь. Он тяжело вздохнул. Без сомнения, еще одной встревоженной душе понадобилась его помощь. Он отложил в сторону ручку.

— Входите, — произнес он.

Молодой викарий по имени Хоуэл Брок выглянул из-за двери.

— Извините, что побеспокоил вас, святой отец, но пришла леди, она хочет видеть вас. Говорит, что это важно.

— А она представилась?

— Нет, но сказала, что пришла по личному вопросу. — Брови отца Брока взметнулись вверх. — На ней шляпа и темные очки, — добавил он. — Очень таинственная особа.

Отец Далглиеш сгорал от любопытства. Он встал, поправил жилет, а затем последовал в комнату для приема посетителей. Мисс Ходдел драила захудалой шваброй пол коридора, выложенный плиткой. Увидев священника, она выпрямилась и, опираясь на рукоятку, стала вытирать грязную руку о свой цветастый фартук.

— К вам пожаловала Грета Гарбо, — с усмешкой произнесла она. Не обращая внимания на ее слова, отец Далглиеш открыл дверь.

На самом краю дивана, неуклюже примостившись, сидела незнакомка. На ее коленях мирно дремал маленький пушистый пес. Она казалась поразительно красивой в черном строгом пиджаке и юбке, а черные туфли из кожи ящерицы были плотно приставлены друг к другу. Ее шею облегало бриллиантовое колье с единственной жемчужиной, маленькая шляпа была приколота в одном месте к волосам, с нее на лицо женщины падала тонкая сетчатая вуаль. Увидев его, она не улыбнулась, а лишь сняла свои темные очки, под которыми скрывались ледяные голубые глаза, бывшие хоть и холодными, но пленительными. Сердце отца Далглиеша остановилось — она была копией своей дочери.

— Меня зовут Памела Бэнкрофт Монтегю, — произнесла женщина с американским акцентом. — Мой муж — Роберт Монтегю. — При упоминании его имени она потупила взор, так что ее длинные черные ресницы чуть коснулись щек. Ее макияж был нанесен аккуратно, но все же ни пудра, ни помада не смогли скрыть выражения горя на ее лице. Она гладила собаку рукой, затянутой в перчатку.

— Я сожалею о вашей потере, миссис Бэнкрофт Монтегю, — сказал священник, опускаясь в кресло напротив.

Она с трудом вдохнула и покачала головой.

— Мой муж был приверженцем католической церкви, я уверена, вам это известно.

— Вы правы.

— А я, напротив, не придерживаюсь ни одной веры. Я атеистка.

— Вы не верите в Бога?

— Я не знаю, — пробормотала она, не решаясь посмотреть ему в глаза.

— Ну, тогда вы агностик. — Он улыбнулся, стараясь ее поддержать.

— Это ведь не так уж плохо, правда?

— Господь существует, миссис Бэнкрофт Монтегю, независимо от того, верите вы в Него или нет. Он терпеливо ждет, пока вы раскроете свое сердце и устремите к Нему глаза. Его любовь является безусловной.

— Я хочу поверить, святой отец. Очень хочу. — Она услышала, как мисс Ходдел постучала шваброй об пол. — Этот разговор останется между нами, не так ли? — прошептала она.

— Конечно.

— Я не хотела бы, чтобы семья моего мужа узнала о том, что я приходила сюда.

— Одну минутку, — сказал священник, вставая. Отец Далглиеш прошел к двери, открыл ее, и раскрасневшаяся мисс Ходдел буквально ввалилась внутрь. Она выпрямилась и пригладила свой фартук. — Не будете ли вы так любезны, мисс Ходдел, заварить нам чаю? А затем можете убрать и мой кабинет. На днях я заметил, что там довольно пыльно.

— Я хотела бы стереть пыль с ваших книг, святой отец, — раздраженно сказала она.

— Боюсь, у меня по-прежнему нет времени, чтобы их все рассортировать.

— Как вам угодно, — сказала она, наклоняясь для того, чтобы поднять железное ведро с грязной водой. — Хотя это очень плохо для моей спины. — Уходя, она бросила взгляд в комнату, туда, где, повернувшись спиной к двери, сидела незнакомка.

— У меня нет никого, к кому бы я могла обратиться, — продолжала Памела, когда отец Далглиеш вернулся на свое место. — Видите ли, я должна быть сильной ради своих детей.

— Ради Селестрии и Гарри, — добавил он, кивнув головой.

— Вы познакомились с ними. К сожалению, в тот день, когда вы приходили на ленч, у меня был приступ мигрени. Они периодически повторяются. Знаете, Монти был моей опорой в жизни, святой отец. Он был для меня целым миром. И сейчас, когда его не стало, я чувствую себя совершенно одинокой.

— А как же насчет семьи вашего мужа?

— Все они типичные англичане, если вы понимаете, что я имею в виду. Пенелопа ведет себя так, как будто ничего не случилось. Мильтон стал очень тихим и сдержанным. Арчи измотан и довольно слаб сейчас. Джулия, его жена, страдает так же, как и я, но поджимает губы и виду не подает. Это все выглядит так благородно, а ничего иного и нельзя ожидать от истинных членов семейства Монтегю, но все мои чувства видны как на ладони, и я боюсь стать для них настоящей обузой.

— А как насчет ваших детей?

— О, слава богу, Гарри нетрудно отвлечь от утраты, но вот Селестрия убедила себя в том, что ее отца убили. Хотя, наверное, она имеет полное право так думать, не правда ли? Маленькие девочки просто боготворят своих отцов. По крайней мере большинство из них. — Она опустила глаза.

— Селестрия упоминала о своем дедушке, который живет в Нью-Йорке, — сказал он. — Полагаю, это ваш отец.

— Да, верно, это мой отец. — Ее лицо стало вдруг жестким. — У нас с ним были сложные отношения, Селестрия же просто обожает его. Я отвезла ее в Америку на время, пока шла война. Гарри еще тогда не родился, так что мы жили там с ней вдвоем. Мой отец всегда был чужим человеком для меня. Знаете, из тех людей, у которых никогда не хватает времени на своих детей, но которые наивно полагают, что подарками смогут компенсировать образовавшуюся брешь в общении. Он был слишком увлечен своим бизнесом. Кроме того, он хотел сына, Ричарда Бэнкрофта III, который бы возглавил его бизнес-империю, когда ему самому придет время уйти на покой. А вместо сына получил Памелу. Это было не очень хорошо. Я думаю, что к тому времени, когда Селестрия приехала к нему погостить, он осознал, что упустил, потому как ну просто выплескивал на нее фонтан своей любви и привязанности. — Она горько усмехнулась. — Я так и не простила его за такую несправедливость. Но Селестрия думает, что дед — это свет в окне. — Внезапно она замолчала, вспомнив, где находится, и добавила: — Она считает его идеальным.

— Я думаю, что при подобных отношениях вы не радовали его частыми посещениями.

— Мы когда-то вместе отдыхали с неделю в его нелепом роскошном замке в Шотландии, но я ненавидела тамошний холод. Как, впрочем, и моя мама, которая предпочитает оставаться в Америке. Зато мы частенько ездили на весь июль на остров Нантукет, где я в детстве проводила летние каникулы и где мы ни разу не были за последние два года. Знаете, то одно, то другое… — Ее голос стал еле слышен.

— Селестрия, должно быть, скучает по нему.

— Она была опустошена, когда мы вернулись в Лондон в конце войны. Девочка не узнала своего отца и ужасно скучала по дедушке. Монти прилагал невероятные усилия, и в конце концов они стали не разлей вода. Ну, он обладает этой редкой способностью очаровывать. Было невозможно не полюбить его. — Ее голос снова стал тихим, когда она начала говорить о нем. — Лондон выглядел каким-то серым по сравнению с Нью-Йорком. Послевоенные продовольственные пайки и все такое прочее. К этому было довольно трудно привыкнуть. А потом родился Гарри, мой драгоценный Гарри. — Ее глаза засветились. — Он тоже любил своего отца, но всегда был моим маленьким мальчиком. Дети легко находят способ, как продолжать жить несмотря ни на какие невзгоды, не так ли? Гарри не может, как я, долго находиться в подавленном состоянии. Сейчас он снова в лесу со своими кузенами, ставит капканы на хищников и охотится на зайцев с Дэвидом. Интересно, какие мысли одолевают его ночью, когда нечем себя отвлечь?

— Только кажется, что дети реагируют на утрату близких людей легче, чем взрослые, но это вовсе не означает, что у них в душе не остается шрамов. Они просто совершенно по-другому справляются с этим, вот и все.

— Мое сердце истекает кровью, когда я думаю о той боли, которую Монти причинил нашему сыну. Разве он не думал об этом той ночью, когда расставался с жизнью? С его стороны это самый эгоистичный поступок, который только можно себе представить. И вот теперь мои дети остались без отца, а я вдова. — Она начала плакать. — Да и черный цвет мне совсем не к лицу.

— Миссис Бэнкрофт Монтегю… — начал было отец Далглиеш, но Памела, театрально всхлипывая, не дала ему договорить.

— Что же мне делать? Как мне дальше жить? Ему следовало и меня с собой забрать.

— Вам надо подумать о детях. Вы им сейчас очень нужны.

— Я никому не нужна. Такова горькая правда. Я никудышная мать. — Она со щелчком открыла черную дамскую сумочку, лежащую на диване возле нее, и вытащила белый носовой платок. Промокая глаза, она продолжала: — Видите ли, Монти никогда не было рядом. Он часто разъезжал по делам. Когда мы только поженились, все было иначе. Он вкладывал деньги в очередную аферу, которая или приносила ему большие деньги, или срывалась, но он оставался со мной. Затем, уже после войны, он открыл офис в Париже, проводя неделю там, а неделю — в Лондоне. Неделя со временем переросла в две. Мне становилось все труднее удерживать его уговорами. Я никогда не могла его остановить. По возвращении он старался выглядеть хорошим семьянином, и по большому счету таким он и был. Он покупал мне роскошные подарки, не уставая повторять, насколько я красива, водил Селестрию в торговый дом «Fortnum and Mason» на дегустацию различных сортов чая, а Гарри — в магазин детских игрушек «Hamleys», откуда тот выходил счастливый, с новейшим железнодорожным набором или еще чем-нибудь. Он был практически безукоризненным, но в то же самое время чертовски далеким от идеала. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он, как легкий парусник, скользил по океану нашей семейной жизни, едва касаясь волн, никогда не ныряя вглубь. Между нами не было настоящей духовной близости, и мыслями своими он тоже никогда откровенно не делился. Монти всегда держался… — она старалась подобрать подходящее слово, — обособленно, как будто его сердце не принадлежало нам, а мысли витали где-то далеко, однако он всегда был очаровательным, забавным, душой любой компании. Поверьте, мне завидовала каждая замужняя женщина в Лондоне. Но реальность была менее очаровательной. — Она вздохнула и изящно всхлипнула. — Я просто хотела, чтобы он был рядом со мной. Его бизнес со временем расширился, и ему приходилось все больше и больше времени проводить в Париже. Казалось, он всюду хотел успеть. Наверное, мне не следует упрекать его, ведь он так усердно трудился ради нас. Вы подумаете, что я ужасно избалована, святой отец, но иногда мне кажется, что он без остатка отдавал себя людям, которых практически не знал, а на нас у него просто не оставалось сил.

— Я вовсе не думаю, что вы избалованы, — мягко произнес отец Далглиеш. — Мне кажется, что вы просто сбились с пути, вот и все.

— А смогу ли я когда-либо найти дорогу к себе? — спросила она, сдерживая всхлипывания. — Я даже не знаю, в каком направлении идти.

— Господь поможет вам.

— Но если я Его не вижу, как мне знать, что Он где-то там?

— Закройте глаза и загляните в свое сердце.

— Все так говорят. Как я могу заглянуть в свое сердце? Ведь внутри головы у меня нет глаз.

Отцу Далглиешу захотелось рассмеяться. Но Памела была невероятно серьезной.

— Когда в следующий раз вы увидите яркие краски заходящего солнца, остановитесь на минутку и полюбуйтесь закатом. Или же вам доведется созерцать какой-нибудь красивый вид, открывшийся вашему взору, волшебный рассвет, услышать пение птиц на закате дня, и вы будете потрясены великолепием природы, а ваше сердце переполнится меланхолическим чувством благоговения. Обратите тогда свой разум к Творцу, которому мы всем этим обязаны. Позвольте Его любви влиться в ваше сердце. Встаньте и скажите: «Я открываю свое сердце Тебе, Господь, для того чтобы ты мог наполнить его своей любовью и исцелить меня».

Всхлипнув, она положила платок обратно в свою сумочку, со щелчком закрыв ее.

— Я постараюсь, — сказала она мягко. — Я верю, что Господь может собрать все кусочки моей растерзанной души воедино.

В этот момент мисс Ходдел постучала в дверь. Слегка пошатываясь, она вошла в комнату, неся перед собой поднос с чашками и заварочным чайником, завернутым в желтый стеганый чехол, который она же и связала. Отец Далглиеш подскочил, чтобы ей помочь.

— Я пойду наверх и прилягу, если вы не возражаете. Я вчера навела порядок в вашем кабинете и не хочу возвращаться к этому занятию до тех пор, пока не возникнет в этом крайняя необходимость. Может, я и сама побалую себя чашкой чая. Да, сейчас трудные времена. — Она с наслаждением глазела на изысканно одетую посетительницу, надеясь втянуть ее в разговор. Отцу Далглиешу пришлось практически силой вытолкать ее за дверь.

— Вы, несомненно, заслужили чашку чая, мисс Ходдел. Спасибо, что обслужили нас.

Мисс Ходдел вернулась на кухню, нахмурив брови, и принялась за пирожное, в то время как отец Далглиеш оставался в комнате с посетительницей еще час.

Наконец они вышли, и отец Далглиеш проводил миссис Бэнкрофт Монтегю до дверей.

— Я всегда вам очень рад, приходите в любое время, когда сочтете нужным. Надеюсь увидеть вас на мессе в воскресенье. Думаю, в церкви вы найдете огромное утешение.

Она повернулась к нему и взяла его руку в свою.

— Я хочу, чтобы вы знали, святой отец, я нехороший человек.

— Я не осуждаю людей, миссис Бэнкрофт Монтегю. Я не имею на это никакого права и нисколько в этом не заинтересован. Я лишь указываю им путь, который, как я считаю, является наиболее верным. Мы все грешны.

— Игольное ушко и все такое прочее, — ответила она, ухмыльнувшись.

— Так вы все-таки знаете Писание.

— Немного, — сказала она, улыбнувшись. — В моей семье можно запросто нахвататься таких выражений.

Спускаясь по дороге, ведущей от церкви, она с удивлением почувствовала, что на душе ей стало намного легче.

Никто не хотел погружаться с головой в дела Монти, и меньше всего Памела, которая предпочла бы лучше залечь, как медведь, в зимнюю спячку. Все наконец сдвинулось с мертвой точки благодаря телефонному звонку от семейного адвоката мистера Скрунтера, который просил очень срочно с ним встретиться. Уже прошло больше недели со дня исчезновения Монти. Ничего больше так и не обнаружили. Воды поглотили все его следы, и секрет последних минут его жизни остался навсегда погребенным на недоступном морском дне из каменистых скал.

Офис мистера Скрунтера находился в соседнем городке Ньюки, на главной улице, над агентством по продаже недвижимости, специализирующимся на сдаче в аренду симпатичных домиков на побережье. Арчи вызвался сопровождать Памелу и Селестрию, так как никто из них толком ничего не смыслил в делах Монти, хотя и сам он имел о них довольно смутное представление. Арчи формально являлся исполнителем воли брата, поэтому решение пойти туда было очень правильным, хотя Монти официально еще не мог считаться умершим из-за отсутствия тела. Конечно, полиция проведет расследование, и будет подано прошение в суд, чтобы получить свидетельство о его смерти. И все же Монти поступил по отношению к семье крайне безответственно: по меньшей мере мог бы оставить им тело для захоронения.

Мистер Скрунтер невесело поприветствовал их, пожав руки и пробормотав слова сожаления сквозь свою густую седую бороду.

— Это действительно печальный день, — произнес он, провожая их в свой офис. В комнате царил полумрак, а в воздухе стоял запах сырой шерсти и несвежего сигаретного дыма. — Я знавал мистера Монти еще молодым человеком, когда он отправился в Бразилию на поиски золота. Тогда он был бесстрашным. Кто бы мог предвидеть такой конец?

— Какой позор, что у него не хватило мужества взглянуть в лицо проблемам, какие бы они ни были, — произнес Арчи, присаживаясь.

Мистер Скрунтер прошел на своих негнущихся ногах к стулу Корнуолл был не самым подходящим местом для тех, кого мучил артрит. Он осторожно сел и облокотился на кожаную обивку кресла, пуговицы на его жилете чуть не разошлись, с трудом удерживая его огромный живот.

Он снял очки с линзами из горного хрусталя и принялся протирать их кусочком белой ткани, перед тем как надеть их на свой большой нос, напоминающий по форме картошку.

— Боюсь, у мистера Монтегю был целый букет проблем, — сказал мистер Скрунтер с видом директора, обсуждающего поведение своевольного ребенка с его родителями.

— У Монти? — переспросила Памела. — Проблемы?

Мистер Скрунтер наклонился вперед и открыл большую черную папку. Он поднял подбородок и мельком взглянул поверх очков. На носу его виднелась небольшая поросль кучерявых белых волосков.

— Уверен, вы знаете, что Имперские объединенные инвестиции прекратили свое существование два года назад. — Он замолчал, услышав, как Памела сделала резкий вздох.

— Его бизнес прекратил существование? — переспросил Арчи, застыв от ужаса. Он повернулся к Памеле. — Тебе об этом что-либо известно?

— Нет. — Она нахмурила брови, пребывая в полном замешательстве. — Должно быть, Монти начал что-то другое, так как последние два года он трудился как проклятый.

Мистер Скрунтер отрицательно покачал головой и снова поднял глаза.

— Боюсь, что все его дела были закрыты в последние шесть месяцев. Бэкингемская трест-компания и холдинговая компания «Сент-Джеймс» тоже прекратили свое существование. Нелегко вам об этом говорить, миссис Монтегю, но у вашего мужа были серьезные долги.

— Это, должно быть, какая-то ошибка, — прервал Арчи. — Почему же тогда пару недель назад он ездил по делам в Париж?

— Он сказал, что у него миллион фунтов под менеджмент! — доказывала Памела. — Надеюсь, он не потерял все это?

Мистер Скрунтер с серьезным видом покачал головой.

— Он потерял большую часть на фондовой бирже. Все инвесторы потеряли свои деньги. Оставшееся он забрал себе.

— И что он сделал с этими деньгами? — спросила Памела.

— А вот этого, боюсь, я не смогу вам сказать, миссис Монтегю, потому что сам не знаю. Он приходил ко мне последний раз в четверг и хотел уладить дела на случай своей преждевременной кончины. Конечно же, я ничего не подозревал о его намерениях.

— Он пришел к вам за день до вечеринки? И что он сказал? — Памела взглянула на Селестрию, которая сидела тихо, стараясь уловить каждое слово. Ее губы были непреклонно сжаты, и, когда она посмотрела на мать, выражение ее лица не изменилось.

— Он был возбужден, сказал, что потерял все. Может, поэтому он и ездил в Париж, чтобы узнать, что можно еще спасти.

— Почему он не рассказал обо всем мне? — сказала Памела, отпрянув к спинке стула. — Если все его предприятия стали банкротами, на что же мы тогда, черт побери, живем?

— Сбережения, инвестиции… — Мистер Скрунтер сделал паузу. — У вашего мужа когда-то было много денег, миссис Монтегю.

— Так куда же они все подевались?

Мистер Скрунтер пожал плечами.

— Я не знаю. Я знаю только то, что он мне сказал. А именно — что у него ничего не осталось.

— Что ж, тогда это объясняет, почему он свел счеты с жизнью. Он не мог дальше жить с мыслью о том, что он нас так сильно подвел, а рассказать нам обо всем не сумел, — сказала Селестрия. — Все кругом только и говорят, какой чудесный Монти, ведь он решает их проблемы. И куда это привело его самого? К большим неприятностям. Он просто никому не мог сказать «нет». Он даже предложил оплатить вечеринку в честь твоего дня рождения, дядя Арчи. — Арчи выглядел озадаченным. Джулия, как и обещала, сохранила все в тайне. — Да, да, я подслушала разговор папы и тети Джулии в библиотеке за неделю до вечеринки. Она плакала. Ну, и папа сказал, что выручит ее.

— И снова Монти пришел на помощь. — Арчи шумно вдохнул через нос. Он не любил обсуждать свои проблемы с чужими людьми, и ему было невыносимо думать, что его собственная жена попрошайничала.

— Он также оплатил счета за лечение сына миссис Крэддик, — продолжала Селестрия, бросив взгляд на мать. — Создается впечатление, что папа заботился обо всех, кроме себя.

— Каждому помогал? На какие средства? Если у него у самого не было денег? — Внезапно Памела стала белой как полотно. Ее челюсть отвисла, а рот стал широким, как у акулы. — О боже! — в ужасе воскликнула она. — Он замахнулся и на мое приданое. Я чувствую это.

Мистер Скрунтер, кашлянув, сказал:

— Два года назад мистер Монтегю переписал дом в Белгравии на ваше имя, миссис Монтегю, таким образом уходя от любого налога на наследство в случае его смерти.

— Он сделал это в то самое время, когда рухнули Имперские объединенные инвестиции? — спросил Арчи.

— Да.

— Он, однако, оставил нам пищу для размышления, — сказала Памела, пренебрежительно фыркнув. — Мне совсем не хочется думать, что мы остались без гроша в кармане.

— Смерть мистера Монтегю, очевидно, стала для всех вас полной неожиданностью. Однако я бы предположил, что он ее очень тщательно спланировал. Мне жаль, что он держал вас всех в неведении. Возможно, мне следовало вам что-то рассказать раньше. — Адвокат почесал бороду.

— Вы не могли злоупотребить доверием своего клиента, мистер Скрунтер, — дипломатично произнес Арчи. — Мы все понимаем.

— Если бы я знал, что избавлю вас от всех этих забот, то нисколько не колебался бы, — добавил мистер Скрунтер.

Возвращаясь на машине домой, Памела сидела молча, глядя в окно. Теперь, по крайней мере, им был известен его мотив, каким бы непостижимым он ни казался. Арчи сжимал руль автомобиля: над Пендрифтом неожиданно нависла серьезная угроза. Он надеялся обратиться за помощью к Монти, но теперь ее ждать было неоткуда, разве что с небес. Его жена не призналась ему, что придала огласке их денежные проблемы. Разве она могла догадаться, что он и сам был не прочь сделать то же самое? Он чувствовал себя обессиленным от одной только этой мысли, но отчаяние не оставляло ему альтернативы. Сейчас он не знал, что делать и к кому обратиться. Селестрия наблюдала за каплями дождя, которые, извиваясь, скользили по оконному стеклу, а мелкий дождь падал из серых туч, низко висящих в небе. Атмосфера уныния царила как снаружи, так и внутри салона. Никто не проронил ни слова, все сидели, окунувшись в свой безмолвный мир, пытаясь примириться с неожиданной информацией о человеке, которого, как они полагали, хорошо знали.

— Почему он не поделился со мной? — спросила Памела спустя какое-то время. — Это меня буквально сводит с ума. Если он жив, я его сама убью!

— А ты бы поняла? — без задней мысли произнес Арчи.

— Очевидно, он так не думал, — ответила Памела. — Я не расспрашивала его о бизнесе, мы не имели привычки говорить на эту тему. Он считал, что это мужской разговор, который лучше вести за стаканчиком портвейна в конце ужина, что он с успехом и делал у Уайта. Не было никакой необходимости распространяться о делах еще и дома.

— Ты ведь не уверена до конца в том, что папа добрался и до твоих денег? — спросила Селестрия. — Да и как бы это стало возможным?

— Он ведь открыл счет, дорогая. И, конечно же, имел к нему доступ. Я никогда даже не заглядывала туда. Я просто тратила деньги, когда они мне были нужны. Твой дедушка подарил мне их, когда я выходила замуж. В ту пору это была кругленькая сумма. Я поверить не могла, что смогу когда-нибудь все истратить. И уж тем более не ожидала такого от своего мужа.

— Если мне не изменяет память, по закону этой страны, пока вина обвиняемого не доказана, он не может считаться преступником!

Селестрия рассердилась на мать за то, что та уже обвиняла ее отца в краже.

— Я позвоню в банк, как только мы доберемся домой, — сказал Арчи сквозь стиснутые зубы. — Не волнуйся, Памела, мы выясним всю подноготную.

— Я не вынесу этого, — театрально сказала она, слеза потекла тонкой струйкой по ее мертвенно-бледному лицу. — Я думала, что хорошо знаю человека, за которого вышла замуж, и в итоге потеряла все. И если он все-таки добрался до моих денег, то что мы будем делать? Как я буду платить за обучение Гарри и за наш дом? Как мы сможем без денег содержать его и, о боже, как мы будем оплачивать услуги нашего штата? Мы станем очень бедными и бездомными. Ну почему Монти не подумал об этом, когда выбросился в море?

— Он наверняка подумал и поэтому-то убил себя, — сказал Арчи. — Он просто не мог смириться с мыслью, что так всех подвел.

— А что скажет твоя мать? — воскликнула Памела. — Могу только представить себе!

— Я не собираюсь ей об этом рассказывать, — твердо сказал Арчи. — Зачем лишний раз причинять ей боль?

Памела с неодобрением подняла брови.

— Не волнуйся, я ей обо всем расскажу сама! — произнесла она с сарказмом.

Арчи скрипел зубами. Эта женщина могла положить конец его терпению. Просто удивительно, как он еще не вышел из себя. Разве она знает значение слов «очень бедный»? Вот он и Джулия действительно рисковали, по сути, потерять все, лишившись Пендрифта, и им совершенно не к кому было обратиться за помощью, а избалованная Памела что-то там кричала о бедности, казалось, напрочь забыв о своем отце-миллионере. Или она не могла сопротивляться слишком уж заманчивой возможности взять инициативу в свои руки в этой драматической ситуаций?

В ту ночь Арчи, переодевшись в своей туалетной комнате, которая соседствовала с комнатой его жены, готовился ко сну. Из граммофона доносились звуки классической музыки, гармонировавшие с приятным цветочным запахом масла для ванны, которым обычно пользовалась его жена. Все уже улеглись спать, измученные и эмоционально, и физически. Шок, который испытала Джулия оттого, что чуть не потеряла Баунси, вызвал в ней неистовство преданности. Она читала ему рассказы, обнимала при каждом удобном случае и заходила в его комнату пять раз за ночь, чтобы проверить, укрыт ли он одеялом. Самоубийство Монти было ужасным ударом для всех, но Арчи знал, что Джулия не переставала благодарить Господа за то, что море поглотило его брата и пощадило их сына. Для нее оба были каким-то мистическим образом связаны: мужчина в обмен на мальчика. Как будто в пучине моря притаился ужасный монстр, которому нужно было принести в жертву человеческую душу, — сюжет, напоминающий древнегреческий миф.

Он не спеша вошел в комнату жены. Она причесывалась, сидя у своего туалетного столика, ее взгляд был совершенно отрешенным, казалось, что она не узнает себя в зеркале. Увидев, что он вошел, Джулия моргнула и посмотрела на него.

— Дорогой, у тебя все в порядке? — спросила она, как будто только сейчас заметила, насколько встревоженным он был.

Он уверенно кивнул, но было понятно, что все совсем не в порядке. Она встала и подошла к нему. Он не сдвинулся с места, и Джулия обняла его.

— Все дело в Пендрифте? — прошептала она.

Его дыхание стало прерывистым, когда он из последних сил попытался взять себя в руки.

— Я не знаю, что и делать, — ответил он. — Я тебя разочаровываю.

— Ты меня не разочаровываешь. Пока мы все вместе, я согласна на жизнь и в шалаше.

— На самом деле ты так не думаешь, дорогая. Ведь Пендрифт — твоя величайшая любовь, которая стоит на втором месте после детей.

Она отпрянула и сердито посмотрела на него.

— После моих детей? После моих детей и тебя. Ты — моя величайшая любовь, Арчи. Запомни, я полюбила тебя прежде, чем полюбила их.

— Это так мило с твоей стороны.

— Я не стараюсь быть милой. Я стараюсь быть честной. Я бы предпочла, чтобы ты все продал и мы жили в довольстве, чем существовать вот так, в постоянном беспокойстве, редко общаясь и не видя друг друга.

— Если бы я продал Пендрифт, никто из нас не был бы счастлив. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Мы связаны с Пендрифтом кровными узами. Он — наша часть, словно еще один ребенок. Продать Пендрифт — все равно что отрубить себе руку или вырвать кусок собственного сердца. Ты можешь представить себе малыша Баунси или Уилфрида и Сэма в каком-нибудь другом месте? Пендрифт — это все, что они когда-либо знали. Я скорее продам картины и мебель, чем навсегда потеряю наш дом. Нет, должен быть другой путь.

— Я думаю, Арчи. Нэнни стареет. Самое время ее отпустить. Это никак не связано с тем злополучным утром или тем, что нам нужно экономить деньги. Я просто хочу сама присматривать за Баунси. Возможно, мы могли бы поселить ее в одном из домиков на ферме, дать ей небольшую пенсию.

Он с недоумением взглянул на нее.

— Ты уверена?

— Я чуть не потеряла Баунси. Он — самая большая драгоценность. Я не хочу упускать ни минуты его взросления.

Он поцеловал ее в лоб.

— Если это то, чего ты действительно хочешь, я тебя поддерживаю. Баунси лучше находиться рядом с матерью.

— Я так рада, что ты согласен со мной.

— Если ты счастлива, дорогая, то и я счастлив.

— Мы найдем способ спасти Пендрифт. Я знаю, обязательно найдем.

— Я никогда не прощу Монти за то, что он предал всех нас. Он оставил нам лишь чертову кучу проблем, шлейфом тянущихся за ним.

— А также вдову и двух детей без отца, — произнесла Джулия.

— Они выживут. Старик их мигом заберет в этот свой замок. Но что будет с нами?

— Давай пока не думать об этом, дорогой, — посоветовала Джулия, увлекая его в постель. — Лучше поспим. Все кажется хуже, когда человек устал. Давай ляжем вместе и утешим друг друга. Я благодарю Господа, что океан не забрал тебя или одного из наших детей, и так признательна, что мы живы и находимся вместе. На самом деле ничто не имеет большего значения, чем наша семья.

Они лежали в темноте, их руки были переплетены, как это часто бывало в самые первые годы их супружеской жизни, еще до рождения детей, которые потом несколько отдалили их друг от друга. Джулия уткнулась лицом в его шею, а он гладил ее волосы.

— Что бы я делал без тебя? — нежно произнес он. — Ты очень сильная и жизнерадостная, моя милая. Я счастлив, что встретил тебя.

— Не говори глупостей. Мы оба счастливы, что нашли друг друга. Это спасет нас, вот увидишь. В каждой туче есть серебряный дождь, просто мы этого еще не видим. Подожди, выйдет солнце, станет светло, и все уладится.

— Когда ты рядом, солнце всегда сияет, Джулия, — произнес он, целуя ее в лоб. — Я не говорю это тебе так часто, как следовало бы, но я люблю тебя, моя старушка.

— И я люблю тебя. — Уже засыпая, она со смехом сказала: — Мой глупый старичок.

Глава 11

— Боже, это так унизительно! — причитала Селестрия, как попало швыряя свою одежду в чемодан, даже не потрудившись сначала ее аккуратно сложить. Лотти и Мелисса, лежа на кровати, наблюдали за ней, не зная, как ее можно утешить.

— Папа промотал не только свои сбережения, но и мамины тоже. У нас за душой не осталось и цента. Фактически у нас вообще нет средств к существованию. Все мое наследство выброшено на ветер. О боже, я просто с ума схожу от этих мыслей!

— Но наверняка дедушка выручит вас из этой беды. Разве он не один из самых богатых людей в Америке? — спросила Лотти.

— Конечно же, выручит. Он выручит маму, но что будет со мной? У меня было наследство, не говоря уже о кругленькой сумме, которая ждала меня в случае замужества и всех этих клятв о вечной любви. Теперь мое наследство кануло в Лету! Как будто кто-то просто взял и сжег его. Вы знаете, у папы не было работы в течение последних двух лет. Его бизнес рухнул. Он жил на сбережения. — Она стащила свои шелковые платья с вешалки. — Ну что ж, мне они больше не пригодятся, ведь я теперь буду самым настоящим изгоем общества! — Она бросила их в чемодан, который уже ломился от чулок и туфель.

— Ты уж слишком остро реагируешь на все, Селестрия, — сказала Мелисса. — Возможно, деньги где-то отложены, и вы скоро найдете их. Дядя Монти не оставил бы вас ни с чем. А потом, кто, по его мнению, заплатит за обучение Гарри в школе?

— Дедушка, вот кто! — Селестрия цинично засмеялась. — Я думаю, он всегда считал, что папа женился не на маме, а на деньгах, и никогда ему по-настоящему не доверял. Ну и вот, дядя Арчи позвонил в банк, а на счетах ничего, только превышение кредита. Я не могу поверить, что папа убил себя из-за этого! Можете себе представить, что скажут люди? А ведь весь Лондон непременно только об этом и будет говорить. И кто захочет жениться на дочери самоубийцы, да еще и без цента в кармане?

— Трагедия просто сделает тебя еще более обаятельной в глазах людей, — добродушно сказала Лотти.

— Совсем наоборот. Я думаю, что они все будут обходить такого человека десятой дорогой, будто эта болезнь передается по наследству, или, что еще хуже, заразная. Заруби на носу, Лотти, быть бедной — очень неприятная вещь. — Похоже, Мелисса очень хорошо знала, о чем говорит.

— Бабушка восприняла новость очень плохо, — быстро сказала Лотти, чрезмерно покраснев. — Она отказывается поверить в это. Просто сидит у окна, глядит на море и надеется, что вот-вот на тропинке, ведущей в дом, появится как ни в чем не бывало Монти.

— Не жалейте ее, — сказала Селестрия, неторопливо подходя к окну. — Очень скоро она последует за ним.

Она пристально смотрела в даль океана, туда, где касающееся воды облако и туман смешались со слегка колеблющимися волнами и мелкими брызгами. Пара чаек кружила на ветру, как планеры.

— Не думаю, что я когда-либо снова полюблю море, — тихо произнесла она, — я всегда буду помнить, что оно забрало моего отца и принесло нам столько горя. Чем скорее я вернусь в Лондон, тем лучше.

— К чему такая спешка? Гарри не надо возвращаться в школу до девятого сентября.

— Да потому что я больше не могу находиться здесь.

Обе сестры не проронили ни слова. Они тоже в скором времени собирались возвратиться в Лондон: Мелисса — для того чтобы с новым рвением взяться за поиски мужа, а Лотти — к своему возлюбленному Фрэнсису и к насущному вопросу о принятии окончательного и бесповоротного решения, которое больше нельзя было откладывать в долгий ящик. Сейчас она даже не могла об этом думать.

— Бедный Гарри, — вздохнув, сказала Лотти. — Как страшно так рано потерять отца.

— Мальчику просто необходимо, чтобы рядом с ним всегда находился мужчина как пример для него, — согласилась Мелисса.

— Да, наш папочка преподнес ему прекрасный урок, — с издевкой произнесла Селестрия, побрызгав на себя духами перед тем, как спрятать их в несессер. Комната наполнилась ароматом колокольчиков, но тут осенний ветер ворвался через открытое окно. — Все кончилось, — произнесла она, и ее голос приобрел резкий и неистовый оттенок. — Лето, наше детство, Корнуолл — все перевернулось с ног на голову. Я хочу внимательно исследовать папины вещи, вот почему я уезжаю. Мне не терпится выяснить, что еще он скрывал от нас, где пропадал в течение последних двух лет якобы по делам. Я больше не уверена, что знаю его. — Она положила свой несессер на одежду, которая беспорядочной грудой лежала в ее чемодане. — А теперь, Лотти, садись сверху, а Мелисса и я попробуем застегнуть его. Чертов чемодан, он недостаточно вместителен.

Задача оказалась невыполнимой. Селестрия привезла с собой слишком много одежды, большую часть которой она так и не надела. В итоге она решила оставить все свои пляжные вещи в шкафу.

— Там, куда я еду, они не понадобятся, — угрюмо произнесла она, глядя на Мелиссу, которой наконец удалось закрыть чемодан.

Когда она вошла в холл, перед ней стоял Соумз, держа серебряный поднос, на котором лежало много писем.

— Мисс Селестрия, — сказал он, посмотрев вниз на чемодан, который она тащила за собой. — Позвольте Уоррену понести его, на вид он тяжелый.

— Он действительно тяжелый. Но только от печали, Соумз.

— Да, вы правы. — Он кашлянул. — У меня для вас около дюжины писем.

— Неужели? Вероятно, во всех сказано, каким чудесным человеком был мой отец.

— И это чистая правда, — согласился Соумз, который был о мистере Монтегю высокого мнения.

Она фыркнула и взяла письма.

— Ты не мог бы узнать расписание поездов до Лондона? Я сегодня вечером уезжаю.

— Так быстро?

— Не волнуйся, Соумз, я оставляю маму с тобой. — Селестрия засмеялась, но Соумзу это совсем не показалось смешным.

Джулия сидела в гостиной, покуривая сигарету и просматривая старые фотоальбомы, Пенелопа здесь же решала кроссворд, а Уилфрид, Сэм и Гарри тихонько собирали мозаику, которую Арчи специально разложил для них на своем карточном столе, обитом сверху бархатной тканью. На эту идиллию было приятно смотреть, и, если бы не трагедия, которая омрачала каждую минуту приятного времяпрепровождения, Селестрия получила бы истинное наслаждение, созерцая эту сцену семейной гармонии. Арчи, Мильтон и Дэвид пошли поиграть в сквош с друзьями, которые жили на другом конце Пендрифта, а малыш Баунси под присмотром Нэнни пил чай в детской. Памела лежала в кровати с Пучи, который, к ее огромному облегчению, уже стал есть, понемногу откусывая печенье.

— Я сегодня вечером еду в Лондон в спальном вагоне, — объявила Селестрия, входя в комнату. — Я получила кучу писем, — добавила она. — Полагаю, не каждый день чей-то отец кончает жизнь самоубийством.

Джулия оторвалась от детских фотографий Монти.

— Сегодня?

— Да.

— Одна?

— Да.

— А это разумно? — Она взглянула на Пенелопу, которая полностью сосредоточилась на разгадывании кроссворда. — Пенелопа, как ты думаешь, разумно ли отпускать Селестрию одну в Лондон?

Пенелопа взглянула поверх своих очков.

— Мы уезжаем на следующей неделе. Почему бы тебе немного не подождать, тогда мы могли бы поехать все вместе?

— Я не могу ждать, — сказала Селестрия, падая в кресло. Она начала бегло просматривать письма, как будто тасуя колоду карт. — Думаете, мне следует их распечатать сейчас и пусть они меня заставят плакать?

— Что говорит твоя мама? — настаивала Джулия.

— О чем? — Селестрия выбрала одно, написанное красивейшим почерком, и распечатала конверт. Оно было от миссис Уилмотт.

— О твоем решении поехать одной в Лондон?

— Я ей еще не сказала. Кроме того, думаю, что маме все равно. Она заботится только о себе. Я вообще не могу себе представить, чтобы она в ближайшее время чем-нибудь еще стала заниматься, кроме как лежать на кровати.

— Разве она хоть сколько-нибудь не нуждается в тебе? — спросила Пенелопа, неожиданно начиная проявлять интерес.

— Я так не думаю. У нее ведь есть эта ужасная собака, не так ли? Он уже стал, между прочим, есть. Просто подумала, что вам будет приятно об этом узнать.

Джулия заметила, насколько гневной была Селестрия, и это ей совсем не шло. Она хотела, чтобы Арчи оказался в этот момент рядом и поддержал ее. В любом случае, что же девушка будет делать в Лондоне совершенно одна? И разве хватит у нее средств, чтобы покорить Бонд-стрит?

— Послушайте, я знаю, что вы все думаете обо мне. Что я не в своем уме. Вообще-то вы правы. У меня действительно не все в порядке. Я морально опустошена и шокирована. Папа нас всех страшно подвел. Мы не можем по-человечески его похоронить, потому что тело так и не найдено. Мы даже не можем утверждать, что он умер, до тех пор пока какой-нибудь чертов суд не выдаст нам свидетельство о его смерти, не говоря уже о том, что он нас оставил ни с чем. Не могу понять, почему он не застрелился или не сделал что-нибудь в этом роде. Тогда бы у нас было тело, чтобы его по-человечески похоронить. Да, я зла и расстроена. И разве желание находиться дома не выглядит вполне естественным? Дедушка позаботится о нас, у него полным-полно денег, а если нужда заставит, я буду жить с ним в Нью-Йорке. Он ведь практически заменил мне отца в мои счастливейшие годы детства. — Она лишь передернула плечами, когда Джулия и Пенелопа пристально посмотрели на нее.

Джулия была слишком потрясена, чтобы что-то сказать в ответ на эту тираду, но Пенелопа отложила в сторону ручку, ее подбородок взметнулся вверх, она медленно и демонстративно набрала воздуха в легкие, затем сняла очки и сложила их на коленях.

— Ну что ж, моя дорогая. Ты очень четко выразила свои мысли, не правда ли? На твоем месте я бы поехала в Лондон и провела там какое-то время, просто чтобы поразмышлять. Возможно, тебе удастся свою энергию ненависти превратить в сострадание, и помни о том, что именно Монти дал тебе возможность иметь в жизни все, что ты хочешь, а последние двадцать лет занимался тем, что заботился о тебе и давал самое лучшее образование, которое только можно в Англии купить за деньги.

— Я ничего плохого не хотела сказать, — промямлила Селестрия, опустив глаза долу.

— Я попрошу Арчи довезти тебя до станции, — резко сказала Джулия, задетая проявлением неслыханного неуважения. Она взглянула на Гарри, испуганного тем, что его сестра позволила себе сказать такие ужасные вещи, да еще и в его присутствии.

Почувствовав, что в комнате вдруг похолодало, Селестрия решила в одиночестве прогуляться среди утесов. Она надела макинтош, высокие сапоги, засунула руки в карманы и, позвав Пурди, захлопнула за собой дверь. Никто ее не понял. Даже тетя Джулия, которая всегда была так добра. Неужели они не осознавали, что мужчина, который утонул, был совершенно не похож на Роберта Монтегю? Это был человек, промотавший не только свое состояние, но и деньги жены, а также наследство дочери, незнакомец, который постоянно лгал и ни минуты не трудился в течение последних двух лет, а только ездил якобы по делам в Париж и Милан, хотя ничего такого и в помине не было. Он был бездумным эгоистом, да еще и ужасным трусом. Он разбил их жизни на сотни мелких осколков, которые никто и никогда уже не сможет вернуть на прежнее место. Этот человек был незнакомцем, а вовсе не ее отцом. И что стало с тем Монти, которого все так хорошо знали и любили? Что же случилось с ним? И существовал ли он вообще в природе? Устало шагая по мокрой тропинке, которая, извиваясь, как змея, огибала вершину утеса, она сознавала, что во что бы то ни стало должна найти ответы на эти вопросы. И что еще интереснее, во всей этой истории замешан еще кто-то, интуиция ясно подсказывала ей это. Было еще что-то, спровоцировавшее Монти вести себя подобным образом.

Мелкие капли дождя, скользящие по ее лицу, казались солеными на вкус. Было не холодно, но сырость буквально проникала под одежду, пронизывая до костей и отдаваясь болью во всем теле. Пурди семенил рядом, уткнувшись носом в землю. Порывистый ветер взъерошивал шерсть на его спине. Селестрия, опустив голову, смотрела на тропинку, обдумывая сложившуюся печальную ситуацию.

Внезапно она услышала, как кто-то назвал ее по имени. Она обернулась и увидела отца Далглиеша, спешащего к ней по тропинке. Пурди сразу же узнал священника. Он радостно завилял хвостом и, подбежав, засунул свой мокрый нос в разрез пальто.

— Отец Далглиеш! — воскликнула Селестрия, никак не ожидая встретить еще кого-либо здесь, на вершине утеса.

— Мисс Монтегю, я подумал, что это вы, увидев фигуру впереди. Сначала я узнал Пурди, а потом вас в этом пальто и шляпе. Я только что был у вашей бабушки. — Стекла его очков были покрыты мелкими капельками, а пальто промокло.

— Только не говорите мне, что вы приехали не на машине. — Она сморщила нос, показывая, что ни за что не поверит в обратное.

Он покачал головой.

— Я подумал, что бодрая прогулка во время небольшого дождя мне совсем не помешает, тем более это как раз то, что нужно для поднятия настроения.

— А я считала, что у служителей Господа всегда настроение что надо.

— Сейчас мы все переживаем печальные времена, — серьезно произнес он.

— Да, я знаю. Мой отец в аду. Ему там тоже невесело! — Отец Далглиеш услышал нотки негодования в ее голосе и понял, что Господь не случайно привел его сюда. Они двинулись рука об руку легким шагом.

— Я не сказал, что он в аду, мисс Монтегю.

— Пожалуйста, зовите меня Селестрией. Мисс Монтегю звучит просто смешно!

— Только Господу и никому другому принадлежит право решать, куда отправить человека — в ад или рай, Селестрия. И еще нужно принять во внимание множество факторов, а именно: было ли то, что совершил ваш отец, действительно самоубийством, не вынудили ли его это сделать, не был ли он раздавлен одиночеством, когда решился на такое.

— О, не думаю, что он был так уж одинок, в любом случае!

— Почему вы так считаете? — спросил отец Далглиеш. Тогда Селестрия рассказала ему о визите в Ньюки, о том, как Монти лгал им в течение последних двух лет, а может быть, даже и больше, насколько ей было известно.

— Я собираюсь отправиться в Лондон, чтобы докопаться до истины, — сказала она. — Кто-то и где-то должен же знать о его делах. Чем он таким занимался вплоть до самого последнего дня? Тетя Джулия считает, что мне следует остаться в Пендрифте, а тетя Пенелопа считает, что я просто чудовище. Дядя Арчи бесполезен, как зонт в солнечный день, а дядя Мильтон предпочел бы утешиться игрой в теннис. Они совсем не понимают меня. — Отец Далглиеш слышал отчаянный крик в ее голосе, и его сердце сжалось. Она промокла до костей от дождя и сейчас казалась потерянной и одинокой. Он остановился и посмотрел на нее с таким чувством сострадания, что она начала плакать. — О боже, — всхлипывала она, — мне так жаль!

— Это хорошо, что вы не держите вашу боль в себе, — добродушно сказал он, дотронувшись до ее влажной руки.

— Я не плакала с тех пор, как исчез папа. — Она зарыдала и теперь не знала, сможет ли когда-нибудь остановиться. Как будто ее сердце раскрылось, выплеснув тонны яда.

— Ну, тогда самое время поплакать.

— Видите ли, никто не понимает меня, кроме вас.

— Уверен, что понимают, — сказал он, отмечая про себя, насколько мать и дочь были похожи друг на друга.

— Вы ведь не знаете их. Маму больше волнует ее глупая собака. Дедушка в Нью-Йорке. Как только я пытаюсь рассказать им, что я чувствую, они вдруг все ко мне охладевают, как будто я несу какую-то ужасную чушь. Факт остается фактом: папа — чертов эгоист! — Она дотронулась до своих губ рукой. — Извините, что я ругаюсь.

— Все в порядке. Это ничто по сравнению с тем, что мне доводилось слышать раньше.

— У меня нет никого, к кому бы я могла обратиться. Я одна-одинешенька в целом мире, а в придачу еще и обязана быть сильной ради кого-то другого, в то время как мне самой необходимы поддержка и опора.

Отец Далглиеш на секунду замешкался, подыскивая нужные слова. Он все больше и больше привыкал к плачущим женщинам, но никто из них не разрывал его сердце так, как Селестрия. Фразы вроде «Ну же, дорогая, ты скоро будешь чувствовать себя лучше» просто не годились для нее.

— Почему бы нам не пойти ко мне домой? — вместо этого сказал он. — Мисс Ходдел сделает нам обоим по чашке чая, и мы сможем поговорить в тепле. — Он улыбнулся, и его лицо озарилось такой добротой, что Селестрия была не в состоянии ему отказать.

Пурди был счастлив растянуться на коврике, лежавшем перед камином, который мисс Ходдел предусмотрительно разожгла, пока отца Далглиеша не было дома.

— Я не потерплю, чтобы эта собака замусорила весь дом, — пожаловалась она, увидев грязную мокрую шерсть. — Он может полежать на старом полотенце и обсушиться возле камина. Куда это годится: разжигать камин в летнее время, а на Рождество, наверное, у нас будет Африка! — Она суетливо отправилась за полотенцем, пока Селестрия и отец Далглиеш снимали свои пальто и шляпы.

— Какой день! — воскликнул он, стряхивая воду со своего пальто. — Кажется, лето действительно подходит к концу.

— Тот день, когда мой папа умер, я считаю концом лета и моего детства, — ответила она торжественно, протягивая свое пальто священнику, чтобы тот повесил его на крючок в холле.

Мисс Ходдел принесла поднос с чаем и тарелкой бисквитных печений в комнату для приема посетителей.

— Что-то еще, святой отец? — спросила она, положив руки на талию.

— Больше ничего, спасибо, мисс Ходдел.

— Отец Брок просил меня передать вам, что не вернется до шести часов, он застрял в Ньюки.

— Спасибо, мисс Ходдел.

— Ну хорошо, я буду на кухне, если вдруг понадоблюсь вам. Я должна дать ногам немного отдохнуть, если вы не против, да и спина медленно, но верно меня убивает. Каждый день мне приходится преодолевать в этом доме марафонские дистанции, да еще совсем одной.

Ее взгляд задержался на молодой девушке несколько дольше, чем того требовал этикет. Сейчас Селестрия казалась необыкновенно прекрасной, хотя ее волосы были мокрыми, а на лице не было никакой косметики. Однако девушка мисс Ходдел не понравилась: «Слишком заносчива, — подумала она. — Не такая, как ее отец. Вот тот был настоящим джентльменом — всегда был открытый, улыбчивый, дружелюбный». С гримасой легкого недовольства она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Я ужасно себя чувствую и так смущена, — сказала Селестрия, отпивая чай маленькими глоточками. — Мне кажется, что вся моя жизнь была сплошным обманом. — Ее серые глаза стали темными от слез.

— Это естественно, и вам не следует стыдиться. Сплошь и рядом люди испытывают чувство гнева, негодования или того, что их предали. С фактом самоубийства очень непросто смириться. Те, которые остались жить, испытывают чувство вины за то, что не смогли ничем помочь. Они ощущают себя отвергнутыми, потому что их горячо любимый человек предпочел умереть, а не жить с ними. Они чувствуют себя нелюбимыми и никчемными. Но дело в том, что самоубийство не касается никого, кроме совершившего его человека. Отчаяние его так велико, что он думает только о выходе из создавшейся ситуации, больше ничто не имеет смысла.

— Вот почему я должна выяснить, что же произошло на самом деле. Я любила человека, которого, как оказалось, просто не существовало. Как считает вся моя семья, мне не следует сердиться, я должна смиренно оплакивать его подобающим образом, как и они все.

— Поджав губы? — Он повторил слова ее матери.

— Да. Я хочу кричать и плакать, а они проводят дни, тихо горюя с чувством собственного достоинства, как и подобает истинным Монтегю. И самое плохое заключается в том, что это будет тянуться еще бесконечно долго, так как тело пока не нашли, и не будет никаких похорон, а раз так, этому не видно ни конца ни края. Возможно, старый бородач Мерлин закинет сеть и поймает большую рыбину, в утробе которой обнаружится тело моего отца, и мы наконец покончим с этой трагедией. — Ее плечи затряслись, и она, не в силах больше сдерживаться, громко всхлипнула. — Я больше не могу выносить всего этого, находясь здесь. Мне наскучило лето, каким оно было, и я очень хочу вернуться в Лондон. Хотя ничего хорошего меня там не ждет, кроме сплетен, и никто на мне не женится, так как у меня теперь нет ни гроша за душой. Я еще никогда не бедствовала, но знаю точно, что мне это совсем не понравится. — Она прикусила губу, осознавая, что врет в присутствии Господа. Он-то наверняка знал, что ее дед-миллионер никогда не позволит ей быть бедной. — Ну, возможно, с бедностью я преувеличила, но то, что в глазах людей я буду дочерью опозоренного человека, — это точно! — поспешно добавила она.

На Селестрию было жалко смотреть, ее волосы намокли и спутались, а лицо приобрело страдальческое выражение от ветра и слез, плечи ссутулились из-за подавленного настроения. Отец Далглиеш, следуя инстинктивному порыву, сел рядом с ней на диван, где в прошлый четверг находилась ее мать, и обнял ее. Девушка склонила голову ему на грудь и всхлипывала, как дитя.

Крохотное зерно сомнения, когда-то посеянное в скрытом от посторонних глаз уголке его души, сейчас зашевелилось от теплоты физического контакта и начало постепенно расти. Он ощущал это буквально каждой клеточкой своего тела, но не пытался отстраниться от Селестрии. К его стыду, такое тесное соседство доставляло ему удовольствие. Он вдыхал аромат влажных колокольчиков и чувствовал, как кружится голова. Далглиеш отчетливо осознавал, что Господь испытывает его, и это испытание, казалось, ему совершенно не под силу. Но Иисус сопротивлялся искушению, и он поступит так же.

Однако отец Далглиеш не был готов к тому, что Селестрию тоже охватит поток нежных чувств. Он ощущал прикосновение мягких губ на своей шее, а ее теплое дыхание ласкало его кожу. Она больше не всхлипывала, а тихо дышала. На какое-то мгновение он буквально застыл, потеряв способность даже шевелить языком, его разум онемел; ощущения стали острее, чем когда-либо. Он почувствовал, как его лоб покрылся потом, а тело становилось все более разгоряченным. Его физические ощущения были вызваны нахлынувшими чувствами, которые он переживал впервые в своей жизни, и они были так сладки, что его даже не спасал все более ослабевающий стыд. Как он позволил ситуации выйти из-под контроля? Может, его слабость вызвана тщеславием? Он был унижен. Тщеславие само по себе является одним из семи смертных грехов. Собрав остатки сил, он аккуратно отстранил Селестрию от себя.

— Нет, Селестрия, — прошептал он, взывая к ее душе и стараясь не смотреть на ее прекрасное лицо, — ты не должна.

Селестрия пристально посмотрела на него, затем неожиданно в ужасе отпрянула, как будто увидела что-то ужасное в этих глубоких, полных сочувствия глазах. Она встала, слегка покачиваясь от смущения, и, несмотря на его протесты, побежала к двери. Пурди лениво потянулся и последовал за ней на улицу, где все еще дождило.

— Селестрия! — закричал ей вслед отец Далглиеш. — Селестрия! — Но было слишком поздно. Она схватила пальто и шляпу и впрыгнула в сапоги прежде, чем он смог ее остановить. Священник смотрел ей вслед, когда она шла по улице, постепенно растворяясь в тумане, который сейчас опускался над Пендрифтом.

Глава 12

Селестрия лежала на кровати своего отца в гостиной, зарывшись лицом в подушку. Она с трудом выдержала поездку в Лондон. В поезде было некомфортно, не говоря уже о необходимости находиться долгое время в одиночестве. Она была бы не против, чтобы Лотти и Мелисса сопровождали ее, но Пенелопа даже и слышать об этом не хотела.

— Что вы там все будете делать одни? — спросила она, и по ее тону можно было понять, что она никогда не согласится на это. Однако, к удивлению Селестрии, мать с большим пониманием отнеслась к ее затее, успокаивая всех, что ежедневно будет звонить. В любом случае, пройдет всего лишь неделя — и они все приедут в Лондон, а пока их домработница миссис Уэйнбридж будет в течение дня присматривать за ней.

Каждый раз, когда Селестрия думала об отце Далглиеше, воспоминания о нем приводили девушку в такое смущение, что, казалось, сводило даже пальцы ног. Он был добрым и чувствительным, уделял ей время, чтобы выслушать и понять ее точку зрения, не осуждая при этом, и она приняла чувство глубокого сострадания за любовь. Селестрия вспомнила выражение лица священника. Она ни за что его не забудет, пока жива, и никогда не избавится от ощущения стыда. Он неожиданно снова стал для нее гигантом, как тогда, на мессе воскресным утром, а его глаза вдруг представились чужими и неприступными, он вновь оказался на пьедестале на недосягаемой высоте. Как глупо было с ее стороны пытаться кокетничать с ним! Она вспомнила о теории иерархии в животном мире и заключила, что отец Далглиеш вообще не был животным. Даже львице не под силу поймать луч света.

— О, что он, должно быть, думает обо мне?! — простонала она.

Селестрия перевернулась и уставилась в потолок, на который, наверное, бесчисленное множество раз смотрел ее отец, когда Памела прогоняла его сюда, потому что он был пьян или выкурил много сигар, запаха которых она просто не выносила. Было сложно поверить в то, что он мертв. В комнате по-прежнему полно его вещей, как будто он находился здесь еще вчера. Его чистые и отглаженные костюмы висели в шкафу, а туфли были аккуратно расставлены в ряд и начищены до блеска. В пепельнице на письменном столе лежало много монеток, меток для игры в гольф и запонок для манжет. Голубая рубашка висела, ниспадая складками, на спинке стула. Его расчески, сделанные из слоновой кости и серебра, аккуратно стояли в ряд, бургундский халат висел на вешалке на обратной стороне двери, тапочки примостились возле кровати, а на тумбочке лежала недочитанная книга. В воздухе ощущался его запах. А на улице приглушенный шум автомобилей служил напоминанием о том, что земля продолжает вертеться, как и всегда. И еще о том, что каждый живет своей жизнью, в то время как Селестрия изо всех сил старалась понять смысл своего собственного пути.

Миссис Уэйнбридж несла завтрак на подносе, поднимаясь по лестнице и пыхтя, как старый паровоз.

— Вот сюда, дорогая, — добродушно сказала она, поставив поднос на столик, стоящий возле кровати. Было что-то необыкновенно трогательное в мягком йоркширском акценте миссис Уэйнбридж; он был так же привычен для Селестрии, как горячий ломтик хлеба с пастой «Мармайт», теплое молоко и мед. — Ни за что не поверю, что ты выспалась прошлой ночью в поезде. — Она выпрямилась и поправила свой белый фартук. Миссис Уэйнбридж была мягкой и округлой, как суфле из кукурузного сиропа, цвет ее волос напоминал серых диких голубей, а лицо было теплым и свежим. Ее карие глаза были красными от постоянных слез, хотя она не хотела, чтобы Селестрии стало известно, как много она плачет.

— Я не знаю, что с собой поделать, — вздыхала Селестрия, вставая с отцовской постели. — Кажется, что он по-прежнему здесь, не правда ли, Уэйни?

— Когда мой отец умер, я целыми днями сидела в его комнате, перебирая вещи. — Миссис Уэйнбридж сочувственно улыбнулась. — Каждый предмет вдруг приобрел особое значение, потому что он когда-то принадлежал папе. Нужно стараться хранить в памяти только все хорошее, что ты любила в дорогом человеке, и как можно чаще возвращаться к приятным моментам своего прошлого, а не вспоминать о бесцельно прожитых годах. — Она нервно сглотнула, стараясь следовать своему собственному совету. Интуиция подсказывала ей, что в этой истории что-то неладно. Существует поверье: когда сорока снова возвращается в свой сад в июле, то стоит ждать беды. Уэйнбридж тщетно пыталась найти вторую сороку: как говорится в известной английской считалке, одна — к несчастью, а две — к веселью. Но чертова птица была одна.

— Я хочу понять, почему он решился на такой шаг.

— Возможно, ответ на этот вопрос ты никогда так и не узнаешь. Только ему одному это известно.

— Но должны же быть ключи к разгадке, — настаивала Селестрия. — Я обследую каждый дюйм этой комнаты и его кабинета. И обещаю, что обязательно найду какую-нибудь зацепку.

— На твоем месте я бы не стала будить спящую собаку, а оставила бы все как есть. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Миссис Уэйнбридж наблюдала, как Селестрия впилась зубами в ломтик хлеба с медом. Мед был с пасеки, которую Арчи держал в Пендрифте. — Вот так, молодец, моя девочка, — сказала она с нескрываемым удовольствием в глазах. — Покушай хоть немножко. Тебе сейчас нужно хорошее питание и немного нежной заботы и любви. — Она знала, что последних двух Селестрия от матери не дождется. — Я сделаю тебе омлет на обед и оставлю кое-что в холодильнике на ужин.

— Спасибо, Уэйни.

Глаза старой женщины заблестели от слез.

— Я знала тебя с малолетства, — сказала она и, на минуту закрыв глаза, постаралась сдержать вдруг нахлынувшие на нее чувства. — Мы все пережили войну и безвозвратную потерю тех, кого любили. Я была свидетелем бомбежек Лондона. Но я не оставила этот дом ни на секунду, даже когда моя сестра настоятельно предлагала мне пожить у нее в Йоркшире. Я хочу сказать, Селестрия, что в жизни случаются и плохие вещи. Мы преодолеваем их, потому что нет другого выхода. Возможно, ты так никогда и не узнаешь, почему твой отец добровольно расстался с жизнью, и его решение вот так уйти может не иметь ничего общего ни с тобой, ни с Гарри, ни с Памелой. Для мужчин не существует никаких законов, кроме собственного мнения, и порой их поступки определяются вещами, которые нам, женщинам, просто не дано понять. Я любила Алфи, но иногда, ей-богу, не понимала его глупого поведения. Ты стала прекрасной молодой женщиной. Ты найдешь порядочного человека, который будет тебя любить и заботиться о тебе, и у вас появятся свои дети. Жизнь начинает течь в совершенно другом измерении, когда ты должен думать о своей собственной семье.

А в это время Селестрия уже вытаскивала ящики отцовских тумбочек.

— Только Господу известно, что я здесь найду. Я ведь даже не знаю, что ищу.

— Ты найдешь все вещи в полном порядке, и ничего более. Мистер Монтегю очень любил порядок и опрятность. Он управлял домом как по военному уставу. Я всегда должна была убирать за твоей матерью, но мистер Монтегю совершенно не похож на нее.

Селестрия находилась в своем собственном мире, вынимая книги и скользя взглядом по старым фото и письмам, связанным веревкой.

— Пожалуй, я спущусь вниз, — сказала миссис Уэйнбридж, нерешительно задержавшись в дверях, — и оставлю тебя со всем этим.

Селестрия мельком взглянула на нее.

— Спасибо, Уэйни. Даже не знаю, что бы я без тебя делала. — Настроение миссис Уэйнбридж поднялось от полученного комплимента, и она, счастливая, спустилась по лестнице.

Селестрия провела все утро в гостиной отца. Она обнаружила какую-то настольную игру, которая выглядела так, как будто до нее никто и никогда не дотрагивался, и выцветший альбом зеленого цвета с его детскими фотографиями, а также снимками других членов семьи, сделанных в Пендрифте. Казалось, отец всегда был одет с иголочки, его лицо излучало радостную, как у обезьяны, улыбку, и почти каждый раз он держал трость, зонтик или шляпу, рисуясь перед камерой. К удивлению Селестрии, ее бабушка тоже улыбалась, и это выражение радости на лице делало ее практически неузнаваемой. Там же, в ящиках, лежали коробки со значками и пуговицами, сувениры и открытки, книги по истории, старые комиксы и ровным счетом ничего, что хоть как-то предвещало бы несчастье. Все аккуратно сложено в ящики, как будто отцу нужно было знать, где конкретно находится тот или иной предмет в случае необходимости. Селестрия вдруг вспомнила о том, что шнурки на отцовских туфлях оказались развязанными, а это отнюдь не похоже на человека, столь щепетильного даже в мелочах. Она попила чаю, встала, положив руки на талию, и огляделась вокруг. Комната была уютной, хотя человек, живший здесь, покинул ее, и содержала только личные вещи, говорящие об удовлетворенности жизнью. «Это только подтверждает мою версию о том, — рассуждала она про себя, — что папа не желал покончить с собой. У него просто не осталось выбора. Кто-то подтолкнул его к этому. И я собираюсь во что бы то ни стало выяснить, кто именно это сделал».

Она, как вор, обыскивала его кабинет, представляющий собой огромную комнату, высокие подъемные окна которой выходили в сад. Одна стенка была полностью заставлена книжными полками, до отказа заполненными книгами по истории и классическими романами, хотя сейчас она с трудом могла припомнить, чтобы он читал что-либо, кроме газет. Каминная решетка была пустой, однако приятный запах дыма, смешавшись с ароматом его сигар, впитался в темно-малиновые шторы и обивку дивана. Бархатное кресло выглядело большим и пустым, а скамеечка для ног, стоящая напротив, казалось, дожидалась своего хозяина, хотя было ясно, что он никогда больше не воспользуется ею. На стене, как раз над камином, висел портрет его отца Айвена, который пристально смотрел на нее своими глубокими любящими глазами, а на камине стояли огромные часы, сделанные из орехового дерева, которые громко и неустанно отсчитывали минуты. Сейчас ее отец был таким же мертвым, как и этот портрет, но время не остановилось, а продолжало свой бег несмотря ни на что.

Селестрия выдвинула ящики письменного стола и тщательно их исследовала. Она не знала, что именно ожидала найти, и ближе к ленчу с полным разочарованием признала, что, возможно, ей так никогда и не удастся доказать свою версию. Миссис Уэйнбридж готовила омлет на плите, ее полные руки управлялись с яйцами и сковородкой со сноровкой женщины, чья жизнь была посвящена обслуживанию других.

— Я везде посмотрела, Уэйни, — сказала упавшая духом Селестрия. — Я не нахожу ничего подозрительного. Кажется, я даже забыла, что произошло с папой, и начинаю оплакивать его, как тетя Пенелопа. — Она отчетливо произнесла имя своей тетушки, выделив его таким образом.

— Да ты и говоришь, как она, — засмеялась миссис Уэйнбридж.

— Она-то уж точно не думает, что в папином самоубийстве есть что-то подозрительное.

— А что ты надеешься найти?

— Ну, нечто, указывающее на то, что он был несчастен.

Миссис Уэйнбридж сняла тяжелую кастрюлю с плиты и повернулась лицом к Селестрии, улегшейся на стол, положив голову на руку. Она выглядела бледной и уставшей, круги под глазами были почти бордового цвета.

— В кладовой есть еще коробка с бумагами, — пожав плечами, сказала миссис Уэйнбридж, искренне стараясь чем-то помочь. — Хотя сомневаюсь, что ты ищешь именно ее. Мистер Монтегю попросил меня выбросить коробку несколько недель назад, перед тем как отправиться в Корнуолл. Он ужасно спешил. Но так как она была тяжелой, у меня просто не хватило на нее времени. Я подумала: подожду, пока к нам придет Джек Брайан, чтобы наточить ножи, да и попрошу его. Видишь ли, перед отъездом твой отец сделал генеральную уборку в своем кабинете. Он вообще собирался все лишнее бросить в камин, но я напомнила ему, что в прошлый раз, сделав это, он чуть не спалил дом!

Селестрия подняла голову и вопросительно посмотрела на миссис Уэйнбридж.

— Он сделал генеральную уборку? Зачем ему это было нужно, когда все и так лежало на своих местах?

— У него было столько вещей… Но можешь мне поверить, все они аккуратно сложены. Однако он любил собирать разное барахло, как сорока. Не знаю, почему он не хранил все бумаги в офисе.

«Потому что у него не было офиса», — подумала Селестрия. Он знал, что может без опаски доверить свои бумаги Уэйни, так как она была неграмотной. Селестрия даже изгрызла ноготь большого пальца, размышляя над тем, по какой причине ее отец решил избавиться от всех своих бумаг в середине лета, как раз когда его семья была в Корнуолле. «Он явно хотел воспользоваться возможностью уничтожить все улики, чтобы после его смерти никто бы их не смог найти». Селестрия в спешке уплетала омлет.

— Если ты так будешь есть, то заработаешь несварение желудка, — заметила миссис Уэйнбридж. — Бери кусочки поменьше.

— Папа вел себя как-то странно? — спросила Селестрия, набив полный рот.

Миссис Уэйнбридж прищурила глаза, пытаясь вспомнить.

— Он был очень занят, — произнесла она. — Я бы не сказала, что он как-то странно себя вел. Скорее он был растерянным. Все носился, стараясь уладить дела перед отъездом в Корнуолл.

— А что конкретно он хотел уладить?

— Он подолгу висел на телефоне. Я оставляла ему чашки с чаем на подносе в кабинете. Но он к ним даже не притрагивался. Не хотел, чтобы его тревожили. Закрывал дверь.

— Почему ты не рассказала мне об этом сегодня утром?

— Как я уже сказала, не было ничего странного в его поведении. Твой папа ведь был занятым человеком.

— Может быть, ты что-нибудь случайно услышала? — настаивала Селестрия.

Миссис Уэйнбридж обиделась.

— Ты же не думаешь, Селестрия, что я подслушивала под дверью, правда?

— Конечно же нет. Ни в коем случае. Я просто пытаюсь по крупицам восстановить картину последних дней его жизни, вот и все.

Миссис Уэйнбридж тяжело вздохнула.

— Он говорил с женщиной, — неохотно начала она.

Селестрия вскинула брови.

— С женщиной?

— Да. Он сказал: «Я люблю тебя, Джитта». И потом повесил трубку. Мне это показалось очень странным: во-первых, я думала, что он говорит с миссис Памелой, а во-вторых, имя было иностранным. Вот почему я запомнила этот эпизод.

Селестрия в изумлении покачала головой.

— Мой бог, Уэйни, это все равно что выжимать капли крови из камня. Может, тебе еще есть о чем рассказать?

Белая кожа миссис Уэйнбридж вдруг вспыхнула румянцем. Она опустила глаза.

— Я боялась рассказывать тебе о том, что твой отец… Ну, ты знаешь…

— Встречается с другой женщиной? — непроизвольно вырвалось у Селестрии.

— Ради бога, мистер Монтегю не способен на такое! — возбужденно ответила она.

— Не волнуйся, Уэйни. Я не скажу маме. Это будет нашим с тобой секретом.

Предчувствуя, что ее ждет какая-то неожиданность, Селестрия открыла ящик, который находился в кладовой. Что-то ей подсказывало, что она начинает потихоньку получать доказательства нечестной игры. Если отец встречался с другой женщиной, то, может, ее муж и убил его? С растущим волнением она стала тщательно рассматривать бумаги, которые находились внутри. Там лежали письма, которые ей были неинтересны: присланные из банка и касающиеся инвестиций и от людей с иностранными именами. Некоторые из них отсылались на абонентский ящик в Южном Кенсингтоне, другие — на адрес дома в районе Белгравия.

И только одно письмо привлекло ее внимание, так как к нему была приложена фотография отца, который стоял в доме, больше напоминающем монастырь. Солнечные лучи играли на его лице, а панама съехала набекрень. Он выглядел беззаботным, на его лице застыла улыбка, как будто он только что рассказал анекдот. Письмо пришло от некой Фредди, которая, судя по адресу на конверте, жила в бывшем монастыре в Италии.

«Мой дорогой Монти! — Послание начиналось со слов, аккуратно выписанных крупным почерком. — Какое счастье было увидеть тебя снова! С твоим приездом наш дом озарился светом и любовью. Жаль, конечно, что тебе не удалось развеселить нашего угрюмого Хэмиша, но сейчас это было бы просто чудом, на которое нельзя и надеяться. Я приношу свои извинения за его ужасное поведение — уверена, ты меня понимаешь. Я бы так хотела, чтобы ты остался погостить у нас подольше. Спешу тебе сообщить, что в силу сложившихся обстоятельств мы с мужем решили сделать из нашего дома гостиницу с оплатой за ночь и завтрак на следующее утро. Хэмиш по понятным причинам против такой затеи, но это пока единственный выход. Если он хотя бы согласился продать часть своих картин или просто выставлял их, то мы, возможно, и выбрались бы из затруднительного положения, но он об этом не хочет и слышать. И если кто и должен горевать, так это я. Ты спросишь, как жизнь? И я отвечу: жизнь среди мертвых не доставляет особого удовольствия. Я очень признательна тебе, дорогой Монти, за твою щедрость. Тебе, правда, не следовало так тратиться. Я с покорностью и со смирением в сердце благодарю тебя. Монти, моя глубочайшая любовь, пусть Господь благословит тебя и хранит от всех бед. Фредди».

Селестрия пристально рассматривала письмо еще долгое время. Была ли это еще одна женщина, которая влюбилась в ее отца по уши? Он ей тоже давал деньги? Была ли она его возлюбленной, любовницей? И что он вообще делал в Италии? Она хотела узнать дату отправки письма, но на конверте ее не оказалось, да и почтовый штемпель был очень неразборчивым. Наверняка существовала довольно веская причина, из-за которой отец не хотел, чтобы кто-то нашел это письмо, — но она еще не знала какая. Она отложила письмо в сторону, засунула фотографию в карман и продолжила поиски.

