Эммануэль Арсан

Эммануэль. Римские каникулы

Emmanuelle Arsan

EMMANUELLE A ROME

© Belfond, un département de Place des Editeurs, 2013

© Нечаев С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

I

Длинная тонкая черная линия появляется на горизонте, а за ней трепещет мягкий свет утренней зари. Эммануэль со вздохом открывает глаза. Другие пассажиры уже проснулись, и неясный шум теперь наполняет самолет, в котором она летит, совсем чужая этим незнакомым людям. Из-под мягкой ткани очков для сна Эммануэль видит табло, на котором отображаются вызовы, адресованные бортпроводнице. На данный момент вызовов пять. Эммануэль чувствует некое умиротворение от этого числа, которое, без особых на то причин, представляется ей каким-то особенным. Что же сделало ее такой чувствительной к подобным суевериям? Она закрывает глаза, и эти пять огоньков продолжают какое-то время светиться во тьме, а когда они угасают, она вновь размыкает веки, а потом снова их прикрывает, пока не остается гореть лишь один вызов. Она ждет, что и он выключится, словно обращаясь с мольбой к Небесам. С неким страхом Эммануэль осознает, что спала с самого начала полета. Это был сон сна без сновидений, уносивший в небытие. Впустую прошедшая тихая ночь, в этой крылатой смирительной рубашке, несущей ее, взятую в плен, все дальше и дальше от тех, кого она любит. От тех, кто продолжает жить без нее, там, в таком невероятном количестве тысяч миль отсюда, что у них теперь заканчивается день, который для нее только начинается.

Для Жана же ночь только начинается, и она представляет себе его в их комнате, такой свежей и наполненной ароматами. Возможно, проходя мимо зеркала, он бросает рассеянный взгляд на свое отражение… Его левая бровь приподнимается – это у него такая ироничная реакция на созерцание самого себя, какое-то несколько высокомерное движение. Так он всегда смотрел и на нее после наслаждения от близости – отчасти властно, отчасти снисходительно, она никогда не могла разобраться в этом точно. Без сомнения, именно поэтому она и продолжает любить его так безумно, она, женщина, которая никогда не терпела никаких барьеров или оков в своем бесконечном путешествии в мир наслаждения.

* * *

А вот Жан в аэропорту – светлая куртка, раздутая ветром, растрепанные волосы, рука, поднятая в прощальном жесте. Рядом с ним Марианна казалась такой хрупкой и испуганной. Только ее большие удлиненные глаза, полные слез, выглядели болезненно взрослыми. «Я прошу тебя!» – сказала она. Ее губы дрожали, как у ребенка, готового разрыдаться. Эммануэль улыбнулась, взяла ее за руку и мягко потащила за собой.

– У тебя остается десять минут, – уточнил Жан. Всего десять минут, ибо из громкоговорителей уже во второй раз неслось: «Пожалуйста, рейс авиакомпании «Алиталия» на Рим… Просим пассажиров пройти на посадку».

Они пересекли большой зал, стекла которого были позолочены лучами солнца. На светлом полу их тени выглядели нереально длинными. Эммануэль пальцами чувствовала пульс, бьющийся в юном запястье. Женские туалеты находились внизу. Красная дверь с занятным логотипом. Две пожилые туристки вошли прямо перед ними. Эммануэль решительно повернула направо, в мужской туалет. Одна из шести кабинок была открыта, на ней значился пятый номер. Она толкнула туда Марианну и сразу же закрыла за собой дверь. Эхо громкоговорителя продолжало посылать им угрозы. Не говоря ни слова, Эммануэль взяла лицо Марианны двумя руками – ее чистое лицо, подрагивающее, такое романтическое, полупрозрачный цвет которого теперь заметно порозовел. Потянувшись к ней, с глазами, полными слез, эта девочка-подросток предложила ей свой рот, открытый в безмолвном крике. Ее язык пробежал по нижней губе, открыв белоснежные и ровные зубы. Эммануэль, в свою очередь, приоткрыла рот для поцелуя, потом она проникла языком в рот девушки. Ловкий язык, твердый и одновременно очень гибкий, он извивался, словно хлыст, наполняя рот ароматной слюной. Потом Эммануэль обхватила малышку, прижавшись к ней животом, как будто она хотела придать ее телу собственную форму.

Затем она осторожно вынула язык, проведя его между губами Марианны и дыша ей прямо в рот. Продолжая держать ее лицо в своих руках, изгибаясь вместе с ней, она заставила ее согнуть колени, продолжая смотреть ей прямо в глаза, в которых отблески слез теперь сменились огнем. Она поспешно задрала ей юбку, почувствовав, как в ней растет напряжение, причину которого она тщетно пыталась понять. «Я не могу подвести Жана. Я должна успеть на этот самолет».

Но эти слова, казалось, доносились из далекого подсознания, словно начертанные на золотых песках пляжа, на берегу реки, покрытой цветами лотоса, в то время как прилив постепенно подходил к порогу бунгало, где Марианна впервые сказала: «Я люблю тебя». Девушка схватилась за трусики Эммануэль и потянула их вниз, вдоль ее длинных ног. Одним движением колен Эммануэль освободилась от прозрачной бледной материи своих «бразильских» трусиков с глубоким вырезом. Таким же движением она освободила лодыжки и выгнула тело, прижавшись к теплой стене. Пальцы Марианны поднялись между ее бедер и остановились у входа во влагалище, почти умоляюще надавливая. Потом она перенесла пальцы на ставшие влажными половые губы, раздвинула их и дошла до клитора, который был уже готов к финальному аккорду. Эммануэль почувствовала губы Марианны на своем влагалище, и ее язык проник в нее глубоко-глубоко. Ее зубы едва касались клитора, слегка покусывая его и вызывая отчаянное ощущение нарастающей сладости. Эммануэль стиснула зубы, чтобы не закричать, а затем волна радости выплеснулась на нее, и ее сознание освободилось от всего – за исключением радости, резкой, острой, словно шпага, неумолимо вонзенной в нее до самой рукоятки.

Два удара в дверь, потом еще.

– Эммануэль!

Голос Жана, требовательный, нетерпеливый, с нотками упрека. И, словно исходящий из другого мира, голос, бесконечно повторяющий: «Рейс авиакомпании «Алиталия» на Рим… Просим пассажиров… Пожалуйста, срочно пройдите к выходу № 37».

Жан потянул ее за руку, и последний проблеск разума позволил ей сбросить свои трусики, толкнуть дверь и броситься бежать, задыхаясь, к выходу № 37, к посадочному трапу, который уже начал отъезжать от полосатой красно-зеленой двери к «Боингу-747». Потом, сопровождаемая работником аэропорта, подталкивающим ее вперед, она бросилась к бортпроводнице, которая решительно втащила ее в самолет. Эммануэль все еще испытывала неописуемое наслаждение.

* * *

Эммануэль спускается по трапу, едва касаясь перил рукой в перчатке, обдуваемая свежим ветерком, отдающим приятной смесью морских ароматов. Перед ней мерцает стеклянное здание под ярко-бирюзовым небом: таким его изображали в средневековых книгах. «Конечно, – думает она, – это и есть Италия!»

И осознание этой реальности сжимает ей сердце, возвращая к цели этого абсурдного путешествия, причин и сроков которого она не знала. Украдкой она взглянула на двойной циферблат своих золотых часов, украшенных сапфирами, стрелки которых еще показывали время в Бангкоке. Слева уже установилось местное время. Шестнадцать часов! Всего шестнадцать часов прошло с тех пор, как Жан разбудил ее поцелуем в затылок. Он улыбнулся, но его глаза оставались серьезными:

– Поспеши, любовь моя. Нужно отправляться.

– Отправляться? Но куда?

– Это ты должна ехать. Одна, и немедленно.

Такой тон, одновременно нервный и властный, она в нем раньше не замечала. Точнее, она слышала нечто подобное всего один раз, во время ночного звонка. Тогда произошел несчастный случай в промышленном центре Юронг, на одном из химических заводов, и это угрожало жизни многих людей, которые, ни о чем не подозревая, мирно спали в своих домах. Она услышала его голос, не допускающий возражений и тревожный одновременно, ничего не понимая, потому что он говорил на диалекте высокой равнины. Но она знала: это был вопрос жизни и смерти. Тогда Жан спешно оделся, выбежал наружу; она услышала звук удаляющегося «БМВ» и не видела его до утра. Он никогда не говорил ей потом, что же там случилось на самом деле, никогда не рассказывал, как они сумели предотвратить катастрофу. Он лишь сразу же, как только вошел в квартиру, овладел ею, и они занимались любовью прямо на кремовом ковре, посреди частей сложного китайского пасьянса. Состоявший из деревянных палочек и частичек кораллов, он предлагал практически бесконечное количество решений, каждое из которых могло быть изменено одним лишь перемещением палочки или добавлением одного коралла к другому.

Частичка коралла должна была невольно сместиться накануне ее отъезда, или это кто-то ночью передвинул палочку, управляющую ее жизнью. И вот теперь она здесь, в аэропорту Леонардо да Винчи, недалеко от Вечного города. И вокруг нее складывается какая-то новая игра, правил которой она совершенно не понимает.

– Что происходит? – ошеломленно прошептала она, когда села на край кровати.

Одеяло рядом с ней еще сохраняло отпечаток тела Марианны. Они уснули сразу, после наслаждения, полученного шесть раз подряд. На тумбочке Эммануэль увидела хрустальный бокал, из которого она вылила половину шампанского во влагалище своей подруги, которое она потом потягивала маленькими глотками, смешивая его с изысканным вкусом вагинального нектара.

– Где Марианна?

– Она собирает твою дорожную сумку. А твоим багажом я занимался сам. Получилось не слишком аккуратно, но у меня было не так много времени. Зато там есть все.

– Что ты имеешь в виду – все?

– Слишком долго объяснять. Лучше, если ты не будешь знать об этом. Сейчас только одна вещь имеет значение: ты отправляешься в Италию. В Рим, если быть точным. Как будто речь идет о бегстве. Ты оставляешь меня. Никто не знает почему.

– Но это же абсурд!

– Нет, так надо. Я провожу тебя в аэропорт. Твое место было зарезервировано час назад.

– И что я буду делать в Италии?

– Жить. Все время, пока это будет необходимо. Ты возьмешь с собой свои личные вещи. И коллекцию танцовщиц.

– Каких еще танцовщиц?

Она усмехнулась, как если бы ей вдруг все стало ясно. Жан приготовил ей сюрприз не без помощи Марианны. Хотя у него не было такой привычки – мистифицировать ситуацию столь загадочным образом.

– Это не игра, Эммануэль.

Он никогда не смотрел на нее так мрачно, так решительно. Вертикальная морщина прорезала его лоб, и лицо словно застыло.

– У тебя есть коллекция танцовщиц. Их двенадцать. Двенадцать замечательных статуэток из слоновой кости…

– Из слоновой кости? Но ты же прекрасно знаешь, что по закону…

– Именно так. Поэтому они имеют еще большую ценность. Они закреплены на подставках из оникса, на которых расположен золотой пьедестал. Высотой они с шестилетнего ребенка, по-разному причесаны и одеты: в шелк, в парчу, в узорчатую ткань, в серебряную филигрань, в газ, в лен, в атлас и в бархат. Они украшены диадемами, браслетами, кольцами, ожерельями, драгоценными поясами. Каждая танцовщица отличается от другой выражением лица и общим видом. Они помещены в хрустальные коробки в форме пагоды. Каждая имеет свое имя, которое написано на пьедестале. Они тщательно упакованы, по четыре в упаковке, в три помеченных пакета.

– Сколько же они стоят? – изумленно спрашивает Эммануэль.

– Они застрахованы на 50000 фунтов стерлингов, но реальная цена вдвое больше: это уникальная коллекция. Ты купила ее у принцессы Рам-Шар. Повтори…

– Рам-Шар.

Нет, это не игра, а какая-то странная, даже тревожная история, которая вдруг возникла в ее беззаботной жизни. И никто не мог помочь ей, поскольку сам Жан толкал ее на эту темную дорогу с устрашающими пропастями по бокам, где она чувствовала растущую угрозу себе самой и тем, кого она любила.

– А Марианна, ты ей сказал?

– Она ничего не знает. Одевайся. Надень один из твоих костюмов от Сен-Лорана. Нужно, чтобы твое прибытие было в стиле «шик и шок». Твой самолет приземлится утром.

Он сделал паузу, взял ее за плечи и сильно, почти больно, прижал к себе. И она сразу же испытала пронизывающее счастье. Эммануэль сразу успокоилась и вновь наполнилась уверенностью в Жане, несмотря на эту непонятную ссылку. Они долго стояли так, застыв, пока она не осмелилась спросить:

– Должна ли я сделать что-то еще?

– Нет. В Риме о тебе позаботятся, тебя там будут направлять в кое-каких важных делах. Это будет женщина, Сильвана Мори или Моро. Не слушайся ее слепо, но следуй за ней. Я ее не знаю, но меня заверили, что она очень приятная особа. Я бы не отпустил тебя с каким-то монстром типа дипломированного гида!

Почти сломленная, Эммануэль находит в себе силы, чтобы улыбнуться.

– Я бы хотела, чтобы ты объяснил мне немного больше. Эта история с танцовщицами…

– Тебе не надо ничего понимать. И тем более – знать. Просто возьми их, чтобы потом в нужный момент избавиться.

– Когда я увижу тебя снова?

– Я не знаю.

– Но мы увидимся?

Жан засмеялся:

– Все это не имело бы смысла, если бы я не был уверен, что вновь увижу тебя! Не волнуйся, я забочусь о тебе больше, чем кто бы то ни было в мире.

– А почему Марианна не едет со мной?

– Это ни к чему. Ты должна быть одна, чтобы избежать опасности.

– Присмотри за ней.

– Я тебе это обещаю.

Эммануэль не чувствовала никакой ревности. Но она хотела сохранить девочку для них обоих, как нечто неделимое, как воспоминание о том времени, что было потрачено, чтобы проросло это семя, которое поливали осторожно, нежно подогревая…

Марианна вошла в комнату, принеся дорожную сумку «Луи Виттон» и сжимая в левой руке шелковый шарф. Под ее глазами были круги, но ее взгляд был устремлен на молодую женщину. Протянув Эммануэль ее шарф от «Гермес», она коснулась ее руки. Девушка-подросток была готова выйти, и ее волосы, расчесанные на прямой пробор, напоминали изображения мадонн, свойственных ее стране.

– Как ты прекрасна! Я буду постоянно вспоминать твой образ в музеях, – воскликнула Эммануэль.

Марианна молча отвернулась и вышла из комнаты. Они услышали ее шаги на лестнице, ведущей на террасу.

– В последний раз… У нас ведь еще есть время?

Эммануэль подошла к Жану.

В ответ он сразу же одной рукой задрал ей юбку, а другую просунул между полами пиджака, под инкрустированные кружева, прямо к груди. И его пальцы вытянулись так, что кончики большого и указательного пальцев надавили одновременно на две точки…

Рука Эммануэль скользнула к его члену, который начал твердеть под тканью брюк. Она расстегнула молнию на брюках Жана, проскользнула под трусы, а потом обхватила уже возбужденный орган. Другая ее рука прихватила затылок мужчины, требуя поцелуя. Ее язык проник между губами мужа, преодолевая двойную границу зубов. Вытащив его член, она сдвинула крайнюю плоть, обнажив головку…

Эммануэль сжала его и стала рассматривать. Опираясь на черный лакированный японский комод, она как будто забылась. Рука Жана при этом поглаживала ее промежность четырьмя соединенными пальцами, а большой палец нащупал уже набухший клитор. Эммануэль начинает стонать, предлагая себя возлюбленному. Ведь она знает, что сейчас средний палец тоже войдет в нее, а большой палец уйдет, чтобы освободить место для влажного пениса. Она чувствует спазм в животе и приветствует пенис, который пронзает ее сильным толчком. В то же время другая рука мужчины нажимает ей на грудь, скользит к левой – более чувствительной – и накрывает ее ладонью, затем усиливает хватку, с какой-то особенной неторопливой свирепостью. Оторвав язык от его губ, удерживавших его в заточении, ей удается вымолвить:

– Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Я хочу взять часть тебя с собой.

Жан входит в нее еще два раза. Эммануэль смотрит ему в глаза, такие молодые и серые, контрастирующие с его волосами, преждевременно поседевшими. Ее охватывает нежность. Волна удовольствия поглощает ее, наполняет ей вены, отяжеляет кровь. Счастливая, она чувствует прилив счастья, идущий длинными и частыми волнами. Она воображает, что ее собственный нектар напоминает нектар мужчины. Нектар, который изливается из ее раскрытой вульвы, пропитывает яички, продолжающие свою ритмичную работу, в то время как палец Жана медленно исследует ее промежность…

Когда Жан почувствовал, что силы его вот-вот оставят, он резко вышел из нее. Он позволил Эммануэль сползти на пол, направив ее падение на ковер так, что рот молодой женщины оказался на уровне его члена. Он запустил руку в ее длинные волосы, аккуратно, не портя прически, нашел изгиб шеи, как будто войдя в шелковый лабиринт. Он почувствовал, как ее плоть завибрировала под его пальцами, и привлек ее к себе. Эммануэль открыла глаза и увидела пенис, похожий на фрукт. Он пропитался запахом счастливой вульвы, собрал там все до капли, прежде чем войти в рот, прежде чем она начала свои ласки. Затем, вкусив аромат мужчины, она направила свое лицо вперед, и пенис проник до самой глубины ее рта. Она едва сжала зубы, а потом тут же разжала их, и сперма хлынула в нее тремя потоками, тремя толстыми струями, повторяя ритм ее дыхания. Она сжала бедра, чтобы задержать момент зарождающегося оргазма, но слишком поздно: когда она проглатывала последний вязкий глоток, она и сама получила безумное наслаждение, совпавшее с хриплым стоном Жана.

II

Эммануэль немедленно узнает ее: она божественна, да и как могло быть иначе? Из глубины своего страдания она чувствует возникновение какого-то странного и успокаивающего сияния. Она видит ее неподалеку от выхода для прибывающих, чуть впереди небольшой группы встречающих, рядом с человеком в униформе. Без сомнения, это таможенник, и он выглядит так, будто сопровождает королеву.

Находясь в двух шагах от встречающей ее дамы, Эммануэль думает, что она выше ее, но, как только она приблизилась, оказалось, что они одного роста. У женщины горделивый вид, и неизвестная обязана этим своей необыкновенной шевелюре, мягкой и свободной, пепельными волнами ниспадающей ей на плечи, где солнце зажигает в них отсветы медного оттенка. Под четко прочерченными дугами бровей, тонко поднятыми к вискам, видны глаза глубокого синего цвета – это цвет моря. Они не очень большие, но слегка вытянутые, как у персонажей с этрусских фресок. Лоб плавно переходит в нос греческого типа, с идеально округлыми ноздрями, слегка изменившими свою форму от улыбки. Это создание просто обязано иметь в числе далеких предков самого Тарквиния Великолепного[1]!

Эммануэль не осмеливается взглянуть на ее рот. Но стоило незнакомке заговорить, как она заметила складку у губ и легкую ямочку на щеке. К Эммануэль не без боли приходит воспоминание о Марианне, но она уже готова изменить ей.

Низкий голос произносит ее имя. Не дожидаясь ответа, Сильвана пожимает ей руку. Эммануэль не может определить через перчатку вид этой руки, но она чувствует длинные пальцы, обхватывающие ее руку до самого запястья, и все это с энергетикой, которая, помимо сердечности, говорит еще и о защите, а также о властности.

– Пойдемте, пожалуйста.

Эммануэль отходит от небольшой группы пассажиров, стоящих с паспортами в руках.

– Вы говорите по-итальянски?

– Немного, но я все понимаю.

– Вы не обязаны все понимать. Говорите по-французски. Или на другом языке: на английском, испанском.

– На испанском – нет. Но английский – практически мой родной язык.

– Хорошо. Дайте мне ваш билет и талоны на багаж.

Эммануэль протягивает ей кожаное портмоне, выданное ей Жаном перед отлетом. Сильвана достает из него паспорт и протягивает его ей.

– У вас нет солнцезащитных очков?

– Я никогда их не ношу.

– Тогда наденьте эти, прошу вас.

Сильвана приподнимает свою легкую одежду. Эммануэль видит ее тело, затянутое в черную кожу и перехваченное на талии поясом с двойным рядом бронзовых чешуек. К этому поясу цепочкой прикреплена небольшая черная овальная сумочка, как у венецианских купцов, путешественников или художников эпохи Возрождения. Эммануэль вспоминает, что видела эти детали одежды на репродукциях итальянских картин. «Странно, – думает она, – никогда еще во всей моей карьере я не останавливалась в стране, где история и нравы так тесно переплелись на протяжении веков».

– Там все возможно, – сказал ей однажды Марко, – но может также и ничего не случиться.

– Постарайтесь остаться последней в очереди, – распоряжается Сильвана. – В любом случае, подождите меня там.

«Куда она хочет, чтобы я пошла!» – раздраженно думает Эммануэль.

Никакого тепла в этом приеме, никакой вежливости, даже самой банальной: неважно, что Эммануэль проделала длительный перелет, что ей хочется пить, что сказывается разница во времени… О, действительно, эта Сильвана отвратительна! Эммануэль наблюдает, как она большими шагами пересекает холл. У нее длинные ноги, также обтянутые в черное, кожаные ботинки того же цвета. Волосы средней длины, до плеч, она похожа на пажа, и Эммануэль понимает, что хочет ее. Если только Сильвана не рассматривает ее как какой-то чемодан! И зачем эти черные очки? Но Эммануэль вынуждена признать, что они изящны, вполне в голливудском стиле 50-х годов, с удлиненной формой стекол, похожей на крыло, и они почти невесомы.

Через темные стекла люди выглядели мрачными, но зато Эммануэль может смотреть через огромные окна на солнце, стоящее в зените и заливающее все вокруг – мрамор, металл и керамический пол. Она чувствует себя в центре яркого теплого круга, и вся ее ночная тоска исчезает под солнечными лучами.

Краем глаза она смотрит в глубину зала и видит там итальянку, которая разговаривает с двумя мужчинами в военной форме. Рядом с ней стоит предполагаемый таможенник. Все трое выше ее ростом, но Эммануэль понимает, что Сильвана раздает им четкие приказы и они вскоре будут выполнены. Чувство безопасности, спонтанно доказанное рукопожатием Сильваны, возрождается в ней.

А пока наступает ее очередь проходить таможенный контроль. Она протягивает свой паспорт человеку, который при виде ее имени с любопытством смотрит на нее. Это инквизиторство расстраивает Эммануэль; к счастью, темные очки ставят между ними преграду. Человек, смотрящий на нее, немолод, у него обычное лицо и усталые глаза.

– Добро пожаловать, мадам, – бормочет он по-французски.

А потом добавляет с весьма живописным южным акцентом:

– Приятного отдыха в Италии.

Изобразив улыбку, Эммануэль удаляется, освобождая место для крупного человека, возглавляющего новую группу пассажиров из очередного самолета.

Громкоговоритель объявляет об отправлении рейсов на Нью-Йорк на итальянском, английском, французском и немецком языках. Сильвана возвращается к Эммануэль. Ее улыбка спокойна и холодна.

– Все хорошо, – говорит она. – А теперь, будьте бдительны! Сами ни с кем не разговаривайте. Обращайтесь ко мне. Постарайтесь выглядеть глупой, если это возможно. Глупой, усталой и безразличной.

– Безразличной к чему?

– К испытанию, которое нас ожидает, – вздыхает Сильвана. – Пойдемте. Боже, как же вы красивы!

* * *

За последней стеклянной дверью ждут журналисты. Дюжина, может быть чуть больше. Несколько фотографов стоят вдоль гранитной лестницы. Один из них сидит наверху, как большой орел, готовый наброситься на свою жертву.

– Они там из-за вас, – говорит Сильвана, и дверь перед ними открывается.

Эммануэль тотчас же окружают папарацци, и фотовспышки молниями сверкают со всех сторон. Она даже замечает мобильную группу телевидения, чей оператор наводит на нее свою камеру.

Невыносимый гомон, звонки, вопросы – все пересекается, смешивается, микрофоны напряжены, идет схватка между мужчинами и женщинами, стоящими плечом к плечу, вооруженными диктофонами. Их лица покрыты потом, высокие голоса задают непонятные вопросы. Время от времени Эммануэль различает в страшном шуме свое имя. Настоящая свора гончих собак!

– Минуточку, пожалуйста!

Сильвана начинает говорить громким голосом, таким сильным, что вмиг восстанавливается тишина.

– Мадам не возражает против того, чтобы вам ответить. Но сделает она это с моей помощью, потому что она не знает итальянского. Кроме того, она очень устала и не примет, конечно же, ни одного вопроса о своей личной жизни.

– Вы смеетесь, – раздается чей-то голос. – Нам плевать на ее мнение о Горбачеве или о парниковом эффекте. Мы хотим знать, почему она ушла от мужа!

– Доверие за доверие, – отвечает Сильвана, – а ваша сексуальная жизнь соответствует позиции Ватикана?

Взрыв смеха заглушает ответную реакцию журналиста. Но тут же вперед выходит другой. Маленький, коренастый, темнокожий. За толстыми стеклами очков его глаза сияют очень даже опасно.

– Мадам, вы привезли священных танцовщиц принцессы Рам-Шар?

Он произнес имя как Рам-Шал, но Эммануэль все равно поняла.

Сильвана поворачивается к ней и повторяет вопрос на английском языке, быстро добавив:

– Отвечайте неопределенно.

Эммануэль кивает головой.

– Какова их стоимость? – настаивает журналист.

Другой добавляет:

– Сколько вы за них заплатили?

Потом вперед выдвигается женщина, маленькая, стройная, с длинными рыжими волосами и красивым лицом, усеянным веснушками:

– Когда мы сможем их увидеть?

Другие голоса продолжают:

– Что вы намерены делать?

– Как долго вы останетесь в Италии?

– Вы собираетесь поселиться в Риме?

– В каком отеле вы остановитесь?

– Вы в первый раз находитесь в нашей стране?

– Вы собираетесь требовать развод?

– Правда ли, что вы хотите возобновить свою карьеру?

Крики становятся все более агрессивными. Сильвана властно поднимает руку. Обращаясь к Эммануэль, она повторяет вопросы на английском языке.

– Пусть они убираются к черту! – шепчет Эммануэль сквозь зубы.

Сильвана остается бесстрастной.

– Вы знаете, что отвечать, – начинает Эммануэль. – Переведите это…

Она ищет в памяти отзвук длинной сиамской песенки из своего детства, в которой воспевалось счастье царского сына:

Головки цветов лотоса, разноцветные лепестки, купающиеся в лунном свете, бросьте ваши серебряные языки, разгоните тьму и злых духов, что порабощают людей и удаляют их от твоей милости, молодой человек, возлюбленный богами…

Этот образный ответ кажется ей слишком коротким по сравнению с числом заданных вопросов, и она повторяет его, чуть изменив слова, в то время как Сильвана качает красивой головой без всякой иронии. Когда Эммануэль умолкает, она поворачивается к папарацци, которые слушали в изумлении эти неизвестные им слова, затем медленно, как будто переводя ответ, она заявляет, что прибывшая собирается обосноваться в Риме, если только другой город не понравится ей больше. Что, не зная текущего курса итальянской лиры, она не может ответить на вопрос о стоимости своей коллекции. Что, кроме того, она не знает, как оценить стоимость коллекции и в любой другой валюте, поскольку не сама занималась этой покупкой. Что она, может быть, продаст свою коллекцию в подходящий момент, но она пока не может говорить об этом, ничего не зная об имеющихся предложениях. Что она не поселится в отеле, а будет жить у знакомой, чье имя не имеет разрешения раскрывать, равно как и адрес. Что возможный развод относится к ее частной жизни, и она отказывается об этом говорить. И что она сожалеет о том, что остается такой закрытой на фоне столь теплого приема.

Через черные очки Эммануэль сканирует лица журналистов, улыбки которых исчезают, пока они что-то царапают в своих блокнотах. Она восхищается спокойствием, с которым Сильвана придумывает эти мнимые ответы на каверзные вопросы.

Продолжая говорить, Сильвана начинает спускаться по лестнице, ведущей к асфальтовой площадке, где, отдельно от других автомобилей, стоит черный «Даймлер», возле которого их ожидают двое мужчин, один – водитель в ливрее, другой – очень крупный и мускулистый, в поло и джинсах, похож на Арнольда Шварценеггера.

– Но вы же ничего не сказали! – протестует рыжая репортерша, пытаясь остановить Эммануэль, быстро направляющуюся к «Даймлеру».

От группы отделяется молодой человек. Европейская одежда – сама непринужденная элегантность от дизайнера Армани – не может смягчить его восточную внешность. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, высокие скулы, удлиненные глаза, бледно-лимонный цвет лица. Он кланяется Эммануэль.

– Мадам достаточно сказала, – обращается он к маленькой журналистке.

Затем, глядя на Эммануэль, которая, несмотря на свои очки, чувствует себя потерянной, он продолжает вторую строфу из ее песенки, произнося слова с весьма колоритной дикцией:

– Светлые, быстрые и длинные волны, которые проливаются плодородным нектаром с Небес по всей Земле, несите нашу молитву к Верховной Матери. Пусть она дарует ему сына, а он – еще сына, а тот – еще сына, и пусть каждый из них, достигнув моря при поддержке Неба, будет еще счастливее, чем тот, что ему предшествовал…

Ошеломленная Эммануэль ищет взглядом свою подругу, но не замечает никаких эмоций на ее этрусском лице. Сиамец продолжает говорить на своем языке:

– Я рад передать вам привет от господина посла, который попросил меня, чтобы я представлял его. Поверьте, мы сделаем все, что в нашей власти, чтобы ваш отдых был приятным.

– Садитесь, – говорит Сильвана, открывая для Эммануэль заднюю дверь автомобиля.

Молодая женщина повинуется, но не слишком быстро, так как юбка на ее бедрах приподнялась. И она слышит щелчок цифровой фотокамеры.

– Вы дали заработать отцу семейства, – отмечает Сильвана, – теперь ваши ноги будут на первой полосе всех газет и вечерних новостей.

– Я не понимаю, – спрашивает Эммануэль, садясь и поправляя юбку. – Вы теперь можете мне кое-что объяснить?

– Да, конечно, я постараюсь.

Голос Сильваны вновь стал теплым и доброжелательным. Эммануэль встречает ее взгляд и удерживает его какое-то время, прежде чем заговорить. Сильвана тянет к ней руку, сжимает ей запястье – обнадеживающе и сообщнически.

Их места отделяет подлокотник, как в театре. Сильвана закуривает сигарету и держит ее в левой руке. Автомобиль тихо катит по шоссе, и за стеклами проплывают ряды сосен, холмы, уже тронутые красками осени, и руины Вечного города.

– Вы можете наслаждаться оттобрата, – вновь говорит Сильвана.

– Что это такое? – удивляется Эммануэль.

– Буквально: октябрь. Точнее, та часть октября, когда римский климат становится изысканным и мягким.

Через тонированные стекла, отделяющие пассажиров, видны плечи водителя и его коллеги, образующие массивный барьер, который мешает молодым женщинам смотреть вперед, но в то же самое время защищает их от посторонних глаз. Если бы поднять неудобный подлокотник, думает Эммануэль, было бы легко заниматься любовью. Даже втроем. Надо будет попросить Жана, чтобы он купил автомобиль такого типа. Было бы здорово, если бы они с Марианной сопровождали его к центру Юронга, занимаясь любовью до самого последнего момента… Она бросает недоверчивый взгляд на свою спутницу. Та продолжает курить, повернувшись лицом к окну. Забившись в свой угол, она, кажется, ежится от холода, хотя система кондиционирования воздуха в «Даймлере» поддерживает нормальную температуру.

Смешанный с дымом английской сигареты тонкий аромат духов ее хозяйки достигает Эммануэль. Это запах свежий и сухой, но очень пронзительный, и он что-то ей напоминает. Это было так давно… «Это он!» – торжествующе признает она.

Это аромат Моники, ее первой подруги, той, кто поцеловал ее в первый раз в одиннадцать лет, касаясь ее рта и облизывая губы, чтобы их приоткрыть, вынуждая язык прикоснуться к зубам, в то время как руки скользили под школьной блузкой. Это была блузка с белым воротничком, принятая, как и темно-синяя униформа, строгими правилами интерната Нотр-Дам-де-Грас. Моника позднее призналась, что украла эти духи у своей матери, чтобы соблазнить Эммануэль.

– И все же, – спрашивает Эммануэль у Сильваны, – что вы можете мне сказать?

– Все, что я сама знаю. У меня нет от вас секретов.

– Что это за нападение журналистов? Откуда они узнали день и час моего прибытия? И самое главное, кто сообщил им о существовании танцовщиц?

– Эта информация была во всех утренних газетах. Я сама передавала сообщение в агентства ЮПИ[2] и АФП[3].

– Когда?

– Этой ночью, незадолго до двух часов. Чтобы статьи успели выйти в национальных изданиях. Посмотрите.

Она достает из портфеля сложенную газету и листает ее. В рубрике «Последние новости», между статьями о кризисе в Сальвадоре и вето, наложенном на презервативы Ватиканом, Эммануэль с ужасом узнает себя. Это она бежит к самолету, ее рука поднята к шее, чтобы удержать шарф от «Гермес», а другая комично размахивает сумкой, как будто угрожая фотографу. Ее юбка приподнята, открывая ногу до самого таза, на лице – крик, взъерошенные волосы разлетаются во всех направлениях. Настоящий монстр.

– Это невозможно, – стонет она.

Сильвана качает головой и складывает газету.

– Напротив. Это телефото было передано непосредственно через спутник. Вы не видели фотографа?

Она иронически улыбается.

– Кроме того, вас же ожидали.

Эммануэль в потрясении молчит. Открытие этого заговора, организованного вокруг нее Жаном, вплоть до мельчайших деталей, потрясло ее. Жан и кто еще? Или от имени кого? Она с презрением отказывается признать, что ее муж находится на службе у кого-то, о причинах и думать не хочется. Жан – инженер, озабоченный только своей работой и обязанностями, возложенными на него, а не крот, в укромном уголке решающий какие-то сомнительные задачи… Вот это да! Чтобы обрести уверенность, она подтрунивает над собой.

– И что они говорят в этой газете? – спрашивает она Сильвану.

Сильвана протягивает ее ей. Шрифт черный и густой. «Бангкок» – удается прочитать ей, но дальше ничего не получается. Наклонившись, Сильвана помогает ей прочитать статью. Это непросто, в основном из-за акцентов. Когда ее друг Марио, фотограф, говорил с ней иногда на итальянском или напевал песню, она не испытывала никаких затруднений в понимании. Теперь же она столкнулась с трудностями, возникшими из-за синтаксиса, соединительных слов и условных наклонений, всевозможных наречий и окончаний фраз, из-за прилагательных или имен, имеющих неожиданно много нюансов в зависимости от одного-единственного суффикса.

Волосы Сильваны касаются ноги Эммануэль, когда она переводит статью на английский язык. Эммануэль при этом чувствует что-то похожее на желание, и она непроизвольно перемещает свои ноги, немного раздвинув колени, так что шелковый каскад течет по ее бедру, приближаясь к колену, но, увы, не к лобку, но этого оказывается достаточно, чтобы ее зажечь. Да что значит эта газета! Даже эта статья, конечно, являющаяся частью плана, от которого невозможно уклониться. Эммануэль может прочитать лишь свое собственное имя, она слишком встревожена, а Сильвана продолжает.

Вы не узнаете ее? Но да, это знаменитая и красивая стилистка, которая в 1985 году отказалась от своей карьеры, чтобы выйти замуж за французского инженера Жана Деланжа[4]. Обосновавшись в Бангкоке, где он руководит большим химическим заводом, она вчера вдруг неожиданно покинула страну.

По какой причине? «Оборонный секрет!» Единственная информация на нынешний момент: красавица-беглянка, которую мы видим торопливо направляющейся к «Боингу-747», который доставит ее в Европу, сделала скромную покупку незадолго до вылета. Она приобрела на аукционе, предназначенном исключительно для немногих коллекционеров, из которых пятеро – японцы, знаменитую коллекцию танцовщиц с Бали, которые были собственностью покойного князя Рам-Шара. Его вдова, которая испытывала финансовые проблемы, стараясь свести концы с концами, – потребовала за нее сумму, которую эксперты сочли необоснованной: Эммануэль должна была заплатить более миллиона долларов! Она известна своим богатством с рождения, она – один из самых высокооплачиваемых дизайнеров в мире, несмотря на то что ее карьера еще только начинается, но все же… Что это – царский подарок при расставании или каприз красивой женщины?

– Достаточно этой ерунды! – протестует Эммануэль. – Вы хотите заняться любовью?

– Но я уже занимаюсь этим, – отвечает Сильвана, поднимая голову.

Ее волосы спадают ей на лицо, как белое крыло, а потом плавно переходят на плечи. Эммануэль смотрит… Рука ее компаньонки в перчатке из белой кожи исчезла под юбкой, и по положению ее коленей Эммануэль делает вывод, что она уже достигла нужного места.

– Я занимаюсь этим с тех пор, как мы тронулись, – шепчет Сильвана. – Я буду наслаждаться… Посмотрите мне в глаза, пожалуйста.

Эммануэль поднимает глаза и встречается взглядом с меняющейся голубизной ее глаз, где зрачок уже расширился. Она чувствует, как в ней поднимается горячая волна, которая зажигает все ее члены, и не пытается бороться с почти магнетической страстью, захватывающей ее. Она может даже не приближать свое лицо к ее лицу, она и так чувствует ароматное дыхание.

