Скобелкин Петр Иванович

На заре и ясным днем

На заре и ясным днем

История человеческих отношений и судеб первого в стране образцово-показательного молодежного зерносовхоза «Большевик» в подлинных документах и комментариях главных свидетелей.

Можно ли по одной капле определить, что такое море? Наверное, сразу нельзя — надо представить его все, огромное и бушующее на земной тверди. Но разве по этой капле нельзя судить о том, что такое морская вода? Познать ее цвет, вкус, вес? Цвет, вкус, вес моря. Ведь море и состоит из бесчисленного множества этих капель. Его жизнь, его дыхание, волнения и торжество — все в этой неотделимой капле.

Не так ли и судьба страны складывалась и складывается из маленьких судеб людей, коллективов? И биография Родины — это и наша биография, и биография людей сибирского совхоза «Большевик», необычной ячейки, созданной постановлением ЦК ВЛКСМ в 1931 году. «Шестидесятидвухлетие Советской власти», так просто, тремя обыкновенными словами называем мы беспримерный подвиг советского человека, то «чудо», которое и сейчас для многих наших зарубежных недругов остается загадкой.

А мы-то хорошо знаем, что никакого здесь чуда нет. Да, 62 года Советской власти — это подвиг, которого еще не знали люди Земли, это осязаемое торжество политики ленинской партии коммунистов, и всякий раз, встречая Октябрьский праздник, мы с гордостью думаем о наших отцах. Мы знаем, какой дорогой ценой платили они за наше счастье.

Есть слова красивые, есть громкие, злые и ласковые. Но есть слова, за которыми стоит целая жизнь, судьба многих-многих людей. И такие слова нельзя забыть. Таким было, например, и обращение коммунара Сергея Третьякова, произнесенное им в 1931 году: «Гражданская война перепахала наш край. Борьба с бандитами переборонила села. Активными пролетариями, красными партизанами да бедняками, как сортовым зерном, засеяна была земля.

Жгло посев суховеем голодовок. Било градом склоки. Ели его вредители — жучки-собственники, гусеницы-лодыри, кузнечики-разгильдяи, но полеводы на этом посеве были крепкие — большевики…

Мы легко забываем прошлое за уймой сегодняшних дней. Нельзя забывать это прошлое во имя нашего будущего».

А вот что говорит Мария Васильевна Сапогова, рабочая совхоза «Большевик»:

— Да разве можно забыть, как в войну пахали мы, женщины, на коровах, таскали на спине пятипудовые мешки, как голодали наши дети! И все ждали — ждали победы и мужиков своих в дом. А они не вернулись. Из пяти изб пришли только в один дом. А изб этих у нас было побольше сотни. И мой не вернулся — ни Саша, ни Коля… Нельзя забывать…

Совхоз «Большевик» — это маленькая капля в большом человеческом море. Но через эту каплю как сквозь призму просматривается большая судьба страны.

И у истоков его стоял Центральный Комитет ВЛКСМ.

«Постановление БЮРО ЦК ВЛКСМ от 30. VIII. 1931 г.

Слушали: о молодежном зерносовхозе на Урале.

Постановили: а) одобрить постановление зерно-треста о превращении совхоза «Большевик» на Урале в опытно-показательный молодежный зерносовхоз, сохранив за ним прежнее название;

б) предложить Уральскому обкому ВЛКСМ совместно с сельхозсектором ЦК разработать и внести на утверждение в Секретариат ЦК мероприятия по превращению совхоза «Большевик» в молодежный опытнообразцовый зерносовхоз.

…8. Предложить всем крайкомам, обкомам РК и ячейкам ВЛКСМ, газете «Комсомольская правда», журналу «Смена», ячейкам «ЖКМ»[1] и «Ударники полей» и всем краевым и областным комсомольским газетам мобилизовать внимание молодежи и взрослых рабочих и колхозников, а также организовать сбор средств на строительство совхозов…»[2]Именно этот документ, подписанный первым секретарем ЦК ВЛКСМ Александром Косаревым, привел меня в уральский совхоз «Большевик».

Надежды отыскать старые документы, первых большевиков было немного: прошло столько лет. В 1967 году, когда я впервые приехал туда, совхозу исполнилось уже 36 лет.

Но мне повезло.

Как уцелели эти документы, не знаю. В 1934 году, когда образовалась Курганская область, часть архивных материалов отправилась в Челябинск, часть в Свердловск. Те, что остались, терпеливо ждали своей участи на месте, впоследствии были мобилизованы войной — одни из них согрели остывшие печки, другие стали школьными тетрадями (бумаги в войну было не густо). А вот эти остались. Я не архивариус, не историограф и раскрыл первую книгу просто ради любопытства. Прочитал один документ, другой и оторваться уже не мог. А были это всего-навсего приказы директора совхоза «Большевик». Но со страниц этих по-кустарному сброшюрованных книг, из легких облаков пыли явились вдруг люди, люди, которые мерзли, голодали, уздали американские «катерпиллеры», грызли семечки, уходили по мобилизации в РККА, пахали на коровах, получали похоронные, поднимались на ноги и поднимали запущенную землю. Люди, которые умели ненавидеть и любить. И мне вдруг открылся этот мир. Мир яростный и прекрасный.

Показать все эти документы сразу нет возможности: их 17 томов. Поэтому мне показалось разумным выбрать из них те, которые рассказали бы об отдельных периодах деревенской жизни.

Это документы и приказы 1933–1935 годов, приказы военных лет и приказы, изданные после 1968 года.

Три периода — один цвет времени.

Автор

НА ЗАРЕ…

«Приказ № 150… от 14/VIII 33 г. § 9

Комбайнеру Ворошиловского отделения товарищу Козлову Дмитрию Ивановичу объявляю благодарность за хорошую работу на комбайне (ведет комбайн на 10 километров без остановки при моторе «Форд-Рогозин»), пуск комбайна утром против всякого настроения руководителей отделения (управляющий Подгородов, уполномоченный Глазырин, агроном Никитин) в том, что рано пускать комбайны, сыро. Принимая к сведению, что Козлов Д. И. рабочкомом за его работу 12/VIII премирован костюмом, одновременно поручаю конкурсной комиссии при определении премии по окончании уборочной учесть уже сделанные заслуги тов. Козловым, приказываю:

Управляющему Ворошиловским отделением Подгородову немедленно обеспечить ему лучшие бытовые условия в поле, на уборочной, сделав отдельный шалаш[3], а на зиму приготовить отдельную оборудованную квартиру.

Директор Писарев,

секретарь Каткова».

ВЫСТРЕЛ В НОЧИ

Ее уговаривали: «Куда на ночь глядя? В темень такую и дорогу потерять недолго». Она хитро улыбалась: «Агат лучше меня дорогу знает, отличный конь!» Управляющий отделением отвел ее в сторону и негромко сказал: «Ходят слухи, бандюги из недобитого кулачья собираются».

Анастасия только похлопала ладонью по кобуре нагана, резко повернулась. Упрямо заскрипела кожаная куртка.

Управляющий не отступался:

— Анастасия Михайловна, я как старший товарищ…

Она не сердито, но строго его поправила:

— Здесь пока я директор и… старший товарищ.

Легко вскочила в седло.

Анастасия сама понимала, что «старший товарищ» она сказала сгоряча: ей еще не было и сорока. Но на всю округу она была единственной женщиной, руководившей хозяйством. И в отряде «тридцатитысячников», прибывших из Москвы и Ленинграда в Западную Сибирь, женщин она не встречала.

Агат натянул Поводья и с места рванулся в галоп, повинуясь едва заметному движению руки своей хозяйки.

А ночь была на удивление необычна — тихая (что никак не похоже на эти места в пору, когда весна встречается с летом). И темная. Где-то высоко над уснувшим Миассом одиноко жили звезды.

Густой туман заполнил низины и покрыл холодной сыростью озябшие одинокие кусты ивняка и таволги.

И так же одиноко скакал конь с «непутевым» седоком в ночи.

Анастасия не училась верховой езде. Ей, москвичке, до этих курганских степей лошадь приходилось видеть не так уж часто. Но за полгода работы директором в совхозе «Молодежный» (так поначалу назывался «Большевик») она обрела в Агате немого, но умного друга.

Ну а что делать, когда лошадь для директора совхоза единственное и самое надежное средство передвижения?

Сама по себе впечатлительная натура, она с детства любила, нет, пожалуй, не то слово, боготворила животных. Когда-то, в те далекие утренние годы, прочитала однажды «Холстомера» и прониклась превеликим уважением к этим прекрасным созданиям природы — лошадям.

Наверное, и Агат, понимая свою хозяйку, был всегда послушен и подчинял свое самолюбие ее подчас сумасбродному характеру.

«Главное — держаться в седле,

главное — держаться в седле,

главное — держаться в седле…» —

в такт копыт про себя повторяла Анастасия свою любимую поговорку.

Торопилась Анастасия по великому делу — у старшей дочери Тани через день должна быть свадьба, а еще, как говорится, не у шубы рукава. И думала в те минуты с горечью Анастасия о том, что не будет на дочериной свадьбе отца. Не вернулся красноармеец Нечаев с гражданской войны…

Да и только ли предстоящая свадьба подгоняла Нечаеву! Каждый день готовит столько забот, столько усилий…

Мелькали нечастые березовые колки, спуски и подъемы в лога и овраги, и конь шел уверенной рысью к своей долгожданной конюшне.

До Миасса было уже подать рукой, как неожиданно Агат зафыркал, перешел на шаг и вдруг метнулся в сторону, едва не сбросив седока, и помчался наметом. Анастасия едва успела ухватиться за гриву. И в миг, когда она выпрямилась и поймала точку равновесия,

глаза ее ослепила вспышка острого огня. Грохнул выстрел. И все замелькало, закружилось в яростной круговерти: звезды, огонь, копыта коня, земля…

Второй выстрел грянул — и все кончено. Все было сделано, как задумано…

Тишина. Женщина на земле, едва усеянной типчаком. Она лежала вверх лицом, раскинув руки, как будто на минуту собралась отдохнуть от своих суетных дел.

Из темноты вышли двое.

Они торопливо зажгли спички, оглядели знакомое и ненавистное им лицо. Успокоились: «Готова!». Спокойно сказали, без радости и злобы. Обшарили карманы: «Ничего нет». Сняли ремень с кобурой и наганом. Пощелкали в темноте. И тот, что держал наган, удивился:

— Ну баба, смотри, ну не пойму, ведь там ни одного патрона! И, похоже, никогда не бывало. Так чего же мы боялись?

Второй помолчал и ответил негромко:

— Не в ней дело… не в ней.

Он чиркнул снова спичку и осветил распластанное тело на земле.

— Какую бабу загубили!..

Щелкнули поводьями, ускакали.

Ночь была по-прежнему темной и тревожной. Где-то в двадцати шагах, не жалуясь на свою лошадиную жизнь, испускал последние вздохи Агат.

Может, это странно и несправедливо, но так уж принято: история рассказывает о полях, на которых свершаются битвы, где погибают люди, но забывает о земле, которую мы пашем, чтобы жить. А ведь поле так велико, что хватает в нем места и страсти не только для ратных подвигов, но и для того, чтобы делать на этом поле единственное и самое бесспорное для всех живущих — хлеб.

И потому, видимо, землепашцы сами обращаются к истории. Они роются в старинных церковных книгах, поднимают документы первых коммун, обращаются к классикам, чтобы восстановить свою историю — историю поля.

История эта понадобилась не для того, чтобы удовлетворить здоровое любопытство (узнать, как это было), а собрать материал для того, чтобы преобразовать это поле, научиться управлять законами, по которым оно плодоносит.

Поле имеет адрес. Вот и об этом поле, лежащем вдоль Миасса, к востоку от Урала, есть достаточно авторитетных свидетельств, рассказывающих о его прекрасной и в то же время драматической судьбе.

* * *

Природа не жаловала щедростью эти места. Не наделила ни стройными березовыми рощами, ни корабельными соснами в бору, ни прозрачными ручьями. И тем не менее места здесь по-своему живописны. И особенно привлекательны они в районе Жужговского озера. Здесь и разлапистые сосны, и белоствольные, пусть не такие стройные, как на Севере, березы. Но само озеро великолепно — вода настолько прозрачна, что можно рассмотреть все цвета радуги камушков на глубине до четырех метров.

Однако климат здесь жесток и своенравен. То вдруг среди зимы ударит оттепель, то в канун бабьего лета завьюжит пурга. Не случайно эти земли вдоль Миасса называют зоной рискованного земледелия.

Этим самым неблагожелательным качеством курганская земля славится издавна. Владимир Ильич Ленин, проезжая эти места в 1897 году, писал своим родным со станции Обь:

«2-е марта. Станция «Обь».

…Окрестности Западно-Сибирской дороги, которую я только что проехал всю (1300 верст от Челябинска до Кривощеково, трое суток), поразительно однообразны: голая и глухая степь. Ни жилья, ни городов, очень редки деревни, изредка лес, а то все степь. Снег и небо — и так в течение всех трех дней»[4].

Из письма Мамина-Сибиряка редактору журнала «Наблюдатель» Петковскому от 25 мая 1891 года (письмо было опубликовано в журнале «Русская старина», 1916 г., книга 12. Даю с сокращениями).

«…Я хотел бы предложить Вам роман… Роман будет о хлебе… Хлеб — все, а в России у нас в особенности. Цена хлеба «строит цену» на все остальное, и от нее зависит вся промышленность и торговля. Собственно, в России тот процесс, каким хлеб доходит до потребителя, трудно проследить, потому что он совершается на громадном расстоянии и давно утратил типичные переходные формы от первобытного хозяйства к капиталистическим операциям.

Я беру темой Зауралье, где на расстоянии 10–15 лет все эти процессы проходят воочию. Собственно, главным действующим лицом является река Исеть[5].

…Бассейн Исети снабжал своей пшеницей весь Урал и слыл золотым дном. Центр хлебной торговли город Шадринск процветал, мужики благоденствовали.

Все это существовало до того момента, когда открылось громадное винокуренное дело, а потом железная дорога увезла зауральскую пшеницу в Россию. На сцене появились громадные капиталы — мелкое купечество сразу захудало. Хлебные запасы крестьян были скуплены, а деньги ушли на ситцы, самовары и кабаки.

Теперь это недавнее золотое дно является ареной периодических голодовок, и главным виновником их является винокурение и вторжение крупных капиталов».

Г. В. Плеханов в статье «Всероссийское разорение», написанной в начале 1892 года, приводил выдержку из газеты «Русские ведомости», в которой сообщалось о Шадринском уезде:

«Грозная туча уже собралась над уездом и готова разразиться голодом повседневным и почти поголовным. Уже и теперь 77000 жителей питаются хлебом из сорных трав с незначительной примесью ржи. Домашний скот, избалованный добрым сеном, отвертывается от этого хлеба, а люди едят и благодарят бога, у кого есть запас сорной травы на завтрашний день. Но и урожай сорных трав не был значительным. Недалеко то время, когда не останется ничего. Даже и теперь обычное явление, что люди по два и три дня остаются без всякой пищи, а что будет дальше — страшно подумать»[6].

Все эти высказывания теперь уже история. И надо ли к ней возвращаться памятью? Думаю, что надо. Надо проследить эту трудную судьбу поля, чтобы понять все перипетии его биографии.

Да, это было поле, которое позднее назвали зоной рискованного земледелия. Таково было тяжёлое наследство. И отказаться от него было невозможно. И оно давало о себе знать, напоминало о себе, особенно в первые годы, настойчиво и жестоко.

* * *

С первых дней существования только что созданному образцово-показательному совхозу сопутствовали неудачи:

1933 год — не хватает техники, пашут на коровах.

«Распоряжение по з/с «Большевик» от 7/Х-33 г.

В связи с окончанием уборочной кампании и сокращением рабочих в связи с этим взятых коров на уборочную кампанию с МТФ возвратить… Возврату МТФ подлежат коровы ближнего отела и качественно лучшие.

Зам. директора Разноглядов,

секретарь Калинина».

Это была беда. Большая беда целого поколения. Но это и испытание, экзамен на верность полю. Уже потом, спустя почти 50 лет, вспомнит об этом старый крестьянин Василий Гудошников:

— Любая работа на земле без пользы не бывает.

И всегда надо, чтобы у человека любовь была ко всякой работе, а не тягость. Нас вот с восьми лет начали в поле брать — «по зернам ходить». Идешь в поршенях, из сыромятины лапоточки такие, а то и босыми ногами полосу отбиваешь. Это чтоб, кто сеет, зерно зря не бросал, ровно шел.

А то, как боронят, лошадь или корову за узду водишь.

Потом сено гребли, копнили, у стогов подгребали. Зимой тоже маманьке по хозяйству помогали, прясть. учились. И петь учились напевные песни. А как выросли, всю эту мудрость детям передали.

Зимой 1933 года в совхозе создалось чрезвычайное положение с топливом:

«Приказ № 6

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от 19/I-33 г.

Учитывая угрожающее положение с дровами в з/с, приказываю:

1. Чрезвычайным уполномоченным по снабжению дровами назначаю т. Косарькова А. И.

2. Мобилизовать всех лошадей в распоряжение т. Косарькова сроком на четыре дня.

3. Мобилизовать следующих товарищей в распоряжение т. Косарькова: Пудовкин, Шаров В., Расторгуев, Иванов Т., Зеленских И., Воробьев, Микуров А….

4. Срок исполнения настоящего приказа 24 часа, в отношении же лошадей срок 4 часа.

Директор Дерябин

верно секретарь Микуров».

А зима 1933 года выдалась, как назло, лютой, морозы доходили до 50 градусов. И это в степи, ветрам и снежным буранам нет никаких сколько-нибудь серьезных преград. Задул снежный степняк, и нет дорог. Дорогу в березовые колки прокладывали всем миром — протаптывали валенками, разгребали лопатами, расширяли волокушами. Вышли из положения, перезимовали, весной сев провели в сроки, и снова напасть — перебои с питанием.

Острая нехватка продовольствия вынудила установить строгие нормы потребления.

«Приказ № 126 от 27/VII-33

§ 1

Нормы расходования хлеба производить из расчета[7]: адмтехперсоналу, основным рабочим и сезонным рабочим муки —16 кг; хлебом — 24 кг; служащим: муки — 8 кг; хлебом — 12 кг. Иждивенцам муки — 8 кг, хлебом — 12 кг; детям: муки — 4 кг, хлебом — 6 кг.

…Для выполняющих нормы 800 гр[8], перевыполняющим нормы в процентном соотношении паек увеличивается за каждые 10 % на 80 гр. хлеба и невыполняющим нормы, наоборот, получается снижение по 80 гр. на каждые 10 %».

1934 год. Весна. Снова острая нехватка продовольствия. И в дополнение ко всем бедам разразилась эпидемия тифа.

«Приказ № 19 от 11/II-34 г.

§ 1

Факты последних дней показали, что по совхозу и особенно среди состава центральной усадьбы создавалась угроза широкого распространения эпидемии тифа.

Назначаю чрезвычайную тройку по борьбе с тифом под председательством заведующего отделом кадров Данилова и членов: Вахлина, Макаренкова, Рыкова. Чрезвычайной тройке в суточный срок разработать план практических мероприятий, предусмотренных проведением декады для борьбы с тифом.

§ 2

Секретарям партячеек, комсомольских ячеек и представителям ЧК развернуть широкую разъяснительную работу, мобилизуя рабочих и служащих и членов их семей на полное и быстрое выполнение мероприятий, намеченных тройкой.

Врио дир. Разноглядов,

нач. политотдела Булыгин».

Не успели ликвидировать тиф, как новая напасть навалилась. В народе невесело вспоминали старую поговорку: «Беда одна не приходит».

1934 год. Начало осени. 9 сентября над Миассом промчалась снежная буря. Вся пшеница оказалась под снегом.

Не хватало техники. Рядом с американскими «катерпиллерами», «оливерами» и «маккормиками» натужно тянули бороны коровы.

Американская техника не выдерживала сибирского бездорожья: у «оливеров», например, постоянно летели коленвалы. Моторы «фордзонов» на комбайнах «Коммунар» явно не соответствовали условиям эксплуатации. По утрам в степи выпадали обильные росы. Они обволакивали влагой бобины, и моторы не заводились. Не заводились и все тут! И так было до тех пор, пока один «рационализатор» не догадался спрятать на ночь бобину себе в постель под подушку.

Трудные годы… Даже удачи оборачивались для начинающего жить хозяйства несчастьем.

Случилось так, когда в 1932 году выросли сильные хлеба, до 25–30 центнеров с гектара, а убрать их было невозможно: не мог тянуть слабосильный «Фордзон» такую мощную массу пшеницы. А пшеницы этой было ни много ни мало, а больше 22 тысяч гектаров. Площадь даже по современным масштабам и новой технике для одного хозяйства солидная.

Но хлеб надо убирать, сдавать государству — страна остро нуждалась в продовольствии. Чем убирать? Как убирать?

Вспоминает Степан Андреевич Дерябин, тот самый директор «Большевика», чья подпись стоит под первыми приказами по совхозу.

— Мне тогда было всего 24 года. До этого ни дня не был хозяйственником, понятия не имел. Я — комсомольский работник, секретарь Шумихинского райкома комсомола. Правда, тогда я уже был членом партии, но всего четыре года.

А хозяйство огромное — 72 тысячи гектаров всех угодий. Можете себе представить, из одного конца в другой около ста километров. На лошадке сутки добираться надо. А телефона не было. И вот такой могучий хлеб — в рожь заедешь, лошадь не видно.

А мы стоим — нечем убирать. Сдачи хлеба нет. Приезжает уполномоченный: «Куда дел хлеб?». Объясняем. Телеграмма из области: «В случае невыполнения плана хлебоотдачи будете преданы суду…».

ЧТО ДЕЛАТЬ, УМА НЕ ПРИЛОЖИМ

Обратились за помощью к соседям, к колхозникам. Прислали они нам 500 лобогреек. Это около 1000 лошадей (на лобогрейку две лошади и столько же работников). На каждой лобогрейке по двое — «лобогрейщик» (машинист по-новому) и ездовой.

Так ведь всю эту армию надо расселить, обеспечить работой и накормить. Вот и крутились. Валили хлеб, наша молодежь (а у нас одних комсомольцев только в совхозе было тогда 275 человек) вязала его в снопы, укладывала в бабки и суслоны. А потом свозили на гумно молотить. Молотилочки наши были слабомощные, с узкой горловиной — «БДО-34». И все же худо-бедно управились. Работали, конечно, и днем и ночью.

Коля Комельков, секретарь комитета комсомола, и домой не появлялся, так на току прикорнет чуток и снова на ногах.

СУРОВОЕ ВРЕМЯ

…Сама обстановка на селе в это время диктовала неотвратимый лозунг: кто не с нами, тот против нас. И это надо понять. Подняло голову недобитое кулачье. Случалось, утром ни одного трактора не заведешь: то в цилиндры песку засыплют, то мотор разморозят.

Листаю подшивки районной газеты Шумихинского района. Бросаются в глаза заголовки:

«Больше бдительности, кулацкая пятерня тянется к хлебу!»

«В колхозе «Красный боевик» саботируют обмолот ржи и хлебосдачу». «Не дури, товарищ Полюх, — дурью саботаж не прикроешь».

«В кольце саботажа». «Организаторы кулацкого мятежа приговорены к расстрелу»,

Директор совхоза С, А. Дерябин в приказе обращается к коллективу с призывом «поднимать свою революционную бдительность».

«Приказ № 24 от 28/II-33 г.

Приказываю: рабочим и ИТР и в дальнейшем поднимать свою революционную бдительность и помочь треугольнику совхоза, дирекции и руководителям хозяйственных единиц очистить совхоз от всего, что враждебно рабочему классу.

Директор Дерябин, секретарь Муравин».

Весной этого же года в совхозе «Большевик», как и в других хозяйствах Сибири, был создан политотдел.

«Приказ № 57… от 18/IV-1933 г.

На основе решения январского Пленума ЦК и ЦИК об организации политотделов в совхозах и телеграфного распоряжения Наркомсовхозов т. Юркина при нашем з/с организован политический отдел во главе с начальником политотдела, он же заместитель директора, т. Булыгина, его заместителя по партийно-массовой работе Кривоносова, по оперативной работе т. Вахлина, по комсомольской работе т. Анисимова.

Дерябин».

Идет полоса строгой чистки совхозных кадров.

«Приказ № 59… от 26/IV-1933 г.

По материально-хозяйственной части зерносовхоза сократить штат рабочих: Бабушкина, Мурзина, Орлова, Фомина. Снять с работы как классово чуждых элементов (кулаков) Суворова Николая, Дюрягина Ивана, Черенцова Ивана и Шестакова Василия Степановича.

§ 1

Хронометриста Рублева, как классово чуждого элемента, с работы снять и дело передать в следственные органы.

Дерябин, Микуров».

«Приказ № 63

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от 1/V-33 года.

§ 1

Немедленно снять с работы, как классово чуждых элементов, с исключением из списков зерносовхоза и лишением всех коммунальных услуг, как то: в 24 часа выселить из квартир, отобрать продовольственные карточки, стройотдела — Краева П. Е., конюха, Краева Е., конюха, Мокина Ст. Гр., слесаря Красноярского отделения, Мокина Г. Я., ч/рабочий, Мешкова Ф. Е., конюха Горшковского отделения, Шестакова М. Н., счетовода Петровского отделения.

§ 2

Немедленно снять с работы кладовщика запчастей Центральной усадьбы Петухова Ф. П., как классово чуждого элемента. Назначить кладовщиком Осинцева И. Я., отозвав его с Ворошиловского отделения. Сдачу закончить в 3-х дневный срок.

§ 3

Кладовщика стройотдела Васильева М. А., как классово чуждого элемента, немедленно снять с работы без выплаты выходного пособия и с исключением из квартиры и лишением всех коммунальных услуг, выселить из квартиры в 48 часов и отобрать продовольственные карточки.

§ 4

Управляющим отд. предлагаю особенно бдительно подходить к приемке (приему на работу. — П. С.) рабочих и служащих, требуя от последних все данные документы, проверяя их лично.

Директор Дерябин».

Поступки людей просвечивались сквозь призму классовой принадлежности не на словах, а на деле, И здесь не допускалось никаких скидок.

«Приказ № 58… от 22/IV-34 г.

(Называются факты бесхозяйственного отношения к технике.)

…Такие факты еще раз подтверждают отсутствие чувства пролетарской ответственности к совхозному имуществу со стороны как рабочих, так и руководящего состава отделений, налицо мелко буржуазная расхлябанность, разгильдяйство, недисциплинированность и т. д., которые на сегодняшний день являются главным бичом делу хозяйственного укрепления совхоза, делу быстрейшего построения бесклассового социалистического общества. Что значит оставить собственность пролетарского государства без надзора? Это значит, допустить ее к уничтожению, это значит, практически помогать нашему классовому врагу, который в своей предсмертной агонии старается нанести удар делу пролетарской революции, делу быстрейшего, окончательного построения социализма в нашей стране.

В целях решительной борьбы с имеющейся расхлябанностью, безответственностью, попустительством к расхищению социалистической собственности последний раз и категорически…

Приказываю:

1. В суточный срок подобрать и свезти к точкам полевых работ оставшиеся в поле при перегоне тракторы, о чем мне и донести вечером 23/IV.

2. Механикам отделений категорически запрещается одиночное отправление тракторов на отделения, отправления производить исключительно колонной системой и во главе бригадиров…

Директор Селиверстов».

Приказы тех дней строги и лаконичны.

«Приказ № 105

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от 4/VII 1933 г.

§ 1

Немедленно снять с работы, как классово чуждых элементов, с исключением из списков з/с и лишением всех коммунальных услуг, в 24 часа выселить из квартиры, отобрать продовольственные карточки, как то:

1. Черенцов Влад. конюх стройотдела

2. Щербаков тракторист Центрального отделения

3. Дьячков И. Я. шофер».

Читая приказы эти и перелистывая газеты тех дней, мне поначалу казалось, что они чересчур суровы. Но когда в них появились не просто утверждения «классово чуждый элемент», я убедился, что основания для столь крутых мер были налицо.

«Приказ № 77 от 22/V-33 г.

Установленные сроки для нашего з — с проведения сева сорваны. Причиной этого позорного прорыва являются:

1. Вредительская деятельность классово чуждых элеменов и их приспешников в проведении сева. Пользуясь недостаточной бдительностью административно-технических работников, в том числе коммунистов, комсомольцев, кулаки и антисоветские элементы вели и ведут немалую работу по срыву сева.

Так, например:

а) злостное игнорирование технических правил заправки и особенно смазки трактора — отсюда массовая плавка подшипников (Ворошиловское отделение);

б) бросание болтов в картеры коробки скоростей и масляные;

в) заливки воды в баки горючего (Петровское отделение, тракторы № 92 и 126);

г) перепутывание проводов системы зажигания, особенно ударников (у тракториста Павлова Ворошиловского отделения).

Директор Дерябин

Начальник политотдела Булыгин

Секретарь Микуров».

В летние вечера, когда еще не настала сенокосная пора и работы в поле позволяли вернуться домой до захода солнца, парни собирались на берегу Миасса.

Здесь, на берегу у Крутой Горки, коллективно обсуждались при свете костра или луны все последние местные новости и самые жгучие вопросы современности.

«Хозяином» был Медков Петр Емельянович, прораб плотников, которые строили тогда первое жилье и контору для Центральной усадьбы. Приходили бригадир Петр Андреевич, трактористы Григорий Чиняев, Федор Гомзяков, шофер Иван Абакумов…

Разговор заводили поначалу о своих домашних неурядицах в совхозе. Неурядиц этих было более чем достаточно: хозяйство только-только становилось на ноги. Становилось в трудное и сложное время, когда в стране не хватало продовольствия, а кулачество еще верило в вероятность возврата своих старых позиций.

Все обычно сходились в одном — да, классовый враг не добит, он не дремлет. Но по этой причине «получают иногда по загривку никакие и не враги. Вон Медведеву строгий выговор закатили за то, что не успел к вечеру «Катерпиллер» выпустить из мастерской, да еще пообещали в приказе предать суду».

— А управляющего Калинина с Красноярского отделения сняли с работы и арестовали за то, что не все вышли вовремя на работу.

— В этом и мы сами виноваты.

— Ладно, пусть так, — не унимался коренастый плотник из бригады Медкова, — задержали сев, ущерб всему хозяйству, наказать надо. А вот Корсунскую за что?

— Ну как за что? — лениво тянули другие. — Видать, за дело…

— За дело? — не унимался парень и лез в карман. — Вот я списал этот приказ. Вот он:

«Приказ № 53… от 11/IV-33 г.

§ 1

Зав. личным столом Корсунскую за прогулы в марте месяце № 2, и в апреле—1, а также за невыполнение распоряжений, за нарушение внутреннего распорядка, за что уже было объявлено два выговора, немедленно с работы снять, исключить из списков зерносовхоза, отобрать продуктовые карточки и в 24 часа выселить из квартиры, лишить всех коммунальных услуг.

Коменданту тов. Зубкову проследить за выполнением настоящего приказа».

Дотошные до правды не отступались: «А в чем это нарушение внутреннего распорядка было?».

— А вот в чем, — и парень доставал другой лист. — Вот в чем.

«Приказ № 9… от 22/III-33

§ 2

За нарушение внутреннего распорядка в здании конторы, выразившегося в систематической грызне семечек в часы занятия, за неподчинение распоряжений зав. личным столом т. Корсунской объявляю выговор с предупреждением.

§ 3

Предупреждаю всех служащих, что в случае нарушения внутреннего распорядка в конторе (грызня семечек) буду привлекать к ответственности, вплоть до штрафа 10 рублей.

Директор Дерябин

Секретарь Муравин».

Тут подал голос Гриша Чиняев:

— Ну что тут напирать, не выселили ведь. Просто попугали…

— Попугали? А если она после этого заикаться начала бы?!

— Но ведь не стала…

— Не туда гнем, не туда, — прерывал спор Коля Комельков, секретарь совхозной комсомольской организации. — Мы забываем, что кулачье не добито, что оно и сейчас и еще не раз будет подставлять нам подножку. Есть они и у нас, только их до поры до времени не знаем. Мы спохватимся, когда их за руку схватят да покажут перед всем народом. Как вот в колхозе «Сулимова» было, у наших соседей.

Возгласы: «А что в «Сулимове»? Рассказывай».

Николай развернул районку.

— Вот «Ленинский путь», только что получили. Тут пишут такое…

ДЕЛО КУЛАЦКИХ ВРЕДИТЕЛЕЙ ИЗ КОЛХОЗА «СУЛИМОВА»

Увидев заголовок, Николай сразу посерьезнел и стал читать:

«21 октября выездная сессия областного суда под председательством Соколова, членов: Олохова и Катугина при участии государственного обвинителя прокурора Надежина в деревне Благовещенка разобрала дело о контрреволюционном саботаже хлебосдачи в колхозе «Сулимова». По этому делу к уголовной ответственности были привлечены: Звигинцев Иван Сергеевич, кулак, из граждан села Благовещенка, бывший секретарь правления колхоза…»

— Из правления колхоза — во как! — Николай строго оглядел товарищей и продолжал:

«Букреев Василий Семенович, кулак, работал конюхом. Букреев Тимофей Михайлович, белогвардеец, участвовал в карательных отрядах против коммунистов, по соцположению кулак. Драцев Кузьма Иванович, сын кулака. Вершин Егор Андреевич, ранее осужденный, до вступления в колхоз имел кулацкое хозяйство, Попова Варвара Григорьевна, жена полицейского.

Судебное следствие, объяснения подсудимых, показания свидетелей и государственного обвинителя вскрыли, что в колхозе «Сулимова» налицо кулацкий контрреволюционный саботаж хлебосдачи, что колхоз, несмотря на неполную обеспеченность рабочей и тягловой силой и с/хоз. машинами, имел возможность закончить уборку и хлебосдачу в максимально короткие сроки. Он не только не справился с этими задачами, а, наоборот, сорвал все сроки и на сегодня находится в глубочайшем прорыве, убрана только половина урожая, план хлебосдачи выполнен на 70 %.

Основной причиной явилось то, что пробравшиеся в колхоз кулацкие элементы, а некоторые даже к руководству, вели антисоветскую агитацию, используя все силы, чтобы развалить трудовую дисциплину и даже колхоз.

Боясь выступать открыто против колхоза, эта шестерка кулаков, белогвардейцев и жуликов сговаривала колхозников наедине, в маленьких группах, что торопиться с уборкой и хлебосдачей не надо, а то Советская власть заберет весь хлеб. Издевались над ударниками, поощряли тех, кто лодырничал.

Подсудимый Вершин, будучи бригадиром, этот чужак, направлял все усилия еще весной, чтобы разворовать семена, хуже посеять, систематически пьянствовал, будучи бригадиром, сам говорил колхозникам, что работать ни к чему, честным колхозникам не записывал трудодни, поощрял лодырей.

Будучи снят с должности бригадира, работая рядовым колхозником, открыто выступал против колхозной дисциплины, старался ввести кулацкую уравниловку в снабжении колхозников и при невыполнении норм колхозниками агитировал их: «мало дают хлеба, не работайте».

Подсудимый Звигинцев скрылся от раскулачивания и пролез на работу секретарем правления, он был разоблачен и выгнан.

Весной был поставлен на работу в кузницу, вредительски ремонтировал машины.

В уборочной работе на лошадях, на косьбе, сам не выполнял норм и агитировал отсталую часть колхозников, что нормы невыполнимы, хлеб сдавать государству не надо, план нам дан велик, если выполним, останемся без хлеба.

В то время, когда колхоз при уборке всего урожая, рассчитавшись с государством, получает больше 5 кг на трудодень.

Подсудимый Букреев Тимофей — кулак, ярый противник колхозного строительства, пробрался конюхом и за его время работы уничтожено было вредительски 3 лошади.

С целью срыва уборки и хлебосдачи сговаривал колхозников, что сначала нужно хлеб дать колхозникам полностью, а потом государству. Занимаясь систематически антиколхозной и антисоветской агитацией, Букреев, одновременно работая конюхом, довел лошадей до полного истощения и говорил, что на этих лошадях хлеб государству не вывезти. Имея 2 коров, ни одну на работу в колхоз не давал и говорил колхозникам, чтобы не выводили и они. С целью уничтожения хлеба он косил для лошадей зеленый овес понемногу на каждом загоне и создавал условия для кражи овса. Будучи бригадиром, с целью издевательства над колхозниками заставлял лучших ударников танцевать, суля им семечек.

Подсудимый Букреев Василий, работая конюхом, довел лошадей до такой степени, что последние не стали ходить. Несмотря на то, что для лошадей отпускался овес, но он его им не давал. 10 октября был направлен бригадиром для сдачи хлеба на элеватор, и с целью задержки его уехал только на второй день. Чтобы оттянуть сдачу хлеба, он попрятал от колхозников постромки, хомуты и не во что было запрячь.

Подсудимый Драчев Кузьма Иванович систематически не выполнял нормы выработки, делал прогулы, агитировал колхозников давайте бросим работу, мы не железные работать день и ночь. Зачем, мол, нам торопиться с уборочной и хлебосдачей, пусть лучше хлеб завалит снегом, но государству не достанется. Будучи 8 октября послан на паре лошадей с зерном на элеватор, от поездки отказался, сутки не работал сам и стояли лошади. 30 сентября был направлен старшим обоза, и не хватило 4 центнеров зерна. Чтобы скрыть свое преступление в хищении хлеба, он перепутал квитанции и подводы и установить, у кого не хватило, не было возможности.

Попова, жена полицейского, укрылась под маркой колхозницы, грозила колхозницам, что вам в колхозе добра не будет, что, хотя и нынче хлеб уродился, возьмут его весь и останетесь голодными. План выполнять не надо, а то останемся без хлеба и будем есть траву. Попова на работу не выходила, а лучших колхозников обзывала лодырями и лентяями. Она воспевала, что кулаки хорошие люди, и сложила даже кулацкую песню: «Кто работал, кто потел, тот на север улетел». Этой агитации поддалась часть отсталых колхозниц и не стали выходить на работу.

Насколько была сильна агитация и саботаж этой кулацкой шестерки, показало то, что с момента ареста этой контрреволюционной группы честные колхозники: бедняки и средняки, когда поняли, что шестерка кулацкая, сразу же организовали 100 % выход на работу и мобилизовали все силы для того, чтобы немедленно выполнить план хлебосдачи.

Если за три месяца колхоз выполнил план хлебосдачи на 35 %, то с момента ареста контрреволюционной шайки план выполнения зернопоставок поднялся до 70 %.

Суд, считая предъявленные обвинения подсудимым доказанными, вынес приговор:

Букрееву Василию Семеновичу применить меру социальной защиты — лишение свободы сроком на 5 лет.

Попову Варвару Григорьевну — к лишению свободы сроком на 8 лет.

Вершина Егора Андреевича и Драчева Кузьму Ивановича — к 10 годам лишения свободы каждого.

Звигинцева Ивана Сергеевича и Букреева Тимофея Михайловича, как организаторов контрреволюционного саботажа и непримиримых врагов Советской власти, подвергнуть высшей мере наказания социальной защиты — расстрелу с конфискацией всего имущества.

Меру пресечения до вступления приговора в законную силу в отношении всех осужденных оставить содержание под стражей.

Приговор окончательный, может быть обжалован в 72 часа с момента вручения копии осужденным в Верховный Суд РСФСР».

Парни молчали. Кто-то негромко заметил: «Ну, у нас до этого пока не дошло…»

— Не дошло?! — размахивая газетой, возмутился Николай. — А тракторы почему не заводятся? Вода в баках с горючкой откуда берется? Болты в картере? Песок в цилиндрах? Это что, трактористы сами себе беду подстраивают?

Ребята молчали.

Николай, выпрямился и продолжал твердо:

— Тут дело не только в наших вредителях. Мировой капитализм поднял на нас, первую Советскую республику рабочих и крестьян, свою руку.

И мы должны сейчас, в такой момент решительных схваток с классовым врагом, не только выводить на чистую воду вредителей, всех классово чуждых элементов, но и горячо поддерживать международный пролетариат в его борьбе. Поддерживать духом и материально узников капитала и всех, кто борется за права рабочего люда.

…Ворошу скупые документы тех сложных и трудных лет.

Листаю страницы подшивки районной шумихинской газеты. И не удивляюсь, а еще раз укрепляюсь в мысли, как масштабно мыслили и поступали эти, казалось бы, малограмотные люди, как остро чувствовали они врага и отзывались на его происки (независимо от того, где это было, в Испании или Франции, Германии или Америке), причем не на словах, а на деле демонстрируя пролетарскую солидарность.