Очень скоро она наткнулась на пачки банковских счетов, перевязанных веревкой. Их насчитывалось несколько десятков, и все они были аккуратно рассортированы: казалось, что какая-то добросовестная секретарша заботливо разложила их по папкам. Селестрия бегло просмотрела их, не вполне понимая, что ищет. Вдруг ее взгляд упал на круглую сумму денег, которую отец снял со счета. К ее изумлению, деньги были перечислены на совершенно незнакомое ей имя, некому Ф. Дж. Б. Салазару. «Так вот куда уплыли наши денежки», — подумала она, и от волнения ее сердце бешено заколотилось. Переводы были крупными, регулярными, а их количество таким большим, что она ахнула от удивления. Она также не могла не заметить, что за последние два месяца переводы стали более крупными и частыми.

Она с головой ушла в банковские счета и даже не услышала телефонного звонка. Спустя минуту в дверях появилась миссис Уэйнбридж.

— Селестрия, с тобой хочет поговорить мистер Эйдан Куни.

Она неохотно оторвалась от бумаг и ответила на звонок в кухне.

— Эйдан, — сказала она.

— Дорогая, мне так жаль твоего отца. Какое несчастье!

— Да, знаю. Это ужасно.

— Я позвонил в Корнуолл. Надменный дворецкий сказал, что ты здесь.

— А, Соумз, — сказала Селестрия и улыбнулась. — Боюсь, он чересчур напыщенный.

— Ты одна?

— Да. Я не могла больше находиться там ни минуты. Ты не представляешь, как там ужасно. Все скорбят. Тела не нашли. Похоронить некого. Просто какое-то ужасное состояние неопределенности. Я должна была сбежать оттуда как можно скорее. — Она так быстро говорила, что речь стала сбивчивой.

— Позволь пригласить тебя на ужин, — предложил он. — Только ты и я. Я позабочусь о тебе. — Его голос был насыщенным и зернистым, как коричневый сахар. Она почувствовала, как слезы наполнили ее глаза, и ее охватило страстное желание немедленно очутиться в его объятиях.

— С огромным удовольствием, — ответила она. Казалось, его отношение к ней ничуть не изменилось, несмотря на самоубийство отца, и она была ему благодарна за это.

— Я заеду за тобой в семь. — Он помедлил, а затем сказал: — Если я тебе вдруг понадоблюсь, ты знаешь мой телефонный номер.

— Спасибо. Со мной все в порядке, не беспокойся. Увидимся позже. — Она положила трубку, улыбаясь. Эйдан Куни — как раз то, что ей было нужно. — Уэйни! — закричала она. — Не жди меня на ужин. — Миссис Уэйнбридж как раз вышла, тяжело дыша, из другого крыла дома.

— Какой-то приятный молодой человек? — спросила она, положив руки на талию.

— Да, он действительно приятный. Мама наверняка бы рассматривала его как достойного претендента на руку и сердце, хотя я не уверена, что согласна с ней.

— Тогда кого бы ты хотела видеть на его месте?

— О, я не знаю, — ответила Селестрия, пожав плечами. — Кого-нибудь совершенно непредсказуемого. Кого-то, кто не смотрел бы на меня безропотными и покорными глазами.

— А я на твоем бы месте вспомнила народную мудрость о том, что дареному коню в зубы не смотрят.

— Вот именно. Я как раз уверена, что он достаточно послушная лошадка!

— Ты не услышала, что я тебе говорила.

— Я ищу настоящего льва.

— И наживешь только одни проблемы.

— Совершенно верно, — улыбнувшись, сказала Селестрия. — Их-то я как раз и ищу.

Миссис Уэйнбридж покачала головой.

— Что прикажете делать со всеми этими бумагами? — спросила она, заметив, что они разбросаны по всему полу в кладовой. — Если бы мистер Монтегю был еще жив, он бы крайне удивился.

— Да ничего, просто оставь их здесь. И вели Джеку Брайану наточить ножи как следует. Возможно, они мне понадобятся!

Селестрия взяла такси и подъехала к банку Кутса, расположенному в Уэст-Энде, где попросила о встрече с менеджером.

— Мистер Смит на ленче, — проинформировала ее бухгалтер операционного отдела.

— Но это довольно срочно, — сказала Селестрия, нетерпеливо постукивая пальцами по столу. — Меня зовут Селестрия Монтегю. — К негодованию Селестрии, ее имя, казалось, ни о чем не говорило служащей банка.

— Вам лучше поговорить с мисс Бентам, — посоветовала женщина, поняв, что заносчивая молодая леди является важной особой. — Я здесь новенькая. — Она сконфуженно кашлянула и удалилась на поиски своей коллеги.

Селестрия стояла, окидывая взглядом высокие потолки и роскошные деревянные столы, каменный пол и большие массивные двери. Здесь царил дух бюрократии и роскоши, который напомнил ей об отце. Она вдруг явственно представила себе, как он входит сюда в своем темном костюме и пальто, в одной руке держа портфель, а на другую элегантно повесив зонт с загнутой ручкой. В банке почти никого не было, кроме пожилого мужчины в костюме и котелке, который выписывал чек в углу зала.

В конце концов появилась мисс Бентам — женщина средних лет, носившая традиционный костюм, практичные туфли на прочных каблуках и плотные колготки. Увидев Селестрию, она улыбнулась. Выражение ее лица, обычно деловое и спокойное, сменилось оживлением.

— Мисс Монтегю, — сказала она и, еще не приблизившись, охотно протянула ей руку. Селестрия подала свою, и та многозначительно пожала ее. — Пройдемте в мой кабинет, где нам никто не будет мешать. — Следуя за ней, Селестрия видела, как добротные туфли мисс Бентам отчеканивают шаги на гладком полу, а раздававшийся при этом звук каблуков эхом отдавался в полупустом помещении. Пожилой мужчина в котелке повернулся: его внимание привлекла прекрасная молодая девушка с танцующей походкой. Селестрия перехватила взгляд старика и так надменно посмотрела, что застала беднягу врасплох, заставив его отвернуться.

Кабинет мисс Бентам представлял собой красивую комнату с витиеватым бордюром, обрамляющим стены, и огромным подъемным окном, которое выходило на тихий закоулок. Она предложила Селестрии присесть на обитый тканью стул и угоститься чашечкой чая, от которой та вежливо отказалась.

— Я пришла сюда, чтобы поговорить о своем отце, — сказала она, положив себе на колени коричневую сумочку из крокодиловой кожи.

— Мистер Монтегю является очень надежным клиентом, — ответила мисс Бентам, но на ее лице тотчас промелькнула тень беспокойства.

— Являлся, — поправила Селестрия.

— Не понимаю, о чем вы.

— Мой отец умер, — невозмутимо констатировала она. Мисс Бентам коротко вздохнула. — К сожалению, он погиб, катаясь на лодке в Корнуолле.

Мисс Бентам поднесла руку к губам.

— Когда? — Ее голос оборвался, и Селестрия интуитивно поняла, что ее отец значил для этой женщины нечто большее, чем деньги. — О боже, простите меня! Это такое потрясение. — Она упала в кресло.

— На прошлой неделе.

— Мне так жаль. Это ужасно!

— Это нелегкое время для всей нашей семьи, как вы можете себе представить. Я приехала в Лондон, чтобы разобраться с его делами.

— Ну разумеется. Я всегда буду рада хоть чем-то вам помочь. Обращайтесь по любому вопросу. — Мисс Бентам вытащила белый хлопчатобумажный платочек из своего рукава и протерла глаза, сняв очки. Селестрия заметила, что ее руки дрожат. — Он был таким добропорядочным человеком, мисс Монтегю. У него всегда находилась минутка, чтобы перекинуться с нами несколькими словами. Видите ли, большинство людей так не поступают. И это вполне объяснимо. Все заняты. Но мистер Монтегю… — Она улыбнулась, и на ее щеках заиграл румянец. — Он был настоящим джентльменом. Я всегда с нетерпением ждала его появления.

— Мне любопытно, почему эти большие суммы денег постоянно перечислялись на имя некого Ф. Дж. Б. Салазара. — Селестрия передала перечень банковских счетов мисс Бентам, которая надела очки и уже успокоилась. Она какое-то время перелистывала страницы, просматривая их сверху донизу. Наконец она, покачав головой, вернула их Селестрии.

— Боюсь, я не смогу дать вам интересующую вас информацию. — Было видно, что она сомневается, как будто выбирая между своим отношением к мистеру Монтегю и верностью банку и его принципам. Селестрия почувствовала, что женщина дала слабину, и воспользовалась этим.

— Моя мама оказалась в больнице из-за этого ужасного потрясения, а мой дорогой братик Гарри не вымолвил ни слова с тех пор, как наш папа умер. Мне очень-очень нужно знать. — Говоря неправду, она не чувствовала никаких угрызений совести. Она опустила глаза, чтобы произвести еще большее впечатление, и услышала, как мисс Бентам протяжно вздохнула.

— Что ж, могу лишь сказать, что этот Ф. Дж. Б. Салазар живет на юге Италии, — спокойным голосом сказала она. — Но я не знаю, где именно. Меня эта информация не интересовала. Вам следует расспросить графиню Валонью.

— Кого?

— Секретаршу мистера Монтегю. Я не видела его уже несколько месяцев, а графиня Валонья приходила сюда каждую неделю, чтобы договориться о перечислениях и сделках.

— У вас есть ее адрес?

Мисс Бентам сняла очки, потерла переносицу и внезапно расстроенным тоном произнесла:

— Боюсь, что нет. Но я частенько отсылала ей бумаги в Венгерский клуб, который находится в Хэмпстеде.

— Спасибо вам, мисс Бентам. Вы были необычайно добры ко мне. Мой отец, наверное, очень вам доверял. — Селестрия засунула бумаги в свою сумочку и встала.

— Он был истинным джентльменом, мисс Монтегю. Его уход — большая потеря для всех нас.

Покидая комнату, Селестрия видела, как мисс Бентам вытирает слезы своим крошечным платком, потрясенная печальной новостью. Селестрии действительно повезло, что мистер Смит отправился на ленч, потому что он вряд ли пошел бы ей навстречу. Она взглянула на часы — времени было вполне достаточно для того, чтобы нанести визит в Венгерский клуб.

Глава 13

Сюжет усложнялся, обрастая все новыми и новыми фактами. Селестрия никогда не слышала о графине Валонье, но, возможно, это как раз и была та самая Джитта, с которой ее отец разговаривал по телефону.

Селестрия окликнула таксиста и через тридцать минут уже стояла на ступеньках, ведущих в Венгерский клуб. В здании царил полумрак, так как освещение было тусклым, потолки уходили ввысь, а темный деревянный пол был выложен широкими гладкими досками. Старая лестница круто устремлялась вверх, заканчиваясь пролетом, где на стене висело огромное позолоченное зеркало. Воздух казался тяжелым от кисловатого запаха застоявшихся цветов. Внизу никого не было, но с верхнего этажа доносились чьи-то приглушенные голоса. Она стала подниматься по лестнице, судорожно сжимая в руках свою сумочку и страшась неизвестности.

Наверху были две громадные комнаты, разделенные пролетом, где две старушки в шляпах и перчатках сидели на малиновом бархатном диване, полушепотом разговаривая друг с другом и энергично качая головами, явно демонстрируя свое негодование. Увидев Селестрию, они перестали судачить и стали осторожно наблюдать за ней из-под шляп. Не обращая на них внимания, Селестрия проследовала в первую комнату, где небольшая группа людей сидела за столиками, попивая кофе и горячительные напитки, куря практически в полной темноте. Атмосфера была мрачной, как будто их печаль трансформировалась в серый туман, который висел над ними и не желал подниматься выше.

Большинство людей были пожилыми и очень элегантно одетыми. Шляпы некоторых леди украшали перья, а на их плечи, несмотря на теплую погоду, были наброшены меховые накидки. На шеях женщин красовались жемчуга и бриллиантовые броши, ярко блестевшие в тусклом свете. Несколько джентльменов в шляпах и строгих костюмах сидели за столом, играя в карты и горько усмехаясь, хотя при других обстоятельствах они посмеялись бы от души. В углу, возле стойки трое музыкантов исполняли цыганские мелодии под аккомпанемент скрипки и гитары. Почтенная пара медленно танцевала в полутемной комнате. Некоторые из посетителей говорили на венгерском языке, другие — на английском, произнося слова скорбным, почти трагическим тоном, но их разговоры сводились приблизительно к одному: «Революция… они предали свою страну… храбрецы положили свои жизни… а мы уже немощные, и единственное, о чем мы могли бы мечтать, так это умереть в родном краю…» Селестрия понимала, что находится в центре всеобщего внимания, особенно со стороны женщин, чье неприязненное отношение к ней проявлялось так же сильно, как и их страдание. И это было вполне объяснимо: она являлась в их глазах чужой, незваной гостьей. Решив, что все-таки благоразумнее подойти к мужчинам, она быстрыми шагами направилась к столику, за которым четыре чудаковатых старичка играли в карты. Селестрия напустила на себя уверенный вид, хотя это было далеко от истины.

— Извините, — приторным голосом произнесла она. — Я кое-кого ищу. — Один из мужчин изумленно поднял свои густые брови, пушистые и рыжие, как лисий хвост, и кивнул. Селестрия продолжала. — Графиню Валонью, — объявила она. При упоминании этого имени все четверо мгновенно обменялись хитрыми взглядами. Человек с лисьими бровями пожал плечами, продолжая покуривать трубку.

— Графиня не появлялась здесь уже неделю, — ответил он.

— А вы случайно не знаете, где я могу ее найти? — Она выдавила из себя застенчивую улыбку.

— А кто ее спрашивает?

— Меня зовут Селестрия Монтегю.

— Граф Бадрасси, — представился мужчина, протягивая руку. Он даже не улыбнулся. — Ты не хотела бы присесть и составить компанию старику?

— Благодарю, но я не собираюсь здесь оставаться, — вежливо ответила она, не желая его обидеть. — Я по очень срочному делу. — Граф Бадрасси обратился к своим товарищам на венгерском языке, и они все вдруг рассмеялись, явно на ее счет. Она почувствовала, что ее планы начинают рушиться, и тут ей в голову пришла неожиданная мысль.

— Это касается ее семьи, — вдруг произнесла она. — У меня очень плохие новости.

Неожиданно их лица стали серьезными: они прекрасно знали значение этих слов, которые могли ассоциироваться лишь с наихудшими предположениями. Граф Бадрасси завел беседу с соседом, не вынимая трубки изо рта, и, взяв колоду карт, ясно дал ей понять, что их разговор окончен.

— Она живет в Уэймуте. Я не помню номер дома, но ты узнаешь его, как только увидишь. — Она поняла, что это был максимум информации, которую она могла здесь получить.

Выйдя наконец из помещения, она с облегчением снова вдохнула теплый лондонский воздух, оставив подозрительных пожилых людей и дальше прозябать в бездействии. До района уэймутских конюшен можно было добраться на такси. Маленькая улица, вымощенная булыжником, с домами, облицованными красноватой плиткой, с окон которых свисали симпатичные горшочки для растений, была вся залита теплыми лучами полуденного солнца. Белый пушистый кот спал на подоконнике, во сне чуть подергивая хвостом: вероятно, ему снилась миска молока или жирная мышь; молодая женщина грохотала коляской по камням, направляясь к главной дороге. Граф Бадрасси сказал, что она узнает дом, как только увидит его. Как жаль, что она не задала ему наводящих вопросов, так как она не знала, что искать. Спрашивать было не у кого: молодая женщина с коляской была уже очень далеко от нее, а кот едва ли мог ей чем-нибудь помочь.

Она решила прогуляться по улице и заглянуть в каждое окно. Возможно, графиня прикрепила венгерский флаг к столбу возле своей двери, хотя Селестрия вряд ли бы узнала его. Она какое-то время шла, пока ее внимание не привлек последний дом по левой стороне. Он был такого же размера, как и все остальные. Но его главное отличие состояло в том, что возле него раскинулся куст вьющейся глицинии, ветки которой, устремляясь ввысь, полностью покрывали фасад своими сочными зелеными листьями. Окон поэтому почти не было видно, а редкие промежутки среди зарослей буйной растительности заполняли стайки птиц, которые облюбовали это место для своего постоянного проживания и выведения потомства, что явно приветствовалось, так как кое-где висели деревянные домики, прикрепленные к веткам и щедро наполненные зерном. Снаружи все выглядело очень симпатично, а вот внутри, как показалось Селестрии, могла легко возникнуть боязнь замкнутого пространства.

Она минуту стояла в тени, тщательно обдумывая, что следует сказать при встрече с графиней. Но до того, как Селестрия успела собраться с мыслями, дверь открылась и из нее выскочила экстравагантно одетая блондинка, разозленная до крайности.

— Ты что, собираешься украсть моих птиц? — прошипела она. Ее голос был низким, как у мужчины, и говорила она с сильным акцентом. Она скривилась, и макияж, который она толстым слоем наложила на лицо, казалось, вот-вот даст трещину, как сухая глина. Взгляд Селестрии упал на ее декольте. Из него бесстыдно выглядывала огромная грудь, едва помещавшаяся в голубое платье, такое тесное, что женщина с трудом могла дышать.

— Нет, конечно же, нет, — возразила Селестрия, отпрянув в ужасе.

Женщина фыркнула.

— Хотелось бы на это надеяться. Здесь живут редкие виды. Я их кормлю, поэтому они принадлежат мне. Понятно?

— Я приношу свои извинения, графиня. Меня зовут Селестрия Монтегю. — Она вдруг вспомнила, как мама учила ее никогда не отвечать на грубость тем же, чтобы не доставлять своему противнику удовольствия. Сейчас это сработало: графиня какое-то время молчала.

— Входи-ка, — наконец произнесла она и скрылась в темном маленьком доме. Селестрия последовала за женщиной, чувствуя тянущийся за ней кислый запах алкоголя вперемешку с приторным ароматом мускуса.

Дом был завален вещами, напоминая пышно украшенный будуар. На диване, ниспадая складками, лежали шелковые покрывала, в основном бледно-зеленых и розовых оттенков, а пурпурные бархатные шторы внизу были присобраны кружевами и выглядели как искусно сделанный театральный занавес. Пол украшали персидские ковры, и на каждом шагу попадались горшочки с цветами, стоявшие на кружевных салфетках. Селестрия заметила початую бутылку джина на круглом обеденном столе и отсутствие рюмки. Запах алкоголя был настолько резким, что, казалось, женщина вместе с потом выделяет пары джина, тщетно пытаясь заглушить его вонь мускусом. Селестрия, которая отличалась прекрасным обонянием и тонким пищеварением, вдруг почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она вздохнула с облегчением, когда графиня закурила сигарету, и запахи в воздухе смешались с табаком.

— Садись, — предложила графиня, плюхаясь сама на мягкий стул, стоящий напротив пустого камина. — Твой отец прислал тебя? — И, еще не дождавшись ответа, она с трудом встала на ноги и оперлась на камин, заваленный фарфоровыми статуэтками. — Или это была твоя мать? — Она вульгарно хмыкнула.

— Он умер, — ответила Селестрия, пытаясь понять, каковы были отношения между этой неприятной особой и ее отцом. В одном она не сомневалась — они не были любовниками. Отец никогда бы не пал так низко. Графиня неожиданно повернулась, ее блеклые глаза наполнились тоской.

— Умер? — Она от неожиданности открыла рот. Казалось, женщина была не в состоянии его снова закрыть. — Нет, этого не может быть. Ты меня обманываешь.

— К сожалению, нет, — ответила Селестрия, открывая сумочку, чтобы найти свои сигареты. Чем скорее ей удастся уйти отсюда, тем лучше. Она поднесла сигарету к губам и щелкнула зажигалкой. — Он погиб, плавая на лодке в Корнуолле на прошлой неделе, — добавила она, выпуская клубы дыма в отвратительно пахнущий воздух.

Пытаясь что-то вспомнить, графиня стала быстро вращать зрачками.

— Я говорила с ним на прошлой неделе, — резко возразила она. — Он был жив и здоров.

— Ну да, ведь вы же говорили с ним перед его смертью.

Казалось, графине было трудно вспомнить, что она делала сегодня утром, а что уж говорить о событиях недельной давности. Вдруг на ее лице появилась торжествующая улыбка.

— Ты не помешаешь мне видеться с ним. Знаешь ли, запретная любовь еще желаннее.

Селестрия раздраженно вздохнула. «О боже, — устало подумала она, — еще одна женщина, потерявшая голову от любви к моему отцу».

— Мне совсем не интересно, какие чувства вы испытываете к моему отцу. Меня это просто не волнует. На самом деле, графиня Валонья, я не из тех, кто хотел бы помешать вам с ним встречаться. Он совершил самоубийство, если вы действительно хотите знать. Он бросил нас всех.

Графиня Валонья какое-то время хранила молчание. Она смотрела в одну точку, обуреваемая печальными мыслями. А у Селестрии появилась минутка, чтобы обдумать следующий шаг. Пока графиня сидела, находясь в состоянии полного транса, Селестрия спокойно покуривала на диване, наблюдая за ней. Лицо графини расслабилось и обмякло, словно мокрая глина. Ее полные губы обвисли, увлекая за собой и подбородок, темные корни волос начали явственно проступать, и от этого их цвет еще больше стал напоминать цвет меди. Сейчас она казалась маленькой и несчастной. Наконец она повернулась и посмотрела на Селестрию вызывающим взглядом.

— И ты пришла рассказать мне об этом?

— Да, — сказала Селестрия. — И проследить, куда ушли деньги, которые вы посылали для него в Италию.

При упоминании о деньгах плечи графини стали неподвижными.

— Не знаю, о чем ты говоришь. — Теперь она выглядела подозрительной, как будто это была ловушка и мистер Монтегю просто проверял ее на верность.

— А к чему это скрывать? Ведь вы же папина секретарша, не так ли?

Графиня оскорбилась.

— Секретарша? — Она сдержала приступ смеха. — Ты думаешь, что я, графиня Валонья, была простой секретаршей? — Теперь уже Селестрии стало неловко.

— Вы каждую неделю приходили в банк, — сказала она, пытаясь настоять на своем.

— Да, я работала с твоим отцом, но никогда не числилась его секретаршей. Я была ему жизненно необходима. Ничего бы у него не получилось, если бы не мое участие. Внешность может быть обманчивой, ты наверняка об этом знаешь, не правда ли? Для благовоспитанной девушки ты очень груба.

— Чем же вы занимались?

«У отца не было работы в течение последних двух лет», — подумала Селестрия, еще больше сбитая с толку.

— Если отец никогда не обсуждал с тобой дела, то я-то уж точно не должна просвещать тебя в этом вопросе. Раз он отправил деньги за границу, значит, на то была веская причина. И если ты надеешься получить эти деньги обратно, то… — Она пожала плечами. — Пусть Господь поможет тебе, это не входит в мои обязанности.

Графиня поднялась. Она слегка пошатывалась, но ей удалось удержать равновесие, схватившись за камин. Она бросила окурок на решетку и неуверенной походкой направилась к обеденному столу, дрожащими руками взяла бутылку джина и пригубила ее.

— Я редко выпиваю, — злобно произнесла она, сделав большой глоток. — Я любила Монти. Это любовь, которую ты, возможно, не поймешь, так как слишком юна и избалована. Если бы тебе пришлось пройти через то, что я прошла, когда смерть преследует тебя по пятам, то ты поняла бы, что любовь является единственной вещью, которая останется с тобой после смерти. — Она снова жадно приложилась к бутылке и громко причмокнула.

Селестрия с отвращением наблюдала за женщиной. Она ненавидела этот звук больше всего на свете. Он напомнил ей о тете Антилопе, которая чавкала как свинья, когда что-то ела или пила.

— Я бы все сделала для твоего отца. — Ее голова тряслась, как у куклы. Она ухватилась за спинку стула, чтобы не потерять равновесие. — Все. Но разве ты можешь понять? Держу пари, что ты даже как следует не знала своего отца. Ха, так же, впрочем, как и твоя мать. Монти был для нее незнакомцем. Я понимала его лучше, чем все вы, вместе взятые. Тебе это ясно? Чем все вы, вместе взятые. — Ее язык вдруг стал заплетаться. Селестрия с ужасом наблюдала, как графиня пошла к лестнице, держась за бок и морщась от боли. — Если смерть заберет и меня тоже, мы соединимся на небесах. — Она поставила ногу на первую ступеньку, споткнулась и с грохотом упала.

Селестрия на какое-то мгновение оцепенела, не зная, что делать. Графиня лежала, крайне неудобно распластавшись на полу, кроме того, и поза ее была не совсем пристойной. Девушка знала, что нужно позвонить и позвать на помощь, но она сохраняла необыкновенную трезвость ума. Селестрия подошла к женщине и пощупала ее пульс. Она была жива, но находилась без сознания. И вместо того чтобы броситься спасать графиню, Селестрия стала обдумывать, какую выгоду из сложившейся ситуации она может получить для себя. Она принялась обыскивать дом и на этот раз отлично понимала, чего хочет.

Она начала с верхних комнат. Селестрия действовала очень быстро, потому что не знала, как скоро женщина придет в себя. Открыв дверь в ванную комнату, она ужаснулась, увидев там дохлую белку. Окно было открыто нараспашку. Стараясь не обращать внимания на мертвого зверька, она жадно вдохнула глоток воздуха. Она не понимала, как кто-то может вот так жить, но больше всего ее ставил в тупик вопрос: что могло быть общего у папы с этой женщиной?

В спальне не было ничего интересного, кроме бутылочки с морфием, спрятанной за ночным горшком, хранящимся в шкафчике возле кровати. Теперь стало ясно, почему графиня вдруг захотела подняться наверх. Селестрия поспешила вниз по лестнице и начала рыться в бумагах, лежащих на крышке пианино. Она мельком взглянула на графиню, которая несколько раз вздрогнула. Ее лицо сейчас было мертвенно-бледным. Девушка понимала, что жизнь в ней едва теплится. Раздираемая одновременно чувством сострадания и желанием во что бы то ни стало достичь цели, Селестрия продолжала поспешно исследовать бумаги, надеясь, что графиня пробудет без сознания до того момента, как она найдет то, что ищет.

— Я сейчас позвоню в «скорую помощь», обещаю, — сказала она, хотя прекрасно знала, что графиня ее не слышит.

Наконец она наткнулась на корешки чеков, адресованных Ф. Дж. Б. Салазару из Апулии, расположенной на юго-востоке Италии. Апулия — что-то знакомое… И тут она припомнила странное письмо от некой Фредди, жившей в Италии. Здесь же лежали счета из частных медицинских кабинетов, расположенных на Харли-стрит. Большинство из них — за морфий, другие — за препараты, названия которых были ей совершенно незнакомы, все они были оплачены Салазаром. Нашлись также бланки перечислений денег из того же места. Какая же, черт подери, существует связь между ее отцом, Салазаром, графиней и Фредди?

Она свернула бумаги и засунула их в свою сумочку. Графиня лежала не шевелясь. Селестрия сняла телефонную трубку и набрала 999. Она дала необходимую информацию, назвав приблизительный адрес и свое имя, сочиненное на ходу, и покинула дом, даже не удостоверившись, жива или мертва эта женщина.

В семь часов раздался звонок в дверь. У Селестрии хватило времени только на то, чтобы искупаться и переодеться, но не для того, чтобы как следует поразмышлять над своими сегодняшними находками. Она даже не вынула счета и прочие бумаги из сумочки, оставив их на потом, когда у нее появится свободная минута, чтобы просмотреть их снова и подумать, что они могут означать. Она ни разу не вспомнила о несчастной графине, чья печальная роль в жизни ее отца все еще не была до конца выяснена и требовала существенных разъяснений. Когда Селестрия прижалась щекой к лицу Эйдана и вдохнула стойкий аромат его крема для бритья, она позволила себе наконец отвлечься от всех проблем.

— Так приятно тебя видеть, Эйдан, — сказала она, когда он поцеловал ее.

— Я скучал по тебе, дорогая, — ответил он, и что-то внутри нее перевернулось, так как его слова, которые он прошептал ей на ушко, напомнили ей об их сладостной случайной встрече в консерватории. Если кому и было под силу помочь ей забыть ужас прошедшей недели, так это Эйдану.

— Я зарезервировал столик в маленьком очаровательном ресторанчике на Пимлико Грин, — произнес он. — Там уютно и тихо. Я подумал, что тебе бы не понравилось шумное место, наводненное людьми.

— Мне бы не хотелось сегодня вечером вдруг встретить кого-нибудь из своих знакомых, — сказала она, беря его под руку и позволив ему провести ее по лестнице к машине. — Я еще не готова.

— Конечно, дорогая, ты не готова. Я так счастлив, что ты здесь и я могу позаботиться о тебе. Боже мой, мне было просто невыносимо думать, что ты вынуждена отсиживаться в этом проклятом Корнуолле. — Когда они подошли к его блестящему зеленому «остину хили», он открыл перед ней дверь, медленно окинув ее с головы до ног взглядом, полным восхищения. — Я, кажется, не сказал тебе, как прекрасно ты выглядишь сегодня вечером. — Его голос был серьезным и честным. Селестрия благодарно ему улыбнулась. Впервые в жизни она чувствовала себя неуверенно, как будто отец забрал всю ее самоуверенность на дно океана.

Ресторан был действительно уютным. Столики стояли на маленьком участке, по форме напоминающем квадрат, возле цветочного магазина, все еще открытого в столь поздний час. Аромат, исходящий от лилий и роз, смешивался с приятным лондонским воздухом, благодаря чему в атмосфере города появилось что-то иностранное.

— Это мог бы быть Париж, — весело сказал Эйдан, в то время как официант выдвигал для Селестрии стул.

— На столе даже красная роза, — добавила Селестрия, вынув ее из маленькой стеклянной вазы и поднеся к носу. — Позор, это та разновидность роз, которая не пахнет.

Эйдан положил свои локти на стол, а подбородок подпер руками. Его голубые глаза с зеленым отливом сияли, когда он нежно смотрел на нее.

— Я бы хотел забрать тебя в Париж, — сказал он.

Она улыбнулась и склонила голову к плечу.

— Возможно, я буду не против, — ответила она.

— После пары бокалов вина слово «возможно» становится словом «да», — сказал он, щелкнув пальцами, чтобы подозвать официанта. — Бутылочку «Сансерре», — заказал он, даже не взглянув в карту вин. Когда официант удалился, Эйдан взял Селестрию за руку, держа ее над столом. — Нам не обязательно говорить о твоем отце, если ты сама этого не захочешь.

— В последние дни я только и делала, что говорила о нем. У меня от всего этого уже голова идет кругом.

— Могу себе представить. И самое неприятное в этой ситуации — неопределенность, ведь тело все еще не нашли, не так ли?

— И не найдут.

— Мне очень нравился твой отец. Он был из тех людей, которых просто невозможно не любить.

— Вот почему все это кажется неправдоподобным. Папа никогда не покончил бы жизнь самоубийством. Я лично думаю, что его убили.

Глаза Эйдана расширились.

— Убили? — повторил он. — Но кто?

Селестрия покачала головой.

— Не знаю. Но я начинаю многое узнавать о своем отце, чего раньше не знала. — Она снова покачала головой. — Я пока не хочу распространяться об этом. Я еще не знаю, что со всем этим делать.

— Тогда давай выпьем и поговорим о чем-нибудь другом, — предложил он. — Хочешь, я расскажу тебе о бедах других людей?

Селестрия ухмыльнулась и убрала свою руку.

— Это звучит как интересное развлечение.

— О, этот секрет касается наших приятелей лондонцев. В него с трудом можно было бы поверить, если бы не мой совершенно надежный источник. — Официант налил немного вина в бокал Эйдана. Тот слегка взболтал его, поднес к носу и затем сделал большой глоток. — Отличный вкус, — произнес он. — То, что нужно!

Потом Эйдан рассказал Селестрии обо всех скандальных происшествиях, которые ему были известны, после чего решил сделать передышку. Молодые люди откинули головы и засмеялись, и Селестрия забыла о том, что случилось с отцом, и о страшной записке из бутылки. Вино было таким легким, что она даже не замечала, сколько выпила, и очень скоро ее голова закружилась, а на душе стало так хорошо, что теперь ее больше ничто не интересовало.

Эйдан был красивым, обаятельным и лощеным, с рыжеватыми волосами и спокойными глазами цвета корнуоллских водоемов. Он был высокого роста, с широкими мужественными плечами и крепкими ногами, которые он накачал, бегая взад-вперед по полю для игры в регби, когда еще жил в Итоне. Эйдана обожала его мать, и женщины баловали его всю жизнь. Он знал, как расположить к себе даму любого возраста, и друзья считали, что он будет идеальным зятем. Селестрия находила его самоуверенность очень милой. Что-то сжималось в ее груди и теплело в низу живота, когда он смотрел на нее. Как будто он занимался с ней любовью взглядом. Она вспомнила его прикосновения, то, какими они были откровенными и греховными, потянулась к его руке и слегка сжала ее.

— Сегодняшний вечер — это как раз то, что мне было необходимо, — чуть слышно произнесла она охрипшим от волнения голосом.

— Это всего лишь начало, — сказал он, отвечая на пожатие ее руки. — Смотри, еще светло. Ты не пойдешь домой, пока не закончится ночь.

Его глаза стали серьезными. Он неотрывно смотрел на ее полуоткрытые губы, которые не решались больше произнести ни звука в предчувствии того, что должно было произойти между ними. Селестрия ощутила, что румянец заливает ее щеки при мысли о неизбежности первого интимного опыта, и опустила глаза, не в силах вынести пристального мужского взгляда.

— Я хочу забрать тебя к себе домой. Думаю, что сегодня оставаться одной тебе совершенно ни к чему.

— Тогда тебе придется не отпускать меня как минимум неделю, — засмеялась она, сплетая свои пальцы с его пальцами через стол. — Мама не вернется до следующего вторника.

— Я был бы счастлив оставаться с тобой неделю, две и даже весь остаток… — Он не закончил фразу, выражение его лица вдруг стало очень серьезным. — Я готов быть с тобой столько, сколько ты мне позволишь, — произнес он, и улыбка на его лице выразила то, что он не решился произнести.

Он оплатил ужин, и они поехали к нему домой в западную часть Лондона, в фешенебельный район Челси. Солнце спряталось за крышами домов, а небо стало какого-то расплывчато-розового цвета. Воздух был сырым и вязким, но оставался теплым, без единого намека на ветерок. На улицах стояла тишина, нарушаемая лишь воркованием упитанных голубей, которые с шумом опускались на землю, чтобы склевать крошки хлеба, разбросанные на тротуаре. Люди уехали в отпуска, а школы были закрыты на летние каникулы. Лондон был похож на призрачный город: даже из отеля «Ритц», не испытывающего недостатка в посетителях, сейчас не доносилось ни звука — не устраивали ни вечеринок, ни трапез, ни званых ужинов, и это тишина опять окунула Селестрию в пучину мрачных мыслей о жизни. По дороге девушка смотрела в окно и размышляла о том, станет ли ее жизнь такой же, как прежде. И вдруг неожиданная мысль пронеслась в ее сознании: а хочет ли она этого? Она явственно представила себе вереницу легкомысленных дней, которая ждет ее впереди: вечеринки, помолвка, замужество, рождение детей и снова вечеринки. Она отогнала от себя эти мысли с надвигающимся чувством разочарования. «Это все вино, — размышляла она, ощущая, как теплый ветерок поглаживает ее волосы, а Эйдан в это время уже въезжал на Кадоган-сквер. — Хотя я не слишком много выпила!»

Квартира Эйдана была огромной, с высокими потолками и изящными французскими дверями, ведущими на балкон, с которого открывался вид на площадь. Селестрия наблюдала, как угасает дневной свет и наступают сумерки.

— Какая прекрасная ночь! — сказала она, глядя, как розовое небо бледнеет и постепенно становится серым. Эйдан подошел к ней сзади и обнял.

— Разве она может соперничать с тобой? — прошептал он, запечатлев на ее шее нежный поцелуй. Селестрия повернулась к нему, и ее глаза вдруг наполнились грустью.

— Поцелуй меня, Эйдан. Целуй меня так, чтобы я поскорее забыла обо всем, кроме тебя.

Эйдан обхватил ее лицо руками и жадно припал к ее устам. Она закрыла глаза и с наслаждением вдыхала аромат его тела; все ненужные мысли наконец покинули ее. Поцелуй был неторопливым и ласковым, она чувствовала его теплое дыхание на своей коже. Он держал девушку в своих объятьях и крепко прижимал к себе, желая, чтобы она чувствовала себя в надежных руках. Понимая, что на балконе они находятся в поле зрения случайных прохожих, прогуливающихся по дороге, Эйдан увлек ее в комнату. Потом они легли на коричневый вельветовый диван, и их тела сплелись в страстном порыве. Селестрия нисколько не сопротивлялась, когда его рука поползла под ее платье и стала ласкать то место, где заканчиваются чулки. Она поняла сейчас, насколько ей не пара был Рафферти, с Эйданом все было естественней, а еще она чувствовала, что он ей необходим. С человеком, который был сейчас рядом, она не желала думать об отце или глубоко копаться в собственных чувствах потери и заброшенности. Она хотела впитывать его любовь, как губка, ту любовь, которую он так отчаянно стремился подарить ей.

— Я хочу заняться с тобой любовью, — прошептал он. — Давай поженимся, Селестрия, милая. Позволь мне заботиться о тебе, — настойчиво просил Эйдан. — Скажи, что ты будешь моей всегда.

— Да, Эйдан, — сказала она в ответ голосом, охрипшим от страстного желания, позволяя судьбе нести ее, как пустую ракушку во время прилива. Казалось, она уже забыла об отце, пропавших тысячах долларов и графине Валонье. Сейчас не было ничего важнее Эйдана и его широких щедрых объятий. «Он позаботится обо мне, — думала она, изрядно захмелев от выпитого вина, когда он стоял перед ней обнаженный. — И я никогда снова не останусь одна».

Глава 14

Селестрия проснулась около двух часов ночи с пульсирующей головной болью. Какое-то время она не могла сообразить, где находится. Комната была незнакомой, диван чужим, и тот факт, что она лежала нагишом, вселил в нее некоторое беспокойство. Потом она перевела взгляд на Эйдана и увидела, что он спит со счастливым выражением лица в отблесках света, пробивавшегося с улицы. Молодой человек лежал рядом, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Она уставилась в потолок, пытаясь до мельчайших подробностей воспроизвести события прошлого вечера. Они занимались любовью, это не оставляло никаких сомнений: между ног она ощущала довольно неприятное жжение. Селестрия даже не могла припомнить, понравилось ли ей то, что случилось, или нет, и ей было очень стыдно, ведь это был ее первый сексуальный опыт с мужчиной. Она вспомнила, как ее мысли куда-то унеслись, пока он ласкал ее. Эйдан оказался довольно изощренным любовником. Она бы даже посмеялась над своими воспоминаниями, если бы ее голова не раскалывалась от боли. Без сомнения, все, что случилось между ними, было великолепно, однако сейчас она почему-то чувствовала себя дешевой шлюхой. Когда она попыталась встать с постели, не разбудив своего любовника, то вдруг в памяти всплыло, как он говорил что-то насчет женитьбы. Что она ему ответила, ей вспомнить не удалось.

Селестрия попыталась найти свою одежду, в беспорядке разбросанную по всей спальне. Ее трусики лежали под диваном, туфли в коридоре. Она поспешно оделась и на цыпочках вышла из комнаты, даже не оглянувшись на Эйдана.

«Вот уже второго человека я оставляю лежать в бессознательном состоянии за последние двадцать четыре часа, — подумала она. — Но на этот раз использовали меня».

Она направилась к Понт-стрит. Улица впереди была безлюдной, если не считать случайного такси, которое ехало мимо, прорезая темноту желтыми фарами. Ей без проблем удалось его остановить. Понимая, что вид у нее довольно растрепанный, она даже не пыталась заговорить с водителем. Вместо этого она смотрела в окно, чувствуя себя совершенно опустошенной. Интимная близость должна быть чем-то сокровенным и особенным, единением двух человеческих душ, которые с любовью и заботой относятся друг к другу. И конечно же, не имеет ничего общего с высоким чувством то, что произошло сегодня ночью, проведенной в пьяном угаре, со смутными воспоминаниями на следующее утро.

Селестрия Монтегю, которой исполнился двадцать один год, отдавшись мужчине и став настоящей женщиной, металась по своей кровати, натягивая на голову простыни и одеяла и пытаясь таким образом отрешиться от окружающего ее мира, пока наконец не забылась глубоким спокойным сном.

Она проснулась шесть часов спустя от настойчивого телефонного звонка, доносившегося из маминой спальни, смежной с ее комнатой. «Где же Уэйни?» — сердито подумала она, ожидая, что та поднимет трубку. Но телефон не смолкал. Со стоном девушка перевернулась на другой бок и положила на ухо подушку. Еще было не время встречаться с Эйданом. Кроме того, Селестрия не знала, что она чувствует к нему, лучше было вообще ничего не чувствовать. «Я подумаю об этом позже», — решила она и снова заснула. В 11.25 ее опять разбудил телефон. Он трезвонил не переставая. «О боже, какой же он настойчивый», — сокрушалась она, понимая, что на этот раз придется ответить на звонок. Нехотя выбравшись из постели и слегка пошатываясь, она прошла в комнату матери и сняла трубку. К ее удивлению, на другом конце провода раздался громогласный голос Ричарда У Бэнкрофта II.

— Лисичка? Я названиваю тебе все утро.

— Дедушка? — произнесла пораженная Селестрия. Лисичка — так он любя называл ее с детства.

— Нет, Санта-Клаус. Ну а кто же еще?

— Ты где?

— Я остановился в отеле «Клериджз».

— Так ты в Лондоне! — Эта новость была подобна уколу адреналина.

— Моя внучка не откажется разделить со мной ленч сегодня в отеле «Ритц»?

— Это такая неожиданность для меня!

— Надеюсь, приятная. Насколько мне известно, жизнь тебе недавно преподнесла довольно скверный сюрприз.

— И это еще мягко сказано, — сипло засмеялась она.

— Ну, расскажешь мне все подробно во время ленча. Встречаемся ровно в 12.30.

— Ты уже говорил с мамой?

— А как бы иначе я узнал, где ты, лисичка? Прячешься здесь совершенно одна. Вот я и подумал: не составить ли тебе компанию? И не опаздывай!

Она услышала, что он усмехнулся, и представила, как любимый дед сейчас сидит в роскошном номере отеля, завернувшись в свой бургундский халат с шелковыми отворотами, и выдыхает сигаретный дым. Наверняка его окружают фотографии, на которых он или играет в гольф с тридцать четвертым президентом США Эйзенхауэром, или вместе с Бернардом Барухом, крупным финансистом и государственным деятелем, присутствует на церемонии открытия городской библиотеки, или целует выдающуюся оперную певицу Марию Каллас после ее выступления в Риме. Дедушка был одним из последних баронов-разбойников, нефтяным королем, американцем, который любил Англию настолько, что купил самый непомерный по цене шотландский замок, какой он только смог найти, и отделал его до блеска. Он путешествовал со своей собственной хрустальной посудой и серебряным столовым набором, а его комнаты в «Клериджз» были загодя украшены бледными орхидеями и лилиями. Ричард У Бэнкрофт II был из тех, кто привык доводить дело до конца, не останавливаясь на полпути. Он любил окружать себя красивыми вещами, и его могло устроить только самое высокое качество.

Селестрия опустилась на кровать матери, пытаясь собраться с мыслями, ей казалось, что вместо головы у нее клубок шерсти.

Она посмотрела на часы: было уже 11.30. У нее оставалось меньше часа, чтобы принять ванну и одеться с иголочки, потому что дедушка хотел, чтобы она выглядела лучше всех.

Когда она погрузилась в ванну и вода с ароматом колокольчиков покрыла ее тело, смывая с него скверну прошлой ночи, она вдруг почувствовала огромное облегчение от того, что приехал дед. Наконец-то он здесь и уж точно сможет позаботиться о ней. Она без обиняков поделилась бы с ним всем на свете, а он выслушал бы ее, ласково глядя своими мудрыми серыми глазами. И если что-то было не так, он мог бы это исправить, потому что Ричард У Бэнкрофт II был человеком, имеющим огромную власть и богатство. Конечно, он не вернул бы ей отца, но наверняка не дал бы им с мамой пойти по миру. При желании она может переехать к нему в Нью-Йорк, найти там приятного богатого американца и жить припеваючи на Манхэттене, а на каникулы ездить отдыхать на остров Нантукет: от одной этой мысли она получала огромное удовольствие. К тому времени, как Селестрия надела неяркую летнюю юбку и желтую двойку из тонкой шерсти: блузку и легкий жакет, а шею и уши украсила блестящими жемчугами, она почти полностью пришла в себя. Девушка с обеих сторон заколола волосы, волнами ниспадающие на плечи и спину, и очень аккуратно нанесла макияж и накрасила губы. Выходя из квартиры, она взглянула на себя в зеркало, находящееся в холле. Ей было интересно узнать, чем можно объяснить столь внезапное изменение ее облика: тем ли, что она стала женщиной и прикоснулась к тайнам секса, или же эта метаморфоза вызвана маминой темно-красной губной помадой и жемчугом.

Селестрия доехала до отеля «Ритц» на такси. Когда она вышла из машины на тротуар, ее вдруг охватило волнение при виде блестящего красного «бентли», который остановился у входа, мурлыча, как очень большой кот. Безупречно одетый шофер в черной шляпе и перчатках сделал шаг вперед и открыл заднюю дверь, а два портье в униформе, возбужденное состояние которых выдавали розовые щеки, принялись рьяно ему помогать. И было из-за чего — ведь Ричард У Бэнкрофт II являлся не просто очень важным гостем, он был известен еще и тем, что щедро раздавал чаевые. Рита, его помощница, живо выскочила из передней двери машины, в то время как ее босс очень неторопливо встал с заднего сиденья, одаривая служащих отеля столь характерным для таких случаев самоуверенным взглядом. Коренастый, как медведь, сутулый настолько, что его голова находилась почти на уровне плеч, он медленно двинулся вперед, всем своим видом признавая горечь поражения перед старостью и неумолимо бегущим временем. Но все же у него были пышная, сверкающая серебром шевелюра, пронзительные умные глаза и столь необходимое в жизни остроумие, которые, казалось, были намного моложе своего хозяина. Он поднял руку, жестом поблагодарив шофера, и начал подниматься по лестнице. Рита, которая сопровождала мистера Бэнкрофта во всех его поездках, поспешила вперед, чтобы предупредить менеджера отеля, что он уже прибыл. Хотя это совсем не обязательно было делать. Мистер Уиндторн уже стоял в фойе, готовый встретить почетного гостя как полагается.

Селестрия проследовала за процессией, размышляя, сколько же еще пройдет времени, прежде чем они заметят ее. Она была постоянным гостем в «Ритце» и знала каждого служащего по имени. Когда мистер Уиндторн пожимал руку ее деда, то случайно посмотрел через плечо гостя, и в поле его зрения сразу же попала красивая блондинка, стоящая чуть поодаль и явно ожидающая кого-то.

— Мистер Бэнкрофт, — еще шире улыбаясь, сказал он. — Мисс Монтегю тоже здесь.

Ричард Бэнкрофт не спеша повернулся и буквально просиял при виде своей внучки.

— Ты пришла вовремя и, как всегда, выглядишь просто ослепительно! — воскликнул он с сильным американским акцентом, широко распахнув объятия в надежде, что она бросится к нему и расцелует старика. Селестрия с любовью приникла к дедушкиной груди и прижалась к его лицу — ею овладели сладостные чувства: она ощутила себя кораблем, который долго искал пристанища в тихой бухте, чтобы защититься от непостоянства морской стихии.

— Ты пахнешь колокольчиками, а сейчас ведь даже не весна, — сказал он, усмехнувшись, и внезапно ощутил себя намного моложе своих лет. Она взяла его под руку, и он нежно погладил ее кисть своей ладонью.

— Доброе утро, мисс Монтегю, — несколько холодно поприветствовала ее Рита. Она работала на мистера Бэнкрофта вот уже пятнадцать лет, и у нее вечно портилось настроение, когда кто-то из женщин, и в частности его внучка, находился в непосредственной близости от него. Стоило только Селестрии появиться рядом, как он напрочь забывал о своей помощнице.

— Мистер Бэнкрофт хотел бы сразу пройти к столу, — важно сообщила Рита мистеру Уиндторну, забегая вперед на опасно высоких каблуках.

— В самом прекрасном ресторане Лондона можно просидеть до самого вечера, — добавил мистер Бэнкрофт, идя по коридору по направлению к залу. — Рад видеть, что за год здесь ничего не изменилось, мистер Уиндторн.

По пути Селестрия поглядывала на свое отражение в зеркалах, отделанных позолотой, и думала, какая же они с дедом красивая пара. Внезапно она живо представила себе, как однажды будет идти по проходу между рядами в католической церкви, расположенной на Фарм-стрит, держа под руку своего дедушку: у нее все еще оставался искренне любящий ее и близкий ей человек, который мог стать посаженным отцом на ее свадьбе.

— Итак, лисичка, что же, черт подери, происходит? — спросил Ричард Бэнкрофт с суровым выражением лица и посмотрел ей прямо в глаза. Рита и мистер Уиндторн удалились, оставив его наслаждаться обществом внучки и вкусом отличного вина за круглым столом, скрытым от посторонних глаз и расположенным в дальнем левом углу ресторана возле окна.

— Папа, предположительно, совершил самоубийство, — ответила она. — В бутылке, лежащей на дне лодки, нашли записку со словами «Простите меня», написанную, судя по всему, на рабочем столе дяди Арчи. Еще в лодке обнаружили его карманные часы, а также туфли, выброшенные на мель, хотя как обувь на шнурках могла соскользнуть с ног сама по себе, по-прежнему остается для меня загадкой! Если ты спросишь меня, что я насчет всего этого думаю, я тебе отвечу — отец был убит.

Ричард Бэнкрофт усмехнулся и сделал маленький глоток бордо.

— Очень крепкое. Мне нравится, — прокомментировал он с видом знатока. Сомелье наполнил их бокалы. — Для начала давай не будем торопиться с поспешными выводами, лисичка. Хороший детектив сначала тщательно изучает все факты и только потом делает такое заявление, как ты.

— Ну, мы ходили к нашему адвокату, который рассказал, что у отца не было работы последние два года и он обанкротился. Однако он постоянно ездил «по делам», исколесив всю Европу. И я спрашиваю себя: что у него был за бизнес?

— Да, действительно.

— Он растратил до копейки не только свои деньги, но и мамины тоже.

— Понятно. — Ричард Бэнкрофт сощурил глаза, и по его лицу проскользнула тень, несмотря на яркие лучи солнца, которые светили сквозь высокие стеклянные двери. — Продолжай.

— Он промотал и мое наследство тоже, дедушка. И теперь маме, Гарри и мне не на что жить. Мы бедны как церковные мыши.

Ее дед засмеялся и затряс головой.

— Ты несешь полную чушь!

— Разве ты не в шоке от услышанного?

— Заканчивай свою историю.

Официант стоял, склонившись возле стола, готовый принять их заказ. Не спрашивая Селестрию, дедушка сделал выбор за нее.

— Тебе нужно поесть чего-нибудь питательного, ты бледная как смерть, — сказал он Селестрии. — Немного мяса с кровью — как раз то, что доктор прописал. Не помешает и капелька вина, оно вернет твоим щекам румянец. — Селестрия сделала совсем небольшой глоток, чтобы не обидеть его. Она понимала, что и так достаточно выпила прошлой ночью, и этой дозы ей хватит на месяц вперед. — До этого момента все, что ты мне рассказала, выглядит скверно, — произнес дедушка. — Давай пойдем дальше.

Селестрия продолжала свой рассказ и была счастлива, что может поделиться тайной информацией с кем-то, кто наверняка лучше разбирается в таких делах.

— Я больше ни минуты не могла оставаться в Пендрифте. Мама не вставала с кровати, сокрушаясь, как бы у Пучи от стресса не случилось нервное расстройство. У меня чуть не появилась боязнь закрытого пространства. Без тела папы нельзя организовать его похороны. Возможно, его никогда и не найдут. И что же нам в этом случае делать? Когда же это наконец кончится?

— Итак, нет никаких объяснений подавленному состоянию Монти, если не считать того, что сообщил вам адвокат?

— Нет. Напротив, я бы сказала, что он был счастливейшим человеком на свете!

Ричард Бэнкрофт задумчиво кивнул головой.

— Но у тебя ведь есть еще что-то, так?

— Я нашла ящик с хламом в кладовой нашего дома. Уэйни сказала, что папа вылизал свой кабинет перед тем, как отправиться в Корнуолл.

— И что же ты обнаружила, Шерлок?

— Я нашла любовное письмо от женщины по имени Фредди, которая живет в бывшем монастыре в Апулии, насколько мне известно. В нем лежала фотография папы, на которой он просто сияет. На письме не было даты. Еще я наткнулась на перечень банковских счетов, содержащих огромные суммы денег, отправленных в Италию. Я хотела узнать, кому же они все перечислялись, поэтому пошла в банк, где мне сказали, что вся информация строго конфиденциальна. Но…

— Ты прибегла к своим чарам, не так ли, лисичка? — спросил он, ухмыльнувшись; это явно произвело на него впечатление.

— Я нашла папиного секретаря, но она утверждает, что является его партнером. Некая Валонья, графиня, самая гротескная женщина, какую только можно встретить. Она ходила в банк, и только Богу известно, какие ей еще давали поручения. Я разыскала ее через Венгерский клуб, который находится в Хэмпстеде. Она живет в одном из этих странных конюшенных корпусов, утопающих в кустарниках, где полным-полно птиц. У нее не дом, а какая-то ярмарочная площадь, поэтому-то я довольно быстро его нашла. Но графиня отказалась дать мне исчерпывающую информацию. И знаешь, что самое нелепое во всей этой ситуации? Она пыталась убедить меня, что видела его совсем недавно целым и невредимым. Конечно же, я ей не поверила: было видно, что она пьяна. Графиня подумала, что мы с мамой пошли на хитрость, чтобы помешать ей видеться с папой, как будто она была его тайной любовницей или кем-то в этом роде. Мне не хочется верить, что у папы такой дурной вкус. Судя по тому, что его оплакивает добрая половина женщин Пендрифта, у него было из кого выбирать, имей он только желание.

— Да, он был ловеласом, этого не отнять, — сказал дед. — Но это не является преступлением.

Селестрия потянулась за сумкой и сунула в нее руку, чтобы найти счета. Она разложила их на столе прямо перед носом у дедушки.

— Я нашла их в гостиной у графини. Я выяснила, что у нее зависимость от морфия; это не считая того, то она пила прямо из бутылки неразбавленный джин. Как это, должно быть, отвратительно! А некий Салазар платил по ее счетам, а возможно, и выплачивал ей жалованье. Кроме того, он живет в Апулии, в том же месте, где и таинственная Фредди. Простое совпадение? Мне так не кажется. Он тот, кому папа постоянно перечислял деньги. И я хочу знать, почему он это делал, а еще хочу вернуть их назад. Потому что это наши деньги. Как ты думаешь, может, он шантажировал отца? Возможно, папа платил ему за то, чтобы тот о чем-то молчал? И я думаю, что эта тварь по имени Салазар виновна в папиной смерти. Может, у папы была связь с этой Фредди, и он платил ему за молчание. Одно ясно наверняка — папа не хотел, чтобы мы обо всем этом что-либо узнали.

Какое-то время Ричард Бэнкрофт, задумавшись, тщательно изучал бумажки. Он пил вино, затем откинулся на спинку стула, а официанты подали ему фуа-гра — изысканный деликатес из печени гуся. Селестрия посмотрела на тарелку с эскалопами, стоящую перед ней, и почувствовала, как ее желудок урчит от голода. С прошлой ночи у нее не было во рту и маковой росинки. Ее настроение поднялось в присутствии дедушки, и она с радостью набросилась на еду.

— Ну, лисичка по имени Холмс, теперь я знаю наверняка, что все свои лучшие качества ты унаследовала от меня.

— А как насчет моих худших качеств? — с улыбкой на лице спросила она, прекрасно зная ответ.

— Они у тебя от матери.

Селестрия от души посмеялась бы над дедушкиными словами, если бы вдруг не вспомнила о ссоре своих родителей в ту ночь, когда исчез отец: «Он сказал, что чем скорее я выйду замуж, тем лучше, потому что я только и буду делать, что выворачивать, как моя мать, его карманы, сводя с ума своими запросами». Шутка ее деда больше не казалась смешной.

— Ты согласен, что все это выглядит очень подозрительно? — спросила она.

Он пожал плечами, передавая ей счета обратно.

— Ведь это же ты детектив. Возможно, то, что ты раскопала, ничего не значит, а может, наоборот, имеет огромное значение.

— Я хочу поехать в Италию и разыскать эту тварь Салазара.

— Я так и думал.

— Я ошибаюсь?

Он взял ее руку в свою и с пониманием посмотрел на нее своими старыми мудрыми глазами.

— Возможно, но ты никогда не попадешь впросак, если доверишься своей интуиции. Разве я достиг бы всего, что у меня есть сегодня, если бы не мое природное чутье?

— Так ты начинал, руководствуясь предчувствием?

— Да, как и ты, Селестрия. Ты даже представить себе не можешь, как я начинал, и ни за что бы не поверила, каких усилий мне стоило стать тем, кем я есть сейчас. — Он имел в виду свою бизнес-империю, которая началась с добычи угля в шахтах Пенсильвании, нефти в Калифорнии, газетного дела в Чикаго, лыжного курорта, строительство которого он развернул в штате Колорадо. — Я бы вряд ли добился чего-либо в жизни, если бы не прислушивался к интуиции и не позволял своему природному чутью руководить мною. — Он сделал паузу и улыбнулся так, как улыбается настоящий картежник. — Я профинансирую твое расследование, лисичка.

— Правда? — радостно воскликнула Селестрия. — А что я скажу маме?

— Как можно меньше. Скажем, ты берешь отпуск, ведь тебе все-таки нужно прийти в себя после потери отца.

— Я знала, что ты позаботишься о нас, дедушка, — сказала счастливая Селестрия.

* * *

— Что? Ты едешь в Италию? С какой это стати? — Памела была возмущена.

— Дедушка сказал, что мне нужна передышка.

— Вся твоя жизнь — сплошная передышка, — выпалила Памела, задыхаясь от ревности и ощущения, что в ее сердце вонзили нож. Отец не предложил ей поехать в Италию.

— Мне нужно прийти в себя после папиной смерти.

— А разве мы все не нуждаемся в том же самом? Здесь не намного лучше, чем в аду. Мы пребываем в ужасном состоянии неопределенности. Я страшно хочу вернуться в Лондон на следующей неделе и отправить Гарри в школу. Его целыми днями не бывает дома: он гуляет с Дэвидом и мальчиками. Слава богу, что есть такой человек, как Дэвид. Даже не знаю, что бы я делала с Гарри, если бы он своим присутствием не отвлекал его от мрачных мыслей. Я страдаю от ужаснейших головных болей. Пережитый шок совсем доконал меня.

— Дедушка позаботится о нас, и мы не пойдем по миру с протянутой рукой.

— Деньги не могут исцелить рану, нанесенную предательством близкого человека. Меня это очень глубоко задело. Мужчина, которого я любила, с которым разделила лучшие годы своей жизни, обманул меня и растранжирил мое состояние. Я думала, что знаю его. Ты понятия не имеешь, каково мне сейчас. Боже мой, он ведь делил со мной ложе на протяжении двадцати лет! И когда ты планируешь уехать, где собираешься остановиться?

— Я еду на следующей неделе.

— Ты ведь дождешься моего приезда, правда? К чему такая спешка?

— А почему бы и нет? В это время Лондон как будто вымер, в нем нет ни души. Мне здесь ужасно скучно. — Она вдруг представила Эйдана, мирно спящего на диване, и подумала, звонил ли он ей, пока она сидела в ресторане со своим дедом.

— Где ты будешь жить?

— В Апулии.

— В Апулии? А где она находится?

— На юго-востоке Италии, как раз на «пятке».

— А почему бы тебе не поехать куда-нибудь в более цивилизованное место, например в Тоскану? Уверена, у дедушки найдутся друзья, которые тебя с радостью приютят.

— У него есть приятели в Апулии, которые живут в монастыре, названном в честь чего-то или кого-то, уж не помню точно. По всей видимости, место очень красивое, а главное, отрезанное от внешнего мира, и это как раз то, что мне больше всего сейчас нужно. Оно возле моря. — Она прикусила губу, надеясь, что мать не уличит ее во лжи.

— Совсем так же, как и Пендрифт, — сухо произнесла Памела и тяжело вздохнула. — А кто едет с тобой?

— Никто. Я мшу и сама поехать.

— Нет, определенно не можешь. Я не допущу, чтобы моя двадцатилетняя дочь ездила по миру без сопровождающего. А если тебя похитят или с тобой еще бог знает что приключится?

У Селестрии опустились руки.

— И кто, по-твоему, мог бы со мной поехать?

Памела секунду молчала, не отвечая на ее вопрос. В какой-то момент Селестрия с ужасом подумала, что мать может предложить свою кандидатуру.

— Уэйни, — наконец произнесла она, явно довольная своим выбором. — Ты можешь взять Уэйни. Думаю, она не была в отпуске много лет.

— Но она никогда не высовывала носа дальше Йоркшира!

— Она прекрасная дуэнья. Ни один слащавый итальяшка не ускользнет от взгляда Уэйни.

— Но она не умеет ни читать, ни писать, — пыталась возразить Селестрия.

— Разве это имеет какое-то значение? Ведь все будет на итальянском языке!

— А что, если она не согласится?

— Но я плачу ей жалованье. — Памела на минуту замолчала, вспомнив, что у нее за душой нет ни гроша. — Кстати, твой дедушка может оплатить и ее поездку. Пусть это будет для нее наградой за годы хорошей службы! — Селестрия отчетливо представила себе, как Уэйни будет мешать ходу ее расследования, и ее энтузиазм сошел на нет.

— Как долго еще дедушка пробудет в отеле «Клериджз»? — спросила Памела, сменив тему разговора.

— Он не сказал.

— Тогда вполне возможно, что я увижу его, перед тем как он уедет в Шотландию. — Казалось, она была не в восторге от этой мысли. — А вдруг сейчас, когда я потеряла мужа, я верну своего отца?

— А как дела у тети Джулии? — спросила Селестрия, не обращая внимания на мамины язвительные комментарии.

— Да все курит как паровоз. Она сейчас лишний раз не улыбнется, и можешь себе представить, каково нам без ее жизнерадостного настроения. Арчи проводит много времени с Элизабет. Она никак не хочет смириться со смертью Монти. Элизабет даже встречалась с отцом Далглиешем и недвусмысленно дала ему понять, что не считает смерть Монти свершившимся фактом, посоветовав молодому человеку придерживаться такого же мнения. Она ни о чем не хочет слышать, пока не найдут тела. Элизабет говорит, что носит траурное одеяние, оплакивая его исчезновение, но никак не смерть. Только Господу известно, какие предположения она строит в своей голове: возможно, как он мечется по стране с амнезией, да еще и босой! На самом деле эти несколько недель были наихудшими в моей жизни. Не думаю, что смогу когда-нибудь прийти в себя.

— Сходила бы ты на мессу. — Селестрия не знала, почему она вдруг предложила найти утешение в церкви женщине, которая вообще ни во что не верила, хотя было абсолютно ясно, что теперь, когда Монти не стало, только сам Всевышний мог вывести ее из депрессивного состояния.

— Может, и схожу, — произнесла она. Селестрия была удивлена: ответ Памелы прозвучал очень мягко, что было ей несвойственно. — Я действительно должна пойти. Позвони мне завтра, дорогая.

Памела со вздохом положила трубку. Она просто не решалась рассказать дочери, что уже встречалась с отцом Далглиешем. Разве та могла представить степень ее безысходного отчаяния? Подойдя к окну, Памела созерцала закат. Стоял прекрасный вечер, небо было бледно-голубым, а солнце, этот яркий золотой диск цвета янтаря, скрываясь за горизонт, растекалось как жидкий мед. Она вспомнила совет отца Далглиеша: «Когда в следующий раз вы увидите яркие краски заходящего солнца, остановитесь на минутку и полюбуйтесь закатом».

— Куда это ты так спешишь? — спросила Пенелопа, когда Памела пронеслась мимо. Памела не выходила из своей спальни последние три дня.

— Иду смотреть на закат, — ответила она, направляясь к утесам.

«Боже правый, — подумала Пенелопа. — Бедная женщина окончательно свихнулась».

Глава 15

Селестрия обнаружила, что события прошлой ночи, которые она сама привела в действие, сейчас стремительно развивались уже по инерции. Эйдан появился возле ее дома с огромнейшим букетом роз, под тяжестью которых он буквально согнулся, и, еще не увидев его, она почувствовала разлитый в воздухе сладкий аромат цветов, чем-то отдаленно напоминающий запах, который сопровождает церемонию сватовства жениха. Селестрию нелегко было заставить сделать что-то против ее воли. Фактически она уже приготовилась оправдываться, сославшись на выпитое вино, на затуманившуюся голову, придумать еще парочку причин, только чтобы снять с себя обязательства, которыми она, возможно, обнадежила молодого человека. Однако при виде Эйдана, сгоравшего от желания ее увидеть, она сдалась.

— Ты ведь не сожалеешь о том, что произошло ночью? — спросил он, и слова, которые он тщательно отрепетировал заранее, сейчас стремительно сорвались с языка: — Тебя не оказалось рядом, когда я проснулся. Я постоянно звонил тебе, но никто не брал трубку. Я не знал, что и думать. Надеюсь, ты не считаешь, что я воспользовался твоей слабостью. Я бы никогда…

— Глупая старушка Уэйни не работает по выходным, а я крепко спала, — нежно успокоила его Селестрия. — Неприлично молодой леди просыпаться в кровати рядом с мужчиной. Я ведь не девушка легкого поведения.

— Конечно же, нет, — произнес Эйдан, его плечи с облегчением опустились вниз. — Ты выйдешь за меня?

Она с минуту раздумывала, а потом кивнула, развеяв все его опасения.

— Да, я согласна, и все такое прочее. Знаешь, тебе не стоило так беспокоиться. — Она взяла букет и пошла в холл. — Они прекрасны. Я обожаю розы.

Возможно, то, что случилось ночью, совсем не было ошибкой, начала признавать она. В конце концов, Эйдан мог бы стать прекрасным мужем: он богат, красив, очарователен, весел и пользуется уважением. И разве так важно, что она не любит его? Всегда можно завести любовника, если уж очень этого захочется. С практической точки зрения он идеально подходил на роль заботливого мужа, она бы ни в чем не испытывала недостатка, а это самое главное. Кроме того, он знал толк в любовных утехах и был невероятно щедр на ласки, что являлось вторым важнейшим условием удачного замужества. Ее мать только вздохнула бы с облегчением, передав ее в другие руки, а еще им всем сейчас так не хватало радостных минут, чтобы как-то отвлечься от недавнего потрясения, вызванного самоубийством Монти. Селестрия положила розы на стол и повернулась лицом к своему жениху. Она позволила ему прижать себя к груди.

— Ты счастлива, моя любовь? — Эйдан пристально посмотрел на нее сверху, лаская глазами ее лицо.

— Очень, — ответила она.

И это было сущей правдой. Она больше не чувствовала себя низкопробной дешевкой после бурно проведенной ночи, Эйдан был согласен стать ее мужем, да и дедушка приехал как раз вовремя, как моряк, который спешит на помощь утопающему, бросая ему спасательный крут. Селестрия была безмерно счастлива, как и подобает в таких случаях. Она ответила ему взглядом, которым, бывало, в детстве смотрела на пару влюбленных; ее глаза при этом засветились любовью, но сердце оставалось пустым. Эйдан улыбнулся, испытывая невероятную гордость. «Она действительно любит меня», — подумал он с чувством благодарности.

— Я сгораю от нетерпения и хочу поскорее начать тебя баловать, милая. Мы вместе выберем великолепный дом, а со временем он наполнится детским щебетом. И тебя теперь все будут называть миссис Куни. Как тебе это? — «Честно? Я не в восторге», — подумала она. Но ей нравилась мысль, что ее будут называть «миссис». — Мне осталось лишь получить согласие твоей матери, — добавил он серьезно. — Когда она вернется из Корнуолла?

— А-а, — замялась Селестрия. — Мне нужно с тобой поговорить.

— В чем дело? — Он последовал за ней в гостиную.

— Мама возвращается во вторник, но я еду в Италию.

— В Италию? — Он был поражен. — Когда?

— На следующей неделе.

— Ты мне ничего об этом не говорила.

— Я приняла это решение только сегодня. Мой дедушка сейчас в Лондоне, и он считает, что отпуск пойдет мне на пользу.

— Ты ведь не отправишься туда одна, не так ли?

— Миссис Уэйнбридж, наша экономка, будет меня сопровождать, хотя она об этом еще не знает. Дедушка обо всем позаботится, поэтому обо мне не стоит волноваться. Разве ты не понимаешь: мне нужно время, чтобы прийти в себя после папиной смерти? — Она опустилась на диван, раскинувшись на нем, как довольная белая кошка.

— Конечно, понимаю. Я ведь не законченный эгоист. И как долго ты будешь в отъезде?

— Совсем недолго. Две недели, может, месяц. Я не знаю, но не больше месяца.

Эйдан расслабился.

— Ну что ж, я думаю, что переживу твой отъезд.

— Конечно же, переживешь, дорогой. — Селестрия притянула молодого человека к себе на диван и покрыла его лицо легкими поцелуями.

— Ты ведь не влюбишься в итальянца, пока будешь там, правда?

— Мне не нравятся итальянцы, — сказала она, не припоминая, чтобы когда-нибудь встречала хоть одного из них.

— Я только и буду делать, что ждать твоего возвращения, и этот месяц станет самым печальным в моей жизни: знать, что ты помолвлен с самой красивой девушкой в мире, но не иметь возможности всем об этом рассказать — что может быть хуже?

— Тебе вообще не следует об этом распространяться, — с ужасом сказала Селестрия, глотнув воздуха. Интуитивно она понимала, что неплохо было бы оставить себе маленькую лазейку для бегства, на случай если она вдруг передумает.

— Ты понравишься моим родителям, — продолжал он. — Мне не терпится им тебя представить.

Энтузиазм Эйдана приводил ее в замешательство, а мысль о встрече с его родителями очень тревожила. С точки зрения теории иерархии в животном мире он определенно находился на самой ее вершине, учитывая его богатство и положение в обществе, но она сомневалась, что он был львом. Впрочем, разве это имело значение? Какая разница, лев он или жеребец, только бы не антилопа гну, а ею он точно не был. Сейчас этим не стоило забивать голову, а свои сомнения она решила оставить на потом. Ведь через неделю она едет в Италию.

— Где бы ты хотела поужинать? — спросил Эйдан.

— А если мы пойдем позже? — прошептала Селестрия. Эйдан прильнул к ее губам и начал со всем жаром целовать. «Позже, — решила она. — Я подумаю обо всем этом позже».

Памела стояла на вершине утеса, устремив взгляд в даль моря, которое украло у нее мужа всего лишь неделю назад. Женщина до сих пор не могла поверить в его смерть, настолько непостижимой она была. Памела чувствовала себя так, как будто находилась в кошмарном сне, с нетерпением ожидая пробуждения, но этот благословенный момент никак не наступал. Казалось, она останется в нем, как в заточении, навсегда. Море внизу было спокойным, небольшие волны накатывались на песчаный берег, словно выбирая очередную жертву. Она подняла глаза в небо, которое напоказ выставило великолепные краски заката. Солнце сейчас напоминало яркий золотой диск, воспламеняющий горизонт кроваво-красными и розовыми, цвета фуксии, оттенками и освещающий легкие облака, которые неслись по небу, как клубы дыма. Она ждала, когда же почувствует хоть что-то, но на ее сердце тяжелым камнем лежала ненависть, которую она испытывала ко всему, что было вокруг: к жестокому морю и своему легкомысленному мужу. Памела наивно полагала, что Господь явится ей на запряженной ангелами колеснице или в виде яркой вспышки света, как библейскому Павлу, когда тот шел в Дамаск. Она надеялась, что хотя бы почувствует, как тяжелый груз падает с ее плеч. Но не ощущала ничего, кроме утомительного чувства безысходности.

Джулия тоже созерцала закат, сидя на террасе вместе с Пурди. Она курила сигарету в безмолвии вечера и размышляла об ужасных последствиях самоубийства ее деверя. У них с Арчи практически не осталось денег. Помощь, которой она так ждала от Монти, теперь превратилась в призрачные небесные замки. У него самого ничего не осталось, кроме пустых обещаний, и не это ли в конечном итоге явилось причиной его самоубийства? Вероятно, мысль о том, что он, обнадежив стольких людей, не смог сдержать слово, стала последней каплей.

