Суннатулла Анарбаев

Серебряный блеск Лысой горы

Часть первая

Плач ребенка

Глава первая

Аксай как сама жизнь: он течет, не останавливаясь, преодолевая бесчисленные преграды. С двух сторон над ним нависли скалы, и кажется, вот-вот они оборвутся в реку, а Аксай, вздрагивая и с ревом бросаясь с камня на камень, словно взывает о помощи.

По берегам — низкие домишки из камня и глины с саманной кровлей. Это кишлак. Он даже не имеет своего имени. Хлеб насущный дает кишлаку река, она дала ему и свое имя — Аксай. Летом прячет он жалкий вид свой в густой листве деревьев, а зимой все покрывается снегом.

Один лишь дом Максума бросается в глаза своим богатым убранством. Мечеть, сверкающая голубизной, как купол усыпальницы Тамерлана, осталась от отца Максума — Ишан-бобо.

Богат Максум. Его фруктовые сады, радующие глаз, раскинулись по берегам реки, а виноградники окружают кишлак со всех сторон. Если в страду вы спросите у косаря, чьи это поля, на которых тучные колосья склонили к земле свои головы, он ответит вам — Максума. И знайте: это его стада баранов и косяки лошадей зимой пасутся вокруг Аксая, а летом поднимаются на обширные пастбища к серебристым вершинам Кашка-тава — Лысой горы.

...Рассказывают, что один из предков Максума, богатый и почтенный Гаиб-ата, был мюридом[1] самого Хазрат-султана. Вот история этого предка.

Во времена одного из эмиров дехкане хотели провести воду из Аксая через горы в кишлак. И увидели люди, что к ним приближается дервиш в отрепьях, высокой шапке, с хурджином[2] на плечах и кашкилом[3] на поясе.

— Чтобы сопутствовала вам во всем удача, — сказал дервиш, — поделитесь и со мной землей и водой.

А люди, копавшие канал, усталые и изнуренные, озлобленные огромными трудностями, страдающие от голода и жары, которая просолила их одежду, ответили ему:

— Иди своей дорогой!

Произнеся фатиху[4], дервиш ушел.

А ночью произошло страшное землетрясение. Придя утром, дехкане увидели, что их труд пропал даром: земля засыпала канал. Богобоязненные старики с отчаяньем били себя в грудь, вспоминая дервиша.

— Аллах наказал нас за то, что мы обидели святого человека. Иначе бы канал не засыпало. Нужно вернуть дервиша!

Два джигита помчались с быстротой джейранов и, как птицы взлетев на вершины Кашка-тава, увидели далеко на равнине черную точку. Это был дервиш. Догнав его, они низко склонились перед ним:

— Святой отец, возьмите себе что хотите, только вернитесь!

Дервиш не обратил на них внимания. Словно никого не видя, он, брызжа слюной, произнес:

— О боже! — и прошел мимо.

Оба джигита растерянно посмотрели друг на друга. Возвращаться с пустыми руками им было стыдно. Тогда один из них, более сообразительный и энергичный, сиял с себя мешок, служивший ему поясом, открыл его и сказал другому:

— Клади его сюда!

Тот быстро схватил дервиша и затолкал его в мешок. Так, неся дервиша по очереди, они вернулись в кишлак. И дервиш остался жить в кишлаке. Ему дали землю и воду, он обзавелся семьей. Когда он дожил до лет пророка[5],. то, как и Хазрат-султан, ушел жить в подземелье и больше оттуда не выходил. Поэтому его и прозвали «Гаиб-ата», что значит «исчезнувший святой». От него и ведет свою родословную род Максума. А двух джигитов прозвали «турва хайли» — «племя мешочников». Это прозвище переходило из поколения в поколение. Оно вместе с голодом и нищетой, словно клещ, вцепилось в этот род. «Бог покарал их», — говорили люди. А род пришельца дервиша — «благословенный богом» — богател с каждым днем.

Пастух Максума Бабакул происходил из рода «мешочников». В год рождения Бабакула умер его дедушка. Чтобы похоронить его, отцу Бабакула пришлось влезть в долги. А затем клочок земли величиной с ладонь и единственная коза пошли в уплату долга отцу Максума Ишан-бобо. Ишан-бобо «пожалел» отца Бабакула: «Живи у меня, — сказал он ему, — если даже будешь питаться объедками, все равно от голода не умрешь».

Вот тогда-то род «мешочников» попал в кабалу к роду «благословенных богом». И Бабакул, с тех пор как помнит себя, пас овец Максума.

По деревянному мосту, вздрагивающему от ударов разбушевавшегося Аксая, шел человек в коричневом халате. И хотя наступила весна и день был жаркий, на голове у него красовалась папаха. За спиной мешок. От тяжести на шее вздулись жилы. Черные усы и бородка придавали еще более унылый вид его и без того грустному лицу. Это Бабакул. Когда он вошел в кишлак, дехканин средних лет, стоявший возле лавки, пошутил:

— Эй, потомок мешочника, не дервиш ли у тебя за спиной?

Бабакулу было не до шуток. Он удобнее устроил мешок на плечах и пошел своей дорогой.

— Корми своего хозяина мясом и салом, а платой тебе за это будет его благословение, — сострил человек в старом халате. Он был обижен молчанием Бабакула и закричал ему вслед: — Благословение Максума стоит ноши одного верблюда. Есть ли в мире кто-либо богаче тебя?

«Вот человек! — с досадой подумал Бабакул. — Ведь не задеваешь его, так он сам лезет, а попробуй задень — камнями бросаться будет».

Он дошел до ворот дома Максума, украшенных резьбой. Перед воротами с обеих сторон супы — каменные возвышения, на которых стоят по два шестигранных красивых столба. Бабакул на мгновение остановился и, передохнув, перешагнул порог. Вошел в обширный двор. Среди двора возле мешков с пшеницей стояли взволнованные люди. На земле валялись два плуга, борона, седло, хомут и, как извивающаяся змея, уздечка.

Какой-то человек, высунув голову из дверей амбара, сказал:

— Нет мешков для кукурузы.

Волосы, борода, усы и брови его были в пыли, и Бабакул не мог припомнить, кто это.

А вот человека в гимнастерке, считавшего во дворе мешки с пшеницей, Бабакул узнал сразу, хотя тот и стоял к нему спиной. Это был друг его детства Кучкар, сын кузнеца Закира.

В тот год, когда Разык-курбаши[6] зарубил Закира и сжег кузницу за то, что кузнец плохо подковал его лошадь, Кучкар добровольно ушел в Красную Армию. В кишлак он возвратился только год назад — осенью тысяча девятьсот двадцать шестого года.

С Кучкаром в Аксай пришло слово «товарищ». Люди обращались к нему так: «Товарищ Кучкар, сын Закира». Он первым в кишлаке надел русскую гимнастерку.

Однажды Максум не выдержал и сказал своим мюридам:

— Раньше Кучкар был смирным ягненком, а вернувшись из армии, стал настоящим кучкаром[7].

На что младший брат Максума Фазлиддин-кары[8] ответил:

— Будь он смирным ягненком или боевым кучкаром, все равно в один прекрасный день попадет в руки мясника.

И все же Максум и Фазлиддин заискивали перед Кучкаром.

Опустив свою ношу перед Максумом, поздоровавшись со всеми, Бабакул виновато сказал:

— С горы скатился камень и упал на овцу.

Обычно Максум не бил и не ругал Бабакула, но его вежливые и в то же время язвительные слова были тяжелее побоев и ругани. На этот раз Максум удивил Бабакула.

— Это воля аллаха, — смиренно сказал он, а Фазлиддин-кары прибавил: — Отнеси в дом.

Кучкар остановил пастуха.

— Положи вон там, — показал он в сторону мешков, — раздадим сиротам.

Бабакул в нерешительности посмотрел на кары. Фазлиддин весь сжался, удлиненное черной бородкой лицо его побледнело, глубоко сидящие глаза злобно сверкнули. Максум взглянул на него с улыбкой.

— Все от бога, братец, — и повернулся к Кучкару. — Будьте здоровы, мулла Кучкар. Вы совершаете богоугодное дело. Одну изюминку, разделив между собой, съели сорок человек...

На крыше конюшни Умат-палван и его сын Туламат подсчитывали снопы клевера. Они спустились вниз, отряхнули свои оборванные халаты и, вытерев кончиком кушака лица и шеи, подошли туда, где стояли люди.

— Восемьсот восемьдесят три снопа стеблей кукурузы, а клевера... — Умат-палван посмотрел на сына: — Сколько, ты сказал, снопов?

— Две тысячи шестнадцать.

Кучкар записал эти цифры в тетрадь.

— Товарищ Кучкар, сын Закира, — обратился к нему Умат-палван, — если вы хотите разделить вещи Максума на тех, кто работал у него, то в первую очередь должны отдать их мне и Бабакулу, потому что в кишлаке не найдется людей, работавших на него больше, чем мы...

— А разве самая плодородная земля не ваша? Один вол с упряжью и плугом, пятьдесят снопов клевера и девятнадцать снопов стеблей кукурузы...

— Ладно! Спасибо Советам! Но с одним волом что можно сделать?.. Или мне самому в плуг впрячься?

— Потерпите, Умат-ака. Вот и Бабакулу возле вашей земли четыре танапа[9] дадим и одного вола... И вы, объединившись, будете вместе работать...

— Спасибо... — Бабакул хотел продолжить слова благодарности, но постеснялся.

Этот джигит, одетый по-русски, чем-то напоминал ему Кучкара — друга детства, но теперь он казался совершенно чужим. Разве похож на прежнего Кучкара этот человек, который насильно отбирает вещи у одного из почтенных мусульман?

И он закончил:

— Спасибо, товарищ Закир-оглы, слава богу, до сих пор я не отнял ни у кого куска хлеба...

— По-твоему, мы воры?! — Уши Умат-палвана приобрели багровый оттенок. — Разве Максум сам заработал все свое богатство? Все богатство его от трудов наших: твоего и моего, валламат[10]!

— Ладно, палван, берите сами, а я... не возьму. Чужие вещи мне не нужны, я боюсь их.

Умат-палван шагнул к Бабакулу:

— О валламат! О ослепший!

Кучкар преградил ему дорогу.

— Оставьте его, позже он сам поймет!

— Поймет в могиле! — со злостью сказал Умат-палван и отвернулся.

Комиссия по распределению земли разделила имущество Максума среди его батраков и чайрикеров[11]. После раздела осталось еще немного зерна.

«Где мы будем хранить его? — ломал себе голову Кучкар. У него мелькнула мысль: — Если отобрать у Максума дом, то лучше оставить здесь». Но тотчас же возразил сам себе: «Ведь в положении о земельной реформе ничего не сказано о конфискации домов».

— Товарищ Закир-оглы... Мулла Кучкар, куда же вы отнесете вещи? Пусть останутся здесь. Я дарю вам и дом и амбары. Нам хватит и внутреннего двора, — сказал Максум, теребя своими пухлыми белыми руками бороду.

Кучкар на мгновение растерялся. Как будто Максум разгадал, что было у него на уме. Ведь на днях, когда они зашли к бакалейщику Абдулазизу, имущество которого должны были разделить, увидели такую картину: несколько волов лежали мертвыми, несколько бились в предсмертной агонии. Телеги были разбиты, а хомуты порезаны на куски. А Максум сам, своими руками отдает дом. Как понять такое благородство Максума?

Вернувшись домой, Кучкар вспоминал события, происшедшие на дворе у Максума. Он привык разговаривать с врагами языком сабли и винтовки. А сегодня, услышав слова Максума, он как бы опустил поднятый над головой меч. Кто же все-таки Максум: враг или друг?!

Пока Кучкар, сидя на айване[12], боролся с самим собой, его жена Хури вернулась домой. Наверное, она ходила к реке за водой.

— Женщина всегда делает по-своему, — с упреком сказал Кучкар своей беременной жене, — не слушает того, что ей советуют.

Он встал, подошел к запыхавшейся жене, взял у нее ведро с водой и отнес в кухню. Вернувшись, покосился на Хури, которая, несмотря на прохладную погоду, была одета в тонкое шелковое платье.

— Вам кажется, что еще лето? — съязвил Кучкар.

— Вы хотите, чтобы я надела вашу теплую шинель? — поддразнила Хури и лебедем проплыла мимо него.

Кучкар улыбнулся, вспомнив, как однажды, когда он уговаривал жену одеться потеплее, она накинула на плечи его шинель и до самого носа надвинула шлем. Получилось очень смешно, и с тех пор он перестал делать замечания Хури.

— Говори не говори, все равно твои слова пропадут попусту, — громко, чтобы услышала жена, сказал Кучкар и снова уселся на ватное одеяло.

Ему вспомнилось совещание в облисполкоме. Оратор в зеленой бархатной тюбетейке и кашемировой косоворотке, играя серебряным наконечником кавказского ремня, говорил, что в некоторых местах духовенство, спекулянты и даже баи приветствуют распределение земли. «Максум, очевидно, тоже входит в их число, — горько усмехаясь, подумал про себя Кучкар. — «Добровольно» — это пустое слово. Откуда у них доброжелательность, если они говорят, что богатство поганое, и в то же время собирают его».

Бабакул, вернувшись на пастбище, рассказал своему напарнику Джанизаку о событиях, происходивших в кишлаке. Джанизак расстроился.

— Ты с ума сошел, что не взял землю, воду и вола! Ты дурной! — Он ударил палкой по камню с такой силой, что она разломилась пополам.

— До каких пор я буду пасти чужой скот? Если ты не хочешь брать землю и воду, то я ее возьму, — сказал он и, хотя было уже поздно, отправился в кишлак.

Бабакул посмотрел вслед Джанизаку, неловко переставлявшему кривые короткие ноги, и подумал: «Почему он разозлился?»

Когда коренастая, словно литая, фигура Джанизака скрылась за дальними кустарниками, мрачно темневшими в вечернем сумраке, сердце Бабакула вздрогнуло.

— Курр хайт! — воскликнул Бабакул, как бы желая этим восклицанием свалить груз одиночества со своих плеч. Потом сел на обросший мхом зеленый камень и стал раздумывать, опершись на палку. Он удивлялся людям: как они могут отобрать имущество, воду и землю у такого почтенного человека, происходящего из рода Гаиб-ата? Чужое добро впрок не пойдет. Да, характер у людей испортился. Бабакул покачал головой, вспоминая, как Кучкар забрал тушу погибшего барана. Насилие тоже имеет свои границы. Ведь советская власть не говорит о том, чтобы отнимать у людей кусок хлеба, и не дает на это права. Откровенно говоря, ему стало стыдно перед Максумом за Кучкара. Несмотря на то, что Максума так унизили, он показал свое благородство. Еще и отдает свой дом! Вот где человечность, вот где доброта души! Все-таки он сын человека, который презирал богатство и не дотрагивался до денег руками. Святой человек Максум!

Пока Бабакул раздумывал над тем, кто плохой, а кто хороший, бараны, что паслись возле арчовой рощи, чего-то испугавшись, шарахнулись в стороны. Один ягненок громко заблеял. Растянувшаяся у ног Бабакула пестрая собака вскочила и пулей бросилась в арчовую рощу. Через минуту раздался ее озлобленный лай и рычание. Бабакул вскочил: уж не волки ли? Когда он пробежал через рощу и стал спускаться в межгорье, увидел собаку. Она стояла над распростертым телом. Бабакул испугался. Издалека он крикнул: «Пошла!» Но обычно послушная собака на этот раз не обратила внимания на его крик. Оскалившись, она замерла над лежавшим человеком, положив лапы ему на плечи, готовая при первом движении вцепиться ему в горло. Наконец Бабакулу удалось отогнать собаку. Он приподнял лежавшего лицом вниз человека. Это был здоровенный верзила, в его волосатой руке был зажат нож. Бабакул понял, почему собака так зло лаяла на этого человека.

— Спрячьте свой нож, — посоветовал он незнакомцу.

Лицо человека было страшное, заросшее колючей рыжей щетиной. Человек голоден. Это было видно по его жадным, ввалившимся глазам. И хотя незнакомец сразу же не понравился Бабакулу, он пожалел его. «Ведь это тоже человек», — подумал про себя и повел его в свой шалаш. Расстелил скатерть, положил хлеб и поставил кувшин с кислым молоком. Гость с жадностью набросился на пищу и в одно мгновение уничтожил то, что было на скатерти. «Пусть пойдет это тебе на пользу», — подумал Бабакул.

Посматривая вокруг голодными глазами, гость спросил:

— Это все или дашь еще что-нибудь?

Смерив взглядом огромное тело своего рыжего гостя, Бабакул подумал: «Наверное, он совсем не насытился», — и выложил перед гостем весь свой запас хлеба. Потом он взял висевший над очагом мешочек с куртом — высушенной брынзой и высыпал содержимое на скатерть.

— Раньше для гостей резали барана. Что, при Советах эти порядки исчезли? — спросил рыжий, запихивая в рот куски курта величиной с кулак ребенка.

Бабакул, наблюдавший за незнакомцем, подумал: «Очевидно, он знатного происхождения», — и ответил:

— Эти бараны не мои, гость. Иначе бы я не пожалел для вас одного барана.

— Эти бараны не достанутся ни тебе, ни твоему хозяину. Они все перейдут к босоногим, трус! Давай-ка зарежь одного жирного ягненка, мы его съедим.

— Нет, почтенный, я не могу взять чужое добро.

— Не противоречь! — вскрикнул рыжий, сверкая глазами.

Собака, лежавшая у порога, злобно зарычала. Рыжий с опаской посмотрел на нее и заговорил тише. Он взял несколько куртов и положил их в поясной платок:

— Не жалей о том, что накормил меня.

От его приветливых слов душа Бабакула смягчилась.

«Как вы пойдете в такую темноту в горы? Останьтесь», — хотел сказать Бабакул, но что-то заставило его промолчать. Он посмотрел вслед рыжебородому, который не назвал даже своего имени, и подумал: «Неужели такой солидный человек может быть вором! Нет, он, наверное, сбился с пути». Но все-таки не спускал с незнакомца глаз, пока тот не скрылся из виду.

Идя к отаре, Бабакул вздохнул и еще раз подумал: «Люди совсем испортились».

Глава вторая

Лавочник Абдулазиз лежал на подушках и размышлял. Проклятые времена! Человек, лишь только потому, что не похож на этих голодранцев, должен жить в страхе, поминутно оглядываясь по сторонам. А все-таки Абдулазиз сумел обмануть всех. Драгоценности спрятал под помойкой. Кто будет их там искать?

Вдруг перед ним возникла чья-то громадная фигура. Человек был так высок, что голова его почти касалась лампады под потолком. Он сделал два шага пыльными сапогами по ковру и остановился.

— Кто ты? — испуганно закричал Абдулазиз.

— Когда ты был приказчиком у моего отца, то узнавал меня. Вор! Ты обокрал его, разбогател, а теперь не узнаешь? — прохрипел человек.

У лавочника язык прилип к гортани.

— Не бойся, трус, я не привидение. Ночью не приснюсь, — язвительно сказал незнакомец.

— Разык-бай?! — Лавочник тщетно пытался изобразить улыбку на побледневшем лице. Он хотел встать, но не смог и на коленях подвинулся к ночному гостю. — Откуда вы вошли, ведь калитка заперта?..

— С неба свалился.

— Добро пожаловать, родной! Если ваша сестра увидит, то от радости... Эй, где вы?

— Не ори! — оборвал его Разык, хорошенько встряхнув. — Ты что, хочешь меня выдать?

— Что вы, курбаши, зачем так говорите?

Разык снова придвинулся к Абдулазизу.

— За сколько ты меня продал Советам, лавочник?

— Над нами один бог, родной. Побойтесь его…

— А ты разве признаешь бога, когда пахнет деньгами!

Разык-курбаши схватил лавочника за ворот рубахи и, с силой отшвырнув в угол, достал нож:

— Трус!

Длинный и словно высохший на солнце Абдулазиз больно ударился плечом о стену. Если бы в эту минуту не вошла хозяйка дома и не схватила брата за руку, гибель лавочника была бы неминуемой.

— Я не виноват! — завопил Абдулазиз, прячась за жену и стуча от страха зубами. — Если я вас продал, пусть меня накажет бог. — Он бросился к нише и схватил коран. — Клянусь! Это все ваш джигит Турдыкул и Кучкар, сын кузнеца Закира, которого вы убили... Вот прочтите, родной... — Абдулазиз вынул из корана обрывок газеты и протянул его Разыку. — Вот: «Людоед курбаши задержан».

Жена приложила палец к губам. Но Абдулазиз уже не мог молчать.

— Разве я это написал? Это дело большевиков. Читайте, читайте! Вы поймете, кто виноват! — Безбородое лицо его тряслось, а кадык бегал вверх-вниз.

И только когда Разык стал по складам разбирать статью и спрятал нож, Абдулазиз вздохнул свободнее. Он с ненавистью взглянул на курбаши: «Пока он жив, я от него не избавлюсь. Сдох бы где-нибудь».

Уже не в первый раз угрожает ему Разык. А за что? Верно, Абдулазиз был приказчиком в лавке, которая принадлежала отцу Разыка. Верно и то, что с помощью бога и хозяина он нажил кое-какое добро, женился на старшей сестре Разыка. Но разве он сам взял ее в жены? На этом настоял отец Разыка. А потом, в годы войны, он переселился из родного кишлака в Аксай, и опять-таки из-за этого пьяницы. Открыл в Аксае лавку. Сам открыл. Сам гонял скот в Ташкент и Самарканд, торговал, а не пьянствовал, как этот бездельник. И нет ничего удивительного в том, что отец Разыка разорился, в этом он должен винить, во-первых, бога, а во-вторых, себя. Не сам ли Разык проиграл земли и имущество отца? А теперь как выпьет, так сюда приходит зло срывать.

Разык-курбаши внезапно оглянулся. Все в шрамах, заросшее рыжими волосами лицо курбаши и мрачно горящие голубые глаза показались Абдулазизу на этот раз еще страшнее, чем обычно. Он поспешил пригласить гостя к столу.

Из разговора во время обеда Разык узнал, что все имущество отца конфисковано, а жена вышла замуж за другого.

— И жену зарежу, и того, за которого она вышла, зарежу, и всем тем батракам, которые взяли мое имущество, сверну головы, как курам! — сказал он, скрежеща зубами. — Покажи мне их дома.

Абдулазиз от страха потерял голову. Чей дом он покажет Разыку? Жена его живет в соседнем кишлаке. Нет, сейчас ему возражать нельзя. Сейчас он не пощадит даже родного отца. Лавочник встал и, сняв с вешалки домашний халат, надел его. Закрутив вокруг бархатной тюбетейки чалму, он раскрутил ее и, поколебавшись вновь закрутил. Куда же проводить его: к Кучкару или Турдыкулу? А если он попадется в руки большевикам? Ах да, ведь есть Максум. Святой... Наставник. Это он благословил Разыка на газават — «священную» войну. Его-то Разык непременно послушает.

Чтобы не попасться на глаза людям, они пошли через поля и огороды, через забор пробрались во внутренний двор дома Максума. В окнах горел свет.

Максум верил, что по ночам призраки выходят из могил, однако, прожив много лет, сам ни разу не видел их. И теперь он с испугом посмотрел на две фигуры, неожиданно появившиеся на пороге комнаты, где он молился богу, прося его даровать прощение за пропущенные в молодости молитвы. В такую торжественную минуту ему совсем не хотелось увидеться даже с лавочником Абдулазизом, а с Разыком-курбаши тем более. Ну, что случилось, то случилось. От судьбы не уйдешь. Сейчас главное — сохранить себе жизнь и часть имущества, войти в доверие к батракам и активистам советской власти. И, может быть, именно появление Разыка поможет ему это сделать. Ведь если сообщить властям о том, где находится этот бандит... От этой мысли сердце его тревожно забилось. Да, но если этот рыжий кровопийца возвратится невредимым из тюрьмы... Максум покосился на огромные, заросшие шерстью пальцы курбаши. Ведь могли же эти пальцы беспощадно задушить приятеля, с которым вместе воровали, вместе играли в кумар[13]. Этот приятель выиграл у Разыка все имущество и поплатился за это жизнью. Потом Разык скрылся, и милиция разыскивала его. А Разык собрал вокруг себя таких же головорезов и решил объявить газават против красной милиции. Вот здесь, на этой белой кошме, Максум дал ему благословение.Если мусульманин хочет пойти против «неверных» — большевиков, его обязательно надо благословить, только шайтан не верит в правое дело. Если даже он принесет советской власти вред, похожий на укус мухи, это тоже будет благородным делом. А он, Максум, уже тогда знал, что в Туркмении и Хорезме Джунаид-хан, в Кашкадарье и Сурхандарье — Энвер-паша, в Ферганской долине Курширмат, Халходжа и Аман-палван собирают войска ислама для ведения «священной» войны.

Правда, теперь уже многие из них погибли. Пусть их место будет в раю!..

Когда петухи прокричали в третий раз, плов и простоявший десять лет в погребе мусалас[14] придали новую силу Разыку-курбаши, и он уперся в палас своими пудовыми чугунными кулаками.

— Я буду трусом, если не предам всех смерти, — сказал он хриплым густым басом, важно вытянув шею. — Увидев зажженный мною огонь, все магометане соберутся под знаменем войска ислама. Прав ли я, таксыр[15]?

— Верно, верно, — одобрительно кивая головой, сказал Максум.

— Вот вы, ваш брат Фазлиддин-кары. Пострадавших от советской власти много. Будем ходить по кишлакам и собирать джигитов. Правильные ли мои слова, таксыр?

— Да поможет вам бог... — не совсем уверенно ответил Максум. — Но если даже мое тело не будет с вами, я каждый день буду бить поклоны, чтобы войско ислама с каждым днем обретало все больше силы, а противник — неудачи и гибель. Бог справедлив и могуч. Если бог будет на нашей стороне, наши желания исполнятся. Да... Фазлиддина-кары оставьте здесь, он будет для вас лишним грузом. Он болен. Кровохарканье... Послушайся совета старых мудрецов: «Лучше быть не в стороне от врага, а внутри него». Кары работает в сельсовете секретарем, и это нужно учесть.

«Вышел из воды сухим», — подумал Абдулазиз, посмотрев на хитро улыбающегося Максума. Как ловко Максум усыпил недоверчивость Разыка почетной должностью, а сам остался в стороне. За эту почетную должность сейчас никто и ломаного гроша не даст. «Опора ислама», «полководец»! Пустые слова!

Левая сторона лица Абдулазиза от волнения задергалась, казалось, он кому-то подмигивает. Повинуясь привычке, он полез в нагрудный карман и достал часы «Павел Буре» на серебряной цепочке. Привычка часто посматривать на часы сохранилась у Абдулазиза с тех пор, когда он был владельцем единственной лавки в кишлаке. В те времена он, посматривая на часы, говорил своим двум сыновьям, торговавшим в лавке: «Торопитесь, время — золото», а собравши деньги, начинал торопливо считать их. Он любил считать деньги, даже старые ассигнации, износившиеся от времени, в его руках шелестели как новые. И не было для него более приятной мелодии на свете.

Но с тех пор как в кишлаке открыли кооператив, его торговля пришла в упадок. Народ перестал заходить в его лавку, все ходили в кооператив, где давали товар в долг. Как-то, когда он печально считал выручку за несколько дней торговли, в лавку зашел Кучкар. Не видеть бы его лица! Не слышать бы его ядовитых слов! Послушайте, что он сказал, зайдя в лавку: «А, нэпман, деньги считаешь? Считай, но вместе с деньгами считай и свои дни, у тебя их немного осталось!» Разве ему можно было возразить? Но горе Абдулазиза дошло до бога, и бог послал ему Разыка-кровопийцу.

«Теперь посмотрим, кто будет считать свои дни», — злобно подумал лавочник.

Максум, притворившись, что слушает бессвязные слова, сыпавшиеся из рта Разыка, пристально посмотрел на Абдулазиза и подумал: «Этот лавочник все понимает. Он знает, что у Фазлиддина нет никакой болезни, но только он, вроде лавочника, узкогрудый, худой, бледный. Пусть знает. Если Разык очертя голову бросается в поток, то мне тоже бросаться? Ты, лавочник, другое дело — ты его зять. Если дух святого Гаиб-ата поможет нам, мы спасемся. Но хитрость, с которой ты захватил богатство и дочь Раззак-бая, поможет ли тебе и на этот раз?! В глазах народа ты тихий и примерный мусульманин, но знает ли кто-нибудь, что ты ни разу не принес жертвы и не оплатил святого приношения? Об этом никто не знает. И ты, мошенник, еще смотришь на меня с обиженным видом!»

— Аминь! — поднял руки к лицу Максум.

Разык-курбаши тоже поднял руки.

— Полководец войск ислама... — торжественно произнес Максум, а про себя подумал с насмешкой: «Полководец без войска». Максум мысленно произнес заклинание, будто изгнав из себя шайтана, и продолжал торжественное благословение Разыку, сыну Раззака:

— ...Пусть друзья ваши возликуют, а враги будут повержены в прах.

После того как человек из райцентра покинул кишлак, среди населения распространился тревожный слух, что Разык-курбаши убежал из тюрьмы. Эта весть упала как снег на голову. Когда Кучкар возвращался вечером домой из сельсовета, он слышал об этом от каждого встречного. Даже откуда-то идущий Максум, преградив ему дорогу, с тревогой на лице сказал:

— Мулла Кучкар, как бы этот разбойник не принес нам еще какую-нибудь беду.

Ночью во дворе Кучкара вдруг тревожно залаяла собака. Кучкар проснулся и больше не мог уснуть.

Хури спала, прижавшись к нему. Кучкар боялся пошевелить рукой, чтобы не разбудить жену. В это время в ладонь что-то толкнуло. Вот... Вот... Это шевельнулся еще не появившийся на свет ребенок. Может быть, он толкается своими маленькими ножками... Тело Кучкара наполнилось спокойной радостью. Вот еще... еще... Какой беспокойный! Они с Хури уже придумали ему имя: если родится сын, назовут Шербеком, если дочь — Нури.

Кучкару так и не пришлось увидеть своего первенца: когда он родился, Кучкар был в Красной Армии. Он не слышал плача своего ребенка, не видел, как он сделал свои первые шаги, не держал его на руках. А когда вернулся, сына уже не было в живых: он умер от кори. «Богатство и счастье бедняка — его дети, — прошептал Кучкар. — Они будут продолжать нашу жизнь».

Собака залаяла еще громче. Кучкар вспомнил о Разыке, и настроение у него испортилось. Он осторожно встал, набросил шинель, обулся и вышел во двор. Темная, дождливая ночь. На небе ни одной звезды. Где-то на чердаке соседа жалобно мяукает кошка.

Кучкар подумал: «Все страхи от кошки», — и вернулся в комнату. Но только лег в постель, на крыше послышался шорох.

— Дождь, — прошептал он. — Из-за этих дождей в горах растают снега, Аксай выйдет из берегов.

Кучкар задремал, но сейчас же опять проснулся: кто-то громко стучал в калитку. Кучкар привык к тому, что по ночам к нему приходили люди по своим делам. Но в этот раз его сердце почему-то затрепетало. Он выбежал во двор и услышал охрипший от крика голос Туламата. Кучкар не сразу понял, что кричал в спешке Туламат, а переспросить не успел: Туламат уже ускакал.

— Какой Турдыкул? Который живет в Булакбаши или же в Катартале? Кто зарезал? За что?! — Кучкар стоял на середине улицы, не зная, куда бежать, и вдруг увидел пламя над Катарталой.

Когда он прибежал к дому Турдыкула, огонь уже пылал вовсю. Горели стебли и солома, лежавшие на крыше. Кто-то с вилами попытался приблизиться к стогу сена, но, не вытерпев жары, отскочил назад. Другие кетменями растаскивали крышу. Пламя освещало людей, бегущих сюда со всех сторон. Они несли воду, — кто в ведрах, кто в кувшинах, а Умат-палван торопил их:

— Быстрее! Быстрее!

Стоны и проклятия слышались вокруг.

Кучкар бросился помогать Умат-палвану тушить пламя. Работали молча. Кучкару страшно было спросить Умат-палвана, что произошло. Ему хотелось думать, что, кроме пожара, ничего нет, что среди этих людей с закопченными лицами он сейчас увидит Турдыкула. В калитке появилась женщина. С криком: «Братец! Единственный!» — она бросилась в глубь двора. И Кучкар понял, что в этом доме произошло несчастье большее, чем пожар. Он пошел туда, откуда доносились вопли женщины, и увидел расстеленное на земле одеяло, на котором лежало что-то, прикрытое простыней. При вспышке огня Кучкар приподнял край простыни. Под ней лежали четыре отрезанные головы...

Кучкар окаменел. Сердце его стонало, но глаза были сухими. Покачиваясь как пьяный, Кучкар отошел.

— Видал? — дрогнувшим голосом спросил его Умат-палван. Его трясло как в лихорадке, а по щекам и расплюснутому носу текли слезы.

Кучкар открыл рот, чтобы ответить палвану, но не мог говорить и только кивнул головой.

К рассвету пожар был потушен. Когда готовились к заупокойной молитве, пришла еще одна неприятная весть. Пока все мужчины были заняты тушением огня, кто-то обокрал кооператив, а в конюшне нашли связанного конюха с засунутой в рот тюбетейкой. Четыре лошади были украдены.

Эти события, происшедшие в одну ночь, привели в смятение жителей Аксая. Среди людей, собравшихся на похороны, поползли разные слухи. Один говорил: «Разык-курбаши хочет собрать джигитов», другой возражал: «Кто же попадется ему на удочку, кроме одного-двух обиженных?» Кто-то испуганно шептал: «Говорят, он оставил письмо о том, что всех, кто взял во время распределения его землю, ждет участь Турдыкула». — «Государство этого так не оставит», — возражали ему.

Когда Кучкар возвращался с кладбища, у него под ухом раздался голос Максума:

— Я же сказал, надо быть осторожным, мулла Кучкар! Разык-курбаши беспощадный человек. Он не даст нам спокойно жить!

Кучкару было неприятно, что Максум пришел на кладбище вместе с теми, которые только вчера были его рабами.

— Не беспокойтесь, у вас он покой не отнимет. Ведь он ваш мюрид, — ответил он, еле сдерживая себя.

— О аллах! — воздев руки к небу, воскликнул Максум, обращаясь к людям. — Я по справедливому требованию правительства и по своему желанию отдал людям землю, воду, скот. Потом я отдал свой дом. Воля правительства — воля аллаха! Как только я услышал, что Разык-курбаши бежал из тюрьмы, то пошел в сельсовет, вас встретил по дороге мулла... товарищ сын Закира Кучкар, помните? Разве я вас не предупреждал тогда, что этот кровопийца принесет нам горе? А какие меры приняли вы, руководитель советской власти в кишлаке? Товба![16] Разве справедливо, если хочешь сделать хорошо, а за это слышишь плохое?! Ведь известный самаркандский бай-еврей Муллакандов отдал все состояние советской власти и получил за это от советской власти только хорошее! Или у вас советская власть одна, а в Самарканде — другая?! О всевышний! Спаси меня, боже, от клеветы! — Сделав обиженный вид, Максум вышел из толпы и направился домой.

Кучкар заметил, что старики сочувственно слушали Максума, а на него посматривали неодобрительно. Еще бы! Он даже не смог достойно ответить на слова Максума. Какой же бай помогает советской власти? Кучкар не знает такого хорошего бая.

Правда, после того, как представитель из райцентра побывал в кишлаке, Максум предупредил Кучкара, что следует быть осторожным. И если бы он, Кучкар, выставил посты вокруг кишлака, то этой трагедии не произошло бы.

Теперь Кучкару казалось, что все люди с укором смотрят на него.

Но нет, его вина не в том, что он не принял меры предосторожности, а в другом. Все началось тогда, когда он полтора года назад случайно встретил Турдыкула.

...Была осень. Кучкар возвращался в свой кишлак. Он был одет, как пастух, — в старом халате, на голове малахай. Каждого встречного спрашивал: «Вы не видели по дороге табуна? Мой конь убежал». Люди отвечали по-разному, а он шел, радуясь, что его не узнают. Но когда он перешел гору Суран и стал спускаться, ему преградил путь всадник с винтовкой в руках. Кучкар понял, что если схватится за наган, который лежит за пазухой, то человек с ружьем не оставит его в живых. «Будь что будет!» — подумал он. Незнакомец слегка улыбнулся и сказал:

— Кучкар, с каких это пор ты стал пастухом?

Кучкар вздрогнул, услышав свое имя из уст чужого человека. Но когда пристально посмотрел на стоявшего перед ним басмача, узнал своего односельчанина Турдыкула. Но тот Турдыкул, которого он знал, был худощавый юноша, а теперь перед ним загоревший на солнце крепкий человек, заросший густой бородой, верный раб Разык-курбаши, убийцы его отца. Испуг Кучкара сменился гневом. Он сунул руку за пазуху, чтобы достать наган.

— Кучкар! — нахмурив брови, закричал Турдыкул. — Будь разумным. Пропадешь без толку!

После этих слов он посмотрел на Турдыкула, как на человека. Они помолчали, а потом разговорились. Турдыкул рассказал о том, что накопилось у него на сердце. Когда он пошел к представителю в кожаной тужурке, который появился в Аксае, и пожаловался ему, что не может платить зерновых налогов, потому что ему нечего есть, то представитель власти выгнал его из конторы, говоря: «Попробуй не платить. Вас, басмачей, я уничтожу!»

После этого, озлобясь на советскую власть, он пошел к басмачам. Но прошло немного времени, и он махнул рукой на Разыка-курбаши, который считал себя спасителем ислама.

— Мы похожи на голодных волков, — сказал он Кучкару. — Как волки на стадо овец, нападаем мы на кишлаки. Когда за нами гонятся — убегаем. Будь проклята такая жизнь! Если я сдамся советской власти, простят ли мне мою вину?

На этот раз Турдыкул ехал в Аксай с поручением Разыка-курбаши. Он должен был встретиться с Абдулазизом-лавочником, и если тот скажет: «Приезжайте, в кишлаке красных нет», то это известие передать курбаши.

— Я больше никогда не хочу видеть Разыка-вора. Веди меня к красному командиру, — решительно сказал Турдыкул.

— Отвести тебя туда нетрудно, но пока не поймаем Разыка, не будет нам с тобой покоя, — ответил Кучкар.

После этого они вдвоем начали составлять план, как поймать остатки шайки Разыка.

Красноармейцы, переодевшись, как дехкане, встретили вместе с Абдулазизом «дорогих гостей». Они ухаживали за ними, сбиваясь с ног. Лавочника предупредили, чтобы он как можно больше жаловался на притеснения советской власти. В эту же ночь наевшихся до отвала пловом, в который была подсыпана анаша, спавших как убитые Разыка-курбаши и его бандитов связали по рукам и ногам и отправили в городскую тюрьму. За то, что Турдыкул участвовал в уничтожении банды Разыка-курбаши, правительство простило его вину. После этого он со своей семьей вступил в члены союза кошчи[17].

— Ты вытащил меня из ада, — с благодарностью говорил он Кучкару.

«И вот Турдыкула нет. А ведь его жена была беременна. Хури говорила, что дети у нас родятся в одно время. Вчера он встретил Турдыкула в поле. Его жена принесла обед, завязанный в платок. Дочь и сын, играя в прятки, кружились вокруг него. Теперь их нет... Трудно представить себе это. Беспощадный злодей! На него жаль даже пули. Этого палача нужно наказать всеми наказаниями, которые только существуют на белом свете...»

Глава третья

После похорон Турдыкула люди долго не расходились, забыв о том, что в поле их ждет работа. В одиночку трудно вынести такое горе. Все вместе они направились к бывшей мечети Ишан-бобо, где теперь помещался сельсовет.

Кучкар сказал Фазлиддину-кары, чтобы он приготовил список членов союза кошчи и комсомольцев, разделив их на отделения. Взяли на учет все оружие, которое было у людей; несколько охотничьих ружей, две сабли, кинжалы, ножи и даже оставшиеся с прошлых времен топоры и дубины. Когда оружие распределили между отделениями, подошел Умат-палван.

— Змеиное гнездо у Абдулазиза, — торопливо сказал он.

Толпа двинулась к дому лавочника. Некоторые вспомнили, что лавочник является зятем Разыка, и гневно кричали:

— Это осиное гнездо нужно сжечь! Нужно отомстить!

Взломав ворота, первым вбежал во двор Абдулазиза Туламат. Он нашел где-то банку с керосином и, ударив ногой по окну, собрался плеснуть керосин в комнату, как вдруг увидел, что в углу сидит женщина, прижимая к себе плачущих от испуга детей. Увидев Туламата, женщина бросилась к нему, как наседка, защищающая своих цыплят от ястреба.

— Если ты считаешь себя мужчиной, то сначала построй дом, а потом ломай, безродный!

Туламат, услышав эти слова, на миг растерялся, но тут же, подняв высоко банку, хотел облить керосином эту «высокородную». Кучкар остановил его:

— Брось! Ты что, будешь воевать с женщиной?

Женщина как будто только сейчас поняла, что перед ней мужчина. Отпустив руку Туламата, она закрыла лицо платком и, отвернувшись, проговорила:

— Вы хуже басмачей.

— Она ведь сестра курбаши. Слышали ее слова? — крикнул кто-то.

— За что ты называешь нас басмачами? Разве мы, как твой брат и твой муж, убили целую семью? — сказал, разозлившись, Умат-палван.

— Лжете! Мой муж даже курицы не зарежет!

— Может быть, он курицу и не зарежет, но сегодня ночью он убил человека и сжег его дом.

Слова Кучкара снова зажгли ярость в сердце Туламата: эта ведьма еще оскорбляет их и оправдывает своего мужа и брата! Ведь он своими руками вынес тело Турдыкула, его жены и детей из горевшего дома. Их горячая кровь была на его руках! Туламат быстро плеснул керосин в комнату и, не слушая Кучкара, зажег спичку. Жена лавочника громко закричала, заплакали дети, ухватившись за подол ее платья. Умат-палван, стоявший позади Туламата, успел потушить огонь.

— Где твои муж и брат? Скажи, иначе мы растерзаем тебя на части! — гневно обратился он к жене лавочника.

В это время в маслобойне кто-то закричал:

— Эй, люди, сюда!

У Кучкара промелькнула мысль: «Неужели поймали?» Все бросились в ту сторону.

Посмотрев на Умат-палвана, который бежал рядом, наклонив свое тяжелое тело вперед, Кучкар подумал: «Сейчас он их съест!» На низком лбу Умат-палвана собрались морщины, расплющенный нос покраснел.

Когда они подбежали, люди вытаскивали из маслобойни что-то в мешках.

В дверях появился человек с огромным канаром, набитым пшеницей, из-за спины его торчали стволы винтовок. Следом за ним вышли еще шестеро с оружием. Последним протиснулся в дверь маленького роста чернявый джигит с мешком.

— Вот он! — закричали люди. — Бадалшо, расскажи, как ты нашел эти вещи!

Бадалшо до вступления в союз кошчи и получения земли работал у Абдулазиза-лавочника маслобоем. И теперь Кучкар ждал, что скажет этот скромный, молчаливый человек.

Бадалшо поставил на землю мешок, вытер лоб полой своего полосатого халата и снова стал повторять то, что уже говорил до прихода Кучкара.

— Ака, раньше я у Абдулазиза масло сбивал, вы знаете...

Кучкар кивнул головой.

— Я жил в маслобойне и поэтому знаю все как свои пять пальцев. — Он показал растопыренную пятерню. — Недавно я зашел в маслобойню и увидел, что моей комнатушки нет. На том месте, где была дверь, хозяин поставил стену. И теперь я подумал: «Может, за этой стеной курбаши?» Мы сломали ее и увидели мешки с пшеницей. Под ними — сундук. А в сундуке винтовки, патроны, сабли. Вот оно как!

Кучкар взял одну винтовку и стал рассматривать ее со всех сторон.

— Вот этими винтовками мы и уничтожим хозяев, — сказал он.

Кучкар приказал затащить канары с зерном обратно в маслобойню и повесить на дверь замок. Ключ отдал Умат-палвану.

— Это зерно общественное, — сказал он.

Все с этим согласились. Затем тут же на месте Кучкар начал показывать, как нужно обращаться с оружием. Вечером он оставил трех человек в доме Абдулазиза, а вокруг кишлака поставил сторожевых.

Бадалшо неприязненно посмотрел на своего друга, который храпел, обняв винтовку.

— Эй, ака! — стал он тормошить его.

Но тот пробормотал что-то и снова заснул.

С того места, где они лежали, была видна калитка, ведущая из сада Максума в горы. Позади буйно разросшийся клевер. Вдалеке монотонно шумела река. Бадалшо продрог на сырой земле. И, наверное, оттого, что его друг уснул и он остался в одиночестве, в голову лезли всякие мысли. Какие-то знакомые лица мелькали перед глазами. Одно, нежное, ласковое, — лицо девушки. Наверное, она уже замужем, у нее сейчас много детей. Отец ее не подпускал Бадалшо даже близко к своему порогу, говоря, что он нищий и его дочери не пара. Тут Бадалшо вспомнил, что Умат-палван вчера сказал ему: «Хорошую женщину для тебя нашел. Будешь жить у нее». Сегодня должны были получить окончательный ответ. Чтоб сгорели ваши дома, басмачи, вы испортили все эти дела!

Где-то в клевере заквакала лягушка. Приятель Бадалшо, лежавший в яме, все храпел, как будто соревнуясь с лягушкой. Этот храп раздражал Бадалшо.

— Сейчас он не проснется, даже если басмачи снимут с него штаны, — проговорил он. — Смотри, лежит, обняв винтовку, как жену!

Бадалшо встал, потирая затекшую ногу, и вдруг заметил тень возле садовой калитки Максума. Он спрятался за урючину и стал наблюдать. Это была женщина в парандже. Она неслышными, легкими шагами шла по дорожке, часто останавливалась и прислушивалась, оглядываясь вокруг.

— Ну и ну! — сказал про себя Бадалшо. — Как джейран скачет! Или она волшебная?! Что будет делать волшебница у Максума? Наверное, жена кары. Говорят, она стройная! — Огонь прошел по телу Бадалшо.

Он выглянул из-за урючины, осторожно, как кошка, пробрался на дорогу. «Не разбудить ли приятеля?» — подумал он, но сразу же отказался от этой мысли.

— Сам... — прошептал Бадалшо с пересохшим горлом и двинулся следом за женщиной в парандже.

Сабля, висевшая на поясе, волочилась по земле, задевала за траву и кусты, мешала быстро идти. Бадалшо приподнял полы халата вместе с саблей. Но сапоги... вот беда! Никогда не скрипевшие, сегодня они скрипят, как несмазанная телега.

Клеверное поле осталось позади. Остались позади виноградники и джида на берегу ручья. «Ладно, пусть отойдет подальше, я узнаю, кто это!» — подумал Бадалшо. Сердце его громко стучало, словно хотело выпрыгнуть из груди. Вдруг ему в голову пришла мысль: «Может, здесь ее ждет любовник?» Дрожь охватила его, он замедлил шаги. В это время он ощутил ладонью холодное прикосновение сабли. Бадалшо прибодрился. «Ну и что же, если любовник», — сказал он себе. Но удаляться от кишлака ему все же не хотелось. Приблизившись к низкому, обсыпавшемуся от дождей дувалу, он слегка кашлянул. Она испуганно вздрогнула, и, как ему показалось, хотела убежать, но, наверно решив, что это бесполезно, остановилась и оглянулась. Бадалшо кашлянул еще раз. «Я не черт, а человек», — хотел сказать он, но язык не слушался — во рту пересохло. Вот сейчас он подойдет к этой стройной женщине, возьмет ее за мягкие, как пух, руки, обнимет... Ох! Но как только Бадалшо приблизился к женщине, ноги у него подкосились; он остановился и еле слышно начал:

— Душенька, я не черт... — и развел руки, чтобы обнять ее, но в это мгновение почувствовал, что в его грудь вонзился нож...

К утру Бадалшо нашли в винограднике Максума. Он только один раз открыл глаза, чтобы навсегда запомнить тех людей, которые склонились над ним. Бадалшо похоронили рядом с Турдыкулом. Умат-палван сказал людям, которые несли носилки с телом Бадалшо:

— Вчера Турдыкула не стало, сегодня Бадалшо, а завтра-послезавтра настанет наша очередь... — Товарищ Закир-оглы! До каких пор будем спокойно ждать? Вы были в рядах Красной Армии, ведите нас. Или, убив Разыка-курбаши, мы успокоимся, или убитые успокоимся!

Глава четвертая

Бабакул, расстелив палас у шалаша, тоскует в одиночестве. Прямо перед ним Лысая гора — Кашка-тав. Она теперь не сверкает как серебро, а унылой громадой замерла на фоне вечернего неба. В стороне Аксая ярко блестит Венера, она веселится, натягивая месяц как лук. Внизу, в долине, птица исакгой тянет грустную песню. Голос еще одной птицы исакгой слабо слышится с кладбища. Бабакул прислушался к их мелодиям, и у него сжалось сердце. Вспомнил легенду о девушке и юноше, которые были прокляты отцом и превратились в птицу исакгой. Они обречены вечно искать друг друга, но так никогда и не встретиться.

Собака, которая дремала недалеко от шалаша, положив голову на лапы, вдруг вскочила. Бабакул подумал: «Что она учуяла?» Пока он доставал из шалаша охотничье ружье, другие собаки тоже подняли лай. Бабакул осторожно прошел мимо отары, поднялся на холм и увидел четырех всадников. Собаки свирепо лаяли, преграждая им дорогу. Их били кнутами, они отбегали, но, вернувшись, снова бросались, как будто хотели разорвать всадников на куски.

Пока Бабакул раздумывал, отозвать ли собак и что это за гости разгуливают темной ночью, раздался выстрел. Собаки, визжа, рассыпались в стороны. Когда Бабакул подбежал, одна из собак лежала на земле. Всадник, застреливший собаку, спокойно открыл затвор винтовки и выбросил гильзу.

Бабакулу до слез было жаль собаку.

— За что вы убили эту несчастную? — спросил он.

— Ты забыл, что она виновата передо мной, — с угрозой ответил всадник.

Ночь была темная, но Бабакул легко узнал его: это был тот вор, который украл у него ягненка, а потом попал в зубы к собаке.

— Вы отомстили бессловесному животному. Как вам не стыдно! — сказал Бабакул, глядя на свою издыхающую собаку.

— Будь благодарен, что я и тебя не застрелил! — услышал он в ответ.

Всадник, стоявший позади всех, выехал вперед и вмешался:

— Курбаши, родной, не унижайтесь до этого пастуха. Если его застрелить, стадо Максума останется без присмотра.

Бабакул узнал и своего защитника: это же лавочник Абдулазиз, а те два всадника, что позади, — его сыновья.

Всадники взвалили на лошадей четырех жирных баранов, сказав Бабакулу:

— Деньги мы заплатили Максуму. Если кто-нибудь будет спрашивать, не видел ли ты нас, скажи «нет». Понял?..

Когда они уехали, Бабакул с горечью подумал:

«Странные времена настали. Безбожнику говорят: ты неверующий, что с тебя взять, а верующие вон какие дела творят. Люди испортились, что чисто, что погано они не разбирают. Максум говорил, что это признаки конца света. О аллах, прости меня! Все точно так, как он говорил! Чего не хватает Абдулазизу-лавочнику? Ведь люди говорят, что он богаче Максума, только очень скупой, поэтому даже мало ест и плохо одевается. Все, что зарабатывает, он обменивает на серебро и золото. И такой благочестивый мусульманин и почтенный, богатый человек вместе с бродягой-вором крадет у своего наставника баранов. О аллах, какое настало время!»

В то время как Бабакул, сидя в своем шалаше, сокрушался об испорченности нравов, Разык-курбаши, кружась около пика Каракуш, ругал себя за то, что не застрелил пастуха. Что изменилось бы, если одним босоногим на свете стало меньше? «Как бы это милосердие не стоило мне головы», — думал он.

Абдулазиз настороженно смотрел на огромные, как горы, плечи Разык-курбаши, ехавшего впереди.

В этом взгляде были ненависть и страх. Теперь он связан с этим рыжим головорезом. Курбаши завел его в тупик, и только он может спасти.

Наконец они добрались до пещеры в горах, которая служила приютом для Разыка после побега из тюрьмы. Разык и сыновья Абдулазиза, войдя в пещеру, бросились на сухую землю и сразу уснули. Только Абдулазиз не мог заснуть. От долгой езды у него болело в паху, спину ломило.

— Трудность пути — трудность могилы, — шептал он, потирая спину. — Разык говорит, что, если ткани, украденные из кооператива, сшить, как канары, и набить соломой, будут легкие матрасы. Вранье! Легко будет только в могиле.

Тоска не давала уснуть Абдулазизу. Он бросил свой родной дом и нашел себе приют там, где живут дикие звери. Под ним вместо постели камни и песок, вместо подушки под головой седло. Будь проклята такая жизнь! Кому он оставил полную лавку товара?

А золото, серебро и украшения жены, спрятанные в железном сундуке под помойкой? Неужели он собирал их для того, чтобы теперь бросить все и бродить по горам? Сын почтенного Ишана-бобо Максум сейчас спокойно лежит в своем доме. А брат его Фазлиддин-кары устроился секретарем сельсовета. Оба они вошли в доверие советской власти. Ох, и хитрый этот Максум.

Даже застонал от злости и постучал себе по лбу ладонью: «Живешь столько лет на свете, а в голове пусто». Перед его глазами мелькали недавние события: вот он ломает плуг, убивает волов, сбрасывает в уборную зерно. Теперь он понял, что только разоблачил себя этими поступками. Потом Абдулазиз вспомнил, как ругался с председателем комиссии по земельной реформе Кучкаром-коммунистом, как обманул его, сказав, что земли у него меньше, чем сорок танапов. А когда измерили землю, то разоблачили его ложь и отняли землю. Этой ложью он добился лишь того, что Кучкар стал его ненавидеть. И вот тогда-то как снег на голову свалился этот рыжий головорез и потребовал, чтобы он, Абдулазиз, показал ему дом Кучкара, а потом дом Турдыкула,

А что было дальше! Абдулазизу кажется, что он сходит с ума, когда вспоминает эту кровавую бойню. Крик проснувшейся маленькой дочери Турдыкула... Надо было совсем потерять разум, чтобы сбежать с этим проклятым палачом. Если бы остался в кишлаке, кто бы узнал, что он сподвижник Разыка? А теперь все будут подозревать его. Кто убийца? Скажут: Абдулазиз и его сыновья. А настоящего убийцу Разыка они разве во сне видели, откуда им знать! Уважаемый человек, лавочник, стал изгнанником, бродягой. Может быть, и с женой они увидятся лишь на том свете. Ладно, он согласен с тем, что не пойдет в кишлак и никогда не увидится со своей женой, но что будет с зарытыми сокровищами? Серебро и золото так и останется под помойкой? Абдулазиз повернулся с одного бока на другой и застонал. Через некоторое время он постарался успокоить себя: ведь командующий войсками ислама, собирая армию, хочет взять Аксай, и центр района, и даже большие города, и вот тогда...

Когда в предрассветной дымке показались синеватые вершины Кашка-тава, Абдулазиз почти совсем успокоился. Он хотел совершить утренний намаз, но боль в пояснице не позволила ему это сделать, и он уснул.

Так прошла первая ночь в пещере. Весь следующий день они по очереди вылезали из пещеры, ждали, не появится ли подкрепление. Ведь Максум обещал посылать к ним джигитов, которые решат посвятить свою жизнь борьбе с неверными. Но за весь день в «штаб-квартиру» курбаши пришли только двое: зять Максума Баки и его брат.

Разык-курбаши поздоровался с Баки, обнявшись. Они были односельчане. Во время обеда, когда пили украденную в лавке водку, Баки рассказал о своих приключениях. Он вместе с братом избил членов комиссии по распределению земли, которые пришли в их дом, чтобы описывать имущество. Один из членов комиссии получил тяжелые ранения и спустя день умер. Поняв, что им не миновать тюрьмы, братья скрылись.

— В ту ночь, когда я вышел от Максума, постовой преградил мне путь, я его тоже уничтожил! — Морщинистые щеки Баки были красные, как селезенка. Он ударил себя рукой в грудь. — Наше дело такое! Или мы их, или они нас.

Абдулазиз посмотрел на этих опьяневших игроков, которые без конца повторяли «все равно умирать...», и пришел к убеждению, что войско ислама не умножится и не только город, но и Аксай они не возьмут в свои руки. А если выдать Разыка и Баки?! И, подумав так, Абдулазиз поспешил опустить голову, чтобы сидящие напротив не догадались о его мыслях.

Разык-курбаши, с жадностью раздиравший баранью грудинку, вдруг сказал:

— Тебя трясет малярия, лавочник?

— Да, да... это у меня давно...

Сыновья не поняли хитрости и стали уговаривать отца:

— Съешьте горячей шурпы, может быть пройдет.

Абдулазиз заставил себя есть, хотя пища застревала в горле. От этих усилий он вспотел и перестал дрожать, а потом осмелел до того, что бросил взгляд на курбаши, который лежал в глубине пещеры, подложив вместо подушки седло.

Поедая мясо баранов, которых взяли из загона Максума, и запивая его бульоном, поглаживая свои животы, они долго беседовали. Курбаши рассказывал, как он уничтожал красноармейцев, как нападал со своей бандой на кишлаки и, взвалив на лошадей девушек, увозил их в горы, а там устраивал пиршества... Этими разговорами он старался внушить племянникам: «Если будете послушны, вас ждет много приятных и сладких минут».

Абдулазиз, глядя, как жадно слушают курбаши его сыновья, облизывая пересыхающие губы, подумал про себя: «Они еще совсем мальчишки».

Когда все легли спать, курбаши сказал:

— Лавочник, ты иди на дежурство.

Абдулазиза очень обижало то, что свояк презрительно называет его лавочником. «Ладно, унижай, пусть большевики дадут тебе по заслугам», — злобно сказал он про себя. Взяв винтовку, он вышел из пещеры и сел на камень, лежавший перед входом. В голову лезли разные мысли. Но о чем бы он ни думал, перед его глазами стоял железный сундук, зарытый под помойкой. Из пещеры доносился голос старшего сына, он бредил во сне, с кем-то ссорился. «И во сне торгует», — с гордостью прошептал Абдулазиз.

Абдулазиз начал считать по пальцам, сколько дней, как он ушел из кишлака. Когда он подсчитал, сколько мог бы заработать за это время, сердце у него чуть не разорвалось. Пока нет закона советской власти о запрещении частной торговли, почему бы ему не торговать? Вот если бы... Абдулазиз оглянулся на пещеру, сердце у него забилось. Как предать их?.. Турдыкула убил вот этот, постового убил тот, если все это сказать, может быть, его оставят в покое? В прошлый раз, когда схватили Разыка, ведь его же не убили! Абдулазиз поднялся с камня и сунул голову в темную пещеру. Дыхание и сопение там заглушалось громким храпом. По коже Абдулазиза прошла от волнения дрожь. У, этот храп можно узнать из ста тысяч храпов: так храпит только Разык-курбаши. Абдулазиз прислонил винтовку к камню, на цыпочках зашел в пещеру. В темноте не видно было седла и уздечки, но где они лежат, он хорошо знал: еще четыре шага и повернуть налево... В это время что-то заскрипело. Абдулазиз обмер и стал молиться. Еще раз заскрипело. «Будь ты проклята, мышь», — сказал он про себя и облегченно вздохнул. Мышь грызла сухари, которые лежали в углу.

Абдулазиз взял седло и стал спускаться к речке, где паслись лошади. Ноги его дрожали, он спотыкался и падал, но боли от ушибов не чувствовал.

Промелькнула мысль о сыновьях, но вернуться в пещеру у него не хватило духу, и он успокоил себя: «Если разбудить их, то вряд ли они согласятся уйти: ведь дядя обещал им интересные путешествия. Пока он будет разговаривать с ними, Разык может догадаться, и тогда...» Он вскочил на лошадь и несколько раз ударил ее кнутом.

Он не помнил, как добрался до Куксая, пробираясь там, где не ступала нога человека. К утру, если поможет бог, он доберется до Аксая и, не заходя домой, пойдет в местный исполнительный комитет. Он обратится прямо к Кучкару, скажет, где находятся убийцы, и приведет его туда. Он скажет, что они покушались и на него, Кучкара. Этим он сохранит жизнь себе и своим детям, и его торговые дела начнут бурно развиваться. У него будут такие товары, которых нет в кооперативе. Уж если Максум на собрании бедняков сказал, что деление земли происходит по велению бога, то он даже превзойдет его в лести. Затратит пять, нет, три метра красной материи и повесит на своей лавке лозунг: «Да здравствует советская власть, которая дала возможность частной торговли и тем самым улучшила благосостояние народа!..»

Сердце его чуть не разорвалось, когда он услышал из темноты чью-то команду:

— Руки вверх!

Два всадника выскочили из еловой рощи навстречу ему. Ничего не соображая от страха, он закричал им:

— Убийца не я!.. — А когда понял, что жив, что приставленный к груди ствол винтовки еще не выстрелил, стал быстро повторять: — Это не я, это не я!

— Не каркай, как ворона, — сказал один из всадников.

Абдулазиз по голосу узнал бывшего пастуха Максума, казаха Джанизака. А вон тот джигит, могучий как див — сын Умат-палвана Туламат. Оба они из Аксая. Абдулазиз стал обращаться то к одному, то к другому, не зная, как им польстить. В это время подъехала группа всадников. Увидев среди всадников человека в военной форме, он спрыгнул с лошади и потянулся к стремени этого человека.

— Товарищ сын Закира! Товарищ сын Закира! — закричал он.

Начало светать, когда небольшой отряд во главе с Кучкаром на взмокших лошадях приблизился к пещере.

Абдулазиз, сидевший на лошади, указал на черное пятно в горах.

— В пещере остались два моих сына. Да поможет вам аллах, не трогайте их, они не виноваты. Во всем виноват курбаши Разык. Он сказал нам: «Если не пойдете со мной, всех вас зарежу...» — Абдулазиз хотел сказать еще что-то, но вдруг темное пятно в горах сверкнуло и раздался гром.

Абдулазиз лег на шею вздрогнувшей лошади и крикнул: «О аллах!»

Один за другим раздалось еще несколько выстрелов из пещеры. Упала чья-то лошадь. Кто-то выругался.

Кучкар отдал свою лошадь Джанизаку, а сам укрылся за камнем и, сделав руки рупором, крикнул тем, кто был в пещере:

— Не надо зря проливать кровь! Если хотите остаться в живых, то сдавайтесь!

На его предложение те, кто был в пещере, ответили выстрелом. После этого отряд, оставив лошадей, стал окружать пещеру.

Кучкар предупредил своих товарищей, которые стреляли не прицеливаясь:

— Цельтесь на огонь в пещере. — И пополз на четвереньках к большому камню.

Умат-палван почувствовал, что его халат промок от крови, которая стекала из маленькой раны на кончике правого уха.

— Ты еще попадешься мне в руки, — прошептал он и зарядил ружье.

Туламат, укрываясь за большими камнями, подобрался близко к темному отверстию пещеры, которое казалось ему ртом сказочного дракона.

Рассвет беспокоил Кучкара. Перед пещерой, метрах в шестидесяти, была чистая поляна. На ней не было ни еловых кустарников, ни камней. Пока перебежишь эту поляну, даже неприцеленная пуля может убить или ранить. Пробраться в пещеру сверху нельзя, там отвесная скала. Если бы была граната — другое дело. Бросить ее в пасть пещеры, и каменное укрытие перед пещерой и Разык-курбаши со своими джигитами разлетелись бы на куски.

Кучкар установил свою винтовку между рогатками кустарника и приготовился стрелять, как вдруг услышал за спиной чье-то тяжелое дыхание. Оглянувшись, он увидел Умат-палвана. Все лицо у него было в крови.

— Ранило? — забеспокоился Кучкар.

— Да ухо зацепило. Оказывается, в детстве мало драли, — сказал Умат-палван.

Кучкар потянул Умата за кустарник. Вырвав из чапана кусок ваты, он зажег его и приложил к ране, а потом своим платком перевязал ухо. В это время густой туман, поднявшийся с реки, прикрыл их и стал подниматься выше, в горы.

Кучкар понял, что для атаки не может быть более удобного момента, и крикнул:

— Вперед!

Кто-то пробежал мимо него. То здесь, то там слышался топот сапог. Выхватив из ножен саблю, которая осталась на память о Бадалшо, Кучкар устремился к пещере.

Пули со свистом пролетали над его головой. Вот она, эта черная громадная пещера, во рту которой преграда — камень по пояс человека. Кучкар перепрыгнул через него, и в этот миг высокая черная фигура будто выросла перед ним из-под земли. Едва Кучкар успел оттолкнуть рукой ствол ружья, раздался выстрел. Как его учили на военной подготовке, он с силой размахнулся и опустил саблю на голову врага. Перед его глазами мелькнул широко открытый рот, в ушах зазвенел душераздирающий крик.

Кучкар посмотрел под ноги и увидел скорченное тело врага. Человек был мертв, но Кучкару казалось, что он все еще кричит. Недалеко от него сцепился с кем-то врукопашную Туламат. Оба, тяжело дыша, катались по земле. Кучкар как пьяный стоял над ними, не зная, что делать. Подскочивший Умат-палван наступил на руку врага и стал давить ее подошвой, будто перед ним была гадюка.

Из темного угла пещеры вытащили дрожащего Баки-байбачу.

Туман рассеялся. Засверкало солнце. Пещера наполнилась голосами людей и лязганием оружия. Но не обнаружив ни среди живых, ни среди мертвых Разыка-курбаши, все забеспокоились.

Кучкар сказал Баки-байбаче:

— Найди курбаши! Иначе обмотаем тебе голову твоими же кишками.

От реки ползком поднялся в пещеру Абдулазиз,

— Убийца постового, — показал Абдулазиз пальцем на Баки-байбачи. — А убийца семьи Турдыкула— Разык-головорез! Мы с сыновьями не грешны. Аллах свидетель!

Обозленный тем, что Разык-курбаши ускользнул, Умат-палван, услышав от Абдулазиза, кто убийца бедного Бадалшо, с силой ударил Баки.

— Бей кровопийцу! — закричал он, еще раз ударив его в живот ногой.

Кучкар задрожал от крика Баки: «Умираю! О братцы!» Он хотел сказать: «Оставь его», но перед глазами возникли окровавленные головы Турдыкула, его беременной жены и маленьких детей, лицо ушедшего бесследно из этого мира Бадалшо. Они будто твердили ему: «Кого ты жалеешь?» Его сердце превратилось в камень. Ему не было жалко даже Абдулазиза, который плакал над телом убитого сына. И Кучкар с возмущением сказал товарищам:

— Эх, упустили Разыка-курбаши, а ведь он почти попал к нам в руки!

Пока Абдулазиз сидел у пещеры и с нетерпением ждал, когда захрапит Разык, тот раздумывал и составлял план действий.

Курбаши был недоволен Максумом: он должен был ходить по кишлакам, собирать недовольных советской властью людей и направлять к нему в отряд. Он обещал укрепить войско ислама. «Почему же никто не идет? Или все довольны советской властью? Разве мало таких, кто потерял свой хлеб во время продналога, вату из одеял во время хлопкового налога и кто теряет в эти дни землю и лошадей? Эти трусы боятся сами начать борьбу и ждут призыва храброго человека. Да, именно так. От того, что мы лежим в пещере, толку не будет. Надо побродить по кишлакам, уничтожить похожих на Кучкара безбожников и сжечь их дома. При виде этого спрятавшиеся в норы рабы Магомета выползут на свет. Да, да, надо ходить по кишлакам. Коммунистов и комсомольцев надо как следует наказать!» Приняв окончательное решение, Разык-курбаши крепко заснул и проснулся только перед рассветом. Он вышел из пещеры и увидел винтовку, стоявшую у камня. Сторожа не было. Разык подумал, что Абдулазиз отошел куда-то недалеко, и вдруг услышал конский топот. Чьи это лошади? Сердце его дрогнуло, почуяв недоброе. Он различил в темноте несколько всадников. Вот они остановились. Это, конечно, враги. Люди Максума дали бы о себе знать. Разык разбудил своих джигитов.

У него не было сейчас времени размышлять о том, где же лавочник. «Может быть, убежать?» — подумал он в смятении. Но куда можно дойти пешком? А лошади внизу, у реки. Нет, надо защищаться здесь. Разык взял на прицел одного из всадников.

Пещера оглушила его гулким эхом. Но все равно он уловил чей-то голос: «...Сдавайся!» Чтобы джигиты не слышали этого страшного слова, Разык-курбаши стрелял все чаще и чаще и кричал своим джигитам:

— Стреляйте!

От выстрелов со стен и потолка пещеры сыпались камни, песок. Разык поднял голову, чтобы воодушевить своих джигитов, в тот же миг шапка его была сбита метким выстрелом. Он посмотрел на племянника, который лежал возле него, и сказал: «Видел? Шапка, которую ты подарил мне, сбита пулей». Но сын лавочника не откликнулся. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю.

— Эй, мужчина ли ты? Подними голову, трус!

Разык хотел поднять голову племянника и, коснувшись его лба, почувствовал под рукой что-то липкое. Кровь! Разыку стало тяжело дышать.

Он понял, что конец близок. В голову пришла мысль: «Бежать!» Какой-то внутренний голос кричал ему: «Беги, а то умрешь».

— Стрелять! Стрелять, говорю вам, трусы!.. — хрипло закричал он джигитам и, не помня себя, на четвереньках пополз из пещеры. Над его головой со свистом пролетали пули. Разык будто сровнялся с землей, припав к ней лицом, он прикрыл ладонями голову. Ему показалось, что земля стучит громче, чем его сердце. Или это у него в груди так стучит? Нет, это не похоже на стук сердца, это скорей топот ног. Кто-то бежит к нему. Разык пополз изо всех сил. В ладони впивались колючки, ногти кровоточили, острые камни царапали колени. Только одна мысль сверлила мозг: как бы не рассеялся туман. Пусть он будет душить его, пусть намочит одежду, но только бы не рассеялся. Он согласен, чтобы вечно был туман, только бы...

Перед ним замаячила еловая роща. Он оглянулся, вскочил на ноги и побежал. Через некоторое время в ногах не осталось силы. Споткнувшись, он упал в яму, выполз из нее на четвереньках. Внутренний голос настойчиво повторял ему: «Беги, беги!» Он опять побежал. Как рыба без воды, он глотал воздух, широко раскрывая рот. Винтовка так отяжелела, что вот-вот оторвет руку. Разык бросил винтовку. Ему стало немного легче. Через некоторое время и сабля показалась ему лишним грузом: она все плотнее сжимала поясницу, задевала за камни и, попадая между ног, мешала бежать. И саблю бросил Разык-курбаши. Но легче почему-то не стало. Выбиваясь из последних сил, он сбросил чапан и пояс-платок. В это время земля под его ногами будто задвигалась. Снизу, издали, белые тополя на берегу Куксая будто побежали ему навстречу. Сзади что-то обрушилось. Разык с опаской оглянулся, и в глаза ему бросился крутой берег оврага. «Мне, наверное, показалось. Ведь не было оврага», — подумал он и продолжал бежать. Зеленая поверхность земли заколыхалась, закачались кустарники и ели, а из глубины земли раздался страшный шум. В голове Разыка промелькнула мысль: «Не схожу ли я с ума?»

Он хотел остановиться — и не мог. Теперь он бежал не по своей воле, его словно подталкивала какая-то неведомая сила.

Вдруг земля раздвоилась, и перед ним появилась бездонная пропасть. Мелькнула лёссовая земля, толстый, желтоватого цвета корень травы явяпрок. Пропасть все шире и шире. «Оползень», — с ужасом подумал он. Вот она, бесцветная лёссовая земля... Корень травы явяпрок и бездонная пропасть, как ад...

Он снова попытался остановиться, но ноги, его продажные ноги не слушались, а отяжелевшее тело тянулось вперед. Еще два шага, шаг…

В этот миг он почувствовал толчок и острую боль под левой лопаткой. Звука выстрела он уже не услышал...

Кучкар, бежавший по следам Разыка, нашел винтовку, потом саблю и, поднявшись на небольшой холмик, увидел далеко впереди, на краю обрыва, фигуру полураздетого человека. Он размахивал руками, как будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое.

«Разык-курбаши!» — мелькнуло в голове у Кучкара. Он опустился на колено и прицелился. Прогремел выстрел, и курбаши, в последний раз взмахнув руками, исчез в пропасти...

Глава пятая

Кучкар, передав конвоирам, прибывшим из центра, Баки-байбачу, Абдулазиза и его старшего сына, занялся делами. Плодородные земли Максума были розданы беднякам еще до трагической смерти Турдыкула и его семьи, но сады и виноградники все еще оставались в руках Максума. На смену весне приходит лето, а виноградники Максума все еще не открыты. Если они еще неделю будут под землей, то почки перерастут и при открытии рассыплются. А то, что останется, погибнет от солнца. Думая об этом, Кучкар собрал людей, которые не получили земли или получили очень мало. Прежде всего он отделил четверть гектара виноградника для того, кто его выращивал — для старого садовника муллы Махмуда. Этот человек не знал ни одной буквы алфавита, но люди звали его муллой за мудрость и мягкое, отзывчивое сердце.

Во время раздела виноградника мулла скромно стоял в стороне, а потом подошел к Кучкару и сказал:

— Простите меня, мулла Кучкар, спасибо за внимание, но я не могу взять эту землю...

Эту фразу «не могу взять» Кучкар слышал уже второй раз, как начал делить богатство Максума. А в соседнем кишлаке такое случалось еще чаще. Люди, получившие землю Разыка-курбаши, услышав о том, что он убежал из тюрьмы, возвратили ее в комиссию по земельной реформе. В Аксае, как и в соседнем кишлаке, прошел слух, что Разык-курбаши пригрозил смертью тем, кто взял чужую землю. А после трагической смерти Турдыкула и Бадалшо люди говорили, что этому извергу ничего не стоит убить человека.

— Вы испугались угрозы Разыка-курбаши? — спросил Кучкар у муллы Махмуда. — Его тело лежит на берегу Куксая. Не бойтесь! Берите землю.

Мулла Махмуд, потупив взор, слегка улыбнулся и стал играть с бородой.

Кучкар, подумав, что он не верит, сказал:

— В конторе лежат его чапан и пояс. Я покажу вам.

Мулла Махмуд укоризненнно посмотрел на Кучкара и тихо сказал:

— Я не людей, а бога боюсь, мулла Кучкар. Ведь этот виноградник остался от Ишан-бобо. Если я обижу потомков Ишан-бобо, он поднимется из могилы.

После слов муллы Махмуда некоторые верующие дехкане тоже отказались от виноградника. Одни ссылались на то, что они не умеют ухаживать за виноградником, другие — на то, что у них достаточно земли и им некогда будет работать на винограднике.

Кучкар долго уговаривал дехкан взять землю, но из этого ничего не вышло.

Он возвратился в сельсовет рассерженный. Как мог он убедить этих бедных, темных людей, если сам ничего в жизни не видел, ничему не учился! Еще ребенком он должен был помогать отцу в кузнице. Только начали жить свободно — появились басмачи. Разык-курбаши убил его отца, сжег кузницу. Оставив молодую жену с ребенком, Кучкар записался в Красную Армию. Потом вернулся, надеялся на мирную жизнь, но опять появился Разык-курбаши. Разве было время на учебу, на повышение политической грамотности? В центре пообещали: «Вот закончим раздел земли, пошлем тебя в партийную школу». Но как можно делить землю, если даже хорошие люди, поверив лжецам, становятся преградой на этом пути! Бог, Ишан-бобо! Да пусть провалится могила Ишан-бобо! Кучкару показалось, что сидящий перед ним секретарь Фазлиддин-кары смеется.

— Позовите своего родственника!

Фазлиддин-кары встал:

— Кого позвать?

— Своего брата! Кого же еще!

Фазлиддин-кары вышел. Кучкар давно хотел освободить этого человека от должности секретаря. Но увы! Среди бедняков не нашлось ни одного грамотного, чтобы взять на это место. Кучкар не знал о преступлениях Фазлиддина, но душа его чувствовала недоброе: все неприятности в кишлаке исходили от потомков Ишан-бобо. Не только в Аксае, но и в других кишлаках много преданных Максуму людей. Разве они поймут, что такое классовый враг? Лучше всего было бы изгнать Максума из кишлака, тогда прекратится клевета на советскую власть, исчезнут все страшные слухи. Но как избавиться от Максума? От этих мыслей у Кучкара распухла голова. «Надо посоветоваться с районными руководителями», — решил он.

Кучкар понимал, что он теперь не просто красноармеец, который владеет винтовкой и играет саблей. Теперь он председатель сельсовета и много раз предупреждал себя, что должен хорошо разбираться в людях, называя старшего — старшим братом, младшего — младшим братом. Но при виде классового врага у него в жилах закипает кровь, и он не может преодолеть ярость. Ведь сколько зла принесли враги только одной его семье. Когда Разык-курбаши убил его отца, Максум не только не прочитал надгробной молитвы, но и не разрешил похоронить его на кладбище. Он объяснял это тем, что отец погиб от руки воина ислама и должен быть похоронен как безбожник. Если бы он был убит рукой красноармейца, то, по его словам, все было бы по-другому, можно было бы хоронить на мусульманском кладбище. Он издевался над человеком, который умер, вытерпев столько горя! А теперь...

— Вы, наверное, знаете, что труп Бадалшо был найден в вашем винограднике? — Этими словами Кучкар встретил Максума на пороге конторы.

Ожидавший каждую минуту, каждый час расплаты Максум лукаво улыбнулся и легко дал отпор первому удару Кучкара.

— Э, товарищ сын Закира, где суждено человеку умереть, там он и остается. Никто не знает, где и когда он умрет. Об этом есть предание...

— Потом расскажете свою сказку. А сейчас решайте вот какую задачу. Зачем понадобилось убийце Бадалшо Баки-байбаче приходить весной в ваш виноградник? Уж, наверное, не для того, чтобы воровать виноград? Наверно, для этого были более серьезные причины?

— Товарищ сын Закира... Мулла Кучкар, не понимаю...

— Все равно не поверю, хоть тысячу раз божитесь. Если не ответите мне, то ответите в другом месте. И еще одно: с сегодняшнего дня покончите с антисоветскими разговорами среди мюридов. Да, все клеветнические разговоры против советской власти и раздела земли...

— Вот оно что, товарищ сын Закира! — Максум обиженно покачал головой. — Ведь...

— Помню, вы держали речь на собрании! Землю и воду вы отдали добровольно! — перебил его Кучкар. — А разве могли не отдать?! Вы думали, если отдадите добровольно, то народ будет еще больше уважать вас и советской власти покажете себя с хорошей стороны. Мы понимаем вашу хитрость! Хватит! Завтра я отправлюсь в районный центр и вернусь послезавтра. Если ваши мюриды, отказавшиеся от земли, изменят свое решение до моего возвращения, хорошо. Если нет, вам придется ответить. Да, вам! Я буду обвинять вас в том, что вы ведете скрытую агитацию против земельной реформы. Плюс к этому обвинению еще труп Бадалшо, найденный в вашем винограднике...

— О аллах, спаси меня от клеветы!

— Почему вы считаете это клеветой, Максум? Разве ваш зять Баки-байбачи приехал ночью в кишлак, чтобы побеседовать со мной?!

— У меня нет такого зятя! Будь он проклят! Пусть его накажет аллах...

— Максум, вы будете беседовать со своими бедными мюридами, которые отказались от земли, или нет?

— Хотите, чтобы они взяли землю? Хорошо, беру это на себя. Я изо всех сил готов служить советской власти, товарищ сын Закира.

Когда Максум вышел из конторы, Кучкар усмехнулся. Он был доволен своей принципиальной политикой. «Для охоты хороша местная собака, знающая это место», — подумал он.

Максум не мог прийти в себя даже во время вечерней молитвы. Путаясь, он начинал молитву снова. Ему казалось, что по обе стороны от него стоят конвоиры с винтовками. Окончив молитву, он долго сидел в раздумье на молитвенном коврике. В комнате Максума было темно, но еще темнее были его мысли. «Оказывается, Кучкар все знает, — думал он. — Теперь он меня не оставит в живых. Для этого он и поехал в центр. Этот Разык-курбаши ни на что не годится, кроме болтовни». Он вспомнил, как благословлял Разыка-курбаши: в душе смеялся, называя его полководцем войска ислама, которого еще нет. И все же он не думал тогда, что курбаши так скоро придет конец. Он думал, что Разык успеет по крайней мере уничтожить Кучкара и других активистов, этих аксайских змей. Но лев, даже мертвый, страшен человеку. Как хорошо, что он распространил слух, что Разык-курбаши жив. Это хоть немного держит людей в страхе! А Баки-байбачи! Попадись он сейчас Максуму, он отрезал бы его пухлые щеки и бросил собакам. Ведь он предупреждал это ничтожество, что царское время прошло и надо действовать осторожно. Но сколько глупцу ни говори, бесполезно. И вот последствия!

Максум поднял голову. Его глаза были красные, будто он не выспался. Он злобно прошептал: «Ты дойдешь до центра, если аллах этого захочет. Если аллах не захочет, ты не дойдешь, безбожник!»

В дверях показался Фазлиддин-кары.

Максум жестом пригласил его:

— Садись сюда, дело есть.

«Нет, так легко Максума не посадишь в тюрьму. У него слишком много почитателей, — думал Кучкар, погоняя лошадь. — Сначала надо разоблачить этого человека перед людьми. Иначе его верные мюриды поднимут смуту против большевиков. Но чует сердце, что и у этой хитрой лисы руки в крови».

В раздумье ехал Кучкар, не отрывая глаз от ястреба, который что-то клевал на середине дороги. Когда он приблизился, ястреб устремил на него красные глаза величиной с пуговицу и нехотя взлетел, оставив добычу. На дороге лежал заяц с выклеванной грудью.

Красные ястребиные глаза и его острый клюв напомнили Кучкару Разыка-курбаши. «Нет, Максум, может быть, и не участвовал лично в кровавых делах. Ведь он очень осторожен и умен. Для этих дел он использует таких людей, как Разык-курбаши, которые не брезгуют ничем. А факты? Факты? А преступление Баки-байбачи? Но и он может отрицать связь с Максумом. Да, есть же лавочник! Абдулазиз не будет скрывать. Для него ничего не стоит изменить своей шайке. Разве до Максума ему, когда он сам между жизнью и смертью».

А что скажет председатель райисполкома о событиях в Аксае? Одобрит ли его действия? Он представил себе председателя в кожаной тужурке и кожаной фуражке, своего бывшего командира эскадрона. Он хорошо знает его характер. Председатель начинает заикаться, когда доволен или зол. Будет ли он ходить с довольной улыбкой из угла в угол, слушая Кучкара, или будет стоять перед ним как вкопанный, с подергивающимся на губе шрамом?