«НАШ ОТВЕТ ВРЕДИТЕЛЯМ И КРОВОЖАДНОМУ ПУАНКАРЕ

Сотрудники районного отделения «Сельхозснабжения» в количестве 11 человек на своем собрании постановили:

— В ответ на вредительские действия подписаться на дирижаблестроение.

Тут же на собрании была произведена подписка на 82 рубля.

— Вызываем последовать нашему примеру все межрайонные организации, находящиеся в Шумихинском районе!

Романов».

«Ленинский путь», газета Шумихинского райкома ВКП(б), РИКа, Райколхозсоюза, 19. XII-30 г.

«ПАРИЖ, 10 (ТАСС). По сообщению из Мадрида, расстреляны два революционера, смертные приговоры которым были утверждены правительством.

Виднейшие французские писатели Анри Барбюс и Ромен Роллан отправили от имени международного комитета борьбы с фашизмом и войной главе испанского правительства Лерусу протест против казни двух революционеров».

«Ленинский путь», 13 ноября 1934 г. № 59 (92).

ИТОГИ ПРАЗДНИКА 8 МАРТА

«Колхозницы из колхоза «Верный путь» 7 марта на торжественном заседании, посвященном Международному женскому дню 8 Марта, узнав о том, в каких условиях сейчас в капиталистических странах находится рабочий класс и трудящееся крестьянство и как у нас наше пролетарское государство заботится о рабочем классе и колхозниках, узнали и о том, что оно оказывает новую помощь всем колхозникам Советского Союза, снимает недоимки по зернопоставкам, невыполненные в 1933 году, и рассрочивает взыскания зерновых ссуд на 3 года.

Они еще больше стали уверены, что партия и Советская власть прилагают все усилия, чтобы сделать колхозника зажиточным, они тут же после заседания решили в день 8 Марта провести массовый субботник по сбору золы, огородных семян и по резке дров для дет. учреждений и школы. На второй день организованно вышли на субботник, собрали 7 центнеров золы, 500 граммов огородных семян (капусты, моркови и т. д.) и, кроме этого, в пользу австрийских рабочих по подписному листу собрали 5 рублей деньгами. А. Г.».

«Ленинский путь», 14 марта 1934 года, № 9 (45).

До глубокой ночи засиживался молодой директор совхоза Степан Дерябин у себя в маленьком кабинете. Он понимал: надо жить масштабно — впереди, как это виделось им в ту пору, мировая революция. Капиталисты наступают на права рабочего класса, сажают в тюрьмы революционеров, увольняют с работы, грозят войной.

Надо помочь международному пролетариату хотя бы морально. Они не знали тогда, как это сделать, но жили мыслью — надо.

Такое было яростное время, когда директор далекого сибирского совхоза Степан Дерябин, его помощники и соратники считали себя лично ответственными за мировую революцию.

ЗАБОТА НОМЕР ОДИН

Отзовут Степана Дерябина на другую работу, сядет на его место новый директор, вначале Писарев, потом Селиверстов, Кичигин. Забот от этого не убавится, и будут они говорить с потемневших страниц приказов шершавым, часто канцелярским языком. В них можно сейчас прочесть все — и горечь, и сердитость… и надежду. Но главная суть только одна — только боль за человека, забота о его благополучии. И даже самые строгие из них создавались с этой единственной целью— облегчить трудности, поднять моральный дух людей, помочь им в трудную годину испытаний.

Снова листаю страницы этих документов, где меж полустертых клеток ученических тетрадей мелькают фамилии, граммы хлеба, непонятные слова и фразы «ударный обед» и «арматурный список», слышатся непривычные для нас слова того жесткого времени.

«Приказ № 183… от 14/IX-33 г.

В связи с наступившими холодами и отсутствием у значительного количества трактористов и комбайнеров ботинок и фуфаек для ночных работ приказываю моему заместителю т. Разноглядову

1. Распределить имеющиеся на складах хозчасти и ОРСа ботинки — 186 пар, фуфаек—100 по отделениям…

2. Тов. Разноглядову и всем управляющим в течение двухдневного срока изъять все плащи; выданные ответственным и другим работникам зерносовхоза. Одновременно провести мобилизацию плащей, имеющихся у работников своих, с расчетом возвращения последним из вновь поступающей партии плащей…

3. Приказываю управляющим отделениями выдачу фуфаек, ботинок и рукавиц трактористам и комбайнерам производить по арматурному списку в кредит с оплатой в 2 месяца.

Срок реализации настоящего приказа—2-х дневный.

Писарев.

Верно: Каткова».

И еще одна особенность этих приказов. Все они в большей или меньшей степени были направлены в первую очередь на защиту интересов рядовых тружеников совхоза, на поощрение хлеборобов, особо отличившихся в труде.

«Распоряжение… от 6/Х-33 г.

Объявить строгий выговор с предупреждением и с занесением в послужной список заведующему столовой тов. Чащухину за невыполнение моего распоряжения о приготовлении ночных обедов для грузчиков, работающих на погрузке зерна центрального склада ненормированное время и невыдачу им хлеба по 200 гр. сверх установленного пайка, приказываю:

Для грузчиков зерна центрального склада столовой № 1 изготовлять во всякое время дня и ночи ударную горячую пищу и выдавать дополнительно по 200 гр. хлеба.

Писарев. Верно: Калинина».

Ударные обеды, что это такое?

Спрашиваю об этом Степана Андреевича Дерягина, старожилов.

Вспоминает Гомзяков Федор Иванович:

— Да, были ударные обеды и ударные столы. В столовой ставили, обычно в красном углу, обыкновенный стол. Летом на нем красовались в стеклянных банках полевые цветы. Обычно садились и ели в один ряд вместе, как за простые, так и за ударные столы. И официантка не выделяла ни тех, ни других — разносила всем по порядку, как удобнее.

Его дополняет Дерябин Степан Андреевич:

— Разница, конечно, была большая. И в первую очередь в количестве выделяемых продуктов. Вот у меня сохранилось распоряжение о нормах закладки в котел на дневное содержание.

Степан Андреевич передает выписку из приказа № 126 от 27/VII-33 года.

— И здесь, — продолжал Степан Андреевич, — не было никакой дискриминации. Здесь, я бы так выразился, уже заложено первоначальное зерно будущего принципа, который войдет в Конституцию: «От каждого по способностям — каждому по труду».

Чинеев Григорий Фролович:

— А еще у нас говорили так: «Кто плохо работает, тот так и ест». И вот эти ударные обеды поднимали тех, кто трудился добросовестно, и стыдили лодырей и разгильдяев.

Абакумов Иван Григорьевич:

— Получить место за ударным столом мог каждый, кто добросовестно выполнял норму в течение декады. И пока ее выполняет, его кормят ударными обедами.

Помню, как я первый раз садился за такой стол: и стеснительно было (не пошел я сам, управляющий силой усадил), и гордо. Так я тогда, в первый раз, оробел, что не только ударный, а и половину общего-то, наверное, не съел. А потом ничего, пообвык, только подавай… Такая еще тут штуковина: сесть-то сел, а попробуй-ка не сделай норму, при всем народе-то как покажут тебе место за общим столом! Вот позор, которого больше всего боялся. Да и только ли я? Благо, что такое, я вот не помню, не случалось.

Гомзяков Федор Иванович:

— Это было как в большой одной семье, когда с рождения известно всегда, где сидит отец, где сидят старшие сыновья… И не только управляющий там или бригадир следил за соблюдением этого правила, а все.

Прав Федор Иванович. Передо мной заметка из газеты политотдела Шумихинской ВТС Челябинской области «На стальном коне» от 29 декабря 1934 года, № 64 (100).

«Почему в столовой нет ударных столов?

Таких ударников, как в магнетном и регулярном цехе, у нас в МТС имеется 24 человека, которые действительно борются за выполнение производственной программы, не считаются со временем, выполняют дневные задания, за это им местный комитет и дирекция МТС организовали ударные обеды, но почему-то зав. столовой изволил накормить ударников лучшими обедами только один раз, и теперь снова продолжают давать одинаковые обеды ударнику вместе с лодырем.

Мы спрашиваем: «До каких пор это безобразие в столовой будет продолжаться?!»

Рабкор»

На местах подобное же положение расценивалось не иначе, как чрезвычайное происшествие, и дирекция совхоза вместе с политотделом тут же, немедленно принимали самые решительные и подчас жесткие меры для восстановления справедливости и порядка, поддерживаемого всегда всем коллективом.

«Приказ № 229… от 11/Х-ЗЗ г.

Несмотря на неоднократные приказы по общественному питанию, положение на этом участке остается явно неудовлетворительным.

Во-первых, до сих пор не налажено улучшенное питание ударников. Со стороны управляющих отделениями и бригадиров не дается ежедневных заявок на приготовление ударных обедов. Нередки случаи, когда ударники, задержавшиеся на работах, остаются не только без ударных, но и вообще без обедов, и, наоборот, рвачи и лодыри, уходящие с работы раньше, получают лучшие обеды…

Во-вторых, по всем, без исключения, отделениям продукты питания (обеды и хлеб), а в отдельных случаях и промтовары из ларьков берутся в кредит…

В-третьих, имеется ряд случаев отпуска хлеба без соблюдения установленных норм. На Ворошиловском отделении допризывникам хлеб выдавался по 1500 гр.

В результате этих искажений общественное питание, особенно ударников, за последнее время ухудшилось.

Приказываю:

1. Бухгалтера Ворошиловского отделения т. Поваженец за срыв и сознательное запутывание расчетов… привлечь к уголовной ответственности.

2. За срыв дифференцированного снабжения ударников, за допущение бесконтрольного отпуска продуктов общественного питания… привлечь к уголовной ответственности зав. столовой (фамилия неразборчива).

3. Для усиления общественного питания за счет мяса и жира гл. бухгалтеру т. Огурцову не позднее 15/Х выделить и перевести аванс в сумме 5000 рублей.

Зам. директора Мурашев,

начальник политотдела Булыгин,

секретарь Калинина».

Настала весна 1934 года. А хлеба недоставало уже не только для ударных, но и обыкновенных, общих обедов. И снова во весь рост встал вопрос об экономии каждого килограмма хлеба, жесткой борьбе с расхитителями и прихлебателями.

«Приказ № 56 от 20/IV-34 г.

§ 2

…Имея в наличии чрезвычайно напряженное положение с хлебом и имея в наличии чрезвычайно раздутые по всем без исключения хоз. единицам штатов и разных прихлебателей, напрасно пожирающих совхозный хлеб, и в целях действительно настоящей большевистской борьбы за экономию каждого получаемого колхозного килограмма хлеба и правильного бесперебойного снабжения рабочих, служащих совхоза, приказываю:

1. Управляющим отделений, руководителям хозяйственных единиц, а также всем общественным организациям в трехдневный срок, но не позднее 24 апреля, представить мне за подписью треугольника список необходимого контингента по форме: фамилия, имя, отчество, занимаемая должность, количество иждивенцев с тем, чтобы до 30/IV я имел возможность установить для каждой хозрасчетной единицы и общественной организации месячного фонда хлеба и приступить к своевременной выдаче карточек…

Директор Селиверстов».

«Телефонограмма от 24/Х-34 г.

Всем управляющим отделениями

немедленно выполнить мой приказ от 20/Х — № 154 по загребению потерь колосьев за счет прибывших колхозников и за счет своего наличия тягла. Об исполнении доложить мне.

Директор Петухов».

А перед самым Новым годом в совхозе «были съедены» все лимиты на хлеб. Руководство совхоза обращается за помощью в челябинский Зернотрест.

Ответа скорого не ждали, и за неделю до новогоднего празднования новый директор совхоза Кичигин лично выехал в Челябинск.

И в самый канун Нового года оттуда вместе с новогодними поздравлениями в совхоз пришло распоряжение. На другой день, в первый день нового года Кичигин издал приказ.

«Приказ № 1.

по зерносовхозу «Большевик» от 1/I-35 г.

На основании телеграфного распоряжения треста

приказываю:

рабочих зерносовхоза кормить в кредит по составленным для этого спискам.

Директор Кичигин,

секретарь Каткова».

В первые два года, когда «Большевик» только-только становился на ноги, совхозу оказывал помощь город. Однако уже тогда здесь очень трезво и строго оценивали эти услуги. В хозяйстве понимали, что подняться, сделать стабильными урожаи они смогут только сами, только рассчитывая на свои собственные силы. Иждивенческим настроениям был сразу же объявлен бой.

«Приказ № 16 от 6/II-33 г.

§ 5

…Оказанная помощь со стороны областных, центральных организаций совхозу создала у некоторых работников такое настроение: «нас выручат, нам дадут». Отмечаю всю вредность таких иждивенческих и оппортунистических настроений…

§ 7

Для укрепления совхоза, для оказания помощи нам в деле подготовки и проведения большевистского сева к нам прибывают, будут прибывать квалифицированные рабочие непосредственно с заводов, фабрик и специалисты из школ. Требую от всех администраторов-хозяйственников, всех общественных организаций, рабочего коллектива совхоза внимательного, товарищеского отношения к прибывшим товарищам, создания им всех условий для работы. Товарищу Евсееву особо обратить внимание на удовлетворение коммунальными услугами.

Товарищи, прибывшие к нам в совхоз, должны перенести в наши рабочие ряды свои знания и революционный энтузиазм фабрик и заводов для мобилизации всех рабочих совхоза на выполнение задач, поставленных партией и правительством.

Врио / Леоничев».

«СВОЮ БЕЗЗАВЕТНУЮ РЕШИМОСТЬ…»

Есть много громких и красивых слов, за которыми стоит одно простое и каждодневное деяние — труд. Да, он был героическим. Упорный, тяжелый. Но не ради того, чтобы быть просто сытым. Труд как утверждение своей власти над землей, над старыми предрассудками и пережитками. Нет, не для себя они трудились в то прекрасное и яростное время. Они сжимали себя в трудовой дисциплине и ясно верили, что этим помогают не только себе, но и всему мировому пролетариату планеты. И это придавало им силы и решимость. Это был и смысл их жизни, и главный принцип борьбы за хлеб, за свое самоутверждение.

Именно об этом и говорят приказы тех дней.

«Приказ № 84 от 30/IV-35 г.

§ 1

Завтра — день 1 Мая. Трудящиеся нашего Союза под руководством Коммунистической партии демонстрируют свою солидарность с международным пролетариатом, свою беззаветную решимость борьбы за мир пролетарской революции…

Завтра посев начать не позже 4-х утра, закончить не ранее 9 часов вечера.

В 9 часов вечера собрать производственное совещание, на котором подвести итоги и выдвинуть лиц для премирования.

Дирекция и политотдел надеются, что рабочие массы совхоза, руководители отделений и бригад не на словах, а на деле покажут свою солидарность с международным пролетариатом в день 1 Мая.

Да здравствует 1 Мая — международный праздник трудящихся!

Пламенный пролетарский привет участникам социалистических полей!

Директор Черняев

Начальник политотдела Француз».

За свой героический труд они не получали в качестве премии именные золотые часы, им не продавали без очереди легковых машин, не предоставляли бесплатную путевку на озеро Рица. Все это будет позднее. Они гордились великим почетом сидеть в обед за ударным столом и сознавать бесспорную полезность своего труда.

И с не меньшей гордостью по революционным и семейным праздникам они облачались в свои синие и красные сатиновые рубахи, врученные им всенародно за самоотверженную работу.

«Приказ от 20 мая 1934 г.

§ 2

За систематическое перевыполнение установленных норм выработки как на пахоте, бороновании и севе с выдерживанием вполне удовлетворительного качества, а также экономию горючего трактористов бригады № 13 тов. Агеева Ив., Фартычина Мих. и Дряхлова Як. премирую каждого по одной сатиновой рубахе.

Обязываю управляющего отделением тов. Косоротова выдать каждому в присутствии всех рабочих полевых бригад. Кроме этого, предлагаю указанным выше товарищам выдавать ежедневно по одному кг хлеба при условии выполнения ими нормы.

Директор Селиверстов».

Или пусть, дешевенький, но новый костюм да пару кирзовых сапог, приобретенных не в лавке, а полученных как заслуженную награду, как принародное признание твоего хлеборобского достоинства.

«Приказ № 69 от 10/IV-33 г.

За героическую работу тракториста Центрального отделения т. Саламатова, который 50 часов за рулем, не отходя от трактора, а также тов. Саламатов выполняет норму,

приказываю:

выделить премию промтоварами: пиджак и пару сапог.

Директор Дерябин,

секретарь Микуров».

«Приказ № 172 от 11/IX-33 г.

Бригадиру 3-й бригады Петровского отделения тов. Волкову за умелое руководство уборкой бригады, активную борьбу за максимальную уборку комбайнами, выразившуюся примерным показом, как надо работать на комбайне, то есть 10/IX, взяв на себя непосредственное руководство комбайном № 9 и за 16 часов непосредственного руководства убрал комбайном 18 га одинаково засоренной пшеницы— объявляю благодарность и ПРЕМИРОВАТЬ ЕГО НЕМЕДЛЕННО лучшим костюмом (брюки, пиджак) и двумя парами белья из запаса совхоза и ОРСа.

Приказываю ОРСу выдать костюм по его возрасту в счет з/с.

Настоящий приказ сегодня же обсудить на всех собраниях.

Писарев, верно: Каткова».

И даже не эти костюм и сатиновая рубаха, не денежная премия, полученная из рук парторга, а слова приказа: «Отмечаю исключительный героизм к работе» — будили те внутренние силы, которые поднимают человека на подвиг и возвышают над самим собой.

«Распоряжение

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от

22/VII-33 г.

§ 1

Отмечаю исключительный героизм к работе, проявленный трактористом 2-й бригады Петровского отделения Алексеевым Михаилом Васильевичем. Несмотря на сильное ранение руки, сделанное в ночное время бороной, выполняя суточную норму, объявляю благодарность и предлагаю премировать в 50 рублей.

Зам. директора Суетин,

секретарь Микуров».

Людей, имеющих заслуги перед Советской властью, перед народом, всегда, даже в самое трудное время, особенно высоко ценили, отмечали их заслуги.

«Приказ № 166… от 7/IX-33 г.

Заведующую детскими учреждениями з — с Микурову 3. В., как заслужившую во время гражданской войны имя «красного партизана» с 1 сентября снабжать по списку № 1 и пересмотра в дальнейшем не допускать.

Писарев, Каткова».

«Распоряжение

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от

28/Х-33 г.

В связи с проведением 15-летия Ленинского комсомола премировать лучших ударников-комсомольцев, выполняющих и перевыполняющих нормы выработки. В связи с этим выделить сумму 2000 рублей.

Зам. директора Муравьев,

секретарь Калинина».

И вот, казалось бы, при той скудости средств и возможностей люди, которым было поручено, доверено отмечать этот «исключительный героизм к работе», проявили столько сердечной изобретательности, что можно и сейчас по-доброму позавидовать им. А может, и поучиться. Почему бы и нет?

«… § 10

Трактористу Даутову, работающему в зерносовхозе 3 года (то есть с основания. — С. П.), как заслужившему по своему стажу и в связи доброго отношения к работе, предлагаю к 20/VIII дать ему совершенно отдельную квартиру на центральной усадьбе. Ответственность за представление таковой возложить на тов. Евсеева. Предлагаю ОРСу выдать за счет з/с Даутову пальто, две пары белья, пиджак, брюки и ботинки.

Директор Писарев,

секретарь Каткова».

И настал тот первый долгожданный день. Они приблизили его сами своим трудовым героизмом, «добрым отношением к работе». Этот день — вторник, 20 августа 1935 года.

27 августа 1935 года из «Большевика» в областной центр была передана вот эта телефонограмма:

Обком ВКП(б) [9] — тов. РЫНДИНУ.

Редакции газеты «Челябинский рабочий»

20 августа совхоз «Большевик» впервые за время своего существования досрочно выполнил годовой план хлебосдачи, сдав государству 75000 пудов высококачественного хлеба. Кроме того, вывезено в счет сменной и продовольственной ссуды за прошлые годы 14000 пудов.

Переключили все силы на быстрейшее завершение уборки.

Директор совхоза Черняев,

начальник политотдела Француз,

27 августа 1935 года.

Конечно, 75, пусть даже 100 тысяч пудов по нынешним масштабам совхоза (сейчас совхоз сдает до полутора миллионов пудов зерна) невесть какое завоевание, но для них в тот год это была победа. Победа (пусть пока временная) над землей, над погодой, над косностью и упрямством маловеров. Да и над собой в конечном счете. И уже обрела плоть надежда: значит, они могут выбиться в люди даже с ненадежной заморской техникой и на лошаденках, работая впроголодь, борясь одновременно с суховеями, тифом и «классово чуждыми элементами».

Великая это сила — надежда…

Ее признавали даже наши враги за океаном. Вот что, например, заявил в 1932 году «провидец» Джон Гибсон Джарви, председатель правления банка «Юнайтед Доминионз» (Великобритания):

«Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик, я определенный капиталист и индивидуалист… Россия движется вперед в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 млн. нашего народа ищут в отчаянии работы. Не пытайтесь недооценивать русских планов и не делайте ошибки, надеясь, что Советское правительство может провалиться… Сегодняшняя Россия — страна с душой и идеалом. Россия — страна изумительной актуальности… Быть может, самое важное в том, что вся молодежь и рабочие в России имеют одну вещь, которой, к сожалению, недостает сегодня в капиталистических странах, а именно — надежду».

НИКОЛАЙ ЕГОРОВИЧ

Передо мной фотография, которой уже около 50 лет. Человеку, изображенному на ней, сейчас было бы уже за шестьдесят.

Вот он сидит перед объективом фотоаппарата в пестренькой косоворотке, может быть, той самой сатиновой, которую получил за ударную работу на своем «Катерпиллере» в осеннюю страду 1933 года. Большие руки спокойно лежат на коленях. Но вглядитесь — такое впечатление, что перебирает пальцами. Он весь подался вперед. Он не позирует. Его сейчас занимает только один вопрос: что это за штуковина — фотоаппарат и как она рисует человека?

Потому и подался всем корпусом вперед. Ни о какой птичке, которая вот сейчас вылетит оттуда, и мысли нет. Только об одном: как это устроено. Брови его сдвинуты в остром напряжении, широкий лоб перерезала глубокая складка. И там уже решается эта проблема: как устроено. Он, кажется, уже догадался. Догадка эта рядом. Такое впечатление, что он сейчас встанет, улыбнется и скажет: «Дай-ка эту штуковину сюда. Сейчас она и у меня заработает!»

Он и «Катерпиллером» овладел самоуком. В 17 лет его уже никто из взрослых не кликал Колькой, а всегда уважительно величали: «Николай Егорович». В 17 лет он уже наравне с мужчинами обедал за ударным столом. И его отец, Егор Костромитин из соседнего колхоза «Память Ильича», не раз приходил в столовую, чтобы хоть тайком погордиться сыном, а потом рассказать об этом матери.

В тот трагический сентябрьский день, как и всю уборку, Николай Егорович работал в 3-й бригаде Горшковского отделения. Работалось особенно хорошо. К концу дня он уже выполнил свою норму и не чувствовал, как ему казалось поначалу, никакой усталости.

Усталость приходила тогда, когда хоть на минутку расслаблялся. Усталость валила с ног в борозду, и он засыпал на стерне, уже сонным, механически дожевывая кусок хлеба.

За последнюю неделю, если подсчитать, он спал всего не больше 30 часов. Это по четыре часа в сутки! Чтобы не терять времени на разъезды, спал, едва успев сбросить на землю свою телогрейку, тут же рядом со своим трактором, под шум его мотора.

Ни его, ни Даутова, ни Волкова, ни «т. Саламатова, который 50 часов за рулем не отходя от трактора…» никто не подгонял к такой работе и самоотверженности. Но все они, крестьянские дети, прекрасно понимали, что любая задержка уборки даже не на день-два, а на несколько часов обернется по совхозу не одним десятком пудов потерянного хлеба. А хлеб и без того выдался беден.

Над степью медленно опускались сумерки, но он продолжал косить пшеницу, пока не услышал перебои в моторе. Так и оказалось, как предполагал, — кончалась горючка. Прикинул: до заправочной еще дотянуть можно. И не раздумывая долго, развернулся в Горшково.

По мостику через ручей и ясным днем ездить было небезопасно. А тут уже наступила темнота. Но он поехал, так как был уверен, что переползет этот скрипучий, построенный еще для конских повозок мостик даже с закрытыми глазами. Что он, кстати, даже однажды на спор и сделал:

Но откуда ему было знать в тот темный вечер, что часть моста была кем-то разобрана или просто обвалилась.

Когда трактор стал медленно заваливаться, он включил заднюю скорость. Мост вздрогнул, и трактор с грохотом бревен и камня обрушился в холодную и темную воду ручья. При падении он перевернулся и ухнул в глубину вверх гусеницами…

Так в совхозе «Большевик» появился первый приказ о трагической гибели ударника полей при исполнении своего долга.

«Приказ № 166

по молодежному зерносовхозу «Большевик» от

7/IX-33 г.

4 сентября тракторист-ударник 3-й бригады Горшковского отделения Костромитин Н. Е. погиб, находясь на работе, выполняя задание партии и правительства по проведению уборочных работ.

Приказываю:

1. Наименовать бригаду № 3 именем Костромитина.

2. Возбудить ходатайство перед соответствующими органами о переименовании Горшковского отделения в отделение имени Костромитина.

3. Похоронить товарища Костромитина на центральной усадьбе Горшковского отделения и все расходы, связанные с похоронами, принять за счет зерносовхоза.

4. Выдать единовременное пособие отцу т. Костромитина, колхознику «Памяти Ильича», 500 рублей.

Директор Писарев,

секретарь Каткова».

Все помнят и хранят эти старые книги в коленкоровых и просто картонных переплетах. Но все ли сохранили в памяти люди о том яростном и прекрасном мире? Может, так уж человек устроен: он всегда хорошо помнит, что было доброго в его жизни, и забывает свои несчастья, свое минувшее горе. Может, это и хорошо для одного человека. Однако память людская не должна забывать имена тех далеких и близких, но одинаково дорогих, которым сегодняшним днем обязаны живущие ныне. Наверное, память должна быть коллективной — то, что не сумеет сберечь один, вспомнят другие.

А вот так случилось, что не уберегли. С болью думаю сейчас об этом, еще раз перечитывая документ, который должен быть дорог многим в «Большевике». Это приказ № 166 от 7 сентября 1933 года о трагической гибели тракториста-ударника Коли Костромитина, приказ, в котором говорилось о переименовании Горшковского отделения (сейчас это Свердловский совхоз) в отделение имени Костромитина. Так сложились обстоятельства, что мне не удалось побывать в Свердловском совхозе, телефонный же разговор с конторой был весьма неутешителен. Говорил со мною тогда главный агроном совхоза Михаил Егорович Мальцев. Он передал, что ровно год назад Горшковское отделение, наконец, переименовано… в Родниковское. О Николае же Костромитине лично он не слышал, но непременно попытается разыскать о нем все, что еще можно собрать.

Так вот получилось: забыли своего славного земляка, но очень хочется надеяться, что в Свердловском совхозе найдутся те юные следопыты, которые так много у нас делают для истории. Видимо, комсомольский комитет совхоза будет считать для себя высокой честью обязанность разыскать могилу героя, поставить ему памятник, и приказ от 7 сентября 1933 года, пусть с опозданием, но будет выполнен.

ОБЫКНОВЕННОЕ УТРО

А жизнь продолжалась. Какие бы встряски, невзгоды ни случались, все шло своим чередом. Вот и в доме тракториста Ивана Григорьевича Абакумова это было вроде бы обычное утро.

Когда все умылись, а ребятишки утерли носы и причесались, отец притушил цигарку и, важно поправив рубаху, негромко скомандовал: «За стол!» Но никто не садился, пока не сядет он сам. Ждали, переминались с ноги на ногу. Отец пробирался вдоль лавки, усаживался в красный угол, где раньше обычно висели образа. Стучал ложкой по столешнице: «Рассаживайтесь».

Как всегда, ребятишки в ожидании этой команды смотрели на отца. И тут заметили в нем нечто необычное. Был простой рабочий день, а их отец вырядился в свою любимую сатиновую рубаху с голубым отливом, которую он получил за ударную работу. Надевал он ее очень редко, только по большим праздникам. И тут на тебе — нарядился! К чему бы это, недоумевали они.

По лавкам рассаживались, как было заведено уже давно, по старшинству. Первым садился рядом с отцом старший Виктор, с другой стороны придвигался Василий. Рядом с Виктором, смирная как мышка, устраивалась Тоня. К Василию, как всегда не торопясь, пролазил молчун Юра.

Мать не садилась. Ей не до этого: подавать на стол и убирать со стола — ее забота. Но и ей место было тоже оставлено. И вот сидят за столом «четыре мужика и одна баба». Сидят, руки под столом. Ждут команды. Пять человек, десять глаз и все голубенькие. Поглядишь, будто ленок зацвел над зеленой домотканой скатертью.

Мать между тем поставила посреди стола глиняную плошку со щами. Над плошкой белый пар, а ноздри щекотало нестерпимым запахом томленого в русской печи мяса, картошки, моркови, капусты и еще чего-то вкусного. Витька не выдержал, поднял ложку и потянулся к плошке. Отец сурово глянул на него, рука у Витьки застыла на месте. Ложка брякнулась, он уронил виновато глаза и спрятал под стол руки.

Иван Григорьевич выждал для строгости еще минуту, потом потянулся к плошке, зачерпнул дымящиеся щи, поднес ложку ко рту и дал указ: «Хлебайте!»

И забрякали деревянные ложки. Мать едва успевала добавлять — пять ртов как-никак! Ели молча, деловито. Ребятишки иногда забывались, торопились, и тут отец строго поднимал ложку. А ложка у него была железная, у всех остальных деревянные, семеновские.

Вначале хлебали просто щи. Куски мяса, если попадали в ложку, оставляли во щах — команды не было таскать мясо. Вот только у Васи как-то случайно оказался кусочек. Отец приподнялся и через стол легонько стукнул его ложкой по лбу. Витька прыснул со смеху и смолк. Вася занюнил: «Я его не цеплял, он сам забрался в ложку». Отец поднял свое орудие второй раз. Вася не стал дожидаться, юркнул под стол и уже пробирался меж ног на выход.

Иван Григорьевич выждал, когда застолье успокоится, постучал ложкой о край плошки: «Волочите».

Позавтракали. Встали, не выходя из-за стола, сказали: «Спасибо!» И пошли по своим местам. Не было никакой указки, кому что делать, никаких понуканий.

А все как заведено давно: Юра с Васей убирали со стола посуду, Тоня мыла ее. Витя направился во двор пилить дрова. Но у порога окликнул его отец:

— Пойдешь со мной.

Виктор обрадовался — наверное, отец возьмет его в Шумиху.

Отец повернулся к матери:

— Доставай, мать, новую рубаху и Витюхе…

Ну, конечно же, так! И спросил у отца:

— Па, мы пешком или на лошади в Шумиху-то?

— В какую еще Шумиху? — удивился отец. — Мы, брат, с тобой сегодня на большой праздник снаряжаемся.

Он подошел к сыну. Виктор стоял смущенный посреди комнаты в новой белой рубашке и ждал, что дальше скажет отец.

Иван Григорьевич положил руку на плечо мальчику и продолжал:

— Сегодня, Виктор Иванович, у меня и у тебя праздник первой борозды. Для меня первой в сезон, для тебя первой в жизни. Поведем, брат, первую борозду: я на трактор сяду, а ты — на прицеп.

Виктор растерянно посмотрел на новую рубашку:

— Пап, а ведь замарается… Жалко.

Отец утешил его:

— Мы с тобой рабочую одежу возьмем и там, на месте, переоденемся.

— Так, может, сразу лучше?

— Нельзя на праздник идти как-нибудь. Будет митинг, соберется много народу…

Они вышли из дома рядом, высокий, широкоплечий и чуть сутулый отёц и малорослый, еще не окрепший в настоящей работе сын, и широко зашагали на главную площадь, к памятнику Ленину, где уже гудела толпа.

Мать смотрела вслед мужчинам, и лицо ее было озарено радостью.

Через несколько лет, когда отец перейдет работать на животноводческую ферму, Виктор сядет за рычаги трактора, и его место на прицепе займет Василий.

А потом, когда Виктора призовут в ряды Красной Армии, трактор передадут Василию, а самый младший из Абакумовых — Юрий станет прицепщиком.

Так от отца к сыну, от старшего брата к младшему, от деда к внуку— из поколения в поколение будет передаваться хлеборобская эстафета, а вместе с нею и незатухающая любовь к земле, уважение к благородному крестьянскому труду.

Обыкновенная история. Хлеб тоже привыкает к людям.

СОПРИЧАСТНОСТЬ

Не знаю, чего здесь было больше — удачи ли, терпения, но мне в самом деле посчастливилось разыскать и встретить в Москве человека, который писал и подписывал часть этих приказов именно в первые годы существования «Большевика».

Человек этот — Степан Андреевич Дерябин, тот самый Дерябин, который был первым директором комсомольско-молодежного образцово-показательного совхоза «Большевик» на Урале (До Степана Дерябина руководила хозяйством недолгое время Анастасия Нечаева, она была директором совхоза «Молодежный», того же хозяйства, только до переименования его в «Большевик». Как оказалось потом, Нечаева осталась по счастливой случайности жива и несколько лет проработала в соседнем, Еркеншеликском совхозе.)

В настоящее время Степан Андреевич живет в Москве. Он на пенсии — ему уже за 70 лет. Прожил Дерябин интересную жизнь. В 19 лет он председатель Сельбатрачкома, секретарь комсомольской сельячейки.

Позднее — секретарь Шумихинского райкома комсомола, член оргбюро ЦК ВЛКСМ по Челябинской области. После окончания Всесоюзной академии социалистического земледелия И. С. Дерябин на партийной работе (избирался вторым секретарем Курганского и Вологодского обкомов партии, секретарем ЦК КП(б) Эстонии, секретарем Томского обкома партии). С 1959 года трудился в Министерстве сельского хозяйства СССР и, уже будучи на пенсии, в Министерстве сельского хозяйства РСФСР. И. С. Дерябин избирался депутатом Верховного Совета РСФСР.

Впервые со Степаном Андреевичем мы встретились 10 лет назад. Несмотря на свои 62 года, был он энергичен и крепок. И, что немаловажно, сохранил отличную память.

И вот мы сидим рядом, листаем ветхие страницы приказов, потихоньку ворошим историю одного из легендарных совхозов страны: я по документам, он по таким же документам, а еще по памяти, как живой свидетель и участник тех далеких событий.

— Так много прошло времени… 35 лет как-никак. И интересно, и немного странно мне читать эти приказы. Те, которые когда-то сам издавал и подписывал. И, поймите меня, вдруг показалось, что будто не я это писал. Не я мобилизовал лошадей в распоряжение т. Косарькова, не я выделял в качестве премии трактористу Саламатову пиджак и пару сапог.

У каждого времени, у каждого поколения свои трудности. У нас тогда были такие рогатины на пути, о которых сейчас уже немногие и помнят. Так это непросто — оторвать мужика от его кровного куска земли!

Были среди них и отпетые враги Советской власти, и люди, спекулирующие на каком-то определенном историческом моменте, и просто, так сказать, добровольно заблуждающиеся.

Вот к последней категории и относился крестьянин-сибиряк, письмо которого мне хотелось вам показать.

Вот оно: письмо Ленину крестьянина деревни Красновки Михайловской волости Павлодарского уезда М. Гуторова.

«Письмо вождю нашей социалистической федеративной рассейской республики Ленину.

Товарищ, я в точности хочу знать что такая комуна и что такое ортели или кликтив так что устава мы бедняки просим нам не дают знакомиться. И ораторы или организаторы не приезжают а кулаки ходков росейских говорят нам, что если запишитесь в артели то вас сейчас мобилизуют и отправят на позиции а семейство останется не причем и инвентарь вы не получите. Хотя и получите то работать некому будет на нем. Так я поэтому прошу вас выслать нам устав. Еще клевещут кулаки, что этот хлеб (речь идет о хлебе, собранном по продразверстке. — Ред.), якобы не попадет в Расею. Когда вы мне вышлите все подробно то я буду каждому кулаку и прочим втирать нос. Извиняюсь товарищ Ленин можа моя здесь ошибка так как я самовучка и мала грамотный прошу ошибку простить. Стараюсь за совецкую власть.

М. Гуторов».

Письмо было опубликовано в газете «Советская Сибирь» от 7 октября 1920 года со всеми орфографическими погрешностями.

А вот что ему ответила газета:

«Что побудило крестьянина к написанию этого письма? Как видно из письма и как следовало предполагать, враги трудового люда работают по закоулкам деревни вовсю, запугивают несознательных, ложью и клеветой стараются замарать трудовую власть. Хотели кулаки и враги трудовой власти разными небылицами прибрать к своим рукам Гуторова да не тут-то было: чутье подсказало крестьянину, что кулачье враг и лучше будет, если разобраться в их брехне. И вот теперь Гуторов, получив от Сибземотдела подробный ответ на свои вопросы, знает, что артели и коммуны — это путь к братскому труду на общую пользу…»

И понятно, потребовалось ломать веками сложившуюся собственническую психологию крестьянина, а вот времени на это нам отпускалось немного… Стране нужен был хлеб. Много хлеба. И мы давали его. А сами получали по карточкам 500 граммов — рабочий, 200 — иждивенец. О себе беспокоились меньше всего — мы думали об обеспечении хлебом рабочего класса, о скорейшем построении бесклассового общества и завершении мировой революции. И это было искренне.

Иногда молодые люди говорят нам, что тогда было все проще.

Куда уж проще!

Мы получили технику — американские тракторы «Харпер» («Оливер») и поначалу не знали, с какого конца к ним подступиться. Но скоро освоили все американские премудрости этих машин, хотя нам было по 16–20 лет. Мы прорывались через ночное бездорожье на маломощных АМО, у которых вместо фар стояли карбидные фонари, загибались от повальной эпидемии тифа и недоедания в неурожайные годы. Но наперекор всему выжили, и 27 августа 1935 года «Большевик» мог доложить обкому партии: годовой план хлебосдачи перевыполнен.

Кое-кто упрекает нас в том, что мы были строги, а иногда даже жестоки. Да, мы были строги. Против нас действовал враг, классовый враг, и не бумажный, а из крови и плоти.

Конечно, может, в чем-то мы были слишком строги… Вот я прочитал свой приказ о выселении из совхоза в 24 часа заведующей личным столом Корсунской за нарушение распорядка дня в конторе. И жалко мне ее стало — ведь совсем еще, помню, девчушка была. Как подумаю о ней, вина сжимает сердце… Если б можно было вернуться в те годы! И все-таки подобных приказов было немного. Больше было других приказов, поднимающих труд и честь ударников.

Ударнику давали денежную премию, строили персональный шалаш на полевом стане, кормили ударными обедами, награждали сатиновой рубахой. Потому что он заслужил этого. И больше этого. Но мы были не так богаты, чтоб воздать ему сторицей.

Я и сейчас не забыл этих железных парней: Ваню Саламатова, который 50 часов без перерыва отработал на своем «Катерпиллере» (это двое с половиной суток в сплошном грохоте и пыли!), Алексея Михайлова, не покинувшего кабину, несмотря на ранение, трагически погибшего комсомольца Колю Костромитина…

Возможно, многое из нашей той жизни может показаться странным или даже забавным. В приказах вы встречали и такие слова, как «арматурный список», «список № 1», «спецпрозодежда», «ударный обед». Любопытные для современного человека слова. А для меня это была острая забота. Выбить и выдать трактористам прозодежду: летом плащ и сапоги, а зимой «дежурный тулуп» (один на двоих). И выдать не просто так, а строго по арматурному списку, который представлял собою своего рода ведомость современного армейского старшины-каптенармуса. И «список № 1» блюсти так, чтобы не попал туда никто, кроме инженерно-технических работников, а продукты и промтовары выдавались строго по установленным нормам…

Но если бы сейчас вдруг с помощью машины времени удалось вернуть тех парней такими же молодыми и стожильными, какими они были, и поставить бы рядом с их ровесниками, а мне бы сказали: «Надо идти на прорыв, выбирай, с кем пойдешь» (не судите меня поспешно), — я бы выбрал своих сверстников, тех, в лаптях и сатиновых рубахах. Нет, и не потому, что меньше верю нынешним парням, а потому, что на одних с ними плечах подняли мы тот груз, который, если бы мы смалодушничали, пришлось поднимать сейчас вам, потому что мы обязаны друг другу своим утверждением на земле, а еще потому, возможно, что я их лучше понимаю.