У них не было никого, к кому они могли бы обратиться за помощью. Элизабет тоже не располагала достаточными средствами. Можно было бы рассчитывать на домики на территории их фермерского хозяйства, но они приносили довольно скудную ренту. Пендрифт стал для них тяжкой ношей. Например, нужно было отремонтировать часть крыши. Содержание такого дома требовало очень больших усилий, не говоря уже о необходимости платить за обучение детей в школе. Но несмотря ни на что все они очень любили Пендрифт. Это был единственный домашний очаг, который дети когда-либо знали, а малыш Баунси просто обожал жить на побережье. Он рос в атмосфере доверия, самостоятельно обследуя каждый уголок дома с его многочисленными коридорами и комнатами. Она улыбнулась при воспоминании о том, как находила его любимые вещи в совершенно неподходящих местах: мозаикой он забивал щели комодов, пушистую игрушку прятал под кроватью, очки для чтения, которые носила Нэнни, беспечно забросил в цветочный горшок. Следы его проказ тянулись по всему дому. Джулия вдруг начала плакать. Она даже не пыталась сдержать эмоции, слезы брызнули из глаз и ручьем потекли по щекам.

Что же им теперь делать? Джулия уже давно жила с мыслью о том, что рано или поздно им придется продать дом, и сейчас ее опасения стали реальными как никогда. Если бы им только удалось найти денег, чтобы оплатить долг Арчи! Но раздобыть такую большую сумму было непросто. Она уже подумывала устроиться на работу. Ведь у нее хорошие декораторские и дизайнерские задатки, но куда можно устроиться в ее-то возрасте? Кроме того, понадобится какое-то время, чтобы дело принесло прибыль. А деньги им необходимы сейчас. Она размышляла об Уилфриде, Сэме и своем горячо любимом Баунси. Если Пендрифт уйдет с молотка, то какое их сыновей может ждать будущее? А Памела еще осмеливалась жаловаться на бедность, хотя кому-кому, а ей-то абсолютно нечего бояться. Ее отец, без сомнения, вмешается в ситуацию и положит на ее счет кругленькую сумму. У Джулии не было такого отца, который бы выручил ее из беды. И в данном случае оставалось уповать лишь на помощь Всевышнего.

Отец Далглиеш с грустью наблюдал, как у членов семьи Монтегю постепенно сдают нервы. Он продолжал неустанно молиться за них и делал все от него зависящее, чтобы как-то утешить их, когда они искали встречи с ним в доме при церкви. Элизабет Монтегю желала узнать у него, жив ее сын или нет, и ужасалась, когда священник говорил ей, что его общение с Господом носит односторонний характер.

— Господь живет в моем сердце, — объяснял он. — И он не выдает мне сводку новостей.

Элизабет, казалось, не понимала, о чем идет речь.

— Вы знаете, он был моим любимцем, — говорила она, и ее холодные серые глаза блестели от нахлынувших чувств. — Он так похож на своего отца. Ради чего мне теперь жить дальше, если Господь забрал и Роберта?

Памела Бэнкрофт Монтегю не знала, в ком найти поддержку. Ее муж погиб, от отца она отдалилась. Единственное, что ей оставалось, — это искать утешения в церкви, по отношению к которой она раньше ничего, кроме презрения, не испытывала. Она не ходила на мессу, не желая попадаться на глаза родственникам Монти, возможно, из-за страха или своей гордыни. Ведь в течение долгих лет Памела в их присутствии позволяла себе нелицеприятно отзываться о Боге. Отец Далглиеш усердно молился, чтобы она открыла свое сердце Господу и Он вошел в него в тиши ее глубокомысленных раздумий. Возможно, тогда она сможет, нисколько не смущаясь, присоединиться к своим родственникам, заняв место в церкви на переднем ряду.

Джулия Монтегю, к которой отец Далглиеш испытывал самые теплые чувства, была благочестивой и добросердечной женщиной. Она часто наведывалась к нему, дабы излить свою душу.

— Я переживаю за Гарри, он так молод. Что же касается Селестрии, то она, как и ее мать, думает только о себе.

Отец Далглиеш подумал о своей последней встрече с молодой девушкой. Он явственно вспомнил, как она, убегая, скрылась в тумане с лицом, горящим от стыда. Он с тех пор ничего не слышал о ней, но что-то подсказывало ему, что она уже не в Пендрифте, за пределами которого он не мог ее чувствовать.

— Селестрия неплохой человек, — осторожно сказал он. — Она просто несколько потерялась в этом мире. — И почувствовал, как краска заливает ему лицо, лишь только он начал говорить о Селестрии.

— О, я не думаю, что она плохая, святой отец, она просто слишком хороша, чтобы быть совершенством. Проблема в том, что она ужасно избалована своей матерью и ей никогда не приходилось думать о ком-то, кроме себя.

— Порой жизнь бывает весьма непредсказуема. Селестрия молода, и смерть отца стала для нее ужасным потрясением. И если она не скорбит по нему должным образом сейчас, то это обязательно случится позже.

— Ее дед приехал в Лондон. Эта большая удача. Он необычный человек, просто замечательный. Дед позаботится о ней. Памела говорила мне, что он собирается отправить ее на отдых в Италию.

— В Италию?

— Да. Бедный малыш Гарри будет томиться в школе, пока его сестра греется под солнцем Италии. — Она покачала головой. — Не думаю, что это справедливо, а вы?

— Школа, вероятно, лучшее место для Гарри в настоящий момент. Его будут окружать друзья, а необходимость посещать занятия изо дня в день отвлечет его от печальных мыслей.

— Селестрия очень похожа на свою мать, отец Далглиеш. Памела, столкнувшись с проблемой, не раздумывая, идет в постель, сославшись на головную боль. Вот и Селестрия взяла и сбежала в Италию, вместо того чтобы остаться и выстрадать до конца горечь утраты своего отца.

— Каждый из нас по-разному реагирует на то, что случается в жизни. И все же, как бы далеко мы ни скрылись, нам никогда не убежать от себя.

— Но она такая эгоистка!

— У нее доброе сердце, Джулия.

Джулия искоса посмотрела на него.

— Вы говорите так, потому что вы — священник, следовательно, вы склонны видеть в человеке только хорошие качества.

«Если бы вы, как я, увидели в ее глазах безысходное отчаяние, то поняли бы, что она сейчас пребывает во мраке», — подумал он про себя, а вместо этого сказал:

— Любая, даже самая темная туча наполнена серебряным дождем.

Отец Далглиеш очень хотел разгадать тайну гибели Монти, но он, в конце концов, не был детективом. Его работа теперь заключалась прежде всего в том, чтобы находить нужные слова утешения и поддержки для людей, которых Монти оставил навсегда. И ему было бы значительно легче справиться с этой задачей, если бы нашли тело, чтобы проводить человека в последний путь. Жителям Пендрифта все это казалось очень печальным. Единственным человеком, который находил в трагедии удовольствие, была мисс Ходдел, которая имела свое собственное мнение на этот счет.

— Если бы вы спросили меня, я бы ответила, что он убил себя с одной-единственной целью — поскорее избавиться от миссис Памелы.

— Ну и зачем ему было делать это? — терпеливо спрашивал отец Далглиеш.

— Да если бы вы женились на ней, разве не сделали бы то же самое?

Священнику не терпелось покинуть комнату — он никогда в своей жизни не слышал ничего более абсурдного.

Миссис Уэйнбридж была удивлена и немного взволнована, когда Памела позвонила ей и попросила сопровождать Селестрию в Италию на следующей неделе. Ее лицо сначала залил румянец, затем оно стало серым, пока наконец не приобрело обычный бледный цвет, похожий на картофельное пюре. Она повесила трубку и дождалась за кухонным столом, когда Селестрия придет пить чай. Девушка вошла и небрежно бросила сумочку из крокодиловой кожи на сервант. Миссис Уэйнбридж медленно встала.

— Ты неважно выглядишь, Уэйни. В чем дело?

— Твоя мама попросила меня поехать с тобой в Италию.

Лицо Селестрии просияло.

— Здорово! Ты ведь поедешь, не так ли?

— Похоже, у меня нет выбора.

Селестрия стремительно подскочила к ней и взяла руки миссис Уэйнбридж в свои.

— Будет интересно, Уэйни. Это ведь наша первая поездка в Италию.

— Я никогда не выезжала дальше Лондона. Я родилась и выросла в Йоркшире. Крепкая рука, дурная голова! — Миссис Уэйнбридж выглядела так, как будто вот-вот расплачется. — Что же я буду делать в Италии?

— Ты будешь целыми днями лежать на солнце, а обращаться с тобой будут по-королевски.

— О, не думаю, что мне это понравилось бы. А где мы остановимся?

— В Апулии, в отличной гостинице, где нас еще и завтраком будут кормить. Эта область занимает как раз «пятку» Италии.

— Звучит не слишком заманчиво.

— Это возле моря. Только подумай об итальянской кухне и вине! Мы прекрасно проведем время, только ты да я.

— Ты знаешь, что говорят об итальянских мужчинах?

— Они очаровательны. Забудь, что было там во время войны, она ведь давным-давно закончилась. А вдруг ты еще возьмешь и влюбишься?

Миссис Уэйнбридж снова вспыхнула.

— О чем ты говоришь, Селестрия?! В мои-то годы!

— Мы будем заботиться друг о друге. Кроме того, тебе не кажется, что самое время хоть немного посмотреть мир?

— Я заварю чай, — сказала она. Освободив руки, она шаркающей походкой пошла наполнять чайник. — Тебе лучше держаться подальше от этих итальяшек, Селестрия. С твоей мамой приключится сердечный удар, если ты влюбишься в кого-нибудь из них.

— Да и с Эйданом тоже, — шепотом добавила Селестрия, счастливая оттого, что миссис Уэйнбридж согласилась поехать. Она присела, скинув туфли. — Да нет же, я и не собираюсь ехать в Италию, чтобы осесть там насовсем. Упаси бог! Я даже представить себе не могу более изолированного места на земле, чем Италия! Нет, я хочу выяснить, кто же подтолкнул моего отца к самоубийству, и тогда держитесь — месть моя будет страшна.

— Иногда ты несешь полную чушь, милочка. — Миссис Уэйнбридж поставила чайник на плиту.

Селестрия улыбнулась.

— То же самое говорит и мой дедушка!

Элизабет Монтегю стояла на вершине утеса, а порывы ветра, соленые от морских брызг, бушевали вокруг нее. Она с трудом выдерживала их, опираясь на палочку и сильно сутуля плечи. Ее черный плащ с капюшоном раздувался в воздухе, как крылья летучей мыши, но она не трогалась с места, пристально всматриваясь в даль мрачного Атлантического океана. Вечерело. Небо было молочно-серого цвета и постепенно приобрело приглушенные розовые и оранжевые оттенки там, где солнце садилось за горизонт океана, пока наконец не разлилось жидким золотом. Она пренебрежительно выпятила челюсть, но скорбь ее измученной души вырвалась на поверхность сквозь хрупкое сердце и, казалось, наполнила все ее тело безысходным отчаянием. Элизабет смахнула слезы, не желая сдаваться, и почувствовала, как губы задрожали снова. Когда умер Айвен, она совсем не плакала. Спрятав всю боль утраты где-то в самом потаенном уголке своей души и наглухо закупорив отверстие, старая женщина держала все в себе, не позволяя переживаниям выплеснуться наружу. Сейчас пробка ослабла, и все наболевшее начало бешено пениться и бурлить, стремясь наконец вырваться наружу, как будто старая печаль и новая беда слились воедино, в огромный неудержимый поток. Она с силой сжала палку, так что суставы ее пальцев вдруг побелели, а вены сильно набухли и стали напоминать голубых червяков, спрятавшихся под кожей. Она не сводила пристального взгляда с океана, ставшего для нее теперь таким вероломным. Она прожила на побережье всю свою жизнь. В молодые годы она плавала на яхте, купалась, радостно плескаясь в воде. В старости она находила утешение в его гармонии, приливах и отливах, маленьких дарах, которые он выбрасывал на берег из своих глубин, и диких птицах, живущих за счет его ресурсов и, словно падшие ангелы, ныряющих в волны. И вот как морская стихия отплатила ей — смертью.

Она оставалась на берегу, пока не продрогла до самых костей. Элизабет чувствовала усталость, однако душа ее была удивительно спокойна. Она вытерла лицо тыльной стороной руки и, прихрамывая, двинулась по направлению к поместью, думая о малыше Баунси. Он был единственным внуком, не испытывающим страха в ее присутствии. Преодолевая собственную слабость, она добралась до дома и, спотыкаясь, вошла через французские двери в гостиную. Она не сочла нужным известить о своем появлении и, проходя по холлу, услышала тихие голоса, доносившиеся из кабинета Арчи. Джулия и Арчи были поглощены разговором. Она на минутку остановилась, и этого времени оказалось достаточно, чтобы услышать два слова — «продать дом». Ее сердце сбилось с ритма. Этого не может быть. Они говорят о ее доме? Поместье? И слезы снова выступили на ее глазах, когда она поднималась по лестнице в комнату Баунси, но пожилая женщина тут же утешила себя мыслью, что она, возможно, что-то не расслышала, да и вообще нехорошо подслушивать чужие разговоры.

Нэнни сидела на кровати Баунси, читая малышу книгу «Маленький паровоз, у которого все получилось», когда внушительная фигура Элизабет, вся в черном одеянии, появилась в дверях. Нэнни подняла глаза и остановилась на полуслове. Она не могла припомнить, когда старуха последний раз отваживалась подняться по этой лестнице. Женщина выглядела обескровленной, ее волосы растрепались, а глаза блестели от слез. Нэнни встала ей навстречу.

— С вами все в порядке, миссис Элизабет? — спросила она, вспомнив некогда красивую женщину, которой прислуживала в молодости.

— Я пришла увидеть своего внука, — объявила Элизабет и, опираясь на палочку, прошла вперед. Нэнни отступила в сторону, чтобы та могла присесть на краешек кровати. Через минуту она со всех ног, как только позволял ее возраст, бросилась искать Джулию.

Элизабет прислонила палку к стене у изголовья и устроилась на кровати. Приятное тепло, исходящее от постели, проникло сквозь ее одежду и добралось наконец до ее холодной кожи. Баунси посмотрел на бабушку и улыбнулся.

— Не будь такой грустной, бабушка, — сказал он, и от его невинных слов к ее горлу подкатил комок. Она взяла своей сморщенной рукой его ручонку, такую маленькую и пухлую, и погладила нежную кожицу большим пальцем.

— Я больше не грущу, — ответила она, и одинокая слеза покатилась по ее щеке, задержавшись в глубоких морщинах, которыми была испещрена ее кожа возле рта.

— А почему же тогда ты плачешь?

— Потому что я безмерно рада тебя видеть, — сказала она и улыбнулась. Маленький мальчик немного удивился. — Иногда взрослые плачут, когда счастливы, — пояснила она.

Она услышала звук шагов, доносящийся из коридора, и через минуту в комнату вошли Арчи и Джулия.

— С тобой все в порядке, мама? — спросил Арчи. Он внимательно посмотрел на Джулию, которая в ответ лишь пожала плечами.

— Я пришла пожелать спокойной ночи моему внучку, — произнесла она. Элизабет подняла книгу. — А, так это «Маленький паровоз, у которого все получилось»! Между прочим, моя любимая. Почитать тебе ее?

Баунси одобрительно кивнул, подняв на родителей свои большие карие глаза и явно получая удовольствие от всеобщего внимания. Элизабет начала читать с большим воодушевлением. Она не останавливалась, лишь раз отвлекшись на Баунси, который дотронулся до нее своей ручкой и пальчиками провел по коже, там, где она все еще оставалась гладкой, но покрытой печеночными пятнами.

— Я улучшаю ее, — тихонько произнес он.

Голос Элизабет задрожал, но она, стиснув зубы, продолжала.

— Спасибо, милый. Она уже стала намного лучше, — ответила женщина.

Джулия взяла Арчи за руку и потянула его из комнаты, призывая Нэнни тоже последовать за ними. Она понимала, что свекрови необходимо побыть наедине с малышом. И если кто и способен был смягчить ее сердце, так это как раз ее трехлетний внук. Возможно, все дело было в ее растрепанных волосах и полных слез глазах, но Джулия сейчас могла с уверенностью сказать, что сердце старой женщины стало понемногу смягчаться.

Глава 16

Вернувшись в Лондон, Памела обнаружила, что комнаты дома утопают в розах.

— Боже правый, как же люди к нам добры! — произнесла она, бросая свой чемодан на пол в холле.

У Селестрии не хватило смелости рассказать матери, что все цветы были от Эйдана и предназначались ей. Она также ни словом не обмолвилась о том, что помолвлена. Пожалуй, она повременит до тех пор, пока не вернется из Италии. В данный момент девушка жила одним-единственным желанием — приоткрыть завесу тайны, окутывающей папину смерть.

Годфри, их дворецкий, вернувшись из летнего отпуска, узнал о страшном известии — самоубийстве мистера Монтегю. Этот жилистый мужчина с седыми волосами и носом, по форме напоминающим клюв, проработал в их доме практически столько же, сколько и миссис Уэйнбридж. Соблюдая все формальности, с манерами, отточенными годами преданного служения, он коротко принес свои соболезнования миссис Памеле, при этом выражение его лица было суровым, как у владельца похоронного бюро. Затем он поставил серебряный поднос, заваленный письмами, на стол в холле и понес чемодан наверх. Дойдя до спальни хозяйки, он немного постоял в дверях, которые вели в гардеробную мистера Монти: в воздухе все еще висел его запах, с годами впитавшийся в обивку мебели и теперь начавший постепенно улетучиваться. Он задержался там, не зная, что делать, и напоминал сейчас собаку, потерявшую своего хозяина.

— Без твоего отца здесь стало так пусто, — сказала Памела дочери, внезапно почувствовав, как непривычный холод наполнил комнаты.

Гарри шагнул вперед и потащил свой чемодан по лестнице. Для него Корнуолл стал сценой, где разыгралась трагедия, но также местом, где можно было отвлечься от страшного потрясения, что было крайне необходимо. Сейчас он вернулся в дом, где каждый утолок напоминал о невосполнимой утрате. Комнаты вдруг стали казаться больше, потолки выше, сама обстановка незнакомой, и в каждой вещи он ощущал призрачное присутствие своего отца. Гарри сел на кровать, позволив чувству одиночества обрушиться на него подобно гигантской волне. Теперь он, по сути, стал хозяином дома, но в душе чувствовал себя маленьким мальчиком, едва способным удержаться на плаву.

Не успела Памела перевести дух, как раздался звонок в дверь. Звонили очень настойчиво, как будто человек за дверью ужасно спешил.

— Где же Годфри? — резко спросила она, оторвавшись от груды писем, которые как раз перебирала.

— Он наверху, — ответила Селестрия.

Памела начала раздражаться.

— Разве он не слышит звонка?

— Я подойду. — Селестрия закатила глаза: дверь была всего лишь в двух шагах.

— Скажи Уэйни, чтобы она отнесла Пучи в кухню. Ему бы не помешало перекусить. — Памела побрела прочь, ее внимание привлек почерк на одном из конвертов.

Открыв дверь, Селестрия на пороге увидела Лотти, от которой исходил аромат духов «Шанель № 5».

— Боже мой, — воскликнула она, увлекая свою двоюродную сестру в дом. — Куда это ты так вырядилась? — Она нанесла на губы толстый слой красной помады и завила волосы.

— Мне нужно с тобой поговорить, — почти прошипела она, и ее взгляд заметался по холлу, как у загнанного зверя.

— Что случилось?

— А где тетя Памела?

Селестрия обернулась.

— Она была здесь минуту назад.

— Скажи ей, что я здесь, просто так, чтобы она знала.

— О, кажется, я поняла. Ты куда-то отправляешься. Мама, это всего лишь Лотти!

Она услышала, как мать в ответ закричала из гостиной:

— Не забудь про Пучи, и твой дедушка приедет в шесть.

— Давай поднимемся наверх, — предложила Селестрия.

— Нет, я не могу остаться, потому что встречаюсь с Фрэнсисом.

— Так ты хочешь, чтобы я покрывала тебя? — произнесла Селестрия с улыбкой. — Ты все-таки решилась? Вы решились на побег?

Лотти выглядела взволнованной.

— Я не уверена в этом. Точнее, я не знаю. Мне нужно с ним поговорить.

— Думаю, разговорами делу не поможешь. Лично у меня они вызывают только головную боль. Кроме того, у тебя ведь было все лето, чтобы хорошенько взвесить все за и против. Смерть родного человека научила меня очень многому, а именно: девушке необходимо, чтобы о ней кто-либо заботился, и если не отец, так ее муж. Я бы и врагу не пожелала влачить жалкое существование. Ведь это так ужасно. Мне крупно повезло, что у меня оказался богатый дедушка.

Лотти раздражала наигранность поведения сестры, ведь та никогда ни в чем не испытывала недостатка.

Селестрия понизила голос и стала очень серьезной.

— Я ни за что на свете не хочу снова оказаться на грани выживания, Лотти, и тебе не советую.

Лотти сменила тему разговора.

— Между прочим, у Мелиссы и Рафферти, похоже, все очень серьезно. Они по уши влюблены друг в друга. Я подумала, что тебе будет небезынтересно узнать об этом, — монотонным голосом произнесла она.

На какое-то мгновение Селестрия слегка заинтересовалась.

— О! — довольно резко произнесла она. — Свежо предание, учитывая то, как она скомпрометировала себя во время танца.

— Что ты имеешь в виду?

— Он набросился на нее, как животное.

— Разве?

— Ну конечно. Это можно было прочесть в его глазах. Так много позволить мужчине и не выйти за него замуж было бы, мягко говоря, неразумно. Ведь в противном случае можно испортить себе репутацию на всю оставшуюся жизнь. А Лондон — маленький город. — Лотти выглядела несколько озадаченной. — Кроме того, он наверняка богат, хорош собой, а со временем станет идеальным мужем. И, на мой взгляд, любовь здесь совершенно не обязательна.

— А я думаю иначе, — тихонько ответила Лотти. — Любовь важнее денег. Жизнь так коротка… — И ее голос почти стих. Смерть Монти научила ее, что в мире нет ничего важнее любви.

— Ты — неисправимый романтик. Нет, нужно иметь холодный рассудок, если речь идет о твоем будущем. А горячим страстям можно отдаться и потом, времени будет предостаточно. Лотти, выходи замуж за Эдди, но пусть твое сердце принадлежит Фрэнсису. Ведь все так просто. И таким способом ты убьешь двух зайцев.

Лотти обиделась. Она выпрямилась во весь рост, ее ноздри раздувались.

— А вот ты, Селестрия, каким видишь свое будущее?

Селестрия отвернулась и произнесла:

— Я хочу выйти замуж ради денег, как я тебе уже сказала. Возможно, я даже со временем полюблю своего мужа. А если нет, то тихонько найду кого-нибудь на стороне. Что в этом плохого? Папа часто любил повторять, что одиннадцатая заповедь должна гласить следующее: «Не дай себя поймать на горячем». Что ж, он абсолютно прав, и я буду следовать ей.

— Да, Селестрия, мы с тобой совершенно разные люди. Пожалуйста, не выдавай меня. Я ведь могу на тебя положиться, правда?

— Даже не сомневайся в этом.

Селестрия открыла дверь. Снаружи вся улица была залита солнечным светом, зеленые шапки деревьев маленького общественного сада готовы были вот-вот сменить цвет листвы. Она вспомнила о предстоящей поездке в Италию и почувствовала, как ее сердце переполнило волнение. В этом возбужденном состоянии ей хотелось быть великодушной.

— Каким бы ни было твое решение, Лотти, я всегда буду на твоей стороне.

— Спасибо, сестренка. Надеюсь, твоя поездка в Италию окажется успешной.

— Не волнуйся, у меня всегда чутье на успех.

— Ты будешь мне писать, правда?

— Если ты тоже напишешь и расскажешь, что решила. Ты всегда можешь приехать ко мне в Италию, если все зайдет слишком далеко. Не могу представить, чтобы тете Антилопе понравился Фрэнсис.

Они тепло обнялись, и Селестрия долго смотрела вслед Лотти, бегущей по улице к Белграв-сквер. «Мы совсем разные люди, — самодовольно подумала она, глядя, как Лотти сворачивает за угол. — Я никогда не променяю свою комфортабельную жизнь на любовь».

Памела начала распаковывать чемодан. Вся ее одежда была выстирана и выглажена, поэтому ей оставалось лишь положить вещи на место. Она не решилась зайти в гардеробную Монти. Вид пустой комнаты вызвал бы у нее очередной приступ мигрени. Обычно она распаковывала и его вещи, хотя всегда считала это довольно скучным занятием. А сейчас она очень хотела положить его носки и рубашки на место. Раскладывая свои вещи, Памела обнаружила, что брошка в виде звезды, которую она надевала на день рождения Арчи и которую ей подарил Монти, пропала. Сначала она не придала этому значения, полагая, что она, возможно, упала на дно чемодана. Но когда она вынула последние вещи, ее там не оказалось.

— Селестрия! — закричала она за дверь. — Ты не видела случайно мою брошь?

Селестрия не спеша вошла в комнату.

— Нет.

— Не может быть, чтобы я оставила ее в Пендрифте.

— Ты надевала ее после вечеринки?

— Я плохо помню то, что было после вечеринки. Ну вот, еще одно несчастье!

— Да это всего лишь брошка, — попыталась утешить ее Селестрия.

— Нет, — резко ответила Памела. — Это больше, чем просто украшение.

В тот вечер к дому номер тринадцать по Верхней Белграв-стрит подъехал красный «бентли» — Ричард У Бэнкрофт II прибыл. Его шофер остался в салоне машины, с нетерпением ожидая, когда же ему выпадет свободная минутка и он сможет сделать перекур возле ворот церкви Святого Петра, находящейся рядом с домом. Годфри открыл дверь и провел мистера Бэнкрофта в гостиную, где его ожидали дочь и двое внуков. Селестрия обняла дедушку первой, а он нежно похлопал ее по спине и поцеловал в лоб. Гарри не так хорошо был знаком со своим родственником, как сестра, а потому чувствовал себя крайне неловко и сейчас не знал, как правильнее поступить на правах хозяина дома: то ли поцеловать его, то ли просто пожать руку. Однако Ричард Бэнкрофт привык действовать без промедления. Он тут же заключил мальчишку в объятия и поцеловал его. Лицо Гарри залил румянец, но он был рад этой ласке, ведь с момента смерти отца у него не было таких близких отношений ни с кем из мужчин.

— Ты превратился в отличного молодого человека, — сказал Ричард. Он долго и внимательно рассматривал своего внука, восхищаясь его умным лицом и сожалея об ужасной утрате, боль которой отражалась в его ясных серых глазах. — Бьюсь об заклад, что отец тобой очень гордился. У него были на это все основания.

Гарри просто не мог ничего сказать в ответ. Он ощутил, как слезы обожгли его глаза, но все же попытался сдержать свои чувства, крепко стиснув зубы и не позволив пролиться ни единой соленой капле.

Памела, которая под мышкой, как дамскую сумочку, держала своего любимого пса, взяла папину руку в свою и поцеловала его румяную щеку.

— Привет, па, — сказала она. Несмотря на брешь в их отношениях, она была рада, что он приехал.

— Мне так жаль, милая. Я очень сожалею о вашей потере.

Он присел. Годфри подал Памеле бокал шерри со стола с напитками, стоящим за спинкой дивана. Золотистые жидкости весело переливались в хрустальных графинах под огромным комнатным жасмином.

— Налей мне виски, Годфри. Пожалуйста, неразбавленного, и не надо льда. — Дворецкий сделал все так, как просил Бэнкрофт, и принес бокал на серебряном подносе.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Пока ничего, Годфри. Почему бы тебе не сделать перерыв? — Он отпил большой глоток и проследил, как слуга вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Убедившись, что они остались совершенно одни, старик понизил голос и заговорил торжественным тоном: — То, что случилось с вами, ужасно. Но я хочу, чтобы вы все знали, что хотя я и не в силах вернуть Монти, но зато могу поддержать вас материально, чтобы жизнь текла в том же русле, что и раньше. Когда ты должен приступить к занятиям в школе, Гарри?

— Девятого, — ответил Гарри, ощущая огромное облегчение оттого, что дед переложил часть ответственности на себя.

— Сегодня вечером я позвоню твоему директору. Ты теперь стал главой семьи, мальчик. Это нелегкая ноша, особенно когда она ложится на плечи в столь раннем возрасте, но именно она может сыграть важнейшую роль в становлении тебя как личности. Смерть рано или поздно заберет нас всех, и твой отец посвятил тебе лучшие годы своей жизни. Тебе знакомо изречение иезуитов? Оно гласит: «Дайте мне ребенка младше семи лет, и я сделаю из него настоящего мужчину». Эти семь лет являются наиболее важными. Они составляют тот фундамент, на котором ты строишь свое будущее, а твой фундамент, мой мальчик, очень прочен. Тебе сейчас всего тринадцать, а ты уже молодой мужчина. И это может укрепить тебя еще больше. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Гарри, казалось, не совсем понимал. Дедушка, засмеявшись, добавил: — Обязательно поймешь.

Он вынул толстый белый конверт из внутреннего кармана пиджака и передал его Селестрии.

— Это путеводитель по Италии для тебя и миссис Уэйнбридж. Вы едете в четверг. Рита проводит вас послезавтра утром и по пунктам уточнит ваш маршрут, а Фред отвезет вас в аэропорт. Все приготовления продуманы до мельчайших деталей. Не думаю, что твоей матери понравилось бы, если бы я положился на волю случая.

Селестрия сильно разволновалась.

— Спасибо, дедушка! — воскликнула она, испытывая трепет от того, что только она и ее дед знают истинную причину этого путешествия.

От внимания Ричарда не ускользнул тот факт, что Памела до сих пор практически не проронила ни слова. Она молча сидела на стульчике возле камина, поглаживая Пучи белоснежными пальцами и внимательно слушая все, о чем говорил отец. Ее лицо было напряжено от волнения.

— А сейчас оставьте нас с мамой наедине, пожалуйста, чтобы мы обсудили неинтересные вам детали, — сказал он, допивая содержимое бокала. Селестрия и Гарри вышли из комнаты.

— Слава богу, мы не будем бедными, — сказала Селестрия своему брату, когда они поднимались по лестнице. Гарри прищелкнул языком. Его оптимизм вернулся с волной, которую принес его дед.

— Вы с мамой иногда такие смешные, — ответил он. — Мы никогда и не собирались быть бедными.

Ричард Бэнкрофт хорошо знал свою дочь. Он знал ее слишком хорошо, несмотря на то что за последние двадцать лет они достаточно отдалились друг от друга.

— Что тебя гложет, моя девочка? — спросил он. — Твое красноречивое молчание мне о многом говорит. Я чем-то обидел тебя?

Щеки Памелы вспыхнули румянцем, и она выдавила из себя, опустив глаза:

— Я так ужасно себя чувствую. Я не попросила у тебя и ломаного гроша за эти двадцать лет!

— Возможно, ты когда-нибудь снова выйдешь замуж, Пам, но я по-прежнему останусь твоим отцом.

— Монти украл у меня все.

— Он знал, что я позабочусь о тебе.

— Он не подумал, какой позор навлечет на нас.

— Нет никакого позора, Пам. Все, кто любят тебя, сочувствуют.

— Поверь мне, есть много и тех, кто не сочувствует. — Она горько засмеялась.

— Если бы у него были просто неприятности, сомневаюсь, что он решился бы на такой отчаянный шаг. Должно быть, он был на самом краю пропасти, если пошел на самоубийство.

— Но это совершенно не похоже на него.

— У нас всех есть белые и черные стороны.

Она подняла глаза и пристально посмотрела на него. И вдруг вопрос, который таился где-то в глубине ее души более двадцати лет, прорвался наружу. Она никогда не решалась задать его, боясь ответа. Но теперь, когда ее мужа не было в живых, это не имело значения, хотя могло пролить свет на очень многие вещи.

— Ты ведь с самого начала знал, что у него скрывается за душой, правда?

Ричард медленно кивнул головой. Ему всегда удавалось заглянуть в самое сердце человека, это средоточие его намерений, амбиций и желаний. Монти, к сожалению, не был исключением из правил.

— Я никогда не любил его, — ответил он, тряся головой.

— Я так и думала, — сказала Памела, чувствуя, что стоящая между ними стена растворилась в свете откровенности. — Почему?

— Я никогда не доверял ему.

— В то время как все остальные ему доверяли. Почему же ты придерживался другого мнения?

— Потому что ты значила для меня больше, чем для кого-то еще. Ты ведь моя единственная дочь, Пам. Он был для тебя недостаточно хорош.

— А маме он нравился?

— Она не видела ничего, кроме его очарования и хороших внешних данных. А если вы с матерью вбили себе что-то в голову, ничто не могло вас остановить. И я отпустил тебя с ним — единственное, что я мог тогда сделать. Но я очень надеялся, что буду рядом, когда придется пожинать горькие плоды.

— Но ты просто не мог предвидеть, что все кончится так плачевно.

— Конечно же, нет. Даже сейчас я не могу с точностью сказать, почему я никогда не доверял ему. Может, потому что он казался слишком хорошим, чтобы мои предположения относительно него оказались верными. Понимаешь, не было никаких внешних недостатков! А ведь у каждого они есть, даже у меня, а я само совершенство. — Она рассмеялась. Слезы градом потекли по щекам Памелы и начали капать с подбородка на бледно-желтый кашемировый свитер.

— Ты действительно идеальный, пап. Мне грустно, что мы с тобой разошлись, как в море корабли, на долгие годы. Тебе, наверное, было так тяжело видеть меня рядом с Монти, когда ты чувствовал недостатки его характера.

— Ты ужасно упрямая, Пам, да и я такой же. Я не мог обвинить тебя в том, что ты вышла замуж за человека, которого выбрала, и я бы сделал то же самое, что бы там ни думал мой отец. Никто не может указывать мне, что делать. Я восхищаюсь этим качеством в тебе.

— Я не могу простить ему предательство, я ведь любила его.

— Но ты не одинока. Сядь-ка возле своего папы.

Памела прижалась к отцу и вдохнула давно позабытый аромат своего детства. Пахло домом, несмотря на то что дом был на другом конце света.

— Что мне теперь делать? — спросила она. — Гарри идет в школу, Селестрия отправляется в Италию. И я остаюсь совершенно одна.

— Ты очень нужна Селестрии и Гарри.

— А как насчет того, что нужно мне?

Он поцеловал ее прямо в макушку и посмеялся над ее эгоистичностью.

— Ты совсем не изменилась, Пам, ведь так? Ты по-прежнему молода и красива. Когда ты придешь в себя, ты, возможно, влюбишься снова.

— Не думаю, что мое сердце снова способно будет полюбить.

— О, я думаю, что в твоем сердце много потайных уголков, в которые ты никогда не заглядывала.

Памела внезапно села и пристально посмотрела на него.

— А ты веришь в Бога, пап?

Он пожал плечами.

— Конечно, верю. Ведь должна же быть более могущественная сила, чем я.

— А серьезно? Ты на самом деле веришь в Бога?

— Да.

— Почему же тогда я не верю?

— Возможно, потому что ты его еще не нашла.

— Ты говоришь, как отец Далглиеш.

— Отец Далглиеш, вероятно, очень мудрый человек!

— Я не хочу верить, что после всех наших страданий ничего не будет. Я хочу верить, что все мы куда-то пойдем. И что Монти сейчас где-то там.

— Если ты хороший человек, то ты отправишься на небеса, независимо от того, во что ты веришь. — Он говорил так, как будто беседовал с ребенком.

— Но в этом-то и есть вся проблема, отец. Я далеко не хороший человек.

Он посмотрел на нее с нежностью.

— Никогда не поздно начать жизнь с чистого листа.

— Но это ужасно тяжело!

— Не тяжело, если постараться. Я начал сегодня утром, и оказалось, что это не настолько тяжело, как мне казалось.

Она засмеялась, чувствуя одновременно и веселье, и раздражение от его слов.

— Ты дразнишься!

— Я не знаю ответов, Пам. Даже твой отец Далглиеш не знает. Ты сама должна докопаться до истины и найти веру, которая исходит отсюда. — Он положил руку на сердце. — А не от того, что рассказывают тебе.

— Ты такой хороший, папа! Ты пришел нам на помощь. — За двадцать лет он ни разу не видел, чтобы дочь смотрела на него с такой любовью в глазах. Он почувствовал, что его старое сердце наполнилось теплотой, словно возродилось из пепла подобно птице-фениксу.

— Будем считать это началом, — сказал он, рассмеявшись. — Вот уже шестьдесят лет, как я не стремлюсь быть хорошим, заискивая перед всеми. А как, по-твоему, я построил свою бизнес-империю? Ты не сделаешь омлет, не разбив яйца.

Миссис Уэйнбридж паковала свои вещи в чемодан. У нее было не очень много одежды, поскольку пожилая служанка не отличалась изысканным вкусом и не располагала достаточными средствами. Она думала о предстоящем перелете, от которого у нее тряслись поджилки, хотя Селестрия уверяла, что они полетят первым классом. Но с каким бы комфортом они ни путешествовали, все равно им придется оторваться от земли и подняться на десяток километров, да и эти громадины в небе кажутся не очень надежными.

— Это все так противоестественно. Если бы Господь действительно хотел, чтобы мы летали, он бы дал нам крылья, — стенала миссис Уэйнбридж.

Однако она должна была признаться себе, что душа ее ликовала при мысли о предстоящей поездке. И если бы ей еще удалось справиться с нервозностью, то, возможно, она бы сейчас наслаждалась предстоящими переменами в полную силу. Она уже мысленно представляла себе двух сорок, прилетевших к ним на маленькую террасу утром… Как говорится, одна — к несчастью, а две — к веселью… И это обстоятельство ее еще больше приободрило.

С тех пор как Уэйни осталась вдовой, ее жизнь текла монотонно и была одинокой и безрадостной, однако не лишенной некоторого комфорта. По поводу самих итальянцев у женщины были некоторые опасения, хотя Италия слыла красивейшей страной. Она свернула свой кардиган и положила его на воскресное платье. Он мог пригодиться, ибо, как точно заметила Селестрия, лето подходило к концу и вечера уже становились холодными. Были сомнения, стоит ли брать фартук — вряд ли он ей там понадобится. Встав и внимательно посмотрев на свой маленький чемоданчик, она вдруг ужаснулась и вся задрожала — ведь это означало покинуть дом, Англию и отправиться неизвестно куда. Потом она снесла чемодан вниз и поставила в небольшой прихожей, где он должен был стоять до прихода шофера мистера Бэнкрофта в четверг утром. Уэйни пошла в гостиную, села на стул, аккуратно сложила руки на коленях, чувствуя неуверенность и болезненное беспокойство. Когда чемодан перестал маячить перед глазами, ей вроде как стало немного легче. На улице темнело. Она взглянула на часы — 8.30. Нервы совершенно расшатались, есть не хотелось, не было сил даже разогреть суп. Скользя взглядом по мебели в этом маленьком домике, расположенном в районе Фулхэм, она вдруг почувствовала себя совершенно потерянной. Как будто все, что когда-то принадлежало ей, отнесло течением, какой-то невидимой волной. И останется ли все здесь по-прежнему, когда она вернется назад?

Селестрия не паковала вещи. Она знала, что Уэйни поможет ей завтра со сборами. Вместо этого скучного занятия она решила принять горячую ванну и сейчас, погружаясь в мыльную пену, нежилась в ней, испытывая необыкновенное чувство безмятежности, которое подарила ей вода с ароматом колокольчиков. Эйдану она сказала, что очень устала. На самом деле ей смертельно наскучило слоняться без дела в ожидании предстоящей поездки в Италию. Молодой человек предложил сходить в кино, но ей совсем не улыбалось сидеть с ним на заднем ряду и обниматься. Она лучше пораньше ляжет спать и заснет крепко, как младенец. Ей нужно собраться с силами, если она действительно хочет найти человека, из-за которого весь ее мир перевернулся вверх дном.

Солнце уже село, и небо над Лондоном стало совсем темным. Такое же небо распростерлось и над Апулией, только звезды здесь были намного ярче, а луна, полная и круглая, как головка сыра моцарелла, не была затенена тучами, которые нависли сейчас над Лондоном, и светила в темноте через Эгейское море, придавая ему молочно-зеленый цвет.

Там, на «пятке» Италии, под всезнающей луной в благоухающем городе мертвых, расположенном у тропинки, ведущей к монастырю Санта Мария дель Маре, теплилось маленькое пламя свечи. На улице стояла тишина, нарушаемая лишь легким дуновением бриза, который шелестел иголками сосен. Танцующие тени от них падали на поросшую травой площадь и булыжники, которыми была вымощена дорога. Она вела в проход между рядами молчаливых склепов. В воздухе витал аромат лилий, и маленькие свечки бросали мерцающие золотые отблески на каменные стены, где души умерших покоились с миром. И только одна душа бодрствовала, все еще пребывая в мире живых. Мужчина плакал, преклонив колени перед надгробием женщины. Казалось, что силой своего безутешного горя он не давал угаснуть маленькому пламени свечи, как бы желая поддержать в ней жизнь. Но как бы сильно ушедшая в мир иной ни старалась вернуться, это было уже не в ее власти.

Часть 2

Глава 17

Поездка в Апулию заняла всего два дня. Миссис Уэйнбридж с трудом могла дышать с того момента, как они покинули Лондон ранним утром в четверг. Шел дождь. Струи проливного дождя, падающие на высохшие тротуары, торопливо бежали по сточным канавам и терялись под слоем так несвоевременно опавших осенних листьев. Миссис Уэйнбридж была полностью готова к отъезду. Она закрыла на защелку сумочку, лежащую на коленях, застегнула на все пуговицы плащ, воротником касающийся подбородка, надела шляпу, из-под которой выглядывали ее мягкие седые локоны. Ее лицо сжалось от тревожного ожидания. Она уже час ждала Селестрию, которая должна была заехать за ней на машине деда с его шофером. В руке она держала паспорт, который Рите удалось для нее выхлопотать благодаря большим связям мистера Бэнкрофта. Она посмотрела на часы, висящие над камином, и ее душу охватили противоречивые чувства. С одной стороны, она представляла себя индейкой, поданной к рождественскому столу и ожидающей, что ее вот-вот разрежут на порционные куски, с другой стороны — все той же птицей, но уже наделенной волшебными крыльями и готовой полететь первый раз в своей жизни. Но какой бы из них она ни стала, она все же больше чувствовала себя индейкой, которая все-таки позволила себя уговорить на это нелепое путешествие.

Уэйни окинула взглядом комнату дома, в котором прожила со своим мужем сорок шесть лет, а потом еще и несколько лет как вдова, и с грустью подумала, что все это, до боли знакомое, придется оставить и, что самое страшное, ей придется расстаться с ее размеренным образом жизни. Как она сможет жить, не следуя четкому графику? Ее жизнь шла по расписанию с того самого момента, когда она нанялась на службу в возрасте полных шестнадцати лет. Она станет просто телом без скелета. И куда же себя девать, не имея четкого расписания на каждый день? Но когда явилась Селестрия, опоздав на полчаса и самоуверенно улыбаясь, все переживания Уэйни мгновенно улетучились под натиском ее энтузиазма.

Они пролетели через дымку серого неба, оставив позади низко висящее облако, и прибыли в Рим, где воздух был насыщенным, горячим и пропитанным карамелью. Небо над ними казалось более голубым, чем они когда-либо видели прежде, щебет птиц, доносившийся из ветвей, похожих на зонтики лип, заглушал шум транспорта, и все сливалось в веселую какофонию. Миссис Уэйнбридж, которая нервничала и поэтому ни на минуту не умолкала в салоне самолета, сейчас вдруг потеряла дар речи. На этот раз комментарии были излишни! Здесь все было так красиво…

Они сели на поезд, следующий рейсом Рим — Спонгано, сделав пересадку в городах Казерта, Бриндизи и снова в Лечче. Селестрия читала книгу «Милый друг» Мопассана, подаренную ей дедушкой. Миссис Уэйнбридж вязала для нее кардиган, выбрав на свой вкус зеленый оттенок, который Селестрия раскритиковала, сказав, что более уродливого цвета ни разу в жизни не видела. Миссис Уэйнбридж назвала его «попугайчиковый зеленый», объяснив, что эта птица всегда приносит удачу. Селестрия углубилась в чтение, подавив в себе желание доказывать, что практически любой другой цвет был бы предпочтительнее, чем «попугайчиковый зеленый», да и при чем тут всякие суеверия? Миссис Уэйнбридж выглядывала в окно, и перед ее глазами мелькали кипарисы, оливковые рощи, небольшие группы домов песочного цвета, которые словно бы поблескивали в полуденном мареве жары. Она старалась лишний раз своей болтовней не отвлекать Селестрию от книги, потому что у той не хватало терпения на разговоры. Но когда они отправились пообедать в вагон-ресторан, Уэйни принялась без умолку болтать, напоминая собаку, которую спустили с поводка.

— Мне хотелось бы посмотреть на мир, — сказала она, поглаживая пальцами свое обручальное кольцо, которое все еще носила. — Но гусь вбежал в церковь в день моего замужества, поэтому с самого начала я точно знала, что на роду мне написано стать хранительницей домашнего очага, а не прожить жизнь, полную приключений.

— Гусь?

— Гусь. Он прямо-таки материализовался из воздуха и стоял, раскачиваясь на своих лапах. Видишь ли, то был знак. Я точно это знала, так как всегда понимала тайные послания, стоящие за появлением каждой птицы, и то, что случилось, не было простым совпадением. Мой муж Алфи считал мой дар придурью, но он так никогда и не предложил мне куда-нибудь поехать. Он даже в какой-то степени воспользовался моей склонностью к суевериям. Не заметь я тогда гуся, мы бы, возможно, прожили более интересную жизнь, — с тоской вздохнула она.

— Думаю, ты глупая старая гусыня, Уэйни, если веришь в такие небылицы.

— Когда ты станешь взрослее, то поймешь, что я имею в виду. Мир постоянно посылает нам какие-то знаки, только нужно знать, где их искать.

— Я не позволю предрассудкам руководить своей жизнью.

— Конечно, нет, милая, у тебя есть своя голова на плечах.

— Я не уверена, что в восторге от путешествия, Уэйни. Я уже так привыкла к этому поезду, что не хочу пересаживаться на другой.

Уэйни не согласилась с ней.

— Это же будет вагон первого класса, милочка. Я могла бы ехать первым классом хоть целую неделю, и мне бы это совершенно не наскучило.

Селестрия могла с уверенностью сказать, что такая городская девушка, как она, находясь на пороге своего замужества, уже посмотрела в мире все, что хотела посмотреть. Причем сделала вывод, что нет ничего лучше на земле, чем Нью-Йорк и Лондон. Ее мать несколько раз брала ее собой в Париж, и они со скучающим видом ходили по Лувру. Как-то вернувшись из поездки домой, Селестрия вообще усомнилась, согласится ли она еще когда-нибудь поехать дальше Корнуолла. Путешествие же, в которое она отправилась сейчас, должно было стать для нее приключением и поиском истины. После того как она жестоко отомстит человеку, виновному в смерти ее отца, она снова вернется в Лондон к праздной жизни, а Эйдан до конца дней будет должным образом о ней заботиться. Она думала об Эйдане со все возрастающим чувством сомнения. Что-то упорно смущало ее в этой ситуации. Селестрия снова подумала о том, что любовь — не основная цель. Она могла бы найти любовника на стороне, если захочется. Главное, что Эйдан любит ее. Чем больше она думала об этом, тем меньше верила своим рассуждениям. Она взяла вилку и поковырялась в макаронах с таким видом, как будто ей предложили блюдо из садовых червяков.

Когда солнце склонилось к закату, поезд, скрипя на рельсах, остановился. Усталые Уэйни и Селестрия сошли на маленькую платформу. Теперь им осталось преодолеть по проселочной дороге всего лишь несколько миль, отделяющих их от конечного пункта столь утомительного путешествия. Они радостно вдохнули воздух, наполненный запахом сосны, и понемногу стали приходить в себя. После монотонного грохота колес тишина действовала успокаивающе, а легкий бриз, подувший с моря, стал настоящим чудом, ниспосланным свыше и принесшим их телам долгожданную прохладу, которой так недоставало в купе. Селестрия потянулась, любуясь симпатичной голубой пташкой, которая с интересом следила за ними с верхушки рожкового дерева. Вот какой цвет подошел бы для ее кардигана!

Их внимание привлек невысокий коренастый мужчина в берете и жилете, который направился к ним уверенной походкой. Он поприветствовал их на итальянском языке, так очаровательно при этом улыбаясь, что миссис Уэйнбридж снова лишилась дара речи. Сияющие голубые глаза скрывали его преклонный возраст. Они сверкали, как турмалины в сплаве горной породы, и солнечный свет отражался в них искорками одновременно искреннего и веселого задора.

— Я от госпожи Гансии, хозяйки монастыря Санта Мария дель Маре, — сказал он голосом мягким и легким, как мука.

— Я не говорю на вашем языке, — ответила Селестрия на ломаном итальянском, прибегая также к своему французскому, который когда-то учила, и делая ударение на последнем слоге каждого слова. Мужчина усмехнулся и энергично закивал головой.

— Меня зовут Нуззо, — представился он, приложив руку к груди и так старательно выговаривая свое имя, будто перед ним стояла пара тугих на ухо людей.

— Привет, Нуззо, — весело сказала Селестрия. — Я мисс Монтегю, а это миссис Уэйнбридж.

Нуззо неодобрительно нахмурил брови, чем-то напоминающие перышки птиц. Он мельком взглянул на молчаливую миссис Уэйнбридж, и вдруг выражение его глаз сменилось сочувствием. От усталости лицо пожилой женщины приобрело сероватый оттенок. Он что-то быстро произнес на непонятном языке, затем наклонился, чтобы поднять их ручную кладь. У миссис Уэйнбридж из вещей был лишь один маленький чемоданчик, Селестрия же взяла с собой три темно-синих чемодана на колесиках, облепленных наклейками. Нуззо сделал три ходки, и ни разу его не покинуло веселое расположение духа.

Селестрия очень удивилась, узнав, что они будут ехать в повозке, запряженной лошадью. Это выносливое животное терпеливо стояло под лучами вечернего солнца, то и дело встряхивая головой и тщетно пытаясь избавиться от назойливых мух, жужжащих над ним. Сложив вещи в кучу на заднее сиденье, он жестом пригласил дам подняться в коляску. Миссис Уэйнбридж такое средство передвижения оставило равнодушной — оно было знакомо ей с детства. Она оперлась на руку мужчины, помешкав минуту перед тем, как сделать первый шаг, — ведь уставшие ноги могли и не послушаться. Нуззо подбадривал ее словами, смысла которых она совершенно не поняла, но его голос звучал так мягко и убедительно, а улыбка настолько располагала к себе, что Уэйни вся зарделась и живо вскочила внутрь. Селестрия была в ужасе. Перед ней стояло жалкое подобие дедушкиного шикарного красного «бентли». И как будто в ответ на ее заносчивые мысли, лошадь вдруг подняла хвост и выпустила вонючие газы.

— О боже! — воскликнула Селестрия, испытывая невероятное отвращение. — Я ведь исколесила пол-Италии не для того, чтобы увидеть это! Худшего места на планете, наверное, не сыскать, Уэйни, — сказала она, размахивая перед носом рукой.

— А мне кажется, что здесь очень красиво, — возразила миссис Уэйнбридж. — И если это нельзя назвать раем на земле, то что тогда можно? — Нуззо взял поводья, и лошадь медленно тронулась с места, ступая по пыльной дороге. — Я в жизни не видела ничего более прекрасного! — Уэйни смотрела на широкую сутулую спину кучера, управлявшего повозкой. Его белые рукава были закатаны, так что видны были сильные загорелые руки, а из-под берета выглядывали пучки тронутых сединой волос. Присутствие этого мужчины вдруг вызвало у нее удивительный прилив радости.

Продолжая свой путь по побережью, они молча созерцали открывшийся их взору дикий засушливый район Апулии. Он даже отдаленно не напоминал зеленые холмы, покрытые буйной растительностью, так хорошо знакомые им по открыткам с окрестностями Тосканы. Перед ними лежала относительно ровная местность, усеянная белыми камнями, где паслись стада овец, основным кормом которых была трава да листья диких каперсовых кустов. Осыпающиеся каменные стены, делившие эту землю на участки, напомнили Селестрии Корнуолл, однако запахи чабреца и розмарина, слившиеся воедино, казались более экзотическими. Внизу отвесные меловые скалы уходили в сверкающее бирюзовое море, берега которого распростерлись на многие километры до Албании. На их вершинах стояли древние наблюдательные башни-исполины, когда-то предупреждавшие жителей о вторжении неприятеля, а сейчас превратившиеся в бесполезные, всеми покинутые развалины. Они проезжали по маленьким деревням с домами из песчаника, имевшими ровные крыши и железные балконы, где бродячие собаки рыскали по вымощенным крупной галькой улицам, украшенным выстроившимися в ряд тенистыми соснами и вишневыми деревьями. Старухи в черных одеждах стояли в дверях, а пожилые мужчины в беретах до вечера, пока тени не становились длиннее в лучах уходящего за горизонт солнца, просиживали на скамейках в деревенских сквериках, выпуская сигаретный дым, а вместе с ним и все старые печали. Серые оливковые рощи росли на высушенной жарой, непригодной для возделывания земле, по которой свободно бродили козы, и здесь же играли дети, не обращая внимания на призывы матерей возвращаться домой и ложиться спать.

Обе женщины были утомлены столь длительным переездом, но в то же время их переполняли радостные чувства. При виде незнакомой местности Селестрия начала сомневаться, правильно ли она сделала, что приехала сюда. Наверняка было бы разумнее смириться со смертью отца и продолжать жить дальше. Ее былая решимость постепенно исчезла, и настроение упало. Сейчас Селестрии казалось, что следует немедленно вернуться в Лондон, пока еще не поздно. Нуззо ни слова не говорил по-английски, а ее знания итальянского сводились всего лишь к нескольким фразам. Она почему-то наивно полагала, что все иностранцы знают английский язык, и теперь ей стало от этого неловко. А вдруг этот Салазар тоже не бельмеса не понимает по-английски? Как же в таком случае ей удастся вытянуть из него какую-нибудь информацию? Но тут же она успокоила себя, подумав, что в монастыре наверняка найдется человек, который согласится стать их переводчиком. Миссис Уэйнбридж каким-то образом передались сомнения Селестрии, и она также почувствовала себя не в своей тарелке. Женщина посмотрела на могучие плечи возницы, который уверенно вел лошадь домой, и ее тотчас снова охватил прилив бодрости.

Наконец они прибыли в маленький городок Марелатт. Их встретила целая стая дворняг, бегающих по двору в поисках остатков еды и радостно виляющих тонкими хвостами.

— Это собаки синьоры Фредерики Гансии, — сказал Нуззо, кивнув головой.

«Ага, — подумала Селестрия, вспомнив о письме, найденном в бумагах, которые отец собирался сжечь, — без сомнения, это та самая Фредди». Телега съехала с дороги и остановилась возле обыкновенного, ничем не примечательного строения из песчаника, вплотную примыкающего к симпатичной церкви с высокими дубовыми дверями, над которыми находилось витражное окно в виде арки. Вверху, на ее розовой черепичной крыше, гордо высилась колокольня квадратной формы, звон которой регулярно возвещал о начале службы. Нуззо церемонно ступил на землю, делая вид, что направляется к широким дверям, за которыми были еще одни двери, только меньшего размера.

— А вот и монастырь Санта Мария дель Маре! — затаив дыхание, воскликнул он.

Миссис Уэйнбридж неподвижно сидела в повозке, не зная, как с нее слезть. Нуззо протянул ей руку, и, когда она оперлась на нее, их глаза моментально встретились. Его оживленное настроение было настолько ярким и заразительным, что сердце женщины затрепетало, а на зардевшемся лице засияла улыбка.

— Пожалуйста, госпожа, — добродушно произнес итальянец. Уэйни ступила на сухую пыльную землю, радуясь, что снова чувствует твердую почву под ногами, которые сейчас немного болели.

— Спасибо, — ответила она как можно сдержаннее.

— Не за что, госпожа, — сказал он, с минуту задержав на ней свой нежный взгляд.

Селестрия спустилась вниз самостоятельно; она была настолько погружена в свои мысли, что вряд ли заметила, как Нуззо и миссис Уэйнбридж обменялись друг с другом кокетливыми взглядами. Она уверенно зашагала по направлению к дому, позвонила в дверь и застыла в ожидании. Какое-то время внутри не было слышно ни звука. Затем раздалось шарканье чьих-то ног, звук отпирающихся замков, и наконец в небольшом дверном проеме появилось широкое красивое лицо Фредерики Гансии. Селестрия с облегчением вздохнула, тотчас поняв, что эта женщина никак не могла быть любовницей ее отца из-за своего преклонного возраста.

Фредерика Гансия взглянула добрыми глазами цвета виски на бледное лицо девушки и улыбнулась, обнажив зубы удивительно неправильной формы.

— Добро пожаловать, мисс Монтегю. Входите же поскорей, вы, должно быть, очень устали. — Ее английский был безупречен, разве что чувствовался совсем небольшой иностранный акцент. Она бросила взгляд на миссис Уэйнбридж, которая нерешительно топталась на месте за спиной Селестрии, прижимая свою сумочку к груди. — Вам понравилось столь долгое путешествие? Ведь мы находимся на солидном расстоянии от Англии.

Уэйни несколько растерялась оттого, что женщина обратилась именно к ней, и поспешно закивала головой. Фредерика поблагодарила Нуззо, Уэйни напоследок еще раз украдкой посмотрела ему вслед, а он тряхнул поводьями и продолжил свой путь в город.

— Надеюсь, ему удалось хоть как-то объясниться с вами, — извиняющимся тоном произнесла Фредерика, не переставая махать ему рукой. — Нуззо парень что надо, но он ни слова не знает по-английски. Я бы отправила своего мужа Гайтано, но он сегодня вечером должен быть в Бриндизи.

Селестрия и миссис Уэйнбридж, последовав за хозяйкой, вошли во внутренний двор, вымощенный крупной галькой и окруженный со всех четырех сторон монастырскими стенами. Он был залит светом десятков церковных свечей, которые в сумерках горели ярким пламенем, освещая темно-красное ограждение. Под арками виднелись сваленные в кучу пухлые разноцветные подушки, вышитые золотой нитью, которая переливалась всеми цветами радуги. Несколько кошек внимательно следили за ними, не сводя своих ярких, похожих на серебряные монеты глаз. На потускневшем небе уже появилась первая мерцающая звезда, а в небольшом оконном проеме в стене сонно ворковал нежный серый голубь. Увидев птицу, миссис Уэйнбридж даже открыла от изумления рот, ведь та являлась символом любви. Она мельком взглянула на Селестрию. Женщина нисколько не сомневалась, что ей уж точно не суждено в кого-либо влюбиться в ее-то возрасте, и собиралась произнести свои мысли вслух, как вдруг передумала, почувствовав невероятную слабость. К тому же молодая спутница не стала бы ее сейчас слушать. Селестрия с неподдельным интересом рассматривала все, что ее окружало, буквально онемев от вида этого сказочного места, наполненного столь удивительным волшебством. Все вокруг будто ожило в завораживающем мерцании пламени свечей, и, казалось, какая-то тайна повисла в воздухе, насыщенном запахом лилий.

Несмотря на сильную усталость, Селестрия чувствовала невероятный душевный подъем, сердце подобрело, наполнившись чем-то совершенно незнакомым и невероятно сладостным. Она сразу же поняла, почему ее отец любил бывать здесь, — этот уголок очень напоминал семейный очаг.

— Добро пожаловать в Конвенто[2]. Я очень рада, что вы решили остановиться именно у нас. Монти — большой друг нашей семьи. — Селестрия с недоумением посмотрела на Фредерику, понимая, что та ничего не слышала о его смерти. Какое-то мгновение она колебалась, не зная, что сказать, и обдумывая, как лучше преподнести печальную новость. Она мельком взглянула на миссис Уэйнбридж. Ее глаза и щеки запали от переутомления, и Селестрия поняла, что эта женщина вряд ли ей чем-то поможет. Лицо Фредерики вдруг помрачнело.

— В чем дело? — спросила она, сжав пальцами кулон с изображением Девы Марии, висевший на ее большой груди.

— Мой отец умер, — сказала Селестрия.

Фредерика впилась в нее взглядом.

— Я просто не знаю, что сказать, — прошептала она. Женщина вздохнула, глубокая морщина пролегла меж бровей, а кожа под глазами вся сморщилась. Она еще долго не сводила глаз с Селестрии, изо всех стараясь понять то, что сейчас услышала. Наконец она положила руку на плечо девушки, и ее голос, когда она все-таки решилась заговорить, стал чуть слышным и немного сиплым. — Я очень сожалею, что Монти не стало, и это не только ваша невосполнимая утрата, но и моя тоже. Входите внутрь, вам обоим необходимо что-нибудь выпить и хорошенько поесть. Вы, должно быть, сильно устали.

Фредерика провела их через двор к маленькой двери, ведущей в узкий коридор, выходивший на огород. Там большими группами стояли огромные терракотовые горшки с базиликом и шалфеем, а еще очень уютно себя чувствовало молодое семейство лоснящихся черных котов. Селестрия подняла глаза в небо и затаила дыхание при виде огромной луны, которую кто-то словно подвесил на расстоянии всего нескольких ярдов от того места, где она сейчас стояла, — казалось, что можно дотянуться рукой до светящегося шара на темнеющем небе. Она никогда раньше не видела такой яркой и невероятно огромной луны, как та, которую ей посчастливилось созерцать той ночью над Марелаттом. Без лишних слов Фредерика открыла дверь в кухню. Там в воздухе витал аромат молотого кофе. Вдоль одной стены висели грубые деревянные дощечки для нарезки хлеба, очень отличающиеся друг от друга, а противоположную украшал ряд черных половников. Длинная полка над раковиной и буфетом буквально прогибалась под тяжестью забавных горшочков и кувшинов самых разнообразных размеров и цветов, которые можно приобрести разве что на марокканском базаре. И Селестрия очень скоро поняла, осмотревшись в доме, что Фредерика Гансия была страстным коллекционером. Если та вдруг загоралась желанием купить какую-нибудь вещь, от которой любой бы на ее месте отказался, то покупала целую партию. Чего только не было среди ее приобретений: кофейники, доски для нарезки хлеба, предметы африканского искусства; все они закупались в больших количествах, и затем хозяйка заботливо расставляла и развешивала их в доме. Каждая комната имела свой неповторимый стиль и была краше предыдущей. Фредерика обладала уникальным чувством цвета и ощущала своеобразие отдельно взятой вещи, придавая каждой из комнат, которые, по сути, были когда-то просто кельями монахов, необыкновенную теплоту и живость. На противоположной стороне кухни находилась дверь, ведущая в сад, который заканчивался апельсиновой рощицей.

— Вы ничего не имеете против бокала вина или, может, хотите кофе? — спросила она. Ее золотистые глаза были усталыми и взволнованными. — Луиджи на вечер оставил немного горячего супа и ветчины. Мы сами печем хлеб, он очень вкусный.

Миссис Уэйнбридж предоставила выбор Селестрии, надеясь, что та попросит чаю.

— Пожалуйста, нам обоим по стаканчику вина, госпожа Гансия, — ответила Селестрия, и миссис Уэйнбридж сникла. Ее муж Алфи пил как сапожник, она же всегда знала свою норму — не более одного стакана хереса в конце трудового дня. После приема спиртного она становилась словоохотливой, что не приветствовалось на Верхней Белграв-стрит, где царила атмосфера благоразумия, да и Алфи дома очень ценил тишину. С тех пор как Уэйни овдовела, она ни разу не позволила себе выпить, боясь, как бы снова не начать трещать без умолку, не зная потом, как остановиться. Но сейчас она так переутомилась, что уже не обращала на это внимания.

— Пожалуйста, называйте меня, как все, — Фредди. Когда ко мне обращаются «госпожа», я начинаю чувствовать свой возраст.

Селестрия не понимала, почему эта женщина не хотела посмотреть правде в глаза, — ведь она действительно была старой, ей, должно быть, давно перевалило за шестьдесят. Налив вина, хозяйка провела их через столовую, которую украшали огромные чаши, доверху наполненные свежими гранатами и грушами, в комнату с низким сводчатым потолком. Вокруг камина, который в это время года никогда не растапливался, стояли грязные потертые диваны и кресла. Круглый стол, рассчитанный примерно на восемь человек, сейчас был сервирован к ужину на двоих. У Селестрии потекли слюнки при виде ветчины и свежеиспеченного хлеба. Они сели за стол и пригубили вина. Миссис Уэйнбридж почувствовала, что ее настроение заметно поднялось. «В жизни не пробовала ничего более приятного на вкус», — подумала она, сделав очередной глоток. Фредерика присоединилась к ним и тоже налила себе вина. Она отпила глоток и какое-то время пыталась немного успокоиться, затем с серьезным выражением лица обратилась к Селестрии.

— Мне ужасно жаль, что ваш отец умер. На самом деле для меня это огромнейшее потрясение. Я так сильно привязалась к нему. Он был мне почти родственником. Вряд ли вы это сможете понять. Я даже не знаю, как объяснить… — Она тяжело вздохнула, и ее глаза заблестели при спокойном свете свечи. — Могу я узнать, как это произошло?

— Он утонул в океане. Это был несчастный случай. — Селестрии стало так стыдно, что она не посмела взглянуть на миссис Уэйнбридж. Она жадно отпила глоток вина и утешилась при мысли о том, что ее ложь ведь была очень близкой к правде.

— Какой ужас! Вы, должно быть, обезумели от горя! — Старая женщина с чувством дотронулась до руки молодой девушки. — Что подтолкнуло вас приехать именно сюда?

— Потому что отец очень любил это место. И я хотела бы проникнуться, как мой отец, теми же чувствами к этому уголку. Я сбежала подальше из Англии, чтобы побыть немного в одиночестве. Это лето стало самым трудным в моей жизни.

Взгляд Фредерики смягчился, и она с грустью улыбнулась.

— Мне так приятно, что вы выбрали именно Апулию. Ваш отец был влюблен в это место. Он наведывался к нам при любой возможности.

— Он приезжал сюда по делам?

Фредерика засмеялась.

— Ничего подобного, милочка. Он приезжал с той же целью, что и вы, — чтобы скрыться от суеты мира.

Миссис Уэйнбридж в настоящий момент получала огромное удовольствие от ощущения сытости в желудке и легкости в голове, поэтому совершенно не замечала, насколько Селестрия завралась. Кроме того, она понимала, что о факте самоубийства не стоит кричать на каждом углу.

— Он был занятым человеком, — произнесла миссис Уэйнбридж, и при звуке ее голоса Селестрия слегка вздрогнула: ведь та не произнесла и слова с тех пор, как они приехали.

— Извините, нас не представили друг другу, — сказала Фредерика миссис Уэйнбридж, протягивая ей руку. — Печальное известие заставило меня позабыть о правилах хорошего тона.

— Это миссис Уэйнбридж, — произнесла Селестрия, продолжая жевать хлеб и ветчину. — Она работает в нашей семье уже бог знает сколько лет. Как долго, Уэйни?

— Уже больше сорока лет. Я давно потеряла счет годам. Видите ли, я еще девочкой начала служить у бабушки Селестрии и относилась к мистеру Монтегю как к родному сыну. У меня никогда не было детей, видно, так мне на роду написано. Однажды я случайно увидела мертвую малиновку в гнезде, и это явилось дурным предзнаменованием, потому что этот знак — к бесплодию. Мой Алфи посчитал меня сумасшедшей, но я не ошиблась. Разве это не вытекает одно из другого? Что еще может предвещать мертвая птица, да и вообще любая другая живность, коли на то пошло? Хотя я никогда не задумывалась, что означают мертвые животные, я хорошо разбираюсь только в птицах. — Селестрия с ужасом смотрела на Уэйни. После того как они покинули город Спонгано, она почти не произнесла ни слова, а сейчас и не думала замолкать.

— Мама не позволила бы мне разъезжать в одиночестве, вот и пришлось бедной старенькой Уэйни присоединиться ко мне. Она никогда не выезжала дальше Лондона! — произнесла она, надеясь как-то прервать этот нескончаемый монолог своей спутницы.

— Приятно с вами познакомиться, миссис Уэйнбридж, — сказала Фредерика. Лицо Уэйни озарилось блаженной улыбкой, хотя было видно, что перед глазами у нее все немного плыло. Она была явно довольна, что приехала сюда.

Пока они ели, в гостиную вбежала свора собак, которые в момент их приезда рыскали по двору в поисках пищи. Фредерика нежно поприветствовала их.

— А вот и мои четвероногие друзья: Помпея, Фьяметта, Примо, Цирус и Майялино. Я нашла Помпею первой, а спустя какое-то время последовали и другие. У меня постоянно пополняющееся семейство.

— А вы здесь с мужем живете одни? — спросила Селестрия, наблюдая, как женщина наклонилась, чтобы похлопать своих питомцев по спинам. Все они были дворнягами, однако несмотря ни на что Фредерика их, казалось, искренне любила.

— У нас была дочка, которая жила вместе с нами, но она умерла три года назад. Ее похоронили в мавзолее, который мы построили специально для нее через дорогу от Конвенто. А наш зять Хэмиш по-прежнему живет у нас. — Лицо женщины вдруг омрачилось тенью. — Знаете ли, мне ведь тоже очень знакома печальная правда смерти. — Она потянулась к Селестрии и взяла ее за руку. — Я понимаю всю горечь вашей утраты, так как мне приходится жить со своей. — От нахлынувших чувств ее голос стал едва слышен. Она сглотнула, убрала руку и какое-то время смотрела в стакан с вином, пока наконец не пришла в себя. Помпея уткнулась ей носом в руку, и она подняла ее, чтобы дать собаке возможность удобно примоститься. Та, тяжело вздохнув, положила свою морду Фредерике на колени.

— Да, потерять ребенка — это намного ужаснее, чем лишиться отца. Папе хоть удалось немного насладиться радостями жизни, — сказала Селестрия, откладывая в сторону свою ложку для супа.

— Нельзя прекратить жить, хотя временами, Господь знает, это было бы легче, — сказала Фредерика, потирая большим и указательным пальцами свой серебряный кулон с изображением Девы Марии.

— А у вас есть другие дети?

— Сын, который работает в Милане, и еще одна дочка. Она живет со своим мужем и детьми в Венеции. Наталия была самой младшенькой. И потом, у меня хватает гостей, некоторые из них, как и ваш отец, тоже становятся частью моей семьи. — Она снова потупила взор, задержав его на вышитых цветах скатерти.

Селестрия рассматривала Фредерику. Это была красивая, прекрасно сложенная женщина с нежной светлой кожей, на которой было еще совсем немного морщин. Ее длинные седые волосы были неаккуратно собраны сзади в густой узел. Она не пользовалась косметикой, а из бижутерии носила лишь блестящие желтые бусы, кулон со святой девой Марией да пару больших золотых сережек на крупных мочках ушей. На ней были оливково-зеленые слаксы, удобные туфли на плоской подошве и длинный кардиган того же цвета, доходящий ей почти до колен. Селестрия считала, что все итальянки должны быть очень смуглыми, с пышной гривой волос, как у Софи Лорен. Фредерика совершенно не подходила под это описание.

После окончания трапезы женщина провела их в комнаты. Они снова прошли через двор и поднялись по широкой каменной лестнице, ведущей в спальни. Имеющий неправильную форму коридор повторял очертания монастырского здания, огибая три его стены. Пол был устлан богатыми персидскими коврами, на которых высились неустойчивые пирамиды из книг, а в нише напротив окна стоял небольшой рояль.

— Хэмиш отлично играет, — произнесла она. — Хотя правильнее было бы сказать: когда-то играл. Он не притрагивался к инструменту уже довольно давно, но если вам все-таки доведется его послушать, у вас захватит дух. — Проходя мимо стопок книг, она чуть слышно произнесла: — Они уже мешают ходить. Слава богу, мой муж Гайтано решил переоборудовать башню в нашем саду под библиотеку. Эти книги образуют вот такие шаткие конструкции по всему монастырю. Книги — его страсть. Он по-настоящему счастлив только тогда, когда окружает себя книгами. Для него они как домашние питомцы, которым нужны поглаживания, ласка и полноценный уход. — Она открыла небольшую деревянную дверь, ведущую в изысканно обставленную спальню. — Это ваша комната, Селестрия. Ваш отец всегда останавливался здесь.

Селестрия последовала за ней и сразу же почти опьянела от аромата лилий, который наполнил собой всю комнату. Здесь стояла старинная медная кровать с яркими ткаными покрывалами розовых, зеленых и желтых оттенков. Каменный пол украшал ковер, на противоположной стороне комнаты находились железная ванна и окно, выходящее во двор.

— Я никогда так не радовалась при виде кровати! — воскликнула Селестрия. — Она прекрасна!