Когда Кучкар переехал через ненадежный, построенный на скорую руку мост в самом узком месте Чукурсая, он бросил взгляд на разрушенные холодом и жарой, облизанные ветрами отвесные горы справа и невольно подумал: «Дорога ненадежная. Если споткнешься — конец...»

Прошел небольшой дождь. Разорвав тучи, засверкало солнце. Над бурным Чукурсаем повисла радуга.

Кучкар вспотел и лениво склонил голову. «Зря надел шинель, — подумал он. — Это Хури, она предсказала плохую погоду... Вдруг Хури родит до его приезда?!»

Лошадь споткнулась, и Кучкар очнулся от дремоты. Перед ним все еще извивалась узкая тропинка, внизу шумел Чукурсай. Кучкар подумал: «Скоро, наверное, настанут такие времена, что не будет этой опасной тропинки. А вместо нее ляжет широкая, удобная дорога. — Он оглянулся на утес, о который ударился плечом. Из трещин посыпался щебень и песок. — Насколько стала бы шире дорога, если бы взорвать этот утес», — подумал он. В этот момент вверху что-то загрохотало, лошадь, вздрогнув, навострила уши. Кучкар посмотрел на горы, и сердце его замерло. Он ударил кнутом лошадь, но было уже поздно. Впереди и сзади сыпались, как град, камни. Едва он прильнул к лошади, прикрыв голову шинелью, как на спину ему упал камень. Потом он почувствовал сильный удар по голове. В глазах потемнело...

Глава шестая

Когда Бабакул гнал овец обратно на стойбище, он увидел Максума, поднимавшегося со стороны Куксая на черном скакуне. Бабакул обрадовался: как давно он не слышал человеческого голоса!

Передавая поводья своей лошади Бабакулу, Максум увидел в руках пастуха винтовку, которую когда-то отдал ему, чтобы она не досталась Кучкару.

— Ну, как охота? — спросил он Бабакула.

— Слава богу... — Только сейчас Бабакул вспомнил, что надо отнести винтовку в шалаш. — Эти нахальные волки даже среди бела дня нападают на овец, — сказал он, привязывая лошадь к дикой яблоне.

— Э, что говорить, Бабакул, когда у людей нет совести, то у волков и подавно. Не те времена, у людей не осталось ничего святого.

При этих словах Максума Бабакул покосился на мясо, которое висело на деревянной перекладине. Три дня назад волк утащил барашка. Бабакул отбил его с помощью собак, но барашек был еле жив, пришлось его зарезать. Послать хозяину мясо было не с кем, вот теперь оно сушится на перекладине. Бабакул рассказал хозяину и о том, как приезжали четверо всадников и забрали четырех баранов. Свидетель — Абдулазиз — лавочник, которого он узнал.

Максум понял, что вор, о котором говорит Бабакул, — Разык-курбаши, и спокойно ответил:

— Взял так взял, съел так съел. Не расстраивайся!

Бабакул был удивлен щедростью Максума. Повесив винтовку, он отнес в шалаш тяжелый хурджин своего благодетеля. Разжигая огонь для обеда, он с удивлением думал: «Вот что значит сын почтеннейшего Ишан-бобо! Он, видно, тоже не простой человек».

Бабакул расстелил палас и скатерть в тени возле шалаша. Разломив лепешки, которые принес Максум, он положил в деревянную чашку мясо.

— Бог дает, сколько заслужишь. Некоторые безнравственные люди, осквернив души, забрали чужие земли. Но разве они получат какие-нибудь блага от этого? Один из них Джанизак. Землю-то он получил, а засеять ее нечем, вот он и ходит по улицам в поисках хлеба, — сказал Максум и взял в рот кусок вареного мяса. — Благодаря аллаху ты никогда не будешь униженным. Потому что твой дед получил благословение моего деда, твой отец — моего отца. И твоя верность мне известна. Я помню, как ты дал отпор Кучкару и Умату. Молодец! И я всегда молюсь за тебя.

— Спасибо, почтенный... — сказал Бабакул, сложив на груди руки.

— На днях видел во сне отца. В белом халате, в белой чалме, а лицо светится. Длинная белая борода. Как пророк! — Максум положил в рот упавший на скатерть костный мозг и посмотрел исподлобья на онемевшего от удивления Бабакула. Потом закрыл глаза и продолжал: — Отец, открыв рот, промолвил: «О сын мой, если хочешь, чтобы на свете осталась твоя добрая слава, делай добро, добро, добро».

Бабакулу показалось, что он сидит перед самим Ишан-бобо, и, восторженно улыбаясь, он прошептал:

— О всевышний!

— Потом отец вспомнил о тебе…

— А?!

— Да, и тебя он вспомнил... «Выращенный нашими руками, он как сын нам...»

— Так и сказал? — заволновался Бабакул.

— Так и сказал: «Бабакул делает только добро, он честнейший из честных. И ты ответь ему добром...»

— О, за такие слова я готов пожертвовать своей жизнью, о святой! — со слезами сказал Бабакул. Согнувшись, он приложил к глазам кончик платка-пояса.

— Мой долг выполнить завет отца, Бабакул, — сказал Максум. Он оглянулся на стадо баранов. — Из них сто баранов я дарю тебе.

— Сто?! — Бабакул обезумел от такого дара. — Я до конца своих дней не забуду вашей доброты, благодетель мой! — Он подполз к ногам Максума, поцеловал полу его халата, вытер им глаза. — Вам, почтеннейший, я готов жизнь отдать…

— Молодец, именно это я и ожидал услышать от тебя, — сказал Максум.

Бабакул принес в черном кумгане кипяток и насыпал туда щепотку чаю из пачки, привезенной Максумом. Налив чай в единственную глиняную пиалу, Бабакул протянул ее дорогому гостю.

Он сидел перед Максумом на коленях, для приличия опустив голову. Только его колени были на паласе, а ступни ног на земле. Весь его вид как будто говорил: «Моя жизнь в ваших руках». Все это с одного взгляда почувствовал Максум. И тихим голосом начал:

— Если нас благословит Гаиб-ата и все будет так, как мы хотим, я женю тебя.

Сердце Бабакула дрогнуло. Сон это или наяву? Это сказал Максум, тот самый Максум, что сидит перед ним, или... У Бабакула не хватило духу поднять голову и посмотреть на Максума.

— Спасибо, почтенный... — смущенно сказал он,

Максум, посмотрев на него, слегка улыбнулся, достал из часового кармана зубочистку и спросил, ковыряя в зубах:

— Сколько тебе лет-то?

— Мать говорила, что я родился в то утро, когда карнай и сурнай[18] созывали всех на ваш суннат той[19], — с улыбкой сказал Бабакул, протягивая Максуму чай.

— Мушк... бакар... асп... — посчитал про себя Максум по старому летосчислению. — Сейчас тебе сорок один. Говоришь, в день торжества? У тебя счастливое будущее. Ведь целую неделю тогда кормили всех пловом. Что там говорить! Здесь смех, там борьба, в степи конные состязания, певцы, музыканты из Самарканда, Бухары и Ташкента. День и ночь гремели карнай и сурнай. Были эти дни и прошли. И не вернутся больше, Бабакул! Ведь безбожники топчут шариат, смешали святое с грязью. Исчезло все святое! Большевики уничтожают религию. От них мусульманам нет жизни. Если хочешь спастись от грехов и не хочешь гореть в аду из-за этих безбожников, бежать надо, бежать, Бабакул!

Как заблудившийся в пустыне странник, Бабакул с надеждой обратился к Максуму:

— Укажите путь темному человеку, почтенный...

— Пойдем в чужие страны, Бабакул. Там еще есть мусульманство. Там празднуют, пируют. Что хочешь — купи, что хочешь — продай. Там свободная жизнь! В лавках мешками зерно, мука, разноцветные ткани, горы кишмиша, орехов, различных сладостей...

— Вах! Как в раю, да, почтенный?

— Да, как в раю. Если захочешь — увидишь своими глазами.

— О аллах, помоги увидеть это...

— Как только доберемся до тех мест, сделаю тебя семьянином.

— Да приумножатся ваши богатства, почтенный...

— Это мой долг. Мы устроим такую свадьбу!

— Я готов служить вам всю жизнь, благодетель...

Собирая скатерть, Бабакул раздумывал об отъезде: ведь правительство забрало у Максума и лошадей, и телегу, и верблюдов, а вещей у него немало. Да и на чем поедет госпожа с детьми? Но когда он спросил об этом Максума, тот ответил:

— Потом... Потом приедем и заберем.

Когда Бабакул пошел отвязывать лошадь, Максум подумал: «Ну и простак же он...» Если бы была возможность свободно уехать, стал бы он приезжать в горы и уговаривать какого-то пастуха! Закрыв ноги тулупом, Максум прилег на подушку. Оттого ли, что он остался один, на сердце у него стало темнее темной ночи. Кто знает, может, дома уже ищут в его сундуках, шкафах, на скотном дворе, угрожая жене. А что с Фазлиддином? Он представляет себе, как ночью приходит Умат и, схватив за плечо, уводит Фазлиддина. Пусть каждый волосок на твоем теле превратится в змею, проклятый Умат! Подожди, найдется и на тебя управа! Максум сжал кулаки в досаде на свое бессилие. Ведь он уговаривал брата бежать, но тому жаль стало бросать жену и детей. Еще хорошо, что они успели пустить слух о том, что Разык-курбаши жив. И когда исчез Кучкар, он, Максум, сказал начальнику конвоя: «Убийца Кучкара может быть Разык-курбаши, кто знает?» Только после этого его отпустили домой, а то разве оставили бы они его в покое!

На всякий случай Максум вынес хурджин из шалаша и положил под голову. Укрывшись тулупом, он закрыл глаза и задремал. Его разбудил печальный крик какой-то ночной птицы. Он схватил обеими руками свой хурджин и поднял голову. Почему же не возвращается Бабакул? Наконец в темноте он различил силуэт Бабакула, поднимавшегося от речки.

— Бабакул! — сказал он. — Готовься в дорогу! Утром уйдем.

Сердце Бабакула затосковало. Ему показалось, что Лысая гора, оберегающая ночной покой, смотрит на него с укором. Он сел у порога шалаша и, прислонившись к своей палке, тяжело вздохнул. Внизу шумел Куксай, будто прощаясь с ним, а самые близкие друзья — звезды, которые не давали быть одиноким на пастбище, с жалостью смотрели на него.

Недалеко от стойбища печально поющий родник огибает рощу. В середине рощи растет такая громадная чинара, что ее нельзя обхватить руками. Рощу так и называют: «Кладбище с чинарой». Там похоронены отец и мать Бабакула. Их могилы он обложил камнями. Иногда приходил сюда и ставил свечи. Он радовал дух отца и матери, читая молитву, услышанную от Максума. Если он уйдет отсюда, кто будет посещать их?

Бабакул не знает, сколько времени он сидел в раздумье. Сильный храп Максума привел его в себя. Как он спокойно спит, может быть, уже раздумал ехать? Бабакул приготовился в дорогу, потом постелил старое ватное одеяло рядом с Максумом, лег и, укрывшись тулупом, положил руки под голову. Постепенно рассеялась грусть разлуки, и он уснул с мыслями о прекрасной мусульманской стране. Во сне он увидел эту страну такой, как рассказывал Максум. Лавки на рынке полны ореха, кишмиша и урюка. В огромных котлах готовят плов. На площади Туламат борется с медведем. «Странно, ведь Туламат боролся с цыганским медведем в Аксае?» — удивился Бабакул. В это время появился Кучкар. Он был одет в свою армейскую одежду и в руках держал тетрадь и карандаш. «Земля и вода только тем, кто работает!» — сказал он. И опять Бабакул удивился и обрадовался: «Ведь говорили, что Кучкар уехал в районный центр и пропал без вести? Оказывается, и он тут!»

Потом Бабакул встретил парикмахера, который работал рядом с чайханщиком. «Дай-ка постригусь, оброс в горах», — едва подумал Бабакул, как появился Умат-палван. Поставив ногу на пень, он взял в руки топор и лукаво предложил: «Давайте посмотрим силу жениха, достоин ли он нашей девушки». Мимо людей важно прошел Максум. Он был одет в парчовый халат, на голове чалма из белого шелка. Он тоже сказал Бабакулу: «Теперь твоя очередь, жених». Бабакул удивился: «Оказывается, это моя свадьба?» Не успел он опомниться, как одежда его переменилась: полосатый ферганский халат, на поясе шелковый платок, на голове новая чустская тюбетейка, обмотанная чалмой из голубого шелка, лаковые сапоги на каблуках. От радости Бабакул заплакал. Все это сделал Максум! Он хотел сказать: «До конца дней своих не забуду вашей доброты», но подумал, что Кучкар и Умат-палван, смеясь, скажут: «Оближи ноги своего хозяина», и промолчал. Кроме того, все смотрели на него. На крышах было много женщин и девушек. Прикрываясь платками, все они показывали в его сторону: «Вот тот жених». Его забрасывали цветами и сладостями.

В этот момент Бабакула разбудил Максум.

— Человек и во сне должен быть бдительным. Поторапливайся, уже пора идти.

Бабакул, завороженный сном, нехотя поднялся с места. Вокруг было темно, и только на востоке слегка посветлело. «Почему он спешит? Враг за нами гонится, что ли?» — подумал Бабакул.

Максум все торопил пастуха. Он ехал впереди отары на лошади, сзади шел Бабакул, подгоняя овец. Так двигались они, обходя кишлаки, прячась от людей. Только ночами останавливались на отдых. Да и то, какой там отдых! Ночами Бабакул пас овец, измученных от жары и быстрой ходьбы.

Глаза его не знали сна, не считая тех минут, когда он дремал сидя, прислонившись к палке. С рассветом начиналось то, что было вчера: впереди Максум на коне, за ним козел, за козлом двухтысячное стадо овец, самым последним, прикрытый облаком пыли, шагал Бабакул.

— Бабакул! Гони быстрее! — подгонял время от времени Максум.

Бабакул с трудом поднимал красные от пыли и бессонницы глаза.

— Сидя на лошади легко говорить — быстрее. Сам попробовал бы подгонять, тогда узнал бы, — шептал он.

Солнце в зените. Оно так печет, будто хочет переварить мозг. Пот льет по лицу, оставляя грязные потеки. Вдыхая пыль, Бабакул сплевывает почти глину. Силы его истощались. Ему уже не жаль израненных овец, которых бросили в пути. Будто вся доброта, наполнявшая его сердце, по капле иссякла в пути. Кого жалеть: себя или баранов? Иссохшие сапоги сдавливали ноги. С каждым шагом Бабакул испытывал такие муки, что искры сыпались из глаз. Вдобавок к этому Максум подгонял его окриком:

— Гони быстрее!

Бабакул был готов даже вернуть подаренные ему сто баранов.

— Откуда знать здоровому состояние больного,— ворчал он.

Когда они добрались до высокой травы, Максум, пожалев своих овец, приказал остановиться.

— И самим надо поесть, — сказал он, готовясь к дневной молитве.

Вчера Бабакул зарезал одного барана, который не мог идти и, положив в мешок, взвалил на ишака. Теперь, отрезав кусок мяса от этого барана, он начал готовить обед, несмотря на усталость. Не прошло и часа, как обед был готов. Бабакул накрошил в суп сухой хлеб и только хотел начать есть, как вдруг взгляд его упал на нож в руках Максума. Рукоятка ножа была сделана из рога. Где он видел этот нож? Сердце вздрогнуло, почуяв недоброе. А Максум, ничего не подозревая, спокойно резал мясо.

После обеда Бабакул, прихрамывая, собирал овец, которые разбрелись по окрестностям. Увиденный в руках Максума нож стоял у него перед глазами. Он не мог ошибиться — это нож Кучкара. Четыре года назад он сам дал эти рога Кучкару, подковавшему его ишака. И он прекрасно знает, что Кучкар сделал из них рукоятку для своего ножа. Многим джигитам и самому Бабакулу нравился этот нож, и они просили отдать его за барана. Кучкар не соглашался.

Бабакул вспомнил собрание, которое проходило в эту зиму в бывшей мечети. Выйдя на трибуну, Кучкар сказал тогда: «Эй, бедняки, не имевшие никогда ни одежды, ни сапог, раскройте глаза! Отличите друзей от врагов». Тогда эти слова, влетев в одно ухо Бабакула, тут же вылетели через другое. И все потому, что у него была одежда, хоть и старая, была и пища. К тому же ему не нравилось, как Кучкар обращается с почтеннейшими людьми кишлака. Но теперь он подумал: «Может быть, он и безбожник, как называет его Максум, но защитник бедняков и сирот. Главное, тяжело теперь придется его семье. Ведь если бы Кучкар был жив, он дал бы о себе знать. Но почему же нож, его нож из черной стали с рукояткой из рога находится сейчас у человека, которого он ненавидел больше всего на свете? Ведь Кучкар никому не доверял этого ножа, как же он попал в руки Максума?!»

«Не может быть! — тряхнул головой Бабакул, отгоняя от себя страшные мысли. — Не увидав глазами, не поймав руками, так думать? Это грех!»

Так говорил ему отец. При воспоминании об отце Бабакулу стало еще тоскливее. Далеко позади осталось кладбище с чинарой и Аксай, где родился и рос он, и сочные пастбища около Лысой горы, и река, по берегам которой росли густые деревья, и шалаш, и родник. Странный был этот родник: когда Бабакул подходил к нему в хорошем настроении, он смеялся, как жизнерадостный ребенок, а когда он был чем-то огорчен, родник скорбно журчал. Родник слез был другом Бабакула. Когда умер отец и он остался сиротой, родник оплакивал вместе с ним его горе.

Были бы у него крылья, полетел бы он сейчас к Лысой горе. Поцеловал бы землю на могиле отца и матери и выпил бы воды из Родника слез. Не зря говорят, чем царствовать в чужой стране, лучше нищенствовать в своей. Зачем ему понадобилось хождение по мукам? Не видать конца-края этому тяжкому пути! «О аллах! Стоило Максуму сказать «пойдем», и я побрел, как баран, погоняя его стадо».

Бабакул вернулся на место ночлега, когда уже стемнело. Максум пытался разжечь огонь, чтобы вскипятить чай. Увидев Бабакула, он закричал:

— Где ты пропадал?

Бабакул ничего не ответил и, собрав хворост, разжег огонь.

Когда они пили чай, Максум тем же ножом резал оставшееся от обеда мясо.

— Почтенный, этот нож не Кучкара? — неожиданно для себя спросил Бабакул.

Максум, растерявшись, порезал ножом палец на левой руке.

— А-а? — Он запнулся. — Да... нет, нет! — Выпучив глаза, он посмотрел на рану, потом на Бабакула и закричал: — Не можешь не помешать, поганый?!

Бабакул оторвал кусок от своего платка и склонился над пальцем Максума.

— Пусть будет место Кучкара в раю... Но жене тяжело без него...

Максум, протянувший палец Бабакулу, отпрянул.

— Какая низость! Недаром говорят: вырастишь ягненка — получишь сало, вырастишь сироту — получишь кулак. Вы все: ты, твой отец и дед ели наш хлеб...

— Почтеннейший, если мы ели ваш хлеб, то не зря, наверное? Мы работали на вас, вылезая из кожи... Жалко человека...

— Ты печалишься об этом безбожнике, да? Сколько моих земель, сколько райских садов, сколько богатства он отнял у меня, даже спрятанное зерно откопал! Все сделал этот сын кузнеца! Будь он проклят! Сколько я сделал тебе добра, а ты горюешь не обо мне, а о нем? Ты жалеешь такого человека, место которого в аду!..

— Почтенный, возьмите обратно свои слова, ведь и Кучкар сын мусульманина.

— Нет! Нет! Он безбожник!!! Он оскорбил дух Гаиб-ата! Он испачкал мечеть — собрал туда таких же безбожников, как сам!.. — Максум гневно вскочил с места и кричал, размахивая кнутом, неизвестно как попавшим в его руки: — Что посеешь, то и пожнешь! Это возмездие за его грехи! Одним нищим стало меньше на свете! Об этом ты горюешь, поганый?!

Напуганный состоянием Максума, Бабакул попятился.

— Побойтесь аллаха, почтенный! Нищий тоже человек. Или в шариате написано, что убить нищего не грех?

— Да! Написано: убить и растерзать их! Да, написано: вырезать язык болтунам и залить рот свинцом!

— О аллах, это не человек, а дьявол. Настоящий палач, — прошептал Бабакул.

— Что ты сказал? Будь ты проклят! Я для этого кормил и поил тебя, неблагодарный?

Кнут Максума заходил по спине, плечам, лицу Бабакула. Через минуту он был весь в крови. Защищаясь рукой, он пятился назад, пока не наткнулся на винтовку.

— Эти глаза поздно открылись! — закричал Бабакул, схватив винтовку.

Максум оцепенел.

— Ты что, с ума сошел, сын поганого?! Поставь на место! Не смей стрелять! — испуганно кричал он, не сводя глаз с дула винтовки.

Бросив кнут, Максум схватился за нож, но в это время раздался выстрел. Бабакул сам не понял, что произошло. В нескольких шагах от него лежало грузное тело Максума. Бабакул закачался. В ушах его гудело. Земля и небо закружились перед глазами. Все было в крови. И он, пошатнувшись, упал...

В эту минуту на берегу мутного, неспокойного Аксая, в низком, бедном доме появился на свет новый человек. Бабка-повитуха, купая ребенка в соленой воде, говорила:

— Вот так кричит! Сразу видно, что он сын знающего свои права.

Хури, лежавшая в постели, улыбнулась и подумала, что назовет сына Шербек. Отец хотел его так назвать. Слова бабки и плач ребенка напомнили ей о Кучкаре. На подушку скатились две крупные слезы. Ей показалось, будто сын спрашивает: «Где мой отец? Найди его!»

Заглушая шум Аксая и щебетание птиц, ребенок плакал, извещая соседей о своем появлении на свет.

Часть вторая

Водопад Аксая

Глава первая

Клубы дыма, поднимающегося из труб, в лучах заходящего солнца становятся розовыми и висят, как радуга, над кишлаком. И кажется, что это розовое облако — источник тишины и благодушия.

Со скрипом открылась дверь дома, стоящего возле дороги, и показалась голова мальчика.

— Мама, стадо возвращается! — крикнул он и скрылся.

Тишина нарушилась скрипом дверей и громыханьем ведер. Облако пыли, сопровождавшее стадо, вместе с дымом образовало на небе темный полог. Пегая корова тетушки Хури шагала впереди стада гордо, будто знала себе цену. Ворчливая сорока спрыгнула с забора и уселась корове на спину. Но корова шла невозмутимо, покачивая головой. В середине стада два бычка, давно уже зло поглядывавшие друг на друга, вдруг столкнулись лбами, растормошив все стадо.

— Ух, чтоб вы сдохли! — закричал пастух.

И опять в стаде установилось спокойствие. Коровы, дойдя до своих ворот и почуяв запах оставленных телят, мычали, как бы давая знать: «Мы пришли».

Стадо прошло. Пыль осела. Воздух был пропитан запахом пастбища и сырого молока. На чердаках прекратилось воркование птиц. Только летучие мыши, весь день прятавшиеся в сенях и на скотных дворах, охотились за мухами. Навозные жуки, готовясь к зиме, выползли на дорогу, где прошло стадо, и, толкая навозные шарики, торопились в свои норы.

В окнах зажглись лампы. На улицах стало меньше людей. Затихли даже крик и смех детей, которые играли на площади возле школы. Настал тот священный час, когда женщины в каждом доме разливают своими руками приготовленный ужин: густой или жидкий, жирный или постный, с кислым молоком или без молока. Это час отдыха всех, кто трудился целый день. Весь кишлак утопает в тишине. Только Аксай нарушает эту тишину. Он, как нарочно, вечером шумит еще больше. Обозревая свои берега, он как бы кричит людям, которые превратили долину в цветущий сад: «Спасибо вам!»

Один из этих людей — Шербек. Он сидит в комнате, прислонившись к столу, перед ним кипа исписанных бумаг. Время от времени он поправляет рукой черные волосы, нависшие на лоб. Его задумчивый взгляд бегает по строчкам, иногда хмурятся густые брови.

Убрав со стола, тетушка Хури пьет во дворе чай, посматривая на сына в открытое окно. Да, тот же высокий лоб, те же густые брови, что были у Кучкара. Скуластое лицо за последние дни немного осунулось. Пухлые, как в детстве, губы обветрились в горах.

Раньше для тетушки Хури Шербек был только сыном. Теперь не так. Если в колхозе нужно посоветоваться о каком-нибудь деле, председатель колхоза идет к Шербеку. Прибывающих из района и области представителей сопровождает Шербек. Он знакомит с колхозом гостей из других стран.

В глазах тетушки Хури Шербек особенно вырос после одного случая. Неожиданно заболела корова, славившаяся не только в районе, но и в области. Несколько дней она не брала в рот даже соломинки. Потом заболели еще три коровы. Ветеринарная амбулатория далеко, в районном центре. Старики, осмотрев коров, сказали: «Не выживут». Тетушка Хури очень опечалилась. Телята, не умеющие даже самостоятельно есть, останутся сиротами. Хури не отходила от больных коров ни на шаг. «Где Шербек? Найдите его», — сказал председатель. Поехали за Шербеком на дальнее пастбище. К вечеру он прискакал. Молча проверил температуру больных коров, покачал головой. Оторвав от одной коровы клеща, напившегося крови, он сказал: «Вся беда в этом».

— Какое отношение они имеют к болезни? Где есть скот, всегда бывают и клещи, — возразила Хури.

— Нет, мама, — сказал Шербек, — вы слышали о такой болезни — малярия у скота? Эту болезнь как раз распространяют клещи. Наши коровы болеют этой болезнью, еще будучи телятами. А пятнистые коровы, привезенные из России, раньше не болели этой болезнью, их организм не привык, и поэтому им трудно.

Шербек сделал укол сначала больным, а потом и здоровым коровам. Он осыпал скот и весь пол лекарствами. И что же? Умирающие коровы через день-другой ожили и начали есть. Вот после этого-то Шербек и показался Хури другим. Он вырвал коров из когтей смерти! Удивительно, что это ее сын, тот Шербек, который еще недавно бегал по улице, поднимая пыль.

Хури снова посмотрела в окно и вздохнула. Хорошо бы женить сына. Самому ему и в голову не приходит это: с утра до вечера на работе. Наверно, он и во сне видит только животных. Надо позвать его пить чай. Хури подошла к двери и тихонько приоткрыла ее.

Будто ожидавший только этого, игривый весенний ветерок влетел в комнату. Он, как красивая танцовщица, закружился, подхватил листы бумаги и разбросал их по полу. Задержав ладонью и локтем оставшиеся листы, Шербек посмотрел на дверь. На пороге стояла мать. Ветер трепал ее седые волосы, раздувал ситцевое с голубыми цветами платье.

— Мама, закройте дверь, — сказал Шербек.

Хури скрылась за дверью. Через мгновение послышался ее голос:

— Чай совсем остыл, сынок...

Шербек почувствовал себя неловко: в голосе матери была робость и вместе с тем нежность.

Собирая разбросанные по полу бумаги, он ответил:

— Спасибо, мама, у меня собрание.

— Твоей работе и собраниям конца не видать! — Теперь голос матери стал резким. — Может, принести тебе холодной простокваши?

— Я спешу.

Хури постояла за дверью, придумывая, что бы еще предложить сыну. Наконец, решив, что он все равно не послушается, тихо вышла во двор.

Завернув в газету исписанные листы, Шербек направился к калитке.

В Аксае, как в городах, есть своя центральная улица. Она своим большим деревянным мостом объединяет две махаллы — две части деревни, расположенные по берегам реки. Все основные учреждения находятся на этой улице. Сейчас здесь было много народу: группами и по одному люди шли на собрание в клуб. Вон идет Туламат. Несмотря на свои пятьдесят лет, он держится прямо, как бравый джигит. Его, как всегда, окружает молодежь, слышится громкий смех, оживленный разговор. Даже председатель Ходжабеков, стоявший возле клуба в величественной позе, при виде Туламата слегка улыбнулся и вошел в клуб. Следом за ним в дверь проскользнул главный бухгалтер Саидгази.

Когда Шербек подошел к клубу, он увидел Нигору, которую все старики кишлака почтительно называют доктором. В ответ на приветствие Шербека она с улыбкой кивнула ему. А ее спутник, главный врач больницы Акрам, сняв свою белую шляпу, поклонился.

— Виновник сегодняшнего торжества, оказывается, вы, — приветливо сказал он.

«Нигора нарядная сегодня, — подумал Шербек. — И рядом с ней Акрам». Почему-то эта мысль была ему неприятна. После доклада на собрании, сидя в президиуме, Шербек вспомнил об этом и стал искать их в зале.

Вот они сидят рядом возле окна. Шербек вздохнул. Если бы он был не зоотехником, а врачом, тоже сидел бы рядом с Нигорой. Занятый своими мыслями, он не прислушивался к словам выступавшего Ходжабекова. Только к концу заставил себя слушать внимательно.

— ...Таким образом, товарищи, в этом году весна хорошая. Из доклада моего заместителя по животноводству видно, — засунув руки за ремень, он гордо посмотрел на Шербека — что в этом году наш скот перезимовал без потерь, кампания по окоту овец прошла удачно, а кампания по отелу коров идет планово. Да, мой заместитель по своей скромности не коснулся еще одного вопроса. По личному предложению Шербека и по его инициативе в позапрошлом году в колхоз были привезены тонкорунные козлы, а в прошлом году — тонкорунные овцы. Было начато на научной основе скрещивание этих тонкорунных пород с нашими местными грубошерстными породами коз и овец. В результате мы имеем сотни тонкорунных ягнят и козлят. Этих больших успехов, товарищи, мы добились, объединяя науку с практикой…

Прислушиваясь к докладу Ходжабекова, Шербек вспомнил прошлогодние слова председателя:

«Этого еще не хватало! Раз нет сверху указаний, что нужно развести тонкорунных овец, нет этого и в плане, значит надо выполнять то, что поручено. Пусть голоден, но зато спокоен».

Тогда, минуя председателя, он сам написал в Научно-исследовательский институт животноводства. Оттуда ответили телеграммой: «Высылаем, ждите». Он тут же приказал остановить случку, но обещанные бараны задержались. Положение его было очень тяжелым. Не только Ходжабеков, но и старые чабаны, в том числе и Бабакул, говорили ему: «Оставь свою затею». Наконец прибыли племенные бараны.

Теперь Ходжабеков говорит по-другому. Шербек улыбнулся. А председатель между тем продолжал:

— Товарищи, все успехи, которые перечислены в докладе по пунктам, были достигнуты в результате претворения в жизнь решений партии и правительства по сельскому хозяйству и особенно по животноводству...

Сидящие в зале слушали монотонную речь председателя равнодушно, зевая и переговариваясь. Когда Ходжабеков закончил, раздались жидкие аплодисменты. Председатель недовольно посмотрел в зал и, оправив гимнастерку, сел на свое место в президиуме.

Раньше так не бывало. Когда председатель во время собрания выступал с речью, окна дребезжали от аплодисментов. Это было, когда он только что пришел сюда из райцентра с авторитетом руководящего районного работника. Никто не знал причины, почему его снизили в должности, и не придавал этому значения. Все были довольны, что их председатель — такой большой человек.

Когда Ходжабеков уже хотел закрыть собрание, поднялась чья-то рука в конце зала. Широкий белый крепдешиновый рукав соскользнул до локтя, блеснула серебряная цепочка часов. Белая рука привлекла внимание председателя. Он кивнул головой, как будто говоря: «Пожалуйста».

— Товарищи, так как больше никто не хотел выступать в прениях, я сделал заключение. А теперь просит слова наш уважаемый доктор Нигора Назарова. Как быть?

— Дать слово!

— Хорошо, пусть говорит!

— Что я могу сказать, когда большинство... — Ходжабеков, горя желанием еще раз увидеть белую руку, поднятую над головами, посмотрел в ту сторону. Но Туламат, сидевший впереди, закрыл своими широкими плечами Нигору. Ходжабеков улыбнулся и широким великодушным жестом пригласил Назарову к трибуне.

Нигора вышла на сцену и окинула взглядом зал. Все смотрели на нее. Шербек, сидящий сбоку, тоже с нетерпением ждал: «Что она скажет?» Нигоре показалось, что пересохло во рту. Прикрыв ладонью рот, она откашлялась.

— Товарищ Кучкаров в своем докладе подробно говорил об овцах и козах, — эти слова Нигора произнесла с трудом и еще раз откашлялась. — Даже перечислил по кличкам коров, дающих много молока. Ничего не скажешь, коровы лаской и вниманием не обойдены! — В зале оживились. На некоторых лицах появились улыбки. Это оживление воодушевило Нигору. — Но докладчик совсем забыл о людях. О людях он не сказал ни слова. Ведь колхозники обогащают своим трудом колхоз, выращивая поголовье.— Нигора повернулась к президиуму. — Ваша хваленая корова Ласточка сама по себе дает много молока или из-за хорошего ухода?

— Только в сказке может течь в одном арыке молоко, в другом — мед! — крикнул кто-то из зала.

— Мне кажется, Ласточка не даст ведра молока, пока кто-нибудь не положит в ее ящик корм и не погладят чьи-то добрые руки. Неужели у товарища Кучкарова не нашлось теплых слов о труде этих людей? И заключительное слово председателя тоже ушло на перечисление цифр и успехов. А разве мало в колхозе недостатков? Не надо далеко ходить. Остановимся на личном предложении Шербека, о котором говорил председатель. Как у председателя хватило совести назвать это успехом? Ведь товарищ Кучкаров своим упрямством чуть не сгубил колхоз, об этом все знают...

Шербек побледнел. Он хотел крикнуть: «Разве я виноват в этом? Ведь погода же!», но сдержался. Если плохая погода, что мог сделать Шербек? Была засуха, трава не росла, земля трескалась от зноя. Зима пришла рано. Сначала день и ночь лил дождь. У овец копыта были в грязи. Вдруг поднялся холодный ветер. Комья глины, висевшие на шерсти, стали твердые, как камешки. После мороза снег. В таких условиях искусственное осеменение овец проводили с трудом. Но ведь это ей не объяснишь! Шербек исподлобья посмотрел на Нигору.

Ходжабеков, оглядев оратора, подтолкнул сидящего рядом Шербека.

— Гляди, как разошлась эта ученая баба! Авторитет наш подрывает! Да еще где — перед публикой, — зашипел он на ухо Шербеку.

Шербек уже не мог слушать, что еще говорила Нигора. Он мял и расправлял листок бумаги, лежавший перед ним, пока, наконец, не разорвал его на мелкие куски. Когда кончилось собрание и Шербек вышел на улицу, ему показалось, что все смеются над ним. Неожиданно перед ним появился главный врач Акрам.

— Обязанность врача — лечить больных. Я удивляюсь Нигоре, что она лезет не в свое дело, — сказал он с сочувствием в голосе.

— А я удивляюсь вам, как могли вы подобрать такую языкастую сотрудницу. Эту местность называют Межгорьем. И лечить чабанов надо не языком, а делом, почаще ходить по горам. Боюсь, как бы она не сломала свои высокие каблуки о камни, — зло усмехнулся Шербек.

Вдруг послышался тихий, но внятный голос Нигоры, в котором Шербек почувствовал скорее скрытую боль, чем укоризну:

— Оказывается, и мужчины могут заниматься сплетнями?

Шербек вспотел. Он достал из кармана платок, чтобы вытереть лоб, собрался ответить, но Нигора резко повернулась и ушла.

— Спокойной ночи, мой друг, — сказал Акрам и протянул Шербеку свою выхоленную, женственную руку.

Шербек остался один. «Ну и пусть слышала! Ведь это правда», — сказал он про себя. Но успокоиться все равно не мог. Слова Нигоры все звенели в его ушах.

Вон Акрам догнал Нигору. Нагнувшись, он что-то зашептал ей на ухо, наверно одобряет ее словами: «Здорово вы его поддели, молодец!» Они нашли друг друга!

Шербек гневно провожал глазами белое платье Нигоры и тонкую фигуру Акрама, пока они не скрылись в темноте.

Когда он пришел домой, мать спала. Шербеку вспомнился прошлогодний случай, когда мать поссорилась с кем-то из-за него и потом долгое время переживала. «Хорошо, что она не пошла на собрание. А то бы...» — подумал он.

Шербек, не раздеваясь, лег на кровать, которая стояла под ветвистым тутовым деревом, но через мгновение вскочил и, схватив висевший на террасе кнут, пошел в конюшню. Оседлав своего гнедого, он больно стегнул его кнутом. Незнакомый с таким обращением гнедой навострил уши, взмахнул хвостом и помчался, как ветер.

Тишину кишлака нарушил гулкий стук копыт и тут же замер вдали. Только искры от удара копыт о камни еще долго сверкали в темноте ночи.

Бабакул был удивлен неожиданным ночным появлением Шербека, но ни о чем его не спрашивал. Посмотрел на Шербека, сидящего под высохшей елкой, и подумал: «Он чем-то огорчен».

Ветер, прыгая с одной горы на другую, ласкал и гладил лицо Шербека, трепал его волосы. Трава, покрывавшая горы, сверкала, как атлас, в воздухе был разлит аромат цветов.

Но Шербек ничего не замечал. Мысли его были далеко.

«Как это она сказала? Про животных-то говорил ласково, а о заботливых руках двух теплых слов не сказал. Что, великан Туламат или седобородый Бабакул нуждаются в моих ласках?» В глубине души он понимал, что Нигора в чем-то права, но ему было больно, что эти слова он услышал из ее уст. Шербек вспомнил, как Акрам с Нигорой скрылись в темноте, и сердце его вздрогнуло. Он не понимал себя. «Неужели... неужели я ревную?!»

Отара овец, поднимавшаяся с речки, окружила камень, где сидел Шербек. Вся окрестность ожила: бараны звучно жевали траву, ягнята искали своих матерей. Но Шербек не видел их и не слышал. Он продолжал сидеть в раздумье. Пришел в себя только от крика Бабакула: «Хайт чек!»

— Ты чем-то расстроен? — Бабакул подошел к Шербеку и сел рядом с ним.

— Да нет... Просто так.

Взгляд Шербека упал на белого барана, стоявшего у куста. Он тяжело дышал, открывая рот. Это один из тех, что прислал научно-исследовательский институт, из породы «рекорд». Все они находятся в стаде Бабакула.

«Не заболел ли?» — подумал Шербек и подошел к барану, пощупал живот, посмотрел на катышки. Нет, все в порядке.

— У меня от этих твоих баранов голова болит, — сказал Бабакул, приближаясь к Шербеку. — С отарой не ходят, все время отстают. Едва поднимутся в горы, начинают задыхаться, как девяностолетние старики.

— Я думал, что у вас прозорливый взгляд и вы знаете, что такое овцы, и поэтому отдал их вам, — улыбнулся Шербек. — Если вам трудно...

— Ладно, сынок, что за трудность девять овец. Я так просто...

Шербек стал осматривать баранов. «Может быть, они плохо переносят жару? Нет, если кинешь камень, в снег попадешь. Откуда тут жара?» Он раздвинул густую шерсть барана. Белая, как хлопок, кожа приобретала цвет пшеницы. Признак того, что они привыкают к здешнему климату. «Почему же тогда они задыхаются? Что ни говори, их родина — черноземные российские поля. А здесь высота над уровнем моря две-три тысячи метров, воздух разрежен».

— А если отделить этих баранов породы «рекорд» от отар и пасти их внизу, в тени гор, недалеко от стойбища, тогда как? — обратился Шербек к Бабакулу. — Им было бы легче. Но придется поискать другого человека, чтобы пасти их.

— Держать отдельного чабана, когда не хватает людей? Арслан! Арслан! Ко мне! — вдруг крикнул старик.

Дремавшая на солнце собака подбежала к ним. Шербек много слышал об этой собаке от молодых чабанов. По словам Суванджана, сына Бабакула, эта собака чует волков за семь верст и начинает выть. Если волк уйдет, хорошо. Если не уйдет, то Арслан вместе со своими сыновьями Джульбарсом и Капланом и их матерью Туркуз будет преследовать волка до тех пор, пока не разорвет на части.

— Вот Арслану поручим.

Шербек принял слова старика за шутку, но лицо Бабакула было серьезным. Арслан стоял напротив своего хозяина и не спускал с него глаз в ожидании команды, виляя обрезанным хвостом. Морда собаки была в шрамах, будто в заплатках. Постороннему человеку жутко было смотреть на нее. Но прищуренные зеленоватые глаза собаки сверкали не зло, а настороженно.

— Ладно, делайте, что хотите, отец, — сказал Шербек.

Белый ягненок с длинной густой шерстью и курдюком, как треугольная подушка, щипал траву у камня неподалеку. Этот ягненок был один из тридцати трех ягнят, полученных в результате скрещивания. Они тоже паслись в стаде Бабакула.

— А как они себя чувствуют? — кивнул Шербек на белых ягнят.

— Пушистой шерстью они похожи на отца, а своей энергией — на мать. В резвости не уступают козлятам.

Шербек осторожно подошел к ягнятам и схватил одного за ногу.

Ягненок жалобно заблеял.

— Не бойся, не бойся, милый, — Шербек ласково погладил ягненка, прислушался к его дыханию. Вытащив из кармана ножницы, срезал у ягненка клочок шерсти и отпустил его.

— Ну как, ничего? — спросил Бабакул.

— Ничего-то ничего, но этого недостаточно.

— Шерсть все-таки не такая, как у отца?

Шербек утвердительно кивнул. Глаза Бабакула остановились на белом козленке, который стоял на самом краю скалы.

— Посмотри на него, совсем ожил. А недавно лежал, чуть не сдох. В твоих уколах, оказывается, есть что-то магическое. Хорошие времена настали, сынок. Раньше, если заболеешь, говорили: «Бог послал болезнь, бог и снимет ее». Теперь не только для людей, но и для скота свой доктор. Смотри-ка, сын какого-то скотовода или деревенского кузнеца, отцы и деды которого прошли по жизни и ушли из этого мира с закрытыми глазами, становится доктором. — Бабакул задумался, потом прибавил: — Хорошее время настало.

Подытожив этими словами свои размышления, Бабакул встал, пошел за отарой, прямой и стройный, несмотря на свои годы.

Шербек опять остался один, но ход его мыслей был нарушен. Он взобрался на камень и посмотрел вокруг. На дальних холмах под дуновением ветра колыхалась еще не тронутая отарой высокая трава. Прямо над головой Шербека весело пел жаворонок, он то поднимался, то опускался, рассекая грудью воздух. Лысая гора отливала серебром. Она была великолепна. Вдруг Шербек увидел черные тучи, которые шли с запада. «Наверно, ливень будет», — подумал он и пошел к юрте, достал из сумки тетрадь и ручку, поставил число: «28 мая 1953 года». После недолгого раздумья продолжал:

«На теле баранов породы «рекорд» ясно видны изменения пигментации, но они мучаются сильной одышкой. Мне кажется, что это не от жары, а из-за разреженного воздуха. Несмотря на это, решили оставить их в горах и пасти отдельно, на тенистом склоне. В жаркие дни неразумно возвращать их в кишлак.

Мне показалось, что утеряны блеск и шелковистая мягкость шерсти. Так ли это?

...Ягнята растут нормально. По словам Бабакула, шерстью и жирностью они похожи на отца, а энергией — на мать».

Достав из кармана шерсть ягненка, Шербек пощупал ее. Потом снова начал писать: «Но все равно в шерсти много мертвых волосков. Должны ли мы этих овец-помесей с полумягкой шерстью размножать и дальше?

Шерсть грубовата. Да, это нас не удовлетворяет. Надо работать над вторым поколением, а это значит, полученных помесных овец нужно скрестить с породой «рекорд». Но есть другая опасность: в новом поколении может победить кровь «рекорда», и они не вынесут здешнего климата...»

Пока Шербек сидел, увлеченный своими записями, ветер усилился. Юрта покачивалась, деревянный остов и сцепы скрипели, словно прося помощи.

Шербек вышел из юрты и увидел серый столб пыли, поднимавшийся справа. Он уже захватил багровую от заката вершину Верблюжьего горба, сметая все на своем пути и увлекая прошлогоднюю сухую траву. Сердце Шербека беспокойно стучало. Он бегом вернулся в юрту, схватил двустволку Суванджана, вскочил на лошадь, что паслась поблизости, и поскакал во весь опор. Вот плоская вершина горы. Оказывается, он не зря беспокоился: козлы-вожаки, увлекая за собой всю отару, в панике бежали к пропасти, как будто за ними гналась стая голодных волков. В этот момент не только два чабана, но и десять крепких ребят вряд ли смогли бы остановить и направить их в другую сторону. Шербек, безжалостно стегая гнедого плетью, несся наперерез отаре.

Вот, выпучив от испуга глаза, серый козел резко остановился на самом краю пропасти. Шерсть у него поднялась дыбом, борода тряслась. Еще мгновение... Овцы, бегущие впереди, не смогут сдержать напор всей отары и неизбежно полетят в пропасть, а за ними последуют на свою погибель остальные. От этой мысли Шербека бросило в холодный пот. Он направил лошадь к краю пропасти, где стоял козел, загородив путь отаре, и нажал оба курка двустволки. От испуга лошадь подпрыгнула, как стальная пружина, и Шербек, как войлочная шапка, полетел на землю...

Очнулся он в юрте, бурана уже не было. Свежий запах влажной земли говорил о недавнем дожде, на камне, стоявшем посередине юрты, мигая, горел фонарь. Бабакул-ата, грустно почесывая седую бороду, сидел около Шербека.

— Ну, сынок, как себя чувствуешь? Испугал ты нас всех…

Лицо Шербека было искажено от боли.

— Лежи спокойно, сынок. Суванджана послал в кишлак. Скоро приведет доктора. Когда врач смажет и перевяжет твои раны, сразу поправишься.

Уверенный тон Бабакула подействовал на Шербека успокаивающе. Он не спускал глаз с двери, думая о том, что, как только придет врач, боль прекратится.

«А как с отарами?» Он вдруг вспомнил серого козла, который вел за собой овец к пропасти.

Этот серый козел в последнее время вообще был какой-то странный. Месяц назад, когда они переезжали на другое пастбище и подошли к Тентаксаю, этот козел вдруг упрямо остановился на берегу. Воды в речке было не так много, чтобы бояться, и холод был нестрашный. Но козлу ни крики, ни палки были нипочем. Он стоял как вкопанный. Шербек вынужден был взвалить этого пятипудового козла на лошадь, чтобы повести стадо через речку. Бабакул, сдерживая улыбку, тогда сказал: «И другие отары придется вести так же, сынок».

Шербек, покусывал губы, остался на берегу реки в ожидании других отар. Да, виноват он сам! Когда недовыполнили план по шерсти, он, послушав Ходжабекова, остриг всех козлов-вожаков. Говорил ведь тогда Бабакул-ата: «Что даст тебе шерсть десяти-пятнадцати козлов? Будь разумен, сынок». Но он не послушался. Теперь приходится расплачиваться за это. Потеряв свою многолетнюю одежду, тонкокожий козел, как только дождь или буран, начинает бегать в поисках укрытия. Вот и сегодня было так же.:

— Если бы ты не успел, погибло бы много овец, — сказал Бабакул. — Отара испугалась твоего выстрела и повернула назад. А тут подоспел Суванджан и погнал овец по тропинкам в ущелье.

«Бабакул-ата, наверно, успокаивает меня», — подумал Шербек.

В ушах его все еще звенело. Снова, как пропеллер, начал крутиться над ним потолок юрты...

На пастбище Туя-Уркач прискакали два всадника на взмыленных лошадях.

Шербек проснулся от топота копыт и чьих-то голосов. Как будто вместе с ним проснулась боль во всем теле. Он открыл глаза. На пороге стояла Нигора. Мгновенно промелькнуло воспоминание о вчерашнем разговоре с Акрамом.

«Ведь дошла сюда, не сломав каблуки», — как будто говорила всем своим видом Нигора. Шербек зажмурился.

— Хорошо, что на свете есть эта девушка-врач, — сказал, входя в юрту, Суванджан. — Главный врач заявил: «Нет у меня людей посылать туда. Привезите больного сюда, посмотрим». Тогда я вскипел: «Если бы он без помощи врача смог прийти сюда, то обошлись бы без вашего совета». Он говорит одно, я — другое. Во время скандала из больницы вышла она... — он кивнул в сторону Нигоры.

— Пусть жизнь твоя будет вечной! — обращаясь к Нигоре, сказал Бабакул, скрестив руки на груди. — Беда-то какая! Ведь он полетел с лошади.

Румяное лицо старика как зеркало отображало его заботливое сердце.

— Сын мой, ты присмотри за отарой, а я помогу доктору, — сказал Бабакул, опускаясь на колени у ног Шербека.

Суванджан, не спускавший глаз с Нигоры, неохотно встал с места и, надев войлочную шапку, вышел.

Прежде всего Нигора попыталась снять с Шербека сапоги. Но щиколотка и пальцы так сильно распухли, что сделать это было невозможно.

— Придется разрезать, — Нигора посмотрела в сторону Бабакула.

Старик стремительно вытащил нож, разрезал голенища и снял сапоги с ног Шербека.

— И брюки разрежьте до бедра.

Когда брюки были разрезаны, обнажилась большая рваная рана на ноге. Нигора достала из санитарной сумки пузырек со спиртом и, намочив кусочек бинта, протерла вокруг раны.

— Теперь разрежьте рукава, — так же спокойно распорядилась она.

Бабакул по просьбе Нигоры нашел доску, расколол ее на куски и почистил, как сказала Нигора. Вдвоем они перевязали сломанную руку Шербека, не обращая внимания на его стоны.

Закончив перевязку, Нигора подумала: «Сюда не доберется ни машина, ни телега, а на лошади сможет ли он ехать?»

Словно прочитав ее мысли, Шербек сказал:

— Ничего, смогу.

Сказать-то сказал, но пока добрался до кишлака, совсем измучился. Когда его положили на постель, он даже не пошевелился.

Каждый вечер в больницу приходила мать. Встречая перед уходом Нигору, она спрашивала:

— Заживет ли рука моего сына? Не останется ли он калекой?

— Сын ваш будет даже здоровее прежнего, — успокаивала ее Нигора.

Шербек каждый день с нетерпением ждал прихода Нигоры. А когда она появлялась, он мучительно думал, что, наверное, она все еще помнит его язвительные слова. Но было похоже, что Нигора забыла о прошлом и всегда дружелюбно разговаривала с ним. Проходили дни, и между ними установились теплые, дружеские отношения.

Как-то Нигора делала обход больных с опозданием. Шербек заметил, что она чем-то очень расстроена.

— Что с вами? — спросил Шербек, когда Нигора подошла к нему.

— Ничего, просто так, — глаза Нигоры наполнились слезами. Из рук выпал термометр. Она быстро наклонилась и стала собирать осколки, а когда поднялась, то уже взяла себя в руки.

— Разбился, да? — сочувственно спросил Шербек.

— Новый будет, — Нигора заставила себя улыбнуться и быстро вышла из палаты.

Шербек провожал ее недоуменным взглядом, В открытой двери мелькнули полы халата и мгновенно исчезли. Шербек мысленно следовал за ней: вот она подошла к кабинету главврача, вот сейчас взялась за ручку двери. Нет, не остановилась. Шаги все удалялись, удалялись... Шербек удивился: может быть, чем-нибудь обидел ее?!

Глава вторая

После собрания Ходжабеков потерял покой. Когда он сидел в своем кабинете, кресло обжигало его, а когда выходил на улицу, будто кидался в пропасть. Вчера он еще раз внимательно прочитал решение собрания. Там не было ничего такого, что задевало бы его самолюбие, и все-таки ему казалось, что его достоинство оскорблено. Перед глазами снова и снова вставал полный зал народу, представители из района. Он понимал, что мстить — низко, но этой болтушке, которая лезет не в свои дела, ему очень хотелось отомстить. Конечно, критика и самокритика — это движущая сила. Но кто любит критику? Вот он раньше занимал ответственные посты. Когда направили в Аксай, это его огорчило, но потом он подумал, что покажет себя и добьется почета: ведь ордена и золотые медали чаще всего дают колхозникам. А теперь он видит, что этому не бывать. Его авторитет в Аксае так мал, что против Нигоры никто и не выступил на собрании. Ходжабеков бросил недокуренную папиросу и оглянулся. Улица была пустынна, только сзади шла из школы девочка с туго набитым портфелем. Черты лица этой девочки напомнили ему Нигору.

Хоть бы дома его поняли и разделили его горе! Когда он открыл дверь своего дома, Якутой сидела перед большим зеркалом и прихорашивалась. Она была так поглощена этим занятием, что даже не взглянула на мужа. И только когда обожгла стебелек чеснока и стала красить брови, то увидела в зеркало, что вошедший муж бессильно опустился на курпач — узкое ватное одеяло, разостланное возле двери.

— Мой бек, поедем сегодня в театр? — закручивая волосы на висках, Якутой повела глазами в сторону мужа и кокетливо улыбнулась.

Ходжабеков, схватив пуховую подушку, кисло посмотрел на жену.

— Я вам жена, а не прислуга. Я вышла за вас замуж, чтобы весело жить! Эй, посмотрите на меня! — сказала Якутой, повернувшись к нему. — Чем я хуже Салимы? Через день они ездят в город в театр. Если у нее муж председатель сельпо, то у меня муж, как ни говори, председатель колхоза.

Подпрыгивая, как мяч, Якутой приблизилась к мужу.

— Послушайте меня, — дернула она мужа за рукав. — О каких женщинах вы думаете?

— Замолчи же! — Ходжабеков оттолкнул жену, она попятилась и опустилась на пол посреди комнаты. Черные глаза ее теперь были полны злости.

— Вой-дод! Меня убивают! — завопила Якутой.

Ходжабеков вскочил и начал закрывать окна и двери с такой быстротой, как будто под ногами лежали горячие угли.

— Я оболью себя керосином и подожгу! — кричала Якутой, бросаясь к двери.

Ходжабеков загородил дверь своим телом.

— Пусти, я пойду в райком, расскажу, как ты издеваешься над женщиной! — Якутой как бешеная бросилась на мужа и вцепилась ногтями ему в лицо.

— Ладно, ладно, я же сказал, что поедем в театр, — стал успокаивать жену Ходжабеков, пытаясь защитить лицо от ее острых ногтей. — Милая Якутой, ты устала, отдохни...

Якутой сделала шаг назад и подняла обе руки, готовясь к новой схватке. Но, задохнувшись от злости, обессиленная, снова опустилась на пол.

— В последнее время вы изменились, я это вижу, — Якутой начала громко рыдать.

Ходжабеков достал из кармана галифе платок и вытер обильный пот. Он вдруг почувствовал такую усталость, будто таскал весь день пятипудовые мешки. Посмотрев на рыдающую жену, он с облегчением подумал: «Слава богу». С тех пор как он связал свою судьбу с Якутой, эта история повторялась без конца. Обычно скандал завершался рыданиями.

— Ну, одевайся, милая, а то можем опоздать в театр, — Ходжабеков посмотрел на ручные часы и прошептал: — Проклятие, опять стекло разбилось, надо поставить решетку!

Якутой уже снова сидела у зеркала. Сдерживая злость, Ходжабеков крикнул:

— Эй, поскорей, ведь до города шестьдесят километров, — и, оторвав от двери свое отяжелевшее тело, прошел через террасу к супе[20], где уже лежала тень. Но весь день стоявшая под солнцем, супа все еще пылала жаром.

Посаженные вокруг нее цветы источали удушливые запахи. Ходжабеков расстегнул ворот своей поношенной коверкотовой гимнастерки и провел рукой по лицу от лба к подбородку, как будто хотел снять кожу.

— Где я ее нашел, такое горе? Уф-ф! — из души Ходжабекова вырвался глубокий вздох. Его величественная фигура поникла и стала жалкой. Он охватил руками свою склоненную до колен седеющую голову, тщательно причесанную колхозным парикмахером. При этом открылась лысина, прикрытая волосами. Солнце бросило на лысину свои лучи, как будто разоблачая ее тайну.

В машине он не промолвил ни слова и даже не смотрел в сторону жены. Сейчас ему было не до театра, работы по горло. Как некстати этот сегодняшний скандал. Наверно, услышали соседи. Неужели вся его жизнь пройдет вот так? Ну и попался же он! Эх, молодость безголовая!

...Ходжабеков встретил Якутой несколько лет назад, когда работал в районном народном суде. Однажды дверь в его кабинет осторожно открылась, и послышался нежный голосок: «Можно?» Не успел он ответить, как в кабинет впорхнула молоденькая женщина.

— Ассалом!

— Салом, — ответил Ходжабеков и жестом предложил ей сесть.

Ему показалось, что обычное «что вы хотели?» будет слишком грубо, и он спросил: «Чем я могу вам помочь?» Она осмелела и улыбнулась, блеснув золотыми зубами. На ее миловидном лице образовались приятные ямочки. Хорошее настроение этой женщины невольно передалось ему. Наверно, для того, чтобы продлить время и обдумать свои слова, она сняла платок с головы, расстегнула пуговицы пальто и села поудобней.

— Пришла жаловаться, — сказала она просто.

— Слушаю вас.

— Брат мой, бек, ведь вы наш сосед и постараетесь помочь мне?

— Хорошо, — сказал Ходжабеков, в душе удивляясь, что эта женщина ведет себя, как старая знакомая.

«Может быть, я где-нибудь встречался с ней?» — старался он вспомнить, но не мог. Ведь он работает в этом районе всего полмесяца. А впрочем, какая разница, знает он эту женщину или нет?! Самое главное — эта женщина смотрит на него, как на своего человека. Чтобы выразить свое теплое отношение, она даже называет его братом. Ох, почему так сладок ее язык?! Сразу видно, что она городская.

— По какому делу вы пришли? Смогу ли я помочь вам? — почему-то улыбаясь, спросил Ходжабеков.

— Ой, если вы не сможете помочь, то кто же сможет? — Она кокетливо посмотрела на Ходжабекова, опустила голову и стала играть брильянтами и изумрудами на нежных пальцах белых рук. — Раньше, когда случались неприятности в торговых делах, мой почтенный отец говорил: «Чем идти к хакиму[21] за халвой, лучше пойти к казы[22] за кониной», — и бежал к казы. Идя по стопам отца, я пришла к вам, как к своему, как к брату. — Золотые зубы женщины блестели, ослепляя Ходжабекова. До чего хороши ямочки на ее румяных щеках!..

Когда она назвала его казы, он хотел сказать, что разница между прежним казы и нынешним судьей — как между небом и землей, но... Ведь эта женщина только привела пример.

— Ну, дальше? — наконец произнес он.

На лицо женщины легла тень, как от черного облака, глаза ее стали печальны.

— На мою голову свалилось столько горя, — начала она, тяжело вздыхая и не отрывая глаз от Ходжабекова. — У меня ужасно беспомощный муж. Мы его приютили. Если бы отец был жив, он ни за что не согласился бы на этот брак!.. Так вот, он работал на хлопкопункте весовщиком, но там не было никакого дохода. Я заставила его бросить эту работу: не хлопок же нам жевать! Потом он был директором столовой, но его освободили. Сейчас он не работает. Чтобы не умереть с голоду, мы продаем все, что осталось мне от отца. Вот так неудачно я вышла замуж.

— Очень жаль.

— Дорогой брат, помогите нам, устройте его на работу. Хорошо было бы в магазин: я бы сама его научила. Еще девочкой я помогала отцу в магазине. Я не забуду вашей доброты...

Такая красавица склонила перед Ходжабековым голову, разве он в силах ей отказать?! Что стоит ему один телефонный звонок!

— Хорошо, — пообещал он.

Уже на следующий день дела этой женщины были налажены. С тех пор она начала посещать Ходжабекова, чтобы показать, что не из тех людей, которые забывают добро. При одной из встреч она приласкала его такими словами:

— Вам, бедному, наверное, здесь тяжело и одиноко, некому за вами смотреть. Приходите к нам, когда вам угодно, не стесняйтесь.

«Ведь у нее муж, что же будет?» — смутившись, подумал Ходжабеков.

— Я вас как брата приглашаю, но разве вам нужны такие маленькие люди, как мы? — огорчилась она.

Ходжабеков пообещал прийти.

На следующий день, после работы, он подошел к высокому дому с резными столбами и двустворчатой дверью. Сейчас же одна створка бесшумно открылась, и из темноты коридора появился человек невысокого роста.

— Немного задержались, — сказал он и протянул руку.

— Были неотложные дела, — ответил Ходжабеков, здороваясь, и подумал: «Наверное, муж».

— Добро пожаловать, — человек опять скрылся в темноте.

Ходжабеков прошел во двор.

Из темноты вдруг снова выпорхнул невысокий человечек и открыл одну створку двери с овальным зеркалом:

— Пожалуйста, заходите.

Ходжабеков еще раз посмотрел на него и подумал: «Нет, наверно, это не муж, слишком молод».

Он снял калоши и вошел в комнату. Перед ним стояла хозяйка. В атласном платье она сверкала, как утреннее солнце.

— Разве так относится брат к сестре? Я уже заждалась...

— Извините, дела...

— Работа никогда не кончится.

Женщина подошла к окаменевшему Ходжабекову и дотронулась до пуговицы его пальто.

Ходжабеков стал поспешно раздеваться. Молодой человек взял у него пальто и фуражку.

— Проходите на почетное место, каждый должен сидеть там, где ему положено, — щебетала женщина.

Ходжабеков обошел накрытый стол и сел на почетное место. Женщина, сняв две бархатные подушки со шкафа, ловко подложила их под спину гостя.

— Прошу вас, угощайтесь, — обратился к нему встречавший.

Теперь, при ярком свете, он выглядел старше. «Нет, все-таки это муж, — уверенно подумал Ходжабеков. — Почему-то он бледен, наверно озабочен чем-то». Женщина тоже покосилась в сторону мужа и поспешила сказать:

— Мой муж Ашир очень благодарен вам, — она улыбнулась. — Все время молится за вас.

На лице Ашира слегка выступила краска. Подтверждая слова жены, он кивнул головой и предложил:

— Пожалуйста, угощайтесь.

В тарелках были насыпаны конфеты, орехи, фрукты, а в хрустальных вазах вишневое, грушевое и клубничное варенье. В одной вазе только что сорванные золотистые яблоки, а в другой — гранаты величиной с чайник. Еще теплые лепешки на сметане и самса.

Но разговор за столом как-то не клеился, и женщина прекратила чаепитие. С помощью мужа она убрала со стола сладости, принесла шурпу, вареное мясо, соленые огурцы и несколько бутылок вина и коньяка. Ашир налил в китайские пиалы коньяк, а жене подал вино.

— За радость, — сказала женщина, чокаясь.

Вторую пиалу они выпили, чтобы встреча повторилась. После этого Ашир разговорился. Ходжабеков улыбнулся: «Оказывается, он способен на большее, чем «пожалуйста, угощайтесь». Ашир, высоко подняв пиалу, оживленно говорил:

— Брат мой, вы как чинара, вас ни человек, ни ветер не свалит с места. Да, да, никто не сдвинет! — сказал он горячо. — А мы за вашей тенью кормимся... — Он проглотил коньяк и повторил: — Да, мы живем под вашим покровительством.

Эти слова понравились Ходжабекову.

— Пока я есть, вас даже муха не тронет. Да, даже муха... Я... я не допущу! — подтвердил он.

— Я готова пожертвовать собой ради вас, брат мой.

Ходжабеков, забыв о том, что хотел сказать, посмотрел на женщину и улыбнулся пьяной улыбкой. Он хотел сказать ей что-нибудь приятное, но слова не сразу пришли к нему.

Женщина, собрав посуду, вышла на кухню.

Ашир подсел поближе к гостю.

— Я иду по стопам своего тестя, — сказал он. — Этот человек, оказывается, до Москвы, до Варшавы ездил. И советская власть его не обидела. Вошел в кооператив и наладил свои торговые дела, — подмигнул Ашир. — Ведь мастер своего дела! Еще какой мастер! Нет ему равного. Мы перед этим человеком — ничтожества. — Он лукаво улыбнулся. — Хватило бы силы хоть на десятую часть того, что сделал этот человек! Ну, давайте выпьем. Пусть дух тестя радуется, — Ашир из уважения подождал гостя и двумя глотками выпил коньяк. Его лицо стало морщинистым, как старая тряпка. Сложив губы воронкой, он выдохнул, потом затолкал в рот кусок мяса и соленый огурец. — Брат мой бек, мы маленькие люди, и если доход тестя метр, то наш — сантиметр...

На лице Ходжабекова отразилось недоумение, и это почему-то было приятно Аширу.

— Да, да, наш хлеб насущный — в сантиметрах. Под вашим покровительством мы отмериваем ткани. А ткани, брат, ведь как резинка: если тянешь — тянется!

Ашир снова взялся за бутылку. Пролив на скатерть, он наполнил пиалы.

— Меня научила мерить моя жена. Ох, и работает у нее здесь! — Ашир постучал пальцем по голове и поднял пиалу. — Брат, давайте пить за то, чтобы превратить сантиметры в метры. Ну, давайте!

— Вы попали в точку: пусть сантиметры превратятся в метры. — Ходжабеков не мог удержаться от смеха. Схватив Ашира за шиворот, он притянул его к себе. — Смотрите, чтобы эти метры, которые получатся из сантиметров, не превратились для вас в петлю. Вы знаете закон? Закон — это сила!

— Пока есть вы, чего мне бояться? Я пью за ваше здоровье! Смотрите, — он поднял бутылку. Опустошив бутылку, он сунул ее под стол. — Ну как, видели? — сказал Ашир с таким видом, будто совершил подвиг. — Я для вас и жизни не пожалею. — Он вдруг расхохотался. От смеха голова его болталась взад-вперед, как будто тонкая шея не могла удержать ее.

«Сам с ноготок, а хлещет коньяк, как воду», — подумал Ходжабеков. В следующее мгновение Ашир упал и, не поднимая с подушки головы, рассмеялся:

— Целую бутылку, хи-хи!..

Ходжабеков брезгливо отвернулся и выругался: «Саранча!» Чтобы не видеть Ашира, стал осматривать комнату. У стены шкаф, через стеклянные дверцы видна посуда. Большие тарелки украшены цветами и двустишиями. За спиной висит сюзане, а на полу горящий, как огонь, персидский ковер.

Сильный храп отвлек внимание Ходжабекова. Он посмотрел на Ашира. Тот спал, широко открыв рот. В это время открылась дверь и в комнату вошла женщина. Она была одета в то же атласное платье, только рукава высоко закатаны. Улыбка у нее такая приятная, а щеки горят, как от огня. Поставив перед гостем тарелку с манты, она недовольно посмотрела на мужа.

— Теперь он не проснется, если даже вылить на него ведро холодной воды.

Женщина тяжело вздохнула. Весь ее вид говорил: «Пусть будет проклята жизнь с таким мужем!» Ходжабеков думал о том, как бы уйти: его пугало, что он наедине с этой женщиной. Стараясь не выдать своего смущения, он говорил о разных пустяках: похвалил голос молодого артиста, который появился в городском театре, рассказал несколько интересных случаев из судебной практики. Незаметно его все сильнее обволакивало ласковое кокетство этой женщины.

— Ой, почему вы не едите! — обиженно протянула хозяйка.

— Но мой напарник...

— А разве я не могу заменить вашего напарника? — спросила она, садясь за стол.

— Очень бы хотелось, — Ходжабеков налил ей вино, а свою пиалу наполнил коньяком.

— За блаженство в этом мире!

— Чтобы горя не знать!

Увидев, что она выпила все вино в один прием, подумал: «Хоть молода, но опытна», — и снова наполнил пиалы.

— Боюсь, что вы и меня свалите, — ласково произнесла женщина.

Ходжабеков вздрогнул, кровь ударила ему в голову.

— Разве вас можно свалить? Я вас жалею. Вы из тех, кого нужно всю жизнь носить на руках. — Ходжабеков не помнит, как схватил белые руки женщины.

— Оставьте меня... Манты остывают.

Но теперь уже никакая сила не смогла бы остановить Ходжабекова. Глаза его ничего не видели, даже Ашира…

Не прошло и десяти дней, как эта женщина выгнала из дому своего мужа.

— Зачем мне уходить из этого мира без ребенка? Такого неспособного мужа мне не нужно! — сказала она, закрыв перед Аширом дверь.

Подошла зима, и Якутой — так звали женщину — стала часто встречаться с Ходжабековым. Он не думал жениться. Но однажды Якутой показала на свою талию:

— Я уже стесняюсь выйти на улицу.

Чтобы не выносить сора из избы, он тайно женился. Прошли месяцы, и Якутой, казавшаяся раньше ласковой и заботливой, совершенно изменилась.

Постепенно в доме появлялись новые вещи, мешками запасался картофель, лук, зерно. Вначале Ходжабеков не обращал внимания на все это. Своим друзьям он хвалил ее: «Моя жена оказалась хозяйственной». Потом жена стала вмешиваться в его служебные дела. «У этого дяди шестеро детей. Дело ведите с умом. Наша власть всегда берет под защиту беспомощных детей. С другой стороны, он родственник по отцовской линии...» После таких разговоров выяснилось, откуда появляются в доме вещи, продукты и пачки денег. Начались семейные ссоры. Эти скандалы обычно кончались угрозами: «Оболью себя керосином и сожгу». Так прошли годы. Может быть, он еще долго работал бы, но из верхней инстанции ему стали возвращать дела. Раскритиковали. После критики перевели ответственным секретарем в исполнительный комитет. Там он некоторое время работал спокойно. И опять его раскритиковали за безответственное отношение к письмам трудящихся и бюрократизм. Освободили и от этой должности, перевели председателем колхоза. А теперь и здесь не обходится без критики. Во всем, что произошло с ним, он обвинял Якутой, но молчал.

«Ох, какой же я дурак! Ведь я стал жертвой одного гостеприимства, — часто думал он. — Согрел змею у себя на груди».

Когда машина остановилась на театральной площади, его взгляд упал на жену: лицо у нее было белое, будто обсыпанное мукой, на губах на два пальца губной помады.

— Скоро ведь бабушкой будет, а все не успокаивается, старая кокетка, — не выдержав, прошипел Ходжабеков, выходя из машины.

Ходжабеков сидел в театре, слушал концерт, но мысли его все время возвращались к событиям в колхозе. Девчонка, у которой молоко на губах не обсохло, критикует его, столько лет работавшего на высоких постах.

«Да, все зло исходит от красивых женщин. Якутой ей тоже в красоте не уступала. А в конце концов что получилось? И эта соплячка из той же категории. Но эта, кажется, страшнее. Кого-то она мне напоминает... Нигора Назарова... Назарова... Что это за Назаров? Уж не бывший ли это председатель колхоза, который работал с Саидгази, вредитель Назаров?.. А я все думаю, кого же она мне напоминает! Его копия! Вот так находка! Это как раз кстати: необученной лошадке будет обуза! Пусть попробует теперь возражать: куда прикажут ей, туда и пойдет. Не шути со львом, он все равно тебя задавит!»

Вернувшись в колхоз, Ходжабеков на следующий же день пошел в больницу.

Акрам пригласил председателя в свой кабинет, усадил на диван.

— Работаете — рукой подать, а зайти никогда не хотите, — ласково упрекнул он Ходжабекова.

— Боюсь.

— Чего боитесь?

— Больницы. Как увижу, температура поднимается.

— Условный рефлекс, — хихикнул Акрам.

— Я слышал, что такой рефлекс бывает только у собак. Да, кто это сказал?.. — Ходжабеков щелкнул пальцами. — Вспомнил, это открытие Павлова.

— О-о, оказывается, вы много знаете, председатель, — польстил Акрам.

— Да, учились по всем правилам, — небрежно сказал Ходжабеков, закидывая ногу за ногу. — Ведь не зная хорошо физиологию и психологию, нельзя быть хорошим законодателем!

— Верно, верно... Да, председатель, а вы пожаловали к нам — уж не заболели ли?

— Упаси бог!.. Да... А где та ученая баба?

— Извините, председатель, я не понял вас! — улыбнулся Акрам.

— Да та самая, дочь Назарова.

— А-а, вы о Нигоре. — Акрам вскочил с места. — Сейчас я ее позову.

Оставшись один, Ходжабеков оглядел кабинет. Белые стены, белые занавески. На столах и стульях тоже белые чехлы. Ходжабеков поморщился. Вокруг чистота, а дышать нечем.

В коридоре послышались шаги.

Дверь отворилась. Вошли Нигора и Акрам.

— Здравствуйте, товарищ Ходжабеков.

— Здравствуйте, — сухо ответил он.

Нигора и Акрам сели рядом и вопросительно посмотрели на Ходжабекова.

— Вы, наверно, помните своего отца?

— Да, немножко, я была тогда еще маленькой.

Она не удивилась вопросу и, кажется, не ждала ничего для себя плохого из этого столь неожиданно возникающего обстоятельства. Ее спокойный ответ разозлил Ходжабекова.

— Если не ошибаюсь... ваш отец был осужден и посажен? Мне хотелось бы узнать у вас кое-что об этом.

— Да, мой отец сидит, — Нигора чуть побледнела, но, еще не понимая, куда он клонит, повторила: — Я тогда была маленькая. Боюсь, не смогу добавить ничего к тому, что вы уже знаете.

— Знаем, что у вас острый язык! Но насколько он длинный, поживем — увидим. — Глаза Ходжабекова зло заблестели. — У вашего отца тоже язык был длинный. Но когда я подогнал статью, язык его не смог произнести даже символ веры!

— Вы для этого вызвали меня? — Нигора встала, собираясь уйти. Рука, лежавшая на спинке стула, чуть дрожала.

— Да, я хочу напомнить вам, кто вы такая. Отец ваш был такой же умный, как вы. Но оказывается, язык — одно, а душа — другое.

— Может быть, в душе отца что-нибудь и было, потому что он в новый мир пришел в одежде с пылью старого! — Голос Нигоры дрогнул. — Но я родилась в новом мире и воспитывалась в новом. Поэтому и язык и душа — одно целое. Вам понятно? — Она резко повернулась и вышла из кабинета.

Чтобы немного успокоиться, Нигора прошла по палатам. Но удивительно: теплое обращение людей, особенно Шербека, почему-то вызывали в душе боль. Она вышла из больницы и, не разбирая дороги, пошла домой.

Хозяева были в саду. Нигора быстро, будто за ней кто-то гонится, прошла в свою комнату, заперлась и бросилась на кровать. Всю дорогу она крепилась, а теперь дала волю слезам.

Она не знала, сколько времени пролежала так. Когда оторвалась от мокрой холодной подушки, лучи солнца ярко светили в окно. Теперь ей стало легче, будто кусок льда, лежавший на сердце, вылился слезами. Нигора выдвинула из-под кровати чемодан.

Новая расшитая скатерть, мотки шелковых ниток, книги с обложками и без обложек... На дне чемодана лежала медицинская брошюра. Перелистывая ее, она нашла черный конверт, вынула из него фотографию. На нее смотрело доброе и энергичное лицо с высоким лбом. Она плохо помнила этого человека, но он был ее отцом, иначе Нигора не могла, не привыкла называть его.

— Я не могу поверить, чтобы этот человек вредил кому-нибудь, — вслух проговорила Нигора, глядя на фотографию. — Не верю, не верю, отец!

Глава третья

В табеле Акрама в графе «Поведение» всегда стояла пятерка, когда он учился в школе. Педагоги были им довольны, а ученики за спиной называли тихоней. Акрам не обращал на это внимания. Пусть называют, как хотят, что ему до этого? В институте он старался держаться подальше от комсомольской и профсоюзной организаций. «Все это лишнее, мешает учебе», — думал он. Но когда ему давали поручения, он беспрекословно их выполнял. Поэтому имя Акрама стояло всегда в списке активистов. Его стройная, тонкая фигура, длинные волосы привлекали внимание девушек, но дружба с ним была обычно кратковременной. Девушки прозвали его «милой бабушкой». Акрам не мог понять, почему все его романы так неудачно кончаются, ведь он так деликатно ведет себя с девушками...

Теперь вот уже три года как он окончил институт и работает в этом кишлаке. Когда он приступил к работе, то прежде всего составил план расходов на несколько лет вперед, свою «пятилетку». Накопления первого года работы — на одежду и питание, второго года — на мебель для квартиры, третьего года — на ковры и другие предметы для создания комфорта, накопления четвертого и пятого года пойдут на свадьбу. Этот план он решительно претворял в жизнь.

В столовую он почти не ходил, готовил дома на примусе, белье стирал по ночам, чтобы никто не видел. Когда в кишлаке появилась Нигора, Акрам решил, что она неотъемлемая часть его плана. Но вскоре девушка начала удивлять Акрама. Она посещала комсомольские собрания, вмешивалась в колхозные дела. Даже не боялась критиковать руководителей. Зачем ей нужна эта морока? Зачем ей портить отношения с людьми? Вот он, Акрам, умеет же находить со всеми общий язык. Хорошими отношениями всегда можно добиться цели. Сначала он был простым врачом, а теперь главный врач! Если бы она была умна, разве бы спорила с Ходжабековым? Ведь Ходжабеков — бог в Аксае.

— Сестра! — решительно позвал он.

Осторожно открылась дверь, и появилась маленького роста худенькая женщина в белом халате.

— Попросите Нигору, — приглаживая волосы, приказал он.

В коридоре послышались шаги. Акрам поспешно поправил галстук. Достав носовой платок, он вытер лицо и откашлялся. Опять тихо отворилась дверь, и вошла Нигора.

— Вы меня звали? — Нигора остановилась посреди кабинета.

Ее румяное лицо осунулось. Оттого ли, что ресницы были очень густые, глаза казались печальными.

Акрам зачем-то поднялся из кресла, раза два кашлянул. Взяв со стола карандаш, он повертел его и положил на место. Как будто что-то вспомнив, сел на стул и стал перелистывать тетрадь.

— Да, я хотел сказать... — начал он, придерживая рукой тетрадь, будто та собиралась улететь. — Из райздравотдела поступило указание, что надо произвести профилактику против дизентерии среди чабанов. Поэтому... — Акрам помедлил краснея.

— Когда я должна ехать?

— Вообще-то я сам должен.... Но если начальство будет искать меня...

— Когда я должна ехать?

— Завтра.

— Все?

— Пока все...

Когда за Нигорой закрылась дверь, Акрам, спрятав во внутренний карман тетрадь, подумал: «Лучше, если она пока будет подальше от глаз Ходжабекова». Он был доволен, что все обошлось так легко.

Шербек поправился. В последний день перед выпиской он долго сидел в больничном саду и думал о том, как прекрасны в эту пору плодоносные, выращенные заботливыми человеческими руками деревья с их пышно расцветающей зеленью, которая радует глаз и волнует сердце. Сколько плодов на яблоне! А как благоухают розы! Шербеку захотелось нарвать букет для Нигоры. Но как она истолкует это? Поймет ли как благодарность больного или посчитает шагом к примирению, молчаливой просьбой простить его за нелепые слова после собрания?

Когда Шербек вернулся домой, тетушка Хури встретила сына так, будто он вернулся из дальних странствований: поцеловала в лоб и щеки. Потом поспешила расстелить достархан во дворе под тутовником. Чего тут только не было! Сушеный тутовник, конфеты, сдобные лепешки, золотистого цвета пышлак — самодельный сыр — и множество других вкусных вещей.

Хури, не веря своим глазам, снова и снова ощупывала сломанную руку сына.

— Спасибо врачам, да осенит благодать Нигору! Вылечили так, что даже незаметно, — говорила она, не сводя с Шербека глаз, полных любви.

Через несколько дней Шербек наполнил свой хурджин, притороченный к седлу, свежими лепешками и вареным мясом, которые приготовили заботливые руки Хури, и отправился в путь. Ведь там, в горах, осталось столько начатых и незаконченных дел.

Целый месяц стоявший в ожидании хозяина гнедой, почувствовав прикосновение ноги к стремени, рванулся с места.

Вот уже последний дом кишлака. Раскаленное солнце, рассыпая лучи, поднималось из-за зубастой, как пила, Лысой горы. По обеим сторонам дороги зеленели посевы, разбуженные весной плодовые деревья тянулись к солнцу, словно восхваляя его. Было очень тихо. Даже Аксай, бурливший справа от дороги, как будто успокоился, почувствовав прикосновение солнца. Шербек вырос на берегу этой реки. Сюда он ходил вместе с ребятами пасти скот, видел, как богата и красива эта долина, кувыркался в траве от переполнявшей его радости. А когда учился в институте, по-настоящему понял, насколько дороги ему эти родные места. Иногда ему казалось, что он слышит шум Аксая, слышит, как вода прыгает и борется, чтобы свалить огромные камни. Воспетый в песнях и превратившийся в поэму Аксай. Муза народной поэзии и утоляющий жажду долины, жизнетворный Аксай. Глядя на него, Шербеку иногда хочется крикнуть: «Аксай, зачем ты так шумишь, зачем тратишь силы без пользы? Настанет время, оседлаем тебя, как оседлали диких лошадей. Вот тогда покажи свою силу!» Но разве Аксай послушает его? Прыгает с высоты тополей и хохочет, рассыпая по берегам свои брызги…

Шербек еще раз взглянул на реку и подстегнул лошадь. Гнедой вскинул голову и протяжно заржал.

Мысли Шербека рассеялись. Далеко впереди на саврасом коне кто-то карабкался на холм. Шербек не успел разглядеть всадника, круп саврасого коня блеснул на солнце и скрылся. Перед Шербеком открылось широкогрудое плоскогорье, покрытое зеленью. Травы будто шептали ему: «Слезай с лошади, иди к нам, отдохни хоть минутку». Воробьи шустро чирикали в ветвях боярышника, будто узнав своего старого знакомого. Впереди опять показался всадник. Расстояние между ним и Шербеком уменьшалось. Уже легко можно было различить белую рубаху и соломенную шляпу всадника. По тому, как он неловко сидит на лошади, видно было, что этот человек нездешний. В это время из-под соломенной шляпы выбились две тугие косы. «О, да это женщина», — в недоумении произнес Шербек. Кнут его невольно опустился на круп гнедого. Лошадь полетела, навострив уши.

Приближающийся топот заставил женщину оглянуться. Лицо ее озарилось радостью.

— Шербек?!

— Нигора?! — Шербек смотрел на Нигору, не веря своим глазам. — Каким ветром занесло вас сюда?

— Ветром? — переспросила она, пытаясь скрыть смущение. — Может быть, и ветром, но, во всяком случае, попутным с вами.

Шербек почувствовал, что задал неуместный вопрос. Ведь в таком животноводческом кишлаке, как Аксай, место врача на пастбище, среди чабанов. Это всем известно.

Оба замолчали.

— Я не думал, что так скоро поправлюсь, — сказал Шербек, чтобы нарушить затянувшееся молчание. — Спасибо вам...

— Не рано ли сели на коня?

— Нет, я здоров.