– Посмотрите на меня, я наслаждаюсь… я люблю… посмотрите на меня, – слышит она ее слова и чувствует, как кровь бросается к низу ее живота, вторгаясь в вульву. Словно острый стилет вонзается в нее, и он происходит их каких-то таинственных мест, в которых живет удовольствие. Эммануэль получает удовольствие, хотя она и не ласкала себя, а потом она, обессиленная, откидывается на спинку сиденья.

– Я кончила вместе с вами, – стонет она, окутанная облаком благодарности и дремоты.

* * *

Теперь «Даймлер» величественно катит в потоке машин, казалось раздраженный их медлительностью. Эммануэль без особого любопытства смотрит в окно, забившись в свой угол. Она видит какие-то белые здания, которые выделяются на фоне неба. Автомобиль минует короткий мост, разделяющий на две части искусственное озеро, рядом с которым стоит небольшая копия дворца заседаний ООН, стеклянные стены которого отражают яркое солнце.

Небольшой синий «Гольф» ревет сзади «Даймлера» и использует поворот для обгона. За рулем сидит журналист в очках, его челюсти крепко сжаты. Рядом с ним фотограф с аппаратом в руках: он уже готов снять пассажиров «Даймлера». Наконец, на заднем сиденье – озорная рыжеволосая девушка.

«…Я чувствую, что пресса нас не оставила в покое», – думает Эммануэль.

В самом деле, когда шоссе становится прямым, синий «Гольф» замедляет движение, позволяет «Даймлеру» обогнать себя, а потом плотно прижимается к нему. Сильвана лежит на своем сиденье, закрыв глаза, ее бледное лицо утопает в шелке волос.

– Они нас преследуют.

– Это предусмотрено, – говорит она, не открывая глаз. – Успокойтесь, мы будем отчаянно защищаться, у нас хватит на это энергии.

Эммануэль не знает, смеяться ей или тревожиться. Что за странная девушка! Ей не должно быть больше двадцати пяти лет. Ее французский идеален, хотя, может быть, слишком мягок в дентальных звуках. Несмотря на классный образ, придающий ей непринужденность модели, она должна играть в этой истории второстепенную роль. Тем не менее она не демонстрирует по отношению к Эммануэль подобострастия, хотя и говорит с ней вполне учтивым тоном.

«Может быть, она молчалива по природе», – думает Эммануэль.

Сильвана мастурбировала перед ней с такой сдержанностью, что никто этого бы и не заметил, если бы она сама ее не спровоцировала. А теперь ее визави потеряла к ней интерес, как будто ничего и не случилось. Эммануэль наблюдает за ней. Взглядом она ласкает ее тело, затянутое в кожу. Ее бедра широки, а грудь выглядит маленькой и высокой. Кроме лица, Эммануэль не видит и сантиметра обнаженной кожи. В Бангкоке, в Париже, пожалуй, она раздела бы ее без всяких предисловий. Но тут, она знает, это невозможно.

Автомобили тормозят, слева, справа, светофоры стоят на каждом перекрестке. Эммануэль вспоминает фильм Феллини, где съемочная группа приезжает в Рим по такому же вот забитому шоссе, утопая под дождем… И снова синий «Гольф» преследует «Даймлер».

– Пожалуйста, снимите перчатки.

Сильвана повинуется, по одному освобождая от перчаток свои пальцы. Ее кисти длинные, тонкие, а ногти аккуратно подстрижены и покрыты бесцветным лаком.

– Вы думаете, что я прокаженная? – с улыбкой интересуется она.

– Я хотела прикоснуться к вашей коже.

Эммануэль протягивает вперед руку: гибкие пальцы сжимают запястье Сильваны. Она поднимает глаза. Что могут сказать друг другу две женщины взглядом и руками? Какие обещания, какие изощренные угрозы они могут передать? «Итальянки ревнивы, – однажды сказал ей Марио. – Они часто показывают себя монстрами-собственницами». И в самом деле, Марианна не выносила, чтобы кто-нибудь, кроме Жана, приближался к Эммануэль в ее присутствии. Иногда, когда Эммануэль приходила от «друзей» Мервеи (в последнее время это происходило не чаще одного раза в неделю), Марианна отказывалась поцеловать ее до тех пор, пока она не примет душ. Иногда она сама намыливала ее, бесконечно, стоя на коленях около ванны, с какой-то жесткой энергией, словно кошка, готовая выпустить когти и разодрать ей кожу до крови. Дикий, едва сдерживавшийся порыв, – Эммануэль чувствовала все это через ее нежные движения. Марианна соглашалась проглатывать только сперму Жана с губ или из вульвы Эммануэль, сразу после того, как его пенис извергал свой сок, и Эммануэль не могла понять, кого из них Марианна любила больше…

А тем временем «Даймлер» выезжает на грунтовую дорогу, следующую вдоль реки. Той самой роковой и священной реки, рядом с которой почти три тысячи лет произрастала западная цивилизация. Эммануэль тщетно пытается увидеть воду, парапеты слишком высоки, но ее удивляет ее узость. Вдоль дороги растут огромные платаны. Почти все мосты украшены статуями ангелов, воинами, орлами и снисходительными львами. Внезапно автомобиль покидает берег реки и выезжает на извилистую дорогу, по бокам которой стоят высокие и черные палаццо.

Эммануэль, повернувшись, видит, что синий «Гольф» заблокирован между двумя грузовиками. Водитель тщетно пытается следовать за «Даймлером». «Значит, это тут», – говорит себе Эммануэль. Автомобиль выезжает на широкую аллею, покрытую гравием, которая ведет к саду, увитому плющом, затем минует небольшой крытый сарай и торжественную мраморную лестницу, почерневшую от мха.

«Посмотрим, предложат ли мне пройти через заднюю дверь», – думает Эммануэль. Но «Даймлер» катится в глубину сада и останавливается перед решеткой, блокирующей ворота в высокой стене. Итальянский «Шварценеггер» проворно выскакивает из автомобиля, поворачивает большой ключ в замке ворот, открывает их и вновь занимает свое место.

«Даймлер» снова трогается. И они вновь едут вдоль реки, выезжают на мост. Быстро проехав по нему, автомобиль поднимается на холм, окруженный крепостными стенами, из-за которых виднеются вершины сосен, дубов и кипарисов.

– Вот так, – говорит Сильвана. – Пусть папарацци отрабатывают свои гонорары! Завтра их будет по меньшей мере десяток перед палаццо Гуалтьери, они будут ждать вашего выхода.

«Даймлер» еще немного едет по аллее, огибает мраморную арку и минует решетку. Еще одна аллея. Другие ворота. Наконец автомобиль останавливается.

– Мы прибыли.

Испытывая легкую тошноту, – все это действительно походит на оперетту, – Эммануэль выходит из автомобиля. И она остолбенело застывает на месте: перед воротами, куря одну из своих небольших золотистых сигар, которые она так любит, одетая в провокационный черный шерстяной костюм от Гандини, в плетеных сандалиях на высоком каблуке, ее поджидает улыбающаяся Мервея.

III

И вот они уже в большой комнате с высокими потолками, углы которой украшены декоративными орнаментами – символами времен года. Пространство освещают четыре канделябра, размещенных попарно на сундуках строгой фактуры. В их слабом свете Эммануэль различает аллегорические фигуры, переплетающиеся в объятиях. У них тяжелые формы, они выставляют вперед свои полновесные груди, огромные бедра и полные нежности лица. Ленты и ремни, фрукты и цветочные гирлянды маскируют их половые органы и похотливые действия, которые нетрудно идентифицировать по жестам их рук, по положениям тел.

Мервея в полной тишине подает ей коктейль, который она долго готовила, вливая в графин жидкости различных цветов.

– Пейте.

– Я не хочу.

Но все же Эммануэль подносит к губам бокал, протянутый американкой. Свежий аромат приятен, она делает глоток.

– Вкусно, – отмечает она.

– Тогда, может быть, достаточно дуться?

Мервея садится в кресло, прямо перед ней, скрестив ноги. Юбка ее костюма при этом высоко задирается. Эммануэль без труда представляет себе, что Мервея не носит под юбкой ничего, но она слишком зла, и к тому же она не испытывает ни малейшего желания.

– И за сколько вы продали меня на этот раз?

Прежде чем ответить, Мервея делает два глотка коктейля.

– Вам нет цены. Кроме того, я не знала, что именно вы окажетесь выбранной кандидаткой.

– Кандидаткой на что?

– На операцию «Танцовщицы». Я это поняла лишь сегодня утром, увидев вашу фотографию в прессе. Я была очень удивлена.

– Я тоже!

Мервея проводит рукой по своим длинным волосам, поправляя их на висках. Потом ее губы растягиваются в улыбке, словно она вспомнила что-то смешное. Потом она начинает смеяться, но это невеселый смех, и он звучит так громко, что Эммануэль невольно присоединяется к нему. Она просто давится от смеха, в то время как ее глаза наполняются слезами. Она потрясена этими судорожными приступами смеха, разрывающими ее слова:

– Невозможно… Как они могли… Это слишком смешно…

А потом Эммануэль заливается слезами.

– Нет… Стоп. Достаточно… Мне плохо.

Ее жалоба тонет в волне сомнений и боли.

Юбка Мервеи по-прежнему приподнята, она обнажает красивые ноги янтарного оттенка, которые она мастерски скрещивает. Подозрения Эммануэль подтверждаются: под одеждой показывается обнаженное тело. Забыв тоску и острое чувство одиночества, Эммануэль замечает тонкую золотую цепочку на шее Мервеи, она тянется вниз и тонет в глубине вульвы.

– Как это прекрасно! – восклицает она.

Она представляет, что на конце цепочки висит небольшой фаллос или другой предмет подобного рода, что дает женщине ощущение того, что ею обладают постоянно. Ариана рассказывала ей о подобных штучках. Гейши носили такие в течение всего дня, чтобы в ночное время быть в состоянии полного возбуждения, чтобы полнее раскрыть свою сексуальность. Правда это или нет, но эта история очаровала Эммануэль.

– Дайте мне взглянуть.

– Там нет ничего особенного.

Мервея поднимается и сбрасывает одежду. Полностью обнаженная, она медленно поворачивается вокруг себя. Эммануэль видит, что цепочка выходит из ее промежности, а потом идет вдоль спины до шеи и там крепится к рубиновой клипсе. Мервея завершает поворот, а затем подбирает свой пиджак и юбку с пола.

– Подождите! – просит Эммануэль.

Она прекрасно знает, что они не будут заниматься любовью – по крайней мере, не сейчас. Но она хочет созерцать это агрессивное и отдаленное тело, и в особенности – набухший половой орган, в глубине которого теряется золотая цепочка.

Мервея садится, бросая костюм на табурет, стоящий рядом. Она берет свой бокал.

– Для чего это?

– Я никогда не хочу быть полностью обнаженной. Но эта драгоценность имеет совсем другую функцию.

– Какую же? Своего рода власяница?

– Ни в коем случае. Тут нет ничего мистического!

– Тогда для чего же это?

Эммануэль в большей степени нетерпелива, чем любопытна. Мервея с ее презрительными нотками раздражает ее.

«Вот уже третий раз, как мы одни, – думает Эммануэль. – И мы никогда не занимались любовью. Непостижимо».

– Смотрите!

Мервея потягивается на своем месте, упирается пятками в пол и раздвигает ноги. Ее пальцы проникают в гриву ее полового органа, приоткрывая алые губы, внутрь которых уходит цепочка. Эммануэль встает на колени между ее бедер и заинтригованно наблюдает. Острыми ногтями американка ищет центр тонкого золотого замка цепочки, раскрывает его, разделяет цепочку надвое и тянет ее из розовой пещеры, проводя по увеличившемуся в размерах клитору.

– Это очень красиво, – говорит Эммануэль, склоняя голову.

Достаточно одного жеста… Запустить свой язык в эту ароматную пещеру. Но она хочет, чтобы ее об этом попросили. Чтобы это была мольба, а не приказ. Если Мервея скажет ей прямо: «Поласкай меня», она поднимется и отвесит ей пощечину. Но если, о чудо любви, она услышит шепот и нежную просьбу: «Я прошу тебя… Я прошу…», то она окунется губами в этот рыжий куст и станет пожирать его, словно плод. Но Мервея отстраненно объясняет:

– Когда мужчины входят в меня, мне достаточно выгнуться так, чтобы две части цепочки тесно обхватили член. Так я чувствую, как он набухает во мне до невероятных размеров. Стягивание цепочки предотвращает эякуляцию, и я могу держать его в себе до тех пор, пока мне этого будет хотеться. Вы должны попробовать…

– Но не делаете ли вы этим слишком больно мужчинам?

– О да! Член становится огромным, он словно готов лопнуть. И их лица! Сначала они испытывают боль, но потом побеждает сладострастие. Они стремятся кончить, потому что каждая лишняя секунда делает их боль еще более интенсивной. Им хочется извергнуть из себя свой мерзкий сок. Их лоб покрывается потом, глаза округляются, они умоляют меня, они проклинают меня. И это – настоящее наслаждение, моя дорогая.

Эммануэль, сбитая с толку, выпрямляется в кресле, делает глоток коктейля, но продолжает смотреть на треугольник этой плоти-ловушки.

– Они страшно оскорбляют. Меня, которая в этой области…

– А им не случалось вас бить?

– Нет. Когда я, наконец, позволяю им кончить, их облегчение так велико, что они изливают в меня всю свою сперму, а потом падают, словно мертвые. Некоторые даже потом благодарят меня!

Эммануэль удивлена такой жестокостью, но предпочитает промолчать. Кроме того, Мервея, похоже, забыла про свою спутницу. Тихо-тихо она позволяет пальцам продолжать свою медленную работу…

Внезапный шум заставляет Эммануэль повернуться. Открывается высокая расписная деревянная дверь, и входит Сильвана.

– Танцовщицы прибыли из аэропорта, – объявляет она. – Нужно доставить их сюда.

Затем, повернувшись к Мервее, которая при ее появлении подпрыгнула, как кошка, сжала колени и бросила на нее полный ненависти взгляд, она кричит:

– А вы убирайтесь отсюда! И побыстрее!

Ошеломленная Эммануэль видит, как американка вскакивает, собирает свою одежду и медленно выходит, лицемерная и сгорбленная, как дикий зверь перед укротителем.

Прибегают слуги и осторожно снимают защитную упаковку со статуэток. Эммануэль может наконец их рассмотреть.

Она следует за Сильваной, которая проверяет их одну за другой, нет ли повреждений. Эммануэль чувствует в этом деле некую недомолвку. Без сомнения, их лица изящны, отполированы умелыми руками неизвестных мастеров, родившихся много веков назад. Но это ровным счетом ничего не значит.

– По мне, – говорит она, – красота должна быть… Как бы это сказать?… Да, живой. И это должно выражаться в простой форме.

– Так вы отрицаете искусство?

– Вовсе нет. Но этим двенадцати танцовщицам, как бы дорого они ни стоили, я предпочла бы одну, но живую.

– Вы любите очень молодых? – спрашивает Сильвана.

– Не обязательно. Я тоже, когда была молодой…

Сильвана останавливает ее, удивленная подобным воспоминанием.

– Конечно. Я тоже была маленькой девочкой… И я начала тогда… Я, например, очень хотела одну из моих двоюродных сестер… Ей было, наверное, всего лет пятнадцать, но для меня она была взрослой. К тому же она утверждала, что у нее были любовники. Это безумно волновало меня.

Сильвана завершает осмотр. Она возвращается и встает на колени перед первой танцовщицей. С ручкой в руке она быстро начинает копировать в блокноте с прозрачными страницами идеограммы, выведенные на подставке.

– Что вы делаете?

– Я должна переписать эти знаки.

– Для кого?

– Для их получателя.

– В самом деле, – веселится Эммануэль, – вы – воплощенная Сибилла!

Сильвана тоже смеется, переходя ко второй танцовщице.

– Уверена, что вы мне не поверите, если я скажу, что ничего не знаю об этом человеке – ни его имени, ни адреса.

– О’кей. Вы отправите ему почтового голубя?

Эммануэль явно издевается.

– Нет. Мне достаточно знать номер его факса, чтобы передать ему эту информацию.

– А вы очень хорошо разбираетесь в технике!

– И в некоторых других делах, которыми я занимаюсь. А факс экономит мне драгоценное время.

– Вот это эффективность!

– Но в вашем случае я просто следую указаниям.

Взгляд Сильваны темнеет.

Эммануэль хотелось бы спросить ее, каков ее интерес в этом деле. Он явно присутствует, иначе и быть не может. И сколько ей заплатят? Если бы она это знала, она могла бы оценить важность всего дела. Но она проглатывает свой вопрос, поскольку Сильвана, беря сигарету, говорит:

– Эта… эта Мервея, она вам ничего не говорила?

– Нет. Мы смеялись, потому что она не ожидала моего приезда. По-моему, ей было поручено только подготовить мой приезд сюда. Но она не знала, что именно я буду тем человеком, которого ожидали.

– Вы хорошо с ней знакомы?

– Вряд ли. Это самая странная женщина из тех, что я когда-либо встречала. Но я кое-что о ней знаю.

– Она способна на все ради денег?

– Верно. Хотя Мервея также имеет и свои маленькие радости…

Сильвана не настаивает. Она выпускает два клуба дыма и возвращается к своей работе. Когда она наклоняется, Эммануэль отмечает красоту ее ног, длинных и тонких, ее идеальных лодыжек и стройных бедер.

– Я всегда ненавидела коды, – с досадой говорит Эммануэль. – Символизм – это так скучно.

– Как вы поняли, что это код?

– Очень просто. Если бы вы должны были сообщить кому-то о прибытии этих танцовщиц, вы бы просто отправили по факсу сообщение, которое бы гласило: «Груз прибыл. С уважением, Ваша…» К чему тогда вся эта шумиха! Но, на мой взгляд, получатель должен знать, что прибыли именно эти танцовщицы. Единственный способ показать ему это – точно скопировать подписи.

Сильвана поворачивается к Эммануэль, кивая головой.

– А она, оказывается, умеет думать!

– Cogito, ergo sum![5] – смеясь, отвечает Эммануэль.

Она поднимается и присоединяется к хозяйке, расположившейся на ковре, где она вытягивается, как бы случайно подобрав юбку высоко вверх.

– Мне не нравятся коды. Подумайте… когда мне исполнилось двенадцать, глупая игра в коды была в моде в моем монашеском пансионе.

– Все игры глупы, – заключает Сильвана, не отводя глаз от идеограмм и продолжая копировать их, – если они бесполезны.

– Они служили нам для передачи наших желаний. Вместо букв мы ставили двузначное число и выражались от третьего лица. Тексты не поддавались расшифровке, и это позволяло говорить обо всем свободно…

– Отсюда же – ложь и клевета.

– Конечно. Хотя ведущая этой игры, некая Моника, запрещала любые отклонения от истины. Я вспоминаю, что одна малышка с откровенными глазками, прямо сошедшая с картины Ренуара, была обвинена в мастурбации при помощи гребня. Она протестовала, плакала и утверждала, что использует только руки. Но я, наверное, наскучила вам…

– Напротив.

– Что касается меня, то с помощью этого кода я добилась своего первого любовного свидания. С Моникой, в читальном зале, в пять часов вечера…

– Телефон, мадам.

В комнату тихо входит слуга и направляется к Эммануэль, протягивая ей беспроводной телефон.

– Это меня? – удивляется она, беря трубку.

Она машинально следует за мужчиной через коридор в маленькую комнату. Что за инстинкт толкает ее на то, чтобы удалиться от Сильваны? Она опирается локтем на небольшой комод из ценных пород дерева и с тревогой говорит:

– Алло?

– Эммануэль?

Это голос Жана. Слабый, далекий, но Эммануэль отчаянно включается в разговор.

– Ты! Наконец-то!

– Я хотел бы знать, благополучно ли ты добралась, как твои дела…

– О, дорогой! Я словно оказалась в другом мире. Когда я смогу вернуться домой?

– Ты же только что приехала! Не волнуйся, я предупредил твоих родителей и друзей.

Ее родители. Ее мать, ее друзья из Парижа, они в полутора часах полета. Они, должно быть, уже прочитали газеты.

– Мне все равно. Я хочу вернуться.

– Я напишу тебе, – звучит голос Жана, такой ласковый и такой далекий. – Будь сильной, любовь моя.

– А Марианна? – спрашивает она в отчаянии.

– Она целует тебя. До скорого.

Связь резко обрывается. Эммануэль расстроена. Никаких объяснений, нет даже намека на дату ее возвращения…

Она медленно идет к Сильване и падает в кресло.

– Звонил мой муж, – объявляет она.

– Все в порядке?

– Все идет не так. Я так и не знаю, что я здесь делаю, – взрывается Эммануэль. – Эта история абсурдна.

Она бросает на собеседницу ожесточенный взгляд, но та даже не реагирует.

– А теперь расскажите мне все. Я хочу знать!

– К сожалению, – отвечает Сильвана не без сарказма, – я знаю не больше, чем вы. Я время от времени получаю приказы. Скопировать эти подписи, например. До вчерашнего дня я знала только, что должна встретить кого-то в аэропорту. Я узнала ваше имя лишь прошлой ночью. Мне было приказано провести этих танцовщиц через таможню и проинформировать средства массовой информации о вашем приезде. Вот и все.

– Нет, – отрезает Эммануэль, – это не все. Какую роль вы играете во всей этой истории?

Сильвана какое-то время колеблется.

– Один очень дорогой мне человек попросил… Для него роль, которая мне предназначена в этой истории, имеет важное значение. Даже если проигнорировать все последствия.

– Так это мужчина.

– Да.

– И кто это?

– Какая разница? Его имя ничего вам не скажет. Наверняка вы не увидите его. Я и сама не знаю, когда увижу его снова.

Голос Сильваны изменяется. Эммануэль взволнована.

– То есть вы выполняете свою работу не за деньги?

– Я? Я в них не нуждаюсь.

– А он?

– Он тоже.

В меланхолическом свете вечера, проникающем через оконные проемы, женщины погружаются в собственные мысли… Сильвана первой нарушает эту тишину:

– Вы очень любите своего мужа?

– Очень сильно. На самом деле, я люблю только его.

– И все же вы ему изменяете…

– Изменить ему – это значит не любить его больше с помощью других. Не отдавать ему то дополнительное преимущество, что делает его единственным из всех. Не дарить ему больше любовь, обогащенную тысячей встреч. То же самое относится и к нему. Верность, в общепринятом смысле этого слова, является принижением любимого существа до полной убогости!

После этого страстного порыва Эммануэль замолкает. Она знает, что не всегда легко объяснить их концепцию любви. Даже Марианну, например, мучают противоречивые чувства… Она напрасно ждет ответа Сильваны, которая, возможно, является ее сообщницей в этом деле, а может быть, и наоборот. Ее таинственная хозяйка показалась ей свободной от моральных ограничений. Ее поведение ставило в тупик.

Сильвана поднимается. Ей остается переписать лишь две подписи.

– Обед будет подан в самое ближайшее время, – говорит она бесстрастным тоном. – Я хотела бы закончить раньше.

* * *

Обед получается долгим и однообразным. Эммануэль чувствует за высокой спинкой своего кресла дыхание слуги, отвечающего за подачу вина. На обоих концах длинного стола сидят Мервея и Сильвана, окруженные другими слугами – немыми, как автоматы. Эммануэль мечтает, как ни странно, о тех временах, когда, может быть, робототехника изгонит всех этих подобострастных людей, таких чопорных и таких зажатых в своих ливреях. Может быть, тогда, освободившись от их безмолвного присутствия, гости снова научатся общаться?

За трапезой между женщинами царит гнетущая тишина. Эммануэль ест мало. Ностальгия сжимает ей горло. Тем не менее всякий раз, когда ей наполняют бокал, она опустошает его одним залпом. Под конец обеда она чувствует головокружение.

– Вы должны привыкнуть к вину, если собираетесь обосноваться в Италии, – говорит Сильвана, наблюдая за ней. – Оно совсем молодое, почти лишено аромата, но действует предательски.

– Оно прекрасно, я хочу его пить, – отвечает Эммануэль. – Неважно, что я уже напилась!

– Может быть, это и было запланировано нашей хозяйкой, – с иронией произносит Мервея.

– Согласно моей программе, – холодно возражает Сильвана, – вы оставляете нас завтра в одиннадцать тридцать. Автомобиль будет готов за час до отъезда, он доставит вас в аэропорт.

– У меня уже есть билет. Какое внимание!

– Обязанность… и удовольствие!

Эммануэль чувствует напряженность между двумя женщинами и не может определить ее причину. Что-то делает голос Сильваны острым, злым, когда она обращается к Мервее, и это пробуждает в американке смесь неповиновения и страха.

Они уже перешли к фруктам, когда слуга двинулся к Сильване и прошептал ей несколько слов на ухо. Только лицо, ставшее вдруг бледным, выдает ее реакцию. Она отталкивает свою тарелку.

– Прошу меня простить.

Не дожидаясь ответа, она встает и уходит.

Мервея демонстрирует облегчение.

– Наконец-то! Она не будет довлеть над нами всю ночь! – говорит она сквозь зубы. В свою очередь, она поднимается и протягивает Эммануэль руку:

– Пойдемте. Я хочу вам что-то подарить.

– Может быть, она вернется? – спрашивает Эммануэль.

– Нет, – утверждает американка.

Они уходят. Комната, куда ее приводит Мервея, гораздо более тесная, чем та, что отвели для Эммануэль, но она изысканно украшена бледно-желтым бархатом, обставлена редкой мебелью. В центре возвышается кровать. На стенах висит огромное количество зеркал всевозможных размеров. Они круглые, овальные, обрамленные металлом, деревом, имитацией мрамора, фарфора… Но все они недостаточно большие, чтобы в них можно было увидеть свое отражение во весь рост, и размещены они таким образом, что каждая деталь комнаты отражается в них десятки раз.

Едва войдя, Мервея берет из коробки длинную сигарету и закуривает. Она делает пару затяжек, а потом протягивает ее Эммануэль, но та отказывается. Этот аромат эвкалипта вызывает у нее тошноту.

– Вы хорошо знаете, что я не курю.

– Даже эти? Они безвредны… В любом случае, я никогда не избавлюсь от этой проклятой привычки.

Странный скрип вдруг доносится сквозь стены и резонирует в соседней комнате. Встревоженная Эммануэль напрягается.

– Ничего страшного, – заверяет ее Мервея. – Этот шум появляется всякий раз, когда кто-то проходит по коридору. Это старое гнилое здание. Столько пространства, нуждающегося в обновлении! Если бы это принадлежало мне, я бы все тут снесла и сделала парковку. Вы заметили, как Рим парализован автомобилями? Парковка могла бы принести сумасшедшие деньги.

Как всегда, американка видит во всем прибыль. Испытывая отвращение к такой меркантильности, Эммануэль отвечает:

– Так вы думаете исключительно о деньгах?

– До пятнадцати лет я была проституткой. Моя девственность спасла от голода и болезней половину моей семьи. А остальные сидели в тюрьме за кражи, спровоцированные нищетой. Я – ребенок из Бронкса, моя дорогая, а не богатая наследница с Манхэттена.

Она говорит это с какой-то вызывающей гордостью и делает еще две затяжки, распространяя вокруг тяжелый, пронизывающий запах.

– Раздевайтесь, – вдруг приказывает она.

И сама тут же начинает снимать длинное платье с пышными рукавами из прозрачной ткани, которое было на ней во время обеда. Эммануэль остается неподвижной.

– Вы меня больше не хотите?

– Нет, хочу. Но вы мне не нравитесь.

– В самом деле? В Париже я бы в это не поверила. Или пару часов назад, когда вы восхищались моей цепочкой.

Теперь цепочка осталась единственным украшением ее стройного тела. Эммануэль чувствует, что ее чувство собственного достоинства поколеблено.

– Не в этом смысле. Ваши манеры претят мне. Мне кажется, что я имею дело с тележкой из супермаркета.

Совсем не расстроившись, Мервея смеется.

– Вы хотите, чтобы я поухаживала за вами? Чтобы я послала вам цветы? Чтобы я написала вам стихи, подписанные «Лесбос» или «мадемуазель Эмэ»? У меня нет времени. Вы слышали: завтра в девять тридцать меня, как чемодан, отправят в Сантос-Дюмон[6].

– Как, – восклицает Эммануэль, – вы не возвращаетесь в Бангкок?

– Нет, моя дорогая. Я еду в Рио-де-Жанейро. Без сомнения, мы еще встретимся. Но в другой день, а точнее – другой ночью.

– Скажите мне, – с серьезным видом просит Эммануэль, – почему вы хотите заняться со мной любовью?

– Потому что я горю желанием. И вы тоже.

– Да, – признается Эммануэль. – Вы привлекаете меня, но в то же время и отталкиваете… Но сейчас я слишком взволнована. Мне нужно знать, какую роль мы играем в этом деле. Или, по крайней мере, какова моя роль.

Мервея садится на кровать, делает последнюю затяжку и с презрением давит окурок об ковер. Потом она поднимает глаза, полные ненависти, но этот взгляд искренен.

– Я могу лишь сказать вам, в чем состоит моя работа. Хорошо оплачиваемая, как если бы я продала тысячу шведских девственниц самому богатому арабскому шейху. Примерно двадцать дней назад мне позвонили и предложили…

– Кто вам звонил?

– Так ваш же муж, Эммануэль.

Вот и все. Круг замыкается. Любые другие вопросы бесполезны. Все сходится к Жану. Доказательство – его телефонный звонок во второй половине дня, холодный и безличный… Тем не менее, подавив нарастающее страдание, Эммануэль слушает продолжение:

– Значит, ваш муж позвонил мне. В мой офис. Он предложил мне за работу определенную сумму. Нужно было прибыть в Рим и кое-кому позвонить.

– Я не понимаю, – бормочет Эммануэль.

Но именно сейчас она механическими движениями начинает снимать одежду и разуваться.

– Я тоже не понимаю. Прежде всего, зачем все эти перемещения? Мне нужно было перемещаться через Лондон, Мадрид, Париж, Женеву и Милан, приехать сюда, позвонить из аэропорта неизвестному и назначить с ним встречу.

– Для чего?

– Я узнала об этом только в Милане, на предпоследнем этапе. В отеле, где был заказан для меня номер, меня ждало письмо. В коротком сообщении был указан номер телефона, позвонив по которому я должна была найти дом, достойный лица, сопровождающего танцовщиц.

– Таким образом, вы знали о существовании этих проклятых статуэток!

– Ваш муж сообщил мне об этом. Добавим, что это лицо должно было быть принято с величайшим уважением и максимумом рекламы.

Эммануэль, на которой осталось только короткое белое платье, поддерживавшееся двумя тонкими бретельками, борется с застежкой. Не без труда, она наконец расстегивает ее.

– А кому вы звонили?

– Нашей изысканной хозяйке, – с сарказмом отвечает Мервея. – Теперь вы знаете все, что знаю я.

– Еще нет.

– Да-да. Мы договорились о встрече у нее, и я вручила ей конверт, который получила в Милане. Я уже знаю, что позже меня будут ждать другие инструкции.

– Как все это сложно! – вздыхает Эммануэль, спуская одежду по бедрам.

Она уже готова снять трусики, но Мервея останавливает ее.

– Подождите.

Ее голос стал теплее. Она подходит, откидывает волосы Эммануэль, чтобы освободить ее лицо, и целует ее. Сочный вкус ее губ передается Эммануэль, и она оказывается в ее руках. Они целуются, сливаясь губами, а потом Мервея языком медленно проникает в рот Эммануэль. Язык Эммануэль, вместо того чтобы двигаться навстречу, удаляется и поднимается вверх. Теперь Мервея может исследовать ее влажную пещеру, вплоть до маленького узла плоти, клитора, который она начинает возбуждать. Язык Мервеи извивается, словно змея, а затем обхватывает язык Эммануэль, толкает его, сосет и устремляется в глубину ее горла.

– Это было непристойно? – спрашивает она, завершая поцелуй.

Она опрокидывает Эммануэль на край кровати, так что ноги ее остаются на ковре.

– Да, – отвечает Эммануэль шепотом, стараясь снова прижаться к ней.

Мервея сопротивляется.

– Повтори: это было непристойно.

Эммануэль ошеломлена, но безапелляционно уступает. Она подчиняется. И тут же Мервея набрасывается на нее и снова захватывает ее рот, как минутой раньше. Или, возможно, немного иначе. Во всяком случае, ее страсть явно смущает Эммануэль.

Мервея укладывает Эммануэль на спину, ноги которой при этом свисают с постели. Потом Мервея кладет ладони на колени Эммануэль и наклоняется к ее лобку, еще прикрытому трусиками. Она хватает край одежды зубами и тянет короткими рывками вдоль бедер. Ее безумная грива закрывает лицо и живот Эммануэль, которая с трудом поднимает таз, так что трусики полностью открывают половой орган. Непростой маневр! Мервея соскальзывает на ковер, продолжая тянуть трусики, как это делает щенок, играя на привязи. Трусики рвутся.

Теперь она уже на коленях: так легче стянуть трусики до лодыжек Эммануэль. Затем она встает, держа одежду в зубах, словно ценный трофей. Одной рукой она раздвигает ноги своей партнерши. Теперь половой орган Эммануэль полностью обнажен; трепещущий и гордый, он отражается в зеркалах на стенах. Эммануэль видит себя готовой к соитию, разорванной на куски, и все это – во всевозможных ракурсах.

Ее образ, однако, не везде одинаков. В одном из зеркал, прямо напротив, она видна почти целиком, от колен до груди, лицо же ее как бы отделено от бюста. В другом видна одна вульва; она выглядит как черный цветок с розовыми прожилками, открывающимися в центре. В еще одном зеркале отражается красивая линия бедер, продленная округлыми ляжками. В четвертом, маленьком и овальном, обрамленном металлической рамкой и размещенном выше, чем другие, ее силуэт вырисовывается на широком пространстве кровати.

– Попроси меня смотреть на тебя.

Мервея отползает от кровати и, сидя на корточках, почти прижимаясь спиной к стене, сверлит взглядом место между ног Эммануэль.

– Посмотри на мою киску. Посмотри на нее. Сделай мне приятно.

– Что?

– Посмотри на меня там! – кричит Эммануэль, открываясь еще больше.

Двумя пальцами она раскрывает губы своего полового органа, показывая глубокое розовое нутро. Мервея на четвереньках приближается, словно пантера, которая подползает к своей жертве.

– Попроси меня сделать это.

– Лижи меня! – кричит Эммануэль.

– Скажи это еще раз. Продолжай говорить это все время, пока я буду это делать, – шепчет Мервея, склоняясь к ее бедрам.

– Да. Но при условии, что ты начнешь делать это сразу же.

Мервея поднимает голову и смотрит на Эммануэль, прижимая щеку к открывшемуся половому органу.

– Ты должна говорить все, что хочешь. Только не останавливайся. Говори. Понятно?

– Твой язык…

Она чувствует, как язык Мервеи проникает в нее, словно огненный якорь. В то же время Мервея сжимает бедра вокруг ее левой ноги.

– Возьми меня в рот, – вновь начинает Эммануэль. Теперь она говорит сама, ее не нужно подталкивать. – Войди в меня. Пальцем. Вот так. Глубже. Пошевели им. Осторожно. Там…

Американка повинуется, продолжая исследовать глубины влагалища Эммануэль. Она обыскивает там каждый уголок, каждый выступ, пробирается все ближе к матке, потом возвращается, ищет клитор, находит его и отстраняется, продлевая оргазм.

– Именно так, – повторяет Эммануэль.

Вернее, она кричит, не заботясь о том, что ее могут услышать. Напротив, ей хотелось бы, чтобы Сильвана сейчас шпионила за дверью. Эта мысль возбуждает ее, и она кричит еще громче. Вихрь удовольствия уносит ее. Никогда еще ею не обладали столь извращенно. Ни большой моряк в публичном доме в Бангкоке, ни преподаватель-садист в зеленом бассейне – никто не давал ей такого ощущения проступка, какого-то горького пятна. Она чувствует себя проституткой до глубины души. Мервея пожирает ее клитор: поток горящей лавы заливает ее. В свою очередь, она тоже хочет завладеть своей партнершей.

– Открывайся, – кричит она, вспомнив дававшийся ей приказ. – Открой себя. Я хочу тебя!

Мервея рукой помогает ей войти в себя. Эммануэль действует пальцами, жесткими и гибкими. Язык Мервеи замирает. Учащенное дыхание ее возлюбленной, нажатие ее полового органа на ее лодыжку, и Эммануэль чувствует приближение оргазма.

– Давай же! – кричит она снова, схватив ее за волосы и потянув к себе. – Заставь меня кончить… Вот так… Вот так…

И она отдается оргазму, сжимая челюсти, чтобы не заплакать, но потом она кричит, кричит, впиваясь ногтями в затылок Мервеи.

– Я твоя Сапфо, – стонет она в финальном спазме, – люби меня, люби меня…

* * *

Дверь открывается с легким, но продолжительным скрипом. Однако достаточно долгим, чтобы Эммануэль успела выйти из оцепенения. Свет выключен, и она видит в темноте силуэт Мервеи, приближающийся к кровати. Протянув руку, Эммануэль встречает ее теплую руку, и та берет ее за грудь.

– Где ты была?

– Я ходила за подарком для тебя.

Мервея ложится рядом с ней, прилипает к ее горячему телу, покрывает поцелуями.

– Это я должна заплатить тебе на этот раз.

– Нет. Речь идет о настоящем подарке. Ты его заслужила.

– И что это такое?

Прежде чем ответить, Мервея обхватывает ее руками и прижимает ее грудь к своей. Ее колено слегка раздвигает ноги Эммануэль.