— Вашему отцу она тоже нравилась, — тихо произнесла Фредерика. И снова по ее лицу пробежала тень. Она внимательно и долго смотрела на девушку, затем глубоко вздохнула, как будто прогоняя мысль, которая неожиданно промелькнула в ее голове. — Между прочим, в настоящий момент у меня живет гостья, миссис Халифакс. Она тоже англичанка, художница. Очаровательное создание. Думаю, она вам понравится. Страшная оригиналка! Каждый день меняет туфли, и, представляете, одна пара ярче другой! — Она заговорщически улыбнулась и вскинула брови. — Я не знаю, что о ней думать, но мне она ужасно нравится.

— А сколько гостей вы можете разместить? — спросила Селестрия, заметив, что кто-то уже занес ее сумку наверх и поставил в комнате.

— Одиннадцать человек, но в настоящий момент, когда сезон подходит к концу, здесь достаточно спокойно. В летнее время года у нас почти все забито. На следующей неделе приезжает еще одна постоялица. Бедные мои Гайтано и Хэмиш, они снова окажутся в меньшинстве. Да это и не важно, я и так их нечасто вижу Да, Хэмиш… Ну что я могу поделать? — Она пожала плечами и выдавила улыбку, но было ясно — что-то очень сильно беспокоило ее в зяте. Выражение лица Фредерики становилось напряженным каждый раз, когда она упоминала его имя. В силу каких-то причин она вынуждена была делать это часто. — А теперь позвольте пригласить вас, миссис Уэйнбридж, в вашу комнату, — предложила она.

Уэйни была поражена богатой цветовой гаммой и запахами этого жилища. От вина она уже не чувствовала прежней усталости, однако и не могла уверенно стоять на ногах. Взяв Селестрию под руку и тотчас почувствовав себя совсем немощной, она нетвердой походкой поплелась по коридору за Фредерикой.

Комната Уэйни была меньших размеров, но, как и у Селестрии, поражала прекрасными текстильными изделиями и огромной кроватью на двух человек. На стенах ничего не было, кроме нескольких гобеленов да трех маленьких окошек со ставнями, которые выходили во двор.

— Ваша ванная комната прямо по коридору, первая дверь направо, сразу за ней идет комната миссис Халифакс. Надеюсь, вы не против того, чтобы пользоваться ванной комнатой втроем.

— Конечно, нет, миссис Гансия, — ответила Уэйни. Ей сейчас очень захотелось забраться под одеяло. — Если вы не возражаете, я прилягу. Старой птице, которая давно не высовывала нос из Лондона, нелегко преодолеть такое большое расстояние до Марелатта или чего бы там ни было.

Фредерика сочувственно улыбнулась.

— Спокойной ночи, миссис Уэйнбридж. Отоспитесь хорошенько. Завтрак подадут в столовую ровно в восемь часов, но вы можете спуститься, когда пожелаете. Луиджи проследит, чтобы вас хорошо обслужили.

— Наверное, я никогда не проснусь, — ответила Уэйни, напрасно стараясь улыбаться. Ее щеки обвисли, как наполненные водой шары, которыми Селестрия и Гарри частенько играли в детстве. — И тебе, Селестрия, хороших сновидений. Я в соседней комнате, если тебе вдруг понадобится моя помощь.

Когда Селестрия и Фредерика шли по коридору, девушка решилась на вопрос, который ей не терпелось задать весь вечер.

— А вам случайно ничего не говорит фамилия Салазар?

Фредерика кивнула головой.

— Конечно, я слышала о нем. Франческо Салазар — довольно влиятельный адвокат здесь, в Марелатте.

— Я пытаюсь привести в порядок папины дела. У меня в руках оказалась корреспонденция этого человека, и теперь возникло много разных вопросов, на которые он мог бы пролить свет. И мне пришла в голову мысль: пока я здесь, следует этим заняться.

Фредерика нахмурилась, и на какое-то мгновение тень подозрения омрачила ее лицо.

— Да, конечно, — ответила она, пожав плечами. — Я попрошу Нуззо быть твоим провожатым.

— Я бы занялась этим в понедельник, — сказала Селестрия, сожалея о том, что они приехали в пятницу. Чем же им занять себя на выходных? Несмотря на очарование этого места, она не хотела оставаться здесь дольше, чем того требовали обстоятельства. — А вы случайно не встречали венгерку, графиню по фамилии Валонья?

Фредерика покачала головой.

— Боюсь, что нет. Я бы запомнила это имя. — Она сощурила глаза. — Вы кого-то еще ищете?

Селестрия пожала плечами.

— Кто его знает, жизнь непредсказуема. — Она ухмыльнулась, вошла в спальню и плюхнулась на кровать, сладко зевая.

— Конечно. Если вам понадобится моя помощь, то я сделаю все, что в моих силах. Вы только скажите. Всего хорошего. Надеюсь, вы отдохнете как следует. — Фредерика на секунду застыла в дверях, приоткрыв рот, как будто собиралась сказать еще что-то. Селестрия оглянулась и вопросительно взглянула на нее, но старая женщина закрыла глаза и покачала головой с извиняющейся улыбкой на лице. — Нет, ничего, — сказала она, уходя. — Увидимся утром.

— Спокойной ночи, — ответила Селестрия, закрывая за ней дверь. Она знала, что вино, суп и свежий морской воздух как нельзя лучше повлияют на продолжительность ее ночного сна.

Глава 18

Селестрию разбудили яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь два маленьких квадратных окна позади ее кровати, и звонкий звук колоколов, доносившийся из близлежащей церкви и призывавший людей на мессу. Воздух наполнился пением птиц, где-то на дороге лаяла собака. Девушка сделала глубокий вдох, ощутив аромат сосен и розмарина, принесенный местным бризом, и стойкий запах лилий.

Она довольно потянулась и осмотрелась вокруг. При свете дня комната выглядела еще симпатичнее. Смелые цвета тканых покрывал вперемешку с приглушенными красно-коричневыми оттенками ковров делали комнату невероятно теплой. Фредерика тщательно подбирала каждую вещь по своему усмотрению и с любовью, а не руководствуясь какой-то строгой цветовой схемой. Девушка знала, что ее отцу все это должно было нравиться так же сильно, как и ей. Она повернулась на бок и стала думать о нем. Находясь в одиночестве в этой комнате, которую она сейчас мысленно разделяла с отцом, она позволила себе скучать по нему, но не так, как делала это в Англии, стараясь избежать боли и рассматривая его смерть с точки зрения только выгоды и неудобства. Теперь она ощутила грусть оттого, что его нет рядом и что она никогда его больше не увидит.

Селестрия закрыла глаза и постаралась представить себе отца. Он, должно быть, лежал здесь в своей пижаме, наслаждаясь теми же ароматами, прислушиваясь к тем же звукам, убегая от мирской суеты так же, как она. Он приехал сюда, когда потерпел фиаско в делах, для того чтобы спрятаться от действительности, в которой уже не было места привычной жизни. А может, он вообще мечтал исчезнуть навсегда? Но если он так любил это место, зачем же тогда было искать смерти? Зачем такой конец, если есть так много того, ради чего стоит жить? Эти мысли еще больше укрепили ее в намерении действовать решительно. Она встала с постели, надела белые слаксы, бледно-голубую рубашку и повязала вокруг шеи шелковый шарф. Расческой убрала с лица длинные белоснежные волосы, и они локонами рассыпались по плечам.

Внизу собаки Фредерики радостно бросились ей навстречу. Две служанки, проходя мимо с чистыми полотенцами и простынями, мило чему-то улыбались. Они были маленькими, с загорелыми лицами и лоснящимися черными волосами, каскадом спускающимися по спине. Явно находясь под каким-то сильным впечатлением, они без умолку трещали в тот момент, когда проходили мимо нее. Уэйни уже завтракала в столовой за длинным узким обеденным столом, который был сервирован хлебом, ветчиной и фруктами.

— Доброе утро, Селестрия, — живо сказала она. — Не помню, чтобы я где-нибудь еще так хорошо спала. Эта кровать не идет ни в какое сравнение со старой развалиной, которую мой Алфи купил, когда мы переехали на Анслем-роуд. Он получил ее от компании Питера Даффа, которая владела в Харрогейте складом со множеством бог знает какого хлама, в обмен на слесарные работы. Алфи никогда ни за что не платил, если мог получить вещь за оказанную им услугу, даже за мое кольцо. — Она взглянула на нее и улыбнулась. — Для меня это обстоятельство не имеет значения, ведь главное, какой смысл человек вкладывает в подарок. — Селестрия прошла мимо буфета, пожирая глазами гранаты и фиги, которыми доверху были наполнены деревянные чаши.

— Мне здесь очень нравится, Уэйни, — многозначительно сказала она, пробуя гранат.

Уэйни улыбнулась.

— А знаешь, я тоже не ожидала, что мне понравится это место. И не могла признаться в этом, так как очень нервничала. Здесь есть что-то волшебное. — Она понизила голос, подозрительно озираясь по сторонам и наклонившись вперед. — Ты слышишь запах лилий? Но я не видела ни одной с тех пор, как мы приехали. Это так удивительно! — Она выпрямилась и снова заговорила обычным голосом. — Я не могу найти объяснения тому, что начинаю чувствовать себя намного моложе. А колокола? Разве их звон не прекрасен? Они бьют совсем не так, как в Англии. Мне следовало бы спать как убитой, но я проснулась от какого-то внутреннего волнения. Что-то необыкновенное должно произойти, я это чувствую.

— Случайно не птица натолкнула тебя на эту мысль? — поддразнила ее Селестрия, присаживаясь.

— Зачем ты смеешься надо мной? Это не делает тебе чести, от твоих насмешек старая Уэйни может совсем рассыпаться.

Обе повернулись, когда в комнату большими шагами вошел высокий седовласый человек в сопровождении более юного спутника, который улыбался во весь рот.

— Добро пожаловать, — произнес пожилой мужчина. — Меня зовут Гайтано. Я муж Фредди. — Как и его жена, он говорил на очень хорошем английском, разве что с более заметным акцентом.

Селестрия протянула руку, которую он взял в свою, и снова поклонился, почти поднеся ее к губам. Его маленькие карие глаза тепло смотрели из-под красивых очков в серебряной оправе. Сердце девушки защемило от тоски — ведь единственным человеком, который когда-либо приветствовал ее подобным образом, был отец. На нее внезапно обрушился целый град воспоминаний о том, как Монти в тот день уходил в море на своей лодке с Гарри и ее двоюродными братьями. Тогда-то он и поцеловал ей руку. Она все еще помнила нежный блеск в его глазах, когда он предлагал ей прокатиться в лодке. Усилием воли девушка выбросила из головы печальный образ и сосредоточилась на Гайтано. У него было благородное лицо, прямой римский нос, точеная челюсть и хорошо развитые скулы, и он все еще был невероятно красив.

— А это Луиджи, самый искусный повар в Апулии. Луиджи ни слова не говорит по-английски, — добавил он, дружески похлопав молодого человека по спине. — Но еда — это средство общения, понятное каждому человеку на земле, разве не так?

— Абсолютно верно! — закивала Селестрия, уже испытывая к Гайтано искреннюю симпатию. — А это миссис Уэйнбридж, — добавила она. — Никто из нас двоих не знает итальянского, но нам обеим очень нравится то, что мы здесь едим!

Гайтано поклонился, но миссис Уэйнбридж не рискнула протянуть ему руку, так как слишком нервничала. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Вместо этого Уэйни зажала руку между колен и не выпускала до тех пор, пока опасность не миновала.

— А, миссис Халифакс, — сказал Гайтано при виде пухленькой пожилой женщины, входящей в столовую. Она опиралась на палочку с висящими на ней крошечными колокольчиками, издающими приятный мелодичный звук. У нее было жизнерадостное округлое лицо, испещренное морщинками как радости, так и печали, а ее розовато-персиковая кожа несла на себе следы яркой, активно прожитой жизни во всем ее многообразии. Селестрия вспомнила, как Фредерика что-то упоминала о туфлях своей гостьи, и, скользнув глазами по ее помятому бархатному халату, остановила взгляд на ногах женщины. Она удовлетворила любопытство, увидев, что на них были аккуратные зеленые бархатные тапочки, украшенные спереди пушистыми золотистыми шариками.

— Доброе утро, молодой человек, — обратилась женщина к Гайтано низким прокуренным голосом. — Слава богу, что нас прибавилось. Это просто замечательно. А вы, наверное, американка? — Селестрия очень удивилась, вопрошая себя, как старой женщине удалось догадаться об этом, едва взглянув на нее. Но миссис Халифакс тут же объяснила: — Я слышала, как вы разговаривали за дверями моей комнаты прошлой ночью.

— А, — произнесла Селестрия. — Ну, моя мать американка, а отец… Он был англичанином.

Миссис Халифакс, заметив внезапное изменение настроения девушки, тактично сменила тему разговора и продолжила:

— Как же все-таки замечательно находиться в компании земляков!

— А это миссис Уэйнбридж, — добавила Селестрия.

— Рада с вами познакомиться, — сказала миссис Уэйнбридж, затем, поставив чашку на стол и убрав наконец свою правую руку с колен, осторожно подала ее миссис Халифакс.

— Да вы, должно быть, из Йоркшира, — произнесла миссис Халифакс, прислонив палочку к столу и присаживаясь на стул, который Гайтано выдвинул для нее. — Я прекрасно провела время на севере, в местечке неподалеку от города Скиптон. А вы случайно не знаете Скиптон? Он славится великолепным старинным замком. Семья Фатторини — мои хорошие друзья, вы слышали о них? — Миссис Уэйнбридж кивнула. Она слышала о знаменитом замке, но никогда там не была, а что касается семейства Фатторини, то даже в мыслях не допускала с ними познакомиться.

— Эти люди — соль земли, — продолжала миссис Халифакс. — Они высказывают свою точку зрения без обиняков, с большим юмором и сердечностью. — Она замотала головой, и от этого пучок пурпурных перьев, которыми она украсила волосы, вздрогнул, как в танце. — Я бы не отказалась от чашечки кофе, Луиджи, — произнесла она. — И одного яйца. Тебя ведь не затруднит сварить мне яйцо? Четырех с половиной минут будет вполне достаточно, и еще тостик, слегка подрумяненный, но не подгоревший. Это ужасно, когда они подгорают, вы согласны?

Луиджи как никто другой понял ее просьбу, потому что она заказывала это каждое утро на протяжении последнего месяца, и отправился на кухню, оставив Гайтано с компанией женщин.

— Если вам что-то вдруг понадобится, то Луиджи будет рад и счастлив угодить, а Нуззо доставит вас куда пожелаете. — И хотя его речь была адресована Селестрии, миссис Уэйнбридж вся зарделась при упоминании имени последнего. — Он может быть вашим личным гидом.

— Как это было бы мило! Мы бы хотели здесь немного осмотреться, не так ли, Уэйни? — Миссис Уэйнбридж живо закивала головой.

— Нуззо вернется в полдень. Я отправил его с поручением в Кастеллино. Могу я предложить вам проехаться по побережью и устроить пикник на пляже?

— Такое ощущение, что мы в Корнуолле, — ответила Селестрия. — Мы будем ждать во дворе в 12.00.

— Решено. Луиджи приготовит вам кое-что из еды. А сейчас я должен откланяться. Наслаждайтесь обществом друг друга, — сказал он, снова отвесив поклон. Его лицо подернулось иронической улыбкой. Эти три женщины, должно быть, казались ему совершенно несовместимыми личностями.

Луиджи принес миссис Халифакс яйцо и маленькую чашечку кофе. Кофейный аромат был настолько сильным, что Селестрия не удержалась.

— Я вообще-то не люблю кофе, но этот пахнет великолепно! — сказала она, облокотившись на стол, чтобы вдохнуть его поглубже.

— Видите ли, они обмалывают его еще свежесобранным. Уверяю вас, что такого отличного кофе, как здесь, вы не найдете нигде в мире. А может, вы попробуете его с горячим молоком? — предложила миссис Халифакс девушке. — По вкусу он очень напоминает горячий шоколад.

— Почему бы и нет, с большим удовольствием. Луиджи. — Когда тот оглянулся, Селестрия жестами указала ему на чашку миссис Халифакс, а потом на кувшин с молоком. — Много молока, мучо, мучо, — произнесла она, одаривая его очаровательной улыбкой. Она пустила в ход свои чары, и его уши покраснели, а в животе заурчало от волнения.

— Да, мисс, много молока, — ответил он радостно и поспешил на кухню с твердым намерением приготовить самый лучший кофе в своей жизни.

— А вы здесь бывали раньше, миссис Халифакс?

— Да, каждое лето на протяжении последних четырех лет. Я познакомилась с Фредди и Гайтано около десяти лет назад, когда останавливалась в окрестностях города Пиза. Знаете, ведь они раньше жили в Тоскане. А затем совершенно случайно наткнулись на этот замечательный уголок и сделали удачное приобретение. Они вложили в него всю душу и максимум усилий, чтобы возродить его буквально из руин. Но не так давно дела у них стали идти совсем плохо, и они вынуждены были открыть монастырь для постояльцев. — Теперь она почти перешла на шепот. — При всем уважении к таким милым людям, не думаю, что подобное решение им далось легко. Они никогда не посмеют покинуть его, слишком уж много воспоминаний связано с этим местом. Но это уже другая история, и я не вправе разглашать ее. — Она тяжело вздохнула и выпрямилась. — А знаете, мне очень нравится рисовать. Я нашла здесь то, что искала, и, как ласточка, возвращаюсь на это место каждый год. Я обычно путешествовала с парой своих подруг, но Дебо недавно скончалась, и теперь из нашей компании осталось только двое. Кроме того, Джерти и я постоянно ссоримся. Все было ничего, когда мы путешествовали втроем, Дебо служила отличным буфером. Но стоило нам остаться вдвоем, как все изменилось. Я посетила много разных мест, но после Морильяка во Франции ничего стоящего и особенного не встречала, как вдруг наткнулась на Конвенто. И сейчас Фредди и Гайтано моя семья.

— Вы жили во Франции? — спросила Селестрия.

— Нет. Мы рисовали там после войны, в роскошном замке, переоборудованном в гостиницу. Англия казалась такой серой и жалкой. Франция же была красавицей. Мы поехали туда и на следующий год, но стали свидетелями разительных перемен. — Она вдруг стала печальной, и жизнерадостность исчезла с ее лица. Миссис Халифакс сделала маленький глоток кофе. — Я глупая старая женщина, которая слишком привязана к прошлому. Это длинная история, и как-нибудь вечером, если у меня будет настроение, я, возможно, расскажу вам об этом.

— Очень хотелось бы послушать, — мягко произнесла Селестрия.

— А вы здесь, как я полагаю, в первый раз? — снова оживившись, спросила миссис Халифакс.

— Да.

— Вам еще многое предстоит посмотреть. Прилегающая к монастырю церквушка просто прелестна, а через дорогу находится волшебный город мертвых.

— Город мертвых? — переспросила миссис Уэйнбридж, слегка опешив.

Глаза миссис Халифакс загорелись.

— Да, кладбище. В нем есть что-то колдовское. Вы разве не чувствуете запаха лилий? Вам просто необходимо сходить туда. Оно очень успокаивает душу. Я даже рисовала его несколько раз, и в зависимости от света оно всегда по-разному выглядит. Мне кажется, что это место спешит сообщить мне какую-то тайну и чем-то околдовывает меня. Даже не знаю, как это объяснить. Я уже стара, и, возможно, оно учит меня не бояться своего последнего часа.

— А кто там похоронен? — спросила Селестрия, сморщив нос от неприятной мысли о смерти.

— Да все, кто жил когда-то в этой округе. Кладбище окружено стенами из красивого белого камня, а на его территории находятся самые разнообразные мраморные склепы: большие, маленькие, семейные, незамысловатые и богато украшенные, все они будто оживают при свете свечей и от обилия цветов. И самое удивительное то, что вы там не найдете ни одного увядшего цветка. Ни единого. Люди рьяно ухаживают за могилками своих умерших родственников, тем самым выказывая им невероятную любовь и преданность. Так и должно быть. В Англии все иначе: могилки там весьма скоро приходят в полное запустение.

Селестрию вдруг обуяло любопытство, в отличие от миссис Уэйнбридж, которую предложение проведать мертвецов очень напугало. Ведь на кладбищах, как правило, не было ни души, и ей меньше всего хотелось засиживаться в этих унылых местах. И уж тем более ее совсем не радовала перспектива посещения целого города почивших с миром.

— Боюсь, я не составлю тебе компанию, — сказала она.

— Не глупи, Уэйни. Хочешь ли ты этого или нет, но ты пойдешь со мной. Ты убедишься, что это просто необходимо.

— Уверяю вас, оно не идет ни в какое сравнение с английскими кладбищами, миссис Уэйнбридж, — вмешалась в разговор миссис Халифакс. — Ничего подобного. Вы сами увидите. От этого места исходит магнетизм. — Она даже причмокнула губами от предвкушения. — Оно просто дышит волшебством!

После завтрака миссис Халифакс неторопливой походкой отправилась рисовать, оставив Селестрию и ее спутницу предаваться размышлениям о городе мертвых. Они вышли из монастырского здания навстречу ослепительным лучам солнца. Селестрия, которой уже становилось жарко, развязала шарф и просунула его сквозь петли для ремня на широких брюках, завязав сбоку. Она надела солнцезащитные очки и, вдохнув запах моря, которое сейчас переливалось вдали, устремила взор на группу маленьких домиков, примостившихся у стен города мертвых. Миссис Уэйнбридж надела белую шляпу и вытащила из рукава носовой платок, чтобы промокнуть пот, который уже начал проступать сквозь пудру на ее лице и собираться маленькими капельками на носу. Вокруг стояла тишина. Горожане Марелатта сейчас находились на службе в маленькой церквушке, примыкающей к Конвенто.

Дорога, пролегающая из города в дикую скалистую сельскую местность, где можно было увидеть лишь небольшие кирпичные стены да овец, сейчас была пустынной. Женщины прошли мимо стаи бродячих собак, с высоко поднятыми хвостами рыскающих по окрестностям в поисках пищи. Почти не отрывая носа от земли, они выставляли напоказ свои впалые бока с просвечивающими ребрами. Город мертвых внезапно буквально вырос перед ними. В лучах утреннего солнца его стены приобрели приятный бледно-желтый оттенок. Ворота казались огромными и производили довольно сильное впечатление. Вход всегда оставляли открытым как для людей, так и для собак, но сейчас, казалось, там не было ни души. Селестрия и миссис Уэйнбридж неторопливо вошли внутрь, не издавая ни звука. Обе остановились, чтобы внимательно рассмотреть длинные вымощенные дорожки, петляющие между рядами маленьких усыпальниц из камня, в которых покоились останки некогда здравствовавших людей.

— Ну же, — прошептала Селестрия, боясь нарушить царящее здесь спокойствие.

Аромат лилий, смешавшись с запахом горячего воска и сосен, казалось, был способен вызвать обморок. Миссис Уэйнбридж шла следом, изрядно нервничая и испытывая страх оттого, что им пришлось потревожить души умерших. Селестрия легкой поступью, слегка подпрыгивая, устремилась вперед. В центре кладбища находился зеленый островок из высоких сосен, с веток которых раздавался многоголосый щебет птиц. Иголки темно-зеленого цвета распушились от легкого бриза, и лучики солнца проникали сквозь них, бросая калейдоскоп ослепительных зайчиков на аккуратно подстриженную траву.

— Вот видишь, — сказала, засмеявшись, Селестрия. — Совсем не страшно. На самом деле здесь очень красиво. Когда я умру, то лучшего места, где можно упокоиться с миром, не найти. — Она вздохнула. — Тут так безмятежно и божественно, не правда ли?

— А я испытываю необъяснимый страх, зная, что во всех этих мавзолеях лежат мертвецы, — сказала миссис Уэйнбридж, слегка поежившись.

— Мне кажется, что в этом месте есть что-то довольно романтичное. Давай заглянем в один из склепов.

— Не думаю, что нам стоит это делать, — возразила Уэйни. — Ведь там похоронены не наши родственники.

— Трудно представить, чтобы кто-то из них был против. Кроме того, мертвецы никогда не выражают недовольства.

Селестрия преодолела несколько ступенек и исчезла в одном из семейных склепов. На всех могилках висели маленькие мемориальные дощечки, расположенные в ряд, и каждая из них была украшена вазой со свежими цветами. Вазами были заставлены стены до самого потолка. Членов семей хоронили рядом. Войдя внутрь, миссис Уэйнбридж увидела, как девушка в задумчивости читает какие-то слова, водя по надписи пальцами.

— Смотри-ка, здесь целая династия по фамилии Сальваторе. — Возле каждого имени висела маленькая фотография. — Они все умерли в преклонном возрасте. Довольно приятно прожить столь долгую жизнь, а потом мирно почивать здесь. Мне не хотелось бы наткнуться здесь хоть на одно молодое лицо. Хорошо, когда могилы так близко от дома. — В конце склепа стоял маленький алтарь, весь в свечах, пламя которых мягко мерцало в насыщенном аромате цветов. Селестрия снова подумала о своем отце, теперь таком же мертвом, как все эти старики. Но в отличие от них он мог бы жить еще много лет. — Интересно, нам когда-нибудь удастся найти тело и похоронить отца по-человечески? Чтобы прийти наконец на могилку и помянуть его добрым словом. Не могу представить, как он совершенно безжизненно лежит в гробу. — Она обернулась к Уэйни и сказала голосом, который был едва слышен: — Знаешь, не могу поверить, что он умер.

Миссис Уэйнбридж с волнением сжала свои руки.

— Давай-ка пойдем отсюда. Здесь все дышит смертью. У меня прямо поджилки трясутся, — сказала она дрожащим голосом.

Селестрия последовала за ней на солнечный свет. По дороге назад девушка обратила внимание на склеп, который выделялся на общем фоне. Он был на несколько ступенек выше, стоял в некотором отдалении от остальных, и было такое чувство, что его построили совсем недавно, — камень, из которого он был сложен, казался более светлым и новым в сравнении с другими склепами. Но вовсе не большие размеры, а что-то иное выделяло его среди остальных. Прежде всего бросались в глаза яркие инициалы N. МСС., высеченные на мраморе над дверью. Не говоря ни слова, Селестрия, как будто по зову, вошла внутрь.

На небольшом алтаре горели две свечи, здесь же стояли фотография в серебряной рамке и огромная ваза с белыми лилиями, которая приковывала к себе все внимание. Запах лилий был невероятным. Чтобы лучше все рассмотреть, Селестрия подошла поближе. На снимке была изображена молодая женщина. Ее улыбающееся лицо излучало неподдельную радость, а от ее неземной красоты просто захватывало дух. Девушка была снята на фоне глубокого голубого неба, как будто уже тогда пребывала на небесах и с любовью глядела вниз. Ее блестящие каштановые волосы развевались на ветру, а взгляд был беззаботным. Селестрия взглянула на мраморное надгробие, навечно укрывшее тело незнакомки. На нем была высечена виноградная лоза, обильно усыпанная ягодами. Селестрии вдруг стало грустно, что из жизни ушло столь молодое и жизнерадостное создание, и ей очень захотелось узнать, кто была эта девушка и как ее настигла смерть.

Внезапно чья-то тень появилась в дверях. Селестрия обернулась, как от толчка, и увидела высокую фигуру мужчины, лицо которого было бледным от ярости. Он опирался на палочку, хотя вовсе не был старым, а непослушные светлые волосы были намного длиннее, чем диктовала мода. Он вдруг закричал на нее на итальянском языке низким и грубым голосом, похожим на рев медведя, и сделал шаг в сторону, чтобы дать ей возможность выйти.

— Простите, я просто полюбопытствовала. — Она поспешно извинилась, в смятении приложив руку к груди. — Я не хотела нарушить ее покой.

— Чертовы американцы! — Теперь он перешел на английский. — Вы все одинаковы. Почему бы вам не заняться своими делами и не совать нос в чужие?

С Селестрией в таком грубом тоне разговаривали впервые. Она даже не нашлась, что ответить, ибо ее никто никогда не учил общаться с таким типом людей. Тем временем мужчина внимательно смотрел на нее, и взгляд его бледно-зеленых глаз кипел негодованием. Лицо Селестрии горело от смущения, и, к своему стыду, она вдруг почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Внезапно мужчина умерил свой пыл, гнев утих, и он произнес спокойно, жестом указывая на выход:

— Просто уходите.

Селестрия стремглав выскочила наружу. Незнакомец был высокий, более шести футов ростом, с такими широкими плечами, что, пробегая мимо него, она показалась себе просто карлицей. Миссис Уэйнбридж поджидала снаружи, от потрясения бледная как полотно. Город мертвых довольно сильно напугал ее взявшимся из ниоткуда грязным небритым дьяволом в человеческом обличье, страшно орущим на них. Селестрия взяла ее за руку, и обе поспешили поскорее убраться отсюда. Девушка чувствовала, как он сверлил ее взглядом, буквально продырявливая бледно-голубую блузку. Когда они отошли на почтительное расстояние от того злополучного места, Селестрия отважилась оглянуться назад. К ее ужасу, он с грозным выражением лица все еще стоял возле склепа, не сводя с нее горящих глаз. Селестрия отвернулась и поспешила восвояси.

— Боже, какой же он грубиян! — воскликнула миссис Уэйнбридж, когда они очутились за воротами. Она сняла шляпу и обмахнула ею свое разгоряченное лицо. — Я все еще дрожу как осиновый лист.

— О да, он ужасен, — согласилась Селестрия. — Надеюсь, мы никогда не встретим его снова! — воскликнула она, чувствуя, как трясутся поджилки и льются по щекам слезы. — Да как вообще он посмел разговаривать со мной таким тоном? У него не осталось ничего от джентльмена. А я-то думала, что итальянцы очаровательные люди.

— Да он такой же итальянец, как и я, — сказала Уэйни, презрительно фыркнув.

— Тогда откуда он?

— Из Шотландии.

— Так он шотландец?

— Я бы узнала этот акцент из тысячи.

— А я была так шокирована, что даже не заметила этого.

— Хотела бы я знать, что тут делает шотландец.

— Наверное, пасет овец, которых мы видели вчера.

— Я даже не заметила, как он вошел.

— Я просто любовалась склепом. — Голос Селестрии стал совсем тихим. — А она была красавицей.

— Та молодая женщина на фотографии, да?

— Совершенно верно. Она, вероятно, приходится ему дочерью. А я потревожила ее покой. Ты была права, Уэйни, мне не следовало заходить внутрь. Ведь это меня никак не касается. О боже, какого же я сваляла дурака!

— Да ты вся дрожишь.

— Как осиновый лист, — ответила она, испытывая огромное облегчение при виде безопасного Конвенто.

— Ты действительно сваляла дурака, милочка, — участливо произнесла Уэйни. — Ты никогда его больше не увидишь, а если случайно и наткнешься на него, то просто перейди на другую сторону улицы. Я так и делаю, когда не желаю тратить время на пустые разговоры.

Селестрия с облегчением вздохнула, когда очутилась дома. Дворняги бросились навстречу, и она, согнувшись, уткнулась лицом в собачью шерсть, чтобы спрятать выступившие на глазах слезы. Выпрямившись, она взглянула на часы. Было 12.20.

— Нуззо скоро будет здесь. Я поднимусь наверх, чтобы немного освежиться.

Селестрия быстро проскользнула перед носом у миссис Уэйнбридж, чтобы та не заметила, как она плачет.

Захлопнув за собой дверь спальни, Селестрия на какое-то мгновение прислонилась к ней спиной и, закрыв глаза, глубоко вздохнула.

— О боже, — простонала девушка, ее всю еще трясло от этой нелепой случайной встречи. — Что мне делать? — Потерев лицо рукой, она начала лихорадочно кусать заусеницу большого пальца. Затем подошла к окну и выглянула во двор, погруженная в свои мысли.

Отсюда открывался вид на колокольню маленькой церкви, примыкающей к монастырю. Селестрия не могла видеть город мертвых, хотя он раскинулся прямо внизу, но ощущала приятный запах лилий, идущий от того склепа, как будто цветы этим стойким запахом желали посмеяться над ней. Никто и никогда не позволял себе обращаться к ней в такой грубой форме. Она чувствовала себя униженной, разозленной и, к своему ужасу, немного испуганной. Она молила Господа, чтобы Он избавил ее от встречи с тем ужасным человеком. «Давай сделаем то, зачем приехали, и вернемся домой, — говорила она себе мысленно. — Я не хочу оставаться здесь ни минутой дольше, чем того требуют обстоятельства».

Глава 19

Спустя полчаса она вышла во двор, чувствуя себя намного лучше, и увидела, как Уэйни разговаривает с Нуззо. На нем были нарядный черный костюм с жилетом и отутюженная белая рубашка. В руках он держал берет, а его тонкие седые волосы торчали кудрявыми пучками в разные стороны. Итальянец хитро улыбнулся, обнажив большие щели между довольно маленькими зубами, поднял свои круглые турмалиновые глаза на Селестрию и вежливо поклонился.

— Добрый день, госпожа, — произнес он голосом сладким, как тростниковый сахар. Он явно завоевал сердце Уэйни, это было видно по ее пухлым щекам, покрывшимся румянцем, как у молодой девчонки, которая влюбилась первый раз в жизни.

— Доброе утро, Нуззо, — ответила Селестрия, удивляясь, как Уэйни удается общаться с ним, несмотря на его плохое знание английского языка. Казалось, он прочел ее мысли.

— Я говорю чут-чут английский, — сказал он и продемонстрировал меру своих познаний с помощью большого и указательного пальцев, поднеся их прямо к носу как пинцет.

— Немного — все же лучше, чем ничего, — оживленно промолвила Селестрия. — Ты готова, Уэйни?

Старая женщина кивнула, сжав свою сумочку.

— Всегда готова! — произнесла она, затаив дыхание, и вышла за Нуззо на солнечный свет.

Селестрия с лязгом закрыла за ними тяжелую деревянную дверь. Очутившись на улице, она бросила мимолетный взгляд через грунтовую дорогу на город мертвых, который стоял в неподвижности и спокойствии, одновременно и надеясь, и страшась, что грубый шотландец неожиданно появится из-за ворот. Нуззо оставил повозку на широкой сосновой аллее, ведущей в город.

Он помог им забраться в нее со всей обходительностью настоящего сказочного рыцаря. Миссис Уэйнбридж охотно подала ему руку, как лениво подумала Селестрия, с единственной целью — чтобы продлить приятный момент. Селестрия проворно вскочила в повозку, и Нуззо при этом практически не обратил на нее внимания — его взгляд был прикован к Уэйни. Как только они уселись, он вынул из кармана своего жилета бумажный пакет.

— Яблоки, — сказал он и протянул им два блестящих красных яблока.

— Какая забота! — со вздохом произнесла Уэйни, угощаясь одним, а другое передавая Селестрии.

— А я уж подумала, что ты не доверяешь итальянцам, — прошептала Селестрия.

— Так оно и есть, — ответила та, вертя в пальцах яблоко. — Но я получаю удовольствие оттого, что хоть кто-то опекает меня. Одному Богу известно, что я вот уже пятьдесят лет не получаю никаких знаков внимания со стороны мужчин. Как только Алфи добился меня, он сразу же прекратил за мной ухаживать. Все мужчины таковы: готовы на все, чтобы достичь цели, а потом ты становишься им безразлична.

Кипарисовые деревья своими кронами почти касались ясного голубого неба, в вышине которого над утесами парили большекрылые птицы. Море слегка волновалось, и небольшие волны переливались в лучах солнца, как золотые цехины. Спустя некоторое время они услышали звон маленьких колокольчиков, доносящийся с полей, где мирно паслись овцы. Склонив головы к земле, они с аппетитом жевали дикорастущие травы и лекарственные растения. Уэйни наслаждалась красотой незнакомой местности, ее охватило романтически-авантюрное настроение, и от этого на душе стало невероятно легко. Ей нравилось буквально все: полуденная жара, запахи, исходящие от чабреца и розмарина, которые своим пышным цветом украшали эту скалистую местность. Ну и, конечно же, возможность переглядываться с Нуззо, когда тот поворачивался и каждый раз нежно улыбался ей.

Селестрия думала о своем отце и о том, что бы он сказал о ее поездке в столь далекие края, узнав, что единственной целью, которую она преследовала, было найти виновного в его смерти и отомстить. Девушка была уверена: он бы гордился такой дочерью. Пусть даже ей ничего не удастся выяснить, по крайней мере она хоть что-то попыталась предпринять.

Селестрия встряхнула головой, и порыв свежего ветра, подувшего с моря, взлохматил ее волосы и наполнил их едва уловимым ароматом сосен. Она ощутила тепло солнечных лучей на своей коже и посмотрела на далеко раскинувшийся перед ней горизонт. От всего этого в ней пробудились сладкие меланхолические чувства. Проезжая мимо скал, они увидели свору неопрятных детишек, слонявшихся вокруг, которые приветствовали Нуззо, махая руками. А тощая игривая дворняга бежала за повозкой, так и норовя цапнуть за колесо. По пути им попались также несколько запряженных лошадей. Нуззо, сердечно улыбаясь, остановился поболтать с каким-то пожилым мужчиной, чья повозка была нагружена бревнами, предназначенными для новой библиотеки Гайтано.

Наконец Нуззо притормозил возле тропинки, ведущей в укромную пещеру. Вокруг виднелось множество следов детских ножек: вероятно, детвора любила погулять здесь после занятий в школе. Но сегодня тут стояла невероятная тишина. Надежно спрятанное в скалах от посторонних глаз, это место было похоже на тайную бухту, безмятежно раскинувшуюся вдали от остального мира. Когда они ступили на камни, три белые птички захлопали крылышками и упорхнули в небо, оставив морю водоросли, которые только что клевали.

— Как очаровательно, — произнесла миссис Уэйнбридж, снимая шляпу и поправляя волосы, дабы придать им приличный вид.

— Мне следовало бы захватить с собой купальный костюм, — произнесла Селестрия. — Я ведь не могу обнажиться перед нашим другом, правда?

Нуззо ни слова не понял из сказанного. Не теряя времени даром, он нашел место в тени и поставил туда корзину для пикника, заранее приготовленную Луиджи. Разложив подстилку, он жестами пригласил Уэйни присесть.

— Спасибо, — улыбаясь, поблагодарила она.

— Граци, — произнес Нуззо, кивая ей и прося повторить это слово за ним. Она перевела взгляд на Селестрию, но та была слишком занята: девушка уже снимала туфли, чтобы побродить по берегу.

— Граци, — повторила Уэйни.

— Браво! — с воодушевлением воскликнул Нуззо, энергично кивая. — Граци.

— Спасибо, — усмехнувшись, произнесла она.

— Спасиба, — на ломаном английском сказал он.

— Нет, не так. — Миссис Уэйнбридж повторила это слово снова, делая ударение на «о». — О… о… спасибо. — Нуззо, подражая ей, сложил губы дудочкой.

— Спа-си-бо, — произнес он, видимо, очень довольный своими успехами.

— Очень хорошо, — воскликнула она, хлопая в ладоши. Нуззо открыл корзину и вынул оттуда бутылку вина и два стакана.

— О, как приятно, — удивленно произнесла Уэйни.

— Вино, — сказал он, протягивая ей бутылку. — Вино.

— Вино, — повторила за ним миссис Уэйни. — Спасибо.

— Брависсимо! — сказал он так напыщенно, что Уэйни, не выдержав, разразилась громким смехом. Он наполнил два стакана и протянул один Уэйни.

— А мисс? — спросил он, взглянув на Селестрию, которая сейчас бродила по щиколотку в воде, закатав брюки, чтобы не намочить их.

— Не беспокойтесь о ней, — сказала Уэйни, слегка дотронувшись до его руки. Он тут же отреагировал на прикосновение теплых пальцев, взглянул на нее и нежно улыбнулся. Миссис Уэйнбридж отдернула руку, испугавшись своей собственной дерзости, и поспешно сделала маленький глоток вина.

— Оно очень хорошее на вкус. Ну же, попробуйте немного. Да, вы, вино.

— Я?

— Да, вы. Ну очень уж хорошее на вкус. — Она отпила еще чуть-чуть. Нуззо сел возле нее и поднес стакан к губам.

— Хорошо, — сказал он по-английски.

— Хорошо, — повторила Уэйни.

— Буоно, — прибавил он.

— Буоно, — повторила Уэйни.

— Ай да молодец, — произнес Нуззо, посмотрев на нее своими блестящими глазами-искорками, ведь он знал, что она не поняла ни слова. — Да еще и красавица, — едва слышно прибавил он. — Добрая и красивая.

— Вода в море холодная! — выкрикнула Селестрия, широко улыбаясь. — Но все равно замечательная.

— Иди же что-нибудь перекуси, — закричала Уэйни в ответ.

— Я не голодна, — ответила та. — Кроме того, слишком взволнована, чтобы есть.

— А чем это, позволь спросить?

Селестрия вздохнула.

— Даже не знаю. Я просто взволнована, но не знаю отчего.

В пальцах ног Селестрия ощущала легкое покалывание, волосы танцевали на ветру, и, к своему удивлению, она почувствовала, что ее сердце переполняет счастье.

— Это место восхитительное. Я хотела бы, чтобы оно принадлежало мне, было моей собственной особенной бухтой.

— Думаю, это то единственное, что твой дедушка не может позволить себе купить.

Селестрия отвернулась от них и устремила взор в даль моря. Вода здесь сильно отличалась от темно-синего океана в Корнуолле. Она закрыла глаза и подставила лицо навстречу теплому солнышку. Как же она сейчас была далека от Англии, своей матери, дядюшки Арчи и тети Джулии, дяди Мильтона и тети Пенелопы, своей бабушки и мальчишек, а также Дэвида, Лотти и Мелиссы! Сотни миль отделяли ее от родного дома. Однако именно в этой пустынной бухте ее охватило совершенно новое волнующее чувство. Здесь воспоминания обо всех тех печальных событиях, из-за которых она очутилась в этой стране, как будто канули в небытие. Селестрия вдруг почувствовала себя совершенно свободной. Она ощущала незримое присутствие своего отца прямо здесь и сейчас. Его душа принадлежала Марелатту. И каким бы ни был мотив, потянувший Монти в это место, он в такой же степени притягивал сейчас, как магнитом, и девушку.

— Думаю, нам пора покушать, — предложила миссис Уэйнбридж Нуззо, почувствовав, как в желудке начинает урчать. — Просто ты и я. — Она остановила взгляд на неправильных чертах его лица и блаженно улыбнулась. — Да и зачем нам компания?

Они вернулись в Конвенто, как раз успев на чай. Миссис Уэйнбридж пошла наверх привести в порядок свои волосы, изрядно потрепанные морским ветром. Селестрия пропустила ленч и сейчас ощущала сильный голод. Пройдя через двор мимо спящих собак хозяйки и миновав огород, где среди горшков с шалфеем и базиликом мирно дремало семейство черных котов, она зашла на кухню. Луиджи мыл грязную посуду, оставшуюся после ленча. Она почувствовала запах ризотто.

— Осталось хоть чуть-чуть? — поинтересовалась она, сняв крышку с кастрюли. — Боже, как вкусно пахнет!

— Желаете поесть? — спросил он, протягивая ей тарелку.

— Как мило! — воскликнула она.

— Госпожа Халифакс ест за столом, — продолжил он, жестами указывая в сторону комнаты. Селестрии достаточно было понять одно-единственное слово «Халифакс», не обращая внимания на все остальные.

— А, миссис Халифакс, вы тоже поздно едите!

— Я рисовала на природе и совсем потеряла счет времени, — произнесла она. — Вероятно, я даже обожгла на солнце нос. Он ужасно болит. — Она смущенно потерла его.

— Да, он немного покраснел. А я сожгла щеки, и они горят. Хотя я не обращаю на это внимания, — сказала Селестрия, присаживаясь. — Мама бы, наверное, отругала меня за то, что я так обращаюсь с кожей. Она считает, что загар вульгарен и безобразен.

— Она не права. Тебе он очень идет, — ответила Дафни. — Тебе все идет. Господь наградил тебя прекрасным лицом, и не важно, какого оно цвета.

Луиджи принес Селестрии тарелку ризотто и немного хлеба. Она не отказалась и от вина, которое он ей предложил.

— Как вы провели утро? — спросила миссис Халифакс, наблюдая, как девушка берет вилкой рис, при этом закрывая глаза от удовольствия.

— Честно говоря, это был самый восхитительный день в моей жизни, если не считать одного неприятного эпизода.

— Неприятного эпизода? О боже, звучит как-то нехорошо.

— Помните, вы сказали, что было бы неплохо посетить город мертвых?

— Ну разве он не великолепен?!

— Он прекрасен. На самом деле мы с Уэйни были так поражены, что не удержались от любопытства и зашли в один или два склепа.

— Держу пари, что вы нигде не нашли ни одного увядшего цветка.

— Вы правы, но я повстречала самого отъявленного грубияна в Италии.

Миссис Халифакс удивленно вскинула брови.

— Боже мой, должно быть, он действительно вел себя неподобающим образом! Итальянцы обычно говорят то, что думают. И кто же это был?

— Точно не знаю. Но он оказался таким пренеприятным типом, что, конечно же, я ему не представилась. — Селестрия намеренно заговорила о незнакомце: возможно, миссис Халифакс могла пролить свет на его личность. — Я просто любовалась фотографией красивой девушки, стоящей на маленьком алтаре, когда он заорал на меня во всю глотку, появившись в дверях, как какое-то чудовище. — Миссис Халифакс вдруг отложила в сторону вилку, пытаясь прервать рассказ Селестрии, но та не унималась. — Я предположила, что девушка приходилась ему дочерью. Он наверняка шотландец. Ума не приложу: что ему здесь нужно? Наверное, он пастух. Ведь в Шотландии есть овцы, не так ли? Должна признаться, что никто в жизни меня так не оскорблял. Он даже не потрудился причесать волосы и являл собой смехотворное зрелище.

Не успела миссис Халифакс произнести и слова, как на пороге двери, ведущей в гостиную, появилась мрачная фигура мужчины, заслонившая собой практически весь дверной проем, и обе узнали в нем того несдержанного человека, о котором сейчас так нелицеприятно отзывалась Селестрия.

Девушка выронила вилку в тарелку с рисом и открыла рот от удивления.

— Боже правый! — воскликнула она. — Это вы!

Он решительно подошел к их столику и протянул руку. Рукава его белой рубашки были закатаны, обнажая загорелые мускулистые руки, покрытые светло-коричневыми волосками.

— Меня зовут Хэмиш Макклауд, — не улыбаясь, произнес он. — Не могу сказать, что рад с вами познакомиться.

Глава 20

Селестрия практически потеряла дар речи. И в следующее мгновение как будто кто-то, но не она сама, представился ему и позволил взять ее руку. Затем она почувствовала прикосновение его кожи к своей, и от этого в груди что-то дрогнуло. Она ответила ему таким же пренебрежительным взглядом, но внутри все как будто обмякло и съежилось.

Наконец он заговорил прокуренным голосом с мягким шотландским акцентом:

— Мне следовало бы извиниться за то, что накричал на вас, но у меня есть оправдание — вы перешли черту дозволенного. Женщина на фотографии была моей Женой. Что касается овец, то меня мало что с ними связывает, разве что они иногда появляются в моей тарелке, умеренно прожаренные, приправленные мятным соусом, с желе из красной смородины. Я не имею привычки слишком часто причесываться, так как не вижу в этом смысла. Я ведь художник, а не офисный клерк. И если вас это не устраивает, не смотрите. Уверен, мы сможем избежать встреч друг с другом, если хорошенько постараемся. Надеюсь, я дал исчерпывающие ответы на все ваши вопросы. Если я увижу вас снова, то попытаюсь сдержаться, чтобы не накричать.

Селестрия не понимала, шутит он или говорит серьезно. Выражение его лица было ужасно строгим. Откуда ей было знать, что он стоит рядом и слушает каждое слово? Она не ответила ему на очередную дерзость, а он, развернувшись на носках и пройдя через кухню, исчез в саду. Селестрия чувствовала себя так, как будто пережила торнадо.

Миссис Халифакс снова взяла вилку и принялась за ризотто.

— Ну, моя дорогая, — как ни в чем не бывало сказала она, — я пыталась тебя предупредить, но ты просто не могла остановиться.

У Селестрии пропал всякий аппетит.

— Что он здесь делает?

— Он зять Фредди и Гайтано.

— А, — произнесла Селестрия. Теперь ей стало все понятно. — Он был женат на их дочери.

— Наталии. Она погибла три года назад. Ужасная трагедия. Упала с утеса. Мгновенная смерть.

— Мое вторжение было непростительным.

— Совсем нет, — по-доброму сказала миссис Халифакс. — Город мертвых открыт для каждого. Никто не запрещает бродить там, где тебе нравится, если ты, конечно, относишься к месту с должным уважением. Трудно представить, чтобы на территории кладбища приветствовалось появление шайки шумных ребятишек, играющих в футбол, но ты и миссис Уэйнбридж не создавали никаких проблем. Конечно же, нет. Просто Хэмиш никак не может себе найти места с тех пор, как его жена упала с утеса. Когда-то он был самым жизнерадостным человеком на свете. Обладал восхитительным чувством юмора и веселым нравом, так что в его присутствии всегда было радостно и легко. Хэмиш — талантливый пианист и художник, но, думаю, он не притрагивался к кисти с момента гибели Наталии. Боюсь, в его голове осталось место только для мрачных картин. Какая жалость, а ведь вокруг него такие прекрасные пейзажи. — Она с минуту смотрела на Селестрию. — Не волнуйся, как говорится, собака яростно лает, но не кусается. В нем просто возник разлад с самим собой, вот и все. Смириться со смертью любимого человека не так-то просто. Должно быть, он чувствует себя покинутым и одиноким. Ведь он так сильно любил ее. — Дафни печально опустила глаза и принялась доедать остатки риса. — Мой малыш ведь тоже умер… от полиомиелита. Я так и не смогла смириться с его смертью. Годы проходят, мы выглядим старше, но в душе мы по-прежнему такие, какими были когда-то, с теми же сердцами. И сейчас я тоскую по нему так же сильно, как и в тот первый ужасный год, когда его не стало. Я понимаю беднягу Хэмиша. Со временем он преодолеет эту боль, и жизнь снова возьмет свое. Конечно, пока он об этом даже не догадывается, не так ли? В конечном счете мы все должны учиться преодолевать жизненные невзгоды. Пока живешь — живи и наслаждайся, потому что момент, когда мы все встретимся на том свете, придет довольно скоро.

— Мне так жаль вашего мальчика.

— Он был прелестным малышом.

— А что случилось с ногой Хэмиша?

— Он упал с лошади во время охоты. Это случилось много лет назад, когда ему было двадцать с небольшим. С тех пор она не дает ему покоя. Временами ему становится лучше. Он не всегда ходит с палочкой. — Дафни заговорщически взглянула на Селестрию. — А он ведь привлекательный, не так ли?

— Он грубиян, — недовольно поправила она.

— Да, так оно и есть. Однако он умеет быть очень любезным.

— Не думаю, что мне это интересно.

Миссис Халифакс улыбнулась, глядя в стакан с вином.

Фредерика как раз находилась в небольшой каменной башне, которая должна была стать библиотекой Гайтано, когда на нее упала тень внезапно появившегося Хэмиша.

— Ты меня напугал, — сказала она, заставляя себя улыбнуться. Она знала, почему он был так сердит, и чувствовала себя виноватой в том, что не предупредила его.

— Что она здесь делает?

— Ты имеешь в виду Селестрию?

— Селестрию Монтегю. Какого черта она делает в Апулии?

Гайтано поднес рулетку к стене.

— Подержи другой конец, — приказал он жене, не обращая внимания на нотки негодования в голосе Хэмиша. Гайтано больше всего на свете ненавидел выяснение отношений. Его зять напоминал ему медведя с шипом в лапе еще до того, как погибла Наталия. Гайтано так привык к этому, что научился не обращать на него внимания.

— Я не знаю. — Фредерика пожала плечами, взяв один конец рулетки и поднеся ее к стене справа. — Ты только что встретил ее?

— Она разгуливала на могиле Наталии, как отвратительный американский турист, какой она и есть. Без должной вежливости.

— Это красивая могила. Тебе следует ею гордиться.

— Но это не повод для посещений. Она не должна была заходить туда и восхищаться.

— Думаю, ты вел себя очень грубо. — Она передала рулетку мужу, и он записал измерения в блокноте.

— Она дочь Роберта Монтегю, — проревел он. — Я ненавижу этого человека.

Фредерика, нервничая, посмотрела на мужа.

— У тебя нет никаких оснований для ненависти, — сказала она, выходя на солнце.

Хэмиш последовал за ней.

— Совсем наоборот. Женщины моей семьи бросались в его объятья с радостью и страстью. Зачем мне его ненавидеть? А за что мне его любить?

— Ты никогда не пытался узнать его! — прошипела Фредерика, покосившись в сторону башни.

— Думаю, я ничего не потерял.

— А знаешь почему? Потому что твое сердце закрыто, Хэмиш. Думаешь, Наталии это бы понравилось? Ты стережешь ее могилу как собака, кусая всякого, кто осмеливается приблизиться к ней. Жизнь проходит мимо тебя. Ее уже не вернешь. Факт остается фактом, независимо от того, выберешь ли ты полнокровную жизнь или жалкое существование. Наталия мертва, и ты не в силах это изменить. И никто из нас. Ты думаешь, я живу с сердцем, полным радости? Конечно же, нет, потому что мой ребенок умер. Я уже никогда не смогу подержать ее в своих руках или почувствовать апельсиновый аромат ее волос, коснуться ее кожи и почувствовать себя частью другого человека. Я выносила ее в своем чреве и воспитала в ней женщину. Я стала свидетельницей счастливых минут, которые вы подарили друг другу, но также увидела, как недолговечно было ваше счастье. Ты думаешь, я не сожалею о ее смерти каждый Божий день? Но я не виню тебя. Меня лишь возмущает твоя жалость к себе и твоя ненависть. И если Наталия смотрит на тебя с небес, то наверняка сокрушается о том, что человека, которого она когда-то полюбила и за которого вышла замуж, больше нет. Иногда я просто не узнаю тебя, Хэмиш, и это меня глубоко ранит, потому что в тебе все еще продолжает жить частица моей горячо любимой дочери. Нет, мое сердце не переполнено больше радостью, но я пытаюсь быть счастливой, как человек, потерявший конечность, но не возненавидевший от этого мир. Полагаю, что и ты будешь делать то же самое, потому что твоя ярость ничего не изменит.

— Ты не понимаешь, — тихо произнес он, тряся своей лохматой головой.

— Я уже устала от попыток понять.

— Речь не о Наталии, а о Роберте Монтегю.

— Почему бы тебе не поговорить с Селестрией? Возможно, ты поймешь, что она тебе вовсе не противна.

— Ты ничего не знаешь, Фредди. Ты смотришь на нее сквозь те же розовые очки, сквозь которые вы смотрели на ее отца.

Она вдруг внимательно взглянула на него, прикусив верхнюю губу.

— Думаю, ты поймешь, что она очень милая девушка, — быстро произнесла она.

— Мне знаком такой тип людей, и они мне вовсе не по нраву.

Фредерика вздохнула.

— А какова причина этого? Твое сердце переполнено ненавистью. Я просто тебя больше не понимаю.

Хэмиш несколько секунд колебался, и в течение этого времени они смотрели друг на друга. Наконец он заговорил, и его голос был тихим и печальным.

— Я не в состоянии объяснить это тебе, — ответил он и, тяжело опираясь на свою палочку, пошел к выходу.

— Я не хочу, чтобы ты был грубым с ней, Хэмиш, — закричала ему вслед Фредерика. — И не забудь о том, что Гайтано нужна твоя помощь в библиотеке.

— И о чем шла речь? — Гайтано вышел на солнечный свет, прищурив глаза за очками.

Фредерика покачала головой.

— Да все этот мальчик!

— Он уже мужчина, — поправил Гайтано.

— Но он порой ведет себя, как мальчишка.

Гайтано положил руку на плечо жены.

— Он молод. Он снова влюбится, и смерть Наталии останется для него в прошлом.

— Кто ж захочет его, ради Бога?

Гайтано усмехнулся и вскинул брови.

— Уж кто-то точно для него есть, поверь мне.

Она посмотрела ему в глаза.

— Если ты имеешь в виду Селестрию Монтегю, то даже не надейся.

— Насколько я понимаю, она — красивая девушка и вызов для самого сильного мужчины.

— Она дочь человека, которого он ненавидел.

— Ненавидел? Ума не приложу, как кто-то может испытывать подобные чувства к такому человеку, как Роберт Монтегю.

— Я тоже, — тихо согласилась Фредерика, заходя обратно в башню. Гайтано остался снаружи, наблюдая за тем, как сгорбленная фигура его зятя скрывается за воротами мирно спящего города мертвых. Затем посмотрел на море и почесал затылок — поведение Хэмиша сбивало его с толку.

Селестрия нашла Уэйни в спальне. Та сняла туфли и раскинулась на кровати, довольно улыбаясь.

— Уэйни, ты ни за что не поверишь, кого я только что встретила!

Миссис Уэйнбридж вздрогнула и привстала с кровати.

— О боже, у меня чуть сердце не выскочило из груди!

— Извини за беспокойство, Уэйни, но я должна с тобой поговорить.

Уэйни похлопала по кровати.

— Тогда тебе лучше присесть.

Селестрия опустилась возле нее.

— Ты не поверишь, но тот ужасный человек, который кричал на меня на кладбище, оказывается, зять Фредерики и Гайтано, и зовут его Хэмиш.

Миссис Уэйнбридж даже раскрыла рот от удивления.

— Вот так дела!

— Я сидела в столовой вместе с миссис Халифакс, делясь с ней впечатлениями от нашей неприятной встречи с незнакомцем этим утром, как вдруг из гостиной внезапно появился тот самый человек, о котором я рассказывала. Мало того, он не пропустил ни единого моего слова.

— О боже! Он хоть не накричал на тебя снова? Он наверняка не рискнул бы, постеснявшись миссис Халифакс.

— Нет, но он был отнюдь не любезен, вновь осыпав меня грубостями. Он протянул мне руку и холодно представился. Сказал, что Наталия была ему женой и что если он меня встретит снова, то изо всех сил постарается не накричать. Думаю, он был настроен весьма серьезно.

— Ему следовало бы в первую очередь извиниться, — сказала миссис Уэйнбридж с негодованием. — Где же его хорошие манеры?

— Не думаю, что они вообще у него есть. Он не сказал ни слова миссис Халифакс.

— Какая непростительная бестактность! Ведь вы же гости в его доме.

— О, мне все равно, Уэйни. Я буду просто игнорировать его. Зачем впустую растрачивать время на таких людей, как он? К тому же он явно не из высшего общества. Скорбь по усопшей — еще не повод для того, чтобы позабыть обо всех правилах приличия.

— Ты совершенно права, моя дорогая. Это будет его поражением.

Хэмиш опустился на колени перед могилой жены. Он чувствовал себя одиноким и потерянным. Его никто не понимал, даже Наталия. Вообще-то он уважал Роберта Монтегю. Он вдруг явственно представил себе красивого мужчину в панаме и льняном костюме, его беспечную улыбку и смеющиеся глаза. Очаровательные морщинки вокруг глаз, казалось, заглядывавших вам в самую душу, и бесстрастное выражение лица этого человека притягивали к нему людей, как запах нектара бабочек. Он вспомнил, что Фредерика в его кампании хихикала, вновь ощущая себя молодой. Она краснела, как девушка, и бросала на него робкие взгляды, кокетливо вертя при этом в пальцах прядь седых волос. А Наталия просто молчаливо наблюдала за Монти, как мышка, загипнотизированная котом, который задумал что-то недоброе. Свернувшись калачиком на кресле в саду, она нервно грызла ноготь большого пальца и пристально смотрела перед собой из-под густых ресниц, почти не мигая, как бы боясь что-то пропустить. Как он негодовал тогда на этого мужчину за то, что тот разбудил нечто темное и пугающее в его жене, что никогда бы не проснулось, если бы не этот опасный человек! Но какое это имело значение сейчас? Наталия была мертва.

Он закрыл глаза и прислонился к твердой каменной поверхности могилы. Перед его глазами вдруг снова всплыло ужасное видение искалеченного тела Наталии у подножия утеса, ее раскрытый рот, кровь, тонкой струйкой стекающая по бледной щеке, ее широко открытые от удивления глаза. Удивления от неожиданного падения или удивления оттого, кем она стала?

— О, Наталия! — простонал Хэмиш, прижимаясь лбом к каменной плите. — Что же ты наделала?

В тот вечер Фредерика незаметно выскользнула из дома, надев простое черное платье, в кармане которого лежали ее четки. Гайтано остался с Хэмишем, помогавшим ему оборудовать библиотеку. Было все еще тепло. Солнце, похожее сейчас на огненно-красный янтарный шар, медленно катилось к закату, придавая небу бледно-голубой оттенок. Собаки попытались было увязаться за ней, но она оставила их внутри, закрыв дверь прямо перед их носами, чтобы они не лаяли на дороге и не гоняли котов на кладбище. Воздух был плотным, пропитанным запахом сосен, а трава и листья, покрытые росой, поблескивали в лучах уходящего солнца. Женщина бесшумно подкралась к двери церкви и проскользнула внутрь.

Первое, что она почувствовала, — это тяжелый запах, идущий от свечей и ладана, и сквозь дымку увидела, как отец Пьетро повернулся посмотреть, кто зашел в церковь. Он взглянул на часы. Исповедь начиналась только в восемь часов. Увидев, что это Фредерика, он положил Библию на возвышение и улыбнулся женщине. Она ответила ему довольно скованной улыбкой, легкой поступью шагнула вперед и, перекрестившись перед алтарем, встала на колени.

— Что тревожит тебя? — спросил он.

— Мне необходимо исповедаться, — серьезно ответила она.

— Но ты пришла слишком рано. Исповедь начинается в восемь часов. — Он был из тех, кто любит придерживаться раз и навсегда установленных правил.

— Знаю, святой отец, но я не смогу прийти позже. Мне нужно развлекать своих гостей.

— Понятно.

— Пожалуйста, святой отец. Я должна покаяться в своих грехах. — Она посмотрела на него, и он сдался, увидев отчаяние в ее глазах.

— Если это не может подождать, тогда ты должна исповедаться, дочь моя.

Она вздохнула, почувствовав огромное облегчение.

— Спасибо, святой отец, огромное вам спасибо.

В воскресенье утром Селестрию снова разбудил настойчивый звон колоколов, созывающий людей Марелатта на мессу. Лениво потягиваясь в кровати, она не испытывала ни малейшего желания исполнить свой воскресный долг перед церковью. Она вдруг вспомнила отца Далглиеша, который уже практически не занимал ее мыслей, оставшись в далеком прошлом. Приехав в чужую страну, она как бы порвала всякую связь с окружавшим ее ранее миром. Ей ужасно нравилось чувствовать себя одинокой среди людей, которые, за исключением Уэйни, совершенно ее не знали. От этого чувства свободы кружилась голова. Душа девушки пенилась, как бокал с шампанским, и от этого она ощущала себя веселой, жизнерадостной и необыкновенно счастливой. Закрыв глаза, она слушала легкое чириканье птиц, звучащее на фоне колокольного звона и случайного взрыва лая стаи собак, принадлежащих Фредерике. Легкий утренний ветерок нежно касался ее кожи, насыщая ее цветочным ароматом лилий, и она лежала не шевелясь, стараясь продлить этот умиротворяющий момент.

Фредерика и Гайтано пошли в церковь. Миссис Халифакс пила кофе в саду, читая «Очарованный апрель», а миссис Уэйнбридж, погруженная в приятные мысли, бродила по аллее апельсиновых деревьев. Здесь же бегали и собаки, несколько запыхавшиеся от утренней прогулки. Они радостно виляли хвостами, получив удовольствие от возможности в очередной раз пометить свою территорию и отпугнуть нескольких незваных гостей. Селестрия наклонилась, чтобы похлопать по спинке Майялино, который, как маленький поросенок, усердно нюхал ее ноги, — его-то, собственно, и назвали итальянским словом, означающим это животное. Миссис Халифакс быстро подняла глаза и тут же опустила их, не желая отвлекаться от чтения своей восхитительной книги.

Селестрия схватила яблоко из чаши в столовой. Она не была голодна. Внутри нее все ликовало и бурлило от удовольствия. Она прошлась по дорожке, усыпанной гравием, минуя горшки с растениями и кусты красных роз, наслаждаясь их буйным последним цветением. Майялино побежал следом, оставив своих приятелей лежать в тени, попил воду из фонтана и с тоской уставился на огромную оранжевую рыбку, плавающую в нем. Селестрия открыла ворота на дорогу и немного постояла, устремив свой взор на бледные стены города мертвых. Сейчас аромат лилий был даже сильнее, чем всегда. Она повернулась и закрыла за собой ворота, вдруг почувствовав, как ее сердце стало биться быстрее от уверенности в том, что Хэмиш находится там, в этом странном городе, хотя она и не могла его видеть. Этот человек навещал могилу своей жены более ревностно, чем кто-либо другой.

Она пошла по вымощенной сосновой аллее, ведущей в город. Селестрия так и не побывала в самом Марелатте с тех пор, как они приехали, а воскресным днем ничего более не оставалось делать, как рассматривать незнакомые места.

В этот момент внимание девушки привлек какой-то шорох над стеной, и она обернулась. Хэмиш стоял в маленькой каменной башне, которая должна была стать библиотекой Гайтано. На нем были лишь брюки цвета хаки, низко висящие на бедрах, да мятая соломенная шляпа, бросавшая тень на лицо. Тело молодого мужчины было мускулистым и загорелым, цвета выделанной кожи, и у Селестрии при виде его внезапно перехватило дыхание. Она остановилась и положила руки на бедра, как бы вызывая его на поединок. Они уставились друг на друга, и это продолжалось довольно долго. Затем она попыталась разглядеть выражение его лица. И хотя его черты были скрыты тенью, можно было заметить печальный изгиб его губ. Хэмиш поднял руку и потер щетину на щеках. На мгновение ей показалось, что он хочет направиться к ней, и она вся напряглась в ожидании, готовая дать достойный отпор. Затем он сделал неопределенное движение, и Селестрия почувствовала такой прилив крови в сердце, будто ей вкололи адреналин. Но уже в следующее мгновение он передумал, давая понять едва уловимым кивком головы, что встречи не будет, и медленно пошел прочь.

Настроение заметно упало. Селестрия была в ярости. Почему он избегает встреч с ней? Неужели то, что она позволила себе на кладбище, так ужасно? Майялино снова стал обнюхивать ее ноги. Она прищелкнула языком, подавив в себе искушение последовать за ним, развернулась и направилась обратно к воротам. У нее теперь не было ни малейшего желания рассматривать город. Утро было испорчено.

Хэмиш стоял в прохладной тени башни, держа в руке пилу, казалось, позабыв обо всем на свете, затем тяжело вздохнул, снял шляпу и потер свой горячий и зудящий лоб. Когда Хэмиш впервые увидел дочь Роберта Монтегю, его сердце буквально взорвалось от ярости. Что ей было здесь нужно? Почему она пришла? Да как она вообще посмела? Он не попался на удочку, как Фредерика, очарованная ее красотой и очевидным обаянием. Она во всем напоминала ему Монти. У нее были та же внешняя красота, легкомысленный свет в глазах, дерзкие губы, которыми все так восхищались. Он презирал ее так же, как и ее отца, и возмущался Фредерикой сейчас больше, чем когда-либо. И снова она серьезно ошиблась в человеке!

Со всей решительностью, типичной для былого Хэмиша, с самоуверенностью, которая исчезла в нем за время жизни с Наталией, он поспешил к пыльной машине Гайтано марки «лансия фламиния», которая находилась за территорией Конвенто и давно уже нуждалась в мойке. Он поехал в Кастеллино с застывшей гримасой решительности на лице, злясь и ненавидя себя за то, что ни о чем другом, кроме Селестрии, не может думать. Хэмиш не навещал Костанцу уже месяц, не было желания. Но сейчас он был натянут как тетива, и, чтобы снять напряжение, ему были просто необходимы успокаивающие ласки любовницы.

Костанца как раз вернулась из церкви. Это была темпераментная женщина, не слишком строгого поведения, у которой за душой было немало плотских грехов. Она овдовела десять лет назад, похоронив мужа, скончавшегося от жестокой гангрены. Но, оставшись одинокой и бездетной, со временем она научилась вкушать удовольствия независимой жизни и совершенно не хотела снова выйти замуж, хотя могла бы похвастаться бесчисленными предложениями руки и сердца. Ей была не по нраву такая распространенная черта итальянских мужчин, как ревность. Они все считали, что женщина должна находиться в их полном распоряжении. Костанца сама себя содержала, но время от времени была не прочь завести интрижку, когда подворачивался подходящий мужчина. У нее было множество разных кавалеров, но ни один из них не отличался такой красотой и таким бурным темпераментом, как своенравный шотландец, однако никто и не заставлял ее так страдать.

Костанца очень обрадовалась, увидев своего прекрасного мачо в саду. Она немедленно скинула черную шляпу с вуалью, тут же забыла о недавнем покаянии и позволила ему обнять себя. Из одежды на Хэмише были только штаны. Кожа на могучих плечах была горячей и липкой от пота. Он поцеловал ее, вкушая соленый вкус губ и улыбаясь радости, которую вызвал в ней его неожиданный визит. Они молчали. Женщина взяла его за руку и быстро повела через дом в спальню, которая была так же ему знакома, как и его собственная. Он шел, опираясь на палочку, ощущая скованность движений в коленном суставе острее, чем обычно.

Потом их голые тела сплелись в любовном экстазе. Костанца пылко осыпала его тело нежными поцелуями, гладила волосы, демонстрируя свою гладкую, как бархат, кожу, и искусно помогла ему разрешиться от бешеного напряжения, позволяя входить в себя резкими толчками. Задыхаясь от собственных громких стонов, которые, казалось, вырывались из самой глубины его груди, Хэмиш несколько раз овладел ею с неистовством и злобой, которые она ошибочно приняла за пылкую страсть. Когда все закончилось, они, ничего друг другу не говоря, молча расстались, обменявшись лишь ничего не значащими поцелуями, нежными взглядами, благодарными улыбками и помахав на прощанье руками. Костанца с сожалением наблюдала, как он отъезжал от ее дома. Он никогда не оставался надолго и никогда с ней не разговаривал, а ей так хотелось проникнуть в его мысли и понять его. Она была уверена, что могла бы сделать его счастливым, если бы он только позволил заглянуть к себе в душу. Но он потерял свою горячо любимую жену и, возможно, всякое желание влюбиться снова. Она махала до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом, затем возвратилась в дом, счастливо улыбаясь. Никогда ранее он не был с ней таким страстным.

Глава 21

Селестрия провела неспокойную ночь, у нее сводило живот от волнения из-за неизбежности встречи с Салазаром на следующее утро. Ее душевное равновесие было нарушено, так как Хэмиш до сих пор еще не ужинал с ними. Собственно, она и не собиралась заострять на нем особое внимание, она жаждала лишь мести тому, кто убил отца, однако почему-то не могла выкинуть грубияна из головы. Он заполнил собой все мысли, и девушка ни о чем другом не могла думать, чувствуя, как кровь закипает от ярости.

— Ты готов отвезти меня к Салазару? — спросила Селестрия Нуззо на следующее утро, находясь во дворе Конвенто.

— Салазар. Да, госпожа. — Он с готовностью закивал головой, а затем повернулся к миссис Уэйнбридж. — Здравствуйте, госпожа, — произнес он, широко расплывшись в лучезарной улыбке.

— Доброе утро, Нуззо, — ответила она, глядя, как итальянец направляется к двери. У него были такие кривые ноги, как будто большую часть своей жизни он провел верхом на лошади. Селестрия вопросительно вскинула брови на свою спутницу.

— Думаю, ты ему очень нравишься, — произнесла девушка.

— Он очаровашка, — признала Уэйни.

— Не попадись на удочку. Я слышала, итальянцам нельзя доверять. — Миссис Уэйнбридж с минуту стояла поникшая, не заметив иронии в глазах Селестрии.

— Я такое говорила? — произнесла она, открыв рот от удивления, и на ее щеках снова появилась краска смущения.

— Да, именно ты.

— О боже, мне так стыдно! Мне вообще-то нравятся итальянцы.

— Тебе определенно нравится один из них.

Миссис Уэйндбридж подняла глаза и посмотрела на маленькое окно монастырской стены, где в день их приезда ворковал голубь. Неужели та птица была знаком для нее?

— Удачи, милочка, — произнесла Уэйни, похлопывая ее по руке. — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

— Я тоже надеюсь, — ответила Селестрия. — И тогда мы сможем вернуться домой.

Уэйни даже изменилась в лице. Селестрия пожалела о том, что произнесла последнюю фразу, потому что она тоже не хотела домой.

Селестрия надела очки и последовала за своим спутником через маленькую деревянную дверь, ведущую во двор под раскаленное солнце. Нуззо указал ей на несколько достопримечательностей, которые, как он считал, могут быть интересны госпоже. Она мельком взглянула на маленькую башню Гайтано, надеясь увидеть там Хэмиша с его голым загоревшим торсом, переливающимся на солнце, и с пилой в руке.