— После больницы нужно было прийти показаться...

— Не хотелось вас беспокоить...

Что мог еще ответить Шербек! Разве он мог сказать ей, что боялся показаться надоедливым...

— Что у вас нового?

Шербек, думая, что Нигору интересуют колхозные дела, начал рассказывать о ремонте стойбищ и о новых пастбищах, но она остановила его:

— Извините, я не об этом. Не только ведь овцы да пастбища у вас на уме. Человеческий мозг такая вместительная копилка, там откладываются бесчисленные впечатления от всего пережитого. Если вы, например, прочли интересную книгу или услышали хорошую музыку, некоторые впечатления, конечно, забываются, другие остаются и наталкивают вас на какие-то новые мысли. Так по крайней мере происходит во мне.

— И что же нового отложилось у вас в памяти? — осмелев, спросил Шербек.

Нигора пристально посмотрела на него, словно решала, следует ли поверять ему свои мысли, и взволнованно заговорила:

— Вот хотя бы о вас... Оказывается, вы совсем не такой, как я о вас думала после того собрания. Вы лучше, чем кажетесь. А может быть, только... здесь, в горах? Я не раз замечала, как тускнеет человек где-нибудь в конторе, за столом, облитым чернилами, и как оживает он на природе. Почему это? А ведь на свете есть и такие люди, которые не замечают белизны снега, прелести раскрывающегося бутона и журчания ручейков, Они утопают в жизненных мелочах. Иные называют это «текучкой», при которой некогда оглянуться на себя, на свою жизнь с высоты... гор. — Нигора указала плеткой на величественно сверкающую Кашка-тав. — Кажется, Герцен писал о трудности нести «груз ненастоящих, хотя и сложившихся отношений», о том навязанном нам, но неестественном, что тяготит людей. Мне кажется, многие люди даже в наше время несут этот груз, Я на том собрании говорила не только из-за того, что была не согласна с вами или с Ходжабековым, а еще и не желая продолжать тащить груз этих «ненастоящих отношений».

Шербек смущенно молчал. Из книг Герцена он читал только «Кто виноват?», но, кажется, ничего этого там не было.

— Это в книге «Былое и думы». Я называю ее энциклопедией человеческих чувств и мыслей. Знаете, там есть обо всем...

— Неужели? — удивился Шербек.

— Да, именно обо всем. Я эту книгу прочла еще в институте, а недавно перечитывала. Кто полюбит эту книгу, не сможет равнодушно смотреть на свою жизнь и довольствоваться «текучкой».

Беседуя, Нигора и Шербек не заметили, как начало опускаться солнце. Они переехали вброд реку в том месте, где сливаются Тентаксай и Куксай, потом миновали густые заросли и начали подниматься на Кашка-тав, которая горделиво возвышалась над окружающими горами.

Вдруг из кустов выскочила косматая собака, за ней еще три, каждая величиной чуть ли не с ишака, с подрезанными ушами и хвостом. Это были собаки-волкодавы. Они с бешеным лаем окружили Нигору, Нигора подняла плетку. Шербек, подоспевший сзади, схватил девушку за руку.

— Так можно лишиться плетки, — сказал он, улыбаясь. — Нельзя поднимать на них руку, взбесятся.

Выручило давнишнее знакомство Шербека с волкодавами, он встречал их у чабанов. Говорят: «Ласковое слово даже змею разжалобит». Шербек окликнул собак, и они немного успокоились. Только одна, с ободранной мордой, не замолкала. Она крутилась вокруг Нигоры и рычала, скаля острые зубы. В это время раздался спокойный голос: «На место!» Собаки сразу успокоились и разошлись по сторонам, опустив головы и виляя обрубками хвостов.

Бледное от испуга лицо Нигоры порозовело.

Из-за ели навстречу им вышел Бабакул.

— А я думаю, кто это навестил нас...

Со стороны стойбища примчался Суванджан. После взаимных приветствий и расспросов о здоровье Бабакул пригласил гостей в шалаш. Суванджан взял их коней.

Насытившиеся за день овцы лежали возле стойбища и жевали жвачку. Собаки, которые напугали Нигору, лакали пищу из деревянного корыта. Возле шалаша полыхал костер. Из кумгана[23], висевшего над огнем, капала вода. Из казана поднимался пар. Шербек присел на войлок, разостланный рядом с шалашом. Невдалеке он заметил огромную корзину, сплетенную из веток. В такую корзину чабаны обычно прячут от маток неокрепших козлят. Но когда Шербек пригляделся, он увидел, что корзина полна ягнят. Что это значит? Но тут же он решил, что Бабакул, наверное, намеревается пустить ягнят к маткам на рассвете. И все же Шербек встревожился. Неужели двум мужчинам не хватает молока от своих коз, и они будут доить овец, матерей этих крошечных ягнят? Нет, не может быть, чтобы этот бескорыстный старый чабан занимался такими делами. Ведь он порой отказывал себе даже в молоке от своих коз, чтобы отдать его козленку.

Когда Бабакул подошел к шалашу, Шербек шутливо сказал:

— Бабакул-ата, от ягнят поступила жалоба, будто жестокосердный чабан разлучил их с матерями. Мы хотим проверить эту жалобу.

— Они еще малы, сынок, не понимают, что им на пользу. Если они хотят заболеть, питаясь и молоком и травой, я могу подпустить их к маткам, — улыбнувшись, ответил Бабакул.

— Да не убавится ваша борода, отец! Не обижайтесь на меня, но ведь у ягнят еще не окрепли кости, и если они не будут сосать маток, то как же им расти?

Шербеку показалось, что Бабакул-ата, поглаживая свою бороду, смеется над его словами.

— Сын мой, и тот зоотехник, который работал до тебя, говорил то же самое. Вас, наверное, обучал один и тот же человек, а человек тот — невежда.

Шербек обиделся, но промолчал.

— Я ведь не отнимал ягнят от матерей, когда они только появились на свет, а отнял тогда, когда они привыкли к подножному корму и кости у них окрепли. Послушать вас, так пусть они сосут маток шесть месяцев. А кому нужна будет матка, от которой после этого останется одна тень? Эту мысль ты запиши в свою книгу, нужная мысль.

Бабакул-ата присел на корточки и, в два глотка проглотив чай, поданный Суванджаном, поставил пиалу на скатерть.

— Ягнята без материнского молока не будут расти, отец, поймите это, — настаивал Шербек.

— Я понимаю. Я знаю даже, о чем ты сейчас думаешь, — улыбнулся Бабакул.

Шербек покраснел.

— Я думаю о том, что эти овцы — колхозные, и я хочу, чтобы за ними был хороший уход.

— Правильно, это овцы колхозные. Потому-то я смотрю за ними лучше, чем за своими. Я никогда не беру чужого, сынок. Ты не беспокойся! Говоришь, ягнята не будут расти? Да ведь в наших горных травах есть все, что есть в молоке матки. Если ягнята будут брать свою долю не от матери, а от земли, разве не двойная польза колхозу? — Бабакул посмотрел на Шербека, который вертел в руках пустую пиалу, и продолжал: — Пиалу передай Сувану, пусть нальет чаю, и слушай дальше, сынок. Есть у нас наука, переданная нам прадедами...

— Я слушаю вас, ата.

— Этого, наверно, в ваших книгах не написано, а знать не мешает. Вон, погляди, там лежит серая овца, рядом красно-бурая гиссарская и белая, все они рожают по двойне.

Было уже совсем темно, но Шербеку казалось, что он различает овец, о которых говорит Бабакул.

— А ты знаешь, почему они рожают двойню? Думаешь, такой у них организм? Нет, это потому, что, как только привыкнут их ягнята к траве, я отнимаю их от матерей. До осени матки поправляются, жиреют, поэтому зиму переносят легко. А к весне они дают двойню, только успевай считать.

Слова Бабакула заставили Шербека задуматься: то, о чем говорит старый чабан, в книгах не написано. У него, конечно, большой опыт, всю свою жизнь он наблюдает за скотом. Но что скажут обо всем этом ученые? Как бы там ни было, нужно разобраться во всем этом. Шербек знает, что в годы войны Бабакул спас целое стадо колхозных коз от тяжелой эпидемии. Этот старик многое знает. Как все же он, зоотехник, плохо подготовлен к практической работе. А ведь он должен быть наставником чабанов!

Шербек покосился на Нигору: что она может подумать о нем?

Он был рад, когда закончился разговор об овцах и Бабакул предложил устраиваться на ночлег,

— Если ложиться в шалаше, то ноги будут на улице, — сказал Бабакул. — Когда поднимались на Кашка-тав, оставили юрту в Тентаксае, вещей было много. Доченька, а ты оставайся в шалаше.

— Спасибо, ата, я хочу спать на воздухе.

Бабакул вытащил из шалаша коврик и одеяло и хотел постелить Нигоре, но она не позволила.

— Я сама.

Суванджан постелил себе и Шербеку. Бабакул вынес из шалаша тулуп и накрыл им ноги Нигоры,

— Теплые одеяла остались в кишлаке, доченька, укройся этим тулупом.

— Не беспокойтесь, я не замерзну, ведь лето.

В темноте Нигоре показалось, что старик улыбается.

— Во времена царя у меня был хозяин по имени Максум, — сказал Бабакул-ата, подсаживаясь к Суванджану. — Однажды он приехал посмотреть, хорошо ли я пасу его овец. Я постелил ему на том же самом месте, где ты сейчас лежишь, дочка. У меня была новая, недавно скатанная белая кошма, и ею я укрыл ноги хозяина. «Своей поганой кошмой укрыл меня, нарушил мое омовение!» — закричал он и отбросил кошму. Было очень обидно, но я смолчал. А среди ночи слышу — кто-то зовет меня: «Бабакул!» Поднял голову, смотрю — хозяин. Весь дрожит от холода. Просит: «Дай что-нибудь укрыться». Я отвечаю, что, кроме кошмы, ничего нет. А он: «Пусть будет что угодно, хоть потник со спины ишака!»

Все рассмеялись.

— И с тобой бы так не случилось, дочь моя.

— Тогда я хорошенько укроюсь, — сказала Нигора и натянула на себя тулуп.

Где-то вдалеке залаяли сторожевые псы, и собаки Бабакула, дремавшие вокруг стойбища, мгновенно вскочили и с лаем исчезли в темноте. Суванджан схватил висевшее в шалаше ружье и побежал за собаками.

— Эти волки так обнаглели, что даже днем нападают на отару, — произнес Бабакул, прислушиваясь к далекому лаю собак. — Каждый год находим их логова, уничтожаем десятками, а они опять размножаются как мухи.

С той стороны горы раздался выстрел.

— Суванджан стреляет, — задумчиво сказал старик. — Ружье, которое сейчас у него, досталось мне в наследство от Максума.

Нигора заинтересовалась, кто этот Максум и почему он оставил Бабакулу свое ружье. И Бабакул рассказал все, что произошло с ним много лет назад, как из этого самого ружья выстрелил он в своего хозяина.

— ...Вот так было, — закончил свой рассказ старик.— Так и не дошел я до «мусульманского рая», который обещал мне Максум. Как хорошо, что я вернулся! Иначе до последнего вздоха пришлось бы мне пасти овец Максума и мои кости остались бы на чужбине. А вернуться в Аксай меня заставил тот нож с костяной рукояткой, который я увидел у Максума. Нож твоего отца, Шербек. Я отдал его Хури в память о муже.

Шербек кивнул головой. Этот нож теперь хранится у них дома, на дне сундука. Это единственная вещь, оставшаяся от отца. Ох, если бы он был жив!

В детстве Шербек представлял своего отца легендарным богатырем с широченными плечами, высокого роста. Он привык гордиться своим отцом. Сейчас, после рассказа Бабакула, Шербек подумал, какое великое счастье быть сыном такого замечательного отца. Да, его отец был борцом за новую жизнь, в борьбе за счастливое будущее отдал он свою жизнь.

— ...А овец Максума я привел в Аксай, — сказал Бабакул, — и передал дехканам. А сам остался чабаном, только теперь пасу не хозяйских овец, а наших, колхозных. Раньше в стаде было две тысячи овец, а сейчас больше тридцати тысяч, и ухаживает за ними не один человек, а пятьдесят.

Вернулся Суванджан. Повесив ружье в шалаше, он сел рядом с отцом.

— Ну что, поймал? — насмешливо спросил Бабакул.

— Как же! — улыбнулся Суванджан. — У соседей, оказывается, волк утащил одного барашка. Но мы все-таки отбили его.

— Устал, наверно, от беготни? Теперь ложись и гостям дай поспать. — Бабакул стал подниматься и вдруг вскрикнул, схватившись за колени.

— Что с вами? — Нигора озабоченно посмотрела на старика.

— Старость не радость. Посидел на прохладном месте, а теперь колет.

— Сделать вам спиртовой компресс?

— Э-э, дочка, не беспокойся. — Выпрямившись, Бабакул медленно побрел к шалашу. — Старость неизлечима.

Из шалаша до Нигоры донеслись кряхтенье старика и слова молитвы. Засыпая, она с любовью и жалостью думала об этом удивительном человеке, который перенес в своей жизни столько страданий.

Когда Нигора проснулась, было уже светло. В очаге теплился кизяк, а в кумгане кипел чай. Она чувствовала себя легко, как птица. Только вот ноги болели. Это оттого, что не привыкла ездить на лошади.

Нигора достала из сумки мыло и полотенце и огляделась, раздумывая, где бы умыться. На Кашка-таве еще лежат снега, оттуда доносится шум водопада. До него далековато. Но таинственный шум водопада манил Нигору, и, закинув на плечо полотенце, она отправилась в путь. Кустарники и деревья вокруг были свежие, влажные, как будто только что выкупались. На склонах оврага сквозь расщелины камней пробивались красные и желтые тюльпаны. «Летом тюльпаны? — удивилась Нигора. — А рядом лежит снег!»

Нигора шла по тропинке в гору, и ее все больше охватывало восторженное удивление. Снег, лежавший в расщелинах, оттаивал, образуя снежные пещеры, из этих пещер вырывались струйки воды и, сливаясь в потоки, с шумом падали вниз. Нигора подошла к обрыву. Вот он, водопад. С огромной высоты вода с шумом падает на камни, рассыпается брызгами, кипит и пенится. Ветер несет с собой капельки холодной воды, оставляя их на листьях деревьев и траве.

«Кругом лето, а здесь зима», — подумала Нигора.

Где-то здесь, недалеко, должен быть подземный родничок, притаившийся в горах, как зверек в роще. Бабакул называет его Родником слез. Внезапно ее охватило желание ощутить рукой биение этого подземного родничка, струи которого, должно быть, и прохладны и нежны.

Нигора перешла через ровную площадку, как бы самой природой приспособленную для игры детей в лапту, и вступила в рощу. Здесь ее встретил куст шиповника. От его ярких цветов растекался по сторонам опьяняющий аромат. Цепляясь за платье, шиповник будто просил ее не уходить. Потом ей преградили путь разросшиеся кусты боярышника, горной алычи, и было неизъяснимо приятно не спеша разъединять их ветви, находить лазейку.

— Всех, всех вас хочу обнять, — шептала им Нигора.

Она достигла лужайки и остановилась. На кончик ветки села маленькая птичка с желтыми крыльями. Нигора не могла оторвать от нее глаз. Острый клюв птички немного открылся, и раздалось мелодичное щебетанье.

В ответ с разных сторон защелкали соловьи, будто соревнуясь между собой. Нигора никогда не видела соловья, она шла тихонько, на цыпочках, чтобы не спугнуть птицу. Но как ни старалась быть осторожной, соловьи не показывались.

Громадные орешники, образуя сплошную зеленую арку, закрыли небо, и Нигора шла, как в тоннеле. Водопад гулко шумел справа. Начали часто встречаться белые валуны, значит Родник слез где-то близко.

Перепрыгивая с камня на камень, Нигора перешла ручеек, и перед ее взором открылся естественный бассейн, окруженный огромными бледно-желтыми валунами. Вода в нем была чиста и прозрачна как слеза. На дне разноцветные камни: белые, желтые, коричневые. Можно подумать, будто какой-то путник специально подобрал их и, чтобы показать чудо природы, бросил в этот источник. Удивительно, что этот прозрачный, живой источник называют Родником слез. Кто его так назвал? Старики чабаны, видевшие много горя, назвали его так? Или влюбленный юноша, отчаявшийся найти свою возлюбленную, горько плакал на этом месте? Нигора легла на большой камень и посмотрела в воду. На поверхности отразилось ее лицо. Она рассмеялась и рукой расплескала свое отражение.

— Ой, тепленькая! — Нигора поспешно разделась и спустилась к источнику. Она вошла в воду и легла, раскинув руки. Ее охватило окрыляющее ощущение силы и молодости, хотелось петь и дурачиться. Она черпала горстями прозрачную, нежную, как шелк, воду, разбрызгивала ее по травам и камням на берегу.

Когда Нигора поднялась, капли воды на ее теле заблестели на солнце, как алмазы. На берег она вышла не спеша, ей хотелось продлить радостное ощущение своей слитности с природой.

Назад Нигора возвращалась другой дорогой, в обход, и скоро вышла к пастбищу. Суванджан ходил среди овец, вылавливая белых, как хлопок, ягнят. Он приносил их Бабакулу и Шербеку. Перевязав ремнем, Бабакул взвешивал каждого ягненка, а Шербек измерял линейкой шерсть и записывал в свою тетрадь вес ягненка и длину шерсти. Они так увлеклись своим делом, что не заметили, как подошла Нигора.

— Добро пожаловать, Нигора! — откликнулся Шербек на приветствие девушки. Он отрезал кусочек шерсти у ягненка и подал Нигоре. — Видите?

Нигора пощупала шерсть.

— Что тут особенного? Шерсть как шерсть, — пожала она плечами.

— А то, что это не просто шерсть. Чувствуете, какая нежная? Это же целое богатство для колхозной казны! — Шербек гордо улыбнулся и подумал: «А вы ругали меня за то, что я чуть не сгубил колхоз. Ведь вы ругали меня за это?»

Но Нигора не почувствовала, что творилось в душе Шербека. Она ласкала маленького ягненка, лежавшего у нее на коленях.

— За то время, пока я не был здесь, овцы прибавили в весе по десять килограммов. А шерсть выросла на шесть сантиметров, — сказал Шербек.

Нигора не понимала, насколько важны эти цифры. Ее больше занимали жалобные крики ягнят, которые попадали в руки Суванджана.

— А почему вы не пасете овец внизу, в овраге, ведь там трава по колено?

Шербек многозначительно посмотрел на Бабакула. Старик схватил овцу, проходившую мимо, и надоил в ладонь немного молока.

— Ну как? — спросил Бабакул-ата, показывая молоко Нигоре.

— Желтоватое.

— Да, правильно. А если бы мы пасли овец на берегу реки, где трава высокая, но водянистая, молоко стало бы обезжиренным, голубоватым. — Бабакул вытер о халат руку и сорвал под ногами пучок красной травы.

— Вот эта трава — кзыл тамир, от которой, говорят, лопнул вол Максума. Это не трава, а жир...

«Опять о Максуме», — отметила про себя Нигора.

— Да, это верно. Но здесь уже почти нет травы, они все очистили, — начал Шербек. — Не пора ли перебраться за Кашка-тав?

— Еще на недельку травы хватит, — сказал Суванджан, оглядывая овец. — Если бы не было травы, овцы сами ушли бы отсюда.

— Да, еще недельку побудем здесь, сынок, — подтвердил Бабакул.

— Вам, наверное, жалко оставить Родник слез, ата, он такой красивый и притом вызывает воспоминания, — улыбнулся Шербек.

— Э-эх, сынок, уж чего много в горах — так это источников, один красивее другого.

Бабакул устало побрел к шалашу.

Нигора пошла за ним, но, вспомнив о чем-то, оглянулась и крикнула Суванджану:

— А вы скоро придете в шалаш?

— А что?

— Я должна сделать вам прививку, ведь для этого и приехала.

— Я думал что-нибудь приятное... а вы о прививке.

Нигора и Шербек переглянулись.

— Приятно то, что после нее вы не заболеете.

После завтрака Суванджан сразу же исчез. Нигора сделала прививку Бабакулу, потом они с Шербеком вышли из шалаша и стали ждать Суванджана. Но он не появлялся. Шербек, встав на стремена, оглядел пастбище. В дальнем его конце на большом камне дремала собака, пригретая солнцем.

«Понятно», — подумал Шербек. Он сошел с лошади и, отдав Нигоре поводья, пошел в сторону камня. Собака открыла один глаз и, убедившись, что идет свой человек, продолжала дремать. Шербек подошел на цыпочках, чтобы сапоги не скрипели. За камнем, в тени, свернувшись калачиком и положив под голову войлочную шапку, спал Суванджан. Шербек махнул рукой Нигоре и, когда она тихонько подкралась к камню с другой стороны, крикнул:

— Попался!

Суванджан вскочил. У него было такое испуганное лицо, что Нигора и Шербек не выдержали и расхохотались.

— О-о! Неужели вы так боитесь укола?

— Сестрица, дорогая, как-нибудь в другой раз...

— Не бойтесь, ничего не случится, иголка-то тоненькая.

— Знаю я, какая тонкая! Наверно, с палец толщиной!

— Даже не почувствуете. Будто укус мухи.

— В прошлом году, когда делали, так искры из глаз посыпались...

Нигора достала спирт и протерла руки. Отколола конец ампулы и наполнила сывороткой шприц.

— Зато после этого укола никогда не будете болеть дизентерией. Если бы не было пользы, какой интерес вас мучить? Ну-ка, снимите рубашку... Разве больно? Вот и все.

Суванджан, довольный, что все обошлось так легко, подвел Нигоре лошадь и крикнул прощаясь:

— Когда будете возвращаться, заезжайте к нам. Я поймаю куропатку!

— Вместе поймаем, готовь силки, — поддержал Шербек.

Вечером Суванджан пригнал отару на ночлег. Потом собрался идти за племенными баранами, которые паслись отдельно, как вдруг увидел Арслана. Это был пес, который должен охранять племенную отару. Сытый и довольный, Арслан лежал на своем обычном месте. «Почему он оставил баранов?» — с тревогой подумал Суванджан. Он схватил палку и поспешил вниз, в ущелье.

Пастбище, где паслись бараны, было расположено на северном склоне горы и называлось Кукдекча — «Зеленый котелок». Здесь было прохладно даже в самые жаркие дни. Когда Суванджан, запыхавшись, достиг пастбища, спустились сумерки.

— Кур-рей, кур-рей! — крикнул он.

Из ущелья донеслось эхо. Но ответного голоса баранов не было слышно.

Суванджан, перепрыгнув через речку, вошел в кусты. Защищая лицо от ветвей, он упорно продвигался вперед. Какая-то птица пугливо выпорхнула из-под его руки. Невдалеке зашелестела трава: должно быть, осторожными мелкими шажками кралась лисица. Шелест этот вскоре замер. Но возник другой, более сильный. Обрадованный Суванджан кинулся туда, но тоже ничего не обнаружил. Он обошел все пастбища. Бараны как сквозь землю провалились!

Суванджан в изнеможении опустился на землю. У него сверкнула искра надежды: а что, если бараны сами вернулись в стойбище? Но он тут же отогнал эту мысль: ведь тогда он встретил бы их, другой дороги не было.

— Суванджан! — неожиданно послышался голос Бабакула.

Суванджан поднял голову и увидел наверху, на тропинке, черную фигуру отца.

— Нашел? — спросил Бабакул. Но тут же, заметив состояние сына, спокойно сказал: — Найдутся, иди-ка поешь.

Суванджан ел принесенный отцом ужин, и в это время мысленно продолжал поиски. Он восстанавливал в памяти все укромные уголки в зарослях на берегу реки, между утесами, которые стояли рядом, как пять пальцев одной руки. И вдруг он вспомнил, что на другом берегу реки есть поляна, где растет очень высокая трава. Однажды он нашел баранов именно там. Суванджан вскочил и взял в руки посох.

Бабакул крикнул вслед исчезнувшему в темноте сыну:

— Наведайся на соседнее стойбище, может, у них...

Ночью Бабакул проснулся от лая собак. Луна спокойно светила над спящими горами и речкой. Он поднял голову с подушки и увидел сына. Еле передвигая ноги, Суванджан подошел к своей постели и бессильно опустился на одеяло. Бабакул понял: сын вернулся ни с чем. Он притворился спящим, но долго не мог заснуть, пытаясь успокоить себя мыслями о том, что утром бараны найдутся.

На рассвете громко запела перепелка.

«Бит-биллик, бит-биллик, бит-биллик!» — с какой-то страстью, увлечением кричала она. В ее крике старому чабану почудилось: «Эй, человек, не пропусти свой час!»

Старик быстро поднялся, собрался и пошел пасти отару. Вскоре встал и Суванджан и отправился искать своих исчезнувших баранов.

Возле ущелья Кукдекча он заметил вытоптанные баранами тропинки. Следы вели к реке, и там они смешались со старыми следами других отар.

Суванджан пошел по течению Куксая. Навстречу ему стали попадаться отары овец из других колхозов, но пропавших баранов среди них не было.

Впереди показались два белых дома с камышовыми крышами, возле них большой огороженный сад. В конце сада росло большое ореховое дерево. Когда Суванджан подошел к нему, на голову его упали две большие урючины. Он удивился, что урюк падает с ореха, и остановился. Опять что-то больно ударило его по носу. Суванджан вздрогнул от неожиданности. За забором послышался звонкий девичий смех. Что-то зашелестело, как будто пролетела испуганная горлица. Юноша заглянул за забор. Меж деревьев мелькало яркое атласное платье и тоненькие косички девушки.

Это была Айсулу, с которой они весной удили рыбу на речке.

«Ну подожди же!» — думал Суванджан.

Перемахнув через забор, он бросился за девушкой, догнал ее и поднял на руки.

Айсулу, пытаясь вырваться, болтала ногами, одетыми в красные тапочки, и то сердито, то жалобно просила:

— Ой, медведь, отпусти! Дорогой Суван, отпусти, если дед увидит...

Суванджан еще крепче обнял девушку, как охотник, который боится упустить добычу, и пошел к забору.

— Суванджан, отпусти, я тебе что-то скажу...

— Обманешь!

— Клянусь!

Дойдя до орешника, Суванджан отпустил Айсулу, но все-таки держал девушку за руку, чтобы она не убежала.

— Уф-ф, ты, оказывается, тяжелая! — Суванджан вытер вспотевший лоб.

— Эх, ты! А еще считаешься мужчиной, — засмеялась Айсулу, но тут же, становясь серьезной, заговорила о другом: — А почему ты плохо смотришь за своими баранами? Иди к моему дедушке и держи ответ!

— Значит, они здесь?

Айсулу ничего не ответила, повернулась и пошла к дому.

Суванджан хорошо знал характер старого Джанизака, поэтому он, набираясь смелости, задержался перед дверью, как будто затем, чтобы стряхнуть пыль с сапог. Наконец осторожно открыл дверь и протянул:

— Ас-са-лом алейкум!

Джанизак лежал на кровати. Увидев юношу, он поднял голову и сел, скрестив ноги.

— Как поживаете, утагасы?[24] — спросил Суванджан, протягивая деду руку.

Джанизак подал ему кончики пальцев и что-то пробормотал себе под нос. Его редкая седая бородка при этом воинственно тряслась. Взгляд узких, глубоко сидящих под нависшими бровями глаз устремился на Суванджана.

— Ну-у-у? — протянул он.

Суванджан опустился на корточки прямо у входа. Вид Джанизака не предвещал ничего хорошего.

— По какому делу явился?

— Не показывались ли здесь... наши бараны? — робко спросил Суванджан.

— Не показывались ли? — с ехидством переспросил старик и, помедлив, отрезал: — Показывались! Они у меня во дворе. Я запер их.

— Зачем?

— Еще спрашивает зачем? — захрипел старик.— Разве ты не догадываешься? До сих пор я уважал твоего отца. Оказывается, он не всегда достоин уважения. Другой на моем месте давно бы съел этих баранов.

Крик старика начал надоедать Суванджану. Но он сдерживался, помня о том, что он друг отца. А Джанизак продолжал поносить Бабакула, и Суванджан не выдержал.

— Не по вашим зубам эти бараны, утагасы, — сказал он зло. — К тому же они колхозные.

— Если они колхозные, кто тебе разрешил пасти их в лесопитомнике?

— Не в питомнике, а в ущелье...

— Он еще возражает! — возмутился Джанизак.— А я-то радовался, что сын у Бабакула стал его опорой, — старик махнул рукой и отвернулся.— Оказывается, правильно говорят: «Лучше пожелай ума, чем высокого роста». Если у тебя в голове есть хоть чуточку ума, подумай, сколько затрачено труда, чтобы вырастить каждое деревце. А твои бараны, такие же безголовые, как ты, топчут эти деревья.

Джанизак снял висевшую над кроватью плеть и помахал ею.

Суванджан помолчал, потом голосом, полным смирения, осторожно спросил:

— Утагасы, можно мне взять своих баранов?

— Э-э, ты что, очумел? Заплати штраф. Сто рублей. А потом бери и гони хоть до Кзылкумов...

— Штраф?! — Суванджан улыбнулся. — Штраф есть в городе, а в горах какой может быть штраф? Почему я должен платить, ведь бараны колхозные...

— Бараны колхозные, а питомник чей?.. Государственный. И куда смотрит ваш председатель? Если бы он был в своем уме, разве доверил бы такому бездельнику породистых баранов?!

Последние слова Джанизака окончательно вывели Суванджана из себя.

— Когда вы будете председателем, то передадите баранов кому-нибудь другому, а пока без болтовни отдайте их мне.

— Ты сказал: без болтовни! Это ты мне сказал? — Редкая бороденка Джанизака задрожала. — Ах ты, балбес! Чтоб отсох твой язык! — Старик замахнулся плеткой.

Суванджан успел увернуться от удара. Он выскочил за дверь и бежал до забора так, будто Джанизак гнался за ним. Хохот Айсулу привел его в себя.

— Беги, беги, смотри сейчас догонит! — кричала она.

Суванджан смутился.

— Смейся, смейся, тебе бы только смеяться! — пробормотал он. Ему было досадно, что Айсулу увидела, как он испугался старика. Он резко повернулся и пошел в другой конец сада.

— Эй, Суван, дверь с этой стороны! — крикнула Айсулу, но, увидев, что юноша не обращает на нее никакого внимания, побежала за ним. — Суван, Суван, постой, послушай, что я скажу! Ты попроси хорошенько дедушку и он тебе отдаст баранов.

— Хватит, просил уже, — ответил Суванджан, перепрыгивая через забор.

— Забери своих баранов! — чуть не плача, кричала Айсулу. — Что я тебе, прислуга смотреть за ними?

Но Суванджан молча скрылся за утесом,

...Бабакул выслушал сына с нахмуренными бровями. Но в конце рассказа не выдержал и улыбнулся.

— Я думал, ты ребенок. Оказывается, старик Джанизак больше ребенок, чем ты.

На следующий день утром Бабакул отправился к Джанизаку. Когда Айсулу, вскипятив чай и приготовив обед, вышла во двор, Бабакул сказал:

— Внучка твоя уже совсем взрослая стала.

Джанизак понял намек Бабакула.

— Для твоего большого, но дурного сына у меня нет внучки, — отрезал он.

— Не забудь свои слова, аксакал![25] Иначе я всем скажу, что ты на старости лет стал обманщиком, — пошутил Бабакул,

Друзья долго сидели за достарханом, вспоминая прошлое. К вечеру Бабакул, распростившись с Джанизаком, отправился в путь, погоняя своих баранов.

Поднимаясь к стойбищу, он встретил Шербека и Нигору. На их вопрос: «Где был?», он ответил; «Здесь, недалеко». Не говорить же им, что потеряли породистых баранов. Это же позор для чабана! Но Шербек, наверное, понял. Ну и пусть! Сам виноват: сказал, чтобы пасли отдельно, а чабана не дал.

«Прощай и этот день», — сказала про себя Нигора. Она села на кошму перед шалашом, вытянув ноги и только сейчас почувствовала усталость. Весь день она ездила по стойбищам, делая чабанам прививки.

Напротив вершина горы была залита лучами заходящего солнца. Вот оно опустилось за горизонт и окрасило облака в алый цвет. Только что сиявшая природа нахмурилась, как будто готовилась совершить нечто величественное.

Нигора сидела неподвижно, прикрыв глаза, а когда через несколько минут открыла — увидела желтые злые собачьи глаза, устремленные прямо на нее.

— Каплан, Каплан, мы ведь с тобой старые знакомые, — заискивающе сказала она.

Собака медленно подошла к Нигоре, завиляла хвостом и легла у ее ног, будто выражая свое доверие.

Шелест травы, топот копыт по каменистой земле и ласковое блеяние ягнят слились в один мягкий, успокаивающий шум. Ветер, дующий с Кашка-тава, доносил терпкие запахи трав. Вскоре показался Шербек. Он стреножил коней и, понурив голову, поплелся к шалашу.

«Как он устал, бедный, — подумала Нигора. — Легко ли взвешивать каждого ягненка на каждом стойбище, определять сорт шерсти, лечить разные заболевания. Да еще распределять пастбища между чабанами, выслушивать их жалобы. Да, работать в горах, оказывается, не только интересно, но и трудно».

Из ущелья, подгоняя племенных баранов, поднимался Бабакул. Нигора обратила внимание на то, что старик в такую жару одет в ватный халат. Он шел все время в гору и даже не запыхался. «Этот человек как будто сделан из железа», — подумала Нигора.

Шербек и Бабакул-ата остановились у шалаша.

— Дочка, ты мне кажешься уставшей, — сказал Бабакул с отцовской лаской. — Вон возьми подушку в шалаше и ложись отдыхать. Не стесняйся.

Шербек присел на кошму с другой стороны и задумчиво смотрел на костер, разожженный чабанами на другом берегу реки. Сейчас они, наверное, готовят себе ужин, а вокруг лежат плотно сгрудившиеся овцы.

А Нигора, лежа под одеялом, вспоминала свою сегодняшнюю поездку на соседнее стойбище. Там заболел ребенок у старшего чабана. Маленький, беспомощный, он весь горел и тяжело дышал. Чабан и жена лечили его по старинке: обмазали жиром и завернули в одеяла, чтобы пропотел. Это, конечно, вреда не принесет, но разве этого достаточно, чтобы победить болезнь! Надо будет завтра еще раз съездить на то стойбище и проверить, как идет лечение, решила Нигора. Да, ей обязательно надо побывать еще раз на том стойбище. Старший чабан сказал, что знает ее отца. «Мы с ним на охоту вместе ходили. Золотой он был человек», — сказал чабан.

Отца Нигора почти не помнит. Сохранилось только воспоминание о большом ласковом человеке. Мать завязывала на голове Нигоры белый бант, а Нигора завязывала бант кукле, которую принес отец. Кукла сразу становилась похожа на белую бабочку. Когда солнце начинало опускаться, Нигора выходила к тополю и садилась на скамейку, укачивая куклу и поджидая отца с работы. Отец подходил, брал у Нигоры куклу и разговаривал с ней. «О-о, она, оказывается, смеется, скоро начнет говорить», — шутил он. Тополь, под которым она встречала отца, и сейчас стоит на том же месте... Когда отца арестовали, они недолго оставались в Аксае. Переехали в город к деду. Дед работал на заводе мастером. Нигора быстро привязалась к этому маленькому веселому человеку. Когда дед возвращался с завода, он раскрывал ей навстречу объятия и говорил: «О моя радость, загляни-ка в мой карман, посмотри, что там есть». Нигора обшаривала карманы деда и обязательно находила там что-нибудь вкусное — конфетку, курт или бублик. А в выходные дни она помогала дедушке в домашних делах. «Ох, и помощница у меня», — радовался дед. А мать уходила утром и возвращалась только к вечеру да еще частенько приносила с работы почти готовые платья и подшивала ворот и подол. Нигоре было очень жалко мать, и часто по ночам она плакала, глядя на склоненную над шитьем фигуру матери.

Нарушив тишину ночи, пролетела какая-то большая птица. От взмаха ее сильных невидимых крыльев прохладный ветер ударил в лицо Нигоры. Распушил волосы, пощекотал лоб. Вдалеке шумел Куксай. Спокойно похрапывали овцы. Величественная, бездонная, таинственная ночь в горах. Прямо над крышей шалаша Полярная звезда порхала, как голубая бабочка. Вспоминая прошлое, Нигора задумчиво смотрела на звезды, и на ресницах ее блестели такие же холодные, как эти звезды, капельки слез.

На другом конце кошмы лежал на спине Шербек, положив руки под голову. Все его мысли были о Нигоре, но он не решался посмотреть в ее сторону. Уже четвертый день они почти не расстаются, и Шербек невольно отмечает перемену, происшедшую в девушке со времени их последней встречи в больнице. Тогда ее глаза были наполнены грустью, а сейчас она, как ребенок радуется каждому цветку, каждому ягненку. Шербеку кажется, что там, где ступает нога девушки, поселяются спокойствие и здоровье. А как уважают ее седовласые старики и матери! Шербек поймал себя на мысли, что ему хочется совершить какой-нибудь геройский поступок, чтобы обратить на себя внимание Нигоры. Вот, например, Нигору несет бурлящий Аксай, а Шербек спасает ее. Нигора лежит в его объятьях, и глаза ее полны благодарности, а не испуга...

«Какие несерьезные мысли», — улыбнулся Шербек, закрывая лицо ладонями.

Нигора проснулась от шороха. До рассвета еще далеко. На небе еще много звезд. Суванджан стоит возле Шербека, в руке у него клетка. В клетке шевелится куропатка. Нигора сразу догадалась.

— А-а, вы хотите уйти на охоту без меня! Ничего не выйдет!

— Мы не хотели нарушать ваш сладкий сон, — оправдывался Суванджан.

На южном склоне Кашка-тава есть овраг, густо заросший ельником, кустами шиповника и боярышника. Туда-то и повел Суванджан Шербека и Нигору. На востоке небо только чуть поголубело, когда они подошли к склону оврага. Суванджан спрятал клетку с куропаткой в еловом кустарнике, а силки, сплетенные из конского волоса, расставил в шахматном порядке там, где куропатки должны пройти. Потом они отошли за кусты и улеглись в густой траве.

Отсюда как на ладони было видно место, где стояла клетка.

Ночь в горах наступает неожиданно, так же неожиданно и рассветает. Нигора лежала не шевелясь, слушая жалобный стон томившейся в клетке куропатки и наблюдая за розовеющими облаками. Ей казалось, что откуда-то издалека доносится музыка. Где она слышала эту мелодию? Да это же Григ! Когда она слушала его музыку в концертном зале, то неизменно перед ней возникали сияющие вершины, покрытые вечным снегом, высокогорные цветущие луга, прозрачные, звонкие ручьи...

«Как-ри, как-ри, как-ри!» — запела спрятанная в кустах куропатка. В ее голосе слышалась жажда встречи. Ответного пенья ждать пришлось недолго. С двух сторон раздалось: «Как-ри, как-ри, как-ри!»

Суванджан указал Нигоре в ту сторону, откуда слышался крик. Но, кроме высокой травы и круглых больших камней, она ничего не увидела.

Шербек, лежавший рядом с Нигорой, положил свою ладонь на ее руку.

— Видите то кривое дерево? — прошептал он.— А теперь смотрите чуть выше.

Темно-голубая куропатка-петух промелькнула в кустах. Красные, круглые, как пуговицы, глаза ее блестели. Опьяненный голосом куропатки, сидевшей в клетке, петух неудержимо стремился туда, где ждала его гибель. Шербек покосился на Нигору. Лицо ее пылало румянцем, длинные черные косы упали с плеч и лежали в траве.

Возле клетки послышался шум от сильных ударов крыльев. Сердце Нигоры заныло: вольная птица попала в силки. «Охотник, отпусти свою добычу», — невольно вспомнила Нигора стихи Фурката. Она встретила взгляд Шербека и прочла в его глазах то, что может понять только сердце. Девушка вспыхнула, почувствовав, как тело ее задрожало от неведомого, незнакомого ей ощущения.

— Суван, отпустите, пожалуйста, куропатку, — попросила Нигора умоляющим голосом.

Глава четвертая

На следующий день после возвращения Шербека в Аксай его вызвал председатель колхоза. Как всегда, чисто выбритый, надушенный, Ходжабеков важно восседал за столом, покрытым зеленым сукном, с большим мраморным чернильным прибором. Как всегда, он был одет в коверкотовый китель, из оттопыренного кармана торчали авторучки и остро отточенные карандаши. Поздоровавшись с Шербеком, он исподлобья посмотрел на главного бухгалтера Саидгази. Шербек этого взгляда не понял. Этот взгляд мог понять только Саидгази, перевидавший на своем веку немало начальников и изучивший их характеры. Саидгази положил карандаш в карман такого же, как у председателя, коверкотового кителя, который свободно болтался на его худосочном теле, взял со стула зеленую бархатную тюбетейку и надел ее на свою лысую голову. Захлопнув расчетную книгу, он зажал ее под мышкой и вышел, вобрав голову в плечи. Когда за Саидгази закрылась дверь, Ходжабеков оторвал глаза от лежавших на столе телефонограмм и сердито посмотрел на Шербека.

— Ну, что хорошего в горах?

— Все нормально, — ответил Шербек.

— Говорите, все нормально? — удивился Ходжабеков, положив локти на стол и подавшись вперед. — А что вы там делали? Красотка-то, наверное, вас уже подцепила!

Шербек сначала не понял, куда клонит Ходжабеков, тем более что не знал о его отношении к Нигоре. Догадавшись, он вскочил, но заставил себя ответить сдержанно:

— Мы поехали в горы не гулять, а по делу. Вы, кажется, знаете об этом, и намеки ваши неуместны.

— Хочется верить... — Ходжабеков лукаво улыбнулся, но тут же нахмурился. — Разве вы забыли, как осрамила эта женщина вас на собрании? Вы еще молоды, а женщины лукавы... О вашем поведении там я кое-что слышал. Знаете, сколько дают за аморальную связь с девушкой? Подобрав статью, бахнут лет десять — и шабаш. А это ведь четверть жизни одного человека. Да, с законом шутить нельзя! — сказал Ходжабеков, многозначительно поднося указательный палец к носу. — Партия доверила мне колхоз, и я должен установить в нем порядок и дисциплину! Когда я взял вас своим заместителем, то надеялся на большее. Что мои дела станут вашими делами, мои симпатии — вашими симпатиями... Вы мои глаза, мои уши. И вдруг узнаю, что вы волочитесь за этой интриганкой.

Ходжабеков вышел из-за стола и стал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Как специалист вы тоже оказались не на высоте. Ваши служебные обязанности часто приходится выполнять мне и беспрерывно вас поправлять. Или вы думаете, что у председателя четыре руки и четыре глаза? По всему Союзу уже перешли на стойловое содержание дойных коров, а мы отстаем от этого прогрессивного метода, и только из-за вас.

— Да для нас это невозможно!.. — вырвалось у Шербека.

— Ха-ха-ха! — громко расхохотался Ходжабеков. — Я знал, что вы это скажете! Каждое новшество всегда встречают в штыки. Жизнь — это столкновение и борьба нового со старым!

Шербек, не выдержав, снова вскочил.

— Этот метод не пригоден для наших условий, даже вреден!

Председатель подошел к Шербеку вплотную. Его длинное лицо и глубоко сидящие глаза были полны ехидства.

— Эх, молодежь, молодежь, — жалостливо покачал он головой. — Как только вы кончаете вуз, забрасываете в шкаф все книги, не работаете над собой, не повышаете своих политических знаний. Вы предпочитаете тратить свое время на развлечения. А мы за вас тянем! Да, да, именно мы! Говорите, вредно? Да поймите вы, в интересах всестороннего развития народного хозяйства надо иногда пожертвовать своей маленькой выгодой, то есть идти на компромисс с малорентабельным способом. Иногда приходится финансировать такое мероприятие, которое будет иметь большое значение только в будущем. Вы меня поняли? В учебнике политической экономии обо всем этом написано, товарищ зоотехник! Пока малорентабельному, но имеющему большое будущее методу нужно открыть дорогу, и наша обязанность — перевести коров на этот прогрессивный метод. Да, тяжело, очень тяжело! — продолжал Ходжабеков, рассуждая как бы сам с собой. — В наше время очень трудно стало руководить технически оснащенным колхозом. Да, сейчас недостаточно иметь кое-какие знания по своей специальности. Надо знать законы общественного развития, планово-пропорционального развития народного хозяйства.

— Если бы ваши теоретические рассуждения касались разведения тонкорунной породы овец, — сказал Шербек, — а то говорите о новаторстве, а разведение тонкорунных пород не поддерживаете...

— Опять вы заводите разговор об этих овцах. Ну скажите, чего мы добились? Добились того, что даже эта красотка критиковала вас. План по ягнятам сорвали? Сорвали. Кто виноват в этом? Вы! Я относился к вам доброжелательно. Я принял во внимание ваш возраст и все покрыл. Я даже похвалил вас на собрании. — Достав из кармана платок, Ходжабеков вытер вспотевший лоб. — А теперь колхоз получит хорошую шерсть, но потеряет высококачественное мясо и курдючное сало.

— Не беспокойтесь, никакого ущерба колхозу не будет. У гибридных баранов курдючное сало образуется на теле. Вы когда-нибудь видели слоистый мрамор? Вот такими слоями будет откладываться сало на баранах: слой мяса, слой сала...

Спокойный ответ Шербека еще больше разозлил Ходжабекова.

— Вы знаете, во что обошлись колхозу ваши новшества, проведенные на «научной» основе? Почти в двести тысяч рублей. Закупив на эти деньги овец, мы едва выполнили план по животноводству!

— Двести тысяч? — Шербек был ошеломлен. — Когда же это было?

Ходжабеков снисходительно улыбнулся. Он почувствовал себя победителем.

— Хорошо еще, что на свете есть Саидгази. Он из тех, которые говорят: «Не считайте нас маленькими, мы еще себя покажем». — Постукивая пальцами по столу, председатель посмотрел на Шербека так, как будто решал важные хозяйственные проблемы. — Шербек, я вам в отцы гожусь. Если говорить откровенно, это я рекомендовал вас на эту почетную должность. И моя обязанность — направлять вас по правильному пути, если вы собьетесь. Если вы допустите ошибку, руководящие товарищи спросят в первую очередь с меня: «А ты где был, Ходжабеков?» Вы разобьете чашку, а удары палки достанутся мне. Эта голова, — он постучал пальцем по виску, — эта голова чего только не видела на своем веку! И из всех передряг она вышла невредимой. Вы должны знать все до конца, дружок. — Он огляделся по сторонам, не подслушивают ли их, взял Шербека за локоть и перешел на шепот: — Отец этой врачихи, которую вы знаете, из тех, кто потерял голову... — Ходжабеков злобно прищурил глаза. — Он был вредителем! Он получил по заслугам. — Откинувшись в кресле, Ходжабеков застыл как памятник. — Я не желаю вам ничего плохого. Поэтому советую — обдумывайте каждый свой шаг. — Ходжабеков осторожно ударил ладонью по столу. Это означало, что разговор окончен.

В кабинет один за другим стали входить члены правления. Ходжабеков с важным видом уселся на председательское место и назидательным тоном начал произносить речь о том, что заготовки кормов — залог развития животноводства. Начались прения. Но Шербек ничего не слышал. Голова его была как в тумане. «Так вот почему у Нигоры были такие грустные глаза там, в больнице», — думал он.

В это время слова попросил Саидгази, сидевший с левой стороны председательского стола. Не спеша водрузив на нос очки, он внимательно оглядел всех сидящих.

— Товарищи члены правления, — начал он неожиданно громким голосом, казалось не соответствующим его маленькому росту, — председатель объяснил, насколько серьезен этот вопрос. Я бессилен что-либо добавить к этому, — он бросил взгляд в сторону председателя. — Сейчас каждый день на счету. Если мы будем думать о том, чтобы наш скот зимой не голодал, то должны заготавливать корм немедля. — Саидгази опять оглядел присутствующих, желая понять, как подействовали его слова. — Вот так, товарищи члены правления! У меня есть предложение: сенокосом на дальних лугах у подножья гор руководить зоотехнику товарищу Шербеку Кучкарову, а косьбой на близких к кишлаку лугах и уборкой люцерны — самому председателю Туйчибеку Ходжабекову. Как вы думаете?

Члены правления не возражали. Потом начали распределять по бригадам конные и тракторные косилки. В этом разговоре участвовали все, только Шербек сидел по-прежнему молча.

Когда собрание закончилось, в комнате было трудно дышать от папиросного дыма.

Выйдя на улицу, Шербек глубоко вдохнул свежий, влажный воздух. Хмурое небо прояснилось, появилась прятавшаяся от дождя луна.

Шербека терзали сомнения, посеянные словами председателя о новой породе овец. Теперь уже ему казалось, что в словах Ходжабекова есть доля правды: действительно, тонкошерстные овцы не дают столько курдючного сала, как обыкновенные. Но неужели нельзя создать такую помесь, чтобы были и тонкая шерсть и курдюк? Нет на свете такого дела, которое было бы недоступно человеку.

Ведь гиссарские и эдилбайские породы овец с большими курдюками тоже не появились сами собой. Сколько поколений чабанов потрудилось, чтобы создать эти породы. Почему же он, Шербек, должен пользоваться готовым и ограничиваться только наблюдениями? Разве для этого он учился? Нет, он должен создать новую породу овец. Он назовет ее «Узбекистан». У них будет тонкая волнистая шерсть, блестящая, как вода Аксая. И курдюки, в которых будет собираться лишнее сало. Тогда их движения будут легкими, как у овец местной породы, для них не страшны ни холод, ни жара. В трудное время они будут питаться за счет своих запасов. Конечно, для выведения такой породы понадобятся долгие годы, может быть вся жизнь. Нужно экспериментировать. Но как быть, если уже начало этой работы принесло колхозу ущерб в двести тысяч рублей? Может ли это быть? Сейчас, оставшись наедине со своими мыслями, Шербек впервые стал сомневаться, правду ли сказал ему Ходжабеков. Что, если это какие-нибудь махинации Саидгази?..

Шербек остановился на перекрестке. Если повернуть налево, то можно прийти туда, где живет Нигора... Ведь он не видел ее с того дня, как они вернулись с гор. Но уже поздно. Может быть, Нигора спит. А завтра он должен уезжать в горы на сенокос... Разве он может уехать, не повидавшись с ней? И Шербек решительно повернул влево. Вот и арык. Как только перейдешь его, будет большой глиняный дувал. За ним дом, где живет Нигора. Шербек остановился в тени большого тополя и воровски огляделся. Вокруг никого не было. После недолгого колебания он перепрыгнул через забор и приблизился к открытому окну, из которого падал луч света.

Омытые недавним дождем листья били его по лицу и как будто шептали: «Бесстыдник». Он остановился в нескольких шагах от окна, поднял ветви усыпанной плодами яблони — и чуть не вскрикнул. За столом, напротив окна, сидела Нигора. Ее густые черные брови были озабоченно нахмурены, глаза устремлены в книгу. Нигора была одета в белое крепдешиновое платье. Занавески на окнах были тоже белые. И вся комната, наполненная светом, была бела, тиха и торжественна. Шербек замер, не в силах оторвать глаз от девушки. Но вот Нигора встала, потянулась и зевнула. Отпустив ветви яблони, Шербек в последний раз посмотрел в окно, Нигора раздевалась. Белое платье утонуло в темноте.

— Спокойной ночи, желаю видеть хорошие сны! — прошептал Шербек,

Утром Шербек пошел в контору. Ему очень не хотелось встречаться с Ходжабековым, но председатель был уже около правления. Он беспрерывно давал какие-то указания, появлялся то у сенокосилок, то среди людей, отправлявшихся в луга. Наконец бригады косцов были готовы к выезду. Первой отправлялась бригада Шербека. На одной двухконной арбе разместились люди, на другой — полевая кухня. Следующая арба была занята палатками и постелями. Процессию завершали три косилки. Шербек выслушал напутствие председателя, и караван тронулся. Когда достигли долины Кайнар, на горизонте показалось солнце. Оно залило своими яркими лучами высокие холмы, окружающие с трех сторон долину. В густой траве застрекотали кузнечики.

Косари, как всегда, остановились у источника. С давних пор в Аксае живет легенда об этом источнике.

Одного из предков Максума прозвали «Бермас-бай», что значит «Жадный». Как-то он привел сюда наемных рабочих — мардикаров — на сенокос. Пока они косили, он сам начал готовить им обед. Слуги трудились изо всех сил, рассчитывая, что обед, приготовленный хозяином, будет особенно вкусным. Пока они прошли долину из конца в конец, время подошло к полудню. Они спросили:

— Бай-бобо[26], кипит ли ваш обед?

— Ничего, кишки не порвутся. Бог даст, скоро закипит, — ответил хозяин.

Мардикари снова взялись за работу. Когда они подошли к источнику, скосив еще одну полосу, начало уже темнеть.

— Хозяин, кипит ли ваш котел? — опять спросили они.

— Бог даст, скоро закипит, а пока трудитесь, — ответил тот.

Мардикари приуныли.

— Пока у хозяина закипит котел, источник может испариться, — сказал один из них.

Второй добавил:

— Он скорее умрет, чем даст лепешку.

Мардикари забрали свои косы и ушли по домам. С тех пор народ назвал этот источник «Кайнар», что значит «Кипящий».

Между тем бригада устраивалась на новом месте. Лошадей пустили на траву и стали строить палатки, разгружать вещи. Недалеко от источника установили котел. За работой не заметили, как наступила ночь.

Назавтра солнце вышло такое свежее, яркое, будто умылось в рассветной росе. Хорошо откормленные лошади тянут косилки. Высокую траву волнует ветер, как лицо голубого озера. Под лучами солнца она блестит, как разноцветный атлас. Скошенная острыми ножами косилки, трава ложится ровными, красивыми рядами.

Шербек с несколькими членами бригады косил траву в оврагах, примыкающих к Кайнару, где не могла пройти косилка. Жара донимала его. Он снял пиджак и засучил рукава полосатой рубашки. Опытные косари смотрели на работу зоотехника с доброжелательными улыбками.

— Шербек, сынок, косу держите спокойно, сильно не нажимайте, — посоветовал идущий позади старый колхозник. — Посмотрите, вот так. Тогда и уставать не будете.

Шербек вытер платком лицо, поплевал на ладони и снова энергично замахал косой.

Для Шербека не прошли бесследно эти жаркие трудовые дни. Он заметно осунулся. Всегда розовые щеки потемнели от загара. Бриться было некогда, и лицо его обросло черной бородой.

Однажды в косилке Туламата сломался нож. Он отправился за новым в кишлак. Вернулся поздно. Сразу бросилось в глаза, что он побывал в парикмахерской. Его черная борода была аккуратно подстрижена, а черные усы старательно закручены кверху. Он зашел в палатку, лег на кошму и крикнул:

— Эй, чайник с чаем сюда!

Шербек понял, что Туламат навеселе, успел отвести душу.

— Туламат-ака, вы требуете чаю, будто съели целого барана, — пошутил Шербек.

Усач, положив тюбетейку на колено, озорно подмигнул Шербеку.

— Эх, братец Шербек, жена сварила на бараньем сале такой вкусный плов, что нет слов описать. На дне блюда, хочешь — верь, хочешь — не верь, целая пиала жира осталась. Чтобы добро не пропадало даром, я смазал им усы.

Сидевшие рядом колхозники рассмеялись. Туламат серьезно посмотрел на них, словно удивляясь: «Чему они смеются?»

— Эй, Туламат, хитрец, в прошлый раз ты говорил, что зарезал барана и отложил курдюк, чтоб смазывать усы, — сказал кто-то из колхозников.

— Курдюк тоже есть, хранится отдельно.

— Почему же не захватил хоть половину? Пригодился бы здесь.

— Ишь, чего захотел! А если вы его у меня утащите?

Колхозники расхохотались. Туламат ловко переливал из пиалы в чайник и обратно. Лицо его было так невозмутимо, как будто этот разговор не имел к нему никакого отношения. Когда смех затих, он искоса поглядел на Шербека и сказал:

— Да, я видел в Аксае эту девушку-доктора. Она передавала тебе привет.

— Да будет она здорова. — Сердце Шербека екнуло. Перед глазами встала Нигора в белом платье.

— Что же ты, братец, задумался? Мне кажется, на твою голову свалилась печаль? — спросил Туламат, усмехнувшись в усы.

Прикинувшись грустным, Шербек ответил:

— Да, вы угадали.

— Есть поговорка: когда рядом с тобой твой осел, поклажа твоя не останется на дороге. Расскажи нам все. Мы с тобой! — Туламат уперся левой рукой в колено, а правую приложил к груди.

Все ждали, что будет дальше.

— Так-то оно так, но все же это только поговорка.

— Ты не веришь мне? — Туламат обиженно посмотрел на Шербека.

— Ну ладно, я верю вам, — Шербек поднял голову. — Если я попрошу вас, как младший брат, об одном одолжении, вы не откажетесь?

— Э-э, брат, за тебя я готов заложить душу дьяволу!

— Ладно, тогда скажу, — Шербек вздохнул. — Туламат-ака, вы не дадите мне в долг три-четыре тысячи рублей? К осени я бы вернул вам...

Правая бровь у Туламата опустилась вниз, а левая — поднялась вверх. Это означало у него раздумье.

— А-а, тебе уже известно, что я выиграл по займу...

Сидевшие замерли от удивления: когда это он выиграл?! И почему никто об этом не знает?

— Расскажи, как это было, — стали просить Туламата.

— Однажды сынок принес газету, я развернул ее и увидел таблицу займа. У меня было облигаций на четыре тысячи четыреста сорок четыре рубля. Завернутые в платок, они ждали своего часа на дне сундука. «Выиграть бы двадцать пять тысяч», — сказал я жене. «Дай бог», — говорит она. Вы же знаете мою жену. Она женщина с предрассудками, что с ней поделаешь! Но про себя я тоже подумал: «О, помоги бог!» Ищу, ищу по номерам — ничего нет. Только хотел бросить все — вдруг номера совпали. «Я же говорила!» — вскрикнула жена. Женщина есть женщина, она всегда бывает права. Потом я пошел в конюшню, оседлал ахалтекинского жеребца и, бросив все дела, уехал в район. — Туламат оглядел слушателей и покрутил усы. — В сберкассе отсчитали мне, как орехи, ровно двадцать пять тысяч. Выхожу на улицу и вижу: подъезжает на мотоцикле мой друг — начальник милиции. Обнялись мы с ним, поздоровались. Он сказал: «Поздравляю!», а я ему:«Благодарю». Оказывается, слух о моем выигрыше облетел уже весь район! Друг мой на мотоцикле, а я на ахалтекинце, — закатились прямо в ресторан. Смотрю, со всех сторон начали собираться друзья. Шербек, мальчик мой, я тебе скажу: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Друзья у меня, сам знаешь, какие: один работает в райпотребсоюзе, другой — в райисполкоме, третий — в военкомате, все важные персоны. «Ладно, — думаю, — один раз живем на свете, надо веселиться». Из одной, из другой двери все идут и идут. «А, мулла Туламат, повезло тебе!» — говорят все.

Стало в ресторане полным-полно. Все свои. Начальник милиции рассадил всех по порядку: откуда мне знать, у кого какой чин. И пошли заказывать. Заказ за заказом! Все несут и несут, конца и края этому нет. Разве Туламат допустит, чтобы гости не ели? Я кричу им: «Ешьте, друзья, наливайте, друзья!» Потом подошла официантка, улыбается, тоже, наверно, радуется за мой выигрыш, начала считать, и оказалось, надо заплатить девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей. «Э-эх, куда ни шло, думаю, мы находим деньги, а не они нас», — вытащил две нераспечатанные пачки, по пять тысяч каждая, бросил их на стол. Даже сдачи не взял. На этом свете пусть говорят спасибо. «Как, — спрашиваю, — наелись, напились?» Они ответили: «Хватит». — «Ну, тогда пошли», — предложил я. Все дружно встали. Помогли мне сесть на ахалтекинца. Бесценные у меня друзья! Я уже отъехал, когда меня догнал на мотоцикле друг, начальник милиции: «Неужели ты поедешь домой с пустыми руками? Ты, которого так уважают в кишлаке? Неужели не хочешь купить подарки родным и близким?» — «Спасибо, — сказал я, — что напомнил». И мы вместе пошли по магазинам. Домой я вернулся, израсходовав двадцать тысяч. Э-э, брат, деньги — это пыль на руках. Ф-фу, дунешь — улетят. Остальные пять тысяч отдал жене: «Что-нибудь купишь». Она купила дочкам сюзане и простыни. Вот так вышло, братец. И почему ты не сказал о своей нужде раньше?! Разве я бы отказал тебе? — Туламат так естественно изобразил сожаление, что кто-то не выдержал и под общий смех сказал:

— Ох, и врешь ты, Туламат, как по маслу!

Туламат удивленно пожал плечами и спокойно продолжал пить чай.

Не успели закончить сенокос, как началась жатва. Бригаду Шербека перебросили на жатву, а Шербек вернулся к своим обязанностям.

После Кайнара он заметно изменился: то ли оттого, что постригся и побрился, или оттого, что надел соломенную шляпу и белый китель, лицо его казалось побелевшим.

Шербек решил прежде всего побывать на новом скотном дворе. Дорога шла через пшеничные поля. Шербек задумчиво смотрел на тучные, созревшие колосья, словно застывшие под палящим солнцем. «Если не успеем быстро убрать, пшеница начнет осыпаться», — думал он.

Возле скотного двора Шербек никого не встретил. Привязав лошадь в тени, он вошел в помещение. Пестрая корова, стоявшая в первой загородке, перестала облизывать пустую цементную кормушку, взглянула на Шербека и жалобно замычала. Другие коровы лежа пережевывали жвачку. Шербек заметил их впалые бока и голодный взгляд. «У председателя это называется стойловое содержание скота», — с горечью подумал он.

В другом конце коровника Шербек увидел мать.

— Мама, а где остальные?

— Пошли за клевером, сынок. С тем, который рос поблизости, уже покончили, а сейчас пошли далеко.

— А пока они принесут, коровы будут стоять голодные?

Хури заглянула в лицо сына и испугалась.

— Говори спокойно, сынок, спокойно. Прямо душа у меня в пятки ушла. Если один раз крикнешь, она может улететь... — Хури заметила, что сын покраснел. — Ты думаешь, мы здесь бездельничаем? С рассвета до поздней ночи не знаем покоя. Как только есть свободная минута, запрягают лошадей и едут за клевером. Все устали от этого вашего ученого метода.

— Он называется — стойловое содержание скота.

— Да, да...

— Мама, — с нежностью произнес Шербек, словно извиняясь за свою недавнюю резкость.

— Что, милый?

— Как только солнце будет заходить, пусть выпустят коров на пастбище. Скажите заведующему фермой. На обед и на ночь пусть приготовят корм, а остальное время пусть пасутся. Хорошо?

— Хорошо-то хорошо. Но не попадет ли нам от председателя?

— Ничего не будет!

Хури печально посмотрела вслед сыну. Его распоряжение встревожило ее. Ведь Ходжабеков не любит, когда отменяют его распоряжения. К тому же, может быть, метод стойлового содержания коров и заслуживает внимания. Не зря ведь о нем столько разговоров.

Шербек между тем отправился в Кзылджар, где прежде был скотный двор. Теперь его отдали под свиноферму. По дороге он возмущался и рассуждал сам с собой. Как может руководить колхозом человек, который столько лет не выходил из кабинета и ничего не понимает в сельском хозяйстве? Стойловое содержание скота — это хорошо, об этом писали в газетах и на конференциях говорили. Но как можно не принимать во внимание местные условия? Для того чтобы накормить пятьдесят коров, несколько человек должны с утра до вечера возить корм. В результате молоко обходится очень дорого. Какой толк, если этот метод не окупает затраченный труд и не приносит прибыли?

Шербек вспомнил те двести тысяч, о которых говорил ему Ходжабеков, и настроение его еще больше испортилось. Да, выходит, что Нигора критиковала его справедливо. Ведь эти деньги на покупку овец были взяты из неделимого фонда. Они могли бы пойти на другие нужды...

Шербек мысленно занялся подсчетом. Неужели каждый купленный ягненок стоит четыреста-пятьсот рублей? А кроме того, ведь большинство ягнят было взято у колхозников в порядке контрактации.

В душу Шербека закралось сомнение. Не мутят ли воду Ходжабеков и Саидгази?

Вдали показался свинарник. На него было больно смотреть: вместо окон — дыры, в стенах — щели. Казалось, он того и гляди рухнет. Сколько раз Шербек просил у председателя построить новый свинарник, так и не смог убедить. Как убедишь, если его первый советчик — Саидгази.

Под крутым, оврагом виднелась низенькая хибарка — жилье свинопаса Ашира. Обычно, когда он пускает воду на свою бахчу, вода разливается до свинарника и образует большую лужу. То же было и сейчас. В луже лежало несколько свиней, другие ковырялись в грязи, в надежде найти что-нибудь съедобное. Недалеко от свинарника на отгороженной забором площадке под солнцем лежали, вытянувшись как дохлые, поросята. Наверное, Ашир утром загнал их сюда, да так и оставил. Это ведь колхозные! Что ему, жалко?

Приподнявшись на лошади, Шербек крикнул:

— Ашир!

Ответа не последовало. Слышно было только щебетанье воробьев на чердаке и хрюканье свиней. Шербек соскочил с лошади и пошел в свинарник. На пороге он невольно остановился. Там была такая грязь, что некуда ступить.

— Ашир! — еще раз крикнул Шербек.

Никто не отозвался.

Шербек, круто повернувшись, зашагал к дому Ашира.

Огромная белая собака, лежавшая на бахче, вскочила и с лаем бросилась на него. Люди говорили об этой собаке: «Если зверь не похож на своего хозяина, то жить не будет». Шербек ударил собаку кнутом. Но она не отступила. В это время в дверях появился Ашир.

— Не бей! — пропищал он и побежал к Шербеку.

Зеленые глаза Ашира на обросшем черном лице были полны злобы. Годами не видевшие мыла руки сжались в кулаки.

— Если ты такой сильный, то бей меня, у меня каменное тело, выдержит все! — Он распахнул рубашку и ударил себя кулаком в грудь. От него исходил такой сильный запах чеснока и водки, что Шербек невольно поморщился.

— Успокойтесь! Я пришел за вами. А вместо вас меня встретила собака. Ну-ка, идите за мной, — Шербек повел его в свинарник.

Когда они дошли до площадки, где лежали поросята, Шербек не выдержал:

— Бессовестный вы человек, Ашир! Разве можно держать поросят на таком солнце, ведь их хватит солнечный удар! А что делается в свинарнике? Вы же неделями его не чистите, грязь по колено.

— Найдите себе такого, кто будет держать свинарник в чистоте! — нагло ответил Ашир.

— И найдем, но пока вы здесь, вы обязаны работать. Вам и вашей жене начисляются трудодни. Колхоз не богадельня, чтобы каждый, кому вздумается, задаром ел его хлеб.

— Скажите спасибо, что я взялся за эту работу. Это же свинарник. Какой мусульманин возьмет на себя такой грех? Подождите, еще побегаете за Аширом...

Он повернулся и, пошатываясь, направился в свою хибарку. Шербеку ничего не оставалось, как уйти отсюда ни с чем.

Это уже не первый разговор с Аширом. Вначале Шербек пытался убеждать его, рассказывал, как нужно ухаживать за свиньями, разъяснял, что это одна из самых доходных статей колхоза. Он старался следовать совету Саидгази. Когда год назад Шербек начал работать зоотехником, бухгалтер сказал ему:

— Советую вам обращаться с людьми осторожно, никого не обижайте, вы завоюете авторитет. Вот, например, на свиноферме есть один человек, Ашир. Люди прозвали его Аширом Злым. Он немного не того... чудаковатый и горячий. Много горя видел в жизни, поэтому и стал таким. Мы его еле уговорили пойти в свинарник. Ведь свиньи — нечистые существа, и все истинные мусульмане презирают их...

И Шербек искренне старался найти общий язык с Аширом. Но, как видно, все было впустую.

После развода с Якутой Ашир начал спиваться. Раньше, когда он продавал ткани, обмеривал покупателей очень незаметно. А когда начал пить, то терял чувство меры и делал это так заметно, что несколько раз попадался. Наконец однажды его поймали на месте преступления и передали дело следователю. Ашир испугался и сбежал. Но скоро его поймали на базаре, где он продавал краденые вещи. Все-таки ему не удалось избежать суда. В исправительно-трудовом лагере его назначили хлеборезом, как бывшего продавца, видимо руководствуясь поговоркой, «хоть птичку, но пусть мясник режет». Но и здесь через некоторое время заключенные обнаружили, что их обделяют, и жестоко избили его.

Срок наказания кончился, Ашир вернулся в родные края, но в городе оставаться ему не разрешили. Пришлось поехать в кишлак. Он выбрал Аксай. Но для кетменя надо иметь сильные руки, для косаря нужна крепкая спина, а для садовода — умение. Ничего этого у Ашира не было, а главное — не было желания честно трудиться. В это время начались разговоры о большой пользе свиней в развитии колхозного хозяйства, и председатель «Аксая» искал подходящего свинопаса. Как раз в это время в Аксае появился Ашир. Он прикинул в уме и решил, что на свиноферме можно кое-чем поживиться, тем более что и председатель и бухгалтер усиленно уговаривают его идти туда.

Вскоре ему пришлось сдавать свиней на мясокомбинат. Кроме того, он получил разрешение продать на базаре для колхозных нужд мясо трех свиней. Ашир сделал все так гладко, что не подкопаешься, и с большой выгодой для себя. Зашел к Саидгази отчитаться. Бухгалтер пронзительно посмотрел на Ашира сквозь очки величиной с пиалу и почему-то ухмыльнулся.

— В таких делах нужна осторожность, — мягко сказал он. — Ведь вы уже несколько раз попадались.

Ашир испугался. Ему показалось, что этот маленький очкастый человек знает все, что творится у него внутри.

Саидгази продолжал улыбаясь:

— Э-э, чему только не учит нас жизнь! У вас есть дети и у меня...

Ашир понял эти слова так: «Я не буду тебе мешать».

Он второпях сунул руку во внутренний карман пиджака. Достал пачку сторублевок, разделил, не считая, на две части, одну из них протянул Саидгази.

Саидгази спокойно спрятал в карман свою долю.

— Ладно, все сделаем как следует, — успокоил он.

Так началась дружба Саидгази и Ашира.

Два года назад благополучное существование Ашира было потревожено. В укрупненный колхоз как с неба свалился Ходжабеков, тот человек, который похитил у него птицу счастья — Якутой.

Однажды Саидгази спросил у Ашира:

— Помнишь, когда появился новый председатель, ты побледнел и изменился в лице. Почему?

Ашир рассказал.

— Ходжабеков спросил о тебе: кто он, чем занимается здесь. Я ответил: свинопас. И расхвалил тебя как мог.

— Значит, он не узнал меня! Где же ему узнать — ведь в то время бритва парикмахера еще не касалась моего лица. А теперь что? — Ашир злобно фыркнул. — Вот! — Он широко открыл рот, показывая свои желтые зубы, которые крошились, как мука. — Вот! — Он показал на свой лоб, испещренный морщинами. — Стал как дряхлый старик.

— Брось терзать свою душу, ты и сейчас не уступаешь молодому. — Саидгази похлопал его по плечу. — Все это от водки. Если не сегодня, так завтра узнает тебя Ходжабеков. Но, по-моему, лучше, чтобы он тебя не узнал. Советую тебе — перестань злиться на него. Лучше думай о своем благополучии. Что прошло, того уж не вернешь.

Ашир так и сделал. Он очень старательно думал о своем благополучии. Но спокойствию и благополучию пришел конец, как только в колхоз приехал зоотехник Шербек.

Ашир возненавидел зоотехника с первого взгляда. Его раздражало розовое, как яблоко, лицо юноши с добрыми, доверчивыми глазами, вся его сильная, высокая фигура, приветливое отношение к людям. «Когда-то и я был таким, как ты. Раздавили, сломали», — думал он.

Вот почему после приезда Шербека на свиноферму Ашир, пылая злобой, примчался в правление и еще с порога закричал Саидгази:

— Ваш зоотехник оскорбил меня! Он не захотел со мной разговаривать по-человечески! Я для него всего-навсего поганый свинарь...

Глава пятая

Нигора, вернувшись с гор, с головой ушла в работу. Только поэтому мысли об отце и о поведении Ходжабекова не слишком мучили ее. Но иногда все же ею овладевало недоумение: почему не показывается Шербек, не повлияли ли на него толки об отце?

Может быть, это только кажется, что и отношение Акрама стало холодно-официальным. Раньше он был очень предупредителен и ласков, охотно объяснял, если она чего-нибудь не знала. Ведь у него столько лет практики за плечами. Теперь он редко заговаривает с ней. А может быть, это совсем не из-за отца, а у него какое-нибудь горе, неприятность? А что, если спросить у него? Ведь они коллеги по работе и должны друг другу оказывать поддержку. Просто стыдно, что она до сих пор не подумала об этом! И однажды вечером, дождавшись, когда Акрам остался один, Нигора зашла к нему в кабинет. Акрам перелистывал «Огонек», внимательно рассматривая цветные фотографии. Когда на пороге появилась Нигора, Акрам отложил журнал в сторону и придал своему лицу подчеркнуто деловое выражение.

— Чем могу служить? — холодно спросил он.

Нигора растерялась и даже забыла, зачем, собственно, пришла.

— Так просто... зашла, — сказала она, виновато улыбаясь.

Нигоре показалось, что глаза Акрама потеплели.

— Акрам Юнусович, у вас в последнее время грустное лицо. Что-нибудь случилось?..

— Доктор Нигора Назаровна, — сказал Акрам, нервно постукивая пальцами по столу, — прошу вас не вмешиваться в мои личные дела. Я не ребенок, в ласке не нуждаюсь, а в женскую дружбу не верю...

— Извините, если помешала, — прошептала она и, опустив голову, вышла из кабинета.

«Ну зачем пошла набиваться со своим сочувствием?» — упрекала себя Нигора. Лицо ее пылало от обиды, от досады на самое себя, она не помнила, как дошла до дому.

Вот, наконец, она в своей комнате. Дешевенькая железная кровать, стол со стопками книг, ученическая стеклянная чернильница и керосиновая лампа. Это единственные ее друзья. Нигора, не раздеваясь, опустилась на стул у окна, прикрыла горящие щеки ладонями. «И Шербек, наверное, такой же, как Акрам! Иначе нашел бы время встретиться. Ходжабеков, конечно, уже успел наговорить ему про отца, и теперь он боится дружить со мной». Нигора достала из стопки книг тетрадь, нашла чистую страничку. «Мамочка, — писала она, — как вы себя чувствуете? Здоров ли дедушка? В прошлый раз вы писали, что дедушка вышел на пенсию и очень скучает обо мне. Скажите дедушке, что ваша Нигора не такая бледная и тихая, какой была в институте. Она поправилась. Так и скажите...» Слезинка упала на последнюю строчку, и буквы расплылись. Дальше Нигора писала, что друзей у нее много, скучать некогда, что живет она у старичков, которые приняли ее, как родную. И работой она довольна. «И все-таки я очень соскучилась о вас и о дедушке... — Нигора всхлипнула. — Я знаю, что вам тяжело, но вы храбрая, выносливая». Как еще можно похвалить ее? «Моя богатырка мамочка! В этот раз я вам послала двести пятьдесят рублей. Это, конечно, мало, но скоро пришлю еще. Мама, я знаю, что вы по вечерам шьете, что глаза ваши устремлены на иголку, а сердце со мной. Обо мне не беспокойтесь. Я ведь говорю, что у меня все хорошо. Если что-нибудь нужно, напишите. Ведь вы сами называли меня своей единственной опорой. Когда же мне заботиться о вас, если не сейчас. Пришел ли ответ на наш запрос об отце? Мама, поцелуйте моего седобородого дедушку. До свидания. Будьте здоровы, мамочка».

Нигора положила ручку и встала. Ей вдруг показалось, что в комнате как-то неестественно тихо. Она распахнула окно. В тот же миг в комнату ворвался бодрый шум Аксая. Нигора закрыла глаза и мысленно перенеслась в горы, где она недавно была. Над Кашка-тавом облако, позолоченное по краям, голубой рассвет, росистая трава в долине. Где-то кричит куропатка...

До сих пор она не верила в однообразие сельской жизни. Ей никогда не бывало скучно в кишлаке. Правда, близких подруг у нее не было, а из тех парней, что заглядывались на нее, ни к кому не лежала душа. Но зато была работа, книги, поездки в горы, где ее волновало и радовало все: простые и мужественные люди, вечно бегущий Аксай, цветы и птицы. Сейчас впервые она почувствовала себя одинокой. Даже эта комната, которую она старалась сделать уютной, казалась сейчас чужой и холодной. Разве здесь она дома? Нет, ее дом в городе. Ей вдруг представилось, что вернулся отец, все родственники собрались вокруг стола, нет только ее, Нигоры.

За окном опустились сумерки. Скоро надо было идти в больницу на дежурство.

Заработал дизель колхозной электростанции, В окнах домов вспыхнул неяркий свет.

В это время Шербек свернул в чайхану на берегу реки и увидел Туламата, как всегда окруженного слушателями. Усач рассказывал о своей недавней поездке в город.

— Есть там, братцы, гостиница. Перешагнешь ее порог — усталость как рукой снимет. А все из-за хозяйки... Или как там, заведующей. Ну и баба, скажу я вам! Ноги крепкие, грудь высокая, лебяжья шея — одним словом, цветок. Однажды в коридоре мы столкнулись с ней лицом к лицу. Чтобы дать ей дорогу, я прислонился к стенке и при этом задел плечом что-то твердое. Раздался грохот. Но я не обратил внимания — не мог оторвать глаз от хозяйки. Потом очнулся — смотрю, на полу лежит ящик от пожарного крана с разбитым стеклом. От стыда я чуть не умер. А хозяйка посмотрела на меня и улыбнулась: «Вот это мужчина! Сколько силы у вас в плечах...» Пусть бог простит меня, что на старости лет говорю о таких вещах, но уж больно она хороша была!

Все вокруг хохотали, и только два богобоязненных старика, сидевшие поодаль, сурово посмотрели на Туламата.

— Голову сломал — все думаю: как бы ей понравиться? Пошел в парикмахерскую, там меня постригли, усы чем-то намазали, побрызгали одеколоном. Надел набекрень тюбетейку и вернулся в гостиницу, а ее нет. Оглядел себя в большом трюмо, обрадовался: ну чем я хуже городского? Фигура что надо, а под тенью усов могут отдыхать сразу две девушки. «Вот теперь хозяйка наверняка полюбит тебя!» — сказал я вслух. Вдруг позади раздался хохот. От неожиданности я повернулся, да так, что зацепил ногой тумбочку под зеркалом. Зеркало полетело и разбилось вдребезги. От испуга у меня волосы встали дыбом: оказывается, за моей спиной стояла хозяйка. Она подошла ко мне и сказала: «Ничего, ничего, оплатите стоимость зеркала, и все будет в порядке». Отдал я ей все деньги, что были в кармане, и был доволен, что не забрали в милицию. Дал себе клятву больше не показываться на глаза хозяйке. Три дня и три ночи шагал пешком до своего кишлака. Вот так-то, ребята. Дорого обошлась мне любовь к хозяйке. До сих пор зло берет. Вот так-то, братцы, любовь делает меня неуклюжим...

— Бедный Туламат, ни за что пострадал, хоть бы один поцелуй был! — посочувствовал кто-то.

— Ах вы, шалуны, — покачал головой Туламат. — Если я не уйду, вы, пожалуй, и меня научите бесстыдству...

Он поднялся и вместе с Шербеком вышел из чайханы. А Шербек шел и думал: «Меня тоже любовь делает неуклюжим. Что это я все стесняюсь зайти к Нигоре?» Решившись, он направился в цветник возле больницы.

Два часа просидел он на скамейке в цветнике в надежде, что Нигора выйдет. Но она не показывалась. Сомнение охватило его: «Может быть, ее здесь нет?» Он уже готов был встать и уйти, как вдруг на цветы упал луч света. Кто-то в белом промелькнул у стены.

— Нигора! — тихо окликнул Шербек.

Белый халат заколебался.

— Нигора! — на этот раз голос Шербека звучал увереннее.

Белый халат отделился от стены. Прорезав темноту, он приблизился к кустам.

— Шербек?! Что вы здесь делаете так поздно?

Шербек растерялся. Все приготовленные слова куда-то улетучились.

— Голова... — он показал на висок, как будто Нигора могла что-нибудь увидеть в темноте. — Пришел за пирамидоном. Не найдется ли у вас?

— Я сейчас...

— Нигора! — поспешно позвал Шербек.

Нигора вернулась.

— Что?

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

В темноте их руки встретились.

— Садитесь, пожалуйста.

Шербек поймал себя на том, что продолжает держать в своей руке маленькую, мягкую, слегка влажную от волнения руку Нигоры, и покраснел.

— С тех пор как мы вернулись с гор, прошло немало дней, — сказал Шербек, нарушив тишину.

— Да, с тех пор мы не виделись.

— Живем в одном кишлаке, а не видим друг друга по целым неделям...

— У вас, кажется, много работы. Вам некогда…

Шербек почувствовал укор в ее голосе.

— Да, верно, работы было много. В Кайнаре косили траву. А сейчас ремонтируем зимние стоянки для овец. Но я ни на минуту не забывал вас. Даже приходил к вам домой. Два-три раза приходил сюда. И все никак не могу поймать вас...

— Нигора! Нигора! — послышалось из окна больницы.

— Иду!

— Идите скорей, больной плохо.

— Наверное, я от вас прячусь, — сказала Нигора, улыбаясь. — Да, вам принести пирамидон?

— Спасибо, уже прошло.

— Я должна идти, не обижайтесь на меня... — сказала она извиняющимся тоном.

С уходом Нигоры как будто стало еще темнее. Тишина... Все спят. Не спят только больная, сидящая около нее Нигора и Шербек.

Глава шестая

В конце августа Суванджан приехал в лесопитомник и направился прямо в дом Джанизака, держа в руках четырех убитых им жирных куропаток. Комната была пуста, дверь открыта настежь. В нерешительности Суванджан остановился на пороге. Вдруг послышался голос Айсулу:

— Ты хочешь быть подпоркой в дверях?

Суванджан вздрогнул от неожиданности и обернулся, но при этом ударился головой о косяк. Айсулу заливисто расхохоталась, и столько безотчетной радости было на ее смуглом лице, что Суванджан не смог рассердиться, но для виду обиженно буркнул:

— Кто умирает, а кто смеется!

— А что мне плакать, что ли? Ну-ка, покажи, каким местом стукнулся?

Айсулу обхватила голову Суванджана, погладила больное место.

— Ах ты, ребеночек! Теперь перестало болеть?