Ведь это так важно — уметь понимать друг друга…

Однако я ни в коей мере не хочу сказать, что нынешняя молодежь менее способна, даже физически, и мне непонятны, например, сетования некоторых моих ровесников на современную молодежь, что вот, мол, раньше была молодежь так молодежь…

Это обывательские рассуждения. Уверен, что окажись нынешние парни и девчата в таких же условиях, они бы сделали не хуже нашего… А может, и лучше. Примеров тому предостаточно: целина и Сургут, Набережные Челны и БАМ.

Но, повторяю, те парни мне ближе и дороже потому, что с ними моя юность…

А юность не забывается.

В ГРОЗУ…

«Приказ № 169 (163) от 25 июня 1941 г.

В связи с выбытием в Красную Армию по мобилизации считать от работы в совхозе освобожденными следующих товарищей:

— 1. Сапогов И. И. — тракторист

— 2. Бельков П. Н. — тракторист

— 3. Кожевин М. М. — тракторист

— 4. Морозов П. В. — тракторист

— 5. Сотников В. И. — тракторист

— 6. Киршин А. М. — тракторист

— 7. Кашутин А. Л. — тракторист

— 8. Шаламов А. А. — тракторист

+ 9. Булдашев Д. И. — тракторист

+ 10. Шаров Д. И. — тракторист

— 11. Шаламов Г. А. — тракторист

— 12. Селинов И. И. — тракторист

— 13. Каряпин М. П. — тракторист

— 14. Непогодин А. М. — шофер

— 15. Кичаев С. Е. — шофер

— 16. Жалетин А. П. — шофер

+ 17. Югов С. Т. — шофер

+ 18. Дьячков И. Н. — шофер

— 19. Вяткин И. И. — шофер

— 20. Новоселов В. Я. — шофер

— 21. Иванов Я. Е. — помкомбайнера

— 22. Буньков А. Я. — лесоруб

— 23. Шкрябин А. Д. — токарь

— 24. Банников А. Е. — зав. радиоузлом

— 25. Больтнев А. В. — тракторист

Со всеми указанными товарищами произвести полный расчет с выплатой выходного пособия и за неиспользование отпуска [10]».

Четвертый день войны…

Приказ по совхозу об освобождении от работы по случаю мобилизации в Красную Армию. Точнее, на фронт. 25 человек освобождены от работы в совхозе. 21 из них, как оказалось позднее, были освобождены от работы в поле, отлучены от поля навечно. Таков суровый закон войны. 21 хлебороб из 25 ушедших в тот день уже не вернется к пашне. Кто они, эти оставшиеся навечно на поле военном? Посмотрите еще раз внимательно на список: трактористы, комбайнеры — пахари, хлеборобы.

ТАК НАЧИНАЛАСЬ ВОЙНА…

Как это было? Как вошел «Большевик» в первый день войны?

Приказы этот день обошли. Но люди его запомнили, сохранили в памяти на всю жизнь.

Рассказывает Марфа Васильевна Сапогова, рабочая совхоза с 1935 года. (Марфа Васильевна награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».)

— Как началась война-то?.. А было это что-то больно уж рано утром. Вот все и побежали. Все бегут, значит, и кричат: «Война, война!» А куда? И я выскочила на улицу и бегу со всеми и тоже кричу: «Война!» А сама тоже не знаю, куда и зачем. Потом встали. И где встали, куда прибежали? А к Ленину. У нас Ленин прямо посреди деревни. И никто не кликал нас сюда. А вот такое горе вдруг свалилось, и все, не сговариваясь, у Ленина и собрались.

Стояли все и ждали, будто вот сейчас он поднимет руку — чуда ждали — и скажет такое слово… и войны не будет.

Мужики все курили, курили, а бабы потихоньку ревели. А Саша, мой старший, все уговаривал меня: «Ма, не надо…»

Потом у памятника, там заступочек такой был, встал Сергей Михайлович, директор наш Соломенник, и начал говорить…

А через четыре дня провожали всей деревней сразу двадцать пять солдат. И ведь кто ушел! Из двадцати-то пяти человек только двое были не трактористы, не комбайнеры — все механизаторы. Вон они все в приказе и записаны. А вернулось их всего-то…

Месяца чуть побольше, опять проводы (случилось это как раз 1 сентября) — ребятишек в школу, а мужьев да братьев на фронт. Смотрела я по приказу Сергея Михайловича, 29 новобранцев оставило Крутые Горки, а пришли-то домой только пять. Вот и получается, что из каждых пяти наших солдат четверо и сложили свою головушку.

Обоих сыновей своих я проводила на фронт, и оба там остались. Уже на другой год, как началась война, помню, 7 марта пришла похоронная о Саше. А Коля, он всю войну прошел, до самого Берлина. Да так вместе с танком и погиб… И земля родная не помогла. Коля-то мой, уходил на фронт, горсть земли взял здесь, хоть горсть с ним всегда…

Осталась я сейчас одна. Да что я? Вон у Григория Ивановича у Димитрова четырнадцать детей было, а вернулось только пятеро.

И получилось, что в совхозе остались одни мы, бабы. Да ребятишки. Мужиков совсем почти и не видно…

Все. Обычный ритм жизни нарушен, и нарушен надолго. В силу вступают законы военного времени.

Фронту нужны кони. Значит, будут кони. И, естественно, самые выносливые, самые лучшие.

«Распоряжение от 30/VIII-41 г.

Лошадей, зачисленных в фонд РККА, под кличками Летун, Алмаз, Паразит, Ласковый, Орлик, Лидер, Змейка, Лесная отвести всех на конный двор и поставить на усиленное питание, назначить суточную норму дачи овса 4 кг.

Освободить указанных лошадей от всякой работы…

Зам. директора Косарьков».

На фронт уходят руководители так называемого среднего звена — основного звена хозяйства.

«Приказ № 6 от 13/I-42 г.

В связи с уходом в РККА по мобилизации ряда руководящих административно-хозяйственных работников совхоза произвести следующие перемещения в работе…»

С первого месяца 1942 года главными героями книги приказов становятся женщины.

«Все для фронта!» И горючее, разумеется, тоже. Тракторы и автомашины переводятся на газогенераторные двигатели. В совхозе создается «чуркозаготовительная база». Они заготавливают чурку, обучаются новым, не женским профессиям, чтобы заменить ушедших на фронт мужчин.

«Приказ № 69 от 12 апреля 1942 г.

1. Привлечь к обязательному прохождению 5-дневного семинара по изучению газогенераторных тракторов нижеследующих трактористов

(Следует перечень).

2. Окончивших курсы шоферов в Макушинской школе

Никитюк Анну Даниловну,

Педасенко Татьяну Дмитриевну,

Мальничук Харитину Иосифовну,

Осмиловец Лидию Ивановну зачислить в штат и направить в автогараж.

Директор Косарьков».

Рядом с женщинами рабочие места заняли подростки. Многим из них пришлось оставить школу и стать учениками уже на производстве.

«Приказ № 56 от 14/IV-42 г.

§ 2. Тов. Дьячкова Ф. принять на работу в транспортный отдел в качестве ученика.

§ 3. Тов. Расторгуева А. зачислить в штат рабочих на должность по усмотрению управляющего отделением.

§ 11. Тов. Черенцова П. зачислить в штат рабочих с использованием по усмотрению управляющего отделением…

Директор Косарьков».

А куда «по усмотрению»? На весенне-посевных работах — ходить за бороной погонять лошадей, засыпать в сеялки зерно. Зимой и в летнее межсезонье — на чуркозаготовительную базу. А работа там тоже напряженная: база должна снабжать горючим всю совхозную технику.

«Приказ № 156 от 14/VII-42 г.

Чуркозаготовительная база не выполняет установленное задание по разделке чурок.

Приказываю:

1. Установить с 14 июля с. г. распилку в 2 смены:

а) начало работы первой смены с 7 час. утра до 6 час. вечера с перерывом на обед с 12 час. до 1 часу дня. Продолжительность работы — 10 часов. Задание— нарезать чурок 15 кубометров;

б) вторая смена — с 6 час. вечера до 3-х час. ночи с перерывом на заправку электростанции с 10 часов на один час. Продолжительность работы — 8 часов. Задание — 13 кубометров.

2. Обязываю зав. конюшным двором центральной усадьбы т. Овчаренко выдавать для вывозки чурок в склад одну лошадь с телегой.

Зам. директора Шалгин».

Обстановка требовала увеличить трудовую нагрузку на всех участках работ.

«Приказ № 157 от 14/VII-42 г.

В целях усиления строительства в совхозе, выполнения плана в срок приказываю:

1. Установить рабочий день строителям — 11 час. в сутки. Начало работы в 7 часов утра до 7 час. вечера с перерывом на обед с 12 час. до 1 часу дня.

Шалгин».

Что они собой, эти нагрузки, представляли, вы можете узнать из этого документа, который был подписан 24 апреля 1942 года и утвержден приказом № 81.

«Распорядок дня на весенний сев по совхозу «Большевик»

1. Все полевые работы, а также подсобные работы… производятся в течение круглых суток в две смены. Посев производится в одну смену в течение всего светового дня…

2. Подъем рабочих первой смены производится в 3 часа утра. Завтрак для первой смены с 3-х часов до 3 час. 30 мин. утра. Все рабочие первой смены обязаны являться к месту своей работы точно к 4 часам утра. С 4 часов утра до 5 часов утра производится приемка агрегатов, заправка тракторов, смазка прицепных орудий.

Точно в 8 час. утра все агрегаты обязаны начать работу непосредственно в борозде…

Обед для первой смены доставляется непосредственно в борозду и производится с 12 час. дня до 1 часу дня. На обед рабочим агрегата устанавливается не более 20 мин. Первая смена прекращает работу в борозде в 4 часа вечера. С 4-х час. вечера до 5 час. вечера первая смена передает свои агрегаты второй смене, и до 5 час. вечера все рабочие первой смены участвуют совместно с рабочими второй смены в заправке тракторов и прицепных орудий. Ужин для рабочих первой смены проводится на бригадном стане с 5 час. до 7 час. вечера. Первая смена отдыхает с 7 час. вечера до 3-х час. утра.

3. Рабочие второй смены приступают к работе непосредственно в борозде с 5 час. вечера и заканчивают работу в борозде в 4 часа утра. С 4-х утра до 5 час. утра рабочие второй смены передают свои агрегаты первой смене и обязаны совместно с рабочими первой смены принимать участие в заправке тракторов и прицепного инвентаря.

Завтрак для рабочих второй смены производить на бригадном стане с 6 час. до 7 час. утра, обед с 2 часов до 3-х час. дня. Рабочие второй смены обязаны являться к месту работы своих агрегатов точно к 4 час. вечера и до 5 час. вечера участвовать в приемке агрегатов от первой смены, их заправке и смазке. Ужин для рабочих второй смены доставлять непосредственно в борозду и проводить с 8 до 9 час. вечера. Для рабочих агрегатов устанавливается не более 20 минут… (Время на обед. — С. П.)

5. Ни один из рабочих агрегатов не имеет права прекратить свою работу до прихода своего сменщика.

В случае болезни сменщика управляющий отделением обязан немедленно подменить его…

7…Лошади, закрепленные за управляющими отделениями, агрономами и механиками, должны быть снабжены торбами для овса и сетками для сена…

Всякие частные разъезды, за исключением срочных случаев, на период посева воспрещаются.

21. На центральной усадьбе в кабинете зам. директора зерносовхоза в течение всего периода весеннего сева организуется круглосуточное дежурство. Дежурства несут ответственные работники центральной конторы по особому списку.

Директор Косарьков».

Из 24 часов 13 были отданы работе. Значит, 9 часов, всего девять в сутки, оставалось на то, чтобы управиться по дому, по хозяйству, накормить ребятишек, постирать, прибраться. А ведь лозунг «Все для фронта!» отнимал и еще немало времени от этих 9 часов. Женщины собирали теплые вещи, шили кисеты, носовые платки, вязали варежки, носки и шли на почту, чтоб отправить их своим ли, неизвестным ли солдатам. А сколько времени отнимали письма? Каких же мук стоило сочинять их голодным да усталым! Сочинять так, чтобы там, на фронте, родные не догадались, как им тут тяжко.

И они писали:

«…Дорогой наш сынок! У нас все хорошо. Все живы и здоровы. Тоня и Витя ходят в школу, учатся на «хорошо». Хлеб нынче, слава богу, уродился добрый… За нас не беспокойся… Береги себя… И бей распроклятого вражину, изничтожай их из земли..!»

И получали с фронта.

«Письмо 28 ноября 1942 г.

Добрый день! Здоровы ли родители, мама, жена моя, дочь Валя и Люда? Я вам шлю горячий привет! Так я по 23 ноября ходил в бой.

Едва оттуда вышел. Под пулями этак был сутки и в снегу лежал.

Много писем не ждите.

Одевай, мама, хорошие валенки.

Степанов».

ИВАНОВНА

В глухие зимние вечера, убравшись по хозяйству, женщины собирались обычно в одну избу. Чаще всего к Ивановне, к Степановой. И несли они с собой за теплые стены свои новости, маленькие радости и печали.

Ивановна ставила самовар. Кто приносил с собой кусочек-другой сахару, кто лепешку, испеченную из грубой, непросеянной, смешанной с клевером муки.

Вместо чая заваривали корни шиповника. Рассаживались за столом и начинали свои грустные бабьи посиделки.

Пока самовар кипел на табуретке у шестка, пока копил в себе горячие силы, женщины молча собирались в горенке. На глухой стене висела большая старенькая географическая карта. Ее принесла Марфа Васильевна Сапогова, уборщица школы. Карту уже давно списали как отслужившую свой век. А она вот еще служила. И будет служить этим женщинам всю долгую войну.

От самого Черного моря до Белого на карте отмечена красной ниткой линия фронта. В городах и местах сражений были воткнуты флажки. Почти каждый вечер красная линия неумолимо двигалась на восток. И вот уже флажок недалеко от Москвы.

Женщины смотрели на эту линию, и было им тяжко и непонятно оттого, что она идет не в ту сторону.

Стояли молча, водили пальцами по стертой бумаге карты.

Кто-то с тревогой говорил: «Вчера сдан Гжатск…».

— Как же это так, бабоньки? Опять сдали. Да так ведь и до Москвы недалеко!

Марфа Васильевна, приближенная к осведомленным кругам, авторитетно заявляла:

— Сдали, значит, так надо. Выравниваем линию фронта. Понимать надо.

Бабы не соглашались:

— Как же так они выравнивают?! Не в нашу-то пользу пошто!

Марфа некоторое время соображала, как же ей объяснить все тонкости военной политики. Но так ничего и не придумав, заключала:

— Они-то там, — она ткнула пальцем в потолок, — небось умнее нас. Раз выравнивают, значит, так надо. И я так думаю — заманивают фашиста. Вот как Кутузов заманивал…

— Заманивал до Москвы. А потом французы и Москву сожгли.

— А чем все кончилось? Победой, сами знаете.

— И все-таки что-то уж много мы выравниваем…

Ставили самовар на стол. Разливали душистый чай шиповника. Делили на мелкие кусочки сахар. Кто-то вздыхал:

— Вот моему-то уж не попить и такого чаю…

И одна из женщин, прижимая платок к глазам, уходила за печку и там, уткнувшись в теплый ее бок, плакалась своей горькой судьбине.

Марфа, дав проплакаться, строго командовала:

— Поревела и хватит! Не у тебя одной.

Ласково обнимала за плечи, усаживала рядом.

Некоторое время прихлебывали молча, каждая занята своими невеселыми думами.

Потом, вытерев аккуратно губы, Марфа командовала:

— Ивановна, зачинай.

Ивановна, все это время она молча стояла у шестка и слушала разговоры подружек, садилась за стол, и облокотившись, некоторое время сидела молча. Затем расправляла плечи и начинала негромким низким голосом:

Что стоишь, качаясь,

тонкая рябина…

Женщины вначале робко, а потом смелее и громче подхватывали:

Головой склоняясь

до самого тына.

И когда доходили до слов:

Но нельзя рябине

к дубу перебраться…

у всех в глазах стояли слезы…

Минут пять горевали молча, пока Марфа не подавала команды: «Ну, хозяева, не пора ли гостям спать!»

Бесшумно поднимались и, поблагодарив Ивановну «за угощение», молча расходились.

Усталой или тем более печальной ее никто в доме не видел. Она появлялась всегда неожиданно, и, как ни старалась подкараулить Валя свою маму, чтоб встретить ее, пройти рука в руку через весь двор, ей это редко удавалось. А сегодня вот мать сама задержалась у калитки, и Валюшка первой заметила ее и помчалась встречать.

— А я сегодня опять четверку получила. И Танька тоже, — тут же доложила она матери. А потом вдруг осеклась и замолчала. Мать легонько потормошила ее:

— Чего же ты молчишь! Стряслось опять чего? Говори уж…

Валя остановилась и, не поднимая головы, тихо сказала:

— У Наськи папу на войне убили. Похоронка пришла…

Ивановна знала уже об этой беде в семье Буньковых, горевала вместе с Катериной о такой невозвратимой утрате. И, вот какой грех, вместе с горечью за близких рядом жило радостное ощущение сегодняшнего бытия: «А мой-то жив!.. Пока жив…» Но тут же ей становилось от этих нехороших чувств стыдно, она гнала их и начинала думать о работе, о том, как накормить всех в доме, как выкрутиться. А сегодня ко всем заботам добавилась еще одна: ее и Марфу Сапогову направляют работать на чуркозаготовительную базу. Работа там тяжелая — за смену напилить 15 кубометров чурки. Да это и не всем мужикам под силу! А у них в бригаде мужикам-то и по пятнадцать годков не стукнуло. Ну какой это мужик Саша Расторгуев или Паша Черенцов? Кожа да кости, да и те не окрепли. Но пятнадцать кубометров отдай, хоть умри!

Работу назначили в две смены, и вот сейчас, сегодня Ивановна должна решить сама, когда ей лучше— с 7 утра до 6 вечера или с 6 вечера до 3 утра.

— Мама, я без тебя ночью боюсь, — решила спокойно ее проблему дочка.

— Ну хорошо, не бойся, буду работать днем.

Вставала обычно Ивановна, в 5 утра. Быстренько готовила завтрак себе и дочери и, управившись с хозяйством, торопилась на свою деревянную базу.

Валя дописывала домашние задания и почти вслед за матерью шла в школу.

В обеденный перерыв Ивановна вдруг вспомнила о письме, которое накануне получила от мужа, и решила поделиться радостью с Марфой Сапоговой, своей соседкой по работе. Она отозвала Марфу в сторонку и достала маленький треугольничек с фиолетовым штампом: «Просмотрено военной цензурой». Протянула письмо Марфе:

— Прочитай-ка, что мой пишет, я что-то не все разобрала, — схитрила она.

Марфа понимающе брала конверт и, расправив его на шершавой ладони, по слогам читала вслух:

«28 декабря 1942 года

Добрый день! Здорово мои родители, мама, жена здравствуй и Валя с Людой! Я вам желаю всего хорошего в вашей жизни! Я вам шлю большое спасибо за посылку. Когда я получил посылку, я всем дал по прянику.

Пожалуйста, напишите, как вы живете, какие новости в совхозе.

Вы мне пока не посылайте ничего. Скоро мне придется в действие.

Письма не ждите…

Мой инструмент сапожный храните, пока я буду жив. Мама, храни свое здоровье. Но если я вернусь или не вернусь, раз судьба такая, то меня не забывайте!

Степанов».

— Счастливая ты, Анька, — чистосердечно завидовала подруге Марфа, — а вон у Буньковых-то такое горе…

Обе вздыхали и шли снова к своим рабочим станкам пилить дрова на топливо для тракторов и автомашин.

Вечером, когда худо-бедно отужинали и прибрались, мать села за стол написать письмо Федору.

Начало письма было привычное, и она, не задумываясь, вывела: «Добрый день, веселый час!» Прочитала и горько усмехнулась про себя: «Веселый час…» Но вычеркивать не стала и исправлять тоже. Подумала еще и написала вторую, тоже не соответствующую правде, но нужную фразу: «У нас все хорошо…»

Дальше сообщала новости: «Мы с Марфой сейчас за старших работаем на чурке. Работа нравится…»

Она выпрямилась и почувствовала вдруг, как заломило поясницу: десять-то часов в день за пилой да топором — шутка в деле!

«…Мы сыты, одеты и обуты. Недавно провели стахановский пятнадцатидневник, заготовляем дрова для школы. Вот, значит, и Валюшка наша будет в тепле учиться…

Береги свое здоровье, не простужайся!»

Она остановилась, думая, что бы еще написать. И тут увидела Валюшку. Девочка плакала.

Ивановна встала, обняла ее за худенькие плечи: «Что это с тобой?»

Валя показала на свое платьице, которое сняла и держала сейчас в руках. Ивановна взяла его и ахнула. Она сейчас только заметила, что было оно все в мелких дырочках, истертое, как будто молью изъедено.

— Ну ничего, ничего, — успокаивала она дочь. — Сейчас мы его ушьем, будет как новое.

Но из ушивания ничего не вышло — платье настолько было ветхим, что, только стоило потянуть за иголкой нитку, ткань его тут же разъезжалась и дырки становились еще больше.

Ивановна уронила руки на колени. И не плакать ей хотелось в ту минуту, а зареветь по-бабьи, в голос. С трудом сдержалась. Встала. «Пойду куриц накормлю». Вышла в сени и там, уткнувшись лицом в ладони, разревелась…

Все выплакала и вспомнила в те горькие минуты, как подарил ей Федор перед самой войной крепдешиновое платье и новенькие туфли. Вале, как Валюшке в школе при всех вручали за отличную учебу после окончания четырех классов новенькое цветное платьице… И как потом, через полгода, в мороз ходили они с Валюшей по деревням и меняли свои наряды на картошку. За крепдешиновое платье дали 3 ведра картошки, за Валино одно ведро. Так вот и не удалось ни разу на людях в них показаться. Только дома и примерили…

А еще вспомнилось Ивановне, как принесла она все теплые вещи в военкомат. Тогда не одна она была, все пришли, собрав дома то, что и самим бы пригодилось в суровые сибирские зимы. Но об этом они не думали. Не думала и Ивановна. Старый капитан из военкомата отбирал вещи тщательно. Валенки похвалил, про сапоги Федора сказал: «На войне пригодятся». Затем шерстяные носки (пара), рукавицы меховые (одни), полушубок (один). А потом Ивановну из-под очков спросил по-отечески: «А вы-то, вы-то во что оденетесь?» Ивановна осердилась: «Это уж мое, наше дело. Ты давай записывай».

…Отвела душу, вытерла уголком платка слезы, вошла в избу.

Вошла да так и остановилась у порога. Посреди горницы стояла Валюшка, такая вся радостная.

— Ма, а ма? Краси-и-и-во-то как! — вертелась перед зеркалом.

Ивановна глянула и поначалу оторопела. Валюшка, оказывается, обрядилась… в скатерть. Ту самую, которой накрывали стол.

Но оторопь прошла, и Ивановна подумала, что другого-то выхода и нет. Улыбнулась ласково: «Красиво, дочка. Право, красиво».

Примерила к себе, стоя перед зеркалом: «А ведь и впрямь красиво. Если еще постирать да умело сшить…»

Через два дня платье было готово. Правда, на рукава скатерти не хватило, да ничего, и безрукавное проносит, не замерзнет. Валя надела его и полчаса вертелась перед зеркалом. Ивановна несердито торопила: «Иди-иди, а то в школу опоздаешь».

К радости Ивановны и обиде Валюши, в школе никто не обратил особого внимания на новый наряд.

На другой день пришло письмо. «Добрый день! Здорово мои родители, мама, жена здравствуй и Валя с Людой! Я вам желаю всего хорошего в вашей жизни… Наверное, завтра иду в действие… Мама, береги здоровье, одевай валенки теплые. Степанов».

«Добрый день, веселый час! — писала в тот же день Федору Ивановна. — У нас все хорошо. На днях сшила Валюшке новое платье, с аленькими цветочками. Она у нас, как невеста, разодета. А в общем не хуже других. Так что за нас не беспокойся…»

Вот только жаль, не довелось прочитать этого письма красноармейцу Степанову.

Погиб красноармеец Степанов смертью храбрых в боях за Родину…

Дочерям Ивановна сказала, что отец пропал без вести. А это ведь не значит, что погиб. И они всю войну и еще долго после войны ждали, когда он найдется и приедет к ним на поезде до Шумихи, а потом в Крутые Горки на «красном коне». (Так обещала Ивановна своей младшенькой — Люде, когда та спрашивала про тятю.)

А писем не было. Ивановна уже знала, что их не будет. И все ей казалось, что она в долгу неоплатном перед теми, кто прошел через огонь войны, пострадал, но остался жив. Но особенно перед Федором. Перед своим единственным Степановым.

И однажды она собралась. Одела Валюшку и повела ее в Шумиху. День этот она отпросила у Косарькова, сказала, что надо раненого родственника навестить в госпитале. Но никакого такого родственника у нее не было, и ехала она сама не зная к кому. Но душа тревожила, и ей казалось, что, если она не поедет, если не сделает это доброе дело, ей никогда и никто этого не простит — ни люди, с которыми она работала и жила, ни совесть. И уж, конечно, думала она, и Федор не простит.

И вот приехали они в Курган. Отыскали госпиталь. Ивановна, теребя в руках уголки платка, в котором был завернут гостинец, попросила дежурную проводить ее «к самому больному из больных».

Их проводили в третью палату. Там у стены лежал, видимо, уже немолодой мужчина. У него не было обоих ног. На глазах белела марлевая повязка. Он лежал уже месяц. Писем ни от кого не получал. И весь месяц не проронил ни единого слова, лежал на спине, уставившись белыми бинтами в белый потолок.

Ивановна вошла, ведя за руку Валеньку, худенькую, большеглазую, а в другой руке она сжимала сверток. Сестра подвела Ивановну к постели слепого. Ивановна осторожно положила сверток на тумбочку. Пока она теребила платок, он развязался, концы его упали, и все увидели — там была буханка ржаного хлеба. Ивановна взяла руку раненого и тихо позвала: «Сынок…» Он вздрогнул и, говорят, первый раз за все время повернул голову в ее сторону. Долго, очень долго «вглядывался» белыми бинтами в лицо пришедшей к нему женщины и тихо, одними губами, выдохнул: «Мам?..» Потом осторожно провел рукой по волосам, чуть-чуть касаясь кончиками пальцев по лицу Ивановны. И вздохнул.

А Валюшка смотрела на хлеб. Не отрываясь. Не видя никого в этой белой палате, большими жадными глазами смотрела на хлеб, глотая слюну.

В палате стало тихо. Жутко тихо. Все знали, что у слепого нет никого: ни знакомых, ни родных. А Ивановна гладила его волосы и все что-то говорила, говорила…

А он по-прежнему молчал. Только на губах его появилась и застыла едва заметная ласковая улыбка.

Валюшка сидела рядышком, повернувшись спиной к матери и раненому, и большими голодными глазами смотрела на хлеб.

Потом они попрощались. Ивановна поклонилась каждому, кто был в палате, и пошла, приложив к губам уголок платка. А девочка все оглядывалась, оглядывалась и смотрела на буханку хлеба, оставленную матерью там, на тумбочке, и в глазах ее застыл укоряющий мать вопрос: «Зачем?!»

И когда уже открывали дверь из палаты, раненый повернул голову и повторил чуть слышно: «Мам…»

Только тогда Валюша первый раз глянула в его сторону, забыв о хлебе.

Потом, когда она станет большой и разумной, она узнает, что мать целый месяц экономила этот хлеб. На 500 граммах своей карточки.

А эту историю рассказали мне тоже в «Большевике», историю, которая добавляет еще одну деталь к сибирскому характеру.

СТАРИК И ИНСПЕКТОР

Осень. Узкая лесная дорога. Да, дорога, если можно так назвать две размытые тележные колеи, прерываемые жилистыми корнями старых сосен. Пахнет упавшими грибами и прелой корой осевших в мокрую землю пней.

Лес как будто в трауре.

Тихо.

Скрипят колеса телеги. Из колка, низко пригнув голову и подавшись вперед, спешит тощая лошаденка. На передке телеги схвачены лохматой веревкой с десяток жердей.

Рядом с лошадью, держась за вожжи и припадая на левую ногу, в сапогах, заляпанных грязью, шагает высокий бородатый старик. Густые взлохмаченные брови закрывают его глаза, и, кажется, старик хмур. Сердит на эту распроклятую дорогу, на хилую лошаденку, на свои сапоги, которые опять успели насосаться воды, да и на ноги, уже слабо слушавшиеся старика. Время от времени он дергает за вожжи и прикрикивает на слабую от старости скотину: «Н-но… н-но-но…» Лошаденка напрягается, делает несколько суетливых шагов и снова впадает в безразличие.

— Тпрр-рру! — Лошадь остановилась. Старик вздрогнул от неожиданности. Занятый своими думами, он и не заметил, как с ним поравнялся прохожий. Это был высокий широкоплечий детина. Одежда на нем была вовсе не деревенская — новые яловые сапоги, темносиний короткий плащ, клетчатая кепка. Он был еще молод, этот человек. Во всяком случае, больше сорока, сорока пяти старик ему не дал бы.

— Папаша, а как пройти в Карачелку?

Старик шевелил лохматыми бровями и продолжал молча в упор смотреть на незнакомого ему человека.

Потом вдруг неестественно, как птица с подбитой ногой, подскочил к прохожему и крикнул. Крикнул не просто сердито, а злобно:

— Ты кто такой есть?

Человек растерялся, на всякий случай чуть отступил назад и нерешительно ответил:

— Ну… инспектор из райисполкома.

Старика такой ответ явно не устраивал, и он разошелся не на шутку:

— Нет, я спрашиваю, ты кто такой есть?! — Голос сорвался, и старик, видимо, для того, чтобы подкрепить его, неожиданно размахнулся и протянул инспектора вожжами вдоль спины. Лошаденка дернулась было в испуге, но тут же встала.

Инспектор увернулся — вожжи просвистели мимо и запутались за оглоблю, но не уходил, а негромко уговаривал старика, пока тот трясущимися пальцами распутывал вожжи: «Папаша, папаша…»

Наконец старик совладал с вожжами и начал накручивать их на руку. Инспектор семенил около старика, все продолжая негромко приговаривать: «Папаша, папаша». Но старик, кажется, осатанел:

— Я т-те покажу «папаша»! — и взмахнул вожжами.

Инспектор опять отскочил, а лошадь только сделала вид, что собирается трогаться с места.

— Ты кто такой есть?! Отвечай! П-пачему, едрена в твою корень, шастаешь здесь? Я троих сынов отписал на хронт!.. Валенки вон отдал, да и сам на восьмом десятке в совхоз пришел. У нас бабы пашут, одни бабы. А ты, т-такой бугай, едрена в твою корень, в тылу отсиживаешься! За бабью юбку держишься! — И полоснул инспектора вдоль широкой спины.

Тут уж не выдержал и инспектор. Выхватил у старика вожжи, намотал их на кулак и остановился, не зная, как ответить на безрассудство старого человека. А тот стоял, костистый да длинный, во весь свой рост.

Инспектор выпростал от вожжей руки и пробормотал незло, но с обидой:

— Ошалел, что ли? Я к тебе так, а ты вот…

Старик вдруг расслабился, видно, и без того слабые силы оставили его. Он подобрал вожжи, но руки вдруг опустились, и он беззащитно опустился на жерди. Он сидел, опираясь на руки, голова устало ушла вниз под острые плечи. Тяжело дыша, он глядел прямо перед собой на опавшие листья и с тревогой слушал свое сердце. Трудно сказать, что заставило отступить старика, слабость ли его увядших сил, или сознание бессмысленности этого запоздалого спора на дороге. Может, потому, что тот человек не бежал от него, не бранился, и даже, наоборот, старался что-то сказать.

Но инспектор молчал.

Старик завозился и полез в грудной карман фуфайки.

— Трех сынов… И… вот, — он долго шарил там плохо слушающимися пальцами и, наконец, вытащил затертые корочки из-под паспорта. С трудом раскрыл их и протянул инспектору две небольшие узенькие бумажки.

— Вот… — плечи старика задергались, голова опустилась еще ниже. Старик плакал.

Инспектор знал, что это за бумаги, но из уважения к старику и памяти тех, кто уже больше не вернется, — к его сыновьям, прочитал похоронные внимательно, от адреса до подписи.

Потом сел рядом со стариком, свернул ему закрутку махорки. Старик высморкался в ладонь, вытер ее о фуфайку и взял самокрутку.

Курили молча. Тянулся сизый дымок из цигарки инспектора и из самокрутки старика. Но дым поначалу шел порознь. Хотя ветер, движение воздуха было в одну сторону.

— Пойми меня, отец… Мне разве легко? Не пускают меня. Бронь, бронь, пропади она пропадом!

Старик молчал.

— Я бы давно ушел. И потом, что мне — жалеть меня все равно некому. Один я… Но в этом разве дело? Людям в глаза смотреть стыдно! В твои глаза, отец, глядеть страшно… А я ведь шесть раз в райкоме был. Просился на фронт — не пустили. Шесть раз…

Старик курил.

— Пойду в седьмой раз. В последний.

Инспектор полез в карман:

— Дай мне свой адрес, отец. Мне некому писать, кроме… — Инспектор замялся, но тут же поправился: — Я напишу тебе оттуда, с передовой.

Старик чего-то раздумывал, потом посмотрел строго на инспектора и сказал негромко, но с достоинством:

— Савин я. Егор… Пиши на Крутые Горки. Найдут…

Инспектор спрятал адрес и свернул еще одну цигарку.

Они молча курили, и струйки дыма от их самокруток мешались в одном сизом столбике.

Было тихо. И торжественно. Чуть качали ветвями высокие сосны. Лес был густ и неистребим — падали от старости потерявшие жизнь деревья, но не было праха. Был лес — на месте упавших деревьев поднимался молодой сосняк.

Тяжело опираясь на плечо инспектора, старик встал. Он долго, внимательно смотрел ему в глаза, будто хотел навсегда оставить в своей слабеющей памяти это лицо, и тихо сказал:

— Иди.

Инспектор легонько обнял старика за плечи: «Держись, отец», — и зашагал в сторону большой дороги.

— Спаси тебя бог, — прошептал старик и перекрестился.

Потом повернулся и пошел сам в другую сторону, следом за тощей лошаденкой пошел старик, приминая печальные листья, печатая усталый, но твердый след на земле, с которой он вместе.

Трех сыновей проводил старик на фронт. И четыре раза, пряча глаза, девушка-почтальон приносила ему похоронные. Четвертой была весть о том, что инспектор не обманул старика.

БУДНИ ВАХТЫ ФРОНТОВОЙ

Поле битвы с врагом было далеко за Уральским хребтом. Но здесь, в Сибири, тоже был фронт, где шла битва за каждый грамм хлеба.

На военный лад перестраивались работы на всех участках. Работать не менее 10 часов стало уже нормой, и не только для взрослых, но и для подростков.

«Приказ № 157 от 14/VII-42 г.

В целях усиления строительства в совхозе, выполнения плана в срок приказываю:

1. Установить рабочий день строителей—11 час. в сутки. Начало работы в 7 часов утра до 7 час. вечера с перерывом на обед с 12 час. до 1 часу дня.

Шалыгин».

И люди не просто трудились, отрабатывая свою трудную норму. Они соревновались друг с другом, чтобы и эти нормы перекрыть. Особенно это проявлялось в дни страды. Уже в первую военную посевную в совхозе был учрежден переходящий красный флажок победителям этого соревнования.

«Приказ № 130 от 1/VI-42 г.

Придавая особо важное значение быстрой и своевременной доставке семян к месту посева и горючего к агрегатам, а также в целях поощрения лучших шоферов, работающих по-фронтовому,

приказываю:

1. Учредить переходящий красный флажок шоферу за лучшие показатели на перевозке семян и горючего. Красный флажок присуждается за каждые 3 смены.

2. Вместе с красным флажком вручать шоферу продуктовую посылку, состоящую из табака, сахара и других продуктов питания…

5. Красный флажок и посылка вручаются при условии выработки 600 тонно-километров за смену при загрузке в оба конца и 300 тонно-километров — в один конец.

6. Шоферу, имеющему на машине красный флажок, предоставлять во всех столовых з/с вне очереди усиленный обед.

Директор Косарьков».

Всю войну люди «Большевика», как и вся страна, стояли на фронтовой вахте.

Среди многих забот, которые поставило военное время, была острая проблема топлива.

На заготовку дров поднимались все, кто мог держать в руках топор и ручки поперечной пилы. И каждый год дирекция совхоза обращалась ко «всему, без исключения, трудоспособному населению» совхоза с призывом принять участие в воскресниках, стахановских декадниках или пятнадцатидневках.

«Приказ № 50 от 4/III-42 г.

1. С 5/III по 20/III-42 г. объявляю стахановский пятнадцатидневник по заготовке дров, резке, колке, сушке чурок и сдаче зерна в обмен… для участия в пятнадцатидневке привлечь все, без исключения, трудоспособное население как центральной усадьбы, как отделений и ферм.

Косарьков».

«Приказ № 32 от 26/II-45 г.

Заготовка древесного топлива для тракторов находится в катастрофическом состоянии… На основании указанного приказываю:

объявить с 1 марта по 10 марта 45 года стахановский декадник по заготовке древесного топлива, безоговорочно использовать стационарные сушилки, а также использовать домашние печи и бани.

Шабунин».

По субботам над Крутыми Горками стояли синие дымы — топились в огородах бани. Женщины и дети наскоро мылись, споласкивали белье и на специальных стропильцах раскладывали для сушки чурки. Чурки сушили и на поду в русских печах, и на самих печках рядом с трубой.

Особенную озабоченность вызывала школа. Бывали дни, когда из-за отсутствия или нехватки топлива занятия на время прекращались. И тогда снова появлялись приказы, обращенные ко всему без исключения трудоспособному населению совхоза. Забота о детях была священной.

«Приказ № 4 от 11/I-45 г.

В целях бесперебойного обучения детей совхоза в школах 14 января объявляю по совхозу воскресник по заготовке и вывозке дров школам.

Прошу председателя сельского Совета тов. Соколова и секретаря комитета ВЛКСМ принять активное участие в проведении воскресника.

Директор Косарьков».

Последняя военная посевная. Весна 1945 года. Уже близок час победы. Но не спадает трудовой ритм полевых работ. Как и в начале войны, в эту победную весну хлеборобы трудятся по-фронтовому. Рабочий день на предпосевных работах у механизаторов — 14 часов. И люди воспринимают строгие приказы как естественную норму своей трудовой деятельности. Они уже втянулись в этот ритм и иначе не мыслят. К тому же ожидание конца войны, ожидание победы придавало им силы.

«Приказ № 54 от 28/III-45 г.

Для поправления положения с ремонтом тракторов предлагаю коренным образом перестроить свою работу с таким расчетом, чтобы при любых обстоятельствах закончить весь ремонт к 5 апреля. Для чего объявляю начало рабочего дня в 7 часов утра и до 9 часов вечера. Запрещаю отпуск людей из МТМ до окончания выполнения дневного задания.

Т. Пилюковой разрешаю израсходовать на питание ремонтных рабочих масла — 2 кг., лапши — 20 кг, гороху — 30 кг, картофеля — 5 центнеров не мороженого.

Шабунин».

И вот передо мной один из последних приказов 1945 года. Это первый после июня 1941 года приказ о предоставлении отпуска — первого отпуска после пятидесятидвухмесячного перерыва.

Нет, не на другой день и не на другой месяц после Победы был подписан этот приказ, а спустя полгода. И это не просто инерция, что ли, своеобразная: люди привыкли к военному ритму и не могли сразу, вдруг изменить его. Победа принесла величайшую человеческую радость, но она была бессильна изменить мгновенно положение дел в Крутых Горках. Война окончилась. Но она присутствовала, жила в запущенном поле, в доведенных «до ручки» механизмах, исхудавшей скотине, она смотрела со стен далекими глазами не вернувшихся солдат. Вот почему полгода потребовалось директору совхоза для того, чтобы собраться с волей и сердцем и подписать первый приказ об отпуске только глубокой осенью 1945 года.

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Они собрались дружно, ветераны «Большевика», и сидят рядышком, вспоминают минувшие дни.