Главной гордостью Марелатта являлась Пьяцца делла Виттория. Ее украшали каменные фонтаны и бордюры из ярких и пестрых цветов, на мощеном тротуаре стояли железные скамейки. Пальмы высились среди оливковых и апельсиновых деревьев, казавшихся живыми из-за птиц, громко щебечущих с веток. Парочка юных влюбленных, держась за руки, прогуливалась по тенистым аллеям, а два беззубых старика сидели на лавочке в тени, с завистью наблюдая за ними. Селестрия и Нуззо продолжали идти. Они пересекли площадь и пошли по широкой улице, на которой находилось здание муниципалитета в стиле барокко, гордо возвышавшееся в центре города. Оно было больше и роскошнее, чем скромные здания, окружавшие его. Узенькая улочка сворачивала налево, там виднелся фасад ничем не примечательного дома с железными балконами, украшенными терракотовыми цветочными горшками, с которых свисала красная герань, а немного поодаль в тени можно было заметить бледно-розовое здание церкви с изящным фронтоном.

По пути Нуззо приветствовал прохожих. Селестрия замечала оценивающие взгляды, которые они бросали в ее сторону. Стайка мальчуганов с загорелыми лицами даже прекратила игру в мяч, а их пронзительные крики затихли. Они молча столпились, глядя на блондинку с внешностью ангела широко распахнутыми любопытными глазами. Она ответила им улыбкой, и они принялись слегка толкать друг друга локтями, отстаивая право на ее расположение.

— Госпожа понравилась мальчишкам, — сказал Нуззо, улыбнувшись. Селестрия засмеялась, не понимая значения слов, которые градом посыпались ей вслед.

Наконец Нуззо свернул на вымощенную булыжником улочку, куда даже не попадали лучи солнца. Здесь, в тени было прохладнее. Кошка чесала свою серую спину о стену и ловко отпрыгнула в сторону на своих трех здоровых ногах, увидев, как они приближаются. Нуззо остановился перед деревянной дверью незамысловатого здания с плоской крышей. Через тюлевые занавески правого окна, словно сквозь туман, можно было рассмотреть комнату.

— Вот мы и пришли, — сказал он.

На стене возле двери находились звонок и медная табличка с надписью «Ф. Дж. Б. Салазар». Селестрия минуту колебалась, собираясь с духом. Она не репетировала то, что должна была сказать. А сейчас у нее просто уже не было на это времени. Она нажала на кнопку и, почувствовав, как ее сердце бешено забилось, стала ждать ответа. Казалось, прошла целая вечность, пока дверь наконец открылась и на пороге показалась взволнованная женщина.

— Добрый день, госпожа. К господину Салазару пришла мисс Монтегю, — сказал Нуззо, почтительно сняв шляпу.

— Его нет, — ответила женщина, тряся головой. Нуззо задал несколько вопросов. Женщина что-то быстро ему ответила, пожала плечами и закрыла дверь.

— Что она сказала? — спросила Селестрия.

Нуззо сочувственно взглянул на нее.

— Господина Салазара нет.

— Его сейчас нет на месте? И когда же он вернется? — Она раздраженно посмотрела на Нуззо. Бедняга сделал недовольное лицо. Он не понимал ее вопросов, а даже если бы и понял, то не смог бы ответить на них по-английски. — Это просто смешно! — резко сказала она. — Я проделала весь этот путь в Италию, чтобы только увидеть его. И сколько же он будет отсутствовать? Как долго мне слоняться здесь, чтобы наконец его дождаться? — Она была очень раздосадована. Нуззо выглядел испуганным. Селестрии стало его жалко, ведь он был ни в чем не виноват. — Давай возвратимся в Конвенто и спросим Фредерику, — прибавила она более мягким тоном.

— Конвенто? Госпожа Гансия? — Глаза Нуззо загорелись. Он снова надел шляпу и вышел на солнце. — Поедемте! — сказал он, сделав знак идти следом. С минуту она оставалась на месте, глядя в окно и надеясь увидеть там Салазара, затем с раздраженным вздохом отправилась следом за Нуззо.

Селестрия приехала в Конвенто взвинченная и раздраженная. Она обнаружила Гайтано во дворе, он разговаривал с пожилым человеком, у которого была повозка, доверху наполненная древесиной, тем самым, с которым остановился поболтать Нуззо накануне. Гайтано ей улыбнулся, а мужчина почтительно снял шляпу. Они закончили разговор и попрощались, а пожилой человек был рад встретить Нуззо, слоняющегося без дела по холлу. Гайтано дружески вскинул брови.

— Ты выглядишь какой-то удрученной, — сказал он, когда Селестрия подошла поближе.

— Я надеялась встретиться сегодня с мистером Салазаром, — ответила она. — Его не оказалось на месте. И, как назло, никто не говорит по-английски. Не могли бы вы спросить у Нуззо, что сказала та женщина?

Гайтано крикнул через двор, и Нуззо, прервав разговор со своим другом и покинув уютное тенистое место, поспешил к мужу Фредерики. Они перекинулись несколькими словами. Гайтано важно закивал головой, а затем, повернувшись к Селестрии, с извиняющимся выражением лица пожал плечами.

— Это Италия. Он всегда в командировках, и его помощница не знает, когда вернется ее босс.

— Но что же мне делать? Я должна переговорить с ним. Это очень важно.

— Уверен, он вернется через несколько дней, — сказал Гайтано, стараясь придать своему голосу оптимистичные нотки. Выражение лица девушки по-прежнему оставалось кислым из-за крушения всех планов.

— Через несколько дней? Чем мне заняться, пока он вернется?

— Ты любишь читать книги? — спросил Гайтано.

— Да, — вяло ответила она.

— И я тоже. Я сейчас занят обустройством библиотеки в саду. Пойдем, я покажу тебе мою коллекцию книг на английском языке.

Он повел ее по вымощенной дороге к маленькой двери, за которой скрывалась просторная сводчатая комната, заполненная книгами. Они были свалены в кучу и лежали повсюду: возле стен, на столах, в центре помещения, образовывая шаткие сооружения, готовые вот-вот упасть на пол.

— Они все на английском языке? — ахнула от изумления Селестрия.

— Я никогда не упускаю возможности почитать в оригинале. — Гайтано с любовью посмотрел на них, как будто они все были его детьми.

— Теперь я понимаю, почему вам необходимо отдельное место под библиотеку, — произнесла она. Очутившись в тени прохладного помещения, подальше от знойного солнца, она почувствовала себя намного лучше. Селестрия бродила среди книг, нагибаясь для того, чтобы рассмотреть корешки, и ей уже было не до Салазара.

— Вижу, вы тоже любите книги.

— Я буквально растворяюсь в литературе, — ответила она, разглядывая сборник стихов Вордсворта. — Мой дедушка покупает мне книги. Он знает в этом толк и еще никогда не подарил мне книгу, которую бы я не оценила по достоинству. Я всегда любила поэзию Уильяма Вордсворта. — Она с нежностью провела пальцами по пыльной обложке. — «Я брел, как облачко весною, один, меж долом и горой. И вдруг увидел пред собою нарциссов желтых целый рой…»

— «В тени деревьев у реки бриз волновал их лепестки». — Гайтано процитировал стихотворение вслед за ней. Его глаза засияли от восхищения. — Позвольте спросить: какая ваша любимая книга?

— «Граф Монте-Кристо», — незамедлительно ответила она.

— Александр Дюма! — воскликнул Гайтано, вскинув брови. — Это любимая книга Хэмиша.

— О, — смущенно пробормотала она. Ей было трудно поверить в то, что такой грубиян мог разбираться в литературе. — А он читал его на французском? — спросила она, возвращая сборник Вордсворта в общую кучу книг.

Гайтано рассмеялся.

— Я очень сильно в этом сомневаюсь. Приехав в Италию, он говорил только на английском. Хотя со временем у него обнаружилась склонность к языкам, что, однако, меня не очень-то и удивило. Ведь он музыкант, а многие из них часто владеют несколькими языками.

— Мой дедушка заставлял меня читать «Графа Монте-Кристо» на французском, но должна признаться, что я перечитала его позже и на английском. И вот тогда-то я и полюбила это произведение.

— Да, это, несомненно, критерий, определяющий качество содержания книги, — когда тебе хочется перечитывать ее снова и снова, каждый раз открывая для себя что-то новое. Хорошая книга всегда притягивает к себе как магнит.

— Как вы точно это подметили. — Посмотрев на него, она очаровательно улыбнулась. — А какая книга больше всего нравится вам?

— «В поисках утраченного времени» Пруста. — Его английский был безупречным. — Я люблю многих, но все же отдаю предпочтение именно этому писателю.

— Как жаль, что я не могу прочитать их все в оригинале, — вздохнула она, беря в руки «Анну Каренину».

— Русский язык сражает меня наповал, — сказал он, и в его взгляде появилось что-то новое. — Нам легко даются романогерманские языки, так как они очень похожи друг на друга. Русский же, напротив, — совершенно отдельный мир. Я вынужден читать Толстого на английском.

— Я думаю, что труд переводчиков очень часто недооценивают. Они, можно сказать, невоспетые герои. А ведь именно благодаря их вдохновенной работе я имела возможность насладиться чтением такого количества иностранных книг. Мне стыдно признаться, но я не знаю ни одной фамилии переводчика.

— Позвольте мне предложить вам книгу. До возвращения господина Салазара она, несомненно, развлечет вас, — с энтузиазмом сказал Гайтано, расхаживая вокруг книг в поиске той, которая бы ей наверняка понравилась.

— С большим удовольствием, спасибо, — ответила она, испытывая знакомое ей чувство волнения при упоминании о новой книге.

— Я ощущаю необыкновенный подъем, в очередной раз открывая для себя мир книг.

— Совершенно с вами согласна. Каждое произведение — это отдельная маленькая планета. Книга может поместиться на твоей ладони, однако пространство, которое она создает в твоем воображении, не имеет границ.

Наконец он остановился, присел на колени и стал проворно водить пальцами по корешкам книг, находящихся в одной из стопок.

— А это моя американская коллекция, — сказал он. — Вы случайно не читали «Век невинности»?

— Эдит Уортон? «Чем более рьяно американцы стремятся к различного рода развлечениям, тем скорее потом они мечтают избавиться от них». — Она хрипло засмеялась. — Я читала ее.

— Я так и понял.

— Мой дед американец.

— Тогда, возможно, мне следует искать совсем не здесь. — Он прошел в противоположный конец комнаты и, надвинув очки на нос, наклонился. — Это собрание английской литературы двадцатого века, — торжественно объявил он. Что-то бормоча себе под нос, Гайтано тщательно просматривал названия книг, то поднимая, то опуская глаза. Наконец его взгляд упал на отличный роман под названием «Сага о Форсайтах».

— Этой книги я точно еще не читала, — сказала Селестрия, наблюдая, как он осторожно вынимает ее, а затем аккуратно поправляет всю конструкцию, чтобы книги, не дай бог, не упали.

— Джон Голсуорси. Отличный писатель. Ты получишь невероятное удовольствие от чтения. — С этими словами Гайтано передал ей книгу.

— Теперь день и ночь я только этим и буду заниматься! — воскликнула она. — Она такого же объема, как «Война и мир».

— Только намного интереснее!

— Если я исчезну на неделю, то обвиню в этом вас. — Она рассмеялась.

Он нежно взглянул на нее.

— Если вы пропадете на неделю, я себе этого никогда не прощу.

Он посмотрел ей вслед, когда она пересекала двор. «Это потрясающе, — произнес он про себя, потрясенный неожиданностью их встречи. — Никогда бы не подумал, что она такая начитанная». И когда появился Хэмиш, он не переставал улыбаться.

— Я уже давно ищу тебя, — сказал он своему тестю.

— А? — Только и вымолвил Гайтано, сняв очки и засунув их в нагрудный карман.

— Мне нужно знать, насколько широкими следует делать эти полки.

— Я только что разговаривал с Селестрией, — как бы между прочим произнес Гайтано. — Знаешь, у нас общая страсть к книгам. — Хэмиш ничего на это не ответил, и Гайтано продолжал: — Угадай, какой ее любимый роман.

— Не знаю. — Он раздраженно передернул плечами.

— Такой же, как и твой.

Хэмиш выглядел так, словно его застали врасплох.

— «Граф Монте-Кристо»? — Молодой человек недовольно нахмурился. Он не представлял, что такая легкомысленная особа, как она, могла бы по достоинству оценить этот роман.

— Она сначала прочитала его на французском. А еще Селестрия легко процитировала Вордсворта и Уортон.

— Думаю, что способность присочинить — ее конек.

Гайтано недоуменно взглянул на него.

— Ее конек?

Хэмиш оставил фразу без комментариев.

— Не мог бы ты пойти и взглянуть на эти полки? Я боюсь сделать их слишком узкими.

Гайтано последовал за ним во двор.

— Я хотел бы разместить по два ряда книг на каждой полке, в противном случае у меня не хватит для них места.

— Тогда тебе придется искать еще одну башню, — засмеялся Хэмиш.

— Представляешь, Фредди говорит, что мне следует часть книг раздать.

— Разве она не понимает, что у тебя одна из лучших коллекций в Италии?

Гайтано театрально вздохнул.

— В отличие от нас, Хэмиш, она не большой ценитель литературы. Глупая женщина, ничего в этом не смыслящая. Раздать — означало бы оторвать кусок от самого себя.

Хэмиш энергично похлопал его по спине.

— Не волнуйся, мы их все затолкаем, а если нам вдруг не удастся, то соорудим книжные полки прямо внутри Конвенто. Фредди придется освободить место, избавившись от части ее собственной коллекции.

— Если все зайдет так далеко, Хэмиш, то лучше ты скажи ей об этом. Ведь ты единственный человек, чье рычание заглушает ее лай и делает его похожим на едва слышное «гав-гав»! — Они оба разразились громким смехом.

Услышав гам внизу, Селестрия выглянула из-за занавесок. Она увидела, как Хэмиш и Гайтано идут по мощеному двору к парадному входу. Хэмиш по-свойски положил руку на плечо тестя, который казался хилым и лысым на фоне мускулистой фигуры зятя и его густой лохматой шевелюры. И в том, как Хэмиш похлопал пожилого человека по спине, было что-то необычайно трогательное, как будто они были двумя закадычными друзьями одного возраста и одинаковой физической силы. Но как Гайтано мог его любить? До сих пор девушка не обнаружила ни одного проявления его учтивости, в чем так пылко пыталась убедить ее миссис Халифакс. Да и образ Хэмиша — ценителя великого романа Александра Дюма тоже никак не укладывался в голове Селестрии. В ее представлении он был отъявленным грубияном, совсем не отличавшимся хорошими манерами, в то время как ему надлежало быть более учтивым. Она смотрела им вслед со все возрастающим чувством негодования. Если он был столь любезным с миссис Халифакс и нежным по отношению к Гайтано, почему же он вел себя таким неподобающим образом с ней?

Она сидела за ленчем в обществе Уэйни, Фредерики и миссис Халифакс, горюя о крушении всех надежд на встречу с Салазаром.

— Он, возможно, еще долго будет отсутствовать! — восклицала она.

— Но твоя неудача сыграет нам на руку! — сказала миссис Халифакс. — Ведь мы сможем наслаждаться твоей компанией чуточку дольше.

— Ну, хоть Гайтано дал мне почитать роман.

— Вот как, он нашел-таки родственную душу, — сказала Фредерика с кривой улыбкой. — Что ж, он будет необычайно рад. У меня на чтение просто не хватает терпения, и в этом мы с Наталией были очень похожи. У нее обычно не возникало никакого желания осилить ту или иную книгу. Она отдавала предпочтение симпатичным вещицам, которые могла надеть на себя. Хэмиш, напротив, страстный ценитель книг. Они на пару с Гайтано могут целый вечер напролет обсуждать какой-нибудь роман.

— Мой дедушка называет это «докапываться до сути стоящей книги», — произнесла Селестрия, пропуская мимо ушей упоминание о грубияне Хэмише. — Мы проводим за этим занятием довольно много часов, совершенно позабыв о том, что уже давно перевалило за полночь. В этих дискуссиях есть что-то поистине волшебное: вот-вот наступит рассвет, но все люди еще пребывают в объятиях сна, и только мы вдвоем находимся в другом, удивительном мире.

— О, как я тебя понимаю, это все мне так знакомо! — воскликнула миссис Халифакс, угощаясь еще одним ломтиком ветчины. — Я предпочитаю вставать очень рано, когда едва забрезжит рассвет. Человек в эти часы наиболее остро чувствует быстротечность окружающего его мира и то, что людская жизнь — всего лишь блик времени. Я люблю находиться в одиночестве, так, чтоб ничто и никто не отвлекал… Именно тогда я размышляю над своей жизнью и, как ни странно, начинаю ценить ее еще больше.

— А вы читаете, миссис Уэйнбридж? — спросила Фредерика. Уэйни вся зарделась и покачала головой. Ей совсем не хотелось говорить им, что она неграмотная.

— Она вяжет очень красивые свитера, — вставила слово Селестрия, догадавшись о ее чувствах.

— Я сейчас вяжу для Селестрии кардиган, — прибавила Уэйни. — Зеленого попугайчикового цвета.

— Зеленого попугайчикового? — переспросила миссис Халифакс. Ее глаза загорелись от восхищения. — Попугайчиковый зеленый — мой любимый цвет. У меня есть восхитительные туфли такой же расцветки, украшенные пурпурными цехинами. Ну разве тебе не повезло, Селестрия? Жду не дождусь, когда ты в нем появишься. — Селестрия выдавила из себя улыбку, представив, что ей, не дай бог, придется надеть этот кардиган.

— О, он еще долго не будет готов, — с надеждой сказала она.

Миссис Уэйнбридж покачала головой.

— Напротив, если этот господин Салазар задержится с приездом, Селестрия, то ты и глазом не успеешь моргнуть, как я его закончу.

Вечером Селестрия приняла душ и переоделась, находясь в каком-то возбужденном состоянии. Она была уверена, что Хэмиш обязательно придет на ужин, однако совершенно не знала, как лучше всего вести себя с ним. Может, просто не обращать на него внимания? Или отвечать на его грубость той же монетой? Мысль о том, что придется с ним говорить, была самым тяжелым испытанием в ее жизни. До этого она была всеобщей любимицей и, впервые столкнувшись с проявлением такой бестактности, сейчас переживала неприятнейший момент из всех, какие только могла вспомнить.

Селестрия натянула на себя бледно-голубые слаксы и легкий кашемировый свитер, так как ночью могло быть прохладно, а волосы завязала в «конский хвост». Она отказалась от макияжа, не желая, чтобы Хэмиш предположил, будто она старается хорошо выглядеть ради него.

Спускаясь вниз по лестнице, она приняла решение вести себя с ним очень холодно и с полным равнодушием. Майялино и Фьяметта лежали под крытой аркадой на куче малиновых подушек. Завидев ее, они больше не вскакивали, так как давно привыкли к ее присутствию на территории Конвенто. Свечи уже были зажжены, хотя еще не стемнело. Запах воска смешался с соленым ароматом моря. Пламя было тусклое, какого-то розового цвета, и его отблески падали сквозь маленькое окошко в стене на мощеный монастырский двор, который еще не поглотила ночная тьма. Она прошла через кухню и очутилась в саду, где остальные гости этого дома, наслаждаясь, пропускали по стаканчику вина.

Хэмиш стоял выпрямившись; он был на голову выше, чем все остальные, включая и отнюдь не низкорослого Гайтано, и, как только Селестрия появилась, он поднял глаза и стал наблюдать за ней. Она усилием воли приказала себе не смотреть на него, хотя ей стало не по себе от его пристального взгляда. Фредерика принесла ей бокал вина и провела к тому месту, где миссис Халифакс болтала с Уэйни, делясь с ней впечатлениями от великолепного заката и обращая ее внимание на розовый цвет облаков, которые плыли сейчас, как легкие шары сахарной ваты, подгоняемые легким бризом.

— Теперь вы можете понять, почему я так люблю приходить сюда и рисовать. Каждый день небо другое. Ежеминутно природа удивляет нас своей неповторимостью. — Она обратилась к Селестрии: — А, моя дорогая девочка! Ты сегодня прекрасно выглядишь.

— Спасибо, — ответила та, заметив эксцентричные туфли, выглядывавшие из-под длинного пурпурного платья миссис Халифакс. — Попугайчиково-зеленые! — воскликнула девушка со смехом.

— Мои любимые. Я надела их исключительно для миссис Уэйнбридж, — сказала она.

— Наверное, тебе следует связать свитер и для миссис Халифакс, Уэйни! — предложила Селестрия.

— Если мы побудем здесь подольше, я свяжу свитера для вас обеих, — ответила Уэйни.

— О, неужели?! — воскликнула миссис Халифакс. — Я бы не отказалась от свитера попугайчиково-зеленого цвета с добавлением пурпура, чтобы надевать к нему свои туфли.

— Я с большим удовольствием сделаю это, — выпалила миссис Уэйнбридж, чувствуя небольшое головокружение от выпитого вина.

Внимание Селестрии было приковано к Гайтано, который разговаривал с Хэмишем. Едва подняв глаза, она сразу же встретилась взглядом с молодым человеком, пристально смотревшим на нее. Она немедленно отвела глаза, метнув в его сторону самый надменный взор, на который только была способна, а затем сфокусировала все свое внимание на миссис Халифакс.

Фредерика подошла к мужу и зятю.

— Мы можем рассчитывать на твое приятное общество за обеденным столом? — спросила она Хэмиша.

Он отрицательно покачал головой.

— Я не останусь, — ответил он.

— Тебе не кажется, что ты ведешь себя немного по-ребячески?

— Я не обязан развлекать ваших гостей, — резко возразил он.

— Это наш семейный бизнес, а ты как-никак член семьи. Я бы хотела, чтобы ты хоть изредка появлялся за обеденным столом.

— Время от времени это и будет происходить, но не сегодня. У меня другие планы на вечер. — Он осушил бокал. — Увидимся завтра.

— Ты собираешься уйти, даже не поприветствовав Селестрию? — Фредерика была в гневе.

— Думаю, у нее нет ни малейшего желания встречаться со мной, Фредди. Как, впрочем, и у меня. — С этими словами он гордо зашагал мимо нее в кухню.

Селестрия сделала шаг назад, словно отброшенная в сторону внезапным порывом ветра, и взглянула на Фредерику и Гайтано, ожидая объяснений.

— Оставь его в покое, — сказал Гайтано своей жене.

— Он такой грубиян, — сердито произнесла она.

— Это пройдет.

— Я слышу это от тебя уже долгое время.

— А я никогда и не говорил, что это случится скоро.

— Ему следует взять себя в руки. — Фредерика понимала, что Селестрия заслуживает объяснений. — Пойдем поедим, — произнесла она, беря ее под руку. — Боюсь, мой зять перегибает палку со своим переменчивым настроением, — сказала она, когда они шли через кухню в столовую.

— Пожалуйста, не думайте, что вам нужно извиняться за его грубое поведение.

— Я понимаю, что такое поведение может обидеть кого угодно!

— Не волнуйтесь, я не из таких. Гайтано! — выкрикнула она. — Я бы хотела сесть рядом с вами, чтобы поговорить о книгах. Я чувствую, что нам еще многое надо обсудить.

— Я тоже так думаю, — согласился он, выдвигая ей стул. — Пока мы только прикоснулись к вершине айсберга.

Селестрия получала удовольствие от компании Гайтано. Докопаться до самой сути книги — вот то единственное, что могло сейчас отвлечь ее внимание от грубияна Хэмиша. Он не сдавался в своей решимости стать ее врагом. И за что?! За такой незначительный, на ее взгляд, проступок, просто за то, что она случайно позволила себе нарушить покой его погибшей жены.

Глава 22

Хэмиш сидел в баре Саверио, играя в скопу[3] со стариком Леопольдо, его сыном Манфредо и своим хорошим приятелем Виталино. Солнце уже село, дорога в сумерках была безмолвной, и только кое-где в поисках остатков пищи пробегали, как тени, случайные дворняги. Саверио склонился над чашечкой черного кофе, жалуясь паре сочувствующих друзей на угрюмый нрав своей жены и ее решительный отказ заниматься с ним любовью. Он мельком взглянул на Хэмиша. Его страдальческое лицо частично заслонил от взора Саверио веер из карт. Он делал вид, что изучает их, но в данный момент они интересовали молодого человека меньше всего. Саверио неожиданно почувствовал приступ вины — ему-то по крайней мере было на кого жаловаться.

Хэмиш смотрел в карты, но мало что соображал. Он был по-настоящему расстроен: душу как будто вынули из тела, а потом кое-как, наспех засунули обратно, причем так, что все оказалось не на своих местах. Он ерзал на стуле, будто изо всех сил пытаясь привести в соответствие дух и тело, но его попытки оказались тщетны. Он был все еще взволнован и чувствовал себя не в своей тарелке. Виталино внимательно наблюдал за ним. Он стал лучшим другом Хэмиша пять лет назад, когда тот только приехал в Италию, и хорошо понимал его. Виталино сейчас пытался поймать его взгляд и поддержать улыбкой, но Хэмиш думал о своем.

До смерти жены Хэмиш был совершенно другим человеком, размышлял Виталино. Он рисовал яркие картины, а играя на пианино, демонстрировал несомненный талант и страстность. Он пленял окружающих своим даром превращать самое обыденное событие дня в невероятно веселую историю. А как он заразительно смеялся! Тут ему не было равных: смех, казалось, вырывался из глубины его груди; закинув голову назад, он ревел как медведь. Сейчас он вообще почти не смеялся, и Виталино месяцами не видел, чтобы он что-нибудь рисовал. Однако недавно он вроде бы стал понемногу оттаивать, как будто мысленно приказал себе начать взбираться обратно вверх по утесу, у подножия которого Наталия нашла свою смерть. Он снова взялся за кисть и с энтузиазмом принялся оборудовать место для библиотеки Гайтано, так как к книгам он, как и его тесть, питал особую страсть. Но в последние дни без видимой причины Хэмиш, вдруг прекратив свой подъем, застрял на полпути. Бледность, так не вяжущаяся с его загорелым лицом, вернулась снова, а страдание опять стало проявляться в морщинках вокруг глаз. Снова появился этот скрытный взгляд загнанного зверя, как в первые дни после смерти Наталии, когда злые языки распустили слухи о его причастности к гибели жены, не умолкая даже в перерывах между соболезнованиями.

Старый Лоренцо перехватил взгляд сына и лишь пожал плечами. Странно, но Виталино так и не удалось ничего придумать, чтобы вывести Хэмиша из депрессивного состояния. Леопольдо посмотрел на Виталино, ожидая от него дальнейших указаний, но их не последовало — никто из них не знал, что нужно делать. Если уж Хэмиш не желал делиться своими переживаниями, то уговорить его на это вряд ли кому-либо удалось бы.

— Давай отыграемся во второй партии, — предложил Виталино, игриво похлопав его по спине.

— Я возьму кофе, — ответил Хэмиш, положив карты на стол и заметив выражение озабоченности на лицах своих товарищей. Он обвел их по очереди взглядом, криво улыбнулся и откинулся на стуле. — Что происходит? — спросил он.

— Да ты сам не свой, вот что, — сказал Леопольдо. Его грубоватый голос звучал удивительно мягко. — С тобой все в порядке?

Хэмиш вздохнул.

— Извините, я сегодня не настроен на игру.

Манфредо сложил карты.

— Тогда давайте ее закончим. Ведь все время проигрывать не очень хорошо для твоего морального состояния! — Его лицо расплылось в улыбке, на которую Хэмиш ответил без энтузиазма. Виталино окликнул Саверио и попросил сделать кофе покрепче.

— Все дело в блондинке, ведь так? — спросил Виталино. Хэмиш казался испуганным. — Мы все ее уже видели. Она выделяется на фоне остальных, как лебедь среди свиней.

— Она красавица, — согласился Леопольдо, покачивая седой головой. — Ты должен жить дальше. Ведь минуло уже три года. Наталия сейчас на небесах.

Лицо Хэмиша побагровело от гнева.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, Леопольдо! — взревел он. — Кроме того, она не в моем вкусе.

— Ну, тогда ею займусь я, — съязвил Манфредо.

— Да, пожалуйста, когда угодно, — вставая, ответил Хэмиш. Он бросил несколько лир на стол. — Это за кофе. Сегодня моя очередь платить. — Он направился к двери, желая поскорее глотнуть воздуха.

Выйдя из душного помещения, он тяжело оперся на свою палку и глубоко вздохнул при свете луны. Открылась дверь, и на пороге появился Виталино с озабоченным выражением лица.

— Она потревожила твою берлогу, не так ли? — спросил он.

— Да, — со стоном выдавил из себя Хэмиш. Он отправился по дороге, и Виталино последовал за ним.

— Тебе нужно научиться снова любить, мой друг. Ты так молод…

— Да оставь ты это! — резко оборвал его Хэмиш. — Леонардо говорит глупости. Ведь он совершенно не знает ее.

— А кто она?

Хэмиш внезапно остановился и в упор посмотрел на Виталино. Он какое-то время собирался с духом, как будто ему стоило невероятных усилий упомянуть это ненавистное имя.

— Она — дочь Роберта Монтегю.

Виталино даже отпрянул.

— О боже, что она делает здесь?

— Откуда я знаю! — Он снова двинулся вперед. — Надеюсь, она скоро уедет.

Виталино минутку подумал. Накануне он видел, как Селестрия прогуливалась по городу с Нуззо. Он был сражен ее очарованием — бледная и грациозная, словно ангел. Весь город говорил о ней.

— Послушай, — возразил он, — ну она же ведь не Роберт Монтегю. Не думаю, что было бы справедливо ненавидеть ее за то, что в ней течет его кровь.

— Мне невыносимо видеть ее.

— Смотри на вещи проще! — произнес Виталино.

— Это вовсе не шутки.

— А по-моему, ты делаешь из мухи слона!

— Я думал, что ты, в отличие от остальных, понимаешь меня.

— Конечно, понимаю. Но она — не ее отец. Она индивидуальность. И ты должен относиться к ней, учитывая этот факт. Ты говорил с ней?

— Вообще-то нет. — Хэмиш неловко пожал плечами, вдруг вспомнив об их первой неожиданной встрече на могиле его жены. Ему было очень стыдно рассказывать об этом.

— Итак, ты ее совсем не знаешь.

— Нет, — признал он.

— Ты преждевременно осудил ее.

— Да.

— Ты по-настоящему свалял дурака, хотя считаешься умным человеком!

Хэмиш покачал головой. Как он мог рассчитывать на понимание со стороны своего друга, когда тот не знал и сотой доли всей правды? Только он и Наталия знали страшную тайну, которой нельзя ни с кем делиться.

В течение последующих двух дней Селестрия ходила по маленькому городу Марелатту в надежде застать на месте неуловимого Салазара. Но вместо него она снова натыкалась лишь на взволнованную женщину из его офиса со странным вытянутым овалом лица. Ожидая возвращения адвоката, она коротала время в саду за чтением «Саги о Форсайтах». Гайтано не ошибся в выборе литературы, этот роман действительно отвлекал ее мысли от печальной и неопределенной ситуации, в которой она оказалась. Испытания, выпавшие на долю семьи из книги, позволили ей на время позабыть о ее собственных переживаниях, ибо от тяжких дум об отце голова Селестрии просто раскалывалась на части. И чтение стало огромным облегчением, похожим на то, которое обычно наступает после прикладывания льда к охваченному болезненным жаром телу. Она постоянно ощущала незримое присутствие Хэмиша в Конвенто, хотя они практически не попадались друг другу на глаза. Девушка знала, что он работает над обустройством библиотеки Гайтано, но ни за что бы не осмелилась приблизиться к этому месту, хотя Хэмишу становилось все труднее не замечать ее негодования в связи с его полным равнодушием к ней. Она до сих пор никак не могла смириться с тем, что он смеет так надменно себя вести, однако именно это обстоятельство разжигало ее болезненное любопытство.

Она провела в Конвенто уже пять ночей, и в течение этого времени почти не произносила вслух имени своего отца. Его образ всплывал лишь в ее мыслях, несколько вытесненный сейчас перипетиями судеб семейства Форсайтов и кое-какими другими отвлекающими событиями, что давало Селестрии возможность совсем позабыть о боли. Все больше сердце Селестрии, несмотря на отеческую заботу старика Гайтано, переполнялось отчаянием от невозможности встречи с господином Салазаром и крушения в связи с этим всех надежд, а грубое поведение Хэмиша и постоянно употребляемое вино еще больше усугубили эту ситуацию. На шестую ночь она отправилась в постель с тяжелым сердцем и хотела только одного — зарыться головой в подушку и разрыдаться, но не могла выдавить из себя и слезинки. Вытащив фотографию Монти в панаме, ту самую, которую она нашла в письме Фредерики, Селестрия прижала ее к груди.

Страдая от бессонницы и испытывая огромное желание выпустить наружу всю свою боль, девушка набросила халат и отправилась по коридору к пианино. Она села на стул напротив окна, сквозь которое, освещая клавиши, падал серебристый луч света. Фортепиано сразу же поманило ее к себе. Однако Селестрия не решалась притронуться к инструменту, опасаясь, как бы кто ее не подслушал. Она могла бы сыграть мелодии, так старательно выученные с детства, но сейчас в голове девушки звучала сочиненная ею же самой музыка, и Селестрии страшно захотелось спеть.

Она прекрасно знала, что ее вокальные данные оставляли желать лучшего. Глуховатый неровный голос с хрипотцой был далек от совершенства, а иногда она просто фальшивила. Но именно так она выражала свои эмоции. Когда она пела, то чувствовала, как ее грудь наполняет нежное, чистое чувство, будто в сердце кто-то вливает теплый исцеляющий нектар, и от этого всегда становилось легко и спокойно. Она втайне от всех получала от игры и пения удовольствие и сейчас нуждалась в этом как никогда.

Девушка примостила фотографию на пюпитр и приготовилась играть, положив руки на клавиатуру. Раздались звуки тихой мелодии. Она лишь слегка касалась клавиш, чтобы никого не разбудить. Как только пальцы взяли первые аккорды, она почувствовала, как полилась музыка, и начала чуть слышно напевать какой-то мотив, в который постепенно стали вплетаться слова, затем фразы, рассказывающие о ее любви и печали. Наконец она запела рефрен, который повторяла вновь и вновь, пока слезы не выступили на ресницах и не потекли по ее щекам.

Селестрия даже не догадывалась о том, что Хэмиш тоже не находил себе места. Он не встречался с ней, так как в основном проводил время, помогая Гайтано в библиотеке или обедая с Виталино и его большой шумной семьей за пределами Конвенто. Однако слова друга не выходили у него из головы. И он не мог избавиться от навязчивой идеи, ведь Виталино, по большому счету, был прав. Разве можно судить о девушке по поступкам ее отца? Хэмиш беспокойно спал, постоянно ворочаясь от жары, его мучили ночные кошмары и чувство бесконечного разочарования. Преодолев небольшой лестничный пролет, он спрятался в благодатной прохладе своей студии, находившейся недалеко от того места, где стояло пианино. И когда он услышал нежные мелодичные звуки, доносящиеся из коридора, то сначала подумал, что ему снится сон. Его рука с кистью застыла в воздухе, и, внимательно слушая, молодой человек устремил взгляд на двери.

Никто в доме не играл, кроме него. Он не слышал голоса, но тотчас догадался, кто прикасается к клавишам. Охваченный любопытством, он на цыпочках прошел по коридору и, оставаясь незаметным в тени, выглянул из-за угла. То, что предстало его взору, неожиданно тронуло его до глубины души. Селестрия сидела в тусклом свете луны, что-то чуть слышно напевая, и лицо девушки блестело от слез. Волосы волнами упали на ее плечи, рассыпавшись по белоснежному халату, неплотно прилегающему к телу, так что он неожиданно для себя увидел, как хороши плавные формы ее груди в обрамлении пенистых кружев белья. Она исполняла грустную мелодию. Небрежно нажимая на клавиши и совершенно не попадая в тон, она, казалось, совершенно не обращала на это внимания. У нее был низкий приглушенный тембр голоса, и то, что она брала фальшивые ноты, совсем не имело значения. Селестрия была сейчас необычайно красива и казалась еще более хрупкой и женственной, чем обычно. Он на мгновение позабыл о своем предвзятом отношении к ней и захотел просто прижать ее к себе. Хэмиш еще долго стоял, взирая с благоговейным трепетом на девушку, которая, как он ошибочно полагал, была черствой и надменной. И сейчас ему стало ужасно стыдно за себя. Виталино оказался прав — он действительно был глупцом.

Потеряв счет времени, он наблюдал за ней, наверное, уже целый час. Наконец девушка резко встала, не в силах больше плакать. Смахнув слезы рукавом халата, Селестрия аккуратно закрыла крышку пианино и направилась к себе в комнату. Хэмиш отпрянул назад, чтобы она, проходя мимо, случайно не заметила его. Вдыхая едва уловимый аромат ее тела, он наблюдал, как она открыла дверь и исчезла за ней. Переполненный желанием, он подкрался к тому месту, где она только что сидела, надеясь, что теплота, исходящая от стула, хоть как-то приблизит его к ней. Внезапно он увидел оставленный на пюпитре снимок и тотчас узнал изображенного на нем человека. Его нельзя было перепутать ни с кем: на фото, сделанном здесь же, в Конвенто, был Монти в своем светлом костюме и панаме. Хэмиш, взяв в руки фотографию, тщетно пытался понять, почему Селестрия так убивается по этому человеку.

Селестрия уже легла в кровать, как вдруг услышала какой-то шорох. Взглянув на дверь, она увидела на полу фотографию, которую кто-то с силой просунул сквозь узкую щель. Она села на постели, не отрывая взгляда от того места. Девушка была не в состоянии пошевелиться, так как знала, кто стоит за дверью. И теперь она была очень сильно расстроена, ведь этот человек, должно быть, не только слышал, как она поет, но и наверняка стал свидетелем ее горьких слез.

Глава 23

На следующее утро первым, на что Селестрия обратила свой взор, была фотография, мирно лежащая возле двери. Комната утопала в солнечном свете, который изгнал всех демонов из их темных пристанищ. Ее больше не одолевали ни чувство страха, ни чувство стыда. Наверняка фото подбросил Гайтано или же Фредерика, однако никто из них не станет думать о ней хуже после того, как случайно увидел ее слезы. Она подняла снимок и положила его на трюмо, прислонив к зеркалу, чтобы иметь возможность видеть отца каждый раз, когда она будет расчесываться.

Она позавтракала рано и, вдохновленная красотой утренней зари, отправилась к офису господина Салазара. Может, именно сегодня ей удастся застать его на месте?

Селестрия позвонила в дверь, дожидаясь, пока ей откроют. На пороге появилась женщина с очень яркой помадой на губах, завитыми волосами и нарумяненными щеками. Секретарша улыбнулась и сделала ей знак идти следом. Сердце Селестрии ликовало. Неуловимый господин Салазар наконец-то вернулся. Его помощница произнесла какие-то непонятные слова на итальянском языке и легонько втолкнула ее в комнату для посетителей. Здесь находился диван и пара кресел, висела одна-единственная картина с морскими мотивами, а на кофейном столике стояла ваза с желтыми цветами. Женщина предложила Селестрии выпить кофе. Девушка отрицательно покачала головой. Ведь она была слишком возбуждена, чтобы попусту терять время.

— Подождите, пожалуйста, — попросила секретарша, которая очень плохо говорила по-английски.

Селестрия присела и взяла в руки газету, пытаясь напустить на себя самоуверенный вид. Женщина вышла. До Селестрии доносились лишь звуки приглушенных голосов из коридора. Наконец дверь открылась, и в комнату уверенно вошел красивый мужчина средних лет. На нем хорошо сидел отутюженный костюм цвета слоновой кости, а также он носил начищенные ботинки двух тонов. Он был невысокого роста, с лоснящимися черными волосами, низким гладким лбом, густыми бровями, напоминающими пушистых гусениц. Его лицо светилось елейной улыбкой человека, привыкшего добиваться расположения людей силой своего очарования.

— А, мисс Монтегю. — Его речь полилась потоком, и он распахнул объятья, как будто собираясь обнять ее. — Очень приятно наконец-то с вами познакомиться. — Он хорошо владел английским языком, хотя говорил с просто чудовищным акцентом. Его темно-карие глаза восхищенно загорелись. — Вы даже более эффектны, чем ваш отец, — сказал он, засмеявшись. — Добро пожаловать в мой офис.

Она прошла мимо него сквозь облако сладкого запаха одеколона и очутилась в обшитой панелями комнате. Вдоль одной стены стоял книжный стеллаж, а между двумя окнами, выходящими на небольшой вымощенный двор, располагалась пара картотечных шкафов из красного дерева. Был здесь также широкий английский стол, который больше подошел бы городскому руководителю, нежели провинциальному клерку. Он указал ей на стул, а затем опустился в свое кожаное кресло.

— У меня тоже есть дочки, — произнес он, указав на семейные фотографии в серебряных рамках, стоявшие на столе между стопкой бумаг и элегантным кожаным портфелем. — Итальянки — обворожительные женщины, но вы, мисс, затмеваете их своей красотой.

Селестрия сейчас не была расположена отвечать на его пустую лесть. И даже мысль о том, что ей это может понравиться, была оскорбительной.

— Я пришла, чтобы задать несколько вопросов о своем отце, — живо сказала она.

— Да, конечно. Господин Монтегю был моим хорошим клиентом. — Селестрия удивилась. Она не ожидала, что он знает о смерти отца.

— Кто сообщил вам, что он умер? — спросила она. Теперь уже Салазар казался шокированным ее словами.

— Умер? — Он потряс головой и выпрямился. — Я этого не говорил.

— Но вы употребили прошедшее время.

— Ну и что? — Он пожал плечами. — У нас с ним уже давно нет общих дел. — Он задумчиво потер подбородок. — Так он умер? — Улыбка мигом исчезла с его лица, уголки губ опустились, и рот стал каким-то бесформенным.

— Он погиб в море.

— А как?

— Катался на лодке и случайно утонул.

— Утонул? — Глаза Салазара расширились от ужаса. Внезапно он стал бледным как полотно. — Я очень сожалею о вашей потере.

— Я тоже.

— Как я могу вам помочь? — Обливаясь потом, он ослабил галстук и выдавил из себя улыбку, которая сделала его лицо жалким и виноватым.

— Я пытаюсь разобраться в папиных делах. Ничего не смыслю в его бизнесе, но одно знаю наверняка — он регулярно посылал вам деньги. И я бы хотела знать, куда они подевались.

Салазар секунду помедлил с ответом. Он потянулся к серебряной табакерке, открыл ее и вынул оттуда небольшую сигару.

— Не возражаете, если я закурю? — В знак согласия Селестрия кивнула головой. Он порылся рукой в кармане пиджака в поисках зажигалки. Она понимала, что он пытается тянуть время. — Жизнь — это вечная погоня за призраком, до которого так же нельзя дотронуться, как и до своего отражения в зеркале, — сказал он, пожав плечами.

— Что вы хотите этим сказать? — Селестрия стала понемногу раздражаться.

— Ваш отец потерпел крах в делах, он взял то малое, что уцелело, и исчез. Что я могу вам еще сказать?

— Но ведь речь идет о тысячах фунтах, что стало с ними?

— Пошли ко дну, моя добрая леди. А если быть точнее, то утонули, как и ваш отец. — Его маленькие глазки злобно засверкали.

— Не понимаю. Что за бизнес был у отца?

Салазар тяжело вздохнул и сделал глубокую затяжку, прежде чем положить сигару на край стеклянной пепельницы, уже полной пепла. Он наклонился вперед. Его лицо сейчас было красным и потным.

— Мисс, это мужские дела. И на вашем месте я бы оставил их мужчинам. К тому же вы ведь и сами заявили, что ничего не смыслите в них. А у меня не хватит ни времени, ни терпения объяснить вам, что к чему.

Селестрия была оскорблена до глубины души. Он встал и выдвинул ящик из картотечного шкафа, находящегося за его спиной. Взгляд Селестрии упал на двор, расположенный за окном. Перед небольшой лестницей стояли железные ворота, открывая вход в симпатичный яблоневый сад. Вид ступенек вдруг пробудил в ней воспоминания о склепе в городе мертвых, и она снова вспомнила Хэмиша. Салазар повернулся, держа в руке какую-то папку, и сел на место. Он положил ее на письменный стол и открыл. Селестрия взглянула на бумаги. Он пролистывал то, что больше было похоже на какую-то корреспонденцию и списки цифр и имен.

— Вот все, моя добрая мисс, что осталось от вашего отца. — И он стукнул по странице тыльной стороной руки.

— И что это?

— Списки кредиторов. — Он посмотрел на Селестрию и вскинул вверх кустистую бровь. — После себя ваш отец не оставил ничего, кроме рассерженных людей, требующих денег.

В этот момент в дверь постучали, и на пороге появилась взволнованная секретарша.

— Пришла какая-то женщина, говорит, что хочет видеть тебя по срочному делу. Она приехала прямо из Парижа.

Салазар улыбнулся Селестрии и еще больше ослабил галстук.

— Скажите ей, что я занят, — сухо произнес он. — И попросите ее прийти завтра.

Секретарша кивнула и закрыла за собой дверь. Селестрия нахмурилась.

— Сегодня мне везет на женщин. Я счастливчик. — Он снова взял сигару и затянулся. — Итак, на чем мы остановились?

— На делах моего отца. А у него были компаньоны?

— Да, он работал с графиней и еще с одним человеком.

— Графиней? — Селестрия сморщила нос. — А ее фамилия случайно не Валонья?

Снова раздался стук в дверь. Секретарша не стала дожидаться разрешения войти и появилась на пороге с беспокойным выражением лица.

— Эта посетительница намерена увидеть тебя во что бы то ни стало, она просто в ярости.

Он нервно захихикал. Женщина стояла бледная как полотно, тряся руками. Она заговорила с невероятной быстротой, и ее голос стал на тон, а то и два выше, чем до этого. Потом она вышла, и Салазар снова пожал плечами.

— Эта посетительница влюблена в меня, — вздохнув, важно сказал он. — Что ж поделать? Француженки очень напористые. Они не любят слышать в ответ «нет». Она ежедневно звонит из Парижа, требуя встречи со мной. Можете себе такое представить? — Он сделал затяжку, на минуту замолчав. — Мне по роду профессии приходится иметь дело с разными людьми, мисс. Начиная от бывшего президента Италии до нынешнего магната оливкового масла. И я отношусь к ним совершенно одинаково, с должным уважением. Моя работа требует осмотрительности. Все мои клиенты — состоятельные люди с положением в обществе, и им не нравится, когда с ними играют. — Он сощурил глаза и внимательно посмотрел на нее сквозь прозрачную завесу дыма. — Ваш отец был игрок. Иногда он выигрывал, а иногда нет, но он играл все-таки слишком жестко. Вы понимаете, о чем я говорю? — Селестрия медленно кивнула головой, хотя ей бы хотелось, чтобы он выражался яснее.

— А какая роль отводилась графине в делах моего отца?

— Я никогда не испытывал к ней особой симпатии. Скажем так — она была довольно мрачной личностью. Монти присылал ее, когда не мог приехать сам. Она напоминала мне тень, которая растворяется в темноте ночи.

Внезапно по зданию разнесся звук разбившегося стекла. В комнату вбежала секретарша. Началась ужасная суета. Салазар встал и вызвал наряд карабинеров. Селестрия выглянула в окно за угол дома, туда, где было выбито фасадное окно. Повсюду валялись осколки. Через несколько минут прибыл полицейский патруль в униформе цвета хаки. Салазар быстро прошел мимо девушки. Он отпустил несколько коротких, как стаккато, фраз на итальянском языке в адрес женщины, которую сейчас уводили прочь полицейские. В ответ она осыпала его оскорблениями, изо всех сил пытаясь высвободиться.

Селестрия увидела красивую женщину средних лет. Ее превосходные каштановые волосы, разделенные косым пробором, были аккуратно собраны сзади в тугой шиньон. Костюм цвета слоновой кости сидел на ней безукоризненно: пиджак, ушитый в талии, и очень узкая юбка, доходящая до щиколоток. Она носила неброские кожаные туфли на высоких каблуках как раз в тон ее сумочке. Женщина нисколько не походила на человека, способного швырнуть камень в окно. Скорее ее можно было представить с бокалом шампанского в одной руке и мундштуком в другой.

Салазар пожал руку Селестрии. Она догадывалась, что адвокат утаил часть информации. Он был таким же скользким, как жир, которым он привык смазывать свои волосы, зачесав их назад. Но в настоящий момент она была бессильна что-либо сделать.

Она покинула офис с большой неохотой, осознавая, что ровным счетом ничего не узнала. Итак, графиня выполняла грязную работу для ее отца. Но в чем точно она состояла? Салазар не проговорился ни словом. У нее же не было возможности выяснить, действительно ли деньги снимались со счета, и она совершенно не знала, каким образом это можно сделать. О боже, как бы она хотела, чтобы дедушка поехал с ней! Ей явно не хватало опыта, чтобы решить эту головоломку самостоятельно.

Очутившись на площади, она села на скамейке, залитой солнцем. Мимо нее прошла лошадь, еле передвигая ноги и с трудом волоча телегу, груженную мебелью из сосны. Селестрия наблюдала за ней и завидовала кучеру, который управлял повозкой, так как казалось, что ему все нипочем в этом мире. В животе у нее заурчало, и она поняла, что уже два часа дня, а она успела только позавтракать, и тут же подумала об огромной сумме денег, которую отец предположительно снял со счета за неделю до смерти. Кому же графиня отдала ее? Был ли это шантаж? А если так, то что именно отец скрывал и не хотел делать достоянием гласности? У него не было работы целых два года, и он разбазаривал состояние своей семьи. Куда же подевались деньги? И от чего он бежал?

Наконец она встала и уже было отправилась обратно в Конвенто, как вдруг заметила полицейский участок на противоположной стороне площади. Любопытство взяло верх над чувством голода. Девушка обошла вокруг здания в надежде узнать, что же случилось с француженкой. Казалось, здесь не было ни души. Она осмотрелась по сторонам и, остановившись у ступенек, ведущих к двери, прислушалась. Изнутри донесся взрыв смеха, а затем женский голос, ровный и шелковистый, как сгущенное молоко. Она тотчас узнала его. Возможно, если Селестрия попросит эту женщину о помощи, та сможет пролить свет на загадочную личность Салазара. Девушка знала, что, попробовав сделать это, она ничего не потеряет.

Войдя в участок, девушка увидела француженку, сидящую на стуле в окружении восьми восторженных полицейских. Один подносил зажигалку к сигарете, зажатой в ее темно-красных губах, другой предлагал чашечку кофе. Все дружно смеялись, стоило ей что-либо сказать. Она прекрасно владела итальянским языком. Заметив Селестрию, она прищурила глаза, и от ее улыбки не осталось и следа.

— Кто вы? — спросила она, кивнув в сторону Селестрии.

— У меня была встреча с господином Салазаром как раз в тот момент, когда…

— …я швырнула камень в окно. — Она хорошо говорила по-английски, хотя и с сильным акцентом. — А вам-то что до этого? — Она затянулась и выпустила струйку дыма, не отрывая презрительного взгляда от девушки. Полицейские были явно поражены происходящим.

— Полагаю, у нас с вами одинаковые проблемы.

— Да что вы, милочка. — Она не проявила ни малейшей заинтересованности в дальнейшем разговоре.

— Мы можем побеседовать наедине?

Француженка скупо засмеялась.

— Я ведь арестована, или вы еще этого не заметили? — При этом она обвела взглядом свою аудиторию и, поправив фуражку на одном из полицейских, игриво погладила ее. — Почему бы вам не уйти?

Селестрия была задета до глубины души. Женщина тотчас заговорила с мужчинами на итальянском языке. Взглянув на Селестрию, они громко засмеялись. Девушка быстро повернулась и почти выбежала на свежий воздух, ее щеки горели от нанесенного оскорбления.

Сложив руки на груди, она шагала вдоль аллеи сосновых деревьев по направлению к Конвенто.

— Я совершила ужасную ошибку, приехав сюда, — сердито шептала она себе под нос. — И почему каждый так и норовит унизить меня? — Она взглянула на город мертвых, а едва переступив порог Конвенто, столкнулась с Хэмишем. Девушка натянулась как струна и, к изумлению молодого человека, совершенно не подбирая слов, сказала первое, что пришло ей на ум:

— О боже, это снова вы! Тот, которого я меньше всего хочу сегодня видеть!

— Я… — начал он, но Селестрия прервала его, громко вздохнув:

— Хватит, надоело! Не знаю, что случилось с этим местом, но оно просто кишит грубиянами. Там, откуда я приехала, люди добродушны и вежливы. И знаете, что я поняла? Дело вовсе не в итальянцах. Ведь Нуззо приятный малый, а Фредди и Гайтано — само очарование. А вот шотландцы и французы просто цены себе не сложат.

— Я должен извиниться перед вами, — сказал он, сильно нахмурив брови. Было видно, что он смущен такой вспышкой эмоций.

— Слишком поздно. У вас было для этого сколько угодно возможностей. Как бы там ни было, мне абсолютно все равно. У меня здесь и без вас хватает дел. Знаете ли, я ведь приехала сюда не прохлаждаться. И вовсе не имеет значения, буду я ладить с такими людьми, как вы, или нет. Цель, с которой я прибыла сюда, куда важнее. Почему бы вам не пойти и не накричать на кого-нибудь другого? А я сейчас спешу. — Она сложила руки на груди и вызывающе посмотрела на него. — Я бы посоветовала вам познакомиться с француженкой, с которой я только что не нашла общего языка. Она бы вам показала, где раки зимуют!

Хэмиш неохотно уступил ей дорогу. Он находился в полном замешательстве и никак не мог предвидеть проявления такой грубости со стороны девушки. Ее поведение просто выбило у него почву из-под ног. Он видел, как она зашагала прочь через двор и, поднявшись по лестнице, исчезла, не оглянувшись. Она даже не приняла его извинений.

Глава 24

После ленча Селестрия составила телеграмму деду. Она писала, что Салазар совершенно не помог ей и, вероятнее всего, утаил от нее правду. А у нее нет никакой возможности докопаться до истины. Она не говорит по-итальянски, и у нее здесь совсем нет связей, на которые она могла бы рассчитывать. Девушка также упомянула о француженке и о том, как та бросила камень в окно офиса адвоката. «Что мне делать дальше?» — спрашивала она. Закончив, Селестрия поспешила в город, чтобы найти почтовое отделение.

Миссис Уэйнбридж и Нуззо прогуливались по вершинам утесов, где каменистая земля неохотно давала жизнь дикорастущей траве и побегам лекарственных растений. Кучерявые овцы паслись на головокружительных склонах холмов, явно не боясь свалиться в море. Воздух был напоен целебным ароматом эвкалиптовых деревьев, а шум волн, мягко набегающих на камни внизу, давал им возможность насладиться их неповторимой музыкой. Нуззо снял пиджак и закатал рукава, обнажив свои мускулистые загорелые руки. Берет спасал его голову от палящих лучей солнца, однако кожа на лице была грубой и обветренной, так как большую часть своей жизни он провел на воздухе, обдуваемый всеми морскими ветрами.

Миссис Уэйнбридж тоже надела шляпу, она изнывала от жары и несказанно обрадовалась легкому бризу, подувшему с моря. Солнце уже стояло в зените, когда женщина с ужасом увидела, что ее бледная кожа стала краснеть, а на плечах явно проступили веснушки. Нуззо, заигрывая с ней, старался научить ее итальянскому языку, указывая на предметы и произнося их названия так же отчетливо, как и в тот первый вечер, когда он познакомился с ними.

— Пекора, — сказал он, указывая на овцу.

— Пекора, — повторила она.

Его лицо радостно просияло.

— Пекора, браво! — Он выискивал глазами, на что бы указать еще. — Маре, — сказал он, указывая на море. — Маре.

— Маре, — произнесла она.

— Браво, синьора. Маре.

Миссис Уэйнбридж чувствовала, как переполняется ее сердце. Энтузиазм Нуззо был настолько вдохновляющим, что она снова почувствовала себя молодой.

— Сьело, — произнес он, махнув рукой в сторону неба. — Сьело.

— Сьело, — повторила она.

Он покачал головой, явно довольный услышанным.

— Брависсимо! — воскликнул он. Нагнувшись, он сорвал маленький желтенький цветок, примостившийся между двумя камнями. — Фьоре, — произнес он, вручая его Уэйни.

— Фьоре, — нежно повторила она. Он внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде было сильное чувство. — Белла, — робко сказал он.

Миссис Уэйнбридж сглотнула. Даже она знала значение слова «белла». Она взглянула на цветок.

— Белла, — произнесла она.

— Нет, не он, а госпожа. — Нуззо покачал головой и, указывая на нее рукой, сказал: — Вы красивая.

Уэйни удивленно посмотрела на него.

— Я?

— Да, госпожа. Вы самая красивая.

Вернувшись с почты, Селестрия прошла через кухню и присела на лавочке в саду, со всех сторон окруженная терракотовыми горшками с лавандой. В безмятежности сада, благоухающего ароматом лекарственных растений, она принялась обдумывать свой следующий шаг. Встреча с Салазаром ничего ей не принесла. И теперь не оставалось ничего иного, как ждать инструкций от деда. Сколько она ни старалась, у нее никак не получалось освободиться от навязчивого образа Хэмиша, который постоянно ее преследовал, не желая ни на минуту оставить в покое. Фыркнув, она прогнала его, а через минуту увидела Уэйни, которая наконец вернулась с экскурсии. Пламенеющие щеки и горящие глаза выдавали ее и говорили о том, что прогулка была приятной. В руке она вертела маленький желтенький цветок.

— Мне ничего не удалось разузнать, — уныло поделилась с ней Селестрия. — Ума не приложу, где и кого теперь искать.

Миссис Уэйнбридж присела возле нее, радуясь возможности очутиться в тени огромного брезентового навеса.

— Может, ты ищешь совсем не там, где нужно.

— Нет, я уверена, что права. Но мошенник никак не хочет раскалываться. Он играет со мной, как кошка с мышкой. Я не говорю по-итальянски и не имею никакой возможности узнать, не лжет ли он.

— Почему бы тебе просто не расслабиться и не насладиться отдыхом? — Хитро улыбнувшись, Уэйни сняла шляпу, чтобы обмахнуться ею, как веером. — Это прекрасное место. Белла, пекора, сьело, маре, фьоре, белла. — Ее голос зазвучал мелодично и тихо.

— Я не стану праздно терять время, пока не узнаю, почему отец покончил с собой. Я подозреваю, что его шантажировали.

— Шантажировали?

— Мне жаль, Уэйни. Как я могла ожидать, что ты это поймешь, если я даже не ввела тебя в курс дела? Да и моя встреча не принесла желаемых результатов. Хотя я встретила француженку, швырнувшую камень в окно офиса господина Салазара, так что полицейским пришлось уводить ее силой. Он явно не пользуется большой любовью, а этот город просто наводнен самыми отъявленными грубиянами.

— А также очень милыми людьми.

Уэйни посмотрела на апельсиновую рощицу, которая лежала между садом и маленькой группой домов. Казалось, они боролись за право спрятаться от солнца под сенью возвышающихся над ними сосен.

— С которыми можно и пофлиртовать. Я правильно поняла? На самом деле, Уэйни, я шокирована. Ведь не прошло еще и недели, как ты здесь!

Миссис Уэйнбридж игриво вертела в руках маленький цветок.

— Нет ничего плохого во флирте. Думаю, я не смотрела на другого мужчину с тех пор, как Алфи ушел из жизни. А этот Нуззо — малый что надо.

— Как же вы общаетесь друг с другом? Он ведь ни слова не говорит по-английски.

— Мы кое-как приноровились.

Селестрия не могла усидеть на одном месте, поэтому предложила Уэйни прогуляться. Но та, изрядно подустав от утреннего променада, отказалась. Она был рада посидеть на солнышке, погруженная в свои раздумья. Ее не посещали такие приятные мысли уже очень и очень давно. И Селестрия отправилась одна. К своему удивлению, она поймала себя на мысли, что везде ищет глазами Хэмиша, но вместо него увидела миссис Халифакс, рисующую на вершине утеса маленькую покинутую крепость.

— Знаете, — начала женщина, вглядываясь в даль моря, — в Апулии жили греки, римляне, византийцы, нормандцы, французы, испанцы и неаполитанцы. Эти наблюдательные посты были сооружены специально для того, чтобы следить, не появятся ли воинственные турки. И дозорные передавали сигналы тревоги вдоль всего побережья, зажигая огни и тем самым предупреждая остальных людей об опасности. Ужасно романтично, не правда ли? — Селестрия присела на сухую остроконечную траву и тоже устремила взгляд в море. — Здесь еще есть красивые мавританские здания. Это место — огромная плавильная чаша различных культур. Я очень люблю его.

— Я ожидала, что оно будет выглядеть, как Тоскана.

Миссис Халифакс засмеялась.

— Вот уж нет и еще раз нет. В этом-то и состоит его прелесть.

— Вы очень хорошо рисуете, — заметила Селестрия, взглянув на холст.

— У меня за плечами огромный опыт.

— А вам не наскучило?

— Конечно же, нет. И почему мне, собственно, должно наскучить? Каждый пейзаж, который я пишу, совершенно не похож на другой.

— Но вы все время одна.

— Я окружена удивительной красотой природы. Она наполняет мою душу. Кроме того, мне нравится оставаться наедине со своими мыслями. Я вспоминаю прошлое, и это делает меня счастливее.

— Почему вы не вернулись во Францию?

— Ага, я разожгла твое любопытство!

— Но вы сами обещали мне рассказать.

Она перестала рисовать.

— Я влюбилась.

Селестрия выглядела удивленной.

— Вы влюбились?

— Я знаю, о чем ты думаешь: старые леди не влюбляются. Это не совсем то, что ты думаешь. Я влюбилась в мальчугана, жившего в замке.

— А, — произнесла Селестрия, кивнув головой.

— Его мать работала там же. Он был немым. Славный такой мальчишка. Прелестный, белокурый, с огромными любопытными и умными глазами. Он напомнил мне сына. — Женщина вздохнула и снова взялась за кисть. — А однажды, прямо на мессе, случилось настоящее чудо. Господь вернул ему голос.

— Правда?

— Да. Знаешь ли, чудеса время от времени все-таки случаются, если мы верим в них.

— А что произошло с ним потом?

— Он уехал жить в Америку. Его мать полюбила американца и переехала с ним в США на постоянное место жительства. Я ее не виню. Он был красавчиком, каких я редко встречала в жизни. После этого замок стал притягивать меня все меньше. Без Миши, так звали мальчугана, это место казалось холодным, пустым и безрадостным. Я туда никогда не возвращалась. Но я всегда вспоминаю о нем. В моем сердце есть место, где живет этот мальчишка вместе с покойными сыном и мужем.

— Оно, должно быть, наполнено печалью, — произнесла Селестрия.

— Печалью? Нет, моя дорогая, это наисчастливейший уголок, заполненный воспоминаниями о людях, которых я когда-то любила. Со временем ты и сама узнаешь, что любовь порой многолика. Удивительно, но она приходит нежданно-негаданно и иногда так молниеносно захватывает тебя целиком, что ты с трудом веришь в случившееся. В мире нет ничего более важного, чем любовь. Это единственная вещь, которая останется с тобой после смерти. — Миссис Халифакс устремила взор в даль моря, и задумчивая улыбка, освещенная солнечными лучиками, сделала прекрасным ее лицо.

— Как же здесь тихо! — через минуту произнесла Селестрия.

— Тебе понадобится некоторое время, пока ты отвыкнешь от сумасшедшего шумного Лондона.

— Но я люблю Лондон, — живо сказала она.

— Я тоже его люблю, но в малых количествах! Ты хочешь что-нибудь нарисовать?

— О, не думаю, чтобы у меня это хорошо получилось.

— Почему бы тебе все-таки не попробовать? Загляни в мою сумку, там лежит небольшой альбом. Хватай угольный карандаш и принимайся за работу, и тебе вовсе не обязательно показывать свой рисунок кому бы то ни было, если не хочется.

До приезда дедушки Селестрия не знала, чем ей заняться, поэтому решила набросать портрет миссис Халифакс. Старая женщина с соломенной шляпой на голове сидела в тени иссохшего вечнозеленого дерева, чьи ветви с колючими неприветливыми листьями почти касались земли, и держала перед носом кисть, то и дело измеряя перспективу. Пока девушка рисовала, она развлекала миссис Халифакс, рассказывая ей истории о своей семье, случившиеся в Корнуолле. Дафни громко хохотала.

— О боже, какая ты смешная девчонка, — говорила она, вытирая глаза. — Твоя тетушка Пенелопа еще тот орешек.

— Она очень аппетитная, — сказала Селестрия, глядя, как Дафни смеется. — Как чаша с сочными красными сливами.

Зарисовка Селестрии никуда не годилась, но это было совсем не важно. Девушка вдруг почувствовала, что получает огромное удовольствие от безмятежного спокойствия дня, нежных звуков волн, разбивающихся о камни, и даже лая собаки, доносящегося откуда-то издалека. Ей также очень нравилось находиться в компании миссис Халифакс.

— Ты милое создание, Селестрия. Должно быть, в Англии не один поклонник сходит по тебе с ума.

Селестрия подумала об Эйдане.

— Вообще-то нет, — ответила девушка. И, решив, что нет смысла врать тому, кто почти ничего не знает о ее жизни, она прибавила: — Я согласилась выйти замуж за одного человека.

— Боже правый, но ведь ты же не собираешься сдержать свое обещание, не так ли?

Селестрия очень удивилась.

— А почему, собственно, я должна отказаться от него?

— Да потому что ты не влюблена. Ведь это же очевидно.

— Но он очень милый.

— Если слово «милый» — это единственное определение, которым ты можешь описать своего жениха, то на твоем месте я бы точно повременила идти с ним под венец. Тебе разве не запрещали произносить это прилагательное-паразит в школе? Мне — да. Милочка моя, если земля не ходит ходуном у тебя под ногами, это не любовь.

— Но, миссис Халифакс, земля ведь и не может ходить ходуном!

— Бог мой, да ты все еще рассуждаешь, как маленький ребенок! Однако у тебя в запасе полным-полно времени для открытия удивительнейших моментов жизни. Поверь мне, это обязательно случится. Она будет дрожать, трястись, вертеться, и вот тогда-то у тебя не останется и тени сомнения, что ты по уши влюблена. Кстати, зови меня просто Дафни.

В тот же вечер Селестрия, вернувшись в Конвенто, приняла ванну и стала наряжаться к ужину. Она размышляла над тем, правильно ли дедушка понял то, что она хотела сказать в телеграмме, и очень надеялась, что он таки принял решение приехать к ней.

Селестрия провела довольно много времени в своей комнате, втирая масло в тело и делая педикюр в своей любимой светло-розовой гамме, как вдруг услышала до боли знакомый голос, доносящийся со двора. Завернувшись в полотенце, она поспешила к окну и сквозь ставни увидела Хэмиша, разговаривающего со своим тестем. Сердце рванулось из груди. Молодой человек указывал на местность, лежащую ниже монастыря, а Гайтано задумчиво потирал подбородок. Оба говорили по-итальянски.

Одеваясь, Селестрия почувствовала, что все ее тело вдруг встрепенулось, словно от внезапного выброса адреналина в кровь. Открытая конфронтация с ним показалась ей наилучшим решением. Она была во всеоружии, негодование и защитный женский рефлекс давали ей уверенность в том, что при случае она сможет дать достойный отпор своему противнику. Девушка надела симпатичный белый сарафан, доходящий до середины икр и выгодно подчеркивающий ее стройную фигуру, а потом накинула бледно-голубой кардиган. Затем Селестрия нанесла духи на запястья и за ушами, и опять от нее повеяло ароматом колокольчиков. Она почти не сомневалась, что после недавнего поражения он обязательно придет сегодня вечером на ужин, хотя бы для того, чтобы иметь возможность оставить последнее слово за собой.

Поспешно спустившись вниз по каменным ступенькам, девушка выбежала во двор. Она бросила взгляд в сторону маленькой двери, за которой незадолго до этого исчезли Хэмиш и Гайтано, ожидая, что они вот-вот появятся снова. Затем наклонилась, чтобы похлопать по спине Примо, который спал, развалившись на одной из пурпурных диванных подушек, брошенных прямо тут, под монастырскими стенами, возле низенького столика с искусно сделанными и вышитыми куклами из Афганистана. Она оттягивала время, однако никто не появлялся. И когда наконец во дворе стемнело, она поняла, что ей не остается ничего другого, как пойти в столовую.

Миссис Халифакс уже что-то обсуждала с Уэйни и Фредерикой. Мужчин и здесь не было видно.

— Извините за опоздание, — произнесла Селестрия, садясь рядом с Фредерикой напротив двух других женщин.

— В Конвенто не существует такого понятия, как «опоздать», — сказала Фредерика. — Вы все наши гостьи, а потому можете приходить и уходить, когда заблагорассудится. Кроме того, Селестрия, ты пришла не последняя.

— Прекрасно выглядишь, — произнесла Уэйни, обращаясь к девушке. — Вы не находите, миссис Халифакс?

— О, как бы хотелось снова стать молодой, чтобы иметь возможность носить такие же симпатичные женственные вещицы! — произнесла пожилая женщина, взглянув на Селестрию. — Вместо этого я ношу эти дурацкие туфли. — Селестрия заметила, что на столе стоят еще два прибора, и она сразу догадалась, для кого именно они предназначены. Биение сердца участилось в предвкушении предстоящей стычки с угрюмым, но привлекательным шотландцем.

— Тебе сегодня утром пришла телеграмма, — сказала Фредерика. — Я забыла сказать об этом раньше. — Она сунула руку в карман и вытащила белый конверт. Селестрия с волнением открыла его.

— Это от моего дедушки, — со счастливым видом сказала она. В следующее мгновение ее лицо осунулось. — Он не приедет, — чуть слышно произнесла она, очень расстроенная.

— И что же он пишет? — спросила Уэйни, очень надеясь, что они смогут остаться в Конвенто еще какое-то время, ведь сейчас она стала получать так много удовольствия от этого места. Миссис Уэйнбридж уже успела вложить маленький желтенький цветок, подаренный Нуззо, в свою книгу.

«Мой драгоценный Шерлок, кому, как не тебе, под силу докопаться до истины? Воспользуйся своей хитростью и воображением. А также подумай, не самое ли время Англии и Франции подружиться», — писал ее дед.

— Что это он имеет в виду? — спросила Уэйни.

— Я-то прекрасно знаю, о чем он говорит. Я просто надеялась, что он приедет сюда и поможет мне. Понимаете, — сказала девушка, обращаясь к Фредерике, и ее плечи поникли, — я ведь приехала в Конвенто вовсе не для отдыха, а для того, чтобы выяснить причину, по которой отец покончил с собой.

Фредерика побледнела.

— Он что, покончил с собой?

— Мне жаль, что я не сказала вам всей правды.

— Не извиняйся, — нежно произнесла Фредерика, коснувшись ее руки. — Да и не за что приносить извинения. — Однако лицо старой женщины стало понурым. — А может, лучше не тревожить его душу?

— Об этом не может быть и речи. Я полна решимости.

Не успела Селестрия сказать очередную фразу, как через кухню в комнату вошла француженка, с которой они виделись в полицейском участке.

— Ну и денек, — с раздражением в голосе произнесла она, — хуже не придумаешь.

— Не только у тебя, — сказала миссис Халифакс.

Селестрия в ужасе смотрела на незваную гостью. Она уже успела сменить свой кремовый костюм на темно-синие слаксы и надеть блузку в сине-белую полоску, а вокруг шеи повязать шелковый шарф. Ее волосы были подняты с лица и собраны сзади в «конский хвост», а как раз над губой виднелся тоненький белый шрам, доходящий почти до носа.

— Не думаю, что вы знакомы с Селестрией, — произнесла Фредерика. Взгляд француженки упал на молодую девушку. Она тотчас узнала ее.

— Мы уже встречались. Боюсь, я довольно грубо обошлась с вами. Приношу извинения. Меня зовут Армель. — Она протянула руку. — У меня был просто ужасный день.

— Глядя на вас, в это трудно поверить, — сухо произнесла Селестрия.

— Ну что ж, внешность может быть обманчива. Вы не знаете и половины всего. — Она присела. Луиджи налил ей бокал вина. Она сначала понюхала его содержимое, а затем сделала небольшой глоток. — Очень хорошее, — сказала она, — для итальянского вина. — Фредерика пропустила мимо ушей ее комментарий, хотя Селестрии он показался крайне оскорбительным. — И что вас может связывать с этой хитрой крысой Салазаром? — спросила она Селестрию. Девушка почувствовала, как вся напряглась. Какое ей до этого дело? Однако, вспомнив совет дедушки, она решила быть хитрее и дипломатичнее и тут же подбросила француженке своеобразную приманку.