– Поцелуй меня, – говорит она.

– Как только что?

– Еще лучше.

Новый аромат, горький и пахучий. Она собирает его сначала на губах, потом – языком, она глотает его. Ее руки блуждают по влажной коже… Эммануэль начинает лизать ее ладони. Мервея зажигает прикроватную лампу, и та отбрасывает яркий свет на нежное тело.

Эммануэль находится в районе паха, находит два щедрых источника в складках бедер, раздвигает глубокие пределы таза, потом поднимается выше, заглатывает соски, пьет, как из фонтана. Дрожа, она перемещается к последнему источнику и теряется в нем, как зверь, обезумевший от жажды.

Она засовывает внутрь язык и испытывает наслаждение, как если бы пронзили ее саму. Ее партнерша достигает острого оргазма, она сотрясается в судорогах.

– Достаточно! – кричит Мервея, отталкивая ее коленями и откатываясь в угол кровати.

Эммануэль откидывается назад. Кажется, что ее сердце сейчас лопнет. В одном из зеркал она видит, что ее лицо стало совсем бледным.

«Я сейчас умру, – думает она. – Я сейчас умру».

Можно ли представить себе более красивую смерть?

– А теперь дай мне твой подарок, – тихо просит она.

Любовница с трудом поднимается с кровати и выключает свет.

– Оставь его включенным. Я хочу видеть.

– Нет. Он не хочет, чтобы ты его видела.

Эммануэль поднимается на локте. Мервея уже стоит в дверях.

– Кто?

– Мой подарок. Мой любовник.

Для Эммануэль это удар. Но из них двоих у нее наиболее ясная голова, и она сильнее. Жан мог бы гордиться ею.

«Вот, – думает она, – она занималась этим, потому что ее любовник увидел меня и захотел. Но это не умаляет нашего взаимного удовольствия. Может быть, я бы тоже так наслаждалась, если бы готовила женщину для Жана. И Ариана так же готовила меня для Жильбера… Но здесь что-то другое. Меня не предупредили. А она не потеряла свой вкус к интригам, эта Мервея…»

– Он что, так уродлив, что ты боишься мне его показать? – спрашивает она.

– Он более красив, чем все мужчины, которых ты когда-либо знала, но он отказывается войти сюда при включенном свете. Вот и все.

– И он не хочет увидеть, по крайней мере, меня? Он что, так доверяет твоему описанию?

– Он тебя уже видел!

– В аэропорту?

– Нет. Когда мы занимались любовью. Он два часа смотрел на тебя.

Мервея отходит к стене, отодвигает в сторону одно из зеркал, самое большое, то, что висит прямо напротив кровати, и в стене вдруг обнаруживается отверстие, закрытое стеклом, за которым царит тьма.

– Вот откуда он наблюдал за тобой, – говорит она, закрывая поддельное зеркало.

Эммануэль вовремя подавляет свое возмущение. Она снова чувствует себя сильной. А вот еще несколько часов назад она бы точно разрыдалась. Разъяренная и исполненная боли, ибо с ней затеяли игру без ее ведома, как, в своем роде, сыграл с нею и Жан.

– Вот почему ты заставила меня говорить?

– Ему так нравится. Это… итальянский вкус.

– А тебе?

– Мне… Это немного слишком! – восклицает Мервея. – Я буду наказана: он не хотел, чтобы я получила наслаждение. Я должна была просто возбудить тебя, а потом бы вмешался он. Но я нарушила обещание.

– Ты хотела заняться любовью со мной?

– Я все еще люблю его.

Мервея делает ей знак. Эммануэль послушно тушит лампу. Тем не менее она оставляет руку на выключателе с намерением включить ее снова, как только войдет взыскательный гость. Но в конце концов она решает показать себя такой же преданной, какой Мервея была с ней, вероятно, в первый раз в своей жизни.

«Я все еще люблю его, – злорадствует она, – даже если она должна передавать меня всем своим клиентам. Но это – не клиент. Это ее любовник. Она говорила о подарке. И у нее нет привычки использовать заурядные термины. Итальянский любовник».

Она чувствует, что кто-то вошел в комнату, приближается… Дыхание вошедшего человека смешивается с дыханием Мервеи, и она широко открывает глаза. «Вот, – думает она, – теперь у меня будет мужчина». Что-то вроде изысканной тоски охватывает ее. Это первый случай, когда ее возьмут вот так, в темноте. А если Мервея солгала? А что, если это монстр, чье лицо изуродовано волчанкой?

Ее глаза привыкли к темноте. Она начинает различать во тьме два силуэта, которые постепенно уменьшаются. Силуэт Мервеи более четкий, с ее гривой и маленькой торчащей грудью. Мужчина же очень высокий, кажется худым, с подвижными руками и ногами. Он пока еще одет. Эммануэль слышит легкий шелест снимаемой одежды, которую бросают на ковер. Затем силуэт мужчины склоняется, и Эммануэль догадывается, что он снимает брюки. Два глухих стука говорят о том, что он сбросил ботинки. Молодая женщина чувствует близкое дыхание Мервеи, чьи волосы щекочут ей щеку.

– Как ты впустила его? – спрашивает она.

– Легко. Но теперь замолчи. Ты будешь говорить, только когда он попросит тебя.

Маслянистые губы Мервеи касаются ее губ, а потом ее любовница отходит в темноту. Эммануэль следует за ней рукой, берет ее грудь и сжимает в своей ладони. Она чувствует пальцами жесткость соска и улыбается в темноте. В то же самое время кровать начинает скрипеть под тяжестью нового тела, и волосатая нога мужчины прикасается к ее ноге. Большая рука деликатно опускается на ее живот. Теперь Эммануэль ничего не различает в темноте, кроме светлых пятен зеркал. Свободной рукой она хочет приблизить к себе лицо мужчины. Она прикасается к его лбу, а потом касается волос, мягких и густых.

Она гладит его по голове и понимает, что волосы кудрями спускаются к затылку. Неохотно она оставляет грудь Мервеи, чтобы уже двумя руками продолжить свое расследование.

Ее пальцы следуют по линии прямого носа, по чувственным губам, которые она раздвигает пальцами, словно вульву девственницы. Зубы кажутся ей великоватыми, но вполне ровными, а на энергичном подбородке обнаруживается ямочка, выдающая характер неизвестного. Его запах говорит о молодости. Эммануэль думает о запахе Жана, Жильбера, большого моряка и ее первого любовника в самолете… Они пахли мужчинами чистыми и ухоженными, самцами, и их запах был так не похож на почти женственный аромат, исходящий от этого неизвестного.

Пока Эммануэль занимается своими исследованиями, мужчина остается неподвижным. Только его крупная рука дрожит на животе женщины. Эммануэль хочет, чтобы она опустилась чуть ниже. Проведя по его запястью, она чувствует пальцами металлический браслет, в который встроены два камня, один овальный и один квадратный. «Это правое запястье», – отмечает она.

Ее рука мягко скользит по щеке мужчины и обнаруживает, что у него мускулистая шея. И сразу же ее рука оставляет шею и бежит по спине, останавливаясь на выпуклости копчика. Значит, он крупнее Жана…

– Блудница, – шепчет низкий голос, – исповедуйся.

«Священник!» – думает пораженная Эммануэль.

И она невольно восклицает:

– Дерьмо!

Тяжелый удар обрушивается на ее щеку. Мервея сжимает ее руку, как бы призывая к осторожности. Эммануэль, однако, приятно ощутить этот удар. Словно выходя из подземного мира, мужской голос повторяет:

– Я покараю тебя за твои грехи и твои безобразные мысли – прошлые, настоящие и будущие.

Английский акцент неизвестного совершенен, возможно даже более совершенен, чем у Сильваны.

– Что ты хочешь от меня услышать? – шепчет Эммануэль смиренно, стараясь подхватить игру.

«Было бы смешно, – думает она одновременно, – если бы Мервея поместила магнитофон за одним из зеркал».

Ее удовольствие подточено страхом: высокая фигура, голос и поведение неизвестного не подразумевают игру. Она предчувствует, что за этими кудрями и этими молодыми губами скрывается драма. Никто не входит так в неизвестный дом, чтобы овладеть в темноте женщиной, за которой невольно шпионил, разве что ради мотива, более убедительного, чем страх, чем даже удовольствие, которое обещает подобное приключение.

Молодой человек колеблется, по-видимому разоруженный подчинением кающейся грешницы. Эммануэль решает его подбодрить. Ее рука медленно спускается к животу мужчины, предупреждает его оборонительные жесты и хватает длинный стержень, такой сильный и твердый. Она сжимает его руками.

– В каких грехах ты хочешь чтобы я призналась? – нежно спрашивает она.

После этого между нею и неизвестным устанавливаются отношения, которые исключают Мервею. Ее сердце колотится, готовое вырваться из груди, пока проходят пять долгих секунд молчания. От нее зависит все: соучастие, правда, удовольствие.

– Я буду задавать тебе вопросы, – тихо говорит мужчина, – а ты будешь отвечать только «да» или «нет», если я не попрошу дать более полный ответ.

Эммануэль ликует. Он хочет продолжить игру. Он принял ласки Эммануэль, не привлекая Мервею. Они предают ее в ее же присутствии – женщину, которая любит их обоих и которая доверилась им. Что может быть более захватывающим? Эммануэль держит член мужчины, который продолжает укрепляться, как будто для того, чтобы заключить пакт о прелюбодеянии. Член крепнет под ее пальцами, как змея, готовая к атаке.

Чтобы убедиться, что американка ничего не заметила, Эммануэль снова протягивает к ней руку, да так, что Мервея может легко коснуться ее груди. Совершенно очевидно, что правая рука ее подруги уже лежит на ее влагалище. Она убеждается в этом, проведя по другой руке от плеча до локтя. Он прикасается пальцами к губам Мервеи, затем возвращается к груди. Эммануэль прихватывает напряженный сосок, а изменница опускает ему крайнюю плоть. Медленно, до пределов возможного.

– Сколько мужчин тобой обладало?

– Много.

– Сколько? Я хочу знать количество.

– Может быть, двадцать пять или тридцать.

Трепет пениса подтверждает, что этот неясный ответ является более эффективным, чем ответ вполне определенный.

– И это все?

– Дважды я занималась проституцией, и я давала свое тело всем, кто его хотел.

– Ты была пьяна?

Эммануэль яростно протестует.

– Никогда. Мне не нужен алкоголь, чтобы раскрепоститься. Это мое естественное состояние.

– Получается, что ты всегда действовала в полном сознании?

– Всегда.

Инквизитор делает паузу. Очевидно, тон этого признания вполне доверителен. Или, может быть, неизвестному нужны новые стимулы для следующих вопросов. «Он делает это впервые, – думает Эммануэль, – даже если он и мечтал об этом тысячу раз. И он наверняка мастурбировал при этом, воображая исповедь. Или, возможно, он на самом деле уже делал это. Если, конечно, это действительно священник. И он страдал от прелестей ада каждый раз, когда красивая кающаяся возлежала на его груди».

– Как они тобой овладевали?

– По-разному.

– Расскажи.

Эммануэль начинает медленно мастурбировать. Член крайне тверд, слегка изогнут. Внутри женщины он должен достигать стенки матки. Эммануэль мудро дозирует ласку. Она не хочет потерять плод своей жертвы. Другой рукой, с перерывами, она сжимает груди Мервеи. Она вынуждена играть на два фронта и заставлять каждого верить, что ее действия ориентированы только на него, чтобы они оба наслаждались этой иллюзией.

– Меня имели в рот, во влагалище, сзади, в руки, между грудей. Они наслаждались мною, как хотели, как будто я им разрешила и даже спровоцировала.

– Ты делала это тайно или публично?

– В зависимости от обстоятельств. Но я предпочитаю заниматься этим на публике.

Он снова отвешивает ей пощечину, она такая же сильная, как и в первый раз. Эммануэль бросает грудь Мервеи и прикладывает руку к горящей щеке. Ужасный голос гремит:

– Значит, тебе нравится, когда другие наблюдают за твоими непристойными действиями? Ты хочешь, чтобы они стали твоими попутчиками по дороге в ад?

– А что в этом плохого? – стонет Эммануэль в изумлении. – Необходимо учиться друг у друга. В противном случае, разве можно было бы уметь читать, писать или сочинять музыку?

Этот аргумент блокирует реакцию духовника, но Эммануэль чувствует в темноте, что его рука вновь готова ударить ее, наказывая. В то же самое время нежно, соблюдая тайну их пакта, она мягко движет рукой вокруг его пениса, лаская его и уже предвосхищая наступление экстаза. Она чувствует, как он вибрирует под ее пальцами, а также убеждается, что Мервея спокойно занимается сама собой так, как ей нравится. Она на миг оставляет грудь, которую продолжала поглаживать, скользит к животу и обнаруживает там дрожащие в ритме мастурбации пальцы.

– Ты никогда не занималась сексом с несколькими мужчинами одновременно?

– С несколькими? – ликует Эммануэль. – С тремя одновременно. А также с одним мужчиной и двумя женщинами, с одной женщиной и двумя мужчинами. И я всегда доставляла им наслаждение, – с гордостью заключает она.

Она чувствует, что его пенис просто чудовищно набух. Кровь пульсирует в венах, как будто он вот-вот взорвется. И грудь Мервеи пульсирует под ее пальцами. Эммануэль задерживает дыхание.

– И ты не боишься Божьего наказания? – гремит голос молодого человека. Но при этом он даже не стремится освободиться от руки, сжимающей его член.

– Нет. Ибо не существует Божьего наказания.

Она медленно, осторожно ведет его пенис к своей вагине, раскрываясь, чтобы не создать ему никаких препятствий, чтобы у него не осталось даже надежды на спасение.

– Как ты смеешь? – кричит он, находясь почти на грани истерики. – Как ты смеешь сомневаться в страшном Божьем наказании?

– Потому что нельзя наказывать за любовь, – говорит Эммануэль, резко обхватывая его пенис.

Она лижет грудь Мервеи. Теперь бесполезно притворяться. Ведь она знает, что та будет еще более рада узнать, что ее возлюбленный получил то, что она обещала.

Эммануэль цепляется за спину молодого человека, выдвигает таз вперед, сжимая его член, словно закрыв его в футляре. Она настолько влажная от желания, что проникновение происходит немедленно, полностью. Она захватывает бедрами молодого человека, перекрещивает лодыжки, чтобы он не мог освободиться. Удовольствие нарастает в нем, но ей удается его подавить. Она качает бедрами, чтобы его пенис проник в нее поглубже, пока его головка не утыкается в ее матку.

– Я тебя накажу, – бормочет молодой человек, – я изобью тебя кнутом до крови, с тебя начнет сходить кожа… Тебе достанутся худшие муки ада… Я приговорю тебя огнем и мечом к покаянию… Скажи мне, что ты раскаиваешься… Пообещай мне…

– Нет! – кричит Эммануэль, впиваясь ногтями ему в бока. – Никогда!

Рот мужчины неким подобием укуса заглушает ее последние слова. Эммануэль вынуждена разомкнуть губы, и между ними тут же проникает его требовательный язык. И в этот момент из темноты доносится голос Мервеи:

– Похотливые грешники… Посади на кол свою самку, Паоло Малатеста[7]… Подавись грязью из своего рта… Замарай себя ее грязной вульвой… Предавайтесь вашим порокам, спаривающиеся животные… Тебе конец, Клаудио, ты похоронен в самой страшной грязи, какую только можно было бы найти… Ты захлебнешься своей проклятой спермой… А я, я полна тобой… Я кончаю… Я кончаю… Наслаждайтесь вместе со мной… Я умираю… Клаудио… Эммануэль…

Но все это уже бесполезно. Клаудио или тот, кого она так назвала, эякулирует. Его ритмичные спазмы потрясают Эммануэль до самой глубины, а он продолжает стонать, оставив язык в плену губ молодой женщины, которая на мгновение ослабляет свою хватку. С первой струей спермы Эммануэль отдается глубокому оргазму. Она судорожно направляет свой таз вперед и испытывает изысканнейшую боль, когда головка его пениса атакует ее вибрирующую матку. Ее клитор сжимается под давлением его члена, исторгающего из себя потоки наслаждения. Медленно, волнообразно Эммануэль постепенно теряет всякое ощущение окружающего ее мира, улетая в тот самый рай, где Бог действительно может обходиться без всякого наказания.

IV

Луч света пронизывает всю комнату, скользя по лицу спящей Эммануэль, чьи веки слегка дрожат, а потом утыкается в теплую темноту ее волос. Она глубоко спит, переполненная истомой. Ей снится, что она с необыкновенной легкостью плавает в озере, заросшем лилиями и водорослями, а ее волосы переплетаются с кораллами, которые то и дело встречаются на ее пути, словно капли крови. Большая серебряная рыба следует за ней, но она безопасна. Купаясь, Эммануэль широко раздвигает ноги (она, конечно же, обнажена), чтобы привлечь эту рыбу в свою пещеру. Но берег уже близко, а плыть помедленнее у нее не получается. Слишком поздно, она вдруг видит пенную волну перед водопадом. Вскоре она будет поглощена бушующей массой воды… Эммануэль переворачивается на спину, стараясь вырваться из влекущего ее потока…

– Извините, что вынуждена вас разбудить. У меня на сегодня намечено несколько встреч для вас.

– Я не хочу, – протестует она, по-детски натягивая на себя одеяло.

Но ее сон уже исчез. Свежий утренний воздух, проникающий через приоткрытое высокое окно, заставляется ее содрогнуться от холода.

Она решает посмотреть, что это за злодей с голосом ангела решился ее побеспокоить. Это может быть только Сильвана. Рядом с ней бесстрастно стоит слуга с седыми усами, держа серебряный поднос, уставленный чашками, тарелками и серебряными чашами, блестящими на солнце.

И тут Эммануэль понимает: она уснула обнаженной на неразобранной постели. Кто-то из комнаты с зеркалами перенес ее сюда, не позаботившись о том, чтобы прикрыть. Последняя вредная выходка Мервеи?

Инстинктивно она пытается прикрыть наготу. Не из излишней скромности, а как-то безотчетно.

– Сколько сейчас времени?

– Десять часов.

Мервея уже уехала. Эммануэль отомстит ей позже. Она поднимается, широко раскрыв глаза.

– Поставьте это там. Я все сделаю сама.

Слуга ставит поднос на угол кровати и уходит.

«Может быть, Сильвана всем им вырвала языки», – с улыбкой думает Эммануэль, вспоминая немых, которые когда-то обслуживали гарем Сулеймана Великолепного.

– Если вы считаете, что я смущена, то вы ошибаетесь! – говорит Эммануэль, заворачиваясь в узорчатое шелковое покрывало.

Она удивляется изобилию блюд, поданных на завтрак. Она знает, что итальянцы чаще всего завтракают лишь чашкой кофе. Сливочное масло, мед и джем разложены в небольшие чаши вокруг сахарной розы, покрытой кремом. Малина, персики, яйца, ежевика, абрикосы, красные груши, желтые груши. Горка пончиков. В небольших емкостях дымятся кофе, чай, какао. Тут же стоят свежевыжатый грейпфрутовый сок и саке. Банан, нарезанный тонкими ломтиками. Апельсин, посыпанный сахарной пудрой. Наконец, крошечный графин, наполненный какой-то зеленой жидкостью.

– Все это невозможно съесть! – восторженно восклицает Эммануэль. Она берет пончик, за ним следует другой. Ее глаза пробегают от одного блюда к другому, рука блуждает по подносу. Попробовав какао, она находит его изысканным. Она намазывает на булочку малиновое варенье и с аппетитом проглатывает ее.

Потом она замечает чашку, наполненную фиолетовой жидкостью, в которой плавают семена подсолнечника. Она пробует. Вкус удивительный, но это не подсолнух.

– Этот препарат удивительно хорошо восстанавливает силы после занятий любовью, – говорит Сильвана.

– Мне это не нужно, – отвечает Эммануэль, глотая одну за другой две ложки. – Но если это намеренная инсинуация, то я не верю, что вы способны на такую низость.

– Это не инсинуация, а рецепт.

Закончив с бутербродами, Эммануэль атакует сахарную розу, чередуя ее с кусочками банана.

– Не смотрите на меня так, – протестует она, смеясь. – Вы знаете, что эмоциональный спад вызывает потребность в сладком.

– Таким образом, я все правильно предусмотрела.

Эммануэль продолжает есть. И вдруг она понимает, что опустошила всю посуду.

– Не может быть! Это какое-то проклятие. Я не могла поглотить столько еды.

Сильвана не отвечает.

– А что это такое зеленое?

– Это для пищеварения.

Эммануэль наливает стакан и пьет. И на миг ей вдруг кажется, что ее глаза выскочили из орбит, что она вся опустошена мощным внутренним пожаром.

– Дьявольщина. Вы должны были предупредить меня, что в этой стране производят зелье на основе козлиных хвостов и спермы дракона.

– Хотите еще?

– А что будет потом?

– Еще один глоток, и вы выпрыгнете из постели, а потом будете кричать и звать слугу, чтобы унять свой пыл.

– Почему слугу? Вы для этого не подходите?

– Сейчас, – отвечает Сильвана ледяным тоном, – вы примите ванну, а я пока приготовлю для вас то, что я нашла в вашем гардеробе.

И она бросает на кровать строгий костюм от Шанель – жакет из розового ситца, белую плиссированную юбку и жемчужное ожерелье.

– Видите, я делаю вам уступку: декольте округлое. Но я требую, чтобы было надето это ожерелье!

– А разве не лучше будет какая-нибудь мелочь от Жана-Поля Готье? Что-нибудь в стиле Мадонны, когда она исполняет песню «Меркантильная особа»?

Не реагируя на юмор, Сильвана смотрит на часы:

– Ровно три четверти часа. Я не могу дать вам ни секунды больше.

Затем она достает свой ежедневник с записями:

– В полдень – встреча с Брунори, антикваром, у которого вы покупаете этрусские вазы и картины на общую сумму в триста миллионов лир.

Хоть Эммануэль и не заботится о финансовых вопросах, но она все же восклицает:

– Но у меня нет таких денег! Я не знаю, сколько дал мне Жан, но я уверена, что там нет и четверти такой суммы.

– У вас есть намного больше. Не волнуйтесь.

– И что все это значит? Я должна купить какие-то произведения искусства, список предварительно согласован… но я даже не знаю об этом. Что за картины?

– Современные работы. Один Фонтана, два Гуттузо. Поддельные, кстати. Но не волнуйтесь ни о чем: я буду платить за вас. Проконсультируйтесь со мной, когда антиквар будет показывать вам свой хлам. Я сделаю утвердительный знак. О цене не спорьте.

– Но для чего все это?

– Надо, чтобы об этом узнали. Чтобы средства массовой информации начали разглагольствовать о сумасшедшей иностранке, глупой и красивой, которая скупает все подряд и платит в три раза дороже истинной цены. Завтра об этом затрещат все газеты… В 12:30 мы едем на площадь Испании и там поднимаемся по лестнице. Маленькая девочка подаст вам цветы, а вы, с очаровательнейшей улыбкой, подарите ей кольцо.

– Но у меня нет кольца для девочки.

– Вот оно.

Сильвана снимает с пальца золотое кольцо, в центре которого инкрустация из аметиста.

– Прекрасно.

– Вы будете носить его до 12:45. А потом отдадите его малышке.

– Она хотя бы красива? – с отчаянием спрашивает Эммануэль.

– Очень красива. Вы даже можете поцеловать ее. Будем надеяться, что они позаботятся о том, чтобы она была чистенькая.

Эммануэль дуется. Она не любит, когда ее используют.

– Я не буду ее целовать. Я дам ей пощечину, чтобы она упала на землю. Я предупреждаю вас. Если меня не поставят в известность относительно всей этой истории, я не сделаю больше ни шага, не скажу ни слова. Это ясно? Я приехала сюда потому, что ни в чем не могу отказать своему мужу. И если бы у него было время, он обязательно бы мне все объяснил. Поэтому я прошу вас сделать это вместо него.

– Что вы хотите знать? – подчеркнуто терпеливо спрашивает Сильвана. Она садится на кровать и бросает беглый взгляд на часы: – Я назначила встречу с фотографами и телевизионщиками на площади Испании. Потом вы сами сможете выбрать свои фотографии, которые вам больше всего понравятся. Кроме того, в час мы уже должны быть на аперитиве в кафе «Греко». Там вам представят двух дипломатов, известного писателя и княгиню.

– И что я должна делать?

– Ничего. Принимать приглашения, о которых я позабочусь сама.

– Понятно, – вздыхает Эммануэль, поднимаясь и собираясь в ванную.

Она останавливается, поворачивается, пальцами распускает волосы и встает перед Сильваной, которая еще сидит, так, что ее живот оказывается в нескольких сантиметрах от ее лица. Пусть будет хотя бы так!

– Я понимаю. Пусть будет так: я не хочу ничего знать. Все это слишком глупо для меня. Думайте об этом сами. А в этой лачуге есть горячая вода?

Она идет в ванную. Сильвана ей не ответила. Эммануэль уверена, что ее хозяйка будет мастурбировать, как только она удалится. И она специально оставляет дверь приоткрытой…

* * *

– Естественно, я обожаю их. Каждый вечер я их раздеваю, снова одеваю, укладываю одну за другой. И я обнимаю мою любимую, ту, у которой более тонкие черты…

– Нет, конечно, это не материнские поцелуи. Я люблю разогревать их холодные щеки своими ласками. Мне кажется, что я наслаждаюсь со спящим ребенком…

– Разве вы не знаете, мадам, – бросает худой молодой человек в небрежной одежде, – что торговля слоновой костью в Европе запрещена?

– Массовое убийство слонов оставляет вас равнодушной? – добавляет темноволосый журналист, подстриженный очень коротко, в «экологическом» стиле.

– Напротив! Но эти танцовщицы были изготовлены много веков назад. Так что сейчас не стоит сводить все к формальностям, ведь правда?

– Жаль, что Брижит Бардо сейчас в Париже! – восклицает журналист.

Идея подобного противостояния вызывает всеобщий смех. Но Эммануэль решительно отвечает:

– Она, похоже, лишает бедных ослов их мужественности. Встаньте на их защиту, господа!

Снова смех. Сильвана, которая продолжает играть роль переводчика, переводит эту последнюю фразу, подавляя улыбку. Затем мигают вспышки фотокамер, направленных на Эммануэль, и она объявляет:

– Пресс-конференция закончилась. Всем спасибо.

* * *

И вот, не без труда сбежав от этой шумной своры, они уже в кафе «Греко». Сильвана проводит Эммануэль в дальний зал кафе, называющийся «омнибус»: он слишком узкий. Здесь на стенах висят портреты самых знаменитых посетителей: Гёте, Стендаль, Берлиоз, Бодлер, Лист, Вагнер, д’Аннунцио, Кирико, Хемингуэй. Это место встречи литераторов и художников было основано в 1760 году.

Потом они будут сидеть за столом, уставленным стаканами и чашками, вокруг которого будут тесниться с полдюжины людей. Эммануэль находится в центре, с бесстрастным лицом, но с яростью в сердце. Сильвана, со своей стороны, не делает ничего, чтобы ей помочь. Она наслаждается коктейлем, достает длинную сигарету и забавляется храбрыми потугами Эммануэль. Перед ней сидит женщина в черной шляпе, которая медленно водит руками, покрытыми кольцами и тяжелыми браслетами. «Возможно, она и красива, когда обнажена, но, если судить по ее стилю, было бы лучше, если бы она оставалась одетой», – размышляет Эммануэль.

Вновь и вновь журналист с блокнотом в руке задает вопросы:

– Нет, я не собираюсь разводиться. У меня на это нет ни малейшей причины, а в остальном…

– Речь не идет о бегстве. Скорее это каприз… Разве не говорится «la donna è mobile»[8] в одной из итальянских опер?[9]

– Конечно, мой муж изменяет мне. И я тоже изменяю ему!

– Да, я планирую остаться в Италии на некоторое время.

– Нет, я еще ничего не видела. Кроме очаровательного антикварного магазинчика.

– Да, я купила несколько очень любопытных картин. Двух Гуттузо: я обожаю стиль «Маха обнаженная»[10]. Одного очень яркого Фонтана: белый холст разрезан бритвой и неотразимо напоминает мне женский половой орган. И еще эти этрусские вазы… возможно, сомнительного происхождения, но такие красивые!

– Три миллиона лир, – комментирует Сильвана по-итальянски. – Если она останется, все антиквары района Порта Портезе будут обеспечены работой…[11]

– Простите? – переспрашивает Эммануэль, делая вид, что не поняла.

– Я сообщила нашему другу о вашей реакции перед картиной Фонтана: переложить ваши губы на холст!

Репортер в восхищении поспешно записывает ответ. Другой вопрос:

– Что вы будете делать в эти выходные, мадам?

– Она будет нашей гостьей, естественно, – вступает в разговор дама, увешанная ювелирными изделиями. – Напишите, что она будет у князя Кортезе, в его замке Альбано, по случаю его дня рождения.

– Было бы слишком смело просить персональное приглашение? – спрашивает репортер.

– Боюсь, что так. Вы знаете, мой муж не слишком жалует прессу и ее заявления по поводу его личной жизни.

– Могу ли я, по крайней мере, рассчитывать на программу праздника? Имена гостей, меню?

– Я позабочусь об этом, – вмешивается Сильвана. – Интервью закончено.

– Еще несколько вопросов…

– Нет. Я предложила вам этот эксклюзив, но не требуйте от меня слишком многого.

Журналист неохотно пожимает руку Эммануэль и салютует Сильване, а та в ответ, прощаясь, махнула ему рукой.

* * *

«Фиат уно турбо» мчится по автостраде. Эммануэль впервые управляет маленькой машиной. Она забавляется тем, что обгоняет других, по-спортивному вписываясь в виражи. Сильвана охотно предоставила ей руль.

Включено радио. Какой-то певец выдает свои рулады совсем не в итальянском стиле.

– Кто это? – заинтригованно спрашивает Эммануэль.

– Дзуккеро Форначари – наш… местный Брюс Спрингстин. Вы теперь поймете один из его хитов: Overdosi d’amore[12]. Нужно ли переводить?

– Не стоит. Какое хорошее название!

Эммануэль вдавливает педаль акселератора, но Сильвана пытается утихомирить ее:

– Мы должны прибыть в замок на ужин, а не к моменту, когда только начнут накрывать на стол.

– Неужели мы действительно обязаны быть там? Эта княгиня не вызывает никакой симпатии.

– Мне тоже так кажется. Кроме того, Марсия ненавидит всех остальных женщин. Я оставляю вас за рулем еще пару километров до выхода с автострады.

– Вы боитесь?

– Вовсе нет. Но маршрут следования слишком сложен: вы заблудитесь среди всех этих перекрестков.

В принципе, решение Сильваны устраивает Эммануэль. Но она в этом, конечно же, и не думает признаваться. Вот уже более часа она сидит за рулем, и у нее болят запястья. Краем глаза она видит высокую гору, возвышающуюся на горизонте позади линии леса. Она неловко тормозит. Сильвану, брошенную от резкого торможения вперед, удерживает ремень безопасности, но листы бумаги, лежавшие у нее на коленях, слетают вниз.

– С меня хватит. Я хочу любоваться пейзажем.

Эммануэль выходит из автомобиля и потягивается. Сильвана делает то же самое. Она закуривает сигарету, созерцая высокую гору и густой лес. Воздух божественный, а тишину едва нарушает далекий шум двигателя. Эммануэль обнимает Сильвану за плечи.

– Прошлой ночью я занималась любовью, – шепчет она ей на ухо.

– Я знаю.

Голос Сильваны бесстрастен.

– Только не рассказывайте мне ничего. В противном случае, вместо того чтобы наслаждаться с вами, я убью вас.

– Почему вы не спросили меня об этом?

– Почему вы не подождали меня? – говорит в ответ Сильвана.

Она высвобождается из объятий и поворачивается, чтобы посмотреть Эммануэль в глаза.

– Я никогда не стала бы вас просить, но я буду ждать вас вечно.

– Но вот же я, – просто говорит Эммануэль, притягивая ее к себе.

Два настойчивых автомобильных гудка заставляют их отстраниться друг от друга. Грузовик замедляет ход и останавливается в нескольких метрах от них.

– Садитесь! – кричит Сильвана, прыгая за руль.

Едва Эммануэль захлопывает дверь, автомобиль резко трогается с места. Из полуприцепа вышли двое мужчин в джинсах и кожаных куртках, потные и насмешливые. Они пытаются остановить «Фиат Уно», бросившись на середину дороги. Сильвана, сморщив лоб, давит на газ, заставляя их отпрыгнуть в сторону. Вслед маленькому автомобилю сыплются оскорбления. В зеркале заднего вида Эммануэль видит, как мужчины вновь садятся в свой грузовик и бросаются в погоню. Сильвана давит на газ. Знаки, указывающие на окончание автострады, уже близко. Сильвана заранее приготовила деньги и билет, и она без промедления опускает их в кассовый аппарат. И через несколько секунд они уже оказываются на пыльной белой дороге.

Они достигают перекрестка, за которым, слева, открываются огромные ворота, увенчанные массивной короной.

– Секундочку… – просит Эммануэль. – Это с моим мужем вы связывались прошлой ночью?

– Я не знаю. Кто-то послал сообщение по минителю[13] моему корреспонденту в Париже, а тот переслал мне его по факсу.

– Там не было ничего личного для меня?

– Ни слова… Хотя, вот что: ждать дальнейших указаний.

– Если бы вы, по крайней мере, любили бы меня хоть немного, все было бы намного проще, – вздыхает Эммануэль.

Сильвана вновь запускает двигатель. За рядом кипарисов появляется сверкающий огнями замок, высокий и стиснутый двумя башнями, с коваными железными воротами в центре. Солнце с силой бьет в стены из красного камня.

– Мы у ворот ада, – иронично шепчет Эммануэль.

– Пойдемте, познакомимся с Мефистофелем, – отвечает Сильвана, выходя из автомобиля.

Когда Эммануэль ступает на землю, тишину нарушают визг и проклятия. На боковой тропинке, ведущей в сторону леса, окружающего замок, появляются два огромных парня. Они тащат за собой фурию.

Она молода, ее длинные черные волосы усыпаны соломой, и она идет босиком. Ее большая цветастая юбка в нескольких местах разорвана и спадает к лодыжкам. Красный бархатный корсаж обтягивает грудь. Ее обнаженные руки – янтарного цвета, как и лицо, наполовину скрытое волосами, шея и открытое плечо, видное через декольте ее белой блузки. Время от времени, отбиваясь изо всех сил, она трясет головой, и становятся видны широкие кольца, сияющие у нее в ушах.

– Но она одета, как цыганка из оперетты, – удивляется Эммануэль. – Да это же…

– Да, настоящая королева дорог, – говорит Сильвана. Она, очевидно, хорошо информирована. – Но князь испытывает слабость к красивым кочевницам, которые пересекают его земли: он переодевает их в наряды, созданные Мануширом, бывшим цыганом, который стал стилистом.

Чисто профессионально Эммануэль в восторге… Даже кольца неизвестной, без сомнения, изготовлены из золота.

А женщина по-прежнему продолжает отбиваться, не говоря ни слова, но издавая время от времени звуки, похожие на пронзительные крики птицы. Грубые руки крестьян сжимают ее, почти душат. Они толкают ее к воротам, помогая себе ногами и коленями.

За этим трио следует мужчина, а за ним – еще двое, один из которых, тот, что постарше, держит в руках духовое ружье.

Небольшая группа проходит рядом с «Фиатом». Эммануэль видит яркий предмет, падающий к ее ногам. Она поднимает его: это одно из золотых колец, покрытое мелкой насечкой.

– Что происходит, Джованни? – спрашивает Сильвана.

Пожилой человек с ружьем подходит и подобострастно снимает шляпу.

– Это воровка. Цыганка. Мы поймали ее на месте преступления, она хотела украсть чистокровного скакуна в конюшнях Его Высочества.

– Женщина крадет лошадь?

– Это цыганка, а не женщина. Дочь дьявола. Она уже совершала подобное. К счастью, один из парней услышал ржание. Но она была не одна. Посмотрите…

Повернув голову, он показывает под своими седыми волосами кровавую рану.

– Нас засыпали камнями, когда мы застукали их на месте преступления. Я дважды выстрелил из ружья, и это остановило их, но посмотрите вот сюда!

– Бедный Джованни, – сочувственно говорит Сильвана, но ее голос полон иронии. – Пять человек, чтобы справиться с одной женщиной, – это, конечно, не так много.

– Неблагодарная! – продолжает старик. – И это после всех милостей со стороны князя к этому дьявольскому племени…

Эммануэль думает о странной мании князя, касающейся одежды. Она спрашивает себя, забавляясь, сколько девушек и молодых женщин получили такую от разных стариков, морщинистых и беззубых. Она также удивляется, что они согласились на эту… офисную униформу. Разве цыганки не пользуются репутацией гордячек?

Разговор продолжается на каком-то диалекте, в котором Эммануэль идентифицирует слово zingara – цыганка. Так, похоже, фермеры именуют неизвестную, как если бы это было ее настоящее имя.

Затем она просит разъяснений от Сильваны.

– Зачем так обращаться с женщиной? – протестует она. – Если она воровка, пусть ее отведут в полицию.

– Нет. Здесь единственный судья, законодатель и самодержец – это князь Маджоре… А теперь пойдемте, моя дорогая. Этот инцидент нас не касается.

Хозяином дома оказался человек пятидесяти лет, крепкий, как дуб. Широкий лоб, густые черные, как смоль, волосы, кустистые брови, в которых прячутся два чернильных озера, взволнованные непрекращающимся ураганом. Резко очерчен рот.