Кто-то вдруг замечает как бы между прочим:

— А ведь в восемьдесят первом-то «Большевику» пятьдесят лет будет…

— Нам уж, видно, не дожить, — спокойно машет рукой дядя Гриша, Григорий Фролович Чиняев.

— Доживем! Мы еще в тот день на первой лавке сидеть будем.

Потом начинаются воспоминания.

Среди них одна женщина — Марфа Васильевна Сапогова. Она и начинает неторопливый рассказ:

— Что вспоминать?.. Осталась я сейчас одна. Да что я? Вон у Григория Ивановича у Димитрова четырнадцать детей было, а осталось только пятеро — всех война подчистила. Девятерых взяла война. Одних — пули, других — голод…

Григорий Иванович сидит рядом. И с гордостью и тихой, непонятной радостью смотрит на меня, оглядывает всех нас. А мне от этого как-то не по себе — ведь такое горе. Но вот заговорил он, и все уважительно закивали головами. А он говорил без печали, будто довольный своей суровой судьбой:

— Четверо из пяти-то, четверо, но как — с высшим образованием!..

А я слышу: «Четверо из четырнадцати, четверо», — вот ведь как!..

Спрашиваю Григория Ивановича:

— Где же они сейчас?

Молчит. О чем-то вдруг задумался, зацепило что-то, видно, за душу старого человека. Говорит негромко, со вздохом:

— Уехали. Все разъехались… Один я. Один как есть…

И снова слышу глухой голос Марфы:

— Война… Неизвестно, где могилы многих наших солдат… Федор Данилович Федоров погиб под Ровно, Иван Данилович Шалагин сложил свою голову у стен Сталинграда. Геннадий Александрович Овчинников сражен на Белгородско-Курской дуге.

Не стало семьи у Алексея Андреевича Шулыгина: все три сына, Григорий, Дмитрий и Гаврил, не вернулись.

Марфа Васильевна поправила платок и продолжала свою невеселую исповедь:

— И получилось, что в совхозе остались одни мы, бабы. Мужиков совсем почти и не видно. Да ребятишки. Везде и управлялись — и в мастерской с железяками, и в гараже на машинах, и с лошадью за плугом, и на току с мешком на спине. Все правда, как в приказах написано, — и на лошадях ездили, и на коровах боронили, круглые сутки дома не появлялись: днем на чурке, а вечером на току. На сушилку скоро помощников поставили, пять человек. Малые да глупые: и четырнадцати-то еще не было! Только и глядишь, чтоб под пилу не угодили. У меня в бригаде было пять таких «мужиков». Да голодные еще эти мужики-то.

А как ни худо было, все равно все шло по складу, как и надо: и хлеб давали, и ребятишек учили. И они, может, на нас глядя, на «хорошо» учились. Это на одной картошке-то! Чернила сами себе делали из сажи да из свеклы. А писали на старых книгах, прямо по напечатанному большими буквами.

Бывало, в школу собирают, а одеть на ребенка нечего, ну совсем нечего. Вон Ивановна, — кивает Марфа Васильевна на Степанову, — все отдала на фронт, что на картошку променяла… Тут пришло время дочку в школу вести, а одеть не во что. Сняла тогда со стола старую застиранную скатерть и сшила из нее платье. В нем и отправила. Так она в этой скатерти всю зиму и проходила в школу…

— Тут еще вот в чем дело, — осторожно прерывает Марфу Васильевну Михаил Иванович Першин, — нынешняя-то молодежь мало знает про это. Нет, я не упрекаю ее за это, тут и мы виноваты. Все молчим, все в себе носим…

И получается, что молодые мало представляют, как мы в войну управлялись. И каково тогда было нам! А особенно женщинам. Ведь тогда, если признаться, все на них держалось, весь наш тыл.

Я тогда на Дубровном работал. Нас там, мужиков-то, всего двое было — я да мой напарник. Да и мужики-то мы были не самого первого сорта — излом да вывих.

Кого на трактора садить? А ребятишек. Некого больше.

Бывало, утром проверишь трактор, смажешь что надо, расскажешь, покажешь, а потом подсадишь мальца в кабину. А они хоть и малы, но смышлены были. И говоришь ему: «Поезжай, голубчик». Он и поскребется. А сам следом за ним. Глаз не спускаешь. Так вот и ползаем вместе дотемна. Потом мальца отпускаю домой, а сам знай погоняю свою железную лошадку…

— А в девятом, десятом классах мы уже считали себя совсем взрослыми, — продолжает Дмитрий Дмитриевич Пономарев. — Мы тогда все хотели на фронт. Помню, написали коллективное письмо в военкомат: желаем идти на фронт добровольцами. Нас, конечно, тогда не взяли. Правда, чуть позже десятиклассников приняли в школу авиамехаников в Кургане. Многие из них ушли на фронт.

В разговор вступил дядя Гриша — Григорий Фролович Чиняев.

— А вот хоть как и ни было трудно, как тяжко ни приходилось нам, а находили время и еще и пели. Да еще как пели!

Были у нас заводилы — Зоя Ивановна, секретарь комсомольской организации, и заведующая клубом Гита Григорьевна Шулькина из эвакуированных.

Так у этой Гиты Григорьевны трое детей. Сама голодная, дети голодные, а она поет. На мандолине играет. Струнный кружок организовала. Духовой-то не могли наладить, видно, духу не хватило дуть в трубы-то. А так-то тренькали по струнам. Да и весело тренькали.

И выступали с концертами. Здесь, в Крутых Горках, то есть на нашей центральной усадьбе, да еще и ездили на отделения — в Карачелку, в Дубровное. А ехать не на чем, так и пешком — балалайки под мышку — и потопали. Это после одиннадцати — двенадцати-то часов работы!

Спрашиваю: а как встретили в «Большевике» День Победы? Марфа Васильевна оглядывает всех, как бы спрашивая у них согласия, и негромко повторяет мой вопрос: «Как встретили?» Затем продолжает:

— Хоть и ждали, хоть и верили и знали, что вот-вот конец войне придет, а когда объявили по радио, что вот он, конец-то этот, так вроде ошалели.

И опять все бежали, бежали и кричали: «Победа! Победа!» И я бегу со всеми и тоже кричу: «Побе-е-да!» А сама смеюсь и реву. Только и в тот раз мы знали, куда бежать, — к памятнику Ленину. А рядом стоят мужики и курят. Только это уже не те мужики — у кого пустой рукав в кармане, у кого нога деревянная. Стоят, значит, и курят. Молчат. Только курят. А ведь видно же все, табак совсем не тот. Совсем не тот табак…

Потом у памятника на заступочек встал тогда наш директор Косарьков (Соломенник как ушел в армию, так больше и не вернулся), снял свою фуражку и сказать что-то хотел, да не смог, видно, не совладал с собой и просто закричал: «Ура-а-а!» И мы все тоже кричали: «Ура!» А кто-то принес ружье и пальнул кверху. А я подумала, что ни Саша, ни Коля никогда больше здесь не будут…

Так кончилась война.

И ЯСНЫМ ДНЕМ…

Победа, выстраданная и завоеванная потом и кровью, принесла и радость и печаль. Печаль об ушедших в бой и не вернувшихся оттуда.

Кончился последний военный год, и над теплой землей буйно цвели вдруг воскресшие яблони.

Однако весна не приготовила много радости. Земля была истощена, люди измотаны, техника пришла в разнос. И по-прежнему было голодно. Еще действовали хлебные карточки. Недоедали дети.

С фронта вернулись немногие. Да и те, вернувшиеся, были, как тогда говорили, «излом да вывих».

Подошла пора сеять. Время ответственное. Как-то оно пройдет?

Так уж сложилось, что совхоз «Большевик» был чем-то вроде барометра. Барометром настроения людей, их мерой ответственности. Хорошо идут дела в «Большевике», доброе настроение в Шумихе, во всем районе. Застопорилось что-то в совхозе, хромает на обе ноги весь район. А Шумихинский район в Курганской области очень заметный. На него оглядывались и другие.

И вот едет в Шумиху, а оттуда, разумеется, и в «Большевик» Геннадий Федорович Сизов, в то время первый секретарь Курганского обкома партии, ныне председатель Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС.

Об этой запомнившейся надолго поездке он и сейчас вспоминает с невеселым настроением:

— Весна в тот год выдалась ранней, в апреле уже хоть сей. А на дворе уже май… Еду я, значит, по районам, — вспоминает Геннадий Федорович. — А в степи тихо, жутко — ни трактор не тарахтит, ни машина не пройдет. Почва уже прогрелась, зерна просит, марево струится над теплой землей. Но стоят тракторы! Не идут машины. Молчат, будто умерли — запчастей нет! А в иных бригадах и тракторов-то вообще не было.

Заехал в «Большевик». Направился в совхозную контору. Но попасть туда сразу не удалось: у самого входа окружили меня женщины. Узнали. Да и верно, как не узнать — я и до этого в совхозе бывал часто, раза два по крайней мере в месяц обычно.

Так вот, окружили они меня, не пускают, за рукава тянут несмело, просят:

— Хлебца бы ребятишкам в детский садик… Не помирать же им с голоду. Война кончилась ведь…

И сейчас помню лица этих женщин — темные, худые. Смотреть в их голодные глаза было невыносимо. Многострадальные кормилицы, они не о себе заботились и переживали всю долгую войну — о фронте, о победе, о детях. О себе у них и мысли, видимо, не было.

Война-то кончилась. Победа на нашу улицу пришла. Но сразу-то ничего не делается. Страна опустошена. Хозяйства запущены. Земля обрабатывалась кое-как — ни техники настоящей, ни специалистов. Откуда хлеб?!

И вот можете представить вы себе мое невероятное, нелепое и, можно сказать, жестокое положение: сам-то я приехал как раз за этим — просить у них хлеб! Забрать хлеб.

Вот ведь какие трагедии были…

Были истории и еще печальнее этой. Только вспоминать их сейчас не хочется, да и не стоит.

Одним словом, время было страшно тяжелое: скот кормить нечем, людей кормить нечем. Своих, совхозных, не оделишь, голодные. А ведь надо еще, мы должны были это делать, кормить страну, рабочий класс кормить…

Сизов долго молчал, перенесясь, видимо, мыслями, да и чувствами своими в те трудные далекие годы. Потом заговорил о том, как вставали люди на ноги, как поднимался «Большевик».

Где-то улучив паузу, я несмело спросил у Геннадия Федоровича, чем все же окончилась та печальная история с женщинами, ребятишками и хлебом…

Геннадий Федорович посмотрел на меня удивленно и строго, почти сердито и спросил:

— Ну а как же вы думаете чем? Как я мог поступить в тот момент?

Сизов уже спокойно закончил:

— Дали же, конечно, ребятишкам хлеба. И мяса дали и молока. И конфет-леденцов достали.

Помолчав, вспоминает дальше:

— …В другое хозяйство заехал. Тоже тихо, не сеют — горючка кончилась и кормежки нет. А голодный человек, что он наработает?! Такие тогда были дела… Вот и носишься по области из конца в конец, перебрасываешь из одного места в другое — кому бензин, кому подшипники, кому мясо. И уж вовсе не директор треста совхозов я был тогда (это еще до обкома), как официально значился, а просто «доставало». Так я сам себя тогда окрестил…

Какие уж там сроки сева, агротехника! Земля и без того запущена, истощилась за войну. Что она могла родить? От силы пять-шесть центнеров на гектар.

А пришла уборка, та же картина: убирать нечем. Но ведь надо еще и зябь поднимать! Сибирь, она весновспашки не любит. Чем? Какими силами и средствами все это делать? Сейчас вот совсем другое дело, все зависит от ума. А тогда хоть у тебя семь пядей во лбу, не прошибешь. Да и урожай, если вдруг выпадет, тоже беда. Помню, в один послевоенный год уродилось по тридцать пять центнеров на гектаре. Как их взять? «Коммунар» — комбайнешко слабосильный, не по такому урожаю. Захлебывается, давится хлебом. А тут еще дожди — и вовсе встала техника. Потом снег. Запал хлеб… Но ведь жалко, хоть тут плачь! Искали спасение. Молотили по весне. И знаете, по восемнадцать центнеров весной еще все равно взяли!

Вот так мы поднимались после войны. И в конце концов все-таки болезни прошли, дитя выжило…

— Но случилось, понятно, не сразу. Коренной поворот произошел восемь лет спустя после мартовского Пленума ЦК КПСС 1953 года.

Именно после этого Пленума в «Большевике» по-настоящему поняли и учение своего славного земляка Терентия Семеновича Мальцева. Система Мальцева обрела тогда уже и материальную силу. Его советы, его многолетний опыт становятся зримым достоянием хозяйства…

Почему же о нем здесь, о Терентии Семеновиче? Хотя почему бы и нет: Мальцев тоже сибиряк, тоже курганец. Не только зона — область одна, земляки. Но истинная-то суть здесь не в этом.

Есть люди, не рассказав о судьбе, о мыслях и поступках которых, труднее понять судьбы и биографии других людей, живущих рядом. Именно таким человеком видится мне Терентий Семенович. Без его судьбы, без его отношения к полю не понять до конца и биографию поля «Большевика», хлеборобов.

Его мысли, весь жизненный путь — это и ответ на вопрос, почему устоял, выдюжил, победил «Большевик». Это похвала крестьянскому труду сибиряков, их отношению к полю, к его настоящему и будущему.

* * *

Мне неоднократно приходилось встречаться с Терентием Семеновичем, бывать у него в доме в его родной деревне Мальцево Шадринского района той же Курганской области. Из всех этих встреч с народным академиком я вынес, мне кажется, главную черту его характера, его мировоззрения — это ответственность за землю и за тех, кому она достанется в наследство, — за молодых хлеборобов. Вот на этих священных критериях своего земляка и воспитывались целые поколения хлеборобов «Большевика».

Вот почему так высок авторитет этого народного академика, почему к нему идут учиться. Учиться не только науке управлять землей, но и человеческой мудрости.

А сейчас мне хотелось поделиться своими впечатлениями о встречах с этим мудрым человеком и вспомнить заодно те любопытные детали его биографии, которые характеризуют всю большую судьбу курганского академика.

ГОРСТЬ ДОБРЫХ ДЕЛ

…Когда отец сказал ему, что обязательно выпорет и несмотря на то, а именно потому, что он его сын, Терентий забоялся. И, пожалуй, не то слово «забоялся» — обеспокоился. Ведь наказание обещал исполнить его родитель. А это значило больше, чем обычная взбучка.

Было это пятьдесят пять лет назад. Но как сегодня Терентий Семенович видит тот майский день. А день этот выпал на праздник, большой, уважаемый дедами и прадедами праздник — пасху.

— Только посмей, отлуплю! — пригрозил в последний раз отец.

Для Терентия пасха значила не больше дня рождения чужого дяди, но открыто выступить против родительского запрета он не смог. Однако и отказаться от своей выношенной затеи тоже не мог. А еще знал Терентий, что отец уважал его и ремня отведать не придется. Однако отец есть отец. Потому перечить не стал. Решил выждать.

На другой день праздника папаня и родственники укатили в соседнее село Канашево справлять пасху. Дождавшись, когда они уедут, Терентий запряг лошадку и в поле.

Парни, значит, гуляют, пасхальные крашеные яйца на крепость пробуют, а Терентий пашет. Хороводы водят, а он лошадку погоняет.

Слух об этом быстро по селу разнесся. Народ сбежался. Молодые посмеиваются, старики бранятся на чем божий свет стоит: «Терешка! Безбожник! Нехристь, против обчества?!»

А он знай себе лошадку понукает.

Как и думалось Терентию, с отцом он уладил, все обошлось ладом.

И вот подоспело время сеять. Выехали в поле все. Нарядились. Как принято испокон веков, накануне в баньку сходили, все честь честью. Выехали и Терентий с отцом. У межи своей встали. А народ потешается. И ведь было, так они тогда думали, чему: у всех поля чистые, а у Терентия пашни не видно, один сорняк. Отец недовольно крякал, косясь на сына, а сын успокаивал: «Папаня, это нам только и надо, не торопись!»

И не сеять стали отец с сыном, а боронить, вырывать с корнем эти самые сорняки. Прошлись два раза, а на третий и посеяли.

Осенью на поле Терентия вымахала ровная чистая пшеница с тугим колосом. А у тех, кто потешался, суховей высосал из колоса жизнь, а живучий сорняк и вовсе доконал хилые колосья.

Позицию, занятую Терентием Семеновичем в отношении к земле, образно назвали уже на другом континенте, в Северной Америке, «безумием пахаря».

Такая вот была первая борозда у Терентия Семеновича.

А ведь и после жизнь не баловала деревенского пионера-хлебороба.

Не раз и не два Терентий Семенович получал за свое «самовольство» шишки. Так, в 1948 году, уже будучи лауреатом Государственной премии и депутатом Верховного Совета СССР, Терентий Мальцев был подвергнут резкой критике в областной газете. Правда, фамилия его не называлась. Статья в газете имела строгий и весьма недвусмысленный заголовок «Не в ладах с агротехникой». Речь в заметке шла вроде не о Мальцеве, критиковались председатель колхоза, директор МТС, председатель райисполкома. Но всем было ясно, что речь шла о методах Мальцева. Статья заканчивалась категорическими предложениями: «Пора районным организациям покончить с невмешательством в дела колхоза и навести в нем порядок… Долг колхозников, хозяев артели, поправить его грубые ошибки в севе».

Разумеется, справедливость восторжествовала. 24 апреля 1966 года Терентий Семенович Мальцев в газете «Правда» со всей присущей ему прямотой напишет:

«В недавнем прошлом у нас в науке… отнюдь не все было ладно. Многим ученым приходилось молчать о своих убеждениях, а подчас и отказываться от них. Ясно, это сильно повредило всей сельскохозяйственной науке. Теперь каждому ученому предоставлено право говорить о своих научных взглядах во весь голос.

Надо отбросить манеру вести дискуссии в оскорбительном тоне, ибо ничего полезного от нее ждать нельзя. Надо быстрей покончить с порядками, когда ученый говорит о своих достижениях лишь в том случае, если они не противоречат «установке». Сколько неумных «установок» родилось только потому, что их авторы, тонко чувствующие конъюнктуру, были ограждены от научной критики».

Себя Т. С. Мальцев никогда не ограждал от критики и всегда предупреждал, что его учение отнюдь не панацея от всех бед. Наоборот, он настойчиво советовал подходить к его выводам конкретно.

— Я, товарищи, — говорил он, — немножко опасаюсь, как бы мои предложения не превратились в новый шаблон… А шаблон, каким бы он ни был — старым или новым, он больше ничем не может быть, как самим собой, то есть шаблоном.

Но, прежде чем восторжествовала знаменитая система Мальцева, не раз и не два он отстаивал ее, воюя с косностью.

Упрямо и настойчиво боролся Терентий Семенович за свою идею. И сумел доказать свою правоту.

Сейчас его цитируют с уважением не только руководители хозяйств, но и ученые, посвятившие свои труды сельскому хозяйству. И вот эти его ставшие знаменательными слова: «Человек и Природа. Они всегда один на один, как за шахматной доской. При этом Природа всегда имеет право первого хода. Она определяет начало весны, приносит жару, холод, дожди, суховеи и заморозки. И Человек, никогда не зная очередного хода Природы, должен ответить таким, который бы принес урожай».

Главный принцип его: в любом деле, и в земледелии в том числе, а может быть, и в особенности, необходим жизненный подход.

Терентий Семенович всегда подчеркивает, что земледелие — дело творческое. А потому оно особенно не терпит никакого шаблона, в том числе и шаблона декретированного. Только всесторонний учет местных природных, почвенно-климатических и экономических условий, анализ и разумное использование многолетнего, обязательно глубоко проверенного на практике опыта создают ту основу, на которой успешно может развиваться и давать наилучшие результаты полеводство.

А творчество, как известно, встречает на своем пути немало препон и рогаток.

— Ведь что зачастую получается? Хозяева вроде есть, а ответственных нет, — сетует Терентий Семенович. — Пашут, как привыкли, сеют, что прикажут, лишь бы отрапортовать. Не везде, конечно, зачем говорить зря, очень много настоящих, рачительных хозяев и просто совестливых работников. Но рядом с ними нет-нет да и встретишь безответственного человека, и такой процветает и даже получает благодарности.

У нас тоже было по-разному. Но очень многое зависит от нас самих, от нашей настойчивости, принципиальности. Вот в первую послевоенную колхозную весну даже с милицией не заставили сеять, мы сумели убедить. Но на другой год меня ругали устно и печатно за нарушение сроков сева, а осенью хвалили за высокий урожай. И так продолжалось девятнадцать лет: весной ругают, осенью хвалят. Я как-то рассказывал, какой разговор состоялся со мной на совещании в Кургане в 47-м году. «Принимай, — говорят, — обязательство». — «Ладно, — говорю, — принять можно, только сеять буду не рано, а тогда, когда надо». — «Нельзя, ты не сеешь, другие на тебя глядят». Заставили, тогда много не разговаривали. Но все же пар я не дал засеять весь. Трактор ЧТЗ у меня сломался, надо ехать за блоком, и я подумал, что, пока езжу, засеют без меня. Позвонил товарищу в район. «Покарауль, — говорю, — землю, чтобы не засеяли, а я за блоком съезжу». Покараулил он. А когда я начал досевать, то уничтожил несколько делянок раннего посева (там уже всходы раскустились) и на том месте посеял тот же сорт пшеницы. Прошло время. Приезжает второй секретарь обкома, глядит: поле будто полосатое — поздние делянки выдержали засуху и стоят густые, темные, а на тех, что посеяли рано, хлеба жиденькие, низкие. Уехал он и доложил в обкоме, что Мальцев уничтожил часть ранних посевов и сделал свои делянки. Лобанов, первый секретарь, приехал сам, поглядел, прислал специалиста и корреспондента из областной газеты. Вот тогда-то и появилась статья «Не в ладах с агротехникой».

Не отступил я, написал в ЦК партии: «У меня хороший урожай, пусть убедятся». Выехали три человека, убедились. Потом вызвали на бюро ЦК всех нас, заслушали и постановили: разрешить нашему колхозу сеять по моему усмотрению в смысле сроков.

Ну а если говорить о земледелии как о творческом деле, здесь надо отдавать всего себя. Без остатка. Только тогда ты познаешь плоды своего труда.

Когда говорят о секретах творчества, продолжал Мальцев, я всегда вспоминаю пример, который приводит Гельвеций в своей книге «О человеке». Гельвеций рассказывает об одном земледельце. Так вот, земледелец этот, некто Гай Фурий Кресим, стал получать с маленького клочка земли большой урожай. Злые люди стали завидовать, обвинили его в колдовстве и добились того, что над ним был устроен суд. На суд Гай принес весь свой сельскохозяйственный инвентарь — кирки, лемеха, привел волов. Показал все это судьям и сказал:

— Вот мое колдовство, квириты, но я не могу показать вам или привезти на форум мои ранние вставания, мое бодрствование по ночам, проливаемый мною пот.

Никак нельзя сказать после всего, что нам известно о Терентии Семеновиче: «И удивительное дело…» Только так, только потому, что ученый не мыслит себе Природы без Человека, без своего личного участия.

И еще одна черта, без которой немыслим академик Мальцев.

Терентий Семенович отдает очень много времени воспитанию в человеке не просто хлебороба, а гражданина, глубоко сознающего и чувствующего свое гармоническое единство с природой. И самая его большая забота и печаль — это молодежь села, ее гражданские и нравственные устои.

Почетному академику ВАСХНИЛ, Герою Социалистического Труда Терентию Семеновичу Мальцеву уже за 80. Однако, несмотря на свой возраст, Терентий Семенович, как и прежде, остается добрым наставником молодых селян.

Вспоминаю еще одну встречу с Терентием Семеновичем.

Это была несколько необычная беседа.

Речь тогда шла не об агротехнике, не о земле — о воспитании молодых. И здесь открылась другая сторона Мальцева: не просто ученого, но и педагога.

— Для нормального нравственного развития молодежи сейчас созданы все условия. И тем не менее будем откровенны, мы еще окончательно не освободились от пороков прошлого. Ну таких, например, как пьянство, хулиганство, тунеядство, неуважение к старшим…

— На ваш взгляд, Терентий Семенович, чем объяснить подобные нежелательные явления среди нашей молодежи? Чем вызваны безнравственные поступки отдельных молодых людей? Многие видят одну из причин в образовании. Как правило, утверждают они, носителями этих пороков являются люди малообразованные или, в ином случае, не имеющие высшего образования…

Вот с этим я никак не могу согласиться. Мы ведь раньше тоже считали или, во всяком случае, хотели так думать, что грамота дает все. А ведь это, оказывается, не так. Я могу привести не один пример, когда люди, даже имея высшее образование, совершают весьма неприглядные, антиобщественные поступки.

Умственные способности, не просто грамотность, иногда соседствуют с самой низкой нравственностью и культурой. Широта ума, такт и энергия, честность и прочие качества могут отсутствовать и в ученом человеке. — Тут Терентий Семенович лукаво улыбается: — Если согласиться с мнением о том, что носителями пороков являются люди, которые не получили в учебных заведениях достаточно образования, то я самый безнравственный человек.

Тут, уже наслышанный «об университетах» народного академика, не выдерживаю я:

— Терентий Семенович, простите за деликатный вопрос. Я знаю, что университетов и академий как таковых вы не проходили. А сколько все-таки классов закончили?

— Нуль! Нуль классов. Что скажете на это? — озорно, вызывающе отвечает он и уже спокойно добавляет: — Вон няня Пушкина Арина Родионовна, ведь уж совсем неграмотна была, а ее сказки Александр Сергеевич величал поэмами и любил ее и уважал…

И еще одна встреча с Терентием Семеновичем в Мальцеве. Пятистенный дом его стоит в центре села. Одну половину дома и занимает хозяин. Нет, пожалуй, я неточно выразился, не хозяин, а книги. Сам же хозяин приютился между стеной и огромным шкафом. Два стола — за одним Терентий Семенович работает, за другим работает и пьет свой чай. Чай по-мальцевски: крепкий и ароматный. Но и столы эти оба завалены книгами.

Я был поражен этим книжным богатством. Ну посудите сами, свыше 5 тысяч экземпляров! Районная библиотека позавидует. Да еще как! В районной библиотеке, что греха таить, из пяти-то тысяч экземпляров добрую тысячу можно без особых переживаний сдать если не на макулатуру, что в лучшем случае в архив по физической и моральной старости.

Открываю дверцы одного шкафа — полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, И. С. Тургенева…

В другом шкафу, что слева, в солидных томах, изданных еще Сытиным и Марксом, философские труды Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Дидро, Оуэна, Спинозы, Гегеля, Лассаля, Песталоцци.

Раскрываю первую попавшуюся под руку книгу, вся она испещрена пометками, другую — красные, синие, зеленые карандашные линии почти на каждой странице.

Вот он весь тут, этот самый «нуль классов…».

— Терентий Семенович, и все-таки хотелось бы узнать ваше мнение по этому вопросу: что определяет нравственность, где ее родная (главная, первая) колыбель?

— Ходят такие поговорки: «Манеры делают человека», «Ум делает человека…» Но есть и еще одна, и, думаю, она точнее других: «Семья делает человека». В этом я убежден.

Он по-молодому бодро повернулся к книжному шкафу, что слева, и, не переложив ни одной книги, уверенно достал и разложил на столе шесть томов каких-то, видимо, старинных книг. На обложках их ни названий, ни имен авторов указано не было.

— Вот очень любопытный философ. Это английский моралист Самуил Смайльс.

Он подает мне тяжелый том. Вверху «Самуил Смайльс». Посредине название книги: «Долг». Еще ниже: «Великие принципы и трактаты о важных вопросах и о конечных истинах и началах мудрости…» Это только начало названия трактата. В самом низу — «1895 г.»

— Здесь, кроме «Долга», «Саморазвитие», «Характер», «Честность» и прочее.

Так вот Смайльс приводит такие слова… Минуточку. Да. «Нации выходят из детских». Нации! Не только отдельные личности. Разве это не так? Или еще: «Одна хорошая мать стоит сотни школьных учителей». А вот, кстати, и по поводу нашего вопроса об учености и нравственности: «Горсть добрых дел стоит четверика учености».

Допустим, я не разделяю до конца все нравоучительные и поучающие взгляды и выводы этого моралиста, но то, что мы только что прочитали, разве не истинно?

Мы, особенно старики, любим иногда хулить молодежь, винить ее во всех грехах. А ведь, если разобраться строго, мы сами виноваты во многом. Мы сами создали, значит, такие условия. Некоторая апатичность отдельной части молодежи? Ее вина? Нет. Она у кого-то же училась! Все рождаются одинаковыми. Кого хвалить, что добрый сын вырос? Кого винить, что появился оболтус? Семью. Только семью. Она первая ячейка, где рождается и человек и гражданин.

Говорим, внушаем молодежи: надо любить кормилицу нашу землю. А когда спохватываемся об этом говорить? Да когда наши дети уже не дети, уже паспорт получили.

Раньше была такая в народе мудрая поговорка: «Учи ребенка, пока поперек скамейки лежит, а как ляжет вдоль — уже поздно будет». Надо научить молодежь любить землю… Что может быть священнее этого долга! Научить… А мы отрываем детей от земли до восемнадцати лет. Идет, скажем, сев, ребятишки учатся, уборка в разгаре, они в школе. Учить, по-моему, надо не с первого сентября, а с первого октября и не до июня, а до первого мая. И чтобы уроки-то в школе были связаны с сельским трудом. Самый лучший, а может, и единственный способ привить любовь к земле — это труд. Нас раньше с детства привлекали к труду. Что мы, хуже от этого стали? Мы благодарны за это нашим родителям. Да нам и самим хотелось походить на старших, тебе самому хотелось раньше стать мужиком-то. А над теми, кто отлынивал, не хотел работать, смеялись. У нас и игры раньше были «трудовые». Мы подражали взрослым, их работам. Играли в пахарей, пахали на заулках, в сеятелей…

Помню, у нас в школе тоже игры были связаны с крестьянским трудом. Была у нас любимая игра «А мы просо сеяли».

— Сейчас вот в «ручеек» играют, — робко вставляю я фразу.

— Не хочу бранить все «что теперь». Есть и сейчас прекрасные семьи. Говорю о том, что теряем мы что-то доброе и нужное из старых традиций и обычаев.

Современный ребенок еще не успел родиться, ему уже все готово — и игрушки и безделушки. Завалят на радостях. У нас никаких игрушек не было. Нашел камушек, стеклышко — радость-то какая! А постарше стали, сами делали себе эти игрушки — и сабан и борону.

Видимо, беды большой в том нет, что у детей сейчас игрушек много. Нашей детской индустрии надо отдать должное. Суть, мне кажется, в другом — в умеренности и разумности. В самом деле, если у ребенка все-все под рукой, что захотел, то и есть. «Хочу велосипед трехколесный» — и родитель, сломя голову летит в «Детский мир»; «Желаю самоходный танк» — вот тебе танк, у такого ребенка не пропадает, а просто не возникает интерес к изобретательству, к творчеству. А откуда он появится, когда все, что бы ни захотелось детке, есть? А коли нет, стоит только захотеть, и сердобольные родители в момент тебе все это доставят в детскую комнату.

Может, я не прав, но думаю, что надо взять все лучшее от старых обычаев и традиций. Сейчас выходных и праздников стало больше. Два выходных подряд. А чем занять эти два дня, не подготовились. И вот нарядятся парни и бродят, шляются без толку, без радости из конца в конец деревни. А к вечеру еще и напьются. В общем, получается веселое невеселье. Прежде меньше праздников было, но как готовились! И вот он пришел, этот праздник. Вся деревня гуляет, поздравляют друг друга, ходят в гости, молодежь игры устроит, песни поют, хороводы водят.

Не говорю, что копировать надо эти старые праздники, но ведь было в них что-то доброе и милое сердцу. Беречь его надо, это милое и доброе.

— Но вернемся к семье. Хотелось бы, чтобы вы, Терентий Семенович, поделились своим жизненным опытом воспитания детей в семье.

— Это долгая песня. Целую лекцию читать надо. А я не мастер читать эти самые лекции. И скажу, наверное, то, что уже давно известно. То есть я буду говорить о таких вещах, которые настолько устарели, что вполне могут выглядеть новыми.

Ну, во-первых, такая прописная истина, которую не всегда помним: ребенка легче воспитывать, чем перевоспитывать. Если мы забываем об этом, сам процесс воспитания становится неуправляемым.

Как воспитывать? Тут важно, чтобы ребенок не знал, что его воспитывают. Это должно быть само собой. Родитель воспитывает прежде всего своим примером. Ребенок смотрит, как поступают родители, и не просто подражает им, нет, он усваивает их поступки как единственную и нормальную норму поведения. Если отец, скажем, говорит одно, а делает иное, никакого добра от этого не получится. Да и не может получиться! Надо, чтобы дети уважали родителей не из-за страха, не из-за боязни. А это опять же зависит от личного примера.

Если мать будет внушать дочке, что вот такая-то одета неприлично, а сама будет уходить на вечера, скажем, в сверхкороткой юбке, никакого воспитания не будет. Ребенок перестанет верить. Контакт между ними распадется, появится ложь.

В нашей педагогике, да и среди родителей часто идут споры: какая семья лучше — большая или маленькая. Конечно, в большой семье интересней и полезней жить. Что это за семья — один ребенок?! По-моему, это эгоизм родителей — зачем лишняя обуза, поживем в свое удовольствие. Да и сам ребенок очень часто в таких семьях вырастает эгоистичным. Это незаметно, но так получается — оба родителя только над ним одним и дышат, только одного его и лелеют. В больших семьях дети вырастают более здоровыми в нравственном отношении.

— Простите, Терентий Семенович, а у вас какая семья?

— Шестеро. Было шестеро. Старший, Константин, офицер, погиб на фронте. Анка, дочь, со мной сейчас живет. Савва здесь, в Мальцеве, мой помощник, работает со мной на селекционной станции. Василий в Ростове, кандидат химических наук, преподает в инженерно-строительном институте. Валентина работает агрономом и самая младшая, Лидия, тоже агроном-селекционер.

Но вот ведь говорят: палка о двух концах. Если родители сами воспитаны дурно, то, с точки зрения воспитания, лучше уж один ребенок, чем большая семья. Но у нас сосед есть. Семеро детей. Отец и мать, мягко говоря, не являют пример благовоспитанности. И, пожалуйста, результат: двое сыновей сидят в тюрьме, третий — пьяница. У другого соседа, Макара, один сын и вот свихнулся. Ни сам Макар, ни его жена ничего не могли сделать. Ведь и смех и грех, мать-то этого оболтуса — учительница, а вот как получается, ходит сейчас жалуется во все общественные организации на сына. Пожалуй, надо браться за перевоспитание самих родителей, а может, начинать с этого.

Только так: с одной стороны, воспитывать родителей, а с другой стороны, воспитывать у молодежи уважение к старшим.

Помню, в детстве был у нас, в Мальцеве, старик, герой Севастополя, участник Крымской войны. И вот идет он по селу с тросточкой. Он идет, и все встают перед ним.

А сейчас идет не менее заслуженный старый человек, не поздороваются даже. Да что там не поздороваются! Не так давно у нас два парня избили старого заслуженного человека, который в войну защищал их же счастье. Так родители, вместо того чтобы наказать свое чадо, пришли ко мне. Вот, мол, ты депутат, помоги, заступись. А ведь это преступление! И вот посмотришь на этих грамотных людей и еще раз утверждаешься в мысли: нет, грамота сама по себе не дает нравственности.

Мой возраст, конечно, не мал, за восемьдесят годов. Может, ворчливость появилась. Но ведь все это не мелочное дело. И все это — и детские игры, и взаимоотношения между родителями и детьми в семье, и уважение к старшим — это же отношение к земле, отношение к родине твоих отцов. К Родине.

…Великое складывается из малого. Надо беспокоиться не только о том, что мы имеем сегодня, но и о том, что оставим после себя. Все мы сеятели на этой земле. Да, мы сеем добро. Но иногда кто-то сеет и зло. Очень это надо, чтобы каждый человек отдал этой земле, которая родила его, вскормила и воспитала, часть добрых дел.

Закрываю блокнотные записи этой беседы, мысленно возвращаюсь снова к биографии Человека и вижу, что понять крутогорцев, не рассказав о Мальцеве, почти невозможно. Разве можно говорить о хлебе, забыв при этом отдать дань земле-кормилице? И потом, именно здесь, в «Большевике», как нигде больше, были и есть у него не просто поклонники, но и достойные практики-продолжатели.

ЕЩЕ ОДНО ПРЕДИСЛОВИЕ К ХЛЕБУ…

…Как это, может быть, ни покажется странным, но случилось так, что сохранились приказы, изданные в «Большевике» в 1933 году, а вот послевоенных документов совхоза вплоть до 1968 года я так и не увидел.

С 1933 года до 1968 года прошло ровно 35 лет. И вот я листаю снова чем-то похожие, видимо только по-канцелярски, на те, давние, книги приказов и распоряжений директора.

Пожалуй, единственное общее, что их объединяет, — это стиль, положенный для любого официального документа. Так я подумал вначале, при первом просмотре. Но когда углубился в их смысл, то увидел то родство, которое объединяет эти документы разных лет. И общее — это доброта к людям, делающим хлеб. Доброта к тем, кто, несмотря на трудности, отдает все свои силы хлеборобскому делу — урожаю.

Итак, ПРИКАЗЫ

по личному составу з/с «Большевик» за 1968 год.

«Приказ № 4 от 9/I-68 г.

Выделить в фонд рабочего комитета из земель совхоза 25 гектаров для рабочих и служащих под индивидуальные огороды, как не имеющих приусадебных участков и проживающих в коммунальных квартирах.

Директор Хохлов».

Приказ этот появился по настоятельной просьбе рабочкома. Доказывать Хохлову о необходимости такой меры не требовалось. Он и без того знал, что в этом, казалось, незначительном деле скрывалось многое, и в первую очередь, конечно же, проблема закрепления молодежи на селе. Но вот за текущими делами все забывал… И именно после того приказа особенно ясно наметилась, а потом и стала традиционной линия ориентации на молодежь как на опору и главную силу будущего села.

Особую заботу вызывали парни, отслужившие в армии. Народ этот очень подвижный, не оседлый, с неизбывной тягой к путешествиям, к перемене мест. Родные места, правда, для впечатлительного молодого человека дело глубокое. Здесь все близко сердцу — прошло детство, пришла первая любовь, здесь его родители…

Но, кроме мечтаний, у юноши есть вполне закономерное желание укрепиться среди людей, поднять свой престиж, он уже чувствует себя по-настоящему взрослым, уже, как правило, жених. Он вырос в армии, и оставленный дома после призыва костюм ему был уже или мал, или не моден…

И все это прекрасно понимали в «Большевике».

«Приказ № 48 от 18/III-71 года.

…Оказать единовременную помощь демобилизованным из Советской Армии воинам, поступившим на постоянную работу в совхоз:

1. Савинов Михаил Егорович — 100 руб.

2. Петрушин Владимир Николаевич — 100 руб.

3. Шестаков Владимир Александрович — 100 руб.

4. Иванов Сергей Яковлевич — 100 руб.

5. Морозов Юрий Владимирович — 100 руб.

II. Оказать единовременную помощь ученику, окончившему 10-й класс и поступившему на постоянную работу в совхоз Долгих Василию Павловичу — 50 руб.

Директор Хохлов

Изменилось время. Изменились и формы поощрения. Уже не сатиновые рубахи, не сапоги, а путевки для путешествия по стране. И это вполне естественно: от удовлетворения насущных материальных потребностей люди тянутся к познанию духовных ценностей.

«Приказ № 200 от 24/VIII-68 г.

В честь празднования Дня работника сельского хозяйства:

1. Наградить туристскими путевками 5 человек.

Директор Хохлов».

§ 2

Выделить из фонда директора денег в сумме 45 руб. для проводов на пенсию Абакумова Ивана Григорьевича.

Директор Хохлов».

«Приказ № 44 от 7/III-74 г.

Выделить материальную помощь в сумме 100 руб. Зеленецкому П. С. в связи с учебой.

Директор Хохлов.

Рабочком Чудинова».

И только проводили на заслуженный отдых Ивана Григорьевича Абакумова, заявил во весь голос о себе сын его Виктор.

Такова хлеборобская судьба: доброе крестьянское начало передается от отца к сыну. И так будет, пока земля родит…

«Приказ № 105 от 14/VI-68 г.

На основе протокола жюри конкурса пахарей вручить кубок лучшего отделения по пахоте Центральному отделению.

Наградить ценными подарками за первые места!

1. Абакумова В. И.

2. Петрушина В. И.

Директор Хохлов».

Иные времена и иные приказы о поощрениях хлеборобов.

«Приказ № 41 от 28/II-74 года.

1. За хорошую работу премировать тракториста-комсомольца Ивина путевкой в Народную Республику Польша.

В срок до 1 марта бухгалтерии Ивину оплатить стоимость путевки.

Директор Хохлов».

Новые времена, новые веяния…

«Приказ № 215 от 11/XI-68 г.

На отделениях создать курсы для обучения животноводов в соответствии с программой зооветучебы.

2. Для аттестации рабочих на присвоение звания «Мастер животноводства» создать постоянно действующую аттестационную комиссию под моим председательством».

Сейчас уже совершенно ясно: молодая семья — основа хозяйства. И укрепление ее материально — залог закрепления кадров. Это уже и своего рода политика на селе, и это прекрасно понимают руководители хозяйства.

«Приказ № 36 от 27/II-73 г.

§ 1

На проведение комсомольской свадьбы Асямолова В. И. выделить из фонда предприятия 100 руб.

§ 2

На приобретение памятного подарка молодоженам выделить из фонда предприятия 114 руб.

Директор Хохлов.

Согласовано с рабочим комитетом».

И вот снова в этих сибирских степных краях. Еду уже не как новичок. Уже знаю об истории этой земли.

О людях ее. И даже в приказах последних лет встречаю имена, уже знакомые: Абакумов, Асямолов, Подкорытов.

Но это все будет потом. А пока степная раздольная дорога. И ожидание новых встреч. Всегда неожиданных и потому, конечно, по-своему интересных…

Степные дороги сибирской земли…

Кого только на них не встретишь!.. Двадцать пять лет назад и по ним прошли целинные поезда и фургоны, тракторы с санями, везущие немудреный скарб и новоселов. Несмотря на всю суровость сибирского степного края, люди приезжали сюда и оставались.

И какой бы ни была тоска по оставшимся давно обжитым местам, они уже через год, от силы через два называли себя: «А мы — местные». Но оставалась в сердце память по тем долинам и рощам, что по ту сторону Урала. Однако это не была та болезнь, которую красиво называют ностальгией.

Не была, потому что здесь, в Зауралье, и там, за Уралом, на огромных просторах под высоким небом была и есть одна земля, с одним именем — РОССИЯ.

САШКА ИЗ РОССИИ

А дорога ворвалась в степной поселочек, со всего маху ударилась в забор и разлетелась в обе стороны. И там, на Т-образном перекрестке, мы увидели… прямо посреди дороги сидели три пацана.

— Эй, мужички, — обратился к малышне мой напарник Юра. — Где тут столовая?

Вот тогда и вскочил на ноги один из них, видимо самый шустрый.

— Я покажу, посадите!

До чего же он был великолепен: короткая рубашонка без единого признака пуговиц задралась кверху, а ситцевые штанёшки (одна штанина закатана выше колена, на вторую он наступал босой ногой) висели явно ниже пояса, а посередине пространства между рубашкой и штанишками легкомысленно торчал веселый пуп.

— Как зовут тебя, рыжий?

— Сашка! — он сказал это с каким-то удивлением и обидой, дескать, вот же люди — живут и не знают до сих пор, как зовут его, Сашку-сибиряка.

— А откуда, Сашка, в степь прикатил? Или здесь родился?

— Я здешний. А приехал из так далеко… О!.. — И Сашка замолк, видимо припоминая это «далеко»,

— Ну, так откуда же?

— Из России, — наконец, гордо представился Сашка и с удовольствием наблюдал наше удивление.

— А вы далеко ехаите?

— Далеко, Сашка, далеко… В Россию!

— Поедем, Сашка, с нами! В Россию.

Сашка вдруг притих. Ожидание и сомнение, радость и непонятная тревога — все это вместе вдруг отпечаталось на его губах, откликнулось в огромных глазах. И даже рыжая челка, казалось, тоже задумалась.

— Махнем, Сашка, в Россию, а? — Юра присел на корточки рядом.

Сашка молчал. Думал. И веснушки на лице, как желтые листья в стоячей воде, тоже стали трогательно задумчивыми.

О чем ты молчишь, Сашка? О высоких-высоких белых-белых березах на берегу Большой Серьги, куда ты бегал купаться с мальчишками со своей Стахановской улицы? О черных-черных омутах, в которых, когда станет темно, просыпается холодная и скользкая рыба налим? О черемухе, ее душистых цветах, после чего снятся синие сны? О черном дремучем лесе, где так много черники и комаров? А может, пришел к тебе сейчас теплый летний дождь? И бежишь ты, босой и рыжий, сияя всеми веснушками, по теплым лужам, в которых опрокинулось небо, разбрызгивая облака. И пахнет в зеленом осиннике мхом, корой и грибами…

— Ну, едем, едем, Сашка, в Россию!

А Сашка уже снова здесь, на этой земле, со всеми ее заботами и своими планами, взглядом на вещи и явления большого очень сложного и славного мира.

— Нельзя. Мамку надо спросить. Да и батька не отпустит. Не-е-е, ни за что не пустит. И потом (вспомнил)… сегодня наши же в футбол будут играть!

Как же они без него-то будут играть! Нет-нет, это просто невозможно. Однако, чтобы сразу не убивать нас, быстро добавил:

— Я вас провожу…

И вот поехали втроем: Юра устроился в люльке, а Сашка гордо восседал сзади на седле, уцепившись за мой ремень.

Вот и плотнику миновали, и дорога уже поворачивает в степь.

— Хватит, Сашка, иди домой.

Но малыш и не пытается слезать на землю.

— А вы ехайте, ехайте, я скажу, когда остановиться.

Вот и полевой стан бригады появился, дорога круто поворачивает вправо. Я снова сбавил скорость.

— Вот еще немножко-немножко, дяденька, вот до того кустика, — попросил Сашка.

У кустика стали. Сашка спустился на землю. Помолчал, о чем-то сосредоточенно размышляя, снова озабоченно спросил:

— А бензина хватит?

— Хватит, Сашка, хватит!

— До самой до Москвы?

— До самой до Москвы.

— Ну тогда поезжайте… — великодушно разрешил малыш.

Он что-то еще хотел спросить или сказать на дорогу, но так и не придумал и протянул руку. Не торопясь, пожал наши ладони, отошел в сторонку.

— Ехайте!..

Когда наш мотоцикл, волоча за собой облако пыли, отъехал с километр, мы оглянулись. Рядом с кустиком виднелась маленькая фигурка. Все еще стоял и махал нам издали рукой рыжий Сашка.

Сашка из России.

ХЛЕБ

Видели ли вы грозу над степью? Весеннюю грозу над сибирской степью!

Когда на пашню опустился вечер, молодо ударил и раскатился первый гром. Гулким эхом откликнулись березовые рощи под Шумихой, весело прошумел сосновый бор у Жужговского озера, глубоко вздохнула умытая от пыли степь.

Даже привычный к засухе и ветрам старый черный карагач крякнул от удовольствия и, видимо, в благодарность дождю раскрыл свои неяркие, похожие на потухающие угли цветы. Умное дерево карагач. Сколько зим пережил, сколько выдержал ураганов! И всегда щедро плодоносил. Интересное дерево карагач. Если зацвел он, значит, тепло установилось прочно. И старые люди знают — он редко ошибается.

В тот вечер я торопился в Крутые Горки — на Центральную усадьбу совхоза «Большевик». Торопился и шофер зеленого грузовичка «Агитмашина» с веселой фамилией Воробей. А раз мы оба торопились, то покатили вместе. Но не успели отъехать и трех километров, как вдруг поднялся страшный ветер, стало темно как ночью и грянул гром. А через минуту-другую «разверзлись хляби небесные», и хлынул ливень. Это было так неожиданно — всю весну гулял в курганской степи под обмелевшим Миассом суховей. Ахнул как из ведра дождь, и не стало дороги. Вот так: была и не стало. Воробей вначале еще пытался озабоченно дергать грузовичок взад-вперед, но убедившись, что это такое же бесполезное занятие, как плавание на тракторе по озеру, весело махнул рукой. Потом стянул с головы картуз, открыл дверцу кабины и шагнул под этот ливень. «Ух ты!» — и тут же влетел, радостный и обалделый, обратно, уже совсем мокрый. «Хар-ра-шо!!.»

— Чего же хорошего для тебя, Воробей? — Мне вдруг стало любопытно и даже чуть смешно. — Ведь будешь ты сейчас сидеть в степи. До утра. А может, и дольше. Вот в этой самой кабине. Пока тебя, сердешного, не вытянут из этой болотины! Ведь ты шофер, а ездить тебе пока не придется. Загорать будешь!

А Воробей вдруг сердито взъерошился:

— Чего хорошего, чего хорошего! Вот человек не понимает! Ведь грязно — значит хлебно. Понимаешь? — Потом посмотрел на меня и безнадежно махнул рукой: — Ни черта ты не понимаешь!

Так мы и сидели с ним в кабине всю ночь и уснули под мелкую дробь дождя по железной крыше. Когда рассвело, подул ветерок, дорога немного наладилась, и мы поехали. Я смотрел на своего спутника и все пытался понять: кто же он такой, Ваня Воробей? Шофер?! Ну да, шофер. Но ведь дождю-то он радовался как хлебороб, хотя земли не пахал и хлеб не сеял. И мне вдруг стало смешно, что я никак не могу понять, кто он, Воробей.

И я спросил его прямо в лоб:

— Воробей, кто ты?

А он как будто ждал этого нелепого вопроса, быстро взглянул на меня и спокойно, как о самом простом и естественном, ответил:

— Хлебороб я, темный ты человек! Хлебороб!

Я понимаю неловкость своего положения и, чтобы как-то сгладить неприятную для меня ситуацию, спрашиваю осторожно:

— Женат?

— Ага.

— И дети есть?

— Ага. Сын. Два года.

И посмотрел на меня нетерпеливо-радостно: спроси, мол, еще что-нибудь.

— И долго вы дружили перед свадьбой?

— Не… Один сезон.

Сколько этот сезон длился, спрашивать я не стал и задал провокационный вопрос:

— Жена красивая?

Воробей спокойно признается:

— Не… Некрасивая. — А потом, о чем-то своем подумав, добавил: — Но она хорошая.

Помолчал, объезжая очередную яму, и, не поворачивая головы, серьезно добавил:

— Нина понимает меня.

«Понимает — значит любит?» — молча задал себе этот вопрос. Подумал: «А как бы сказал Иван?» Посмотрел на него. Держал Воробей баранку крепко, смотрел перед собой и спокойно улыбался.

Значит, любит. Наверное, любит…

В эту поездку мне везло на «чудных» людей. По дороге в степи Иван Воробей затормозил у грузовика своего дружка Степана Сиваева. Степан только что вернулся со своей «хозяйкой» (так он называет ГАЗ-51, на котором возит обеды трактористам и комбайнерам прямо, как говорят здесь, в борозду).

Они минуты две хлопают друг друга по плечам, говорят обычные в этих случаях фразы. Потом подошел я и, чтобы каким-то образом быть причастным к радости, спрашиваю:

— Как дела, парень?

А парень бодро:

— Слава богу, плохо!

— ?!

А сам доволен-доволен! И в глазах улыбка. Заметил мою растерянность и, как рассказывают маленьким, объяснил уже вполне серьезно:

— Просто мы жадные. До хорошей жизни жадные. Вот я, например… Если я скажу: «Хорошо живу», — я уже другой буду. Может, я тогда вначале сам пообедаю, а потом повезу похлебку хлопцам? А может, мне захочется на мягкую постель да десяток часиков храпануть, а? Может, я по жене соскучился и уйду на денек-другой к ней, а ребята один раз и без обеда перебьются?..

Потом опять в глазах его устроилась улыбка.

— Дело тут в другом вовсе… Я не поменяюсь вот своей профессией с любым городским парнем. Потому как мне здесь хорошо: и парни славные, и урожай добрый, и сын уже большой… И мне еще всего 24 года. Но я не могу сказать «хорошо» потому, что иначе, как бы это сказать… успокоюсь.

И закончил радостно и оживленно:

— Вот так мы и живем — «слава богу, плохо»…

Уже ночь. Темная степная ночь. Но степь не спит — страда. Блуждают по ней огни.

А земля вот уже, кажется, поднимается к небу. Горизонта нет. Смешались степные огни и свет звезд. И не поймешь никак: то ли тракторы пашут небо, то ли звезды заблудились в хлебах.

А утром, как всегда, встало солнце. И мир виделся уже иным — без фантастики и романтики. И понять хочу, как изменился этот мир. И изменился ли вообще?

Отчетливо вижу — да другой стала степь, люди, их характеры, отношение к земле.

И снова вглядываюсь в эту степь. Смотрю, наблюдаю и вижу — нет, это не та земля, что была еще совсем недавно. Совсем не та. Что же изменилось?

Буду говорить о личных впечатлениях.

Первое, что мне бросилось в глаза, запомнилось — это настроение людей. И раньше ведь было так: настоящий хлебороб всегда работает с охотой. А вот уже тогда заметил, причем у всех селян, не просто охоту, а страсть к своему делу, большому делу — готовить хлеб. И это везде — в «Большевике», «Заветах Ильича», имени Свердлова.

Второе, о чем просто нельзя умолчать, — творчество. Что греха таить, ведь было так: работали, как подсказывает инструкция, указание из райисполкома. Ни больше ни меньше, строго по самой инструкции. Сегодня агроном, законодатель земли, решает сам все, даже организационные вопросы: когда сеять, как пахать и что сеять. И не только агроном. Бригадир на своих полях стал полновластным хозяином. Собственно говоря, он был им и раньше, но исполнял это робко, с оглядкой на районное начальство. А сейчас директор совхоза говорит секретарю райкома партии: «А нам надо подождать». И секретарь отвечает ему: «Ты сам хозяин. Командуй. Был бы хлеб».

…У парторга идет совет. Слушают очередную радиогазету. Диктор с пафосом Юрия Левитана рассказывает о лучших хлеборобах и, как о генералах в военных сводках, говорит о трактористах. В конце передачи идет обращение к этим хорошим людям: «Сделаем так, чтобы весенний сев прошел в агротехнические сроки и с добрым качеством». Все, кажется, правильно, все на месте. Но встает с места директор Хохлов.

— Не согласен. Спрашивается: к кому мы обращаемся? К передовикам, лучшим людям. Что мы предлагаем? Работать быстрее и лучше. Но они и без этого так трудятся. Их не надо зря понукать, они опора наша. Надо обращаться ко всем. К каждому, кто живет на селе: к домохозяйке, интеллигенту, строителю, пенсионеру. Сев — это дело всех. Обращаться ко всем. Так надо ставить вопрос. И только так.

Так вот уж получалось, что во всех поездках в «Большевик» чаще всего мне приходилось встречаться с Григорием Тимофеевичем Хохловым.

Удивительного в этом я и сейчас ничего не вижу — Хохлов 15 лет подряд директорствовал в этом хозяйстве. До него директора сидели в кресле год, от силы два. Потому и сказано о нем будет больше. Опять же Хохлов и по времени ближе.

А еще мне думается, и это не последнее обстоятельство, — Хохлов фигура довольно типичная для сибирского села. И раньше и позже я встречал директоров, в действиях которых прямо повторялись или предвосхищались поступки и мысли Хохлова.

Григорий Тимофеевич, не знаю, надо ли говорить в этом случае «к сожалению», человек не идеальный. Но есть в нем то могучее хлеборобное чувство преданности земле, хлебу, делу своему и людям, с которыми он «делает» этот хлеб, которое так присуще преобладающему большинству крестьянских руководителей. И опять же в силу условий и обстоятельств сельской жизни на директоре совхоза, как правило, замыкаются все узловые вопросы — и хозяйственные, и бытовые, и нравственные.

Так что речь здесь и дальше пойдет не столько о Хохлове как таковом, сколько о директоре совхоза, о руководителе хозяйства и о самом хозяйстве. О его людях.

ОТСТУПАТЬ БЫЛО ПОЗДНО

Свое хозяйство — совхоз «Большевик» новый директор Григорий Тимофеевич Хохлов должен был принять 14 апреля.

Приехал в Крутые Горки Григорий Тимофеевич за два дня, 12 апреля. На месте, однако, не сиделось. Да и как усидеть: погода отличная, самое время задерживать влагу. Самое время пахать.

Отмахал от Крутых Горок километров 20 на «газике», смотрит, пашут.

Несмотря на ранний час, над дорогой уже стояли пыльные столбы, а по черной земле медленно тянули за собой борозды тракторы. «Пашут… пашут, мои орлы! — подумал с радостью Григорий Тимофеевич и осекся. — Что они делают, нехристи, без борон пашут! Ну я им сейчас задам, они у меня попляшут, узнают, как над землей издеваться!»

Взъерепенился так, а потом вдруг здраво поразмыслил: «А по какому такому праву буду указывать им сейчас? Кто я? Директор? Нет. Пока нет». Почесал затылок. Еще раз прикинул: «А почему нельзя! Почему я должен им спускать!! Нет, так дальше дело не пойдет!»

Метров за десять от загонки остановил машину, замахал трактористу: «Сто-о-ой!»

Трактор встал. Из кабины нехотя вылез длинный, как день без обеда, парень.

Хохлов глянул на его расхристанный вид и сурово спросил:

— Какая бригада?

— Пятая, — ответил тот нехотя.

— Кто бригадир? — наступал задетый равнодушием Григорий Тимофеевич.

— Павлов, — сплюнул цигарку тракторист.

— Где Павлов?

— В степи.

Под строгим напором незнакомого начальника тракторист смягчился.

— С Иваном Васильевичем поехал.

— Кто это еще — Иван Васильевич? («Черт побери, я здесь директор или кто?!» — возмущался про себя Хохлов.)

— Как кто? — Парень посмотрел удивленно-подозрительно на новоявленного приказчика. — Директор совхоза.

И тут только Хохлов сообразил и спохватился.

«Мать моя!.. Я же, видимо, в соседний совхоз забрался. У себя-то пока еще никто, а тут у соседа командовать собрался! Дела…»

Но отступать было поздно. И не мог он, хлебороб Хохлов, отступать. Не имел права.

— Кто тебя так учил пахать?! Кто, тебя спрашиваю?! Почему без бороны?

И парень, который еще минуту назад хотел было снисходительно ответить, мол, ошиблись, дяденька, вдруг сник. Стоял растерянный и молчал.

А Хохлов уже вовсю разошелся и командовал:

— Немедленно отцепляй плуги и марш в бригаду за боронами! Да живей, живей же поворачивайся, черт тебя побери!

Так вот и начал хозяйствовать Григорий Тимофеевич, человек, для которого вся земли его земля.

АТАКА

Через год, но уже осенью, снова приехал я в Крутые Горки. Захожу в совхозную контору, пытаю у секретарши:

— Директора нет?

— Нет.

— А где он?

— В поле.

— А парторг?

— В поле.

— Председатель рабочего комитета?

— В поле.

— А секретарь комитета комсомола?

— Ну я же вам сказала!..

Полдня ходил по Крутым Горкам. Деревня будто вымерла. Только на току шум. Медленно вползают в неширокие ворота под крышей грузовики с зерном и важно покачиваются на весах. Шумит сушилка, летит к серому небу желтая струя зерна. Пахнет пылью, землей. И хлебом.

10 часов вечера. Черными провалами окон смотрит на улицу совхозная контора. Но три окна наверху освещены.

За столом сидит небольшой плотный человек и тычет пальцами в клавиши. Машинка весело потрескивает и высекает цифры. Человек записывает их по клеточкам на расчерченном листе бумаги, и снова его пальцы прыгают по кнопкам.

Это главбух Николай Степанович. «Годовой отчет?» — спрашиваю. — «Нет, провизорский». Что такое провизорский отчет, я не знал, но допытываться, однако, не стал.

И тут в коридоре загромыхало. Тяжело ступая, кто-то шел на свет, поскрипывая деревянными половицами. Зашел, чуть сдерживая одышку, высокий грузный мужчина не по сезону в шапке. («Человек-гора», больше и не придумаешь.)

— Ну здравствуйте! — протянул мне руку.

А я и не узнал сразу. Так это же он самый, Григорий Тимофеевич Хохлов, директор совхоза. Изменился, как-никак немало прошло с тех пор, как я последний раз был в Крутых Горках.

— Как жизнь? — спрашиваю Григория Тимофеевича.

Рассказывает не торопясь.

И ведь что интересно: всякий раз (потом, позже, то же самое), как задавал ему этот дежурный вопрос, он ни разу не сказал о своем здоровье или настроении, не пожаловался на свои хворости и не похвастался, скажем, успехами сына. Ответ всегда один — о хозяйстве. И сам вопрос «Как живешь?» рассматривался им не иначе: «Как живет совхоз?»

— 70 процентов обмолотили. Комбайнеры работают почти круглые сутки. 171 гектар обработали комбайны за ночь! Вымотались люди до предела. А еще столько!..

Он махнул рукой и устало опустил голову.

— Только бы небесная канцелярия не подвела… Только бы не подвела, — в полудреме сказал он и сладко зевнул.

Я записываю последнюю сводку. Ее мне дает главбух Николай Степанович. В кабинете тихо, только слышно, как, будто сверчок, потрескивает машинка.

И я тоже чуть было не задремал.

Вздрагиваю от неожиданного грохота. В чем дело? Все просто — линейка упала на пол. Железная линейка грохнулась об пол: задремал Григорий Тимофеевич, выронил ее.

Он тут же вздрогнул, подобрал эту шумливую железку с пола, вздохнул:

— Пойду домой, пожалуй, часок сосну.

Потом пояснил:

— Где-то около одиннадцати вечера приедет Геннадий Иванович Лямзин, наш завсельхозотделом из райкома партии. Знамя будем вручать дубровинцам.

…Этой ночью заворг так и не приехал. Но и Григорий Тимофеевич заснуть капитально тоже уже не смог.

Рано утром проснулся он от шума. За окном вдруг зашелестело, зашуршало что-то по стеклам. Сомнений не было — шел дождь.

Григорий Тимофеевич подошел к окну и долго смотрел на стекла, по которым беспрерывно хлестали струи, на лужи, потопившие дорогу, на пустынную улицу. Смотрел и невесело думал: «Надолго ли зарядил этот дождь?»

Тешил себя, вспомнив старую народную примету: «Ранний гость не ночлежник…» А вдруг да и заночует? Что тогда? Как тогда? Еще 800 гектаров на корню!

И тут вспомнил про ток. Снова про ток. Там в высоких буртах сгрудилось шесть тысяч центнеров пшеницы и если сейчас, сегодня их не вывезти на элеватор… А куда в такую погоду поедешь? Вот если бы хлебушко подождал хотя бы два-три дня… Пусть даже день. Только бы дождь кончился…

— Гриша, — уже раз в третий позвала его жена Елена Ивановна, — садись поешь…

Григорий Тимофеевич сел за стол и, не успев еще поднести ложку ко рту, улыбнулся: «Ой, вкусно, Ленуша!» — «Да ты еще не распробовал», — ласково укорила его жена. «По запаху чую», — улыбался Хохлов.

Вдруг он встрепенулся. Почти одновременно раздался телефонный звонок. Жена и раньше замечала, как Григорий за какую-то долю секунды опережал эти звонки по одному только ему ведомому мгновенному предчувствию.

Повесив трубку, он тут же спешно засобирался. «Да поел бы хоть! Ну какой ты работник с голодным желудком?» — уговаривала жена. Но Григорий Тимофеевич уже собрался. Натянул резиновые сапоги, плащ-накидку и пошел к выходу. В дверях задержался:

— На обед не жди. К ужину вряд ли обернусь… Ночевать?.. Ночевать, может быть, вырвусь домой, — последние слова он договорил уже в сенях.

Радио пропикало два часа ночи, в «Большевике», значит, уже пять утра.

«Вы слушаете «Маяк». Сегодня суббота, 21 сентября…»

Разбрызгивая грязь огромными сапогами, прямо посредине дороги навстречу шел Владимир Петраков. Хохлов остановил его, подал руку: «Ты мне сегодня будешь нужен, очень нужен. Как управишься со своими делами, загляни в контору». И пошел дальше. «Хорошо, директор», — бросил ему вслед Владимир.

Так и не звал Владимир Хохлова по имени и отчеству. Нет, он уважал его и ценил. Но после того случая…

А было это два года назад, осенью, при обсуждении отчетного доклада и определении победителей соревнования механизаторов. Для всех было несколько неожиданным, когда Хохлов заявил:

— Первую премию предлагаю присудить, — он на миг задержался, а потом решительно закончил: — и вручить Абакумову Василию Ивановичу.

Вначале все несколько растерялись.

Нет, не тому, что премию присудили Абакумову, — Василий Абакумов механизатор отменный, а тому, что Петракову ее не дали. И бригадир Владимира Петракова, понятно, стал возражать:

— Что же это такое, Григорий Тимофеевич, получается? Только что вы сами говорили, что лучшие показатели на уборке у Петракова… И потом, между Петраковым и Абакумовым такой разрыв…

— …И с доски Почета комбайнера Петракова, — будто не слыша его, продолжал Хохлов, — снять!

Бригадир вздыбился:

— Как так?! Несправедливо!

Другим-то было понятно: защищая Петракова, он поднимал свою бригаду. Но его никто не поддержал. Решили строго и окончательно — премию не давать, с доски Почета снять.

Когда стали расходиться, Хохлов попросил бригадира задержаться. Сел рядом и, взяв за плечо, доверительно предложил:

— Давай потолкуем по-мужски.

— Давай, — согласился бригадир, доставая папиросы.

Хохлов придвинулся к бригадиру и заговорил издалека:

— Ты не воевал, я тоже на фронте не был. Но и я и ты знаем, что такое война, что такое атака.

И вот представь себе такой момент. Отличный солдат, назовем его условно Сидоров, в этом бою снова отличился — уничтожил, скажем, десять врагов. А после этого закинул винтовку за плечи и пошел к окопу да еще добавил на прощание: «Я на сегодня сделал свое дело. И сделал так, как надо. А теперь попробуйте вы так повоевать! Когда меня догоните, тогда, пожалуйста, я опять вместе с вами встану на огневой рубеж».

Ведь нелепо, согласись, чушь какая-то…

А у нас этой осенью, при таком большом хлебе, когда потери с каждым днем все больше и больше, когда хлеб молотит ветер и бросает наземь ливень, разве у нас, в этом напряжении всех сил, в этой усталости до одури, разве у нас была не атака?! Разве не бой?

Вот ты сейчас, наверное, думаешь, что знаешь, как я сам отвечу на эти вопросы. И ошибаешься. Если быть точным, надо признать — нет, не атака, нет, не бой.

И все-таки согласись, что по духу, по отношению к земле, к людям разве то, как выкладывались ребята, не отрываясь от штурвалов комбайнов по 14–16 часов в сутки, непохоже на атаку?

А что делает в этой обстановке твой Петраков? Он обходит всех соперников. И молодец он! Причем как обходит! На 80 гектаров! Попробуй сейчас догони его! Он-то знал, что уже обеспечил себе победу. И не ошибся. Так и случилось — достать Петракова никто не смог, даже Абакумов, хотя был к нему всех ближе.

И вот тогда, раскусив ситуацию, Петраков поворачивает свой комбайн с поля. Повернул и угнал к дому.

Стал отдыхать, точнее, гулять, еще точнее — пьянствовать. И это в то время, когда у всех силы уже на исходе…

Григорий Тимофеевич закурил, дал огня бригадиру, глубоко затянулся.

— Ты думаешь, что за эти три дня, которые он прогулял, просто за пьянку лишили его мы первой премии! (Хотя за это обязательно надо лишить всех почестей.) Мы его осудили и наказали прежде всего как дезертира.

Подумал, забарабанил пальцами по спинке стула:

— Это заблуждение: «Победителей не судят». Победителей судят. Если занял первое место, это еще не значит, что победил. Побеждает тот, кто до конца боя не покидает поле брани…

Над степью стояла сплошная завеса дождя. Еще не было шести утра, а Хохлов был уже у себя в кабинете. Вызвал секретаря.

— Садись за машинку, будешь печатать приказ по совхозу.

— А где черновик?

— Здесь, — Хохлов постучал пальцем по лбу. — Печатай! «Приказ номер…» Какой у нас последний был номер? Двести восемь? Печатай: приказ номер двести девять от 21 сентября… Напечатала? Так…

«Рабочими совхоза проделана большая работа по выращиванию 120-пудового урожая… Но погодные условия складываются так, что гибнет выращенный урожай… Гибнет наше с вами богатство, гибнет плодотворный героический труд, а поэтому нужно последнее усилие коллектива, всех людей, проживающих на территории совхоза, будь то школьник, учитель, пенсионер, служащий, рабочий любой профессии, — только все вместе, по возможности своих сил спасут богатство своим трудом.

На первых порах обмолота нами были допущены простои из-за несвоевременной организации подачи транспорта под комбайны, были простои и из-за нежелания комбайнеров молотить ночью, так как трудно. Конечно, тяжело, трудно работать по 14–18 часов в сутки. Но нужно! Понять это до глубины души надо! И знать надо, что в таких же условиях наш сосед, Свердловский совхоз, работает лучше, чем мы.

Администрация совхоза обращается ко всем жителям: выше трудовой накал! Кому дорого богатство совхоза, идите в огород, на склад, в поле — везде сейчас нужны, как никогда, рабочие руки.

Во избежание простоев приказываю:

…5. Несмотря на ненастную погоду, главному агроному Асямолову В. И. производить засыпку семян для просушки, в течение 2-х дней пустить сушилку.

…6. Тов. Драчеву и тов. Ступиной организовать и обеспечить круглосуточную работу.

7. Для спасения зерна в 3-х дневный срок запустить механический ток Котликского отделения.

Ответственный тов. Подкорытов С. Г.

Директор Хохлов».

Когда приказ был подписан, Хохлов попросил машинистку срочно разыскать председателя рабочкома и передать ему, чтобы рабочком сегодня же ознакомил с ним всех до одного жителей совхоза.

А дождь все лил и лил… Часы на стене показывали 6. 30 утра, когда в дверях появился начальник узла связи член парткома Анатолий Стремяков вместе с парторгом Виктором Ивановичем Кочкиным. И едва он переступил порог, Хохлов взял его в оборот:

— Анатолий Федорович, немедленно объявите по радио аврал по всему совхозу, зачитайте мой приказ. Повторите два, три раза. И еще по пути разыщите комсомольского секретаря Гену Гусева и срочно пошлите его ко мне. Он у нас самый молодой из руководства, значит, самый моторный. Ясно? Ну быстро!

Взял телефонную трубку. Задумался. Потом вслух: «Все на своих местах. Парторг на Центральном, глав-спецы на местах…»

— Гараж? Где завгар? Слушаешь? Срочно, немедленно собери всех шоферов, нет, пожалуй, не всех, самых опытных… Вот-вот, Криворотова не забудь, Кискина обязательно. И этого, как его?.. Да, Кочкина. То же самое трактористов. Понял? Ну действуй!

Девушка? Соедини с элеватором. Не отвечает? Дай квартиру Брагина. Квартира? Иван Семенович? Ты чего это сегодня дома? Дождь идет, никто не едет? У нас нет никакого дождя. Сегодня мы работаем на полную катушку. Так что принимай зерно. Устрой, пожалуйста! Когда выезжаем? Через полчаса. У тебя? Через два часа встречай… Да, примерно две тысячи центнеров. Потеряем на рефакции? Зато спасем хлеб. Ну привет!

Райком партии. Райком? Хохлов говорит. Прошу оказать всяческое содействие, зерно горит на току. 6 тысяч центнеров. Дождь? Да, дождь. Будем возить. Ничего, прорвемся! Спасибо!.. Спасибо.

Школу. Здравствуйте, Хохлов. Да. Вы уже в курсе? Ну отлично! Ждем. Хоть сейчас.

Повесил трубку, тут же снова снял ее, но не успел сказать: в дверях появился Геннадий Гусев.

— Гена, кстати ты очень. Слушай: одна нога здесь, другая за порогом, срочно разыщи завхоза, посмотри на часы — к двенадцати ноль-ноль чтобы на току был горячий обед человек на тридцать. Проследи, чтоб не экономили, пусть продуктов не жалеют. И еще передай — питание бесплатное, то есть за счет совхоза.

Ну дуй!

И снова за телефон.

— Девушка, еще гараж. Гараж? Главный у себя? Вот вместе с ним топайте сейчас же сюда. Люди собираются? Хорошо. Жду.

Снял со стены карту района: «Ну-ка, Виктор Иванович, а сейчас надо нам с тобой по всей трассе дежурные тракторы расставить. Так… Один, ясно, надо вот здесь, в балке, перед поворотом, другой…»

Вскоре в кабинет директора собрался весь аварийный штаб. Склонились над картой.

— План такой, — выпрямился Хохлов, — ровно в 9 часов утра выезжает первая колонна, 4–5 машин. Интервал полчаса — идет следующая. Четыре дежурных, или патрульных, как хотите называйте, трактора отправляются немедленно на трассу. Их задача дежурить по всей линии: вытаскивать из кювета, ликвидировать пробки, если такие возникнут, если потребуется, буксировать машины с зерном. Дежурить, патрулировать, пока не поступит команда «отбой».

Вернулся Геннадий: «Обед будет ровно в 12».

Хохлов резко поднялся: «Пошли на ток».

Дождь лил не переставая. Хохлов вдруг зло сплюнул. «Вот, черт побери, не везет! Так все хорошо складывалось и — на тебе — все сразу: и зерно загорелось, и дождь полил».

На току уже кипела работа, загружали первые машины.

Зашли в дежурку. Хохлов снял плащ.

Прежде чем взяться за лопату, Григорий Тимофеевич подошел к бурту, встал на колени прямо на зерно, засучил рукав выше локтя. Сделал ямку и сунул туда руку. Потом проталкивал ее все дальше и дальше, по локоть, до плеча. И выхватил вдруг руку, замахал ей, подул на ладонь: «Как будто в чугунок с горячей картошкой сунул. Горит зерно, огнем горит… Володя, кинь-ка лопату!»

— А ну покажем, на что мы еще пока способны!

Несмотря на дождь, настроение у работающих на току было бодрое.

Работал Хохлов как зерноройная машина. Лопата в его могучих руках показалась игрушечной, и зерно с ее штыка сыпалось как с ленты транспортера. Это было чем-то вроде утоления жажды стосковавшегося по физической работе человека. С полчаса он не разгибал спины. Потом выпрямился, вытер рукавом рубахи пот со лба, с бровей и, довольный, крякнул.

Вскоре первые машины были загружены. Следом за ними решили отправлять груженный зерном трактор с тележкой.

А в это время патрульные тракторы уже были на трассе. Хохлов глянул на часы — без четверти девять.

— Володя, позвони в гараж, пусть пошлют сюда «газик», хочу проехать немного по трассе.

Ровно в 9 утра первые машины с зерном съехали с весов. Впереди около тридцати километров по размытой дороге.

«Газик» то и дело шел юзом. Дорогу будто намылили. К счастью, груженые машины шли несколько увереннее. «Если дождь не прекратится к вечеру, людям опять придется мало спать», — с грустью подумал Хохлов.

По пути заскочил в контору. А в конторе обычный рабочий день. Хлопают двери, кто-то говорит по телефону, скрипят арифмометры. Не снимая плаща, сел за свой стол. Снял трубку, долго думал, вспоминая, что надо сделать в первую очередь. Наконец, в трубке что-то щелкнуло. Оживился: «Девушка, элеватор мне… Элеватор? Машины из «Большевика» не пришли еще? Нет? Как придут, позвоните, пожалуйста!».

В дверь робко постучали. Вошла дородная женщина. Одета явно не по погоде и не по сезону: короткие сапожки, шелковый пестрый платок, какой-то сверхмодный (а может, и старомодный, откуда знать директору такие тонкости) жакет. Остановилась у двери, мнется. «Проходите, проходите! — Григорий Тимофеевич, перегнувшись через край стола, подвинул стул: — Садитесь».

Женщина достала из жакета аккуратно сложенный лист бумаги, распрямила и протянула Хохлову: «Вот читайте!».

Григорий Тимофеевич глянул на лист, узнал «молнию».

— А почему она у вас?

— Сняла со стены, неделю уже висит, неделю уже смеются надо мной, хватит!..

Хотел было директор выговор сделать ей за такое своеволие, но передумал и спросил нетерпеливо:

— Ну что у вас там?

— Это у вас что?! Читайте! — Взяла из рук Хохлова «молнию» и стала читать: «Пора кончать гадание, Матрена Петровна! Как видите, выпала пиковая карта. Один выход — работать, а не сидеть дома. В такое время, как уборка, работают все — пенсионеры и школьники…»

— И что же? По-моему, все верно, Матрена Петровна.

— И это вы считаете верно?! И вы?!.

Она достала платочек и приложила к глазам.

— Ну чего тут несправедливого? — недоумевал Хохлов.

— А вы рисунок, рисунок посмотрите! Это же оскорбление личности! Ну посмотрите, — она встала и сделала пол-оборота, — неужели я такая толстая, как тут намалевали?!

Хохлов успокоил ее:

— Конечно, нет.

— Они думают, мужика нет, заступиться некому, так что угодно вытворять можно!

— Больше этого не будет, — успокоил Матрену Григорий Тимофеевич. — А поработать в самом деле надо. Приходите на ток. Это пойдет только на пользу… совхозу.

Зазвонил телефон. Взял трубку. «Да, слушаю. Алло! Да. Разгружаются? Понял. Понял, говорю, спасибо!»

Посмотрел на часы. Без пяти минут двенадцать. Как там с обедом на току?

По-прежнему дождило. Что у них там, в небесной канцелярии, порвалось что-нибудь?!

Завхоз уже был в дежурке. Хохлов заглянул в котел. Приятно защекотало в носу. Вспомнил, что так и не успел по-людски позавтракать. «Мяса не жалел? Масло есть? А яички? Молоко? Все есть, все готово? Зови на обед».

Только успела пообедать первая бригада, на ток заехали три грузовика — ребята вернулись с первого рейса. Первая бригада прямо из-за стола, натянув мокрые куртки, ушла на загрузку.

Григорий Тимофеевич решил расспросить шоферов о дороге, о рейсе, а заодно и перекусить. Нового ничего не узнал — дорога известная: грязь, ухабы, не разбежишься. На приемном элеватора, правда, хорошо: ни одной другой машины, «никто, кроме нас, сегодня не возит». «Не радуйтесь, — подумал про себя Хохлов, — прослышат про нас, повезут и они».

С улицы прокричали: «Готово!» Парни напялили картузы и, дожевывая на ходу, ныряли под дождь — бегом к машинам. Моторы не были заглушены, и через полминуты головной грузовик был уже на весах.

Сейчас на току работали добровольцы: учителя со школьниками, воспитатели детского сада, медработники.

Где-то около четырех вечера позвонила жена.

Директорский шофер Василий Чудинов сидел у окна, листал старый «Крокодил». Хохлов поднялся:

— Ну что ж, пора торопиться на трассу, надо трактористов накормить. Заодно узнаем, как у них там настроение. Забери на кухне все, что можно довезти, и заезжай за мной.

Объезд начали с дальнего поста. Здесь стоял ДТ-75. Подъехали вплотную. Трактор гудел на бровке грейдера, мерно тарабаня двигателем. Хохлов открыл дверцу машины, покликал тракториста к себе в кабину. Тот растерялся: «Да я ж грязный!» — «Ничего, давай влезай!»

Парень долго очищал сапоги о подножку «газика» и затем как-то неуверенно вкатился на заднее сиденье. Хохлов повернулся к своему шоферу:

— Вася, корми танкиста…

«Танкист» замялся: «Мне бы лучше закурить, курево кончилось». Хохлов рассердился: «Пока не поешь, никакого курева! Давай наворачивай».

Хохлов подождал, пока тракторист насытится, потом дал закурить и спросил про настроение, а еще про дождь и про то, что думает он обо всем этом.

Тракторист был заядлый охотник, Хохлов знал это и потому не удивился его ответу, а наоборот, рассказ его ободрил и снял напряжение, которое не покидало с утра.

— Есть такая птица, Тимофеевич… Не знаю, как она там по науке называется. Да ты знаешь ее. Нашито зовут ее «фубу-фубу». Слыхал, может, как она кричит? Как будто в пустую бутылку дует. Так вот фубу живет на болоте. И вот когда пришел на охоту и вдруг услышал это «фубу», сматывай удочки, охоты не будет. Потому что фубу — хозяйка болота. И как только она закричит, вся другая птица торопится убраться. А ведь если разобраться, это вовсе безобидная птица, только надо к ее повадкам приспособиться. То же и дождь. Вон он с утра все шумит-шумит, все машины разогнал, я вот сколько уж стою, ни одной чужой не видел. А наши идут. И пойдут, пусть себе дождь шумит.

На прощание Хохлов оставил трактористу пачку сигарет. Тот поблагодарил. «Не за что. Это тебе спасибо за дежурство. И за фубу особо…»

К 9 часам вечера на элеватор с тока было переброшено около двух тысяч центнеров зерна. Неплохо поработали парни. А почему, собственно, «поработали»? Идти домой никто не собирался. Молодые, они, конечно, выдюжат. А вот кто постарше?.. Григорий Тимофеевич подумал об этом не случайно: только что из рейса вернулся Никита Максимович Криворотов. Он уже два раза обернулся. Эх, кабы еще разок, еще бы тележку!..

Хохлов подошел к водителю, стал объяснять: «Понимаешь, Никита Максимович, такое дело… Еще бы разок, мы «прогрессивку» выпишем, завтра же можно получить…»

Криворотов выслушал директора, потом сердито укорил:

— Я не за деньги здесь работаю. Я свой хлеб спасаю.

Ночь была по-осеннему темной. Дождь вроде чуть приутих, но продолжал надоедливо моросить.

Диспетчер на элеваторе потихоньку ругался: «В такую непогодь шастают…»

Тракторист-«охотник» устал таращиться в темноту и потихоньку начал дремать. Увидев вдали огни фар, он ободрился. Когда машины подъехали ближе, посигналили: «Помогать не надо?» — «Нет», — мигнули ему четыре фары. «Так можно и впрямь заснуть», — подумал тракторист и достал пачку сигарет, оставленную директором.

А в это время Григорий Тимофеевич стоял на крыльце у своего дома и негромко стучал. Наверное, уже спят и жена и сын. Посмотрел на часы: без четверти 12. Конечно, спят.

Зажегся свет. Сказал шепотом: «Приготовь, Ленуша, кофе, черный и покрепче». Елена Ивановна накрыла на стол. Григорий Тимофеевич несердито отмахнулся: «После, после».

— Выпей хоть чашку, — дотронулась ласково до плеча жена.

Григорий Тимофеевич сжал легонько ее локоть.

— Спасибо. Принеси-ка лучше термос.

Она покорно принесла и, не спрашивая ни о чем, наполнила его до краев.

— Вот хорошо, вот славно, — приговаривал он, пряча термос.

— Извини, там ребята одни в степи, умаялись, кабы не заснули… А кофе, он, сама знаешь, бодрит.

Эти слова он говорил уже на ходу, открывая плечом дверь в сени.

Тракториста с третьего поста не оказалось на месте. Нагнали его дорогой. Тот объяснил, что едет вытаскивать Кискина. Кискин прочно сидел обоими задними скатами в кювете и был страшно расстроен тем, что вот сейчас его обязательно обойдут.

Четвертый пост дымил сигарету за сигаретой. Прощаясь с ним, Хохлов спросил:

— А как там поживает птица фубу?

— Шумит пока, но уже тише.

— Подержись еще, немного уже, в 2 часа отбой.

Было ровно час ночи, когда Хохлов добрался до тока.

Загружались одновременно восемь машин. Директор попросил минутку внимания. Когда шум затих, спокойно сказал:

— Поработали хорошо. Спасибо. Кто устал, кто хочет домой, может уходить. У меня все.

Люди выслушали и, как будто ничего не было сказано, снова взялись за лопаты.

Хохлов заметил вдруг старика Агеева. Подошел к нему и сказал негромко:

— Александр Михайлович, вы шли бы домой, ведь…

Агеев взял его за руку, отвел чуть в сторонку и полушепотом, чтобы никто не услышал, укоризненно ответил:

— Ты что, Тимофеевич, думаешь, что говоришь? Да как я уйду в такое время — у меня же орден Октябрьской Революции?!.

Около трех утра вернулись Криворотов и Кочкин. Они поставили рекорд: сделали по пять рейсов. По пять! Ставлю восклицание, так как даже в хорошую погоду добросовестные водители едва делают по столько.

Через 15 минут появился Кискин и поставил машину под погрузку. Но Хохлов отобрал у него ключи от зажигания. Пришлось отобрать, так уж хотелось Кискину догнать Криворотова и Кочкина. Но из-за этой буксировки он на целый рейс отстал от ребят.

— Завтра нагонишь, — успокоил его директор.

Прибыли еще четыре машины. В четыре утра около тока прогромыхали три трактора. Четвертый, это был «фубу», растаскивал последнюю пробку и появился около пяти часов.

В 5 часов утра Хохлов вырубил на току свет.

Стало тихо и темно. Немного приглядевшись, он с удивлением заметил: светает.

— Всем по домам! Спокойной ночи!

А потом будет еще такой же день и такая же ночь. Ночь спасения хлеба. Во имя хлеба…

А сейчас спать. Он тихо вошел в дом, сел на порог и стал снимать сапоги. Щелкнул репродуктор, и бодрый приятный голос диктора оповестил: «Вы слушаете «Маяк». Сегодня воскресенье, 22 сентября».

* * *

Хотя сам Хохлов человек не мнительный, но вот что-то зацепило и скребло-скребло на душе. Он гнал от себя это предчувствие, махал рукой и вслух приговаривал, больше, пожалуй, для того, чтобы сон «отогнать: «Ни фига, перезимуем…»

А на следующее, точнее, в это утро где-то около девяти часов в Крутых Горках тревожно замычали коровы. Выпал снег…

Свалился на голову. Такое вот горе… Сам я родился в деревне, связан с нею, и было мне от этого первого снега не торжественно, а печально. Тягостно. А каково же, думалось, им, которые сеют, нянчат и убирают этот хлеб?! Как Григорию Тимофеевичу, который первый в ответе своей совестью хлеборобской за этот хлеб перед государством? Как Володе Асямолову, молодому агроному и комсомольскому секретарю? Как Володе Шевкуненко, Василию Чудинову, которые так старались на своих комбайнах всю уборку?

Запечалились Крутые Горки. Даже ребятишки присмирели. Не смеялись, не галдели. Не бросались, как бывало, снежками, а смиренно шли домой.

В то же утро в конторе на обычном месте появился «Приказ № 212 от 24/IХ.

В связи с установившейся холодной погодой для сохранения здоровья комбайнеров приказываю:

1. Выдать всем комбайнерам, работающим на обмолоте, дополнительную спецодежду, ватные куртки.

2. Обеспечить дополнительно ночное горячее питание комбайнеров и шоферов…»

Но вот такая своенравная погода в степной Сибири — после полудня снег уже стаял. Показалось солнце, подул ветер. Уже надежда светится из-за туч. И вот ведь какое дело, веселее смотрят люди!

А вечером с Виктором Ивановичем засиделись у Хохлова. Говорили о трудном хлебе, о тяжелой нынешней осени. Заговорились до 12 часов ночи. Я заторопился на отведенное мне для ночлега место (тоже дурная привычка — писать по ночам), а Григорий Тимофеевич тяжело встал, поправил ладонью непослушные волосы.

— Я в Дубровное часика на три-четыре…

И уехал.

ЗА МЕДВЕЖЬЕЙ РОЩЕЙ

Дует северный ветер. Холодно. В час ночи кончилась горячка. Василий Чудинов, сейчас он с директорского «газика» пересел на комбайн, влез на штурвальную площадку и снова пошел по загонкам. (Тут, пожалуй, лучше сказать не о личном шофере Хохлова, а о том, что в эти дни все мужчины старше 16 лет работали на хлеб.) Как раз в это время и появился на своем «газике» Григорий Тимофеевич. Осветил комбайнера фарами, замигал: «Остановись!». Но Василий жмет на всю железку, машет: «Давай проезжай, не до тебя сейчас!»

Возвращался Хохлов уже утром. Бессонная ночь дала себя знать. Задремал Григорий Тимофеевич. Прямо за рулем, на ходу…

И приснился ему сон. Стоит будто лето. Жарко. Сидит он на веранде и пьет чай со своим любимым яблочным повидлом. Жена его Елена Ивановна качает внука. Его самого любимого. Гришку. Качает и говорит:

— Как же это, Гришенька, получилось — двенадцать лет ты проработал председателем в колхозе и сколько выговоров получил? А вот тут четыре года прошло, а нет…

Укоряет вроде.

— Тонкая это штука, маты бьют, значит, любят, значит, надеются…

Говорит он это так, а и сам не верит в свои слова. И с веселой грустью думает будто сам про себя: а ведь и в самом деле много тумаков… Может, им там, в Шумихе, виднее? Может, так надо для дела? А может, они уже привыкли и не мыслят иначе, не могут уж по привычке изменить себе? Вот и нынче, наверное, опять выговор сочиняют, опять Хохлова за хохол теребить начнут.

Ну да ничего. Как сказал мой сосед: «Это только на пользу. Нас скребут, а мы от этого только крепчаем…»

А вслух попросил жену: «Сходи-ка, Ленуш, открой лучше ворота, гудит кто-то».

Очнулся. Понять ничего не может. Дороги впереди нет, и стоит его «газик» лоб в лоб с автобусом. Шофер автобуса улыбается:

— Ну, выспался, я пять минут ждал тебя, объезжай!

АННА ГРИГОРЬЕВНА

Утром иду на ток, думаю, сяду на первую машину и поеду в поле. На току людно, но не суетно. Тарахтят сушилки, постукивают транспортеры, шелестит зерно.

Заметил ближайший ко мне грузовичок. Сажусь в кабину. Шофера пока нет, где-то, видно, замешкался. Устраиваюсь поудобнее и чувствую, будто что-то мешает. Ах, вот оно это «что-то» — полотенце! Веселенькое такое, с цветочками, висит ниже ветрового стекла на ручке. Ну и ну. Открывается дверца, в кабину протискивается женщина в сером халате.

— Поехали? — спрашивает она добродушно.

— Поехали, — неуверенно отвечаю ей.

И поехали. Хорошо поехали. «Вот только гуси мешают на дороге, ох, уж, эти гуси», — жалуется она, объезжая выводок.

— И давно за рулем? — пытаю.

— Уже два месяца.

Она сделала упор на слове «уже», как будто это уже два года, не меньше.

— А работаете в совхозе кем?

Она не удивляется вопросу.

— Бухгалтером на центральной усадьбе. Муж у меня раньше ездил на этой машине. А началась уборка, он сел на комбайн, а я сюда.

— И много вас, женщин, в совхозе шоферами работают?

— Сейчас 12, а училось 27.

Молча объезжает яму, потом улыбается.

— Муж говорил, когда я впервые разы-то за руль садилась: «Только ты мне гидравлику сорви! Домой не приходи». Господи!.. И так раньше двух ночи не прихожу…

Переключила скорость, продолжает:

— Конечно, мужики сначала смеялись: «Да вам к комбайну не подъехать» А я своему говорю: «Я еще лучше тебя машину сохраню. Вы ведь вон как гоняете!» А он на своем: «Какую отдал, такую и верни».

Она молча улыбается этим воспоминаниям. А затем, повернувшись в мою сторону, полусерьезно-полушутя заявляет:

— Вот закончим уборку, день шофера отметим…

— А когда он, этот день шофера? — любопытствую я.

— Его вообще-то нет, этого дня, а мы вот, одни бабы, соберемся и отметим.

Гляжу на тоненькие пальцы, которые сейчас спокойно лежат на баранке, и становится мне почему-то немного жалко Анну Григорьевну и ее подруг. Спрашиваю:

— Трудно?

Молчит. Повернулась ко мне, а на лице вопрос: «А как вы думаете?»

Потом честно призналась:

— Трудно… Особенно вначале. Ведь и в самом деле поначалу подъехать к комбайну не могла, комбайнеры выручали… Да и как не трудно: дома бываешь всего три часа в сутки… — Вздохнула: — Хорошо бы, кто хоть ждал…

«Кто бы хоть ждал…»

Вначале я удивился этой ее жалобе. А потом узнал, о ком жалела Анна Григорьевна. О детях, которых «не дал им с мужем бог…»

Помолчав, она, продолжала:

— Недавно было, помню, выехала ночью. И надо же так случиться — на грейдер только заехала, мотор заглох. Вышла из кабины. Ветер, снег, холод, тьма-тьмущая. Открыла капот, ничего не могу сделать, хоть реви. Хорошо, машина шла встречная, помигала ей, остановилась. Вылез незнакомый шофер (у нас из Свердловской области автоколонна работает, наверное, оттуда). Два часа он ковырялся под капотом. Замерзла вся. А я ведь в кабине сидела… Лицо его незнакомое, из приезжих. Потом узнала, фамилия его Паленый… Вот такие дела.

Подъехали к комбайну. Загружаемся. Анна Григорьевна посмотрела на меня и грустно сказала:

— Не знаю, как пойду обратно в контору после уборки… Привыкла я к машине. Жалко расставаться.

Уже потом, покинув Крутые Горки, я думал, откуда у людей такая настырность? Как удалось им за неделю сделать это чудо? Ведь когда я приехал туда, еще 30 процентов оставалось необмолоченных хлебов! Где берется эта энергия? Может быть, оттого, что в «Большевике» все молодые? Может быть, потому, что средний возраст ведущих специалистов здесь не дошел и до 30 лет? А может быть, просто люди здесь такие удивительные, моторные?

Наверное.

ПОДКОРЫТОВ

Познакомился еще с одним из них. Фамилия его Подкорытов, зовут Сергей Григорьевич. И тут я вспомнил, что знал его еще давно, раньше. Еще пять лет назад был я здесь, в Крутых Горках. Даже нет, еще до этого узнал эту фамилию по приказам, по директорским приказам. По тем, что зашнурованы в книгах, на которых написано: «Хранить 75 лет».

Вспоминаю, вот приказ о Подкорытове-механизаторе, вот об электрике. А вот в приказе следующая запись: «Командировать электрика Подкорытова на сдачу экзаменов», «Дать внеочередной отпуск в г. Челябинск в связи со сдачей государственного экзамена и защитой диплома» в Челябинском институте механизации и электрификации сельского хозяйства. И вот еще один: «Назначить на должность главного энергетика».

В коридоре совхозной конторы плакат висит: «Творческий план энергетика Подкорытова С. Г.». Зацепился я за него и решил «завести» директора совхоза. А вы не знаете Григория Тимофеевича! Слова из него не вытянешь, пока не заведешь. Ну а уж если… Вот я его и завожу:

— Какой же это творческий план? Это просто-напросто план рационализаторских предложений инженера-энергетика! Причем самый рядовой.

И тут Григорий Тимофеевич взорвался с полу-оборота, как говорится:

— Ложь и провокация!

(Завел!)

— А электроковрики в свинарнике не творчество?! Ни у кого такого нет. А как это было? Проволока нужна для спирали, подобрали что было. А сколько ее мотать, чтобы температура была плюс 35–40 градусов? Двадцать, пятьдесят, сто, двести метров? Где об этом написано? Именно для этой проволоки? А нигде!

И он ломал свою голову над этой немудреной вроде задачей, режим своей жизни ломал, не спал ночами. Вставал среди ночи, чертил, ругал за плохое снабжение областной Сельхозснаб и сам себя. И нашел-таки: длина проволоки должна быть 92 метра. И не больше, и не меньше.

А подогрев воды? Раньше человека надо было, чтоб следил за нужной температурой. А Сережа сам, без стандартных чертежей смастерил автоматический регулятор. А свет? У нас никто сейчас за рубильник не тянет. «Автоматика» Подкорытова сама включает и выключает свет в Крутых Горках. А электромоторы почему не выходят из строя в Крутых Горках. Ни один. Опять Серега придумал — поставил предохранители. А…

Видел я Сергея Григорьевича на фотографии в районной газете. Лицо его видел: сосредоточенный взгляд, волевое выражение. Богатырь! И вдруг на самом деле оказался Сергей Григорьевич человеком весьма невысоким и худощавым. Сплошное противоречие. Любопытная деталь: обычно флегматики вялы и неразговорчивы, а сангвиники и холерики, наоборот, энергичны, словоохотливы. Сергей сангвиник. Моторность в нем необычная. Он сам рубит проволоку, роет ямы, ставит столбы (зачем бы это ему, главному энергетику?). Резок, суетлив, подвижен и… неразговорчив. Молчун редкий. Как сказал потом Володя Асямолов, «он говорит больше только после бани: попарится хорошенько, и, видимо, язык тогда у него маленько размякнет».

Григорий Тимофеевич любит своего питомца:

— Он все время что-нибудь да мастерит! Вот зайди к нему сейчас, застанешь над каким-нибудь чертежом.

— А я ведь и зайду, — ловлю на слове директора, — и не «как-нибудь», а прямо сейчас.

— Погоди, сначала позвоню к нему на квартиру, — останавливает меня Григорий Тимофеевич.

Из трубки пропел тоненький голосок: «Але…»

— Позови папу, — пробасил Хохлов.

— А папу нельзя позвать, папа спит…

Вот тебе на! Времени половина одиннадцатого, идет уборка, а «папа спит»!

Потом я рассказал об этом Володе Асямолову, главному агроному и секретарю комсомольской организации, по дороге в Шумиху, и он объяснил мне:

— Ничего тут нет странного, все на месте. У Подкорытова же такая работа. Его в ночь, бывает, по два-три раза поднимают то на ток, то на ферму, что-нибудь да стрясется. Хоть машины и железные и служба электрическая у него отлажена, но страда есть страда и люди на том же току не все специалисты — всякое бывает.

Вот он на всякий случай и решил немножко соснуть.

АСЯМОЛОВ

Получилось как-то так, что не видел я его, главного агронома и комсомольского секретаря, до самого своего отъезда из Крутых Горок. Вот и уезжать уже собрался… А повидаться надо обязательно. Но где поймать: с утра Володя уезжает в поле и возвращается только поздно вечером. Ищи ветра в поле! Уговорил я Григория Тимофеевича помочь «изловить» Асямолова. И вот встретились мы с ним в конторе. Захожу к нему в кабинет.

Сидит за столом молоденький светловолосый парнишка. Глаза красные, веки тоже покраснели. Держит телефонную трубку и с кем-то этак спокойно и даже, как мне показалось, с удовольствием переругивается.

Времени у него опять не оказалось: надо срочно спешить в Шумиху. Володя неделю назад стал папой, сына повидать едет, Люду, жену свою, обрадовать хочет.

Мне как раз в Шумиху надо добираться, и мы поехали вместе на директорском «газике». Володя за рулем, я рядом.

Дорогой Асямолов делится своей радостью, а скорее всего не может таить ее в себе:

— Сын у меня родился. Слышали, наверное?

(Интересная штука: почему-то каждому молодому папе, когда у него родится сын, хочется, чтобы об этом знали все.)

— Сын у меня. Первый… И сразу вот сын… Только не вовремя, надо было бы подождать ему появляться на свет, пока уборка кончится: а он вот взял да и объявился.

— Так видел ли ты его хоть сам-то?

Улыбается довольный.

— А как же… Показали издалека. Правда, я ничего не разобрал тогда. Люда показывает его, шумит в окно: «На тебя похож!» Неужели, думаю, я на него в самом деле похож?

А потом Володя расскажет, как приживался он здесь, на сибирской земле, как сходился с людьми, как форсировал пропасть между академическими знаниями и практикой, как уговаривал молодую жену не торопиться покидать Крутые Горки.

— В общем, — подытожил он свой рассказ, — жил почти полнокровной жизнью…

— А в город не тянет? — задаю провокационный вопрос.

Володя помолчал, глядя на бегущую под капот дорогу, и вздохнул:

— Тянет… Иногда тянет.

Остановил машину: «Что-то натрясло, покурите на воле».

В степи было тихо. Далеко, у горизонта дрожит белым озером марево, стелется над теплой землей серебристый ковыль. Тихо. И вдруг запел жаворонок. Володя задрал голову и ловил его взглядом. Увидел и замер. Потом повел рукой вокруг:

— Разве от этого легко уехать?..

Вот и снова покидаю «Большевик». Знаю, что вернусь сюда еще не один раз. Вернусь, потому что привык к этим трудолюбивым и веселым людям. Так я тогда и Григорию Тимофеевичу обещал. А он на прощание крепко, прямо до хруста в пальцах, пожал мне руку и сказал спокойно, но твердо:

— Не беспокойся, не укатают нас Крутые Горки…

ОЖИДАНИЕ ДОЖДЯ

И ведь не укатали-таки Крутые Горки хлеборобов!

Спустя время я узнал, убедился в этом лично, когда я снова встретился с теми, о ком писал, с кем вместе горевал, когда ахнул не ко времени снег, с кем мотался от комбайна к комбайну.

Вот и снова в Крутых Горках. И не узнаю знакомой деревни — тут вон, рядом с совхозной конторой, новый дом каменный вырос и заселен уже, другой до венца подведен, из степи телятники новые весело поглядывают на центральную усадьбу. И радуюсь — в гору, в гору катят Крутые Горки!

Все хорошо, и вот, как и в тот раз, опять что-то незримое и неладное надвигается, чую.

И это неладное на этот раз — жара. Такую жару, такую сушь я пережил, пожалуй, только в Туркмении. Но ведь то юг Средней Азии, полупустыня. А тут Сибирь — и на тебе! +35 — +38 градусов в тени. Больше того, до сорока доходило и за сорок зашкаливало!

Пшеница уже высоко поднялась, густая, зеленая пока, но возьмешь на ладонь побеги, а они теплые — теплые и вялые.

Вот ведь напасть какая? Не выпади на неделе дождя, пожелтеет она и ляжет на горячую сухую землю.

Поздно вечером где-то за Шумихой глухо загромыхало. Край неба полосовали косые молнии. Но что-то держало их там, на расстоянии, не пускало сюда.

Стало душно. Уснуть в такой духоте почти невозможно. Спасался только тем, что смачивал под водопроводным краном простыни и ложился на мокрое и прохладное. Однако через два часа они были уже сухие.

Утром чуть посвежело, появились тучи, но гроза так и обошла Крутые Горки.

Люди жили ожиданием дождя. И больше всех, пожалуй, переживал главный агроном.

Вечером, вернувшись с работы, Асямолов, не умываясь, устраивался на крыльце. Приходил Иван, сосед. Садился рядом, закуривал. Дымил папиросой. Потом вставал и, не сказав ни единого слова, тяжело брел к калитке. Уже собираясь закрывать ее, поворачивался к Володе и с безнадежностью в голосе негромко спрашивал:

— Ну чего-нибудь слышал?

Владимир поднимался, махал рукой:

— Слышал, в Москве сегодня утром, передавали, дождь шел.

— Да, — глубоко вздыхал Иван. — А что наш пророк Дьяков обещает?

— Наш пророк молчит. И его, видно, погода с панталыку сбила.

Притихли даже всегда шумливые ребятишки. И Нина, маленькая дочка Асямолова, приходила домой со своих игр раньше обычного, садилась рядом с бабкой на крыльце и спрашивала:

— Баб, а ты чего все туда да туда смотришь?

Бабка гладила внучку по голове и ласково объясняла:

— А там Дубровное и есть.

— А почему в Дубровное смотришь? — не унималась внучка.

— Вот если придет к нам дождик, он как раз с той стороны появится.

В те дни даже окна домов, казалось, глядели только на Дубровное.

Тяжко было в те дни, что и говорить. Люди приходили в партком. Спрашивали советов, пытали про сводку погоды.

А как там настроение у Хохлова, думаю.

Когда я вошел в кабинет, Григорий Тимофеевич сидел за столом и пил квас. В одной руке он держал стакан, в другой мокрый носовой платок. Все такой же добродушный и грузный. Только волос чуть рыжее стал, как сгоревшая на солнце солома. Все такой же богатырь.

— Не похудел? — спрашиваю.

Улыбается довольный: — Нет вроде. Был по весне в санатории, не тощее других. — Продолжает довольный: — За столом нас там, в санатории, четверо сидело, все под стать друг другу. Только один мелкий затесался к нам, маленько заморенный был — он 115 весил, а мы по 140 килограммов.

Заверещал телефон. Григорий Тимофеевич отставил стакан с квасом, взял трубку, слушает. Видимо, звонил сосед, спрашивал, какие новости.

— Что новости, что новости?! Дождя вот ждем. Вот какие новости.

— Да, есть еще кой-какие… Трестируют нас… (Прикрыл трубку широкой ладонью, объясняет мне: «В трест передают совхоз».) А бог его знает, хуже или лучше…

Краем уха слушаю разговор, перебираю свежую почту на столе: кипа газет, почти все молодежные журналы, включая «Сельскую молодежь» и «Молодую гвардию», пачка тоненьких брошюр по агроделу, отдельно толстая книжища — Джон Рой «Выращивание телят», перевод с английского.

Григорий Тимофеевич положил трубку и только было снова взял стакан с квасом, как постучали в дверь. Зашел молодой парнишка, остановился у двери, переступает модными туфлями.

Григорий Тимофеевич позвал:

— Чего встал, как красна девица, проходи! Что у тебя, давай свою бумагу.

— Хочу вот на работу к вам устроиться…

— Из армии?

— Из армии.

— Механизатор?

Листает трудовую книжку, довольный улыбается.

— Точно, механизатор. На молоковоз пойдешь? Ну и добром! Выходи завтра на работу.

Парень молчит, потом осторожно просит:

— А можно сегодня?

— Сегодня? — Оглядел директор с ног до головы новую «рабочую силу», одобрительно кивнул: — Иди в гараж, получай машину.

Из окна потянул свежий ветерок, лениво полистал казенные бумаги и убрался обратно на волю. Чуть побрызгал реденький дождик. Григорий Тимофеевич протянул за окно ладони, расстроился:

— Вот ведь как: капает, вижу, что капает, а до земли не попадает! Нагрелась земля, не берет, высыхают капли еще на лету…

Зашли Виктор Иванович и Владимир Асямолов, секретарь парткома и главный агроном, сели у окна, поглядывают поверх крыш на небо. Все живут ожиданием дождя. А мне хотелось узнать, какие уроки вынесли все они из минувшей страды. И хотя невелик урожай получили в прошлую уборку, всего немногим больше 17 центнеров с гектара, это была их победа. Именно в тех невероятно трудных условиях. Так что же дала им эта победа? Чему научила?

Григорий Тимофеевич вытирает с лица пот и спокойно возражает:

— Ну какая это победа? Мы могли взять больше, а получилось так, не смогли…

— Взяли бы больше, да вот снег раньше времени ухнул и дожди навалились. Сушить зерно не успевали, обмолачивать чисто не могли…

— Чувство победы все-таки было. Вот когда последнюю загонку убрали, самый последний бункер засыпали, тогда душа замирала. Когда до самой зари молотили, а потом тут же, на поле, засыпали у костра, не думая больше ни о чем на свете.

— И все-таки чему-то эта уборка вас научила? — не отстаю я.

— А как же? Мы научились умерять «хлебный зуд». Может, это и странно, но уборка научила нас не убирать, а сеять. Научила выбирать угол и время для атаки. Это оказалось не так-то просто. Представляете, весна катит вовсю, земля подоспела, погода отличная, как тут удержаться, чтобы не выехать в поле? Тут-то и начинается этот самый «хлебный зуд». И забываешь о том, что ранние посевы могут в самое неподходящее время попасть под сушь. Вот так и было этой весной. Соседи наши уже вовсю сеют, а некоторые бригады еще даже до 21 мая. А мы выждали еще чуть, а потом в стремительном темпе провели весь сев — 27 мая вся пшеница была уже посеяна. И когда в начале июня (а это обычно в здешних условиях) началась сушь, наши семена пережили ее спокойно. А там, где рано выскочили с севом, изрядно подгубило всходы.

— Не научились мы, наверное, только заботиться о себе. И это тоже своего рода урок, — невесело заметил Асямолов. — По этой самой причине у нас осталось на весну больше двух тысяч гектаров невспаханной земли.

Когда прикатила к нам весна, земля не была готова, мы не имели в почве достаточного количества влаги, мы имели очень плохие семена — влажные, с плохой всхожестью, у нас не хватало людей…

— Не надо уж так прибедняться, Владимир Ильич, — повернулся к Асямолову парторг. — Мы-то знали, что влагу можно закрыть, что семена у нас жизнеспособные, а главное, мы верили в наших людей.

Спрашиваю у Григория Тимофеевича, как же так получилось, что две тысячи гектаров не вспахали с осени под весну, хотя знали, что это за осень была.

— Не знаю, кого тут винить. Но мы иначе не могли. Мы-то сами уже убрались с поля и трактор в борозду после комбайна в самый раз пускать, а вот у соседей хлеб еще стоит, а над полем уже белые мухи летают. Что же тут делать? Сосед мой просит: «Помоги!» Разве я мог тогда о себе думать?! Это же страшно, когда хлеб под зиму уходит…

— Но ведь все-таки вы рисковали, оставляя на весну непаханую землю? Будущим урожаем рисковали?

Григорий Тимофеевич оживился:

— У нас земляк есть, он из этих почти мест, из Златоуста, Анатолий Карпов, шахматист который, чемпион мира. Однажды дома, на родине, кто-то из корреспондентов спросил его о степени риска в игре. Так вот Анатолий ответил, что в своих партиях он не допускает ни грана риска.

Да, мы оставили зябь и направили всю свою технику вместе с людьми на помощь соседям — в семь хозяйств. И здесь никакого риска не было: мы знаем своих людей и свои возможности, и весной не только добром управились, но еще и первое место по области заняли в весеннем конкурсе. Ну конечно, поднатужиться пришлось всем. На севе работали, как водится, от зари до зари.

Хохлов повернулся в мою сторону и хитро заметил:

— Вы вот часто пытаетесь удивить читателя — вот, мол, какой темп, какой трудовой накал в страду, какие все герои мы! А ведь это просто-напросто наши будни…

— Но отсеялись, полегче стало, передохнули люди, темп уже не тот? — спрашиваю, заранее будучи уверенным, что между страдой весенней и осенней есть же все-таки передых.

— Ошибаетесь, темп все тот же на все время года. У нас нет и не может быть сезонности: кончили сев, не успели оглянуться, пшеница пошла в колос, подоспела люцерна, гони витаминную травяную муку, пропалывай овощи. А тут сенокос в разгаре, и хлеб уже подпирает. Нам нельзя снижать напряжения. Это вредно, расслабляет.

Вошел Подкорытов, тот самый крутогорский Кулибин, которым так гордится Хохлов.

Невысокий, узкоплечий, он выглядел рядом с Хохловым по причине своей внешней малости как-то даже чуть виноватым. Григорий Тимофеевич обрадовался его приходу, зарокотал: «Вот как раз кстати, Сергей. Забирай корреспондента и показывай ему, что ты там за эти годы натворил».

По дороге на ток Подкорытов рассказывал, что, хотя до уборки еще месяц с лишним, у них все уже готово: идет доводка техники, все люди распределены по бригадам, включая административный аппарат. Работать на уборке (не на уборку работать, а именно: на уборке) будут все без исключения. Вот сейчас стажируются на шоферов наши женщины.

Тут я вспомнил про Анну Григорьевну, спрашиваю, как у нее дела.

Сергей как-то неопределенно машет рукой:

— Уехала от нас Анна Григорьевна.

— Так, ни с того ни с сего?

— Вышла замуж и уехала в Шумиху.

— Ничего не понимаю. Но у нее же был муж?

— Был, да вот купил машину. От радости, видимо, совсем ошалел. Покатался, заехал в свой гараж. И заснул. А мотор не выключил. В общем, банальная история. А Анна пожила немного одна и нашла другого. Куда деваться — молодая. И уехала. Что ей одной жить? Детей у них не было…

На току Подкорытов полновластный хозяин. Здесь он весь как-то вроде переродился и выше ростом стал, так, во всяком случае, показалось мне.

— Вот эти бункеры сушильные недавно установили. По заводскому плану в комплексе должно быть четыре, а мы восемь поставили. Вот махина — пятьдесят электромоторов, восемь калориферов! Что мы получим от них? В прошлом году у нас была одна сушилка, двадцать тонн зерна в час обкатывала. Нынче новую сварганили на тридцать тысяч тонн. Пятьдесят против двадцати прошлогодних. Что это дает? Загадывать вперед трудно, но тысяч триста рублей чистого дохода должны получить. Чистого дохода! Не считая людей, которые освободятся для других работ от подработки зерна.

А в прошлом году мы на этом деле потеряли тысяч сто. Сейчас заканчиваем монтаж. Тут у нас отличные ребята из студенческого строительного отряда колдуют — выпускники челябинского политеха.

Ведет дальше по своему энергетическому хозяйству:

— Вот тут трансмиссию сообразили, через траншею ссыпать будем, сюда еще пару моторчиков приспособим. А здесь траву на муку смалываем, второй агрегат нынче запустили. Смотрите, какая зеленая и какая пахучая мука! Сам бы ел, скотину жалко. Сейчас вон школьная ребятня сама тут со всем справляется. Все сами… Прошлогодняя победа не расслабила нас, а, наоборот, научила веселее крутиться.

После обеда дождик все-таки забрызгал, маленький такой, робкий, но дождик теплый, как любил говорить Григорий Тимофеевич, самое главное, что он мокрый.

Хохлов шел из дому в контору неторопливо. Шел и улыбался дождику. Встретил учительницу, весело спросил:

— Чего ж это вы в плаще?

— А вы чего это в одной безрукавке? — улыбается она.

Григорий Тимофеевич подошел к ней и полушепотом объяснил:

— Боюсь, что как надену пиджак, так дождь и перестанет, отпугнуть боюсь…

— Да вы, Григорий Тимофеевич, никак суеверны? Вроде я за вами такого прежде не замечала?

— Еще не то заметите!

И заговорщически заметил:

— Я еще и колдун. Только об этом ни-ко-му!

Уезжал я в тот раз из Крутых Горок, когда дождик уже вовсю разошелся. Григорий Тимофеевич весело поглядывал в окно.

— Приезжай двадцатого на свадьбу, сына женю, последнего выдаю.

Приглашал он меня ласково. И загрустил вдруг неожиданно.

— Останемся вдвоем с матерью. Да вот хорошо, что еще Гришка, внук, с нами…

— А свою свадьбу так и заиграл? — с легким укором спросил Анатолий Стремяков. Он забежал на минутку попрощаться.

— Это какую еще «свою»?

— Как какую? Серебряную.

— А… Совсем вот закрутился, забыл. Ей-богу, забыл, — досадливо хлопнул он себя по коленям. — Но ничего, мы еще золотую справим! Подождем до золотой.

Попрощались. Я возвращался на этот раз через Курган.

А дождь и впрямь по-настоящему разошелся. Вот уже и не просто дождь, а сплошной ливень.

С поля в придорожную канаву побежали мутные ручейки с бело-желтой пенкой, а когда мы доехали до деревни с удивительно неожиданным названием — Сладкие Караси, ливень обрушился с такой водяной силой, что шофер был вынужден остановить машину.

Остановил, открыл дверцу и, довольный, заключил:

— Ну вот с хлебом будем…

Дорогой я перебирал в памяти этот день. Вспомнил встречи с крутогорцами, что были не в кабинете директора, а в семье, у порога обычного дома.

Я вышел на улочку (Водопроводная ее зовут) и подумал, что зайду сейчас, не выбирая, в четыре-пять домов и спрошу, кто чем живет и дышит, чему радуются и печалятся эти люди.

И вот первый адрес: Водопроводная, 4.

Деревянный дом деревенского типа. Новая тесовая крыша, ядреный заплот, скрипучие сенки. Хозяева и все их семейство на кухне лепят пельмени. Сам хозяин, Пономарев Дмитрий Дмитриевич, только что вернулся из школы, где уже 19-й год работает завучем. Анисья Григорьевна, его жена, заведует в этой же школе библиотекой. Еще в доме трое их детей: Саша, студент Высшего военно-морского училища радиоэлектроники имени Попова в Ленинграде, Таня, ученица 9-го класса, и маленькая Люба. Мой вопрос не был неожиданностью для Дмитрия Дмитриевича:

— Главная проблема для меня — это время. Время на работу. На книгу. На университет марксизма-ленинизма. Плюс к этому я пропагандист. Вот и сегодня вечером в клубе провожу беседу о международном положении. Да заочники постоянно приходят на консультации. А весной и летом помогаю выпускникам готовиться в институт. Предмет мой ответственный — математика.

Чуть позже за горячими пельменями Дмитрий Дмитриевич разговорился:

— Меня раздражает, когда порой кино и литература изображают жизнь на селе с этаким оттенком жертвенности. Могу вам сказать откровенно — «жертв» на селе я не встречал и, надо полагать, не встречу. Люди на селе делятся на временных и постоянных. Временных по разным причинам отсеивает время. Постоянные верны селу и даже тогда, когда они уезжают в город: и там в научной работе, в книгах своих, в создании сельскохозяйственных машин — во всем все-таки остаются селянами. Наше село держится на постоянных; не было бы их, не было бы светлой судьбы «Большевика».

Его мысли по-своему дополняют остальные члены семьи.

Анисья Григорьевна:

— Все мои заботы в прошлом: война, голод. Потом боялась, что не прижиться здесь. А вот в прошлом году посадили яблоню. Принялась…

Саша:

— Тянет домой, на родину. Хоть и красив Ленинград, и учеба интересна. Вчера сдал последний экзамен и вчера же был уже в аэропорту.

Таня:

— Скоро кончаю школу, а куда идти, не выбрала. В институт боюсь, а в техникум… не знаю.

Младшенькая Люба на вопрос, сколько лет, показывает четыре пальчика. Никаких проблем: в отличие от своей старшей сестры твердо знает, что станет учительницей.

Водопроводная, 5. Здесь хозяева молодые. Стремяков Анатолий, уже знакомый мне электромеханик АТС.

Жена Стремякова Валентина, продавец. Оба с 1939 года. Вспоминают: три года сидели в школе за одной партой, а как получили аттестаты зрелости, тут же поженились. Трое детей: Алеша, Наташа и Нина.

Здесь разговор идет под перекрестным огнем. Спрашиваю Анатолия, где сейчас учится?

— Лодырь! Со второго курса института сбежал! Пропишите его! — отвечает за него Валентина.

— Ну а дальше? Есть какие-то планы, цель?..

— У него-то?! — не унимается Валентина. — Сейчас никакой. Завели скотину, и никакой учебы… Ведь это подумать только, со второго курса сбежать!

— Пока придется подождать, — робко защищается Анатолий. — Жил бы в городе, скотину не держал. А ей время надо…

— Время ему надо! Посмотрите на него. Как учился, забыл?! Двое ребят, 70 рублей на всех. В Новосибирск сдавать ездил — было время. Просто уж скажи, что лихо!

— Пусть так. Я ждал, что откроют филиал института в Свердловске. Можно было бы…

Беру под защиту хозяина, перевожу разговор:

— А у вас, Валентина, какие планы?

— Чтоб дети выросли… Получше отца, не отступались чтоб… — никак не унималась жена Анатолия.

Но смотрела она на мужа ласково.

А сейчас Водопроводная, 7. Я уже знаю, что здесь живет хорошо известный в совхозе человек, Дмитрий Васильевич Моисеев. В «Большевике» с первых дней. Несколько лет возил начальника политотдела Булыгина, того самого, о котором не раз говорилось в директорских приказах. Как началась война, ушел на фронт…

— Начал под Москвой. Потом попал под Харьков. Из-под Харькова — под Сталинград. Там мы и расхлестали немца. Затем…

Дмитрий Васильевич достает медали и благодарности Верховного Главнокомандующего за взятие Ростова, Бреста, Кенигсберга, Берлина.

Две Европы прошел, советскую и «несоветскую», с винтовкой и боями рядовой Моисеев. Закончил в Берлине и там, на рейхстаге, огрызком синего карандаша утвердил не только на обе Европы, на весь мир: «ДМИТРИЙ МОИСЕЕВ ИЗ СОВХОЗА «БОЛЬШЕВИК».

Старого солдата, штурмовавшего рейхстаг, Дмитрия Моисеева волнует сейчас больше всего то, что стали забывать имена тех, кто не вернулся.