— Я считаю, что он украл деньги моего отца, — сказала девушка, глядя Армель прямо в глаза.

Фредерика покачала головой.

— Я не доверяю Салазару и намерена вывести его на чистую воду. Он напыщенный осел! — добавила Селестрия.

— У нас с вами есть кое-что общее, — таинственно сказала Армель, переплетя свои длинные смуглые пальцы. — А я полагаю, что он украл деньги моего мужа.

— Да уж… Думаю, женщины не каждый день швыряют ему камни в окно, — сказала Селестрия, чуть улыбнувшись.

— И вот что самое удивительное! — воскликнула Фредерика. — Вы обе одновременно очутились в одном и том же месте.

— Этот тип Салазар и не догадывается, с кем имеет дело, — сказала миссис Халифакс, глухо засмеявшись.

— Я пыталась что-нибудь разузнать о нем в полиции, — с серьезным видом произнесла Армель, устремив свои карие глаза навыкате на Селестрию.

— А я думала, что вы лишь хотели привлечь к себе внимание.

Армель не улыбнулась.

— Я сделала все возможное, дабы узнать, проходил ли он когда-либо по делу о мошенничестве. — Селестрия, должно быть, смотрела на женщину очень недоверчиво, ибо Армель прищелкнула языком и угрюмо прибавила: — Но я не могу делать все сама. У меня нет никаких связей в Италии. Только благодаря случайному стечению обстоятельств я узнала, что мой муж посылает Салазару деньги. И я хочу знать, куда они подевались. Салазар сказал, что муж снял их со счета, но это ложь.

Улыбка мигом исчезла с лица Селестрии. Она почувствовала головокружение, кровь отлила от ее щек.

— Ваш муж отсылает деньги Салазару? — медленно повторила она.

— Точнее, отсылал деньги этому человеку. Мой муж умер.

Фредерика переводила взгляд с одной женщины на другую.

— Боюсь, — сказала она, вцепившись в бусы, висящие на груди, — это какое-то безумие. — Селестрия почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Она в упор посмотрела на Армель.

— У нас даже намного больше общего, чем вы могли себе представить, — произнесла девушка. — Мой отец также умер.

Теперь от беззастенчивости Армель не осталось и следа. Ее глаза заблестели, а губы задрожали.

— Простите меня, — прошептала она. Ей понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки, в течение которого Селестрия и Уэйни в недоумении смотрели друг на друга. Миссис Халифакс не знала, как понимать такой неожиданный поворот дел, а страх Фредерики возрастал, превращаясь в ужас. Что-то очень плохое происходило в Марелатте. — Нам нужно поговорить наедине, — наконец произнесла Армель. — Возможно, мы не единственные, кто попался в этот капкан.

— Вы думаете, кто-то еще пострадал?

— Конечно, почему бы и нет? — сказала она, пожимая плечами. — Салазар настоящий плут. Я полагаю, что моего мужа убили. И, думаю, за этим стоит именно он.

— И что же нам делать? — спросила Селестрия, кусая заусеницу на большом пальце. Сейчас Армель выглядела старше своего возраста и казалась не такой бесчувственной, как раньше.

— Не знаю. Но теперь нас двое. — Она слабо улыбнулась, но в ее глазах не было ничего, кроме чувства безнадежности.

— Не сбрасывайте и нас со счетов, — сказала Фредерика, ее щеки снова порозовели. — Вы можете рассчитывать и на нашу помощь. Не забывайте, что я итальянка и у меня есть кое-какие связи. — Она обратилась к Селестрии, и страх, вызванный этой нелепой ситуацией, постепенно рассеялся. — Я хочу помочь, — сказала она. — Я действительно хочу помочь.

В этот момент в комнату вошел Гайтано в сопровождении Примо и других собак.

— Простите, что задержался, — весело сказал он, садясь на последний стул за столом. Селестрия почувствовала всплеск разочарования, когда поняла, что Хэмиш, скорее всего, не присоединится к ним за обедом. — Я обговаривал со своим зятем кое-какие детали. Работы по оборудованию библиотеки продолжаются. Настоящий труд любви.

— Мы все еще перестраиваем комнаты, — прибавила Фредерика, пытаясь избавиться от мрачного чувства, которое две иностранки посеяли в этой комнате. Однако ее жизнерадостное настроение не могло обмануть мужа.

— Что здесь происходит? — спросил он с серьезным видом, скользя взглядом по лицам всех четырех женщин. Фредерика вздохнула и рассказала ему все по порядку.

— Это очень странно, — в заключение сказала она, — что один англичанин и один француз умирают, переслав огромные суммы денег Салазару.

— Мой муж не был французом, — вставила Армель, — он был англичанином.

— Мой отец часто ездил в Париж по делам, — сказала Селестрия.

— А у моего мужа был бизнес в Лондоне.

— Вы ведь не думаете, что… — Голос Селестрии затих. Слишком уж много было загадочных совпадений.

— Они знали друг друга? — произнесла Армель. Она сделала большой глоток вина. — Тебе тоже пришла эта мысль в голову? Почему бы и нет?

Глава 25

После трапезы Армель выкурила уже три сигареты и выпила бокал вина.

— Я могу вам сказать, что никуда не уеду, покуда не разоблачу убийцу своего мужа, — сказала она, неуверенно поднимаясь. Теперь она мало чем напоминала ту хрупкую заносчивую женщину, которую Селестрия увидела в полицейском участке. Она выглядела слабой и отчаявшейся, а янтарное сияние свечей еще больше подчеркивало черные круги под ее глазами. Чтобы встать из-за стола, Гайтано выдвинул свой стул.

— Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, — произнес он, и в ответ не последовало отказа. Уэйни тоже предложила Селестрии пораньше лечь спать.

— У тебя выдался долгий денек, — по-дружески сказала она, — и тебе бы не мешало как следует выспаться.

Девушка не возражала. Она вдруг почувствовала, как от усталости стали тяжелеть веки. Фредерика и миссис Халифакс пожелали ей спокойной ночи, и она вышла из комнаты с Уэйни, которая следовала за ней, устало передвигая ноги.

Проходя по коридору, девушка заметила небольшую лестницу, ведущую в комнату, о существовании которой даже не догадывалась. Дверь оставили полуоткрытой, и внутри горел свет, однако там, по-видимому, никого не было. Она лишь успела заметить стол, на котором стояли баночки с красками. Ее сердце на мгновение замерло. «Это, должно быть, студия Хэмиша», — предположила она. От ее хандры вдруг не осталось и следа. Уэйни оставила ее одну в комнате. Стоя перед зеркалом в симпатичном белом платье, Селестрия смотрела на свое отражение. «Такая красивая, а идти некуда», — подумала она. В Марелатте нет вечеринок, а есть только Хэмиш, мрачный и загадочный. Но он все еще избегает с ней встреч.

С такой мыслью она покинула спальню и на цыпочках прокралась по коридору к тому самому месту, где находилась небольшая лестница, открывающая перед ней возможность хоть как-то приблизиться к мужчине, распалявшему ее воображение. Она осмотрелась по сторонам, удостоверившись, что здесь никого нет, и поднялась по ступенькам. Со стучащим сердцем она легонько толкнула дверь, услышав, как та ответила ей мягким постанывающим звуком. Селестрия увидела квадратную комнату с маленьким окном, выходящим на море. В небе светила полная луна, оживляя поверхность воды смелыми серебряными штрихами. Слева стоял стол, покрытый засохшими пятнами, на котором находились разноцветные баночки и тюбики с акварельными и масляными красками. Здесь же были и перепачканные банки с кисточками, и маленькие коричневые коробочки, лежащие кучей. С правой стороны возле стены были сложены огромные холсты. Она подошла ближе, чтобы получше их разглядеть, и ужаснулась омерзительным лицам, смотрящим на нее со зловещих темных полотен. Некоторые картины были настолько абстрактными, что она не могла понять, что же там изображено. Композиции Дафни были божественны по сравнению с тем адом, который рисовала кисть Хэмиша. Что же было на душе у художника, создавшего столь извращенные образы? Она прислонила их обратно к стене и повернулась к холсту, стоящему на мольберте. Краска, еще не высохнув, блестела: должно быть, он нанес ее не так давно. Картина была мрачной, как и все остальные: на переднем плане сидел какой-то сгорбленный мужчина в накинутом на плечи черном плаще. Он смотрел куда-то в сторону, поэтому она даже не могла разглядеть его лица. Напротив него, в правом углу картины, находилась полуоткрытая дверь. Сквозь щель лился золотистый свет. Он казался таким ярким по сравнению с унылым миром, в котором жил этот сгорбленный человек. Протянув руку, она дотронулась до холста. Краска все еще была сырой. Селестрия вытерла пальцы. Вся ее душа затрепетала, и она вдруг почувствовала одиночество человека, изображенного на холсте. Ей захотелось распахнуть нарисованную дверь и впустить свет. Картина расшевелила в ее сердце странное и незнакомое чувство — чувство глубокого сострадания другому человеку.

Внезапно она услышала звук шагов, доносящихся из коридора. Она застыла, понимая, что спрятаться некуда, и разум стал лихорадочно работать, ища подходящее объяснение ее визиту. И если до этого она чувствовала себя храброй, то сейчас понимала, что очутилась в глупом положении. И когда на пороге появилась тень мужчины, ее бросило в жар от страха, а сердце забилось в груди часто и громко. Она с большим облегчением вздохнула, увидев в дверях не Хэмиша, а Гайтано, который вопросительно взглянул на нее.

— Боюсь, любопытство погубит меня, — робко произнесла она.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вы становитесь дерзкой в своем любопытстве.

— Наверное, чересчур. Хэмиш презирает меня за то, что я посмела потревожить покой его жены. Он, вероятно, задушил бы меня, обнаружив здесь за просмотром его картин.

— Могила жены — это святая святых для него.

— Теперь-то я знаю об этом. Я была неправа. Я поступила нехорошо, войдя туда. Я ведь ступала по ее могиле.

— Память о мертвых не должна мешать жить дальше. Нужно отпустить почивших с миром.

— Судя по этим картинам, сомневаюсь, что он к этому готов.

Гайтано вздохнул.

— А все потому, что он просто не хочет пойти на этот шаг. Хэмиш невыносимо страдает от чувства вины. Ведь он находился с Наталией в тот момент, когда она упала с утеса, и считает себя причастным к ее гибели. Фредди и я ни в чем не виним его, это был просто несчастный случай.

— Мне так жаль. — Селестрия внимательно посмотрела на картину, теперь понимая, почему он не решался протянуть руку к свету по ту сторону двери. Хэмиш чувствовал, что не заслуживает его.

— Наталия ушла из жизни три года назад. Уверен, она бы не хотела, чтобы мы оплакивали ее всю жизнь. Она была ярким беззаботным созданием и верила в жизнь после смерти. Наталия не боялась ее, и нам тоже не следует этого делать.

— Кончина моего отца подкосила нашу семью, — сказала Селестрия, желая, чтобы он знал, что и она понимает всю горечь утраты близкого человека, а также то, что она была не просто сторонним наблюдателем, причитающем о чужом горе. — Моя мать безутешна. Отец был для нее всем, и теперь потеря мужа сломила ее.

Он обратился к ней, задумчиво потирая подбородок.

— Если я для вас с Армель могу что-то сделать, я всегда готов помочь. Давайте подумаем об этом утром. У Салазара, как и у каждого человека, есть своя ахиллесова пята.

— Спасибо, — ответила она.

— И не позволяй Хэмишу запугать тебя. Под его броней скрывается мягкая душа.

— Да он вовсе не запугивает меня. Мы ведь легко избегаем встреч друг с другом.

Гайтано понимающе улыбнулся.

— Конечно, я в этом и не сомневался.

Они вышли из мастерской, а Гайтано потушил свет и закрыл дверь. Селестрии очень захотелось спросить, чем занимался Хэмиш и почему он не присоединился к ним за ужином. Но в следующую минуту она почувствовала, что это не должно ее интересовать. Проводив Селестрию в комнату, Гайтано пожелал ей спокойной ночи. Девушка разделась и почистила зубы. Уже забравшись в постель, она вдруг услышала стук парадной двери и звук шагов, доносящийся со двора. Что-то заставило ее встать и подойти к окну. Выглянув сквозь щель в ставнях, она, к своему изумлению, увидела, что Хэмиш смотрит на окно ее спальни. Он провел рукой по волосам, застыв на минуту в нерешительности, как будто обдумывая, что делать дальше. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Она как ошпаренная отскочила назад, ее щеки горели от смущения. Девушке стало ужасно стыдно за то, что он застукал ее на горячем. Она стояла как вкопанная, сожалея о том, что у нее возникло желание выглянуть в окно. И теперь она с нетерпением ждала только одного — чтобы Хэмиш поскорее ушел.

Наконец она легла в кровать и погасила в комнате свет. Как кадр пленки, перед ее глазами всплыл момент их немого диалога. Его лицо, застывшее в темноте, такое неожиданно красивое при свете луны. Она чувствовала, что они были каким-то образом связаны, он как магнитом притягивал ее к себе. Селестрия лежала настороже, вся превратившись в слух, и очень скоро услышала звук его шагов, доносящийся из коридора. Чуть дыша, она боялась пошевелиться в кровати: с какой стати ему стучаться в дверь или просто останавливаться возле нее? Однако чем явственнее был звук приближающихся шагов, тем сильнее становилась ее уверенность, что Хэмиш вот-вот замрет у ее двери. От волнения она слышала биение собственного пульса. Он был уже совсем близко. Девушке казалось, что она чувствует его взгляд, прожигающий дверь, как будто он мог сквозь темноту видеть ее, трясущуюся в кровати. Но шаги постепенно удалились и стихли, и тогда Селестрия, немного успокоившись, стала размышлять: а не померещилось ли ей все это?

На следующее утро Селестрия встретила в саду Армель, спрятавшуюся от солнца за большими очками. На ней была соломенная шляпа, в руке женщина держала маленькую чашечку кофе. Она снова надела темно-синие слаксы, в которых пришла на ужин накануне вечером. Увидев Селестрию, Армель помахала ей рукой.

— Бонжур, — сказала она очень дружелюбным тоном. — Почему бы вам не присоединиться ко мне? — Селестрия присела на плетеный стул, стоящий возле нее.

— Вы видели Уэйни?

— Полагаю, она пошла в город, — ответила женщина.

— Одна?

— Нет, в сопровождении какого-то слуги.

— Нуззо, — уточнила Селестрия с ухмылкой. — Полагаю, Уэйни нашла свою любовь.

— Везет же ей, — сухо заметила женщина. — А я свою вторую половину потеряла навеки. — Она сделала маленький глоточек кофе. — Я слишком много выпила вчера вечером. У меня болит голова.

— Надо кое в чем разобраться, — сказала Селестрия. — И что же нам теперь делать, Армель?

Женщина покачала головой.

— Не знаю.

— Конечно же, мы обязаны Что-нибудь предпринять. Вдвоем мы сильнее.

— Я совсем выбилась из сил прошлой ночью, пытаясь придумать, каким образом проникнуть в офис Салазара. Но, с другой стороны, если и были какие-то компрометирующие его улики, то Салазар давно уже от них избавился.

— Он выглядит, как какой-то мафиозный босс, в этих смехотворных туфлях двух тонов.

— Я подозреваю, что он прокручивал какие-то дела, возможно, связанные с капиталовложениями, с моим мужем и вашим отцом, наверняка и с другими, а потом скрылся с деньгами. Но кто бы мог подумать, что смерти этих двух людей из разных стран как-то связаны между собой!

— А как звали вашего мужа?

— Бенедикт Девер. Мы познакомились в Париже на гонках перед войной. Он был настолько красив, что я не могла отвести от него глаз.

— У вас есть дети?

— Нет. Я хотела детей, но, видно, этому не суждено было сбыться. А сейчас уже слишком поздно. Жаль, что у меня от него ничего не осталось. Ребенок, который был бы частью его. По крайней мере, вы — утешение для своей матери. — Она крутила кольца на среднем пальце левой руки. Одно из них украшал огромный бриллиант.

— У меня еще есть и маленький брат.

— Вас двое, и вы можете поддержать друг друга. Только после смерти человека становится ясно, как много он значил для другого. Мало того, что Салазар украл у меня мужа, так он еще оставил меня без гроша за душой. Только дом в Париже и драгоценности, которые Бенедикт подарил мне спустя несколько лет и которые я вынуждена понемногу закладывать. Скоро у меня совсем ничего не останется. Видите ли, мне очень важно, просто жизненно необходимо вернуть свои деньги обратно.

— А в чем состоял бизнес Бенедикта? — спросила Селестрия.

— Он был предпринимателем. Он покупал и продавал предметы искусства, иногда скаковых лошадей, собственность.

— Прямо как мой дедушка, — заметила Селестрия.

— Я вынуждена была заглянуть в его дела только после того, как он умер. Кажется, он отдал свой последний пенни Салазару. — Она нахмурила брови и допила кофе. — Он, должно быть, обнаружил, что здесь, в Италии, есть возможность для очень выгодных капиталовложений. Это единственный ответ. Но какая?

— Полагаете, что Бенедикт и мой папа оба заинтересовались этим делом? Я не знаю, какая именно роль во всем этом отводилась моему отцу. Однако я точно выяснила, что все его дела пришли в упадок пару лет назад. В то время как он должен был быть в Париже по делам, он находился здесь. А Бенедикт когда-нибудь упоминал о папе? Его звали Роберт Монтегю, сокращенно Монти.

Армель сняла солнцезащитные очки, и ее мутные глаза загорелись, стоило только Селестрии произнести это имя.

— Да, оно мне очень хорошо знакомо. Он был вашим отцом?

— Да. А вы виделись с Монти?

— Нет. Однако Бенедикт часто рассказывал о нем. Я и понятия не имела, что их связывают общие дела, но он определенно был его другом из Лондона. А вашу мать зовут Памела?

— Да.

— Ну конечно же! Она американка, как и вы. Бенедикт и о ней мне тоже рассказывал. — Теперь она улыбалась, погрузившись в приятные воспоминания. — Он говорил, что она очень красива, но чересчур требовательна.

— Боюсь, ей катастрофически не хватало внимания мужа. Мама страшно не любила, когда отец уезжал. Вот почему мы были очень удивлены, узнав, что, оказывается, в течение последних двух лет у него не было никакой работы.

— Возможно, какое-то время он и был безработным, но, поверьте, если его связывали дела с Бенедиктом, он трудился, это уж точно. Вероятно, это была не сидячая работа, которой он занимался раньше, но она все же требовала от него постоянных разъездов.

— Какое утешение узнать об этом! — сказала Селестрия, и ее охватило чувство благодарности. — Мне все это время не давала покоя мысль о том, что отец, должно быть, разъезжал везде, чтобы только не находиться с нами.

— Послушайте, Бенедикт держал в тайне, чем он занимается и куда ездит. Это все было частью его работы. Иногда он проигрывал, иногда выигрывал. Я не слишком вмешивалась в его дела. Он был независимой личностью. Он не хотел иметь ворчливую жену, постоянно от него чего-то требующую.

— А моя мама просто изводила отца своими бесконечными требованиями. — Она с горечью вспомнила последний разговор, который состоялся у матери с отцом. «Он сказал, что я избалованная и жадная и чем скорее выйду замуж, тем лучше, потому что иначе только и буду делать, что выворачивать, как мать, его карманы, сводя с ума своими запросами».

— Вы курите? — Селестрия взяла сигарету. — Теперь, после смерти отца, мама просто не находит себе места. Знаете, ведь он отдал Салазару не только свои деньги, но и мамины тоже, не говоря уже о том, что по праву принадлежало мне и моему младшему брату Гарри.

— Боже мой! — Армель покачала головой и выпустила облако дыма из уголка рта. — Должно быть, ему представился невероятный шанс, чтобы рискнуть всем.

— Так вы не считаете, что он их украл? — Селестрии вдруг стало стыдно за то, что все ее родственники, да и она в том числе, повесили на него обвинение.

— Совсем не обязательно. Возможно, он полагал, что ему удастся сделать вас всех богатыми.

— Но у нас и так было больше, чем достаточно, — произнесла Селестрия.

— Вероятно, он подумал, что сможет удвоить ваше состояние. И если он хоть немного был похож на Бенедикта, то был уверен в стопроцентном успехе. Бенедикт ставил на кон мои деньги ради меня. И большую часть времени нам везло.

— Он тоже отдал ваши деньги Салазару?

— У меня не было больших сбережений, Селестрия. Да я уже даже и не считала их своими. Бенедикт заботился обо мне. А сейчас он покинул меня, и я осталась совершенно одна. Кто теперь побеспокоится обо мне? Мне сорок пять, и у меня нет ничего. Я буду вынуждена продать дом и купить маленькую квартирку. Можешь себе представить? Я уже привыкла к определенному образу жизни, а придется начинать все с нуля. — Селестрия глубоко вздохнула. Лишиться родного человека было ужасно, но остаться без гроша за душой было еще хуже.

У Армель и Селестрии не оставалось ничего, кроме томительного ожидания. Армель была уверена, что, прибегнув к помощи Фредди и Гайтано, они смогут найти брешь в непробиваемой броне Салазара. Селестрия, казалось, была не прочь ждать и дальше. И чем дольше длилось это состояние неопределенности, тем вероятнее была возможность где-нибудь столкнуться с Хэмишем, который занимал теперь ее мысли даже больше, чем смерть отца.

Днем она провела время в компании миссис Уэйнбридж, Дафни Халифакс и ни на минуту не покидающего их веселого Нуззо. Они с Уэйни, казалось, вели какую-то только им одним понятную игру. То и дело они, шутя и поддразнивая, заставляли друг друга повторять разные слова, перед этим четко проговорив их каждый на своем языке. Все вместе они пошли на прогулку в город. Местные жители встретили их очень тепло. А дети, сгорая от любопытства и хихикая в смуглые ладошки, бежали за ними следом, собравшись, как гномики, в маленькие озорные стайки.

Они вошли в магазинчик, в котором продавались еда и открытки. За прилавком стояла молодая женщина, а в углу на стульчике, одетая во все черное, сидела ее пожилая мать, вышивая шаль, в то время как двое малышей играли в дверях. Женщины перекинулись шутками с Нуззо, который, войдя внутрь, снял берет, и тут же рассмеялись, даже эта немолодая женщина с печальным выражением лица не смогла устоять перед проказливым обаянием Нуззо. Селестрия купила открытки, чтобы отослать их Лотти, Мелиссе и своей матери. Одну она даже выбрала для Эйдана, но скорее из-за чувства вины. Дафни была абсолютно права — она ни чуточки по нему не соскучилась.

Пока Уэйни покупала открытки, Дафни на ломаном итальянском перекинулась парой слов с хозяйкой магазинчика. После этого компания в полном составе неспешным шагом отправилась гулять по побережью, наслаждаясь по пути видом бухточек, уютно примостившихся в скалах. Нуззо нарвал цветов и вручил женщинам, хотя Селестрия догадывалась, что все они были предназначены Уэйни. Она вдруг захотела спросить, где именно нашла свою смерть Наталия. Отвесные скалы везде довольно высоко поднимались над землей, и трагедия могла произойти где угодно. Нуззо наверняка бы показал это место. Однако, подумав, она не стала ничего спрашивать.

Вечером Хэмиш снова не явился к столу. Селестрия была разочарована. Она часто виделась с Фредди и Гайтано, а вот молодой человек продолжал избегать ее, и было непонятно, как долго еще это будет продолжаться. Сейчас ей очень хотелось, чтобы той злосчастной встречи на могиле его покойной жены не было. А еще — чтобы он не услышал тогда невольно те нелестные отзывы, которыми Селестрия осыпала его во время беседы с Дафни за столом. Не случись всего этого, они, возможно, стали бы друзьями.

Во время ужина разговор неожиданно коснулся Хэмиша. Фредерика упомянула о баре Саверио, находящемся в городе. Хэмиш посещал его каждую ночь, оставаясь там до самого утра, пока не сыграет в скопу несколько партий подряд с местными жителями. Селестрии неожиданно пришла в голову сумасшедшая мысль. После ужина она пожелала Уэйни доброй ночи, но, вместо того чтобы пойти спать, девушка, выскользнув из Конвенто, прямиком отправилась в город. Она бодро вышагивала по сосновой аллее. Луна в небе светила так ярко, что на мощеной дороге были отчетливо видны тени сосен, и казалось, будто на ночной небосклон взошло серебряное солнце. Воздух был напоен ароматом лесной чащи и лекарственных растений из монастырского сада, а еще запахом благоухающих лилий, который принес со стороны города мертвых холодный морской бриз. Селестрия поежилась, подумав, а не стоит ли ей, пока не поздно, вернуться. Что о ней подумает Хэмиш, когда она ни с того ни с сего появится перед ним? К тому же она ни с кем не была знакома. А что, если его вообще там не окажется? А если он и будет в баре, то что она, собственно, ему скажет?

Наконец она подошла к бару. На улице небольшими группами сидели мужчины. Они играли в карты, курили и выпивали. Она не заметила ни единого женского лица. Один за другим собравшиеся поднимали на нее глаза. Некоторые смотрели неприветливо, другие — с нескрываемым восторгом. Она пыталась держаться уверенно, но в душе чувствовала себя совершенно растерянной и понимала, что здесь ей никто не рад. Вдруг девушка услышала, как знакомый голос окликнул ее по имени. Обернувшись, Селестрия увидела Салазара в экстравагантном пальто с широким меховым воротником. На нем были все те же давно вышедшие из моды туфли двух тонов, и выглядел он просто смехотворно.

— А, мисс Монтегю, — произнес он, никак не ожидая увидеть ее в таком неподобающем месте. — Как приятно встретить вас вновь. — Он расплылся в широкой, но непристойной улыбке. И снова, как и при первой встрече в офисе, мужчина протянул вперед руки, как будто желая заключить ее в объятья. — Позвольте угостить вас лимонной водкой. Для меня большая честь принимать вас в моем городе. Я приношу извинения за нашу столь скоротечную встречу. Та женщина — настоящее стихийное бедствие. — Он разочарованно покачал головой, жестом указывая на столик в баре. Селестрия сделала вид, что полностью разделяет его точку зрения, понимая, что только таким образом ей удастся завоевать его доверие. Хотя подобное панибратское отношение было весьма рискованным с ее стороны.

— Она была чрезвычайно груба, — ответила Селестрия, надеясь, что, притворившись, сможет убедить его в своем искреннем сочувствии.

— Француженки не отличаются хорошими манерами. Я предпочитаю иметь дело с британцами.

Войдя в бар, она почувствовала на себе еще больше негодующих взглядов, как будто пришла на чью-то частную вечеринку без приглашения. Салазар заказал девушке лимонную водку, а себе — чашечку кофе.

— Итак, — произнес он, ощупывая ее оценивающим взглядом, — вы смелая девушка, если отважились прийти сюда без провожатых. Жена Саверио работает здесь только в дневные часы, обслуживая клиентов за стойкой бара. Она упряма как осел, да и чувством юмора не блещет.

— О, — хладнокровно произнесла девушка, заметив, как хищник жадно пожирает глазами ее тело, решая, в какую часть можно впиться в первую очередь. — А итальянцы что, превращаются в вампиров с заходом солнца?

Он засмеялся.

— Разве мама не предупреждала вас? Маленьким девочкам небезопасно ходить ночью одним.

— Неужели мне стоит чего-то бояться?

Он пожал плечами.

— Но не сейчас, когда я рядом. Салазар позаботится о вас. — Он бросил взгляд в сторону группы людей, громко смеющихся в углу комнаты. Обернувшись, Селестрия увидела сидящего за столом Хэмиша, который играл в карты с несколькими мужчинами в кепках. Взрываясь смехом, он закидывал голову и становился похож на льва. Его волосы падали на плечи лохматой гривой. На сердце вдруг стало невероятно легко, хотя Хэмиш совсем не замечал ее присутствия, так как смотрел в другую сторону. Она снова повернулась лицом к Салазару, из-за которого она все больше начинала чувствовать себя не в своей тарелке.

— Вы пришли сюда одна? — спросил он.

— Ну конечно, — вызывающе ответила она. — Это маленький городок, и я вряд ли заблужусь.

— До тех пор пока случайно не окажетесь в темном месте. — Он засмеялся, выпустив облако дыма прямо ей в лицо. — Бедняжка! — Его взгляд задержался на ее губах до неприличия долго. — Зачем оставаться здесь такой милой девушке, как вы? Давайте я провожу вас до дома. Где вы остановились? В Конвенто? — Не успела она произнести в ответ и слова, как услышала голос Хэмиша за своей спиной.

— Все хорошо, Салазар. Я провожу ее домой. Она остановилась у нас. — Чувство облегчения было настолько сильным, что Селестрию теперь уже мало интересовало, в каком глупом положении она очутилась. — Вы согласны? — спросил Хэмиш, в изумлении взметнув брови, а его рот был готов вот-вот расплыться в улыбке.

— Я готова, — ответила она.

— Как жаль, — сказал Салазар, поднеся сигару к губам. — Мы просто хотели познакомиться получше.

— Скажите это своей жене, — сказал Хэмиш, положив руку на талию Селестрии и ведя ее на улицу.

— Спасибо, — произнесла она, обхватив себя руками и дрожа больше от страха, чем от волнения.

— За что? За то, что не накричал на вас? — сказал Хэмиш, цинично улыбнувшись.

— Нет, за то, что избавили меня от Салазара.

— Вы глупая американка, — сказал он, одной рукой опираясь на палочку, а другую засунув в карман брюк. — Это вам не Манхэттен.

Глава 26

Они отправились пешком по дороге, ведущей к Конвенто. Хэмиш шел, постоянно опираясь на палочку, и его хромота не давала ему возможности ускорить шаг. Селестрия ощущала его присутствие каждой клеточкой своего тела, нервы были напряжены, как у связанного зверя, не способного оказать сопротивление. Она не могла с уверенностью сказать, кто с ней сейчас рядом — друг или враг. Одно она знала о нем наверняка: у него не было сейчас ни единого шанса убежать от нее.

— Что же заставило вас прийти в этот бар? — угрюмо спросил он.

— Мне стало скучно в Конвенто и совсем не хотелось спать.

— У вас есть привычка по ночам прогуливаться по темным улицам в полном одиночестве?

— Конечно же, нет! На что вы намекаете?

— Да я шучу. Может, это и маленький городок, но я уверен, что он небезопасен для такой девушки, как вы.

— Такой, как я?

Он взглянул на нее.

— Вам больше подходит «Ритц», чем провинциальный бар, который в основном посещает неотесанная деревенщина.

— Вы судите обо мне неправильно.

— Я никогда никого не берусь судить.

— Вы судите по внешности и совсем не знаете, что у меня за душой.

Остановившись, он взглянул на нее сверху вниз, словно оценивая выставленную на продажу кобылу.

— Шикарная прическа, ухоженные волосы. Блондинка, что большая редкость в этих краях. Маникюр, безукоризненная кожа, одежда хорошего качества, новое платье каждый день, элегантные кожаные туфли, педикюр, изысканность и утонченность, а также высокомерное выражение лица как результат того, что вас избаловали родители. И не притворяйтесь, будто полагали, что найдете в баре Саверио общество равных вам людей, ведь на деле вы выглядели там, как лебедь среди свиней. — Селестрия была польщена, что он разглядел ее до мельчайших подробностей, но спрятала свою радость под маской пренебрежения.

— Если бы люди ценили друг в друге только внешние достоинства, то ваш портрет вряд ли бы вызвал большой восторг! — Она оглядела его с ног до головы с надменным видом. — Ваши волосы неплохо бы помыть и причесать, да и побриться вам бы тоже не помешало. Сутулые плечи выдают человека, которому не по себе или же стесняющегося своего роста, хотя на самом деле это большое преимущество. Грязная одежда больше подходит пастуху, чем художнику, у которого должен быть изысканный вкус. И туфли также следует почистить. Но я сужу о человеке не только по его внешности.

— Вы не знаете, о чем говорите.

— Вы ошибаетесь. Но вот в чем вы правы, так это в том, что бар мне действительно совсем не понравился.

Он продолжал идти дальше.

— Это потому, что вы попались на крючок к самому нечестному человеку Марелатта.

— А снял меня с крючка самый сердитый человек Марелатта.

Он сурово взглянул на нее сверху, но встретил такую обаятельную улыбку, что тоже не смог не улыбнуться. Селестрия почувствовала, что победа близка.

— У меня есть достаточно веская причина, чтобы быть таким. — Он сдвинул брови и опять нахмурился. — Но я не обязан давать кому-либо объяснения, особенно вам.

— Полагаю, вы вполне взрослый, чтобы поступать как вздумается.

— А сколько мне, по-вашему, лет?

Она засмеялась, хотя каждый мускул на ее лице и шее был натянут.

— Не знаю, но вы старше меня.

— Большинство жителей Марелатта старше вас. Вы выделяетесь на фоне других, как прекрасный корабль. Могу предположить, что вы впервые в жизни покинули свою безопасную бухту. А мне, по всей видимости, свою песнь жизни предстоит допевать здесь, в безопасных стенах Конвенто.

— Не думаю, что бухта так уж безопасна, когда в ней проживаете вы.

— Неужели вы боитесь хромого человека? Даже если этот хромой иногда немного крут на поворотах.

— Насколько я понимаю, ваша нога пострадала в результате несчастного случая на охоте, — сказала она.

Он вопросительно посмотрел на нее, и она поняла, что невольно проговорилась: она интересовалась им. Губы Хэмиша слегка скривились в изумлении.

— С тех пор я не садился в седло, — ответил он, глядя прямо перед собой.

— А вы скучаете по верховой езде?

— Да, черт побери, скучаю. — Он покачал головой. — И не думаю, что испытывал когда-нибудь большее ощущение свободы. Летишь как ветер, перепрыгиваешь через любые преграды, стоящие на твоем пути. Я был отличным наездником.

— А я никогда не сидела верхом.

— Правда?

— Сейчас на смену лошадям пришли такси, и не хватит пальцев, чтобы перечесть, в скольких я ездила. В Нью-Йорке они были желтыми, в Лондоне — черными. И это то, что у меня лучше всего получается, плюс наносить лак на ногти и часами просиживать в парикмахерском салоне. — Хэмиш засмеялся, морщинки-лучики вокруг его глаз и рта стали еще отчетливее на загорелой коже, и она вдруг почувствовала внезапное и сильное желание пробежать по этим лучикам пальцами.

— Но вы ведь любите книги, — сказал он мягко, и она поняла, к своей радости, что он тоже интересовался ею.

— Гайтано говорит, что нам очень нравится одна и та же книга, — решилась сказать она.

— «Граф Монте-Кристо»?

— И ужасный замок Иф, — добавила она с улыбкой.

— А что еще вы любите?

Она тяжело вздохнула.

— Я люблю танцевать, играть на фортепиано…

— Да, я знаю об этом.

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, и поспешно продолжила:

— Фредди говорила мне, что вы единственный в этом доме человек, который играет на фортепиано.

— Я больше не играю.

— А почему?

— Потому что это нагоняет на меня тоску.

— А на меня лирические мелодии действуют ободряюще.

Он повернулся и с любопытством посмотрел на нее.

— Неужели?

И вдруг до нее дошло, что он стал невольным свидетелем ее слез. Она отвернулась.

— Когда я даю волю эмоциям, я облегчаю свою душу.

Они шли по сосновой аллее, по мрачным теням, разрезанным лунным светом, озарявшим мощеную дорогу под ногами. Конвенто вырисовался в ночи какой-то неприступной огромной крепостью. Ворота были закрыты, а маленькое окошко, выдолбленное в камне, там, где голубь ворковал в день прибытия сюда Селестрии, сейчас было темным и пустым. Колокольня на крыше церкви отливала лунным светом и стала серебристой. Молодые люди вдыхали цветочный запах, исходящий от города мертвых через дорогу, и Селестрии не хотелось, чтобы эта ночь кончалась.

— Вы не хотите пойти взглянуть на море со старой крепости? При такой полной луне оно бывает необычайно красивым, — сказал он и взглянул в сторону кладбища.

— С большим удовольствием, — ответила Селестрия и тоже посмотрела туда, откуда так остро пахло лилиями. И вдруг догадавшись, что он думает о Наталии, она внезапно почувствовала приступ ревности к призраку, который все еще предъявлял какие-то права на его сердце. А они едва друг друга знали, и она не имела никакого права на его любовь. Он снова положил руку на ее талию, увлекая за собой на обочину проезжей части, хотя в столь поздний час это была излишняя осторожность — Нуззо со своей лошадью и повозкой вряд ли мог сейчас появиться на дороге. Она ощущала жгучее тепло его прикосновения даже через ткань платья.

Они молча прошли мимо ворот, склепы казались еще темнее в безмолвии ночи. Хэмиш то и дело бросал обеспокоенный взгляд туда, где парк купался в тенях, падающих от возвышающихся сосен, и казалось, что он хочет еще заглянуть и под землю, куда не мог проникнуть взор живых, где покоилось тело его жены и где в маленьком, освещенном свечками мавзолее витал ее дух, охраняя тайну, которая была известна лишь им двоим.

— Темнота — это всего лишь отсутствие света, — пробормотал он.

— Вы в темноте, Хэмиш? — мягко спросила она, тронутая горем, которое сейчас окружало их со всех сторон.

— А что вы знаете о темноте? — угрюмо пробормотал он.

— Я могу ее чувствовать, — ответила девушка, следуя за ним по каменистой дорожке, ведущей к скалам, где и находилась старая крепость, мрачным силуэтом вырисовываясь на фоне неба. — Я чувствую ее, когда нахожусь с вами. — Он остановился и долго смотрел не нее, впившись взглядом, будто ища что-то.

— Что вы сейчас сказали? — спросил он, наклоняясь к ней. Его голос был полон боли.

— Я чувствую темноту, которая окружает вас. — Он ничего не ответил, но отвернулся и продолжил путь.

Наконец он сел на сухую траву, на то же место, где сидела Селестрия днем раньше, когда Дафни рисовала. Крепость была наполнена тенями, такая же одинокая и опустошенная, как сам Хэмиш, мучимый демонами и бездонной печалью. Они сидели молча, глядя на слегка волнующееся море и огромное звездное небо. В этот момент, сидя возле мужчины, которого, как ей стало ясно, она любит, Селестрия почувствовала легкое движение земли под собой.

— Что вы делаете в Апулии? — наконец спросил он. Она посмотрела на его профиль, четкую линию челюсти, на длинный искривленный нос и яркие миндалевидные глаза в оправе густых пушистых ресниц.

— Я приехала, чтобы найти убийцу своего отца, — твердо произнесла она.

— Вашего отца убили? — Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Мой отец предположительно совершил самоубийство в Корнуолле несколько недель назад, утонув в море. Нашли его лодку и посмертную записку. Но если бы вы знали его, то нисколько не сомневались бы в том, что он ни за что не решился бы на такой шаг. Я выяснила, что он отсылал огромные суммы денег Салазару, вот почему я пошла к нему в офис. Салазар заявил, что мой отец повторно снял их со счета, но я не верю ни единому его слову. Думаю, это он украл наши деньги и каким-то образом избавился от моего папы.

Голова Хэмиша шла крутом.

— Я ничего об этом не знал, — прошептал он, в задумчивости вертя свою палку. — Должно быть, вы разбиты вдребезги. — Он почувствовал, что она плачет, и его сердце переполнилось состраданием. Селестрии, как и ему, было не понаслышке знакомо горе.

— А знаете, чего я больше всего боюсь? — Селестрия ощутила, как шквал нахлынувших чувств сковал ее горло, а в глазах начало покалывать от слез. В том, что она не сдержалась, была виновата красота ночи и то, что Хэмиш тоже испытывал невыносимую скорбь, лишившись родного человека. Впервые с момента кончины отца она почувствовала, что ее сердце разрывается от боли, как будто она наконец-то впустила эту боль в себя. — Что я, возможно, ошибаюсь. Вдруг он просто украл наши деньги, а потом покончил с собой, так как не мог больше выносить этого позора. И если это окажется правдой, то я никогда не знала человека, который был моим отцом.

Она вытерла крупную слезу, которая медленно текла по ее щеке. Обняв девушку за плечи, Хэмиш прижал ее к себе. И, прислонив голову к его груди, Селестрия закрыла глаза. Возможно, всему виной была темнота или то, что он тоже испытывал боль, и это сейчас давало возможность горевать без тени смущения.

— Люди, которых, как тебе кажется, ты очень хорошо знаешь, полны сюрпризов. Те, к которым относишься с величайшим уважением, часто разочаровывают тебя, — сказал он; в его голосе ощущалась горечь. — И даже самых близких людей, которых ты вроде бы знаешь как самого себя, на самом деле не знаешь совсем, и это становится ясно в один прекрасный день. Все, что у тебя есть, — это твоя вера.

Хэмиш убрал руку и снова начал играть своей палкой.

— Надеюсь, у вас есть приятный молодой человек в Англии, чтобы сделать вас счастливой.

Селестрия вдруг ужаснулась его вопросу. Она поняла, что ей не нужно никакого «приятного молодого человека», такого же легкомысленного, какой еще недавно была она сама. В глазах Хэмиша она видела глубины океана, иногда омраченные печалью, иногда взволнованные радостью, но всегда прекрасные и непредсказуемые. Она знала, что теперь уже никогда не сможет довольствоваться мелкими водоемами и лужами, в которых на дне были ясно видны лишь камни и грязь. Ее сердце потянулось к нему, и сейчас ей хотелось лишь одного — чтобы он обнял ее. Но в то же время его слова заставили Селестрию вздрогнуть. Если он действительно так считал, что же тогда он делает тут с ней наедине, ночью?

— На самом деле их много, — ответила она, желая тоже задеть его за живое. — Я вернусь домой, как только найду ответы на все свои вопросы.

— Такие девушки, как вы, как правило, удачно выходят замуж, — с иронией в голосе произнес он. — Вас не только научили петь и танцевать, но и размышлять о том, как достичь материального благополучия и соответствующего положения в обществе. Большую часть жизни я провел в Англии и прекрасно знаю такой тип людей, как вы. Образованные девушки, подобные вам, живут в утонченном, хотя, я бы сказал, лишенном многих духовных ценностей мире. Лишь поверхностно вкушая плоды жизни и не стараясь проникнуть в самую суть вещей, вы лишены остроты восприятия ее горестей и сладостей.

— А вот здесь-то вы как раз и не правы. Если я влюблюсь, то земля будет дрожать, трястись, ходуном ходить вокруг своей оси, и мне будет совершенно безразлично, богат человек, который покорил мое сердце, или нет. — Резко поднявшись, Селестрия направилась по склону к крепости, удивляясь собственным словам, прозвучавшим с такой честностью и искренностью, абсолютно несвойственными ей.

В крепости царила кромешная тьма. Земляной пол отдавал сыростью, а каменные стены были холодны и нерушимы. Она слышала, как волны бьются о скалистые утесы, касаясь их своими мокрыми языками, и ей казалось, что стук ее собственного сердца заглушает плеск волн. Селестрия в глубине души надеялась, что Хэмиш пойдет следом за ней, и, ускорив шаг, быстро достигла стены на противоположной стороне крепости, частично обрушившейся. Она подошла к высокому окну, открывающему переливающуюся поверхность моря, и, взглянув ввысь, увидела темно-синее небо и огромную круглую луну, висящую так низко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой. Девушка стояла, не сводя восхищенного взора с этого яркого шара, и чувствовала, как холодный ветер расчесывает своими ледяными гребнями пряди ее волос. И вдруг услышала приближающиеся шаги Хэмиша.

В следующую минуту она ощутила, как его горячие пальцы, а не холодные гребни ветра коснулись ее шеи. Он погладил ее кожу, а потом, нежно обхватив за плечи, повернул к себе лицом, чтобы встретиться с ней взглядом. На Селестрию смотрел большой сильный мужчина с глазами ранимого ребенка.

— Мне так жаль. Я очень глупо себя вел. Какая-то грубая игра, — произнес он, нежно проводя рукой по ее щеке и шее.

— А зачем нужна эта игра?

— Затем, что я не хочу влюбиться в тебя. — Он внимательно изучал ее лицо, как будто пребывая в каком-то гипнотическом состоянии от собственных слов. — Меня с бешеной силой тянет к тебе. Но не думай, что я не пытался сопротивляться.

— А зачем сопротивляться? Разве ты не заслуживаешь быть счастливым?

Он вплотную приблизился к ней. И теперь она ощутила тепло, исходящее от его тела, его дыхание на своем лбу. Их губы почти соприкасались, разделенные лишь несколькими дюймами, а сладостное состояние возбуждения отдавалось в каждой клеточке ее тела.

— Я больше не в силах терпеть, — простонал он, закрыв глаза и впившись в ее рот. В этот момент Селестрия думала только о нем, наслаждаясь нежностью его прикосновений, ощущением его грубой кожи на своем теле, его приятными теплыми губами и мыслью о том, что ее сердце втянуто в водоворот, откуда нет пути назад.

Они оба молчали. Было бессмысленно даже начинать разговор, так как в голове Хэмиша все перепуталось. Он не знал, как объяснить, да и поймет ли она, что сейчас, в этот момент, он наконец-то снова пробудился к жизни, получая неземное наслаждение от вкуса этой женщины, поработившей его с той первой зловещей встречи на кладбище. Что все это время он тайно наблюдал за ней, упорно не признаваясь самому себе, что очарован ее красотой, сопротивляясь силе ее обаяния. Что с первого мига их знакомства он понял, что она и есть тот самый свет за дверью и стоит лишь решиться впустить его… Ах, если бы на ее месте был кто-нибудь другой, но не дочь Роберта Монтегю!..

Он понимал, что нужно остановиться. Но кому из мужчин удалось бы устоять перед теплотой прозрачной кожи, чувственностью губ, пугающей бесстыдностью сексуальности, никак не вяжущейся с чопорностью общества, к которому принадлежала эта девушка, напоминающая свежие сливки, растекающиеся по камню? Его холодный рассудок сдался, уступив место инстинктам настоящего животного, у которого нет ничего, кроме пяти основных чувств. Каким блаженством было бы раствориться в ней, позабыв о прошлом и о трагедии, которая, казалось, неизбежно отравила бы содержимое любой чашки, коснись он ее губами…

Наконец он оторвался от нее.

— Пойдем, я отведу тебя обратно в Конвенто. — В его голосе прозвучало сожаление, душа разрывалась на части.

Он взял ее за руку и, прихватив палочку, стоявшую у стены, направился по тропинке к дому. Проходя мимо кладбища, Хэмиш сделал над собой усилие, чтобы не смотреть в ту сторону, и этого было более чем достаточно, чтобы Селестрия поняла, что потеряла его, хотя они по-прежнему молчали. Когда молодые люди добрались до Конвенто, маленькое окошко в стене монастыря уже не пустовало: теперь не один голубь, а пара упитанных птиц мирно спала при свете луны.

Повернув ключ в замке, он открыл дверь, и тут Селестрия поняла, что если бы она случайно не встретила его в баре, то вообще не попала бы домой. Крадучись, они прошли через двор, поднялись по лестнице, по-прежнему в полной тишине, а девушке так хотелось, чтобы он хоть что-нибудь сказал, — они переступили черту, и отступать теперь было поздно. Бесшумно дошли по коридору до спальни. Селестрия положила пальцы на ручку двери, но не торопилась ее открыть, желая услышать хоть какие-нибудь слова.

— И что мы теперь будем делать? — наконец спросила она, повернувшись к нему лицом.

Он покачал головой, нахмурился, и лицо его стало совсем грустным.

— Я не знаю.

— Ты не должен лишать себя радостей жизни, продолжая любить призрака, Хэмиш.

Его взгляд вдруг стал враждебным.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — прошептал он.

Протянув руку, она коснулась его плеча. Но ее рука оказалась там совсем не к месту.

— Так ты хочешь сделать вид, что между нами ничего не было?

— Это случилось, потому что мы оба этого хотели. На самом деле я тебе совсем не нужен, — сказал он, не испытывая жалости к себе. — Поверь, твои поклонники в Лондоне — куда более надежный выбор.

— Не начинай все сначала. Тебе уже далеко за тридцать, ты хромой, лохматый, с непричесанными волосами, манеры твои оставляют желать лучшего, терпения у тебя ноль. И тем не менее меня все это совершенно устраивает. Но как я смогу соревноваться с женщиной-призраком, чтобы играть по правилам, если ее нет рядом?

При упоминании его жены воздух вокруг них стал неподвижным. Он пристально посмотрел на нее, внезапно став чужим. От близости, которую они пережили в крепости, почти не осталось и следа.

— Ты не понимаешь, — начал он, закрыв глаза, стараясь сдерживать свое раздражение. — Ты ошибаешься и ничего не знаешь о любви.

— Если я не понимаю, то только потому, что ты мне ничего не объяснил. Ты прав, я молода, но кое-что знаю о любви.

— Да неужели?

— Да, теперь знаю. Я поняла, что любовь, которую я испытывала раньше, была эгоистичной. А теперь мне так хочется провести пальцами по твоим ранам и исцелить их. А своими поцелуями я хочу стереть твои воспоминания о прошлом и озарить твое будущее светом и счастьем.

Он был обезоружен искренностью ее слов.

— Ты не знаешь меня, — сказал он недоверчиво, даже немного испугавшись.

— Но я люблю тебя несмотря ни на что. — Она посмотрела ему прямо в глаза, уверенная в своих словах. — Меня совершенно не интересует твое прошлое, ко мне оно не имеет никакого отношения.

— О боже, — простонал он. — Как раз наоборот — имеет, и самое непосредственное.

Довольно долго они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Наконец он дотронулся до ее щеки своей грубой мозолистой рукой, смущенно качая головой.

— Я не знаю, что и думать о тебе, — сказал он.

Она повернулась и поцеловала его ладонь.

— Я — луч света, пробивающийся сквозь щель двери. — Он изумленно посмотрел на нее. — Ты пребываешь во тьме, которую сам и придумал.

— Как бы я хотел, чтобы это так и было. Спокойной ночи, Селестрия, — произнес он, наклонившись и запечатлев долгий поцелуй на ее лбу, после чего, повернувшись, быстро пошел прочь.

Глава 27

Корнуолл

Тем временем в Пендрифте Арчи и Джулия с волнением ждали прибытия тех, кто собирался купить дом. Стоял прекрасный солнечный день, а потому особняк выглядел сейчас великолепно. Уилфрид и Сэм были в школе, а малыша Баунси отправили утром к бабушке, чтобы потенциальные покупатели могли осмотреть дом спокойно. Агент по недвижимости оценил дом намного дороже, чем предполагалось, но ни Арчи, ни Джулия на самом деле не хотели его продавать. Арчи нервничал, Джулия дулась, но оба в конце концов пришли к выводу, что у них не осталось иного выбора. С долгами нужно было рассчитываться. Они боролись, чтобы остаться на плаву, но никто не решался сказать о продаже Элизабет.

Арчи пытался не поддаваться эмоциям: ведь дом — это всего лишь камни да известковый раствор. Однако Джулия постоянно вспоминала детство своих мальчиков, проведенное в этом доме, — ведь здесь каждый уголок, вся мебель, все места, где они играли, сад и пляж хранили на себе отпечаток тех лет. Казалось, в комнатах продолжал звенеть веселый смех ее сыновей, мужа, Монти и Пенелопы. Она не могла смириться с мыслью, что детям придется оторваться от родных корней, покинув единственный дом, который они знали в жизни. Джулия понимала, что тем самым лишает их чувства безопасности, а ведь она так хотела, чтобы в этом изменчивом мире у ее детей был надежный тыл, который помогал бы им идти по жизни. И какие бы сюрпризы ни готовила им судьба, ничто не отняло бы у них этой прочной опоры. А сейчас ее надежды рухнули.

Наконец серебристый «мерседес» с откидным верхом притормозил возле поместья. Соумз ожидал посетителей на ступеньках, ведущих к парадной двери. С чопорным видом он стоял в черном фраке и начищенных до блеска туфлях, мягко покачиваясь взад-вперед. Вздернув подбородок, он изучал свой нос, придав лицу самое надменное выражение. Трое вышли из машины. Сначала мистер Таунли, агент по недвижимости, по виду очень скользкий человек, в костюме-тройке в тонкую полоску и галстуке, а затем мистер и миссис Уивел, потенциальные покупатели поместья, которые, как подумал дворецкий, казались ужасно заурядными.

Он весьма неохотно проводил их в холл, с отвращением вдыхая сладкий запах одеколона, которым мистер Уивел сильно надушился утром и наверняка еще проглотил какое-то его количество, ибо казалось, что аромат парфюма исходит из его пор. Арчи и Джулия знали, что посетители уже приехали, однако не вставали со своих мест в гостиной, делая вид, что читают газеты. Для такого занятия оба были слишком взвинчены. Джулия курила уже третью сигарету за утро, а Арчи поглаживал усы, так напоминающие соломенную крышу. Они посмотрели друг на друга, услышав звук шагов Соумза, донесшийся из холла. Джулия потушила сигарету, а пальцы Арчи словно приклеились к его соломенным нафабренным усам.

— Входите, — крикнул Арчи в ответ на раздавшийся стук в дверь. На пороге появился Соумз с выражением лица столь же безрадостным, как и у хозяев.

— Мистер и миссис Уивел и мистер Таунли. — Сложив газету, Арчи встал. Джулия наблюдала за процессией, бросив газету на кофейный столик, находящийся в центре комнаты.

— Очень приятно с вами познакомиться, — сказал Арчи, протягивая руку.

— У вас прекрасный дом, — притворно улыбаясь, произнесла миссис Уивел, и ее кисть, безжизненная, как мертвый голубь, опустилась на его ладонь. — В нем есть все, о чем я мечтала.

— Мы были здесь очень счастливы, — ответил Арчи, понимая, что Джулия, будучи сейчас не в себе, вряд ли может произнести хоть слово. Она даже не попыталась выдавить из себя улыбку, что было отнюдь не похоже на нее.

Мистер Таунли крепко пожал протянутую ему руку, проявляя явное воодушевление. Сделка сулила ему большую выгоду, так как семья Уивелов была очень богатой.

— У вас есть дети? — спросила Джулия, с нескрываемым негодованием наблюдая, как миссис Уивел, заглядывая во все уголки, расхаживает по комнате в своем фланелевом костюме и туфлях на шпильках. Разве ей никто не сказал, что они не собираются продавать мебель?

— Нет, — ответила она. — Ни Пол, ни я никогда особо не стремились к этому. — Она неестественно засмеялась, слегка фыркнув и пожав плечами, как бы извиняясь за это.

— Этот дом вообще-то предназначен для семьи, — добавила Джулия, сделав акцент на последних словах.

— О мой Бог, да ведь мы же не собираемся здесь жить, — сказала миссис Уивел. Она взглянула на мужа, который даже засмеялся оттого, что такая абсурдная идея могла прийти кому-либо в голову. — Конечно же, нет. А разве мистер Таунли не сказал вам? Мы намерены сделать из него отель.

Джулия посмотрела на Арчи, и тот быстро отвел взгляд в сторону. Какая им разница, что эти люди решат сделать с поместьем?

— Давайте-ка я вас проведу по дому, — предложил он, выходя в холл. — Он огромен, и таким занятым людям, как вы, не стоит попусту тратить время.

Мистер и миссис Уивел последовали за ним. Мистер Таунли явно расстроился, он сам предпочел бы показывать дом, ибо по опыту знал, что продавать недвижимость гораздо легче, если владельцы оставляют агента один на один с покупателем, вежливо ретировавшись.

Джулия слышала, как они разговаривают в холле. Она все еще стояла, крепко сжав руки, не зная, куда можно пойти и спрятаться. Эти противные люди будут сейчас заглядывать в каждую комнату дома. Да как они вообще смеют шерстить ее вещи, топтаться по ее воспоминаниям? Эти мысли были ей невыносимы. Они даже не любят детей. Миссис Уивел выглядела такой сухой, что Джулия вообще сомневалась в ее способности забеременеть, а от мистера Уивела исходил невероятно омерзительный запах, от которого ее глаза даже стали слезиться, и, что было еще хуже, он уже успел пропитать этой вонью мягкую мебель. Надо бы не забыть открыть везде окна, как только они уйдут.

Она устало опустилась на диван, устремив взгляд в одну точку. Итак, из нашего дома сделают отель. И эта прекрасная гостиная превратится со временем в пошлую прокуренную залу, наполненную незнакомыми людьми, которые будут платить немалые деньги за возможность ощутить себя частицей истории. Она уже явственно представляла себе лежащие на полу ковры с малиновыми и золотистыми узорами и столы с журналами. А мысль о том, что они сделают со спальнями детей, вообще сводила ее с ума. Она уткнулась лицом в ладони и горько заплакала. «Ах, если бы Монти был жив, этого бы никогда не случилось. Он бы обо всем позаботился».

Через час Арчи вернулся в холл в сопровождении мистера Таунли, сияющего от счастья и радостно потирающего руки. Семья Уивелов просто влюбилась в дом, и они были в восторге от открывающегося из окон вида. Хотя, конечно, придется вырубить несколько деревьев, чтобы пристроить большую веранду, да и пруд здесь тоже совсем не нужен. Еще не помешало бы избавиться и от маленькой квадратной лужайки, что находится как раз напротив поместья, ведь гостям необходима стоянка для машин. Но наибольшее восхищение у миссис Уивел вызвала терраса, ведущая в прекрасный зимний сад.

— Гости смогут сидеть там даже во время дождя, — сказала она. Мистер Таунли одобрил ее прозорливость.

Все трое, стояли в холле, сияя от радости, чего нельзя было сказать об Арчи, чье выражение лица было страдальческим и больше походило на гримасу, чем на улыбку.

— Дом просто великолепен! — выпалила миссис Уивел, беря мужа за руку.

— Я хотел бы сделать вам предложение, от которого невозможно отказаться, — произнес мистер Уивел. Он принадлежал к тому сорту людей, которые привыкли мыслить большими категориями. Он ожидал, что Арчи обрадуется его словам, но тот по-прежнему выглядел несчастным.

— Вы не пожалеете о покупке, — сказал мистер Таунли, покрывшись испариной. — Это редкий уголок Англии, настоящее сокровище. Кроме того, само поместье находится в замечательном маленьком городке с одноименным названием.

— Мы оценили, — ответил мистер Уивел, выпятив грудь. — Да и нашим гостям это также понравится. Как досадно, что этим старым строениям позволяют превращаться в руины только потому, что хозяева из знатных семей не имеют средств на их содержание. Вот как в данном случае. Мы бы хотели бросить вам спасательный круг и сохранить ваше поместье. — Он взглянул на симпатичные лепные украшения на потолке и покачал головой. — Только подумайте, на протяжении трехсот лет это красивейшее место было скрыто от посторонних глаз. И если бы вы меня спросили, что я по этому поводу думаю, то я бы ответил, что мне чертовски жаль. Но отныне каждый сможет наслаждаться его красотами.

Лицо Арчи все больше и больше багровело, хотя он изо всех сил пытался сдержать гнев и нанесенную ему обиду. Еще никогда в жизни его так не оскорбляли. Однако он старался не замечать бестактного поведения гостей, сосредоточившись на сумме долга, которую он должен был вернуть, и на обещанной выгодной сделке.

Внезапно в доме раздался пронзительный голос малыша Баунси, и сердце Арчи запрыгало от радости. Однако эта радость длилась недолго, ибо в комнату, держа мальчика за руку, вошла Элизабет с дрожащей от ярости выступающей нижней губой.

Три посетителя повернулись и увидели, как огромная фигура Элизабет Монтегю практически заслонила собой дверь, ведущую в холл из крыла кухни.

— Мама! — в ужасе воскликнул Арчи. — Что ты…

— Как ты посмел не сообщить мне, что собираешься продавать Пендрифт?! Мне пришлось узнать эту новость из уст внука. — Она громко стукнула палкой по полу, как будто перекошенного от ярости лица было недостаточно, чтобы выразить ее негодование. Баунси с интересом посмотрел на бабушку, так как ее уши сделались пунцовыми.

— Извините меня, пожалуйста, — обратился Арчи к Уивелам, рассчитывая увести ее в гостиную. Но она не трогалась с места, напоминая одну из его упрямых коров. — Мы планировали рассказать тебе, как только все решится, — мягко объяснял он, хотя его зубы были крепко стиснуты. Джулия, заслышав знакомый громоподобный голос свекрови, поспешила в холл. Она чуть было не расхохоталась, внезапно увидев, что лицо миссис Уивел с идеально нанесенным макияжем сейчас было перекошено от ужаса. Соумз, притаившись в кладовой и не пропустив ни единого звука, тоже улыбался себе под нос. Да, Элизабет Монтегю умела избавиться от любого покупателя, которому не посчастливилось повстречаться на ее пути.

Элизабет обратилась к посетителям:

— Знаете ли вы, как долго я живу в Пендрифте? Почти шестьдесят лет. Шестьдесят! А известно ли вам, сколько мой покойный муж Айвен Монтегю прожил здесь? Всю свою жизнь. Этот дом является собственностью семьи моего мужа триста лет. И если вы наивно полагаете, что я отойду в сторонку и стану спокойно наблюдать, как пара выскочек крадет его прямо из-под моего носа, то глубоко ошибаетесь.

Казалось, мистер Таунли вот-вот упадет в обморок. Разыгравшаяся сцена была настолько ужасной, что после всего этого семья Уивелов вряд ли согласится приобрести поместье.

— А вы! — Она сверкнула взглядом на мистера Таунли, который буквально весь съежился от страха. — Я больше никогда не желаю видеть вашу физиономию в моем доме. Вы меня поняли? Может, я и выгляжу немощной, но с палкой являюсь грозным противником. — И она снова постучала страшным оружием по полу, доказывая всю серьезность своих намерений. Баунси показал язык миссис Уивел, и та в ужасе отпрянула назад.

— Дорогой, мы уходим, — сказала она мужу. Мистер Уивел не двигался с места, как будто его к нему пригвоздили. — Сейчас же! — пронзительно закричала она, направляясь к выходу.

Откуда ни возьмись появился Соумз, открыв перед ними дверь. Он не мог сдержать радости, которую выдавал румянец, появившийся на его землистых щеках. Мистер Таунли вышел, не говоря ни слова. Он последовал за мистером Уивелом и, как ошпаренная крыса, поспешно вскочил на заднее сиденье автомобиля. Колеса завизжали по гравию, как только мистер Уивел с силой нажал на педаль, и в следующую секунду вся компания исчезла из виду.

Джулия от радости начала плакать. Не отдавая отчета в своих действиях, она бросилась к Элизабет и обхватила ее руками.

— Я вас люблю! — закричала она. Элизабет на какое-то мгновение испугалась, но затем ее губы немного задрожали и расплылись в широкой улыбке. Джулия почувствовала, как старая женщина тоже вся сотрясается от рыданий.

— Чтобы я кому-нибудь позволила продать Пендрифт! Только через мой труп. — Она хотела заключить Джулию в объятия, но мешали Баунси, который все еще не отходил от нее, и палка в другой руке. Ей было так приятно снова улыбаться, почувствовать, как ликует сердце. Сейчас она вдруг вспомнила это ощущение. Как же ей этого недоставало!

— Мне так стыдно, мама, — произнес Арчи, потупив взор.

— У вас действительно так много проблем? — мягко спросила она и, прихрамывая, подошла к нему.

— Боюсь, что да, — сказал он, снова приглаживая свои усы.

— Так почему же вы не пришли и не поговорили со мной?

— Мы не хотели тебя расстраивать.

— Да разрази меня гром, вот именно сейчас-то я расстроена как никогда. — Она покачала головой. — Я люблю этот дом и каждого человека, живущего в нем. Ему принадлежат Уилфрид, Сэм и малыш Баунси. Они из семейства Монтегю, не забывай об этом.

Баунси, видимо, понравилось, что упомянули его имя, и он помчался прыгать на диванах в гостиной комнате. С тех пор как Нэнни переехала от них в маленький домик на территории поместья, он проводил большую часть времени в комнатах взрослых, балуясь как только ему заблагорассудится. Его мать была слишком добродушна, чтобы пресечь это, а может, ей доставляло удовольствие видеть его таким счастливым.

— Мне непонятно, почему вы не решались со мной поговорить. Я что, похожа на какое-то чудовище?

— Что же нам делать-то теперь? — вопрошала Джулия, и на ее лице снова появилось озабоченное выражение.

— Почем мне знать, моя милая, — произнесла Элизабет, распрямившись, как будто снова готовясь броситься в бой. — Но чего бы нам это ни стоило, мы ни за что не продадим Пендрифт. Все как-то образуется. Мы выстоим, но не сдадимся. Твой отец, Арчи, перевернулся бы в гробу при одной только мысли о том, что это место перейдет в руки подобных болванов, да и меня бы это окончательно добило, уж точно, — сказала она, робко усмехнувшись. — Думаю, сегодняшнее потрясение лишь прибавило мне жизненных сил. Соумз, принеси-ка джин с тоником, и как можно скорее. Давайте пойдем и посидим в гостиной. Где же отец Далглиеш? Надо бы попросить его напрямую связаться с небесной канцелярией, как раз сейчас нам крайне необходимо вмешательство божественных сил!

Джулия вскинула брови на мужа, который в недоумении поморщил лоб. Еще никогда он не видел свою мать в таком прекрасном расположении духа.

Чего уж точно нельзя было сказать о Пенелопе. Узнав, что Лотти сбежала с Фрэнсисом Брауном, она никак не могла понять, что случилось с ее дочерью и как та смогла променять свое обеспеченное будущее на любовь к человеку без всяких средств. Ведь одним талантом не прокормишься.

— Следует быть реалистом, а не витать в облаках, — втолковывала она Мелиссе, которая была так же потрясена выходкой Лотти, как и ее мать.

Девушка не была уверена, что ее расстраивало больше: бегство сестры с тем молодым человеком или же то, что та не посвятила ее в свою тайну. Ситуация еще больше отягощалась смертью Монти. И врагу не пожелаешь сразу два несчастья в одной семье.

— В наше время и в этом возрасте куда более важно думать о том, как бы получше устроиться в жизни, а не идти на поводу у страстей. С детства следует усвоить, что любить нужно только мужа, что я и делаю. Мильтон и я — образец счастливого супружества. — Это не совсем соответствовало истине, однако сейчас не имело значения, лишь бы Мелисса не пошла по стопам сестры и не сбежала с этим ужасным Рафферти, который был такой же неподходящей парой ее дочери, как и Фрэнсис Браун. — Кроме того, всепоглощающая любовь, как правило, проходит быстро. Она как огонь, который сначала все сжигает, а потом тлеет на угольках. Дружба длится намного дольше, и в ней больше здравого смысла. Бедный Эдвард, он будет шокирован, когда до него дойдет слух. Если надежды Лотти вдруг не оправдаются и она решит вернуться, он уже не простит ее, и она никому не будет нужна. Сомневаюсь, что она подумала об этом, когда пустилась в бегство со своим мистером Ничто.

— Но еще не поздно, — произнесла Мелисса, — она ведь может передумать.

— Надеюсь, что не передумает, — резко возразила ее мать уверенным тоном. — Что сделано, то сделано.

— Но ты ведь не позволишь ей остаться без пенни в кармане!

— Она сделала свой выбор, пусть теперь расхлебывает последствия. А нам и так придется сгорать от стыда.

— Всякий не преминет вспомнить об этом, — печально произнесла Мелисса.

— Все только и говорят, что о смерти Монти. Да, мы еще никогда не находились в центре такого пристального внимания. — Пенелопа тяжело вздохнула, и ее грудь, поднявшись, коснулась третьего подбородка. — А ты-то хоть, Мелисса, не лелеешь мечту сделать то же самое? Я ведь пережить такое дважды не смогу.

Мелисса, подумав о Рафферти О’Греди, только послушно кивнула.

Тем же вечером отец Далглиеш ужинал с Арчи, Джулией и Элизабет Монтегю в столовой поместья. Добравшись на велосипеде до их дома, он, как обычно, прислонил его к стене. По традиции, в дверях его приветствовал Соумз, который, впрочем, теперь был совсем не похож на угрюмого дворецкого с сердитым взглядом, знакомого Далглиешу по предыдущим встречам. Что-то заметно изменилось в выражении его лица. Казалось, что даже его большой нос стал меньше. Поднимаясь по лестнице, священник смог разглядеть его поближе, и вот что сейчас потрясло его сильнее всего: Соумз уже больше не смотрел на свою переносицу с надменным выражением лица.

— Добрый вечер, святой отец, — произнес он, и даже его голос уже не был прежним, в нем появились какие-то мягкие гибкие нотки, как будто слова его были сделаны из резины.

— Здравствуй, Соумз, — ответил Далглиеш. — Какая приятная неожиданность, — прибавил он, имея в виду позднее приглашение к ужину.

— Да, действительно, святой отец, миссис Элизабет настаивала на том, чтобы вы пришли.

Отец Далглиеш почувствовал, как его живот тревожно напрягся. Эта властная женщина немного пугала его. Однако Соумз уже повел его в холл, и поэтому не было времени останавливаться на воспоминаниях об их ужасных встречах, состоявшихся в его доме. К удивлению Далглиеша, дверь в гостиную была открыта, и оттуда доносился смех. Он услышал голос ребенка, и его настроение поднялось. Он не мог не полюбить этого мальчугана, который без устали бегал туда-сюда по церкви каждое воскресное утро.

— А, святой отец, — сказал Арчи, вставая ему навстречу. Его лицо, в особенности веки, раскраснелось, однако он восхищенно улыбался. — Входите же!

Джулия и Элизабет сидели на огромном диване, наблюдая, как Баунси прыгает с роскошного кофейного столика на маленький диван. На нем была пижама в голубую и белую полоску, волосы расчесаны на косой пробор, пухленькое личико разрумянилось, а карие глазки светились, как две яркие искорки. Это было довольно забавное зрелище. Но больше всего Далглиеша удивила сияющая от радости Элизабет, ведь ему еще никогда не приходилось видеть на ее лице улыбку, которая оказалась неожиданно очаровательной.

— Входите же и полюбуйтесь Баунси, — произнесла она, приглашая его в комнату взмахом руки. — Мы уложили его в постель, но эта маленькая обезьянка оттуда удрала и решила немного заняться акробатикой вместо сна.

— Я так рад его видеть, — произнес отец Далглиеш.

— О, мы тоже. Для нас всегда огромная радость видеть этого драгоценного ребенка!

— Здравствуйте, отец Далглиеш, — поприветствовала его Джулия. — Малыш скоро отправится в кровать, он уже очень устал.

— Это потому, что он играл со мной весь день! — гордо воскликнула Элизабет. — Он мой маленький друг, не правда ли, Баунси? — Засмеявшись ей в ответ, мальчик пулей слетел со стола и с радостным воплем приземлился на диване. Когда он улыбался, то становился похожим на ее младшего брата.

— Как ваши дела? — спросил отец Далглиеш, садясь с кресло. Неугомонный мальчуган то и дело заслонял от него двух женщин.

— Увы, не очень, — произнес Арчи, поглаживая усы. — Можно даже сказать — плохо.

— О Боже, — произнес священник.

— У нас есть причина для беспокойства… — начал было Арчи, но остановился на полуслове.

— Мы изо всех сил стараемся изыскивать средства на содержание нашего дома, — продолжила Джулия. — Конечно же, мы не хотим продавать, но мы должны что-то предпринять, чтобы сохранить его за собой.

— О Боже, — повторил Далглиеш. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Конечно же, можете! — сердечно воскликнула Элизабет. — Вы ведь сами говорите, что сила молитвы огромна. Так вот, вы можете замолвить за нас словечко. Конечно, молитвой не вернуть Монти обратно, на это было бы глупо рассчитывать. Каждый должен со смирением в сердце принять то, что с ним случилось, и продолжать жить дальше. Однако мой сын и муж перевернулись бы в гробу, узнай они, что мы тут из последних сил пытаемся удержать фамильный дом в своих руках. Да ведь это же никуда не годится! И вы — наша последняя надежда на спасение.

— Не я, а Господь, — холодно произнес отец Далглиеш, надвинув очки на нос. — Но я постараюсь сделать все от меня зависящее. Я признаю тот факт, что чудеса действительно случаются, и совершенно невероятным образом. И если Господь внимает вашим молитвам, то ждите приятных неожиданностей.

Он чувствовал себя несколько неловко оттого, что они возлагали все свои надежды на него. Далглиеш отвел в сторону взгляд, и он случайно упал на фотографию Селестрии, стоявшую рядом в рамке на столе. Ее лицо излучало радость, светясь улыбкой, а белокурые волосы развевались на ветру. На ней был купальник на бретелях с узором в горошек, она сидела на песке, а позади нее переливалось море. Его сердце на мгновение сжалось, он вспомнил тот щекотливый эпизод, когда они остались наедине в его комнате для приема посетителей. Это потрясло его до глубины души, и не из-за того, что он вел себя неподобающим его сану образом, а главным образом потому, что его плоть вдруг ответила на те ощущения приятным возбуждением.

— Ну разве Селестрия не прелестна на этом фото? — произнесла Джулия, сажая Баунси на колени. — Снимок был сделан до смерти Монти, и ее лица еще не коснулась печаль.