– Если бы не эта черная шевелюра, можно было бы подумать, что это Господь Микеланджело, обнаруживший предательство Адама, – комментирует Эммануэль.

– Господь! – восклицает Сильвана, сдерживая улыбку. – Вы еще увидите, что за блаженства он дарует своим подданным!

Затем каждая садится на предназначенное ей место. Эммануэль переглядывается с Сильваной, сидящей перед ней между двумя господами. Гости выглядят вполне прилично. Несмотря на реплику своей спутницы, она успокаивается. Это правда, что визит самой грозной гостьи – светской хроникерши, известной своим безжалостным, как у гадюки, языком – отменен в самый последний момент. Эммануэль осматривает лица, разогретые вином и хорошим настроением. За исключением господина лет тридцати с хитрым лицом, все прочие отличаются необычайной красотой. Князь, без сомнения, напоминает портрет Микеланджело. Но, изучив его более тщательно, Эммануэль отмечает некий дефект: его грехи отражаются в глубоких морщинах на лбу. Что же касается княгини Марсии, то ее черты выдают ожесточенный эгоизм. Одетая в мягкое кремовое платье, она носит на груди золотую цепь, на которой висит огромный рубин. В руках она держит длинный мундштук из золота. Эммануэль думает о Мервее, неисправимой курильщице, уехавшей в Лондон, и задается вопросом, когда она сама отправится за моря… И легкий вздох невольно срывается с ее уст.

– Вам скучно, мадам?

– О нет. Но я оставила своих друзей совсем недавно, и у меня пока есть некоторые трудности в адаптации…

– Но вы – замечательный гость. Вы такая красивая, что, ей-богу, я бы сразился со всеми этими мужчинами за удовольствие беседовать с вами, и, кто знает, за право стать к вам чуть ближе!

Какое-то слишком тяжеловесное рыцарство. И Эммануэль, смущенная, ищет возможность от него уклониться.

– Не обманывайтесь внешними признаками, дорогой князь. Я – как мои статуи из слоновой кости…

– Черт побери! Но у вас же тоже есть три отверстия! И не рассказывайте мне истории, я умею читать женские взгляды. Вы должны быть подлинной сукой!

– Я буду стремиться стать ею, если вам так хочется, – только и ответила Эммануэль, приходя в ужас от подобного цинизма.

В то же время княгиня Марсия громко объявляет:

– Мы решили, что я буду биться с цыганкой.

– Я был в этом уверен, – ворчит князь, наливая себе еще один бокал вина.

Эммануэль смотрит на Сильвану, которая пока не сказала ни слова. Ее глаза безразличны, но губами она посылает Эммануэль незаметный воспламеняющий воздушный поцелуй.

– Пейте это вино, черт возьми! – восклицает князь. – Это молодое вино из моего виноградника. Долой французские вина, тонкие смеси разных сортов! Это – сперма самого Вакха. Пейте ее, черт побери!

Эммануэль едва прикасается губами к бокалу. Но голос Сильваны призывает ее следовать призыву хозяина.

– Пейте, мадам, это так изысканно.

Вино имеет горьковатый привкус, но оно превосходно, хотя и вызывает некоторое оцепенение.

Князь поднимается из-за стола.

– Приходите сюда через час, – приказывает он сидящим за столом.

Затем обращается к Эммануэль:

– Что касается вас, то я молю вас вернуться сюда. Если вы окажете мне честь принять участие в праздновании моего дня рождения, я буду счастлив.

Он склоняется, чтобы поцеловать руку Эммануэль. Дрожа, она чувствует у себя на коже дыхание льва.

На пороге комнаты, которую ей отвели, Эммануэль останавливается и поворачивается к Сильване.

– У нас есть один час.

– И мы на необитаемом острове в ожидании прилива, который через шестьдесят минут нас затопит, – иронизирует в ответ ее спутница.

– Все это мне кажется каким-то абсурдом. Через час мы можем быть в Риме, свободными от любых обязательств. Эти люди так мало интересуются нами, что они даже не заметят нашего отсутствия. Я сказала бы пару слов князю, единственному, кто привлекает во всей этой компании.

– Вы боитесь, что будете скучать, не так ли?

– Я хочу оказаться с вами наедине.

Сильвана подходит и, положив руки на плечи Эммануэль, пристально смотрит ей в глаза. Затем она приближает свои губы к ее губам, целует ее, в то же самое время начиная расстегивать брюки своей спутницы. Эммануэль выдвигает язык вперед, и Сильвана делает то же самое. Их языки долго воюют друг с другом, но в то время как руки Сильваны действуют с большой точностью, руки Эммануэль концентрируются на белом кожаном корсаже, прикрывающем тело любимой, не находя в нем ни малейшего отверстия.

Под опытными пальцами Сильваны Эммануэль быстро лишается одежды – одна вещь за другой падает на пол. Ее белье летит к подножию кровати. Лишенная своей сатиновой блузки персикового цвета и крошечных стрингов, Эммануэль остается полностью обнаженной.

Язык Сильваны продолжает играть с ее языком, не позволяя ему пересечь триумфальную арку губ. Но в то же время он ускользает, когда Эммануэль провоцирует его, исходя жгучим желанием.

Рука Сильваны спускается с плеч на грудь, потом пробегает по животу. Эммануэль слегка приседает, готовая устроиться на кровати, но ее ожидание не оправдывается. Рука Сильваны едва касается ее руна, спускается в глубину бедер до колен и вдруг начинает продвигаться еще дальше. Даже глаза Сильваны, взгляд которых оставался словно приклеенным к ее взгляду, вдруг резко отворачиваются.

Как бы нехотя молодая женщина отходит в сторону, поднимает дорожную сумку Эммануэль, которую та небрежно бросила на пол, и протягивает ее ей.

– Теперь переодевайтесь. Остается лишь пятьдесят минут. У меня есть правило: что бы ни случалось, оставаться очень пунктуальной.

И она, улыбаясь, уходит. Эммануэль ненавидит ее и обожает – до такой степени, что, когда дверь закрывается, она падает на кровать, ищет свой клитор между разбухшими губами и начинает себя ласкать с закрытыми глазами, чтобы получить наслаждение, задыхаясь от ярости…

V

Когда князь Маджоре, в камзоле и старинной рубашке, вошел вместе со своей свитой в конюшни, шум, заполнявший ее широкие своды, сразу же стих. Даже модулированные звуки волынки, на которой играл молодой пастух, постепенно умолкли. Анахронизм в этой костюмированной компании: на Эммануэль короткое прямое платье из белого шантунга в черный горох с узкими рукавами. Декольте смело открывает бюст. Она стоит справа от князя. Сильвана стоит позади нее, тоже в белом, но ее платье длинное, похоже на монашеское одеяние, с большим капюшоном и широким поясом, затянутым на талии. За ними выстроились другие гости, постепенно присоединяясь к небольшой группе, уже покинувшей замок.

Конюшни очень просторные, как площадь для военных парадов, и они разделены на две части. В первой по двум сторонам разложены подстилки для животных. Во второй – водопойные желоба.

Князь останавливается посреди галереи. В нескольких шагах от него стоят человек тридцать мужчин и женщин, они расположились полукругом в полном молчании. На балках висят большие масляные лампы с фитилями, которые освещают помещение. В глубине, в высоком камине, горят огромные дубовые поленья.

– Итак, – непринужденно кричит князь грубым голосом, – вы что, языки проглотили, сукины дети? Орест, дай-ка мне попробовать вино, что ты принес. Клянусь Богом, если оно хуже, чем то, что дала мне твоя жена в последний раз, когда я ее трахал, я засеку тебя кнутом и лишу патента на торговлю.

Группа расступается, и вперед выходит мужчина с презрительной улыбкой на устах, высокий и сильный, одетый в простой крестьянский наряд.

Эммануэль сразу же думает, что это побочный сын князя, если судить по их странному сходству и сообщническому духу, царящему между ними.

– Если вино Гизы было лучше, – говорит он, подавая князю гигантский стакан, – я сам ее побью: ибо это означает, что она его прячет!

Князь смеется, пьет крупными глотками, а потом протягивает стакан Эммануэль.

– Это оно самое! – удовлетворенно кричит он. – Но достаточно ли будет вина, чтобы согреть вас, банда лежебок?

Отовсюду сыплются протесты. Волынщик снова начинает играть на своем инструменте. Девушки и юноши выходят из группы и начинают танцевать в центре огромного помещения. Прыгая с одной ноги на другую, хлопая в ладоши, они танцевальными па подражают любовным утехам; их движения напоминают брачные танцы некоторых птиц.

Эммануэль отмечает, что девушки все довольно красивы и похожи друг на друга.

– Они выглядят как сестры, – говорит она князю.

– Ствол у них общий, потому-то порода не вырождается.

– А вы? В какой степени вы поспособствовали этому сходству? Вы и ваши предки, конечно же.

– Вы совершенно меня не смущаете, – забавляясь, отвечает князь. – Это я большей частью оплодотворил их матерей, а порой и их бабушек. А вас это задевает?

– О нет! Я им завидую.

Эммануэль снова смотрит на необычную хореографию. И тут чья-то ладонь проскальзывает в ее ладонь. Она узнает руку Сильваны и, счастливая, пожимает ее в ответ. Запах Сильваны, одновременно таинственный и настойчивый, смешивается с запахом лошадей и с ароматом можжевельника.

Затем, одна за другой, пары расходятся. Эммануэль видит цыганку. Она сидит на краю камина в разорванной юбке и расшнурованном корсаже, с ненавистью и презрением наблюдая за происходящим. Эммануэль делает вид, что смотрит на танцующие пары, а сама подходит к камину и, не глядя на цыганку, бросает на ее юбку золотое кольцо. Она оборачивается: девушка улыбается ей в ответ.

– Меня зовут Моана, – шепчет цыганка. – Спасибо. Это кольцо будет мне талисманом. Я выйду победительницей.

Марсия держится в стороне, в центре группы мужчин. Она нервно курит свою короткую трубку. На ней больше не ее мягкая бледная одежда, а своего рода боевой наряд. Ее волосы, зачесанные назад, скрыты под бейсболкой. Сапоги прикрывают лодыжки.

«Боевое платье! – насмешливо думает Эммануэль. – Она что, принимает себя за Рэмбо?»

При мысли о Марсии, ощетинившейся оружием или играющей мышцами в зале для бодибилдинга, она с трудом пытается развеселиться. Но окружающая атмосфера не способствует смеху. Тревога буквально парит над аудиторией.

Князь обращается к Сильване. Молодая женщина сильнее сжимает руку Эммануэль, а затем направляется к первой из девушек.

– Пошли! – командует она.

Молодой конюх берет свою подругу за запястья и подводит ее к ограде. Волынщик продолжает играть какую-то невнятную мелодию, состоящую из долгих и пронзительных нот.

Сильвана поднимает крестьянке юбку, обнажив ее белый зад, контрастирующий с золотистой от загара кожей ног. Девушка не носит трусики. Белизна ее круглых ягодиц волнует. Сильвана обращается к группе джентльменов, ища кого-то взглядом. По их поведению Эммануэль понимает, что каждый надеется быть избранным.

– Людовико!

Молодой человек с лицом, смутно напоминающим орла, в котором читаются остатки династической чистоты, с торжествующим видом выходит вперед. Он подходит к девушке, наклоненной к ограде, и гладит ей бедра. Она тихо стонет. Эммануэль видит, как девушка предлагает себя, раздвигая ноги, в то время как ее товарищ крепко удерживает ее за запястья.

Людовико подходит еще ближе. Своими тонкими руками он хватает ее за таз, ощупывает его, будто проверяет округлости, потом наклоняется… И языком, похожим на дротик, он начинает медленно облизывать небольшое отверстие, расширяя его своими длинными костлявыми пальцами.

– Теперь вы! – говорит Сильвана Эммануэль, указывая на князя Маджоре, следящего за действиями молодого человека и стоящего в шаге от него.

– Что я должна делать? – спрашивает ошеломленная Эммануэль.

– Освободите его. Приготовьте его. Это большая честь.

Эммануэль понимает. Она робко направляется к князю. В глубине конюшни раздается насмешливый голос Марсии:

– Смелее, малышка! Это не так уж и страшно, как кажется!

Ах ты, самонадеянная сельская блудница! Эммануэль могла бы многому ее научить. Хотя до сих пор она никогда не имела дело с… коронованным членом!

И вот она уже рядом с князем, ища его глаза своими глазами, чтобы показать ему, что она будет на высоте. Маджоре с большим интересом следит за подготовительным обрядом своего вассала, который для удобства уже встал на колени: он умело работает рукой и языком, разминая плоть вокруг отверстия, которое начинает уступать и приоткрываться, словно бутон цветка.

Эммануэль грациозно преклоняет колено и начинает расстегивать князю брюки. И то, что она видит в своих руках, на миг парализует ее. Его член огромен и тверд, и он доходит до середины бедра, напоминая кусок дерева. Но самое необычное ощущение – это жар этого органа, еще покрытого тканью. Он напоминает тлеющую палку.

Теперь и она сама горит от любопытства. Она расстегивает последнюю пуговицу и проникает рукой между складками ткани. Ее растопыренные пальцы хватают детородный орган за его основание. И ей не удается обхватить его целиком. Наконец, она высвобождает его из заключения.

Славный спектакль!

Мужское достоинство похоже на красный скипетр, увенчанный головкой в форме сердца, вырезанного на верхней его части.

От него исходит запах дикости и мускуса, и Эммануэль с вожделением вдыхает его. Бесполезно пытаться сделать его еще более твердым: он и так уже возбужден донельзя. Эммануэль воображает, как ей хотелось бы взять его в руки, потом в рот, и уже там чувствовать, как он увеличивается в размерах. Но она должна соответствовать своей роли…

Ее рука ищет мошонку, обхватывает ее, приподнимает и не без труда высвобождает.

Она чувствует на затылке руку Сильваны, которая толкает ее к этому замечательному пенису. Князь стоит на месте неподвижно. Только кровь, пульсирующая в его члене, передает его нетерпение. Руководимая рукой Сильваны, Эммануэль приближает рот к королевскому пенису и широко открывает его, чтобы принять член внутрь. Но пальцы ее непримиримой хозяйки хватают ее за волосы и оттягивают назад. Сильвана становится на колени рядом с ней. Она посылает ей снисходительную улыбку и показывает, что надо делать.

Медленно проведя языком по головке, она увлажняет ее слюной. Эммануэль делает то же самое. Теперь они вместе лижут набухший член, встречаясь языками и тут же расходясь. Но их глаза неотрывно смотрят друг в друга, они действуют как сообщницы.

И вот слюна уже покрывает фаллос, словно мазь. Сильвана отводит свой рот. Эммануэль делает то же самое, и князь делает шаг вперед. Одним толчком он отпихивает Людовико, и тот, потеряв равновесие, падает на землю. Князь подается чуть вперед, направляя член, как стрелу, в нежное отверстие, и медленно, но неумолимо вводит его наполовину. Из-под юбки, покрывающей лицо девушки, раздается крик. Эммануэль приходит в ужас.

– Не волнуйтесь, – шепчет Сильвана. – Она добровольно согласилась принять участие в ритуале. Князь Маджоре никого не принуждает.

Эммануэль, немного успокоившись, следит за своей загадочной подругой, которая обнажает ягодицы второй девушки.

Обращаясь к собравшимся, молодая женщина вызывает:

– Джанджакомо!

Второй джентльмен начинает работать. Он небольшого роста, коренастый, со светлыми волосами. Он падает на колени, чтобы поцеловать коричневую борозду между двумя предложенными ему сферами.

Эммануэль смотрит на князя. Теперь его пенис уже на три четверти внутри девушки, и он продолжает свое медленное завоевание. Лицо мужчины напряжено. Его руки разминают бока своей жертвы. А та смотрит перед собой, но ее губы не дрожат.

– Продолжим, – говорит Сильвана, увлекая Эммануэль к третьей девушке.

В то же самое время крик разрывает тишину. Это кричит первая девушка, из которой князь только что резко вышел. Ее спутник раскладывает ее на подстилке, почти под копытами лошадей.

А князь уже подходит ко второй. Он не эякулировал. Его пенис грозит второму отверстию, и девушка пытается открыть его ему, чтобы облегчить задачу. Ее товарищ, стоя перед ней на коленях, шепчет слова любви, покрывая ее лицо поцелуями, но не ослабляя хватку вокруг запястий.

Джанджакомо отклоняется. Князь входит в девушку внезапно, и его член тонет в ней. Вместо крика, которого ждала Эммануэль, девушка издает животный вой. Ее товарищ закрывает ей рот долгим поцелуем.

– Они помолвлены, – сообщает Сильвана, в то время как они переходят к четвертой девушке.

Фабрицио, блондин с женственными чертами лица, опирается на новую избранницу.

– Так это и есть княжеский ритуал?

– На протяжении веков вассалы предлагают своих жен хозяину.

Седьмую пару составляют Орест и великолепная женщина с лицом цвета магнолии, с благородным профилем и янтарными глазами. Она улыбается, показывая зубы в волчьем оскале.

– Преуспеешь ли ты на этот раз, Гиза? – спрашивает Сильвана.

Брюнетка, опираясь животом на ограду, оборачивается и через плечо подмигивает ей.

– Вы можете держать пари, мадам, – отвечает за нее ее спутник.

– Удачи, Гиза! – говорит Сильвана, поглаживая широкие ягодицы и задерживаясь на борозде, их разделяющей.

– Спасибо, мадам.

Восьмая девушка совсем тонкая, и ее мускулистые чресла нервно двигаются под рукой Сильваны.

– Если Гиза не справится, я выиграю, поверьте мне. Я измолочу его пенис.

– Но, в конце концов, в чем состоит смысл всей этой игры? – спрашивает Эммануэль.

– Это очень важно для всех этих людей, помимо удовлетворения гордости и получения удовольствия.

Сильвана быстро пускает в дело другую женщину, как будто она и не была заинтересована в тех, кто уже участвовал в соревновании.

– Князь, – объясняет она после того, как выполнила свою задачу, – пообещал выплатить немалую сумму той, кто сможет удержать его в себе до самой эякуляции. Остальные получат драгоценности.

– И фаворитка – Гиза, жена Ореста, этого красивого гладиатора, который подавал нам вино.

– Вот уже два раза она побеждала, а в первый раз она была девственницей.

Эммануэль и Сильвана садятся на край камина, прямо перед цыганкой. Отсюда они могут созерцать весь этот парад выставленных ягодиц. Первая, кстати, уже отправилась на свое место, но вполне вероятно, что князь еще захочет вернуться к ней. Такое уже случалось, ибо о его мужской силе ходят легенды.

Крик, похожий на триумфальный клич, но оказавшийся всего лишь выражением злобы, вырывается из второй девушки. Князь с пренебрежением вышел из нее.

– Кого ты хотела обмануть, заполнив себя медом? Людовико, дай ей то, чего она заслуживает.

– Нет, Ваше Высочество, я клянусь вам, – плачет девушка.

– Иди сюда, Джанджакомо, – приказывает князь. – Попробуй-ка.

Маленький господин спешит – не столько послушно, сколько заинтересованно.

– Это гей. Он может отказаться от всего, лишь бы занять место одной из девушек, – шепчет Сильвана.

Джанджакомо становится на колени и дрожащими руками берет гигантский детородный орган. Он приближает его к своему рту и, прикрыв глаза, сдвигает крайнюю плоть. Потом он медленно высовывает язык и жадно пробегает им по всей длине члена.

Наконец, князь Маджоре отталкивает его коленом.

– Итак, что же это такое? Кал или мед?

– Мед, – отвечает Джанджакомо, вставая.

– Ты недостойна участия в ритуале, – говорит князь девушке. – Все твои подруги предоставляют себя без обмана. Уйди с глаз долой.

Молодая крестьянка сконфуженно убегает.

– Мне не нравятся такого рода спектакли, – говорит Эммануэль Сильване. – Это похоже на цирковые игры при императоре Нероне.

– Это потому, что вы из другой культуры – более утонченной. Все это для вас выглядит варварским и вульгарным. Вы думаете, что эти девушки поступают как продажные девки, или ими движет дух конкуренции, что не имеет ничего общего с удовольствием.

– И еще меньше с эротикой.

– Но так ли это? Подождите немного. По сравнению с тем, что произойдет сегодня ночью, ваши знаменитые восточные оргии покажутся вершиной целомудрия.

– Посмотрим.

Эммануэль приближается к Сильване и слегка касается ее. Та резко поднимается, бросает окурок в огонь и отходит к группе, которая образовалась вокруг Гизы. В центре – князь. И все они смотрят на нее. Даже те, кто уже успел поучаствовать в конкурсе, их партнеры и те, кто последует за ними. Все молча наблюдают за происходящим.

Князь отталкивает Людовико и направляется к женщине, демонстрирующей ему свои красивые ягодицы. Жестом Гиза просит своего компаньона отпустить ей запястья: она не нуждается в поддержке. Чтобы обеспечить лучшую устойчивость, она цепляется за бедра мужа, потом хватает одной рукой его пояс, а другой – спускается до ширинки. Орест, стоя неподвижно, позволяет ей все это проделывать, и его амбициозный член наливается кровью, подобно члену князя, хотя и не до таких размеров.

– Вперед, Ваше Высочество, – вызывающе говорит Гиза.

Эммануэль чувствует, как ее кровь вскипает в венах. Она ищет руку Сильваны, находит ее и сдавливает, сжимая пальцы и слегка впиваясь ногтями в мягкую ладонь. Прекрасно. Контакт установлен. Запах Сильваны опьяняет. Ее влагалище увлажняется… Но она не смотрит на свою спутницу. Она ничего не хочет упустить в происходящем спектакле.

Все ожидают. С жадной улыбкой на губах князь перемещается на один шаг вперед, поддерживая горящий конец своего пениса и направляя его в едва приоткрытый и уже пульсирующий анус. Один из зрителей падает на колени, чтобы лучше видеть. Это Джанджакомо, который, потеряв всякий контроль, не обращая внимания на окружающих, отчаянно мастурбирует. В момент, когда анус принимает головку княжеского члена, Гиза захватывает член мужа, вводит его себе в рот, а потом обхватывает его бедра.

Князь кладет свои огромные руки на голые бока женщины и начинает проталкивать свой член вперед. Нежное отверстие, туго сжимаясь, предлагает себя, но тут же ускользает от обезумевшего члена, и все это – самодовольно и насмешливо.

Сжав губы, прихватив девушку за талию и щурясь от напряжения, князь бросается в атаку: он двумя-тремя толчками входит в нее, но анус снова сокращается и выталкивает его.

– Вот это задница, – шепчет Сильвана.

Эммануэль в шоке.

– Не говорите так, это вульгарно.

– Вовсе нет. Маленькие задницы заслуживают того, чтобы их так называли. Если они не являются чем-то исключительным.

Эммануэль не может удержаться от смеха, но зачарована зрелищем.

Князь отступает на шаг назад. Он осматривает отверстие, снова открытое, такое провоцирующее и злое. Кажется, он черпает в нем силу, которая позволит ему преодолеть все преграды. Его губы сухи. Он тянет руку к группе людей, окружающих Марсию, и один из них передает ему бокал вина. Он пьет одним долгим глотком, потом окунает в вино свой член. А затем направляет его в сторону упрямых ягодиц.

Вино течет вдоль загорелого бедра Гизы, но сама она едва вздрагивает. Ее губы не отпускают член мужа. И она легким движением начинает его поглаживать. Одной рукой она сжимает мошонку, приближая оргазм, до которого пока еще далеко. Теперь князь настроен очень решительно, и он бросается в яростную атаку. Он толкает свой член вперед, нажимает изо всех сил и, наконец, пробивает узкую щель. С криком Джанджакомо эякулирует себе в ладони и падает на пол.

Ропот поощрения пробегает в полукруге зрителей. Эммануэль судорожно сжимает руку Сильваны. Она чувствует себя влажной от переполняющего ее желания. Она бы сейчас охотно бросилась на подстилку, отдавшись какому-нибудь красивому крестьянину.

– Смотрите! – предупреждает ее Сильвана.

Губы ее приоткрыты, дыхание стало прерывистым.

«Она будет наслаждаться этим, – отчаянно думает Эммануэль, – но вот бы она посмотрела мне в глаза…»

Но Сильвана полностью захвачена зрелищем. Теперь, когда князь преодолел порог плоти, он дает себе небольшую передышку. Он собирает силы. Крупные капли пота стекают у него по лбу, а взгляд потерял свою первоначальную твердость. Что же касается Гизы, то она сосет член своего мужа и выглядит безразличной к тому, что происходит за пределами ее рта.

И вдруг с диким криком князь хватает ее за бедра, глубоко входит в нее, готовый в любой момент с триумфом покинуть эту крепость. Но это как раз и есть то, чего ждала эта женщина. Она бросает член Ореста и усмехается:

– Смелей, Ваше Высочество! Выходите, если сможете!

Князь, ругаясь, пытается выйти, но золотистые ягодицы сжались вокруг его члена, в то время как ее бедра начали двигаться в нежном темпе, способствуя нарастанию удовольствия. Розовая пропасть обхватывает член до самого корня. Эммануэль, у которой кружится голова, представляет себя на месте Гизы. Ногти Сильваны впиваются ей в руку.

– Это слишком красиво, – шепчет Эммануэль, едва не падая в обморок.

Ее подруга отвечает в том же тоне:

– Замолчите.

– Нет, – кричит князь, – нет, чертова шлюха, нет, Пресвятая Мадонна! Еще нет!

Его руки судорожно двигаются по спине Гизы, которая продолжает свои размеренные движения, в то время как ее анус буквально пожирает член князя, и тот теперь не в состоянии противостоять ей. Изрыгая ругательства, он побежденно сваливается на тело женщины. В то же самое время Орест тоже эякулирует, его колени подкашиваются, и он опускается в объятия своей спутницы.

Громовые крики, аплодисменты и проклятия обрушиваются на трех переплетенных партнеров.

Женщина восстанавливается первой. Струйка спермы вытекает у нее изо рта. Осторожно, одним волнистым движением бедер, она выпускает из себя переставший быть опасным член, который выходит из нее, словно зверь, настигнутый в своем логове охотником. Последние капли спермы капают на лодыжки Гизы. Молодая женщина поднимает руку в победном жесте. Потом она кланяется князю.

Маджоре покачивается. Опустив глаза, он опирается на ограду: он выглядит лет на десять старше. Пот заливает ему лоб. Его волосы в полном беспорядке и как будто еще более поседели. Но это длится лишь мгновение. Он открывает глаза, и лицо его озаряется щедрой улыбкой, которая пронзает его, переполненного гордостью.

– Браво! – восклицает он, положив руку на волосы молодой женщины. Потом он смотрит на Ореста, который тоже встал, стряхивая со своих брюк солому и откровенно улыбаясь.

– Ты тоже подсуетился, грязное отродье! – добавляет князь, протягивая руку, чтобы помочь ему перелезть через ограду.

– Великолепно! – аплодирует Эммануэль.

– Даже более, чем вы предполагали. Это же его дети.

– Но как такое возможно? Они же – муж и жена!

– Это его дети от двух разных женщин, каждая из которых вышла замуж. Так что дети имеют разные фамилии, и они могут жениться друг на друге.

– И князь позволил им это?

– А почему он должен был им запретить? Его кровь течет в жилах многих его подданных.

– Невероятно.

– Клеопатра же вышла замуж за Птолемея[14].

– Конечно… Но эти двое, разве они об этом знают?

– Насколько мне известно, вся деревня это знает, начиная с самих заинтересованных сторон.

Эммануэль улыбается:

– А у вас есть братья?

– Один. Но мы носим одну фамилию.

Слышатся радостные звуки волынки. Эммануэль замечает, что она осталась у камина одна. Все, кроме цыганки, которая выглядит пленницей, собрались вокруг стола, где Орест разливает из большой фляги щедрые бокалы вина.

– Идемте, – говорит Сильвана. – Мы не можем оставаться в стороне.

И она уходит. Эммануэль несколько мгновений колеблется. Она смотрит на ясный профиль цыганки, подчеркнутый отсветами пламени. Она хотела бы, чтобы ей погадали по руке. Она тоже чувствует себя одинокой пленницей среди этого сборища выходцев из другой эпохи…

Затем, встав, она тоже присоединяется к общей группе. Сильвана выходит к ней навстречу с полным бокалом вина.

– Естественно, ни слова о том, что я вам только что сказала.

– Я уже все забыла, за исключением одного: у вас есть брат, и вы меня еще с ним не познакомили.

Сильвана бросает на нее проницательный взгляд. Потом спокойным голосом произносит:

– Хорошо. Я вам его представлю.

* * *

В центре помещения с водопойными желобами накрыт стол.

Два огромных кувшина стоят на каждом конце стола. Их изогнутые носики напоминают фаллосы в состоянии покоя, а окружности сосудов украшены фресками с силуэтами на красном фоне, представляющими сцены охоты. С той лишь разницей, что добычей там являются не звери, а женщины и подростки, на которых охотятся обнаженные мужчины с членами ужасающей длины наперевес. Необычная сарабанда, от которой Эммануэль с трудом отрывает взгляд.

Все уже заняли места за столом, и Эммануэль нерешительно ищет, где сесть. Князь Маджоре находится в центре. Эммануэль чувствует себя очень разочарованной: ей не предусмотрели место ни справа, ни слева от хозяина. А того окружают две прекрасные крестьянки. Княгиня Марсия сидит напротив мужа, между Джанджакомо и крепким парнем, который бодро жует кусок баранины. На другом конце стола Сильвана устроилась с Гизой, сидящей рядом с Орестом, чей сосед, Людовико, режет кабана длинным острым ножом. Стол заставлен стаканами различных размеров и керамическими блюдами, заполненными пищей. Мужчины, женщины и девушки рассаживаются по своему усмотрению, никакого протокола нет.

– Эммануэль!

Молодая женщина впервые видит Сильвану смеющейся во весь рот, ее волосы подвязаны красной тесьмой, заимствованной с корсажа Гизы.

– Вы хотите сидеть здесь или предпочитаете другое место?

– Но другого нет!

– Вы шутите?

– Подвинься, Орест!

Молодые крестьяне садятся поплотнее, освобождая место для Эммануэль.

– Возьмите немного вот этого, – говорит Орест, предлагая Эммануэль кусок мяса, пахнущего розмарином, которого хватило бы молодой женщине на неделю.

– Это слишком. Я уже поела.

– Попробуйте хотя бы немного. И выпейте. Вы слишком бледны, слишком худы. Нужно восстановить силы, мадам, после такого переутомления.

Эммануэль снова становится весело. Она ищет вилку, но их на столе нет. И она накалывает мясо на кончик ножа и откусывает его зубами.

Это мясо настолько вкусно, что в ней пробуждается аппетит. Эммануэль делает большой глоток вина. Она снова чувствует себя прекрасно, хотя у нее и появилось некоторое неприятное ощущение, что она одета слишком строго. Она незаметно расстегивает три из четырех пуговиц, что скрепляют ее платье по бокам. Что же касается четвертой, находящейся почти у груди, то она пока оставляет ее застегнутой.

– Вы так красивы, – говорит Орест.

Эммануэль смотрит на него. Он великолепен – в золотом свете масляных ламп, висящих над ними.

– Я тебе нравлюсь?

Она обнажает зубы в похотливой улыбке. Вино, к которому она не привыкла, уже сделало свое дело: она свободна от каких-либо условностей. Но она хочет, чтобы ее желали более открыто. Кроме того, ей не хочется провоцировать молодого аристократа-крестьянина на глазах его жены.

Орест вытирает губы тыльной стороной руки и, выпив второй стакан, прополаскивает рот и плюет на пол.

– В эту ночь я трахну вас, мадам, если вы продолжите насмехаться надо мной.

Эммануэль оборачивается к Гизе, как бы желая, чтобы девушка стала свидетельницей ее добрых намерений. Гиза, повернувшись к ним, явно не упустила ни слова из их диалога. Опершись подбородком на плечо крестьянки, Сильвана иронично ухмыляется.

– Если он это не сделает, – говорит красивая крестьянка, – я сделаю это своими руками… если вы не будете возражать.

Эммануэль вздрагивает. Одна из грудей Гизы совсем рядом с ее рукой. Она хватает ее, высвобождает из корсажа и прикладывается к ней губами, сжав зубы вокруг соска. Между ее бедрами пробегает влажная волна радости. Другой рукой она находит путь в промежность мужчины. Он облегчает ей задачу, расставив ноги и расстегнув брюки. Эммануэль извлекает оттуда уже возбужденный член. Она ощущает пальцами его твердость. Пренебрегая всякими предварительными действиями, она начинает ласкать его, а сосок Гизы от ее покусываний затвердевает, словно клитор.

– Так… Так… – стонет Сильвана.

Эммануэль смотрит ей прямо в глаза.

Власть этого взгляда кажется ей почти магнетической. Она больше не чувствует вибрирующий член между пальцами, не чувствует затвердевший сосок. Бездонные глаза Сильваны полностью овладевают ею.

«Нет, – отчаянно говорит она сама себе, – я не могу наслаждаться так… Я не хочу…»

Она едва не доводит себя до болезненных рыданий под властью голубых глаз, инквизиторски смотрящих на нее. Она концентрируется на груди Гизы. Она ничего больше не знает, это – как сладкая и счастливая смерть, уносящая ее далеко-далеко.

* * *

– Пейте.

Эммануэль механически берет стакан и делает большой глоток. Теперь голова ее снова становится ясной, хотя и немного кружится.

– Спасибо.

Она возвращает стакан неизвестному, который предложил ей вино, и узнает скрюченные темные пальцы. Людовико улыбается ей. Но его глаза полны ненависти.

И тут вдруг все взоры обращаются к князю Маджоре, который что-то радостно объявляет.

Девушка, раздетая до пояса, вытягивается на столе посреди торопливо раздвинутых блюд и предлагает себя своему хозяину. При виде этой полудетской вульвы, едва прикрытой короткими волосами, Эммануэль чувствует, как ее горло сжимается. И вдруг опьяняющий аромат Сильваны возникает где-то совсем рядом.

– Будьте осторожны, он будет лишать ее девственности.

– Здесь, на глазах у всех?

– Это часть ритуала.

Эммануэль пытается рассмотреть лицо юной девушки, которой две крепкие крестьянки приподнимают плечи и голову. Одна из них – Гиза, и она нежно ласкает щеку новенькой, шепча ей что-то на ухо. Два профиля настолько похожи, что у Эммануэль зарождаются подозрения.

– Это тоже дочь князя?

– Конечно. А ее мать отвечает за подготовку.

Женщина примерно тридцати пяти лет, высокая и сильная, с прекрасными плечами, открывающимися из черного корсажа, показывающего также и высокую грудь, стоит рядом с князем и медленно ласкает его под столом. Эммануэль инстинктивно проскальзывает рукой между бедер Сильваны. Она входит в нее пальцем, а потом подносит его ко рту, чтобы облизать.

– Эгоистка! – протестует Сильвана.

– Не до такой степени, как вы.

Теперь тишина стала абсолютной. Все смотрят на центр стола, где лежит обнаженная девушка. Ее одежда разбросана по полу. Маленькие груди с коричневыми сосками упрямо торчат.

– Как ее зовут? – бормочет Эммануэль.

– Антуанетта, – отвечает Сильвана.

Князь лезет на стол и выпрямляется во весь свой высокий рост, поправляя масляные лампы, освещающие тело девственницы. Он скидывает камзол и рубаху. Вынутый из бархатных ножен, его огромный член выглядит как бронзовый меч. Антуанетта бросает на него испуганный взгляд. Тогда, как ни странно, он смягчает голос:

– Смелее, моя дорогая. Я сделаю из тебя женщину.

И мать, склонившись над дочерью и обнимая ее, нежно добавляет:

– Ты должна пройти это последнее испытание, чтобы познать удовольствия любви.

Слышит ли это князь? Он встает на колени, отодвигает стаканы и располагается между бедрами девственницы. Он едва касается влажной промежности и короткими толчками, бесконечно медленно, начинает проникать в нее… Слабый крик девственницы теряется в громе криков и аплодисментов.

Эммануэль хочет подбежать к Антуанетте, но посреди всего этого хаоса она вдруг слышит пронзительный голос Сильваны. Она поворачивается. Загадочная молодая женщина стоит неподвижно, веки ее сжаты, губы дрожат. Она выглядит окаменелой.

«Она кончает, – думает Эммануэль. – Сильвана затолкала пальцы в свое влагалище, – она кончает, и я – вместе с ней… с ней… с ней…»

Она отталкивает ноги Гизы, и та прижимается к мужу, раздвигая колени, чтобы тому было удобнее.

– Этой ночью есть место для всех, мадам.

«Это уже слишком, – думает Эммануэль, – все не могут любить друг друга одновременно».

И она закрывает глаза.

* * *

– Можно?

Она открывает глаза, и ей кажется, что она отсутствовала целую вечность, ее взгляд встречается со взглядом Людовико. Эммануэль пытается оправиться: она понимает, что кто-то расстегнул последнюю пуговицу ее платья, и что она теперь выставлена обнаженной для всеобщего обозрения. Она лежит на скамейке, словно какой-то товар… Она ищет взглядом Сильвану. Та сидит на столе, полностью одетая, в своем белом монашеском платье, и ее лицо наполовину скрыто под широким капюшоном.

Улыбаясь, Эммануэль поворачивается к молодой даме, наклонившейся к ней. Та оперлась руками на скамейку, с хитрым и загадочным видом.