Суванджан внезапно обнял девушку и стал целовать, приговаривая:

— Вот тебе, вот тебе! Я покажу, какой я ребенок!

Айсулу, наконец, вырвалась из его объятий и подбежала к зеркалу.

— Ой, что ты наделал! Посмотри на мои щеки! Как я теперь покажусь деду?

Во дворе послышался кашель Джанизака. Айсулу отскочила от Суванджана и села на подоконник.

Когда Джанизак вошел в комнату, Суванджан, растерянный, стоял посередине, Айсулу, отвернувшись, глядела в окно.

— А, это ты? Ну, здравствуй! Как поживаешь? Вы поссорились, что ли?

— Нет, вот ваша дочь... — Взгляд Суванджана упал на принесенных им куропаток, которые лежали на полу. Он поднял их и продолжал: — Отец сказал мне: «Отнеси куропаток Джанизаку, он обменяет их на порох у агронома». А она думала, что я принес куропаток ей и обиделась. На, бери одну!

Взгляд Айсулу не предвещал ничего хорошего. «Ну и мастер ты врать!» — говорили ее глаза.

— Не надо! Обойдусь, — отрезала она.

Джанизак, взяв из рук Суванджана куропаток, прикинул, сколько они весят, и вышел из комнаты, бросив Суванджану:

— Посиди здесь.

Как только дед вышел, Айсулу спрыгнула с подоконника и в воинственной позе остановилась перед Суванджаном.

— Обманул старого человека!

Но тут же успокоилась и с любопытством спросила:

— А что ты будешь делать с порохом?

— Волков стрелять.

— Застрели для меня лисицу!

— Если стрелять, шкура испортится. Даже этого ты не знаешь?! Лисицу ловят капканом у норы.

— Тогда поймай для меня.

— А для чего тебе?

— Шапка износилась. Возьми меня на охоту! — стала просить Айсулу.

— Хорошо. Когда за тобой прийти?

— Когда хочешь.

— Ладно, я приду завтра вечером...

Джанизак вернулся с небольшим свертком.

— Вот тебе, — Джанизак отдал сверток Суванджану. — Здесь пятьсот граммов пороха и пятьсот граммов свинца. И пули для кабанов.

— Спасибо, утагасы.

— Передай привет отцу.

— Приезжайте к нам в гости! — крикнул на прощанье Суванджан.

На следующий день он пришел, как договорились, за Айсулу. Он был одет в тулуп, на плече висела винтовка. Айсулу уже ждала его. На ней было то же красное платье, на голове шаль, на ногах — сапоги. Посмотрев на нее, Суванджан сказал:

— Надо было одеться теплее.

— Не замерзну.

— Посмотрим.

— Да, чуть не забыл... Есть у вас кетмени?

— Есть.

— Принеси.

Айсулу побежала на бахчу и вернулась с кетменем в руках.

— Зачем зря таскать эту тяжесть?

— Если встретится медведь — стукнем его по голове кетменем.

Айсулу поверила.

Когда они подошли к тому месту, где сливаются речки Куксай и Тентаксай, последние красные лучи солнца начали исчезать. Воды было мало, каменистые берега и корни деревьев обнажались. Река монотонно шумела. Позади — плоскогорья, овраги и пещера — ее в народе называют «Пещерой девы» и о ней ходят разные легенды. Из пещеры вытекает хрустально чистый Холодный родник.

Подойдя к роднику, Суванджан снял тулуп и расстелил его. На тулуп он положил ружье. Потом лег сам и стал жадно пить родниковую воду. Айсулу тоже захотелось попробовать этой прозрачной воды. Она опустилась рядом на колени, но волосы упали на грудь и мешали ей, пришлось черпать воду горстями. Поднявшись, Айсулу огляделась вокруг и только теперь заметила, что наступает ночь.

— Где же мы будем ловить лисицу? — удивленно спросила она.

— Здесь.

— Но здесь ее нет.

— Она, наверно, ищет место, где ее ждет Айсулу, — пошутил Суванджан. — Пойдем! Дай мне кетмень!

Они прошли мимо зарослей кустарника и остановились.

— Когда мы пасли овец, я видел здесь нору лисицы, — сказал Суванджан, оглядываясь по сторонам.

Где-то невдалеке раздался шорох. Они осторожно двинулись в ту сторону, как вдруг Суванджан провалился ногой в какую-то яму.

— Что случилось? — Айсулу нагнулась над ним.

— Ничего, — сказал Суванджан, скрывая боль. — Нашли то, что искали. Нора здесь.

Суванджан, сидя, развязал мешок и достал капкан.

— Пружина из настоящей стали, — похвастался он. — Мастер сделал мне ее за одну шкурку. Сейчас попытаем твое счастье.

Айсулу благодарно улыбнулась.

Суванджан поставил капкан перед самой норкой так, чтобы лисица сразу же увидела кусок мяса, и замаскировал его ветками.

— Теперь поищем, нет ли другого выхода из норы, — озабоченно сказал Суванджан. — Может быть, она уже убежала другой дорогой, пока мы устанавливали здесь капкан?!

Они стали прощупывать руками и ногами заросли кустарника. Айсулу наткнулась ногой на что-то мягкое, это был холмик свежевырытой земли.

— Суван, иди сюда! — позвала девушка. — Это, наверно, другая нора?

Суван сунул руку в нору.

— Нет, кажется, это второй выход из той же норы.

Он заложил дыру камнями, засыпал землей и примял кетменем.

Суванджан работал так ловко и проворно, что Айсулу невольно залюбовалась им.

Они вернулись туда, где оставили тулуп и ружье. Темнота и холод надвигались со всех сторон. Айсулу прижалась к Суванджану, положив голову ему на грудь. Ей было холодно, но сознаться в этом она не хотела.

— Замерзла? — Суванджан положил руку на плечи Айсулу, прижал ее к себе.

Он чувствовал, как теплота ее тела вливается в него, впервые в жизни он ощутил томительное и сладостное волнение от близости Айсулу, стал жадно целовать девушку в губы, щеки, глаза. Айсулу пыталась сопротивляться, но, заражаясь его волнением, покорная, обессиленная, отдалась его ласкам. Как будто горный буран ворвался в его кровь и буйствовал, разрушив границы ума и осторожности...

Внезапно сверкнула молния, разрезавшая, как меч, темноту ночи. Где-то над Кашка-тавом раскатился удар грома.

Упали первые крупные капли дождя, и сразу же хлынул ливень, косой, стремительный, как водопад.

Суванджан, накинув на девушку тулуп, поднял ее на руки и побежал в пещеру. Когда он достиг спасительного свода, на нем не было сухой нитки.

Природа разгневалась. Свет молний проникал даже в глубину пещеры. Айсулу забилась в угол и сидела молча, положив голову на колени. Она будто забыла о существовании Суванджана.

Поднялся ветер. Кусты сгибались до земли, будто просили у ветра прощения. А он со свистом нырял в каменную пропасть, дергал ветви, царапал траву в дикой пляске. Деревья гнулись и скрипели, но свалить их было не так-то легко. Может быть, поэтому баловство ветра перешло в ненависть. Он завыл, как голодный волк, направил свой гнев на облака, раздробил их и погнал.

Суванджан не мог унять дрожи. Зубы его стучали от холода. Айсулу задремала. На ее щеке застыла слезинка. Суванджан осторожно присел на камень возле Айсулу, снял пиджак и прикрыл ей ноги. Он не помнит, сколько времени просидел так, а когда открыл глаза, уже рассвело.

Согнувшись, Суванджан вышел из пещеры и отправился искать капкан.

Еще издали он увидел в мокрой зелени ярко-желтое пятно: лисица!

Лисица судорожно билась, зажатая пружиной. Рыжий хвост ее метался из стороны в сторону.

Суванджан прижал к себе зверя и побежал в пещеру. Айсулу проснулась и стояла у входа.

— На, бери! — Суванджан протянул ей зверя солнечного цвета.

Айсулу взглянула в печальные глаза лисицы и заплакала.

— Бери, ты же хотела, — повторил Суванджан, неловко держа лисицу на вытянутых руках.

Айсулу отступила на шаг и отрицательно покачала головой.

— Пойдем домой, — тихо сказала она.

Чувство вины перед Айсулу не давало Суванджану покоя. Иногда он под видом охоты бродил как тень по берегам Куксая или часами крутился около дома Джанизака. Айсулу, спрятавшись за забором, сквозь щелку наблюдала за ним. Однажды, когда Суванджан, осмелев, перелез через забор, она выросла перед ним словно из-под земли.

— Ты что тут делаешь?

— Просто так... — Суванджан растерялся. — Хотел сказать тебе, что мы уходим с пастбища.

— Ну и что же, уходи!

Грубость Айсулу обидела Суванджана, но все же он решился.

— Знаешь что, я хочу послать сватов. Пойдешь за меня?

— Не пойду за тебя! Не пойду!!! Уходи!

— Вот как?

— Да, так!

— Ладно! — Суванджан круто повернулся и пошел прочь.

Он не слышал плача Айсулу. Его заглушил шум Куксая...

На следующий день Бабакул и Суванджан покинули горное пастбище. Отару погнали в Аксай. Три дня пути — и внизу, на берегу Аксая, показался кишлак. Он утопал в лучах солнца. Но эти лучи не осветили душу Суванджана. Слова Айсулу не давали ему покоя. Он думал о них даже по ночам, не смыкая глаз.

Возле кишлака они разделились: Бабакул-ата с вещами поехал в кошару — загон для отар, а Суванджан пустил овец на скошенное пшеничное поле. Усталость последних дней и бессонные ночи дали себя знать.

Суванджан прилег в траву. Овцы паслись под присмотром собак недалеко от берега реки. Суванджан проснулся от тревожного собачьего лая и сразу почуял недоброе. Схватив палку, он кинулся к реке. На берегу, сбившись в кучу и испуганно навострив уши, стояли овцы. Невдалеке от них лежали два племенных барана, раздутые, как бурдюки. Суванджан не знал, что с ними произошло: опились или заболели? В голове промелькнуло: «Может, выживут?» Но бараны уже не шевелились, их широко открытые глаза подернулись пеленой.

— Умерли, — прошептал Суванджан. Он бессильно опустился возле баранов и долго сидел не шевелясь. Очнулся, когда перед ним выросли два всадника. Это были Ходжабеков и Шербек, направлявшиеся в соседний кишлак.

— Проворонил? — крикнул Ходжабеков, в бешенстве размахивая плеткой над головой Суванджана.

— Не смейте! — Шербек соскочил с лошади и подошел к баранам. — Суванджан, что случилось?

— Не знаю... Я уснул...

— Уснул! — опять закричал Ходжабеков. — Овцы колхозные, а не собственные, что их жалеть! Чтоб ты сдох!

— Не ругайтесь, — Суванджан шагнул к Ходжабекову. — Я же не нарочно... Мне что колхозные, что свои...

— Придет телега, погрузишь баранов и привезешь, — распорядился Шербек, садясь на коня.

— Я еще поговорю с тобой, растяпа! — на прощанье пригрозил председатель.

Глава седьмая

Осень в горном Аксае наступает раньше, чем в долине. В то время, когда в долинах девушки собирают хлопок в летних платьях, здесь чабаны кутаются в теплые суконные чекмени. В осеннюю пору пустынно в кишлаке. Взрослые заняты работой на полях, дети в школе.

Сейчас тишина не по душе Ходжабекову. Его сердце жаждет бури. В ушах его стоит голос Шербека. Как он крикнул тогда, на берегу: «Не смейте!» И это ему, председателю! Теперь об этом узнают все жители кишлака. О каком авторитете после этого может, идти речь? И все из-за того, что он замахнулся на этого нерадивого чабана, который уморил двух лучших баранов! Ходжабеков с силой швырнул на стол авторучку.

Нет, теперь этому Сувану от прокурора не уйти. Как там написано в паспорте? Суван или Суванджан? Отец называет его Суванджаном. Пусть будет проклятый «джан». С силой нажимая на перо, он дописал «джан». Теперь только подпишут члены правления — и все в порядке. Следователю даже нечего будет делать. Узнает этот мальчишка, где раки зимуют. «Но все ли захотят подписать», — он подумал о Шербеке и выругался.

Взял к себе в заместители этого молокососа, потому что в газетах и речах руководителей поднимался вопрос о выдвижении молодых специалистов, думал, Шербек будет ему опорой. Учил его, давал советы. А теперь он становится поперек дороги, да еще покрикивает. А, собственно, кто он такой, этот Шербек? Выступает против указаний сверху, против стойлового содержания скота; защищает убийцу колхозных баранов. Говорит, что бараны, наверно, съели на скошенном поле остатки хлеба от комбайна и выпили много воды, поэтому сдохли. Оправдывать Суванджана — разве это не преступление? А со свинопасом здоровается еле-еле, брезгует подать руку. Так ведет себя кандидат в члены партии.

В тот же вечер Ходжабеков устроил заседание правления колхоза. Он прочитал вслух «дело Суванджана» и предложил всем членам правления подписаться. Но большинство было против того, чтобы передать дело в суд: Бабакул и его сын — самые передовые чабаны, они в этом году получили от ста маток по сто тридцать ягнят. Пусть Суванджан возместит стоимость погибших баранов, и дело с концом.

Ходжабеков внутренне бесился, но старался казаться спокойным. Вся его злоба теперь обратилась против Шербека. «Уж здесь-то я не уступлю», — подумал он.

Покачиваясь в своем кресле, председатель начал издалека:

— Руководящие товарищи, поручая мне колхоз, сказали: «Ходжабеков, ты должен поставить колхоз на ноги». Я согласился. Я солдат партии. Куда пошлют, туда и пойду. Но здесь я увидел, что некоторые люди вместо того, чтобы помочь поднять колхоз, мешают общему делу...

Председатель долго сыпал общими фразами о необходимости искоренения семейственности, призывал беспощадно бороться со всеми недостатками и ошибками. Только под конец было названо имя Шербека, и всем стало ясно, против кого направлена речь председателя. Не успел Ходжабеков опуститься в свое кресло, как встал Саидгази. Он начал говорить о скромности человека и о том, насколько опасен отрыв от масс.

— ...Я хочу рассказать о том, что недавно произошло. Вы все знаете, что Ашир очень скромный, добросовестный работник. На днях Ашир прибежал ко мне в порванной рубашке, весь в слезах, и рассказал, как пренебрежительно, свысока, разговаривал с ним зоотехник, вместо того чтобы помочь хотя бы советом.

— О, вы, оказывается, нашли в темноте друг друга, — ядовито перебил Шербек.

— Товарищ Кучкаров, ведите себя прилично, — вмешался Ходжабеков.

— Тогда я не поверил словам Ашира. Не может быть, думаю, чтобы человек с высшим образованием, — Саидгази посмотрел на Шербека с жалостью, — мог допустить такое по отношению к простому, необразованному человеку. У меня, как и у председателя, было другое мнение о вас, товарищ Кучкаров. Но сейчас, когда вы, не уважая членов правления, бросили свою реплику, я не сомневаюсь в том, что Ашир был прав...

— Критика — дело хорошее, полезное, — назидательно сказал Ходжабеков. — С помощью критики и самокритики мы должны раскрыть наши недостатки. А вы не хотите принимать критику. Вместе того чтобы исправить свои ошибки, углубляете их...

Прислушиваясь к словам Ходжабекова и Саидгази, Шербек удивлялся, с какой ловкостью они оперируют такими понятиями, как общественная собственность, непримиримость, критика, принципиальность...

Спорить с этими людьми бесполезно. Но ведь здесь сидят члены правления. Им нужно помочь разобраться, кто же в конце концов прав.

Шербек возражал спокойно и обстоятельно, он хотел доказать, что в основе поведения Ходжабекова — любовь ко всему показному. Ему важно не быть, а казаться. На словах он очень заботится о процветании колхоза, о людях. На самом же деле думает только о своей славе. Он приводил примеры, как Ходжабеков обманывает райисполком, представляя неправильные сводки. Председатель сообщал, будто в колхозе приступили к силосованию, а на самом деле силосная башня еще не построена, траншеи не вырыты.

Члены правления не ожидали услышать ничего подобного. Слова Шербека казались убедительными, но все молчали — боялись выступать против Ходжабекова, пока он еще сидит на председательском месте. А о том, чтобы снять его с этого места, никто и не помышлял, даже Шербек, так резко его критиковавший. В глубине души Шербек верил, что таких, как Ходжабеков и Саидгази, еще можно перевоспитать, поправить. Поэтому его последние слова прозвучали примиренчески:

— Зачем тратить время, сваливая вину с одного на другого? Давайте отремонтируем старые силосные траншеи, а возле скотного двора построим силосную башню. Если позволят средства, можно сделать при кошарах теплые помещения для ягнят. Вот тогда государство скажет спасибо не за сводку, а за настоящую работу.

Но Саидгази не думал сдаваться. Он решил пустить в ход последний козырь:

— Шербек хоть и молод, да хитер. Он заговаривает нам зубы своей критикой, чтобы самому избавиться от наказания. Хочет выйти сухим из воды. Он говорит о сводке, посланной в райисполком. Но прежде чем она туда дойдет, ее посмотрят в сельсовете. Ее еще посмотрят специалисты и, если нужно, поправят нас. А вот ошибки зоотехника исправить труднее: время прошло, и деньги потеряны. Двести тысяч рублей потеряли мы в прошлом году из-за Шербека.

Саидгази щелкнул костяшками на счетах, как будто подтверждая свои слова. Некоторым этот аккомпанемент показался особенно убедительным. Ходжабеков заметил, что члены правления со злостью посматривают на Шербека.

— Я не верю бухгалтеру! Это клевета, — не сдержался Шербек.

Колхозники неодобрительно загудели:

— Почему так говоришь?

— Подсчитал человек, знает...

— Молчал бы уж!..

Ходжабеков воспользовался настроением людей, чтобы закрепить успех.

— Это ведь не Назаров подсчитывал, не отец вашей красотки. У нее вы учитесь клеветать на людей? Наверное, заразились от ядовитого поцелуя этой красавицы?..

Шербек побледнел и медленно поднялся. Все вокруг него было как в тумане, видел только лицо Ходжабекова, его злую улыбку. Он схватил стакан и со всего размаха швырнул его в это ненавистное лицо. Ходжабеков увернулся, и стакан разбился о стену.

Шербек выбежал на улицу. Он не слышал, как Саидгази крикнул ему вслед: «Хулиган!», а кто-то посочувствовал: «До чего довели парня».

Шербек бежал на берег Аксая, чтобы никого не видеть.

Охватив руками голову, он опустился на прибрежные камни. Он понимал, что погубил себя: Ходжабеков и Саидгази воспользуются его вспышкой, чтобы отдать его под суд. И никто из правления не заступится за него. А как он будет выглядеть на суде? Как никудышный зоотехник и вдобавок хулиган.

Все произошло так, как и думал Шербек: к концу сентября из районной прокуратуры приехал следователь. Шербека вызвали на допрос. Следователь был очень молод, бритва парикмахера еще не касалась его лица. На приветствие Шербека он кивнул головой, не отрывая глаз от лежавших на столе бумаг.

«Ну, конечно, — подумал Шербек, — председатель уже успел наговорить ему обо мне. Вот почему у него такое хмурое лицо. Разве можно не хмуриться, если перед ним стоит опасный хулиган и преступник».

— Ваша фамилия? Имя? Год рождения? — начал следователь допрос.

Часы бежали за часами. Короткий осенний день был на исходе, когда следователь, закончив протокол, вложил его в «дело», к удивлению Шербека, уже изрядно набухшее бумагами, и сказал:

— Образование у вас высшее, а вести себя не умеете. Спорить надо языком, а не руками. Теперь все оборачивается против вас.

— У меня к вам просьба... — с трудом вымолвил Шербек, — я не прошу снисхождения... Но к моей вине может прибавиться еще одна... Скоро надо начинать искусственное осеменение овец, нельзя упускать время, иначе мы сорвем план. Всего пятнадцать дней. Оставьте меня в покое на эти пятнадцать дней, не больше... А потом снимайте и отдавайте под суд!

— Что с вами делать — мы решим сами, — сухо ответил следователь. — Можете идти.

Выйдя из кабинета, Шербек отправился прямо в загон Бабакула. В этом загоне старый чабан держал для случки племенных баранов-рекордистов.

— Ну, как твои дела, сынок? — встретил его Бабакул. — А я жду тебя.

— Как же вы могли ждать меня — ведь слышали, что я наделал?

— Э, сынок, в горячке чего не бывает! А Ходжабекова ты не бойся. Есть районные власти, областные, там разберутся.

— А что решили с Суванджаном?

— Тоже под суд будут отдавать. Да ему что, море по колено! Отец за все ответит. Если в правлении скажут: платить за погибших баранов, заплачу. А у него другие заботы.

— Какие же?

— Айсулу у него в голове, да никак согласия не получит — упрямая девушка. Джанизак мой старый друг. Как только будет удобный момент — уговорю его отдать внучку моему Суванджану. Да только сейчас некогда этим заниматься, надо о наших рекордистах подумать. Что-то не нравятся они мне. Едят много, а поправляются плохо, какие-то вялые. Все ждал, что за лето они привыкнут к нашим условиям, да вот уже октябрь, а они все такие же...

«Неужели опять придется использовать местных производителей? Так и будем стричь с овец грубую шерсть, которая только и годится на войлок? — думал Шербек, шагая по загону. — Или отказаться от своей мечты, махнуть на все рукой?» А что скажут колхозники, ведь они так верили, что порода тонкошерстных овец будет выведена в их колхозе. Даже название этой новой породе он уже придумал: «Аксай». Нет, нельзя так легко отказываться от начатого дела, надо искать, искать...

Вернувшись домой, Шербек подошел к шкафу с книгами и начал лихорадочно перелистывать учебники по овцеводству. Несколько раз заходила Хури, упрашивала его поесть, но Шербек никак не мог оторваться от книжного шкафа. Вот, кажется, то, что он ищет: «Известия Академии наук», один из последних выпусков. Статья называется: «Способ усиления деятельности баранов гормонами». Но где найти эту гормональную сыворотку? Написать в Ташкент, в лабораторию Академии наук? Но письмо может залежаться в столе секретарши. А время идет. Не лучше ли поехать самому в лабораторию академии. Шербек даже вскочил, такой неожиданной и спасительной показалась ему эта мысль. И тут же вспомнил: а Ходжабеков? Он, конечно, будет против. Саидгази — тоже. Денег на дорогу они, конечно, не выпишут. А собрать правление их не заставишь. Да еще это следствие...

— Мама! — позвал Шербек.

— Я здесь, сынок! — Хури появилась в дверях.

— Мама, я хочу поехать в Ташкент. Есть очень серьезное дело. Но меня сейчас не отпустят, поэтому мне придется уехать тайком...

— Тайком? — заволновалась Хури. — Что же это за дело?

— Мама, вы же знаете, что я работаю над превращением наших овец в тонкорунных. Так вот, мне необходимо достать одно лекарство...

— Из-за одного лекарства столько беспокойства, сынок.

— Если я не достану этого лекарства, вся наша работа пойдет насмарку. Разве вы хотите, чтобы я опозорился перед людьми?

— О, что ты говоришь?! — Хури даже испугалась. — Тогда поезжай скорее. Сколько времени ты там пробудешь?

— Самое большее — пять дней. Только у меня нет денег. Одолжите мне тысячу из ваших денег.

Хури открыла сундук и прошептала:

— Берегла для свадьбы, а оказывается — на дорогу.

— Не грустите, мама, я верну ваши деньги в двукратном размере, — улыбнулся Шербек.

— Эти деньги твои, сам их заработал и сам знаешь, что с ними делать. Только похоже, что вся твоя жизнь пройдет в заботе об овцах, очень уж дорого обходятся тебе эти хлопоты, — грустно заметила Хури. Помолчав, она торжественно произнесла: — Да будет твой путь удачным! Пусть исполнятся все твои желания!

Хури проводила сына до калитки и вернулась в опустевший дом.

Прошел день. Следователь после допроса Суванджана попросил его сходить за Шербеком.

— Шербека нет, он в Ташкенте. Вернется через два дня, — ответил Суванджан, знавший от отца об отъезде Шербека.

Следователь послал за председателем. Вместе с ним пришел и Саидгази.

— Шербек уехал в Ташкент. Вы ему разрешили, товарищ председатель?

— Да я и не знал об этом! — В голосе Ходжабекова была радость, хотя он и старался скрыть ее.

— Видите, как самовольничает. Это же чудовищное нарушение трудовой социалистической дисциплины! — сказал бухгалтер.

— Э, Саидгази, что там говорить о дисциплине! Здесь дело посерьезнее, мне кажется, что наш зоотехник сбежал. Увидел, что племенные бараны-рекордисты не годны для случки. Срывается государственный план! Шутка ли! Одно преступление за другим. Он, конечно, рассчитал, что вся беда падет на голову председателя, и удрал.

— Далеко не убежит, — сказал следователь. — Только затягивает дело — вот о чем приходится думать. Но на всякий случай надо позвонить прокурору. Может быть, нужно объявить розыск.

Втайне радуясь исчезновению Шербека, Ходжабеков сам стал обходить загоны. Увидев в загоне Бабакула расслабленно лежащих баранов-рекордистов, он закричал:

— Я покажу этому негодяю! Бросил нас в беде и сбежал!

— Кто сбежал? — удивился Бабакул.

— Шербек, кто же еще! Понял, что тысячи колхозных овец могут остаться яловыми, и сбежал.

Бабакул-ата улыбнулся.

— Почему вы улыбаетесь, когда нужно плакать!

— Вы же сами заставляете улыбаться, председатель. Вы, наверное, не знаете, что ученые нашли неоценимое лекарство для таких баранов, как наши. За этим-то лекарством Шербек и поехал в Ташкент.

— Нет, он сбежал, — не совсем уверенно настаивал Ходжабеков. — И следователь так же думает, — добавил он и тут же рассердился на себя: почему он должен оправдываться перед этим стариком? — Пустите в отары баранов местной породы. Хватит нам с этими рекордистами возиться! — распорядился он.

— Но Шербек не велел...

— Кто тут председатель: я или Шербек? — вскипел Ходжабеков. — Осенью прошлого года я согласился на его эксперименты. Болтали: будет тонкая шерсть, а какой результат? Многие матки остались яловыми. План по окоту не выполнили. Натворили вы, а палка досталась мне!

Бабакул не стал возражать председателю, но про себя решил дождаться возвращения Шербека.

Всю ночь Шербек гнал своего гнедого и к рассвету подъехал к районному центру. Оставив лошадь у знакомого, он сел в попутную машину и помчался на станцию. До отхода скорого поезда в Ташкент оставалось еще полчаса. Шербек взял билет и только после этого успокоился.

В купе вместе с ним оказалась молодая пара. Судя по их сияющим глазам и счастливым улыбкам, это были молодожены. Чтобы не мешать им, Шербек сразу же забрался на верхнюю полку, но уснуть не мог, сказывались волнения последних дней. Снизу долетал жаркий шепот молодоженов, и Шербек вдруг представил себе, что это они с Нигорой едут в свое свадебное путешествие. Они вдвоем в купе, стучат колеса, поезд уносит их куда-то далеко, в неведомые, незнакомые места... Еще в школе Шербек начал мечтать о путешествиях. Он улыбнулся, вспомнив, как в детстве убегал из дому и бедная Хури после долгих поисков находила его где-нибудь в соседнем кишлаке или на железнодорожной станции. Да, видно, уж такой у него характер, не может он жить спокойно, как другие. Вот и сейчас в Аксае...

Ташкент встретил Шербека яркими веселыми огнями. Они отражались в мокром асфальте, и от этого казались еще многочисленнее. Шербек вышел на привокзальную площадь и даже на минуту зажмурился от этого яркого света. После тишины Аксая сутолока огромного города была непривычной, пугающей. Шербек растерянно стоял на краю тротуара, мимо сновали переполненные троллейбусы и автобусы. Прямо перед ним остановился «Москвич», дверца открылась, и молодой человек с тонкими усиками сказал:

— Пожалуйста.

Шербек сел на заднее сиденье, и шофер с улыбкой обернулся к нему:

— Куда прикажете?

— В гостиницу.

По дороге они разговорились. Оказалось, что водитель закончил институт, но его направили работать в кишлак, он отказался и теперь вот работает шофером.

— Знаете, привык к городу, что за жизнь в деревне, — как бы оправдываясь, сказал он. — Вот ваша профессия — другое дело. Сало и мясо в ваших руках. И прибыль, наверно, есть? — улыбнулся он, посмотрев на Шербека.

Шербек понял, о какой «прибыли» идет речь, и почувствовал неприязнь к этому человеку.

— Да, конечно, — насмешливо ответил он. — Каждый, кто хорошо трудится, имеет неплохую прибыль.

Шофер прибавил газ и перегнал шедшую впереди машину. Неожиданно послышался тонкий свист. Парень быстро погасил фары и свернул в переулок.

— Жестокие люди эти инспекторы, если попадешься, запросто штрафуют. Да еще напишут в финотдел, что казенная машина используется не по назначению...

Они остановились у двухэтажного здания.

— Пожалуйста, вот гостиница.

Шербек начал рыться в карманах.

— Сколько я вам должен?

— Сколько дадите...

Шербек вынул пятнадцать рублей. Парень посмотрел на деньги, потом на Шербека.

— По ночам не спим, чтоб оказать услугу приезжим. Если бы не я, стояли бы еще у вокзала, разве такси сейчас поймаешь...

Шербека возмутило нахальство этого парня. Но он молча протянул ему еще десять рублей и вышел из машины.

Шербеку дали единственный свободный номер, но он тут же уступил его попутчикам-молодоженам, которые тоже оказались здесь. Дежурная сжалилась над ним и предложила переночевать на диване в коридоре. «Хозяйка гостиницы», — подумал Шербек, вспомнив рассказ Туламата.

Когда утром Шербек вышел из гостиницы и увидел залитые ярким солнцем улицы, ему захотелось побродить по городу, потолкаться среди этих оживленных, занятых своими делами людей. Но дело, ради которого он приехал, не ждало, и он отправился разыскивать Институт животноводства Академии наук.

Институт находился на окраине города, в благоустроенном Академическом поселке. Шербек прошел по центральной аллее и оказался перед входом в главное здание института. Он прошел прямо в приемную директора и учтиво поздоровался с секретаршей. Она ответила кивком головы и продолжала печатать. Шербек присел на краешек дивана. Спустя некоторое время она подняла голову и спросила:

— Вы по какому делу, молодой человек?

— Я к директору.

— Директор ушел на заседание президиума. — Она вставила новый лист в машинку и продолжала печатать.

— Извините, пожалуйста, а когда будет директор?

— Сегодня, вероятно, его не будет и завтра...

— Мне он очень нужен.

— Я же вам сказала, у него важные дела.

— И у меня... Я приехал специально из кишлака за гормональной сывороткой.

— Молодой человек, здесь не фабрика по изготовлению сыворотки, здесь...

— Я понимаю, — перебил ее Шербек. — Но недавно я прочел в «Известиях» академии одну статью об этой гормональной сыворотке, об опытах вашего института...

Он не заметил, что женщина перестала его слушать. Кто-то, подошедший сзади, положил ему руку на плечо. Он обернулся и увидел крепкого высокого старика с длинной белой бородой.

— Вы ведь знаете поговорку: «Говори тому, кто понимает»?

Женщина торопливо заговорила:

— Петр Филиппович, этот человек твердит о каких-то гормонах, о сыворотке. Я сказала ему, что у нас не фабрика... Профессор, может быть, вы сами поговорите с ним?

— А ну-ка, молодой человек, пойдемте, — пригласил старик, не слушая женщину.

Они вошли в кабинет, и Петр Филиппович усадил Шербека в кресло, сам сел напротив и, поглаживая бороду, сказал:

— Ну, а теперь рассказывайте, откуда приехали и зачем вам нужна сыворотка.

Шербек принялся говорить сначала о своей работе по выведению тонкошерстной породы, потом незаметно увлекся, рассказал и о председателе, и о Бабакуле, и о Нигоре — обо всем, что волновало и мучило его.

Профессор внимательно слушал, не перебивая, а когда Шербек кончил, покачал головой:

— Да, нелегко вам работать с таким председателем. А что же смотрят колхозники? Гнать такого надо!

Потом перешли к разговору о неудаче, постигшей Шербека, и профессор сказал:

— У вас дела обстоят еще сравнительно благополучно, а в колхозе, где я проводил опыты, почти половина племенных тонкорунных баранов, привезенных из России, погибла, не выдержала жары. А что вы сделали с ними?

— Мы погнали их в горы.

— Это хорошо, в горах прохладнее, но там другая беда — мало оксигена. Наверно, им трудно было дышать?

— В ровной местности было тридцать вздохов в минуту, а в горах — до двухсот. Но на коже появилась пигментация...

— Так... так... это признак акклиматизации. А кровь вы не исследовали?

— У нас нет приборов.

— Я вам дам. Акклиматизация будет отражаться на составе крови: гемоглобин увеличится. Ваши бараны привыкли к климату, но обессилелись. — Петр Филиппович задумался. — Ну-ка, пойдемте, посмотрим в лаборатории. Наверно, осталось немного сыворотки.

Он повел Шербека по коридору, мимо кабинетов и лабораторий, и Шербеку вдруг вспомнились студенческие годы. Он любил эту напряженную тишину кабинетов, с утра до вечера мог сидеть в лаборатории над своим дипломом.

Они вошли в лабораторию, и профессор разыскал в одного из шкафов стеклянный сосуд, наполненный жидкостью цвета крепкого чая.

— Вот то, что вы ищете. Это гормональная сыворотка.

— Спасибо, большое спасибо!

— Сначала проверьте качество сыворотки, а спасибо скажете, если поможет, — улыбнулся Петр Филиппович. — Вы знаете, как ее приготовить?

— Я прочел статью...

— Я вам расскажу.

Шербек достал из кармана блокнот и карандаш. Каждое слово профессора было для него дороже золота.

Через четыре дня Шербек вернулся в Аксай.

Не заходя домой, он проехал в загон к Бабакулу.

Старик был встревожен: сегодня Ходжабеков собирался приехать, чтобы проверить, как выполняется его распоряжение.

— Вот, отец, нашел то, что искал, — на уставшем, обросшем лице Шербека играла улыбка. — Можно начинать.

— Только сперва выпей чаю, мне кажется, ты голодный.

Шербек достал свою сумку и пошел в пункт искусственного осеменения. Ему не терпелось проверить силу гормональной сыворотки.

Глава восьмая

На небе светит уставшее солнце, похожее на обмороженную айву. Все небо затянуто белесыми облаками. Голые ветви тополей согнулись под тяжестью ворон.

Снегопад прекратился.

Три дня и три ночи, не переставая ни на минуту, опускались белые хлопья на Аксай. Дома и скотные дворы были завалены по самые крыши. Радовались только охотники. Оставшиеся без пищи куропатки стаями прилетели в Аксай. Если даже Туламат, сидя в чайхане, будет говорить, что наловил руками целый мешок куропаток, никто не засмеется. По ночам на окраинах кишлака раздавались выстрелы — это чабаны отгоняли волков. Кто-то говорил, что видел на горной дороге медведицу с медвежонком.

Первые дни марта принесли с собой дожди. Мутные потоки смыли снег с полей. На берегах реки и на освещенных солнцем склонах пробилась нежная зелень. Земля пробуждалась, испускала весенний аромат. Но не успели в Аксае насладиться весной, как погода испортилась. Снова начался снег. Аксайцы думали, что это обычный мартовский снег, который быстро растает. Но наутро они убедились, что ошиблись. Снег был по колено, но все шел и шел. Больше всего это беспокоило чабанов. Вблизи загонов не было ни травинки, кормить овец было нечем. Одетые в тулупы, чабаны то и дело выходили на улицу и хмуро смотрели на небо. Но снег все шел, не переставая.

У старого Бабакула и так было много забот, да еще этот снег на голову. Овцы еще вчера съели последние запасы корма. После этого у них крошки во рту не было. Сменяя друг друга, Бабакул-ата и Суванджан всю ночь копали землю посреди загона и обсыпали ею баранов, чтобы они разогрелись, отряхиваясь. Под утро Суванджан прилег прямо в тулупе и шапке и задремал.

— Суванджан! Эй, Суванджан, вставай, мальчик мой, — услышал он голос отца. Таких ласковых слов старик не говорил сыну с тех пор, как погибли породистые бараны.

Суванджан мигом вскочил.

— Возьми на руки новорожденного козленка и веди с ним отару в Кайнар.

Суванджан приоткрыл дверь и сразу же захлопнул.

— Отец, ты посмотри, метет. Как идти?

— Ничего, пробьемся. А здесь замерзнут голодные. Другого выхода нет.

До Кайнара семь километров. Путь туда лежит через перевалы, и подводы пройти не могут. Мороз небольшой, и чем держать баранов в загоне, лучше гнать их по снегу, хоть разогреются, решил Бабакул.

Вскоре плотно сгрудившаяся отара, похожая на стелющуюся по земле огромную овчину, двинулась в путь. Впереди шел Суванджан, надвинув до самых бровей шапку. За пазухой у него жалобно блеял козленок. Суванджана забавляло, что этот беспомощный, родившийся только три дня назад козленок может вести за собой целую отару овец.

Шествие замыкал Бабакул. Его тело согнулось в борьбе с метелью, но он уверенно шагал, подгоняя отстающих овец.

Вдруг сзади послышался конский топот. Оглянувшись, Бабакул увидел всадника.

— Это же Шербек! — обрадовался старик.

Значит, все кончилось благополучно. Несколько дней назад Шербека вызвали в район к прокурору, и Бабакула все эти дни мучило беспокойство.

— Куда путь держите? — спросил Шербек, поздоровавшись.

— В Кайнар.

— Спасибо, отец, вы сделали то, о чем я думал. Сейчас я объеду другие загоны и скажу чабанам сделать то же самое.

— Подожди, сынок, расскажи, что там было. Все в порядке, или...

— Опять вызывали на допрос. Хотели посмотреть на преступника, покушавшегося на жизнь Ходжабекова. Я показался им и вернулся.

— Ну, а чем же все-таки кончится?

— Был я в райкоме, все рассказал секретарю. Обещали прислать представителя. Ну идите, ата, а то овцы замерзнут. — И, вскочив на лошадь, Шербек исчез за снежной пеленой.

Идти становилось все тяжелее. Снег прилипал к ногам, словно пудовый груз сковывал движения. Снежные иглы кололи лицо. Козленок, уставший от крика, иногда замолкал, и Суванджан слегка похлопывал его, чтобы не заснул. «Еще чуть-чуть, перейдем перевал — и Кайнар», — успокаивал себя Суванджан.

И вот, наконец, они поднялись на перевал. Бабакулу кажется, что его тело расплавилось, как свинец. За ушами струится пот, а от шапки поднимается пар, как от кипящего котла. Земля покрыта тонким льдом. Снега здесь нет, ветер разбросал его по оврагам и речкам. Буран, казалось, напряг все силы, чтобы дать бой этим неугомонным людям на перевале. Но вместе с ветром до овец долетел из долины запах сена, и они ускорили шаги. Через некоторое время показались стога, покрытые белыми шапками снега. Вытянув шеи и толкая друг друга, овцы стали спускаться в Кайнар.

В то время когда Бабакул и Суванджан боролись с метелью, пробираясь с отарой в Кайнар, Туламат на взмыленной лошади прискакал из дальнего кишлака в Аксай. Непогода застала его в горах, на свадьбе друга, и теперь его мучила совесть, что он не выполнил обещания, данного Шербеку перед его отъездом в райцентр, — подвезти корма из Кайнара. Но в то же время разве он виноват, что погода неожиданно испортилась? Теперь только гусеничный трактор мог пробраться в Кайнар, поэтому Туламат, не заходя домой, пошел разыскивать тракториста. На его счастье, тракторист был дома и крепко спал, накрывшись тулупом.

— Браток, вставай! — будил его Туламат. — Надо за кормом ехать, спасать овец...

— В такой буран? Да ты что, хочешь, чтобы я трактор загубил?!

Туламат вскипел. Увидев на груди парня комсомольский значок, закричал:

— Эй, сопляк, сними с груди комсомольский значок и отдай мне! Хоть я и стар, но мне больше подходит его носить. Будь у тебя сердце, а не кусок кизяка, ты не лежал бы сейчас как пень, когда колхозные овцы погибают!

Туламат выскочил на улицу и крикнул так, что стекла соседних домов задрожали:

— Эй, комсомол, где ты?!

Он стучал в двери домов, и кричал:

— Эй, молодежь, собирайся к дому тракториста!

Через некоторое время со всех концов кишлака зашагала молодежь.

Когда у дома тракториста собралась целая толпа, Туламат, все еще кипевший злобой, начал:

— Какие вы комсомольцы? Есть у вас в сердце огонь или все вы такие, — он показал на тракториста, стоявшего у двери с пылавшим от стыда лицом, — трусы? Слушайте обоими ушами: у кого болит сердце за колхоз, пусть лезет на прицеп. Из Кайнара привезем корм. Если есть такие, кто думает: «Ну и пусть пропадают овцы, ведь они колхозные», то пусть идут своей дорогой, кланяться не будем...

— А ну, пошли! — крикнул кто-то из ребят.

Все побежали в сарай, где стояли автотачки.

Тракторист, одиноко стоявший у двери, крикнул им вслед:

— Сейчас я вас догоню!

В это время Ходжабеков направлялся в контору. Увидев Туламата с ребятами, он подумал: «Что это они затеяли в такую метель?» Поравнявшись с ними, он понял, в чем дело. Его самолюбие было задето. «Не хватало еще, чтобы этот усач совал свой нос в председательские дела», — подумал он. А ребятам важно сказал:

— Это вы правильно надумали, а то зоотехник у нас беззаботный, уехал в район, а овец бросил на произвол судьбы...

Из Кайнара Бабакул уже не мог возвратиться пешком. Пришлось посадить его на нагруженный сеном прицеп. Все тело старика было как в огне, болели руки, ноги, спина.

К полуночи ему стало еще хуже. Он терял сознание, бредил. Ему представилось, что в комнату вошел толстый человек в черном.

Бабакул силился вспомнить, кто это, и не мог.

— А-а, ты не узнал меня, неблагодарный? — крикнул человек в черном.

— Максум?!

— Покайся перед смертью, произнеси символ веры!

— Оставь меня, людоед!

— Да, я людоед. Я отнял жизнь у твоего друга Кучкара, теперь пришел за тобой, — сказал Максум.

— Суванджан, прогони его!

Максум расхохотался, растянув до ушей рот, похожий на открытую могилу.

— Здесь нет ни души, кроме нас двоих! Молись богу! Я пришел из другого мира, чтобы рассчитаться с тобой, ты вор, ты украл моих овец!

— Вор не я, а ты! И деды твои и прадеды — все вы воры! Это ты обворовывал аксайцев, прикрываясь шариатом!

И тут Максум на глазах у Бабакула превратился в волка и, скаля зубы, заговорил человечьим голосом:

— Отдай моих овец, иначе всех задушу!

— Я вырву у тебя зубы, которые жрут народное добро! — Бабакул вскочил с постели и бросился на волка. — Люди! Держите! Убейте! В стойбище волк!

Когда Суванджан и Шербек привели Нигору, Бабакул в беспамятстве лежал у порога.

В ту ночь старика отвезли в больницу. Все трое по очереди день и ночь дежурили у его постели.

Прошла неделя. Бабакулу стало лучше. Он жалобно попросил Нигору:

— Дочь моя, перестала бы колоть меня своей иголкой. Изрешетила все мое тело.

Нигора прекратила уколы и, уступая настойчивым просьбам старика, отпустила его домой. Но он был еще очень слаб, и каждый день и Нигора и Шербек заходили его проведать.

Нигора обычно заходила к Бабакулу днем, а Шербек — вечером, возвращаясь с работы. Поэтому они редко встречались.

Как-то однажды, когда они встретились у постели больного, Нигора пожаловалась:

— Смотрите, Шербек, погода еще холодная, а Бабакул-ата все время держит дверь открытой. А лекарства, которые я приношу, он выбрасывает...

— Э, дочка, — улыбнулся Бабакул, — самое главное, не обращать внимания на болезнь, тогда она быстрее пройдет. А к холоду я привык. Если дверь не открыта, мне кажется, что я задыхаюсь... Самое лучшее лекарство для меня — разговор с вами, дети мои. Не зря говорят, что на старости лет люди становятся разговорчивее.

— Отец, вы так много видели за свою жизнь, когда мы слушаем вас, как будто становимся умнее. Говорите, отец, — сказал Шербек, подсаживаясь поближе к старику.

— Спасибо, дети мои. А вот утром приезжал сюда Ходжабеков. Я хоть и болен, но вышел к нему навстречу. А он даже с лошади не сошел, не спросил, как я себя чувствую. Знаете, как он угрожал! Говорит: «Возмести стоимость погибших баранов, иначе я жизни тебе не дам». А в народе говорят так: «Если тебе нечем угостить, угости добрым словом».

Нигора и Шербек молча переглянулись.

Когда они возвращались от Бабакула, Шербек тихо спросил:

— Как вы думаете, скоро он поправится?

Нигора печально покачала головой:

— Боюсь, что окончательно его не вылечить. Вы же знаете, что такое бруцеллез...

Ему ли не знать, что такое бруцеллез! Он видел немало людей, у которых бруцеллез сверлил кости.

— Нигора, — мягко начал Шербек, — вы заходите в каждый дом, когда проводите профилактику. Расскажите аксайцам, особенно чабанам, что это за болезнь, посоветуйте быть осторожнее, не пить сырого молока, хорошо проваривать мясо. Ведь эту болезнь легче предупредить, чем выучить...

— Одних разговоров здесь мало. Нужно, чтобы все поняли, что здоровье человека во многом зависит от уровня жизни.

— Правильно, но жизненный уровень сам собой не повышается. Для этого мы должны увеличить производство шерсти, мяса, сала, молока. Вы понимаете, Нигора, почему я так борюсь за разведение тонкорунных овец? Тонковолокнистая шерсть — это богатство колхоза...

Нигора вдруг заметила, что Шербек улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь?

— Да так, вспомнил один случай. В прошлом году в Аксай приехал корреспондент, ему надо было написать очерк о нашем колхозе. Так вот, председатель сказал ему: «В этом году построим баню и механизированный скотный двор с автопоилкой. В самом красивом уголке кишлака построим детский сад нового типа на сто мест». А в очерке получилось, что это все уже сделано. Он расписал наши дела в колхозе так, что читатели, наверно, подумали: «Эти люди живут уже как при коммунизме». Корреспондент, конечно, старался с самыми лучшими намерениями, но, чтобы жизнь в Аксае была такой, как он описал, сколько нам еще нужно преодолеть, сколько работать. И думать мы должны не только об украшении Аксая, но и пастбищ...

— Сахар сладок, когда его мало, — улыбнулась Нигора. — Пастбища и так красивы. Что еще там украшать?

— Правильно, если покрасить и без того черные брови, все дело испортишь. Но я вот о чем думаю. На горные пастбища приходят отары из всех колхозов района, и чабаны чувствуют себя оторванными от мира. Разве не нужны им книги, радио, кино? А вот если в горах построить культбазу для чабанов, где будут библиотека, радио, кинопередвижка, будут выступать с концертами приезжие артисты...

— Было бы чудесно!

— Эта мысль пока только в голове, хочу изложить ее на бумаге и отвезу в райком. Что вы скажете на это, Нигора?

— Скажу «молодец!». И давайте постараемся, чтобы все это осуществилось.

Глава девятая

Все свои надежды Ходжабеков возлагал на партийное собрание. После возвращения Шербека из райцентра в Аксае пошли разговоры о том, что зоотехник, наверное, прав, поэтому прокурор ничего ему не сделал. Сегодня он покажет всем, кто прав, а кто не прав! Ходжабеков не спал ночей, готовясь к собранию. Вместе с Саидгази он просмотрел всю документацию, нашел веские доказательства против Шербека.

Одно только смущало председателя: на собрание почему-то приехала секретарь райкома партии Зухра Каримовна. Он давно знал эту женщину, еще когда она была секретарем райкома комсомола. Потом послали ее на учебу, и, вернувшись, она стала вторым секретарем райкома партии. А теперь уже первый секретарь. Говорят, она «съела» бывшего первого секретаря, который оказался очковтирателем. Слово-то какое придумали — очковтиратель!

Ходжабеков исподтишка бросил осторожный взгляд на Зухру Каримовну, их глаза встретились. Почему она так пристально смотрит? Вероятно, хочет что-то уточнить по выступлению Саидгази, который говорил первым?

В это время дали слово Ходжабекову.

Ходжабеков, как обычно, начал издалека: рассказал, как колхоз «Аксай» выполнил в прошлом году план по сдаче государству мяса, молока, яиц. Потом, заметив, что Зухра Каримовна внимательно слушает его выступление, приободрился и перешел к обвинению Шербека.

— Я создал все условия для новаторства зоотехника. Но это новаторство обошлось колхозу слишком дорого. Он фактически сорвал выполнение плана по животноводству. Но, приняв во внимание его молодость, мы простили ему ошибки. Да, поступили либерально, и в этом виноват я, только я, — Ходжабеков стукнул себя кулаком в грудь. — Мы думали, что он исправит свою ошибку, и дали ему добрые советы, по-дружески критиковали его, когда было нужно. Но наши добрые советы он во внимание не принял, а критику понял не так, как нужно. Когда из области прислали инструкцию о переводе дойных коров на стойловое содержание, он саботировал это дело. Мы распорядились, а он отменил. Как можно расценивать этот поступок?

— Это называется выступить против председателя, которого избрал народ, значит против воли народа, воли партии, — подал реплику Саидгази.

— Мы знаем, — продолжал Ходжабеков, — как внимательно, чутко надо относиться к каждому человеку, на какой бы работе он ни находился. Все вы знаете свинопаса Ашира. Это несчастный человек. Мы с большим трудом уговорили его пасти свиней. А что сделал Шербек? Он поднял на свинопаса руку только за то, что в свинарнике было грязно.

— Клевета!

— Товарищ Кучкаров, не кричите. У нас имеется письменная жалоба Ашира, могу прочитать. Кучкаров даже не подает Аширу руки, потому что брезгует: ведь Ашир-свинопас, а в коране написано: «Свинья — нечистое животное». Спрашивается, как понять коммуниста Кучкарова? И еще: если бы он был настоящим коммунистом, то не взял бы убийцу колхозных овец Суванджана под свою защиту и не напал бы на меня, как хулиган... Мне кажется, товарищи, Кучкаров сбился с линии партии и попал под влияние чуждых нам людей. А то, что он дружит с дочерью человека, который был посажен как политический преступник?! Учитывая проступки Кучкарова, предлагаю исключить его из кандидатов в члены партии!

Ходжабеков сошел с трибуны с видом победителя.

Саидгази поспешил налить чай в пиалу и подал ее Ходжабекову.

Шербек понимал, что на этом собрании решается его судьба. Он постарался говорить спокойно и обстоятельно.

— Товарищ Ходжабеков борется за план и много говорит о плане. Это хорошо. Но план тоже можно выполнять по-разному. Ходжабеков, выполняя план, думает не об экономике колхоза, а о личной славе. Он готов отдать жизнь ради того, чтобы сказали: «Вот, Ходжабеков выполнил план, молодец».

— Товарищи, это неуважение к председателю колхоза! — возмутился Саидгази.

— Дайте сказать человеку! — крикнул кто-то из зала.

— Не будем далеко ходить за примером. Я хочу вспомнить хорошо знакомые всем вам события. В прошлом году районные руководители критиковали «Аксай» за то, что мы мало обращаем внимания на птицеводство и усомнились в выполнении плана сдачи яиц. Что сделал Ходжабеков? Он тут же закупил на базаре кур, сколько нужно до количества, указанного в плане. Но колхозу и колхозникам какая от этого польза? Никакой! Сделано это было не для колхозной пользы, а для сводки в райком и в райисполком. В результате каждое яйцо обошлось колхозу по три рубля сорок копеек. И в свиноводстве такое же положение. Ведь колхоз укрепится тогда, когда его хозяйство покроет расходы и принесет прибыль. Вот тогда повысится жизненный уровень колхозника. Подумал ли об этом Ходжабеков? Мне кажется, нет! Он не знает экономики колхоза и не интересуется этим...

— Правильно!

— Верно говорит!

— Не торопитесь с заключением, — прохрипел Ходжабеков, хотел добавить еще что-то, но увидел, что Зухра Каримовна смотрит на него и замолчал.

— Ходжабеков обвинил меня в том, что я презираю Ашира. Да, я стал презирать его! Может быть, спросите почему? Ведь каждая свиноматка дает в год по три тонны мяса, благодаря этому колхоз может выполнить план по сдаче мяса. Но как только стал свинопасом Ашир, колхоз не имеет никаких прибылей, один лишь ущерб. Когда ни увидите Ашира, он всегда пьян. Удивительно, откуда Ашир берет деньги на водку? Не на колхозные ли деньги пьет? Не идет ли на водку корм для свиней?

— Возможно. Разве Ашир побрезгует кормом для свиней, у него аппетит — будь здоров! — добавил Туламат.

В зале раздались смешки.

— Здесь меня обвинили в том, что мое самовольничанье стоило колхозу двести тысяч рублей. Правильно, инициатива создания тонкошерстных овец принадлежит мне. Хоть Ходжабеков вначале был против, но правление поддержало эту идею. Если так, разве справедливо обвинять меня в самовольничанье? В первый год мы запоздали с искусственным осеменением: наступили ранние морозы. Поэтому наша затея не принесла пользы. Но в этом году все сделано вовремя, и прошлогодняя растрата окупится, уверяю вас. Теперь, если говорить о тех двухстах тысячах рублей, то я уточнил, сколько было куплено ягнят и телят с базара и сколько было получено с колхозников путем контрактации. По моим подсчетам, на покупку необходимого количества ягнят и телят была израсходована гораздо меньшая сумма.

— Вы хотите скрыть свою вину! Вам не удастся сбить членов партии с правильного пути! — Ходжабеков вскочил.

— Хорошо, проверим!

— Правильно, это надо проверить!

— Подождите, дайте мне закончить! — вдохновился Шербек, убедившись, что большинство на его стороне. — Товарищи...

«Кучкаров немного горяч, но в его выступлении чувствуется логика и знание дела, — подумала Зухра Каримовна, — чего нельзя сказать о выступлении Ходжабекова».

Многих председателей колхозов повидала за время своей работы Зухра Каримовна. Были среди них такие, кто пришел прямо от земли, и научные знания заменяла им большая любовь к своему делу, талант организатора. Такие председатели в свое время оказали большую помощь в колхозном строительстве. Но то время прошло. Сейчас колхоз — это сложное комплексное хозяйство, вооруженное новейшей техникой. И руководить таким хозяйством должен человек со специальным образованием, агроном, инженер-механик или зоотехник, знающий экономику колхоза, культурный, образованный человек. Здесь, на собрании, слушая выступления Шербека и колхозников, Зухра Каримовна все больше приходила к выводу, что Ходжабеков так же плохо разбирается в колхозном хозяйстве, как в свое время плохо разбирался в делах повсюду, где довелось ему работать.

...Собрание закончилось поздно. Ходжабеков вышел последним. Даже Саидгази не подождал его, поспешил уйти с теми, кто провожал Зухру Каримовну. Да, теперь уже ясно, что его карта бита. Предложение об исключении Шербека из кандидатов партии не поддержал ни один человек, даже Саидгази. А секретарь райкома прямо сказала в своем выступлении, что исключать из партии Кучкарова не за что. Но самое странное то, что она сказала о нем, Ходжабекове: «Мне кажется, что вы заболели болезнью «разоблачительства». Вы и раньше «разоблачили» немало невинных людей, продолжаете это и здесь в «Аксае». Пока есть время — лечитесь, потом будет тяжелее». И еще она сказала, что в таком многоотраслевом хозяйстве, как «Аксай», нужен председатель, который хорошо разбирается в колхозных делах и может зажечь людей своим теплом, своей энергией.

Через несколько дней после собрания Ходжабекова вызвали в райцентр. Вернулся он оттуда еще более хмурым, встревоженным и сразу же вызвал к себе Саидгази.

— Назарова реабилитировали, — сказал он, грузно опускаясь в кресло.

— А?! — Саидгази удивленно посмотрел на Ходжабекова.

Ходжабеков продолжал, не отрывая глаз от пола, будто разговаривая с самим собой:

— Говорят, скоро вернется. А в деле Шербека записано об отношении с дочерью Назарова...

Ходжабеков тяжело вздохнул.

— Эти двести тысяч рублей сводят меня с ума. Стоит прийти одной беде, как она тянет за собой другую...

— Э-э, я не узнаю вас, председатель, — ехидно улыбнулся Саидгази. — Чего вам бояться? Ведь все до копейки мы включили в книгу расходов.

— Ну, а если члены правления потребуют ревизии. Помнишь слова секретаря райкома?

— Не предсказывайте неприятности, братец председатель, как-нибудь обойдемся.

— Нужно бы что-нибудь предпринять... Я думаю так: на тех ягнят и телят, которых мы купили, нужно составить новую документацию. В этих документах мы поставим более убедительную цену. Тогда у нас останутся излишки — минимум тысяч сто. На эти деньги мы можем начать строительство теплого помещения для ягнят и свинарника. Так мы сразу заткнем рот крикунам, а в глазах районного начальства предстанем примером для других.

— Эти деньги, хи-хи-хи, уже давно истрачены... Все документы подписаны, и печать поставлена. Некоторые уже видели эти документы. Какие же могут быть пересчеты?

— Значит, ничего уже нельзя сделать?

— Ничего, братец председатель. — Саидгази заискивающе улыбнулся и, распрощавшись, ушел.

А Ходжабеков подумал: «И этот против меня!»

Когда он вышел из конторы, было уже совсем темно. На улице не было ни души, только со стороны чайханы доносилось негромкое пение:

Пусть никто, как я,

Не будет осрамлен на свете...

Ходжабеков медленно шел по пустынной улице и в душе проклинал Саидгази. Этот человек столько времени прикидывался другом, а теперь поступает, как самый настоящий враг. Ждет только удобной минуты, чтобы вонзить свое скорпионье жало. Да, времена изменились. Разве прежде могла бы сказать ему женщина, глядя в глаза: «Вы заболели болезнью «разоблачительства»? Разве мог бы рассмеяться ему в лицо сопляк из прокуратуры, прочитав строчки из его заявления о том, что Шербек обвиняется в связи с дочерью преступника? Появились откуда-то слова «культ личности», и все вокруг изменилось... Он доплелся до дома и лег на одеяло, постеленное на террасе.

— Где вы так долго задержались? — спросила Якутой, кокетливо подбоченясь. Не замечая состояния мужа, она стала ласкаться к нему: — Мой бек, жена председателя сельпо купила себе жемчуг. До чего хорош! Она купила у того миловидного ювелира. Говорят, у него еще есть. Купите мне такой же...

— Оставь меня в покое!

— С другими женщинами вы ласковый, а дома тиран, да? Или, может быть, мне попросить Саидгази купить жемчуг?

— Скажи, скажи, пусть купит!!! Будьте вы прокляты! — Ходжабеков вскочил, глаза его налились кровью. — Живым хотите загнать меня в могилу! — Схватившись за голову, он бросился к двери. — Ты столкнешь меня в могилу, а Шербек закопает. Съели меня, проклятые!!!

Якутой стояла как вкопанная, глядя на мужа, и опомнилась только, когда услышала стук калитки.

Она думала, что муж сейчас вернется, но время шло, а Ходжабеков не возвращался. Якутой стала беспокоиться. Дойдя до калитки, она посмотрела по сторонам. Улица была темна и безлюдна.

Ходжабеков не вернулся домой в эту ночь. Не вернулся он и на следующий день.

В район сообщили, что председатель колхоза «Аксай» неожиданно исчез…

Глава десятая

В Аксай пришла весна. Ветер гнет высокие стройные тополя то в одну, то в другую сторону, проверяя, как они пережили зиму, не съедены ли изнутри червем. Аксай бурлит, бросается на прибрежные камни. Далеко разносится шум его водопадов. Греются на солнышке первые зеленые листочки. Природа, расстелив разноцветную скатерть, устроила весенний пир.

Суванджан пустил овец на траву и застыл, глядя на синие вершины гор. Его мысли были далеко, в ущелье Куксая, где живет Айсулу.

Со стороны Кзылджара вдруг послышался грохот — кто-то быстро ехал на телеге. Скоро телега приблизилась. Человек, сидевший в ней, нещадно хлестал лошадь.

«Да это же Ашир! Но почему он убегает?»

— Ашир! — крикнул Суванджан вдогонку, но тот даже не оглянулся.

«Куда это Ашир так торопится? — подумал Суванджан. — И что это навалено на телегу? Надо было его остановить. Эх, и простофиля же я!»

В этот день Суванджан вернулся в кишлак пораньше и сразу побежал в контору. В коридоре встретил Саидгази и рассказал ему о том, что видел утром.

— Мне кажется, он повез продавать корм для свиней. И потом мне послышался крик поросят...

— А ты видел их?

Суванджан растерялся. Нет, он не видел поросят, но он ясно слышал, как они визжали. И потом — почему Ашир не остановился, когда его окликнули?

— Все было закрыто брезентом... — начал он.

Саидгази перебил его:

— Э, преувеличиваешь, товарищ Бабакулов. Не пойман — не вор. Оставь эти разговоры. Если Ашир услышит эти слова, то подаст на нас обоих в суд за клевету. А ты же еще не выпутался из одного дела и попадешь в другое. Ты рассказал об этом отцу? Не рассказал?! Молодец! Лучше пусть не слышит пока об этом. Я сам тайком проверю это дело, а ты спокойно паси своих овец. Да, говорят, что с каждой сотни овец получили по сто сорок пять ягнят и все они тонкошерстные, белые? — Саидгази дружески похлопал Суванджана по плечу.

Не часто слышал Суванджан такие похвалы, а тем более от бухгалтера, поэтому он просиял.

— Даже двойняшки есть. Оказывается, силища эта СЖК!

— Молодец, ты весь в отца. Если уже сейчас столько получил, то к концу сезона по сто пятьдесят будет, а?

Суванджан улыбнулся.

— Это все Шербек...

— Почему ты думаешь, что Шербек? Это твои труды! И если уж так говорить, то это заслуга правления колхоза и председателя... Да, а почему вы до сих пор не переехали на пастбище? Надо переезжать немедленно, понял? Ну ладно, до свидания. А то, о чем говорил, пусть тебя не беспокоит, я сам разберусь. Если Ашир действительно занимался расхищением колхозного богатства, то за колхозную иголку я возьму с него верблюда. Ведь ты знаешь, какой я беспощадный в этих делах!

Бабакула давно тянуло в горы, но он был еще очень слаб после болезни. Услышав от Суванджана о его разговоре с Саидгази, Бабакул нахмурился и приказал:

— Собирайся!

— Вы устанете, дорога трудная, — возразил Суванджан.

— Вот посмотришь, как только вдохну горный воздух, все мои кости перестанут болеть. О сын мой, ты не знаешь, что значит горный воздух!

По дороге старик почувствовал себя плохо. Боль в костях усилилась. Суванджан не знал, что делать, соседние чабаны советовали позвать врача. Но Бабакул не разрешал ехать за Нигорой.

— Чем она может помочь? От старости нет лекарства. Все дело в том, что погода плохая, облака закрывают солнцу лицо, в воздухе сырость. Не надо беспокоить Нигору. Мне нужен Джанизак. Позовите Джанизака, — просил Бабакул.

Один из чабанов отправился в Куксай за Джанизаком.

Бабакул чувствовал, что теряет силы, что конец близок. Смерть не пугала его, мучили только мысли о сыне. Как он будет жить, когда останется один? Ведь Суванджан совсем еще мальчик, а характер у него нелегкий: он замкнутый, грубоватый и слишком уж доверчивый. Кто позаботится о нем, будет его наставником? Если бы Шербек был сейчас здесь! Но после исчезновения Ходжабекова зоотехника опять вызвали в район, и когда он вернется, никто не знает. Хотя бы успел приехать Джанизак, чтобы уговорить его дать согласие на свадьбу Суванджана и Айсулу...

Бабакулу становилось все хуже. Может быть, все-таки позвать врача, попросить хоть немного продлить жизнь? Погулять бы на свадьбе Суванджана и пожить с молодыми в свое удовольствие. Удивительно, для всего у науки есть лекарства, нет только против старости и против смерти.

Бабакул почувствовал жажду. Суванджан принес в кумгане воды из Родника слез. Старик жадно пил, обливая бороду и грудь.

— Теперь, сынок, выведи меня на воздух, — попросил он.

Суванджан помог отцу встать и усадил на большой камень у двери. Бабакул жадно смотрел туда, где вершины гор встречались с небом, прислушивался к шуму Куксая и щебетанью птиц, словно навсегда хотел запечатлеть в душе красоту этих мест, где провел он всю свою жизнь.

Когда начало темнеть, старик попросил Суванджана уложить его в постель. Снова начался бред. Губы его что-то шептали, но он уже не узнавал ни приехавшего Джанизака, ни чабанов, стоявших у порога, ни сына. Он не слышал, как горько рыдал Суванджан. Последнее, что прошло у него перед глазами, — красное солнце в закате, величественный Кашка-тав и высокие чинары на кладбище, где похоронены его отец и мать...

— Тяжело теперь живется этому мальчугану, — сказал старый Джанизак, сидя за обедом, приготовленным Айсулу. — Нет у него теперь человека, который приготовил бы ему поесть. Самое страшное — одиночество.

Айсулу тоже до слез было жалко Суванджана. С того дня, когда она услышала о смерти Бабакула, каждую ночь она плакала, уткнувшись в подушку.

— Если бы его стойбище было близко от нас, ты приготовила бы ему обед, — продолжал Джанизак.

— Если ехать напрямик через гору, то это недалеко.

— Тогда возьми лошадь, дочь моя.

Айсулу только этого и ждала. От радости она чуть не бросилась к двери, но вовремя удержалась. Потом еще скажет дед, что она на крыльях полетела к Суванджану.

— Что мне до него? — скривила губы Айсулу.

— Друзья познаются в беде, дочь моя. Когда ты родилась, старик Бабакул принес огромного барана и сказал: «Поздравляю с внучкой, да будет жизнь ее вечной». Э-э, что тебе говорить! Он был неоценимый человек. Иди, дочь моя, надо делать людям добро. Если будешь делать добро, добро и получишь. Иди, иди, порадуй дух Бабакула.

Айсулу нахмурилась и даже поворчала немного, но как только вышла во двор, стремглав бросилась к лошади.

Когда Айсулу приехала на стойбище, Суванджан еще не вернулся с отарами. Вещи в шалаше были разбросаны, постель не убрана. Казалось, человеку, который здесь живет, все безразлично. Айсулу смастерила из травы веник, подмела в шалаше и вокруг него, побрызгала землю водой. Разожгла очаг, согрела воду и помыла посуду.

Когда Суванджан подошел с отарой к стойбищу, он заметил струйку дыма и очень удивился: кто это может быть?

Он пустил ишака пастись, отогнал козлят в загон, огороженный плетеной изгородью, и пошел к шалашу за глиняным горшком, чтобы подоить коз. Что за чудо? Возле шалаша горел очаг, над ним что-то кипело в котле. А в шалаше... В шалаше сидела Айсулу и спокойно месила тесто.

У Суванджана к горлу подкатил комок.

— Айсулу... — сдавленным голосом сказал он.

Айсулу вышла из шалаша. Руки ее легли ему на плечи...

С этого дня Айсулу частенько наведывалась на стойбище Суванджана. Прошло несколько недель. Джанизак уже привык к тому, что после обеда Айсулу исчезает из дому и возвращается поздно. Но однажды старик проснулся среди ночи, его мучила жажда.

— Айсулу!

Никто не откликнулся.

«Крепко спит, умаялась за день», — подумал Джанизак и пошел разыскивать чайник. Ощупью нашел спички, зажег лампу. Постель Айсулу была пуста и даже не разобрана.

— Айсулу! Эй, Айсулу!

Тревога закралась в сердце старика. Он вышел во двор.

— Айсулу!

С дерева вспорхнула птица, замяукала кошка.

— Брысь! Чтоб ты сдохла! — с сердцем крикнул Джанизак, запуская в нее камнем.

Он стоял посреди двора, растерянно оглядываясь, вслушиваясь в ночную тишину.

— Вот бесстыжая! — скрипнул он зубами. — Ты хочешь меня опозорить, чертовка! — Не помня себя, он выскочил на улицу и побежал, не разбирая дороги. Силы оставили его, он упал на траву и с яростью погрозил кулаком в сторону гор, где мерцал красный огонек костра.

— Подожди у меня, подожди, проклятый Суванджан!— шептали его губы.

А огонь на стойбище Суванджана все горел и горел, и потушить его не могла ни злость Джанизака, ни темная горная ночь. Он горел как символ большой любви двух молодых, разрезая мглу.

Глава одиннадцатая

Саидгази вернулся домой выросшим на целый вершок. Кто сказал, что ему не к лицу быть на почетной должности? Должность расширяет грудь и дает силу слабым. Сегодня он провел, восседая на председательском кресле, заседание правления. Если бы не он, кто бы это сделал? У него есть все данные, чтобы занять этот пост после того, как Ходжабеков пропал без вести, а Шербек находится под подозрением... «Держи себя смело, Саидгази! Будь находчив и осторожен, семь раз отмерь, один раз отрежь. Не растеряйся, тогда поверят в тебя. Но когда будешь критиковать Ходжабекова, не преувеличивай. И себя не обойди критикой: «Оказывается, я был слепой и не видел, где белое, где черное», — вот так скажи. Ведь передоверился Ходжабекову не ты один. Доверяли ему и те, кто повыше по положению. Но нехорошо открыто ссылаться на других. Зачем наживать себе врагов?..» С такими мыслями Саидгази сел за стол.

Когда жена поставила перед ним обед, ему захотелось выпить. Пил он очень редко, только когда приходилось угощать каких-нибудь приезжих важных персон. Но разве можно не выпить сегодня? Ведь сегодня он заставил слушать себя таких людей, которые вдвое сильнее его.

Одним глотком он осушил стакан водки и позвал жену. Когда Зубайра подошла, Саидгази постучал пальцем себя по лбу и, сощурив глаза, сказал:

— Эта голова работает. Эта голова заставила Ходжабекова бежать, как кота, которому подожгли хвост, облив керосином, ха-ха-ха!

— Чем тут хвалиться? — обиженно сказала Зубайра. — Если к человеку пришло горе, разве можно радоваться? — Она повернулась и вышла.

— Дура! — крикнул он вслед.

«А как быть, если в колхоз вернется Назаров? — подумал он вдруг и сам себе ответил: — Ну и что же, ведь все помнят, что мы были друзьями, росли в одном кишлаке». Правда, Саидгази лучше знал, какими друзьями они были. Ровесники и даже старики в кишлаке уважали агронома Назарова, а Саидгази вовсе не замечали. Его называли просто Гази. А когда они шли вместе по улице, высокий и красивый Назаров и щуплый Саидгази, девушки смеялись: «С одного нужно немного срезать, а другому прибавить». Вот когда в душе его начала накапливаться зависть к Назарову, а когда того избрали председателем, а Саидгази стал работать счетоводом, эта зависть уже не давала ему покоя. На его счастье, настал бурный тридцать седьмой год. Как-то ночью из города приехала машина, и Назарова увезли. Теперь Саидгази боялся одного: как бы его не посчитали «хвостом Назарова», и на первом же собрании он произнес «разоблачительную» речь против бывшего председателя. С тех пор прошло много лет, и, может быть, Саидгази никогда не вспомнил бы своего «друга», если бы в Аксае не появилась Нигора. Когда он увидел девушку, ему стало не по себе. «Ну, теперь жди беды», — подумал он. Но время шло, и по тому, как вела себя Нигора, Саидгази понял, что она ничего не знает об его участии в судьбе отца.

Нет, не все еще потеряно в его жизни. Если даже Назаров решит вернуться в Аксай, то он, Саидгази, сумеет подготовить почву к его приезду. Начать надо с Нигоры. Завтра Саидгази пойдет к ней, по-отечески поговорит с девушкой, расскажет, что дружил с ее отцом еще с детства, позовет в гости...

В это же время Акрам, одиноко сидя в своей квартире, тоже думал о реабилитации и предстоящем возвращении Назарова и о своих отношениях с Нигорой. Когда Нигора пришла работать к нему в больницу, ведь говорил же он: «Я счастливчик!» А потом Ходжабеков все испортил. Теперь, после таинственного исчезновения председателя и известия о реабилитации Назарова, Акраму ясно, что он промахнулся, поверив Ходжабекову. Главное сейчас — не терять времени, надо идти к Нигоре и просить ее руки. Он представил себе, как произойдет их объяснение. Нигора сидит в своей комнате, печальная и одинокая. Когда он войдет, Нигора вспыхнет от радости и смущения. А он бросится перед ней на колени и сразу же скажет: «Всю свою жизнь я посвящаю вам», — и потом будет говорить ей о своей большой любви, которую столько времени скрывал. Потом, когда они поженятся, сразу же уедут из Аксая. Бог с ней, с должностью главного врача! Не вечно же прозябать им в кишлаке! В городе он купит участок, построит дом. Откроет кабинет и будет заниматься частной практикой. Тогда не он за деньгами, а деньги за ним будут бегать...

Акрам побрился, надел новый костюм и отправился к Нигоре.

Как он и думал, Нигора была одна. Она гладила. Увидев Акрама, девушка смутилась: в комнате было не прибрано, подушка без наволочки и вся в перьях. Да и одета она по-домашнему, в стареньком ситцевом платье, босиком. В этом костюме Нигора была удивительно похожа на школьницу.

— Извините, Акрам Юнусович... — тихо сказала она.

Ее взволнованный голос придал Акраму еще больше уверенности.

— Ничего особенного. И моя комната неделями не подметается. Иногда приходится самому стирать и гладить белье, — успокоил он Нигору.

— Вам, бедняжке, оказывается, трудно, — улыбнулась Нигора.

— Да что говорить! Одиночество...

Нигора с улыбкой покосилась на него и стала убирать комнату. Акрам сидел молча, любуясь ее быстрыми, ловкими движениями.

Нигора накрыла на стол, принесла чайник. Потом вышла, переоделась и пригласила Акрама к столу.

Болтая о том, о сем, Акрам еще раз упомянул о своем одиночестве.

Нигора простодушно посоветовала:

— Привезите в Аксай своих родителей.

— Какой смысл увозить их из города? Нет, лучше поселить у себя кого-нибудь из живущих здесь...

— Если согласится — хорошо.

— Постараюсь добиться согласия.

Что-то в его голосе насторожило Нигору. Она внимательно посмотрела на красивое лицо Акрама.

— Видите ли, — продолжал он, — тот, кого я имею в виду, умный человек, вернее, умная женщина. Она добра и отзывчива. Кроме того, она многим обязана мне...

Нигора усмехнулась, поняв, наконец, о ком идет речь.

— Если она чувствует себя чем-то обязанной вам, то это очень далеко от любви...

Акрам опустил пиалу на стол, чтобы Нигора не заметила, как задрожала его рука. «Далеко от любви», — подумал он со злостью. — Значит, кто-то ближе к ее любви, чем я? Ну подожди, сейчас я преподнесу тебе подарочек».

— Да, кстати, я вчера был в райцентре видел там Шербека, — сказал Акрам с наигранным весельем.

Как он и ждал, Нигора насторожилась и с волнением ждала продолжения.

«Рано радоваться, слушайте дальше, дорогая», — сказал про себя Акрам.

— Мы с ним зашли в столовую, выпили, — Акрам улыбнулся. — Я думал, что он спокойный человек. А оказывается, как выпьет, становится другим.

— Разве?

— Да. Не зря говорят: зло у человека внутри, а у животных снаружи. Я-то думал, что он даже муравью не причинит зла, но не стоит вдаваться в подробности...

— Зачем же вы тогда начали, если не хотите говорить?

— Проговорился. Ладно, доскажу... Оказывается, он просто самовлюбленный болтун и пустомеля. Говорит, что вы любите его, а он не любит вас, потому что ваш отец...

— Довольно! — Нигора резко встала. — Вы пришли сюда получить суюнчи[27] за эту радостную весть? Благодарю вас!

Упоминание о суюнчи звучало издевательски. Нигора стоя ждала, когда Акрам уйдет. Он заерзал на стуле и попытался превратить все это в шутку:

— Ведь вы же сами заставили меня сказать... — Он развел руками и робко улыбнулся, но, видя, что Нигора смотрит на него с презрением, поднялся, взял с вешалки свою соломенную шляпу. — Извините за беспокойство. Но подумайте обо всем хорошенько...

Дверь захлопнулась.

Нигора постояла посреди комнаты, пока не замерли шаги Акрама, и вышла во двор. Тихая ночь и влажный ветер немного успокоили ее. Теперь Нигоре было досадно даже, что она так вскипела. Нужно было выслушать Акрама до конца. Неужели Шербек мог сказать такое? Нигора опять заволновалась. Нет, у этого Акрама не сердце, а кладовая клеветы! Ей показалось, что она выкрикнула эти слова. Невозможно поверить в такое после их недавней встречи с Шербеком. Она возвращалась из больницы, и Шербек пошел ее проводить. Они не заметили, как прошли мимо дома Нигоры, опомнились только на берегу Аксая. По смущенному виду Шербека Нигора поняла, что он готовится сказать ей что-то важное. Но он, не переставая, рассказывал о гормональной сыворотке, о способе ее приготовления, о тонкой и грубой шерсти. Все это было близко Нигоре: разве может она относиться, холодно к таким вещам, ради которых Шербек готов пожертвовать жизнью? Но вступительные слова Шербека уж очень растянулись: второе поколение, третье поколение... новые породы овец «аксай»... Наконец Шербек взял ее руку в свои теплые ладони.

— Нигора! — Голос его задрожал.

— Что?

— Весной... такие маленькие красивенькие ягнята родятся...

Нигора подумала: «В такой момент думать о ягнятах!»

— Вы говорите о тонкошерстных ягнятах? — Она так заразительно расхохоталась, что он сразу скис.

Потом тоже рассмеялся, притянул ее к себе своими сильными руками, обнял и хриплым от волнения голосом сказал:

— Моя Нигора, весной наша свадьба, да?

Неужели этот человек, говоривший о свадьбе, мог сказать Акраму такие слова? Нет, ложь!

После той встречи, правда, они не виделись, но она уже принимала все несчастья Шербека как свои собственные, иногда все ночи напролет думала о том, как помочь Шербеку. Когда началось следствие, Нигора написала письмо в райком партии. Она писала, как работает Шербек, какой он опытный зоотехник. Она написала все, что знала о нем. Может ли она после всего этого поверить словам Акрама, будто Шербек ее обманывает?

«А что, если он совсем не такой, каким я его вижу, и я просто создала его таким в своем воображении?» Эта мысль снова привела Нигору в смятение, она хотела избавиться от нее — и не могла.

Рассвет золотом рассыпался над Аксаем, когда Шербек, вернувшись из райцентра, пришел в конюшню. Туламат, увидев Шербека, бросил скребницу и побежал к нему.

— О браток! — Радость Туламата была написана на лице. — А я только что собирался ехать в район, хотел покатать тебя по улице на ахалтекинце на радость друзьям, назло врагам! Ну-ка, дай обнять тебя по-мужски. Здоров ли ты? — Усач обнял Шербека, похлопал его по спине. — Ну-ка, давай поборемся. Посмотрю, действительно ли ты поборол Ходжабекова или все вранье?

Шербек, шутя, взял за пояс Туламата и, притянув к себе, поднял семипудовое тело, покружился и опустил на землю.

— Молодец! Ты сын своего отца! Теперь я верю, что это ты закинул Ходжабекова на Кашка-тав. Ты слышал, что он там скитается?

Шербек кивнул.

Туламат спешил выложить все новости.

— Послушай, браток, ты знаешь старика Джанизака?

— Еще бы!

— Мы с Джанизаком как родные. Даже наши деды были большие друзья. Так вот он пригласил нас на свадьбу своей внучки. Ну, браток, а что сказали в прокуратуре? Теперь все в порядке?

— Что они могут сказать, — улыбнулся Шербек.— Говорят, будь хорошим, не будь плохим.

— Правильно говорят. Ты уж больно горяч. Ну, а теперь давай решать, как со свадьбой? Джанизак просит нас с тобой помочь ему все устроить.

— Все сделаем, не беспокойтесь. Сначала только мне надо съездить в горы, осмотреть овец. Я слышал, что Суванджан и Айсулу поссорились с Джанизаком. Так, значит, уже помирились?

— Что оставалось Джанизаку делать! Ведь они ему самые близкие, — задумчиво сказал Туламат. — Мне кажется, пора уже всех оповестить о свадьбе, но прежде нужно разыскать в горах Ходжабекова. Привезем его хоть с того света, пусть отчитывается перед людьми. Колхоз не место, где можно наесться и убежать! — Лицо Шербека помрачнело.

— Туламат-ака, дайте мне свою лошадь.

— Бери ахалтекинца, — предложил Туламат.

— Нет, я возьму гнедого, он старый мой друг. Не хочу быть изменником.

— Ладно, как хочешь.

Когда Шербек вышел за ворота с лошадью, перед ним появился Саидгази.

«Откуда он здесь в такой ранний час?» — подумал Шербек.

— Э-э, товарищ Кучкаров, наконец-то я вас увидел! — Саидгази протянул руку. — Что-то долго задержались в районе и опять куда-то уезжаете. — Он испытующе взглянул на Шербека.

— Слышал, что вы были в райкоме партии... Очень рад...

— Да, вызвали на собеседование. Поговорили о перспективном плане и о строительстве базы на Куксае.

— Какой базы?

— Потом расскажу. А откуда вы идете?

Саидгази, наклонившись к уху Шербека, зашептал:

— Ее отец был самым близким моим другом. Пошел проведать, и она, оказывается, уехала, и никто не знает куда.

— Кто?

— Нигора. Оказывается, ночью у нее был Акрам и между ними был неприятный разговор, после этого она и уехала...

Молнии сверкали все ярче и ярче, словно соревнуясь между собой. Гром не переставал сотрясать небо и, будто прорвав его, обрушил вниз море воды.

Ходжабеков съежился, закутался в плащ, но это не помогло, скоро он промок до нитки. Ручьи устремились с гор, размыли тропинку вдоль берега Аксая, и лошадь, все чаще спотыкаясь, шла уже по колено в воде.

Аксай превратился в бурный, бешено ревущий поток. Вот из воды показались бледно-желтые корни горного тополя. Они то появлялись над водой, то исчезали, и было похоже, что это тонущий человек протягивает руки с мольбой о помощи.