— А как у нее дела сейчас? — спросил он, надеясь, что дрожь в голосе не выдаст его волнения.

— Знаю только, что она все еще в Италии, но больше ровным счетом ничего. Однако отсутствие каких-либо новостей — тоже хорошие новости.

— Поездка в дальние края, подальше от дома пойдет ей на пользу, — прибавил он, отведя взгляд в сторону. «Мне бы тоже не помешало куда-нибудь поехать, — подумал он про себя с чувством облегчения. — И когда она вернется, я снова стану непоколебим».

Глава 28

Марелатт

Утром Селестрия увидела Армель и Фредерику, которые болтали в саду за чашечкой кофе, но их голосов было практически не слышно. Увидев девушку, они перестали разговаривать, дружелюбно улыбаясь.

— Иди к нам, — произнесла взволнованно Фредерика, махая ей рукой. — Тебе кое-что нужно знать. — Селестрия присела рядом. — Луиджи, принеси, пожалуйста, для мисс чашечку кофе с молоком, — крикнула женщина повару. Тот немедленно смолол кофе в кофемолке и поставил его на огонь. — Дело сдвинулось с мертвой точки, — сказала она, играя с огромным серебряным кулоном с изображением Девы Марии, висящим на ее груди.

— И все благодаря твоему зятю, — добавила Армель. — Таинственному Хэмишу.

Селестрия почувствовала, как при упоминании его имени на ее щеках выступил румянец. Однако обе женщины были так заняты своими новостями, что вряд ли могли заметить это.

— Сегодня утром, пока я сервировала стол к завтраку, появился Хэмиш, который выглядел очень странно, — произнесла Фредерика. — Он спросил меня о Салазаре и рассказал, что видел тебя с ним вчера, что его очень обеспокоило. Салазар — весьма сомнительный тип, которому нельзя доверять. Надеюсь, ты согласна со мной. Тогда я своими словами изложила ему ситуацию, и он сказал, что если мы хотим добиться от Салазара правды, то должны прибегнуть к помощи его любовницы Розанны.

— Салазар — женатый человек, — заметила Армель, рассеянно поглаживая свой шрам. — У него пятеро детей и хорошая, верная жена, у которой родственники — уважаемые в городе люди. И он не хотел бы, чтобы они узнали о его любовной связи с Розанной.

— Но как нам удастся убедить ее помочь нам? — спросила Селестрия.

— Да она ведь сестра Нуззо, — сказала Фредерика.

— А Нуззо об этом знает?

Фредерика утвердительно кивнула головой.

— Нуззо знает об этом, но главное — он влюблен в миссис Уэйнбридж и сделает для нее все что угодно. Он поделился своими чувствами с Луиджи, а жена Луиджи рассказала мне.

— Это просто сплетня, которую кто-то пустил по Марелатту, — произнесла Селестрия. Хорошо еще, что никто не рассказал небылиц про ее вчерашний поход в бар.

В эту минуту Луиджи вышел из кухни с серебряным подносом, неся Селестрии кофе с молоком. Женщины сидели молча, пока он ставил чашку на стол. Поинтересовавшись, не желают ли они еще чего-нибудь, он удалился.

— Так что же нам делать? — нетерпеливо спросила Селестрия.

— Нуззо поговорит сегодня со своей сестрой.

— А что, если она не согласится нам помочь?

— Тогда мы все вместе будем ее упрашивать, как женщины женщину, — сказала Армель.

— Мы, итальянцы, относимся к смерти очень серьезно, Селестрия, — без улыбки сказала Фредерика. — Если Салазар действительно приложил руку к самоубийству двух человек, Розанна не захочет прикрывать его.

Селестрия смущенно посмотрела на Армель.

— Бенедикт тоже наложил на себя руки? — Армель кивнула. — Вы не говорили об этом.

— Я не думала, что это так важно, — сказала она, пожав плечами.

— Поражает количество сходных обстоятельств, этого трудно не заметить. — Селестрия встряхнула головой. — Я никак не могу сложить эту мозаику воедино. Или это только я? Может, вы видите то, чего я не вижу?

Армель покачала головой.

— Только то, что оба человека были не из тех, кто добровольно бы расстался с жизнью. И я еще раз утверждаю, они были убиты!

— Я тоже придерживаюсь этого мнения, — горячо согласилась девушка.

— Давайте попробуем добраться до истины самостоятельно, — предложила Фредерика, энергично потирая руки. — Кроме того, мне никогда не нравился этот адвокат. Уж слишком он самодовольный.

Армель зажгла сигарету и выпустила струйку дыма в теплый воздух. Сощурив глаза, она торжественно произнесла:

— Если смерть моего мужа — дело рук Салазара, то я убью его.

— Есть и другие способы отомстить, не прибегая к насилию, — сказала с серьезным видом Фредерика. — Кроме того, смерть — слишком мягкое наказание за убийство, так как она избавляет человека от чувства вины.

И тут Селестрия подумала о Хэмише, понимая, насколько верно высказалась женщина. Как же часто он хотел уйти от реальности в небытие? И не потому ли он проводил столько времени в мавзолее своей жены, моля Господа о смерти, чтобы соединиться с ней там, на небесах и наконец избавиться от чувства вины? А может, именно смерть была тем светом, что пробивался из-за двери на картине?

Вечером, переодеваясь к ужину, Селестрия вдруг услышала грустные звуки фортепиано и безошибочно определила, что это играл Хэмиш. Она ни разу не встретила его в течение дня, хотя искала в каждой проходящей тени. Со все более нарастающим разочарованием она ощущала, как он отдаляется от нее. И это не было реакцией на их поцелуи, как она думала. В случае с Хэмишем было трудно предсказать, чего ждать от него дальше, и только интуиция поддерживала ее уверенность, что быть вместе им предначертано судьбой. Накинув бледно-голубое платье, она поспешила по коридору. Ее сердце было не на месте: она не успокоится, пока не узнает, хочет он ее или нет.

По мере ее приближения звуки становились все громче. Здесь, среди стопок книг и статуэток, которые коллекционировала Фредди, на маленьком стульчике за фортепиано сидел Хэмиш. Его длинные ноги с трудом умещались под инструментом. Она робко улыбнулась, не зная, какая с его стороны последует реакция, и он улыбнулся в ответ, как будто не было ничего странного в том, что он с утра не показывался ей на глаза.

— Где же ты был? — спросила она, облокотившись на крышку инструмента. Он продолжал играть.

— Мысленно с тобой… — ответил он, и она чуть было не подпрыгнула от радости. Он опустил глаза, его пальцы легко находили нужные клавиши, и неожиданно он стал серьезным, а все его тело задвигалось в такт музыке, ставшей более драматичной.

— Ты играешь такую печальную мелодию, — произнесла она.

— Но я чувствую себя счастливым. Ты права, музыка — это выброс эмоций. Она проникает в душу и избавляет ее от боли. Она наполняет меня изнутри и заставляет поверить, что все возможно. — Он закрыл глаза и продолжал играть еще какое-то время.

Но вдруг остановился, не доиграв.

— Пойдем, — сказал он, вставая из-за фортепиано и беря девушку за руку. Хэмиш повел ее по коридору к маленькой лестнице, а затем в мастерскую. В комнате пахло свежей краской. Теперь она поняла, где он пропадал весь день. Ей не терпелось посмотреть, что же он нарисовал, но мольберт был развернут к стене.

Закрыв дверь, он стал жадно целовать ее. Она обвила его руками, тая на его груди и уже не чувствуя никакого отчуждения. В мастерской, где окно было открыто навстречу мягкому вечернему солнцу и спокойному морю, не было ни одного темного уголка, куда бы он мог скрыться, не было ночи, которую можно было обвинить в его безрассудстве, не было луны, с помощью которой можно было построить волшебную тюрьму, где реальность отстранена. Он целовал ее искренне, открыто и без всякого раскаяния.

Селестрия больше не сравнивала его с другими мужчинами, которых она когда-то целовала: они не шли ни в какое сравнение. Он был совершенно особенным зверем, не вписывающимся ни в одну лондонскую иерархию животных. И здесь, в сочном, насыщенном соснами воздухе Италии, она чувствовала себя абсолютно отрезанной от всего того, что она оставила в прошлой жизни.

— Ты — ангел, Селестрия, который спустился с небес, чтобы спасти меня от себя самого. Я ошибался на твой счет и теперь это понял. — Он уткнулся лицом в ее волосы. — Ты мне нужна.

— И ты тоже мне нужен, — призналась она.

— Давай покончим с прошлым. Пришло время отпустить его с миром.

— Конечно, если ты этого хочешь!

— Именно этого я и хочу. Я хочу тебя и хочу начать все с чистого листа. Я хочу, чтобы ты забыла о том, что я когда-то накричал на тебя. И я хочу позабыть об этом тоже.

А Селестрии так хотелось спросить его о Наталии! Она желала знать, как та умерла и почему он винил себя в ее смерти. Но она не собиралась давить на него. Если он захочет рассказать, он обязательно сделает это, но всему свое время. В данный момент она была счастлива просто быть рядом с ним, хотя сейчас почему-то казалось, что там, в мавзолее через дорогу, ярче, чем обычно, горят две свечи, горят, как упрек их нежданному счастью, упорно желая, чтобы их свет заметили.

Вечером, после ужина они выскользнули из Конвенто, чтобы развести костер на пляже в маленькой бухточке, которая так запала ей в душу в тот первый день. Она спряталась под покровом скал от остального мира, в прекрасном райском уголке, созданном только для двоих и для медленного танца влюбленных. Свет луны отражался от небольших волн. На берегу, потрескивая, горел костер, бросая искры в воздух, сырой и соленый от близости моря.

— Уверен, что от близости моря моей ноге становится только хуже, — сказал Хэмиш. И, пока они медленно брели по камням, он крепко прижимал ее к себе. — Мне следовало бы оставаться в горной местности, в Шотландии.

— А почему ты все еще здесь?

Он пожал плечами.

— Потому что мое прошлое неразрывно связано с Конвенто.

— Но оно такое печальное! Почему бы тебе не уехать отсюда? Попробуй начать все сначала, оставив свои горести позади.

Он бросил на нее нежный взгляд, исполненный безграничной любви.

— Потому что мне очень нравится этот уголок земли с его звуками, запахами и умиротворенностью. Он обладает каким-то таинственным очарованием, которым, кажется, пропитана даже почва, и никуда не отпускает меня. — Устремив взгляд в море, он нахмурился. — Я никогда не смог бы отсюда уехать.

— Ты сказал, что я твой ангел, который спустился с небес, чтобы спасти тебя от себя самого. А может быть, еще и для того, чтобы увезти тебя из этого места.

Он усмехнулся ее словам и погладил ее пальцами по щеке.

— Возможно, но я бы постоянно возвращался обратно.

— Ты разве не скучаешь по Шотландии?

— Нисколько.

— Ты что, никогда не испытывал желания вернуться туда?

— Ничто в мире не способно заставить меня это сделать. Все счастливые моменты, которые я когда-либо пережил, связаны с Конвенто. Я утратил радость на какое-то время, но ты снова наполнила мою жизнь счастьем. И случилось это именно здесь, здесь же я и останусь. — Его улыбка постепенно растаяла, и он неожиданно стал очень серьезным, его взгляд заскользил по ее лицу. — А знаешь, я мог бы полюбить тебя, — сказал он чуть слышно. — Я мог бы тебя очень сильно полюбить. — И не успела Селестрия понять всей важности произнесенных им слов, как он снова начал ее целовать, и она позабыла обо всем, потерявшись в нежном свете луны, сиявшей над Марелаттом.

На следующее утро Селестрия, Фредерика, Армель, миссис Уэйнбридж и Нуззо отправились в маленькую церквушку, прилегающую к Конвенто, на встречу с Розанной. Ежедневная церковная служба была уже окончена, и священник удалился. Лишь на алтаре все еще горели свечи, олицетворяя произнесенные шепотом молитвы и важные людские пожелания. Эти огоньки мигали среди парящих вокруг духов, которые прилетели сюда собрать обращения прихожан к Господу. Селестрия шла за своими друзьями по проходу, по обе стороны которого стояли простые деревянные стулья. Ее сандалии мягко ступали по мозаичному полу, на котором почему-то были изображены знаки зодиака. Перекрестившись перед алтарем, она поставила свечку и зажгла ее. Девушка сейчас думала о своем отце и шепотом молилась о том, чтобы его душа, где бы она ни находилась, упокоилась с миром. Взглянув направо, она увидела, что Армель делает то же самое и что глаза женщины наполнились слезами, проступившими сквозь сомкнутые ресницы.

Ожидая, они сидели в маленькой молельной комнате с отдельным входом, огражденной черными перилами. Алтарь был покрыт куском белой ткани, на которой стояли две свечи цвета слоновой кости и огромное серебряное блюдо, как раз под мраморной статуей распятого Христа. Селестрии стало интересно, что сказал бы отец Далглиеш, узнай он, какие интриги они плели в Господнем доме. А потом вдруг она почувствовала угрызения совести, вспомнив, как во время их последней встречи скомпрометировала не только его, но и себя. Однако сейчас у нее не было времени предаваться воспоминаниям о Пендрифте, так как у входа появилась Розанна. Она была вся в черном, и кружевной платок, наброшенный на голову и почти скрывавший ее лицо, тоже был черным. Казалось, женщина очень нервничала. Сгорбившись, она то и дело озиралась по сторонам, похожая на птичку, которая все время боится, как бы ее не поймали. Нуззо, вскочив на ноги и взяв сестру за руку, представил ее Армель и Селестрии. Кисть женщины была маленькой, но красивой, с аккуратным маникюром. Не снимая платка, она присела рядом с братом, сцепив пальцы на коленях.

В основном говорила Фредерика. Но Армель так хорошо знала итальянский, что то и дело вмешивалась в разговор и, громко цокая языком, бурно жестикулировала, не в силах сдержать свои ярость и огорчение. Селестрия заметила, что взгляд Уэйни был постоянно обращен на Нуззо. Он выглядел как озорной мальчишка, несмотря на важность мероприятия и место, в котором оно происходило. Казалось, оставаться серьезным стоило ему невероятных усилий.

Селестрия отметила про себя, что Уэйни сильно изменилась. Благодаря Нуззо она как будто снова стала молодой, независимой и жаждущей приключений. Селестрии редко удавалось увидеться с ней с тех пор, как они приехали в Конвенто. Уэйни целыми днями разъезжала в компании Нуззо на его запряженной единственной лошадью повозке, исследуя сельскую местность. По возвращении она могла похвастаться не только значительно увеличившимся запасом итальянских слов, но и гербарием, пополнившимся еще несколькими цветочками, аккуратно спрятанными в книгу. Она стала намного веселее, ее уже больше не преследовали дурные предчувствия, а шаловливые огоньки, горящие в глазах Нуззо, теперь передались и ей.

Фредерика сейчас рассказывала, что случилось с Бенедиктом и Монти и как эти две смерти могли быть связаны с Салазаром. Розанна слушала, не говоря ни слова, и ее большие глаза скромно сверкали из-под накинутого на голову платка. Потом и Нуззо вставил свое слово: его голос звучал убедительно, казалось, что он о чем-то умолял сестру. Он поднимал ладони к небу, пожимал плечами, изображая на лице печаль, но уголки его губ по-прежнему смотрели вверх. Наконец наступила тишина. Все посмотрели друг на друга. Селестрия боялась, что Розанна откажется им помочь, уж слишком она робко себя вела.

Потом Розанна медленно поднесла руки к голове и наконец сняла платок. Под ним скрывалось лицо с молочно-кофейной кожей, густыми бровями, длинными блестящими ресницами и большими карими глазами. Чувственность ее округлых губ еще более подчеркивалась красной помадой, тщательно подобранной в тон лака для ногтей. Лицо у нее было полное и доброе, и написанное на нем сострадание показывало, что Розанну тронул их рассказ и она теперь боится своего любовника. Тут же хлынул поток слов, и Селестрия сделала вывод, что она сообщает им крайне важную информацию. После этого Розанна снова набросила на голову платок и, подойдя к алтарю, перекрестилась. Через миг она исчезла, как птица, скрывшаяся в темноте.

Остальные члены этой маленькой компании вышли на улицу через десять минут и вернулись в Конвенто, где Фредерика поделилась информацией с Селестрией и Уэйни.

— Ее пришлось уговаривать. Она напугана, ведь Салазар — опасный человек. Однако она согласилась помочь нам. Розанна видится с ним в маленьком домике в Кастеллино. Ты и Армель придете туда сегодня в пять вечера. Я попрошу Хэмиша пойти с вами. Он рослый мужчина, и Салазар не захочет драться с ним.

— А если Салазар узнает, что Розанна предала его? — спросила Селестрия, беспокоясь о безопасности доброй женщины.

— Нет. Увидев вас, она сделает вид, что так же удивлена, как и он. Самое главное — не подведите ее. — Затем она осторожно прибавила: — Салазар, конечно, хитрющий тип, но это не значит, что он убийца. Не могу даже представить себе, что подобное могло случиться с твоим отцом и мужем Армель. И еще, ты права — нельзя не замечать поразительного сходства между этими двумя смертями, но помни, что Салазар, возможно, не имеет к этому никакого отношения.

— Может, и так, — произнесла Селестрия. — Но я все-таки склоняюсь к мысли, что он виновен, как сам дьявол.

Нуззо вернулся к работе, а Фредерика — к своим каждодневным делам, которыми она занималась в Конвенто. Армель, Селестрия и Уэйни сидели на солнышке, беседуя о Салазаре.

— Я хочу, чтобы Салазар знал, что я каждую секунду думаю о своем муже. Ощущения такие, как от кинжала в сердце, который там еще и постоянно проворачивают, — горько сказала Армель. — Он, по сути, лишил меня жизни, не оставив мне ни малейшего стимула к дальнейшему существованию. Помните, я говорила вам, что мой муж — предприниматель?

— Да.

— Но он работал еще и на правительство. Он был очень важной персоной, однако оставался в тени. Непростой человек, имеющий много слоев, как у луковицы. Но боюсь, что он занимался и противозаконными вещами. — Она устало подняла глаза. — Только после смерти Бенедикта, когда я начала понемногу вникать в его дела, я обнаружила, что он торговал оружием. Он покупал и продавал его в Израиль, причем обеим враждующим сторонам. Мне стыдно в этом признаваться, но я не стала любить его меньше.

— А как вам удалось установить, что ваш муж связан с Салазаром?

Волнуясь, Армель прикусила губу, потом тяжело вздохнула и зажгла сигарету, затянулась и заметно расслабилась.

— Я нашла различные счета на его имя, оплаченные Салазаром. Потом еще эта неприятная венгерка… Сначала я подумала, что у моего мужа с ней роман. Мой муж любил пофлиртовать с женщинами, и я уверена, что не была единственной возлюбленной в его жизни. Я француженка, а мы понимаем, что у мужчин есть свои слабости. Но когда я ее увидела…

— Графиню Валонью?

— Вы знаете графиню Валонью? — Армель удивилась.

— Да, мне, к несчастью, пришлось встретиться с ней. Она работала на моего отца.

— Она работала также и на моего мужа.

Обе женщины неотрывно смотрели друг на друга, не в силах сказать вслух о своих самых страшных опасениях, которые теперь проникли в их сердца, как разъедающая кислота.

Миссис Уэйнбридж неожиданно вышла из транса.

— Простите, но у меня такое чувство, что ваш муж и мистер Монтегю — одно и то же лицо. — Она засмеялась над абсурдностью своего предположения, но ни Селестрия, ни Армель не поддержали ее.

— У тебя есть фотография отца? — тихо спросила Армель. Ее лицо было сейчас бледным, как кладбищенская лилия.

— Ведь вы же не думаете, что… Этого не может быть! — Селестрия с трудом произнесла слова, комом застрявшие в горле, которое, казалось, было плотно набито ватой.

Испытывая головокружение от охватившего ее ужаса, Селестрия побежала по лестнице в свою комнату.

— Пожалуйста, Господи! — бормотала она, вглядываясь в лицо человека, которого она стремительно теряла и который вот-вот — она это чувствовала — станет ей совершенно чужим. Когда девушка вернулась, Армель курила уже вторую сигарету, вся дрожа от волнения. Не произнося ни слова, Селестрия протянула ей фото. У Армель вырвался звук, похожий на скрежет, на предсмертный хрип, она внезапно согнулась пополам, уткнувшись лицом в ладони.

— О Боже! — вскрикнула она, задыхаясь.

Селестрия села, вдруг почувствовав себя совсем маленькой и хрупкой.

— Так это и есть Бенедикт? — спросила она шепотом, зная ответ. — Нам уже давно следовало догадаться об этом.

На деревьях щебетали птицы, со стороны дороги, ведущей к Конвенто, доносился лай собак, а неожиданное ржание лошади сотрясло конюшню. Стояла полуденная жара. Марелатт продолжал жить своей обычной жизнью, однако для Армель и Селестрии весь мир изменился. Фредерика вышла из кухни.

— Что случилось? — спросила она. Но Армель по-прежнему не отнимала рук от лица, пепел на кончике ее сигареты повис, как длинная серая гусеница, готовый вот-вот обжечь ее пальцы. Селестрия с трудом могла говорить, вернее, она практически потеряла дар речи. Она пыталась что-то произнести, но ничего не получалось, вырывался лишь какой-то слабый звук, похожий на шипение.

— Что-то подсказывало мне, что муж Армель и отец Селестрии — одно лицо. Но это казалось слишком невероятным, чтобы поверить такому предположению! Клянусь Богом, это слишком неправдоподобно! — Уэйни схватилась за грудь, качая головой. — Это такое потрясение… — Ее глаза блестели от слез, и девичий румянец, появившийся было на ее щеках благодаря стараниям Нуззо, теперь исчез.

Фредерика опустилась в кресло, ее лицо тоже стало мертвенно-бледным. Она, не мигая, уставилась в пол.

— Ну что ж, это многое объясняет, не так ли? — горько произнесла она, как будто разговаривая сама с собой.

— Полагаю, что да, — согласилась Уэйни, взволнованно взглянув на нее.

— Мне очень жаль, — сказала Фредди, дотрагиваясь до руки Селестрии. Девушка продолжала неподвижно сидеть.

— Вы его похоронили? — хрипло произнесла Селестрия.

Армель наконец подняла голову, и пепел упал на каменный пол.

— Нет, а вы?

— Нет.

— Итак, тела нет.

— Нет. Отец утонул в море.

Армель кивнула в ответ.

— Бенедикт тоже утонул в море. Должно быть, он все очень тщательно спланировал заранее. — Она, сощурив глаза, взглянула на Селестрию, когда ее внезапно посетила эта невероятная мысль. — Ты думаешь сейчас о том же, что и я? — Ее глаза неожиданно застыли и стали холодными, как сланец.

Селестрия кивнула, ее рот приоткрылся. Догадка была чудовищной.

— Неужели это действительно может оказаться правдой?

— Я ничего не понимаю, — произнесла миссис Уэйнбридж, беспомощно обращаясь к Фредерике. — А вы?

— Я бы так не сказала, — ответила Фредди, взволнованно теребя свой кулон.

— Я думаю о невозможном. — Армель пожала плечами. — Этот Бенедикт Девер, и он же Роберт Монтегю, совсем не мертв. Он спланировал свою собственную смерть, пересылая Салазару деньги, которые графиня Валонья снимала со счета от его имени. Он собирался начать новую жизнь где-то в другом месте. Если он мог вести двойную жизнь, то почему бы не попробовать и в третий раз?

— И если это так, он нас явно недооценил, — сказала Селестрия. Ее голос звучал очень твердо.

— Вот именно, — согласилась Армель. — И если он жив, мы найдем его.

Фредди встала и поспешно вернулась в кухню. Она постояла какое-то время, прислонившись спиной к двери, прижав руки к груди. Ее дыхание было прерывистым и неглубоким. Спустя несколько минут она взяла себя в руки. Потянувшись к бутылке с вином, она перекрестилась и тихонько помолилась Господу о прощении.

Селестрия побежала по узенькой тропинке к крепости. Ее горло сжалось, она с трудом дышала, а голова взрывалась от желания расплакаться. Наконец, оставшись наедине с этими старыми каменными руинами, она встала у окна и стала смотреть, как волны внизу то поднимаются, то опускаются в успокаивающем ритме, а затем громко зарыдала. Ее плач был больше похож на крик какого-то дикого животного. И, начав, она уже не могла остановиться. Как будто вся боль, которая накопилась за все время с момента исчезновения отца, нашла щель в сдерживающем ее барьере и ринулась наружу. Она чувствовала себя полностью разбитой из-за обмана отца, как будто он взял резинку и стер не только ее прошлое, но и тот фундамент, на котором строилась ее жизнь. Самым ужасным открытием было то, что он не посвятил ее в свои планы, просто оставил ее за дверью. Отца, которого она любила, никогда на самом деле не существовало. Обжигающие слезы текли по щекам и падали с подбородка на легкое белое платье. Она ухватилась за окно, чтобы сохранить равновесие. Там-то ее и нашел Хэмиш.

Не говоря ни слова, он обхватил ее руками, чтобы дать возможность поплакать на его груди. С нежностью гладил он ее волосы и вытирал слезы, своими поцелуями тщетно пытаясь привести ее в чувство. Спустя какое-то время ее дыхание стало ровным, и она перестала плакать.

— Фредерика рассказала мне, — сказал он. — Мне так жаль.

— Он лгал мне всю жизнь. Он женился на Армель как раз после окончания войны, когда мы с мамой вернулись из Америки. И все то время, когда он якобы находился в командировках, он на самом деле посвящал другой семье. — Отшатнувшись, она внимательно посмотрела на него. — Я ему слепо верила и любила таким, какой он есть. Но он нас вовсе не любил. В противном случае разве мог бы он вынести расставание с нами? И что теперь будет с мамой? О Боже, что станет с моей семьей, когда все выплывет наружу? Это нас всех убьет.

— Подумай хорошенько, перед тем как решиться на этот разговор, — серьезно посоветовал Хэмиш.

— Но он жив, — сказала девушка, нахмурившись. — Он вовсе не умер. Я зря о нем скорбела. — Она разозлилась. — Я проливала слезы о нем и проклинала океанскую пучину за то, что она поглотила его. Мне было невыносимо думать, что он страдал от душевных мук. Я молилась о том, чтобы его душа не попала в ад. А он так тщательно спланировал свою смерть! Он знал, что обречет нас на страдания. Он нечестно распорядился нашими деньгами, чтобы начать жизнь где-нибудь в другом месте. А как же мы и наше будущее?

— Твое будущее здесь, рядом со мной, — внезапно произнес он, прижав ее к себе еще сильнее. — Твое будущее теперь связано с Марелаттом. Ты отныне принадлежишь этому месту.

— Я не знаю, кому можно доверять после всего случившегося, — сказала она чуть слышно.

— Ты можешь доверять мне.

Она посмотрела в его бездонные глаза и почувствовала, как сильно он отличается от ее отца, Эйдана, Рафферти и Дэна. У Хэмиша не было ровных краев: никакого внешнего лоска, никакой лжи, скрывающейся за широкой очаровательной улыбкой, никакого притворства. Честность Хэмиша была суровой и естественной. И за это Селестрия была благодарна судьбе.

Глава 29

Хэмиш вел автомобиль марки «лансия фламиния», принадлежащий Гайтано, по пыльной дороге, ведущей в Кастеллино. Это был маленький городок в мавританском стиле, расположенный южнее Марелатта. Армель сидела рядом с Хэмишем на переднем сиденье, а Селестрия — на заднем. Мотор вибрировал и издавал звук, похожий на резкое пиликание скрипок. Они прибыли на место, и их лица были полны непреклонной решимости. Здания здесь были сооружены из того же бледного камня, что и в Марелатте, крыши домов казались плоскими, а за высокими коричневыми дверями от глаз случайных прохожих прятались укромные дворики. Однако в Кастелино было заметно мавританское влияние: арочные фасады, витые колонны и замысловатые решетчатые балконы, которые выглядели бы более уместно где-нибудь в Марокко. Эвкалиптовые деревья шелестели на легком бризе. Несколько пожилых мужчин сидели на скамейках, созерцая закат и не зная, сколько раз им еще доведется увидеть эту красоту. Стая бродячих собак бегала по улицам, занимаясь привычным делом — поиском мусорных баков с остатками пищи.

Дом, который им описала Розанна, был маленьким, бледно-желтым и стоящим особняком, построенным на склоне, спускавшемся к белым меловым утесам. Он не производил особого впечатления. Здание выглядело недостроенным, как будто у его владельцев закончились деньги и они вынуждены были внезапно прекратить строительство. Хэмиш взглянул на часы. Они приехали немного раньше. Обернувшись к Селестрии, которая тихо сидела сзади, он взял ее за руку.

— Ты в порядке? — нежно спросил он.

— Меня тошнит. А как вы, Армель?

— Меня тоже. Лишь сигареты успокаивают мои нервы. А ты хочешь покурить? — Она порылась в своей кожаной сумочке.

— Непременно, — ответила Селестрия, получив силу от теплоты прикосновения Хэмиша. Ее кисть лежала в огромной шершавой руке, и это давало чувство безопасности.

— Ты все-таки узнаешь правду, — сказал он и, нахмурившись, отвернулся.

— Может, мне следовало бы оставаться в Англии и оплакивать его с остальными членами семьи? Оказывается, неведение тоже бывает счастливым. А что, если мы найдем его? — продолжала Селестрия, наклонившись к огню зажигалки, которую Армель протянула ей. Кончик ее сигареты вспыхнул, как светлячок перед смертью.

— Я не знаю, — мягко ответила Армель, качая головой.

— Лучше бы он умер. Тогда была бы хоть какая-то определенность, — сказала Селестрия, и в ее голосе чувствовалась жесткость.

— И никаких оскорблений. Если он был готов инсценировать свою смерть, чтобы избавиться от нас, значит, он не любил нас. — Женщина цинично засмеялась, рассеянно уставившись в одну точку.

— Вы не знаете правды, — сказал Хэмиш. — И возможно, так никогда и не узнаете. И это будет лучше для всех.

Они вышли из машины, постояли в оранжевом свете солнца, затем, втоптав окурки в песчаную землю, медленно двинулись к дому. Хэмиш взял Селестрию за руку. Разговор не клеился, все были настроены решительно, как на ответственном задании, и ничто не могло заставить их сейчас отступиться от задуманного.

Как и пообещала Розанна, дверь была оставлена приоткрытой. Хэмиш взял на себя инициативу и первым вошел внутрь. Петли на двери не издали ни звука, когда он ее толкнул. Из дома на них повеяло прохладой, в воздухе пахло молотым кофе. Пол был выложен плитняковым камнем, стены — белоснежные, единственное простое распятие висело над камином. Им не пришлось подниматься по лестнице, так как дом был одноэтажным. Хэмиш повернулся к женщинам и кивнул. Они приготовились. Селестрия почувствовала, как ее живот свело от страха. Селестрия благодарила Бога за то, что Хэмиш пошел с ними, сама бы она никогда не решилась на это рискованное мероприятие, даже вдвоем с Армель.

Из комнаты, которая находилась в конце коридора, слышались голоса, затем раздался смех Розанны. Из-под дверной щели просачивался резкий запах дешевых духов. Тихонько подкравшись по кафельному полу, Хэмиш остановился у входа. Какое-то мгновение он не двигался с места, как будто собираясь с духом, затем стремительно распахнул дверь: в комнате на кровати лежала Розанна в атласном пеньюаре кремового цвета. Ее каштановые волосы ниспадали на плечи блестящими кудрями, а рядом в одних трусах стоял Салазар. Хэмиш чуть не прыснул, увидев его длинные носки, прихваченные на коленях подвязками, и начищенные до блеска туфли двух тонов, делавшие его невероятно смешным.

Сначала Салазар выглядел разъяренным, и его гладкое лицо даже покрылось пятнами гнева. Затем это выражение сменилось удивлением и наконец страхом, когда он вдруг понял, с какой целью пришли сюда нежданные гости. Бедняге и в голову не могло прийти, что Селестрия и Армель будут действовать заодно. Он заорал на них по-итальянски. Хэмиш, ответив спокойным тоном, бросил ему зеленый халат, лежащий на стуле, а Розанна, притворившись, что охвачена ужасом, забилась в угол кровати. Поистине она была отличной актрисой! Салазар стал умолять не губить ее честь и позволить девушке уйти. Хэмиш не возражал. Потом Розанна побежала в ванную и, переодевшись, мигом покинула комнату, не сказав ни слова. Было очевидно — перепуганный юрист не хотел, чтобы его любовница слышала, о чем тут будет идти разговор.

— Итак, — весело произнесла Армель, присаживаясь на край кровати и закидывая ногу на ногу, — у вас есть любовница.

— Это не ваше дело, — резко выпалил Салазар, явно смутившись.

Подойдя к окну, Хэмиш сложил руки на груди.

— Не волнуйтесь. Никто об этом не узнает, если вы окажете нам услугу.

— Но я ведь рассказал вам все, что знаю! — попытался возразить он.

— Вы сказали, что у Роберта Монтегю был партнер, — сказала Селестрия и затем спросила: — Кто этот человек?

— Бенедикт Девер, — ответил Салазар. Перехватив взгляд девушки, Армель слегка кивнула головой. Салазар чувствовал себя крайне неловко. Его волосы уже не были зачесаны назад, а падали на лоб, как толстые щупальца. Он приглаживал их пальцами, сгорая от стыда и страдая оттого, что его застали в таком пикантном виде. — Клянусь всеми святыми, я никогда его не видел. Я имел дело только с Робертом Монтегю и графиней. Я получал письменные указания, иногда по телефону или телеграммой. Графиня Валонья действовала от их имени, а плату за услуги она получала в моем офисе. Именно она выполняла для них грязную работу. Я лишь выступал посредником при сделках с единственной целью — обеспечивать их законность.

— И в каких сделках вы принимали участие? — спросил Хэмиш.

— В сделках с самолетами. Они продавали египтянам подержанные американские и английские истребители.

— О Господи!

— И когда это все началось? — спросила Селестрия.

— Восемнадцать месяцев назад. Девер уже тогда занимался продажей оружия. Я встретился с Робертом Монтегю во время его пребывания в Конвенто. И мы договорились проворачивать дела вместе. Потом появился ангар, и Девер приобрел самолеты. Он познакомился с египтянами в казино в Монако, и те захотели купить их. А у меня есть кое-какие связи в Италии. Я был им нужен. И если они мертвы, то я их не убивал. Это, скорее всего, дело рук египтян или мафии.

— Почему вы так считаете? — спросил Хэмиш.

— Вы хотите знать ответ? Тогда позвольте показать вам ангар, и вы сами все поймете. Я тоже был введен в заблуждение. — Было очевидно, что Салазар не имеет ни малейшего представления о том, что эти два человека являются одним и тем же лицом. Селестрия чувствовала, что он не лжет. Он действительно выполнял роль посредника. В отличие от них он, вероятно, даже не сомневался, что отец Селестрии покончил жизнь самоубийством.

Вся компания поехала в местечко, расположенное еще южнее, чтобы добраться до огромного белого ангара, одиноко стоявшего на сухой каменистой земле. Кругом не было видно ни единого здания. Салазар подвел всех к огромной скользящей двери и, открыв ключом навесной замок, толкнул ее. Та нехотя поддалась с резким и громким скрипом.

— Взгляните! — торжествующе воскликнул он, шагнув вперед. — Неудивительно, что эти два человека были убиты. Кому же из покупателей понравятся ржавые бесполезные самолеты, не способные летать?!

— И как же им удавалось так блефовать? — спросил Хэмиш, с изумлением рассматривая разношерстную коллекцию захудалых самолетов, уже давно развалившихся на части и ставших более похожими на кости со слоновьего кладбища.

— Все очень просто, как дважды два четыре. Монтегю и Девер собирали деньги на покупку самолетов. После того как египтяне вносили задаток, Девер и Монтегю исчезали с деньгами. А теперь у меня целая куча кредиторов, которым вовсе не нравится, когда с ними играют в прятки. Вы понимаете, о чем я говорю? — Он посмотрел на них с выражением отчаяния. — Руки Салазара не испачканы в крови.

— Он жив! — сердито заметила Армель и быстро зашла в ангар, чтобы осмотреться. — И просто скрывается. Если вы дорожите жизнью, то держите ухо востро с такими людьми, как эти, и не околачивайтесь здесь.

— Жив?! — Теперь Салазар выглядел смущенным.

— Да ради Бога, проснитесь, вы, глупец! — Армель уже просто потеряла терпение. — Мой муж и ее отец — один и тот же человек! — Салазар почесал затылок. Внезапно он стал выглядеть уставшим. — Та мерзкая венгерка, притворившись, что выполняет грязную работу для двоих человек, на самом деле работала на одного, чтобы никто и никогда не догадался об обратном. Бенедикт великолепен. Я им почти восторгаюсь сейчас, узнав, что ему удалась такая дерзкая афера. Он обвел вокруг пальца не только меня, но и всех нас, включая и вас, Салазар. — Она нервно засмеялась. — Во всех ваших сделках он получал двойную прибыль. Как вам такое нравится?

Салазар снова почесал затылок.

— Я вам не верю.

— Ну и дурак! — воскликнула она, срываясь на крик. — Но он так просто не отделается.

— Только давайте обойдемся без грубостей, — сказал Хэмиш, привлекая внимание Селестрии и сочувственно улыбаясь ей.

— Можно предположить, что он жив и скрывается вовсе не от нас, а от египтян, — тихо произнесла Селестрия. — По крайней мере это уже хоть что-то.

— У него было две жены! Что ему помешает завести еще одну? Он уже наверняка начал где-то новую жизнь с нашими деньгами.

— С деньгами египтян, — уточнил Салазар. — Для его же блага будет лучше, если он никогда не найдется.

— Смотри, как бы тебе самому не стать козлом отпущения, — сказал Хэмиш Салазару. — Даже страшно подумать, что египтяне сделают с тобой.

Какое-то время Салазар был похож на затравленного зверя. Затем, пожав плечами, он снова взял себя в руки.

— Жизнь — это вечная погоня за призраком, до которого так же нельзя дотронуться, как и до своего отражения в зеркале. Ты что-то выигрываешь, где-то проигрываешь, но для такого бизнесмена, как я, на первом месте всегда остается бизнес. И сейчас, если у вас ко мне все, неплохо было бы вернуться в город. Потратив впустую добрую половину дня, я не хотел бы его остаток провести так же.

Хэмиш поехал обратно в Кастеллино и высадил Салазара у его любовного гнездышка.

— Я по-прежнему убеждена, что у него рыльце в пушку, как у последнего грешника, — сказала Селестрия, наблюдая, как грешник направляется к дому тайных встреч с Розанной и исчезает там, закрыв за собой дверь.

— Не сомневаюсь, что именно он украл деньги. У него это на лице написано, — сказала Армель. — Однако я уверена, что он не совершал убийства.

— Так где же мой отец?

— А это, мой дружок, вопрос на миллион долларов.

Тем же вечером Хэмиш и Селестрия сидели возле старой крепости и наблюдали за розовым заревом заката, которое отражалось на морской глади. Прислонившись к вечнозеленому сучковатому дереву, Хэмиш крепко обнимал девушку, лежащую на его груди.

— Он может находиться где угодно, — сказала она. — Я все это время смотрела на море, думая, что оно увлекло его в свою пучину. Из-за папы мы прошли все муки ада, а он, вероятно, нежится на каком-нибудь золотом пляже под теплыми лучами солнца.

— Если он бежит от своей жизни, то у него никогда ее не будет. — В голосе Хэмиша появились горькие нотки.

— Он оказался не так хитер, как бы ему того хотелось, не так ли? Я уже послала дедушке телеграмму. Вот уж он удивится! — Она цинично засмеялась. — Отец не слишком хорошо замаскировал свои следы.

— Вероятно, ему и в голову не могло прийти, что ты засомневаешься в нем.

— Я была уверена, что он просто не мог совершить самоубийство. Остальные же члены моей семьи смирились с этой мыслью. Но я нутром чуяла: что-то не так. Это было отнюдь на него не похоже. Подумай только, что он сделал с моей бедной мамой и Гарри! Они-то думают, что он мертв. Он разрушил их жизнь. Как бы повела себя мама, расскажи я ей, что у папы была другая жена? Это бы окончательно убило ее. Я теперь очень хочу, чтобы он все-таки покончил с собой. Смерть все же лучше, чем предательство. — Хэмиш молчал. Однако Селестрия чувствовала, что он весь напрягся. — Мне стыдно за него. Я думала, что в нем больше порядочности!

— Да, он недооценил тебя.

— И что же теперь? Я ведь не могу исколесить всю землю в поисках отца. Кроме того, ему вряд ли хочется, чтобы его нашли. Вероятно, отец уже уехал отсюда как можно дальше.

— Ты должна отпустить его. — Хэмиш поцеловал ее в висок.

— Но я даю голову на отсечение, что Армель не остановится.

— У нее ведь ничего не осталось. А у тебя семья и целая жизнь впереди.

Она твердо посмотрела на него.

— Ты меня любишь?

Хэмиш ответил не сразу, тщательно подбирая слова.

— Я лишь знаю, что мог бы тебя полюбить.

— А я люблю тебя. И, вероятно, влюбилась с первого взгляда.

— Даже несмотря на то, что я тогда на тебя накричал?

— Скорее всего, именно по этой причине. Ты был честным, и только теперь я поняла, что мне всегда не хватало в людях этого качества.

Он засмеялся.

— Оригинальный повод для того, чтобы влюбиться.

— Я увидела твою боль и захотела только одного — заставить ее уйти. — Она прильнула к Хэмишу и запечатлела нежный поцелуй на его губах. — Видишь ли, я всегда думала в первую очередь только о себе. Но теперь я могу с уверенностью сказать о своих чувствах, потому что я люблю тебя больше, чем себя.

— В Апулии ведь нет роскошных вечеринок.

— У меня их было столько, что, пожалуй, хватит на всю оставшуюся жизнь.

— У меня нет денег.

— Твое богатство — это твой талант.

— Но одним талантом не прокормишься.

— Почему бы и нет, надо только уметь выгодно его продать.

— У меня тяжелая ноша — мои страдания.

— Она станет легче, если мы понесем ее вместе.

Он замолчал, удерживая ее силой своего взгляда.

— Ты хоть понимаешь, на что соглашаешься?

— Давай не будем больше ни о чем говорить. Просто люби меня, Хэмиш. Это все, о чем я тебя прошу.

Она снова прижалась губами к его устам. Не в силах больше сопротивляться, он заключил девушку в объятия и стал страстно целовать, стирая воспоминания о трагедии, которая так долго жила в его сердце. Сейчас Хэмишу хотелось верить, что, отдавшись целиком новой любви, он наконец наполнит свою душу всем тем, что есть хорошего и радостного в жизни.

Солнце спряталось за горизонт, и море стало чернильно-черным. Хэмиш снял с Селестрии платье, обнажив прекрасное молодое тело, казавшееся белоснежным в отблесках луны, провел пальцами по нежной коже вокруг упругих сосков, словно созданных для любви и материнства. Он верил, что с этой женщиной могло быть связано его будущее, наполненное счастливыми детскими голосами и светом. Краем сознания Селестрия чувствовала, что он все еще раздвоен, но в то же время понимала, что Наталия ей не соперница, ибо никогда уже не сможет дать Хэмишу то счастье, которое подарит ему она — живая женщина. Девушка медленно расстегнула его рубашку и помогла снять через голову. Грудь Хэмиша была мускулистой и смуглой, покрытой темной растительностью, и контраст с ее собственным белым телом еще больше распалил ее жгучее желание. Дафни оказалась права. Рядом был любимый человек, и земля ходила ходуном, тряслась и вертелась вокруг своей оси. В эти минуты наслаждения Селестрия верила, что их уже ничто на свете не сможет разлучить и что Хэмиш выберет жизнь, а не смерть, на смену тьме придет свет, а прошлое наконец уступит место будущему. И все же где-то неподалеку была могила Наталии, там все еще горели две свечи, и только он сам мог их потушить.

Глава 30

Селестрия лежала в кровати с закрытыми глазами, слушая веселое чириканье птиц и редкий лай собак. Улыбнувшись воспоминаниям о вчерашней ночи, она блаженно потянулась. Они занимались любовью, и это было великолепно. Ее переполняла неудержимая радость. Хотелось закричать из окна, выплеснуть в мир свои эмоции: пусть каждый узнает, как она счастлива. Но тут же она вдруг почувствовала угрызения совести: ведь нельзя забывать, что отец оказался подлецом, предавшим всю их семью, и просто неприлично так ликовать, когда ее родные дома убиваются от горя. Однако любовь к Хэмишу вытеснила все остальные чувства.

Накинув свой бледно-голубой сарафан в горошек, она взглянула на фотографию Монти, которую оставила на столе среди коллекции рисованных глиняных фигур, принадлежащей Фредди. Он стоял на фоне сводов монастыря в своей фирменной панаме, съехавшей набекрень, и его улыбка показалась сейчас Селестрии фальшивой и вульгарной. Рука на секунду зависла над фотокарточкой, и на душе стало тяжело. Уж лучше бы человек, который сейчас смотрел на нее своими смеющимися глазами, оставался незнакомцем, кем-то, кого она встретила очень давно, но о котором практически ничего не знала. Нет, мужчина с фотографии не был ее любимым отцом, который брал ребят в море на своей маленькой лодке, чтобы поиграть с ними в пиратов, рисовал стрелки на песке, подсказывая им, где якобы находятся сокровища, и при появлении которого от мигрени ее матери не оставалось и следа. Нет, ее горячо любимый папа умер в тот злосчастный день в Корнуолле. И в этом она была уверена сейчас на все сто процентов. И пусть родные оплакивают его, потому что он уже никогда не вернется. С этой мыслью она положила снимок в карман и покинула комнату.

Очутившись в коридоре, Селестрия неожиданно увидела Дафни, выходящую из своей комнаты. На ней было длинное пурпурно-бирюзовое платье и чрезвычайно странные на вид туфли, фиолетового цвета и с золотыми перьями на носочках.

— Доброе утро, моя милочка, — сказала та, тепло улыбаясь. — Ты сегодня прелестно выглядишь. Ты прямо вся сияешь.

— Спасибо! Это потому, что я счастлива.

— И на то есть особая причина?

— О Дафни, можно мне войти на минутку в вашу комнату? — спросила Селестрия, сгорая от желания поделиться своими чувствами.

— Ну конечно. Хотя я уже, наверное, догадалась.

Селестрия вошла за ней и плюхнулась на кровать.

— Я влюбилась! — восторженно произнесла она. — Земля действительно заходила ходуном у меня под ногами. Именно так, как вы и сказали!

Дафни присела на край кровати, явно радуясь услышанному.

— Я знала, что ты и Хэмиш просто созданы друг для друга. Могу по секрету сообщить тебе, что и Фредди была того же мнения. В ту самую минуту, когда ты приехала, она сказала: «Эта девушка предназначена для Хэмиша».

— Так и сказала?

— Именно так. Иногда мы, старики, видим то, что молодые просто не способны увидеть. Не забывай, я ведь прожила долгую жизнь.

— Он непредсказуемый человек, с непростым характером, но я люблю его так, как никогда и никого раньше не любила. Его боль отдается и в моей душе, как будто я чувствую то же самое. А когда он улыбается, весь мир загорается огнями. У него самая очаровательная в мире улыбка. Его обаяние неподражаемо, от него комната наполняется светом. О Дафни, я просто не в состоянии думать ни о чем другом. У мамы будет сердечный приступ, когда она узнает о моем избраннике. Да и все мои родственники не одобрят моего выбора.

— Отчего же так?

— Ведь он почти на пятнадцать лет старше меня. К тому же был женат, у него нет ни гроша за душой, и он не любит причесываться. Мама, наверное, приказала бы ему постричься, а тетушка Пенелопа обязательно спросила бы, где находится его родовое имение, и ужаснулась бы, узнав, что он гол как сокол. И только дедушка ничего не имел бы против, так как тоже начинал с нуля.

— Семья Хэмиша владеет прекрасным поместьем в Шотландии.

— Вот как?

— Он поссорился с ними и отправился на поиски чего-то лучшего. Думаю, Хэмиш не был на родине уже очень много лет. Видишь ли, он крайне независимый человек. Атмосфера, которая царит в высших кругах, пришлась ему не по нутру. Он презирает британское общество за то, что там власть денег и хорошее происхождение определяют все. И я его не виню. Ведь это такая суета!

— Сомневаюсь, что он будет в восторге от моей семьи.

Дафни минутку помолчала, неожиданно выражение ее лица стало обеспокоенным.

— Он никогда не вернется обратно, Селестрия. Он был очень несчастлив в Шотландии. Ты ведь знаешь об этом, не так ли?

— Да, знаю.

— И если ты хочешь его заполучить, тебе придется пойти на очень большой компромисс.

— Ради него я готова сделать все что угодно.

Дафни коснулась ее руки.

— Любить — это не значит всегда жертвовать собой. Уверена, он тоже сделает тебя счастливой.

— Непременно. Кстати, наше расследование не стоит на месте.

— Ах да, твой бедный отец! Что нового вам удалось узнать?

— То, что он был торговцем оружием. Он продавал никуда не годные американские самолеты египтянам, с которыми познакомился в каком-то казино в Монако. Должно быть, он получил много денег и скрылся с ними в неизвестном направлении.

— Так ты полагаешь, что он может быть жив?

— Я не могу с уверенностью говорить об этом. Но я убеждена в том, что он подстроил свою собственную смерть и исчез.

— О мой Бог! Фредди ничего мне об этом не сказала.

— А она вам случайно не обмолвилась, что он был также женат на Армель?

Дафни ужаснулась.

— На Армель?!

— Да. Можете себе представить, насколько это ужасно? Он вел двойную жизнь.

— Но, моя дорогая, как тебе удалось выяснить это?

Вынув из кармана фотографию, Селестрия протянула ее Дафни.

— Я показала ей вот этот снимок. Мой отец был не только Робертом Монтегю, но еще и Бенедиктом Девером.

— Какое нелепое имя! — Дафни с издевкой усмехнулась. — Сразу понятно, что оно выдуманное. Поистине этому человеку не помешало бы иметь больше воображения! Дай-ка я надену свои очки и сейчас рассмотрю его поближе. — Внезапно ее челюсть отпала. — Чтоб мне провалиться на этом месте! — воскликнула она, поднимая на Селестрию глаза. — Господи!

— Что такое? Вы-то хоть не были его женой, так ведь? — попыталась пошутить Селестрия.

Дафни не засмеялась.

— Что?

— Не думаю, что мне следует об этом говорить.

— Говорить о чем?

Дафни какое-то время думала, плотно сжав губы, как будто решая, стоит ли развивать начатую тему или нет. Наконец она вернула фотографию.

— Мое милое дитя, это не имеет ко мне никакого отношения. Однако я полагаю, что следует говорить правду, несмотря ни на какие обстоятельства. Ты имеешь право знать.

Селестрия почувствовала, как у нее внутри все похолодело.

— Продолжайте.

— Я видела этого мужчину за два дня до твоего приезда.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Знаешь, вот именно так, немного набекрень, сидела на нем шляпа. И эта улыбка. Ее просто невозможно не узнать.

— Он здесь останавливался?

— Нет. И, думаю, он не хотел бы, чтобы я его увидела.

— Тогда что он здесь делал?

Дафни тяжело вздохнула.

— Он пришел к Фредди.

— К Фредди?! — удивленно воскликнула Селестрия. — За два дня до моего приезда?

— Именно так. Я решила порисовать неподалеку от старой крепости. И когда я пришла, он уже был там. Он казался немного взволнованным, насколько я могу об этом судить сейчас: не мог устоять на месте, все время раскуривал сигару и вертел ее в пальцах вот так. — Женщина продемонстрировала, как именно.

— Точно, это мой отец, — произнесла Селестрия, и ощущение счастья вдруг исчезло.

— При появлении Фредди он заулыбался. Вот тогда-то я и увидела его улыбку. Это что-то незабываемое!

— Только, пожалуйста, не говорите мне, что они были любовниками!

Дафни покачала головой.

— Я не могу уверенно это утверждать. Они обнялись и говорили около часа. И чем дольше длился их разговор, тем более взволнованным становился твой отец, пока в конце концов не расплакался в ее объятиях. Я была ужасно тронута этой сценой. Такой мужчина, как он, и не сдержал своих эмоций! Фредди выглядела убитой. Затем он отдал ей маленький сверток и ушел. Не знаю, ждала ли его где-то машина или же он пошел пешком. Он просто исчез, оставив Фредди рыдать на травянистом склоне как раз там, где ты на днях сидела со мной.

— А что было в свертке?

— Понятия не имею.

Селестрия сложила руки на груди и сердито прищелкнула языком.

— Значит, все это время она была в курсе, что мой отец не покончил с собой.

— Думаю, что да.

— Считаете, Фредди знала, что папа был также женат и на Армель?

— Не знаю. — Дафни пожала плечами. — Трудно сказать, что именно ей было известно. Возможно, он держал ее в неведении так же, как и вас с Армель. Похоже, что он блефовал со всеми подряд.

— Но она была единственным человеком, который знал, что он жив. Он сфальсифицировал свою смерть как во Франции, так и в Англии. Почему же в случае с Фредди все было иначе?

— Возможно, потому что у них не было романа. Она ведь намного старше его, да и замужем за Гайтано.

— Я хочу это выяснить. — Девушка увидела, что Дафни испугалась. — Не волнуйтесь, Дафни, никто не узнает, что вы мне рассказали.

— Спасибо, — ответила та, расслабив плечи. — Бог мой, как все в этом деле запутано, не правда ли?

Селестрия вышла из комнаты Дафни, руки были холодными и дрожали. Ее сейчас мучил один-единственный вопрос, который она так и не смогла задать, а именно: знал ли об этом Хэмиш? Знал все это время и не сказал ей? И поэтому избегал ее? Не из-за своей жены, похороненной в городе мертвых, а из-за собственной темной тайны?

Спустившись вниз, Селестрия увидела во дворе Армель, разговаривающую с Фредерикой. Их окружали хозяйские собаки, ее сумка стояла рядом. Девушка вся напряглась, захотелось прямо сейчас поставить все точки над «i», но она подумала, что выдержка в данной ситуации более уместна. И если Фредди все это время так хорошо удавалось разыгрывать комедию, то у нее может получиться еще лучше. Притворно улыбаясь, она присоединилась к двум женщинам.

— Вы уже уезжаете? — спросила она Армель.

— Боюсь, что да. Мне здесь больше нечего делать. — Она печально вздохнула. — Я вернусь в Париж и постараюсь жить дальше.

— Я буду по вам скучать, — искренне сказала Селестрия. — Мы с вами были хорошей командой.

— И я тоже буду скучать. Наведайся ко мне, если будешь в Париже, хорошо? Наше знакомство — это тот случай, когда говорят, что нет худа без добра.

— Я обещаю.

— А что ты собираешься делать?

— Оплакивать его, как и все остальные. Насколько мне известно, он мертв. — Селестрия взглянула на Фредерику, но женщина и глазом не моргнула. — Я хочу, чтобы в моей памяти отец остался таким, каким он был до своего исчезновения, и не позволю, чтобы то, что я узнала, запятнало мои воспоминания о нем.

— Ты права, — произнесла Фредерика. — Думать нужно только о будущем и смотреть вперед.

Армель уехала. Собаки бежали за повозкой по дороге, пока не выбились из сил. Облако пыли становилось все меньше, потом совсем исчезло из виду, а сбруя лошади на прощанье блеснула в лучах солнца.

— Этому месту будет недоставать Армель, — произнесла Фредерика, проводя рукой по своим длинным блестящим розовым бусам. — Я полюбила ее.

— Вы влюбляетесь во всех людей, которые останавливаются у вас? — спросила Селестрия.

Фредерика, не моргнув, ответила:

— Да, думаю, что так. Видишь ли, это не совсем гостиница. Это скорее семейный очаг, в котором вы — наши гости. — Она направилась во двор. — Я собираюсь до обеда съездить в Кастеллино. Хочешь составить мне компанию?

Селестрия последовала за ней.

— Спасибо, но сейчас я лучше пойду поищу Уэйни. Вы ее случайно не видели?

— Она позавтракала с Армель, а потом куда-то ушла.

— Кажется, я безнадежно потеряла свою компаньонку, не так ли?

Фредерика засмеялась.

— Боюсь, что да. Италия порой довольно странным образом влияет на людские сердца. Надеюсь, и тебя это коснулось, Селестрия.

Девушка не ответила. Несмотря на предательство Фредди, Селестрии по-прежнему нравилась эта женщина.

Дождавшись, когда Фредерика уедет, девушка решила обыскать ее комнату. Маленький сверток отца должен быть где-то тут. На минуту она остановилась перед дверью, озираясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху. За последние две недели она превратилась в настоящего сыщика. Она чувствовала, что от той легкомысленной девушки, которой она была в Корнуолле, мало что осталось. Исчезновение отца невероятным образом ускорило процесс взросления, а вдобавок она встретила Хэмиша. Разрыв одних отношений способствовал рождению других.

Стены в комнате Фредерики были украшены картинами, которые сразу же привлекли ее внимание. Мазки кисти были довольно смелыми, цвета живыми, а пейзажи навевали воспоминания. Она поняла, где уже раньше видела похожий стиль, — в мастерской Хэмиша. Девушка подошла поближе и повела пальцами по холсту. Поверхность была грубой и бугорчатой. В нижней части картины стояли инициалы Хэмиша: НМСС. Как же эти пейзажи отличались от тех мрачных, кричащих одиночеством полотен, лежащих возле стены в его студии!

В конце комнаты находилась большая железная кровать, которую украшало, падая складками, многоцветное стеганое одеяло и малиновая и розовая подушки. На столах рядом с кроватью были сложены книги. Окна были открыты нараспашку, и врывающийся ветер развевал льняные занавески. На туалетном столике стояло множество маленьких чаш с кольцами и ожерельями, а над большим зеркалом, расположенным здесь же, хозяйка развесила еще и бусы. Посредине комнаты стоял стол, а на нем — огромные деревянные чаши с бусинами различных цветов и размеров, нанизанными на нить и лежащими россыпью, как в каком-то волшебном магазине. Вдоль стен выстроились в ряд деревянные платяные шкафы, одежда там висела как попало, а пол покрывали коврики, лежащие друг на друге. Если Фредерика запрятала сверток отца где-то здесь, то среди этого хаоса Селестрии будет трудновато его найти. Она даже не знала, с чего начать, к тому же Селестрия смутно представляла себе, что именно она ищет. Отец мог вручить тогда Фредди все что угодно.

В отчаянии вздохнув, девушка начала с ящиков туалетного столика. Каждый из них был до отказа забит бусами, ожерельями, кольцами и другими безделушками, которые хозяйка привозила из своих очередных поездок. Селестрия упала духом. Она не могла пойти на открытый конфликт с Фредди без улики, к тому же пообещав Дафни не выдавать ее. Обшарив платяные шкафы и шкафчики в прилегающей к комнате ванной, она села на кровать, ссутулившись и уже потеряв всякую надежду что-либо найти.

Неожиданно Селестрия услышала голос Фредерики, доносящийся со двора. Женщина разговаривала с Луиджи. Девушка осторожно выглянула из окна и увидела, как та смеется, склонившись над собаками и похлопывая их по спинкам. Через плечо у Фредди висела сумка, доверху наполненная покупками. Должно быть, ее планы изменились, и Селестрия в отчаянии поняла, что обыск провалился. Она уже было направилась к выходу, как вдруг ее взгляд упал на знакомую красную коробочку, выглядывающую из-под груды бусин в одной из чаш, что стояли на столе в центре комнаты. Запустив туда руку, девушка вынула ее с торжествующим видом и восхищенно приложила к носу: она была уверена, что сейчас вдохнет знакомый аромат туберозы. На дне коробочки, переливаясь на свету и словно подмигивая ей, лежала мамина брошка с двумя огромными бриллиантами. Мамины пропавшие звезды, те, которые отец когда-то подарил ей и которые вот так вероломно украл.

Закрыв шкатулку, она подошла к кровати и села на нее в ожидании Фредерики. Ее сердце рвалось и прыгало в груди, однако Селестрия никогда не боялась идти на открытую конфронтацию. Вероятно, сейчас она выяснит всю правду, а может, даже узнает, где скрывается отец. Девушка, не мигая, смотрела на дверь, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Наконец тишину прервал звук приближающихся шагов и цоканье когтей собачьих лап. Открыв дверь, в комнату вошла Фредди. Она вздрогнула от неожиданности, увидев Селестрию, спокойно сидящую на кровати с маленькой красной коробочкой в руках.

Четвероногие друзья вбежали следом за хозяйкой и расселись по разным углам комнаты. Закрыв за собой дверь и поставив на пол сумку, она повернулась к Селестрии. Женщина не казалась рассерженной, обнаружив девушку в своей комнате, она также не готовилась обороняться, но выглядела очень печальной.

— Папа подарил это моей маме, — сердито произнесла Селестрия. — Он сказал, что во что бы то ни стало должен найти звезды, достаточно яркие для того, чтобы затмить звезды в ее глазах. И в своем воображении я представляла родителей двумя сверкающими звездами. Но для него брак оказался пустым словом.

— Мне жаль, — сказала Фредерика, присаживаясь рядом с ней на кровать. — Я не знала об этом. — Как ни старалась Селестрия возненавидеть эту женщину, у нее ничего не получалось.

— Итак, скажите мне, что на самом деле вам известно?

— Так же мало, как и тебе. Знаю только, что он жив. Прости меня.

— Так почему же вы мне не сказали?

— Потому что он строго-настрого приказал мне никому не говорить об этом. И я навсегда останусь верной своему слову, потому что люблю его. — Она взяла Селестрию за руку, та не отдернула ее, безвольно позволив держать свою ладонь. — Когда ты приехала и сказала, что он мертв, я просто не находила себе места. Я не знала, как себя вести, и выбрала, на мой взгляд, наилучший путь. Для меня это было самое трудное решение, которое мне когда-либо приходилось принимать. Когда же ты объявила, что собираешься узнать правду, у меня появился шанс, и я им, не раздумывая, воспользовалась. Я всячески поощряла тебя в твоем расследовании, ведь сама-то я не могла открыться тебе. Я подумала, что, возможно, правда вернет его.

— Ничто не способно вернуть отца, и меньше всего правда.

— А я надеялась, — хрипло произнесла она.

— В любом случае я не желаю его возвращения.

— Селестрия, несмотря на то что он сделал, он по-прежнему остается твоим отцом. Его жизни угрожает опасность, и он должен спасаться бегством. У него большие неприятности.

Селестрию передернуло.

— Он не заслуживает никакого оправдания. Так вы никому больше не говорили?

— Никому.

— Даже Гайтано?

— Даже ему.

Селестрия с трудом сглотнула.

— А Хэмишу? Он знает?

— Нет.

У Селестрии отлегло от сердца.

— Ну, это уже что-то. И где же он теперь?

— Не знаю. С тех пор я ничего о нем не слышала, да, честно говоря, уже и не ожидаю услышать.

— Он был вашим любовником, а потом бросил вас?

Фредерика даже засмеялась от нелепости заданного вопроса.

— Конечно же, нет! Я ему почти в матери гожусь. Нет, я любила его как сына, Селестрия. Однако, будь я помоложе, наверняка влюбилась бы в него. Но я старая замужняя женщина и не питаю никаких иллюзий. У нас было полное взаимопонимание, мы понимали друг друга без лишних слов.

— Вот так говорят и все остальные. Знаете, множество женщин свято верило, что именно с ней он был по-настоящему искренним, и вы одна из них.

— Возможно. — Она пожала плечами. — Но это не имеет большого значения. Он принес счастье в Конвенто. После смерти дочери я потерялась, а он помог мне снова найти себя. Я научилась любить память о ней и отпустила ее с миром.

«Жаль, что Хэмиш не может сделать то же самое», — подумала Селестрия, снова чувствуя себя несчастной.

— Он как доктор Джекил и мистер Хайд. Два человека в одном лице. Один приносит счастье, где бы он ни появился, другой обманывает и причиняет боль.

— Твой отец очаровательный, харизматичный человек. Однако, несмотря на это, в нем глубоко сидит порок. Дело в том, что он все время пытается доставить людям удовольствие, в нем живет патологическая потребность быть мистером Замечательным для всех и каждого, кто бы ни встретился на его пути. А это невозможно — даже такому обаятельному, как Монти, не под силу. Желая достичь всеобщего обожания, он всю жизнь создавал новые и новые миры, в которых всегда был в центре внимания. — Она посмотрела на Селестрию с нежностью. — Какое-то время он был также в центре моего мира, и можно лишь догадываться, сколько еще существует таких, как я. Наверняка их много. Слишком много, чтобы знать обо всех. Твой отец, Селестрия, нехороший человек, но я люблю его, несмотря на все недостатки.

— Но откуда в нем эти порочные комплексы? Ведь дядя Арчи и тетя Пенелопа нормальные! Где их родители допустили ошибку?

— Иногда люди уже рождаются с пороком. Думаю, не стоит обвинять твоих бабушку и дедушку. Хотя, насколько я поняла из его рассказов, он испытывал огромное давление со стороны своей матери, которая всячески поощряла в нем это чувство превосходства. Он был ее золотым мальчиком, однако эта любовь обошлась мальчику слишком дорого. Именно эта любовь и погубила его. Ему внушали, что он необыкновенный, уникальный, великолепный Монти, а он в душе чувствовал себя посредственностью, не заслуживающей никакого восхищения, не отвечающей должным требованиям, и это поселило в нем со временем чувство вины и злость на тех, кто от него слишком многого ждал.

— Злость? На кого конкретно?

— Да на всю свою семью.

— Он злился на свою семью?

— Пойми, ему очень не нравилось, что на него возложили столько надежд. Это было слишком, чтобы выдержать.

— Значит, он завел очередную семью, так как ему опротивела старая?

— Я не знаю.

— Кажется, вы знаете о нем невероятно много, — неохотно резюмировала она.

— Я была ему как мать. Тот человек, с которым он мог поговорить по душам и который принял его таким, какой он есть, без прикрас, ничего не требуя взамен.

— Я презираю его, — ответила она.

— Не надо ненавидеть его, просто пожалей.

— Мне жалко себя. Чем больше я стараюсь помнить его таким, каким он был до своего исчезновения, тем меньше я доверяю своим воспоминаниям. Все, что я узнала о нем, разрушает тот образ отца, который мне был дорог. Он считался моим родителем двадцать один год, но кем же он был на самом деле? Он любил маму и подарил ей брошь с двумя звездами, вещь, которую она так лелеяла, однако в конечном итоге отдал ее вам. У него совершенно нет сердца.

— Или, напротив, оно слишком большое. Верни брошь своей матери, — печально произнесла Фредерика, вручая ей коробочку. — Скажи, что нашла ее под кроватью. Не рассказывай правду. Как ты сама понимаешь, в данной ситуации правда намного хуже, чем ложь.

Закрыв коробочку, Селестрия встала.

— Нас всех предали, — произнесла она.

— Но мы нашли друг друга.

— Да, это так, — ответила она, подумав о Хэмише. — И я открыла для себя Марелатт.

Уединившись в своей комнате, она долго писала письмо дедушке, рассказывая ему обо всем, что ей удалось узнать. Он понадеялся на интуицию внучки и поддержал ее стремление узнать истину, и сейчас она очень нуждалась в его совете. Не было ли глупостью с ее стороны полюбить Хэмиша?

Глава 31

Днем Селестрия встретила миссис Уэйнбридж в саду. Она сидела на солнышке, разговаривая с Дафни. Обе смеялись, блестя глазами из-под широких полей шляп. Завидев девушку, Уэйни замахала рукой, а Дафни с чопорным видом встала.

— Я оставляю вас наедине, — произнесла она, поднимая свою сумку, украшенную лиственным орнаментом, в которой носила книгу и очки для чтения. — Мне нужно успеть порисовать, перед тем как стемнеет.

Селестрия опустилась в кресло Дафни.

— Я тебя так редко стала видеть, Уэйни, — сказала она с сожалением. Девушка собралась было рассказать ей о бриллиантовой брошке, как вдруг поняла, что Уэйни ужасно далека от всех земных забот. Женщина смотрела куда-то мечтательным, рассеянным взглядом.

— Нуззо сделал мне предложение, — наконец произнесла она.

— И как это ему удалось, он изъяснялся жестами? — Селестрия вовсе не хотела показаться грубой. — Или он все же научил тебя итальянскому языку? — прибавила она, уже смягчив интонацию и надеясь, что женщина не обиделась.

— Мы отлично понимаем друг друга, — ответила миссис Уэйнбридж, гордо вскинув подбородок.

— И ты сказала «да»?

— Конечно.

— Уэйни, я так взволнована этим известием! — Селестрия крепко обняла ее, наклонившись через стол.

— Правда? — Вообще-то миссис Уэйнбридж не знала, как преподнести ей эту новость. Ее беспокоило, что молодой девушке придется отправиться обратно в Англию одной.

Селестрия старалась выглядеть веселой.

— Ну конечно, — с улыбкой сказала она, но в тот же миг слезы так и хлынули из ее глаз, и она больше не могла сдерживать своих чувств. — Прости меня. Я такая эгоистка. Ты обрела счастье с Нуззо в этом прекрасном уголке, а я думаю лишь о себе.

— Не извиняйся. Я все понимаю. Не забывай, я ведь знаю тебя с малолетства.

— Эта неделя была ужасной. Я приехала, чтобы найти отца, а вместо этого обрела любовь.

— Ты обрела любовь? — Она была так сосредоточена на своем переполненном радостью сердце, что не заметила, что на душе у Селестрии творится то же самое. — Но с кем?

Селестрия выглядела застенчивой.

— С Хэмишем.

— Но я полагала, что он тебе не нравится.

— Все изменилось. Он мне нравится, и очень.

— А что послужило причиной столь разительной перемены?

— Просто я его немного лучше узнала. — Ее лицо вспыхнуло, и глаза девушки загорелись. — Сначала мы неправильно друг друга поняли, Уэйни. Но сейчас все позади. Миссис Халифакс оказалась права: он очаровательный, умный, и с ним весело. Когда мы наконец поговорили по душам, то почувствовали, что подходим друг другу, как паровоз и вагончик, которые неразрывно связаны между собой. Когда я нахожусь рядом с ним, то мне кажется, что мы просто созданы друг для друга, с ним я чувствую себя в полной безопасности. — Она вздохнула. — Я очень люблю его, Уэйни, и вовсе не горю желанием возвращаться домой, в Лондон. Мне хочется жить здесь, тихо и скромно, прогуливаться вдоль берега, держа его за руку, танцевать при свете луны, смотреть, как он рисует. Я хочу играть на фортепиано и петь, прочитать все книги в библиотеке Гайтано, родить Хэмишу детей, которые бы так же, как и мы, находили смысл в простых вещах. Я хочу сделать его счастливым.

— Тогда почему ты плачешь?

Селестрия смахнула слезу.

— Потому что я не знаю, что делать, — остаться здесь или ехать домой? Он мне еще не сделал предложение.

— Дай ему время, вы ведь только встретились.

— А что, если он все еще любит свою умершую жену?

— Мертвая жена уже никак не сможет повлиять на развитие ваших отношений.

— Гайтано говорит, что Хэмиш поглощен чувством вины, потому что в момент ее смерти находился рядом с ней. Он никак не может простить себя и постоянно занимается самобичеванием.

— Время залечит все раны, милочка.

— Но прошло уже целых три года! Сколько же еще нужно времени?

— Он только-только встретил тебя.

— Но я рядом, живая, любящая женщина! Наталия не может любить его там, где она сейчас находится.

— И что ты собираешься делать?

— Я не знаю. Какой смысл оставаться здесь и мучаться дальше? Что мне делать: остаться или уехать?

— Оставайся, Селестрия, и борись за то, что ты хочешь получить, — бодро ответила женщина.

— Возможно, мое место совсем не здесь. Мне следует вернуться в Лондон, выйти замуж за Эйдана и позабыть о том, что я когда-то встретила этого человека.

— Ну, тогда твоя жизнь будет неполной.

— Как раз наоборот, если я останусь здесь с Хэмишем, моя жизнь будет неполной. Наталия всегда будет стоять между нами.

Однако вопрос об отъезде из Конвенто решился сам собой — из Лондона пришла телеграмма, присланная Памелой как раз в тот момент, когда Селестрия отправила свою. Девушка прочитала ее, перечитала еще раз, попыталась сделать это снова, но не смогла — глаза затуманились слезами. Телеграмма сообщала: «ТВОЙ ДЕДУШКА УМЕР СЕГОДНЯ УТРОМ ТОЧКА ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТОЧКА».

Селестрия медленно опустилась на подушки, лежащие под монастырскими стенами, притянув к коленям Примо и Майялино для поддержки. Хэмиш сел рядом, взяв телеграмму из ее дрожащих рук.