— Пусть их фамилии будут на памятном обелиске в родном селе. Это дороже, чем на рейхстаге…

В каждом доме, у каждой семьи, у каждого человека свои заботы, своя судьба, свои проблемы. Токарю Ивану Серебренникову, например (Водопроводная, 6), надо непременно весной подвести под свой дом фундамент и, наконец, собраться, чтобы навестить в больнице старого учителя, мастера Петра Федоровича Николаева. У его одногодка, электромеханика Марата Романова на носу экзамены, он заочно учится на 3-м курсе Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства. Но убивается Моисеев не о том:

— Раньше, вот в первые годы после войны, молодежь жила, по-моему, интереснее. В клубе собирались каждый вечер. После работы запряжем, бывало, бычков и в лес за дровами. Для клуба сами топили печи. «Без вины виноватые» играли, «Медведя» ставили. А сейчас что-то не видно молодежь. Или лучше, легче жить стали, так от этого? Телевизоры у каждого в доме, зачем в клуб идти?

Эти сетования крутогорцев прокомментировали мне так в райцентре Шумихе.

— Проблем деревне никогда занимать не приходилось, — высокий и седой не по годам Николай Иванович Голядкин, первый секретарь Шумихинского райкома партии, спокойно улыбается.

— Возьмите хотя бы вот такую, как проблему неиспользованного, неучтенного, а часто не поддающегося учету времени в крестьянском труде. Но для нас острее всего те из них, которые надо решать сегодня, немедленно, — и он показал на подробную схему на стене. — Вот это, если можно так выразиться, «график настроения».

«График настроения» представлял собой четкий план ремонта и строительства в районе животноводческих помещений, причем конкретно не только по каждому хозяйству, но и отдельно по каждой ферме.

— Вот в этот узелок и сходятся сегодня все ниточки: и текучесть кадров, и миграция, и заработок, и свадьбы — все наше настроение здесь.

Я перевел разговор на совхоз «Большевик».

— А, «Большевик»? — Он задумался. — Снова на него делаем ставку. Трудная задача у него будет. Что такое образцово-показательный опорный совхоз? Это значит, мы его запустим годиков на пять — десять вперед, будем экспериментировать, пробовать на нем новые системы и приемы, учиться на его удачах и промахах. Это будет наш головной отряд и в селекции, и в организации. Аплодисментов достанется ему, видимо, меньше, чем шишек (кто идет впереди — больше рискует), но наш «Большевик» уже проверен — он был первым молодежным образцово-показательным хозяйством, на которое равнялся не только Урал в первые годы коллективизации…

Да, у каждого человека своя судьба и свои планы — у Дмитрия Дмитриевича Пономарева, торопящегося после трудных школьных часов на беседу в клуб, у Анатолия, который ждет, когда откроется филиал института в Свердловске, у его жены Валентины, мечтающей, чтоб ее дети пошли в настойчивости к жизни дальше своего отца; у секретаря райкома, утвердившего для себя «график настроения», и даже у Ивана Серебренникова, торопящего весну, чтоб подвести под дом новый фундамент, — у всех у них есть одно общее, один фундамент, на котором строятся и благодаря которому только и могут исполниться их планы, — это хлеб.

«…Дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба»[11]. Так сказал Ф. М. Достоевский…

ЖАВОРОНКИ НА НОВОГОДНЕЙ ЕЛКЕ

С той встречи не был я в Крутых Горках давненько. Конечно, не забыл, копался в многочисленных материалах, которые мне удалось собрать. Осмыслить хотел их незаметную, но по-настоящему историческую судьбу. Люди «Большевика», которых я уже узнал, не давали покоя. И вот я снова в Крутых Горках как в своем родном селе.

— А вот и Крутые Горки, — Сережа, молоденький шофер из райкома комсомола, дал по тормозам.

В другое время он мог бы и не объявлять об этом. Но в степи было уже темно и по огням узнать даже знакомое место дело бесполезное.

Знакомое…

Крутые Горки я знаю уже больше десяти лет. И историю совхоза «Большевик», первого в стране и на Урале «опытно-показательного молодежного зерносовхоза», созданного по решению Бюро ЦК ВЛКСМ в 1931 году, хоть худо-бедно, изучил. Да и места здешние мне уже хорошо запомнились. Без всяких усилий, стоит только закрыть на миг глаза, увижу и бело-зеленые березы под Дубровным, и прозрачную, как в лесном ручье, воду Жужговского озера, и строгие карагачи в сквере у совхозного клуба, и строптивый в половодье Миасс. Но больше всего, конечно, волновала радость предстоящей встречи с крутогорцами. Представляю: торопится, как всегда, куда-то по агрономским делам Володя Асямолов и хлопает на ходу голенищами своих «вечных» резиновых сапог, пылит посередине улицы на мотоцикле инженер-связист Толя Стремяков. Все это отчетливо вижу и представляю. И то, как директор Григорий Тимофеевич Хохлов протянет при встрече лодочкой широкую ладонь и, вздохнув, скажет несердито: «А мы вот, брат, работаем…»

Но день давно уже угас, и улица была пустынна. Гостиницы в Крутых Горках раньше не было, и я попросил Сережу помочь мне отыскать дом Анатолия Стремякова.

Во дворе Стремяковых нас встретила незлобным лаем маленькая собачешка. На голос ее вышел хозяин и пригласил в дом.

— Долго же вы собирались к нам, — здороваясь, ласково упрекала Валентина, жена Анатолия.

А Анатолий совсем не изменился, будто и не было этих трех лет с последней нашей встречи. Все такой же подтянутый, улыбчивый и спокойный.

Валентина тут же принялась хлопотать на кухне, а Анатолий, отобрав у меня плащ, потянул в комнату.

Времени, как всегда в командировке, было в обрез, и я попросил хозяина, прежде чем сядем ужинать, проводить меня к парторгу. «Э, да успеется», — махнул он беззаботно рукой. Но мне в самом деле надо было увидеть парторга, чтоб договориться о завтрашней встрече. А то завтра ищи-свищи ветра в поле: со дня на день должны выезжать в поле, последние дни апреля.

Уговорил-таки.

— Ладно, познакомлю я тебя с парторгом. Вот только переоденусь: парторг все-таки, неловко к нему идти домой в нерабочее время растрепой.

Какие вопросы, конечно! Я был рад, что Анатолий быстро согласился со мной, и не без внутреннего уважения отметил его естественную тягу к аккуратности.

Минут через пять он вышел из спальни. Не узнать — дымчатый новенький костюм удивительно четко подчеркивал его спортивную ладную фигуру, лилового цвета галстук с широким узлом был свеж как утро, а накрахмаленный воротничок белой сорочки явно подчеркивал здоровый степной загар лица. И глаза были по-весеннему светлы и сини.

— Ну жених! — не мог я скрыть столь приятного превращения. — Ну кавалер!.. Сейчас хоть к первому секретарю райкома.

А Анатолий этак хитро улыбнулся и протянул мне руку.

— Что ж, будем знакомиться: Анатолий Федорович Стремяков, секретарь партийной организации совхоза «Большевик».

Тут даже Валентина не выдержала, выглянула из кухни:

— Толь, хватит представляться! Давайте за стол, у меня уже все готово.

За три года, как я не был в Крутых Горках, новостей накопилось много. Правда, для Анатолия Федоровича это, собственно, уже и не новости. Третий год подряд коммунисты избирают Стремякова своим парторгом. А должность его, известно, хлопотна и ответственна.

Впервые избрали Стремякова секретарем в самый канун партийного съезда. Время сложное — готовилась перестройка сельского хозяйства, село брало курс на специализацию.

— Сейчас вот уже определились, все стало на свои места. А поначалу шарахались из стороны в сторону. И мы шарахались, и нас шарахали. За три года трех «хозяев» сменили. Первым стало производственное объединение совхозов. Недолго под ним походили, скоро совхоз передали в подчинение зернотресту. А сейчас вот, и это, видимо, окончательно, мы вошли в трест Свинпром. Конечно, соответственно и специализировались на производстве свинины. В прошлом году, например, произвели около 20 тысяч центнеров. Ну а к концу пятилетки поголовье свиней увеличим почти в 2 раза. Уже сейчас вовсю строим свиноводческие фермы…

Анатолий вдруг спросил меня:

— А ты ничего не заметил? Нет? Мы ведь в другом, новом доме живем.

Где там, в темноте заметишь, конечно, даже внимания не обратил. А он оживился:

— Помнишь, когда ты последний раз приезжал к нам, тогда у нас худо было с людьми, не хватало хлеборобов. Особенно в страду. Как уборка, так в район за помощью. Сейчас у нас полностью свои, собственные кадры. Только коммунистов 107 человек, а молодежи в возрасте от шестнадцати до тридцати больше двух с половиной сотен, и из них каждый третий комсомолец.

И вот возникает вопрос…

— Да, именно это я и хотел спросить, — перебил я Анатолия.

— …как мы решили проблему с кадрами, почему молодежь у нас не только остается, но и приходит еще со стороны и оседает здесь?

Тут я слыхал много споров об этом и дискуссий разных. Все верно: вопрос этот заглавный. Но часто объясняли его, извините, несерьезно. Комсомольцы, к примеру, все на клуб валили. Ну, не прямо на клуб, а на то, что самодеятельность организовать трудно, не желает, мол, молодежь петь в хоре и все тут. Пассивная она у нас, хоть что хочешь! Пробовали мы комсомольскому комитету помочь, говорили парням, что вы, дескать, на концерт не идете, агитбригада из Шумихи приехала. А они: «Сегодня в это время по телевизору Райкин выступает!» Лектора из райцентра пригласили, о международном положении читать будет. А тут, как на грех, Валентина Зорина по тому же телевизору показывать обещали. Ну а в хоре петь — совсем гиблое дело…

Старик Чиняев Григорий Фролович однажды по этому делу очень резонно мне объяснил: «Силком мил не будешь. Хоть сто раз записывай в хор, не пойдет никто. Надо, чтоб человеку хотелось петь… Санька вон третий год угол снимает. А ты петь. Тут запоешь, только не те песни. А еще удивляешься: молодежь не держится…»

Конечно, Фролович Америки для нас не открыл. И без него мы все это прекрасно понимали, но все заедала текучка. У нас же практически круглый год страда. Однако планы пересмотрели. И вот за эти три года построили два шестнадцатиквартирных дома. Со всеми удобствами — вода, газ, канализация. Новую баню отгрохали. Для «кировцев» (их у нас тогда было 12, а сейчас 20) теплый гараж соорудили. Одним словом, создали, как это пишется в протоколах, все «нормальные жилищные, бытовые и производственные условия».

И все наладилось. Не сразу, не вдруг, но все пошло, как говорят, путем. Уже в прошлом году наша самодеятельность первое место взяла в районе. Баян нам тульский как премию дали. Совхозное руководство и местком на радостях, раз толк есть, дополнительно денег выделили. И наш комсомольский секретарь Клава Москаленко с «клубарем» Галей Токаревой тут же ими распорядились: купили музыкальные инструменты для оркестра, костюмы для постановок… — И, хитро улыбаясь, добавил: — Сам готов идти в самодеятельность, принца какого-нибудь или космонавта играть…

— А тракториста не хочешь?

— Тракториста?! Да я его каждую уборку играю. Причем не на сцене, а в естественной обстановке. Не каждый день, конечно, — райком не пустит на всю уборку на трактор.

В коридоре загрохотали сапоги, раздался приглушенный разговор, и в комнату, щурясь от света, зашел высокий длинношеий парень. Анатолий повернулся в мою сторону:

— Не узнал? Сын, Алексей. Тогда он совсем еще шкет был. А сейчас вот в техникуме связи учится. По стопам отца пошел…

— Да ладно, пап, — смущаясь, отмахнулся Алексей.

— Наташка седьмой заканчивает, а Нина уже в четвертый ходит.

Вошла Валентина.

— Толь, ты что, забыл? Тебе еще готовиться надо. Да и гость с дороги поди устал.

Анатолий засуетился:

— Извини, забыл. Давай укладывайся. А я малость посижу: завтра открытое партсобрание по севу…

УТРО

Утром меня разбудил треск мотора. Шум его во дворе, под окном напоминал работу бензопилы. Я взглянул на свои часы — было 4 утра. Но вовремя вспомнил, что это в Москве четыре. А здесь уже шесть. Спать не было смысла. Я наскоро оделся и собирался выйти во двор, когда вдруг услышал, что звук у мотора удаляется. Во дворе были видны следы не то мотороллера, не то мотоцикла — сломан тонкий ледок и чуть заметны отпечатки мелкого протектора. Однако заметил, что мотороллер стоял во дворе, приткнувшись к стене.

А вот и снова послышался знакомый трескучий звук, и вскоре во двор вперевалочку вкатилось сооружение на трех колесах с прицепом.

Право, пролетарскому слесарю-интеллигенту из «12 стульев», соорудившему свою «Антилопу Гну» из частей велосипеда, примуса и швейной машины «Зингер», было далеко до стремяковского «изобретения». Сам Стремяков, поставив на вертикаль рычаги, заглушил моторчик и слез с седла.

Сравнить «механическую телегу» Стремякова не с чем. Надо ее видеть. Представьте небольшую металлическую раму на трех мотороллерных колесах. В середине ее открытый движок типа «ЗИФ», впереди седло для водителя. Руля, в обычном понятии этого слова, нет. Есть два длинных рычага. Как у трактора.

— И что же это за механика? Турболет?

Анатолий довольно улыбается:

— Если винт сверху приспособить, будет и турболет. А вообще это грузовой мотороллер. Вот вожу, когда отключается водопровод, воду. Могу подбросить любой груз — дровишки, кирпич, навоз в огород. А главное ее (а может, его) назначение — сенокосилка. Нацепил ножи — и пожалуйста — сенокось!

— И все это смастерил сам?

— А кто же еще? Конечно, сам.

Хитро этак улыбается:

— А хочешь узнать, почему я сочинил эту штуковину? Вот отчего, а? — допытывался он, хитро улыбаясь. А потом, выждав, признался: — От лени. Ей-богу, от лени! Надоело литовкой махать, руки и поясницу ломать (а у нас в хозяйстве своем как-никак корова и теленок, скотину кормить надо), вот и засел за железяки, стал голову ломать. И сделал. Отсюда делаю вывод: лень — двигатель прогресса!

Смеется, потом серьезно заключает:

— Времени, брат, не хватает. Сенокос пора горячая, спрашивают меня, то есть парторга, каждый день, везде нужен. А я, значит, как раньше бы было, неделю в это время косой должен махать. Не дело. И корову без корма оставлять нельзя. Вот и смастерил косилочку. Полтора метра захват. Ничего, да? Сейчас управляюсь с сенокосом за день.

Правда, теперь, особенно после речи Леонида Ильича на XVI съезде профсоюзов, к личному хозяйству селян отношение со стороны хозяйственников стало доброе — сено дают и соломы, комбикорма выделяют. В первую очередь, конечно, механизаторам и тем, кто непосредственно занят на полевых работах, а особенно на уборке. А личное хозяйство, известно же всем, это такой резерв!..

Удивительно мастеровой народ в Крутых Горках! Да и не только на центральной усадьбе, но и на отделениях — в Комсомольском, Котлике, Дубровном, Красном Холме.

Любопытная деталь: в каждом доме здесь (это естественно) телевизор и на каждой крыше не встретишь ни одной одинаковой телевизионной антенны — все разные.

— Да у нас чуть ли не в каждом мужике изобретатель сидит, — продолжает между тем Анатолий. — Вон сосед мой Дмитрий Иванович Шалагин мотонарты снарядил. Это, значит, если вдруг зимой ему потребность появилась в лес или степь съездить по делу, он и «запрягает» свою «мотокобылку»: сзади гусеницы, впереди две лыжи. И попер по любым суметам!

А я вспоминаю еще в тот раз встречу с инженером-электриком Сергеем Григорьевичем Подкорытовым.

И неважно, что все это изобретено было кем-то раньше их. Суть в том, что такие, как он, как Шалагин, Стремяков, увлеченные общим техническим прогрессом, сами подручными средствами двигают техническую революцию на селе.

* * *

Дом Стремяковых стоит почти на окраине Крутых Горок. Недалеко Миасс катит свои мутные весенние воды. А между селом и речкой уже зеленеет луг. Когда мы вышли после завтрака из дому, над лугом и над степью стояло яркое солнце и отчаянно заливались жаворонки. Было тепло и сухо. Как летом. За машинами, что беспрестанно проносились по центральной асфальтированной улице (а ведь три года назад асфальта здесь не было), поднимались серые шлейфики пыли. В апреле, пусть даже в конце, такое здесь увидишь нечасто. А вот на тебе — пыль, теплынь, жаворонки. Лето.

Расстегнув пиджаки, бодро шагаем в совхозную контору. Перед поворотом к пекарне нас обгоняет парень в сером пиджаке и в черных резиновых сапогах. Что-то знакомое показалось мне в его походке и фигуре. «Никак Володя? Асямолов?» — спрашиваю у Анатолия. «Он и есть, наш главный агроном».

— Володя! — кричу, радуясь встрече со старым знакомым. Асямолов останавливается, узнает и, улыбаясь, здоровается.

— Все те же знаменитые сапоги — вездеходы? Ты их хоть снимаешь когда?

— Какой-те там!.. — машет рукой. — За лето по две пары исхлопываю. Не по паркету.

Идем в контору вместе, уже не торопясь. Задаю самый дежурный, обыденный вопрос: «Как дела?» Смысл в интонацию вкладываю самый житейский — мол, как живется-можется, как жена, дети, по хозяйству что имеешь. А он (конечно, понимает мой вопрос, но не может и не сможет уже выскочить из деловой, видимо ставшей для него личной, колеи) отвечает со вздохом:

— Четвертый год погода испытывает на прочность.

Это я уже давно заметил: спроси у истинного хлебороба, как у него жизнь, непременно ответит только так: «Нормально — отсеялись вовремя» или «Какая там жизнь — дождя месяц нет!»

— Помнишь, Володь, по-моему, три года назад у тебя даже неверие появилось?..

— Было. Попозже: ехать или не ехать в Запорожье,

Вмешался Анатолий:

— Ты тут с ходу про Запорожье не поймешь. Напомни, я тебе потом все растолкую. Это особая статья.

— Сын уже большой? — спрашиваю, чтобы хоть как-то отвлечь его от повседневных хлопот, на которые он, уже независимо от себя, обречен. Володя сразу вдруг озаряется.

— Станиславу? Четвертый год. Понимающий мужик растет: собираюсь утром в степь, если мать проглядит, волокет ко мне мой резиновый сапог…

— Ну а хозяйством-то обзавелись? «Мужику-то» парное молоко нужно.

— Куда там! Когда? Жили две кошки, правда. За ними-то даже следить некогда. Одичали одни. Я больше полсуток в степи, жена в больнице. Ушли к соседям мои кошки. Сбежали. «Хозяйство!» Ну а парное молоко найти в деревне не проблема.

ЕХАТЬ ЛИ В ЗАПОРОЖЬЕ?

В кабинете я спросил Стремякова о Запорожье, о словах Асямолова: «Ехать или не ехать в Запорожье?» И вот что Анатолий Федорович рассказал мне об этом.

Осень прошлого года ничего хорошего не сулила. Скорее наоборот, — совхоз может оказаться без кормов для зимовки скота. Положение чрезвычайное. (Хотя, если говорить по правде, такие ситуации у нас случаются почти каждый год. Что поделаешь: зона рискованного земледелия!)

Григорий Тимофеевич темен, как туча перед пыльной бурей. Ему, Хохлову, отвечать перед районом и перед рабочими совхоза за каждую животину в хозяйстве — за коров, свиней, коней. И с него же спрос за скот в личных хозяйствах. У грозящей беды надежная союзница — засуха. И она сделала свое черное дело: кукурузы нет, хлебов нет (5–5,5 центнера с гектара — это не хлеб), однолетние травы выгорели, многолетние тоже.

Может, перепадет дождь? Может, еще можно оклематься хоть кое-как? Смешно, дождь сейчас как мертвому припарка. Поздно! Что делать? Где искать выход?

Телефонограмма из района: «Заготовка кормов — дело государственной важности. Своих резервов нет. Обсудите вопрос о направлении отряда механизаторов для прессования соломы в Запорожье. Формируется спецэшелон».

Григорий Тимофеевич глянул невесело на Стремякова:

— Что будем делать, секретарь? Исполнять указание сверху?

Анатолий Федорович спокойно посмотрел в усталые глаза Хохлова.

— Будем исполнять, — сказал твердо. И добавил: — Первую часть: «Заготовка кормов — дело государственной важности». Если идея исходит от исполнителей…

— Понимаю, — перебил его директор, — понимаю и поддерживаю. Собирай партком. Открытый. Приглашай всех, кто может дать хоть какой-нибудь дельный совет.

На другой день к вечеру в парткоме было тесно. Съехались люди со всех отделений. Пришли те, кого вызывали и кого не приглашали, — забота общая, решать надо коллективно.

После формальной процедуры тяжело поднялся грузный Хохлов. Оглядел внимательно каждого, кто пришел, зачем-то перебрал бумаги на столе, кашлянул, будто пробуя голос.

— В общем, товарищи, дело ясное. Дело, как говорится, табак… Если сейчас что-то не предпринять, сгорим мы синим пламенем. Я говорю о кормах. Из района пришел приказ, — посмотрел на парторга. — Пришло из райкома указание, совет пришел: собирать нам свои лучшие силы — и в эшелон, в Запорожье. Солому прессовать. Я свое мнение на этот счет имею, но хочу послушать вас. Решайте сами. Но при этом помните такой расклад: по примерным подсчетам, на одну условную голову нам потребуется около десяти кормовых единиц. Если прикинуть, все подобрать, что можно, совхоз сможет заготовить грубых кормов девять и две десятых кормовых единицы на голову. Это предварительные подсчеты… Сегодня здесь управляющие должны сказать, сколько кормов может заготовить каждое отделение. И сегодня же мы должны решить: ехать нам в Запорожье или не ехать. У меня все.

И сел, вытирая пот с широкого лба.

Поднялся Антонов Алексей Алексеевич, управляющий Ворошиловским отделением.

— Вчера мы с агрономом объехали все поля. Еще раз. На парах у нас неплохая пшеница, можно оставить на зерно. А вот ячмень надо весь убирать на корм. Есть трава. Где негусто, скосим вручную. Думаю, что около десяти тысяч центнеров кормов собрать сможем…

Мое предложение: обойти все дома, поговорить с населением и вести заготовку кормов дома, а в Запорожье не ездить.

Зеленецкий Петр Степанович, управляющий Комсомольским отделением:

— У нас все посевы идут на витаминную муку. И план, который нам спущен, мы выполним.

Суворов Павел Михайлович, управляющий Котликовским отделением:

— Надо оборудовать комбайны сразу после уборки на измельчение соломы и корма давать только в приготовленном виде. Мы сможем перезимовать. В Запорожье не ездить.

Микуров Вениамин Ильич, управляющий Центральным отделением:

— Считаю, что нужно приложить все усилия, собрать людей. Косить тростник на болоте, косить все, что дала природа. А в Запорожье не ехать.

Асямолов Владимир Ильич:

— Эту неделю я занимался работой АВМ. Два дня простояла машина — не успевали накашивать соломы. Вина тут была и моя, плохо, значит, организовал. Вчера я переставил кадры. АВМ работает и будет работать, сколько это потребуется.

Драчев Иван Семенович, председатель сельсовета.

— Депутаты сельсовета говорили с населением. Выйдут работать на заготовку кормов и служащие рабкоопа, и работники больниц, и учителя, и пенсионеры.

— И пенсионеры?! — раздался вдруг голос от дверей. Все повернулись на резвый возглас и узнали Петра Семеновича. Бывший завхоз школы, Петр Семенович уже давно был на пенсии, но на собрания и разные совещания ходить любил. И советы давать хлеборобам и специалистам считал чуть ли не своей обязанностью.

— Я не только пенсионер. Я старый коммунист. И потому сказать хочу сейчас прямо: вы игнорируете решение райкома партии! Формулировочку, видите, придумали: поступило «указание из района»… Нет, это не указание из района, а решение райкома партии.

Хохлов, не поднимаясь с места, резко заметил:

— Я лично никакого распоряжения из райкома партии не получал. Может, вам присылали, Анатолий Федорович, и вы не сказали мне об этом? Нет? Вот видите, не было. Была рекомендация. Понимаете?

И потом, если уж на то пошло, Петр Семенович, партийность еще не определяется тем, сколько лет человек носит в кармане партийный билет.

Он вытер лоб и нетерпеливо спросил:

— Так что же вы предлагаете?

— То, что… рекомендует райком — ехать на Украину.

Слово попросил Михаил Федорович Фомин, управляющий Дубровного.

— Как я могу отправить механизаторов сейчас, — он повернулся в сторону притихшего вдруг Петра Семеновича, — когда мне надо хлеб убирать, пахать зябь, готовить базы для скота? Как?!

Ведь мудрая это поговорка: «За морем телушка — полушка, да рупь перевоз!» Вон наши соседи из «Березового мыса», из «Искры», «России» ездили в Запорожье. И во что им обошлась соломка? А по 12–15 рубчиков за центнер! Это только колхоз выложил такие денежки. Да государство еще по столько же подкинуло на каждый центнер. Золотая соломка-то стала: по 25 рублей за центнер. Хлеба вдвое дороже. Это солома-то!

А возьмите самих механизаторов! О людях думать надо? Они же будут оторваны от совхоза, от семей своих на целую зиму, до самой весны. Это тоже надо брать во внимание.

Тут правильно говорили: вопрос этот государственный и решать его надо по-государственному: не ездить ни в какое Запорожье, а искать корма на месте. Старики наши были правы, когда говорили: «Не гляди на небо, там нет хлеба, а гляди ниже, к земле ближе». К своей земле.

Поднялся Стремяков.

— По-моему, вопрос ясен. Высказались товарищи со всех отделений. Кто за то, чтобы ехать заготавливать корма в Запорожье, прошу голосовать?

Ни одной руки не поднялось.

— Нету. Кто за то, чтобы заготовить корма на месте? Голосуют члены партии. Кто против? Нет. Кто воздержался?

Все оглянулись к двери. Стул у дверного косяка был пуст.

А поскольку на первом плане по времени была уборочная кампания, в решение собрания записали: «Считать уборку продолжением кампании по заготовке кормов — спасти животноводство».

Анатолий Федорович убрал протокол, составленный на том открытом заседании парткома, и посмотрел на меня, ожидая естественного и закономерного вопроса: «Чем же все это кончилось? Надо все-таки было ехать в Запорожье или не надо?» Спрятал бумаги в сейф и спокойно сказал:

— Мы были правы. Мы оказались правыми и только благодаря тому, что сумели доказать, что иначе было нельзя. Вот окончательный «приговор». — Он достает еще одни бумаги. — Падеж скота. Самый естественный, как и в благополучные годы. Поголовье скота? Увеличили. К 1 октября выполнили годовой план по продаже государству мяса и молока. Полностью сохранили поголовье свиней. Хлеба вместо 70 тысяч центнеров по плану сдали 100 тысяч. А корма? У нас еще и запас остался.

«Как нам это удалось?» Извини, но я не люблю это слово: «удалось». Ведь оно, по-моему, идет от слова «удача». А у нас совсем иное дело. Я ведь тоже в институте учился и хорошо помню арифметику философии: «Если идея овладевает массами…»

Все, кто мог хоть что-то полезное делать, пришли к нам. Массовые воскресники по заготовке кормов мы даже не объявляли. Каждое воскресенье люди сами собирались у конторы и ждали только распоряжения, куда идти работать. Косили камыш в болоте по пояс в болотной жиже. Помню, мы с Васей Пальченским из МТМ лезем первыми в болото. Он в черном берете, я в желтом. Вдвоем. Трясина. И смотрим — все за нами… Это же видеть надо!.. И понять.

Лезут за нами комсомолята: Юра Комарский, слесарь из мастерской, газосварщик Яша Богатенков.

Никакие они не богатыри и уж вовсе не «дяди Степы», а скорее даже совсем наоборот: еле на средний рост вытянули. А ведь болото есть болото — по пояс сразу засосало, а они косами как саблями орудуют. Увидели всю эту картину остальные, вслед за ними. Все сразу. Вот где уж действительно закипела работа!.. Это же видеть надо… И понимать.

Камыш резали на «Волгаре», «Вихре» — на всем, что могло резать. Потом пропускали через агрегат по изготовлению витаминно-травяной муки. Это тот самый АВМ, о котором говорил на парткоме Асямолов. И эту муку варили потом с добавкой концентратов. Скот ел — за уши не оттянешь.

ЗАВТРА В ПОЛЕ

Партийное собрание было назначено на 4 часа вечера. Но уже в половине четвертого у клуба стал собираться народ. Подъезжали серые от пыли машины с отделений, люди высаживались и скапливались у входа в клуб. Мужчины собирались в группы и нещадно дымили. Загорелые лица сосредоточены. Разговоры только об одном — о погоде и земле: «Почва прогрелась до восьми градусов», «Для кукурузы этого мало…», «С пшеницей надо еще пока годить…», «Вчера над Зеленым Мысом журавли летели…», «Весна ранняя, что и говорить».

Ровно в 4 часа Анатолий Стремяков открыл партийное собрание. В зале было человек 150, коммунистов же 107: собрание открытое.

Директор совхоза, а затем парторг доложили, по-моему, и без того всем ясную обстановку:

— Дождей ждать нечего. Снега мало выпало. Даже наш «пророк» Дьяков не обещает много влаги — осадков будет меньше нормы. Стоит прислушаться к словам Терентия Мальцева: «Надейся на лучшее, жди худшее».

И вот что говорили тогда хлеборобы:

— Быть строже к себе, к каждому до предела. Никакой контроль не поможет, если совесть спит.

— Или бороться, или руки вверх! У нас нет выбора. Бороться. Испробовать все свои силы — вот самая высокая мудрость.

— Ответственность огромна: год нынешний юбилейный, а «Большевик» моложе Октября всего на 14 лет. И мы не ставим так вопрос: «С нас спросится». Это мы должны спросить с себя — какой каравай мы принесем к праздничному столу.

— Главное условие соцсоревнования в честь юбилея Октября на обработке почвы — качество, на весновспашке — качество, на севе — качество, на обслуживании механизаторов (ремонт, снабжение запчастями, семенами, питание хлеборобов) — качество, это требование не только месткома, а мнение всей профсоюзной организации.

Поднимались по очереди на сцену строгие мужчины, а некоторые и прямо с места. Докладывали: «Механизаторы готовы», «Техника на ходу, хоть завтра в поле», «Общежития на станах в порядке», «Передвижные вагончики-столовые могут выехать в поле уже завтра».

— Завтра выезжаем в поле. Задача номер один — закрытие влаги.

Вера Павловна Чудинова, председатель рабочкома, предложила выступить с инициативой — начать соревнование за качественное проведение всего комплекса сельскохозяйственных работ.

Принимается решение. Стремяков обращается в зал:

— Кто за то, чтобы утвердить проект решения? Голосуют коммунисты.

Шуршащее движение рук и одежды в тишине. Молчание. Оглядываюсь назад. Голосуют «за». Все до единого. И беспартийные. Нарушение Устава партии. Парторг поправлять не стал и был, по-моему, на сто процентов прав, подводя итог: «Принято единогласно!»

— Объявляется перерыв. После перерыва коммунистов прошу зайти в зал. На повестке дня организационный вопрос.

В перерыв я вышел вместе со всеми в фойе, а вот на улицу пройти, чтобы перекурить, оказалось не очень-то просто — лил как из ведра дождь! В самом деле дождь, плотный, косой, он барабанил по крышам, по асфальту, по всей земле, куда ни глянь. Надо же, какая оказия: ведь только два часа назад на дворе было солнце, сухо и пыль клубилась за машинами!

И это стало главным событием. Спокойные и степенные всего пять минут назад, мужики вдруг пулей вылетали из клуба, стаскивали с головы картузы, подставляли их под ливень, разглаживали мокрые головы и приговаривали: «Как славно-то, ах, как славно!..» И как бы переспрашивали друг друга радостно и удивленно: «Дождь? В самом деле дождь? Ей-богу, дождь!» — подтверждали солидно старики и натягивали картузы на сырые волосы.

ХОХЛОВ

Возбужденные, рассаживались по местам. Когда чуть приутихли, Стремяков продолжил собрание.

— Предлагается вывести из состава партийного комитета Хохлова Григория Тимофеевича и снять его с партийного учета нашей организации в связи с переходом на другую работу.

Как оказалось, теперь уже бывшего директора совхоза Хохлова на собрании не было, он уже работал директором в соседнем, Юргомышском районе.

Проголосовали единогласно.

— В состав парткома предлагаю избрать директора Агеева Геннадия Константиновича.

Избран единогласно.

Для меня этот оргвопрос был неожиданным. Однако в «Большевике» все об этом уже знали и реагировали спокойно. Очень многие жалели, некоторые отнеслись спокойно, а кое-кто и обрадовался — реакция вполне естественная. Григория Тимофеевича я знаю уже чуть побольше десяти лет. Человек он, прямо скажу, необыкновенного склада характера — волевой, настырный. Ради блага хозяйства готов голову свою подставить под удар. Не идеальный человек этот Хохлов и уж совсем не из добреньких. Были у него в работе и загибы и перегибы. И ругали его за это больно и часто (по делу, а то и без дела), все было. А он не стал от этого ни обозленным, ни слабохарактерным. Стоит упрямо на своем, тянет хозяйство. Уродился уж, видимо, таким этот сын сибирского крестьянина. В 24 года избрали его впервые руководить хозяйством — председателем колхоза «Заветы Ильича». Пришел Григорий Тимофеевич в колхоз этот, принял хозяйство. А хозяйство… В стойлах ревут коровы. Падает снег. Только что ушел сентябрь… Но ведь поднял колхоз! За три года поднял. А потом и «Большевик» на ноги поставил. Но пока ставил, шишек получил порядочно. За характер, за ослушание и партизанщину. Но не озлобился. Был выше личных обид, считал их делом мелким и неразумным. С удивлением и улыбкой иногда разведет руками: «Вот двенадцать лет проработал уже в «Большевике», немало выговоров отхватил, еще один зарабатываю и почто-то не дают. Как-то неуютно, не по себе, жду, а все нет…»

Забегая вперед, скажу, что получил-таки Григорий Тимофеевич «свой», последний выговор. «Сорвался малость», — поясняет он охотно. А дело тогда было так.

Требовалось срочно отстроить бункер под зерно и тракторы «Кировцы» под крышу в теплый гараж поставить. А где железо? Нет на железо фондов. И едет Хохлов в Челябинск. Везет с собой мясо. Там передает его (по всей законной форме) на одном из заводов в столовую для общественного питания рабочих, а взамен привозит железо. И зимуют в теплом гараже двадцать ухоженных «Кировцев», принимает зерно новый бункер.

Нет, не защищаю я эту самодеятельность Хохлова, не хвалю его за такие кавалерийские налеты. Но как только соберусь осуждать, вижу довольные, голубые глаза Владимира Александровича Шевкуленко, бригадира трактористов с К-700, кавалера ордена Ленина, и слышу слова его: «А ведь могли бы загубить такую технику…»

Так считает и сам Хохлов. Однако выговор этот он получил не за «добывание» железа, а «за нарушение государственной и партийной дисциплины».

Когда в первый раз встречаешься с Григорием Тимофеевичем, то поначалу кажется, что человек он спокойный и даже невозмутимый. А впечатление это создается потому, что от всей его крупной фигуры веет чем-то добродушным и даже домашним. Так ведь часто бывает — физически сильные люди зря не хорохорятся. А Хохлов и впрямь могутен: высок, широкоплеч, большеголов.

Пешком ходить на далекие расстояния Григорию Тимофеевичу трудновато. Но «давить пешечка» он любит. Оставит машину и идет на другой край поля. А поля здесь, известно, немалые. Но идет, потому что там сеют. Останавливает агрегат и, пыхтя, взбирается на приступок у сеялки. Одну ногу поставил, сеялка присела, другую — и сеяльщик, весь черный от пыли парнишка на другом конце, аж подпрыгнул.

А Хохлов машет рукой трактористу: «Поезжай!»

Поехали. А сошники с той стороны, где пристроился на

одной доске с Хохловым молоденький сеяльщик, только чуть чиркают пашню. «Стой! — останавливает. — Там мелко, тут глубоко, не годится».

После этого веселого эксперимента разговаривает с парнями. Беседа идет непринужденная, настроение у ребят веселое.

Встретил я раз Григория Тимофеевича в самую осеннюю страду. В поле искать легче ветер, чем директора совхоза. Однако я решил подождать его в конторе. К тому же вечером соберется планерка. Случайно зашел Володя Асямолов. Был он весь серый от пыли, и я даже не узнал его резиновые сапоги. «Купил новые?», — спросил я его здороваясь. «Не-е, степь подарила».

Говорю, что вот Хохлова поджидаю. Асямолов махнул безнадежно рукой: «Пустой номер…»

— Он и дом-то свой, наверное, уж давно забыл. Как его еще хозяйка терпит?! Можете себе представить — десятый год крышу дома, в котором живет, перекрыть не соберется!

— Плохой хозяин, значит?

— Частник никудышний, — уточняет Асямолов. — На селе жить без хозяйства негоже…

Мне смешно:

— Володя, и это ты говоришь! От такого хозяина, как ты, даже собственные кошки сбежали!..

— Я не ветеринар, — полушутя добавил Владимир, а потом уточнил: — Видимо, мы с ним одного поля ягоды или хотя бы с соседних.

Но мы все-таки и разные, — после некоторого раздумья продолжал Володя. — Я люблю, например, каждое дело заводить немедленно, тут же, по горячим следам. А Тимофеевич — специально, что ли? — вдруг забывает, что ему надо в данный момент сделать. А потом шпарит!

И вдруг совершенно неожиданно спрашивает: «А вы не читали случайно мемуары немецкого канцлера фон Бюлова?» Я не стал демонстрировать ему свою эрудицию, так как мемуары Бюлова изучал больше двадцати лет назад на историческом факультете, слушая лекции доцента Кировского пединститута, ныне ректора его Георгия Андреевича Глушкова. А промолчал, так как начисто забыл их и, выражаясь словами Джером-Джерома, с тех пор чувствовал себя гораздо лучше.

Володя отнес молчание на счет моей памяти и продолжил:

— Так вот этот Бюлов любил повторять о России слова, которые я бы прямо отнес к характеру Хохлова: «Русские долго запрягают, но быстро скачут».

— Это как же понять? Как нашу русскую поговорку: «Пока шлея под хвост не попала»?

Асямолов несколько смутился.

— Совсем нет. Хохлов — человек склада особого. Ему зараз все дела хочется сделать, то есть немедленно. Вот он и хватается за все сразу. А время идет и что-то главное вдруг, оказывается, упущено. Это слишком болезненное восприятие — сделать все самому. Потому он часто не доверял нам и упускал момент. Потом его как бы озаряло, и начиналась атака. Тогда все! Он не жалел ни себя, ни людей, шел напролом. И, как правило, добивался своего. Но какой ценой?

Слышал я об этом не только от Асямолова. Некоторые, не понимая этого и уже потеряв веру в успех поздно начатого дела, пытались урезонить Хохлова. Но все было тщетно. Поздно! Он не мог уже не сделать этого. Он Хохлов.

Как-то на балансовой комиссии ему в глаза стали выговаривать, когда речь зашла о том же теплом гараже для «Кировцев» и бункере для зерна: вот, мол, Григорий Тимофеевич, вы для себя это хотите построить все, памятник, так сказать, при жизни себе поставить.

Они не знали, что он сможет это сделать, они видели только одно — неразумность задуманного предприятия. Не верили. И это его оскорбляло. Но не обезоруживало. А, наоборот, вызывало подвижническую злость. И он шумел на комиссию, показывая при этом весь свой, хохловский, темперамент: «Не путайтесь под ногами! Не мельтешите!»

А после остывал и, как провинившийся школьник, шел с повинной к парторгу Стремякову.

Садился напротив его на маленький стул, от чего тот жалостливо скрипел, доставал огромный, как скатерть, носовой платок и, тяжело отдышавшись, признавался:

— Тяжело со мной работать, Анатолий Федорович… Не надо меня защищать: знаю, тяжело. Тут вот и хворь моя старая: задремать могу не к месту.

Стремяков успокаивал: да бросьте, мол, Григорий Тимофеевич, я все понимаю. И тут снова просыпался истинный, задиристый и не щадящий себя Хохлов:

— Ты что мне в рот смотришь?! Ты мне в рот не гляди! Ты же парторг, ты одерни меня. Ну поручение партийное какое-нибудь мне дай. Почему у всех они есть? А…

— У вас и так забот хватает, — успокаивал его Стремяков.

— Ну это ты брось! Нет пока у меня партийного, общественного поручения.

И не уходил, пока не получал его, совершенно конкретное и с точным сроком исполнения.

И совсем не случайно вспоминаю слова Григория Тимофеевича, сказанные им в одной из бесед. Это были думы не о себе, не о личных каких-то заботах. О людях. В этом он весь. Человек и коммунист.

— Я помню, какой перелом произошел в деревне после сентябрьского Пленума партии в 1953 году. Едва ли не такое же значение имел для судеб села мартовский Пленум 1965 года. Много утекло воды в Миассе с момента организации молодежного совхоза — как-никак скоро 50 лет минует. Все меняется. Не меняется только вера хлебороба земле, преданность ей. Земля с доброй охотой обращает человека в свою веру, делает из него настоящего пахаря.

И вот однажды получил Хохлов ответственное партийное поручение, и на этот раз не от Стремякова, а от первого секретаря Шумихинского райкома партии Тихонова Бориса Михайловича: вытянуть из прорыва, спасти урожай в совхозе соседнего Юргомышского района, а самому лично сделать детальный анализ всей его хозяйственной и организаторской деятельности. Со своей задачей Григорий Тимофеевич справился с честью. Однако хозяйство было там запущено. Вот обо всем этом и доложил Хохлов на бюро райкома партии. Ему задали вопрос, конкретный и бескомпромиссный: «Сможет ли в короткий срок руководство совхоза «Юргомышский» выправить положение?» Григорий Тимофеевич в душе добрый человек и только потому заколебался вначале. Тем более с директором совхоза Хохлов был знаком лично, знал его как неплохого человека, но здесь спрашивали о руководстве. И он промолчал.

— Ну что ж, тогда вам и карты в руки. Обком партии вас рекомендует. Поезжайте принимать новое хозяйство. Желаем успеха!

По старой студенческой привычке и примете Григорий Тимофеевич хотел сказать: «К черту!» Но вовремя опомнился и старательно улыбнулся: «Спасибо…»

На дворе шумел ветрами февраль. Пахло свежевыпавшим снегом. И запах его напоминал аромат свежих огурцов. Со стороны станции Шумиха доносились знакомые предупреждающие свистки постоянно спешащих электричек.

Григорий Тимофеевич достал свой, все тот же огромный, как домашняя скатерть, платок, вытер пот со лба и, аккуратно складывая его, подумал вслух:

— Через два месяца в поле…

Потом подсчитал в уме и удивился своему открытию:

— Двадцать шестая посевная…

ПРЕЕМНИК

Геннадий Константинович не так широк в плечах и совсем не грузен. Роста он среднего, но скроен так же плотно и крепко. Густые темно-русые волосы аккуратно зачесаны назад. Потемневшее от степного ветра лицо не по годам спокойно, взгляд всегда внимателен, но без того любопытства и страсти, которые так присущи Хохлову.

Агеев моложе Хохлова на десять лет. Но тоже уже коренной крестьянин и в деревенском деле поднаторел немало. В «Большевик» его направили из соседнего колхоза «Россия», где он успешно председательствовал несколько лет подряд. Однако перед этим успехом в первые годы, когда пришлось взять в свои руки бразды правления, молодому председателю пришлось ой как несладко. Хозяйство, которое принял Агеев, было невелико, но беспорядков в нем хоть отбавляй. Ему некогда было вникать, искать причины, кто в том виноват, по чьей недоброй воле получил он это тяжелое наследство. Надо было ломать старые устои и утверждать новые. А ведь это как дом строить: его легче сломать и сотворить заново, чем ремонтировать капитально.

У многих колхозников, и не только у одних нерадивых, укоренилось неуважительное отношение к науке и к людям, которые несли ее в деревню. И объяснить эту неуверенность было можно неустойчивостью погоды. Зона рискованного земледелия служила живительной почвой для различного рода предрассудков и суеверий. Отсюда, наверное, и пошла гулять по белу свету лихая, но неуемная поговорка: «Был бы дождь да был бы гром, на хрена нам агроном!» И скрывались за ней уставшие от недородов земли пахари, а больше всего откровенные лодыри. Однако на приусадебных участках своих и они умудрялись получать вполне приличный урожай. И в эти личные хозяйства вкладывали максимум своих сил, а в колхозе работали спустя рукава. Благо железная дорога под боком, Курган, да и Челябинск не за горами — сбыть излишки продукта всегда можно без особого на то труда.

Дело дошло до того, что в уборку на колхозных полях, особенно на картошке, работали «присланные» горожане, а члены артели (исключая механизаторов) или на огороде своем копаются, или трясутся на попутках на рынок. Правда, истинный хлебороб оставался верен земле и колхозному добру. Но и он уже начинал колебаться.

Разобраться во всем этом Геннадию Константиновичу было, прямо скажем, не так уж и сложно. Подобная картина в той или иной мере наблюдалась и в других колхозах. И, поблагодарив колхозников, избравших его председателем, он честно и открыто на том же перевыборном колхозном собрании, прямо, без обиняков сказал:

— За мешки держитесь, колхозники, за огород свой!

Понял, что перехватил, поправился:

— Не о всех речь идет, поймите меня правильно…

И продолжал уже спокойно, но по-прежнему напористо:

— Если будет в колхозе дисциплина, если все пойдет путем, с уважением к колхозному добру, к земле — и колхоз на ноги поставим, и заработки будут… Но за невыход на работу, за пьянку, наказывать будем нещадно. За опоздание — штраф. Лодырей и пьяниц будем гнать из колхоза и лишать приусадебных участков.

Из зала вдруг возглас:

— Круто берешь, председатель! Кабы шею не сломал…

Но кто-то перебил этот голос:

— Правильно говоришь, правильно.

Зашумели.

— …А тем, кто будет добросовестно работать, помогать будем. И ссудой, чтоб строились, и транспортом, и кормами для личного скота.

А на другой день собрал правление и специалистов. Вопрос один: учиться хозяйствовать на земле, изучать агротехнику.

Колхоз переживал ту же болезнь, которой «Большевик» уже переболел. Условно я бы назвал ее «инерцией параграфа». Вот есть указание — делать так, сеять тогда-то и то-то. Никакого тебе ломания головы. А значит, и творчества никакого. Беда была еще глубже: хлебороб отвыкал размышлять. Ему все расписано — столько-то сеять, на такую-то глубину засевать. А что можно ждать от пахаря, который самую главную работу свою делает вслепую?

И вот подобные встречи на севе только поначалу были в диковинку:

— Что сеешь? — спрашивает председатель молоденького тракториста.

— Пшеницу вроде, — отвечает тот неуверенно.

— Какую пшеницу?

— Да будто «мельтурой» звали…

— А почему «мельтурум», а не «цезиум»?

— Это вот ему, агроному, знать надо.

— Ну и на какую глубину сеешь?

— Да, кажись, сантиметров на семь-восемь.

— Может, это мало или много?

— Может, мало… А может, и много. Так бригадир сошники велел поставить.

— А сколько центнеров на гектаре высеваешь?

— Полтора центнера, это точно.

— Годится так?

— Откуда я знаю… Агроном вот установил такую норму. Мне-то все равно.

Вот где корень зла, понимал Агеев: «Мне-то все равно, так агроном установил». И ведь это говорил пахарь, человек, которого громко хозяином земли зовут! Вот ведь в чем штука!

Ясно было одно: наступать надо по всем линиям. Поднимать сознательность колхозников (ответственность, дисциплину) и повышать агротехническую грамотность каждого.

Да мало ли еще что! Сколько еще «сюрпризов» преподносила работа председателю.

Тут оговорку должен я сделать. Заинтересованность в крестьянском, колхозном деле у людей была давно, еще с тех самых тридцатых годов. Только вот случилось однажды такое в колхозе «Россия», подорвали эту веру. И дело тут не в бывшем председателе. Василий Афанасьевич Гребенщиков сделал немало для развития и укрепления хозяйства. Но состояние здоровья не позволяло ему успевать за быстротекущим временем. Ушел на пенсию.

Что там говорить — ведь любовь, какой бы крепкой она, казалось, ни была, и та нуждается во внимании, в поддержке.

И вот когда поднялось хозяйство, начались перестановки. Хохлова перевели на другое место, а Агееву предложили принять «Большевик». Собрали в «России» собрание. Колхозники должны решить, кому дальше ходить в председателях.

Человека хорошего, тоже знающего, вместо Агеева подыскали. Представили честь по чести колхозникам. Потом стали голосовать. А колхозники не отпускают старого (пусть и молодого) председателя. Провели на первый раз голосование. Полный провал: за нового председателя мало рук поднялось. Стали второй раз голоса считать. Опять незадача: не хотят отпускать

Геннадия Константиновича, и все тут. Тут уж пришлось выступить самому Агееву. Не знаю, что он говорил этим людям, за которых так круто брался вначале. Не был я на этом собрании. Но на третий раз скрепя сердце от-пустили-таки, согласились. Может, еще и потому, что «Большевик»-то вот он, рядом.

И вот сидим мы со Стремяковым и Асямоловым у нового директора «Большевика» в кабинете. Осторожно расспрашиваю Геннадия Константиновича, какое впечатление произвел совхоз на первый раз. Отвечает спокойно, за две недели уже успел, видимо, в главном для себя разобраться:

— Хозяйство большое. «России» намного крупнее. Но, похоже, крепкое. Специалисты деловые. Есть перспектива. Огромное строительство. Крепкая партийная организация. С кадрами проблем нет, много молодежи. Свиноводческий комплекс создается. Но, думаю, сохраним вместе с тем и стадо коров. В общем, я доволен.

Стремяков широко улыбается:

— И мы тоже пока довольны. В прошлом году по 18 центнеров с гектара взяли. Одной только прибыли больше пятисот тысяч рублей получили. А вот такая деталь: у нас все специалисты с высшим или средним специальным образованием. Молодежь вперед выдвигаем. (Кстати, у нас каждый третий житель в возрасте от 16 до 30 лет.) И не просто там, как бывает: похвалили, и ладно. Квартиры даем, ссуды, кто захочет сам строиться. А вот наш план социального развития…

Он развернул широкий лист.

— К восьмидесятому году все до тридцатилетнего возраста будут иметь среднее образование. Уже в этом году переходим на твердую пятидневку. Сегодня в нашей совхозной библиотеке, например, 12 тысяч книг.

Спрашиваю у Геннадия Константиновича, каким он представляет «Большевик» через 10 лет? Агеев надолго задумывается, вслух повторяет мой вопрос: «Каким я вижу «Большевик» через 10 лет?»

— Во-первых, не вижу многих деревень. И это естественно: люди не захотят жить на отделениях, потянутся к центру. Мы не можем, да это и неразумно, строить на каждом отделении больницу, школу, новый клуб. Невыгодно, когда все это есть на центральной усадьбе.

А там, где сейчас отделения, оборудуем полевые станы. Наладим регулярное движение автобуса, иначе нельзя. Надо, скажем, ехать в поле — пожалуйста, подаем транспорт, отвозим на работу. У нас самые дальние отделения 15–20 километров. Не очень близко, правда. А разве вы, москвичи, не ездите на свою работу на такие расстояния?..

А вот каким путем, каким образом, это уже другой вопрос. Но ясно одно: самое главное, самое первое — это качество. На каждом участке. Это лозунг сегодняшнего дня, сегодняшней пятилетки. И мы его понимаем так: речь идет об отношении к труду. Сейчас уже мало работать под лозунгом «Давай — давай!». И конечно, эффективность. Все это мы знаем. Дело в том, чтобы суметь подкрепить материально эти категории. А на пустых словах и полынь не растет.

Надо научить людей считать государственную копейку. И не только специалистов — каждого человека. А у нас, как я тут убедился, хозрасчет еще пока что примитивный. Подсчитываем только фактические затраты. Нет пока еще экономического анализа на каждый месяц. Я имею в виду анализ по себестоимости.

Нетерпеливо заскрипел резиновыми сапогами Володя Асямолов.

— Именно по себестоимости. А иначе у нас эти два понятия: эффективность и качество могут войти в противоречие.

— Простой пример. Вот садим картофель. Хорошо. А настоящие траншеи не соорудили. Вырастили большой урожай. Количество налицо. Но не создали подходящих условий для хранения. И чем больше получим урожай, тем хуже для нас. Парадокс? Да, парадокс. Хранить негде — поморозили…

Оживился директор.

— Прав агроном, прав Владимир. Так было. Еще совсем недавно. А сейчас мы, как говорится, на коне. Постановление июльского Пленума ЦК партии дало нам и дает поистине живительную силу. К нам, земледельцам, пришла новая мощная техника: «Нивы», «Колосы», мощные «Кировцы». Одним словом, полная комплексная механизация. Нам остается только, как говорил на Пленуме Леонид Ильич, «еще более усилить требовательность». Требовательность к себе и к людям. Для нас же делается сейчас все. Вот хотя бы такой простой пример: повысили закупочные цены на зерно, молоко, на картофель. Да, тот самый картофель, о большом урожае которого горюет агроном. Значит, теперь все только от нас зависит, надо срочно строить картофелехранилища.

— А главное все-таки сейчас зерно. Независимо от профиля. В прошлую осень мы прекрасно управились с ним, как-никак скосили хлеба за девять и обмолотили за одиннадцать дней. И зябь успели полностью поднять. Нынче тем более нам нельзя ни на день, ни на час уступать.

СКВОРЦЫ НА НОВОГОДНЕЙ ЕЛКЕ

И никого этим здесь не удивишь — утром ярко светило солнце, пели жаворонки, после полудня хлынул дождь, а к вечеру повалил снег, А на дворе стоял апрель.

Наутро после собрания мы поднялись с Анатолием Федоровичем Стремяковым, как всегда, рано. Во дворе, в загоне, жалостливо мычал теленок. Когда я вышел во двор, мне стало понятно его беспокойство. Весь двор был покрыт снегом. Вода в лужах замерзла. Дул резкий ветер. Холодно.

Вот так в течение суток сменилось три времени года: весна, осень и зима.

— Такое здесь не в новинку, — показывает во двор Анатолий. — Привычное для весны явление.

Климат здесь, что и говорить, суровый. И даже, пожалуй, не так суровый, как неожиданный.

Однако от случайностей оборонить эти земли — задача не из легких. И каждый год каждая аномалия в природе, вызванная климатическими сюрпризами, ставит человека лицом к лицу с животрепещущей проблемой охраны окружающей среды. А зачастую ее ставит себе и сам человек. И здесь речь пойдет уже не о климате, а об отношении человека к природе.

Вспоминаю мудрые слова Михаила Пришвина из его книги «Глаза земли»: «Если будет вода и в ней ни одной рыбки — я не поверю воде. И пусть в воздухе кислород, но не летает в нем ласточка — я не поверю воздуху. И лес без зверей с одними людьми — не лес, и жизнь без таящегося в ней слова — все это только материал для кино».

И в самом деле, какой только рыбы не было еще совсем недавно в Миассе?!

А сейчас, выражаясь словами Пришвина, нельзя верить этой реке: нет в ней рыбы. А и та квелая, которая нет-нет да и попадет случайно на рыбацкий крючок, несъедобна, воняет от нее самой современной химией.

Александр Герасимович Сапогов, бывший завгар совхоза, а ныне пенсионер, жаловался как-то своему земляку Павлу Сергеевичу Максимову, проживающему там же, в Крутых Горках:

— Прошел я вчера, Сергеич, по Миассу. Прогулялся с одного конца села до другого и больно стало мне: еле-еле на короб прутьев заготовил. Вот ведь как!.. А все оказалось просто, все вроде для дела: карачельцы летом опрыскивали посевы, а заодно и пойму Миасса, гербицидами. Да пусть даже если бы они и не задели Миасс, все равно после дождя вся эта химия была бы в реке…

И вот получайте результат — ивовые кусты поначалу пожухли, а потом и вовсе высохли.

И соловьев сейчас по весне не услышишь в Крутых Горках. А как пели, как пели раньше крутогорские соловьи!..

— Человек стал черстветь, — философски заключает Александр Герасимович и тут же добавляет: — Отпели соловушки. И вернутся ли они к нам на посохшие кусты? А только ли соловушки? Помнишь, Сергеич, как-то прошлым летом обкосили мужики недалеко от колка рысь. Так что придумали? Тут же побежали за ружьями! Убить непременно им ее надо! А она, эта самая рысь, может, какой большой санитар среди зверья. Убили…

Печально было слышать эти слова, порой несправедливые, но была в них доля той горькой правды, корую мы подчас прячем за словами о спасении животных и хлебов от вредителей и хищников.

И я согласился с ним. Только сомнение было — неужели вот так все крутогорцы такие уж «живодеры» и неразумные люди. Случай убедиться, что это не так, представился уже на другой день.

В это утро мы со Стремяковым решили пройтись по Крутым Горкам. Но задержались. Надо было Анатолию Федоровичу наказ сыну своему дать перед тем, как он уедет в техникум связи. А Алеши дома не было. «Где Алеша?» — ищет отец. А тот сидит на суку у клена, опутавшись проводами, и молчит.

— Ты что там делаешь? А ну-ка слазь! — кричит отец.

— Да я, па, микрофон устанавливаю, — отвечает сын деловито.

— Что, обалдел, микрофон на дереве! Для скворцов, что ли?

— Ага, па! Для скворцов.

Свесился с сучка, объясняет отцу как неразумному:

— Па, знаешь, я сейчас запишу, как поют скворцы, а зимой, на новогодней елке и включу. Па, понимаешь, на улице мороз, ветер колючий, снег кругом, а у нас на елке будут петь скворцы! Наши скворцы. А, па! Я и жаворонков тоже записал. И они петь будут у нас на новогодней елке…

ГЛАВНАЯ ПЛОЩАДЬ

Идем по главной улице Крутых Горок. Справа клуб и совхозная контора. Между ними везде пока голыми густыми сучьями к весеннему небу выстроились карагачи. Интересное это степное дерево — карагач. Неторопливое, уверенное и сильное дерево. Уже сирень зацвела и вишня цвет выбросила, а он молчит среди всей этой буйной зелени. Часа своего ждет. И вдруг ранним утром стрельнет узкими листочками, а потом и цветы, неяркие, похожие на потухающие угли, выпустит. Зацвел упрямый карагач, значит, тепло установилось прочно до окончания лета. И будет зеленеть до самого снега. Всех переживет. Вот уж опали листья вишен и яблонь. И дуб потерял зеленое ожерелье. Обнажились березы в колках. И только карагач наперекор всему — заморозкам, пыльным бурям, суховеям — стоит зеленый и потому молодой всегда. Вот уж и снег первый лег на землю, а карагач все зеленеет, не желает сдаваться. Такое вот упрямое и славное дерево карагач.

Через дорогу, прямо напротив, где кренится под ветром карагач, на высоком постаменте высится памятник Ленину. Ильич стоит, вытянув в свободном жесте вперед правую руку.

Сколько связано истории, сколько событий и чувств соединено с этим именем в «Большевике»… Даже в самом названии совхоза, слове самом «большевик», мы слышим отголосок биографии Ильича.

Впервые в этих местах Владимир Ильич побывал еще в конце XIX века. 2 марта 1897 года. Пройдет всего 22 года, и вот весной 1919 года из этих мест, по которым проезжал Ленин, придет на его имя в канун Первого мая телеграмма из села Котлик (ныне отделение совхоза «Большевик») такого содержания:

«Приветствуем Рабоче-крестьянское правительство, стоящее на страже интересов трудового народа, все его мероприятия, направленные для защиты этого народа от гнусных контрреволюционеров!

Да здравствует борьба с буржуазией всего мира!

Да здравствует единение трудящегося народа!

Широченко, председатель собрания,

Патов, секретарь собрания

с. Котлик, 26 апреля 1918 г.»

С именем Ленина связана и первая борозда «Большевика».

Так вот, первую борозду крестьяне совместного хозяйства на Урале провели в день рождения вождя революции Владимира Ильича Ленина — 22 апреля 1931 года.

К Ленину обращались люди «Большевика» в самую трудную годину и в самые светлые дни своей жизни. А они кровными узами были связаны с биографией страны.

22 июня, в первый день войны, крутогорцы, ошеломленные невероятным трагическим известием, без зова, без клича, сами молча пошли к памятнику Ленину и стали там, как бы ожидая от него совета и благословения на священную Отечественную войну.

Отсюда, от подножия памятника, брали они священную горсть земли, отправляясь на фронт.

9 мая все, которые уцелели на фронте (а таких было ой как не густо), выжившие и победившие, вновь придут к подножию памятника и скажут два слова: «Мы победили!»

И правы они будут тысячу раз — дравшиеся на фронте и не воевавшие, раненные войной и голодом, не сломленные, не покоренные, говоря Ильичу эти слова: «Мы победили!»

И поныне площадь та — заглавное место. Сев ли начинать — здесь народ услышит слова напутствия. Хлеб ли убран — здесь прозвучат слова благодарности. Нет дождей — и опять народ сюда потянется, к Ленину. Потому как считают: о любом деле здесь будет сказана вся правда.

И здесь же на Ленинском уроке, посвященном новой Конституции, поздравили комсомольца Владимира Кол-такова, который на вспашке зяби обошел таких опытных ветеранов, как Юрий Абакумов, братья Алексей и Виктор Агеевы, и стал чемпионом совхоза. Новый комсомольский секретарь Володя Шалагин зачитал решение райисполкома и райкома комсомола о присуждении комбайнеру Валерию Звягинцеву звания чемпиона Шумихинского района: на уборке урожая он намолотил 6,5 тысячи центнеров зерна. А когда Володя объявил потом, что «нашему чемпиону сегодня исполнилось ровно 17 лет», ребята подняли победителя на руки.

Каждый год в день рождения пионерской организации — 19 мая — сюда, к подножию памятника, собираются на красную линейку пионеры, чтобы принять в свои ряды юных ленинцев и дать клятву верности заветам Ильича.

В 1978 году исполнилось 40 лет, как стоит в «Большевике» памятник Владимиру Ильичу. Но память сердца хранит этот светлый образ на протяжении шести десятилетий, и в славную годовщину Великого Октября крутогорцы вновь и вновь обращаются к этому священному имени.

И это естественно, как каждый день хлеб на столе.

«НАСТРОЕНИЕ ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ…»

Уезжаю из Крутых Горок. Зашел в партком к Анатолию Стремякову. Несмотря на ранний час, у него уже посетители. Молодая женщина снимается с партучета. В соседний район едет, замуж вышла. И не успела еще все бумаги заполнить, заходит высокий парень в синей куртке.

— К вам на учет хочу встать, — объясняет, как будто извиняясь.

Подает заявление. Стремяков читает вслух:

— Перелыгин Василий Дмитриевич, тракторист. Альменьевский район…

— И чего же ты к нам вдруг? — спрашивает спокойно.

— Не вдруг, — отвечает. — У вас здесь школа хорошая, учат, говорят, хорошо. А у меня ребятишки. Да и я работу люблю.

— И вот так, не задумываясь?

— Почему это не задумываясь? Я все взвесил. Слышал, что работящих здесь ценят.

Вот и еще одним пахарем стало больше в Крутых Горках. Правда, вопросы о кадрах здесь уже не волнуют хозяйство, механизаторов вполне достаточно. Заботит другое.

— Люди по хлебу истосковались, — объясняет первый секретарь Шумихинского райкома партии Борис Михайлович Тихонов, — по хорошему хлебу соскучились. Засуха вымотала…

Вот сейчас перед севом все готово — люди, техника, семена только первого класса, а настроение очень сложное, тревожное. Только апрель начался, а снега уже как и не было. И влаги в почве совсем мало. Удастся ли все сделать так, как хочется?..

И снова по порядку вспоминаю те сутки, когда сменилось на протяжении их три времени года. И старушку вижу, которая, кутаясь в широкую шерстяную шаль, жаловалась кому-то:

— Господи, да за что же такие напасти на нас! Ведь вчера только было — теплынь, хоть в кофте по улице ходи, птицы пели, а сегодня — вот на тебе — мороз и ветер зимний.

И кто-то из молодых объяснил ей коротко и спокойно:

— Это, матушка, просто жизнь. И радоваться надо всегда этой жизни.

— Чему радоваться? — недоумевала старушка, зябко кутаясь в свою надежную шаль.

И парень стал ей объяснять терпеливо:

— О совхозе хорошо говорят. Радостно. Тяжелый год пережили и хлеб хороший получили — разве это не радость? Единственные в районе за кормами в Запорожье не ездили, а своим обошлись — это же здорово! Квартиры в новом доме получили, что это, по-вашему? Внук ваш в техникум поступил, учиться поехал— как это называется? А вы: «Что за напасти такие на нас!..».

Потом я вспомнил этот короткий разговор, наткнувшись в подшивках «Литературной газеты» на анкету «Наука и общество». Внимание мое привлек ответ профессора Юджина Вингера (США) на вопрос: «Какие наиболее важные научные открытия могут произойти в обозримом будущем, о чем вы мечтаете?»

Профессор Ю. Вингер тогда ответил:

«О каком научном открытии я мечтаю? Я бы хотел, чтобы был найден какой-нибудь способ объяснить всем и каждому, что счастье не во власти, а в работе и ряде мелких достижений».

Я готов прийти на помощь профессору и подсказать, что открытие такое сделано в Советской России 62 года назад и официально закреплено в Основном Законе Союза Советских Социалистических Республик.

«БОЛЬШЕВИК» ГЛАЗАМИ СИБИРЯКА

Покидал я Крутые Горки со спокойной душой.

Единственное, что мне хотелось на прощание, — встретить в Кургане знающего человека, который смог бы помочь определить место совхоза «Большевик» на общем фоне сибирской земли.

Пусть, может быть, строго, но определенно и справедливо.

В Кургане на этот раз мне не удалось это сделать. Так вот уж получилось. А надо, очень надо было взглянуть на «Большевик» глазами сибиряка, знающего до тонкости, «почем здесь хлебушко достается», человека, который бы помог определить мне, заезжему корреспонденту, и место этого совхоза среди других хозяйств области, и промахи его назвать (если такие были), и заслуги отметить.

Для себя я эту задачу отметил протокольно: «Расставить акценты».

И вот надо же, такая незадача: на обратном пути угодил я в Курган как раз под субботу, а срок командировки истекал уже в понедельник.

Но тут бросил мне спасительную соломинку редактор «Молодого ленинца» Игорь Чумаков и его с азартом поддержал журналист Анатолий Дмитриев.

— Если тебе никак нельзя без этих самых акцентов, наберись смелости и добейся встречи с Геннадием Федоровичем.

— С каким Геннадием Федоровичем? — У меня где-то в глубине души затеплилась надежда.

— С Сизовым, естественно. Председателем Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. Сизов много лет проработал первым секретарем Курганского обкома партии. Кстати, начинал он здесь свою работу директором треста совхозов. Причем в самое трудное послевоенное время — в сорок восьмом году.

Подключился снова Анатолий Дмитриев.

— Все от человека зависит, — начал он философски. — А Геннадия Федоровича курганцы хорошо помнят за его простоту, человечность. Особенно хлеборобы. Он в этом самом «Большевике», к тому же раз сто, наверное, бывал. Я, кстати, жил тогда в Шумихе, я это точно знаю.

…Ровно в 15.30, как было условлено, секретарь Г. Ф. Сизова, невысокая женщина с открытым добрым лицом, пригласила меня в кабинет.

Навстречу мне легко поднялся среднего роста, плотно сбитый человек в светлой рубашке и нарядном галстуке. Лицо его показалось незагорелым и чуть раскрасневшимся от жары: на улице 29 градусов тепла как-никак. Брови русы и голубые глаза выделялись острым вниманием и доброжелательностью.

Уже в начале беседы выяснилось, что историю совхоза «Большевик» Геннадий Федорович знал и знал неплохо. И особенно его самые трудные послевоенные годы.

— Принял я курганский трест совхозов в марте сорок восьмого…

Геннадий Федорович встал, прошелся по кабинету, задумчиво посмотрел в окно на Новую площадь, на беспрерывный поток машин.

— Трудное было время…

Во многом нас выручила тогда агросистема Мальцева. Терентий Семенович — наш земляк, курганец, и он прекрасно знал эту землю, ее характер. Правда, любовь тут была взаимной: Мальцева тогда, я имею в виду конец сороковых годов, самое начало пятидесятых, знали мало. Опыты его были еще несколько кустарные, замыкались небольшим полем у себя в Шадринском районе. Мы сделали его агроучение достоянием всей области, всей нашей сибирской зоны.

Приживалась его наука неходко, со скрипом. Многие специалисты, руководители, да и ученые с легкой руки окрестили его учение так: «Метод безотвальной вспашки Мальцева». А ведь чепуха это! Это значит, выхолостить из мальцевского учения самое главное — комплекс всей системы. Суть в том, что учение Мальцева, как мы его усвоили, — это не просто наука о безотвальной глубокой вспашке. Это основанная на многолетнем опыте и проверенная жизнью, землей сибирской научная система хозяйствования на этой земле, получения высоких устойчивых урожаев в условиях зоны так называемого рискованного земледелия. Что она в себя включает, эта система?

Безотвальная вспашка. Раз. Норма высева зерна на гектар. Два. Мы же, к примеру, до Терентия Семеновича высевали на гектар по полтора центнера, а чаще всего и того меньше. А Мальцев — по два, два с половиной центнера. И при этом мы всегда теряли в урожае, как там ни паши.

Третье — сроки сева. Это очень важный фактор для нашей зоны. А вот который из них главней, сказать затрудняюсь. Да их и нельзя порознь рассматривать.

Вот этот-то фактор: сроки сева — как раз и не брался во внимание в те первые послевоенные годы.

Сроки эти самые, как правило, устанавливались сверху и спускались к нам, вниз. А вместе с указаниями направлялись уполномоченные, следить, чтобы они безукоснительно выполнялись. И обычно эти уполномоченные старались сев провести пораньше, чтобы скорее отчитаться. А особо ретивые, так еще и раньше указанных сроков старались отсеяться, досрочно, значит. В те годы даже присказка ходила такая про этих уполномоченных: «Куда едешь?» — «На сев». — «Сеять, значит?» — «Нет, жать!»

И получалось, что жали-то в конечном счете на землю. А земля насилия не терпит. Она мстит за него хлеборобам.

Что такое, к примеру, посеять рано у нас, в Курганской зоне?

Допустим, отсеялись мы где-то до 10 мая. Сообщили об этом «радостном» событии в центр. Разъехались по домам довольные уполномоченные. Вскоре посевы взошли и к началу июня уже куститься готовы. А начало и первая половина июня у нас обычно попадают под засуху. Задуют суховеи и прихватят, опалят посевы. Потому-то Терентий Семенович, например, никогда раньше 10 мая в поле не выезжает с сеялкой, а все где-нибудь поближе к середине мая. Отсеется, скажем, до 20 мая. Наступил июнь, пора засухи, и семена спокойно перенесут ее, укрытые в земле.

И этот третий фактор из системы Мальцева мы и взяли также на вооружение. Пришлось, конечно, повоевать, попартизанить. Вот так и получилось: был «доставало», потом стал «партизан», — улыбается Геннадий Федорович.

— Правда, сверху на нас особо уже не нажимали. Но была другая опасность — инерция, привычка, наконец, нетерпение самого хлебороба поскорее закончить весеннюю страду в совхозе и за свой огород приняться.

Но мы терпеливо ждали своего часа. И вот числа этак 14–15 мая (команды сеять мы еще пока не давали) сажусь я в «газик» и еду в степь. Еду и приглядываюсь внимательно. Смотрю, у соседей, у североказахстанцев, уже посевы прикатаны. А наши тракторы и сеялки еще на приколе. И вот представляете — тишина стоит в степи… Только слышно, как жаворонки заливаются. Земля на ощупь теплая, прогрелась, зерно готова принять. И погода как по заявке, самое время начинать.

Но знаю: надо, надо еще денек-другой продержаться.

Встречают специалисты, и те из них особенно, которые помоложе, мнут землю в ладонях и глазами спрашивают: «Может, пора? Может, начнем, а?» Уж очень велик был соблазн отсеяться раньше, свалить наконец со спины эту тяжелую ношу и расправить плечи.

Нет, говорю, не пора. Годить, годить еще малость надо…

И снова едем дальше. И чем дальше, тем больше боюсь: не выдержат у кого-нибудь нервы, сдадут. А ведь это дело такое — стоит только одному сорваться, все пойдут.

Поздно ночью возвращаемся в Курган. На другой день, уже ближе к вечеру, объявляю перекличку по радио. Во всех хозяйствах, райкомах, райисполкомах включается радиотехника. Вначале шумы разные, помехи идут из эфира, потом наступает тишина. И слышно (а может, это только мне кажется), как настороженно дышат там, у микрофонов, люди в ожидании сигнала.

А утром на другой день уже не спится. И встаешь вместе с первыми петухами, и чудится тебе, будто гудит земля, и от причастности к этому таинству, к вечному и священному делу на душе становится светло и чисто…

И нельзя забывать еще один фактор — это черные пары. Систему Мальцева без этих самых черных паров в условиях сибирской степи нельзя поднять.

Что такое эти пары? Это прежде всего отдых земле. А значит, забота о будущем урожае. Вот этого-то не могли, к сожалению, понять некоторые.

А черные пары без дополнительного внесения удобрений давали отличный урожай. И в первый, и во второй, и в третий годы.

Они в самом деле были черными — по весне ни одного сорняка не увидишь. Но для этого использовалась также особая, мальцевская система подготовки и обработки этих паров…

Некоторое время Геннадий Федорович сидит молча, погруженный в свои, только ему ведомые хлеборобские мысли, затем с интересом спрашивает:

— Так, значит, недавно из «Большевика»? Какие там новости?

Рассказываю коротко: с кадрами хорошо, только коммунистов в совхозе 107 человек. И молодежи много. Хозяйство расстраивается — жилые дома со всеми удобствами каждый год вводят, баню новую недавно пустили, гараж теплый для «Кировцев» соорудили, асфальт протянули от Шумихи почти до центральной усадьбы без малого, и сейчас «Большевик» с Курганом связан прекрасной дорогой.

А Сизов интересуется дальше:

— Помню, «Большевик» был раньше зерновым хозяйством. Как он теперь, идет тем же курсом или, может, уже сменил свой профиль?

— Изменил, — отвечаю как есть. — Сейчас это уже специализированный свиноводческий совхоз.

— Как изменил? — удивленно улыбается и, как мне показалось, огорчается Сизов. — Он же испокон веков на зерне поднимался! Что же с землей они собираются делать? Такие выпасы там! Свиньи-то, сколько я знаю, траву не едят. А знаменитое на весь мир курганское масло! Оно и сейчас, по-моему, высоко ценится на европейском рынке, особенно в Лондоне. В пойме Миасса такие тучные выпасы — богатейшее разнотравье! Оттого и масло получается особенное, душистое, курганское… Что-то тут не так…

Насчет «не так» я уж слышал в совхозе. Они сами жалуются, что только за последние три года у них сменилось три куратора — сначала передали в распоряжение производственного объединения совхозов, затем зернотресту, а сейчас вот тресту Свинпром.

— Не знаю, может, тут и есть какой-то смысл, — продолжал раздумчиво Сизов, — но абсолютно уверен, что на стопроцентную специализацию «Большевику» переходить неразумно. У них же земля — пашня, выпасы, ее надо рационально использовать, брать все, что она может родить.

Другое дело — направление свиноводческое, профиль. Но только не голая специализация…

Геннадий Федорович оживился:

— Как-то не очень давно приехал я в один совхоз. Беседую с директором, со специалистами. Спрашиваю, между прочим:

— Как дела с молоком?

— А никак, не разводим коров, — отвечает.

— Где же берете молоко? Для детского садика, для яслей, для столовой?

— Завозим. У соседей покупаем.

— Ну а с птицей как?

Разводят руками:

— Не обзавелись птицей…

— А яички откуда завозите?

— Откуда придется. По-разному. В общем, тоже покупаем.

— Что же производите?

— Картошку садим, свиней разводим. Овощи там разные.

Вот так, не по-хозяйски, распоряжаются землей. У воды, как говорится, живут и пить просят… Не получилось бы так с «Большевиком».

И спросил вдруг с интересом:

— А как там жив-здоров Григорий Тимофеевич Хохлов? Все директорит?

Вспоминаю последнее партсобрание, на котором Хохлов был снят с учета «в связи с переездом и переходом на другую работу».

— Перевели его на другое хозяйство, в соседний Юргомышский район, тоже директором.

Ответил Сизов на это уклончиво:

— Бывали, правда, у него срывы. Однако целеустремленный и настойчивый человек Хохлов… «Большевик» он поднял и сил для этого, да и здоровья не жалел.

На прощание Геннадий Федорович посоветовал в будущей книге непременно вернуться еще раз к тем трудным, но славным дням довоенных и послевоенных лет.

— Надо помнить об этих годах и не забывать отдавать дань уважения тем людям, которые вынесли на своих плечах все трудности и невзгоды, не требуя ни похвалы, ни наград, а думая только об одном — о будущем, вот об этом прекрасном сегодняшнем дне в те яростные годы испытаний…

* * *

Я снова перечитал все 17 томов приказов, все подшивки эмтээсовской и районной газет тех первых шагов коллективной жизни. Вспоминая рассказы очевидцев о том, как где-нибудь на хуторе отдельные крестьяне вымещали свою вековую ненависть к кулаку-мироеду на его избе, спиливали углы, сжигали половицы, а потом сами селились в этом доме и мерзли в длинные уральские зимы. И мне становилось жаль их. Я смотрел на те события с высоты сегодняшнего дня, глазами человека, живущего во втором пятидесятилетии после Октября.

Мы дети своего века. И наш суд может быть несправедливым: нас не караулил кулацкий обрез, не косил безжалостный тиф.

Вправе ли мы претендовать на абсолютную истину в оценке поступков и противоречий прошлого? Не знаю. Однако в любом случае мы не вправе забывать то прекрасное, которое эти люди создавали для нас, жертвуя собой.

Я закрываю толстые книги приказов. Автор их многолик и в то же время один — ВРЕМЯ. Первые приказы написаны на блеклой линованой бумаге. Книги военных лет склеены из мягких обоев, и только книга послевоенных приказов написана, что называется, на нормальной бумаге…

Поле, дом, люди… Сколько было пережито вместе, сколько еще предстоит увидеть забот и радостей!

Конечно, были и есть трудности. Поле и люди пережили и размолвки и споры — подвергали остракизму травополку, воздвигали на трон кукурузу, не давали полю передыху — все было. Но мне кажутся мудрыми слова Степана Дерябина, первого директора «Большевика»:

— Размолвки? Трения? Да, были. Да, есть. Но ведь раз есть трения, есть движение.

Он прав. Человек и поле научились понимать друг друга. И в этом суть поля. Суть человека.

Есть у великого наследия по имени «поле» и такая черта характера: оно однолюб, любит людей надежных, постоянных, от деда к внуку, от отца к сыну передающих свою приязнь к земле. Поле — это любовь, это семья.

Таково трудное и прекрасное поле «Большевика», его людей. Обыкновенных тружеников земли советской.

Совхоз «Большевик», как и все другие, это не просто объединение, не просто совместное хозяйство, а прочный союз единомышленников. Это частица того великого понятия, которое мы с гордостью называем: советский народ. И его маленькая история — это биография страны.

И биография эта прекрасна. И, пожалуй, самой главной, отличительной чертой ее является масштабность. Люди «Большевика» жили и живут масштабами всей страны. Судьба Родины — это и их судьба. Они поднимали коллективное хозяйство. Они отстояли человечество против фашизма в годы второй мировой войны. Они подняли и вызвали к жизни истощенную войной землю. Они посадили на ней новые яблони и цветы,

И каждый день дают на наш стол хлеб.

Поклон им земной за все это.

Примечания

1

«ЖКМ» — «Журнал комсомольской молодежи», ныне «Сельская молодежь».

2

Центральный архив ВЛКСМ.

3

Здесь и далее подчеркнуто автором.

4

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5-е, т. 55, с. 23.

5

Миасс, на берегу которого расположен «Большевик», впадает в Исеть.

6

Плеханов Г. В. Соч., т. 3, с. 317.

7

Месячная норма.

8

Суточная норма.

9

По существовавшему тогда административному делению совхоз «Большевик» входил в состав Челябинской области.

10

Крестиками отмечены те, которые вернулись с войны.

11

Достоевский Ф. Братья Карамазовы, т. 9, с. 314.

Content

Скобелкин Петр Иванович На заре и ясным днем

На заре и ясным днем

НА ЗАРЕ…

В ГРОЗУ…

И ЯСНЫМ ДНЕМ…

Примечания