– Это вам нравится? – спрашивает она у Сильваны. Сильвана курит, скрестив ноги и оглядывая обнаженное тело Эммануэль, а потом тихим голосом отвечает:

– Нет. Но я хочу, чтобы вы это сделали.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы потом вы сделали кое-что еще.

Людовико смотрит на Сильвану с ненавистью. Она отвечает ему надменной улыбкой.

– Поторопитесь! – приказывает она.

Эммануэль с радостью замечает, что ее подруга гибко вытягивается на столе, подперев обеими руками голову, готовая созерцать ее удовольствие. Она вытянула ноги, отбросила сигарету, и ее руки цвета слоновой кости исчезли между складками одежды, где-то в районе бедер… Она будет мастурбировать перед Эммануэль, для нее… Людовико спешит вытащить свой член, но Эммануэль возражает.

– Нет, – твердо говорит она, заметив его движение. – Только языком, пожалуйста.

Она не хочет, чтобы мужчина накрывал ее своим телом, она хочет сохранить эту привилегию для взгляда Сильваны.

– Как вам будет угодно.

Людовико неохотно повинуется и отходит от ног Эммануэль. Но это не тот человек, которого можно просто так отправить в отставку. Осмотревшись вокруг, он подзывает девушку:

– Катерина!

Она была первой кобылкой князя, а теперь отрывается от объятий с пастухом, любившим ее под поилкой для животных.

Людовико вручает ей свой длинный и тонкий член. «Соси его!» Она берет его и начинает свою работу, гордая тем, что была выбрана господином.

Она не очень большой специалист, но переполнена энтузиазмом. Эммануэль обменивается с Сильваной понимающими взглядами… Она чувствует, как руки Людовико впиваются в ее бедра, и она не сопротивляется этой агрессии. Язык Людовико острый, длинный и очень твердый. Вместо того чтобы нежно ласкать Эммануэль, он резко врывается в ее влагалище: словно член юноши – нахрапистый и торопливый.

Эммануэль подстраивает свой таз таким образом, что язык мужчины упирается в ее клитор, который быстро возбуждается, но недоумок Людовико вдруг подает назад и продолжает свой агрессивный натиск. Эммануэль замечает иронию Сильваны, следящей за отчаянными, но тщетными усилиями самца, которого желание напрочь лишило всякой проницательности. Кивнув, она зовет подругу на помощь. Взгляд голубых глаз останавливается на ее влагалище, куда Эммануэль положила руку, найдя, наконец, клитор. Глупый язык прикасается к ее пальцам. Глаза Сильваны становятся неподвижными. Эммануэль резко высвобождается:

– Спасибо, я предпочитаю все сделать сама.

И она сама начинает возбуждать свой клитор, выгибается дугой и мастурбирует, кусая губы, чтобы не закричать. В то же самое время Сильвана падает на стол и, в свою очередь, мастурбирует, обращаясь к ней хриплым голосом: «Эммануэль… О, Эммануэль…»

Эммануэль на мгновение замирает, взлетев на божественную высоту. Потом она оглядывается вокруг, пробегая взглядом по всей конюшне. Она видит свирепую оргию, в которой исчезли последние следы ритуала. Инстинкты вырвались на волю. Лежа на столах, на каменном полу, прислонившись к стене, целуясь и обнимаясь, все предаются животным удовольствиям.

Рука Сильваны поднимает ее и тащит за собой. Они перешагивают через пару, лежащую в объятиях. Разорванная белая блузка девушки позволяет видеть набухшие груди, покрываемые яростными поцелуями ее партнера. Она обхватила ногами талию своего любовника, и тот яростно трахает ее. В центре стола князь, которого женщины уже полностью раздели, лежит во всю длину своего роста, а мать Антуанетты сидит на нем верхом. Хозяин сжимает своими мощными руками груди женщины, в то время как две другие крестьянки с юбками, поднятыми до пояса, по очереди прикладываются к княжескому рту.

На том же столе девушка отдается женственному господину. Эммануэль узнает в ней кобылку, отстраненную князем от соревнований.

Два крестьянина стоят на коленях лицом друг к другу и предаются странному бою, ударяя членами по мягкой груди их партнерши, которую та выставляет, пребывая в полном блаженстве. Тот, кто сгонит соперника с поля боя, торжественно введет свой член в ожидающий этого рот. Один из них, более коренастый, миллиметр за миллиметром отгоняет член своего противника. Затем победитель погружает его между грудей, красавица берет его в руку, дарит ему легкий поцелуй, а затем заглатывает почти целиком. Что же касается побежденного, то он, по-прежнему стоя на коленях, берет другую руку женщины и кладет ее на свой пенис… Эммануэль замечает мерцающий огонь в глазах крестьянки, которая, захватив член и сильно сжав его, слегка двигает бедрами, чтобы сперма побежденного попала на ее живот, или, возможно, она хочет поощрить мужчину войти в нее. Но тот слишком возбужден: он кончает сразу же, забрызгивая измятые юбки.

Две другие пары обнимаются на краю устройства для водопоя, и, когда Сильвана с Эммануэль проходят мимо них, отстраняются, показывая обнаженные животы своих партнерш. «К вашим услугам, мадам!» – приглашает один из них. Эммануэль сжимает руку Сильваны, и они молча продолжают свой путь. Волынщик, положив голову на свой инструмент, издающий жалобные звуки, отдается скачкам на какой-то дикой амазонке.

Другая девушка лежит на куче соломы, с обнаженным животом и разведенными ногами, и два молодых крестьянина вместе ласкают ее. Другие группы разбросаны по всему помещению в различных позах, переплетаясь в самых странных движениях. Все вокруг полно криков, смеха и плача.

– Что меня удивляет больше всего, – говорит Эммануэль своей подруге, ища большой стакан, чтобы они могли выпить вместе, – так это то, что здесь очень много говорят о том, как заниматься любовью. А у нас главное – это тишина. У нас говорят до того, а потом, когда наступает оргазм, кричат.

– Говорить во время любви – вам это не нравится?

– Это зависит от того, кто говорит.

– Со своей стороны, – отвечает Сильвана, – мне не нравится ваше отношение, по крайней мере сегодня.

– Но я ничего не сделала!

– Вы позволили этому отвратительному Людовико прикоснуться к себе. На самом деле в нем нет ничего благородного. Он – сын плотника, которому его мать подарила свою благосклонность, когда тот чинил крышу ее дома. А сама она – дочь торговца зерном и неграмотной крестьянки. Так что, несмотря на его визитную карточку, нашпигованную всевозможными титулами, Людовико – самый простецкий из всего этого собрания, почти все члены которого потомки князя Маджоре…

– Вы переполнены социальными предрассудками?

– Вовсе нет. Но я ненавижу обман.

– Таким образом, Орест является наследником пап, консулов и императоров, но незаконным…

– Совершенно верно, – отвечает Сильвана, вновь беря ее за руку.

Мир восстановлен. Эммануэль хочет приблизиться к Сильване: ее желание нарастает. Сможет ли она, наконец, поиграть со своей непримиримой подругой? Но Сильвана отступает назад.

– Не прикасайся ко мне, Эммануэль! Я не хочу признаваться, что люблю тебя. Оставь меня в покое! Оставь меня… Если я возненавижу тебя, я пропала.

И она убегает в другой конец помещения. Эммануэль следит за ней взглядом, она растеряна. Затем, передумав, она выходит в ночь.

VI

Эммануэль закрывает за собой дверь. Воздух наполнен благоуханием земли. Легкий ветерок обдувает ее, изгоняя из памяти оргию и ее недавний оргазм. Она набрасывает на плечи платье, как плащ. Ясная ночь словно ведет ее за собой. Никогда еще звезды не казались ей такими близкими. Никогда еще она не чувствовала себя окруженной столь глубокой, похожей на музыку, тишиной.

Она дышит полной грудью, направляясь к небольшому мосту, пересекающему реку посреди деревьев. Вдруг сзади она слышит щелканье зажигалки. Она сразу же поворачивается, но в темноте виден лишь красный огонек сигареты. Треск веток под ногами говорит о том, что неизвестный приближается. Испугавшись, Эммануэль бежит. Но вскоре преследователь хватает ее за плечи. Она кричит. Он поворачивает ее к себе, и Эммануэль узнает Людовико. Его тонкие губы искривлены недоброй улыбкой.

– Отстаньте от меня! – протестует молодая женщина, пытаясь высвободиться.

Но молодой человек лишь усиливает хватку.

– Это единственный способ отыметь тебя в спокойной обстановке. Здесь нам никто не помешает.

– Это вы мешаете мне, – протестует Эммануэль. – Отпустите! Вы делаете мне больно. И потом, от вас несет вином.

– А ты бы хотела, чтобы я пах магнолией или жасмином? Поспеши, но не суетись.

Людовико хватает ее за талию и нагибает. Эммануэль не может противиться его грубой силе. Она кричит, прижатая к неровной поверхности земли, усыпанной камнями.

– В другой раз я сделаю это на перьевой перине, – иронизирует Людовико, – но сейчас тебе придется довольствоваться этим.

Эммануэль пытается перехитрить его.

– А может, мы правда пойдем на кровать?

– Сначала – здесь.

Одной рукой он опирается на нее всем своим весом, плотно прижав ее к земле, другой – достает свой член, впопыхах готовя его к атаке. Коленом он раздвигает ноги Эммануэль в стороны. Она слышит лишь слабое эхо голосов, доносящихся из конюшен. Она могла бы закричать еще сильнее, но опасается, что Людовико изобьет ее.

– Хотите, чтобы я вам помогла? – предлагает она тихим голосом, несмотря на охвативший ее страх.

Молодой человек ругается, продолжая манипулировать своим членом, правда – без особого успеха. Без сомнения, он явно переоценил свою мужскую силу после такого количества выпитого. Так что он в конце концов принимает предложение Эммануэль. Он вытягивается рядом и дает себя поласкать.

Он подталкивает ее голову к своему вялому члену. Борясь с отвращением, Эммануэль, потянув за влажную кожу, оголяет ему крайнюю плоть. Она выполняет эту задачу мастерски, но при этом сосредотачивает свое внимание на руках Людовико, обхватывающих ее плечи. Когда член начинает пульсировать, она замечает, что давление мужских рук ослабевает.

– Я хочу поцеловать его, – тихо говорит она, и естественным жестом, не вызывающим подозрения у Людовико, высвобождается из его хватки, становясь между его ног на колени и продолжая активно ласкать член.

– Как он прекрасен! – говорит она, изображая ложное восхищение. – Подожди.

Она берет его мошонку, оттягивая кожу. Теперь член охвачен эрекцией… Эммануэль медленно проводит рукой по волосам, покрывающим пах мужчины. Потом она сжимает кулак и наносит сильный удар в основание яичек. Мужчина вскрикивает от боли, а она выпрямляется и бежит в сторону конюшни. Но за спиной она слышит звук шагов и проклятия Людовико. Расстояние, которое по-прежнему отделяет ее от спасения, кажется непреодолимым.

– Сильвана! – отчаянно кричит она.

Она едва не падает, с трудом сохранив равновесие. Но Людовико уже находится прямо за ней. Его рука хватает ее, отпускает, снова хватает. Он все еще в нескольких шагах от Эммануэль, а затем он стискивает ее и забрасывает себе на плечи, словно ягненка.

Она яростно дергает его за волосы, продолжая звать Сильвану. Но, словно не чувствуя боли, Людовико плотно прижимает ее к себе и бежит в темноту, к ручью.

Там он останавливается и бросает ее на мягкую землю. Он хотел было ударить ее ногой, но потом передумал.

– Я бы порвал тебя на куски, если бы тебе не надо было возвращаться в замок… Ты можешь донести на меня… Но я сделаю с тобой такое, что никто в это не поверит…

Одной рукой он срывает с Эммануэль платье и бросает его в грязь, превращая в перепачканную тряпку. Теперь Эммануэль абсолютно голая. Людовико переворачивает ее на живот: волосы молодой женщины теперь тоже испачканы землей. Он скручивает ей руки, связывает запястья. Затем, сняв ремень, он оборачивает его вокруг левой ноги Эммануэль, застегивает пряжку и крепко привязывает к стволу дуба.

Эммануэль кричит, но постепенно силы оставляют ее. Лицо ее прижато к земле, которая забилась в ее рот и нос, так что она с трудом дышит. Она испытывает поочередно страх, гнев и унижение. Что же, никто так и не придет освободить ее?

Людовико с яростью разводит ей ноги. «Я причиню тебе больше вреда, чем ты мне, сука…» Он что-то ищет среди ежевики, поднимает ветку, потом отбрасывает ее. «Нет. Нужна побольше. Побольше…» Эммануэль с ужасом понимает, что он ищет кусок дерева, чтобы вонзить его в нее. Она снова кричит, но понимает, что никто ее не услышит.

– На помощь! – кричит она во всю глотку, крутясь так, что ее конечности начинают ныть от боли. Потом она слышит проклятие, и тело Людовико обрушивается на нее.

Ее глаза опухли от слез, но она умудряется повернуть голову: Людовико отправлен в нокаут чьей-то сильной рукой. Эммануэль угадывает в ночи силуэт мужчины в белой рубашке, который хватает Людовико за горло, приподнимает его, наносит ему второй удар, от которого у того изо рта брызжет кровь. Потом он ногами сталкивает его в водный поток. Эммануэль узнает Ореста, который наклоняется к ней, разрывает путы, поднимает ее и несет на руках. Рыдая, Эммануэль дрожит от холода и страха.

– Не бойтесь, мадам, – говорит ее спаситель. – Все кончено… Не надо плакать.

Эммануэль цепляется за его шею.

– Не несите меня в помещение. Я не хочу, чтобы меня видели в таком виде.

– Конечно.

Орест идет на поляну, в конце которой выделяется белое пятно небольшого дома. Через окно, сквозь трещины в ставнях, в помещение проникает свет. Дверь открыта, и Орест толкает ее коленом. Огонь весело горит в кирпичном камине. Рядом с огнем стоит плетеное кресло, в которое Орест деликатно опускает молодую женщину. Потом он смущенно смотрит вокруг, ища, чем бы ее прикрыть.

– Я не смогу справиться один, – бормочет он.

Он идет к двери, выходит на порог и дважды свистит. Потом он с улыбкой обращается к Эммануэль:

– Гиза позаботится обо всем… А пока мы ее ждем, согрейтесь. О, чуть не забыл…

Достав из старинного буфета бутылку и стакан, он щедро наливает какую-то золотистую жидкость.

– Это поможет вам прийти в себя. Мы сами делаем этот напиток из разных трав. Это рецепт монахов!

Беря стакан, Эммануэль замечает, что пальцы молодого человека испачканы кровью. Она ставит стакан на очаг, привлекает к себе Ореста и целует его – сначала нежно в губы, а потом, когда они приоткрываются, она находит его язык с маслянистым привкусом. Ей кажется, что она пьет из фонтана. Ее язык проходит по всему рту Ореста, и поцелуй становится более глубоким. Этим поцелуем Эммануэль выражает благодарность своему спасителю. С этим поцелуем к ней возвращается сила и жизнерадостность. Она снова счастлива.

– Могу ли я быть вам чем-нибудь полезна, или мне стоит вернуться попозже?

Смущенный Орест быстро поднимает кудрявую голову.

– О, Гиза… Мадам стала жертвой нехорошего происшествия…

– Вместе с тобой, естественно!

Эммануэль, сияя, тянет руки к молодой крестьянке, которая, уперев кулаки в бока, выглядит немного раздраженной.

– О, Гиза, поцелуй меня! – кричит Эммануэль с такой искренностью, что молодая женщина делает шаг вперед и заменяет мужа в объятиях своей гостьи.

– О, Гиза… Я прошу тебя… Орест… Как же хорошо оказаться в безопасности рядом с вами… Жить… Пожалуйста, любите меня…

И она запечатлевает поцелуй на губах молодой женщины, которая немедленно отвечает ей тем же.

– Но вы должны сначала немного привести себя в порядок, bellissima[15], – говорит мужчина. – Вы похожи… простите меня… вы как будто выбрались из свинарника!

– Это почти то, что и случилось со мной, – шепчет Эммануэль, содрогаясь.

– Иди, – обращается Гиза к мужу, – наполни ванну, а я пока поменяю простыни.

Они намыливают Эммануэль: теперь она покрыта обильной пеной. Эммануэль вспоминает красавицу Диану де Пуатье, любовницу двух королей Франции – отца и сына, – которая сохраняла свежесть своего тела при помощи ледяных ванн… И вот теперь она сама – героиня средневековой гравюры. От холодной воды ее кожа покраснела, но двое крестьян трут ее, массируют так сильно, что ей кажется, что она варится в кипящей водяной бане. Между тем огонь в камине потрескивает, а Гиза подвесила над огнем бутылку вина, бросив в нее измельченную гвоздику и семена укропа. Эммануэль непроизвольно вспоминает о своем прошлом, о джакузи, эффективном, но лишенном всей этой поэзии, этого обаяния, устройстве.

– Хватит, – кричит она, смеясь, ибо ее кожу уже жжет.

Орест помогает ей подняться из ванны, а Гиза заворачивает ее в грубую небеленую ткань. Эммануэль направляется к огню, где хозяйка высушивает ей волосы с помощью большого куска ваты.

– Пейте, – приказывает Орест, вручая ей полный черпак дымящегося вина.

– Да, но если вы выпьете вместе со мной.

Вино имеет изысканный вкус. Эммануэль чувствует, как в ее венах пробегает огонь.

– Как же я вас люблю! – говорит она, с нежностью глядя на молодую пару.

Орест опустошает свой ковш, наполняет его снова и передает жене, которая, в свою очередь, опустошает его, не сводя глаз с Эммануэль.

– Пойдемте, – говорит она и берет ее за руку.

Ее муж задувает лампу.

Кровать очень большая, с множеством деталей из кованого железа, и над ней возвышается статуэтка Богородицы, у которой мерцает пламя свечи. Эммануэль обнажается и ложится. Орест помогает жене снять ее юбки, корсаж и белую блузку. Гиза первой приближается к Эммануэль.

– Я никогда этого не делала. Научите меня, мадам.

Эммануэль улыбается. Она деликатно сжимает ее в объятиях, растягивается на ее сильном теле, целует в щеки, потом в веки, едва касаясь губ, спускается к шее, потом к груди, которую она сжимает в ладонях, а потом начинает сосать. Другой рукой Эммануэль пробегает по телу молодой крестьянки, спускается к бедрам, к животу, избегая преждевременного контакта с влагалищем, она лишь слегка касается шелковистой шубки. Несколько раз она проходит по внутренней поверхности бедер, усиливая ласки, а затем снова возвращается к лицу, покрывая его легкими поцелуями.

Эммануэль настаивает, чтобы девушка первой протянула к ней губы для более глубокого поцелуя. И когда язык Эммануэль проходит между устами Гизы, ее рука захватывает грудь: она сжимает сосок между пальцами. В то же самое время другая ее рука блуждает в районе влагалища, два пальца проникают внутрь, а большой палец теребит клитор, выгоняя его из убежища и отодвигая плоть до самых запутанных прядей волос. Ноги двух женщин обхватывают друг друга, и Эммануэль имитирует поведение мужского члена, продолжая покусывать чувственные губы своей спутницы. А та отклоняется и предлагает себя.

А потом она чувствует, как бедра мужчины прикасаются к ее бедрам, как его руки обхватывают ее за талию, одновременно захватывая и другую женщину. Кончик его пениса, твердый, как золотой фаллос, который оживлял ее одинокие ночи в Бангкоке, проникает в нее до самой глубины. Его яички аккуратно свисают между ее ягодицами. Гиза хватает их руками, и женщины начинают тереться своими половыми органами. Эммануэль чувствует, что ее ласкают от затылка до таза, сначала робко, а затем все уверенней и уверенней: это женщина заканчивает тем, что вводит свой палец в ее самое секретное отверстие.

В свою очередь, Эммануэль скользит рукой по спине Гизы и, найдя узкий проход между ее ягодицами, надавливает на анус пальцами. Она чувствует его эластичность. Закрыв глаза, она вспоминает огромный член князя, которым Гиза завладела с таким мастерством. В настоящее время они словно приклеены друг к другу, и их клиторы соприкасаются и трутся друг о друга. Эммануэль чувствует, как мощный фаллос Ореста выходит из нее и проникает во влагалище его подруги. Удары, которым подвергается Гиза, утешают молодую женщину: ведь она на время лишилась грозного члена Ореста. Кроме того, член тут же возвращается в нее. Две вульвы анимированы одинаковым мужским ритмом, разогреты одним и тем же огненным дыханием, и язык иногда заменяет пенис, производя долгие изысканные ласки.

Эммануэль вынимает пальцы из лона Гизы, и та делает то же самое. Теперь они страстно целуются, смешивая языки и слюну, в то время как мужчина по очереди проникает в них… Сначала он входит в задний проход Эммануэль, а потом уже Гиза приветствует огненный член своего хозяина, который после серии ударов в ярости начинает бешеную скачку, вновь войдя в Эммануэль… Эммануэль задыхается, у нее начинается оргазм. Но Орест снова выходит из нее и торжествующе входит в мокрое влагалище своей жены.

– Отдай его мне! – хрипло кричит Гиза.

Но Орест снова овладевает Эммануэль, и его сперма, наконец, бьет прямо в нее. Эммануэль чувствует тепло струи, заполняющей ее матку; спермы так много, что кажется, ее количество намного превосходит общее количество спермы всех мужчин, которые владели ею до сих пор. В забытьи она чувствует, что член уходит, чтобы войти во влагалище Гизы, она видит ее возбуждающие вздрагивания. Оргазм овладевает Эммануэль, она чувствует себя одновременно распахнутой и заполненной. И она кричит, как в бреду, крутясь, целуя губы своей подруги, крича вместе с ней. Их переполняет радость, они заключают в объятия своего любовника.

* * *

Кто-то настойчиво стучит в дверь. Орест со сладострастной вялостью потягивается и выпрыгивает из кровати, перебравшись через распростертые переплетенные тела Гизы и Эммануэль. Он открывает ставни. Два крепких крестьянина громко кричат:

– Эй, сукин сын! Вот уже час, как мы тебя ищем. Князь требует тебя: предстоит поединок.

– Я не его слуга, – отвечает Орест, – пусть он идет к черту! Я сплю.

– Еще он хочет, чтобы ты привел иностранку.

– Почему он отдает мне приказы?

– Потому что мы не можем нигде ее найти. Говорят, что ее увел с собой один из принцев, но он был найден один, мертвецки пьяный, в лесу, и он не знает, где она.

– Какое мне дело! – восклицает Орест, закрывая ставни.

Но крестьяне продолжают настаивать:

– Ее римская подруга устроит скандал, если мы ее не приведем. Именно она отправила нас сюда.

– Ладно, ладно, – рычит Орест, – я приду. Скажите ей, что иностранка здесь и мы скоро будем.

Он теребит Эммануэль и без церемоний сталкивает Гизу с кровати.

– Сожалею, но мы должны вернуться на вечеринку, черт бы ее побрал! Вставайте! Стакан горячего вина сделает вас еще более лихими, чем раньше.

VII

Все сидят в глубине большого помещения, освобожденного от всех лишних предметов. Скамейки расположены полукругом, и большой дубовый стол отодвинут к стене: таким образом образуется некое подобие амфитеатра. Еды никакой нет, но вокруг двух больших бочек суетятся пастухи, постоянно наливая вино в чашки или стаканы, которые затем передают из рук в руки.

Князь Маджоре сидит в кресле в центре стола. Лицо его потемнело, вид рассеянный, он потирает подбородок кулаком. Князь положил ноги на плечи мальчика, которого, кажется, вовсе не смущает такая тяжесть.

Справа и слева от князя есть свободные места. Позади Маджоре, неподвижная и надменная, стоит Сильвана. Она не сводит взгляда с Эммануэль с того момента, как она вошла в помещение в сопровождении Ореста и Гизы, одетая в длинную шифоновую рубашку, ниспадающую до лодыжек. Эта одежда заменила ей платье, безжалостно порванное и испачканное Людовико. Без извинений, сопровождаемая повелительным взглядом Сильваны, она садится рядом с героем праздника. Менее церемонно, прокладывая себе путь коленями, Орест и его жена садятся слева от князя, который обращает на них свой мрачный взгляд, смягчающийся под развязной улыбкой Гизы. Князь с нежностью запускает руку в густые волосы своей дочери-любовницы.

Эммануэль, со своей стороны, принимает вид послушной школьницы. Терпеливой и внимательной. Но вдруг под жалобные звуки волынки сцена оживает. От поильного устройства выходят вперед, построившись в два ряда, двенадцать молодых обнаженных людей, удивительно красивых. Эммануэль узнает в них эскорт Марсии из первой половины ночи. Самому старшему не больше восемнадцати лет… Их животы плоские, бедра узкие, ягодицы поджарые, а члены – еще не возбужденные, однако они уже набухли и имеют очень правильную форму. Странное сходство между их подростковыми лицами поражает Эммануэль…

В амфитеатре поднимается сконфуженный шум. Княгиня Марсия медленно входит через дверь и движется по направлению к центру помещения, словно идет по театральной сцене. Она хватает кнут, прикрепленный к ее запястью металлическим кольцом.

Она направляется к группе молодых людей, осматривает их, проверяя взглядом члены, бедра, ягодицы. Член одного из них, более эмоционального, чем другие, эрегирует. Марсия ударяет по земле коротким ударом кнута.

– Еще рано, – говорит она.

Потом она нетерпеливо поворачивается к загородке, за которой, вырисовываясь в отсветах огня, виден гордый силуэт цыганки.

– Что это значит? – тихо спрашивает князя Эммануэль.

– Они будут сражаться. Моя жена любит подобные представления.

– А вы?

– Мне они не отвратительны. Но я устал от того, что моя жена всегда побеждает.

– А какой приз ожидает победителя?

– Тот, кто выиграет, сможет делать то, что он захочет. И самое главное – сделать с другими людьми, что захочет.

– Соблазнительная программа! – говорит Эммануэль, забавляясь. – Но если Марсия проиграет?

– Она не проиграет.

– Заключим пари?

Князь бросает на нее острый взгляд.

– И что бы вы хотели в качестве ставки?

– Здесь нет ничего, чем я не могла бы обладать, если бы даже и захотела. За исключением вашего скипетра.

– А я, что получу я, если выиграю пари?

– То, что вы могли бы взять только силой. Но вы слишком галантный, чтобы привязывать меня к поилке.

– Договорились, – говорит князь, улыбаясь.

Любопытство вынуждает Эммануэль вновь посмотреть на сцену. Цыганка стоит перед княгиней, а молодые люди за нею образуют живую изгородь. Княгиню сопровождает карлик в красных штанах и зеленой куртке, который вдруг прыгает, как дикий зверь, как ужасное чудовище: ростом он всего лишь с метр, но у него длинные руки, узловатые вены, огромные кисти. Мышцы его коротких ног вибрируют. Он больше походит на обезьяну, чем на человека. Но под выдающимся вперед бугристым лбом его глаза блестят лазурным оттенком.

Эммануэль вздрагивает. Она шепчет князю:

– Разве это не ужасно?

– Да, – отвечает он. – Это он посеял панику среди фермеров, кидаясь камнями, когда девушка украла лошадь. Мне любопытно знать, что за впечатление он произведет на мою супругу.

При виде карлика Марсия отступает назад, но вскоре берет себя в руки. Она посылает презрительную усмешку своей сопернице, бросает властный взгляд на молодых людей из своего эскорта и лениво встает сбоку.

Вдруг она резко взмахивает кнутом. Удар приходится на Моану, целясь ей прямо в лицо. Пурпурный след появляется на ее предплечье, которым она пытается защититься… Марсия бросается в атаку, рассекая жестокими ударами воздух, но ни один из них не достигает своей цели. Только юбка цыганки разрывается по бокам, в то время как она сама то и дело ускользает от ударов. И вот Марсия уже у живого барьера. Она видит за собой обнаженные тела молодых людей, слышит их дыхание. Княгиня подается вперед, прицеливается, опускает кнут, резко щелкает им, но Моана вновь оказывается быстрее. Она поворачивается и хватает за руку одного из молодых людей, тянет его к себе, защищается им. И тот с криком боли получает обжигающий удар.

А Моана уже снова в середине амфитеатра, у нее достаточно места для перемещений. Подпрыгнув, она хватает ветку, брошенную в огонь одним из пастухов, и защищается ею. Теперь она идет вперед, держа перед собой горящий кусок дерева, с которого сыплются яркие искры. Ремень кнута оборачивается вокруг ветки, и соперницы рывками тянут на себя свое оружие, пытаясь освободить его. Хоть Марсия и в более выгодном положении, ибо ее ботинки позволяют хорошо держать равновесие на кафельном полу, но именно Моане удается взять верх. Обнажив зубы, с пораненными губами, в разорванной юбке и в блузке, окрашенной кровью, Моана одновременно и прекрасна, и ужасна. Марсия выгибается, как породистый скакун, продолжающий сопротивляться, но она уже понимает, что ей придется уступить. Левой рукой она сбрасывает застежку металлического браслета на запястье и избавляется от кнута. Потеряв опору, Моана падает на землю и катится к ногам зрителей в первом ряду, которые аплодируют хозяйке здешних мест.

Князь бросает взгляд на Эммануэль, и та отвечает ему улыбкой. Но молодую женщину вновь захватывает сцена, разворачивающаяся перед ней: Марсия, не давая своей сопернице времени подняться, бросается на нее, как пантера, стараясь попасть по ней кулаком. Но, находясь внизу, Моана наносит княгине удар в живот. Шокированная Марсия отступает назад, и цыганка пользуется этой возможностью, чтобы вскочить на ноги.

Теперь, вооруженные только своей ненавистью, они сталкиваются, испепеляют друг друга взглядом, коварно передвигаются, отыскивая в сопернице слабое место и ожидая подходящего момента для решительной атаки.

Моана пятится, и Марсия бросается на нее во второй раз. Цыганка отбивает атаку, и вот они уже на полу, переплетенные и полные ярости, как два сражающихся животных. Сердце Эммануэль готово вырваться из груди, ладони увлажняются от пота. Опершись на колено князя, она прижимается к нему и отмечает суровое напряжение его мышц.

– Моана! – кричит она.

Но вокруг стоит невообразимый гвалт. Дерущиеся женщины кусают друг друга, царапают, прижимают друг друга к полу. У Моаны обнажена грудь: клочья ее блузки разбросаны по углам помещения. Ее трусики рвутся под натиском княгини, но и та выглядит не лучше. Своими волчьими зубами цыганка хватает ткань ее боевой одежды и разрывает ее до пояса. Она хватает ее груди и буквально выворачивает их, вызывая гримасу боли на лице Марсии. Они вцепляются друг другу в волосы. Сейчас Марсия пытается укусить за ногу свою соперницу высоко, почти у самой промежности. Но едва она делает это, как удар коленом поражает ее в подбородок. На коричневой от загара коже цыганки расцветает кровавый цветок, и Эммануэль, опасаясь за свое поражение в споре с князем, вскакивает:

– Давай, Моана! – громко кричит она.

Для Эммануэль важно не только пари. Возмущенная насилием и вероломством Марсии, а также одиночеством Моаны перед лицом всего этого сборища, она искренне надеется, что та выиграет.

Услышала ли ее цыганка? В последней отчаянной попытке она освобождается от хватки Марсии, готовой захватить ее горло, переворачивает ее, распластывает на земле, надавливает ей коленом на живот и медленно, схватив княгиню за волосы, пригибает ее лицо к полу. Рука Марсии, до этого сжимавшая грудь цыганки, отпускает ее, падает, а затем поднимется, признавая поражение. Моана подбирает свою шляпу, отлетевшую в другой конец помещения, и надевает ее на голову.

Зрители бушуют, недоумевают и радуются, глядя на свою деспотичную хозяйку, побежденную какой-то кочевницей, а Эммануэль кричит громче всех. Она хочет спрыгнуть со своего подиума, чтобы броситься в объятия цыганки и покрыть поцелуями все ушибы на ее теле.

Крестьяне и пастухи обнимаются, поднимают бутылки с вином и жадно пьют прямо из горла. Эммануэль хочет встать, но рука Сильваны ложится ей на плечо.

– Это еще не конец.

Моана поднимается. С трудом, трепетом и унижением Марсия тоже встает и направляется к своему эскорту, который окружает ее, обнимает, утешает. Карлик выпрыгивает из поилки и бежит к победительнице, неся ей своего рода шелковое покрывало, под которым он скрывает ее наготу. Он протягивает своей королеве полную чашу, но Моана отказывается. Она надменно удаляется за барьер, подняв руку в жесте, требующем подождать. Марсию тоже покрывают туникой из темной муаровой ткани, и она восстанавливает силы, делая глубокий глоток вина.

– Я выиграла пари, – говорит Эммануэль, перехватывая раздраженный, но горящий огнем взгляд князя.

– И чего же вы хотите?

– Вот это, – отвечает Эммануэль, вставая со своего места и опускаясь перед ним на колени. Она раздвигает ему ноги и наклоняется.

Одним пальцем она распутывает тесемку, удерживающую ее тунику, и спускает одежду к поясу. Ее груди танцуют в мягком бесстыдстве, их соски уже напряглись, словно крошечные малиновые ягодки. Подняв глаза, она видит взгляд князя, сфокусированный на ней. Сильвана, неподвижная и бледная, внимательно наблюдает за происходящим. Эммануэль решительно запускает руки в складки княжеских брюк, разыскивая пуговицы, и торопливо их расстегивает. Она уже чувствует, как член возбуждается, и торопится, поскольку хочет, чтобы он затвердел прямо у нее в руке.

Из расстегнутых брюк распространяется запах пениса, и она достает подрагивающий орган, пульсацию которого она чувствует под пальцами. Закрыв глаза, она продолжает массировать его, сжимая вокруг него хватку и чувствуя эластичность кожи, пока не понимает, что он уже наполовину взведен. Потом она открывает глаза, чтобы не упустить ничего. Сеть вен окрашивается синим цветом, кожа натягивается и разглаживается, корень набухает, словно ствол дерева. Эммануэль падает на колени и предлагает свою грудь в качестве подкладки под этот скипетр, демонстрирующий теперь свою полную силу. Эмоции пробирают ее до самого сердца.

Она поддерживает свои груди на широко раскрытых ладонях и медленно вращает ими вокруг члена, головка которого еще наполовину закрыта капюшоном крайней плоти. И когда тот дотрагивается до затвердевших кончиков ее грудей, она едва успевает подавить рыдания, возникшие у нее в горле. Она поднимает наполнившиеся слезами глаза на Сильвану и видит, словно сквозь туман, как ее подруга заняла ее место рядом с князем и с нетерпением, приоткрыв рот, наблюдает за происходящим. Ее щеки раскраснелись…

Эммануэль немного отклоняется. Прикрыв пенис одной рукой, она подносит другую руку к своему влагалищу: она осторожно разводит его губы, чтобы добраться до клитора, вводит большой палец на всю его длину между набухшими губами и начинает медленно двигаться в регулярном ритме маятника. Затем она вновь поднимает глаза к члену и опускает крайнюю плоть, кусая себе губы, чтобы не закричать. Движения ее пальца становятся все более быстрыми и все более нервными. Но ей все же удается замедлиться, сосредоточив все свое желание во рту. Она медленно облизывает член, сначала – снизу вверх, потом – до места, где она сжимает его пальцами. Она слышит тихий стон. Голова Сильваны в ореоле длинных волос опускается к бедрам князя, а ее глаза закатываются.

– Не кончай, – кричит Эммануэль, – подожди меня!

Подняв голову, она видит вокруг себя внимательные лица. Все взгляды устремлены на нее. Она приходит в экстаз: ее увидят в деле! Они увидят, как она будет наслаждаться! И она бросается на член, открыв рот, заглатывает его, зажав его губами и прижав язык к нижнему нёбу, чтобы он проник как можно глубже. Она держит его во рту несколько мгновений, а потом начинает двигать головой, контролируя пальцами канал спермы, чтобы как можно дольше задержать завершающий спазм.

Теперь Эммануэль мастурбирует, не сдерживаясь. Она выгнулась, чтобы позволить зрителям лучше видеть непрерывное движение ее пальца, одновременно продолжая ритмично работать губами, обхватившими член.

Она не может видеть лицо князя, но она представляет его себе: без сомнения, он хочет задержать эякуляцию, он борется с Эммануэль, как с Гизой. Эммануэль скользит рукой между его яичками и слегка царапает плоть. И князь, вопреки своему желанию, жестом показывает, что капитулирует, углубляя свой член в горло Эммануэль. Та же почти полностью отстраняется, а потом предлагает себя снова, царапая жесткую сеть мышц вблизи ануса: его рев свидетельствует о том, что одержана победа. Словно вырвавшаяся из ужасной пропасти, неотразимая и бурная, сперма извергается. Эммануэль чувствует ее под сжатыми пальцами, а потом она как будто входит в транс. Струя, заполняющая ей рот, горячая и едкая. Но теперь ее силы уходят на ослепительную кульминацию: пальцы продолжают свой отчаянный танец.

– Я кончаю…

Голос Сильваны кажется лишь жалобным шепотом, но Эммануэль не может ей ответить: она продолжает лихорадочно сосать княжеский пенис, и в это время в ней поднимается второй оргазм, более тонкий и острый, чем первый. После этого она выпускает свою добычу и падает без сил у ног князя, а по ее щеке, смешиваясь со слезами, стекает последняя капля спермы.

* * *

Орест поднимает голову Эммануэль и дает ей попить. Обезумевшая, она оглядывается по сторонам. Князя больше нет, вероятно, он отдал приказ, по которому Сильвана несет ответственность за последующее развитие событий…

В узком кругу, который окружает ее, как живой саркофаг, мужчины, за исключением эскорта Марсии, смотрят на нее, направили в ее сторону свои эрегированные члены. Сильвана обхватывает тело Эммануэль и готовит церемонию, которая была заказана заранее. Лежа на столе, Эммануэль понимает, что она совершенно обнажена.

– К работе, развратные козлы! – восклицает Сильвана, переходя от одного к другому. – Приз тому, кто кончит ей на лицо, еще один – тому, кто сделает это ей во влагалище. Приз тому, кто кончит первым, приз тому, у кого будет больше спермы, приз тому, кто завершит этот ритуал. Чего же вы ждете? Самое сладкое, самое нежное, самое благородное создание предлагает вам себя.

Она делает паузу, прокладывает себе путь между двумя крепкими крестьянами и приседает. Эммануэль, видящая ее лицо перевернутым, одними губами умоляет ее о поцелуе. Но Сильвана смотрит на нее без малейшей улыбки, она неумолима. Эммануэль наконец понимает причину ее вечных отказов: они никогда не встречались один на один с того момента, как увиделись в аэропорту. Сильвана не хочет ни с кем делиться. «Какое чувство собственности!» – думает Эммануэль с раздражением и нежностью.

– А потом? – спрашивает она.

Сильвана соглашается. Теперь Эммануэль может отдаться новой игре. Она не может сосчитать число членов, которые составляют вокруг нее дрожащий венчик и которые держат большие грубые руки, настроенные весьма решительно. Они все разных размеров, разных объемов и разных цветов! Некоторые – тонкие и бледные, другие – массивные, у них круглые головки, похожие на луковицы, а некоторые напоминают снаряды. Эммануэль отклоняется и поднимает ноги настолько высоко, что почти касается окружающих ее членов.

Некоторые мужчины стоят на коленях между ног своих товарищей: они энергично мастурбируют. Прямо над Эммануэль располагается достоинство необычайной красоты. Она пытается увидеть лицо его обладателя, но ей это не удается.

Теперь, направленные на нее, детородные органы так близко, что Эммануэль пугается: а не упадут ли мужчины на нее в разгар удовольствия, не раздавят ли ее? Но соперники отталкивают друг друга плечами, и те, кто стоит на коленях, дотрагиваются своими членами до кожи Эммануэль. Она чувствует, как они касаются ее рук и бедер, подошв ступней, внутренней поверхности бедер, эти возбужденные пенисы готовы вот-вот лопнуть. И вдруг ее сердце переворачивается, и она тонет в оргазме, даже не пытаясь его обуздать.

И в тот же момент настоящий поток спермы изливается ей на груди, на колени, и она начинает кончать, как еще никогда с ней не случалось, корчась и крича во все горло. Она кричит обрывки фраз, зовет Сильвану, Марианну, Жана, требует спермы, еще спермы, всегда спермы. Эта мольба щедро вознаграждается, потому что после первых двух другие эякулируют почти одновременно, заливая ее вязкими струями. Она погружается в море спермы, судорожно переходя от одного оргазма к другому. Теперь мужчины переворачивают ее на спину, забрызгивая ей нижнюю часть спины, шею. Она купается в сперме с головы до ног, ни один сантиметр ее кожи не обойден вниманием. Ее таз поднимается и опускается, как в бешеных скачках, она отдает себя целиком изысканной смерти, ее рот заполнен ее же волосами.

– А теперь вы! – властно приказывает Сильвана.

Испугавшись, Эммануэль приподнимается на локте, отбрасывая в сторону волосы. Вокруг нее нет больше фаллического круга, но она окружена девушками, которые, улыбаясь, смотрят на нее.

Красивые головки опускаются ниже. Она чувствует, как по ней пробегает дюжина языков, которые лижут ее, пьют, слизывают сперму из всех ее самых потаенных уголков. Она чувствует, как в ее животе рождается гигантский смерч. Силы вновь оставляют ее. У нее нет времени, чтобы услышать Сильвану, которая с криком прогоняет вакханок:

– Достаточно, несчастные! Вы хотите ее убить?

Покрытая рубашкой, белой, как лилия, Эммануэль приходит в сознание. Она пьет из изящной керамической чашки теплое сухое вино. Она вновь заняла свое место рядом с князем. Амфитеатр восстановился, фермеры и их жены сидят парами, едят сыр и колбасу, тихо беседуют. Но постепенно шепот затихает, и лица обращаются в глубину помещения, откуда только что появилась цыганка, совершая свое триумфальное вступление.

Она одета в роскошное платье, вероятно из какого-то старого гардероба замка: этот наряд из зеленый парчи, расшитый золотой нитью. Черный инкрустированный корсаж покрывает белую льняную блузку. По ее голой руке проходит шрам от удара Марсии, но он едва заметен, вероятно из-за таинственной мази, секрет изготовления которой знают кочевники.

Она направляется вперед. На миг цыганка останавливается в центре полукруга и обращается к эскорту голых подростков, где княгиня Марсия, гордая в своем поражении, ждет, какую цену ей придется заплатить.

Склонившись к Эммануэль, князь, насмехаясь, говорит вполголоса:

– В первый раз я вижу Марсию проигравшей, и я надеюсь, что цыганка лишит ее желания начинать все сначала.

Князь находится в превосходном настроении. Он пьет и общается со своими подданными, положив руку на плечо Ореста, своего фаворита, а Гиза спокойно прислонилась к его коленям. Справа от него место не занято, а затем следуют Эммануэль и Сильвана. Последняя нервно курит.

Моана смотрит на княгиню: она уже не улыбается, ее глаза полны ненависти.

– Ягур! – зовет она.

Из глубины помещения выдвигается карлик, держа в руке чан, полный крема, который он перемешивает большой палкой.

– Громы небесные, – восклицает князь, – этот карлик делает первосортное масло!

Простым жестом, никого не касаясь, Моана отодвигает фермеров, сидящих в первом ряду, преодолевает препятствие, образованное скамейками, и садится рядом с князем, а тот любезно кланяется ей.

– Что ты решила? – спрашивает он достаточно фамильярно.

– А вы готовы сдержать свои обещания?

– Черт побери! – взрывается князь. – Не думаешь же ты, что мои слова, как листья на ветру?

– Тебе я верю, а вот другим – нет.

– Первого, кто откажется от своего обещания, я кастрирую своими собственными руками! – ревет князь.

– Ягур! – повторяет цыганка пронзительным голосом.

Карлик останавливается в середине полукруга и медленно поворачивается вокруг себя, демонстрируя всем, что его чан полон сливочного масла.

– Молнии небесные, – кричит князь, – но он же сделал это масло своим членом!

В рядах зрителей поднимается недоверчивый и восхищенный ропот. Карлик направляется к амфитеатру, демонстрируя свой инструмент, которым он сбивал масло и который он теперь достал из своих старых штанов.

Он поднимает свой огромный корявый член, а потом опускает его в чан и начинает двигать им в дрожащей масляной массе. По телу Эммануэль пробегает дрожь. «Этот – никогда!» – шепчет она Сильване.

Возбужденный крик наполняет помещение. Джанджакомо, находящийся в задней части конюшни, стиснутый между другим господином и каким-то пастухом, вдруг хочет подойти к чудовищу. Но кто-то быстро хватает его и заставляет остаться на скамейке.

– Сиди спокойно!

Карлик направляется к группе молодых людей, и те невольно отступают. Но барьер поилок не оставляет им свободного места.

Ягур, качая головой, посылает собравшимся ужасающие улыбки, его оскал чудовищен, а глаза его налиты металлом.

– Повернись, – говорит он первому, и тот не может скрыть свой ужас. – Повернись, – повторяет он страшным голосом.

Совершенно по-рабски два подростка подчиняются приказу и хватают выбранного юношу. Третий протягивает руку и зажимает его голову между своих колен. Карлик погружает руку в свою смесь, достает ее, полную масла, и жестко покрывает им повернутое в его сторону отверстие. Затем он проникает в молодого человека.

Жертва кричит, как животное, пойманное в ловушку, отбивается, но боль перевешивает сопротивление. Карлик вынимает свой безобразный член, хватает другого мальчика, до этого державшего первого, и выкручивает ему предплечье: и вот ягодицы подростка уже перед лицом Ягура. Бедняга даже не пытается убежать. Карлик также смазывает его анус сливочным маслом, а потом вонзает в него свой член: парнишка отчаянно кричит. Карлик сразу же выходит обратно, поворачивается к зрителям и размахивает перед ними членом. Эммануэль бросает взгляд на князя. Тот больше не улыбается и сидит, прикусив губу.

– Сомневаетесь? – задает она вопрос низким голосом.

– Нет, раздражен. Я видел «Последнее танго в Париже»[16], но забыл об этой истории с маслом. И мой пенис не имеет ничего общего с его… Ни один из них не сможет сесть на лошадь как минимум неделю!

Карлик же продолжает свою гнусную работу. Его жертвами один за другим становятся остальные подростки, и все при этом стонут. Некоторые плачут, как дети. Ни одному из них никогда не доводилось быть изнасилованным, и даже больше, чем от боли, они страдают от унижения.

Карлик почти закончил свой обход. Уже десять молодых людей лежат на каменном полу, униженные и опозоренные. Предпоследний смело встает и сам разводит себе ягодицы обеими руками. Он делает это даже как-то гордо. Карлик останавливается, смотрит на него и отводит руку в масле…

– Убирайся!

Тогда он переключается на последнего, который, напротив, испытывает дикий ужас, бежит в объятия Марсии и, прижавшись к ней, кричит:

– Нет… Нет… Умоляю вас!

Корявая рука Ягура хватает его за воротник. Подросток дрожит всем телом, его лицо залито слезами.

– Ты бы сделал так моей хозяйке, чтобы понравиться своей, – говорит он пронзительным голосом, заставляя юношу смотреть себе прямо в глаза. – Теперь, если я тебя отпущу, ты начнешь хвастаться и отомстишь ей завтра. Но я тебя не отпущу. Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что сам был готов сделать.

Повернув его, он покрывает его анус маслом и жестоко пронзает его. Мальчик кричит от начала пытки и до ее конца, и едва карлик вынимает из него свой член, как он падает на землю как подкошенный.

– А теперь твоя очередь, – говорит карлик Марсии.

Лицо княгини, как зеркало: высокомерие зажимает все мышцы, но глаза выдают отвращение.

– Твои глаза цвета дерьма! – провоцирует Ягур.

Он наклоняет голову к своему члену, хватает его двумя руками и направляет в ее сторону. Стержень одеревенелый, вибрирующий, готовый к новым подвигам. С той же ухмылкой на губах Ягур медленно движется вперед… Марсия отступает на шаг, кладет руку на грудь и вдруг выхватывает старинный кинжал, который был спрятан у нее под одеждой. Эммануэль думает, что это оружие, символ предательства, часто находило себе применение на протяжении веков, что оно все покрыто кровью.

Зрители в ужасе вскакивают. Князь застывает и кричит:

– Разоружить ее!

Но спокойным жестом Моана кладет свою руку на руку князя, а потом просит:

– Нет! Оставьте ее! Давай же, Ягур!

Карлик отпрыгивает назад. Обнажив десны в отвратительной ухмылке, он вдруг весь сжимается. Его голова почти касается ног. И на этот человекоподобный мяч бросается Марсия, угрожая оружием.

– Не подходи, монстр, или я кастрирую тебя!

Не говоря ни слова, карлик делает шаг вперед. Кинжал находится в опасной близости от фиолетовой головки его члена. Марсии достаточно сделать движение рукой, чтобы отхватить ее, но у нее уже нет на это времени. Рука Ягура расслабляется, а затем быстро, как гремучая змея, хватает ее за запястье. Пальцы Марсии разжимаются, выпуская оружие.

И тут же карлик затыкает ей рот рукой, почти закрывая все ее лицо. Другой рукой он срывает с нее одежду, раздвигает ей бедра, и его член касается ее вульвы. Он на миг остается неподвижным на этом пороге, а затем с яростью врывается в нее, овладевая ею страшными толчками.

Он неумолимо скачет на ней, пока кулаки женщины не оказываются на его бедрах, чтобы лучше следовать за его ритмом. Затем Ягур жадно ее целует. И они вместе кончают в водовороте тел, оставляя на земле широкие полосы спермы. Эммануэль в это время умирает от удовольствия, а зрители вокруг поднимают дикий шум.

VIII

Несмотря на усталость, Сильвана на обратном пути ведет машину на высокой скорости. Уже наступило утро, когда маленький «Фиат» прибывает ко дворцу. Эммануэль вырвали из сна весьма необычным образом. Перед входной решеткой, загромоздившей почти всю дорогу до такой степени, что автомобили должны были замедлить ход, она видит толпу зевак, несколько остановившихся машин, фотографов, мобильную видеогруппу и три синих «Альфа-Ромео», которые легко узнаваемы: это «пантеры» полиции.

– Что происходит?

Эммануэль встревожена.

– Покажите, что вы в отчаянии. Заплачьте, если это возможно. А потом убегите в свою комнату, вам следует избежать встречи с ними…

Сильвана отдает эти приказы с механической сухостью.

– А от чего я должна быть в отчаянии?

– Вы узнаете новости.

Сильвана делает умелый маневр, и ей удается припарковать «Фиат» перед решеткой. Она начинает нетерпеливо сигналить.

– Я не могу сказать вам больше. Я во многом полагаюсь на фактор внезапности, чтобы ваша реакция была более естественной.

– Очень хорошо, – отвечает Эммануэль. – А что будет, если я расхохочусь вместо того, чтобы изображать доисторическую плакальщицу?

– Это обратится против вас. И против вашего мужа, – холодно отвечает ее собеседница.

Группа зрителей заставляет ее остановиться. Она опускает стекло автомобиля.

– Что происходит?

– Ограбили виллу.

– А что украли?

– Украли статуэтки! Об этом уже сообщили газеты!

– Там их было на миллионы!

Люди расступаются. Рядом с решеткой ворот два полицейских в форме при содействии слуги стараются отогнать аудиторию. Решетка открывается, и «Фиат» въезжает в парк. Инспектор в штатском направляется к ним. Другие люди выходят из дома и окружают двух молодых женщин, как только они выходят из автомобиля. Один из них держит в руках газету. Эммануэль несложно изобразить страх. Сильвана переводит на французский отдельные фразы помощников, журналистов, фотографов, полицейских, домашних слуг:

– Похитили коллекцию танцовщиц!

– Отключив систему электронной сигнализации…

– Никаких следов…

– Кража произошла этой ночью…

– Камердинер обнаружил кражу утром, делая работы по дому…

– Украли только эти статуэтки…

– Полиция уже арестовала подозреваемого…

Сверкают вспышки. Эммануэль закрывает лицо руками и бежит к дому. Журналисты преследуют ее. Но Сильвана тут же кричит:

– Оставьте ее в покое… Убирайтесь отсюда все!

Внутри дворца также толпится множество полицейских в штатском и в униформе. Эммануэль торопливо проходит, изображая отчаяние. Она поднимается на второй этаж. Ее сердце бьется, готовое вырваться из груди. Она ненавидит Сильвану за то, что та предупредила ее только в самый последний момент. Месть ли это? Да, конечно: постоянно подстрекая ее, ревнивая Сильвана не вынесла ее измен у князя Маджоре.

Эммануэль расстроена, и она, сама того не желая, проходит в гостиную, поскольку она не помнит другого способа попасть в свою комнату. А там она падает на пол и начинает рыдать.

* * *

Окончательно избавившись от назойливых журналистов, Сильвана присоединяется к ней. Она листает охапку газет, тех, что вышли в первой половине дня, не скрывая своего удовлетворения.

– Смотрите!

На первой странице «Вечернего курьера» размещена большая фотография Эммануэль в тот момент, когда она узнает о краже танцовщиц. Выражение ее лица, недоверчивое и обеспокоенное, изменило ее привычные черты. «Таймс» также сообщает о фактах кражи. Эммануэль предпочитает узнать о подробностях преступления из этого издания, а не разбираться в итальянских текстах. В первом разделе статьи приводятся данные об истории статуэток, их ценности, а далее следует подробный рассказ об их исчезновении. Кража была обнаружена в семь часов утра, когда камердинер, которому была поручена уборка дома, вошел в салон, дверь которого была заперта на ключ, и увидел разбитые окна, опрокинутые холсты. Несмотря на сверхсложное устройство электронного наблюдения, сигнализация не сработала: вор или воры, слишком хорошо осведомленные о системе сигнализации, сумели отключить ее при проникновении в помещение. Предварительное расследование полиции показало, что стекла были вырезаны при помощи алмаза. Никаких отпечатков пальцев, за исключением отпечатков слуги, который, растерявшись, передвинул несколько осколков стекла. Одно из окон было открыто: похоже, что его защелку взломали. Впрочем, изрядно испорченная коррозией, она легко поддалась усилиям преступников.

Прервав чтение, Эммануэль думает о небрежности своей хозяйки. Зачем было оборудовать дом всевозможными сигнализациями, если замки на окнах столь ненадежны?

Она снова углубляется в чтение… На наружной стене два свежих следа: похоже, они свидетельствуют о том, что воры использовали лестницу. Тем не менее полиция не нашла ни одного четкого следа на земле, а также и в большом парке, окружающем дом.

У каждого представителя обслуживающего персонала есть солидные алиби (все они перечислены в газете), и полицейское расследование склоняется к версии о причастности к преступлению курьера антиквара, который пришел ближе к вечеру, после отъезда двух молодых женщин, чтобы доставить покупки, сделанные ими в первой половине дня. Возможно, он использовал свой визит для осмотра места.

Так как курьер доставил весьма хрупкие предметы, дворецкий поместил их в сундук в гостиной. При этом курьер проявил заметный интерес к танцовщицам, даже обсуждал со слугой их стоимость. Тем не менее после длительного допроса с подозреваемого были сняты все подозрения, благодаря свидетельству членов его семьи. Единственная правдоподобная гипотеза и гораздо более тревожная: деятельность сети торговцев произведениями искусства, действующей в европейском или даже в международном масштабе. Ежедневник сожалеет о непоправимых последствиях этой кражи: нежные одежды танцовщиц, возраст которых составляет несколько столетий, остались без защиты, они быстро покроются пылью. Кроме того, они составляли единое целое со стеклянными коробами, защищающими их, и подставками, покрытыми надписями.

Владелица коллекции, добавляет корреспондент, не согласилась дать интервью, а хозяйка особняка не смогла предоставить какую-либо информацию о возможной личности вора. Очевидно, делает вывод автор статьи, вся эта шумиха вокруг Эммануэль и ее коллекции послужила ей же во вред. Владелица сама дала ворам – или тому, кто позволит себе вновь обладать статуэтками – вознаграждение в пятьдесят миллионов лир.

– Пятьдесят миллионов! Разве эта сумма не завышена?

– Не волнуйтесь, вам никогда не придется ее платить.

Эммануэль раздраженно вздыхает.

– Я спросила, могу ли я держать вас в курсе всех обстоятельств дела, – поспешно добавляет Сильвана. – Мне сказали, что пока это преждевременно.

– А теперь что мне делать? Ждать следующих выходных?

– Их не будет. По крайней мере, в Италии. Через три дня вы уедете, заявив средствам массовой информации о гостеприимстве этой страны, в том числе и о моем, несмотря на то что я не предприняла всех необходимых мер, чтобы надежно защитить ваше сокровище. На публике вы должны будете продемонстрировать крайнюю холодность.

– И в частной жизни тоже?

– Вовсе нет: я вам очень благодарна за предоставленные мне изысканные ощущения.

Разъяренная Эммануэль замирает перед своей хозяйкой, которая зажигает сигарету. И речи не идет о какой-либо ревности…

– Где ваш брат?

Бледное лицо Сильваны слегка краснеет, но ее голос остается спокойным.

– Мой брат? Я не знаю. Вероятно, несется куда-нибудь в своем проклятом «Порше», на скорости двести двадцать километров в час, игнорируя любые ограничения скорости.

– Вы обещали мне его представить.

– Верно. Я жду телефонного звонка, подтверждающего, что наш визит в галереи Ватикана разрешен.

– Тайные шедевры?

– Да. Именно он отвечает за этот визит. Обычных посетителей туда не пускают, и такое разрешение получить очень трудно. Но у моего брата есть весьма влиятельные друзья…

– Вы влюблены в него, не так ли?

Сильвана поднимает на нее полные боли глаза:

– Да.

Эммануэль с пониманием склоняется к ней для поцелуя. В коридоре раздаются шаги камердинера. Он приносит на подносе визитную карточку. Сильвана бросает на нее взгляд.

– Идите в свою комнату. У вас мигрень. Будет лучше, если я избавлюсь от этого типа сама.

– Кто это?

– Министр иностранных дел собственной персоной, моя дорогая.

Сильвана перемещает карточку, один из углов которой согнут. Речь не идет об официальном визите.

* * *

На огромной площади, окруженной колоннами, Эммануэль дает себя сфотографировать на «Полароид» Сильваны. Она уже видела на многих открытках и обелиск, и фонтаны, и часы на фасаде, и далекий шарообразный купол, бронза которого сверкает в лучах заходящего солнца.

– Жаль, что я так одета, – жалуется Эммануэль, глядя на собственное изображение, только что появившееся из аппарата. – В такой обстановке оранжевый муслин – это было бы… божественно!

Потом следует краткое обсуждение платья, которое будет на ней во время визита. Эммануэль не хотела выбирать одежду, которая не соответствовала бы ее меркам. Тем не менее она была вынуждена надеть строгое черное платье, скрывавшее грудь, черный жилет, а еще строго заколоть волосы с помощью черепаховой гребенки. Потом Сильвана добавила еще и шарф-вуаль.

– Так я похожа на вдову тореадора! – протестовала при этом Эммануэль.

Но Сильвана оказалась несгибаемой. Она и сама была одета так же, за исключением того, что черный цвет отлично подчеркивал золотисто-каштановый цвет ее волос.

Сначала протестуя, Эммануэль все же позволила усадить себя в темный седан и доставить к месту, где Сильвана назначила встречу с братом. Белый «Порше Каррера» делает круг вокруг фонтана.

– Вот и он!

Из автомобиля выходит высокий худой молодой человек, гибкий, как лань. Он бледен. Его вьющиеся волосы спускаются на шею. Его глаза такие же синие, как у Сильваны. Чувственная улыбка, великолепные зубы. Рука, которую он протягивает Эммануэль, ей уже знакома: для нее нет никакой проблемы убедиться в этом, заметив на его правом запястье сплетенный браслет, украшенный двумя камнями, такими же, как и на серебряном портсигаре.

– Мой брат Клаудио.

Рука Эммануэль слегка задерживается, скользя пальцем по правому запястью молодого человека. Она демонстрирует, что узнала, но не выдает его. С первого же взгляда он тоже подписывает этот своеобразный пакт об их сообщничестве.

– Одну минуту.

Сильвана включает свой фотоаппарат. У них есть несколько секунд, пока влажное фото выползает из аппарата.

– Вы великолепны, – веселится Сильвана, – вы похожи на жениха и невесту.

– Которые уже думают об измене, – отвечает Клаудио.

Он берет Эммануэль под руку, а другой рукой нежно обнимает свою сестру. Все трое движутся в направлении бесконечной лестницы. И они исчезают в ущельях из бронзы, а потом попадают в гигантское чрево базилики. Клаудио оставляет руку Эммануэль, чтобы перекреститься. Сильвана делает то же самое.

– Вы тоже, Эммануэль. Вы должны вести себя как все.

Когда они достигают самой глубины здания, Клаудио подводит их к темной деревянной двери, скрытой занавеской. Большой коридор, заставленный мебелью… Ризничий в белой одежде… Клаудио ведет их как человек, хорошо знакомый с этими местами. Другая дверь, коридор, третья дверь… На стенах черные рамки обрамляют картины со святыми, мучениками, девами. Аналой, стулья с высокими спинками, распятие, табуреты…

У Эммануэль создается впечатление, что она пересекает старый город с небесными аркадами, где за ней следуют какие-то невидимые существа. Иногда они материализуются в виде старого прелата, спина которого изогнулась под весом грехов, в которых ему признаются люди. Эммануэль становится страшно, она не ощущает больше своего тела, придавленного тяжестью этой архитектуры. Умерщвление и наказание царят в этих темных стенах, наполняя смрадом воздух.

Другая дверь, Клаудио стучит в нее два раза. Чей-то голос позволяет ему войти вместе с его спутницами в маленькую комнату. В глубине ее сидит секретарь со своими папками, а над ним – бронзовое распятие. Им навстречу поднимается молодой священник.

Такой же высокий, как Клаудио, он, должно быть, и того же возраста. Коротко подстриженные волосы, строгое лицо. Несмотря на светлый цвет волос, у него удивительно темные живые глаза, спрятанные за очками в тонкой золотой оправе. Очки он немедленно снимает. Его руки, длинные и белые, очень аккуратно ухожены. Совершенно женские руки. Под длинной черной сутаной, доходящей ему до щиколоток, угадывается весьма спортивное тело.

Эммануэль удивлена: она ожидала увидеть типичного священника. Но приходилось поверить, что даже в самом сердце Ватикана жизнь бьет ключом и под сутанами! Затем она сравнивает его со своим гидом. Оба они словно изготовлены из одной матрицы, они как два дерева, посаженных в одной и той же земле, выросших вместе.

– Я не расслышала ваше имя, – говорит Эммануэль молодому священнику.

– Отец Бруно.

Он бросает взгляд на часы.

– Простите меня.

Он нажимает на одну из кнопок внутреннего телефона.

– Если меня будут искать, меня нет… Даже для Его Святейшества.

Он вешает трубку, открывает шкатулку и вытаскивает маленький железный ящичек. Затем он вынимает из кармана связку ключей, выбирает один из них и открывает ящичек. Эммануэль пытается увидеть содержимое – это второй ключ из кованого железа, на котором висит медальон. Священник прячет этот ключ в карман, закрывает ящичек, помещает его в шкатулку и закрывает ее на ключ. Затем он приглашает гостей следовать за ним.

Они делают несколько шагов по коридору и через маленькую дверь без замка, закрытую лишь с помощью простой защелки, выходят на открытый воздух, и оказываются в самом сердце садов папы римского. Эммануэль любуется чистотой аллей, красотой фонтанов, заботой, с которой подстрижена трава, разбросан гравий. Свет дня быстро тускнеет, окрашивая небо красным.

Они достигают белого деревянного портала. Святой отец достает связку ключей, и Эммануэль сразу же с усмешкой думает о «Святом Петре, работающем в раю». Он несколько раз поворачивает ключ в замке, и, наконец, двери открываются. Внутри, в зале, очень холодно.

Священник тщательно закрывает дверь.

Они находятся в небольшом монастыре, разделенном колоннами, в центре которого располагается вполне романтический колодец. Узкие окна отражают свет заходящего солнца, более яркого и малинового, чем в садах, окрашенных в фиолетовые оттенки.

Пересекая атриум, отец Бруно направляется к другой двери. Еще один ключ, вынутый из внушительной связки, и они входят. В то время как священник закрывает дверь, Эммануэль оказывается перед мраморной группой, установленной перед лестницей. Это исполненный в натуральную величину вариант Амура и Психеи, знаменитой работы Кановы. Копия практически полностью воссоздает оригинал, с той лишь разницей, что в этой скульптурной группе молодые влюбленные не сливаются в эфемерном поцелуе, который приближает их к бездне… Девушка лежит, раздвинув ноги, чтобы ее партнер мог дотянуться до ее божественной плоти. Юноша накрывает прелестницу своим телом так, чтобы конический стержень оказался у ее губ.

– Посмотрите, мадам, – говорит священник, – на то естественное выражение изумления, которое художник придал лицу Психеи. Обратите внимание на жадность языка Амура, и как вульва открывается этой первой неизвестной ласке.

– Святой отец, – возражает Эммануэль, – остановитесь, пожалуйста, а то я тоже поддамся искушению, хотя все это лишь только мрамор!

– Этот шедевр был найден в мастерской Кановы после его смерти. Композиция была замурована в шкафу с другими вещами, которые я покажу вам на верхнем этаже.

Эммануэль с трудом отрывается от созерцания произведения искусства и следует за священником по лестнице. Сильвана идет за ней.

– Я прошу тебя, – говорит она, вдруг обращаясь к Эммануэль «на ты», – не говори здесь в своей обычной манере. Даже князь Маджоре себе этого не позволял.

Эммануэль поворачивается к Клаудио, замыкающему процессию. Тот кивает головой, поддерживая сестру.

Священник снова останавливается у двери. Он снова берет со своей связки большой ключ с медальоном и вставляет его в замок. И поворачивает его три раза. Дверь со скрипом отворяется.

– Посетители, должно быть, нечасто бывают здесь, – говорит Эммануэль.

– Именно так. За год – только один иностранный сановник переступил этот порог. Один момент, пожалуйста.

Положив ключ на табурет, молодой человек бодрым шагом направляется к большим окнам, защищенным мощными ставнями, и тянет тяжелый бархатный занавес.

– Здесь не рекомендуется включать электричество. Окна выходят прямо на государственный секретариат.

Затем он возвращается и закрывает дверь на ключ. Эммануэль подходит к Сильване, берет ее за руку. Они проходят мимо больших гравюр с поблекшими красками, которые изображают сцены объятий и содомии.

– Это эскизы Джулио Романо, они должны были в виде фресок украшать виллу одного черного дворянина[17], в противопоставление светским произведениям Рафаэля. Но тот, кто заказал ему это, как утверждают сплетники, стал импотентом: старость и жадность заставили его отменить этот заказ. С точки зрения техники они очень красивы, но композиция какая-то риторическая, да и лица лишены экспрессии.

– Эти эскизы меня не особенно интересуют, но ваш голос буквально сводит меня с ума. Он у вас такой же на исповеди?

– Эммануэль!

Клаудио кричит. Отец Бруно снисходительно улыбается.

– Клаудио еще не забыл догматические учения в семинарии.

– Вы готовились стать священником?

Клаудио не отвечает; он направляется к двери и исчезает в коридоре.

– Не веди себя так, – умоляет Сильвана, – ты разозлишь его.

– Я этого и добиваюсь. Послушай, у тебя есть лишь шанс, а у меня на руках все карты. Позволь мне действовать. Я хочу избавить тебя от твоего страха: страха обладать тем, что ты так желаешь…

– Что ты собираешься сделать?

– Этот священник безумно возбуждает меня.

– Внимание, они уже здесь.

Молодые люди возвращаются. Бруно обнимает за плечи Клаудио и говорит вполголоса. Клаудио кивает в ответ. Он кажется неуверенным, но тем не менее он, кажется, готов терпеть буйных гостей.

– Я сказал Бруно: наши многочисленные экуменические[18] опыты научили нас, что репрессии являются злейшим врагом доверия. Однако я не хочу, чтобы вы, мадам, составили себе ложное представление. Возможно, эти работы пробуждают в вас не только культурный интерес. Со своей стороны, я совершенно не обижаюсь. Но я хочу вам сказать, что этот музей создавался долго, кропотливо, за большие деньги, и не без опасности. И это делалось не для создания коллекции, непригодной в художественных или экономических целях. Еще в меньшей степени – для того, чтобы стимулировать железы прелатов, которые имеют для удовлетворения своих потребностей гораздо более простые и доступные средства. Эти работы специально не демонстрируются широкой публике, поскольку мы намерены ограничить эффективность их воздействия на людей. Мы, врачеватели человеческих душ, хотим лучше познакомиться с методами демонического влияния на разум.

– Вы все еще верите в дьявола? – не без иронии удивляется Эммануэль.

– Нет, с точки зрения манихейства[19], но я верю в него как в абсурдный символ зла, от которого страдает человечество.

– Включая сладострастие?

– Вы меня очень хорошо поняли.

– Как замечательно! Что за шедевр лицемерия! Вы боретесь с похотью, организовав такой вот музей!

Раскатистый хохот Бруно разбивает нарастающее напряжение. Сильвана тоже смеется. Эммануэль пользуется этим, чтобы снять жилет. На ней остается лишь длинное черное платье, под которым лишь черные чулки, удерживаемые простыми подвязками.

– Тут так жарко. А можно что-нибудь попить в этом ковчеге для онанистов?

– Думаю, что найдется.

Отец Бруно удаляется, исчезнув в коридоре.

– Ты совсем сошла с ума, – восклицает Сильвана, смеясь. – В Ватикане так себя не ведут!

Ликер, сверкающий в хрустальном графине, ярко-зеленого цвета, который напоминает Эммануэль другую жидкость, которую она пила, дрожа, в доме Ореста.

– Это изготовлено не по рецепту монахов?

– Думаю, что да. Этот ликер находится здесь с незапамятных времен. Это еще мой предшественник, капуцин, оставил его. А я сам пью виски, но, конечно же, не здесь.

Один стакан указывает на то, что капуцин пил в одиночку. Эммануэль пробует ликер первой, затем – Сильвана, за ней – священник, поскольку Клаудио отказывается. Затем они идут в коридор с чередой одинаковых дверей, каждая из которых снабжена замком, которые отпираются определенным ключом.

– Наша коллекция представлена в хронологическом порядке, – объясняет Бруно до того, как они входят в первую комнату.

Мебель кельи, окно которой выходит на тихий монастырь, так проста и функциональна, что остается довольно большое свободное пространство. Стены заставлены книжными полками с томами различных размеров. Под этими полками в гармоничной асимметрии расположены картины и рисунки, внушительные размеры которых не позволили им находиться в первом зале, где Эммануэль так восхищалась ими. Священник снимает с полки книгу и раскрывает ее на письменном столе из светлого дерева.

– Знаете ли вы легенду о Марии Эгизиак?

– Я не знаю. Но, насколько я могу судить, это должна была быть великая любовница.

И точно, на первой странице книги изображена особа с удлиненными глазами, как у восточных женщин, лежащая на кровати, покрытой членами. Готовыми к бою членами всевозможных размеров, разных форм, прямых или изогнутых, едва освобожденных от крайней плоти или полностью открытых, коренастых, коротких, с круглыми головками или с коническими, по цвету переходящими от белого с едва заметными розовыми прожилками до фиолетового, безволосых или с избытком покрытых волосами.

– Если это святые на небесах, – замечает Эммануэль, – то никогда в жизни у меня не будет возможности столкнуться с подобной выставкой!

– И тем не менее святая познала всех этих мужчин за одну ночь.

– Вот так рекорд!

– Чудо. Ни одна женщина не может выдержать более пятидесяти сношений в день, закончившихся оргазмом. Как правило, она умирает где-то на уровне тридцатого. Однако это существо получило божественную благодать. Это была бедная языческая девственница, которую тронула проповедь какого-то апостола, и она решила посетить Гроб Господень, который находился на другой стороне Красного моря. Прибыв на берег и не найдя ни моста, ни брода, она опустилась на колени, дабы помолиться, чтобы Бог помог ей достичь своей цели. И действительно, на море начался шторм, поднялись страшные волны, и она увидела направляющуюся к ней огромную лодку, движимую сотней гребцов. И она попросила их взять ее с собой…

– Была ли она молода и привлекательна?

– Да. И по этой причине, а также потому, что она выглядела такой наивной, главный лодочник согласился перевезти ее, но при условии, что она должна будет уступить желаниям моряков, накопленным за месяцы путешествия через пустыню. Сознавая бедственное положение этих сильных людей и желая поцеловать усыпальницу Господа, Мария Эгизиак согласилась: она добровольно предложила свое тело лодочникам, и ее поддержала Божественная сила, а еще, честно говоря, и ее неопытность.

– То есть она отдалась сотне человек за одну ночь?

– Девяноста девяти. А их начальник провел все время у руля, борясь с бушующими волнами. Он не тронул девственницу.

– Которая таковой больше не являлась…

– А вот и нет, и в этом-то и состоит чудо. После того как столько мужчин овладели ею, Святая Мария Эгизиак осталась такой же чистой и непорочной, как и раньше.

Закрыв книгу, отец Бруно направляется к витрине, в которой выставлена ценная серия табличек из слоновой кости школы Фонтенбло, изображающих трех фавориток короля Генриха IV – одну, в паре, втроем, в весьма фривольных позах.

– Художник согрешил против истины, связав этих трех важных аристократок. В самом деле, если это и правда, что Габриэль д’Эстре имела плотскую связь со своей сестрой, герцогиней де Виллар, то она никак не могла знать Генриетту д’Антраг, с которой король встретился через шесть дней после ее смерти.

Они переходят в другую комнату. В тот момент, когда они переступают ее порог, Эммануэль останавливается на миг и протягивает руку назад, к члену Клаудио, следующего за ней следом. Она быстро хватает его, и член набухает под легкой тканью, а она держит его в руке, сжимая и разжимая, чтобы он еще более затвердел. Потом она резко бросает его и спешит к Сильване, которая уже склонилась перед серией рисунков, разложенных на столе.

– Чудесно!

Впервые Сильвана дает какие-то комментарии, и голос у нее хрипловатый. Эммануэль прижимается к ней, обхватывая ее за талию, а между их склоненными головами протискивается голова Клаудио: Эммануэль чувствует сзади горячую массу его члена, еще находящегося в неволе брюк. Ей удается незаметно расстегнуть верхнюю часть своего платья, чтобы, нагнувшись, она могла показать священнику свою грудь. В то же время она начинает слегка покачивать бедрами – так, что член попадает ей между ног; ее же рука медленно спускается вниз по платью ее подруги, лаская округлые бедра и находя лобок.

– Эти рисунки – оригиналы работы Боттичелли, и они были предназначены для иллюстрации книги, заказанной Лоренцо де Медичи. Князь по совету Полициано хотел отправить книгу в качестве подарка королю Франции. Но эти рисунки были украдены у художника одной из его любовниц, которая служила ему моделью и побоялась быть узнанной. После смерти последнего они были проданы внуку Лоренцо, а тот подарил их кардиналу. Вот так они и дошли до нас…

Эммануэль не слушает больше объяснения священника. Она даже не чувствует под своей ладонью пульсацию живота своей подруги, а член Клаудио, прочно закрепившийся между ее ног, кажется ей частью ее собственного тела: она с восхищением смотрит на флорентийские рисунки. Главная героиня этих изображений – существо с ангельским личиком (то же, конечно, что и на картине «Весна»), но она в компании с другой женщиной, с другим строением тела, которое провоцирует обостренную чувственность. Двое мужчин, молодой и старый, участвуют в происходящем действе. Две женщины сидят друг на друге, и при этом каждая из них держит член своего партнера. Затем более пожилой имеет свою женщину сзади, а та целует внутреннюю часть бедер своей светловолосой любовницы. Последняя же до самого основания заглотила член юноши, лицо которого излучает возвышенное наслаждение.

Эммануэль берет свою подругу за руку и направляет ее к члену Клаудио, расположенному у нее между ног. Она сжимает ей запястье, пока побежденная Сильвана не хватает возбужденный пенис. Эммануэль убеждается, коснувшись руки своей подруги, что она не бросит начатое дело, и возвращается к своему влагалищу, уже возбудившемуся под шелковым платьем. Она ликует.

– Вот самый красивый, самый законченный из этих рисунков, – продолжает священник. – Как вы можете заметить, круг, образованный телами, идеален. Каждый из участников делает минет и предоставляет себя для этого же другому.

– Давайте сделаем то же самое прямо сейчас! – кричит Эммануэль, резко отодвигаясь от Клаудио.

Но Сильвана не столь быстра: прежде чем она отпускает член своего брата, тот успевает понять, кому принадлежит эта рука. Отец Бруно тоже видит это и останавливается на полуслове.

– Сука! – кричит Клаудио, резко отодвигаясь. И пощечина обрушивается на щеку Сильваны.

– Дурак! – с негодованием отвечает Эммануэль.

Она подходит к Сильване, готовой разрыдаться, и гладит ее по щеке.

– Друзья… – смущенно начинает священник.

– Достаточно! – яростно кричит Эммануэль. – Я полагаю, здесь нет телефона?

– Нет.

– Вот и прекрасно.

Она бросается к двери. Первым за ней следует Бруно, но она оказывается быстрее, чем он. Схватив ключ с медальоном, она взмахивает им как оружием. Одним прыжком она оказывается у окна. Движение, и она просовывает руку за железную решетку. Клаудио хочет броситься на нее, но Эммануэль спокойно останавливает его.

– Только шевельнитесь, и я брошу ключ в сад!

– Это не очень любезно с вашей стороны, – констатирует отец Бруно. – Без этого ключа мы окажемся запертыми в этой комнате. Тут нет другого выхода.

– На это я и надеюсь.

Затем Эммануэль расстегивает верхнюю часть своего платья, обмахиваясь другой рукой:

– Здесь ужасно жарко. Я не имею ни малейшего намерения демонстрировать любезность по отношению к вам, как и вы – по отношению ко мне.

– Что мы такого сделали? Что вызвало ваш гнев? – говорит священник, не упуская из виду ключ. – Но, в любом случае, мы готовы извиниться перед вами.

– Извиниться должен этот господин, – отвечает Эммануэль, обращаясь к Клаудио.

– Сука! – снова раздраженно кричит молодой человек.

– Термин неправильный, – спокойно отвечает Эммануэль. – Я никогда не поступала как продажная девка. Впрочем, называй меня сукой – как и в ту ночь, когда я заставила тебя кончить, как ты не кончал никогда в жизни. Хочешь, чтобы я рассказала о своих любовниках, описала их ласки?.. Хочешь, чтобы я рассказала, как они заполняли мне спермой вагину, руки, горло, ягодицы? Мужчины и женщины. Хочешь узнать все это, Клаудио, чтобы иметь возможность помастурбировать, а потом перейти к раскаяниям? Исповедуйся нам, Клаудио, и твои грехи не будут тебе прощены, они будут возвышены, как поступки, достойные того, чтобы предстать перед единым Богом, который управляет этим миром: этот Бог – Удовольствие!

Она делает паузу, чтобы отдышаться. В комнате повисла тяжелая тишина.

– А сейчас, – продолжает Эммануэль, – прекрати оскорблять нас. Пусть это и захватывающий пролог… Я предлагаю вам сделку: если вы поклянетесь мне на одной из ваших священных книг, что будете повиноваться мне в течение трех часов подряд, я тут же положу ключ на место. Или же… Я выброшу ключ в окно, вы будете звать на помощь, и я сама закричу, да так громко, что услышат во всем дворце. Соберется толпа, я вас уверяю. И я сорву свою одежду, вот так…

И, подтверждая слова действием, она тащит свободной рукой платье, которое разрывается от груди до живота.

– Подождите… – пытается возразить отец Бруно, делая шаг по направлению к ней.

– Нет. У вас есть лишь одна минута, чтобы принять решение.

– Ну, я согласен. Клянусь на Святом Евангелии, что я подчинюсь вашим приказам.

– Я тоже клянусь, – в свою очередь говорит Клаудио.

Эммануэль отходит от окна и бросает ключ на пол.

– Давай! – говорит она Клаудио. – Ты начинаешь.

И она ведет его к сестре, которая стоит неподвижно, красивая и бледная, словно статуя.

– Поцелуй ее!

Клаудио отступает назад.

– Почему тебя смущают какие-то глупые приличия? Ты думаешь, что тот факт, что вы брат и сестра, мешает любить друг друга? Я утверждаю обратное. Каждый человек может любить того, кого хочет, в том числе и кровного родственника. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на историю великих христианских цивилизаций или даже тех, кто не исповедует христианство, не так ли, Бруно?

– Я настолько разделяю ваше мнение, что, если бы у меня была сестра, я бы овладел ею, не сходя со своего места, – со смехом отвечает священник.

Эммануэль подходит к Клаудио, гладит его по голове и прикладывается к губам в поцелуе.

– Теперь ты, – говорит она Сильване.

Подтолкнув их друг к другу, Эммануэль заставляет брата и сестру поцеловаться: их губы уже приоткрыты для поцелуя. Затем она отделяется от группы. Теперь они целуются в некоем порыве отчаяния, схватившись друг за друга так сильно, что, теряя равновесие, падают на пол. Там они судорожно обнимаются до потери дыхания, хватая друг друга за одежду, как будто ища обнаженную плоть. А Эммануэль в это время уже приближается к священнику.

Она смотрит ему прямо в глаза. Он же с похотью смотрит на пару, барахтающуюся у его ног. Эммануэль осторожно направляет руку к его члену, который уже приподнимает сутану. Прикоснувшись к черной ткани, она чувствует под пальцами набухание тяжелого органа.

– Нет ли в этом монастыре комнаты, более удобной и менее доступной для посторонних глаз? – шепчет она на ухо Бруно, приподнимаясь на цыпочках.

– Идемте, – вполголоса отвечает он.

И они вместе выходят в коридор. Эммануэль использует эту возможность, чтобы окончательно сорвать с себя платье. Дальше по коридору видна дверь, больше, чем все остальные. Келья, в которую они входят, более просторная, а ее потолок значительно выше. Единственная деталь, характерная и для других помещений, – это зарешеченное окно. Стены затянуты черным шелком. Войдя, Бруно зажигает лампу: Эммануэль с удивлением обнаруживает кровать, увенчанную балдахином, чьи колонны представляют собой четыре замечательные обнаженные фигуры – двух женщин и двух мужчин…

Эммануэль нетерпеливо поворачивается к священнику и отбрасывает в сторону клочья своего платья. Под ним на ней нет ничего, кроме пояса с подвязками и чулок, от которых она быстро освобождается. Она быстро сбрасывает на ковер остатки одежды. И вот она уже полностью обнажена.

Отец Бруно направляется к двери.

– Оставьте ее открытой, – приказывает она. – Они присоединятся к нам.

Священник послушно поднимает руки и расстегивает сутану.

– Нет. Оголите только член.

Он улыбается.

– Пусть вас не пугает эта бесконечная череда пуговиц: тут все современно, они скрывают молнию!

– Какая жалость! – вздыхает молодая женщина. – Тогда оставьте этот хлам и расстегните только ширинку брюк.

Печальное черное платье летит на пол, словно старая кожа, и Бруно предстает перед ней в белой рубашке и льняных брюках. Его длинные полупрозрачные руки скользят вниз, к члену. Эммануэль замечает, что они дрожат: она не знает, происходит ли это от его церковной скромности или от яростного желания. Но когда возбужденный член высвобождается из брюк, она понимает, что ее первое предположение было совершенно неверным, настолько он мощен и высокомерен. Ярко-красная головка на светлом стволе с голубыми прожилками цветет, словно знак огня, разрывающий тьму, чтобы объявить о наступлении эры радости. Столкнувшись с таким произведением, Эммануэль падает на колени, не смея к нему прикоснуться. Член покровительственно вибрирует. Его аромат говорит о частых омовениях с сандаловым мылом. Он красив, как огромная лилия, и Эммануэль не может отказать себе в желании поделиться этим великолепием с друзьями.

– Клаудио! Сильвана!

Священник хочет прикрыться.

– Только не это! – возражает Эммануэль. – Вспомните о вашем обещании.

Брат и сестра появляются из темного коридора, продолжая целоваться. Клаудио держит сестру за плечи, и рост заставляет его склониться, чтобы дотянуться до его рта. Сильвана уже достала из брюк напряженный член молодого человека.

– Чудесно! – аплодирует Эммануэль.

Но потом она замолкает от удивления. Она начинает понимать, что член Клаудио и член отца Бруно одинаковы. Те же самые размеры, та же твердость, такая же форма, тот же цвет. Хотя нет, к счастью, цвета отличаются. Стержень Клаудио темнее, а головка у него более розовая. Но факт остается фактом, тем более что оба члена торчат из черных брюк.

– Не до конца, – говорит Эммануэль Сильване, приглашая ее жестом встать на колени рядом с собой.

Та повинуется.

И другое черное платье присоединяется на ковре к сутане священника.

– Это слишком в стиле «бель-эпок», – делает вывод Эммануэль, быстро отбросив свои черные чулки ногой.

Сильвана тоже освобождается от этого последнего препятствия. И вот они готовы.

Вместе они поднимают руки, сложив их, как будто в молитве, а потом раскрывают их, чтобы принять пенисы. Они приближают к ним свои полуоткрытые губы, а затем вводят головки в рот. Эммануэль чувствует на своем языке что-то, похожее на ожог. Она осторожно касается этого триумфального конца, обхватывая его губами. Ей удается увидеть краешком глаза, что Сильвана тоже уже взяла член своего брата и начала интенсивное жадное движение вперед и назад. Подражая ей, Эммануэль заглатывает член, и начинает им заниматься до тех пор, пока он не касается нёба и она не ощущает губами светлые волосы в его паху.

Голос Клаудио становится высоким и драматическим.

– Бруно! Приговори меня! Осуди меня! Бруно! Я последний из грешников.

И священник отвечает ему голосом зловещим и полным пренебрежения:

– Ты – всего лишь раб! Твои извращенные чувства достойны угрызений совести!

– Бруно!

– Заткнись! Вот так же лицемерно ты звал меня, когда хотел, чтобы я рукоблудствовал с тобой, когда мы учились! Когда мы обменивались ласками в темноте общежития, мечтая о женщинах, которых мы не могли тогда иметь. Мы называли их по именам, одну за другой… А когда наступал оргазм, ты называл только лишь одну: ту, что сейчас с тобой, паршивая свинья, чертов выродок!

Клаудио раскачивается под потоком оскорблений больше, чем от безумных ласк, щедро подаренных ему устами Сильваны. А безжалостный священник продолжает свое обвинительное заключение, и в это время Эммануэль чувствует под языком, как раздулся его семенной канал. Но она не останавливается: она так же быстро поднимается по лестнице наслаждения.

– Ты использовал меня, чтобы лишить девственности свою сестру. Ты научил ее мастурбировать, сохраняя девственность. И когда ты уставал видеть ее страдания у своих ног, когда тебе хотелось излить в нее свою сперму, надеясь даже оплодотворить ее, чтобы получить доказательство своей плотской похоти, ты приводил ее ко мне, убеждая…

– Нет, Бруно, нет! – стонет Клаудио голосом, свидетельствующим о приближении спазма.

Эммануэль ускоряет движения. Ее пальцы вторгаются в вагину. Сильвану уже бьет озноб, и ее рука со страстью движется где-то глубоко внутри.

– И вот еще что! Слишком много лет я ношу в себе тяжесть вины, но не за то, что я сделал сам, а за то, чему позволил совершиться. Ты, лукавый лицемер, ты привел меня к своей сестре в ту проклятую комнату с зеркалами, и в тот момент, когда ты должен был оставить нас одних, ты подвел меня к двери. Ты притушил свет… И тот, кто вошел в темноту, кто обладал ее ангельским телом, кто вырвал из нее первые крики наслаждения, это был не я, а ты, Клаудио. Ведь это ты обрезал свои волосы так же коротко, как у меня, ты использовал мой парфюм, ты снял с руки браслет, который все время носишь. И это ты обладал ею, а я слушал ее слезы и жалобы за этим чертовым зеркалом. Ты – бесчестный, ты – продажный, ты – исчадие ада!

И тут Эммануэль чувствует жаркий выброс спермы, и она проникает в себя указательным пальцем, одновременно нажимая на клитор, и тоже кончает. Крик раненого животного свидетельствует о том, что Клаудио достиг кульминации удовольствия, и она знает, что Сильвана также кончила, как минимум три раза. Отвалившись назад, она откатывается в сторону, обхватывает Сильвану руками и жадно ищет ее рот, обмениваясь с ней последними каплями спермы, смешанной со слюной.

* * *

Они лежат на кровати, настолько большой, что все четверо чувствуют себя весьма комфортно. Теперь они все голые, и Эммануэль может ласкать взглядом желанные тела. Без одежды Бруно кажется не таким величественно-строгим: большие круглые грудные мышцы, сильные руки, мощные ноги, покрытые золотистыми волосками, отличают его от Клаудио, кожа которого более смуглая, а телосложение – более субтильное. Единственное, что их объединяет, – это пенисы, которые даже в состоянии покоя имеют одинаковую удлиненную форму и одинаковую текстуру кожи.

Бруно передает стакан, заполняя его каждый раз зеленым ликером, чей аромат очаровывает, а горький привкус возвращает жизнь в расслабленные члены.

– Нам нужна была маленькая Семирамида, прибывшая с Востока, чтобы избавить нас от сомнений, – шепчет Клаудио, прикасаясь к щеке Эммануэль.

– Не забывай, – отвечает она, – что ты до сих пор обязан повиноваться мне, и что ты еще должен заслужить прощение…

– Я готов, – отвечает молодой человек.

Эммануэль смотрит последовательно на священника и свою подругу. И они догадываются о ее намерении. Священник недоумевает, Сильвана сконфужена. Они со взаимным недоверием изучают друг друга. Затем мужчина протягивает руку и начинает ласкать плечи Сильваны.

– Я всегда любил тебя, – шепчет он. – А ты всегда видела во мне только друга и сообщника единственного мужчины, которого ты любишь…

– Теперь, – смело признается Сильвана, – Эммануэль лишила меня всякого чувства вины. Так что я отдаюсь тебе во имя любви к Клаудио.

– Давай, – обращается Эммануэль к Клаудио, – подготовим их.

Она обнимает Сильвану, вытянувшуюся на кровати, берет ее за грудь, склоняется, чтобы посмотреть ей прямо в глаза – так близко, что их дыхания пересекаются.

– Ты теперь будешь «проституткой». Я хочу, чтобы твой живот разорвало волнами разврата: мы будем черпать воду из этого фонтана. Я хочу, чтобы твой язык стал огненным кнутом, твои руки, твои бедра, как два колеса, несли тебя к головокружительной радости. Я приму Клаудио в то же самое время, как ты примешь Бруно. Но когда я прикажу, мы обменяемся партнерами. А потом – еще раз. И еще. Я хочу иметь их двоих одновременно: во влагалище и во рту. И я хочу, чтобы и с тобой было то же самое…

– Остановись, – стонет Сильвана, – или я сейчас кончу одна.

– Итак, – приказывает Эммануэль Клаудио, – я сказала, чтобы ты готовился! Ласкай его, целуй его. Вы что, забыли свои ночи в семинарии? Не беспокойтесь, что потеряете мужской престиж. Я хочу, чтобы вы возбудили друг друга до полусмерти. Сначала руками… вот так… Теперь губами… Смотрите… Мы тоже будем это делать. Ваши члены узнают, что такое наша слюна, ваши рты вкусят наши вагины. И лижите… Лижи, Сильвана, до самой глубины… Выпей меня всю, я наслаждаюсь…

Эммануэль бросается между раздвинутых ног, оставляя горячий след своим языком. Теперь две пары переплетены. Царит молчание. Только губы и языки лихорадочно работают, руки цепляются за бедра, кровать сотрясается с ними в такт… Чувствуя приближение оргазма, Эммануэль отстраняется и бросает своего друга.

– Теперь ты! – кричит она.

И ее рот на члене Клаудио заменяет рот священника, а Сильвана скользит языком по губам своего брата, уже пронзенная членом Бруно. Эммануэль, в свою очередь, набрасывается на Клаудио, хватает его член и пронзает им себя. Она вцепляется в его плечи, сладострастно царапает ему позвоночник, кусает его губы, и судорожными движениями она скачет на его возбужденном члене. Она чувствует прилив радости, заполняющей каждую частичку ее тела. Затем она слышит, как Сильвана кричит: «О Боже, это вершина!» А потом раздается голос священника, перенасыщенного желанием: «Подожди меня, стерва, сука, подожди меня, любовь моя. Наслаждайся до смерти, со мной, а я сейчас умру в тебе…»

А потом была только тишина, тишина, наполненная небесной музыкой, было медленное головокружение, сон на самой границе между жизнью и смертью.

IX

Утренняя заря бледно освещает гравий, а трава покрыта драгоценными алмазами росы, сверкающими посреди испарений, поднимающихся от влажной земли. Они двигаются осторожно, чтобы не быть замеченными часовым. Фонтан по-прежнему извергает свой серебряный поток. Жаворонок издает радостный крик, черный дрозд отвечает ему.

Им нет необходимости проходить через опасные коридоры и ризницы. Миновав небольшую железную дверь, они оказываются под крытой галереей, опоясывающей здание. Еще несколько шагов, и открывается еще одна дверь. Теперь видна римская мостовая.

– Прощайте, – шепчет священник.

Он касается поцелуем губ двух женщин, закрывает дверь и исчезает. Белый автомобиль, единственный на площади, ждет их. Созерцая величественное здание, которое она только что унизила в самых его потаенных покоях, Эммануэль не может сдержать дрожь: это обращенная в прошлое острая тоска.

Машина на миг остановилась у ворот, и Сильвана выходит, чтобы открыть их. И тут Клаудио быстро говорит:

– Я прошу тебя, оставь ее со мной. Если хочешь, ты можешь увидеться с нами. Я отвезу ее в комнату с зеркалами. Там есть секретный коридор… Я покажу его тебе, но оставь ее со мной, по крайней мере на эту ночь.

– Уже день, – отвечает Эммануэль, – но я оставляю ее тебе, если ты не станешь затемнять комнату.

* * *

Эммануэль прислоняется к стене, стараясь не шуметь. Она поворачивает голову, и глаза ее непроизвольно закрываются, хотя открывающееся зрелище очень гармонично: за матовым стеклом тела любовников переплелись и содрогаются в последних спазмах наслаждения. Она видела, как они раздевались и приближались друг к другу с неким даже страхом. Потом Сильвана отдалась так целомудренно, и они стали обмениваться такими чистыми поцелуями, а Клаудио овладел ею в такой простой, в такой деликатной манере, что они выглядели как молодая пара, переживающая свою первую брачную ночь. Эммануэль яростно мастурбировала, и нахлынувший оргазм лишил ее последних сил. И вот она ощупью движется вдоль стены, ведущей к двери, скрытой за шкафом, чтобы добраться до своей комнаты. Она помнит рекомендации Клаудио:

– Когда ты войдешь, поверни направо, отсчитай десять шагов, найди противоположную стену и отодвинь панель: там есть ручка. Там все хорошо отлажено, не шуми. А чтобы выйти, поверни налево и снова отсчитай десять шагов. Чтобы быть увереннее, лучше касаться рукой стены. Ты поняла?

О да! Так хорошо поняла, что, находясь в кромешной темноте, она не считает свои шаги и не может вспомнить, должна ли она проводить правой рукой по левой стене или наоборот. Она отсчитывает десять шагов, исследует стену, ищет ручку, чтобы поскорее вернуться в комнату, где она могла бы поспать. Ничего. Стена однородная, холодная, безразличная.

Она продолжает свой путь вслепую, а в это время мигрень прилежно колотит в ее череп, она пересчитывает свои шаги, трогает пальцами противоположную стену. Теперь она уже, наверное, сделала двенадцать, если не больше, шагов. Возвращаясь, она опирается на другую стену, но вскоре натыкается на угол. Неужели она с самого начала выбрала неправильное направление? Ее голова болит, подземельный холод проникает через разорванную одежду. В панике она начинает думать, что, может быть, этот коридор идет вокруг виллы в виде бесконечного лабиринта, и она рискует умереть от голода и холода, и никто никогда не услышит, как она плачет. Но она заверяет сама себя: Клаудио знает, что она находится в тайном коридоре. Ей нужно лишь набраться терпения, не слишком удаляясь, подождать, что, проснувшись, любовники пойдут искать ее. Если только… Если они не решили оставить ее тут, чтобы устранить, повинуясь какому-то таинственному приказу? Если только все это не было так и задумано? О нет, это невозможно! Именно она согласилась за ними наблюдать… Но, без сомнения, они были уверены, она согласится. Она пытается бороться с головной болью, сжимая виски. Теперь она может различить смутный контур угла стены. Ее глаза постепенно привыкают к темноте.

Эммануэль принимает мудрое решение вернуться на несколько шагов назад и попытаться найти противоположную стену. Она отступает, поворачивает направо, вытягивает вперед руки и встречает лишь пустоту. Еще один шаг. Все равно пустота. Силы оставляют ее: она падает в обморок прямо на пол.

* * *

Один час прошел, или один день, или только одна минута – Эммануэль не знает. Она поднимается на локти, вся разбитая. Ее усталые глаза замечают свечение, возникающее из темноты. Эммануэль хочет бежать навстречу этой надежде, но она не смеет встать. Она ползет в этом направлении – потому что свет идет снизу – с осторожностью, словно боясь, что от поспешного жеста свечение исчезнет. Она чувствует, что пол неровный, и ее охватывает радость, когда ее пальцы встречают вертикальное препятствие. Это ступенька, и она преодолевает ее по-прежнему ползком. Она могла бы встать, но предпочитает продолжать свой путь именно так. Теперь в голове у нее прояснилось, и силы вернулись к ней. Она различает некоторые неровности поверхности – там, где падает свет. Эта поверхность состоит из булыжников, вкопанных во влажную землю. Таким образом, эта расселина выходит в парк или на дорогу, а не на внутреннюю часть виллы. Открытие окрыляет ее: она все-таки сумела выйти к назначенному месту. Ее руки касаются деревянной двери, она ищет замок, но не может его найти. Нет также и защелки, но зато есть железный прут, который проходит в продольном направлении, и оба его конца закреплены в стене. И вот она уже стоит.

Эммануэль с облегчением отмечает, что свет, который помог ей выбраться, достаточно освещает подземелье за ней, чтобы она могла его рассмотреть. Наконец, она видит потолок, поддерживаемый высокими балками, гладкие стены, и в одном углу – кучу устрашающих инструментов, напоминающих орудия для пыток. На полу она замечает прямоугольный предмет, который напоминает ей большую коробку. Она инстинктивно тянет его к свету, погружая в него руку.

Эммануэль едва сдерживает крик: предмет, который она подняла, это не что иное, как голова одной из танцовщиц, а коробка полна головами и руками, выполненными из слоновой кости. Но там нет ни одного тела. «Невозможно, – шепчет Эммануэль. – Зачем? Кому это нужно?»

Шум шагов, ослепительно-яркий свет мощного фонарика, ее имя, выкрикнутое тревожным голосом, эхо которого отражается через все подземелье:

– Эммануэль, Эммануэль…

Она находит в себе силы крикнуть:

– Я здесь… Помогите!

* * *

Во второй половине дня нежный золотистый свет солнца заполняет собой весь парк. Сидя перед Сильваной, Эммануэль перечитывает короткое письмо Жана:

Эммануэль, возлюбленная моя!

Я знаю, что с тобой все в порядке и что ты показала себя очень смелой. Я люблю тебя. Ты нашла, как мне сказали, добрых друзей, и я жалею, что не знаю их. Я люблю тебя. Я хотел бы, чтобы наша разлука поскорее закончилась, но мне мешают определенные трудности. Твоя хозяйка должна проинформировать тебя. Прости меня за сухую жесткость этих строк. Я люблю тебя.

Жан.

Под его подписью стоит лихорадочная, почти неразборчивая приписка Марианны на английском языке: Я тебя ненавижу. Возвращайся.

Эммануэль передает письмо Сильване. А та спрашивает, беря его в руки:

– Она ревнует?

– Марианна? Очень сильно.

– А я больше не буду. Ты исцелила меня. Если у нас будет дочь, мы назовем ее твоим именем.

Эммануэль ошеломлена.

– Как вы объявите об этом – в вашем окружении, в вашей среде?

– Мы можем все изменить. Можно уехать из Рима как брат и сестра, а приехать в Бангкок уже как пара.

– В Бангкок! А я? Когда я вернусь туда?

– Скоро. Но перед этим тебе следует совершить другое путешествие. Ты уезжаешь послезавтра. Я пока не могу тебе сказать, ни в каком направлении, ни каким транспортом: пока еще слишком рано. Но ты поедешь не под своим именем. Завтра тебе дадут сиамский паспорт. Ты станешь женой дипломата, который будет ждать тебя при приземлении. Ничего не бойся.

– И в чем заключается моя миссия?

– Считается, что будет лучше, если ты узнаешь об этом только в последний момент. Не обижайся на меня… Кроме того, я думаю, что это дело должно быть закончено к твоему возвращению.

Слуга приносит поднос с холодными напитками различных цветов, а также фрукты и выпечку. Он ставит его на маленький столик.

– Где Клаудио?

– Ушел. Он вернется после твоего ухода. Мы будем сопровождать тебя до Неаполя.

– Разве мы официально не в ссоре?

– Теперь нет. Твое исчезновение изменило наши планы. Сегодня утром ты должна была давать интервью прессе и двум телеканалам. Но тебя не могли найти: я вынуждена была оправдать это недомоганием. Таким образом, нам теперь не нужно изображать конфликт.

– Почему Клаудио украл танцовщиц?

– Это было запланировано.

– Почему они так жутко искалечены?

– Он просто отбросил то, что уже не нужно. Трудно же перевозить такое количество фальшивых IBM-плат, «сделанных в Силиконовой долине»…

– Они прибыли из Бангкока, не так ли?

– Конечно. Представь себе все эти сложности с упаковкой, со слоновой костью, с костюмами… Вес поставки должен быть чистым, знаешь ли.

Эммануэль отказывается понимать. Она смотрит на Сильвану, спокойно пьющую апельсиновый сок. Целый склад поддельных деталей!

– Танцовщицы, конечно же, были лишь копиями. История с аукционом? Придумана до мелочей! Принцесса Рам-Шар любезно выполнила просьбу своего правительства: танцовщицы, выставленные в художественной галерее, были подлинными, но в аэропорт прибыли уже копии.

– То есть я провезла контрафактную продукцию через три континента! Это абсурд… Жан впутал меня в это незаконное дело, где я рисковала своей свободой! И при этом он даже не удосужился ни о чем мне рассказать!

– Он был лишь посредником. Как и я, как и Клаудио. Это не просто жалкая контрабанда, это нечто гораздо более серьезное. Возможно, политическая акция, потому что атташе по культуре посольства в Бангкоке лично занимался этим делом.

Эммануэль вдруг вспоминает… Маленький дипломат, который в аэропорту приветствовал ее от имени своего народа, который предложил свои услуги и все, что в его власти…

– Это безумие! – восклицает она со скукой в голосе. – Я чувствую себя совершенно разбитой.

– А я – еще больше, чем ты… В один прекрасный день Клаудио попросил меня участвовать в этой операции. Наверное, все это потому, что у меня есть факс и ему был нужен надежный человек.

– Но почему Жан, не нуждающийся в деньгах, дал себя втянуть в эту историю?

– Это дело на миллиарды лир, Эммануэль. Кроме того, Клаудио не заработал тут ни гроша, и Бруно тоже.

– Он тоже связан с этим делом? А почему не папа Иоанн Павел II собственной персоной?

Сильвана смеется.

– Не будем преувеличивать. Более того, наш понтифик и так уже достаточно замешан в событиях в Восточной Европе!

– И куда же Клаудио перенес разбитых танцовщиц?

– Догадайся… В то же место и тем же путем, как и у нас сегодня утром. Но только в противоположном направлении.

– Невероятно, чтобы деятели Ватикана занимались хранением краденого! Или это чье-то частное дело, скрытое за неприкосновенностью Папской области?

– Моя дорогая, я знаю об этом не больше, чем ты.

Эммануэль с тревогой смотрит на Сильвану:

– А что теперь будет?

– Я не знаю. Моя миссия закончится, как только ты окажешься за пределами наших границ.

Но Эммануэль полна решимости реконструировать по кусочкам всю эту мозаику.

– Я не понимаю… Клаудио работает на Бруно, ты – на Клаудио, и хотя это и выглядит абсурдом, но все держится на связи между вами. А вот Жан… Ты контактировала с ним по факсу, не будучи с ним знакома?

– Да.

– Бруно, Клаудио и ты – вы участвуете в этом не за деньги. Ты, конечно, делаешь это по любви. А Клаудио?

– По дружбе.

– Бруно?

– По служебным обстоятельствам.

– А Жан?

– Понятия не имею. Во всяком случае, для него это имеет жизненно важное значение: в деле задействовано самое дорогое для него.

– А человек из посольства?

– Он, возможно, и держит в руках ключ к разгадке.

– Тогда я нанесу ему визит, – принимает решение Эммануэль.

Она встает. Солнце опускается, пронизывая тающими лучами стволы сосен.

* * *

Ее приняли с почестями и мерами предосторожности. Когда они остались одни, маленький дипломат закрыл дверь и отключил телефон. И вот он сидит в кресле напротив Эммануэль, колени его соединены, и он как будто старается дотянуться до пола пальцами ног.

– Я откликнулась на ваше приглашение, – недоуменно произносит Эммануэль.

Это первый случай, когда, закрыв дверь на ключ, мужчина ведет себя таким образом вместо того, чтобы сжать ее в своих объятиях.

– Я полностью в вашем распоряжении, – повторяет он.

– Известна ли вам цель моего путешествия?

Маленький дипломат делает знак: что это – молчаливое согласие или призыв к осторожности? «Наверное, в пепельницы вмонтированы микрофоны», – думает Эммануэль.

– Хорошо! – констатирует она. – Так как ни один из моих друзей не смог или не захотел объяснить мне цель моей миссии, я отказываюсь ее продолжать. Конечно, если мне не сообщат в деталях, в чем состоит моя истинная роль в этом деле.

Маленький дипломат смотрит на потолок. Прямо над головой Эммануэль висит большая люстра, украшенная бронзой. Молодая женщина понимает, что микрофон на самом деле скрыт именно там, и делает понимающий жест.

– Мадам, – отвечает маленький дипломат, – я не понимаю ваших вопросов. Разговаривая с вами по телефону, я подумал, что речь пойдет о визе в паспорте, которую нужно срочно продлить: красивая женщина может позволить себе некоторое пренебрежение ко всем этим бюрократическим штучкам. Но вы говорите о миссии, о деле… Вам было бы лучше обратиться непосредственно к нашему послу.

Произнеся последнюю фразу, маленький дипломат решительно отвергает ее кивком головы. Он улыбается во весь рот, сверкая белоснежными зубами и ожидая ответа Эммануэль.

– Ладно, – говорит молодая женщина, как умелая актриса, – я свяжусь с ним. Что же касается моего паспорта, то он и в самом деле нуждается в некоторых корректировках. Но я так небрежна… я забыла взять его с собой.

– Вы можете отправить его мне завтра утром.

Он встает и строчит несколько слов на листке бумаги. Эммануэль понимает, что она должна заполнить тишину хоть какой-то фразой.

– Я принесу его сама. Кто знает? Возможно, я, наконец, вспомню, куда я его положила!

Они вместе направляются к двери. Пожимая ей руку, дипломат передает свою записку Эммануэль. На пороге он низко ей кланяется.

– Мое почтение, дорогая мадам. С удовольствием встречусь с вами снова.

22 часа

7571108

Эммануэль, глядя на настенные часы, набирает эти цифры на клавиатуре телефона-автомата в переполненном баре. Дипломат отвечает ей.

– Где вы находитесь?

– В кафе, что недалеко от площади Навона.

– Возьмите такси. Пусть вас доставят на виллу вашей подруги. Скажите водителю, чтобы он въехал в парк, а потом пусть он выедет обратно, но вы не выходите из машины. Наклонитесь, чтобы вас не было видно. Затем возьмите направление на Санта-Мария-ин-Трастевере. Миновав эту площадь, остановитесь в переулке дель-Чедро, слева от небольшого ресторанчика. Потом поднимитесь на третий этаж.

Эммануэль вешает трубку, заранее забавляясь в преддверии этого маршрута, который надлежит совершить инкогнито, что вполне подходит для настоящего триллера.

* * *

Лестничная клетка погружена во тьму. Эммануэль удается различить дверь, и она стучит в нее. Светящийся глазок открывается в массиве двери, засов отодвигается изнутри.

– Добро пожаловать, мадам.

Маленький дипломат одет в вышитое шелковое кимоно. Помещение просторное, но потолок в нем низкий. Небольшое окно закрыто и занавешено.

Сердце Эммануэль сжимается, и ей кажется, что она вновь оказалась в доме в Бангкоке. Бамбуковая мебель, стены, украшенные картинами на шелке, в углу – большой индонезийский деревянный сундук. Она также замечает фигуры из нефрита и с резьбой по дереву, вероятно приобретенные в магазинчиках на Раффлз-плейс[20] и Орчард-роуд[21]. Вторая дверь ведет в другие комнаты квартиры, но эта, конечно же, предназначается для гостей. Эммануэль хочет присесть, но кресел нет: она вынуждена расположиться на одной из подушек, разбросанных по полу. Не дожидаясь, когда ей предложат, она снимает пиджак, который сковывает ее движения, и туфли на высоких каблуках. Затем она садится, подогнув колени. Юбка задирается до самых бедер, но ее это мало заботит. Что касается хозяина, то он слегка кланяется, а потом садится напротив нее, скрестив ноги. В этом величественном положении он кажется уже не таким маленьким, не таким хрупким. Он доброжелательно улыбается Эммануэль.

– Простите меня за то, что мне пришлось прибегнуть к такому методу, чтобы свободно поговорить с вами… Но я не мог подвергаться риску придать огласке такие факты.

– Я умею хранить секреты.

– Если бы я не был в этом уверен, вас бы здесь не было… И даже в Италии вас не было бы. Хотите чего-нибудь выпить?

Молодой человек трижды хлопает в ладоши. Через несколько секунд дверь открывается, и появляется стройное создание, обернутое в кимоно нежного персикового цвета. Это китаянка, которой на вид не больше тринадцати лет. Ее руки столь миниатюрны, столь полупрозрачны, что напоминают руки танцовщиц из слоновой кости. Ее улыбка отмечена благодатью послушания.

– Алкоголь? Чай? Саке?

– Алкоголь. Итальянское вино, если у вас есть. Фраскати, сладкое, как эта малышка. Как ее зовут?

– Сухэ.

Дипломат отдает распоряжение, и девушка исчезает, присев в реверансе.

– Я бы предпочла поговорить о цели нашей встречи до ее возвращения, – начинает Эммануэль.

– Мы можем говорить и при ней. Сухэ не понимает ни по-французски, ни по-итальянски.

– Неважно, – довольно резко обрывает его Эммануэль. – Я хочу понять: сколько ей лет? Ее красота потрясла меня.

– Восемнадцать. Я знаю, все этому удивляются. Но не является ли это общей привилегией очаровательных девушек с Востока?

– Я отвлеклась, – говорит Эммануэль, успокоившись. – Вы знаете причину моего визита: я хочу понять, почему я, без моего ведома, принимаю участие в этой незаконной операции. Я также хочу знать ваши дальнейшие планы в отношении меня.

– Вы требуете слишком многого.

Эммануэль выпрямляется: ее ноги теперь полностью открыты, но это не имеет большого значения. Она будет предлагать свое тело в обмен на откровения, и одна эта мысль безумно ее возбуждает.

– Назначьте цену.

– Она слишком высока, чтобы вы ее приняли.

– Все зависит от партнера.

В этот момент дверь вновь бесшумно открывается. Сухэ входит с подносом, на котором стоят две бутылки и четыре стакана, несколько плошек, наполненных сладостями, приготовленными на основе миндаля и зеленого винограда, политого медом.

– Прекрасно. Мы будем действовать следующим образом: вы задаете мне вопрос, а я, в зависимости от значимости моего ответа, буду запрашивать пропорциональную компенсацию.

Перед тем как задать первый вопрос, Эммануэль допивает содержимое своего стакана. Дипломат едва прикасается губами к краю своего. Эммануэль вспоминает: когда восточный человек пьет лишь один глоток вина или ликера, виноград которого не рос на его родной земле, он теряет свою проницательность, его чувства темнеют, а чувственность сменяется скотством, ребяческой эйфорией или, что еще хуже, тяжелым сном. Но он не настаивает. Что же касается Эммануэль, то она чувствует себя тяжелой и зрелой, как гроздь, готовая для сбора урожая. Но она не хочет уступать этому опьянению, не получив информацию.

– Ваше имя? – спрашивает она для начала.

– Поцелуй.

Эммануэль приближает к нему лицо и прикрывает глаза, наблюдая сквозь ресницы за реакцией девушки, которая уже встала на колени, словно предлагая себя, и не сводит со своего хозяина взгляда. Дипломат наклоняется к Эммануэль, касаясь ее рта. Эммануэль замечает резкий блеск в зрачках Сухэ. «Мне нужно быть начеку, чтобы не оказаться одураченной», – думает она.

– Бихар Диу, – с поклоном представляется молодой человек.

Эммануэль пытается задать следующий вопрос, и после некоторых колебаний произносит:

– Кто купил танцовщиц?

– Мадам, – отвечает вопросом на вопрос восточный человек, оживленно глядя на нее, – вы хотите заплатить за уже известный вам ответ?

– Да. Я хочу получить подтверждение.

– Тогда – раздевайтесь.

Эммануэль начинает нервно расстегивать застежку своей юбки. Затем, гармоничным жестом, не вставая, а, напротив, – расположившись на подушках, она стаскивает с себя всю одежду, как будто высвобождаясь из кокона, и вот она уже полностью обнаженная. Она небрежно отбрасывает одежду назад, в темный угол комнаты. Освещенная лунным сиянием, Эммануэль выглядит цветком с черными жемчужными вставками в виде полового органа и волос.

Она продолжает наблюдать за реакцией Сухэ, которая должна последовать за реакцией дипломата. В лунном свете комнаты ей кажется, что она видит, что лицо малышки покраснело, но та сидит, не шелохнувшись, даже не вздрагивает. А Бихар выглядит вполне серьезным, он словно стремится взять себя в руки. Эммануэль чувствует, как в нее вторгается изысканное искушение коварства.

«А если я больше ничего у него не спрошу? Если я подожду, чтобы он сам, охваченный желанием, стал умолять меня, предлагая мне информацию? Изменить правила игры – какое же это наслаждение…»

Странный голос Бихара, ледяной и одновременно горячий, опережает ее:

– Вы больше ни о чем не хотите меня спросить?

– Вполне вероятно. Но я предпочитаю передать ход вам, если у вас сохранился ко мне интерес.

– Очень хорошо, – с трудом выдавливает из себя дипломат.

Он ползет на коленях к Эммануэль, которая продолжает лежать. Все в ней выдает желание, молодость, любовь.

– Я хотел бы прикоснуться моими нечистыми пальцами к цветку, который едва расцвел на белом холме вашей груди, как если бы они были разведчиками загадочной правительницы, ожидающей их у себя во дворце…

Эммануэль несколько поражена. «Ему не хватает простоты, – думает она, – даже долгие годы жизни в Европе не смогли изменить его чересчур цветистый язык…» Тем не менее голос молодого человека настолько музыкален, что она чувствует себя готовой предложить ему свою грудь. Она уже чувствует под его тревожным взглядом, – но не под взглядом Сухэ, – как увлажнились и набухли стенки ее влагалища. Тем не менее она сопротивляется. Впервые какой-то иной интерес перевешивает в ней возможность получения удовольствия.

– За сколько на самом деле были приобретены танцовщицы?

– За три миллиона триста пятьдесят тысяч долларов.

Эммануэль ошеломлена. Цифра кажется ей непомерной. Он горит желанием задать новый вопрос. Но она должна заранее знать его цену, прежде чем платить.

Бихар направляется к ней, легким движением отбрасывает в стороны полы своего кимоно и невыносимо медленно тянется руками к груди Эммануэль. Дипломат касается грудей, затем прикладывается к ним губами. Прежде чем он достигает сосков, его взгляд встречается со взглядом молодой женщины: в глазах Бихара тревога и желание, от этого Эммануэль почти больно. Жесткие и тонкие губы восточного человека надавливают на сосок ее правой груди, зажимая его, словно между двумя створками раковины: Эммануэль чувствует кончик его острого, как дротик, языка. Невыразимое ощущение. Она выгибается, вскрикнув, и ее члены расслабляются.

– Как же хорошо! – вздыхает она.

Молодой китаец отстраняется на миг, отдает короткое распоряжение «статуэтке» из золотистого нефрита, та тут же оживает, скользит к Эммануэль, с нерешительностью новичка берет ее другую грудь и приближает к ней свой рот, не отрывая при этом глаз от своего хозяина.

– Я кончаю… – стонет Эммануэль, едва к ней прикасается гибкий язык малышки.

Под этими двойными ласками ее грудь напрягается, живот дрожит, словно пробитый электрическим током. Когда, наконец, оргазм утихает, ее как будто обволакивает туман; Эммануэль трудно открыть веки. Мелодичный голос Бихара продолжает:

– Я хотел бы, чтобы мой меч, который до этого знал лишь сражения, ударил бы в дверь из черного дерева, что закрывает царство кораллов, чтобы оно, очистившись, излило свой нектар.

Эммануэль открывает глаза. Ее взгляд снова встречается со взглядом восточного человека. Оказывается, продаваться труднее, чем просто предлагать себя!

Но ее воля превалирует: она отдастся лишь после получения удовлетворяющих ее ответов.

– Кому переданы эти деньги?

– Косвенно в народный Китай.

– Вы хотите сказать… в эту страну, где убивают студентов?

Она чувствует, как ее схватили за волосы и две пощечины обожгли ее щеки. Но, прежде чем она успевает оправиться от удивления, она видит, как молодой человек падает перед ней на колени, обхватив руками голову.

– Нет… Простите меня… Я не хотел… Моя утренняя голубка…

Эммануэль с трудом сдерживает смех, но отчаяние молодого человека не знает границ.

– Продолжайте, – шепчет она, прижимая его к себе, – вы не сделали мне больно.

Она заставляет его встать, чтобы чувствовать его дыхание на своих губах, целует его.

– Вы ошибаетесь, – говорит он. – Выгоду от всей этой операции должен получить китайский народ.

– Продолжайте… Я спросила у вас, в чем состоит цель этой запрещенной законом торговли, но вы ответили мне слишком смутно. Выражайтесь яснее!

– Вы правы. Но сначала позвольте мне сказать, что я никогда не знал таких женщин, как вы, Эммануэль. Я объявляю себя побежденным. Спрашивайте меня: я больше не будут требовать оплаты за свои ответы…

Эммануэль смотрит на него с нежностью, прикасается к его лицу и снова целует его.

– Начнем с самого начала. Ваш посол – он в курсе?

– Нет. Мне поручили эту миссию без ведома других.

– Вы знаете Клаудио и Сильвану, моих хозяев?

– Не лично.

– А Мервею?

– Естественно. Она выступала в качестве посредника между ними и мной.

– Занимались ли вы с ней любовью?

– Нет.

Эммануэль улыбается и снова целует его в губы. Но на этот раз поцелуй получается более долгим, однако она пока еще не подключает к нему свой язык. Она лишь пробегает им по сомкнутым губам дипломата.

– Иди сюда, Сухэ, – говорит она по-китайски.

Малышка приближается, ее лицо совершенно бесстрастно. Эммануэль обнимает ее, и легкий трепет пробегает по устам юной китаянки.

– Что за цель у этой операции? – спрашивает она.

Ее рука скользит между складками кимоно Сухэ, находит завязки, развязывает их. Но она не раздевает девочку, она лишь находит ее живот, нежно проходит чуть выше. Глаза Бихара сосредоточены на этом движении, происходящем под тканью.

– Информировать китайский народ о том, что реально происходит в его стране.

Молодой дипломат добавляет:

– И в остальном мире, конечно же. Может быть, это поможет ему продвигаться в направлении, мужественно указанном молодыми мучениками Тяньаньмэнь[22]. А это истинная весна. Демократия!

Рука Эммануэль останавливается на груди Сухэ, и она чувствует, что она твердая и круглая, как апельсин.

– Будьте точнее. Какая взаимосвязь между этими фальшивыми IBM-платами, «сделанными в Силиконовой долине»… но прибывшими с Дальнего Востока и дезинформацией в Китае?

– Дело в деньгах, которые они принесут, мадам.

– Кто их будет покупать, Бихар?

Лоб дипломата покрывается потом. Рука Эммануэль хватает другую грудь Сухэ с такой силой, что у малышки вырывается стон.

– КТО?

– При других обстоятельствах я бы совершенно не одобрил подобную сделку… Скажем так, один европейский производитель.

– И операция будет продолжаться в Китае? Каким образом?

Бихар не отвечает и замыкается в себе. Эммануэль вспоминает недавний случай, произошедший во Франции: исчезновение в штаб-квартире одного ежемесячника секретных файлов, содержавших информацию о различных китайских деятелях, которым угрожали суровые репрессии. Конечно, программное обеспечение обнаружили через два дня, но разве за это время данные не были скопированы китайскими спецслужбами? И это явно объясняет нерешительность молодого человека.

– У меня есть там друзья, – шепчет дипломат. – Хотя мне практически невозможно общаться с ними. Я ни за что не хочу навлечь на них серьезные неприятности.

– Я тоже, вы можете быть в этом уверены, – искренне признается Эммануэль. – Верьте в мою предусмотрительность.

Отказавшись на время от своего допроса, она проводит рукой по спине Сухэ, одновременно притянув к себе лицо девочки-подростка. Теперь складки ее кимоно разошлись, и показалось тело мягкого янтарного цвета. Ее живот пульсирует…

И тут Эммануэль вдруг резко перемещает лицо к гладкому низу ее живота и начинает целовать промежуток между ее стройных бедер.

– Эхо-помехи, – поспешно говорит восточный человек, как бы желая побыстрее освободиться от тяжелой тайны. – Вот. Теперь вы знаете об этом не меньше меня.

Заинтригованная неизвестным термином, Эммануэль повторяет:

– Эхо-помехи?

– Вы, наверное, слышали, что в Китае передачи «Голоса Америки» и других западных радиостанций глушатся. Китайцы, таким образом, отрезаны от мира, и они даже не знают, что происходит в их собственной стране. Один японский инженер, в настоящее время находящийся на стажировке в Лондоне, разработал там несколько месяцев назад своего рода декодер, который позволяет устранить помехи.

– То есть платы производят по ту сторону Ла-Манша?

– Нет. Это миниатюрные детали размером с зажигалку. И их крупномасштабное производство обеспечивает Тайвань.

– А деньги, значит, используют для покупки этих устройств для китайских университетов, для средств массовой информации, для крестьянских общин?

– Да.

– Но вы не все мне сказали, и вы это знаете…

Подняв ткань кимоно Сухэ, Эммануэль отбрасывает ее ей на плечи, и девушка стоит обнаженная, с плоским животом, отмеченным снизу черным, хорошо разделенными небольшими грудями, узкими, как у ребенка, бедрами, грациозными руками и по-прежнему бесстрастным лицом.

– Они будут доставлены из Тайваня в Китай на корабле, приписанном к Бангкоку.

– Наконец-то! – радуется Эммануэль.

Она чувствует интенсивное облегчение: именно по этой причине Жан, столь верный принципам свободы, впутал ее в это приключение, в котором он, очевидно, и является главным инициатором. Все ее неприятности исчезают. Теперь она больше не боится трудностей, которые, без сомнения, все еще ожидают ее. Завтра она подумает об этом. А сейчас она хочет жить полноценной жизнью, полностью отдавшись удовольствиям.

Она поворачивается и обнимает молодого человека, а тот встает на колени рядом с ней и опрокидывает ее на ковер в диком объятии. Вместе они катятся к ногам Сухэ, которая при этом не сдвигается с места ни на сантиметр.

– Раздевайся, – говорит Эммануэль дипломату. – И ты, Сухэ, присоединяйся к нам.

Малышка послушно присаживается, позволяет обнять себя, и молодая женщина накрывает ее, берет за грудь, смелым движением бедра раздвигая юношеские ноги. Опытный язык приоткрывает ей рот и проникает внутрь, и язык девушки страстно отвечает ей. Эммануэль чувствует, что китаянка одной рукой вцепилась ей в шею, а другой касается ее груди… Поцелуй продолжается в каком-то исступлении, языки переплетаются, погружаясь в смешанную слюну, сладкую, словно мед. Эммануэль трется животом о вытянутую ногу своей подруги, тихо зовет ее, выгибаясь и забираясь верхом на эту молчаливую кобылку. Но та уже жаждет чего-то другого…

И она вздыхает от радости, когда тело прижимается к ней, рот касается шеи, а рука продвигается между ног, доходит до самого влагалища, раздвигает волосы и уступает место пенису. Напрягшийся, но еще гибкий и ласковый, он проникает в нее. Эммануэль двигает бедрами, чтобы он проник в нее еще глубже, она стонет. Руки молодого человека крепко обхватывают ее. Его толчки, такие медленные и чувственные, проходят по ней как волны, вызывая изысканные ощущения.

Оставив рот маленькой китаянки, Эммануэль достаточно далеко отодвигается от нее, чтобы поместить свое лицо между ее тонкими ногами, ввести язык в ее вагину и проворно задвигать им там, ускоряя ритм. В то же время толчки молодого человека тоже ускоряются, он двигается без остановки, каждый раз все сильнее и сильнее.

Подняв преображенное лицо, Эммануэль кричит, ее глаза наполняются слезами, а сама она целиком охвачена наслаждением. И крик молодой китаянки сливается с ее криком, а поток спермы с силой бьет ей в живот, и она уносится куда-то в бесконечном вихре.

Х

«Рендж Ровер» останавливается рядом с итальянскими таможенниками. Двое из них выходят вперед, в то время как Клаудио приводит в действие электрический стеклоопускатель, уже готовый протянуть необходимые документы. Двое мужчин, один – старше другого, с седыми висками, другой – с вьющимися волосами и смешливый, как любимый актер Пьера Паоло Пазолини, кажутся очарованными красотой четырех пассажиров: Клаудио напоминает Давида Микеланджело, бегущего вдоль берега озера Маджоре. Две молодые женщины не похожи на возвышенных мадонн эпохи Возрождения, но они вполне могут конкурировать с ними, несмотря на одинаковую простоту их одежды: джинсы и достаточно просторные свитера. За тонированными стеклами автомобиля глаза Эммануэль полны слез. Она столь же печальна, как и Сильвана, чье лицо говорит о подавленных эмоциях. Нежные черты Сухэ не говорят ни о чем, но в ее узких глазах можно заметить нарастающий страх. Сидя сзади, рядом с Эммануэль, она положила дрожащую руку на внушительный зеленый дорожный ящик, который стоит за ней среди прочего багажа.

Эммануэль также с трудом подавляет желание вернуться. При мысли, что один из таможенников, несмотря на безопасность, гарантированную специальными печатями и дипломатическим иммунитетом, может попросить открыть багаж, у нее кружится голова… В первых газетах, вышедших во второй половине дня, она видела свои фотографии, сделанные в аэропорту, и их сопровождал вот такой короткий текст:

Эммануэль оставляет нас после хорошо проведенных, но коротких «римских каникул» и отправляется в Лондон. Окажется ли британская флегматичность сильнее нашего латинского обольщения?

На одной из фотографий князь Маджоре, приехавший из своего замка вместе с Марсией, чтобы поприветствовать ее, протягивает ей шкатулку с диадемой, украшенной сапфирами и рубинами.

Тем не менее после прощания Эммануэль в сопровождении своей хозяйки вышла с другого конца аэропорта, закутанная в шарф от «Гермес» и в солнцезащитных очках, для того чтобы остаться неузнанной. Клаудио и Сильвана ожидали ее в «Рендж Ровере». Затем они поехали по автостраде… Все выглядит так просто. Паспорт Эммануэль составлен на имя госпожи Чанг, супруги дипломата. И ее багаж не должны подвергать контролю при прохождении различных таможен. Хотя у некоторых, внушающих подозрение, дипломатов порой все проходило совсем иначе…

Эммануэль чувствует, что ужасно устала. Ночь прошла, как кошмар, после того как она помогла своим друзьям заполнить тысячами «чипов» двойное дно, стенки и крышку дорожного ящика. Последний – это настоящий шедевр, и только Эммануэль может включить секретный механизм, но все же… Она знает, что ей поручено привезти все это в Локарно, а затем провести сделку с промышленником из Голландии, приехавшим в Швейцарию, чтобы обменять товар на доллары США. А потом она должна перевести деньги в городской банк: Бихар перед отъездом холодно поведал ей об этом.

* * *

– При одном условии, – ответила она тогда, – что Сухэ поедет со мной, иначе я всю дорогу буду дрожать.

Бихар улыбнулся: эта просьба его не удивила. Маленькая китаянка будет следовать за ней до самого ее возвращения в Бангкок…

Протягивая необходимые документы, Клаудио с тревогой спрашивает молодого кудрявого таможенника:

– Как там «Ювентус» сыграл с мюнхенской «Баварией»? Автомобильное радио работает неважно.

Лицо молодого человека озаряет широкая улыбка:

– Два – ноль в пользу «Юве»! А я из Турина, месье!

– Да здравствует Юве! – кричит Клаудио, а другой таможенник делает ему знак, что он может ехать.

Прохождение швейцарской таможни также прошло без проблем.

И вот они уже в Тичино, в Локарно, этом оазисе миллиардеров. С тяжелым сердцем Эммануэль даже не смотрит на город, думая о расставании, которое приближается… Прокладывая себе путь среди туристов и любителей пеших прогулок, «Рендж Ровер» едет вдоль озера, а затем останавливается перед отелем. Эммануэль не замечает фасада, украшенного цветами. Она наклоняется к Сильване, сидящей перед ней. Она видит лишь ее упрямо повернутую шею.

– Вы действительно не можете сопровождать меня?

Ее подруга качает головой.

– Это было бы слишком опасно, Эммануэль, – вступает в разговор Клаудио. – Мы уже обсуждали это… Нужно, чтобы мы с Сильваной сейчас же вернулись в Италию. Ты должна завершить эту сделку. Мы не можем привлекать к себе внимание, понимаешь?

Эммануэль вздыхает. Она знает, что ее друзья помогли ей и поддержали ее, рискуя своей репутацией, своей свободой, что они, скрывая имеющуюся информацию, позволили ей сохранить нужное отношение полиции и средств массовой информации. Она не может больше просить их о помощи. Сильвана с горечью добавляет:

– Я уверена, что ты справишься со всем очень хорошо… Прости, но я останусь в машине: я не выношу прощаний.

– Я люблю тебя, – шепчет Эммануэль, целуя ее в щеку.

Затем в сопровождении Сухэ она выходит из автомобиля, дверь им открывает Клаудио. Работник отеля уже занят ее багажом. Вот он берет зеленый дорожный ящик, объект бесконечных переживаний.

Шестнадцать часов. В баре отеля, где были назначены переговоры, Эммануэль одна, она отправила Сухэ в номер, соседний с ней. Она отпивает глоток холодного чая, который, как она надеялась, вернет ей самообладание. Молодая женщина рассеянно перелистывает модный итальянский журнал. Клаудио и Сильвана не смогли описать ей человека, с которым она должна встретиться. Эммануэль знает только то, что он – голландский промышленник Виллем ван Рейн, специалист в области перепродажи подделок. Но он сам, как ее заверили, должен узнать ее с первого взгляда.

Уже не впервые она ожидает незнакомца, сидя за столиком в баре. Из чистой любви к игре, после сообщения по минителю или после простого объявления. Обычно после сообщения она испытывала горькое разочарование и заканчивала встречу после пятиминутного разговора. Но это всегда был свободный выбор, а не принуждение, которое может оказаться весьма опасным… При виде каждого входящего человека она вздрагивает. Но входящие лишь бросают на нее восхищенные взгляды… И вот, наконец, некая белая и дряблая масса приближается к ней: она никогда не видела такого толстого существа, но при этом такого гибкого. Это рыжий мужчина примерно пятидесяти лет. Он подходит к ней с улыбкой на лице – толстощеком, но невероятно решительном.

– Боже! Голдфингер[23], собственной персоной! – говорит она сама себе, не зная, смеяться или плакать.

Мужская версия мясистых матрон с полотен Рубенса падает в хлипкое кресло.

– Ваши фотографии обманчивы: я бы никогда не подумал, что вы так красивы, – выдыхает он ей прямо в лицо.

Отлично! У этого бегемота такой вкрадчивый голос, а нет ли у него похотливых мыслей в голове?

– Вы, говорят… «сама любовь во всех ее проявлениях», – непристойно намекает он.

– Да, месье ван Рейн, сама любовь во всех проявлениях. Но одна деталь: лично вы не вдохновляете меня к любви!

Эммануэль могла бы сказать и больше, например что она не обращает внимания на физическую непривлекательность, – хотя, будучи эстеткой, она во всем ищет красоту, – когда замечает в образе яркое проявление чувственности, изысканную эротичность. Но в этом человеке все отталкивает. Инстинктивно она понимает, что это циник и трус, готовый к любой подлости для достижения своей цели.

Нет, он ничего от нее не получит, ведь она привыкла выбирать лишь самые красивые розы.

– Я здесь исключительно по профессиональным причинам, месье ван Рейн.

– Жаль! Я бы оставил вам незабываемые впечатления!

Но он не стал настаивать. Гарсон подошел получить заказ, и месье ван Рейн попросил принести ему двойной виски.

– Давайте поговорим о бизнесе, раз вы настаиваете. У вас при себе мой товар?

– Да.

– Именно предусмотренное количество?

– Именно так.

– Где он находится?

– В моем номере.

При этом ответе в глазах мужчины что-то щелкает.

– Не поймите меня неправильно, – тут же резко бросает ему Эммануэль. – Я не могла оставить ящик в гостиничном холле… А у вас при себе оговоренная сумма в американских долларах?

– Конечно, изысканнейшая из тигриц!

– Тогда нам остается лишь завершить обмен. Вы пойдете со мной на второй этаж, но… малейший неоднозначный жест, и я закричу!

– Это совершенно неуместно привлечет к вам внимание, «мадам Чанг»!

Ирония, с которой этот человек произнес имя Эммануэль, вызвала у нее раздражение.

– Пойдемте. Вы сами заказали номер, как и предусматривалось, я надеюсь?

– На втором этаже, как и вы. Операция должна пройти блестяще.

– Я была бы признательна, если бы мы вышли отсюда порознь. Я не хочу, чтобы у присутствующих создалось ложное впечатление.

– Договорились. Я подожду здесь десять минут.

Эммануэль поднимается и идет к лифту, облегченно вздохнув, что избавилась от такого собеседника. У дверей номера, где ее ожидает Сухэ, она дважды стучит. Малышка тут же открывает дверь. Ее нежная улыбка расслабляет Эммануэль.

– Ван Рейн сейчас придет, моя дорогая. Это грязный тип. Не позволяй ему прикасаться ко мне, – с улыбкой говорит она.

– Я выцарапаю ему глаза, если он посмеет прикоснуться к вам, – отчаянно шепчет Сухэ.

Эммануэль не может удержаться от смеха.

– Только не слишком. Пока он нам нужен.

Через несколько минут раздается стук в дверь. Молодые женщины уже вытащили зеленый сундук, взломали печати и запустили секретный механизм, открывающий двойное дно и стенки.

Виллем ван Рейн появляется в дверях. При виде Сухэ он смеется:

– Какой прекрасный телохранитель! Она что, практикует вместе с вами «строгий надзор»?

Сухэ испепеляет его взглядом. Эммануэль же довольствуется тем, что просто пожимает плечами:

– Перейдем к делу, не возражаете? Вы принесли с собой вознаграждение?

– Вот оно, дорогая «мадам Чанг»!

Он показывает на огромный чемодан.

А потом все происходит как во сне… или, скорее, как в кошмаре, если использовать правильную терминологию. К счастью, Виллем ван Рейн, похоже, забыл про свое эротическое влечение, увидев фальшивые IBM-платы, которыми он, в свою очередь, принялся набивать двойные стенки своего чемодана. Наконец он передает Эммануэль согласованную сумму.

Едва это произошло, как она настойчиво подталкивает его к двери.

– Прощайте, месье ван Рейн. Я, к сожалению, должна провести ночь в этой гостинице, чтобы завтра посетить банк. Надеюсь, вы будете достаточно вежливым, чтобы не беспокоить нас.

«Голдфингер» делает движение по направлению к ней, возможно просто для того, чтобы пожать ее руку, но взгляд Эммануэль, острый, как лезвие бритвы, останавливает его.

* * *

Ночь была длинной. Тревожась, Эммануэль долго не могла уснуть. Иногда ей представлялось дикое вторжение ван Рейна в номер Сухэ, причем до такой степени ясное, что она неоднократно проверяла, все ли в порядке. Иногда, охваченная страшным сомнением, она начинала бояться, что он обманул ее. А что, если он заплатил ей фальшивыми долларами? От специалиста по торговле подделками можно ждать чего угодно! Ужасающий вопрос, на который она получит ответ лишь на следующий день, когда будет класть деньги на депозит в банке «Дженерале делле банке Тичинези»…

Наконец настал день, и солнце, лучи которого проникли в комнату, развеяли ее опасения. Она поцелуем разбудила Сухэ, а затем, после быстрого душа и завтрака, во время которого она смогла проглотить лишь чашку кофе, оказалась на улице, все еще скрывая лицо солнцезащитными очками. Эммануэль одета соответствующе: в строгий костюм, скрывающий ее формы. Она крепко держит свою сумку, как будто опасается нападения. «Дженерале делле банке Тичинези» находится не очень далеко от отеля, кроме того, Клаудио позаботился о том, чтобы указать ей маршрут на карте города.

Но обеспокоенная Эммануэль все же допускает ошибку в маршруте. Возможно, это был ее бессознательный отказ вносить доллары в банк, который, очевидно, не постесняется принять «грязные деньги»? Эммануэль ненавидит наркотики, которые отчуждают и разрушают личность, к тому же она проповедует лишь здоровую свободу во имя любви. Как и миллионы людей, она считает, что наркоторговцы могут держать в заложниках целые нации путем компромиссов, кровавых преступлений, темного политического маневрирования… В Бангкоке, как и на всем Дальнем Востоке, эта чума бушует вовсю, думает она с сожалением.

И все же выбора у нее не было: только она может выполнить последний этап операции, цель которой – правое дело. Продолжая идти, она вспоминает Защиту маленьких хитрецов, в которой адвокат мэтр Тануччи не без юмора отстаивал интересы производителей фальшивых сумок «Луи Виттон». Фальшивые IBM-платы, «сделанные в Силиконовой долине», по словам Бихара, изготовлены по самой передовой технологии. Почему же они не работают так же хорошо?

Но, главное, они способствуют достижению правильной цели: помочь людям двигаться к демократии.

Успокоив себя таким образом, Эммануэль тут же нашла правильный путь. И вот она подходит к зданию, суровому и импозантному, в котором находится офис «Дженерале делле банке Тичинези». Вопреки ее страхам, там все происходит очень быстро и без происшествий. Ее принимает человек с седыми волосами и в золотых очках, с аскетическим лицом, которое остается равнодушным, пока она объясняет ему причину своего прихода. Номерной счет уже открыт, без сомнения, это сделали Клаудио с Сильваной во время их предыдущего пребывания в Локарно. Теперь ей остается просто внести деньги. Затем они будут переправлены через различные международные компании в Тайваньский банк, который курирует вопрос эхо-помех.

Выйдя на улицу, Эммануэль испытывает огромное облегчение. Она буквально летит в отель, где Сухэ уже ждет ее возле приемной стойки. Эммануэль просит служащего отеля вызвать такси до аэропорта, где еще неделю назад для нее был зарезервирован частный самолет. В машине она прижимает к себе юную китаянку.

– Все кончено! Мы будем так счастливы вместе, моя дорогая. Лучше даже сказать так: мы будем счастливы, потому что мы увидим Жана.

На миг она задумывается о Марианне, о ревности, которая охватит ее при виде Сухэ. О Марианне, которой предстоит получить еще много уроков любви, прежде чем она тоже сможет войти в бесконечную круговерть любовников…

XI

– Миссия выполнена! – восклицает молодой пилот, сажая свое аэротакси на посадочной полосе аэропорта в Бурже.

Эммануэль снова не может удержаться от смеха. Даже Сухэ, несмотря на свою восточную сдержанность, изображает застенчивую улыбку. Эммануэль никогда еще не было так весело во время путешествия, такого странного, но и такого заманчивого одновременно – настоящей авантюры сорвиголовы!

– Я – ас из асов, – провозгласил пилот, пролетая над заснеженными вершинами Альп и производя некоторые воздушные трюки, которые сначала так напугали Сухэ. – Слушайте, милые дамы! Сейчас мы перелетаем через Анды! Слева от вас вы можете увидеть озеро Титикака!

Благодаря «сумасшествию» Флорана, так звали молодого французского пилота, Эммануэль полностью расслабилась после напряжения последних дней. Обменявшись с ним последним рукопожатием, она сожалеет, что их встреча была так коротка. Своими насмешливыми глазами, неправильными чертами лица, гибким и мускулистым телом Флоран притягивал ее, и ей хотелось бы посмотреть, как он сумеет соединить в своем образе юмор и любовь.

Но, быть может, в следующий раз…

На данный момент следует думать о том, чтобы не задерживаться здесь, если она хочет успеть на ближайший рейс до Бангкока, следующий из аэропорта Руасси Шарль-де-Голль. Жаль, у нее нет времени, чтобы показать Сухэ Париж, как ей того хотелось. Жан ждет там, он так далеко, и она мечтает лишь об одном: броситься, наконец, в его объятия. На мгновение перед ее глазами пробегают образы Сильваны и Клаудио, а такси уже доставило ее к предпоследнему шагу в этом долгом пути. Сердце сжимается от боли. Как будто почувствовав это, словно сестра-близнец, Сухэ нежно сжимает ей руку.

В Руасси Эммануэль без колебаний предстает перед контролем. Ей нечего декларировать, то есть вообще ничего, за исключением одного: она счастлива! Но усатый таможенник, встречающий ее, не имеет права на ее признания в любви. И она оставляет все это для того, кто научил ее всему, всей этой универсальной любви, лишенной ревности и чувства собственничества, а следовательно – ненависти.

И вот они, наконец, сидят рядом друг с другом в самолете французской авиакомпании UTA[24]. Когда аппарат начинает свой взлет, Эммануэль инстинктивно бросает взгляд на второй циферблат своих часов, который всегда показывает бангкокское время.

* * *

Сухэ находится рядом, а Эммануэль с беспокойством ищет взглядом среди незнакомых лиц высокий силуэт мужчины. Но их никто не пришел встречать. Толпа вокруг молодых женщин, стоящих неподвижно, постепенно рассасывается. Эммануэль кладет руку на плечо маленькой китаянки, чтобы успокоить ее: на самом деле ее послушное присутствие рядом придает Эммануэль определенное мужество. Пока та рядом, она не будет чувствовать себя брошенной.

– Наверное, мне надо позвонить… – шепчет она.

– Не стоит, – весело отвечает Сухэ.

Она смотрит прямо перед собой, и ее глаза сияют. Эммануэль делает то же самое и не может подавить крик:

– Нет… Не может быть!

Сквозь слезы радости она замечает, как к ней направляется ее муж, за которым следует Сильвана, за плечо которой цепляется Марианна, а за ними видится высокий силуэт Клаудио, контрастирующий с крошечной фигуркой Бихара. Замыкает это шествие рыжеволосая Мервея, лениво и отстраненно продвигающаяся вперед.

– Все возможно, – говорит Жан. – Если существует доверие.

А потом наступила ночь, горячая, как обещание. После ужина, который собрал их всех за одним столом, друзья Эммануэль и Жана удалились. И вот на террасе, украшенной цветами лотоса и орхидеи, пара бросается в объятия друг к другу. Но, борясь с желанием, нарастающим в ней, Эммануэль все же хочет задать главный вопрос, на который она еще не получила ответа. Она уже знает, что муж втянул ее в эту авантюру лишь по принуждению, слепо доверяя исключительно ей. Вся эта тайна, вся эта постановка была предназначена исключительно для ее защиты. Все было сконцентрировано на ней, а также на коллекции танцовщиц и ее предполагаемых экстравагантных излишествах, но главной задачей было отвлечь внимание от того, что содержалось внутри танцовщиц: показная роскошь стала самой безопасной из масок! И Жан, конечно же, был прощен!

Эммануэль также узнала, что Клаудио и Сильвана, бросив все ради того, чтобы жить, открыто любя друг друга, сели на первый же самолет в Бангкок, едва вернувшись в Рим. Что мучительная задержка мужа и его друзей в аэропорту была связана с банальной поломкой автомобиля. Что доллары, положенные на счет в Локарно, были спокойно переведены в банк «Раффл Сити Тауэр». И, наконец, что корабль «Сентоза», зафрахтованный Жаном, вот-вот должен покинуть порт Джуронг, чтобы идти на Тайвань, и там он примет на борт груз, связанный с эхо-помехами. Тайное распространение в Китае микродекодеров будет задачей более сложной, но там противники существующего режима уже активно готовятся к этой операции.

И последний вопрос, обжигающий ей губы:

– Ты все еще любишь меня?

– Больше, чем когда-либо, моя радость!

– Тогда эта ночь будет моей, – отвечает Эммануэль, сливаясь с ним в поцелуе.

Конец

Примечания

1

Тарквиний Великолепный — седьмой, и последний, царь Рима (534–509 гг. до н. э.). (Прим. ред.).

2

«United Press International» (UPI) – информационное агентство США, одно из крупнейших в мире. Штаб-квартира расположена в Вашингтоне. (Прим. ред.).

3

«Agence France-Presse» (AFР), Франс-Пресс – старейшее в мире информационное агентство и одно из самых крупных в мире. Штаб-квартира расположена в Париже. (Прим. ред.).

4

В других книгах серии фамилия Жана – Сальван. (Прим. ред.).

5

Cogito, ergo sum (лат.) – «Мыслю, следовательно, существую». Философское утверждение Рене Декарта. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечание переводчика.)

6

Аэропорт в Рио-де-Жанейро. (Прим. ред.).

7

Мервея называет своего любовника именем персонажа Данте, убитого за любовную связь с Франческой да Римини. (Прим. автора.)

8

Женщина изменчива. (Прим. автора.)

9

Речь идет об опере Джузеппе Верди «Риголетто» (1851). (Прим. ред.)

10

«Махa обнаженная» – картина испанского художника Франсиско Гойи (1746–1828). (Прим. ред.)

11

Порта Портезе (Портовые ворота) – ворота в Риме в бывшей стене Аврелиана. Эти ворота имели два арочных пролета и полукруглые кирпичные башни, и по форме они напоминали другие ворота Аврелиановой стены – Аппия, Фламиния и др. При папе Урбане VIII их снесли и в 1644 году построили новые, которые расположились на 450 метров севернее.

12

Передозировка любви.

13

М и н и т е л ь – французская информационная система, использующая технологию «Видеотекс». Создана во Франции в конце 1970-х годов. Первые пользователи испробовали минитель в 1980 году, и до появления Интернета он оставался самым популярным в стране телекоммуникационным средством. (Прим. ред.)

14

Царица Клеопатра была дочерью Птолемея XII Авлета. Она правила Египтом 21 год в соправительстве со своими братьями (они же по традиции были ее формальными мужьями) Птолемеем XIII и Птолемеем XIV, затем – в фактическом браке с римским полководцем Марком Антонием.

15

Красавица (ит.).

16

Фильм режиссера Бернардо Бертолуччи (1972 г.). Главные роли исполняют Марлон Брандо и Мария Шнайдер. (Прим. ред.)

17

Как известно, немалая часть дворянства всегда была связана с различными тайными обществами. Существует также так называемое черное дворянство – потомки древних родов, которые служат сатане.

18

Э к у м е н и з м – сотрудничество церквей различных исповеданий, целью которого является сближение и в конечном счете соединение всех направлений христианства.

19

М а н и х е й с т в о – религиозное учение периода поздней античности, основанное персидским пророком Мани. Учение Мани – это учение о борьбе света и тьмы, добра и зла. Оно требует от своих последователей строжайшей воздержанности, особенно в отношении питания, половой жизни и физического труда.

20

Р а ф ф л з – п л е й с (Raffles Place) – район Сингапура, расположенный в Деловом центре. Там находятся самые высокие здания этой маленькой страны.

21

О р ч а р д – р о у д (Orchard Road) – улица в Сингапуре, центр торговли и развлечений, главная туристическая достопримечательность страны.

22

События на площади Тяньаньмэнь – серия демонстраций в КНР, продолжавшихся с 15 апреля по 4 июня 1989 года, главными участниками которых были студенты. Демонстрация 4 июня была разогнана с применением армейских подразделений, в результате чего погибли сотни протестующих.

23

«Г о л д ф и н г е р» – третий фильм из цикла фильмов о британском суперагенте Джеймсе Бонде. Аурик Голдфингер в фильме – это богач, с которым Джеймс Бонд встречается в элитном отеле в Майами. Спецслужбы подозревают Голдфингера в контрабанде золота.

24

UTA (Union de Transports Aеriens) – французская авиакомпания. Существовала в 1963–1992 гг. Ее самолеты летали в основном из Парижа в Восточную и Южную Африку. В 1992 году UTA объединилась с Air France.

Content

Эммануэль Арсан
Эммануэль. Римские каникулы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

Примечания