Ходжабеков вдруг вспомнил, как однажды на его глазах вытаскивали из реки посиневший, раздутый труп женщины. Мысли, недавно мучившие его, ярость, раздиравшая сердце, улетучились, страх, животный страх охватил все его существо. Он невольно бросил взгляд на Аксай: он несся с ревом, вздыбливая и перекатывая валуны. «А вдруг... Сегодня есть Ходжабеков, а завтра его нет... и снова этот труп. Нет, нет!» Чтобы освободиться, сбросить с себя навалившиеся черные мысли, он стал хлестать лошадь. Белый конь, бравший когда-то призы на скачках, прижал уши и понес. Ходжабеков, как мешок, сползал то влево, то вправо, казалось, что вот-вот он упадет. Наконец ему удалось обхватить лошадь за шею; она приостановилась и пошла медленнее. Ходжабеков ожил. Выпрямившись в седле, он посмотрел вокруг. Оказывается, он уже миновал Сторожевую гору, и до кишлака рукой подать. Кое-где мерцают огоньки, а кругом темень. «Хорошо, что стемнело, — подумал он. — Кажется, доберусь до дому, не попадаясь на глаза. Завтра, послезавтра... может, позже... Но только не сегодня». Ему надо в одиночестве подумать о своем положении. «А что говорят в кишлаке? Как люди посмотрят на его бегство? У, проклятый Саидгази! Это он заставил сделать такой неверный шаг!»

С гор задул сильный ветер. Железная крыша ближнего дома задребезжала. Дождь перестал так же внезапно, как начался. Ходжабеков, натянув поводья, посмотрел через разлившийся, переполненный Аксай на тот берег. Сердце чувствует — его дом напротив. Сквозь шум воды донесся странный шелест деревьев из его сада, раскачивающихся на ветру, а вон чернеет высокий каменный забор. Посреди сада красавец дом с застекленной террасой, шестью комнатами. Думал — строит навеки, поэтому фундамент заливал бетоном.

Конь, почувствовав, что хозяин занят собой, все медленнее передвигал ноги, а потом и вовсе остановился. Ходжабеков поднял голову. От моста осталось лишь несколько досок, прибитых волнами к берегу.

Что же теперь делать? Неужели слоняться всю ночь?

Взгляд его упал на одинокую чинару, которая стояла, крепко вцепившись корнями в каменистый берег. Вот и он, когда стал председателем колхоза, хотел вот так, как эта чинара, пустить в Аксае корни, укрепиться навеки.

Мысли Ходжабекова прервал сильный грохот, донесшийся с того берега. Каменная стена, окружавшая его двор, не выдержала натиска потока и рухнула!

А дом? А вещи, накопленные годами? Сердце Ходжабекова запрыгало, он привстал на стременах, пытаясь сквозь тьму проникнуть взором туда, где рушилось его последнее благополучие.

В это время сквозь рев бурана и шум Аксая послышался женский визг.

— Это же голос Якутой! — дрожащим голосом произнес Ходжабеков. — Значит, в подвал набралась вода, затопило сундуки с вещами!

В саду мелькнул огонек. Ему показалось, что Якутой раздетая, разутая, с фонарем в руках бегает вокруг дома...

— Сейчас!!! — прокричал Ходжабеков, но не услышал своего голоса. Осыпая коня ударами плети, он помчался к реке. — Эх, пропало... Все богатство... Дом, имущество... — шептали его губы.

Плеть ударилась об воду, рассыпая брызги, сапоги залило водой. Вот вода уже по пояс. На поверхности виднеется лишь белая голова лошади. Он не видит берега, к которому плывет, видит лишь то исчезающий, то появляющийся огонек.

По мелькающим на берегу домам и деревьям Ходжабеков, наконец, понял, что попал в водоворот. Его понесло прямо на плотину, где торчали, словно крюки мясника, страшные колы — все, что осталось от размытого моста. Вот где верная гибель! Снова перед глазами появился тот зловонный, посиневший труп. Ходжабекова охватил ужас. Он судорожно дернул поводья. Лошадь споткнулась, и он кубарем перекатился через ее голову...

А могучий Аксай вставал на дыбы и, играя с бураном, шумел, как беззаботный, бесшабашный джигит.

В это время ветер, несущийся с гор, погнал с неба черные тучи. Показалась луна. Вышла — и заулыбалась. Эх, дикарь необузданный мой, Аксай, куда же ты так торопишься?

Часть третья

Кто же не хочет счастья

Глава первая

Воздух после дождей чист и прозрачен. На листьях деревьев ни пылинки, кусты и травы будто зазеленели заново. Но Куксай не синий — он мутный, глинистый, как напоминание вчерашнего ливня. Он спотыкается об огромные валуны и жалуется на сбою трудную жизнь.

Деревья, травы и все живое с нетерпением ждут солнца. Горы, подступившие с двух сторон к реке, будто вытянули шеи и тоже ждут солнца. Стройные ели и тополя по берегам Куксая выстроились; как на параде. Вся природа замерла, словно ожидая чего-то, на всем лежит печать торжественности и величия.

Торжественно выглядит и процессия, направляющаяся к могиле Бабакула. Впереди в черном чапане, подпоясанный черным платком, идет Джанизак-аксакал, за ним — Шербек и Нигора с цветами в руках. Нигора изредка поглядывает на Шербека, погруженного в свои мысли. На нем гимнастерка с белоснежным подворотничком, галифе, легкие хромовые сапоги. От всей его стройной фигуры веет силой и энергией. «Как, оказывается, к лицу ему военная форма», — невольно думает Нигора, и ей вдруг хочется погладить его сильные жилистые руки, дотронуться до плеча. Но тут же она спохватывается: идут на могилу дорогого человека, а она вместо того, чтобы думать о нем, несет в себе какие-то мелкие переживания.

В это время послышался голос Джанизак-аксакала:

— Вот мы и пришли.

Впереди виднелась густая роща карагачей. За ними возвышалась огромная чинара. Казалось, будто это отец гладит по голове своих детей.

Глядя на рощу, Нигора тихо сказала Шербеку:

— Бабакул-ата гуляет среди этих карагачей...

Шербек взял Нигору за руку и вдруг почувствовал, что она дрожит. Так, взявшись за руки, они и вошли на кладбище.

Здесь стояла какая-то особая тишина. На ветвях чинар и карагачей болтались разноцветные лоскутки.

— Что это? — спросила Нигора.

— Это называется темным прошлым, — ответил Шербек. — Вон видите курган среди зарослей кустарника? Это священная могила. Когда верующие приходят сюда молиться, они вешают эти тряпки, чтобы их скот не сглазили, а самих не попутал шайтан.

Они подошли к Джанизак-аксакалу. Он опустился на колени перед небольшим, заросшим травой холмиком, прочитал молитву за упокой души Бабакул-ата и провел по лицу руками.

Нигора осторожно присела у могилы, будто пришла наведать больного Бабакул-ата.

Долго сидели они молча, думая об этом удивительном человеке, который оставил после себя такой глубокий след в душах людей.

Наконец молчание нарушил Джанизак. Не отрывая взгляда от могилы, будто разговаривая сам с собой, он медленно проговорил:

— Это было его желание...

— О чем вы говорите, ата?

— Бывало, при встрече Бабакул говаривал: «Мы с тобой друзья, Джанизак. А не сделаться ли нам сватьями?» — «Разве молодые послушаются нас? Сделают, как захотят», — возражал я ему. Вот и сделали! Дай бог, чтобы жили вместе до старости. Но мой друг Бабакул… — голос Джанизака задрожал, — так и не увидел свадьбы детей. Только об этом и жалею. Эх, преходящий мир! — На глазах его появились слезы.

Нигора тоже приложила носовой платок к глазам. Шербек, чтобы не выдать волнения, отвернулся.

— Бабакул-ата у нас в сердце. Он как живой среди нас, — подбадривая старика, сказала Нигора. — И свадьба устраивается тоже по его желанию. Крепитесь, дедушка!

— Спасибо, дочка. Мертвые, говорят, не любят слез. Пусть порадуется дух Бабакула, мы должны устроить хорошую свадьбу, правильно я говорю, сын мой Шербек?

— Свадьбу справим настоящую, не тужите, аксакал.

Когда возвращались с кладбища, Шербек спросил Джанизак-аксакала:

— Что вы скажете, если мы поставим памятник Бабакул-ата?

Джанизак не понял. Что такое памятник? Спросить — неудобно. Но ведь Шербек не сделает плохого покойному Бабакулу, и старик ответил:

— Как знаете, вам виднее.

— Обязательно надо это сделать, — поддержала Нигора. Ее очень мучила мысль, что могила Бабакул-ата затеряется.

— В самом деле, — продолжал Шербек. — Сколько труда отдал Бабакул-ата нашему колхозу! Все животноводство вышло из загона благодаря его стараниям. Люди должны сохранить навсегда память об этом человеке. Мы поставим такой памятник, что могила святого затеряется в его тени.

— Тогда на это кладбище люди придут не поклоняться святому, а проведать Бабакул-ата, — заключила Нигора.

Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Под навесом Туламат и еще трое резали морковь для плова. Ножи их быстро стучали по доске, и она заполнялась тоненькими, как ниточки, дольками. Напротив девушки под развесистым ореховым деревом чистили картошку, оживленно переговариваясь. Рядом женщина раскатывала тесто, а раскрасневшийся хлебопек ловко доставал из горячего тандыра аппетитно пахнущие лепешки и бросал их на скатерть, расстеленную на земле. Роста он небольшого, поэтому ему приходилось подниматься на носки, чтобы достать до высокого тандыра. Сморщив разгоряченное лицо, он по плечо нырял в горячее отверстие, и Шербеку казалось, что этот маленький человек вдруг может весь исчезнуть в пасти тандыра.

— Не обожгитесь, — не выдержал Шербек.

Хлебопек вынул руку из тандыра, сдул пепел с края лепешки, лежавшей у него на ватном нарукавнике, и, улыбнувшись, ответил:

— Мы из железа сделанные, привычные. А вон тот не выдержал — душа сладкая, плачет.

Широкоплечий парень, сидевший на корточках спиной к Туламату и нарезавший лук, шмыгнул носом, кончиком рукава вытер глаза.

— Вы на моем месте не то что заплакали, зарыдали бы, — сказал он медленно, с трудом произнося слова.

Джанизак-аксакал заварил чай из большого самовара, стоявшего рядом с двумя внушительными кипящими котлами, и сказал Нигоре, которая уже присоединилась к девушкам, чистившим картошку:

— Пройдите с Шербеком в комнату, выпейте по пиале чаю, а потом будете помогать. Эй, кто там! — крикнул он с порога. — Несите горячих лепешек!

После завтрака на долю Шербека и Нигоры досталось подготовить места и накрыть стол. Они принялись за работу.

До полудня приглашенные родственники, близкие, знакомые — все побывали на свадьбе. Одних дареных баранов было более десяти. А фарфоровой посуды, одежды, ковров, разрисованных кошм, самоваров — целая комната набилась. Один старец вручил молодым целую юрту, приговаривая:

— Бабакул-ата был моим хорошим другом, пусть радуется его прах.

Юрту тут же поставили и украсили внутри коврами.

Кашка-тавские табунщики прибыли тоже не с пустыми руками. Каждый привез в своем хурджине по два бурдюка кумысу. Вручая кумыс, они скромно приговаривали:

— Чем богаты, тем и рады. Примите малое за большое.

Туламат, вместе с Джанизак-аксакалом принимавший гостей, приложил руки к груди:

— Рахмат[28], рахмат, ради Джанизак-аксакала и Бабакул-ата вы пришли навестить Сувана. Рады до небес вашему приходу.

Принимая подарки, Джанизак и Туламат передавали их кому-нибудь из стоявших рядом и рассаживали гостей, а потом спешили встретить новых. Среди гостей не было человека, кто бы не знал Туламата. Шутники-приятели приветствовали его: «А, усач, как дела, жив еще?», а старики здоровались степенно: «Здравствуйте, Палван».

Когда выдавалась свободная минутка, Туламат бросал взгляд на чинно восседавших жениха и невесту и, трогая Джанизака за локоть, шептал:

— Аксакал, взгляните, как хорошо сидят ваши дети.

Кто говорит, что в горах нет самодеятельности! Сначала все вместе спели «Свадебную». Потом чабан, приятель Суванджана, взял в руки най[29] и сыграл «Чули ирок»[30]. Здоровенный табунщик, молча сидевший рядом с Шербеком, вдруг не выдержал и одобрительно крикнул:

— Ты смотри, оживил най! Э, будь здоров, живи много лет!

В конце стола кто-то настаивал:

— Ирда, спой! Как можно не спеть на свадьбе друга!

Шербек нагнулся и увидел круглолицего, крепкого киргизского парня. Тот застенчиво постоял немного, взял в руки домбру и начал протяжную мелодию:

Говоришь: пой — спою,

Не сидеть же сложа руки.

Спою о девушках

В красных платьях, с тонкой талией.

Даешь ячменя — дай лошади,

Пусть ест с аппетитом, хрустя.

Выдаешь дочь — лишь за смелого,

Пусть расцветает она, как тюльпан...

Задорные слова песни то волновали самые тонкие струны души, то вызывали раскатистый смех. Когда певец кончил, со всех сторон раздались крики, аплодисменты.

Началось соревнование в искусстве пения. Близкие жениха состязались с близкими невесты.

— А ну-ка, покажи им, Кузыбай, — с этими словами парни, приглашенные женихом, вытолкали на середину худощавого чабана и сунули ему в руки блюдце.

Кузыбай застенчиво огляделся вокруг, кашлянул и начал спокойно тонким голосом:

Мелкие-премелкие речки,

Позевывающие годовалые жеребята,

Полетевшие вниз соколята,

Привет передайте любимой моей...

Парни сидели притихшие, песня взволновала их. Кузыбай приставил блюдце ребром ко рту и, словно рыдая, рассказывал о муках сердца:

...Осталось много родинок,

В сердце лишь вздохи,

Осталась моя любимая

С расчесанными до пояса волосами...

Шербек не мог оторвать глаз от Кузыбая, словно видел его впервые. Его поразило, что этот скромный, незаметный чабан знает такие чудесные слова, что у него такой сильный, приятный голос.

Песня окончилась. Зазвенели пиалы. Со всех сторон только и слышалось:

— Спасибо отцу твоему! Молодец!

— Кузыбай! Брат мой, не убивайся, пожалуйста. Как только Шербек приедет в твой кишлак, то тут же вышлет к тебе любимую, — не выдержал Туламат.

Девушки опустили глаза, а парни захохотали. Но после этих слов Кузыбай почему-то побледнел. Шербек почувствовал на себе его настороженный, брошенный исподлобья взгляд и расстроился. Почему? Разве он сделал ему что-нибудь плохое? «Наверное, просто показалось», — решил он.

Подали дымящуюся шурпу. За домом, на ровной поляне, разожгли костер. Туламат, выросший перед гостями как из-под земли, скороговоркой проговорил:

— Аминь! Пусть вместе живут до старости Айсулу и Суванджан, но не надеются сегодня на свадебный занавес. Пусть любуются друг другом. Да и мы хотим видеть молодых.

Все заулыбались. Конечно, времена сейчас другие.

А Туламат продолжал:

— Мои младшие братья и сестры, ну-ка, разомнем ноги. У кого огня не хватает — пусть подойдет к костру. Веселитесь, пляшите! Выводите в круг Айсулу и Суванджана. Таковы правила современной свадьбы!

Молодежь повставала с мест и двинулась к костру. Бубнист, подогрев на огне инструмент, вскинул его над головой — и в воздух посыпались, словно горошины, дробные звуки. Потом бубен охнул от сильного удара и снова залился трелью. Туламат расправил усы, сдвинул залихватски набок тюбетейку, поправил двойной поясной платок и, взмахнув длинным, широким рукавом черного халата, пошел первым по кругу. Смешно гримасничая, он подтанцевал к стройному пареньку, разносившему чай, и вытащил его на середину:

— А теперь утоли жажду людей своим искусством.

Парень с изящной талией будто только и ждал этого; он протянул Туламату чайник и пиалы, поднял руки и, щелкая пальцами, как кастаньетами, мелко семеня, легко пошел по кругу. Пройдя два раза вокруг костра, остановился возле белолицей, хорошенькой девушки, стоявшей рядом с Айсулу, и потянул ее за руку в круг. Девушка попыталась улизнуть, но Айсулу не пустила.

— Не станцуешь — знай, на твоей свадьбе я не поднимусь с места, — сказала она нарочито обиженным голосом.

Девушка растерялась и застыла в кругу.

— Давай «Кари наво»! — крикнул кто-то.

— Нет, лучше «Я опьянен, девушка». Ух, и танцуют же под нее! — крикнул другой.

Но паренек, что стоял у радиолы, не обратил на эти крики никакого внимания и поставил пластинку с танцем «Тановар». Девушка раскинула руки и поплыла, словно лебедь. Кто-то из сидевших возле костра затянул песню:

С горы высокой заяц драл,

Бежал за ним — проголодался, но не догнал...

— Значит, шурпа пошла не впрок бедняге, — пошутил кто-то.

— Обождите, скоро плов поспеет!

— Не мешайте танцевать! — призывал к порядку чей-то рокочущий бас.

Хохот оборвался. Белолицая девушка все плыла, словно лебедь, кокетливо поводя бровями-стрелками.

И снова послышался голос певца:

...Наедаюсь лишь мясом барана,

Жажду утоляю лицом этой девушки...

— Эй, братишка, придержи чувства! — грозно предупредил Туламат.

Девушка, танцуя, приблизилась к певцу, будто рассердившись на него, быстро закружилась и поплыла дальше. Кто-то глубоко вздохнул, кто-то шепотом заметил:

— Сама-то сладкая, будто конфета в китайской обертке.

На колючке сварил я обед,

Полюбил я бровей твоих взлет,

Полюбил я бровей твоих взлет,

Не отстану, даже если отец твой

Даст «от ворот поворот»... —

клялся певец. А белолицая, бросив на него взгляд свысока, будто говоря: «А ну-ка, поглядим», чуть заметно улыбнулась и, взмахивая руками-крыльями, подлетела к Шербеку. Со всех сторон захлопали. После Шербека пошла танцевать Нигора, потом Туламат, жених и невеста... В этот вечер неплясавших не было. Свадьба затянулась до рассвета.

Нигора вышла из дому. Лучи солнца были такие яркие, слепящие, что она не выдержала и зажмурилась. Повсюду были следы вчерашнего торжества. Вон под деревом лежит корноухий пес Джанизак-аксакала и, крепко зажав передними лапами свою долю от свадьбы — большую мозговую кость, усердно гложет ее. Под навесом на тонком паласе, положив голову на седло, заснул Туламат. Его богатырский храп разносится по саду, густые усы при каждом вздохе вздрагивают.

Невольно на память Нигоре пришла строчка из «Алкамиша»[31]:

Величавые усы его протянулись влево и вправо...

Потрудился он вчера: и плов готовил сам и гостей встречал. А парням, что обслуживали на свадьбе, ни минуты не давал покоя. Только и слышно было: «А ну-ка, подбрось, братишечка, дров в огонь», «Братишка, принеси-ка воды...» И сам не сидел на месте и других заставлял двигаться. А теперь спит так, что отрежь ему руку, ногу — не почувствует.

За навесом — два очага, рядом разместились два больших чугунных котла. На них вместо крышек наброшены скатерти. Будто прикрывшись платками, они тоже дремлют после тяжелого труда.

Нигора прошла через двор, отодвинула большое бревно от калитки и вышла на улицу. Долина Куксая иссиня-голубая. Наверху задумался Кашка-тав, опустив свою плешивую голову. Нигора тоже почувствовала во всем теле приятную усталость. Она зевнула и, поежившись, прошептала: «Холодно». Пожалела, что не надела жакет поверх атласного платья.

Спускаясь к реке, Нигора улыбалась, вспоминая вчерашнее веселье. Хорошая была свадьба! Хорошо, что жених и невеста не сидели за занавесом, как полагалось в старину. Они порхали, как ласточки, и всех веселили. Суванджан и Айсулу — дети этой свободной, гордой, чудесной природы. В них есть что-то от этих высоких гор, упирающихся в синее небо, от вечнозеленых елей, от прозрачного Куксая. Они дети своего времени, сердца их не знали ран. Потому-то обычаи седой старины не стали преградой для их ликующей любви. Посмотрите-ка, после свадьбы, проводив часть гостей, а часть уложив спать, они отправились на свое стойбище за Кашка-тавом. Им даже и в голову не пришло, что по правилам так делать не полагается. Живите долго, птицы свободные!

Когда Нигора, умывшись речной студеной водой, возвратилась в дом, Туламат и Шербек уже встали и разговаривали с табунщиком Юлдашем. Юлдаш, прихрамывая, подошел к Нигоре и подал руку. Увидев его бледное вытянутое лицо, покрасневшие и полные слез глаза, девушка с тревогой спросила:

— Не выспались?

— Э, дочка, уже два дня не знаю, что такое сон.

— Этот хромой и в детстве был плаксой, — вставил Туламат. — Не паникуй. Поправится парень!

— Что случилось? — участливо спросила Нигора.

— Наши местные жеребцы и то лучше были. Попробует какая-нибудь кобыла отбиться от табуна — пригонит так, что любо было посмотреть...

Нигора, закусив губы, отвернулась.

— Этот проклятый Пангал постарел, что ли, хоть весь табун разбредись, ему нет дела. Да пусть околеет этот породистый! Братишка Шербек, верни его на завод!

— А что с вашим сыном, Юлдаш-ака? — снова повторила Нигора.

— Вот из-за этого Пангала он и пострадал...

Ничего не понимая, Нигора взглянула на Шербека. Джанизак-аксакал, прислушивавшийся к разговору, разозлился:

— Да говорите же толком, в чем дело! Только и слышишь — Пангал да Пангал...

— Вся беда именно в этом Пангале, дай бог вам здоровья, аксакал, — сложив руки на груди, сказал Юлдаш. — Если бы Пангал, как Акял...

— Да он помешался на Пангале! — съехидничал Туламат.

— Туламат, а ты помнишь Акяла, который на козлодрании во время юбилея Узбекистана прорвался сквозь тысячу лошадей и первым принес козла? Вот его можно было назвать вожаком. Вы говорите, что у этого Пангала золотая медаль за скачки, но куда ему до Акяла! Да что это за жеребец, который не может стеречь свой табун!

— Ну, хорошо. Пангал, оказывается, лодырь, но что он плохого сделал твоему сыну?

— Что сделал! В ночь, когда прошел ливень, четыре кобылицы вместе с годовалыми жеребятами отстали от табуна. Сын искал их всю ночь, промок до нитки, пригнал только перед рассветом. Вернулся и свалился. Если бы Пангал не был бестолковым вожаком, то не оставлял бы четырех кобылиц и не заставлял бы нас так страдать...

Нигора не знала, смеяться ей или огорчаться, поэтому она молча взглянула на Шербека и продолжала чертить носком туфли по земле. Шербек шепнул:

— Бедняжка Пангал!

Туламат, изобразив на лице удивление, молча глядел в рот Юлдашу, а когда он кончил, уперся руками в бока и, затаив смех в дебрях усов, сказал:

— Юлдаш, я хочу дать тебе совет.

— Какой?

— Подать в суд на этого Пангала....

— От тебя, усач, ни на этом, ни на том свете хороших слов не жди! Тебе лишь бы посмеяться!

Нигора, еле сдерживая смех, успокоила Юлдаша:

— Не расстраивайтесь, ака, ваш сын, вероятно, немного простыл. Сейчас поедем.

— Седлайте коней, Туламат, я поеду с вами, — сказал Шербек.

— Хорошо, братишка. В пять минут все будет готово. А по-немецки — айн момент!

— Вот тебе и усач, даже немецкий знает, а! — удивился Джанизак.

Когда всадники отъехали, Джанизаку вдруг стало грустно. Еще когда шли приготовления к свадьбе, им овладела растерянность, не давали покоя мысли о предстоящем одиночестве.

Сын Джанизака в первые дни войны ушел на фронт и не вернулся. Единственным утешением стала маленькая внучка Айсулу. Невестка долго ждала мужа, все надеялась на чудо. Джанизаку стало жаль молодую женщину, и он разрешил ей устроить свою судьбу. Зачем же чахнуть молодой жизни! Невестка вышла замуж. Взяла с собой и маленькую Айсулу. Но жизнь бедняжки оказалась короткой, вскоре она умерла, и Джанизак взял внучку к себе. Айсулу росла, и старик часто думал про себя: «Скоро она станет чьей-то подругой жизни, разве она может быть мне опорой?»

Вот и настало это время, и на старости лет он остался один-одинешенек.

Проводив взглядом последнюю лошадь, скрывшуюся за скалой, Джанизак медленно направился к дому. Еще вчера здесь раздавался веселый смех Айсулу и ее подруг. Сегодня дом пустой, будто вымер. Джанизак вздохнул. Вокруг его глаз сгустились морщины.

«Верно говорят: в сердце у отца — ребенок, сердце ребенка — в поле», — подумал старик, усаживаясь во дворе под навесом.

«А что, если отказаться от должности лесника и пасти скот вместе с зятем? — подумал он. — Все же был бы вместе с моими ребятами». Но тут же начал сомневаться: помешает их сладкой жизни, юному веселью. Вот если бы они сами предложили... Но им и в голову не приходит. Кривая редкая бороденка Джанизака задрожала. Кончиком поясного платка он вытер глаза. Ладно... пусть живут много лет. Пусть увидят внуков, правнуков. Нет, он не винит их ни в чем. Ладно, пусть попробуют пожить одни. Может, после станут умнее. А если все-таки сказать им? Тогда... тогда кто же будет приглядывать за этими деревьями? Джанизак посмотрел на горную алычу, ветви которой гнулись под тяжестью плодов. А за алычой яблони... Он сам их сажал, прививал, растил. Часть жизни, любовь свою отдал он этим орешинам, горной алыче, урюку, всему, что растет в горах. В те тяжелые военные годы, когда несчастье свалилось на его голову, он бродил по горам один и рассказывал свое горе вот этим деревьям. Ему казалось, что они слушают и понимают его. А теперь, в хорошие дни, разве он может бросить своих друзей? Так и не добравшись до дна своих размышлений, Джанизак встал и пошел бродить среди деревьев.

Глава вторая

Юлдаш, Нигора, Шербек и Туламат, отъехав от берега Куксая, стали взбираться на гору Черной птицы— Каракуш. Сначала их встретила роща гладких, как тело девушки, краснокорых деревьев четан, потом пошли заросли белесого, словно ноги павлина, кустарника, редкий ельник, за которым открылась большая поляна, заросшая мелколистной травой, которая будто ползет, прижимаясь к земле. Нигора заглянула вниз, туда, где на глубине сотен метров несется горный поток, и зажмурилась.

Там, в глубине, голые черные скалы, только кое-где буйно цветет явяпрок — вражий лист. «Придумали же люди название, — подумала она, — действительно, эти растения похожи на солдат, выстроившихся с пиками в руках».

Чем выше они поднимались в гору, тем тяжелее было ехать. Нигора чувствовала боль в пояснице, а ноги будто налились свинцом. Наконец из-за плеча Юлдаша, прокладывавшего дорогу, на северном склоне горы она увидела четыре палатки, выстроившиеся в ряд. Послышался лай собаки. Возле одной палатки показалась женщина. Приложив руку ко лбу, она старалась разглядеть приближавшихся.

Юлдаш, всю дорогу не проронивший ни слова, оживился, когда подъехали к стойбищу. Он расправил сгорбленные плечи и молодцевато спрыгнул с лошади.

Нигора вошла в палатку и невольно застыла у порога: на одеяле метался красный как мак юноша. А рядом, бессильно разбросав ручонки, лежал маленький ребенок с пожелтевшим, осунувшимся личиком. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. В сердце Нигоры закралось чувство страха.

— Здесь не один, а двое больных, — сказала она Юлдашу, вошедшему следом за ней в палатку.

— Внуку-то сейчас уже лучше, а вот Юнус напугал нас, всю ночь стонал и горел как в огне. Ты, дочка, дай ему какого-нибудь лекарства, вылечи побыстрей, — попросил Юлдаш.

Нигора стала осматривать Юнуса, покорно выполнявшего все ее требования. При этом ей вспомнился покойный Бабакул-ата, который от боли метался по паласу. Старика прикончил длительный бруцеллез. У Юнуса тоже сильно ломит руки и ноги. «Нет, не может быть, — подумала Нигора. — Наверное, просто сильно простыл. Нужно проверить кровь». Скрыв беспокойство, она сказала Юлдашу:

— Ничего, поправится ваш сын.

Туламат, молча сидевший в углу и наблюдавший за действиями Нигоры, после этих слов оживился:

— Ну вот, видишь, что говорит доктор? А ты, верующий, наверное, подумал, что сына твоего черт попутал, а? Юнус твой крепкий парень. Нигора даст ему лекарство, завтра же он подскочит и будет бегать. А ты уже и размок, как булка в воде. Давай-ка кумыс, которым собирался угостить, нам пора ехать к овцам.

— Нам ничего не нужно, не беспокойтесь, — сказал хозяевам Шербек, укоризненно посмотрев на усача.

— Как это не нужно? Нужно! Этот длинный себе на уме: «Пролью разок слезу, подумают, что я бедный, и уедут впустую...»

Слова Туламата даже у больного Юнуса вызвали смех.

— Ах, чтоб собаки слизали твои усы! — притворно сердито сказал Юлдаш.

Ребенок вздрогнул и проснулся от голоса деда. Увидев шприц в руках Нигоры, он сморщил губки и заплакал.

— Вот, пожалуйста, самому-то неудобно реветь, так внука заставляет, — заметил Туламат.

На этот раз и Нигора, не выдержав, прыснула в сторону.

— Ой, миленький мой, это не для тебя! — Она поспешно спрятала шприц за спину.

Юлдаш взял маленького и прижал к груди.

— Этот усач такой от природы. Не обращайте на него внимания, дочка. Помню, однажды на козлодранье упал я с коня, лежу, вою, разбитый весь. Этот человек, — Юлдаш кивнул в сторону Туламата, — пришел справиться о моем здоровье. Не успел войти и знаете, что говорит? «Посмотрите, как он разлегся на одеялах в семь этажей. У тебя же кости целы! Вставай!» И как потянет меня за руку. «Жди недоброго от друга», — правильно, оказывается, говорят», — подумал я тогда.

— Что плохого я сделал? — Туламат, как петух, вытянул шею. — А кто взвалил тебя на спину и, как ребенка, понес к лекарю-табибу? Кто тебя вытянул за ноги из мучений?

— Ладно, ты, ты!

— То-то! Не заглатывай половину, и об этом рассказывай...

Закончив осмотр Юнуса, Нигора занялась ребенком. Ее беспокоили хрипы в легких мальчика и сильные приступы кашля.

«Куда же я уеду, бросив их на произвол судьбы?»— подумала она, выходя из палатки помыть руки. Невдалеке, на тенистом склоне Каракуша, лежал снег, будто сошедший с недалекой вершины. Уринбуви, жена Юлдаша, принесла воды и стала поливать Нигоре на руки. Нигора спросила:

— Вы, наверное, оставили ребенка без присмотра, и он поел снега?

— Нет, что ты, милая, даже близко к снегу его не подпускала. Все зло в этой палатке.

Когда Нигора вошла обратно в палатку, то сразу же поняла, в чем дело: из огромной дыры в потолке видна вершина Каракуш.

— Когда приезжал Ходжабеков, я пересчитала на его глазах все дырки в палатке, — донесся голос Уринбуви, хлопотавшей у очага. — В амбаре стоят новые палатки и покрываются пылью, а ему жалко выдать для членов артели. Я его как следует отчитала, — разгорячилась Уринбуви. — Так и сказала: «Вы жалеете новую палатку, а людей вам не жалко». А он лежал себе на почетном месте, облокотясь на подушку, и пил кумыс...

Нигора незаметно покосилась на Шербека, словно говоря: «Это касается вас». В ответ Шербек молча вынул из кармана авторучку, блокнот и записал: «Две новые палатки для Юлдаш-ака».

— Моя Уринбуви, когда разойдется, не пожалеет и родного отца, — недовольно заметил Юлдаш.

— А ты, наверное, не знал, куда усадить председателя, приговаривая «раис-ака»? Ходжабеков не только пил твой кумыс, но и отнял у тебя зрение. Он все еще в горах?

— Кто знает, — неохотно ответил Юлдаш. — На днях, когда я гнал обратно табуны, он направлялся в сторону Куксая...

Юлдаш что-то слышал о распрях между Ходжабековым и Шербеком, но события в Аксае его не очень интересовали — ведь ему почти круглый год приходилось жить далеко от кишлака. «Хозяева ссорятся между собой, а мне-то какое дело! — думал он. — И хорошее и плохое — все, что есть в Ходжабекове, — все его». И по стародавней привычке, когда спускался в кишлак, всегда оставлял в доме председателя бурдюк кумыса: как не уважить начальство!

Теперь ходят слухи, что Ходжабекова освободят от работы, а вместо него будет Шербек. Ему, Юлдашу, все равно. В народе так говорят: если хороший председатель, то будет есть свой хлеб, если нет — будет есть свою собственную голову.

Все равно лучше председателя Назарова, что был до войны, трудно найти. Уж на что хороший был человек, но и тот провинился в чем-то...

Когда Шербек собрался уезжать с Каракуша, он обратился к Юлдашу, как бы советуясь:

— Видимо, нам все-таки придется стричь помесных ягнят. Шерсть у них густая, длинная, им будет жарко. К тому же вот-вот созреет репей, будет прилипать к шерсти и испортит ее. Поэтому завтра же начнем стрижку. Первой будет отара Суванджана. Что вы скажете на это?

— Правильно решил.

— А что, если ваши табунщики помогут нам в этом деле, чтобы закончить побыстрее? Мы соберем всех чабанов, а вы приведете табунщиков.

— Да, конечно... но Юнус и внук... Как же я брошу больных?

— Эх ты, плакса! — вступил в разговор Туламат. — Нигора-то остается, и Уринбуви здесь. А присмотреть за табуном может сын соседа, что еще тебе надо?

— Да ладно уж, присмотрим сами! — бросила Уринбуви, укоризненно взглянув на Юлдаша.

Юлдашу не оставалось ничего другого, как согласиться.

Нигора, стоявшая у входа в палатку, в последний раз прощально махнула рукой Шербеку. Этот жест показался ей символическим. Она прощалась не только с ним, но и с той затаенной целью, которая привела ее сюда. Ведь если признаться себе самой, то, отправляясь в горы, она думала больше всего о том, чтобы побыть с Шербеком. А вот этот хурджин, который лежит сейчас у ее ног, наполненный различными капканами и мышьяком, взяла больше для отвода глаз.

Но теперь, после осмотра сына Юлдаша, она поняла, что нужно немедленно заняться ловлей грызунов. Дело в том, что в нынешнем году в горах одновременно заболели бруцеллезом табунщик и три чабана. Может быть, они поели мясо одного барана или пили молоко одной коровы, болевших бруцеллезом? Но этого быть не могло, потому что жили они далеко друг от друга. Тогда Нигора сделала предположение, что пищу заразили грызуны. Чтобы подтвердить это, нужно их изловить и исследовать. Да, сегодня же она начнет с этого стойбища: расставит везде капканы и попросит Юлдаша, чтобы застрелил одного сурка.

Шербек и Туламат, оставив в стороне вершину Каракуш, вступили на тропинку, извивающуюся между скалами, похожими на кривые зубы пилы. Это опасное место чабаны называют «Одамхор» — «Людоед». В давние времена, как гласит предание, объединились люди и сбросили в пропасть людоедов, которые не давали им покоя. А людоеды, пытаясь выбраться из пропасти, скребли когтями и вылизывали языками горы, превратив их в острые, зубчатые скалы.

Шербек невольно подумал: «Когда проезжаешь такие страшные места, начинаешь понимать, почему в горах так много священных могил, которым поклоняются чабаны. Ведь жизнь чабанов и табунщиков в горах постоянно подвергается опасности, и люди ищут опору для души, защиту от грозных сил природы».

Наконец Одамхор остался позади. Пошли невысокие плоские горы, покрытые густой влажной зеленой травой. Копыта лошадей чавкают, шлепая о мокрую землю. На теневой стороне гор лежит снег. Там, где он подтаял, — ковер из фиалок. Там, где сбежала снежная вода, — желтые, как наперсток, тюльпаны.

Вдруг раздался резкий, пронзительный свист. Конь Шербека от испуга присел. Туламат натянул поводья, сорвал с плеча ружье и обшарил взглядом горы. И снова в нескольких местах сразу раздался свист. Туламат спрыгнул с лошади, опустился на колено и стал во что-то целиться. Может, вы подумаете, что Шербека и Туламата окружили разбойники? Нет, это свистели сурки. Они похожи на сусликов, но величиной с зайца, и питаются, как зайцы, зеленью. Один из зверьков, как часовой, дежурит. Он-то и поднял тревогу, завидев всадников.

— Скрылись, паршивцы, — поднимаясь с колена, с сожалением сказал Туламат.

— Не могли уж подождать, пока выстрелите, — пошутил Шербек.

Когда выехали на залитый солнцем склон горы, среди просторного зеленого ущелья увидели отару. Овцы и ягнята белоснежные, будто на подбор. Человеку, глядящему сверху, они кажутся белыми гранеными камнями на зеленом ковре. Вдруг послышалась грустная, заунывная мелодия. Где они ее слышали?

Э-э, да это же Кузыбай! Это его голос! Перед глазами Шербека предстала картина вчерашней свадьбы, пир вокруг костра, худощавая, стройная фигура и большие скорбные глаза молодого певца.

Унылая, горькая мелодия словно поднималась вместе с туманом из ущелья и преследовала их:

Мелкие-премелкие речки,

Позевывающие годовалые жеребята,

Полетевшие вниз соколята,

Передайте поклон возлюбленной моей...

— «Передайте поклон возлюбленной моей», — прошептал Шербек. Перед его глазами, всплыла палатка на склоне горы Каракуш и Нигора с поднятой для прощального приветствия рукой.

А из ущелья все доносилось:

Расчесав волосы, положив на плечи,

Осталась сладкая, любимая моя...

Глава третья

Колхозный шофер Джалил даже не повернул головы к дояркам, выбежавшим на шум подъехавшей машины. Он с грохотом сбросил пустые бидоны на землю, нырнул в кабину, и машина, заурчав, укатила. Женщины, привыкшие видеть Джалила всегда веселым и разговорчивым, глядя друг на друга, недоуменно пожимали плечами: «Что это он, с левой ноги встал, что ли?»

Нет, с утра у Джалила было превосходное настроение, потому что он собирался ехать на свадьбу своего друга Суванджана. Но когда он пришел к механику отпроситься на пару дней, тот не разрешил: нет замены.

И сейчас, по дороге, вспомнив разговор с механиком, Джалил еще больше насупился. «Сел бы вместо меня за баранку, ничего бы не случилось!» — подумал он.

Однако, несмотря на плохое настроение, Джалил все же не забыл о своей машине: разве можно на такой грязной развалине появиться в кишлаке! И он повернул к речке.

После вчерашнего ливня погода прояснилась, но Аксай все еще был разбухший. Обливая машину из помятого ведра, Джалил вдруг заметил, что невдалеке, в низине, где вода залила берег, неподвижно стоит оседланный белый жеребец. Сердце Джалила екнуло, будто что-то предчувствуя. Он сел за руль и направился прямо к жеребцу. Несмотря на приближение машины, тот стоял как вкопанный, угрюмо опустив голову. Не шевельнулся, даже когда Джалил медленно подошел и ухватил поводья. Ему показалось, что их кто-то держит. Глянул вниз — в зарослях мяты по пояс в воде лежит человек. Джалил, никогда не видевший покойников, от испуга заорал во все горло. Старик, возвращавшийся с базара, заслышав крик, подъехал к Джалилу на своем ослике.

Старик сразу узнал белого жеребца.

— Да это же конь Ходжабекова!

Теперь и Джалил вспомнил, что не раз видел Ходжабекова на этом коне.

Старик сполз с ослика, подошел к покойнику и перевернул его лицом кверху. «Да, это Ходжабеков», — подтвердил он, хотя лицо покойника было разбитое и распухшее до неузнаваемости.

Вдвоем они оттащили Ходжабекова подальше от воды.

Старик три раза кряду прочел молитву, а потом сказал:

— Хороший был человек покойник.

— Э, дедушка, а что в нем хорошего? Правильно говорят, если сделаешь плохое другому — оно к тебе же и возвратится!

— Ой-ей-ей, нельзя говорить так об усопших, сынок, грех! У человека, живой ли он, мертвый ли, на плечах обязательно сидят два ангела. Они все заносят в книгу записей его поступков. И вот, когда пробьет его час и человек умрет, то пришедшие прочесть молитву за упокой души всегда говорят: «Хороший был человек покойник», чтобы душа его попала в рай, — наставительно разъяснил старик.

— Ну, а если он плохой, все равно нужно говорить: «Был хороший»?

— Все равно.

— Тогда выходит, что бог любит липовых свидетелей.

— Ой-ей-ей, сынок, не забудь, что ты мусульманин.

Джалил подрулил машину. Нарвал травы и расстелил в кузове. Вместе они положили Ходжабекова в машину и, захватив коня и ослика, двинулись в Аксай.

Как только странная процессия появилась на улице кишлака, мгновенно разнесся слух, что нашли труп Ходжабекова. У больницы собралась толпа, откуда-то появился Саидгази. Выбежал Акрам и здесь же, в кузове, стал делать Ходжабекову искусственное дыхание.

Толпа замерла в молчании. Через несколько минут послышался голос Акрама:

— Ходжабеков жив.

Вернувшись из больницы, Саидгази печально скользнул взглядом по табличке на двери кабинета с надписью «Председатель» и направился в бухгалтерию. Переворошил бумаги на столе, но работать не мог.

Когда Ходжабеков исчез из Аксая, это его обрадовало. И во сне и наяву он просил всевышнего, чтобы Ходжабеков так и не возвратился, пропади он пропадом. Давно он так не верил в бога, как в эти дни. И вот Ходжабеков появился снова. Что же теперь будет?

Стемнело, а Саидгази все сидел за столом, подперев голову ладонями, уставясь в одну точку. Вдруг ему показалось, что кто-то назвал его по имени. Он испуганно обернулся. Из темноты вынырнул парнишка с торчащими во все стороны, как колючки, волосами. Саидгази узнал Тухтасина, которого недавно устроил работать на свиноферму.

У Тухтасина шея тоненькая, видимо, поэтому его голова, когда он говорит, раскачиваясь из стороны в сторону, валится то на один, то на другой бок.

— Свинарь... этого самого... нет человека... — пробормотал Тухтасин.

— Так что ты от меня хочешь? — оборвал его

Саидгази и тут же испуганно подумал: «Сейчас я не должен так разговаривать».

— Вы видите, какое сейчас время. Неспокойное. Ноту послали США. Читали? — сказал он неожиданно. Саидгази любил вставить в разговор что-либо из политики и оглушить человека, как неожиданно сорвавшаяся с крыши черепица.

Тухтасин впал в смятение, не зная, что ответить. Уставившись на Саидгази, он помотал головой.

А Саидгази только этого и ждал. Он ткнул пальцем в комсомольский значок на груди парня:

— Йе?! И это будучи комсомольцем, в авангарде молодежи?!

Тухтасин, щеки которого пылали от стыда, не поднимал глаз.

А Саидгази, молодцевато расставив ноги в брезентовых сапогах, заложив руки за спину и вперив победоносный взгляд в Тухтасина, поучительно продолжал:

— Неспокойно в мире, друг! Недавно чанкайшистские разбойники захватили наш танкер «Туапсе». Кто знает, что будет завтра. Поэтому нужна бдительность и еще раз бдительность!

После этих слов Саидгази хотел отпустить парня, но вдруг вспомнил, зачем тот пришел.

— Вы знаете, что бывшему председателю, утвержденному народом, плохо?

Тухтасин закивал головой, будто говоря: «Знаю».

— А новый, еще не утвержденный наш председатель прохлаждается в горах. И это, наверное, известно вам?

Тухтасин в этот момент вырос в собственных глазах. Еще бы! Такой человек, как главный бухгалтер, глаза и уши, совесть колхоза, делится с ним, как с равным. Хотя он и не понимал толком, куда клонит Саидгази, но утвердительно кивал головой.

— Вот вы говорите, что исчез свинарь. А что я могу сделать? Я, как и вы, простой колхозник. У меня нет прав председателя, чтобы принять действенные меры. У нас не один, а целых два председателя. Вполне достаточно. Два председателя — двоевластие! Хе-хе-хе! Не правда ли?

После смеха Саидгази и Тухтасину то, что сказал бухгалтер, показалось забавным. Ведь были же в истории такие случаи!

Увидев, что Тухтасин собирается уходить, Саидгази деловито спросил:

— Надеюсь, свиньи не остались без присмотра?

— Там мой младший брат...

— Как дополнительная нагрузка?

Тухтасин снова мотнул головой.

— Эх, и молодцы! Комсомольцы такими и должны быть! Хорошо. Пока присматривайте, а как появится один из двух председателей, я доложу...

А через несколько дней в кишлаке Аксай произошло событие, которое заставило Саидгази задуматься больше, чем воскрешение Ходжабекова.

Глава четвертая

Шербек проснулся от холода. Он был накрыт черным ватным халатом, поверх халата еще и одеялом, но все равно почему-то промерз.

С трудом пробивается рассвет, но, кроме Шербека, все уже на ногах. Туламат и Суванджан бродят по загону. Они отделяют длинношерстных ягнят и связывают их вместе веревкой.

Потом Суванджан начинает точить ножницы, от усердия высовывая кончик языка каждый раз, когда лезвие касается точильного камня. Он выглядит молодцевато, будто всадник на козлодрании: поверх сапог надеты зеленоватые брезентовые штаны, на голове белый войлочный колпак, на поясе висит длинный нож в ножнах. Тут же на корточках сидит Туламат. Он мастерит из палок треножник для весов.

Шербек направился к роднику, чтобы умыться, и встретил Айсулу. Может, из-за тяжести двух полных ведер круглое, цветущее лицо ее пылало. «Счастливый, оказывается, Суванджан, здорово похорошела его жена», — подумал он и предложил помочь донести ведра. Айсулу еще больше зарделась и поспешно возразила: «Что вы, я сама».

Родник, кипя и волнуясь, выбивался из-под двух пожелтевших валунов, облокотившихся друг на друга. На дне его желтоватые и красноватые камешки, шальная вода будто вырвала их из самого сердца горы и раскидала по всему пути.

У самого берега расцвел куст шиповника. Шербек глубоко вдохнул сладкий аромат, и ему вспомнились кусты белых роз, что растут у него под окнами. Однажды он увидел белые розы в руках Нигоры и сейчас же посадил кусты таких же роз у своего дома.

Где-то невдалеке раскатисто застрекотал «горный дехканин» — так в народе называют сороку. Перетаскивая орехи, семена кустарников и деревьев, она по пути теряет их, а потом в горах, в самых неожиданных местах появляются рощи и заросли кустарника.

Услышав голос птицы, Шербек вздрогнул от неожиданности и быстро скинул халат.

— Ой-ей-ей! Недаром так и назвали этот родник! До чего же холодная вода!

Когда Шербек поднялся к стойбищу, там уже собрались чабаны и табунщики. Юлдаш и Кузыбай тоже были здесь.

Суванджан обрадовался приезду помощников. Он быстро расставил их по местам, и работа закипела.

— Ну-ка, братишка, взвесь-ка!

Это первым подошел к весам Туламат.

Шербек взял узел с шерстью из его рук и подвесил на крюк треножных весов.

— Двести пятьдесят граммов.

— Я думал, не меньше двух с половиной килограммов. Смотри-ка, ну, настоящий пух, а? — Туламат вывалил шерсть в канар и отобрал среди связанных ягнят одного, у которого шерсть была подлиннее и погуще, чем у остальных.

Кузыбай развязал остриженного ягненка, тот поднялся на дрожащих ногах, постоял в растерянности, потом, подпрыгнув, помчался разыскивать мать.

— Рад без памяти, что освободился. Смотри, как улепетывает, — сказал Кузыбай, провожая взглядом убегающего ягненка.

— Шербек, пиши, сынок, — сказал Юлдаш, глядя на металлическое клеймо лежавшего перед ним ягненка. — Сорок два, сорок пять...

Шербек записывает в тетрадь номер ягненка и фамилию того, кто стрижет.

— Белый, — диктует Юлдаш.

Шербек в графу «Цвет» записывает «Белый».

Юлдаш измеряет линейкой шерсть у лопатки ягненка:

— Семнадцать!

Шербек записывает.

Юлдаш, положив ножницы, что-то подсчитывает, загибая пальцы.

— Ты что подсчитываешь? — спрашивает Туламат.

Тебе не обязательно знать.

Юлдаш обращается к Шербеку:

— Сынок, вы сказали, что десять килограммов — это восемь сотых трудодня?

— Да.

— А если настригу двадцать килограммов, то запишете одну и шесть сотых трудодня?

— Совершенно верно.

— Я так и знал, длинный, что ты уже подсчитываешь доходы, — заметил Туламат.

— А тебе какая забота? Ты слышал когда-нибудь такое: «Каждому по труду»? Потрудился — и получу согласно труду...

— Туламат-ака расстроен, что не может угнаться за вами! — рассмеялся Шербек. — Ну-ка, Юлдаш-ака, покажите молодежи, как нужно работать. Кузыбай, Шавкат, принимайте вызов!

— Могу их научить не только ягнят стричь, — разгорячился Юлдаш. — Эх, Туламат! Только одного остриг! Под твоими усами можно разбить шалаш и выспаться в нем!

— Ай, молодец! Здорово вы его! — с восторгом закричали вокруг.

Время приближалось к полудню, когда появился Камбар со своей отарой. Глядя на растянувшуюся отару, Шербек подумал: «Первый раз после смерти Бабакул-ата мы нарушаем его метод. Бабакул никогда днем, а если было возможно — даже вечером, не пригонял в кочевье отару, которая паслась на лугу. Он говорил так: «Нетронутая трава овце жир прибавляет. Поеденная трава — болезнь прибавляет».

А ведь это действительно так. Если отара пасется все время в одном месте или все время возвращается в кочевье, то гельминтоз, который содержится в навозе больной овцы, попадает на здоровую.

Сегодня по необходимости пришлось нарушить правило, оставленное в наследство Бабакулом. Если не освободить ягнят, родившихся весной, от шерстяной одежды, то они будут плохо расти. К тому же колхоз должен получать прибыль от этих ягнят. Если настричь с каждого по килограмму шерсти, то это чистыми деньгами пятьдесят тысяч рублей... Раздумывая так, Шербек будто убеждал Бабакул-ата, сидевшего напротив.

Камбар, поставив палку у палатки, подошел и поздоровался со всеми за руку. С его худощавого, загорелого лица не сходила улыбка. Ловко сидящая на его стройной фигуре одежда, большой нож в отделанных медью, сияющих ножнах на боку — все это придавало его облику щеголеватость, свойственную молодым джигитам.

Айсулу позвала обедать. Все расселись около очага, и Юлдаш разлил в пиалы кумыс, привезенный табунщиками. Когда он протянул пиалу Камбару, Туламат не выдержал:

— Давай тяни, братишка, пожелай, чтобы душа дяди Юлдаша попала в рай...

— Типун тебе на язык! Это живого человека-то...

— Посмотрите, он не хочет попасть в рай! — скривил губы Туламат.

После третьей чаши кумыса тело Шербека раскалилось, он слышал, как бьется кровь в висках.

«Мы здесь веселимся, глядя на поединок Туламата и Юлдаша, а что там с Нигорой?» — задумался он. Взгляд его упал на Айсулу. Она, засучив рукава, повязав голову косынкой, хозяйничала у очага. На голых, крепких руках позвякивали браслеты. Айсулу легко подняла котел, из которого валил пар, и поставила его на землю. Затем присела рядом на корточки. Помазав кислым молоком лепешки, лежащие на скатерти, стала быстро лепить их к стенкам горячего очага.

— Вот это новость! — сказал Шербек.

Сидевшие повернулись и посмотрели в ту сторону, куда глядел Шербек.

— Это все выдумки Айсулу, — с теплой улыбкой сказал Суванджан. — Раньше запасались лепешками из кишлака сразу на пару недель. Но разве сравнишь черствый хлеб с горячим?

— Сначала давай попробуем горячей лепешки, а потом хвали, — бросил Туламат.

— Да, верно, после вместе будем хвалить, — согласились все.

Обрадованный Суванджан крикнул:

— Сулув! Лепешки поспели?

— Сейчас вынимаю, — усмехнулась Айсулу.

— Шер-ака записывает себе в тетрадь, как ты печешь лепешки в каменном очаге, — пошутил он. — Попалась на карандаш!

Айсулу принесла лепешки в плетеной круглой корзине и высыпала их на скатерть.

— Это правда? — Она удивленно взглянула на Шербека.

— Правда.

«А почему действительно не написать об этом? — подумал он. — Почему мы пишем о разведении тонкорунных овец и приспособлении их к горным условиям, а не пишем о людях, которые разводят этих овец, об их бытовых условиях на пастбищах? Вот, например, выпечка лепешек в каменном очаге...

— Правда напишу, — сказал Шербек полусерьезно, полушутя.

Айсулу стала разливать шурпу. На большом глиняном блюде принесли баранье мясо, нарезанное кусочками курдючное сало.

После крепкого кумыса ароматное вареное мясо и дымящаяся шурпа показались всем необыкновенно вкусными.

— Пусть руки твои не знают болезни! Дай бог тебе хороших детей! — приговаривали они по адресу хозяйки.

После обеда работа опять закипела. Все были так увлечены, что не заметили, как погас день. Уже в сумерках остригли последних ягнят из отары Суванджана. Теперь можно было переходить на другое стойбище.

Снова в очаге заплясал огонь. Теперь у котла хозяйничает Туламат. Заправив полы халата за поясной платок, засучив рукава, он приобрел необыкновенную ловкость и легкость. В руках у него шумовка. Из черного, прокопченного чугунного котла, что стоит на огне, брызжет вода и, попадая на головешки, шипит, будто сердится.

— Эй! Куда? — закричал Туламат, увидев, что табунщики и Кузыбай вдруг поднялись и засобирались.

— Ты же знаешь, какая дорога, доехать бы до темноты, — ответил Юлдаш.

— Неужели вы бросите готовый плов?

— Извини, друг, на этот раз. Если уж объешься и у тебя застрянет в горле, оставишь шумовку плова на завтра.

— А ты куда торопишься, Кузыбай? Шавкат остается, и ты оставайся заодно с ним, — умоляюще сказал Камбар.

— Разве тебя кто-нибудь ждет в стойбище, расчесывая кудри, сотни раз заглядывая в зеркало? — поддержал Туламат.

Кузыбай помрачнел, но попытался улыбнуться:

— Братишка остался один...

Когда Кузыбай и табунщики отъехали, Камбар, запихивая шерсть в канар, усмехнулся:

— Ну и бес же Туламат-ака! Как подковырнул! — Камбар явно был доволен.

Шербек вспомнил грустные глаза Кузыбая, и ему стало жалко парня.

— Туламат-ака, зря вы его так.

— Э, ака, да вы ничего не знаете, — сказал Камбар, таинственно улыбаясь.

Позже, когда все улеглись, накрывшись ватными чапанами, Туламат снова вспомнил Кузыбая.

— Знаешь, братишка, — приподнявшись на локте, Туламат повернулся к Шербеку. — Горе чабану, если на пастбище он выехал без жены. Целыми днями смотрит за овцами, а придет — некому даже чашки горячей шурпы перед ним поставить! Что это за жизнь! У этого растяпы Кузыбая такая жена: красится, мажется, сидит целыми днями перед зеркалом, в горы ехать не хочет, боится, что лицо загорит. Был бы ребенок, тогда другое дело: мол, в горах тяжеловато будет. Оставил молодую жену, а в кишлаке разные разговоры: один ругает его, другой — ее. Кто их разберет!

— Суванджан уж говорил ему: что это за подруга, с которой спишь на одной подушке, если в такое время не поддержит? А он и в ус не дует, — вмешался в разговор Камбар.

— Действительно, кто же тут виноват? — Шербек невольно вспомнил грустную песню Кузыбая. — Может, он действительно несчастлив? Вот Суванджан нашел свое счастье: завоевал авторитет честным трудом, нашел любимую, по-настоящему близкого человека, хозяйство — полная чаша, душа спокойна. Наверно, Кузыбай еще больше чувствует одиночество, глядя на счастливую жизнь друга. Кто же не ищет счастья? Да только ищут его по-разному. Вон хотя бы Юлдаш. И он тоже говорит о счастье. У него ни в чем нет недостатка: ни в еде, ни в одежде. И сам неплохой человек. А попробуй заикнись, что раз кобылы колхозные, то и доход от кумыса должен идти не в свой карман, а на общую скатерть — в колхозную кассу. Назовет тебя скрягой, возненавидит на всю жизнь. Много еще таких людей, для которых радость — поживиться за счет других. А отнимешь у них эту радость — будут считать себя несчастными, неудачниками. Нелегко бороться с такими, а бороться надо беспощадно, невзирая на лица...

С горы Тысячи табунов дует прохладный ветерок. В воздухе стоит пряный запах горных цветов. Иногда в шуме далекого водопада слышится слабый звон колокольчика. В воображении Шербека предстал серый вожак — козел Суванджана: его рога будто искривленные клинки, походка величава, на шее колокольчик. Сколько неприятностей принес ему этот взбесившийся козел! А может, наоборот, упрямство этого вожака помогло его сближению с Нигорой! Разве не из-за него он сломал руку, упав с лошади, а Нигора, бросив теплый дом, устремилась в горы, чтобы помочь пострадавшему?

Мысли о Нигоре не давали Шербеку заснуть. На рассвете он вышел из шалаша и сказал Айсулу, подметавшей возле очага:

— Когда Суванджан и Туламат-ака встанут, скажите им, пусть едут в Песчаное кочевье и заберут с собой весы, ножницы, мешки.

Айсулу даже не успела сказать: «Куда это вы без завтрака?», как Шербек вскочил на своего гнедого и поскакал к горе Тысячи табунов.

Холодный ветер обжигал лицо, под копытами лошади чавкала грязь от растаявшего снега. На том берегу бездонного Азабсая кривые клыки гор еще затянуты туманом. По правую руку — пастбище Темиркапка — Железные ворота. Оно уже озарилось солнцем, запестрело первыми весенними цветами. Шербек слышал, что там свободно можно разместить десять отар овец; нужно осмотреть это пастбище, и если на нем действительно много травы, перегнать туда колхозные отары.

Недалеко от этого пастбища пещера Каменной красавицы.

«Если Нигора захочет, отправимся осматривать пастбище вместе, под предлогом поглядеть на Каменную красавицу», — подумал Шербек.

Обогнув гору Каракуш, Шербек спустился в кочевье и увидел, что три женщины стоят подле юрты Юлдаша и о чем-то оживленно разговаривают. Нигоры среди них не было. Шербек с тревогой посмотрел на Уринбуви. Она поняла его без слов.

— Уехала, — сказала Уринбуви, махнув в сторону Куксая. — Получила телеграмму из кишлака и сразу же уехала.

Шербек остановился в растерянности...

Глава пятая

Накануне приезда Шербека, утром, когда Нигора пришла в палатку Юлдаша проведать больных, Юнуса на месте не оказалось. Уринбуви виновато объяснила, что он отправился помогать стричь овец.

— Говорю, Нигора не велела вставать, а он говорит: «Нет у меня жара, здоров как лошадь», и был таков...

Нигора хотела было сказать, что лучше бы еще дня три-четыре ему полежать, но промолчала. «Будь что будет, — решила про себя, — после свадьбы не бьют в барабан».

Вчера Нигора съездила в ближние кочевья, поставила там капканы на мышей и сусликов, предупредила чабанов, чтобы присматривали за капканами. Один из молодых чабанов, увидев капканы, посмеялся:

— Я слышал, что яд змеи — лекарство, а какое же лекарство у мышей и сусликов?

Нигора серьезно ответила:

— Может быть, мыши заразили бруцеллезом твоего отца, это мы и хотим выяснить.

Парень сразу перестал смеяться и предложил свою помощь.

От этого кочевья до кочевья Суванджана рукой подать. У Нигоры мелькнула мысль проехать туда, но она тут же отбросила ее, еще скажет кто-нибудь: «Ишь, прискакала вслед за Шербеком».

К вечеру в кочевье прибыл Джанизак-аксакал. Не ответив на приветствие Уринбуви, он прямиком направился к очагу. Разворошил наколотые дрова.

— Что случилось, дедушка? — удивилась Уринбуви.

— Кто-то, чтобы руки у него отсохли, срезал арчу на вершине Караташ. Недавно видел, как переливалась голубизной. Это кто-то из вашего кочевья, больше некому. Ах, поганые, добра не понимаете. Что, мало вам сухих веток и кизяка? Сами ни одного дерева не вырастили, так хоть бы берегли те, что есть. Ух, бесстыжие!

— Дедушка, мы ничего не делали...

— Если не ты, то еще кто-нибудь! — Джанизак бросил свирепый взгляд на крайнюю палатку. Он направился было туда, но вернулся, вынул из кармана помятый листок бумажки и молча сунул его в руки Нигоре. Пробурчал: — Вчера приехал чабан из Аксая, просил передать.

Нигора развернула телеграмму.

— Ой, что с вами?! — вскрикнула Уринбуви, схватив пошатнувшуюся Нигору за руку. — Да вы не волнуйтесь, девушка, Джанизак всегда так сильно ругается...

— Отец... Скорее... скорее, — вырвалось у Нигоры.

Раскинув руки, она вдруг побежала в сторону Куксая, потом остановилась и повернула назад. Уринбуви поняла. Она бросилась в палатку и вынесла ее сумку и одежду.

— Сейчас приведу лошадь! — крикнула она, направляясь к ручью.

Через несколько минут Нигора уже стремительно летела вниз, нещадно погоняя лошадь. Все женщины столпились вокруг Уринбуви, пытаясь выяснить, что произошло с Нигорой.

— Кто знает... Дедушка дал ей в руки какую-то бумажку, так она после этого не могла найти себе места, — рассказывала растерянная Уринбуви.

— Ой, бедняжечка, — вздыхали женщины.

— Как бы шею не свернула наш доктор, ишь, как несется!

— Думай о хорошем! Болтаешь чепуху! — отрезал Джанизак-аксакал. Но слова эти не давали ему покоя. Он отвязал от колышка оседланного коня и пустился вслед за Нигорой.

На взмыленной лошади Нигора прискакала в Аксай, не заходя в больницу, пересела на попутную трехтонку, шедшую в райцентр. Утром следующего дня самолет доставил ее в Самарканд, где ожидал отец.

В кишлаке только и разговоров было, что о возвращении бывшего председателя Назарова.

«Возвратился с бумагой, чистым как стеклышко!», «И партийный билет вернули!» — рассказывали наиболее осведомленные. Через несколько дней после возвращения из Самарканда Нигоры Назаров приехал в Аксай. Некоторые утверждали: «Приехал на машине первого секретаря. Видел собственными глазами!» Акрам, до которого дошли эти разговоры, вызвал к себе в кабинет Нигору и попросил извинения. В ее отсутствие он успел объявить ей в приказе выговор «за то, что вместо обслуживания больных чабанов занималась ловлей мышей в горах и самовольно уехала в Самарканд».

— Что же вы не сказали, что поехали к отцу, я порадовался бы вместе с вами. Какая вы скрытная,— упрекал Акрам. — А что касается вашей деятельности в горах, то запомните: вы и я — обыкновенные врачи. Наша задача ставить диагноз и лечить больных. Выяснение очага распространения болезни — обязанность научных работников.

— Такое безразличие хуже эпидемии! — возмутилась Нигора.

— Нигора Назаровна, зачем расстраиваться из-за пустяков?

— Какие же это пустяки? Посмотрите, сколько чабанов болеют бруцеллезом. Кровь Юнуса... Да вы сами видели под микроскопом! Сколько еще лет будет мучиться этот бедняга? А мы, ссылаясь на то, что наша задача выписывать лекарства, сидим сложа руки. Это по-вашему честно, да?

Акрам вскочил, но сдержался и сказал, мягко улыбаясь:

— Нигора Назаровна, да поймите же, наконец, что мы можем сделать? Хорошо, пусть ваша гипотеза оправдалась: грызуны оказались разносчиками заболеваний, в частности бруцеллеза. А что потом? Мы вдвоем с вами должны ездить по горам, подсыпать мышьяку в норы грызунам и, переходя из дома в дом, выявлять овец, коров, больных бруцеллезом, а потом уговаривать хозяев, чтобы они их закололи и закопали! Наконец, это дело санинспекции, зооветеринарных лечебниц. К чему нам вмешиваться?

— Понимаю, — Нигора насмешливо взглянула на Акрама. — Но нам с вами поручено охранять здоровье людей, и мы должны делать для этого все, что в наших силах, а не сваливать на кого-то. Вы тоже поймите это!

Нигора вышла.

Акрам пожал плечами.

— Вместо того чтобы радоваться приезду отца, ходит и ругается! Фантазерка!

Саидгази, услышав, что Назаров приехал на машине секретаря райкома, был потрясен. Жена, принесшая эту новость, показалась ему дьяволом. Она заметила, как побелело лицо мужа, и, зная, что в такие минуты лучше не попадаться ему на глаза, незаметно исчезла из комнаты.

Когда оцепенение, охватившее Саидгази, прошло, мысли его лихорадочно заработали.

А что, если навестить Назарова? Говорят же, что повинную голову меч не сечет. К тому же навестить родственника или друга, возвратившегося издалека, — древний обычай.

— Зубайра!

— Что-о?

Послышались торопливые шлепки калош по полу. В дверях показалась жена.

— Готовь плов!

Зубайра удивилась. Саидгази редко заказывал обед, ел то, что подавала на достархан.

— Гостей пригласили?..

— Нет. Пойдем проведать Назарова.

— Я тоже об этом думала.

— Не болтай лишнего, делай, что сказал!

Окрик мужа не подействовал на Зубайру даже как укус комара. Она обрадовалась, что увидит Назарова. Этот человек сделал им столько хорошего!

Пока готовился плов, наступил вечер. Зубайра накормила детей, переоделась, поставила на голову большое блюдо с пловом, завернутое в скатерть, и вслед за мужем вышла на улицу.

Вопросы один труднее другого одолевали Саидгази всю дорогу. Как обращаться к Назарову: «Товарищ Назаров» или как-нибудь по-другому? Как ни говори, а человек возвратился из лагеря, нужно делать все обдуманно. В то же время приехал в кишлак на машине секретаря райкома. Как же это понимать? Как бы там ни было, но, как говорят, «верхушки тополей качаются только при ветре». Произнеся про себя эту мудрую истину, Саидгази несколько успокоился, и мысли его приняли другое направление. Все-таки нельзя не признать, что у него есть способность предвидеть будущее. Эта глупая, как тыква, Зубайра, наверное, сейчас проклинает его, вспотев от тяжелой ноши на голове. А не понимает того, что несет не плов, а ключ к душе человека! В эту минуту Саидгази показалось, что в руках у него действительно ключ, а на груди Назарова — большой замок. Теперь вставить ключ в скважину, повернуть и рассмотреть, что там внутри. Отобрать полезное для себя, обезвредить опасное!

Саидгази огляделся. Оказывается, они уже у дома Нигоры. Два человека, перейдя мост через большой арык, вышли из калитки и направились прямо к ним. Занятые разговором, они не заметили Саидгази и Зубайры. Саидгази узнал их сразу: верзила, известный каждому в районе, — Туламат-усач. А тот, что идет рядом с ним в белом кителе, еле доставая головой до плеча собеседника, — Шербек. «Жених приходил навестить своего тестя», — подумал Саидгази. Вслед за ними из калитки вышли четыре старика. «Хорошо, что мы пришли позже. Поговорим вдоволь», — подумал Саидгази и, взяв под локоть Зубайру, подтолкнул ее вперед. Жена спокойно перешла мост и распахнула калитку. Электрический свет, словно ему было тесно во дворе, выплеснулся на темный мост. Изнутри вместе со светом вырвался громкий, веселый смех. Саидгази невольно вздрогнул, зажмурил глаза и отвернулся. Услышал, как какие-то женщины здоровались с Зубайрой. «Языки женщин быстро подходят друг к другу, а как я поздороваюсь с Назаровым?» — опять подумал он, но в это время чья-то сильная рука затащила его во двор и повлекла за собой. Он остановился лишь тогда, когда достиг супы. Сидевшие здесь в знак уважения встали с мест. А вот и Назаров. Саидгази быстро пробежал глазами с ног до головы: халат из бекасама[32], обвязанный двумя поясными платками, на голове новая чустская тюбетейка с белыми узорами. Такой же солидный, как раньше, только немного похудел, да редкие волосы под тюбетейкой посеребрились. В глазах все та же улыбка. Саидгази спохватился и, раскрыв объятия, пошел навстречу Назарову. Назаров, будто не заметив объятий Саидгази, подал ему руку. Саидгази уцепился за нее обеими руками и пробормотал: «Жив, друг мой?»

Назарову, видимо, показалось, что Саидгази хочет поцеловать его руку, поэтому он тихонько высвободил ее.

— А ты думал, что исчезну? — засмеялся Назаров. — Вот, — он отступил на шаг, расставил руки, словно говоря: «Смотри, любуйся». И в его улыбке и в голосе не было даже искорки обиды. Но Саидгази каким-то внутренним чутьем понял: «Знает... Все знает...»

Саидгази предложили почетное место. Он устроился поудобней, взглядом обежал вокруг: двор в праздничном убранстве, слышится веселый говор женщин, крики ребятишек, играющих в прятки. Между гостями как птица порхает Нигора в белом платье.

На супе, покрытой кошмой, старики, закрыв глаза и покачиваясь из стороны в сторону, слушают чудесную песню хафиза[33]. Назаров поднес пиалу с чаем к губам, а потом раздумал и поставил на достархан: не хотелось перебивать удовольствия. Прямо над головой Саидгази ослепительно горит электрическая лампочка. Вокруг нее вьется майский жук. Ударяясь о горячую лампочку, он, видимо, совсем ошалел. «Еще раз ударится — и конец», — подумал Саидгази. Нет, он не жалеет этого летуна, стремящегося к свету. Что ж, одним жуком станет меньше. Он с нетерпением стал ждать гибели жука. Вот он ударился о лампочку, упал. Снова ударился. Конец… конец... Саидгази печально закивал головой. Почему-то показалось, что стало темно в этом мире. Хе, да разве в этот момент хочется слушать песню! Слушать музыку — удел бездельников. А в жизни надо работать, действовать. Покойный отец не раз говаривал: «Богатство человека — на улице, его нужно уметь собрать». Помнится, однажды Назаров, увидев, как он вечером обносил глиняным дувалом приусадебный участок, в шутку заметил: «Саидгази, сам-то ты щуплый, а работаешь, как осел».

«Свари и съешь такую похвалу, негодяй». Да много горьких минут доставил ему этот друг детства. Взять хотя бы историю с женитьбой Саидгази. Однажды вечером они с Назаровым стояли на мосту над арыком, наслаждаясь прохладой. Мимо прошла девушка. «А волосы-то длинные, красивые», — заметил Назаров. Саидгази женился на этой девушке, поспешил сыграть свадьбу, чтобы друг не встал поперек пути. А потом Назаров стал присылать ему всякие продукты: ты, мол, теперь человек семейный, тебе поддержка нужна. Саидгази не отказывался, но иногда с бешенством пинал ногами мешки и думал: «Он шлет объедки со своего стола, чтобы унизить меня».

Столько лет прошло, а Саидгази до сих пор выходит из себя, когда жена разговаривает с Назаровым. Так и кажется, что Назаров жужжит у него над ухом: «Длинные волосы у твоей жены... длинные, красивые волосы... Длинные, красивые волосы...»

В эту минуту он готов запереть жену в сундук и подвесить к потолку, чтобы только не показывать Назарову.

Было уже за полночь, когда разошлись последние гости. Остался один Саидгази. Усталый хозяин попытался намекнуть, что ему хочется побыть в кругу своей семьи, но Саидгази не двигался с места. Чувствовалось, что ему не терпится поговорить о чем-то важном, но он никак не может решиться. Наконец он повздыхал, поерзал на месте и начал:

— Э-эх, друг, и я здесь увидел такое, что не снилось во сне. Обвиняли меня в том, что я ваш друг... — Саидгази опять тяжело вздохнул.

— Из-за меня мучился? Эх, бедняга! Значит, я у тебя должен просить прощения, — насмешливо покачал головой Назаров. — О, горе! Почему же не перевернулся этот древний мир!

Саидгази огляделся вокруг, будто проверяя, нет ли кого поблизости, и, понизив голос, стал говорить о Ежове, Берия, о последствиях культа личности, о том, какую вредную роль сыграла ошибочная сталинская теория усиления классовой борьбы при социализме.

Назаров слушал, набравшись терпения, стиснув зубы. А в душе его нарастал готовый вырваться наружу крик: «Ты, как попугай, слово в слово повторяешь все то, что написано в газетах. Эти слова не идут из твоего сердца. И вообще, какое ты имеешь право говорить о ленинских принципах внутрипартийной демократии, ты, который занимался клеветой, подхалимничал!»

А Саидгази между тем все говорил и говорил, возводя Назарова в сан великомученика, который пострадал ни за что, «потому что в этом мире еще много несправедливости».

Наконец Назаров не выдержал.

— Послушай, Саидгази, я уже достиг того возраста, когда могу отличить друга от врага, коммунизм от капитализма. За кого ты меня принимаешь? Когда я кутался в лохмотья, нищенствовал, дрожа от холода, грелся у чужого очага, советская власть устроила меня в школу-интернат, одевала, обувала, кормила, дала знания. После всего этого разве я имею право обижаться на нее? Да я никогда и не считал, что меня посадили Советы. Это дело рук трусливых клеветников, перестраховщиков, которые боятся собственной тени. Я буду до самой смерти ненавидеть это племя. Они для нашей страны, для нашего народа как безводная пустыня, как вредный суховей!..

«Для кого я все это говорю? — вдруг мелькнуло у Назарова. — Ведь этот человек, судя по его поведению, нисколько не изменился...»

Разговор прервался: из дому вышла жена Саидгази. Назаров поднялся. «Зубайра всегда была хорошей женщиной, если не подпала под влияние мужа», — подумал он.

После традиционных прощальных слов Саидгази даже предложил:

— Если вам здесь тесно — перебирайтесь ко мне в дом.

— Если душа широкая, то жилище не покажется тесным, — ответил Назаров.

Глава шестая

Когда же это сломался карандаш? Никак не припомнить. Как бы там ни было, но если ломается грифель карандаша — ломается и душа. Саидгази знает это хорошо. Потому что никто не может отточить карандаш так тонко, как Саидгази. Никто, как ни старается, не может написать так красиво, как Саидгази. Каждый, кто увидит его почерк, залюбуется. А его помощница — хохотушка Салима, рот которой не закрывается с утра до вечера, так та просто завидует. Про себя Саидгази называет ее легкомысленной. Если сломался кончик карандаша, так чему тут смеяться? Глаза плохие у нее, сглазила!

Шорох, донесшийся снаружи, прервал мысли Саидгази. Через раскрытое окно глаза поймали «Победу», остановившуюся у правления. Саидгази хорошо знает, кому принадлежит эта голубая машина и какие слухи ходят про ее хозяйку. «Кого может пожалеть женщина, которая даже мужа не пожалела?» — с ужасом подумал Саидгази, и тело его похолодело. Слышал он, что ходили они влюбленные друг в друга, как Тахир и Зухра, а потом поженились. Однако у бедняги Тахира, видимо, было предначертание судьбы: во время войны дезертировал из армии, а жена, несмотря на то, что двое детей, вытряхнула его из дому со словами:

— Нет у меня больше мужа, такой трус мне не нужен!

И вот эта самая безжалостная Зухра приехала теперь на голубой «Победе». Саидгази печально прошептал: «Значит, двоевластию конец. Приехала сажать на трон Шербека!»

Саидгази вспомнил, что в правлении, кроме него, сейчас нет никого из «ответственных работников». По телу пробежала приятная дрожь: он будет встречать первого секретаря райкома партии Зухру Каримовну.

Саидгази, спрятав сломанный карандаш в ящик стола, бегом бросился на улицу. Увидев дремлющего старика сторожа, послал его в чайхану: может случиться, что в эту жару пиала крепкого зеленого чаю погасит пламя гнева и вызовет реку милости. Говорят же, что, услышав хорошие слова, даже змея вылезает из своей норы.

Он пригласил Зухру Каримовну в пустующий кабинет председателя, предложил мягкое кресло, где когда-то солидно восседал Ходжабеков.

Зухра Каримовна не воспользовалась его предложением. Она села на краешек стула, облокотившись на длинный стол, и стала осматривать кабинет. Саидгази, думая, что сейчас попадет за то, что нет портретов руководителей партии и правительства, поспешил пояснить:

— Здесь никого не бывает, все дела мы решаем в парткабинете.

У Зухры Каримовны непреложное правило: обращать внимание на порядок в помещении и на внешний вид руководителя. Она безжалостно распекала неряшливых. Обиженные не раз жаловались на нее в обком партии, обвиняя в жестокости. Зухра Каримовна и сама знала, что она крута с «разжиревшими и равнодушными», но ничего не могла с собой поделать: чувство неприязни к таким людям впитала она с молоком матери.

Вот и сейчас, сидя в кабинете председателя колхоза «Аксай», она невольно обратила внимание на то, что потолок закопченный, а в углах паутина. Саидгази поймал недовольный взгляд Зухры Каримовны:

— Здесь ведь никто не сидит... извините...

— А Шербек?

— Мне кажется, Шербек стесняется сидеть в этом кресле...

— Почему?

— Два ножа в одни ножны не уместятся, в одном колхозе двух председателей не бывает. Вам это лучше знать, чем мне. Пока законный председатель Ходжабеков. Шербека еще не избрали на общем собрании. Поэтому, мне кажется, он чуть отпустил вожжи.

— Почему же не провели собрания?

— Мы... думали, что сверху дадут указание...

— Разве обязательно ждать, пока разжуют и положат в рот? Что думает партийное бюро?!

— Ходжабеков болен. Как же решать, когда его нет...

— Не хватает смелости хоть на шаг отступить от заведенного порядка! — Зухра Каримовна изучающе посмотрела на Саидгази. — Народ-то кого хочет? Вы хоть у народа-то спрашивали?

Саидгази не ожидал, что попадет под такой обстрел. Теперь единственная надежда — попытаться взять инициативу в свои руки.

— Было бы хорошо в вашем присутствии собрать общее собрание и, наконец, решить этот вопрос. От имени бюро первичной партийной организации... — Саидгази хотел сказать «я», но секретарь райкома может упрекнуть его в «якании», — мы думаем выдвинуть на должность председателя колхоза Шербека Кучкарова. Каково ваше мнение?

Вечером состоялось общее собрание колхозников. Только кандидатуру Шербека выдвигал не Саидгази, а Назаров, старый коммунист с большим партийным стажем. Саидгази, конечно, обиделся, что не ему поручили это почетное дело. Разве справедливо, что он, секретарь партийного бюро, остался в стороне? Саидгази с нетерпением ждал, когда затихнут аплодисменты после выступления Назарова.

«И чему они так радуются!» — со злостью подумал он. Как только зал затих, Саидгази попросил слова. На трибуну он подниматься не стал — тогда сидящие в зале увидят лишь его макушку. Он отодвинул фанерное сооружение в сторону и, опершись левой рукой о стол президиума, начал говорить. Да, он умел говорить. Он знал, что его густой, солидный бас доносится до каждого уголка зала. Он слышал искусных ораторов в районном масштабе и знал, что ни в чем не уступает им. Саидгази говорил о том, что «товарищ Кучкаров — местный кадр», он, окончив институт, снова возвратился в родной кишлак, «посвятил все свои знания, энергию, силы служению народу, Родине», и что, «несмотря на короткий срок его деятельности, уже ярко видны хорошие плоды». Затем он особо подчеркнул «большую роль первичной партийной организации в воспитании молодого коммуниста», закончив речь словами: «На товарища Кучкарова можно надеяться. Под его руководством наш колхоз будет идти от победы к победе». В зале раздались аплодисменты. Шербек смущенно опустил голову.

После собрания Шербек задержался допоздна в правлении.

Зухра Каримовна сама привела его в комнату с табличкой на двери: «Кабинет председателя». Провела пальцем по добротному столу. Через толстый слой пыли протянулась линия. Заметила с насмешкой:

— Это ваш кабинет, товарищ председатель!

Шербек было смутился, но секретарь райкома начала расспрашивать его о делах в колхозе. Шербек рассказал о своем намерении отправить на этих днях в горы бригаду, которая за лето построит зимовья для колхозных табунов и табунщиков. Затем их можно будет расширить и превратить в культурно-санитарную базу.

— Если на зиму мы будем оставлять табуны в горах и кормить заготовленным в горах сеном, то для крупного рогатого скота и овец корма, запасенного нами здесь, вполне хватит, — добавил он.

— Знаю об этих ваших планах. Это хорошо. Однако, чтобы не случилось так, товарищ председатель: увлечетесь строительством, не учтя возможностей колхоза, и дело станет на полдороге.

— Вы хотите сказать: протягивай ноги по одеялу, — улыбнулся Шербек. — Пока нерешительный размыслит, решительный управляется с делом.

— Вот это да! Современная молодежь будто нетерпеливый конь на скачках! Но не забывайте: в хорошем председателе должны сочетаться размышления нерешительного мыслителя и риск горячего человека, — Зухра Каримовна поднялась с кресла и подала Шербеку руку.

— Прошу вас ночевать ко мне домой... — пригласил Шербек.

— А потом, чтобы быть хорошим председателем, парень должен жениться, — шутливо заметила Зухра Каримовна. — К вам в дом приеду на свадьбу. А девушку, которую изберете, обязательно покажите мне, хорошо?

Шербек покраснел. Зухре Каримовне нравилось, когда парни и девушки краснели от смущения. При этом она всегда вспоминала свою молодость, румянец, заливавший ее щеки.

Когда Зухра Каримовна уехала, Шербек еще долго стоял на дороге, провожая взглядом голубую «Победу».

«Чтобы быть хорошим председателем, парень должен, оказывается, жениться», — усмехнулся он.

Из чайханы с той стороны дороги послышался смех.

«Значит, здесь усач, — подумал Шербек. — Где он — там и веселье».

Шербек повернулся, чтобы идти домой, и неожиданно увидел Саидгази.

— Эта женщина стоит ста мужчин, — сказал Саидгази.

«Удивительная женщина», — мысленно согласился Шербек.

— Но мне кажется, что один человек недоволен собранием, — помолчав, начал Саидгази, уставившись в чернеющую пустоту.

Шербек вопросительно посмотрел на бухгалтера.