— О Боже, — прошептал он, поцеловав ее в макушку. — Ты любила его как отца, не так ли? — Она кивнула, но не смогла произнести ни слова в ответ. Они еще долго сидели вдвоем в тени двора. Притихшие Примо и Майялино, казалось, чувствовали обрушившееся горе. Наконец Селестрия взяла себя в руки и сложила телеграмму.

— Я должна ехать домой, — произнесла она, вытирая слезы тыльной стороной руки.

— Я понимаю.

— Что же нам делать?

— Я буду здесь, когда ты вернешься.

— А ты этого хочешь? — Она посмотрела на него, нахмурившись, страстно желая уверенности в его чувствах, чтобы его любовь принадлежала лишь ей одной.

— Да. — Он взял ее лицо в свои руки и поцеловал ее в губы, прежде чем ответить. — Я очень хочу, чтобы ты вернулась.

Миссис Уэйнбридж переживала за Селестрию.

— Бедное дитя потеряло не только своего отца, но и дедушку, которого любило больше всех на свете, даже сильнее, чем мать. Впрочем, вы бы не удивились этому, если бы узнали ее маму, — рассказывала она Фредерике и Дафни.

— А что же теперь будет с Хэмишем? — спросила Дафни, вспоминая утреннюю беседу с девушкой.

— Надеюсь, она все-таки вернется, — произнесла Фредди. — Она ему нужна, и они могут быть счастливы вместе.

— Она вернется, — сказала Уэйни, улыбнувшись с видом знатока. — Женщина, познавшая Италию, не может остаться прежней.

В ночь перед отъездом Хэмиш с Селестрией предавались безумию любви возле старой крепости. На небе не было видно ни звездочки, луна спряталась за непроницаемыми тучами и туманом, низко висевшим над морем. Воздух был удивительно теплым и влажным. Надвигалась гроза. Они лежали на коврике, радостно отдаваясь друг другу, но их сердца переполняла грусть. Они не знали, что еще уготовило им будущее.

Утром Селестрия упаковала чемоданы и во дворе Конвенто ожидала прихода Гайтано, собиравшегося отвезти ее в Спонгано. Шел дождь. Огромные капли падали на мощеную дорожку и стекали с монастырских арок, под которыми лежали собаки. Миссис Уэйнбридж и Дафни попрощались с ней еще в столовой, чтобы не разрыдаться при расставании. Хэмиша нигде не было видно.

Внезапно появилась Фредерика в крайне возбужденном состоянии, ломая себе руки.

— Хэмиш просил передать, что он на кладбище. Он хочет, чтобы ты пришла к нему перед отъездом. — Она выглядела взволнованной. — Он сказал, что это важно.

Селестрия побежала через дорогу. Дождь намочил ее с головы до пят, приклеив волосы к лицу. Пара черных котов спасалась от непогоды под аркой ворот, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не промокнуть. Она миновала ворота и углубилась в город мертвых. Дождь падал на теплую землю в маленьком парке, наполняя воздух сладким ароматом влажных сосен. В небольших аллеях то тут, то там раздавалось пение птиц, порхавших с ветки на ветку в поисках убежища, а от усыпальниц исходил такой знакомый пьянящий запах лилий, смешанный с восковыми испарениями свечей. Наконец, приблизившись к склепу Наталии, она по ступенькам спустилась вниз. Внутри стоял Хэмиш, положив руки на надгробие и уставившись в пол. Он поднял глаза на Селестрию. Лицо мужчины было мертвенно-бледным, веки покраснели. В какой-то миг ей показалось, что он снова набросится на нее с криками.

— Я отпускаю ее с миром, — произнес он. — И хочу поклясться в верности тебе. Но сначала ты должна обо всем узнать. Мне следовало бы рассказать тебе об этом раньше.

Не говоря больше ни слова, он вывел ее наружу. Дождь теперь лишь слегка моросил. Увлекая девушку за собой по дорожке, ведущей к старой крепости, Хэмиш не выпускал из руки палку, но его хромота сейчас была еле заметной. Вместо того чтобы свернуть направо, к крепости, он повернул влево, направляясь к вершине утеса. Промокшее платье Селестрии прилипло к ногам, как морские водоросли, а полотняные туфли хлюпали при каждом шаге. Пройдя несколько сотен метров, он остановился.

— Вот то место, где погибла моя жена, — произнес он, откинув палку и взяв девушку за плечи. Селестрия посмотрела вниз. Высоко. У Наталии не было ни единого шанса. Она, наверное, разбилась о скалы еще до того, как ударилась о землю. Хэмиш напряженно смотрел вниз, глаза его были полны боли.

— У нее был роман, Селестрия. Она полюбила другого мужчину. — Его голос стал ломким, как хруст разбившегося на осколки стекла. — Я узнал об этом и стал выяснять отношения. Она обвинила меня в том, что я был угрюмым непредсказуемым типом, занятым лишь собой, и заявила, что это я довел ее до измены. Мы поссорились. Природа наградила ее таким же вспыльчивым и горячим характером, как и мой собственный, мы были похожи на две искры пламени, обезумевшие от гнева и страдания. Я сказал тогда, что она должна выбрать между мной и ним. Но она не могла решиться. Наталия была влюблена, хотя прекрасно понимала, что он разобьет ей сердце. Возможно, уже тогда оно было разбито. — Он сделал глоток воздуха, как будто ему нужно было найти в себе смелость, чтобы продолжить. А потом схватил ее за плечи и произнес: — Тем мужчиной, Селестрия, был твой отец.

Селестрию охватил ужас. Она отшатнулась, переводя дух, как будто ее схватили за горло.

— Мой отец?!

— Мне следовало рассказать тебе об этом.

— Мой отец? Завел роман с твоей женой? — Она отступила на шаг. — Этого не может быть.

— Но это так.

Ей понадобилось время, чтобы переварить эту ужасную правду.

— Так вот почему ты ненавидел меня! Потому что я его дочь. Это все объясняет.

— Но я влюбился в тебя. — Он с отчаянием в глазах посмотрел на нее.

— И все время лгал.

— Нет. Я никогда не лгал. Я просто не говорил тебе всей правды.

— Так почему ты мне сейчас все рассказываешь? Когда я вот-вот уеду?

— Потому что, когда ты вернешься, я хочу начать жизнь с чистого листа и оставить все позади: Наталию, твоего отца. Я хочу, чтобы мы начали жизнь вместе, не запятнанные прошлым. Ты единственный человек, который теперь знает правду. Но есть еще кое-что.

— Еще? — Ее черты исказились от боли.

— Наталия заявила, что не в силах выбрать между мной и Робертом, потому что носит под сердцем ребенка. Но она не знала, кто был его отцом. — Глаза Хэмиша наполнились слезами. Селестрия почувствовала, что сама вот-вот расплачется и поток ее слез смешается с каплями дождя, текущими по лицу. — В ней было живое существо, Селестрия. И оно могло быть моим. Как же она смела не знать, кто отец? Я просто потерял рассудок. Кричал на нее, а она лишь презрительно смотрела на меня, как будто наслаждаясь властью, которую имела надо мной, в ее глазах тогда не было ни малейшего раскаяния. Правильно люди говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. В тот момент я ненавидел ее так же сильно, как и любил. А в следующее мгновение я увидел, что она поскользнулась и упала. Я не толкал ее. Клянусь Богом, я этого не делал. Хотя точно ничего не помню, все происходило как в тумане. Но разве я смог бы толкнуть ее, когда она была беременной?

— Так ты оплакивал не Наталию, а ребенка, который, возможно, был твоим?

Хэмиш кивнул головой. У Селестрии отлегло от сердца.

— О Хэмиш! Мне так жаль. — Она обвила его шею руками и крепко прижалась к нему. — Я верю тебе, — прошептала она.

Перед самым отъездом Селестрия успела переодеться в сухую одежду, и сейчас поезд нес ее прочь из гостеприимной Италии. Она смотрела на сельские пейзажи, мелькающие за окном, в ее сумке лежала бриллиантовая брошь с двумя звездами, которую она вернет матери. Она утаит правду и будет до конца дней хранить эту тайну, хотя отец вряд ли заслуживает такого благородства. Памела так никогда и не узнает, что случилось с ним на самом деле. Пусть она и дальше свято верит, что Монти всегда любил только ее. И пусть Гарри растет со счастливыми воспоминаниями о своем отце, который сооружал ему ловушки в лесу в окрестностях Пендрифта, строил песчаные замки на берегу и брал в открытое море поиграть в пиратов. Не открывая им истины, она тем самым не омрачит их прошлое и защитит будущее. Это было самое разумное решение.

Откинув голову назад, она закрыла глаза. В этот момент она так явственно увидела лицо дедушки, его сияющие глаза, что, казалось, протяни она руку — и можно будет провести пальцами по глубоким морщинам на его коже и бугорчатом носу. Как же сильно она любила его! Селестрия всегда ощущала его присутствие в своей жизни. Уже от одной мысли о том, что он у нее был, появлялось бесконечное чувство безопасности. И теперь, когда он ушел, осталось лишь одиночество.

Она вдруг поняла, что дедушка был единственным человеком в ее жизни, который по-настоящему любил ее. Отец врывался, как ветерок, осыпал ее подарками и комплиментами, а потом так же легко исчезал; дедушка же глубоко вникал во все ее дела. Она никогда не интересовалась, что у отца на душе, да и он, в свою очередь, не стремился выяснить, чем она живет. И только дедушка считал своим долгом узнать ее глубже и понять. Он баловал ее, как маленькую девочку, демонстрируя в самых незначительных мелочах, как он любит свою внучку. В то время как ухажеры Селестрии восхищались ее внешностью, дедушка гордился ее душой, умом и сообразительностью. После исчезновения отца она не желала делиться своим горем ни с кем, кроме дедушки. Как бы ей хотелось поговорить с ним сейчас об Италии! Он бы восхищался ее храбростью и решительностью в стремлении установить истину в деле мнимого самоубийства отца и утешил бы ее, когда тайна раскрылась и нити событий размотались, как спутанный клубок, обнажив неприглядную правду, скрытую внутри. Теперь он ничего не узнает, и она уже никогда не почувствует рядом его надежное плечо.

Глава 32

Памела отправилась в церковь. И совсем не имело значения, что церковь Святого Петра была не католической. Как она представляла, Господь был ужасно рад, что она вообще пошла туда. Она сидела на одном из стульев в переднем ряду и обдумывала самое невероятное событие, случившееся в ее жизни. Это началось позапрошлой ночью. Она легла спать, выпив чашку горячего какао и чувствуя себя несчастной. Гарри был в школе, Селестрия — в Италии и непонятно чем там занималась, а бедная, брошенная всеми Памела лежала наедине с Пучи и безумно жалела себя. Ее отец пребывал в Шотландии, в своем огромном шикарном готическом замке, окруженный слугами и друзьями, которых он приобрел за много лет. Она разговаривала с ним по телефону накануне. Он выслеживал дичь с графом Роузбери, находясь в хорошей форме, чувствуя себя прекрасно, и показался ей очень довольным собой. И теперь после стольких лет отчуждения Памела снова потянулась к нему.

Она проснулась среди ночи. В комнате стояла кромешная тьма, разве что из окна от уличного фонаря лился золотой свет. Памела всматривалась в темноту, пока перед глазами не появилась некая фигура. К своему удивлению, в незнакомце она узнала отца. Очертания его тела были едва различимыми, призрачными, но, тем не менее, реальными, и он казался моложе своих лет. Отец ничего не говорил, но она ощущала, как он с ней общается, и все понимала без слов. Ричард говорил ей последнее «прощай» и с любовью и нежностью обнимал.

Памела почувствовала, как слезы навернулись ей на глаза, она так не хотела, чтобы он уходил. Потом он улыбнулся своей широкой доброй улыбкой.

— Я готов, — тихо произнес он. — Моя миссия на земле закончена. Но я всегда буду рядом. — Она привстала на кровати, желая дотронуться до призрака, и в этот момент он исчез. А в восемь часов утра зазвонил телефон. С ее отцом ночью случился сердечный приступ, и он скончался.

И сейчас, находясь в церкви, она понимала, что ее видение было не чем иным, как душой отца, пришедшей попрощаться с ней перед тем, как отправиться на небеса. У нее больше не оставалось сомнений в том, что после смерти есть жизнь и что Господь существует. Он услышал ее и преподнес этот подарок, и теперь ей не терпелось рассказать об этом отцу Далглиешу. Памела собиралась позвонить ему домой, как только закончится служба.

И вот что казалось очень странным. Она ведь потеряла мужа и отца менее чем за два месяца, однако она больше не чувствовала себя одинокой. Женщина знала, что они остались в ее душе, и это уверенность давала ей огромное утешение. После стольких лет неверия она вдруг поняла, почему люди ходят в церковь. Жизнь не ограничивается лишь блестящей мишурой материального мира, она намного глубже и богаче. Незримо существовал еще и духовный мир, жизнь после смерти, и это наполняло все ее существо совершенно новым смыслом. Кроме того, думала Памела, если она предстанет перед судом Господа, то неплохо бы уже сейчас начать искупать все свои грехи.

Селестрия вернулась в Лондон. Возвращение в родные пенаты и связанное с этим волнение были омрачены печальной вестью о смерти дедушки. Она смотрела сквозь окно такси и не ощущала ничего, кроме ужасной пустоты. Ей было очень жаль себя, ведь она потеряла двух близких людей в течение каких-то нескольких недель. Однако Селестрии стало намного легче, когда она наконец очутилась дома, на маминой кровати, слушая рассказ о побеге Лотти с учителем музыки и о том, что Пенелопа впала в такую ярость, что теперь не желает даже слышать о беглянке.

— Бедняжка Лотти совершила непростительную ошибку, — резюмировала Памела. — Что за жизнь ее ждет с каким-то обыкновенным учителем музыки? Где они будут жить? Не могу себе представить, чтобы они были счастливы в Майда Уэйл.

Селестрия ликовала: в отличие от матери она восхищалась храбрым поступком двоюродной сестры. Бросить вызов тетушке Пенелопе было равносильно подвигу.

— А почему это вы все считаете, что счастье напрямую зависит только от количества денег?

— Потому что лишь с помощью денег можно обрести свободу.

— Но только не от ее матери! — усмехнувшись, сказала Селестрия.

— Я постараюсь быть доброй и сделаю вид, что ничего не слышала.

— А почему ты пытаешься быть доброй? Ведь это стоит ужасных усилий.

Фыркнув, Памела положила свою собачку на колени.

— Я обрела Господа, — сказала она. Селестрия поморщилась, явно не веря ее словам. — Не кривляйся, дорогая. У меня было видение в ночь, когда умер твой дедушка. Он явился ко мне.

Девушка вдруг стала серьезной.

— Правда?

— Да. Он улыбнулся своей широкой улыбкой и сказал, что всегда будет рядом. Все казалось таким правдоподобным, что не подлежало никакому сомнению. А утром меня разбудил телефонный звонок, и я узнала, что он умер во сне. Значит, где-то на небесах существует Господь, и твой дедушка сейчас находится там. Я так же удивлена, как и ты. Однако я дала обещание быть лучше, потому что когда я умру, то хочу быть рядом с ним. Какой смысл мне быть в аду с твоим отцом, если можно жить в раю со своим папой?

— Мама, но мой отец не в аду!

— Наверняка в аду. Надеюсь, ненадолго, конечно, так как мы будем молиться о спасении его души.

Селестрии захотелось рассказать ей правду, но она знала, что мать ей просто не поверит.

— А когда похороны?

— В субботу. Моя мать приедет из Нью-Йорка. Она очень расстроена, что ее не оказалось рядом, когда это случилось. В любом случае у тебя несколько дней, чтобы прийти в себя после поездки, а затем мы отправимся в Шотландию. Мы остановимся в замке. Конечно же, мне придется его продать, ведь маме он не нравится.

— Ты уверена, что не хочешь там жить?

Памела метнула на нее взгляд, выражающий неподдельное презрение.

— Это отвратительная груда камней. Ума не приложу, зачем нужно было его покупать, ведь отец практически там не жил.

— Я должна была очень многое рассказать ему, — печально произнесла Селестрия. И, похолодев от ужаса, вдруг вспомнила о письме, которое послала деду. Оно, вероятно, пришло, когда его уже не было в живых. А что, если мать обнаружит его? Ком застрял у нее в горле. Она найдет письмо и уничтожит, как только они приедут в Шотландию.

— Не сомневаюсь, что это так. Но если ты хочешь пообщаться с ним, это не так уж и невозможно, помни, что он по-прежнему где-то рядом.

Селестрия с удивлением посмотрела на нее.

— Мама, такое ощущение, что вместо тебя говорит кто-то другой!

— Так оно и есть, — серьезно произнесла Памела. — Я открыла душу Богу и стала другим человеком. Как прошла твоя поездка, милая? Уэйни удалось наладить контакт с итальянцами, которых она так боялась?

— Мама, — осторожно сказала Селестрия, — она все еще в Италии.

— Ты добиралась домой самостоятельно?

— Но я ведь не ребенок, мам!

— И что же она, скажи на милость, там делает?

— Она выходит замуж за одного из этих итальянцев.

Памела прекратила гладить Пучи и поднесла руку к губам.

— Ты шутишь надо мной! Уэйни?!

— Это сущая правда. Уэйни не вернется.

— Куда катится этот мир? Я всех теряю.

Селестрия понимала, что нельзя сейчас рассказывать маме о Хэмише.

— Она очень счастлива. Ты вот обрела Господа, а Уэйни нашла свою любовь. Вместе они, как парочка голубков. Кажется, Уэйни сбросила несколько десятков лет.

— Ты тоже как-то изменилась, — произнесла Памела, подозрительно сощурив глаза. — Надеюсь, ты-то хоть ни в кого не влюбилась? — Селестрия опустила глаза и стала теребить декоративные кисточки на мамином покрывале с лиственным орнаментом.

— Я прекрасно отдохнула.

— Кстати, Гарри вернулся в Итон. Это лучшее место для него. Заведующий пансионом при школе позвонил мне и сказал, что у него все идет прекрасно, он окружен друзьями и ему некогда думать о плохом. Кстати, звонил Эйдан Куни, он хотел узнать, когда ты приезжаешь. Почему ты ему не позвонила? Помни, что он прекрасная партия и точно находится на самой вершине животной иерархии. Мне нужно идти, дорогая. Я должна сделать прическу, не хочу опаздывать.

Селестрия знала, что рано или поздно ей придется встретиться с Эйданом. Но теперь, даже если бы Хэмиш навсегда исчез из ее жизни, она уже не смогла бы выйти за Эйдана. Дафни была права. Зачем соглашаться на брак с человеком, с которым не чувствуешь, как под ногами дрожит земля?

Селестрия набрала номер своего поклонника, и он предложил ей пообедать в Найтбридже.

— Милая, мне ужасно жаль, что скончался твой дедушка, хотя, надо признать, он прожил очень счастливую, насыщенную жизнь.

— Спасибо, Эйдан.

— Ты теперь богатая наследница. И мне не нужно спасать тебя от бедности.

Селестрия почувствовала себя крайне неловко. И вовсе не от откровенности молодого человека, а потому что поняла, насколько сильно ее изменила Италия. Пару недель назад она, вероятно, лишь посмеялась бы над его словами.

— Мне его так не хватает…

— Теперь я позабочусь о тебе, моя милая.

Положив трубку, Селестрия вдруг поняла, что не нуждается больше ни в чьей заботе, она и сама в состоянии о себе позаботиться. Набрав ванну, она погрузилась в воду, и первое, что она увидела перед собой, закрыв глаза, был Хэмиш. Он появился словно из тумана, его лицо было торжественно-серьезным, в зеленых глазах угадывались сосредоточенность и беспокойство, а растрепанные волосы стояли торчком. И сейчас Селестрия ощущала вовсе не запах розового масла, а аромат сосен. В ее ушах звенел щебет птиц, доносящийся с веток миндаля, лай собак со стороны дороги, а в памяти всплыла мирная тишина, царящая в городе мертвых. Апулия перевернула ей душу, да так, что теперь душа не находила себе места здесь, в Англии. Разница между жизнью в Лондоне и жизнью в Италии была очень ощутимой. Однако в ее сердце закрался страх, что одной любви Хэмиша будет недостаточно. Возможно, даже для нее эта авантюра окажется слишком рискованной. И не проще ли попытаться собрать осколки ее прежней жизни?

Она ожидала Эйдана в холле. Дом больше не напоминал семейный очаг. Без Монти он казался пустым, как будто отец был в нем главной нотой, без которой аккорд распался. Услышав звонок в дверь, Селестрия схватила сумочку, уверенная в том, что это Эйдан, но, к своему удивлению, обнаружила посыльного с огромнейшим букетом лилий. Уткнувшись в них носом, она вдохнула аромат цветов, который напомнил ей об Италии.

— Так похоже на Эйдана, — сказала она, вручая их Годфри. — Ты поставишь цветы в воду? И отнеси их, пожалуйста, в мою комнату. Они прекрасны.

— Непременно, мисс Селестрия, — ответил Годфри, все никак не решаясь спросить о миссис Уэйнбридж. Верно ли то, что она никогда не вернется назад? На какое-то мгновение он замешкался, и Селестрия поняла, в чем дело.

— Миссис Уэйнбридж выходит замуж за итальянца, с которым познакомилась в Апулии, — сказала она. Глаза старика расширились. — Италия изменила ее, Годфри. — Она задумчиво вздохнула, и ее взгляд упал на лилии. — Она и меня сильно изменила.

Годфри удалился с букетом, а девушка продолжала ждать. Наконец приехал Эйдан и, перескакивая через ступеньку, подбежал к парадной двери. Его лицо расплылось в широкой улыбке. Селестрия уже и подзабыла, насколько он хорош собой.

— Милая! — воскликнул он, обнимая ее. — Ты прекрасно выглядишь! Боже, как же здорово, что ты вернулась, моя хорошая! — Он поцеловал ее в губы, и Селестрия была так ошарашена, что даже забыла поблагодарить его за лилии. — Я отвезу тебя в отель «Ритц», — сказал он. — Все самое лучшее для моей невесты.

Очутившись в его объятиях, она почувствовала странное спокойствие. Это ощущение возникает, когда надеваешь до боли знакомые старые тапочки.

— А я думала, что мы пообедаем в Найтбридже.

— Планы изменились. — Селестрии не хотелось ехать в «Ритц». Ведь это лишь всколыхнет воспоминания о дедушке. — У меня для тебя сюрприз. — Он ухмыльнулся, явно довольный собой.

— Ну, к чему эти хлопоты, — произнесла она, думая, как лучше выбрать момент и сообщить ему, что она не выйдет за него замуж. Открыв дверь машины, он помог ей сесть. Когда-то она получала удовольствие от прогулок в его блестящем зеленом «остине хили», а сейчас ее сердце тосковало по Нуззо, его лошади и повозке.

Когда они прибыли в отель, их поприветствовал портье, обхватив руку Селестрии обеими ладонями.

— Я испытывал к мистеру Бэнкрофту самое глубокое уважение, мисс, — произнес он, и на его лице появилось чувство сострадания и сожаления. — Нам всем здесь будет его очень не хватать.

— Большое вам спасибо, — ответила Селестрия. Лучше бы они отправились в любое другое место в Лондоне, но только не в дедушкин любимый зал! Мистер Уиндторн тотчас примчался поприветствовать их, ступая по устланному коврами полу.

— Нам всем так жаль вашего дедушку, мисс Монтегю. Без него сияние Лондона не будет таким ярким, как раньше.

Эйдан взял Селестрию за руку, и они в сопровождении служащих пошли по коридору мимо чайной комнаты, где она часто ела лепешки с джемом вместе с дедушкой, и очутились в огромной столовой.

— Я выбрал для вас столик за углом, чтобы вам никто не мешал, — сказал мистер Уиндторн, подмигнув Эйдану. В голове Селестрии вдруг промелькнула очень неприятная догадка. Казалось, оба сговорились. Она вспомнила, что Эйдан упоминал о сюрпризе, который приготовил для нее. Неужели он уже объявил об их помолвке, не сказав ей об этом ни слова?

Когда они свернули за угол, Селестрия увидела родственников и друзей, сидящих за длинным столом. Внутри у нее все оборвалось. Время для знакомства с его родителями было не самым подходящим. Все встали и захлопали, лица людей светились от восторга.

— Дорогая, ну почему ты мне ничего не рассказала? — вскрикнула Памела, бросаясь к ней, чтобы обнять. — Я так счастлива! Свадьба весной, и я уже договорилась о дне венчания в церкви. — Селестрия чуть не упала в обморок. Все зашло слишком далеко. Руки матери, как щупальца, обхватили ее тело, и ей показалось, что ее поглотило облако туберозы. — У тебя будет самое ослепительное свадебное торжество, дорогая. Мой папа так хотел этого!

Селестрия знала, что дедушка хотел только того, чего хотела Селестрия. Медленным шагом она двигалась вдоль стола, приветствуя каждого улыбкой и поцелуем, но на самом деле готова была провалиться сквозь землю.

— Я рада с вами познакомиться, — ласково произнесла мать Эйдана, целуя ее. — Это счастливейший день в моей жизни. — Селестрия собиралась сделать этот день самым несчастливым для них. Отец Эйдана тоже поцеловал ее, и Селестрии стало тошно. Случись все иначе, она бы полюбила семью Эйдана.

— Право, Эйдан, — наконец сказала она, садясь, — вполне можно было обойтись цветами.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Цветами? Какими цветами?

— Лилиями, которые мне принесли сегодня утром.

Эйдан выглядел смущенным.

— Я не посылал тебе цветов. — Он обратился к Памеле. — Вы случайно не знаете, кто прислал цветы моей невесте?

— О! — произнесла Селестрия, пожав плечами. — Возможно, они предназначались не мне. Я просто не прочитала записку.

— Они наверняка для меня. Я получаю теперь так много писем с соболезнованиями. Люди очень к нам добры, — сказала Памела, слишком взволнованная предстоящим событием, чтобы заострять внимание на такой незначительной детали. Селестрия же пристально смотрела в бокал с шампанским. Она знала, что цветы прислали не ее матери. Она вспомнила аромат лилий, витающий в городе мертвых, и улыбка скользнула по ее лицу.

— Думаю, что свадьбу лучше сыграть в Лондоне, не так ли, дорогая? — весело продолжала ее мать.

— В Лондоне?

— Ну, до меня дошел слух, что Арчи продает Пендрифт, — прошептала чуть слышно она.

Это вывело Селестрию из состояния мечтательности.

— Продает Пендрифт?

— Мне не следовало бы говорить, — добавила быстро Памела, пожалев, что проболталась. Ее дочь внезапно побледнела, а ведь это лучший день ее жизни. — Думаю, что цветущий Лондон весной просто великолепен…

Селестрия встала.

— Пожалуйста, извините меня, — сказала она, явно взволнованная. Эйдан напрягся, Памела встревожилась, остальные гости смотрели с недоумением, наблюдая, как она покидает зал.

— Я пойду за ней, — произнесла, вставая, Памела. — Видимо, она не смогла справиться с чувствами. Не беспокойся, — сказала она Эйдану. — Мы вернемся через минуту.

Памела увидела Селестрию в холле, где она ожидала в гардеробе, когда ей выдадут пальто.

— Ты не можешь просто так взять и уйти.

— Я не выйду за Эйдана! — сказала Селестрия. — Произошла ужасная ошибка. Я люблю Хэмиша.

— Хэмиша?

— Хэмиша Макклауда.

— Кто он, черт побери, такой?

— Он шотландец.

— Да я даже не знаю его! — Памела схватилась за горло, как будто ей нечем было дышать.

Селестрия тщетно пыталась скрыть улыбку.

— Ну, ему далеко за тридцать, он вдовец, ходит с палкой, не расчесывается, талантливый художник без гроша за душой, но когда я рядом с ним, земля дрожит, трясется и вертится у меня под ногами. У него ужасный нрав, но ранимое и страстное сердце. В считанные минуты я потеряла голову, несмотря на все мои старания не влюбляться в него.

И пока Памела пыталась что-то сказать в ответ на эту тираду, размашистым шагом к ним подошел Эйдан.

— Что происходит? — спросил он, наблюдая, как Селестрия надевает пальто. — Куда ты собралась?

— Тебе не следовало устраивать это представление! — гневно воскликнула она.

— Я приготовил сюрприз, думая, что тебе понравится.

— Я не могу стать твоей женой, — сказала она, и ей наконец-то удалось найти нужный тон и момент.

— Почему же? — Эйдан словно обезумел.

— Потому что я не люблю тебя, Эйдан. Ты мне нравишься, но этого недостаточно.

— Но я могу сделать тебя счастливой, — сказал он в отчаянии, прижимая ее к себе. Мистер Уиндторн наблюдал за этой драмой из-за конторки.

— Я знаю, что можешь, — произнесла она, отстраняясь от него. — Но я хочу большего и тебе советую то же.

— Но я люблю тебя.

— Мне жаль.

— Дорогая, тебе нужно хорошенько подумать над этим, — вмешалась в разговор Памела, к которой наконец вернулся голос. — Еще не слишком поздно передумать. Ты потеряла отца и дедушку. Неудивительно, что ты немного не в себе. Давай пойдем домой и спокойно обговорим это, там уж за нами точно не будут подсматривать никакие служащие. — Мистер Уиндторн отвернулся, слегка кашлянув и сделав вид, что не замечает их.

— Здесь больше нечего обсуждать. Мое решение — бесповоротное, и, уж поверьте мне, никогда я не рассуждала более здраво, чем сейчас. Если смерть чему-то и способна научить, так это тому, что в жизни ничего важнее, чем любовь, просто нет. А нажитое богатство невозможно унести с собой в могилу. — И как раз при этих словах ее осенила неожиданная мысль. — Мама, ты ведь никогда не говорила, что дядя Арчи находится в затруднительном положении.

— Его проблемы нас не касаются.

— Если бы папа был жив, он никогда бы не позволил продать Пендрифт.

Эйдан сжимал кулаки, он был в гневе, оттого что они, казалось, забыли о нем.

— Но его больше нет с нами. Да у него и не было денег, ты ведь знаешь об этом не хуже меня, — раздраженно проговорила она.

— Но у нас есть средства.

Памела сощурила глаза.

— Ты теперь очень богатая женщина. Держу пари, твой Гарри Макклауд очень обрадуется, узнав об этом! — Она схватила Эйдана за руку. — Этот молодой человек достаточно обеспечен, чтобы как следует позаботиться о тебе, Селестрия, и его чувства никак не зависят от наследства твоего дедушки. Думаю, что твой Гарри Макклауд сочтет за оскорбление, если его будет содержать женщина!

— Ну, это как раз не проблема.

— Что ты имеешь в виду?

— Если и у меня не будет денег, то мы окажемся с ним на равных. И, кстати, мам, его зовут Хэмиш Макклауд. — Она обратилась к Эйдану: — Мне жаль, действительно жаль. И сейчас я должна идти. — Она поспешила прочь, даже не обернувшись. Эйдан и Памела безмолвно наблюдали за ней.

Селестрия вернулась домой на Верхнюю Белграв-стрит в крайне возбужденном состоянии. Радость переполняла все ее существо, как горячий воздух наполняет шар, и она с трудом могла стоять на одном месте. Селестрия позвала Годфри. Старик вошел, слегка пошатываясь, явно перебрав вина за обедом.

— Годфри, скажи-ка мне, пожалуйста, а где записка, которая пришла вместе с цветами?

— Я ее выбросил, мисс Селестрия.

— Ну что ж, теперь пойди и найди ее. Мне бы хотелось на нее взглянуть.

Годфри ушел, а Селестрия принялась шагать по холлу, не в силах усидеть на месте. Спустя несколько минут он вернулся.

Девушка заглянула в маленький белый конвертик. Там лежала простая открытка, на которой было написало всего лишь несколько слов: «Ты — свет, льющийся из двери». Она приложила листок бумаги к губам.

— Дафни! — сказала Селестрия, улыбнувшись. Девушка поняла, что без участия старой женщины тут не обошлось. Годфри, недоумевая, посмотрел на нее.

— Что-нибудь еще, мисс Селестрия?

— Да, Годфри. В субботу после похорон я возвращаюсь в Италию. А сегодня я поеду в Пендрифт.

— Пендрифт, мисс Селестрия? — Теперь он окончательно был сбит с толку.

— Пожалуйста, скажи маме, что я сяду на поезд и успею вернуться к тому времени, когда нужно будет ехать в Шотландию.

— Вы очень устанете, мисс Селестрия! — воскликнул слуга, потрясенный ее грандиозными планами.

— Невозможно устать, когда ты счастлив, Годфри. А я по-настоящему счастлива.

Глава 33

Когда Селестрия приехала в Пендрифт, Джулия и Арчи сидели за чашкой кофе в гостиной в компании Элизабет, решившей поужинать вместе с ними. Девушка появилась в дверях со своей маленькой сумочкой, сияя от радости, как будто и не было бессонной ночи.

— Всем привет! — Она радостно улыбалась, явно наслаждаясь удивлением на их лицах.

— О Боже! Селестрия! — воскликнул Арчи, вставая ей навстречу. — Откуда ты взялась?

— Со станции, — ответила она. — Я взяла такси.

— Уже так поздно. Тебе следовало позвонить нам, — сказала Джулия, поднимаясь, чтобы поприветствовать ее. — Какая приятная неожиданность! Ты прекрасно выглядишь.

— Здравствуй, бабушка, — произнесла Селестрия, наклоняясь для поцелуя. Старушка улыбнулась, и Селестрия тотчас заметила, как она изменилась.

— Когда ты вернулась из Италии? — спросила Джулия.

— Сегодня утром.

— Должно быть, ты очень устала, — сказала она, заметив, что глаза племянницы блестят необычайно ярко.

— Совсем нет. Я поспала в поезде.

— И чем мы обязаны столь приятной неожиданности? — спросил Арчи. Селестрия никогда раньше не появлялась без предупреждения.

— Я бы хотела сначала выпить. Стаканчик вина был бы как нельзя кстати, — ответила девушка, оглядывая комнату, в которой она жила каждое лето, но которую никогда на самом деле не замечала. Арчи прошел к столику с напитками и наполнил для нее бокал. — Пендрифт — волшебный дом, — произнесла она.

— Он особенный, не правда ли? Другого такого нет, — заметил Арчи, его глаза при этом стали печальными.

— Он особенный из-за людей, которые живут в нем, — твердо сказала Элизабет, глядя на своего сына и невестку с гордостью. — Мы все оставили след в нем за многие годы. След своей любви.

Арчи протянул Селестрии бокал. Она сделала маленький глоток и почувствовала, как вино тонкой струйкой потекло в пустой желудок.

— Мама говорит, что вы хотите продать поместье.

— А откуда ей известно? — спросил Арчи, явно оскорбленный.

— Она, вероятно, знает этих отвратительных Уивелов, — сказала Джулия, закуривая сигарету. — Это неудивительно — она водит дружбу с такими, как они.

— Это правда, — стоически произнесла Элизабет. — Пендрифт в беде, больше к этому нечего добавить. — Сейчас она снова стала похожа на ворчливую рассерженную старуху.

— Я бы хотела выполнить обещание своего отца, — произнесла Селестрия. Все трое внимательно посмотрели на нее.

— Какое обещание? — удивилась Элизабет, взглянув на Арчи.

— Я слышала, как вы разговаривали с отцом в маленькой гостиной, — призналась она Джулии, нисколько не смутившись. — Папа сказал, что вытащит вас из беды.

— А! — произнесла Джулия. — Монти всегда был готов подставить плечо. — Она подняла глаза на мужа. — А сейчас его нет, и все рушится.

— Я теперь очень богата. Вместе с мамой и Гарри я унаследовала состояние своего деда. Я не хочу оставлять все огромное наследство себе, это больше, чем я могу потратить за всю жизнь, и к тому же мне оно вряд ли понадобится там, куда я еду! — От вина она чувствовала легкое и приятное головокружение. — Отец никогда бы не позволил вам продать Пендрифт.

— Это точно — никогда! — согласилась Элизабет, прищелкнув языком.

— И я тоже не позволю.

Джулия моргала, ее глаза блестели от слез.

— Ты действительно хочешь спасти наш дом? — спросила она, ошеломленная. — Я не знала, что тебе здесь нравится.

— Это не только ваш дом, это наш дом. Все мои самые счастливые воспоминания связаны с этим местом. Я просто никогда не понимала этого.

— Моя милая девочка, — произнесла Элизабет. — Господь и вправду явил чудо. Отец Далглиеш оказался прав — помощь приходит оттуда, откуда мы ее меньше всего ждем. А я-то думала, что ты самая эгоистичная из всех моих внуков.

— И папа был того же мнения, — сказала Селестрия. — Но, возможно, так оно и есть, потому что мой поступок доставляет мне удовольствие. Видите ли, я влюблена, и мой любимый мне совершенно не подходит по всем меркам высшего общества. Мама просто в ярости. Но будь дедушка жив, он бы одобрил мой выбор и посоветовал бы следовать зову сердца. Я не так уж сильно изменилась. Если бы я не была эгоисткой, то вышла бы за Эйдана Куни, только чтобы порадовать свою мать. Но не тут-то было, сразу же после дедушкиных похорон я возвращаюсь в Италию, а это уж точно сильно расстроит маму. — Она пожала плечами, как бы извиняясь.

— Бог мой, девочка! — неожиданно воскликнул Арчи, покрываясь румянцем. — Твой отец очень бы тобой гордился, Селестрия.

— Спасибо тебе, — кротко сказала Элизабет. — И благодарю тебя, Господь, за то, что ты дал Селестрии такое большое сердце. А теперь расскажи-ка нам, милая, о своем избраннике. Чем он занимается?

Возможно, все дело было в вине или в том, что Селестрия уже больше не нуждалась ни в чьем одобрении, но она так открыто, без прикрас начала рассказывать им о Хэмише, что даже когда Арчи уронил чашку с кофе и запачкал ковер, никто не стал его ругать.

На следующее утро Селестрия поздно проснулась от шума, доносившегося из сада. Малыш Баунси играл в мяч, гоняя его по газону, а неугомонный Пурди носился вокруг него. Она постояла минутку возле окна, выглядывая вниз. Ребенок от души развеселил ее: он бегал по траве на своих коротеньких ножках и беззаботно смеялся. Ей доставляло огромное удовольствие осознавать, что именно благодаря ей он вырастет в этих стенах, возможно, так никогда и не узнав, насколько реальной была опасность потерять родной кров. Она перевела взгляд на океан, невинно переливающийся в бледных лучах утреннего солнца. Из всей семьи только ей было доподлинно известно, что отец не утонул. И лишь она одна знала, насколько чудовищной была его ложь. Однако, спасая Пендрифт, она как бы стирала из памяти часть его злого умысла, сохраняя его в воспоминаниях родственников таким, каким она любила его и хотела помнить. Никто не мог бы поступить мудрее. Они все будут благодарить ее, предполагая, что она просто переняла эстафету там, где Монти сошел с дистанции, и осуществила лишь то, что отец сам очень хотел сделать, но не смог из-за того, что его жизнь так трагически и скоропостижно оборвалась.

Но она знала, что изо дня в день будет задаваться одним и тем же вопросом, а именно: где он, чем занимается и принесла ли ему эта ложь счастье. Селестрия сомневалась, что возможно построить счастливую жизнь на фундаменте боли. Он, как последний эгоист, искал наслаждений, не обращая внимания на сердца, которые разбивал на своем пути. Но теперь-то она больше не позволит ему причинить боль ее семье. И мысль о том, что домочадцы навсегда сохранят о нем светлую память, давало ей чувство глубочайшего удовлетворения.

Направляясь через газон к извилистой тропинке, спускающейся к морю, она вдруг почувствовала, как мяч ударил ее по голени. Баунси завизжал от смеха.

— Исфините, — прошепелявил он так же мило, как и всегда. Пурди в два прыжка очутился рядом и схватил мячик.

— У тебя хороший удар. Думаю, ты станешь отличным футболистом. — Малыш, подпрыгивая, подошел к ней. — Вижу, мама от тебя теперь не отходит ни на шаг, — сказала Селестрия, вспоминая тот случай на пляже, когда из-за оплошности Нэнни он запросто мог утонуть.

— Мама — мой лучший друг, — ответил он, и тут Пурди пронесся мимо и чуть не сбил его с ног. Баунси помчался за собакой, пытаясь ухватить ее за хвост.

— А бабушка? — спросила Селестрия с озорной интонацией.

— Бабушка игляет со мной, а папа подблясывает меня в воздух.

— Держу пари, что бабушка не играет в футбол.

— Бабушка очень сталенькая, — с невинным видом сказал он. — Со мной игляют Уилфлид и Сэм, а еще Пулди, — добавил он, побежав на своих ножках-пружинках к мячу. Он ударил по нему, и тот взлетел над травой. Пурди бросился за ним, а Баунси пустился вдогонку за Пурди.

Подняв глаза, девушка увидела, как Джулия наблюдает за ней из окна гостиной. Для женщины подарок Селестрии был, пожалуй, наиболее ценным. Ведь Пендрифт прежде всего являлся семейным очагом для ее детей.

Селестрия сидела на песчаном пляже, наслаждаясь одиночеством и мягким ритмом волн. Она мысленно унеслась в далекие дни своего детства, когда проводила в этом месте каждое лето. Теперь она понимала, что уже вряд ли приедет сюда снова. Одна страница жизни перевернута, и время начаться другой. Она не знала, что уготовила ей судьба, но в одном была уверена: имея достаточно мужества и терпения, она обретет с Хэмишем счастье.

Внезапно она услышала за спиной знакомый голос. Резко обернувшись, Селестрия увидела отца Далглиеша, направляющегося к ней размашистым шагом.

— Мне сказали, что я могу найти вас здесь, — крикнул он, стараясь заглушить шум океана. — Не возражаете, если я присяду?

— Пожалуйста, — ответила она, наблюдая, как священник опускается рядом.

— Какая приятная неожиданность! — произнес он, немного переведя дух. — Джулия рассказала мне, что вы спасли Пендрифт. Ваш подарок — это поступок великодушного человека!

— Да нет же, — возразила Селестрия. — Просто дедушка сделал меня богатой наследницей, и мне приятно, что я могу помочь. Да и папа одобрил бы мое решение.

— Конечно-конечно, — поспешно произнес он. — Уверен, что он бы гордился своей дочерью. — Повисла долгая пауза. Сняв очки, он вынул платок и потер им стекла. — Как Италия?

— Она прекрасна, — ответила девушка.

— Я ничего не знаю об Апулии. На что она похожа?

— Там сухой климат, каменистая равнинная местность, много скал. Есть места, очень напоминающие Корнуолл, только с той разницей, что солнце светит ярче да небо невероятно синего цвета. — И пока она рассказывала о кладбище, о маленькой церкви, примыкающей к Конвенто, в ней крепла уверенность в том, что ее сердце принадлежит Апулии, несмотря на все горести, выпавшие там на долю Хэмиша. Если бы не Наталия, он бы не стал таким, каким был сейчас, но именно благодаря Наталии она и полюбила его за его страдания. Возможно, Селестрия никогда бы не смогла столь сильно измениться, не встреть она Фредди, Гайтано и Дафни. Какой смысл бежать от всего этого?

— Вы выглядите очень посвежевшей, — произнес он, надевая очки. Так оно и было. Она стала еще красивее с того момента, как он видел ее последний раз. После поездки исчезла ненужная нервозность, как будто в Италии ее душа наконец обрела покой. — Я хотел поговорить с вами после того, как вы тогда убежали, — начал он, но Селестрия остановила его, коснувшись его руки.

— Пожалуйста, святой отец. Мне так стыдно. Я не отдавала отчета в своих поступках и вела себя, как последняя дура.

— Вы были сбиты с толку, и это легко понять. Я собирался поговорить с вами, так как не хотел, чтобы вы чувствовали себя смущенной. Но вы уехали…

— Я потом еще долго вспоминала ваши глаза.

— Мои глаза?

— Да, вы смотрели на меня с таким участием, и все же в ваших глазах я видела отражение своего собственного уродства.

Он помотал головой.

— Вы прекрасны!

— Может, вы правы относительно моей внешности, но в душе я далека от совершенства. Даже мой собственный отец считал меня избалованной и отличающейся высокими запросами. Мама вот уверена, что она резко изменилась, потому что ей было видение моего дедушки как раз в ночь, когда он умер.

— Правда?

— Да, она считает, что нашла Бога и стала другой, но я думаю, что она осталась прежней. Наверное, некоторые люди не могут измениться, как бы ни старались это сделать. Я все же стала другой благодаря Италии, которая изменила меня. Но как бы я ни любила Пендрифт, я чувствую, что меня вырвали из этого места, как будто я ему больше не принадлежу.

— Это потому что многое из того, что было вам дорого, изменилось.

— Я знаю. Мой отец одним своим присутствием заполнял все, а без него это место стало пустым.

— Просто нужно время.

Она затрясла головой, и ее волосы упали на плечи золотыми кудрями.

— Нет, я собираюсь обратно в Апулию.

Он вскинул брови.

— Вы собираетесь вернуться?

— Да. Я встретила мужчину, святой отец.

— Вот как… — Он постарался скрыть свое разочарование.

— Я ему нужна.

— А он? Он вам нужен?

— Больше, чем я думала.

— Ну, тогда вы должны ехать. Но по вам здесь будут скучать.

Она улыбнулась с видом человека, который знает, что имеет в виду собеседник.

— Вы будете по мне скучать, не так ли?

Он застенчиво улыбнулся.

— Да. Но я буду счастлив знать, что вы счастливы. Наверное, напрасно ожидать, что вы останетесь в месте, которое причинило вам столько боли и страданий.

— Нет, неправда. Это место взрастило меня. Я его люблю сейчас больше, чем когда-либо. Однако и Апулию я люблю. Я думала, что захочу покинуть ее и начать все сначала в каком-нибудь другом месте, но я не желаю бежать оттуда, где мне представился шанс начать новую жизнь. — Она была как никогда откровенна, хотя чувствовала, что отец Далглиеш не в состоянии понять ее до конца. — Если бы не Апулия, я бы, наверное, стала похожа на мать, и только представьте себе, каким бы я была чудовищем! Мама и раньше не была идеальной, но сейчас, когда ей кажется, что она нашла Господа, ее характер станет еще невыносимей. Будьте готовы к сюрпризам: скоро она приедет сюда с охапкой цветов и с сумками для пожертвований.

— А когда вы уезжаете?

— Завтра утром.

— Тогда не прогуляться ли нам, как прежде? Время ведь у нас есть? — спросил он.

— С удовольствием, — ответила она, вставая.

— И мне было бы приятно. Сегодня, по крайней мере, не идет дождь, — сказал он, направляясь вдоль пляжа к тропинке, ведущей к вершине утеса.

— Вижу, вы надели одинаковые носки, — рассмеялась она, беря его под руку.

— Вы заметили?

— Я всегда все замечаю, святой отец.

Хэмиш сидел в баре Саверио, играя в скопу с Леопольдо, Манфредо и Виталино. Шел дождь. Воздух внутри был спертым от дыма и влаги. Мужчины Марелатта собрались вокруг маленьких столиков, чтобы выпить кофе и пожаловаться друг другу на своих женщин. Хэмиш вспомнил вечер, когда он внезапно увидел здесь Селестрию, разговаривающую с Салазаром. И чувство гнева, охватившее его оттого, что дочь Роберта Монтегю посмела прийти сюда и посягнуть на его внутренний мир, почти что святая святых. Однако тогда же им овладело и непреодолимое желание защитить ее от всех бед, которые навалились на нее и были ей явно не по зубам. Он смотрел в свои карты и предавался воспоминаниям о том, как неожиданно Селестрия завладела его сердцем — с того самого мгновения, когда он увидел, как она проводит пальцами по виноградной лозе на надгробии Наталии. Она светилась очарованием так же ярко, как и те две свечи. Это очарование обезоруживало, и сейчас ему было стыдно за свою несдержанность. Впервые за три года он с болью осознал, в кого превратился. Тогда, узнав, что она дочь человека, который соблазнил его жену, он решил, что самое разумное — избегать ее. Хотя, зная себя достаточно хорошо, он понимал, что будет трудно сопротивляться новому чувству. Он хотел ее ненавидеть и не смог не влюбиться в нее. Она распахнула его сердце, полила медом его раны, ее острый ум и великодушное сострадание вернули ему веру и надежду на счастье. Вдруг опять появилось ощущение влюбленности, красота расцвела сквозь горе, подобно тому, как прекрасный цветок пробивается сквозь расщелины в камне. Он не поверил тогда ее беспечной улыбке и чистым серым глазам, как ему казалось, не способным на какую-либо самоотверженность. У него сложилось о ней неправильное мнение, и он долго обманывал себя. Сейчас он чувствовал себя совершенно иным человеком. Но вернется ли она к нему?

— О чем ты думаешь, Хэмиш? — резко спросил Леопольдо, потирая свой щетинистый подбородок. — Ты сегодня совсем не хочешь играть.

— Всему виной любовь, — ухмыльнувшись, сказал Виталино. — Может, еще глоток, чтобы утопить печаль в вине, мой друг?

— Я вовсе не печалюсь, — сказал Хэмиш, расплывшись в улыбке. — Я вас всех обыграю, вот увидите!

— Думаешь, тебе везет? — подшутил Манфредо. — Ты ведь до сих пор не выиграл ни одной партии! — Она заметил взгляд отца и пожал плечами.

— Вы разве не видите, он даже побрился? Только женщина способна сделать такое с мужчиной. Это настоящая трагедия, — засмеялся Виталино, качая головой. — Его не интересует игра, потому что он весь в мыслях о прекрасном ангеле женского пола.

— Если уж она заставила тебя побриться, то что же будет дальше?! — заревел Леопольдо.

Хэмиш рассмеялся, откинув голову, как лохматый лев. Но его одолевали сомнения.

— Она обладает надо мной такой властью, что способна сделать все что угодно, — сказал он, сдавшись.

— Даже разлучить тебя с нами? — решился произнести Виталино. Его улыбка застыла на лице. — Она бы не отважилась на такое, правда?

— А ты будешь по мне скучать? — пошутил Хэмиш, похлопывая его по спине.

Все разом рассмеялись, а Хэмиш вдруг вспомнил с печальным предчувствием свое категоричное заявление о том, что он принадлежит Марелатту и никогда и никуда отсюда не уедет.

Он вышел из бара с Виталино. Дождь прекратился, заставив блестеть влажную землю с запахом сахара. Тучи теперь отнесло ветром к морю, обнажив в небе, усыпанном звездами, огромную черную дыру, посреди которой во всем своем великолепии сияла одинокая луна. Хэмиш знал, что этот яркий шар всегда будет заставлять его думать о Селестрии.

— Я схожу с ума, — признался он своему другу. — Марелатт кажется без нее пустыней…

Виталино усмехнулся.

— Ты сам без нее кажешься пустыней.

— Я боюсь.

— Боишься?

— Что не нашел нужных слов для того, чтобы у нее был веский стимул вернуться ко мне.

— А сам ты не есть ли тот веский стимул?

— Мне следовало бы сказать ей, что я чувствую.

— А ты не сказал? Женщины хотят это знать.

Виталино, по всей видимости, считал себя в таких вопросах непревзойденным экспертом.

— Сказал недостаточно.

— Женщинам нужно немного поэзии. Ты здесь живешь сколько? И ты все еще не научился итальянскому способу добиваться женщин? Главное — слова, и еще важнее, как они произнесены. Вот почему итальянцы считаются самыми лучшими любовниками на земле. Мы знамениты этим. А ты слишком сдержан, ты экономишь на словах, в этом-то и проблема! Может быть, это из-за того, что ты шотландец, но запомни: женщины любят ушами и, чтобы заставить их полюбить, надо научиться находить нужные слова.

— Ты несешь какую-то ересь, Виталино.

— Но это ересь, которая еще никого не подводила. — Он выпятил вперед грудь, в то время как Хэмиш шел, сгорбившись. — Так ты считаешь, что она вернется в свой мир и забудет о тебе?

— Да. — Голос Хэмиша надломился. — Только когда человек покидает тебя, ты понимаешь, что он на самом деле значит для тебя.

— Не будь так строг с собой. Если она тебя любит, то вернется.

— Она очень молода, а молодость непостоянна.

— Но в то же время только молодые способны отдаться любви со всей страстью.

Хэмиш улыбнулся, вспомнив счастливые часы, когда они занимались любовью на склоне близ старой крепости.

— Это правда. — Он посмотрел на своего друга и покачал головой, как бы извиняясь. — Меня гложут сомнения. Ведь я нашел не похожую ни на кого девушку, и мне так страшно ее потерять.

— Понимаю. Я тебе даже завидую. Не успею я запасть на какую-нибудь красотку, как кто-то прямо из-под носа крадет ее у меня. Я провожу свою жизнь, гоняясь за призрачным счастьем и наступая на одни и те же грабли.

Они оба засмеялись. Виталино вдруг с удивлением заметил, что Хэмиш идет без палки.

— А почему это старичок больше ни на что не опирается? — спросил он.

— Она мне больше не нужна, — ответил Хэмиш.

— Я бы на твоем месте вернул палку назад. Ведь женщины очень любят уязвимых мужчин.

— Не смогу. Жена Виталино на ней улетела!

Виталино от всей души рассмеялся.

— Возможно, ты потерял свое сердце, но чувство юмора ты явно не потерял!

Глава 34

В день, когда хоронили Ричарда У Бэнкрофта, шел дождь. Небо было плотно затянуто серыми тучами, моросило. Сельский пейзаж выглядел безрадостным: деревья обнажились, и влажная земля была покрыта гниющей листвой. Но, несмотря на непогоду, на лацкане пиджака Памелы ярко сияли две бриллиантовые звезды, от света которых, казалось, рождалась радуга.

Церемония проходила в холодной каменной церкви в близлежащей деревне. Памела организовала доставку цветов и выглядела очень строго. Собралась почти вся деревня, многие приехали из города, прибыли даже те, кто был почти не знаком с эксцентричным американцем, купившим когда-то этот роскошный замок и так редко посещавшим его. Представители мелкопоместной знати, жившей по соседству, с которыми он охотился на куропаток и выслеживал оленей на протяжении многих лет, выходили из блестящих автомобилей в черных шляпах и костюмах, чтобы сказать последнее «прощай» человеку, общение с которым, пусть и недолгое, но приятное, оставило неизгладимый след в их памяти. Гарри утешал бабушку, которая прилетела из Америки, а Памела в своих молитвах заверяла отца, что в Нью-Йорке закажет грандиозную поминальную службу, где его будут поминать с большими почестями, чем в этом захолустном месте. Однако, с другой стороны, она понимала, что отец был теперь всего лишь бестелесным духом и его больше не могли интересовать такие земные мелочи.

К восхищению и удивлению Селестрии, прибыли Лотти и Фрэнсис. Памела радушно их встретила, решив быть хорошим человеком, особенно в Божьем доме. Кузины обнялись, обнаружив, что сейчас у них больше общего, чем когда-либо. Лотти похвасталась скромным кольцом, подаренным ей в честь помолвки, которое она носила вместе со своим обручальным.

— Мы поженились два дня назад в Кенте, — сообщила она. — Все было скромно, но очень красиво. Мои родители не приехали, и это их выбор, но Дэвид и Мелисса присутствовали. О Селестрия, я так счастлива!

— А как Мелисса?

— Если ты спрашиваешь, собираются ли они с Рафферти пойти по нашим стопам, то боюсь, что Мелисса дала задний ход.

— Их роман окончен?

— Она сдалась под давлением.

— Тети Антилопы?

Лотти кивнула.

— Она всегда хотела поступать правильно.

— Ну, это бабушка надвое сказала. — Селестрия ухмыльнулась. — Впереди еще столько времени, чтобы сделать что-то неправильное.

— Я скучала по твоему колкому чувству юмора, сестра. Мне кажется, что мы с тобой не виделись уже очень долго, — произнесла Лотти, сидя на скамье в церкви и держа ее за руку. Вернувшись в замок, они пили чай и рассказывали друг другу о себе. Лотти была счастлива, что Селестрии тоже удалось переступить через условности высшего общества. — Теперь я чувствую себя гораздо лучше, ведь получается, что я не единственная бунтарка в семье, — заключила она.

— От тебя действительно никто этого не ожидал, — сказала Селестрия. — Тебя считали мисс Паинькой, а вот я всегда была готова что-нибудь выкинуть.

— Например, выйти замуж за принца или герцога. Разве кому-нибудь могло прийти в голову, что ты влюбишься, как я, в музыканта, который гол как сокол?

— Мама все еще никак не свыкнется с этой мыслью. Она потрясена. Как ты думаешь, что случилось с нашей семьей?

— Наша семья тут ни при чем. Дело в смерти твоего отца: если бы он не умер, у меня бы никогда не хватило мужества решиться на побег с Фрэнсисом. Смерть дяди Монти научила меня, что жизнь коротка и драгоценна и что нельзя упускать свой шанс. Я так счастлива, что последовала зову своего сердца, а не твоему совету. Эдди Ричмонд никогда бы не смог сделать меня счастливой.

— С Эйданом Куни я тоже никогда бы не была счастлива, — согласилась Селестрия. — Правда, мне жаль, что я замутила всю эту воду и дала молодому человеку надежду, но, думаю, он когда-нибудь меня простит.

Лотти наклонилась вперед.

— Расскажи мне, Селестрия, что представляет собой Хэмиш.

— Он не похож ни на кого другого, — ответила она. — Дедушка бы одобрил мой выбор.

Памела сидела в библиотеке отца, в потертом кожаном кресле, в котором он, должно быть, коротал время после ужина, покуривая сигару возле камина, и размышляла о жизни. Решение дочери вернуться в Италию и выйти замуж за вдовца стало для нее неприятной неожиданностью. Селестрии следовало послушаться мать и выйти за Эйдана, в противном случае она будет потом раскаиваться всю жизнь. Памела всегда считала, что знает все лучше всех. По крайней мере, хоть Гарри не упорхнул из гнезда. Он был рассудительным мальчиком, находящимся на самой вершине иерархии, как и его отец.

Размышляя, она заметила небольшую стопку писем на столе, после чего встала и взяла их с намерением бросить в огонь. Однако один конверт, надписанный почерком Селестрии, привлек ее внимание. Взяв его в руки, Памела долго смотрела на него. Дочка не потрудилась ей написать ни строчки из Италии, и она почувствовала себя слегка обиженной. Перевернув конверт, она вскрыла его ногтем. Но в тот же миг поняла, что совершает грех: читать чужие письма нельзя, а она должна теперь быть праведницей! Письмо-то адресовано не ей. Это не ее дело. И Памела тяжело вздохнула, чувствуя, как мучительно в ней борются чувства любопытства и элементарной порядочности. «Держу пари, что она все рассказала ему в письме об этом Гарри Макклауде», — сердито подумала она. Памела барабанила по письму наманикюренными ноготками, раздумывая, что делать, выбирая между плохим человеком, которым она была, и хорошим человеком, которым она очень хотела быть.

Она перевела взгляд на огонь, пылающий за решеткой.

— Господи! — произнесла она с чувством разочарования. — Как же все-таки трудно быть хорошей. — Она решительно подошла к камину, сгорая от желания хоть краем глаза взглянуть на первые несколько строк. Селестрия никогда бы не узнала, да и ведь она же ее мать. Но Господь знает все! Она снова вздохнула и покачала головой. — Нет, я все-таки хочу попасть в рай! — сказала она, закатив глаза под потолок, затем собралась с духом, бросила письмо в огонь и долго наблюдала, как языки пламени пожирают его. Почувствовав себя вполне добродетельной, Памела вернулась в гостиную. «А теперь еще как-то нужно сделать вид, что я очень рада решению своей дочери выйти замуж за этого Макклауда», — подумала она и прошептала: «Господи, ну согласись, что моя дочь ведет себя крайне неблагоразумно, решившись на это!»

Вернувшись в холл, она увидела похожего на медведя мужчину, стоящего на коврике. Вода стекала с него ручьем. Волосы незнакомца были длинными, кожа смуглой, а одежда больше напоминала лохмотья. На ногах у него были легкие летние туфли, совершенно непригодные для шотландского климата и к тому же забрызганные краской. Она не на шутку испугалась и остановилась на почтительном расстоянии, подозревая, что он бродяга, который явился сюда без приглашения.

— Кто вы? — воскликнула женщина, оглядывая его с головы до ног с отвращением.

— Не имеет значения! — проревел он, глядя в сторону гостиной, из которой доносился шум голосов и вился дым дорогих сигарет.

— Вам туда нельзя! — воскликнула она. — Боже мой! — При этих словах он повернулся и внимательно посмотрел на нее, прищурив глаза. Догадавшись, что перед ним мать Селестрии, он приветливо улыбнулся. Памела изумилась столь внезапному перевоплощению и почувствовала, как румянец залил ее щеки. У него была чертовски обворожительная улыбка! Она перекрестилась.

— Не беспокойтесь, — произнес он. — Я пришел за Селестрией.

— Моей дочерью? — ахнула она. — Вы пришли… за Селестрией? — Памела почувствовала легкое головокружение. Сам дьявол во плоти пришел унести ее дитя.

— Меня зовут Хэмиш Макклауд.

Селестрия все еще сидела на диване, разговаривая с Лотти, когда в дверном проеме вдруг возник огромный силуэт Хэмиша. Она осеклась на полуслове, ощутив перемену в атмосфере гостиной. Лотти смотрела то на нее, то на дверь с отвисшей челюстью.

— Кто это?

Селестрия почувствовала, как у нее внутри все оборвалось еще до того, как она решилась взглянуть в его сторону. Наконец, набравшись решимости, она подняла взор и увидела его. Хэмиш стоял в дверях, ища ее глазами, глубокая морщина пролегла через его лоб. Сердце девушки переполнили одновременно радость и сострадание. Среди всех этих элегантных людей, пришедших на траурную церемонию, он в своей странной перепачканной одежде выглядел нелепо. Она поднялась навстречу, и он наконец увидел ее. С потеплевшим взглядом, с широкой обаятельной улыбкой, сразу же осветившей его лицо, Хэмиш раскрыл объятия и решительно зашагал через толпу людей, расступающихся перед ним в полном замешательстве.

— Ты приехал за мной! — выдохнула она, позволяя ему обнять себя и закружить над полом, так что ее ножки в черных туфельках на каблуках замелькали в воздухе. Подняв вуаль, приколотую к шляпе, она прижалась к нему губами. Запах любимого мужчины снова напомнил ей о Марелатте и обо всем том, что было хорошего в нем. Закрыв глаза, Селестрия ощутила головокружительный прилив чувств, окунувших ее в воспоминания о старой крепости, маленькой бухточке и тому особенному месту под сучковатым вечнозеленым деревом, где они впервые подарили друг другу свою любовь…

— Ты пришел, чтобы отвезти меня назад, — прошептала она, счастливая.

— Нет, я пришел, чтобы быть с тобой.

Она отстранилась и внимательно посмотрела на него.

— Ты смог бы остаться здесь ради меня?

— Я люблю тебя, Селестрия, и просто хочу быть с тобой. И мне уже все равно, где это будет. Я просто хочу сделать тебя счастливой. Без тебя я счастлив уже никогда не буду!

Она увидела в его глазах что-то новое, незнакомое, что-то похожее на голубое небо, сверкающее утром после шторма.

— А по-моему, ты сказал, что никогда не покинешь Марелатт.

— Только ты можешь заставить меня сделать это.

Памела стояла в дверях, уставившись на них с таким же недоумением, как и все остальные гости. В гостиной повисла тишина, и вдруг солнце вышло из-за туч и осветило комнату через окна ярким светом. Стало удивительно светло, несмотря на то что дождь все еще шел. Так, значит, это тот мужчина, который похитил сердце ее дочери! Она вздохнула, глядя на удивительный золотой свет, льющийся из окон. Памела никогда не одобрила бы выбора своей дочери, но она ясно ощущала незримое присутствие души покойного отца и чувствовала, что он бы сейчас был на стороне своей внучки.

— Давай поедем домой, — сказала Селестрия, и ее ноги вновь коснулись пола.

— И где же наш дом? — спросил Хэмиш, беря ее за руку.

— В Марелатте, — невозмутимо произнесла она.

Он выглядел удивленным.

— В Марелатте?

— Да. Мы принадлежим ему со всеми нашими воспоминаниями, как плохими, так и хорошими.

— Ты действительно так думаешь? — Счастливое выражение его лица наполнило ее сердце радостью.

— Я не приношу себя в жертву, Хэмиш. Я хочу жить там, хочу растить наших детей на том пляже, покрытом галькой. Я хочу показывать им ту луну, похожую на огромную головку сыра моцарелла. Ты сказал, что наши судьбы переплетены. Тогда Марелатт — это то место, неотъемлемой частью которого мы являемся.

— Так мы будем венчаться в церкви, прилегающей к Конвенто?

— Уэйни могла бы стать моей свидетельницей, — ответила она с озорной улыбкой. Они подошли к Памеле, которая все еще выглядела так, как будто встретилась с дьяволом.

— Меня зовут Хэмиш Макклауд, — повторил он, протягивая ей руку. — Нас как следует не представили друг другу.

Памеле понравилась Апулия. Поездка была долгой, и автомобиль «лансия фламиния», принадлежащий Гайтано, не мешало бы хорошенько помыть. Однако погода благоприятствовала, а Конвенто показался очаровательным, хотя по-деревенски грубоватым, но зато свадьба была такой, какую ни она, ни Гарри больше не видели за всю свою жизнь. Селестрия выглядела столь же прекрасной, как и когда-то Памела на своей собственной свадьбе, несмотря на то что ее платье было довольно-таки простым, сшитым в местной мастерской. Памела заметила, что Хэмиш ужасно нервничает, и это очень развеселило ее и даже заставило рассмеяться, что уже давно не случалось с ней, но главное — она понимала, что этот человек сделал Селестрию счастливой, и это было самым важным. Ее дочь спасла Пендрифт, но она не истратила все свое наследство. Это ведь так романтично — выйти замуж за художника, у которого в Венеции намечается выставка. Памела беспокоилась, что, возможно, это ни к чему не приведет, а им двоим нужно на что-то жить. Хотя, с другой стороны, судя по их скромному образу жизни в Марелатте, им вряд ли понадобится много.

Памела сходила в город мертвых по настоятельному совету этой эксцентричной особы, миссис Халифакс. Там пахло соснами, тающим воском и было очень спокойно. Она тут же ощутила присутствие Господа в узеньких аллейках среди каменных усыпальниц и была просто покорена теплым очарованием этого места. Памела случайно набрела на мавзолей, который стоял в стороне от остальных, и спустилась вниз по ступенькам, чтобы взглянуть, что внутри. Там стоял маленький алтарь и две свечи, чье пламя, по всей видимости, уже давно погасло. Хотя место было весьма симпатичным, от него почему-то веяло пустотой и пахло сыростью. Она повернулась к каменному надгробию, украшенному рельефной виноградной лозой, обильно усыпанной ягодами, и оно заставило ее задуматься о смысле жизни, рождении и бессмертии.

Селестрия и Хэмиш сидели у обрыва возле старой крепости, вглядываясь в даль моря, раскинувшегося перед ними, и им казалось, что так можно просидеть еще многие и многие годы. Голова девушки покоилась на его плече, а он держал руку жены в своей ладони, крутя скромное золотое колечко на ее безымянном пальце, символизирующее узы брака, которые никогда уже не смогут распасться. Они молчали, да и к чему были слова, когда сердца до краев переполняла любовь.

Яркий месяц появился на вечернем небосклоне. То, что им светил сейчас тонкий молодой рожок, а не круглая полная луна, не имело никакого значения. Впереди еще будет много полных лун, сияющих над Марелаттом. Закрыв глаза, Селестрия прижалась к возлюбленному, на душе у нее был покой. Наконец-то она дома, а дом ее всегда будет там, где Хэмиш.

Эпилог

Отец Далглиеш размышлял над тем, как быстро бежит время. Прошло уже пять лет с тех пор, как Селестрия уехала в Италию. Мало что изменилось в Пендрифте. Мерлин по-прежнему рассказывал скверные анекдоты в трактире «Корма корабля и пираты», а Тревор все так же тупо смеялся над ними. Джулия начала косметический ремонт Пендрифта, а Арчи для разнообразия сделал несколько удачных капиталовложений, с помощью которых прикупил еще земли, не прибегая к займу. Уилфрид и Сэм учились в университете, и в летнее время, когда Гарри приезжал к ним в гости, они, как и в прежние времена, ставили капканы, и, хотя в эти ловушки никто не попадался, они хвастались перед симпатичными соседскими девочками, загорающими на местном пляже, что поймали множество зверушек. Между Элизабет и Баунси установились очень близкие отношения. И теперь, когда старушка постепенно слепла, он сидел с ней на лужайке возле дома, доставшегося ей по наследству, и рассказывал, что он сегодня проходил в школе. А иногда даже читал ей школьные учебники, так что бабушка и внук никогда не скучали.

Отец Далглиеш часто вспоминал Селестрию. За ужином в Пендрифте нередко поднимали бокал за ее здоровье. Она спасла поместье, и за это его обитатели будут ей благодарны до конца своих дней. Смерть Монти никогда не обсуждалась, и не потому, что это была болезненная тема, но потому, что каждому хотелось вспоминать о нем только хорошее и что-то связанное лично с ним. Порой отец Далглиеш встречал кого-нибудь из членов семейства, задумчиво смотрящего в даль моря, и знал, что тот вспоминает Монти. И все же о нем принято было молчать, и Далглиеш никогда не нарушал этого негласного правила. Он редко думал о Монти, кроме, разве, того единственного случая в Мексике.

Священник ездил в отдаленную деревню Зихуатанейо, выполняя благотворительную миссию, заключавшуюся в распространении слова Божьего. На второй день визита он прогуливался вдоль пляжа, наслаждаясь одиночеством после тяжелого дня. Стоя на берегу и засунув руки в карманы, он глядел на темное море, как вдруг его внимание привлек человек, сидящий неподалеку на песке. Он махал рукой темнокожим ребятишкам, которые играли возле моря со своей матерью, симпатичной мулаткой в красном хлопчатобумажном платье. Они ему тоже помахали в ответ, продолжая что-то строить.

Отец Далглиеш подошел поближе. В этом человеке было что-то до боли знакомое. Он носил панаму как-то набекрень, а в руке держал дымящуюся сигару, небрежно вертя ее в пальцах. Он взглянул на священника — и этот взгляд, казалось, длился целую вечность. Внезапно мужчина игриво поднял шляпу. Отец Далглиеш затаил дыхание и в тот же миг понял, что его узнали. Лишь однажды он видел Роберта Монтегю, на вечеринке, посвященной пятидесятилетию Арчи, но этот мужчина с беззаботным выражением лица был точно он — Монти! «Не может быть», — подумал пораженный Далглиеш, пытаясь сообразить, что теперь делать. Однако мужчина поднялся с песка и широким шагом направился к своим детям. Отец Далглиеш затряс головой — этого не может быть, это просто невозможно!

Вечернее солнце по-прежнему было очень жарким. Священника бросило в пот. Что делать: подойти и поговорить с ним? Или притвориться, что не узнал? А может, удивительное, потрясающее сходство двух людей — это простое совпадение?

Пока он размышлял, мужчина стоял и смотрел в даль моря, погруженный в свои мысли. Затем припал к земле и провел пальцем по мокрому песку. Минуту он будто колебался, потом посмотрел в сторону священника прищуренными от солнца глазами, после чего встал и, взяв за руку меньшего ребенка, покинул пляж вместе со своей женой-мулаткой и старшим сыном. И больше не обернулся.

Далглиеш с печалью глядел им вслед, пока семейство не скрылось из виду, а потом подошел к тому месту, где мужчина что-то написал на песке. Он хотел, чтобы эти слова увидел священник. Он присел на корточки, под ложечкой ныло от ощущения того, что он упустил возможность, которая вряд ли еще когда-нибудь представится.

Он едва успел прочесть два слова, когда злодейка волна нахлынула на берег и смыла написанное. Всего лишь два слова: «ПРОСТИТЕ МЕНЯ».

Романы серии сага — это потрясающие жизненные истории о людях разных стран и исторических эпох, которые жили, дышали и воспринимали мир по-своему. Но герой каждого из них — пример силы духа, верности убеждениям, умения находить выход из сложных ситуаций и щекотливых положений. Эти истории рассказаны писателями, вложившими в свои произведения то, что подсказывало им сердце. Романы удостоены не только официальных литературных наград, но и премий, учрежденных читательскими клубами.

Санта Монтефиоре родилась в 1970 году в Великобритании и с детства мечтала стать писательницей. Образование получила в Шерборнской школе для девочек, тогда же начала сочинять рассказы о своих подругах. В 1998 году Санта вышла замуж за историка и писателя Симона Монтефиоре. С тех пор союз двух талантливых писателей радует читателей все новыми и новыми бестселлерами.

Эпическая любовная история, темные и таинственные экзотические места и очарование эпохи — фирменные черты стиля Санты Монтефиоре. Позвольте восхитительному повествованию перенести вас в мир любви…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

От англ. bounce — прыжок. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Конвенто (итал.) — монастырь.

3

Карточная игра.

Content

Санта Монтефиоре
Найти тебя

Предисловие

От автора

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 2

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания