Макс Фрай

Сказки старого Вильнюса – IV

© Рената Магзумова, иллюстрации

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Улица Аукштайчю

(Aukštaičių g.)

Он подкрался, густой и безмолвный

Нёхиси куда-то пропал.

То есть не глобально пропал, конечно. Об этом речи нет. Если бы Нёхиси пропал глобально, не о чем было бы говорить. Да и, пожалуй, некому.

Строго говоря, Нёхиси вообще никуда не пропадал, просто я уже очень долго его не видел. Дней шесть, кажется. Или даже семь? В общем, с тех пор, как выпал первый декабрьский снег, и он позвал меня отпраздновать это событие кружкой горячего вина. Нёхиси любит зиму, а я терпеть не могу, и он это знает, поэтому в холода с него всегда причитается, а в оттепель причитается с меня, все честно.

Собственно, потому я и беспокоюсь: тот снег, который мы так душевно встретили в гамаке под Заречным мостом, закусывая горячее вино колотым речным льдом, успел благополучно растаять, потом снова ударил мороз, и мокрые тротуары превратились в катки, но всего на сутки, потому что на следующий день на небо, спросонья дико озираясь по сторонам, выкатилось совершенно весеннее с виду солнце, ртутный столбик термометра подскочил до плюс восьми, идиллия продолжалась целых три дня, а Нёхиси так ни разу и не выпрыгнул на меня из-за угла с криком: «Эй, это кто тут слякоть развел посреди моего декабря?» А ведь я все это время предусмотрительно носил во внутреннем кармане пальто флягу с его любимым темным ромом, лучшее, неоднократно проверенное средство от зимних бурь.

Впрочем, это как раз ладно бы, не каждый день Нёхиси приходит охота изображать праведный гнев в обмен на глоток темного рома, но вчера ночью снова изрядно приморозило, с утра начался снегопад, а не нанести мне по такому случаю утешительный визит – совершенно на него не похоже. Торжествующе извиняться передо мной в связи с очередным наступлением холодов Нёхиси любит даже больше, чем эти холода устраивать.

Поэтому я места себе не нахожу. И думаю, что надо бы его поискать.

Штука в том, что, расставаясь, мы с Нёхиси никогда не договариваемся о следующей встрече. До сих пор это было совершенно ни к чему, потому что он и так постоянно попадается мне на глаза. Ну или я ему. В общем, мы то и дело попадаемся друг другу на глаза, можно подумать, будто в мире никого кроме нас вообще нет.

Хотя это совершенно точно не так, мы проверяли.

Ладно, ладно. Все когда-нибудь приходится делать впервые. По крайней мере, я знаю, с чего следует начинать поиски: надо выйти из дома.

Выйти из дома не так просто, как может показаться. Сперва надо одеться, что само по себе та еще задача. Свитер, штаны, ботинки, все вот это вот бесконечное торжество материи над другой материей – той, из которой временно состою я. Ах да, еще под ботинками должны быть носки. Я толком не знаю зачем, но должны, это точно. А поверх свитера следует надевать пальто. Ну или куртку какую-нибудь, но пальто мне нравится больше, его полы развеваются на ветру и таким образом рождают еще один, дополнительный ветер, а это само по себе удовольствие – всегда, даже сегодня, когда на термометре минус четыре, с неба падают мокрые снежные хлопья, под ногами злокозненно похрустывает лед, и в сердце моем по этому поводу не то чтобы настоящая тоска, а, скажем так, некоторая досада.

Впрочем, ладно, я сейчас не о том. А о том, что надо, черт побери, одеться.

Но одеться – это еще только полдела. Прежде, чем выйти из дома, надо решить, что это сегодня будет за дом. И на какой улице он стоит, и как выглядит – все детали, вплоть до цвета входной двери и прорех в заборе. Потому что если уж взялся быть частью материального мира, будь добр, поддерживай полную определенность во всем. Бардака тут и без тебя предостаточно. В смысле без меня. Ну, то есть без нас.

Чаще всего дом, из которого я выхожу, стоит на улице Аукштайчю. Это, на мой взгляд, идеальное место. Улица расположена в самом центре и одновременно на таких задворках, что, если специально ее не искать, в жизни туда не забредешь. Целых домов здесь всего четыре, в одном из них детский сад, второй недавно отремонтировали и устроили там какой-то шикарный офис, а два оставшихся выглядят обжитыми и заброшенными одновременно, вот так сразу не поймешь, то ли хозяев выселили буквально позавчера, то ли они сами затеяли ремонт, то ли просто живут среди покосившихся стен, выходят на крыльцо, переступая через груды отсыревших досок, подставляют тазы под вечную потолочную капель в надежде, что дома выправятся как-нибудь сами, особенно если регулярно подкладывать под их стены новенькие румяные кирпичи, как сухой корм к кошачью миску – угощайся, дорогой.

Мой дом выглядит точно так же, как соседские: щербатые стены, перекошенные двери, черная от времени черепица, цветы на подоконниках, теплый желтый свет за помутневшими от времени стеклами, на осыпающемся балконе в любую погоду сушатся серые от частых стирок полотенца и вызывающе жизнерадостные красные трусы, такие достоверные в своей нелепости, что, глядя на них, никто никогда не вспомнит, что еще вчера на месте этого дома был крошечный пустырь, умиротворяюще пологие холмы тряпок и битых кирпичей в зарослях прошлогодней травы и одна-единственная уцелевшая стена – белая, снизу доверху разрисованная летящими птицами.

А дальше по улице неприветливо скалятся остовы разоренных промышленных зданий, вечная стройка, круглосуточно распахнутые ворота с предостерегающей табличкой: «Внимание, опасно! Не ходить». Врут, кстати, нет там никаких опасностей, но интересного тоже ничего нет, только смутное обещание будущих изменений и сопутствующей им человеческой суеты.

А еще там рядом река. Не то чтобы это было жизненно важно для меня, просто очень приятно. Я люблю жить рядом с рекой.

В общем, сегодня я выйду из дома на улице Аукштайчю. Это решено.

Но прежде, чем выходить, следует остановиться на пороге и прочитать магическое заклинание: «Ключи, кошелек, телефон». Несмотря на кажущуюся простоту, это очень сильное заклинание, совершенно необходимое в моем положении, без него на улицу лучше не соваться. Все будет не то и не так, реальность рассыплется на фрагменты, как паззл, по неосторожности сброшенный со стола незадолго до завершения работы, рассердишься, растеряешься, а потом внезапно откроешь глаза, и выяснится, что ты все еще лежишь в постели, укутанный в какой-нибудь припасенный с прошлого лета теплый густой туман, а голова покоится на подушке, набитой недосмотренными сновидениями вечно не высыпающихся студентов Художественной Академии – из них, кстати, получаются самые лучшие подушки, какой там пух, какое перо и, тем более, синтепон.

Само по себе все это неплохо, но означает, что хлопотные сборы просто приснились, теперь придется начинать сначала. И хотя бы на этот раз не забыть перед выходом из дома прочитать заклинание: «Ключи, кошелек, телефон».

Аминь.

Можно идти.

И иду я, конечно же, к реке. Не факт, что Нёхиси обнаружится именно там, в отличие от меня, он не видит особой разницы между водой и сушей и не предпочитает одно другому. Но прогулка у реки сама по себе удовольствие, а значит, вся суета со сборами была не зря, вне зависимости от того, найдется Нёхиси или нет.

К тому же, он все равно уже нашелся.

Сидит, как ни в чем не бывало, под старой высокой ивой, прямо в сугробе. Впрочем, вру, все-таки нет, не в сугробе, нашел где-то древние детские санки, деревянные, на металлических полозьях, теперь на таких, кажется, никто и не катается, но табуретом они служить вполне могут, почему нет.

Удивительно, впрочем, не это. А то, что в руках у Нёхиси книга. Никогда прежде не видел его с книгой в руках. Если Нёхиси приходит охота почитать, он просто идет в ближайшую библиотеку, прячется там на какой-нибудь полке, сворачивается клубком по-кошачьи, а иногда и правда превращается в кота, просто для собственного удовольствия, дремлет там, сколько пожелает, а книги читают ему себя сами, им это очень нравится, а удается нечасто, читателей вроде Нёхиси по пальцам можно пересчитать.

Но сейчас Нёхиси читает книгу обычным способом. Более того, приблизившись, я понимаю, что он делает это вслух. Я открываю рот, чтобы спросить, что это с ним стряслось, но Нёхиси, заметив меня, сразу прижимает палец к губам и – даже не произносит, а думает: «Тссссс!»

Ладно, потерплю.

Я оглядываюсь по сторонам, прикидывая, как бы устроиться поудобней. Вокруг сугробы, а еще одних санок Нёхиси для меня не припас, лучшее, что можно сделать в такой ситуации – забраться на дерево и устроиться на какой-нибудь ветке потолще, прислонившись спиной к стволу.

Ну, почему бы и нет.

– Я был на корабле Флинта, когда он зарыл сокровища, – читает Нёхиси. – С ним было еще шесть моряков – здоровенные, сильные люди. Они пробыли на острове с неделю, а мы сидели на старом «Морже». В один прекрасный день мы увидели шлюпку, а в шлюпке сидел Флинт, и голова его была повязана синим платком. Всходило солнце. Он был бледен как смерть и плыл к нам… один[1].

«Остров сокровищ», надо же. Нёхиси читает «Остров сокровищ» – вслух, среди бела дня, на берегу реки. Не стану утверждать, будто ничего более удивительного мне в жизни видеть не доводилось, но вот прямо сейчас припомнить не могу. Спасибо ему за это.

Я поплотнее закутываюсь в пальто и закрываю глаза. Как будто мне снова восемь лет, я лежу в постели с очередной простудой, и папа читает мне на ночь «Остров сокровищ» – честная плата за стоически перенесенные горчичники, у нас так было заведено.

И я – не то чтобы засыпаю, но погружаюсь в сладкую дрему, синюю, как ранние зимние сумерки, которые уже начались.

– До сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о его берега, и я вскакиваю с постели, когда мне чудится хриплый голос Капитана Флинта: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!» – произносит Нёхиси, и я сквозь дрему думаю: «Надо же, уже до конца дочитал».

Нёхиси задирает голову и говорит мне:

– Привет.

– Ты чего затеял? – спрашиваю я.

– Читаю, – коротко отвечает он. – А почему ты мне никогда не рассказывал?

– Не рассказывал – о чем? Что есть такая книжка «Остров сокровищ»? Ну, извини. В голову не приходило, что тебе именно этого не хватает для полного счастья.

– Не рассказывал, что дети любят, когда им читают вслух на ночь. Я-то сам никогда не был маленьким. И не знал…

– А разве это важно? – удивленно спрашиваю я, свешиваясь с ветки.

Разговаривать так не очень удобно, просто мне пока лень слезать.

– Важно, – говорит Нёхиси. – Не лично мне, а деревьям. Они же каждый год засыпают на всю зиму. И никто никогда не читает им вслух. По-моему, им должно быть очень обидно. Они-то знают, как здорово засыпать под хорошую книжку.

– Откуда они это знают?

– Да оттуда же, откуда и я. Из разговоров.

– Из каких разговоров?

– Из человеческих, – устало объясняет Нёхиси. – Ну что ты прикидываешься тупицей?

– Я не прикидываюсь. Просто пока ты читал, я задремал. А спросонок я тупица и есть. Поэтому давай ты объяснишь все с самого начала.

– Ладно.

Нёхиси сегодня на редкость покладист.

– У меня и кофе есть, – говорит он, доставая термос из внутреннего кармана пальто. – Но за ним тебе придется спуститься на землю.

– А еще одних санок у тебя случайно нет? – ехидно интересуюсь я. – Моя задница, видишь ли, не создана для попирания сугробов.

Нёхиси молча достает из внутреннего кармана пальто деревянные санки на металлических полозьях, такие же, на каких сидит сам. Теоретически я знаю, что у него всегда при себе весь мир, но на практике все равно всякий раз удивляюсь такому эффектному жесту.

И от удивления спускаюсь наконец с неба на землю. В смысле спрыгиваю с дерева в сугроб.

И достаю из своего кармана флягу с ромом, чтобы Нёхиси тоже как следует удивился. Потому что в такой собачий холод я его обычно не угощаю. Но сегодня – ладно, пусть будет. Такой уж день, все у нас кувырком.

…– В кафе, – говорит Нёхиси. – Я зашел в кафе, причем в полной уверенности, что найду там тебя.

Обычно так и бывает – если уж Нёхиси потянуло зайти в кафе, значит, там сижу я. И наоборот. Но нет правил без исключений.

– Тебя там не было, зато был такой, знаешь, несладкий розовый лимонад, – мечтательно говорит Нёхиси. – Из тех напитков, при взгляде на которые сразу хочется стать рекой, в которую их кто-нибудь выльет. Но можно и просто купить и выпить по-человечески, почему нет.

– Почему нет, – с удовольствием повторяю я, отхлебывая кофе из крышки его термоса.

Стать рекой, в которую постоянно кто-нибудь выливает кофе, – это очень соблазнительная идея. Останавливает меня лишь то соображение, что хороший кофе в реку выливать нет дураков, а от всякой бурды у меня быстро испортится характер. И я, вероятно, выйду из берегов.

– За соседним столом сидела довольно большая компания, – говорит Нёхиси. – Разные люди, так сразу и не поймешь, что их объединяет; впрочем, неважно. Важно другое: один из них рассказывал, как отец читал ему на ночь книгу «Остров сокровищ», каждый вечер по одной главе. И это, по его словам, лучшее воспоминание детства: за окном зимняя ночь, падает снег, в спальне тепло и темно, горит только маленькая настольная лампа, отец читает, он слушает, засыпает и сам не замечает, в какой момент книжная история превращается в его собственный сон. Говорит, потом, через несколько лет, перечитал эту книгу и очень удивлялся, что доброй половины запомнившихся ему приключений там не было, наверное, приснились, ну или отец от себя добавлял на ходу, кто теперь разберет… И другие люди тоже стали вспоминать, как им читали на ночь, а одна женщина сказала, что они с мужем и сейчас так делают, он ей читает, когда она вяжет, а она ему – в постели, перед сном. И, слушая их, я подумал про деревья. Чем они хуже людей?

Вопрос, конечно, риторический. О деревьях нам обоим известно, что они ничем не хуже кого бы то ни было. Строго говоря, деревья вообще лучше всех. Отличные ребята, даже жизнь в городе обычно почти не сказывается на их характере, хотя лично я бы на их месте чокнулся. Расти среди людей, в окружении человеческих домов и автомобилей, не имея никакой возможности выкопаться и уйти ко всем чертям, когда окончательно надоест – это все-таки очень нервное занятие. А городские деревья ничего, как-то выдерживают. И даже симпатизируют людям, по крайней мере, некоторым. Тем, кто их замечает. Доброжелательное внимание – это очень ценный подарок, лучшее, что может дать дереву человек.

Впрочем, не будем отвлекаться.

– Когда зима такая теплая, как нынешняя, деревья спят не очень крепко, – говорит Нёхиси. – Скорее, просто дремлют. Самое время почитать им что-нибудь хорошее, так я решил.

– Так вот чем ты занимался все это время! Читал деревьям «Остров сокровищ»!

– Да почему же только «Остров сокровищ», – улыбается Нёхиси. – Эти люди в кафе довольно много разных хороших книг вспомнили. Я их раздобыл и вот, хожу, читаю. Жаль, не получается читать так громко, чтобы было слышно во всем городе сразу. Но тут ничего не поделаешь. Пришлось устроить что-то вроде лотереи – читать всем одно и то же скучно, а выбрать непросто, поэтому я беру книги из стопки по одной, наугад. И иду тоже наугад – куда ноги сами приведут. Деревьям на бульваре Вокечю я читал «Вино из одуванчиков» Брэдбери, в парке Вингис – «Холодный Дом» Диккенса, на холме Тауро – рассказы Грина, на Лукишской площади – «Гарри Поттера», на Жверинасе «Записки о Шерлоке Холмсе», ну и «Остров сокровищ» напоследок – здесь. А больше пока ничего не успел. Чтение вслух – медленная работа. Я не справляюсь, дружище. Очень жаль!

– Да ладно тебе, – говорю я, снова протягивая ему флягу с ромом. – Я тебя не брошу. И даже уже знаю, с чего начну.

– Надо же, даже торговаться не стал, – ухмыляется Нёхиси. – А мог бы. Такой шанс!

– Не о чем мне с тобой торговаться, – отмахиваюсь я. – Зима и так будет теплой, это теперь и в твоих интересах. Глупо читать вслух тому, кто тебя не слышит. А в морозы деревья спят очень крепко, ты сам говорил.

– Да, – кивает Нёхиси, – эта зима будет теплой. Твоя взяла.

Теплый весенний ветер вылетает из моего рукава, по-хозяйски оглядывается и принимается за дело. Завтра утром от всего этого белого безмолвия не останется и следа.

А мне того и надо.

…Но пока снег еще не растаял, только стал мокрым и рыхлым, из такого здорово лепить снежки. В другое время именно этим я бы, пожалуй, и занялся, но сейчас ничего не выйдет, для игры в снежки нужен хотя бы один партнер. А Нёхиси отправился в Бернардинский парк с томиком Борхеса под мышкой. Меня немного смущает его выбор, невозможно предсказать, как отразится подобное чтение на характере тамошних деревьев; с другой стороны, доживем до лета – узнаем. А мы, несомненно, доживем.

Но лето будет когда-нибудь потом, так нескоро, что сейчас, пока я иду вдоль берега реки Вильняле, почти по колено проваливаясь в снег, трудно думать о нем как о чем-то возможном и принимать эти мысли всерьез. Я и не думаю. Я достаю из-за пазухи книгу, выбранную специально для яблонь Бельмонтаса, к которым я питаю особую тайную слабость, открываю ее и начинаю читать прямо на ходу: «Первый снег пал на Муми-дол хмурым утром. Он подкрался, густой и безмолвный, и за несколько часов выбелил всю долину»[2].

Улица Базилиону

(Bazilijonų g.)

Живой человек Валентин

Вел себя отвратительно.

Ну то есть на самом деле просто как всегда. Бранил осыпающуюся штукатурку старых зданий, критиковал неумелый новодел, неодобрительно комментировал провинциальную эклектичность архитектурного ансамбля, яростно бичевал граффити, демонстративно морщил нос при виде мусорных баков и синих туалетных будок, язвительно рассуждал о менталитете местных жителей, заперших чуть ли не все проходные дворы, с притворным умилением называл «милой деревенской» каждую вторую улицу и предрекал скорое появление пасущихся коз. И только в самом конце экскурсии, когда уселись на веранде кафе над рекой, и официант принес два полулитровых бокала сидра, запоздало сообразил, что так было нельзя. Люси – не старинная подружка, которая в любой момент может ласково сказать: «Заткнись, мое сердце» или просто развернуться и уйти, наскучив его ворчанием. То есть пока гуляли, ощущалось именно так, а теперь опомнился: на самом деле, Люси – просто наемный специалист. Когда человек проводит экскурсии за деньги, разумно предположить, что деньги человеку очень нужны. Вряд ли она могла себе позволить вот так сразу послать клиента подальше.

А в таких обстоятельствах непрерывное брюзжание – это уже свинство. Словно и правда считаешь, будто за деньги можно купить право безнаказанно доставать кого угодно.

Стыдно-то как, господи.

Сказал:

– Будете смеяться, но я только сейчас вспомнил, что на самом деле мы с вами знакомы не с детства, а только с полудня. И я не старинный друг, а просто клиент. Теперь, задним числом, понимаю, что вам было довольно неприятно выслушивать мои комментарии. Это конечно не дело. Можно я вам хотя бы вдвое больше заплачу? За вредность. За мою.

Люси нахмурилась.

– И речи быть не может. Наоборот, я как раз собиралась сказать, что возьму с вас вдвое меньше. Судя по вашей реакции, я плохо сделала свою работу. Мне не удалось по-настоящему вас увлечь. Так бывает. Не то чтобы часто, но бывает. На самом деле, это нормально. Не всем должен нравиться город, не всем должным быть интересны мои байки. Ничего страшного. Но брать с вас полную цену за время, потраченное без особого удовольствия – грабеж среди бела дня.

Яростно замотал головой.

– Это было огромное удовольствие! Правда. Совершенно не похоже на просто экскурсию, как я их себе до сих пор представлял. Просто я – вот такой неприятный тип. У меня язвительный ум и слишком длинный язык, чтобы держать его за зубами. И все осколки зеркала тролля, не израсходованные бесхозяйственными персонажами Андерсена, засели в моих глазах. Будьте снисходительны к инвалиду сказочных войн.

– Ладно, – кивнула Люси. – Принято. Тогда платите, как договаривались, упираться не стану. Но вдвое – это правда перебор. Не настолько вы противный, чтобы вас за это штрафовать.

Невольно улыбнулся. «Не настолько противный» – это она молодец. Одним словом за все свои муки расквиталась. И да, она совершенно права. Деньгами не извиняются.

А извиниться очень хотелось. Не формально, а по-настоящему. То есть исправить причиненный ущерб. Как минимум, поднять ей настроение. И удивить. И наконец-то понравиться. Или хотя бы остаться в памяти занятным чудаком, о котором можно рассказывать знакомым. Тоже, собственно, вариант оплаты.

Сказал:

– На самом деле ваш Вильнюс не нравится мне ровно по одной причине: я представлял его совсем другим. Сами наверное знаете, что такое обман ожиданий. И как это иногда бесит.

Люси удивленно подняла бровь:

– Другим – это каким? Более опрятным и праздничным? Этаким разноцветным пряничком, как старая Рига? Ну надо же.

– Нет, что вы. Совсем нет. Не опрятным, не пряничным. Просто совершенно другим. Штука в том, что Вильнюс мне несколько раз снился. Обычно я не придаю значения снам, но впечатление было настолько сильным, что я, честно говоря, и приехал сюда только из-за них. Так-то я не большой любитель путешествий по Восточной Европе, мне северо-запад подавай.

– Вот как, – протянула Люси.

Одобрительно, надо сказать, протянула. Похоже, нашел все-таки способ ей понравиться. Ну, то есть будем честны, на то и рассчитывал после всех этих вдохновенных баек о якобы спящем князе, в чьем сновидении мы все сейчас имеем удовольствие обретаться, что сердце экскурсовода сразу растает при слове «сон». Если бы на самом деле никогда не видел никаких снов про Вильнюс, выдумал бы их непременно. А так совсем здорово вышло, врать не пришлось.

Сказал:

– Я даже фотографии в интернете перед поездкой не смотрел. Нарочно. Догадывался, что разочаруюсь, и не хотел, чтобы это случилось заранее. Разочаровываться следует лицом к лицу. Гораздо более неприятно, зато честно.

– Ну вы даете! – изумилась Люси. – Я бы точно не удержалась, сразу полезла бы смотреть фото. Я любопытная.

– А я, наверное, нет. По крайней мере, не искать фотографии Вильнюса в интернете мне было очень легко.

– А какой Вильнюс вам снился? – спросила Люси. – Как он выглядел? Помните? Можете рассказать?

Еще бы не помнил. Но вот рассказывать было особо нечего. Никогда не умел конвертировать сны в слова; впрочем, этого никто толком не умеет. Бормочут какую-то утомительную бессвязную чушь. Раньше думал, это от недостаточной дисциплины ума и скудости лексикона, но на практике выяснилось, просто из-за драматического несовпадения логических систем и образных словарей сна и бодрствования. Сон следует пересказывать в другом сне, тогда все отлично получится.

Вздохнул.

– Довольно мало на самом деле. Только какие-то детали: длинные крытые галереи, красные стены с рисунками, большое здание с фонтаном на крыше; о нем говорили: «храм», – хотя совершенно не похоже. На некоторых улицах зеркальные тротуары, на других вполне обычные. И большой стеклянный сад на площади возле центрального проспекта; что-то подобное я однажды видел на Мурано – вы там были? Неважно, я только и хотел сказать, что даже сад муранских стеклодувов ни в какое сравнение не идет с вашим, в смысле, с тем, который мне снился.

– А еще? – нетерпеливо спросила Люси. – Что там было еще?

– Очень густые вечерние туманы, молочными реками стекающие с холмов. И другие, прозрачные, как пар над кастрюлей, поднимающиеся снизу, от воды. Разноцветная черепица крыш, по большей части, синяя, иногда зеленая. Проходные дворы невероятной красоты – скульптуры в нишах, солнечные часы, цветники, лампы какие-то невероятные, почему-то на арабский манер, дровяные сараи в стиле ар-нуво, и все это, представьте, нараспашку, открыто целыми днями, ходи сколько хочешь, не то что наяву Ладно, я не о том. И вот, кстати, трамваи. В Вильнюсе, который мне снился, было много трамвайных маршрутов, всюду проложены рельсы, разноцветные и блестящие, как елочные игрушки. И вагоны такие интересные, снаружи суровое ретро, внутри вполне современные и удобные. И улицы по ночам освещаются живым огнем факелов и костров на площадях – ясно, что просто для красоты и привлечения туристов, а не из практических соображений, электричество-то в городе есть. Но все это, конечно, совершенно не передает общую картину идеально продуманного и спланированного города. И атмосферу царящей там радости – подлинной, не вымученной, не фальшивой, потому что в фундаменте ее – глубокая, осознанная и очень спокойная печаль смертного существа, ненадолго остановившегося на краю бездны… Но это меня, конечно, уже в дебри какие-то занесло. Раньше надо было остановиться.

На самом деле мог бы еще говорить и говорить, но заметил, что Люси, поначалу слушавшая его с живым интересом, озабоченно хмурится, словно он не сны рассказывает, а жалуется на проблемы, которые ей же теперь и решать.

Правду говорят, что никто не любит разговоры про чужие сны. Немного похоже на ревность к формирующему их бессознательному – понимаю, что я у бессознательного не один такой красивый, но хотя бы избавьте меня от повинности выслушивать про его шашни с другими сновидцами!

Наконец Люси спросила:

– Слушайте, а вы правда рассчитывали что-то подобное здесь увидеть? Я хочу сказать, вы же взрослый человек, немало, как я понимаю, поездивший, и примерно знаете, как обычно выглядят города в этой части света. Зеркальных тротуаров, храмов с фонтанами и костров на площадях не дождешься.

Пожал плечами.

– Ну как вам сказать. Конечно, понимал, что мне снится парадный, сказочный вариант реальности. Недостижимый идеал. Но надеялся обнаружить хотя бы некоторое сходство. Дом с разноцветной черепицей, картины на красных стенах, небольшая выставка стекла под открытым небом, хотя бы одна длинная крытая галерея, площадь с факелами, какой-нибудь причудливо украшенный проходной двор – теоретически, все это вполне могло бы существовать на самом деле. Я не так уж требователен, для счастья мне хватило бы пары-тройки узнаваемых фрагментов. Сошел бы даже просто небывало густой туман или сворачивающий за угол трамвай. Но нет, ни одного совпадения. И это очень обидно. Получается, мне снилась полная чушь.

– Ну почему сразу чушь? – улыбнулась Люси. – Вам снился замечательный сон. Несколько раз, говорите? Да вы счастливчик! Впрочем, наверное я вас понимаю. Иногда очень хочется внешней опоры. Подтверждения. Доказательства подлинности – не столько прекрасных образов из сновидений, сколько собственной живой связи с… с неведомо чем.

Удивленно кивнул:

– Да, пожалуй. Таков, вероятно, типичный современный человек: копни поглубже и непременно наткнешься на невроз богооставленности. Не знаю, как еще этот неутолимый голод по неведомо чему можно назвать.

– Хорошее определение, – серьезно сказала Люси. – Точное.

И залпом допила свой сидр. Спросила:

– А где вы остановились? На какой улице?

– На Базилиону, возле Святых Ворот.

Хотел было добавить, что гостиница оказалась паршивой, и даже не скажешь вот так с ходу, что больше вредит локации: соседство с рынком или близость Остробрамской часовни, где хранится одноименная чудотворная икона Божией Матери; так или иначе, а нищих, бомжей и просто пьянчуг в окрестностях несколько больше, чем требуется для создания неповторимого городского колорита.

Но как-то взял себя в руки и промолчал. Хватит на сегодня критических выступлений. Меру надо знать.

Люси задумалась. Наконец сказала:

– Знаете что? Не стоит гулять по этому району по ночам. Не то чтобы по-настоящему криминальный, но довольно неприятный. Внутри Старого Города гуляйте на здоровье, туда я бы даже несовершеннолетнюю барышню в полночь спокойно отпустила, а вот пограничные улицы – Базилиону, Пилимо – как-то не вызывают у меня доверия. Тем более, что…

Осеклась и умолкла.

Переспросил:

– Тем более – что?

Люси усмехнулась, смущенно и немного сердито.

– Не люблю такое вслух говорить. Но ладно. Понимаете, у всякого города есть свой характер.

И свои способы его проявлять. Может быть, вы и сами замечали?

Кивнул:

– Ваша правда, есть такое дело. По крайней мере, так начинает казаться, когда побываешь во множестве разных городов и пытаешься понять, почему в одних, ничем особо не примечательных, был совершенно счастлив, в других чувствовал себя лишним, где-то ощущал себя капризным ребенком, на которого валятся незаслуженные подарки, а где-то как по лезвию ходил, хоть и не смог бы объяснить даже себе, в чем именно заключается опасность.

– Да-да, я именно об этом! И что касается Вильнюса, я уже давно заметила, он любит нравиться. Особенно посторонним, в смысле, приезжим, со своими у него более сложные отношения; впрочем, неважно. Штука в том, что когда понравиться не удается, у нашего города портится настроение, и он начинает устраивать неприятности. На моей памяти такое случалось несколько раз. У одной недовольной Вильнюсом супружеской пары всего за полтора дня украли фотокамеру и телефон, другой в первый же день разбили лобовое стекло автомобиля – на платной стоянке в самом центре, что вообще-то совершенно немыслимо. У мамы моего друга, которая приехала в гости к сыну и как вы ворчала по поводу облупившихся стен, сперли кошелек, к счастью почти без денег и даже без банковских карт. Моя кузина, которая очень не любит Вильнюс и приезжает только раз в несколько лет по семейным делам, всякий раз непременно съедает здесь какую-нибудь пакость и проводит остаток отпуска в обнимку с унитазом. Кроме нее я не знаю ни одного человека, хоть раз отравившегося в одном из городских ресторанов, а этой бедняге даже домашняя еда не впрок, представляете?

Ухмыльнулся:

– Заранее надо было предупреждать. Тогда я бы точно держал язык за зубами.

– А это как раз все равно. Важно не что вы говорите, а что ощущаете. Город не человек, его не обманешь. Впрочем, лично я на месте Вильнюса вас бы не обижала. Сам виноват, что снился вам слишком прекрасным, это его ответственность… Но все равно лучше берегите карманы. И сохраняйте трезвость. И не гуляйте возле своей гостиницы по ночам. Если где-нибудь задержитесь допоздна, лучше возьмите такси. Благо они у нас очень дешевые – если по телефону вызвать, а не на стоянке садиться, разница существенная, втрое, если не вчетверо, представляете? Записать вам номера?

Кивнул:

– Конечно, запишите. Ночью, когда силы зла властвуют безраздельно, а тебе позарез надо на торфяные болота, такси – отличный вариант.

Так и не понял, опознала ли она цитату. Не улыбнулась в ответ. Впрочем, возможно просто не расслышала.

Нелепая, конечно, идея, будто город устраивает неприятности всем, кто его не полюбил, но все равно здорово, что Люси о нем заботится. Она ему нравилась, чем дальше, тем больше. Ясно, что испорченная его ворчанием экскурсия вряд ли станет началом великолепной дружбы, ну и черт с ней. Может же человек нравиться просто так, бескорыстно, без каких бы то ни было перспектив.

Если разобраться, это и есть самая честная разновидность симпатии – без перспектив. Наверное, поэтому даже не стал пытаться затянуть приятную паузу, предлагая взять еще сидра или кофе, в надежде, что Люси скажет: «Здесь кофе дрянь, но неподалеку есть отличное место, я вам покажу, пошли». Неизвестно, насколько вероятен был подобный исход, проверять не стал. Просто еще раз поблагодарил за экскурсию, попросил разрешения рекомендовать Люси знакомым, если вдруг соберутся в Вильнюс, поднялся, улыбнулся, ушел.

Люси долго смотрела ему вслед. Думала: «Ладно, он тут только до послезавтра, вряд ли успеет…» Спрашивала себя: «Вряд ли успеет – что?» Огрызалась: «Не прикидывайся», – и сердито отвечала: «Выключи уже тревожную наседку. Нет, ну правда, какое мне дело?..»

Встала из-за стола, пошла дворами в сторону Малуну, посмотреть, что там сейчас висит. Обычно всех экскурсантов водила туда, на уличную выставку фотографий с постоянно сменяющейся экспозицией, а этого не повела, не захотев слушать, как он еще и фотографа критикует. После первого часа совместной прогулки сократила программу, как могла – все, условно говоря, важное конечно оставила, работа есть работа, ее надо делать на совесть, но необязательные, самые любимые подробности вроде этой выставки решила не показывать. Кто ж знал, что на самом деле он вполне ничего. Просто разочарован и очень, очень сердит. Я бы сама на его месте…

Очень понятно, да.

Долго стояла перед фотографией из Непала – обезглавленные трупы принесенных в жертву тощих коров, мальчишка, беспечно бегущий по каким-то своим детским делам, перепрыгивая через кровавые ручьи – думала: «Ладно, к черту его, как будет, так и будет, это не мне решать».

Уже по дороге домой позвонила Яну, который прислал этого клиента. Спросила:

– Слушай, а как моего сегодняшнего экскурсанта зовут? Я, как всегда, представилась и сразу начала тарахтеть, поэтому даже если он и назвался, не расслышала. А теперь этот красавец пакет с открытками в кафе забыл, я бы ему в гостиницу занесла, мне сейчас как раз по дороге, а для кого оставить, не знаю.

– Ты и сейчас тарахтишь, не слушая, – рассмеялся на том конце провода Ян. – Я тебе уже два раза сказал: Валентин.

Поблагодарила, спрятала телефон в карман.

Сказала себе: «Ладно, хоть что-то», – и отправилась дальше, на ходу машинально укладывая в сумку наспех выдуманный невесомый бумажный пакет с сувенирными открытками, покупать которые этому дурацкому сварливому мечтательному прекрасному Валентину в голову бы не пришло.

Люси все-таки была чудесная. И произвела на него совершенно неизгладимое впечатление. Пока шел через Старый Город в гостиницу, ее голос натурально звучал в ушах, насмешливо комментируя увиденное: «Это только на первый взгляд обычные трещины, а на самом деле – следы прикосновений неумолимого Кроноса; он, как видите, самолично проходил по этой улице, и вот именно тут зачем-то остановился и погладил стену, можно сказать, приласкал; священное, стало быть, место, а мы с вами – паломники, теперь нам автоматически прощены грехи опозданий, грехи излишней поспешности и даже страшный грех бессмысленного убийства времени, можно начинать грешить сначала, с чистой страницы, повезло».

Думал всякую ерунду Люсиным голосом и улыбался, только что не смеялся вслух. Но город, честно говоря, все равно не стал нравиться ему больше. Ничего личного, уважаемый Вильнюс, просто ты не в моем вкусе. И оказался совершенно не похож на мои сны. Прости, я сам дурак, зря затеял эту поездку. Вроде бы взрослый человек, давным-давно в курсе, что чудес не бывает, а сны – это просто сны, но вот, понимаешь, нашло помрачение. Кризис среднего возраста, чрезмерная начитанность, безответственная болтовня старого приятеля про онейронавтику[3], внезапно образовавшееся свободное время, испытание которым мало кто выдерживает достойно, все дела. Не серчай, я скоро уеду.

В гостинице принял душ, завалился в постель с планшетом, ответил на пару писем, попытался посмотреть очередную серию «Игры Престолов», но заснул при попытке вспомнить, кто там кому кем приходится и кого успел убить, слишком велик был перерыв. Проснулся пару часов спустя, не разбитый, как обычно после дневного сна, а напротив, бодрый и готовый на подвиги. Интересно, какие подвиги можно совершить в тишайшем городе Вильнюсе, в половине седьмого субботнего вечера? Ответ однозначный: пожрать. И выпить. Но совсем немного. Люси велела сохранять трезвость, ее воля священна, prost.

Сперва поужинал в одном из ресторанчиков, рекомендованных Люси. Кстати, просто отлично поужинал, даже не ожидал, а загадочный грушевый коньяк, продегустированный из любопытства, оказался выше всяких похвал. Потом какое-то время бродил по улицам, отмечая, что в сумерках город нравится ему гораздо больше; темнота, впрочем, кому угодно к лицу. Выпил кофе, как-то незаметно вышел на центральный проспект, прогулялся по его проезжей части, в вечернее время свободной от автотранспорта в пользу пешеходов – отличная, кстати, традиция, но позволить себе такую может только глубоко провинциальный городок, где «пробкой» называют небольшое скопление машин у светофора, а «часом пик» – такое ужасное время, когда десятиминутная поездка может растянуться на целую четверть часа.

Наконец обрел успокоение на белым пластиковом стуле под желтым тентом кафе с забавным названием «No sugar». Название оказалось враньем, сахарницы там все-таки стояли, но простил им эту сладкую ложь за отличный кофе, грамотный апероль-шприц и оранжевый плед, защитивший от речного ветра. Если учесть, что планшет со всеми специально закачанными в дорогу книгами был с собой, неудивительно, что просидел там до самого закрытия. И даже растерялся, когда вежливая бариста попросила освободить стул и отдать плед – чего это они так рано сворачиваются? Оказалось, не то чтобы рано, полночь на носу, все приличные золушки удаляются с бала, роняя хрустальные тапки. И мне, стало быть, пора.

О возможности вызвать такси не то чтобы не вспомнил, еще как вспомнил и возмутился: это что же значит, через пять минут приедет машина, вжик-вжик, и я дома – еще через пять? То есть, не дома, а в паршивой гостинице, где бесит абсолютно все, хотя придраться, строго говоря, особо не к чему. Ну, то есть, обои не висят клочьями, техника работает, слив в умывальнике не забит, даже запах из коридора не тошнотворен, но сердцу не прикажешь, уму – тем более, гостиница все равно бесит. Поэтому глупо возвращаться туда задолго до того, как захочется спать. А случится это, спасибо внезапному дневному визиту Морфея, ой как нескоро.

Подумал: ладно, если этот город и правда так мстителен, как рассказывала Люси, от возмездия мне все равно не уйти, захочет – покажет мне, где раки зимуют, для этого не обязательно грабить и убивать, достаточно устроить под окнами какую-нибудь дискотеку с русской эстрадой, которую здесь почему-то так трепетно любят, и дело сделано, враг в моем лице будет ползать на брюхе и просить о пощаде уже через полчаса. Лучше уж, правда, пусть просто грабят и убивают, дам им такую возможность, будь что будет, пойду пешком. И самой дальней дорогой, авось все-таки устану, тогда гостиничная койка сразу обретет для меня новый ослепительный смысл.

По дороге завернул в какой-то бар, заказал там местного пива, попробовал, не понравилось, ушел, не допив. Во втором баре повезло гораздо больше, там играл, страшно сказать, Pink Floyd, и смешивали, глазам своим не поверил, кайпиринью[4], да такую отличную, какой давненько не пробовал, там просидел почти целый час, мог бы и дольше, но вдруг почувствовал, что устал – еще не настолько, чтобы все-таки вызывать такси и заснуть прямо на заднем сидении, но достаточно, чтобы спросить дорогу, выслушать объяснения и обрадоваться, а не огорчиться, выяснив, что пешком до гостиницы – максимум пятнадцать минут.

Шел по широкой, темной, скудно освещенной редкими фонарями улице, глазел по сторонам, насмешливо думал, что кайпиринья – отличный напиток, специально для придирчивых туристов, первую порцию следует принимать прямо в зале прилета или на вокзальном перроне, а потом постоянно добавлять, примерно раз в два часа. Очень полезный коктейль, поднимает настроение, застилает глаза сладким туманом, примиряет с жизнью настолько, что нравится решительно все, начиная с нелепо оформленной витрины парикмахерской, где возвышается пирамида отрубленных кукольных голов, пухлощеких и голубоглазых, с туго завитыми льняными локонами, и заканчивая старым зеленым трамваем, с лязгом и грохотом влекущем по рельсам свое прекрасное ветхое тело… Так, стоп. Получается, тут все-таки есть трамваи? А Люси не сказала, когда я досадовал на их отсутствие. Интересно, почему? Неужели настолько рассердилась? Впрочем, имеет право, я же действительно совершенно ужасный клиент. А что другом могу быть хорошим, так это у меня на лбу не написано, поди угадай.

Трамвай поднял и без того уже исправленное кайпириньей настроение на недосягаемую какую-то высоту. Шел, озираясь по сторонам с оптимистическим любопытством именинника, твердо уверенного, что сегодня ему положено еще много подарков, главное – не зазеваться, не пройти мимо, ничего не пропустить.

И совершенно не удивился, заметив, что под ногами клубится туман, прозрачный, как пар над кастрюлей, в точности, как во сне. Напротив, подумал, что теперь наконец-то все пошло как надо. Получается, поездку затеял не зря.

Все не зря, абсолютно все.

Люси уже успела надеть пижаму и завалиться – пока не в постель, а только на диван. Сегодня она ночевала одна и желала насладиться всеми преимуществами холостяцкой жизни. Например, поужинать лежа, одним глазом уставившись в телевизор, где хлопотала на кухне жена инспектора Барнаби[5], а другим – в экран ноутбука, где, повинуясь ее воле, прыгали и исчезали разноцветные шарики[6]. В жизни всякого культурного человека должно быть место приятной деградации. А когда у человека чуть ли не каждый божий день лекции, восхитительные, но выматывающие экскурсии по выходным, полдюжины недописанных статей, танцы как минимум два раза в неделю и внезапно удавшаяся личная жизнь, времени на деградацию остается, увы, совсем немного. Надо использовать всякий подвернувшийся шанс.

Пустая тарелка уже стояла на полу, инспектор Барнаби волок на допрос очередного добросердечного деревенского маньяка, число исчезнувших по Люсиной воле разноцветных шариков перевалило за пять тысяч, когда она, сама того не заметив, задремала в обнимку с теплым, тихо гудящим ноутбуком, но тут же вскочила, не открывая глаз, бросилась к закрытому по случаю слишком ветреного вечера окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и долго-долго стояла, не то разглядывая ночную улицу, не то просто досматривая сон.

Наконец сказала вслух:

– Так и знала, что влипнет. Так и знала! У него же на лбу было написано: «Я приехал сюда специально, чтобы влипнуть в какую-нибудь дурацкую историю». Мать твою. И что теперь делать, а?

Ясно что – одеваться. Не в пижаме же из дома выходить.

Когда впереди замаячил массивный корпус крытого рынка – перед ним надо будет свернуть налево, за угол, и считай, на месте – почти огорчился, что прогулка уже закончилась, хотя спать хотел зверски, глаза закрывались буквально на ходу, таково воздействие умеренного количества алкоголя на крепкий организм: не выветривается, а перерабатывается в чистую сому[7]… в смысле тьфу ты, дрему. Но оговорка, конечно, хороша.

Сонливость прибавила ему невозмутимости. Совершенно не удивился, обнаружив, что прозрачный поначалу вечерний поземный туман уже почти скрыл от глаз тротуар, и его собственные ноги стали невидимыми. Очень необычное, надо сказать, переживание – идти по колено в облаке, не ощущая ни сопротивления среды, ни влажности, ни даже прохлады, вообще ничего.

Не удивился, когда мимо, отчаянно дребезжа, промчался очередной трамвай, а ведь проходил по этой улице со смешным названием – «пилим»? «попилим?»[8] – когда искал свою гостиницу, и никаких трамвайных рельсов тут не было, я бы обязательно заметил, я же везде их высматривал, наивный дурак. Впрочем, не такой уж наивный, есть, есть тут трамваи. Все-таки есть.

И когда увидел при свете факелов, аккуратно пылающих в каких-то хитрых специальных жаровнях на другой стороне улицы, красную стену жилого дома, явно разрисованную какими-то картинками, тоже не удивился, но сразу рванул туда через проезжую часть, чтобы рассмотреть рисунки, отсюда ни хрена не видно, в смысле никаких деталей, только сам факт.

Долго разглядывал многофигурные сцены из жизни русалок, драконов и странных условно антропоморфных существ, словно бы вышедших из средневековых учебников географии, одноногих и одноруких, иногда безголовых, с глазами на груди и зубастыми голливудскими улыбками в районе брюха. Рассмотрел почти все, кроме нижнего ряда, очень уж высоко поднялся к тому времени туман; попробовал разогнать его клочья, как докучливых собачонок, но тут нарисованная на стене зеленоволосая дева с рыбьим хвостом натурально показала ему кулак, зло прошипела: «Оставь наш туман в покое, убирайся отсюда, незваная лишняя тень!» Отшатнулся – не столько от неожиданности, не потому даже, что рисункам не положено шевелиться и говорить, а испуганный ее недоброжелательностью. Во всех его снах о Вильнюсе окружающий мир был не то чтобы добр, скорее, просто равнодушен, но никакой угрозы не таил, это точно, во сне такие вещи чуешь не просто сердцем, всем телом, а наяву, получается, нет. Пока кулак под нос не сунут, думаешь, будто все наваждения этого тихого ночного мира, русалки, трамваи, огни и туманы – твои добрые друзья. А это, похоже, не так.

Впервые за весь этот удивительный вечер спросил себя: погоди, а что вообще происходит? Я просто заснул в кафе? Или скорее в том баре с флойдом и кайпириньей? Ладно, если так, все в порядке, рано или поздно меня растолкают и отправят домой. Мое дело маленькое: терпеливо ждать и постараться не свалиться во сне с высокого табурета – там, на далеком яву.

Туман, тем временем, поднимался все выше, уже окутал его по пояс, прежде восхитился бы – боже, какая невероятная красота! – но в тот момент, когда испугался нарисованной русалки, сам того не желая, повернул в себе какую-то тайную кнопку, ответственную за поступление в организм чистого животного страха, и теперь пугающим казалось все вокруг. Приземистое здание рынка выглядело сотканным из живой, хоть и дремлющей до поры, до времени тьмы, туман тоже явно был совершенно живым и, в отличие от остальных присутствующих, голодным, ясно, что он не просто романтически стелется по земле, поднимаясь все выше и выше, а совершенно осознанно подбирается к горлу, вернее, ко рту и к носу, туману важно, чтобы ты вдохнул его полной грудью, как воздух, тогда все получится, он заполнит тебя изнутри и станет тобой, а ты станешь туманом – а откуда, как ты думаешь, берутся туманы? Из чего они состоят? Мельчайшие продукты конденсации водяного пара? Держи карман шире. Мельчайшие продукты конденсации отчаяния заблудившихся странников, утративших все, кроме способности постоянно пытаться вспомнить себя и не мочь. Никогда не мочь.

Метнулся в ближайшую подворотню. Сперва сам не понял, зачем это сделал, но оказавшись во дворе, обрадовался, обнаружив: тумана здесь почему-то нет, ни следа, ни намека. Словно туман был рекой, а улица – руслом, изменить которое конечно возможно, но не сразу, не так быстро, как необходимо, чтобы настичь добычу, вкусную, но слишком шуструю, не повезло.

Подумал: «Зато мне повезло. А теперь, пожалуйста, давай просыпаться». Но и сам в глубине души понимал, что толку от этих призывов не будет. Невозможно проснуться тому, кто еще не уснул.

Сказал себе: только без паники, эй! Паника – последнее дело, во сне ли, наяву ли, в этом смысле разницы никакой. Призыв не бояться, ясное дело, из тех, что легко и всегда уместно озвучить, но совершенно невозможно исполнить, однако это не повод давать страху власть над собой. Действовать следует так, словно ни черта не боишься, когда-то ты это умел. В детстве, устав быть трусом, убегающим домой от любой наспех выдуманной опасности, нарочно учился притворяться, будто ничего на свете не страшно, закалял характер и вроде бы даже более-менее закалил, по крайней мере, потом не раз получалось выглядеть храбрым и вести себя, как должно, когда в глазах было темно от ужаса, и сердце, устав колотиться о ребра, замирало в тайной надежде, что замереть удалось навсегда, а со стороны, говорят, не было заметно, и поступки оставались разумными, и жесты твердыми, я был большой молодец. Ну и где теперь этот полезный навык? Соберись, успокойся, если уж так вышло, что сдуру испугался, можешь продолжать бояться сколько душе угодно, но очень прошу тебя: соберись и веди себя как разумное существо.

Очень вовремя с собой поговорил. Потому что буквально несколько секунд спустя, когда земля начала дрожать и вибрировать под ногами, не побежал черт знает куда, оглашая окрестности дикими воплями, а остался стоять где стоял, напомнив себе, что землетрясение – это далеко не всегда конец света. Тем более, что здесь, в Прибалтике, их вроде бы вообще не бывает. Нечему тут трястись, кроме твоих поджилок, бедняга. И еще табурета в баре, где ты, будем надеяться, все-таки мирно спишь вот прямо сейчас, оглушенный ранним подъемом, чересчур свежим воздухом, выпивкой и впечатлениями.

Дождавшись, пока земля угомонится, огляделся по сторонам – вроде бы, двор как двор, с цветами в палисаднике и даже полотенцами на веревках, натянутых, как струны и гудящих на теплом ночном ветру. И разноцветные фонари в мавританском стиле развешены у подъездов – как же это, оказывается, красиво в сочетании с простодушными двухметровыми мальвами, самодельными скамейками, наспех сколоченными из недолговечных светлых сосновых досок, и как почему-то пугают теплые пятна их света, разбросанные по земле, откуда, о господи, может быть ясно, что на них нельзя наступать, с чего я вообще это взял?

Долго еще стоял бы в недоумении, не решаясь сделать ни шагу в этом уютнейшем из дворов, но тут распахнулась дверь ближайшего подъезда и высокая статная женщина, не то блондинка, не то просто седая, с достоинством кутающаяся в банный халат, как в дорогие меха, гневно закричала:

– А ну, убирайся, незваная лишняя тень! Тварям вроде тебя нечего шастать возле человеческого жилья, ваше место в лесу на холмах за рекой. Уходи по-хорошему или я позвоню в полицию, уж они-то знают, что делать с такими как ты!

Ушла в дом, хлопнув дверью, а он еще какое-то время встревоженно оглядывался в поисках какой-то загадочной незваной тени, которую гнали прочь, думал: наверное, она не очень опасна, если тетка вышла ругаться, а не заперлась на все замки.

Думал: ну и дела, ну и город, ну и порядки у них, чьи-то бесхозные тени скитаются тут по дворам, как бродяги, и никто им, похоже, не рад, только стращают полицией, на самом деле ужасно смешно.

Думал: кажется, что-то такое говорила мне нарисованная русалка: «незваная лишняя тень». Погодите, вы что, хотите сказать, незваная тень – это я?!

Поднес к лицу руки, но их не увидел, опустил глаза и не обнаружил на положенном месте ни туловища, ни ног, вообще ничего, только полупрозрачный почти бесформенный сгусток тьмы на асфальте, таком растрескавшемся, словно Кронос не просто шел мимо, а закатил тут истерику и яростно топал ногами последние полчаса. Подумал: похоже, тень – это и правда я сам. Похоже, я исчезаю. Интересно, что следует делать тени, которая не хочет исчезнуть? Выйти на яркий свет?

Но не смог сделать ни шагу. Очень трудно пошевелиться, когда состоишь из почти рассеявшейся тьмы, особенно если это случилось с тобой впервые, и у тебя просто нет соответствующих навыков, никогда не знаешь заранее, чему следует научиться, какие умения однажды спасут тебе жизнь, которой, похоже, у тебя никогда не было, только мерещилась, не жалко с такой расставаться, ну ее к черту, мне пора исчезать.

Исчезать оказалось совсем не страшно, напротив, сладко, как засыпать после долгого трудного дня, закрыть глаза, разглядывать мелькающие перед ними картинки, ждать, когда им на смену придет блаженная тьма.

Из оцепенения его вывел звонкий женский голос, пронзительно, почти переходя в визг, оравший где-то вдалеке: «А потом сюда приехал в гости Валентин! Хороший живой человек по имени Валентин приехал в наш город и стал тут гулять. И до сих пор гуляет здесь человек Валентин!»

Сперва эти вопли его раздражали, как музыка за окном, которую слышишь во сне, недостаточно громкая, чтобы разбудить, но и не настолько тихая, чтобы можно было ее игнорировать. Спросонок попробовал заткнуть уши; вроде бы, правда заткнул, но крики от этого никуда не делись, напротив, они явно приближались, становились все громче, поэтому пришлось открывать глаза и подниматься, почему-то не с постели, а с земли, вернее, с асфальта – господи, где это я, что со мной, почему?

Безуспешно пытаясь отряхнуть слишком светлые для отдыха на голой земле брюки, вспомнил, как исчезал. И почему-то даже не стал пытаться убедить себя, будто это просто приснилось. Двор-то – вот он, все тот же, цветы, полотенца, фонари в мавританском стиле, через широкий проем распахнутых настежь ворот видно, что на улице по-прежнему пылают факелы, а про тротуарам стелется чертов туман. И терпкий привкус тьмы на онемевших от небытия губах, это ощущение ни с чем не перепутаешь, а значит страшный сон о прекрасном городе продолжается, по сценарию я тут – незваная лишняя тень, привет.

И в этот момент у него на шее повисла Люси.

– Нашелся все-таки! – торжествующе воскликнула она. И рассмеялась. И почти заплакала, но передумала в самый последний момент, поэтому просто по-детски шмыгнула носом, этим и ограничилась.

Смотрел на нее, распахнув рот. Ничего себе поворот.

Наконец Люси спрыгнула с его шеи, отошла на несколько шагов, критически осмотрела с ног до головы, похоже, осталась вполне довольна увиденным. Одернула сбившуюся набок кофту. Деловито сказала:

– Значит, так. Главное, что тебе следует знать: ты не сошел с ума – это раз. И два – ничего еще не закончилось, рано расслабляться. Давай руку.

Так обрадовался, что она тут, да еще перешла на ты, что не стал задавать никаких вопросов. Не то чтобы их не было, просто временно вылетели из головы.

– Другое главное, что следует знать, – говорила Люси. – Это место не злое. Бояться его не надо. Честно говоря, бояться даже нельзя; по моему опыту, страх очень мешает найти дорогу, пока не успокоишься, не выйдешь, хоть годами тут броди.

Повторил:

– Не злое. Ладно, попробую в это поверить. Мне так не показалось; с другой стороны, зачем тебе врать?

– Я, между прочим, вообще никогда не вру, – усмехнулась Люси. – Даже когда рассказываю туристам о василиске, зайцах-людоедах и прозрачных сияющих птицах, порой залетающих к нам из других миров. Другое дело, что часто путаю разные правды, меняю их местами, произношу вслух там, где они слишком похожи на выдумки. Но на моем месте кто угодно мог бы запутаться. Обычное дело, когда живешь одновременно в нескольких городах, и в каждом свои порядки. И правда тоже своя. Пошли. Только держи меня за руку, живой человек Валентин, и ни в коем случае не отпускай. Лучше не рисковать.

Ну, не то чтобы это было невыполнимое требование.

Пошли, но не в сторону улицы, а в глубь двора, где за кустами давно отцветшей сирени обнаружился узкий проход в следующий двор, засаженный виноградом, а оттуда – еще в один, все не заперты, открыты нараспашку на радость ветрам, любопытным дошкольникам и вездесущим туристам, желающим всюду сунуть нос.

Люси говорила:

– Этот город придумал мой дедушка Жюль. И, кстати, не только его. Еще много всякого разного. Дед не желал довольствоваться одним-единственным Вильнюсом, хоть и любил его, и уезжать отсюда никуда не хотел. А в утешение своей бродяжьей душе придумал теорию, будто всякий город – это сумма городов-близнецов, существующих одновременно в одной точке пространства и одновременно в разных Вселенных. На этом месте все уважающие себя математики немедленно сходят с ума, а дедушка Жюль испытующе смотрит в глаза пятилетней внучке – то есть, мне – спрашивает:

«Ну как, понятно?» И внучка в моем лице отвечает: «Конечно, да». В пять лет такие вещи и правда довольно просто умещаются в голову… Эй, человек Валентин, ты меня слушаешь? Не начал опять исчезать?

– Не исчезаю. Слушаю. Правда, ни черта не понимаю. Но мне и не пять лет.

– Да, это серьезное препятствие. Поэтому долой теорию, переходим к практике. А на практике вышло так, что сперва все чудесные города, придуманные дедом, чьи сказки я была готова слушать сутками напролет, стали мне сниться. И в этом, конечно, не было ничего удивительного, считается, что сновидения слагаются из дневных впечатлений, а сказки это тоже впечатления, правильно?

– Да.

– Ну вот. А потом, когда я пошла в школу, и у меня появились подружки, оказалось, им тоже снятся точно такие или просто очень похожие города. И как же это было здорово – обсуждать наши приключения среди туманных улиц с горящими факелами, или на площадях, освещенных огненными летучими змеями…

– А что, и такое бывает?

– Чего только не бывает, мой друг, живой человек Валентин. И не только во сне. И не только с детьми. Когда год примерно спустя после дедовой смерти я впервые забрела в один из его городов наяву, удивилась только тому, что так не случилось гораздо раньше. Всю жизнь подозревала, что дедушка Жюль, как и я сама, никогда не врет, только путает правды, меняет их местами, не выдумывает, а проговаривается. У нас это, понимаешь, фамильное: слишком длинный язык… Эй, это не повод отпускать мою руку! Еще слишком рано, мы пока никуда не пришли.

Спросил:

– А куда мы идем?

– Как – куда? Домой. В тот город, куда ты приехал поездом или прилетел самолетом, не знаю, как было дело…

– Прилетел.

– Отлично, принято. Только разницы никакой. Важно, что там у тебя номер в гостинице, чемодан с вещами, настоящее, прошлое, будущее и как минимум несколько сотен человек, твердо знающих о твоем существовании. Там ты можешь оставаться сколько угодно, не исчезая, и мне не придется поминутно вопить, напоминая реальности, что ты – настоящий живой человек по имени Валентин.

– О боже. Так ты…

– Совершенно верно, живой человек Валентин, ты все правильно понимаешь, я спасла твою шкуру и продолжаю ее спасать. Этот город совсем не зол, просто с его точки зрения тебя действительно нет. А я, конечно же есть – здесь и во всех остальных городах, выдуманных дедушкой Жюлем, потому что, рассказывая мне сказки, он непременно упоминал, что в этом чудесном месте на улице Заячьих Снов или в переулке Безымянных Звезд живет девочка Люси. А о тебе он никогда не рассказывал, не со зла, конечно, просто не знал, что живет на свете такой человек Валентин, который однажды забредет в его выдумку, или в свой собственный сон, все предусмотреть невозможно, сам понимаешь. Такие дела. Ну, я как могла исправила вашу с дедом оплошность. Когда знаешь человека по имени, обычно удается убедить реальность, что он по-настоящему существует, а не прикидывается живым, чтобы, дождавшись утра, съесть наши тени и закусить нашим солнечным светом, не мотай головой, я знаю, что ты ничего подобного не замышлял, но мог бы так поступить, если бы дожил до рассвета. Что, будем честны, маловероятно, когда я пришла, от тебя оставались одни воспоминания; впрочем, воспоминаний всегда достаточно, чтобы воскреснуть. Или почти всегда.

Дернул ее за рукав.

– Люси, вон там…

– Ты прав, дорогой живой человек Валентин, там, за воротами, улица Базилиону, самая настоящая. Выйдем аккурат напротив твоей гостиницы, только держись покрепче. Не закрывай глаза, когда еще такое увидишь – путешествие из одной реальности в другую, в рамках которого не происходит практически ничего выдающегося, только белый кот перебегает дорогу, он, между прочим, не просто так киса-киса, а настоящий страж. Голодные тени боятся его до смерти и ведь действительно умирают, заступив проведенную его бегом черту, а настоящие люди, веселые путники вроде нас, только смеются: «Хорошая примета!» – и бесстрашно… Эй, живой человек Валентин, повторяю: бес-страшно! – идут и выходят на улицу Базилиону. Вот и мы тоже вышли. Привет.

– Привет! – сказала Люси.

Они стояли на улице Базилиону, почему-то держались за руки, как влюбленная пара младшего школьного возраста, и Люси смотрела ему в лицо, снизу вверх, приветливо, но и встревоженно.

– Привет, живой человек Валентин! – повторила она. – Мы же не станем делать вид, будто ничего особенного не произошло, и я просто случайно встретила тебя… – прошу прощения, вас – среди ночи возле гостиницы? Тем более, совершенно непонятно, за каким чертом я тут слоняюсь в половине четвертого утра.

Стоило ей назвать его по имени, как в голове прояснилось. И то, что буквально секунду назад казалось почти забытым сном – находчивый ум даже успел придумать объяснение: увидел кошмар, проснулся, не смог спать дальше, пошел проветриться – снова стало воспоминанием. Малоправдоподобным, зато вполне четким, грех жаловаться. И отмахиваться тоже грех.

Наконец спросил:

– Ты… Вы поэтому советовали мне возвращаться домой на такси, а не бродить пешком? Заранее знали, что я могу… забрести, куда не положено?

Люси просияла.

– Ну да! Почему-то именно здесь, на границе Старого Города, ткань реальности слишком тонка. Гулять здесь по ночам – одно удовольствие, но оно может стать довольно опасным, когда город влюблен в тебя по уши и ревнует, и все больше хочет понравиться, и очень, очень сердит.

Улица Барборы Радвилайте

(Baiboros Radvilaitės g.)

Strange Love

Сказал: «Я люблю тебя больше жизни», – а потом проснулся, представления не имея, кому именно это говорил.

Никогда этого не помнил.

Сны, в которых был страстно, самозабвенно и очень счастливо влюблен, снились ему время от времени, лет примерно с пятнадцати. Некоторые смутные подробности оставались в памяти, в основном, городские улицы, по желтым каменным тротуарам которых ходили, обнявшись, никуда не спеша – всегда одни и те же, застроенные невысокими двух-трехэтажными домами с одинаковыми островерхими светлыми золотистыми крышами, наяву незнакомые, но за множество сновидений изученные, исхоженные вдоль и поперек, даже машина у него там была, старый кабриолет шоколадного цвета, обычно оставлял ее в переулке, недалеко от смешного фонтана в виде стаи попугаев, реже – на площади, возле пешеходного моста, подсвеченного зелеными фонарями, с закрытыми глазами нашел бы, честное слово, хоть сейчас.

В этом городе почти всегда была ночь, изредка сумерки, только однажды приснился очень яркий, теплый солнечный день, золоченая черепица крыш сияла так, что глаза слепило, а стены домов оказались яркими и полупрозрачными, как леденцы; прохожих, впрочем, все равно было мало, ну или просто не замечал их, полностью поглощенный – вот вспомнить бы, кем.

Но вспомнить никогда не удавалось. И сегодня не удалось.

В юности очень сердился – на дырявую память, на зыбкость ускользающего сновидения и на неведомый объект своей влюбленности – к чему такая таинственность? Вот не увижу тебя больше во сне, ни за что, никогда, посмотрю, как ты тогда запоешь!

Злиться, конечно, давно уже перестал. Когда так сильно любишь, соглашаешься на любые условия. Зачем-то надо, чтобы я тебя не помнил? Ладно, как скажешь, пусть будет так, только снись, пожалуйста, почаще. Потому что без снов о любви к тебе в моем существовании станет гораздо меньше смысла. А резко уменьшать дозу смысла опасно для жизни, особенно такой бестолковой, как моя, проживаемой кое-как, не начерно даже, наметками и набросками, как записывают на рекламной листовке план будущего романа, вдохновенно сочиненного в дружеской беседе, о котором заранее известно, что никто из участников разговора никогда не станет над ним трудиться, и бумажка с неразборчивыми записями упокоится в ближайшей урне задолго до того, как трижды пропоет петух.

…Всякий раз после этих снов о любви в городе с золочеными крышами был по утрам сам не свой. Хотелось летать, ругаться, выскочить на улицу и хоть кого-нибудь поцеловать, запереться в кладовке и больше никогда не выходить на свет, смеяться от счастья, которого, строго говоря, не случилось, и плакать. Плакать – больше всего, причем не пустить со скорбным достоинством скупую слезу, а рыдать громко, самозабвенно, навзрыд, как в детстве после большого праздника или похода в луна-парк, не от усталости даже, а от избытка впечатлений и чувств, которые натурально рвут сердце на части, просто не помещаются в нем, но и не уходят никуда, выкручивайся как хочешь. Пореветь всегда помогало, жаль, с возрастом разучился, теперь непонятно даже как запускать этот процесс.

Поэтому вместо слез будет кофе, горький, как всякое пробуждение, если кинуть в него пару кристаллов морской соли, вкус почти не изменится, но это неважно, главное, ты знаешь, что кофе у тебя со слезой – ладно, с двумя слезами на большую кружку, хорошая пропорция, доброе утро, невыносимый ты тип, рева-корова, просыпайся уже, эй! Незачем потерянно оглядываться по сторонам, этим утром некому тебя обнимать, а когда бывало иначе, ты сам отстранялся, ощущая себя не живым человеком, а первым декабрьским днем, холодным и темным. Вот и ощущай на здоровье, только не стой при этом столбом, отправляйся в душ, тебе надо, как минимум, успеть на почту. Четыре посылки следовало отправить еще вчера, но кое-кто протупил за работой до ночи, а сегодня суббота, короткий день, даже центральное отделение только до двух, а ты дрых почти до одиннадцати. Это только кажется, будто три часа – очень много, на самом деле, почти ничего.

И даже не надейся отсидеться дома под предлогом обещанного прогнозом дождя. Человек – царь природы и венец творения, ему есть, что противопоставить беспощадной стихии. Например, зонт. Прекрасный, полезный предмет, без пяти минут волшебный жезл, к сожалению, словно бы специально созданный для того, чтобы всегда оставаться забытым в прихожей, на заднем сидении автомобиля, в автобусе, в кафе; забыть зонт можно абсолютно где угодно, это очень легко, даже руками ничего делать не надо – раз, и его у тебя уже нет.

И ведь действительно забыл. После всех этих рассуждений вышел из дома без зонта, как последний дурак.

Возвращаться, конечно, поленился. Махнуть рукой на дождь, который еще не начался, а только был предсказан синоптиками, проще, чем подниматься на пятый этаж.

Шел через Ужупис по улице Полоцко, с востока на запад. Навстречу, с запада на восток, неспешно ползла туча, свинцово-синяя, сияющая, неотвратимая. Всю дорогу прикидывал, где можно будет быстро спрятаться от грядущего ливня. Вон в том дворе, в беседке, или в этом на крыльце под навесом, а дальше через дорогу парикмахерская, и в случае чего…

Но успел пройти мимо беседки, мимо крыльца с навесом и мимо парикмахерской, свернуть в арку с порыжевшим от ржавчины трубящим ангелом, спуститься по лестнице к Художественной Академии, перейти мост, по диагонали пересечь Бернардинский сад, и только когда вышел из него на углу улиц Майронё и Барборы Радвилайте, туче надоело держать драматическую паузу, и на город обрушился – ладно бы, просто дождь, ладно бы ливень – какой-то вертикальный океан. К тому же штормящий. Спасибо, что без акул.

Ну, по крайней мере, можно не особо сожалеть о забытом дома зонте. Зонтом такой беде не помочь, если только он не четырех хотя бы метров в диаметре, как в уличных кафе – вот например, совсем рядом с выходом из парка, возле кафе «Strange Love». Надо же, еще несколько дней назад водил сюда дорогого гостя из далеких краев дегустировать кофе, приготовленный новомодным способом «кемекс»[9], и никаких зонтов на улице не было, а тут вдруг поставили, желтый, как цветок подсолнуха, с рекламой нового сорта пива; кстати, именно это пробовал, редкостная дрянь.

Но сейчас-то какая разница.

Когда на человека выливают всю воду мира разом, человек способен на многое. Например, преодолеть десяток метров практически одним прыжком. Все равно вымок, конечно. До нитки. Но не до костей. Уже хорошо.

Оказавшись под зонтом, отдышался. Потом огляделся, оценивая обстановку. Отличная, надо сказать, обстановка. Не только зонт, но и белый пластиковый стол, и такие же кресла, целых четыре штуки. Можно пережидать ливень с комфортом.

Два кресла уже были заняты опередившими его товарищами по несчастью. Ну или наоборот, по чудесному спасению, это с какой стороны посмотреть.

Сказал им:

– Здравствуйте.

Лысый старик в зеркальных солнцезащитных очках и пиджаке, давно утратившем цвет и форму, не то кивнул в ответ, не то просто потупился, как мальчишка, вынужденный знакомиться с посторонними взрослыми. Невольно последовав за его взглядом, обнаружил, что в ногах у старика стоит ведро с розовыми флоксами, связанными в тощенькие букеты. Обычно такими торгуют смурные похмельные тетки средних лет и аккуратные старушки с жадными, просящими глазами, а тут, гляди-ка, дед-цветочник. Элиз Дулиттл. Чего только не бывает.

– Добрый день, – вежливо ответила женщина средних лет, холеная, отлично подстриженная, однако облаченная в простецкий камуфляжный комбинезон. Жесткая линия рта, спокойный внимательный взгляд. Непростая такая тетка. Амазонка.

– У вас случайно нет зажигалки? – спросила она, выразительно взмахнув в воздухе невыносимо пижонской сигаретой. Черной с золотым фильтром. «Sobranie» или как их там.

Достал зажигалку, защелкал, пытаясь прикрыться от ветра – интересно, как это сделать, когда ветер дует со всех сторон сразу? Амазонка нетерпеливо протянула руку: «Я сама», – не сказала, но вполне ясно выразила жестом. И прикурила с первой же попытки. Высокий класс.

Пока прятал зажигалку в карман, под зонт влетела толстая девица, закутанная в целый ворох черных тряпок, мокрых, разумеется, каких же еще. Волосы у девицы тоже были черные, явно крашеные – с учетом белейшей кожи и россыпи мелких веснушек на круглом простодушном лице, измазанном сейчас обильными потоками туши, смытой с рыжеватых ресниц немилосердным дождем. Ужас, летящий на крыльях ночи, адская плюшка тьмы, бедный ребенок. Вероятно в мире есть зрелища более душераздирающие, чем промокшая насквозь толстушка, одетая по готской моде, но их явно немного. И созерцать их доводится далеко не каждый день.

– Извините, – сказала она, залившись от смущения почти неестественно ярким румянцем. – Там так льет!

– Все в порядке, – улыбнулась ей женщина-амазонка. – Это же не наш личный зонт, а общественный. Очень вовремя его поставили. Еще вчера ничего тут не было. Нам фантастически повезло.

Барышня-адская плюшка улыбнулась, обрадованная приветливым приемом. И сразу стало заметно, насколько она юная. Скорее всего, еще школьница.

Амазонка протянула ей пачку бумажных салфеток. Молча, но так выразительно, что девица сразу все поняла и принялась вытирать перепачканное тушью лицо. Кое-как привела себя в порядок, уселась на стул, достала из кармана телефон, уткнулась носом в экран и, можно сказать, исчезла, провалившись не то в фейсбук, не то в какую-нибудь игрушку, кто ее разберет.

Занял оставшийся стул, посмотрел на часы. Двенадцать пятьдесят шесть. Когда так сильно льет, это обычно ненадолго, шансы успеть на почту пока неплохие, до центрального отделения на проспекте Гедиминаса отсюда минут пятнадцать. Даже в десять можно уложиться, если как следует поспешить.

Глаза почему-то закрывались, хотя вроде выспался, и кофе выпил достаточно. Наверное, из-за погоды. Никогда не знал, какое у него давление, и есть ли оно вообще, но обычно в дождливую погоду спать хочется целый день, это факт. В слишком солнечную, впрочем, тоже хочется. И зимой, когда крепчает мороз. И в оттепель заодно. Зевнул, подумал: «Да я просто засоня, давление тут ни при чем».

Вроде не спал, просто сидел, кое-как угревшись в отсыревшей одежде, неподвижно, ни о чем особенно не думая, уставившись на каким-то чудом оставшийся сухим асфальт у себя под ногами, но вздрогнул от неожиданности, когда женский голос произнес над самым ухом:

– Надо же, уже половина третьего, а все льет и льет.

Как – половина третьего?! Буквально только что было… Или не только что? Получается, все-таки уснул среди бела дня, в мокрой одежде, сидя на стуле под желтым зонтом кафе, терзаемый всеми ветрами, под шум, нет, под грохот дождя, под его вездесущие брызги, веселые и не по-июльски холодные. И с почтой ничего не вышло, с тем же успехом мог оставаться дома до вечера. Обидно.

Женщина в камуфляже сама выглядела растерянной и сонной. Черная адская плюшка горбилась над телефоном, старик-цветочник Элиз Дулиттл сидел, откинувшись на спинку стула и задрав голову вверх; спят они или бодрствуют, поди пойми.

Женщина-амазонка достала из сумки большую зеленую термокружку, сделала несколько жадных глотков и вдруг протянула ему:

– Там кофе, еще горячий.

Дураком надо быть, чтобы отказываться от такого предложения.

Пока пил, она выложила на стол пригоршню конфет «Рафаэлло» в полупрозрачных белых обертках. Сказала присутствующим:

– Угощайтесь.

– Спасибо, – смущенным дуэтом откликнулись те, но к конфетам не прикоснулись. Девица по-прежнему пялилась в экран телефона, а старик неуверенно протянул руку куда-то в сторону, но тут же снова положил ее на колени.

Только теперь заметил, что к стулу Элиза Дулиттла прислонена белая трость, с какими обычно ходят слепые.

Амазонка, похоже, тоже только сейчас увидела трость. Губы ее дернулись, словно хотела сказать себе: «Вот дура!» – но тут же снова сложились в приветливую улыбку. Она вложила одну конфету в ладонь старика, вторую – на колени юной избранницы зла. Объявила весело и строго, как учительница, призывающая учеников отложить в сторону учебники и сплясать:

– Сухой паек для жертв всемирного потопа. Обязательно надо съесть!

Отдал ей кружку. Сказал:

– Просто чудо какое-то это ваше внезапное угощение.

Она энергично кивнула.

– Я бы на вашем месте сама удивилась такому приятному повороту. Но я – на своем. И прекрасно знаю, откуда что взялось. Не чудо господне, а просто мои дорожные припасы. Это я так интересно к морю стартовала: через центр, чтобы купить всякую всячину и заодно запастись приличным кофе в дорогу, на бензоколонках все-таки страшная бурда. И надо же было так застрять! Я тут, а машина аж за рекой, на бесплатной стоянке, между нами – полтора километра дождя.

Адская плюшка меж тем проглотила угощение и застыла с деланно равнодушным видом, стараясь не коситься на оставшиеся конфеты. А старик-цветочник все еще разворачивал обертку, медленно и аккуратно, словно она была ценностью, которую непременно надо сохранить. Наконец справился и осторожно положил белый шарик, обсыпанный кокосовой стружкой, в рот. Некоторое время прислушивался к ощущениям, потом расплылся в улыбке.

– Я такие у внучки на дне рождения ел. Очень вкусно!

– Значит, надо повторить, – решительно сказала женщина-амазонка. И вложила в его руки еще одну конфету. И толстухе выдала. И вдруг заговорщически подмигнула – дескать, ну хоть тебя-то не надо уговаривать, правда?

Правда. Взял конфету и съел. Спросил свою благодетельницу:

– А почему вы не вызвали такси? Ну, чтобы отсюда до машины…

Она ответила ему растерянным взглядом.

– Слушайте, просто не сообразила. А ведь точно! Вот что значит всегда сама за рулем, отвыкла уже от идеи, что кто-то другой может меня куда-нибудь отвезти.

Дозвониться в такси оказалось практически невыполнимой миссией. Женщина-амазонка снова и снова нажимала кнопку своего телефона, кривилась:

«Занято», – и начинала сначала. Неудивительно, можно вообразить, какая толпа народу пытается сейчас добраться до дома, не одни мы такие умные, увы. Решил прийти ей на помощь, стал набирать все хранившиеся в телефонной памяти номера такси, по очереди. Бесполезно: короткие гудки, снова короткие гудки, наконец у аппарата сдали нервы, и на все попытки дозвониться он стал отвечать гробовым молчанием – да что с ним такое?

Никогда не умел чинить приборы, но одно золотое правило все же знал: когда что-то не работает, попробуй его выключить, а потом включить снова. Это помогает примерно в половине случаев. Но, к сожалению, не на этот раз. Ну то есть как – телефон благополучно включился, но значок в левом верхнем углу экрана, демонстрирующий качество связи, отсутствовал вовсе. А при попытке набрать номер, появлялась угрожающая надпись: «Только SOS».

Растерянно констатировал:

– Похоже, нет связи.

– И у меня уже нет, – кивнула амазонка. – Сперва у них хотя бы просто занято было, а теперь совсем кирдык. У вас какой оператор? Случайно не Omnitel?

Отрицательно помотал головой.

– Bite. Как это они дружно, а.

– И интернета тоже нет, – неожиданно сообщила барышня в черном. Вид у нее был совершенно потерянный.

Предположил:

– Из-за дождя, наверное. Замкнуло у них там что-нибудь, у всех сразу. Или наоборот разомкнуло. Техника часто выходит из строя из-за погоды.

– Три года назад летом так же лило, даже хуже, громче шумело, – вдруг сказал старик-цветочник. – У моего соседа тогда машину затопило. Выше дверцы вода поднялась. Он до сих пор со страховкой воюет, хочет деньги за ремонт получить. А у них это называется «форс-мажор» – раз, и никто никому ничего уже не должен. Хитро придумали! Но телефоны тогда работали, я точно помню. Мне внучка несколько раз звонила, беспокоилась.

Подумал: «Надо же, а я совершенно не помню того потопа, хотя вроде все лето двенадцатого в городе просидел. Как же быстро все забывается. Не только сны».

Амазонка достала из пачки очередную черную сигарету. И вдруг спросила:

– Слушайте, а вам не кажется, что там, через дорогу все стало как-то не так?

– Как – «не так»?

Впрочем, тут же сам понял, о чем она говорит. Куда-то подевалась афишная тумба, всегда стоявшая возле «зебры» пешеходного перехода, почти на самом углу Майронё и Барборы Радвилайте. Что в общем не так уж удивительно, все афишные тумбы рано или поздно убирают или переносят на другое место. А вот дом…

– Этот угловой дом на моей памяти всегда был светло-коричневый. И как минимум трехэтажный, – сказала женщина в камуфляже. – Скорее даже четырех, точно не помню; факт, что довольно высокий. Не такой приземистый, голову на отсечение даю! И уж точно не красный.

– Слушайте, а ведь да. Если бы вы не сказали, я бы не обратил внимания. Когда смотришь сквозь такую стену воды…

– Все что угодно можно объявить оптическим обманом и успокоиться, – кивнула она. – Я и сама сперва так решила. Если бы у меня была с собой читалка, или хоть пара игрушек в телефоне, даже думать об этом не стала бы. Но читалка осталась в багажнике, а игрушки я как раз недавно снесла, все до единой, когда поняла, что голове они совсем не на пользу. Поневоле приходится смотреть по сторонам и размышлять об увиденном, других-то развлечений нет. Так вот, этот дурацкий дом. Что с ним стряслось? Цвет – ладно, предположим, дождь, освещение, с утра перекрасили, чего только не бывает. Но исчезновение как минимум двух этажей никаким дождем не объяснишь.

– Про дом ничего сказать не могу, – вмешался старик-цветочник. – Я его не вижу. Но слышу я, слава богу, хорошо. И теперь не могу понять, почему все машины стоят?

– А разве они стоят? – переспросили растерянным хором.

Даже удрученная разлукой с интернетом барышня оставила тщетные попытки восстановить пропавшую связь и уставилась на проезжую часть. Никаких машин там не было, не ехало и даже не стояло, то есть, вообще ни одной, даже платная парковка, в выходные всегда забитая под завязку, была сейчас совершенно пуста. Куда все подевались?

– Машины не то чтобы стоят, – наконец сказала старику женщина-амазонка. – Их вообще нет! И это совсем странно. В центре, в субботу, тем более, в такой дождь…

– А. Значит, поэтому шума от них не слышно, – кивнул старик.

Он явно обрадовался. Это можно понять. Когда ничего не видишь, очень страшно обнаружить, что теперь еще и глохнуть начал. Так и чокнуться недолго.

Подумал: «На его месте я бы и без всякой глухоты уже давным-давно чокнулся».

Всегда боялся потерять зрение – без каких-то особых причин, просто в детстве, классе, кажется, в третьем поставил эксперимент, попробовал провести день с завязанными глазами. Исследовательского азарта хватило всего на час, потом избавился от повязки. Но состояние охватившей его тогда полной беспомощности запомнил навсегда. Внезапно оказалось, что жизнь почти целиком состоит из того, что видишь, остальные впечатления не так уж важны. И крошечная царапина в воображении становится огромной раной, и привычный уличный шум за окном кажется угрожающим, и даже вкус почти пропадает, если не видишь, что именно ешь. А когда заходишь в ванную, не включив там свет, вдруг выясняется, что темнота ощущается буквально кожей, и как же страшно стало тогда в этой двойной темноте! Походом в ванную эксперимент, собственно, и завершился. И даже не стыдил себя, что не продержался хотя бы до возвращения родителей. Есть вещи, которых лучше не делать, сколько бы народу ни записало тебя за это в трусы и слабаки. А тогда и записывать было некому, никто же не знал.

…– Этот чертов дом через дорогу уже не красный, а почти белый, – растерянно сказала амазонка. – И снова высокий, даже выше, чем был. И посмотрите, какие там башенки, такие только в мультфильмах пририсовывают к королевским дворцам. В Вильнюсе ничего подобного отродясь не строили. И, по-моему, вообще нигде. Уму непостижимо. Вы это тоже видите? Или все-таки чокнулась я одна?

– Да-а-а, башенки, – тоненьким голосом повторила девица в черном. Лицо у ней сейчас было совершенно пятилетнее. Гладкое, щекастое, с круглыми глазами и удивленно распахнутым ртом.

Амазонка адресовала ему вопросительный взгляд: ты тоже видишь?

Кивнул:

– Если чокнулись, то все вместе. Но скорее всего, мы сейчас просто наблюдаем какое-нибудь редкое неизученное природное явление. Миражами в пустыне никого не удивишь, а про дожди с миражами лично я никогда не слышал. Но я о многом никогда не слышал, это точно не показатель.

– Нннууу… Может быть, – согласилась амазонка. – Я мало помню о природе миражей, но вроде бы там все дело в большой разнице температур в разных слоях атмосферы и каком-то особом преломлении света. А в такой дождь… Ну ладно, предположим. Вполне может быть, что со слоями атмосферы сейчас творится что-то неладное. Вариант.

– Миражи – это самая настоящая магия! – неожиданно встряла толстуха. Нижняя губа ее предательски дрожала, выдавая желание зареветь от избытка противоречивых чувств, но светлые зеленоватые глаза полыхали вдохновенным огнем, а подбородок упрямо выдвинулся вперед.

– Фата-моргану до сих пор никакие ученые объяснить не могут, – сказала она. – Только придумывают разные версии, но ни одна пока не доказана. Ни одна! Я очень много об этом читала и фильмы смотрела. Все, что смогла найти.

Понял вдруг, из какого прекрасного теста слепили эту смешную плюшку. Подумал: как же тебя угораздило, детка, родиться здесь и сейчас с таким вдохновенным взором, с буйным воображением, с сердцем, готовым безоглядно раскрыться всем наспех выдуманным тайнам Вселенной, в несуразном большом рыхлом теле, совершенно не соответствующем нынешним стандартам – не то что красоты, но даже самой дальней границы приемлемой нормы. Поэтому твой восхитительный энтузиазм всегда будет казаться смешным, а тяга к чудесному нелепой. Разговоры о необычных вещах к лицу худым длинноногим красоткам с тонкими запястьями, с гладкими волосами ниже лопаток, а тебя и слушать не станут, бедняга. Даже я, скорее всего, не стану, вернее, не стал бы – всего минуту назад. Господи, о чем ты вообще думал, когда раздавал неприкаянным душам человеческие тела? Нельзя так жестоко шутить, особенно над девчонками, им и без того непросто живется, а мечтательным вдохновенным толстухам – стократно трудней, чем всем остальным.

Девица в черном адресовала ему укоризненный взгляд, в котором явственно читалось: «Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Не надо меня жалеть».

Но вслух сказала совсем другое.

– Миражи Ар-Мутарха обычно возникают на рассвете и являются только тем, кто бодрствовал всю ночь; они несут утешение, но не изменяют судьбу. Миражи Ходай-Ю-Ба можно увидеть только в городе, которому не меньше трехсот лет, в самых старых его районах; они нужны, чтобы приукрашивать действительность. Миражи Ту-Юлайфа предсказывают будущее, причем обычно чужое; при виде их человек ощущает сильную тревогу, даже когда представшее ему зрелище само по себе отрадно. Миражи Отаера наблюдаются только в зимнее время на морских побережьях, они предназначены для птиц, а люди, случайно ставшие их свидетелями, даже не понимают, что увидели нечто особенное…

Женщина-амазонка адресовала ему встревоженный взгляд: что она несет? Ты вообще понимаешь, что происходит?

Отрицательно покачал головой: конечно не понимаю. Куда уж мне.

Слепой Элиз Дулиттл молчал и мечтательно улыбался, но его поза выдавала внутреннее напряжение. То ли старался запомнить получше, то ли просто силился вообразить все эти зрелища, недоступные его мертвым глазам.

– Миражи Одабу имеют человеческую форму и любят подолгу беседовать с теми, кому примерещились, – говорила толстуха. – Они дружелюбны, а все же вреда от подобных встреч больше, чем пользы, потому что их болтовня ничего не объясняет, но остается в памяти до конца жизни. Очень хочется отыскать в ней какой-нибудь тайный смысл, но его никогда нет. Хуже только миражи Агалана-Та, которые обычно возникают перед учеными, подсказывают им неверное решение трудных задач и надолго сбивают с толку. Еще есть миражи Яй-Улота, они столь ярки, что их видят даже с закрытыми глазами, а миражи Дето-Уяна всегда сопровождаются необычным шумом, таким громким, что на само зрелище мало кто обращает внимание; поэтому Яй-Улота в народе называют «нахальными миражами», а Дейто-Уяна – «застенчивыми»…

– Я такой видел! – внезапно воскликнул старик.

Спросили хором:

– Какой – такой?

– «Нахальный», – объяснил он. – Огромный такой корабль с парусами! Прошлым летом. Меня внучка в Ниду возила, на своей машине. Я там с утра до вечера на пляже сидел, грелся, слушал море. Хорошо было. И однажды я увидел корабль, такой большой, что мачты доставали до облаков. Так-то я почти ничего не вижу, только день от ночи отличаю и еще иногда могу определить, какого что цвета. И тут вдруг этот корабль! Я сперва подумал, вылечился, теперь буду все видеть. Но нет, корабль уплыл, и опять стало как раньше. Никому не рассказывал, даже внучке, думал, испугается: «Рехнулся дед». А это оказывается такой специальный «нахальный мираж», даже известный науке. Корабля все-таки не было, но и я не рехнулся. Хорошо!

Ну, положим, насчет известности и науки есть некоторые сомнения. Девица, похоже, просто шпарит, что в голову взбредет. Но говорить это вслух, конечно, не стал. Зачем огорчать двух человек сразу.

Женщина-амазонка, наверное, думала примерно о том же. Усилием воли сменила скептическое выражение лица на заинтересованное, спросила:

– А какие еще бывают миражи?

– Миражи Ара-Тутха, которые всегда белого цвета, – снова принялась перечислять девица. – Миражи Увернай, предназначенные только для детей, взрослые их не видят, и от этого случается множество недоразумений в семьях, когда родители думают, будто дети им врут. Северные миражи Отаун-Я всегда появляются на исходе долгой зимы и похожи на бескрайние поля цветов. Миражи Шам-Кудрана добры и надежны; если наивный свидетель поверит такому миражу и войдет в него, Шам-Кудрана будет сохранять форму сколько угодно долго, лишь бы не испугать вошедшего и не разочаровать. Миражи Уулай возникают только при очень сильном ветре и вид всегда имеют пугающий…

Совершенно не хотел снова ее перебивать, но как-то почти помимо воли спросил:

– А что насчет миражей, которые появляются в дождь? Бывают такие?

– Не знаю, – беспечно ответствовала толстая девица. – Этого мы пока не придумали.

– Не придумали?

– Не успели, – кивнула она.

И вдруг запоздало смутилась, осознав, видимо, что выступила с лекцией перед посторонними взрослыми людьми. И сделала это вовсе не в мечтах. Не в пылком своем воображении, не в фантазиях. А взяла и все рассказала. Громко и четко, вслух.

Покраснела так, что нежный румянец стал похож на опасный ожог. Огляделась, явно прикидывая, не лучше ли выскочить из-под тента и убежать, но дождь по-прежнему не просто лил, а стоял стеной. Пересилила себя, сказала:

– Просто мы книжку пишем про волшебные миражи. С… с братом.

На последнем слове голос ее так дрогнул, что сразу стало ясно: никакого брата нет и в помине. Только в фантазиях. Причем брат скорее всего двоюродный, чтобы мог при случае, если вдруг очень понадобится, оказаться еще и женихом. Мечтать-то не запретишь.

Ну или нет. Глупо все-таки за других додумывать, руководствуясь исключительно собственными представлениями о том, что должно твориться у людей в головах.

– Ну вы с братом даете! – восхитилась женщина-амазонка. – Просто юные Борхесы какие-то. Но Борхес был одинок, а вас двое. Вам веселей.

– Да, – пылко кивнула толстуха. – Нам друг с другом очень повезло!

– А вы можете записать мне на бумажке, как они все называются? – внезапно спросил старик-цветочник.

– Кто – все?

– Ваши миражи. Я бы внучке про них рассказал. У нас с ней договор: встречаемся по воскресеньям, и я рассказываю шесть сказок, за каждый день недели, пока не виделись, а потом седьмую – большую воскресную. Очень трудно бывает так много нового сочинить. А тут я ей перескажу ваши истории, как получится, а потом дам бумажку: «Видишь, специально для тебя записали имена миражей». Вот она обрадуется!

Интересная внучка у него получается. То на машине к морю возит, то сказки ей подавай. Впрочем, чего это я, внучек может быть несколько. Скорее всего, так и есть.

– Я бы вам все написала, но у меня нет бумаги и ручки, – огорченно сказала повелительница вымышленных миражей.

– Ну вот тут-то я вам и пригожусь.

Достал из рюкзака ручку и специальный блокнот с легко отрывающимися страницами, для раздергивания на записки самое то. Вырвал сразу несколько, вручил толстухе. Та снова отчаянно покраснела, от смущения поперхнулась благодарственными словами и принялась строчить.

– А теперь вовсе нет никакого дома. Ни красного, ни белого, ни низкого, ни высокого, – флегматично заметила женщина-амазонка.

Губы ее иронично кривились – дескать, вот какие забавные штуки порой случаются с нами, взрослыми, серьезными, психически нормальными, кто бы сомневался, людьми. А глаза она отвела, опасаясь, вероятно, что испуганный взгляд выдаст ее с головой.

Дождь стоял такой плотной стеной, что разглядеть перемены, произошедшие на другой стороне улицы, толком не удавалось. Вроде бы, действительно, больше никаких зданий, только деревья. Высокие, с пышными зелеными кронами. А вот разобрать, сколько их там – несколько штук, целый парк или вообще лес – уже не удавалось.

Подумав о парке, обернулся – интересно, хотя бы ворота Бернардинского сада на месте?

Ага, держи карман шире. Шиш тебе, а не ворота. Площадь какая-то там теперь. С фонтаном, что в такой ливень особенно актуально.

Мираж, конечно. Что же еще.

Ну, правда кафе «Strange Love» никуда не делось. Надо же, какой стойкий оказался объект. Просто теперь оно лепилось к площади, а не к окружающей сад стене. Но на дизайне и названии это совершенно не отразилось.

Сказал:

– Шутки шутками, но иначе как миражами это пожалуй действительно не объяснишь. Разница температур, преломление света – вот и хорошо, пусть себе преломляется на здоровье. Всяко лучше, чем наспех придумывать внезапные испытания какого-нибудь галлюциногена массового поражения, удачно растворяющегося дождевой водой. Или что мы вообще умерли и сидим тут в очереди в рай, как в общественную поликлинику.

– Вы тоже так подумали? – удивилась амазонка.

– Естественно. Все мы воспитаны примерно на одних и тех же книжках и фильмах. И когда что-то идет не так, сразу спрашиваем себя: «А не умер ли я часом? Это бы многое объяснило». Но я, честно говоря, думаю, смерть – такое событие, которое сложно не заметить.

– Ну здрасьте. А если во сне?

Вздохнул:

– Ну разве что во сне.

– Моя внучка… – подал голос старик-цветочник. Осекся, поспешно добавил, словно бы перебив сам себя: – Внучка не раз говорила, что если уж умирать, так лучше во сне, чтобы не успеть испугаться. А то как-то глупо получится – прожить хорошую интересную жизнь и закончить ее таким сильным страхом, от которого даже себя забываешь. Тогда получится, что все остальное насмарку. Не считается, не имеет цены, зачем оно нужно, если в самом конце не будет ничего, кроме страха. Поэтому лучше всего умереть во сне, она так решила, и все получилось… Ну, то есть обязательно получится, когда она станет старой, внучка у меня молодец.

Вот оно значит как.

– И дождь все не прекращается, – вздохнула женщина-амазонка. – Еще немного, и я забуду, что бывает просто нормальная человеческая жизнь, без миражей и дождя.

– Я записала, – наконец сказала толстуха.

Отдала исписанные листочки старику, а ручку машинально сунула в карман своего черного балахона. Не стал напоминать, что ручка на самом деле его. Ясно уже, что бедняжка смутится так, словно ее застукали на попытке вынести кило леденцов из сиротского дома. Еще чего доброго убежит потом в дождь от стыда. С пылкими юными барышнями надо быть очень осторожным, потому что страдать, переживать и терзаться они уже научились, а просто жить – еще нет.

– Ну вот и миражи прошли, – будничным тоном заметила она, оглядевшись по сторонам. – Дом выглядит как положено. И вообще все.

Это было, скажем так, некоторое преувеличение. Лесопарк и площадь с фонтаном к тому времени и правда исчезли, но высоченный, никак не меньше девяти этажей дом из темного, почти черного камня, возникший на углу Майронё и Барборы Радвилайте, совершенно не походил на коричневый трехэтажный, который стоял здесь всегда. И широкий проспект с магазинами и кафе на месте Бернардинского сада тоже был не совсем уместен. То есть ладно, пусть будет, если уж появился, никаких возражений, но не пытайтесь меня убедить, будто это и есть «как положено». Кто бы его ни положил.

Со стороны проспекта к ним стремительно приближался человек – ну наконец-то, хоть кто-то живой и антропоморфный, а то посидишь так под этим тентом, в окружении стены дождя еще пару часов, или лет и окончательно разуверишься в существовании рода человеческого. Откуда бы здесь взяться еще каким-то людям? Нет их больше. И не было никогда.

Но высокий человек в длинном черном плаще, с огромным, примерно полутора метров в диаметре черным зонтом, приближавшийся к ним со стороны невесть откуда взявшегося проспекта, явно не испытывал ни малейших сомнений в собственном существовании. Очень уж бодро, почти вприпрыжку шел он по лужам и очень уж весело улыбался им, всем сразу. И приветливо махал рукой.

– Рыжик! – закричал он издалека. – Держись, спасение близко! Я принес тебе зонт!

Толстуха подскочила, уронив стул, на котором сидела, счастье еще, что выстоял одноногий тент. Тоже замахала руками, заорала что-то – видимо, имя. Разобрать в любом случае было невозможно. Но ясно, что много раз повторяется «а».

– Брат за мной пришел! – гордо объявила она.

– А как же он узнал, куда идти? – удивилась женщина-амазонка. – Связи-то нет.

– Ну так это сейчас не стало, а сначала была. Я ему сразу написала, похвасталась, как удачно спряталась от дождя под тентом возле кафе «Strange Love». Не просила спасать, но сами видите, брат все равно тут как тут, с самым большим в мире зонтом!

Согласился:

– Да, зонт у него – это нечто. Сам бы такой хотел.

– Спасибо! – сказала толстуха всем сразу. – Хорошего дня! Надеюсь, дождь скоро все-таки закончится. Или за вами тоже кто-нибудь придет.

Вот не факт, что это – доброе пророчество. Совершенно не факт.

Смотрел вслед удаляющейся парочке в черном, под черным огромным зонтом – хороши! Так-то мужчина, пожалуй, слишком высок и костляв, а барышня все-таки чересчур толста, но нельзя не признать, что в качестве черного силуэта, неспешно удаляющегося по пустынному проспекту, постепенно тающего в немилосердных потоках небесной воды, они прекрасны и совершенны. Была бы ручка, зарисовал бы, но ручка, увы, удалялась сейчас от хозяина в кармане повелительницы миражей, адской плюшки, застенчивой и рассеянной. Ладно, черт с ней, пусть уносит, не гнаться же за ними теперь под дождем по проспекту, возникшему неизвестно откуда на месте Бернардинского сада.

Все это как-то даже смешно.

– Все это как-то даже смешно, – мрачно сказала женщина-амазонка. И, помолчав, добавила: – Теперь вместо этого высоченного черного гроба на углу красуется особнячок в стиле рококо. Не угодно ли полюбоваться, пока не исчез?

Полюбовался. Не совсем рококо и даже не то чтобы особняк. Но да, розовый двухэтажный дом с белыми колоннами, довольно вычурный.

– У меня там внучка живет, – сказал старик-цветочник.

Уставились на него во все глаза. Удивительно было даже не то, что внучка у человека живет в невесть откуда взявшемся розовом доме с колоннами, подумаешь внучка, какая вообще может быть внучка, когда слепой старик сдвигает на лоб темные зеркальные очки, только что закрывавшие его невидящие глаза, и внимательно разглядывает улицу, отделенную от него сплошной стеной дождя.

– Я все думаю заходить к ней или нет? – вздохнул старик. – Вообще-то: внучка всегда мне рада. Но вот так, не позвонив, не предупредив… Как думаете?

Что тут ответишь. Но женщина-амазонка решительно сказала:

– Так вы же не по своей вине не можете позвонить. Просто телефоны из-за дождя не работают. Это называется форс-мажор, как у вашего соседа с машиной. Обстоятельства непреодолимой силы. Если бы у меня в соседнем доме кто-нибудь близкий жил, ввалилась бы, не раздумывая. И пусть бежит за одеялом и греет вино. Пусть спасает, это очень приятная роль – спасать.

– Ну вот и я так подумал, – улыбнулся старик-цветочник Элиз Дулиттл. – Я, конечно, совсем промокну, пока добегу, но там найдется, во что переодеться. И вино, наверное, есть. И… И вообще.

Не договорив, он поднялся, подхватил ведро с флоксами и, вдохнув поглубже, как ныряльщик перед погружением, выскочил под дождь.

А белая трость так и осталась, прислоненная к стулу.

– Знаете что? – сказала женщина-амазонка. – Мы с вами не будем об этом говорить, ладно? Потому что если заговорим, мне придется начать думать. А к этому я пока не готова. Только не сейчас.

Усмехнулся:

– Да и я не то чтобы готов. Но наш дед добежал до подъезда и уже вошел – вот это факт. А все остальное от лукавого. Если можно, дайте мне сигарету. Я свои дома оставил, думал ненадолго выхожу.

– Все мы так думали, – кивнула она, протягивая черную сигарету.

Крепкая оказалась – жуть. Даже забыл, что дым может так драть горло. Но все к лучшему. Такие вещи отлично отвлекают от мыслей, которым в голове лучше бы пока не сновать. Толку от них никакого, одно беспокойство.

– На худой конец всегда можно решить, что это мне просто снится, – сказала женщина-амазонка после того, как розовый особняк с колоннами уступил место обычной панельной девятиэтажке, в центре города совершенно неуместной. – Даже удивительно, что я так долго тянула. Сразу надо было себе так сказать.

Улыбнулся:

– Если так, значит я – просто ваш сон. Какое облегчение! Вообще никакой ответственности.

Женщина адресовала ему изумленный взгляд; секунду спустя, оба хохотали, да так, что он начал сползать со стула, действительно чуть не упал, с трудом удержался, да и то только потому, что сумел взять себя в руки и как-то обуздать неконтролируемый смех. Не то чтобы сразу успокоился, но какое-то время спустя это все-таки удалось.

Пока смеялись, панельная девятиэтажка благополучно канула в Лету, на ее месте возникло сразу несколько домов, довольно высоких, узких, стоящих на небольшом расстоянии друг от друга и соединенных между собой на некоторых этажах аккуратными застекленными переходами. Один красный дом, один черный, два синих, два белых. Интересное архитектурное решение, этакий оммаж Мондриану, никогда ничего подобного не видел.

– В жизни ничего подобного не видела, – сказала женщина-амазонка. – Прям какой-то Мондриан.

– Мысли мои читаете.

– Если вы мой сон, это совсем несложно. А если нет… Все равно не особо удивительно – на фоне всего остального.

Да не то слово.

– Я вот сижу и думаю – интересно, в какой момент мне захочется выскочить под дождь? – вдруг сказала женщина-амазонка. – Какое здание будет стоять тогда на углу Майронё и Радвилайте? Что окажется на месте горемычного Бернардинского садика? Вот кстати кому должно быть обидно! Только довели до ума, только открыли, и на тебе – пора исчезать.

– Может, появится еще. Скорее всего, это временно.

– Все – временно. Вы сейчас о чем?

– О миражах, конечно. И о дожде. И о нас. Я имею в виду нас, сидящих под этим тентом. Рано или поздно надо будет выходить. И это хорошая новость.

– Думаете, хорошая? – серьезно спросила она.

И надолго умолкла.

Хотел попросить еще одну сигарету, но почему-то постеснялся. Хотя казалось бы, чего уж тут, все свои. Настолько свои, что и подумать страшно: кто-то из нас снится другому, а кто и кому, какая разница, потом разберемся. Сначала бы покурить.

Но вместо того, чтобы просить, поднялся со стула, просто чтобы размять затекшие ноги. Подошел к самой границе между дождем и защищенным от него пространством, брызг оказалось достаточно, чтобы сразу промокнуть по новой, с ног до головы. Но зачем-то высунул руку наружу, под дождь и держал ее там довольно долго. Думал: «Я люблю тебя больше жизни», – как будто и правда надеялся, что иногда мысль становится криком, способным преодолеть расстояние и немощь умолкшего телефона, добраться до адресата, влететь в одно ухо, в другое не вылетать.

А вслух сказал:

– Вода как вода.

…– Получилось! – торжествующе объявила женщина-амазонка.

– Получилось? Что именно?

– Дом, – ответила она. – Вот этот чертов дом из рыхлого желтого камня, который сейчас стоит на углу – видите? Это я его загадала.

– В каком смысле?

– В самом обычном. Сказала себе: пусть сейчас на этом углу появится дом, в котором я выросла. И вот пожалуйста, желтый камень-ракушечник, в Вильнюсе из такого не строят, здесь его просто нет. И все балконы увиты виноградом. Южный черный мелкий душистый виноград «Изабелла», сейчас, по идее, как раз урожай. Видите балкон на четвертом этаже, голубой в белый горох? Это наш. Папа его так покрасил, специально по моей просьбе, потом каждый год подновлял… Неважно. Очень приятно было все это снова увидеть, но я конечно туда не пойду. Делать мне там совершенно нечего. У меня было отличное детство, но жить его еще раз – нет уж, увольте. Один раз я этот номер исполнила, вопрос закрыт. Лучше продолжим эксперимент, управлять городскими пейзажами гораздо интересней, чем покорно принимать их внезапную смену. И возьмите, пожалуйста, сигарету. Мне приснилось, что вам очень хочется закурить, а свои вы оставили дома, рассчитывая быстро вернуться, всего не предусмотришь, особенно такой форс-мажор.

Взял, конечно. Поблагодарил. Снова сел на пластмассовый стул, затянулся крепким горьким дымом. Смотрел, как там, за сплошной стеной дождя, на углу улиц Майронё и Барборы Радвилайте вырастает сперва синий дом с резными декоративными башенками и круговыми балконами, потом какой-то футуристический ужас из стекла и металла, потом аккуратный краснокирпичный образец неоготики и вдруг – хрустальный дворец. Ну или не хрустальный, а из какого-то неизвестного материала, сверкающего, полупрозрачного, текучего, словно построенное из него здание не стоит на твердой земле, а льется с неба вместе с дождем.

– Видите! – торжествующе воскликнула женщина-амазонка. – Я сперва вспоминала разные знакомые здания, и они появлялись как миленькие, я даже не успевала по-настоящему захотеть. И вдруг подумала: желаю хрустальный дворец! Сама не знаю, как мне пришло в голову, но он уже тут. Такой прекрасный получился, гораздо лучше, чем если бы я продумала каждую деталь, ни познаний в архитектуре, ни даже мало-мальски хорошего вкуса у меня отродясь не было. А теперь вы попробуйте. Хотите? Почему нет?!

Пожал плечами.

– У вас так здорово получается. Но я, честно говоря, сейчас ничего уже не хочу. Только чтобы все это поскорее закончилось – дождь, миражи, наше с вами сидение под зонтом. И чтобы телефон наконец заработал. Меня дома ждут, дозвониться не могут. И, конечно, волнуются, хотя что со мной может случиться? Теоретически – ничего такого, чего нельзя пережить. А на практике все равно волнуются. Я бы и сам сейчас волновался, если бы это я остался дома. Такие уж мы дураки.

Женщина улыбнулась.

– Конечно, я понимаю. Вам уже все надоело. Затянувшийся дождь, дурацкие миражи, какие-то чужие ненужные чудеса.

Ответил ей такой же улыбкой.

– Не то чтобы надоело. Скорее, просто устал. И замерз. Даже ваш хрустальный дворец не могу оценить по достоинству, откладываю на потом, на такую, знаете, специальную полку памяти с пометкой: «Вспомнить и восхититься, когда появятся силы». А сейчас просто жду, пока эта улица станет наконец хоть немного похожа на ту, по которой я сюда пришел.

– Ладно, – серьезно сказала женщина. – Если так, я потерплю. Не буду пока ничего загадывать. Пусть реальность возвращается на место, пора бы вас отпустить. Если дома волнуются, это не дело – силой удерживать вас в игре.

И сдержала слово. Не сразу, но довольно быстро погасла. Сперва перестали пылать ее руки, потом лицо, только в глазах еще какое-то время прыгали веселые язычки огня, но если не присматриваться, совершенно обычное лицо, таких теток средних лет с короткими стрижками – полгорода, а что явственно светится в резко сгустившихся сумерках, так это обычное дело, видимо влюблена.

И дома на углу улиц Майронё и Барборы Радвилайте прекратили наконец издеваться над разумом, сменяя друг друга со скоростью сорок наваждений в час. Все действительно стало, как прежде, и теперь сквозь плотную стену дождя виднелись бледно-лиловые полупрозрачные стены и золотистая черепица двухэтажного жилого дома, который всегда здесь стоял.

– Вы сейчас думаете, что надо быть джентльменом и оставить мне зонтик, чтобы я могла добраться до своей машины, – сказала женщина-амазонка. – Так вот, не надо. Я не хочу к машине. Еще не наигралась. Только-только вошла во вкус. Лучше оставьте зажигалку, она мне пригодится. Свою не то где-то посеяла, не то просто забыла; неважно. Не хотелось бы остаться без вашего огня.

Улыбнулся:

– Конечно. Вообще не вопрос.

Отдал ей зажигалку, взял зонт. Сказал:

– Хорошего вечера.

– Не сомневайтесь, вечер будет очень хорошим, – серьезно согласилась она. – И ночь тоже. Этот дождь как минимум до утра.

Зонтик, конечно, не был решением проблемы. В такой ливень толку от него чуть. А все-таки лучше, чем без него, по крайней мере, нет опасности захлебнуться в этом дожде. Утонуть на ходу, в самом сердце Старого Города было бы очень нелепо. А так худо-бедно, но шел по тротуару, почти по колено в чертовой этой воде. Даже смог обернуться и помахать рукой желтому тенту возле кафе «Strange Love», отличное оказалось убежище, и компания что надо, и совершенно невероятные вещи с нами происходили, но как же хорошо, что решился сказать себе: «Хватит». Пора возвращаться домой. Вернее, сперва небольшой крюк к мосту за машиной, зато потом пять минут, и я дома. Господи, как же хорошо.

Достал из кармана телефон и с приятным удивлением обнаружил, что связь уже появилась, молодцы ребята, что тут скажешь, такой потоп, а они все починили. Не ожидал, что это случится раньше завтрашнего утра.

Два раза нажал зеленую кнопку, услышал четыре гудка, а потом наконец встревоженный голос: «Елки, куда ты пропал? Надеру тебе уши и три головы оторву, одну за другой».

Сказал: «Пережидал ливень под тентом, связи почему-то не было, наверное авария, но это неважно, главное, что уже починили. Но слушай, тут такое творилось! Вспоминаю – себе не верю. Сейчас приду, расскажу».

Улица Ванагелё

(K. Vanagėlio g)

Ведьма, жаба, принцесса

– Стой, – говорит Жанна. – Не надо туда ходить.

– Почему?

Правильный ответ: «Потому что нам нельзя через дорогу и если кто-нибудь из взрослых увидит нас на той стороне, будут крупные неприятности». Но откуда бы взяться правильным ответам вот прямо сейчас, когда мне всего пять с половиной лет, а Жанне – восемь, и она скорее согласится умереть на месте, чем признаться, что ей тоже запрещено переходить улицу, как маленькой. Ну уж нет!

Поэтому Жанна начинает говорить таким специальным зловещим сдавленным шепотом, от которого белый день кажется глубокой ночью, а залитая солнцем, обсаженная кленами и сиренью улица Ванагелё – темным подвалом с пауками и привидениями. И уже, в общем, почти все равно, что именно она скажет, и так страшно, заранее.

– Там живет ведьма. Вон в том доме, сразу за деревьями. И когда кто-то проходит мимо ведьминого окна, она может… Эй, почему ты так смотришь? Ты что, не веришь?

Обычно я стараюсь не спорить с Жанной. Особенно когда она рассказывает разные интересные вещи. Если станешь возражать, продолжения не дождешься. Спросишь, что дальше, отмахнется: «Да ничего». Что в переводе на человеческий язык означает: «А вот не надо было меня перебивать». И назавтра не расскажет, и даже через неделю. Вообще никогда. Жанна упрямая. И ничего не забывает.

Но иногда совершенно невозможно промолчать. Например, когда тебе кажется, что знаешь правду.

– В том доме живет тетя Ида, – говорю я. – А она точно не ведьма. Она с мамой дружит, а однажды даже платье ей сшила. Мама часто туда ходит, и никто ее не заколдовал.

– А откуда ты знаешь, заколдовали ее или нет? Ты что, проверяла? А как?

Ничего себе постановка вопроса.

– Думаешь, заколдовать – это обязательно превратить в какую-нибудь ужасную жабу? – наседает Жанна. – Или в камень? Сразу, как в сказке – калды-балды, зузгаляба-музгаляба! – превратился, и все? А вот и нет! Можно заколдовать человека так, что он сам об этом не узнает. Наденет, например, ведьмино платье, придет в нем домой, станет жить, как раньше. Никто ничего не заметит. А однажды ночью человек каааак проснется и каааак съест всех своих детей! Потому что, оказывается, превратился в людоеда. И никто не будет знать, почему так вышло, и кто виноват. А это просто старое-престарое колдовство сработало, человека, может быть, еще в прошлом году заколдовали. Или вообще десять лет назад. И ведьма давно из города уехала. И…

На этом месте я затыкаю уши. Не хочу ее слушать. Не хочу думать, что однажды ночью мама может стать людоедом и меня съесть! И никуда от нее не денешься, она же всегда ночует дома, и я тоже там. Может быть, попроситься жить к бабушке Эле? У бабушки грустная музыка по радио и ужасная рисовая каша каждое утро, зато бабушка совершенно точно никогда не была у тети Иды, не надевала ведьмино платье, а значит, ни в кого ужасного не превратится. А вот маааама…

Нет.

Думать о маме-людоеде совершенно невыносимо. Это гораздо хуже, чем просто страшно. Это как будто я осталась совсем одна во всем мире – навсегда. Раньше у меня была моя мама, а теперь – какой-то чужой людоед. И папа, и все остальные люди могут оказаться вообще кем угодно, если уж даже мама… Нет, я так не могу!

Я вообще не могу бездействовать. Это не в моем характере. Если случилась беда, надо все исправить. Прямо сейчас, немедленно. Любой ценой.

Поэтому я бегу через дорогу.

– Ты куда? – кричит Жанна. – Туда нельзя! Там же ведьма! Ты дура! Почему ты мне не веришь?!

Да верю я, верю. В том-то и беда.

Толкаю калитку, вбегаю во двор и со всей дури влетаю в объятия ведьмы. То есть тети Иды. Ну или… Не знаю. Короче, меня держат сильные теплые руки, я пытаюсь вырваться, бодаю мягкий живот, но ведьма тетя Ида не отпускает. Спрашивает:

– Ты чего? Что с тобой случилось?

Мне так страшно, как еще никогда в жизни не было, хуже, чем в поликлинике, где в любой момент тебя могут схватить и сделать укол. Но я все равно кричу прямо в обтянутый красной кофтой живот:

– Расколдуй мою маму! Пожалуйста! Нельзя, чтобы она была людоедка! Так нечестно!

Любая сказочная ведьма на этом месте ужасно рассердилась бы и превратила бы меня – например, в курицу, которую можно зажарить и съесть на обед. Или во что-нибудь еще похуже, хотя не представляю, что может быть хуже жареной курицы. Даже думать об этом не хочу.

Но тетя Ида почему-то не сердится.

– Да, действительно нечестно, – соглашается она. – Только я твою маму не заколдовала. В последний момент забыла нужное заклинание, представляешь? Поэтому ничего не получилось. Все в порядке с твоей мамой.

И тогда я наконец решаюсь поднять голову и посмотреть ей в лицо. Тетя Ида улыбается. И говорит:

– А вообще имей в виду на будущее: превратить человека в людоеда совершенно невозможно, даже если заклинания не забывать. В принцессу или в жабу – запросто. Или, например, в розовый куст. А людоедом надо сразу родиться. А нет – значит, нет. Без обид.

Я слушаю ее, открыв рот. Ага, значит, в жабу, все-таки можно! Так и знала, хотя папа говорит, что в сказках сплошные выдумки. Это он меня просто успокаивает, чтобы не боялась, взрослые вообще довольно часто обманывают, хотя делают вид, будто врать нельзя. Хорошо, что тетя Ида честная. Не каждый день ведьмы вот так запросто открывают свои секреты. Мне очень повезло.

– Только в жабу тоже, пожалуйста, маму не превращай, – прошу я. – Тогда нам придется посадить ее в аквариум. Маме там точно не понравится. Она даже в речке купаться не очень любит, окунется и сразу бежит назад.

– Ладно, – легко соглашается тетя Ида. – В жабу не буду, договорились. А в принцессу можно? Ну, если я вдруг все-таки когда-нибудь вспомню заклинание.

Я молчу, пытаясь представить последствия подобного превращения. Вреда, вроде бы, никакого. Зато у мамы будет дворец, корона и много красивых платьев. И сундуки с драгоценностями, как в кино. Может быть она даст мне их поносить? Ну или хотя бы померить? А может быть, лучше превратить в принцессу не маму, а сразу меня? И тогда не придется ни у кого ничего выпрашивать, пусть лучше мама сама просит у меня, а я ей дам, сколько захочет. Здорово я придумала! Ведьмам же, наверное, все равно, кого заколдовывать, лишь бы заколдовать? Или нет?

Я открываю рот, чтобы спросить, но вместо этого почему-то начинаю плакать. Взрослый сказал бы «от облегчения», но я-то пока не взрослая, мне всего пять с половиной лет, и я понимаю только одно: ужасно стыдно реветь при посторонней ведьме тете Иде. Теперь она наверное не захочет превращать меня в принцессу, скажет: «Принцессы плаксами не бывают», – и будет совершенно права, действительно не бывают. Так что лучше наверное и не просить.

Тетя Ида обнимает меня крепко-крепко и гладит по голове.

– А хочешь конфету? – вдруг спрашивает она. – Она не заколдованная. Обычная, из магазина. «Белочка». Будешь?

Я беру конфету, вежливо говорю: «Спасибо», – и, не разворачивая, прячу угощение в карман. Мало ли, что тетя Ида говорит «не заколдованная». От ведьминой конфеты вообще во что угодно можно превратиться, даже без заклинаний, это любому дураку ясно, если он хотя бы одну сказку в своей жизни прочитал.

А превращаться мне пока не хочется. Даже в принцессу немножко страшно, а если не в принцессу, тогда ни за что! Зато мне ужасно хочется посмотреть, как превратится кто-нибудь другой. Только не мама, конечно. И не папа. Кто-нибудь, кого не так сильно жалко. Например…

Жанна уже во дворе, сидит на своем равновесии. Теперь я знаю, что качели такого типа называются «балансир», а в детстве мы говорили: «равновесие». «Идем кататься на равновесии», – и сразу ясно, о чем речь.

Жаннино равновесие сломалось еще зимой, что-то там внутри заржавело, застряло, и доска больше не летает вверх-вниз, а замерла неподвижно, причем под таким углом, что сидеть на ней неудобно, сползаешь. Никто там никогда и не сидит, кроме Жанны, ей нравится вскарабкаться повыше и усесться, вцепившись в края доски. Или лечь на спину, свесив руки и ноги по сторонам, – в такие моменты Жанна похожа на сломанную куклу, и я всегда немножко надеюсь – вдруг она взаправду умерла. То есть, на самом деле, я не хочу, чтобы Жанна умирала, а все-таки здорово было бы посмотреть на настоящего мертвеца и может быть даже потрогать, хотя я совсем не уверена, что решусь. Но вдруг?

Жанна видит меня и сразу демонстративно отворачивается. Но я все равно достаю из кармана тети Идину конфетой. Очень волнуюсь: а вдруг Жанна ее не возьмет? Когда Жанна такая сердитая, к ней лучше не лезть, это все во дворе знают и стараются не связываться.

Но я не могу не лезть и не связываться. Мне надо прямо сейчас! Очень не люблю ждать. От ожидания в животе делается дырка – невидимая, но самая настоящая. И все в нее улетает, становится каким-то ненужным, безвкусным и безрадостным, даже мороженое, карусель и мультфильмы, никакого от них удовольствия, пока чего-нибудь ждешь.

Поэтому я подхожу к качелям и говорю Жанне:

– Моя мама не людоед. Она вообще не заколдованная. Тетя Ида заклинание забыла и до сих пор не вспомнила. Она добрая, хоть и ведьма. И конфеты у нее обычные, из магазина. Я целых две съела и ни во что не превратилась. А одну тебе принесла. Хочешь?

Жанна неопределенно дергает плечом. Молчит. Думает. Наверное боится брать ведьмину конфету. Кто угодно на ее месте испугался бы!

– Ладно, – наконец говорит она. – Давай.

И протягивает руку. Все-таки она очень храбрая. И никогда не плачет. Наверное, из Жанны получилась бы очень хорошая принцесса, лучше, чем из меня. Обидно, но это так.

Пока Жанна ест конфету, я успеваю представить, как вот сейчас она квакнет, подпрыгнет высоко-высоко, а в траву приземлится уже жабой, противного зеленого цвета, такого же, как ее кофта, которую она как нарочно надела, чтобы легче было превратиться.

Но Жанна ни в кого не превращается. Комкает зеленый конфетный фантик и кидает его далеко-далеко, в траву. Я смотрю, куда он падает. Надо обязательно запомнить и потом подобрать. У меня таких зеленых с белкой уже много, они вообще у всех есть, ни на что интересное не обменяешь. Но это все-таки не простая конфета, а тети Идина. И бумажка, наверное, тоже волшебная, лучше ее сохранить. Но при Жанне я ее поднимать не стану. Волшебный фантик – это будет мой секрет.

Наконец Жанну зовут обедать. Значит, и меня сейчас позовут. Но пара минут, чтобы найти в траве скомканную бумажку и спрятать ее в карман, у меня все-таки есть.

Вечером Жанна не выходит гулять. Я сижу, прилипнув к окну, жду, когда она появится во дворе, но время идет, уже начинает темнеть, а Жанна все не выходит, и у меня замирает сердце: неужели все-таки превратилась? Интересно, во что?

Больше всего на свете мне хочется пойти в Жаннин подъезд, подняться на четвертый этаж, прижаться ухом к двери, послушать, что сейчас происходит у них дома. Наверное, Жаннина мама плачет? Кто угодно заплакал бы, если бы его дочка вдруг превратилась в жабу. Это, конечно, не так страшно, как мама-людоед, но тоже ничего хорошего.

Но подслушать не получится, меня редко отпускают гулять по вечерам и только если во дворе есть другие дети, а сегодня там, как назло, никого. Самый конец лета, все куда-то уехали. Некоторые даже на море. Им везет.

Впрочем, шанс выйти во двор у меня все-таки есть. Ненадолго, но забежать в Жаннин подъезд успею, а это главное.

Способ не очень приятный, зато надежный. Надо сказать маме: «Хочешь, я вынесу мусор?» Если ведро пустое, ничего не получится, но оно редко бывает совсем пустым. Чаще – полным доверху, и тогда мама спрашивает: «Тебе не тяжело?»

Мне, конечно, тяжело. Еще как! И очень противно. Все-таки мусор. Он грязный и плохо пахнет.

Когда ведро совсем легкое, можно нести его на вытянутой руке, но обычно у меня не хватает сил, и тогда ведро ударяет по ноге, это хуже всего. Но приходится терпеть. Когда очень нужно выйти из дома вечером, вынести мусор – единственный вариант. Родители очень не любят сами его выносить и радуются, что я им помогаю.

Вот и сейчас мама, просияв, вручает мне почти полное ведро, спрашивает: «Тебе не очень тяжело?» Я отрицательно мотаю головой и волоку ведро к выходу, думая об одном: только бы не уронить его, только бы не рассыпать!

Так сильно боюсь уронить мусор, что никогда не роняю.

Мы живем на втором этаже, поэтому спускаться по лестнице не очень долго. А через двор идти уже гораздо легче, тут никаких ступенек, ровная земля, отдыхать, поставив ведро, можно хоть через каждый шаг, теперь оно точно не опрокинется. Но самое худшее еще впереди: надо будет поднять ведро, придерживая одной рукой за дно, и высыпать мусор в бак. И потрясти, чтобы обязательно выпала ужасная мокрая липкая газета, которой застилают дно. Иногда мне везет, и она вылетает сразу, но чаще прилипает к стенке, и тогда приходится вытаскивать ее рукой, брррррр! Очень противно.

Вот и на этот раз так вышло, газету пришлось вынимать, а потом долго-долго вытирать пальцы об траву, пока они не стали желто-зелеными от горького пахучего травяного сока – совсем другое дело, такую грязь я люблю.

Пустое ведро стоит возле мусорных баков, а я бегу к качелям, у нас с мамой такой договор: после того, как я выброшу мусор, можно десять минут покататься, даже если уже начало темнеть. Десять минут это, на самом деле, довольно много, все можно успеть – и покататься, и зайти в Жаннин подъезд, а если даже я чуть-чуть опоздаю, мама не рассердится. Мусор-то я уже выбросила, обратно в ведро он не запрыгнет, домой не придет, дело сделано, это для нее главное. А для меня главное – побыть одной во дворе. Когда никого больше нет, тут все мое, как будто я и правда принцесса. У каждой принцессы есть свой собственный двор с качелями где-нибудь за дворцом, куда больше никто не может пробраться. Стражники не пустят, и все!

Первым делом я иду к Жанниному равновесию. Не то чтобы мне нравилось туда залезать, но я все равно иногда залезаю, просто ей назло. Жанна очень не любит, когда там сидит кто-то кроме нее. Если большие мальчишки, она, конечно, помалкивает, что с ними сделаешь. А если кто-то из младших, сразу начинает кричать: «Это мое место!» – и спихивать нарушителя. И меня тоже, хоть и считается, что мы дружим. А на самом деле, наверное, нет. Когда дружат, не жадничают. И не обзываются.

«Хорошо, что я отдала Жанне тети Идину конфету, – думаю я. – Ни капельки ее не… Ой!»

«Ой» – это значит, что на Жаннином равновесии, на ее любимом месте сидит зеленая жаба, такая огромная, что если бы захотела, могла бы, наверное, проглотить целого кота. И меня… Нет, проглотить не смогла бы, но откусить руку и ногу – запросто.

Вот все-таки не надо было Жанну заколдовывать! Жанна и так ужасно вредная, а теперь, когда превратилась в гигантскую жабу, даже подумать страшно, что она может натворить.

На этом месте мужество окончательно оставляет меня, и я бегу домой. Без ведра, зато с такими воплями, что мама выскакивает мне навстречу. Ловит, обнимает, подхватывает на руки, целует, шепчет горячо в самое ухо: «Что случилось, зайчонок? Кто тебя обидел? Все хорошо?»

– Жаба, – говорю я, обессиленно повисая на маме. – Там на равновесии сидит жаба.

– Что?! Какая еще жаба? – растерянно переспрашивает она.

– Зеленая. Огромная-преогромная. Наверное она людоед.

И тут же прикусываю язык. Не надо было говорить про людоеда, теперь мама перепугается еще больше, чем я. А папа еще на работе. И кто нас с ней защитит?

Но мама почему-то наоборот как-то сразу успокаивается. И даже, похоже, радуется. Словно всю жизнь училась сражаться с жабами-людоедами, и теперь точно знает, что делать.

– Ладно, – говорит она, – сейчас мы с ней разберемся.

И идет прямо к жабе, в смысле к равновесию, а меня при этом по-прежнему держит на руках. То есть получается, мы вдвоем туда идем. К жабе! Больше всего на свете мне хочется вырваться и убежать, но наверное нельзя бросать маму одну. Может быть ей только со мной не страшно, а без меня мама сразу испугается, и жаба ее победит? Не знаю. Но лучше не рисковать.

Поэтому я просто закрываю глаза. Будь что будет.

Мы идем, потом останавливаемся. А потом мама вдруг начинает смеяться, и я от удивления открываю не только глаза, но и рот.

– Пластмассовая! – сквозь смех говорит мама. – Твоя жаба-людоед пластмассовая! Солнышко мое, бедный мой заяц, это же просто лейка!

И ставит меня на землю. На земле тоже вполне можно жить – при условии, что ужасная жаба не притворилась пластмассовой лейкой, чтобы нас обмануть. Подманить поближе, а потом кааак…

Но мама уже держит жабу в руках, и ничего страшного не происходит. По крайней мере, никто у нее ничего так и не откусил.

– Дырявая, к тому же, – объявляет мама и сует жабу мне под нос. – Смотри, какая большая дырка!

Я отворачиваюсь и зажмуриваюсь. Это невежливо, но лучше я пока на эту жабу не буду смотреть. А то вдруг от моего взгляда она превратится в настоящую? Мне почему-то кажется, что мой взгляд может все изменить. Раньше мне такое даже в голову не приходило. А вдруг я сама теперь ведьма? Наверное, когда даешь кому-то заколдованную конфету, от этого становишься ведьмой. Жалко, что я раньше не подумала. Ведьмой я быть не очень хочу. Я бы лучше все-таки превратилась в принцессу. Но теперь наверное ничего не исправить.

– Сейчас мы ее выкинем, – говорит мама. – И ведро заберем. И пойдем домой. И знаешь, что будем там делать? Нажарим много-много гренок. И будем их есть с клубничным вареньем. Хочешь?

Я киваю, хотя на самом деле не знаю, чего я сейчас хочу. Но пока мама несет пластмассовую зеленую жабу к помойке, понемногу начинаю понимать: больше всего на свете я хочу, чтобы Жанна превратилась обратно. Если бы она стала живой жабой, тогда еще ладно, даже интересно. Но быть мертвой дырявой пластмассовой лейкой – это как-то чересчур. Живой человек не должен превращаться в мертвое, даже такой вредный как Жанна. Тем более, не такая уж она вредная. Только иногда. И с ней интересно… было.

Было.

Это слово крутится у меня в голове, круглое, темное, гладкое, как каштан. «Было». Оказывается, это очень страшное слово. Оно означает, что кого-то уже больше нет.

Например, Жанны.

Я больше не хочу идти в ее подъезд и подслушивать под дверью, как плачет Жаннина мама. Или не плачет, а ругается? Не знаю. Ничего не хочу об этом знать. Было бы здорово вообще больше никогда не видеть Жаннину маму. Это непросто, когда живешь с человеком в одном дворе, но все-таки может повезти. Например, она будет очень рано уходить на работу. А возвращаться когда мы сидим дома и обедаем. Или наоборот, уходить во время нашего обеда, а приходить поздно ночью, когда все спят. А в выходные пусть куда-нибудь уезжает. Или еще лучше, пусть переезжает отсюда совсем, навсегда! Тогда мне не придется на нее смотреть и вспоминать, что я натворила. А если не вспоминать, то наверное и не считается? Как будто не было ничего.

«И вообще, – думаю я, пока мама за руку ведет меня к дому, – никто никогда не узнает, что это сделала я. Никто не видел, как я давала Жанне ведьмину конфету. А тетя Ида сама будет молчать, такими вещами ведьмы не хвастаются. Они вообще все время притворяются нормальными людьми, чтобы их не поймали. И я теперь тоже буду притворяться. Я научусь».

К тому моменту, когда мы приходим домой и мама начинает резать хлеб на гренки, я уже почти торжествую, убедив себя в собственной неуязвимости. Никто не догадается, что это я дала Жанне конфету. Никогда!

Ночью я просыпаюсь от того, что совсем рядом кто-то плачет. И только потом понимаю, что это плачу я. Подушка уже совсем мокрая. Хорошо, что мама с папой спят, а то стали бы спрашивать, что случилось. А я сама не знаю. Никогда раньше не плакала во сне. Во сне у меня обычно все хорошо.

Вообще-то я не очень люблю просыпаться ночью. Ночью в квартире совсем темно, только на стенах пятна света уличных фонарей и тени, такие густые, черные, плотные, что лучше бы мне их не видеть, а то как потом в одной с ними комнате спать? Но теперь я ведьма. Хоть и нечаянно ею стала, а все равно, должна буду жить как ведьма. И наверное мне придется полюбить темноту. Ведьмы же ее вроде бы любят? Или не обязательно?

Все вдруг стало так сложно. И посоветоваться не с кем.

Я вылезаю из постели, подхожу к окну и смотрю во двор. Мусорных баков отсюда не видно. Наверное, это хорошо. Потому что там сейчас лежит Жанна. То есть, бывшая Жанна, пластмассовая лейка-жаба. Наверное страшно ночью лежать на помойке? Или когда ты пластмассовая, тебе уже все равно?

Я смотрю в окно и плачу, потому что мне жалко Жанну. Оказывается, заколдовать кого-то совсем не так весело и интересно, как я думала. То есть, вообще ни капельки не весело, а наоборот грустно. Я хочу, чтобы Жанна превратилась обратно. И пусть потом дразнится, пусть командует и дерется, пусть вообще никогда со мной не дружит, мне все равно. Лишь бы она опять была.

Жалко, что я не умею расколдовывать заколдованных. Зато тетя Ида наверное умеет. Надо будет ее попросить. Но что делать, если она не согласится? Скажет: «Сама дала ей конфету, сама теперь и расколдовывай». Засмеется, превратится в сову и улетит.

Или не в сову, а в ворону.

В этот момент мимо окна, совсем близко пролетает какая-то большая ночная птица, и я отпрыгиваю назад, обеими руками зажимая рот, чтобы не заорать. На самом деле мне очень хочется заорать, разбудить родителей, нажаловаться им на тетю Иду, птицу и темноту, но нельзя. Я теперь ведьма, у меня свои секреты и свои дела. Их не касается.

От этих мыслей я снова ощущаю себя самым одиноким человеком в мире, как днем, когда думала, что мама может стать людоедом. Только теперь мама не при чем. Теперь все из-за меня.

Я снова подхожу к окну. Птица уже улетела. Наверное, это была тетя Ида. Я о ней только подумала, а она сразу превратилась и прилетела, чтобы сказать мне: «Расколдовывай свою подружку сама». Наверное, так и сказала, просто я не расслышала. Окно же закрыто.

«Но я же не знаю никаких заклинаний, – думаю я. – Вообще ни одного! Какая-то глупая из меня получилась ведьма, только и умею, что чужие заколдованные конфеты другим детям раздавать».

А потом вспоминаю, что одно заклинание я все-таки знаю. Из книжки про волшебника Изумрудного Города. Мама мне ее на ночь читала зимой, по кусочкам, пока не засну. Это очень длинная сказка, почти на весь январь ее хватило. И там было заклинание: «Бамбара, чуфара, лорики, ёрики». Я еще спросила: «А ничего плохого не случится от того, что ты заклинание вслух говоришь?» – а мама тогда сказала: «Случится что-нибудь хорошее, в этой книжке все заклинания добрые, потому что она для детей».

Я тогда решила, что такое полезное заклинание, от которого случается что-то хорошее, обязательно надо запомнить. Лишнее хорошее никогда не повредит! Но потом уснула, а утром уже все забыла. Зато сейчас вспомнила. Какая я молодец!

Осталось придумать, что бы такое сделать, чтобы хорошее случилось не какое попало, а какое мне надо. Чтобы дырявая пластмассовая жаба снова превратилась в настоящую Жанну. Вот как бы это заклинанию объяснить?

И тут я вспоминаю про фантик. У меня же есть фантик от волшебной конфеты! Не зря я его подобрала, теперь он мне поможет. Обязательно должен помочь.

Я достаю из кармана кофты скомканную зеленую бумажку с белкой, аккуратно ее разглаживаю, а потом складываю из нее самолетик. Я умею, меня папа научил. Правда, таких маленьких мы с ним не делали, наоборот, большие, из целой газеты. Но сложить маленький самолетик, оказывается, даже проще. Совсем легко!

Залезаю с ногами на подоконник и открываю форточку. Этого мне, конечно, делать нельзя, но ничего, никто не узнает. А даже если узнают, ладно, пусть наказывают, другого выхода все равно нет. Я шепчу, прижав зеленый самолетик к губам: «Бамбара, чуфара, лорики, ёрики, – а потом добавляю от себя, как Злой Магрибский Колдун в кино, он тоже после заклинания объяснял, чего ему надо: – Пусть Жанна расколдуется и опять превратится в девочку, как была раньше!» И выбрасываю самолетик в форточку, в надежде, что ветер подхватит его и понесет куда надо, к помойке, где лежит дырявая жаба. Я зажмуриваюсь, чтобы не увидеть, куда он полетел – на всякий случай, потому что если мой самолетик с заклинанием просто упал на землю, я не хочу об этом знать. Пока я не знаю, не считается.

…Утром я сразу подбегаю к окну и смотрю во двор. И сразу же вижу Жанну – сидит на своем равновесии в той же самой кофте противного зеленого цвета, как вчера. Расколдовалась, получается. Заклинание сработало. По-настоящему! Вот это да.

Я смотрю в окно и думаю: «Значит, я теперь настоящая ведьма. Умею колдовать. Если вдруг что-то пойдет не так, я знаю заклинание: бамбара, чуфара, лорики, ёрики. Я его скажу, и сразу случится что-то хорошее. И все спасутся, и все исправится навсегда».

Улица Варпу

(Varpų g.)

Что тебе снится

Анна варит кофе, а я на нее смотрю. У Анны высокие скулы и слегка вздернутый веснушчатый нос, круглые серые глаза и длинный улыбчивый рот, крашеные желтые волосы торчат в стороны, как перья. Теоретически она некрасива. Однако я люблю смотреть на нее больше всего на свете.

Если верить единогласному вердикту друзей и знакомых, Анна отлично варит кофе. Но мне все равно, я его терпеть не могу, ни в каком виде, пью только ради удовольствия смотреть, как Анна стоит у плиты, вооруженная джезвой и длинной коктейльной ложкой. Она никогда не догадается о моей неприязни к священному напитку, потому что я знаю, как надо себя вести: после первого глотка придать лицу восхищенное выражение, а после второго адресовать чашке недоверчивый взгляд: дескать, неужели такое бывает? Неужели существует на этой земле столь божественное сочетание вкуса и аромата?! После третьего глотка недоверие должно смениться блаженством: верую, Господи, совершенство достижимо, и оно у меня во рту вот прямо сейчас, спасибо тебе. Потом можно расслабиться и закурить, с каким выражением я буду допивать кофе, неважно, лишь бы не скривиться, забывшись, потому что невыносимо горькая все-таки дрянь, пряный аромат мускатного цвета и кардамона ничего не меняет. Но я хочу смотреть на Анну – сейчас и потом, еще много-много раз, а значит, надо хранить стойкость.

Кот Арсен глядит на меня с осуждением. Он знает, что я лицемер, а потому никогда не залезет ко мне на колени. Но мнение Арсена, по счастию, не интересует Анну. Она думает, кот просто ревнует ее к очередному гостю.

– Что тебе сегодня снилось? – приветливо спрашивает Анна, открывая блокнот.

Мне ничего не снилось – ни сегодня, ни вчера, ни позавчера. И вообще никогда. Я не вижу снов. Мне не раз говорили, что так не бывает, дескать, все люди видят сны, просто не все их запоминают. Не знаю, может, и так, мне все равно. Вернее, было все равно, пока я не познакомился с Анной и не выяснил у общих приятелей, что самый верный способ сойтись с нею поближе – это рассказывать свои сны. Анна собирает и записывает чужие сновидения, говорит, ей нужно для книги, но я подозреваю, что книга – дело десятое, Анна уже так втянулась в это занятие, что будет допрашивать всех встречных и после выхода книги, хорошо еще, если не вместо; во всяком случае, мне, стороннему наблюдателю, ясно, что ею движет скорее азарт коллекционера, чем дотошность исследователя. Видели бы вы, как горят ее глаза, когда я открываю рот и говорю:

– Я шел через долину, поросшую темно-лиловой, почти черной травой, ноги утопали в бирюзовом песке, а впереди, на холме, был Город.

– Тот самый? – сочувственно спрашивает Анна.

– Тот самый, – киваю я.

Поначалу я рассказывал ей что попало. Дескать, старая работа снилась, или от злодеев по темным коридорам драпал, или покойная бабушка явилась в венке из незабудок. Но быстро понял, что ей все это не очень интересно. То есть Анна старательно записывала мои отчеты, благодарила, но чувствовалось, что они ее не увлекают. Наверное, уже наслушалась подобной ерунды по самое не могу. И тогда я придумал Город. Именно так, Город с большой буквы, куда я все время иду разными дорогами и никак не успеваю прийти – просыпаюсь. Соврал, дескать, сны про путь в Город снятся мне с детства. Не каждую ночь, конечно, но в последнее время все чаще. Никому никогда не рассказывал, но тебе, пожалуй, можно. Анна аж взвилась, вцепилась в меня мертвой хваткой: да-да, мне можно, рассказывай все, обязательно рассказывай!

А мне того и надо.

– Интересно, ты когда-нибудь доберешься до этого города? – спрашивает Анна.

Не вопрос. Доберусь, конечно. Как только сумею придумать что-нибудь стоящее. Какие там дома? Какая система улиц? Как выглядят жители? Чем занимаются? Какой транспорт? Течет ли река? Есть у них электричество или обходятся? И так далее. Надо бы все-таки однажды собраться и сочинить для Анны этот чертов Город, пока ей не наскучили мои придуманные сны и я сам заодно.

Я не обольщаюсь на свой счет. Я не нравлюсь Анне. То есть нравлюсь, но не настолько, чтобы через день поить меня кофе, не говоря уже о чем-то большем. Я не в ее вкусе, как, впрочем, и все остальное человечество, за исключением одного-единственного экземпляра. Анна по уши влюблена в своего итальянского мужа, который проводит здесь месяца два в году, ну и она у него в общей сложности примерно столько же – идеальный режим для счастливого брака, думаю, они оба это прекрасно понимают, вот и не съезжаются, отговариваясь важной работой, уже пять лет планируют, что после Рождества обязательно, а сами не чешутся, какой же дурак от четырех медовых месяцев в год добровольно откажется.

Так что я нужен Анне только в качестве поставщика удивительных сновидений о недосягаемом Городе, она говорит, ничего подобного в своей практике не встречала. Оно и понятно, все остальные ее респонденты правду рассказывают, а я вру бессовестно, лишь бы смотреть на нее три раза в неделю или даже четыре, если повезет. Я так люблю смотреть на Анну, что готов смириться со своей скромной ролью и не требовать большего. Сказал бы мне кто еще год назад, что так будет, ни за что не поверил бы. Сидеть, смотреть, кофе этим ее горьким давиться без малейшей надежды на развитие ситуации – какая унылая херня. Но сейчас мне вовсе не кажется, что это унылая херня, я смотрю на Анну и совершенно счастлив.

– А какой он, этот твой город? – спрашивает Анна. – Я понимаю, что ты его еще не видел, но – ты во сне знаешь, куда идешь? Это хорошее место? Или опасное?

– Прекрасное, – твердо говорю я. – Лучше просто не бывает. По крайней мере, во сне я в этом не сомневаюсь.

Если бы я решил, что Город – страшное место, придумывать интересные истории о нем было бы куда проще. Но Анна как-то проговорилась, что уже закрыла тему кошмаров. В смысле закончила посвященную им главу. С тех пор я стараюсь придумывать только хорошие сны. А уж Город свой загубить, одним неосторожным словом превратив его в бесполезный для Анны кошмар, – это надо быть совсем идиотом.

– И ты очень хочешь туда добраться?

Анна мне искренне сочувствует. Это очень приятно.

– Да нет, мне в общем все равно, – отвечаю. И тут же прикусываю язык. «Все равно» – это звучит как-то неправдоподобно. Надо было сказать: мечтаю, жажду больше всего на свете, покоя не нахожу ни во сне, ни наяву. А то она, чего доброго, заподозрит обман, накроются наши посиделки за кофе медным тазом, и как я тогда?

Но нет, Анна выглядит заинтересованной, выходит, я ей угодил. Повезло.

– Я, конечно, не твой психотерапевт, – говорит она. – И вообще ничей. И не психотерапевт вовсе. Но ты-то сам понимаешь, что означает этот твой сон? Все так прозрачно, по-моему.

– Мечтательность? – неуверенно предполагаю я. – Инфантильность? В смысле мне до сих пор детский сон снится? Ты это хочешь сказать?

– Да ну, – отмахивается Анна. – «Инфантильность» – дурацкий какой ярлык… Не в этом дело. Я хочу сказать, ты привык думать, что все самое прекрасное – не для тебя. Недостижимо. И привык притворяться, будто тебе все равно. Такая самозащита, чтобы не слишком огорчаться. Ну понятно же, да?

Не в бровь, а в глаз, честно говоря. Хоть и не сон расшифровала, а дурацкую выдумку. А все равно выдал я себя с головой. Интересно, Анна догадывается, что она и есть «самое прекрасное», которое недостижимо? Да нет, вряд ли. Поклонников она от дома быстро отваживает, они ее раздражают, мешают сладко тосковать по далекому итальянскому мужу и вообще отвлекают.

– Я поэтому очень хочу, чтобы тебе однажды приснилось, как ты вошел в свой Город, – говорит Анна. – Это важно. Это был бы большой прорыв.

Ладно, думаю. Будет тебе прорыв. Устроим. Что ж не порадовать хорошего человека. Не прямо вот завтра, конечно, но через пару недель – непременно. Как раз к тому времени придумаю что-нибудь достойное, чтобы блокнот этот твой дурацкий задымился.

– Кофе подлить? – ласково спрашивает Анна.

– О, – восхищенно вздыхаю я. – О-о-о-о! И ты еще спрашиваешь!

Я лежу в постели – не в Анниной, конечно, а у себя дома, на улице Шварцо и смотрю в потолок. Это черт знает какая уже по счету попытка сочинить для Анны увлекательный рассказ о прекрасном Городе. В голову лезет какая-то ерунда, в качестве заветной цели, к которой шел много лет, все эти пряничные домики с башенками выглядят, прямо скажем, неубедительно. Может быть, потому, что придумываю я для Анны, чьих предпочтений толком не знаю, а надо – для себя. В конце концов, это не ее, а мой сон, моя недостижимая цель, моя несбыточная мечта. Выдуманная наспех, по случаю, а все равно моя. Тебе-то самому куда хотелось бы в итоге прийти? – спрашиваю себя.

Я не знаю. У меня нет ответа. Но, по крайней мере, теперь есть правильно поставленный вопрос. Я закрываю глаза и вижу синие черепичные крыши где-то далеко внизу. Так выглядит мой Город с высоты птичьего полета. Синяя черепица – интересно, из чего они ее мастерят? Или просто красят? Я хочу рассмотреть получше, думаю – надо бы спуститься пониже, – делаю какое-то загадочное усилие, не то мышечное, не то волевое, но вместо того, чтобы аккуратно приблизиться к синим черепичным крышам, начинаю падать, все быстрее и быстрее, и – просыпаюсь на полу, в добрых трех метрах от кровати. Выходит, я как-то успел заснуть.

И синие черепичные крыши мне приснились. Я спал и видел сон.

Ничего себе.

– Мне приснилось, что я опаздываю на поезд, – говорю я Анне.

Вообще-то стыдно должно быть. Наспех позаимствовал у коллективного бессознательного популярный кошмар. Всем моим знакомым время от времени снится, что они опаздывают на поезд; все они очень не любят такие сны. И я теперь туда же. А что делать? Анна позвонила сама, предложила выпить кофе, и я согласился, не подумав, по привычке: если Анна зовет, надо идти, преисполнившись благодарности. Ну вот, пришел, сижу, пялюсь на нее, как дурак малахольный, счастлив, как всегда, но рассказывать о том, как разглядывал во сне синие черепичные крыши Города с высоты птичьего полета, мне почему-то совсем не хочется. Нет, даже не так. Я чувствую, что рассказывать об этом нельзя ни в коем случае. Давешний сон – моя самая страшная тайна, не знаю почему, но это так.

Анна доброжелательно кивает и даже записывает что-то в блокнот, но на дне ее серых глаз притаилась скука. Ну да, могу представить, сколько раз ей про опоздание на поезд рассказывали, если уж даже я таких историй наслушался, никогда никого про сны специально не расспрашивая. Мне очень хочется ее удивить, поэтому я говорю:

– И знаешь что? Я сперва суетился, метался по вокзалу, бежал куда-то, искал нужную платформу, все как положено. А потом вдруг обрадовался: как же хорошо, что я опоздал, теперь можно не ехать на этом поезде, а сесть в какой-нибудь другой – вон их сколько. И это было такое счастье, такое облегчение – передать тебе не могу.

Анна внимательно смотрит на меня. Кажется, я ее удивил. И пожалуй, обрадовал – вон как сияют ее глаза.

– Какой хороший сон, – говорит она. – Действительно хороший. Как я за тебя рада, ты не представляешь.

Я, кстати, тоже очень за себя рад почему-то. Хоть и выдумал все это вот прямо сейчас, наспех, чтобы Анна не заскучала от моего рассказа.

Я стал очень рано ложиться, еще до полуночи. Не засыпаю, конечно, просто лежу и смотрю в разноцветную темноту под закрытыми веками. Жду. Мне легко быть терпеливым и не торопить события. Я умею говорить: «Мне все равно», – более того, я умею в это верить. К тому же мне нравится сам процесс: лежать, смотреть, ни о чем не думать. Ждать.

Где-то рядом раздается негромкий перезвон. Я открываю глаза – что это? Где? А это просто ветер теребит связку колокольчиков над входом в мою лавку. А я лежу на крыше и внимательно ее разглядываю. Такая светлая, почти голубая черепица – большая редкость, потому что мастерская Йонки, где я ее заказывал, маленькая, да и спешить он не любит, так что во всем городе едва ли наберется три дюжины таких светлых крыш. Мне просто повезло, Йонка мой однокашник, вместе в Подводную школу ходили, вот и не смог мне отказать, еще и подмешал в глину какой-то редкий порошок, так что черепица приобрела едва заметный бирюзовый оттенок, больше у него так ни разу не получалось. И это очень здорово. Если уж я чего-то захотел, в лепешку расшибусь, но добьюсь своего, а тут все само собой вышло, самая красивая крыша в городе – моя.

Все это хорошо, но надо слезать. Лавка нараспашку, а хозяина нет на месте – где такое видано? Тем более в моих завалах сам черт ногу сломит, лавка букиниста – это не то место, где покупатель может сам взять необходимое, положить деньги и идти восвояси. Без меня никто ничего не найдет, только бардак разведут, так что – вперед. А сюда вернусь ближе к вечеру, с моей крыши отличный вид на закат; если повезет, можно поймать момент, когда заходящее солнце отражается в перилах Стеклянного моста, с этим зрелищем ничего не сравнится.

Вовремя спустился, в лавке полно школьниц, сидят на подоконнике, как птички, болтают ногами, щебечут. Нита, Йонкина дочка, с подружками, таким нельзя давать заскучать, это они только с виду милые барышни, а на самом деле – стихийное бедствие, все вверх дном перевернут, если вожжа под хвост попадет.

Нита прыгнула мне на шею прямо с подоконника, я едва на ногах устоял.

– Дядя Клаус, выручай! Нам срочно нужна книжка про сны, – тараторит она. – Только не сонник, конечно. И не ученый трактат о природе сновидений. А чтобы там просто чужие сны пересказывали, настоящие, которые людям снятся. Очень надо! Очень-преочень! Правда же, у тебя есть?

– Кое-что найдется, – говорю я и лезу в сундук. Потом в другой. Да куда же она подевалась, совсем недавно видел… А, вот. – Держи, – говорю. – Редкий экземпляр. Кому другому не продал бы, но тебе – так и быть.

– Анна Нейли. «Роль сновидений в жизни жителя современного ме-га-по-ли-са», – читает Нита. – Дядя Клаус, а что такое «мегаполис»?

– Просто большой город, – говорю я. – Очень большой. Даже слишком. Как десять наших.

– Представить не могу! А разве такие бывают?

– Еще и не такие бывают, – пожимаю плечами. – Чем дольше живу, тем лучше понимаю, что бывает вообще все. В том числе такое, чего мы и представить не можем.

– Это именно то, что надо! – улыбается Нита, наскоро пролистав книгу. – Какое же тебе спасибо! А ты сам ее читал?

– Читал когда-то.

– Ну и как? Сны этих… «жителей ме-га-по-ли-сов» – они похожи на наши? Или совсем другие?

– Понятия не имею, – говорю. – Не с чем сравнивать. Я никогда не вижу снов.

Улица Врублевскё

(T. Vrublevskio g.)

Карл у Клары

Понедельники были хуже всего, потому что раньше по понедельникам приходилось идти на работу, после выходных это особенно трудно, за два дня невидимые кровоточащие раны, натертые строгим ошейником неизбежного распорядка, успевают чуть-чуть затянуться, ровно настолько, что начинаешь надеяться: однажды они заживут. И тут – бабах! – снова понедельник, ненавистный ранний подъем, склизкая овсянка, омерзительно горький кофе, самый дешевый из по-настоящему крепких сортов, от такого быстрее просыпаешься.

И вдруг все это отменилось. Вечный отрицательный ответ на вопрос: «Мама, можно я сегодня не пойду в школу?» – внезапно стал утвердительным. Конечно, можно, детка. Тем более, что школу ты давным-давно закончила, даже институт худо-бедно вытянула, а с работы тебя, тупую корову, наконец-то уволили; слава богу, мне все равно, я умерла и больше не должна во всем этом участвовать. Как же я ждала этого прекрасного момента! Думаешь, тебе одной так ненавистны ежедневные бессмысленные усилия ради прокорма? Господи, ну и дура. Всем ненавистны, никто так не хочет, все так живут, это и есть жизнь.

Понедельничных мук больше не было, но без них стало только хуже, раны, натертые строгим ошейником, превратились в жгучие черные дыры страха, парализующего ужаса перед неминуемой расплатой за счастье спать сколько хочется, никого не видеть, ничего не делать, никуда не ходить. Еще одна неделя прошла, денег стало меньше, день, когда они совсем закончатся, и станет нечем платить не только за еду, но и за электричество, газ, воду, все ближе, надо что-то предпринимать, иначе умрешь, просто сдохнешь от голода, как бомжиха, в холодном доме, под грудой неоплаченных счетов и судебных исков, понимаешь, ты, идиотка? Если немедленно не встанешь и не начнешь искать работу, новую счастливую возможность пинками поднимать себя по утрам, жрать склизкую овсянку, хлебать горький кофе, неэкономно принимать горячий душ, красить осточертевшее свиное рыло, чтобы стало хоть немного похоже на человеческое лицо, втискивать рыхлое тело в условно приличную одежду, куда-то бежать – в обмен на жалкую иллюзию уверенности в завтрашнем дне, таком же отвратительном, как сегодняшний.

По понедельникам это казалось совсем неплохой сделкой.

«Теперь в моей жизни не осталось даже того, что я ненавижу, – удивленно думала Клара. – Это наверное и есть полный и окончательный провал на большом экзистенциальном экзамене, можно с чистой совестью отправлять меня на пересдачу, чего они тянут? Чего я сама тяну?»

Мысли о смерти посещали ее так же регулярно, как прежде мысли о вкусной нездоровой пище, жирной и сладкой, которая была под строжайшим запретом; наверное, зря. Какая разница, насколько еще ты ожиреешь, если худой все равно никогда не станешь, целых шестьдесят килограммов при росте метр шестьдесят пять – это уже настолько чудовищно, что нет смысла предпринимать титанические усилия ради сохранения хотя бы этой позорной цифры, а меньше она не становится, даже если не есть вообще ничего, только голова поминутно отключается, и волосы выпадают, а их изначально не то чтобы очень много, этих идиотских волос.

Иными словами, мысли о смерти крутились в Клариной голове непрерывно – о чем еще и думать, когда бездельничаешь с утра до ночи, как, на самом деле, хотела всегда. Зря хотела, оказывается, отсутствие тягостных повседневных обязанностей вовсе не приносит облегчения, а только высвобождает время и силы, причем не то чтобы действительно много, просто вполне достаточно, чтобы превратить обычную фоновую, по умолчанию установленную в организме тоску в черное отчаяние, с которым хорошо бы покончить, чем раньше, тем лучше, невозможно уже терпеть.

Но даже рисовать в воображении усилия, необходимые для того, чтобы умереть, было невыносимо. Не хотела ни резать вены – это же очень больно! – ни прыгать в окно – это, пожалуй, еще больней. Снотворных таблеток без рецепта не добудешь, где его взять, тот рецепт, а вешаться – вообще ужас кромешный, висельники, говорят, обделываются, причем уже в бессознательном состоянии, сдержаться не получится, прекрасный выйдет труп, бесформенная жирная туша, перемазанная собственным дерьмом, блистательный финал жизненного пути, даже для меня – перебор, – думала Клара.

Умереть ей хотелось просто во сне, под теплым одеялом, не предпринимая для этого каких-то дополнительных действий. Часто мечтала: вот бы можно было просто переуступить свою жизнь, все отпущенные годы какому-нибудь смертельно больному, у которого кроме неизлечимой хвори никаких проблем, куча денег, худое легкое тело, может быть даже любовь, жил бы себе и жил, с радостью, если бы дали. И тут появляюсь я, согласна поменяться, но только если это не больно, больно я не хочу.

А перед смертью съела бы штук пятнадцать тортов, если уж наконец-то нечего больше терять, с телом вот-вот будет покончено, господи, как же это было бы хорошо.

Да кто ж мне даст.

Карл появился именно в понедельник. Правда, не с утра, когда приходилось горше всего, а уже под вечер. Часа через два после того, как Клара уговорила себя все-таки встать с постели и включить компьютер. Проверить почту – вдруг кто-нибудь случайно ответил на одно из ее четырех писем, колоссальным усилием воли отправленных каким-то гипотетическим потенциальным работодателям, кажется, позавчера. Или в пятницу, или даже в четверг? Неважно. Главное, что почту все-таки надо бы посмотреть.

Поэтому к началу визита Карла Клара сидела за письменным столом, а не возлежала среди несвежих простыней и подушек – почти три недели не меняла постельное белье, а что делать, стирка это огромный расход электричества и воды, а ее нечистое ложе все равно никто никогда не увидит, можно и потерпеть.

Более того, Клара уже была одета. То есть сидела не в пижаме. Весь день боролась с искушением выйти в ближайший магазин за хлебом и чем-нибудь сладким, вроде зефира или халвы; обычно в этой борьбе ей помогала лень, но сегодня чревоугодие уверенно побеждало по очкам. Оно заставило Клару надеть джинсы, лифчик и вполне приличный свитер, чистый и почти не растянутый. Теперь чревоугодие и лень временно объединили усилия и синхронно нашептывали ей в оба уха, что делать макияж для похода в магазин совершенно не обязательно, поэтому – вперед! Встала и пошла. За это скоро будет сладко, сытно и почти по-настоящему хорошо.

«Но, может быть, все-таки лучше никуда не ходить, а поискать в интернете еще какие-нибудь вакансии?» – жалобно думала Клара, сама не зная, что считать худшим грехопадением – неодолимое свинское желание жрать или отчаянную готовность выйти из дома с ненакрашенной рожей. Однако стремительно сдавала позиции – еще не оторвалась от компьютера, но уже зашла на сайт с прогнозом погоды, чтобы понять, надо ли надевать куртку, или сойдет и так. Это проще, чем выглядывать в окно, на улицу Врублевского, холм, увенчанный сувенирной башней Гедимина и задорно торчащую из-за древесных крон колокольню Кафедрального собора, больше похожую на маяк. Когда-то очень давно, в молодости вид из окон этой квартиры казался ей восхитительным, но с тех пор многократно успел опостылеть. Быть нищей несчастной никчемностью на фоне парадных красот Старого Города гораздо обидней, чем на окраине какой-нибудь промзоны, среди девятиэтажных панельных бараков и исписанных непристойностями гаражей. Там, по крайней мере, была бы хоть какая-то гармония формы и содержания, а так – неприятный контраст.

Подумав об окне, Клара машинально обернулась. И увидела, что оно распахнуто настежь, а на подоконнике сидит человек. Мужчина в длинном черном пальто нараспашку, примерно ее ровесник, то есть изрядно за тридцать, но для него это не проблема, совсем нет. Очень красивый, такой эффектный загорелый брюнет. Судя по всему, квартирный вор, иных причин ломиться в окно чужого жилища, расположенного на третьем этаже, у нормального человека быть не может. Сейчас отберет компьютер, телефон, все наличные деньги, оба кольца, и привет. Хорошо хоть большая часть сбережений в банке. Потому что рассчитывать на милосердие грабителя не следует. В смысле, вряд ли все-таки он ее убьет. Нет уж, оставит жить и разбираться с новыми неприятностями. Только их мне сейчас не хватало. Только их.

– Здравствуйте, – вежливо сказал грабитель. – Я ваш сосед. Приношу извинения за столь бесцеремонное вторжение. Но вы не представляете, как меня достали ваши мысли о смерти.

– Что? – растерянно переспросила Клара.

Она почти не поняла смысла сказанного, так была поражена необыкновенно приятным тембром его голоса. Мягкий, бархатный, в самое сердце проникающий баритон. Ему бы на радио работать, а не квартиры грабить. Ну или даже на телевидении, с учетом того, какой он красавец. И зарплаты там, говорят, о-го-го. Столько, пожалуй, и не награбишь, особенно, если шнырять по убогим бедняцким квартирам вроде моей.

– Мысли о смерти, – повторил грабитель. – Штука в том, что я их слышу. Все остальные, слава богу, нет, а эти – да. Своего рода профессиональная деформация. Для меня они хуже дрели, газонокосилки, автомобильной сигнализации и даже так называемой эстрадной музыки. И уши не заткнешь, потому что уши тут не при чем. Я так больше не могу.

– Что? – снова переспросила Клара, с трудом подавляя искушение сказать: «Прекращайте ломать комедию, пришли грабить – грабьте уже и проваливайте».

Но это как-то очень уж невежливо. Перебор.

– Как вас зовут? – строго спросил мужчина.

И она покорно ответила:

– Клара.

Хоть и не собиралась называть ему свое имя. С какой стати?

– Ладно, – кивнул он, – тогда я буду Карл. Кораллы у вас есть?

Клара сперва виновато помотала головой – вот ведь бестолочь, даже к грабежу оказалась не подготовлена должным образом! – и только потом вспомнила соответствующую скороговорку. Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет. Почти смешно. Так что, получается, на самом деле он – не Карл? Просто пошутил? С другой стороны, никто и не ждет, что грабитель, проникший в ваш дом через окно, станет представляться своим настоящим именем.

– Отлично, – обрадовался лже-Карл. – А у меня, по счастливому совпадению, нет кларнета. Значит, нашей дружбе ничего не угрожает.

– Дружбе? – саркастически переспросила Клара. Ну, то есть, хотела переспросить именно саркастически, а вышло, конечно, жалобно. Как всегда.

– С соседями следует дружить, – серьезно подтвердил он. – Вот если бы мне хватило ума подружиться с вами на пару лет раньше, не было бы сейчас таких проблем. Друзья обычно не дают докатиться до постоянных размышлений о смерти. Но лучше поздно, чем никогда. Поэтому я пришел не столько скандалить, сколько знакомиться. И договариваться. То есть для незваного гостя я – вполне ничего.

И достал откуда-то из-под пальто розовую коробку. Клара очень хорошо знала, что в ней. Шоколадные конфеты «Гейша». Раньше покупала такую примерно раз в месяц и растягивала, как могла. То есть хотя бы дня на четыре. А теперь, конечно, не покупала. Не из экономии даже, не так уж это убийственно дорого. А просто безработным ленивым коровам, которые сутками напролет не вылезают из постели, хорошие конфеты не положены, точка.

– Это вам, – сказал Карл.

Ну или не Карл. Кто его разберет. Грабить, похоже, действительно не собирается, и на том спасибо. Видимо, и правда, просто сосед из квартиры слева, которая всегда казалась Кларе пустующей. Никогда прежде его не видела, но это как раз ни о чем не говорит, годами можно так и не встретить соседа и даже света в его окнах ни разу не заметить, если у вас не совпадает распорядок дня.

А что тихо там у него – ну так стены у нас все-таки очень толстые, как во всех старых домах. Если не сверлить в них дыры, не двигать мебель, не водить толпы гостей и слушать музыку только в наушниках, никто и не догадается, что ты есть на белом свете.

Брюнет спрыгнул наконец с подоконника в комнату, положил коробку с конфетами на стол и улыбнулся так приветливо, что Клара снова похолодела. Подумала: а вдруг он не просто вор, а самый настоящий маньяк? В кино часто показывают маньяков, которые любят подолгу играть с будущей жертвой. Сперва накормят конфетами, ласково поговорят по душам и только потом берутся за нож. И убивают тебя трое суток, не давая ни умереть окончательно, ни даже потерять сознание. Например.

– Вы меня боитесь, – печально констатировал гость. – Этого следовало ожидать. Сам понимаю, что когда незнакомец вваливается через окно в квартиру одинокой девушки, ей довольно непросто сохранять душевное равновесие. Но, честно говоря, надеялся, если вы постоянно думаете о смерти, значит вас уже ничем не проймешь. Сосед, так сосед, грабитель, так грабитель, убийца, так убийца, чем хуже, тем лучше. А вам все равно страшно. Это, конечно, проблема… Ладно, мне не раз говорили, будто люди боятся друг друга гораздо больше, чем всех остальных существ, включая совсем уж фантастических, вроде василисков и тираннозавров. Вот сейчас и проверим эту смешную теорию. Смотрите.

И его не стало. Зато в комнате тут же начался пожар. Загорелся мамин ковер, который Клара мечтала выбросить лет, наверное, с пяти. Он уже тогда был старый и какой-то безрадостно тусклый, словно бы грязный, сколько ни елозь пылесосом, без толку, а сплетения цветочных узоров складывались в подобие лабиринта, который казался маленькой Кларе опасным, и она старалась его обходить или перепрыгивать, лишь бы не наступать на особо пугающие участки. Но выкинуть ковер мать не соглашалась ни за что, даже в обмен на новый, который Клара купила не с самой первой, конечно, но с третьей, кажется, зарплаты. Обновка отправилась в кладовую, а старый монстр остался на прежнем месте.

Удивительно, впрочем, не это, а то, что он до сих пор здесь. За почти три года, прошедшие с маминой смерти, можно было собраться его вынести.

Можно-то можно, но очень уж лень. Или даже не лень, а просто невмоготу. Когда сил и времени едва хватает на самые неизбежные усилия, не до жиру. В смысле, не до смены ковров.

Но теперь ковер горел, а Клара смотрела на высокий столб дымного темного пламени скорее с восторгом, чем со страхом. И не спешила на кухню за водой, хоть и понимала, что пожар надо гасить.

– Даже не вздумайте! – сказал столб дымного пламени. – Никакой воды! Я от нее, конечно, не погасну, но буду потом мокрый насквозь. Придется переодеваться. Подозреваю, что если я стану скакать по вашей квартире без трусов, это не будет способствовать созданию доверительной атмосферы. Поэтому лучше просто смотрите. Это не то чтобы мой настоящий облик, но максимально приближенный к правде. Как я вам нравлюсь? Больше не похож на грабителя и маньяка?

– Не похож, – эхом повторила Клара, совершенно зачарованная даже не столько мягким бархатным голосом, раздававшимся из самой глубины огненного столба, сколько тем фактом, что огонь, дым и еще какое-то непонятное текучее темное вещество причудливым образом сложились в подобие человеческого лица, переменчивого, но настолько прекрасного во всех своих вариантах, что ни один киноактер с ним не сравнится. Таких лиц, по идее, вообще не может быть, даже в воображении, тем более, в моем воображении, однако – вот оно, есть.

Клара смотрела на этот странный человекообразный костер, пока не начала кружиться голова. А потом все как-то сразу закончилось. В смысле огонь погас, так и не причинив ущерба проклятому ковру, а на подоконнике снова удобно разместился красивый брюнет, гипотетический сосед, условный Карл, несостоявшийся вор несуществующих кораллов в уютной, клетчатой, явно домашней рубахе под романтическим черным пальто.

Наверное, он был прав, когда говорил, что люди боятся друг друга больше, чем самых фантастических существ. По крайней мере, Клара больше его не боялась. Когда выясняется, что вломившийся в дом незнакомец умеет исчезать, превращаться в темный дымный огонь и снова появляться, это почему-то успокаивает. И даже самая здравая версия: «похоже, я схожу с ума», – представляется вполне оптимистической. Главное, что без бытового криминального ужаса, похоже, все-таки обойдется, остальное как-нибудь переживем.

– А вы, оказывается, очень храбрая девушка, – сказал Карл. – Другие обычно сразу в обморок падают – бац! – и привет. Даже некоторые здоровенные мужики. Однако хорошего понемножку. Хватит с вас. Долго смотреть на меня вредно для здоровья. Давайте лучше пить чай.

Клара так удивилась, что почти возмутилась. Какой может быть чай, когда такое творится? Причем ты сам же это и творишь! И вдруг – чай.

Карл истолковал ее замешательство по-своему.

– Ладно, – миролюбиво согласился он, – если вы настолько не любите чай, можно и кофе.

– Да ну, лучше уж чай, – подумав, решила Клара. – Кофе у меня… В общем, вам не понравится. Очень неудачный сорт. А чай хоть и в пакетиках, но вполне…

– Начинаю понимать, почему вы так часто думаете о смерти, – укоризненно заметил Карл. – Я бы на вашем месте тоже о ней всерьез задумался, если бы мне пришлось ежедневно пить чай из пакетиков. И кофе неудачного сорта, как контрольный выстрел в затылок.

Он все-таки ее рассмешил. А ведь уже давно забыла, что это такое – от души хохотать. И даже не задумываться, в какую уродливую гримасу смех превратил твою рожу, и без того, будем честны, малопривлекательную. Да и черт бы с ней. Он же, получается, не человек. Значит, мы все для него примерно на одно лицо.

Отсмеявшись, Клара обнаружила, что на столе уже стоит большой пузатый заварочный чайник. И красивые чашки с изображениями старинных географических карт. И блюдца им под стать. У нее такой посуды в жизни не было.

Надо сказать, внезапное появление всей этой чайной посуды потрясло ее больше, чем давешний фокус с говорящим костром на ковре. Потому что чайник, чашки и блюдца – это же такие простые, понятные, надежные вещи. Им никак нельзя возникать из ниоткуда. И, тем более, исчезать в никуда.

Впрочем, исчезать они пока явно не собирались.

– Я подумал и решил, что незваному гостю не следует обременять хозяйку излишними хлопотами, – церемонно сказал Карл. – И, как видите, сделал все сам. К тому же, чай из пакетиков обычно не способствует обретению душевного равновесия. А мне оно сейчас совершенно необходимо. Да и вам не помешает.

– Я вот думаю, – меланхолично откликнулась Клара, – если все это просто галлюцинация, то и ваши конфеты – тоже она. И тогда получается, в них нет ни единой калории? И можно съесть сколько захочу?

И решительно вскрыла коробку. А то вдруг помрачение кратковременное? И вот-вот пройдет, а я ни одной эфемерной конфеты сожрать не успею. Вот это было бы по-настоящему обидно – проморгать такой шанс.

– Конфеты самые настоящие, – укоризненно заметил Карл. – Из продуктового магазина на Пилес. И чай, кстати, настоящий, из лавки на Вильняус. И посуда – просто посуда из моей квартиры. Извините, что этот натюрморт так внезапно здесь возник, но мне было проще овеществить чайник и чашки на вашем столе, чем таскаться с ними туда-сюда. Но вы все равно можете съесть, сколько захотите, – поспешно добавил он после того, как Клара вернула в коробку так и не развернутую конфету. – Я же их вам принес. У меня дома есть еще.

– Если настоящие, значит нельзя, – пробормотала Клара.

– Почему? – изумился он. – Я бы на вашем месте как раз поостерегся есть какое-нибудь наваждение. Они людям обычно не на пользу, в отличие от нормальных шоколадных конфет.

– Тридцать девять килокалорий, – буркнула Клара, давно вызубрившая наизусть это страшное число. – В одной крошечной конфетке!

– Ну и что? – Карл, похоже, растерялся куда больше, чем Клара при виде чайника и чашек.

– Вес! – понизив голос до страшного утробного шепота, объяснила она.

– Вес?! А, в смысле масса тела? Но вы явно не из тех людей, кому следует об этом беспокоиться…

– Что?!

Издевается, мерзавец. Как бы изящно намекает, что такой жирной свинье уже поздно волноваться о фигуре. Гуляй, рванина, хуже все равно не будет, потому что хуже просто некуда.

На самом деле Клара и сама так думала, но услышать подобный намек от красивого мужчины, во что бы он там ни превращался и куда бы ни исчезал, все-таки совершенно ужасно. Честное слово, лучше бы он оказался обыкновенным грабителем. Или даже ладно, маньяком.

– Ну слушайте, – почти сердито сказал Карл. – Я, конечно, совсем не эксперт в подобных вопросах. Мне совершенно все равно, кто как выглядит. Но все-таки я постоянно имею дело с людьми. И худого человека от толстого отличить вполне способен. И вижу, что вы – скорее худая, чем наоборот. Беспокоиться насчет лишней конфеты вам уж точно не надо. Впрочем, я отдаю себе отчет, что мнение ангела смерти для девушки значит даже меньше, чем мнение мамы или бабушки. «Ты так говоришь, потому что меня жалеешь!» – и ну рыдать.

Мнение… КОГО?!

Клара даже неожиданным комплиментом толком не насладилась. И привычно жаловаться на маму, которая даже не думала «жалеть», а честно говорила как есть: «жирная корова», «квашня», «тумба», – не стала, настолько ее выбило из колеи словосочетание «ангел смерти». Получается, все-таки маньяк? Пришел ее убивать? Господи, ну почему все так сложно?!

И страшно заодно. И что теперь делать с его проклятыми конфетами?

– Ну, на самом деле я конечно никакой не «ангел», – вздохнул Карл. – Просто из всех известных мне обозначений моей профессии это – самое подходящее. Честное, но не настолько страшное, чтобы в обморок падать. А я, сами видите, совсем не страшный. Даже наоборот, привлекательный – в те моменты, когда хоть как-нибудь выгляжу. Потому что задачи напугать у меня нет. С этим люди сами прекрасно справляются, так что потом не знаешь, как успокоить. Я же скорее проводник, чем убийца, хотя трудно, конечно, точно определить, где заканчивается одна функция и начинается другая… Но ладно, обойдемся без подробностей. Вам их не то что знать, а даже самостоятельно сочинять под воздействием галлюциногенных веществ не положено.

– Вот именно, – деревянным голосом подтвердила Клара.

От его монолога ее начало явственно подташнивать, как будто укачало.

– Это, конечно, целиком моя вина, – покаялся Карл. – Я не должен был вламываться в вашу жизнь, да еще и с такими откровениями. Просто нервы не выдержали. Да и у кого бы они выдержали рядом с вами? Особенно если учесть, что каждая ваша мысль о смерти звучит для меня примерно так же громко, как если бы вы сверлили стену, в которую я превратился. Ужас на самом деле. Я бы с радостью съехал, не выясняя отношений, но в этом городе почти не осталось домов, способных приютить меня в те моменты, когда мое тело принимает человеческую форму. Кроме этого еще три, но два из них слишком далеко от воды, мне там тяжело подолгу находиться. А в третьем, у самой реки сейчас живет мой друг, неловко его беспокоить.

«Интересно, а зачем ему вообще принимать человеческую форму? – подумала Клара. – Просто для смеха? Или чтобы чаю с конфетами выпить? Это я бы как раз поняла».

Вслух, конечно, не спросила, но Карл все равно объяснил.

– Человеческая форма – не мой каприз, а обязательная практика. Чтобы… эээ… не терять связь с клиентом – так, кажется, говорят в подобных случаях?

Клара ничего не ответила. Взяла отложенную было конфету, развернула, отправила в рот. Проглотила, почти не жуя, и сразу потянулась за второй. Съев ее, внезапно приободрилась и одновременно махнула на себя рукой. Чего тут стесняться, все свои: ангел смерти, грабитель, маньяк и галлюцинация в одном лице. Зато красивый и комплименты говорит. Когда мне в последний раз делали комплименты? То-то и оно.

Поэтому честно сказала:

– Вот вы говорите, мои мысли о смерти вам мешают. Но сами посудите, о чем мне еще думать? Семьи у меня нет, мама – и та умерла; впрочем, не то чтобы я с ней хорошо ладила. С работы меня выгнали, новую днем с огнем не сыщешь, да и, честно говоря, неохота искать: бухгалтерию я ненавижу, а кроме нее ничего толком не умею. Не тому училась, теперь это ясно, а исправлять уже поздно, не в моем возрасте что-то исправлять. Денег у меня уже почти нет, а зима на носу. И с ней – счета за отопление, заранее страшно подумать, какие там будут суммы. В общем, ничего хорошего со мной не происходит, а дальше будет только хуже, это понятно. Только и остается что мечтать о тихой приятной смерти, которую на практике вряд ли можно себе организовать. Откуда мне было знать, что мои мысли кому-то мешают? А даже если бы знала, как я могу запретить себе о чем-то думать? Не говорить вслух легко. Не записывать – проще простого. А не думать – ну, слушайте. Это – как?

– Ну да, – вздохнул Карл. – Люди крайне редко обладают необходимой для этого дисциплиной ума. Странно было бы требовать ее именно от вас. Да я и не требовать пришел, а предложить сделку.

– Какую? – встрепенулась Клара.

Сердце ее замерло, объятое восхитительными предчувствиями. Например, сейчас он предложит ей миллион. Или исполнение любого желания – лишь бы заткнулась. Или даже трех, как положено в любой уважающей себя сказке. Ух, я тогда развернусь!

– Вы часто мечтали о возможности уступить свою жизнь кому-нибудь, кто в ней нуждается, – сказал Карл. – Вообще-то делать подобные вещи запрещено. Но я в таком отчаянии, что готов пойти на должностное преступление. Могу вам это устроить. В любой момент, совершенно не больно. Даже позволю вам самостоятельно выбрать кандидата на чудесное спасение. Четырехмесячный младенец, красивая балерина, сорокалетний бизнесмен, буквально месяц назад встретивший любовь своей жизни, счастливая мать троих детей, семнадцатилетняя художница, пожилой профессор математики, не успевший завершить свой главный труд, и еще несколько дюжин страстно желающих задержаться на этой прекрасной земле. Каравай, каравай, кого хочешь выбирай! Играем?

– Я неее… Ннннне зна… – жалобно проблеяла Клара.

Она даже не то чтобы испугалась. Вряд ли можно назвать страхом это невыносимое ощущение – как будто вокруг не осталось вообще ничего, ни потолка над головой, ни стула под задницей, ни словоохотливого ангела смерти напротив, и даже воздух куда-то подевался, а вместе с ним свет и звуки, и вот-вот исчезнет память о том, что свет, воздух и все остальное прекрасное вообще существуют. Не останется даже возможности поставить таким образом вопрос.

Какой же это, к черту, страх.

– Эй, – сказал бархатный баритон откуда-то из обступившей ее темноты, – эй, с вами все в порядке? Не нужно так волноваться. Я же вас не заставляю. Просто предложил. Думал, вы обрадуетесь.

Клара хотела сказать, а еще лучше, закричать: «НЕТ!» – но не смогла издать ни звука.

– Ну видите, как хорошо, – жизнерадостно объявил Карл. – На самом деле, вы хотите жить. Точнее, очень не хотите умирать – не одно и то же, конечно, а все-таки лучше, чем ничего. Теперь ясно, что ваши мысли о смерти – просто от усталости. Людям часто кажется, что умереть – все равно, что хорошенько выспаться. А это, поверьте, не совсем так.

На этом месте Клара все-таки разрыдалась. От облегчения, что умирать прямо сейчас ее не заставят, и от разочарования, что смерть вовсе не похожа на сладкий сон, и от жалости к себе, никчемной трусихе, которая с перепугу упустила возможность быстренько отмучиться, и теперь придется оставаться в живых наедине с кучей нерешенных и, будем честны, неразрешимых проблем, которые, строго говоря, и есть жизнь. Ну и от разочарования, что этот тип не предложил ей ни исполнения желаний, ни даже какого-нибудь несчастного миллиона. А ведь мог бы. Что ему стоит, а.

Но все равно очень здорово, что хотя бы не надо умирать.

Карл терпеливо ждал, пока она успокоится. Не лез с утешениями, но чашку чая протянул вовремя – в тот самый момент, когда Клара еще не вспомнила о его существовании, но уже захотела пить, потому что от рыданий пересохло в рту и в горле.

Чай оказался сладким. С непривычки это было так фантастически вкусно, что Клара сперва вообще не поняла, что пьет. Какой-нибудь магический эликсир? Или что там боги олимпийские пили? Нектар?

Но нет, просто обыкновенный чай с сахаром. Боже, как же это прекрасно! А ведь худые люди могут пить такой каждый день. С ума сойти, какая счастливая у некоторых судьба.

– На самом деле я вам наврал, – сказал Карл, когда она поставила чашку – мимо блюдца, но, по крайней мере, на стол, тоже своего рода достижение.

– Наврал? – беспомощно переспросила Клара. Голова пока соображала довольно плохо. Но способность членораздельно говорить вернулась, и то хлеб.

– Наврал, – покаянно подтвердил он. – Предложил заведомо неосуществимую сделку. На самом деле передать свою жизнь другому человеку технически невозможно. Это же не бензин, который можно перелить из одного автомобиля в другой и продолжить путь. Даже не знаю, как бы я выкручивался, если бы вы согласились с моим предложением. Но, честно говоря, я был заранее уверен, что выкручиваться не придется. Когда человек так оживляется при слове «сделка», вряд ли он действительно хочет умереть. Скорее уж просто сделать свою жизнь более легкой и приятной.

Клара почувствовала, что краснеет. Это он, получается, мысли ее прочитал. О миллионе и трех желаниях. Господи, стыдно-то как.

– Совершенно напрасно вы стесняетесь, – сказал Карл. – Нормальное, естественное стремление, свойственное любому человеку. Могли бы, конечно, сразу сообразить, что взять с меня особо нечего. Я – ангел смерти, а не податель жизненных благ. Себе вон новую квартиру без шумных соседей устроить – и то не могу. Предел моих возможностей – постоянно находить в карманах мелочь, которой как раз хватает, чтобы купить конфеты к чаю и заплатить за интернет.

– За интернет? – переспросила Клара.

Уж на что была в ужасе, панике и смятении, а все равно ужасно удивилась. Зачем ему интернет?!

– С друзьями переписываться, – объяснил он, не дожидаясь расспросов. – Часто встречаться, увы, не получается. Поэтому скайп, иногда фейсбук…

– О боже, – потрясенно сказала Клара.

Фейсбук! Скайп! У ангела смерти есть фейсбук и скайп. Для переписки с друзьями! Если это не горячечный бред, то что тогда он.

Она решительно достала из коробки еще одну конфету. Гори все огнем.

Некоторое время они просто пили чай с конфетами. Ничего интересного больше не происходило. Ни пожаров с фейерверками, ни обескураживающих откровений. И исполнить три желания этот тип так и не предложил. И даже всего одно. И ясно уже было, что не предложит. Не с моим счастьем, эх.

– Понимаете, – сказала наконец Клара. – Вот вы меня сейчас напугали, и выяснилось, что на самом деле я не хочу умирать. Ладно, пусть так. Но потом вы уйдете, а я останусь тут. По-прежнему без работы, без денег, без сил, чтобы как-то их добыть, без единого человека, которому я хоть немножко нужна. Вообще ничего не изменится, только жопа станет еще толще от ваших конфет.

На этом месте гость с досадой поморщился, словно Клара сунула ему под нос таракана. Но гримаса не сбила ее с толку.

– А значит, скоро я начну жалеть, что не согласилась на ваше предложение, – сказала она. – Потом вспомню, как вы сказали, что на самом деле такое невозможно, и пожалею еще больше. Потому что умирать мне конечно страшно. Но я все равно буду постоянно об этом думать, без вариантов. То есть, если вам сейчас кажется, будто вопрос уже решен, имейте в виду, это не так.

– Вы умная и очень честная девушка, – улыбнулся Карл. – Но и я не то чтобы совсем дурак. И примерно понимаю, как устроены люди. Конечно я не думаю, будто вопрос решен. Даже и не надеялся исцелить вас от черной тоски одним-единственным испугом. Страх вообще плохое лекарство. Горькое и бесполезное.

«Ну и зачем тогда было ломать комедию?» – устало подумала Клара. Но вслух говорить постеснялась. Все-таки очень невежливо звучит.

– На самом деле я пришел, чтобы попросить вас съехать с этой квартиры, – сказал Карл. – А потом слово за слово… В общем, разошелся. Принялся вас воспитывать и утешать – как я себе это представляю. Кажется, не слишком удачно, не стоило и начинать. Но меня вечно заносит, когда я в человеческом теле. Такой побочный эффект.

– Съехать? – не веря своим ушам переспросила Клара. – Куда это, интересно? Другого жилья у меня нет.

– Ну как это – куда? У людей, в отличие от меня, великое множество вариантов. Вам же не нужно искать здание, способное выстоять в вашем присутствии, благо кто-то из строителей не то сдуру, не то напротив, с тайным умыслом своевременно замуровал в стену кирпич, на котором выцарапана соответствующая каббалистическая формула…

– Найти здание, в котором находится моя вторая квартира, гораздо трудней, – парировала Клара. – Потому что квартира у меня всего одна. Вот эта. И каббала тут не поможет.

– Ну слушайте, – вздохнул гость. – Люди довольно часто сдают свои квартиры. Или даже продают, а на вырученные деньги обзаводятся другим жильем. В общих чертах как-то примерно так. По идее, вы должны знать все это гораздо лучше, чем я. Вот уж не думал, что однажды мне придется давать житейские советы! Я, в силу специфики моей профессии, довольно слабо во всем этом разбираюсь.

– Оно и заметно! – огрызнулась Клара. – Вы даже не представляете, насколько это сложно.

Очень на него рассердилась. Пришел тут, весь такой волшебный, миллионов не дарит, желаний не исполняет, зато требует невозможного. Ну, не то чтобы совсем невозможного, но очень трудного… Хотя…

На самом деле двухкомнатная квартира в хорошем старом доме практически напротив Кафедральной площади должна стоить довольно дорого. Продав ее, можно было бы купить что-нибудь поменьше и попроще, не обязательно даже совсем на окраине. И еще куча денег останется! И тогда… Нет, погоди, это что же получается, я смогу поехать в путешествие? И сдать на права? И может быть, пойти учить испанский язык? И еще что-нибудь полезное, просто чтобы больше никогда не пришлось работать бухгалтером? Господи, как же было бы хорошо.

«На самом деле поразительно, что эта идея до сих пор не приходила мне в голову, – подумала Клара. – Вообще ни разу. Все это время сидела практически на мешке с деньгами и всерьез готовилась помирать от голода. Страшно конечно со всем этим связываться, мамочки, так страшно! Но наверное, все-таки не настолько страшно, как умирать?»

– Хотя бы просто подумайте о переезде, – сказал Карл. – Вдруг вам самой захочется? Заставить вас я всяко не могу. Пригрозить, что в случае отказа убью раньше срока… ну да, мог бы, конечно. Но один раз я вам сегодня уже врал, хорошего понемножку. На самом деле, я не принимаю решения, кому когда пора умирать. От моей воли вообще ничего не зависит. Просто в роковой момент я обычно оказываюсь рядом и делаю свое дело. Прогулять работу я еще могу, а инициировать процесс – это вряд ли. Так что нечем мне вам грозить.

Клара судорожно сглотнула. Все-таки совершенно ужасно – вот так запросто говорить с ангелом смерти о его работе. Даже когда тебе при этом сообщают вполне утешительные вещи, все равно жуть берет.

– А в качестве аванса за согласие подумать о переезде я готов помочь вам выбросить этот ковер, – внезапно сказал Карл.

– Что?! – изумленно переспросила Клара.

– Выбросить ковер, – повторил он. – Вы же его ненавидите. Но при этом почему-то не избавляетесь.

– Просто мне трудно, – пробормотала она.

– Вот и я так подумал. Ковер очень тяжелый. И мебель на нем стоит, придется ее сдвигать. А вы – такая хрупкая девушка. Свинством было бы не предложить вам помощь.

Клара хотела было вежливо отказаться, потому что не было у нее сейчас сил – не то что мебель двигать, а даже со стула вставать. Но потом подумала: «Какого черта. Если уж ангел смерти решил прибрать мамин ковер, кто я такая, чтобы ему в этом препятствовать». И кивнула:

– А давайте. В одиночку я его при всем желании далеко не уволоку.

Ну, зато вдвоем свернуть и вынести ковер оказалось гораздо проще, чем рисовалось в воображении. И веселей. И красивый сосед, ангел смерти с придуманным смеху ради именем Карл вдруг стал казаться ей – не другом, конечно, но старым приятелем. Кем-то вроде бывшего одноклассника, который вдруг вспомнил, что сдувал у нее все контрольные, исполнился запоздалой благодарности, пришел проведать с конфетами и по хозяйству заодно помог. Очень мило с его стороны, но, в общем, ничего особенного.

Совместный труд вообще сближает.

Наверное, поэтому она набралась храбрости и спросила:

– А что будет, если я так и не перееду? Мне сейчас очень нравится идея продать квартиру, но завтра я могу испугаться. Или проспать до вечера и отложить на потом. А потом прочитать какую-нибудь ужасную статью про жуликов-риэлторов, которые оставляют людей без квартир и без денег, и испугаться еще больше. И… Ну, сами понимаете. Что вы станете делать, если все останется, как есть?

Карл всерьез задумался. Наконец сказал:

– Сначала я просто рассержусь. Потом очень рассержусь. Потом попробую сбежать от проблемы в отпуск, есть у меня такая слабость…

– И люди перестанут умирать? – восхитилась Клара.

– Что, ощутили себя спасительницей человечества? – усмехнулся он. – Перестанут-то они перестанут, только это никому не на пользу. Отсрочить смерть, к сожалению, не означает воскреснуть. А просто застрять между жизнью и смертью. Кома, или затяжная агония, кому как повезет. Поэтому надолго мои отпуска не затягиваются. Я все-таки не настолько свинья.

– Ох, – только и сказала Клара. Ее снова начало подташнивать, словно от качки.

– В очередной раз убедившись, что побег это не выход, я, вероятно, попробую пожить в одном из тех домов, которые далеко от реки. Но долго, как обычно, не выдержу. И уж тогда без вариантов, придется побеспокоить друга. Он конечно не обрадуется, но куда деваться, на улице не оставит. Это не пойдет нам на пользу, у нас обоих тяжелый характер. Что просто отлично для словесных пикировок за выпивкой, но не для совместного быта.

– А может быть, вам просто поменяться квартирами? – предложила Клара.

– Ой, нет! – Карл пришел в такое смятение, что даже за сердце схватился. – Он, в отличие от меня, слышит не только мысли о смерти, а вообще все. В радиусе, как минимум, сотни метров. Если его поселить в многоквартирном доме, сойдет с ума в первый же день.

– Какой ужас.

– Вот именно. Но! – он неожиданно одарил Клару ослепительной улыбкой. – У меня есть для вас хорошая новость. Как бы тяжело мне ни пришлось, я не приволоку ваш ковер обратно. Я не настолько мстителен.

Клара недоверчиво улыбнулась – неужели шутит? И уже была готова рассмеяться, но в этот момент красивый сосед исчез. Внезапно, без предупреждений, даже «хорошего вечера» не пожелал. Клара почти всерьез на него обиделась, но потом подумала: «У него же работа», – и содрогнулась.

И пошла в дом.

Красивых чашек и чайника на столе больше не было, зато розовая коробка с конфетами осталась на месте. Почти полная, сколько мы там съели. Я, кажется, четыре. И он вроде всего одну.

Клара вернулась в коридор, включила свет, уставилась на свое отражение в зеркале. Некоторое время внимательно рассматривала себя, как чужого человека, с которым только что познакомилась.

«Бедра все-таки слишком широкие, – наконец подумала она. – Зато благодаря им какой-то намек на талию есть. И ноги длинные, и щиколотки тонкие, и запястья. Все-таки совсем не худая, но жить в таком виде вполне можно. И съесть еще пару конфет. Если уж сам ангел смерти разрешил».

За почти полгода, потребовавшиеся, чтобы найти покупателей на мамину квартиру, Клара не раз пыталась набраться храбрости и позвонить в соседнюю дверь. Когда все-таки набралась, обнаружила, что звонка там нет. Постучалась, сперва робко, потом погромче, долго топталась на пороге в ожидании какой-то реакции, но ей, конечно, никто не открыл. Расспрашивать других соседей постеснялась, не те у них были отношения, чтобы сплетничать, все эти годы только здоровались, встречаясь на лестнице, и все.

Ну и потом, меньше знаешь, крепче спишь.

Несколько лет спустя, когда уже работала в турагентстве и могла позволить себе ухватить пару-тройку так называемых «горящих» путевок в год, попала на Филиппины, купила там нитку дешевых коралловых бус.

Вернувшись домой – по забавному совпадению, жила она тогда не у себя на Антоколе, а снова на улице Врублевского, в квартире бойфренда, не в своем бывшем доме, но в соседнем, ровно с тем же восхитительным видом из окна – положила бусы на подоконник. Сказала вслух: «Это просто так, для смеху, на ваш кларнет я совершенно точно не претендую».

Наутро кораллов на подоконнике не было, и этот факт совершенно ее окрылил. Хотя друг сердечный Томас, несчастный обладатель нескольких килограммов практического ума и здравого смысла, цинично утверждал, будто Кларины кораллы просто стащила какая-нибудь хозяйственная ворона.

И, конечно, был совершенно прав.

Улица Жвиргждино

(Zwgždyno g.)

В ночь с понедельника на среду

– Все бессмысленно, – говорит Нёхиси. И, подумав, веско добавляет: – Все зря.

По идее, на этом месте мне следовало бы прийти в ужас. И не только мне, а вообще всему живому вокруг. Но в ужас приходят только новорожденный сквозняк, залетевший к нам через открытое окно, и сопровождающая его стайка зеленокрылых златоглазок. Теперь сквозняк пытается покинуть этот страшный дом через печную трубу, отчаянно подвывая, бьется лбом об задвинутую заслонку, а златоглазки бестолково мечутся под потолком в поисках выхода. Окно, через которое все они сюда вломились, по-прежнему нараспашку, но этого не замечает никто: паника лишает разума даже тех, у кого его отродясь не было.

– Все тщетно, – говорит Нёхиси.

Интересно, сколько еще синонимов слова «напрасно» он сможет вспомнить прежде, чем ему надоест находиться в плохом настроении? Обычно Нёхиси редко выдерживает дольше минуты. Но сейчас на дворе июнь, а в июне его хандра может затянуться надолго. Например на целых полчаса. Потому что в июне короткие ночи. Нёхиси не хватает темноты, как большинству людей не хватает зимой солнечного света. Когда дни слишком длинны, а ночи, напротив, чересчур коротки, у Нёхиси портится настроение и тяжелеет характер. Не катастрофически, но ощутимо.

Впрочем, с этим вполне можно жить. Он, собственно, и живет. И я тоже живу. И город до сих пор не рухнул. И даже гроз в июне вовсе не так много, как могло бы быть, Нёхиси все-таки очень сдержанный и ответственный. Вот и сейчас – мог бы устроить такую бурю, что во всем городе, включая Новую Вильню, не осталось бы ни единой уцелевшей телеантенны, а вместо этого просто сидит в кресле и ворчит. Одно удовольствие иметь с ним дело.

– Я ничего не успеваю, – говорит Нёхиси.

Видимо синонимы «напрасно» у него уже закончились. Как-то слишком быстро. Я бы на его месте еще непременно сказал: «всуе» и «втуне». Хорошие слова, смешные. А после них можно добавить: «вотще». И только потом переходить к более содержательной части выступления.

– Чего именно ты не успеваешь? – спрашиваю я. – И, если на то пошло, почему до сих пор не припахал меня? Вдвоем, глядишь, успели бы.

Нёхиси молчит. Смотрит в окно, за которым – июньская ночь, самая короткая в году и такая светлая, что редкие фонари кажутся неуместными на фоне проплывающих по бирюзовому небу бледно-сиреневых облаков.

– Я не успеваю внести даже самые неотложные изменения, – наконец говорит он. – А те, которые все-таки вношу, не успевают толком овеществиться. Остаются невнятными призраками несбывшейся надежды на самих себя. Хотим мы того или нет, а некоторые вещи могут происходить только ночью, когда истончаются границы между реальностями, и невозможное, загустев от добавленной в него тьмы, соглашается принять форму сбывшегося – на краткий миг, или на годы, это уж как пойдет. Лето – хорошее время для беззаботной жизни, но плохое для магии, хоть сколько-нибудь отличной от радостной стрекозиной пляски сорвавшегося с цепи бытия. Летом я всегда чувствую себя немощным и никчемным. Я не любитель опускать руки, ты знаешь. И прекрасно понимаю, что скоро все снова станет как надо, главное – перетерпеть этот невыносимый июнь. Но иногда становится совсем тяжело. Вот, например, прямо сейчас. Прости, что порчу тебе вечер.

Надо же, извиняется. Совсем плохо дело. Обычно он – ну, не то чтобы полагает своим священным правом портить мои вечера, просто не считает себя потенциально способным их испортить. Нёхиси твердо уверен, что его присутствие само по себе такое благо, что совершенно не важно, как он себя при этом ведет.

Так оно, кстати, и есть.

– В голову не приходило, что все настолько серьезно, – говорю я. – Думал, ты предпочитаешь зиму лету просто так, из эстетических соображений.

Или даже не предпочитаешь, а просто делаешь вид, чтобы меня подразнить.

– Ну, одно другому не мешает, – рассудительно замечает Нёхиси. – Дразнить тебя – это святое. Просто для этого необязательно что-нибудь придумывать. Иногда можно и правду сказать.

Похоже, ему уже полегчало. Так часто бывает, стоит пожаловаться вслух, и драма съеживается до размера обычной житейской неприятности. А житейская неприятность с перепугу может и вовсе превратиться в забавный анекдот. Такова мистическая сила нытья.

Но все равно это не дело – чтобы Нёхиси чувствовал себя немощным и никчемным. Этак мы долго не протянем. И не только мы с ним, а вообще все. Потому что когда кто-нибудь всемогущий всерьез верит, будто чего-то не может, Вселенная принимает форму вопросительного знака. И начинает озадаченно моргать.

Однозначного ответа на вопрос, возможна ли разумная жизнь в озадаченно моргающей Вселенной, у меня пока нет.

Впрочем, на самом деле плевать я хотел на Вселенную. Настроение Нёхиси важно само по себе. Поэтому я говорю:

– Слушай, хватит маяться. Если тебе нужна длинная ночь, надо немедленно ее устроить. Растянуть уже наступившую хотя бы до среды, отменив утро вторника. Заранее не сомневаюсь, вторник нас простит, мы обаятельные.

– Как ты себе это представляешь? – хмурится Нёхиси.

– Технически?

– Технически – как раз понятно, – отмахивается он. – Но слушай, это же вопиющее нарушение основополагающих законов природы! Я на такое пойти не могу. Просто не имею права. Будь я чиновником, сказал бы сейчас, что давал подписку. Я не чиновник, но… считай, что-то вроде того.

– Конечно, ты не можешь. Зато могу я.

Нёхиси смотрит на меня, как громом пораженный. На самом деле, приятно, что я все еще способен его удивить.

– Я же, в отличие от тебя, не всемогущий, – говорю я. – Так, кое-чтомогущий, по мелочам. И сейчас нам это на руку, поскольку освобождает меня от обязательства строго соблюдать законы природы. Включая основополагающие. Какой с меня, балбеса бессмысленного, спрос.

Лицо Нёхиси делается заинтересованным. Крайне заинтересованным, я бы сказал.

– Именно поэтому ты поручил мне вдохновенно вносить хаос в городскую жизнь, – напоминаю я. – Если вдруг перестараюсь, перегну палку, ты тут не при чем, а с меня взятки гладки. В самом худшем случае, начальник Граничной полиции поймает за ухо и заставит весь вечер пить с ним пиво. У него это называется «компенсация морального ущерба», потому что пиво я люблю даже меньше, чем он бардак в делах. Но эту пытку я как-нибудь переживу. Я вообще великий герой, если ты до сих пор не заметил.

– Я заметил, – утешает меня Нёхиси. – Такое поди не заметь. Но слушай, а что нам делать с людьми?

– С какими такими людьми? – демонстративно удивляюсь я. – Откуда вдруг взялись люди?

– Они, видишь ли, тут живут, – ласково говорит Нёхиси. – В этом городе и вообще на всей планете. Так получилось. Не смотри зверем, это была не моя идея.

И на этом месте мы наконец начинаем смеяться. То есть, называя вещи своими именами, ржать, как кони всадников Апокалипсиса, щедро накормленные вымоченным в водке овсом и только что сбросившие своих седоков с натруженных мифом спин.

Отличная все-таки идея пришла мне в голову. Еще ничего делать не начали, а уже такой результат.

– На самом деле наши горожане просто все проспят, – отсмеявшись, говорю я. – Люди, если ты вдруг забыл, такие удивительные существа, которые предпочитают крепко спать по ночам. Никогда не понимал этой их причуды, но теперь нам она только на руку. Проспят, как миленькие, верь мне! А потом будут недоумевать, куда день подевался. Вроде, думали, что вторник, а на самом деле уже среда. Но это нормально, все время от времени путаются в днях недели, причем совершенно самостоятельно, в смысле, без нашей помощи. Тем более сейчас праздники. Летнее солнцестояние, народ еще с субботы гудит. А уж спьяну день потерять – вообще обычное дело. Никто даже не удивится.

– Трезвых тоже предостаточно, – вздыхает Нёхиси. – Все-таки напиваться в праздник – не строгое требование закона, за неисполнение которого могут оштрафовать. И далеко не каждый вовремя ляжет в постель. Глупо надеяться, будто все все проспят.

– Ну а кто не проспит, тому, считай, крупно повезло. Я бы и сам не прочь оказаться на их месте – если бы не был на своем.

В глазах Нёхиси наконец появляется вдохновенный блеск, предвестник всякой счастливой катастрофы. Как же я его ждал.

– Твоя правда, – кивает он. – Ну и какого черта мы все еще тут сидим?

Мы сидим на крыше и смотрим на небо. Я – потому что моя работа уже сделана, можно и отдохнуть. А Нёхиси – с недоверчивым любопытством. Не то чтобы он меня недооценивал. Просто до сих пор я на его памяти ничего такого не вытворял. Не превращал день в ночь, землю в небо, даже зиму в лето – ни разу, хотя руки, конечно, чесались; каштаны, пару раз зацветавшие посреди января, не в счет, с ними у нас был отдельный договор, остальной окружающий мир даже не вздрогнул, только удивился – потом уже, задним числом.

Но на самом деле превратить день в ночь только кажется сложной задачей. Когда постоянно подстрекаешь реальность нарушать собственные правила игры, в конце концов она входит во вкус и начинает вопросительно оглядываться на тебя: что еще придумал? Выкладывай, не стесняйся. И тут главное – действительно не стесняться. Ну и не забывать об интересах реальности. Игра должна ей нравиться, по крайней мере, не меньше, чем тебе самому.

Но это у меня как раз неплохо получается. Играть со мной интересно, это кто угодно подтвердит.

Примерно в половине пятого утра, окончательно убедившись, что в изрядно потемневшем от моих уговоров небе нет даже намека на предрассветные сумерки, которым по расписанию давным-давно пора наступить, Нёхиси наконец говорит:

– Ну ты даешь! Я тебе совершенно точно не помогал.

– Главное, что не мешал. Все остальное преодолимо. Пошли? У тебя, как я понимаю, куча дел. А времени – всего до утра. Среды, конечно, но двадцать четыре часа – это совсем не вечность.

– Если бы тебя не было, тебя следовало бы выдумать, – улыбается Нёхиси.

«Именно так ты когда-то и поступил», – думаю я. Но вслух я этого, конечно, ни за что не скажу. Короткая память в его случае – скорее достоинство.

– Сначала река, – говорит Нёхиси. – Это меня больше всего мучило – что я аж до самой осени ничего не смогу сделать с рекой. А нам с ней как раз приспичило, невмоготу терпеть!

Мы могли бы сразу оказаться на берегу. Раз – и там, чего тянуть. Но мы слезаем с крыши и честно идем пешком. Во-первых, маленькая быстрая речка Вильняле тут совсем близко, буквально в двух шагах. А во-вторых, лично мне просто очень приятно идти босыми человеческими ногами по твердой теплой земле, местами заасфальтированной, а местами – заросшей высокой, колючей, все еще влажной от вечерней росы травой. Я-то, в отличие от Нёхиси, очень люблю лето. Оно полно ярких чувственных наслаждений – ходить, осязать, дышать, греться на солнце, сползать туманом с холмов, пить кофе со льдом, укрывшись в тени под тентом, менять ежедневно кожу, гонять облака, как породистых голубей, засыпать на рассвете, зарывшись в мягкий песок, под теплой толщей воды. А я на них падок. Для меня эти бесхитростные летние радости – полновесный антоним небытия.

Хотя есть, конечно, и другие антонимы, я не спорю.

– А почему вдруг река? – спрашиваю я на ходу. – Что не так с нашей рекой?

– Да все так. Просто течет пока не во всех мыслимых направлениях. И это, конечно, не дело.

– Как это – не во всех? Сколько себя помню, наша Вильняле течет во все стороны сразу: вперед, назад, от устья к истоку, от берега к берегу, вверх, к небесам, и вниз, к самому центру земли, тысячу лет назад, наперекор ходу времени и долгие годы спустя, в полном согласии с ним – куда же еще?

– В никуда, – говорит Нёхиси. – Река обязательно должна течь в никуда. В полное отсутствие самой себя и всего остального. Ясно, что это – в идеале, а на практике мало кто из рек так умеет. И силой их не повернешь. То есть, можно, конечно, да принуждение никому не на пользу, самым важным вещам следует учиться по собственному желанию. Нерис, например, пока и слушать не хочет, посылает меня подальше с этими глупостями, зато наша Вильняле совершенно не против попробовать, заранее подпрыгивает от любопытства. Известное дело – чем уже и быстрее река, тем легче ее нрав. Все, что от меня теперь требуется – это помочь ей начать. Показать направление, дать первый импульс, быть рядом, когда она повернет. Но среди бела дня такие вещи не делаются. Для того, чтобы впервые устремиться в никуда, нужна очень долгая ночь.

– Надо же – в никуда! Вообразить не могу.

– Если не можешь, плюнь. Тебе как раз совершенно не обязательно. Все-таки ты не река.

– Иногда я об этом жалел. Больше, пожалуй, не стану. Но слушай, зачем?..

– Зачем рекам течь в никуда? Дурацкий вопрос, дружище.

– Догадываюсь. Но всегда лучше спрашивать, чем молча не понимать.

– Ты прав. Ладно, слушай. Во-первых, для самой реки это очень полезный опыт. Пока не станешь хотя бы отчасти Стиксом, главного о себе не узнаешь. А во-вторых, жизнь на берегу реки, научившейся течь в никуда, прирастает силой и смыслом – просто равновесия ради. А лишняя сила и дополнительный смысл никогда не повредят. Следует пользоваться всякой возможностью нахапать побольше, я так считаю.

– Вот это, я понимаю, аргумент. Какой же ты все-таки жадный!

Нёхиси показывает мне кулак.

– Ладно, ладно, просто очень хозяйственный.

– Мне положено, – ухмыляется Нёхиси. – В конце концов я здесь – что-то вроде завхоза. Такой, понимаешь, надежный, рачительный, умеренно выпивающий кладовщик… Не ходи со мной дальше, ладно? Я только что вспомнил, ты не раз говорил, будто когда-то был человеком. Не то чтобы я тебе верил, но лучше не рисковать. Есть вещи, которые людям, пусть даже тысячу раз бывшим, видеть нельзя.

– Сигареты только оставь, – говорю я, взобравшись на иву, чрезвычайно удачно выросшую вдалеке от воды, у самой дороги. – И флягу с этим твоим суровым грушевым коньяком, никому не оставляющим выбора пить его или нет. Думаю, роль неумеренно пьющего друга умеренно выпивающего кладовщика окажется мне по плечу.

– И к лицу, – добавляет Нёхиси.

И, оставив мне флягу, уходит к реке.

Мне и правда лучше пока не знать, что они там вытворяют. Я – конструкция ненадежная, может быть, как раз потому, что появился на свет короткой летней ночью, и с тех пор в моем организме всегда острая нехватка сгущающей кровь и тень темноты.

С другой стороны, мне ли о том горевать – вот прямо сейчас, пока зеленый лиственный дым дурманит мне разум, в горле клокочет ароматный жидкий огонь, а вдалеке, на другом краю Вселенной, всего в полусотне шагов от меня, над темной притихшей рекой стелется туман, гулкий, как эхо всех непроизносимых заклинаний разом.

Твое здоровье, туман!

– Все выдул, – изумляется Нёхиси, внезапно появляясь рядом и отнимая у меня флягу. – Я-то был уверен, что мои запасы неиссякаемы.

– Ну так тебя не было, по самым скромным подсчетам, вечность, – говорю я. – Как раз подходящий срок, чтобы выпить целую бездну и даже успеть протрезветь. И заодно придумать, где пополнить твои запасы. Ясно, что у Тони нынче ночью аншлаг, заранее волосы дыбом при мысли о том, что за толпа там толчется у стойки, но нам он нальет без очереди. Потому что мы… скажем так, обаятельные. Будем считать, что дело именно в этом. Пошли?

– Эй, притормози, – смеется Нёхиси. – У меня еще куча работы. И у тебя, получается, тоже. Теперь не отвертишься, сам вызвался помогать.

Господи, да я только за.

Впрочем, «помогать» – это слишком громко сказано. Сегодня Нёхиси все делает сам. Но хоть отсиживаться в кустах больше не гонит, наоборот, подзывает поближе, тараторит, не умолкая:

– Смотри, как здорово получается. Сперва аккуратно проделываем в небе очередную дырку, из которой на наши головы будет беспрепятственно литься холодный и чистый потусторонний свет – вот так, готово! Без этих прорех наш город, сам понимаешь, долго не простоит, начнет задыхаться. Но как ни старайся, век этих дыр до обидного короток, особенно летом. Затягиваются от солнечного света, как раны, смазанные бальзамом. Я еще и поэтому не люблю летние дни: слишком много работы насмарку! А не делать ее нельзя.

– А меня почему никогда не зовешь помогать?

– Потому что примерно догадываюсь, что может однажды вывалиться на наши бедные головы из прорех, проделанных в небе твоими руками – за компанию с чистым потусторонним светом, или даже вместо него. И совсем не уверен, что так уж хочу проверить, насколько я проницателен. Во всяком случае, не сейчас. И вряд ли в ближайшие годы.

– Да ладно тебе, – польщенно ухмыляюсь я. – По-моему, ты преувеличиваешь мои достоинства.

– К сожалению, вряд ли. Лучше смотри, что будет сейчас.

И поджигает небесный лоскут. Говорит, сияя от удовольствия:

– Это называется «безотходное производство». Если уж тебе в руки попала порция неба, глупо не приготовить из нее что-нибудь вкусное и полезное. Например, легкий воздушный коктейль. Небесный пепел, который сейчас любезно подхватит западный ветер и будет носить над городом, закручивая в причудливые спирали, полностью растворяется в воздухе за двенадцать часов темноты. И после этого в голову всякого, кто вдохнет полной грудью, лезут шальные, вдохновенные мысли, ненадолго отменяющие привычный навязчивый страх перед всем, что хоть немного похоже на настоящую жизнь.

– Ого. Какая нужная штука!

– Рад, что ты одобряешь. И еще раз спасибо, что устроил для нас эту длинную ночь. Обычно мне удается замешивать коктейль из ветра и небесного пепла только с поздней осени до середины весны, а действует он в полную силу всего-то до новой луны. Вот и считай, как долго приходится без него обходиться. А это не дело, жизнь должна торжествовать над робостью небытия повсеместно, без перебоев, всегда, иначе я не играю… Эй, о чем ты задумался?

– О том, что на твоем месте я бы попробовал замесить коктейль покрепче. Чтобы шальные, как ты выражаешься, мысли застревали в головах надолго. Краткий миг вдохновенной отваги – очень уж мало. Слишком легко отмахнуться, сделать вид, будто ничего не случилось. Да вообще не заметить – это проще простого, сам когда-то вот так же упорно не замечал. До сих пор содрогаюсь, представляя, что так могло быть всю жизнь.

– С одной стороны, твоя правда. А с другой, на то и дана человеку свобода воли, чтобы практически ежесекундно делать этот выбор, естественный, как дыхание: было, не было? И если все-таки было, то что именно? И с кем оно было? Со мной? А кто это – «я»? И как поступить с этим опытом: запомнить? Заплакать? Забыть? Или жить теперь так, словно иначе вообще не бывает? Непростая работа, но в рай силком не затащишь. Особенно в тот, что на первый взгляд совсем не похож на рай. Разве только на чертоги Одина, где радость – вечная битва.

– Ладно, – вздыхаю я. – С тобой не поспоришь. Значит, фокус с затянувшейся ночью придется устраивать почаще, я это учту. С другой стороны, оно и неплохо: нескольких лет не пройдет, как все горожане привыкнут, что иногда среда наступает сразу после понедельника. Ну или воскресенье после пятницы.

– А вот это было бы очень жестоко – отобрать у людей выходной.

– Совершенно согласен. Но иногда во мне просыпается лютый злодей.

– Надо думать, с похмелья, – ухмыляется Нёхиси.

Похоже, опустошенную флягу он мне теперь до конца времен будет припоминать.

– Идем, – говорит Нёхиси и нетерпеливо тянет меня за рукав, как ребенок. – У нас еще куча дел! И кроме того, следы.

– Что – следы?

– Чем больше мы сегодня пройдем, тем больше следов оставим. Тем больше шансов у горожан случайно на них наступить. Знаешь, что бывает, когда человек наступает на наши следы, оставленные, пока мы бродим по городу в темноте?

– Понятия не имею.

– В этот момент он смотрит на мир нашими глазами. И видит все, что мы видим. И слышит, и ощущает. Недолго, конечно, пока не сойдет со следа, а люди вечно куда-то спешат. Но слушай! Даже доля секунды это настолько лучше, чем ничего, что торговаться не стану. Просто буду гулять побольше, когда на это есть время. Например, как сегодня – самая длинная в мире летняя ночь.

– Надо же! А я-то, дурак, вечно хожу, не касаясь земли. Вот и сейчас на радостях…

– Да ладно тебе, – великодушно отмахивается Нёхиси. – Ни в чем себе не отказывай, я, если что, натопчу за двоих.

Мы еще очень долго ходим по городу, по всем его улицам и переулкам, гладим стены домов, которые нуждаются в ласке не меньше, чем кошки, чертим на входных дверях злые охранные знаки, чтобы незваные хищные гости, которых всегда полно в пограничных городах вроде нашего, за всеми не уследишь, сразу видели, что входа здесь нет и шли восвояси, пересекаем мосты, и Нёхиси загибает их тайные вечные тени так, чтобы соединились концы, потому что мост, который связывает только два речных берега и ничего больше, лишен сокровенного смысла, а без сокровенного смысла, как ни крути, долго не простоишь.

Мы смешиваем свое дыхание с теплым фонарным светом и плетем из него сети счастливых случайностей, развешиваем их где ни попадя, практически наугад – на площадях, в узких переулках, в проходных дворах и, по моей специальной просьбе, среди полосатых тентов любимых мною летних кафе. Пока наши сети целы, в этом городе будет происходить гораздо больше своевременных встреч, судьбоносных бесед с незнакомцами и роковых совпадений, чем обычно бывает, а когда они прохудятся, ничего не попишешь, придется плести новые. К счастью, к этой работе Нёхиси меня допускает, а я как раз успел соскучиться по простому ручному труду.

Мы чертим невидимые колдовские круги, случайно оказавшись внутри которых, всякий человек вдруг оказывается наедине с собой – таким, каков есть; многие, я знаю, считают такие места опасными и убегают оттуда, сломя голову, а потом годами обходят их стороной, но тут уж ничего не поделаешь. Не всякий дар может быть принят, но это не означает, что не следует ничего дарить. Собственно, круги чертит Нёхиси, что-что, а свой зеркальный карандаш он мне в руки не даст ни за какие коврижки, зато места выбираю я. Ну как, выбираю, просто иду на их зов, они мне всегда очень рады, чуют родственную душу; многие говорят, что я сам – тот еще колдовской круг, при встрече со мной никому не удается привычно притворяться кем-то другим. Думаю, именно это стало причиной упорных слухов о моем тяжелом характере; иных я, во всяком случае, не могу сочинить.

Мы – благословенна будь эта почти бесконечная ночь – никуда не спеша, подолгу стоим под чужими темными окнами, разглядывая сновидения наших горожан. Можно сколько угодно сетовать на них днем, наяву, но справедливости ради следует признать, что становясь сновидцами, простые виленские обыватели показывают такой высокий уровень мастерства, что даже после совсем короткого рейда обычно уносишь с собой целый мешок сновидений, пригодных к немедленному овеществлению в какой-нибудь из дружественных реальностей, а в пригоршне пару-тройку таких, какие даже смутно помнить не рекомендуется – никому, кроме нас двоих, милосердных похитителей чужих кошмаров; практика показывает, что даже самые жуткие сны вполне годятся для растопки камина в дождливые дни, а мой домашний огонь свое дело знает. От него до сих пор ни один кошмар не ушел живым.

И вот примерно на этом этапе я вдруг понимаю, что очень устал. Не то чтобы ноги совсем не держат, но делают это без обычного энтузиазма. Вот почему плохо не быть всемогущим – рано или поздно непременно выясняется, что сил у тебя больше нет. Ужасно обидно, особенно если игра еще в самом разгаре. Но Нёхиси – настоящий друг. Не дожидаясь, когда я скорчу жалобную гримасу, лягу на землю и попытаюсь превратиться в туман, быть которым почти так же легко, как спать, объявляет:

– Ты не поверишь, но с делами на сегодня все. Да и от ночи твоей осталось хорошо если пару часов.

И Тонина забегаловка здесь буквально в полутора кварталах. Пошли?

Я бы повис у него на шее, если бы эта шея была, но Нёхиси уже превратился в разноцветный воздушный поток, его любимое состояние после тяжелой работы – прикинуться внебрачным сыном ветра и радуги и летать по улицам, с гиканьем волоча за собой всякую смешную ерунду. Например, меня.

Собственно, не то чтобы я был против.

Но на пороге Тониного кафе Нёхиси снова обретает вполне человеческий облик. Это его способ быть вежливым – оказавшись среди людей, всем своим видом говорить: «Я – практически один из вас». А кафе – это все-таки место, где собираются преимущественно люди. Даже Тонино безымянное и большую часть времени невидимое кафе, оптимальный компромисс между всеми вообразимыми и невообразимыми правдами, как любит говорить сам Тони.

И правда, удачный компромисс. С точки зрения любого прохожего, попавшего в проходной двор, ведущий с улицы Бокшто вниз, к реке, никакого кафе там нет. И в то же время оно определенно есть – в противном случае, как бы мы туда ходили? Не только мы с Нёхиси, а все Тонины завсегдатаи – те, кто способен войти в кафе наяву, и те, кто регулярно видит его во сне. Пока мы сидим там бок о бок, в тусклом свете его разноцветных ламп и радуемся друг другу, не имеет значения, кто как сюда попал.

Распахнув дверь, вдыхаю лучшую в мире смесь ароматов: кофе, свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, апельсиновой цедры, сирени, рома, яблочного кальянного табака, только что прошедшего дождя, морского ветра и горькой полыни – последние два компонента подобраны явно специально для меня. Тони как никто умеет наглядно продемонстрировать всякому гостю, что ждал именно его.

Этой ночью тут, как я и предвидел, аншлаг. Настолько полный, что впору объявить его катастрофическим: даже на узких барных табуретах сидят по двое, о креслах уже не говорю. Люси и ее симпатичный приятель, если ничего не путаю, музыкант, разместились на подоконнике. Это было бы очень романтично, если бы кроме них на этот подоконник не втиснулись еще три влюбленные парочки с тарелками и стаканами и всего один, зато очень толстый кот. Вообще-то обычно, завидев меня, Тонин кот мчится навстречу, задрав хвост трубой, я его любимчик, но сегодня мне придется удовлетвориться приветственным мявом. Кот не дурак, понимает, что пока он будет бегать туда-сюда, место могут занять.

Нёхиси, мгновенно оценив обстановку, взмывает под потолок. Вежливость – дело хорошее, пока не мешает удобно устроиться. А в такой толчее прикидываться человеком – себе дороже.

– Мне давно пора чего-нибудь выпить, – говорит он Тони, свешиваясь с потолка, как сияющий сталактит. – Этот ужасный тип, наша с тобой общая божья кара, устроил самую длинную летнюю ночь за всю историю этой планеты и на радостях выдул весь коньяк из моей фляги, пока я в поте лица возился с рекой. Весь! Ты помнишь, сколько его там было?

– Без пяти миллилитров бездна, – невозмутимо кивает Тони. – Еще бы я не помнил самый выгодный заказ минувшего года! Ничего, этому горю помочь нетрудно. Пополнить твои запасы?

– Лучше наливай сразу прямо сюда, – требую, демонстративно похлопывая себя по животу. – Теперь его фляга – я.

Хорохорюсь, конечно. Куда мне сейчас коньяк. Мне бы чашку – даже не кофе, а чаю. С сахаром и лимоном. А потом – хорошенько поспать.

– Ха. Так и знал, что эта ночь – твоих рук дело. Ни минуты не сомневался, – говорит Стефан.

Он, если пользоваться метким определением Нёхиси, моя персональная божья кара. В смысле, старинный друг.

Стефан вольготно расположился в самом большом кресле. Сидит в нем совершенно один, вовсю наслаждаясь преимуществами своего служебного положения. Хорошо быть начальником городской Граничной полиции – никто, ни при каких обстоятельствах, даже в такой адовой тесноте, как сегодня, не станет моститься тебе на колени. И на широченный подлокотник твоего монументального кресла тоже вряд ли кто-то присядет. Кроме, конечно, меня.

Подлокотник, надо сказать, просто отличный. Я помещаюсь на нем практически целиком, только ноги болтаются в воздухе. Но после суток почти непрерывной ходьбы им такое положение кажется благом.

Сразу на всякий случай спрашиваю:

– Ты на меня очень зол?

Просто чтобы закрыть вопрос.

– Зол – не то слово, – ухмыляется Стефан. – Почему ты не устраивал ничего подобного раньше, черт бы тебя побрал? У меня так давно не было выходных, что если я начну считать дни, загибая пальцы, мне придется отрастить столько рук, что они заполнят весь мир. Кроме моих рук здесь больше ничего не поместится, только вообрази! То-то вы все попляшете, срочно подыскивая себе пристанище на ближайший миллион лет, до тех пор, когда я наконец закончу считать, как долго не отдыхал по-человечески. И вдруг выясняется, что ты давным-давно мог устроить мне отличные каникулы. Но почему-то околачивал груши, не будем уточнять, каким сакральным предметом. И это называется друг.

Ничего себе поворот.

– Ну слушай, – говорю я. – Ничего само не случается. Ты же старый опытный жрец, и духов на своем веку заклял больше, чем я откусил голов любителям нас заклинать. Должен бы понимать, что если хочешь получить в свое распоряжение самую долгую ночь, сперва надо меня умилостивить…

– Чего-о-о? – изумленно спрашивает Стефан.

– Умилостивить, – твердо повторяю я. – Соорудить мне алтарь, принести какие-нибудь стоящие жертвы. Не обязательно, кстати, кровавые, младенцев и девственниц настоятельно рекомендую пощадить, я их совершенно точно не ем. Можешь ограничиться занзибарскими кофейными зернами и грушевым коньяком.

– Губа не дура, – уважительно замечает Тони, специально ради такого дела прекратив громыхать шейкером.

– Еще можно сыру нарезать, – почти помимо воли добавляю я, только сейчас осознав, как зверски проголодался. – И слушай, камлать так камлать! Пиццу от Юргиса и Дракона, парочку отбивных, русский капустный пирог из той, ты ее точно знаешь, кофейни на Траку, селедку, обязательно с луком и черным хлебом, нет, лучше две селедки, щучьи котлеты, на худой конец, омлет с ветчиной и сыром, я непривередливый дух, а еще…

– С тобой все ясно, – резюмирует Стефан. – Покормите его кто-нибудь, иначе, не ровен час, сюда начнут сползаться привороженные этим типом продукты из ближайших ресторанов и супермаркетов, а потом и с окраин подтянутся; звучит, понимаю, совсем неплохо, но поверьте мне на слово, погибнуть под грудами сырокопченых колбас, захлебнувшись салатной заправкой – не такое большое удовольствие, как может показаться на голодный желудок. Причем мне же потом с утра пораньше всех вас воскрешать и еще разбираться с загадочными хищениями на продуктовых складах – нет уж, увольте! Драмы такого масштаба проще предотвращать, чем расхлебывать их последствия.

– Спаситель, – говорю ему я. – Один ты во всем мире меня понимаешь… А, нет, ошибся, вас уже двое, – и беру из рук Тони здоровенный кусок пирога. И целый стакан коньяку.

Это он, конечно, зря: я же не удержусь и выпью. Двое суток не спав, после тяжелой работы, почти на голодный желудок, который у меня, судя по ощущениям, вот прямо сейчас несомненно есть. И что тогда будет? Кто напомнит утру среды, что ему пора наступать? Хороший вопрос.

– Да ладно тебе, – ухмыляется с потолка Нёхиси. – Ты сегодня уже осушил целую бездну, что изменит какой-то жалкий стакан.

Это называется «подстрекательство», я и сам понимаю. Но иногда бывает совершенно невозможно устоять.

Я открываю глаза. И обнаруживаю, что все еще жив. И жизнь моя полна удивительных новостей. Хороших и… ладно, скажем так, разных.

Во-первых, утро среды все-таки наступило. И, судя по положению солнца, давным-давно благополучно перевалило за полдень. Это отлично, что оно само справилось. Теперь будем знать, что утро среды – большой молодец. Даже после такой долгой ночи способно наступить самостоятельно, без посторонней помощи. Огромное облегчение для лентяя вроде меня.

Во-вторых, у меня все еще есть голова. И это, в-третьих, не настолько хорошая новость, как кажется. Потому что – и это уже в-четвертых – судя по ощущениям, голова моя с какого-то перепугу приняла форму куба. И, в-пятых, углы этого чертова куба зачем-то болят.

В-шестых, голова у меня по-прежнему только одна. Новых спьяну не отрастил. Уже неплохо. Всего одну больную башку вполне можно как-то перетерпеть.

В седьмых, если верить заоконному пейзажу, теперь мой дом почему-то стоит не на Аукштайчю, как в последние годы, а на улице Жвиргждино. Не то чтобы так уж далеко от прежнего места, но все-таки на другом берегу Вильняле, аж за Бернардинским кладбищем. Ничего себе перемены. Что творится? Или поставим вопрос иначе: что я успел натворить?

Зато в-восьмых – и это отличная новость, – Нёхиси тоже здесь.

– На самом деле совсем неплохое место, – говорит он. – Соседи, конечно, все равно есть, ну а куда от них денешься, город – не хутор. А вокруг – прорва диких яблонь и горькой степной травы… – как ее, черт? – а, точно, полыни! Ты ее очень любишь, я помню. Вечно украдкой срываешь и растираешь в руках.

Нёхиси сидит на подоконнике, залитом горячим солнечным светом, и пребывает в таком прекрасном настроении, будто за окном минус десять по Цельсию. И снежная буря. Ну или хотя бы град величиной с куриное яйцо. Мистика какая-то, честное слово. Почище внезапной смены моего места жительства.

Впрочем, с домом-то как раз все понятно: просто я спьяну куда-то не туда вчера забрел, уснул, где упал, в бурьянах, а дом, конечно, повздыхал, поскрипел половицами, снялся с места и пошел меня выручать. В смысле, заботливо окружать своим деревянным телом. И Нёхиси так веселился, заранее представляя, как я всполошусь поутру, что не стал ничего исправлять. Всемогущий-то он всемогущий, но лентяй почище меня.

– Одного не понимаю, – говорю я, осторожно спуская ноги с кровати, – откуда у меня вдруг взялся настоящий человеческий организм, способный страдать с похмелья? Твоя работа? Спасибо, конечно, но я не настолько сентиментален, чтобы оценить этот дар.

– За кого ты меня принимаешь? – удивляется Нёхиси. – Я совсем не любитель делать такие сомнительные подарки. Думаю, это просто побочный эффект. Естественное следствие чересчур затянувшейся ночи, помноженное на целых две выпитых бездны.

– Две? Одна, допустим, была в твоей фляге, но откуда вдруг взялась вторая?

– Как – откуда? Из Тониного стакана. Он гостеприимный хозяин, предложить тебе меньше, чем бездну ему бы и в голову не пришло.

– Ох.

Некоторое время я просто держусь за голову и произношу разные слова, которые, будь они заклинаниями, могли бы привести к стремительному перенаселению этой прекрасной планеты. А так просто помогают отвести душу. И заодно насмешить Нёхиси. Он любит слушать, как я ругаюсь, для него это что-то вроде весеннего пения птиц.

– Все! – решительно говорю я. – Считай, что я взялся за ум. Только не вздумай смеяться, будто это все равно, что хвататься за пустоту. Какая-нибудь хренотень там непременно отыщется, я в себя верю. С этой минуты буду вести исключительно здоровый образ жизни. Утренняя пробежка – до плиты и вокруг нее. Кофе с молоком, апельсиновый сок и… Например, овсянка. Да, точно! Она такая противная, что, по идее, должна спасать от всего сразу, включая тепловую смерть Вселенной в отдельно взятой моей голове. И больше никаких вечеринок!

Встаю и иду к плите.

Нёхиси смотрит на меня во все глаза.

– Ты меня доведешь до цугундера, – наконец говорит он. – Дело кончится тем, что однажды я превращусь в прекрасную юную деву с трепетными очами и побегу – она побежит – срочно принимать католичество. Ну или какой там у нас ближайший христианский храм?

– Да вроде, костел Святого Варфоломея. С ним уже столько бед успело стрястись[10], что даже твой визит мало что изменит – пожаром больше, пожаром меньше, бедняге не привыкать. Но тебе-то зачем такое веселье?

– Затем, чтобы когда ты в следующий раз скажешь: «Больше никаких вечеринок», – иметь возможность истово перекреститься. Очень хочется, но в моем исполнении это будет выглядеть довольно бестактно. А юной деве все можно.

– Это факт. Им еще не такое с рук сойдет, – киваю я.

И усаживаюсь рядом с ним на подоконник, залитый солнечным светом. Потому что это такое счастье – июньское солнце, смеющийся Нёхиси, запах цветущих лип и свежей полыни, предвкушение обетованного кофе – все вместе, одним набором – что чужая тяжелая голова становится снова моей, и я говорю:

– На самом деле ты просто меня не дослушал. «Больше никаких вечеринок» означает «никаких вечеринок до самого вечера». Я это имел в виду.

Мы сидим на подоконнике одноэтажного дома и одновременно где-то так высоко в небесах, что мимо плывут облака, будущие дождевые тучи – судя по серому цвету их прозрачных боков. Мы сидим в середине лета и одновременно зимой, по крайней мере, уши и руки у меня ледяные, а ноздри щекочет горький запах печного дыма. Вот интересно, что за ужасную дрянь пустит полгода спустя на растопку какой-нибудь мой неизвестный сосед, если даже в сегодняшний день долетело…

Ох, да при чем тут будущая зима и какой-то сосед? Каша! Дурацкая овсянка, оставленная на плите, похоже, и правда решила спасти всех нас от тепловой смерти Вселенной, взяв огонь – все пламя моей плиты – на себя.

И сгорела к чертям.

Счастье еще, что я забыл включить плиту под джезвой. Каша – ладно, переживу, а вот сбежавший кофе вполне способен испортить мне настроение на целую четверть часа – пока не сварится новый. А это, конечно, не дело.

– Почему ты не напомнил, что у меня на плите овсянка? – спрашиваю я Нёхиси, который, в отличие от меня, совсем не рассеян. Это как-то связано с его всемогуществом. Побочное осложнение, я бы сказал.

– Потому что если бы ты действительно стал есть этот ужас, последствия были бы куда хуже, чем адская вонь на весь город и минус одна кастрюля, – беспечно улыбается он. – Лето все-таки слишком жаркое время, чтобы заниматься мелким ремонтом – склеивать трещины в небе, заливать в реки бочки противоядий, делать искусственное дыхание в одночасье засохшей траве.

– Когда это я так сердился?

– До сих пор – никогда. Но некоторые события лично я предпочитаю не торопить. Поэтому можешь спокойно идти умываться, за кофе я внимательно прослежу.

Улица Жиду

(Žydų g.)

Дело о пирожках с капустой

– Нет, ну в самом деле, не может же Саливаныч думать, будто мы ходим к нему только ради пирожков с капустой, – вздыхает Каролина.

– Может, – ухмыляется Ежи. – Саливаныч вообще все может. Такой уж он у нас всемогущий.

– Стоп, – говорю я. – Давайте вернемся к реальности. Старик бескорыстен до наивности. И всегда таким был. Если бы решил, что нам нужен не он, а пирожки, постарался бы предоставить их нам в неограниченном количестве, без всяких условий. Это же Саливаныч. Вы чего, а?

– Ну да, ну да, – смущенно кивает Каролина. – Но как тогда объяснить?..

– Как-как, матерь божья! Да просто он рассеянный. И всегда такой был. Говорят, с возрастом это усугубляется. Хотя уж не знаю, куда там еще усугублять.

Мы понимающе переглядываемся, вздыхаем и делаем еще по глотку кофе. Каролина открывает розовую коробочку с финиковыми марципанами, купленными здесь же, в кулинарии, на углу улиц Стиклю и Жиду, куда мы зашли заесть неудачу чем-нибудь утешительным. Ежи нетерпеливо потирает руки, всем своим видом демонстрируя алчность, а я равнодушно отворачиваюсь. Не люблю сладкое. Вот пирожки с капустой – совсем другое дело.

Вводная такова.

Саливаныч, он же Роберт Саливанович – наш любимый учитель. Физик. Гений. Добряк. Мудрец. И прирожденный шоумен – в наше время аудитория на его лекциях набивалась до отказа, как будто к нам Rolling Stones приехали, даже с гуманитарных факультетов приходили послушать, хотя половину слов не понимали. И, говорят, до сих пор так, а ведь двадцать с лишним лет прошло. При этом Саливаныч – самый настоящий рассеянный профессор из анекдотов, способный не только прийти на работу в разных ботинках, с хозяйственной кошелкой вместо портфеля, но и, отправившись поутру на конференцию в Каунас, вечером улететь в Лондон рейсом из Риги, ни копейки не потратив на билет – но как?! Нет ответа. Вернее, есть – классический ответ Саливаныча: «Нууу, потом я задумался…» – и делайте что хотите.

Мы, то есть, Каролина, Ежи и я – любимые ученики Саливаныча. Потому что у него все ученики любимые, причем вряд ли он отличает текущих от бывших. Во всяком случае, время от времени Саливаныч неназойливо интересуется, как продвигается курсовая Ежи – та самая, которая давным-давно легла в фундамент его диссертации. А Каролина до сих пор вспоминает, как еще на втором курсе Саливаныч регулярно расспрашивал ее о здоровье сына, которому только предстояло родиться пять лет спустя. Меня же он всякий раз называет разными именами; их у меня все еще меньше, чем у Одина, но, по моим расчетам, примерно к концу следующего года мы с Отцом Скальдов сравняемся. При этом Саливаныч редко пропускает мои концерты и всегда готов поговорить со мной о музыке. Из чего я заключаю, что он все же помнит о нас самое главное. А что путается в именах и временах – дело житейское. Мы бы и сами в этой ерунде путались, да мудрости не хватает.

И, наконец, пирожки с капустой, которыми регулярно кормит нас Саливаныч. Это самые вкусные в мире пирожки с капустой. Мы не знаем, в чем тут секрет. То ли тесто для них замешивают на утренней росе, то ли добавляют в начинку сказочную травку-вкусночиху[11], то ли пекут в печке, сложенной из кирпичей, исписанных подходящими к случаю каббалистическими заклинаниями. Но факт остается фактом, таких прекрасных пирожков с капустой нет нигде во Вселенной. Кроме, конечно, пекарни, в которой их покупает Саливаныч. А мы никак не можем ее отыскать.

В этом, собственно, и дело.

Примерно раз в месяц мы ходим навещать Саливаныча. Втроем – потому что остальные наши однокурсники давным-давно разъехались по разным городам и странам. А мы, так уж вышло, остались.

Мы с Каролиной дружим еще со школы. Ежи присоединился к нам на первом курсе. Когда-то мы были неразлучны, даже квартиру вскладчину снимали, и это были отличные времена. Мы до сих пор любим друг друга, но время неумолимо – в том смысле, что нам его вечно не хватает. Однако Саливаныч способен обаять даже несговорчивого Кроноса. Обычно ради очередного визита к нему у нас троих одновременно чудесным образом высвобождается целый вечер, продолжить который можно в каком-нибудь баре, а в полночь, обнаружив, что так толком и не обсудили самые важные вещи в мире, договориться на завтра, задвинув все прочие дела. И ведь задвигаем и встречаемся, и небо не обрушивается на землю, и под нашими ногами не разверзается ад, и даже наши возлюбленные не спешат обиженно уйти на край света, связав нехитрые пожитки в ситцевый узелок. Но если бы не Саливаныч, мы бы, пожалуй, только с днями рождения друг друга поздравляли, да и то не факт. А так – сидим сейчас втроем в кулинарии на углу улиц Жиду и Стиклю, пьем горький черный кофе, совещаемся после очередной неудачной попытки найти эту чертову пекарню. Невидимая она, что ли.

Саливаныч всегда готовится к нашему приходу. Считает, что жена не должна хлопотать ради его гостей. Сам заваривает чай в большом пузатом чайнике с алыми маками на боках. Сам моет и перебирает привезенные из деревни фрукты и ягоды, а зимой тащит на стол банки с домашним вареньем. И специально ходит за пирожками с капустой в маленькую пекарню на Жиду, которая, по его словам, открылась еще до Независимости, где-то в середине восьмидесятых, когда вдруг разрешили предпринимательство, и одно за другим стали появляться кооперативные лавки, рестораны и кафе.

Отправляясь туда из дома, Саливаныч спускается с холма по длинной улице с четырьмя именами – сперва – Йонаса Басанавичюса, после пересечения с Пилимо – Траку, за бульваром Вокечю – Доминикону, еще ниже – Швенто Йоно. Впрочем, до Святого Иоанна Саливаныч не доходит, с Доменикону он сворачивает направо, на Стиклю, а на углу, возле кулинарии, где мы сейчас сидим – еще раз направо. Что может быть проще. Улица Жиду узкая, непроезжая и очень короткая, всего один квартал, дома по пальцам можно пересчитать. Не отыскать там что бы то ни было, а уж тем более, пекарню с освещенными окнами и запахом сдобы из приоткрытых дверей – совершенно немыслимо. Но мы так и не нашли. Хотя предприняли несколько попыток. Потому что навещать Саливаныча чаще, чем раз в месяц – перебор. Мы люди занятые, а он – и подавно.

При этом пирожков с капустой нам хочется каждый день. Всем троим.

– Давайте рассуждать логически, – говорит Ежи. – Никакой пекарни на Жиду нет. Мы все взрослые, условно вменяемые, относительно разумные люди. По крайней мере, ни у кого из нас нет проблем с тем, чтобы попасть из дома на работу. Или, скажем, добраться до кинотеатра. И даже прийти в гости по незнакомому адресу мы вполне способны. А значит, и пекарню нашли бы с первой же попытки – если бы она тут была.

– Да просто Саливаныч перепутал название улицы, – подхватывает Каролина. – С кем угодно такое может случиться. Я сама иногда путаю. Тоторю, например, называю Траку. И наоборот. И уже знаю, что путаю, специально за собой слежу, а все равно…

– Но он же нам схему нарисовал, – напоминаю я. – Прямо-прямо-прямо, направо и еще раз направо. А это Жиду и есть, без вариантов.

– Все равно мог перепутать, – говорит Каролина. – Когда идет, в голове одна картинка, когда вспоминает, как шел – другая. Так бывает.

– Бывает, бывает, – кивает Ежи. – Мне родная мать однажды вот так же нарисовала дорогу в обувной магазин, где присмотрела отличные ботинки за полцены. Я там битый час как придурок по сугробам скакал – без толку. Потом, конечно, выяснилось, что все правые повороты были левыми. Или наоборот, неважно.

Мы дружно вздыхаем. Ясно, что сегодня пирожков нам не видать, как собственных ушей.

– Давайте рассуждать логически, – снова говорит Ежи.

У нас с Каролиной никаких возражений. Рассуждать логически мы любим почти так же, как пирожки с капустой.

– Во-первых, пирожки существуют, – Ежи с важным видом загибает один палец. – Мы все не раз их ели.

– Потрясающе, Холмс, – ухмыляюсь я. И тут же прикусываю язык, пока эти двое не испепелили меня укоризненными взглядами.

– Если пирожки существуют, значит, где-то их пекут, – продолжает Ежи. – Причем за пределами Саливанычевой кухни. Алена вне подозрений, сам Саливаныч – тоже. Мы все знаем их не первый год.

Алена – жена Саливаныча. Почти наша ровесница, а выглядит еще моложе. Совсем не красавица, но сила ее обаяния такова, что когда Алена идет по улице, на нее оборачиваются все, включая грудных младенцев и котов в переносках. Алена – умница, тихоня, улыбчивый ангел с ямочками на щеках, историк с докторской степенью, талантливый художник-стеклодув и, чтобы мало не показалось, лицензированный пилот свободного аэростата – то есть, воздушного шара. Но ее кулинарные навыки сводятся к умению заварить чай в пакетике, это – все. Зато у Алены, в отличие от Саливаныча, прекрасное чувство времени, она никогда не забывает снять с плиты поставленную туда мужем кастрюлю, или сковородку. Таким образом, вдвоем они более-менее успешно управляются на кухне, могут пожарить яичницу и даже сварить суп. Но выпечка им не подвластна, в этом смысле супруги действительно вне подозрений.

– Следовательно, пекарня все-таки существует, – торжественно заключает Ежи. – Вопрос – где?

Что бы там ни говорил Саливаныч, а на улице Жиду ее нет. Алена там не была ни разу, я ее спрашивал. Вообще понятия не имеет, о чем речь. Была уверена, что пирожки из кондитерской на углу. Или из университетской столовой. Собственно, ей просто все равно.

– Значит, Алена нам не помощница, вздыхает Каролина. – А я как раз думала, что надо было ее расспросить.

– Не надо, – Ежи решительным жестом отметает все бесперспективные идеи и заодно салфетки со стола. Хорошо хоть не чашки.

– Расспросы, как мы неоднократно убеждались, ни к чему путному не приводят, – говорит он. – Поэтому мы просто за ним проследим.

Мы с Каролиной глядим на Ежи во все глаза. Надо же, а. С виду – самый обычный человек. Среднего роста, среднего сложения, в джинсах, сером пальто нараспашку и футболке с черепом Дарта Вейдера под ним, сотни таких ежедневно ходят по улицам, ничем не привлекая внимания. А на поверку оказался законченным психом. В смысле, настоящим гением сыска. Если бы не он, нам бы и в голову не пришло, что можно просто…

– Проследить, – с удовольствием повторяет Ежи. – Проследить за Саливанычем будет несложно. Он же не то что нас, бредущих следом, а всадников апокалипсиса не заметит, пока бледный конь на ногу не наступит. Да и тогда – не факт.

Мы с Каролиной понимающе переглядываемся. Похоже, мы сейчас думаем об одном и том же. Что, во-первых, глупо устраивать какую-то нелепую слежку, когда можно просто попросить Саливаныча взять нас с собой в пекарню. Он не откажет. Возможно, посмеется над нашей неспособностью пройти по начерченному на бумажке маршруту, но уж что-что, а его добродушные насмешки мы определенно переживем.

А во-вторых, мы думаем, что договориться с Саливанычем о совместном походе в пекарню любой дурак может. А вот тайно за ним проследить – это же настоящее приключение! Мы, все трое, уже давным-давно до изумления взрослые люди, так и не связавшие свою жизнь с сыскной деятельностью. И Саливаныч со своими неуловимыми пирожками – наш единственный шанс поиграть, как…

– Как мы с тобой шпионов ловили, – говорит мне Каролина. – Ты помнишь?

Господи, еще бы. Конечно, да.

– Каких шпионов? – удивляется Ежи.

– Это еще в школе было, классе в пятом, – объясняет ему Каролина. – Домой сразу после уроков идти не хотелось, поэтому мы придумали игру: садились в троллейбус, выбирали самого подозрительного, на наш взгляд, пассажира, ехали с ним до его остановки, выходили, шли следом, сколько возможно, пока не утыкались в непреодолимую преграду – запертую дверь подъезда, или проходную, где вход только по пропускам. И аккуратно записывали разведданные в специальный блокнотик: особые приметы, маршрут, конечная цель. Интересно, куда он потом подевался?..

– Эх, я бы почитал! – мечтательно говорит Ежи.

– Да я бы и сама почитала. Но бог с ним. Главное, что теперь можно еще раз в это поиграть. Какой же ты молодец, что предложил!

– Да, я молодец, – самодовольно подтверждает Ежи. – Приятно на склоне лет получить признание, хотя бы в узком кругу ценителей.

– Смотри, допрыгаешься, – с напускной суровостью говорю я. – Сейчас возьму у тебя автограф. Чувствую, я уже на грани.

– Ни в чем себе не отказывай, – смеется Ежи. Достает из кармана огрызок карандаша из IKEA, подбирает с пола им же сброшенную салфетку, старательно, большими буквами, как в детском саду учили, пишет там свое имя, результат протягивает мне.

Каролина возвращает нас с неба на землю.

– Но слушайте, а как мы узнаем, когда Саливаныч пойдет за пирожками?

– Да очень просто, – пожимает плечами Ежи. – Выберем день, когда у него нет лекций, а у нас своих срочных дел, позвоним, напросимся в гости. Честно скажем, что ужасно хотим пирожков. И будем с утра караулить его у подъезда. Саливаныч, конечно, мужик эксцентричный. Но все же не летает в свою пекарню на белых журавлях. И, что еще важнее, не ездит туда на такси. У него же пунктик – всегда и везде ходить пешком. А нам того и надо.

– Если что, – говорю я, – в эту субботу я вполне могу. А потом уеду до самого Рождества.

– В субботу – да, пожалуй, – кивает Каролина.

– Отлично. Тогда я звоню Саливанычу, – объявляет Ежи и достает из кармана телефон.

* * *

– Вышел, – говорит Ежи. – Матерь божья, наконец-то вышел! Я уже не верил. Сто раз себя проклял за эту дурацкую идею. В июле надо устраивать слежку. В июле! А не в декабре.

Мы с Каролиной яростно киваем. Мы за сегодняшний день тоже успели неоднократно прийти к выводу, что нынешний небывало теплый декабрь на самом деле не такой уж теплый. Плюс пять – это, конечно, просто отлично, пока быстро-быстро идешь по улице, на ходу снимая перчатки и расстегивая пальто. Но для того, кто часами топчется на одном месте, плюс пять – это практически лютый мороз.

Ладно, ерунда. Главное – мы дождались.

Сложнее всего оказалось договориться о графике дежурств. Глупо было бы весь день втроем топтаться у подъезда Саливаныча, но и пропускать самое интересное – собственно слежку – никто не хотел. Судя по тому, что пирожки на нашей памяти всегда были не просто свежими, а почти теплыми, Саливаныч пойдет за ними только под вечер. Но не такой он человек, чтобы полагаться на незыблемость его расписания. К тому же, у него могут быть какие-то другие дела. Следовательно, придется караулить с самого утра.

В итоге решили, что Каролина придет около девяти, за час до полудня ее сменю я, а примерно к двум явится Ежи. Если Саливанычу приспичит выйти из дома пораньше, дежурный вызовет отсутствующих, и мы попробуем присоединиться где-нибудь по дороге. А если нет, мы с Каролиной вернемся в половине пятого, когда окончательно стемнеет.

Так и сделали.

Нас, конечно, терзали опасения, что Саливаныч выкинет какой-нибудь финт – к примеру, заночует не дома или, чего доброго, впервые в жизни выскочит ни свет ни заря на какую-нибудь нелепую оздоровительную пробежку, а потом загуляет до самого вечера, так и не переодевшись, с него станется. «Это же Саливаныч», – горестно вздыхала Каролина, и мы с Ежи целиком разделяли ее тревогу.

Однако наш учитель проявил свойственное ему великодушие: спокойно просидел дома до начала шестого, причем время от времени демонстративно курил на балконе, чтобы затаившийся на противоположной стороне улицы наблюдатель знал, что томится не напрасно. И наконец вышел из подъезда в светлой вязаной шапочке, как будто специально позаботился, чтобы мы не потеряли его в темноте. Одним словом, Саливаныч повел себя как идеальный объект слежки, мечта начинающего сыщика. Он всегда был снисходителен к новичкам.

– Наконец-то! – повторяет Ежи, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Последние секунды ожидания самые томительные, но мы мужественно терпим. Потому что каким бы рассеянным ни был наш Саливаныч, а следовать за ним, совсем уж наступая на пятки, не годится. Сыщики мы, или кто?

– Пошли, – наконец командую я. – А то сейчас окончательно потеряется в темноте, и шапка не поможет.

– Ничего, на Тото… в смысле, на Траку фонарей будет больше, – бодро говорит Каролина. – И еще витрины. Я сейчас сюда этой же дорогой пришла, там совсем светло.

Это отличная новость, потому что пока тусклого оранжевого света немногочисленных фонарей вполне достаточно, чтобы видеть лица друг друга, но отличить Саливаныча от других таких же невысоких плотных прохожих в мешковатых темных куртках не так просто, как нам казалось. Но ладно, спасибо за шапку, как-нибудь справимся.

И мы справляемся.

В смысле очень быстро, чтобы не отстать от проворного Саливаныча, идем вниз по улице Басанавичюса, мимо витрины маленького магазина с разноцветными английскими башмаками, мимо Русского театра, мимо ярко освещенной вывески страховой конторы, ускоряем шаг, почти бежим до перекрестка с Пилимо, где пламенеет алое око светофора, призывая прохожих притормозить.

Ох. Призывать-то оно призывает, но когда это подобные пустяки останавливали Саливаныча, который как всегда о чем-то задумался на ходу, а значит, прет, не разбирая дороги, и пусть весь мир как-нибудь сам выкручивается, придумывает, как нашему рассеянному гению уцелеть.

Мир, надо отдать ему должное, действительно как-то выкручивается всякий раз, по крайней мере, Саливаныч до сих пор жив-здоров; насколько я знаю, он вообще никогда не попадал в сколь-нибудь серьезные неприятности, подстерегающие в городских джунглях и гораздо более осторожных людей.

И вот прямо сейчас мы видим, как это происходит: улица Пилимо, которую пересекает на красный свет Саливаныч, совершенно, обескураживающе пуста, ни одного автомобиля, ни троллейбусов с автобусами, которых здесь вообще-то не меньше десятка разных маршрутов – ни-че-го.

А вот мы, увы, не такие везучие. Одновременно с нами у перехода оказываются целых два троллейбуса, один за другим они медленно и торжественно поворачивают с Басанавичюса на Пилимо, игнорируя наши робкие попытки воспользоваться своим законным пешеходным правом перейти улицу на уже загоревшийся зеленый. Ничего не поделаешь, приходится ждать, а потом рысью бежать по улице Траку в надежде, что вот сейчас, сейчас мы снова увидим вдалеке светлое пятнышко шапки Саливаныча, которого мы, олухи, так глупо упустили – не по своей, конечно, вине, но все равно по своей, всякий, кому не хватило удачи, сам дурак.

Такая вроде бы ерунда вся эта наша игрушечная слежка, с самого начала задуманная как шутка, даже не столько ради обретения постоянного доступа к божественным пирожкам с капустой, сколько для удовольствия от процесса, но елки, как же бешено бьется сейчас мое сердце, как звенит в ушах, и как почему-то трудно сразу стало двигаться, словно мы вдруг оказались под водой, и на ногах у меня тяжелые водолазные башмаки, а воздух в баллонах на исходе. Да что вообще творится, что такое со мной?

Ясно на самом деле что. Просто я очень не люблю проигрывать. Даже в какой-нибудь бадминтон или, скажем, настольный хоккей. И даже когда я, к примеру, берусь сажать кабачки с огурцами на родительском огороде, каждый увядший росток будет для меня ударом ледяного копья в самое сердце; к счастью, посаженные мной растения почти никогда не вянут, просто не хотят связываться. И правильно делают, что не хотят, потому что мне всегда надо, вот просто жизненно необходимо довести до успешного конца все, за что возьмусь, настоять на своем, победить. Такая уж у меня дурацкая конструкция.

В детстве было гораздо проще, тогда, проиграв, можно было сразу затеять драку с победителями, или просто орать, пока все не убегут прочь, зажимая уши, и зачесть себе эту выходку как внеочередную победу, а теперь приходится держать лицо, взрослым так положено, и это правило, в отличие от множества прочих, действительно лучше не нарушать. И вот нам результат: стоило потерять из виду Саливаныча, и я уже практически в обмороке, причем только потому, что обморок – самый простой способ сразу оказаться вне игры, которая вдруг пошла как-то не так. И не проиграть.

Это, конечно, совершенно не дело. Надо срочно брать себя в руки, для начала – просто дышать, как когда-то на цыгуне учили, вдыхая как бы макушкой, выдыхая как бы ладонями, это всегда работает, вот и сейчас… Ага.

– Господи, да куда же он мог подеваться?! – восклицает Каролина.

– Может быть, в какую-нибудь лавку зашел? – неуверенно предполагает Ежи, хотя не хуже нас знает, что все лавки на Траку по субботам в это время уже закрыты. Кроме, разве только, большого косметического магазина «Drogas», мимо которого мы уже проскочили, он в самом начале улицы, почти на углу. Но кстати, и там, вроде бы, было темно – не то ремонт, не то переучет, кто их разберет.

– Да вот же он, – говорю я.

– Где?! – хором спрашивают мои друзья, отчаянно вертя головами.

– Ну вон же, справа, почти на углу с Пранцишкону. Видите, там шапка белеет. Просто на другую сторону перешел.

И мы выдыхаем. И замедляем шаг, чтобы на радостях не перегнать объект преследования, утраченный и снова обретенный. Какие же мы молодцы.

– Ты, между прочим, обещала, что на Траку будет светло как днем, – говорит Каролине Ежи. – А тут совсем наоборот.

– Сама удивляюсь, – кивает она. – Вот буквально час назад здесь шла, и все витрины светились, и фонари через каждые несколько метров, а теперь темнотища. Авария, наверное, какая-то…

– Ну, в квартирах-то окна горят.

Некоторые окна жилых домов действительно светятся. И некоторые фонари. Просто их как-то очень уж мало, даже по нынешним экономным временам. И что-то с ними явно не так…

– Слушайте, – говорю я, – по-моему, их снова зачем-то меняют.

– Кого – «их»?

– Фонари. Они же давным-давно везде оранжевые… или все-таки не везде? Нет, ну в центре – точно, и на Траку – сто процентов, я почти каждый день тут хожу.

– Ну да! – подхватывает Каролина. – Причем когда я к вам шла, фонари еще были оранжевые. А эти бледно-желтые, как раньше. В смысле, как в нашем детстве. Ты же помнишь? – она нетерпеливо отворачивается от меня. – Ежичек, а ты?

– Ты права, – улыбается он. – То-то мне так уютно от этого дурацкого бледного света.

А мне, кстати, наоборот. Неуютно. Не знаю, почему.

Наверное все-таки из-за витрин. Пока они светятся, на них можно не обращать никакого внимания, или даже раздражаться безвкусно расставленным там барахлом. Но как только все витрины одновременно становятся темными, город сразу приобретает какой-то постапокалиптический вид. И хочется срочно вернуть все назад, включая безвкусное барахло и даже противную шоколадную свинью из окна кондитерской… О. Вот, кстати. Кондитерская. Она-то почему закрыта в половине шестого вечера в субботу? И бары, и кафе, которых здесь, на Траку, никак не меньше дюжины? И ладно бы просто закрыты, но вывески – куда подевались вывески? Какого черта они?..

Я открываю рот, чтобы спросить вслух: «Когда, интересно, тут успели накрыться все забегаловки?» – но в этот момент откуда-то сверху, предположительно, из распахнутой форточки на нас обрушивается, условно говоря, музыка. Как бы песня. Сперва звучит смутно знакомый дискотечный ритм, а потом включается блеющий голос: «Ну почему, почему, почему был светофор зеленый?»[12]

Удар ниже пояса. Так нельзя.

– Валерий Леонтьев, – потрясенно констатирует Ежи. – Матерь Божья, у меня же сестра под этот светофор зарядку по утрам делала. Суровые были времена, середина восьмидесятых, до советской эстрады добралось диско, и от этого союза родилось множество… эээ… удивительных мутантов. И ведь кто-то, оказывается, до сих пор это слушает. Вот интересно, кто?

– Какой-нибудь сумасшедший коллекционер музыкального антиквариата, – говорит Каролина. – Таких всегда хватает. Сходил с утра на Тауро[13], прикупил крутой винтаж, радуется теперь, святая невинность, простая душа.

Я смеюсь, хотя мне, по правде сказать, совсем не смешно. Потому что вот прямо здесь, в этом угловом доме должен быть безбожно дорогой интерьерный магазин «C&D», где буквально вчера мы с Моникой выбирали подарок для ее мамы. А сегодня тут только темные окна, даже фирменные надписи на стеклах куда-то подевались. Господи твоя воля, только вчера еще все было на месте. Не месяц назад, вчера, вчера!

«Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он им светит! – несется нам вслед. – Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он горит!»

Ладно, ничего, пусть бегут, пусть горит, зато Саливаныч наш уже перешел бульвар Вокечю, а мы – за ним. И, конечно же, для него путь был открыт, а нам снова приходится ждать, пока проедет такси с зеленым огоньком; удивительно, кстати, что всего одно, обычно в это время на бульваре не протолкнешься, все-таки суббота, выходной, все устремляются в центр, особенно в такую отличную погоду, как сегодня. Вот скажите на милость, куда они все подевались, эти жизнерадостные толпы праздных субботних гуляк? Несколько человек вдалеке, старушка на лавке, влюбленная пара на другой – и это все?! Быть того не может.

Но так есть. А вывесок – нет.

И еще эти чертовы бледно-желтые фонари.

– Надо же, «Волга», – говорит Ежи, пока мы пересекаем бульвар, стараясь не отставать от мелькающей впереди белой шапки.

– Что – «Волга»? – рассеянно переспрашивает Каролина.

– Такси. В смысле марка машины. В СССР все такси были «Волги», помните? Я думал, сейчас таких уже нет.

– В некоторых фирмах водители на своих машинах работают, – говорит Каролина. – В «шес терках»[14] – точно; не знаю, где еще. Так что вполне может быть «Волга», почему нет.

«Действительно, почему нет, – думаю я. – Почему нет? Каролинка молодец, в отличие от некоторых. Что на меня вообще нашло? Почему мне так стремно, словно в любой момент из-за угла может выскочить толпа маньяков с окровавленными топорами наперевес? Или еще что-нибудь похуже. Определенно похуже, маньяки-то ладно, справимся как-нибудь, а вот… Эй, нет, стоп, хватит, все в порядке! Шесть часов вечера, выходной день, мы вовсю развлекаемся, пасем Саливаныча, и сейчас он приведет нас к источнику блаженства, в смысле, к пирожкам. Совершенно не та ситуация, когда нужно трястись всем телом и вжимать голову в плечи, опасаясь смотреть по сторонам, чтобы, не дай бог, не увидеть чего-нибудь… А, собственно, чего?»

Нет ответа.

Да ну, вру, есть ответ. Просто он мне не нравится.

Этот ответ не нравится мне настолько, что я еще какое-то время молчу, не отрываю глаз от белеющей впереди шапки Саливаныча, уговариваю себя, что у нас все в порядке, и мне это почти удается, но тут Ежи тянет меня за рукав:

– Смотрите, а тут, оказывается, до сих пор таблички не поменяли. Вместо «Dominikonu» все еще «J. Garelio»[15]. Это, получается, с девяностого года так и висит?

– С восемьдесят девятого, – механически поправляю я.

У меня на самом деле уже появилась складная, убедительная, просто прекрасная версия, объясняющая все нелепицы разом: сегодня в Старом Городе снимают кино, условно историческое, в смысле, о советском прошлом, а что тележки с техникой и автобусы с массовкой еще не подтянулись, так просто не успели, подготовка к съемке – это же очень долгий процесс.

Но вместо этого я почему-то говорю:

– Пошли быстрее. По идее, Саливаныч вот-вот свернет за угол, на Стиклю. Только не хватало его сейчас потерять.

«Потому что он нас сюда завел, а значит, только он и выведет», – думаю я. Но убейте меня лопатой, если я решусь сказать это вслух.

Мне и не надо ничего говорить. Потому что Каролина берет меня за руку. И Ежи она тоже берет за руку. И ускоряет шаг. Мы едва за ней успеваем, сворачиваем на Стиклю вслед за Саливанычем, вот он, совсем рядом, только бы не обернулся сейчас. Не надо ему оборачиваться, я точно знаю.

Но Саливаныч, слава богу, в своем репертуаре, он несется по Стиклю, вдохновенно размахивая руками, черт знает, что сейчас творится в его замечательной башке, но могу спорить, в отличие от нас, он совершенно точно не обращает никакого внимания на таблички с названием улицы, где черным по белому написано «M. Antokolskio», как до Независимости, потом соседние улицы Антокольскё и Стиклю почему-то поменялись названиями, непонятно, кстати, какой в этом был смысл – помимо задачи свести с ума лично меня, вот прямо сейчас.

Саливаныч сворачивает еще раз, на Жиду, которая тоже больше никакая не Еврейская, а Стеклянный переулок, как раньше, я хорошо помню, и, кстати, пекарню эту я тоже помню, надо же, а. Вроде бы, она была самым первым кооперативным заведением в городе – ну, в смысле, частным, не государственным. Открылась сразу, как только разрешили индивидуальное предпринимательство, чуть ли не на следующий день. Как можно было ее забыть? Мы же все ходили сюда за пирожками, когда в кармане заводилась хоть какая-то мелочь, а наши родители пили тут кофе по воскресеньям, говорили, самый вкусный в городе и ужасно дорогой, по пятьдесят копеек чашка, но он того стоил, если верить маме, мне-то в ту пору любой кофе казался горькой гадостью. Вот сейчас бы его попробовать и оценить… Но нет. Конечно нет. Ни в коем случае.

Саливаныч заходит в пекарню, а я тащу ребят в ближайшую подворотню. В пекарню мы не пойдем. Не дай бог он нас увидит. Только не сейчас. Не надо сбивать его с толку. Если уж Саливаныч по рассеяности не заметил, как закрылась его любимая пекарня и продолжает упорно ходить сюда за пирожками, значит вернуться домой он тоже сможет. По крайней мере, до сих пор у него отлично получалось. И мы вернемся вместе с ним. Сюда же пришли? Пришли. И обратно как-нибудь выберемся.

Мы стоим в чужом дворе, где нам нет, никак не может быть места, и делаем вид, что не слышим, как орут и бормочут за окнами телевизоры. А если и слышим, то не разбираем, что именно они говорят. А если даже разбираем отдельные слова, плевать. Чего только не примерещится троим взрослым людям, сдуру решившим поиграть в детективов, расследующих дело о пирожках с капустой, самых вкусных в мире пирожках – просто потому что у них вкус нашего детства, а мы не вспомнили, не сообразили, в чем тут штука, вот дураки.

Каролина сжимает мои пальцы так сильно, что завтра наверняка появятся синяки. Это означает, что Ежи, в которого она вцепилась другой рукой, думает: «Какого черта он так долго не выходит?» Это означает, что я вот-вот увижу, как открывается дверь пекарни, и оттуда выходит Саливаныч, в руках пакет с пирожками, куртка нараспашку, на губах блуждает эта его фирменная отсутствующая улыбка, он разворачивается – все, можно идти.

«Ну, с богом», – беззвучно шепчет Ежи. «С богом», – думает Каролина. А я ни о чем не думаю, мне так спокойней. Я просто иду.

Мы идем.

Мы идем по улице Стиклю, максимально ускоряемся перед поворотом, чтобы ни на миг не терять из виду нашего проводника, об этом сейчас даже подумать страшно, но мы молодцы, успеваем свернуть сразу за ним, оставшись незамеченными, а дальше, на Гарялё, то есть, тьфу ты, на Доменикону, можно понемножку выдыхать, тут уже прямая, до самого дома, и вязаная шапочка Саливаныча белеет в темноте. Какой он все-таки молодец, что ее надел. И вообще молодец. А уж мы какие молодцы, слов нет. И, подозреваю, никогда не будет.

– Фонари снова оранжевые, – вдруг говорит Ежи.

Я молча киваю. Думаю, что все равно лучше бы нам не отставать от Саливаныча, и руки не надо пока разнимать, но это можно не говорить, ребята и сами так думают.

Уже в самом конце пути, на улице Басанавичюса, возле витрины с английскими башмаками Каролина шмыгает носом, я покрепче сжимаю ее руку, и Ежи, наверное, тоже сжимает, не знаю, но точно знаю, что мы не станем спрашивать, почему она плачет, мы и сами почти готовы заплакать от облегчения, глядя на тупоносые разноцветные башмаки, которыми в этой лавке торгуют лет шесть, максимум семь, ее в середине восьмидесятых прошлого века совершенно точно не было, а значит все в порядке, мы снова на своем месте, здесь, точнее, сейчас, дело о пирожках с капустой закрыто, и нет, мы не хотим об этом поговорить.

Улица Клайпедос

(Klaipėdos g)

Повадки духов Нижнего Мира

– Правда же, я красивый?

Смотрит на себя в зеркало. И видит там, надо думать, примерно то же, что Яничка: впалые щеки, вдвое увеличившиеся от худобы глаза, почти бескровные губы, бледный лоб, перечеркнутый вертикальной морщиной. Но ему это, похоже, нравится. Румяный, полнокровный крепыш, он всегда хотел быть худым, глазастым и скуластым, как девочка-анорексичка какая-то, честное слово, смешно.

Ну вот, получилось.

«Все у тебя всегда получается, горе мое, – думает Яничка, – так или иначе, а своего добьешься, ты у меня упрямый».

А вслух говорит:

– Очень красивый.

И, подумав, добавляет для убедительности:

– Если бы я родилась дядькой, хотела бы таким как ты.

Яничек удовлетворенно кивает и откидывается на подушки. Он очень слаб. Даже на такую маленькую радость сил не хватает. И это его, конечно, бесит, но на злость сил не хватает тоже. Вот уж где совсем кранты.

– Ничего, силы скоро вернутся, – говорит Яничка вслух. – А красивым быть ты при этом не перестанешь, прикинь, как круто. Щеки так быстро не наешь, хоть ты лопни!

Яничек улыбается. Это дорогого стоит. Это стоит так дорого, что… Ай, ничего.

На самом деле, ничего.

– Я сейчас, – говорит Яничка. – В туалет. Я быстро.

И выходит из комнаты, и действительно идет в туалет, потому что только там можно дать волю слезам, сдерживать которые она, конечно, уже научилась. Но не очень долго. Пока – так.

Она беззвучно рыдает, уткнувшись лицом в застиранное оранжевое полотенце, закусив зубами противную, жесткую, пахнущую мылом для рук, почти невыносимую во рту махру, так – можно, так Яничек не услышит, а зареванных глаз, будем надеяться, не разглядит, зрение у него в последнее время сильно упало от лекарств, ну или не от них, какая разница, упало, факт. И ни хрена он не увидит, и все, и все, – думает Яничка.

И все, – думает она. И просыпается в слезах. И улыбается сквозь слезы, как подсудимый, только что выслушавший оправдательный приговор. Нет у меня никакого умирающего мужа, на самом деле его нет, никто ни от чего не умирает, это просто сон. Ну или ладно, не «просто», а тягостный, мучительный, страшный, но все-таки сон. Наяву у меня все живы, и знали бы они, мои все, как я их за это люблю.

* * *

– Да счастливое у меня было детство, счастливое, – почти сердито говорит Яна. – И никаких воображаемых друзей я себе не сочиняла. Мне реальных хватало. Более чем.

Ей сейчас не до детства и не до разговоров, Яна варит шоколад по условно ацтекскому рецепту, с перцем чили, корицей, ванилью и солью. Ясно, что немудреный рецепт выужен из интернета, не Уицилопочтли в видении нашептал, но какая разница, все равно варить шоколад трудно, особенно без постоянной практики, а Яна варит шоколад примерно раз в полгода, когда вот такой собачий холод на улице, настроение ниже плинтуса, а тут вдруг мальчишки пришли, и надо срочно устроить праздник, причем без капли спиртного, потому что один за рулем, второй откажется за компанию, а у самой Яны еще перевод на пол-ночи, в лучшем случае, если хорошо пойдет. И что прикажете делать? В смысле подавать на стол. Просто кофе – это обыденно, чай – ну, слушайте, даже не смешно. Поэтому пусть будет шоколад, не зря же купила его в лавке деликатесов, где томятся под стеклом самые дорогие в городе сыры, а на полках пылятся бутылки с оливковым маслом, сто миллионов, ладно, не миллионов, но честное слово, больше полусотни разных сортов. Глаза разбежались, так хотела унести оттуда хоть что-нибудь, а выбрать почти невозможно, вот и купила дурацкий шоколадный порошок, на который как раз была скидка. Вари теперь, сама виновата, жадина.

– Янчик, – говорит Томас, прижимая к груди большие свои ручищи, – тебе точно не нужно помогать?

– Упаси боже, нет! – отмахивается она. – Сейчас сварю, выдам тебе чашку, вот ее и переворачивай в индивидуальном порядке себе на колени. Слышишь? Себе! А не на мою плиту.

Ромка понимающе ухмыляется и деликатно отодвигается от Томаса, якобы поближе к окну, якобы выглянуть, что творится на улице Клайпедос, постепенно превращающейся в один большой сугроб. Якобы выяснить, замело там его машину, или еще не совсем? Штаны ему, надо понимать, пока дороги. Хотя с виду и не скажешь. Суровые боевые штаны, что им какая-то кастрюлька шоколада, не о чем говорить.

Шоколад меж тем ведет себя просто идеально. Нагревается, густеет, вот-вот снова забулькает. И никаких чертовых комков. Вот что значит – друзья зашли. Когда себе варила, какой-то лютый ужас с этими комками был, пришлось в итоге процеживать. А сейчас – хоп! – и все. Делать что-то для других почему-то всегда гораздо легче, чем для себя. И веселее. Наверное, для того и была придумана дружба – чтобы обхитрить суровый материальный мир, в котором любой пустяк требует серьезных усилий.

– Ацтекский шоколад готов, – объявляет Яна. – Выпьете его и будете, как боги. Ацтекские, конечно. Осталось понять, кто из вас кто.

– Чур я Кетцалькоатль! – Томас подскакивает с табурета, роняя его и еще один соседний, предназначенный для Яны.

Хорошо, что я на него еще не села, – меланхолично думает она.

А вслух говорит:

– Ты не пернатый змей, ты пернатый слон. К тому же, в посудной лавке.

– Но все-таки пернатый, заметь, – говорит Томас, самодовольно поглаживая свою косматую шевелюру.

– Что есть, то есть.

– Тогда я Тескатлипока, – говорит Ромка. – Он там самый главный, я точно помню.

– Ну как тебе сказать…

– А вот и не подеретесь, – смеется Яна, раздавая чашки с горячим шоколадом. – Вернее, подеретесь, конечно, вам это мифологически положено. Но чур не здесь и не сейчас. Моя кухня совершенно не подходит для божественных битв. Мне и так непросто живется. Особенно в последнее время.

– Вот с этого места, пожалуйста, подробнее, – просит Томас. – Потому что пока я понял только, что у тебя умирает вымышленный друг детства. Которого ты при этом не выдумывала. Я в растерянности!

– Растерянность – это твое нормальное состояние, – ухмыляется Тескатлипока. В смысле Ромка.

Спорит, стало быть, с Кецалькоатлем, как миф велит. Молодец.

– Все-таки не вымышленный, – говорит Яна. – Вымышленного друга сперва надо выдумать, а уже потом дружить. А этот красавец мне просто снится. По собственной инициативе, я тут ни при чем. Уже очень давно снится. С детства. Не каждый день, но более-менее регулярно.

– Это называется «повторяющийся сон», – подсказывает Ромка.

– Мне кажется, не совсем. У меня только человек один и тот же, а все остальное меняется. Я бы даже сказала, последовательно развивается. Как в телесериале, каждый год – новый сезон. Изменяются обстоятельства, появляются новые сюжетные линии, только главные герои одни и те же, и краткое содержание предыдущих серий хранится в их головах, прирастая все новыми эпизодами, как и положено воспоминаниям о прошлом. Сперва герои взрослеют, потом понемногу начинают стареть, а история все тянется и тянется, пока милосердный продюсер не прихлопнет эту лавочку. Вот и у нас так. В смысле, у меня. В детстве мне снилось, что мы с Яничеком живем в одном дворе. В самом первом сне мы одновременно вышли гулять, я с папой, он с бабушкой, познакомились, обрадовались, что нас одинаково зовут, решили – надо дружить, если уж все так отлично совпало. Я, кстати, даже искала его потом, когда проснулась. Не видела разницы между сном и явью, думала: был же такой отличный соседский мальчик, мой тезка, куда подевался? И родителей втянула в свои поиски. Они честно пытались помочь, расспрашивали соседей, пока не въехали, что мой новый друг, о котором я им все уши прожужжала, это просто сон. До сих пор помню, как они смеялись, а я обиделась. У меня друг потерялся, а им смешно! Правда, они пытались объяснить, что смеются не надо мной, а над собой, но для ребенка это все-таки слишком сложная концепция.

– Она, не поверишь, и для большинства взрослых слишком сложная, – ухмыляется Томас. И наконец-то роняет чашку. Правда, почти пустую, так что последствия не столь страшны, как рисовало воображение. Одна разбитая чашка и всего пара шоколадных клякс на полу, не о чем говорить.

– С тех пор мне время от времени снилось, как мы с Яничиком вместе гуляем и ходим друг к другу в гости, – говорит Яна. – Как лазаем по крышам, запускаем воздушного змея, катаемся на санках и придумываем всякие интересные игры; в некоторые я потом пыталась играть наяву, с настоящими дворовыми друзьями, но без Яничека получалось как-то не так. Чего-то важного не хватало, черт его знает, чего… А потом я пошла в школу, и во сне мы тоже пошли в школу, конечно же, в один класс. И начался новый сезон нашего сериала, сны о том, как мы встречаемся у подъезда, чтобы вместе идти на урок, делимся бутербродами, пишем друг другу записки, ссоримся, миримся, хотим сидеть за одной партой, больше не хотим сидеть за одной партой, нас дразнят «женихом и невестой», мы обижаемся и деремся, а потом уже не обижаемся, сообразив, что «жених и невеста» – это совсем неплохая идея, если пожениться, можно будет ночевать в одной комнате и, например, играть в «Морской бой», или рассказывать анекдоты – хоть до самого утра, никто не запретит… А потом школа как-то незаметно закончилась, и наяву я поступила на ИнЯз, а во сне в политехнический, с Яничеком за компанию. Зря, между прочим ухмыляетесь, мало ли что наяву без калькулятора два и два не сложу, зато во сне я уже давно главный инженер не пойми чего, но пока сплю, очень даже неплохо понимаю… Впрочем, все это совершенно неважно. Важно, что раньше это всегда были очень хорошие сны. Давали мне радость, силу, а иногда, в трудные времена, и смысл. Надо жить дальше, чтобы мне снился Яничек, как же я его брошу? И жила, как миленькая. И, как видите, дожила до седых волос.

– Прям-таки до седых, – укоризненно качает головой Ромка.

– Еще до каких седых. Просто они крашеные. На самом деле я не рыжая, прости, друг. Темно-русая, цвета приунывшего воробья, пришлось перекраситься, чтобы не умножать мировую скорбь.

– Надо же, какие зловещие тайны открываются сегодня, – смеется друг Ромка. – Одна за другой!

– Да уж, – вздыхает Яна. – Сама удивляюсь. Сижу тут с вами, жалуюсь…

– Жалуешься? Да ну, отличные сны. Я бы сам, пожалуй, не отказался от такой запасной жизни, в которой у меня все хорошо. Или ладно, не обязательно хорошо, просто как-нибудь совершенно иначе. Например, я там капитан круизного лайнера. Или хотя бы боцман. Или – внезапно! – оперный певец.

И счастливо женат на подружке детства. Наяву всего этого со мной уже не случилось, а попробовать, как оно бывает, интересно.

– Ну вот и я так думала. Пока этот красавец не собрался помирать. Вдумчиво и обстоятельно, как все, что он делает. Ладно бы, один сон такой приснился. Проснулась, выдохнула и живи себе дальше. Но не с моим счастьем. События развиваются логично и последовательно, как всегда в этих снах. С причинно-следственными связями там всегда было в порядке. Если уж приснилось, что поступила в политех, в следующем сне не обнаружишь себя со скальпелем или за роялем. И даже одно и то же любимое пальто не желает оставаться новым, снашивается, как самое настоящее. Если разобраться, наяву нестыковок и неожиданностей гораздо больше, по крайней мере, у меня. Это еще надо подумать, где у нас сон, а где так называемая «настоящая жизнь».

– Кстати, да, – кивает примолкший было Томас. – Тоже иногда понимаю, что ничего не понимаю… И что, теперь тебе каждый день снится, как умирает твой муж? Не позавидуешь.

– Слава богу, не каждый. А то навещали бы вы меня сегодня в психушке. Но чаще, чем хотелось бы, это да.

– Елки, – сочувственно говорит он. И после долгой, томительной паузы повторяет: – Вот елки!

«Вот именно», – думает Яна и отворачивается к окну, где на подоконнике цветут и отчаянно, навзрыд пахнут нарциссы, неделю назад купленные в супермаркете, стремительно распустившиеся в тепле и, похоже, уже начавшие догадываться, что не доживут до настоящей весны. Сколько ни прижимайся к холодному стеклу, за которым сейчас плещется молочно-желтая от снега и фонарного света вечерняя тьма, апрельского солнца там не покажут.

– Ладно. Будем тебя спасать. Есть идея, – внезапно говорит Томас.

– Какая? А, ну да, примерно понятно. Для начала поиграть в снежки, продолжить вечер в ближайшем баре, а надравшись как следует, купить в ночном супермаркете какой-нибудь нелепый пластиковый поддон, гордо именуемый санками, и до рассвета кататься на нем с холма? Чтобы потом приползти домой, упасть и уснуть прямо в коридоре, и никаких дурацких снов? Я тебя обожаю, Томочка. Это вполне могло бы сработать. Но у меня дедлайн.

– И совершенно напрасно ты меня обожаешь. Идея надраться и кататься на санках отличная. Но не моя, увы.

– Ну надо же, – говорит Ромка. – Я тоже был уверен, что ты сейчас скажешь: «Одевайтесь, пошли, и пусть весь мир содрогнется». Ну и дальше примерно по Янкиному сценарию.

– Это потому что вы тайные алкоголики и латентные хулиганы, – ухмыляется Томас. – Одно у вас на уме. А я мыслю глобально. И совсем о другом.

– О чем?

– О том, что у нас тут Нижний Мир.

– Чего? – изумленно переспрашивает Яна. И Ромка вторит ей с некоторым запозданием: «Чегоооооооо?!»

– С точки зрения тех, кто нам снится, у нас тут Нижний Мир. Мир духов. Ну типичный же! Сами прикиньте, от того, что мы тут съедим или выпьем, напрямую зависит их – в смысле, наших сновидений – судьба. А от поставленного будильника – срок жизни…

– Точно, – тут же подхватывает Ромка. – Обожрешься на ночь котлет, а у них, бедняг, от этого сразу апокалипсис. Или, к примеру, школьный экзамен по физике. Что в общем примерно одно и то же. Трудно им с нами!

– Придурки, – ласково говорит Яна. – Даже не знаю, кто хуже.

В переводе на общечеловеческий язык это означает: «Как же я вас обоих люблю». Впрочем, и так понятно.

– Эй, будь повежливей! – смеется Томас. – Ты сейчас в Нижнем Мире. С духами разговариваешь, не с кем-нибудь.

– Ну так я и сама дух. Если уж тут живу.

– Если живешь, то да. А если, предположим, ты сейчас сюда в гости пришла? Потому что там, у себя, наяву, в смысле во сне, ты – великий шаман с большим бубном. Например.

– Я – даааааа, – подтверждает Яна. – Великий. В смысле великая. Великая шаман!

– Вот именно. И теперь ты должна нас умилостивить.

– Что?!

– Умилостивить, – повторяет Томас. – Ты, кстати, уже начала. И очень неплохо начала! Таким горячим шоколадом самого злобного духа умилостивить можно. А мы с Ромкой даже и не особо злобные. Просто прожорливые. И если ты сейчас сваришь еще одну порцию…

– Господи, – смеется Яна. – Ну так бы сразу и сказал!

И идет мыть кастрюльку. По справедливости, надо бы гостей припахать, но если уж у них хватило ума вовремя назначить себя духами Нижнего Мира – ладно, пусть сидят. Заслужили.

– Я, между прочим, совершенно серьезно, – говорит Томас, наблюдая, как Яна ставит кастрюльку на плиту.

– Совершенно серьезно хочешь добавки? Не сомневаюсь.

– Да ну тебя. Я про Нижний Мир.

– А. В смысле, что с точки зрения наших сновидений бодрствование – это пребывание в Нижнем Мире? Да, красивая концепция.

– По-моему, Томка имеет в виду, что если уж мы – духи Нижнего Мира, значит, мы можем решить проблему шамана, – внезапно говорит Ромка, – То есть, мы сперва выжрем твой шоколад – прости, друг, но без щедрых приношений духам никак не обойдешься, это тебе любая магическая традиция подтвердит – а потом за это спляшем какой-нибудь специальный полезный мистический танец, от которого исцелится твой больной муж. В смысле муж, который тебе снится. По-моему, гениальный ход. Потому что события наяву, хотим мы того или нет, а влияют на наши сны. Конечно, совершенно непредсказуемо. Но все-таки если нам удастся как следует тебя впечатлить…

– Ого, – задумчиво бормочет Яна, размешивая густеющий на огне шоколад. – Ого! – повторяет она. – Слушайте, дорогие духи Нижнего Мира, а давайте попробуем. А?

– Я как раз над этим думаю, – совершенно серьезно говорит Томас. – Пытаюсь понять, чем мы можем тебя впечатлить – после стольких-то лет знакомства.

– Для начала хотя бы не урони свою чашку, – вздыхает Яна. – Просто аккуратно поставь ее на стол. Если сможешь, я уверую во все, что ты скажешь – хоть в Нижний Мир, хоть в духов, хоть в свое шаманское призвание. Навсегда.

– Я-то смогу, – кивает Томас. – Но мне кажется, этого недостаточно.

– Конечно недостаточно! – вклинивается Ромка. – Нам же не лося какого-нибудь дурацкого в капкан загнать надо, а целую человеческую жизнь спасти. В таком деле без кровавой жертвы не обойтись.

– Точно! – Томас поднимает указательный палец. – Принесем жертву. А лучше сразу две. Чего мелочиться. Пошли.

– Куда? – подскакивает Яна.

– Ты – никуда. Ты тут сиди. А мы – на улицу. Будешь смотреть на нас в окно. Внимательно смотри! Ты – шаман, тебе положены чудесные видения. Видела когда-нибудь, как духи Нижнего Мира приносят себя в жертву друг другу? То-то же. Трепещи.

И очень аккуратно ставит пустую чашку на стол, да так далеко от края, что захочешь – рукавом не смахнешь.

Ну надо же. Чудеса.

Яна стоит у окна и, затаив дыхание, глядит вниз, на улицу Клайпедос, внезапно ставшую полем битвы самозванных духов Нижнего Мира. Там, на белом снегу, извиваются темные тени, вполне бесплотные, если смотреть на них с высоты третьего этажа, но явно антропоморфные. Впрочем, какими им еще быть?

Если смотреть с высоты третьего этажа, может показаться, что мальчишки дерутся по-настоящему. Хорошо, что на улице пусто, потому что прохожие могли бы вызвать полицию… Ай, нет, конечно нет, они же сейчас наверняка хохочут, как школьники, просто отсюда не слышно, третий этаж – это все-таки довольно высоко, да и окно закрыто, чтобы не заморозить беднягу нарцисса, ему, сдуру рискнувшему расцвести в феврале, и так нелегко. Но ржут же, на что угодно спорю, знаю я их. Очень хорошо знаю, так уж мне повезло.

«Господи, – думает Яна, – спасибо тебе, что мы есть. Вот такие невероятные придурки, на любые глупости готовые, чтобы утешить друг друга. Впрочем, на глупости мы готовы и просто так, без всякого дополнительного повода, и за это отдельное спасибо Тебе, очень здорово придумал».

Темные тени внизу, похоже, устали сражаться, упали на землю и теперь неподвижно лежат, два черных силуэта на белом снегу, четких, плоских, словно вырезанных из бумаги. Скоро они поднимутся, отряхнутся, обретут дополнительное измерение и пойдут наверх, требовать за подвиг еще одну порцию шоколада… Кастрюлю, что ли, пока помыть?

Надо бы, конечно, помыть, но Яна стоит у окна, смотрит вниз, ждет, когда темные тени, духи Нижнего Мира, только что принесшие себя в жертву друг другу, павшие в честном бою, воскреснут, встанут, превратятся в живых теплокровных разноцветных людей, обнимутся от полноты чувств и потопают к подъезду. Но они все лежат и лежат, не шелохнутся, а время идет, и снег тоже идет, такими густыми хлопьями, что на месте двух черных фигур скоро будут два невысоких сугроба, а они… Какого черта?!

– Какого черта они не поднимаются? – вслух говорит Яна.

Говорит и от звука собственного голоса почему-то мгновенно впадает в панику. Выскакивает в подъезд и несется по лестнице вниз, перескакивая через несколько ступенек, проклиная слетающие с ног тапки и себя, дуру, за то что побежала на улицу, не надев сапоги, там же минус то ли пять, то ли вообще семь и снежище, а эти два придурка валяются на морозе в сугробах, промокли наверное уже насквозь, зубами стучат, если только не… Да нет, слушай, нет, не могли же они, в самом деле, поубивать друг друга, что у тебя вообще в голове?

Хороший вопрос, но ответ на него неизвестен, да и какая разница, что у тебя в голове, когда ты выскакиваешь на улицу, на мороз, в одной футболке, старых домашних джинсах и тапочках на босу ногу, тапочки – это, конечно, особенно прекрасная деталь образа, клетчатые, с розовыми помпонами, на два размера больше, чем надо и поэтому все время слетают, в подъезде еще как-то удавалось их подхватывать, но стоило пробежать всего несколько шагов по снегу, и вот уже тапки застряли в каком-то дурацком сугробе и остались там, вероятно, навек, потому что Яне совсем не до них. Отсюда два тела на снегу кажутся ей еще более темными, тяжелыми и неподвижными, чем выглядели сверху, да что же это такое, не может этого быть!

Добежав, она падает на четвереньки, чтобы увидеть лица, заглянуть в глаза, на худой конец хотя бы просто услышать дыхание, убедиться, что мерзавцы ее разыграли, да и сама хороша, придумала черт знает что на ровном месте, но все это уже не имеет значения, потому что сильные, очень холодные, очень мокрые руки, целых четыре сразу, хватают ее, валят в снег, заключают в объятия, и Ромка кричит: «Поверила!» – а Томас торжествующе хохочет: «Я же говорил!»

– Гады какие! – смеется Яна. – Я же перепугалась. И тапки потеряла. И осталась босиком.

Тапки, кстати, нашлись – потом, по дороге домой, куда Томас любезно донес ее на руках. А Ромка замыкал шествие, торжественно размахивая клетчатыми тапками с намокшими розовыми помпонами. Таковы, надо понимать, повадки духов Нижнего Мира, делают что хотят и ржут при этом как кони, никакого сладу с ними нет, это вам любой шаман подтвердит.

* * *

– Представляешь, пока мы дрыхли, выпал снег, – говорит Яничек. – И еще не успел растаять. Дождался нас, такой молодец.

Он стоит у окна и смотрит на улицу. Это само по себе настолько удивительно, что никаких дополнительных чудес вроде апрельского снега Яничке уже не надо. Ну, то есть, как – не надо, пусть будет, если уж выпал. Но и без снега трудно поверить, что все это происходит наяву, потому что Яничек, который всего неделю назад чашку ко рту поднести едва мог, встал, как ни в чем не бывало, без посторонней помощи добрался до окна и преспокойно там стоит, даже не опираясь на подоконник, где цветет солнечно-желтый нарцисс-долгожитель, купленный в супермаркете еще в феврале. И, в общем, уже понятно, что это – не случайное временное улучшение, а нормальное развитие событий, врачи обещали, что именно так теперь все и будет, а я им не верила, дура.

И, похоже, не очень-то верю до сих пор. Ай, ладно, какая разница, верю, не верю, главное, что это – так.

– И какой-то энтузиаст на радостях успел пробежаться по этому снегу босиком, – говорит Яничек. – Хотел бы я посмотреть, как это было. Но следы босых ног на снегу и сами по себе – вполне вдохновляющее зрелище… Эй, заяц, а почему ты не удивляешься? И не бежишь смотреть, пока все на фиг не растаяло? У тебя все хорошо?

– Все хорошо, – эхом повторяет Яничка. – А как оно еще может быть? Я просто сон пытаюсь вспомнить. Но уже, наверное, не получится, ускользнул. Жалко. Что-то такое прекрасное мне снилось. Мы там все время ржали с… с кем-то. Вспомнить бы с кем… Ай, ладно, неважно.

Она вылезает из-под одеяла, подходит к окну, обнимает Яничека крепко-крепко, говорит:

– Ну давай, показывай, что там за босые следы на снегу?

Улица Косцюшкос

(Kosauškos g)

Тяжелый свет

Когда ехал домой привычным уже, самым коротким маршрутом, от Петра и Павла[16] по Косцюшкос, увидел далеко впереди, на другом берегу здание, украшенное в честь грядущего Рождества гигантской, от земли до крыши, гирляндой синих фонариков, таких убийственно мощных, что зарево от них было чуть ли не на пол-неба.

Очень яркий свет. И очень холодный. Вблизи он, должно быть, совершенно невыносим.

Даже свернул раньше, чем обычно, поехал кружным путем, через Старый Город, лишь бы не смотреть.

Не то чтобы с утра до ночи переживал по поводу этих синих огней, но каждый вечер неизбежно сворачивал из-за них к Кафедральной площади и делал изрядный крюк. И всякий раз заново обижался, неведомо на кого – то ли на незадачливых украшателей темного зимнего мира, подобравших такой ужасный цвет для праздничной иллюминации, то ли на себя за внезапный приступ эстетства. Синие огоньки, видите ли, не угодили. Другие вон ездят мимо, и ничего.

Думал: ладно, скоро уже Рождество, а потом фонарики уберут.

Пожаловался на противный синий свет Янине. Та переспросила: «Это где?» Выслушав объяснения, нахмурилась, потом пожала плечами – ну надо же, а я не замечала, хотя почти каждый день там… ладно, предположим, я-то не езжу, хожу пешком. Может быть, только с проезжей части видно? Хотя если, как ты говоришь, зарево на полнеба, странно, что я не обратила внимания.

Развел руками – бывает. У каждого из нас свой список раздражителей. Ты, например, не выносишь звук газонокосилки, а я под него спать могу. Зато, оказывается, бешусь от синего света, слава богу, не любого, а только этого оттенка, как он, интересно, называется? Ультрамарин? Ну, может быть. Такой ядовитый неоновый, практически бьющийся в судорогах ультрамарин.

Поговорили и забыл – до того дня, когда Янина зашла за ним на работу, чтобы вместе ехать домой. До сих пор она так не поступала, но тут случайно оказалась рядом незадолго до конца рабочего дня и зашла, такая молодец.

Обрадовался ей, потому что любил внезапные сбои в постоянном распорядке, даже такие незначительные.

И Янину тоже любил.

Когда ехали по Косцюшкос, сказал:

– Видишь, какая синяя жуть? Это я на нее тебе жаловался.

Янина как-то растерянно моргнула, повертела головой в разные стороны:

– Где?

Ничего не ответил, пока не остановились у светофора возле моста Короля Миндаугаса. Только тогда спросил:

– Ты что, правда не видишь? Вон, на той стороне, справа и впереди. Такой невыносимый синий свет!

Она молчала, пока не загорелся зеленый. Уже после того, как свернули, сказала:

– Ничего, бывает. Всем время от времени что-то мерещится. Вот и теперь примерещилось – не то тебе этот противный синий свет, не то мне его отсутствие. И, в общем, все равно, кто прав: мы теперь вместе, значит, все у нас общее, и морок тоже один на двоих.

Ничего себе поворот.

С одной стороны, ужас, конечно – получается, синие огоньки – галлюцинация? А с другой – услышать от сдержанной, скупой на слова Янины сентиментальное рассуждение насчет общего морока было удивительно приятно. Прежде не подозревал, что нуждается в словесных подтверждениях их близости, а оказалось – еще как.

Не знал, что на это ответить. Но и молчать было нельзя. Поэтому предложил:

– Давай сейчас поставим машину возле дома и пойдем поужинаем в городе. Хочешь суши, Нинка? Сто лет их не ел.

Янина понимающе улыбнулась, кивнула:

– Конечно, давай.

С тех пор невзлюбил синие фонарики еще сильней. И стал ездить домой совсем уж дурацкой кружной дорогой, лишь бы не видеть эту чертову праздничную иллюминацию.

В отместку чертова иллюминация стала сниться по ночам. Только во сне свет был не синим, а желтым. Но таким же холодным и невыносимо ярким.

Во сне не сворачивал с набережной раньше времени. Наоборот, хотел добраться до источника света, выяснить, что за здание украсили дурацкими фонарями, посмотреть на него вблизи и может быть наконец что-то понять. Но это никогда не удавалось. Все время то проезжал мимо нужного моста, то напротив, никак не мог до него доехать. А иногда откуда ни возьмись появлялся полицейский патруль и приказывал остановиться. Лица у патрульных бывали разные, причем далеко не всегда человеческие, но их начальник, седой, коренастый, очень придирчивый и дотошный с упорством, достойным лучшего применения, кочевал из одного сновидения в другое. Пока этот тип внимательно изучал документы на автомобиль, целые тюки бумаг, которые, согласно дурацкой логике сновидения, приходилось возить в багажнике связанными в толстые пачки, успевал зазвонить будильник. Это было досадно.

Проснувшись, всякий раз мысленно показывал седому бюрократу кулак. Не то чтобы это помогало, но немного поднимало настроение. По утрам это важно.

На Рождество они с Яниной поехали к друзьям в Краков, и там сны про яркий холодный свет и полицейских прекратились. Был этому очень рад. Однако стоило вернуться домой, и все стало по-старому. Синее зарево наяву, желтое во сне. Праздники давным-давно миновали, закончились школьные каникулы, уехали последние туристы, от Рождественской ярмарки на Ратушной площади не осталось и следа, сняли фонарики, украшавшие рестораны и кафе, убрали искусственные елки из магазинных витрин, но вот именно эта проклятая синяя гирлянда никуда не делась.

Как назло.

Однажды залез на крышу дома – не во сне, наяву. Подозревал, что синее зарево должно быть оттуда видно. Подозрение, увы, подтвердилось; счастье еще, что окна квартиры выходили на другую сторону.

Время от времени специально проезжал по набережной днем, ничего особенного там не увидел; впрочем, и не ждал. А однажды, воспользовавшись теплой погодой, прогулялся вдоль реки пешком, пристально разглядывая здания на другом берегу. Дома как дома, жилые и офисные. Ничего выдающегося. Но переходить мост, чтобы рассмотреть их поближе все-таки не стал. Бог весть почему.

Несколько раз пытался сфотографировать синие огоньки телефоном – просто чтобы получить доказательство их существования или отсутствия. Все-таки фотография – это документ. Однако ничего из этой затеи не вышло. Снимки оказывались то полностью черными, то наоборот, пересвеченными. Никакой особой мистики тут не было, просто плохонькая камера в старом телефоне не справлялась со съемкой в темноте.

С Яниной о синих фонариках на том берегу больше не говорил, не хотел лишний раз выставлять себя психом, а она не расспрашивала. Оба боялись нарушить хрупкое равновесие счастливой совместной жизни, которой ждали и, чего греха таить, смутно опасались целых шесть лет, пока он работал в другой стране, и встречаться удавалось хорошо если раз в месяц. А теперь, съехавшись, старались беречь друг друга, каждый – от себя. В первую очередь, от собственной способности быть человеком-не-праздником. В смысле не только праздником. Не всегда им.

Иногда подвозил с работы коллег, живущих более-менее по соседству. С ними специально ехал по Косцюшкос, а потом по набережной, мимо сияющего ультрамарином здания на другом берегу. На самом деле ничего страшного, если смотришь прямо перед собой, только на дорогу, а справа, между тобой и невыносимым синим сиянием сидит безмятежно разглагольствующий о пустяках пассажир.

После разговора с Яниной не решался открыто обсуждать эти синие огни с другими людьми. Кому хочется прослыть сумасшедшим. Но всякий раз, выезжая на набережную, как бы вскользь замечал: вот удивительно, праздники давным-давно миновали, а светящиеся гирлянды кое-где до сих пор так и не убрали, это же огромный дополнительный расход на электричество, вот на чем следует экономить учреждениям, а не на зарплатах сотрудников, – и так далее, обычное ворчание умеренно благополучного обывателя. Очередной спутник, глядя прямо перед собой, в освещенную ультрамариновым заревом тьму, рассеянно переспрашивал: да неужели не все убрали? Разве что-то еще осталось? А где?

Впрочем, все они удовлетворялись неопределенным мычанием: «Нннууу… кое-где в центре». Им было все равно.

Думал порой: какой же бездарный из меня получился псих. Одна-единственная галлюцинация, довольно противная, но совсем не страшная. И не интересная, будем честны. Зато всегда на одном и том же месте, даже во сне. Удивительный я все-таки зануда.

Посмеяться над собственными проблемами – хороший способ приуменьшить их значимость, это всем известно.

Однако к началу февраля был вынужден признать, что нервы уже на пределе. Синий свет стал занимать слишком много места в его мыслях. А бестолковые сны про желтый повторялись теперь не время от времени, а почти каждую ночь. Ну или даже не «почти», просто иногда будильник звонит невовремя, и потом невозможно вспомнить, что приснилось, как ни старайся; кажется, это как-то связано с фазами сна, когда-то об этом читал. Очень давно.

Когда понял, насколько сильно его беспокоит этот синий свет, решил бороться с наваждением методом «клин клином». Снова стал ездить домой с работы коротким удобным путем: по Косцюшкос, потом по набережной, и плевать на невидимые для всех остальных ультрамариновые фонари на другом ее берегу. Подумаешь – фонари.

Не то чтобы это помогло. Скорее наоборот. Теперь целыми днями был на взводе, предвкушая предстоящую поездку. Стал делать в документах ошибки, которых раньше – не то что просто себе не позволял, а даже вообразить не мог, каким надо быть рассеянным идиотом, чтобы их навалять.

Говорил себе: «Ладно, ничего, потерпи, день прибывает, еще немного, и будешь возвращаться с работы засветло». И всякий раз внутренне вставал на дыбы от необходимости ждать и терпеть.

К тому же, не факт, что увеличение светового дня как-то повиляет на содержание сновидений.

С Яниной по-прежнему вел себя как ангел; слава богу, давно научился ни при каких обстоятельствах не срываться на близких. Однако воздух в доме звенел от напряжения, и она это, конечно, чувствовала. И тоже нервничала. И тоже не подавала виду. Не спрашивала, что происходит; может быть, зря.

Все чаще думал: «Похоже, я все порчу, вот черт».

А о том, что напрасно, наверное, ухватился за первую же возможность вернуться в этот город, старался думать пореже. Говорил себе: «Рано сдаваться, все еще наладится. Контракт пока подписан на год. Потом поглядим».

Ни дня не хотел здесь оставаться. Не хотел никуда уезжать.

Наконец решился. Сказал себе: сегодня посмотрю на чертовы синие фонарики вблизи. Поеду на тот берег, выйду из машины, обойду вокруг увешанного ими дома, потрогаю его, в конце концов. Попробую еще раз сфотографировать, может быть, вблизи хоть что-то получится. И тогда…

А что, собственно, «тогда»? Чего он ждал от этой экспедиции? Сам понятия не имел, просто ум, утомленный полным непониманием происходящего, требовал действий. Все равно, каких. Давно пора было кинуть ему эту кость.

Смешно, но чуть не проскочил мимо моста Короля Миндаугаса, на который собирался свернуть. По привычке заранее перестроился в крайний левый ряд и только в самый последний момент сообразил, что сейчас надо наоборот, в правый. Вспомнил, сколько раз это случалось во сне, невольно улыбнулся. Подумал: «Ладно, по крайней мере, обошлось без полиции».

Ага, держи карман шире.

Полиция остановила его уже за мостом, практически в двух шагах от вожделенной цели. Ну, правда, не его одного, а целую кучу народу. Как бы проверка документов, а на самом деле, скрытая, но эффективная реклама страхования и своевременного техосмотра, ничего личного.

Документы у него были в порядке, зато от близости источника ультрамаринового света кидало в дрожь, а седой полицейский, пожелавший хорошего вечера, показался старым знакомым. Неужели сны о нем были вещими? И теперь я – провидец и пророк? Вот спасибо.

Не удержался от нервного смешка, полицейский оторвался от изучения документов и уставился на него с доброжелательным, но требовательным интересом. Дескать, чего ржешь.

Пришлось объяснять:

– В последнее время мне несколько раз снилось, как меня останавливает полиция. И один из полицейских был очень похож на вас.

– А, это бывает, – флегматично кивнул седой. И снова уткнулся в его документы.

Он и наяву очень долго их изучал, за это время можно было успеть прочитать средних размеров рассказ. Или даже его написать. Наконец спросил:

– Во сне – это когда вы ехали посмотреть на желтые огни?

– Что?

– На желтые огни, – невозмутимо повторил полицейский. – Во сне они желтые, а наяву синие, верно? Такой тяжелый, почти невыносимо яркий холодный свет. И никто кроме вас их не видит. Это довольно неприятно. Выбивает почву из-под ног.

– Что?!

Чокнуться недолго от подобных откровений. Не мог же я уснуть за рулем? Или еще раньше, в офисе?..

Или мог? Нет, стоп, погоди. Во сне свет ярко-желтый. А сейчас – адский, невыносимый, судорожный ультрамарин, как всегда бывает наяву.

– Что слышали, – неожиданно сурово ответил полицейский.

Отдал ему все бумаги, только права почему-то продолжал вертеть в руках. Молчал, думал. Наконец сказал:

– Хорошая новость состоит в том, что вы не сошли с ума. И я тоже. Просто одни люди видят этот синий свет, а другие нет. Так бывает. Да чего только не бывает, на самом-то деле… Знаете что? По-моему, вы очень хотите закурить. А сигарет нет, на работу вы их с собой не берете, верно?

Буркнул:

– Беру. Но всего две штуки, специально под кофе в перерывах. До вечера они обычно не доживают.

– Ничего, – сказал седой полицейский, – я с вами поделюсь. Идемте.

Опешил:

– Куда?

– Да просто отойдем немного в сторону от дороги. Машину оставьте как есть, тут она никому не мешает.

– Ладно.

Поднял стекло, погасил фары, вынул ключ из замка зажигания. Вышел. В награду за сговорчивость получил обратно свои права. И сигарету. Да не простую, а «Camel» без фильтра. Надо же, они еще, оказывается, есть в природе. Интересно, где этот тип их берет? В магазинах их точно нет, запрещены к продаже – здесь и в подавляющем большинстве европейских стран.

– Контрабандные, – усмехнулся седой полицейский. И вдруг как-то очень по-свойски подмигнул. Словно они были знакомы целую вечность, и шутка про контрабандные сигареты сопровождала чуть ли не каждую встречу. Ну или не шутка, как знать.

Чуть было не поверил, что так оно и есть. Но вовремя опомнился. Есть же такая штука – «дежавю». Необъяснимая, зато все объясняющая. Очень удобно.

Полицейский протянул ему зажигалку. Сказал:

– Представляю, сколько у вас вопросов. И вы не знаете, с чего начать. Поэтому начну я. С этими синими фонариками, как вы и сами догадываетесь, все довольно непросто. Они вполне объективно существуют, однако людей, которые их видят, по пальцам можно пересчитать. Причем, как правило, если уж кто-то увидит синий свет, сразу устремляется к нему, как мотылек к лампе, забыв обо всем на свете. Но по дороге, еще не добежав, обнаруживает, что свет погас, все выглядит, как обычно. И спокойно возвращается к своим делам. Ну, то есть, как – спокойно. На самом деле, конечно, тревожится, спрашивает себя: «Что это вообще было?» Некоторые даже обращаются к врачам и получают вполне успокоительные объяснения. В этом смысле сейчас очень удачное время, любое странное происшествие можно списать на стресс, выдохнуть с облегчением, перекреститься и забыть. А с вами не так. Вы этого синего света сразу испугались, хоть и сочли его обычной рождественской иллюминацией. Отлично, на самом деле. У вас, судя по всему, неплохие шансы.

Сигарета без фильтра оказалась очень крепкой. Оно к лучшему, стал от нее как пьяный, и слова этого странного полицейского звучали, как забавная, но вполне бессмысленная байка случайного собутыльника. Удивительно успокаивающий эффект. Однако при слове «шансы» встрепенулся.

– Какие шансы? На что?

– Добраться до источника света, конечно. Подойти к нему совсем близко. Погрузиться в него целиком. Войти.

– И что тогда будет?

– Что будет конкретно с вами? Я тоже хотел бы это узнать, – усмехнулся седой полицейский. – Заранее никогда не скажешь. Я слышал о людях, которые, достаточно долго простояв в лучах этого тяжелого синего света, словно бы приходили в чувство. И о других, которые забывали все, включая собственное имя. И о тех, кто исчезал неведомо куда. И о таких, кто просто возвращался домой, разочарованно пожимая плечами – ну и к чему была вся эта суета? А я, например, просто устроился на работу. В ту зиму синяя гирлянда украшала центральное отделение полиции, где как раз расположен отдел кадров. Смешно тогда получилось; я-то всю жизнь считал себя без пяти минут анархистом и вообще человеком здравомыслящим…

Он умолк – то ли вспоминал забавные подробности своего трудоустройства, то ли просто прикидывал, что бы еще такого интересного рассказать. Наконец заговорил:

– Единственное, в чем я более-менее уверен, – добираться до источника света следует наяву, а не во сне. В здравом уме и твердой памяти, чувствуя себя полным идиотом, сознательно переступая через собственный иррациональный страх. Вполне справедливая плата за входной билет неведомо куда. Впрочем, не только в оплате дело. Еще и в том, что люди не придают значения сновидениям. Нравится мне это или нет, но таковы особенности культуры, в рамках которой мы все воспитаны. Что бы ни стряслось с человеком во сне, а просыпается таким же дураком, как был накануне. Ничего не помнит, а если и помнит, отмахивается – приснится же всякая ерунда. Поэтому я так назойливо вмешивался в ход ваших сновидений, не давал вам удовлетворить любопытство. Между прочим, в нарушение служебной инструкции. Знаете, сколько уже выговоров получил за превышение полномочий? У-у-у-у-у-у, и не сосчитать! К счастью, устных. Начальство у нас все-таки понимающее. И здравомыслящее, не хуже меня самого. И словосочетание «по велению сердца» для него не пустой звук.

Растерянно повторил:

– По велению сердца? Но какое вам?..

– Какое мне дело до вас? Сложно сказать. С одной стороны, конечно, никакого. А с другой, я сочувствую всем, кого пугают и одновременно притягивают эти синие фонари. Трудно забыть, что сам когда-то был в таком же положении. Да и надо ли забывать? Не факт.

– А мне обязательно туда идти?

Совершенно не планировал задавать такой жалобный, совершенно детский вопрос. Само вырвалось. Потому что вдруг испугался, как не боялся до сих пор никогда, ничего. Впрочем, нет, было один раз – в самолете, когда показалось, будто что-то пошло сильно не так. Вот эта холодная тошнотворная бездна, разверзающаяся в собственном животе, от которой никуда не деться, потому что она – и есть ты.

Впрочем, тогда обошлось. И сейчас обойдется. Что может случиться с человеком, обеими ногами стоящим на твердой, надежной земле?

На самом деле все что угодно. В том и беда.

– Господи, ну конечно не обязательно, – вздохнул полицейский. – Каждый человек имеет право испугаться и передумать. Я здесь не затем, чтобы вас заставлять.

– А зачем?

Полицейский только плечами пожал. И отвернулся. Похоже, он внезапно утратил интерес к беседе. И теперь жалел, что вообще ее затеял.

Докурил крепкую сигарету, почти такую же невыносимую, как синее зарево над головой. Огляделся по сторонам в поисках урны. Не нашел, зато увидел канализационный люк и засунул окурок в щель. Полицейский последовал его примеру. Сказал:

– Еще одна новость. Не уверен, что однозначно хорошая, но вам, по идее, должна понравиться: этот морок не навсегда. Скоро закончится. Даже из города уезжать не обязательно. Вы об этом уже начали думать, верно? Жалко все бросать, но рассудок дороже.

Кивнул, даже не удивившись его проницательности.

– Так вот, с отъездом можете не спешить. Просто наберитесь терпения. Однажды вы поедете ночью по набережной и внезапно обнаружите, что небо над ней самое обыкновенное. Никакого синего зарева. И сны перестанут вас беспокоить. И я отстану. Все пройдет. Все.

– Правда?

– Конечно, правда. Плюньте на этот синий свет. Он скоро погаснет – лично для вас. Перестанет беспокоить. Все будет хорошо. Поезжайте домой. Я же отдал вам ваши права? Проверьте.

Проверил. Права были на месте, в бумажнике.

Пока рылся в карманах, седой полицейский куда-то ушел, видимо, присоединился к коллегам.

Сел за руль. Спросил себя: «Что это было вообще?» Ответа разумеется не последовало. Да и какой тут может быть ответ.

Развернулся и поехал обратно на мост, а оттуда домой – мимо Кафедральной площади, через центр. Хватит с меня этих синих фонарей. Хотя бы на сегодня хватит, договорились?

Янине, конечно, ничего не рассказал. Зачем пугать человека историей развития навязчивой галлюцинации. Тем более, если добрый полицейский обещает, что все скоро пройдет. Он, конечно, сам та еще галлюцинация, ну да ладно. Не будем придираться.

Вместо исповеди просто сел на пол возле Янининого кресла, положил голову ей на колени. Сказал:

– Буду мешать тебе тупить в интернете. Как настоящий котик.

– Ну что ты, – флегматично возразила Янина. – До настоящего котика тебе далеко. Пока жопой на клавиатуру не уселся, не считается.

Не стал спорить. Нет, так нет.

Спросил ее:

– Нинка, а откуда я вообще взялся?

Янина рассмеялась.

– Такой прекрасный, на мою голову? Из франкфуртского аэропорта. Мы вместе застряли там в лифте, и я опоздала на свою дурацкую пересадку, а ты совершил самый галантный в мире поступок: пропустил свою, чтобы было кому меня утешать. И честно утешал до утра во всех барах города Франкфурта, смешивая напитки в какой-то адской последовательности; как живы-то остались, вот я чего не пойму. Неудивительно, что ты забыл.

– Да ну тебя. Ничего я не забыл. Просто… Ай, неважно. Считай, что я впал в грех сентиментальности. Пост и молитва определенно спасут то немногое, что осталось от моей души.

Не говорить же ей, что воспоминание о счастливом знакомстве в поломанном лифте, как и сотни тысяч других воспоминаний внезапно перестало казаться надежным источником информации. То ли действительно было, то ли приснилось, то ли кино такое когда-то смотрел. И отдельный вопрос, откуда я взялся в этом дурацком лифте? В отпуск летел? Просто в отпуск с пересадкой во Франкфурте? Правда, что ли? Ладно, предположим, что так. У Янины всяко не спросишь, она не в курсе.

А все этот дурацкий псих в полицейской форме с разговорами о людях, которые «словно бы приходили в чувство» от невыносимого синего света. В какое это, интересно, «чувство»? Хотел бы я знать.

Впрочем, нет. Не хотел бы.

Не сейчас.

– Трудно тебе тут, – сказала Янина.

Не спросила, а констатировала. И была, конечно, права.

Но яростно помотал головой, вложив в этот отрицательный жест так много силы, что даже шея неприятно хрустнула.

– Ты же мне тогда полночи рассказывал, как рад, что уехал из Вильнюса, – улыбнулась она. – И что не любишь этот город и не планируешь возвращаться, ни за что, никогда! А я ужасно сердилась, потому что ты мне очень понравился. И я думала, это ты так элегантно даешь понять, что продолжения не последует, и не надейся, детка. Но оказалось…

Улыбнулся:

– Еще как оказалось! Ужасно этому рад.

– Но тебе трудно, – упрямо повторила Янина.

Согласился:

– Трудно, конечно. А как иначе. Тяжелая работа – быть человеком на этой прекрасной земле двадцать четыре часа в сутки, без перерывов и выходных. Зато и платят неплохо. Иногда, например, счастьем. Например, рядом с тобой.

– Тогда ладно, – невозмутимо кивнула Янина. – Пока такая зарплата тебя устраивает, я могу спать спокойно.

Вот и хорошо.

После этого разговора и сам спал – не просто спокойно, а как убитый, без сновидений. И проснулся в приподнятом настроении. Все проблемы внезапно показались пустяковыми. Думал, пока брился: «На самом деле мы же так отлично живем. За почти полгода ни разу не поссорились, так вообще не бывает. И город со времени моего отъезда все-таки здорово похорошел. И даже работа, на которую согласился только из-за более-менее приличной зарплаты, оказалась совсем не такой противной, как я себе воображал. А этот дурацкий синий свет, господи, ну подумаешь. Какие-то огоньки порой мерещатся, тоже мне горе. Даже если никогда не пройдет, вполне можно с такой галлюцинацией жить.

Припеваючи.

Хорошего настроения хватило ровно до обеда. А потом оно внезапно сменилось паникой. Ну, то есть, как – паникой. По офису с воплями не бегал, рук не заламывал, ни своих, ни чужих. Даже срочную работу кое-как закончил, трижды перепроверил, нашел и исправил несколько ошибок, и руки не дрожали, когда застегивал пуговицы пальто.

Почти не дрожали.

Ушел с работы последним; спускаясь по лестнице, написал Янине: «Похоже, немного задержусь». Подумал: «Как она без меня?» Отогнал дурацкий вопрос яростным усилием воли. С чего бы вдруг вот так сразу – «без меня»? Купил в ближайшем магазине пачку сигарет «Camel». С фильтром, конечно, других-то в продаже нет.

Прежде, чем закурить, оторвал этот дурацкий фильтр к черту. Но все равно не то, конечно. Совсем другой вкус.

Ладно, не беда.

Выехав на Косцюшкос, вздохнул с облегчением: синее зарево было на месте. Никуда не исчезло, не рассеялось, не померкло, или что там еще случается с галлюцинациями, когда пациент перестает ими страдать?

А ведь как испугался, что больше никогда его не увидит. Совсем дурак.

На этот раз заранее перестроился в нужный правый ряд. И полиции за мостом не обнаружилось. Что к лучшему, полиция – это было бы уже слишком. А так все в порядке. Небольшой крюк по дороге домой для успокоения нервов, что может быть естественней после непростого рабочего дня.

Почти сразу понял, что ехать навстречу синему свету – плохая идея. Чем ближе, тем сильнее кружится голова, тем труднее следить за дорогой, да что там дорога, за самим собой – и то не уследишь. Остановился, включил аварийку, потер виски, выдохнул, осмотрелся, увидел пустое место на парковке возле маленького магазинчика с темными витринами. Поставил машину там. Вышел. Достал из пачки еще одну сигарету, оторвал фильтр, сделал несколько жадных затяжек. От табака начало мутить, и это почему-то показалось добрым знаком. Как будто с детства знал, что тошнота – к счастью. Хулы не будет.

Однако окурок топтал с искренней ненавистью, как личного врага. А затоптав, пошел вперед – туда, где стояло довольно высокое, никак не меньше шести этажей, здание, украшенное ультрамариновой гирляндой, которая даже издалека всегда казалась слишком яркой, а вблизи стала настолько невыносимой, что от света мутило хуже, чем от давешнего табака.

Тяжелый свет.

Но ничего не поделаешь, решил дойти – значит надо. Шел.

Шел по набережной, то и дело останавливаясь – не столько от нерешительности, сколько от внезапно охватившей его физической слабости. Хорошо, что кое-где росли деревья. Когда прислоняешься к фонарному столбу, становится только хуже, того гляди, сползешь понемногу на землю, будешь лежать на асфальте, в лучах невыносимого синего света, биться как выуженная рыба в тщетных попытках встать. Зато древесный ствол – отличная опора. Живая, надежная, даже сил вроде бы прибавляется. Постоишь так немного, и вполне можно пройти еще несколько шагов.

Когда наконец добрался до дома, украшенного синими фонарями, не чувствовал ничего, кроме желания лечь и сдохнуть. Прямо здесь, прямо сейчас, чего тянуть.

Удивительное дело, думал, вблизи от источника синего света будет очень страшно. А оказалось – просто тошно. Невмоготу.

Когда увидел, что парадная дверь приоткрыта и даже подперта кирпичом, чтобы не захлопнулась, не рассмеялся только потому, что на это не было сил. А так-то очень смешная ловушка. Такая наивная, что даже пятилетний ребенок мог бы изобрести что-нибудь поинтересней. Но при этом все равно эффективная. Кто угодно согласится войти в эту дверь, как только сообразит, что внутри не будет никаких синих фонарей. Они останутся снаружи. Снаружи! И если так, то плевать на ловушку, на все плевать.

Порог переступал так медленно, что за это время там, на улице, у него за спиной вполне могли пройти годы. Словно бы всю жизнь его переступал. И до жизни, и после нее. Вечно, всегда.

Интересный эффект. Раньше так не было.

– Тони Куртейн, я тебя убью!

В ответ на угрозу смотритель маяка заорал: «Ты вернулся!» – и заключил его в объятия. От избытка энтузиазма даже оторвал от земли и закружил, как ребенка. Вот же лось здоровенный. Поди такого убей.

Впрочем, не очень-то и хотелось. Так, в сердцах вырвалось.

– Получилось! – сказал Тони, поставив его наконец на твердую землю. – Ты гений, Блетти Блис. И я тоже. Хоть и страшенный дурак. Прости, что тебя на это подбил.

Сказал:

– Сигарету дай. Только нашу, если есть. От тамошних меня теперь еще долго будет тошнить.

Тони вынул из серебристой пачки с надписью «Dark Bark» тонкую черную сигарету, протянул ему. С наслаждением затянулся горьким дымом. Надо же, прежде всегда считал их дрянью, курил только контрабандные. Как и все остальные, кто мог их достать. А на самом деле наши лучше.

– Ты вообще как? – спросил Тони.

Огрызнулся:

– А как ты думаешь? Восемь лет, чувак. Восемь долбаных лет!

Что последние шесть получились очень даже ничего, говорить не стал. И даже не потому, что не Тониного ума это дело. Просто если сейчас разрешить себе думать о Янине, крыша совсем съедет. Нинка – потом. Сперва – разобраться с делами.

– Что у тебя с памятью? – нетерпеливо спросил Тони. – Что-нибудь помнишь о том, как там жил?

Пожал плечами.

– Много чего. Может быть, вообще все. А может быть, не помню, а наскоро выдумал, пока запирал за собой дверь, хрен теперь проверишь. Но давай будем считать, что помню. Особенно, как меня тошнило по дороге к твоему маяку. Чуть всю набережную не заблевал напоследок. Такой элегантный прощальный привет.

– Ну, тут ничего не поделаешь, – развел руками Тони. – Пришлось выдать самую полную мощность. Ты очень крепко там увяз.

– Крепко – не то слово. Кстати, сотни за такое дело явно маловато. Я сдуру тогда согласился, думал, быстро вернусь. Ну или совсем сгину, тогда и деньги ни к чему.

– Согласен, – кивнул Тони. – Все время, пока тебя не было, откладывал понемножку. Так что шесть сотен могу добавить прямо сейчас. И еще одну ближе к лету. Пока не накопил, но мое слово твердо, ты знаешь. Отдам.

Едва сдержался, чтобы не броситься ему на шею. Еще семь сотен! Сколько лет промышлял контрабандой, и дела вроде шли неплохо, а таких денег в жизни в руках не держал. Даже неловко так много с человека брать.

Впрочем, Тони есть Тони. Смотрителям маяков очень хорошо платят, а тратить при такой работе почти некогда. Во всяком случае, не на этой стороне. И если Тони сам говорит, что готов накинуть к той сотне еще семь, можно взять, совесть будет чиста.

Поэтому сказал:

– Всего получается восемь сотен за восемь лет. Ладно. Это справедливо.

– Хорошо, – улыбнулся Тони. – Главное, ты вернулся. Нарушил Второе Правило, а все равно тут как тут! Значит, в принципе это возможно. За такую новость ничего не жалко. Пошли в кабинет. Деньги там. И коньяк найдется.

Вот это совсем славно. Выпить сейчас точно не помешает.

После третьей рюмки осознал наконец, что вернулся домой. До сих пор понимал это только теоретически. Умом. А теперь дошло по-настоящему.

И как ничтожно малы были шансы вернуться, тоже только теперь дошло. Что забыл себя – ладно, это на Другой Стороне часто случается, уж больно силен ее морок. Сам не раз так влипал и все равно возвращался как миленький на синий свет маяка. Поэтому ни черта не боялся, верил: сердце выведет, оно выводит всегда.

Но теперь, задним числом, насмерть перепугался, вспомнив, что бывает, когда приходишь на маяк во сне, прельстившись его желтым светом. Тони ему перед уходом все уши прожужжал, предостерегая, и всякий раз мороз продирал по коже.

Наяву маяк – просто путь домой, самый прямой и легкий. Для того их, собственно, и ставят во всех приграничных городах, где проще простого провалиться на Другую Сторону; настоящих мастеров делать это по своей воле, оставаясь в полном сознании, по пальцам можно пересчитать, зато нечаянно практически каждый горожанин хоть раз в жизни, да влипал в подобную историю, особенно в детстве, и где бы мы все сейчас были, если бы не наши маяки.

Но во сне маяк – гиблое место, хуже не придумаешь. В тот момент, когда переступаешь его порог, вместо того, чтобы просто вернуться, как случается наяву, просыпаешься. Причем не дома, а там, где уснул. То есть, на Другой Стороне. Что приснилось, не помнишь, а если и помнишь, тут же выбрасываешь из головы, потому что с этого момента ты – самый настоящий человек Другой Стороны, а они, за редким исключением, снов не запоминают и особого значения им не придают. И дороги назад тебе больше нет, света маяка уже никогда не увидишь. Твоя настоящая жизнь становится просто забытым сновидением, а временная шкура, которой обрастает всякий гость Другой Стороны, прилипает к тебе навсегда. Не сдерешь, как ни старайся. До гробовой доски. Ангелы смерти, говорят, умеют снимать фальшивые шкуры, как гардеробщики пальто с подгулявших клиентов. И, похоже, никто кроме них.

Содрогнулся.

Сказал:

– Я должен поставить Альгирдасу хорошую выпивку. И еще, если по уму, пол-жизни в придачу. Но не знаю, как отломить от нее кусок, да он и не возьмет…

– Какому Альгирдасу? – удивился Тони. – Аптекарю?

– При чем тут аптекарь? Альгирдасу из Граничной полиции. Твоему дружку.

– Ничего себе. Я думал, у тебя на него зуб.

– Естественно. И не просто зуб, а очень длинный клык. Был. Однако он спас мою шкуру, это факт. Если бы не Альгирдас, твои синие фонарики помогли бы мне, как мертвому припарки. Как же я их возненавидел, знал бы ты! Теперь наверное до конца жизни на праздничные огни без изжоги смотреть не смогу.

– Ты не вспомнил, что это маяк? Даже не догадывался? Никаких смутных подозрений?

– Ну, разве что, совсем смутные. Чуял, что этот синий свет горит не просто так, а лично для меня. Но добра от него не ждал. Набережную объезжал дальней дорогой, только бы лишний раз на синие огоньки не смотреть.

– Ясно, – кивнул Тони. – Значит, никакой я не гений. А просто наивный болван. По моей теории, свет должен был тебя вытащить, хочешь ты того или нет.

– Ну, он, как видишь, все-таки вытащил. В итоге. Спасибо Альгирдасу, что тут скажешь. Он, представляешь, не давал мне добраться до маяка во сне. Всякий раз возникал невесть откуда, да не один, а с подкреплением, останавливал и затевал проверку документов. Рылся в бумагах, пока не зазвонит будильник. А потом и наяву объявился. Ничего толком не объяснил, но душу растревожил; слава богу, мне этого хватило… Интересно, как он туда пробрался?

– Тоже мне проблема, – отмахнулся Тони. – Наша граничная полиция по обе стороны дежурит. Ты не знал?

– Откуда бы? Раньше он ко мне на Другой Стороне не цеплялся.

– А зачем? Ничего противозаконного ты не делал. Ходить на Другую Сторону никому не возбраняется. Получается – гуляй себе на здоровье, оба города только спасибо скажут, им нравится, когда мы бегаем туда-сюда. Только добычу оттуда приносить запрещено. Да и то… Сам, в общем, знаешь, что запрет скорее формальный. Тебя за все эти годы даже не оштрафовали ни разу. А ты контрабанду мешками таскал.

Усмехнулся:

– Однако крови этот тип мне попортил. Вечно крутился где-нибудь рядом. Все всегда обо мне знал. Говорил, собрал такое шикарное досье, что уже не на одну, а на три пожизненные ссылки из приграничной зоны потянет. То ли дразнился, то ли всерьез грозил, поди его разбери. Подобные дурацкие разговоры очень нервируют. Как по мне, штраф в сто раз лучше. Заплатил и спи спокойно. А так сиди, думай: вдруг и правда даст делу ход, добьется ссылки? Заработок – черт бы с ним, я много чего умею, нигде не пропаду, но без прогулок на Другую Сторону быстро зачахну, факт… И вдруг – вот так повернулось. Я сам себя давным-давно потерял, а он нашел. И спас – столько раз, сколько понадобилось. Ни хрена себе злейший враг.

– Альгирдас всегда о тебе беспокоился. Говорил, такие, как ты, слишком способные и азартные, никогда не умеют вовремя остановиться и пропадают почем зря. А у него сердце рвется. И поделать ничего нельзя, только ссылкой грозить, хотя самому ясно, что такое спасение хуже любой погибели.

Тони помолчал и неохотно добавил:

– Он со мной почти год не разговаривал, когда узнал про наш с тобой уговор. Потом, вроде, помирились, но на самом деле он меня все равно не простил. Хотя знает, что я не просто из любопытства тебя на дурость подбил. Алекс, Вера, Эдо, Квитни, Беата, Аура, Ванна-Белл… Ай, ладно, что толку перечислять имена сгинувших на Другой Стороне. Про Эдо доподлинно известно, что он нарушил Второе Правило, выехал за пределы города. Весь тамошний мир ему, видите ли, приспичило посмотреть. Почти не сомневаюсь, что остальным под хвост попала примерно та же вожжа. Естественно, я хотел убедиться, что вернуться, нарушив Второе Правило, хотя бы в принципе возможно. Теперь твердо это знаю, спасибо тебе. Буду думать, что делать дальше. Я же из тех, кому для того, чтобы эффективно действовать нужна не просто надежда, а уверенность, что хоть какие-то шансы на успех есть. Тщетность усилий – мой главный страх. Единственный непобедимый.

Надо же, как Тони разговорился. Не ожидал от него. А ведь выпили совсем немного.

Сказал:

– Эта слабость – обратная сторона твоей силы. Дуракам вроде меня в этом смысле гораздо легче. Когда уверен, что возможность действовать, как считаешь нужным, сама по себе успех, вопрос о тщетности вообще не встает. Ну так мне и смотрителем маяка никогда не бывать, сам знаешь. Не из того я теста. Фигура, а не игрок.

– Это так, – согласился Тони. – Зато какая фигура! Самый настоящий ферзь. Вернулся, ну надо же! Восемь лет спустя, а все-таки вернулся. Чокнуться можно.

– Вот это точно.

Помолчали. Тони налил еще по рюмке. Спросил:

– Как тебе там вообще жилось? Подробности выпытывать не стану, мне сейчас вот что важно знать: ты тосковал по дому после того, как забыл, что он есть?

– Да как тебе сказать. По дому ли? Скорее уж, по Блетти Блису, которым перестал быть. Впрочем, вряд ли это называется «тосковал». Чтобы тосковать, надо хоть что-нибудь помнить. Просто мне его не хватало. Ну, то есть на самом деле себя, о котором напрочь забыл, когда задремал в машине на выезде из города. Вроде бы, неплохо придумал, да? Выбрал единственный вариант передвижения, который гарантированно вынуждает бодрствовать: сел за руль. Никаких автобусов, поездов и, тем более, самолетов. Сперва вообще собирался идти пешком, но решил, что у водителя все-таки меньше возможности заснуть, чем у пешехода. Понадеялся на многолетнюю привычку сохранять бдительность за рулем, представляешь? Думал, я самый умный. А оказалось, такой же дурак, как все. Только на то и хватило моей привычки, чтобы в последний момент, уже практически с закрытыми глазами свернуть на обочину и остановиться. Ладно, сам уцелел и никого не угробил, и то хлеб. А что пару минут спустя на месте Блетти Блиса проснулся просто Эдгар, непоседливый виленский житель, решивший попытать счастья в чужих краях – так это изначально входило в условия задачи. Не на что жаловаться.

Тони улыбнулся:

– Ты был бы не ты, если бы не попробовал перехитрить дурацкое Второе Правило и весь мир с ним за компанию. Не получилось, бывает. Но это вовсе не означает, что не следовало и пытаться. Ничего. Главное – ты вернулся. А значит, рано или поздно мне удастся вытащить еще кого-нибудь. Если очень повезет, вообще всех.

– Для этого надо, чтобы они, для начала, вернулись в город. Поди их заставь. Я, например, очень не хотел возвращаться. Такой, знаешь, почти иррациональный внутренний протест. Всякий раз, когда туда приезжал, нервничал. А когда пришлось вернуться надолго, все время прикидывал, как бы снова куда-нибудь умотать. Особенно после того, как увидел твои синие фонари. Думаю, это обычные фокусы Другой Стороны. Она отпускать не любит.

– Ничего, – отмахнулся Тони. – Как-нибудь выкрутимся. Я эти восемь лет тоже не то чтобы совсем без дела штаны протирал. Мой маяк теперь и в других городах иногда видно.

– В других городах?!

– Ну.

– Вдалеке от границы? Правда, что ли?

– Именно. Впрочем, пока это вполне неуправляемый процесс. Слишком мало зависит от моей воли. Но сам факт…

– Да уж. Ну ты даешь! Всегда считалось, что это невозможно.

– Мало ли, что считалось. Невозможное – это просто то, чего с нами до сих пор не случалось. Но все однажды случается в первый раз. На том и стоим. Налить тебе еще?

Подумал. Наконец неохотно отказался.

– Давай я лучше завтра вернусь. Выпьем и поговорим, о чем захочешь. Мне бы сейчас…

– Поспать дома?

– И это тоже. Но есть кое-что поважнее.

Тони кивнул.

– Понимаю. У тебя неплохие шансы. Альгирдас на сегодня свое отдежурил. А значит, наверняка сидит в «Разбитой Кукушке».

– Что за «кукушка» такая?

– Точно, откуда бы тебе знать. Они открылись лет пять назад, уже без тебя. На углу Лисьих Лап и Вчерашней, напротив трамвайной остановки. Как по мне, ничего выдающегося, но Альгирдас к этой забегаловке как-то прикипел. Говорит, идеальное место, чтобы сменить шкуру после дежурства. Ему виднее.

На пороге Тони снова его обнял, от всего сердца, так, что ребра хрустнули.

– Блетти Блис, вот же черт! Ты не представляешь, как я рад, что ты вернулся.

Подумал: «Да почему же, вполне представляю. Я же помню, что Эдо был твоим лучшим другом. И что к тебе даже подходить было страшно после того, как он пропал, тоже помню. Я – не он, но конечно, ты сейчас рад».

Но вслух ничего не сказал.

Одно дело идти по городу, из которого уехал восемь лет назад. И совсем другое – по городу, о котором целых восемь лет вообще не помнил. Вроде ничего не узнаешь, и в то же время прекрасно знаешь, куда тебе сейчас надо свернуть, через какой проходной двор сократить путь до улицы Лисьих Лап, а уж когда понимаешь, что вон то высокое здание из красного кирпича – школа, в которую ты когда-то ходил с тяжелым, до отказа набитым книгами и игрушками ранцем, волосы становятся дыбом, не от страха, конечно, от радости. От такой странной, непривычной разновидности радости, подозрительно похожей на страх. Однако желания расцеловаться с каждым кирпичом это сходство совершенно не отменяет.

Тони спрашивал о тоске по дому – смешно! О чем тосковать тому, кто все позабыл? Надо будет сказать ему завтра, что тоска по дому приходит, оказывается, потом, задним числом, весь запас, рассчитанный на восемь тягучих медовых лет чужой, потусторонней, выморочной, а все же твоей собственной жизни, обрушивается на тебя в один миг, и это, конечно, невыносимо и одновременно прельстительно сладко, очень уж похоже на любовь.

Наверное, это и есть любовь. При чем тут какая-то тоска.

Бар «Разбитая кукушка», названный так, надо думать, в честь несчастной механической птицы, навек вывалившейся из своего гнезда, свитого в недрах прибитых над стойкой огромных старинных часов, и правда, не представлял собой ничего особенного. Часы с болтающейся на пружине кукушкой и полудюжиной хаотически скачущих в разные стороны стрелок были единственной примечательной деталью интерьера. Но интерьер его интересовал сейчас меньше всего. Какой, к чертям собачьим, может быть интерьер, когда на высоком табурете у барной стойки сидит твой спаситель, седой человек, успевший уже сменить форму полицейского на клетчатую рубашку и какие-то невнятные темные штаны с миллионом карманов в самых неожиданных местах.

Сел рядом. Открыл было рот и понял, что слова вымолвить не способен. Куда только подевались эти проклятые слова.

Слава богу, Альгирдас заговорил первым.

– Контрабандист Эдгар Куслевский по прозвищу Блетти Блис, – сказал он. – Здравствуй, любимчик Другой Стороны, головная боль всей моей жизни. Вернулся таки. Мать твою. Зарыдать впору.

И отвернулся, демонстративно вытирая глаза рукавом клетчатой рубахи. Не то смеху ради, не то и правда прослезился. Кто его разберет.

Прокашлялся. Смог наконец выговорить:

– По справедливости, я должен выставить тебе всю выпивку в этой забегаловке. И во всех остальных. Ты за сотню жизней столько не выпьешь, сколько я тебе теперь должен.

– Не выпью, – согласился тот. – Зато возьму сигаретами. Спорю на что угодно, что ты их сюда притащил. Ни за что не поверю, что ты вернулся с Другой Стороны без добычи. Сколько себя ни забывай, а рефлексы никто не отменял. Ты же и с того света, если что, душу праотца Адама притащишь и втюхаешь за бесценок городскому музею.

Кивнул:

– А ведь ты совершенно прав.

Достал из кармана пачку сигарет, купленную сегодня вечером после работы. Почти полная, всего двух штук не хватает. Положил на стойку. Сказал:

– Только эти с фильтром. И, как по мне, довольно паршивые. Но других там сейчас не продают.

– Да знаю, – усмехнулся Альгирдас. – Те, без фильтра мне по случаю достались. Приятель откуда-то привез, угостил.

Спросил его:

– Может быть, все-таки что-нибудь выпьешь?

– Стакан чего-нибудь горького, как мои мысли о нашем с тобой ближайшем будущем.

– Джин-тоник сойдет? – деловито спросил молчавший все это время бармен, нацепивший для смеху маску в виде сердитой кошачьей головы.

– Вполне, – откликнулись хором.

– Я вот это примерно и имел в виду, когда предупреждал тебя, что допрыгаешься, – сказал Альгирдас после того, как были сделаны первые глотки. – Не то чтобы я был против контрабанды как таковой, да и горожане наши ценят всякую возможность попробовать еду, сигареты и выпивку с Другой Стороны. И обоим городам такой обмен скорее на пользу, как и наши прогулки. Контрабанда официально запрещена по одной-единственной причине: Другая Сторона – алчное место. Неохотно отдает свое и всегда зарится на чужое. Когда ты уносишь оттуда мешок леденцов и пару блоков сигарет, некий невидимый, невообразимый, но определенно существующий кладовщик делает пометку в своей черной книге: теперь ты должник. Чем больше вынес, тем больше должен, и самый простой способ взыскать с тебя долг – заставить остаться там навсегда. Ты крепко влип, Блетти Блис. Столько уже утащил с Другой Стороны, что и правда, стоило бы выслать тебя куда-нибудь подальше от границы – просто чтобы спасти твою шкуру. Да ведь вернешься, я тебя знаю. Найдешь способ. Я бы на твоем месте тоже нашел.

Ничего себе он разоткровенничался. Не то чтобы совсем на ровном месте, а все равно непривычно это – с полицейским такие разговоры вести.

Напомнил:

– Я уже дома. Уже вернулся. Повезло, пронесло. И тебе, конечно, за это спасибо. Без тебя я бы намертво влип. До задницы Тонин маяк тому, кто застрял так надолго. Но слушай, я все равно вернулся. Даже я! Значит, не так уж велика алчность Другой Стороны. И власть ее над нами не безгранична. По-моему, это хорошая новость. Скажешь, нет?

– Так-то оно так, – невесело усмехнулся Альгирдас. – Но прежде, чем хорохориться, хорошенько подумай, что за сила толкала тебя под руку, когда ты обдумывал предложение Тони: сознательно рискнуть, нарушить Второе Правило, уехать из приграничного города, забыть себя и посмотреть, что из этого выйдет.

– Любопытство, конечно. И привычка к собственной удаче. И жадность, не без того. Он же сотню мне предложил! Целую сотню за авантюру, которую я и сам был совсем не прочь провернуть, потому что, как мне казалось, нашел способ всех обхитрить. Дерьмо, а не способ, как выяснилось. Но кто же знал.

– Ладно, – вздохнул Альгирдас. – Хочешь думать, будто ты тогда сам так решил, думай, кто ж тебе запретит. Никому не нравится признавать, что самые важные решения за нас принимает кто-то другой… Что-то другое. Прости, что порчу тебе праздничный вечер этими разговорами. Но что мне остается делать, когда другого шанса поговорить может уже и не случиться? Ты же прямо сейчас, отсюда, отправишься обратно. Даже домой не зайдешь. И тебя можно понять. Другая Сторона позаботилась, чтобы у тебя была веская причина вернуться как можно скорей.

Он что, мысли мои читает?

Сказал неохотно:

– Нинка… Янина не виновата, что связалась с потусторонним бродягой. С виду я был таким надежным и благоразумным, теперь смешно вспомнить. Ты бы на меня посмотрел.

– Да я и посмотрел, – усмехнулся Альгирдас. – Можно сказать, впрок налюбовался. Когда еще такое чудо увижу – Блетти Блис, прилежный бухгалтер, почти образцовый семьянин, тишайший из виленских обывателей…

– Да ладно тебе. Тоже мне «тишайший».

– А что, скажешь, нет? Шуму от тебя было, прямо скажем, немного. Даже правил дорожного движения никогда не нарушал. Такой молодец.

Ладно, пусть дразнится, если хочет. Что толку сейчас спорить.

Сказал:

– Между прочим, я же и есть бухгалтер. Точнее, экономист. Почти. Три года учился считать чужие деньги, потом надоело, бросил. А на Другой Стороне оказалось, что все-таки выучился, прикинь.

Помолчали.

– Все-таки пойдешь обратно? – наконец спросил Альгирдас.

– Ну а что мне остается. Она там сейчас с ума сходит. Телефон у меня не отвечает. Когда о пропавшем человеке известно, что он был за рулем, в голову лезут понятно какие мысли. Служба спасения, скорая помощь, полиция, морг. Всех уже небось обзвонила. И слушай, я же до сих пор не знаю, как это там устроено. Что случается после того, как пленник сбежал? В реальности образуется необъяснимая дырка? Или о нем все забывают? Или в морге появляется свеженький труп?

– Да по-разному бывает, – неохотно сказал Альгирдас. – Никогда заранее не знаешь, как выйдет… Впрочем, пока ты всем сердцем хочешь вернуться, труп не появится. Другая Сторона до последнего держится за возможность вернуть добычу. С первой попытки никого не отдаст.

– И это хорошо. Труп – не лучший прощальный подарок возлюбленной. Необъяснимое исчезновение, впрочем, ничем не лучше. Поэтому все-таки надо за ней сходить. В смысле, к ней.

– «За ней»? Планируешь нарушить еще и Первое Правило и посмотреть, что будет? – горько усмехнулся Альгирдас. – Извини, но вынужден разбить тебе сердце: провести на маяк человека, который не видит его свет, невозможно. Что с ним ни делай, какими наркотиками ни накачивай, как ни усыпляй, а все равно не пройдет. Другая Сторона своих так легко не отдает. И наше Первое Правило записано в Граничном Кодексе только для того, чтобы вдохновенные авантюристы вроде тебя не мучили зря людей невыполнимыми обещаниями. Ну и себя заодно. Жизнь и так непростая штука.

– Правда, что ли, никаких шансов?

– У тебя – никаких. И это, не поверишь, хорошая новость. Люди Другой Стороны у нас – не жильцы. Про Незваные Тени когда-нибудь слышал?

– Слышал, конечно. Думал, это сказки, детей пугать, чтобы по ночам на улицу играть не убегали. Разве нет?

– Скажем так, не всегда.

– Плохи мои дела. Но ладно, нет, так нет. В гости-то ходить мне никто не помешает. Мы, собственно, и раньше так жили, в разных городах, целых шесть лет. А теперь еще и на билеты тратиться не надо. Следовательно, жизнь скорей налаживается, чем наоборот.

– Всегда знал, что оптимизм – утешительный приз для тех, на кого ума не хватило.

Ладно, ничего. Если смеется, значит, не такую уж самоубийственную глупость я затеял. Это сейчас главное. А там поглядим, как пойдет.

– Ты главное дрыхнуть там не завались, – сказал Альгирдас. – А то знаю я тебя, решишь, что один раз выкрутился, и теперь все можно. Можно, конечно. Вопрос – какой ценой.

Кивнул:

– Ладно, не завалюсь. Не настолько я любопытный, чтобы на собственной шкуре узнать, что бывает с теми, кто приходит во сне на маяк.

– Правда, что ли, не настолько? Не узнаю тебя, Блетти Блис.

Хотел сказать: «После того, как ты сколько раз спасал мою шкуру, она уже отчасти твоя, а с чужим имуществом я всегда обращался бережней, чем со своим». Но язык не повернулся. Не привык говорить подобные вещи вслух. Проще отшутиться:

– По крайней мере, не прямо сейчас. У меня несколько сотен в кармане, а богачи, сам знаешь, не слишком рисковый народ.

Альгирдас недоверчиво покачал головой. Но останавливать его не стал. Даже без обычных советов возвращаться домой с пустыми карманами обошелся. Как подменили человека.

Вышел из бара, свернул на Вчерашнюю улицу, пошел по ней так быстро, как только мог – чем быстрее идешь, чем больше сбивается дыхание, чем меньше замечаешь вокруг, тем скорее окажешься на Другой Стороне. Таков был его способ; вряд ли кому-то еще подойдет. Это же только возвращаются с Другой Стороны все примерно одинаково, на свет маяка, а уходит туда каждый своим путем. Некоторые, говорят, до конца жизни не могут понять, как им это удается, поэтому во всем полагаются на волю случая. Но настоящими мастерами перехода таких считать, конечно, нельзя.

Сам-то давно был мастером, а все же до сих пор на дорогу уходило как минимум полчаса. Обычно больше. А теперь и минуты не прошло, как оказался на набережной, где оставил машину. Слишком быстро. Подозрительно быстро. Видимо, дело в том, что слишком долго тут жил. Интересно, уходить опять будет так тошно? Ладно, пусть. Если и есть на свете что-нибудь, с чем я не справлюсь, будем считать, что его все равно нет.

И достал из кармана телефон.

Переулок Кривулес

(Knvülės skg)

Прокрастинатор

Открываю глаза и сразу понимаю, что, во-первых, сегодня у меня будет нормальное человеческое утро. А во-вторых, мне совершенно не хочется работать.

В последнее время и то, и другое случается все чаще. Похоже, я по-настоящему устал.

Ладно, ничего. Зато утро такое хорошее.

Утра вроде сегодняшнего прекрасны, в частности, тем, что можно босиком идти в кухню, открывая по дороге одно окно за другим, чтобы впустить в дом морозный воздух и горячий солнечный свет, возиться с печью, греть воду, заваривать чай. Я не люблю есть, но пить черный чай, крепкий, горячий и сладкий – большое удовольствие. Глупо было бы себе в нем отказывать. Тем более, что браться за работу надо только через час. Или даже через полтора. Как пойдет. В шею меня никто не гонит, по утрам особенно приятно это осознавать.

…Я наливаю чай в кружку. Никогда не разбавляю его кипятком. Это, на мой взгляд, варварство. Следует сразу заваривать чай нужной тебе крепости и не давать ему настаиваться слишком долго. Пяти минут обычно более чем достаточно, потом чай начинает горчить.

Сажусь на стул у окна. За окном у меня сегодня пустынный переулок Кривулес, он упирается в улицу Паупё, бывшую Поплавскую, а сразу за ней, совсем рядом река; из моего окна реку не видно, но это неважно, мне достаточно знать, что она там есть.

На земле лежит снег. Впрочем, за моим окном всегда лежит снег, от времени года это не зависит. Наверное, штука в том, что снег мне нравится. Как будто вокруг облака.

Впрочем, сегодня снег действительно лежит везде в городе. Ночью выпал, а растаять еще не успел. Люблю такие совпадения.

На моем кухонном столе стоит ваза с конфетами. Черный шоколад, пралине. Я не люблю есть, но на конфеты моя неприязнь не распространяется. Конфеты к чаю нужны непременно, без них нет праздничного настроения, а по утрам оно на вес золота. Я довольно серьезно отношусь к началу каждого своего дня.

Сделав первый глоток, я привычно думаю, что для совершенного удовольствия мне сейчас не хватает только хорошей книжки. Но книг в доме, где я иногда просыпаюсь по утрам, нет. Не знаю почему. Теоретически это легко исправить. Но руки не доходят. Просто не успеваю. Слишком много работы.

Ох уж эта работа. Лучше и не вспоминать.

Поскольку книжек нет, и взяться им прямо сейчас неоткуда, я включаю компьютер. В отличие от книг, он в этом доме есть. Что, собственно, неплохо, хотя, будем честны, несколько уменьшает мои шансы начать работу вовремя.

Ай, плевать.

Сразу захожу в фейсбук. Он меня раздражает, но я все равно захожу туда каждое утро – в те дни, когда у меня есть утро. На самом деле только из-за Тани. Чтобы ее читать. А иногда я пишу – тоже, собственно, только для Тани. Рассказываю ей то немногое, что могу рассказать. Всякие пустяки.

И сейчас я пишу: «Утро удалось. Снег за окном, чай на столе, и даже конфеты есть. Как в такой непростой ситуации заставить себя взяться за работу – вот вопрос».

«Карамба! – сразу же комментирует Таня. – Какие люди!»

Надо же. Обычно в это время Таню в сети не застанешь. Но сегодня мне повезло. Ну или наоборот, не повезло, учитывая, как трудно будет теперь заставить себя прервать переписку и заняться делом.

«Сто лет тебя тут не было», – пишет Таня.

Да прямо уж – сто лет. Если верить встроенному в компьютер календарю, с нашей последней встречи в комментариях даже недели не прошло.

Впрочем, по Таниным меркам, неделя – это, наверное, очень много. У людей быстрое время, особенно у занятых.

…Мне нравится Таня. И дело, конечно, не в ее записях. Пишет она примерно такую же ерунду, как я. То немногое, что считает возможным рассказать. Таня служит в полиции, но если бы я этого не знал, ни за что бы не догадался: о работе в ее записях нет ни слова. Только о нашей переменчивой погоде, проделках кота Допельгангера и забавных разговорах, случайно подслушанных на улице. Еще Таня методично исследует городские кофейные автоматы и оценивает результаты их деятельности по двенадцатибалльной шкале, от «Адское смертоносное хрючево» до «Не так плохо, как хотелось бы» – это уже наивысшая похвала, удостоившихся ее кофейных автоматов в городе пока нашлось только два, в фойе больницы Скорой Помощи и в одном автосервисе на окраине. Первый я кстати проверил, действительно вполне ничего. До второго пока не добрался, но планирую буквально в ближайшие дни.

Но кофейные автоматы – это, конечно, неважно. Важно, что Таня мне нравится.

Мы не то чтобы по-настоящему знакомы, но я несколько раз ее видел. Во время работы, издалека. Таня маленькая, легкая, улыбчивая и вечно растрепанная, словно в ее волосах живет ветер. Хотя, собственно, почему «словно»? Может быть и живет. Ветры – странный народ, все со своим причудами, чего угодно можно от них ожидать.

Мне бы очень хотелось проверить, прячется в Таниных волосах ветер или все-таки нет, но для этого пришлось бы подойти к ней поближе, а так поступать мне ни в коем случае нельзя.

Таня о наших с нею встречах, конечно, не знает. Для нее я – просто виртуальный приятель, с которым иногда можно поболтать. Она несколько раз признавалась, что я – ее самый любимый собеседник. Ясно, что преувеличивала, но я не против. Даже наоборот.

Иногда я думаю, как бы все сложилось, будь я кем-нибудь другим. Тогда я мог бы, например, предложить Тане совместную экспедицию по кофейным автоматам как-нибудь в выходной. Или, скажем, завести кошку той же породы, что Допельгангер, кажется, она называется «скоттиш фолд», «шотландская вислоухая», и деликатно подвести Таню к идее совместных котят. Ну или просто предложить ей выпить наконец вместе чаю, чего тут мудрить.

Это приятные и смешные мысли, они меня отрезвляют и одновременно вдохновляют, только я сам не знаю, на что именно. Но вдохновляют, определенно.

«Ничего себе у некоторых утро, – пишет тем временем Таня. – Уже вообще-то почти пять, закат скоро».

«Завидуй молча», – гордо отвечаю я. Но, спохватившись, что перегнул палку, тут же добавляю: «Просто некоторые особо бедные зайцы ложатся спать только в полдень. И при этом работы у них как было по горло, так и осталось по самое немогу».

Это я так подлизываюсь. «Бедные зайцы» – Танино любимое выражение. У нее все подряд «бедные зайцы», начиная от наделавших глупостей коллег и заканчивая сломанным кофейным автоматом.

«А забить никак нельзя?» – сочувственно откликается Таня.

«Забить всегда можно, – пишу я. – Но все-таки не нужно. От этого в мире может наступить полный бардак».

Иногда можно позволить себе говорить откровенно – при условии, что откровенность будет похожа на обыкновенный человеческий треп. В последнее время я преуспел в этом искусстве.

«Ты великий герой, – хвалит меня Таня. – Хоть и бедный заяц, конечно. Поможешь мне выбрать сумку?»

И не дожидаясь ответа, заваливает меня картинками. На картинках женские сумки, по большей части, смешные. Сумка в виде бутылки текилы, сумка в виде свернутого в рулон коврика, сумка, обвешанная шерстяными помпонами, сумка-кожаный жакет, сумка-прозрачное розовое ведро, сумка-черно-белый кот.

«Кота надо брать», – пишу я.

«Святые слова, – соглашается Таня. – Кота всегда надо брать, не задумываясь. Даже если он стоит две твоих зарплаты. В смысле, моих».

«Так дорого? – изумляюсь я. – Но это же просто сумка!»

«Вот именно, просто сумка, – Таня рисует в конце фразы грустный смайлик, но тут же снова оживляется: – Зато смотри, что я тебе нашла! Тот самый Клаус Номи, которого ты, как мы в прошлый раз выяснили, не знаешь. Во всей своей красе сразу, чтобы тебя проняло. Он тут Пёрселла поет. Арию Гения Холода, не кот чихнул[17]. Слушай давай немедленно! Хочу знать, что ты на это скажешь».

И отправляет мне ссылку. Если по уму, мне бы уже пора понемногу прощаться, выключать компьютер, отменять этот просторный дом с печью, чайником и конфетами на кухонном столе и браться за работу. Но я, конечно, иду по ссылке. Отложить дела еще на десять минут – одно из самых больших удовольствий, какие только можно придумать. По крайней мере, для меня.

По ссылке обнаруживается видео. Я терпеть не могу видео, по многим причинам. Но Таня хочет знать, что я на это скажу, а значит, придется смотреть.

На видео – человек с лицом, выкрашенным белой краской, черным ртом и черными острыми треугольниками бровей. Одет он даже хуже, чем загримирован, поверх обтягивающего черного трико громоздится короткий и очень широкий плащ из прозрачного пластика. Зрелище настолько нелепое, что его можно считать прекрасным – в своем роде.

Человек с белым лицом довольно давно умер, это всегда бросается в глаза; впрочем, наверное, только мне. Люди, насколько я знаю, совершенно спокойно смотрят видеозаписи с выступлениями умерших актеров и певцов. При том, что смерти они обычно очень боятся. Настолько, что даже на кладбища после наступления темноты стараются не ходить, а ведь трудно найти на земле места более умиротворяющие. И не дай бог им случайно увидеть безобидное привидение, крик поднимется до небес. При этом видео с участием мертвых люди смотрят с огромным удовольствием. Поразительное противоречие, никогда этого не пойму.

Ладно, не все ли мне равно.

Тем временем мертвый человек начинает петь, и тут я понимаю, что наряд и грим – хорошая, тщательно продуманная идея. По контрасту со столь нелепой внешностью его высокий, не мужской и не женский, почти нечеловеческий голос кажется еще более прекрасным. Отличный эффект.

«Как жаль, что он уже умер, – думаю я. – И как же жаль, что он умирал без меня, достался кому-то из коллег. Я бы…»

А что, собственно, «я бы»? Да ничего. Черт знает какая чушь лезет иногда в голову. Музыка виновата, действует на меня, как водка. Лучше бы мне слушать ее пореже. С другой стороны, куда еще реже? С начала года этот Клаус у меня первый. Да и он только из-за Тани. Спасибо ей, что тут еще скажешь.

Какое-то время я больше ни о чем не думаю, а только смотрю, как он поет. Я знаю, что в таких случаях обычно говорят «слушаю, как поет». Но я именно смотрю.

А потом – еще раз. Я хочу разобраться.

…Таня, заскучав, принимается бомбить меня комментариями.

«Елки! – возмущается она. – Куда ты там пропал? Тебе настолько не понравилось, что ты со мной больше не разговариваешь?»

«Просто посмотрел твое видео дважды, – объясняю я. – Извини».

«Так тебе понравилось?» – радуется Таня.

«Понравилось – неправильное слово, – пишу я. – Мне было интересно. А такое случается довольно редко».

«Слушай, как я рада!»

Вот теперь самое время попрощаться и начать сборы, потому что мне уже действительно пора. Однако я очень хочу прямо сейчас объяснить Тане, почему мне было так интересно. Не то чтобы это действительно важно, просто я люблю с ней разговаривать. А тут такой прекрасный повод.

«У нео рстерянный вид, – торопливо, пропуская буквы пишу я. – Он поет удивительным, невозможным, почти божественным голосом, с совершенно человеческим растерянным выражением лица. Это очень сильно, потому что предельно честно. Двойственная природа человека как она есть. Бесконечное всемогущество, помноженное на ноль бесконечной же слабости, причем произведением может оказаться любое число, но только не ноль. Никогда не ноль. Это поразительно, но оно – так».

Таня какое-то время молчит. И я уже начинаю жалеть о собственной откровенности, но тут она наконец отвечает: «Боже мой, какой же ты отличный! Как здорово все рассказал!»

«Я – да, отличный. И одновременно я – бедный заяц, которому уже пора работать», – пишу я. А сам при этом улыбаюсь до ушей.

«В последнее время стало модно плодить дилетантские рассуждения о математике. Противно читать».

Это, конечно, пишет не Таня. Какой-то незнакомый человек по имени Виктор Шлап. Или под псевдонимом Виктор Шлап, кто его разберет. Так называемые «настоящие» человеческие имена обычно ничуть не более настоящие, чем выдуманные прозвища, поэтому отличить одно от другого я не могу.

«Еще пятнадцать лет назад в интернете можно было спрятаться от дураков, – возмущается мой комментатор. – А теперь все уже тут».

Интересно, откуда он вообще взялся? Всегда был уверен, что меня читает только Таня и несколько ее друзей, по Таниному совету, или просто за компанию. Об их существовании я знаю только по редким деликатным «лайкам» под моими записями о правилах заварки чая, принципиальных отличиях осиновых дров от березовых и прочей чепухе в таком роде. Думаю, мои неизвестные читатели делают это, чтобы я не чувствовал себя совсем уж одиноким и никому не интересным. В моем случае это, конечно, довольно смешно, но само по себе намерение поддержать чужого, постороннего человека вызывает у меня уважение.

Тем неожиданней выглядит появление этого сердитого Виктора, зачем-то встрявшего в чужой разговор.

До сих пор я только теоретически, с Таниных слов знал, что в интернете некоторые люди охотно пристают к незнакомцам, чтобы сообщить им об их несовершенствах. Многие даже специально ходят по ссылкам друзей, или просто читают все подряд, лишь бы найти к чему придраться. Не знаю, зачем им это нужно. Чтобы отвлечься от собственной жизни? Вероятно. Хотя лично я на их месте ни за что не стал бы отвлекаться от жизни, которая и так слишком коротка.

Таня советует в таких случаях сразу банить комментатора. Говорит, глупо позволять неизвестно кому отнимать у тебя время и внимание, не доставляя при этом никакого удовольствия. И теперь я думаю, что она совершенно права. Даже когда в твоем распоряжении вечность, глупо тратить ее на ерунду. Все равно что будучи миллионером, покупать просроченные продукты – только из тех соображений, что серьезного ущерба бюджету это не нанесет.

Интересно, как это делается – технически? Я еще никогда никого не банил. Спросить, что ли, Таню? Или сам разберусь?

Ладно, разбираться в любом случае буду потом, потому что я и так уже везде опоздал. Ну, почти опоздал. Пока еще вполне можно исправить положение.

Но вместо того, чтобы исправлять положение, я устраиваюсь поудобнее, отправляю в рот конфету, запиваю ее остатками уже давно остывшего чая и пишу неизвестному Виктору: «Думаю, пока еще далеко не все, но судя по некоторым косвенным признакам, процесс действительно идет».

И спрашиваю Таню, радуясь поводу обменяться с ней еще парой реплик: «Вот объясни мне, зачем я отвечаю на всякую ерунду?»

«Не зачем, а почему, – сразу откликается она. – Потому что тебе неохота работать! Правда же, я угадала?»

Еще бы.

«Неохота», – соглашаюсь я.

«Бедный, бедный ты заяц, – пишет Таня. – А то, может, правда забьешь? Или тогда будут неприятности?»

«Даже не знаю, – отвечаю я. – Вообще-то вряд ли».

На самом деле, и правда не знаю. Вернее, вообразить не могу. Неприятности. У меня! Звучит абсурдно. С другой стороны, чего только не бывает. Всегда что-нибудь случается в первый раз.

Интересно, кстати, как могли бы выглядеть мои неприятности? Не то чтобы я действительно хотел на них нарваться, но любопытства никто не отменял.

«Позвони своему начальству и скажи, что ты внезапно заболел, – советует Таня. – Температура тридцать девять, например. А сам с книжкой под одеяло. Иногда можно. Даже нужно, чтобы всерьез не слечь».

Хороший совет. Очень хороший – для того, у кого есть начальство, которому к тому же можно позвонить. Но я-то работаю на себя. Или все-таки нет?

Ну, то есть. Ясно, что «начальство» у меня есть. Но не менее ясно, что к моим делам оно совершенно равнодушно. «Поступай, как сочтешь нужным» – это единственное распоряжение, которое я получил – то ли когда-то в самом начале времен, то ли вчера перед сном. В моем случае это одно и то же.

Но кстати. «Как сочтешь нужным» – это вовсе не обязательно означает: «Работай, пока есть работа». Эта формулировка допускает и другие трактовки. Например: «Отдыхай, когда устанешь». Или: «Откладывай на потом все, что хочется отложить». И даже: «Бездействие равно действию, не имеет значения, что ты предпочтешь».

Удивительно все же, что подобные мысли никогда прежде не приходили мне в голову. А ведь так очевидно… Или нет?

Теперь – очевидно.

Я смотрю на часы в верхнем правом углу компьютерного экрана. И глазам своим не верю. Буквально только что было пять часов вечера. Как раз когда Таня прислала мне ссылку на Клауса Номи, я посмотрел на часы, и было ровно пять. А теперь уже пять пятьдесят восемь, и я не понимаю как… Впрочем, будем честны, прекрасно я все понимаю. Сам тянул время, бесконечно откладывая момент, когда придется прощаться с Таней и приступать к делам. И даже появлению сердитого защитника математики обрадовался как поводу еще немного задержаться, чтобы написать ему ответ.

Ну вот, дотянул до того, что спешить уже некуда. Все равно не успею. Хотя…

…Ладно, ладно, будем честны еще раз, теперь до конца. Моя сегодняшняя работа должна быть сделана до шести. Потом уже действительно не имеет смысла суетиться, но вот прямо сейчас он еще есть. Две минуты – это, на самом деле, довольно много. Недостаточно, чтобы как следует попрощаться с Таней, но что касается работы – вполне можно успеть.

Однако вместо этого я пишу Тане: «Надо, наверное, тебя послушаться. Но есть одно техническое препятствие. Одеяло у меня отличное, а вот книжек нет».

«Как такое может быть?» – изумляется она.

«Они хранятся в другой квартире. Не успел перевезти».

Ну а как еще объяснить?

«И снова ты у нас самый бедный заяц в мире, – сочувствует мне Таня. – А знаешь что? Хочешь я тебе электронных книжек пришлю? Ты Пратчетта любишь? Например».

Понятия не имею, о ком речь, но на всякий случай отвечаю: «Да».

Нельзя слишком часто признаваться в своем невежестве. В какой-то момент оно перестает казаться милым. И никогда заранее не знаешь, что может стать последней каплей.

«А ты у него все читал?» – спрашивает Таня.

«Не все», – пишу я.

Потому что, во-первых, это правда. «Ничего» – и есть «не все», просто очень обширное «не все», но суть от этого не меняется. А во-вторых, Таня явно хочет сделать мне подарок, и следует дать ей такую возможность. До сих пор я не читал электронных книжек, но надо же когда-то начинать. Тем более, интересно, что именно выберет для меня Таня.

И, предупреждая дальнейшие расспросы, я добавляю: «Я давно все это читал. И у меня плохая память на названия. Поэтому пришли несколько, на твой вкус».

«Ладно, договорились, – откликается она. – Сейчас выберу и пришлю, подожди минутку».

Жду, конечно. И не одну минутку, а гораздо больше. Тем лучше, собственно говоря.

Когда в моем почтовом ящике появляется письмо с вложенными файлами, на часах уже шесть четырнадцать. Очень хорошо. Дело сделано. В смысле, наоборот, не сделано. Но поскольку я только что договорился с собой, что бездействие равно действию, оно все равно сделано. И этого уже не отменить.

«Спасибо, – пишу я Тане. – Книжки пришли. Ты настоящий друг».

Я и правда так думаю. Но, конечно, совсем не из-за книжек.

* * *

– Я даже не знаю, – говорит Эрик, – что меня потрясло больше. Вот эта нелепая хозяйственная сумка с взрывчаткой, совершенно невозможная у нас, да еще и в первый день ярмарки, когда все… Нет, слушай, нет! У нас нет террористов. И взяться им неоткуда. И делать им тут совершенно нечего, и требовать нечего, и запугивать некого, это бессмысленно, ну сама подумай. Только не у нас!

– Только не у нас, – эхом повторяет Таня.

Эрик ее не слушает. Ему надо выговориться.

– …или то, что она так и не взорвалась, – говорит он. – Под сценой же лежала! Под самой сценой. А там такие пляски были, по сценарию и сверх него, когда публика полезла с актерами обниматься, и детишек фотографировать на руках у чертей… Нет, слушай, ну нет же! Ничего такого быть не могло!

– Конечно, не могло, – соглашается Таня. – Поэтому и не случилось, что не могло… Эй, ты чего так смотришь? Оно уже не случилось, раз и навсегда, это неотменяемо. Все хорошо. И ты давай, прекращай.

– Тебе легко говорить, – огрызается Эрик. – Ты весь вечер тут сидела, в фейсбук тупила или не знаю куда еще…

– В фейсбук, конечно, – соглашается Таня. – Ничего не попишешь, кто-то должен дежурить по отделению. В смысле сидеть здесь, пыриться от скуки в планшет, ставить лайки кому ни попадя, болтать со старым приятелем и выбирать себе сумку, пока герои вроде тебя спасают мир.

Улица Литерату

(Literal g.)

Дипломная работа

– Ну как – что делаю. Пью и плачу, – сказала Санта. – А чего ты хотел.

Она говорила правду. Санта, она же Санта Мария, она же Сан-Маришка, она же Машечка фон Михальски, она же Михальская Мария Игоревна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, проживающая по адресу Вильнюс, улица Литерату, а иногда совсем по другому адресу, а изредка и вовсе даже по третьему, мир велик, вообще всегда говорила правду и только правду.

Вот и сейчас она действительно пила – горький тоник «Швепс» из ностальнического граненого стакана. И плакала, потому что резала лук.

– Прости, дорогой друг, – сказала Санта. – Я безумно рада тебя слышать, но уже задолбалась держать телефон ключицей и подбородком. А руки заняты. Я тебе скоро перезвоню, хорошо?

Лука она нарезала уже целую миску. Оставалось его посолить, сбрызнуть уксусом, залить подсолнечным маслом, мутным, нерафинированным с острым запахом жареных семечек, щедро добавить мелко нарезанный черный ржаной хлеб, и любимый салат готов. Папа иногда делал себе его по ночам, Маша в таких случаях неизменно просыпалась, не открывая глаз, брела на запах лука и жареного масла за своей долей счастья, их общего большого секрета от всех-всех-всех.

Папы уже давно нет, но дело его живет. Никогда заранее не знаешь, какие именно ценности и идеалы удастся передать потомству. Учишь-учишь детей трудолюбию, бесстрашию и, предположим, теоретической физике, а эти мерзавцы перенимают у тебя только манеру жрать репчатый лук с постным маслом, традицию засиживаться за книжкой до середины ночи и любовь к спагетти-вестернам. Например.

Разделавшись с луком, Санта сунула нож в мойку, смела очистки в мусорное ведро, потянулась за уксусом, и в этот момент услышала подозрительный шорох в кабинете. Ну или в спальне. Или в гостиной. Когда у тебя всего одна комната, можно называть ее как угодно, в зависимости от обстоятельств. Если, к примеру, услышав посторонний шорох, сразу думаешь: «Ой, там же компьютер!» – значит, речь несомненно идет о кабинете. А если бы спохватилась, что там с утра погибает от скуки позабытый-позаброшенный сердечный друг, подумала бы: «В спальне», – это при условии, что он там голый. А одетый гость, по идее, может скучать только в гостиной. В общем, все сложно. Но логично и очевидно, по крайней мере, ей самой.

А в данном случае комната определенно была именно кабинетом, потому что на Сантином стуле сидел какой-то незнакомец и рылся в ее компьютере. Ну, то есть, слава богу, не пытался извлечь из него богатый внутренний мир при помощи крестовидной отвертки, а просто просматривал текстовые файлы. Просто! Просматривал! Файлы! В ее компьютере!!! Черт бы его побрал.

Мерзавец так увлекся эти занятием, что не заметил Санту. И, таким образом, развязал ей руки. Никогда заранее не знаешь, как поведешь себя в стрессовой ситуации – например, застукав у себя в кабинете незнакомого грабителя. Санта сама удивилась, когда метнулась на кухню за ножом, которым резала лук. И вернулась, потрясая этим грозным оружием, длина лезвия – восемь сантиметров. Могла бы и маникюрные ножницы прихватить, чего уж там.

Вооружившись таким образом до зубов, она заявила о себе громким воплем: «Руки вверх».

Незнакомец обернулся и уставился на нее – с досадой и одновременно с любопытством. Как на гималайского медведя – ясно, что эта здоровенная штука опасна, но все-таки никогда раньше живьем их не видел, ужасно интересно, хотя, конечно, полный трындец.

– Трындец, – наконец сказал он. И добавил: – Моему диплому.

– Диплому? – взвилась Санта. – В международном университете квартирных воров?

– Почти угадали, – согласился незнакомец. И улыбнулся. Настолько обаятельные улыбки надо бы запретить, как оружие массового поражения.

Он был тощий, загорелый, белобрысый и совсем юный, почти подросток. Ну, то есть вот эта прекрасная стадия превращения мальчишки в мужчину, которую большинство экземпляров, к сожалению, проходят буквально за несколько суток, а немногие избранные счастливчики застревают в ней чуть ли не на полжизни, и из них выходят такие неотразимые гады, хоть стой, хоть падай, хоть пей и плачь.

А этот засранец…

– Ой, – сказал засранец. – Конечно, вы подумали, что… Ну точно! Ой-ой-ой, совсем плохи мои дела. Слушайте, а знаете что? Давайте я вам кое-что покажу. Просто чтобы вы не думали, будто я – обычный грабитель. Мне очень надо с вами поговорить, если уж так получилось. У меня, понимаете, правда диплом. И правила техники безопасности, которые нельзя нарушать, но если никто никогда не узнает, то все-таки можно. В общем, смотрите.

И исчез.

Вот просто исчез и все. Как не бывало.

В ответ на столь дерзкую выходку мироздания гражданка Санта Мария Михальская-Игоревна сделала не менее оригинальный ход: перекрестилась. Впервые в жизни. И вовсе не была уверена, что выполнила упражнение в правильной последовательности. Но тут уж ничего не попишешь, остается только уповать на милосердие Господа – при условии, что он есть, и ему действительно не все равно, как мы выполняем предписанные обряды. Следит с блокнотиком и отмечает, кто напортачил, потом разбор полетов на Страшном Суде, всем очень стыдно.

Пока сквозь Сантину опустевшую от потрясения голову с визгом, свистом и хохотом проносилась вся эта адская чушь, белобрысый воришка снова возник в ее кресле. Спросил строго:

– Вы уже поняли, что происходит?

Но тут же огорченно покачал головой и сам себе ответил:

– Ясно, не поняли. Придется еще раз. Смотрите, пожалуйста, внимательно. Чтобы потом не говорили: «Померещилось, померещилось!»

И – совершенно верно – снова исчез.

Второй раз Санта креститься не стала. Хорошенького понемножку. Тем более, от белобрысого крестное знамение все равно не помогло. Может быть, он ангел? Тогда, конечно, его такой ерундой не проймешь.

– Я вас не очень напугал? – заботливо спросил мальчишка, снова материализовавшись в кресле. – Вам не стало дурно? Вы – как бы это вежливо сформулировать? – не обосрались?

– Чего-о-о-о?! – грозно переспросила Санта.

– А, «обосрались» – это как раз невежливо, – спохватился он. – Вежливые люди говорят: «не обдрыстались», правильно?

Поскольку рассердиться еще больше, чем она уже успела, было совершенно невозможно, Санта села на пол и расхохоталась. От смеха ей как-то сразу полегчало. Подумаешь – какой-то белобрысый мальчишка. Ну, появился невесть откуда, ну, исчез. Если даже он галлюцинация, ничего страшного, такое со всеми время от времени бывает. А не со всеми, так с многими. И ничего, живут потом дальше.

И даже рассказывают иногда по пьяному делу друзьям. И я потом буду рассказывать. Наверное. Может быть. Если смогу столько выпить.

– Первое правило Ал-Люри в действии! – восхищенно сказал мальчишка. – Работает, надо же, а. Не то чтобы я ему не верил, но…

– Чего? – переспросила Санта. – Что еще за «ай-люли»?

– Ал-Люри, – поправил ее гость. – Профессор Ал-Люри читает у нас правила техники безопасности. Он говорил: «Если вас застукали в момент перемещения или трансформации, постарайтесь насмешить свидетеля. Так его психике будет гораздо легче обрабатывать информацию о событии, относящемся к категории так называемых «невозможных». Повторю: не то чтобы я не верил профессору, но когда впервые поверяешь теорию практикой и убеждаешься, что она работает, это не может не удивлять.

– Елки, – сказала Санта.

Просто чтобы поддержать беседу.

– Извините, что доставил вам психологический дискомфорт, – сказал белобрысый. – Я исчез не для того чтобы вас напугать или подразнить, а только ради наглядной демонстрации своей неземной природы.

И улыбнулся – видимо тоже ради наглядной демонстрации неземной природы. Если и есть где-нибудь во Вселенной ангелы, готова спорить, они выглядят именно так.

– Я не грабитель, не хулиган и даже не галлюцинация, – добавил он. – А просто Ловец Книг. Ну, если совсем честно, то еще студент Лейнского Университета. Но уже заканчиваю последний курс по специальности «Непризнанные гении». Пишу диплом. Поэтому я здесь.

– Перебор, – вздохнула Санта. – Это, наверное, второе правило вашего профессора техники безопасности. «Если в ваше существование не верят, делайте комплименты, и сразу поверят, как миленькие». Так?

– Примерно, – удивленно согласился мальчишка. – Правда, правило не второе, а пятое. И формулируется немного иначе: «Сообщайте информацию настолько приятную собеседнику, что ради возможности считать ее достоверной он будет вынужден признать объективно существующим ее источник, то есть, вас». Но по сути вы все верно описали.

– Ну елки, – снова сказала Санта.

Вот так живешь-живешь, считаешь себя выдающимся мастером слова, а как дойдет до полевых испытаний, выясняется, что ничего кроме банального «елки» в твоем арсенале нет. А если и есть, то совсем уж непечатное. Как-то неловко при столь явно несовершеннолетней галлюцинации обсценной лексикой щеголять.

– Ужасно жаль, что так получилось, – сказал белобрысый. – Я не хотел вас беспокоить. Да и по правилам техники безопасности нельзя. Если мой руководитель узнает, что я ввалился к вам в дом в вашем присутствии, он мне голову оторвет. Потом правда приделает на место, потому что добряк и либерал. А вот если об этом узнают остальные преподаватели, плакала моя защита. И хорошо еще если только на год отложат, потому что могут и на три. И даже на десять. У нас в последнее время страшные строгости развели. Но у меня, понимаете, просто не было выхода!

– В каком смысле? – вяло спросила Санта.

Если бы кто-нибудь еще вчера сказал, что ей будет совершенно неинтересно слушать незнакомца, чудесным образом появляющегося в ее доме и с такой же легкостью исчезающего, ни за что бы не поверила. Но факт остается фактом: интересно ей не было.

«Наверное, именно так действует на меня шок, – думала она. – Не повезло! Другая бы на моем месте в истерике билась, звонила в полицию, родственникам и друзьям, молилась бы об избавлении от лукавого, биясь головой об пол, или просто выскочила бы из дома, как есть босая и без штанов, в одной мужской сорочке, заменяющей домашний халат, и помчалась бы по улице, оглашая ее паническими воплями. Знатно бы повеселилась! А я сижу на полу, как дура, слушаю вполуха эту белобрысую галлюцинацию, и даже не решаю сейчас мучительно, верить ей или нет. Потому что мне все равно».

Стыд и позор, на самом-то деле.

– Стыд и позор, я затянул до последнего, – признался гость. – Думал, успею, я способный, первый на курсе, всегда все в самый последний момент делал и все равно отлично сдавал. И тут вдруг – бабах! – просыпаюсь и понимаю, что завтра уже первая консультация с руководителем, надо хоть что-то показать, а у меня даже материалов нет. Их вообще нигде нет, только в вашем компьютере. А вы сегодня как назло весь день дома. Что мне было делать? Думал, я тихо, быстренько скопирую, пока вы на кухне, и бегом обратно. А вы все-таки услышали. Мне очень стыдно. Но я ужасно рад, что могу с вами поговорить. Я давно мечтал.

– О чем вы мечтали? – удивилась Санта. – Поговорить со мной?

– Ну да. Я читал ваш рассказ. Правда, пока всего один – про мальчика, который ходил по ночам в порт. Но это было так круто, что я твердо решил: моим дипломом будет ваша книга. Тем более, это же действительно моя специальность, не придерешься. «Непризнанные гении». И как раз вашу книжку никто не хочет издавать, все сходится!

– Не хотят, – подтвердила Санта. И, не удержавшись, процитировала избранные фрагменты из переписки с издателями: – «Читателю не нужны короткие тексты», «читателю не нужна такая сложная проза», «нашим читателям не интересны русскоязычные авторы, проживающие за рубежом». Советуют стать популярным блогером – тогда, дескать, есть шанс. Блогером, едрить их наперекосяк!

– «Едрить наперекосяк» – это очень красиво сказано, – мечтательно протянул белобрысый. Торопливо достал из кармана блокнот и записал туда приглянувшуюся фразу.

Видимо, и правда отличник. Первый на курсе, не кот чихнул.

– У вас действительно безобразно относятся к талантливым писателям, – сказал он, спрятав блокнот в карман. – Чем лучше ты пишешь, тем меньше шансов, что это хоть кому-то нужно. Я довольно давно изучаю вашу ситуацию, с четвертого курса, когда окончательно определился с сектором предстоящей работы, а все равно до сих пор в шоке. Невозможно к такому привыкнуть! Ну и сразу стало ясно, чем следует заниматься. На что не жалко положить жизнь.

– Это на что же вам не жалко положить жизнь? – опешила Санта.

– На восстановление справедливости, – объявил белобрысый мальчишка.

И вид при этом имел такой серьезный, даже суровый, что Санта невольно встревожилась за судьбу отказавших ей издателей. Мало ли что этой галлюцинации в голову взбредет.

– Это как? – наконец спросила она.

– Я не могу изменить вашу реальность, – печально признался гость. – Но, по крайней мере, могу сделать, чтобы ваши непризнанные гении стали признанными у нас.

– У вас?

– Надо все-таки попробовать объяснить ситуацию, – вздохнул он. – Вы и сами, наверное, уже поняли, что я не совсем настоящий человек.

«Не совсем настоящий»! Как метко.

– На самом деле я вполне настоящий, – сказал студент. – Там, у себя дома. В той реальности, естественной частью которой являюсь. А здесь, у вас, и в других подобных местах я могу временно овеществляться. Меня этому учили. Это основа моей профессии. Я – Ловец Книг.

– А они что, от вас убегают? – спросила Санта. Идиотская шутка. Но иногда просто невозможно удержаться.

– Книги, конечно, не убегают, – терпеливо объяснил он. – Просто у нас их никто не пишет. Художественную литературу, я имею в виду. Научной-то как раз полно, с этим никаких проблем. А вот сочинять истории мы не способны. Все дело в нашем языке. Природа его такова, что невозможно говорить и, тем более, писать о том, чего не было. Потому что слово у нас равновелико делу, и всякая произнесенная ложь пытается стать правдой, круша и сминая реальность, это очень опасно для всех, а для автора – практически самоубийственно.

– Это получается, и соврать нельзя? Даже если очень надо?

– Промолчать всегда можно, – улыбнулся белобрысый. – Порой это очень спасает. Но мы говорили о книгах. Так вот, своей художественной литературы у нас нет. При этом наши ученые еще в незапамятные времена доказали, что чтение вымышленных историй могло бы принести огромную пользу, обогащая нас опытом, пережить который иначе нет никакой возможности.

– Это правда, – кивнула Санта.

Она сама всегда думала, что книги нужны в первую очередь для этого. Опыт – драгоценность, равной которой нет. Чем больше его, тем лучше. Зачем – потом разберемся. Лишь бы был.

– Попытки создать собственную художественную литературу привели к череде крупномасштабных катастроф, – печально сказал ее гость. – Однако восемьсот лет назад, благодаря эксперименту профессора Перемещений Тио Орли Ая, выяснилось, что вымысел, сочиненный в иной реальности, может быть без каких-либо последствий озвучен и даже воспроизведен в письменном виде у нас. Видимо, с точки зрения нашего языка, это не ложь, а просто цитирование. И ничего ужасного не происходит. Так родилась наша профессия – Ловцы Книг. Люди, способные временно становиться частью иной реальности и возвращаться оттуда с добычей.

– То есть с книгами?

– Совершенно верно, – кивнул он. И с простодушной гордостью добавил: – Все остальное у нас и так есть.

– Ничего себе профессия, – одобрила Санта. – Даже завидно. Я бы сама с радостью чем-то таким занималась.

– Самая лучшая в мире! – с энтузиазмом подтвердил ее гость. – У нас все с детства мечтают стать Ловцами Книг. Но мало кому удается. Потому что, во-первых, способность проникновения в иные реальности довольно редко встречается. Нас даже меньше, чем хороших музыкантов, представляете? Но одной способности мало. Потому что, во-первых, приходится учить ваши языки. А такой ужас мало кто выдерживает.

– Да прям, тоже мне ужас ужасный – языки учить.

– Для нас – да. Потому что ваши языки принципиально другие. Иной природы, понимаете? Они допускают вымысел, и одного этого достаточно, чтобы чокнуться. Я, честно говоря, в конце первого года обучения чуть не бросил все к черту. Но как-то перетерпел, и потом дело пошло.

– Вот оно как, – растерянно откликнулась Санта.

– Но ни способность перемещаться между реальностями, ни даже знание языков не помогут, если у тебя нет вкуса и чутья, – завершил мальчишка. – Без вкуса и чутья никогда не станешь экспертом. А если не быть экспертом, в нашей профессии делать особо нечего. Ну, будешь годами таскать что попало наугад, много не заработаешь, потому что платят только за добычу, принятую к изданию, в конце концов, сам себе надоешь и уйдешь в переводчики. Тоже неплохая профессия, но совсем не то.

– Ясно. Так ты… Вы – эксперт?

– Очень на это надеюсь, – улыбнулся он. – По крайней мере, я действительно первый на курсе. А значит, чего-то да стою. В смысле вкус и чутье у меня точно есть. И самое главное, у меня есть идея. Такая, знаете, Идея с большой буквы. В нашем деле без этого нельзя. Ну, то есть, на самом деле, можно, но недолго. Когда нет идеи, от всего быстро устаешь.

– Что за идея-то?

– Непризнанные гении, конечно! – торжествующе воскликнул он. – Вообще-то, специальность не очень популярная. У нас, понимаете, до сих пор считается, что надо переиздавать книги, проверенные временем. Мои старшие коллеги тащат их из ваших магазинов и библиотек. А я считаю, что так мы упускаем самое интересное. И мой профессор со мной полностью согласен. Ну, то есть, если совсем честно, это я с ним согласен, он все-таки первым понял, как обстоят дела. Но я и сам уже проделал большую работу. Например, научился искать ваших непризнанных гениев через интернет. Хорошо, что у вас изобрели такое хранилище информации. Как будто специально для нас постарались! Очень удобно стало искать интересные книги. А со временем начинаешь понимать некоторые принципы, облегчающие поиск… В общем, неважно. Важно, что именно таким способом я нашел в интернете ваш рассказ. Потом нашел ваш личный дневник, из которого узнал, что рассказов довольно много, на целую книгу набралось. И о том, что ее не хотят публиковать, тоже узнал. И очень обрадовался… Ой, извините, я только сейчас понял, как это обидно звучит! Но я хотел сказать, что обрадовался, потому что это же готовый диплом. Первое издание книги ваших рассказов у нас, а не у вас. Именно то, что надо! Восстановление справедливости – раз, использование новейших технологий вашей реальности – два, утешение и поощрение автора – три…

– Это в каком смысле? – опешила Санта. – Как вы собираетесь меня утешать и поощрять?

Белобрысый студент замялся. Наконец смущенно сказал:

– Понимаете, я подумал: может быть, для вас это важно? Ну, знать, что где-то, пусть даже в другой реальности есть человек, который без ума от вашего рассказа. И в лепешку готов разбиться, чтобы издать вашу книгу. И профессор, мой научный руководитель, который тоже прочитал ваш рассказ и разрешил мне поступать на свое усмотрение, и уже написал распоряжение в главную типографию, хотя до сих пор там никогда не печатали студенческие работы, даже дипломные, это невероятная удача, вы не представляете, насколько! И скоро куча народу будет читать ваши рассказы. Вам даже в наше существование поверить непросто, а мы все равно будем читать вашу книгу в переводе на наш, совершенно немыслимый и невообразимый для вас язык, и все равно все поймем, представляете?

– Не представляю, – честно сказала Санта. – Значит, это и есть положенное мне утешение и поощрение?

– Ну да, – простодушно подтвердил ее гость. – Окажись я на вашем месте, я хотел бы узнать, что все было не зря. Что меня слышат. А кто и где – это уже дело десятое. Я так устроен. А вы нет?

– Даже не знаю, – растерянно сказала Санта.

И только тогда поняла, что разговаривает со своим пустым стулом. Таковы будни непризнанного гения, можете начинать трепетать.

– Нет, я больше не пью и не плачу, – говорила Санта в телефонную трубку минуту спустя. – Прости, что сразу не перезвонила. У меня тут были непростые переговоры с будущим издателем. Смешная история. Когда получу сигнальный экземпляр, расскажу.

Улица Малуну

(Malūnų g.)

И я из тех, кто выбирает сети[18]

– Девочка, – говорит Илона, – конечно, ты девочка, как же я, старая дура, сразу не поняла, у тебя же на лице все написано, на морде твоей хитрющей, ты ж моя красота.

«Красота» – маленькая белая кошка месяцев пяти от роду. Мордочка кошки выглядит так, словно живописец, рисовавший хмурый осенний пейзаж, завершив работу, тщательно вытер об нее все свои кисти – под левым глазом рыжее пятно, над правым серебристо-лиловое, на носу кривой черный зигзаг, на лбу серые полоски, как челка, одно ухо темно-коричневое, второе белое, как и все остальное пространство кошки, не слишком пока обширное.

«Красота» сидит на коленях Илоны, тычется пестрой своей башкой в мягкий теплый живот и мурлычет без остановки.

«Хорошо, что я вчера заправила машину, – думает Илона. – Как чувствовала, что пригодится. Теперь можно будет сразу отвезти ее к ветеринару. Без лишних задержек в пути. Выпьем кофе и поедем».

– Сливки, – говорит Илона официантке. – У вас же наверняка есть взбитые сливки для десертов. Принесите немножко в блюдечке. И кофе. Но кофе не в блюдечке, а в чашке, это уже для меня.

Официантка, маленькая рыжая девушка, тихонько хихикает, кивает, но сперва наклоняется, разглядывает кошку, спрашивает: «Ее можно погладить?» – и, получив разрешение, осторожно проводит пальцем по полосатому лбу.

– Такая чистенькая, – говорит она. – Как домашняя.

– Да она и есть домашняя, – вздыхает Илона. – Вернее пару дней назад еще была.

– Потерялась?

– Дети в том дворе говорят, соседи выкинули. Взяли котенка, потом передумали. Пристраивать не стали, выпустили во двор, обратно не берут.

– Господи. Как так?

– Не знаю, – говорит Илона. – Неважно. Уже все хорошо. Она со мной.

– Ой, – умиляется Тони, – это ваша?

– Уже моя.

Проверенная примета: если долго сидеть в уличном кафе на Малуну, мимо непременно пройдет какой-нибудь твой сосед. Ну или не просто пройдет мимо, а остановится поздороваться. Это почему-то очень приятно, гораздо лучше, чем случайно столкнуться во дворе.

Илона приветливо улыбается Тони. Он славный мальчик. Художник. Почти друг семьи. По крайней мере, прошлым летом, когда она решила съездить к подруге, а Витки, как назло, не было в городе, сосед с радостью согласился приглядывать за кошками. И израсходовал за пять дней двухнедельный запас корма, но пусть первым бросит в него камень, кто сам так не грешил.

Однако его картин Илона до сих пор так и не видела. Хотела напроситься посмотреть, да постеснялась; впрочем, еще успеется. Жизнь длинная. Даже когда тебе семьдесят три, длинная все равно.

Тони присаживается на корточки, чтобы лучше рассмотреть кошку. И глядит на нее такими влюбленными глазами, что Илона почти невольно прижимает кошку к животу, этот жест означает: «моя, не отдам!» Кошка чувствует это и начинает мурлыкать еще громче, Тони чувствует тоже и отстраняется. Смеется:

– Не бойтесь, не уведу! Хотя руки чешутся. Какая же она у вас славная!

– Не то слово, – кивает Илона.

Тони усаживается рядом, адресовав соседке вопросительный взгляд – можно ли? Не помешаю?

– Конечно сиди, – говорит Илона. – В хорошей компании веселей.

– А ваши новенькую примут? – спрашивает сосед.

– Примут, куда они денутся. Руся любопытная и ласковая, ей хоть черта с рогами приведи, через пять минут будут играть вместе. Пукас у нас известный трус, сутки небось под диваном будет отсиживаться, когда я Руську принесла, он в первый вечер даже ужинать не вышел, но потом ничего, привык. И сейчас привыкнет. А Лапе все равно, она у нас королева. Какая ей разница, на двоих или на троих сверху вниз надменно смотреть?

Рыженькая официантка приносит блюдце со взбитыми сливками и кофе – совсем слабенький латте для Илоны и эспрессо с лимоном для Тони, наверное, увидела его из окна и сразу сообразила, что нести, он сюда каждый день заходит и всегда заказывает одно и то же.

– Спасибо, – хором говорят Илона и Тони.

– Мяу! – говорит белая кошка с пестрой мордочкой.

– Такая маленькая и такая воспитанная! – умиляется официантка.

– А вам не… не очень трудно с ними будет? – спрашивает Тони. И, встретив удивленный взгляд соседки – о чем это ты? – смущенно поясняет: – Ну, все-таки четверо это больше, чем трое.

– Ненамного, – отмахивается Илона. – Считай, вообще никакой разницы. Вот двое – гораздо больше, чем один, это правда. Когда я Пукаса в дом взяла, за первые две недели чуть не рехнулась. Лапа у меня всегда была лентяйка и тихоня, а этот бесенок ни секунды не сидел спокойно, всюду лез, делать ничего не давал… Но это очень давно было. Лет двенадцать назад, если не ошибаюсь.

– Пукас уже такой… – Тони явно хотел сказать «старый», но в последний момент запнулся: – взрослый?

– Да, – кивает Илона. – Солидный джентльмен. И, помолчав, добавляет:

– Хоть бы их подольше было четверо, вот что я тебе скажу. Пукас-то ладно, он пока в расцвете сил и скачет, как котенок, а вот Лапка у меня совсем старенькая. Девятнадцать лет. Девятнадцать лет, Тони! Будь она человеком, я бы в дочки ей годилась!

– И она не пускала бы вас на танцы по вечерам, – смеется Тони.

Илона тоже смеется и гонит, гонит прочь черные мысли. Мало ли, что со стороны может показаться, будто она заранее подыскала замену Лапке, чтобы не так грустить, когда… Ай, ладно, уж мы-то знаем, что новая любовь не отменяет былую, а новая жизнь – утрату. Человеческое сердце гораздо больше, чем может показаться, в него помещается очень много народу, и ничего, не тесно, не надо никого никем заменять.

– Я в интернете читал про кошку, которая прожила тридцать восемь лет, – говорит Тони.

– Пуффи из Техаса, – кивает Илона. – Я тоже читала.

– Чокнулась ты, мать, совсем, – говорит Витас. Ничего, пусть говорит. Витка – старый дружище, верный боевой товарищ, ему можно.

– Если бы я чокнулась, в этом доме сейчас околачивалось бы сотни три уличных котов, – смеется Илона. – А у меня пока всего четверо. И все бывшие домашние. Таких на улице нельзя оставлять.

Маленькая белая кошка с пестрой мордочкой, уже получившая паспорт, в котором официально записано гордое имя Красота, с любопытством обнюхивает штанину Витаса. От штанины не пахнет ни другими котами, ни даже едой. А наоборот, чем-то противным и несъедобным. Но Витас ей нравится все равно. Маленькой белой кошке пока нравятся вообще все. У нее легкий характер.

– Сколько ей? – спрашивает Витас. – Месяца четыре?

– Ветеринар говорит, около пяти.

– Ну вот.

Витка отворачивается к окну. Судя по выражению лица, его так и подмывает сказать какую-нибудь гадость.

«Я даже догадываюсь, какую именно, – думает Илона. – Ничего пусть».

– Здоровые кошки у хороших хозяев обычно очень долго живут, – наконец говорит он.

– Вот и слава богу, – улыбается Илона. – Мне бы совсем не понравилось раз в пару лет кого-нибудь хоронить.

Витас молчит. Илона пихает его локтем в бок.

– Эй, я помню, что мне семьдесят три года! Не так это много, чтобы сбиться со счета. И не так много, чтобы ложиться и помирать. Мне нравится жить, Витка. Можно сказать, только во вкус начала входить.

– Это ты молодец, – он наконец улыбается в ответ. Но как-то вымученно. Как будто после слова «молодец» должно последовать какое-нибудь противное «но». И, в общем, ясно, какое.

– Я в курсе, что одного желания в таком деле недостаточно, – говорит Илона. – И прекрасно знаю, что даже совсем молодой человек может в один прекрасный день внезапно схватиться за сердце, и привет. С кем угодно может случиться все, что угодно. В этом смысле все примерно в одинаковом положении. Будь мне сейчас двадцать лет, я бы все равно не могла гарантировать этой кошке, что останусь с ней до конца ее дней. Так что ж теперь, никому зверей в дом не брать? И детей не рожать, чтобы не остались сиротами?

– Не перегибай палку, – сердито говорит Витас. – Пока тебе двадцать лет, строить планы с обязательной поправкой на возможную скорую смерть довольно нелепо. Но в наши с тобой годы думать о смерти – просто обычное здравомыслие.

– В наши с тобой годы здравомыслие – это думать о том, как ее обхитрить, – подмигивает ему Илона. – Давай-ка – знаешь что? Я сейчас нам с тобой кофе сварю. И только не вздумай ныть, что у тебя давление. Когда я слышу слово «давление», моя рука тянется…

– К пистолету?

– К джезве, Виточка, – смеется она. – Всего лишь к джезве. А ангину я с детства лечу мороженым. Клин клином, дорогой друг.

– Я вечно хвастаюсь, что железная, – говорит Илона, разливая кофе в чашки. – Дескать, где у меня сердце и прочие потроха, знаю только по картинкам. А слово «болит» – из художественной литературы. Так вот, это, скажем так, некоторое преувеличение.

Или преуменьшение, как посмотреть… Эй, не надо делать такое скорбное лицо! Я не собираюсь приглашать тебя на похороны. Тем более, что мои похороны отменились еще двенадцать лет назад. Я тогда только Пукаса взяла, поэтому помню.

– Ты о чем вообще? – спрашивает Витас.

– Повторяю: не надо так на меня смотреть. Я не чокнулась, не дождешься. Просто тогда меня стукнуло током, на этой самой кухне.

– Это как?

– Обыкновенно. Набрала в раковину воды, чтобы вымыть посуду, решила подогреть кипятильником – у нас тогда горячей воды еще не было, как раз на следующий год поставили котел…

– Только не говори, что сунула руку в воду, чтобы проверить, достаточно ли она нагрелась.

– Именно это я и сделала, дорогой друг.

– Господи, Лонка. И как?..

– Как я уцелела? Понятия не имею. Но помню, что когда меня тряхнуло, и реальность начала выключаться, знаешь, заворачиваться в такую приторно-сладкую темноту, подумала о своих кошках. Не о внуках, которые, слава богу, уже взрослые люди, живут в другой стране и распрекрасно там без меня обходятся. И не о недописанных статьях, хотя кое-что интересное у меня тогда было в работе. А только о кошках: как они без меня? Куда денутся, кто их возьмет? Поняла: никуда, никто, а значит, нельзя позволять вот этой темной тошной слабости меня одолеть, пошла вон, живем дальше. И, будешь смеяться, сразу очнулась, сидя на полу, сердце бьется, как будто километр пробежала, но ничего, целехонька. И Лапка с Пукасом тут как тут, бодают в бока – эй, ты чего? Мы с тобой!

– Счастливчики они у тебя.

– Вот именно, – с нажимом говорит Илона, – Счастливчики! Так и есть. Ко мне, такой хорошей, вовремя попали – это же как главный выигрыш в лотерее отхватить. И Руська счастливица, я ее буквально в последний момент перехватила, хозяева уезжали в Австралию и, как гуманные люди, решили перед отъездом ее усыпить…

– Ох, Лонка!

– Вот именно что ох. Зато ясно, что эта кошка счастливица. И за свое счастье будет держаться крепко. А я – за нее. То есть за всю компанию.

– Что ты хочешь сказать?

– Да ничего я не хочу говорить. Уже все сказала, – смеется Илона. – Просто это оказался очень хороший способ справляться с болячками. И вообще со всем на свете. Чуть что, говорю себе: «Так, это мне нельзя, у меня кошки, девать их некуда, значит помирать – не вариант». И, как видишь, не помираю. И чувствую себя ничуть не хуже, чем почти двадцать лет назад, когда Лапку взяла. Пожалуй, даже и получше.

– Ладно, – подумав, говорит Витас. – Пусть на этот раз я буду дурак, а ты права. Меня такой расклад устраивает.

* * *

– Стойте, не двигайтесь, – говорит Витас. – Пожалуйста. Елки зеленые, ну как же здорово, а!

Во дворе стоит стопка старых оконных стекол, штук шесть. С одного края стекла опираются на край мусорного контейнера, с другого – на ствол старого каштана. Между опорами – пустота. В пустоте – в смысле, в свободном пространстве между деревом и контейнером замер Илонин сосед. «Вроде бы даже мой коллега, – вспоминает Витас. – В смысле, художник. Лонка что-то такое говорила; ай, неважно».

Важно, что сосед так удивительно вовремя вышел во двор, да еще и в очень удачной одежде каких-то зыбких зелено-голубых водяных цветов, поэтому его силуэт через несколько слоев старого мутного стекла кажется размытым, ускользающим, нездешним. Такое, оказывается, магическое сочетание – старые оконные стекла, человек в потертых джинсах, жемчужный пасмурный свет.

Витас достает из сумки камеру – впервые за три, что ли, недели. Уже начал думать, что может и правда не стоит всюду таскать ее за собой. И вдруг.

Всегда, всегда обязательно случается какое-нибудь «вдруг». Главное – до него дожить.

– Ничего? – коротко спрашивает он, показывая Тони камеру.

– Делайте, что хотите, – откликается тот.

Молодец, коллега.

– А теперь, если можно, присядьте на корточки, – просит Витас. – Мне нужно ваше лицо… так… Ага. А теперь немножко левее… нет-нет-нет, не настолько, совсем чуть-чуть, тут так интересно слои сложились… Да, вот! Я быстро. Спасибо. Сейчас!

«Быстро» – это у нас примерно полчаса, в течение которого Тони приходится двигаться влево, вправо, нагибаться пониже – еще ниже, еще… слушайте, а не могли бы вы просто лечь? – прижимать к стеклу ладони, плющить об него нос, как в детстве, смешно, отходить подальше, возвращаться, поворачиваться в профиль, снова просто стоять.

– Ну, хватит пока, – неохотно говорит Витас. – Спасибо. Извините. Но сами видите, что тут творится с этими стеклами, невозможно было упустить. А у вас еще рубашка такого удачного цвета… Спасибо, в общем.

– Да не за что, – говорит Тони. – Мне самому было интересно. И я же вас немножко знаю. Ну, то есть, ваши работы. У меня книжка есть, которую к вашей последней выставке делали. Я и остальные хотел, но пока не нашел…

– Вот это замечательно! – радуется Витас. – Тогда я знаю, как вас отблагодарить.

– Да я не к тому, – смущается Тони.

– Неважно. Зато я – к тому. Вы – модель, вам положен гонорар. Денег не дам, я жадный. А книжками выдам с великим удовольствием. Не так уж много я знаю людей, которым они действительно нужны.

– Прибавьте к этому числу еще четырнадцать, – улыбается Тони.

– Что?

– Четырнадцать экземпляров я раздарил друзьям. Я вообще-то тоже жадный, но они не оставляли мне выхода. Практически силой отбирали, и их можно понять. Вы очень крутой фотограф. Честно. Я таких больше не знаю.

«Это, молодой человек потому, что ты не знаком с историей фотографии», – ворчливо думает Витас. Вслух такое говорить невежливо, он в курсе. Ну и вообще, будем честны, слова Лонкиного соседа очень приятны. А его искренность и смущение приятны вдвойне.

– Идемте, – говорит Витас. – У меня здесь рядом мастерская. Тоже на Малуну, в соседнем дворе.

В просторной мастерской Витаса почти пусто. Когда он еще занимался скульптурой, здесь было не повернуться. А теперь – необъятный простор и ничего священного, как покойный Гришка любил шутить[19]. Только шкафы с архивами вдоль стен и стол, а на столе компьютер, без которого фотографу нынче никуда.

– Вот книги, – говорит Витас, – в пачках, на полу. Не стесняйтесь, выбирайте. Они тут специально на подарки. А я на минутку. Хочу посмотреть, как получилось.

Он торопливо вынимает карту памяти из камеры, сует ее в компьютер. И пропадает. В смысле, надолго умолкает, совершенно забыв о госте, которого сам же и привел.

– Надо же. Я, пока снимал думал, это история о пространстве, – наконец говорит Витас. – А она оказалась про время. Все эти слои стекла, как дни, недели и годы, отдаляющие нас от… От нас. Мне не вас следовало так снимать, а самого себя. На моем лице больше оставленных временем следов, фактура на фактуру, должно получиться интересно. Особенно если снимать на протяжении хотя бы десяти… а лучше – двадцати лет. Каждый год добавляя к стопке еще одно стекло. Например. Год за годом, слой за слоем… Слушайте. По-моему, это тема. Надо делать.

– Только стекла в нашем дворе вряд ли так долго простоят, – печально говорит Тони. – Боюсь, их на этой же неделе вывезут.

«Ну, по крайней мере, он не сомневается, что я сам простою так долго», – весело думает Витас. А вслух говорит:

– Стекла – не проблема. В вашем дворе – это, считайте, был черновик. Чтобы попробовать: увидеть возможности и знать, от чего плясать дальше. А стекла я как-нибудь раздобуду. И складывать их, сами видите, есть где.

Проводив Тони, Витас стоит во дворе, смотрит ему вслед, думает, кому позвонить насчет старых стекол. Адам наверняка что-нибудь путное подскажет, с него и начнем.

Улица Савичяус

(Savičiaus g.)

Хаос и Маргарита

Черный пудель возник перед Тари в ответ на ее молитву.

Молитв у Тари было две, на все случаи жизни.

Первую: «Господи, пусть все будет хорошо!» – она всегда бормотала перед сном и сразу после пробуждения. Переход из сна в бодрствование и обратно казался ей не то чтобы по-настоящему опасным, но все-таки непростым моментом. Никогда заранее не знаешь, куда тебя на этот раз забросит, и как там будут обстоять твои дела, поэтому помолиться не помешает. Решать же, что такое «хорошо», а что – нет, Господь должен был самостоятельно. Тари ему доверяла, хотя не очень-то в него верила. А может быть, не «хотя», а именно поэтому. Ясно же, что вымышленные существа гораздо умнее реальных. Иначе какой в них смысл.

Вторую молитву: «Господи, скажи, что мне делать?» – Тари старалась использовать только когда окончательно заходила в тупик, то есть, далеко не каждый день. Думала: глупо получится, если в самом конце выяснится, что Бог все-таки есть, и при этом видеть меня уже не может, так я Его, бедного, заколебала.

Трудно быть рассудительным агностиком с буйным воображением. Но себя не выбирают.

Так вот, черный пудель появился сразу после молитвы номер два, насчет которой у Тари существовала твердая договоренность с собственным скептическим умом: то, что привлечет внимание сразу после ее вознесения, и следует считать правильным ответом. Фраза, сказанная кем-нибудь вслух, песенка из окна проезжающего мимо автомобиля, раскат далекого грома, граффити на стене, вывернувший из-за угла свадебный кортеж, аромат котлет из кухни соседнего ресторана, детский плач, упавшая с полки книга, перебежавший дорогу кот, телефонный звонок, попавшая в глаз соринка, обрывок старого плаката на рекламной тумбе – словом, все что угодно.

В обмен на согласие считать такого рода информацию ответом на вопрос ум получил право интерпретировать ее целиком на свое усмотрение. Как ни удивительно, эта договоренность обычно давала неплохие результаты. Найти мало-мальски вразумительный ответ удавалось далеко не всегда, зато развлечение было гарантировано. Уже хлеб.

Вот и сейчас, еще не дошептав про себя слово «делать», Тари почувствовала деликатное прикосновение к колену, опустила глаза, увидела большую черную кудлатую собаку, опознала в ней нестриженного королевского пуделя – не то чтобы она разбиралась в породах, просто у соседки по коммунальной квартире когда-то был точно такой же пес – и рассмеялась.

– Господи, – сказала она вслух, благо город был совершенно пуст по случаю холодного ноябрьского понедельника, – неужели Ты хочешь сказать, что я должна выгодно продать свою бессмертную душу? Впрочем, вскоре Тари стало не до смеха. Потому что пудель явно не собирался превращаться в элегантного антропоморфного беса. Что, в общем, еще полбеды. Гораздо хуже, что его гипотетические владельцы так и не объявились, хотя времени догнать и призвать к порядку собаку у них было предостаточно.

При этом пес вел себя так, словно встретил наконец хозяйку своей мечты и теперь твердо намеревался грызть ее домашние шлепанцы долго и счастливо, пока к ним не придет Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. И не унесет, рыдая от жалости, то немногое, что останется от многострадальной обуви.

Приглядевшись, Тари увидела, что ошейник у пуделя имеется, хороший, добротный, из толстой кожи. А вот поводка к нему не прилагалось. Не то оборвал, не то просто отстегнули. В самом центре города, где полно автомобилей и бесчисленных соблазнительных подворотен, куда так просто забежать, если хочешь потеряться, отличная идея, хозяева – молодцы.

– Так ты, получается, сбежал? – укоризненно спросила она. – Взял и сбежал, специально для того чтобы у меня стало одной проблемой больше? Ты ж моя умница.

Черный пудель восхищенно вывалил розовый язык и завилял хвостом. Говорить человеческим голосом он явно не собирался, и это было досадно. Хоть адрес сказал бы. А то совершенно непонятно, что с ним, таким красивым, делать.

«Этого следовало ожидать, – сердито подумала Тари. – День с самого начала не задался».

Ну как – не задался. Просто нынче утром Тари проснулась в слезах, никогда раньше такого не было. И никак не могла вспомнить, что именно ей приснилось, хотя обычно запоминала сны не хуже событий, случившихся наяву; всякий раз заново удивлялась, выясняя, что другие их часто не помнят – как можно взять и забыть несколько совсем недавних эпизодов своей жизни? Немыслимая рассеянность.

Поэтому неспособность вспомнить сон, который довел до слез, выбила Тари из колеи.

Впрочем, зачем себя обманывать. Колея приказала долго жить гораздо раньше. И черт бы с ней, невелика драгоценность. Но жизнь вне этой постылой и, теоретически, разрушительной колеи почему-то не превратилась в увлекательное приключение.

Смутное недовольство грызло Тари уже не первый день, но уловить и сформулировать его удалось только сегодня. Подобные неприятные озарения почему-то всегда приходят внезапно и как-то очень уж некстати. Например, когда просыпаешься в слезах и совершенно не помнишь, что случилось во сне. А потом обнаруживаешь, что в доме закончилось молоко, и кофе без него с непривычки кажется таким горьким, что поневоле добавляешь сахар. И попробовав, снова начинаешь плакать, горше, чем в постели, потому что кофе с сахаром пила когда-то очень давно, в студенческой юности, вместо завтрака и обеда. А на ужин в ту пору обычно были чай с бубликом, книга, иногда любовь и всегда надежда, что вот прямо завтра, самое позжее, через неделю начнется настоящая жизнь, наполненная удивительным смыслом и делами, которые пока и вообразить-то невозможно, только предчувствовать.

И вот двадцать лет спустя снова пробуешь этот гадский кофе с сахаром. А сделав первый же глоток, вдруг становишься той девочкой с вечно расширенными от восторга зрачками. И говоришь ей, то есть, себе, скрипучим голосом разочарованной взрослой тетки: «Так и не сбылось». И сколько ни тверди потом с фальшивым оптимизмом: «Эй, мать, не драматизируй на ровном месте», – не помогает.

А потом выходишь из дома, и сразу начинается черт знает что. Пьяная баба с красным, перекошенным от злости лицом заступает дорогу, выкрикивая что-то, судя по тону, оскорбительное на все еще непонятном – за две недели ничего, кроме «спасибо-здрасьте-до свидания» не выучишь – языке. Из-за угла выворачивает бородатый мужик в розовом, явно женском, с чужого плеча пальто, с топором под мышкой, заговорщически подмигивает, неторопливо удаляется прочь – и думай, что хочешь. В окне первого этажа, где прежде стояли горшки с орхидеями, вместо цветов появляется темное, недоброе старушечье лицо, тонкие губы беззвучно шевелятся за стеклом, брови сурово хмурятся – ох, чур меня! В ближайшем супермаркете, куда привыкла заходить за молоком и хлебом, не то умирает, не то уже умер старик, похожий на Дон Кихота; во всяком случае, он неподвижно лежит на полу, вокруг суетятся врачи. Проезжающий мимо автомобиль с ног до головы окатывает грязной водой, из открытого канализационного люка появляется смуглый, кудрявый, похожий на сказочного черта сантехник, малолетние школьники с ангельскими личиками и новенькими, нарядными, хоть сейчас в рекламный буклет, ранцами тычут друг другу под нос средний палец, восторженно выкрикивают: «fuck, fuck, fuck!» – и хохочут так, что едва держатся на ногах. И, словно этого мало, на месте крошечной парфюмерной лавки на улице Стиклю, которую приметила вчера вечером и специально запомнила, чтобы зайти, когда будет открыто, сегодня обнаруживается пустое помещение с заколоченной дверью и темными окнами, за мутным от пыли стеклом томится пожелтевшая картонка с надписью «For Rent». Получается, все-таки что-то перепутала, глупая дырявая голова, где теперь этих парфюмеров искать? Нет ответа.

Каждый эпизод в отдельности – ничего выдающегося, но все вместе они складываются в явственный призыв: «Убирайся отсюда подобру-поздорову. Мы тебе не рады».

Растерялась. Дорогой город, как же так? Еще вчера мне казалось, я тебе тоже нравлюсь.

Не успела подумать, как из ближайшей подворотни выскочил лопоухий подросток, сунул в руки желтую хризантему, выкрикнул истошным фальцетом: «Ай лов ю!» – заржал, как молодой конь и умчался прежде, чем успела отдать ему цветок.

Растерялась окончательно. Как все это понимать? Что теперь должен думать и чувствовать человек, который вот уже две недели с утра до ночи задает себе только один вопрос: уезжать, или остаться? Остаться тут или все-таки уезжать? И если уезжать, то что делать с тети Элиной квартирой? Искать жильцов, или сразу продавать? А если оставаться, то как быть со всем остальным?

Можно, конечно, еще какое-то время потянуть с ответом. Отдохнуть, погулять по городу, купить очередную кофточку, поплакать во сне. И даже наяву. Не вопрос.

– Ты дурак, собака, – сердито сказала Тари. – Зачем удрал от своих хозяев? Теперь мне придется не бросать тебя в беде, да? Вести домой, кормить, выгуливать дважды в день, клеить объявления на всех окрестных столбах и заваливать твоими фотографиями местные интернет-форумы. Отлично проведем время.

Черный пудель ответил ей очередной белозубой улыбкой. Ну хоть не расхохотался в лицо, и на том спасибо.

– Это, надо понимать, милосердный Господь решил привести меня в чувство старым добрым методом «купи козу», – вздохнула Тари. – Он прав, я уже начинаю думать, что еще пять минут назад никаких проблем у меня не было. И знаешь что я тебе скажу, уважаемый пес? Ты моей проблемой не станешь. И не надейся.

У черного пуделя было на сей счет иное мнение. По крайней мере, когда Тари поднялась со скамейки и зашагала в сторону дома, он пошел за ней, как привязанный. Нет чтобы за хозяевами так ходить. Балбес.

Конечно, она захлопнула дверь подъезда перед его носом. Сказала: «Иди домой. Домой!» Конечно, сразу прилипла к окну: ушел? Не ушел. Вот же зараза. И конечно, даже четверти часа не продержалась, пошла вниз, впустила собаку. Сказала:

– Но учти, я вот прямо сейчас сяду писать объявления. А потом мы с тобой пойдем их клеить. И если твои хозяева не объявятся хотя бы через неделю, я…

Пригрозить «сдам тебя в приют» язык не повернулся. Поэтому буркнула: «…что-нибудь придумаю», – и сердито отвернулась, чтобы не видеть восторженных собачьих глаз.

Тари не очень-то верила, что от ее объявлений, наскоро написанных по-русски и по-английски на линованных страницах дешевого блокнота и налепленных по всему Старому городу ненадежным клеевым карандашом, будет хоть какой-то толк. Дала себе слово завтра же разобраться с интернетом, но хозяин черного пуделя объявился прежде, чем она успела зарегистрироваться на первом из найденных городских форумов о пропавших животных. Позвонил по телефону, сказал по-русски, без малейшего намека на акцент: «Похоже, вы нашли мою собаку. Когда и куда я могу за ней прийти?»

Ничего себе поворот! В глубине души Тари была уверена, что пес – это внятный и однозначный ответ на ее вопрошающую молитву: «Придется тебе тут остаться». Потому что волочь здоровенную собаку в съемную московскую клетушку – дурость, граничащая с безумием. А сдать в приют духу не хватит, на этот счет у Тари не было никаких иллюзий.

То есть счастье, конечно, что пес вернется домой – с одной стороны. А с другой, как тебя теперь понимать, дорогой Бог? Сам, что ли, никак не можешь определиться, монетку подкидываешь, или просто считаешь проплывающие мимо Тебя облака: чет – оставляем Тари здесь, нечет – пусть уезжает домой. Или наоборот? И как считать вон то рваное облако – за одно, или все-таки за два? Ой, а сколько их только что было?

То-то и оно что ой.

Но телефону она, конечно, все это говорить не стала. Назвала адрес и пошла заваривать чай. И кофе, поразмыслив, тоже поставила на плиту. Пусть у гостя будет выбор.

До сих пор пес совершенно не печалился по хозяину, по крайней мере, никак не проявлял свои чувства. Ходил за Тари по пятам, на улице не отлучался от нее ни на шаг, даром что без поводка, преданно вилял хвостом, ел из рук, а спать улегся рядом с ее диваном. Но после телефонного разговора выскочил на балкон, просунул лохматую башку между прутьев и принялся ждать, всем своим видом демонстрируя преданность. На Тари он больше не обращал внимания, а когда она позвала его в дом, адресовал ей изумленный взгляд: «Да кто ты вообще такая и откуда тут взялась?» Несколько минут спустя пес рванул к дверям, и Тари поняла, что ее избавитель уже в подъезде.

Пошла открывать.

После телефонного разговора ожидала, что обладатель негромкого приятного баритона окажется субтильным интеллигентным дядечкой средних лет, или даже старше, скорее всего, в дорогом когда-то, худо-бедно дожившем до условно счастливой старости пальто и с аккуратно подстриженной бородкой, хотя тут, конечно, могут быть варианты. Поэтому увидев на пороге верзилу с лицом хищной птицы, в потертом кожаном плаще, тяжелых ботинках и совершенно не подходящей к этому наряду серой шляпе, опешила и даже спросила: «Вы к кому?» Дурацкий вопрос. Чужих людей собаки так не встречают, даже самые дружелюбные.

Тут же исправилась:

– А, ну да. Ясно. Вот и хорошо.

– Здорово, что вы нашли Кота!

Незнакомец улыбнулся так ослепительно, что Тари, околдованная его улыбкой, не сразу осознала несоответствие. Посторонилась, пропуская его в дом, заперла за ним дверь и только потом спохватилась:

– Вашу собаку зовут Кот?!

– Так получилось, – он улыбнулся еще шире, демонстрируя совершенно возмутительные ямочки на щеках, приличествующие разве что юной школьнице, но уж никак не такому здоровенному дядьке. – Могу поклясться, имя ему выбирал не я.

Тари махнула рукой и расхохоталась. Незнакомец доброжелательно взирал на нее с высоты своего роста. Черный пудель по имени Кот с энтузиазмом подпрыгивал, размахивая хвостом.

– У меня есть чай по имени Кофе, – сквозь смех сказала Тари. – И кофе по имени Чай. Что будете пить?

– То и другое, можно без хлеба.

Тоже мне Винни-Пух.

– Боюсь даже спрашивать, как зовут вас, – вздохнула Тари, расставляя чашки.

– Если боитесь, не спрашивайте, – великодушно разрешил гость. – Не настолько важная штука чужое имя, чтобы лишний раз впускать в свою жизнь страх.

Тари так и не поняла, шутит он или нет. И поэтому не нашлась, что ответить. Спросила:

– А вы действительно будете и чай, и кофе? Мне не жалко, просто обычно люди выбирают что-то одно.

– Потому что дураки. Зачем выбирать, когда можно согласиться на все?

И то верно.

Усевшись за стол, он наконец перестал улыбаться и начал оглядываться. Не украдкой, как это обычно делают вежливые взрослые люди, попав в чужой дом, а откровенно вертя головой по сторонам, как ребенок, которого привели в гости. Это, впрочем, совершенно не мешало ему одной рукой помешивать чай, а другой добавлять в кофе сливки. Черный пудель улегся на хозяйскую ногу и умиротворенно затих.

Тари налила себе остатки кофе и опустилась на табурет, мучительно размышляя: «О чем с ним говорить?» Всегда страдала от пауз в беседе с незнакомцами, почему-то собственное молчание казалось ей признаком не то глупости, не то просто дурного воспитания, зато чужое – исполненным особой тайной значительности, неловко его нарушать. И в то же время, необходимо, вернее, положено. И как быть?!

Поэтому новые знакомства всегда становились для нее мучительным делом.

– У вас очень красиво, – наконец сказал гость.

– Спасибо, – смущенно откликнулась Тари.

По правде сказать, она совершенно не понимала, что такого красивого можно увидеть в тети Элиной кухне, которую она наскоро переделала под себя – насколько это возможно без серьезных затрат. Выкинула жуткий продавленный диван и его задушевную подругу люстру, заменила древние стулья парой строгих черных табуретов, недрогнувшей рукой выкрасила в яркие цвета дверцы кухонных шкафов, добившись вполне внятного сходства с абстракциями Мондриана – технически это проще всего, а смотреть приятно и даже лестно. Варишь суп и одновременно ощущаешь себя без пяти минут европейским интеллектуалом – это, конечно, пока не доберешься до тети Элиной гостиной, которую так просто не одолеть. Поэтому в гостиную Тари практически не заходила, довольствовалась преображенной кухней и чистенькой аскетичной спальней, обстановка которой не заставляла ее сутулиться от стыда перед невидимыми экспертами – уже немало.

А в коридоре можно просто никогда не включать свет.

Гость тем временем принялся рассматривать Тари – все с тем же нескрываемым оценивающим интересом, но не обычным мужским, а каким-то отстраненным, словно считал ее дополнительной деталью интерьера, и прикидывал, в каком углу она теперь должна стоять. И должна ли вообще хоть в каком-то.

Под его взглядом Тари почувствовала себя совсем неуютно. Как будто этот самозваный Винни-Пух в шляпе, за собственным псом углядеть не способный, и правда может решить, что хозяйка совершенно не украшает собственную кухню, и вежливо попросить невидимого ассистента вынести ее вон. Заерзала на своем табурете, опустила глаза, отвернулась. Сказала – просто потому, что молчание стало совсем уж невыносимым:

– Похоже, я все-таки угадала.

– Что именно? – заранее обрадовался гость.

– Что черный пудель – это бес, как и сказано в первоисточнике. Только Фауст в данном случае – не я, а вы. Что в общем логично. Он ищет для вас Маргарит, согласно подписанному контракту. Находит, показывает, вы осматриваете находку, говорите ему:

«Нет, опять не то». И поиски продолжаются. Интересно, какая я по счету?

– А вас зовут Маргарита?

Тари молча кивнула, с трудом удерживаясь от искушения поведать, что с детства терпеть не могла это имя и все возможные производные от него, включая «Риту» – особенно «Риту»! – но годам к пятнадцати сообразила поменять слоги местами, и в таком виде имя неожиданно село как влитое, никто из новых знакомых не сомневался, что ее именно так и зовут, даже дети в изостудии обращались к ней: «Тари Викторовна», и их родители тоже… нет, стоп, дорогая, стоп! Такие подробности о себе всегда приятно рассказывать, но скучно слушать, поэтому будь милосердна к бедняге, даже не начинай.

– А вас, надеюсь, зовут Иоганн? – спросила она. – Чтобы все по-честному.

– Прототип, насколько я помню, был не просто Иоганн, а Иоганн Георг, – совершенно серьезно возразил гость. – А если верить аббату Тримерию, так и вовсе магистр Георгий Сабелликус. Поэтому возможны варианты; впрочем откликаться на «Иоганна Георга» я бы не отказался, очень уж величественно звучит, хоть на трон с таким именем претендуй. Но важно в данном случае не это. А то, что вы почти угадали. То есть, я, конечно, не коллекционирую Маргарит, но что касается Кота, с ним и правда все довольно непросто.

Чуть было не спросила: «Какого кота? Откуда вдруг взялся кот?» – но вовремя вспомнила, что так зовут собаку.

Кивнула.

– Непросто, ну да. Могу представить. С таким-то имечком.

– Имя – это как раз ладно бы. Штука в том, что время от времени Кот убегает. Не слишком часто, примерно пару раз в год. Потом его кто-нибудь подбирает, развешивает объявления, я прекращаю пить успокоительное и иду его забирать. И хотите верьте, хотите нет, но все, с кем я вынужденно познакомился по его милости, оказывались важными людьми в моей жизни. Некоторые становились мне друзьями, некоторые – коллегами. А однажды Кота нашла хозяйка квартиры моей мечты, на окна которой я не раз заглядывался, гуляя по улице, и сдала мне ее, не раздумывая, как раз искала нового квартиранта. И вот теперь смотрю я на вас, дорогая госпожа Маргарита, и заранее гадаю: что будет? Какой сюрприз меня ждет? Для чего вы мне пригодитесь?

Тари озадаченно покачала головой.

– Понятия не имею. Квартиру, кстати, тоже могла бы сдать. Но вам, как я понимаю, уже не надо.

– Квартиру? Вот эту? – удивился самозваный Иоганн-Георг. – Слушайте, а не жалко ее сдавать? Такой отличный район, Савичяус одна из моих любимых улиц в Старом Городе… Простите, увлекся. Вечно лезу не в свое дело.

– Да ладно, лезьте на здоровье. Улица мне и самой нравится. И город тоже. Я здесь всего две недели, как раз из-за квартиры. Она совершенно внезапно на меня свалилась. Тетя умерла и назначила меня своей наследницей, что, честно говоря, довольно неожиданно. В последний раз мы виделись, когда мне было лет пять; я сама этого не помню, знаю только с маминых слов. А потом они с мамой поссорилась, понятия не имею, из-за чего, но крепко. С тех пор общение прекратилось. Я тетю Элю даже на мамины похороны не смогла позвать – просто не знала ее адреса. И вдруг такой сюрприз. Я пока, честно говоря, совершенно не понимаю, что мне с этим сюрпризом делать. С одной стороны, такая удача привалила, а с другой, как ею воспользоваться? Найти квартирантов и возвращаться в Москву, жить там, да радоваться дополнительному доходу? Или продать и купить жилье, плохонькое, но свое? Самый разумный вариант. Проблема в том, что уезжать отсюда мне уже совсем не хочется.

– Ну так и не уезжайте. Зачем?

– Работа, – пожала плечами Тари. – Все упирается в работу. Здесь я ее вряд ли найду. Во-первых, язык; в моей профессии он не то чтобы самое главное, но все равно нужен. Во-вторых, разрешение на работу мне тоже вряд ли вот так просто кто-то выдаст. Да и с видом на жительство не все так гладко, как хотелось бы. Владение недвижимостью дает мне право находиться тут всего три месяца каждые полгода, я уже узнавала. Ну и в-третьих, вряд ли моя профессия здесь так уж востребована. Своих, подозреваю, некуда девать…

– А кого именно некуда девать? – заинтересовался он.

– Дизайнеров, – неохотно сказала Тари. И еще более неохотно добавила: – Интерьеров. Без громкого имени и с более чем скромным портфолио. Никогда не умела делать карьеру и уже вряд ли научусь.

Сама не знала, зачем говорит все это совершенно незнакомому человеку. Наверное, соскучилась по собеседникам. Да что там, просто очумела уже от одиночества и молчания за эти две недели. А человек, который пришел забрать свою собаку, ненастоящий доктор Фауст, условный Иоганн-Георг – это же практически попутчик в поезде. Встретились, поговорили, и прощай навсегда. Кому и пожаловаться на жизнь, если не ему.

– Кот опять не подвел! – воскликнул попутчик, для пущей убедительности воздев к потолку длинный указательный перст. И расхохотался, да так громко, что задремавший было черный пудель проснулся и одобрительно вывалил из пасти розовый язык, что у собак и временно принявших их облик бесов, вероятно, символизирует смех.

– Слушайте, а витрины вы когда-нибудь оформляли? – отсмеявшись, спросил он.

– Неоднократно. Только вы учтите, это были, по большей части, булочные и магазины стройматериалов. Не Hermes, не Bergdorf Goodman, не Bloomingdale. Все очень скромно.

Сказала и тут же пожалела. А вдруг «попутчик» не просто так радуется, а собирается предложить ей работу? Вернее, собирался. Унылое признание «не Bloomingdale» у кого хочешь такую охоту отобьет.

Но Иоганн-Георг театрально всплеснул руками.

– Стройматериалов! – повторил он. – Надо же, стройматериалов! Послушайте… ай, нет, пока не слушайте. Или… Так, стоп. Мне надо подумать. Или не надо? Слушайте, а вы могли бы выйти со мной на улицу? Здесь недалеко, буквально сотня метров.

– Что – недалеко? – опешила Тари.

Гость ее наконец перестал улыбаться и нахохлился, как гигантский голубь. Видимо, именно так он представлял себе серьезность и теперь очень старался соответствовать.

– Понимаете, какое дело. Мне сейчас как раз позарез требуется дизайнер с опытом оформления витрин и интерьеров магазинов. На самом деле, вы правы, специалистов неплохого уровня тут довольно много. Но у нас своя специфика, так сразу и не объяснишь. Непонятно, с чего начинать.

– Да с чего угодно, – почти сердито сказала Тари. Она только сейчас осознала, как счастлива была бы получить возможность остаться. Причем дело даже не в городе. По крайней мере, не только в нем. А в обещании новой жизни, которую сулил переезд. Вовсе не обязательно лучшей, но, безусловно, не похожей на прежнюю. Одного этого совершенно достаточно, чтобы сказать: «берем». Не задумываясь. Чего тут думать, прыгать надо. А этот… Иоганн Георг, мать его за ногу, жилы тянет. Специфика у него, видите ли. Секс-шоп, что ли, надо оформить? Ну елки, так бы и сказал. Неужели я похожа на трепетную барышню, которую легко смутить?

Вопрос риторический. Тари и сама знала, что совершенно не похожа. На барышню – лет двадцать уже как. А на трепетную, вроде, никогда и не была.

– «С чего угодно» – хороший подход, – кивнул Иоганн-Георг. – И если уж нам обоим все равно, предлагаю начать с прогулки. Здесь правда совсем близко. Вам же не очень трудно одеться и немного проводить нас с Котом?

– Не очень, – согласилась Тари.

Благо ботинки шнуровать не надо, на молнии они – вжик, вжик, и все. И с курткой то же самое. Даже если окажется, что зря выходила, будет не очень обидно. То есть, конечно, очень, но уж всяко не из-за усилий, затраченных на одевание.

Вышли из дома. Черный пудель Кот первым свернул налево и уверенно потрусил в направлении улицы Бокшто. Последовали за ним.

– А почему вы не берете собаку на поводок? – спросила Тари. – Сами же говорите, он иногда убегает.

– Кот не любит ходить на поводке, – объяснил Иоганн-Георг. – То есть, не просто не любит, а натурально ненавидит. Если взять его на поводок, сразу ляжет на тротуар, и хорошо если не в ближайшую лужу. И с места не сдвинется, пока поводок не отстегнут. Ничего не поделаешь, всем нам время от времени приходится мириться с причудами близких. А им – с нашими… Все, мы пришли. Видите, совсем рядом, я не обманывал.

Они остановились перед запертой дверью, выкрашенной в яркий синий цвет. Можно было бы счесть ее входом в чью-нибудь квартиру, если бы не картонка с написанными от руки словами – одно непонятное литовское, второе «Closed». Закрыто, стало быть. Ценная информация, кто бы спорил, но сперва хотелось бы понять, что именно закрыто? Магазин? Клуб? Нотариальная контора? Стриптиз-бар? Приемная дантиста? Маникюрный салон? Да что угодно. Ни вывески, ни витрины… Хотя нет, пардон. Вот же она, витрина, справа от входа. Если, конечно, можно назвать «витриной» хаотические кучки редиски, орехов и мандаринов, выставленные на подоконнике за мутноватым толстым стеклом.

Эх. Все-таки не секс-шоп.

«Оказывается, у меня тут зеленная лавка под боком, – подумала Тари. – Странно, что я ее до сих пор не замечала. Лавка по соседству – это всегда хорошо. А недорогая разовая подработка, которую мне сейчас, скорее всего, предложат, тоже неплохо. Гораздо лучше, чем ничего. Всегда надо с чего-то начинать».

Иоганн-Георг достал из кармана увесистую связку ключей, быстро выбрал нужный, вставил в замок, повернул и распахнул перед Тари синюю дверь.

Вошла. Огляделась. Хотела сказать: «Да, у вашего интерьера не все ладно с ногами[20]», – но вовремя прикусила язык. Во-первых, людей, способных опознать цитату из «Саги о Греттире», так исчезающе мало на этой планете, что вряд ли у нас есть шанс однажды встретить друг друга и посмеяться вместе. А во-вторых, высказывать мнение до того, как тебя об этом попросили, дурной тон. Сама такое терпеть не могла и мало кому прощала.

– Да, у нас тут все по-дурацки обустроено, я и сам вижу, – жизнерадостно сказал ее спутник. – Но не понимаю, как это исправить. Никаких идей. Я как те люди с музыкальным слухом, которые чуют чужую фальшь, а сами петь не умеют.

– Было бы гораздо хуже, если бы вы думали, будто все в порядке, – утешила его Тари. – А так все поправимо. Можно придумать очень бюджетный вариант…

– Бюджетный, не бюджетный – это как раз все равно, – отмахнулся он.

Неожиданный поворот. Обычно владельцев таких вот мелких магазинчиков цена наведения красоты беспокоит больше всего. И их можно понять.

– Ладно, – кивнула Тари. – Как скажете. Только… Хотите честно? Работы тут, в любом случае, максимум на пару дней. Держать дизайнера на ставке никакого смысла.

– Конечно, никакого, – легко согласился Иоганн-Георг. – Но штука в том, что… Скажем так, у меня довольно много подобных лавок. И во всех примерно такой же унылый бардак.

«Ого, – подумала Тари. – А вот это уже интересно».

Впрочем, потом она подумала, что этот красавчик, скорее всего, врет. Набивает себе цену, чтобы она захотела на него работать. Сейчас предложит сделать эскизы – на пробу, конечно. Так сказать, вступительный тест. Потом скажет: «К сожалению, не получилось», – вежливо попрощается, возможно, даже презентует коробку конфет за тщетные труды и отправится переделывать свою лавку самостоятельно, радуясь, что проект достался ему совершенно бесплатно. Не он первый, не он последний, ох.

Стыдно, конечно, так думать о людях. Но стыд стыдом, а осторожность все равно не повредит. Поэтому давай пока не будем грезить о десятках ужасных овощных лавок, которые так хочется немедленно начать приводить в порядок и грести, грести лопатой гонорары, практически сами падающие в карман.

Уфф. Размечталась.

– Наверное, вы хотите, чтобы я сделала для вас предварительные эскизы? – уныло спросила Тари.

Но Иоганн-Георг снова ее удивил.

– Да нет, – сказал он. – Пока я хотел просто показать вам эту лавку. Чтобы вы, скажем так, знали, что она есть.

– Ладно, – растерянно кивнула Тари. – Буду знать.

– Вот и отлично. Остальное, если не возражаете, обсудим завтра. Я вам позвоню. С которого часа это удобно?

– С девяти, – сказала Тари.

И тут же пожалела о своих словах. Девять утра для нее – рань несусветная. Она и всегда-то предпочитала работать пол-ночи, ложиться часа в три-четыре и вставать, соответственно, не раньше одиннадцати. А здесь, на новом месте, без работы и других обязанностей совсем расслабилась. Какое там «с девяти».

– Ну, раньше полудня я все равно не позвоню, – улыбнулся Иоганн-Георг. – Я ночной человек, по утрам меня, можно сказать, вообще не существует.

«Какой молодец, – подумала Тари. – Обычно люди стесняются признаваться, что поздно встают. И, в общем, правильно делают, доброжелательного понимания это, как правило, не вызывает. Вот и я готова держать телефон под подушкой, подскакивать от его вопля, вежливо отвечать на дурацкие чужие звонки, ненавидеть весь мир, не ощущать свой дом надежным убежищем, лишь бы никто не догадался, что в это время я еще сплю».

Позвонил Иоганн Георг только в половине первого. Спросил непринужденно, как будто они были знакомы уже много лет:

– Вы еще дома?

«Знал бы ты, до какой степени я еще дома», – насмешливо подумала Тари, лежавшая в этот момент в постели и раздумывающая, настолько ли ей хочется кофе, чтобы вот прямо сейчас вылезти из-под одеяла и отправиться его варить.

Вчерашние разговоры о работе взволновали ее куда больше, чем хотелось бы. Настолько, что до позднего ноябрьского рассвета не сомкнула глаз, а купленный несколько дней назад блокнот был весь исчеркан эскизами, сделанными, разумеется, просто так, для себя, а вовсе не в надежде, что однажды пригодятся, и это «однажды» наступит завтра же. Разумеется, нет, чудес не бывает, никто их особо и не ждет. Но порисовать-то можно, если уж все равно не спится.

Но вслух Тари, конечно, только и сказала:

– Да, дома.

И прикусила язык, чтобы не пуститься в объяснения: дескать, уже выходила по делу и в магазин, и вот как раз вернулась, что вы, что вы, конечно же, я не спала до полудня, как можно такое подумать. Оправдываться, предвосхищая обвинения – скверная привычка, слабая позиция, но как же трудно от нее избавиться, господи, кто бы знал.

– Отлично! – обрадовался он. – Когда соберетесь выйти, пожалуйста, загляните в ту лавку, где мы с вами были вчера. А оттуда сразу мне перезвоните, договорились? И не торопитесь, дело совсем не срочное. Я готов ждать до вечера. Да хоть до завтрашнего утра, мне не к спеху.

– Ну, настолько я затягивать не буду, – невольно улыбнулась Тари. – Поза… пообедаю сейчас и сразу туда пойду.

Так смутилась, перепутав завтрак с обедом, что даже не стала спрашивать, зачем такие сложности, почему непременно нужно перезванивать из лавки? Чего я не успела увидеть вчера?

Впрочем, ладно.

Какое там завтракать-обедать, она даже кофе не стала варить. И одевалась так торопливо, словно Иоганн-Георг велел ей добраться до лавки не позже тринадцати ноль-ноль. А потом – все, бьют часы, кареты стремительно превращаются в тыквы, на ногах появляются мозоли от тесных хрустальных башмаков, легкомысленные кандидаты в трудовые мигранты остаются без работы мечты. Кто не успел, тот опоздал.

Натянула первый попавшийся свитер, накинула куртку, выскочила из дома. Так спешила, что проскочила мимо лавки, хотя вроде бы всю дорогу внимательно высматривала синюю дверь. Опомнилась уже на углу Бокшто, дальше идти просто некуда, улица закончилась, привет.

Ладно, невелика беда. Пошла назад медленно, разглядывая вывески и витрины. Салон «Le Muse» с самодовольным объявлением на дверях: «Muses are born here», серые ворота, белая дверь вечно закрытой сувенирной лавки, ресторан «Druskos», крошечное бистро… Так, стоп, а это уже мой двор. Именно отсюда я только что вышла. Ничего не понимаю.

Прошлась по улице еще раз, просто для очистки совести. Была совершенно уверена, что никак не могла пропустить яркую приметную синюю дверь, разве что, за ночь ее перекрасили. Интересно, зачем? На этот раз совала нос во все окна: где моя знакомая редиска и ее друзья мандарины? Эй! Редиска – где?

Нет ответа. И витрины с овощами и фруктами тоже нет. Нигде. Чокнуться можно.

Точно помнила, что дорогу они вчера не переходили, но все равно прошлась по противоположной стороне улицы. Два раза. И только после этого, чуть не плача от обиды, достала из кармана телефон. Заранее представляла, как жалко прозвучит ее лепет: «Я не нашла вашу лавку». И потенциальный работодатель мечты сразу поймет, что связался с полной идиоткой.

Но обещала, значит надо позвонить.

Потенциальный работодатель мечты избавил ее от мук, сразу жизнерадостно спросив:

– Что, нет нигде моей лавки?

Тари, окончательно сбитая с толку, промычала что-то вроде «угу». Невнятное, но в целом выражающее согласие.

– Очень хорошо, – сказал Иоганн Георг.

В его голосе было столько неуместного оптимистического злорадства, что Тари впервые в жизни ощутила желание убить малознакомого человека. В идеале, табуреткой. Это ее обескуражило. До сих пор подобные желания посещали ее лишь в отношении близких.

Иоганн-Георг явно почувствовал опасную перемену в ее настроении. Сказал:

– Я понимаю, что моя просьба непременно заглянуть в лавку поставила вас в неловкое положение. Мне очень жаль, но это было совершенно необходимо. Готов загладить свою вину, угостив вас кофе. Заодно посмотрите на мое кафе. И, вполне вероятно, решите, что его интерьеру тоже срочно требуется вмешательство специалиста. Ну или сразу пожар, чтобы не затягивать агонию. Можете прямо сейчас прийти на Стиклю? Кафе узнаете по оранжевой доске над входом, у нас пока цвет вместо названия. Такая идея.

«Ого!» – подумала Тари.

Улица Стиклю была совсем рядом, и Тари проходила там почти каждый день. И успела понять, что лавки и кафе там не простые, а золотые. В смысле, дорогие. Для состоятельных туристов. Неизвестно, насколько хорошо идут их дела, но аренда, несомненно, стоит бешеных денег. И если этот тип может себе позволить держать кафе на Стиклю, то это… Ого! И черт с ней, с пропавшей зеленной лавкой. Тем более, что он сейчас все объяснит.

– Буду через четверть часа, – сказала она.

И пошла домой, чтобы сменить первый попавшийся свитер на второй попавшийся. То есть, более приличный. И умыться. И по-быстрому что-нибудь проглотить. Благо до Стиклю отсюда – минуты три, максимум. Шагом, не бегом.

Такой хороший компактный город. Все рядом, все понятно.

– Ой, так это же здесь! – выпалила Тари, переступив порог безымянного и пока совершенно пустого кафе с оранжевой доской вместо вывески.

И конечно сразу прикусила язык. Но было поздно.

– Что именно – «здесь»? – заинтересовался Иоганн-Георг.

Сегодня он был без шляпы. И без кожаного плаща. В заляпанных краской джинсах и футболке с короткими рукавами. Волосы цвета выгоревшей травы небрежно связаны в хвост, на ногах тряпичные кеды. Как будто на улице не ноябрь, а июль. И сразу за порогом – пляж. И ему самому девятнадцать лет, а не в лучшем случае под сорок.

Столь неуместный внешний вид потенциального работодателя произвел удивительный эффект: Тари наконец перестала его стесняться. Можно сказать, прониклась доверием. Я – идиотка, которая не смогла найти нужную лавку на короткой улице, он – идиот, который носит в ноябре тряпичные кеды, оба хороши, стоим друг друга, вполне можно найти общий язык. И говорить потом на этом языке откровенно, не стараясь показаться более вменяемой, чем уродилась. Чего уж тут, все свои.

Поэтому вместо того, чтобы смущенно буркнуть: «Неважно, просто показалось», – она пустилась в объяснения:

– Если я ничего не путаю, еще три дня назад здесь находилась парфюмерная лавка. Я ее приметила вечером, запертой и решила зайти назавтра, когда будет открыто. Но назавтра, то есть, позавчера, как раз перед тем, как подобрать вашего Кота, я снова проходила мимо, и лавка уже была безвидна и пуста. И тьма над бездною, и дух над водами. То есть, не дух, а картонка с надписью «For Rent». И не столько над водами, сколько над заколоченной дверью. Я, честно говоря, ужасно огорчилась, что не успела там побывать, флаконы в витрине были очень интригующие. Но ладно, закрыли и закрыли, бывает. И вдруг сегодня тут уже кафе! И выглядит, как будто всегда здесь стояло. Потрясающе быстро вы все провернули.

– Да, – согласился Иоганн Георг. – Я шустрый, этого у меня не отнять.

«Надо же, не возражает, – подумала Тари. – Получается, ничего я не перепутала, лавка была именно здесь. Фантастика».

– А парфюмеры куда-нибудь переехали или просто закрылись навсегда? – спросила она.

– Пока не знаю. Но очень здорово, что вы заметили эту лавку.

– Почему здорово?

Иоганн-Георг неопределенно пожал плечами. Как будто и так должно быть понятно любому дураку.

Ну ладно, пусть.

– А как вам это кафе? – спросил он. – Сойдет, или совсем ужас?

– Да ну, совершенно не ужас, – искренне сказала Тари. – Вполне можно не морочить себе голову и оставить все как есть, если только вы не собираетесь полностью сменить концепцию. В смысле, превратить его в детскую кондитерскую, или в бар.

– В детский бар, – кивнул Иоганн-Георг. – Безалкогольный ром со вкусом кока-колы, текила из лимонада «Дюшес», безнаказанная стрельба в бармена из водяных пистолетов. Именно так я всегда представлял себе счастливое детство.

Тари почти поверила. Чего угодно можно ждать от человека, который назвал свою собаку Котом! Но тут Иоганн-Георг рассмеялся. И отправился за стойку делать кофе.

– А зеленную лавку, что возле меня, вы уже закрыли? – спросила Тари. – И дверь перекрасили? Так быстро? А если не секрет, зачем?

Иоганн-Георг молчал. Возился с кофейным аппаратом; судя по его озадаченному виду, это была их первая встреча. Но наконец дело пошло на лад, техника покорилась человеческому гению, белая чашка наполнилась дымящейся темной жидкостью, а хищное лицо владельца кафе озарилось победоносной улыбкой.

– Давайте заключим договор, – сказал он, протягивая чашку Тари. – Сейчас я дам вам список… скажем так, некоторых моих предприятий. А вы прогуляетесь и посмотрите. Адресов на самом деле немного, и все в Старом Городе, даже на соседних улицах, так что больше получаса это у вас вряд ли отнимет. Сегодня сможете?

– Смогу, – согласилась Тари. – Прямо сейчас и пойду. Посмотрю. И что еще надо сделать? Зайти, сфотографировать? Зарисовать? Подумать?..

– Ну, думать я вам запретить не могу, – улыбнулся Иоганн-Георг. – Но и принуждать не стану. А фотографировать и рисовать пока ничего не надо. То есть, можете, если хотите, но это необязательно. Просто никому не нужная лишняя работа.

– Ладно, – растерянно кивнула Тари. – Не буду, раз так. А в чем смысл?..

– Смысл в том, чтобы вы посмотрели. А потом вернулись туда завтра. И снова посмотрели. А потом позвонили мне. После этого я охотно отвечу на все ваши вопросы. Про закрытую зеленную лавку, про парфюмеров, про это кафе. И любые другие, сколько бы их ни было. А сейчас пейте кофе. Остынет, будет невкусно. И вы никогда не узнаете, что на самом деле я – барриста от бога. А это было бы обидно. Не так уж много у меня неоспоримых достоинств, чтобы не пытаться при всякой возможности похвастаться теми, которые все-таки есть.

Тари улыбнулась и сделала наконец глоток. Ну надо же, не соврал. Потрясающе. Нет слов.

– Нет слов, – честно сказала она.

Иоганн-Георг натурально расцвел от ее похвалы.

– Я бы с удовольствием составил вам компанию и сам все показал, – сказал он, отбирая у Тари пустую чашку. – Но именно сегодня у меня куча дел. Одно только это кафе чего стоит. Да и одет я, сами видите, не по погоде. Совершенно вылетело из головы, что сейчас ноябрь.

– То есть вы сюда прямо так и пришли? – изумилась она. – Даже без куртки?!

Иоганн-Георг развел руками и ослепительно улыбнулся.

– Задумался, – объяснил он. – Со мной бывает.

Высокий класс.

Тари честно обошла указанные адреса. Их оказалось всего четыре. Сувенирная лавка на улице Диснос; маленькая пекарня на Руднинку, откуда она унесла полдюжины горячих круассанов и большой кусок темной медовой коврижки; магазин «Удивительный мир носков» на Арклю, действительно до отказа забитый разноцветными носками и больше ничем; букинистический подвал на Этмону, где ее добрых полчаса развлекал словоохотливый продавец, похожий на добродушного пожилого Дракулу. Как удалось вырваться из его лап, купив всего две книги, загадка. Обычно от таких уходят, волоча за собой не меньше десяти кило макулатуры, ясно осознавая, что еще дешево отделались.

Одним из ее приобретений стала «Внутренняя Монголия» Бойса[21], которую Тари давно хотела заполучить в коллекцию, а вторую, с интригующим названием «Неполный каталог незапертых дворов города Вильнюса», она как-то машинально взяла с полки над кассой, где стояли старые путеводители, открыла наугад и прочитав: «Неизвестно, из каких практических соображений построили эту ограду, но всем прохожим, идущим мимо по улице, кажется, будто там, за стеной в глубине двора, скрываются не деревья, крыши и храмы Старого Города, а море», – сразу полезла за кошельком, потому что совершенно точно знала, о каком дворе и о какой стене речь. Это же совсем рядом, на улице Субачюс, сколько там ходила, всякий раз оказывалась во власти этого наваждения. И вдруг выясняется, что кто-то другой об этом уже написал. Невероятно, но факт.

Вернулась домой, оглушенная этим совпадением и совершенно счастливая, потому что если книга, описывающая твои смутные потаенные ощущения – не чудо, то что же тогда оно.

Завалилась с этим «Каталогом незапертых дворов» на диван и пропала навек. В смысле, до позднего вечера. Читала и перечитывала, изумляясь и радуясь, придумывала маршруты грядущих прогулок, прикидывала, сможет ли опознать остальные дворы. И уснула в несусветную какую-то рань, кажется, еще до полуночи. Но проспала все равно до десяти утра. Удивительный на самом деле рекорд.

…Неторопливо позавтракав и еще более неторопливо одевшись, Тари вышла из дома где-то около полудня, благословляя своего нового знакомого, самозваного Иоганна-Георга. Неизвестно, станет ли он в итоге работодателем мечты; честно говоря, не очень верится, не настолько ужасны оказались интерьеры его заведений, чтобы вкладывать в них дополнительные силы и средства, и так сойдет. Но вчерашняя прогулка по его заданию удалась на славу, одна только книжка про незапертые дворы чего стоит. И вообще было здорово. И сегодня наверняка выйдет не хуже. А дальше – ладно, как-нибудь разберемся. Что толку тревожиться о будущем, когда так ясно понимаешь, что на самом деле его, конечно же, нет. Только мысли о нем. И планы. И связанные с ним страхи. Получается, будущее – это просто голоса в голове. Глупо тревожиться из-за них вот прямо сейчас, в неожиданно солнечный и удивительно теплый для ноября день.

Пошла на Арклю – это было ближе всего. И не утратила благодушия даже обнаружив на месте «Удивительного мира носков» лавку с так называемой винтажной одеждой. Иными словами, вполне обычный секонд-хенд, только цены примерно вдесятеро выше, чем принято отдавать за поношенные тряпки.

Вместо благодушия Тари утратила там душевное равновесие. Всего-то. Если учесть, что это состояние и так никогда не было ей свойственно, можно считать, никакого ущерба. Полная ерунда.

«Полная ерунда», – растерянно думала она по дороге на улицу Этмону, к добродушному Дракуле.

Ясно, что этот дурацкий Иоганн-Георг над ней подшутил – вчера с зеленной лавкой, и вот сегодня снова, с носками. Интересно, как он это провернул? И, самое главное, зачем?!

Хотя наверное психам вроде него никаких специальных причин для безумных поступков не требуется. Совершают их просто так, для души.

Но исчезновение букинистической лавки подкосило ее по-настоящему. Тари раз десять прошлась по улице Этмону, благо та оказалась совсем короткой, а потом развернулась и пошла домой – проверять, на месте ли книги. Это сейчас волновало ее гораздо больше, чем пресловутая работа мечты. Тем более, что с работой уже все ясно: ее не будет. И не предполагалось. Просто какой-то нелепый розыгрыш; ладно, проехали, даже думать об этом не хочу. А с книгами не так однозначно. Может быть, они все-таки есть? Если конечно безумный Иоганн-Георг не залез по водосточной трубе в ее квартиру и не утащил их – просто так, для смеха. Ну или чтобы свести ее с ума. Наверное, обидно быть психом в одиночку. Вот и старается довести до этого состояния как можно больше народу, включая свою собаку, а зачем бы еще называть ее Котом?

На этом месте Тари все-таки рассмеялась. Причем вслух. Из чего, вероятно, следовал вывод, что дело уже на мази. В смысле, у Иоганна-Георга все получилось, с ума она уже сходит, как миленькая, добро пожаловать в удивительный мир носков.

– Господи, скажи, что мне делать? – на всякий случай спросила она. Тоже вслух. Психам можно, а Господу приятно, даже если его нет. Особенно если нет!

И тут зазвонил телефон.

«Совершенно зря Ты перепоручил ему эту работу, Господи», – сердито подумала Тари, опознав номер. И снова рассмеялась. Так и взяла трубку, вместо «слушаю» – «ха-ха-ха». С другой стороны, а как еще с психами разговаривать.

Посмеялась, не слушая, что ей говорят, и убрала телефон обратно в карман. Подумала: «Хватит с меня».

Но Иоганн-Георг так не считал.

Он поджидал ее у подъезда. И выглядел при этом, как совершенно нормальный человек. Снова в пальто и в ботинках, никаких тряпичных кед. Даже шляпа на месте.

Сказал приветливо:

– Я примерно догадываюсь, что сейчас творится у вас в голове. Только один вопрос: вы все четыре адреса обошли? Или одним ограничились?

– Двумя, – неохотно призналась Тари.

– Ну и отлично, – улыбнулся Иоганн-Георг, демонстрируя возмутительные девичьи ямочки на щеках. – Вполне достаточно. Теперь можно поговорить о деле. Но сперва, если не возражаете, кофе. Вчерашнее кафе пока на месте. Специально его оставил. Только для вас.

– Очень мило с вашей стороны, – деревянным голосом сказала Тари.

И пошла за ним, как загипнотизированная. Хотя совершенно не собиралась. Зачем?!

Впрочем, будем честны, любопытства-то никто не отменял.

«В конце концов, будь он хоть сто раз псих и даже маньяк, а все равно вряд ли прирежет человека, который нашел его собаку», – думала по дороге Тари. Это рассуждение казалось ей удивительно логичным и успокаивающим.

На улице Стиклю под оранжевой вывеской кафе сидел белый кот, крупный, с большой головой и тяжелыми лапами, гладкошерстный, но с таким пушистым хвостом, что потраченного на него материала вполне могло бы хватить на изготовление еще одного кота, чуть помельче. Думала, соседский, но кот коротко приветственно взмуркнул и проследовал за ними в помещение.

– Кот непременно хотел присутствовать при нашем разговоре, – сказал Иоганн-Георг. – Чтобы морально вас поддержать. Вы ему очень понравились. Но превращаться в собаку он отказался наотрез. Очень это не любит. И делает только в случае крайней необходимости.

– Что за чушь, – устало вздохнула Тари. Ей как-то вдруг резко надоело быть вежливой. И она с нескрываемым удовольствием повторила: – Что за чушь!

– Ну в общем да, звучит довольно неубедительно, – неожиданно легко согласился Иоганн-Георг. – Тем не менее, это правда. У меня практически вся правда такая… невербальногеничная. В смысле будучи произнесенной вслух, тут же превращается в полную чушь. Но правдой быть при этом не перестает, вот в чем ужас. Ну или не ужас, а просто небольшое техническое затруднение. Обычно я с ним справляюсь. Но не стану врать, не всегда. С вами, например, у меня почти никаких шансов. Но я все равно решил попытаться. Если не возражаете, начнем с кофе. Попробуйте, я старался.

Поставил перед ней чашку. Тари сперва сделала несколько глотков и только потом подумала: «Ни за что не буду его пить!» Но не смогла остановиться. Все-таки очень вкусно. Этот псих и правда барриста от бога. Обидно, конечно. Мог бы нормальному человеку достаться такой полезный талант.

Белый кот укоризненно мяукнул и боднул ее ногу. Не то в наказание, не то в знак поддержки, поди пойми.

– Ладно, с Котом сами разбирайтесь, – сказал Иоганн-Георг. – Даже интересно, кто первым сдаст позиции: вы опознаете эти хитрющие глазищи, уже не раз умильно смотревшие на вас снизу вверх, или он все-таки даст себе труд превратиться ради вас в собаку. Но заставлять не буду. Принуждение – не мой метод. Мой метод – говорить правду и только правду, сколь бы нелепо она ни звучала. Например, страшную правду о лавках – зеленной, парфюмерной, букинистической и прочих. Будьте спокойны, Маргарита, вы ничего не перепутали, не заблудились, не потеряли память, с лавками все в порядке. В смысле, их действительно нет. И не было никогда. Это просто иллюзии. Хорошие, качественные иллюзии, я – не какой-нибудь халтурщик, а честный трудяга. Вношу в облик города недолговечные изменения, морочу людям голову, как могу. Но не по причине врожденной злокозненности. Штука в том, что всякому городу, если он хочет оставаться по-настоящему живым, нужна некоторая неопределенность. Небольшая инъекция хаоса, точнее говоря, стохастичности, но вы же гуманитарий, нельзя вас мучить такими терминами, поэтому пусть будет хаос. Тот самый, который на первый взгляд кажется неразберихой, на второй – натуральным бардаком, зато на третий – подлинным дыханием жизни внутри всякой упорядоченной системы. В частности – внутри нашего города. Потому что без этого дыхания жизни любой упорядоченной системе – кранты. А я так не играю. Кранты – это как-то чересчур бездарно и тупо. Мне вечное развитие подавай.

Тари поставила чашку на барную стойку. И адресовала своему собеседнику самый тяжелый взгляд, на какой только была способна.

– Пожалуйста, не надо морочить мне голову, – сказала она. – Бог с ними, с этими лавками. И с вами. И со стохастическими процессами; кстати, я знаю этот термин. Знание не то чтобы совсем неподъемное, даже для гуманитария вроде меня. Но не стану врать, будто мне сейчас хочется об этом поговорить. Розыгрыш ваш, в чем бы он ни заключался, удался. Я – простодушная дура, мне очень страшно, я хочу домой. Давайте заканчивать разговор.

– Ладно, – кивнул Иоганн-Георг. – Заканчивать так заканчивать. Только сперва, пожалуйста, посмотрите в окно.

Не хотела выполнять его просьбу, но все-таки обернулась. И сразу увидела, что там, за окном, на противоположной стороне улицы Стиклю красуется яркая синяя дверь. И пучки увядшей редиски, и мандарины пламенеют за пыльным витринным стеклом. А над следующей дверью яркая вывеска «Удивительный мир носков». А дальше…

Не стала больше смотреть. Отвернулась от окна и заплакала. Просто от беспомощности. И от усталости. И от какой-то отчаянной бессмысленности происходящего. Сколько можно морочить мне голову, а?

– Извините, пожалуйста, – сказал Иоганн-Георг. – Совершенно не планировал доводить вас до слез. Только и хотел наглядно показать, что вы стали не жертвой розыгрыша, а просто свидетельницей небольшого чуда. Это совсем разные вещи, правда?

– Не знаю, – сквозь слезы сказала Тари. – Наверное. Может быть. Теоретически, да.

– Я бы, честное слово, не стал так вас мучить, – вздохнул он. – Просто вбил уже себе в голову, что мне позарез нужен дизайнер интерьеров. Да это и правда так. Я же совершенно не разбираюсь в предмете. Теоретически знаю, что в городах бывают разные лавки – сувенирные, одежные, продуктовые, парфюмерные, музыкальные, посудные и другие, на любой вкус. А еще парикмахерские, рестораны, сапожные мастерские, туристические агентства, нотариальные конторы, солярии, бюро переводов, да чего только нет. Я даже регулярно захожу в некоторые из них, внимательно смотрю, как все устроено, но тут же забываю. Потому что мне, будем честны, это неинтересно. К тому же, я очень рассеянный. Голова вечно забита черт знает чем. Впрочем, нет, черт-то как раз и не знает, куда ему!

Тари невольно улыбнулась сквозь слезы. Какой же он все-таки феерический болтун. Не хуже, чем бариста.

– И когда выяснилось, что вы дизайнер интерьеров, меня натурально озарило, – сказал Иоганн-Георг. – Вот кого мне всю жизнь не хватало! Человека, который по первой же просьбе нарисует эскиз идеальной кондитерской, или газетного киоска, или цветочной лавки. И все, можно работать! Не надо больше ничего выдумывать, опираясь на свои смутные представления, что эта фигня, вероятно, выглядит как-то примерно так. Я думал мы поладим, если уж Кот привел меня к вам. Вам нравится этот город, и нужна работа, чтобы остаться, а мне позарез требуется именно такой специалист. Дело было за малым – объяснить вам, чем именно вы должны заниматься. Да так, чтобы вы не послали меня подальше после первой же попытки. Сердце подсказывает, что в этом я не очень-то преуспел. Но тут ничего не попишешь, я делаю, что могу. Был, конечно, вариант просто соврать, придумать что-нибудь более-менее похожее на правду, как вы себе ее представляете, заказать вам полсотни эскизов на все случаи жизни, а потом попытаться зажилить часть обещанного гонорара – просто для достоверности, и все путем. Но я так не могу. Вернее, не считаю допустимым. Принимать участие в создании хаоса следует осознанно и добровольно. Да – да, нет – значит нет, буду искать другого специалиста. Хотя не стану врать, очень хочется взять на работу именно вас.

– А почему меня? – спросила Тари.

Удивительно все-таки устроен человек. Только что хотела сбежать отсюда подальше в надежде, что дома галлюцинации все-таки прекратятся, и жизнь войдет в свое обычное русло. Хотя бы по колено в него войдет, чтобы хватило сил и рассудка заказать в интернете билет на ближайшую дату и осмысленно собрать чемодан. Но стоило этому психу, фокуснику, гипнотизеру, или кто он там на самом деле, стоило ему заговорить о работе и гонорарах, как ей снова стало интересно, что он еще скажет. Ужас, на самом деле. Заранее ясно, что такие разговоры не доведут до добра.

– Почему вас? – растерянно переспросил – ясно, что никакой не Иоганн и, тем более, не Георг. В общем, этот дурацкий тип в серой шляпе.

Переспросил и надолго умолк. Задумался. Наконец сказал:

– Тут много, конечно, причин. Но самый честный ответ: просто так уж сложилось, что на моем пути оказались именно вы. Почему, я и сам пока понятия не имею. Ну и Кот, конечно. Он-то сразу выбрал именно вас. У Кота чутье на неприкаянные души, я ему доверяю. Ну и потом, вас зовут Маргарита, а это отличный повод называть себя Иоганном-Георгом. Мне нравится это имя, не хотелось бы так быстро его потерять… Ох, простите! На самом деле, я только сейчас сообразил, что умные люди в подобных случаях говорят: «Я влюбился в вас с первого взгляда», – и это обычно отлично работает. Но не стану вам врать, я не влюбился, хоть и сожалею об этом всем сердцем. Однако по техническим причинам сделать этого все-таки не могу.

Тари судорожно сглотнула, потрясенная его напором. И почувствовала, что заливается краской.

– Просто я же только кажусь человеком, – сказал этот псих. – А на самом деле, выгляжу примерно так.

С этими словами он исчез. И Тари осталась в пустом кафе совершенно одна. Вернее, в обществе белого кота, который сочувственно мяукнул, встал на задние лапы и положил голову ей на колени. Дескать, держись.

Утешение, надо сказать, удалось. Кот был тяжелый и теплый. Совершенно настоящий. И нестриженные когти так достоверно впились в плотную ткань штанины, что это помогло Тари сохранить остатки выдержки. В смысле, не заорать на всю улицу и не выскочить вон, пробив лбом стеклянную дверь.

– Извините, – смущенно сказал самозваный Иоганн-Георг, снова появляясь в центре зала. – Я как-то не сообразил, что ваше восприятие пока не подготовлено к подобным зрелищам. Поэтому с вашей точки зрения, я ничего не показал, а просто исчез, как последний хам.

– Ничего страшного, – сказала Тари. – Мне, в общем, хватило.

И стала потихоньку, бочком отступать к двери.

Человек и кот печально переглянулись, но препятствовать ее продвижению к выходу не стали.

– Вы зря боитесь, что я вас не отпущу, – вздохнул Иоганн-Георг. – Я не мафия и не секта, а просто шанс. Кто угодно имеет право совершенно безнаказанно упустить столько шансов, сколько пожелает.

Я этому не то чтобы рад, но и возражать не стану. Погодите только, отдам вам деньги за книги. А то нечестно получилось…

– За какие книги? – опешила Тари.

– За те, которые вы вчера купили у букиниста. Лавки-то на самом деле не было. А значит, не было и книг. Та, которая про незапертые дворы, вообще пока не дописана, да и напечатают ли ее хоть когда-нибудь, даже мне не известно. Впрочем, я бы очень хотел. И даже позаботился заранее, опережая события, обзавестись несколькими экземплярами. Это вполне возможно, когда коэффициент вероятности материализации объекта довольно велик… Впрочем, ладно. Хватит морочить вам голову. Вот ваши семнадцать евро. Моя совесть чиста.

– Не знаю, как там дворы, но «Внутренняя Монголия» действительно существует! – почему-то возмутилась Тари. – И художник Бойс жил на свете. И выставка его работ в Русском музее действительно была! И книга…

– Существует, конечно, – согласился Иоганн-Георг. – Просто мне не хочется с ней расставаться. А она от меня почему-то бегает по всем книжным лавкам, как ни запирай. Друзья смеются, дескать, у меня такой невыносимый характер, что даже книжки из библиотеки разбегаются. Но я с ними не согласен. Характер как характер. И остальные книги спокойно стоят на полках, только этой неймется.

– И ее можно понять, – буркнула Тари, пряча деньги в карман.

А потом открыла стеклянную дверь и вышла на улицу. Прошла несколько метров, не удержалась и обернулась. Объяснила себе: убедиться, что он за мной не погнался. Но и сама понимала, что скорее в надежде, что это случится. Что психованный Иоганн-Георг выйдет следом, чтобы еще раз попытаться ее уговорить.

Но он не вышел. Да и неоткуда было ему выходить. Не было на улице Стиклю кафе с пустой оранжевой вывеской. На его месте располагалось что-то вроде художественной галереи. Специально вернулась, чтобы посмотреть на витрину – так и есть, какие-то странные скульптуры из камней и металла. Вот уж кому, кстати, не нужен дизайнер интерьеров, сами с усами. Так здорово все оформили, что хоть в ученики к ним просись.

Но кому нужна великовозрастная ученица без вида на жительства и хоть каких-нибудь планов на будущее, кроме вполне здравой идеи продать теткину квартиру и ехать домой. Ну или даже прямо сейчас ехать, а продавать потом. Когда забудется эта дурацкая история, и мысль о возвращении в Вильнюс перестанет вызывать нервный тик.

Себе – и то не особо нужна.

Пересекая улицу Диджои, Тари вдруг обнаружила, что плачет. Причем не просто позволяет скупой слезе катиться по щеке, а натурально рыдает в три ручья. Или в четыре. Или даже в шесть, кто ж их сосчитает, эти ручьи.

Дорогу переходила почти вслепую. Сначала посмотрите налево, потом – направо. И там, и там никаких автомобилей, только разноцветный туман. Вполне можно переходить. Уцелела, надо думать, только благодаря деликатности местных водителей, ползающим по улицам Старого Города даже медленней, чем разрешено суровыми дорожными знаками. Привыкли, что всюду бродят туристы, восхищенные, разочарованные, растерянные, а временами рыдающие. Такие, как, например, я.

В общем, дорогу Тари как-то перешла, свернула на свою улицу Савичяус, даже мимо ведущих во двор ворот не промахнулась. Но до подъезда так и не добралась, сбитая с ног черным лохматым вихрем по имени Кот.

– Мяу! – укоризненно сказал ей большой королевский пудель. И тут же лизнул в нос, дескать, не обижайся, что уронил, это я не со зла, а исключительно от избытка энтузиазма. Мир?

– Кот был совершенно уверен, что по дороге вы передумали, – сказал Иоганн-Георг. – А я, честно говоря, сомневался. Мы с ним даже поспорили. Я дал слово, что если он угадал, «Внутренняя Монголия» ваша. Все равно она от меня бегает, куда деваться, отдам.

Тари жалобно, по-детски шмыгнула носом и вполне безуспешно попыталась утереть слезы рукавом, но голос ее звучал твердо.

– И книжку про дворы тогда тоже отдавайте. Иначе не о чем говорить.

Улица Стотис

(Stoties g.)

Река Амелес[22], безрассудный

– А вот с красным рюкзаком – видишь? – идет наша с тобой большая проблема, – мрачно сказала Таня. – Я уже думала, сегодня пронесет. Так хорошо все в последнее время было.

Альгирдас только плечами пожал. Дескать, работа есть работа. А в нашей с тобой работе «все хорошо» – состояние временное, иначе зачем мы вообще нужны.

Ну да.

* * *

В поезде уснул без таблетки. А ведь нарочно не стал ее принимать, хотел всю ночь просидеть, глядя в темноту за окном, изредка мелькающие огоньки человеческих поселений, слушать стук колес. Так любил все это в детстве, думал: вырасту, буду часто-часто кататься в поезде, хотя бы раз в неделю, не выходных.

Давным-давно вырос. Но кататься на поезде раз в неделю как-то не получилось.

Ничего не получилось. Вообще ничего.

Думал: ладно, хотя бы сейчас. Лучше поздно, чем никогда. Хотя в некоторых случаях «сейчас» – это и есть «никогда». Вот, например, в моем.

Но все равно пусть сейчас будет поезд. Долгая-долгая бессонная ночь под стук колес, пустое купе, благо поездами уже почти никто не ездит, самолеты быстрей и дешевле; наверное, это правильно, медленное, вдумчивое передвижение по планете – роскошь, и жидкий чай в подстаканнике – роскошь, и вафельное полотенце, и неудобный клозет. Буду купаться в этой роскоши, гулять, так гулять.

Гулять, так гулять, поэтому не стал принимать снотворное. И постель расстилать не стал. Сел у окна, прижался лбом к стеклу, смотрел, не отрываясь, не отворачиваясь, почти не моргая, словно надеялся вместить в эту единственную поездку впечатления и переживания сотен обещанных себе в детстве, несбывшихся, неосуществленных, отложенных на потом, которое вдруг наступило – вот прямо сегодня. Другого «потом», в любом случае, уже не будет.

Смотрел, как проплывают за окном пригородные сады, разбитые на мелкие прямоугольники дачные поселки, узкие полосы лесопосадок, поля, платформы электричек, как сгущается сумеречная синева и одновременно с нею становятся гуще и темнее леса, как угольная чернота древесных стволов постепенно растворяется в такой же угольной черноте неба, пасмурного, безлунного и беззвездного, как мелькают во тьме станционные огни, ну или не станционные, кто их разберет, когда все так быстро, только что были, а теперь уже нет, были – и нет, были – и нет, были – и нет. Это такой обязательный припев любой песни о человеческой жизни, содержание куплетов у всех разное, а припев – один.

В Смоленске вышел покурить на платформу, две сигареты, одну за другой, торопливо, жадно затягиваясь дымом. Сам не понял, зачем это было нужно. На самом деле, курить не хотелось, как не хотелось в последнее время вообще ничего – ни пить, ни есть, ни спать, ни шевелиться. Просто вспомнил внезапно, что есть такой железнодорожный ритуал – курить на платформе во время остановки – и побежал его выполнять. А потом вернулся в вагон, сел на место, уткнулся в согретое собственным лбом стекло, дождался отправления и почти сразу уснул, сам того не заметив, потому что снилось примерно то же самое, что было наяву: ночная тьма, беззвездное небо, четкие силуэты деревьев и бесконечно далекие, ничего не освещающие огни. Только во сне была еще и река, неспешно, но уверенно несущая свои тяжкие темные воды прочь отсюда, куда-то туда, где нет вообще ничего, даже этого скудного, черным по черному нарисованного пейзажа, в упоительно сладкое небытие.

Понял, что уснул, только когда проснулся от деликатного прикосновения юной пограничницы: «Ваши документы, пожалуйста». И, получив желаемое, сочувственно спросила: «Что ж вы себе не постелили? Так и спали сидя всю ночь?»

Ну, получается, спал.

Потом говорил таможеннице, тоже юной и симпатичной: «У меня ничего нет», – удивляясь про себя, какое, оказывается, хорошее место государственная граница. Где еще можно во всеуслышание сказать о себе самую сокровенную правду и получить в ответ одобрительно-равнодушный кивок – нет так нет, мне же проще. Все бы так, особенно по утрам.

По большому счету исповедался а по малому – соврал. Все-таки был рюкзак. Почему-то вызывающе красный как клоунский нос как задница гамадрила как лесная ягода костяника и только пожалуйста не надо про кровь. Нет тут никакого символизма. Что подвернулось под руку, с тем и поехал, надо же куда-то положить документы и чистое белье. И запасные штаны, и пару футболок – не то чтобы действительно думал, будто они пригодятся, но надо же взять с собой хоть какие-то вещи – вот, например, для симпатичной таможенницы, которая твердо знает, что у всякого пассажира должен быть багаж. Зачем тревожить ее понапрасну.

И выходя на платформу, почти почувствовал себя с этим дурацким рюкзаком обычным пассажиром, одним из многих, таким как все. Никогда прежде обыкновенность не казалась столь великим соблазном, что даже иллюзия ее сладко кружит голову. Так приятно думать, что и правда, правда же, мог бы быть просто одним из пары десятков вышедших в Вильнюсе пассажиров – туристов, командировочных, вернувшихся домой горожан, вроде того толстяка, в чью руку вцепилась девочка с множеством косичек, или старухи в летнем льняном костюме, или двух приятелей, не то пьяных с утра пораньше, не то просто веселых, пихающихся локтями, как мальчишки, складывающихся пополам от хохота; ладно, будем считать, что они трезвы, как стекла театрального бинокля, должен же хоть кто-нибудь в мире уметь смеяться просто так, от избытка, как я когда-то, как мы.

Вышел на вокзальную площадь, унылую, как большинство вокзальных площадей, огляделся по сторонам: а теперь-то куда? Ясно, что все равно, но идти можно только в какую-нибудь одну сторону, а значит, будь добр, делай выбор, да, опять выбор, а чего ты хотел. Вспомнил сказочный камень на перепутье: «Направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь; налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь; прямо пойдешь – и себя, и коня потеряешь». И себя, и коня – отлично, именно то, что надо, чего мелочиться, терять, так уж сразу все.

Значит, пока прямо, а там разберусь. Или не разберусь, какая разница.

Да никакой.

Прошел мимо нескольких припаркованных поближе к центральному входу такси, мимо патрульной полицейской машины, белой, с зеленой полосой, мимо платной парковки и дальше по пешеходной «зебре» – прямо, как и решил. Прямо-прямо-прямо, там большая яма, в яме той сидит Борис, повелитель дохлых крыс, так дразнились когда-то старшие девчонки, потому что и правда Борис, единственный на весь двор, других Борисов не было, даже взрослых, некому больше доверить абсолютную власть над дохлыми крысами; ладно, значит придется этим заняться в самое ближайшее время, у других людей иногда бывает дело всей жизни, а у меня будет дело всей смерти, договорились, пусть так.

Дорогу вдруг заступило небольшое человекоподобное существо, темное не столько снаружи, сколько изнутри, остро пахнущее серой и рвотой, жалобно бормочущее на незнакомом, ласковом, словно бы специально для сюсюканья с младенцами придуманном языке. Сперва удивленно подумал – надо же, галлюцинация, но потом понял, что это всего-навсего старуха, тощая, грязная, пьяная до такой степени, что даже воздух вокруг нее ходил ходуном. Вцепилась обеими руками, не то в попытке устоять на ногах, не то, чего доброго, возжаждав ласки, дохнула в лицо смрадным перегаром, пробормотала что-то вроде: «Манабуси[23]». Дурацкое словечко на чужом языке прозвучало как ведьминское заклинание; смешно, кстати, если оно и правда было заклинанием.

Впрочем, нет. Не смешно.

Не то чтобы оттолкнул, скорее отцепил от себя старуху, осторожно и брезгливо, как крупного паука, которому панически, гораздо больше возможного ядовитого укуса боишься нечаянно оторвать ножку. Зачем-то пробормотал: «Извините», – и ускорил шаг, почти побежал, не оглядываясь, потому что меньше всего на свете хотел снова увидеть ее лицо. За очередным перекрестком наконец позволил себе замедлиться, отдышаться, спросить: «Что это было вообще?» – и не получив, конечно, ответа, беспомощно добавить: «Зачем мне еще и это?»

Идиотский вопрос. Просто так, низачем. Потому что такова жизнь.

* * *

– Что это было вообще? – спросила Таня.

– Не «что», а «кто», – флегматично поправил ее Альгирдас. – Старая Ванда. Думал, больше никогда ее не увижу. В последний раз она появлялась на привокзальной площади… дай бог памяти… лет двадцать, наверное, назад. И не в мое дежурство. Ребята потом несколько лет в лицах рассказывали, как Стефан убедил ее оставить приезжих в покое. Эпос почище Калевалы.

– Стефан? В смысле шеф?

– Ну да, кто же еще. Он у нас один такой убедительный. Надо будет ему сказать, что Старая Ванда вернулась. Пусть разберется. Вреда от нее немного, но для нашей общей репутации – несмываемый позор.

* * *

Зачем-то зашел в первое попавшееся кафе, попросил сделать американо. Пока бледная девушка с перекошенным, словно бы съехавшим набекрень лицом возилась с аппаратом, огляделся. Темное помещение, тусклый желтый свет энергосберегающих ламп, кресла обитые коричневым дерматином, потрескавшаяся плитка на полу, пыльные стекла, на подоконнике одинокий горшок с пластиковым тюльпаном. В углу сидел замотанный зимним клетчатым шарфом старик с лицом отечного волка, что-то ел белой пластиковой ложкой из картонного стакана, у входа елозила грязной шваброй горбунья в синем рабочем халате. Надо же, такая неприукрашенная, неприбранная бедность, совершенно не ожидал ее здесь увидеть. Думал: какая-никакая, а все же Европа, что-то хотя бы смутно похожее на любимую Прагу или хорошо, предположим, на нелюбимый Берлин. Впрочем, ладно, какое мне дело. Никакого, ни до чего.

Взял картонный стакан с кофе, накрыл пластмассовой крышкой, вышел на улицу, попробовал и не ощутил ни аромата, ни горечи, ни даже температуры – напиток оказался не горячим, а едва теплым. И от этого создавалось удивительное ощущение, что пьешь ничего. Вот такое оно «ничего» – вообще никакое. Даже не противное. Можно сказать, повезло.

* * *

– Ты только посмотри, что он натворил, – сказала Таня. – Нет, сначала остановись. А теперь посмотри.

– Ни хрена себе, – нахмурился Альгирдас. – Сорок вторая степень достоверности. Сорок вторая, Танька! Давно я такого не видел. Не приведи господь, сюда еще кого-нибудь занесет. И этот бедняга закажет кофе с кексом вместо того, чтобы выскочить, перекрестившись, и потом до конца жизни это место десятой дорогой обходить.

– И что делать?

– Ну как – что. Убирать эту дрянь. Я останусь здесь и позвоню нашим. А ты давай дальше за этим красным рюкзаком. По идее, после того, что он тут натворил, сил у него даже на ходьбу не осталось, но смотри сама, как пойдет. В крайнем случае, сама знаешь, основания для задержания и депортации у нас уже есть. Не хотелось бы наяву, да еще и при свете дня Приграничным Кодексом потрясать, но если иначе никак, ничего не поделаешь, можно.

– Спать бы его сейчас уложить до ночи, – вздохнула Таня. – В нормальном, крепком месте, которое захочешь, ничем не испортишь.

– К Томке, например?

– Например. Но как его туда заманить?

– Да обыкновенно, Тихим Пешеходным заговором, ну что ты как маленькая.

– Наяву?!

– У тебя есть альтернатива? Хочешь, чтобы он до самого Заречья дошел, оставляя за собой следы вроде этого? И на холмы в таком состоянии полез?

– Типун тебе на язык.

– Вот именно. Доведешь до Томки, а там – по обстоятельствам. Если захочет пойти дальше, останавливай сама.

– Ладно, попробую, – кивнула Таня. – Кто не спрятался, я не виновата.

* * *

Ехать решил в самый последний момент и о жилье, конечно, вообще не думал. Забронировать, в любом случае, уже не успел бы; впрочем, когда ты непривередлив и не слишком скуп, можно не сомневаться: что-нибудь непременно найдется.

И действительно, гостиниц вокруг было полно, взгляд то и дело натыкался на вывески: «Hotel», «Apartments», «Bed & Breakfast», «Hostel», и снова «Hostel», и еще раз «B&B». Но шел мимо, даже не замедляя шаг. Не было сил делать какой-то выбор, входить, здороваться, вежливо спрашивать о наличии мест, брать ключ и подниматься в номер, где придется остаться наедине с собой. И с целью своей поездки. И с памятью обо всем, что ей предшествовало. То есть, конечно, память и сейчас на месте, куда от нее денешься, господи, ясно, что никуда, но пока идешь по незнакомому городу, не разбирая дороги, не вглядываясь в лица прохожих, не таращась на фасады домов, можно быть не столько человеком, сколько процессом ходьбы, мышечным усилием, скоростью, суммой шагов, бессмысленным счетчиком километров. Подумал: «А может быть, именно так сейчас и надо? Идти, не останавливаясь, сутки, двое, трое, сколько выдержу, пока не упаду?» Впрочем, нет. Дурацкая идея. От долгой ходьбы не умирают. Максимум – теряют сознание, потом попадают в больницу, приходят в себя под капельницей, и ласковая медсестра тут же заводит разговор о страховке – вот, кстати, забавно было бы, если бы случайных пациентов без страховки сразу убивали, чтобы не возиться, не тратить казенные средства, но это, конечно, утопия, капитализм капитализмом, а убить не убьют, выкручивайся сам.

Господи, что за чушь у меня в голове.

Неизвестно, сколько бы еще так шагал по городу и куда бы в итоге попал, но остановился, как вкопанный, когда буквально в полуметре от него на тротуаре взорвался – то есть, конечно, только показалось, что взорвался, на самом деле просто упал и разбился – огромный керамический горшок с геранью, красной, как задница гамадрила, как ягода костяника, как дурацкий рюкзак.

Подумал: «Надо же, почти повезло». То есть на самом деле не повезло, еще один-единственный шаг, и все утряслось бы само, не надо искать гостиницу, не надо ни с кем разговаривать, и платить тоже не надо, и поворачивать ключ в замке, и помнить больше не надо, некому было бы помнить, а значит, и нечего – уже вот прямо сейчас было бы так, успей я, дурацкий дурак, сделать одним шагом больше.

Ладно, не получилось. Проехали. В смысле пошли дальше. Второго горшка, похоже, все равно не будет. Не с моим счастьем. Хотя…

Все-таки задрал голову, посмотрел наверх, но ничего интересного там не увидел, в смысле, никаких маньяков-убийц с бойцовой геранью на крыше. Только распахнутые окна мансардного этажа, закрытые зелеными жалюзи окна третьего, белые занавески на втором и вывеска «Bed & Breakfast» над входом. Очередная гостиница. Ладно, хорошо.

Вошел туда, не раздумывая, счел падение цветочного горшка добрым знаком. Ну, то есть, строго говоря, недобрым, но если учесть, что именно недоброго и желал всем сердцем, то все-таки добрым.

Логично.

* * *

– Все получилось, – сказала Таня. – Наш красный рюкзак только что зашел к Томасу. Теперь будет спать, как миленький, пока не поймем, что с ним делать. А как там у вас с этой сорок второй степенью?

– Разбираемся, – неопределенно ответил Альгирдас.

– Удачи.

Спрятала телефон в карман. Подумала: «Все-таки нет ничего тяжелее этих дежурств наяву».

* * *

Судя по тому, что бородатый здоровяк на рецепшене предложил выбирать между комнатами с окнами на улицу и во двор, свободных номеров в гостинице было полно. Выбрал окно во двор – просто потому, что вдруг вспомнил старый кинофильм с таким названием, хороший, уютный детектив[24]. Взял ключ, длинный и тяжелый, безропотно принял из рук портье карту города с отмеченной красным кружочком гостиницей, вежливо поблагодарил, по скрипучей деревянной лестнице поднялся на второй этаж, вошел в крошечную комнатушку, где кое-как поместились двуспальная кровать, две тумбочки, подобие письменного стола, задвинутый под него табурет и одежный шкаф, узкий, зато высокий, до самого потолка.

Швырнул на кровать сперва рюкзак, а потом и себя. Вдруг навалилась усталость, такая сильная, словно юные ангелы-стажеры Небесной Канцелярии стащили его Книгу Жизни и переписали ближайшее прошлое, из хулиганских побуждений заменив спокойную поездку в пустом купе разгрузкой товарных вагонов. Даже мышцы ныли по-настоящему, как от непривычной тяжелой работы, а глаза закрылись самостоятельно, не дожидаясь команды сознания, которое вовсе не планировало давать себе отдых.

Ладно, спать так спать. Времени на сон совершенно не жалко. Зачем мне теперь время.

* * *

– На кой черт он вообще сюда притащился? – вздохнула Таня. – Дома, что ли, не мог умереть?

– Ну, значит не мог, – пожал плечами Альгирдас. – Смерть непростое дело. Никогда заранее не знаешь, что может понадобиться, когда за него возьмешься.

– Жалко его, конечно, ужасно. Что ты так на меня смотришь? Сама знаю, что так нельзя.

– Да почему же нельзя? Надо, чтобы было жалко. Некоторых. Иногда.

* * *

Спал без сновидений. Ну или забыл их прежде, чем проснулся. Или приснилось небытие, просто сон в руку, бывает и так.

Когда открыл глаза, было уже темно. Впрочем, света чужих окон оказалось вполне достаточно, чтобы добраться до выключателя, не натыкаясь то и дело на мебель. Но добравшись, передумал включать свет. Не было ничего такого, что надо как следует разглядеть – ни в этой комнате, ни во всем мире, будем честны.

А таблетки из рюкзака можно достать и наощупь. Прямо сейчас, чего ждать.

Вернулся, сел на кровать, потянулся за рюкзаком. И вдруг осознал масштабы собственного свинства. Вспомнил жизнерадостного бородача, который выдал ему ключ, представил, какие тому предстоят неприятности. Труп в номере – это же целое дело. Крайне противное для всех, кроме самого трупа. Не всем так везет – вовремя стать мертвецом. Остаешься в живых, как последний дурак, и тут начинается самый ужас, все эти бесконечные дознания, даже когда с самого начала ясно, что никто не виноват, все равно, порядок есть порядок, если трупа недостаточно, чтобы свести вас с ума, на помощь всегда готовы прийти следственные органы, работники похоронного бюро, родственники и друзья покойного, господи боже мой, ты же сам только что через все это прошел и теперь собираешься подложить такую свинью другим, опомнись. Совесть надо иметь.

Подумал: ладно, совсем не обязательно умирать в гостинице. Удобно – да, не поспоришь, но это не единственный вариант.

Все-таки пришлось включить свет. Не верхний, который был бы сейчас невыносим, а настольную лампу, стоявшую на одной из прикроватных тумбочек. Развернул карту города, сразу увидел несколько зеленых пятен – это, надо понимать, парки. Значит, их тут много. Очень хорошо. В любом городском парке можно отыскать великое множество укромных уголков, где тебя никто не увидит, этим пользуются влюбленные, наркоманы, поэты, обиженные на весь мир подростки, маньяки, нуждающиеся в свежем воздухе интроверты, а значит, найдется место и мне. В конце концов, это даже забавно – блуждать по совершенно незнакомому городу в поисках укромного места, где можно тихо, неназойливо, никого не побеспокоив, умереть. Хорошее познавательное культурное приключение напоследок.

Пока рылся в рюкзаке, разыскивая там чистую футболку, в дверь постучали. Сперва деликатно, потом настойчиво. И снова, еще более настойчиво. Потом женский голос за дверью произнес: «Полиция города Вильнюса». Почему-то по-русски. Похолодел, как будто и правда был преступником, тщетно пытавшимся уйти от погони. Как же все-таки нелепо устроен человек.

Несколько секунд всерьез обдумывал, не выпрыгнуть ли в окно, но отказался от этой идеи: слишком низко. Разбиться насмерть, вывалившись со второго этажа, довольно затруднительно, зато пара-тройка переломов практически гарантирована, отличное развлечение, именно то, что позарез необходимо вот прямо сейчас.

А может быть, просто не открывать? Сидеть тихо, как будто в номере никого нет – не станут же они ломать дверь? Или станут? Ай, черт, лампа же горит!

И в щель под дверью наверняка пробивается свет. Включил иллюминацию, на свою голову.

Ну и портье, конечно, сказал им, что постоялец никуда не выходил. И ключ не сдавал. Все сходится.

В конце концов пошел открывать. Думал, поворачивая ключ в замке: «У них же, вроде, католическая страна, значит самоубийства должны быть запрещены, вот они и приперлись по мою душу». Но уже на втором повороте ключа изумился собственной глупости. Полиция, читающая мысли граждан ради профилактики самоубийств – это все-таки слишком. Даже для католической страны.

Открыл дверь, увидел худенькую растрепанную женщину в мешковато сидящей форме и крупного седого мужчину за ее спиной. Подумал: «Скорее всего, какой-нибудь из номеров ограбили. И теперь эти красавцы будут ставить на уши всех жильцов в надежде заполучить хоть плохонького свидетеля. А что по-русски сразу представились – ну так на то и список постояльцев, чтобы знать, кто откуда приехал, и как с ним говорить.

– Добрый вечер, – вежливо сказал седой. – Полиция города Вильнюса.

Достал из внутреннего кармана какую-то карточку, видимо, подтверждающий его полномочия официальный документ. Показал. Не то чтобы это хоть что-то прояснило, почем мне знать, как у них выглядят документы, и какие права есть у полиции, мало кто, собираясь в чужую страну, дотошно изучает тамошнее законодательство. Особенно когда едешь туда не грабить беззащитных прохожих, а просто умереть. И только потому что у тебя случайно оказался купленный заранее билет. Даже два.

То есть именно потому, что два.

* * *

– Смотрите, что у меня есть, – сказал седой полицейский.

И протянул руку, сложенную в кулак. Медленно разжал пальцы, словно собирался предложить специально припасенную для знакомства конфету. Но вместо конфеты на ладони была… было… Какая-то неведомая херня, если называть вещи своими именами, творилась на ладони полицейского. Что-то вроде голограммы, или 3D-макета. Или… Господи, ну а как еще это описать? Когда к самому твоему носу подносят крошечное кафе – столы, стулья, барная стойка, все на месте, и тусклый желтый ламповый свет, и возле миниатюрной копии кофе-машины застыла фигурка… ой-е! Какое, в жопу, «застыла». Она шевелится! Возится, суетится, делает что-то, сейчас, чего доброго, повернется и спросит писклявым гномьим голоском: «Вам чего?»

– Узнали? – спросил седой. И, не дожидаясь ответа, сжал кулак.

– Узнал – что?

– Паршивую забегаловку, в которую вы зашли сегодня, сразу после приезда. К счастью, на самом деле ее не существует.

– Что?!

– Не существует, – любезно повторил полицейский. – Вы сами создали это неприятное место – силой своего воображения, помноженного на отчаяние и абсолютную уверенность, будто ничего хорошего с вами произойти не может. Пока вы сидели дома, особого вреда от этой концепции не было ни для кого, кроме вас самого, а ваше благополучие – ваше частное дело. Но у нас, к сожалению, все устроено иначе, особенно когда дело касается путешественников. Наш город с большим интересом относится к гостям и с огромным удовольствием овеществляет их ожидания. Не все подряд, конечно, а только исполненные большой эмоциональной силы. К сожалению, вашей силы хватило на создание иллюзии аж сорок второй степени достоверности. Знаете, что это означает?

Полицейский умолк, явно ожидая заинтересованного вопроса: «Что?» Не дождался, продолжил сам:

– Что любой другой объективно существующий человек смог бы не только войти в померещившееся вам кафе, но и выпить или съесть там что-нибудь. А это – хуже яда. Своего рода инъекция небытия. Даже думать не хочу, что могло бы начаться в городе, если бы мы сразу не заметили появление этой вредоносной иллюзии и не ликвидировали бы ее срочным порядком. Знали бы вы, чего это нам стоило! Себя самих проще было бы отменить, чем этот ваш ужас.

Смог наконец вымолвить:

– Что за бред.

И сел на кровать. Сил больше не было выслушивать все это стоя. Впрочем, выслушивать сидя тоже не было сил. Но, похоже, придется.

Седой полицейский опустился перед ним на корточки и снова разжал кулак. Там, на его ладони, крошечная барриста вышла из-за стойки и приблизилась к столу, за которым сидел посетитель, замотанный в теплый не по сезону клетчатый шарф. Из-за его спины выглянуло низкорослое горбатое существо в синем халате. Положило руку на плечо старику, другой обняло за талию барристу, и все трое замерли, словно собирались сфотографироваться на память.

Вспомнил: а ведь точно, сидел в этом гнусном привокзальном кафе дед в клетчатом шарфе. И горбатая уборщица там тоже елозила. И синий халат был на ней.

Сказал себе: «Ясно, значит ни фига я не проснулся», – но легче почему-то не стало. Хотя, по идее, должно бы. Какая разница, что приснилось однажды летним днем в дешевой гостинице уснувшему там почти мертвецу. Еще и об этом беспокоиться – совсем надо быть дураком.

– Нормально, что вы ничего не понимаете, – сказала молчавшая до сих пор женщина. – И думаете сейчас, что просто спите и видите сон. Довольно тягостный, но не очень страшный, и на том спасибо. Любой на вашем месте примерно так же отнесся бы к нашему визиту. Однако неверие не освобождает от ответственности, равно как не освобождает от нее незнание законов.

– Каких еще законов?

– Да любых. Но сейчас речь о Большом Городском Приграничном Кодексе, согласно сто тридцать второй статье которого любой невольный создатель иллюзии, превышающей четырнадцатую степень достоверности, может быть немедленно депортирован, если созданная им иллюзия будет признана вредоносной двумя и более лицензированными экспертами. А над вашей иллюзией сегодня целых четыре эксперта чуть костьми не полегли. Удивительно живучая зараза оказалась.

Только теперь осознал, что сидит, заткнув уши. Но слышать негромкий женский голос это, к сожалению, совершенно не мешает. Ладно, сон есть сон. Ничего не поделаешь, надо как-то его перетерпеть.

– Любого другого мы бы за такие художества сразу депортировали, дождавшись, пока заснет, – сказала женщина. – Знаете, как это делается?

Вместо того чтобы притвориться, будто не слышит, зачем-то помотал головой, и она принялась объяснять:

– Приговоренный к депортации ложится спать у нас, а просыпается в каком-нибудь другом городе, одном из трехсот восьмидесяти четырех, с которыми у нас на сегодняшний день подписан соответствующий договор. Причем просыпается в полной уверенности, что с самого начала собирался приехать именно туда. И доказательства налицо: гостиничный номер оплачен на соответствующее количество дней, обратный билет в кармане, в голове – свеженькое, насыщенное достоверными подробностями воспоминание о поездке. И никакого Вильнюса, ни единого эпизода, с этим у нас очень строго, нельзя сводить людей с ума.

Подумал: «А меня зачем-то сводите. Где логика? И где справедливость?»

– Рано или поздно депортированный благополучно вернется домой, – говорила женщина. – И будет там жить, сколько ему отведено судьбой. А сюда больше никогда не приедет. Нам для этого даже ничего делать не нужно, ему самому подобная идея в голову не придет. Захочет путешествовать, поедет куда-нибудь еще, мир велик. К счастью, подавляющему большинству городов скверные ожидания приезжих до одного места, а некоторым они даже на пользу. Города, как и люди, могут быть движимы чувством противоречия: послушают, чего мы от них ожидаем, и сделают наоборот… Впрочем, все это вам знать не обязательно. Да вы и сами слушать не хотите. Вас можно понять: вы приехали сюда, чтобы умереть, остальное вам сейчас неинтересно. В том числе и мы с нашими дурацкими законами.

Кивнул:

– Вот именно. Сами же понимаете. А все равно зачем-то городите чушь.

Во сне легко быть честным с полицией. Потому что даже если твоя честность повлечет неприятные последствия, надолго их все равно не хватит. Рано или поздно все равно проснешься, и привет.

– И то правда, – неожиданно согласился седой полицейский. – Что толку зря болтать? Пошли прогуляемся.

– Это куда еще?

– К реке, – ответил тот. – Утопим там то, что осталось от вашего наваждения. И вас заодно, если захотите. Умирать в нашем городе, разумеется, не запрещено даже Приграничным Кодексом. Но в некоторых случаях нам приходится соблюдать правила техники безопасности. Если уж вы из своего желания выпить скверный привокзальный кофе такой ужас сотворили, могу вообразить, что вы нам всем устроите, когда будете умирать. Но в реке – нормально, по крайней мере, сегодня точно можно. Идемте. Заодно и поминки устроим. У нас с собой термос кофе и пирожки. Любите с капустой?

Ничего себе поворот.

Сказал:

– С капустой терпеть не могу. Но ладно, что с вами делать, лучше к реке, чем в кутузку, пошли.

* * *

На улице оказалось как-то неожиданно холодно. Сразу пожалел, что не взял куртку. И невольно подумал: «Как же холодно будет тонуть». Потом, конечно, опомнился: это же сон. А холодно во сне из-за открытого наяву окна. Удивительно, что я не просыпаюсь. Раньше от холода всегда сразу подскакивал. Но ладно, нет так нет.

Подумал: «С другой стороны, умереть во сне – это было бы совсем отлично. Может быть, если мне приснится, что я утонул, наяву остановится сердце?»

– Вы не спите, – сказала женщина. – К моему большому сожалению. Со спящим нам было бы куда легче договориться, но так уж сложилось, что именно сегодня мы дежурим наяву. Впрочем, думайте, что хотите. На самом деле для вас-то никакой разницы.

Хотел возразить, что разница все-таки есть, но поленился. Седой полицейский ненадолго куда-то отошел, вернулся с ярко-желтым пледом и набросил ему на плечи, как шаль. Сказал:

– Одолжил в кафе под честное слово, завтра надо будет вернуть. Вид у вас, конечно, довольно странный, но поскольку вы твердо уверены, что спите, все в порядке, во сне как только не приходится выглядеть. А мы переживем.

Хотел было отказаться, но в последний момент передумал. Под пледом было тепло. А без него очень холодно. Зачем мучиться, если можно оставить как есть.

Удивительно все же устроен человеческий организм. Очень легко его обмануть. Дай ему сперва замерзнуть, а потом согреться, и этот дурак решит, что вернулся к жизни, будто вот теперь-то она наконец начнется – правильная, хорошая, такая, как следует, как представлялось в детстве. И можно стать храбрым путешественником, охотником на тигров, или врачом, спасающим дикарей от тропической лихорадки, или, предположим, археологом, таким же везучим и храбрым, как сам Индиана Джонс. И поскольку дальнейшая судьба уже решена в самом что ни на есть благоприятном ключе, можно, пока мы все вместе идем куда-то – вроде к реке? Зачем? Ах да, топиться; по-моему, очень смешно – оглядеться по сторонам, чтобы понять, где я вообще нахожусь. Вернее, что мне приснилось. Или все-таки не приснилось? Могут же иногда и наяву случаться всякие странные вещи.

На самом деле, конечно, хотелось, чтобы все это было наяву. Странные, но дружелюбные полицейские, показывавшие фокусы, посулившие кофе и пирожки, дурацкое желтое одеяло, вот это неправдоподобно светлое, почти бирюзовое ночное небо, плывущие по нему бледно-голубые облака, истошно-оранжевые фонари, старые стены, купола далеких храмов и одуряющий, одним ударом нокаутирующий запах лип.

– Как же у вас тут…

Начал говорить и осекся. Потому что правда не знал, что собирался сказать. «Красиво?» Какая нелепость. Лучше уж и дальше молчать.

Женщина вдруг взяла его под руку – таким привычным дружеским жестом, словно они уже много лет время от времени ходили вместе прогуляться по вечерам. Сказала:

– Ваша правда, июньские ночи у нас удивительно хороши.

Кивнул:

– Вот и Люська говорила, что обязательно надо ехать в июне. Билеты купила заранее – специально, чтобы не передумать, чтобы поехать, раз уж решили, билеты-то вот они, никуда не денешься, и плевать, что настроения нет. А путешествие обычно такое дело – стоит только выйти из дома, потом уже все иначе, все в радость. Поэтому билеты она купила еще в апреле: решено, значит решено. И все равно не… Не поехала со мной. Не смогла.

Сперва сказал, а уже потом понял, что произнес Люськино имя вслух. Наверное, все-таки во сне, на явь эта прогулка в одеяле с полицейскими с каждым шагом похожа все меньше, но какая разница, все равно произнес, факт.

Сдуру решил, что ослеп. Не испугался и даже не удивился, во сне чего только не бывает. Но какое-то время спустя понял, что это не слепота, а слезы. Просто слишком много слез сразу, текут и текут, превращая весь мир в одну огромную кляксу, темную и сияющую одновременно. От этого, кстати, не становится лучше, зря советуют: «Поплачь, полегчает». Но и хуже не становится, льются, и ладно, пусть будут еще и слезы в дополнение к желтому одеялу, бирюзовому небу, оранжевым фонарям, растрепанной спутнице, притворившейся старой подружкой, и седому фокуснику в форме полицейского, который, ловко подхватив под второй локоть, шепчет на ухо:

– Осторожно, здесь ступеньки. Мы конечно вас держим, но и сами особо не разгоняйтесь, сюда ставьте ногу, вот так, хорошо. Ничего-ничего, немного осталось, река уже рядом, мы почти пришли.

Услышав его обещание, встрепенулся, подумав: «Там можно будет упасть в траву, лежать лицом вниз, накрывшись с головой одеялом, плакать, не отвлекаясь на ходьбу и разговоры, скорей бы уже, скорей».

И когда седой полицейский отпустил его локоть, пробормотав: «Ну вот», – действительно лег на землю и плакал так долго, что потерял счет времени, что, впрочем, проще простого, когда целый день спишь, просыпаешься, снова засыпаешь и плачешь – тоже во сне.

Но не проснулся, конечно. Совсем нет.

* * *

«Хорошо, что он плачет, – думает Альгирдас. – Вряд ли ему от этого легче, но по крайней мере, теперь точно ничего не испортит. Пока человек плачет, мир в безопасности. Даже такой хрупкий как наш».

«Хорошо, что он плачет, – думает Таня. – Когда человек так плачет, он может ничего не рассказывать. Все равно будет услышан и понят… наверное будет. Очень на это надеюсь. Я бы услышала и поняла».

* * *

Слезы закончились прежде ночи. Когда перевернулся на спину, открыл глаза и посмотрел на своих спутников – не перестали ли сниться, пока я тут рыдал? – было еще темно. Женщина в полицейской форме молча протянула ему уже зажженную сигарету. Ее коллега сидел чуть поодаль, пил что-то из термоса. Ах да, кофе. Он же сам говорил, у него есть кофе и пирожки.

– Вранье, что каждому дается ноша по силам, – сказала женщина. – Это большое счастье, когда по силам. Неслыханная удача. Чаще совсем не так.

Сказал:

– Я ведь правда просто поехал в командировку. Не выдумал повод, не соврал. Мог бы, конечно, отказаться. Но не отказался. Хотел немного отдохнуть от… от них, от себя, от дома. От всего. Откуда мне было знать, что…

Осекся, умолк, потому что не мог заставить себя продолжить: «Откуда мне было знать, что Люська тоже хочет отдохнуть. Так сильно хочет, что выйдет из окна седьмого этажа с младенцем на руках и кошкой под мышкой, дружно, всей семьей, только меня не дождались, теперь придется их догонять».

Сказать вслух все это оказалось не по силам, и никогда не будет по силам, ни наяву, ни во сне, ни после смерти, какой бы там Страшный Суд ни затеяли, с каким бы пристрастием ни допрашивали, а все равно буду молчать, не смогу иначе. Просто не смогу.

Затянувшись густым горьким дымом, сказал:

– Кошка осталась жива. И даже совершенно цела, только в шоке. Говорят, сидела, не двигалась, только таращилась. Ее забрала соседка. Отвезла к ветеринару, на всякий случай, чтобы исключить внутренние повреждения. И оставила себе. Потому что я… я не смог.

– Я бы тоже, наверное, не смогла, – кивнула женщина. И достала из пачки еще одну сигарету. Для себя.

Потом то ли говорил – долго, путано, взахлеб, перескакивая с одного на другое – то ли молчал и снова плакал, иногда во сне хрен поймешь, говоришь ты или просто рыдаешь взахлеб, как безрассудный младенец, не знающий ни прошлого, ни будущего, а только одно бесконечно длящееся сейчас, которое – боль. Даже если сон наяву, все равно хрен поймешь. Но говорил ли, молчал ли, рыдал, совершенно неважно, потому что хорошо, слишком хорошо знал, что говорит, молчит и рыдает о Люське и сыне, которого так и не успел полюбить, только хотел, собирался, примеривался, мечтал о тех временах, когда все наконец получится, но от этого сейчас не легче, а почему-то еще тяжелее, как будто мертвому мальчишке зачем-нибудь может понадобиться любовь, а ее по-прежнему нет.

– У вас нет специального образования, – вдруг подал голос седой полицейский. – Вы просто не могли знать, что все эти внезапные перепады настроения бывают настолько опасны. Плачет без повода, смеется не к месту, швыряет на пол тарелки, не спит среди ночи, не может встать днем, уговаривает никуда не ездить, не ходить на работу, вообще ни ногой из дома, не оставлять ее одну ни за что, никогда, и тут же требует уйти немедленно, вот прямо сейчас, глаза бы не видели, не вздумай возвращаться… эй, куда ты пошел?! Принято считать, что это просто капризы, от женщин, особенно молодых матерей нынче чего-то подобного только и ждут, думают, такова для них норма – довольно глупо, но факт. Конечно, вы поехали в командировку. Любой на вашем месте поехал бы. И ездят, и ничего страшного не случается, да и с чего бы случаться страшному просто так, практически на ровном месте. Нет в этом деле никакой вашей вины. Просто не повезло.

Сказал зачем-то:

– Все равно не могу с этим жить. А вы смогли бы?

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – пожал плечами седой. – Впрочем, скорее да, чем нет. Но я вам не указ. И не пример. Хотите кофе?

И протянул свой термос.

Собирался отказаться, но взял и сделал глоток. Хороший там был кофе, горячий, очень крепкий, неожиданно сладкий, как будто Люська делала, только она знала, что без сахара кофе кажется ему невкусным, остальным почему-то стеснялся в этом признаться и даже в кафе не решался добавить его у всех на глазах, хотя кому какое дело до чужих пристрастий, это и сам понимал.

– Если захотите, можете выпить все, – сказал полицейский. И спросил свою напарницу:

– Как там река?

Та встала, подошла к самой воде, присела на корточки, некоторое время возилась, наконец звонко сказала:

– Уже почти. Еще пару минут буквально.

Вернулась, села рядом, ответила вслух на невысказанный вопрос.

– Всякая река иногда Амелес.

– Что?

– То же самое, что Лета. Амелес по звучанию чуть ближе к подлинному имени; впрочем, неважно. Река Забвения, вот я о чем.

– Что?!

– Всякая река может стать Рекой Забвения, – повторила она. – Главное – правильно угадать момент. Нам-то повезло, здесь неподалеку живет Ангел Смерти. Очень любит наш город; вообще-то, ангелы если и сходят на землю, предпочитают селиться у моря, а этот почему-то выбрал нас. Впрочем, неважно. Важно другое: он живет совсем рядом и летом часто купается по ночам. Когда он проводит в воде достаточно много времени, ее свойства ненадолго изменяются, что для нас, честно говоря, истинное спасение, иначе намаялись бы мы с наваждениями вроде вашего, уничтожать их надо окончательно и бесповоротно, а не в кулаке носить. Да и невозможно бесконечно таскать эту дрянь за собой, так никаких нервов не хватит. Мой коллега, можно сказать, железный, один из немногих, кто способен подолгу справляться с подобными штуками, но сами видите – уже совершенно седой, а ведь ему едва за пятьдесят.

Слушал ее, изумляясь милосердно причудливой логике своего сновидения. Хлоп – и на смену невыносимым воспоминаниям снова пришел утешительный морок. И вот мы уже всерьез обсуждаем пристрастия Ангела Смерти и методику уничтожения наваждений, и я так понимающе, сочувственно киваю: никаких нервов не хватит, действительно, рассказывайте дальше, коллега, что вы с этим делаете, может и мне пригодится когда-нибудь, в каком-нибудь будущем сне.

Хотя откуда бы ему взяться – будущему?

Смешно.

* * *

Седой полицейский поднялся и поманил его за собой.

– Вы должны на это посмотреть.

Совсем не хотел вставать; в отсутствие душевного покоя поневоле начинаешь ценить физический, всякую возможность подолгу неподвижно лежать, или сидеть – вот как сейчас. И не беда, что трава сырая, а земля под ней по-осеннему холодна.

Но встал, конечно, куда деваться.

Подошли к воде, полицейский присел на корточки, разжал кулак, где по-прежнему тусклым желтым светом мерцало кафе и суетились крошечные фигурки его обитателей. Поднес ладонь к самому его лицу – дескать, полюбуйся еще раз, что натворил. А потом опустил ее в воду, и все исчезло. Не растаяло, как сахар, не стало прозрачным, не соскользнуло в реку, не уплыло, а просто исчезло. Раз – и все.

Спросил:

– А если я?..

Осекся, не зная, как выговорить то, что собрался, но седой полицейский понял и так.

– Нет, вы не растворитесь, – сказал он. – Все-таки не выдумка, не наваждение, живой человек. Вам не надо ложиться в воду, достаточно пить.

– И тогда я все забуду?

– Возможно. Говорят, бывает и так. Есть смысл попробовать. Главное – пить, не жалея себя, как можно больше, плюясь и давясь, если стошнит, тоже не страшно, главное – не останавливаться, продолжать. И тогда…

Умолк. Подумал. Наконец, сказал:

– Возможно, вообще ничего не случится. А возможно, вы забудете события последних дней. Или лет. Или не события, а только собственное имя и адрес, но это как раз не беда, не бойтесь, мы будем рядом, для того и нужна полиция, чтобы улаживать подобные вещи, отводить в гостиницу, помогать искать документы, если понадобится, вызывать врача. А возможно, вы не забудете ничего, кроме единственного дня своей жизни – например, позавчерашнего, или того, когда вам было четырнадцать лет, и вы впервые всерьез поссорились с отцом, но к вечеру помирились. Или, скажем, разучитесь водить автомобиль, гладить рубашки или даже читать. Чего только не бывает. Форменная лотерея эта наша река. А порой, говорят, случается так, что человек, достаточно безрассудный и упрямый, чтобы захлебнуться горькой речной водой, исчезает совсем, не оставляя по себе на полотне жизни ничего – ни дыры, ни шва, скрепляющего его края, ни тени, ни пятна, ни намека, и даже мы с коллегой не сможем вспомнить, зачем пришли к реке в самый разгар дежурства – неужели только для того, чтобы съесть наконец успевшие зачерстветь пирожки?

Прошептал:

– Вот это именно то, что надо.

– Вовсе не факт, что именно вам надо именно это, – усмехнулся седой полицейский. – Никто не исчезает бесследно. Если сумеете забыть себя, непременно вспомните кого-нибудь другого. Если вас не станет на этом берегу, вашего красного рюкзака в гостиничном номере, а ваших мертвых близких – в царстве Аида, где-нибудь на другом краю света, или не на другом, а по соседству, в Лиде или Варшаве, появится новый человек. Нет никаких гарантий, что ему будет так уж комфортно в собственной шкуре. С другой стороны, вам-то и правда нечего терять. Поэтому пейте. Прямо сейчас, не откладывая. Трудно сказать заранее, сколько у вас времени, но вряд ли больше двух-трех минут.

Подумал: «Какая разница, сколько у меня времени, когда всякая река – это просто река. И вода – это просто речная вода, которую лучше не пить, особенно в самом центре большого города, сколько бы сумасшедших в полицейской форме ни уговаривали тебя сделать хотя бы глоток».

Но, конечно, все равно встал на четвереньки, опустил лицо в воду, как большая собака, принялся пить так жадно и торопливо, словно всю свою жизнь, тридцать семь с длинным хвостиком лет, скитался по раскаленной пустыне, лизал по утрам росу, тем и жил, но вдруг оказался в раю, где столько воды, что за всю жизнь не выпьешь, но если очень постараешься, сможешь в ней захлебнуться, такой счастливый конец.

* * *

Пил, пока мать не отняла чашку. Сказала: «Хватит пока, передохни, захлебнешься. Потом дам еще».

Сидеть оказалось трудно, поэтому снова лег. Закрыл глаза. Чей-то незнакомый голос сказал: «Все хорошо, жар падает». Подумал: «Это он обо мне говорит, что все хорошо». И позволил речному течению сна унести себя снова, далеко-далеко, туда, где можно будет однажды проснуться – утром, завтра, потом, что бы ни означало это странное гулкое слово: «По-Том».

* * *

– Почему мы с тобой сюда пришли, я более-менее понимаю, – сказала Таня. – У тебя при себе было наваждение какой-то там ядреной степени, надо было его утопить. Но одеяло! Скажи мне, дорогой друг, зачем мы приволокли с собой одеяло?

– Честно? Понятия не имею, – признался ее коллега. – Видимо для того, чтобы жизнь медом не казалась. И завтра, в свой выходной мне с самого утра пришлось бы мчаться в город его отдавать.

– Да ладно, – улыбнулась она. – Сама отдам. Это же из Данутиного кафе? А я совсем рядом живу.

* * *

– Сегодня вроде все люди как люди, – сказала Таня.

Альгирдас молча кивнул. Потом неохотно добавил:

– Но еще не вечер.

– Еще настолько не вечер, что даже до полудня далеко, – согласилась Таня. – Зато в обед нас сменят. И потом аж до конца месяца больше никаких дежурств наяву. Это надо отпраздновать. Хочешь, схожу за кофе?

– Да где ж ты у вокзала приличный найдешь?

– А кто тебе предлагает приличный? У нас с тобой на выбор адское смертоносное хрючево с автобусного вокзала и просто адское хрючево из автомата на железнодорожном. Совершенно не смертоносное! Считаю, надо брать.

Улица Субачюс

(Subačiaus g.)

Не наш ветер

– Это не наш ветер, – говорит Нёхиси.

– Здрасьте. Как это ветер может быть не наш, если он у нас дует?

– Ну, знаешь. Мало ли, кто где дует. Если завтра ты отправишься в Новую Зеландию и станешь там куролесить, как дома привык, ты все равно не сделаешься местным. А останешься здешним, нашим. Тутошним. С ветром та же история.

Логично. Ладно, принято. Но если не наш, чей тогда? Откуда?

Мы сидим на крыше моего дома, прислонившись спинами к теплой печной трубе. Устроились тут, как в театральной ложе, только гораздо лучше, потому что у нас есть фляга с темным ромом, который не закончится, пока нам не надоест этот пикник. Мы передаем флягу друг другу и с интересом наблюдаем разворачивающуюся перед нами метеорологическую драму под названием «Я тут пришел, такой прекрасный, ховайтесь в погреб до утра» с ветром-гастролером в главной роли. Нельзя сказать, что он большой оригинал, все наши весенние ветры обожают эту немудреную пьесу и затевают новую постановку каждый сезон.

Мимо нас проносится веселая стайка пластиковых пакетов, явно утащенных с какого-нибудь соседского балкона. Процессию замыкает ярко-желтая наволочка с синими якорями. Ветер понемногу крепчает, и я совершенно не удивлюсь, если вдогонку за наволочкой полетят тяжелые пододеяльники. Вовремя кто-то бельишко на улице сушиться повесил, ай молодец.

– Пока не знаю, откуда, – говорит Нёхиси. – Впервые его тут вижу. Но точно какой-то южак. Средиземноморский, что ли?..

Дыдымц!

Это на нашу крышу обрушивается подхваченная ветром консервная банка, да не простая, а здоровенная, литровая, из-под томатной пасты, кровавые брызги летят во все стороны, ну натурально Шекспир. Ничего так гастролер разошелся. Будь мы с Нёхиси совсем настоящими – я имею в виду, настолько настоящими, что уже без вариантов, какое тело выдали, с таким и живи, и береги его, потому что нового теперь еще долго не допросишься – так вот, будь мы настолько уязвимы, мы бы сейчас, пожалуй, перебрались с крыши в дом.

Впрочем, тогда мы бы вообще не полезли на крышу. Потому что зарабатывать классический апрельский бронхит на этом пронзительном, холодном, с мелким ледяным дождем перемешанном ветру – ищи дураков.

– Эй, ты чего такой обидчивый? – укоризненно говорит ветру Нёхиси. – Я уже и сам вижу, что не средиземноморский. Адриатический, верно? Звать-то тебя как?

Нёхиси умеет договариваться – с ветрами и вообще с кем угодно, включая, к примеру, меня. На самом деле, я тоже умею, но редко по-настоящему этого хочу. Мне больше нравится просто присутствовать, чем договариваться.

– Вардарак[25], – повторяет за ветром Нёхиси. – Рад знакомству. Но слушай, откуда тогда взялся дождь? Тебе же, если я ничего не путаю, положено быть сухим.

– Это не дождь! – ветер так разволновался, что заговорил практически человеческим голосом. Во всяком случае, теперь я тоже его слышу и понимаю.

– Это не дождь! – повторяет он. – Это я плачу!

– Бедный ребенок, – говорит Нёхиси. – Что с тобой стряслось?

– Ууууууууу! – рыдает ветер. И лезет к Нёхиси обниматься. Похоже, он хочет, чтобы его немедленно взяли на ручки.

Если смотреть сейчас на Нёхиси со стороны, кажется, будто его закружил смерч. Только никуда не уносит, оставляет на месте. И сам остается на месте и делается все гуще, как будто кто-то невидимый сверху добавляет в него туман и аккуратно перемешивает ложкой, согласно рецепту. Нёхиси уже почти не видно в этом плотном коконе, и не разобрать, что он говорит – то ли мне, то ли ветру, то ли обоим.

– Эй, – кричу им, – так нечестно. Я тоже хочу к вам.

– Ой, а ты откуда взялся?

Упс. Я, конечно, умею быть видимым – для бодрствующих и спящих людей, для собак и кошек, для деревьев, для рек, для домовых и русалок, для камней и огней, для бабочек, звезд и облаков, и для ветров тоже, чем они хуже прочих. Но чтобы меня увидели, приходится прикладывать отдельное усилие. Мне не лень, просто я часто забываю, поскольку Нёхиси видит меня и так, а всех остальных вижу я сам, и этого, как правило, достаточно.

Но не всегда.

– Я тут все время сидел, – говорю я ветру. – Извини, что не сразу с тобой поздоровался.

– Я не знал, что мы тут не одни, – смущенно бормочет ветер. – А то ни за что бы не заплакал!

– Мы с ним вместе, – объясняет Нёхиси. – Поэтому все равно, сколько нас – один или двое. Скажи спасибо, что не семеро, а то представляешь, как бы мы сейчас галдели, расспрашивая тебя?

– Он был такой… Такой прекрасный! – завывает ветер по имени Вардарак. И, похоже, снова начинает рыдать, по крайней мере, мои штаны внезапно становятся сырыми, как будто я полдня гулял в них под моросящим дождем.

– Такой прекрасный! – повторяет ветер. – Голова золотая-золотая, а руки большие и горячие. И голос! Самый красивый голос на свете. Я бы слушал и слушал.

Ну надо же. В голову не приходило, что ветер может вот так взять и влюбиться в человека. По уши! И с первого взгляда. Главное, совершенно непонятно – вот ты влюбился, и что потом? Что с этим делать? В смысле, как действовать? Чего желать? Как вообще в данном случае может выглядеть близость, к которой, по идее, влюбленным свойственно стремиться? Все-таки ветры и люди – существа совсем разной природы. Или нет?..

– С юными ветрами такое часто случается, – говорит мне Нёхиси. – Они не то чтобы принимают желаемое за действительное, скорее невольно путают свойственное некоторым людям внутреннее движение с перемещениями воздушных потоков, и их можно понять, процессы действительно сходные.

– Ууууууууууу! – горестно подвывает наш ветер. – Уууууууу!

Вот влип бедняга.

– Такой прекрасный! – твердит он. – И сам меня сюда позвал!

– Как это – позвал? – хором спрашиваем мы с Нёхиси.

Как-то привыкли, что таких гостей можем приглашать только мы сами. И стараемся не особо злоупотреблять своим положением. Если звать к себе всех, кто нам понравился, в этом городе слишком быстро воцарится хаос, недостаточно уютный даже для нас самих. Об остальных жителях и говорить нечего.

– Он сказал: «У меня закончился отпуск, я уезжаю домой, а ты давай, прилетай ко мне. Ты же ветер, тебе даже билеты не надо покупать». И я полетел. И прилетел! Но он мне совсем не обрадовался. Сказал: «Что за чертова холодрыга, когда это уже закончится». И окно закрыл! Словно это не я, а какой-нибудь нахальный Биз[26], сующийся ко всем без спроса. Уууууууууу!

– Обычная история, – сердито говорю я. – Люди совершенно безответственно обращаются со словами. Даже наедине с собой переиначивают их смысл. Привыкли врать, как дышать. И простая, понятная фраза «приходи в гости» внезапно перестала быть настоящим приглашением. Вместо этого она теперь означает: «Я – хорошо воспитанный человек и очень стараюсь быть милым, хотя видеть вас всех уже не могу. Надеюсь, вам не придет в голову принять мою вежливость за чистую монету и заявиться в мой дом».

– Да ладно тебе, не ворчи, – улыбается Нёхиси. – В нашем случае все гораздо проще: люди обычно не знают, что ветры прекрасно понимают их язык. Поэтому говорят с ними просто так, для собственного удовольствия и от избытка чувств. Но все-таки не с целью обмануть. Я думаю, дело не в том, что твой друг тебе не рад, – говорит он ветру. – Беда в том, что он тебя не узнал. И, честно говоря, вряд ли узнает.

– Ууууууууууу!

Мои штаны уже впору выжимать. Из этого можно заключить, что наш ветер рыдает навзрыд. Бедняга. Надо же так влипнуть.

– Это горе – не беда, – говорит Нёхиси. – Сегодня поплачешь, завтра забудешь, а послезавтра появится кто-нибудь еще. Кого-кого, а очаровательных странников с золотыми головами и сладкими голосами на твой век хватит. Гораздо хуже другое. Всякий ветер должен дуть дома. В чужих краях вашему брату быстро делается не по себе. Это как ребенка в чужой город увезти и бросить там на улице. Сперва ему будет интересно, потом он захочет есть, потом – спать. И вообще к маме. Только вместо мамы у всякого ветра его земля. И его море. И все остальное, что способствует его рождению.

– Дааааааа! – воет ветер. – Мооооооре! Мне надо на море! Я всегда дую в сторону моря! А когда нет моря, я не знаю, куда дуть! И откуда дуть, я тоже сразу не знаю. Так я совсем утихну и пропаду.

Вот ведь незадача. Чего-чего, а моря у нас нет. Ближайшее в трехстах километрах. А здесь – только две реки. Но это совсем не то.

Нёхиси смотрит на меня.

– Выручай, – говорит он. – На тебя вся надежда.

– Но у нас нет моря, – отвечаю я.

– Знаю, что нет. Но это бесполезное для нас знание. Сейчас нам надо, чтобы море было. А ты лучше всех умеешь хотеть.

Это, кстати, чистая правда.

Я умею хотеть так страстно, что зачастую сам не выдерживаю силы собственного желания. Оно рвет мне сердце на части – не фигурально выражаясь, а натурально рвет, так что потом приходится зашивать. Даже думать не хочу, сколько ниток уже из него торчит, всех цветов радуги, в таком деле очень важно правильно подобрать оттенок, если все совпадет, штопка будет держаться вечно, а если нет, начинай сначала. Как же я это не люблю!

Я вообще терпеть не могу рукоделие, как и все прочие житейские хлопоты, и боль мне совсем не нравится, хотя многие находят в ней удовольствие; по крайней мере, так говорят. Поэтому в идеале мне лучше бы не хотеть ничего, никогда. Это, конечно, невозможно, но я очень стараюсь. Иногда целых три дня кряду вообще ничего не хочу.

– Сам видишь, ребенку надо домой, – говорит Нёхиси. – А его «домой» – это дуть в сторону моря.

– Эгейского, – напоминаю я.

– Вот это как раз все равно. Все моря – одно. Один раз дунул, и уже дома.

Ну да, да.

– Ладно, – говорю я. – Пошли.

До улицы Субачюс отсюда совсем недалеко. Подняться на холм и, считай, уже пришли. Вот она.

По дороге ветер ведет себя смирно, только перед разноцветными рекламными листовками не может устоять, гоняет их по молодой, редкой еще траве. И жадно читает надписи. То и дело спрашивает:

– А ночной клуб – это что? А как там веселятся? И им нравится? Вот бы хоть одним глазком посмотреть!

– Не отвлекайся, – строго говорит ему Нёхиси. – Только ночных клубов тебе не хватало. Сам подумай, что делать ветру в помещении, где все двери закрыты. И окна тоже.

– Не запугивай ребенка, – смеюсь я. – Не так все ужасно, иногда двери открываются, потому что посетители выходят покурить.

– Курить – это выдыхать дым? – оживляется ветер. – Ой, это у людей очень здорово получается! Я люблю дым. С ним так интересно играть!

Все-таки ужасно смешные они, эти ветры. Особенно когда выкидывают из головы очередную неудавшуюся любовь, перестают плакать и начинают с любопытством оглядываться по сторонам.

Потом он находит белый воздушный шарик, запутавшийся в ветвях цветущего клена, быстренько его отвязывает и начинает гонять туда-сюда, то опережая нас, то возвращаясь к реке, но время от времени кидает шарик нам: «Ловите!»

И мы, конечно, ловим, хотя для этого приходится взлетать метров на десять, а в человеческом теле это вовсе не так удобно, как рассказывают в сказках. Честное слово, хуже, чем какая-нибудь легкая атлетика. И чем тяжелая, наверное, тоже хуже, просто я не проверял.

– Где этот твой двор? – спрашивает Нёхиси.

Надо же, не забыл. Я очень давно ему это рассказывал. Штука в том, что на улице Субачюс есть один большой двор, в дальнем конце двора стена, и когда проходишь мимо, спеша по своим делам, точно знаешь, что там, за стеной, море. Но если остановишься или, тем более, зайдешь во двор, сразу станет ясно, что никакого моря нет – до следующего раза. В смысле, пока опять мимо не пробежишь, оглядываясь впопыхах на стену – ясно, что за ней море, надо бы все-таки однажды попробовать ее перелезть, не такая уж высокая, окрестные мальчишки небось каждый день туда-сюда снуют.

Нёхиси тогда мои разговоры не очень понравились. То есть, он делал вид, будто ему интересно, но на самом деле, ему было досадно, что в нашем городе чего-то не хватает, и он не в силах это изменить. По крайней мере, вот прямо сейчас.

Я не люблю огорчать Нёхиси. И даже не потому, что когда у него плохое настроение, в городе тут же начинает твориться черт знает что: на стенах домов появляются новые трещины, на мостовых – выбоины, прохожие хмурят лица, в ресторанах играют неподходящую музыку, эспрессо в кофейнях приобретает привкус промокательной бумаги, а младенцы кричат по ночам несколько чаще, чем требуется для их гармоничного развития. Ну и весна наступает только в первых числах мая, я пару раз такое видел и повторений не хочу. Но Нёхиси я не люблю огорчать не поэтому. А из совершенно бескорыстных соображений. Никому не на пользу грустить, вот и все.

Поэтому про море, которое вечно мерещится мне за стеной во дворе на Субачюс, я больше никогда не говорил. А он все равно запомнил, такой молодец.

– Здесь совсем рядом, – говорю я. – Видишь, где круглое зеркало над воротами? Вон там.

Отставший было ветер приматывает свой шарик к ветке еще не зацветшей сирени и мчится к нам.

– Море рядом? – деловито спрашивает он. – Я чую его запах. Ура!

– Погоди, – останавливает его Нёхиси. – Пока еще до «ура» нам довольно далеко. Сперва надо, чтобы мы все захотели увидеть море.

– Но я и так хочу!

– Вот и молодец. Но ты пока хочешь вполсилы. Как ребенок мороженого. А надо, чтобы ты захотел море, как…

– Как жить, – подсказываю я. – Любой ценой. Во что бы то ни стало. Что бы ни пришлось ради этого сделать, что бы ни понадобилось отдать.

– Точно, – кивает Нёхиси. – Как утопающий хочет вздохнуть – вот такой силы должно быть желание. Примерно.

– Ууууууууу, – огорченно подвывает ветер. – А вдруг у меня не получится?

– Получится, – говорю я. – Просто не забывай, что рожден, чтобы дуть в сторону моря. А когда ты не дуешь, тебя нет.

На самом деле мне довольно трудно все это ему объяснять. Потому что я стою в воротах, смотрю на эту чертову дальнюю стену, точно знаю, что никакого моря за ней нет. И это знание рвет мое сердце на части.

Далось мне это море.

«Далось тебе это море, – думает Нёхиси. – Что такого есть у моря, чего нет у нас с тобой? Но ладно, если ты хочешь, чтобы здесь было море, я тоже этого хочу. Посмотреть в его бесстыжие глаза, спросить: где ты шлялось все это время, когда было так нужно ему… то есть, мне. В смысле нам».

А ветер ничего не думает, только воет испуганно и печально: «Уууууууууу!» Если нет моря, значит, некуда дуть, а когда ветер не дует, его, получается, и нет. Уууууууу!

– Уууууууу! – это уже подвываю я сам, потому что сердце мое, глупое бедное сердце, разорвалось на части, на совсем мелкие лоскуты, это действительно больно, зато потом не придется его сшивать, не на этот раз. Если войти в море – сперва по колено, потом по пояс, потом нырнуть с головой, сердце снова станет целым, я точно знаю, не придется потом полдня тыкать в него иголкой, в которую вдета нить, темно-зеленая, как волны, которые, я слышу, шумят за высокой стеной; впрочем, не такой уж высокой, любой мальчишка перелезет, и я тоже смогу.

«Ты перегибаешь палку, – думает Нёхиси, – вполне достаточно было бы аккуратно надорвать сердце в одном-единственном месте, но ты же настоящий художник, тебе подавай размах. Ладно, главное, это работает, и сейчас…»

– Ууууууууууууууууу!

Ветер, как и положено храброй юной стихии, перестает наконец прятаться за нашими спинами, вырывается вперед, и пока я бегу к стене, подпрыгиваю, цепляюсь, подтягиваюсь на руках, он уже где-то там, далеко-далеко, наполняет какие-нибудь паруса, возможно даже пиратские, хотя, господи боже мой, какие могут быть пираты, ты вообще на календарь когда в последний раз смотрел?

То-то и оно.

– Ну, можно сказать, обошлись малой кровью, – говорит Нёхиси, протягивая мне флягу с ромом. Он все делает вовремя, а все-таки именно этот поступок должен быть специально отмечен как самое своевременное деяние всех времен.

– Мы с тобой мокрые насквозь, с головы до ног, – Нёхиси загибает один палец. – И лично я, честно говоря, так вымотался, что вряд ли готов вот прямо сейчас превращаться во что-нибудь еще. Так что придется терпеть.

Я киваю и отдаю ему флягу. И тоже загибаю палец – просто за компанию.

– Трещина в стене, – говорит Нёхиси, загибая второй палец. – Даже не знаю, чьих рук это дело. Ветер так дул? Ты так неистово карабкался? Или я не рассчитал силы, когда стукнул по ней?

– А кстати, зачем? – спрашиваю я.

– Эмоции, – говорит Нёхиси. – Могут же у меня быть эмоции? Сложные сильные чувства, не поддающиеся контролю. И если уж они есть, почему бы их как-нибудь не проявить?

– Резонно.

– Ну и небольшой шторм в Эгейском море, – говорит Нёхиси, загибая третий палец. – Надеюсь, никто не пострадал. Тут ничего не поделаешь, у ветров тоже бывают эмоции. И никаких проблем с тем, чтобы их проявить.

– А кроме того, теперь не только мне, а вообще всем, кто проходит по улице Субачюс, будет совершенно очевидно, что за этой стеной у нас море, – говорю я.

– Ну это как раз не проблема, а приобретение, – улыбается Нёхиси. – Ты всегда хотел, чтобы у нас в городе было море. Теперь оно есть, и это неопровержимый факт. Невидимое, да, но кто сказал, будто все существующие вещи должны быть видимыми?

– Да уж, хотел бы я посмотреть на такого дурака.

– Уууууууууу!

Мы подскакиваем, озираясь по сторонам. Неужели этот балбес вернулся? Например, сказать нам «спасибо». И боже мой, это значит, что нам придется начинать все сначала.

Кранты.

– Все в порядке, это наш, – с облегчением выдыхает Нёхиси. – Пришел посмотреть, что тут творится. Слушай, ну точно! Теперь нашим речным ветрам придется срочно учиться дуть в сторону моря.

– Ничего, научатся, – говорю я. – Они у нас способные.

– Уууууууууу, – соглашается со мной ветер. – Уууууууууууууууууууу!

Сквер Тибета

(Tibeto skveras)

До первой русалки

– Ты что, уткам хлеб крошил? Я знаю, что запрещающих табличек тут нет, но все равно лучше не надо, хлеб – не самая полезная еда для водоплавающей птицы. Ну ладно, немножко можно, я имею в виду чуть-чуть, по маленькому кусочку, а не полбатона на рыло.

Джем? Какой, вишневый? Малиновый? Конечно, держи.

А вот русалкам хлеб давать можно. Они, правда, сами его неохотно берут, боятся растолстеть, что с них возьмешь, девчонки… Ты чего смеешься? Ну да, русалки растолстеть боятся, а что тут такого?

Нет, не издеваюсь.

Ты когда приехал? Вчера вечером? А, тогда понятно. Увидишь еще. Конечно увидишь, они особо не прячутся. То есть некоторые прячутся, по личным каким-то причинам, обижаются или стесняются, а сейчас еще луна на ущербе, у многих депрессия, ну а что ты хочешь, жители воды от нее чаще страдают, чем люди, хотя, казалось бы, куда уж чаще.

Я тебе вот что хочу про русалок сказать. Ты их, конечно, корми, если увидишь, на здоровье, они забавные и все жрут, еще и благодарят словами, совсем как люди – ну, почти. Но если ты дашь им суши…

Да, конечно, у нас есть японские рестораны, а где их сейчас нет? Один совсем неподалеку, дворами можно пройти. Не то «Цветок сакуры», не то «Лепесток жасмина», не помню. Но он, честно говоря, не очень, суп у них лучше не заказывай, и храни тебя бог от тамошнего омлета. А суши с лососем захочешь – не испортишь, лишь бы рыба была свежая, а у них свежая… Что? Нет, суши с русалками никто не делает. Равно как и с человечиной. Шутки у тебя дурацкие.

У меня? А я не шучу. Все знают, что русалки обожают суши. То есть, если ты дашь русалке суши, она не просто корм слопает и спасибо скажет, она потом на берег к тебе полезет, особенно если ей покажется, что у тебя в руках еще что-то есть. А когда нажрется до отвала – все, твоя навеки.

Ну как-как, очень просто. Всюду будет потом за тобой таскаться. Да-да, и домой к тебе пойдет, залезет в ванную и останется там жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас. Вот у Кривого Томаса в лавке уже лет восемь русалка живет, он ее на суши с угрем приманил, это все знают. Страшно доволен.

Ну как – зачем? Дурацкая постановка вопроса. Какая польза? Вот, можно подумать, горожане домашнюю живность ради пользы держат. Какая такая великая польза от кошек? Ни шерсти, ни молока, только мяв бессмысленный, а у каждого третьего в доме кошка или кот.

Хотя вообще-то русалки, если их вежливо попросить, могут ловить для тебя рыбу или, скажем, добывать со дна ракушки. Ну да, и с жемчугом тоже, только жемчуг у нас речной, мелкий, миллионов особых на нем не заработаешь, так что закатай губу. Ничего, и без миллионов можно прожить, насколько мне известно, никто пока без них не умирал… И еще они здорово поют. Да ну тебя, не деньги поют, а русалки. Правда, не все, это уж как повезет. Так, на глаз, певчую русалку от обычной сразу не отличишь. Но если приманишь певчую – все, считай, пропал.

Ну что ты, в самом деле. Никто от русалочьих песен пока не умирал. «Пропал» – значит так заслушаешься, что обо всем на свете забудешь, пока она не заткнется, а это может случиться очень не скоро, некоторые ночи напролет поют. Говоришь: поздно уже, спать пора, – а ей, глупой, дела нет. И сам сидишь, как дурак, слушаешь, и еще соседи под окна сбегаются и несут с собой свечи, сидр и пироги, разбредаются по твоему саду, подпевают русалке, приплясывают, тискают друг дружку по кустам, так что живешь, считай, в центре карнавала, какой уж тут сон.

Вот Томас с тех пор, как у него русалка поселилась, свою лавку раньше полудня не открывает, отсыпается. И правильно делает, потому что кому с утра может понадобиться карта пиратских кладов, чучело осьминога или, скажем, кораблик в бутылке? Они и так-то мало кому нужны, но после обеда люди все же бывают склонны к мелким безумствам. После обеда, повторяю, а не с утра.

Нет, почему, я-то как раз люблю утро. Но не настолько, чтобы вскочить на рассвете и, едва продрав глаза, побежать к Томасу за этим его дурацким осьминогом.

Да нет, ничего особенного, чучело как чучело, просто мы поспорили, что Томас от этого чудища сорок лет не избавится, и если осьминог продержится в лавке еще две недели, я выиграю… Ха, даже не помню, что именно, но что-то очень полезное в хозяйстве. Может быть, карту пиратских кладов? Ну да, еще две недели. Правильно посчитал, мы с ним сорок лет назад поспорили, а что? Мало ли, кто как выглядит, подумаешь.

Нет, я не русалка. И больше никогда никого так не называй, люди обычно обижаются. Все равно что тебя дураком и вонючкой обругать, русалки – они все же глупенькие создания и рыбой пахнут… Нет, я не обижаюсь, ну что ты. Я же понимаю, ты просто пошутил неудачно. Но не все такие понятливые.

Лучше скажи, а ты чучела осьминогов не коллекционируешь? Не за этим, случайно, приехал? Ну и слава богу, обидно было бы проиграть наш с Томасом спор в самый последний момент.

Давай, чашку подставляй, чаю еще налью, тебе же хочется. И не косись ты на меню, это уже не заказ, а комплимент от заведения.

Черный шоколад? Да, еще бы! Вот спасибо! Давай только поделимся, кусочек мне, кусочек тебе, вот так, а остальное я заверну и вечером Томасу отнесу, он сладкое любит – прямо с ума сходит, а покупает редко, потому что русалку прокормить – это, знаешь, непросто для человека, который торгует никому не нужными сокровищами вместо нормальных человеческих сувениров.

Ну, по крайней мере, про русалок тебе теперь, надеюсь, все более-менее ясно. Если не готов заводить дома русалку, то и суши им не давай, а то потом не будешь знать, куда деться. Пусть вот батоны лопают, а утки перебьются, их и так раскормили дальше некуда, это уже не птицы, а свиньи в перьях, смотреть больно. Да ладно тебе, не переживай, что сделано, то сделано, просто больше их хлебом не корми, лучше уж русалок, в самом деле, или котов – вот они у нас прожорливые и ненасытные, впрочем, как везде. А если у тебя куска колбасы при себе нет, просто вспомни, что ел на завтрак или вчера на ужин, все равно, лишь бы что-то вкусное с кошачьей точки зрения, про ватрушки им, конечно, не очень интересно, хотя разные бывают коты и разные ватрушки.

Если честно, я не думаю, что котам достаточно одних наших воспоминаний, но они это любят, факт.

Еще чаю? Ну смотри, как хочешь.

Ты вот знаешь что? Ты мне скажи, где поселился. Нет-нет, твой адрес мне даром не нужен. Просто скажи, на каком берегу. На том? Ну и отлично, значит о будильнике можно не…

Что именно о будильнике? Говорю же, тебе это не надо. На том берегу можешь ставить будильник, хоть каждые полчаса, если приспичит.

Ну мало ли, что отпуск. Подумаешь. Некоторые и в отпуске встают по будильнику, я точно знаю, мне Черная Эва рассказывала, она в гостинице работает, как раз на том берегу, где ты поселился. Говорит, съедутся отдыхающие, туристы вроде тебя, казалось бы, какие у них могут быть дела, куда им спешить? А с шести утра трезвон начинается.

Ох, да нет же! Не выдумывай. Черная, потому что волосы у нее темные. А у меня есть еще одна знакомая Эва, блондинка, туфли для сна шьет и продает по четвергам на фермерском рынке, так вот эта Эва – Белая, чтобы не путать.

Ну как – что за туфли? Теплые, матерчатые, с такими, знаешь, специальными метками на подошвах, чтобы во сне не заблудиться и проснуться там, где заснул, а не где попало, у нас все в таких спят… Да ты сам сходи на рынок, завтра как раз четверг, здесь совсем рядом, я тебе покажу. Погляди, приценись, расспроси Эву, она поговорить любит, все тебе расскажет.

Нет. Эва не русалка. С чего бы мне с русалками дружить, я пока в своем уме.

Приятно слышать, что не сомневаешься.

Да, так вот. Будильники. На том берегу ими можно пользоваться, а на этом не стоит. Строго говоря, нельзя ни в коем случае, но у нас не любят прямых запретов, считается, это грубость, дурной тон. Поэтому когда тебе говорят: «не стоит», – имей в виду, что подразумевается: «ни в коем случае». Это мало кто из приезжих понимает, а когда объясняешь, пропускают мимо ушей и вечно влипают в неприятности.

Дались же тебе эти будильники. Кто меня вообще за язык тянул?

Ну ладно, ладно. Но ты же сейчас опять начнешь от меня шарахаться и глазами вращать, как будто я невесть что болтаю. Конечно неприятно, а ты как думаешь?

Хорошо, смотри. Нет, погоди, отсюда ты ничего не разглядишь, иди на мост, оттуда, по-моему, прекрасный вид на холмы. Посмотришь и возвращайся.

Холмы как холмы, согласна. Штука однако в том, что под одним из них спит наш Князь. Ну как это – какой? Который наш город приду… то есть построил.

Сперва во сне знамение увидел, а наутро, чаю не попив, сразу взялся город строить. Так, во всяком случае, в летописях записано. Но летописи наши – дело темное. В одних документах говорится, будто Князь проснулся, построил город, правил много лет, а потом умер и его под холмом похоронили. Но есть и такие, где черным по белому написано, что Князь с тех пор вообще не просыпался. Совершенно верно, спит и видит наш город во сне. Умные княжеские волхвы сразу смекнули, что город ему снится в стратегически правильном месте, поэтому Князю лучше бы теперь вовсе никогда не просыпаться. Ну и уложили его в пещере под тем холмом, там тихо, спокойно, не шумит никто над ухом.

Как – что? Ну ты даешь. Никто же не знает, какая из летописей правдивая. Историки, конечно, спорят. Вот сколько город стоит, примерно столько они и спорят, однако холм рыть и княжий гроб на свет вытаскивать даже самые упертые не решаются. Потому что всегда остается сомнение: ну а вдруг? Я имею в виду: а вдруг про сон – правда, и если Князь все-таки проснется, город исчезнет, и мы все вместе с ним?

Да нет, никто в такие глупости особо не верит, а все-таки лучше не рисковать, археологов к холму близко не подпускать и продолжать теоретические споры, от них-то точно никакого вреда.

А несколько лет назад мы выбрали нового мэра. Так вот, его дед по матери – историк, причем как раз той школы, которая считает, что Князь все-таки спит и видит сон. И дед внука соответствующим образом накрутил. Так что не успел наш мэр вступить в должность, тут же появилось предписание: в Заречье – никаких будильников. Вернее, не предписание, а «официальная просьба», так это у нас называется, я же говорю, тут прямые запреты считаются грубостью, и начальству приходится изворачиваться, чтобы никого не оскорбить.

Ну да, конечно, смешно. Еще как! Когда вышли утренние газеты с новостью про будильники, мы тут в кафе от хохота под столы сползали, и не мы одни. Но будильники все-таки попрятали, потому что одно дело – нарушить предписание и в случае чего заплатить штраф, подумаешь, велика беда. Но просьбу, пусть даже официальную, не выполнить – некрасиво. Пожили немного без будильников, а потом как-то незаметно привыкли, что так и надо, теперь даже волнуемся немного. Вдруг кто-нибудь из туристов снимет комнату на нашем берегу Вильняле, а хозяева забудут сказать ему про будильник? И что тогда?

Это, знаешь, такой хитрый момент: если достаточно долго исполнять ритуал, который искренне считаешь бессмысленным, со временем начинаешь думать, что ритуал этот совершенно необходим. Потому что если уж я столько лет это делаю, значит, иначе никак нельзя. Знакома тебе такая логика? Понимаешь, о чем я?

Хорошо, что понимаешь. Знал бы ты, как мне надоело – слова на ветер, вечно слова на ветер, ветер от моих слов уже тучен, как утки от булок, хоть на Рождество его режь, а я продолжаю его кормить, и конца этому не видно. Ну хоть сегодня будет у нашего ветра разгрузочный день, спасибо тебе.

Это как раз ничего. Ты молодец, слушаешь внимательно, верить не веришь, но запоминаешь, потом еще, чего доброго, в тетрадку запишешь, чтобы, к примеру, родных и приятелей дома насмешить. Да мне все равно, зачем, главное, что на ус волей-неволей мотаешь, до первой русалки как-нибудь на одном любопытстве продержишься, а уж потом, когда поймешь, что к чему, вернешься небось расспрашивать, что тут да как. Может, завтра же и вернешься. Или послезавтра, или через неделю. Кто тебя знает.

Конечно, расскажу.

Да ну что ты, не выдумывай. Город как город. Таких больше нет, конечно, тут ты прав. Но только потому, что все города разные. Про любой можно сказать, что таких больше нет. Если я приеду туда, где ты живешь, мне, наверное, тоже многое покажется удивительным.

В таких случаях принято говорить: «тебе виднее», но поверь на слово, виднее все-таки мне. Всякий город – таинственное и удивительное место, но это мало кто замечает.

Ну как. У кого глаза открыты, а ушки на макушке, тот и замечает. Знание всегда награда за доверчивость и любопытство, иных доблестей не требуется. Когда человек хоть немного любопытен – вот как ты нынче утром – ему непременно достанется пригоршня новых сведений, по большей части забавных, но бесполезных. Хотя, конечно, как поглядеть. Это как наш речной жемчуг, который русалки со дна таскают, – невелико богатство, а все же иметь его куда приятнее, чем не иметь.

Знакомая песня. Все говорят: «Ни за что теперь не уеду», – а у самих куплен заранее обратный билет. И все, конечно, уезжают как миленькие, потому что ближе к сроку обратный билет начинает ныть в нагрудном кармане, а людям кажется, что это ноет сердце, никто этой муки не выдерживает, а билет выбросить не догадываются, да и жалко, наверное, он все-таки денег стоит. У тебя есть обратный билет?

Ну вот видишь.

Пятьдесят центов с тебя за чай. Нет, больше не возьму, и не уговаривай. Мало ли что в меню написано. Меню – для тех, кто не умеет слушать, я от них устаю, вот пусть и платят вдвойне.

Конечно иди. А если все-таки увидишь русалку, ни в коем случае не давай ей суши, а то полезет к тебе, дурочка, станет по утрам ракушки в постель таскать, а ты через неделю уедешь, и как она тогда?

Улица Тилто

(Tilto g.)

На острие иглы

Падший ангел Муся ест мороженое. Муся счастлива, потому что мама только что открыла ей тайну, такой великий секрет, что его даже в книжках не пишут. Мама сказала: чтобы колдовать, недостаточно просто взмахнуть волшебной палочкой и объявить, чего хочешь. Надо, оказывается, еще досчитать до ста! Причем быстро и про себя, а не вслух, загибая пальцы.

Мусе теперь наконец-то стало понятно, почему у нее ничего не получается: она пока умеет считать только до десяти, этого, конечно, не хватит для настоящего колдовства. Мусе совсем не обидно, потому что понятно, как это исправить. «Все получится, – думает Муся, – я быстро научусь считать и тогда наконец наколдую, чтобы облака спустились с неба на землю. Они ласковые, как большие кошки, они знают много сказок и всегда готовы рассказывать, просто пока они так высоко в небе, почти ничего не слышно, только отдельные фразы: «…ветер был еще маленький…», «…девочка улетела…», «…и вот тогда звезда…» Я скоро узнаю, что дальше!»

«Боже, что я, дура, наделала, – думает Мусина мама. – Она же очень быстро научится считать до ста, гораздо быстрей, чем забудет наш разговор, и как тогда будет рыдать, заранее представляю. Муся всегда рыдает, когда не получается ее дурацкое волшебство. Надо было сказать, что настоящие маги сперва берут интегралы, а уже потом машут своими идиотскими палочками, тогда у нас впереди была бы целая куча времени, интегралы так быстро не одолеешь, ох, какая же я балда».

* * *

Падший ангел Йонас достал кларнет и играет. Не репетирует, хотя как раз не помешало бы, подписался играть в субботу на открытии винного ресторана и до сих пор не заглянул в ноты, даже не поинтересовался, что там вообще за репертуар.

Ай, ладно, успеется. А прямо сейчас важно только одно: Йонас играет, твердая скорлупа неба трещит над его головой, того гляди расколется, и тогда звук его кларнета вознесется, вернется домой, станет светом, а Йонас останется здесь, на земле. Он, впрочем, не против. «На земле трудно живется, зато хорошо играется, а это самое главное», – думает Йонас, машинально утирая рукавом неведомо почему, скорее всего от летней солнечной пыли слезящиеся глаза.

* * *

Падший ангел Биргит, то и дело сдувая со лба отросшую за время каникул зеленую челку, спрашивает водителя грузовика, который подобрал ее на заправке, согласился довезти аж до самой границы: «А у вас так бывает – будто вот-вот, сейчас, буквально секунду спустя, наконец-то проснетесь, или хотя бы просто вспомните, как засыпали, и кто вы на самом деле, и как все устроено, и по какой причине вы согласились смотреть этот длинный тягостный сон про всю вашу прежнюю жизнь, а может, не соглашались, а просто так влипли – бывает? Не понимаете, что я имею в виду? Ладно, забудьте. Просто рассказали на лекции по психологии, что у людей довольно часто бывают подобные состояния, и я теперь всех расспрашиваю, интересно же; в общем, не обращайте внимания, это я так, болтаю. Хотите апельсиновый леденец?»

* * *

Падший ангел Мартин просыпается среди ночи, осторожно, чтобы не разбудить спящую рядом подружку, выбирается из-под одеяла, идет на кухню курить.

Но подружка все равно просыпается, спрашивает: «Ты чего?» У нее очень чуткий сон.

Мартин шепчет: «Спи, ничего, я скоро вернусь», – но девушка встает и идет за ним. И тогда он говорит, потому что вот прямо сейчас очень трудно молчать: «Мне снилось… не знаю точно, наверное все-таки война, я с другом, нас всего двое, врагов – не сотни даже, а тысячи, и ясно, что сейчас нас убьют, а мне совершенно не страшно, даже весело, потому что мы с другом вместе, а рядом с ним умирать – так же здорово, как все остальное, и я ни о чем не жалею, и ничего иного не хочу… Эй, ты чего? Не плачь, никого не убили, это же просто сон».

Девушка думает: «Он от меня уйдет, так и знала. Если уж даже во сне готов умереть рядом с каким-то придуманным другом, а не со мной, я-то ему не снюсь!» – но плакать перестает, потому что нос покраснеет, глаза опухнут, лицо станет совсем некрасивым, и тогда он уйдет прямо завтра, а не когда-нибудь потом.

Мартин думает: «Зря я ей рассказал».

* * *

Падший ангел Элеонора Ивановна лепит вареники, с картошкой, грибами и жареным луком, фирменная начинка, слепила уже два десятка, а надо еще хотя бы четыре раза по столько, лучше больше, потому что у нее день рождения, вечером гости, старший сын с женой и детьми, младший в отъезде, не сможет, так жаль; успеть бы почистить селедку, нарубить салат, проверить, как там пирог, убраться на кухне, накрыть стол в гостиной, муж поможет, расставит бокалы, а о большем неловко просить.

Элеонора Ивановна лепит вареники и вспоминает, как лепила их с мамой на даче, перед своим четырнадцатым днем рождения, и солнце било в окно, отражалось от надраенных кастрюль, так что вся дачная кухня была в солнечных брызгах, и ветер доносил из сада аромат уже засыхающих трав, и мать строго спрашивала: «Чего улыбаешься, что у тебя на уме?» – а она не знала, что тут можно ответить, на уме ничего, только сердце поет от удивительного предчувствия, сладкого обещания чуда, которое уже совсем близко, рядом, наступит вот-вот, и тогда начнется настоящая жизнь, такая, как мерещится по ночам, перед сном, когда ложишься на спину, закрываешь глаза, а там, в темноте, красноватый туман, а за ним…

«А за ним – ничего, – думает Элеонора Ивановна, кидая в кастрюлю первую партию вареников. – Ничего за этим туманом, кроме нелепых детских фантазий, которые не сбылись, да и с какой бы стати сбываться тому, чего не бывает».

Элеонора Ивановна отворачивается от кастрюли и подходит к окну. Самое время заплакать, потому что ей шестьдесят четыре, сердце давно не поет, сколько бы солнца ни пролилось на кухонный пол, и ясно, что всем этим восхитительным глупостям, которые мерещились в детстве, больше не для кого сбываться, чудеса не для отдышливых грузных старух. Но Элеонора Ивановна улыбается, вспоминая, как муж, у которого было время читать интересные книжки, болтать с друзьями, знакомиться с разными удивительными людьми, пока она мыла, скребла, варила, стирала, кормила из ложки, драила, зашивала, таскала сумки; неважно, главное, муж однажды за ужином, выпив вина, рассказал: есть теория, будто люди после смерти рождаются заново, и так бесконечное множество раз.

«Если это все-таки правда, – думает Элеонора Ивановна, – может быть, после смерти мне повезет родиться удивительным сказочным существом, которым я себе столько раз снилась в те далекие летние ночи, когда казалось, будто впереди – самая настоящая жизнь».

* * *

Падший ангел Томас подходит к окну, стоит, прижавшись холодным лбом к нагревшемуся за длинный знойный августовский день стеклу, вместо освещенного фонарями, заставленного автомобилями, щедро украшенного разноцветными полотенцами двора видит сладкую тьму южной ночи, редкие огоньки, взбирающиеся на холм, смутные очертания белых колонн там, на вершине, произносит зачем-то: «Кит-Ремурьян», а потом, отшатнувшись, долго удивленно разглядывает собственное полупрозрачное отражение, смотрит на него, как на совершенно постороннего, незнакомого человека, наконец укоризненно спрашивает: «Эй, ты чего?»

Нет ответа.

* * *

Падший ангел Ирма идет по городу, внимательно смотрит по сторонам, и когда видит прохожего с очень мрачным лицом, или не подающего вида, а на самом деле, отчаявшегося, или просто усталого до такой степени, что уже почти забыл, каково это – быть живым, Ирма мысленно наставляет на него пистолет, ярко-желтый, водяной, такой был у нее в детстве, думает с веселой яростью выстрела: «Приговариваю тебя к радости», – и почти никогда не успевает увидеть, как разглаживаются морщины, поднимаются уголки рта, вспыхивают глаза. Но Ирма и без этого знает, что все получилось, а если бы и не получилось, подумаешь, никто не всесилен, это не повод отказывать себе в удовольствии мысленно наводить на некоторых незнакомцев желтый водяной пистолет, отличная вышла игра.

* * *

Падший ангел Анджей сидит на своем балконе на втором этаже дома на улице Тилто, в куртке, шапке, старых дедовских валенках и варежках на меху; он еще и в одеяло закутался и правильно сделал, октябрьские ночи холодны, а сидеть ему до утра.

Со стороны кажется, будто Анджей просто сидит на балконе и ничего не делает. Но мало ли, что кажется со стороны. В руках у Анджея невидимый огненный меч; ладно, допустим, выдуманный огненный меч, но быть оружием он от этого вовсе не перестает.

Анджей знает, что иногда по ночам на городские улицы приходят недобрые гости, большие любители нагонять жуть на одиноких прохожих, пугать спящих детей, нашептывать старикам мысли о скорой смерти, им это сладко, они этим живут. Анджей сам много раз видел этих охотников за человеческим страхом, но никому, конечно, о них не рассказывал. Все равно не поверят, только подумают: «Вот же псих».

И правильно в общем подумают.

Недобрые гости хоть и любят пугать, а сами довольно пугливы, Анджей знает и это. Не так уж трудно обратить их в бегство, достаточно взять в руки огненный меч. За неимением настоящего сойдет и выдуманный. Совсем нетрудно все время представлять, будто меч у тебя в руках, ты простираешь его над городом, и алчные тени с визгом разбегаются по своим тараканьим щелям. Что действительно трудно – так это не заснуть до утра. А еще трудней – не замерзнуть, когда приходит зима. Но Анджей справляется, он молодец.

* * *

Они все молодцы.

Улица Швенто Казимеро

(Sv. Kazimiero g.)

И вот я тут теперь живу

– Вот тут, вот тут он живет, скажи? – возбужденно прошептала Настя в самое Мурино ухо, так громко и неожиданно, что та невольно отшатнулась от подруги.

– Кто – «он»?

– Ну как – «кто»? – изумилась Настя, привыкшая, что Мура всегда понимает ее не только с полуслова, но и вовсе без слов. – Ариен Трийский!

– Так он же…

Мура хотела сказать: «Так он же у себя в Трийе живет, что ему делать в Вильнюсе?» Но вовремя прикусила язык. Потому что Ариен Трийский, конечно же, может оказаться в любом месте. Такая у него удивительная жизнь, куда угодно может занести. Тем более, в Вильнюс! По идее, в таком волшебном городе работы для него – завались.

Ариен Трийский, бессмертный принц-вампир из маленького горного королевства Трийя, входящего в Магическое Содружество Реальностей, был героем книжного сериала, бесконечно любимого читателями, вернее, читательницами, юными барышнями в возрасте от девяти и примерно до девяноста.

Барышень можно понять: Ариен Трийский был совершенно неотразим. В нем было прекрасно решительно все, начиная с эффектной внешности (высокий рост, широкие плечи, бездонные изумрудные глаза на смуглом лице, копна густых серебряных волос) и заканчивая родом занятий: Ариен Трийский путешествовал по разным Вселенным, разыскивая заблудившихся в чужой реальности или попавших в какую-нибудь другую беду магов, спасал их от всех наспех придуманных автором несчастий, вразумлял и благополучно возвращал домой. Плату за труд он брал кровью – всего два глотка, чтобы не повредить здоровью подопечных, этого вполне хватало, чтобы временно утолить снедающую его жажду и продлить свое бесконечное существование.

Но двигала им, безусловно, вовсе не презренная корысть. Принц Ариен Трийский был исполнен искреннего сострадания ко всему живому, особенно заблудившемуся и растерянному. Кроме того, он был бесконечно великодушен, отчаянно храбр, непереносимо благороден и обладал мудростью, практически не совместимой с жизнью. Но принц каким-то чудом держался и не глупел.

И, конечно, он был отчаянно одинок. Не в силу неуживчивости характера, а по добровольному выбору. Отказался от близких отношений с людьми, устав бесконечно хоронить друзей и любимых; оставались, конечно, другие бессмертные, но их было немного, и с ними у принца как-то не складывалось, по крайней мере, пока. То есть, к семнадцатому тому дела обстояли так, а восемнадцатый еще не был написан, и читательницы с трепетом ждали: что же дальше?

Трепетали они, будем честны, совершенно напрасно. Книги о похождениях бессмертного принца-вампира Ариена Трийского не отличались разнообразием сюжетных ходов. В каждом новом томе блистательный принц сперва тосковал без дела, потом узнавал об очередном несчастье и, приободрившись, отправлялся на другой край Вселенной, чаще всего – на планету Земля. После того, как автор экспериментальным путем выяснил, что читателям интересны чудеса, происходящие в узнаваемой обстановке, Земля превратилась в своего рода капкан для начинающих, обезумевших и просто нетрезвых магов, малейшая ошибка, и добро пожаловать к нам, дружок. В Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин, Санкт-Петербург или Барселону, это зависело от того, где провел очередной отпуск автор, чрезвычайно внимательный к деталям и никогда не бравшийся описывать город, в котором не побывал лично. Вслед за автором туда отправлялся принц Ариен Трийский. Оказавшись на месте, он приходил на помощь очередному пострадавшему, попутно успевая осмотреть достопримечательности, продегустировать местные пирожные (принц был сладкоежкой поневоле, сахар каким-то образом помогал ему подолгу обходиться без крови), попасть в несколько опасных и несколько комических ситуаций, изречь не меньше десятка афоризмов, достойных переписывания в арт-бук ручной работы, хотя бы пару раз эффектно переодеться и завести очередной роман, как правило, платонический. Бедняга и хотел бы согрешить всерьез, да автор не позволял, справедливо полагая его прекрасное тело собственностью ревнивых читательниц.

Удивительно, но столь жестокое обращение совершенно не портило благородный характер принца. Напротив, с каждым томом он становился все более великодушным, бескорыстным и понимающим. Как такого не любить?

Его и любили, так сильно, как давно уже не любили литературных героев. Можно было сколько угодно придираться к незамысловатым сюжетам и карикатурным характерам второстепенных персонажей, но факт остается фактом, образ принца-вампира Ариена Трийского удался автору на славу. Его всемогущество удачно уравновешивалось эмоциональной уязвимостью, бессмертие – меланхолией, ослепительная красота – одиночеством, а величие – граничащей с простодушием добротой. И у миллионов юных барышень в возрасте от девяти и примерно до девяноста появился идеальный возлюбленный на вечные времена. Лучший друг, старший брат, образец для подражания, индульгенция на поедание сластей и недостижимая мечта – в одном флаконе.

– Да, подходящий дом, – наконец сказала Мура. – С виду нежилой, а на самом деле…

– Вот именно, – подхватила Настя. – Видишь то окно наверху?

– Битое?

– Ага. Как бы. Видно же, что стекло разбито только для вида, такой аккуратный треугольничек вырезали, и все. А за ним, смотри, совершенно нормальный новенький стеклопакет.

– Точно, – озадаченно кивнула Мура. – Слушай, а как это вообще может быть?

Настя только плечами передернула. Ясно, как. Уж если Ариен Трийский пожелает жить со всеми удобствами в доме, который выглядит нежилым, так оно и будет. Он еще и не такое может. Подумаешь, дом!

– Спорю на что угодно, эта арка с окошком – тоже часть его квартиры, – сказала она. – Такое специальное волшебное окошко, из которого видно… А, ну точно! Когда просто смотришь, видишь, как положено, купол Святого Казимира, улицу, и прохожих, а вот если закрыть один глаз и прищурить другой, как будто прицеливаешься, можно увидеть Трию. Очень важно знать, как дела дома, особенно если нельзя в любой момент позвонить.

– Я сразу подумала: с этой аркой что-то не так, – улыбнулась Мура. – Я ее уже сто раз сфоткала, с обеих сторон, и ничего не получилось, ты сама видела. То засвечивается, то темная, как ночью. Телефон не виноват, все остальное у него отлично выходит, а арка – нет, хоть убей. Получается, это просто Ариен Трийский маскируется. Тайную завесу себе устроил. Чтобы никто никогда не сфотографировал, как он у окна в арке без трусов кофе пьет!

– Почему это без трусов? – возмутилась Настя.

– Ладно, в трусах. Но без всего остального. Все-таки дома. Можно расслабиться.

Настя так не думала. То есть, просто не могла вообразить Ариена Трийского в одних трусах. Но спорить не стала, знала, что подруге всегда нравилось подшучивать над принцем. Для некоторых людей подшучивать – просто еще один способ любить.

Сказала:

– Надо будет сюда еще прийти, после обеда и вечером, попозже. Много раз! Вдруг там свет будет в окнах? А может, вообще увидим, как он домой возвращается? Или наоборот, на улицу выходит? На что угодно спорю, что вон те деревянные ворота только на вид такие декоративные, а на самом деле, распрекрасно отпираются. Хорошо, что мы приехали на целую неделю. Успеем все разведать.

Мура горячо кивнула, соглашаясь со всем сразу: обязательно придем вечером! И может быть, действительно увидим и разведаем. И да, хорошо, очень хорошо, что мы тут на целую неделю! Хотя лучше бы вообще навсегда.

Мура и Настя пали жертвой очарования принца давным-давно, еще в шестом классе. Они и подружились-то благодаря Ариену Трийскому. Сперва просто обсуждали прочитанное, потом стали сочинять собственные истории о его похождениях, даже записывали что-то, но это занятие быстро забросили, им больше нравилось просто болтать. И не столько придумывать новые приключения, сколько обсуждать вкусы и привычки любимого героя, примерять на него окружающий мир: вот в этом кафе принцу наверняка бы понравилось, такую дурацкую шляпу с короткими полями он даже примерить не согласился бы, новый альбом «Ataraxia» заслушал бы до дыр, а толстую Соньку ни за что не стал бы дразнить и другим бы не позволил, он всегда за всех заступается, помнишь, как в «Новой истории спящей царевны» специально весь вечер танцевал с самой некрасивой девушкой, чтобы ей не было обидно? Ну и вот.

А когда стали постарше, оценивали потенциальных кавалеров, прикидывая, захотел бы Ариен Трийский с таким дружить? Нет? Ну и все, до свидания. И одевались с учетом его предполагаемых предпочтений, даже волосы перекрасили – Мура в малиновый, Настя в бирюзовый – после того, как в пятнадцатом томе эпопеи принц одобрительно высказался о парикмахерском искусстве и сказал, что модницы украшают мир ничуть не меньше, чем художники.

И – взрослые уже вроде бы девицы, давно пора выбросить из головы эту книжную дурь – продолжали сверять с ним свои поступки. И старались не делать ничего идущего вразрез с его благородными принципами. Даже будущую профессию выбирали с оглядкой на своего кумира. Не обнаружив в себе склонностей ни к медицине, вызывавшей у принца безграничное почтение, ни к математике, которую он считал лучшим отдыхом для ума, решили учить иностранные языки. Ариен Трийский, конечно, знал все языки, какие только могли понадобиться, за ним обычному человеку не угнаться, но все-таки хоть сколько-нибудь можно выучить, это гораздо лучше, чем ничего.

В Вильнюс подружки приехали, чтобы отметить удачное поступление в университет. Это было их первое настоящее путешествие. Не очень далеко от дома, но все-таки другая страна! И не с родителями, не с классом, не с туристической группой. Только вдвоем. От одного этого еще за несколько дней до отъезда ходили как пьяные, весь мир был словно в тумане и призывно звенел волшебными колокольчиками: сейчас, сейчас начнется ваша настоящая жизнь. И, похоже, не обманывал. Вильнюс оказался чудесным городом, словно бы специально придуманным лично для них. Даже удивительно, что в книжках принц Ариен ни разу не попал в Вильнюс. Или неудивительно? Возможно как раз потому, что у него тут главная тайная резиденция? Где можно спокойно подумать, спрятаться от врагов и отдохнуть от дел. Нельзя такие тайны сразу читателям выдавать. Особенно если он…

Особенно если он есть на самом деле.

Об этом Мура и Настя даже друг с другом почти не говорили. Но обе в глубине души надеялись, что истории – настоящие. Ну, почти настоящие, насколько это возможно. Предположим, автор познакомился с Ариеном Трийским где-нибудь в баре. Разговорились, подружились, чего только не бывает. И, например, автор предложил принцу свою кровь в обмен на разрешение записать его истории, до неузнаваемости изменив некоторые детали, чтобы получилось похоже на сказку. Здорово, если так и было! И даже не потому, что тогда появляется возможность встретиться с Ариеном Трийским на улице. Шансы на это, будем честны, все равно исчезающе малы. Но все равно пусть бы бессмертный принц был настоящим! Просто так, для увеличения общей прекрасности бытия. И для собственного удовольствия. Потому что гораздо лучше быть, чем не быть.

И теперь, увидев дом на Швенто Казимеро, вполне подходящий для постоянного проживания Ариена Трийского, Мура и Настя испытали удивительный душевный подъем. Как будто увидеть заброшенный старый дом с аккуратно разбитым окном и дать волю фантазии – все равно, что получить неопровержимые доказательства присутствия принца-вампира на земле.

Впрочем, в доказательствах они не нуждались. Иногда для счастья совершенно достаточно легкомысленного предположения, которое как-то незаметно превращается в уверенность, пока идешь по Швенто Казимеро к Барбакану, подпрыгивая от избытка чувств, непрерывно щелкая телефоном, заговорщически переглядываясь с подругой: «Прикинь, он тоже каждый день ходит здесь!»

Проснувшись, долго не мог поверить, что действительно сделал такую несусветную глупость: в нарушение всех писаных и непроизносимых правил совершил перемещение между реальностями во сне. Это я-то, с детства приученный контролировать течение мыслей, всякое свое движение, любой издаваемый звук, каждый выдох и вдох – даже в обмороке, не только в сновидении.

Немыслимо.

Как это произошло, почему, зачем? Вопросы остались без ответа, потому что роковые последствия безрассудного поступка не заставили себя ждать. Утрата памяти, как неоднократно предупреждала Старшая Наставница Хайя Омин. К счастью, не полная, а только частичная. Повезло. На самом деле, фантастически повезло. Могло быть гораздо хуже.

По крайней мере, ответы на обычные в таких случаях вопросы: «Кто я?», «Откуда?», «Где сейчас нахожусь?» – у него все-таки были. И довольно внятные, грех жаловаться. Впрочем, жаловаться вообще – грех. Даже когда у тебя нет ответа на вопрос: «Зачем я здесь?» И на другие, не менее важные: где я был вчера? Чем вообще занимался в последнее время? Что делал, чего хотел, о чем думал, с кем встречался и говорил? Кого любил, что считал смыслом? Был счастлив, или напротив, проклинал день знакомства своих родителей?

Понятия не имею.

Воспоминания детства оказались на месте, четкие, яркие, хоть и прошла с тех пор не одна тысяча лет. Годы юности и учебы тоже помнил вполне ясно. А вот события относительно недавних дней мелькали, как картинки, разрезанные для коллажей и тщательно перемешанные. Что действительно вспомнил, что выдумал, что просто когда-то приснилось – поди теперь разбери.

Впрочем, ладно. Это ждет. Для начала следует привести себя в порядок.

Сел на постели, огляделся. Вздрогнул, увидев свое отражение – вечная злобная мать, кто здесь?! Ах, ну да, это у нас я. Доброе утро. Удивительный я все же урод – бледная немочь с бесцветными волосами, глаза как у огненной жабы, зеленые, выпученные, и лицо совершенно непрозрачное, как табуретка, даже костей под кожей не видно; впрочем, внешность – это, как показывает практика, не очень важно, почти с любой можно жить. Я же живу.

Вспомнил: в этом доме зеркальная дверь ведет в ванную, белая – в коридор, там справа кухня, а слева проход в кладовую, ну то есть, в условную кладовую, на самом деле, ничего нужного там не хранится, только искривленные временем и сыростью доски и старые картинные рамы, остались с каких-то незапамятных времен, не стал убирать, потому что они не мешают пройти к окну. Окно – это очень важно; вспомнить бы еще, почему.

Ладно, попробую вспомнить. Но сперва надо умыться и… что еще делают, чтобы быстро привести себя в чувство? Так, погоди, в этой реальности совершенно точно есть некий специальный утренний напиток; дома я вспоминаю его с содроганием, очень уж горький, но всякий раз, попадая сюда, почему-то пью с удовольствием это, как его? – точно, кофе! И не «это», а «этот», если по-русски, «эту», если по-литовски или по-польски, напиток один и тот же, а пол меняет чаще, чем я домашние туфли, только знай переходи с языка на язык и делай глоток за глотком, то мужской, то женский. Я и полюбил-то ее, его именно по этой причине, за столь переменчивый нрав можно простить горький вкус.

И да, отличная новость: местные языки я все-таки не забыл. А то хорош был бы, лопоча здесь на трийском наречии, которое во всей Вселенной понимает примерно полторы сотни тысяч человек.

В кухне обнаружил не только смолотый с вечера кофе, но и три пирожных на белом фарфоровом блюде, и почти непочатую коробку шоколадных конфет, припас, значит, заранее, чтобы не бегать с утра по городу в поисках пробуждения и утешения одновременно, какой же я молодец.

Конфеты оказались странные: сверху шоколад, а внутри острый сыр и кусочек оливки. Подумал: «Добрая мать, какая же гадость!» – тем не менее, проглотил и сразу потянулся за второй. К четвертой по счету распробовал наконец это экзотическое сочетание, заодно вспомнил, что всякий раз привыкал к нему заново, первую конфету жевал, содрогаясь от отвращения, а ближе к финалу сожалел, что нельзя захватить пару центнеров домой. Живые люди и одухотворенные артефакты относительно легко воплощаются в иных реальностях, обычные вещи, вроде одежды, оружия или книг протащить гораздо трудней, но все-таки возможно, если знаешь специальные приемы, а вот еду – ни в какую. То есть, взять с собой ее можно, но съесть потом не получится, в лучшем случае, окажется гнильем, в худшем – смертельным ядом, причем никогда заранее не угадаешь, как выйдет на этот раз, лучше просто не связываться. В смысле, возвращаться домой без гостинцев.

Так. Возвращаться домой. Тысяча безногих демонов, возвращаться домой! Но как?! Как я собираюсь туда возвращаться?

С момента пробуждения гнал эту мысль, как мог, отвлекаясь на кофе, конфеты и другие безопасные темы, лишь бы не признаваться себе: я понятия не имею, как вернуться отсюда домой. Забыл. Просто забыл, как и многое другое. Ничего удивительного, обычно именно это и случается с теми, кто, вопреки Первому Правилу Сохранения Осознания, сперва оказался в иной реальности, а уже потом соизволил проснуться, хотя любому балбесу с детства известно, что нормальные люди с трезвой головой на плечах всегда делают наоборот.

– ИДИОТ.

Сказал это так громко, что задребезжали тарелки в буфете, от любимой керамической кружки для кофе откололась ручка, а с потолка на кухонный стол шмякнулся небольшой серый паук. Прежде не подозревал, что пауки падают в обмороки, однако факт остается фактом, бедняга потерял сознание, пришлось приводить его в чувство, руководствуясь исключительно интуицией – если и обладал когда-то умением исцелять пауков, оно улетучилось из прохудившейся памяти вместе с другими полезными навыками.

К счастью, пострадавший кое-как пришел в себя, встряхнулся и пошатываясь побрел к дальнему краю стола, катя перед собой увесистую крошку от пирожного, прихваченную в качестве компенсации за моральный ущерб.

Ну хоть какая-то ему от меня польза. Или наоборот, вред? По идее, паук хищник, сладкого ему нельзя. Хотя, собственно, почему? Я тоже хищник, однако пирожные никогда не причиняли мне зла, а только пользу и удовольствие.

В подтверждение своей правоты, откусил сразу половину эклера. Запил одним глотком горькой кавы[27] и одним черного кофе. Подумал: надо же, похоже я заблудился. Не кто-то другой, а именно я. Профессиональный спасатель, обученный отыскивать потерявшихся странников, куда и в каком состоянии их бы ни занесло. На самом деле, смешно – если оценить ситуацию беспристрастно, со стороны.

Расправившись со вторым пирожным, заметно приободрился. Обычная реакция организма, когда съешь достаточное количество сладкого, жизнь перестает казаться вечной попыткой доказать теорему, в формулировке которой изначально содержится описка. Подумал: ладно, всякому профессионалу полезно порой оказываться в позиции клиента. А я еще никогда не терялся. Самое время попробовать, каково оно – быть с той стороны. По крайней мере, я совершенно точно знаю, что у Старшей Наставницы Хайи Омин были и другие ученики. Вот и познакомимся наконец хоть с кем-нибудь из них. Всегда этого хотел.

Доев пирожные, возбужденно рыскал по дому, как лесной зверь, оказавшийся в просторной клетке. Давно не попадал в ситуацию, которая требует не действий, а терпеливого ожидания. Никогда не умел терпеливо ждать. И даже не пытался научиться.

«Если не знаешь, что делать дальше, просто выйди из дома, – говорила когда-то Наставница Хайя Омин. – Предоставь миру возможность дать тебе подсказку, помоги ему обрести язык, пока ты сидишь в четырех стенах, он нем поневоле».

Отличное правило. Совсем дураком надо быть, чтобы ему не последовать.

Перед выходом долго разбирался с одеждой – изучал, что у него тут есть, вспоминал, какие дополнительные смыслы несет каждая деталь гардероба, старался подобрать сочетание, символизирующее благополучие, безопасность и заурядность, остановился на джинсах и серой футболке с надписью «Lost» – так себе шутка, но сам бы очень веселился, обнаружив такую на ком-нибудь из заблудившихся странников, поэтому пусть будет.

На улице чувствовал себя очень странно. Город казался совершенно незнакомым, при этом он ясно представлял, что здесь в какой стороне, где Ратушная площадь, где Кафедральная, как спуститься к речке Вильняле, куда повернуть, чтобы четверть часа спустя выйти к большой реке по имени Нерис, на какой автобус сесть, если понадобится ехать в аэропорт.

Знал, до которого часа работает ближайший продуктовый магазин, помнил, как добраться до круглосуточного, на каком углу продают цветы, и откуда притащил странные конфеты с сыром, совсем рядом, кстати, эта кондитерская, возле филармонии. Смешное все-таки слово, никогда не привыкну к звучанию местных языков, никогда.

И к этому городу тоже никогда не привыкну, – думал, изумленно разглядывая обступившие его старые стены. – Он же только притворяется обычным городом, похожим на множество других, а на самом деле, такой же как я, удачно замаскированный пришелец, чужак на этой земле, призрачное подобие, текучий мираж, чьи очертания постоянно изменяются одновременно с памятью горожан, так что каждое утро они выходят на обновленные улицы в полной уверенности, что всегда так и было. Неудивительно, что я его не узнаю, нечего здесь узнавать, все не так, как было вчера, или год назад, не помню, когда гулял здесь в последний раз, но в данном случае это как раз совершенно неважно.

Вспомнил: именно поэтому я и устроил здесь убежище. Ни в одном другом городе этой реальности не смог бы находиться подолгу, и делать ничего не смог бы, если бы не позволял себе иногда устроить паузу, отложить все дела, вернуться сюда, броситься в густой омут здешних сновидений, а проснувшись, убедиться, что явь почти неотличима от них, бродить по улицам, разбегающимся в разные стороны не от площадей, как положено, а от идущих по ним прохожих, по переулкам, ветвящимся как смыслы в задушевной беседе, по крышам, где на печных трубах возлежат совершенно довольные своим посмертием призраки беспечных дворовых котов, по лесам, на полянах и тропах которых старательно мерещатся городские здания, очень достоверно мерещатся, в них даже вполне можно жить, по крайней мере, горожане живут и не жалуются, а если и жалуются, то на всякие житейские пустяки.

Подумал: вечная злобная мать, это что же получается, я просто так сильно соскучился?! Затосковал? Настолько, что понесся сюда просто так, без причины, не дожидаясь, когда подвернется работа? И сделал это, тысяча дней мне в глотку, не наяву, а во сне?

Не может быть.

Но по всему выходит, что все-таки может. Сколько раз слушал путаные объяснения попавших в беду, потерявшихся в собственных сновидениях, заблудившихся в грезах, перепутавших звуки заклинаний, дивился – как же слаб, оказывается, всякий, даже очень могущественный человек. Сострадал им от всего сердца, не упрекал, не насмехался, обращался почтительно, утешал: «С каждым может случиться», – но себя на их месте представить не мог. Однако жизнь, как известно, всегда опережает воображение. Что ж, ладно, по крайней мере, теперь понятно, как это бывает. Ну, то есть, условно понятно. Так почему-то часто говорят, окончательно перестав понимать что бы то ни было.

Выйдя на маленькую площадь перед филармонией, остановился в растерянности и почти сразу вспомнил, что всегда невольно тормозил на этом месте, слишком уж много тут кафе, в одном совершенно изумительные круассаны, в другом – вот эти невыносимые конфеты с сыром и оливками, в третьем роскошный яблочный пирог, а приличный кофе – только в четвертом, и крутись, как хочешь. Впрочем, был же удачный, неоднократно опробованный алгоритм: купить конфеты в коробке, кофе на вынос, в картонном стакане с крышкой, со всем этим добром засесть на веранде под тентом, заказать пирог, а круассан можно взять потом и дойти с ним до следующей кофейни, не просто приличной, а по-настоящему замечательной. Ну точно, всегда так делал, и вот сейчас…

Так. А это что за безобразие? Раньше ничего подобного тут не видел.

С точки зрения рядового наблюдателя «безобразие» выглядело, как самый обычный прохожий, высокий крупный мужчина в тщательно отутюженной белой рубахе с короткими рукавами, заправленной в слегка лоснящиеся штаны солидного в прошлом костюма; в руках он нес небольшой аккуратный портфель, глаза скрывались за зеркальными солнцезащитными очками. Но совершенно не обязательно заглядывать ему в глаза, чтобы насторожиться, достаточно обратить внимание на тень, гораздо более темную, чем у остальных, чересчур вытянутую для двух часов пополудни, тяжелой походкой бредущую за своим обладателем и не дающую себе труда в точности повторять его движения. По крайней мере, не все.

Смотрел на него, думая потрясенно: среди бела дня! Вот так просто среди бела дня ходит по улицам этого города Кхаррский Прожорливый Демон Отчаяния, чья тень столь ядовита, что всякий, на кого она упадет, обречен на медленную мучительную смерть от лютой тоски по жизни и неутолимого голода по самому себе, навек утонувшему в свинцовом болоте, которое только кажется тенью, а на самом деле – бездна, заполнить ее невозможно, но Кхаррский Демон Отчаяния никогда не оставляет попыток, такова уж его природа. Строго говоря, демон не виноват, что таким уродился, но это не означает, что ему можно находиться среди людей. Этот красавчик всего за час неспешной прогулки тысячи жизней проглотит и не подавится. Ну уж нет, только не в моем присутствии. Этому не бывать.

Решение еще не успело оформиться в слова, а он уже заступил дорогу мужчине с портфелем, накрыл его прожорливую тень одной из своих – той, что всегда невидима глазу и холодна, как лед – сказал: «Тебя нет».

И его, конечно, не стало. Потому что гонять охочие до свежей человечины мороки Ариен выучился еще подростком, буквально через несколько лет после того, как Старшая Наставница Хайя Омин увела его от отца. Она знала, чем заинтересовать ленивого подростка. Проще всего – хорошими драками, веселыми опасностями и легкими победами. Более сложные науки мудрая Хайя Омин приберегла на потом.

Подобные сражения даются легко – в том смысле, что длятся не больше секунды, и не требуют особого мастерства. Но сил они отбирают много. Что ж, по крайней мере, теперь ясно, с чего начинать завтрак. Стаканом кофе и парой конфет не обойдешься, придется устраивать цирк. В смысле, объяснять официантке, что клиент желает целый пирог. Нет, не кусок. И не два. И даже не полдюжины порций, а весь пирог целиком. И вместо одного шарика мороженого кладите, чего уж там, хотя бы полкило. Лучше – больше. Совершенно верно, упаковывать не нужно. Я прямо здесь это сейчас съем.

При его худобе зрелище, что и говорить, комичное, сам бы хохотал, глядя со стороны. Но ничего не поделаешь, время от времени приходится развлекать публику, это гораздо лучше, чем возвращаться домой ползком, мучительно раздумывая, кому из прохожих впиться в горло – вот прямо сейчас, не откладывая. Кого не очень жалко?

Но жалко, конечно же, всех. Да и попросту невеликодушно вот так нападать на случайного пешехода, который только тем и провинился, что невовремя встретился на пути. Поэтому пусть будет пирог. Вот прямо сейчас. Не откладывая. Самый большой.

Торопливо проглотив примерно половину пирога, начал приходить в себя. И дальше уже просто спокойно ел, наслаждаясь вкусом, разглядывая прохожих, приветливо улыбаясь девушкам – по забавному совпадению его отталкивающая внешность в этой реальности считалась привлекательной, поэтому девушки охотно отвечали на улыбки. Не то чтобы их внимание было жизненно необходимо, но настроение всегда поднимало, в этом смысле одна девушка приравнивалась примерно к трем шоколадным конфетам. Не с сыром, конечно, а более традиционным, например, с пралине.

Совершенно не удивился, когда одна из девушек в ответ на его улыбку подошла и села рядом. Так уже случалось прежде, и это всегда были очень приятные знакомства, переходящие в теплую и нежную дружбу, правда, недолгую, но иначе при его образе жизни и нельзя.

– Ну вы даете! – сказала девушка.

Был уверен, что она имеет в виду впечатляющие размеры его порции. Открыл было рот, чтобы озвучить нелепую, но забавную байку о фамильном проклятии, унаследованном от прадеда, рассорившегося с деревенской колдуньей, в отместку превратившей всех его потомков в разорительных даже для самого крепкого хозяйства обжор, но тут девушка добавила:

– Я видела, как вы расправились с Голодным Мраком. Высокий класс.

Ага. С «Голодным Мраком», значит. Вот как здесь называют Кхаррского Прожорливого Демона Отчаяния. Интересная информация. То есть, не само его прозвище, а тот факт, что в этой реальности, оказывается, есть люди, способные видеть вещи такими, каковы они есть. По крайней мере, некоторые вещи. Особо опасные. Что ж, тем лучше для них.

Отодвинул в сторону блюдо с пирогом. Внимательно посмотрел на свою собеседницу. С виду девушка как девушка. Вернее, молодая женщина лет тридцати. Невысокая, худощавая, белокожая и, конечно, совершенно непрозрачная, жила бы в Трийе, посочувствовал бы ей всем сердцем: такая же уродина, как я сам. Но здесь это нормально, они тут все непрозрачные. И белокожих много, в некоторых городах, где довелось побывать, примерно половина, а в некоторых – вообще все. Это совершенно точно не считается недостатком, сколько раз осторожно расспрашивал аборигенов, просто из любопытства, по их словам выходило, что слишком светлая кожа – просто признак принадлежности к определенной расе, многие предпочитают именно такую. Ну, в общем, по местным меркам с девушкой все хорошо.

Все, кроме, пожалуй, одежды. Обычно не обращал на это внимания, но именно сегодня, после того, как полчаса стоял перед собственным шкафом, вынужденно освежая в памяти соответствующие познания, сперва удивился пузырящейся серой рубахе, небрежно заправленной в темные мешковатые штаны, и мужской кепке с козырьком, нелепо сидевшей на пышных кудрявых волосах, а потом вспомнил: это же просто униформа. То ли военные тут так одеваются, то ли…

– Я из полиции, – кивнула незнакомка, от которой не укрылся его изучающий взгляд. – Полиция города Вильнюса, Особый Граничный Отдел.

Зачем-то переспросил:

– Пограничный?

– Граничный, – повторила она. – Пограничники следят за порядком на границах между государствами. А мы – на всех остальных. Думаю, вы и сами понимаете, что у нас за город.

– Удивительно, что это понимаете вы. До сих пор мои наблюдения показывали, что местные жители принимают видимость за чистую монету.

– Ну так разные бывают местные жители, – пожала плечами женщина. – В Трийе небось тоже не все подряд такие, как вы.

В Трийе! Великая злобная мать, она знает про Трийю. Как же мне повезло – при условии, что это не сон. Впрочем, если сон, повезло еще больше, тогда я рано или поздно проснусь в своей постели. И сразу же, не откладывая, отправлюсь к лекарю, потому что перестать отличать сновидения от яви – очень опасный симптом.

– Меня зовут Таня, – сказала женщина. – А вы, пожалуйста, ешьте. Вы, как я понимаю, очень много сил потеряли, отменяя эту пакость. Я вам очень благодарна. Мы бы с Голодным Мраком полдня провозились, и сколько народу он успел бы поглотить, даже думать не хочу.

Улыбнулся:

– Все хорошо, что хорошо кончается.

И принялся за пирог.

Таня встала, шепнула, почти касаясь губами уха: «Сейчас вернусь», – ушла и действительно вскоре вернулась с двумя большими картонными стаканами из соседней кофейни. И с двумя дюжинами пакетиков сахара, даже немного больше, чем на самом деле надо, такая молодец.

– В этой забегаловке, сами знаете, только пироги и хороши, – заметила она, снова усаживаясь напротив. – А кофе у них – ужас ужасный. Не такое адское смертоносное хрючево, как иногда бывает в дорогих заведениях для туристов, но близко к тому. Но ребята молодцы, знают свое слабое место и не обижаются, когда приносишь напитки с собой.

Сказал ей:

– В свое время я интересовался здешней мифологией, религией, фольклором – все это обычно чрезвычайно полезно для понимания контекста. И когда читал про ангелов-хранителей, примерно так и представлял себе их взаимодействие с людьми. Просто оказываются рядом, когда ты одинок и растерян. Просто приносят вкусный кофе, не забыв о сахаре. Просто разговаривают о том, что для тебя очень важно. И как-то внезапно выясняется, что уже вполне можно жить.

– Вообще-то для всего этого не требуется быть ангелом, – улыбнулась Таня. – Обычно с подобной работой отлично справляются друзья.

Ну, тоже правда.

Покончив с пирогом, ощутил в себе достаточно сил, чтобы задать ей самый важный вопрос. Прямо сейчас, чего тянуть. Надежда выматывает куда больше, чем самое сокрушительное разочарование.

– Вы упомянули Трийю. Это означает, что я могу ничего вам не объяснять, а сразу спросить: вы знаете, как мне туда вернуться?

Таня отрицательно покачала кудрявой головой. Смотрела на него с неподдельным состраданием. Так искренне переживала, что захотелось ее утешить. Сказал:

– Ладно, ничего. Я на всякий случай спросил. Надеюсь, сам как-нибудь вспомню дорогу. Все-таки я профессионал, и память утратил только частично. Есть шанс, что временно. Бывали такие прецеденты.

Но печали в ее глазах после этих слов только прибавилось. Это понятно. Сам бы так себя чувствовал, встретив заблудившегося странника, помочь которому по каким-то причинам не получится.

– Мы с коллегами, в силу специфики нашей работы, узнали о вашем появлении в городе еще два часа назад, – наконец сказала Таня. – Вы – яркое явление, такое сложно не заметить, даже когда вы ничего не делаете, а просто спите в доме, который… Ладно, спите у себя дома, пусть так. И все это время мы спорили, рассказывать вам правду, или нет. Мой напарник считает, что с подобными новостями всегда лучше тянуть до последнего, потому что вполне может настать день, когда они перестанут быть правдой. Реальность все-таки пластична, далеко не всегда к нашей выгоде, но случаются и удачные совпадения… Ладно, речь не о том. Просто я сама думаю, что сильному человеку вроде вас лучше сразу узнать правду, какой бы она ни была. А наш начальник рассудил, что мы оба правы, каждый по-своему. И посоветовал бросить монетку, чтобы принять решение. Выпала решка, моя взяла. Поэтому сейчас с вами разговариваю я, а не мой напарник. Он бы сказал, что помочь вам вернуться домой мы не можем, и это чистая правда, по крайней мере, немалая ее часть. Потом он добавил бы, что в этом городе часто происходят невероятные вещи, поэтому имеет смысл просто ждать какого-нибудь подходящего чуда, которое рано или поздно непременно случится. И вот это уже не совсем правда. То есть, правда, конечно, но не всегда и не для всех. И скорее всего, не для вас.

Слушал ее, ощущая, как уходит земля – не из-под ног, а из-под ножек стула, на котором сидел. Перед глазами сгущалась тьма, и это было довольно нелепо, какой смысл слепнуть, когда тебе рассказывают о том, чего ты не хочешь знать? В подобных случаях следует глохнуть, а глаза – подумаешь, глаза, их всегда можно зажмурить, если собеседник решит записать свою речь на салфетке и сунуть тебе под нос этот конспект, где синими чернилами и черными дырами по мягкой белой бумаге написано: «Тебя нет. И не было никогда, и не будет».

Подобные мысли лезли в голову с самого утра, но гнал их, причем не потому что неприятны, просто слишком похожи на бред сумасшедшего, ну или просто испуганного внезапной утратой памяти сознания. Всегда знал, как следует бороться с подобными иррациональными страхами: не обращать внимания, сами уйдут.

– Еще сегодня утром вас не было. Не только в нашем городе, а вообще нигде, – сказала кудрявая женщина в форменной одежде, с глазами, темными, как озеро Сумиддаль, на дне которого, говорят, покоятся все горести мира, отмененные древним героем Ай-Утаманном; он, согласно легенде, ежедневно ходил к злобным богам и богиням, создавшим мир с целью как следует поглумиться над его обитателями, и занимался с ними любовью до тех пор, пока характер их не смягчился настолько, что они согласились отменить три четверти уготованных людям страданий, утопили их в горном озере Сумиддаль, а с теми, что остались, вполне можно жить.

– Но теперь вы уже есть, – поспешно добавила Таня. – Определенно есть, за это я могу поручиться. Впрочем, зачем вам чужие клятвы, когда есть ваши собственные ощущения, включая панику, которую вы испытали после моих слов. Они сами по себе доказательство. Когда человека нет, некому осознавать собственное небытие.

Это правда.

Думал, что ответил ей вслух, но голос пока не повиновался. Пришлось обойтись мыслью.

– Еще сегодня утром вы были просто героем выдуманной истории, – сказала Таня. – Вернее, множества выдуманных историй. Невероятно захватывающих. Я сама их читала, некоторые даже перечитывала по нескольку раз. И именно поэтому была уверена, что вам следует знать правду. У вас твердый характер, вам все по плечу. Кроме, пожалуй, полной невозможности понять, что происходит. Неопределенность постепенно свела бы вас с ума. А вы нам очень нужны таким, каковы есть. В силе и в здравом рассудке.

Совладал наконец с голосом. Попросил:

– Объясните все по порядку. Каким образом герой выдуманных историй может сидеть с вами за столом и есть пирог? Или это просто еще одна выдуманная история? И вы – такая же выдумка, как я?

Она отрицательно помотала головой.

– Нет. Теперь все стало не так. Вы тут у нас воплотились. И слава богу, достаточно прочно. То есть, отменить вас возможно, но все же гораздо трудней, чем, скажем, просто убить человека. Девчонки на славу постарались. Ну и город не подкачал…

– Девчонки? Что за девчонки?

– Обычные девчонки. Просто влюбленные в вас читательницы, – улыбнулась Таня. – Приехали в Вильнюс утренним автобусом, сразу пошли гулять, сами не свои от счастья и недосыпа, подпрыгивали / от восторга на каждом булыжнике, а такое отношение наш город любит больше всего на свете. Обожает нравиться! И если уж заметит очередную жертву своего обаяния, непременно постарается ей угодить. Будет красоваться, показываться в самых выгодных ракурсах, открывать милые сердцу секреты, втихомолку подсовывать сокровища, воскрешать счастливые детские сны, исполнять желания, потаенные и высказанные вслух. Но сами понимаете, обычно люди хотят от города не слишком многого: хорошего кофе, погоды по своему вкусу, лавку, где продается что-нибудь очень нужное, славно пообедать, удачно влюбиться, избавиться от болезни…

– Ого. Бывает и так?

– Да чего только у нас не бывает. Но не так часто, как можно подумать. Очень важно вспомнить о своих сокровенных мечтах в тот момент, когда город влюблен именно в вас и не отвлекается на других гостей. А отвлекается он, будем честны, постоянно; впрочем, некоторые его влюбленности затягиваются на долгие годы, никогда заранее не знаешь, кому так повезет. Мы с напарником даже ставки иногда делаем, и чем дальше, тем яснее я понимаю, что предсказать, осмысленно опираясь на какие-то факты, совершенно невозможно, только случайно угадать.

– Потрясающе, – вздохнул он. – Но какое отношение?..

– Какое отношение это имеет к вам? Да самое непосредственное. В тот момент, когда город был самозабвенно влюблен в двух юных девиц с разноцветными волосами, они остановились перед заброшенным домом на улице Швенто Казимеро и принялись рассуждать, что он отлично подошел бы для вас. В смысле для прекрасного героя их любимых книг. Начали как бы в шутку, а потом, слово за слово, договорились до того, что вы, конечно же, действительно там живете. Устроили здесь специальную тайную резиденцию, чтобы иногда отдыхать от дел, которыми занимаетесь на Земле. Девочки, понимаете, всегда мечтали, чтобы вы были на самом деле, а книжки, – говорили они себе, – просто записаны с ваших слов. Ну и, как видите, все у них получилось. Вы теперь есть. И я думаю, это на самом деле отличная новость. Потому что гораздо лучше быть, чем не быть.

Кивнул, поражаясь собственному спокойствию:

– Да, с этой точки зрения, мне действительно повезло. Но правильно ли я понимаю, что Трийи, ну то есть, моего дома, по-прежнему нет нигде во Вселенной?

Таня молча развела руками – дескать, откуда бы взяться твоей Трийе, если ее просто выдумал писатель? И влюбленные читательницы жаждали не ее воплощения, а только твоего. В книжках было написано, что ты очень умный, вот и подумай сам.

Но вслух она сказала:

– Я просто не знаю. Такая информация за пределами моей профессиональной компетенции. А что я по этому поводу думаю – дело десятое. Мои представления о возможном и невозможном изменяются каждый день. Однажды вполне может выясниться, что вы появились тут не в качестве одинокого персонажа, а со всем прилагающимся к вам контекстом, включая Трийю, Ул-Урагой, Ямбелак, саблеликого Кромо, наставницу Хайю Омин, заоблачное дерево на могиле Юлари… Ну, в общем. Как-нибудь так. Именно это имел в виду мой напарник, предлагая просто дождаться момента, когда нынешняя жестокая правда о вас перестанет быть актуальной.

Вздохнул:

– Когда вы так лихо перечисляете имена моих земель и друзей, мне начинает казаться, что вы пришли за мной из дома и просто насмехаетесь сейчас, потому что я, к примеру, невольно обидел кого-то из ваших близких, а вы оказались мстительной натурой. Но насладившись своим торжеством, вы протяните руку, скажете: «Ладно, пошли», – и я заранее готов простить вам эту злую шутку… Можете не оправдываться, я помню, вы говорили, что читали книги обо мне, и это, конечно, объясняет вашу осведомленность.

Таня печально кивнула, подтверждая: «Так и есть». Вот бедняга. Для человека, наделенного даром сострадания, нет ничего хуже обязанности сообщать печальные новости. Трудно ей, наверное, на такой работе. Как ни крути, а полицейским слишком часто приходится иметь дело с чужой бедой.

Сказал преувеличенно бодро, чтобы внушить ей оптимизм:

– Ладно. По крайней мере, во всем этом есть один однозначно положительный момент. Если дела обстоят, как вы говорите, значит я не совершал никаких перемещений во сне. И памяти не терял, просто помнить мне было нечего. Книгу о том, как я попал в ваш город, как я понимаю, никто не писал.

И в ответ на ее вопросительный взгляд пояснил:

– Из этого следует, что я не утратил контроль над работой собственного сознания. И по-прежнему могу себе доверять. Это очень важно.

– Так и знала! – восхитилась Таня. – Так и знала, что вам не страшна никакая правда!

Невольно улыбнулся, тронутый ее энтузиазмом.

– Ну как – не страшна. На самом деле, очень даже страшна. Но противостоять страху – обычный человеческий удел; некоторые мудрецы говорят, эту задачу приходится решать и после смерти. Не знаю, пока не проверял.

Они помолчали. Таня отобрала у него опустевший картонный стакан, встала, отнесла в стоявшую поодаль урну. Вернулась, но не стала занимать свое место. Вместо этого присела на корточки рядом с ним. Заглянула в глаза, снизу вверх, как маленькая девочка, решившая поведать старшему брату свой самый главный секрет. Сказала:

– Думаю, уже сегодня вечером наши – ну, в смысле мои коллеги – отыщут вас, чтобы сделать вам предложение.

– Какое предложение?

– Ну как – какое? О работе, конечно. Сами видели, что у нас иногда творится. Как нарочно к вашему визиту такой ужас подгадали! А кстати, вполне может быть, и нарочно. Не удивлюсь. Я же говорю, больше всего на свете этот город любит нравиться. Все что угодно сделает, чтобы похитить еще одно сердце. Тем более, такое, как ваше. А понравиться вам, будем честны, совсем несложно. Достаточно показать, что нуждаешься в защите, и дело в шляпе. Ну вот он вам и показал.

Подумал: если и правда так, то этот город – великий хитрец. Хотя позволять Кхаррскому Прожорливому Демону Отчаяния свободно разгуливать по своим улицам – все-таки перебор. Будь я городом, ни за что бы такого не допустил.

– Не то чтобы я собираюсь вас уговаривать, – сказала Таня. – Вы и без моих уговоров, скорее всего, согласитесь. Потому что во-первых, мы действительно нуждаемся в вашей помощи, а во-вторых, служба в Особом Граничном отделе полиции города Вильнюса – это очень интересная жизнь. Примерно такая, к какой вы привыкли.

Кивнул:

– Да, уговаривать меня не надо. Эта работа, как я понимаю, даст мне помимо прочего уникальную возможность разобраться, что за существо этот ваш Вильнюс. Он меня чрезвычайно заинтересовал.

– Так вот, – нетерпеливо продолжила Таня, – чего я опасаюсь, так это, что вы не станете торговаться. Рассеянно выслушаете предложения об оплате, нетерпеливо кивнете: «Ладно, с этим ясно, что дальше?» Вы же бескорыстны, как может быть бескорыстен только принц, никогда не знавший настоящей нужды. Каковым вы, строго говоря, и являетесь. Но! В данном случае торговаться все-таки имеет смысл. Требуйте для себя глоток крови нашего шефа, хотя бы раз в неделю. Вам это время от времени необходимо, а он такой человек… В общем, сами поймете, когда его увидите, наш Стефан для вас – наилучший вариант. Шеф легко согласится, но сам предлагать вам кровь вряд ли станет. Поэтому и говорю: не хлопайте ушами, не упускайте шанс.

Опешил:

– Вы серьезно?

– Совершено серьезно, коллега. О таких вещах следует думать заранее, чтобы не штурмовать потом в нарушение всех инструкций городскую станцию переливания крови при свете полной луны.

Она поднялась, подмигнула ему:

– Увидимся!

И торопливо зашагала прочь, куда-то в сторону Святых Ворот, маленькая, хрупкая и немного нелепая в этих своих мешковатых форменных штанах.

Гулял по городу недолго. На самом деле, просто добрался до кондитерской на Пилес, где залпом осушил кружку горячего белого шоколада, купил два больших торта, миндальный и апельсиновый, добавил к покупке полтора килограмма конфет ручной работы, и дело вовсе не в жадности, просто когда жизнь оказывается настолько непростой теоремой, где в роли главного неизвестного поневоле выступаешь ты сам, дома должен быть стратегический запас сластей.

С покупками сразу отправился обратно, на улицу Швенто Казимеро. Доставил удовольствие целой группе итальянских туристов, открыв у них на глазах деревянные ворота, которые кажутся декорацией, а на самом деле представляют собой вполне обычную дверь. Просто вход в подъезд, ничего особенного, в старых домах еще и не такое бывает.

Спешил вернуться, потому что еще разговаривая с Таней, внезапно вспомнил, зачем нужно окно в его кладовой. И теперь хотел проверить. Ну то есть, как – хотел. На самом деле, очень боялся проверять, но если бы затянул с этим делом, чокнулся бы, не дотянув до вечера, или когда там будущие коллеги придут его вербовать.

Положил покупки на кухонный стол, вошел в кладовую, заставленную досками и ветхими картинными рамами. Подошел к окну – тому, что слева, почти строго на север, второе, южное, самое обычное, много раз проверял. Хотя на самом деле, конечно, ничего ты не проверял, тебя до сегодняшнего полудня и на свете-то не было; если посмотреть на ситуацию незаинтересованно, со стороны, это очень смешно.

Впрочем, даже так смешно. Почти до слез.

Выглянул в северное окно и не увидел там ничего особенного. Только похожий на праздничный торт купол костела Святого Казимира, освещенную послеполуденным солнцем улицу, удаляющихся в сторону Барбакана итальянских туристов, ползущий за ними со скоростью полкилометра примерно в час синий автомобиль и юных девиц с яркими разноцветными волосами, идущих в обратном направлении, от Бокшто к филармонии, то ли за конфетами с сыром, то ли за кофе, то ли за яблочным пирогом.

Сотня богов нерожденных, неужели я так ошибся? Не вспомнил о чудесных свойствах окна, а просто их сочинил? Или все-таки вспомнил, но не существующий факт, а просто как могли бы обстоять мои дела в волшебном царстве победившего сослагательного наклонения, где Трийя – не выдумка писателя, чье имя я почему-то так и не решился выяснить, а настоящее горное королевство, откуда я родом.

И даже если не могу туда вернуться, всегда остается возможность увидеть, как там сейчас дела. Этого совершенно достаточно для начала, а потом… да какая разница что потом? Можно подумать, я никогда прежде подолгу не жил не чужбине. И, между прочим, отлично себя при этом чувствовал, бродяжья натура, всегда таким был.

Девицы меж тем остановились прямо посреди проезжей части и уставились на него. Та, что с малиновой челкой, подняла было руку с маленьким аппаратом, желая, видимо, сфотографировать его, как городскую достопримечательность, но на полдороги передумала и спрятала аппарат обратно в карман. Вторая, с кудрями цвета молодой бирюзы просто смотрела, не отрываясь, даже рот приоткрыла от изумления. Ее можно понять – когда видишь крошечное окошко в арке над улицей, очень трудно поверить, что в этом помещении может кто-нибудь жить. И, конечно, увидев в окне человеческое лицо, изрядно удивляешься. Сам бы на их месте так стоял и смотрел.

Помахал любопытным барышням – просто чтобы поднять настроение им и себе – и тут наконец вспомнил, как на самом деле надо смотреть в это окно.

Закрыл правый глаз, а левый только прищурил, и тогда яркий послеполуденный свет сменился глубокой тьмой, разглядеть в которой удавалось только округлые очертания лесистых гор, да священный Трийский ледник Эркувейла тускло белел вдалеке.

…– Ты видела? – спросила наконец Мура. – Он нам помахал! И сразу исчез.

Настя молча кивнула. И еще раз, для верности. И в третий, сама не понимая, зачем.

– Наверное, все-таки не исчез, – наконец сказала она. – Просто закрыл один глаз, а другой прищурил. И теперь видит из окна не нас, а Трийю. Очень важно знать, как дела дома, особенно если нельзя в любой момент позвонить.

Улица Этмону

(Etmonų g.)

Карты на стол

Стефан всегда узнает первым. И сразу звонит мне. И говорит: «Надо бы нам с тобой выпить пива». А когда дозвониться до меня невозможно, Стефан берется за бубен. И ритм его ударов передает ровно то же самое.

Стефан знает, что пиво я не люблю. И что я приду так быстро, как смогу, он тоже знает.

Стефан всегда приходит раньше назначенного времени. Когда я появляюсь на улице Этмону, он уже сидит в баре на углу, и кружка его наполовину пуста.

Я усаживаюсь напротив и спрашиваю:

– Опять?

Стефан делает такое неуловимое движение бровями, как будто они – плечи, которыми он пожал. Дескать, сам знаешь, что толку болтать.

Знаю, конечно. Но всегда есть надежда, что на этот раз Стефан просто захотел выпить со мной пива. Как нормальный живой человек с нормальным живым человеком, елки, почему нет. Потому что давно не виделись, настроение ни к черту, куча новостей и, например, зима на носу. Всего через каких-то жалких четыре месяца.

Но достаточно посмотреть на его лицо, чтобы расстаться с иллюзиями. Причем не только с текущими, а вообще со всеми. Раз и навсегда.

Вот и сейчас.

– Как-то часто в последнее время, – говорю я. И достаю кисет с табаком.

Когда я человек, я курю. Особенно когда я человек, который нервничает, да так сильно, что желает немедленно развеяться по ветру. То есть, перейти в свое естественное состояние. Почти непреодолимый соблазн. А табак помогает сохранять нужную форму. Собственно, именно для удобства таких как мы он и растет на этой планете. Когда курят нормальные люди, которым от своей человеческой формы при всем желании никуда не деться, это выглядит ужасно смешно, нелепо и даже мило. Как если бы рыба установила у себя на дне ванну и регулярно ее принимала.

– Часто, – соглашается Стефан. – За этот год уже второй раз. Раньше было полегче. Пиво будешь?

Мое человеческое тело отрицательно мотает головой. Оно, как уже было сказано, пиво не любит. Однако мой мятежный дух говорит:

– Ладно, давай.

Он к этому моменту уже настолько мятежный, что искренне считает: чем хуже, тем лучше. И до известной степени прав.

– Мне очень жаль, – говорит Стефан.

Правду говорит. Еще бы ему не жаль. Стефану было бы гораздо легче, если бы он мог справиться сам. Но он не может. И вообще никто.

Я на самом деле тоже не могу. Но кроме меня – некому.

– Да ладно тебе, – говорю я, отхлебывая пиво. Оно довольно противное, как и положено пиву.

Ничего, потерплю.

– Нечестно получается, – говорит Стефан. – Как жить, так все вместе, а как умирать – так всегда ты один.

Поскольку искусство хитроумного движения бровями мне недоступно, приходится просто с досадой поднимать одну из них. И кривить рот. И разводить руками. Дескать, с радостью уступил бы эту обязанность кому угодно другому, но ничего не поделаешь, такой уж дурацкий расклад, ладно, как-нибудь справлюсь.

Очень много бессмысленной суеты. Но не могу же я оставить его без ответа.

Какое-то время мы со Стефаном молчим. Просто пьем пиво и курим. Потому что все уже было сказано столько раз, что добавить нам нечего. Только и можем – немного продлить счастливый момент, пока мы живы и вместе, сидим за одним столом.

Потом Стефан поднимается и уходит. А я остаюсь в баре на Этмону с почти полной кружкой пива и ярким белым солнечным ужасом, обступающим меня со всех сторон. Не потому что я так уж напуган – хотя конечно напуган. Однако в данном случае белый солнечный ужас – не чувство, охватившее меня, а объективно существующий внешний фактор, что-то вроде дневного света или наоборот, темноты.

Для меня объективно существующий. И еще для Стефана. А больше, пожалуй, ни для кого. Пока.

Нёхиси об этом рассказывать нельзя ни в коем случае. Даже не потому, что от таких новостей у него испортится настроение – то есть, не как обычно, до трещин в свежеокрашенных стенах и градин величиной с дикую желтую сливу, а по-настоящему, всерьез, надолго испортится, и это само по себе может стать катастрофой, последствия которой потом за год не расхлебаешь, даже если расхлебывать, то есть, исправлять будет он сам.

Но гораздо хуже другое. Нёхиси все-таки слишком могущественный. Что само по себе, с учетом его характера, склонностей и намерений просто отлично. Но именно поэтому все, на что обращает внимание Нёхиси, сразу же обретает дополнительную силу, значение и смысл. Когда-то я испытал это на собственной шкуре, знаю, о чем говорю.

А ведь был человек как человек. Ну или почти.

В общем, о сияющем солнечном ужасе, который сейчас подступает ко мне со всех сторон, Нёхиси ничего знать не должен. Пока с его точки зрения вообще никакого ужаса нет, ни «белого», ни «солнечного», ни «ночного», ни «серо-буро-малинового», справиться с этой напастью гораздо легче.

Хотя все равно невозможно.

…Поэтому я забываю о Нёхиси. Совсем, как будто его никогда не было. А если ослабну духом настолько, что не смогу не вспомнить – ладно, что делать, вспомню. Как, например, вспоминают однажды в детстве приснившийся сон.

Очень не люблю его забывать. Но ничего не поделаешь, надо. Пока я не помню, что Нёхиси есть на свете, он не сможет узнать, что я в беде, и прийти на помощь; это всегда так работает с духами, божествами и просто друзьями, не только с ним. Это чертовски печально, но сейчас – именно то, что надо. С белым солнечным ужасом следует оставаться наедине и справляться своими силами.

На самом деле, никакой это, конечно, не «ужас». И «белым», «солнечным» он стал для меня только по причине нынешней ясной погоды. Сегодня, вот прямо сейчас я называю это явление так. А раньше называл как-то иначе. А потом придумаю что-нибудь еще. Главное – никогда не повторяться, даже в мыслях. Не то чтобы имя действительно настолько важная штука, что непременно придает поименованному объекту какую-то дополнительную силу. Но все равно лучше не рисковать.

Стефан оставил на столе деньги за пиво. Прибавляю к ним какую-то мелочь на чай и поднимаюсь из-за стола. Пока я помню, кто я такой и чем собираюсь заняться, надо успеть забраться на крышу.

Это не так просто, как кажется, наши горожане любят запирать двери, ворота, калитки и чердаки, но мне повезло, в соседнем доме живет моя старинная подружка Эгле. Вернее, работает, у нее там маленький косметический кабинет в мансарде на самом верху; впрочем, неважно. Важно, что она сделала для меня копию ключа от подъезда. Я объяснил, что иногда мне бывает совершенно необходимо посидеть на крыше где-нибудь в самом сердце Старого Города, а не у себя на берегу реки, где с крыши не видно ничего кроме обступающих дом деревьев и пестрых соседских простыней, трепещущих на ветру. Нужно, и точка. Для вдохновения, например.

Вдохновение, с точки зрения Эгле, достаточно серьезная причина, чтобы пустить человека на крышу. Она думает, я художник. Впрочем, я и правда когда-то им был. Или просто сочинил, будто был, но поскольку сам в это верю, все честно.

В общем, теперь у меня есть ключ от подъезда. И отвертка в кармане, чтобы справиться с крышкой потолочного люка, ведущего на чердак. И воля, чтобы, дрогнув в самый последний момент, уже на пороге, не сбежать на край света, а спокойно войти и подняться наверх, одолев пятьдесят семь ступенек – все, сколько есть.

Я сижу на крыше трехэтажного дома на улице Этмону и забываю себя.

На самом деле после того, как я забыл Нёхиси, забыть еще и себя проще простого. Без него меня так сокрушительно мало, что не о чем говорить.

Трудно другое – продолжать жить после того, как забуду.

Собственно, именно в этом и состоит так называемый «белый солнечный ужас». Жизнь без памяти о себе. Вернее, о смысле – своем. И о смысле всего остального. И о том, что оно – мое все остальное – хоть где-нибудь есть.

Невозможно объяснить, что это такое. Но я все равно попробую. За невозможным – это ко мне.

Штука в том, что наш город – наваждение. Очень достоверное наваждение, всех вокруг, включая себя самого, убедившее, или почти, будто оно, как все прочие города, создано человеческими руками из обычных строительных материалов – кирпича, камня, стекла, досок, черепицы, бетона и из чего там еще положено строить.

Вот из всего этого.

Но такое лукавство, конечно, совершенно не мешает городу оставаться живым, текучим и переменчивым, как и положено всякому нормальному наваждению. Напротив, помогает. Достоверность – наиважнейшая часть затеянной им игры.

Мост между существующим и невозможным, восторжествовавший над тем и другим, соединив их в нерасторжимое целое – вот что такое наш город. Именно поэтому здесь так легко дышится. Поэтому здесь сходятся границы разных реальностей, времен, судеб и возможностей. Поэтому здесь обычная человеческая речь, птичий щебет и завывания ветра порой превращаются в магические заклинания, реки могут течь во все стороны сразу, оживают вымышленные существа, овеществляются сновидения, свершаются немыслимые дела, а духи, ангелы, чудовища и другие заплутавшие странники приходят сюда, когда хотят поиграть в простую веселую жизнь – выпить кофе, поболтать друг с другом, погулять по улицам, обжечься обычным огнем, замерзнуть на зимнем ветру, проголодаться, хохотать так, что ноги не держат, влюбиться, надраться до чертиков и горланить песни ночь напролет, если приспичит, почему бы и нет.

Этот город любит казаться – сам себе и всем остальным – воплощенной мечтой, сбывшимся кошмаром, осуществленной надеждой, или просто новой возможностью – чего угодно, кому какая нужна. Он гнется и мнется в руках, как скульптурный пластилин, легко принимает форму нашего сердца, меняется стремительно, как настроение, всегда вдохновенно летит неведомо куда, опережая собственный ветер. В этом его великая сила, но иногда она оборачивается слабостью. Потому что город прислушивается не только к избранным зачарованным странникам, хрупким слонам, на которых держится подлинный мир, а ко всем подряд, включая своих горожан и досужих туристов, которые ежедневно выходят на наши улицы в твердой уверенности, что дома вокруг – это просто дома, камни – всего лишь камни, реки – водотоки значительных размеров с естественным течением по руслу от истока до устья, деревья – обычные многолетние растения с твердым прямостоячим главным стеблем-стволом, ветер – воздушный поток, бессмысленный и бездумный, и хватит, и все, мы разумные взрослые люди, мы знаем: ничего, кроме реального мира, данного нам в фактах и ощущениях, в обстоятельствах непреодолимой силы, видимого глазу, слышимого уху, обоняемого и осязаемого, худо-бедно изученного и описанного в учебниках, конечно же, нет.

И нас, получается, нет. И условно чудесных, хоть сколько-нибудь выходящих за рамки обыденности событий. И иных, даже самых ближних приграничных миров. И неизреченного высшего смысла. А значит вообще ничего.

Люди не то чтобы виноваты в таком положении дел. Это, скорей, их беда: слишком мало видят и слышат, почти ничего не чувствуют, слишком много думают о себе, слишком сильно тревожатся о своей безопасности, для них и правда невыносимо даже на миг допустить, что в мире есть явления и процессы, недоступные их восприятию. Все равно что добровольно признать существование вечного остро заточенного ножа всего в миллиметре от твоей сонной артерии – слишком похоже на правду, поэтому невыносимо, уберите, заткнитесь, исчезните, не возвращайтесь, я подумаю об этом потом, например, за секунду до смерти, когда терять будет нечего, а пока проваливайте со своим немыслимым неизреченным, не поддающимся объяснениям, ко всем чертям, в никуда.

Подобный подход – обычное дело, но именно здесь, у нас, он может привести к подлинной катастрофе. Потому что время от времени наш город, привыкший внимательно прислушиваться ко всем своим обитателям и гостям, начинает им верить, тут же сходит с ума от горя, совсем слетает с катушек, впадает в тоску, становится самоубийцей: нет так нет, договорились, прощайте, живите как знаете, я больше так не могу.

И в отчаянии отменяет всех нас, а вместе с нами – себя. Остается лишь видимость города, его лишенное жизни тело – недолговечное, тяжкое, яркое, шумное, когда его называют «реальностью», мне обычно делается смешно, но только потому, что чувство комического – самая надежная защита от невыносимого ужаса небытия, ничего лучше пока не придумали, так говорят.

Хорошо, что Стефан всякий раз заранее чует беду и набирает мой номер, или берется за бубен из кожи нарисованной рыбы, звук которого я слышу даже если сплю или счастлив. Где бы мы все уже были без этих нарисованных рыб.

Стефан считает, что никто кроме меня не справится с этой работой. И он совершенно прав. Потому что я рожден человеком и всегда им останусь, во что бы ни превращался. Потому что однажды я стал неведомо чем, но сразу же вспомнил, что был им на самом деле всегда.

Потому что я – тоже мост между существующим и невозможным. Между неумолимой реальностью и исчезающим смыслом. Между собой и собой. Я, по сути, примерно такой же, как город. И в его отсутствие, после его скоропостижной смерти могу сыграть за него.

И одновременно – могу, не могу, а все равно придется – играть за его невольных, невинных, ни о чем не подозревающих, неумелых, но удачливых горе-убийц. Я – плоть от их плоти, такой же твердолобый невежда, такой же слепец, такой же несчастный дурак, просто не «есть», а «был». Но изменение глагольного времени не является смягчающим обстоятельством и не снимает ответственности. Таковы правила этой вечной игры.

И вот я сижу на крыше трехэтажного дома на улице Этмону. Как я сюда попал, отдельный интересный вопрос; впрочем, смутно припоминаю: подружка дала ключи, когда-то очень давно, практически в прошлой жизни, где теперь те подружки. Удивительно, кстати, что замок с тех пор не сменили, хоть в чем-то мне значит везет.

Сижу и думаю: «Хватит себя обманывать». Думаю: «Сколько можно жить в вымышленном мире, дружить со своими фантазиями, закрывать глаза на подлинное положение дел, прозябать в старом дедовском доме под прохудившейся крышей, среди облупленных стен и пыльных надтреснутых стекол, затянутых паутиной давно передохших от скуки и голода пауков». Думаю: «Теперь я готов смотреть правде в глаза». Думаю: «Боже, как жаль».

Впрочем, ничего такого я, конечно, не думаю. То есть, думаю, но не я.

Небытие всегда говорит со мной моим собственным голосом. Оно со всеми так говорит. И вот прямо сейчас шепчет мне, столь убедительно притворяясь моими мыслями, что я ему верю.

«Это был просто кризис, – вкрадчиво шепчет оно. – С каждым может случиться. После того, как тебя выперли из той рекламной конторы и не взяли в десяток других, а любительская мазня, которую ты считал по-настоящему вдохновенной, от этого лучше не стала, ты всерьез обиделся на весь белый свет, заперся в одиночестве и принялся фантазировать, как славно могло бы сложиться, если бы тот странный соседский подросток, с которым ты подружился летом после четвертого, что ли, класса, оказался не просто бездомным сиротой-шизофреником, ютившемся в старом заброшенном особняке, а настоящим духом здешних холмов, веселым городским божеством, тогда вместо всей этой смурной взрослой жизни, требующей постоянных усилий, можно было бы сразу взлететь на вершину мира, где все легко, как в сказке, которых ты, будем честны, читал несколько больше, чем следует, но ничего, теперь…»

Я говорю вслух:

– Заткнись. Пошло вон.

И уж это, будьте уверены, говорю я сам. Хоть и не знаю толком сейчас, кто именно говорит моим голосом. Кто так сердит, что руки его начинают светиться от гнева, а голова пылает словно большой костер, первыми сгорают волосы, за ними глаза, только что смотревшие на крыши и храмы Старого Города, теперь они ничего не видят, кроме ослепительной солнечной тьмы, но игра стоит свеч, потому что потом приходит черед так называемых «трезвых разумных мыслей», они сгорают бесследно, южный ветер, старый преданный друг, уносит их пепел, а я остаюсь. Я всегда остаюсь, я очень упрямый. Ненавижу, когда мне перечат. Ненавижу, когда говорят, будто я выдумал все, что люблю. Ненавижу, когда тычут в рожу здравым смыслом, как грязной тряпкой, в надежде, что затхлая вонь произведет на меня столь неизгладимое впечатление, что я сразу же, не сходя с места, признаю свое поражение и откажусь от борьбы.

И как же кстати порой оказывается такой скверный тяжелый характер – вот, например, сейчас.

Небытие питается жизнью, оно всегда голодно, эту ненасытную утробу ничем не заполнить; впрочем, у меня и нет цели успокоить его, накормив. Мне надо, чтобы оно убралось отсюда. Вон. Навсегда.

Ярость моя так велика, что оно и правда уходит. Не то чтобы навсегда, даже не особенно далеко, просто делает шаг в сторону и оставляет меня наедине с собой.

И это самый разумный тактический ход в сложившихся обстоятельствах. Потому что себя – того, кто, обливаясь потом, сидит на раскаленной крыше, в невыносимо ярком и честном послеполуденном солнечном свете – я гнать, конечно, не стану. Я – это все-таки я.

Я – это все-таки я, даже когда ни черта о себе не помню, не знаю, не чувствую привычной веселой силы, не имею опоры, ни внутренней, ни хотя бы внешней, потому что не понимаю, на что опереться, реальность, частью которой я только что был, рассыпается, катится в стороны, как бисер, нанизанный на нитку, порвавшуюся сразу в нескольких местах. Теперь представим, что эта чертова нитка была подвешена в полной пустоте, и получаем более-менее точную картину происходящего.

А посреди этой картины, ровнехонько в центре, оскорбляя все мыслимые законы композиции, помещаюсь я сам. Такой усталый и опустошенный недавним приступом гнева, безадресным и скорее всего бесполезным, что мне уже почти не больно, все-таки горе – слишком тяжелый труд, он мне не по плечу.

Единственное, на что я сейчас способен – уныло прикидывать, сколько шагов отделяет меня от края крыши, прыжок с которой мог бы поставить точку в нелепой внутренней драме великовозрастного мечтателя, завравшегося уже до полной утраты не только памяти, но и желания ее вернуть. И приходить к выводу, что вставать, делать эти шаги, прыгать, падать на землю и умирать мне попросту лень. Может быть, позже. А пока посижу, покурю.

Чем мне еще заниматься вот прямо сейчас, когда не только ум, но и сердце, и веселый огненный зверь, спящий под ним, как под камнем, и алчная пропасть, служащая ему подстилкой, и живая ясная тьма, вход в которую скрывается где-то между бровями, все мое смертное вечное существо твердо знает, что Нёхиси – это сон, в самом лучшем случае, морок, одолевший меня и долго не отпускавший, спасибо ему за это, прекрасная вышла жизнь. А дружище Стефан, призвавший меня сегодня на самую бессмысленную и бесполезную битву, какую можно вообразить, если и жил когда-то, то умер, как полагается, сотни четыре лет назад, люди не вечны, эй, отстань уже от него, не тревожь мертвецов, ты, бедный придурок, вообразивший себя любимцем богов, тайным распорядителем праздника вечной жизни, королем веселого бала сошедших на землю звезд.

По-настоящему плохо, что все это думаю я сам. Действительно сам, без услужливых подсказок небытия. И спорить мне, стало быть, не с кем. Да и сил затевать новый спор уже нет.

Но я все равно встаю на дыбы. И говорю так твердо, что слова, сорвавшись с соленых от солнца губ, падают на черепицу с грохотом, как железные гайки; одна надежда, что жильцы верхнего этажа сейчас на работе и не станут лезть проверять, что творится у них на крыше.

Я говорю:

– Мы все равно есть.

Говорю и, конечно, не верю. Кому, скажите на милость, верить? Вот этому дураку, который даже с ума не может сойти тихо, запершись дома, как все приличные люди, никого не беспокоя навязчивым бредом, а полез ради этого выдающегося деяния на чужую крышу в самом центре Старого Города, видимо, в тайной надежде поднять напоследок изрядный переполох.

Я повторяю:

– Мы все равно есть.

Я скажу это столько раз, сколько понадобится, хоть и знаю сейчас, что мои слова, моя твердость, упрямство и воля ничего не изменят. Так и буду сидеть на этой горячей крыше в знойный июльский день, твердить одну и ту же фразу, как попугай, пока не упаду в обморок от солнечного удара, давно, на самом деле, пора. Но пока губы повинуются мне, ни за что не умолкну, потому что когда я произношу: «Мы есть», – всякий раз в течение короткой секунды мы действительно, по-настоящему есть. Имеет смысл продолжать, потому что секунда – это во столько крат больше, чем вообще ничего, никого, никогда, что я чисел таких не знаю. Да и не надо их знать, достаточно просто быть.

– Мы все равно есть, – говорю я в трехсотый или трехтысячный, кто же считает, раз, и вдруг наконец понимаю, что надо делать теперь.

Что делать, что делать. Да просто стоять на своем, пока не умру. И тогда, в самый последний миг, окажется, что все мои наспех выдуманные чудеса, все эти подвижные перекрестки миров, текущие с неба реки, живые туманы и одухотворенные ветры, невидимые глазу дворцы, где отдыхают заигравшиеся в нашу жизнь божества, все эти веселые демоны, драконы и василиски, говорящие тучи, закрывающие небеса в те дни, когда они уподобляются зеркалам, мечтательные деревья, улицы, с хохотом разбегающиеся из-под ног – все, что казалось мне живым воплощением и ежесекундным подтверждением тайного смысла, действительно есть. А что больше не для меня – подумаешь, ладно, не на мне свет клином сошелся. Если я единственный, кто должен исчезнуть, чтобы все стало как должно, исчезну. Договорились. Да будет так.

– Штука в том, – говорю я вслух, сам не зная, кому, но чувствуя, что меня внимательно слушают, – что живой я без всякого смысла – это все же гораздо меньше, чем смысл без живого меня. Штука еще и в том, – повторяю, – что для меня жизнь без смысла – просто разновидность смерти, и если уж приходится выбирать между двумя смертями, разумно остановиться на той, которая заберет только меня одного. Потому что мир, исполненный смысла, это такая опора, что пригодится и после смерти – не мне, так всем остальным. И если одной-единственной жизни – моей – действительно хватит на то, чтобы воскресить этот город, или ладно, выстроить его заново, таким, как мне примерещился, немедленно забирайте и начинайте работу. Сразу надо было назвать цену, еще когда я пил это дурацкое горькое пиво, я бы не торговался, зачем было тянуть.

Мне сейчас очень страшно, но я ни черта не боюсь, потому что на самом пороге смерти все живые вспоминают себя, вот и я сразу вспомнил. А быть настоящим мной – это и означает ни черта не бояться, как бы ни было страшно. Такое свойство характера – делать все вопреки.

И когда исчезает все, кроме невыносимого послеполуденного июльского жаркого света, я только радуюсь, что это случилось так быстро. Я даже не успел подумать: «Как же теперь без меня?» – и дрогнуть в последний момент. Вообще ничего не успел, только услышать, как где-то далеко, даже не в соседнем дворе, а, пожалуй, аж на другой улице играет труба.

Хорошо, надо сказать, играет. Только разобрать и узнать мелодию уже некому.

– Ни фига это не труба, а кларнет, – говорит Стефан.

Он, получается, тоже умер, как последний дурак, если сидит тут рядом. Зачем?! Кто его просил лезть?

Мы же договорились, что одного меня совершенно достаточно, а он…

Погоди. Или нет? Что вообще происходит? Какой, к чертям собачьим, кларнет?!

Не успеваю спросить, потому что уже сам понимаю, речь о Мессиановской «Бездне птиц»[28], или просто очень похожей на нее мелодии, которая доносится откуда-то издалека, наверное с соседней улицы; впрочем, хрен его разберет, может, вообще из-за реки, в Старом Городе такая причудливая акустика, что я никогда не угадываю, откуда что здесь звучит, а Нёхиси этим пользуется, вечно заключает со мной пари и, конечно, выигрывает – внеочередную грозу или хуже того, октябрьский снегопад.

Он вообще тот еще пройдоха.

– Йошка всегда начинает играть удивительно вовремя, – говорит Стефан. – Как только мне приспичит кого-нибудь быстро поднять из могилы, он сразу тут как тут со своим кларнетом – привет, я твой Страшный Суд! Такой молодец, пришел мне на помощь. Если бы ты не воскрес в ближайшие полчаса, даже не знаю, как бы я стал выкручиваться. На том свете я, конечно, бывал, и не раз, но не факт, что смог бы притащить оттуда тебя. Ты же упрямый, как прародитель всех избалованных кошек, встал бы небось в позу: «Ну уж нет, умер, так умер, ничего не знаю, проваливай, мальчика нашли бегать туда-сюда».

На самом деле Стефан изрядно преувеличивает. Я не настолько склочный. По крайней мере, когда зовут воскресать. Жить я все-таки очень люблю.

– Клеветать и злословить, – говорю я ему, – будешь потом. А сейчас скажи человеческим голосом, чем дело кончилось? Я пока ни хрена не помню, кроме того, что сперва все забыл, потом решил, будто спятил – впрочем, это как раз вполне похоже на правду – а потом отчаянно торговался, пытаясь дорого продать свою прекрасную жизнь.

– Все как всегда, – кивает Стефан. – Выбирая между жизнью и смыслом, ты опять выбрал смысл. То есть нас. Это твой вечный козырный туз, ты всегда так истово веришь, что небытию и правда нужен подобный обмен, и так искренне соглашаешься принести себя в жертву, что ни у какого небытия нервы не выдержат, и оно убегает с воплями: «Уберите, кто-нибудь, этого придурка, или он, или я!» Выбор, кто бы его ни делал, по-моему, очевиден. С тобой гораздо веселее, чем с каким-то небытием.

– То есть все получилось?

Я его потом еще раз двести переспрошу. Скептический ум достался мне по наследству от человека, которым я когда-то действительно был. До сих пор не придумал, кому бы его передарить; впрочем, ладно, пусть будет при мне. С ним, пожалуй, даже смешнее.

– Еще как получилось! – говорит Стефан. И добавляет: – Жизнь продолжается, ты снова прогнал жирную черную вдову младшего сына Ктулху, который, как водится в сказках, был главным дураком в этом милом семействе, не мог даже правильно выговорить слово «фхтагн», представляешь?

Зря он так, потому что от смеха я вполне могу сверзиться с крыши; впрочем, Стефан крепко держит меня за шиворот, он знает силу своих слов и привык страховать окружающих от убийственных последствий своих идиотских шуток.

Стефан вообще молодец. Что бы я, интересно, делал, если бы он раз за разом не приходил сюда меня воскрешать.

* * *

– Ты куда подевался? – спрашивает Нёхиси. – Что творил? – Критически оглядев меня с ног до головы, он сочувственно добавляет: – Извини, если лезу не в свое дело, но кто тебя при этом ел? Почему не доел, даже не спрашиваю, это и так понятно, я бы и сам не доел: на тебя смотреть больно. Обнять и плакать, какая это еда.

– Да ладно тебе, – ухмыляюсь я. – Считай, что я просто скитался по притонам. Надо же когда-то начинать.

– По притонам? – оживляется Нёхиси. – Правда, что ли? А ну-ка выкладывай все подробности.

– На подробности даже не надейся, – твердо говорю я. – Есть вещи, о которых детям и богам лучше не знать.

Сноски

1

Роберт Льюис Стивенсон «Остров Сокровищ», перевод Н. Чуковского.

2

Туве Янссон «Шляпа волшебника», перевод В. А. Смирнова.

3

Онейронавтика – условно говоря, наука об, условно говоря, осознанных и, еще более условно говоря, контролируемых сновидениях.

4

Кайпиринья – коктейль, в состав которого входят кашаса (бразильская водка из сахарного тростника, сок лайма и колотый лед.

5

Инспектор Том Барнаби – главный герой британского детективного телесериала «Чисто английские убийства» (англ. «Midsomer murders»).

6

Вероятно, Люси играет в компьютерную игру «Color Lines».

7

Сома – ритуальный напиток у индоиранцев и в более поздних ведийской и древнеперсидской культурах и одновременно олицетворяющее этот напиток божество.

8

На самом деле по всем приметам это улица Пилимо (Pylimo), она действительно находится совсем рядом с улицей Базилиону, и крытый рынок (Hales Turgus) там тоже есть.

9

Кемекс (chemex) – стеклянная колба, по форме напоминающая песочные часы, и одновременно способ приготовления кофе в этом сосуде. Название происходит от английского слова «химия» – chemistry. При приготовлении кофе в верхнюю часть сосуда вставляется фильтр, на который высыпается кофе крупного помола. Бариста медленно льет на кофе горячую воду из специального чайника с длинным носиком, заваренный кофе постепенно проливается через фильтр в колбу. При использовании такого метода кофе сравнительно долго контактирует с кислородом, что позволяет смягчить его вкус. Кемекс изобрел в середине двадцатого века американский химик Петер Шлюмбом, а активно использовать его начали только 50 лет спустя. Некоторые называют кемекс кофейным декантером (по аналогии с винным), считая, что соприкосновение с кислородом обогащает и раскрывает кофе.

10

Речь о костеле Святого Варфоломея (Sv. apastalo Baltramiejaus baznycia), расположенном на улице Ужупё. Деревянный костел Св. Апостола Варфоломея и монастырь монахов ордена Регулярных каноников покаяния был построен в 1644 г. и сгорел через несколько лет после завершения строительства. Такая же судьба постигла и новый отстроенный каменный костел. В конце XVIII в. на этом месте был снова построен костел, но и он был почти полностью разрушен. Ныне существующий костел был построен в начале XIX в. по проекту архитектора К. Подчашинского. В советские годы костел был закрыт и превращен в мастерские скульпторов. В 1998 г. костел был вновь освящен и отдан религиозной общине белорусов.

11

Волшебная травка-вкусночиха (в других переводах «чихай на здоровье», «чихай-трава») упоминается в сказке В. Гауфа «Карлик Нос».

12

Песня Р. Паулса на стихи Н. Зиновьева «Зеленый свет», была популярна в СССР в исполнении певца Валерия Леонтьева в середине 80‑х годов прошлого столетия.

13

На холме Тауро в Вильнюсе по субботам работает блошиный рынок, официально именуемый «клубом коллекционеров».

14

Речь о дешевых вильнюсских такси, которые можно заказать по телефону 2-66-66-66.

15

Улица Dominikonų (Доминикону), расположенная в самом центре Вильнюса, носила название J. Garelio (Ю. Гарялё) с 1947 по 1989 год.

16

Костел Святых апостолов Петра и Павла – римско-католический приходской костел Вильнюсского деканата, памятник архитектуры XVII века. Расположен в самом начале улицы Антакальнё.

17

Клаус Номи (Klaus Nomi), настоящее имя Клаус Шпербер (нем. Klaus Sperber) (24 января 1944 – 6 августа 1983) – американский певец немецкого происхождения, контртенор, один из основоположников стилистики New Wave, одна из самых эксцентрических фигур в истории поп-музыки. Среди прочего, Клаус Номи исполнял композицию «The Cold Song», являющуюся арией Гения Холода из оперы «Король Артур» Генри Пёрселла.

18

Цитата из стихотворения Арсения Тарковского «Жизнь, жизнь».

19

Это он не просто шутил, а ответ Бодхидхармы на вопрос императора Лян Уди о главной истине Учения цитировал.

20

Цитата из исландской «Саги о Греттире». Соль в том, что «у него, по-моему, не все ладно с ногами» там говорят о человеке по имени Энунд Деревянная Нога, то есть об одноногом.

21

Вероятно, имеется в виду каталог одноименной выставки графики немецкого художника Йозефа Бойса в Русском Музее в 1992 году.

22

Река Амелес – то же, что и Лета. Под таким названием река Забвения упоминается, в частности, в «Республике» Платона.

23

Предположительно «mano busi» – «мой будешь» в переводе с литовского.

24

«Окно во двор» (англ. «Rear Window») – детективный фильм Альфреда Хичкока, снятый в 1954 году.

25

Вардарак, он же Вардар винд, Вардарац, Вардарская бора – холодный и сухой северо-западный ветер в районе Салоники. Возникает при прорыве холодного континентального воздуха через понижение рельефа между Балканами и Родопскими горами, по долине р. Вардар в сторону теплого Эгейского моря.

26

Биз – северный или северо-восточный ветер в горных районах Франции, Италии, Швейцарии. Особенно опасен Б. весной, когда он сопровождается заморозками, приводящими к вымерзанию растений, повреждению всходов и высушиванию почвы (особенно оголенной от снежного покрова).

27

Кофе – kava (по-литовски), kawa (по-польски).

28

Оливье Мессиан (Olivier Eugène Charles Prosper Messiaen) – французский композитор, органист, музыкальный теоретик, педагог, орнитолог. «Бездна птиц» – третья часть «Квартета на конец времен» (Quatuor pour la fin du temps) для скрипки, кларнета, виолончели и фортепиано, 1941 г.

Content

Макс Фрай
Сказки старого Вильнюса – IV

Улица Аукштайчю (Aukštaičių g.) Он подкрался, густой и безмолвный

Улица Базилиону (Bazilijonų g.) Живой человек Валентин

Улица Барборы Радвилайте (Baiboros Radvilaitės g.) Strange Love

Улица Ванагелё (K. Vanagėlio g) Ведьма, жаба, принцесса

Улица Варпу (Varpų g.) Что тебе снится

Улица Врублевскё (T. Vrublevskio g.) Карл у Клары

Улица Жвиргждино (Zwgždyno g.) В ночь с понедельника на среду

Улица Жиду (Žydų g.) Дело о пирожках с капустой

Улица Клайпедос (Klaipėdos g) Повадки духов Нижнего Мира

Улица Косцюшкос (Kosauškos g) Тяжелый свет

Переулок Кривулес (Knvülės skg) Прокрастинатор

Улица Литерату (Literal g.) Дипломная работа

Улица Малуну (Malūnų g.) И я из тех, кто выбирает сети

Улица Савичяус (Savičiaus g.) Хаос и Маргарита

Улица Стотис (Stoties g.) Река Амелес, безрассудный

Улица Субачюс (Subačiaus g.) Не наш ветер

Сквер Тибета (Tibeto skveras) До первой русалки

Улица Тилто (Tilto g.) На острие иглы

Улица Швенто Казимеро (Sv. Kazimiero g.) И вот я тут теперь живу

Улица Этмону (Etmonų g.) Карты на стол

Сноски