— Работа с людьми, как вам известно, основная задача партийной организации. Вчера я вызвал Назарова на бюро и провел с ним беседу. Ведь если член партии будет болтаться без дела, то влетит нам с вами. — Саидгази вдруг поймал себя на том, что допустил оплошность: Шербек же мог ему напомнить, что Назаров находится в отпуску. Хорошо, что он не вспомнил об этом. — Так вот, судя по разговору в бюро, у Назарова совершенно определенное настроение; до того трагического дня он был председателем колхоза «Аксай». Ныне справедливость восторжествовала, так, значит, и председательское место принадлежит ему...

Саидгази распрощался с Шербеком, уверенный, что привел его в смятение.

Шербеку не пришло в голову усомниться в правдивости слов бухгалтера, и этот разговор действительно, был ему неприятен. С одной стороны, ему казалась справедливой претензия Назарова, но ведь, он долгое время был оторван от жизни колхоза, ему неизвестны изменения, происшедшие в хозяйстве. А раз так, как же он сможет быть председателем? Шербек и себя не считал подходящим для такой высокой должности. Но раз народ сказал — будешь, разве можно идти против его воли?

— Разыщи завклубом и передай ему, чтобы подготовил красное полотнище для каравана. Скажешь ему, отправляем виноград в город, он знает, что написать, — сказал Шербек табельщику. — А вы, — обратился он к Саидгази, — возьмите из гаража три грузовые автомашины и следуйте за нами. Ну, поехали.

Табельщик, хотя и получил задание, продолжал стоять как вкопанный посреди кабинета. Когда Шербек закончил отдавать распоряжения, он сказал:

— Пришел к вам по одному делу.

— Слушаю.

— Вы, оказывается, сказали, чтобы девушки, помогающие нашей бригаде, перешли в овощеводческую. А у нас то скворцы, то воробьи налетают, ну, не дают покоя. Если девушки не останутся, то и винограда не будет.

Шербек задумался: для прополки нужно добавить людей. Но и девушек с виноградников тоже нельзя трогать. Что же делать? Глядя на озабоченное лицо табельщика, Шербек вдруг улыбнулся и, подойдя к нему поближе, тихонько сказал:

— Ты думаешь, если девушки уйдут, то прелесть сада пропадет?

Табельщик, который никак не ожидал от председателя такого разговора, потупился. Исподлобья взглянул на сидящих — не смеются ли?

— Ладно, сделаем так, — уже серьезно сказал Шербек. — Девушки все-таки пойдут на прополку, а виноградники помогут спасти школьники. Обратимся к учителям, попросим вывести нам в помощь ребят, ведь сейчас каникулы. Что скажете? — обратился Шербек к присутствующим.

— Правильно, — поддержали со всех сторон.

— У меня к вам еще одно дело, — стараясь держаться серьезно, сказал табельщик. — Нужен человек караулить ореховую рощу. Таджимат лежит в больнице.

Шербек вспомнил, что сторож действительно уже давно болен. «Нехорошо, — подумал он, — я даже ни разу не навестил его».

— Кого же ты посоветуешь взять вместо него? — обратился он к табельщику.

Тот замялся.

— Ну ладно, подумай, кого можно туда послать, а к вечеру мне скажешь.

Уже на ходу Шербек сказал секретарю в приемной и сторожу, чтобы обошли дома и всех трудоспособных вывели на сбор винограда.

Вечером этого дня мимо правления проследовал красный караван из четырех грузовиков, направляющихся в город с виноградом. На головной машине красовался лозунг: «Городской товарищ, виноград «Аксая» украсит твой достархан».

— Хорошей торговли вам! — кричали вслед каравану собравшиеся у правления колхозники.

Глава седьмая

После отъезда каравана Шербек, не заходя в правление, направился к дому Таджимат-ака узнать у родных, как чувствует себя больной. Летом старик обычно редко приходил домой из ореховой рощи, расположенной далеко в горах. Был он шумливый, любил поспорить, поэтому в кишлаке с легкой руки Туламата его называли «сумасшедшим». Теперь Таджимат действительно сошел с ума, пришлось отправить его в психиатрическую больницу.

Приближаясь к дому Таджимат-ака, Шербек почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и остановился. Парень, сидевший на большом камне у резной двустворчатой двери, встал и поздоровался. На нем была красная тенниска и узенькие голубые брюки, лицо еще не успело загореть. Шербек подумал, что это один из студентов-практикантов, приехавших в колхоз, и тут же почему-то ему вспомнилось, как в студенческие годы перед майским праздником он с товарищами бегал по магазинам, сунув линейку в карман, и искал брюки «чарльстон», со штанинами шириной не меньше тридцати сантиметров. А сейчас совсем наоборот — ищут узкие брюки.

— У вас ко мне какое-нибудь дело? — спросил Шербек. — Вы так пристально смотрите...

Парень смущенно улыбнулся, но сказать ничего не успел: из дома Таджимат-ака, расположенного по соседству, вышла целая процессия стариков в белых чалмах.

— Вы не знаете, что там происходит? — спросил Шербек.

— Кажется, читают суры из корана за выздоровление хозяина, — ответил парень. — Вы, наверное, слышали, что Таджимат-ака...

Шербек кивнул.

— Стоит некоторым людям встретиться с какой-нибудь трудностью, как сразу же в них просыпается раб божий. И когда исчезнет эта дурь! — с досадой проговорил он.

— Когда мысленный рай превратится в настоящий...

Шербек с интересом посмотрел на молодого человека: «У этого парня, кажется, голова работает. Но что же все-таки мне делать? Если сейчас появиться в доме Таджимат-ака, то подумают, что пришел на исцелительную молитву. Придется зайти в другое время». Он хотел возвратиться, но кудрявый парень стал приглашать его в гости.

— Уж если подошли к воротам нашего дома — неужели повернете назад, Шербек-ака?

«Чей же это дом? — вспоминал Шербек. — Кажется, здесь живет колхозный плотник уста[34] Хамид.

А этот парень, видимо, самый младший его сын, Халмурад, который учится в Москве на скульптора. Да, конечно, это он, — вот и родимое пятно на правом виске[35].

— Сколько времени вам еще учиться?

— Сейчас думаю взяться за дипломную работу. Кое-что уже сделал. Пойдемте, я покажу вам.

Пройдя чистый двор, утопающий в цветах, они поднялись на веранду с голубым потолком, потом свернули направо и вошли в большую светлую комнату. Она была почти пуста, лишь старый, но крепкий стол, табуретки, тумбочки. В углу — несколько ящиков: в одном — мел, в другом — гипс, в третьем — пластилин. Куски белого, черного, красноватого мрамора. На столе еще не оконченная скульптура. Халмурад сказал, что это будет статуя девушки — сборщицы хлопка. Лебединая шея, косы, обернутые вокруг тюбетейки, тугие груди — во всей фигуре чувствуется жизнь. А лицо девушки Шербеку не понравилось.

— Смотрю, и сердце наполняется жалостью к ней, — сказал он, улыбаясь.

Шербек заметил, как в глазах Халмурада мелькнула и исчезла насмешка.

— Девушке грусть к лицу.

— Может, и так. Но вы же говорите, что это статуя девушки-сборщицы? Правильно, человек иногда бывает грустным, иногда веселым. Конечно, было бы глупо требовать — раз создаешь образ советского человека, он обязательно должен улыбаться. Природа человека очень сложна, и художник прав, показывая эту сложность. Но когда говорят «девушка-сборщица», то перед моими глазами возникает торжество свободного труда в образе девушки среди безбрежного поля, которая стремится собрать как можно больше хлопка, и не только для себя. И потом: где молодость — там радость, об этом никогда не следует забывать.

— Я и сам чувствую: чего-то здесь не хватает. Уже несколько раз переделывал лицо...

— Вы слыхали такое выражение: «Зловонный лук на голодный желудок»? — рассмеялся Шербек. — Вас, наверно, замучила учеба. Отдохните немного. Кстати, вы знаете, что ваш отец собирается выехать в горы? В этом году мы начинаем строить культбазу для чабанов и табунщиков. Поезжайте вместе с ним, отдохните, увидите много интересного. Если хотите, я помогу вам найти тему для вашей дипломной работы.

— Какую? — загорелся Халмурад.

— Вы знали Бабакул-ата?

— Да разве можно его не знать! Какой красивый был человек!

— Могила этого человека на кладбище с чинарой на берегу Куксая. Я уже давно думаю о том, что необходимо поставить на его могилу памятник...

Халмурад задумался. Глядя на его худую фигуру и бледное лицо, Шербек невольно сравнил: «Как деревце, выросшее в тени».

— С шумом несущий свои воды Куксай. На его высоком берегу — тысячелетняя чинара. А под чинарой монумент из неотесанной большой скалы, монумент хозяина этой зеленой долины, этих величественных гор! Мудрое, испещренное морщинами лицо Бабакула. Прекрасно, по-настоящему прекрасно!

— А работа, выполненная с любовью, всегда красива, не так ли?

— Да, Шербек-ака!

— Тогда готовьтесь в дорогу вместе с отцом. А если что нужно, скажите мне. До свидания, — Шербек крепко пожал руку Халмураду.

«Как все-таки обманчива внешность человека, — подумал Шербек. — Ведь сначала, когда я увидел его узкие брюки, показалось, что он пустоголовый хлюст. А парнишка-то душевный, искренний и, несомненно, талантливый». Шербек оглянулся. Халмурад все еще стоял у калитки. Его одежда теперь уже не показалась Шербеку странной, наоборот, она очень идет ему. Халмурад помахал рукой. Шербек дружески помахал в ответ.

Вернувшись, Шербек еще раз проверил, все ли готово к выезду строительной бригады и бригады по заготовке сена. Еще раз переговорил с техниками-строителями, с Туламатом, который возглавлял эти бригады. Сказал, чтобы позаботились о Халмураде.

Наутро караван из двух верблюдов и четырех лошадей, нагруженный строительными материалами, продовольствием, посудой, потянулся в горы.

Проводив бригады, Шербек погрузился в обычные дневные заботы. Сегодня ему предстоял неприятный разговор с Мухаббат, женой Кузыбая. Когда комплектовали бригады, он попросил Туламата поговорить с Мухаббат: если она захочет поехать к мужу, пусть присоединяется к бригадам. Мухаббат, оказывается, ответила так: «Еще не хватало того, чтобы присоединиться к баранам и стать пищей для клещей. И не подумаю!» Шербек был возмущен и решил еще раз поговорить с этой женщиной.

Когда свежевыбритый, подтянутый Шербек вошел в свой кабинет, секретарь подал ему сводку по вчерашнему надою молока. Взглянул — и настроение испортилось. Но разговор об этом пришлось отложить, потому что в приемной уже собралось много народу. Это была молодежь, которую Шербек пригласил для серьезного разговора.

Когда все разместились в кабинете, Шербек начал:

— Среди нас нет посторонних. Поэтому поговорим начистоту. Все мы родились в Аксае. Не так ли?

— Так, — ответили присутствующие.

— Всем нам Аксай давал воду и хлеб, все, что нужно для жизни, не так ли?

— Да, конечно, — последовал ответ.

— Вы любите свой Аксай?

Девушки, глянув друг на друга, хихикнули.

— Еще бы! — сказал вихрастый лопоухий паренек. От смеха его раскосые глаза, казалось, еще более сузились, а вздернутый нос стал шире. — Никакое место не променяю на Аксай.

Парень, по имени Мансур, стоявший рядом, презрительно покосился на него и прошептал:

— Не поддавайся на удочку.

— Что-то сомневаюсь я в вашей любви, — продолжал Шербек. — Если бы вы действительно любили свой кишлак, где родились и выросли, то старались бы своим трудом сделать его еще красивее.

—Сначала дайте получить, как вы, высшее образование, а потом внесем свою лепту, — пробурчал Мансур, не отрывая взгляда от пола. — И в прошлом году и в этом заходил к Ходжабекову за справкой — не дал. Как будто если поступлю в институт, то ему не останется учебы, жадина!

Девушки тихонько хихикнули, парни одобрительно глядели, восхищенные его смелостью.

«А этот Мансур довольно хитер, — подумал Шербек. — Хочет сказать, что прежний председатель был плох, а ты хороший. С ним нужно быть осторожным».

— И правильно сделал Ходжабеков, что не дал справки, — неожиданно для всех сказал Шербек.

— Сами выучились, а до других дела нет!

— Какую же нужно было выдать справку?

— Какую?.. Ну... эту...

— Ну-ка, ты диктуй, а я буду записывать. Что молчишь? Может, написать: «Справка выдана в том, что член колхоза «Аксай» Мансур Агзамов после окончания школы работал два года чабаном в колхозе и хорошо себя зарекомендовал?» Или так: «Работал в полеводческой бригаде?» Говори же! Что, язык не поворачивается солгать? А еще говоришь «вы сами»... Если хочешь узнать обо мне, спроси у своего отца! Мое детство проходило не так, как твое. Не думай, что упрекаю. Отец погиб, когда я только родился. Потом все парни ушли на войну. На полях женщины, старики да мы, дети, копошились, как муравьи. Как помню себя, с тех пор и работаю в колхозе. Вместе с Бабакул-ата пас овец, был табельщиком, и работал, и учился. Четыре года служил в армии. В институт поступил, когда прошел школу труда, а не ныл, как вы: «Окончил десятилетку, не буду кетменем чапать!» Высшее образование для меня было лишь более высокой ступенью моего практического опыта. Перешагнул и эту ступень. Так какие еще есть у тебя вопросы?

— Извините, я не допрашивал вас, — пробормотал Мансур, покраснев до ушей. — Стыдно, понимаете, когда жена учится в институте, а муж никак не может поступить.

— А ты не стыдись этого, стыдись, что целый год болтаешься без дела. Ты же в этом году опять ездил поступать и опять не поступил. Значит, плохо готовился. При чем тут колхоз? Вот теперь женился. Раньше твои отец и мать думали только о тебе. А теперь тянут лямку за вас двоих. Так до каких пор родители будут вас кормить, обувать, одевать? Если вдруг тебе захочется купить жене флакон одеколону, ты придешь к отцу и будешь просить: «Дайте денег, хочу вашей невестке подарочек купить»? Смотри, если твоя жена учится, пусть себе учится. А ты работай. Помогай жене, обзаводись хозяйством. Как жена окончит, начнет работать, ты будешь учиться. Пусть она помогает. Или же поступай на заочное отделение: работай и учись. Тогда попросишь справку или характеристику — дадим с удовольствием. Даже сами пошлем в вуз, который выберешь, сами будем выплачивать тебе стипендию. Понял?

Красный как свекла, Мансур кивнул.

— Так еще кому нужна справка?

Все молчали.

— Тогда говорите, кто какую специальность хочет получить в колхозе?

— Я хочу стать шофером! — заявил один паренек. — Джалил-ака немного научил водить...

— Хорошо. Поговорю в гараже. Оформят тебя учеником.

— А как изучу как следует машину, пошлете в автомобильно-строительный институт, ладно?

— Непременно. У нас в колхозе должен быть свой инженер. Мансур, а ты кем хотел бы работать? Как насчет скота? Любишь?

— Мансур любит молочко, — сказал кто-то.

Все дружно захохотали.

— Я вместе с отцом пас овец...

— Хорошо. Мне как раз нужен грамотный парень, который знает животноводство. Будешь работать лаборантом. Научу, как готовить и пользоваться СЖК — сывороткой жеребой кобылы.

Мансур оживился.

— Ладно...

— А еще Мансур-ака на рубабе хорошо играет, — вставила одна из девушек. — В школе в кружке участвовал.

— Эх, ты! Да у тебя, оказывается, есть специальность — за душу брать людей, а ты дуешься! — пошутил Шербек. — Послушай, собери всех желающих, да и девушек не забудь. Организуйте в колхозе музыкальный кружок. Вон клуб свободен. С сегодняшнего дня он в вашем распоряжении. После работы собирайтесь, репетируйте. Еще у кого что есть?

Девушки молчали, поэтому он спросил:

— Коров доить умеете?

Розовощекая, как яблоко, девушка переглянулась с подружками и сказала:

— Дома я сама доила корову.

— И я! — крикнула другая и от смущения закрыла лицо руками.

— Вы двое идите в коровник, представьтесь Зиядахон-апа. Остальные — в колхозный сад. Виноград умеете собирать?

— Умеем!

— А гонять воробьев?

— Умеем! — засмеялись девушки.

— Ну, тогда желаю успеха. Если что будет нужно или заметите непорядок, не стесняйтесь, заходите прямо ко мне. Будем работать сообща, договорились?

— Договорились!

Как только девушки вышли, появилась Мухаббат. Шербеку сразу вспомнилась тоскливая песня Кузыбая:

Мелкие-премелкие речки,

Позевывающие годовалые жеребята,

Полетевшие вниз соколята,

Поклон передайте возлюбленной моей...

Женщина почувствовала пристальный взгляд Шербека, кокетливо улыбнулась.

— Вызывали меня, Шер-ака?

Мурашки прошли по телу Шербека. Так его называла лишь Нигора. На секунду он растерялся и выпалил:

— Я привез вам привет от Кузыбая.

— Дай бог ему здоровья, так и передайте.

В ее голосе Шербек почувствовал насмешку.

«Так тебе и надо! — мысленно сказал он себе. — Разве с этого надо начинать разговор».

— Для этого вы меня и вызвали? — растягивая слова, спросила женщина, словно уловив его мысли.

— Извините, сестренка...

— Меня зовут Мухаббат[36]. Как же это: живем в одном кишлаке, а вы не знаете моего имени? — игриво сказала она, покусывая влажные губы.

— Извините, Мухаббатхон... Садитесь, пожалуйста...

Мухаббат неохотно присела на краешек стула: ей было приятнее стоять у двери, показывая свою стройную фигурку. Шербек усмехнулся, а про себя подумал: «Эх, председатель, как бы не потерять тебе головы».

— Мухаббат, вы видели молодежь, которая сейчас вышла отсюда? Эти девушки и парни, как и вы, окончили среднюю школу. Хорошие ребята. Попросил их помочь колхозу — они с радостью согласились...

— Я не из таких, Шер-ака, — сказала Мухаббат, приятно сморщив носик. — В современных фильмах тех, кто сбивается с пути, вызывают и раз и два, и все советуют, а уже потом они исправляются. Так и вы еще много раз будете мне советовать. Возможно, после этого я соглашусь...

«Ну и орешек, и зачем только я ее вызвал!» — с досадой подумал Шербек.

В этот момент распахнулась дверь, и вошла Якутой.

— Кажется, я не вовремя? — ядовито сказала она, покосившись на Мухаббат.

— Нет, как раз вовремя. Садитесь, — сказал Шербек, пытаясь подавить чувство неприязни к этой женщине.

Тем временем Мухаббат тихонько выскользнула из комнаты.

— Заняли свои апартаменты, товарищ председатель?

Шербек пропустил мимо ушей эту колкость и постарался говорить спокойно:

— Сейчас все трудоспособные люди в поле, и вам, как всем, следовало бы работать. Вот, например... — Он собирался предложить ей работать продавцом в молочном ларьке, который намечали открыть в поселке шахтеров, но Якутой не дала ему закончить.

— Разве я просила подыскать мне работу? Что у меня, семеро по лавкам лежат? Проживу как-нибудь и без работы!

— До сих пор принцип «кто не работает, тот не ест» не потерял свою силу.

— Ну, а если я перееду из Аксая, избавлюсь от вас?

— Нет, не избавитесь. И там найдутся такие, как я. Они, указывая на вас, будут говорить: «Эй люди, поглядите! Эта ханум не работает, а ест. Откуда, интересно, она берет?»

— В свое время мой муж работал не покладая рук! А в результате что? Вместо спасибо лишь проклятие. Бросили муху в наш обед! Что вам еще нужно от нас? Оставьте нас в покое! Эй, спасите от Шербека, караул! — Якутой, сидя на стуле, стала визжать, хлопая себя по коленям.

Шербек растерялся, кинулся наливать воду из графина. Дверь отворилась, и на пороге появились старик сторож, Саидгази, Джалил. Шербек замер со стаканом в руке. Поставил стакан на место. Рассердился на себя. Что это он испугался шума базарной бабы!

— Не трогайте ее, пусть орет! — остановил он пытавшихся успокоить Якутой.

Как только он сказал это, Якутой умолкла.

— Идите домой. Придете в себя, тогда и поговорим, — сказал Шербек.

Когда Якутой вышла, сторож покачал головой: «Ну и баба!»

— Специально придуманная провокация, — проговорил Саидгази серьезно. — Хотела перед народом подорвать ваш авторитет.

— Не паникуйте, — сказал Шербек, стараясь не выдать ярости, застрявшей в горле.

Настроение его было испорчено: две неудачи в одно утро.

Глава восьмая

Джалил вышел из амбара и увидел, что председатель пристально разглядывает его машину.

— Куда путь держишь?

— В коровник, а оттуда проеду на Кызилжар. Везу коровам и свиньям соль, отруби.

— Не возражаешь, если поеду с тобой?

— Наоборот, что вы! — Джалил обрадовался, что председатель не брезгует его «старой телегой». Побежал к кабине, сел за руль. Хотел завести мотор, но зажигание не включилось. Отерев рукавом синего халата пот со лба, попросил: — Шербек-ака, нажмите ногой на педаль.

Зажигание снова не включилось. Джалил открыл капот старого «газика» и начал ковыряться в нем, но в это время в ворота въехала большая, словно бык, автомашина и начала реветь, чтобы освободили проход. Показалась голова шофера из кабины.

— Убери с дороги свою старую телегу! — Увидев Шербека, шофер смутился. Заглушив мотор, он подошел на помощь Джалилу.

Наконец «газик» тронулся. Глиняные дувалы с нависшими над ними ветвями джиды, гнущимися под тяжестью желто-коричневых плодов, остались позади. Черный пес бросился навстречу машине и побежал рядом с остервенелым лаем, норовя попасть под переднее колесо. Джалил искоса глянул на него, как бы говоря: «Собака, что с нее возьмешь». В это время машина выстрелила, словно из ружья, несколько раз подряд, выкинув клубы голубого дыма. Пес бросился в сторону и шлепнулся, громко визжа, в канаву с водой.

— Дела-то у тебя реактивные! — съязвил Шербек.

— А как же!

— Тормоз в порядке? — При этом Шербек указал на вывеску «Буфет» под огромным развесистым карагачем.

Джалил, поняв намек Шербека, расхохотался.

— Тормоз в порядке. Никак не можете забыть, Шербек-ака? Той привычки давно уж нет.

А Шербек намекал вот на что: в тот год, когда он, окончив институт, приехал в родной колхоз, Джалил окончил курсы шоферов. Но свободных машин в колхозе не оказалось, и Джалил выпросил у Ходжабекова «газик», списанный в лом, сам отремонтировал его. Как-то Шербек поехал с ним в город за оборудованием для зоотехнической лаборатории. Когда возвращались из города, около этого самого буфета под развесистым карагачем Джалил остановил машину и сказал: «Тормоз не в порядке. Нужно залить бутылкой вина», — и выпрыгнул из кабины. Немного погодя, сдвинув набок промасленную кепку, он возвратился и грустно вздохнул: «Жалко стало. Залил вино в свой тормоз». С тех пор Шербек не оставляет его в покое. Все спрашивает: «Тормоз в порядке?»

Недалеко от коровника на зеленом клеверном поле рассыпались черно-белые и коричнево-золотистые коровы. «Все-таки лучше, если коровы в стаде будут одной породы», — подумал Шербек и тут же прикинул, сколько понадобится лет, чтобы все стадо состояло из высокоудойной и крупномясной черно-белой породы — остфриз.

Когда машина остановилась у коровника, вышли две женщины в синих халатах. У той, что помоложе, брови были насуплены, у другой вид какой-то растерянный. Две девушки, которых утром Шербек послал сюда, разгружали арбу с люцерной, стоявшую у входа в коровник. Шербек спросил у молодой женщины с насупленными бровями:

— Зиядахон, хорошие теперь у тебя помощницы?

— Не испытывала, — проворчала Зиядахон.

— Да что это ты так дуешься? — Шербек учился с Зиядахон в одном классе, поэтому обращался к ней по-приятельски.

— Наверное, Джалил уже донес! — Она бросила хмурый взгляд на шофера, сгружающего с машины мешки соли.

— Как завидела вас издали, дорогой мой, как завелась, как завелась: «Джалил, пропади он, уже донес председателю. Иначе зачем же едет?! Сама наделала, а теперь...»

Женщины тараторили наперебой, и ничего невозможно было понять.

Шербек закрыл уши руками.

— Э, да хватит! Хватит, говорю! — прикрикнул на них Джалил.

— Джалил, объясни мне толком, что случилось?

— И вчера и сегодня часть нашего молока, отправленного на пункт, возвратили — прокисло.

— Разве это справедливо? — снова запричитала Салтанат-апа. — Если Ласточка не ест — виновата Салтанат, если прокиснет надоенное молоко — виновата Салтанат. Э, да будь проклята жизнь Салтанат! С вашей матерью всю жизнь доили колхозных коров, аж волосы поседели. Как только язык начал говорить, а руки что-то делать, с тех пор и ухаживаю за скотом. Скотина — эта такая живность, что наестся и может стоять не шелохнувшись. И молоко прокисает. И болеет. И даже, если пришел конец, то дохнет!

— Как вы можете так говорить! — возмутилась Зиядахон. — Говорите, чтобы подохли коровы, у которых есть телки-сосунки, а!

— О боже! Раисджан, разве я сказала — пусть подохнут?

— Да замолчите же!! — Джалил бросил сигарету и подскочил. — Если нужно, отрежу свои уши и оставлю вам свои мозги! Надоели, трещотки!

Опешившие от крика Джалила, Зиядахон и Салтанат прервали перепалку. Шербек, воспользовавшись затишьем, начал разговор:

— Бидоны чистые?

— Ой, что вы говорите, Шербек? Разве я грязнуля?

— Да не берите вы все на себя, Зиядахон. Знаю вашу чистоплотность. Недаром еще в классе вас избирали санитаркой. Но почему же все-таки снизились надои молока, а то, что везем на сдачу, скисает?

— Вы говорите почему? Этот... овод мучает. Не дает даже пастись коровам. Поднимут хвост кверху палкой и бегут.

— Почему же вы не сказали оводам: «Не мешайте, план из-за вас не выполняется»?

— Смеетесь, Шербек? Кроме того, не успеваем с доставкой корма. Людей...

— Теперь еще два человека добавилось.

— Только сегодня нас стало больше, значит назавтра и молока больше будет. А прокисает молоко не от бидонов. Дурочка я, что ли, чтобы не мыть бидоны? После промывки прополаскиваю еще три раза... Чтобы вечернее молоко было холодным и не испортилось, пускаю из большого арыка воду. Хоть обижайтесь, хоть нет, Салтанат-апа, но я скажу правду председателю: молоко гниет из-за вашей яловой коровы, это она во всем виновата.

Шербек усмехнулся: бедное животное, если бы не осталась яловой, то не слышала бы столько упреков!

— И все потому, что нет телка, который бы очистил ее вымя до капли после дойки, — продолжала доказывать Зиядахон. — Подумайте сами, Шербек, молоко, оставшееся в вымени, соединяясь с новым, портит его или нет? Непременно портит. А Салтанат-апа смешивала молоко яловой с молоком других коров...

— А тем раствором, что я вам давал, ополаскиваете бидоны?

Зиядахон потупилась.

— Раствор у нас есть...

— А почему не используете?

— Как ни говори, а это лекарство. Я боялась, чтобы его запах на молоко не перешел...

— Зря боялись. Каждый раз перед дойкой ополаскивайте этим препаратом бидоны, он убивает всех вредных микробов, портящих молоко. Вот если и тогда будет скисать, то виновата яловая корова Салтанат-апы, а если нет — Зиядахон.

Шербек вошел в помещение для хранения молока, отстроенное рядом с коровником. Здесь цементный пол, прохладно, вдоль стен выстроились молочные бидоны. У окна стол. На нем чернильница, деревянная ручка. Стопка толстых конторских тетрадей, куда записывается ежедневный надой от каждой коровы. Подойдя к столу, Шербек стал перелистывать одну за другой тетради. Иногда, поднимая голову, расспрашивал о причинах снижения удоя у какой-нибудь из коров. Потом он установил отдельный рацион для некоторых коров, а нескольких посоветовал показать районному ветеринарному врачу.

Нет, он был недоволен фермой. Зиядахон, почувствовав это, опустила глаза.

Закрыв контрольные тетради, Шербек задумался.

Коровы местной породы дают от четырех до восьми литров, остфриз, швиц и помесные — от двенадцати до шестнадцати литров. Все они на стойловом содержании. Эти показатели лучше прошлогодних. «Однако... однако, если взять в общем, то это далеко не то, что нужно. Почему же? Почему в совхозе «Коммунизм» от породистых коров надаивают до двадцати пяти — тридцати литров, а мы не можем? Все дело в уходе. У нас то хорошо, то плохо. Нет равномерности. Коровам, которым нужны отруби, даем солому. А тем, которым нужно свежее сено, даем отруби. А силос, концентраты до сих пор пишутся только в сводках...»

Шербек, медленно отмеривая шаги, вышел. Напротив, на холме, дрожит, переливаясь, мираж. Под ним, у подножья холма, растет кукуруза: высокая, зеленая, она стоит ровными рядами. На макушках серебряные пушистые папахи.

— Как человеку надоедает однообразная пища, так и коровам, наверное, очень надоела люцерна?

— Да что вы говорите, Шербек? Мы же периодически пасем коров на берегу сая, там еще много травы.

— Хорошо. А если будете нарезать зеленые стебли кукурузы и давать коровам, подействует это на повышение удоев?

— Конечно, подействует.

— Тогда давайте больше. Косите у подножья холма.

Осматривая хлеб, Шербек увидел, как Салтанат-апа, схватив добрую охапку люцерны, рассыпая по пути, потащила ее к кормушкам.

— Поменьше, поменьше берите. Видите — сыплется.

— Так что ж, я должна пригоршнями таскать? Когда строился коровник, говорили, что сделают подвесную дорогу, а вода к каждой кормушке будет идти по желобу. В газете, где расхваливали вашу маму и меня, писали и об этом. Не верите — найдите и прочтите. Говорили, писали, а что построили?

— В будущем году весной обязательно механизируем.

— Ну что ж, поживем — увидим...

Колкие слова Салтанат задели Шербека: хуже нет обещать, если не можешь сделать, такие пустые обещания рождают в людях недоверие. Женщинам работать нелегко: корм таскают сами, доят вручную. Все время чистят, скребут хлев, выгребая навоз. А человек, который обещал, сказал — и все. Язык от этого не заболит. Потеряна вера. Вера... Ее не вернешь словами. Сказал — значит сделай, выполни! «Поживем — увидим...» Крепко запомни эти слова, Шербек!

Карабкаясь наверх по бездорожью, машина стонет, натужно гудит. Шербек, сам того не замечая, наклоняется вперед, как человек, тянущий салазки. Ему становится жаль «старую телегу» Джалила.

А вот и знакомый пейзаж: чернеют оконца длинного, вросшего в землю свинарника. Повыше — дом свинаря, приусадебный участок. Может, и на этот раз он найдет Ашира дома? Нет, дверь на замке. Не видно ни кур, ни огромного, как осел, злого пса.

Когда машина подкатила к свинарнику, оттуда появились два паренька. Шербек знает старшего: это табельщик свиноводческой и птицеводческой фермы Тухтасин. А другой помладше и очень похож на него — наверное, брат.

— Тухтасин! — позвал Джалил из кузова. — Привез для твоих свиней отруби. Помогите!

Пока ребята таскали мешки, Шербек обошел свинарник. Раньше из-за грязи нельзя было даже близко подойти! А сейчас и внутри и снаружи чистота. Он не думал найти свинарник в таком виде. Неужели Ашир так изменился? Да, а где же он сам?

— А где дядя Ашир?

Тухтасин оторопело молчал.

— Ашир уехал в кишлак?

— Вы же его сами освободили...

— От работы в свинарнике?

— Из колхоза. Откуда же еще? — сказал он, чертя носком землю. Взглянул на Шербека и понял, что он ничего не знает об этом.

— Однажды прихожу утром, смотрю: грузит вещи на машину. «Что такое?» — спрашиваю. «Уволили», — отвечает. С тех пор я его больше не видел.

— Лучше, чтобы не было таких людей, — сказал Шербек. — Однако почему Ашир исчез так быстро, никому не сказавшись?

Шербек заметил в кармане Тухтасина сложенную вдвое брошюру. «Все в его возрасте увлекаются стихами, — подумал он. — Я ведь тоже в школе написал стихотворение, посвященное Зиядахон. А теперь, как вспомню, смех разбирает».

— Что это у тебя в кармане? Стихи?

Тухтасин, опустив глаза, кивнул. А младший брат серьезно сказал:

— Книга о свиньях!

Перелистав брошюру, Шербек с изумлением посмотрел на Тухтасина.

— Я думал, о любви, а тут действительно о свиньях...

Долго он думал, кого бы поставить вместо Ашира... Вот кого он искал! Не каждый справится с этим делом. Не будет никакого толку, если поставишь насильно. А если взять свинаря со стороны, разве будет болеть за колхозный скот, если у него поясница не болела от труда? Сегодня он здесь, а завтра там. А этот парнишка...

— Будь у нас такие условия... — начал братишка Тухтасина.

— Какие условия?

— Да вон... как в книге... — пробурчал Тухтасин.

— Условия, как в колхозе Александра Грача, — пояснил брат. — С одной стороны свинарника — специальное пастбище, с другой стороны — площадь, занятая под свеклу, картошку, тыкву. С третьей стороны — кукуруза... Захочет свинья — траву ест, захочет — картошку копает...

— У нас мало земли, братишка, чтобы вокруг свинарника сеять свеклу и картошку, — возразил Шербек мягко, чтобы не рассеять сокровенную мечту братьев. — Посмотрите, кругом горы, камни. Но если будем думать вместе, найдем выход. Правильно, ребята?

Тухтасин опять кивнул, а брат бойко ответил:

— Правильно.

— А что будем делать с должностью табельщика? Справишься?

— Пока братишка помогает...

— А как учеба начнется, буду после уроков ухаживать.

— Вы сюда всей семьей переехали?

Братья промолчали.

— Что, мать не согласилась?

Тухтасин снова опустил глаза.

— Два таких бравых комсомольца, и не можете уговорить одну женщину? Видимо, она говорила, что свинья — нечистая, люди будут смеяться, когда узнают, что ее сыновья стали свинарями? Воровать, присвоить чужое добро или собирать милостыню — вот это считается нечистым. Любая вещь, добытая трудом, чиста, любое дело, приносящее пользу большинству, — чисто. Вот так и разъясните своей матери, что чисто, а что грязно. Вы делаете дело для Аксая, для всего колхоза. Вот так и скажите своей матери, хорошо?

— Хорошо.

— Да, еще один совет: палки и бревна от старых домов жгите на уголь. Потом привезите красной глины с Красной пропасти и смешайте с углем. Положите в деревянные корыта и дайте свиньям. Расти лучше будут, быстрее.

Шербек сел в кабину, и машина направилась к Ореховому ущелью. «Если взбираешься на дерево, то выбирай высокое — дальше видно, — подумал Шербек. — Это про таких говорят».

Узкая горная дорога поднималась вверх, а внизу, примерно в пятидесяти метрах, показалась ореховая роща. Посреди нее — каменистая плешь. По ней, отражая солнечные лучи, струится вода родника. В роще там и тут груды камней. Шербек, заглянув вниз, подумал: «Наши деды отвоевывали эту землю у горы. Может, вон те черно-красные пятна на камнях и есть священная кровь из-под их ногтей?! Здесь каждая пядь земли пропитана потом и благословенной кровью наших предков. Поэтому каждая пядь этой земли на вес золота. Нужно ее беречь».

Машина съехала с дороги и остановилась. Джалил, улыбнувшись, пояснил:

— А дальше — «Пойдешь — не воротишься». Придется пешком.

Шербек вылез из кабины и пошел по тропинке. На том краю ущелья ребятишки, пасущие скот, камнями сшибают орехи. Шербек крикнул, и они кинулись врассыпную. «Недавно сам был таким», — усмехнулся он.

День уже клонился к вечеру, но было все еще жарко. Майка прилипла к спине. Шербек прошел еще немного по тропинке и увидел на краю рощи женщин в белых марлевых косынках. В одной из них он узнал мать. Конечно, это она. Шербек может узнать мать за километр. А что она делает здесь? Неужели?.. Эта болезнь Таджимата подействовала на весь кишлак: поползли слухи, что его наказал святой Гаиб-ата за то, что он разрушил его могилу. И вот результат! Его мать, присоединившись к религиозным женщинам, идет причаститься к «святой могиле» Гаиб-ата. Бедная мать! Она тайно пришла к «предвидящему святому духу» просить, чтобы уберег ее сына от дурного глаза. Какая же еще может быть просьба у старенькой матери?! О дорогая, заботливая мама! Как ей объяснить, что этот ее визит не убережет единственного сына от дурного глаза, а наоборот — сделает его мишенью для недобрых глаз?!

Купол древней молельни белеет над ветвями деревьев. Шербек, осторожно ступая с камня на камень, спустился в ущелье. Пробираясь сквозь ореховую рощу, он вдруг увидел Назарова. Тут же вспомнил слова Саидгази. «Обижен, — подумал он. — Поэтому и ищет одиночества. И Нигора, видимо, тоже обижена». Как же объяснить им свое отношение?

— Ходите один, как бы дьявол не попутал, — пошутил он, когда приблизился Назаров.

— Нет, теперь уж не попутает, — улыбнулся Назаров. — Потому что эта ореховая роща — мое дитя. Сам сажал. Вот пришел взглянуть на нее.

— Вы говорите: «Теперь не попутает», а что, раньше путал?

— Да, один раз бес отыгрался. — Заметив удивленный взгляд Шербека, он начал рассказывать: — В тридцать пятом году приехал я агрономом в Аксай. В то время мы и здесь сеяли хлопок. Кое-где нерадивые руководители давали распоряжение: «Этот сад был такого-то бая, руби», — и заставляли с корнем вырывать такие сады, каких и во сне не увидишь, а на их месте сеять хлопок. Когда я вернулся с учебы, в Аксае не осталось ни одного приличного сада. С большим трудом сеяли хлопок. К осени колхозникам доставалась лишь гуза-пая[37]. Колхоз всегда был в долгу у государства, а колхозники существовали за счет приусадебных участков. Вы же знаете здешнюю погоду: иногда земля нагревается как следует лишь к июню. А в конце сентября, бывает, уже и снег валит. Горный климат. А попробуй сказать: не будем сеять хлопок! Было осеннее время, внизу раскрылись коробочки, а на макушке хлопчатник еще цвел. Пошел снег, холод, и все замерзло. Когда я обходил поля, у дороги, ведущей в райцентр, остановилась легковая машина. Из нее вышел секретарь райкома, а рядом гость, полный, с рябоватым лицом. Они прошли по грядкам. Гость, сорвав влажный зеленый бутон хлопчатника, сказал: «Засеяли поздно и испортили хлопок, агроном». Это было для меня тяжелым обвинением. Будь что будет, решил я, и рассказал все, о чем думал. Сказал, что здешний климат подходит для садоводства, животноводства, для зерновых культур. Труд, потраченный на них, не пропадет даром... Смотрю: в лице секретаря райкома ни кровинки, стало белым как бумага. Показывает знаками, чтобы замолчал...

«Да, конечно, он сказал, — подумал Шербек. — Такие люди не умеют прятаться! Что в душе, то и на языке. «Смотри и не требуй другого, такой уж я есть», — говорит его открытое лицо».

— Гость задумался, а потом спросил: «Если нет никакой пользы, зачем же сеяли хлопок?» Я растерялся. «Делайте то, что соответствует вашим условиям. Тогда будет польза и для государства и для народа», — сказал тот полный, рябоватый человек. Позже я узнал: это, оказывается, был секретарь Центрального Комитета партии Узбекистана Акмаль Икрамов. На следующий год весь наш район перешел на животноводство, зерноводство и садоводство. Как в свое время быстро разделались с садами и посеяли хлопок, так теперь стали нажимать на саженцы. Требовали сводку за сводкой: сколько посадили саженцев, сколько прибавилось голов скота. Меня вызвали в район с отчетом. Видимо, труд мой пришелся по душе аксайцам, избрали председателем. Но еще не успел как следует разместиться в председательском кресле, поднялся жестокий буран, или, вернее, смерч, забивавший песком глаза людям, короче говоря, в этой заварухе и я вылетел из своего кресла. «Ты прихвостень Икрамова, враг хлопка», — обвинили меня. А теперь вот вернулся, огляделся и вижу: хлопок, оказывается, не сеяли, а саженцы остались. Выросли и превратились в сад. Обрадовался я. Наверное, нет человека, который бы не радовался плодам своего труда.

Шербек заметил, с какой любовью Назаров смотрел на деревья и кусты, будто на самых близких сердцу людей. «Наверное, если увидит гвоздь в дереве, то почувствует его в своем теле», — подумал он.

— А вы-то сами что тут делаете?

Этот вопрос застал Шербека врасплох.

«Видел ли он мою мать? — ударило в голову, словно молотком. — А если видел, то что подумал? Может, смеется про себя: в кармане партийный билет, а мать ходит поклоняться святым!» Шербек незаметно взглянул на Назарова. Нет, в его глазах нет даже искорки иронии.

— Да вот сад остался без сторожа, пришел сюда посмотреть что и как... К тому же распространяются разные преувеличенные слухи о болезни Таджимат-ака. Вы, наверное, слышали?.. То в верхних махаллах, то в нижних коран читают, жертвоприношения... Пришел узнать, как это «святому» Гаиб-ата удается предвидеть...

— Бог в помощь, — пошутил Назаров.

— Хотите, пойдем вместе?

— Хорошо. Но только я не буду говорить с вами о «предвидениях святого», есть более серьезные вещи, о которых надо посоветоваться.

— Слушаю вас.

— Идите сюда. — Назаров, выйдя из сада, остановился у подножья горы. — Вы видели это? — показал он под ноги.

— Похоже на арык.

— Когда сажали деревья, прорубали землю ломом и киркой, чтобы подвести сверху воду, напоить саженцы. Теперь они зеленеют и дают плоды. Посмотришь — глаз радуется. А здесь, на берегу занесенного камнями и песком арыка, деревья высохли. И плотина разрушилась, не осталось и следа от нее. Жаль — сколько труда пропало... Ну, ничего. Нужно начать все сначала. На том краю ущелья тоже есть такой арык. Весной надо будет прорыть их плугом...

— Если плуг не возьмет, пустим трактор.

— Нет, плуг свободно потянет. Мы ведь здесь все перекопали руками, очистили от камней,

— Тогда работать будет легко.

— Если бы вокруг всего сада прорезать арык, а по берегу посадить горную алычу и орешник. Потом сюда, вы говорите, сторож нужен? Нет, сторожа не нужно. Необходим садовник, чтобы ухаживал за саженцами со дня посадки. У склона гор тоже хорошо бы рассадить саженцы. Ущелья не должны пустовать. Вы не смейтесь, Шербек, зеленое дерево никогда не помешает. В детстве мы лазили по горам, как козы, и собирали мешками фисташки, миндаль. Никто не присматривал за горной алычой, дикими яблоками, грушами, черешней. И сейчас они есть, но осталось мало. Почему же за ними нельзя ухаживать, разводить? Доход от этих диких плодов может сделать колхозные блюда золотыми...

Шербек, слушая горячую речь Назарова, восхищался неиссякаемой энергией этого седовласого человека.

Вероятно, эта неиссякаемая энергия и пугала в свое время некоторых тугодумов, старающихся казаться умными, вызывала зависть у бездельников, пытающихся казаться занятыми. «Как же я, — подумал Шербек, — не нашел времени поговорить с ним по душам, не предложил ему работать вместе? Поверил нашептываниям Саидгази о том, что Назаров обижен? Разве может затаить обиду этот горячий, прямодушный человек?» И, как бы отвечая на мысли Шербека, Назаров вдруг сказал:

— Как вы думаете, председатель, гожусь ли я в колхозные садоводы?

— Если желаете, агрономом-садоводом...

— Сомневаюсь, хватит ли у меня знаний, многое забылось.

— Если не хватит — почитайте новую литературу по садоводству, привезем вам из Ташкента целую библиотеку... Ну как, согласны?

— Если не будете уничтожать сады и бахчи ради своих тонкорунных овец — согласен, — с улыбкой сказал Назаров.

Разговаривая, они вышли к сторожке Таджимат-ака.

Оказывается, он выстроил свою мазанку у знаменитого своими лечебными свойствами ручья Бутакуз. Ручеек похож на прозрачные, бегающие по сторонам глаза верблюжонка, который отстал от матери и жалобно плачет. В одном месте ручья камни, прижавшись друг к другу, образовали маленькое озерцо. В нем резвятся серебристые рыбки. Здешние люди их не ловят и не едят: есть старинный сказ о том, что поевший рыбы святого заболевает проказой.

Они отодвинули толстое бревно, разгребли ветви орешины у двери и вошли в мазанку.

— Таджимат — человек чистой души, — вздохнул Шербек.

— В детстве мы его звали «мешком орехов». Жалко старика, — сказал Назаров.

В тесной, темной мазанке Шербеку было душно. Но когда он вышел наружу, ему стало еще больше не по себе: на ветвях развесистой орешины, словно палатка накрывавшей родник Бутакуз, он увидел клочки материи.

Может, одну из этих грязных тряпок повязала мать? Он с отвращением стал рассматривать тряпки, которые висели на дереве, как траурные знамена.

Назаров, вероятно, подумал, что Шербек удивлен огромным размером орешины, и сказал:

— Это старое дерево. Орешина святого.

«В голове у этого человека только деревья», — подумал Шербек.

— Вы не знаете, отчего заболел Таджимат-ака?

— Не надо было строить мазанку под орешиной.

— Вы тоже верите в несуществующую легенду?

— В какую легенду?

— Говорили же старухи: «Не засни под орешиной, ведьма попутает».

— В этой легенде есть доля правды.

— Вы говорите серьезно?

— Наберитесь терпения и послушайте, — мягко улыбнулся Назаров. — Эти суеверные старухи, возможно, тоже что-то знают, раз так говорят. Известно немало людей, которые, заснув под орешиной, теряли рассудок. У каждого цветка, у каждого дерева — словом, у каждого растения свой запах, не так ли? У некоторых ароматный, у других зловонный. Если вы долго нюхаете какой-либо цветок или долго сидите в зарослях какого-нибудь кустарника, можете опьянеть, у вас заболит голова. Вы хорошо знаете, что растения, как и человек, впитывают оксиген и выделяют карбонат ангидрида. А если, например, организм человека всосет слишком много карбоната ангидрида конопли, или, по-народному, анаши, то у него закружится голова, он захмелеет и на некоторое время потеряет рассудок. А вот теперь попробуйте найти ответ на свой вопрос.

— Вы думаете, что болезнь Таджимат-ака возникла от углерода, выделяемого листьями орешины?

— Безусловно!

— В ваших словах есть смысл. А фанатики жрецы, свившие гнездо в мавзолее Гаиб-ата, воспользовались несчастьем человека и распустили слухи о возмездии.

— Да, конечно, это племя пройдох. Они знают время, когда нужно действовать. У них сторонников много. Поэтому нужно очень умело вести против них борьбу, семь раз отмерить и лишь раз отрезать. Уже прошли времена, когда такие, как Таджимат, разрушали святые места с криком и шумом. И вместе с тем мы должны быть беспощадны к ним. Уступим — быстро заморочат голову людям, которые не освободились от предрассудков. Особенно женщинам.

— Вы видели старух, возвращающихся с поклонения? И моя мать... — Шербек весь взмок, пока выговорил эти слова.

Назаров почувствовал его состояние и лишь кивнул головой, подтверждая, что узнал тетушку Хури.

— Болезнь Таджимата для рыскающих вокруг мавзолея Гаиб-ата — как скатерть-самобранка. Сами они не расстанутся с этой скатертью, тут нужна дубинка...

— То говорите, что время крика и шума прошло, то говорите, что нужна дубинка, — усмехнулся Шербек. — Как же быть? Ведь в нашей Конституции религия не запрещена. Борьба против нее должна вестись только путем разъяснения...

— Когда я говорю: нужна дубинка, то не имею в виду, что нужно применять административные меры к жрецам Гаиб-ата. Я хочу сказать, что их нужно бить не словами, а фактами, нужно найти доказательства обмана, чтобы разрушить их авторитет в глазах поклонников.

— А где вы найдете такие доказательства?

— Поискать — можно найти...

Занятые разговором, они не заметили, как все вокруг погрузилось в темноту. Лишь единственный огонек то ли в мавзолее, то ли в молельне моргал, наводя тоску. Они вышли на тропинку и повернули назад.

Будто разговаривая с самим собой, Шербек тихо сказал:

— Когда же мы освободимся от этой религиозной темноты? Сорок лет у нас советская власть, сорок лет велась борьба против религии. И все же религия жива. Человек своим умом, гением оседлал в атомном ядре энергию посильнее дивов и не в силах взять за шиворот жалкую, подыхающую религию!

— Потому что человек не желает умирать, жизнь его очень коротка.

— Какая же связь между короткой жизнью человека и долгой жизнью религии?

— Очень большая, — Назаров усмехнулся, посмотрев на шагавшего рядом Шербека. — Вы знаете, что даже Чингис-хан, захвативший полмира, перед смертью с ужасом подумал, что он ничего не видел. Даже бедняк, не наедающийся досыта, даже нищий-слепой хочет прожить подольше. Потому-то человек создал в своем воображении рай и ад.

Кто и как пользуется легендой о «потустороннем мире», вы знаете. Сытый наставлял голодного: если не насытишься в этом мире, то восполнишь там! У Нигоры есть дедушка. Раньше, когда работал, о молитве, постах даже и не вспоминал. Сейчас на пенсии, свободен, не знает, что делать. Постарел, и смерть перед глазами маячит. Теперь даже поздно ночью его можно найти у имама за беседой. А возвратится домой — зубрит коран или плачет, читая книгу «Нодирил мехрадж», где описывается путешествие Магомета на одну ночь на тот свет. Мечтает попасть хотя бы в один рай из семи. Жалко мне беднягу, а чем помочь — не знаю. Чтобы забыть тот свет, человек должен отказаться от иллюзий бессмертия. А сделать это, ох, как трудно, Шербек!

По-моему, есть два оружия, которые могут загнать религию в могилу. Первое — резкое улучшение жизненного уровня, второе — повышение духовного уровня людей, то есть глубокое освоение народом материалистической науки, марксистского мировоззрения.

— Как вы думаете, если для начала проведем для всех колхозников лекцию на атеистическую тему. Выступим мы с вами, пригласим кого-нибудь из врачей. Но будет ли этого достаточно? — спросил Шербек.

Говорят же: «Сухое слово не нравится уху». Вот я и говорю: нужны доказательства, чтобы подкрепить каждое наше слово. Давайте поищем их, эти доказательства!

Глава девятая

Решительное наступление на религию требовало серьезной подготовки, а время стояло горячее. Начался сбор урожая, подготовка пастбищ к зиме, и все были заняты по горло. Назаров руководил сбором винограда, Шербек, закончив сдачу зерна, вместе с ремонтной бригадой отправился в дальние кошары.

Иногда он по нескольку дней не появлялся в Аксае, а когда приезжал — обязательно ждала какая-нибудь неприятность. Ему уже казалось, что с тех пор, как он стал председателем, не обходилось дня без какого-нибудь происшествия, которое портило настроение. Месяц назад, например, с гор принесли весть: у овец пухнет вымя, не змея ли сосала? Нагрузив хурджум ветфельдшера камфарой, новокаином, пенициллином, Шербек направил его в горы,

— Насчет змеи все это глупости, — сказал он фельдшеру. — Видимо, мастит. Но если мы не захватим вовремя, может погибнуть много овец. Овцам, чувствующим себя получше, смазывайте вымя камфарой. Тем, у кого вымя распухло, потрескалось и загноилось, опрысните пенициллином.

Ну, а если бывало так, что на работе все в порядке, обязательно что-то случалось дома. На днях вернулся домой, смотрит — в комнатах нет света, только в очаге маленький огонек. Мать жарит в масле тесто.

— Сегодня, сынок, вечер священной пятницы! Садись, я прочту из корана. — Так и сказала.

От злости Шербек застыл как вкопанный, потом быстро повернул выключатель. Закопченный очаг озарился ярким светом. Мать всплеснула руками.

— Ой, чтоб мне пропасть! Что случилось?

Шербек посмотрел на седеющую голову матери, ее встревоженные глаза, и вся злость его пропала.

— Эх, мама... — только и сказал он, опускаясь около нее на колени. Он обнял голову матери и, нежно поглаживая седые волосы, поцеловал ее морщинистый лоб.

— Ты же меня чуть не убил, — сказала мать со слезами на глазах. — Ты всегда такой. Только и знаешь, что пугать...

— Мама, а вы любите меня? — неожиданно спросил Шербек.

— А разве есть у меня еще кто-нибудь? — Мать всхлипнула, отирая глаза кончиком марлевого платка.

— А почему же вы меня обижаете?

— Ой, как же это? — встрепенулась мать.

— Почему втайне от меня ходите к мавзолею Гаиб-ата?

— Было у меня кое-что для святого... приношения... чтобы отвел все несчастья от твоей головы. Ты не знаешь, есть такие нехорошие глаза, которые вышибают из седла.

— От плохих глаз, мама, можно избавиться, а от плохих слов — труднее. Пойдут из уст в уста — не остановишь.

— Что я сделала, сынок, чтобы пошли нехорошие слова?

— Мама, ваш сын коммунист. Разве не могут ему сказать: как же ты будешь воспитывать других, если не смог перевоспитать свою мать? Ты не коммунист, ты двуличный человек!

— Ой, чтоб мне пропасть!

— А вы знаете, кто убийца моего отца? Те, которые лижут пыль мавзолея Гаиб-ата. Вы собственными руками кормите убийц отца...

И вот так изо дня в день — одна неприятность за другой. Может, это от его неопытности? Может, люди не признают: дескать, молодой, зеленый еще, авторитет не заработал?

«Авторитет, авторитет! — вдруг разозлился Шербек. — Что же, я должен убивать все свои чувства, раз стал председателем! Из-за авторитета должен забыть веселье, смех?! Кому нужен такой искусственный авторитет?» Как-то поздно вечером завернул в больницу, знал, что дежурство Нигоры, но, как назло, вырос словно из-под земли Акрам. «О-о, Шербек Кучкарович! Что это вы ночью пожаловали? Прошу вас!» Будто пойманный с поличным, растерялся. Спросил о здоровье Ходжабекова. Но Акрам, конечно, догадался, лиса!»

Задумавшись, Шербек не услышал, как в дверь постучали. Вошел Назаров. Он поздоровался без своей обычной улыбки, тяжело опустился на стул и вздохнул. Шербек понял, что агроном чем-то расстроен.

— Устали? — спросил Шербек.

— Что будет дальше, если уже сейчас я буду уставать! Настоящая работа еще только начинается.

— Я смотрю: настроение у вас что-то...

— Действительно, я сегодня не в духе.

— Почему?

— У меня всегда портится настроение, когда сталкиваюсь с какими-нибудь живучими привычками прошлого. Больше четверти века существует у нас в Аксае колхоз, а люди все еще делят: это мое, а это колхозное. В колхозе работают спустя рукава, цепляются за свои приусадебные участки.

— Сегодня вы встали с левой ноги, — пошутил Шербек.

— Когда утром меня провожала жена до калитки, не было на свете счастливее человека! С этими радостными мыслями и пошел я на виноградник. Но подсчитал урожай, и настроение испортилось. В среднем получается по пятнадцать центнеров с гектара. А зашел рядом в садик к колхознику, так у него не меньше ста центнеров с гектара можно снять. Вот и думаю: колхозники в своих виноградниках получают по сто, а колхоз по пятнадцати центнеров с гектара. Почему так?

— Почему? Да просто плохо ухаживали.

— Если сказать точнее — совсем не ухаживали. Кое-как собрали урожай, а потом забросили до следующего. Те, кому положено присматривать, махнули рукой: «Мое, что ли? Будет — будет, не будет — травой порастет!» Если бы свое было, дни и ночи рыхлили бы землю. Виноградник был заложен в тридцать шестом году. На каждый гектар высадили тогда по тысяче черенков виноградной лозы. Посчитайте, сейчас и половины нет. Допустим, что многие лозы состарились. Но их можно выкорчевать и посадить новые. Если доверить виноградник этим бессовестным, могут порубить и пустить на дрова!

— Колхозники не такие уж плохие люди, как вам кажется...

— Я не говорю ничего плохого о колхозниках… И вы и я тоже ведь колхозники. Конечно, нынешний колхозник совершенно отличается от того единоличника, который был четверть века назад. Но все-таки думает о личном обогащении...

— Частная собственность в крови у крестьянина. Нужны многие годы, чтобы изменить это. Это не мои слова. Это Ленина слова.

— Шербек! Не это хотел я от вас услышать. Ленин не говорил, что жадность крестьян к земле и собственности отомрет сама собой, что нужно сидеть сложа руки!

— Мы же не сидим сложа руки?

— Советская власть дала крестьянам землю и воду. Дала тракторы и машины. Обучила грамоте и добавила ума. Объединила в артели. Но успех артели зависит во многом от председателя, от актива вокруг него. Давайте возьмем тот же пример с виноградом. Вынесет колхозник свой собственный виноград на базар продавать — денежки в карман. А в колхозе в конце года получит что-либо или нет, точно не знает. Нет твердой уверенности. Если бы колхозник за свой труд в сельхозартели получал больше, чем от своего приусадебного участка, от своего скота, то понятие «это мое, а это колхозное» очень скоро перестало бы существовать...

В этот момент у порога появился Суванджан. Вид у него был очень виноватый, но от всей фигуры, от круглого, румяного лица веяло такой свежестью и здоровьем, что Назаров с восхищением подумал: «Вылитый Бабакул». А виноватым Суванджан чувствовал себя потому, что раньше положенного срока возвратился со своей отарой с горных пастбищ. Пока Суванджан нерешительно топтался у порога, из-за его спины в дверь проскользнул Саидгази. Бросив уничтожающий взгляд на парня, он с возмущением начал:

— А мы-то тебя всюду хвалим, гордимся тобой! Передовик называется! Улепетывать тоже передовик! А я-то, послушавшись тебя, прогнал из колхоза Ашира! — Саидгази оторвал взгляд от Суванджана и, обращаясь к Шербеку, продолжал: — Было это в то время, когда мы не ладили с Ходжабековым. Приходит этот, — он указал пальцем на Суванджана, — и говорит, что видел, как Ашир воровал, но не смог его поймать. Я решил прогнать Ашира, чтобы избавить колхоз от этого подозрительного типа. И хорошо сделал: теперь над свинофермой взяли шефство комсомольцы...

Саидгази хотел сказать еще что-то, но Шербек прервал его и обратился к Суванджану:

— Твои друзья в горах, узнав, что сбежал без оглядки, тоже, наверное, тронулись в путь, а?

Суванджан молча уставился в пол.

— Разве ты получил распоряжение возвращаться с гор? Что ты здесь позабыл?

— Хотел пасти овец на убранном поле. Там остались колосья... зерно...

— Твоя отара колхозная, а другие отары чужого дяди, что ли?

— Все колхозные, — пробормотал Суванджан.

— А что же тогда раньше людей поднимаешь пыль? Или они хуже тебя? Ведь в горах еще много травы, а жнивье от тебя не уйдет. — Шербека разозлило, что Суванджан молчит. — Твой отец был человеком широкой души. А ты испугался, что жнивье достанется твоим друзьям! Ты слышал, что одна упрямая телка баламутит все стадо?

Лицо и даже шея Суванджана покраснели.

— Забирай, что тебе нужно, и возвращайся назад! Будь здоров!

Суванджан, понурившись, вышел.

— Браво, товарищ председатель, — улыбнулся Саидгази. — Вы блестяще отчитали его. На всю жизнь запомнит ваши слова. На вашем месте Ходжабеков стучал бы кулаком по столу и кричал: «Я тебе покажу!» Вот что значит новый стиль руководства...

— Благодарю, очень признателен. Но, кажется, вы слишком завысили мне цену. Теперь вряд ли кто-нибудь захочет купить меня, — с иронией сказал Шербек. — Да, хочу спросить у вас: есть решение общего собрания об исключении из колхоза Ашира?

— Нет. В то время вас не было, а Ходжабеков позорно бежал. Я остался один. Раздумывать было некогда. Я думаю, что дело не в формальностях. Если вы считаете, что я поступил неправильно — извините, неопытность, спешка... Впрочем, если хотите, Ашира можно вернуть...

Шербек промолчал. Что он мог сказать? Формальности... Шербек никогда не был формалистом. Но если Ашир действительно воровал, то надо было заставить его держать ответ перед народом, а потом сделать так, как решит большинство. Неужели Саидгази, который способен занозу разрубить на сорок частей, вдруг «нечаянно допустил такую оплошность»?

— Товарищ председатель, когда вас здесь не было, получили телефонограмму из райисполкома. Нужно послать в хлопководческий район сто человек для сбора хлопка...

— Сто человек?! Откуда я возьму столько? — возмутился Шербек.

Саидгази пожал плечами.

— Они, наверное, думают, что у нас инкубатор по выведению рабочих рук! — сострил он.

Зазвонил телефон. Шербек поднял трубку.

— А? Да, да, узнал. Спасибо... — Лицо Шербека просветлело. — Да, Зухра Каримовна, фрукты у нас еще собирают руками, мелкая, кропотливая работа... Скоро нужно пригонять скот с пастбищ. Сейчас занимаемся строительством, ремонтом, заготовкой силоса... Сказали — сразу сто человек. Это не так просто, нужно подумать... А? Нет, нет, не до такой степени, Зухра Каримовна. Я сам?.. дела?.. Хорошо, хорошо. Заглядывайте и в наши края. А? — Шербек покраснел и покосился на Назарова. — Не беспокойтесь, без вас не устроим...

Шербек положил трубку и сказал Саидгази:

— Пошлите сторожа, чтобы вызвал бригадиров и завфермами.

Когда Саидгази вышел, Шербек подошел к Назарову.

— Зухра Каримовна говорит, что возглавить отряд помощников должен я. Поедем в «Рассвет». Вы знаете этот колхоз?

— Да, знаю, — кивнул Назаров. — Гордость нашей области! Когда же наш «Аксай» будет таким?

— Будет. Вот и Зухру Каримовну тоже это интересует. Говорит, поезжайте в «Рассвет», там есть чему поучиться.

— А что же будет с нашими делами? На виноградниках сейчас много работы. Мы пустили воду к лозам, с которых сняли урожай, просмотрели подпорки для виноградных лоз, а теперь надо провести опрыскивание и пустить для вспашки трактор. Земля там как камень. Даже лезвие кетменя гнется.

— Вот что, товарищ Назаров. Нужны минеральные удобрения — берите, нужен трактор — берите, берите все, что вам необходимо. А с завтрашнего дня берите в руки и командование — будете замещать меня.

— Вы это серьезно? — опешил Назаров.

— А как же? Кто-то должен остаться вместо меня?

— Как будто люди перевелись...

— Людей много. Но ваша кандидатура самая подходящая.

— Если я только свою телегу буду тянуть, и то большое дело.

— А если немного потянете и мою телегу, выбьетесь из сил?

— Есть много энергичных ребят. Вот и оставьте одного из них.

— Боитесь ответственности?

У Назарова от этих слов покраснела голая макушка. Он долго молчал, опустив голову, потом тихо произнес:

— Ладно, поезжайте. Как-нибудь уж сделаем, чтобы ваше отсутствие на колхозных делах не отразилось.

— Еще одна просьба. — Шербек вынул из ящика стола листок бумаги и ручку. — Вы, видимо, знаете, что породистых овец «рекорд» мы пригнали с гор и уже пятнадцать дней кормим отрубями. С послезавтрашнего дня мы должны перевести их на новый рацион. Напишу и оставлю. Поручите Мансуру, он сделает, но все-таки лучше, если проследите сами. И еще одно...

На улице уже стемнело, зажглись лампочки, а просьбы все не кончались.

Не прошло и недели после отъезда Шербека с бригадой, как по кишлаку пронеслась весть: «Усатый Туламат подстрелил кабана». В этот вечер Туламат собственной персоной заявился в чайхану на берегу сая. Наступила осенняя прохлада, поэтому чаевники, отказавшись от деревянного настила под открытым небом, забились в помещение.

Парни, сидевшие на коврах, поспешили потесниться, освобождая почетное место для Туламата.

— Туламат-ака, сегодня усы у вас блестят по-особенному, — шутливо заметил один из них.

— Наверно, кабанье сало попало, — поддержал второй.

Все расхохотались.

— Вы что, пренебрегаете мясом кабана? — Туламат обвел презрительным взглядом собеседников. — А вы историю изучали?

— Разве в книгах написано, чтобы ели дикого кабана? — спросил кто-то.

Снова поднялся смех.

— Написано! — серьезно сказал Туламат. — Пятьсот-шестьсот лет тому назад сыновья шаха специально выезжали охотиться на кабанов. Подстреленных кабанов целиком зажаривали на вертеле и ели. Тоже мне грамотеи! Вы Навои-то читали?

Все промолчали, чтобы не показать себя невеждами.

— Туламат-ака, но вы же не съели один целого кабана, половина-то хоть осталась? — спросил высокий, плечистый парень.

— Опоздал, душа моя. Сказал бы раньше — оставил бы ляжку.

— Не может быть, есть еще, наверное, какой-нибудь кусочек?

— Да что я буду врать тебе, братишка? А какой был кабан! Верблюд еле-еле поднял его, всю дорогу стонал, бедняга. Чувствую, не дойдет до Аксая. Свернул на рудник. Сдал в мясную лавку. Вмиг расхватали.

— Э, жаль, хотел угостить приятелей!

— Угощение устроим в горах. Вот деньги, — Туламат похлопал по разбухшему поясному платку. — Точно, копейка в копейку, три тысячи. В честь окончания постройки конюшни устроим угощение для всей бригады. Тебя тоже приглашаю. Завтра вместе закупим все, что нужно, погрузим на одногорбого и отправимся. Ну как?

— Ничего, но...

— А что «но»?

— Боюсь, Туламат-ака, будут потом говорить в Аксае, что я ел свинью...

От смеха парней задрожали стекла в окнах чайханы.

— Признайтесь, Туламат-ака, наверное, из денег, вырученных от продажи свинины, принесли подношение праху Гаиб-ата? — сказал кто-то.

Туламат разозлился не на шутку, хотел встать и уйти, но парни схватили его за полы халата, стали успокаивать.

— А правда, что вы кабана живьем поймали?

— Еще говорят, что, когда кабан стал улепетывать, вы догнали и вскочили на него верхом?

— Это не я. Отец Джанизак-аксакала.

— Да Джанизак-аксакал сам человек в летах, как же его отец мог поймать кабана?

— Хей! Да когда был таким парнем, как ты!

— И он действительно вскочил верхом на кабана?

— Что ж, по-твоему, я сочинил это? Сам слышал от Джанизак-аксакала. Как-то ночью его отец услышал странные звуки. Вышел во двор. Кто-то хрипит в хлеве. Подумал: наверное, с коровой что-нибудь, и бросился к хлеву. Только подбежал — что-то выскочило. Чтобы околеть этой корове, с каких пор стала бодаться, — и бросился следом. Догнал и вскочил на спину. Смотрит — в руках не рога, а уши кабана! А кабан летит как пуля. Он подумал: «Эх, будь что будет!» — и стал крутить кабану уши. Тот ошалел от боли и бросился в речку. Сам тяжелый, да еще человек на нем — задохнулся в воде. Отец Джанизака так до утра и сидел в реке верхом на кабане. Утром люди увидели и вытащили обоих.

— Были же раньше такие смелые люди! — вздохнул кто-то.

— Ну ладно, что было, то прошло. Давайте послушаем теперь, как Туламат-ака поймал кабана.

— Вам, наверное, известно, что мы взрываем склон горы на Куксае и строим там зимовье для табунов? — сказал Туламат.

Парни утвердительно закивали.

— Вам известно, что Халмурад, сын уста Хамида, ставит памятник на могиле Бабакул-ата?

Некоторые удивились, кто-то ответил: «Слышали».

— Так вот, оказывается, не всякий камень годится под памятник. Халмурад искал-искал и, наконец, нашел глыбу мрамора с человеческий рост. Этот камень с помощью верблюда мы доставили на кладбище с чинарой. А вы еще считаете себя джигитами. Настоящий джигит-то, оказывается, Халмурад. Как начал оживлять камень — ну, точно покойный Бабакул-ата получился! А шапка-то на голове! Так и хочется потрогать. Золотые руки стали у парня — просто диву даешься...

Туламат так разошелся, что чуть было не рассказал одну свою тайну. Хорошо, что вовремя остановил язык. Разве можно доверять такой разговор этим черноглазым насмешникам! А тайна была вот какая: еще раньше уста Хамид просто прожужжал ему уши: «Твоя младшенькая, дай бог ей вечной молодости, стала словно куколка. Давай породнимся». — «Пусть окончит учебу, а там видно будет», — ответил он тогда неопределенно. А уста Хамид — человек мудрый, видно, почувствовал что-то. И в самом деле: Туламат как-то поздно возвращался из правления и, чтобы сократить путь, пошел берегом сая. Смотрит — на камне посреди реки сидят парень с девушкой. И что же вы думаете? Это его дочь с Халмурадом! Прошел тихонько, будто ничего не заметил. Как вошел в дом, начал читать жене мораль: «Ты знаешь, как нужно растить дочь или нет? А если их увидят те, у кого длинные языки?»

Но стоило ему увидеть собственными глазами «ремесло оживления камня», как прямо заявил уста Хамиду: «Будь у меня десять дочерей, всех отдал бы твоему Халмураду».

Вот о чем умолчал сейчас Туламат, хотя и нелегко это было.

— ...Увидел я работу Халмурада и задумался, чем бы его отблагодарить. Вскоре и повод нашелся. Понадобились потолочные балки, чтобы покрыть крышу конюшни. Начиная от цемента и кончая досками — все возили из кишлака на верблюде. Но потолочная балка — длинная, тяжелая. На верблюде ее никак не устроишь. На берегу Куксая много горных тополей. Но они в ведении лесного хозяйства, рубить их нельзя. Думаю, схожу-ка я к Джанизак-аксакалу, нашему отцу и дорогому человеку, попробую его уговорить. И пошел к нему в лесопитомник. Да, видно, попал не вовремя, аксакал что-то хмурый был. Оказывается, посеял кукурузу на пустоши на склоне горы. Уже начала наливаться, однажды пошел, смотрит — большая часть поля изрыта. «Эти кабаны, чтоб околеть им, бродят стадами. Если повадились раз, то не оставят в покое, каждый день будут приходить. Остался я без кукурузы», — сказал он уныло. «И вы расстраиваетесь из-за этого? — сказал я ему. — Если я не защищу ваши интересы от кабанов, можете забыть, как меня зовут!» А сам думаю: «Вовремя я пришел-то».

В ту ночь пошли охранять кукурузу вместе. Взяли с собой и Халмурада. Пусть, думаю, разок побалуется. У троих по двухстволке — сразу на шесть выстрелов. Зарядили ружья кабаньими пулями, забрались в кукурузу и улеглись. Долго лежали, ко сну уже потянуло. Вдруг слышим — что-то чавкает и чавкает. Время было как раз такое, когда взошла луна. Гляжу — посреди зарослей ущелья целое стадо кабанов. По-моему, до двух десятков было! Играют, прыгают, пищат вместе с детенышами. Вы видели, как играют толстые, пушистые щенки? Ну и эти точно так же. А один, здоровый, как осел, направил нос в нашу сторону, нюхает воздух и хрюкает. «Самое время», — подумал я и, нацелив между глаз, нажал сразу на оба курка. Кабан подпрыгнул на месте, а потом ринулся прямо на нас, за ним — все стадо. Шум поднялся страшный — топот, хрюканье. Не дай бог, оказывается, встретиться с раненым кабаном. Распорет живот и вывернет все кишки. Я-то ладно, думаю, вот Халмурада жалко: молодой еще, единственный сын у родителей... Морда кабана уже совсем близко, клыки блестят при свете луны. «Стреляй!» — завопил я истошным голосом. «Бух-бух!» — кто-то выпалил. Испугались огня, что ли, во всяком случае, шагах в трех-четырех от нас свернули в сторону, пронеслись через кукурузу и скрылись из виду. Самый здоровый позади всех бежал. Халмурад — настоящий герой — не растерялся и выстрелил еще раз. Кабан свалился, так и не сумев выбраться из кукурузы. Когда рассвело, подошли к кабану, видим — моя пуля попала ему в рыло, а пуля Халмурада — в живот. Я-то знал, что руки, которые режут камень, словно масло, могут все делать! «Теперь кабаны никогда не придут на это поле», — сказали мы Джанизак-аксакалу. Уж как он обрадовался, что спасли кукурузу. А я только и ждал этого момента. «Пустое слово режет ухо, аксакал», — сказал я. «Ну, тогда пойдем в дом, для тебя не жалко хорошего жирного плова». Тут-то я и рассказал ему в открытую, зачем пришел. «За тонкое место схватил», — вздохнул он и задумался. Этот человек — попросишь — душу отдаст, а рубить деревья без пользы не разрешит.

«Есть у меня одно условие, — сказал, наконец, он, — согласитесь — рубите». — «Какое же условие?» — «За каждое дерево посадите по двадцать саженцев. Саженцы я вам дам». — «Я согласен не двадцать, а двадцать пять саженцев посадить». На том и порешили.

— Так одним выстрелом убили трех зайцев: кабана добыли, три тысячи, — он похлопал себя по разбухшему поясному платку, — тополя и посадили сверх положенного сто саженцев. Вот как поступают настоящие джигиты! А вы бьете баклуши, целый день сидите в чайхане, а тоже называете себя джигитами. А, да ну вас! — полушутя-полусерьезно сказал Туламат и, махнув рукой, поднялся и направился к выходу.

Парни пытались задержать его, но Туламат, даже не повернув головы, вышел.

По дороге он встретил Нигору, возвращающуюся от больного. Туламат и ей рассказал, как убил кабана, пригласил на пиршество.

— Жалко, Шербека нет в Аксае, вместе бы приехали...

— Спасибо. Я и одна могу приехать. Без вашего товарища председателя обойдусь. До свидания!

Туламат был поражен резким ответом Нигоры.

— Йе, что ты говоришь, дочка? — С этими словами он остался стоять посреди дороги.

Через два дня, погрузив закупленную провизию на верблюда, захватив двух попутчиков из ревизионной комиссии, Туламат отправился в горы.

Шербек, вернувшись из колхоза «Рассвет», был весь переполнен впечатлениями. Ему не терпелось поделиться ими с Назаровым.

Вечером они встретились в правлении. После разговора о делах в Аксае, когда Шербек уже начал рассказывать о соседях, появился Саидгази с бумагами. Шербек мельком взглянул на новенькую голубую папку у него под мышкой. «Во времена Ходжабекова папка для подписи, кажется, была красная», — подумал он.

Саидгази положил перед председателем папку и пожаловался:

— Помните, восстановили мост через Аксай, смытый ливнем, и должны, оказывается, еще за это платить...

— Если нужно — заплатим. Ссориться с межколхозным строительным трестом нам нельзя: еще не раз обратимся к ним. — Шербек просмотрел документы, подписал их и, закрыв папку, возвратил Саидгази.

— Так что же вы видели в «Рассвете»? — спросил Назаров.

Саидгази задержался.

— Да, так чему мы можем у них поучиться? — спросил он, усаживаясь рядом с Назаровым.

— Многому можно поучиться. Например, их бухгалтеры знают пути накопления...

Саидгази поспешно согласился:

— Справедливая критика... Полностью принимаем.

— Колхоз богатый, две тысячи гектаров под хлопком. Собирают не меньше двадцати девяти центнеров с гектара. Знал, что будете интересоваться садами в «Рассвете», поэтому и по садам прошелся. Разговаривал с садоводом. Привез две связки черенков лучших сортов винограда, которых нет у нас. Возьмете у сторожей. Спросил, как у них с животноводством. У них и садоводство и животноводство не основные отрасли, как у нас, а дополнительные, поэтому до последнего времени на них обращали мало внимания. А овцы лишь в минувшем году оправдали расходы. Сады вообще, оказывается, не дают им дохода. Но урожай хороший, до сих пор даже не успели весь виноград собрать. По правде говоря, нигде не видел такого сада, как в «Рассвете». Называют его «Оромгох» — «Успокоение души». Посреди сада гостиница, перед ней большой хауз[38]. Вокруг цветник. В конце сада разместились парники: зимой и летом свежие помидоры, огурцы. Рядом с гостиницей огромная бильярдная с венецианскими окнами. Два бильярдных стола, каждый стоит, по их словам, чуть меньше двадцати тысяч.

Назаров, сидевший с опущенной головой, спросил:

— Что, позавидовали?

— Как вам сказать...

— Если расцветет и пойдет в гору наш «Аксай», — а в это я верю, — и вы бы задумали посреди сада построить, как в «Рассвете», гостиницу и бильярдную, я первым выступил бы «против», потому что от такой гостиницы и от такой бильярдной колхозникам пользы ни на грош. Наоборот, от начала до конца убыток. Если нужен бильярд — пожалуйста, можете поставить его в клубе или в Доме культуры. А вместо гостиницы нужно построить Дом отдыха для всех колхозников в живописном месте.

— У председателя всегда много друзей, близких и дальних приятелей, — возразил Саидгази.

— Пусть друзей принимает у себя дома, — отрезал Назаров.

— Не будьте таким скупым, товарищ Назаров.

— Богатство, созданное колхозниками, не стоит так щедро разбрасывать, товарищ бухгалтер.

— Ой-ей, не горячитесь! — рассмеялся Шербек.— Обед вкусен лишь с хозяином дома. Плов, съеденный без разрешения хозяина, не плов, а камень. Хозяин дома — это все колхозники.

— А что за председатель там? — спросил Назаров.

— Знатный человек. Депутат. Герой Социалистического Труда. Член бюро райкома. Трудолюбивый человек. Дехканин, знающий хлопок, как родную мать. Однако у этого человека есть странная привычка: только для себя держит девять легковых автомобилей.

— Что, любитель?

— Хоть и любитель, но я не видел, чтобы он сам управлял машиной. Об этом его увлечении люди сочинили анекдот. Однажды Насреддин, погоняя своего осла, проезжал по узкой дороге между полей «Рассвета», а навстречу «Москвич». «Чья это машина?» — спросил он. Шофер ответил: «Председательская!» Эфенди уступил дорогу и последовал дальше. Немного проехал — встретил «Победу». «Чья это машина?» — снова спросил он. «Председательская», — ответил шофер. Потом по дороге ему повстречались «Волга», еще «Победа», мотоцикл. Эфенди все спрашивал, а шоферы все отвечали, что такого-то председателя. Эфенди надоело уступать дорогу. У шофера девятой машины спросил: «Это конец или еще будет?» Тот спокойно ответил: «Сейчас в Москве выпустили машину новой марки, так председатель поехал за ней...» Эфенди очень расстроился. Слез с осла, пнул его ногой и сказал в сердцах: «Иди, и ты будь председательским!»

Назаров вздохнул.

— Испортился человек, — сказал он.

Саидгази шепнул ему на ухо:

— Будьте осторожны в выражениях.

— Что? Может, замок на рот повесить? — зло сказал Назаров. — Те времена давно прошли.

— На груди Золотая Звезда, депутат, еще член бюро райкома... И про такого уважаемого человека вы говорите «испортился».

— Благодаря кому у него на груди Золотая Звезда? Благодаря кому стал депутатом? Благодаря кому приобрел такой авторитет, славу? Благодаря колхозникам. На деньги, которые истрачены для покупки девяти машин, мог бы построить девять великолепных домов для колхозников. Истрачены средства, которые колхозники собирали по крохам, как муравьи. Для руководителя, знающего меру, достаточно и одной машины. А тем, кто позабыл про почву, на которой вырос, и девяти мало. Такие стараются возвыситься над «серой массой», будто на них «посмотрел пророк благополучия Хызр». А для этого самое лучшее средство — сверкающие разноцветные автомобили. Как сядет в машину — нет ему равного человека в мире. Ну, скажите, разве это не испорченность?

— Это человек, выросший на сыром молоке[39], у каждого из нас есть недостатки, — попробовал заступиться Шербек.

— Все мы выросли на сыром молоке. У всех у нас есть честолюбие, тщеславие. Рот же у честолюбия большой, стоит только спустить узду — проглотит весь мир. Однако человек свое честолюбие должен обуздать умом, волей. В этом должны ему помочь друзья. Забудется, откроет широко рот, окружающие могут разок толкнуть. А близкие, друзья председателя «Рассвета», видно, вовремя не толкнули его. Как вы, Саидгази, они заискивали перед ним: «На груди Золотая Звезда, депутат, к тому же член бюро райкома». В результате глаза председателя заплыли жиром. Уверен, что своих подчиненных он не раз вразумлял: «Будь скромным, иначе опозоришься», а сам забыл, что такое скромность...

Шербек, опершись на стол и играя карандашом, невольно подумал: «Совсем как в пословице: «Дочка, говорю тебе, а ты, невестка, слушай...»

Глава десятая

С улицы в кабинет, где сидели Шербек, Назаров и Саидгази, донеслись чьи-то крики. В окно было видно, как мальчишки и взрослые бежали к центру кишлака. Распахнулась дверь, и на пороге появился сторож. Он так волновался, что трудно было разобрать слова, со свистом вылетающие сквозь редкие зубы. Наконец Шербек понял, что пойман вор и находится он у чайханы. Им овладело ребяческое любопытство.

Он выбежал на улицу и, не дожидаясь Назарова и Саидгази, быстро зашагал в сторону чайханы. Там уже собралась большая толпа. У столба, на котором ослепительно сверкает электрическая лампочка, — всадник. Он что-то рассказывает, размахивая плетью. Слов не разберешь из-за сильного шума.

Когда Шербек подошел, толпа расступилась и дала ему дорогу. Посредине стоял человек. Мокрая спина и тяжелое дыхание свидетельствуют о том, что мешок у его колен не так давно поставлен на землю.

Шербек сразу же узнал этого человека: Фазлиддин-кары! Впервые он встретился с ним давно, за год до начала войны. Как-то вместе с ребятишками пас скот на холме. Видят, в кишлак направляются два незнакомых человека. Ребята, как положено, чинно поздоровались с ними за руку. Позже Шербек узнал, что старший из них был Абдулазиз-лавочник, которого арестовали за тяжелые преступления, совершенные вместе с Разыком-курбаши, а чернявый, что помоложе, Фазлиддин-кары, вместе с своим братом Максумом убивший его отца. Шербек не мог простить себе, что подал руку этому человеку, потом он долго тер ее песком и камнями, чтобы смыть грязь от этого рукопожатия.

Позже, во время войны, Абдулазиз-лавочник сошел с ума. Ночами он бродил вокруг бывшей своей усадьбы, где теперь был колхозный склад. Однажды возле склада осела земля, когда стали раскапывать, нашли труп Абдулазиза. Его засыпало в подземном ходу, который он прорывал к своему бывшему дому.

Когда враг подошел к Москве, по Аксаю поползли разные панические слухи. Фазлиддина-кары арестовали во второй раз, и эти слухи сразу прекратились. С тех пор Шербек ничего не слышал об этом человеке, и вот...

— А что у него в мешке? — спросил он.

— Орехи, — хмуро ответил всадник.

Только сейчас Шербек узнал в нем табельщика из садоводческой бригады.

— Говорил, что нужен человек вместо Таджимат-ака, — не дали. Вот результат! Позавчера гляжу, что-то поредело одно дерево. Подумал, наверно, ребятишки посшибали. В другой раз еще одно дерево чистеньким стало. Если дети — возьмут полфартука, фартук. «Это дело рук какого-нибудь вора», — подумал я. Нашел укромное местечко и стал караулить с самого утра. Под вечер смотрю — этот, — кивнул он в сторону человека с мешком, — спускается со стороны могилы Гаиб-ата. Под мышкой у него мешок. Посмотрел вокруг — никого нет. Тихонько взобрался на орешину, натряс, потом спустился и начал собирать. Да как ловко, быстро — нашим девчонкам за ним не угнаться. Когда взвалил мешок на спину и зашагал, я сел на лошадь, выехал и перерезал ему дорогу. «Ваш путь вон туда», — сказал я ему и пригнал к чайхане.

— Что, святому не хватило приношений?

Толпа снова заволновалась.

— Молился за веру, а вымолил себе мешок орехов!

— Это он поднял панику на весь кишлак, говорил, что терпение Гаиб-ата лопнуло и он начал карать нечестивцев: повернулся на другой бок — и нет безбожника Таджимата.

— Сколько продуктов носили ему женщины, а он все говорил: «Мало...»

— Теперь воровством подрабатывает!

«Жрец святого духа», ошеломленный отношением народа и потерявший всякую надежду выйти живым, сложив руки на груди, стал молить Шербека:

— Во имя матери вашей Хури простите меня! Исполняя ее желание, я денно и нощно молился за крепость ваших благородных рук... Во имя любящей матери вашей!

Шербек на минуту растерялся. Ему показалось, что все вокруг смеются, указывая на него пальцами, шепчутся между собой.

— Провокатор! Закрой рот! — послышался вдруг голос Саидгази. — Все знают Хури-хала! Она не могла просить тебя молиться. Мы хотели даже принять ее в партию, когда она была передовой по надою молока. Лично я даже предложил дать ей рекомендацию. А ты!.. Мы знаем, что ты сказал эти слова, чтобы подорвать среди народа авторитет товарища Кучкарова. Провокатор!

Если Шербека бросило в жар от слов кары, то после слов Саидгази он похолодел.

— Кары говорит правду, — решительно сказал он.

— Вот те на! — промолвил кто-то позади.

— Кары сказал правду, — повторил Шербек. — Трагедия Таджимат-ака, слухи, которые распространял этот «жрец святого духа», действительно перепугали мою мать, и она ходила поклониться праху Гаиб-ата и просить «святого» взять меня под свое покровительство...

— Боялась, чтобы не сглазили ее сына-председателя! — рассмеялся Назаров, стоявший за спиной Шербека. — Бедная, наивная женщина!

Все вокруг тоже засмеялись, и Шербек вдруг почувствовал облегчение, будто из горла вылетела душившая его пробка.

— Правда и то, что она давала подношения кары, чтобы молился! — Улыбка на его лице погасла, он с отвращением взглянул на лицо кары, похожее на чувяк, с длинной черной бородой и неподвижными, будто подведенными сурьмой, глазами. — Однако если моя мать увидит посредника между богом и верующими в роли вора, она не только отвернется от вас, но и плюнет в лицо.

— И мы плюнем! — крикнул кто-то.

— Дни и ночи кары думает только о плохом: когда ложится спать, то молится: «Пусть к утру кто-нибудь умрет, я за поминание получу свою долю», — сказал Назаров.

— Пусть уходит из нашего кишлака! — послышались крики.

— Вон!!!

Шербек почувствовал, что страсти разгораются. Две женщины проталкиваются вперед, чтобы вцепиться в бороду кары. Шербек поднял руку и успокоил народ.

— Кары! Аксайцы приняли решение: завтра до вечера уберетесь из кишлака. Больше сюда не вернетесь. Если останетесь — предадим вас суду как расхитителя колхозного добра. Слышали? Дайте дорогу этому человеку!

Народ расступился. Посреди образовался длинный проход. Сквозь него, дрожа и пыхтя, под ненавидящими взглядами, поплелся кары. Какая-то старуха истерично завопила вслед:

— Камнями его, пусть подохнет этот вор!

Саидгази вздрогнул от этого голоса, раздавшегося у самого уха. Он нагнулся, поднял плоский камень из-под ног.

— Вот так нужно бросать камни! — сказал он и швырнул его в ту сторону, куда скрылся кары.

Озорство главного бухгалтера, который обычно вел себя чинно, вызвало улыбки у окружающих. Назаров тихо сказал Шербеку:

— А вот и доказательство, даже большее, чем мы ожидали. А теперь, завтра же, соберем весь кишлак и проведем беседу о борьбе с религией.

Глава одиннадцатая

Прошло около месяца с тех пор, как чабаны возвратились с гор, но отношения между Кузыбаем и его женой оставались все такими же холодными. Кузыбаю редко удавалось ночевать дома: в неделю один-два раза. Да и тогда, будто не к своей жене, а к любовнице ходил, — появлялся поздно ночью и возвращался до рассвета. Приглашал Мухаббат переселиться к нему в загон, а она отвечала: «Спи в обнимку со своими овцами». И это называется жизнь! Вон Айсулу — это жена! Собой красавица, не хуже Мухаббат. А нос кверху не задирает. Суванджан в горы — и она с ним, возвращается в кишлак — с ним. Всюду вместе. Ни разу не услышишь, как жалуется. Если бы у него была такая сладкая жизнь, как у Суванджана! Разве мало того, что в детстве натерпелся сиротой? Кузыбаю стало жаль себя. Комната показалась ему тесной и темной, как кладбище. И огонь в очаге, готовый вот-вот погаснуть, и кипевший котелок, поющий каким-то заунывным голосом, раздражали его. И на пастбище и дома одно и тоже: и чай кипятит и обед варит сам. Кузыбай вышел, хлопнув дверью. Пухленькие пятнистые щенки, барахтавшиеся возле матери, завизжали и бросились к нему, но он не обратил на них никакого внимания. Широко шагая, поднялся на холм, улегся на траву. Перед ним как на ладони внизу лежал кишлак.

Над садами, домами, над Аксаем, разделявшим кишлак на две части, стелется дым. Кузыбай стал искать свой дом, нет, не свой — дом тестя. Вон правее тополевой рощи третьи ворота, железная крыша. В этом доме живет Мухаббат. Еще нет и года как они поженились, а Мухаббат уже охладела к нему. Светит, как луна, но не греет. Когда женился, чувствовал себя необыкновенно счастливым, радовался, что, наконец, забудется несчастье, прилипшее к нему, как ошейник проклятия.

На всю жизнь запомнился день, с которого начались все несчастья их семьи... Мать громко плачет, бьет себя кулаками в грудь. Младший братишка тоже вопит, дергая мать за подол. Позже узнал, что отец погиб на фронте. Помнит, как на следующий год ел хлеб из отрубей: так и жег горло кусок, когда глотал. Мать собирала корни каких-то растений, сушила, мельчила и варила похлебку. Не вынесла голода — умерла... Братишку отдали в детский дом. А Кузыбая забрал дядя. У него было четыре овцы и корова. Корова уходила со стадом, а овец пас Кузыбай. Жена дяди выдавала в день по кукурузной лепешке. Он завязывал ее в поясной платок, но, не дойдя до пастбища, съедал, а потом до вечера изнывал от голода. Однажды стало невтерпеж. Поймал за ноги тихую овцу, сунул голову к вымени. С тех пор научился сосать овцу. А когда наступила жара, с лица полезла кожа, тело покрылось болячками. Дядя удивился. А жена его, испугавшись, не велела мальчику подходить к своим детям. Наступила осень. И вот однажды, когда он пас овец на холме Семи лысин, проезжал мимо на ослике отец Суванджана. Увидел его, остановился. «Ну-ка, ну-ка, иди сюда», — позвал. Кузыбай подбежал. Бабакул посмотрел налицо мальчика, сказал сокрушенно: «Свет мой, пот овцы бывает ядовитым. Ты посмотри на свое лицо».

Бабакул взял мальчика чабаном в свою отару. С тех пор пошел парень в рост, поправился. Последние два года вместе с братишкой стали пасти отдельную отару.

Дяде, видно, не хотелось выпускать из рук работящего племянника, сделал его своим зятем. Как радовался Кузыбай перед свадьбой! Всей душой привязался к Мухаббат. И Мухаббат, кажется, отвечала ему тем же. Еще когда пас овец дяди, маленькая Мухаббат всегда оставляла для Кузыбая лакомый кусочек... Свадьба удалась на славу, а прошел месяц-другой, как Мухаббат остыла. А может, это его вина? Почему Мухаббат все время говорит ему: «И что это вы такой тихоня?» Правда, у Кузыбая не сыплются искры из-под каблуков, как у Суванджана. Он не такой знающий, как Шербек. А как он может быть другим, если не знал в детстве ни ласки, ни доброго слова, без конца терпел обиды. Да и сейчас над ним кое-кто подсмеивается.

Когда весной Шербек приезжал делать баранам прививки сывороткой СЖК, изготовленной из крови жеребой кобылицы, пошутил: «Кузыбай, давай и тебе сделаю, будешь настоящим бойцовым бараном и оправдаешь свое имя»[40]. И зачем он так сказал? Стало очень обидно! Разве Кузыбай хоть раз просил у него помощи? Кузыбай не нуждается в сыворотке! Если нужно, сделай себе, и будь не только бойцовым бараном, но и жеребцом, старый холостяк!

Но больше всего задели слова усатого Туламата, сказанные на свадьбе у Суванджана: Шербек, мол, возвратится в кишлак и пошлет к нему Мухаббат! Разве он просил Шербека, чтобы вернули его жену на путь истинный? Да, Саидгази, наверное, что-то знает, еще весной как-то сказал ему: «Кузыбай, наш раис, кажется, так и останется в холостяках», и при этом как-то странно улыбнулся.

— Хайт чек! — раздался невдалеке крик братишки, прервавший горькие мысли Кузыбая.

Послышалось блеяние овец и ягнят.

«Через полчаса будут здесь», — подумал Кузыбай.

Он спустился с холма и, не заходя в загон, направился в кишлак. Не шел, а бежал по полевой дороге, словно его кто-то ждал с нетерпением. Минуя кривые, узкие переулки, он вышел на широкую улицу и замедлил шаги. Когда приблизился к мосту, размяк, как спустивший баллон, и остановился. Перейти мост — и через четыреста шагов дом Мухаббат, сколько уже раз Кузыбай отмерял! Всего только четыреста шагов. Но эти четыреста шагов казались ему долгими, как долгая дорога между Аксаем и Куксаем. Ноги сами остановились. «Зря пришел», — прошептал он. Может, возвратиться назад? В эту минуту из столовой, выстроенной недавно на берегу реки, послышалась унылая мелодия. Сердце Кузыбая задрожало. Сойдя с моста, он направился в сторону столовой. Вошел и сел за первый столик у стены. На его счастье, приемник оказался совсем рядом. И посетителей мало. Никто не мешал слушать музыку. Гладкий, лоснящийся, с масляной улыбкой официант поставил перед Кузыбаем блюдце с тонко нарезанной конской колбасой — казы и налил водки из красивого графинчика.

— Не тому, кто бегает следом, а тому, кому суждено, — многозначительно произнес официант. — Заказал один, такой же красивый, как вы, джигит, но не стал ждать и ушел...

Кузыбай тоже улыбнулся в ответ. Ему стыдно было сказать, что не пьет; могут спросить: «Не ешь, не пьешь, так зачем же тогда сидишь здесь?»

— Этот человек рожден, чтобы играть на танбуре, — официант двинул бровями в сторону приемника. — Танбур поет у него в руках!

Кузыбай опрокинул рюмку, наполнил еще. Внутри все зажглось, словно бросили туда горячих углей. Ему казалось, что он никогда не слышал такой чарующей музыки. «Мухаббат, непостоянная Мухаббат!..» — вздохнул он. Постучал по графинчику, попросил принести еще. Человек в сапогах с длинными голенищами, издали наблюдавший за Кузыбаем, оставил свой столик и подсел к нему. Его нос похож на три слипшиеся переспелые клубники, веки зеленых узеньких глаз воспалены. Он позвал: «Тузик!» Длинноухая борзая, слоняющаяся под столами, замахав хвостом, положила морду на колени хозяина. Поглаживая ее, он обратился к Кузыбаю:

— Умное животное.

Кузыбай, покачивая отяжелевшей головой, прошептал:

— Собака — преданное существо, жена — нет.

— Что?

Кузыбай повторил, растягивая слова.

— Полностью присоединяюсь к вашей мысли. Скажу вам, если бы не этот Тузик, я давно бы уже подох. На охоте, если захмелею, усну — куснет за руку и разбудит! Вот какая преданность! Каждый год получает золотую медаль. У меня и у жены нет медалей, а у Тузика есть...

— Эх, Мухаббат...

— Что?

— Я говорю, хорошая собака.

— Скажу вам, благородная борзая! Один мой друг, охотник, давал пять тысяч, так просил — не согласился.

— Ох, непостоянная!

— Что?

— Говорю, выпьем за вашу преданную собаку, — Кузыбай наполнил две рюмки, одну протянул неожиданному собеседнику.

Чокнулись, выпили.

— И такую бесценную собаку не хотели пускать в гостиницу. Дескать, запрещено впускать животное в помещение, где спят люди! Скажу вам, как люди бывают разными, так и животные. Среди животных есть друзья человека, есть враги, нужно различать!

— Правильно. И люди бывают разные... Есть друзья, есть враги... Слепец я, прозрел поздно...

— Что?

— Говорю, выпьем за друзей человека.

— Хорошие слова! За друзей человека! — снова чокнулись и выпили.

Собеседник Кузыбая поднес ломтик казы к своему большому мясистому носу и, понюхав, положил обратно на блюдце.

— Какие же животные друзья человека? Скажу вам, в самую первую очередь, собака, затем кошка, лошадь, осел. Эх, бедняжка осел! Летом я охотился в Кзылкумах на джейранов. Встретил целые табуны беспризорных ослов. Когда вышел приказ ликвидировать ослов, хозяева, изъездив их как положено, прогнали. Что эти бедняги будут есть? Песок, что ли?

— Эх, бессердечная Мухаббат!

— Что?

— Говорю, бессердечные люди.

— Золотые слова!

— Очень стало жаль. Вот у вас здесь все ездят на осликах. Здешние ослы, как лошади, быстро передвигаются. Взвалите два центнера, все равно кричит, что мало. Ха-ха! Видел собственными глазами. Значит, осел полезен для народного хозяйства! Скажу вам...

Кузыбай, расплатившись с официантом, встал. Выйдя на улицу, вспомнил разговор собеседника и рассмеялся.

— Говорит: «Нагрузи два центнера», — а он кричит: «Мало!» Крикун, потому и кричит. Потому-то он и осел! — Кузыбай погрозил пальцем, но, потеряв равновесие, задел кого-то и упал.

— Чем облокачиваться на чужих жен, возьми в руки свою! — послышался злой голос.

Кузыбай поднял голову и увидел Якутой. Она брезгливо отряхнула светлое пальто и, ворча что-то под нос, пошла дальше.

Кузыбай позвал ее по старой привычке:

— Раис-ая![41] Не обижайтесь!.. Вы говорите: возьми в руки свою жену. Вам кто-нибудь сказал, что Кузыбай не сможет этого сделать?

Якутой показалось, что этот мальчишка издевается над ней, называя «раис-ая».

— Растяпа ты, парень! Если бы справлялся с женой, она бы не избрала себе в любовники Шербека!

Кузыбай, скрежеща зубами, поднялся.

— Стой! — прохрипел он.

Каблучки Якутой застучали быстрее. Кузыбай бросился за ней, но пошатнулся и опять свалился. Обняв холодную землю, горестно зарыдал.

Неожиданно опустился холодный осенний туман.

Лампочки на столбах стали тусклыми, пожелтели, как груши.

Кузыбай долго лежал ничком, уткнувшись лицом в землю. Перед глазами мелькали веселые лица Мухаббат и Шербека.

— Подожди, я покажу тебе... Я покажу тебе, — всхлипывая, повторял он. Нащупал за поясом нож и побежал, шатаясь, судорожно глотая плотный густой туман.

В это время в правлении колхоза окончилась очередная планерка, члены правления разошлись, в кабинете оставались лишь Шербек, Саидгази и Назаров. Они тоже собирались уходить, как вдруг услышали, что кто-то бежит по веранде. Шаги замерли у кабинета. Кто-то лихорадочно шарил по двери, ища ручку. Дверь с силой распахнулась, и влетел Кузыбай с ножом в руках.

— Ты нарочно отослал меня в горы, бабник! — закричал он, глядя на Шербека. Толкнул в грудь стоявшего перед ним Саидгази и бросился к остолбеневшему Шербеку.

Шербек инстинктивно отпрянул назад, и удар ножа пришелся в правое плечо. Второй раз ударить Кузыбай не успел: Назаров бросился на него, сшиб ударом кулака, навалился всем телом. Шербек, застывший у стены, очнулся лишь тогда, когда Назаров крикнул:

— Возьмите у него нож!

Шербек подскочил к извивавшемуся под Назаровым Кузыбаю и с внезапно пробудившейся яростью ударил его по уху. Нож, вылетев из рук Кузыбая, с шумом покатился по полу.

Назаров поднял, как ребенка, на руки обессилевшего Кузыбая, положил на стулья, стоявшие вдоль стены, взглянул на Шербека и испугался:

— Да вы же весь в крови!

Только тогда Шербек почувствовал, как что-то теплое течет с плеча и мокнет рукав. Взглянул на правую руку: вся ладонь в крови. Натекло уже и на пол и на зеленую скатерть.

— Эй, послушайте, Саидгази, доктора... — Он оглянулся.

Саидгази исчез.

А Саидгази в это время бегал по центру кишлака и орал:

— Кузыбай зарезал Шербека! Ловите убийцу!

Из домов выбегали люди, пытались расспрашивать Саидгази. Некоторым он шепнул:

— Холостяк. Видно, пошутил с его женой.

Вмиг кабинет переполнился народом. Поднялся невообразимый шум. Появился и участковый милиционер. Он выпроводил всех на улицу, но народ не расходился.

Сквозь шум, доносившийся снаружи, Шербек различил знакомое постукивание каблучков. Он знает, чья это походка. Он не может ошибиться. Это Нигора. Невольно вспомнил свой разговор с Мухаббат, вспомнил, как смутился от ее кокетливого взгляда. Какое-то смутное чувство вины перед Нигорой овладело Шербеком.

Чтобы скрыть волнение, он сдвинул брови, насупился. Даже не осмелился взглянуть ей в лицо. Пока Нигора перевязывала ему плечо, его терзала мысль: что она думает? Сидя перед ней, Шербек украдкой глянул снизу вверх. Холодные, равнодушные глаза, крепко сжатые губы. Словно кто-то окатил его холодной водой. «Все кончено...» — сказал себе Шербек, и сердце его тоскливо заныло.

Закончив перевязку, Нигора шагнула в сторону и вдруг задела ногой какой-то предмет, который с шумом покатился по полу. Нигора нагнулась. Нож...

Назаров, стоявший поодаль, быстро подошел, взял нож из вороненой стали и положил на мраморный чернильный прибор.

— Сын-ночек мой... сын-нок мой... — послышался дрожащий глухой голос. У порога, облокотясь о косяк, стояла Хури. Она никак не могла отдышаться, пуховый платок сполз на плечи, седые волосы растрепаны, в лице ни кровинки. Она протянула руки и устремилась вперед, а ноги не слушались ее.

Назаров и Нигора подхватили тетушку Хури и усадили на диван. Нигора подала ей стакан с водой и взглянула на Шербека, как бы говоря: «Гляди, гляди лучше! Ты довел до такого состояния свою мать!»

Только сейчас Шербек почувствовал, как ноет плечо. Он сжал зубы. А боль с каждой минутой все усиливалась...

В то время как Шербеку перевязывали рану, слух о том, что Кузыбай зарезал председателя и его арестовали, дошел и до дома Мухаббат.

Мухаббат только легла спать, как кто-то постучал в ворота. Лязгнула цепочка двери, отец с кем-то переговорил и бегом вернулся в дом. Вызвал мать Мухаббат, и они о чем-то зашептались на веранде. Затем отец снова заспешил на улицу. Мухаббат услышала, как мать сыпала проклятья на чью-то голову. Сердце Мухаббат, будто что-то почуяв, замерло. Она вскочила с постели и, как была в ночной рубашке, выбежала на веранду.

— Эй, мама?!

— Ой, ты еще не спишь?!

— Почему вы молчите?

— Да этот... твой муж-тихоня...

— Говорите скорее?!

— Ударил Шербека ножом, вот тебе и весь сказ!

Мухаббат вскрикнула и замерла на мгновение, потом бегом бросилась в комнату. Наскоро одевшись, подцепив на ходу туфли, она выбежала на веранду и бросилась к калитке.

— Куда? — закричала мать. — Что тебе там делать? Его уже увезли в райцентр. Иначе заявился бы сюда и, не дай бог, тебя...

Мухаббат вздрогнула всем телом, словно ощутила холодное лезвие ножа у горла.

— Что тебе не сидится, кобыла! Опозорила нас! Марш в дом!

Мухаббат вошла в свою комнату, выключила свет. Не раздеваясь, опустилась на кровать и долго сидела, опершись подбородком о колени и глядя в одну точку. Иногда она тихонько покачивалась из стороны в сторону, тело ее дрожало, будто в ознобе.

Ворота открылись и закрылись со скрежетом. Щелкнула цепочка. Тяжелые шаги отца... В окне проплыла его тень. Понизив голос, он разговаривал с матерью. По обрывкам фраз Мухаббат поняла, о чем шла речь.

Услышав, что и Кузыбай, нанесший удар, и Шербек, получивший ранение, остались живы, она немного успокоилась. Разделась, улеглась под одеяло и начала размышлять. За какие грехи проклинает ее мать? Что она сделала такого, чтобы опозорить родителей перед людьми? Кто-нибудь видел ее с Шербеком? Эти сплетники могут приклеить человеку все что угодно. Вот совсем недавно была у нее подружка Айсулу. Разговорились, вдруг Айсулу спрашивает:

«Это правда, что у вас с председателем шуры-муры?» — «А что, не гожусь для Шербека?» — пошутила тогда Мухаббат. Айсулу предупредила: «Смотри, подружка. У Шербека есть Нигора!» Тогда она даже и не задумалась над словами Айсулу. Посмеялась — и все. Откуда же столько разговоров?

Верно, зачем скрывать, остыла она к Кузыбаю. Шербек показался ей настоящим красавцем, когда увидела его за председательским столом. Возвращаясь тогда из правления, смеялась про себя: «Вместо того чтобы посылать к мужу в горы, сказал бы уж: «Иди сюда». Эх, благодетель!» Почему-то ей показалось, что в Шербеке есть все те черты, которые она так и не смогла выискать в муже. Она с детства любила героизм, мужество, потому что в школьных книгах, в сказках только и расписывались эти качества человека. Бывало, возвращается из школы, увидит, как дерутся мальчишки, остановится и смотрит, кто выйдет победителем. А когда выросла, загадала себе: «Мой муж должен быть героем, известным человеком». Но мечта не сбылась. Отец, выдавая ее за своего племянника, приговаривал: «Чужой человек хорош, когда ты угощаешь его, а родной — когда горе у тебя. Кузыбай — мой племянник, вырос у меня на руках, не выпущу его из моего дома». Перечить Мухаббат не смела. Она знала, как сильно любит ее Кузыбай, ей было жаль его. С давних пор Мухаббат питала к Кузыбаю жалость. Когда он возвращался с поля и ее мать ругала его: «Подохнуть тебе, сирота», она плакала, и всегда у нее в кармане для Кузыбая было что-нибудь припасено.

В конце концов ее жалостливость сломала ей шею. Она вышла за него, а потом присмотрелась: вялый, тихонький, обыкновенный чабан, не жди от него геройства! В это время неожиданно на горизонте появился Шербек. Изящный, стройный — сокол, а не парень! Кто из женщин не заглядится на него! Мухаббат взяло озорство. «Что мне терять?» — подумала она — и закинула удочку. Нет, не попался. Разве чужая любовь может стать твоей любовью! Это сразу поняла Мухаббат. Так в чем же ее вина? От кого исходят эти сплетни? «А что сейчас с Кузыбаем? — вдруг подумала Мухаббат. — Бедняжка, теперь дадут не меньше двух, а может, и десять лет... — Сердце у Мухаббат сжалось, когда она подсчитала, какой это долгий срок — десять лет. Стало очень жалко Кузыбая. — Вырос сиротой... — шмыгнула она носом. — Все я, я виновата, я, я!! Может, поехать следом в райцентр? Попробовать зайти в милицию, прокуратуру, а потом, если понадобится, поехать в область, даже в центр. Просить, умолять до тех пор, пока не освободят Кузыбая...»

Всю ночь Мухаббат думала, строила планы. На рассвете встала с постели. Оделась. Когда, захватив необходимые вещи, вышла во двор, повстречалась с матерью, которая шла от коровника с ведром воды в руках.

— Куда? — остановила мать. — Бесполезное дело! Никто твоего Кузыбая не простит, пока не простит Шербек. У дурного всегда одна выходка лишняя. Вот теперь из-за одного все ходят! Отец, наверно, пойдет. Зачем тебе идти!

«И правда, — подумала Мухаббат. — Если Шербек не простит, разве другие простят? Может, пойти к Шербеку? Ой, с какими глазами она к нему пойдет? Скажет: мол, муж мой в порыве ревности порезал вас, простите его? А что скажут те, кто увидит?»

Мухаббат бросило в жар. В этот момент мать заорала:

— Эй, ты что стоишь как обалделая!

Мухаббат обиделась. Первый раз в жизни нехорошо подумала о матери: «Бедного Кузыбая, как могла, унижала в моих глазах, поэтому и отношения у нас испортились. И даже в такой момент не устает поносить его!»

Мухаббат вернулась в комнату, собрала свои вещи, завязала в узел. Решительно поставила узел на голову и вышла из дома, хлопнув калиткой.

Зашив рану, Шербека положили в узенькую двухкоечную палату. То ли от сильного запаха йода, спирта и еще каких-то медикаментов, то ли от потери крови у Шербека закружилась голова, ему стало плохо. Когда он, растянувшись на кровати, закрыл глаза, кто-то проговорил совсем рядом:«Беспечность никогда к добру не приводит». Эти слова, произнесенные вполголоса, показались ему громоподобными. Он поднял голову с подушки и поглядел на соседнюю кровать. Когда его привели сюда, перед глазами все плыло, и он даже не заметил, что на соседней койке кто-то лежит.

Теперь он понял, что его положили в палату с Ходжабековым. Узнать бывшего председателя можно было только по голосу да еще по секирообразным усам, торчавшим из-под марлевых повязок, закрывавших лицо. В его глубоко запавших, неподвижных глазах мелькнуло что-то вроде иронии.

— Когда здоров... живешь как кошка с собакой, — сказал Ходжабеков слабым голосом.

— Уже выздоравливаете? — спросил Шербек.

— Думаю пока не выздоравливать... Здесь все же спокойнее.

«На что он намекает?» — подумал Шербек.

— Вот мы с вами... лежим в этой маленькой комнате... словно в могиле... — начал Ходжабеков, делая передышку после каждого слова.

«Кажется, начинается какая-то мистика. Послушаем дальше», — подумал Шербек.

— ...Помните, когда вы вступали в партию, рекомендацию давал я... Молодой... Наш местный кадр... Социальное происхождение чистое... Думал: пусть крепнет, растет... Да, товарищ Кучкаров, именно так... Я вам хорошее... А вы...

Кровать Шербека заскрипела. Он с трудом поднял голову и снова опустил на подушку:

«Терпение, терпение... Что он хочет от меня?»

— ...Если говорить по-материалистически, материальный мир... этот мир, богатство останутся после всех нас... Раз так, что мы с вами в этом мире не поделили? Отцовское наследство? Единение... нужно единение, товарищ Кучкаров. И сила нашей партии...

Тут уж Шербек не сдержался:

— Мы с вами никогда не объединимся. Никогда!

Ходжабеков умолк. Долго глядел в потолок, и, наконец, произнес:

— Я вас здорово обидел... извините...

— Это не обида, которую можно простить! — Забыв про рану, Шербек поднялся и сел на край кровати. Он весь дрожал. — Вы говорите, что нам делить? Есть что делить! Вы в течение двух-трех лет, когда были председателем в «Аксае», только и знали, что произносить речи: сделаем вот так, сделаем вот эдак. Из вас так и лилось рекой, что аксайцы все живут в распрекраснейших домах, сытые, кругом благосостояние, не знают, что такое недостаток, что такое нужда. Обещали везде, говорили, но не исполняли, а встали на путь очковтирательства: если не выполнялся план по молоку, то скупали у колхозников сливочное масло и сдавали государству, не выполнен план по яйцу — ходили по домам и собирали яйца. А помните, как вы выполнили план по скоту? Вы любили хвалиться новинками, которые якобы ввели в колхозе. Однажды, заперев дойных коров в хлеве, вы дали рапорт, что перешли на прогрессивный метод дойки. А утром следующего дня после рапорта коровы, дававшие по десять литров, стали давать по пять, а дававшие по пять литров — по два с половиной.

Вы знаете, во сколько обошелся колхозу и колхозникам ваш авторитет, приобретенный таким путем? Разве я могу простить эти ваши преступления! Напомнили, что дали рекомендацию для вступления в партию. И рекомендацию-то вы дали не от чистого сердца, а с корыстной целью: мол, не забудет, когда-нибудь будет опорой мне. Когда же, думая о благе колхоза, чуть-чуть ущемив ваши интересы, я стал работать, вы опутали меня разными сплетнями и подозрениями, хотели утопить в этом болоте. А теперь советуете: нужно, мол, единение! Стыдитесь!

Шербек кое-как набросил на себя одежду и, несмотря на то, что было далеко за полночь и на дворе стоял трескучий мороз, ушел из больницы, даже не попрощавшись.

Глава двенадцатая

Рана Шербека сильно зудит, только ночью становится немного легче. Акрам пришел, посмотрел и сказал: «Через день-два можем снимать швы». Шербек и сам чувствовал, что рана заживает, но была другая рана, которая мучила его гораздо больше, — то, что Нигора обходит его за семь верст. Если Нигора и ее отец не верят в его чистоту, кто же тогда поверит? Как ему теперь оправдать себя? Эх, Мухаббат, Мухаббат! Поняла ли она, к чему привело ее озорство? Ей ведь тоже сейчас нелегко, а может быть, даже тяжелее, чем ему, ведь женщину клевета ранит еще больнее.

Как-то утром, когда Шербек, закрывшись в комнате, предавался этим грустным размышлениям, прибежал Мансур. Позабыв прикрыть дверь, он выпалил:

— Гололедица !

— Гололедица?! — Шербек с ужасом взглянул на Мансура.

Гололедица... Шербек хорошо знает, какое большое бедствие означает это слово. У подножья горы единственная кошара... Земля черная, крепкая... как камень от холода... Там и здесь лежат трупы подохших овец... Оперевшись на посох, погруженный в мрачные мысли, одиноко стонет чабан... Шербек видел эту картину в пятьдесят первом году. И сейчас она стоит перед глазами. В тот год из-за гололедицы погибло несметное число овец.

Его личное несчастье — пустяк по сравнению с этой огромной бедой. Он торопливо принялся одеваться.

Когда Шербек, обжигая плетью коня, подлетел к загону Суванджана, ближе других расположенного к кишлаку, здесь были уже и ветфельдшер, и Назаров, и Саидгази. С десяток овец лежали мертвыми, столько же издыхало. Суванджан, растерянный, ходил от одной овцы к другой. Поднимал им головы, заглядывал в угасающие глаза.

— Неужели гололедица? — произнес Шербек, как бы разговаривая сам с собой.

— Гололедица, — подтвердил Саидгази, не оставляя места для сомнений. — Разве могло погибнуть сразу столько овец, если бы не гололедица.

Шербеку стало почему-то неприятно, что об этом страшном событии, наводящем ужас на животноводов, Саидгази говорит так хладнокровно. Ему показалось, что Саидгази обвиняет его в этом несчастье. И как ни странно, именно после слов Саидгази у Шербека возникло сомнение: гололедица ли виновата? Он напряг память, чтобы яснее представить себе причины гололедицы пятьдесят первого года. Весна. Саранча, закрывшая небо черной тучей, уничтожила всю растительность на пастбищах, оставив голую землю. Овцы вошли в зиму тощими, корма почти не было. А трескучий мороз без снега — «черный холод» схватил овец за ноги. Нет, в нынешнем году не может быть гололедицы. Ведь весной и даже летом лили дожди, и поля покрылись травой по колено. И корма по сравнению с предыдущими годами больше. Нет, в нынешнем году скот не такой, чтобы поддаваться гололедице.

Между тем околели еще три больные овцы. Суванджан с мольбой смотрел то на Шербека, то на ветфельдшера.

Шербек взял у Суванджана нож и прирезал белую породистую овцу, судорожно дрыгавшую ногами в последнем издыхании. Разрезал брюхо, внимательно осмотрел внутренности: кишки, печень, селезенку, почки. Затем разрезал грудь и вытащил легкие.

— Гельминхоз[42]...

— Зимой? — Мансур поглядел на стоявшего рядом ветфельдшера.

Шербек разрезал легкое на куски и показал Мансуру.

— Вот смотри, гельминхозы поели.

— В ветеринарной инструкции, изданной в Москве, сказано, что геогельминтозы встречаются летом, а о зиме ничего не написано. Поэтому профилактику мы проводили весной, вина не наша, — торопливо стал оправдываться фельдшер.

— Вся беда именно в этом! — сердито сказал Шербек. — Мы по инструкции ждем бедствия летом, а оно наваливается зимой и застает нас врасплох. Тысячу проклятий! Ну-ка, бегом, тащи свои медикаменты!

— Фенотязин, люгол? — уточнил фельдшер.

— Да, да, скорее! Мансур, помоги ему. Товарищ Назаров, а вы позвоните в районную ветлечебницу, пусть пришлют ветврача. А пока организуйте народ. Сажайте людей на машины и отправляйте по загонам. Всех больных овец надо переправить сюда. Тех, что привезти невозможно, — резать. Здесь устроим стационарный изолятор. Саидгази, вы останетесь здесь. Будете принимать овец...

— Извините, товарищ Кучкаров, но для врачевания у меня образования не хватает. Пусть товарищ Назаров возглавляет изолятор, а мне — звонить по телефону, собирать народ, рассылать машины, — учтиво сказал Саидгази.

— Хорошо! Быстрее!.. — закричал Шербек. — Суванджан, вы вместе с Айсулу почистите кошару внутри, снаружи, подметите, соберите в одно место навоз и сожгите. Потом ты пойдешь к пасущимся овцам, отберешь больных, а здоровых пусть Камбар гонит. Временно переедете на старую кошару.

Уже вскочив на своего гнедого, Шербек сказал Назарову:

— Когда вернется фельдшер, не забудьте проделать дезинфекцию изолятора.

Он торопился увидеть собственными глазами положение в других загонах.

В этот день все аксайцы поднялись на борьбу с неожиданным бедствием. У подножья и на склонах гор, в ущельях — всюду, где были загоны, дымился навоз. Даже улицы кишлака наполнились едким, хватающим за горло дымом. Уже давно погас короткий осенний день, а машины с больными овцами все шли и шли из дальних загонов, разрезая темноту желтоватым светом фар, захлебываясь от натуги на подъемах.

Никакие звуки снаружи — блеяние овец в загонах, крики людей, вступивших в схватку с бедствием, не проникали в дом Саидгази через высокий забор и двойные оконные рамы. Саидгази, поджав под себя ноги, сидел на диване в гостиной и строчил письмо на имя секретаря райкома партии. Он начал так: «Я, как член бюро первичной партийной организации колхоза, считаю своим долгом уведомить вас о происходящих здесь событиях...»

Перечитав написанное, он хотел сделать поправку: «член бюро» заменить на «исполняющего обязанности секретаря», но раздумал и оставил по-прежнему. «Известно же», — сказал он сам себе.

Очки, казавшиеся огромными на его маленьком худом лице, сверкнули, он облизнулся, как кошка после сытного обеда. Положив блокнот и ручку на диван, он потер руки и подумал: «Вот теперь, как говорил Ходжабеков, его разделают по всем статьям».

В самом деле, разве он не прав? Ведь беспечность Шербека Кучкарова, наконец полное игнорирование инструкции, выпущенной в Москве, привели к тому, что гибнут колхозные овцы! Ведь из-за своего распутства он только что был опозорен. Как же может этот холостяк, бегающий по кривым стежкам-дорожкам, быть председателем? Но нужно признать, что Саидгази не думал, что дело примет такой серьезный оборот, когда тихонько шепнул на ухо Кузыбаю, отправляющемуся в горы, когда мигнул Якутой, указав на кабинет Шербека, где он беседовал с Мухаббат. Пусть теперь пеняет на себя! Какое ему дело до отъезда Ашира? Какое ему дело, сколько Ходжабеков закупил скота и как выполнил план по животноводству? Зачем ищет грязь под ногтями? Спокоен твой сосед — спокоен и ты. Саидгази не Ходжабеков, который бежит прочь сломя голову от одного окрика! У него есть терпение, которого не сыщешь ни у кого. У него есть находчивость, которой нет у Ходжабекова...

Рано утром, когда Саидгази опускал письмо в почтовый ящик у входа на базар, мимо проехал верхом Шербек. Он поздоровался с Саидгази, но тут же забыл про него, потому что все мысли его были там, с отарами.

За день они успевают обработать только двести-триста овец. Лечение таким способом протянется до весны. А смерть не будет ждать. Нет, нужно найти иной путь. Всю дорогу он думал об этом.

Когда Шербек подъехал к изолятору, девять человек, умеющие обращаться со шприцем, под руководством главврача районной ветлечебницы впрыскивали овцам в трахеи люголовую жидкость против легочных глистов, а несколько парней во главе с Мансуром кормили их тестом в смеси с фенотязином. Еще с десяток людей подгоняли из кошары овец. Даже в стужу они взмокли, руки их так и мелькают, но Шербеку кажется, что количество овец, запертых в кошаре и дожидающихся своей очереди, не уменьшается.

Прибыло еще четыре машины с больными овцами. Назаров взглянул на Шербека, словно спрашивая, что же будем делать? Шербек знает, что Назаров переживает не меньше, чем он. Но что он может ответить?

— При ваших темпах мы лишимся половины колхозных овец, — сказал Шербек ветеринарному врачу, возвращая шприц.

Врач покраснел.

— Делаем, как умеем, — обиженно ответил он. — Если вы недовольны...

Шербек пожалел, что обидел этого старого, добросовестного человека, влюбленного в свою профессию.

— ...Если вы открыли новый метод лечения, — скажите, будем делать, как прикажете, — продолжал все еще сердившийся врач.

«Хотел бы я знать, где этот новый метод?» — с горечью подумал Шербек, отправляясь осматривать другие загоны.

В горах уже выпал снег, холодный ветер пронизывал насквозь. Шербек поглубже надвинул ушанку и, поднявшись на холм, осмотрелся. Справа, на Семи лысинах, кошара Кузыбая. Шербек направился туда. Вот и отара. А чабана почему-то не видно. Где же брат Кузыбая?

— Хе-хе-хей! Кто есть!!! — прокричал что есть силы Шербек.

Овцы перепугались, зафыркали, затопали копытами. Но никто не ответил. «Неужели отара осталась без хозяина?» — удивился Шербек. Встав на стремена, осмотрел все кругом. Внизу, у белого валуна, что-то зашевелилось, показалась странная фигура в огромной лисьей шапке. Шербек приблизился и чуть не вскрикнул: Мухаббат! На ней фуфайка и ватные штаны Кузыбая. На ногах сапоги. Шербек невольно оглянулся, будто за ними кто-то следил. Эта женщина свалила на его голову столько неприятностей, но сейчас у него не вспыхнуло даже искорки враждебного чувства к ней.

В голосе Мухаббат уже не было прежнего задора. Усталое, бледное лицо, грустные глаза. Шербеку было больно смотреть на нее, и, чтобы перебороть это чувство, он выпалил первое, что пришло в голову:

— Говорят, завтра будет снег. Пусть он не застанет вас врасплох.

— Ой, и что же теперь будет с Кузыбаем?! — всплеснула руками Мухаббат, и глаза ее наполнились слезами.

Что он мог ответить ей? Сказать, что Кузыбай не замерзнет, потому что в тюрьме тепло? Разве этими словами может он облегчить душу бедняжки? Так и не найдя слов для утешения, Шербек молча поехал прочь.

— Эй-ей, Шербек-ака!.. — прокричала ему вслед Мухаббат. Ее жалобный крик вконец перевернул душу Шербека.

Возвратившись в правление, он занялся делами, но жалобный голос Мухаббат все еще звучал у него в ушах.

Вошел сторож и положил перед Шербеком большой конверт.

— Звонили из райкома, — сказал он. — Просили вас приехать.

Шербек хотел спросить сторожа, не сказали ли, зачем вызывают, но передумал: «Конечно, по поводу овец. Но пока мне нечего им ответить».

Он машинально разорвал конверт, даже не обратив внимание, от кого письмо. Оно начиналось так: «Дорогой мой Шербек...» Эти слова вызвали радостную улыбку на лице Шербека, мгновенно все заботы отодвинулись куда-то на задний план.

«..Ваша научная работа — итог почти двухлетних опытов...» — в волнении Шербек стал читать письмо отрывками, забегая вперед: «...главное, что вы избрали верную дорогу. Мериносовые овцы в течение столетий, даже тысячелетий размножались в условиях, не схожих с климатом Узбекистана. Потому-то было бы неумно думать, что, привезя их в Узбекистан, сразу же можно размножать и давать для промышленности тонкое руно. Вы хорошо сделали, что вначале приспособили к местным условиям первое-второе поколения от скрещивания мериносовых «рекорд» с местными породами овец, уделили внимание приспосабливаемости организма к условиям Узбекистана.

В этой области много специалистов ломали голову до вас. До революции частные владельцы, привезя в Туркестан мериносовых овец, пытались размножить их. Разве можно сравнить какое-нибудь сырье с тонким руном по приносимой прибыли! Наконец вы сами написали, что килограмм состриженной с первого и второго поколения помесных ягнят шерсти вы продали по пятьдесят-шестьдесят рублей, получив в общей сложности свыше пятисот тысяч рублей дохода! В двадцать седьмом году Государственной зоотехнической станцией также была сделана попытка расплодить тонкорунных овец, для чего были завезены в Узбекистан самцы и самки высокопородных овец: «линкольн», «гемпшир», «рамбулье», «прекос». Однако в каждом из двух случаев эксперименты не были доведены до конца. Мериносы, завезенные извне, не выдержав жаркого климата Узбекистана, погибли. А помесные поколения, полученные от них, растворились в местной породе, как капля в море. Но вы не страшитесь этих слов, будьте настойчивы и смелы, дорогой мой. Если понадобится помощь, не стесняйтесь, пишите. Наша Родина освободилась от покупки импортного хлопка, но до сих пор еще есть недостаток в шерсти. Этого, самого важного, никогда не забывайте.

Желаю успехов в работе.

Петр Яткин.

Да, чуть не забыл. Вашу рукопись сдал в журнал. Видимо, скоро увидит свет».

Шербек прочитал письмо еще и еще раз.

Ему захотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Но все самые сокровенные его мечты знает только один человек — Нигора, а к ней дорога закрыта. Шербек уже собрался покинуть свой кабинет, когда в голову ему пришла неожиданная мысль: если попросить совета у Петра Филипповича Яткина, как бороться с гельминтозом? Поспешно вытащил из ящика стола листок бумаги и, не присаживаясь, стал писать.

Шербек остановил машину вначале у почты. Опустив письмо в ящик, он направился в райком. Зухра Каримовна была занята. Пришлось ждать. Из окна приемной обычно можно увидеть горы над Аксаем, но сейчас не видно ничего. Повалил снег. Побелели яблоневые саженцы в райкомовском саду. Они подстриженные, аккуратные. Может, поэтому похожи на съежившихся от холода остриженных мальчишек.

«Наверное, не скоро остановится», — подумал Шербек, тоскливо глядя на падающие хлопья. Сейчас там, в изоляторе, ветеринарный врач с красным пухлым лицом, со шприцем в руках, овцы, глаза которых полны ужаса и ноги дергаются в судорогах. «Такими темпами...» — прошептал он, нервно переступая с ноги на ногу. В это время его вызвали. Шербек открыл тяжелую дверь и, как всегда немного волнуясь, вошел в кабинет.

Зухра Каримовна поздоровалась и молча протянула ему сложенный вчетверо листок бумаги. Первые же строчки ошеломили его. Руки начали так дрожать, что он вынужден был положить письмо на стол.

Почерк Саидгази. Он узнал сразу же. Вряд ли кто-нибудь еще может писать так красиво, выводя каждую букву. Да, а вот и его подпись.

По мере чтения письма, его волнение перерастало в ярость. Когда поднял голову — просторный кабинет показался ему тесным. Зухра Каримовна посмотрела на него вопросительным взглядом, и он пробурчал:

— Все верно.

— Не торопитесь. Объясните, — мягко сказала она.

— И то, что дохнут овцы, и то, что обругал ветеринарную инструкцию, изданную в Москве, — все правда...

— Шербек, я не вызывала вас на допрос. Этим занимается другое учреждение.

— Извините, Зухра Каримовна, я... — Шербек встал.

— Садитесь, успокойтесь. Расскажите-ка лучше о причинах этого бедствия, какие меры вы принимаете.

Шербек начал рассказывать путано, несвязно и, чувствуя это, еще больше злился. Зухра Каримовна слушала не перебивая, и Шербек понемногу успокоился.

— Смотрите, как он подтасовывает слова! Написал: «Обругал бранными словами инструкцию нашей великой столицы Москвы». Известно, чем пахнут такие слова. Я действительно ругал инструкцию, выпущенную для ветеринаров. Там написано, что геогельминтоз размножается в летние месяцы, поэтому профилактику овец нужно проводить весной. Как написано в инструкции, так и мы и сделали. Но то, что случилось у нас, не предусмотрено инструкцией: гельминтозы размножились не летом, а зимой. Нетрудно понять причину этого. В условиях России личинка гельминтоза гибнет в суровую зиму, летом же может долгое время сохраняться во влажной почве. Затем вместе с травой и сеном попадает в желудок скотины и там начинает размножаться. В наших же условиях личинка гельминтоза, оказывается, гибнет под жаркими лучами солнца летом, а осенью и зимой продолжает спокойно жить. Когда камень бедствия стукнул по голове, у нас открылись глаза. И еще одна причина возникновения бедствия, по-моему, — увеличение поголовья скота... — Шербек почувствовал, что Зухра Каримовна не понимает его слов и поспешил пояснить: — Увеличивается число копыт, а земля, пастбища все те же. Раз овцы крутятся все время на одном месте, тут не только гельминтоз, но и другие болезни заведутся.

— В районе нет ни метра лишней земли, чтобы вам дать. Мы не можем, товарищ председатель, отобрать землю у других колхозов и передать вам. Говорите о конкретных мероприятиях, что делаете и что собираетесь делать?

Шербек рассказал, что больных овец лечат в изоляторе, потом постепенно через изолятор пройдут и все остальные овцы.

— А как у вас с помесными овцами? Опыты еще не закончены?

— Эксперименты и отбор еще долго будут продолжаться, Зухра Каримовна. Вы, вероятно, имеете в виду то место письма, где говорится, что породистые самцы, помесные ягнята слепнут. Правда, такие случаи бывают. Вы хорошо знаете, что северные народы бывают с белой кожей, а южные — с черной. Вы знаете, что человек с белой кожей трудно привыкает к южной жаре. Примерно то же испытывают белокожие тонкорунные самцы, привезенные с севера. Отдельные ягнята, полученные от них, те, у которых преобладают отцовские признаки, могут не выдержать высокой температуры и погибнуть. Если у них не пигментируются глазные веки, то ягнята, не выдержав ярких лучей солнца, могут ослепнуть. Мы ведем работу против этих явлений методом отбора. Агрономы-селекционеры, работая на опытных хлопковых полях, отбирают скороспелые, урожайные или длинноволокнистые сорта, а затем рекомендуют их для высева в массовом масштабе. Так и мы, животноводы, выбрав подходящих овец для наших условий — с пигментизированной, пшеничного цвета темноватой кожей, но с белой тонкой шерстью, выдерживающих резкие смены температур, размножаем их. Это работа не двух-трех лет — она требует всей жизни. Поэтому мы не должны приостанавливать это дело из-за того, что умерла одна овца или ослепло несколько. Важно то, что нас поддержали и ученые из Научно-исследовательского института овцеводства.

И мне кажется, что помесных тонкорунных овец надо уже сейчас распространить и в другие колхозы. Тогда и нам будет легче — несколько уменьшится поголовье, зато увеличатся пастбищные земли. Наши горы должны стать белыми не от снега, а от бесчисленных отар овец с белым руном.

«Хорошо, что сам приехал», — подумала Зухра Каримовна, слушая Шербека. По правде говоря, ознакомившись с письмом Саидгази, она невольно пришла к мысли: «Наворотил по молодости лет...» Теперь же, когда услышала все из уст самого Шербека, «неопровержимые доказательства» Саидгази раскололись с шумом и треском, как лед на реке весной.

— А теперь поговорим о вашем личном деле. Ну-ка, рассказывайте, что там случилось? — Зухра Каримовна вышла из-за стола и села напротив Шербека.

Шербек так увлекся рассказом об овцах, что совсем позабыл об отдельной главе письма, которая называлась так: «Моральный облик товарища Кучкарова». Поэтому вопрос Зухры Каримовны застал его врасплох. Опустив голову, он сидел несколько минут молча.

— Ладно, не хотите — не надо.

— Зухра Каримовна, если бы я действительно сделал что-то, вызвавшее ревность Кузыбая...

— Что-то не туда завернули.

— Вот! И вы не верите...

— Ну хорошо, я верю. А другие? Если скажут, что Саидгази распутный человек, то многие не поверят, потому что он человек семейный, пожилой. Стоит оступиться вам — дело другое. Если бы это происшествие затрагивало только ваш личный авторитет, не стоило бы здесь об этом и говорить. Но раз аксайцы избрали вас председателем, они вправе потребовать от вас отчета за каждый неверный шаг. Пусть вся эта история родилась из сплетен, но и для них повода быть не должно...

— Зухра Каримовна, снимайте меня... с председателя...

— И это говорит мужчина! Правду говорят: когда человек разозлится, он теряет рассудок, — усмехнулась Зухра Каримовна. — Допустим, что вас освободят от председательства. Так тогда даже те, которые не верили, поверят сплетням, скажут: «Шербек-то виноват!» Наоборот, восстановить авторитет и свой личный и председателя колхоза можно только одной работой, принципиальным отношением к любому делу. Хорошо запомните эти слова. А то вы до сих пор слабо держите вожжи в руках, либеральничаете.

Шербек с удивлением посмотрел на секретаря.

— Вы провели ревизию, приняли по акту хозяйство? Нет. Чего вы ждете? Может, Ходжабеков будет лежать в больнице еще десять лет. Сколько еще будете ждать? Когда проведете отчетно-выборное партийное собрание?

— Саидгази готовит доклад.

— Если бы в вашем колхозе партбюро по-настоящему занималось политико-массовой работой, то не оставалось бы времени для козней и драчек. — Играя авторучкой, Зухра Каримовна пристально поглядела на Шербека. — На этот раз в партбюро нужно избрать людей, которые чувствовали бы ответственность перед партией и народом. Главное — избрать работящих людей, запомните это.

Когда Шербек, распрощавшись, уже собирался уходить, Зухра Каримовна неожиданно спросила:

— В Аксае есть врач Нигора Назарова?

Сердце Шербека замерло, когда услышал это имя.

— Да, есть.

— А к тому Назарову она имеет отношение?

— Имеет. Это его дочь.

— Так вот от нее тоже поступило заявление. Эти врачи, оказывается, интересный народ. Думала, что заняты только своими рецептами, а вот она предлагает целую систему профилактики. Понаписала столько наименований различных болезней, что без консультации медицинского работника не обойтись. Какой-то девантас...

— Девостация.

Зухра Каримовна вынула из голубой папки, что лежала на столе, заявление Нигоры и протянула Шербеку:

— Вот взгляните.

В заявлении говорилось о том, что в Аксае очень много людей, болеющих «профессиональными заболеваниями» животноводов (бруцеллез, глисты), эти болезни нужно ликвидировать полностью. Люди, к которым она обращалась по этому вопросу, — главврач сельской больницы и заведующий райздравотделом, — на все ее доводы спокойно советовали: «Занимайтесь своими обязанностями, лечите больных, а среди населения пропагандируйте, чтобы употребляли молоко хорошо прокипяченным, а мясо в сваренном виде». В конце заявления говорилось, что при объединенном усилии врачей с ветеринарами и зоотехниками можно ликвидировать в корне эти профессиональные заболевания, которые «гложут животноводов», а также перечислялись конкретные мероприятия, которые необходимо провести в жизнь.

Когда Шербек пересказал содержание заявления Зухре Каримовне, она воскликнула:

— Ох-хо! Эта девушка смотрит, оказывается, далеко вперед! Раз так заботится о здоровье людей и борется с твердолобыми консерваторами, значит хорошая девушка, а?

— Хорошая девушка, — подтвердил Шербек.

— Наверное, красивая девушка?

— Красивая девушка, — сказал Шербек и покраснел, заметив усмешку Зухры Каримовны.

— Раз предложения Назаровой полезны, так почему же мы их не используем? Что нам мешает? Есть ли у нас возможности?

— Зухра Каримовна, над этим вопросом думали ученые прошлого и настоящего. Раньше нельзя было разрешить этот вопрос. Нынче можно, потому что сейчас достаточно специалистов-медиков различных профилей, достаточно медикаментов. Однако было бы правильнее решать эту проблему в союзном масштабе. Конечно, можно провести девостацию в Аксае или по району. Но через некоторое время бруцеллез и глисты снова будут занесены из других районов.

— Выходит, вы советуете оставить положение прежним?

— Нет... почему же... — Шербек почувствовал, что еще немного — и он попадет в число консерваторов, поэтому стал торопливо объяснять: — Ведь мы уже начали борьбу против глистовых заболеваний, начиная с собаки и кончая мелким скотом, обследуем всех животных. Мелкий и крупный рогатый скот, больной бруцеллезом, уничтожаем, со здоровыми проводим профилактику. Короче говоря, Зухра Каримовна, сделаем все возможное, чтобы охранить здоровье людей. А на борьбу с разносчиками болезни крысами и мышами придется поднять всех — от мала до велика.

— Очень хорошо, вы — там, а мы — здесь. Сегодня же вызову этих твердолобых бюрократов из районного отдела здравоохранения. Что касается продвижения тонкорунных овец дальше в колхозы и совхозы — не беспокойтесь, сделаем.

Из райкома Шербек направился в районную прокуратуру, а оттуда в отделение милиции. С помощью Зухры Каримовны он не дал ходу делу Кузыбая, а взял его на поруки.

Когда, закончив дела в районе, он выбрался в обратный путь, давно уже наступила темнота. При свете фар видно, как танцует, вихрится падающий снег. Иногда ветер заносит его сквозь щели в машину. Дорога на Аксай белая, чистая — нет ни одного следа. Шербек иногда поглядывает в зеркальце: на заднем сиденье в полумраке вырисовывается угрюмое лицо Кузыбая. Шербек включил печь. «Интересно, о чем он сейчас думает?» От неловкого движения у Шербека заныло плечо. Он прибавил газу. Мотор со злостью взревел. Дрожь машины через баранку передалась Шербеку. Стук поршней гулко отдается в висках.

А снаружи тьма, снег валит и валит. Телефонные столбы, ветви деревьев, укутанные белым снегом, бегут навстречу машине.

Шербек забыл про Кузыбая, величественная природа, укутанная в семь чачванов, завладела его мыслями. К своим детям она то заботлива, то жестока. Шербек попытался представить ее себе в образе человека. Почему-то перед глазами вставала Зухра Каримовна. Шербек, не отрывая взгляда от запорошенной дороги, усмехнулся. Действительно, в них есть что-то общее. Величественная... даже в старом, рваном халате сохранила бы свою прелесть. Посмотришь раз — будто веет от всего существа ее женской лаской, лицо гладкое, смуглое. В другой раз взглянешь — резкий, властный мужчина: слова бьют как плеть.

«Подкалывает: холостяк, дескать, — улыбаясь, вспомнил Шербек. — Мол, будут говорить, что ступил не на ту стежку. Что же, холостяцкая жизнь — социальное бедствие? А сама? Почему не заведет мужа? Может, она вот так, одна-одинешенька, хочет пройти по жизни, отдавая все только работе? Или еще жива боль о первой и единственной любви?»

Шербек резко сбавил газ: внизу мелькнули огоньки Аксая.

Машина с ветерком пролетела центр кишлака и снова выехала в поле.

Шербек отвез Кузыбая прямо до загона. Кузыбай вылез из машины все такой же хмурый, с обнаженной головой. Шербек, вынув из кармана пальто свернутую тюбетейку, протянул ему.

— На, позабыл у меня в кабинете...

Кузыбай взял тюбетейку, но почему-то не надел, а спрятал за спину и что-то буркнул, глядя в землю.

Кто-то стоявший у двери домика на краю загона вдруг сорвался с места и, покачиваясь, словно пьяный, побежал к машине. Шербек сразу узнал: Мухаббат.

Шербек лихо развернул машину и, высунувшись из окна, громко крикнул Кузыбаю, все еще стоявшему неподвижно:

— А нож не отдам, это мне от тебя на память!

Завязывая перед зеркалом галстук, Шербек за своей спиной увидел мать.

Хури-хала поставила на стол шир-чай[43], лепешки и уселась, приготовившись к разговору. Шербек улыбнулся, зная, о чем будет этот разговор. Все та же старая песенка: когда женишься?

И действительно, мать спросила:

— А ты знаешь, за что тебя ножом пырнули?

— Знаю, мать.

— Теперь каждый мужчина, у которою есть мужское достоинство, будет коситься на тебя. И это знаешь?

Шербек фыркнул.

— Говоришь для его же пользы, а он смеется. По мне, хоть всю жизнь бегай в холостяках!

Шербек почувствовал, что мать обиделась.

— Мамочка... Я на все согласен, что вы скажете. Если скажете сегодня — сегодня женюсь.

Хури смягчилась.

— К кому же пойти? Две дочери завсельпо уже налились соком и ждут женихов. А у Эрмухана-казаха младшая — ух, и девка!.. Ее дед сказал, что если бы старые времена, то цена ей наивысшая — девять баранов, девять лошадей, девять голов рогатого скота...

— Ладно, мама, вы подумайте, и я подумаю, к кому идти. Сами понимаете... торопиться не следует.

— Да, сынок, дело жизни... Говорят: «Поспешишь — людей насмешишь»...

— До чего же вы у меня мудрая, мамочка! А теперь разрешите — пойду посмотрю, что делается в изоляторе.

«Опять обманул, — подумала Хури, когда калитка захлопнулась за Шербеком. — И как это у него ловко получается».

В изоляторе теперь была уже более спокойная обстановка, хотя машины все еще доставляли из загонов больных овец и ветеринарный врач методично вонзал иглу в шею каждой овцы, не обращая внимания на ее крики.

Шербек терпеть не мог стоять над душой у человека, когда он работает. Поэтому, добравшись до изолятора, сразу же надел халат и взял в руки шприц. Но, работая, он не переставал ломать голову над проблемой, как ускорить лечение овец, — ведь на каждую овцу приходится тратить время, а сколько их, еще дожидающихся своей очереди! Взгляд его машинально скользнул по загону и задержался на овцах, прильнувших к деревянной бадье с солью. Молнией сверкнула мысль. Словно увидев диковинное зрелище, он, не отрываясь, глядел на овец, спокойно жующих соль. «А что, если?..» Шербек бегом бросился к домику Суванджана, схватил ведро соли, вернулся к бадье.

— Теперь лекарство смешаем с солью. Ну-ка, поглядим, — бормотал он себе под нос.

Все, кто был в изоляторе, стали следить за действиями Шербека, некоторые с интересом, другие с недоверием. Овцы, сгрудившиеся вокруг бадьи, с испугом отпрянули, когда Шербек высыпал соль, перемешанную с лекарством, потом осторожно подошли. Вытянув шеи, стали принюхиваться. А потом Шербек своими собственными ушами услышал, как соль с хрустом перемалывается на их зубах.

— Значит... — Он поглядел на окружающих. — Значит...

Ветеринарный врач прервал его размышления.

— Этот метод, товарищ председатель... — начал он солидно, но Шербек прервал его:

— Какой метод, доктор, это же опыт, первый шаг!

— Да не важно! Если лечить этим методом, будет затрачиваться мало труда. Однако считаю своим долгом своевременно предупредить: одни овцы едят больше соли, другие — меньше. А фенотязин, смешанный с солью, убивает гельминтозов, но в большом количестве приносит и вред — овца худеет, теряет силы. Таким образом, овцы, съевшие побольше, станут худеть, у них будут выкидыши...

На минуту паника охватила Шербека: избавившись от одной беды, попасть в другую!

— Нет, как бы там ни было, нам прежде всего нужно освободиться от этого бедствия. А там будет видно, что-нибудь придумаем, найдем. Доктор, давайте определим дозы соли и лекарства. Пойдемте. Мансур, садись на моего гнедого и лети в правление. Соль, которую отпускают на фермы и загоны, посылай сюда.

Мансур мигом сорвался с места. Шербек едва успел крикнуть вслед:

— Не забудь захватить брезент!

Примерно за десять дней управились с обследованием не только крупного рогатого скота, овец и коз, но даже собак. Попутно принимались меры против бруцеллеза. Однако, к великой досаде, предсказание ветеринарного врача оправдалось: после девостации овцы стали слабыми, словно изможденные люди, таяли на глазах. Среди стариков поползли разговоры о том, что у нового председателя тяжелая рука, при случае всплывали затихшие было сплетни о событии с Кузыбаем. Все это, произносимое на задворках, конечно, доходило и до Шербека. Он старался не обращать внимания, но в душе мучился, страдал. Тяжело было в эти дни Шербеку, да и всем, кто по-настоящему болел за колхозное дело. А тут еще пришлось, сжав челюсти, открыть двери колхозного амбара: овцам стали выдавать повышенную норму. Шербек отчетливо представлял себе, чем кончится эта щедрость: каждый килограмм кормового зерна в колхозе на счету. Если скормить то, что положено на завтра, то в самый разгар окота в амбарах будет гулять ветер.

Однажды, возвращаясь со свинофермы, он увидел, что снизу, из кишлака, с трудом шагая по глубокому снегу, поднимаются четыре человека. Одного из них он сразу узнал по раскачивающейся походке: ветеринарный врач. А кто же рядом с ним? Кожаное пальто, в руках длинная палка. Длинная белая борода по грудь. «Да это же профессор Яткин!» Профессор тоже узнал Шербека, замахал рукой. Шербек бросился навстречу, ему вдруг стало легко и радостно, как будто все печали, все заботы отошли в прошлое.

— Петр Филиппович, дорогой мой учитель!

— Хотя вы меня и не звали, я прибыл, товарищ председатель.

— Не знаю, как мне вас благодарить, профессор!

— Хотели приехать всем институтом, да вы, кажется, уже без нас тут справились.

— Борьба еще не окончена, учитель...

— Слышал, — Петр Филиппович мельком взглянул на ветеринарного врача, — слышал, дорогой мой. Но тот, кого вы победили, самый свирепый... — Петр Филиппович, щелкая пальцами и двигая длинными густыми бровями, искал узбекское слово.

— Дахшатли...

— Да, дорогой мой, самый свирепый противник. Отразив его атаку, вы подорвали силы противника, а это главное! А теперь пойдемте посмотрим, что делается в изоляторе.

Осматривая изолятор, профессор остановился у деревянной бадьи с солью, перемешанной с лекарством. Удивленно качнув головой, он обратился к Шербеку:

— Дорогой мой, вы сами-то знаете, что сделали?

Шербек не понял, о чем идет речь.

— Этот метод приносит и пользу и вред, — сказал ветеринарный врач беспрекословным тоном.

Шербек нерешительно поддержал:

— Вы же слышали...

— Нет, дорогой мой, вы до сих пор, видимо, не осознали, что вы сделали, — сказал Петр Филиппович, пристально глядя на Шербека. — До того, как прибыть сюда, мы зашли в вашу бухгалтерию. В прошлом году на обработку одной овцы в целях профилактики против гельминтоза израсходован один рубль... и сколько копеек, Василий?

Молодой парень с курчавой светлой бородой на худом лице вынул из кармана тетрадку, заглянул в нее и сказал:

— Один рубль и тридцать пять копеек. Всего...

— Да, на одну овцу дополнительно израсходовано рубль тридцать пять копеек. Всего более шестидесяти тысяч. Эта затрата на тяжелый ручной труд: каждой овце запихнуть в рот лекарство, не считая стоимости самого лекарства. Благодаря вашему методу затраты сократились в три-четыре раза. Если распространить и освоить ваш метод по всему Союзу, то знаете, сколько экономии получат колхозы и совхозы? Миллионы. Да, дорогой мой, миллионы! Все, что вы делаете, запишите, и выводы по этим вашим опытам обобщите. Ведь это же целая самостоятельная научная работа, дорогой мой! А какое практическое значение! Пишите. Обязательно пишите.

— И вреда будет не меньше, — бросил ветеринарный врач.

— Да, вы говорили, помню, — обернулся Петр Филиппович к ветеринарному врачу. — Правильно, фенотязин действует на овец так, что животные худеют, слабеют. Но знаете почему? — Видимо, профессор не хотел смущать врача, поэтому ответил сам: — Лабораторные анализы показывают, что фенотязин не только убивает гельминтозы, но и увлекает за собой частицы меди в организме. Если мы к фенотязину и соли прибавим еще медного купороса... как по-узбекски...

— Тутёи.

— Да, да, если прибавим тутёи.

Бывает, путник, заблудившийся в ночи, увидит огонек и спешит к нему. Для измучавшегося в сомнениях Шербека слова Петра Филипповича стали этим огоньком в ночи.

Сделали так, как сказал профессор. Результатов опыта ждать пришлось недолго. Через неделю, а может, и меньше, хилые овцы вдруг ожили. Сколько ни клади сена — все мало, роют копытами снег и подъедают до корня даже колючку. Шерсть, висевшая на них лохмотьями во время болезни, разгладилась, засверкала.

Чабаны по мере того, как овцы набирались сил, стали все чаще вспоминать «профессора-ата», который так же, как и они, ходит с палкой в руках.

Профессор пробыл в кишлаке больше недели. В каждом доме он был желанным гостем.

Пригласят его в комнату — он снимает калоши в сенях, а в комнату входит в мягких ичигах, как принято было исстари у узбеков. Приглашают к столу — он обязательно совершит омовение рук, тоже как принято. А уж какой он собеседник, сколько знает интересных вещей!

Провожал профессора весь кишлак, да и сам он оставил там частичку своего большого сердца.

Глава тринадцатая

Шербек возвратился домой, умылся, переоделся. Мать принесла ароматную шурпу.

— Ходили свататься, — сказала Хури-хала, переливая чай из пиалы в чайник, чтоб лучше заварился.

Шербек было протянул руку к касе с шурпой, но остановился.

— До каких пор буду ждать, глядя тебе в рот! Да, ходили...

— Что это вы говорите?

— Сыночек мой хороший, да не злись ты. Ходили в то место, что тебе по душе.

— Куда? Зачем?

— Сынок, наберись терпения. Расскажу все с самого начала. Пришел нынче Туламат, спрашивает тебя. «Ушел», — говорю. Ну, разговорились мы с ним. Он, оказывается тоже слышал, что про тебя досужие люди болтают. «Жениться, — говорит, — ему надо, тогда и болтать перестанут». А я сказала, — назвал бы ты мне кого-нибудь, пошла бы свататься. «Я знаю, — говорит, — куда вам идти, быстрее собирайтесь». Завернула четыре лепешки в достархан и поплелась следом. Крутил-крутил и привел к дому мираба-поливальщика Норбуту, ну, что в махалле Катартал. «О, предки, — говорю, — у мираба Норбуты же не было дочери, может, внучка есть?»

Шербек отодвинул касу с шурпой.

— Нехорошо вы сделали, мама, ну хоть бы слово...— обиженно развел он руками.

— Тебе слово скажешь, а ты опять что-нибудь придумаешь. Ни рассвета, ни заката не видишь, все бродишь — ягнята, ягнята. Ну, пришли мы. Выходит женщина, ну, прямо как шелк, и приглашает в дом. Не помню, чтобы я ее видела где-нибудь. Тут мне и шепнул Туламат: оказывается, жена Назарова, чтобы жить ей сто лет, доктора мамаша. Услыхала я и так обрадовалась, так обрадовалась! А уж такая обходительная, такая чистоплотная. Правду говорили предки, сынок, посмотри на мать, а потом бери дочь. Так уж обрадовалась!

— Поспешили вы, мама, еще ничего нет, а вы...

— Ой, сынок, не думай о плохом! Что ты говоришь? И мать ее так обрадовалась... Сказала, что передаст Нигоре и отцу. Лишь бы дочь согласилась.

Когда мать вышла, Шербек растянулся на кровати. Вспомнил слова матери: «Лишь бы дочь согласилась», горько усмехнулся. Бледное, гордое лицо Нигоры возникло перед глазами. Такой он видел ее в тот дурацкий вечер, когда она перевязывала рану, нанесенную Кузыбаем. Шербек вскочил, надел сапоги, пальто, ушанку и вышел во двор. В лицо пахнуло дыхание зимы. Ничего не замечая, пробиваясь сквозь снег по колено, он вышел в сад, подошел к дереву урюка толщиной в обхват. Вороны, сидевшие на ней, шумно взлетели, с дрожащих веток посыпался снег.

Дойдя до конца сада, Шербек открыл маленькую дверцу в заборе и вышел на берег сая. Ветер, бегущий с гор, поднимал мелкую снежную пыль. Где-то тоскливо выла собака. Стемнело, а Шербек все бродил по берегу сая, проваливаясь по колено в снег.

На следующий день Шербек опять бродил по полям, побывал в загонах, разговаривал с бригадирами, заведующими фермами, чабанами. Вечером, едва передвигая ноги от усталости, он подошел к дому и долго стоял, не решаясь открыть калитку. Потом медленно пошел по двору, остановился под развесистым тутом и только тогда заметил, что в окнах нет света. Где же мать? Может, у соседей? С террасы послышался шорох. Шербек вздрогнул и поднял голову. Там, в темноте, стояла мать. Молча, грустно глядела она на сына. Шербек понял: неудача.

— Мама, обед готов? — спокойно спросил он, словно ничего не случилось.

— С утра ходишь голодным? — озабоченно проговорила Хури-хала.

— Разве может заменить где-то съеденный плов тарелку вашего супа, мама?

— Только немного остыл...

— Ничего, и остывший пролетит без остановки.

Хури-хала пошла к очагу и вернулась с миской манты. Снова вышла и принесла заваренный чай. Спокойный голос сына поднял ее настроение. «Ничего, если не доктор, то другая, попроще найдется», — успокаивала она себя. Но все-таки не выдержала и рассказала Шербеку, как ходила сегодня свататься и как ей передали, что «девушка не согласилась».

Шербек хотел превратить все это в шутку, воскликнув «Вот те на!», но как ни старался, не мог взять себя в руки. Сказал матери, что хочет спать, и вышел в свою комнату. Не раздеваясь, повалился на кровать. Все напряжение последних дней, все неприятности, свалившиеся на его голову и, наконец, этот последний удар сделали свое дело. Он не выдержал и разрыдался. Это произошло впервые с тех пор, как он помнит себя. Долго горько рыдал, уткнувшись лицом в подушку, и повторял: «Кончено, все кончено». Но чем больше он повторял себе, что все кончено, чем больше старался выбросить из своей памяти Нигору, тем больше думал о ней. Память мучительно воскрешала все события, связанные с Нигорой: первая встреча на собрании, больничная палата, охота на горных куропаток...

Прошло несколько дней, а неудачное сватовство не переставало мучить Шербека. А тут еще на каждом шагу, как нарочно, ему напоминали о Нигоре. Пошел в коровник поглядеть, как устанавливают подвесную дорогу и автопоилку, а Зиядахон говорит ему: «Вчера была Нигора, сделала всем нам прививку против каких-то болезней». — «Зачем она сообщает мне об этом?» — злился Шербек. А тут еще Саидгази шепнул: «Хорошо бы выдвинуть Нигору в состав партийного бюро, жаль, что в списке есть имя ее отца». Через пару дней тот же всезнающий Саидгази, очевидно узнав о несостоявшемся сватовстве, предложил: «Давайте вычеркнем Назарова из списка кандидатов в партбюро». Шербек проглотил злость: вчера говорил одно, а сегодня другое.

На отчетно-перевыборное партсобрание Нигора пришла вместе с Акрамом. У Шербека защемило сердце. А она будто и не заметила его. Но если не заметила, то почему же тогда побледнела? Шербеку казалось, что все насмешливо поглядывают на него. Чтобы скрыть смущение, он вынул блокнот, авторучку и принялся писать, словно готовясь выступить в прениях. Но если бы кто-нибудь заглянул в его записи, то увидел, что ни слова, ни предложения не связаны друг с другом.

Началось собрание. Отчетный доклад делал Саидгази. В свое время секретарем был избран учитель-общественник из аксайской средней школы, но не прошло и месяца, как его взяли на работу в районо, с тех пор Саидгази исполнял обязанности секретаря партийной организации.

Удобно устроив очки на переносице, Саидгази медленно и солидно, предложение за предложением, читал свой доклад. Более получаса говорил о хозяйственных делах. Затем, остановившись на борьбе против религии, произнес длиннейшую тираду о том, что «религия — опиум для народа», подробно рассказал, какие махинации проделывали жрецы религии, кормившиеся у могилы Гаиб-ата. А «общественный суд над кары, воровавшим орехи», показал как рост политической сознательности народа.

Но вот докладчик дошел до раздела о коммунистическом воспитании. Пошли одна за другой цитаты, целые страницы, взятые из политической литературы. «А что за этими цитатами? — подумал Шербек.— Хоть в чем-то наше партбюро выполнило эти слова?»

«Демагогия! демагогия! демагогия!» — этим словом Шербек машинально исчеркал всю страничку блокнота,

Услышав свое имя с трибуны, вздрогнул от неожиданности. Саидгази говорил:

— ...Известно, что недавно было совершено покушение на жизнь нашего уважаемого председателя Шербека Кучкарова...

Поднялся шепот. Сзади кто-то хихикнул. Шербек невольно глянул на Нигору: сидит багровая, опустив голову. Стараясь не показать волнения, Шербек присоединился к смеху в зале и сказал:

— Да что вы паникуете, что это за покушение?

— Да, это не простое покушение, это политическое покушение на жизнь человека, стоящего во главе большого хозяйства! Поэтому нельзя поддержать благородство товарища Кучкарова по отношению к преступнику. Наоборот, следовало бы организовать показательный суд, ликвидировать одного кровопийцу, чтобы другим неповадно было! Иногда нужно быть и жестоким, товарищи!..

Когда Саидгази окончил отчетный доклад, председатель собрания вынужден был объявить перерыв. Никто не пожелал выступить в прениях, все были какие-то вялые. После перерыва желающих выступить тоже не оказалось. Председательствующий Назаров бросил на Шербека взгляд, словно говоря: «Выручайте». Шербек встал и подошел к столу президиума. Он сильно волновался, поэтому некоторое время стоял молча, подбирая слова.

— Очень длинный и обстоятельный доклад сделал товарищ Саидвалиев. Правда, этот доклад больше был похож на отчет правления колхоза, а не партийного бюро. А произошло это потому, что, если говорить начистоту, партийной работы в Аксае вообще не было. Разве партийная организация должна заниматься только хозяйственными делами? По-моему, она должна быть инициатором борьбы за выполнение годового и перспективного плана, разработанного правлением колхоза, доводить его до сознания каждого жителя Аксая, разъяснять колхозникам решения партии и правительства... А борьба за повышение политических знаний, культурного уровня жизни колхозников? Все это вопросы, которыми партийное бюро совсем не занималось...

Шербек сказал о задачах нового состава бюро, которое будет избрано сегодня, а затем остановился на последней части речи Саидгази. Для чего докладчику понадобилось придавать политическую окраску выходке Кузыбая, совершенной в пьяном виде?

— Пьяному человеку боль от укуса комара кажется величиной с верблюда. Может, раньше я обидел чем-то Кузыбая: когда работаешь вместе, то, естественно, без горьких слов не обойтись. Видимо, одно из них вспомнилось Кузыбаю в нетрезвом состоянии. И потом — похоже, что здесь замешаны какие-то сплетни. Кому-то нужно было разжечь Кузыбая, нашептывая ему всякие небылицы...

Говоря это, Шербек ни разу не взглянул на Нигору, но знал, что обращается к ней, к ней одной в этом зале. Кажется, она внимательно слушает. Но верит ли?

До сих пор Шербек ни разу даже не намекнул Саидгази насчет его письма в райком. Но сейчас, прослушав его доклад, полный подхалимских высказываний в свой адрес, он не смог молчать. Знать путь, по которому идет Саидгази, и промолчать на этом собрании — значит идти против своей совести.

— ...Докладчик расхвалил самоотверженность колхозных коммунистов, чабанов и колхозников в борьбе против падежа овец. Выразил благодарность профессору Яткину и его ученикам за оказанную нам помощь. В том числе и меня... — Шербек приостановился, словно ему было неудобно произнести бранное слово, — похвалил. И вот я не могу понять: Саидгази Саидвалиев в своих заявлениях в райком и в прокуратуру черным по белому обвиняет в падеже овец меня — Шербека Кучкарова, потому что я ругал инструкцию по ветеринарии, выпущенную в Москве; обвиняет меня в том, что я проявил политическую близорукость, предался бытовому разложению. Словом, произвел меня в преступника, врага. А в сегодняшнем докладе, наоборот, расхвалил. Не это ли называется двуличием?

Саидгази подскочил.

— Если даже я и писал в райком, критикуя вас, так вот результат: немедленно принялись за ликвидацию бедствия. Есть пословица: «Хорошему коню и одной плети достаточно».

— Нет, и здесь вы лавируете: подавая заявление в райком, вы ждали с нетерпением не этого, а другого результата. Если бы ваши намерения были чистыми, созвали бы партсобрание, рассказали, что вас беспокоит. А вы оторвали от дела работников райкома, районной прокуратуры, занимались нашептываниями, пускали обо мне грязные сплетни.

В зале поднялся шум.

— Товарищи! — закричал Саидгази. — Справка… одну минуту... критика и самокритика...

— Критика критике рознь, Саидгази! — перебил кто-то из зала.

Атмосфера сразу накалилась. Поднялось несколько рук — требовали слова. Фарфоровая пиала, стоявшая перед председателем, позвякивала, призывая к порядку.

Речи выступавших в прениях были разными, но все сходились в одном: новое бюро должно быть не для видимости, оно должно направлять колхозников на большие дела.

Когда пришло время выдвигать кандидатуры, Зиядахон попросила слова и прочла фамилии, написанные на клочке бумаги:

— Шербек Кучкаров, Саидгази Саидвалиев, Акрам Юнусов... — громко произнесла она.

Этот список успел подсунуть ей Саидгази.

Кто-то крикнул:

— Назарова припишите рядышком!

Зиядахон, снова встав с места и не спрашивая разрешения у президиума, громко сказала:

— Удивляюсь этим мужикам! Я предложила кандидатуры мужчин. Неужели никто не догадается назвать кого-нибудь из женщин?

— Правильно!

— Ввести!

— Ее и надо избрать!

Зиядахон не успокоилась:

— Кто у нас в овощеводческой, в садоводческой бригадах? Женщины. Всю домашнюю работу делают, детей ваших воспитывают, вас в порядок приводят, — все женщины. Больше половины членов колхоза женщины. А когда дело доходит до выборов, вы их забываете! Впишите в список Салимахон, Хоть одна будет отстаивать женские интересы!

Так неожиданно кандидатуры Салимы и Назарова вошли в список. После голосования выяснилось: они набрали больше всех голосов, а Саидгази и Акрам так и не прошли в состав бюро.

Когда список огласили, в зале раздались дружные аплодисменты. Они прозвучали для Саидгази как приговор.

Когда Саидгази, спотыкаясь, добрел до своего дома, ворота оказались запертыми. В нетерпении он неистово забарабанил по ним кулаками. Во дворе залаял пес. Вечерами он всегда преданно ждал хозяина. Домашние не любили и побаивались этого огромного, свирепого Кукяла, а он словно чувствовал это и был предан только Саидгази. «Единственное существо, которое по-настоящему привязано ко мне», — думал Саидгази о собаке, входя во двор, А эта тугодумка с длинными волосами, — Саидгази зло посмотрел на Зубайру, запиравшую ворота, — разве она может пожалеть его? Если бы не Кукял, то в эту суровую зимнюю ночь он мог остаться на улице, не попав в собственный дом!

Зубайра подала ужин, чай и ушла спать. Оставшись один, Саидгази дал волю злобе, обиде, горечи — всему, что как едкий, пахучий дым было заперто внутри.

Стянув сапоги, он расшвырял их по углам, но тут же подобрал и аккуратно поставил у порога. Подошел к голландской печке, обогревающей гостиную и спальню, открыл дверцу: дрова с одного конца объяты пламенем, а с другого — шипят от влаги. Саидгази взял кочергу, разворошил дрова. Едва разгоревшийся огонь погас. «Разворошишь огонь — погаснет, разворошишь соседа — переедет», — невольно подумал он. Поставив кочергу на место, вздохнул и растянулся на мягком ковре, подставив теплу холодные, бескровные ноги. Лежа на спине, внимательно разглядывал комнату, словно видел впервые: голубой потолок с позолотой, люстра рассеивает приятный голубоватый свет, цветастый большой ковер во всю стену, на его фоне, словно родинка на лбу, круглое трюмо, нарядный рижский сервант, на итальянских окнах с двойными рамами тонкие атласные занавески.

— Сегодня вывели из состава бюро, завтра, может, начнется ревизия, а послезавтра уплывет из рук бухгалтерия, — зашептал Саидгази. — А потом все вот это... — Саидгази снова внимательно оглядел свою гостиную. Именно о таком вот доме он мечтал еще в то время, когда вместе с отцом, навесив на плечи коромысло с ведрами, таскался по улицам города и кричал: «Кисла-пресна молока!» Однажды зайдя в один из домов, он раскрыл рот от удивления: до чего же там было красиво!

С тех пор мечтой всей его жизни стало — пожить вот в таком же доме, украшенном пушистыми коврами и люстрами. Движимый этой мечтой, он согласился на предложение соседа, Назарова, поехать учиться в Ташкент. Он понимал, что без знаний никогда не расстанется со злосчастным коромыслом. Поехать-то он поехал вместе с Назаровым, но поступил не в сельскохозяйственный техникум, как его товарищ, а в финансовый, как советовал отец. «Как бы там ни было, а все ближе к деньгам», — завязал он узелок в душе. Во время учебы он ни на минуту не забывал о своей мечте. Поэтому у него не было привычки, как у других студентов, с наступлением вечера мчаться в парк или кино, пускать деньги на ветер, а потом считать копейки до стипендии. Нет, Саидгази с детства познал, как трудно добывается копейка. Он ходил в кино или театр, если профсоюз давал бесплатные билеты или же если бывало какое-либо торжественное собрание. Никогда ноги его не было в дорогих столовых или ресторанах, даже в столовую техникума ходил редко, перебивался кое-как на кипятке и хлебе. Даже на трамвайных билетах удавалось экономить: из-за маленького роста его принимали за подростка. Все выдержал Саидгази. Зато в потайном карманчике за подкладкой пиджака приятно похрустывали бумажки.

А потом приехал с Назаровым работать в Аксай. Тут-то, наконец, и осуществилась его мечта. Построил дом. Внутри все сделал так, как видел когда-то в городе, а снаружи оставил стены, мазанные глиной. Он ведь не такой дурак, как Ходжабеков, который постарался отделать фасад своего дома! Чтобы никто не забрался внутрь, обнес двор высоким и толстым дувалом. Сверху натыкал осколки стекла. Да, он кое-чего достиг, думал отдохнуть, но откуда-то появились люди с черными душами и длинными языками. Они не умеют жить, поэтому и зарятся на чужое благополучие... Саидгази поднялся и устало дотащился до дивана. Сел, подобрав под себя ноги, закурил. В голову лезли мысли одна мрачней другой. Умрешь — даже имя твое сотрется. Дети вспомнят раз-другой, а потом скажут: «Да чтоб пропасть ему, даже смерть его обошлась нам дорого». С братьями разругался из-за расходов на похороны отца. Нет на этом свете друзей у Саидгази. Его друг — его собственный кошелек, его собственный карман. В Аксае, конечно, кое-кто болтает, что он вор. А кто видел, что и как воровал Саидгази? Кто поймал его? Никто! Но тот, кто стоит у котла и говорит, что не снимал пробы с пищи, врет. Кто, побывав в винограднике, говорит, что не ел винограда, тоже врет! Колхоз — тот же сад для людей. Кто может, тот вдоволь наестся фруктов. А кто не может, лишь пососет остатки на зубах, оставшись дурачком. Такие глупцы, как Шербек и Назаров. Ладно, пусть ходят, бьют себя в грудь: мол, честные мы. Интересно, долго ли выдержат? Ходжабеков тоже бил себя в грудь. Эх, если бы он подох, этот Ходжабеков! Вся тайна ушла бы вместе с ним под землю. На документах подпись Ходжабекова. Ходил бы тогда, не моргнув глазом: дескать, если вы в силах воскресить мертвецов, пожалуйста, воскрешайте и привлекайте к ответственности. Но Акрам говорит, что кризис прошел. Теперь совершенно определенно Ходжабеков встанет на ноги. Уже и говорить начал. Только этого не хватало! А что, если пойти к нему с подарками, справиться о здоровье? Эта мысль и раньше приходила в голову Саидгази, но боялся, что подумает Шербек, если узнает.

Утром, уходя на работу, Саидгази наказал жене, чтобы к вечеру изготовила шавли[44]. Весь день руки не шли к делу. Напротив сидит его помощница Салима с лицом, словно глиняное блюдо. Только вчера она отняла у него место в бюро. А завтра, может… Нужно было подписать кое-какие бумаги, но к Шербеку не пошел — не в силах был его увидеть. И с работы ушел пораньше. По дороге завернул в магазин и попросил полкило халвы и полкило печенья. Скрепя сердце заплатил деньги.

Дома взял касу с приготовленным шавли, халву и печенье, нагрузил все это на жену и отправился вместе с ней в больницу.

Медсестра подала им по халату и привела в небольшую комнатку. Заслышав шаги, Ходжабеков открыл глаза, еле заметно кивнул головой, отвечая на приветствие. Глядя на Ходжабекова, подбородок, шея и голова которого были забинтованы, а руки и ноги в гипсе, Саидгази позабыл даже традиционные вопросы о житье-бытье. Перепуганная жена присела на свободную койку напротив и застыла. В душе Саидгази шевельнулось какое-то чувство наподобие жалости: как бы там ни было, а работали вместе. Саидгази незаметно толкнул жену, уставившуюся на Ходжабекова. Зубайра, поняв, в чем дело, вынула из сумки угощение и осторожно положила на тумбочку у кровати.

— Принесла тут вам шавли, чтобы покушали горяченького. Угощайтесь, Туйчибек-ака, — сказала Зубайра и положила ложку перед Ходжабековым.

Ходжабеков задвигал губами, что-то пробурчал. Саидгази подскочил и подсунул ему под спину подушки. В нос ударил странный, зловонный запах, исходящий от Ходжабекова, и Саидгази замутило.

Когда больной поел, Саидгази передал пустую касу Зубайре, которая не переставала расспрашивать: «А где ваша жена? Здорова ли? Что-то не видно ее?», кивнул головой Зубайре, чтобы она вышла. Глядя на жену, которая искренне желала Ходжабекову быстрейшего выздоровления, он внутренне злился: «Ох, и дура же!»

Саидгази знал, с кем и как обращаться. А Ходжабекова он изучил как свои пять пальцев, поэтому начал с того, что описал свои страдания, когда исчез Ходжабеков: «будто жеребенок, потерявший мать, плакал и несколько дней лежал неподвижно на сырой земле». Потом со слезами на глазах продолжал:

— Очень привык, оказывается, к вам. На мое счастье вы остались живы. Для меня и этого достаточно. Больше ничего не надо...

Кровать под Ходжабековым заскрипела. Кажется, он силился что-то сказать.

Саидгази между тем незаметно перешел к основному:

— На днях приедет бухгалтер-ревизор, — сказал он безразличным тоном. — Все документы в порядке. Нам нечего бояться. А если начнет копаться — брошу ему в рот что-нибудь... Ведь все кушать хотят. Ну, а если шум поднимет кто-нибудь из наших голодранцев, нам надо крепко стоять на том, что в документах все верно, и никто не посмеет ничего сказать. Все зависит от нас самих. Что вы скажете?

Ходжабеков молчал. Он лежал навзничь, уставившись в потолок. Саидгази, глядя на его лицо, так и не понял: согласен или нет. Саидгази удивился. Ходжабеков, которого он знал, не любил молчать, он говорил или да, или нет, или вспыхивал с треском, как провода при замыкании, и тут же угасал. Странно, откуда у него эта новая манера?

Саидгази долго сидел, дожидаясь ответа, но Ходжабеков закрыл глаза и, кажется, уснул. Потеряв надежду получить ответ, Саидгази поднялся:

— До свидания, на наше счастье будьте здоровы.

Ходжабеков и тогда не открыл глаз. Саидгази глянул на его посеревшее лицо и бросился к дверям: ему почудилось дыхание смерти. Опомнился он уже в коридоре. Кто-то поздоровался с ним. Саидгази испуганно встрепенулся, словно его поймали на месте преступления. Он оглянулся и встретился глазами с Нигорой.

— Извините, я не знала, что вы так углублены в свои мысли, — сказала она с улыбкой.

Саидгази в ответ заставил себя улыбнуться. Слова не приходили на язык, он покачал головой и молча вышел.

Глава четырнадцатая

— Опять посыпал, — прошептала Нигора, ощутив на кончике носа маленькую холодную каплю. Она бросила взгляд на фонарь, раскачивавшийся на столбе у больницы: снежные искорки, словно рой мошек, кружились в танце на свету. Нигора прибавила шагу. Мать, наверное, ждет, нетерпеливо поглядывая на часы. Никак не хочет понять, что здесь же не город, на вызовы приходится ходить из одного конца кишлака в другой.

Когда сильный, пронизывающий ветер чуть не сбил ее с ног, поняла, что глиняные дувалы по обе стороны дороги остались позади, а вокруг — открытое поле. Почему-то подумалось: как обидно, еще недавно это поле цвело, было мягкое и зеленое, как одеяло. На минуту даже показалось, что в лицо пахнуло запахом цветущего клевера.

Нигора пыталась разглядеть деревья на той стороне поля, но впереди было все так же темно и пусто. Ей стало не по себе. Пожалела, что не пошла берегом арыка, хотя там дорога длиннее. Сзади кто-то кашлянул. «Наверное, показалось», — решила Нигора и продолжала идти. Но теперь уже явственно кто-то произнес ее имя. «Шербек! Это его голос!» Нигора постаралась заглушить в себе мгновенно вспыхнувшую радость и, обернувшись, спокойно ждала, когда он приблизится.

— Смотрю, вы одна... в такой поздний час... — нерешительно начал Шербек.

— Благодарю за внимание, — едко бросила Нигора.— У вас дело к моему отцу?

— Нет... К вам дело есть, — сказал Шербек возбужденно.

— Мое рабочее время кончилось. Заходите завтра.

— На завтра откладывать нельзя. Дело, которое нужно решить сегодня.

— Очень срочное?

— Очень!

Нигора почувствовала, что Шербек начинает злиться.

— Слушаю вас, — сказала она, остановившись.

— Мать больна.

— Ой, что с ней?

— Что с ней — вы должны знать...

Нигора почувствовала иронию в голосе Шербека.

— Мать моя вас очень любила, а вы, Нигора... погнали ее с позором со своего порога.

— Не говорите так.

— А как же мне говорить? В чем виновата бедная старушка? Ее вина в том, что она любит вас и меня?

— За ней никакой вины нет. Во всем виноваты вы.

— Нигора! Неужели вы поверили сплетням?!

— Вы заставили поверить!

— Что я такого сделал...

— Почему же, если все это сплетни, вы не встретились со мной и не рассеяли сомнения? А эти разговоры я слышала еще, когда Мухаббат была в кишлаке, а Кузыбай в горах. Если все это ложь, то вы бы хоть подумали, почему Нигора расстроена, почему избегает встретиться с вами. Но у вас не нашлось на это времени, а может быть... может быть, вам стыдно было посмотреть мне в глаза. Чтобы прекратить эти разговоры в кишлаке, вы послали свою мать свататься...

— Нигора! Неужели вы и правда так думаете?! — В голосе Шербека было такое отчаяние, что Нигора немного смягчилась.

— Я понимаю, что не могу никому запретить любить вас. Да и вы сами... можете любить кого угодно. Я же могу только ревновать, плакать, защищать про себя или открыто свою любовь.

— Нигора, родная, верьте мне, — Шербек с силой притянул к себе девушку, стал целовать ее глаза, искал губы.

— Верила, но... — Нигору обжигало горячее дыхание Шербека, в эту минуту она готова была простить ему все, поверить горячим клятвам, но вдруг молнией пронизала мысль: «Может быть, вот так же целовал он ту, другую, а теперь хочет разжалобить меня...»

Как-то летом, проходя мимо дома Мухаббат, она услышала песню. Женский голос пел о парне, которого зовут Шер[45], и сам он как лев, всех парней за пояс заткнет. Нигора тогда не выдержала, заглянула за дувал и увидела Мухаббат.

Сейчас эта сцена возникла перед ее глазами. Она резко отшатнулась от Шербека и молча пошла вперед.

Когда миновали клеверное поле и вышли к берегу арыка, Нигора распрощалась. На мосту обернулась. В темноте уже едва можно было различить неподвижную фигуру Шербека.

Шербек не помнит, сколько времени стоял он так. Вокруг было тихо, печально падал снег.

Направляясь назад по клеверному полю, он машинально стал искать следы Нигоры. Но их давно замело. Огни в кишлаке погасли, словно их тоже замело снегом.

Чтобы не разбудить мать, он на цыпочках прошел веранду и вошел в свою комнату. Нет, зря он так старался: не успел зажечь свет, как дверь неслышно отворилась.

— Ой! А я думал, что вы уже перешли ко второму сну! — с наигранным весельем сказал Шербек.

— Блюдо из теста хорошо есть вовремя, иначе слипнется, — сказала Хури-хала и поставила на стол касу с лагманом и чайник.

Шербек понял, что мать недовольна, и, словно ничего не понимая, пошутил:

— Хоть тесто и слиплось, но вкус, наверное, тот же?

Хури-хала улыбнулась.

— Попробуй, сынок, тогда узнаешь.

Шербек обрадовался, увидев, как разгладились морщинки на лице матери.

Утром, собираясь на работу, он вдруг обратил внимание, как постарела мать за последние дни. А вчера еще одна из соседок спросила: «Не заболела ли Хури-хала, что-то давно ее не видно?» Бедная мать! Она стесняется показываться людям на глаза после этого неудачного сватовства!

— Мама, а вы знаете, какие у нас новости на ферме? — спросил Шербек, желая отвлечь ее от грустных мыслей. — Ну, теперь вы освободились от забот о вашей Ласточке и Пеструшке.

Из восемнадцати коров, которых доила Хури-хала, у двух после отела обычно трескалась и облезала кожа на вымени. Лечили, лечили, но все безрезультатно. Хури-хала вышла на пенсию, сдала своих коров другой доярке, но, услышав, что та мучается с ними до слез, ходила еще целую неделю на ферму помогать своей ученице. Про этих-то коров и говорил теперь Шербек. Он рассказал матери о новых доильных аппаратах, установленных на ферме, о подвесной дороге и водопроводе, проведенном прямо в коровник.

Хури-хала слушала очень внимательно, но ровным счетом ничего не поняла. Она решила завтра же пойти на ферму и посмотреть все собственными глазами.

После разговора с матерью у Шербека немного полегчало на сердце. И даже сегодняшнее объяснение с Нигорой перестало ему казаться непоправимым несчастьем. Сегодня он почувствовал, что Нигора затаила обиду давно, задолго до истории с Кузыбаем. Очень уж много забот свалилось на его голову с тех пор, как он стал председателем. Приходилось думать о ремонте загонов, хлевов, о заготовке кормов, о силосовании, гормоне СЖК, о гельминтозе... Словом, думал обо всем, чего требовало сложное колхозное хозяйство и совершенно забыл о человеке с его сложными душевными переживаниями. После того первого объяснения с Нигорой в нем жила уверенность, что он уже поймал птицу счастья, но что он сделал, чтобы удержать ее? Короткие, случайные встречи с Нигорой, деловые разговоры... А может, став председателем, он испугался, что уронит свой авторитет, если все узнают о его любви? Эта мысль мучительна для Шербека, но в ней есть доля правды. Да, он сам оттолкнул Нигору, и кто знает, не воспользовался ли этим кто-то другой? Например, Акрам? Перед глазами Шербека упрямо замаячила картина: Нигора рядом с Акрамом сидит на партсобрании; улыбаясь, они о чем-то перешептываются.

В то время как Шербек вспомнил об Акраме, тот лежал в постели и, ворочаясь с боку на бок, проклинал Шербека. Как же ему не злиться? Обычно Акрам каждый день укладывался спать ровно в двадцать три часа. Не раньше, не позже. Сегодня этот режим нарушился. И подумать только, из-за кого? Из-за этого медведя Шербека. Вечером он пошел к Нигоре отвести душу, а Нигора вернулась домой в полночь. Конечно же, он догадался о причине ее позднего возвращения. Хорошо еще, что ему удалось прочно завоевать расположение ее родителей.

Акрам поспешил познакомиться с родителями Нигоры сразу же, как только они приехали в Аксай. Лучший повод для налаживания отношений с Нигорой трудно было придумать. К тому же навестить новых жителей кишлака требуют обычаи гостеприимства. Собираясь, Акрам надел вышитую шелковую рубашку, китель, брюки из китайской чесучи медового цвета. Причесываясь у трюмо, он загляделся на себя. Несколько раз перевязывал галстук небесного цвета, словно сегодняшний успех зависел именно от узла этого галстука. Где-то в уголке души таилось желание: с первого же раза сверкнуть и поразить родителей Нигоры, а может быть, даже вырвать у них признание: «Парень-то под стать нашей Нигоре...»

Эффектное появление Акрама действительно произвело впечатление. Он явился не один, а во главе целой процессии своих подчиненных, нагруженных подарками. Он же знает, как живет Нигора: кровать, стол, пара стульев, чемодан — и больше ничего. Потом, когда вернулся в больницу, договорился с завхозом и, нагрузив целую арбу старой, занимавшей место на складе мебелью, отправил ее в дом Нигоры. А как благодарила мать Нигоры, когда он пришел в следующий раз! Не знала, куда усадить гостя. С тех пор они стали друзьями. С отцом тоже установились неплохие отношения. Только вот Нигору трудно понять. На ее же глазах Шербек опозорился перед народом. Но Акраму иногда кажется, что Нигора продолжает думать о нем. Иначе, почему же не становится добрее к нему, Акраму? Что он сделал ей плохого? Только сказал, что врач должен лечить больных, а не заниматься выяснением происхождения болезни и проведением девостации. Пожаловалась заведующему райздравом. Заведующий, конечно, сказал ей то же, что и Акрам. Нет, и с заведующим не согласилась и написала в райком! О боже! Плохо, оказывается, когда девушка умная.

Несмотря на холодную вежливость Нигоры, он старался оказывать ей знаки внимания, чаще появляться рядом с ней на глазах у всех: пусть привыкают видеть их вместе, что-то много парней стало заглядываться на Нигору. Но, сам того не замечая, Акрам первым попался в расставленные им сети. Если раньше Нигора была для него только необходимой деталью его «пятилетнего плана», то теперь уже он готов был на любые уступки: не захочет ехать в город — пожалуйста, можно остаться в кишлаке. Как скажет Нигора, так и будет. Только бы посмотрела на него ласково! Акрам даже стал страдать бессонницей, чего с ним прежде никогда не бывало.

Глава пятнадцатая

Шербек, усмехнувшись поглядел на Назарова, с увлечением рассказывавшего колхозникам о планах развития садоводства в Аксае.

— Вы не согласны со мной?

— Нет, просто вспомнил кое-что. Когда вы впервые появились в колхозе и делились своими мыслями, то я подумал про себя: а не столкнутся ли наши цели? И вот сегодня вы требуете внесения изменений в трехлетний перспективный план колхоза...

— И наши цели столкнулись?

— Вы предлагаете на холмах, в низинах и ущельях посадить виноградные лозы, саженцы, создать виноградники и сады. А я стараюсь, чтобы в ближайшие годы превратить всех овец местных пород в тонкорунных, чтобы в горах Узбекистана были эти овцы, чтобы словно огромным потоком устремлялось в долины с гор тонкое руно и его серебряный блеск затмил бы блеск Лысой горы. Взгляните на карту республики — и справа горы и слева горы. Кругом насколько хватит взгляда — горы, холмы с пастбищами. Наша страна освободилась от покупки хлопка из США, но все еще продолжает приобретать за золото тонкое руно из Англии и Австралии. А между тем наши собственные горы и холмы могут стать хорошей базой для разведения тонкорунных овец. Потому что здесь овцы круглый год пасутся на воле. А в северных районах нашей страны, например, на берегу Волги, шесть-семь месяцев их приходится держать в овчарнях. Если там для прокорма одной отары овец необходимо засеять двести гектаров земли и заложить двадцать пять тонн силоса, то в наших условиях достаточно площади в десять гектаров, на ней можно свободно прокормить одну отару. Как видите, шерсть нам обходится сравнительно дешево. Вот почему я считаю, что наша главная задача — разведение тонкорунных овец. Ну, а если на местах, где больше всего травы, мы разобьем сады, то где же будем пасти овец?

— Правда, что животноводство — враг садоводства. Однако все в наших руках. Если мы будем действовать благоразумно, то эти отрасли могут даже помогать друг другу. Вот мы построили конюшню в долине Куксая. Табуны остались там зимовать. В будущем году это строительство намечается расширить, предполагается построить санитарно-культурную базу. Рядом с Куксаем — гора Виноградных лоз. Там заросли дикого винограда, но урожай, конечно, низкий. Почему мы не используем великие дары природы? Почему уже сейчас нельзя приняться за создание виноградников на склоне горы Виноградных лоз? Что хорошего, если чабан, пасущий овец в горах, или табунщик, когда ему захочется винограду, должен идти за тридевять земель — в Аксай?

— И для тех, кто будет работать на санитарно-культурной базе, и для отдыхающих в Доме отдыха — всем нужны фрукты, — сказал кто-то из колхозников.

— «Если хочешь сам расти, то расти дерево», говорят в народе, — поддержал другой.

— Правильно, есть такие слова, — подхватил Назаров. — Но слово остается лишь пустым звуком, если сидеть сложа руки. Вы посмотрите, в горах становится все меньше деревьев и кустарников, и если так будет продолжаться, то есть опасность, что Аксай обмелеет уже в самом начале лета. До сих пор районные руководители смотрели на Аксай как на животноводческий район. Требовали от колхоза только масла, мяса, шерсти, молока. И председатели, которые сменялись один за другим, выполняли лишь требования сверху, им не было никакого дела до того, есть ли сады в горах, посохли ли деревья.

Для примера Назаров взял доклад Шербека и отчет о трехлетнем плане. В отчете сказано очень подробно о животноводстве колхоза, о доходах на сегодняшний день и перспективе на будущее, но ни слова не сказано о садоводстве.

— Мы рады успехам животноводов. Во время бедствия они работали, не жалея себя. Мы отдаем дань их самоотверженности. Хорошо поработали. И получили хорошо. Однако почему же такой низкий доход у колхозников садоводческой бригады?

Шербек покраснел и опустил голову, не зная, что ответить.

— Верно! — крикнул кто-то.

Шербек посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос. Его глаза встретились с глазами крепкого, коренастого парня.

— Можно мне сказать? — вскочил тот. — Работал я с весны до поздней осени. Рыхлил почву вокруг деревьев, поливал, раскрывал и закутывал виноградные лозы — короче, кетмень не выпускал из рук. А вчера посмотрел в ведомости — такая сумма, что на новый костюм не хватит. Когда спросил, почему так получилось, то счетовод говорит, что аванс я получил и проел. Я-то люблю садовничать. Но если я, ученик садовода, не могу даже одного себя обеспечить, то на кой мне черт садоводство?

Шербек обратил внимание на старую, выгоревшую гимнастерку парня, на заплатанный ватник. «И галифе и сапоги тоже, наверное, еще армейские», — от этой мысли ему стало не по себе.

— Правильно говорит Талибджан, — поддержал Назаров. — Почему же так? Почему нельзя поднять материальную заинтересованность в садоводческой бригаде? Занималось ли этим вообще правление колхоза? По-моему, как бывшее, так и новое правление по-серьезному не занималось.

Шербек стал пунцовым.

Саидгази, сидевший рядом, зашептал на ухо:

— Получается, что секретарь партийной организации натравливает колхозника на председателя...

Шербек не ответил. Наклонившись к столу, он что-то торопливо заносил в записную книжку.

— Этот человек хочет сказать: «Рассыпай по камням в горах прибыль от овец», — снова зашептал Саидгази. — Разве будет зеленеть дерево на камнях?!

В это время Шербек вывел крупно, нажимая на карандаш: «Предложения», а внизу: «1. Построить плотину на Кзылджаре; 2. Посадить восемь тысяч виноградных лоз; 3. На гору Виноградных лоз — пятьсот».

«Поставим на голосование, что скажет народ, то и будет», — подумал он.

— ...А в горах, — Назаров, волнуясь, продолжал развивать свои планы, — много орехов, горной алычи, миндаля, фисташек, боярышника, барбариса, диких яблонь, груш. Урожай с них собирает тот, кому не лень. Да возьмите барбарис, в городе спекулянты продают его ложками. Разве будет лишним, если колхоз на принадлежащих ему землях соберет урожай с этих деревьев, кустарников и прибавит к своим доходам? Давайте же не будем разбрасываться дарами щедрой природы. Давайте орешины, алычу и другие деревья, что растут в горах, не будем считать дикими и наладим уход за ними. Сделаем подсадки. Есть пословица, что золото в земле не замечается. А мы на практике докажем, что эта пословица уже устарела...

Когда Назаров закончил, послышался голос шофера Джалила:

— Говорят, в трехлетнем плане записано о том, чтобы сократить поголовье лошадей и ослов. Я присоединяюсь на сто процентов! Если одна лошадь ест столько же, сколько сорок овец, то осел не меньше. Это же источник убытка для колхоза. Нужно всех уничтожить. До каких пор мы будем передвигаться на лошади и осле, когда все работы выполняют машины, а люди, для экономии времени, садятся не в поезд, а в реактивный самолет. Вместо того чтобы на одном гектаре посеять клевер и скормить его одной лошади и одному ослу, лучше засадить сад, как говорит товарищ Назаров, и получить сто центнеров винограда. Что полезнее? Колхозу вообще не нужны табуны!

Туламат, сидевший впереди, оглянулся на него и отрезал:

— Братишка, надень правильно кепку, сразу мозги на место встанут!

— Дружище, а на чем мы будем добираться в горы — на твоей «старой телеге», которая давно уже списана? — пошутил Суванджан.

— Нет, верхом на шофере, — засмеялся Шавкат.

— Это что за разговоры! — Саидгази, нацепив на нос очки, строго посмотрел на собравшихся. — Здесь обсуждается будущее, жизнь колхоза, а вы все превращаете в шуточки-прибауточки!

Бой, который начинал разгораться, затих.

— В нынешнем году, Джалил, табун зимовал в Куксае, так что можешь не беспокоиться, что съест клевер Аксая. К тому же, если лошадь потеряла процентов на восемьдесят-девяносто свое давнишнее значение для скачек, козлодрания, у нее все же есть и другое назначение. — Саидгази приостановился на самом интригующем месте, как делают опытные ораторы. — Конечно, лучше было бы, если об этом значении лошади рассказал сам товарищ Кучкаров. Потому что этот человек в своих удачных научных опытах в области разведения местного тонкорунного сорта овец «Узбекистан» очень широко пользуется услугами табунов. Сыворотка-то приготовляется из крови жеребой кобылы, а эта сыворотка используется для улучшения наследственности овец. В нынешнем году ее вводили и коровам, поэтому не осталось ни одной яловой. И свиньям привили. Вчера свинари сообщили, что поросята растут на глазах, прибавляя ежедневно по два кило живого веса. Если не верите, спросите вон у самого Тухтасина. Из этого выходит, что в будущем станет широко практиковаться сыворотка, приготовленная из крови кобылиц. А раз так, мы обязаны в известной степени сохранить поголовье лошадей. Понятно, Джалил?

— Понял. Тогда нужно оставить кобыл и пару породистых жеребцов, а остальных зарезать и сделать казы[46].

В зале поднялся хохот.

— О, да это не шофер, а мясник, — раздалось со всех сторон.

— Джалил! Есть у одного начальника шофер. Так вот, если начальник выступает час, то шофер — два. Тебе не кажется, что ты похож на этого шофера?

Хохот раздался с новой силой.

— Товарищи! — Саидгази укоризненно покачал головой. — В трехлетнем плане развития колхоза есть особый параграф, где говорится о постоянном увеличении неделимого фонда. Чем больше неделимый фонд, тем богаче и сильнее колхоз. Вот, к примеру, крупные колхозы строят дворцы культуры, детские сады, больницы, бани, школы, даже городки. Вы думаете, что эти деньги взяты в государственном банке взаймы? Нет, товарищи. Строят на накопления своего неделимого фонда. Да мы сами в нынешнем году под руководством товарища Кучкарова на Куксае построили конюшню, механизировали хлев. Недавно рядом с этим хлевом отстроили силосную башню. Отремонтировали все загоны, а в четырех построили утепленные овчарни для ягнят. Где мы взяли деньги на это строительство? Из нашего неделимого фонда. И в дальнейшем будем много строить. Поэтому было бы неплохо, если в неделимый фонд отчислять больше, нежели указано в плане. Наш председатель товарищ Кучкаров...

Услышав снова свою фамилию, Шербек еще ниже нагнулся над столом, лицо его перекосилось, будто от зубной боли. «Для чего это ему понадобилось? Пусть хвалит тысячу раз, разве не понимает, что из меня не получится Ходжабекова?»

После отчетно-выборного партсобрания Саидгази притих, при каждом удобном случае он намекал Шербеку, что «сделал верные выводы из критики». Но такого явного подхалимажа, откровенно говоря, Шербек не ожидал. Подожди-ка, что это он там говорит?

— ...Товарищи, мы стоим в преддверии перехода от социализма к коммунизму. Сегодняшний колхозник по своему сознанию как небо и земля разнится от дехканина периода организации колхозов. Нынешний колхозник лишен до конца духа мелкособственничества. Он знает, что своим трудом вносит лепту в увеличение богатства, благосостояния колхоза, страны. Для любимой Родины он не пожалеет даже самого себя. А вы, товарищ Назаров, хотели возбудить у колхозников жажду обогащения. Садоводческая бригада самоотверженно трудится, заботясь об увеличении урожая винограда и фруктов, а по-вашему, люди должны работать ради денег, ради желудка? Нет! Они давно уже выкинули из своего багажа пережитки капитализма! Они думают о завтрашнем дне, о расцвете колхоза «Аксай», о том, чтобы кишлак Аксай стал городом. Эту благородную мечту колхозников можно осуществить лишь за счет выделения больших денежных средств в неделимый фонд...

— Саидгази-ака! — перебил Талибджан. — Давайте я отдам и те деньги, что получил за работу, присоедините их к вашему неделимому фонду!

Зал зашумел, поднялся смех.

— Кто скажет, что ты прошел армейскую школу? Ты, оказывается, политически несознательный элемент! — оборвал Саидгази.

— Здесь не нужны высокопарные слова, — сказал Назаров, поднимаясь. — Масло без ничего не станешь есть, нужен еще хлеб.

Талибджан, осмелев после поддержки Назарова, снова встал с места.

— Саидгази-ака, — сказал он, хитро улыбаясь, — вы все время говорили: аппетит, желудок. Правда, есть у нас и желудок и аппетит. Мы не ангелы, которые не едят, не одеваются, мы — люди. При социализме кто работает, тот и ест, сказано: от каждого по способностям, каждому по труду. Политику, которую вы знаете, мы тоже знаем. Что вы все шумите: телега-то ваша пуста!

Саидгази сорвал с переносицы очки, нервно протер стекла носовым платком и снова водрузил на место. «Эх, и здорово я его», — с юношеской гордостью подумал Талибджан.

— Товарищ председатель! — вдруг раздался жалобный голос.

Шербек увидел Юлдаша, застывшего неподвижно, как столб.

— Столько лет пас я табун. Теперь остаток жизни хочу провести в кишлаке. Найдите мне работу полегче.

— Работа-то отыщется, но кумыса не будет, — бросил кто-то.

Под общий смех Юлдаш сконфуженно уселся на место.

Шербек понимал, чем вызвано выступление Юлдаша. Дело в том, что в проект трехлетнего плана был введен пункт о поставках кумыса колхозу. Теперь табунщики недовольны, так как до сих пор единовластно распоряжались кумысом.

И все же он не предполагал, что будут возражать открыто.

Несмотря на то, что обсуждение проекта трехлетнего плана прошло оживленно, Шербек вернулся домой недовольным. При воспоминании о критике Назарова у него возникло сомнение: а годен ли он в председатели? Если бы был годен, то увлекшись овцеводством, разве упустил бы другие области из поля зрения? Овощеводство, садоводство — он просто не знал этих отраслей. Но если даже не знал, можно было посоветоваться со знатоками. Ведь колхоз не одним только животноводством держится. Многое он сегодня понял и должен был об этом сказать, когда подводил итоги обсуждения. Но не сказал и теперь не мог себе простить этого малодушия.

Он придвинул ближе к себе настольную лампу и стал перелистывать тетрадь, на обложке которой было написано: «Наблюдения». Глянув на стенные часы, покачал головой.

«В день нужно выделить не менее двух часов. Иначе не успею записывать, систематизировать свои ежедневные опыты», — сказал он сам себе. Целых три дня он не записал ни строчки. Завяз в составлении проекта трехлетнего плана. Да хоть проект-то был бы полным!

Шербек взял ручку и склонился над тетрадью.

Тихая ночь. Иней на окнах. В печке трещат дрова.

Шербек побывал в винограднике, где трактором рыхлили междурядья. Обратно возвращался вместе с Назаровым.

— Вы видели, как Талибджан сидит на прицепе? — спросил Назаров. — Хорошо работает. Настоящий парень.

— Хорошо бы оказать ему помощь, — сказал Шербек.

— Согласится ли? Уж очень гордый парень. Мать его, наверное, знаете? Доярка Салтанат-апа. Дала ему свои сбережения: купи себе пальто, костюм — не взял. Обиделся, что вместо того, чтобы ему одевать мать, она его, молодого, одевает. «Заработаю — оденусь. Иначе буду ходить в солдатском, пока не останутся лохмотья». Так и сказал матери.

Этот разговор почему-то напомнил Шербеку младшего сына уста Хамида — Халмурада. Чем-то он похож на Талибджана. Но чем — так и не мог определить. Талибджан крепкий, как чугун, а Халмурад даже на одну его руку не потянет. А может, вспомнил потому, что получил недавно письмо от Халмурада? Шербек порылся в кармане пальто и, вытащив конверт, протянул его Назарову. Назаров на ходу развернул письмо и прочитал: «...Мой учитель, посмотрев макет моего скульптурного памятника на могилу Бабакул-ата, сказал, что я вернулся из кишлака на скакуне. Шербек-ака, вы представляете себе, какую услугу вы оказали мне? Ведь на скакуна, о котором говорит учитель, посадили меня вы. Я дал клятву до самой смерти не расставаться с этим рысаком. Как только закончу институт, непременно возвращусь в родной кишлак. В Аксае есть необходимый для меня материал: первый — мрамор, второй — люди-труженики. Думаю, что не скажете: зачем, дескать, скульптор животноводческому колхозу?..»

Назаров возвратил письмо Шербеку и задумчиво проговорил:

— Когда я, окончив учебу, приехал в Аксай работать, старики спрашивали меня: «Чему учились, домулла?» Когда говорил, что учился на агронома, они раскрывали рты. Бедняги, откуда им знать, что такое агрономия! Затем, открыв курсы ликбеза, начал обучать грамоте. Глядя на людей, сомневался: в ближайшие годы не выполнить план по ликвидации неграмотности. В колхозе было тогда только два человека с образованием: я да учитель. А теперь — больше ста специалистов с высшим и средним образованием: учителя, врачи, зоотехники, ветеринарные врачи и фельдшеры, механизаторы, инженеры и техники, радиотехники, финансовые работники, агрономы... Большинство из них уроженцы этого кишлака. Столько специалистов. Но никто, как раньше, не удивляется. Потому что все привыкли. Естественный рост культуры при улучшении жизни народа. Вот теперь в кишлак собирается приехать скульптор. Вслед за ним, может, приедут художники, архитекторы, писатели, композиторы. Но и этому никто не удивится. Все это примут как естественное требование жизни. Смотришь, и со временем изменится художественно-эстетический вкус наших людей. Они, даже не замечая своего роста, войдут к Халмураду и начнут спорить об искусстве. В то время сотрется разница между умственным и физическим трудом, между городом и кишлаком. Отомрет и жестокий, но верный принцип: «кто не работает, тот не ест». Потому что тогда совесть не позволит человеку не работать, а труд обратится в естественную потребность. Вот так, друг мой, коммунизм недалеко. Он виден, как вот эта снежная вершина Лысой горы, сверкающая серебром.

Шербек радовался от души, глядя на Назарова, резкий голос которого смягчился, глубокие морщины разгладились на лице, оно как-то помолодело. Он даже не заметил, как передалось ему волнение Назарова. Он еще не встречал людей, которые бы так страстно и убежденно говорили о коммунизме. Да и сам не помнит, когда и при каких обстоятельствах появилось у него это чувство. Может, Назаров так горячо говорит о коммунизме потому, что стареет? Нет, скорее потому, что пережил много невзгод: и гнет, и подлость, и несправедливость, он пережил и плохое и хорошее — он сам может все сопоставить. А раз так, то ему ценить будущее по-настоящему! А нам, молодым, учиться у таких, как он, отношению к жизни. Мы все получили готовым, для нас не было никаких сомнений. Как только научились различать мир, увидели портрет «дедушки Ленина»; когда учились говорить, а потом читать, то начинали со слова «Ленин». Вот он — один из таких сейчас сидит на прицепе. Заснеженную черную землю будто переворачивает не трактор, а он сам. Лицо его обветренное, загорелое. Не взял у матери денег на одежду — что может быть прекраснее его гордой веры в свои силы!

А вот и второй такой же. Он не спрашивает, готова ли студия для его работы, поймут ли его скульптуры, а едет, чтобы посвятить свое творчество родному кишлаку.

Теперь Шербеку стало ясно, чем схожи Талибджан и Халмурад, такие разные по внешности и профессии.

Глава шестнадцатая

— Смотрите, похоже, что-то случилось, — сказал Назаров Шербеку.

Они остановились на высоком берегу сая.

Перед ними как на ладони расстилались заснеженные берега, дома и дворы на том берегу, единственный деревянный мост, связывающий махаллы того и этого берегов. Из чайханы на том берегу вышла группа людей, к ним присоединились те, кто перешел с этого берега, из магазина и правления. Поговорив о чем-то, все быстро направились по главной улице кишлака. Издали доносились обрывки фраз, но понять, в чем дело, было невозможно. В этот момент мимо пронеслись два мальчугана. Шербек услышал, как один говорил другому: «Пчела зимой засыпает, а летом снова оживает. А почему замерзший человек не оживает?..»

Шербек позвал:

— Эй, ребята! Что случилось?

Мальчишки остановились.

— Этот, как его... бухгалтер! Замерз!

Шербек не понял. Хотел расспросить у ребят, но они были уже далеко.

Шербек вспомнил, что действительно сегодня утром в правлении он не застал Саидгази и очень удивился. Ни разу не видел, чтобы Саидгази опаздывал. Обычно он приходил ровно в восемь и сам отпирал дверь бухгалтерии. Шербек всегда поражался его аккуратности.

Когда они свернули в узкую улицу, где жил Саидгази, навстречу им попался Акрам. Лицо бледное, в глазах застыла тревога.

— Вот и Саидгази Саидвалиевича не стало, — выдохнул он.

— В голове никак не укладывается,— сказал Назаров. — Как это произошло?

— Причину так и не выяснил. Нашли в Красной пропасти. То ли он был пьян, то ли по дороге начался приступ и он лег... — Акрам пожал плечами. — Только вчера здоровались за руку!..

Вчера Саидгази видел не только Акрам, но и Шербек и Назаров. Но никто из них не почувствовал смятения, царившего в душе бухгалтера. Только Зубайра, посмотрев на лицо мужа, перепугалась. Обед так и застыл на столе. Убирая посуду, она пробурчала: «Дай бог, чтобы не умер от голода». Все последние дни муж был какой-то странный. Не успеет прийти с работы, как заберется на диван, подожмет ноги, сгорбится, выкатит стеклянные глаза и сидит.

Словно помешанный, разговаривает сам с собой.

Даже не поймешь, что бубнит.

Зубайра помыла посуду, слила в собачью чашку, вошла в комнату, а мужа нет. «Да чтобы сгореть дому того, кто выдумал бродить по ночам!» — выругалась она. А в это время Саидгази, стараясь держаться поближе к дувалам, направился в больницу.

Не встретив никого в приемной, он тихонько проскользнул в палату, где лежал Ходжабеков. Все тот же тусклый свет, белые стены, белая кровать, белая тумбочка. Саидгази плотно прикрыл за собой дверь и на минуту застыл у порога. Сердце его билось так, словно хотело выскочить из груди, в висках стучало, тело нервно тряслось. Он почувствовал, что из-под бинтов на него пристально смотрят глаза больного.

Хотел улыбнуться, но не смог. Левая щека непослушно задергалась. Отвернулся, чтобы тот не заметил, взял стул у двери, уселся между кроватями.

— Что-то вдруг захотелось увидеть вас, — выдавил, наконец, улыбку Саидгази. — Сколько вместе работали...

Ходжабеков заморгал, длинное тело его задвигалось на кровати.

— Недавно один ответственный товарищ из обкома при всех справлялся о вас. Сказал, чтобы передали привет, работа спешная, а то бы сам наведался.

Что работник обкома спрашивал о Ходжабекове — это правда. А остальное Саидгази придумал сам. Он хорошо знал, что Ходжабеков любит вспоминать людей, занимающих высокие посты, чтобы намекнуть при удобном случае на приятельские отношения с ними.

— Я обещал, что донесу привет до Туйчибек-ака... — По движению губ и появившемуся теплому огоньку в глазах Саидгази понял, что Ходжабекову нравятся его слова. — Когда товарищ из обкома спросил о вас, я так обрадовался! А ваши враги, которые слышали это, просто сгорали со злости. «Да, да, — подумал я про себя, — Туйчибек-ака заслуженный человек. Если вы не цените его, то есть люди наверху!» А мы с женой каждый день, укладываясь спать, вспоминаем вас. Зубайра говорит, что Туйчибек-ака бесценный, благородный человек и забыть его — все равно, что забыть бога. Я ей ответил: «Глупая, разве ты не знаешь, что мы побратались с Туйчибек-ака, он сказал, что я ему друг на всю жизнь».

Этими словами Саидгази хотел напомнить Ходжабекову о том, как два года назад, когда Ходжабеков выдавал замуж свою приемную дочь, Саидгази в подарок преподнес дорогое трюмо, сервант. Тогда действительно растроганный Ходжабеков сказал: «Никогда не забуду этого, Саидгази, и возвращу вдвойне, отныне ты мне друг на всю жизнь».

— ...Три-четыре дня назад наши недруги с темными мыслями начали ревизию. Хожу себе и в ус не дую: мол, делайте, что хотите, кто посмеет навешать что-нибудь на шею Туйчибек-ака...

— Ты что, пришел уговаривать меня? — холодно сказал Ходжабеков.

Саидгази захихикал.

— И в такой момент не перестаете шутить, Туйчибек-ака, дай бог вам здоровья!

— Один раз заманил в свой силок, а теперь не выйдет — глаза открылись. — Ходжабеков мотнул головой.

— Туйчибек-ака, соберитесь с мыслями, подумайте. Не губите себя.

— ...Погиб, а потом снова родился на свет. Остаток жизни хочу прожить чисто, честно...

— Туйчибек-ака, не будьте ребенком. Стойте крепко на прежних позициях. Говорите, что Шербек загубил план по животноводству, ударившись в свои опыты. Говорите, что были вынуждены на двести тысяч купить овец и поэтому удалось выполнить план. Сваливайте вину на Шербека. Пусть смеются ваши друзья и плачут враги...

Ходжабеков упрямо замотал головой.

— Туйчибек-ака, товарищ Ходжабеков! — Саидгази опустился на колени перед кроватью. — Вы покалеченный человек. Смотрите, чтобы труп ваш не захоронили в тюрьме. Делайте все разумно. Если вам себя не жалко, то пожалейте хоть меня. Вы знаете, я слабый.... — глаза Саидгази наполнились слезами, — семья, дети еще маленькие, нетрудоспособные. Старшему только исполнилось семнадцать, а младший сосет грудь. Что они будут делать, если меня засадят? Беззащитные мои, бойтесь их слез...

— Ты... Если бы думал о них, то ни себя, ни меня не тянул бы на преступление, — слабо прошептал Ходжабеков.

Он даже не повернул головы в сторону Саидгази, прилипшего к кровати, и продолжал лежать молча, уставившись в потолок.

— Только из-за детей встал на эту дорогу. Хотелось лучше одеть, накормить...

— Детей не трогай... Оставь, пусть растут честными, без твоего воспитания...

— Без отца, сиротами?

— Государство возьмет отцовство на себя. Не будет учить, как ты, воровству, махинациям.

— Не забывайтесь! — как змея, с шипением подскочил Саидгази. — Если я вор, то вы главарь шайки.

— Я... хочу... просить прощения, — сказал слабым голосом Ходжабеков, — дом, добро — все возвращу хозяину — колхозу. Скажу... весь в вашей власти, делайте, что хотите. А ты...

— Дом, добро! Ха, святоша! Пустой дом и развалины забора. Якутой за одну ночь вместе с новым муженьком подмела все и скрылась!

Заметив, что длинное лицо Ходжабекова еще больше вытянулось, а глаза в ямах застыли, хохотнул в душе: «Ну как, браток, самочувствие?»

— Якутой здорово провела вас! Таким мужьям-растяпам, как вы, так и надо. Зачем ей нянчиться с таким мужем — калекой, получеловеком, изгнанным с работы, ни к чему не пригодным? Вышла за такого, что на все руки мастак, здоровый, как жеребец.

Ходжабеков скрипел зубами, что-то говорил, ругался и стонал, знаками показывал, чтобы Саидгази уходил. Но тот кружил над ним, как коршун.

Собрав последние силы, поднял забинтованную голову, но не выдержал и упал. В глазах потемнело, изо рта пошла пена, он потерял сознание. Саидгази накрыл лицо Ходжабекова простыней и отскочил к двери.

Может, уйти? Но разве можно упустить такой удобный момент? Сейчас или никогда! Лишиться всего, кончить свои дни в тюрьме... Саидгази трясло как в лихорадке, холодный пот покрыл тело. «Души!» — сверкнуло молнией в голове. Поверх простыни он вцепился в горло Ходжабекова. Тот захрипел. «Души, души!» — повелевал какой-то жестокий голос, и Саидгази, подчиняясь этому голосу, все сильнее сжимал пальцы... Теперь в комнате слышался не хрип Ходжабекова, а его собственное тяжелое дыхание. Саидгази повернулся и повалил стул, на котором до этого сидел. Раздался треск, словно разламывалась крыша. «Беги!» — мелькнуло в голове. Саидгази не помнит, как очутился за дверью, выбежал на улицу. Ему казалось, что кто-то гонится за ним, кто-то кричит: «Держи его!» Вот сейчас его схватят сзади за шиворот, и он, чтобы не даться в руки, бросился в сторону. Перевернувшись через голову, упал. В рот набилось что-то холодное, обжигающее. Саидгази попытался подняться и не смог, ноги скользили, тянули обратно. Невольно оглянулся. Вдали движутся два огонька. «Ищут», — приходит в голову страшная мысль. Карабкаясь по льду, наконец выбрался из ямы. Огоньки приближались. Но едва он выпрямил непослушные ноги, как перед глазами вырос Ходжабеков. Зловещая фигура все разрасталась, простыня, прикрывающая его кости, развевалась на ветру. В глубоко запавших глазах мрак. «Не умеешь, оказывается, душить. Научить тебя?» — слышит он голос Ходжабекова, похожий на вой шакала.

Саидгази хочет бежать, но ноги словно приросли к месту, а длинные руки Ходжабекова потянулись к горлу и начали давить кадык. Он метнулся назад, но два огонька сторожили неотступно. Саидгази взвыл и повалился как подкошенный в снег.

На следующий день пополудни свинарь Тухтасин, подъезжая к амбару за отрубями, заметил у склона горы одиноко сидящего пса. В кишлаке все от мала до велика знали, кому принадлежит этот пес, похожий на волка. «Что он делает в Красной пропасти?» — удивился Тухтасин и повернул арбу в ту сторону. Кукял, глядя на что-то, жалобно визжал. Тухтасин встал на телегу и, взглянув, едва не закричал: перед Кукялом в снегу лежал человек...

Когда донеслась весть о том, что Саидгази нашли в Красной пропасти замерзшим, Акрам сидел в своем кабинете и ломал голову над тем, что случилось с Ходжабековым. Ночью ему стало плохо, и Акрам решил, что это кровоизлияние в мозг. А утром, когда увидел синие пятна на шее Ходжабекова, перепугался. Вызвав дежурившую ночью сестру, спросил ее, заходил ли кто к Ходжабекову. Сестра никого не видела. А Ходжабеков, когда пришел в себя, сказал, что заходил Саидгази. Но не сказал, что душил... Да и зачем Саидгази душить его? Такие неразлучные друзья. Акрам решил не поднимать шума, даже не стал ругать сестру, что не видела, как приходил Саидгази. Главное — Ходжабеков жив, а всякие слухи подрывают авторитет врача. Перевязывая Ходжабекову голову, замотал и синяки, чтобы никто не заметил.

Хотел попросить у санитарки стакан горячего чаю, но она сама вбежала в кабинет и выпалила: «Умер Саидгази».

Акраму стало жутко.

Саидгази ночью приходит в больницу, а дежурная сестра его не видит; Ходжабекова кто-то душит, а кто — он не знает, и в эту же ночь умирает Саидгази. Странно, очень странно все это!

Глава семнадцатая

Шербек, знакомясь с материалами ревизионной комиссии, все время почему-то возвращался к мысли о таинственной смерти Саидгази. Нет ли связи между этой смертью и начавшейся в то время работой комиссии?

Все выяснилось, когда члены комиссии посетили больницу для выяснения кое-каких деталей у Ходжабекова, уже вставшего на ноги. Тогда-то Шербек и узнал, как Саидгази поймал в свой силок бывшего председателя. Ходжабеков рассказал, как он отказался поставить свою подпись под документом, где было записано, что на приобретение овец истрачено двести тысяч рублей. Тогда Саидгази прямо заявил, что ему, Ходжабекову, следует поинтересоваться у своей женушки, на какие деньги был построен их великолепный дом из шести комнат с цементированным подвалом, балаханой и великолепной оградой. После этого Ходжабеков вынужден был поставить свою подпись. Может быть, следует поверить тому, что Ходжабеков долго боролся с собой, а затем, «снова родившись на свет», решил просить прощения перед колхозниками, партией и «честно провести остаток жизни». Вот его заявление в правление колхоза. Шербек вытащил из ящика стола написанное крупными буквами на четырех листах заявление и снова пробежал глазами. Ходжабеков просил, чтобы его дом, усадьбу, построенные на колхозные деньги, передали колхозу. «Хорошо», — подумал Шербек. Невольно вспомнилась статья в газете о колхозе «Аксай», напечатанная год назад. В ней перечислялись успехи колхоза во время правления Ходжабекова, говорилось о строительстве яслей. Но яслей тогда еще и в помине не было, и говорят, что Ходжабеков, показывая на свой, уже почти готовый дом, заявил газетному работнику, что это ясли.

— Тогда, видимо, ангелы сказали «аминь», — рассмеялся Шербек. — Очень подходящее помещение для яслей. Только нужно подремонтировать забор, побелить внутри. В трехлетнем плане как раз предусмотрено строительство яслей. Теперь вместо них можно построить что-нибудь другое.

«Посоветуемся с колхозниками», — решил Шербек. В это время в окно брызнуло солнце, заиграл чернильный прибор и толстое стекло на столе. Шербек невольно зажмурился, подошел к окну. В теплых лучах чувствовалось дыхание весны. На солнечной стороне снег уже сошел, только в тени, под заборами, еще держались подтаявшие глыбы.

«Наверное, в сае вода поднялась», — подумал Шербек. Представил себе желтоватые, яростно бьющиеся о бетонные столбы нового моста воды Аксая. В детстве весенний Аксай представлялся ему захмелевшим двугорбым верблюдом, носящимся с пеной у рта.

Туламат, проходивший по улице, увидел в окне улыбающегося Шербека и, решив, что эта улыбка предназначается ему, разгладив усы, направился к правлению. В дверях пригнулся, чтобы не удариться головой о косяк.

— За отрубями приехал сам Юлдаш Длинный, — сказал он радостно. — В его косяке восемь кобылиц ожеребились. У Турабая — одиннадцать, у Джаббара — шесть. Говорит: «Скажи председателю, будем доить и сдавать кумыс, что ли?» Разозлился я: «Как знаешь, — говорю, — если жеребят не жалко, то привяжи кобылиц и дои». А сын его Юнус — тонкий паренек. После обсуждения проекта плана он здорово обиделся на отца. Вы, мол, меня живым в землю зарыли. Кто знает, что за разговор был между ними. Во всяком случае, Юлдаш после того собрания не поехал в ущелье Куксай, а остался в Аксае, никому не показывается, ни с кем не разговаривает, заперся у себя дома и сидит. А недавно пустил слух, что соскучился по внуку, и отправился в горы. Я же знал, что вся жизнь у него прошла с табуном и без лошадей он жить не сможет. Поэтому когда он сидел взаперти, ни слова никому не сказал, а про себя подумал: «В один прекрасный день сам сбежишь от тихой жизни». А вот теперь он появился: приехал взять корма для трех косяков. Придется отправить на двух верблюдах...

Рассказывая, Туламат весь так и светился радостью.

«Удивительный человек, — улыбаясь, подумал о нем Шербек. — Душа нараспашку. И горе и радость делит со всеми. Чистый, светлый, как вон тот белый снег, как солнце на голубом небе». Недавно его назначили заведующим конефермой, так приятели шутят: «Зря назначили, совсем оторвался от масс, даже в чайхану ходить перестал». Он, видно, гордится своей новой должностью, с утра до ночи на работе и еще всем успевает помогать. Если свадьба, то обязательно организатор тоя, а в кругу парней — вожак. Когда-то Туламат был чемпионом по национальной спортивной борьбе, сильнее его не было человека во всей округе. Даже в Ташкент приглашали на состязания. С годами, по мере того как Аксай становился моложе и краше, на голове Туламата появлялось все больше седых волос, а морщины становились глубже. Но он и теперь еще не поддается старости, фигура прямая, крепкая, широкая, волосатая грудь всегда открыта, на голове чустская тюбетейка, на поясе поверх халата два платка, на ногах хромовые сапоги. Его и теперь приглашают в Ташкент, но уже не для того, чтобы, схватившись за пояс противника, как лев защищать честь Аксая или области, а судить соревнования, «как одного из старейших мастеров национальной борьбы — кураш». Поглядел он на пригласительный билет и подумал с болью в сердце: «Слава богу, что не забыли». Не знал, ехать ему или нет, а потом пришел посоветоваться к Шербеку. Тот сказал: «Хорошо, в этот раз поезжайте один. А в следующий раз захватите учеников, и если вернетесь без приличных трофеев, не пустим в Аксай».

Шербек подписал отчет о весеннем приплоде овец, коров и лошадей, отправил в райцентр и вышел на улицу. Нужно было посмотреть на строительство плотины в Красной пропасти. Сердце Шербека заиграло при мысли, что в конюшню надо идти мимо больницы. Три-четыре дня назад, когда его не было дома, Нигора, оказывается, наведала прихворнувшую Хури. Мать тогда сказала ей: «Спасибо, что не забыли старушку, не прошли мимо. Это уже для меня лекарство». Эх, если бы сейчас встретилась Нигора, и под предлогом признательности... Шербек, приблизившись к больнице, замедлил шаги и заглянул в окна. В это время сзади кто-то заговорил. Обернулся, увидел Акрама и покраснел.

— О-о! Шербек Кучкарович, оказывается, бывают дни, когда вы приходите навестить наше скромное учреждение. А я-то думаю, откуда солнце светит... оказывается, благодаря вам. Ну, пожалуйте, будете дорогим гостем.

— Благодарю, иду в конюшню... — сказал Шербек и тут же пожалел: как будто он отчитывается перед Акрамом.

— В вашем плане взлета... — слово «взлет» Акрам произнес с особым смаком, — вы наметили строительство новой больницы, нового родильного дома. Приношу вам благодарность за заботу о здравоохранении. Оказывается, запланировали и строительство дома для медицинских работников. Мы на седьмом небе. Но у нас есть маленькая просьба: нельзя ли ускорить постройку дома? Сами понимаете, и Нигора Назаровна и я снимаем частные углы...

— Платите за квартиру?

— Нет... Но как-то когда живешь не в своем доме...

— Пусть вас это не беспокоит. Колхозники не ждут от вас платы за квартиру. Наоборот, они рады, что могут помочь главному врачу. Потерпите...

— Я хотел жениться.

Шербек, поняв, на что намекает Акрам, побледнел. Под предлогом, что здоровается с женщиной, проходившей по противоположной стороне улицы, он отвернулся. Этого было достаточно, чтобы взять себя в руки. Взглянув на Акрама, он мягко проговорил:

— Сначала женитесь, и, если понадобится, я отдам вам свой дом.

— Спасибо, Шербек Кучкарович.

Шербек привык к обходительности Акрама, но благодарность была произнесена таким сладким голосом, что он не выдержал и поморщился.

Из конюшни, оседлав гнедого, Шербек отправился к строителям плотины. Он уже достиг могучих орешин у мавзолея Гаиб-ата, как услышал нарастающий гул. Гнедой вздрогнул и навострил уши. «Взорвали...» Он представил себе, как сейчас по этому арыку, на склоне холма, как сытый ягненок, резвясь и играя, побежит вода. На противоположном склоне ущелья Красной пропасти еще лежит снег. А вон та черная полоска, прорезавшая снег, это такой же арык, как вот этот новый. Вода, бегущая по этим арыкам, в скором времени совершенно изменит земли у Красной пропасти. Перед глазами Шербека возник огромный сад среди гор, которому не видно конца.

— В этом году вспашем, посеем клевер, посадим саженцы, а через три-четыре года... — Шербек задумчиво посмотрел на чудесные земли, тянущиеся по обеим сторонам оврага.

До сих пор они считались близко расположенным пастбищем. Чабаны вначале скармливали овцам траву с этих мест, а затем поднимались выше в горы. Теперь, согласно перспективному плану, здесь будут сады. Во-он, в том месте, где кончается ореховая роща и отроги гор, словно пара ребер, тянутся к Аксаю, работают люди. Совсем недавно взорвали они высокую гору и свалили в узкое ущелье. А теперь воздвигают плотину, трамбуют сверху, подносят к ней камни. На том берегу тарахтит и со скрежетом сгребает камни бульдозер. Он похож на сильного быка, бодающего землю.

Шербек издали узнал Назарова: на нем фуфайка, ватные штаны, на голове ушанка. Он вместе со всеми по цепочке передает к плотине камни.

Между гор еще лежит снег. Прохладно. Солнце сюда не заглядывает. Несмотря на это, строителям жарко. Из-под тюбетеек, шапок так и пышет пар. У плотины набралось много воды, она кружится, словно дикая серна, случайно попавшая в загон, если смогла бы — прорвалась и сбежала.

Шербек привязал коня к кусту в ущелье и поднялся на плотину. Поприветствовав всех, он взял в руки тачку. Разделся, засучил рукава и стал возить землю, камни.

Каждый раз, когда он толкал вперед тачку, ему казалось, что сверху на него смотрит Нигора. Хотелось взглянуть туда, но он сдерживался.

...Нигора шла по степной дороге и тоже думала о Шербеке. Ей все казалось, что Шербек вот-вот появится из-за снежного склона, гарцуя на коне. В этом не было ничего невозможного, потому что, по правде сказать, она видела, как Шербек направлялся в эту сторону, когда ехала к захворавшей Айсулу. Странно, Айсулу вдруг завела с ней разговор о том, что слухи про Шербека и Мухаббат распространяла Якутой. Мухаббат недавно узнала об этом от мужа и, чтобы оправдать себя, поехала в Аксай и хотела проучить склочницу, но, к сожалению, ее и след простыл. И еще о чем-то говорила Айсулу...

Нигора не любила, чтобы чужие люди заглядывали ей в душу. Когда она услышала имя Мухаббат — поморщилась. Однако искренние слова Айсулу постепенно нашли путь к ее сердцу. Когда она вышла от Айсулу, на губах ее играла улыбка. Ей показалось, что солнце тоже улыбается, и покрытая зеленью земля, и голубое небо. И воздух чистый, прозрачный. А земля словно из лоскутьев: засеянные осенью и согретые солнцем места — зеленые; вспаханные, но не засеянные — темные, словно кожа здорового, загорелого человека. Нигоре все казалось прекрасным. И в серебристом блеске снега на вершине Лысой горы словно есть жар, она даже чувствует лицом его теплое дыхание.

Когда Нигора подошла к больнице, навстречу ей вышел Ходжабеков.

Он шел тяжело, опираясь на палку. От его прежнего солидного вида и следа не осталось, он согнулся, как семидесятилетний старик, а плечи пальто с коричневым каракулевым воротником обвисли. Глядя ему вслед, Нигора подумала: «И куда он пойдет теперь?» Перед глазами ее возникло размалеванное лицо Якутой.

— Жала, жала, как гранат, а как кончился сок, бросила и сбежала, — прошептала Нигора.

В этот день Ходжабеков уехал из Аксая, куда — никто не знал.

Одни говорили, что искать Якутой, другие — что к своим именитым дружкам, которых прежде щедро угощал на колхозные деньги. Но угощения, видно, не пошли впрок: узнав о том, что партийная организация колхоза исключила его из рядов партии, они сразу же отшатнулись. Потом в Аксае стало известно, что обком партии не утвердил исключение Ходжабекова, а дал ему строгий выговор. Так или иначе — больше Ходжабеков не вернулся в Аксай. Да здесь о нем уже никто не вспоминал: люди были заняты делами — начиналась горячая пора весенних работ.

Наступило Восьмое марта. В этот день Нигора работала полдня, а когда вернулась домой, обратила внимание, что у матери какой-то виноватый вид.

Войдя в комнату, она заметила, что мать старается загородить что-то, лежавшее на столе. Нигору разобрало любопытство, и она, вытянув шею, глянула через плечо матери. На бумаге переливался белыми и черными линиями шелк — хан-атлас.

— Папин праздничный подарок? — Нигора взяла в руки материю и, улыбаясь, взглянула на мать. Та то бледнела, то краснела и смущенно теребила бахрому скатерти. Нигора никогда не видела, чтобы мать чувствовала себя так неловко. Она хотела посмеяться над ее смущением, как вдруг ее осенила мысль: «Значит, цена мне — отрез хан-атласа?» Шелк выпал у нее из рук.

Мать хотела что-то сказать, но не смогла.

Нигора открыла свою сумку и, вынув точно такой же отрез хан-атласа, положила рядом. Они были одинаковые, как братья-близнецы.

— Вчера наградили на собрании... К празднику... Теперь верну. — Нигора повернулась и вышла в свою комнату.

«Ой, как стыдно, — думала она, — ведь еще вчера, когда награждали, подумала: «Почему другим девушкам простой штапель, а ей хан-атлас? Неужели все настолько глупы, чтобы не догадаться о намерении Акрама!»

Мать тихо вошла в комнату, остановилась возле дочери.

— Сам принес... Говорит, вы для меня как мать... Праздничный подарок... Пристал, просто мочи нет... Откуда мне знать, доченька. Работаете вместе... Думала, друзья.

Нигора молчала. Мать вышла в прихожую, немного погодя оттуда послышался ее голос. Надевая пальто, она приговаривала:

— Глупая я. Столько расстройства... и сейчас не поздно. Скажу: «Сохраните для будущей невесты». Отдам и вернусь обратно. Ничего тут зазорного нет...

Нигора хотела остановить ее, удержать, но не успела: мать быстро пересекла двор, калитка захлопнулась.

Оставшись одна, Нигора попыталась представить себе состояние Акрама, когда ему будут возвращать подарок. Наверное, покраснеет как свекла. Впрочем, он не покраснел, когда, давая взятку, хотел купить любовь, разве может покраснеть теперь? Сдвинулись густые брови Нигоры, а под длинными ресницами блеснул холодный огонек. Она взяла сумку, раскрыла ее и вынула букет фиалок, который подарил ей сегодня Шербек. Мысленно сравнила подарки Шербека и Акрама. Нет, Акрам никогда не поймет, какая разница между этим милым букетиком и пышным отрезом на платье. Такие секреты не описаны в медицинских книгах. Их могут прочесть лишь люди, у которых ясная и чистая душа. Нигора осторожно прижала цветы к груди.

Глава восемнадцатая

За клубом в саду пыхтят пузатые самовары, под двумя огромными котлами полыхает огонь. Мясник занят разделкой туши барана, подвешенной к дереву. Несколько проворных парней таскают воду из сая и наполняют большие глиняные сосуды. И опять, как на свадьбе Айсулу, Туламат дирижирует этим праздничным оркестром.

— Туламат-ака, — жалобно сказал один из парней, чистивших морковь, — земля-то, оказывается, сырая, замерзаем...

— Эй, самоварщик! Дай им чаю, пусть согреются!

— От чая придется много бегать, и работа застопорится. Туламат-ака, вы бы открыли свой склад да парочку белоголовых...

— Если горлышко откроется, закрыть его трудно. Для поддержания одинаковой температуры нужно будет постоянно подливать.

— Туламат-ака, вы не путайте нас с пьяницей Аширом, — осторожно вставил Кузыбай.

— Как же спутать, милый, Ашир был рыжий, а ты черный.

Парни расхохотались.

— Э, Кузыбай, дай-ка мне свой нож. А то еще выкинешь что-нибудь в самый разгар свадьбы!

Кузыбай вспыхнул.

— Эх, видно, никогда не освободиться мне от ваших насмешек, Туламат-ака, — сказал Кузыбай, протягивая нож.

— Вот так. А теперь скажу я вам всем — никогда не будьте похожими на Ашира Рыжего. Недавно, когда был в Ташкенте, встретил его случайно. Интересно получилось...

— А вы не схватили его за шиворот и не потребовали, чтобы заплатил за колхозное добро? — спросил повар.

— Растерялся... Еду я в трамвае в старый город на базар. Назаров просил, чтобы я купил чустскую тюбетейку и бекасамовый халат жениху. Чувствую кто-то толкает меня и протягивает руку. Калоши на босу ногу, белые штаны, а лицо... Ну, вылитый Ашир. Только кругленький такой, жирненький, и борода рыжая. Показывает молча на руку, а другой бороду поглаживает. Посмотрел я на него и спрашиваю: «Э-э, постой, с каких это пор ты стал немым?» Ашир как подскочит! Пока я опомнился, он уже спрыгнул с трамвая и скрылся. Городские женщины, оказывается, сердобольные, как накинутся на меня! Одна говорит: «Ходит себе немой. Просит, ну и что же? Что вы, милиция, что ли?», а другая поддерживает: «А если бы попал под трамвай?» Пока я объяснял им: мол, дорогие гражданочки, дело-то обстоит не так, а вот так, — они выбили своим гвалтом все мои мозги. И в тот же день, ну, надо же, на базаре, возле Соборной мечети, повстречал Якутой. Продавала поношенный китель и брюки Ходжабекова. Наверно, заметила меня, потому что вдруг исчезла.

— Эх, дожила, а? — сказал кто-то.

— Новый муж не мог прокормить, что ли? Говорят, он спекулянт, который в Сибирь возит фрукты, — со злостью сказал повар.

— Что он, дурак, что ли? Кончилось добро, что выкрали у Ходжабекова, он и пустил ее на все четыре стороны! — сказал парень, заваривая чай в очередную партию чайников. — Летун! Знаю его. Даже чай пил в долг!

— Так ей и надо, — сказал Кузыбай.

— А ну-ка, эй! Смотри, как расселись! Поживее шевелись, а мне еще надо в клуб сходить, — прикрикнул Туламат.

Когда он вошел в просторный зал, подруги Нигоры уже убрали праздничный стол.

— Ну-ка, старшой, найдите, чего не хватает на нашем столе? — бойко выпалила Салима.

Туламат, остановившись у порога, только и сказал: «Ну и молодцы!» Он пробежал глазами по разнообразным ароматным закускам, по игривому мусалласу в бутылях, расцвеченных лучами солнца. «Чего же не хватает?» — думал он, поглаживая свои пышные усы, и, когда из сада в зал ворвался пряный запах шашлыка, сказал себе: «Нашел!»

— Хех! Сестренка! Пока Туламат жив, на тое не будет недостатков! Как только придут гости — появится и то, чего не хватает.

— Что появится?

— Как что! Кавардак из свежего мяса, шашлык, с которого капает шипящее сало, душистая самса...

— Э, дай бог вам долго жить, — рассмеялась Салима. — Я про одно, вы про другое. Букета нет... Букета!.. Для жениха и невесты!

— Ха, так и сказала бы, — Туламат прищурил один глаз, почесал в затылке. — Весна только началась. И цветы-то только раскрылись.

— Какая же свадьба без цветов! Тогда нужно привезти из города.

— Умываться, что ли, будем цветами, сестренка? Хватит и того, что есть. А разве подснежник и иксилирион не могут заменить роз?

— Лучше эти, чем ничего. Все-таки...

— Где ваши помощники?

— В бильярдной.

На застекленной террасе два подростка кружились вокруг бильярда.

— Ну-ка, ну-ка, дай-ка мне, — сказал Туламат.

Он взял кий и с первого удара загнал шар в угловую лузу. Потом еще один шар в середину.

Ребята были в восторге.

— Какие шары вы берете, Туламат-ака! Вы, оказывается, мастер!

Затем, осмелев, стали просить:

— Сыграйте с нами партию.

Туламат, поглаживая усы, проговорил:

— Эх, вы, воробьи, собрались со мной играть! Смотрите, чтобы с вами не случилось то, что с чемпионом Казахстана!

— А что случилось с чемпионом Казахстана? — пристали ребята.

— Недавно поехал я в Ташкент на соревнование по борьбе. Смотрю: один казахский палван дает всем прикурить не в борьбе, а на бильярде. Никого нет, чтобы вступить в схватку. Я и говорю напропалую: «Давай со мной». Как начал он играть, как полетели со свистом шары! Рядом народ толпится. Крики. Забил он пару шаров. Вижу: проигрываю. Снял халат, перетянул потуже поясной платок и начал. Щелк в одну лузу, щелк — в другую. Хо, думаете, Туламат спустит! Каждый раз, как забью, казахский палван качает головой и восклицает что-то по-казахски: «Тувв, карамат! Найзагай!» Все хлопают, кричат, и не говорите. Выиграл я три партии подряд. А потом про себя подумал: «Тувв, карамат» — это понятно: он удивлен, но что за слово «найзагай»? Поехал на такси в библиотеку Навои, взял казахско-узбекский словарь. Долго перелистывал. Наконец нашел. «Найзагай» — это значит «гром и молния». Оказывается, он говорил: «Чудеса! От его громовых ударов шары летят, как молния!» Вот! И вы еще собираетесь со мной играть! А за то, что в рабочее время торчите в бильярдной, вам административное взыскание. Искупить свою вину можете только одним: найдите цветы! Срок — два часа. Поднимитесь в горы, осмотрите склоны, загляните в сады, спросите у людей — короче, делайте, что хотите, но без букета не возвращайтесь!

— Можно, если иксилирион?

— Ладно.

— А подснежник?

— Ладно.

— Одуванчик?

— Фиалки?

— Колокольчики?

— Цветы алычи, черешни? — перебивая друг друга, чирикали ребята.

— Ладно, что ни называется цветком — все тащите. Плохих цветов весной не бывает.

Туламат возвратился в зал, и в это время послышался сигнал автомобиля. Глянул из окна — стоит всем известная «Победа» секретаря райкома. За ней — автобус. Из «Победы» вышла Зухра Каримовна с огромным букетом цветов. А из автобуса стали выходить музыканты. Тут и трубач и флейтист. А вон тот, рыженький паренек, — Туламат его знает, — мастер игры сразу на двух бубнах. Завидев дорогих гостей, Туламат засуетился, подумал, выходя навстречу гостям: «Хорошо, если бы Шербек сам встретил. И куда он пропал, этот жених?»

Да, в этот момент бесполезно было искать Шербека в кишлаке. Они с Нигорой договорились, что в день свадьбы с утра пойдут в горы собирать цветы. В этот день Шербек поднялся ни свет ни заря и вышел во двор. Оказывается, ночью прошел дождь Деревья и трава еще хранили на себе влагу, воздух был сырой и прохладный. Шербек невольно поежился. Одевшись в светлый весенний костюм, он поспешил в условленное место — к подножью Холма борьбы. Там он будет ждать Нигору. Но ждать ему не пришлось — вдалеке он увидел ее атласное платье, пылавшее, как пламя на ветру. Шербек не выдержал и побежал навстречу. Нигора тоже, видимо, заметила его, поэтому пустилась бегом напрямик. Пять шагов... три шага... Наконец! Нигора подлетела, как птица, и бросилась в объятия Шербека. Положила голову ему на плечо, подняла сияющие глаза.

— Соскучилась, — прошептала она.

Шербека охватило какое-то еще неведомое чувство, глаза его наполнились слезами.

— И я тоже...

Взявшись за руки, не отрывая друг от друга сияющих глаз, они поднялись в горы. В этот момент выглянуло солнце. Вершина Лысой горы засверкала серебряным блеском. Она видна и из кишлака и из далекого города. Выше, величественнее всех вершин! Сверкающая, как мечта; таинственная, как будущее.

Обнявшись, они замерли, встречая восход. Солнце поднималось все выше, и казалось, что большего счастья уже не может быть. Шербек вдруг подхватил на руки Нигору и побежал навстречу солнцу, выплывающему из-за Лысой горы.

— Любите? — прошептала Нигора, задыхаясь от нахлынувшего чувства.

— На всю жизнь!

Нигора потихоньку соскользнула с рук Шербека и встала рядом. Сейчас, как никогда, она чувствовала расцвет природы: словно само солнце рассыпалось по зеленым полям — сколько цветов! Бабочка, взмахивая белыми крыльями, перелетает с одного цветка на другой. Прямо над ними, разрезая грудью воздух, беззаботно заливается жаворонок. Белесая кожа тополя у тропинки сверкает на солнце, а мелкие его листочки — голубые с одной стороны и серебряные с другой — резвятся на ветру.

Нигора зачарованно смотрела на горный тополь.

— Говорят, что русская береза красивая. А наш тополь разве хуже?

Шербек рассмеялся.

— Нет, одно дерево лучше другого. И вообще не бывает некрасивых деревьев.

— Я люблю каждое зеленое дерево.

— Жаль.

— Почему?

— Потому, что я не родился деревом.

— Хорошо, что не родились деревом, а то как бы мы поехали вместе... Помните наш уговор?

— Конечно, моя Нигора, сначала в Москву, потом в Ленинград. Я уже посоветовался с Зухрой Каримовной. Говорит, у вас ведь отпуск, конечно, поезжайте.

— Какой вы хороший! — Нигора взяла ладонь Шербека и приложила к своей щеке. — Посмотрите, как горят. Сколько радости в один день... Боюсь, Шер, чтобы сердце не разорвалось от радости!

— Счастье мое... — прошептал Шербек.

Нигора не слышала. Она все держала руку Шербека у своей щеки и, глядя на вершину Лысой горы, думала о своей давнишней мечте.

— Доедем до Москвы — и прежде всего к Ленину... Так как... так как... Почему — вы сами знаете...

— Понимаю, Нигора. Какой-то азиат со смуглой кожей из племени чабанов, внучка какого-то бедного ремесленника... Если бы не Ленин, им бы не только Москвы, но и счастья не видать.

— Потом спектакли Большого театра... «Борис Годунов», «Лебединое озеро», «Бахчисарайский фонтан». Все посмотрим, да?

— Обязательно, милая!

— Не забудем Третьяковки, Пушкинского музея.

— В Ленинграде Эрмитаж... Русский музей... Фонтаны в Петергофе...

— Все это будет?

— Все это обязательно будет, радость моя!

Нигора вдруг быстро притянула к себе за шею Шербека, чмокнула его в одну щеку, потом в другую и, раскинув руки, словно крылья, бросилась навстречу ветру. Шербек кинулся за ней.

— Смотрите, сядешь — и с головой прикроет трава. Здесь только в прятки играть. Если спрячусь — до вечера не найдете! — крикнула, задыхаясь от бега, Нигора.

— Вас? В один миг найду.

— Не найдете!

— За одну десятую секунды!

— Ой, и выдумщик же вы! О таких в дастане знаете, что написано?

Видишь, как свисают у него усы!

Хвост не так пушист бывает у лисы,

Длинной нет такой девической косы!

Мыши забрались однажды в те усы,

Поселились там — пошел от них приплод,

Выследил мышей один проворный кот —

И в усах за ними гнался целый год...

Оба захохотали.

Они готовы были сейчас смеяться чему угодно, смеялись от радости, переполнявшей их. Они были пьяны от запаха трав, диких горных цветов, от обилия красок, разбросанных на горах, пьяны от дыхания наступившей весны.

— Ну-ка, обернитесь вон к той горной алыче и закройте глаза, — попросила Нигора. — А теперь считайте до десяти... Нет, до двадцати!

— Раз, два, три...

Нигора бросилась в кусты, потом метнулась в ельник.

Шербек открыл глаза. Деревья, кусты и травы вокруг словно еле сдерживались, чтобы не расхохотаться. На ветке цветущей дикой черешни сидела галка и кричала: «Не найдешь!» Шербек, заметив примятую траву, улыбаясь, пошел по следу. Вон с густой ели поднялась стая скворцов. Может, Нигора их подняла? Шербек пригнулся и тихонько приблизился к дереву, заглянул за большой валун. Нет! Двинулся дальше, по пути собирая колокольчики. Вскоре в руках у него был красивый букет. А Нигоры нет! Прошел сквозь кустарник, обогнул огромные, с дом, камни. Поднял стаю воробьев, перепугал ящерицу, но Нигоры нигде не было. Прошел сквозь лес диких яблонь, которые росли от одного корня, и увидел большой куст шиповника. «Только там», — решил он. Сдерживая дыхание, на цыпочках приблизился, обогнул куст, зашел сзади, чтобы отрезать Нигоре отступление. Нет, опять нет! Тишина, даже кузнечик перестал верещать. Но он же чувствует, что Нигора где-то здесь! Шербек уже хотел закричать: «Сдаюсь!», но вдруг его взгляд упал на скалу, стиснутую в ущелье Холодного родника. На той стороне скалы шумит на ветру рябина. Она должна быть там! Ведь не может же Нигора не заметить красоты этого дерева! И потом — это его любимое дерево, и она должна почувствовать... Почувствовать это...

Из-за скалы мелькнул краешек платья. Шербек чуть не рассмеялся: ветер подвел Нигору! Он осторожно стал приближаться. Вот сейчас ступит на черный с прожилками мрамор, затем прыжок — и путь Нигоре будет отрезан. Но только приготовился прыгнуть — из-под ноги выскользнул камень, и Нигора, как испуганная серна, вскрикнула, метнулась и попала прямо в объятия Шербека. В ущелье Холодного родника раздался молодой, радостный смех.

Нигора попыталась выскользнуть, но в этот момент шея ее коснулась губ Шербека. Словно ток прошел по всему телу. Озорная улыбка слетела с уст. Нигора почувствовала, что от горячего дыхания Шербека она горит, в висках стучит кровь... Нет, в этот раз Нигора не оттолкнула Шербека. Ее руки слабо обвили его крепкую, мускулистую шею. Шербек жадно целовал Нигору, будто не видел ее целую вечность. О-о! Как хорошо жить! Как сладко, когда ты любишь и любим! Она в его объятиях, и кажется, что откуда-то доносится приятная, тихая мелодия. В этой мелодии будто слились и серебряный звон Холодного ручья, и шепот деревьев, и прохладное дыхание этих голубых гор...

— Слышите? — прошептала Нигора.

— Что? — Шербек оглянулся.

— Послушайте-ка...

Шербек прислушался. И правда, откуда-то снизу доносилась музыка.

— Свадьбу-то начали без нас!

Они подошли к краю горы и остановились. Внизу лежал Аксай. Глиняные дувалы, сады, крыши домов. Во дворах пышно расцвел урюк. В садах, окрасив все в фиолетово-розовый цвет, зацвели персики. Вон там — мост через Аксай, прямая центральная улица кишлака. На той стороне улицы — клуб. За клубом из сада поднимаются струйки дыма. Шербек одной рукой осторожно обнял Нигору за плечи, а другой показал на поднимающийся дымок:

— Это кипит казан тоя.

1957-1961 гг.

Примечания

1

Мюрид — последователь, ученик духовного лица.

2

Хурджин — мешок из шерсти.

3

Кашкил — овальный сосуд из твердой, толстой кожи.

4

Фатиха — краткая молитва, благословение.

5

Пророк Магомет жил 63 года. Фанатики-мусульмане, дожив до этого возраста, покидали «мир миража» и уходили жить в подземелье.

6

Курбаши — главарь, атаман у басмачей.

7

Кучкар — баран.

8

Кары — духовное лицо, чтец корана.

9

Танап — примерно 2/5 гектара.

10

Валламат — щедрый.

11

Чайрикер — крестьянин, мелкий арендатор.

12

Айван — веранда.

13

Кумар — азартная игра в кости.

14

Мусалас — виноградное вино.

15

Таксыр — светлейший.

16

Товба! — О боже!

17

Кошчи — союз бедняков.

18

Карнай, сурнай — национальные музыкальные инструменты.

19

Суннат той — торжественный обряд обрезания.

20

Супа — сделанное из глины возвышение для отдыха.

21

Хаким — градоначальник.

22

Казы — судья.

23

Кумган — высокий металлический чайник.

24

Утагасы — почтеннейший.

25

Аксакал — седобородый, начальник.

26

Бай-бобо — хозяин.

27

Суюнчи — подарок, обычай одаривать человека, принесшего какую-либо хорошую весть.

28

Рахмат — спасибо.

29

Най — музыкальный инструмент, напоминающий флейту.

30

Чули ирок — классическая мелодия.

31

Алкамиш — узбекский народный эпос.

32

Бекасам — шелковая полосатая ткань.

33

Хафиз — певец.

34

Уста — мастер.

35

Если у новорожденного есть родимое пятно, то узбеки к его имени добавляют слово «хал», что значит «родимое пятно».

36

Мухаббат — любовь.

37

Гуза-пая — сухие, голые стебли хлопчатника.

38

Хауз — бассейн.

39

То есть человек с недостатками.

40

Игра слов: «Кузыбай» означает «барашек».

41

Раис-ая — председательша.

42

Гельминтоз, гельминхоз — разновидность глистов у животных.

43

Шир-чай — чай с молоком, заправленный маслом, солью, перцем.

44

Шавли — рисовая каша с мясом.

45

Шер — лев.

46

Казы — здесь — конская колбаса.

Content

Суннатулла Анарбаев
Серебряный блеск Лысой горы

Часть первая Плач ребенка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Водопад Аксая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья Кто же не хочет счастья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания